Щенок

Пролог

Тихая улица с крошащимся асфальтом. Обшарпанные пятиэтажки, грязные дворы, дымящие трубы ТЭЦ через дорогу. Вороны и голуби привычно роются в вонючих отбросах. Чахлые деревья уныло помахивают остатками желтой листвы. Моросит нудный дождь. А серое низкое небо стремится расплющить любого, кто осмеливается взглянуть в его тусклое чрево.

Стайка подростков скучает на детской площадке. От нечего делать они сосут папиросу за папиросой, сплевывают и вяло переругиваются. Ждут вечера, когда можно будет вытянуть бутылочку-другую и по темному времени суток развлечься на соседнем пустыре.

Взрослых не видно, и подростки, осмелев, начинают орать во все горло. Одно из окон второго этажа тут же открывается. Оттуда выглядывает дородная молодая женщина и, послав вниз тягучую струйку слюны, принимается шипеть:

- Вы чего тут развыступались, твою мать? А? Счас, нахрен, Жорку моего разбудите, - она обводит вылупленными глазами компанию. - Реально встрять захотели, что ли? Сёреня-то мой ждать не будет. Ага. Уделает в натуре до синих соплей. Левка, засранец, ты чего, не слышишь меня?

Тетка снова сплевывает и внимательно следит за траекторией своего плевка. Компания затихает, с Серёней связываться никому неохота.

- Ага, - подытоживает женщина. – Вот так-то, блин.

И со стуком захлопывает раму. Чернявый Левка независимо расправляет сутулую спину, поводит большим носом, оглядывается в поисках козла отпущения. На его счастье со стороны улицы показывается мальчишка лет четырех, коротко стриженный, с большими оттопыренными ушами и тонкой шеей. Давно не мытые руки пацаненка засунуты в карманы грязных штанов, голова опущена. Чернявый немедленно оживляется:

- А-а, Тузик! Поди-ка сюда, блин. Слышь, чего говорю?

Мальчик вздрагивает, кидает быстрый взгляд в сторону компании и, сжавшись еще сильнее, торопливо топает в сторону.

- Эй, ты чего, в натуре? Не понял, что ли? – почти радостно уточняет Левка.

Пацаненок не отвечает, а подростки вокруг чернявого принимаются гоготать в предвкушении потехи. Тогда Левка, солидно цыкая зубом, лениво поднимается и в несколько неспешных шагов настигает малыша.

- Не слушаться взрослых – очень плохо! – серьезно заявляет Левка, подхватывая того за шкирку. – Ты в курсе?

Мальчик вскрикивает, прижимает кулачки к груди и замирает.

- Тяв-тяв, Тузик. Тяв-тяв, да? Папаня-то сегодня не привязал тебя, в натуре? – расплывается в ухмылке чернявый. – Отпустил гулять без поводка?

Компания начинает ржать. А окрыленный успехом заводила ловким ударом толкает мальчишку в грязь.

- Тебе повезло, вонючка! – завершает он представление. – Сегодня я добрый.

Тузик больно стукается плечом и сморщивается в преддверии слез. Но вдруг, испугавшись чего-то, он широко раскрывает глаза и кричит, указывая в серое небо. Лицо мальчишки под разводами жидкой грязи бледнеет.

Подростки переглядываются, смотрят вверх, пожимают плечами.

- Да он же дебил, чего с него взять? – говорит один.

- Да брось, блин. Ты чего не видел, что ли, ту херовину? – отвечает другой.

- Какую еще такую, твою мать, херовину? – вмешивается Левка. – Ты обдолбался, что ли?

- Ну, в небе, блин, - поясняет тот. - Она такая, хрясь, за тем домом. Хлобысь!

- Ага. Прям отсюда вижу, - оттопыривает нижнюю губу Левка. - Пошел ты… Мудозвон, блин.

- Сам такой, блин.

Переругиваясь, подростки возвращаются на скамейку. И только один, ковыряя размякшую от мороси землю, еще долго пялится то на Тузика, то в небо.

Глава 1

Тузик толкает незапертую щелястую дверь в квартиру на первом этаже. Осторожно пробирается в кухню, стараясь не разбудить спящую под столом в большой комнате мать. Принимается рыться в шкафу в поисках еды.

Хлопает дверь, в проеме показывается нетвердо держащийся на ногах отец с пакетом в руках.

- А-а, Тузя, и ты здесь, малец! – рокочет батя, покачиваясь из стороны в сторону. – Все детки свалили, а ты при родоках. Молодца! Слышь, Любка, - обращается он к спящей женщине. – Ты малого-то сегодня кормила, твою мать? Эй!

Женщина начинает возиться, чмокать губами, но так и не встает. Тузик вжимает голову в плечи, стараясь казаться еще меньше и незаметнее. Растягивает рот в жалкой ухмылке, ведь тяжелая рука отца ему хорошо известна. Мужчина вновь старается сфокусировать глаза на сыне.

- Да ты чего, блин, все шкеришься? Вот дурилка, нахрен. Счас жрать будем, папаня пельмени купил. Утю-тю, моя Тузя, - делает он мальчику козу толстыми пальцами с обломанными черными ногтями.

Тузик заливается натужным смехом, смешно растопыривает руки. Отец крякает, выдыхает перегаром, вытаскивает из пакета ломоть хлеба, бросает пацану. Затем распрямляется и идет в комнату.

- Эй, Любка! Любка, твою мать, тудыть-растудыть! Хватит, блин, бока отлеживать. У-у, стерва! – отпинывает он пустую бутылку. – Опять без меня целую выжрала! И, поди, еще с этим раздолбаем Косым. Вставай, говорю! – мужчина хватает жену за руку и втаскивает на продавленный диван.

Обнюхивает емкости на столе. Обнаружив остатки воды, выплескивает женщине в лицо. Та бормочет, разлепляет глаза, бессмысленно смотрит по сторонам, потом опять старается прикорнуть на валике дивана.

- Да просыпайся же ты, нахрен! – в сердцах пихает он ее в бок. - Мужик с ночной смены пришел, блин. Его кормить пора.

Мать наконец шевелится, со стоном садится, трет заплывшее лицо.

- Я, короче, пельмени купил. Ты свари на нас двоих. Ну и на Щенка. Больше никого нет.

Женщина поворачивается к нему, некоторое время непонимающе смотрит.

- Тебе получку, что ли, дали, блин? – спрашивает она.

- Ну, типа, дали. И чего?

- А водяры-то принес? – уточняет Любка.

- Ну, принес. Но, по ходу, ты и так не скучала, сволочь.

Женщина откашливается, потом ее взгляд останавливается на настенных часах.

- Нихрена себе! – начинает она. – С ночной смены он пришел, блин! Ты посмотри на время, козел! Ты где шлялся, твою мать?? – женщина со злобой шарит глазами по лицу мужа. – Смотри-ка, блин, уже и нажраться успел! Всю получку, поди, пропил, скотина!

Она ощеривается и, сжав кулаки, принимается колотить мужчину, куда придется. Тот закрывается локтями, мотает головой. Потом с силой отталкивает женщину.

- Да ты достала уже, блин! Ну, расслабились маленько с мужиками, и чего? В чем проблема-то, нахрен? Ты, по ходу, тоже времени не теряла. Косой, что ли, опять лыжи намастрячивал?

- Ну, Косой. Ну, принес пузырек. Что с того-то? Ты же мне ничего не оставил, мудила. Сам отходит перед работой, а я-то, блин, при чем? Давай получку, пока всю не истратил!

- Пошла нахрен, коза! Моя получка, как хочу, так и трачу. Сечешь?

Женщина несколько секунд с ненавистью смотрит на него.

- Ты, Вован, вообще оборзел, в натуре. У Тузика башмаков на зиму нет, у Аньки – пуховика. А Лютя, ты про него-то забыл?

- Лютя уже большой пацан, сам перебьется, - угрюмо морщит лоб мужчина.

- Ага, - взвивается мать. – Путается, хрен знает с кем! Менты пришьют что-нибудь да заметут в тюрягу. А он у меня такой краси-и-ивенький вышел, - слюняво изгибает она губы. – Такой ла-а-адненький. Жалко будет, если загребут. Я бы с внучочками от него еще ништяк бы понюнькалась.

- Чего?? – вылупляется на нее мужчина. – Внучочками? Мал он еще для них. Во дает баба! Да тебе еще со своим Щенком нюнькаться не перенюнькаться. Дура!

- Ты чего Тузика-то приплел? А? Анька еще ладно. А Тузик вообще дебил, - презрительно хмыкает женщина.

- Сама такого выродила. Рожей вообще, блин, не понять в кого, - Вован подозрительно прищуривается. – Признавайся, сволочь! – неожиданно хватает он ее за волосы. – Сгульнула ведь тогда?? Сгульнула??

- Да отвянь ты, урод хренов! Ай! Больно же, козел! Отпусти, говорю!

Между родителями назревает потасовка, грозящая перерасти в настоящую драку. Тузик, до этого тихо сосавший ломоть хлеба, принимается ныть. Если сейчас они не прекратят, еды ему не дождаться еще долго. На его счастье отец останавливается, вывернув руку тяжело дышащей жене.

- Ну, что, стерва? Поостыла, блин? – недобро ухмыляется он. - Жрать охота. Иди, пельмени свари, нахрен.

И дает жене такое ускорение в сторону кухни, что на секунду та оказывается в свободном полете. Шмякнувшись на пол и чудом избежав удара о косяк, она некоторое время стоит на четвереньках, очумело мотая головой. Давно немытые и нечесаные пряди волос почти полностью закрывают одутловатое лицо. Заметив Тузика, выставившего на нее черные глаза, женщина отводит волосы со лба и ощеривается.

- Ну, чего вылупился, недоносок? Давно не видел, блин?

Тузик скулит, на заду отъезжает в темный угол. Мать с трудом поднимается, ощупывает руки.

- Опять наставил мне синяков, козлина! Хожу, блин, вечно не как мужняя жена, а типа тварь подзаборная. Мудила ты, Вован.

- А нехрен с чужими мужиками таскаться, когда муж на работе, блин! Улавливаешь? Мужа обихаживать надо, в натуре. А ты ни обед приготовить, ни обстирать, ни в хате прибрать. Тьфу! – сплевывает отец прямо на грязный пол.

- А где, нахрен, деньги, козел?? – с яростью поворачивается к нему Любка. – Ходим все как оборвыши, ни пожрать, ни посрать! Еще чуток, и на помойке побираться будем. Это, типа, по-твоему круто?

- Ну и шла бы тогда сама работать, раз такая умная, твою мать! – кривится отец.

- Тю-ю, - высоко поднимает брови женщина. – Ты вообще в курсе, что я мать-героиня? Некогда мне работать, блин. Понял?

- Ага, - вдруг взъяряется он. – Шлюха ты, а не героиня, нахрен! Еще одного косоглазого принесешь, сам тебе горло порву.

- Чего? – спокойно интересуется та, нащупывая на столе нож.

Делает шаг вперед и неожиданно натыкается на Тузика, невпопад решившего метнуться в другой угол.

- Блин! Еще этот мудила под ногами путается. Твою мать! – со всей дури пинает она Тузика.

Тот, сжавшись, вылетает в комнату, отползает в угол и сворачивается клубком.

- Не трожь пацана, сволочь! – вступается за него папаня. – У него, в отличие от тебя, хотя бы хрен есть! – пауза. - Блин, жрать охота!! Ты что, не слышишь??

Мать, недовольно бурча, принимается возиться в кухне. А отец подхватывает Тузика, садит на колено. Мальчик размазывает слезы по щекам, шмыгает носом.

- Ну, что, Тузя, обидели тебя? Жизнь, типа, говно, да? Блин. А ты не ссы, не гнись, в натуре. Ты пацан или не пацан, твою мать? Пацан ведь, верно? Хрен тебе не за просто так даден, а как пацану, мужику, короче. А мужик всех баб к ногтю прижимает, втыкаешь? Вот подрастешь, мать к тебе и не сунется. Побоится, нахрен, - отец ухмыляется. – Главное для тебя - батя, понял? Понял, я спрашиваю?

Тузик кивает головой, вытаращивает глаза, сжимает и разжимает пальцы.

- Ну, вот и правильно, сына, - подытоживает Вован, потом принюхивается. – Ага. По ходу, мать наконец-то нам пожрать сейчас даст.

Он снимает Тузика с колена, кхекая топает в кухню. Мальчик неуклюже садится, болтает ногами, принимается кусать ногти. Родители пересмеиваются, слышится звонкий шлепок отца по заду матери. Тузику становится тревожно, ведь если и дальше так пойдет, они вот-вот начнут играть в дворовых собачек. А у него и так все внутри сводит от голода.

Поэтому, перевернувшись на живот, мальчик слезает с дивана. Ковыляет в кухню.

- Ням-ням, - просительно тянет он. – Тузик ням-ням.

Плечи матери напрягаются. Отец оборачивается и добродушно усмехается:

- И верно, блин. Жрать хочется, охренеть как.

Мать расставляет тарелки. Батя выдвигает табуретки. Тузику выдают вилку с отломанным зубцом, и он принимается гонять размякшие пельмени по тарелке, стараясь подцепить хоть один.

- Не балуй, нахрен! – сурово замечает Любка.

Мальчик сжимается, потом руками берет расползающийся кусок теста и засовывает в рот. Жадно глотает, почти не разжевывая. Затем второй, третий.

- Ну, ты прямо как свиненок, блин, - комментирует мать. – Даже есть нормально не можешь. Щенок, твою мать, он и есть щенок!

- Да отвянь ты от него, нахрен, - советует папаня. – Чего пристала, в натуре?

- Давно, видать, на поводке не сидел! – не унимается Любка.

Тузик принимается икать. И чем больше он старается перестать, тем больше икает.

- Ну, вот. Довела парня, твою мать, - осоловело констатирует отец, разливая спиртное по очередной порции. – Сама сначала нагуляет китаезу, а потом гнобит мальца. Одно дело прикалываться, чтобы он под ногами не путался, а другое – изве… Блин! Изде… Изведеняться, короче. Достала ты нахрен, в натуре, - он смачно рыгает. – Ну, что? Поехали? За меня!

- Да пошел ты! Мудозвон, - мать мелко хихикает, но тут же прикладывается к своему стакану.

- Ну и вот, короче, - заплетающимся языком начинает батя.

И тут Тузика рвет. Он инстинктивно подается назад и, не найдя опоры, падает, угаживая себя и изломанные пластмассовые плитки пола вокруг.

- Клево! – выдает отец. – За это надо выпить.

- По любому, - соглашается мать.

Они продолжают есть и пить, нимало не озабоченные происшествием. А мальчик сконфуженно подгибает ноги, пытается утереться рукавом. И исподлобья наблюдает за родителями, готовый при малейшей угрозе мгновенно рвануть вон. Его тошнит, а противный запах только усугубляет положение. Поэтому Тузик поднимается, ковыляет в ванную. Взлезает на табурет, открывает кран, умывается, пробует оттереть рубашку и штаны. Потом вытирается заскорузлым вонючим полотенцем, разглаживает мокрую липкую ткань на груди и коленях.

Очень быстро ему становится холодно. Поддернув штаны, он топает в маленькую комнату, которая считается детской. Взбирается на Лютину кровать, кладет локти на подоконник, утыкается носом в стекло. Батарея греет живот, а на улице, прямо под окном, скачут воробьи. Пробегает соседская собака Тошка. На велике, разбрызгивая грязь, проезжает Крыся из дома напротив. Дождь то усиливается, то затихает. На лужах появляются пузыри, превращаются в точки, потом пропадают совсем. Бензиновая пленка на воде отдает то синим, то красным. «Красиво», - думает Тузик.

Пьяные крики отца и взвизгивания матери тем временем перемещаются в большую комнату. Вот батин голос начинает рокотать и прерываться. Значит, началась игра в собачек. Тузик вновь чувствует изводящий голод. Он сползает на пол, выходит из детской, с минуту наблюдает за родителями, в очередной раз пытаясь понять «прикол» этой игры. Потом топает в кухню.

В тарелках остались пельмени, остывшие и неприятные на вкус. Но мальчик добросовестно подъедает все, в этот раз тщательно прожевывая каждый. В желудке приятно тяжелеет. Из стакана матери несет водкой, он на треть не пуст. Тузик принюхивается, пытается перебороть отвращение, чтобы хлебнуть. Но это уже выше его сил. Вот еще один «прикол» взрослых, который он понять не в состоянии. Анька говорит, что он еще мелкий для взрослых утех, поэтому и не втыкает. Ей самой уже девять, и она вовсю подбирает за родителями и их гостями оставшееся спиртное. Делается потом странной и доброй, называет его Артемкой.

Глаза слипаются, и Тузик незаметно для себя засыпает на брошенной кем-то куртке. Сворачивается калачиком, вздыхает и чмокает во сне. Видит цветные пузыри и радуги, пляшущие в небе.

- Это еще что за хренотень, твою мать? – крепкие руки подхватывают ничего не понимающего Тузика, прижимают к теплому вонючему боку. – Любка! А чего это у тебя пацан, блин, дрыхнет в прихожей как зверье?

Дядя Паша гогочет, переворачивает мальчишку и так и этак, демонстрируя хозяевам. Мать недовольно поправляет юбку, отец цыкает зубом, достает папиросу из смятой пачки.

- Раскудахтался, тоже мне, нахрен, - бурчит женщина. – Своих кутят бы завел, тогда бы и выпендривался, блин. И вообще, твою мать, стучать надо, а не вламываться! Сечешь?

Она пытается выйти из комнаты, но дядя Паша, высвободив одну руку, ловко припечатывает Любку по заду и снова гогочет.

- Маленько опоздал, по ходу, - подмигивает он отцу. – Не хило развлеклись бы втроем. Да, Вован?

- Это ты брось, нахрен! – суровеет батя. – Вон Зинку свою дери, а мою бабу не трожь, твою мать!

- Понял? – поддакивает Любка, вывертываясь, и выскакивает в коридор. – Хрен свой сначала протри, а потом лезь. Все вы, блин, козлы одинаковые.

- Да ты бы Щенка своего сначала вымыла, ядрена вошь! – взвивается дядя Паша. – Весь в блевотине, нахрен.

Отец внимательно смотрит на безучастного Тузика, затем подзывает:

- А ну-ка, подойди сюда, сына!

Мальчик боязливо косится из-под ресниц, неуверенно шагает вперед. Вован принюхивается.

- А и верно, нахрен, - посасывая папироску, медленно произносит он. – Любка! Эй, Любка, твою мать!

- Чего, блин? – показывается та из кухни.

- Возьми-ка пацана и вымой его, слышишь? И одежду ему смени, ядрена вошь. Поди месяц не меняла. Прям типа бомж ходит, твою мать.

- Да больно нужно, - кривится Любка.

- Любка, твою мать! Ты, типа, не догоняешь, что мужик говорит? Счас, блин, разъясню, - отец приподнимается с дивана, отряхивая ладони.

Дядя Паша, предвкушая представление, довольно похохатывает.

- Ну, ладно. Ладно, ядрена вошь, нахрен. Приперся мне тоже, мудила, - бросает женщина в сторону гостя.

Тузика бесцеремонно хватают за воротник, волокут в ванную.

- Тоже мне, выискался козел, - бормочет мать. – Лезет не в свои дела, нахрен, подначивает этого дурака. А тот и рад, блин.

Она грубо срывает с мальчика одежду. Больно стискивая подмышками, ставит в ванну, включает воду. Мальчик боязливо переступает ногами, жмется.

- Где, блин, мыло, твою мать? – женщина роется в шкафу, со злобой переставляя какие-то банки в потеках.

Тузик разглядывает разводы на крашенных стенах, изумляется, когда вода обхватывает его ступни, булькает, жжется, туманит трещины и узоры грязи на эмали ванны.

- Вот тоже мне занятие нашел, мудила, - продолжает бурчать мать. – А ты тоже, блин! – обращается она к Тузику. – Большой уже, нахрен. Сам должен мыться.

Мальчик не противоречит, подставляет ладошку под струю, тихо смеется. Женщина замирает.

- Ты это над кем, блин, ржешь, гаденыш? – высоко поднимает она брови. – Над матерью, ядрена вошь?

И стиснув зубы, дает Тузику такой подзатыльник, что он стукается лбом о смеситель и разбивает губу о край раковины.

- Ну, что? Доволен, нахрен? – шипит мать.

- Ма-а, - лицо мальчика сморщивается. – Боба! Боба, ма-а…

Он садится на корточки, прижимает кулачки к глазам. Маленький, жалкий, беззащитный. И что-то, похожее на теплые чувства, всплывает в груди женщины.

- Ох ты, моя Тузенька… Моя малышка… Плохая мама, да? Вот ей, вот ей!.. Обидела Тузеньку, обидела сыночку…

Она ласково гладит мальчика, целует. Потом начинает мыть. И он постепенно перестает плакать, поднимает руки, не перечит, когда мыло попадает в глаза. Ощущение заботы настолько сладостно, что Тузик целиком погружается в него, предпочитая думать, что теперь так будет всегда.

Но вот мама заворачивает его в старый, пропахший потом и какой-то кислятиной халат, несет в детскую. Садит на кровать, где они с Анькой обычно спят, и пытается найти хоть что-нибудь чистое из вещей мальчика.

- Что ж, блин, такое, нахрен? Все грязное, - цедит сквозь зубы женщина. – И этот козлина никак машинку починить не может, блин! Вот зараза! Вован. Вован, твою мать!

- Чего надо-то? – отзывается отец из комнаты.

- Ты когда, нахрен, стиральную машинку сделаешь, блин?? У детей одежды чистой не осталось, а он все выпендривается: «потом», да «потом». А?

- Ну чего завелась опять, ядрена вошь? – лениво тянет батя, появляясь в проеме двери.

- А то, блин! Щенка и одеть-то не во что.

- Ну, возьми Анькино что-нибудь, нахрен.

- Ты свихнулся, что ли? – глаза матери сразу увеличиваются в размерах. – Сам-то подумай, чего говоришь! Нехрен из пацана пидора мастрячить. Дожрался, блин. Дальше некуда. Лучше машинку почини, раз выходной.

- Ну… Да это, нахрен…, - тянет папаня. - Короче, Пашка нас к себе зовет. Там Зинка курицу, по ходу, пожарила. Ну, Пашка водяры прикупил. Ну, это у них… Блин, год совместной жизни, короче.

- Клево, - задумчиво произносит Любка. – Ништяк, по ходу, посидим. Если, конечно, не передеремся, - она мелко смеется.

- Ну, вот и ништяк, - резюмирует отец. – А завтра, прямо с утреца, я и займусь машинкой. Лады?

- Ну. А сейчас-то щенку чего одевать, нахрен? Не заблеванное ведь.

- Блин! Ну поройся, найди что-нибудь старое у Лютьки. Да поторопись, ядрена вошь. Видишь, пацан уже задрог совсем.

Мать кидает на Тузика быстрый взгляд. В замешательстве кусает верхнюю губу. Потом действительно извлекает потрепанные штаны и рубашку, которые ждут его в лучшем случае лет через пять. Напяливает на Тузика, застегивает, подворачивает.

- Во умора, - констатирует папаня. – Реальный этот, как его, блин… Ну, кино в прошлые выхи смотрели. Да, Любка?

- Ну. Лепрекон, что ли?

- Ну, да. В натуре, твою мать. Тюбетейки только не хватает. Ага.

Мать снова мелко смеется:

- Да ну тебя нахрен!

Родители, беззлобно переругиваясь, выходят, а через несколько минут слышится стук входной двери. Тузик остается один. Он плетется к окну, залезает на табурет, прижимает нос к стеклу. Снаружи по-прежнему моросит дождь, слева, из щели, дует холодным воздухом, а пузо приятно греет батарея. Мальчик вертит головой, закрывает то один глаз, то другой. Потом зевает и сползает вниз, так как ничего интересного снаружи не происходит. Топает в коридор, оттуда - в большую комнату. Под ноги ему попадается огрызок яблока. Тузик пинает его. Сначала просто так, затем, увлекшись, гоняет с азартом. Пока несчастный огрызок не влетает под родительский диван.

Невесело. Тузик оглядывается по сторонам, соображая, чем бы заняться. Можно насобирать тряпочек и всяко-разно связать их. Получится человечек. Или вытащить из-под шкафа деревянный брусок и поиграть в машинку.

- Вз-з-з, - говорит Тузик. – У-у-у-у-у. Ды-ды-ды-ды.

Глаза мальчика начинают блестеть, рот растягивается в улыбке. Ну, а можно вытащить из тумбочки ворох цветных газет. И рассматривать картинки. А особо понравившиеся попросить вырезать Аньку. У самого Тузика это пока плохо выходит – вкривь и вкось. Не зная, что выбрать, он ковыляет туда, сюда. И в зеркале с двумя трещинами дергается его смешное отражение.

Тузик останавливается, подходит ближе, трогает пальцами холодное стекло, проводит локтем по трещине – где способен достать. Затем вглядывается вглубь. Интересно, почему он не нравится бате? Да и мамане тоже.

Оттуда, будто из другого мира, на него взирает существо с большими ушами, круглой коротко стриженой головой. Из мешковатой, как балахон, рубашки торчат тонкая шея и маленькие кисти рук. Брюки волнами ложатся на заляпанные тряпичные туфельки. Вытянутые к вискам глаза отсвечивают темным агатом. Нос пуговкой, сжатый почти в точку рот, острый подбородок. Черными запятыми брови, высокие скулы.

Но ведь это существо и есть он, Тузик. Чего же в нем плохого или неправильного? Тузик ладошкой приглаживает мягкие, словно пух, темные волосы, пытается сделать челку налево, как носит Лютя, выпячивает нижнюю губу, щурится.

Скрипит входная дверь. Мальчик вздрагивает и не успевает отскочить от зеркала. Влетает Анька. Запыхавшаяся, машущая портфелем, который заклеен скотчем. Заметив брата, она фыркает:

- Ты чего тусишь у зеркала, Тузик? Как девчонка, блин! Во ржача.

Тузик, потупившись, молчит. А Анька продолжает:

- Чего это за хренотень на тебя напялена? Маманя, что ли, постаралась, блин? – она слегка пихает неподвижного брата.

- Нисего, - наконец отвечает тот.

- Чего «нисего»? – не отстает сестра. – Одежи нету, что ли? Папка опять машинку не починил?

- Незаню! – бурчит Тузик, выдирая локоть из цепких пальцев Аньки.

- Ага? Ну и фиг с тобой.

Анька бросает портфель в угол, скачет в кухню. Чпокает там холодильником, чем-то гремит. Затем ее взлохмаченная голова показывается в проеме двери.

- Они все сожрали, что ли? Один хлеб да соленые огурцы, блин. Родоки, нахрен, вообще достали, в натуре! Квасят и квасят, а ты хоть с голоду помирай. Ну, ладно, - она хитро прищуривается. – Я сегодня шла, шла. Шла, шла, - она делает эффектную паузу. – Да и денежку нашла!

- Ты седа находис, - не может удержаться от восхищения Тузик.

- Ну, у Люти-то их побольше бывает. Да только Люте насрать на всех, кроме себя. А я своего братика люблю, - Анька обхватывает мальчика. – И в обиду не дам.

Тузик морщит лоб, крутит головой и не знает, куда деваться от поцелуев.

- Короче, я счас смотаюсь в магазин, куплю или стащу, - она весело жмурится. – Нам жрачки. Клево?

- Къево, - соглашается тот.

- Ну, и лады.

Сестра роется в карманах, словно что-то проверяя. Потом берет авоську и выскакивает за дверь. Оставшись в одиночестве вновь, Тузик облизывает губы, поддергивает штаны и, усевшись на замызганный коврик, с уморительной серьезностью принимается за цветную газету.

Глава 2

Быстрый стук в окно. Тузик не сразу отрывается от особенно яркой картинки. Он последний раз скользит по ней взглядом, а затем поднимает глаза. Через стекло на него смотрит Сашон. Капюшон надвинут на самые брови, пухлые губы растянуты в улыбке.

- Тузик, пойдем гулять, - зовет он.

Тузик в раздумье сжимает рот в точку, поднимает запятые бровей.

- Одезы неть, - наконец произносит он.

- Чего? – не понимает Сашон. – Как это нет?

- Ну, гъязная. Смотъи, - Тузик встает. – Ютино.

Увидев бесформенную фигуру, Сашон покатывается со смеху:

- Ой, умора!

Он скрывается из вида, будто приседает. Потом показывается вновь.

- Ты один? – уточняет он.

- Ну.

- Круто. Сейчас зайду.

Тузик кивает и снова шелестит газетой. А через минуту-другую в дверь уже скребутся. Малыш вздыхает, поддергивает штаны и ковыляет ко входу. Взяв ручку, произносит:

- Откъито, бъин.

Сашон входит, слегка озираясь, опускает капюшон. Голубые глаза перебегают с Тузика на окружающее и обратно.

- Ну, у вас и срач! – резюмирует он. – Еще срачее, чем в прошлый раз.

Лицо Тузика остается непроницаемым. Сашон морщит нос, дергает завязки куртки.

- Ну, чего? Давай у нас постираем, мама-то дома. Пакет есть?

Тузик шевелит пальцами в матерчатых туфлях, передвигает из стороны в сторону точку губ.

- Засем?

- Да тебе даже погулять не в чем, - пожимает тот плечами.

Малыш разворачивается, тащится в детскую. Сашон топает за ним. Тузик, пыхтя, лезет под Анькину кровать в поисках приемлемого пакета. Шуршит, сопит. Потом вытаскивает один, показывает Сашону.

- Ну, вроде, сойдет, - соглашается тот.

Набив мешок, друзья направляются к выходу. Тузик натягивает куртку, заматывает шарф. Сашон с удивлением наблюдает за ним.

- Кто это тебя так вывозил?

Мальчик не отвечает, сжимая губы еще плотнее.

- Нет, ну правда, - не отстает Сашон. – Мы же друзья.

- Ёвка, - после паузы выдает Тузик.

- Нихрена себе, - тянет Сашон. – Вот мудила.

- Сё, - сурово заключает Тузик. – Посъи.

- А ботинки?

- Сьто ботинки?

- Ну, в тапках, что ли, пойдешь?

- Бъин, мокоё сё.

- А-а.

Они выходят в серый день под моросящий дождь. Тузик внимательно всматривается в стайку нахохлившихся на карнизе воробьев. Раскрывает руки, имитируя полет птицы:

- З-з-з-з-з-з-з!

Почти беззвучно смеется, показывая мелкие зубы.

- Ладно, пойдем. Потом погуляем, - торопит его приятель.

Соседний подъезд. Такие же выщербленные и исписанные стены, покосившиеся почтовые ящики со следами копоти, заблеванный на первом этаже пол. Друзья идут на третий. Сашон звонит. Тишина, затем шлепанье тапок.

- Александр?

- Ну-у, ма-ама! А кто еще-то? – недовольно тянет он.

Щелкают замки. В проеме показывается бледная тощая женщина в коричневом теплом халате.

- А, ты и друга привел. Здравствуй, милый Тузик. Кстати, как твое полное имя?

- Незаню, - сопит тот, потупив взор.

- Ну, как же так не знаешь? Это очень странно, если подумать.

- Мам, не приставай, а? – вступается за друга Сашон. – Тузику надо вещи постирать. Поможешь?

- А почему не у него дома? – спрашивает женщина, отступая на шаг и пропуская мальчиков вперед.

- Ты сама учила, друзьям нужно помогать.

- Ну, да, ну, да, - бормочет она. – А если еще учесть семью бедного Тузика. Кошмар! И имечко-то какое выдумали – собачье!

Тузика проводят в комнату, где за перегородкой находится жизненное пространство Сашона – кровать, складной стол, стул, а еще – модели самолетов из бумаги, подвешенные к потолку, стене, ширме. Тузик трогает пальцем самые нижние, отчего те начинают качаться, рождая причудливые тени.

- Ты подожди здесь, - говорит Сашон. – Я сейчас.

Он выходит, подхватив пакет с грязным бельем. Тузик снимает капюшон, развязывает шарф. Из коридора слышится приглушенный разговор.

- Александр, я не понимаю этой дружбы! – голос тети Сони, матери Сашона, звенит. – Чем тебе интересен мальчик младше тебя, да еще и из неблагополучной семьи? Он даже говорить-то толком не умеет!

- Мама!

- Неужели ты не в состоянии найти друзей в классе? – настаивает тетя Соня.

- Нет! Они все тупые, - голос Сашона почти срывается.

- А Тузик нет? – с иронией интересуется тетя Соня.

- Да. Представь, он не похож на других.

- Не понимаю. Просто не понимаю, - пауза. – Это все потому, что у тебя нет отца.

- Я, что ли, в этом виноват? – Сашон переходит на крик. – Прекрати, мама. Надо постирать вещи.

- Ладно.

- У нас есть печенье? Может, я пока поставлю чайник?

Стук двери в ванную, пиликанье настроек стиральной машины, бренчание посуды в кухне. Тузик несмело показывает нос из-за ширмы, оглядывает знакомую обстановку. От пола до потолка стеллажи пыльных книг, диван с несобранной постелью, стол, заставленный бутыльками лекарств, раскиданные вещи. И застоявшийся воздух, в котором пахнет болезнью. Мальчик переминается с ноги на ногу, двигает губами из стороны в сторону, всовывает большой палец в рот. Темные шелковистые волосики плотно прилегают к черепу как шерстка.

Торопливые шаги. Появляется Сашон - светлый хохолок волос на макушке, веселые глаза, ямочки на щеках.

- Слушай, ты ведь, наверное, ничего не ел сегодня? Да? Я там чай сварганил. Давай, навернем с печеньками, пока стирается?

- Пи-пи, - с непроницаемым выражением сообщает Тузик.

- Пи-пи??.. Ты уверен? Слушай, надо подождать чуток. Там мама.

Сашон помогает Тузику снять куртку и промокшие матерчатые туфли. Потом ведет в кухню, где уже налиты две кружки и поставлено печенье. Тузик взбирается на табуретку, ставит локти на стол, подпирая круглое лицо, и принимается болтать ногами. Сашон откусывает печенье, отпивает чай.

- Ты чего не ешь? – спрашивает он. – Колбасы все равно нет.

- А ма? – интересуется Тузик.

- Она не будет, - корчит недовольную мину Сашон. – Не хочет.

Тузик прикрывает ладошкой один глаз, открывает, затем прикрывает другой. Обстановка не меняется: заросшие паутиной углы, серые от пыли стекла, отстающие обои, выцветшие и ободранные шкафчики, плита в старых потеках. Посопев, Тузик тянется к печенью. Медленно входит мать Сашона.

- Дружочек, неужели ты в этом ходишь на улицу? – изумленно подняв брови, тетя Соня демонстрирует туфлю Тузика.

Тот хмурится, сжимает рот в точку и принимается двигать ею туда, сюда. Сашон, кинув быстрый взгляд на друга, тут же приходит на выручку:

- Мам, сейчас ему больше нечего надеть. Ну, честно.

Женщина хмыкает, качает головой и заявляет:

- Зачем тогда гулять, если «нечего»? Это же верный путь к простуде! – она еще раз выставляет туфлю напоказ. - Сидел бы дома, в таком случае… Не понимаю! Куда смотрят твои родители? – тетя Соня сурово вглядывается в обоих мальчиков, будто кто-то из них способен дать ей четкий ответ.

Сашон опускает глаза, Тузик пальчиком колупает клеенку.

- Тебя мама так отпустила гулять? – не унимается женщина.

- Это я виноват! – вдруг вступает Сашон.

- Ты?? А ты-то, милый мой, тут при чем?

- Ну, - мнется тот. – Это я позвал Тузика гулять. Даже зашел за ним.

- Да ну? – преувеличенно удивляется тетя Соня. – То есть, именно ты виноват в том, что у твоего приятеля нет обуви?

- Мама!

- Что?

- Ты отлично все понимаешь! – почти выкрикивает Сашон. – Просто я должен был проследить, чтобы он не выходил на улицу в этом.

- Замечательно. Но какой же тогда из тебя старший друг? – с сарказмом замечает тетя Соня.

Тузик молча слезает с табуретки, ковыляет к выходу.

- Ты куда? – кидается за ним Сашон.

- Я посёл, - сообщает тот, не оборачиваясь.

- А все из-за тебя! – зыркает Сашон на мать. – Слушай, ну погоди, - это он уже Тузику. – Хочешь, в машинки поиграем?

- В масинки? – притормаживает Тузик.

- Ага. Здорово ведь?

Женщина провожает их задумчивым взором, жует губами, словно не решается о чем-то спросить.

В своем закутке Сашон выволакивает из-под кровати коробку с маленькими гоночными машинами, облупленными, частично лишенными колес, но все равно неизменно привлекательными для двух мальчишек.

- Разобьемся на команды? – спрашивает Сашон.

- Неть, - улыбается Тузик. – Я сам.

Он плюхается на пол, раскидывая ноги, выбирает три машинки, относительно целые и сохранившие остатки ярких цветов, и принимается гонять их.

- З-з-з-з-з! – напевает он. – Сюх-Сюх, дз-з-з.

В его ловких ручках с гибкими пальчиками машинки носятся будто сами собой. И Сашон не может удержаться от завистливого вздоха – это тебе не самолеты клеить. Он без особой охоты передвигает свои машинки и время от времени посматривает на Тузика, который всецело увлечен игрой: рот приоткрыт, глаза блестят, а на щеках выступил румянец.

- Мальчики! – возвещает тетя Соня. – Одежда постирана и почти высохла, сейчас я все развешу на веревках, и, пока вы гуляете, она станет годной к использованию. Тузик, я нашла старые ботинки Александра, он их почти не носил, можешь погулять в них. Потом обязательно верни.

Женщина встряхивает спутанными длинными волосами и с достоинством удаляется. Тут же в машинку Тузика врезается игрушечный болид Сашона. Та подскакивает и переворачивается.

- Ты сего? – удивленно переводит взгляд на Сашона Тузик.

- Пойдем уже, а то стемнеет.

На улице Сашон дурашливо натягивает Тузику капюшон до самого носа и тут же отпрыгивает в сторону.

- Пойдем листья считать, - кричит он. – Или за дымом наблюдать. Догоняй!

И натыкается на чью-то твердую руку, хватающую его за шкирку.

- А ну, брысь отсюда, дебил, твою мать, - слышит он знакомый голос. – Мне со Щенком поговорить надо, блин.

Сашона отбрасывают в сторону, он падает, поднимая грязные брызги. Между ним и Тузиком стоит Костыль, покачиваясь с носков на пятки. Сашону видно его со спины, но не узнать невозможно. Синяя куртка с серыми полосками, широкие спортивные штаны.

Тузик испуганно выставляется в едва заметное в тени капюшона лицо, переводит взор на кулаки, внушительно ворочающиеся в карманах необъятных штанов. Взвизгивает и кидается прочь.

- Да ты не дрейфь, сосунок, нахрен. Разговор есть, блин. Сечешь?

Костыль в несколько шагов догоняет малыша, хватает его подмышки и, похохатывая, тащит на детскую площадку. Выбрав подходящую скамейку, ставит мальчика, приближает блеклые глаза к его перепуганному лицу.

- Слышь, Чуханов, а ну-ка выкладывай, чего ты сегодня засек? Отчего, блин, зассал, нахрен? – пауза. – Ну? Смотри, козел, кишки-то все вытрясу, твою мать!

Тузик молчит, в ужасе вытаращивая глазенки. Его крошечный рот открывается и закрывается, не издавая ни звука. Сашон, закусив губу, плачет, пытаясь заставить себя броситься на выручку другу.

- Ну, так что, Тузик Чуханов, блин? – Костыль двигает губами, потом плюет прямо в лицо Тузика. – По ходу, в молчанку играть будем, нахрен? Еще раз спрашиваю…

- Отвали от моего брата, козел! – острое лезвие ножа упирается в спину Костыля, как раз чуть ниже лопаток.

- Чего ты, нахрен, провякал? – пробует повернуться Костыль.

- Не дергайся, блин, мудила! Ты меня знаешь.

Позади Костыля, чуть пригнувшись, стоит Лютя – завитки русых волос из-под капюшона, стальные не знающие жалости глаза с прищуром, резные ресницы, четко очерченный красивый рот, жесткие как у хищника черты лица. Несмотря на юный возраст Лютю действительно знают и побаиваются многие. Ловкий, изворотливый и отлично владеющий ножом, он давно ходит под крылом Сивого.

- Так как у нас фамилия-то нахрен? А, вонючка? Напомнить? – Лютя, усмехаясь, едва заметно двигает острие вниз.

Костыль взвизгивает, стараясь отпрыгнуть. Лютя одним движением хватает его за шею, сдавливает.

- Я чего-то не въехал, говноед, что за нахрен? Еще чуток, и тебе каюк. Ты ж знаешь, - пауза. – Ну? Долго я, блин, ждать буду?

- Чуканов! – вопит Костыль. – Чуканов!!

- Ништяк, нахрен, - с удовлетворением констатирует Лютя. – И еще: вон тот малец - в натуре мой брат. Сечешь? А мою семью трогать могу только я! Догоняешь, козел? Ни Анька, ни Тузик – не твоих рук дело. Втыкаешь?! А теперь вали, твою мать! – он со всей силы пихает Костыля, так что тот кубарем летит в соседнюю лужу.

Тузик провожает взглядом обидчика и еще больше съеживается под немигающим взором брата.

- Что, Тузя, типа тусишь? – интересуется Лютя. – Вон с тем хмырем, что ли? – кивает он в сторону виновато горбящегося Сашона. – Ага, значит, - сплевывает. – А ну-ка, подойди поближе, чувачок. Да не боись, не боись.

Сашон боком делает несколько шагов вперед, замирает. Лютя, вытягивая губы, рассматривает его. Шевелит кулаками в карманах широких штанов.

- Клево! – наконец говорит он. – С Тузей, значит, корифанишься?

Сашон шмыгает носом, мелко кивает.

- Не слышу, блин, - Лютя округляет рот, потом принимается двигать нижней челюстью.

- Да, - хрипло произносит Сашон. – Мы дружим.

- Ага, блин? – удивляется Лютя. – А кто я, знаешь?

Сашон опять мелко кивает. Лютя продолжает оглядывать его. Сплевывает.

- Ништяк, нахрен, - пауза. - А ты с нашей Анькой типа учишься?

- В параллельном классе, - поводит тот плечом.

- В каком, нахрен? Па-ра-лель-ном? Во ржача! Ну, ты, по ходу, клоун в натуре… Умора, - Лютя принимается играть внушительным брелоком. – Короче, выходит, тебе лет девять?

Сашон переступает с ноги на ногу, обтирает ладони о брюки. Тузик, прикрыв глаза, безмолвно наблюдает за обоими, перемещая сжатый рот из стороны в сторону.

- Да. Девять.

- Клево, - Лютя сплевывает. – А мамаша у тебя Сонька-библиотекарша, по ходу?

Сашон стискивает пальцы, сглатывает.

- Ну? Чего заткнулся-то, задрот? Вот, ядрена вошь, цирк в натуре.

Сашон снова сглатывает.

- Ты мне эти штучки брось, козел, - продолжает Лютя. – Нехрен к братухе клеиться, понял? Тебе чего от него надо-то?

- Мы дружим, - наконец разлепляет губы Сашон.

- Дружат они! Умора. Видал я нахрен такие дружбы. Втыкаешь? Чтоб больше я тебя с Тузей не видел! Ясно?

- Нет! – упрямо сдвигает брови Сашон. – Мы друзья!

- Чего, твою мать? – глаза Люти светлеют, он медленно вынимает руки из карманов.

- Ютя! – выкрикивает Тузик. – Ютя!

Быстрый удар в лицо валит Сашона на землю. Он инстинктивно подтягивает ноги, закрывает руками голову.

- Ютя! – Тузик топчется по скамейке, пытаясь соскочить.

- Пидор! – припечатывает Лютя и лениво пинает свернувшегося в клубок мальчика. Потом подхватывает Тузика. – Ну что, Щенок? Двигаем домой?

Глава 3

Тузику не спится. Он ворочается, принимается сосать палец. Но черные тени по-прежнему тянут щупальца из углов, постепенно отвоевывают пространство у окна и стремятся достать ни в чем не повинного мальчика. Рядом мирно сопит Анька. Лютя, как обычно, где-то гуляет. А пьяные родители наконец-то успокоились в большой комнате. Тишина. Капает не завернутый кран в кухне. И даже есть не хочется.

Однако Тузик никак не может заснуть. Ему почему-то кажется, что стоит только закрыть глаза, и случится что-то страшное. Может, из угла набросятся и начнут душить мерзкие тени, или из дальнего закоулка выплывет-проявится жуткое страшилище, или ворвется, как в прошлый раз, невменяемый дядя Петя и станет все крушить, орудуя тесаком.

Плохо и неуютно маленькому существу в мире, где всегда выигрывает сила, злость и жестокость. Лютя неоднократно доказывал это брату, стравливая уличных собак. А когда мальчик принимался хныкать, лупил его, называя слабаком и задротом. И приводил многочисленные примеры уже из жизни людей. А Тузику до сих пор непонятно, почему нельзя просто мирно жить и дружить. Каждому с каждым. Всякому со всяким. Не тая черных мыслей и не стремясь вцепиться в глотку друг другу.

Тузик вытаскивает палец. Почмокав, сжимает рот в аккуратную точку и начинает двигать этой самой точкой вправо-влево, вправо-влево.

Было бы замечательно, если бы все, абсолютно все стали добрыми – и люди, и звери. А еще было бы разной еды – просто завались. И всегда тепло, и чистая одежда. А еще, конечно же, море игрушек. И в распоряжении Тузика оказалась бы одна из них, большая и мягкая, а еще – лохматая, глазастая и обязательно белая.

Представив себе это чудо, мальчик улыбается, перебирает пальцами смятое одеяло и уже не так боится страшных теней, которые все сильнее шевелятся в углах.

Утром Анька, бурча, несколько раз перелезает через него, пытается найти какие-то свои вещи. Что-то кричит отец в комнате, мать ему вяло отвечает. Но затем вокруг опять воцаряется тишина. И когда Тузик наконец открывает глаза, кажется, что в квартире никого нет. Через окно проникает тусклый дневной свет, где-то мяукает кошка. Тузик сладко зевает, потягивается, болтает ногами и жмурится. Пора вставать.

Натянув штаны и рубашку, мальчик крадется в комнату родителей. Раскиданные бутылки, остатки какой-то дурно пахнущей еды, обрывки бумаги. Поперек дивана лежит мать с опухшим и искаженным страданием лицом. Нечесаные грязные волосы, несвежая сползшая с плеча кофта, кисти рук со вздувшимися венами, заголившиеся ноги. Отца нет.

Осмотревшись, Тузик так же тихо следует в кухню, надеясь, что Анька припрятала для него еды. Тайничок находится в пристеночном шкафу, слева, за пыльными и давно всеми позабытыми банками. Отодвинув крайнюю, он нащупывает сверток.

Бухает входная дверь. Слышатся тяжелые и не совсем уверенные шаги. Тузик замирает.

- Ты чего это тут разлеглась, твою мать? – по голосу ясно, что отец на взводе. – Вставай, ядрена вошь, нахрен!

- Блин! Да отвянь ты! И так башка раскалывается, хоть сдохни, - мать стонет.

- Ага, счас, блин. Прямо так и отвял, нахрен. Валяется тут, блин, как фря. Вставай, говорю! Жрать охота.

- Да пошел ты! Козел, блин.

- Ты что сказала?? Нет, ты что, нахрен, сейчас сказала? А?

Судя по звукам, отец отвешивает матери увесистый тумак. Она взвизгивает и в долгу не остается. Начинается привычная потасовка. Пользуясь суматохой взрослых, Тузик бесшумно проскальзывает в детскую, прячется под свою кровать. Развертывает сверток. Там три толстых куска вареной колбасы и два ломтя хлеба.

- Куда, блин, девались все деньги? – продолжает выяснять отношения отец. – Даже жрачки купить не на что, нахрен.

- А я-то почем знаю, твою мать? Нехрен вчера было хвост распускать перед Зинкой! Он-то и пиццу может заказать и на шашлычки в «Агузель» сводить. Ага. Смотри-ка, блин! Выискался хрен. Рожа-то не болит? Нет? Пашка тебе вчера неслабо навалял за Зинку-то, ха-ха.

- Чего? Чего ты провякала, стерва? – еще больше ярится отец.

- Всю получку, поди, спустил или того хуже, блин, потерял. Мудила! А еще ко мне лезет с разборками.

Снова слышится возня. Тузик доедает последний кусок и раздумывает, сколько еще придется прятаться. Если вылезти сейчас, то неминуемо попадешь под раздачу: чтобы сорвать злость, излохматят так, что потом долго будет болеть. Поэтому он вжимается в дальний угол и от нечего делать принимается разглядывать игру света на паутине.

- Твою мать! Так мы вчера и в «Агузели» сидели? – чуть поспокойнее интересуется отец.

- Натурально, - хмыкает мать. – Шашлыки ели, водку пили, блин. Ты еще пиво заказывал. Это… «Красный петух», в общем.

- Ага? – удивляется отец. – И все за мой счет?

- А хрен вас с Пашкой разберет, твою мать. Вы вчера то дрались вусмерть, то братались.

- Ништяк, - после паузы констатирует отец. – Пусть я дурак, ладно, нахрен. Но ты?? Ты-то чего меня не тормознула, блин? На то мужику и жена дадена, чтобы следить за ним, в натуре.

- Да пошел ты, блин, нахрен! Выискался, блин, морализатор! Без тебя тошно, втыкаешь?

- Я сейчас тебе воткну, блин! – рычит батя. - Так воткну, что реально не покажется!

Тузик обхватывает колени руками, прикрывает веки, сжимает рот в точку. Он знает, что если перестать вслушиваться, в голову вползает тишина, все внешнее отдаляется и словно перестает существовать. И неважно, сколько времени проходит, его всегда бывает достаточно, чтобы ураган пролетел мимо. Самое главное – надежно схорониться, ведь против физической расправы способ не работает точно.

Едва слышно скрипит дверь, подчиняясь воле сквозняка. Хлопает рама, и в поле зрения Тузика появляются две крепкие ноги, обутые в тяжелые башмаки. Они бесшумно ступают, останавливаются на мгновение, затем одна все так же беззвучно начинает почесывать другую. Широкие спортивные брюки небрежными волнами набегают на тупые черные носы. Тузик мысленно продолжает картинку вверх. Непромокаемая, скользкая на ощупь куртка, надвинутый на брови капюшон, не знающие жалости глаза. Лютя!

Ботинки несколько раз перекатываются с пятки на носок, один нетерпеливо постукивает по полу.

- Ты чего тут зашкерился, малой? – слова звучат, как неожиданный удар в лицо.

Тузик еще плотнее сжимает губы, вытаращивает глаза, кулачками сдавливает щеки, отчего уши немного отъезжают вперед и оттопыриваются сильнее.

- Малой? – Лютя замолкает, словно прислушивается. – Разборки, что ли, опять? Ну, ништяк, - он хмыкает, потом сплевывает.

Тузик не мигая смотрит на толстые подошвы, стараясь не пропустить момент, когда они двинутся к кровати.

- Вот говнюки, - высказывает свое мнение Лютя.

Покашливает. И неуловимым для Тузика движением мгновенно выволакивает того на свет.

Короткие упрямо вьющиеся русые волосы, растянутый в усмешке рот, глаза в резных ресницах. И если не вглядываться в зрачки, то все в порядке. Иногда Тузику даже нравится наблюдать за братом исподтишка, главное – не встречаться взглядом.

- Ну, ты натуральная чебурашка. Реально, - продолжает тянуть углы рта вверх Лютя. – Пожрать что-нибудь найдется, ты не в курсе? А? – медлит, ожидая ответа. - По ходу, нет.

Брат разжимает пальцы, и Тузик плюхается на пол. Снова заползает под кровать. А Лютя, уверенно расправив плечи и не спеша, направляется в кухню. Мальчику хорошо слышно, как тот возится, хлопает дверцами, пытаясь найти съестное. Затем заходит в большую комнату.

- Ма, па! – бесцеремонно прерывает он родительскую свару. – У вас реально не осталось хавчика?

Там сначала наступает тишина, словно взрослые слегка впадают в ступор.

- Ага, блин, только для тебя и затырили, нахрен, - наконец недовольно отвечает отец. – Чего выставился, твою мать? Самим жрать нечего из-за этой…

- Лады, - не противоречит ему Лютя. - Тогда не перехватишь до завтра тысчонку-две?

- Ну, ты оборзел, в натуре, сына, - начинает злиться отец. - Говорят же тебе, голяк, нахрен. Ни бабла, ни жрачки. И все из-за этой твари!

- Не слушай его, блин! – взвивается мать. – Сам все спустил на Зинку, а на меня тянет.

- Сволочь! – возвращается к прежней теме отец.

- Ай! – взвизгивает мать.

- Ну, ты и мудак, па, - холодно констатирует Лютя.

- Что ты сказал, нахрен?? – сначала будто не понимает тот.

- Да то, что ты слышал, блин. Ни заработать, ни прогулять, ни бабу нормально отыметь. Мудак ты, па. Тля. Понял?

- Ах ты говнюк, дерьмо сопливое! – взвывает отец.

- Нет, Вова! Нет! – в унисон ему принимается вопить мать.

Стук отброшенного стула, секундная возня, неожиданный всхлип отца. И спокойный голос брата:

- Ну, ты ведь знаешь, па. Не лезь, так и не получишь. Цирк, реально.

Легкие шаги, удар двери. Тишина.

- Сука! – выдыхает отец. – Вот сука! На родного отца, нахрен!

- Дай, Вова. Дай, посмотрю-то, блин! – пауза. - Нихрена себе, нахрен, - тянет мать. – По ходу, надо в этот… Трампункт, по ходу.

- Да отвали ты, блин! Выродила ублюдка, твою мать! Ладно по руке полоснул, а если бы в живот? Сволочь!

- Ну и нихрена себе! – продолжает в прежнем ключе мать. – Ну и нахрен ты лезешь-то? Чем ты лучше других? Вон даже Серёня с ним не связывается. Пойдем в трампункт. Давай, не дергайся, блин. А обратно завернем к Толяну, денег займем. Ну?

И родители начинают собираться. Отец невнятно бурчит. Мать ахает. Кажется, они не уйдут никогда. Но вот наступает тишина. Пылинки кружатся в неясном свете. Дохлая муха качается, запутавшись в паутине. И, немного выждав, Тузик осторожно выползает из своего укрытия. Крутит головой, поводя ушами, словно локаторами. Морщит пуговку носа, двигает точкой рта. В квартире пусто.

Тогда он поднимается, поддергивает сползшие штанишки, ковыляет в большую комнату. А там все раскидано, на полу отпечатались следы ботинок впопыхах одевавшегося отца, под столом сиротеет комком брошенная цветастая кофта матери. Тузик закусывает нижнюю губу, показывая мелкие и редко растущие зубы, обтирает запылившиеся под кроватью ладошки о длинную рубашку. Прямо перед ним, на узком пятачке света, сбрызнуто красной краской. Будто дядя Паша или дядя Петя неловко открывали банку с коктейлем или, на худой конец, с томатный соком.

Мальчик встает на четвереньки и, приблизив рожицу к полу, принюхивается. И на него вновь, как и два дня назад, вдруг накатывает волна ужаса. Стуча зубами, он подскакивает, с лихорадочной скоростью принимается сжимать и разжимать смешные, будто кукольные, пальцы. Пятится к двери. Словно огромная тень проносится за окном, на миг застилая тусклый день.

- Тузик! Тузик, ты здесь? – звучит голос совсем рядом.

Мальчик вздрагивает, вжимая голову в плечи, оглядывается. На пороге стоит Дюха, его второй после Сашона друг. Прямые давно не стриженые волосы падают ему на глаза, щербатый рот слегка приоткрыт, тонкая шея почти жалобно белеет в растянутом воротнике свитера.

- Ты чего не отвечаешь, а? Я аж зассал, блин, - Дюха проводит языком по аккуратным губам. – Типа никого, а дышит кто-то. И скрипит.

Тузик переводит на него ставшие огромными глаза, еще больше выгибает запятые бровей и едва заметно поворачивает из стороны в сторону голову.

- Ну, ты чего, а? – отступает на шаг Дюха. – Батя излупил, что ли? Больно?

Тузик сглатывает, прижимает кулачки к щекам, сжимает рот.

- Стасно, - произносит он через силу. – Там зой!

- Кто там? – морщится Дюха, стараясь понять. Оглядывается, прислушивается. – Да никого у вас нету… Ты один, вот, видать, и забоялся. Еще, блин, дверь нифига не закрываете. Ага?

Тузик не торопится отвечать, только водит ртом.

- Пошли гулять. Мяч покидаем, поносимся. Чего сидеть здесь? Еще и правда зарулит кто, мало ли торчков? – тут Дюха виновато опускает голову, постукивает ногой вдоль порога. – Сашон вон скоро из школы вернется, с нами погоняет. А? – он с надеждой поднимает глаза. – Или ты есть хочешь?

Тузик еще интенсивнее принимается двигать губами, пытаясь разобраться, не голоден ли он.

- Ну, так я притащу тебе. У нас сегодня всякого завались… Этот чмырь Марсик ночью приходил, - Дюха горбится, пряча взгляд. – Хочешь мяса копченого? В нарезке?

- В наезке? – спрашивает Тузик, сглатывает неожиданно выступившую слюну. – Хосю.

- Ну, ты, короче, одевайся тогда. Подождешь на площадке, я вынесу. К нам сейчас нельзя.

Тузик влезает на стул, прижимает нос к стеклу, всматривается в обстановку на улице.

- Хоёдно? – не поворачивая головы, спрашивает он.

- Чего? – Дюха переминается с ноги на ногу, ерошит волосы на затылке.

- Ну, хоёдно там?

- Ну… Нет, по ходу.

Тузик сползает на пол, переваливаясь топает в детскую, принимается рыться в аккуратно сложенных Анькиных вещах. Его всегда поражает, как сестра наперекор всему старается установить какой-то порядок в их доме: тщательно сложенные рваные колготки, расставленные и остро заточенные карандашики, заправленная кровать. И это тогда, когда родители будто специально стремятся вносить постоянный хаос и разруху в каждодневное существование семьи. Но раскиданная в припадке ярости одежда неизменно укладывается сестрой в идеальную стопку, чашки выстраиваются рядком на полке, а помойное ведро, хоть и редко, но выносится. Вот и сейчас застиранные платьица вперемешку с трусами и майками являют собой пример благопристойности на фоне сваленных в кучу вещей Люти.

- Ты чего там тормозишь? – Дюха отводит с глаз длинную челку, колупает давнишнюю болячку у рта.

Замерший было Тузик вытаскивает Анькину кофту, просовывает в нее голову и руки, застегивает редкие пуговицы.

- Задей юкава, - просит он наблюдающего Дюху.

Тот со вздохом подвертывает слишком длинные для мальчика рукава, никак не комментируя наряд друга. Помогает ему натянуть ботинки, завязать шарф. И вот они топают в другой подъезд на четвертый этаж. Маленький, словно кукольный, гном в красной с разводами куртке с торчащей из нее круглой темной головой с оттопыренными ушами. И - чуть повыше – сказочный Ванюшка с отросшими, закрывающими шею светлыми волосами.

- Ты обожди здесь чуток, - останавливается на площадке Дюха, - Я счас.

Он скрывается за дверью, осторожно прикрывая ее за собой. А Тузик застывает, прикрыв веки. И если бы не редкие движения кистей рук, его можно было бы принять за статую. Проходит минут пять.

- Ну, вот, - появляется Дюха. – Держи хавчик, - он протягивает пакет с едой, где колбаса соседствует с сыром и мясом.

Тузик засовывает в пакет пальцы и, вынув отливающий радугой пластик мяса, откусывает.

- Пошли, пока мать не застукала, - шепчет, оглядываясь, Дюха. - По ходу, она очухалась уже.

- Посъи.

Дверь внезапно распахивается, показывая худую женщину с подернутыми пленкой, будто мертвыми, глазами.

- Куда это ты собрался, дружок? – чуть шепеляво интересуется она. – А! И этот придурок тут же? Клево! А ну-ка давай домой, - она старается зацепить плечо Дюхи.

- Бежим! – кричит тот.

И оба мальчика бросаются вниз. Тузик старательно перебирает ножками, стараясь не упасть. Мать Дюхи неизменно пугает его почти до дрожи, напоминая злобного выходца с того света, то ли Бабу-Ягу из рассказов Аньки, то ли зомби из телевизора родителей. Отнюдь не страшная внешне, однако словно неживая, с замедленными движениями рептилии, что готова в нужный момент совершить неуловимый и точный, смертельный для своей жертвы, бросок.

Ребята прячутся в соседнем подъезде, пытаясь отдышаться смотрят друг на друга вытаращенными глазами.

- Ну, ты как? – спрашивает наконец Дюха.

- Нисего, - отвечает Тузик.

- Ништяк. Тогда давай ешь, и пойдем.

- Ты ее не боися?

- Кого? Мать? – Дюха закусывает губу. – Ну, бывает и сильно говняно, - говорит он словно нехотя. – Вот бабуся весной обещалась забрать, - оживляется он. - У себя, короче, в школу отдать. Счас болеет она, не может, типа, взять. Знаешь, как она на мать ругается? Ух! – пауза. – Да только, блин, как мать ее излохматила, она больше к нам ни-ни. А без бабуси, конечно, хреново, - Дюха сглатывает. – Мать, сволочь, уж и звонила сколько ей, всяко деньги выпрашивала, ну, когда вообще ширнуться не на что. Да бабуся, видать, неслабо урок запомнила.

Тузик не сводит с друга восхищенного взора. Способность Дюхи так долго и витиевато выражаться в очередной раз впечатляет его. Иногда ему кажется, что Дюха говорит лучше Сашона, ведь Сашону-то больше лет, ему и флаг в руки.

Друзья выходят во двор. Дюха, придуриваясь, запинается ногой за ногу – изображает паралитика. Тузик смеется, показывая мелкие зубы.

- Вот блин! – восклицает Дюха. – Мячик-то я и не взял.

- Пьёхо, - вздыхает его приятель и хмурит брови, отчего рожица принимает уже просто уморительное выражение.

Однако Дюха привык к разнообразным и, как правило, смешным выражениям лица друга. Это попервоначалу, как бы ни грустил Тузик, при взгляде на его гримасы неудержимо хотелось смеяться. Сейчас дело другое. Ведь Дюха давно знает, что все горести Тузика самые что ни на есть настоящие, а вовсе не кукольные, как может показаться.

От нечего делать Дюха начинает ковырять щебень, в обилии разбросанный вдоль колеи, появившейся несколько лет назад во дворе.

- Во, смотри, как прикольно! – кричит он Тузику, хватая плоский камешек.

Тузик недоверчиво сжимает рот в точку, не понимая, что в этом сером осколке может быть замечательного. Но Дюха немного отводит руку в сторону и неуловимым движением кидает камень, посылая его по глади вонючего озерца, в которое превратилась давно не просыхающая огромная лужа. Тот два раза подскакивает, словно отторгаемый грязной сущностью клоаки, а затем с бульканьем тонет. Тузик замирает в изумлении.

- Гляди, и ты так же можешь, - выковыривает Дюха из-под ног другой камешек.

Тузик медлит, не решаясь признать обыкновенность подобного волшебного умения. Но, понукаемый другом, наконец пробует и сам бросить осколок. Однако тот сразу же тонет. Мальчик опускает плечи, сжимает руки в кулачки и принимается водить точкой рта из стороны в сторону.

- Да ну, хватит дуться! – дергает его за рукав Дюха. – Попробуй еще. Это реально просто. Точняк.

Он заставляет Тузика пробовать снова и снова. И в конце концов у того получается. Камешек, отскочив от поверхности отливающей всеми цветами радуги лужи, летит дальше и только затем тонет. Теперь игра не на шутку увлекает обоих приятелей. Они пыхтят, приседают, криками отмечают особо удавшийся бросок, смеются. Капюшон на голове Тузика сбивается в сторону, показывая большое круглое ухо, маленький рот приоткрывается – то ли от усердия, то ли от крика, вытянутые к вискам глаза сверкают.

Однако все заканчивается в один момент, когда брызги веером ложатся на лоснящиеся ботинки чернявого господина. Дюха застывает, непроизвольно вытягивая руки вперед.

- Марсик! – вскрикивает он и пытается отпрыгнуть.

Тузик, изумленно подняв бровки, тянет рот вниз, а через мгновение взвизгивает от боли - цепкие клешни господина, кажется, разрывают ему ухо на множество частей. Дюха хрипит рядом, поднятый за воротник все тем же господином.

- Э? – интересуется тот. – Ты казол, шьто сдэлал! Э? Нахэрэн! Лызат будэш! – господин поводит выкаченными глазами, щерит зубы.

Тузик завороженно следит за быстро сменяющими друг друга ужасающими гримасами господина, пытаясь не наложить в штаны, когда верхняя губа того поднимается особенно высоко, скрываясь в тени нависающего над ней носа.

- Шьто выставылса, мраз! – обращается он конкретно к Тузику. – Я тэбэ клоун??

Тузик ощущает жесткий комок, пережимающий ему горло, но оторваться от жуткого лица господина никак не может. Тот приближает бешеные глаза к мордочке мальчика, издает какой-то чмокающий звук и неожиданно пригибает его к своим ногам.

- Лыжи, лыжи, сволоч! – шипит он, возя лицо Тузика по лоснящимся башмакам.

Тузик едва успевает закрыть глаза, рот забивается вонючей дрянью.

- Отпусти его, гад! – кричит Дюха.

- Э? Шаз и тэбэ получыт! – припечатывает господин, откидывая Тузика в сторону и давая увесистого тумака Дюхе. – Мама гдэ? Тэбэ говорыл не шлатся во дворэ. Нахэрэн! Гдэ мат, я спарашваю? Харащё? Отходнак нэ был?

Тузик стягивается в комок, прижимает ладошки к вискам, с тоненьким свистом дышит сквозь сжатые зубы. Потом передвигает пальцы на глаза. Становится темно.

- Я тэбэ пакажу, шьто значыт мущына, твою мат! – продолжает гундосить господин.

Дюха то хрипит, то вопит, а черномазый все поучает, не уставая его трясти. Звуки расплываются в сознании Тузика, превращаясь в одно черно-желтое отвратительное пятно, затем сливаются в мерзкий сгусток с щупальцами и шипами и наконец пропадают совсем. Мальчик размазывает слезы и грязь по лицу, ощупывает распухший нос и разбитые губы. И вновь принимается плакать. И не столько уже от пережитого унижения, сколько от бессильного осознания, что эта вот такая жизнь с ним навсегда, что никаких добрых и хороших просто не существует, а мечта о белом пушистом друге – блеф. Мучительная несостыковка между ним самим и миром вокруг жестоко бьет наотмашь. Тузик вдруг понимает – не головой, а нутром – что этого не переждать до самой смерти, и ничего светлого и яркого точно не будет. «Это жизнь, детка» любит повторять Лютя. Но только сейчас до Тузика доходит действительный смысл этой фразы.

Встав на коленки, он разглядывает измазанные кулачки и с шумом выдыхает. Жажда изменить окружающую реальность хоть на мгновение вдруг вцепляется в него не хуже репья.

Глава 4

Дома Тузик яростно трет лицо, потом куртку. А решение зреет и зреет. Прижав нос к стеклу, он долго наблюдает за воробьями. И наконец чувствует, что от автобуса номер сто сорок пять ему уже никуда не деться.

Про этот волшебный автобус неоднократно талдычила Анька. И Тузик давно поверил в него как в сказку, не соотнося ее с реальностью. По словам сестры сто сорок пятый неизменно держал путь в чудесный мир с высокими блестящими дворцами, гладкими дорогами с деревьями и цветами по бокам, яркими каретами, снующими туда-сюда сплошь распрекрасными принцами и принцессами, упитанными богато одетыми королями, а также королевами в шелках и дорогих шубах.

Ему обязательно надо попасть туда, пусть на полчаса, на пять минут, но нужно. Поглазеть на дворцы и кареты, потрогать кору деревьев, услышать разговоры принцесс. И тогда неотвратимость должна отступить, притормозить, смолкнуть.

Тузик ерзает на табурете, сопит носом и неожиданно громко смеется. Спустившись на пол, он проверяет, высохла ли куртка, в порядке ли башмаки. И только Лютины штаны, подвязанные на нем самом, не вписываются в будущую сказку совершенно – они грязны. Тузик некоторое время хлопает ресницами, не зная, что предпринять. Затем с торжествующим воплем кидается в детскую. Там, аккуратно сложенные вместе с другими вещами, лежат Анькины брюки, старые, обтрепанные, с дыркой на заду, которые сестра одевает под длинный свитер – ведь прореху под ним не видно все равно.

И вот, облаченный в кофту и брюки сестры, подвернув, насколько это возможно, штанины и рукава, мальчик смотрится в потресканное зеркало. Мягкие липнущие к черепу волосики, оттопыренные большие уши, острый подбородок, круглая мордашка с пуговкой носа и точкой рта. Тузик не смеет взглянуть на себя, полностью раскрыв глаза. Но ведь сказка требует решимости? И темно-гранатовые вытянутые к вискам глаза смотрят по ту сторону стекла в упор. Тузик смаргивает, дергает бровками и позволяет себе улыбнуться. Там стоит чистенький мальчик. В клетчатых немного мешковатых брюках и застиранной цветастой кофте. Наряд, конечно же, несколько странный, и вполне может быть, что в зеркале не мальчик, а коротко стриженая девочка. Впрочем, для сказки-то какая разница?

Куртка, ботинки, шарф. Помахивая ручками, Тузик выходит из подъезда и направляется к остановке, что за два поворота отсюда. Идет, покачивая головой то вправо, то влево. Натягивает капюшон и становится совершенно похожим на куклёнка. Принимается дождь, мелкой пылью посыпая все вокруг. Мальчик ускоряет шаги и наконец достигает пластикового навеса у желтой с черными буквами и цифрами таблички на железном штыре. Не решаясь взобраться на скамейку, он ходит вдоль нее, ведя ладошкой по облупленному краю. Мимо бегут машины и грузовики, обдавая асфальт и редких прохожих грязными брызгами. Автобуса не видно. Но Тузик абсолютно спокоен, он умеет ждать. Проходит около часа.

Волшебным видением из-за угла выворачивает голубой с зелеными полосками сто сорок пятый. Мальчик сверяет цифры на лобовом стекле с теми, что неоднократно рисовала ему Анька. Сомнений нет, это он. Шагает к раскрывающейся двери, немного неуклюже старается влезть внутрь, туда, где пахнет резиной, бензином и дешевым дезодорантом. И устраивается на сидении, прижимая нос к стеклу. Мелькают дома, производственные здания, вдалеке медленно двигаются, уходя назад, трубы заводов. Автобус мягко чпокает на поворотах, слегка проседает в выбоинах асфальта. И люди за окном в серой одежде, со злыми лицами еще совсем не напоминают принцев и королей. Но…

- Мальчик, нужно купить билет, - звучит сзади сварливый голос.

- Какой биет? – недоуменно поворачивается Тузик.

- «Какой», «какой», блин. Да вот «такой»! – отвечает похожая на оранжевый шарик кондукторша.

Рыжие кудрявые волосы дыбиком стоят вокруг круглого, усыпанного веснушками лица. Оранжевый форменный жилет обтягивает круглое тело, выплевывая красно-желтые рукава и брюки. Коричневая сумка с рулоном билетов удобно покоится на животе.

Тузик восхищенно разглядывает солнцеподобную фигуру, совершенно забывая об исходящем от нее требовании. Однако шарик вновь раскрывает ярко-красный рот:

- Мальчик! Ты куда едешь? У тебя есть деньги?

Словно застигнутый на месте преступления, Тузик мучительно краснеет и принимается ощупывать куртку, совершенно точно зная, что никаких денег в карманах нет. Анька никогда не говорила ни о каких билетах, только автобус, только путь в удивительное царство и только конечная остановка.

- Ты чего молчишь, как немой? – не унимается кондукторша. – Нет денег, нет билета. Нет билета, выходишь на следующей остановке. «Зайцев» не возим!

Зайцев? Тузик поднимает бровки и исподтишка начинает ощупывать свои уши. Неужели он похож на зайца? И хвостика у него нет. Скривив от удивления ротик, малыш рассматривает немногочисленных пассажиров, уже заинтересовавшихся происходящим. Среди них тоже исключительно люди. Правда, вон у того дяденьки сильно торчат зубы и кепка пучится горбом, будто прячет длинные уши. Однако дяденьку ведь никто не выгоняет.

- Все, пойдем на выход. Вот остановка, - дергает мальчика за рукав кондукторша.

Тузик вцепляется в кресло, испуганно таращась на серый промышленный пейзаж за окном. И принимается выть.

- Да что ж это за люди пошли, тудыть-растудыть! – не выдерживает бабка напротив в зеленом платке. – Ты чего, девка, мальчонку выкидываешь прям в чистом поле?

- В каком еще чистом? – гундосит оранжевая баба. – Не положено без билета! Не! Положено!

- Дык потеряется тут малец! Пропадет! Иль самосвалом задавит, прсти осподи, - мелко крестясь заявляет старуха. – Совсем ужо из ума выжили, блин! Будто своих детей нету.

- Есть или нету, не вашего ума дела, пассажирка. А только «зайцев» не возим! Вы, что ли, ему билет-то купите?

- А хоть бы и я! – с вызовом отвечает бабуся. – На, подавись моей пензией! – вынимает она из потертого портмоне нужную сумму. – Совсем озверели люди! Такого мальчонку выкидывать посередь дороги. Нахрен!

Тузик принимает из рук кондукторши билет, закусывает нижнюю губу и с благодарностью смотрит на свою спасительницу. Сказка сбывается, на пути Ванюшки встречаются не только недобрые гоблины, но и замечательные Бабы-Ёги.

- Ты куда двигаешь-то, милый? – откуда-то из кожаных складочек и морщин интересуется бабуся.

- До конесной, - смущенно отвечает Тузик. – До конса.

- До конца, говоришь? – изумляется старуха и принимается трястись.

Мальчик с тревогой наблюдает за своей добродетельницей, опасаясь, что та вот-вот взорвется.

- Хе-хе, кхе-кхе, - продолжает в том же ключе бабка.

И Тузик понимает, что она просто смеется.

- До какого конца-то, милый?

- Ну, там, где двойсы и пинсессы. И каеты. И язное-сякое, - находит нужным пояснить он.

- Ну-ну… А мамка-то с папкой есть?

- Конесно!

- Ну и слава богу… К ним, что ль, едешь? – бабка складывает узловатые пальцы на тощем животе и принимается ими крутить.

- Не-е, - с неохотой отвечает Тузик. – Двойсы посмотъеть.

- Ага, ага, - щурится на него старушенция. – А мамка у тебя где?

- Дома, - досадует на непонятливость собеседницы мальчик.

- Хе-хе, кхе-кхе… Ну, а дом-то где?

- Там, - машет он рукой назад.

- Ладно, - тянет бабка. – Мне вот выходить через две остановки. Да только оставлять тебя без присмотра негоже, - старуха в задумчивости жует губами. – Ты сбежал, что ль, от мамки? Иль беспризорник?

- Какой такой незойник? – удивленно таращит Тузик глаза.

- Ты вот лучше скажи мне, с кем ты живешь?

- Ну… Ма, па, Ютя и Анька.

- Большая по нонешним временам семья, - подмигивает ему бабуся. – А чего уехал-то от них? Жилось несладко?

Тузик принимается сопеть, не зная, как прервать становящийся неприятным разговор: бабка-то как в воду глядит.

- Двойсы посмотъеть! – уже с вызовом заявляет он. – Пинсесс, каеты.

- Так. А когда возвращаться собираешься? – не отстает бабка.

- Посмотъю и объятно, - мальчик опускает голову и начинает двигать точку рта из стороны в сторону.

- Сурьезный какой мушшына, кхе-кхе.

- «Площадь Недотягина». Следующая – «Водопроводчикова», - объявляют по радио.

- Вот, следующая моя, милый, - бабка делает паузу. – Что ж мне с тобой делать-то, а? Просто так оставить, дык случится еще что-нибудь. Такой малец – и один в центре. Цыгани уведут или хачи, прсти осподи, - она мелко крестится. – А то и просто нехорошие люди, - старуха снова жует губами. – Придется, видать, с тобой ехать.

Тузик от неожиданности вжимается в кресло, поднимает запятые бровей.

- Ну, а ты как думал? Погуляю с тобой, дворцы посмотрю, кхе-кхе… Опять же этих… Принцесс, - бабка заходится в кашле. – Ну, а потом, - произносит она, немного отдышавшись. – Доставлю до дома. Сдам, так сказать, с рук на руки.

Тузик мнется, не зная, что сказать. Перспектива прогулки по сказке с такой попутчицей его вовсе не радует. Какое волшебство может быть с Бабой-Ягой, пусть и почему-то доброй? Только черное, не иначе.

- Мне нейзя с сюзыми, - наконец выдавливает он.

- Дык какие мы с тобой чужие-то? Помилуй, уж минут сорок вместе едем, кхе-кхе. Тебя как звать-то?

Мальчик ерзает, прижимает кулачки к щекам, дергает себя за ухо.

- Меня вот зовут Настурция Петровна, - снова кашляет бабка. – Для тебя, так уж и быть, просто баба Настя. А тебя?

Сраженный откровенностью старухи, Тузик отвечает:

- Тузик.

- Как, как? – вытаращивает глаза бабка.

- Ну, - мнется он. – Тузик.

- Тузик?? Это что ж за имечко такое выдумали, прсти осподи! А полное имя какое?

- Незаню, - бурчит мальчик.

- Ну и дела, - морщится его собеседница. – Назвали пацана собачьим именем, совсем озверели! А кто назвал-то, папка или мамка?

- Незаню! – уже громко заявляет Тузик, стремясь отделаться от навязчивой бабуси.

Следующие минут двадцать они едут молча. Тузик демонстративно пялится в окно, Настурция Петровна – на него самого, покачивая головою и что-то шепча.

- Следующая конечная, «Площадь Каленина», - булькает радио.

Народу в автобусе тем временем прибавилось - студенты, служащие, просто праздношатающиеся. И Тузик прикидывает, насколько легко ему удастся затеряться среди них на остановке.

- Слышь, милый, - вновь обращается к нему старуха. – Следующая – наша. Ты само главное - не егози, а то потерямся. Слышь, нет?

Мальчик кивает, трет ладошкой макушку, а его полуприкрытые веками глаза так и зыркают по сторонам. Снаружи проплывают большие дома, торопятся люди, бибикают машины. И оп! Жесткие пальцы старухи крепко сжимают руку Тузика. Он пробует вырваться, но не тут-то было.

Автобус тормозит, открываются двери, пассажиры толпятся у выхода. Бабка тянет мальчика на улицу. Их толкают, обругивают, но разделить не могут.

- Погулям с полчасика, и домой, - бормочет словно про себя бабка.

А мальчик, двигая сжатый в точку рот, исподлобья оглядывается. Его волокут, не давая времени опомниться, и в голове поневоле всплывает история про Красную Шапочку. Ту самую, о которой рассказывала все та же Анька, успевшая, в отличие от Тузика, походить в детский сад.

Оказывается, много лет назад, когда сама Анька была еще маленькой, и папка с мамкой пили меньше, в доме водились деньги, было чище и как-то ласковее. Мать успевала иногда что-то готовить, отправлять дочь в детский сад и даже между делом работать. Пусть в разных местах и недолго, но это ведь не важно. Да и Лютя тогда был младше теперешней Аньки, а главное – добрее.

Вот в это Тузику верилось меньше всего, поэтому такие россказни он, как правило, пропускал мимо ушей. То ли дело – сказки. Про королей, принцесс, башмачки и волшебников. Тузик не мог не признавать, что Аньке в свое время с садиком повезло. Там и поиграть можно было, и поесть, и сказки послушать. А он сам, в отличие от брата и сестры, никогда не посещал детский сад – матери уже было совсем не до него. Более того, он всем мешал. И если бы не Анька и ее подружка Светка, скорее всего бы умер. Они меняли ему пеленки, кормили детской смесью и вообще таскались с ним, как с живой куклой. Но когда он подрос, им стало неинтересно, и вот тогда Тузику пришлось худо. Вечно хотелось есть, болел живот, на лице и руках саднили незаживающие болячки. А еще – было холодно. Тузик скулил, ползал под столом и стульями среди пустых бутылок, смятых окурков и ног родительских гостей, стараясь найти и ухватить упавший кусок еды. И в конце концов он так надоедал пьяным, что однажды по приколу, а затем и со злости, отец начал сажать его на собачий поводок. На третий раз Тузик смекнул, что как только появляются посетители, ему нужно прятаться. Но не тут-то было. Разгоряченный и раздосадованный батя искал его повсюду и находил неизменно – для него это, видимо, стало делом чести. Грязными потными пальцами нащупывал, издавал победный рык и выволакивал на свет божий, чтобы потрясти перед гогочущими гостями и защелкнуть на его шее замок. Именно в то время мальчик впервые почувствовал, что помимо голода, боли и холода существуют и другие ощущения. Он не мог назвать их, но четко знал, что плохо бывает не только телу. Он плакал, сжавшись в вонючий грязный комок, а его пихали и заставляли тявкать. И это еще больше веселило компанию, каждый раз менявшую свой состав. Тогда-то Тузик узнал и запомнил свое имя. А за еду готов был и лаять и подпрыгивать, стараясь ухватить то, чем его дразнили.

То были плохие времена, и Тузик предпочитал не вспоминать о них, загоняя всплывающие картинки поглубже в пустоту. Дальше, как ни странно, стало лучше. Подросла Анька и вновь принялась возиться с ним, пусть и без прежнего рвения. Сестра жалела его и, наверное, единственная из всех – любила. А затем и отцу надоели прежние развлечения. Жизнь вошла в нормальное русло. У Тузика была кровать напополам с сестрой, иногда ему покупали одежду, мыли, появились друзья во дворе, Анька, которая всегда находила где-то десятку-другую, подкармливала. Что может быть лучше?

Конечно, у Дюхи и Сашона в квартирах почище, да и еда все время водится. Зато ни у одного из них нет отца, а Тузик несмотря на свое малолетство уже уяснил, что баба всегда должна быть при мужике, а без него – обязательно пропадет. И это верно. Например, у Сашона мать постоянно болеет, а у Дюхи – ширяется. Чего никогда бы не случилось, будь они за спиной такого настоящего мужчины, как его батя. И пусть Лютя ни в грош не ставит отца, семья бати, по представлениям Тузика, живет обычной нормальной жизнью, какой живут все вокруг. Так же собачатся, так же пьют. Однако после смены отец неизменно возвращается домой, где его ждет, часто в полубессознательном состоянии, жена. Их дети ходят в школу. А Тузику, помимо еды, изредка перепадает скупая ласка.

И вот сейчас, когда его тащит куда-то незнакомая бабка, Тузик чувствует, что стрелка судьбы сдвигается в плохую сторону. Он дергается, принимается хныкать, но вырваться не получается.

- Извините, вы не подскажете, где бизнес-цент «Молот»?

- Чего? – раздосадовано уточняет старуха.

- Это ведь улица Подкузнечная, верно? – мелодично выпевает высокая девушка, и Тузик с изумлением понимает, что перед ним принцесса. – Мне нужен дом восемьдесят восемь, бизнес-центр «Молот». Что-то я совсем запуталась.

Принцесса нетерпеливо постукивает носком бордового облегающего ногу сапога, покачивается на высоких каблуках словно вот-вот упадет, потряхивает замечательной гривой волос, и вся она такая разноцветная и блестящая, что у мальчика буквально захватывает дух.

- Подкузнечная, Подкузнечная… - принимается бормотать Настурция Петровна. - «Молот», говоришь?

- Ну да, - принцесса морщит носик. – Или вы не здешняя?

- Еще чего! – бабка начинает оглядываться, одергивать юбку.

И несмотря на ошеломленность видом принцессы Тузик почти инстинктивно понимает - пора бежать. Он резким движением выдергивает руку, слегка приседает и юрким хорьком ускользает от цепких пальцев мгновенно опомнившейся старухи.

- Ох ты, твою мать, змееныш! – визжит та, стараясь ухватить, достать.

Но среди множества ног мальчик чувствует себя как рыба в воде, юрк-юрк, шмыг-шмыг. И вот он уже не здесь. Подальше, поглубже, и в другом месте. Ведь сказка тут везде сказка.

Широкая улица, вымощенная плиткой. С одной стороны симметрично рассаженные деревья в чугунных резных загородках, с другой – уходящие ввысь стеклянные дворцы, мигающие яркими надписями. По гладкому черному асфальту нескончаемым потоком мчатся машины, огромные, лакированные и внушающие трепет. И идут, идут принцессы, королевы. А короли только помогают им то войти, то выйти из тех машин, что иногда все-таки притормаживают у обочины. Короли высовываются из своих карет, то лысые, то коротко стриженные, а то и с гривой до плеч, и четко заученным галантным движением втягивают или извлекают принцесс и королев, показывая холеные руки с перстнями.

Тузик замирает, открывая рот. Все так красивы и роскошны, что остается только недоумевать, куда же запропастились принцы? Ведь должны же и они быть здесь. Присев на одну из оградок мальчик вглядывается в проходящих и с недоумением осознает, что некоторые из принцесс оказываются настоящими принцами, ухоженными, блестящими и знающими себе цену. А те, что поплоше – тоже ничего, с длинными волосами, задумчивыми взорами, бледными презрительными улыбками. Однако их, в отличие от тех, настоящих, короли вовсе не торопятся усаживать в кареты.

Странно, что Анька не говорила про королей. Вернее, про то, что они совсем не умеют ходить. Тузик, округлив глаза, смотрит на дворцы. В голову ему приходит мысль, что короли должны жить в еще больших, уже совсем не поддающихся осмыслению палатах. Ну, чтобы ездить там на своих машинах из комнаты в комнату, ведь пешком-то они не умеют.

Отдохнув, малыш поднимается, засовывает большой палец в рот, морщит смешные бровки. Все так странно, удивительно в сказке. Непохоже на обычную жизнь. Но так ведь и должно быть? Тузик ковыляет вдоль сверкающих дворцов, таращит черные вытянутые к вискам глаза. Ноги, ноги. Обтянутые чулками, брюками, тонкой кожи сапогами на высоких каблуках. Развевающиеся фалды замечательных по красоте пальто и плащей. Разноцветных, расшитых, непонятно как держащихся на плечах владельцев. Тузик не может удержаться и хватает пальчиками одно из пролетающих мимо пальто. Ткань настолько шелковиста и необычайно приятна на ощупь, что мальчик с трудом выпускает ее, волочась за владелицей, на несколько секунд дарящей его изумленным и несколько раздраженным взором из-под длинных загибающихся кверху ресниц. Тузик ждет грома и молний – ведь он грубым образом вторгся в сказку, словно нарушил негласный запрет и влез, вытащил из Анькиного рассказа бьющуюся жар-птицу. Однако принцесса просто щелкает языком, изгибает в неудовольствии бровь и скрывается среди такой же блестящей толпы. Мальчик трогает языком верхнюю губу, потирает ручки одну о другую, вздыхает, сжимает рот в точку. Теперь ему не забыть никогда этого чарующего ощущения. До самого небытия будет он помнить прикосновение к сказке – это он понимает точно.

Толпы, толпы, цветные огни, мигание и фырчание проносящихся в неудержимом потоке карет. Обилие впечатлений подавляет, оглушает. И через некоторое время Тузик просто опускается на поребрик мощеного тротуара, не осмеливаясь влезать на резную скамейку, что горделиво выгибает спинку в шаге от него. Он лишний здесь. Совсем чужой. Смешной гном в натянутом на круглую голову бордовом капюшоне с замызганной кисточкой. Грязный рваный завязанный кое-как шарф, куртка в потеках, подвернутые слишком широкие штаны, разодранные башмаки, сухие ладошки в морщинах многочисленных линий. Наверное, было бы замечательно остаться в сказке навсегда или хотя бы на сколько-то. Обжиться, пропитаться ее красками, приятными и будоражащими запахами. Пощупать и попробовать. Чтобы унести туда, обратно пусть крохотную, но часть этого мира. И затем, когда вдруг станет совсем плохо, по крупиночке откусывать, катать на языке. Как противоядие, нейтрализатор, клейкий листик дерева, уцелевшего в соседнем дворе.

Но тяжелое чувство полной своей отчужденности, ненужности здесь вдруг потрясает мальчика до глубины души. Его лицо искажается, сжимаясь в маску, нос начинает шмыгать. И, прижав кулачки к глазам, он принимается рыдать, неудержимо и горько. А люди по-прежнему плывут мимо, абсолютно равнодушные к скрючившемуся на обочине тротуара плачущему малышу. Несутся, рыча моторами, машины. Переливаются огнями огромные здания. Плюются обрывками музыки крутящиеся двери, сквозь которые цветная толпа потоками проникает внутрь и исторгается наружу торговыми и бизнес центрами. Неумолчный гул стоит над сказочным миром. Гул, который растворяет эмоции, порывы, чувства. Превращает живые существа в рожденные чьей-то фантазией персонажи.

Тузик вздыхает, растирает мокрые дорожки по щекам, стискивает рот в точку. И неожиданно замечает королеву, резко выделяющуюся на фоне остальных. На миниатюрном серебряном поводке со сверкающими камушками она ведет маленькую белую лохматую собачку, совсем щенка, уморительно поводящего носом и то и дело разевающего розовую, будто ненастоящую, пасть. Щенок аккуратно переступает лапками, трясет ушками, пробует вилять крошечным, словно привязанным, хвостиком. В то время как его круглые глазки удивленно взирают на окружающий мир.

Тузик замирает. А когда щенок внезапно и тонко тявкает, принимается звонко смеяться – до того тот забавен и мил. Толпа плывет и плывет мимо, не обращая внимания на заливающегося смехом мальчика в той же степени, в какой она не замечала его горе.

Дама в цветных перьях и побрякушках, вшитых в ее наряд повсюду, будто в нерешительности останавливается. Оглядывается, чуть поддергивает к себе щенка. Морщит лоб, вглядываясь в источник диссонирующего звука. А Тузик, счастливый как никогда прежде, широко раскрывает руки, делает несколько шагов вперед.

- Дузок! Дузок! – выкрикивает он, продвигаясь все ближе.

Щенок недоуменно поворачивает головку, вопросительно смотрит на хозяйку и с веселым тявканьем вдруг кидается навстречу ковыляющей фигурке. Припадает на передние лапки, вертит хвостом, приглашая поиграть. И замолкает, разом притянутый хозяйской рукой.

- Тебе чего нужно, мальчик? – вопрошает дама, щуря подведенные серебряной краской глаза. – Ты, может, потерялся?

Тузик, точно натолкнувшись на стену, застывает, часто моргая и коротко дыша. Королева в перьях осматривает его с головы до ног, чуть усмехается, дотрагиваясь кончиком указательного пальца до своего гладкого подбородка.

- Да ты, похоже, не местный, верно? С окраины или из пригорода, ни дать ни взять, - она медлит, раздумывая. – Но, все же, ты определенно потерялся. Было бы странно предположить, что твоя мать зашла в один из бутиков, - женщина вновь вглядывается в Тузика и переливчато, но необидно, смеется. – Скажем так, ее бы туда просто не пустили… Ну-у, да и ей самой там ловить было бы нечего. Разве нет, мальчик?

Тузик опускает голову, сопит, двигает точку рта, не понимая сказанного. Крутит ладошки в карманах штанов на манер Люти.

- Какой, право слово, молчаливый ребенок, - продолжает дама. - Или разговаривать не умеет. Что тоже не лишено правдоподобия. М-да… Что ж, - заключает она, открывая на тонком запястье циферблат затейливых часов. – Мне пора. Удачи, «маугли».

Королева трогается с места, таща за собой упирающегося щенка. А Тузик, не в силах оторваться от встреченного чуда, робко пристраивается сзади. Щенок рвется и приплясывет, стремясь лизнуть протянутые пальцы, и никак не желает идти рядом. Дама хмурится, жмурится, цокает языком. Наконец останавливается, хватает щенка на руки и оборачивается к понурому преследователю.

- И что ты все идешь за мной, а? – разгневанно вопрошает она. – Надеешься на подачку? Так нет же! Ее не будет, слышишь?

Щенок елозит, тявкает, смешно дергает носом.

- Дузок…, - еле слышно говорит Тузик.

- Что?? Не слышу! – продолжает сердиться дама.

- Дузок! – выкрикивает мальчик.

- Точно, - уже более миролюбиво соглашается его собеседница. – «Возок», «дузок» и прочая ерунда. Тебя как зовут-то, приставучка?

Мальчик молчит, упрямо двигая точкой рта, приподнимает запятые бровей.

- Почему не отвечаешь? – притопывает каблучком дама. – Задержка в реакциях? Вот незадача-то! Как зовут тебя, спрашиваю!

- Незаню, - бурчит Тузик.

- Не знаешь??- удивляется женщина. – Ну и дела! Вот довелось встретиться, не думала, не гадала. С Незнайкой. Ха-ха. Как твое имя-то, милый?

- Тузик, - после паузы сообщает тот.

- Как??

- Ну, Тузик! – с вызовом сообщает малыш.

- Да уж, развлечение мне досталось, будет что рассказать друзьям, - она медлит, посмеиваясь. – Ну а от меня-то тебе что нужно, Тузик? Денег, хлеба, зрелищ?

- Дузок, - снова шепчет мальчик.

- Что еще за «дузок»-то такой, господи боже мой! Подвезти его, разве, до автобусной остановки? – женщина опять оглядывает Тузика. – Да грязен, неумыт – запачкает обивку. Или сдать охраннику? И пусть поступает, как знает. Верно? Ведь звереныш явно заплутал, - она цокает языком. - Да, наверное, правильно… Пойдем-ка со мной, - наконец решается она.

Тут щенок делает резкий рывок и с веселым ворчанием устремляется к Тузику. Тот от неожиданности подается назад, чуть не падая. Но тут же с визгом сам тянется к собачонку, обхватывает его шею, тыкается носом в нос.

Дама поначалу застывает, пытается поймать поводок. Однако это оказывается совсем непросто – щенок носится вокруг мальчика как бешеный. Тогда, улучив момент, она вцепляется в руку Тузика и с сомнением осматривается. Но людское море по-прежнему равнодушно обтекает их, не останавливая и не убыстряя неспешное движение. Женщина склоняет голову набок, отчего становится похожей на встрепанную птицу, и продолжает шарить глазами по сторонам, словно пробуя отыскать выход где-то в толпе. Малыш не сопротивляется, только все старается свободной рукой погладить неугомонного собачонка.

- Герберт! – строго произносит дама. – Герберт, ко мне!

Щенок тормозит всеми четырьмя лапами, шлепается на хвост, поднимает мордочку, тараща черные глазки.

- Хватит, Герберт. Пошли, - непререкаемым тоном сообщает королева, беря поводок.

И направляется вперед, волоча одной рукой вяло упирающегося Тузика, другой – весело скачущего щенка.

- Так-так, - бормочет она. – Нашла развлечение на свою голову, без сомнений. До того было скучно и обыденно, ну до того… Теперь вот наслаждайся, расхлебывай… Выше крыши…

Тузик с удивлением косится на нее, сжимает рот, но тут же принимается смеяться, показывая мелкие белые зубы, когда собачонок с разбегу пихает его головой, тявкает и тут же уносится, выписывая вокруг дамы с мальчиком замысловатые петли.

Они идут, влившись в основной поток. И Тузик постепенно перестает ощущать себя абсолютно чужим. Теплая сухая ладонь королевы, смешной лохматый дружок, не устающий радоваться ему, Тузику. Привычная уже линия блестящих дворцов и фырчащих машин. Принцессы, принцессы… Короли, иногда выглядывающие из своих карет.

- Ну, вот мы и пришли, - дама останавливается у переливающегося дворца со стеклянными стенами и дверями. – Надеюсь, ты не откажешься от пирожного?

Тузик в сомнении двигает ртом, не зная, как реагировать на незнакомые слова.

- Впрочем, это неважно, - констатирует женщина. – Главное, что подустала я сама.

Покрепче сжав кисть мальчика, она подхватывает на руки Герберта и с достоинством вплывает в раскрывающиеся перед ней ворота.

- Лилиана Владиславовна… Как приятно… - склоняется в полупоклоне то ли принц, то ли валет. – Вам как обычно? – он ощупывает быстрыми глазками замурзанное лицо Тузика, его неприглядную одежду.

- Нет, нет, Сержик, - усмехается она. – Молодому человеку необходимы.., - королева вновь оглядывает мальчика с головы до ног. – Да, чашка какао с горячим молоком и шоколадный эклер. А мне, пожалуйста, кофе по занзибарски.

- Разрешите помочь? – услужливо принимает он сброшенное пальто в перьях. – М-м…

- Что, Сержик? – лукаво щурится женщина.

- А как же «Турле-муа», Лилиана Владиславовна? Неужели только кофе?

- Ах, искуситель! – ласково треплет она валета по щеке. – Глеб Емельянович сегодня?

- Точно. Вы же знаете, он их божественно делает. Божественно!

- Ну, хорошо. Кофе по занзибарски и «Турле-муа».

Щенок по-хозяйски пристраивается на бархатном диване, высовывает розовый дрожащий язык.

- Ну, что, Тузик? Зипун твой надо снять. Здесь в верхней одежде нельзя, да и жарко тебе станет… Боже, уже сегодня об этом начнут болтать. Ну и оригиналкой же я прослыву! У тебя ведь там не лохмотья?

Мальчик медленно развязывает шарф, стягивает куртку.

- Ой, как интересно, - тянет Лилиана Владиславовна. – А ты случайно не девочка? Ха-ха! Не могу, ха-ха, ха-ха.

- Это Аньки, сестъы! – объясняет он, влезая на диван рядом со щенком. – Моя одезда гъязная.

- Замечательно! – объявляет дама. – Мальчик по имени Тузик в одежде сестры. Ха-ха. Будет, что вспомнить в конце недели… Дай-ка я тебя засниму.

Она вытаскивает из сумочки глянцевую дощечку, вроде лопатки, тыкает пальчиком и наводит вспыхнувшую ярким светом вещицу на Тузика. Тот жмется, морщит в испуге лоб, таращит глаза, двигает ртом, однако уклониться не может. Щелчок, еще щелчок. Удовлетворенное цоканье языком.

- Вот посмотри, дружок, - протягивает она дощечку. – Ну разве ты не чудо? Ха-ха.

Малыш вглядывается, не решаясь дотронуться. Там, в сверкающем обрамлении, без сомнения он сам, немного нахмуренный и недовольный, с раскосыми глазами и пуговкой носа. В цветастой Анькиной кофте и клетчатых подвернутых штанах.

- Извольте, Лилиана Владиславовна, - как из-под земли возникает Сержик с подносом. – Кофе по занзибарски, «Турле-муа». Пожалуйста, - он слегка пришаркивает. – Какао с горячим молоком и шоколадный эклер для молодого человека, - он опять шарит взглядом, стараясь найти объяснение, - Гусиный паштет для Герберта. Мое почтение, Лилиана Владиславовна.

И так ничего и не найдя, бесшумно удаляется изящно поводя задом.

Тузик втягивает воздух, чувствуя, как рот наполняется слюной, а в животе начинает явственно бурчать. Королева ставит блюдце с вкусно пахнущим паштетом перед щенком, затем поворачивается к мальчику.

- Ну, чего же ты не ешь? Такого в ваших Задрюпинсках нет точно, - она посмеивается, касаясь указательным пальцем подбородка. – Да и удастся ли тебе когда-нибудь попробовать подобное еще раз? Не стесняйся, чего уж.

Дама втыкает крошечную вилочку в изумительное сооруженьице перед собой, медленно поводит не менее крошечным ножиком, а потом отправляет отрезанный кусочек в рот.

- М-м, до чего вкусно, - сообщает она, показывая острый красный язычок. – Кажется, так бы и съела сразу штук сто, - дама смеется вновь.

Тузик нерешительно тянется к чашке с какао, осторожно прихлебывает и замирает от необычных ощущений. Горячая невероятно вкусная жижа обволакивает нёбо и язык, струится в горло и оказывается в конце концов в желудке. Мальчик прикладывается снова и снова, стараясь не пропустить ни одного мгновения, когда напиток соприкасается с его внутренностями.

- А что же эклер? – интересуется Лилиана Владиславовна, поглощая один кусочек за другим. – Уверяю, он тебе тоже понравится.

С сожалением отставив чашку, Тузик с испугом смотрит на вилку и ножик, так же положенные к его тарелке. Поднимает и опускает брови, двигает ртом, а затем, решившись, хватает пирожное пальцами.

- Ах-ха-ха! – веселится дама. – Какой «маугли». До чего забавен! Тузик – ну надо же так назвать. Ах-ха-ха.

Мальчик хмурится, закрывает глаза и медленно вгрызается в коричневый заварной бочок. И может поклясться, что ничего вкуснее он никогда не ел. Так вот как бывает в сказке? Так вот как питаются королевы? Не то, что грубая еда людей из обычного мира. Ел бы и ел. Ел бы и ел. Даже жалко глотать. А оно тает, стекает в горло и без сомнения уменьшается.

- Дай-ка я тебя оботру. Весь вывозился в шоколаде. Во-о-от.

Дама прикасается к лицу Тузика нежнейшей тканью, будто сотканной из душистого воздуха. И он впервые в жизни хочет, чтобы все это длилось и длилось – сказочный дворец, мягкий диван, пушистый белый зверь с розовой пастью, божественный напиток и несравненная еда. И чтобы ма вот так же ласково вытирала его щеки и губы.

- Такси «Розовая газель»? – тем временем вопрошает королева, уткнувшись в шикарную посверкивающую лопатку, что несколько поменьше предыдущей. – Нет, нет, Сержик, я сама… Лучше принеси счет, будь добр.

Молодой человек все так же учтиво склоняется, поводит рукой, будто в недоумении, и удаляется, слегка повиливая задом. А дама продолжает говорить:

- Да, через пять минут. Что? Нет, не надо. Да. Ресторан «Лунная креветка». Да… Нет… Хорошо.

Мальчик не может оторвать глаз от сказочной королевы, ее волшебный наряд, матовая белая кожа, покачивающиеся пряди волос, обведенные серебром глаза, а пуще всего – губы, изрекающие непонятные слова, буквально все поражает его до глубины души. Он приспускает веки, сжимает рот в точку, сосредоточенно водит им из стороны в сторону, стараясь не упустить ни мгновения из происходящего. Ведь то, что сейчас происходит с ним – абсолютное чудо, которое, как он чувствует, больше не повторится никогда. Щенок расслабленно лежит рядом, покусывая его пальцы или теребя край Анькиной цветастой кофты. В круглых пуговичных глазах собачонка будто в крошечных лужах отражаются ресторанные огни, кожаный подвижный нос постоянно что-то вынюхивает. Щенок морщит морду, словно улыбается, и вываливает забавный язык.

- Дузок, - шепчет Тузик. – Ты дъу-уг. Да?

Щенок согласно потявкивает, часто-часто дыша.

- Вот, Лилиана Владиславовна. Пожалуйста, - кладет перед королевой коричневый кожаный конвертик угодливо выгнувшийся Сержик.

- Отлично, милый мальчик, - жеманно тянет та. – Подожди минуту.

Она роется в своей невозможной сумке и, вытянув несколько купюр, благосклонно улыбается:

- Сдачи не надо, ведь мы же друзья.

Пересчитав деньги, официант масляно щурится, благодарит, вытягивает губы, будто целует воздух, а затем удаляется, еще больше поводя нижней частью тела. Женщина вытягивается в кресле, закидывает руки за голову, показывает кончик розового языка.

- Ах, что за жизнь! Что за жизнь, Тузик, - медленно выпевает она слова. – Концерты, выставки, спектакли. И ты все время занята, все время в гуще событий, в пестроте лиц. Вокруг мужчины, женщины и снова мужчины. Великолепные, поражающие, разные. Ну, не замечательно ли, а? Нет ни минутки свободной, все четко расписано, - она кивает головой то ли Тузику, то ли самой себе. – И тут, заметь, неожиданно вторгаешься ты. Нарушаешь течение, прерываешь поток. И сначала я досадую на тебя, как на неуместную помеху. Но затем, - дама делает паузу. – Затем я понимаю, что мне дается передышка. Ты спросишь, кем? – она смеется. – Ну, разумеется, высшими силами. Кстати, веришь ли ты в бога, мой юный друг?

Тузик совсем прикрывает веки и, если бы не интенсивно движущийся рот, со стороны его можно было бы принять за азиатского божка. Застывший, круглоголовый, с большими оттопыренными ушами, вытянутыми к вискам и сжатыми в щелочку глазами. Разрумянившееся лицо, сложенные на груди руки, прижавшийся к боку белый лохматый щенок.

- Молчишь? Странно, - женщина чмокает губами. – А, впрочем, все равно. Во что вы там вообще можете верить в своем Тьмутараканье? Откуда ты? Незнамово? Пинегино? Лопушки? Ах, да все равно. Рабочие окраины, грязь, тупость и свинство.

Дама переводит взгляд на Тузика.

- Ты еще совсем маленький. И теоретически, заметь, чисто теоретически, из тебя еще можно было бы сделать человека. Думающего, чувствующего, причастного. Даже коснувшееся тебя вырождение прекрасно купируется известными просвещенной части человечества методами. Однако мне это, откровенно говоря, не нужно. У меня своих хлопот полон рот, - дама вновь смеется. – Ни минутки свободной.

Тузик слушает все это, не вслушиваясь и не понимая ни слова, как мантру. Слова скачут, кудахтают, корчат рожи. Незнакомые, цветные, содержащие скрытую угрозу. Тузик осознает только то, что подобный момент неповторим. И его тоже, как ранее - божественный напиток, нужно впитывать без остатка.

- Такси подано, Лилиана Владиславовна, - возникает силуэт Сержика. – Ожидает у главного входа. Белый Мерседес 088.

- Что? – щурит она глаза, словно внезапно вырванная из мира грез.

- Такси, Лилиана Владиславовна. Прошу прощения.

- Ах, да-да. Сейчас. Подай мне пальто, Сержик.

Белая карета, серые замшевые сиденья, искусственный запах цветов. Тузик залезает внутрь, пачкая башмаками обивку. Вытаращив глаза, оглядывается вокруг, стараясь вместить, не измять в памяти все то удивительное, к чему приобщает его сказка. Ерзает, шлепает ладошками, бессмысленно улыбается.

- Куда едем? – интересуется дядюшка Бармалей с переднего сидения.

- Да, так откуда же ты? – оборачивается к Тузику дама. – На чем приехал?

Тузик поднимает брови, двигает ртом.

- Тяв! – сообщает щенок.

- Ну, же, - настаивает дама. – Время деньги, если ты еще не в курсе.

- Атобус сто соёк пять, - помявшись, сообщает малыш.

- Где же это? Ума не приложу, - потряхивает перьями королева.

- Сто сорок пять, говоришь? – задумчиво гундосит Бармалей. - Ну-ну. Площадь Каленина, выходит. Там у сто сорок пятого конечная, - Бармалей сердито смотрит в зеркало. – Племянник ваш? Из Лопушков?

Королева сверлит его презрительным взглядом. И Бармалей тут же замолкает, угрюмо выставляясь в лобовое стекло.

- Так куда ехать-то? – снова вопрошает он.

- Неужели непонятно? – цедит королева. – На площадь Каленина.

Они мягко трогаются с места, шуршат шинами, ворчат мотором. И в числе других таких же замечательных карет спешат сжать, порвать расстояние, влетая, обгоняя, фырча. Тузик смотрит, тычет пальцем, сжимает кулачками щеки, призывает в свидетели щенка. Но вот и площадь. С желтыми автобусными остановками, толпами людей и вереницами машин. Бармалей щурится, выглядывая нужную остановку, затем крякает и давит на тормоз.

- Ну, все. Приехали. Это здесь. Вон и сто сорок пятый на подходе.

- Спасибо, любезный. Вот вам по счетчику. Верно? Копейка в копейку.

Поддернув полы пальто, она выходит из кареты, отвергая помощь Бармалея. Извлекает Герберта и Тузика, натягивает на узкие кисти рук тонкие душистые перчатки.

- Да, давненько я здесь не была, - несколько в нос тянет женщина, оглядываясь по сторонам. – Как все изменилось, опростилось и обыдлелось. Верно, Герберт?

Щенок тявкает, виляет хвостиком и недоуменно выставляется на Тузика – словно за разъяснениями. Только мальчик помочь ему ничем не может, он и сам не понимает почти ничего из произносимого королевой, выглядящей на этой многолюдной и многоголосой площади совсем чужеродно. Серые куртки, простенькие пальто, вязаные шапки, сдвинутые на затылок или кокетливо сбитые набок, грубо сшитые башмаки, аляповатые рыночные сапоги. Смех и мат, перемежаемый через слово. Все такое узнаваемое и обыденное для Тузика, но совершенно отталкивающее и пугающее для королевы.

Площадь является конечным пунктом для не одного десятка автобусов, приходящих сюда с окраин и пригородов. Крытые желтыми навесами остановки, заплеванный тротуар в россыпях подсолнечной шелухи, переполненные урны. Толстые женщины с объемистыми сумками крикливо разговаривают между собой или сидят, насупившись и вдавив зады в грязные скамейки. Мужики хмуро выдавливают слова, сдвигая папиросы в углы рта и сплевывая желтую тягучую слюну. Юркими стайками ввинчиваются в толпу подростки.

Королева передергивает плечами, морщит нос:

- Угораздило же меня сюда попасть. А все из-за доброты, из-за доброты. Дай, думаю, мальчишечку завезу, чтобы совесть потом не мучила, а обратно – прогуляюсь немного. Да и идти-то, наверное, минут пятнадцать, не больше. Но как? Обчистят, затолкают, заляпают. Кошмар!

Тузик нерешительно поводит глазами из стороны в сторону, стараясь уяснить причину явного недовольства дамы. Но ничего особенного не видит. Наверное, все дело просто в том, что сказочным персонажам среди обычных людей точно не место. Тузик тянется к щенку, гладит шелковистую белую шерстку, со смехом уклоняясь от мокрого розового языка. Если бы можно было забрать сказку домой, увязать чудесное с реальностью, мальчик непременно сделал бы это.

Сто сорок пятый подходит к остановке. Переругиваясь и пихаясь, люди устремляются к открывшимся дверям. Горло Тузика сдавливает железная рука, он чувствует, как слезы закипают в глазах, рот начинает подергиваться. Расстаться с белым зверем? Прямо сейчас?

- Ну вот и все, - подталкивает его королева. – Поторопись, следующего мне ждать некогда. Слышишь? Ау? Тузик! – женщина от нетерпения слегка притоптывает ногой. - Вот денежка. Не потеряй. На проезд до Незнамова или Лукошкино тебе хватит вполне. Все, беги! Мне еще выбираться отсюда. Прощай!

Королева поворачивается спиной, по царски выгибая шею. Лохматый Герберт тоскливо воет, стараясь выглянуть из-под локтя хозяйки. А Тузик, смешной гном с оттопыренными ушами, размазывая слезы и спотыкаясь, вступает в застылый и пропахший бензином салон автобуса. Двери с лязгом закрываются.

Глава 5

Народу на сей раз много, поэтому мальчик забивается в угол, чтобы его не толкали и поменьше замечали. Автобус трогается с места, фырчит, дергается, подбрасывает зад на неровностях дороги. И подпрыгивать вместе с ним довольно забавно, но неинтересно – вокруг видны только ноги, никакого тебе окошка с проплывающими зданиями, заборами, трубами и другими столь же занятными вещами. Тузик шмыгает носом, прикладывает ладошки к глазам – появляются цветные пятна, убирает ладошки – вокруг опять одни ноги, переминающиеся, постукивающие об пол или неподвижно стоящие.

Невнятно выплевывая фразы, автобус тормозит на остановках, выпускает двух-трех людей, всасывает восемь-десять. И пространство возле Тузика все сжимается и сжимается, словно забирает воздух. Мальчик открывает рот, судорожно вздыхает, а затем, неожиданно для самого себя, начинает тоненько выть. Ноги со всех сторон принимаются переступать чаще.

- Что за хрень, твою мать? – спрашивают хриплым тенором слева.

- Эт я тебя хотел спросить, что за хрень, ядрена вошь, - отвечают, покашливая, справа.

- Щенок, что ли? – предполагают впереди.

- Да, по ходу, нет.

- Эй, расступись, нахрен! Дай посмотреть-то. Поди, задавили кого.

- Да ну?

- Эй, да сожмись ты малехо! Стоит, блин, как боров, нахрен, - злится молодая баба в вязаной шапке, расталкивая мужиков.

Тузик обхватывает голову руками, крепко зажмуривает глаза. А кто-то в это время выдергивает его наверх.

- Гляньте-ка, блин! Пацан! – возвещает баба. – Еще чуток, и затоптали бы, блин. Как звери, ей богу, - она поправляет шапку, показывая прядь крашеных в рыжий цвет волос. – И не дыши! Не дыши на меня перегаром, нахрен. Руки-то не распускай! Меня дома свой мужик ждет, ложкой, блин, стучит. Понял?

- Да понял, блин, - с расстановкой отвечает рябой бугай в коричневой куртке. – Не тупой, в натуре.

Другие похохатывают, помогая женщине извлекать Тузика из его закутка. Мальчика ставят на поручни, идущие вдоль окна, а затем усаживают на колени к девчонке в короткой юбке и бугристом пуховике. Та взвизгивает, словно на ноги ей кинули крысу, и пытается спихнуть мальчишку. Однако в плотном кольце обступающих тел ей это не удается.

- Да уберите его, блин! – вопит она. – Замарает все, нахрен.

- Привыкать надо, дура. Привыкать! – наставляет, подмигивая, дородный мужчина в криво застегнутом мятом пальто.

- А то! – смеясь, поддакивают парни в сдвинутых на затылок шапках. – Через годик своих нянькать будешь.

- Чего?? – вылупляется девушка в праведном гневе. – Вот ты, придурок, и будешь, раз мозгов нихрена нету. А у меня найдутся дела поважнее, блин! – и принимается еще интенсивнее спихивать Тузика, который от страха и неожиданности сжимается в комок.

- Да сдурели вы все, что ли? – вновь встревает женщина в вязаной шапке. – Оставьте мальчишку в покое. Поперву чуток не задавили, сейчас пугают почем зря. Того и гляди, обгадится. Дайте его мне, – лезет она вперед. – А ты жопу-то не рассиживай, - обращается она к девушке. – Нефиг рассиживать. Вон бабку посади, а пацана – к ней.

Девушка возмущенно фыркает, не оставляя попыток избавиться от Тузика. Но мужское окружение, отпуская сальные шуточки, с готовностью тянет к ней десяток сильных рук, и она сама выпрыгивает из кресла, костеря всех пассажиров на чем свет стоит. Бабка в сбитом платке тут же пристраивается плоским задом на нагретое место, утирает сопливящий нос тыльной стороной ладони, крепко обхватывает узловатыми пальцами маленькое тело мальчика. И улыбается остатками зубов непосредственным участникам событий.

Тузик, немного придя в себя, неуверенно оглядывается. Вокруг по-прежнему плотная масса тел. Коричнево-черно-синяя, разбавленная иногда яркими полосами или пятнами других цветов. Она колыхается, в едином порыве изгибаясь на поворотах, подпрыгивая на ухабах. Как некая единая материя, нечто изначальное, вечное, непобедимое. Тузик завороженно смотрит, словно загипнотизированный какой-то глубинной сутью этой массы. Совместно с ней подскакивает на неровностях дороги, склоняется на поворотах, подается назад на остановках. Он, никогда не видевший и не знающий моря, внезапно ощущает что-то такое, что охватывает человека, когда тот ныряет в его темную глубину далеко от берега, погружаясь в теплую и будто вязкую пучину.

Мальчик мотает головой, крепко сцепляет ручки, сжимает в точку рот. Старается выплыть, отсоединить себя от толпы, которая, кажется, поглощает его со всевозрастающей силой.

- Ты куда едешь-то, малой? – скрипучий голос сзади приводит Тузика в чувство. И он с облегчением осознает, что наваждение ослабевает, рассеивается. – Ась? – продолжает интересоваться бабуля. – Из Незнамова?

Тузик принимается двигать ртом, не представляя, что отвечать.

- Чего молчишь-то? – не отстает та. – Язык, что ли, проглотил?

- Да он, по ходу, и базарить-то не умеет, - похохатывая, предполагает парень в кепке, увлеченно грызущий семечки.

- Недоразвитый, что ль? – подхватывает курносый молодой мужик рядом.

- В натуре чумичка какой-то, он хоть русский? – разворачивается бугай в коричневой куртке. – А то, поди, везем чучмечонка, нахрен.

- Ага! Тер-рро-рриста, - продолжает скалить зубы тот, что в кепке.

- Да отстаньте вы, блин, от парнишки! – вновь вмешивается женщина в шапке. – И так пацан, по ходу, потерялся. Ты откуда? – мягким голосом спрашивает она.

Тузик чуть приспускает веки и, посопев, отвечает:

- Незаню.

- Круто! – возвещает веселый парень в кепке. – Придется тебе, бабка, брать его на постой, - будто подтверждая свой приговор, он припечатывает широкой ладонью хлипкое плечо пожилой женщины.

- Чтой-то? Чтой-то? – начинает волноваться та. – Нахрена он мне сдался? Тебе надо, ты и бери! Своих недоумков хватает. Наделали выше крыши и все бабушке норовят спихнуть.

- Ребя, пацана никому не надо? – продолжает развлекаться парень, сплевывая семечки. – Отдают даром!

- Чего ты языком-то треплешь? – зло щурит глаза женщина в шапке. – Фуфло еросовое, блин. Ты один, что ли, едешь? – опять спрашивает она Тузика. – Родители-то у тебя где?

- Дома, - с готовностью отвечает Тузик. – А мозт, у дяди Тоика.

- Где, говоришь? У дяди Столика? – хватается за бока парень. – Во, ржача! – обращается он за поддержкой к окружающим.

- Кончай стебаться, - отрезает мужчина в мятом пальто. – Потерялся он, по ходу. В ментуру надо сдавать.

- В каку ментуру? – поворачивается к нему женщина, шапка ее совсем сбивается набок.

- В таку, нахрен. Типа первый раз слышишь, ага, - он выпячивает нижнюю губу. – Не под забором же ему жить, блин. Бабка вон не хочет брать, - он тыкает толстым пальцем в сторону Тузика, подпрыгивающего на тощих коленях бабуси.

- И не возьму! – с вызовом заявляет та. – Нахрен он мне сдался?

- Тебе, бабка, нахрен. А я парня ментам не отдам! – с вызовом заявляет женщина в шапке. - Выбросят как собачонка. Или отымеют. Говорят, у них извращенцев дохрена.

- У них-то? Ага! – продолжает веселиться парень с семечками. – Что ни морда, то извращенец!

- Ну, и куда ты его денешь? – вступает в разговор рябой бугай. – Можт, ты и сама извращенка! А? – чпокает он с преувеличенным подозрением.

- Чего?? – старается повернуться к нему женщина. – Козел! Ваще охренели в натуре! Нет, вы гляньте на него. Только гляньте!

- Да чего смотреть-то, блин, - тихо покашливая, произносит тощий парень в порядком потрепанной кожаной куртке и капюшоне, надвинутом на лицо. – Незнамовский он. Знаю я его, нахрен. Нашего кореша, Люти Чуканова брат. Точняк? – обращается парень к Тузику.

- Ой, гонишь ты, паря! – сомневается мужчина в мятом пальто. – Ну и гонишь!

- Ага, выискался, блин! – пытается поправить шапку женщина. – Никто мальчишку не знает, а он, типа, признал. Ага.

- Да ты чего так паришься? – шелестит парень. – Нахрен мне гнать-то? Мне без резону ваще, в натуре. Ты чего молчишь, салага? У тебя ведь Лютя брат? Ну?

- Отвечай, блин, - подпихивает Тузика острой коленкой бабка.

- Ютя, - нехотя отвечает несколько разомлевший в духоте Тузик.

- Что, «Ютя»? – не отстает женщина в шапке.

- Мой бъят Ютя.

- Клево, - подытоживает парень с семечками. – Вот и нашлась пропажа.

- Ну, и слава богу, - мелко крестится бабка. – А то как-то грешно на улицу ребятенка-то выкидывать

- Не то слово, - поддакивает женщина в шапке. – Гора с плеч, блин. Так ты его до дому доведешь? – спрашивает она у тощего парня.

- А чего провожать-то? Он от угла сам дойдет. Там два шага до Пролетарской, - парень трет нос и намеревается сплюнуть.

- Ну и ладно, - неожиданно легко соглашается женщина.

Дальше все едут молча, потеряв всякий интерес друг к другу. В глубине салона переругивается молодая пара, урчит мотор, невнятно объявляет остановки водитель. Тузик, пригревшись на коленях у бабки, глядит в окно, провожая взглядом проплывающие трубы, мелколесье и покосившиеся дома. Его не покидает мысль о том, какой замечательный и наполненный приключениями день выпал ему сегодня. Постепенно автобус пустеет. Оставшиеся рассаживаются на освобождающиеся сидения, разминают уставшие от долгого стояния ноги.

- Уава-вава, - говорит водитель. - Шашая – Раламая!

- О! – оживляется тощий парень. – Следующая - твоя, малек. Не проспи.

- И то верно, - соглашается бабка. – Легкий-то легкий, а ведь все коленки отмял. Давай, двигай потихоньку к выходу.

Она ссаживает Тузика и подпихивает его вперед. Нетвердо держась на ногах, он топает к двери. Приседает на ухабах, отлетает в сторону на поворотах. Автобус тормозит.

- Раламая! – возвещает водитель. – Шашая – Ува-ва-ва шава-ва.

Двери с лязгом открываются.

- Люте привет, - спохватывается парень. – Скажи, от Шипатого. Он поймет, нахрен.

Тузик съезжает по ступеням и, споткнувшись, падает. Но, сразу спохватившись, резво отползает в сторону. Поднимает улыбающееся лицо к попутчикам.

- Ятно, - говорит он. – Досиданя.

Двери захлопываются, автобус трогается с места, покачивая номером сто сорок пять. Скрывается за поворотом. Мальчик оглядывается. Позади тихая улица с крошащимся асфальтом. Обшарпанные пятиэтажки, грязные дворы, дымящие трубы ТЭЦ. Чахлые деревья с остатками желтой листвы. Он, безусловно, дома, в своем районе. И, казалось бы, удивительному конец. Но разве не может быть чудом то, что он не только побывал в сказке, но и сумел вернуться оттуда?

Вздохнув, мальчик встает, отряхивает ладошки, с сожалением рассматривает заляпанные грязью клетчатые Анькины штаны – ох, и рассердится же она, увидев такое. Но потом, конечно же, смягчится, слушая его удивительный рассказ.

Дома по-прежнему никого. Бесцельно побродив по тихим комнатам, Тузик стаскивает и складывает цветастую кофту, аккуратной кучкой выкладывает грязные брюки, долго трет личико в ванной и, натянув свою одежду, залезает на табурет у подоконника.

Темнеет. Опять начинается дождь, серый и назойливый. Пробегает, поджав хвост, собака. Проходит, опустив голову, Дюха. Тузику немного грустно, что друг не замечает его и даже не кидает взгляд в сторону знакомых окон, но мало ли у Дюхи может быть проблем? Не все же ему помнить о Тузике. Мальчик ерзает, стараясь удобнее расположиться на жестком сиденье.

И вдруг начинает смеяться - на том конце двора появляется Найдена. Идет, слегка покачивая плечами, в сером мареве дождя. Прямая, тонкая, словно сотканная из лучей солнца несмотря на длинные темные волосы, легким колыханием отзывающиеся на каждый ее шаг. Вот она подходит ближе, и Тузик удивляется, что дождь лишь слегка касается ее, не обезображивая и не размазывая черты, как у других людей. Только чуть более волнистыми становятся пряди, да ярче сияют глаза. Тузику она кажется выходцем из удивительной, доброй книжки, кем-то таким, кого не может быть в его унылом мире.

Найдена едва заметно улыбается, отводит руки в сторону и неожиданно поднимает ладони вверх, будто обращается к неведомому богу. Стоит, щурясь на то, что видно только ей одной. Потом поворачивает голову в сторону Тузика, медлит секунду-другую и показывает язык.

Тузик тут же откликается, машет кулачками, словно выбивает неведомую дробь и едва не падает на пол. А девушка усмехается, заправляет пряди волос за уши и, подобравшись, картинно крадется к соседнему дому, пока окончательно не скрывается из поля зрения.

Тузик счастлив, ведь увидеть Найдену для него хороший знак. Она как фея, что служит предзнаменованием отсутствия дурных событий. Он вновь ерзает на табурете, таращит глаза в глубь комнаты и заливается смехом.

- Эй, малой! – звучит окрик со стороны окна.

Мальчик вздрагивает, поворачивает испуганное личико, собираясь в случае опасности мгновенно слететь со своего сидения. За стеклом маячит Костыль, ежащийся от всепроникающего дождя, руки в карманах, голова втянута в плечи.

- Слышь, чувачок, подь-ка ближе, в натуре, - сплевывая, говорит он.

- Сего? – на всякий случай спрашивает Тузик и начинает медленно сползать на пол.

- Блин! – Костыль отодвигает капюшон со лба. – Да не боись ты, на хрен, не боись. Ничего я тебе не сделаю, сечешь? – он с силой сжимает и разжимает губы, отчего его лицо кажется резиновой маской. – Мне спросить, нахрен, надо. Вот и все. Разговор, короче, есть. Можешь сюда выйти?

Тузик в ответ двигает ртом, но что-либо сказать не спешит. Хотя и не уходит. Устав ждать, Костыль вновь сплевывает и с досадой заявляет:

- Вот так всегда, нахрен. Чуть что, и все в пролете. Блин, ты чего шкеришься там, ешкин кот? Не буду я тебя лупить, понял? Нахрен ты мне сдался? Ну? Я ж к вам зайти не могу, в натуре. Лютя узнает, прирежет. А я, блин, молодой, - он хмыкает. – Жить, короче, хочу.

Тузик, приспустив веки, молча смотрит на Костыля.

- Вот выставился, козел, твою мать, - резюмирует тот. – Хоть бы чего сказал, нахрен, - Костыль сплевывает. - Лады, не хочешь, не надо. Слышь, - он с опаской оглядывается. – А ты чего так шухернулся-то тогда? А? Чего увидел? – парень внимательно вглядывается в застывшее лицо мальчугана. – Молчишь, чумичка? Короче, а мне вот так ссыкотно, ужасть. Ну, тебе не понять, по ходу.

- Стасно биё, - вдруг говорит Тузик. – Тень.

- Чего «тень»? – настораживается Костыль.

- Ну, сейху, - мальчик тыкает пальчиком в потолок. – Пиууу! Низ бац. Стасная-я-я! Сють я не умей.

- Ага, - через секунду констатирует Костыль. – Лохматая такая, да, типа? Как, по ходу, шевелится. И холодом бац, нахрен, тыдынц, - он делает движение ладонями, будто нагоняет на себя воздух. - Точняк?

- Ну, - отвечает, подумав, Тузик. – Тыдынц, ага.

- Ну, лады. Типа, выходит, мы с тобой одно видели. Понятно, - он вздыхает и отворачивается, собираясь уходить.

- Есё гъяза, - замечает мальчик. – Стасные-е-е-е. Туда-сюда тыдынц, тыдынц.

- Чего-о? – с удивлением тянет его собеседник, вновь поворачивая голову к окну.

- Ну, гъяза, - Тузик тоже показывает руками знаменательное шныряние глаз по поверхности тени.

- Ну, ты, братан, даешь, блин! Какие еще глаза, нахрен? Хрень какая-то черная была, в натуре. Но, типа, просто черная и все. Чего за глаза, твою мать?

Тузик смущается, принимается быстрее двигать точкой рта и тихо сопит.

- Ладно, забей. Короче, и мне, слышь-ка, тоже страшно, - Костыль щурится, сплевывает. – Только если разболтаешь, тебе каюк. Сечешь? И Лютя не поможет.

Костыль сильнее вжимает голову в плечи и удаляется, постепенно сливаясь с серой пеленой дождя. Темнеет. Тузику становится скучно. Он сползает на пол, топает в кухню и принимается рыться в тихо постанывающем холодильнике. В животе урчит, и мальчик не отказался бы от дюжины тех самых штучек, которыми кормила его королева в сказочном дворце. Но в холодильнике только початая банка майонеза и как попало напиханные в полиэтиленовый пакет куски хлеба.

Ложкой Тузик выковыривает майонез, толстым слоем размазывает по хлебу и с наслаждением откусывает. Это, конечно, не то, что во дворце, однако тоже вполне себе ничего. В окно светит одинокий фонарь, причудливым пятном вымывая тьму на полу кухни. Сверху ругаются соседи, на улице воет собака. И Тузик с тоской думает о том, куда подевалась хотя бы Анька, которая давно должна быть дома. А в дверь тем временем тихо стучат.

Мальчик вздрагивает, пугливо оглядывается, сжимая губы.

- Тузик, ты дома? – приглушенный голос стерт дверью, но все же узнаваем. – Это я, Сашон. К тебе можно?

Тузик ковыляет в прихожую, прячется за одеждой, наваленной на вешалку, и говорит.

- Мозно.

Дверь медленно открывается, впуская темную фигурку, более темную, чем окружающее пространство.

- Эй, ты где? – шепотом спрашивает вошедший. – Почему у вас нет света? Я зажгу?

- Сасон, это тосьно ты?

- Конечно. Чего ты меня пугаешь, дурашка? – голос мальчика сбивается.

- Есъи ты Сасон, то зазги.

Сашон шарит по стене, щелкает выключателем, тусклым светом озаряя убогую прихожую. И с удивлением и опаской осматривается по сторонам.

- Тузик, ты где? Эй!

- Сего? – малыш показывается из-под отцовской куртки, щурится на лампочку.

- Ты чего, один? А Анька где? – Сашон закусывает нижнюю губу. – И в темноте сидишь. Не страшно?

- Ну, стасно. Ну.

- А свет-то чего не включаешь? Умеешь ведь.

- Стобы зой не насол.

- Кто, кто? – светлые брови Сашона ползут вверх. – «Зой»? А это кто?

- Ну, зой, - опускает голову Тузик. – Стасный. Всея упай на земью. Исет.

- «Зой», «зой», - задумчиво тянет Сашон, бросая быстрый взгляд на друга. – Кто ж такой-то? Вроде, еще вчера у тебя такого не было. Выдумал, что ли, опять?

- Бый, - Тузик упрямо сжимает рот в точку. – Зой, стасный. Упай на земью.

- Ага, - заключает Сашон. – Злой, что ли? Раз страшный.

- Ну, - Тузик принимается двигать ртом из стороны в сторону.

- Понятно. Упал, говоришь, на землю?

- Дя.

- Ну, если упал и злой… То тогда он как сама тьма, - заключает Сашон.

- Тосьно! – с восторгом смотрит на друга Тузик.

- А если так, то прятался ты неправильно.

- Посему?

- Он сам из тьмы, поэтому видит в ней лучше кошки. И ориентируется - до кучи. И если бы твой злой здесь появился, он выцепил бы тебя «на раз».

- Сасон умный! – Тузик даже причмокивает.

- Да ладно… Это я для тебя умный… А так, в общем-то, обычный.

Мальчики некоторое время молчат. Тузик - заложив руки за спину. Сашон – водя кончиком ботинка по полу.

- Ну, а Анька-то у тебя где? Родителей-то понятно нет, а Анька?

- Незаню.

- Уроки у нас закончились еще в два. Странно. Хочешь, к нам пойдем? Пока твои не пришли.

Тузик раздумывает, двигая точкой рта, сопит.

- Не. Твоя ма не юбит меня. Лусе я своих подозду.

- Ну, как хочешь, - Сашон неловко мнется. – Мне у тебя надолго задерживаться тоже не стоит, - он опускает глаза. – Вот что хочешь думай, но твоего брата я реально боюсь. До дрожи. Это не какой-то выдуманный «злой», а самый настоящий… Ну, даже не знаю, как сказать… В общем, зарежет и не поморщится, - Сашон взглядывает на Тузика. – Только ты не воображай, что я трус. Наверное, все-таки, нет. Ну, мне так кажется, - мальчик сжимает губы. – Но Лютя… Он какой-то не как все. Будто и не человек.

Тузик не отвечает, глядя в пол теребит рукав кофты. В окно святят фары проезжающей машины. Сашон перекладывает из руки в руку большой пакет с надписью ««Копейка» - самые убойные цены в районе».

- Ну, чего? Тогда я пойду? – наконец говорит он. – Мне еще уроки делать. Вот, вещи твои. Постирались, в общем. – Сашон протягивает Тузику пакет, - Ну, завтра, наверное, загляну. Чтобы ты не грустил.

- Я в сказке бый, - вдруг сообщает Тузик.

- Чего? – не понимает его друг.

- Ну. Бый в сказке. Обедай с коёевой.

-Ты? С королевой? В сказке?

- Дя, - чуть смущаясь подтверждает Тузик.

- Вот ты горазд выдумывать! – Сашон улыбается, глаза его начинают сиять. – Ну, ты даешь.

- Я не въю, ты сего?

- А кто говорит, что врешь? Просто в твоей голове столько всякого… Ну, разного.

- Сё яйно бый! – упрямо заявляет Тузик. – Не пьидумай.

Сашон качает головой, зачем-то потирает пальцы.

- Ну, завтра расскажешь. Ладно? Мне пора. Реально. Если Аня не вернется, приходи к нам. А то один в квартире, и дверь еще не запирается. Придешь?

- Незаню.

- Эх ты, Незнайка, - Сашон ласково дергает малыша за ухо. – На все вопросы один ответ. Пока?

- Досиданя.

За Сашоном закрывается дверь. Тузик скребет пальцем пузырящуюся краску на косяке. Втянув голову в плечи, оглядывается, прислушивается. А затем, подтащив к стенке табурет, щелкает выключателем. Комната погружается во мрак. Мальчик несколько минут мигает, стараясь приспособиться к темноте. Наконец проступают предметы, становятся более легкими тени в углах. В окно, завешанное полуоторванной шторой, проникает слабый свет со двора.

Что бы ни говорил друг, Тузик уверен - в таком мраке его, маленького и черненького найти если и не невозможно, то в любом случае очень трудно. К тому же, можно начать любимую игру, представляя на месте обычных вещей нечто совсем иное, следя за движениями теней и придумывая им собственную жизнь. Нет, конечно же, на площадке или на улице будет страшно – мало ли что или кто может там притаиться. Но только не дома, где все привычно, и где бояться стоит только родителей да их собутыльников.

Сестры и правда нет слишком долго. Однако беспокоиться за кого-либо мальчик еще не умеет. Скорее у него мелькают мысли о том, что ему нечего будет есть. Он вздыхает, садится в уголок и стискивает кулачки на груди.

- Тузи-ик, - слышит мальчик тихий голос. В недоумении крутит головой, но никого не обнаруживает.

- Ты что, совсем один?

Тузик в волнении привстает и вдруг видит Найдену. В отличие от Сашона она не пытается зажечь электричество. Похоже, в темноте ей так же комфортно, как и Тузику. Она приближается, неслышно переступая ногами, кладет ладони на край изодранного кресла, за которым таится мальчик. Свет слабым отблеском ложится на ее лицо, делая его слегка размытым, но оттого еще более милым. Огромные карие глаза, без колебаний воспринимающие действительность. Приветливо улыбающиеся губы. Прямая линия бровей. Тузик всматривается и неожиданно понимает, что перед ним принцесса. Самая настоящая. Такая как в сказке. Только потерявшая или забывшая дорогу обратно. И поэтому вынужденная жить среди обычных людей, не видящих и не осознающих, кто именно находится рядом с ними.

- Чего молчишь? – на правой щеке девушки появляется ямочка. – У вас ведь не заперто, об этом известно всем в округе. Знаешь, похоже, руки у твоего отца растут явно не из нужного места, - в ее глазах начинают бегать смешливые искорки.

Тузик облизывает губы, поднимает домиком брови, обеими ладошками приглаживает и так плотно прилегающие к голове волосы.

- Ты касивая, - отвечает он.

- Что? – будто не понимает Найдена.

- Касивая, - повторяет мальчик. – Пинсесса. По пъавде.

- Ты находишь? – щурится девушка.

А затем, не в силах удержаться, смеется, серебряным колокольчиком разливая звуки. Быстро наклоняется и, приподняв мальчика подмышки, на секунду прижимает к себе, заставляя ощутить какой-то непередаваемо свежий аромат. Мальчишка застывает, становясь словно деревянной куклой в руках Найдены. Мысль о том, что перед ним настоящая принцесса, реальнее тех, кого он встретил сегодня в сказке, молоточком стучится в виски.

- Настоясяя, дя, - шепчет Тузик. - Ты и кодовать мозесь? – через силу спрашивает он.

- Что? – вновь уточняет Найдена, но уже не смеется. – Ты такой забавный, с ума сойти. И откуда только Вован с Любкой тебя выкопали?

- Выкопаи? – вытаращивает он глазенки.

- Ага, - смешинки опять бегают в ее, таких близких, зрачках.

- Незаню, - растеряно отвечает мальчик.

- Вот то-то и оно, что «незанешь», - Найдена щелкает Тузика по носу и наконец ставит на пол. – Ты есть хочешь?

- Хосю, - подумав, сообщает он.

- Вот, возьми. Не абы что, но все же, - она вытаскивает из кармана плаща большое красное яблоко, протягивает Тузику. – Бери, оно мытое. Думала, перекушу днем, да вот не довелось. А сейчас все равно домой.

Тузик солидно принимает увесистый фрукт и тут же откусывает. Найдена наблюдает за ним.

- Слушай, я вот чего заглянула-то: почему это Костыль к тебе без конца клеится? Никак не пойму, что ему от тебя нужно. И это после того, как его проучил твой Лютя. Странно, - девушка недоуменно пожимает плечами. – Расскажи, будь другом, в чем дело.

Тузик сжимает рот в точку, принимается двигать ею из стороны в сторону, не представляя, что отвечать. Найдена стоит перед ним все такая же тонкая, прямая, с длинными волнистыми волосами. И мальчик снова со всей очевидностью понимает, что ну никак не может появиться такая естественным путем в его мире. Ее выкрали, подбросили, одели в плохую одежду наверняка для того, чтобы отдать принцессино королевство поддельной королевне. Однако как скрыть алмаз в навозной куче?

Найдена была приемной дочерью тети Клавы. Это знали все. Той самой тети Клавы - согбенной, измученной работой женщины, теперь уже давно похоронившей пропойцу мужа, который несмотря на лютый характер и пальцем не смел тронуть принятую в семью малышку. А девочка росла, росла да и выросла вот в такую Найдену, насмешливую и серьезную, неуступчивую и гибкую, молчаливую и острую на язык.

- Язык проглотил?

- Неа, - Тузик широко разевает рот, чтобы продемонстрировать наличие оного.

- Ой, ну какой же ты смешной, честное слово! – Найдена с трудом сдерживает улыбку. – Так что там насчет Костыля?

- Мозт, он боися?

- Думаешь? – удивляется она. – А чего?

- Он тозе видей. Зо упаё на земъю. З-з-з-з, з-з-з-з, - мальчик широко раскрывает руки и принимается кружиться, нагибаясь ниже и ниже, пока не распластывается на полу.

Найдена с интересом следит за ним, засунув руки в карманы. Затем почти бесшумно начинает аплодировать.

- Ну ты, признаться, и артист! З-з-з-з, говоришь?

- Дя. Упаё зо, - подтверждает мальчик.

- «Упаё зо»? Упало, что ли?

- Дя.

- А что упало-то?

- Зо!

- И откуда?

- Сейху, - мальчик показывает в потолок.

- Ага, наверное, понятно, - девушка хмурит брови. - И Костыль тоже это видел?

- Видей. И испугайся.

- Ладно, допустим. И когда же это замечательное событие произошло?

- Ну-у-у, - нерешительно тянет Тузик. – Позасея, мозт.

- Так, - продолжает уточнять его собеседница. - А упало-то что?

- Зо! – удивляется недогадливости Найдены мальчик.

- Не понимаю, честное слово. Скажи по-другому, - просит девушка.

- Ну, зо. Зой. Стасный-стасный, - мальчик делает жалкое лицо и изображает, как сильно он боится.

- А-а-а-а! – начинает догадываться она. – Ты имеешь в виду, что с неба на землю упало зло?

- Тосьно! – Тузик смеется, показывая мелкие зубы.

- И Костыль тоже это видел, говоришь?

- Дя, мы ядом быи.

- А как же это твое зло выглядело, скажи, пожалуйста? – Найдена принимается постукивать ладонью по спинке кресла.

Тузик виновато отводит глаза, двигает ртом.

- Как зо! – наконец заявляет он.

Девушка усмехается, берет его за подбородок, всматривается.

- А ты попробуй, опиши, - ласково просит она.

- Ну объяко. Так фл-фл, з-з-з-з, - дергает он во все стороны руками.

- Как щупальца, что ли, от него?

- Ну типа, наейно. И селое-селое. И стасно-стасно.

- Ладно, дружок. Примерно ясно, - девушка кусает нижнюю губу, прищуривается. – И что, Костыль хотел узнать, не привиделось ли ему все это?

- Наейно. Костый пъёхой.

- Кто ж спорит-то? – мимолетно улыбается Найдена. – Слушай, а чего ты тут сидишь один? Пойдем к нам. Или, хочешь, я тебя к Сашону отведу? К Дюхе сейчас точно не надо. Пойдешь? Мама пирогов напекла.

Тузик сглатывает слюну, доверчиво тянется к Найдене. Но тут хлопает дверь, и вихрем влетает Анька. Притормозив только посредине комнаты, неуверенно оглядывается, явно мало что видя.

- Тузик, ты где? – зовет она. – Что за хрень?

- Аня, - отвечает за него Найдена. – Твой брат тут в одиночестве время проводит. В общем, ему страшно. Вот я и зашла его проведать.

- Кто это? – шарахается Анька назад, шарит по стене в поисках выключателя.

- Осторожнее. А выключатель чуть левее твоей руки.

Анька наконец включает свет, хлопает ресницами и облегченно вздыхает.

- А-а, это ты! А папка вот никак замок не прихреначит, козел! – сообщает она. – Достал уже, в натуре! Приходи, типа, любой и бери, что хочешь. Или мочи всех подчистую. Прям не знаю, что и делать. Люте, блин, тоже все по барабану, он и не ночует тут.

- Вот я и забеспокоилась по поводу Тузика, - девушка глубже засовывает руки в карманы. - К тому же Костыль все рядом вьется, как бы не избил.

- Надо Люте про него сказать, сразу отвянет, - независимо объявляет Анька.

- Точно, - улыбается Найдена. – А ты сама-то чего так поздно ходишь? Мало ли уродов в районе?

Анька поджимает губы, опускает голову, возит носком обдрипанного сапога между двух половиц.

- Ну, деньги искала. И что? – вскидывает она голову. – Таскалась у магазинов и пивнушек, возле остановок. Кто, короче, что обронил, - она стискивает пальцы. – Родоки-то вон, ничего не оставляют, не помирать же нахрен! Но я не воровка!

- А разве кто-то что-то такое сказал? – интересуется Найдена. – Вовсе нет. Удалось насобирать?

- Да, блин. Сегодня совсем негусто, - уже без запала отвечает Анька. – Ходишь, нафиг, как бомжиха. Ей богу.

- Ну, а мне сегодня повезло больше. Держи, - девушка вынимает из кармана несколько купюр. – Только родителям не показывай. Отберут подчистую.

Анька смущенно стреляет глазами, неловко переступает с ноги на ногу, однако деньги принимает.

- Завтра жрачки куплю, - объявляет она. – Заначку сделаю, - шмыгает носом. – Ну, а как насобираю нормально, сразу отдам, ты не думай. Мы не какие-нибудь попрошайки. Да, Тузик? – обращается она за поддержкой к брату.

Он, внимательно следящий за происходящим, кивает. Найдена переводит взгляд с Аньки на Тузика, в раздумье кусает губы.

- Слушайте, а ведь сейчас-то вам есть совсем нечего, верно?

Анька морщит нос, принимается дергать себя за ухо, отводит взгляд в сторону.

- Ну, найдем что-нибудь. Хлеб вон, по ходу, оставался. А завтра с утреца, до школы, я сбегаю. Чего уж, - она вновь шмыгает.

- Знаете что? – говорит Найдена. – А давайте, все-таки, к нам. Я Тузику уже сказала, что у нас пироги. Хватит на всех. Поужинаете, а потом я вас обратно приведу. А?

Тузик вновь чувствует, как во рту собирается слюна. И собирается она тем больше, чем яснее он понимает, что хлеба-то в холодильнике уже нет и до завтра не будет. Он просительно смотрит на Аньку, сдвигает сжатый рот на правую щеку, поднимает домиком брови. Так как сестра, словно в раздумье, молчит, он тянет ее за рукав. Еще и еще.

Заметив его старания, Найдена чуть-чуть усмехается, затем решительно берет обоих детей за руки.

- Ну, все. Хватит модничать и изображать скромников. Пойдемте.

На улице девушка нахлобучивает на голову Тузика капюшон, а сама поднимает воротник плаща, стараясь укрыться от мелкого дождя и поднявшегося ветра. Сухая твердая ладонь крепко сжимает кисть мальчика, и ему кажется, что теперь в мире ничего не страшно. Рядом, загребая ступнями, топает Анька и бормочет что-то совсем неразличимое. Они обходят одну рытвину, другую, стараясь не залезть в самую грязь. Тузик рассматривает залитый бурой, почти черной в темноте, кашицей разбитый асфальт, освещенные окна домов, вслушивается в ругань, доносящуюся из открытых форточек, и хочет, чтобы они шли и шли, шли и шли.

- Ну, вот мы почти и дома, - сообщает Найдена, будто ни Тузик, ни Анька не знают, где она живет. Она толкает скрипящую дверь, пропуская детей в подъезд, и подпихивает их в податливые спины, чтобы ускорить движение. Третий этаж, дверь налево, четыре звонка.

- Да иду уже, иду, - слышится приглушенный голос тети Клавы.

Щелкает замок, и в проеме появляется подслеповато щурящаяся мать Найдены.

- Мам, я младших Чукановых привела. Пусть они поужинают с нами, ладно? – подталкивает девушка вперед Тузика и Аньку. – Они там совсем одни и голодные. Поедят, я их обратно отведу.

Тетя Клава только сейчас обращает внимание на детей, переводит взгляд с дочери, несколько секунд всматривается, затем согласно кивает и пропускает в коридор.

- Ну, ладно, коли так. Один раз-то можно. Только смотри, нам их содержать не на что, - она сжимает у горла воротник теплого халата. – Что там моя пенсия да твои завывания в переходах? Шла бы учиться, что ли. Хоть на токаря? Вакансии на заводе бывают. Или как Ленка Волоснова – продавцом в магазин работать. А то мотаешься чуть не каждый день в центр да обратно. Мало ли что там в этом центре может случиться? Деньги, опять же, тратишь за просто так. Они что ж, на дороге валяются?

Тетя Клава горестно мотает головой, как-то ежится и, повернувшись, шаркает в кухню.

- Да ты, мам, не беспокойся, - помедлив, отвечает девушка. – Все будет хорошо. На жизнь ведь я сколько-то зарабатываю.

- А о будущем не задумываешься, - оборачиваясь, замечает ее мать.

- Ой, да будет ли еще это будущее? – вполголоса говорит Найдена и глядит в сторону.

- А куда ж оно денется, по-твоему?

- Да никуда. Просто не наступит и все. Кирпич вон на голову упадет.

Тетя Клава поджимает губы и буравит дочь долгим осуждающим взглядом. Тузик принимается сопеть, а Анька на шажок, на другой начинает ретироваться к двери, дергая за собой брата.

- Эй, вы куда? – замечает наконец их отступление девушка. – Ну-ка, давайте-ка обратно.

Она ловко хватает обоих, так что они не успевают и пикнуть, быстро стаскивает с них верхнюю одежду и сапоги и снова подталкивает вперед, теперь уже к ярко освещенной кухне.

- Мойте руки, а я мигом.

Найдена одним движением скидывает плащ, ботинки, просовывает ноги в тапочки и скрывается за дверью своей комнаты. Анька шмыгает носом, приглаживает неровно подстриженные волосы и, неуверенно пожав плечами, искоса взглядывает на Тузика. А тот в свою очередь сосредоточенно рассматривает лиловые разводы на отклеивающихся обоях.

- Ну, что ж, идемте, касатики, - приглашает их тетя Клава. – Давно, поди, не ели-то?

Анька опускает глаза и снова дергает Тузика за руку.

- Да ему вот утром оставляла чуток. Брюхо-то, поди, подвело, ага?

Тузик сжимает рот в точку, двигает из стороны в сторону и молчит.

- А ты сама в школе, что ли, ела? – щурится тетя Клава. – Тебе ж Любка денег на обеды не дает. Думаешь, я не знаю? Наделали с Вовкой кучу детей, а думать о вас не думают. Некогда им, вишь, все пьют, в бутылке счастья ищут. Леонтий вон совсем бандитом стал, - тетя Клава качает головой, обреченно машет широкой ладонью. – Вообще все люди из ума выжили. Танька Ястребцова, Андрюшки-то Ястребцова мать, гляди-ка как на наркоту подсела. А ведь я ее знавала махонькой, ну вот как тебя, Аня. Приличная девочка была. А сейчас что? В кого, при такой матери, Андрюшка-то вырастет, а? И куда только мир катится, - женщина поворачивается к плите, принимается вынимать противни с пирогами.

- А сего Дюса? – неожиданно вступает в разговор Тузик. – Дюса хоёсий.

- Что? – через плечо спрашивает тетя Клава. – Хороший, говоришь? Так это он пока хороший. Слышишь, пока. Поторчи среди всякого отребья да с такой матерью, - она вздыхает.

- Ну, что? Как тут у нас дела? – в проеме двери появляется Найдена, в зеленом широком свитере и черных брюках. Ее глаза весело сверкают, на губах играет улыбка.

- Ну, как «как»? Да так, - отвечает ее мать. – Шляешься где ни попадя по темени, а я беспокойся, переживай. То там девчонка пропадет, то здесь. Одну убьют, другую изнасилят. А ты ведь у меня, к тому же, не уродина, - тетя Клава разрезает пироги, раскладывает куски по тарелкам.

- Чего застыли, мелкота? – подмигивает Найдена. – Ну-ка давайте по табуреткам!

Напевая, она достает чашки, разливает чай, помогает Тузику взобраться на сиденье и улыбается стесняющейся Аньке.

- Почему не отвечаешь? – вытирая фартуком пальцы, спрашивает тетя Клава.

- Да ты, мама, садись, хватит хозяйничать. Пироги стынут, - девушка откидывает волосы со лба, трет переносицу.

Тузик завороженно наблюдает за движениями тонких изящных кистей ее рук и ойкает, когда острый локоть сестры впивается ему под ребра.

- Лопай скорей, да пойдем, - шипит она. – Нехрен рассиживать тут, у чужих.

- Вот этот с капустой, - поясняет тетя Клава. – А этот с луком и яйцом.

- Ага, - строит умильную рожицу Анька. – Спасибо.

Брат с сестрой принимаются деликатно откусывать свои куски. Стараясь не чавкать, жуют, запивают горячим чаем. А Найдена, словно задумавшись о чем-то, смотрит в одну точку, сдвигает прямые брови, покусывает губы. Сложенные в замок пальцы неподвижно лежат на столе.

- А ты, доча, чего же не ешь? – интересуется тетя Клава, подливая себе чай.

- Что? – откликается девушка.

- Не ешь, говорю, чего? Не нравится, что ли?

Найдена встряхивает головой, нетерпеливо отводит волнистые пряди волос за спину и принимается за пироги.

- Ишь, гриву распустила, - недовольно комментирует ее мать. – Нет бы заплести или постричь. Так только мудил всяких к себе привлекаешь. Слышь, что говорю-то?

- Да ну, мама, - медленно произносит девушка. – Ерунда все это. Кто же сунется-то ко мне? Я ведь ведьма, - и смеется.

И Тузик не понимает, то ли шутит она так, то ли всерьез в это верит. Он ерзает на сиденье, чем вызывает неудовольствие и ощутимые тычки Аньки. Опускает глаза и снова вонзает мелкие зубы в хрустящий кусок.

- Да, да… Навыдумывала еще такой фигни, аж перед соседями стыдно, ей богу, - поджимает губы тетя Клава. – Думала бы сначала, а потом говорила. Тьфу! Вот таку-усенькую, - показывает она узловатыми пальцами, – я тебя взяла. Еще Валерка, пропойца мой проклятущий, был жив. Сколько мыла, одевала, занималась с тобой, и, если бы не Валька-заусеница, никто никогда бы и не узнал, что ты взятая. Ну, теперь-то чего уж судачить, кости мыть этой кикиморе с языком без костей, - тетя Клава вздыхает. – Ладно, бог ей, как говорится, судья. Да только ничего в тебе этакого отродясь не бывало. К чему напраслину на себя наводить?

Найдена вновь отводит волосы назад, изгибает губы в еле заметной усмешке, приподнимает одну бровь.

- Так ведь никто никогда не мог мне ничего сделать, разве нет? – постукивая по столу пальцами, спрашивает она.

Тетя Клава с сомнением смотрит на нее, качает головой.

- Тьфу! – в сердцах говорит она. – Дралась ты, конечно, как мальчишка.

- Вот, вот, - улыбается Найдена.

- Да только твое счастье, что не нападала на такого вон как чукановский Леонтий, - женщина кидает взгляд на мающихся от неловкости брата с сестрой. – Или еще на кого пострашнее. Мало ли сволочей совсем без человечьего внутри? А так чего? Как выставишь свои глазищи, как зыркнешь, - она делает паузу. – Всякий тут и отступит. Конечно…

Найдена покусывает нижнюю губу, будто силясь не рассмеяться. Рассматривает узоры на клеенке.

- Мама, я буду осторожнее. Честное слово. Не беспокойся, - наконец произносит она.

- Шла бы ты лучше учиться. Или работать.

- Разве я не работаю? – вскидывает девушка глаза и снова прячет их за ресницами.

- Да-а-а! Работка хоть куда, как же! Завывать в подворотнях среди бездельников и мудозвонов, - женщина кхекает. – Чего ты среди них воешь-то, а? Мужа богатого, что ли, ищешь? Так не найдешь ты его там! Не найдешь! – тетя Клава обводит взором кухню и натыкается на ребят Чукановых. – А вы чего не едите-то? Ешьте, давайте, ешьте, а то остынет все. Аня, подложить тебе еще с капустой? Вот, возьми этот подрумяненный, - пауза. – Мудак попользуется тобой, - это она уже дочери. – И выкинет за ненадобностью. Может, кто другой и подберет. М-да. Среди своих мужа искать надо. Среди своих, слышишь? А тем-то ты такая нищенка на кой нужна?

- Мне просто нравится петь, ты же знаешь. А в центре лучше подают, вот и все.

- Семнадцать лет девчонке, а все как малая, ей богу! Вот я умру, на что жить-то будешь? – требовательно выставляется тетя Клава на дочь. – Растила, радовалась, что не проститутка, не наркоманка. А выросла, себе на кусок хлеба заработать не может. Где ж это видано? Ну, останется у тебя квартира после меня, хотя бы не на улице кантоваться, и то вперед. Ну, а есть-то что будешь? Одевать на себя?

- Ладно, мама, давай не при малышах, - сердито сдвигает прямые брови Найдена. – Давай после.

Тетя Клава вздыхает, что-то шепча про себя наливает еще чаю и принимается за пироги.

А потом Найдена ведет Тузика с Анькой по темному двору. Под ногами чавкает грязь, с черного неба – если поднять голову – подмигивают звезды, твердая теплая ладонь крепко сжимает руку мальчика. И он вновь понимает, что счастлив.

Глава 6

- Что за нахрен, твою мать? – рычит кто-то. – Хрен нахрен ядрена вошь, тудыть растудыть!

- Да ты сам, твою мать, такой, нахрен, - визгливо отвечает другой. – Вообще охренел, блин, в натуре! Козел.

Тузик вздрагивает и боязливо приоткрывает глаза. В комнате темно. Рядом осторожно дышит Анька.

- Что ты провякала, сука? Нахрен. Ну-ка, ну-ка, повтори.

- А то и провякала, блин твою мать, что слышал. То и провякала!

- Чего-о-о? Ах ты, дрянь, дырка подзаборная, сволочь!

- Ай! – визжит маманя. – Вовка, гад, ты чего? Ой, ай!! У-уууу…

Слышатся звуки потасовки, крики, что-то падает и разбивается. Потом тишина, только тяжелое с присвистом дыхание бати.

- Получила, сука? – слова даются ему с трудом. – Хочешь еще? Хочешь? Дрянь!

Мать отвечает ему стоном. И это как будто еще сильнее заводит отца. Нет сомнений, он снова бьет ее. А потом опять тяжело дышит.

Тузик съеживается под одеялом, чувствует, как Анькины пальцы находят его руку.

- Блин, как бы он и нас не зашиб, - едва слышно шепчет она мальчику в ухо. – Страшно-то как, блин.

- Сука! – хрипит отец. – Только на то и годна, чтобы драть! Сволочь, - пауза. - Мне, нахрен, с утра на работу. Сечешь? А ты, сука, разлеживать тут будешь, дырку сушить. Гадина! Опохмелиться, твою мать, даже не на что. Охренеть! Не то, чтобы пожрать, - пауза. – Я, блин, пахать с утра должен. Р-работать, твою мать! Чтобы ты, сука, могла здесь валяться и нихрена не делать. Ненавижу! Где деньги? Где, твою мать? На что мне бухла надыбать, а? Чего молчишь, сволочь? – пауза. – Еще наплодила кучу ублюдков хрен знает от кого.

- Скорей, Тузик, - прерывающимся от волнения голосом говорит Анька. – Под кровать.

Она юркой змейкой скользит вниз, таща за собой одеревеневшего от страха мальчика. Распахивается дверь. В проеме стоит, покачиваясь и рыгая, отец. Штаны приспущены, мятая грязная футболка вздернута на волосатом животе. Лица почти не видно, так как батя стоит спиной к свету. Но Тузик съеживается еще сильнее, он знает, что налитые кровью глаза сейчас ощупывают комнату, а рот родителя искривлен в волчьем оскале.

- Анька, нахрен! Анька, с-сука! – рычит тот. – Где ты? Куда залезла, скотина?

Отец делает несколько неверных шагов, приседает, пытаясь посмотреть под кроватями, и чуть не падает.

- А, блин, твою мать! Попрятались сучары, - выдает он и двигает кадыком.

Теперь на поросшую темной щетиной морду бати падает свет фонаря, и Тузик с ужасом замечает, как из угла рта родителя тонкой струйкой стекает слюна. Его лицо так близко, что мальчик очень ясно понимает - буквально несколько секунд, и их убежище будет обнаружено. Тут воспаленные глаза отца останавливаются, Тузику кажется, что тот смотрит прямо ему в душу, заставляя сердце переворачиваться от страха.

- А-а, суки! Вот вы где, - торжествующе хрипит батя, протягивает скрюченную руку и неловко заваливается пол, отчего брюки раскрываются окончательно. – Вот блин, нахрен! – несколько недоуменно замечает он.

Анька старается затащить Тузика еще глубже под кровать. Испуганное дыхание сестры щекочет ему ухо. Отец вновь пытается сесть. Несколько секунд рассматривает свое оголившееся «хозяйство».

- Блин! – произносит он. – Нахрен, тудыть растудыть.

Медленно застегивает штаны, зачем-то разглаживает широкой ладонью футболку. Затем его лицо снова приобретает зверское выражение.

- Анька, блин! Ну-ка вылазь, с-сука!

Он нагибается, шарит, стараясь схватить. Касается ступни Тузика. И мальчик в диком ужасе принимается молотить ногами, визжа и заходясь в крике. Попадает во что-то мягкое, во что-то твердое.

- Вот гаденыш, - шипит отец. Засовывает обе руки, ловит, выволакивает. – Попался, урод! – торжествующе констатирует он. – Узкоглазое отродье, твою мать! – пауза. - Слышь, Анька, - почти миролюбиво продолжает монолог батя. – Не вылезешь, я ведь его убью. Ты ж меня знаешь. Ага? Глянь-ка.

И отец пока не серьезно, но ощутимо шлепает липкой ладонью по лицу мальчика. От бати невыносимо несет – перегаром, давно не мытым телом, блевотиной и чем-то еще. Тузику начинает казаться, что его вот-вот вырвет.

- Па… Па! – шевелит он губами и пытается состроить умильную и одновременно веселую рожицу, чтобы показать, что он-то понимает - все это только шутка.

- Так ты еще лыбишься, гаденыш? Прикалываешься??

И отец бьет снова и снова. Тузик принимается плакать, скулить, во рту появляется солоноватый привкус крови.

- Папа! Папа! – кричит сестра. – Не надо, папа! Он маленький. Оставь, папа! Вот я.

Сквозь откуда-то появившийся шум в ушах мальчик слышит, как Анька всхлипывает и канючит, прося отпустить его, Тузика.

- Где деньги, Анька? – деловито спрашивает отец, отшвыривая мальчика в угол. – Ты же все время побирушничаешь. Точняк? По любому насобирала, сволота, рубликов сто-двести, а? Куда заховала, с-сука? Давай, выкладывай батяньке! Батяньке надо опохмелиться. Втыкаешь? Батяньке нужны деньги! Давай, не жмоться! А то ведь забью твоего братца-гаденыша. По любому.

Тузик не шевелится, чтобы не привлекать внимание, только едва слышно хнычет. Анька роется в своих вещах.

- Вот, папа, вот, - наконец произносит она, подавая несколько бумажек.

- А, сука! Думаешь, я тебе так и поверю?

Отец отбрасывает Аньку в сторону и принимается сам обшаривать карманы ее одежды, выворачивает, потрошит и извлекает еще две бумажки.

- Нихрена себе надыбала! – удивляется он. – Снимаешься, что ли, по ходу?

Он осматривает дочь с ног до головы, словно видит впервые, и презрительно морщится.

- И что? Неужто кто-то зарится? – снова изучает он Аньку. - Твою мать! В натуре извращенцы охренели такую замухрышку уделывать. И много дают?

- Да ты, батя, чего? – утирает Анька разбитый рот. – Совсем охренел, что ли?

- А ты мне еще поговори, поговори, нахрен! Ишь, как на отца вылупилась, стерва, не хуже матери. Счас вмиг разучу так глядеть! Ага.

- Сам дерется, как вон чужой, блин. И еще не смотри… Ага, и не дыши, нахрен, и не живи. Излохматил вон что… А Тузик?

- Да пошла ты! С-сука, - батя засовывает деньги в карман, разворачивается и, покачиваясь, выходит.

Анька приподнимает Тузика, ощупывает ручки, ножки. Потом шепчет:

- Ну, ничего, ничего. Сейчас он свалит за бухлом, я тебя умою. Так-то, вроде, цел. Вот сволочь поганая! – сквозь зубы. – Так бы и убила, так бы и убила… Толку от него все равно никакого, блин. Одна маята. Вот деньги спер. Ну, те, что Найдена дала. Урод! Сейчас нам и пожрать утром нечего будет. Вот козел сраный! Маманю вон тоже когда-нибудь забьет насмерть.

Слышно, как отец ходит в соседней комнате, матерясь и икая. Мать голоса не подает.

- Слышь-ка, поди, пришиб он маманю-то? – говорит Анька и расширяет глаза. – Надо будет посмотреть. С мертвяком-то боязно, да? Если что, вон к Веронике соседской стукнем.

Мальчик сидит не шевелясь. Правая половина лица у него распухла, нижняя часть рожицы вымазана кровью, майка в красных разводах, тельце в синяках, а в голове по-прежнему звенит.

- Сволочь, ей-богу, - продолжает сестра. – И мне-то носопырку разбил, руки тоже намял. Блин! Ну есть же нормальные родоки, ведь правда, Тузик? У Сашона твоего… Или вон тетя Клава… Зинка Серёнина над Жоркой своим как трясется. Нахрен!

- Бойно, - наконец замечает мальчик.

Анька замолкает, с беспокойством смотрит на брата, опять ощупывает его конечности.

- Здесь больно? – спрашивает она. – А здесь? Гад проклятый!

Хлопает входная дверь. В квартире наступает тишина. Матери по-прежнему не слышно.

- Все, свалил, по ходу. Сейчас проверю, и умываться пойдем. А то ты совсем как чумичка.

Анька встает и осторожно выходит из комнаты. Ее робкие шаги доносятся из коридора, потом из кухни.

- Вот урод! – это уже от родителей. – Веронике, что ли, брякнуть?

Сестра появляется на пороге, трет глаза. Тузик все так же неподвижно сидит на кровати, глядя в одну точку.

- Вроде дышит. Маманя-то, - Анька выдвигает нижнюю губу и сморщивается. – А все равно, как неживая.

- Бойно, - снова говорит Тузик.

Анька поворачивается к нему, пожимает плечами.

- Не знаю, что делать. Ей-богу.

Она ссаживает мальчика, ведет его в ванную, открывает воду.

- Ни машинку починить, ни дверь сделать, - бурчит сестра. – И денег ни хрена. Знай только бухать, да всех лохматить.

Потом Тузика переодевают, укладывают спать. А Анька все ходит, видимо, действительно не понимая, что делать с матерью. Но, в конце концов, и она ложится возле брата.

Утром, когда серый рассвет начинает просачиваться сквозь мутные стекла, Тузик открывает один глаз, левый. Правый открываться не желает. Немного помучившись с ним, мальчик вздыхает и поворачивается, чтобы оценить обстановку. В комнате пусто, только кружится пыль, да паутина между кроватями едва заметно качается от сквозняка. Где-то далеко дребезжат водопроводные трубы, за стеной надсадно кашляет старик Носыч. Но в самой квартире, родном доме Тузика, тишина.

Мальчик засовывает большой палец в рот, некоторое время сосредоточенно сосет его. Похоже, сейчас ему самому не угрожает ничего. Сестра, видимо, уже ушла в школу, а отец так и не возвращался, иначе они с Анькой услышали бы это.

Тузик осторожно садится, разглядывает ссадины на ногах и руках и чувствует, что лицо почему-то раздуто, словно в него накачали воздух - как в тот шарик, что маманя покупала ему прошлым летом.

Вздохнув, мальчик слезает с постели и, неловко пригибаясь, крадется в коридор. Там тоже никого. Входная дверь плотно прикрыта, а по полу разбросана верхняя одежда. Это ничего не значит, поэтому Тузик продолжает осмотр.

Чуть скрипнув, под его боязливой рукой открывается дверь в комнату родителей. Мальчик на секунду замирает, затем, собравшись с духом, заглядывает внутрь.

Мать лежит на спине, слегка развернувшись к окну. Юбка высоко задрана и разорвана, заголившееся тело в сплошных кровоподтеках, лица не видно. Тузик останавливается и, задержав дыхание, прислушивается, стараясь уловить хоть какие-то звуки. Жужжит муха, совершая круг почета над комком плоти посреди комнаты. Садится на обнаженное плечо Любки, чистит передние лапки, потом шествует по направлению к шее. Проползает одно синее пятно, другое. Шея матери буквально испещрена ими, словно батя не в шутку пытался придушить ее.

Тузик сглатывает - ждать становится невыносимо - и с плачем бросается вперед. Муха, рассерженно воя, поднимается в воздух. Слышится хрип. Мальчик застывает, не решаясь сделать последний шаг. Пальцы откинутой в сторону, будто неживой, руки Любки шевелятся, затем сжимаются в кулак, бессильно расслабляются. Голова поворачивается к мальчику, веки разлепляются, показывая узкую полоску красноватых белков. Мать снова хрипит, показывается кончик языка, которым она пытается облизать губы. Глаза наконец раскрываются, бессмысленно выставляясь на сына.

Тузик прижимает кулачки к груди, шмыгает носом. Мать явно жива. Но, может, и не совсем.

- Кто здесь, нахрен? – странно шепелявя, произносит она. Стонет, кашляет, шарит вокруг себя рукой.

Мальчик пятится, ему кажется, что эта страшная рука вот-вот схватит его. Мать напрягается, силясь подняться.

- Как больно-то, блин, - констатирует она, глаза ее вновь сужаются. Мать кхекает, прижимает левую ладонь к горлу, поворачивается к Тузику. Несколько секунд недоумевающе смотрит, затем ее взгляд приобретает некоторую ясность.

- А, это ты, Щенок, - говорит она. И в ее устах прозвище Тузика звучит почти как «фенок».

Мальчик взвизгивает, кидается к двери.

- Твою мать, нахрен! Куда ты, блин? – с досадой продолжает Любка – Ну-ка, поди сюда, ешкин кот.

Но Тузик не слушает - распухшая, почти неузнаваемо изменившаяся мать внушает ему ужас. Он влетает в детскую комнату и прячется под кроватью, всхлипывая и трясясь. У родителей некоторое время ничего не слышно. Потом доносятся проклятья, шорох. Через несколько минут стук и снова проклятья.

- Тузик, нахрен! Дай, твою мать, воды, - кричит Любка. – Вообще охренел, сволочь, в натуре. Принеси воды, гад! Ой, блин, - опять грохот.

Мальчик стучит зубами. Солоноватый привкус во рту не дает ему сосредоточиться. Да, конечно, отец и раньше избивал мать, как, впрочем, и их с Анькой, но чтобы она становилась похожей на сине-красного раздутого мертвяка?

- Тузик! Иди сюда, козел, нахрен! Анька! Анька! Кто тут есть-то, твою мать? Ох, чтоб тебя! – пауза. – Ой, бли-ин. Всю излохматил, пидорас гребнутый. Козел, нахрен. Херово-то как, - всхлип. - Все изломал. Все изодрал. Гондон хренов! А-а-а-а, - мать принимается рыдать.

Мальчик прислушивается, стараясь разобраться в своих ощущениях. Сжимает рот в точку. Слезы медленно подсыхают на его щеках.

- Кто тут есть, нахрен? – продолжает Любка. – Воды дайте! Анька, Анька!

То существо в соседней комнате выражается вполне как его мать. И выводит вполне знакомые слова. Правда, в выговоре появилось что-то шепелявящее. Но, может, батя просто выбил матери зубы? Или слишком расквасил рот?

Мальчик вытирает рукавом лицо и, пригнувшись, выползает из-под кровати. В соседней комнате по-прежнему стонут.

Мать стоит на четвереньках. При приближении сына старается поднять голову.

- А, это ты, урод? Дай матери воды, нахрен. Внутри все пересохло. Ну! Живее, твою мать.

Тузик неловко переступает с ноги на ногу, не решаясь в упор посмотреть на это чудище.

- Блин, ну дай же мне попить-то, блин! – мать делает отчаянную попытку встать и снова всхлипывает.

Мальчик зажимает ладошками уши, двигает сжатым ртом и, вскрикнув, бежит к выходу. Дергает дверь, бросается к соседней квартире, принимается молотить, воя и скуля.

- Ну, чего там? – басовито и недовольно вопрошают оттуда. – Какого хрена?

Щелкает замок, и в дверях показывается Вероника в короткой, открывающей толстые ляжки юбке и мятой широкой футболке с Микки Маусом. Заплывшие жиром накрашенные глазки ошарашено выставляются на Тузика.

- Тебе чего, Тузяня? Охренел, что ли, вообще, в натуре? – вопрошает она, мусоля в уголке рта сигарету.

Тузик подпрыгивает, вцепляется в полную руку соседки.

- Посъи, посъи! – просит он, умоляюще поднимая бровки. – Там ма. Ма! Стасно. Ну посъи!

- Чет с Любкой не то, что ли, нахрен? – медлит та. – Чертей ловит? Блюет? А Вован где?

- Ну посъи, посъи!! – губы Тузика кривятся. – Ну Вися!

- Блин! – философски замечает Вероника. – По ходу, реально чет в натуре не то. Ну пошли.

Со вздохом она берет мальчика подмышку, выплевывает на цементный пол сигарету, нехотя топает по ней подошвой шлепанца. Позвенев ключами, захлопывает дверь.

Увидев стоящую на карачках Любку, Вероника ахает, разжимая от неожиданности руки. Тузик падает на пол.

- Ну нихрена себе, нахрен! – констатирует она. - Это тебя кто так уделал-то, блин? Вовка, что ли?? Вот козел!

Мать мычит, мотает головой.

- Не Вовка, что ль? – еще больше изумляется соседка. – А кто тогда? Толяга?

- Да Вовка, блин, Вовка ядрена вошь. Попить дай, а? Спеклось все внутри, нахрен.

- Еще бы! Так отметелили. Сейчас, подруга, сейчас.

Вероника шустро топает в кухню, пропускает воду из-под крана и наполняет отдающей ржавчиной жидкостью первый попавшийся стакан.

- На, на, милая, - приговаривает она, толкая стакан к губам Любки, которая, давясь, приклеивается к его краю. – Ну, ни хрена себе! Козлина гребаный – продолжает возмущаться соседка. – Вот хрен я ему больше дам! Мудила сраный. Вообще в натуре с бабами не умеет обращаться. Дебил! Ты хоть тип-топ? Ужас, в натуре.

- Помоги мне встать, - просит Любка.

- Сейчас, сейчас, подруня, - бормочет Вероника. – Вот, обопрись. Обопрись, дурыня, об меня-то, нахрен. Во-от. Осторожненько, блин. Та-ак.

Мать со стоном разгибается, повисая на руке Вероники.

- Все отбил, гад – сообщает она. – Как озверел, нахрен. Живого места не оставил.

Соседка с интересом и жалостью рассматривает кровоподтеки, сочувственно цокает языком.

- Ишь, и одежду-то всю на тебе изодрал. Насилил, что ль? – в ее глазках разгорается огонек.

- Да отодрал как сидорову козу, нахрен! – губы Любки кривятся от боли – Да не раз, - она всхлипывает. – Измочалит и отдерет. Измочалит и отдерет. Сволочь!

Огонек в глазах соседки разгорается ярче, она облизывается и приоткрывает рот.

- Ну, маленько помочалить он любит. Точно. Зато потом так ништяк уделывает! – она мечтательно выгибает редкие брови. – Руку заломит или за волосья схватит так, что сейчас задохнешься, - пауза. – Садю-юга! Ну, тебе ведь понравилось?

Любка со злобой выставляется на подругу:

- Ты что, сдурела, что ли, дебилка? Вообще охренела, нахрен! Он меня не убил чуть. Ты типа, не понимаешь?? Инвалидкой, поди, сделал!! Дура! Все одно на уме…

Вероника хлопает веками и словно только сейчас возвращается на землю. Снова с сочувствием рассматривает Любку.

- Да-а, - причмокивает она. – Это он переборщил. Квасили, поди, не один день. Да? И, поди, сивуху-бормотуху какую-нибудь. Точняк, верно? Ты ж знаешь, он с бормотухи в натуре хренеет. Прям как фашист становится. Ну, - она вновь рассматривает Любку. – Переборщил он, перегнул, сволочь, реально.

Маманя стонет, морщится, пытается жалостно всхлипнуть. Однако Тузику ясно видно, что она уже приходит в себя.

- Помоги мне лечь, - закатывая глаза, обращается Любка к подруге. – Надо отдохнуть чуток.

- Сейчас, сейчас, - бормочет Вероника, от усердия складывая губы в курячью гузку.

Они направляются к разобранному дивану, застеленному скомканным несвежим бельем. Вероника взбивает подушку и старается одной рукой поправить постель.

- Чего, машинку-то так и не починил козлина? – вопрошает она, опуская Любку на кровать.

- Чего??? – изумляется мать. – Ему только до машинки и дело, ага. Пидорас гребаный. Нажраться вусмерть да отметелить кого послабее – вот и вся его забота. Тоже мне сказанула – «починил». Ага…

Вероника заботливо разглаживает спутанные волосы Любки, укрывает ее простыней.

- Слышь? Может, скорую вызвать? По ходу, на тебе живого места нету. Ссышь-то как? Не кровью? – соседка разглядывает подругу, складывает руки к груди.

Мать принимается едва слышно хрюкать:

- Ага! Обоссала все вокруг, блин. Подвал затопила в натуре, умора! – поворачивается к Веронике. – Ты чего, подруга, с дуба рухнула? Внутрях спеклось все, нахрен. Чем ссать-то, а? – она прикрывает глаза и как бы между делом спрашивает, - А пожрать у тебя что-нибудь найдется? Брюхо прям реально подводит.

Вероника со скучающим видом отворачивается, принимается отряхивать юбку, цыкать зубом.

- Тебе чего, куска хлеба жалко?? – преувеличенно удивляется Любка. – Пару картох, может, зажала? Я ж не прошу денег, нахрен.

- Ну, еще б ты денег попросила, - поджимает губы Вероника. – Сама знаешь, у меня их нету, - пауза. – Да и сколько вам не давай, все как в прорубь! – с неожиданной злостью договаривает она.

- Чего? – приподнимается на локте Любка. – Ты чего сейчас сказанула? Как так в прорубь, нахрен?

- Да так! Типа сама не в курсе, ага. Кому другому бы мозги пудрила, тоже мне нашлась, принцесса сраная, ага!

Тузик выглядывает из угла, куда он от греха подальше заполз. Словно видит впервые, принимается изучать свою мать. И точно, на принцессу Любка не похожа ни капельки, в этом соседка нисколько не отступает от истины. Удостоверившись, мальчик заползает обратно.

Мать начинает обиженно всхлипывать:

- Смотри-ка, пожалела! Куска хлеба пожалела, ложку майонеза не донесла! И не для кого чужого, посмотрите-ка, для подруги.

Вероника хмыкает:

- Крутяк ты, Любаня, обделенную изображать. Просто зашибись! Может, в актерки подашься? Там, типа, бабло реальное платят. Нет?

Мать замолкает и несколько секунд абсолютно трезвым взглядом рассматривает стоящую близ нее женщину.

- Слушай, нет, ну реально дико хочется жрать, - наконец говорит она. – Я ж не прошу денег, мне бы просто перекусить. За баблом я к кому другому схожу. Ну?

- Чего, Вован нисколько не дает? Сразу, что ль, пропивает?

- Тебе, поди, и носит! – неожиданно ярится Любка. – Не за так же ты ему даешь?! Кобель сраный! Мудила!

- Да с чего ты взяла-то, что не за так?? – раскрывает заплывшие жиром глазки Вероника. – С чего взяла? Вот дурилка! Вован твой как мужик - ништяк, стояк у него что надо. Да и помучить слегонца он любит, - сладкое чмокание. – А ты ж знаешь, мне такое нравится. Ну, помнишь, с тех пор, как маманин хахаль меня все поджимал, насилил, пока маманя пьяная в дупель валялась. Помнишь?

- Ну, помню, - успокаивается Любка. – Чего ж не помнить… Все мозги мне тогда проела этим дядь Леней, который потом загнулся хрен знает где, - пауза. - Да только тогда, в тринадцать-то лет, тебе такое вовсе не нравилось. Скажешь, вру?

- Ну, не врешь, - недовольно морщится Вероника. – Я ж потом всю эту сладость-то раскусила. После. А тогда… Да и «залетела» я от него, чего ж хорошего-то?

Мать вновь принимается разглядывать подругу.

- А ты чего, я все понять не могу, замуж не выходишь? – интересуется она. - Знай, то одного водишь, то другого. А то постоянный бы мужик был, деньги бы ежемесячно носил.

- Ну, ты прямо как маленькая, Любаня, ей-богу! Ты на себя посмотри и на меня, - она поводит полным плечом, выставляет ногу в чулке сеточкой, надувает накрашенные красной помадой губы. – Я женщина что надо, красавица! – с самодовольством констатирует Вероника. – Выбираю того, кого хочу, вообще сама себе хозяйка. И зарабатываю, заметь, только на себя одну! А ты? – она презрительно поджимает рот. – Вся в синяках, квасишь как лошадь со своим Вованом, вон трех штук детей наплодила почем зря. И за бутылку готова дать кому угодно! Нахрен мне такое надо? Я себя люблю, - она хвастливо усмехается. – Берегу. И замуж выйду только за богатого!

Тузик снова показывается из своего убежища, чтобы посмотреть, не превратилась ли за это время Вероника в королеву. Недоверчиво и скрупулезно разглядывает ее. Нет, не изменилось ничего – в тусклом свете дня перед ним стоит все та же соседка, очень напоминающая одетую в людскую одежду свинью.

- Ты жрать мне когда принесешь? – с вызовом интересуется мать, не спуская глаз с мечтательного лица подруги.

- А? Что? – словно ее неожиданно спускают на землю, вопрошает Вероника.

- Жрать, говорю, когда принесешь? – сверлит взглядом Любка. – Мы ж со второго класса дружим. Забыла, как я тебя от Кольки-пердуна выручала? А? Хочешь, чтобы я тут с голодухи загнулась?

У Тузика начинает бурчать в животе, но он не решается напомнить о себе.

- Нет, не хочу! – шипит Вероника. – Ты ж мне как сестра.

- Так вот как сестре поди и принеси мне пожрать! Хватит лясы точить.

Вероника дергает плечом, хмыкает и, цыкнув зубом, выходит. Мать устало откидывается на подушку, тоскливо выставляется в потолок.

- Тоже мне нашлась красавица сраная, - шепчет она. – Богатого хочет найти, ага. Вот умора! Еще на Клавкину шалаву, может, и позарится кто, на глисту-то эту, нахрен. Как зыркнет, аж не по себе, в натуре. Но только не на тебя, дура хренова, ага.

- Надена хоёсяя! – неожиданно для себя заявляет Тузик. – Она пинсесса.

Любка вздрагивает, медленно поворачивает голову в сторону говорящего.

- А, это ты, Щенок, - она кхекает. – Напугал прямо. Я и забыла про тебя. Чего заховался-то там?

Тузик ежится, снова заползает в угол.

- А? Чего не слышу ответа, нахрен? Достался, блин, полудурок какой-то. Китаеза сраный. И как такой вышел, не пойму, - пауза. – Вовка уже всю плешь из-за него проел, нахрен. А ведь сам, урод, такого и заделал. Ох-хо-хо, - вздыхает она. – Принцесса, блин, ага, - смешок. – Слышь, ты, дебил недоделанный, принцесс у нас тут не бывает, - Любка проводит ладонью по распухшему лицу, морщится. – Я тоже когда-то ничего была. Пока с Вовкой, козлом, не связалась, - пауза. – Ну, пью, да. И что?! А кто не квасит-то? Без бухла совсем хреново бы было. Слышь, урод? И Надька твоя такая же будет, дай только время, блин.

- Ну, вот и я, - появляется в проеме двери Вероника. – С кем ты тут болтаешь-то? Тихо сам с собою? – смешок.

В руке соседки болтается задрипанный мешок.

- С сынулей своим, нахрен. С кем же еще? – прищурясь отвечает Любка. – А ты уж порадовалась было, что я свихнулась?

- Чего ж мне от этого радоваться-то? – она оборачивается. – А, и точно, Тузяня ведь здесь.

- Ну, и хрен на него. Забей. Чего принесла-то?

- Кусочек хлеба, - язвительно говорит соседка, - Да банку майонеза. Все, что ты хотела, дорогуша.

- Ништяк, подруня. Хоть бы колбасы отрезала или пельменей сварила.

- Нету. Ничего нету! Сама перебиваюсь.

- Ага! Вот умора, ты на себя-то посмотри, ведь от жира пухнешь, блин. Перебивается она, нахрен!

- А твое, блин, какое, нахрен, дело? Какое, блин нахрен? – взвивается Вероника. – Я женщина с формами, в самом, твою мать, соку! Въезжаешь?

- Ага, куска колбасы пожалела. Жрет, жрет, а все мало!

- Ну и что?? Не всем же такими глистами быть, как Клавкина Надька! Или вон как Верка Паршина, нахрен.

- Надена не гъиста! – подает голос Тузик. – Надена пинсесса.

- Чего?? – поворачивают головы в его сторону обе женщины.

Тузик сопит, сосредоточенно двигая точку рта из стороны в сторону.

- Тоже мне, выпал! – констатирует Вероника. – Ценитель женщин, блин. Да на твою кикимору ни один нормальный мужик не позарится! Костями, нахрен, только трясти.

- Жрать давай – деловито заявляет Любка, приподнимаясь с кровати. – Хватит муру пороть, все кишки уже подвело.

Соседка недовольно хрюкает, медлит, но все же раскрывает пакет. Вынимает нарезанный батон, банку майонеза и несколько кружков вареной колбасы.

- Сейас чаю тебе сделаю. Не в сухомятку же, - говорит она. – А ты пока лежи. Вован, поди, последние мозги из тебя вышиб, - Вероника разворачивается и направляется в кухню.

В комнате проявляется слабый чесночный душок. Тузик сглатывает и невольно выползает из своего угла. Мать двумя пальцами берет кружок колбасы и отправляет в рот.

- Ам-ням-ням, - кося на сына взглядом, произносит она. – Ням, ням! Слышь? Вкуснотень.

Тузик продвигается на два шага вперед, не сводя глаз с жующего рта матери. А та подхватывает другой кусок и, не донеся до губ, принимается помахивать им в воздухе.

- Ай, как вкусно, блин! Ням-ням. Хочешь?

- Хосю! – отвечает тот, втягивая носом воздух.

- А я вот и не дам! – хохочет Любка. – Не дам! – и медленно откусывает.

Тузик сглатывает, закрывает ладошками глаза, но не выдерживает – чавканье матери и чесночный запах сводят его с ума.

- Дай, ма! Ну, дай! – начинает всхлипывать он.

- А ты заслужи. Заслужи! За просто так ничего в жизни не бывает. Сечешь?

- Дай, - продолжает канючить он.

- Поймай, - задорно говорит мать и поднимает руку чуть выше.

Тузик чувствует, как кровь приливает к его щекам. Эта игра знакома ему слишком хорошо, но ненавидит ее он еще сильнее. Ощущение бесконечного унижения захлестывает его. Тоненько скуля, мальчик начинает пятиться.

- Куда же ты? Куда, нахрен? – забавляется мать и снова откусывает. – Смотри, еще пару раз кусну, и тебе не останется ничего.

Тузик всхлипывает, его личико сморщивается. Он замирает, а затем тявкает, нерешительно и слабо.

- Нет, милый, - говорит, улыбаясь, мать. – Так дело не пойдет. Давай-ка громче.

Мальчик поднимает голову и тявкает еще раз, одновременно стараясь подпрыгнуть с четверенек.

- Та-ак! – поощряет его Любка. – Выше, выше, дружок.

- Гав, гав! – выкрикивает Тузик, подскакивает и пытается зубами ухватить кусок колбасы.

- Говняно, - констатирует мать. – Ни хрена не получишь.

- Гав! – вопит Тузик, слезы катятся по его разгоряченным щекам.

- Блин, ну чего ты пацана изводишь зазря, - раздается голос Вероники от двери.

Любка от неожиданности вздрагивает и роняет колбасу. Мальчик хватает ее, одним движением запихивает в рот.

- Ну и чего ты встреваешь? – с сожалением тянет Любка. – Весь кайф сбила, блин.

- Нехрен из мальчишки клоуна делать. Ладно бы совсем маленький был, - брезгливо изгибает губы соседка. – Лучше бы уж сразу прибила, чем какого-то педрилу из него делать.

- Да сама ты педрила, - недовольно отворачивается та. – Своих бы наплодила да и развлекалась. А то лезет к чужим. Тоже мне…

- А тебе чего, его совсем не жалко? Ведь кровь-то своя, блин. И так гнобят все. И все из-за вас с Вовкой. Как пристукнутый всю жизнь будет.

- А твое-то какое дело? – в упор выставляется Любка. – Как хочу, так и отжигаю.

- Дура!

- Сама, блин, такая!

- Да пошла ты, подруня, нахрен! – Вероника в сердцах бросает свой пакет на пол. – Жри сама, что хочешь. Загибайся сама, как хочешь.

- Эй, эй! Ты куда? Чего взъярилась-то?

- Да иди ты!

Тузик бросается к выпавшему куску батона и принимается жадно поедать его.

- Смотри, до чего сына довела, дура! – сдвигает редкие брови соседка. – Сами тут разбирайтесь, уж без меня.

Она плюет на пол, со злобой фыркает и выходит, хлопая дверью.

Глава 7

Тихий вечер, только многоголосый хохот у соседей наверху да сопенье уснувшей матери. Тузик вновь сидит у окна, рассматривает облупленные потемневшие от дождя дома напротив и недоумевает, куда запропастилась Анька. Без нее совсем скучно и тоскливо. Мальчик водит пальцем по стеклу, сжимает рот в точку.

Откуда-то слева, со стороны помойки, пьяный голос начинает выводить известную песню, но вдруг затыкается, словно поперхнувшись. Слышны ругательства, затем пение возобновляется.

Тузик вздыхает, сползает с табуретки и принимается пинать слипшийся комочек грязи. Однако радости это не прибавляет. Жалко, что нельзя сходить в гости к Сашону или Дюхе. Можно было бы погонять машинки, послушать про самолеты или поиграть в мяч. Из комнаты раздается особо звонкая трель. Тузик настораживается, опасаясь пробуждения матери. Но трель переходит в обычное сопение.

Поздно. Мальчик чувствует, что вот-вот должен вернуться отец, и к этому мгновению Тузик предпочел бы оказаться в обществе сестры.

До чего же все уныло вокруг, не то что во вчерашней сказке. Яркие кареты, разноцветные одежды принцесс и королей. А тот стеклянный дворец так и просто чудо. Да. Необыкновенно вкусные штучки на тарелке, густое питье в чашке. И белый щенок!

Вспомнив собачонка, мальчик заливается смехом. Был бы у него такой, и все стало бы совсем иначе, по-другому. Хотя бы так, как у Найдены – чисто, спокойно и не страшно.

Стучит входная дверь, и Тузик подбирается в ожидании громового голоса отца. Но в проеме показывается поникшая, растрепанная сестра в измочаленном и кое-как застегнутом пальто. Голова ее опущена, щеки горят. Она медленно проходит в угол, тихо садится и вдруг принимается беззвучно плакать. И это непонятно почему пугает Тузика. Он во все глаза выставляется на сестру, его рот открывается и закрывается, не произнося ни слова. Так проходит несколько минут. Поведение сестры настолько не укладывается в обычную схему, что мальчика начинает трясти от ощущения чего-то непоправимого.

- Сьто? Сьто?! – наконец выкрикивает он, вцепляясь в край кровати.

А Анька принимается плакать сильнее, вжимая чем-то испачканные кисти рук в пылающее лицо. Тузик до боли прикусывает губу, начинает шмыгать носом.

- Сьто? – шепчет он.

Анька прикрывает локтями голову, сворачивается в клубочек. И Тузику становятся видны ее спущенные и разодранные колготки. Он внезапно чувствует, что жесткий ком в горле не дает ему вздохнуть. Каким-то шестым чувством мальчик понимает, что озорной и вечно неунывающей сестры больше нет. Вместо нее в нескольких шагах лежит что-то совершенно неузнаваемое и опустошенное.

- Сьто…, - совсем тихо произносит он.

Идет время, и вокруг окончательно темнеет. Вместо сопенья из родительской комнаты начинают доноситься вздохи и проклятья.

- И где этот мудак долбаный шляется? – вопрошает кого-то мать. – Вообще охренел в натуре, - пауза. – Эй, есть кто живой, нахрен? – пауза. – По ходу, никого. Да, блин. Вот так подохнешь, и никому дела нет. И что за жизнь – паскуда, твою мать, - слышно кряхтение, скрип пружин. – Ну и за-аче-ем, ты ме-еня, нахрен, родила-а-а, - неожиданно сильно выводят из соседней комнаты. – Хе-хе, блин. Рожаешь вот так, блин, рожаешь этих детей. А как надо чего, так рядом никого. Как все ломит, нахрен, и не похмелиться.

В комнате родителей шевелятся, бормочут. Затем мать шаркает в кухню, роется в холодильнике, шкафу, что-то роняет, чертыхается.

Тузик смотрит в черный проем двери, потом на затихшую сестру. Отцепляет онемевшие пальцы от края кровати. Вновь переводит взгляд на вход. Смутным пятном там скользит возвращающаяся обратно мать.

- Ни пожрать, ни посрать, ни выпить, - констатирует она. – И козлина этот загулял по любому. С дружками своими недоделанными.

Снова тишина. Только за стенкой слева Петька принимается лупить свою жену Гальку. Звуки привычные и совсем нестрашные. А вот и мать, кашляя и отплевываясь, включает телевизор. Смотрит сначала молча, затем начинает комментировать.

- И что ты, нахрен, мудак хренов, туда полез? – дробный смешок. – Блин, ежу ясно, что эта сучара тебе не даст. По любому, нахрен, - мать прочищает горло. - Во мужики дебилы, в натуре.

Канал переключают. Из темноты взревывают машины, кричат люди. И слова матери тонут в этой звуковой завесе.

Тузик меняет положение, поерзав, спускает ноги на пол. Нерешительно потоптавшись, подходит к сестре.

- Сьто? – неуверенно спрашивает он, не решаясь коснуться ее плеча.

Но Анька лежит как мертвая, и на мальчика опять накатывает волна страха. Он до боли в глазах всматривается в лежащее тело, стараясь рассмотреть, угадать в нем признаки жизни. И с облегчением замечает их – цыплячья грудь девочки, без сомнения, поднимается и опускается.

Хочется есть, в животе словно работает маленький моторчик – все что-то переливает, сливает, заливает вновь. Тузик вздыхает и с тоской вспоминает недавние Найденины пироги. Как же их не хватает именно сейчас, сочных, аппетитных, с поджаристой тонкой корочкой. Да, то было вчера, а сегодня ему рассчитывать абсолютно не на что. Батя, если и принесет что-нибудь съестное, оприходует его вместе с матерью, нимало не заботясь, а, вернее, просто позабыв, о детях. В таких обстоятельствах Тузик обычно рассчитывает на сестру. Мальчик снова смотрит на свернувшийся в углу комочек.

Нет, на Аньку полагаться сегодня тоже нечего. С ней что-то случилось, и сейчас ей ни до кого нет дела.

- Давай туда, мудак! – хрипло кричит из соседней комнаты мать. – Чего ты завис, нахрен, как долбанутый?

Тузик влезает на табурет, прижимает нос к стеклу, всматривается в колебания теней за окном. Если не думать о еде, позволить извивам света и тьмы увести себя в воображаемую даль, станет легче, мальчик это знает по опыту. Однако, как назло, сегодня бурчание в животе звучит особенно назойливо, а на ум приходят то теть Клавины пироги, то королевины вкусные штучки, а то и маманин кусок колбасы.

Звучат легкие шаги, которые угадываются даже не слухом, а словно всем телом. И Тузик непроизвольно втягивает голову в плечи, ведь это, без сомнения, скользит в комнату Лютя.

-Чего без света сидите? – Лютя не сомневается, что в комнате не только Тузик. – А?

Умение брата видеть в темноте всегда поражает Тузика. Ни он сам, ни Анька таким чудесным свойством не обладают. И это еще больше отдаляет Лютю от них, делая его каким-то злым богом. Хотя вот если задуматься, то ничего откровенно плохого он им никогда не делал. Однако Тузику кажется, что брату попросту наплевать на них. Это как не попадать в поле видимости свирепой собаки - пока она тебя не видит, ничего страшного не произойдет. Но от этого она не становится менее жестокой, верно?

- Чет не слышу ответа, - Лютя делает шаг вперед и внезапно включает свет, отчего Тузик зажмуривается, еще плотнее прижимаясь к стеклу. – Та-ак… А я чет не понял, это что за нахрен?

Мальчик оборачивается и видит, что брат слегка наклоняется к сестре, пытаясь повернуть ее носком ботинка, а затем рычит.

- А-а, блин, нахрен! Что за хрень?? – он внезапно звереет и бешено смотрит на Тузика, хватает Аньку за руку и, приподняв, начинает трясти. – Кто это сделал?? Кто?? – визжит он. – Убью гада, яйца отрежу! Меня? Меня?? – Лютя задыхается, тонкая пленка слюны пузырится в углу его изогнутого ненавистью рта.

- С-сынок, это ты, муля? – неуверенно появляется в проеме двери привлеченная Лютиным криком мать. – А я тут одна, - она плаксиво морщит нос. – Даж и покормить некому, нахрен.

Лютя несколько секунд сверлит ее совсем посветлевшими от ярости глазами.

- С-с-сука! – выдыхает он и резким точным ударом сбивает с ног. – У тебя дочь уделали, а ты и не в курсе, сволочь! – он сглатывает, ощеривает зубы. – Кто это сделал, паскуда? – обращается он к Аньке, безвольно висящей в его руке.

- Сыно-ок, - тянет мать, утирая окровавленные губы.

Разглядывает измазанную красным ладонь и с удивлением интересуется:

- И чего меня сегодня все лохматят? И, главно, не жалко никому. Так и до смерти забить можно, в натуре.

- А эту дуру ты чего не пожалеешь? Сколько она тут у тебя так валяется?

- Кто? – не может понять мать.

- Вот! Вот! – тычет Лютя в лицо матери обмякшее тело сестры.

- А чего с ней? Не пойму… Я думала, я одна.

Брат сплевывает густую слюну, со свистом втягивает воздух, отчего его глаза слегка щурятся и почти совсем скрываются резными ресницами.

- Кто посмел, нахрен? Меня! Опустить! Меня? Сволочь!! – Лютя вновь трясет Аньку. – Где? Когда??

Вглядывается в пустое лицо сестры, наотмашь бьет. Снова и снова.

- Кто?? Кто, отвечай, нахрен!!

Голова Аньки мотается, но она не издает ни звука, не пытается защититься или уклониться. Словно уже и не живой человек, а просто кукла.

- Да чего… Что случилось-то? – снова пытается прояснить ситуацию мать. – Нахрен ты ее колбасишь?

Лютя рычит, сдирает с Аньки изорванные колготки, кидает Любке:

- На, полюбуйся, курва! Ненавижу!

Отпинывает по-прежнему безучастную Аньку, принимается грызть ногти, согнувшись, словно для прыжка.

- Кто же это сделал… Кто? – бормочет он. – Со мной такое не пройдет, нахрен, не пройдет.

- Изнасилили, что ли? – недоуменно вопрошает мать.

- Заткнись, дура! – бросает он ей. – Так, - неожиданно Лютя поворачивается к Тузику. – Слышь, малой, а сеструха-то у тебя когда пришла?

Тузик, внимательно следящий за происходящим, вздрагивает, беззвучно шевелит губами.

- Чего заткнулся, нахрен? Глухой, что ли, в натуре? Ну?!

- Незаню, - едва слышно говорит он.

- Чего?? – подступает Лютя. – Слышь, ты, дебил, «незаню» тут не прокатит, понял? Повторяю, нахрен: Анька когда пришла?

- Незаню! Незаню! – выкрикивает Тузик.

- Лютяш, ты ж знаешь, он недоумок, – вновь подает голос мать. – Тузя, сынок, - начинает сюсюкать она. – Темно было или светло?

- Ага, - подтверждает Лютя. – Темно было, нахрен, или светло?

Тузик сжимает рот в точку, несколько секунд двигает ею из стороны в сторону.

- Ни сетло, ни темно. Тень, - наконец выдает он.

Лютя поворачивает к матери, снова сверлит ее взглядом.

- Ясно, - выдыхает он и, пригнувшись, выскальзывает из комнаты.

Сразу становится как-то пусто. Сквозняк шевелит край сползшей с кровати простыни, гонит прочь комок пыли. Слышится звук хлопнувшей дверь. Все снова замирает. Мать озирается и опять вытирает ладонью губы. Ее взгляд, скользнув по Аньке, останавливается на Тузике.

- Ну чего выставился-то? Чего выставился? – с напором начинает она, но затем ее пыл вдруг угасает, она словно медлит, не зная, что предпринять. – И что за жизнь-то, нахрен! Хоть вешайся, ей богу, - уже плаксиво произносит она. – Никакого, блин, просвета. Одна маята, тоска и грязь. Нахрен я вообще, ядрена вошь, родилась? Ну, вот нахрена, а? Чтобы вот тут вот так жить, что ли, в натуре? Смотреть на все это убожество? Чтобы меня лохматили почем зря, драли? А? – обращается она к Тузику. – Почему у меня нет нормальной красивой квартиры, зашибенной одежи, нормального мужика? Блин, я обязана, что ли, жить именно так, в этой вонючей дыре с недоделанными детьми и мудилой мужем?? – мать повышает голос. – А ведь когда-то я была ничего себе! И Ленчик за мной бегал, и Кузя, - она горделиво поводит плечами. – Ну, да, один спился, другой сидит… Но это ничего не меняет, нахрен. А сейчас? Ведь все болит, все! И без водяры внутри так и жжет, так и жжет! Кто ее только выдумал, проклятую? – она переминается с ноги на ногу, словно ей припекает пятки. – Только бы глотнуть, да зажевать кусочком хлеба. А, пошло все нахрен, блин!

Она тискает руки, жмется, а затем, припадая на правую ногу, выходит из комнаты. Некоторое время слышатся невнятные ругательства, стук отбрасываемых предметов – Тузик не может сообразить, чего именно – затем еще раз хлопает входная дверь, и в квартире наступает тишина.

Мальчик влезает на кровать, поджимает коленки к подбородку, обхватывает их руками и старается не смотреть на неподвижную Аньку. Поздняя муха с надсадным жужжанием вьется возле голой лампочки под потолком. И ее тень тревожно мечется по стене.

Тузик облизывает пересохшие губы, с трудом разнимает слипшиеся в замок пальцы и, коротко вздохнув, ложится. Тяжелыми волнами накатывает и откатывает время. В квартире все так же пусто. И непривычно тихо у соседей. Господи, да это же невыносимо чего-то ждать. Вот так, без движения, без какого-либо звука.

И мальчик начинает хныкать, сначала едва слышно, затем все громче и громче. Надеясь этим разбудить, расшевелить сестру, заставить ее подняться и успокоить его, как это бывало много раз. Но в позе Аньки ничего не меняется, и Тузику вновь становится страшно. Страшно и холодно.

Закусив губу, он сползает на пол. Лучше всего проскользнуть в кухню и вновь поискать еду. Но проходить мимо замершего тела выше его сил. Он несколько раз сжимает и разжимает кулачки, в нерешительности двигает точкой рта. Что же делать?

Эх, была, не была! Юркой тенью скользнув в коридор, он натягивает куртку, ботинки и, толкнув дверь, вываливается наружу. Холодный пахнущий мазутом ветер немедленно ударяет в лицо, стремится залезть во все щели и дыры. Тузик ежится, сразу вспоминает о шарфе, но возвращаться в пустую темную квартиру, где в углу неподвижно лежит сестра, он точно не может. Точно, да. Подвигав губами, Тузик бредет в сторону полуразломанной веранды. Там плохо пахнет, и, не имея света, вполне можно наступить в какую-нибудь парашу. Все это так, но там не будет пронизывающего ветра. Ну, или не будет почти. Что вполне одно и то же. Мальчик нащупывает вымазанную в грязи лавку, влезает и скукоживается в уголке.

Сегодня он здесь один. Ни компаний, ни парочек. Для них эта ночь слишком холодна. И очень хорошо. Значит, некому будет его побить, прогнать или заставить смотреть. Тузик шмыгает, проводит сжатым кулачком под носом. Зябко. Тонкая подкладка совсем не греет, не прибавляет тепла ни накинутый капюшон, ни натянутые до кончиков пальцев рукава. Мальчик поворачивает голову, вглядывается через чудом уцелевшее стекло в небо. Ночь безлунна, бегут подгоняемые ветром облака, обнажая и скрывая россыпь светлых точек. Если бы было совсем ясно, стало бы еще холоднее, в этом нет сомнений.

Мальчик подгибает ноги, стараясь сложиться в шарик. Утыкает подбородок в колени. Дышит в отогнутый воротник. Далеко, с той стороны улицы, слышится неумолчный шум проезжающих машин. Там трасса. Где-то кричат пьяные голоса. Где-то, но не здесь. А тут почти тихо, только изредка подвывает ветер, наскоком пытаясь пролезть в разбитое окно. Тузик сидит неподвижно и сам не замечает, как задремывает.

Цветные изгибающиеся линии, сквозь них проступают пугающие и одновременно нестрашные морды диковинных существ. Они разевают беззубые пасти, плюются, корчат совершенно невообразимые гримасы. И вновь пропадают в извивах разноцветных линий. Без конца, без конца одно и то же. Не выбраться, не увязнуть.

Потом кто-то бросает чашку с веселым клоуном в красном колпаке. Она медленно падает на серый заплеванный цементный пол, с оглушительным грохотом разбивается. И один из осколков летит Тузику прямо в лицо. Мальчик кричит и просыпается, не понимая, что произошло. С трудом поворачивая голову, оглядывается. Сереет рассвет. Слышится быстрая переступь чьих-то башмаков, мат, по ту сторону детской площадки хлопает дверь подъезда.

Все тело окоченело, мальчик пытается выпростать руки из карманов и вдруг заходится неудержимым кашлем. В горле болит, болит даже где-то внутри. Хочется плакать, но слез почему-то нет. Это Тузику кажется странным. Наверное, должно хотеться и есть. Но при мысли о еде, ему становится плохо. Холодно, очень холодно.

Мальчик с трудом сглатывает и пытается слезть вниз. Надо добраться туда, где тепло. Здесь находиться больше нельзя. Пусть домой, пусть к пьяной матери. Пусть. Даже неподвижное тело сестры его сейчас уже не пугает. Если остаться, станет еще хуже. Во много раз. Тузик понимает это на каком-то животном уровне и, шмякнувшись с лавки, поднимается. Тело сотрясает кашель. Мальчик снова сглатывает, чтобы его унять.

- Пьёхо, Тузику пьёхо, - едва слышно шепчет он.

Хрустит под ногами намерзший за ночь ледок, чем-то стылым и уже неживым веет в почти зимнем воздухе. Тузик засовывает кисти рук поглубже в карманы, прячет подбородок в отворот капюшона и старается скорее добраться до своего подъезда.

Тишина, темнота, неплотно прикрытая дверь. В квартире затхлый запах давно непроветриваемого помещения. Ни матери, ни отца. В углу кровати, свернувшись клубком, лежит Анька, никак не реагирующая на приход брата. И в другое время Тузика это бы снова удивило. Но сейчас ему все равно. Мальчик скидывает ботики и прямо в куртке заворачивается в одеяло. Зуб не попадает на зуб, сильно болит голова. Повозившись, он пытается устроиться удобнее, залезть в созданную им норку глубже. И наконец отключается.

Глава 8

- Тузик! Тузик, ты где? – пауза. – Тут есть кто-нибудь, блин?

Осторожные шаги. Покашливание. Потом шмыганье. Тузик слышит все это как сквозь туго натянутую пленку – звуки странно вибрируют и искажаются.

- Хм… Никого типа?

Дюхин голос становится ближе. И если бы Тузику удалось выпростать голову из-под одеяла, он смог бы его увидеть. Но сделать это почему-то невероятно трудно, словно к шее привязана гиря дяди Паши, который живет неподалеку и который раньше частенько заглядывал в Тузиков дом с бутылкой водки, когда не было отца. Сам дядя Паша не пил, а бутылку приносил матери Тузика. Мать при этом хихикала, делала вид, что конфузится, надувала губы, однако потом неизменно уединялась с гостем в большой комнате. У дяди Паши были здоровые поросшие рыжим волосом руки, короткие ноги и кряжистый торс. И не один раз Тузик видел, как дядя Паша качается на облупленном, тогда еще не выломанном, турнике в их дворе. Тогда мальчик и узрел ту самую гирю и, наблюдая за медленно наливающимся кровью лицом соседа и вздувающимися на его шее и лбу венами – когда тот эту гирю тягал – он понял, что черная грушеобразная штука совсем не из легких. А потом вдруг дядя Паша приходить перестал. Самому-то Тузику было все равно, а вот мать бесилась, оказавшись лишенной регулярной даровой выпивки. И насосавшись своей, уже не бесплатной, водяры, она не однажды плакалась мальчику, что оказалась вот недостаточно хороша для этого козла Пашки, который теперь похаживает, сволочь, к ее подруге Веронике.

- Тузик, это ты? Ты чего там?

Дюхины руки раздвигают края одеяла. И Тузик видит свет, но будто через пелену. Невыносимо болит голова. А еще где-то внутри.

- Т-ты ч-чего там, д-дружище? – Дюха начинает заикаться от волнения. – Ты там живой хоть, нахрен?

Тузик пытается ответить, но почему-то не может. И вообще этот свет так неприятен, что хочется вновь зарыться поглубже. Дюха просовывает ладони в его укрытие и старается вытащить мальчика.

- Ой, ну, блин! Ты чего прям в одежде? – друг упрямо тянет Тузика наверх. – Ой, а горячий какой… Блин, тебе хреново?

- Пьёхо, - наконец выдавливает Тузик.

- Заболел, что ли? Простыл? Вот хрень какая! – частит Дюха. – А у вас совсем никого, ни теть Любы, ни дядь Вовы… И Анютка, по ходу, в школе.

Тузик раскрывает глаза пошире, чтобы хоть немного прояснить зрение. Поворачивает голову налево, направо и заходится в кашле, который, кажется, выворачивает ему все внутренности.

- Ты чего? Чего?? – пугается Дюха. – Блин, надо же так заболеть-то, нахрен! Чего ж делать-то, а? – его дыхание учащается.

- Анюси неть? – наконец интересуется Тузик.

- Да никого у вас тут нету! – Дюха утыкает лицо в сложенные лодочкой руки. – Блин, ешкин кот, и мать у меня счас в ступоре валяется. – Дюха вновь вглядывается в Тузика. – А тебя так оставлять нельзя, нельзя. Еще загнешься. Блин! К Сашону, что ли, сбегать? Может, мать у него дома, – он шмыгает. – Ладно, ты тут пока сиди, а я к Сашону сбегаю, понял? Не делай ничего, сиди просто. Ага?

Дюха от нервности дергает ртом, без конца поправляет ворот мятой рубахи. Потом разворачивается и неожиданно быстро исчезает из поля зрения Тузика. Тот некоторое время смотрит прямо перед собой, затем его глаза закрываются, и он снова падает в черное ничто, где что-то мучительно тянет и тянет, стремясь засосать совсем.

Когда он разлепляет веки, уже темнеет. В квартире по-прежнему тихо. Хочется пить, поэтому Тузик медленно сползает вниз, таща за собой одеяло. Шмякнувшись на четвереньки, он некоторое время тяжело дышит, удивляясь остроте боли в груди. Затем поднимается и неуверенно ковыляет в сторону кухни. Каждый шаг дается с трудом, и это тоже кажется Тузику странным.

Ну вот и открытая дверь кухни. Потрескавшаяся плитка на полу, разводы серого цвета по стенам и запах чего-то протухшего или затхлого. Мальчик останавливается передохнуть, щурит глаза, пытается сжать рот в точку.

Из крана капает вода. И это вызывает еще больший приступ жажды. Ждать больше нельзя. Мальчику кажется, что еще немного, и его тело начнет распадаться на куски. Сначала сморщится и отслоится высохшая кожа, потом то мягкое, что под ней. И останется только скелет – совсем как в том фильме, что отец смотрел месяца два назад. Поэтому Тузик берется за ближайший табурет и, всхлипывая, тянет его к раковине.

То, что раньше занимало несколько секунд, сейчас дается нелегко – оперевшись пузом о сиденье, подтянуться, встать на колени, подняться, рвануть барашек холодного крана. И прильнуть, присосаться к невыносимо вкусной воде, что тонкой беловатой струей течет прямо в его рот. Ух!

Теперь вниз. Теперь – обратно. К теплому сползшему с его плеч в коридоре одеялу. В животе булькает и бултыхается вода. И Тузик понимает, что именно в ней жизнь, что без нее вполне можно умереть. А что такое смерть? Недвижное тело, неприятный запах. И самое непонятное – что человек становится вдруг вещью, пластиковой куклой, виденной им в магазине одежды на соседней улице. И, странное дело, уж больно похожа была та кукла на Нюрку из крайнего подъезда, что откинулась полгода назад от передоза. А, может, Нюрку-то и не положили вовсе в гроб и не закопали на кладбище, как говорил Дюха? А?

Тузик вздыхает, старается натянуть на себя одеяло. Но устраиваться в коридоре не спешит. Тут нет окон, по полу сквозит и вообще как-то страшновато. Скорее, скорее в комнату. Он думает, что бежит. Но почему-то никак не может добраться до кровати.

- Теть Соня, это здесь! Сюда!

Стук двери, топот ног.

- Андрей, а ты уверен? Такое впечатление, что тут живут бомжи. Еще ограбят, право слово. Где тут свет включается, а?

- Теть Соня, ну вы чего? Ну живут они так, ну да. Ой!

Дюха натыкается на Тузика, лежащего на пороге детской и не сразу понимает, на что налетел.

- Блин! – вырывается у него.

- Андрей, я попрошу при мне не выражаться! – голос тети Сони становится твердым и непреклонным.

- Ведь это же он! Тузик! Он помер, что ли?

Дюха принимается тормошить друга, стараясь получить хоть какой-нибудь отклик.

- Прекрати, Андрей. Ну же! Что за глупости.

Мать Сашона оттесняет Дюху и, брезгливо морщась, разворачивает одеяло, рассматривает Тузика, щупает лоб.

- Похоже, у него температура… И немаленькая, да. И дышит как! – она закусывает тонкую верхнюю губу, в сомнении поводит бровями, потом сдвигает старушечий вязаный берет на затылок. – М-да… Скорую, что ли, вызвать? Так его в больницу увезут, в приемном покое или коридоре бросят… И никому он там будет не нужен. Пока не умрет, - она хмыкает. – Не надо, Андрей, отойди. Я сама уложу его в кровать. Вот так. Давай-ка, снимем с него куртку. Ага, - тетя Соня снова изучает лицо Тузика. – И почему он в одежде, не знаешь? Странно все это.

Дюха нетерпеливо вьется рядом, порываясь помочь, подоткнуть. А женщина все старается его оттеснить, чтобы не мешал.

- Завтра я, конечно, позвоню в поликлинику, вызову врача – может, и придет кто, - продолжает размышлять вслух она. - Но ему надо как-то помочь сейчас. Верно? – она роется в карманах старомодного выцветшего пальто и извлекает мятый полиэтиленовый мешочек, набитый полупустыми упаковками цветных таблеток. – М-да, - констатирует тетя Соня. – Где же его родители?

- Ну, квасят где-нибудь, - сердито отвечает Дюха. – Где же еще?

- «Ква-асят» - тянет женщина. – Хорошее словечко, признаться. М-да. Слушай, дружок, а к вам его пока разместить нельзя?

Дюха дергается и исподлобья всматривается в свою собеседницу, стараясь различить следы издевки. Потом опускает голову.

- У меня ж мать… Того… - он сопит, водит туда-сюда нижней челюстью, а затем зло щурится. – Вы типа не знаете, что ли? Вот ведь тоже! – мальчик отворачивается, смотрит в сторону. - Она ж ширяется, отходняк у нее сейчас. Принять ей надо, а нету. Если Марсик не придет, вообще крындец.

Женщина внимательно его слушает, раздумывая о чем-то своем. Пряди тусклых, будто выцветших, волос уныло висят вдоль ее тощего лица, пальцы худых рук расстегивают и застегивают пуговицы пальто.

- Вот ведь незадача! И к нам нельзя. Александр болеет. Тоже температура. А у вашего друга, может, атипичная пневмония или птичий грипп. Неровен час, заразит Александра, что я тогда буду делать? – она будто с осуждением выставляется на Дюху.

Дюха мнется, отводит глаза, потом выкрикивает:

- И чего? Оставить его здесь? Помирать?

- Нет, почему же… Дадим ему аспирин, антибиотик. Вот эти таблетки, видишь? – тетя Соня протягивает упаковки вперед. – Завтра ты дважды зайдешь, дашь ему их еще. Или оставишь родителям. Если они, конечно, вернутся к тому времени.

- А за ним, типа, присматривать-то не надо? Ну, воды дать, рядом посидеть? Он ведь, блин, маленький совсем.

- Ну, коли у тебя есть возможность и желание это делать, то – прошу! А у меня у самой дома больной ребенок, да и я не совсем здорова, если уж начистоту.

- Мне?? – изумляется Дюха. – Здесь? – он озирается, боязливо горбится. – Да вы чего? Страшно мне тут одному-то будет. У них тут как в подъезде – дверь нарастопырку, мало ли кто заглянет, а я вот те нате.

Женщина поправляет берет, в сомнении сжимает губы, не зная, на что решиться. Потом кладет руку на плечо Дюхи.

- Думаю, все будет хорошо. Сейчас мы дадим ему лекарство, укроем поплотнее, а завтра с утра я вызову врача – не могут же они не придти к больному ребенку! – почти истерически выкрикивает она последнюю фразу. – Забежишь к нам часов в девять? Ну, потом, конечно, надо будет посидеть до прихода доктора. Понимаешь? Я-то не смогу, придется тебе. Хотя… Может быть, к тому моменту вернется кто-нибудь из его родственников. Помимо родителей ведь у него есть брат. Или сестра. Не помню точно, Александр что-то такое говорил.

- И брат, и сестра, - мямлит Дюха.

- Ну, вот видишь, как все удачно складывается. Кто-то ведь должен быть здесь в конце-то концов. Верно?

- Так ведь страшно одному-то тут, теть Соня! А если нужно ему что-то будет? На горшок там, или еще чего?

- Да ты остынь, остынь… Ну, страшно, ну, один… Все мы страшно одиноки в этом мире, если задуматься. Ниоткуда приходим, никуда уходим, - женщина внимательно смотрит на Дюху. – Значит, такова судьба вашего Тузика. Я не могу его забрать к себе, понимаешь? И остаться тут не могу. Ты – тоже. Чего же еще? Сделаем все, что в наших силах.

Тузик старается разлепить глаза и издает тоненький звук, похожий на стон. Тетя Соня и Дюха тут же поворачиваются к нему.

- Вот видите? Видите! Он живой. А за ночь, может, загнется!

- А ты бы не занимался болтологией-то, а принес бы стакан воды. Таблетки ведь надо как-то запивать. Давай, давай живее, - подталкивает женщина упирающегося мальчика. – Ну и запах здесь, честное слово! Если бы я знала, как живет этот Тузик, ни за что не разрешила бы Александру водиться с ним. Ужас!

Она проходит по комнате к окну, вглядывается в свое отражение в темном стекле, вновь поправляет сползший на одно ухо вязаный берет. Потом, чуть щурясь, осматривается.

- Ну, вот как так живут люди? Вот как? – бормочет она. – Как бомжи, ей богу. И столько детей! Мне одного бы как-то поднять, а тут трое! И никому не нужны. Ни-ко-му.

- Вот! – появляется на пороге Дюха. – Еле отмыл, ни одного чистого.

- Господи! – подпрыгивает на месте тетя Соня. – Зачем же так пугать?

Дюха конфузливо улыбается и морщит нос:

- Да я и не пугал вовсе. Придумаете тоже. Вода вот, как говорили.

- Из-под крана?

- Ну, да. А откуда еще-то?

Женщина несколько секунд изучает содержимое стакана, двигает в сомнении бровями:

- Конечно, лучше кипяченая, - она бросает взгляд на лежащего в кровати Тузика. – Но, думаю, он с самого рождения пьет сырую.

Она роется в мешочке с таблетками, что-то шепчет, разглядывая упаковки. Наконец извлекает две из них.

- Вот это аспирин, это от температуры. Завтра дашь ему еще, если у него будет такой же жар. А это сильный антибиотик, надо пить раз в сутки пять дней. Все ясно?

- А вы вообще больше не придете?

- Я? – она медлит. – Ну, если только с врачом поговорить, обрисовать ситуацию. Тебя-то он слушать, наверное, не будет. Не отвлекай меня!

Тетя Соня присаживается на угол кровати, кончиками пальцев гладит мягкие Тузиковы волосики, проводит ладонью по согнутой его руке, вздыхает.

- Бедный, бедный мальчик. Что хорошего он видел в жизни? Для чего все это? А?

- А чего? – не понимает переступающий с ноги на ногу Дюха.

- Ой, да ладно, - она расстегивает верхнюю пуговицу своего пальто. – Неважно сейчас это.

Потом приподымает голову Тузика, просовывает между неплотно сжатых его губ таблетку, подносит воду.

- Давай-ка, запьем. Давай-ка, запьем. Должно стать легче. Давай.

Проделав все необходимые манипуляции, тетя Соня считает свой долг выполненным. А Дюха после ее ухода некоторое время сидит на табуретке, болтая ногами, и всматривается в неподвижно лежащего друга. Потом ему становится как-то не по себе. Слегка пригнув голову, он осторожно осматривается, зачем-то трогая языком старую болячку на губе. И, не выдержав, соскальзывает на пол.

- Тузик, ты это, того, в общем, ладно? – шепчет он. – Не дрейфь, в общем, врачиха завтра придет, крутяк все будет… А я, того, в общем… Ну, пойду я, ладно? Боязно мне чего-то, да и поздно уже. Маманя, к тому же, может, очухалась, поесть даст. Ага? А ты давай выздоравливай, завтра приду.

Дюха начинает пятиться к двери, а упершись плечом в косяк, резко разворачивается и что есть мочи припускает к выходу.

Топот его ног словно эхом отдается в тишине квартиры. Но вязкое безмолвие поглощает их. И вновь не слышно ни звука кроме тяжелого дыхания Тузика. Глаза двигаются под веками, пряди волос прилипли ко лбу, пальцы беспокойно шевелятся, будто он играет на некоем неведомом инструменте. Тусклая лампочка покачивается от сквозняка.

Проходит несколько часов, не нарушаемых ничьим прикосновением. Но вот легкий шорох на грани слышимости, шелестящий, едва различимый. Тузик морщится и старается сползти во впадинку между подушкой и стеной.

Через мгновение в двери возникает Лютя. Низко надвинутый капюшон, руки с чуть согнутыми пальцами немного разведены в стороны, ленивый, с прищуром, взгляд ощупывает пространство.

- Ништяк, - говорит он и откидывает капюшон, открывая светлые вьющиеся волосы, резные ресницы под густыми дугообразными бровями и четкую линию лица. – Вот ни хрена ж себе! По ходу, и нет никого, да? Эге-ей! – протяжно кричит он, вслушиваясь в ответные звуки. – Точняк квасят где-то падлы… Ничего им не надо, кроме бухла. С-суки!

Лютя сплевывает, растирает плевок толстой подошвой ботинка и бесшумно подается вперед.

- А это еще чего такое? – разглядывает он лежащего брата. – Заболел, что ли, нахрен? – Лютя недоверчиво приподнимает кисть Тузика и отпускает ее. Рука падает чуть вбок, свисая с края кровати. – По ходу хреново дела, да, Тузян? Молчишь? Вообще говняно? Ну-ну.

Он отступает на шаг, выгибая в недоумении бровь, тянет в презрительной ухмылке уголок рта.

- Ништяк, братан! – он хмыкает. - Это проверка. Если ты сильный, в натуре, выживешь. Даж не сомневайся, братан. А слабакам тут не место, нахрен. Не место, понял? Слышишь, братан? Вот так-то, блин, - он снова хмыкает. – Подарочек я родокам принес, а показать-то некому, нахрен. Никого нету… Мудилы, блин, в натуре… Схороню на их мудацкой кровати. Чтоб не расслаблялись, блин.

Лютя поворачивается, одним движением оказываясь у двери, но там медлит.

- Помни, если хочешь жить, будь сильным, - не оглядываясь, повторяет он. – Лучше сдохнуть, чем быть слабаком. Понял, братан? – он кидает быстрый взгляд из-за плеча и скрывается в темноте.

Глава 9

Постепенно светает. На улице то там, то здесь слышится торопливый топот ног, стук подъездных дверей, визгливая перебранка, щедро сдабриваемая сочным матерком, хруст льда. Тузик вздыхает и переворачивается на бок. Тонкая струйка слюны стекает из его приоткрытого рта.

Недовольно кряхтит и не сразу подается под чьим-то неловким плечом входная дверь.

- Твою мать, мать-перемать! – слышится не совсем трезвый голос матери. – Вовка, козлина! Помоги мне, блин. Слышь, нет?

Несколько неуверенные шаги, потом шум сползающего на пол тела.

- А-а, блин! Ик! Тьфу ты, нахрен, до чего хреново-то. Вовка, козел!! – после паузы. - Иди сюда, нахрен. Не слышишь, что ли? – тяжелый вздох. – Чего так плохо-то, ешкин кот? Всего два бутыля водяры… Ик!.. Этак и блеванешь «на раз», твою мать.

Некоторое время ничего не слышно. Только за стенкой опять начинают ругаться Зотовы.

- Да твою мать, же! Анька, ты дома? Помоги матери, паскуда! – пауза. – По ходу, никого дома. Ик! Вот опять встряла, - пауза. – И мудак этот, по ходу, все в загуле. Гадство, - пауза. – А чернявый-то неплохо так дерет, твою мать. Ништяк, - женщина явно улыбается. - Аж до сих пор все болит, как дерет, блин. Ага. Еще и водяру ставит, в натуре. Неплохо, блин. Ик! Да что ж такое, нахрен??

Из коридора доносятся звуки рвоты, потом стоны, неясное бормотание, затем все затихает. А через какое-то время раздается храп.

Тузик снова начинает перебирать пальцами, будто играет то ли на флейте, то ли еще на чем. Губы его упрямо сдвигаются в точку, а под веками двигаются глазные яблоки.

В дверь стучат. Раз, другой. Потом кто-то что-то говорит, ее дергают, и она открывается.

- Здесь, что ли? – раздается незнакомый женский голос. – Боже, какой кошмар! А вонь-то!

- Здесь, здесь, - слышно, что Дюха дрожит. – С утра вас жду, как тетя Соня вызвала.

- Ну, допустим, не с утра, а часов с десяти.

- Да замерз я! – Дюха шмыгает носом. – Но Тузику сильно плохо. Там он, налево. Простыл, что ли.

- О, господи! А это еще что такое? – вскрикивает женщина.

- Где? А-а, это… Эт тетя Люба, евонная мать. Пьяная сильно, по ходу. Вечером-то никого у них не было, когда я Тузика нашел.

- Кого нашел?

- Ну, Тузика, друга.

- Собаку?

- Какую собаку?? – изумляется Дюха. – Тузик Чуканов, друг мой. Ну, заболел который.

- Чудненько. Налево, говоришь?

- Ага, вот дверь раскрытая. Там он, вон. Как бы не помер за ночь-то.

- Так. Не наступить бы в эту замечательную лужу. Здесь, говоришь?

В проеме появляется полненькая женщина в шапке с помпоном и круглых очках, криво сидящих на слегка сдвинутом набок носу. Из-под ее руки выглядывает ежащийся Дюха.

- Вон он, на кровати. Жив, вроде, - с облегчением вздыхает он.

Женщина решительно проходит вперед, снимает коричневый пуховик, оказываясь в желтоватом халате, и ставит на тумбочку чемоданчик.

- Так, а руки где можно помыть? – интересуется она, разглядывая тем временем Тузика.

- Сейчас покажу. В ванной. Идите сюда.

Женщина пожимает плечами и выходит вслед за Дюхой. Слышится грохот тазика, Дюхино шипенье, плеск воды. Затем оба опять появляются в комнате.

- М-да, обстановочка еще та! – возвещает врачиха. – Посмотрим, посмотрим…

Она вынимает из чемоданчика градусник и ловко вставляет его Тузику подмышку. Затем щупает ему где-то под ушами и подбородком, мнет руки, оттягивает веки.

- Дай-ка мне табуретку, что ли, - говорит она мальчику. – Ага, вот так. Послушаем, послушаем.

И действительно принимается слушать Тузика какой-то штукой на длинных резиновых трубках.

- Помоги-ка мне, мил друг. Давай перевернем его. Все, отпускай. Ага.

Дюха мнется рядом, не зная, как половчее себя вести, и не спускает глаз с рук врачихи.

- Так, - говорит она, вытаскивая бумаги. – Как, говоришь, зовут твоего маленького друга?

- Тузик Чуканов.

- Ладно, допустим. Возраст?

- Ну, года четыре, - неуверенно отвечает он.

- Точно не знаешь, что ли? – строго переспрашивает женщина.

- Неа, если честно, - шмыгает тот носом.

- Ну, хорошо. Который день болеет?

- Твою мать, нахрен! – раздается из коридора. – Вовка, козел!! Иди сюда.

Врачиха замолкает и некоторое время вслушивается в то, что происходит за стенкой.

- Вовка!! Любане реально хреново, сука!

Дюха втягивает голову в плечи и как-то скукоживается, не решаясь взглянуть на сидящую рядом женщину, которая благоразумно не произносит ни слова.

- Анька, блин, - вновь заводят оттуда. – Ик! Нахрен, тудыть-растудыть. Ох, ты, бли-ин… - как-то неуверенно заканчивают там, и вновь раздается храпение.

Врачиха нерешительно кхекает, посматривает на Дюху и уже тише продолжает:

- Вернемся к нашим баранам, м-да. Который день болеет Тузик Чуканов?

- Ну-у… Я его дня два не видел. А вчера ближе к вечеру забежал проведать. Ну, играть позвать. А он вот так. И никого ихних дома, - Дюха снова шмыгает. – Ну, и привел тетю Соню, чтобы она посмотрела… Моя-то маманя в отключке, в общем.

- Так. То есть, ориентировочно дня два болеет Тузик Чуканов? – уточняет врачиха.

- Ну, наверное, - мямлит Дюха. – По ходу, вирус, - многозначительно добавляет он. – Сашон вон тоже болеет, тетя Соня говорит.

- Кто еще болеет?

- Ну Сашон, друг наш тоже. Евонный, конечно, больше. Из соседнего подъезда.

- Ага. Врача вызывали?

- А вы кто?? – изумляется Дюха.

Женщина выпучивает глаза из-под круглых очков, потом начинает хрюкать.

- Сашону этому, говорю, врача вызывали?

- Н-не знаю. Теть Соня вчера говорила, что он болеет. Типа поэтому не может Тузика к себе взять. Ну, она, теть Соня то есть, и вызвала вас.

Врачиха внимательно вглядывается в лицо Дюхе, хмыкает и продолжает:

- Соседний подъезд – тоже мой участок. Вообще, сейчас многие болеют – время такое, - глубокомысленно замечает она. – Однако в этом доме, пока, это первый вызов. Нуте-с, нуте-с, - добавляет она, вытаскивая из Тузиковой подмышки градусник. – М-да, температура высокая.

Дюха поджимается, грызет ноготь. Врачиха кидает на него взгляд поверх очков.

- Но все не так критично, молодой человек. Считаю, что для госпитализации на текущий момент оснований нет, - пауза. – М-да. Хотя кто ухаживать здесь за ним будет, не представляю. Так-так, - она в задумчивости стучит шариковой ручкой по чемоданчику, приспособленному ею для письма. – Вот рецепт. Антибиотик по одной таблетке три раза в день. Жаропонижающее по необходимости. Больше пить, - пауза. – Воды, конечно, морсов всяких. Пища должна быть жидкая. Господи, и зачем я все это говорю? Тут нужен взрослый, а не ты. И куда мы катимся? Повсюду одни пьяницы и наркоманы, – со вздохом заключает она, подымаясь. – Держи. Сходи там к этой тете Соне, что ли. Или матери своей отдай, если она придет в себя. Ужас, что за жизнь!

Врачиха всовывает Дюхе рецепт, не торопясь просовывает руки в коричневый пуховик, морщится, словно от чего-то кислого или горького.

- Ты понял, нет? Чего молчишь-то? Лечить Тузика твоего надо. Ле-чить! – она вздыхает. – Проводи меня до двери. Да. А отец у него китаец, что ли?

- У кого? – не сразу уточняет Дюха.

- У кого, у кого, господи! У Тузика твоего.

- Дядь Вова, что ли?

- Да откуда же я знаю? Дядь Вова или теть Юань, - она хмыкает, захлопывая чемоданчик. – Ладно, на самом деле мне все равно. Пойдем. Одной-то как-то неприятно проходить мимо этой пьяной.

- Дядь Вова-то нет, - отвечает Дюха, следуя за женщиной в коридор. – Он русский. Как я, короче.

Они проходят мимо недвижно лежащей Любки, стараясь не задеть ее. Входная дверь за ними со стуком закрывается.

Тузик ворочается, просовывает кулачок под подушку, несколько раз всхлипывает. Мать за стенкой что-то невнятно бормочет. Тикают часы.

Вновь скрипит дверь. Слышатся тяжелые, но словно неуверенные шаги. Тут же, впрочем, прерывающиеся.

- Любка, твою мать! – взвивается отец, наталкиваясь на тело в коридоре. – Ты чего тут разлеглась, паскуда? Слышь, нет? Напугала до смерти, ей богу. Чего валяешься?

- М-м-м? Хрм-м-м?

- Вставай, сука! Чего валяешься, говорю. Блин, и наблевала еще, твою мать!

- М-м… Вовка? Ты, что ль?

- Нет, блин, не я! А козел, нахрен, без рогов… Ага. Пожрать есть что?

- А ты где шлялся-то, мудила? Пожрать ему, блин, приспичило! Ага. Сам неделю где-то таскается. Ни денег не оставил, нихрена. Жрать ему давай. Где был, там бы и жрал!

- Тьфу, дура!

- Сам такой. Грхм. Хм! Блин, дай руку, дурак. Чего стоишь-то, как дебил? Хреново мне чего-то. Мутит. И типа двоится все, по ходу.

- Перепила? – плевок. – Опять таскалась к Толяну?

- Да ты ж нихрена не оставил, козлина! Нихрена! Ни жрачки купить, ни горло промочить. Аж спеклось все внутри, блин.

- Ага, ага. Еще чего скажешь?

- Детей вон кормить нечем! А Анька, в натуре, в школу ходит, ты в курсе? Ей на обеды давать надо, блин! – пауза. – Блин, чет такое с Анькой было за эти дни… Чет ведь было… Верно, нахрен?

- Верно, неверно… Еще чего скажешь, дура?

- Лютя, вроде, приходил, - неуверенно бормочет мать.

- Деньжат не оставлял?

- Ага, сейчас! Оставит он тебе! Держи карман шире, нахрен.

- Достало все, блин! Ты бы убрала за собой, что ли?.. Воняет.

- Вот сам бы и убирал! Мне вот не воняет.

- Блин, жрать так охота! Со вчера не ел.

- А где ж ты таскался??

- Не твое дело! У нас с Мишаней горе, вот и замутили маленько. Чтоб развеяться! Ясно?

Отец снова сплевывает и, судя по шагам, идет в комнату.

- Горе у них, понимаешь, - бормочет мать. – Ага. Горе, блин. Прям как у пидоров.

- А-эх-х! – вдруг взрыкивает отец. – Блин, твою мать! Это еще что за хрень?? Любка, сука! Это что за хрень, твою мать??

- Где? – недоумевает мать, пытаясь встать.

- Тут, блин! Прям на нашей постели, - пауза. – Твою мать! Что это??

- Да где, ешкин кот?

Грохот отброшенного стула. Шипенье отца.

- Вот это что за нахрен??

- О-оп! Вот это нихрена себе! Сейчас блевану. Убери, убери нахрен от меня эту штуку, ешкин кот!

- Блин, все руки вымазал! Вся хата, нахрен, в дерьме! Пришел, называется, домой. Ага. Твои приколы, сука?

- Какие, нахрен, приколы?? Сейчас сблюю, будут тебе приколы, - пауза. – Ну-ка, ну-ка… А дома никого нету? Может, этот маньяк еще здесь.

- Какой еще, к черту, маньяк?? Чего ты тут делала без меня?

- Жрачку искала, дурак. И выпивку! Пришла недавно. Ну и прикорнула.

- Ага, блин. Прикорнула!

Доносится какая-то возня, невнятное бормотание.

- Слышь, по ходу это яйца, - наконец подает голос мать.

- Что еще за нахрен яйца, твою мать? Что за приколы?

- Чего, не видишь? Вообще долбанулся? Эт яйца. Человечьи, - пауза. – Мужицкие, короче.

Некоторое время слышится только кряхтенье отца и скрип половиц под его ногами.

- По ходу я маленько просекать начинаю, - вдруг выдает мать.

- Чего просекать-то? Кому ты их отрезала, дура?

- Да я, блин, никому ничего не отрезала! Понял? Сама чуток до тебя вернулась.

- И чего?

- Да ничего.

- Ну? Что за нахрен?

- По ходу, Лютя это принес. Ну, пока никого не было. Точняк.

- Нахрена Люте это приносить? А? От полюбовника твоего, что ли, отхватил?

- Ага, блин! От полюбовника! Сам путается с каждой, а сюда же! Вон Вероника от тебя вся в восторгах вчерась приходила. Или позавчерась. Тоже мне, выискался отелла!

- Ну, - хмыкает отец. – Ладно. Чего от полюбовника-то отрезать? И то верно. Тогда не одни надо, а штук пятнадцать. Х-хе, хе!

- Пошел нахрен, мудила! Ты в курсе, что у нас дочь снасилили?

- До-очь? – удивляется отец. – Аньку, что ли?

- А у тебя, по ходу, до хрена еще дочерей. Верно? – язвит мать.

- Да чего ты взъелась-то? Чего взъелась?? – пауза. – В натуре, что ли?

- Ну да, - мать чешет в затылке. - Лютя тут ее первый увидел, взъярился, что твой дьявол. Аж побелел весь, думала, прирежет меня без остатку.

- Тебя? Хе-хе, а тебя-то за что?

- Что не доглядела, идиот! Да если б не Лютя, нас всех бы где-нибудь пришили. А так знают, что мы его, Лютины, ну и не трогают.

- Ну, это ты, дура, загнула! Других чет не пришивают, а нас бы пришили, ага.

- Да пошел ты! Короче, пообещался он отомстить. Найти и отомстить.

Вновь только шаги да кряхтенье отца. Тузик с трудом приоткрывает глаза, щурится на свет, старается поднять голову. Слипшиеся волосы пристали ко лбу и за ушами, отчего он совсем становится похожим на чебурашку.

- Клево! – выдает отец. – Как бы нам не втяпаться во что-нибудь.

- Ма? – неуверенно спрашивает Тузик.

В коридоре на мгновение затихают.

- Там есть, что ли, кто-то? Ты ж говорила - никого.

- А чего это было-то? Типа пискнул кто?

- Сейчас разберемся, нахрен.

На пороге возникает отец, небритый, лохматый, в какой-то уж очень сильно измятой – будто жеваной – одежде. На лице его застыло напряженное выражение, которое тут же сменяется брезгливой гримасой, едва его шарящий взгляд натыкается на сына.

- А-а, - тянет он. – Да это Щенок.

- Тузя? – просовывается мать в щель между мужниным плечом и косяком двери.

- Ну, да. Он. А ты думала, реальный щенок? – отец начинает хрюкать.

- А чего он так лежит-то? – мать пролезает в комнату и, любопытствуя, подходит к кровати. – Заболел, что ли? – обращается она уже к Тузику.

От матери так сильно воняет перегаром и еще какой-то дрянью, что мальчик непроизвольно отодвигается ближе к стене.

- Ишь, как взопрел, - констатирует Любка. – Температура, по ходу. А у нас даже пожрать нечего! – вдруг накидывается она на мужа. – Шляется, не понять где, по трое суток, а жена и дети, типа, помирай!

- Да пошла ты нахрен! – отмахивается отец. – Прям отсюда видно, какая ты мертвая, ага.

- Ну а чего? Нет, что ли? Все брюхо подвело.

- Так, блин, подвело, что весь коридор ублевала, ага.

- Не твое дело, мудила!

- Чего с яйцами-то делать будем, дура?

Переругиваясь, они медленно, как бы нехотя, покидают комнату, оставляя после себя шлейф неприятных, словно нечистых, запахов. Тузик вздыхает, снова пытается разлепить глаза и уже совсем тихо говорит:

- Ма?

Глава 10

Дюха, осторожненько поковыряв ключом в замке, легонько открывает дверь и прислушивается. В квартире очень тихо, будто никого нет. Однако мальчик продолжает прислушиваться, словно не верит. И действительно, через некоторое время из комнаты матери раздается едва слышный стон.

Дюха выдыхает, как-то сразу весь горбится, никнет, и в полутьме коридора становится похожим на старичка. Засунутые в карманы брюк кулаки начинают шевелиться, будто сами собой, отдельно от абсолютно недвижного хозяина.

- Кто там? – слабо спрашивают из-за неплотно прикрытой двери. – Кто? Ведь я слышала что-то… Андрейка, ты?

Дюха не отвечает, только еще ниже опускает голову.

- Кто же там? Кто? – в голосе проскальзывают нервные нотки. – Мне страшно! Андрейка?

Дюха сжимает губы, с трудом сглатывает и, решившись, делает несколько шагов вперед. На скомканной постели лежит бледная до синевы мать. Глаза с огромными зрачками широко открыты и кажутся почти черными. Губы искусаны, руки со сплошь исколотыми венами похожи на одну незаживающую рану. При появлении Дюхи мать едва заметно дергается, еще больше распахивает глаза, ее левая кисть почти неуловимо начинает дрожать.

- Кто это? – снова спрашивает она уже в откровенном ужасе.

Дюхино лицо искажается, он всхлипывает и отворачивается, глухо отвечая:

- Мам, я это. Я! Андрейка…

- Андрейка? – не верит ему мать, ноздри ее слегка раздуваются, словно она принюхивается. – Какой, к черту, Андрейка?! – кричит она. - Ты врешь все, врешь!!

В страхе она старается заползти под скомканное одеяло, забиться в угол между диванным валиком и стеной. Худые руки без толку скользят по сбитой простыне, не в состоянии подвинуть тело.

Мальчик до боли закусывает губу, еще глубже засовывает кулаки в карманы брюк. А мать, через некоторое время обессилев, принимается бормотать:

- Андрейка, Андрейка… Какой же это Андрейка? Нашла дуру… Андрейка, ага…Страшно, страшно, как же страшно, - она останавливает безумный взгляд на Дюхе, отчего тот начинает ежиться и переступать с ноги на ногу. – Рано ты за мной пришла, сволочь! – шипит мать. – Рано! Я жить хочу, жить…

Мать тихо ноет на одной ноте, потом внезапно вновь вперяется в сына и визжит:

- Уйди отсюда, смерть! Не боюсь тебя, понятно? Смерть, гадина, пошла вон отсюда!

Мальчик перегибается пополам, будто ему со всей дури дали под дых, и, глотая слезы, выбегает сначала в коридор, а затем на лестницу. А вслед ему несется дикий хохот матери.

В закуточке между выставленным на лестничную площадку допотопным сундуком и частоколом погнутых прутьев перил Дюха сидит, стараясь унять всхлипы, пока его не замечает бабка Марья, вышедшая с цветастой авоськой из двери, обитой дерматином, как раз напротив сундука.

- Ты чего это тут расселся, бандит? – заводит она. – Или украсть чего замыслил? Ну-ка, кыш отседова! – замахивается она палкой. – Разведут сначала детей, а потом и не смотрют за ними!

Дюха юркой змейкой выскальзывает из закутка и опрометью бросается вниз, ловко увильнув от бабкиной клюки.

- Одне наркомане в подъезде! – несется ему вслед. – Да алкаши – ворюги!

На душе у него так гадко, что даже не хватает сил спорить со старухой, как он обычно делает, стараясь выгородить мать. Выскочив из подъезда, мальчик оглядывается по сторонам, плотнее запахивает куртку и, стараясь не попадать ботинками в раскисшие лужи, бежит к третьей от начала дома двери.

Перед квартирой Сашона он замирает на несколько секунд, унимая немного сбившееся дыхание. Затем жмет кнопку звонка. Сначала один раз – длинно, потом еще два раза, но уже короче. Так между ними с Сашоном принято.

Стоит, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, когда же зашкрябают тапки тетя Сони. Однако за дверью все тихо. Пожав плечами, Дюха снова звонит. Затем прижимает губы к темной щели между дверью и косяком и кричит:

- Есть там кто? Теть Соня, это я, Дюха! – прикладывает ухо и слушает. – Теть Соня, к Тузику врачиха приходила, лекарства выписала! – опять слушает. – А у меня ж денег-то совсем нету, - упавшим голосом заканчивает он.

Потоптавшись еще немного, он окончательно сникает, не зная, что предпринять. Крутит в пальцах выписанную докторшей бумагу, дергает вихор отросших волос и медленно начинает спускаться, считая ступени. На счете девять он останавливается, почесывает затылок, натягивает на самый лоб капюшон и уже веселее идет вперед.

Тузик в это время раскрывает глаза, некоторое время бессмысленно поводит ими из стороны в сторону, стараясь понять, где он, и что с ним происходит. Сильно болит голова, но еще сильнее – где-то в груди. Мальчик неуверенно кашляет, словно пробуя это действие на вкус. Становится только хуже. Тогда он осторожно сворачивается в калачик, стараясь не потревожить, не расплескать боль дальше. Смежает веки и слушает свое дыхание, удивляясь его хрипоте. Что-то неясное тревожит его, и сначала он не может понять, что именно.

За стенкой опять ругаются родители, наверное, немного громче, чем обычно. Но это-то как раз в порядке вещей, ничего необычного. Мальчик вслушивается во что-то неопределенное, что, кажется, кружится рядом, но которое не ухватить. А потом в испуге вздрагивает – то черное и злое, о котором он пытался рассказать Найдене, разбухает, расширяет свои границы и тянет мерзкие отростки уже к нему, Тузику. Хотя… Нет, не совсем так. Оно тянет щупальца во все стороны, а наткнутся они на Тузика или на кого другого – это уж как повезет.

Дюха словно нехотя поднимается на третий этаж дома, что через два от его собственного, останавливается у первой слева двери. Потом смотрит в окно. На улице еще светло, а, значит, его затея почти наверное обречена на неудачу. По крайней мере, до вечера. Он одергивает куртку, приглаживает вихры, покашливает. Вполне возможно, что гораздо лучше переждать время во дворе – чтобы уж наверняка. Однако воспоминание о друге, таком маленьком, жалком и будто уже стоящем на пороге смерти, подталкивает его. Дюха поднимает руку и решительно жмет на звонок.

После неприятного звяканья наступает тишина. Но мальчик терпеливо ждет. И вот слышится наконец шарканье тапок. Ближе, ближе.

- Кто там? – спрашивают из-за двери.

- Теть Клава, это я, Андрейка Ястребцов, - Дюха снова приглаживает челку. – Мне Найдену надо. Она дома?

- Андрейка Ястребцов, говоришь? – щелкают замки, дверь открывается, показывая пожилую женщину с круглым смешным подбородком над наглухо застегнутым воротником теплого халата. – А и точно, Андрейка, - говорит она, оглядывая переступающего с ноги на ногу мальчика. – Нету ее. Распевает все где-то в центре. Заходи позже.

Дюха расстроено кивает, собираясь ретироваться. Однако тетя Клава удерживает его за рукав.

- А ты чего хотел-то? – интересуется она. – В кавалеры, вроде бы, возрастом еще не вышел.

- Да так, - уклончиво отвечает он. – Есть одно важное дело. Ладно, спасибо. Потом зайду.

- Да нет, ты уж скажи, раз важное-то, - женщина вытирает руки о фартук. – Может, и я на что-нибудь сгожусь.

- Ну, в общем, это… Тузик, в общем, сильно заболел. Врачиха приходила, лекарства вот выписала, - Дюха вытаскивает из кармана рецепт. – Надо бы выкупить. А у него то вообще никого дома не было, а то теть Люба вот приперлась, да пьяная валяется, коридор весь ублевала, - мальчик сокрушенно фыркает. – А у меня вот денег нет, – он показывает пустые ладони. – А Тузику очень плохо. Я не вру.

- А Татьяна, мать твоя, что?

Дюха опускает глаза, рот его кривится.

- Да вы ж знаете… Чего ж спрашиваете? – он возит носком ботинка по цементному полу. – Никакусенькая она уже дня два. Ничего не понимает, как не здесь.

Женщина всматривается в него, и черты ее лица смягчаются.

- Ну-ка, дай посмотреть, чего там вашему Тузику выписали, - говорит она, протягивая руку.

Дюха, все еще виновато опустив голову, дает рецепт. Тетя Клава берет и, подслеповато сощурившись, некоторое время его изучает.

- М-да, - наконец констатирует она. – Похоже, твой друг схватил сильную простуду. Не встает он, говоришь?

- Да лежмя лежит, - сдавленно отвечает мальчик. – Жалко его до ужасти! Вдруг помрет?

- Что уж так-то? – поглаживает подбородок тетя Клава. – Было бы совсем плохо, докторша скорую бы вызвала. Ладно, схожу с тобой до аптеки, недорогие лекарства Тузику выписали. Но к Чукановым уж сам пойдешь. Стара я с ними сталкиваться.

Недоверчивая радость проскальзывает в глазах мальчика. Он не смеет поверить. А женщина тем временем втаскивает его в свой коридор.

- Подожди тут чуток, пока я оденусь. Вот тут, на табуреточке, посиди, - стаскивая через голову фартук, она направляется в кухню, но на полдороге оборачивается. – А сам-то ты как давно ел? – вдруг спохватывается она.

Дюха неловко кашляет, стараясь не смотреть на Найденину мать.

- Да утром вот, - выдавливает он. – Нормально так захомячил.

- А мне кажется, ты обманываешь. Мать, ведь говоришь, в отрубе двое суток. Ох, грехи наши тяжкие! – продолжает она уже из кухни, гремя посудой. – Наделают детей, а зачем, и сами не знают. Как кутят одних бросают – как хотят, пусть так и выживают. На вот тебе, котлета еще теплая. Поешь с хлебом, - предлагает тетя Клава, протягивая тарелку.

Дюха виновато берет бутерброд с действительно горячей котлетой и несмело откусывает, не решаясь вгрызться слишком энергично. Но как только женщина скрывается в соседней комнате и прикрывает дверь, принимается за еду всерьез.

Потом они идут в аптеку, где тетя Клава долго перепирается с нахальной сотрудницей, а мальчик не решается встрять. А потом – обратно. И они еще не доходят, а он уже начинает ощущать давящую пустоту где-то внутри - настолько хорошо шагать рядом с такой уютной теть Клавой, без конца что-то рассказывающей о своей жизни, машущей в неких только ей заметных моментах рукой в красной вязаной перчатке. Дюха пытается вспомнить, когда же в последний раз он шел куда-либо со своей матерью. Пытается и не может.

- Ну, вот и подъезд твоего Тузика, - говорит, останавливаясь, женщина. – Вот лекарства. Да забеги вечером, я каши жиденькой для него сварю.

- Ладно, - отвечает Дюха, принимая тощенький пакет с логотипом аптеки, и чувствует, что на глазах закипают слезы – будто его, как собаку, выгоняют из дома. Не совсем осознанная им тоска по нормальным человеческим отношениям в семье заставляет мальчика отвернуться. И со стороны это выглядит, как неблагодарность. Однако тетя Клава все понимает.

- Не могла же я всех вас таких взять, - после паузы произносит она. – Да и у тебя, в отличие от моей Надюшки, все таки мать есть, бабушка. Уж мать какая-никакая, а имеется в наличии, - она невесело смеется. – А ты забегай. Тузика-то твоего все равно покормить некому.

Дюха дергает плечом и, понурившись, бредет к подъезду.

Тузик, по-прежнему свернувшись калачиком, лежит и прислушивается к окружающему пространству. Похоже, родители куда-то ушли, и он совсем один. Лютя говорил, что если ты сильный, то ты обязательно выживешь. Вот только выживать Тузику не хочется вовсе. Как никогда раньше, мальчик чувствует свою инородность здесь, словно он оказался тут случайно, по ошибке или чьему-то недосмотру. И уж если на то пошло, лучше бы не быть никак, чем так.

В коридоре слышатся осторожные шаги.

- Тук-тук-тук, - говорит Дюха. – Привет. Я принес тебе лекарства. Тетя Клава их купила, а тетя Соня вызывала врача. Ты помнишь ту тетеньку в белом халате?

Тузик смотрит на друга одним глазом, так как другой уткнут в подушку, и не спешит отвечать. Дюха кладет пакет на кровать.

- Вот эти, белые, нужно проглотить обязательно – они от твоей простуды, - продолжает почему-то шепотом он. – А желтые – только если температура. У тебя есть температура, друган?

Тузик в ответ мигает глазом и сжимает рот в точку. Дюха кхекает, приглаживает левой рукой волосы.

- Ну, чего молчишь? Как ты вообще-то? – спрашивает он и оглядывается. – Сейчас принесу воды, запьешь. Ну и посмотрю там, может, жрачки какой найду. Давно ведь, поди, не ел? – он снова оборачивается. – Слушай, ссыкотно как-то у вас. Я бы за просто так ни за что тут не остался, - пауза. – Ну, только из-за тебя и пришел. Ты подожди, я сейчас, - Дюха вздыхает.

- Бойно, - еле слышно говорит Тузик в спину Дюхи.

Тот вздрагивает, поворачивает на голос всем корпусом.

- Что? Что ты сказал? – пауза. – Блин, я не расслышал.

- Бойно, - повторяет Тузик и смотрит одним глазом.

- Больно? Где?

- Тут, - Тузик прижимает кулачок к груди.

- Блин! Сейчас по любому таблетку выпьешь. Сейчас, погодь маленько! – по лицу Дюхи пробегает судорога.

Тузик прислушивается к окружающему пространству. В кухне включают воду, слышится звяканье посуды, стук дверец, чмоканье холодильника. Дюха определенно ищет то ли стакан, то ли еду – Тузик окончательно не может с этим определиться. Но никаких других шумов нет. Видимо, родители реально куда-то ушли, а Анька не возвращалась. Мальчик пытается вспомнить, а действительно ли он видел сегодня отца и мать, или ему это только почудилось.

- Слушай, - появляется Дюха. – Ну и запахан у вас, просто зашибись! Теть Люба сначала весь коридор заблевала, а сейчас еще кровью, что ли, все измазано. Ты ничего не слышал?

Тузик поводит точкой рта из стороны в сторону. Едва заметно пожимает плечом. Но Дюхе этого достаточно.

- Значит, не слышал, - констатирует он. – Ладно. Надеюсь, никого не замочили, - в его голосе проскальзывают просительные нотки. – Ну, ты бы по любому уловил, если бы чего. Точно?

Тузик слегка поднимает бровь.

- Но страшновато как-то у тебя тут, ей богу, - не успокаивается Дюха. – Сейчас принесу воды – протекает. А вот жрачки никакой не нашел. Видать, теть Люба свалила, чтобы у кого-нибудь пожрать.

Потом он поддерживает легкое тело друга, помогая тому запить таблетку.

- Ты, главное, держись! – увещевает он Тузика. – Должно помочь. По любому. Есть хочешь? Теть Клава обещала тебе каши сварить, чуть попозжа принесу. Да Найдене скажу, дождусь ее-то – может, заберут они тебя. Плохо у тебя тут, ей богу, - Дюха недоверчиво вглядывается в сгущающуюся в углах тьму. – Тут и здоровый-то заболеет, блин.

- Не хосю, - шепчет Тузик.

- Не хочешь? – не понимает Дюха. – Чего не хочешь? К теть Клаве?

- Есь не хосю, - поясняет Тузик.

- Ну, есть по любому надо. Видишь, какой стал, одним пальцем поднять можно, - Дюха принимается убаюкивать друга. – Ты ведь не хочешь умереть?

- Пьехо.

- Ну, болеешь, вот и плохо. Еще не ел, поди, дня два – три. Поешь, поправишься – лучше станет.

- Тут васе пьехо. Не хосю тут.

- Думаешь, в детдоме лучше будет? – изумляется Дюха. – Да там в сто раз хуже, точняк! Там точно загрызут, ну, или сам подохнешь.

- Васе не хосю тут. Нигде.

Дюха вытаращивает глаза и некоторое время ничего не говорит, не в состоянии подобрать слова.

- Да ты чего, друган? – наконец шепчет он. - Помирать, что ли, в натуре намылился? Ты мне это дело брось! Сдурел, что ли?? – трясет он Тузика за плечи. – Вот лето придет, мяч гонять будем, на карусели, что через два двора, кататься зачнем. Машинки у Сашона возьмем. Здорово будет, зашибись! Ну, ты чего? – повторяет Дюха уже тише.

Рот Тузика медленно ползет сначала в одну сторону, потом в другую. Голова клонится на грудь, он смежает веки. Мальчик не знает, как объяснить, насколько он устал быть, жить здесь. В его небольшом лексиконе нет слов, понятий, чтобы передать другу свои ощущения и чувства. Тоска, бывшая с ним всегда, вдруг затапливает все вокруг – болезнь служит лишь спусковым крючком. И теперь от опустошающей, иссушающей волны спасения нет.

Но Дюха понимает все без слов. Он крепче обхватывает Тузика, губы его дрожат.

- Ну, чего ты, брат? Думаешь, мне легко? Думаешь, у меня все клево? Мать вон конкретно исторчалась, уж, наверно, не выплывет… Куда мне потом деваться? Бабуся старая совсем, – он всхлипывает. – Никому не нужен, - пауза. – Стараюсь не думать. А то подумаешь, совсем хреново становится. Ну, ты чего?

Глава 11

После ухода Дюхи Тузик поворачивается на спину, отодвигая слишком плотно подоткнутое одеяло. На потолке шевелятся темные тени, мятая занавеска на окне колышется от сквозняка. Намного интереснее было бы прильнуть носом к стеклу, а не пялиться вверх. Но во всем теле такая ужасающая слабость, что, попытавшись встать, он обязательно упадет. И уже не сможет самостоятельно забраться в постель. А на полу так холодно, что боль вернется снова и не отпустит.

Поэтому Тузик просто лежит, медленно гоняя обрывки фраз, которые всплывают и тонут в памяти, и пытается понять, почему они там вообще возникают. С пониманием выходит сложно, тогда мальчик просто вспоминает белого щенка, смешного и пушистого. Сразу становится как-то лучше. Почему-то кажется, если бы собачонок был рядом, ничего плохого с Тузиком не случилось бы.

Окончательно темнеет. Дюха одиноко торчит у подъезда Найдены, не решаясь во второй раз беспокоить теть Клаву. Одиноко торчать в такой дубарь – совсем непросто, Дюха в очередной раз промокает нос рукавом и в который раз бросает взгляд на окна третьего этажа. Да, все верно, Найдены по-прежнему нет дома, свет горит только в большой комнате, где теть Клава наверняка смотрит телевизор. Мальчик вздыхает, натягивая капюшон поглубже, и старается как можно плотнее вжаться в свою куртку. Далеко отходить он не решается, боясь пропустить девушку. А если он ее пропустит, то сегодня уж ни за что не станет повторно звонить в ее дверь. Что означает только одно – его друг вновь останется голодным.

Дюха передергивает плечами, шмыгает носом. Ему очень хочется оказаться в светлой теплой комнате. И чтобы мама поставила перед ним целую тарелку гречневой каши, с тушенкой, конечно же. И вообще стала как раньше – веселой, смешливой, пусть частенько и забывающей о нем, маленьком Андрейке, но – совершенно здоровой.

- Долбаный Марсик, - бормочет сквозь стучащие зубы Дюха. – Прикончить бы его совсем нахрен! Хрясь ножичком, как Лютя, и привет.

Мальчик прячется от пронизывающего ветра за дверью подъезда, растирает онемевшие пальцы и продолжает шептать про Марсика, который сейчас является для него сосредоточением зла. Но где-то на дне сознания Дюху не оставляет мысль, что до Марсика-то был Витек, до Витька - Руслан, до Руслана - Леха. Перечислять можно долго. И кто именно подсадил мать на иглу, стопроцентно сказать уже нельзя. Она всегда встречалась со многими, часто – одновременно с несколькими.

Дюха смотрит в темное небо, шмыгает носом, приваливается спиной к стене. Какой же он был дурак, когда радовался, что мать снова стала веселой после нескольких месяцев убойного депресняка. Пусть она выглядела слегка странной и даже минутами казалась немного не в себе. Но глаза ее вновь искрились, на губах играла улыбка, а рука ласково ерошила его вихры. Иллюзии закончились с первой же ломкой.

Дюха стискивает зубы, глубже вжимает голову в плечи. Он отчетливо помнит, что именно с тех пор внутри него поселился ужас. Который сначала разбавлялся надеждой, что таяла и таяла с каждым новым приступом, случавшимся все чаще и чаще. Пока надежда не умерла совсем.

Дюха промокает нос рукавом, цокает сломанным зубом. Вот с Тузиком станет лучше, он обязательно поедет к бабусе, будет с ней жить. Ведь не завтра же она собирается помирать?

- Андрюшка, ты? – звучит прямо над его ухом удивленный голос Найдены. – Ты чего здесь делаешь?

Дюха от неожиданности вздрагивает и смущенно шмыгает.

- Ну, это, - мямлит он. – Ну, в общем, тебя жду, короче.

- Меня? – изумляется девушка еще больше. – А что случилось? Зачем я тебе понадобилась?

- Да, блин, не к кому совсем пойти, в общем, - мальчик переступает с ноги на ногу. – А теть Клава обещала кашки сварить. Ну, чтобы Тузика покормить. Так-то бы я не стал липнуть, ты же знаешь.

- Ничего не понимаю. Честно, - она поднимает брови. – А почему мама обещала покормить Тузика?? Ты где с ней вообще столкнулся?

- Понимаешь, Тузик уже дня два сильно болеет, - начинает частить Дюха. – Не ел, поди, и того больше. А дома у них – шаром покати. Теть Люба с утра пьяная валялась, а потом и вовсе никого. Ни Аньки, ни теть Любы, ни дядь Вовы. А Тузику есть надо. Ну, хоть чуть-чуть! Таблетки еще я ему даю. А от таблеток и так тошнит, а уж если долго не есть – крындец полный.

- Это какие еще таблетки? – девушка берет Дюху за подбородок и заглядывает ему в глаза.

- Ну, которые теть Клава купила. Врачиха выписала, а теть Клава купила. В аптеке.

- Мама купила Тузику таблетки? – Найдена отводит прядь волос назад и принимается покусывать ноготь. – Ничего не понимаю.

- Ну, Найдена! – почти кричит Дюха. – Ну, ты чего? Тузик заболел, я нашел его. Он лежит, не встает. Дома у них никого. Ну, привел теть Соню. Она врачиху вызвала. Та пришла, лекарства выписала. А выкупить их некому! У Тузика никого, маманя моя в отключке, у Сашона не открывают. А Тузик плохой совсем. Лежит такой! Куда мне было идти?

Девушка качает головой, вновь откидывает волосы назад, нерешительно постукивает ладонью по бедру.

- Знаешь что, подожди меня пять минут, ладно? Забегу домой, чтобы мама не волновалась, а потом вернусь. Там что-нибудь и придумаем.

Дюха согласно кивает, пять минут - это не полчаса. И уж тем более не час. Подождать можно. За Найденой стукает дверь, и мальчик опять остается один. Усиливающийся ветер грохочет по крышам, гонит свивающийся в воронки мусор, стремится проникнуть во все щели. Некоторое время Дюха старается не поддаваться колючему холоду, однако не выдерживает и, стуча зубами, ныряет в подъезд.

Здесь воняет тухлятиной, кислым запахом дешевых сигарет и еще какой-то дрянью. Но тут, по крайней мере, намного теплее. Чтобы хоть как-то убить время, он принимается читать многочисленные надписи по стенам. Но их нехитрый смысловой набор нагоняет скуку, одно и то же всегда и везде. И, не зная чем заняться, мальчик принимается насвистывать.

- Ты чего фулюганишь, охламон? – высовывается из ближайшей двери древняя старушенция. – На дворе ночь, а он туда же! Фулюганить!

Дюха с изумлением воззряется на нее – свистел он, вроде, не громко, да и в состоянии ли такая развалина нормально что-либо слышать?

- Чего высставилси? Высставилси-то чего? – грозит старуха палкой.

- Аграфена Петровна, он не нарочно, - раздается откуда-то сверху встревоженный голос Найдены.

Стучат легкие шаги, и девушка появляется на площадке первого этажа, придерживая в левой руке пакет.

- Я же вам говорила не выходить, если услышите что-то за дверью, - принимается она увещевать трясущую головой бабку. – Бандитов сейчас просто пруд пруди – трудное время. И слушать вас не будут, пырнут ножом, и все. Зачем вам это нужно?

- Ах, деточка, - меняет тон старушенция. – Мне уже все равно. Все равно. А порядок должен быть, куда же без него?

- Ну, а кому будет лучше, если с вами что-то случится? А? Только себе хуже сделаете, а порядка никакого не наладите.

- Ой, да чего уж… Заладила опять одно и то же, - поглаживает бабка уголки губ. – Как у Клавдии-то дела? Чегой-то давно я ее не видала.

- Все в порядке. Вчера вот тоже спрашивала про вас, собиралась зайти на днях. А сейчас не стойте на сквозняке, идите домой, а то продует, - Найдена ловко заворачивает старуху, направляя ее в квартиру.

Когда за непрошенной собеседницей закрывается дверь, девушка поворачивается к мальчишке.

- Ну, что? Не замерз?

- Ну, так, маленько, - шмыгает он носом. – Теть Клава дала кашки-то?

- Да дала, дала, - хватает она пацана за руку и выволакивает из подъезда. – Прямо не знаю, что делать. Не могу же я следить за всеми детьми во дворе! А жалко всех, понимаешь? Никто же не родится плохим. Или жестоким. Или лживым. А жизнь перемалывает всех, причем совсем в юном возрасте. И это ужасно.

Дюха почти бежит за Найденой, не совсем понимая, о чем она говорит.

- Вот как можно было крошечного Тузика сажать на поводок? – продолжает девушка. – Или оставлять без еды? – она смотрит на мальчика в упор, словно требуя от него немедленного ответа. – Или вот взять тебя? Почему твоя мать колется, совершенно не задумываясь о том, как это скажется на тебе?

Дюха пожимает плечами, не представляя, какая муха укусила обычно выдержанную Найдену.

- А Ани тоже нет, что ли? – вдруг останавливается девушка.

- Неа, - отвечает Дюха. – У них никого нет. Утром вот мать его вдрабадан пьяная в коридоре валялась. В собственной блевотине. А ни вчера, ни сегодня вечером – никого.

- Странно, - хмурит она брови. – Как бы не случилось чего и с ней.

- А с ней-то чего может случиться? – недоумевает мальчик.

- Район у нас нехороший, ты сам знаешь.

- Хм, а вроде обычный.

- Ты просто нигде больше не был. Вот он тебе и кажется обычным, - девушка откидывает волосы со лба и дергает ручку Тузикова подъезда. – Раньше ведь Аня всегда ночевала дома. Ты разве не знал?

- Нет, конечно. Что мне за дело до Аньки? Дружу-то я с Тузиком.

Найдена щелкает его по оттопыренному уху и не отвечает. Они заходят в квартиру. Запах блевотины сразу же ударяет им в ноздри.

- Ф-фу, - морщится девушка. – Ну, и вонь!

- Да сейчас еще не так, - не соглашается Дюха. – Раньше сильнее было. Сейчас-то подсохло.

- Любка даже за собой прибрать не может! Есть тут кто-нибудь?

Она мгновение стоит, напряженно вслушиваясь в тишину. Затем спешит в дальнюю комнату.

- Ты осторожнее там, - вдогонку предупреждает Дюха. – В коридоре наблевано.

Тузик словно сквозь пелену слышит какие-то звуки. И появление Найдены воспринимает как видение, не сомневаясь, что все это ему только кажется.

- Ты сего? – еле слышно спрашивает он, не в состоянии поднять голову.

Найдена несколько секунд всматривается в полумраке в его лицо, включает свет и садится на край кровати.

- Ну, как дела, малыш? – спрашивает она, кладя ладонь на его лоб. – Совсем разболелся?

Тузик открывает рот, намереваясь ответить. Но это оказывается выше его сил. Он только беззвучно шлепает губами, а потом упрямо сжимает рот в точку.

- Ну, ничего, ничего, - гладит его по волосам Найдена. – Все это пройдет. Давай-ка, измерим температуру и немного поедим.

Она вытаскивает из кармана градусник, усаживает Тузика и вновь обращается к Дюхе:

- Сколько раз надо давать лекарство?

- Сегодня надо еще раз, - Дюха жмет руку Тузика, улыбается ему. – Вроде, лучше тебе, да? Ну, ничего, прорвемся!

- Думаешь, лучше? – с сомнением спрашивает Найдена.

- Ну, да. Он хоть на живого стал походить маленько.

- Ладно. Давай, милый, поедим, - она вынимает из пакета плоский термос и принимается кормить Тузика.

Когда все уходят, мальчик некоторое время лежит, повернув ладошки вверх и смотря в потолок. Съел он очень мало, зато ноющая боль вверху живота совсем пропала, да и сам Тузик как-то настроился на более позитивный лад.

Вот побывал он в сказке и в реальной жизни тоже был, а может ли быть что-то совсем иное, не похожее ни на сказку, ни на быль? Чтобы светлый чистый дом. Половички везде, свежая постель. Солнце сквозь ясные окна. А за стенами не грязь и крошащийся асфальт, а трава, деревья, птички. И трезвые, добрые родители. И чтобы все люди – хорошие.

Интересно, бывает ли такое?

Тузик вздыхает, переворачивается набок. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов, что есть ведь Дюха. И Сашон. И Найдена. А самое главное – есть где-то белый щенок. И все они относятся к нему, Тузику, очень даже неплохо. Но чтобы все люди? Нет, это что-то иное, чем сказка.

Глава 12

Несколько дней Тузику то лучше, то хуже. Дюха исправно приходит его кормить и давать лекарства. Раза два навещает Найдена, от одного присутствия которой тупая боль в груди рассеивается словно сама собой. А потом появляется Анька. Грязная и оборванная, зато почти такая же, как была раньше. Она деловито осматривается, чешет всклокоченный затылок и осведомляется:

- Слушай, а где папка с мамкой, а? Замок так и не починен, вся квартира усрана, жрать нечего, и никого! – она уставляет на него круглые глаза. - А ты чего лежишь? Совсем ослаб от голода? Надо было к дружкам сходить, уж дали бы чего, поди. Мне вот тоже, блин, сильно несладко пришлось. Ну, ничего, сейчас маленько помоюсь, а то зудит все, да в магаз схожу. Смотри, сколько я насобирала, - Анька демонстрирует бумажку.

Тузик не совсем понимает, реальная это Анька или его фантазия. Однако считает за лучшее приветливо и понимающе кивнуть сестре. Та хмыкает и скрывается за дверью. Откуда через какое-то время начинает слышаться какое-то бренчание, скрежет и фырканье.

- Ну и навозили грязи, блин! – бурчит она. – Не ототрешь. Лишь бы нагадить и свалить.

Потом в ванной льется вода, в кухне звякает посуда. И вновь появляется Анька. Уже чистая и в одних трусах, болтающихся на ее костлявом теле как полураскрытый парашют.

- Тебя бии? – осторожно спрашивает Тузик, имея в виду многочисленные кровоподтеки и синяки на ее руках и спине.

- Да так, - передергивает она плечами. – Не особо, - она усмехается одним уголком рта, прямо как Лютя. – Я ж говорю, хреново мне пришлось.

- А где ты быя? – не отстает Тузик.

Анька роется в своей одежде, выбирает колготки, платье с длинными рукавами, кофту. Остальное аккуратно складывает и засовывает в шкаф.

- Сьто быё?

Наконец девочка поднимает голову и смотрит прямо в глаза Тузику. Так, что тот ежится.

- Слышь, ты чего пристал-то? Ну, была где-то, - она отворачивается и принимается одеваться. – У бомжей я была, понял? - невнятно добавляет сестра.

Это вполне может быть правдой, но мальчик продолжает наблюдать. И в краткий миг, когда она повертывается, чтобы вытащить из-под кровати пакет для продуктов, он видит, что лицо ее искажено в попытке сдержать крик.

- Я юбъю тебя, - тихо произносит он.

Анька утыкается лицом в постель и принимается рыдать. Тузик силится приподняться, чтобы погладить ее по растрепавшимся волосам, но руки не слушаются его. Он просто смотрит, сдвинув брови и сжав рот в точку, чтобы самому не разреветься точно так же.

Оставшись вновь один, он, от нечего делать, прислушивается к тиканью часов в комнате родителей. Вот уже неделю Тузик пытается понять, что же неправильно в их стуке. Если слушать достаточно долго, начинаешь угадывать некую дисгармонию. Но какую именно, уяснить ему пока не удается. Однако чем дольше слушаешь, тем больше ощущаешь, что это вносит какой-то разлад в окружающую действительность. Словно все вокруг – не более чем оболочка, картинка. Которую легко сдернуть. И под которой окажется… Но что окажется внутри? Тузик не знает и даже боится думать, не позволяя тиканью увести его слишком далеко.

- Ну, вот и я!

Возглас вернувшейся Аньки выводит его из оцепенения. Тузик чувствует, что тиски равномерных звуков отпускают, и пытается улыбнуться.

- Сейчас мы тебя покормим, и ты сможешь встать, - провозглашает сестра. – Вот тут хлеб, консервы, сыр. Сейчас вскипячу чай, и мы попируем, да? – она более внимательно оглядывает его. – Уж не заболел ли ты? Все лежишь и лежишь. И замученный такой. Прямо как старикан. В чем дело?

- Я боею, - соглашается Тузик. – Дюса и Надена меня есят, - он старается состроить умильную рожицу.

- Болеешь? – удивляется Анька, потом некоторое время молчит. – А что у тебя болит-то? Надо, наверно, врачиху позвать, - вдруг начинает частить она. – Родоки-то знают? Когда они тут были?

- Туки-туки, - говорит Дюха. – Привет, Анька. Здорово, что ты вернулась. Мне тут у вас жуткач в постоянку торчать. Не по себе у вас как-то. А Тузика одного все равно не оставишь, лечить его надо, кормить.

- Ой! – пугается Анька. – Андрейка, ты чего? Хоть бы стучал.

- Да я привык, что у вас кроме Тузика никого, - широко улыбается Дюха. – А замка на дверях так и нет. Вернее, не работает он, по ходу.

- Ну, и не работает. Ну, и что, - бормочет девочка, отворачиваясь. – Все равно нефиг так. Из-за спины, блин.

- Да я чего? Ничего. Просто давно не было тут у вас никого. Вот и все. Найдена, кстати, спрашивала про тебя.

Анька замирает, затем медленно поворачивается к Дюхе.

- А ей-то на кой хрен я сдалась?

- Ну, не знаю. Беспокоится, наверное, за тебя, - пожимает тот плечами.

Глаза девочки становятся еще более круглыми, чем обычно.

- Реально? – саркастически интересуется она. – С чего это?

- Блин, тебе что ни скажи, все мимо, - начинает злиться Дюха. – Я-то, блин, откуда знаю? За одним с Тузиком, по ходу. Они ж жрачку-то для него дают. У меня-то сейчас почти всегда голяк. У матери денег совсем нету.

- А чего ж ты не заработаешь? – вдруг огрызается Анька.

- Это как? – не понимает Дюха. – Я ж маленький. Кто ж меня возьмет? Тут взрослые половина не работают – все ж позакрывалось. Ты будто с дуба рухнула, блин.

- Взрослых не возьмут, а тебя – вполне, - она внимательно оглядывает его. - Мне Петька Косой рассказывал.

- Чего рассказывал? И кто это – Петька Косой? Ни разу не слышал. Новенький, что ли?

- Сам ты «новенький», - Анька мелко хихикает, прикрывая рот. – Бомжует он с другими. В двух кварталах от нас. Вроде как за старшего у них. Ну, и каждому советует, как можно деньжат маленько заработать, чтобы конкретно на шее у остальных не сидеть.

- А к бомжам-то ты какого хрена попала? – изумляется Дюха. – Во даешь!

- Да было дело, - неохотно отвечает девочка и отворачивается. – Ладно, забей. Проехали.

- Чего проехали-то? – дергает он ее за руку. – Ничего не проехали. Мне и самому стремак попрошайничать, когда брюхо подводит. Уж начала, так говори!

- Сам напросился, верно?

- Ну.

- Короче, если захочешь получить денежку, иди после девяти вечера на заброшенную дорогу у старого моста. Ну, там увидишь, и другие тусят, малолетки.

- И чего?

- Да ничего, блин. Проехали.

- Нет, уж ты договаривай, нафиг! А то ничего не понятно.

- Ну, если возле тебя остановится машина, так залезай. Только бабки вперед требуй.

Дюха изумленно выставляется на нее, потом начинает неуверенно улыбаться.

- Так ты там снималась, что ли?

- Почему я?? – зло бросает Анька, готовая вцепиться в мальчика. – Я вот как раз туда не ходила. Вообще вон домой вернулась, как полегче стало. Да и пацаны там в большем фаворе, чем девчонки. Петька Косой рассказывал.

- Да уж, - не совсем верит Дюха. – Ну, пусть так, но к бомжам-то ты какого хрена прилепилась? Не от голода же, у тебя же всегда копеечка-другая водилась.

- Да отстань ты нахрен! – вдруг сатанеет Анька. – И без тебя хреново!

Она хватает пакет, сгребает в него вываленные на тумбочку продукты и выбегает из комнаты.

- Чего это с ней? – недоумевает Дюха. – Прямо как с цепи сорвалась. А, Тузик? Давно она вернулась?

Малыш молчит, сосредоточенно водя сдвинутыми губами. Пальцы его беспорядочно двигаются по скомканному одеялу.

- Ты-то как, дружище? – словно опоминается Дюха. – Лучше тебе? Я вот опять лекарство принес. Если жара нет, то выпьешь только одну таблетку, понял? Вечером каши притащу.

Он прикладывает ладонь ко лбу Тузика, сосредоточенно морщит брови, стараясь на ощупь определить температуру.

- Нету, вроде, - с облегчением констатирует он. – Тогда вот только эту, розовую. Сейчас за водой сбегаю.

Дюха скрывается в проеме двери. И Тузику остается прислушиваться, не подерутся ли сестра с другом в кухне.

- Таблетку пусть выпьет, ладно. А уж кормить-то я его сама сейчас накормлю. Чего уж мы, типа, побирушки, что ли, какие? Ага. Вот сам кашу свою и ешь! Нашелся тоже.

- Да каша-то вкусная, дура! Полезная! Ему сейчас такую и надо. Видишь, ослаб он.

- И вообще! Гони мне все эти лекарства! Сама давать буду.

- А вдруг ты опять куда-нибудь слиняешь? Не дам!

- Дурак!

- Сама дура!

В дверях показывается раскрасневшаяся Анька с чаем и бутербродами. За ней, глубоко засунув руки в карманы брюк, топает не менее встрепанный Дюха.

- Короче, поешь вот, - решительно предлагает сестра. – А потом лекарство выпьешь, раз врачиха выписала. Этот вон сказал, - кивает она в сторону Дюхи. - Что к тебе, типа, и врачиха приходила. Не врешь ведь, поди?

- Ну ты даешь! – взивается тот. – Зачем мне врать-то? С какого, ядрена вошь, хрена? Если хочешь знать, без меня бы Тузик совсем помер! Сама, понимаешь, свалила – прям не хуже своих родителей.

Анька дергает плечом и, усевшись на кровать, принимается впихивать в брата еду, не забывая при этом прикладываться к другому бутерброду. Дюха шмыгает носом, неловко сглатывает слюну, на что девочка только поджимает губы.

- Слушай, - наконец говорит она. – Может, ты и тоже хочешь есть, но жрачки у меня мало, самим надо растянуть хотя бы на пару дней. Еще родоки, поди, припрутся, как бы не отобрали.

- Да я чего, - мямлит ее собеседник. – Ничего, так.

- Таблетки-то отдай да иди, - поворачивается она к нему. – Говорю ж, сама давать буду. Брат ведь он мне.

- Лютя вон тоже тебе брат!

У входной двери слышится возня, приглушенные ругательства. Девочка настораживается, рука ее замирает у вяло двигающихся челюстей брата.

- Нахрен, твою мать! – звучит из коридора. – Какого, блин, хрена я тебя волок?

Лицо Аньки искажается, пальцы начинают дрожать мелкой дрожью так, что остатки бутерброда едва не падают на пол. Дюха мгновенно натягивает капюшон и становится за угол шкафа. Даже Тузик чуть шире приоткрывает глаза.

- Чего тебе надо, козел? – интересуются в ответ. – Блин, сказала же, мне хреново! Хреново Любаньке, - плаксиво констатируют там же.

Девочка одним движением запихивает остатки еды в рот, прячет тарелку под матрас. Потом очень прямо садится, сцепляя руки на коленях. Лицо ее белеет.

- Не понял, твою мать! Сейчас получишь, сволочь!

Глухие звуки ударов заставляют Аньку сесть еще прямее, левая щека девочки начинает дергаться.

- Что делаешь?? Что делаешь, мудила? – вопит мать. – Отвали, козел! Ай! О-ой!

- Получила? Знай, как с мужем разговаривать! – рыгающий звук. – Я же тебя кормлю, пою. Выродков вон твоих тоже не оставляю. А ты без меня хвостом крутишь? С-сука.

Мать тихо хнычет. И посреди почти полного молчания совсем рядом – буквально в шаге - угадывается еще какой-то негромкий звук.

- Ик… Ик…

Анька сглатывает, перекладывает одну руку на край кровати и едва заметно поворачивается в сторону шкафа. Дюха зажимает рот, стараясь сдержаться.

- Ик!

- Ха, по ходу, мы дома не одни, - делает обоснованный вывод отец. – Сейчас гляну, что за ерундень.

Спотыкающиеся шаги. Один, другой, третий. И в проеме двери возникает пошатывающийся Вован. Его явно штормит, и ему приходится ухватиться за оба косяка, чтобы не упасть. Маленькие налитые кровью глазки обшаривают комнату, брови совершают сложные движения, слюнявая нижняя губа – несмотря на усилия владельца – постоянно стремится отвиснуть.

- Шта? - спрашивает он, и его глаза разъезжаются в стороны. – Кто здесь?

У Тузика вновь начинает болеть в груди, а голова, кажется, вот-вот разорвется.

- Ик…

- Ты кто? – неожиданно трезвым голосом интересуется отец, выставляясь прямо на Дюху.

- Андрюшка Ястребцов, - сдавленно отвечает Дюха. - Из соседнего подъезда. С Тузиком вашим дружу. Вы ж знаете. Ик!

- Ага, - соглашается Вован. – А ты кто? – щурится он на дочь.

- Па, это я, Аня.

- Какая еще Аня? – не понимает тот.

- Ну, дочка твоя, па, - Анька кусает губы, чтобы не разреветься; обеими руками вцепляется в край кровати.

Глаза отца вновь разъезжаются в стороны, он издает рыгающий звук. Дюха делает два маленьких шажка вперед.

- Можно, я пойду? – заискивающе спрашивает он. – Я к Тузику заходил. Проведать. Меня мама ждет, - делает еще один шажок.

- Стоя-ять! – ревет Вован.

Мальчик отпрыгивает назад. Анька и Тузик почти одновременно всхлипывают.

- Стоять, - подтверждает свое указание отец и расплывается в улыбке. – Надо эту с-суку проучить.

- Не надо, папа! – просит Анька. – Тебе нужно поспать. Не надо!

- Шта-а? Попозжа и до тебя доберусь, - рыгающий звук. – «Дочка Аня», хе-хе, - ерничает он.

Отец скрывается в коридоре, и Дюха бросается вперед. Но девочка молниеносно хватает его за рукав.

- Ты чего, сдурел? – шипит она. – Он же прибьет тебя! Переждать надо. Блин, блин!

Из коридора доносятся звуки борьбы, стоны, проклятия. Затем появляется Вован, волокущий за шкварник Любку, чья физиономия окончательно вздулась и посинела то ли от перепоя, то ли от побоев.

- Друг, типа? – уточняет Вован. – А ты – типа, дочка? Хе-хе! – он утирает рот. – Короче, баба завсегда должна слушаться мужа. Втыкаешь? – выставляется он на Дюху. – А не гулять, нахрен, на сторону! – он переводит глаза на Аньку и рычит.

Потом отпускает Любку, которая мешком валится на пол, и некоторое время несколько недоуменно смотрит на нее. Рыгает, вновь утирает рот.

- Чего я хотел-то, нахрен? – пауза. – А-а!

Тень понимания касается его обрюзгшей, ставшей несколько звероподобной рожи. Несколько секунд отец стоит, слегка покачиваясь, и старается удержать равновесие, затем неверными движениями расстегивает штаны и мочится прямо на лицо матери.

Ни один из детей не издает ни звука. Только Анька еще крепче вцепляется в край кровати.

- Ясно-понятно? – удовлетворенно уточняет Вован, застегивая брюки. – Не слышу! – поднимает он взгляд от тела жены.

- Да! – выкрикивает Дюха и никак не может сглотнуть.

- Да, - едва разжимает слипшиеся губы Анька.

- Ну вот то-то же!

Отец будто шутя пинает мать и, все так же пошатываясь, выходит. Дюху бьет сильная дрожь.

Слышно, как Вован топает в соседнюю комнату, чертыхается, что-то переставляет.

- А ты пришла ко мне из ра-а-ая, - вдруг выводит он. – Вся, нахрен, невозможная така-а-ая. Сказала, нахрен, «Вот и ты-ы».

Потом наступает тишина. А через несколько минут раздается храп.

- Ну, слава богу, - шепчет Анька, не сводя глаз с неподвижной матери. Поворачивает голову, смотрит на Дюху, скрючившегося в углу. – А вот теперь – беги. Только лекарства оставь.

Дюха наконец сглатывает.

Глава 13

Тузик вздыхает, поворачивается набок. Ему снится щенок. Маленький белый и пушистый. Он забавно тявкает, показывая розовый гладкий язык, топорщит ушки и виляет смешным хвостиком. Просыпаться совсем не хочется. Ведь щенка окружают веселые цветные огоньки, что поют на разные лады. А еще там, с щенком, удивительно спокойно и радостно. Как никогда не бывает здесь.

Тузик вновь вздыхает и наконец открывает глаза. Ну да. Уныло, пусто, серо. Сестры где-то нет. У порога лежит мать. То ли спит, то ли еще что. Уже вечер, а она так и не пошевелилась. Мальчик принюхивается.

Вроде, воняет только перегаром да давно не мытым телом. Анька рассказывала, что от тех, кто умирает, несет мертвечиной. Тузик опять поводит носом. Мертвечиной, вроде, не пахнет. Хотя, как пахнет мертвечина, он точно не знает. Вернее, не знает вообще.

Мальчик приподнимается на локтях, чтобы рассмотреть мать получше. Ведь находиться в одной комнате с мертвяком, наверное, страшно. Анька говорит, что они забирают душу. И это, вроде бы, офигеть как ужасно. А еще они могут быть очень жуткими. Тузик скашивает глаза, стараясь разглядеть то, что лежит у порога.

Тело неожиданно дергается. Вздрагивает и мальчик, не ожидавший с ее стороны никакого движения.

- Больно-о, - сипит мать. – Больно как…

- Ма? – спрашивает Тузик.

Мать опирается на руки и силится подняться. Но только переворачивается, утыкаясь спиной в стену. Обращает лицо к сыну.

Мальчик вскрикивает. Лицо покрыто страшными рубцами и язвами, которых точно не было, когда отец приволок ее сюда.

- Ма?

- Больно! Больно! Горит все!

Она принимается расчесывать язвы, и Тузик видит ее руки, тоже изборожденные мерзкого вида ранами. Он открывает и закрывает рот, не издавая ни звука. Старается вжаться поглубже в постель. А мать тихонько стонет.

- Ах, гад, - шепчет она. – Какой же гад. Мне и так ведь больно… Сейчас попить бы. Воды!

Она снова пытается встать, но это ей так и не удается. И после нескольких попыток она на четвереньках переползает порог, осторожно переставляя конечности.

Тузик смыкает веки, какое-то время ждет, а потом приоткрывает один глаз. Ну, да, точно – никого в комнате, кроме него самого, нет. В кухне слышатся возня, стенания, скоро, впрочем, прекращающиеся. Мальчик устремляет взгляд в потолок.

Плохо, когда такая слабость. Даже не спрятаться, не убежать. Отец наверняка скоро проснется, и ему – после такой-то попойки – будет сильно хреново. Это точно. А это значит, что он будет срывать злобу на всех, кто попадется под руку. Тузик давно уяснил, что если папаня с бодуна, от него лучше держаться подальше. Впрочем, той же самой линии поведения необходимо следовать и тогда, когда он сильно пьян. Вот если батя только навеселе – тогда еще ничего, да.

На самом деле, лучше всего, когда родителей вообще нет дома. Анька и накормит, и переоденет. И угрозы никакой. Красота. Вот только что это такое с маманей? Прямо как из фильма ужасов.

Мальчика передергивает. Он вновь косится в сторону порога.

Да нет. Там пусто. Тузику кажется, что если бы это чудище потянулось к нему, он сразу же бы тут и умер от страха. Ведь спрятаться он не может.

Зато, когда болеешь, совсем не хочется есть. И это здорово. Нет ноющей боли в животе, нет тошноты. И не надо изворачиваться в поисках еды. Становишься практически ангелом – ведь им-то уж жрачка не нужна по любому. Об ангелах опять же достаточно много рассказывала Анька, и было не очень интересно. Тогда. А сейчас вот – нормально. Чувствовать себя таким существом – вполне себе прикольно. Что будет, если не питаться вообще, мальчику в голову не приходит.

Скрип входной двери. Шаги. Он настораживается. Но это оказывается сестра.

- Проснулся? – шепотом интересуется она.

Тузик кивает.

- Есть хочешь?

Он отрицательно мотает головой.

- Ну, ладно. Сейчас все равно кормиться не след, родоки вот-вот очнутся. Ты маманю-то видел? Вот ужас-то, да?

Анька садится к нему на кровать, оправляет платьице, поддергивает колготки на коленках. С забавной важностью приглаживает волосы.

- Сейчас опять к остановкам таскалась. Насобирала сущую мелочь. Но все равно спрятала. Так вернее. А то этим точняк надо будет на опохмелку. А меня вот хоть убей – с собой ничего, - она довольно смеется, потом испуганно прикрывает рот ладошкой. – Чего это я? Еще разбужу этих раньше срока, совсем озвереют. Особенно папаня.

Она прислушивается, потом облегченно вздыхает. Приглаживает волосы уже Тузику.

- А ты как? Приходил кто-нибудь? Нет? Ну и ладно.

Девочка встает, делает несколько кружков по комнате, останавливается у окна, смотрит на улицу. Попинав носком ботинка батарею, поворачивает к брату.

- Плохо, что ты не можешь ходить. Так бы переждали пару часиков во дворе. А сейчас торчи вот тут, - она задумчиво кивает головой. – Нет, ну ты видел маманю? – вновь изумляется сестра. – И чего это с ней? Неужто из-за того, что батя обоссал ее? – она округляет глаза на Тузика. – Как представлю, аж захолонет. Жу-уть…

- Блин, нахрен! – раздается хриплый голос отца.

- Ну все, началося, - Анька вжимает голову в плечи.

- Что за нахрен, твою мать?! – продолжает интересоваться отец. – Хр-ра-пфу, - смачно сплевывает он. – Блин, ты чего тут разлеглася-то, а? Вообще охренела, в натуре? – адресуется он, видимо, к жене. – Слышь? К кому я, нахрен, обращаюсь-то, блин? Типа к самому себе, что ли? Разлеглася, ага, - пауза. – А-а-а-у-у, - протяжно зевает батя. – Иди, блин, сбегай за бухлом, хе-хе. Слышь?

В ответ доносится невнятное бормотание.

- Чего? Чего, я не понял? Ну-ка, повтори.

- Больно мне, говорю ж.

- А чего тебе больно-то, дура? Ништяк так поквасили. С этими. Ну, как их… Сашаня с Лехой, что ли? И эта, с ними была, хе-хе. Любовь. Слышь, видная женщина - Любовь! Хе-хе. Не чета тебе, дуре, - пауза. – Ты чего разлеглася-то, я не понял реально? Мне, блин, опохмелиться надо, нахрен. Все нутро жжет. Давай, вали, ищи опохмелку мужику. И чего тут еще так воняет??

Слышится возня. Анька напряженно всматривается в темень коридора, потом переводит взгляд на Тузика.

- Сейчас и он увидит, - шепчет она брату и берет его за руку.

- О-оп! А это еще что за нахрен?? – изумляется отец. – Что за хрень, я не втыкаю!! Бли-ин… Ай! – неожиданно тонко взвизгивает он. – Что за дрянь, с-сука?? Блин, блин, твою мать! – вопит он. - Все руки запоганил, блин!!!

В комнате что-то с грохотом падает, кажется, там носится, не находя выхода, раненый баран. Анька крепче сжимает ладонь брата. Через несколько секунд отец появляется в двери детской, ошарашено глядит, дергая ртом, и бежит дальше. Тузик стискивает губы в точку и сглатывает.

Звон разбитого стекла, хруст выламываемой рамы. И вновь тишина. Проходит минут десять. Анька наконец отпускает пальцы брата, переводит дыхание.

- Тебе повезло, что ты его не видел. Прикинь, по ходу, он перепутал окно с дверью. Козел.

Мальчик вопросительно взглядывает на нее.

- Ну, у него с рук что-то стекало. Прикинь. Но не кровь, - она тоже сглатывает. – Ага. А рожа? Никогда у него такую не видела, нахрен.

Сестра встает, на цыпочках подходит к двери, прислушивается.

- Тихо как. Уж не замочил ли он ее совсем, а? – поворачивается к Тузику. – Ну, и харя! Типа бежал от дюжины монстров, не меньше.

Она делает несколько шагов по направлению к брату. Останавливается, в раздумье дергает подол платья.

- Сходить, что ли, туда? Посмотреть, что с маманей?

Мальчик испуганно вытаращивается на нее, шепчет:

- Не нядё! Неть! Мне стасно.

- А мне, думаешь, не страшно? – сестра переступает ногами, поправляет ворот. – Но если он ее замочил, с мертвяком-то в тыщу раз хуже!

Она глубоко вздыхает, стискивает пальцы в кулачки, вжимает голову в плечи и, крадучись, выходит. Тузик натягивает одеяло до самых ушей.

Какое-то время слышатся только осторожные шаги сестры, ее нервное покашливание.

- Ма? – наконец раздается ее голос. – Ма, ты как? Ма?

- Кто здесь? – голос матери странно тягуч и словно растянут. – Чего надо?

- Ма, это я, Аня, - сестра явно не в своей тарелке. – Ты как?

- Аня? И чего? Воды бы мне, Аня. Пить сильно хочется.

- Ага, - соглашается сестра. – Сейчас. Я мигом.

Мальчик, напряженно всматривающийся в темный проем, видит Аньку, пробегающую в кухню и обратно. Потом опускается на подушку и старается, чтобы не бояться так сильно, вспомнить белого щенка. Это ему удается вполне, поэтому, когда возвращается сестра, он встречает ее почти спокойно.

- Ну, вот и я, - сообщает немного дрожащая Анька.

Тузик улыбается ей, присутствие живой сестры в любом случае намного лучше соседства воображаемого щенка.

- Ну, и жуть, скажу я тебе, - продолжает она. – В кухне выбито окно, мне пришлось заткнуть его подушкой, чтобы оттуда сильно не дуло. Теперь к нам отовсюду можно спокойно забраться, - тут она нервно хихикает. – Но дело не в этом. Тс-с-с… Маманя – это просто жесть! Прикинь, она выглядит, как гниющий кисель!

Тузик ерзает под одеялом, старается ухватить сестру за руку. А у той глаза круглеют еще больше.

- Болезнь, видать, какую-то плохую подхватила. Типа парши, что ли.

- Сьто?

Сестра оглядывается, передергивает плечами, будто ей холодно, сжимает и разжимает ладонь мальчика.

- Давай-ка я на всякий случай дверь закрою да подопру ее чем-нибудь. Так нам спокойнее будет.

Но Тузик не готов остаться без надежной сестринской руки и начинает тихонько скулить.

- Да ну чего ты? – оглядывается она на него. – Говорю ж, нам так спокойнее будет!

Она придвигает тумбочку к двери, потом прикладывает ухо к тонкой переборке, прислушивается.

- Вроде, тихо все там, - она возвращается к мальчику, пристраивается на край кровати. – Да так-то маманя не буйная, неа. Не кидается, ничего такого, - снова прислушивается, отчего ее лицо становится уморительно сосредоточенным. – Только страшная сильно. Ага. Прям смотреть жутко. Парша, видать, хреновая штука.

Так Анька сидит, время от времени бормоча что-то едва различимое, рядом с Тузиком до поздней ночи, когда уже и пьяные в дальнем конце двора перестают орать, окончательно обессилев от подогретого спиртным куража. И в конце концов засыпает, утыкаясь носом в подушку. А мальчик лежит, таращит глаза то в темный потолок, то в окно, завешенное кажущейся сейчас почти черной шторой. Сон совсем не идет, тепло спящей рядом сестры согревает и дарит зыбкое ощущение покоя. Тузик поднимает брови домиком, двигает туда-сюда точкой рта и думает о белом щенке, представляя, как они носятся с ним по двору, заросшему травой – одни в целом свете. Догоняют друг друга. Тузик весело смеется, а щенок задорно лает. И в конце концов мальчик подхватывает собачонка, ощущая его мягкую, такую шелковистую на ощупь шерсть, прижимает к груди. А щенок принимается неистово лизать его лицо и уши.

Глава 14

Дюха сидит на подоконнике недалеко от своей двери и качает ногой. В животе тем временем тоскливо бурчит. Сегодня удалось перехватить только бутерброд с розовой дрожащей ветчиной. Из тех, что принес давеча Марсик.

Воспоминание о ветчине наполняет рот слюной. Дюха сглатывает и принимается с утроенной силой качать ногой. Сначала одной, потом другой. Невесело, да. Идти попрошайничать к теть Клаве стыдно. Она сама живет только на пенсию, ведь крайне сомнительно, чтобы Найдена много зарабатывала своим пением. Верно?

Мальчик поворачивается, с тоской смотрит в темень окна. Как же хочется есть! До Сашона, может, дойти? Или попробовать стаскаться к заброшенному мосту? Ну, тому, про который рассказывала Анька. А? Он стучит давно не стриженым ногтем по стеклу, облизывает губы. Заработал бы немного деньжат, купил бы жрачку…

Домой-то сейчас не сунуться, нафиг. Марсик как раз принес матери ширнуться. На чуток, конечно. Этот урод теперь не таскает впрок, знает, что жертва на крепком крючке. Ну, и та сразу отмякла, стала хоть немного похожей на человека. Блин! Совсем ненадолго. Но даже и это время у него, Дюхи, выдрал этот гребаный Марсик. Чтоб он сдох, сволочь! Мать уже два часа отрабатывает дозу. А Дюхе приходится торчать на площадке. И не то, чтобы кто-то его выгонял, вовсе нет. Ведь мать уже давно кроме наркоты ничего не интересует, а тому мудиле и подавно на все начхать. Просто… Просто ну совсем уж тошно.

Одно дело, когда мать типа с хахалем. Который ну типа мужа у нее. Это еще ничего, нормально так. Другое дело – когда отрабатывает. Да еще за дурь эту. Да с говнюком вонючим. Жесть!

Дюха крепко зажмуривается и стискивает кулаки. Ух, и задал бы он ему, если бы был постарше! На всю жизнь бы тот запомнил, как подсаживать людей на иглу. Ух!

Мальчик с размаху долбает кулаком по подоконнику и от пронзившей всю ладонь боли широко раскрывает глаза. С каким-то удивлением рассматривает ноющую руку, щупает. Потом утыкается лбом в стекло.

Да, маловат он пока для схватки с мужиком. Пусть и таким недоростком, как Марсик. А когда станет большим, будет уже поздно. Ведь нет никакой тайны в том, что скоро он останется один. Дюха вздыхает, натягивает на голову капюшон.

По подъезду плывут запахи жарящейся картошки, котлет, еще какой-то готовящейся снеди. Из-за дверей то там, то здесь слышатся бряцание посуды, сварливые голоса хозяек, детские вопли. Блин, как же все-таки хочется есть. Правда, что ли, сходить к мосту?

Некоторое время он с разных сторон обдумывает эту идею. Однако в итоге отбрасывает ее – уж больно не себе становится, как только представит он этот старый мост и себя возле него. Бр-р.

Зайти разве к Сашону? Уж, поди, теть Соня-то даст кусок хлеба. И то вперед, верно?

Дюха слегка поднимается на руках и, немного покачавшись, спрыгивает на пол. Несколько раз подскакивает на месте – для бодрости. Бежит вниз. На улице оказывается холодно, пролетают сухие, словно мертвые, снежинки. Мальчик утыкает подбородок в ворот куртки, глубже засовывает руки в карманы и спешит к соседнему подъезду.

Поднявшись на нужный этаж, долго и терпеливо звонит, прислушиваясь к тишине за дверью. Но никто так и не отвечает на его настойчивые звонки и стук. И, помаявшись сколько-то, он опускается рядом на корточки – деваться-то все равно некуда.

Щелкает замок квартиры рядом. Полная тетка со злым в черных точках лицом выставляет за дверь мешок с мусором. И, конечно же, натыкается взглядом на Дюху.

- Ты чего это тут расселся? – спрашивает она, недобро поджимая губы.

Мальчик не отвечает, поворачивается к ней плечом.

- Ты что, оглох? – повышает та голос. – Или, может, придурок? А? Вали давай отсюда, пока мой тебе ноги не переломал! Васька, Вась, поди-ка сюда, - зовет тетка в глубину коридора.

- Ну, чего тебе? – отзывается издалека ленивый басок.

- Иди сюда, говорю! – требует она. – Десять раз, что ли, тебя звать? Меня, может, тут убивают.

- Тебя-то? – слышится хохоток. – Ага. Тебя убьешь! Прям отсюда вижу…

Дюха, предчувствуя неладное, начинает вставать, готовый рвануть, как только появится непосредственная опасность.

В проеме двери показывается мужик в мятой, будто жеваной майке, вяло чешет поросшую рыжим волосом грудь, широко зевает.

- Ну, чего голосишь-то? Чего надо?

- Слышь, шугани-ка этого вореныша нахрен! Видишь, расселся. Того и гляди, чего-нибудь стащит.

- Где? – шарит тот по площадке сонными глазками. – Этот, что ли? Эй, - обращается он к Дюхе. – Ты чего тут шкеришься? – мужик всматривается в мальчика. – Ты Ястребцов, что ли? Танькин сын?

Дюха, уже было собравшийся делать ноги, притормаживает и тоже вглядывается в мужика.

- Ну, да, - набычивается он, не узнавая.

- Какой такой Таньки? – встревает тетка, пытаясь отодвинуть супруга.

- Да учились вместе, - с прежним хохотком отвечает тот. – Она потом в киоске за углом работала. Да ты видала ее не раз. И пацана ее тоже. Да без вариантов. Ты чего тут тусишь? – обращается мужик уже к мальчишке.

Тот сначала сопит, не желая отвечать, потом выдавливает:

- Да вот к Сашке Коздину думал зайти. Он дружок мой.

- Сонькин сын? Этой долбанутой? – вновь старается оттереть мужа тетка.

- Да погоди ты! – отодвигает тот женщину широкой ладонью. – А чего сидишь-то тут? Не открывают?

- Ну, не открывают, - нехотя соглашается Дюха.

- Вот и вали отсюда! – выкрикивает тетка, подскакивая из-за плеча супруга.

- Да ну что ты за человек, нахрен?! – поворачивается к ней мужик, начиная раздражаться. – Тебя, блин, вообще не спрашивают! Жаришь мясо? Вот иди и жарь, твою мать! – сильным тычком он отправляет жену туда же, откуда и сам прибыл недавно. – Вот бабы! – обращается он уже к мальчику. – Только свяжись, нахрен, всю жизнь в ушах звенеть будет!

Мужик ерошит стриженные под полубокс волосы, продолжая разглядывать Дюху, который тем временем сопит и ковыряет ботинком отбитый край лестницы.

- М-да, странно, что библиотекарши нету, поздно ведь уже. Да и тебе вроде как поздновато по гостям шляться. Верно?

- Ну, - еще ниже опускает голову Дюха. – Ладно, пошел я.

- Что, с Танькой-то вообще плохо? – вдруг спрашивает мужик.

Мальчик резко вскидывает глаза и натыкается на неожиданно участливый взгляд. Мужик сочувственно и как-то нерешительно хмыкает, переминаясь с ноги на ногу.

- Ты уж извини, если лезу не в свое дело, братан. Сильно я сох-то по ней в последнем классе. Реально, - он вздыхает. - Если б сложилось, ты мог бы быть моим пацаном, прикинь, - снова хмыкает. – Не нравится мне, что с ней происходит, нахрен, поверь, братан. Уж лучше бы квасила, как другие.

Мальчик недоверчиво изучает физиономию мужика, потом, отвернувшись, говорит:

- Это Марсик, сволочь, довел ее. Ненавижу урода!

- Ну-ну, - после паузы произносит мужик. – Отстынь маленько, малыш. Тут кулаками уже не поможешь. А прирежешь этого, на его место встанет другой. Уж поверь мне.

- Лютя вон никого не боится! – с вызовом заявляет мальчик.

- Это кто ж? Ленька, что ли? Чуканов?

- Ага! Знаете такого?

- Ну, этого-то бандюгана здесь все знают, - усмехается собеседник. – Ты, по ходу, жрать ведь хочешь, верно?

Дюха сопит, с удвоенной силой принимается ковырять отбитую штукатурку.

- Ага, - удовлетворенно констатирует тот. – Значит, в натуре я усек по тебе. Да ты не дрейфь, не дрейфь, малой, - похлопывает он мальчика по плечу. – Женушка моя и точно та еще грымза, - тут он подмигивает. – Да только кто ж ее в чем спрашивает? А готовит она реально клево. Погодь минутку, другую. Вынесу тебе что-нибудь. Лады?

Мальчик кивает. А мужик, почесывая грудь под майкой, скрывается в коридоре, оставляя приоткрытой дверь. И почти сразу же в глубине квартиры возникает перепалка, причем улавливается в основном только женский визгливый голос.

- Ты его там так и оставил?? Ты что, больной, нахрен?

- Бу-бу-бу…

- Ты что, реально больной? Он же счас стащит все из коридора, блин!

- Бу. Бу-бу!

- Иди и запри дверь! Слышишь? Ай! Пусти, верблюд хренов!

- Бу!!

- Ой! Ты чего дерешься, гад?? Ай! Помогите! Убивают!!

- Бу, дура чертова! Бу-бу.

Дюха ежится, нерешительно поглядывает на ступени вниз. Даже делает шаг к лестнице. Но затем останавливается. В животе уже не булькает, там тоскливо ноет, словно кто-то наматывает внутренности на палку и тянет их, тянет, стремясь выволочь наружу.

Мальчик сглатывает. Нет сомнений, если он не получит жрачку здесь, он не получит ее сегодня вообще.

- Ну, вот, корешок, - появляется в дверях его давешний знакомец. – Держи! – он протягивает толстенный бутерброд, где между двух кусков хлеба находятся два офигительно аппетитных ломтя мяса.

Дюха чувствует, что рот мгновенно наполняется слюной – мясо недавно пожарено и все еще горячее.

- Держи крепче, - усмехается мужик. – Ну, чего же ты, малек?

Зубы мальчика тут же вгрызаются в предложенное яство, сок стекает по подбородку и пальцам. Дюха с жадностью поедает бутерброд и несколько стыдится этой своей жадности.

- Шпасибо! – только и может проговорить он.

- Да ладно, чего ж не помочь пацану в трудную минуту. Ну а сейчас вали, не дай бог моя супружница опять выпрется, - мужик хлопает мальчишку по плечу и подталкивает прочь от своей двери.

Ну а тому незачем повторять дважды, он кубарем скатывается по лестнице и на полной скорости вылетает из подъезда.

Небо над головой вызвездилось, и Дюха, подняв голову, с изумлением выставляется в его нутро, на несколько секунд переставая жевать. Чуть ли не в первый раз в жизни ему приходит в голову посмотреть наверх, и увиденное поражает его.

- Что же это за светлые точки, будто дырочки в темном покрывале? – бормочет он. – И складываются они в разные узоры, прикинь. И светят по разному. Одни – сильнее, другие – слабее. А долго смотришь, так типа лететь туда начинаешь. Клево-то как!

Что-то такое он слышал от кого-то про эти самые звезды. Будто бы они типа как наше солнце. И если домчаться до какой-нибудь из них, то она и размером будет как солнце – а то и поболее – и планета уж какая-нибудь завалящая около нее точно найдется. А на планете этой самой наверняка есть народец. И стоит сейчас там, прямо в это мгновение, местный Андрейка Ястребцов. И смотрит-то он в небеса в эту самую секунду, задумываясь о светлой точке. Которая есть не что иное, как наше солнце. И взгляды обоих Андреек где-то в пространстве пересекаются.

Все это кажется мальчику таким удивительным, что он посмеивается, недоверчиво качая головой и спрашивая себя, как такое вообще могло придти в его мозги. Откусывает свой бутерброд, зябко ежится. И вновь выставляется вверх, не в силах оторваться от завораживающей картины.

- Са-алют, чувачок! – жесткая ладонь ложится на его плечо.

Дюха от неожиданности сдавленно пищит и старается обернуться. Рядом торчит невесть откуда взявшийся Костыль. Одна лапа в карманах широченных штанов, капюшон надвинут на лоб.

- Тусишь, типа, малек? Жрешь? На небо зыришь? – он хихикает. – А нахрен? Вот откинешь копыта, на собственной шкуре все и почуешь, мудила.

- Это как это? – Дюха вертится, стараясь высвободиться.

- Ну как, как. Ты кретин, что ли?

Мальчик только сопит, зная, что отвечать на столь провокационные вопросы себе дороже.

- Чего затихарился-то? Во умора! Ну, слушай. Хе-хе. У человека есть, по ходу, душа. Сечешь? – Костыль вперяется едва угадываемыми в глубине капюшона глазами в мальчика.

- Ну. И чего?

- Ага, блин. А то, нахрен, - Костыль хмыкает. – И вот типа после смерти она попадает на небо, - тут он сплевывает. – К доброму, твою мать, боженьке. Где эту самую душу всяко облизывают. Ну, водяры хоть залейся, девочки, вообще всякая развлекуха в натуре. Попы так нахрен гонят, понял? Га-га! Ой, не могу, во уссаться!

Дюха наконец вывертывается из-под руки Костыля, делает шаг в сторону.

- Ладно лапшу-то вешать, блин! – с достоинством заявляет он. – Салагам такую туфту заливай, нахрен.

Его собеседник хмыкает, сплевывает.

- Во дурачок. Ага. А ты-то сам кто? Не салапон, что ли?

Мальчик сопит, находит нужным отступить еще на шажок.

- Ну, ладно. Мне, вообще-то, похрен, кто ты. Фиолетово, ага. Да ты не шкерься, не ссы, не трону я тебя, - пауза. – Только нехрен туда заглядываться. Дерьмо там всякое в натуре, уж поверь. Вон Тузя посмотрел. И где теперь Тузя? А?

- К-как это г-где? – от волнения Дюха даже начинает заикаться.

- Был Тузя, чапал себе по двору, с тобой вот опять же тусил. А где он сейчас? Ну?

- Да ты чего несешь?? – ужасается мальчик. – Что с ним случилось, нахрен??

- А я типа знаю, что ли? – Костыль сплевывает. – Ты чего так разнервничался-то, малек? Во умора! Он тебе что, брат? Или, может, сестра? Га-га.

- Друг он мне, понял?

- Ой, какие мы прям все из себя серьезные, прям как типа крутые пацаны все. Умора…

Костыль неожиданно хватает Дюху за ухо и принимается вертеть так, что у мальчика из глаз льются слезы.

- Отпусти! Отвянь, блин! – сдавленно говорит он.

- А нехрен со взрослыми так понтоваться, дебил! Втыкаешь?

- Ну, втыкаю. Ай! Отпусти, блин!

- Тузик твой видел, как с неба шмякнулась какая-то хрень. Правда, я тоже видел. Ага… Так вот увидел он шнягу небесную и пропал. Видать, та штука охотилась за ним. Или еще чего похлеще. Короче, это я к тому, что меньше знаешь, крепче спишь, га-га. Ладно, отдыхай, мудила!

Костыль отпускает мальчика и, еще больше сгорбившись, уходит через двор. Ледок хрустит под его башмаками.

Дюха, шипя и чертыхаясь, растирает опухшее ухо, кашляет. Потоптавшись немного на месте, засовывает в рот оставшийся кусок уже остывшего бутерброда и двигает в сторону подъезда, где живет Тузик. Слова Костыля не дают ему покоя. Вдруг и правда с больным, обессиленным другом что-то произошло. Что-то ужасно нехорошее. Именно за то время, что Дюха его не видел. Да, и что это еще за россказни про шнягу, которую тот якобы узрел? Еще и шмякнувшуюся с неба. Бред какой-то, честное слово!

Дверь Чукановых как обычно не заперта. Мальчик толкает ее и осторожно заходит. Оглядывается по сторонам. Отсвет фонаря светлым пятном ложится в коридор. Вроде бы никого. Однако запах – просто ужас! Дюха зажимает нос рукавом и еще медленнее продвигается вперед. Наконец мысли о полуразложившемся трупе заставляют его остановиться. Неужели здесь действительно кого-то замочили? Мальчик напряженно всматривается в темноту, лежащую позади светлого пятна.

- Тузи-ик, - почти шепотом зовет он. – Ты где?

Раздаются чавкающие звуки, словно кто-то большой шлепает и шлепает огромными мокрыми губами. Тень, еще более черная, чем окружающая темнота, вдруг наползает со стороны большой комнаты.

- Тузик? – дрожащим голосом спрашивает Дюха. – Аньк, ты, что ли? А?

- Пи-и-ить, - невнятно выдыхают в ответ. – Пи-ить!

- Чего? – мальчик чувствует, как футболка на спине мгновенно взмокает. – Кто это? Кто?!

Тень вплывает в светлую область. И мальчик отшатывается. Перед его глазами возникает нечто колышущееся как желе, подтекающее слизью – точно оставляющее и подбирающее части своего тела по пути. И еще нестерпимо воняющее.

- Пи-и-ить, - гнусавит оно. – Пи-и-ить…

Острая волна ужаса окатывает Дюху. Он подпрыгивает, очень больно стукается обо что-то и, не помня себя, выносится из квартиры.

Глава 15

Редкий в это время года солнечный луч скользит по лицу Найдены. Шарит по сомкнутым векам, проходит яркой кистью по щеке, губам, подбородку. И вновь останавливается на густых ресницах. Девушка жмурится, ладонью пытается отогнать непрошенного посетителя, переворачивается набок, морщит нос. И наконец открывает глаза, смотрит в сторону окна.

- Ну, надо же, солнце! – немного охрипшим от сна голосом говорит она. – И кто бы мог подумать?

Некоторое время девушка лежит, шевеля пальцами выпростанных из-под одеяла ног и покусывая прядь волос. Затем решительно садится, отводя давно нечесаную гриву назад. Поддергивает несколько великоватую и поэтому так и норовящую сползти пижаму. Постукивает коротко обстриженными ногтями по краю кровати.

- Солнце! С ума сойти, - вновь провозглашает она. – Мама! Мам!

Слушает, повернувшись к двери одним ухом. Но так ничего и не услышав, встает. Шаркая тапочками, выходит в коридор. В кухне льется вода, звенит посуда. Удовлетворенно кивнув сама себе, Найдена топает туда. Просовывает голову и веселым взглядом осматривает помещение. Теть Клава моет кастрюлю и что-то напевает под нос, иногда поводя в такт мелодии рукой с зажатой в ней мыльной мочалкой. Увиденная картина явно доставляет удовольствие девушке, которая некоторое время с удовлетворением наблюдает происходящее.

- Ма-ам, - наконец тихо зовет она и смеется.

Женщина вздрагивает и оборачивается с улыбкой.

- Вот ведь подкралась как лиса, - констатирует она. – Проснулась, слава богу. Слыхала поговорку? Кто рано встает, тому бог подает. А сегодня такой день замечательный с утра.

- Да ну? – улыбается девушка в ответ. – Даже для тех, кто в бога не верит?

- Что значит «не верит»? В бога верить надо, - пауза. – На всякий случай. Как же без такой-то веры жить?

- Вот именно что «на всякий случай», - поддразнивает Найдена мать.

- Да ну тебя! А что же тогда удержит человека от воровства, прелюбодейства, убийства?

- Как что? – преувеличенно недоумевает девушка. – Конечно же, моральные нормы, которые должны быть у каждого существа, считающего себя человеком.

- Где ж ты нашла-то таких «существ»? Тьфу! Оглянись вокруг себя, дурища. Посмотри реальными глазами. Если не верить в бога, не соответствовать, так и будешь жить как животное.

- Вот и не зря вокруг нас практически одни животные, - смеется Найдена. – Разве нет?

- О-ой! – всплескивает руками ее мать. – Такие-то словеса и заведут тебя невесть куда, честное слово! Иди лучше умываться, да кормить тебя буду.

За завтраком вновь всплывает тема веры и неверия. И снова девушка будто поддразнивает мать, утверждая, что одними запретами и страхом наказания мало чего добьешься.

- Возьми хотя бы эту Зою с верхнего этажа. Уж такая богомольная, дальше некуда. И в церковь чуть не каждый день ходит. И молится, и постится… А собаку у Макаровых кто извел? А?

- Ну, - не сразу находится теть Клава. – Одно дело собака, другое – человек! Чего ты мне мозги-то пудришь? Кого Зоя обворовала или убила?

- Отлично! Сколько детей у нас во дворе голодными бегают? Не нужные ни родителям, ни вообще кому-либо еще. А?

- Ну, бегают. Правильно. А чего ж поделаешь, если у нас через одного либо пьяница, либо наркоман? Наделают детей по пьяни, а потом они им и не нужны.

- Во-от! – поднимает указательный палец вверх Найдена. – Так Зоя твоя хоть бы раз кому из этих салаг кусок хлеба дала! Я даже не говорю, чтобы с колбасой. Пусть просто хлеба! Так нет ведь, удавится. Лучше лишний раз в церковь сбегает или иконки свои облобызает.

- Хм, ты к чему клонишь-то? Не пойму.

- А вот ты у нас никакая не богомольная, верно?

- Ну как? – нерешительно потирает подбородок теть Клава, чувствуя некий подвох. – Верить надо. На всякий случай.

- Ага! В церковь-то ты ведь не ходишь и не молишься никому. Разве нет?

- Ну. Мгхм. Грешна, выходит.

- Однако детишек этих соседских регулярно подкармливаешь! – с победным видом заявляет Найдена. - Вот и кто из вас тогда лучше в рамках мировой-то гармонии? Ты или эта Зоя?

- Да ну тебя! – машет на нее рукой мать.

- Ведь и тигра можно заставить скакать через палку – как собачонку. Только это не сделает его ни добрее, ни милосерднее.

- Ты ела бы, что ли. Ишь, разглагольствует! Время видела? Весь заработок сегодня пройдет мимо тебя. С чего мне тогда кормить этих твоих ребятишек?

- Ой! – вдруг словно опоминается девушка. – А ведь Андрюшка-то Ястребцов вчера не забегал за едой для Тузика, верно?

- Неа, - недовольно поджимает губы мать. – Да только сама я к этим Чукановым не пойду, и не проси! Какой бы доброй и хорошей ты меня не считала! Не ровен час наткнусь на Любку или Вовку. А они совсем уж человеческий-то облик потеряли. Да и Лютя этот их ничем не лучше, честно говоря.

- Мам, никто и не просит тебя об этом, - она берет ее за руку. - Ты чего? Я сама забегу. Тут или с Тузиком что-то случилось, или с самим Андрюшкой.

- Ну вот еще чего выдумала! И так невесть где таскаешься! Не дай бог пристанут, и ведь не отвяжешься.

- Я же говорю тебе, как пристанут, так и отстанут. Господи! Да ничего они мне не смогут сделать, поверь. Я ведь колдунья, – девушка весело смеется.

Мать дуется, однако достает из холодильника сваренную вчера кашу и разогревает ее. А девушка тем временем собирается, насвистывая незнакомую теть Клаве мелодию. Старая женщина останавливается, прислушиваясь, затем качает головой и снимает кастрюльку с плиты.

- Ну, я готова, - сообщает Найдена и через секунду возникает в двери кухни. – Вернусь вечером, как обычно. Не скучай, - она целует мать, забирает из ее рук термос и скрывается в коридоре.

Щелкает замок. Теть Клава вновь качает головой, машет кухонным полотенцем. Потом, заинтересовавшись, делает радио погромче.

А Найдена, все так же насвистывая, уже идет по двору.

- Эй, красавица! – кричит один из подвыпивших парней, что устроились под покосившимся грибком на детской площадке. – Слышь, кому говорю?! – продолжает он, недоуменно озираясь на цыкающих и шикающих на него собутыльников. – Подваливай к нам, у нас тут клево. Развлечемся, твою мать, - настаивает он и тут же затыкается, получив сильный тычок от своего соседа. – Ты чего, нахрен, охренел, что ли, совсем, блин?

Найдена на долю секунды останавливается, кидает быстрый взгляд на компанию, брезгливо передергивает плечами и шагает дальше. У полуоткрытой двери Тузика она медлит, принюхиваясь. Затем, осторожно потянув дверь на себя, заходит внутрь. Снова принюхивается.

- Странно, - шепчет она. – Этот запах! Неужели уже началось? Или мне опять просто кажется?

В коридоре она внимательно осматривает пол. Садится на корточки перед неприятного вида потеком.

- Черт! Чем бы поддеть? – она оглядывается в поисках чего-то нужного ей.

Наконец находит около плинтуса огрызок карандаша и, сунув в лужицу, поднимает. Жидкость тянется за карандашом, как резиновая. Еще резче становится тошнотворный запах.

- Так, - говорит девушка. – Значит, все плохо.

Она отбрасывает карандаш, поднимается и быстро идет в детскую. Увидев закрытую дверь, удивленно замирает. Затем принимается дергать ручку, стучать.

- Тузик! Тузик, ты там? Открой, это Найдена!

Дверь подается, открывая узкую щель. Услышав по ту сторону возню, девушка принимается за дело энергичнее.

- Ты правда Найдена? – отзываются оттуда.

Найдена на миг останавливается, соображая, кому может принадлежать этот голос.

- Аня, ты?

- А ты кто?

- Да Найдена же. Открой дверь! Что там у вас навалено? Тузик там?

Вновь слышится возня, пыхтение. Девушка сильнее надавливает плечом, и дверь наконец открывается, являя взлохмаченную, помятую и испуганную Аньку.

- Что у вас тут такое? Тузик с тобой? Ты чего молчишь-то? – трясет Найдена очумевшую девочку.

Тузик в это время привстает на локтях, таращит на гостью раскосые глаза и говорит:

- Дастуй.

- Привет, дружок! – переводит она на него взгляд. – Слава богу, у вас все в порядке! А теперь рассказывайте, кто это у вас тут шарашился? От кого вы прятались?

Анька высвобождается, поправляет кофту, зачем-то принимается рассматривать свои ладони.

- Ну! – начинает сердиться Найдена. – Чего молчишь-то?

- Маманя это была, - тихо отвечает девочка. - Они сначала с батей вместе пришли, - теперь она разглядывает старый потек на обоях. - Потом спали. А потом батя начал орать как резаный. И утек. Через окно. А маманя после давай тут ползать всяко. Страшная такая, жуть.

- И долго все это продолжалось?

- Да подикось всю ночь.

- Господи, какой кошмар! Кто-нибудь из вас дотрагивался до нее? – девушка резко откидывает волосы назад.

- До кого это?

- Ну, до мамани вашей, Любки!

- Неа, - упорно разглядывает потек Анька. – Батя, по ходу, да.

- Слушай, когда они вернулись, они оба нормально выглядели?

- А то!

- Ладно. Хоть это легче. Отец когда убегал тоже э-э… ну, был в порядке?

- Да обосрался он со страху. Как последний мудак. Вот и все, - Анька презрительно кривит губы.

- Понятно. А так-то он нормально выглядел? Ну, не молчи же ты, господи! – Найдена вновь принимается трясти девочку.

- Надь, ты сдурела, что ли? – сердито вытаращивается на нее Анька. – Отстань!

- Это важно! Слышишь?

- Надо же, взрослые все такие дураки. Реально, - неожиданно замечает девочка и принимается дергать себя за край юбки.

Найдена недоуменно поднимает брови и не сразу находит, что сказать в ответ.

- Э-э, ладно. А по существу вопроса?

- Надь, ну какая, нахрен, разница, вот а? Да обычно он выглядел. Ну, обычно, как с перепою. Да еще обосрался от страха, - Анька продолжает мусолить край юбки. - Нам вот с Артемкой тоже хреново ночью пришлось. Думала, все кишки от ужасти вытрясу. Сильно страшная маманя-то стала, ага. А сейчас, прикинь, вот есть охота. Как так? Вот только что страшно было, аж жесть! Чуток прошло, и жрать охота. Как так?

- Ну-у, как тебе сказать… Человек прежде всего стремится удовлетворить свои физиологические потребности, а уже потом…

- Какие, какие потребности?? – перебивает ее девочка.

- Ну-у… Э-э… Короче, в общем, такие, чтобы выжить. Есть там, пить. Чтобы не убили. Ну, и в этом духе. Понятно?

Анька морщит лоб, оглядывается на брата, щиплет свой рукав. Потом снова переводит взгляд на собеседницу.

- Ну, вроде да, - она шмыгает носом. – Типа того.

- Вот и славно. Я, кстати, ведь кашу вам принесла. Андрейка Ястребцов почему-то вчера за ней не зашел. Ты не знаешь, с ним все нормально?

- Ну, по ходу, да. Это я ему сказала больше не носить. Мы же не побирушки какие-нибудь. Сама, короче, Тузика прокормлю.

- Ага? И как там у Тузика нашего дела? – спрашивает Найдена, решительно отодвигая Аньку.

Тузик все это время внимательно наблюдает за происходящим. Рот его сдвинут в точку и сосредоточенно двигается туда, сюда. Ночью мальчик почти не спал, с ужасом прислушиваясь к бормотаниям, чмоканьям и еще куче непонятных звуков за стеной. Ему казалось, что если дверь откроется, он сразу же умрет. Анька тихо сопела рядом, иногда просыпалась и тоже слушала. Но, в отличие от мальчика, потом вновь проваливалась в сон. Казалось бы, после такой ночи ему должно было стать хуже. Однако Тузик наоборот чувствует приток сил. Он спокойно поднимается на локтях, руки совсем не дрожат. И, наверное, если попытаться, вполне может сесть.

Найдена подходит, щупает его лоб, ерошит волосы, подсаживает к спинке кровати.

- Как дела, малыш? Вроде бы, идешь на поправку, да?

- Хоёсё, - отвечает он. – Не боит.

- Вот и отлично! Аня, вы пока тут поешьте, а я тем временем посмотрю, что с вашей матерью, в коридоре-то ее нет.

- Ой, не ходи! – вцепляется в нее девочка. – Она такая страшная, ужасть! И все ей пить надо, прикинь.

- Ну, что-то же надо сделать. Врача вызвать или в больницу отправить. А, может, ее здесь уже и нет, - Найдена усмехается.

- Реально? – не верит Анька. – Не ходи лучше, честное слово. Еще как набросится! Чего папаня-то так пересрался?

- В общем, ешьте. И за мной не таскайся, вдруг и правда страшно.

- Ну, - насупливается девочка. – А сама-то чего?

- Я же взрослая, - смеется девушка. – Не то, что некоторые! – тут она щелкает Аньку по носу и показывает ей язык.

Та несмело улыбается, но больше уже не спорит.

Выйдя из детской, Найдена сразу же направляется в большую комнату. Туда же ведет липкий и местами отливающий грязным перламутром след. Чуть помедлив у порога, она заглядывает внутрь. В комнате темно из-за задернутых штор, и на фоне разбросанной мебели ей не сразу удается найти то, что она ищет.

- Ладно, - шепчет она, плотно закрывает дверь и включает свет.

Рыхлая масса то ли слизи, то ли еще чего такого же противного обнаруживается приваленной к дивану, где раньше спали старшие Чукановы. Оно колыхается, видимо реагируя на свет, и пытается повернуть в сторону девушки то, что когда-то было лицом.

- Пи-и-ить, - на грани слышимости шелестит оттуда.

Найдена подходит ближе, откидывает волосы назад и всматривается. Нечто, привалившееся к дивану, уже мало чем напоминает человека. Оно словно оплыло, осело, как покрытая копотью снежная баба под лучами солнца весной. Кажется, еще немного, и это существо попросту превратится в лужу зловонной слизи.

- М-да, - будто что-то подтверждает девушка. – Люба, Люб, ты слышишь меня? – тихо зовет она.

Бесформенное лицо с трудом и каким-то хлюпаньем обращается к ней. Глаз на нем нет, и это производит особенно жуткое впечатление. Девушка передергивает плечами, сжимает пальцы.

- Люба, тебе уже нельзя помочь. Понимаешь, что я говорю?

- П-п-пить.

- Ох ты, боже мой! – произносит девушка, на секунду отворачивается, потом опять смотрит. – Помочь тебе нельзя, это так. Но мучиться ты больше точно не будешь. Как там попы ваши говорят? – она усмехается. – Отпускаю тебе все твои грехи, Люба. Иди с миром!

Найдена поднимает правую ладонь. Яркий белый свет, мгновенно вырвавшийся оттуда, касается комка слизи. Вспышка. Шипение. И вновь только голая лампочка мерцает под потолком. Девушка вздыхает, засовывает руки в карманы, словно ей вдруг становится холодно.

- Вот и все, - говорит она. – Прощай, Люба.

Развернувшись, она медленно идет к выходу, еще раз кидает взгляд на пустую теперь комнату и выходит, закрывая дверь.

Глава 16

Сашон лежит в постели. Ему плохо уже несколько дней. Когда мать спрашивает, что с ним не так, он не может точно сформулировать, но в его теле страшная слабость. Такая, что прежде чем поднять руку, сто раз подумаешь, а надо ли оно тебе. Есть совсем не хочется, только пить. И мать поит его каждый час с ложечки. Конечно, когда она дома. Когда же она уходит, жажда становится почти невыносимой.

Сашон знает, что жара у него нет. Термометр неумолимо подтверждает это раз за разом. Поэтому совершенно непонятно, почему же ему так нехорошо. Мальчик разжимает губы и облизывает их сухим языком.

Перед тем, как он заболел, ему несколько ночей снился один и тот же кошмар – крутящиеся и засасывающие воронки тьмы с точками то ли звезд, то ли просто огоньков. Они кружились и кружились, и вырваться из их смертельных объятий было невозможно. Мальчик просыпался весь в поту, сердце билось, как ненормальное. Потом опять засыпал, и воронки вновь делали свое черное дело. А потом Сашон заболел – просто не смог утром встать. Сначала мать сердилась, думала, что он придуривается или отвиливает от школы. А затем поняла, что с ним действительно что-то не так.

Мальчик вздыхает. Сегодня вот новая муть появилась, кажется, словно размягчаются мышцы и даже кости. Он сжимает и разжимает пальцы, ощупывает предплечье. Да нет, вроде нормально все. Просто кажется.

- Давай-ка, поедим, дорогой.

В его поле зрения появляется мать. И он будто впервые видит то, чего не замечал прежде. Надо же, какая она худая и изможденная. Выглядящая старше своих лет. И почему она такая?

- Сашенька, слышишь меня?

Сашон кивает и с отвращением выставляется на тарелку с едой. Нет, конечно же, он понимает, что если не есть, то можно спокойно умереть. И вообще – если болеешь, нужно обязательно есть! Ведь организму необходимы силы. Ну, чтобы поправиться. Верно? Однако как запихнуть в себя желто-белую массу, что мать подает ему с ложки?

- Ка-ашка вку-усная, сла-адкая.

- Фу-у! – вырывается у него.

- Милый, ну тебе же нужна глюкоза. Плюс здесь имеется все, что необходимо организму. Я же не заставляю тебя есть мясо!

Сашон вновь вздыхает, слизывает жидкую кашу и пытается проглотить. Это дается ему с трудом, к горлу подступает тошнота. Отдышавшись, он старается так же успешно справиться и со следующей ложкой каши. Однако тут его скучивает судорога. Поспешно перегнувшись через край кровати, он отдает все содержимое своего желудка облезлому полу. Пот выступает на лбу мальчика, лицо бледнеет.

- Ах ты, господи! – всплескивает руками женщина. – Но ты ведь должен, должен поесть!

- М-может, у меня д-дизентерия? – запинаясь, спрашивает мальчик.

- Непохоже, ты ведь не в состоянии есть только твердую пищу, и у тебя совсем нет стула.

- М-мам, в-вызови мне в-врача.

- Терпеть не могу этих шарлатанов! – в сердцах выкрикивает мать. – Только бы угробить человека, - она сцепляет руки и принимается нервно ходить. – Сегодня вот Тузику твоему – ах, боже мой, что за собачье имя! – пришлось вызвать. Представляю, что они там ему понавыписывали!

Краем сознания Сашон понимает, что при этих словах ему нужно забеспокоиться, ведь Тузик его друг. Однако ему почему-то все, все безразлично. Он поднимает голову чуть выше на подушке, облизывает быстро сохнущие губы и все-таки спрашивает:

- А что там случилось с Тузиком?

Мать машет рукой, продолжая туда-сюда ходить по комнате. Мальчик не настаивает, он вдруг чувствует, как опять проваливается в сон, где вертятся черные воронки, и вскрикивает. Женщина понимает это по-своему.

- Ох, да не то, что у тебя, дорогой! У него обычная простуда. Правда, если быть честной, то очень сильная. Может, и воспаление легких.

Тьма внутри воронки начинает вращаться. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Светлые пятнышки кружатся, постепенно сливаясь и превращаясь в полосы.

- Ах, что же с тобой Сашенька?? Что? Сегодня поздно – неотложек я боюсь – завтра, завтра вызову тебе врача! Хотя что они понимают?

Это последнее, что слышит мальчик перед тем, как его всасывает кружащаяся тьма.

Просыпается Сашон, когда за окном клубятся сумерки. И он не может понять, утро это или вечер. В квартире странная тишина, словно мать опять куда-то ушла. Страшно хочется пить.

- Мама! Мам! – зовет он и прислушивается, надеясь уловить хоть какой-нибудь звук. – Мам! – вновь пробует он.

Пить хочется отчаянно. Поэтому он невероятным усилием приподнимает руку и тянется к стакану, стоящему на тумбочке у края кровати. Ему удается дотянуться и даже схватить его. Однако вес воды оказывается чрезмерным для его слабых пальцев.

Сморщившись в беззвучном плаче, он изгибается и принимается слизывать влагу с руки и простыни. Это только распаляет жажду. Сашон стискивает зубы. Чтобы напиться, ему надо каким-то образом добраться до кухни, взять чайник и присосаться к его носику. Это было бы просто великолепно! Но ведь это нереально. Причем абсолютно.

- Мама! – предпринимает он очередную попытку.

Тишина. Ладно. Он сдвигается к краю кровати, свешивает одну руку, потом другую, нагибается и брякается на пол. Странно, но боли от ушиба он почему-то не чувствует. Сантиметр, другой. Сантиметр, другой. Извиваясь, мальчик медленно ползет вперед. Вот и выход из комнаты. Сашон приваливается к косяку, чтобы немного отдохнуть. И с удивлением видит, что за ним остается влажный, слегка отливающий перламутром след.

- Что за ерунда? – шепчет он. – Обоссался, что ли? Хрень какая-то, ей-богу. Ладно, плевать.

Со стоном он отлепляется от своей опоры и ползет дальше. Коридор. Дверь в туалет. Так, еще немного. Еще чуть-чуть. А вот наконец и кухня. Здорово. Теперь добраться до плиты. Вот, хорошо. Нужно встать. Нужно!

Сашон закусывает губы, пытается подняться на колени. Падает. Отдыхает какое-то время. Снова пытается.

Стоя на коленях, упирается лбом в холод плиты. Потом распрямляется, тянет руку к чайнику. И вдруг понимает, что непременно уронит его, ведь тот намного тяжелее стакана. Лицо мальчика начинает дергаться. Было бы намного легче, если бы он смог заплакать. Но в глазах слез нет, во рту сухо.

Наконец встает на дрожащих ногах, поражаясь самому себе. И присасывается к носику чайника. Боже, какое блаженство! Весь организм наполняется влагой, столь нужной ему сейчас. Пить, пить. Не отрываться.

Словно не выдержав испытаний, тело мальчика сгибается пополам, он ничком падает на пол и замирает. Чайник, расплескивая остатки воды, летит в сторону, ударяется о стену и, напоследок уныло звякнув, катится под стол. В квартире вновь наступает тишина.

Проходит не менее суток, прежде чем Сашон начинает проявлять первые признаки жизни. Сначала дергается рука, потом вторая. А затем он сам делает глубокий вздох и открывает глаза. В недоумении оглядывается.

- Где это я? – шепчет он. – Что происходит? Мама!

Не получив ответа, он опирается спиной о плиту, пытается подняться. И неожиданно легко это делает. Сам себе Сашон кажется легким, почти невесомым, и замечательно гибким, словно каждая частичка тела переливается одна в другую.

- Странно, - замечает он.

Делает шаг вперед и переносится чуть не на три. Изумленно застывает, поводя раскинутыми в стороны ладонями, прислушивается.

- Что за ерунда?

Немного постояв, он осторожно трогается дальше, стараясь не совершать резких движений. Возвращается в комнату, оглядывает ее. Кроме него тут никого нет. Свет заходящего солнца обозначает толстый слой пыли на столе и комоде на половине матери. Такое впечатление, что уже несколько дней она не прикасалась к ним – не писала письма, не читала книги, не брала всякие женские штучки. Сашон смотрит, смотрит, и тревога напополам со страхом вползает в его душу. Нет сомнений, что пока он болел, мама куда-то ушла и не вернулась. А это означает, что с ней что-то случилось. И еще – что он остался один!

Мальчик вскрикивает и кидается к вешалке, чтобы определить, в чем именно ушла мать. Единым броском покрыв не менее двух метров, с размаху въезжает в ворох одежды. Ошалев, отталкивается и теперь впечатывается в стену. Боли он не чувствует, только изумление. Сглатывает, несколько раз зажмуривается. И вдруг видит прямо перед собой осеннее пальтишко матери, беретку, торчащую из кармана, а под вешалкой – брошенные как попало ее сапожки.

- Что… Что такое?? – с трудом спрашивает мальчик неизвестно кого.

Проводит ладонью по лицу, вновь старается сглотнуть, но сухой комок неожиданно встает поперек горла. Сашон оборачивается. Где же в их крошечной квартире может скрываться мать? Она ведь не могла уйти, не одевшись.

- Мам! Мама!! – кричит он.

Ответа нет. И мальчик маленькими шажками приближается к двери туалета. Немного выжидает, затем толкает неплотно прикрытую дверь. И тут же отшатывается, влетает спиной в комнату, сшибает на пути какую-то мебель.

Там в туалете, рядом с ванной, привалившись к стиральной машине, находится нечто настолько устрашающее, что у Сашона волосы встают дыбом. Рыхлая, полурастаявшая глыба то ли слизи, то ли чего-то комковато-склизкого. При его появлении в существе угадывается некоторое шевеление.

- Пи-ить, - шелестит существо.

- А-а-а! – кричит мальчик, метаясь по комнате.

- С-с-аш-шенька… - на грани слышимости произносит нечто.

И Сашон мгновенно, словно наткнувшись на невидимое препятствие, останавливается. Нет, это немыслимо! Чудище не только живое. Оно знает его имя! Откуда, черт подери? А??

Немного взяв себя в руки, мальчик медленно идет обратно, готовый при первой же опасности броситься в сторону. Но страшилище не делает никаких попыток напасть. Оно просто находится у стиральной машины, растекаясь по низу склизкой массой, и, кажется, смотрит на Сашона не отрываясь. Правда, чем смотрит, совершенно непонятно. Однако ощущение именно такое. Странно, правда?

Мальчик делает еще несколько мелких шажков. Существо то ли вздыхает, то ли булькает. И вновь выдает почти неразличимое:

- П-пи-ить…

Искристые потоки чего-то грязно-бурого постоянно перетекают из одних частей страшилища в другие, неуловимо, но размеренно изменяя внешний облик. Нелепые выросты то появляются, то исчезают. А от самого существа веет таким отчаянием и болью, что хочется бежать со всех сил и орать что есть мочи. Сашон сжимает пальцы. Облизывает губы. Что-то тут не так. Откуда вообще Это взялось здесь??

- С-сын-нок… П-пи-ить…

Тело мальчика будто прошивает током. Острая тоска впивается в сердце, как шило. Понимание, ясное и прозрачное, приходит сразу. Но… Как это? Как такое может быть??

- Мама? – неуверенно спрашивает он.

Слизь внутри чудища начинает двигаться интенсивнее, словно стремится изнутри поскорее разрушить его. Цвет изменяется почти на черный. Снова то ли бульканье, то ли вздох.

- Так больно… Так… Пи-ить…Сын-нок…

Сашону становится до того плохо, что его перегибает почти напополам. Слезы закипают на глазах. Из горла рвется рыдание. И от этого его вновь выносит из туалета, бросая с дикой скоростью в разные стороны. Он мечется, как ракета, чувствуя только зияющую боль потери. И наконец замирает, свернувшись еще в полете в калачик. «Плохо, плохо, плохо» – стучит в его мозгу.

Что за ерунда? Разве такое случается? Как мама, его занудная обыкновенная мама, могла стать этим самым? Ну, тем, что умирает сейчас в туалете. А что оно умирает, у Сашона сомнений нет. Как, впрочем, их нет и в отношении того, что чудище пару дней назад было его мамой. Во все это невозможно поверить. Но, однако, все именно так и есть.

Мальчик распрямляется, становится на ноги, смотрит на свои ладони, вновь сжимает пальцы.

Мама хочет пить. Наверное, так же сильно, как еще недавно хотел он. И, в отличие от него самого, она не может сдвинуться с места. Она мучается и страдает. А он, как последний болван, торчит в коридоре и не предпринимает ничего. Ничего, чтобы помочь ей.

Не успевает он подумать об этом, как резкий толчок вносит его в туалет. Страшилище выглядит еще более несчастным, оно оплыло еще сильнее и не произносит уже ни слова. Только булькает и хрипит.

- Сейчас, мама! Сейчас! – кричит Сашон и в спешке принимается срывать шланг душа.

Руки его сильно дрожат, неловкие пальцы не сразу справляются с краном. Однако намерение помочь неумолимо. И вот уже струи воды потоком льются на создание в углу туалета.

Оно расплывается, увеличиваясь в объеме, стараясь всем телом впитать влагу. На миг застывает, излучая счастье. И через секунду опадает, превращаясь из чего-то живого и подвижного в мертвую лужу слизи, которой не нужно уже ничего. Вода стекает с нее, скапливаясь в углу туалета. И немедленно снизу начинают стучать.

- Да вы достали, уроды, нахрен! – доносится оттуда. – Блин, твою мать! Закрой воду, сука! Весь ремонт похрен захреначен. Закрой воду, сволочь!!

Сашон очень медленно кладет шланг в ванну, закрывает воду. Замирает, опустив руки, возле того, что было его матерью. Слезы, обжегши губы, горячими каплями падают в раскрытый ворот рубашки.

- Ты слышишь, падаль?? Ты весь ремонт нам похерила, сволочь!! – тарабанят уже во входную дверь. – Открывай!! Ты заплатишь, сука! На этот раз не увильнешь! Открывай! Слышишь? Ублюдку твоему все кости переломаю, нахрен!

Мальчик всхлипывает, берет тряпку и начинает убирать воду, очень стараясь не задеть отливающую перламутром лужу. Однако, оступившись, касается ее локтем. И с изумлением видит, что тот проходит сквозь, не встречая никакого сопротивления. Тогда он осторожно трогает ее пальцем, а затем запускает всю ладонь. Субстанция словно расступается в стороны, отдавая только тепло, но не влагу.

- Все это очень странно, - шепчет мальчик, краем сознания отмечая, как стихают вопли снаружи и постепенно темнеет вокруг.

Он очень устал. Так сильно, что нет сил думать, плакать и горевать. Поэтому он хочет немедленно оказаться в постели. Уснуть, отрешиться, успокоиться. Все, что угодно, лишь бы его не тревожили, не трясли, не требовали.

И как же замечательно, что тело само, в один прыжок, переносится туда, где мягкая подушка и теплое одеяло, а под потолком качаются модельки самолетов, а под столом посверкивает закатившаяся машинка. Ах! Сашон закрывает глаза, сворачивается в клубок. И мгновенно засыпает.

Глава 17

Тузик просыпается, чувствуя прилив сил, какого не было уже давно. Ему опять снился белый щенок. Ну, не просто он сам, как таковой, а как Тузик играл с ним. Бегал, прыгал, смеялся. А еще они вместе лаяли. Здорово так, на два голоса.

Сон все еще рядом с ним, совсем близко. Мальчик улыбается и даже ощупывает место возле себя, почти уверенный, что наткнется на теплый пушистый комок. И как странно, что там никого нет. Тузик поднимает брови домиком, сжимает рот в точку. Однако не выдерживает и вновь принимается улыбаться.

- А, ты проснулся? Ну, наконец-то! – с деловитым видом входит Анька. – Дрых, по ходу, чуть не сутки. Прикинь, да? Я не будила, ну, чтобы ты, типа, поспал. Говорят, сон лечит, - состроив серьезную мину, заканчивает она свою тираду.

- Ктё говоит? – снова поднимает бровки Тузик.

- Ну, - сестра делает неопределенный жест. – Эти… Ну, типа, люди. Ага. Жрать хочешь?

- Юди? – уточняет мальчик.

- Ну, да. А чего такого-то? Есть, спрашиваю, будешь?

Тузик с умильной гримасой пытается определить, хочет ли он есть. А Анька, ожидая, в нетерпении постукивает ногой.

- Ну? – наконец не выдерживает она.

- Ну, хосю.

- Сейчас принесу. Картохи пожарила, прикинь. Вкусно-о, зашибись!

- Кайтохи? – не совсем верит Тузик, однако в его желудке немедленно начинается некое брожение.

- Ага. Крутяк картоха вышла. Вчерась насобирала нормально деньжат-то, - она удовлетворенно хмыкает. – Еще огурцов соленых купила и хлеба. Клево?

- Васе, - соглашается мальчик. - А де ма?

Анька тормозит у порога, оборачивается. Недоумение отражается на ее лице.

- А, прикинь, нету ее нигде. Колбасилась тогда, колбасилась всю ночь. Потом ведь заткнулась, да? И свалила куда-то, - Анька смешно двигает носом. - Нету ее дома, в натуре. Как я после Надьки проверила, так и нет никого, - она переводит взгляд на Тузика. – Нет, ну ты и подрыхнуть, братан! Я в отпаде. Реально.

Сестра выходит. А мальчик пытается встать. Это ему удается вполне. Опираясь на край кровати, он осторожно спускает ноги на пол. Выждав несколько секунд, отцепляется от постели. Тузик чувствует, что он еще слишком слаб – от усилий кружится голова и дрожат ноги.

- Вот нисего себе, - шепчет он и поднимает брови домиком. – Ну, зе! Давай, ссен, - подбадривает он сам себя.

Сжатый в точку рот двигается туда, сюда. Мальчику почему-то кажется, что он обязательно сегодня должен сделать хотя бы шаг. Это странно, если хорошенько поразмыслить. Но думать пока тяжело. Поэтому он просто прижимает стиснутые кулачки к щекам и минуту выжидает. А затем шагает вперед.

Тузика немного шатает, однако успех придает ему сил. Нет ни боли в груди, ни в горле. Да и раскаленные ножницы вовсе не втыкаются ему в виски. Он медленно-медленно покидает комнату. Выйдя в коридор, осматривается. Из кухни слышится песенка, которую мурлыкает Анька, шипение сковороды и звяканье посуды. В остальной части квартиры тихо. И вообще стало как-то чище. Видимо, сестра немного прибрала, а нагадить заново пока некому.

Мальчик опирается ладошкой о стену с полуоторванными обоями. Переводит взгляд чуть ниже. Вон и рисунок карандашом, который он делал полгода назад. Ну, не полноценный рисунок, конечно, а просто замысловатое продолжение полустертых временем завитков, что повсюду раскинуты по обоям. Тузик вглядывается, поражаясь тому, что еще так недавно был настолько глуп, что мог рисовать на обоях.

И тут ему вдруг становится страшно. Сжатый рот останавливается на правой щеке, глаза начинают усиленно моргать. Тузик не понимает.

Вот он, рисунок. Сделан не сегодня и не неделю назад. Верно? Так почему же он так очевидно похож на ту зловещую тень, что видел тогда и Тузик, и Костыль?

Ответа у мальчика нет. Он помнит, что когда рисовал, ему было жутко тоскливо. Никого не было, и очень хотелось есть.

Он ощупывает живот. Сейчас тоже хочется, но не так, как тогда. Мысли о еде вдруг наталкивают его на то, что неплохо бы – раз уж он сумел выйти в коридор – проверить, действительно ли комната родителей пустует. Мальчик выпячивает нижнюю губу и отрывается от стены.

Дверь открыта. И ничто не мешает ему заглянуть внутрь. Да, повсюду разбросаны вещи, опрокинут стул, сдвинут в сторону стол, в ужасном беспорядке постель – и вообще похоже, что здесь сестра не прибирала. Но она права, в комнате никого нет. Причем нет и следов того страшилища, в которое превратилась мать.

Брови мальчика вновь поднимаются домиком. Ведь с того ужасного создания постоянно что-то стекало, верно? Куда же оно девалось?

- А, вот ты где! – возвещает за его спиной Анька. – А я уж напугалась, куда ты делся. Ага. И чего выперся? Тебе, поди, еще и вставать-то нельзя.

Тузик не отвечает, водя точкой рта.

- Видишь, нету ее, - продолжает сестра. – Видать, свалила, как совсем плохо стало. Может, искала опохмелиться. Может, еще чего.

- А съеды где? – сурово интересуется мальчик.

- Чего?

- Съеды!

- Какие еще, нахрен, следы?

- Ну-у, - тянет он. – Капаё с нее сё. Забыя?

- А-а, - начинает понимать брата Анька. – Ну, да, точно, - она тоже осматривается. – Прикинь, нету ничего. Хм, по ходу, и не было. Ну, когда я заглянула сюда. Может, высохло?

- Мозет, - соглашается, подумав, мальчик.

- Ну, ладно, есть давай, что ли. Подогрела я.

- Ага, - кивает он.

Анька берет брата за руку, и они топают прямиком в кухню, где она подсаживает его на табурет и пододвигает тарелку с картошкой. Сама садится рядом, вытаскивает из банки огурец, вручает Тузику.

А Дюха в это время лежит у себя в комнате на кровати, покрытой старым и местами прожженным покрывалом. На животе лежать очень удобно, тем более, когда он не пуст, а наоборот – набит под завязку дешевым копченым мясом и магазинным салатом оливье. Денег Марсик не оставляет в принципе. А если бывает в духе – покупает жрачку сам и на свой вкус.

Бабушка не звонила давно, а уж когда приезжала – так и вообще не припомнишь. Жива ли она вообще, непонятно. И это, если подумать, крайне плохо. Так как, если дела и дальше пойдут в подобном темпе, то очень скоро он останется совсем один. И тогда бабуся будет непременно кстати. Верно?

Для мальчика не секрет, что Марсик как-то там мухлюет с документами на их квартиру, а мать готова подписать что и где угодно, лишь бы получить наркоту. Ведь ясно, что квартира – это деньги. Причем немалые, несмотря на их неблагополучный район. У них полноценная двушка с остатками ремонта, что делал дядь Витя, который задержался в их семье практически на год. Тогда Дюха почти поверил, что уж теперь-то у матери все сладится – она как-то успокоилась, перестала выкидывать разные фортели, таскаться непонятно где и не приводила к себе до ужаса странных гостей. Дядь Витя был рукастый, не отказывался заниматься с Дюхой и учил его, как там вот подстрогать, тут вот прибить. И вообще, разговаривал с ним, как мужик с мужиком. Как, наверное, и должен говорить батя со своим сыном. И однажды он сказал, глядя с прищуром, одну вещь, которую мальчик не забывает до сих пор.

- Знаешь, Андрейка, у тебя очень необычная мать, - тут он, насколько помнит Дюха, усмехнулся. – Прямо, как жар-птица среди ворон. Веришь? И мало у кого хватит сил, чтобы удержать ее, блин. А без твердой руки она точняк пропадет. Без вариантов. И жалко мне ее до ужаса. Веришь? И удержать-то ее, боюсь, я не смогу вовсе…

Ага, блин, «жар-птица»! Уж лучше бы была такая, как теть Соня, чем с этакими-то закидонами. Ведь вскоре после того, как она выгнала дядю Витю, она и встряла с этой наркотой.

Черт! Дюха переворачивается на спину, принимается глазеть в потолок. Тихо как в соседней комнате. Видать, балдеет или спит. Интересно, долго ли еще Марсик будет оприходовать ее в качестве уплаты за наркоту? Ведь уже сейчас она выглядит почти как пугало. Тощая, зубы крошатся, синяки не проходят. Знай, шарашится по квартире или целыми днями лежит, не вставая. Говорит, что нет сил.

Дюха хмыкает. Ну, еще бы они, эти силы, были, ага. Так нахратить себя. Блин, и чего хорошего в этой наркоте? Эх! Позвонить, что ли, самому бабусе?

Мальчик вздыхает, дергает себя за отросшую прядь волос, снова ложится на живот, подпирая кулаками голову.

Вон у Тузика родители всю жизнь квасят. И живут, блин. Не помирают. Ну. Ох, и жути он насмотрелся позавчера у них. До сих пор мурашки бегают, как вспомнишь.

Мальчик передергивает плечами, вздыхает. Переводит взгляд на окно.

Сходить бы надо к ним. По любому. Тузика проведать, узнать, что и как. Ну, пока светло. А то сбежал как трус распоследний. Да еще никак не может заставить себя вернуться. Эх! Такое до самой смерти, поди, не забудешь.

Дюха садится, прислоняясь спиной к стене. Прислушивается. За стеной по-прежнему ни звука.

Нет, надо обязательно сходить, блин. Ну, вот прямо сейчас. Светло пока. Да?

Покачав ногами, он встает, проверяет карманы куртки и, словно решившись нырнуть в черный омут, выходит из комнаты. Ведь если выжидать, страх опять вползет мерзкой змейкой. И тогда уж точно никак. Только с кем-нибудь. Хм, только вот с кем?

У Сашона-то за дверью все так же молчок. Случилось, что ли, тоже что-то? Не Найдену же звать-то в конце концов? Не пойдет она, наверное. Да и не солидно вообще.

Мальчик заглядывает в соседнюю комнату. Там полумрак из-за задернутых штор. Лицо матери белеет в ореоле спутанных темных волос. Она спит, смешно и по-детски подсунув руки под подушку. И напоминает маленькую девочку, ненароком заснувшую посреди праздника.

Дюха смотрит и не понимает, как можно было толкнуть, сбросить ее в бездонную пропасть. Зачем? Что за радость обрекать на страдания и смерть беззащитных людей? Ведь только беззащитных можно толкнуть, поставить подножку, ударить. Верно? И что, кроме ужаса, вообще могут принести деньги, заработанные на крови, слезах и боли?

Он тихо прикрывает дверь и, повозившись с замком, спешит вниз. Перескакивает через две ступеньки и стремится не расплескать свою решимость. Которая, тем не менее, тает и тает. Пока совсем не исчезает перед квартирой Тузика.

Мальчик стоит, переминаясь с ноги на ногу. То поднимает руку, чтобы постучать, то опускает. А образ склизкой твари тем временем все яснее всплывает перед его мысленным взором. И Дюха уже совсем собирается дать деру, как щелкает замок напротив.

- Ты чего это здесь тусишь, красавчик? – появляется в двери толстая соседка Вероника. – К Чукановым, что ль?

- Ну, - отвечает Дюха. – К Тузику. А что?

- Да нет, ничего, - соседка изучает его густо накрашенными глазками. – К Аньке, что ль?

- Да нет же! К Тузику, - удивляется непонятливости взрослой тетки мальчик.

- Да-а? Тогда чего не заходишь? – Вероника жеманно облизывает острым язычком полные губы, выставляет жирную ногу в чулке сеточкой вперед. – Вот Анька не промах! – начинает хихикать она. – Не то, что ее дебилка мать.

- Почему? – нехотя интересуется Дюха, так как ему кажется, что этот разговор лучше не продолжать вовсе.

- Ну, подцепила такого красавчика, хи-хи, - тетка двумя накрашенными пальчиками тянет и так короткую юбку выше и выше.

Дюха вытаращивает глаза, с трудом сглатывает.

- Эй, малой, не хочешь развлечься? – ни с того, ни с сего предлагает тетка, затем неожиданно хватает его за руку, рывком подтягивает к себе. – Я тебе денежку заплачу, сладкий. Будет жарко, поверь, - шепчет она прямо ему в ухо.

Мальчишка от ужаса начинает визжать, локтями и коленками упираясь в мягкие телеса соседки, и изо всех сил пытается высвободиться.

- Пусти! – воет он. – Пусти, дура! Отстань!!

Где-то выше стукает дверь, потом другая.

- Чего это за нахрен там внизу, Даниловна? – спрашивают сверху.

- Убивают, что ль, кого, блин. Пойти, посмотреть разве. Может, интересно.

Вероника сразу же отпускает мальчика, отчего тот с размаху влетает в квартиру Чукановых, спиной открыв дверь.

- Вот дурачок, - тихо говорит тетка. – Сам же через несколько годков прибежишь. Только денежку тогда я с тебя возьму, понял? Не забуду. Да и как такого сладенького забудешь, - она томно поводит глазками. – Ну, а сейчас иди жаться к своей дуре Аньке! – зло заканчивает она.

Поворачивается и уже у самого порога вдруг говорит:

- Ну, или сбегай к старому мосту, дурачок. Там тебя многому научат. Работать будешь до усрачки. Реально. Такой красивенький-то!

Она снова хихикает и скрывается за своей дверью. Ошалевший Дюха сглатывает, кашляет. Ощупывает правый бок.

- Ты чего тут валяешься? – интересуются сзади.

Дюха резко оглядывается, чуть не сворачивая шею. И видит удивленную Аньку в смешном теплом платье в складку и сбитых на коленках колготках. На макушке у девочки торчат два жестких вихра.

- Да. Разлегся, как у себя дома. Хоть бы дверь закрыл, что ли.

- Ой, блин. Извини, нахрен, - мальчик вскакивает как ни в чем не бывало, но тут же хватается за плечо. – Черт! – шипит он. – Похоже, ушиб не только задницу.

- Задницу? Ну ты даешь! – Анька весело смеется. – Тебя забросила Годзилла?

- Ха! Очень ржачно, ага, - Дюха хмурится и растирает плечо.

- О! Дюса! – раздается голосок Тузика. – Ты де бый? Я здай, здай тебя.

- Дверь-то закрой, что ли, - продолжает Анька.

- Ну сейчас, сейчас. Чего вы?

Дюха с опаской выглядывает на площадку. Но соседки Вероники и след простыл. Что, впрочем, не может не радовать. И захлопывает дверь. Отряхивает себя сзади, с боков. Приглаживает волосы.

- Ну, вот. Закрыл, - он оглядывает обоих Чукановых. – У вас в порядке все? Ну, типа, нормально, да?

- Ну, да, - отвечает Анька. - А в чем дело-то?

Тузик, смешной в кое-как постиранных штанишках и рубашке, большеухий, с завитками отросших на лбу и висках волос, подходит поздороваться за руку.

- Дастуй! – говорит он.

Дюха улыбается, трясет его ладошку, потом подмигивает.

- Привет, привет! Выздоровел уже?

- Конесно, - отвечает Тузик. – Тойко съябый есё.

- Круто как! Реально, - улыбается его друг.

- Нет, а в чем дело-то? Валяешься тут, грохочешь. Еще и вопросы странные задаешь. А?

- Ну, наверное, сначала «грохочешь», а уж потом «валяешься». Нет?

- А ты не заедайся! – сдвигает брови Анька. – Сам без спросу заваливает. И еще и заедается!

- Да ладно тебе, ладно, - Дюха примирительно протягивает раскрытые ладони вперед. – Соседка у вас напротив – просто жесть какая-то! Реально уродина гадская!

- Она нехоёсая, тосьно, - подтверждает Тузик, сжимая рот в точку.

- Она злая и завидущая, ага, - хмыкает Анька. – Ну а тебе-то она каким боком вышла?

- Прикинь, пристала, что ли, - мальчик в смущении опускает глаза и принимается ковырять носком ботинка пол.

- К тебе?? Пристала? – изумляется Анька.

- Ну да, - кидает он на нее быстрый взгляд. – Прикинь, - пауза. – Вот сволочь!

- Но ты же, - не находит Анька слов. – Э-э… Ты же маленький! А она взрослая тетка, нахрен. Да еще как кабан.

- Не кабан, а синья! – заявляет Тузик, двигая ртом.

- Вот-вот, - еще больше смущается Дюха. – Прикинь! Еле вырвался. Вот и грохнулся у вас. Какая муха ее, нахрен, укусила?

- Странно, - медлит Анька. – Ты ничего не путаешь, нахрен?

- Ты издеваешься, что ли? – краснеет мальчик. – Больно мне надо такую хрень выдумывать!

- Странно, - опять начинает Анька, но вспомнив про себя, тоже краснеет и замолкает.

- Вот я и говорю, - вздыхает Дюха.

- Ну, - девочка отворачивается, теребя платье. – Вот гадина! К маленьким лезть…

- Да брось, я ж не маленький вовсе.

- Для нее – маленький! – твердо заявляет Анька.

- Ну, наверное. Как в дерьме вывозила, блин! Вся такая липкая и противная. Фу!

- Забей на нее, и все, - тут Анька исподтишка зыркает на мальчика. – Ты Тузика пришел проведать?

- Ага, - пауза. - Ну, и вообще узнать, как у вас дела, - подумав, добавляет Дюха. – У вас все в порядке?

- Ну, да. А чего? Тузик вон почти поправился. Да, Тузик?

- Дя, - глубокомысленно подтверждает тот.

- Ну, вот. Родоки в длительной отлучке, по ходу. Да, блин, без них и спокойнее как-то. Реально.

- Э-э, ну, ладно тогда, - Дюха мнется. – А что это за хренотень у вас тут была позавчера поздно вечером? – неожиданно даже для себя выпаливает он.

- Позавчера? – подозрительно спрашивает Анька. – Это во сколько?

- Да уж сильно темно было. Заскочил я к вам. Ну… - Дюха медлит.

- И чего? – видно, что Анька тоже несколько не в своей тарелке.

Дюха не торопится отвечать, внимательно рассматривая коридор там, где он видел не понять что. Тузик безмятежно покусывает острыми зубками нижнюю губу, ожидая разъяснений. Потом дергает друга за рукав.

- Сьто? Сьто быё?

- Да я у вас чуть в штаны не наложил со страху! Думал, что вам всем пришел каюк. Реально.

- Картохи хочешь? – вдруг предлагает девочка.

- Чего?? – изумляется Дюха.

- Есть хочешь, спрашиваю. У меня картохи нажарено, - Анька теребит подол платья.

- Да не. Сытый я сегодня. Спасибо.

- Ну, может, чай тогда попьешь? Правда, без всего.

- Ну, давайте.

Девочка, размахивая правой рукой, направляется в кухню. За ней трусит Тузик. А замыкает шествие Дюха, которому по-прежнему не по себе. Он оглядывается по сторонам, засовывает руки в карманы и даже вжимает голову в плечи.

- Ты сьто видей? – оборачивается к нему Тузик.

- Да хрен знает, - не сразу отвечает его дружок. – То ли пиявку такую огроменную, ростом с большую собаку, то ли еще что. Оно все переливалось и было такое мерзкое, жесть! А еще оно пыталось меня сцапать. Прикинь? Я в натуре чуть не обделался. Даж не помню, как от вас вывалил.

- Ма сьто ли? – обращается Тузик к сестре, пока она подсаживает его на табурет.

Анька молча пододвигает его к столу, начинает расставлять стаканы, пробует, насколько горяч чайник.

- Аньк? Сего не говоис?

Дюха поднимает глаза на девочку, машинально стряхивает крошки с замызганной клеенки.

- Реально, Анютка. Чего молчишь?

Девочка разливает чай, нарезает хлеб, ставит его на стол, садится. И только после этого смотрит на Дюху.

- Так ты, типа, был здесь позавчера? – она берет кусок хлеба, макает его в чай и откусывает.

- Ну, да. И маленько что не обделался. Я ж говорил. Вот два дня не мог заставить себя проведать вас. Боялся, что вы уже мертвяки мертвяками, - Дюха дергает себя за ухо. – Да еще эти жути тут.

- Что конкретно ты видел, я, конечно, без понятия, - продолжает через паузу девочка. – Мы тебя не слышали, у нас дверь в комнату была закрыта, - тут она кидает взгляд на брата. – А закрыта она была потому, что маманя у нас сильно заболела. Да, Тузик?

- Дя, - подтверждает тот, сося корочку хлеба. – Боеет. Зуть.

- Ты только не трепись, ладно? – обращается Анька к Дюхе.

- Кому мне трепаться? Ты чего? – вытаращивает он глаза. – Я реально могила, ты ж знаешь.

- Ну, - тянет девочка. – Короче, парша у нее какая-то, жесть. Смотреть страшно. Прям разлагается… В общем, это мы от нее закрылись. Чтоб случаем не зашарашилась к нам ночью. Как представишь, что тронет, аж блевать охота, - она передергивает плечами от омерзения.

- А сейчас-то она где? Вы ж одни, типа.

- Ну, свалила, по ходу. Опохмелиться там. Или еще чего. Папаню могла пойти искать опять же.

- Так ты думаешь, я ее видел?? Ну, ты даешь! Хрен это похоже на человека.

- А на сьто? – вступает в разговор Тузик.

- Да на дерьмо какое-то, блин. Страшное такое, нахрен. Склизкое. Вонючее. Ф-фу! Как из фильма ужасов. Реально.

Все некоторое время молчат, жуя хлеб и солидно запивая его чаем. Тузик болтает ногами, Дюха зачем-то дует в свой полупустой стакан.

- Ну, а чего? – наконец говорит Анька. – Может, эта парша так и делает? Типа, человек становится чудищем. И все. Больше-то у нас тут все равно никого не было.

- Ты ж, блин, понимаешь, что в жизни так не бывает, - с ощутимым весом в голосе заявляет Дюха. – Жизнь – это же тебе не кино какое-нибудь.

- Зысь – созная стука, - глубокомысленно замечает Тузик.

Дюха с Анькой с удивлением взглядывают на него, потом смотрят друг на друга, одновременно отставляют стаканы.

- Уф, - отпыхивается Дюха. – Спасибо. Вкусный был чай. Ага, - пауза. – Все-таки плохо, что у вас на двери нет замка. Любой мудила может зарулить.

- Ну, плохо, да, - соглашается с ним девочка. – Так а что делать-то? Папаня вечно в загуле. Лютя тут не живет. Да и пофиг ему на все. Кто замок-то поставит?

Дюха кивает, возразить или предложить ему нечего. А Тузик ерзает на табурете, прижимает указательный палец к носу, окончательно превращая его в пуговку, и вдруг говорит:

- Я видей зо. Мозет, оно паф-паф на ма. И она забоея.

- Чего-о? – изумляется сестра.

- Мозет, мы се забоеем от паф-паф зо, - не отступается от своей версии Тузик.

- Ты чего несешь-то? – еще больше вытаращивает глаза Анька. - Какое еще, нахрен, зло? Как это мы все заболеем?

Тут Дюха вспоминает разговор с Костылем и внимательно всматривается в своего друга. Получается, что Костыль не врал, что ли?

- А что ты видел-то? – интересуется он.

- Зо упаё на земъю. Сейху. З-з-з-з, з-з-з-з, - демонстрирует Тузик.

- Ага, - говорит Дюха и глядит вверх. – Понятно. Шмяк так. Да?

- Дя. Объяко. Так фл-фл, з-з-з-з, - продолжает объяснения Тузик, дергая во все стороны руками.

- Артемка! Хватит дурью маяться! – строго предупреждает его сестра.

- Да нет, - вступается за друга Дюха. – Это, по ходу, не фигня. Мне Костыль давеча тож самое говорил.

Они опять обмениваются с Анькой взглядами.

- Этот придурок? Да ты больше верь ему, ага. Он еще не то тебе расскажет, а потом накостыляет для большего эффекта, блин.

- Я тоже, блин, сперва не поверил. Решил, несет всякую муть. А, по ходу, Тузик-то тоже самое говорит.

- Ага. Он ладно маленький совсем. Ну, а ты-то? – Анька фыркает. – Сам тут нес про кино, а туда же. У мамани парша какая-то. Таскается она везде, спит со всеми, вот и втяпалась.

- Ну, не знаю, короче. Я от вашей мамани чуток не обделался. Ага. Вы тут поосторожнее с ней, если что.

Тузик ерзает, поднимает брови домиком, так что всем кажется, он хочет что-то добавить. Однако ничего не говорит. Дюха ждет еще немного, затем встает.

- Ну, ладно. Пойду я, - он откашливается. – Завтра зайду, проведаю. Как тут у вас со жрачкой-то?

- Маманя у тебя на работу пошла, что ли? – удивленно вскидывает на него глаза Анька.

- Не, ну ты чего? Какая работа? – мальчик выразительно стучит себе по лбу. – С дуба рухнула?

- Ну, всяко бывает, - поджимает губы Анька. – Некоторые и слезают. С наркоты-то этой.

- Да ну тебя! И так хреново, ты еще лезешь. Ладно. Пока, Тузик.

Дюха разворачивается и, ссутулившись, идет к выходу. Тузик неловко слезает с табурета, ковыляет за ним. Догнав, берет за руку.

- Ну ты сьто? – спрашивает он. – Обидейся?

- Да нет. На что? – мальчик вздыхает. – Реально ведь всяко бывает, - тут он искоса посматривает на друга. – Короче, если в натуре жрать нечего будет, пусть Анька мне свистнет. Придумаю, поди, что-нибудь.

- Ядно, - соглашается Тузик.

Выйдя от Чукановых, Дюха долго стоит у подъезда, нюхая холодный, отдающий мазутом воздух. Пяткой долбит намерзший на луже лед. Затем поднимает голову и вновь всматривается в небо, которое сегодня закрыто низкими темными тучами.

- Эх, - говорит он себе. – Что за нахрен тоска эта жизнь, блин? Непруха одна, честное слово.

Впереди он видит только какой-то мрак. До чего надоело каждый день думать, что бы поесть, как бы сделать так, чтобы не попасться никому под руку. Да и вообще. Дальше-то что будет? Вон Тузик хотя бы в сказке побывал. Хотя… Какая там, к черту, сказка? Ясно, что муть просто. Тузик еще маленький, верит всяким россказням. Ну, про принцесс всяких, волшебников. А он, Дюха-то, понимает уже, что все это мура. Просто люди в центре города живут другие. Другие, да. Но все-таки просто люди. Верно?

- Да ты достал нахрен, в натуре, козел! – вдруг раздается вопль из окна второго этажа, слышится звон бьющейся посуды. – Отвали, твою мать!

Мальчик вздрагивает и спешит убраться подобру-поздорову от подъезда Тузика. Дойдя до скамейки под кривым облупленным грибком, как-то боком садится. Приваливается спиной к деревянной ножке грибка. Натягивает капюшон, засовывает поглубже руки в карманы.

Надо бы идти домой. А совсем не хочется. Нет, завтра обязательно нужно позвонить бабусе. Может, она все-таки заберет его к себе. Верно? Ведь не чужой он ей вовсе.

Дюха вздыхает, крутит кулаками в карманах на манер взрослых пацанов, сплевывает.

И как там Сашон? Куда он с этой ненормальной мамашей подевался? Уехали, что ли, отсюда? Непонятки. Найдену вон тоже давно не видно. И вообще - вкусную все-таки кашу теть Клава варит, ага.

Мальчик глядит поверх чудом сохранившегося здесь корявого куста и ему кажется, что в окнах Сашона мелькает свет. Правда, странный какой-то. Словно призрачный и неживой. Вот погас немного. Опять вспыхнул. Мигнул. И растаял вовсе.

Дюха хмыкает. Ерунда блин, честное слово! Померещится же этакое.

Глава 18

Сашон просыпается оттого, что кто-то отчаянно дубасит во входную дверь. Он пытается закрыться подушкой, заткнуть уши. Но этот кто-то не желает отступаться, стучит и стучит.

- Ну, ладно же, - шепчет мальчик и в мгновение ока оказывается у двери. – Кто там? – кричит он. – Чего надо?

- Сашон! Ты? – слышится с той стороны приглушенный голос.

Мальчик хмурится, стараясь вспомнить. И через секунду дрожь узнавания пробегает по его лицу.

- Сейчас, Дюха, подожди, - он хватается за замки. – Заело что-то. Сейчас.

Дверь наконец поддается и открывается. За ней стоит несколько смущенный Дюха, руки в карманах, капюшон натянут чуть не до самого носа.

- Ну, блин, - неуверенно говорит он, рассматривая друга. – Ну, ты даешь!

- Чего? – не понимает тот. – Да ты заходи, чего там жмешься?

- Ну, ладно. Если теть Соня не против, зайду, - нерешительно топчется друг. – А то, может, ты сам выйдешь?

Сашон задумывается и, сам не зная отчего, не торопится выйти.

- Знаешь, - наконец произносит он. – Заходи лучше ты. Я почему-то не могу выйти. Хочу и не могу. Представляешь?

- Ты чего-то гонишь. Реально, - недоверчиво тянет Дюха. – Как это «не можешь»?

- Да вот так. Словно меня что-то не пускает. Ерунда какая.

- Ты выздоровел хоть? А то сейчас чего-то все болеют.

- А я болел, что ли? – изумляется Сашон.

- Ну. Маманя твоя говорила. А она-то где?

- Мама… Мама, - медлит Сашон. – Ее нет дома, похоже. Я один.

- И давно?

- Хм, прикинь, не знаю. Я спал, когда ты пришел.

Дюха стягивает капюшон и внимательно смотрит на друга. Глаза его щурятся.

- Чего-то ты темнишь, по ходу. Реально. Не знаю в чем, но нутром чую. И, знаешь, мне почему-то совсем впадлу заходить. «Словно что-то не пускает меня», - хмыкает он.

Сашон не отвечает, только переступает с ноги на ногу. Пауза затягивается.

- Ну, как хочешь, - наконец говорит он. – Силком тащить не стану.

- Ага, - соглашается Дюха. – Бывай, дружище! До следующего раза.

Он хлопает друга по плечу и тут же отдергивает руку.

- Ой! – вскрикивает он. – Что за хрень?

Мальчик встряхивает ладонь, рассматривает ее, потом опять встряхивает.

- Что за хрень, Сашка? – уже испуганно спрашивает он.

- А в чем дело? – недоумевает Сашон, переводит взгляд на свое плечо, проводит по нему пальцами. – Что случилось-то?

- Слушай, я лучше пойду. Реально, - говорит Дюха, отступая. - Столько всякой хрени последнее время, зашибись. Лучше от всего такого держаться подальше. Бывай.

- Да что случилось-то? – вдогонку ему кричит Сашон.

- Гад! За Сашку все равно ответишь, мертвяк хренов! – доносится снизу. – Притворяться лучше надо, урод.

Слышится быстрый топот ног, стук подъездной двери. И тишина.

Мальчик пожимает плечами, закрывает свою дверь, почти без удивления наблюдая, как его рука сначала чуть удлиняется, а затем приобретает обычный размер. Вздыхает и направляется к зеркалу.

И чего Андрейка так испугался? Обычное лицо, вихры спутанных волос, чуть оттопыренные уши. Правда, все это будто чуть смазано, размыто. Ну, и что? В полумраке по-другому и не бывает. Верно?

Сашон идет, медленно переставляя ноги, в кухню. Ему хочется есть. Вот только он не знает, что именно. Берется за дверцу холодильника, и она подается с некоторым усилием. Причем тянущая ее рука приобретает некоторое сходство со шлангом.

- Надо же, - завороженно шепчет он. – Как резиновая.

Он отпускает дверцу, и рука тут же становится нормальной. Изумленный, мальчик проделывает это несколько раз. Потом пытается поднять табурет, сдвинуть стол. И убеждается, что его тело стало удивительно пластичным, легко трансформируемым, но обязательно возвращающимся в исходную форму, когда возмущающее воздействие прекращается.

- Хрень какая-то, - тихо говорит он, присаживается на табурет и осматривает кухню.

Все как всегда. Плита, шкаф, холодильник. Пыльные шторы на окнах. Сашон дергает себя за ухо. Нет, это все-таки не сон. Точно. Но что же тогда?

То, что лежит в холодильнике, вызывает тошноту. Определенно. Однако жрать хочется. Мальчик встает и еще раз оглядывает небогатый набор оставшихся в доме продуктов. Все явно мимо. Странно. Странно вообще все. Включая его самого.

Не найдя ничего лучшего Сашон пьет воду. Отдувается и пьет еще. И замирает со стаканом в руке. Ему вдруг кажется, что он слышит какую-то музыку. Сначала совсем отдаленно, затем более отчетливо.

Он прислушивается, стараясь понять, где находится источник звука, вертит головой. Ведь мелодия настолько странна и прекрасна, что ей просто не место здесь. И неожиданно понимает, что источника нет. Вернее, он есть, однако не вовне, а в нем самом. Это настолько пугает его, что он скрючивается, закрывает уши, пытаясь отгородиться, защититься. Но только усиливает эффект присутствия.

Музыка мучает, тянет, зовет. И внезапно обрывается.

Распластанный, мальчик лежит на полу, еще не веря своему счастью. Подтягивает ноги, учащенно дышит.

- Покой, спать. Не видеть, не слышать, - шепчет он.

И, не успев прошептать, тут же оказывается в своей постели. Зарывается в одеяло, смыкает веки. Проваливается в сон.

Проходит несколько дней. Вновь звучит музыка. Тревожит, изводит. Сашон бродит по квартире, совершенно неожиданно оказываясь в разных местах, как привидение. Его вновь мучает жажда, утолить которую практически невозможно. Кожа то ли истончилась, то ли стала почти прозрачной. Тело непроизвольно меняет форму, на несколько секунд возвращается к исходному образцу и вновь становится чем-то иным.

Сашон ужасается, видя себя в зеркале. Не подходит к двери, не выглядывает в окно. Он понимает, что с ним происходит что-то страшное, наверное, что-то сродни тому, что случилось с матерью. Но испугаться по-настоящему не успевает, ведь все чаще и чаще, все увереннее и увереннее звучит призыв, та музыка, что заставляет его забывать себя и все, что вокруг. Он вдруг замечает, что в его голове появляются мысли, совсем несвойственные ему, словно заимствованные и чужие. Они вытесняют привычный образ мышления, дают знания, подчас изумляющие его парадоксальностью и новизной.

Сколько времени все это тянется, Сашон не берется сказать. Но однажды зов оказывается настолько сильным, что выдержать уже нельзя. Размытым пятном мальчик бросается к окну. Растекшись по стеклу, пытается просочиться сквозь него. И с невнятным хлюпаньем стекает на пол. Подождав мгновение, плоской лентой летит к двери. Ощупывает ее, сжимаясь в комок и тут же расправляясь. И натыкается на замочную скважину. Дрожь проходит по телу Сашона. Он вытягивается в тонкую бечевку, ловко подлаживаясь под все хитросплетения замка. И с победным свистом выносится наружу!

Туда, туда, где свобода. Где ждут. Куда зовут. Где любят. И где он нужен больше всего.

Глава 19

Лютя, цыкая зубом, сидит на скамейке во дворе. Место не очень удачное, но ему нужно просто переждать. Сивый сказал не появляться раньше семи вечера, а ослушиваться его указаний не стоит.

Нога подростка сама ворошит кучи окурков и подсолнечной шелухи, щедро раскиданных возле скамейки, рисует в грязи то ли недоделанное сердце, то ли томагавк. Когда ему это надоедает, Лютя сплевывает, с удовлетворением ощупывает свой бицепс. Без интереса следит за соседской девчонкой, намеренно виляющей перед ним задом. Он не любит, но умеет ждать. Ведь для хищника важен не только точный и смертельный для жертвы бросок. Удобная диспозиция, надежное укрытие, неподвижность в момент выбора стратегии нападения – крайне необходимые вещи, как ни крути.

Конечно, сейчас можно было бы заглянуть домой, посмотреть, как чувствуют себя родоки после его подарка. Того самого, что по идее должен был бы сделать не он, а отец, не будь он таким мудаком и слюнтяем. Однако видеть их рожи он определенно не в настроении. Брат? Повидать брата? Ну, уж нет, отвалите, пожалуйста, подальше нахрен. Ведь Тузиком вполне мог бы быть он сам, родись лет на десять позже.

Лютя кривит губы, морщится, покусывает палец. И искренно недоумевает. Вот нахрен родоки делали столько детей? Зачем они им? А? Ну, ладно сам он вышел у них по неопытности, что ли. Но остальные-то? У матери ведь абортов – не перечесть. Только после Тузика два. Почему бы и Аньку с Тузей было не выскоблить? Непонятно. Или вот чего мудила Вован резинку не пользует? Дорого? На водяру, типа, бабки есть, а на резинку жаба душит? Да уж… Ну сейчас-то, слава богу, маманя может залететь только если от ежика.

Тут Лютя хмыкает и провожает глазами продолжающую дефилировать перед ним соседскую девчонку.

Вот эта тоже – какого хрена тут таскается? Сиськи отрастила, и туда же. Дура, честное слово. Смотри-ка, еще и подмигивает. Вот обезьяна! Ну ладно, уделает он ее не по-слабому, и чего дальше-то? Чего вообще все эти мудилы так тащатся от траха? Дебилы какие-то, блин, честное слово. Вот жрать и пить - надо, ссать и срать – приходится. А трах – это типа конфетки. Есть она – хорошо, нет – и ладно, нахрен. Так ведь нет, прямо трясутся все из-за него, слюни пускают. Смешно даже, блин. Стоила бы овчинка выделки. Ага.

- Эй ты, красотка хренова, иди-ка сюда, - подзывает Лютя девчонку. – Да ты, ты. Кто ж еще-то?

- Ну, вот еще, блин. Тоже мне выискался, - томно поводит та плечом.

- Кому говорят, иди! – ухмыляется он. – Задом сначала крутит полчаса, а потом изображает не понять кого. Ага.

Девчонка, пожеманничав немного, подсаживается к Люте, словно ненароком кладет ладонь ему на колено.

- Ты ведь Лютя? Верно? – строит она ему глазки.

- Ну, - отвечает тот. – И чего?

- Ты такой кле-евый. Прямо зашибись! Да еще такой кра-асивый, - сюсюкает она; между тем ее рука продвигается чуть выше.

- Вот с-сука! – хмыкает Лютя. – Ручонки-то свои держи при себе, дура, - отбрасывает он ее пальцы в сторону. – С пидарасами да задротами сраными ручонки-то распускай. Втыкаешь?

Девчонка обижается и делает попытку встать.

- Сидеть, с-сука! – мгновенно суровеет он. – Ты разве по жизни еще не въехала, где бабское место, нахрен? Дура.

Твердой ладонью он обхватывает ее за плечо, другой – стискивает грудь так, что девчонка вскрикивает. Приникает к беззащитной шее и вдруг изо всех сил кусает крепкими белыми зубами.

- Ай! – вопит девчонка. – Пусти! Пусти, сволочь! Больно!

- Сама ж хотела, сука, - сипит Лютя, просовывая руку под подол.

- Пусти! Пусти! – начинает та сучить ногами.

- С-сидеть!

И тут глаза Люти останавливаются на странной, словно оплывшей фигуре, что медленно и неуверенно продвигается к подъезду, где живут Чукановы. Лютя на мгновение замирает, затем резко отталкивает свою случайную подругу и вскакивает.

- Вали, дура! Пст! Тебе повезло, нахрен, что сегодня я добрый. В следующий раз сто раз подумай, а надо ли оно тебе!

Девчонка в ответ только всхлипывает, размазывая тушь по щекам. А он разворачивается и крадущейся походкой нагоняет человека.

- Эй, - окликивает он его. – Эй, чувак, слышь?

Тот оборачивается, помаргивая слезящимися глазами. Черты его давно не бритого лица будто размазаны, от уха до рта гноится рана.

- Лютя… Сына, – шепчет он. – Пи-ить! Пи-и-ить! – и тянется к подростку рукой, больше напоминающей гниющий обрубок.

- Эй-эй, постой, чувачок, - мгновенно отскакивает, оказываясь вне зоны досягаемости, Лютя. – Ты батя? Реально? – он внимательно разглядывает человека с безопасного для себя расстояния. – Ну, охренеть! В натуре! Вован, реально ты??

- Пи-и-ить, - просит тот. – Сына!

- Да что с тобой приключилось-то? Вообще не просекаю, что за хрень.

Человек продолжает двигаться по направлению к Люте, который так же потихоньку отступает к подъезду.

- Эй, ты, – предупреждает Лютя. – Стой, где стоял! Со мной лучше не связываться, слышишь?

Существо, оплывая и искажаясь все больше, вдруг начинает торопиться.

- Пить! Пить! Умираю! – бормочет оно и внезапно вытягивает руку, стремясь уцепиться за подростка.

Лютя завороженно наблюдает, как эта рука, нереально удлиняясь, почти достает его. Затем мотает головой, рычит, срывая наваждение, и, стиснув зубы, делает выпад мгновенно скользнувшим в его пальцы ножом.

Кисть существа падает в грязь, расплывается и пузырится вонючей слизью. А оно само останавливается, в недоумении смотрит на свою культю. Лютя же лопатками ощущает хлипкую поверхность дверного подъезда, понимает, что еще секунда, и он спиной ввалится внутрь.

- Пи-и-ить, - вновь заводит существо, опять делая шаг к Люте.

- Ах ты, тварь! – выкрикивает пацан, бросаясь вперед. – Дерьмо поганое!

- Стой! Стой, Ленька! Остановись!! – доносится откуда-то справа.

Лютя застывает, легонько поводя глаза в сторону голоса.

- Ленька! Подожди! – кричит бегущая к ним Найдена. – Ради всего святого не касайся его!

- А то что? – усмехается краем рта подросток.

- А то станешь таким же, как он, дубина, - уже спокойно говорит она, становясь рядом. – Уходи! Я сама разберусь с ним.

- Это как?

- Я умею, ты нет. Очень прошу тебя, уходи.

Лютя ступает вперед, ловко уворачиваясь от неуклюжих движений страшилы, и принимается дразнить его.

- Леонтий! – лицо девушки каменеет. – Черт бы тебя побрал! Ты просто не знаешь, с чем имеешь дело. Иди сюда, милый, иди, - обращается она уже к существу. – Я, я дам тебе пить. Пойдем со мной, - манит она его в подъезд.

- Пи-ить, - хрипит существо.

Лютя со смехом делает выпады ножом, то там, то здесь почти касаясь того.

- Что за урод! – кричит он. – Бе, ме! Сейчас голову отсеку!

- Да прекрати же кривляться! – гневно сводит брови Найдена. – Дурак! Ты на миллиметр от смерти.

Она с яростью смотрит на Лютю, который под ее взглядом останавливается и вдруг откидывает капюшон назад. Стальные глаза в резных ресницах с изумлением изучают лицо девушки. Губы приоткрываются, затем стискиваются.

- Ну, хорошо же, - после паузы говорит он. – Будь по-твоему! Я не трону его. Но, - тут он медлит. – Но подстрахую тебя, - он вновь ухмыляется. – На всякий случай.

- Делай что хочешь, - с досадой бросает Найдена, - Только не мешай. Во-от, во-от. Сюда.

Существо, переваливаясь и хлюпая, входит в подъезд. Лютя, придерживая дверь, следует за ним.

- Твою ма-ать! – через секунду выдавливает он.

Девушка поднимает правую ладонь. Яркий белый свет вырывается оттуда, касается уже почти бесформенного существа. Вспышка. Шипение. Кусок слизи корчится, хрипит. Но, сжигаемый светом, через несколько секунд пропадает бесследно.

Найдена обхватывает себя за плечи, словно ей вдруг становится очень холодно. Кидает нерешительный взгляд в сторону ошарашенного Люти.

- Вот и все, - говорит она. – Прикасаться к ним нельзя, - она пытается пройти мимо.

- Вот же нихрена себе! – тихо произносит он и хватает девушку за руку. – Погоди! Да погоди же! – настаивает он, когда Найдена пытается вырваться. – Постой. Что происходит?

Девушка легко выворачивается и, чуть прищуриваясь, отвечает:

- Это болезнь. Смертельная. Лекарства от нее нет. Поэтому держись от таких, как этот, подальше.

- Ладно, - усмехается уголком рта Лютя. – Пусть так. Но ты? Кто ты такая-то, нахрен?

- А ты будто не знаешь? – с вызовом бросает Найдена. – Знакомы, вроде бы, с детского сада. Разве нет? Дай пройти.

- Знакомы-то знакомы. Да только знакомы ли именно с тобой?

- А с кем же еще? – она смотрит ему прямо в глаза.

- Ладно, - вновь соглашается он. – Ты всегда была странная, точно. Не зря тебя ведьмой за глаза-то называют.

- Ну, вот видишь. Пусти, дурила!

- Да только даже Надька такое не смогла бы сделать. Точняк. Такое человеку не под силу, - рот Люти сводит судорога.

- Так, может, я и не человек? – интересуется она, и ее губы трогает насмешливая улыбка.

Лютя с трудом сглатывает, отступает в сторону.

- Ладно, - в третий раз соглашается он. – Пусть будет по-твоему. Не человек. Нет, ну во дает! – бормочет он вслед девушке.

- Я тебе такого не говорила, - оборачивается она. – Ты сам сделал выводы. И никто не поручится, что они верные.

Лютя некоторое время после ее ухода стоит без движения. Смотрит на то место, где совсем недавно торчало склизкое пугало.

- Ну, и дела, - шепчет он сам себе. – Вован – куча дерьма, Надька – не человек. Что за хрень??

Он крутит головой, надвигает капюшон на самый нос и, засунув руки в карманы, выходит из подъезда в сгущающиеся сумерки.

Глава 20

Тузик чувствует себя совсем здоровым, и это крайне радует его. Тело больше не подводит, слушается малейшего приказа, голова не болит, а из груди наконец вынули острое шило. И родители, слава богу, давно не появляются. Никто не кричит, не дерется, не унижает. Можно смотреть, прижавшись носом к стеклу, на улицу. Можно разглядывать картинки в журналах. Гонять по полу щепки. Да мало ли что еще может делать свободный здоровый человек. Вот про белого щенка можно думать сколько заблагорассудится. Он пушистый, мягкий и веселый.

- Тяв, - говорит Тузик. – Тяв, тяв.

Мальчик опускается на четвереньки, принимается бегать по коридору, смешно загребая руками, вертит головой и понарошку рычит. Ему кажется, что рядом носится щенок. Который уже не и королевы давно, а его собственный. Только не кто-то там, вроде домашнего прихвостня, а совсем-совсем настоящий друг.

В дверь нерешительно стучат. Мальчик сначала замирает в уморительной позе, потом, опираясь на руки, поднимается. Подходит, тянет за ручку.

- Откъито, - сообщает он, смотря одним глазом в образовавшуюся щель.

На площадке стоит Найдена, одной рукой опираясь о косяк, другой – нетерпеливо постукивая по бедру. Волосы ее растрепаны, а в глазах читается тревога.

- Впервые встречаю такого человека, как ты, - улыбается она Тузику и отводит узкой ладонью прядь со лба.

- Посему? – удивляется Тузик и открывает дверь пошире.

- Да потому, дуралей, что ты ничего не боишься.

Девушка подхватывает мальчика подмышки, легонько подбрасывает и, покрутив, отпускает.

- Ты один? – интересуется она.

- Дя. Анька кудя-то деясь. Па и ма тозе.

- Ясно, - констатирует Найдена. – В гости-то пустишь?

- Конесно! – радуется Тузик. – Ты зе пинсеса.

- Кто? – вначале не понимает она. – Ах да! Как же я могла это забыть, - она смеется. – Ну, естественно, принцесса. Кто же еще-то?

Найдена берет его за руку, осторожно заходит в квартиру.

- Точно-точно, никого нет? – спрашивает она, осматриваясь.

- Конесно. Я один. Анька усъя, - тут он вздыхает и принимается двигать сжатым ртом.

- Так ты, наверное, хочешь есть? А у меня опять только яблоко, - девушка шарит по карманам. - Хочешь?

- Неть, - отказывается он. – Не хосю. Мы еи.

- Аня давно ушла?

- Не осень. Скоё пъидеть.

- Понятно.

Найдена постепенно обходит всю квартиру, останавливается в большой комнате, все такой же грязной и отталкивающей. Вгляд девушки застывает на полу у дивана. Потом ее глаза сощуриваются.

- Да, вот так все и бывает, - она отводит волосы назад, ежится, будто от сквозняка.

- Сьто?

- А? – хмурится она. - Что ты спрашиваешь? Я не расслышала.

- Сьто так и быаить, - терпеливо поясняет Тузик.

- Ах, да, - словно опоминается Найдена. - Слушай, а твой отец домой не возвращался? Ну, после того, как сбежал через окно.

- Па, сьто ли? – уточняет мальчик.

- Ну, да, - усмехается она.

Тузик поднимает бровки, сосредоточенно водит ртом. Он очень серьезно обдумывает, действительно ли не видел отца с тех самых пор.

- Неть, - наконец говорит он. – Усёй и сё.

- Это хорошо. Послушай, - она садится на корточки возле мальчика и обеими руками разворачивает его к себе. – Если увидишь кого-то странного, ну, как типа у твоей мамы было, ни за что не приближайся к нему, и не позволяй прикасаться к себе. Понял? – она вглядывается в глаза Тузика. – В общем, выходит так, что с твоей мамой случилась очень нехорошая штука. Люба сильно заболела. И эта ее болезнь крайне заразна, а лекарства от нее нет. Ясно?

- И сьто?

- Если такой человек дотронется до тебя, ты тоже заболеешь, - девушка легонько трясет Тузика за плечи. – Ты понял, нет?

- И я умъю?

- Э-э, - она отводит глаза. – Такое, в общем, тоже… Э-э… Ну, может быть. Ты, короче, не отвлекайся от темы, - она сдвигает брови. - Понял, что нужно гнать во все лопатки от таких людей?

- Дя. А ма?

- Что «ма»? – девушка встает, отводит волосы со лба.

- Ма тозе умъет?

- Не знаю! Мне известно только, что лекарства нет. Поэтому лучше просто не сталкиваться, и все.

- Ядно, - Тузик пальчиком тычет себя в щеку.

- Вот и отлично. Через пару дней зайду, узнаю, как у вас тут с Аней дела. Если оголодаете, без всяких разговоров – к нам. Мама вас обязательно накормит. Слышишь?

- Дя.

- А насчет странных людей все понял?

Тузик кивает, сжимает и разжимает ручки, смотрит то на девушку, то на затейливой формы пятно на стене. Переступает ногами, словно хочет в туалет.

- Ну, ладно, малыш, - Найдена ерошит его волосы. – Я пошла. До встречи?

- Дя, - мальчик все глядит на пятно. – Досиданя.

За девушкой медленно закрывается дверь. Между тем Тузик все смотрит и смотрит на фиолетово-серое пятно. Трет нос, шмыгает. А потом вдруг плачет навзрыд, стиснув ручонками смешное личико. Все его маленькое тело сотрясается от рыданий, отросшие за ушами волосики топорщатся в разные стороны.

Такая тоска накатывает на него не в первый раз. Но сейчас ему почему-то особенно больно. От непереносимости бытия. Ненужности. Собственной чуждости окружающему миру. И бессмысленности. Бессмысленности всего, включая его самого.

Незаметно совсем темнеет. Тузик неподвижно сидит в уголке детской комнаты. Кулачки на коленях, глаза полузакрыты, щеки все еще мокрые от слез. Он судорожно вздыхает и сжимает рот в точку. Больше всего ему хочется исчезнуть отсюда. Целиком и навсегда. И спасительные мысли о белом щенке почему-то вообще не приходят мальчику в голову. Погруженный в отчаяние он не слышит шагов сестры.

- Тузик! – зовет она. – Тузик, ты где? Хм. Девался куда-то. Эй!

Голос ее то приближается, то отдаляется, словно она ищет его по всей квартире.

- Хрень какая-то, - бормочет она. – Ночь ведь. Куда он мог деваться? Тузик, блин!

Анька садится на кровать, со вздохом приваливается к стене. И тут взгляд ее падает на закуток между тумбочкой и окном.

- Ой! – вскрикивает она. – Кто там? – девочка вскакивает в испуге. – Тузик, ты?! – Анька вглядывается в слабо белеющее личико брата. - Вот, блин, твою мать! Чуть не обделалась из-за тебя, нахрен. Какого черта ты там торчишь, а?

Она наклоняется и выволакивает безвольного мальчишку на свет. Трясет, усаживает рядом.

- Чего случилось-то? Как неживой, нахрен. Эй! Я есть принесла. Сейчас сварю, захомячим и спать. Ну и напугал же ты меня. Чего молчишь?

- Бойно, - наконец отвечает он.

- Больно? Опять? – вскидывается девочка. – Где?

- Сё! – с безмерной тоской выдает он. – Сё бойно. Сё!

Анька непонимающе всматривается в брата, щупает его лоб, разглаживает сжатые пальчики.

- Да ты сдурел, что ли, по ходу? – говорит она. – Какую-то хрень несешь, в натуре. Типа проблем мало, ага. Может, обидел кто? А?

Он отрицательно мотает головой, закрывает ладошками глаза.

- Чоканутый ты, ей богу. По жизни, - сестра принимается цокать языком. – Сыт, одет, спать есть где. Не бьет никто, в конце-то концов. Чего еще тебе надо? Больно ему везде. Во дает!

- Бойно, - не отступается Тузик. – Не хосю так.

- А как ты, блин, хочешь? – по-прежнему не понимает она.

- Стобы хоёсё. Везде-везде. Стобы все хоёсие, добъые. Стобы меня юбии, и тебя. Всех. И сетъо-сетъо. Везде.

Анька с минуту глядит на него, выпятив нижнюю губу и двигая бровями. Потом переводит взгляд на свои колени, сбрасывает что-то с них. Опять смотрит на Тузика.

- Ну, это ты загнул, братан, - наконец говорит она. – Так вообще не бывает, понял?

- Поетому и бойно, - сжимает губы Тузик.

- Думаешь, меня кто-то любит? Думаешь, я кому-то нужна? Да все друг другу как звери, если хочешь знать. Вон Лютя не зря говорит, слабые, типа, умирают первыми. А уж он-то в курсе, поверь.

- А я так не хосю, - упрямо повторяет он. – Мне так не нъавися. Посему я дойзень здесь зить?

- Ха! Нет, ну ты даешь! Потому, что ты родился тут, в районе Незнамово. Тут, балбес, а не в центре. И вовсе не у богачей. Сечешь?

- Ну и сьто! Не хосю. Бойно.

- Да ты достал ныть, - уже с досадой произносит она. – Возюкаюсь с тобой, возюкаюсь… Со мной вот так никто никогда не возился, блин. И ничего я тебе такого не говорю, нахрен, - она на минуту замолкает. - А мне, вообще-то, если хочешь знать, хреново. Понял? Чет прям ломает всю, колбасит. Тож, поди, хрень какую подцепила. Типа гриппа. Еле доперлась с этими самыми пельменями, блин.

Тузик поднимает на нее глаза, протягивает ладошку и гладит ее пальцы.

- Ты хоёсяя, хоёсяя.

- Вот так бы легла и лежала. Ага. И еще пить, блин, так хочется, прям зашибись. Жесть.

Мальчик сжимает губы в точку, принимается двигать ими туда-сюда. Разглядывает унылую обстановку их с сестрой комнаты, словно старается найти здесь какой-то ответ.

- Я пъинесу тебе пить, - соскальзывает он с постели. – А захомясить мозно у Надены. Она сказая, мозно.

Анька хватает его за руку, тащит обратно.

- Заколебал ты меня со своей Надькой, честное слово! Какого хрена она тебе сдалась? Ни за что больше к ним не пойду. Слышал? Ихняя тетя Клава так смотрит, так смотрит. Жалостливо и чуток гадливо. Как на попрошаек каких-то, нахрен. В натуре, блин, убогих и паршивых, - она медлит. – Сейчас маленько посижу и сготовлю пожрать. Отдохну маленько. Колбасит что-то.

- Не, Надена хоёсяя. Пинсеса.

Глаза у сестры становятся совсем злые. Она хмыкает и тянет уголок рта вверх, как Лютя.

- Ага. Кошка она драная. Вот кто! И вообще. Срала она на всех с высокой колокольни. Понял?

- Ты сего? – вытаращивается на нее Тузик.

- Отвали! Достал конкретно с этой кривлякой, блин.

Некоторое время они сидят тихо-тихо. Отвернувшись друг от друга и теребя пальцами простыню. Каждый со своей стороны. Потом Тузик осторожно слезает и, пытаясь не делать лишних движений, идет за водой.

Дюха опять лежит в своей комнате, стараясь не слышать воплей и стонов за стеной. Матери совсем плохо. И Марсик не зря приносил свои дурацкие бумаги и изображал добренького. Сволочь! Наверное, скоро с ней что-нибудь случится. Не без помощи Марсика, естественно. И он, Дюха, окажется на улице. Эх! Что тогда делать? А?

Блин! Непруха какая эта штука жизнь. Честное слово. Придется, как Чукановской Аньке, толочься у остановок и магазинов. Выискивать оброненные монетки, умильно глядеть на толстых теток. Фу, черт, как противно.

Есть же ведь, есть у людей нормальные родители. У Найдены вот к примеру. Или у Сашона Коздина.

Дюха садится, прижимает к животу подушку и испуганно таращится в темноту.

Это он зря вспомнил Сашона к ночи-то. Без сомнений зря. Запретил он себе о нем думать. Вот и не надо было отступаться. Точно? Да-а, как вспомнишь его застывший, будто у мороженой рыбы, взгляд, заторможенную, словно из бабушкиного проигрывателя, речь, аж в дрожь бросает. Ага. Что уж говорить про вязкое, прогибающееся типа студня плечо Сашона. Ужас!

Мальчик передергивает плечами, прижимает подушку покрепче.

Да уж… Как бы это чудо-юдо не приперлось сюда за ним. Не надо было вообще к ним ходить. Нету никого и нету. Так ведь нет, обязательно нужно было убедиться, что пусто у них. Дурак чертов, ага. Сидел бы сейчас себе спокойно, думал бы только о мающейся матери да о гадине Марсике. Ну и о своей невеселой будущности.

Мать вдруг стонет особенно выматывающе, отчего мальчик зажимает уши, крепко-крепко зажмуривается - словно в таком мраке можно что-нибудь увидеть, утыкается лицом в подушку.

Вот ведь гадство! Жили они себе и жили. Пока мать в это дерьмо не втяпалась, блин. Позвонить, что ли, и правда бабусе? Может, возьмет к себе. Внук ведь он ей в конце-то концов. Вот у Сашона нормальная мать, не пропойца, не наркоманка. Повезло же ему. Верно? А если Сашон – упырь?

Дюха вскакивает, широко открывает глаза и медленно-медленно осматривается. Видно очень плохо. По правде сказать, не видно вообще ничего. Поэтому он резким движением включает свет.

Комната, как комната. Ничего особенного. Стол, стул, кровать. Сбившийся коврик. А еще – шкаф. Небольшой такой, специально для детской одежды. И вот в нем-то… В нем…

Мальчик боится додумать, что именно может быть в этом проклятущем шкафу. Вопль матери заставляет его подпрыгнуть. Он весь покрывается холодным потом. Однако сжимает челюсти и с решимостью самоубийцы дергает дверцу.

Уф! Только одежда. Да и кто вообще мог бы притаиться здесь? Среди этой пыли и плотно уложенных и развешанных вещичек. Разве что кот?

Да, блин, что-то совсем он разнюнился, как последний слабак. Честное слово. Если уж на то пошло, то раньше Сашона он видел какую-то тварь у Тузика. Та-то реально была страшнее. И противнее. И ужаснее. Однако за ним ведь не пришла. Да и у Тузика никаких дел не натворила. Верно? И Анька, и Тузик в полном себе порядке. Так чего он сам-то тогда так боится не понять чего?

Ну, боится, да. Ну, страшно. Мать вон вопит, на дворе ночь. А еще… А еще чем-то похожа та тварь на того Сашона, который и не Сашон вовсе. Верно? Верно, черт побери!

Дюха садится на кровать, стискивает руки. Сглатывает сухой комок. Да, все правильно. И, выходит, Анька Чуканова была недалека от истины, когда говорила, что кроме них с Тузиком в квартире была только их мать, Любка. Которая… Которая и является тем самым ужасным слизняком.

Постой, постой, блин! Так это что? Так, может, и у Сашона сначала с матерью случилась та самая дрянь, как у теть Любы Чукановой? Сначала у нее, потом у Сашона. А? Же-есть! Сашон, по ходу, заразился от нее. Ну, от своей-то матери. Значит, заразились и Анька и Тузиком. Ага. А от них вполне вероятно подхватить эту гадость и ему, Дюхе.

Мальчик волчком крутится от таких мыслей, так ему вдруг становится нехорошо.

Вот ведь незадача. С одной стороны, ему нельзя появляться у Тузика, чтобы не заболеть. С другой, ну, не след же бросать друга за просто так, не предупредив об опасности. Бли-ин! Что же делать?

В соседней комнате принимаются визжать, биться о стены, сшибать мебель, что-то бросать. Дюха прислушивается и пытается сообразить, как его исхудавшая, обессиленная мать может производить подобные действия. Неужели такое вообще возможно?

Он выглядывает в коридор. Прокрадывается к соседней двери, прикладывает ухо. Тут в эту самую дверь с неожиданной силой бьют. Мальчик отшатывается, тряся головой.

- Мама? – неуверенно спрашивает он.

Оттуда доносится то ли постукивание, то ли пощелкивание. Потом сдавленный стон.

- Мама, - чуть громче говорит мальчик. – Нужно что-нибудь?

Не дождавшись ответа, он делает шаг вперед. Толкает дверь от себя. Заглядывает в образовавшуюся щель.

В комнате полумрак. Валяющаяся на полу лампа снизу подсвечивает разбросанные вещи, раскиданные стулья, скомканную и разворошенную постель, вывороченные полки шкафа. И мать, неловко привалившуюся спиной к ножке стола.

- Мам, - вновь зовет ее Дюха. – Как ты, мам? Может, воды?

Она не отвечает, а глаза мальчика понемногу привыкают к почти полному отсутствию света. Он подходит немного ближе, но наклониться не решается. Одежда матери изорвана в клочья, тело расцарапано в кровь, будто по ее венам бегали маленькие суматошные грызуны и своими крошечными лапками доводили до исступления. А она старалась поймать, выцепить, расчесать, чтобы выдворить непрошенных посетителей вон.

Дюха кусает пальцы, ведь рыдания совсем близко подступают к горлу. Еще немного, и он разревется, как последний сопляк. А сам, помимо воли, все вглядывается и вглядывается. Глаза у матери слиплись какой-то дрянью и открыты в этот мир узкими прорезями с неподвижными зрачками. Рот с ссохшимися губами подергивается с одной стороны, а с другой – застыл будто намертво. Волосы темной паклей торчат вдоль впалых щек. Левая рука лежит на колене. А правая – выстукивает странную дробь отросшими, местами обломанными ногтями.

Мальчику становится жутко. Ему кажется, что это вовсе не мать сидит в двух шагах от него, а некое ужасное существо, выбравшееся из ночного кошмара. И оно следит, следит за ним безжалостным взором из-за заслонок век.

- Мам, - дрожащим голосом делает он еще одну попытку. – Это я, Андрейка. Слышишь? Может, тебе нужно чего, а? Нет? Тогда, наверное, я пойду. Ладно?

Он осторожно отступает назад. И вдруг мать бросается к нему.

- Сгинь! Сгинь, сатана! – воет она. – Отдай мне мое тело, сволочь. Сгинь!

Дюха подскакивает, бросается к двери, захлопывает ее. В диком страхе несется в коридор, скатывается по лестнице и останавливается отдышаться только за разломанной верандой во дворе. В его ушах все еще звучит хохот матери и ее вопль «Проклинаю! Проклинаю тебя!».

Глава 21

Тузик раскладывает щепочки на полу в большой комнате. Беспорядок совсем не мешает ему, а даже помогает. В том смысле, что позволяет представить вместо опрокинутых стульев и разбросанных вещей здания с верандами и колоннами, вокзалы, площадки. Ведь и его щепочки сейчас вовсе не щепочки, а машинки и поезда.

Сегодня солнечный день. И лучи скользят по грязному полу сквозь угаженные стекла, как прожектора. Ну, или фонари. Тузик точно не знает. В общем, скользят чем-то этаким. И создают почти праздничное настроение. Почти такое как в новый год, когда родители напиваются особенно отчаянно, а потом валяются, еле шевелясь, несколько дней, и не видно их, не слышно. Телевизор работает сутками напролет, показывая разные смешные и занятные вещи, а на столе посреди бутылок и стаканов громоздится куча всякой еды.

Тузик молча и сосредоточенно передвигает щепочки, дудит, когда надо, пыхтит и тарахтит, когда положено. Он уже подвозит гору воображаемой снеди к одному из опрокинутых стульев, когда раздается быстрый стук в окно. Мальчик отвлекается не сразу, так как без его неусыпного внимания какая-нибудь из машин вполне может завернуть налево, чтобы самостоятельно сбыть товар, и тогда люди – малюсенькие, видимые только ему букашки – останутся без необходимой им еды. Тогда у малышни точно заболят животы, кого-то затошнит, у других закружится голова. А этого Тузик, мудрый правитель придуманного им мира, допускать не должен.

- Тузик. Тузик! – зовут снаружи и вновь стучат.

Мальчик наконец поднимает глаза. В окне торчит кудлатая Дюхина голова. Тузик всматривается, и чем-то вид друга его тревожит. Под глазами у того синяки, да и вообще лицо осунувшееся, мятое, словно он давно не ел и спал черти где.

- Дастуй, - говорит он голове друга. – Заходи скоей, - и приглашающе машет рукой.

Дюха на секунду пропадает из поля зрения, потом возникает опять. Мнется, шлепает беззвучно губами, словно хочет, но решается что-то сказать.

- Сьто? – спрашивает в конце концов Тузик, не выдерживая нерешительности друга. – Заходи. Ты сего?

- Да я так, на минутку, - сообщает Дюха, отводя взгляд. – Проведать. Как вы тут? Родоки не вернулись?

- Неть. Съяются где-то, - философски замечает Тузик. – А сьто?

- Да так, блин… Боюсь, короче, за вас, - Дюха прикладывает сложенные лодочкой ладони к стеклу, вглядывается внутрь.

- Боисся? – удивляется Тузик и даже встает. – Посему?

- Э-э, у вас все нормально, нахрен?

- Ноймайно, конесно. Ты сего? Боеесь?

При этих словах Дюха отшатывается и снова пропадает. Тузик смешно разводит ладошки, взбирается на табурет, прижимает нос к стеклу со своей стороны.

- Дюса-а! – зовет он.

- Чего? – появляется тот. – Ай! Прям напугал, блин.

- Ты боеесь, сьто ли?

- С чего ты взял? – лицо Дюхи немного бледнеет.

- Ну, не заходись, - Тузик поднимает и опускает брови, сдвигает точку рта направо. – Тосий какой-то, бойной.

- Да ну тебя! – в сердцах фыркает Дюха. – Заладил тоже. «Больной, больной». Тьфу.

- А сьто? – не отстает Тузик. – Ты дома не носюесь, сьто ли? Ма сийно дейется?

- Ой, блин. Ну, да, хреново дома, точняк. Мать в натуре спятила. Да, короче, не за этим я пришел-то, - он досадливо морщится.

- Тада заходи! – улыбается ему Тузик.

Дюха с тоской смотрит другу в глаза, шмыгает и, отведя взгляд в сторону, говорит:

- Слушай, тут такое дело… Эх… В общем, был я у Сашона. Ну… Он стал, короче, таким же, как твоя маманя. Ну, или почти таким же, - пауза. – Кисель, в общем, - Дюха переводит глаза на друга. – Вы же говорили, что ваша маманя заболела, верно?

- Ну, въёде того, - Тузик прижимается к стеклу уже всем лицом.

- Так вот и Сашон, я думаю, заболел. А заразился он точняк от теть Сони. Я же к нему уже недели две бегаю, пытаюсь застать. И никого, прикинь. Даж соседи не в курсе, - Дюха опускает голову. – В общем, мне кажется, что теть Соня евонная уже померла – ее ж так и нету, он один дома. И сказать не может, прикинь, ни где она, ни когда ушла. То ли реально не помнит, то ли прикидывается.

- И сьто? Давай, я схозу, посмотъю.

- Брось! – лицо Дюхи искажается. – Знаешь, на кого он стал похож, нахрен? Ни за что не поверишь. На упыря сраного! На нежить! Эх…

- Стасно как, - ежится Тузик, мордочка его вытягивается.

- Вот и я про то же! – вскидывается Дюха. – А вы же, выходит, с теть Любой долго были вместе… Ну…

- Тозе забоеем, сьто ли? – пытается помочь другу Тузик.

- Вроде того, - Дюха кидает быстрый взгляд на него.

- И ты боисся?

- Блин! Ну да, да. Знаешь, какой он страшный был? – по лицу Дюхи проходит судорога. – Вроде Сашон Сашоном, а сам – мертвяк! Жуть.

- Да уз. Стасно, - Тузик сосредоточенно двигает точкой рта. – Тебе носевать негде, сьто ли?

- Прижмет, домой вернусь. Маманя-то, поди, не совсем спятила… Ладно, пойду я. А ты уж там осторожнее будь. Ну, это… Вещи, короче, ее не трогай, еще чего, - он медлит, дергая себя за завязку капюшона. – В общем… Ну… Бывай, короче.

Дюха натягивает капюшон до самого носа, машет ладонью и пропадает из поля зрения. Через минуту Тузик видит, как он идет, сгорбившись и засунув руки в карманы, к дальнему концу двора.

Тузик оборачивается, оглядывает комнату. Не трогать материны вещи? Хм… Смешно сказать, да ведь он чуть ли не все здесь уже перетрогал, родителей-то нет много дней. И если ему было суждено заразиться, то заразился он давно.

Поэтому мальчик вздыхает, какое-то время двигает ртом, а потом возвращается к своим щепочкам. Однако теперь игра почему-то совсем не ладится. Воображаемый мир, так кропотливо придумываемый им, разваливается на ходу. Вместо зданий проступают стулья, вместо машин – огрызки дерева, а людей не видно и вовсе.

- Сёйт, - говорит Тузик и растерянно садится на задик.

Ему почему-то снова становится скучно и тоскливо, и чуть ли не впервые в жизни он не знает, чем себя занять в одиночестве. Мысли о Сашоне неуклонно ползут и ползут в голову, но мальчик каким-то шестым чувством понимает, что ходу им давать лучше не надо. Он крепится, сколько может, однако сдержать их наплыв выше его сил.

Тузику давно кажется, что в реальности творится что-то неладное. Оно засасывает, разрушает, преобразует. Это не объяснить словами и даже не нарисовать. Но каким-то образом в движение вовлечены все без исключения.

Мальчику становится трудно дышать, он вскакивает, растопыривает пальчики и машет ладошками.

- Уйди. Уйди зо! – кричит он. – Объятно, иди объятно! Не надо нам.

- Ты чего это тут разорался? – неожиданно интересуются из коридора.

Тузик вздрагивает и мигом оборачивается. Оттуда появляется Анька. В одетом кое-как пальтеце. С осунувшимся и словно оплывшим лицом. С потухшими глазами.

- Ай! – запоздало вскрикивает мальчик. – Ты сего?

- Да это ты чего? – сестра приваливается к косяку. – И так еле ноги тащу, а тут ты орешь, как резаный. Чего случилось-то, блин?

- Нисего, - потупливает взор Тузик.

- А чего вопишь?

- Стасно стаё. Дюса сказай, Сасон стай упыём и умей.

В глазах Аньки протаивает заинтересованность, она немного меняет позу, бросает тощий пакет с продуктами на пол.

- Это как так еще? Что за хрень?

- Незаню. Стай упыём, пугай Дюсу, - Тузик высоко поднимает бровки. – Есё сказай, наса ма тозе упый.

- Чего?? – сестра приоткрывает рот.

- Так сказай, - он медлит. – Есё типа мы мозем забоеть от нее.

- Пф-ф, - хмыкает Анька. – Я уже заболела, нахрен. Так тяжело, сил нет. Свалилась бы вот тут и лежала. А еще так пить охота, прям сдохнуть как.

- Так ёзись на постей, я тебе пить пъинесу.

- Маманя – упырь. Да-а, в этом что-то есть, блин.

- Иди, иди. Ёзись, - машет на нее ручкой Тузик. - Боеть пъёхо.

- А жрачку кто будет готовить? Хотя… Вот насрать мне, честно. Не хочу я ничего. Как подумаю о еде, блевать тянет.

Сестра опускает руки, медленно скаскивает пальтецо, разматывает шарф. Запинаясь, идет в маленькую комнату. Тузик следует за ней, контролируя каждый ее шаг. Дойдя до кровати, она со стоном падает. Девочку трясет так, что зуб у нее не попадает на зуб. Брат, запутавшийся было у порога в слишком длинных штанах, бросается к ней, старается укрыть.

- Вот так, вот так, - бормочет он.

- Чет вообще я разболелась, по ходу, - сообщает Анька, скручиваясь под одеялом. – Температура, что ли, блин, - она подкладывает ладони под щеку, закрывает глаза. – Пить хочу, умираю.

- Сяс, подозди!

Мальчик подтягивает брюки. Держа их подмышками, бежит в кухню. Пыхтит, взбираясь на табурет. Наливает сразу три стакана – чтобы были под рукой.

- Надо зе, как хоёдно, - шепчет он, ежась от сквозняка. – Бъин, - спешит обратно.

Переставляя свои маленькие ножки в сползающих Лютиных штанах, он чувствует, что стены мрака и одиночества сдвигаются вокруг, грозя раздавить его. И ему требуется немалое мужество, чтобы не заскулить, не пригнуться и не кинуться вон, ища спасения где-то вовне.

- Анюся, вот, беи, - подсовывает он воду сестре.

Сжав кулачки под подбородком, наблюдает, как жадно она пьет. Потом забирает стакан. Садится рядом на табурет. Сидит так несколько часов, пока Анька вновь не просит пить.

Неподвижный, без единой мысли в голове, Тузик смотрит то на сестру, то в окно. Иногда беззвучно что-то шепчет. Жалость к Аньке не дает ему отлучиться даже на минутку. Он глядит и глядит. И ему кажется, что лицо сестры бледнеет все больше и больше, а ее черты немного расплываются, словно рисунок, опущенный в воду.

Наконец глубокой ночью глаза его начинают слипаться, голова помимо воли опускается на грудь, и он весь несколько сползает вниз. Но спать в такой позе – сущее мучение. И, помаявшись, мальчик осторожно, чтобы не потревожить, ложится к сестре под бочок, сворачивается в комок и тут же засыпает.

- Пи-ить, - будит его хриплый зов. – Пи-ить.

Тузик долго не может понять, что это и где. Он вертится, чмокает, залезает под подушку. Однако то ли требование, то ли просьба достигают его и там. Мальчик поднимает голову, таращится в темноту, прислушивается.

- Пи-ить, - звучит близко-близко.

И Тузик просыпается окончательно. Перелезает через сестру, бежит за водой, поит, ложится. И так снова и снова. Под утро, окончательно одуревший, он не слышит уже ничего. Ни слов Аньки, ни возрастающей муки в ее голосе, ни попыток сестры встать.

Тусклый день пробивается сквозь завесу низких облаков. Проникает через замызганные окна в квартиру Чукановых, проявляет предметы, раскрашивает неясными цветами вещи. Мальчик возится, старается устроиться удобнее. Но в конце концов открывает глаза. И не оттого, что выспался – этого нет и в помине. Просто ему очень холодно, а еще – сильно хочется есть. Он поплотнее подтыкает одеяло, прижимается спиной к спине сестры. И тут ему становится страшно. Мальчик резко разворачивается, прикладывает ладошку к плечу Аньки. Отдергивает.

- Аня? – дрожаще спрашивает он. – Ань! – кричит он уже отчаянно.

- Чего тебе? – сипит она. - Блин, ну чего ты все время орешь??

От неожиданности Тузик отшатывается, вглядываясь в затылок сестры. Неуверенно улыбается.

- Ты здеся? Ты зывая? – на всякий случай уточняет он.

- Ты совсем сдурел, что ли, нахрен? – Анька делает попытку повернуться. – Господи, вся как ватная, твою мать. Не могу даж приподняться. И ты еще там как последний дурак! Дай лучше попить, нахрен. Прямо помираю от жажды.

- Сяс, сяс, - торопится Тузик перелезть через сестру. – Зывая!

- Ты вообще с катушек, что ли, съехал? Во дает! А какая я еще должна быть?

- Ты сийно мякая, - в ответ изумленно констатирует он, сползая с кровати.

Уже стоя, пальцем тыкает ее руку, поднимает на Аньку глаза. На предплечье сестры остается глубокая вмятина.

- Да? – без интереса спрашивает Анька. – И чего?

- Ну, есё ты пости хоёдная.

- Слушай, ты меня уморить, что ли, хочешь? Сейчас сдохну, в натуре.

- Сяс, подозди. Я сяс.

Тузик бегом приносит ей воды и, пока она пьет, смотрит, сжимая и разжимая пальчики. Когда она отдает стакан, гладит ее по ноге.

- Сийно боит?

- Что, блин, болит? Нет, ну ты сегодня просто в ударе.

- Ты зе боеес.

- Да не болит у меня ничего! Понял? Просто ломает всю. Прям, как квашня, в натуре. И еще пить все время охота, жесть.

Мальчик согласно кивает, чтобы не раздражать сестру. А она больше и не разговаривает, лежит, прикрыв глаза, сопит тихо носом. Немного выждав, он идет в кухню. Порывшись в сестрином мешке, достает хлеб, масло и сыр. Как умеет, мастрячит большой бутерброд. А потом от нечего делать принимается смотреть в окно.

Глава 22

Небольшая комната, где подручные Сивого раньше часто проводили свободные часы, давно перешла почти в полное владение Люти. Формально жилье принадлежит одной из подруг Сивого, однако она сама там не живет, а предоставляет ее для отдыха и веселого времяпрепровождения подчиненных своего дружка. Наверное, это своеобразная плата за внимание, которое он ей оказывает. Когда Люте окончательно опротивело дома, он начал ночевать здесь, без зазрения совести и какого-либо снисхождения выпинывая других. Характер пацана знали все, тем более что он ходит в первейших фаворитах Сивого, поэтому связываться с ним никто не стал. С тех пор Лютя держал жилье в относительной чистоте, изредка подметая пол измочаленным веником да таская белье на стирку все той же подруге. Отсюда он всегда уходил на дело, сюда же и возвращался.

Вот и несколько дней назад он, как обычно, пришел легкими шагами, потерзал зубами холодную курицу из холодильника да и завалился спать. Думал с утра пошарить по задолжавшим торговцам, однако к своему удивлению сделать этого не сумел.

Странная усталость и вялость овладела им тогда. Избавиться от нее не может он и сейчас. И кажется ему, что все только усугубляется со временем.

- Блин, что за хрень, твою мать, - еле-еле шепчет Лютя. – Как старик, нахрен.

Вроде бы ничего не болит, но во всех членах такая слабость, что ему трудно в это поверить. Сильное, хищное, отточенное тело, еще недавно столь послушное, просто отказывается служить. И это больше всего изумляет Лютю. Как может быть, чтобы он не мог поднять руку или повернуть голову? А эта изводящая жажда? Ведь сдохнуть от нее - просто на раз.

Лютя проводит языком по пересохшим губам, делает над собой усилие и кричит:

- Эй, Манька! Принеси мне воды, с-сука!

Лежит, прислушивается к тишине и редким шаркающим шагам за стенкой. Собирается с силами, снова кричит:

- Манька, твою мать! Воды, сволочь!

И для убедительности дает в эту самую стенку коленом. Выжидает, бьет еще. Там через некоторое время принимаются бормотать, шаги замирают, потом возрождаются вновь, приближаясь к Лютиной двери.

- Чего тебе, дармоед? – просовывается голова в синем платке на редких белых волосах.

- Не слышала, что ли, блин? Воды, твою мать.

- А сам-то что? Не судьба? – старушонка презрительно раздувает ноздри.

- Видишь, болею. Встать не могу.

Та с подозрением оглядывает Лютю, хмыкает и, считая, что пацан придуривается, намеревается выйти.

- Манька! – почти с отчаянием останавливает он ее.

- Ну, чего?

- Дай воды, блин, твою мать! Не видишь, хреново.

- Ага, как ножичком махать да грязь таскать, нормально было. А сейчас смотрите-ка, какой стал – еще и воды ему подавай. Тьфу!

- Манька, посмотри, так ведь без нее-то я сдохну.

- Да? – с некоторым интересом осведомляется бабка. – Ну, и хрен тогда с тобой. Одним гадом меньше, одним больше...

Старуха победно задирает подбородок и отчаливает, хлопнув дверью. Лютя со стоном откидывается на блеклую, в пятнах, подушку. Закрывает глаза, но тут же распахивает их, выставляясь в потолок.

- Страшно, гадство, как же страшно, - шепчет он. – Как закроешь, сразу мрак, серые тени. Изгибаются, скалят хищные морды. И воронки, воронки…

Он бормочет что-то еще, но этого уже не расслышать. За стенкой включают радио. Старуха принимается напевать что-то веселое и даже, вроде бы, приплясывает.

- Пить, - просит Лютя. – Пить, пить! Пожалуйста, Манька, миленькая. Пить. Воды.

Он ворочается, делает попытку встать, но тут же падает обратно. Закусывает губы, таращится в потолок, потом в стену, не решаясь смежить веки дольше, чем на несколько секунд.

- Ну, почему же так? Почему? – сипит он. – Что случилось-то, нахрен?

Пацану настолько плохо, что не зазорно и слезу пустить. Ведь в конце-то концов и мужики рыдают в иных-то обстоятельствах. Но в глаза словно насыпано песком. Лютя сглатывает сухой комок в горле, невероятным усилием приподнимается с кровати, пытается встать. И тут же с грохотом падает на пол. Лицо его кривится, он почти ненавидит себя.

В другой комнате замолкают и прикручивают радио, видимо, прислушиваясь. Вновь звучат осторожные шаги, дверь со скрипом приоткрывается. Старуха просовывает длинный нос внутрь.

- Штой-та? – осторожно спрашивает она, прищуриваясь в полумрак.

Ей со света плохо видно, поэтому она не спешит входить. Двигает кончиком носа, будто принюхивается. Делает домиком ладони и вновь вглядывается.

- Штой-та, - уже более уверенно заявляет она. – Ты тут разлегся? – она наконец уже очень хорошо видит Лютю и уже не сдерживает себя. – Не пойму, что за нахрен с тобой. Ты придуриваешься? А? Или обкурился? Смотри, все доложу Саньке-то Сивому, у меня за этим не заржавеет, ага. Баловства он не любит, твою мать.

Лютя лежит как мертвый. Не шевелясь и не подавая признаков жизни. И это несколько беспокоит бабку.

- Эй, - снова начинает она. – Ты чего, а? Околел, что ли, не приведи господи? – не получив ответа, она приближается на несколько шажков. – Леонтий? Леонтий, твою мать! – старуха останавливается почти вплотную, по-птичьи склоняет голову. – Кхе, мертвяка мне только тут еще не хватало, блин, - она легонько подпинывает лежащее тело и с неожиданной легкостью отскакивает от греха подальше. – Эй, ты живой, нет?

- М-м-м… - раздается стон.

- Ай! – вскрикивает бабка. – Чего это?

- Пи-ить, - разжимает слипшиеся губы Лютя.

- Ага, - немного приходит в себя старуха. – Пить, значица, надо. Ладно. Заболел, что ли, реально, по ходу?

- М-м… Воды.

- Ну, ладно, ладно, погодь, малой. Сейчас принесу. Ты только не подыхай тут у меня, ага? Боюся я сильно мертвяков-то, нахрен. Сейчас.

Она довольно бодро шаркает в кухню, набирает в литровую банку воды из-под крана, спешит обратно, держа посуду обеими руками.

- Вот, вот, миленочек, - говорит она, с кряхтением нагибаясь, подносит емкость ко рту Люти. – Пей, чего уж там. Мне не жалко.

Почувствовав воду, тот с жадностью приникает к краю банки. С глухим булькающим звуком пьет. Отдувается и присасывается вновь.

- Ну, ты силен, - комментирует бабка. – Столько выдуть-то, ага. Не лопнешь?

Лютя откидывается на спину, вперяется в старуху ставшими огромными на похудевшем лице серыми глазами. Капли воды блестят на заросшем светлой щетиной подбородке, влажные завитки волос липнут к выпуклому лбу.

- Ты чего? – несколько пугается бабка. – Чего выставился-то? Уж не надумал ли помирать, нахрен?

- Спасибо тебе, Маня, - чуть усмехается Лютя. – Полегче, вроде, стало.

- Вставай тогда с пола, блин. Дует, что твоя задница!

- Да полежу пока, нахрен. Не встать мне самому-то, - он замолкает, словно выжидает чего-то. - А ты вот лучше принеси мне побольше этих самых банок-то. Чтобы мне не маяться да и тебя не морочить.

- Банок-то? – старуха обтирает руки о свою темную юбку. – Это можно. Чего ж? Только у меня их всего-то штуки три или четыре.

- Ну, вот их все и принеси. Ладно? Уж больно мне хреново без воды-то.

- Ладно, блин, ладно. Сейчас.

Бабка, придерживая топорщащийся подол, выходит. Слышится плеск воды, звон стекла, невнятное бурчание, словно соседка разговаривает сама с собой. Лютя, забывшись, прикрывает глаза и тут же с вскриком открывает их вновь.

- Блин, да что же за нахрен? – с болью в голосе произносит он. – Что это за твари мечутся вокруг? Чего им надо? Как страшно, блин!

- Ты чего это здесь бормочешь? – появляется в проеме двери старуха с первой банкой в руках.

- Слушай, Мань, а ты ничего не замечаешь вокруг?

Она оглядывается, придирчиво всматриваясь в хорошо ей известную убогую обстановку. Хмыкает, пожимает плечами.

- А чего такое-то? – интересуется она. – Тараканов, что ли, увидел? Так их нет давно.

- А тени? Тени такие с оскаленными мордами. Безглазыми мордами. Юркие такие. Шмыг, шмыг.

Старуха переводит взгляд на Лютю, поджимает губы куриной гузкой, вновь щурит глаза.

- Ты рехнулся, что ли, малой? А? Какие такие, нахрен, тени?

- Не видишь? – Лютя опять выставляется на свою соседку.

- Ты зенки-то охолони, охолони маленько, - чуть отступает та. – Ишь, прям жжет. Выжигает своими буркалами. Не вижу я ничего, понял? Нету тут ничего, пусто, - она кхекает. – Банку, короче, ставлю вот сюда, слева от тебя. Надо будет, отопьешь, - она поворачивается и шаркает к выходу, но у порога оборачивается. – Не пойму, то ли ты обдолбанный, то ли реально рехнулся. А, может, жар у тебя?

- Страшно мне, Маня, - просто говорит он.

- Страшно? Ну, да, ну, да. Смерти боишься? Ее и надо бояться, ага. Никуда нам от нее, родимой, не деться.

- Да плевать я хотел на смерть-то, Маня, - Лютя пробует сесть, это ему почти удается, и он приваливается к боку кровати. – Видишь, как жажду утолил, дело веселее пошло, - он улыбается одним уголком рта.

- Плева-ать? – изумляется бабка. – Кончай браваду-то гнать, молокосос! Ага. Со смертью шутки плохи. Р-раз, и нету тебя. Все вокруг есть, а тебя – нет! Каково?

- Ну, и что? – спокойно говорит Лютя. – Какая тебе-то уже разница, есть что-то или нет, если тебя-то нет? – и ухмыляется еще шире.

- А пожить-то еще разве не хочется? Выпендрежник, твою мать.

- Может, и хочется. Да только если пришел конец, то от него уже никуда не деться. Точно? А уж что будет потом, и вообще похрен. Тебя-то все равно уже тут нету.

Бабка кхекает, снова обтирает руки о юбку, недоверчиво качает головой.

- Чудной ты парень, ей богу. Ну. А чего ж ты-то тогда боишься, если не смерти?

- Раньше ничего не боялся, - он скалит зубы, что в сочетании с худобой и бледностью лица выглядит почти жутко. – Ты же меня знаешь, мне сам черт не брат, - медлит, видимо, не зная, как сказать. – А сейчас глаза боюсь закрыть, не спал вот уже хрен знает сколько времени, - он бросает на старуху испытующий взгляд, проверяя, не смеется ли та над ним. Но она внимательно слушает, прислонившись к косяку. – Ну, вот, короче, - собирается он с духом. – Как закроешь глаза, короче, начинает тебя вертеть-крутить, а вокруг такие хари шныряют, пастями клацают, реально волосы дыбом встают. И всем-то им что-то от тебя нужно. В общем, того и гляди, накинутся оравой, и привет, - он снова проверяет, не потешаются ли над ним. – Да и не то страшно, что сожрут. Пес с ними, уж пусть давятся, - издает смешок. – Но такие жуткие уроды! Ты не представляешь… А я болтаюсь в полной пустоте, как мешок с дерьмом.

Старуха молчит, перебирая складки на юбке, отвечать вовсе не спешит. Потом зорко вглядывается в лежащего перед ней пацана, жует узкими губами.

- Слышь-ка, - наконец говорит она. – А может, это ты ад видишь? Ты же много грешил. Скольких только порезал, не сосчитать. Может, правда все эти поповские сказки?

- А-ад? – делает попытку рассмеяться Лютя. – Ну, ты загнула, подруга. В натуре. Мурня все эти россказни. Для слабаков и дебилов. А я свободен! Свободен, Маня. Что хочу, то и делаю.

- Гордыня это.

- Не зли меня, хуже будет.

- Раньше бы и поостереглась, - она хмыкает. – А сейчас-то чего пыжишься?

Лютя сникает, досадливо морщится.

- Ты бы лучше реальную сказку рассказала. Всяко лучше, чем хренотень гнать.

- Сказку? Тебе? – реденькие брови старухи ползут вверх.

- Ну, - дергает плечом Лютя. – Может, тогда бы я и соснуть сумел.

- Нет, ну ты в натуре чокнутый! – она хихикает. – Ладно, сейчас банки сюда перетаскаю, тогда и наплету тебе что-нибудь.

Она отлепляется от косяка, крепче подвязывает концы платка и шлепает в кухню. Лютя некоторое время сидит неподвижно, потом наклоняется и вновь присасывается к банке с водой.

Тузик совсем не выходит гулять, дежуря у постели сестры. Личико его осунулось, в глазах застыло тоскливое выражение. Он с замиранием смотрит на спящую сестру, сам почти засыпая на ходу. Днем даже как-то полегче, а вот ночью жажда сестры становится просто невыносимой. Чуть ли не каждый час она выпивает по нескольку стаканов воды, не давая брату нормально отдохнуть. А он только прикорнет у нее под бочком, свернется в кральку, засунет большой палец в рот – для успокоения, как бац – опять надо поить.

Необходимость постоянного бодрствования делает его дерганым, глаза его покраснели, рот припух. И не замечая как, он медленно клонится к краю кровати, в конце концов утыкаясь лбом в ее мягкое ложе. Чмокает губами, непроизвольно пристраивается удобнее и мгновенно погружается в сон.

А снится ему, конечно же, белый щенок. Он тыкается в ладошку мокрым носом, смешно виляет хвостиком, припадает на передние лапки, приглашая к игре. И Тузик не может ответить отказом. Со смехом он бросается к щенку, стараясь удержать. А тот весело лает, убегая. Скачет, носится вокруг, так что мальчику никак не удается поймать его.

- Пи-и-ить, - стонет Анька.

Пальчики Тузика сжимаются, вцепляясь в край простыни, потом бессильно разжимаются.

- Пи-и-ить.

Мальчик поднимает бровки, поворачивает голову, вдавливаясь в постель щекой, но так и не просыпается. Сестра, чьи черты выглядят размытыми, открывает глаза, в недоумении осматривается, постепенно узнавая обстановку. В ее взгляде появляется осмысленность, а лицо принимает обычную форму.

- Что за черт, как хочется пить… Блин.

Тут она видит прикорнувшего Тузика, и губы ее немедленно жалостливо изгибаются, рука тянется к голове брата.

- Бедный ты мой бедный, - шепчет она, гладя его по отросшим волосикам. – Никто-то о тебе не заботится. Вон как отощал, - она поднимается, осторожно, чтобы не потревожить мальчика, садится.

Тузик что-то бормочет, вздыхает во сне. Как раз сейчас щенок наконец позволяет себя поймать, и мальчик, сияя от радости, берет его на руки, зарываясь лицом в пушистую шерстку.

- Поймай, поймай, - почти беззвучно шепчет он и смеется.

- Смотри-ка, - удивляется Анька. – Видать, приснилось что-то хорошее. Поймал он там кого-то. Счастье, что ли? Блин, как пить хочется, жесть.

Она соскакивает с постели и не успевает подумать о кухне, как почти мгновенно оказывается там.

- Что за хрень? – пугается девочка. – Как так я сюда попала?

Пронесшиеся перед ее глазами картинки сменялись настолько быстро, что мозг просто не успевал интепретировать их. И вот сейчас она в недоумении оглядывается, пожимает плечами и тут же ежится от холода, проникающего через заткнутое подушкой окно. Ужас непонимания потихоньку втекает в ее разум, однако стук капель тут же отвлекает, напоминая о всепоглощающей жажде. Анька со стоном присасывается к крану, на полную катушку открывает воду. И некоторое время слышится только удовлетворенное чмокание и глотание.

- Уф, хорошо! – говорит она, отсоединяясь от крана, и закручивает его, вытирает рукой рот.

Вокруг все по-прежнему, но предметы приобрели теплый оттенок, словно их осветило солнце. Девочка смеется, прищуривает один глаз.

- Хочу в комнату! – говорит она, подразумевая комнату родителей.

Вжик. И она там.

- Хо-хо! Это сон, что ли, нахрен? В кухню!

Вжик. И перед глазами кухня.

- Вот умора! Никогда такого ржачного сна не видела. Надо не забыть Тузику рассказать.

И тут в ее уши медленно вплывает мелодия. Настолько печальная и зовущая, что на глаза девочки мгновенно наворачиваются слезы.

- Да что такое-то со мной? Неужто рехнулась? – губы ее дрожат. – Блин, и еще как больно! – она прижимает сжатые пальцы к груди.

Музыка становится чуть громче - Анька сгибается под ее напором - но та вдруг так же внезапно смолкает.

- Нет, я так реально с ума сойду, - шепчет девочка. – Дерьмо какое-то, нахрен.

Она минутку стоит, опустив руки, и растерянно смотрит в никуда, потом чувствует такую усталость, что в доли секунды оказывается в постели. И уже не успевает ни удивиться, ни испугаться – сон тут же поглощает ее.

Глава 23

Найдена в задумчивости стучит пальцем по губам. Потом опирается ладонями о подоконник, смотрит в окно.

- Вот такой выходит расклад, - медленно произносит она. – Не получается ничего. Просто не успеваю.

- Надя, я в магазин, - кричит мать из коридора. – Тебе нужно что-нибудь?

- Что? – не сразу спрашивает девушка, показываясь в двери. – Извини, я не расслышала.

- В магазин, говорю, я, - повторяет теть Клава. – Нужно тебе чего?

- А-а, нет. Спасибо. Ничего не надо.

- Ну, смотри. И не задерживайся так надолго, как вчера. Слышишь?

- Слышу, слышу. Хорошо.

Брякает замок. Найдена стоит, двигая нижней челюстью, затем вытягивает губы трубочкой.

- А что именно у тебя не получается? – неожиданно спрашивают из-за ее спины.

Ничуть не удивившись, Найдена не спеша поворачивается, продолжая упражнения с нижней частью лица.

- Представь себе, ничего, - констатирует она, разводя руками. – Не успеваю.

- Но разве ты не делаешь все, что в твоих силах? Я не права? – дама в кресле напротив закидывает ногу на ногу, подносит ко рту сигарету, щелкает зажигалкой.

- Это капля в море, ты же понимаешь, - теперь девушка принимается мять свой подбородок.

- Господи, никак не могу отучиться от этих людских привычек! – дама с досадой отбрасывает сигарету, которая тут же изчезает. – Слишком долго прожила здесь, - она несколько секунд барабанит пальцами по подлокотнику, поднимает фиалковые глаза на собеседницу. – Но, в конце концов, ты ведь только наблюдатель. К чему так изводить себя?

Найдена отводит волосы назад, с минуту качается с пяток на носки, затем хмыкает и начинает быстро ходить по комнате. Дама молча следит за ней, покачивая изящной туфлей. Но, видимо, это ей в конце концов надоедает.

- Будь добра, прекрати мельтешить, - она поднимает брови, меняет закинутую ногу. - Это нисколько не украшает нашу встречу, поверь.

Девушка останавливается прямо перед своей гостьей и переводит взгляд на нее.

- Во-от, хорошо, - улыбается та. – А теперь я буду тебе очень признательна, если ты ответишь на мой вопрос.

- Тебе легко говорить, - в этот момент дама слегка кивает, словно подтверждая заявление Найдены. – Ты давно уже не здесь. А мне, представь, каково?

- А что такое? – несколько картинно недоумевает гостья.

Найдена округляет глаза, в нетерпении откидывает волосы назад, пытается скрутить их за спиной.

- Ну, конечно, как это я забыла, - говорит она. - Ты и раньше все держала на расстоянии, - девушка отводит взгляд в сторону. – Наверное, это правильно, да. Но одно дело – взрослые особи, а другое – дети. Их особенно жалко, - она стискивает руки.

Дама безмолвно наблюдает за ней, едва заметно усмехаясь. Не дождавшись продолжения, легко встает.

- Дурочка, - она мягко проводит пальцем по щеке девушки. – Столько эмоций, даже смешно. А зачем? Ты забываешь, что все это не значит ровным счетом ничего. Пустота в пустоту и канет, - фиалковые глаза иронично прищуриваются. – Да-а, милая моя, в твое время я была другой. Впрочем, - она взмахивает тонкой рукой. – Все это вообще не важно.

- А что? Что важно? Объясни, - вскидывается Найдена.

Дама устало выгибает спину, едва заметно морщится, касается ладонью крышки стола, словно проверяет его чистоту.

- Что важно, говоришь? Хм… Все, милая моя, одинаково неважно, не имеет ни смысла, ни значения. Подожди! – предупреждает она возражения собеседницы. – Я еще не закончила. Так вот, - после паузы продолжает она. - Одинаково бессмысленно все. Кроме, дорогуша, равновесия в области пространства, подконтрольной нам, - дама поднимает указательный палец вверх.

Найдена кусает губы, в раздражении отводит волосы назад.

- Обрезать их, что ли, нафиг? – она взглядывает на свою гостью и осекается. – Извини. Вырвалось, не знаю как.

Та смотрит будто сквозь нее, легонько касается темной пряди, спускающейся девушке на плечо, и усмехается.

- Ну, зачем же уродовать красоту? – интересуется она. – Тебе ведь не зря сделали такую оболочку. Нужно ценить работу других.

- Я же сказала, извини! – Найдена отворачивается. – Но почему нужно повторять несколько раз?

- А что это мы так нервничаем? – поднимает бровь дама.

- Знаешь, мне очень жалко детей, - Найдена бросает быстрый взгляд исподлобья. – Они здесь особенно беззащитные, поверь.

- Здесь – это где?

- На периферии города. Где проживают исключительно социальные низы. Ты просто всего не знаешь…

- Неужели ты действительно думаешь, что я не имею точного представления о том, что здесь происходит? Да-а… Видимо, ты вовлекаешься сверх меры, - дама недовольно морщится. – Что ж… Придется предоставить тебе отпуск, милочка. А дети… Ты ведь знаешь, что пришли они именно из-за детей. Взрослые им не нужны. Так как пройти трансформацию не в состоянии.

- Вот! Так почему же мы медлим? Почему? – девушка прижимает руки к груди.

- А кто тебе сказал, что мы медлим? – в фиалковых глазах дамы появляется стальной отблеск. – Они просто вынуждены будут уйти. И очень скоро, поверь.

- Но ведь заражение уже не зависит от их присутствия или отсутствия.

Дама внимательно вглядывается в лицо девушки и вдруг принимается хохотать.

- Что? – недоумевает та. – Что смешного в моих словах?

- Ох, ну ты и артистка, милая моя! Спасибо, позабавила.

Найдена обиженно опускает голову, закусывает нижнюю губу. А ее гостья, все еще посмеиваясь, опирается о стол, почесывает висок. Потом вновь садится в кресло, в упор смотрит на собеседницу.

- Почему, ну почему ты считаешь себя умнее других? Более опытных, к слову сказать, более мудрых и сильных?

- Ничего такого я не считаю! С чего ты вообще это взяла?

Жестом дама заставляет ее замолчать.

- Так вот, нахожу нужным просветить тебя, что все необходимое давно делается. С той самой минуты, когда мы узнали о приходе тех. И эта работа вовсе не требует твоего участия.

- Что-то не видно этого самого «делания», - бурчит девушка.

- Мы не можем действовать открыто, ты знаешь. На это нужны особые санкции, которые в данном случае нам никто не даст. Однако, - дама принимается постукивать пальцами по подлокотнику. – Ты слушаешь меня или нет? Однако все, все необходимое будет сделано в необходимый срок. И ничего, повторяю, ничего от присутствия тех в подконтрольной нам области пространства не останется. Ты довольна?

- Надеюсь, ты говоришь правду.

- А с какой стати, позвольте спросить…, - высоко поднимает брови дама; тут щелкает замок входной двери. – Ага, - констатирует она с усмешкой, - Похоже, мне пора. До следующей связи, дорогуша. Адью!

Найдена некоторое время стоит без движения, уставясь в ту точку, где за мгновение до этого была ее гостья, затем закрывает лицо руками.

Дюха очень хочет есть. Так сильно, что ему кажется, желудок ссохся и прилип к кишкам. Мальчик слоняется по улице вдоль квартала и старается найти оброненные монетки. Получается плохо. В общей сложности рубля два, не больше. Даже хлеб не купить. А своровать продукты он точно не сумеет, не стоит даже и пытаться. Только накостыляют сверх меры, сыт с этого не будешь.

Он бредет, подпинывая камешек. Иногда вздыхает. Изредка посматривает по сторонам, чтобы не попасть под машину или чтобы поглазеть на цветную рекламу. И не замечает, как выруливает на дорогу, ведущую к старому мосту.

- Топ, топ, - бормочет он себе под нос. – Шлеп, шлеп.

Мальчика догоняет черная машина. Некоторое время едет вровень с ним. Дюха не сразу видит ее, а когда понимает, ускоряет шаг. Автомобиль тоже чуть прибавляет скорости. Тогда мальчик останавливается и с вызовом выставляется в его слепые окна.

- Чего надо? – немного охрипшим голосом осведомляется он. – Денег у меня нет.

Бесшумно опускается стекло, слышится приятный смех.

- А ты мне нравишься, - звучит из недр машины мужской голос. – Ты, похоже, неплохой парень, да еще и не трус.

- Вот еще! – дергает плечом Дюха. – Трусов ищите в другом месте.

- Отлично, - продолжают рокотать оттуда. – Думаю, мы сойдемся. Ведь так? – дверь машины приоткрывается, приглашая сесть.

На секунду все мысли замирают в голове Дюхи, а затем он отскакивает.

- Да пошел ты нахрен! – кричит он. – Дураков ищи дальше! У моста. А я просто гуляю, - чуть тише добавляет он.

- Нет, ну ты мне действительно нравишься, - вновь смеется мужчина. – Какой жар! Какой задор! Славно, честное слово. А дураков мне не нужно точно. М-да. Как раз сейчас я намеревался заехать в «Будду». Боже, какая там еда!

- Я сейчас закричу! – чуть не со слезами выдает Дюха. – Мало не покажется.

- Да-а? – изумляются в машине. – Как назло вокруг ни души… Странно. Давай покричим вместе, - смех становится особенно бархатным. – Ладно! Не хочешь, как хочешь. Буду объедаться один.

Дверца захлопывается, автомобиль трогается с места. Мальчик, растерянно моргая, стоит, не двигаясь. Потом что-то обрывается у него внутри.

- Стой! Стой! – вопит он и машет руками. – Подожди! Эй!

К удивлению Дюхи машина не только не уезжает, а наоборот – сдает назад, мягко шурша шинами. Тормозит рядом. Вновь открывается дверца. Дюха переступает ногами, глубже засовывает руки в карманы.

- Ну, это, - неуверенно говорит он. – Если только того, поесть… Жрать сильно хочется.

- Конечно, конечно, - подтверждают из недр машины. – Кто бы сомневался? Куда же без еды-то?

Дюха выдыхает - словно перед прыжком, неловко залезает в автомобиль и только тут видит собеседника. Перед ним человек средних лет с неприметными чертами лица и зачесанной набок челкой. Это первое, что бросается мальчику в глаза. Мужчина вдруг улыбается, отчего становится похожим на озорного пацана. Дюха непроизвольно растягивает губы в ответ и не противится, когда тот стаскивает с него капюшон.

- А ты действительно очень славный, - констатирует мужчина. – Ну, привет? – он подает мальчику руку.

- Привет, - прячет глаза Дюха.

Ладонь его нового знакомца оказывается на удивление теплой и твердой, рукопожатие крепким. Совсем как у реального мужика. Ну, который в натуре. И это впечатление несколько расслабляет мальчика, растворяя внутреннюю дрожь. Тогда он осмеливается взглянуть на собеседника еще раз. Темно-синий, наверное, дорогой костюм, галстук в синюю полоску, голубые, словно выцветшие, глаза, прямой, немного длинный нос, тонкие губы. Но ничего страшного и ужасающего. Вполне возможно, что после еды удастся улизнуть. Ну, или навешать лапшу про следующий раз. Ведь у Дюхи нет иллюзий по поводу действительных намерений этого человека.

- Ну, что? – прищуривается мужчина и снова окидывает взором фигурку мальчика. – В «Будду»?

- А что это? Кафешка? – Дюха старается держаться солидно.

- Ну, что ты. Бери рангом выше, - усмехается тот и мягко трогает с места. – Это очень, очень приличный ресторан, мой юный друг. Тебе там понравится, уверен.

В груди мальчика вновь появляется сосущая пустота, он начинает ерзать, подумывая, не открыть ли дверцу и не попробовать ли выскочить.

- Перестань, - мужчина кладет руку ему на плечо, лишь на секунду отрываясь взглядом от дороги. – Тебе нечего бояться. После ужина я верну тебя на то же самое место, откуда взял. Идет?

Дюха кивает, обдумывая новую диспозицию. Получается, что при таком раскладе, сбежав, он окажется в неизвестной ему местности, ведь там, где он живет, ресторанов нет.

«Ладно, прорвемся», - думает он. Уж больно хочется есть, даже подташнивает. Хотя к этому ощущению почему-то добавляется некоторая жажда. Неужели он заболел, как Тузик?

Мальчик устраивается удобнее, откидывается на спинку кресла. Ехать чрезвычайно комфортно, как в люльке, мотора почти не слышно. Будто в кино с выключенным звуком наплывают и исчезают кусты, деревья, редкие домишки. Чтобы не заснуть, Дюха искоса посматривает на своего соседа. Ведет тот уверенно, даже с некоторой небрежностью. Кисти рук с коротко обрезанными ухоженными ногтями твердо лежат на баранке. На безымянном пальце перстень с неприметным прозрачным камушком.

- Изучаешь? – чуть поворачивается мужчина к мальчику. – Ну, и как я тебе? – тут он усмехается.

- Да ничего так, - бурчит Дюха, утыкая нос в воротник.

Появляются большие здания, автомобиль встраивается в поток машин. Не удержавшись, мальчик во все глаза выставляется на проплывающие чудеса.

- Ну, вот мы и приехали, дружок, - говорит мужчина, останавливаясь перед респектабельным домом.

Он выходит первым, затем открывает дверь перед мальчиком, крепко берет его за руку и ведет внутрь. Тут же, словно из-под земли, возникает администратор, угодливо сгибается в полупоклоне.

- Как обычно, - бросает мужчина, спеша пройти открытый холл.

Пока Дюха хлопает глазами, они оказываются в отдельной комнате с мягкими диванами и приглушенным светом.

- Садись. Чего же ты стоишь? – приглашает новый знакомец. – Сейчас меню принесут. Или все еще боишься? – он улыбается, прищуривается, словно от яркого солнца. – Неужели я такой страшный? Ха-ха! Располагайся напротив.

Мальчик, помявшись, смущенно устраивается за столом, не знает, куда деть руки. Появляется официант, без единого звука кладет меню, выпрямляется, скрестив руки за спиной.

- Так-так, что там у нас? – рокочет мужчина. – Хочешь чего-нибудь определенного? – обращается он к мальчику.

Дюхе почему-то становится стыдно, даже в жар бросает. Поэтому он опускает глаза и отрицательно мотает головой.

- Ладно. Тогда уж не обессудь, закажу на свой цвет и вкус, - мужчина смеется. – Молодому человеку, пожалуйста, борщ по-киевски, хорошо прожаренную отбивную с картофелем фри. Ну, и… - он медлит. – Кувшин воды без газа. Все верно? – поворачивается он к Дюхе. Тот опять кивает. – Ну, а мне… А мне как обычно, любезный.

Когда официант скрывается, мужчина расстегивает пиджак, ослабляет узел галстука и с интересом выставляется на мальчика.

- Нуте-с, нуте-с, - говорит он, глаза его постепенно становятся масляными. – А тебе известно, что ты очень красивый мальчик? – продолжает он, несколько растягивая гласные. – Нет? Как странно.

Дюха сглатывает, только мысли о близкой еде удерживают его от того, чтобы вскочить и убежать.

- Да ты настоящее сокровище, - констатирует мужчина, откровенно разглядывая его.

Возникший из ниоткуда официант расставляет еду, наливает мальчику воду. Мужчина с раздражением ждет, когда тот закончит.

- Ну, все! – не выдерживает он. – Хватит! Давай, давай отсюда. И чтобы никто ни ногой. Понял? Ешь, золотце, ешь, - обращается он к Дюхе. – Мне отсюда слышно, как бурчит у тебя в желудке, - тут он подхохатывает.

Дюха, готовый было уже дать деру, не может удержаться и впивается зубами в сочную отбивную, хрустит картофелем, глотает ложку за ложкой суп. Но, утолив первый голод, чувствует сильную жажду. Он пьет и пьет, не замечая, как опустошает графин. И только тогда вдруг понимает, что его визави сидит рядом с ним.

- Чего это? – сдавленно говорит мальчик и пытается отодвинуться.

- Ничего, ничего, - свистяще отвечает собеседник, кладет руку на его пальцы.

- Эй! Отвали!

- А что такое? – другая рука ложится на колено Дюхи, буквально фиксируя его на месте.

- Сейчас закричу! – сердце мальчика стучит как бешеное.

- Гос-с-споди, - крупно сглатывает мужчина. – От него еще и попахивает… Ты меня с ума сводишь, гаденыш! – тонким и злым голосом заканчивает он.

Перекидывает руку и, зажав голову мальчика, плотно прижимается ртом к его губам. В глазах Дюхи буквально все становится темным. На фоне этого мрака вспыхивают белые крутящиеся спирали, наслаиваются друг на друга, отдаляются. И на периферии чувств он отмечает, как твердый язык мужчины старается разжать его стиснутые зубы, а рука рывком дергается вверх.

И тут все взрывается в голове Дюхи, озаряя для него область видения белым светом. Черты лица и все тело мальчика чудовищно искажаются и оплывают, превращая его в монстра. Мужчина взвизгивает, отскакивает в сторону, с воем бросается к двери, никак не может открыть ее, падает на четвереньки, снова пытается выбить и наконец вываливается наружу.

Глава 24

Осунувшийся и исхудавший Тузик бродит возле ближайшей автобусной остановки в поисках оброненных монеток. Капюшон куртки глубоко нахлобучен на голову, шарф завязан кое-как, и его конец волочится по земле. Мальчик время от времени потирает замерзающие ручки, засовывает их в карман, опять вытаскивает. Он вновь и вновь наклоняется, стараясь не пропустить воображаемую денежку, но делает это устало, как старик.

Идущая мимо женщина не сразу замечает его, а узнав, всплескивает руками.

- Тузик, милый, ты ли это?

Мальчик не сразу поднимает глаза, словно не совсем понимает, что обращаются именно к нему, сжимает рот в точку, всматривается в говорящую.

- Дя, - наконец говорит он. – Тузик. А сьто?

- Боже! Так ты не узнаешь меня, что ли? Что ты тут делаешь? – спрашивает женщина, подходя ближе. - Где Аня?

Тузик двигает ртом, снова глядит, и в глазах его читается безразличие.

- Денезку собиаю. Кусать сийно хосется.

- Ну, конечно. Как это я не поняла. Ты как привидение, - женщина перекладывает хозяйственную сумку из правой руки в левую, берет ладонь мальчика в свою и тащит его вдоль по улице. – Что случилось, боже мой? Ты не узнаешь меня?

- Посему зе? – нисколько не упирается Тузик. – Вы теть Къява, Наденина ма.

Женщина даже останавливается, ошарашенная его заявлением. Чуть-чуть отводит капюшон со лба мальчика, внимательно смотрит в его глаза.

- Так чего же ты ведешь себя со мной, как с чужой?

- Незаню. Кусать сийно хосется, - движение рта замирает на секунду. – Мне сё яйно.

- Что ты такое говоришь? – она дергает его за руку, и они идут дальше. – Сейчас я тебя накормлю. И Наде накажу, чтобы она находила время кормить тебя. Что ж это такое делается, господи? Детей, как котят, выбрасывают во двор.

Чуть ли не волоком втаскивает она Тузика в квартиру, раздевает. Потом, причитая, моет и усаживает на табурет в кухне. Мальчик с безучастным видом колупает пальчиком клеенку, изредка делает брови домиком, шмыгает круглым носишкой. Теть Клава тем временем ставит перед ним кашу, кладет туда масло, дает ложку. А потом еще и заставляет есть. Тузик же, несмотря на голод, еле-еле притрагивается к еде.

- Ты почему не ешь? – не выдерживает женщина. – Тощий, в чем еще душа держится! Ну-ка, давай, ложку вот так. И еще вот так. Ам! Теперь давай сам.

- Есть хосеся. Тойко там, - он показывает куда-то внутрь себя. – А так мне сё яйно.

- Ничего не понимаю! Ну-ка, давай ешь мне безо всяких выкрутасов! – она сдвигает брови и упирает кулаки в бока.

Тузик взглядывает на нее, тяжело вздыхает и поневоле принимается за еду.

- Во-от, молодец! Теперь еще кисель. Давай. Ну а на этом на сегодня остановимся. Не дай бог заворот кишок у тебя будет с голодухи.

Женщина подмышки вытаскивает мальчика из-за стола, переносит в свою комнату, укладывает на диван.

- Теперь полежи, чтобы утрамбовалось, - она жалостливо смотрит на Тузика. – А легкий-то какой, ужас. Прямо как перышко! Удобно тебе?

- Дя.

- Тебя из дома, что ли, вышвырнули?

- Неть.

- А чего ты тогда по улицам побираешься? Где у тебя отец с матерью? Все пьянствуют?

- Незаню, где. Дайно смыись куда-то.

Теть Клава всплескивает руками.

- Надо же, шляются где-то, а детей совсем забросили! Нет, ну вот что за время сейчас, что за время?

Мальчик игнорирует риторический вопрос теть Клавы, рассматривает выцветшее пятно на потолке и сосредоточенно двигает ртом.

- Ты вот скажи мне, куда мы все катимся, а? – женщина развязывает и завязывает бантик на фартуке. – Взрослые работать не хотят, да и с работой-то плохо, чего уж говорить. Детей вон бросают на почем зря. А им с голоду, что ли, подыхать? По подворотням шлендать? Детям любовь нужна, забота. Без этого они «на раз» погибают. О-хо-хо… Надо же, таких малых деток оставили. Что за звери-то, получается, эти Любка с Вовкой-то, а?

Тузик вздыхает, прижимает кулачки к щекам, медленно переводит взгляд на теть Клаву, потом обратно на пятно.

- Ну, это я тебя так спрашиваю, - машет она рукой. - Ясно, что по малости лет ты никаких ответов не знаешь. А Леонтий-то тоже вас не проведывает? – после паузы спрашивает она.

- Неть. Тозе дейся куда-то.

- Да-а, семейка у вас еще та, нужно признать. Андрюшка Ястребцов забегает к тебе?

- Дайно не быё.

- Вот и я давно что-то его не вижу. К бабке, что ли, уехал? Ну, оно и к лучшему. Если она еще в силе, то ему всяко лучше у нее, - пауза. - Вообще как-то людей в районе поубавилось, я смотрю. В сам город, что ли, все подались?

- Незаню.

- Ну, это-то понятно, что «незанешь», - женщина смеется. – Я вот тоже «незаню», хоть и много старше тебя. О-хо-хо… За Аней, что ли, сходить? Она, поди, тоже есть хочет. А, может, она болеет? – пауза. - Как это я не додумалась, - тут теть Клава стучит себя по лбу. – Если ты вместо нее ходишь побираешься, значит она в лежку лежит. Верно?

- Неть, - отвечает Тузик и принимает более-менее вертикальное положение, свешивает тоненькие ножки с дивана.

- Нет? – удивляется женщина. – А где же она тогда? Чего тебя не кормит?

- Она уетея, - на глазах Тузика неожиданно появляются слезы, он шмыгает носом.

- Чего-о? – еще больше изумляется его собеседница. – Как это так «улетела»? Чего ты ерунду собираешь-то? Кто ее одну в самолет пустит? Да ей и не на что билет-то купить.

Тузик переводит взгляд на теть Клаву, всхлипывает, но упрямо старается сжать рот в точку.

- Она так уетея. Боея, боея да и уетея.

- Гхм, - женщина пытается откашляться. – Померла, что ли? – в конце концов осторожно спрашивает она.

- Ктё?

- Ну, Аня. Сестра твоя.

- Посему? – бровки Тузика ползут вверх.

- Откуда я знаю, почему! – начинает сердиться теть Клава. – Сам сказал, болела-болела да и того… - она делает многозначительную паузу.

- Незаню нисего пъё это. Она пъёсто уетея. В окно.

- Чего-о? Уж не температура ли у тебя, милый? – женщина с кряхтеньем поднимается, щупает лоб мальчика. – Да нет, вроде в порядке. Чего тогда мелешь всякую ерунду?? Как, по-твоему, девочка, пусть и Аня Чуканова, может летать? А? Чего ж тогда я не летаю? – теть Клава неловко подпрыгивает, имитируя попытку полета. Тузик с интересом следит за ней.

- Да не, - наконец говорит он. – Не так.

- А как тогда?

- Она боея, боея и стая мякой-мякой. Наейно, как пъастиин.

- Ну, и что дальше? – иронически усмехается теть Клава, демонстративно складывая большие ладони в декоративные кармашки фартука.

- И одназды, яз, и вытянуясь в бойсую койбасень. И смыг, пъямо в дыйку в окне! – Тузик победно выпячивает нижнюю губу, явно гордясь таким поступком сестры.

Теть Клава долго смотрит на него, жуя ртом. Потом поправляет узел волос на голове. Стукает носком тапочка по полу.

- Ну, и горазд ты выдумывать, малец. Ох, и горазд! Кхе. Да уж… Только вот не нравится мне, что такая маленькая девочка, как Аня, пропала неизвестно куда. Это очень нехорошо. Очень. Поверь мне.

- Пъёхо без нее, - мальчик шмыгает носом. – Я сё зду и зду.

- А давно она э-э… улетела-то?

- Дайно. Осень много дней назад.

- Так, - твердо говорит женщина. - Пора, короче, в милицию обращаться. Ты тут тогда посиди, я к соседке Петровне сбегаю, у нее телефон есть, по «02» позвоню.

- Да не, я пойду ютсе, - он снова шмыгает. – Мне Аньку здать надо. Мозет, она узе писъя, а меня неть. Я дойзен здать ее, - мальчик неловко сползает с дивана, ковыляет в коридор.

- Да постой! Куда же ты? – женщина спешит за ним. – Оставайся у нас, я тебе на кресле постелю. Куда же ты пойдешь-то? Маленьким одним нельзя жить.

- Неть. Я дойзен здать, - упрямо повторяет мальчик. – Дойзен! Она сё яйно пийдет, она меня юбит.

- Мгхм. Ну, хорошо. Гхмгм. Тогда давай я тебе пирожков заверну, сегодня еще поешь, а завтра уж Надя тебе что-нибудь принесет.

Теть Клава начинает суетиться, складывает в полиэтиленовый мешок пирожки, заворачивает в газету. Потом помогает Тузику одеться и провожает его.

Лютя лежит уже который день. Иногда ему становится лучше. И тогда ему кажется, что былые силы возвращаются. Более того, ему удается приподняться и даже переместиться на несколько шагов как бы вообще без помощи рук и ног. Это его удивляет больше всего. Как и дивная завораживающая музыка, время от времени звучащая в его голове. Странно тоскливая и зовущая.

Но такое случается реже и реже. И Лютя чувствует себя раскисшей развалиной, комком то ли теста, то ли чего еще в этом роде. И еще эта бесконечная, изводящая жажда. Если бы не Манька, он бы уже давно умер. По крайней мере, он сам так думает. А думать приходится много, так как заняться ничем другим все равно нельзя.

И вот не однажды приходят ему на ум предостережения Найдены, над которыми он так легкомысленно посмеялся. И тогда Люте становится настолько жутко, что он начинает выть. Только и вой-то нормальный у него сейчас не выходит. Так, не понять что.

Он не может не видеть, что постепенно превращается в такое же дерьмо, каким стал его отец. И это для него ужаснее всего.

- У-о-о-у-ы-ы, - кричит он. – Нахрен я тогда сразу не выбросил этот сраный нож?! Какой же я тупой козел! Вот получай теперь, дебил, получай!

- Ты чего там опять воешь? – отзывается Манька.

- Да ничего, блин. Ничего! Сдохну я скоро. У-о-о-у-ы-ы…

- Все там будем, - рассудительно констатирует старушенция, появляясь в дверях. – Чего ж так выть-то? Людей пугать… Тебе воды, что ль, добавить? Так это я сейчас. Мигом.

Она скрывается в коридоре. А Лютя, закусив губы, разглядывает свои оплывшие руки, с ненавистью долбает кулаком в стену. И с отвращением наблюдает, как его плоть распластывается, как резиновая, а затем собирается вновь в подобие сжатых пальцев.

- Нет, ну ты чего воешь-то, я не пойму, - возникает бабка с чайником в руке. – Ну, болеешь, да. Ну, страшон, прости господи, как, - тут она крестится. – А раньше красавчик был, да. Так ну и что? Все под богом ходим.

- Что? Что ты несешь, дура? – вскидывается Лютя. – Посмотри на меня. Уж лучше бы сразу убило, чем так…

- Да уж… Ладно, что я старуха, так еще ухаживаю за тобой.

- Ухаживаешь? – рот Люти растягивается в ухмылке. – Воду, что ли, носишь?

- А что ж! – говорит громче Манька. – Была б помоложе, так и этого бы не делала – побоялась бы заразиться.

- А с чего ты взяла, что я заразный?

- Уж чую, уж как чую свою скорую смерть, - бормочет старуха. – Стара стала, стара. Боюсь бога, боюсь его суда… Вот и помогаю тебе перед смертью! - она повышает голос. – Чтоб зачлось, значит. А ты… Ясен пень, что парша эта в гроб гонит. Что ж, думаешь, первый ты с ней, что ли?

- Ты кого-то еще видела? – приподнимается Лютя над кроватью.

- Ой, прости, господи, - крестится Манька и немного отступает. – Блажится же всякое. Тьфу!

- Хватит болтать, нахрен! Отвечай, что спрашивают!

- Видела, конечно. Многие сейчас так-то болеют. Распирает их, а потом сгнивают заживо. Проклятье божье, видать, послано на род-то людской, нахрен. Да я б и тебя раньше распознала, если бы знала, что их жажда-то мучает. А вот не знала, блин! Да и долго ты в нормальном виде был, красавчик красавчиком. Других-то быстро раздувает.

- Вот сейчас цапну тебя, тогда и узнаем, заразно или нет, - хмыкает Лютя, шлепаясь обратно.

- Да пошел ты нахрен, балбес! – еще немного отступает бабка. – Дождешься, что и воды-то тебе носить не стану! – пауза. - А заразно. Да. Стоит только взглянуть на такого-то, сразу и поймешь. Сибирску язву-то видал?

- Чего ты там несешь, дура?

- А вот увидал бы, так сразу бы и смекнул, что ни в коем разе к такому касаться нельзя! Вот и с вами такая же история. Семьями мрут, - старуха наконец подходит, разливает по захватанным банкам воду из чайника. – В тридцать седьмом годе мор у нас в деревне случился. Сибирска язва тогда…

- Слушай, завязывай с этим! Давай сказку повеселей, что ли. Или вообще заткнись. Без тебя тошно.

- Ну, ладно, - с осуждением взглядывает на него Манька. – Дело, короче, твое.

- Вот именно! Я тут гнию заживо, не ты.

- И то верно, - замечает старуха, поправляя платок. – Ну, чего, больше тебе ад-то не видится? Смотрю, спать начал нормально.

- Ага, - более миролюбиво отвечает Лютя. – Прошло это. Хари эти страшные пропали нахрен. Только другая хрень началась, - нерешительно продолжает он, помаргивая заплывшими глазами.

- Чего такое? – живо заинтересовывается бабка.

- Музон, блин, какой-то играет в башке. Как у двинутого… Ну, не все время, конечно. Типа зовет куда-то, прямо все внутренности выворачивает. Мог бы, встал бы и пошел за ним. Ей-богу. Прямо сам не свой становлюсь.

- Это тебя ангелы созывают. На страшный, значица, суд, - важно произносит бабка.

- Да пошла ты, блин! Сколько можно повторять! Заморочки свои держи лучше при себе!

- Ну, чего разорался, как резаный? – старуха поджимает губы. – Чего думаю, то и говорю.

- От папани я заразился, - вдруг брякает Лютя. – Парша и точно заразная, нахрен, - он с хлюпаньем втягивает воздух.

- От Вовки, что ли? – изумляется бабка.

- А чего, у меня другой папаня имеется? – язвительно интересуется Лютя. – Ну-ка, ну-ка, просвети меня на этот счет. То-то я сомневался, что от такого мудилы выродился.

- Тьфу! – плюется Манька. – Не знаю ничего про это, - пауза. – Просто уточнила. А тебе доподлинно известно, что от Вовки? – в глазах бабки вновь появляется интерес.

- Вроде, реально, да, - Лютя почесывает раздутую руку. – Я ж столкнулся с ним. Во дворе. А он уже страшила был. Ну, вроде меня теперешнего.

- Да ну? – старуха даже ерзает от нетерпения.

- Ну, да, - цедит Лютя. – Знал бы, что так-то все, драпал бы от него без оглядки. Блин! А он-то - хрен его узнаешь. Если только присмотреться.

- И чего?

- Ну, а он, с-сука, давай сыном называть, пить просить. Ну, я охренел да и подпустил его ближе. Эх…

- Он тебя залапал, что ли?

- Сдурела, что ли? – глаза Люти открываются чуть шире. – У меня ж на автомате реакция идет. Ну, и резанул я его ножом-то. Дурак! Надо было этот нож потом выкинуть. А я его только вытер от слизи папашиной да обратно и положил. Как обычно, короче.

- Это ты да, сплоховал, - старуха осуждающе чавкает

- Ага. Тебе бы только советы, нахрен, давать. На себя сначала посмотри.

- А чего ж…, - начинает та.

И тут Лютя дергается, из горла его вырывается то ли хрип, то ли стон. Тело вдруг принимает обычную форму, слегка размывается, потом опять стабилизируется.

- Нахрен, как больно! – кричит он. – Заткнись, заткнись! – бьет он себя по голове.

Бабка взвизгивает, кидается вон, на ходу подбирая юбку. А Лютя вытягивается в ленту, мгновенно пересекает комнату, стремясь к выходу. Но около двери замирает, будто наталкивается на непреодолимое препятствие. Тело пацана, превратившееся в толстый длинный шнур, идет волнами, судорожно трясется.

И неожиданно падает на пол, растекаясь вонючей слизистой лужей.

Глава 25

- Тузик был здесь? – изумляется Найдена и поворачивается к матери.

- Так я о чем тебе и тылдычу уже битых полчаса! – в сердцах замечает тетя Клава. – А ты все не понять где витаешь. С тобой что говори, что не говори, один черт. Все, как в пустоту, - она бросает скомканный фартук.

- Нет, мама, погоди, - удерживает ее за локоть девушка. – Давай-ка поподробнее. Я что-то все пропустила.

- Вот именно! Взялась следить за мальцом, так проведывала бы его хоть иногда.

- Ну, мама. Перестань. Что ты меня выставляешь каким-то иродом! – Найдена нервно отводит волосы назад. – Мальчик выздоровел, Аня опять-таки вернулась домой. А у меня куча дел, я и думать забыла.

- Куча, куча. Аня, Аня. Какая у тебя куча дел, скажи мне, пожалуйста, а? Не работаешь, болтаешься целыми днями хрен знает где.

- Мама, прекрати! – взгляд девушки становится жестким, черты лица заостряются. – Давай ближе к делу.

- А что? Порчу, что ли, наведешь? С тебя станется, не зря люди болтают.

Девушка тяжело вздыхает, на секунду закрывает лицо ладонями, потом в упор смотрит на мать.

- Ну, что-о за-а-а до-о-о-очь… - голос теть Клавы становится похожим на звук замирающей пластинки. Женщина некоторое время бессмысленно таращится в пространство, затем встряхивается, как курица. Кхекает. – Ну, вот, я и говорю, - уже обычно продолжает она. – Иду я себе из магазина – ну, из того, дальнего, «Восторг» который – смотрю, нищененок маленький у остановки шмыгает, все что-то на земле ищет. Я по первости и внимания не обратила, мало ли их сейчас. Да уж больно, смотрю, мал нищененок-то. Я и пригляделась. Ба-а! Да ведь это Тузик Чукановский! Только тощий сильно. Уж не знаю, сколько дней он не ел. А, может, ел, да крайне мало.

- И что дальше? – Найдена барабанит пальцами по столу.

- Ну, я его хвать да и сюда.

- Так, - девушка отворачивается. - А что ты говорила там про его сестру? – через плечо спрашивает она. - Занятное что-то такое.

- Ох, и выдумщик этот Тузик! Просто диву даешься.

- Ну, ну! А поподробнее?

- Странная ты какая-то, - замечает теть Клава. – Гхм. Сказал, что Аня долго болела. А потом вдруг улетела. Представляешь?

Брови девушки сжимаются, под кожей начинают ходить желваки.

- Черт побери! – с раздражением выкрикивает она и кулаком дает по столу.

Тетя Клава вздрагивает от неожиданности, недоуменно смотрит на дочь, потом продолжает:

- Он не похож на сумасшедшего, поверь. Скорее, богатая фантазия, помноженная на физическое истощение. Бедный малыш… Вытянулась, говорит, в колбаску – слово-то какое – и вылетела в дырку в стекле.

- Аня долго болела? – Найдена поворачивается к матери. – Тузик все время ухаживал за ней? Как он сам выглядит?

- Вы посмотрите, сколько вопросов, - иронически восклицает теть Клава. – А еще недавно тебе было все равно. С чего бы такой интерес?

- Мама, да отвечай же ты! Это все очень важно.

- Скажите пожалуйста. Хм, - пауза. – Сколько болела, не знаю. Мальчик сказал, что долго. В таком возрасте «долго» может быть и три дня.

- Ну?

- Ну, наверно, ухаживал. Кому же еще-то за ней ухаживать, кроме него? Все остальные родственники, по его собственному выражению, давно смылись, - женщина начинает обуваться, потом снимает с вешалки пальто. – Худой он очень. Заморенный. Прямо как в войну.

Найдена, погруженная в раздумья, только сейчас замечает манипуляции матери.

- А ты это куда собралась? – с беспокойством интересуется она.

- Как куда? В милицию. Заявление подавать на пропажу Ани. Так просто это оставлять нельзя.

- Постой, постой. Какое заявление? В какую еще, черт побери, милицию? – девушка решительно удерживает женщину, не давая ей выйти.

- Надя, ребенок пропал. Девочка. Ее нужно во что бы то ни стало найти – чтобы не случилось худшего.

- Ох, ты господи, мучение мое! – Найдена с остервенением откидывает волосы назад, закусывает губы. – Не нужно никого искать! Слышишь? Поздно уже. Нет ее больше.

- Как это нет? – глаза теть Клавы расширяются, она старается отодрать от себя вцепившиеся пальцы дочери. – Что ты такое городишь?

- Раз говорю, значит, знаю. Тузик тоже обречен. Черт! Ты, вероятнее всего, тоже.

- Ничего не понимаю.

- Зачем, ну, зачем ты его касалась? Зачем привела домой? Господи, боже мой!

- Да что случилось-то?? Отцепись ты, в конце-то концов, от меня!

- Мама, по городу гуляет смертельная болезнь. Знаю, знаю – по телевизору ничего не говорили. Однако, это так, - Найдена переводит дыхание. – Вылечить эту болезнь нельзя. А заражение происходит либо при прямом контакте с самим заболевшим, либо с его вещами.

- Что-то вроде дизентерии?

- Нет, - девушка раздраженно фыркает. – Мимо. А узнать такого больного достаточно просто, все его черты как бы расплываются, искажаются. Чем дальше зашла болезнь, тем все это проявляется сильнее.

- У Тузика ничего подобного и в помине нет! – торжествующе вставляет женщина.

Найдена кидает на нее быстрый взгляд, отворачивается, что-то тихо произносит.

- Что? – спрашивает мать, силясь расслышать.

- Может быть, у него еще не началось, - громче говорит Найдена. – Хотя это и очень странно, - уже тише добавляет она. - Надо самой проверить.

- Да как же ты пойдешь, если все правда? Не пущу!

Девушка долго смотрит на мать, потом на ее лице появляется усмешка.

- Если Тузик заразный, то болезнь от него ты уже подцепила. Соответственно, подцепила, от тебя, и я. Так чего ж мне тогда бояться? Верно?

- Ох, прости господи, - крестится теть Клава.

- Да только я, мама, ни за что такую болезнь не подцеплю. Беспокоиться нужно исключительно за тебя.

- Это еще почему?

- Так я же ведьма, - еще шире улыбается Найдена. – Разве ты забыла?

- Тьфу!

Тузик не двигаясь сидит в уголке детской комнаты. Рот стиснут в точку, брови высоко подняты, в руках зажат мешочек с пирожками. В голове мальчика не скользит ни единой мысли, там тихо и пусто, как, наверное, глубоко в небе. Однако перед взором развертывается чудесная картина, которую он не хочет вспугнуть.

На зеленой-зеленой планете с высокими-высокими деревьями и цветистыми-цветистыми полянами бегает он сам, веселый, счастливый и радостный. А рядом с ним носится белый щенок. Подскакивает, лает, припадает на передние лапки, крутит хвостом. И до того им хорошо вдвоем, что Тузику трудно выдохнуть. И не хочется ни есть, ни пить, ни спать. А сверху весело дрожат два солнышка – белое и голубое. И щенок, немного запыхавшись, садится на задние лапки, вываливает маленький красный язык и задорно тявкает.

- Тузик, - кто-то зовет мальчика. – Тузик, слышишь меня? Эй!

Голос стремится вырвать его из такой славной картинки, что это не может быть правильно. Это плохо. И мальчик всеми силами пытается удержаться там, не возвращаться.

- Тузик! Да что с тобой?

Тузика трясут за плечо, и он поневоле смаргивает, сглатывает. И голова вновь наполняется шумными толпящимися мыслями, а перед глазами предстает унылая грязная комната.

- Тузик, дружок, что это ты? – Найдена поднимает его за локти, старается расцепить сведенные пальчики. – Сколько ты тут так сидишь?

- Незаню, - медленно отвечает он.

- Ведь так и простудиться можно. Смотри, какой у вас тут сквозняк.

- Мне сё яйно.

- Как же так, дружок? Что же ты? А где Аня?

Тут Тузик впервые переводит глаза на Найдену, начинает двигать ртом.

- Я не нашла у вас в кухне никаких продуктов. Что же вы едите?

- Нисего, - мальчик опускает взгляд, смотрит на клубы пыли под табуретом.

- А Аня-то где? Ведь она заботится о тебе.

- Ани неть.

- Куда же она делась? Ушла, что ли?

- Она боея, - с трудом отвечает он.

- Да-а? – в голосе девушки проскальзывает удивление. – А сколько болела?

- Дойго. Сё боея и боея.

- Ты приносил ей воду? – она засовывает руки в карманы.

- Дя. Пиносий, - рот Тузика становится похожим на клювик.

- А спал ты где? – как бы невзначай интересуется девушка.

- На къёвати. Где з есё?

- Вместе с Аней? – пальцы в карманах сжимаются в кулаки.

- Мы седа месте спим.

- Даже когда она болела? – все еще изумляется девушка.

- Конесно, - не понимает такой постановки вопроса мальчик.

- А тебе не было противно? – Найдена едва заметно морщится.

- Она быя мякая, мякая. Сего з тут пъётивно?

- Ладно, малыш, - девушка усаживает его на табурет, отнимает наконец мешочек с пирожками, кладет их на тумбочку. – А куда ж она потом делась?

Тузик тяжело вздыхает. Переводит взгляд на то пятно, которое на стене, принимается энергичнее двигать ртом.

- Чего ж ты не отвечаешь? – Найдена отбрасывает волосы назад.

- Она уетея, - он начинает болтать ногами. – Ты зе сама сё знаесь. Засем спъясивать?

Девушка отворачивается, щелкает пальцами, потом спрашивает из-за плеча:

- Откуда ты взял, что я знаю?

- Я говоий твоей ма. Сего з такого?

- А-а, - она медлит. – Слушай, мне нужно точно понимать, что тут у вас произошло.

- Засем? – безучастно спрашивает Тузик.

- Потому, что в городе опасная болезнь! – она садится перед мальчиком на корточки и старается заглянуть ему в глаза. – И у меня есть основания думать, что у твоей сестры именно она и была.

- Ну и сьто? Какая язниса? Она уетея, - пауза. – Но я ее зду.

Девушка начинает чуть заметно улыбаться, видно, что настойчивость мальчика кажется ей забавной.

- Ну, а все-таки?

- Она боея, стая мякая, мякая. А потом пъёсто стая кобаской и уетея. В окно, - Тузик молчит, двигая ртом. – Ее зваи, - добавляет он, вздыхая.

- Это еще что такое? – прищуривается Найдена.

- Ну, не сама з она усъя. Зваи ее. Внутъи, - он тыкает пальчиком в свой висок.

- Откуда ты знаешь? Она тебе говорила?

- Знаю, и сё, - хмурится мальчик. – Это сё зо сдеяё, сьто упаё на земъю, - убежденно заявляет он, зыркает на собеседницу и упрямо заканчивает. – Пъёсто знаю. Внутъи.

- Ну, ладно, ладно. Хорошо. – Найдена поднимается, обхватывает себя за плечи, принимается ходить по комнате. – Странно все это, - наконец говорит она.

- Сьто?

- Да все, черт побери! – восклицает девушка. – Слушай, а ты пить не хочешь?

- Неть, - бровки мальчика ползут вверх. – А сьто?

- Гхм, - откашливается она. – Э-э, ты не будешь против, если я просканирую тебя?

- Сего? – вытаращивает глаза Тузик.

- Ну, мне нужно посмотреть, нет ли этой заразы в тебе. Очень нужно, честно. Больно не будет, - поспешно добавляет она.

- А ябоко дась?

- Яблоко, яблоко, - девушка принимается шарить по карманам. – Знаешь, я тебе его в следующий раз принесу. Обязательно.

Тузик внимательно смотрит на Найдену, которая почему-то прячет взгляд. Шевелит пальчиками, потом снова болтает ногами.

- Так что же? – не поворачивая головы, спрашивает она.

- А ведь ты меня убъёсь, - настолько неожиданно заявляет он, что девушка вздрагивает и непроизвольно глядит несколько секунд прямо в глаза мальчика, потом торопливо отводит взор, усмехается одним уголком рта.

- Господи, до чего все это странно, - медленно произносит она. – Откуда ты вообще такую нелепость взял?

Отросшие над ушами волосики мальчика смешно топорщатся в стороны, немного узкие глаза сейчас кажутся непомерно большими на его худом личике. Он несколько нервно поводит ртом, потом говорит:

- Знаю. Внутъи, - пауза. – Есъи ты найдесь у меня эту боезнь, ты меня тосьно убъёсь.

- Да что за ужасы-то такие?? Ерунда какая! Сам себя послушай.

- Но мне сё яйно, - он машет ручкой и тоже усмехается, и это выглядит почти страшным. – Смотъи, есъи хосесь.

- Не бойся, это быстро, и больно не будет, - скороговоркой выдает она и, не мешкая, выставляет мальчика посреди комнаты.

Потом Найдена отходит шага на два, поднимает ладони, принимается водить ими вдоль тела Тузика, который в это время безучастно рассматривает то комки грязи на полу, то многочисленные пятна на стенах комнаты.

- Ну, вот и все, - облегченно выдыхает девушка, опуская руки. – Никакой болезни в тебе нет. Как же так? – обращается она к себе. – Ничего не понимаю.

Мальчик от нечего делать начинает размахивать ручками и гудеть, подобно шмелю. Найдена дергается, как от удара, с недоумением глядит на Тузика.

- Малыш, что ты делаешь?

- Нисего. Пъёсто зду Аню. А сьто?

Она опять обхватывает себя за плечи, закусывает губы. Потом принимается постукивать ботинком.

- До чего же все неправильно, малыш, - восклицает она, прямо смотря на Тузика. – И этого не изменить, поверь. Одно накручивается на другое, то на третье, - пауза. – А теперь и вообще что-то странное происходит, - она делает несколько шагов к двери. – Про пирожки не забудь, когда захочешь есть, - подходит к порогу, оборачивается. – А Аню не жди. Пустое это. Она не вернется.

Тузик начинает крутить кулачками, то ли молотит по воздуху, то ли накручивает его на что-то.

- Ябоко не забудь, ядно? – пауза. – А Аня вейнется, ты пъёсто не знаесь, - добавляет он в спину уходящей Найдене.

Глава 26

Дюха приходит в себя на окраине пустыря, в пыльных кустах. Рядом шумит шоссе, где-то поблизости жужжит муха, запутавшаяся в паутине. А мальчик смотрит в бледное небо с грязными облаками и пытается понять, что случилось.

Он четко помнит, что вкусно, хотя и торопясь, ел. Потом - как тот гад начал приставать. Вроде, все так. Да? А вот что было дальше? Непонятно. Полный провал.

Дюха поворачивается, встает сначала на четвереньки, упираясь ладонями в жесткую высохшую траву, затем поднимается в полный рост.

Впереди дорога с большим количеством машин, позади – пустое пространство с пучками почерневших сорняков в смерзшейся и слипшейся грязи, покрытой кое-где ледком, да отвратительного вида колючий кустарник.

Странно. Как он сюда попал?

Мальчик садится на перевернутый деревянный ящик, сжимает руками колени. Проводит языком по губам, сдвигает брови. С усилием копается в воспоминаниях. Но ничего путного на ум ему не приходит. Полный провал без вариантов. И он даже не знает, где находится. Как же попасть домой?

А еще… А еще хочется пить. Просто невыносимо.

Дюха принюхивается, не замечая, что нос его вытягивается, как резиновый. Поводит им из стороны в сторону. И, угадав направление, делает шаг чуть в сторону от шоссе.

Р-раз! Мимо мелькают какие-то не угадываемые в быстром движении силуэты. Бац! И мальчик уже стоит рядом с колонкой в незнакомом ему селении с несколькими покосившимися домами и автозаправкой, угадываемой чуть дальше.

- Что за черт! – шепчет он. – Глюки у меня, что ли? По ходу, этот козел подсыпал что-то в жрачку. Сволочь!

Мальчик потрясает сжатыми кулаками. Но поддаться возмущению не успевает – его беспредельно мучает жажда. Он нажимает кран. Потом еще раз. И наконец на третий раз из проржавевшего носа колонки начинает литься ледяная вода.

Приникнув к колонке, как к матери, он пьет и пьет. Пьет и пьет. И не может остановиться. И только удивляется, куда это в него столько влезает.

Устав, мальчик отталкивается от крана. Поднимает голову. По его подбородку стекают капли, он облизывает их. Утирает нос рукавом.

Опять странно. Он столько выпил, что должен стать натуральной бочкой. Однако во всем теле чувствуется легкость, текучесть, податливость. В венах пузырится радость, от которой хочется кричать. Или нет, постой. Зачем же кричать? Петь!

- Мы едем, едем, едем в далекие края! – подскакивает Дюха и несется вперед. – В далекие мы едем, в прекрасные края.

Но вдруг спотыкается. Тоскливая мелодия проявляется в его висках. Сначала, как шум ветра, затем громче и громче, затопляя сознание. Мальчик зажимает уши, крутится волчком. Все напрасно. Зов, наливаясь властью, становится неумолим. Дюха падает, сворачивается в клубок, скулит от отчаяния и боли. Однако преодолеть то, что несет в себе музыка, не может.

И тогда он встает, весь подаваясь в сторону источника зова. Вытягивается все больше и больше, постепенно теряет всякое сходство с человеком. И наконец, превратившись в ленту, летит туда, где его ждут.

Найдена, заложив руки за спину, расхаживает по квартире. Время от времени она с досадой откидывает волосы назад, и тогда у нее возникает почти непреодолимое желание сейчас же взять ножницы и обрезать все эти лохмы. «Нахрен!» - мысленно добавляет она. Собственное небольшое хулиганство вызывает у нее ехидную усмешку. Затем лицо девушки становится серьезным, брови сдвигаются, желваки ходят под кожей. И так до следующего раза, когда пряди волос опять начинают мешать ей.

- Ну, что? Я вижу, ты одна, - раздается мелодичный голос и, как обычно, конечно же, за спиной.

Девушка замирает на полушаге, медленно разворачивается.

- Интересно, ты хотя бы раз – для разнообразия – появилась бы передо мной, а не за, - иронически замечает она.

- Ну, зачем же? Я ведь просто не хочу тебя пугать, - фиалковые глаза полны непритворного участия.

- Ха-ха! – продолжает иронизировать девушка. – Очень смешно. Я оценила.

- Вот и молодец, - не вступает в пререкания ее собеседница. – Если не возражаешь, я бы присела. Давай перейдем в твою комнату. Там как-то спокойнее.

Найдене ничего не остается, как, бурча под нос неразборчивые ругательства, последовать за ней. Дама тем временем удобно устраивается в кресле, закидывает ногу на ногу, извлекает из воздуха сигарету, закуривает и, слегка помахивая носком изящной туфли, прищуривает глаза на девушку.

- Ну, что такое опять случилось у нашей девочки? – нарочито сюсюкающим голосом интересуется она, затягивается и тут же с раздражением отбрасывает сигарету. – Господи! – восклицает она. – Нет, видимо, никогда мне не избавиться от этих идиотских людских привычек! Въелось до мозга костей.

Найдена кидает на нее взгляд, полный превосходства, и сдержанно хихикает.

- Что такое? – восклицает дама. – Чувствуешь себя хозяином положения? Ну-ну, - она отворачивается, чтобы скрыть усмешку.

- Тебе достаточно просто развоплотиться, дорогая, - очень похоже имитирует манеру говорить, присущую гостье, Найдена. – И закуривать будет совершенно нечем.

Дама старается вернуть серьезность своему лицу, что получается не очень хорошо. Поэтому она поднимает одну бровь и со смешком спрашивает:

- И как же, по-твоему, после этого я смогу оставаться главным специалистом по этой планете?

- Кхе, - девушка растерянно хмурится. – Ну, отстраненность иногда бывает очень даже не лишней, - с апломбом заявляет она.

- Думаешь? – дама вновь безуспешно пытается спрятать улыбку, отчего на лице Найдены появляется румянец. – Ну-ну. Оставим этот спор на будущее. Хорошо? А сейчас давай вернемся к тому, что тут опять не так. Внимательно слушаю тебя.

Девушка вздыхает, крутит прядь волос, принимается рассматривать свои руки. Ее гостья же поправляет вуальку и внимательно вглядывается в собеседницу.

- Ну, так что же? – она меняет закинутую ногу. – Вижу, что-то пошло не так?

- Э-э, - тянет Найдена. – В общем, происходит нечто странное. Я этого не понимаю. Честно.

- Внимательно слушаю, - фиалковые глаза становятся серьезными.

- Короче, один из детей несмотря на крайне тесный и продолжительный контакт с инфицированным человеком – тоже ребенком – оказался невосприимчивым к заражению, - тут девушка выжидательно выставляется на собеседницу.

- У него не было трасформации? – несколько удивляется дама.

- Да какая там, к черту, трансформация, - машет рукой Найдена и вскакивает. – Представляешь, он даже не инфицирован. Он абсолютно чист!

- Так-так, - дама проводит длинными пальцами по подбородку. – Ты его сканировала?

- Да!

- А откуда ты взяла, что он имел контакт с зараженной особью?

- Видишь ли, сначала он рассказал об этом моей маме. Она, естественно, ничего не поняла, сочла все выдумкой, - девушка принимается ходить по комнате. – Ну, я, конечно, сразу же поспешила проверить. Ты ведь знаешь, зараженные экземпляры нельзя оставлять в живых. А после рассказа я была просто уверена, что он инфицирован.

- Ну-ну. И прошу тебя, перестань мельтешить.

Найдена кидает быстрый взгляд на гостью и останавливается прямо напротив нее.

- Оказалось, там все пропитано присутствием трансформируемой особи. Ты не поверишь, - тут она издает нервный смешок. – Мальчик все это время спал вместе с этой особью! Ведь она его сестра и у них общая постель.

- И ты утверждаешь, что после этого у человеческого детеныша нет инфицирования? – верхняя губа дамы слегка ползет вверх, а в глазах появляется жесткий блеск.

- В том-то и дело! Мало того, что он не заболел сам, так он еще и не является носителем, - Найдена обхатывает плечи, словно ей внезапно становится холодно.

- Так! – дама резко встает. – Я должна проверить сама.

Тузик сидит на табурете у окна и меланхолично ест пирожок. Только что он, прижавшись к стеклу, наблюдал, что делается на улице. Происходило там немногое. Соседская собака пробежала мимо, да заспорили два пьяных мужика из дома напротив. Скучно. Поэтому мальчик сполз с коленок и принялся за пирожки.

Мало того, что скучно, так еще и грустно. Даже тоскливо. Вот он один. Совсем. А ведь он еще такой маленький, что не в состоянии позаботиться о себе. Вокруг, в доме, много людей – Тузик чувствует давление их мыслей, хотя и не разбирает их. Но ни одному из них он-то не нужен. Жив он или мертв, болеет или радуется. Каждый равнодушно пройдет мимо, если еще не даст пинка до кучи.

Лицо мальчика сморщивается, он выпрастывает из широкого рукава ладошку и принимается бить ею себя по голове.

- Засем? Засем всё это? – в отчаянии шепчет он. – Засем я здесь? Ну, засем! – в его темных, с агатовым отблеском, глазах закипают слезы.

Мальчик закусывает нижнюю губу, водит пальчиком по щели в подоконнике, надеясь успокоиться. Ведь он терпеть не может истерик, ни своих, ни чужих. К тому же, ему нужно ждать сестру, а не заниматься всякой ерундой.

- Здравствуй, милый мой, - раздается от двери мелодичный голос.

Тузик не слышал никаких шагов или другого шума, и неожиданные звуки должны бы напугать его. Но он почему-то не боится, даже не вздрагивает. Может быть, потому что с некоторых пор ему все безразлично? Мальчик не успевает додумать.

- Ау, - а вот это безусловно Найдена. – Тузик, привет.

Мальчик нехотя поворачивается, не убирая, однако, руку с подоконника, готовый в любую минуту вернуться к прерванному занятию.

- Дастуйте, - еле разлепляет он губы, тут же сжимая их в точку.

- Как тебе мамины пирожки? – бодро вопрошает девушка, в то время как ее спутница пристально изучает лицо Тузика.

Мальчик переводит взгляд на даму рядом с Найденой, и вот тут-то его глаза расширяются. Нет сомнений, перед ним настоящая королева, еще настоящее, чем он встречал в городе. Тузик стискивает ручки, рот его движется то туда, то сюда.

- Ты коёева? – наконец осмеливается он спросить.

- Что? - не понимает та и подходит ближе.

На Тузика накатывает волна еле уловимого, но изумительного аромата. От волнения он подкладывает ладошки под коленки и начинает шевелить пуговкой носа, принюхиваясь.

- Тузик считает, что ты королева из сказки, - смеясь, поясняет Найдена. – Ой, не могу. Ну, и как тебе эта роль?

- Да? – поднимает одну бровь дама и прищуривается, потом на мгновение оглядывается на девушку. – А тебе, дорогая, пора бы повзрослеть.

Мальчик сглатывает, как во сне наблюдая за передвижением королевы, которая останавливается почти вплотную к нему. А та, постояв, берет его за подбородок – пальцы ее прохладны и нежны – поднимает его голову и смотрит прямо в глаза.

Огни вспыхивают перед его взором, проносятся рои звезд, стремительно вращаются запятые и эллипсы галактик.

И вдруг все меркнет. Дама отпускает его подбородок, мимолетно гладит по голове.

- Ну, все понятно, - говорит она Найдене. – Можем идти. Пока, милый, - улыбается она Тузику. – До встречи.

- Досиданя, - шепчет мальчик, опуская голову, чтобы скрыть слезы.

Дама стоит, сжав пальцами край столешницы в комнате Найдены так, что они белеют.

- Вот это да! – наконец произносит она. – Кто бы мог подумать?

- Я же говорила тебе, что он абсолютно чист, - подтверждает девушка.

- Ты не понимаешь! – резко поворачивается к ней дама, в фиалковых глазах прорывается огонь, заставляющий ее спутницу отступить на шаг.

- Что? – через мгновение с вызовом вопрошает Найдена. – Что именно, по-твоему, я не понимаю? И, о господи, оставь эти штучки для людей! – несколько раздраженно добавляет она.

- Извини, - слегка смежает веки ее гостья. – Это непроизвольно. Но ты обязана была сделать выводы сама, - с нажимом поясняет она.

- Ох ты, боже мой! – девушка стискивает губы. – Не все же могут быть такими, как ты!

- Успокойся, - дама старается улыбнуться и проводит пальцами по ее плечу. – И к тебе все придет со временем, - пауза. - Но даже сейчас ты могла бы быть хоть чуточку сообразительнее, если уж опыта не хватает! – скулы ее вновь твердеют.

Найдена отстраняется, словно рука дамы ее жжет.

- Не понимаю, - она делает несколько шагов по комнате. - Не понимаю, что ты имеешь в виду. Я не мешкая проверила полученную информацию. Для стопроцентной оценки просканировала мальчика. Конечно, результаты меня здорово удивили – ведь такого просто не может быть!

- Вот именно!

- Что, блин, «вот именно»? – почти кричит Найдена.

- Немедленно оставь эти гадкие словечки! – глаза дамы вновь метают молнии.

- С кем поведешься…, - бормочет девушка. – Сами же сюда меня направили, черт побери! И мне, знаешь ли, просто приходится пользоваться словарным запасом аборигенов. Вот так. Представь себе.

Ее гостья пренебрежительно, но властно поводит рукой, заставляя девушку замолчать.

- Слушай, кончай злиться, - не внемлет та указанию. – В чем дело? Объясни, если я такая тупая, - Найдена цокает языком. – Я же сразу послала тебе рапорт. Не мешкала, не выжидала. Ведь это невероятно.

- Вот именно, - повторяет дама. – Сколько ты знаешь этого мальчика? – устало спрашивает она.

- Ну, года три, наверное. А что?

- А то, моя дорогая, - черты лица гостьи странно каменеют, отчего сквозь тонкую кожу начинает проступать что-то чужеродное человеку.

- Эй-эй, стой! Ты же не собираешься развоплотиться прямо здесь? – с нервным смешком интересуется девушка.

- Все это несколько выбило меня из колеи, - дама двигает нижней частью лица, приводя его в порядок. – Как же ты его упустила? – она переводит взгляд на девушку. – Неужели не видела?

- Да что не видела-то? – теперь глаза Найдены тоже начинают гореть. – Вот ведь заладила.

- Мальчик абсолютно чист, моя милая, не из-за какого-то дурацкого чуда, как тебе могло померещиться, а потому что он по определению заразиться не мог. Хоть проведи он всю жизнь с трансформантами, - голос дамы вновь становится мелодичен и приятен на слух. – Дело в том, что этот ребенок с собачьим именем является новым шажком в эволюции людского рода. Малюю-юсеньким таким движеньицем на пути человека в космос. И мальчика этого на самом деле вообще мало что может взять, - она барабанит пальцами по столу, потом в упор смотрит на Найдену. – И видно все это, дорогая, почти невооруженным глазом!

Девушка бледнеет, прижимается спиной к стене, стискивает кулаки в районе живота. Взгляд гостьи тем временем становится рассеянным, она, словно в забытьи, присаживается на край стола, поводит носком туфли вправо-влево. Мельком смотрит на Найдену и едва заметно усмехается.

- Да расслабься, - наконец говорит она. – Ничего тебе за это не будет, - пауза. – Ты же знаешь, что ты моя любимица, - одна бровь дамы ползет вверх.

Девушка быстро глядит на нее, отворачивается, закусывает губу.

- И что же теперь делать? – невнятно спрашивает она.

- Что делать? – задумчиво интересуется гостья. – Что же делать всем нам, - напевает она. – Ну, как тебе сказать? Селекционные работы пока не закончены, - продолжает дама через паузу. - Этот индивид появился слишком рано и не совсем в той конфигурации, какая нужна нам, - она вытягивает губы и слегка причмокивает. – Следовательно, он должен быть удален отсюда, дабы не успел размножиться.

- Неужели ты собираешься его убить? – Найдена нервно отводит волосы назад.

- Ох, какие слова, - усмехается дама. – Будто ты сама не собиралась это сделать несколько часов назад. Ну, ладно, ладно. Остынь, - она примиряющее поднимает изящную ладонь. – Детеныша просто нужно убрать отсюда, с этой планеты. Изолировать, так сказать. Я же не монстр, в конце-то концов, чтобы детей убивать, - издевательским тоном добавляет она.

Девушка во все глаза смотрит на нее и думает, как многому ей еще следует учиться.

- Кстати, ты видела его мечты, надежды? Хм-м, не знаю даже, как правильно выразиться.

- Э-э, честно говоря, не вглядывалась. Это важно? – Найдена крутит прядь волос.

- Не то, чтобы важно. Просто это скрасит, так сказать, его досуг. И, конечно, лучше обставить все это как дар, награду за то, что он сумел выжить. Да, так правильно, - дама прищуривается, пальцы вновь барабанят по столешнице. – Я займусь этим сама. Так приятно иногда побыть королевой, - тут она усмехается.

- А о чем же он мечтает?

- Оказывается, детеныш очень одинок. Представь себе. И он с такой силой грезит о белом пушистом щенке, что тот уже почти стал реальностью. Поверь, большого труда не надо, чтобы все это реализовать, - дама встает, оглаживает платье.

- А что… - начинает девушка.

- В течение нескольких дней операция будет завершена. Если ты о трансформантах, конечно, а не о чем-либо другом.

Дама опускает вуальку, тепло улыбается своей собеседнице.

- Слушай…, - мнется Найдена.

- Брось, это все пустое. Забудь, - гостья машет рукой, едва заметно нагибает голову и шагает в никуда.

Эпилог

На зеленой-зеленой планете с высокими-высокими деревьями и цветистыми-цветистыми полянами бежит Тузик, веселый, счастливый и радостный. А рядом с ним несется белый щенок. Подскакивает, лает, припадает на передние лапки, крутит хвостом. И до того им хорошо вдвоем, что Тузику трудно выдохнуть. И не хочется ни есть, ни пить, ни спать. А сверху весело дрожат два солнышка – белое и голубое. И щенок, немного запыхавшись, садится на задние лапки, вываливает маленький красный язык и задорно тявкает.