Счастливица

Глава 1. Неудачное приключение

Стражники едва успели запереть ворота, как в них снова застучали. Точнее, загрохотали, судя по звуку — железной рукавицей. Один из стражников открыл маленькое окошко в воротах и увидел четырёх всадников, совсем молодых, от силы лет шестнадцати. Стучал самый юный и худенький, облачённый в старый-престарый кожаный панцирь, обшитый исцарапанными железными бляшками. На голове у него был не менее потрёпанный шлем без забрала.

— Кто там? — спросил второй стражник.

— Какие-то сопляки. Конечно, горят желанием вступить в войско герцога, — ворчливо ответил напарник.

И крикнул в окошко:

— Что вам угодно, господа?

— Мы желаем предложить свою службу его светлости, — ответил худенький подросток.

Голос у него, видимо, только начал ломаться, но звучал вполне уверенно, с характерной подростковой дерзостью.

— Назовите ваши имена, — задал стражник вопрос, который в последнее время приходилось повторять по тридцать раз за день.

— Робер де Витри, Дени де Витри, Тьерри де Витри, — ответил юноша в потрёпанном панцире. — И с нами оруженосец, Франсуа Маризи. Мы из графства Брешан.

— Извольте подождать, господа, я доложу начальнику стражи.

Открывать ворота каждому желающему строго запрещалось. Слишком много в эти тревожные дни желающих проникнуть в замок — грабители, воры, а хуже всего — шпионы герцога Бургундского, давняя вражда с которым недавно переросла в настоящую войну.

Стражник побежал с докладом.

— Сразу трое молокососов по фамилии де Витри? — удивился начальник стражи, шевалье де Бри. — Видно, у родителей совсем плохи дела, что отправляют мальчишек воевать...

Он даже не стал уточнять сведения у замкового герольда. В юности он не раз встречал на турнирах некоего шевалье де Витри из графства Брешан. Может, то был дед или двоюродный дядя этих подростков. Во всяком случае, титул не выдуманный.

— Впустите, посмотрим, что это за пташки.

Через пять минут новоприбывшие уже стояли перед начальником стражи. Как ни странно, они производили весьма приятное впечатление — как на подбор, высокие, с отличной осанкой, которую дают только многолетние боевые тренировки. И все трое — исключительно красивые парни, что де Бри, на дух не выносивший слащавой внешности у мужчин, признал без всякой неприязни. Двое старших, Робер и Дени, были очень похожи между собой, с вьющимися белокурыми волосами и огромными, как у оленят, глазами. Наверное, так выглядели предки французов, светлые галлы, подумал де Бри.

Младший, Тьерри, был скорее светло-русый, чем блондин, с более мелкими и острыми чертами лица. Улыбался он не любезно, как старшие братья, а надменно и вместе с тем нахально. Тьерри до сих пор не снял своего исцарапанного шлема, хотя на дворе стояла удушающая июльская жара. Он был ниже ростом, чем старшие братья и их темноволосый оруженосец, похожий на гасконца или итальянца. Но видно было, что именно младший верховодит и подаёт идеи. Отвечая на вопросы де Бри, юноши то и дело косились на чертёнка в поношенном панцире.

— Сколько же вам лет, господа? — спросил де Бри с лёгкой усмешкой.

— Мне семнадцать, — ответил старший, которого звали Робером. — Дени и нашему оруженосцу — по шестнадцать. Тьерри — пятнадцать.

— Полагаю, вы все прошли рыцарское обучение? — поинтересовался де Бри, смерив взглядом младшего.

— Да, конечно, мессир. Наш отец сам обучал нас, — бойко ответил тот. — Может быть, вы знаете его. Он трижды был победителем Орлеанских турниров. Шесть лет назад, пять и ещё в позапрошлом году.

— Ах, да, припоминаю, — проговорил де Бри.

В его памяти не сохранилась внешность этого рыцаря, только его прозвище — Полоумный, а дальше какое-то причудливое имя из романа, то ли Парсифаль, то ли Ивейн. А может, Тристан? Говорили, что у него с головой не в порядке. Но бился он замечательно!

— Мы с Дени посвящены в рыцари раньше срока, — вновь вступил в разговор Робер. — Тьерри пока нет, но он уже всему обучен.

Начальник стражи скептически покачал головой. Тонкая фигурка Тьерри не внушала доверия. Кем надо быть, чтобы отправить такого детёныша в дальний поход, где придётся часами скакать верхом в тяжёлых доспехах, спать на голой земле и вступать в неожиданные стычки со взрослыми бывалыми противниками?

— Вы даже на турнире ни разу не сражались, — с усмешкой сказал он. — Как я могу взять вас в боевой поход?

Глаза Тьерри вдруг наполнились такой ледяной злостью, что де Бри, пережившему десятки стычек с англичанами и поединков из-за земель и женщин, вдруг стало не по себе.

— Турнир проходит раз в год, а я ежедневно тренировался с пяти лет. Хотите проверить? Доставайте меч!

Сопляк лихо выхватил меч из ножен и направил его прямо в грудь начальнику стражи. Братья разом тронули Тьерри за оба локтя, явно призывая к благоразумию, но он строптиво воскликнул:

— Нет, я хочу доказать!

— Угомонитесь, юноша! — строго сказал де Бри. — Нос у вас не дорос вызывать меня на поединок. Я охотно верю, что вы все четверо хорошо подготовлены. Но взять могу только двоих.

Он указал на Робера и темноволосого оруженосца.

— Почему? — огорчённо воскликнул Дени.

А Тьерри побледнел, как полотно. Плохой признак, когда человек бледнеет от злости — он не владеет своими страстями.

— Потому что у вас никудышные доспехи, — бесцеремонно ответил де Бри. — У оруженосца тоже, но ему и так сойдёт. А рыцарям герцога Орлеанского нельзя воевать в такой рухляди.

Кажется, Тьерри готов был взорваться гневом, но Робер строго посмотрел на него. Всё-таки, старший имеет авторитет, понял де Бри.

— Понимаете, мессир шевалье, у нас всего одно имение и восемь сыновей, — спокойно проговорил Робер. — Трудно купить хорошие доспехи для всех сразу. Мы думали, что добудем себе новое вооружение в походе.

— Я понимаю, — добродушно отозвался де Бри. — Но герцог меня не похвалит, если я представлю ему людей в такой убогой экипировке. До похода ещё две недели, может, ваши родители возьмут в долг или иначе добудут средства... Тогда будем рады вас видеть.

Он был безмерно счастлив отвязаться от назойливых юнцов. Хотя из старшего вышел бы толк, но ясно было, что тот никуда не поедет без братьев.

— Уф! Вот наглые малолетки! — воскликнул де Бри, когда за братьями де Витри закрылись ворота.

А те выехали на дорогу и несколько минут ехали молча. Лица у всех были грустные, кроме младшего, который буквально скрипел зубами от злости.

— И что теперь? — растерянно спросил Дени. — Домой?

— Ну, а куда ещё, — ответил Робер. — Один я не поеду. Мы — один отряд, и разделяться ни за что не будем.

В это время дорога пошла между деревьев и кустов, дававших густую тень. Тьерри свернул под большой вяз и, быстро спешившись, бросил поводья коня Роберу.

— Ты чего? — удивился тот.

— Переоденусь. Какой смысл теперь запекаться в железе, как утка в сковороде!

Юноша отцепил пристёгнутый, к седлу кожаный мешок и удалился с ним в кусты. Минут через десять оттуда вышла тоненькая девушка с двумя русыми косами, спадающими ниже талии. На ней была обычная дорожная одежда — длинная тёмно-синяя юбка и коричневая туника, перепоясанная в талии широким кожаным поясом. Девушка молча прицепила к седлу мешок, где звякали доспехи, столь бестактно названные рухлядью.

— Ну, поехали! — хмуро скомандовала она, вскакивая на коня.

Ночь перед визитом в замок герцога братья провели в Орлеане, но теперь смысла не было возвращаться туда. Робер свернул на юго-восток, и все последовали за ним, кроме девушки, которая вдруг снова придержала коня.

— Слушайте, а может, просто пристанем к войску по дороге? — предложила она. — Дождёмся, пока они выступят в поход и поедем за ними!

— И нас погонят в шею, — не оборачиваясь, сказал Робер. — Успокойся, Бланка! Мы с самого начала поступили неправильно. Не надо было сбегать тайком, может, отец нашёл бы деньги на доспехи.

— Только не для меня, — сердито проговорила Бланка. — Родители сроду не отпустили бы меня в поход, и ты это прекрасно знаешь.

Робер вздохнул и ничего не ответил. Он сразу опасался, что эта авантюра закончится провалом, но слишком приятно было мечтать о приключениях, победах и славе. Потому и пошёл на поводу у сестры, что, впрочем, было неудивительно. Бланка всегда вертел братьями, как хотела, такой уж у неё был характер.

Имение Витри находилось в трёх днях пути от Орлеана. Все три ночи братья ночевали в шатре, раскидывая его вблизи придорожных деревень. В одной из них, под названием Вадикур, измученные жарой путники решили искупаться в реке.

— И лошадей искупать! — напомнил Франсуа.

— Это само собой, — согласился Робер. — Давайте так — мы купаемся здесь, а ты, Бланка, вон там, за ивами.

— Ещё чего! — крикнула она. — Я просто буду в рубашке.

— А мы, по-твоему, дикари без стыда и совести? — с усмешкой спросил Дени.

— Ой, как будто я не видала ваших свистков!— презрительно отозвалась она. — Вволю насмотрелась на них в детстве!

И без малейшего смущения стянула с себя тунику, потом юбку.

— И притом мне всё равно без вас не обойтись. Я не смогу сама помыть волосы, мне должен кто-то помогать, — сказала она, вынимая из седельной сумки кувшинчик с жидким мылом.

Помогал, конечно, Робер, с которым они дружили практически с колыбели и никогда не разлучались. Бланка любила всех братьев, но с Робером их связывала глубокая привязанность, безграничное доверие, нежность и ещё тысяча чувств, которые существуют, наверное, только у близнецов. Матери у них были разные, а отец один. Впрочем, Бланка больше любила мать Робера, которая растила её с рождения и кормила своим молоком.

— А тебе намылить волосы? — спросила Бланка, когда они вдвоём «отстирали» её косы.

— Давай! И ребятам тоже.

Наплававшись вволю, Робер и Франсуа принялись купать коней, а Бланка и Дени занялись приготовлением обеда. Девушка достала из мешка с припасами ячменную крупу и сушёное мясо. Дени, надев только штаны и сапоги, сходил в ближайший лесок и принёс охапку хвороста для костра. Вскоре в котелке уже забулькала каша, а семейство Витри обсыхало, лёжа на солнышке.

— Парни, вы бы оделась, — сказала Бланка. — Там кто-то едет.

Сама она подхватила с травы свою одежду и бросилась в заросли ивняка. Робер оглянулся. Действительно, со стороны деревни скакали трое всадников, судя по стати коней — из благородного сословия. Братья Витри и их оруженосец быстро оделась и ждали стоя, поскольку всадники явно направлялись к ним.

— Достать меч? — спросил Дени.

— Погоди. Это ведь не разбойники, а дворяне, — не отрывая взгляда от дороги, ответил Робер.

Всадники, кажется, действительно, не имели враждебных намерений. Это были молодые люди, едва ли на три-четыре года старше Робера и Бланки. Одеждой, впрочем, они отличались в лучшую сторону — береты, украшенные страусовыми перьями, бархатные кафтаны и штаны из фландрского трико смотрелись гораздо изысканнее, чем скромные костюмы братьев Витри, сшитые пусть из добротной, но всё-таки домотканой материи.

— Добрый день, господа! — любезно произнёс старший из всадников, спрыгивая с коня. — Меня зовут Ренар де Вадинкур, мой отец — здешний сеньор. Думаю, вы тоже дворяне?

— Да, конечно, — вежливо ответил Робер, и представил всех членов своего отряда за исключением Бланки, которая до сих пор не вышла из кустов.

Оказалось, что Ренар де Вадинкур, его младший брат и оруженосец желали узнать, не направляются ли путники в Орлеан, чтобы присоединиться к войску герцога. Они сами мечтают сделать это и, видимо, через два-три дня поедут в город.

— Всё зависит от того, понравятся ли ваши доспехи людям герцога, — с невесёлой усмешкой сказал Робер.

— Ну, думаю, у них доспехи самые что ни на есть великолепные! — насмешливо произнёс звонкий мальчишеский голос. — Этих господ возьмут, даже если они не отличают меч от грабель!

Шевалье де Вадикур в гневе обернулся, но тотчас попятился и отвесил поклон:

— Здравствуйте, мадемуазель!

— Это наша сестра, мадемуазель Бланка де Витри, — сказал Робер. — Знакомься, сестрица, это господа де Вадинкур...

Он понял, почему Бланка так задержалась за кустами. Она заплела волосы в косы и уложила их кольцами по бокам лица. Но не заметил, как его сестра и Ренар де Вадинкур смотрели друг на друга.

Бланка смерила незнакомца острым взглядом, и ей не понравилось, что волосы у него рыжеватые, а улыбка — неискренняя и хищная. Он был хорош собой и пытался произвести на Бланку впечатление. Но она не собиралась флиртовать с первыми встречными, потому что хранила верность своему жениху, с которым её обручили ещё в детстве.

А Ренар отметил, что Бланка де Витри отличается необычной внешностью — без яркой красоты и соблазнительных форм, но настолько изысканной и тонкой, что невольно вызывает восхищение. Как бутон белой розы, или лес, подёрнутый дымкой тумана, или старинный серебряный сосуд, весь в загадочных узорах. Конечно, взгляд у неё был чересчур острым и дерзким. Но ведь именно за таких женщин бьются на поединках, плетут интриги и устраивают перевороты.

Ренар де Вадинкур немедленно возжелал редкостное сокровище. Заполучить такую девушку — всё равно, что убить на охоте королевского оленя или найти алмаз величиной с кулак.

Бланка почувствовала желания Ренара и тотчас возненавидела его. Никто не смеет вожделеть её, как шлюху, как крестьянскую девку! Она перевела взгляд на Робера и сказала:

— Думаю, наш обед уже готов. Вы закончили беседу? Тогда я сниму котелок с огня.

И пройдя к костру, невозмутимо принялась вынимать из мешка ложки и миски.

— Я осмелюсь пригласить вас в наш замок, господа, — сказал Ренар, не отрывая глаз от Бланки. — Мы предложим вам обед, достойный вашего положения, и хороший ночлег.

— Спасибо, но мы вынуждены отказаться, — спокойно ответил Робер. — До ночи ещё долго, можно проехать почти треть пути. Времени не так много. Мы не оставляем надежды всё-таки присоединиться к походу.

На самом деле, он уже заметил, что Ренар слишком пристально поглядывает на Бланку, и ему это не понравилось. Робер слишком хорошо знал свою сестру. В ней странным образом уживались страстность родной матери и мягкая нежность мачехи, но больше всего было от отца — вспыльчивость, упорство, опрометчивость и нетерпимость к любому намёку на безнравственность. Если Бланку заденет хоть какая-то мелочь в поведении Вадинкура, она учинит страшный скандал, а ввязываться в лишние ссоры Роберу не хотелось.

Поэтому Витри и Вадинкуры любезно распрощались, пообещав не забывать друг друга. Если им удастся вступить в герцогское войско, они наверняка увидятся снова.

— Вы, может, и увидитесь, — огорчённо бормотала Бланка, — а я нет! Мне теперь туда никак не попасть!

Ещё лет пятнадцать назад имение Витри считалось одним из самых бедных в округе. Но постепенно хозяевам удалось выбраться из нищеты. Они построили ветряную мельницу, завели сыроварню и ткацкую мастерскую, где делали красивые материи для продажи в городе. Конечно, хозяином мастерской считался управляющий Маризи, потому что дворянам не пристало заниматься торговлей. Но все знали, что доходы от тканей и сыров идут господам де Витри.

Благодаря этому они отремонтировали старый дом, оставшийся ещё от прапрадеда и пристроили к нему два флигеля. В одной из пристроек жила семья управляющего, в другой — старшие сыновья. Их было пятеро: Робер, Дени, тринадцатилетний Тьерри, имя которого временно присвоила себе Бланка, и Мишель.

В старом доме располагались родители, бабушка по отцу, четверо младших детей и Бланка. Конечно, девушка предпочла бы делить комнату со своим любимцем Робером, но ей давно сказали, чтобы выбросила из головы эту блажь. Взрослые девушки не живут с братьями, это неприлично. Сиди в своей комнате и готовь себе приданое — пряди, тки, шей, вышивай. Скучно в комнате — иди в трапезную, где сидят с рукоделием старшие женщины и присоединяйся к ним. Или же ступай на кухню и помогай готовить.

— Сейчас только приедем, и мне сразу скажут — иди шей и вышивай! — с тихой яростью пробормотала Бланка, увидев родные ворота, увитые диким виноградом. — Ух, ненавижу!

А братья промолчали, потому что хорошо представляли себе, какая буря сейчас обрушится на их головы. Сбежали из дома, обманув слуг и оставив только пафосную записку: «Простите, мы отправились искать милости судьбы! Надеемся увенчать герб Витри лаврами военной доблести!».

— Сейчас нам таких лавров навешают! — со вздохом сказал Дени.

Ворота, как всегда, были слегка приоткрыты. Собаки залаяли, лохматый слуга, возившийся во дворе, увидел господских детей и сразу завопил во всё горло:

— Вернулись! Мадам Николетт, они вернулись!

Глава 2. Страдания, война, любовь

Дверь дома распахнулась, на крыльце возник многоголосый гвалт, и по ступеням слетела целая толпа — младшие братья, служанка, нянька, кошка. Но впереди бежала та, чьего гнева беглецы опасались больше всего — стройная белокурая женщина в простом синем платье и с деревянной шумовкой в руке. Она одновременно смеялась, рыдала и кричала:

— Явились, паршивцы! Волчата бессердечные! Я вас сейчас на куски разорву!

Она с размаху влепила Роберу шумовкой по спине, потом схватила его в объятия и осыпала поцелуями — тридцатью, не меньше. Потом вновь огрела шумовкой, и прижала к себе Дени. После поцелуев младший сын тоже удостоился пары шлепков.

С другой стороны двора выскочила вторая женщина, черноглазая, с чёрными кудрями до пояса. Она точно так же принялась осыпать тумаками и поцелуями Франсуа.

Пока обе матери выплёскивали гнев и радость, Бланка бросилась на шею к пожилой даме, вышедшей на крыльцо последней.

— Бабушка! Миленькая! Как я по вам соскучилась!

Этот хитрый ход сработал, как щит против напора сразу двух женщин. Выпустив из объятий юношей, обе матери обернулась к Бланке.

— Это, конечно, была твоя выдумка, Бланка? — строго спросила белокурая мадам Николетт, приходившаяся девушке одновременно мачехой, кормилицей и крёстной матерью.

— А чья же ещё? — в тон ей ответила брюнетка, родная мать Бланки. — Я сразу сказала, что эта бандитка мальчишек сманила.

— Ну, что вы набросились на девочку! — запротестовала бабушка, которую тоже звали мадам Бланкой. — Дайте детям хоть в дом войти, а потом уже браните.

Но семейство, взбудораженное возвращением блудных сыновей, не успело войти в дом. Слуга снова завопил:

— Вернулись! Мессир Окассен, они вернулись!

Все беглецы, кроме Бланки, переглянулись, и на лицах у них тотчас отразилось нешуточная тревога. Мать уловила их взгляды и строго сказала:

— Да-да, вы ведь не подумали, как отец переживёт вашу идиотскую выходку. Вам в голову не пришло, что он может разболеться из-за этого...

Она не успела договорить. Шевалье де Витри уже подбежал к крыльцу. Внешне он совершенно не производил впечатления человека, за здоровье которого должны опасаться дети. Совсем ещё молодой мужчина, высокий, с отличной рыцарской выправкой. Но народ не зря дал ему прозвище Полоумный Окассен — много лет назад хозяин Витри страдал странной душевной болезнью, лишавшей его разума и памяти. В приступах безумия он не узнавал даже близких и буквально умирал от ужаса перед воображаемыми врагами.

В последние десять лет недуг почти сошёл на нет, благодаря лечению, прописанному заморским лекарем, двоюродным братом шевалье де Витри. Сейчас припадки у него были редкими и слабыми, но дети всё равно боялись волновать отца.

— Ну, что, уже отвоевались?—насмешливо, но без намёка на гнев, спросил Окассен.

Робер и Дени повесили головы, а Бланка осторожненько спряталась за спину бабушки.

— Нас не взяли, — хмуро пробормотал Робер. — Сказали, что мы не подходим.

— Это почему? — возмущённо спросил отец.

— Сказали, что у Дени плохие доспехи.

Робер благоразумно умолчал о Бланке. Но Окассен сердито спросил:

— Значит, тебя готовы были взять?

— Да, меня и Франсуа.

— Так почему же вы не остались, болваны?

Робер вздохнул и впервые осмелился посмотреть отцу в глаза:

— Потому что мы должны быть все вместе. Мы отряд де Витри.

Окассен гордо поднял подбородок и обнял обоих сыновей.

— Вот это правильно! Молодцы, ребята!

— И ты их даже не накажешь за этот дурацкий побег? — гневно спросила его жена.

Окассен тотчас отпустил мальчиков.

— Конечно, накажу. Оружие сдать, и чтобы неделю ни шагу за ворота.

И коротко бросил, повернувшись к Франсуа:

— Тебя тоже касается.

Кажется, такое решение полностью удовлетворило всех, особенно Бланку, которая незамеченной проскользнула в дом и убежала в свою комнату. Там она быстро вытащила из ларя платье, которое отец весной привёз ей из Орлеана. Он чрезвычайно гордился тем, как хорошо подобрал цвет, точь-в-точь под глаза Бланки. И всегда радовался, когда она надевала это платье.

— А волосы вот так, — сказала девушка сама себе, откинув обе косы за плечи так, что они спадали ниже талии.

Бланка постояла на лестнице, прислушиваясь к голосам внизу. Кажется, всё вполне мирно, никаких криков и плача. Тогда она осторожно пошла вниз, выжидая на каждой ступеньке.

— Возьмите у меня пирог! — кричала мачеха Бланки. — Дени, Тьерри, быстрее, он ужасно тяжёлый!

От её звонкого голоса Бланке сразу стало спокойнее на душе. Её мачеха, Николетт де Витри, всегда наполняла этот дом добротой и каким-то радостным светом. Бланка только сейчас почувствовала, что ужасно соскучилась по «тётушке» — так она привыкла называть жену отца. «А она меня даже не обняла сегодня», — с обидой подумала девушка.

Она стремительно сбежала вниз по лестнице, влетела в кухню и выхватила из рук мачехи поднос с огромным пирогом.

— Осторожно, детка! — крикнула Николетт. — Он горячий и очень тяжёлый, отдай мальчикам!

— Я справлюсь и без этих слабаков! — весело ответила девушка.

Она полетела в трапезную, но по пути чуть не уронила пирог. Тьерри вовремя подставил руки.

— И кто ж тут слабак? — насмешливо спросил он.

Тьерри был очень похож лицом на Бланку, а следовательно, и на отца. Характер, правда, у него был более мягкий, он вечно смеялся и разыгрывал родных, за что отец дал ему прозвище «придворный шут».

— Убери свои ручонки! — сердито сказала Бланка. — А то так пну, что на месяц охромеешь!

Но Тьерри и не подумал испугаться, так они и внесли пирог вдвоём, корча над ним друг другу злобные рожи.

— Теперь это нельзя есть, — трагическим голосом произнёс Тьерри. — Ты отравила пирог своими ядовитыми взглядами!

Они поставили поднос в центр стола, и Бланка тотчас влепила Тьерри пинка под зад. А сама бросилась бежать с такой скоростью, что повалила бабушкину прялку и сбила с ног четырёхлетнего братца Тибо. Правда, успела поднять малыша раньше, чем он заплакал. И в этот момент её крепко ухватили сзади за косу. Бланка в гневе обернулась и чудом удержалась от бранных слов. Это был отец.

— Добегалась, негодная девчонка! — грозно спросил он.

Бланка немедленно сделала то, чего меньше всего можно было ожидать — бросилась отцу на шею.

— Батюшка, дорогой мой! Простите меня за мою дурацкую выдумку! Это я сманила братьев! Но я ужасно-ужасно раскаиваюсь!

Её голос, низковатый для девушки и всегда немного дерзкий, вдруг зазвучал с трогательной нежностью. Притом, она умоляюще прижала руки к груди. И ресницами захлопала, как это делают разбалованные дети, когда хотят любой ценой подладиться ко взрослым.

— Ах ты, хитрая лисица! Думаешь, построила свои нахальные глазки, и все тебя мигом простят? — проворчал Окассен, уже совершенно беззлобно.

Бланка подпрыгнула и поцеловала его в щёку.

— Я готова понести любую кару!

— Сначала понеси тарелки на стол! — ответил отец. — А кару на тебя наложим после обеда.

Бланка с радостным визгом помчалась на кухню. Через пять минут стол был накрыт, и Тьерри позвонил в колокол, висевший у входной двери. По этому сигналу прибегали братья из флигеля, нянька приводила младших детей со второго этажа, а дворовые слуги собирались для обеда на кухне. Бланка поливала братьям на руки из кувшина и громко командовала:

— Тьерри у тебя лапы грязные, как у свинаря! Ещё раз помой! Лоранс, а ты куда? Живо мыть руки!

Наконец, все уселись в обычном порядке — во главе стола отец с мачехой, по правой стороне — Робер, Дени, Тьерри, Мишель. Левую сторону занимали бабушка, Бланка, Кантен и Лоранс. Маленького Тибо мать брала на колени, и он ел с одной тарелки с нею. В семье имелся ещё восьмимесячный Алар, но его, понятное дело, к столу не выносили.

— Робер, сегодня ты читаешь молитву, — скомандовала мать.

Предобеденную молитву читали по очереди все взрослые, то есть, те, кому было больше пятнадцати. Из детей такая честь выпадала только Роберу и Бланке, которым уже исполнилось по семнадцать, да пятнадцатилетнему Дени. Представляясь в Орлеанском замке, Бланка слегка завысила возраст второго брата и приуменьшила свой, чтобы всё выглядело достоверно. На самом-то деле, она была старшей из детей Окассена де Витри. Он прижил её со служанкой ещё до женитьбы на Николетт, а позже узаконил. Между Бланкой и Робером было всего полтора месяца разницы в возрасте.

— Давайте выпьем за возвращение наших мальчиков! — сказала бабушка, мадам Бланка.

Все подняли кубки с сидром.

— Думаю, они всё-таки смогут отправиться в поход, — сказал Окассен, — но по-человечески, с родительским благословением. А пока, напоминаю ещё раз, все четверо наказаны — Робер, Дени, Франсуа Маризи, и Бланка тоже. Неделю им не разрешается выходить за ворота и пользоваться оружием.

— А как же тренироваться? — жалобно спросила Бланка.

— Тебя ждёт отличная тренировка с иголками и нитками! — насмешливо ответил Окассен. — За неделю ты должна сшить по рубашке всем младшим и две рубашки себе.

Бланка взвыла и демонстративно уткнулась лицом в стол.

— Теперь легко и смерть приму, коль так судьба моя тяжка! — с пафосом продекламировал Тьерри строчку из любовной песни.

Расхохотались все, кроме Бланки. Она подняла голову и сердито крикнула отцу:

— Несправедливо! Почему только мне отбывать эту барщину? А парни что, отделаются только домашним арестом?

— Но ведь задумка была твоя, ты сама созналась, — спокойно ответил отец.

А Николетт добавила мягко:

— Детка, у тебя осенью свадьба. Ты должна готовить себе приданое, а не прыгать по двору с мечом. Неужели ты не хочешь порадовать Реми?

Реми был жених Бланки, с которым её обручили в возрасте трёх лет. Они крепко дружили, часто отправляли друг другу письма и подарки и не стеснялась говорить, что любят друг друга. Поэтому ярость Бланки мигом погасла. Правда, она всё-таки пробурчала себе под нос:

— Реми тоже любит фехтовать со мной. А рубашки сшить может любая дура!

Наказание вступило в силу сразу после обеда. Николетт принесла в комнату Бланки целый ворох уже раскроенного полотна, и девушка с тяжким стоном уселась у окна.

— За то, что я честно призналась, меня наказали хуже всех! — снова проныла она.

— Я бы на твоём месте помолчала, — негромко сказала Николетт. — Мы ведь не спрашиваем, как ты вообще собиралась в поход, если бы вас взяли. Хотя, я подозреваю, как. И мне это очень не нравится, девочка.

Бланка покраснела. Мачеха несколько раз ловила её на переодевании в мужскую одежду. Ругала, объясняя, что это — большой грех, осуждаемый церковью. Но не рассказывала отцу, чтобы не волновать его. И братья помалкивали, хотя тоже не понимали поведения Бланки. Поэтому девушка молча уткнулась в шитьё.

Усердия её хватило на полчаса. Услышав громкие крики во дворе, она встала и высунулась из окна. Отец занимался фехтованием с тремя средними мальчиками. В глубине двора Бланка увидела Робера и Дени — они чистили скребницами лошадей.

— А, вас тоже наказали, балбесы! — радостно завопила она.

Робер издали показал ей язык. А отец крикнул:

— Марш от окна немедленно!

Бланка вернулась на место. Страшная тоска навалилось на неё. В воображении возникали чудесные картины — тёплая речка, где они с братьями плескались и ловили рыбу каждый день, олень в буковой роще под прицелом стрелы, закатный горизонт, к которому несёт её любимый серый конь... Бланке ужасно хотелось разреветься во всё горло, чтобы прибежали бабушка и мачеха, приласкали и выпустили её из заточения. Но она представляла, как отец презрительно фыркнет и скажет: «Ну, и какое фехтование с такими бабскими капризами?».

И тут за дверью раздался тихий шорох. Дверь отворилась, впустив хорошенькую девушку в тёмно-зелёном платье с алой шнуровкой на корсаже. Волосы у девушки были волнистые, тёмно-русые, носик чуть вздёрнутый, губы пухлые, взгляд безмятежно-радостный.

— Ты чего, Дезире? — удивлённо спросила Бланка.

— Матушка меня прислала помочь, чтобы ты одна не мучилась, — заговорщическим шёпотом сказала девушка и уселась рядом с Бланкой. — Мессир Окассен занят, вряд ли он станет сюда подниматься.

— А вдруг тётушка придёт? — с опаской прошептала Бланка.

— Так она знает! Они вместе меня прислали, — хихикнула Дезире.

Она приходилось Бланке сестрой по матери. Та была замужем за управляющим имения де Витри. Франсуа и Дезире родились от этого брака. Бланка не дружила с ними так близко, как с братьями по отцу, но поддерживала хорошие отношения.

— Мадам Николетт сказала, что ты с тоски помрёшь над шитьём, — весело сказала Дезире.

Настроение у Бланки мгновенно улучшилось. Дезире шила ловко и быстро, и к тому же неумолчно болтала, рассказывая деревенские сплетни.

— Между прочим, когда вы уезжали, приходил твой дружок, — лукаво сощурив глаза, сказала она.

— Который? — нахмурившись, спросила Бланка.

— Ноэль де Гюи. Хотел позвать тебя на охоту, и очень расстроился, когда узнал, что ты уехала на войну.

Бланка помолчала. Потом спросила, не глядя сестре в лицо:

— А ты могла бы передать ему записку?

— Конечно! Пошлю мальчишку из деревни, если дашь ему пару денье, — с готовностью отозвалась Дезире. — Только как же... Реми?

Лицо Бланки вспыхнуло румянцем, в глазах сверкнули сердитые искры:

— Да ты что? Думаешь, я шашни кручу с Ноэлем? Это совсем другое... он для меня просто сосед и друг!

Дезире даже отодвинулась испуганно от сестры.

— Ничего я не думаю. Я знаю, как ты любишь Реми. Просто —

тайная записка... так ведь только в романах бывает.

Бланка упрямо покачала головой.

— Мы с Ноэлем замечали вечерами огонь в лесу. Думаем, там разбойники поселились. Вот хотели ночью сходить туда, разведать.

— Ой! — испуганно воскликнула Дезире, прижав пальцы к губам. — Страсти какие! И вы не побоитесь идти туда вдвоём?

— Нет. Мне вообще ничего не страшно! — с вызовом ответила Бланка.

Но тут же добавила тихо:

— Только одного боюсь — чтобы отец снова не заболел.

Дезире молча кивнула. Пару минут они шили молча. Потом Дезире сказала:

— А мне думается, Ноэль к тебе относится не просто, как к подруге.

Бланка замотала головой. Откусила нитку, встряхнула в руках крошечную детскую рубашку.

— Ну, вот, одна готова!

— Кстати, он довольно хорош собой, — настойчиво продолжила Дезире.

— Кто? — недовольно спросила Бланка.

— Ноэль де Гюи, кто же!

Видя, что сестра ни за что не желает продолжать этот разговор, Дезире заговорщически шепнула:

— Мне тоже нравится один мальчик. Сказать, кто?

Бланка пожала плечами. Она встала, чтобы достать из ларца перо и чернила и написать записку Ноэлю, но тут же бросилась на место.

— Скорей! — прошипела она. — Спрячь шитьё! Сунь под себя!

Дезире шустро скомкала ткань и сунула её себе под юбку вместе с мотком ниток и иголкой. Дверь быстро распахнулась. На пороге стоял отец Бланки, шевалье де Витри. Девушки привстали, но он жестом разрешил им сесть.

— Ну, жива пока? — усмехнулся он, глядя на Бланку.

Та немедленно сделала ироническое лицо.

— Страдаю невыносимо, но выхода нет, — пожав плечами, сказала она.

— А ты что здесь делаешь? — обратился Окассен к Дезире.

Девушка задрожала, потому что, как вся челядь дома Витри, побаивалась хозяина.

— Меня мадам Николетт прислала посидеть с сестрой, чтобы она не скучала.

— Смотри, не вздумай шить за неё! А то пойдёшь конюшню чистить вместе со своим братцем!

Дезире пролепетала: «Да, мессир Окассен». Но он уже не смотрел на неё. Положил на столик перед Бланкой свёрток из домотканого полотна. Бланка тотчас развернула его и обнаружила внутри воловий рог, доверху наполненный свежей земляникой.

— Девки деревенские принесли на кухню. Я забрал один для тебя, а то мальчишки всё слопают.

— Спасибо, батюшка, мой милый! — воскликнула Бланка, теперь уже без капли притворства, и бросилась целовать его.

— Ну, вот, ешь, угощай сестру. Перед ужином можешь выйти погулять в саду полчасика.

На вечерней прогулке Бланка поспешила к старшим братьям. Им тоже разрешили отдохнуть, и они на радостях устроили потеху — усадили к себе на спины по младшему братцу, изображая турнир конных рыцарей. Робер, держа на спине Мишеля, вопил во всё горло:

— Атакуй, брат! Целься ему в грудь!

Но Кантен, сидевший верхом на Дени, оказался проворнее. Он так шарахнул палкой, изображавшей копьё, что свалил и всадника, и «коня». Падая, Робер ухватил за ногу Дени, и тот тоже свалился в пыль. Тьерри, двое младших мальчиков и нянька с младенцем на руках восторженно загалдели.

— Куда вам турниры устраивать! — насмешливо крикнула Бланка. — Вы у нас теперь конюхи!

— Ну, конюх — это хотя бы мужское ремесло, — в тон ей ответил Робер. — А ты жалкая швейка!

Бланка закричала от ярости, бросилась на брата и вспрыгнула ему на спину.

— А ты теперь мой конь! Кантен, живо седлай Дени!

Но Дени и след простыл. Тьерри пояснил, что он убежал в сад, куда его позвал Франсуа. Пары пришлось перестроить. Бланка осталась верхом на Робере, а Кантен оседлал Тьерри.

— Так нечестно, — заметила Николетт, проходя мимо. — Младшие, конечно, проиграют!

— Вы плохо знаете мои способности матушка! — весело отозвался Тьерри.

Бой закипел с новой силой. Из-за шума парочка, целовавшаяся в зарослях шиповника, не услышала шагов Окассена. Первым очнулся Дени, и тотчас в ужасе отскочил от Дезире.

— Это что такое? — ледяным голосом спросил Окассен, схватив Дезире за ухо.

От испуга и боли девушка лишилась дара речи. Только ловила воздух губами и прижимала дрожащие ладошки к груди.

— Ты что вытворяешь, дрянь? — с отвращением спросил Окассен. — Как ты смеешь соблазнять моего сына, шлюха малолетняя?

— Батюшка, не надо!— умоляюще проговорил Дени. — Она не виновата, я сам... я сам к ней приставал!

— С тобой я позже поговорю, — ответил Окассен, не глядя на сына. — А пока пусть эта паршивка отвечает за себя. Ты помнишь, кто это?

Он резко показал пальцем на обомлевшего Дени.

— Это... это мессир Дени де Витри, — пролепетала Дезире .

— Вот именно! Де Витри. Дворянин, и сын твоего сеньора. А ты здесь кто?

— Никто, — заливаясь слезами, ответила девушка.

Окассен отпустил её ухо. И сказал уже более спокойно:

— Вижу, ты всё поняла. Вот иди к себе, и в будущем обходи моих сыновей за сто шагов.

Дезире быстро поклонилась и хотела убежать, но Окассен сказал ей в спину:

— Стой!

— Да, мессир, — испуганно ответила она.

— Как-нибудь на досуге спроси свою мать, каково это — родить ребёнка без мужа. Тебе полезно будет это узнать.

Потом сделал знак Дени следовать за собой, и направился к дому.

Тем временем турнир закончился полной победой Тьерри и Кантена. Они сшибли старших наземь и теперь вовсю насмехались над ними.

— Слабаки! Жалкие трусы! — вопил девятилетний Кантен.

— Мы повергли вас в прах, ничтожества! — вторил ему Тьерри.

— Ах, мы ничтожества? — вскакивая на ноги, закричала Бланка. — Давай взгреем этих сопляков, Робер!

Она подобрала с земли палку и бросилась на Тьерри. Робер тоже вооружился палкой и заорал:

— Выходите все четверо против нас двоих!

Младшие, включая четырёхлетнего Тибо, похватали палки и бросились в атаку. Увидев Дени, идущего вслед за отцом, Мишель крикнул:

— Идём к нам, братец! У нас война, все Витри против Робера и Бланки!

— Он занят, — ответил отец вместо Дени.

Битва разыгралась нешуточная. Вопли, визг и хохот проникали даже в трапезную, куда Окассен привёл сына.

— Завтра утром мы едем с тобой в Брешан, — спокойно сказал Окассен. — Я закажу тебе у тамошних оружейников новые доспехи, чтобы сделали прямо по твоим меркам. До конца недели они закончат.

— О! Правда? — изумлённо проговорил Дени, ожидавший чего угодно, а не такой прекрасной новости. — Спасибо большое, батюшка! Значит, мы, правда, отправимся в поход?

— Конечно. Я сам поеду с вами в Орлеан и попрошу за вас герцога.

Дени весь светился от радости. Будь он чуть помоложе, бросился бы отцу на шею, но сейчас только схватил его руку и с восторгом поцеловал. Окассен с улыбкой потрепал светлые кудри Дени.

— Теперь ты понимаешь, что тебе ни к чему эти глупости?

Он небрежно кивнул на окно, выходившее во двор.

— У тебя впереди прекрасная жизнь, сын! Ты завоюешь себе земли и славу, и сможешь выбрать себе достойную жену. А грязными служанками пусть пользуются мужики из деревни.

Дени на миг опустил глаза, но тут же послушно кивнул. Во дворе раздался многоголосый вопль, в котором преобладал звенящий торжеством голос Бланки:

— Ура, победа!

— Можно, я посмотрю, что там? — с детским любопытством спросил Дени.

— Конечно. Только никому пока не рассказывай про доспехи. Пусть будет сюрприз! — с усмешкой сказал Окассен.

Дени застал только финал сражения. Робер и Бланка гордо прижимали палками к земле Тьерри и Мишеля, два самых младших братца тоже лежали, уткнувшись носами в пыль.

— Ну, всё, битва закончена! — объявила Бланка. — А теперь марш отсюда, мелюзга, нам надо поговорить втроём!

Она отвела Робера и Дени в сторону и рассказала о записке, которую прислал ей Ноэль де Гюи.

— Завтра ночью мы пойдём с ним в лес. Вы с нами? — заговорщическим шёпотом спросила она.

Братья даже не стали спрашивать, как Бланка выберется со двора ночью. Такие вылазки старшие дети Витри проводили регулярно, и давно устроили для этого потайной выход.

— Я бы пока не рисковал, сестра, — возразил Робер. — Мы ещё прежнюю вину не искупили, если нас поймают...

— Когда это нас ловили! — усмехнулась она.

Дени молчал. Ему ужасно хотелось пойти вместе с Бланкой и Ноэлем, но ведь завтра он отправляется с отцом в Брешан, и рассказывать об этом нельзя!

Звон колокола из прихожей прервал тайное совещание. Мать созывает всех на ужин! Они сорвались с места и побежали к крыльцу. На пороге Дени обернулся и не смог удержаться — послал воздушный поцелуй Дезире, наблюдавшей за ним из-за абрикосового дерева.

Глава 3. Тайная вылазка

Утром, едва Окассен и Дени уехали, в ворота имения Витри постучался гонец в чёрном кафтане с вышитым на груди красным драконом. Это был герб барона де Рюффай, будущего свёкра Бланки. Слуга отпер без промедления.

— Письмо барышне? — спросил он.

— Да, и очень важное! — сделав значительное лицо, проговорил гонец.

Его немедленно провели в дом и угостили кубком холодного сидра, что было более чем кстати в такую жару. Бланка по-прежнему отбывала свою швейную повинность, но ежеминутно поглядывала в окно. И конечно, увидев гонца с драконом на груди, сразу поскакала вниз по лестнице.

— Письмо? Мне письмо? — восторженно закричала она.

— Ну, я не знаю, можно ли распечатывать без отца, — растерянно ответила мачеха.

— Ну, тётушка, ну, миленькая! — захныкала Бланка, обнимая её за талию.

Николетт засмеялась и сама сломала печать.

— Держи. Только читай при мне!

— Конечно! — закричала Бланка и, пританцовывая на месте, стала читать. — Приветствую вас, мадемуазель Бланка, моя возлюбленная невеста! Надеюсь, что вы, по милости Божьей, здоровы и благополучны во всём. У нас, благодарение Господу, всё хорошо. Спешу сообщить вам, что отправляюсь в поход вместе с войском его светлости герцога Орлеанского. Я выезжаю из Рюффая с моим отцом и братом сразу вслед за гонцом. По пути заеду к вам в Витри, чтобы попрощаться с вами, моя дорогая наречённая, и обсудить нашу будущую свадьбу. Ожидайте нас через два-три дня после прибытия гонца. Да пребудет с вами милость Господня! Ваш жених, Реми Рюффай.

— О, значит вскоре нам ждать гостей! — взволнованно сказала Николетт. — Если заколоть свинью сегодня, я успею сделать колбасы и закоптить окорока...

— Реми тоже едет на войну, — разочарованно проговорила Бланка.

— Ну, не переживай, детка! — ласково ответила Николетт. — Ведь это не настоящая война с чужеземцами. Отец говорил, просто Орлеанский герцог соперничает с Бургундским за влияние при дворе. Поход закончится через пару месяцев, и Реми благополучно вернётся домой.

— Я не о том, тётушка! — сердито воскликнула Бланка. — Все едут на войну, кроме меня!

Николетт только вздохнула. Она лучше всех на свете умела жалеть и утешать. Но для такого случая у неё не находилось слов.

К полудню жара превратилась в удушливый зной. Дворовые псы залезли в конуры, младшие братья во главе с Тьерри помчались купаться на речку. Двор опустел, только в садовой тени слышался звонкий голос Николетт:

— Робер, беги в погреб, неси ещё два таза! Франсуа, подбрось дров в тот костёр!

Это они варенье варят, поняла Бланка. Лучше бы ей поручили дров наколоть, чем сидеть в душной комнате с тряпками!

А ведь дома сейчас никого! Она быстро отложила шитьё. Открыла ларь, развязала узел, лежавший особняком, под свёртком старых тряпок, которые использовались в «больные дни». В узле хранились несколько рубашек и трико Робера, из которых он уже вырос, его же чёрный кафтан, пара поясов, берет, оставшийся от Дени. Был тут даже кошель, расшитый чёрным бисером, принадлежащий в отрочестве Окассену де Витри. И его же плащ, сшитый руками Николетт, когда ей было пятнадцать.

Бланка ловко переоделась, затянула на талии пояс, привесила к нему свой любимый кинжал. Косы обвязала вокруг головы, а сверху надела берет.

— Вот если бы по бокам немножко волос было видно, — пробормотала она.

Она даже вытащила из кос пару прядей и уже поднесла к ним ножницы, но потом сказала сама себе:

— Не дури, Бланка! Потом их уже ни в какую причёску не уложить!

Подумала минутку и отхватила ножницами широкую прядь надо лбом. Получилась чёлка, вроде, как у отца и братьев, только кривая.

— Ничего, — довольно проговорила Бланка. — Это мы сейчас подправим!

Теперь, с чёлкой, спадающей из-под берета, она выглядела точь-в-точь как мальчик-подросток. Благо, грудь у неё от природы была маленькая, в широком мужском кафтане вообще незаметно.

— У меня такая же была в молодости, — говорила её мать, Урсула Маризи. — А как только родила тебя, сразу увеличилась чуть не вдвое.

— Если я вот в таком виде догоню армию герцога, никому и в голову не придёт, что я не парень, — пробормотала Бланка. — И они возьмут меня. Просто придётся взять!

Но тут голос Николетт зазвучал в нижнем этаже — она отдавала распоряжения служанкам насчёт обеда. Бланка мигом переоделась в женское платье, снова посмотрелась в зеркало и осталась весьма довольна собой. Чёлка ей очень шла — продавала лицу мягкости и озорного кокетства.

Девушка снова уселась за шитьё, но теперь ей работалось легче. Время от времени она вставала, поглядывала на себя в зеркало и довольно улыбалась. И мысли в голове вертелись приятные — о приезде Реми, о новом побеге, о приключениях, которые ждут впереди.

Она очнулась, только когда внизу зазвонил колокол. Оказалось, что отец и Дени уже приехали и успели переодеться с дороги, а Николетт и Робер закончили возню с вареньем.

— Сегодня, милый братец, тебя разжаловали из конюхов в кухарки? — ехидно спросила Бланка.

Робер подскочил к ней и уже схватил за косу, как отец вдруг воскликнул:

— Что это ты с собой сотворила, Бланка?

Все повернулись к девушке. Мальчики, кажется, ничего не поняли, а Николетт ахнула в ужасе.

— Ты обрезала волосы, глупая девочка?

— Я не нарочно! — заныла Бланка особым гнусавым голосом, который она использовала каждый раз, когда защищалась от нападок взрослых. — Они свалялись, и получился адский колтун. Я не смогла его распутать, вот и отрезала.

— Врёт, — безаппеляционно заявил Тьерри. — Она просто скопировала мою причёску. Я её тайный кумир.

Робер и Дени засмеялась, но родители оставались серьёзными.

— И это перед приездом Рюффаев! — простонала Николетт, приложив руки к вискам. — Что они подумают, Господи!

— Да что такого страшного? — недоумевающе воскликнула Бланка. — Мальчишек вы почему-то сами так стрижёте!

Окассен посмотрел на дочь таким ледяным взглядом, что она тотчас замолчала и опустила глаза.

— Для мужчины это нормально, — медленно проговорил он. — А если такое на голове у женщины, это знак того, что она — непотребная девица. Подробнее объяснять не буду, здесь дети. Иди к себе в комнату и убери это немедленно.

— Как? — вскричала Бланка. — Отрезать под корень, что ли?

— Да хоть так, но чтобы я этой мерзости не видел!

Бланка сделала два шага, а потом заревела в голос. Опустилась на пол, словно у неё ноги подкосились, стала рыдать и бить кулаком по полу. Родители переглянулись.

— Ничего, — презрительно сказал Окассен. — Повоет и перестанет.

Но Николетт бросилась к Бланке, обняла её и подняла с пола. Гладила, прижимала к себе, шептала на ухо ласковые слова. Потом быстрым жестом подозвала Робера:

— Отнеси её в спальню, сынок!

Робер легко подхватил сестру на руки и понёс вверх по ступенькам. Мать следовала за ним. Инцидент был исчерпан за пять минут. Николетт умыла Бланку и ловко заколола ей чёлку назад.

— Вот, ничего и незаметно!

— А я вообще не понял, что она чего-то отрезала, — усмехнулся Робер. — Любите вы, взрослые, из-за чепухи шум поднимать.

Внизу уже накрыли стол. Все сидели по своим местам. Только Тьерри болтался около лестницы. Увидев сестру, хихикнул и метнулся в кухню.

— Ну, вот, теперь всё в порядке, — сказал Окассен вполне добродушным тоном.

Но Бланка не смотрела на него. Села рядом с бабушкой и мрачно уставилась в пространство. Тьерри вбежал последним и, усевшись на место, подтолкнул локтем Дени. Тот едва глянул на младшего брата и тотчас зажал себе рот рукой, чтобы скрыть смех. Робер тоже глянул и расхохотался в голос.

— В чём дело? — сердито спросила Николетт.

Но тут же хором засмеялись и остальные сыновья — Мишель, Кантен, Лоранс. А Робер аж пополам согнулся от хохота.

— Да что такое? — сердито воскликнул Окассен.

— Посмотрите на Тьерри, батюшка! — подсказал малыш Тибо.

Тьерри сидел напротив Бланки, с таким же мрачным лицом как у неё. Чёлка его была заколота наверх, видимо, шпилькой, взятой у служанки. Николетт не выдержала и тоже рассмеялась. Но Окассен без улыбки скомандовал сыну:

— А ну, марш из-за стола! Иди обедай на кухне, со слугами.

Тьерри вскочил, мигом содрал с волос шпильку и смущённо проговорил:

— Простите, пожалуйста, я больше так не буду!

— Сядь, — ответил отец. — Дени, читай молитву.

Вскоре семейство уже мирно обедало, одна Бланка не дотрагивалась до еды. Сидела надутая и только отхлёбывала из кубка сидр. Но никто не обращал на неё внимания, что казалось девушке немыслимо обидным.

— Сегодня мы с Дени ездили в Брешан, — объявил Окассен. — Я заказал ему новые доспехи. Когда приедет барон де Рюффай, мы отправимся вместе с ним в Орлеан. Я буду просить герцога, чтобы Робера, Дени и Франсуа взяли в войско.

— Правда? — радостно воскликнул Робер. — Какая прекрасная новость!

— А завтра будем сооружать учебную крепость, — с улыбкой продолжал Окассен. — Я научу вас вести штурм и оборону.

Мальчики в восторге зааплодировали и застучали кубками по столу.

— Но завтра придётся выкопать ров, — продолжал отец. — Наши наказанные этим займутся. Робер, Дени, Франсуа, Тьерри. Ну, и двух мужиков с барщины дам в подмогу.

— А меня-то за что? — закричал Тьерри. — Я не убегал из дома, не брал оружие без спроса, не целовался с Дезире за кустами...

— А кто это у нас целуется с Дезире? — изумлённо спросила Николетт.

— Точно не я, — клятвенно сложив ладони у груди, сказал Тьерри.

Окассен в упор посмотрел на Дени. Тот покраснел до ушей и опустил голову.

— Ты сегодня чересчур много глупостей творишь, Тьерри, — сказал Окассен. — Поэтому будешь завтра копать вместе со старшими.

— Слушаюсь, — иронически ответил Тьерри.

Окассен не обратил внимания на тон сына. Спокойно продолжал:

— Я вас разделю на две армии. Одни будут оборонять крепость, другие нападать. Атакой командует Робер.

— Ура! — восторженно воскликнул первенец. — Я могу сам набрать себе команду?

— Да, но чуть позже. Держать оборону сложнее. Поручаю это Бланке.

Девушка мгновенно вышла из своего мрачного ступора. Подпрыгнула на месте, завизжала, выскочила из-за стола и бросилась целовать отца.

— Ну, угомонись, бешеная кошка! — сказал он, не скрывая довольной улыбки. — Выбирай себе первого бойца.

— Дени, — тотчас ответила она.

— Тогда мне Тьерри, — парировал Робер.

— Мишель, — нахально ответила Бланка.

— Франсуа! — крикнул Робер.

Без особого спора разделили двух младших братьев. Малыш Тибо разревелся, когда его лишили права участвовать в игре.

— Давайте, я его возьму в свою армию, батюшка, — предложила Бланка. — Будет подавать оружие, он шустрый.

Николетт запротестовала. Она вообще полагала, что вся эта затея с учебным штурмом — штука опасная. Была бы её воля, она бы и Кантена с Лорансом туда не пустила. Но мальчишки так бурно расшумелись, что Николетт вынуждена была уступить.

— А Тибо не пойдёт, — твёрдо произнесла она. — И Бланка пусть не вздумает копать. Это тяжёлая работа, вовсе не для девушек.

— Почему? — строптиво спросила Бланка.

— Потому что тебе ещё детей рожать, — усмехнулся Окассен.

— Вот сиди и шей пелёнки! — крикнул Тьерри.

И опять все засмеялись, включая Бланку.

Через час весь дом угомонился. Вечерние молитвы были прочитаны, постели разостланы, сказки на ночь рассказаны. Теперь слышался только шорох мышей в щелях да похрапыванье бабушки в конце коридора. Но Бланка ещё лежала какое-то время под одеялом.

Лет семь назад у неё разболелось ночью ухо, и она побежала к Николетт. До сих пор неприятно вспоминать, за каким занятием она застала родителей. Причём, в раннем детстве Бланка не раз видела подобные сцены, однако то были мать и отчим, а их девочка не слишком уважала. Как говорил Окассен о простых людях: «Чернь, что с них взять!». Но родители-то не чернь!

«Пусть закончат со своими супружескими обязанностями да заснут, потом пойду» — подумала Бланка.

И даже зажмурилась, чтобы не вспоминать. Как могут взрослые хорошие и умные люди заниматься такими гадостями! Для себя Бланка давно решила, что чаще раза в год соглашаться на это не будет. Только чтобы сделать очередного ребёнка, и всё. А детей она хотела не больше пяти. Пусть будет одна девочка, остальные сыновья.

Ночную тишину нарушил крик совы. Это сигнал, поняла Бланка. Она осторожно выбралась из-под одеяла, уже полностью одетая в мужскую одежду. Даже волосы были тщательно упрятаны под берет, кроме чёлки, конечно.

Она бесшумно открыла окно, села на подоконник и нащупала ногой карниз под окном. Пройти, держась за стену, всего пять шагов, а дальше соскочить на крышу крыльца. Оттуда Бланка ещё три года назад легко спрыгивала на землю. Сейчас прыжок получился бы уже слишком шумным, да и болезненным. Теперь девушка осторожно спускалась по столбу, подпиравшему крыльцо.

Она уже проделала этот трюк, когда наверху вдруг стукнула ставня.

— Эй, кто там? — негромко спросил голос отца.

Бланка прижалась к столбу спиной, замерла, боясь шелохнуться.

— Ну, кто там может быть? — спросила в глубине спальни Николетт.

— А вдруг воры забрались, — ответил Окассен.

— На воров собаки залаяли бы. Нет там никого. Вернись ко мне быстрее!

— Иду, любовь моя.

Бланку так и передёрнуло. Неужели они не спят, потому что снова... Слева, у флигеля братьев, опять раздался крик совы. Бланка поспешила туда, бесшумно крадясь вдоль стены. Робер и Дени уже ждали её в тени кустов жасмина.

— Давайте постоим немного, — еле слышно прошептала Бланка. —Родители не спят.

Они стояли, глядя в фиолетовое небо, усеянное россыпями звёзд, пока Бланка не скомандовала:

— Ну, думаю уже можно.

Она шла первой, юноши за ней. Передвигаясь цепочкой, они пробрались через сад к южной части ограды, сплошь увитой диким виноградом. Ещё три года назад Робер и Бланка обнаружили, что в нижней части стены несколько камней держатся непрочно. Много дней подряд они упорно расшатывали камни, пока не удалось вытащить их совсем. Дыру углубили вниз с помощью лопаты, а потом всунули камни на место и прикрыли плетями дикого винограда.

При необходимости дети вытаскивали камни и пробирались через дыру наружу. Взрослый человек, даже такой стройный, как их отец, не пролез бы в это отверстие. Тайный лаз подходил только для подростков. Знали о нём лишь четверо — Робер, Дени, Бланка и их друг Ноэль де Гюи.

— Ну, побежали! — скомандовала девушка, когда последний, Дени, вылез в заросли мокрого от росы бурьяна.

В деревне стояла мёртвая тишина, нигде ни огонька. Только вдали светилось окошко в доме Гюбера Большого — ещё днём служанки болтали, что у его жены роды начались. Цепные псы лаяли на юных Витри, пробегающих задворками к лесу. Там издали виднелась сверкающая точка. Это Ноэль де Гюи ждал друзей с потайным фонарём. Услышав шорох травы и веток, конь Гюи тонко заржал.

— О, как же мы с конём пойдём в чащу? — недовольно спросил Робер вместо приветствия.

— Мне без коня никак, — спокойно отозвался Ноэль, — до рассвета надо домой добраться, а то дядя заметит, что я уходил ночью. Да я сейчас заведу Ориона в ваш охотничий дом и запру там, чтоб волки не достали.

Он говорил быстро, уверенно, но без того высокомерия, которое в доме Витри все невольно перенимали от хозяина. И внешне Ноэль выглядел попроще. Высокий, ловкий, кудрявый, но не из того сорта красавцев, на которых женщины оглядываются.

Впрочем, многие дочери местных дворян предпочли бы Ноэля сыновьям Витри. Те, конечно, хороши собой, как ангелы, но слишком уж благовоспитанные. Не дождёшься от них ни комплиментов, ни записки с любовными стихами. И на уме у них только поединки, засады, охота, в общем — скучные молодые люди.

— Ну, что, пойдём? — спросил Ноэль. — О, Бланка, ты причёску сменила? Теперь совсем, как мальчишка!

Бланка гордо заулыбалась. И перехватила у Ноэля фонарь.

— Давай, я понесу. Я пойду первая.

Местный лес дети Витри знали, как свои пять пальцев. С раннего детства они ходили сюда за грибами, орехами, ягодами, а в последние три года отец часто брал их с собой на охоту. Бывало, что старшие дети охотились без взрослых или с соседскими юношами.

Ночью, конечно, в лесу было страшновато. Пару раз в чаще метнулись чёрные тени, и Дени, шедший последним, невольно схватился за кинжал. Волки, кабаны или же гоблины, которые выходят по ночам собирать мухоморы для своих жутких зелий? Над верхушками деревьев с тревожным уханьем носились совы.

— Скоро будет одинокий дуб, — шёпотом сказала Бланка. — Надо забраться на него и посмотреть сверху.

Так и поступили — дойдя до огромного дуба, росшего на высоком пригорке, друзья стали совещаться, кто полезет наверх. Общим решением выбрали Робера — он быстрее всех карабкался по деревьям. Сбросив на руки брату кафтан и пояс с кинжалом, он подпрыгнул, уцепился руками за нижнюю ветку. Через пять минут Робер уже подобрался к верхушке дуба.

— Ну, как? — спросил Ноэль. — Видишь что-нибудь?

— Вижу. Огонёк вон там, за Чёрным оврагом.

Дождавшись, пока Робер спустится, друзья вновь стали совещаться. Места за Чёрным оврагом считались «гиблыми», даже лесники Окассена не осмеливались заходить туда в одиночку. Крестьяне болтали, что в этом глухолесье обитает всякая нечисть — ведьмы, гоблины и даже языческие боги, которым поклонялись древние галлы до того, как приняли христианство.

— И мы пойдём туда? — осторожно спросил Дени. — У нас ведь даже мечей нет.

— Так мы же не собираемся драться, — возразила Бланка. — Проверим, кто там. В гоблинов я не верю, а если это разбойники, мы сообщим графу и заслужим великие почести.

Слова Бланки воодушевили юношей, и они двигались по самой жуткой части леса без малейшего сомнения. Между тем ночь перешла на вторую половину, когда тьма предельно сгущается, и всё лесное зверьё рыщет в поисках пропитания. Уже не раз за деревьями друзья видели светящиеся глаза разных размеров, от огромных, на высоте человеческого роста, до крошечных, шмыгающих над травой. Робер угодил ногой в нору, откуда раздалось недовольное рычанье, над ухом Бланки явственно фыркнули огромные ноздри, а потом крупная тень с дробным топотом бросилась в бурелом.

— Смотрите! — прошептал Ноэль, и голос его показался в ночной тишине раскатом грома.

В густых зарослях орешника пряталась кривобокая избушка. Окно, затянутое бычьим пузырём, светилось. Бланка первая на цыпочках подкралась к избушке, за ней шёл Ноэль, дальше — оба брата. Робер на всякий случай вытащил кинжал.

Сквозь пузырь невозможно было разглядеть, что происходит в избушке. Но по голосам, доносящимся изнутри, было ясно, что там находится не меньше пятерых мужчин. Нетрезвых, грубых, но не из простонародья. Они выражались, как показалось Бланке, словно солдаты или слуги. И даже речи вели такого же свойства.

— Жалованье платят вовремя, а остальное мне без разницы!

— Сеньор сказал, чёртова уйма господ сейчас едет на Орлеан. Пожива будет хорошая, уж он не ошибается.

— Я сегодня за день в «Алом коне» сбыл восемьдесят три гнилушки, и ни один баран не заметил.

Бланка коротким жестом показала друзьям — уходим. Дальше они шли так быстро, как только позволял цепляющийся за ноги валежник.

— Знаете, что я думаю? — слегка испуганно проговорил Ноэль. — Там был Тео. Оруженосец моего отца. Я узнал его голос.

— Подожди. Оруженосец твоего отца? Но ведь его повесили, насколько я помню, — смущённо сказал Робер.

История отца Ноэля была чем-то вроде постыдной тайны, о которой не принято говорить вслух. Все знали, что маркиз де Гюи был четвертован за то, что убил свою жену, мать Ноэля. Он сделал это, чтобы свалить вину на Окассена и завладеть его супругой, прекрасной Николетт. Молодые Витри знали эту историю в общих деталях — она произошла, когда Роберу и Бланке было по семь лет.

Троих детей де Гюи, оставшихся круглыми сиротами, воспитывали дяди по отцу. Ноэль редко вспоминал родителей. Говорил: «Матушка была очень милая и добрая, а отец домой приезжал редко. Учил меня фехтовать и порол за каждую ерунду». Детей Витри, которых отец никогда пальцем не трогал, эти слова приводили в ужас.

— Я уверен, что Тео был там, — хмурясь, ответил Ноэль. — И говорили они о разбое и фальшивых деньгах. Ты не ошибалась, Бланка!

— Надо рассказать отцу, — убеждённо проговорила девушка. — Только я сначала придумаю убедительную историю, откуда мы это узнали.

— Ну, да — согласился Робер. — Нельзя же выдавать наш тайный ход.

Глава 4. Я в своём праве!

Бланка, Робер и Дени вернулись домой незамеченными и даже успели выспаться до завтрака. Николетт велела не будить никого из детей, пока слуги не заколют свинью и не разделают её. Она не любила, чтобы кто-то путался у неё под ногами во время такого важного дела.

— А как же крепость строить? — ныл Тьерри, проснувшийся по своей привычке на рассвете.

— Не велика важность ваша дурацкая крепость! — ответила Николетт, кормившая в этот момент грудью маленького Алара. — Начнёте на час позже!

— А как же мне тоже покушать? — жалобно спросил Тьерри. — Вашего сосунка вы, небось, сразу покормили!

— Иди, возьми в кухне хлеба и молока. Как раз Лулу корову подоила, — ответила Николетт.

Тьерри нырнул в кухню, но едой не поинтересовался — сразу ухватил за грудь молодую служанку Лулу, и принялся тискать так, что та едва удерживалась от визга.

— Ой, мессир Тьерри! А если хозяйка войдёт! — сдавленно пищала она.

— Не войдёт, она занята.

— А если Берта войдёт?

Берта, старшая служанка, действительно, вошла, как раз, когда Тьерри уже сунул обе руки под юбку Лулу, а та вяло отбивалась.

— Опять? — гневно спросила Берта. — Вы что у меня в кухне каждый день бордель устраиваете? Дождётесь оба, я хозяину доложу.

— Он не поверит, — нахально сказал Тьерри. — Я у отца любимчик, это все знают. И вообще, я пришёл взять хлеба с молоком. Вот и подай мне это живо!

Берта глянула на него уничтожающе, но налила молока в кружку.

— И пенку убери, ненавижу её, — приказал Тьерри.

Пока Берта извлекала ложкой пенку, Тьерри вовсю лапал её то за ноги, то за зад. В конце концов, она огрела его ложкой по макушке.

— Не стыдно вам? Я вас вдвое старше!

— Ну, и что? Это право сеньора! — рассмеялся Тьерри.

— Мессир Окассен! —завопила Берта, бросаясь к окну.— Ваш сын мешает нам работать!

Тьерри стремглав вылетел из кухни и уселся на крыльце со своей кружкой и краюхой хлеба.

Детей разбудили, когда куски свиной туши уже опаливались над костром, а промытые кишки висели на верёвках для белья. Бланка, полностью одетая, умытая, с аккуратно заколотой наверх чёлкой, вышла на крыльцо и помахала рукой братьям, которые бежали от своего флигеля.

— Придумала что-нибудь? — спросил Робер вполголоса.

— Ага. Попозже расскажу, сейчас тут много ушей вокруг.

Сразу после завтрака Окассен повёл сыновей за ворота, на лужайку под старыми каштанами. Разметил место для рва и разделил мальчиков на две группы — трое старших и Франсуа Маризи копают, а младшие носят из ближайшей рощи хворост.

— Сколько хвороста нужно?—деловито спросил Мишель, единственный темноволосый сын Витри.

— Каждому принести по три охапки. Из них сделаем крепость.

С этим Окассен вернулся во двор и занялся крестьянами, которым следовало задать работу на барщине. Бланка тем временем сидела у окна, изображая, что прилежно шьёт. На самом деле, она писала левой рукой, чтобы почерк получился неузнаваемым:

«Любезный шевалье де Витри! Спешу уведомить вас, что на границе ваших земель и владений Гюи, за Чёрным оврагом, находится тайное жилище разбойников. Эти злодеи грабят путников на дорогах и сбывают фальшивые монеты. Есть подозрение, что среди них находится оруженосец покойного маркиза де Гюи, убийца Тео. С величайшим почтением, доброжелатель».

Закончив, девушка посыпала письмо песком, свернула в маленький квадратик и сунула в карман фартучка.

В полдень братья Витри вбежали во двор, радостно галдя. Ров закончен, крепость тоже готова! Окассен вышел проверить и вернулся довольный. Бланка из окна наблюдала, как он треплет мальчишек по волосам и увлечённо объясняет им что-то.

— И когда сражаться? — спросила она, высунувшись в окно.

— А ты всё подсматриваешь, как шпион? — рассмеялся отец. — Лучше сбегай в погреб, вынеси мужчинам холодного сидра!

Бланка со всех ног бросилась выполнять поручение. Братья тем временем обливали друг друга у колодца ледяной водой и визжали от восторга.

— Дезире! — крикнула Бланка, заметив сестру около дома. — Принеси из кухни девять кружек!

Дезире помчалась на кухню. Теперь девушки вдвоём занимались сидром — Бланка разливала на крыльце, Дезире подносила кружки.

— Сначала отцу, — командовала Бланка. — Теперь Роберу. А дальше можешь в любом порядке!

Закончив с сидром, она подошла к Роберу и осторожно сунула ему в руку заготовленное письмо.

— Скажи отцу, что тебе крестьянский мальчик принёс. Чей, не помнишь, не обратил внимания. Понял?

— Конечно, — быстро кивнул Робер.

Они обернулись поглядеть, не смотрит ли кто на них, и заметили недвусмысленную сцену. Дезире принесла последнюю кружку Дени. Он взял её и, удержав руку девушки в своей, нежно погладил её по ладошке. Глаза их так и впивались друг в друга.

— Что за телячьи нежности? — изумлённо пробормотала Бланка.

— А это уже давно, — так же негромко ответил Робер. — Братец как свихнулся на этой девчонке. Ты разве не знала?

И тут Дени вздрогнул. Отец позвал его от сарая, где пил свой сидр и попутно отдавал распоряжения слугам. Бланка и Робер видели, что Дени вернулся назад хмурый и сел на земляную скамью, понурив голову.

Окассен пошёл в дом. Бланка заметила, что лицо у него странно кривится. Ей стало не по себе. Она помнила, что давно, когда ей было лет шесть-семь, отец страдал припадками безумия — забывал своё имя, не узнавал близких, мучился от ужасных головных болей и кошмаров. Именно такое лицо у него бывало тогда...

— Робер, а где тётушка? — спросила она.

— Кажется, на заднем дворе, колбасы набивает. А что?

— Сбегай за ней. Мне кажется, отцу плохо!

Сама девушка опрометью бросилась в дом. Окассен сидел в трапезной, в кресле у очага, что было весьма странно, поскольку на дворе стояла жара, и очаг не топился. Рукой он держался за лоб.

— Батюшка! — вскрикнула Бланка, подбежав к нему. — Как вы себя чувствуете?

— Не по себе мне, детка, — глухо проговорил он. — Голова болит, как тогда... ты, наверное, не помнишь...

— Я всё помню, — быстро ответила Бланка. — Но вы ведь меня узнаёте?

— Конечно. Я в себе, дочь. Но очень страшно за Дени... эта девка хочет заморочить ему голову, женить на себе... И тогда мой сын навсегда останется никем... безземельным рыцарем... И за тебя мне тревожно, Бланка! Думаешь, я не понимаю? Ты не такая, как все... а люди не любят непохожих.

— За меня не бойтесь, батюшка, — ласково проговорила Бланка. — Я сильная.

— Да. Ты как мужчина, но в женском теле, вот что страшно, — прошептал он.

Прижал обе руки к лицу и принялся раскачиваться взад-вперёд.

— Не надо, пожалуйста, не тревожьтесь, — умоляюще сказала Бланка. — Всё хорошо будет. Сейчас тётушка придёт, сделает вам лекарство.

Она побежала на кухню и, намочив полотенце в холодной воде, приложила его ко лбу отца. Тут пришли Николетт, Робер и родная мать Бланки, Урсула.

— Что случилось, милый? — воскликнула Николетт, бросаясь к мужу. — Голова?

Он хмуро кивнул. Бланка заметила, как лицо Николетт вмиг побелело. Но вслух она проговорила сдержанно:

— Дети, побудьте с отцом. Урсула, пойдём, сварим лекарство.

До прихода женщин Бланка и Робер отвлекали отца всяческими приятными разговорами. Потом Николетт напоила его целебным отваром и повела в спальню. У лестницы Окассен задержался и обернулся к Урсуле.

— Поговори со своим мужем. Вам надо найти Дезире жениха, и как можно быстрее.

Урсула удивлённо посмотрела на него, но не осмелилась спросить что-либо. А Бланка вывела Робера на крыльцо и сказала с тихой яростью:

— Слушай, потолкуй с Дени серьёзно. Ещё не хватало, чтобы отец болел из-за его дурацких шашней.

— Конечно, — кивнул Робер.

— А я займусь этой мерзавкой, — продолжала Бланка, указывая на Дезире.

Она сорвалась с места, подбежала к к сестре и схватила её за руку.

— А ну-ка, пойдём, поговорим!

Дезире сразу испугалась голоса и выражения лица Бланки. Попыталась вырваться, но куда там! Пальцы Бланки стискивали запястье сестры, словно стальные клещи. Так она протащила её до середины сада, а потом резко отпустила. Потеряв равновесие, Дезире чуть не упала. И её тотчас настигла сильнейшая пощёчина.

— За что? — в ужасе вскрикнула Дезире. — Что я сделала?

— Из-за тебя, шлюха, мой отец снова заболел. Из-за того, что ты вертишь хвостом перед Дени!

— Зачем ты так, Бланка? — обиженно спросила Дезире. — Я тебе всегда помогаю, а ты против меня... Если хочешь знать, я люблю Дени по-настоящему. И он меня тоже.

Бланка снова ударила её, теперь уже кулаком под глаз, как била братьев во время драк. Настоящий боевой удар, от которого Дезире рухнула в траву. А потом Бланка яростно колошматила её кулаками и ногами, не соразмеряя силы ударов.

— Не смей приближаться к моему брату, не смей тревожить моего отца, тварь! Ещё раз увижу тебя около Дени, придушу голыми руками!

Спустя пять минут гнев Бланки выдохся. Она презрительно плюнула на рыдающую Дезире и побежала домой.

— Как батюшка? — спросила она у Николетт.

— Заснул. Сказал, что голова больше не болит, — ровным голосом ответила та. — А почему у тебя руки в крови, детка?

— А, так, — пренебрежительно произнесла Бланка. — Пришлось кое-кому врезать. Обед скоро?

— Сейчас будем накрывать. Скажи Тьерри, чтобы позвонил в колокол.

Сегодня семья села обедать без отца. От своих лекарств он обычно спал по полдня. Видя, что мать спокойна, дети тоже держались как обычно, правда, без шуток и смеха. Дени сидел понурый, словно больной, жевал без всякого аппетита. Бланка показала на него глазами Роберу. Тот многозначительно кивнул.

— Неси сладкое, Лулу! — крикнула Николетт.

Но раньше десерта в трапезную влетела Урсула, такая разъярённая, какой дети Витри сроду её не видели.

— Ты... ты... — завопила она, тыча пальцем в Бланку. — Ты что сотворила с Дезире, волчица бешеная?

— Это что за выходки? — надменно спросила бабушка, мадам Бланка. — Немедленно выйди отсюда, хамка! Войдёшь, когда господа изволят тебя принять.

Урсула бросила на пожилую дому такой злобный взгляд, что та перекрестилась.

— Что случилось, Урсула? — удивлённо спросила Николетт.

— Эта идиотка избила Дезире так, что на ней живого места нет! — крикнула Урсула. — Под глазом фонарь, губы в лепёшку, по всему телу синяки. Она ногами её била, представь, девочку — ногами в живот!

— Не ври, — презрительно отозвалась Бланка. — Я ей надавала пинков по ляжкам и под зад, чтоб меньше виляла им перед моими братьями. А если она ещё раз расстроит отца, вообще убью. Подумаешь, заплачу штраф в десять экю.

— Бланка! — в ужасе воскликнула Николетт. — Что ты говоришь? Как можно девушке вести себя, точно дикий зверь?

— Она не девушка. Она злодейка сумасшедшая. Ну, так есть в кого, — яростно сказала Урсула, показав на потолок.

— Не надо так, Урсула, — тихо, но твёрдо проговорила Николетт.

Урсула закрыла лицо руками и рыдая, вышла за дверь.

— Бланка, догони её и попроси прощения, — бессильно произнесла Николетт.

— Ни за что. Я в своём праве, — строптиво возразила девушка. — Развратная тварь получила по заслугам.

Николетт устало прижала руку ко лбу. Пальцы у неё заметно дрожали.

— Мне недосуг сейчас в этом разбираться, — еле слышно сказала она. — Но Урсула твоя мать, и ты обязана уважать её.

— Она мне не мать, — с отвращением произнесла Бланка. — Вы меня кормили и заботились, отец воспитывал. А она просто распутная девка, соблазнившая сеньора.

Николетт ничего не сказала. Посмотрела на Бланку отчаянными глазами и быстро вышла из трапезной. Вскоре дети услышали во дворе её крик:

— Урсула! Подожди, Урсула!

Утром Окассен проснулся в полном здравии. Но над домом словно пронеслась чёрная гроза. Николетт была печальная и, кажется, заплаканная, Дени через силу ел за завтраком, Бланка сидела с вызывающим видом, задрав подбородок.

— Я думаю, штурм крепости мы устроим завтра, — сказал Окассен. — Ваша мать считает, что сегодня я должен ещё полечиться и поспать. Но со старших наказание снимается, они могут съездить на охоту.

— Ура! — хором крикнули Робер и Бланка.

Дени промолчал, по-прежнему глядя в стол.

— Можно и мне с ними? — спросил Тьерри.

— Хорошо.

За полчаса собрались, подточили кинжалы, выпустили из сарая гончих.

— Как твоя сестра? — спросил Робер у Франсуа, уже выехав за ворота.

— Жива, — усмехнулся тот. — Мадам Николетт намазала ей чем-то синяки, сегодня уж наполовину сошло. Да поделом ей! Во что превратила нормального парня!

Он кивнул на Дени, ехавшего в хвосте. Тот был мрачен, как смерть, смотрел в пространство застывшими глазами.

— Ничего, — усмехнулась Бланка. — Перебесится!

Они опоздали к обеду, зато вернулись с такой великолепной добычей, что сбежались смотреть, все кто был в ту пору в имении — семья, слуги, работники из сыроварни и девушки, работавшие в ткацкой мастерской. Робер и Дени везли на шесте, положенном поперёк сёдел, взрослого оленя-самца с рогами о трёх ветках.

— Вот это чудеса! Ну, и молодцы наши ребята! — восторженно восклицала Николетт.

Окассен, разбуженный общим шумом, только обнимал детей — то по одному, то всех вместе сразу. Им хотелось прямо сейчас обсудить подробности охоты, но Николетт не дала.

— Идите, ополоснитесь, и я вас покормлю. Отец тоже ещё не обедал. Вот за столом и поговорите.

— Как было бы удобно сейчас отдать письмо! — шепнула Бланка на ухо Роберу. — Но я ещё побаиваюсь тревожить батюшку.

— Да, пока не надо, — согласился брат.

Потом они ели вшестером — Окассен, старшие дети, и Франсуа тоже усадили с собой. Оживлённо болтали, рассказывали, как Робер заметил оленя и погнал его к реке, а Бланка и Дени выскочили наперерез с двух сторон.

— А кто же заколол его? — спросил Окассен. — Я видел рану, там такой отличный удар — прямо в сердце.

— Не поверите, батюшка, это Тьерри! — воскликнул Робер.

— Да, я только вытащил кинжал, а он как выскочит из кустов! — восторженно сказал Дени. — Один удар, и зверь свалился.

Окассен с гордостью посмотрел на третьего сына.

— Оправдываешь своё первое прозвище, малыш! Когда ты родился, мы все тебя звали «Знак Счастья».

— Почему? — ревниво спросила Бланка.

— Потому что третий сын подряд, как в сказках.

Тьерри скорчил самодовольную рожу и отвесил три поклона — направо, вперёд и налево. Все рассмеялась, включая Николетт, которая сама принесла сладкое — медовый рулет и свежее абрикосовое варенье.

— А меня как называли в детстве? — требовательно спросила Бланка.

— Мы с Урсулой звали тебя принцессой, — весело ответила Николетт. — А отец — мерзким созданием.

— Что-о-о? — обиженно закричала девушка. — Это почему?

Окассен покраснел и, взяв дочь за руку, быстро ответил:

— Я был тогда на год старше, чем Робер сейчас. Молодой и глупый.

— Нет, я считаю, вы были абсолютно правы, батюшка, — с преувеличенной серьёзностью произнёс Тьерри. — Эта девица — премерзкое создание, настоящее исчадие ада.

И со скоростью зайца, которого гонят собаки, понёсся прочь из трапезной. Бланка помчалась за ним, вопя: «Убью! Растерзаю!».

Весь двор хохотал, наблюдая за их беготнёй. Только Урсула отвернулась и злобно пробормотала что-то себе под нос.

На следующий день, в самый разгар штурма крепости, к воротам Витри вновь прискакал гонец с драконом на кафтане.

— Мессир барон де Рюффай уже в Шассоле. Просил сообщить, что к вечеру будет у вас.

— Ура! Мы отбили вторую атаку! — завопили из крепости.

Гонец испуганно обернулся и увидел стоящую на куче хвороста девушку с мечом в руке. Лицо у неё было чумазое, растрёпанные волосы торчали как попало из-под кожного шлема. Она с яростью пнула ногой мальчишку, который преодолел ров и взбирался по хворосту вверх. Тот полетел в ров, а девица пронзительно заорала:

— Крепость Витри не сдаётся!

— Это не наша ли барышня-невеста? — изумлённо спросил гонец.

Не зная, как правильнее ответить, слуга показал вглубь двора:

— А вы проходите, сударь! Вон около дома мадам, с ней можно поговорить. Мессир сейчас занят там...

И показал на крепость, где разворачивался ожесточённый бой. Четверо мальчишек атаковали, трое во главе с девчонкой — отстаивали своё убежище, сложенное из горы хвороста. Звон мечей, вопли и отборная брань напомнили гонцу юность, когда он сам штурмовали английские крепости.

— А ведь воюют по всем правилам! — одобрительно произнёс он.

— У нас тут каждый день война по всем правилам, — смиренно ответил слуга. — То штурм, то турнир, то стрельба по воронам...

Николетт приняла гонца со всей любезностью. Но не успела прекратить сражение — из-за ворот донёсся дружный рёв, очевидно, знаменующий победу. Вояки ворвались во двор, таща за собой на верёвках пленных. Первым, едва не сшибив гонца с ног, примчался невероятной красоты белокурый отрок, весь в пыли и царапинах. В одной руке он гордо держал поднятый кверху меч, другой волок верёвку, завязанную петлёй на шее злой растрёпанной девушки.

— Мы взяли крепость, матушка! — во всё горло заорал он. — У нас только один легко раненый!

— Кто? — встрепенулась Николетт.

— Лоранс. Да там чепуха, матушка, нос расквашен. Бланка слишком резко скинула его в ров.

Николетт сердито посмотрела на дочь, но вместо нотации просто указала ей на гонца:

— Этот человек прибыл от твоего будущего свёкра. Мессир де Рюффай с сыном будут здесь уже сегодня вечером. На твоём месте я бы срочно помылась и переоделась.

— Ой! Конечно, тётушка! — взвизгнула Бланка и, прямо с верёвкой на шее, бросилась в дом.

Глава 5. Праздничная ночь

Целых два часа слуги носились, как гончие — меняли солому на полу в трапезной, подметали двор, таскали продукты из погреба. Всех мальчишек Николетт отправила под началом Робера на реку — вымыться до блеска, включая волосы, не хватало ещё предстать перед гостями в пыли после драки.

— Не драка, а штурм, матушка! — обиженно выразил младший из вояк, шестилетний Лоранс, которому Урсула прикладывала к носу тряпку с куском льда из погреба.

— Некогда мне тут выражения выбирать! — сердито ответила Николетт.

Она лихорадочно считала в уме, сколько посуды нужно достать из кладовой. Пожалуй, все три парадных сервиза, которые имелись в распоряжении семьи де Витри.

— А кто мне поможет с волосами? — капризным голосом спросила из окна Бланка.

— Иди, займись ею, я сам тут покомандую, — предложил Окассен.

Сзади душераздирающе закричал ребёнок. Это нянька вынесла Алара:

— Кормить пора, мадам, от каши отказывается.

Так Николетт и поднялась к Бланке — на груди жадно сосущий младенец, в руке тяжёлый гребень из слоновой кости, за спиной — служанка с двумя вёдрами воды.

Впрочем, к приезду Рюффая всё было в идеальном порядке. Двор сверкал чистотой, в доме благоухало свежим сеном, на единственной башенке у ворот развевался флаг Витри, который вывешивали лишь в торжественных случаях. Хозяева самолично встречали гостей у крыльца. Окассен и Николетт были в парадных одеждах из парижского шёлка, тщательно подобранных по цвету — у жены голубое платье с отделкой из чёрного кружева, у мужа — чёрный костюм с голубыми вставками. Справа от Окассена стоял старший сын, тоже в чёрном с голубым кафтане, слева от Николетт — Бланка в голубом платье, с косами, перевитыми нитками белого жемчуга. Мать Окассена, мадам Бланка и остальные дети расположились на крыльце, строго в том порядке, как их выстроила Николетт — снизу бабушка с двумя младшими, сверху четверо средних. Вся дорожка, от ворот до крыльца, была усыпана полевыми цветами.

Едва Рюффаи приблизились к дому, с балкончика полилась музыка — управляющий Маризи и его сын Франсуа играли на лютнях, а Дезире — на свирели. Малыш Тибо выскочил вперёд, поклонился и произнёс с трогательной торжественностью:

— Приветствуем господ де Рюффай и благодарим за оказанную нам честь!

Будущий свёкор Бланки с восторженным хохотом подхватил малыша на руки и поцеловал.

— Господи, какая красота! Даже в графских замках не видал таких приёмов!

Он поцеловал руки дамам, обнял Окассена по-родственному, всем мальчикам вручил по крупной серебряной монете.

— А родителям и невесте подарки чуть попозже! — объявил он. — Когда промочим горло с дороги!

Его сын Реми, высокий светловолосый юноша с приятным спокойным лицом вслед за отцом поцеловал руки дамам, поклонился Окассену, приобнял Робера, а потом взял Бланку за руку и без всякого смущения поцеловал в щёку. С этого момента наречённые так и держались за руки, не расставаясь ни на минуту. Даже когда в середине обеда Бланку попросили спеть под лютню, Реми пошёл за нею в центр трапезной и стоял за её табуретом, любуюсь ловкими движениями девичьих пальцев.

— Опять прилипли друг к другу, как варенье к хлебу!— съязвил Тьерри.

Бланка даже не шлёпнула его, как обычно. Она глаз не сводила с Реми, и они бесконечно шептались за столом.

Взрослые беседовали о политике и о том, как в нашем сложном и страшном мире устраивать судьбу детей.

— Я не очень-то хотел посылать сына в поход, — говорил Рюффай — Дела у меня идут, слава Господу, хорошо, и я собирался оставить Реми при своём замке как начальника стражи. Но он сам желает попытать счастья. Ну, почему бы и нет? Говорят, поход будет недолгим. Наши арманьяки быстро разделаются с чёртовыми бургиньонами. Тем более, что Париж сейчас наш!

— Да, я тоже собираюсь отправить своих старших, — поддержал Окассен.

— В любом случае, к сентябрю, как договаривались, Реми приедет на свадьбу, — заверил Рюффай. — Если поход к тому времени не закончится, мы попросим отпуск.

В это время Реми и Бланка поднялись из-за стола.

— Можно нам погулять по саду, мессир де Витри? — любезно спросил Реми.

— Конечно, — улыбнулся тот. — Я вам обоим доверяю.

Бланка вся засияла от этих слов. А Рюффай погрозил сыну пальцем:

— Гляди, не озорничай!

Под общий смех юная пара удалилась, а Рюффай, даже не понизив голоса, сказал Окассену и Николетт:

— Этот мальчик пошёл в свою матушку, она всегда была ужасно скромная. Я-то в его возрасте уже был женат, не считая шалостей по деревням...

И обернувшись к Роберу, нахально спросил:

— Ты, небось, тоже уже резвишься на сеновалах, сынок?

— Нет, — серьёзно ответил Робер. — Я не хочу ронять честь нашего рода, мессир барон.

Рюффай заржал, как мерин, и только Николетт остановила его веселье, предложив ещё кусок жареной оленины.

— Эх, какая нынче скучная молодёжь! — воскликнул Рюффай.

Тем временем Бланка и Реми удалились вглубь сада, где сели на старую скамью, выдолбленную из поваленного дерева. Вокруг изобильно цвели шиповник и жасмин, делая воздух сладким, как сироп. Первым делом, конечно, наречённые сплелись пальцами, прижалась друг к другу и минут пять непрерывно целовались. Первым заговорил Реми.

— Пора остановиться, любовь моя, иначе это нехорошо закончится, — с улыбкой сказал он.

— Я ужасно соскучилась по тебе, зайчик, — ласково проговорила Бланка. — Как жаль, что ты не приехал чуть пораньше! Тогда мы бы вместе сходили ночью в лес, и в осаду крепости играли бы вместе!

За ужином она уже успела рассказать Реми о побеге в Орлеан, о ночной вылазке, описала даже, как отколотила Дезире. И Реми сообщил ей все свои новости. Они всегда так делали при каждой встрече, начиная с самой помолвки, которую заключили, когда Реми было шесть лет, а Бланке три.

— Осталось совсем недолго, — улыбнулся Реми. — Через два месяца мы будем жить вместе.

Бланка положила голову ему на плечо и тихо сказала:

— Я немного волнуюсь, что придётся уехать из моего дома, оставить отца, тётушку, бабушку. И братьев я так сильно люблю! Но ты для меня — как самый любимый брат, как Робер...

— Надеюсь, я буду тебе всё-таки ближе, чем брат, — обнимая её за талию сказал Реми.

— Конечно, — серьёзно ответила Бланка. — Ведь у нас будут супружеские обязанности!

От этих слов Реми так загорелся, что вновь припал к её губам. Правда, теперь поцелуй не затянулся надолго, потому что перешёл на висок, ухо, шею. А дальше Бланка, задыхаясь, отвела руки Реми от своей груди.

— Нет... ты же знаешь, что нельзя!

— Почему? — бессильно прошептал Реми. — Ведь я не пойду дальше. Я сам не стал бы всё портить сейчас.

— А вдруг кто-нибудь увидит? — неуверенно спросила Бланка.

— Никто не увидит, они все пьют, им нет дела до нас, — снова кладя руки ей на грудь, пробормотал Реми.

Бланка больше не возражала, позволив ему расстегнуть золочёные пуговки своего корсажа. Вскоре Реми уже впивался губами и пальцами в её соски. Бланка вся дрожала, но не от страсти, а от страха. Она ничего на свете не боялась — ни разбойников в ночном лесу, ни диких зверей, ни вражеских клинков. Но ни за что на свете не хотела бы, чтобы её увидели в непристойном положении, как она заставала своих родителей в детстве.

— Реми, хватит, умоляю. Мне ужасно не по себе! — сдавленно проговорила она.

— Хорошо.

Он сам быстро застегнул её платье и слегка отодвинулся от Бланки. Она тотчас схватила его за руку, быстро шепча:

— Не обижайся, любимый! Ты же знаешь, это не от меня зависит, так положено...

— Я не обижаюсь. Наоборот, я уважаю тебя за это, Бланка! — не глядя ей в лицо, ответил Реми.

А потом вдруг притянул её ладошку к себе, и Бланка почувствовала под своими пальцами бешено пульсирующий жар.

— Ой, Реми... не надо... зачем... так нехорошо... — с трудом пролепетала она, и тотчас смолкла.

В саду уже спустились сумерки. Но Бланка видела, как на траву брызнули белые капли. Ей захотелось плакать от нестерпимого стыда, но она опасалась обидеть Реми. Просто сидела неподвижно и думала, как бы незаметно вытереть липкие пальцы.

Реми словно оцепенел на несколько минут — быстро дышал и глядел в пространство застывшими глазами. Потом очнулся и, склонившись лицом к коленям Бланки, обнял её за талию.

— Прости меня, дорогая! Я так некрасиво повёл себя. Теперь стыдно тебе в глаза смотреть.

— Да что ты! — нежно сказала она, целуя его в затылок. — Ничего страшного не случилось. Это между нами, а мы почти муж и жена.

Реми сел прямо и с волнением посмотрел в лицо Бланки.

— Ты правда не обиделась? Тебе не противно?

— Немножко непривычно, — нервно засмеялась она. — Я не знала, что это так быстро происходит.

— Думаю, по-настоящему это будет не так быстро, — сказал Реми, опустив глаза.

Бланка обняла его и сама поцеловала в губы. И сказала то, что, наверное, не следовало говорить:

— Мы можем делать так, пока не поженимся. Полагаю, в этом нет большого греха. Главное, чтобы никто не знал.

Бланка и Реми вернулись к дому и обнаружили, что за время их отсутствия слуги развели два костра и танцуют вокруг них. В роли музыкантов были деревенские парни — пара скрипачей, и ещё двое с рожком и бубном. Они обычно играли на деревенских свадьбах и крестинах. Вся прислуга, девушки из ткацкой мастерской и дети Витри плясали под эту немудрящую музыку.

— Пойдём тоже потанцуем, Бланка? — предложил Реми.

— Ну, давай, — снисходительно согласилась девушка.

Танцев она не любила, но настроение было уж больно странное — радостное и одновременно напряжённое, словно на душе лежал тайный грех.

«Да не грех это вовсе! — сердито одёрнула себя Бланка. — Мы ничего не нарушили, никто не видел, и никого это не касается, кроме нас!»

Они с Реми взялись за руки и стали танцевать бурре, так же, как слуги и служанки. Бланка заметила, что Робер танцевал с Лулу, а Тьерри и Франсуа Маризи — с девушками из ткацкой. Дени нигде не было, но позже Бланка заметила в открытое окно трапезной, что он сидит там со взрослыми.

«Вот и прекрасно!» — подумала она.

Тем более что Дезире на её глазах направилась к дому своих родителей. Лицо у неё было грустное, видимо, танцевать без Дени не хотелось.

Бланка вздохнула с облегчением. И не заметила, что Тьерри выскочил из пляшущего круга и побежал вслед за Дезире.

— Эй, подожди! — крикнул он.

Дезире остановилась, удивлённо посмотрела на него.

— Что случилось, мессир Тьерри?

— Почему ты ушла? Пойдём потанцуем, — весело сказал он.

— Не хочется, мессир Тьерри.

— Из-за Бланки? Да наплюй на неё! — воскликнул Тьерри, хватая Дезире за руку. — Пусть только посмеет сунуться к тебе! Я не Дени, так ей наваляю, что месяц будет синяки отмачивать.

Дезире засмеялась, и Тьерри немедленно приобнял её за талию.

— Ты такая хорошенькая, Дезире! Слушай, возьми вот это и пойдём на сеновал.

Он сунул ей в ладонь серебряное экю, полученное в подарок от Рюффая. Дезире испуганно посмотрела на него. Тьерри был порядочно пьян, лицо его блестело от пота. Взгляд блуждал по груди девушки, а улыбка стала непривычно острой и хитрой.

— Бог с вами, мессир Тьерри, — смущённо проговорила Дезире. — Я такими скверными делами не занимаюсь. И вам всего-то тринадцать лет.

— Через месяц четырнадцать стукнет, — засмеялся он. — В таком возрасте по закону уже можно жениться! Да ты не бойся, я никому не расскажу и ребёнка тебе не заделаю.

Дезире отдала ему монету и попыталась высвободить руку. Но Тьерри держал её мёртвой хваткой, а когда Дезире стала вырываться, грубо поволок за собой к ближайшему сараю. Сначала девушка молчала, потому что не верила, что всё происходит всерьёз. Но когда Тьерри толкнул её на тюки с овечьей шерстью, Дезире отчаянно завизжала.

— Не лезьте, мессир Тьерри! Я народ позову, вам же хуже будет!

Он молча бросился на неё и одной рукой зажал ей рот, а второй задрал платье до самого пояса. Дезире бешено колотила его кулаками по спине, но удары только распаляли Тьерри. Он приподнялся и наотмашь ударил девушку по лицу, от чего в голове у неё на миг помутилось.

— Хватит кривляться! А ну, живо ляжки раздвинула, а то ещё получишь! — крикнул он.

— Не надо, — простонала Дезире. —Мессир Тьерри, пожалуйста!

Вместо ответа он схватил её за щиколотки. Началась яростная борьба — девушка извивалась, царапалась, била Тьерри кулаками в грудь. Но в ответ получала удары такой силы, что в глазах темнело. Как все дети Витри, Тьерри был высок ростом и с четырёх лет проходил боевую выучку. Через несколько минут силы Дезире иссякли, и она могла лишь рыдать, чувствуя, как ладони Тьерри жадно скользят по её бёдрам.

— Ну, вот давно бы так, — пробормотал он. — Погоди, ещё понравится!

Он смочил слюной два пальца и попытался вонзить их в лоно Дезире. Она завизжала и забилась с новой силой, чем и спасла себя. Дверь сарая с грохотом распахнулась, впустив внутрь запах костра и весёлый шум.

— Дезире, это ты здесь? — спросил голос Урсулы.

Тьерри мигом скатился с девушки и хотел выскочить наружу, но Урсула с яростью ухватила его за волосы и заорала во весь голос:

— Дамьен! Берта! Матье! Люди, сюда!

Тьерри тотчас перестал дёргаться и умоляюще затараторил:

— Тихо, Урсула, это же я, Тьерри!

Она отпустила его и растерянно спросила:

— Ты? А что ты делал с моей дочкой?

— Да мы просто в прятки играли. Я её поймал, а она обиделась и разревелась!

— Врёт! Врёт! — задыхаясь рыданиями, закричала Дезире. — Он хотел меня изнасиловать!

Хорошо, что этих слов не слышали слуги, бежавшие на крики Урсулы.

— Чего тут у вас? — запыхавшись, спросил конюх Матье.

Но Урсула сказала, что подняла крик по ошибке. Дети просто испугались крысы. Она отпустила всех, кроме своего мужа Дамьена и коротко приказала:

— Идём к нам домой. И ты тоже!

Последняя фраза относилась к Тьерри. Он поплёлся следом за семьёй Маризи, всхлипывая на ходу. Как только зажгли светильник, Дезире с рыданиями бросилась на шею к матери.

— Что у вас стряслось? — взволнованно спросил Дамьен.

— Он хотел её изнасиловать, — с ненавистью проговорила Урсула.

— Кто? Тьерри? — ужаснулся Дамьен.

Тьерри совсем не выглядел сейчас насильником. Вытирая кулаком слёзы, он жалобно смотрел то на супругов Маризи, то себе под ноги и дрожал с головы до пят.

— Я его поймала прямо на ней, — сдавленно проговорила Урсула, обнимая дочь.

— Тебе показалось, — плачущим голосом возразил Тьерри. — Я же говорю, мы играли. Я её поймал, а она выдумала что-то.

— Может, и правда, тебе показалось, доченька? — растерянно спросил Дамьен. — Тьерри ведь ещё мальчик.

— Да ты посмотри на неё! — крикнула Урсула. — Нос разбит, корсаж весь изорван! И платье было задрано, когда я вошла!

От этих слов Дезире зарыдала ещё страшнее и сползла на пол к ногам матери. Дамьен поднял её и положил на лавку, застеленную овчиной. Потом повернулся к Тьерри и с едва сдерживаемым гневом произнёс:

— Я пойду позову мессира Окассена.

— Не надо! — взвыл Тьерри. — Пожалуйста, Дамьен! Я же ничего не сделал! Она нетронутая!

Урсула подскочила к нему и уже занесла руку для удара, но Дамьен остановил её.

— Перестань! Ещё не хватало, чтобы он наговорил, будто мы его тут избили.

Урсула мрачно кивнула и отошла в сторону. И сказала в спину Дамьену:

— Не говори Окассену. Он своё подлое семя всегда защищает. Да ещё снова свихнётся... лучше приведи Николетт.

Войдя в дом, Николетт застала и Дезире, и Тьерри в слезах. Сын рыдал, лёжа лицом на столе, девушка тряслась от плача на коленях матери. Николетт, которой Дамьен по пути изложил всю историю, первым делом бросилась к Дезире.

— Скажи, детка, он точно ничего не успел?

— Нет, — простонала та. — Матушка вовремя вошла.

— Но он её всю истерзал, облапал, избил. Это разве ничего? — с гневом спросила Урсула.

— Это более, чем достаточно! — ответила Николетт. — Ты дала Дезире успокоительный отвар?

— Нет ещё, — растерянно ответила Урсула.

— Так что ж ты сидишь? Отведи её в спальню, умой, переодень, дай лекарство!

Она повернулась и подошла к сыну. Тот испуганно вскочил. Теперь, почти отрезвевшим, Тьерри казался просто напроказившим подростком, губы у него по-детски вздрагивали, в глазах были мольба и страх.

— Что скажешь, сын? — тихо спросила Николетт.

— Матушка, я не хотел! — вскрикнул он, прижав руки к груди. — Это природа. Она сильнее меня.

— Ах, вот как! А почему же ты не сказал нам с отцом, что в тебе так сильно природа играет? — гневно проговорила она. — Мы бы тебя срочно женили. Тебе и в голову не пришло, что так можно? Ты предпочёл напасть на дочь моей лучшей подруги? Урсула твоего отца спасла от верной гибели. Дамьен столько раз выручал нас, что я со счёта сбилась. Это будет наша плата за их добро?

— Матушка, я пьяный был, — бессильно пробормотал Тьерри.

— Других оправданий нет? — почти насмешливо спросила Николетт.

Тьерри поднял на неё недоумевающий взгляд.

— Ну, я подумал, это моё право сеньора...

Николетт не сдержалась— влепила ему пощёчину. Тьерри вскрикнул и отскочил в угол.

— Сеньор здесь — Окассен де Витри, а не ты, маленькая дрянь! — яростно проговорила Николетт. — А ну, Дамьен, сними пояс, дай мне! Сейчас я покажу сеньору его права!

Тьерри завопил так, что у Николетт в ушах заломило.

— Не трогайте меня, я отцу пожалуюсь, он не разрешит пороть меня из-за какой-то дочки слуг!

Николетт застыла на месте, потом обернулась к Дамьену и Урсуле, прибежавшей на крик.

— Боже мой! Я бы никогда не подумала, что услышу такое от своих детей.

— Твои дети на мерзости не способны, — мрачно ответила Урсула. — Никогда Робер или Дени не сказали бы такого. А это — ЕГО злобная порода, недаром похож на него, как две капли воды...

— Матушка, и вы позволяете этой женщине оскорблять отца? — возмущённо крикнул Тьерри.

— Как жаль, что ты права, Урсула, — с болью произнесла Николетт. — Да, Робер на такое не способен.

— Ещё бы, у вас всегда Робер был любимчиком! — отчаянно выкрикнул Тьерри.—Конечно, он же от вашего возлюбленного, а мы, все прочие, просто по обязанности народились...

— Что? — вмиг побелев, как мел, спросила Николетт.

Несколько мгновений она смотрела на сына остекленевшими глазами. Дамьен и Урсула тоже застыли в ужасе. Увидев выражение их лиц, Тьерри вдруг утратил всю дерзость и пролепетал смущённо:

— Мне это мальчишки в деревне говорили... Простите, матушка. Я такой дурак!

Николетт пошатнулась и, наверное, упала бы, если бы Дамьен не поддержал её.

— Ох, и бессовестный же ты, парень! — сказала Урсула, с отвращением глядя на Тьерри.

Но Николетт уже пришла в себя. Выпрямилась и сдержанно произнесла:

— Ну, нам пора домой. Никому не говорите об этом, даже Франсуа. Когда гости уедут, я сама всё расскажу мужу. Полагаю, он теперь обязан дать Дезире приданое.

И обернувшись к сыну, добавила:

— Моли Бога, чтобы я до тех пор забыла твои мерзкие слова. Если я передам их отцу, он тебя выгонит из дома без гроша в кармане. Уж поверь мне!

И вышла за дверь, надменно подняв подбородок, как это делали все Витри. Тьерри вытер слёзы рукавом и побежал за ней.

Глава 6. Трое в лодке

Солнце уже шло на закат, ласточки звонко чирикали под крышей дома Витри, укладывая спать своих птенцов. И дети галдели во дворе — они готовились сразиться двумя отрядами, одним из которых командовал Робер, а другим — Бланка.

— Армия Бланки проиграет! — крикнул из окна Тьерри. — У вас на одного меньше!

— Так идём к нам! — позвал Реми, который был правой рукой Бланки. — Чего ты второй день в комнатах сидишь?

— Я под арестом, — с деланно горестным лицом отозвался Тьерри.

— У него мать штаны отняла, — со смехом пояснил Дени.

— Хочешь, я тебе свои одолжу? — предложил Реми.

Но Бланка велела ему сосредоточиться на битве. Через минуту обе армии ринулись друг на друга с яростным воплем, от которого, казалось, задрожали стены старого дома, а Берта на кухне с перепугу уронила крышку от кастрюли.

Сначала Тьерри с тоской наблюдал за битвой, но вскоре переключился на Лулу, которая шла из погреба с кувшином сливок.

— Эй, девчонка! Поди сюда!

— Чего вам? — насмешливо спросила Лулу. — Может, одолжить мою юбку, чтобы не зазорно было выйти?

— Будь другом, принеси мне из трапезной два листка пергамента, перо и чернила, — с непривычной вежливостью попросил Тьерри.

— А если господа увидят и спросят, зачем беру? — удивлённо спросила Лулу.

— Скажи, что мне надо матушке письмо написать.

Лулу фыркнула от смеха.

— А не проще позвать её и просто языком поговорить?

—Да что бы ты понимала в благородных обычаях, дурочка!

Лулу обиделась и хотела убежать, но Тьерри упросил её сходить-таки в трапезную. Тем временем армия Робера яростным наскоком прижала армию Бланки к дровяному сараю. Реми был «убит», и по правилам игры, отошёл в сторону. Вскоре «погиб» ещё один воин Бланки, девятилетний Кантен. Остальные сопротивлялись до конца, и последним выжившим оказалась Бланка.

— Проси пощады, и я сохраню тебе жизнь! — крикнул Робер, прижав её коленом к земле.

— Витри не просят пощады! — — трагическим голосом воскликнула она.

И «умерла», раскинув по земле руки и косы. Из окна кухни раздался звонкий крик Николетт:

— Дети! Немедленно мыться и переодеваться, скоро ужин!

А в дверь к Тьерри тихонько поскреблись. Лулу принесла письменные принадлежности и заодно похихикала вволю, увидев молодого хозяина в одной короткой рубашке.

— Эх, если бы я не знал, что братья сейчас придут, мигом завалил бы тебя! — нахально ответил он. — Так даже сподручнее!

— Больше не буду вам помогать! — сердито пискнула Лулу и убежала.

Между тем, Бланка задержала Робера у крыльца.

— Отец завтра на рассвете отправится с Дени в Брешан, — быстро сказала она. — Отдай ему письмо сегодня. Тогда он сможет сразу показать его графу.

— Верно, — согласился Робер.

Чуть позже, когда Окассен вернулся с Рюффаем с прогулки, во время которой показывал ему свою мельницу и новый мост через реку, Робер подбежал к нему и отдал письмо. Бланка сама видела это в окно. Но за ужином лицо у отца было обычное, нисколько не встревоженное.

— Может, ещё не прочитал? — тихонько спросила она брата, делая вид, что передаёт ему соус.

— Нет, прочитал. Сразу как в дом вошёл, я видел, — возразил Робер.

Но тут Бланку потянули тихонько за руку. Реми прошептал ей на ухо:

— Завтра мой отец поедет в Брешан вместе с мессиром Окассеном. А я здесь останусь. Весь день будем вдвоём.

Бланка нежно улыбнулась ему. Рюффай-старший показал супругам Витри на юную парочку, что-то сказал негромко, и они все втроём рассмеялась.

— Дядя сказал, что Бланка и Реми готовы съесть друг друга! — во всеуслышание объявил малыш Тибо, сидевший на коленях у Николетт. — Матушка, покорми их скорей, раз они такие голодные!

Все расхохотались. Бланка тоже засмеялась, а Реми покраснел и опустил глаза.

И всё-таки речь о письме зашла — после ужина, когда почти все покинули трапезную, Окассен негромко сказал жене:

— Опять мне прислали письмо без подписи. Теперь через Робера передали.

Бланка, помогавшая служанкам убирать со стола, насторожилась.

— Снова обо мне? — дрогнувшим голосом спросила Николетт.

— Нет, на этот раз о разбойниках, которые якобы живут за Чёрным оврагом.

Бланка заметила, что лицо Николетт напряглось, губы дрогнули.

— И будто бы заправляет ими Тео, его оруженосец.

Тут Бланку окликнула Лулу, и она вынуждена была выйти в прихожую.

— Ну, что тебе? — сердито спросила девушка.

Смущённо хлопая глазами, Лулу протянула ей два пергамента, свёрнутых в трубочки.

— Это для мадам Николетт! Мессир Тьерри просил передать.

— А что же сама не отдашь? — удивилась Бланка.

— Мадам ругается, когда я захожу в покои мальчиков, то есть, молодых господ.

Бланка пожала плечами и взяла письма.

— Он сказал, сначала большое читать, потом маленькое! — пояснила Лулу.

Николетт изумилась при виде свитков.

— У нас сегодня что, день тайных посланий?

Окассен тотчас выхватил у неё из рук оба письма.

— Кто это тебе дал? — строго обратился он к Бланке.

— Тьерри. Из окна сбросил. Кстати, а за что он наказан? — быстро спросила Бланка.

— Сам не знаю, — ответил Окассен, показав глазами на Николетт. — Мать за что-то вторые сутки маринует мальчишку в комнате в такую жару. По-моему, это очень жестоко, Николетт.

— Когда ты засадил девочку на трое суток за шитьё, я не возмущалась, - холодно ответила Николетт. — А Тьерри провинился гораздо серьёзнее. Читай же, наконец!

Первое письмо гласило: «Милая матушка! Ради Христа и Пречистой Девы прошу простить меня. Я глубоко раскаиваюсь в своём отвратительном поступке и никогда больше не совершу подобного. Что касается моих гадких слов, сказанных вам в порыве отчаяния и злости, то я до конца жизни буду просить у вас прощения за это. Пожалуйста, забудьте это, милая матушка! Я вас очень люблю и не думаю того, что наговорил.

Ваш недостойный сын,

Тьерри де Витри».

— Вот это да! — ошеломлённо проговорила Бланка. — Что же он такого натворил, расскажите, ради всего святого, а то я всю ночь не усну!

Окассен смотрел на Николетт абсолютно с тем же выражением, что и дочь. Но она лишь кивнула на второе письмо:

— Давайте уж всё прочитаем!

Окассен развернул свиток. Второе письмо было короче, но привело семью в окончательное изумление.

«Любезная мадемуазель Маризи!

Нижайше прошу простить моё скверное поведение. Я никогда не позволил бы себе подобного, если бы не был пьян. Понимаю, что бесчестие ничем не смыть, но если вы и ваши родители согласитесь, я женюсь на вас, как только достигну возраста, дозволенного законом.

С уважением,

Тьерри де Витри

— Что, чёрт возьми, это значит? — вскрикнул Окассен.

Беззлобно усмехаясь, Николетт пожала плечами.

— Ну, раз уж ты прочитал... В день приезда гостей Тьерри многовато выпил. Стал приставать к Дезире, обжимал её, в общем, безобразничал. Вот я его и наказала.

— И этот туда же! — воскликнул Окассен, скорее удивлённо, чем сердито. — У этой девчонки как будто мёдом кое-где смазано!

— Окассен! — гневно вскрикнула Николетт. — Здесь Бланка!

— Прости, дочь, но у меня просто в голове не укладывается. Там буквально не на что смотреть! — возмущённо продолжал Окассен. — Пухлые губки да пухлые сиськи, а в остальном — пустое место!

— Бланка, иди принеси отцу его настойку, — сердито приказала Николетт. — Похоже, он не в себе... не помнит, с кем разговаривает!

Благо, тут в трапезную заглянул Робер и сказал, что Бланку просят выйти на пять минут во двор.

— Кто? — строго спросил Окассен.

— Реми хочет поцеловать её на ночь. Не волнуйтесь, я с ними постою, батюшка, — заверил Робер.

Не дожидаясь разрешения, Бланка выпорхнула во двор. Летний вечер благоухал свежестью и сладостью, в глубине сада загадочно перекликались иволги, прямо над башенкой Витри мерцала ярко-белая половинка луны.

— Всю ночь буду думать о тебе, моя радость! — шептал Реми.

Бланка сцепила руки у него на шее. Так их и застала Николетт— Бланка прижималась головой к плечу Реми, он обнимал её за талию, а Робер стоял поодаль, глядя на сад.

— Бланка, пойдём домой, детка! — позвала Николетт. — Мне надо двери запереть. Робер, ты тоже ложись, милый.

Войдя в прихожую, Николетт тихо спросила:

— Ты так любишь Реми, дочь?

— Да, — мечтательно ответила девушка. — Очень сильно люблю его!

Николетт обняла её и поцеловала в щёку. Бланке показалось, что глаза у мачехи влажные. Она спросила удивлённо:

— Тётушка, я вас чем-то расстроила?

— Нет. Наоборот. Я вспомнила, какой сладкой бывает любовь в семнадцать лет, — тихо ответила та. — Ладно, идём наверх.

На следующее утро семья села за завтрак без Окассена, Дени и барона де Рюффай — они ещё с рассветом отправились в Брешан. Зато Тьерри вновь был за столом, что вызвало немало радости, так как он немедленно принялся всех смешить.

— Ой, ты снова с нами, маленький братик! — слащавым голосом спросила Бланка. — Надеюсь, в штанах? Или по-прежнему проветриваешь свои достоинства?

Братья, включая малыша Тибо, расхохотались.

— Бланка, это некрасиво, милая! — пожурила бабушка.

— А вы, бабское племя, всю жизнь проветриваетесь! — насмешливо ответил Тьерри.

Но тут же с умильной гримаской поклонился Николетт:

— Простите, матушка! Она сама дразнится.

— За это она будет раздавать блинчики, — усмехнулась Николетт.

Бланка нисколько не обиделась. Настроение у неё было радостное, летящее — они с Реми договорились сразу после завтрака поехать кататься верхом. Безусловно, следовало попросить разрешения, поэтому Бланка побежала на кухню к Николетт.

— Вдвоём? Боюсь, твоему отцу это не понравится, — с сомнением в голосе сказала Николетт.

Она была занята украшением немыслимо соблазнительных пирожных — выдавливала на них из пергаментного рожка нежно-зелёный мятный крем.

— Ну, тётушка, вы же знаете, что ни я, ни Реми не способны на дурное, — умоляюще проговорила Бланка.

— От поцелуев даже самые стойкие теряют голову, поверь мне, — улыбнулась Николетт.

Теперь она красиво раскладывала на пирожных ягоды малины. Бланка, хоть и не успела проголодаться после завтрака, невольно сглотнула слюнки.

— Какие дивные пирожные вы делаете! Это на обед?

— Нет, — лукаво прищурившись, ответила Николетт. — Это ты сейчас отнесёшь Дезире вместе с письмом от Тьерри. Вы оба её обидели, но ты до сих пор не попросила прощения.

— И не стану! — вмиг ощетинившись, крикнула Бланка. — Она виновата в том, что...

— Ну, ладно, я сама отнесу, — спокойно перебила её Николетт. — А вы поедете кататься с Робером и Кантеном.

Гнев Бланки тотчас погас. Она исподлобья посмотрела на Николетт, нервно теребя кончик косы.

— А если я схожу, вы отпустите меня вдвоём с Реми?

— Если сходишь и извинишься. В самом деле, Бланка, неужели тебе нужно объяснять? Нельзя бить того, кто заведомо слабее, рыцарский кодекс этого не позволяет.

Бланка молча кивнула. Потом сказала сдавленно:

— Хорошо, я схожу. Но если Урсула влезет и будет говорить гадости про отца, я за себя не ручаюсь.

Дезире встретила Бланку с искренней радостью. Она не умела долго таить зло, и ссора с сестрой сильно тяготила её.

— Я давно на тебя не сержусь! — весело сказала она. — Садись, вместе пирожных поедим!

— Я долго не могу, — смущённо ответила Бланка. — Меня Реми ждёт, мы собирались покататься.

Дезире заулыбалась такой искрящейся улыбкой, что Бланка вмиг поняла, из-за чего творили глупости её братья.

— Мессир Реми такой красавчик! Я всегда любуюсь вами, когда вы гуляете вдвоём.

Она подвинула к Бланке блюдо с пирожными, подцепила одно себе и, с наслаждением откусив, сказала мечтательно:

— Ты настоящая счастливица, Бланка! У тебя такой хороший жених, ты будешь жить в настоящем замке, и родители у тебя благородные...

После этих слов последние остатки неприязни к Дезире рассеялись. Бланка взяла одно пирожное и благодушно произнесла:

— Ну, у тебя тоже хорошие родители!

— Да, но они простые, — пожав плечами, ответила Дезире. — Твой отец всегда говорит мадам Николетт то «любовь моя», то «дорогая». И ревнует её просто к каждому столбу. Значит, сильно любит!

С одной стороны Бланке было приятно, что Дезире так хорошо говорит о её родителях, с другой стороны, болтовня о возвышенных чувствах всегда казалась ей смертельно скучной.

— Кстати, о любви, — сказала она, вынув из кошелька письмо Тьерри. — Вот что тебе прислали... прямо предложение руки и сердца!

Читая, Дезире страшно покраснела, нахохлилась.

— Ну, ты что, до сих пор в такой страшной обиде на него? — с улыбкой спросила Бланка. — Не принимай это всерьёз, сестрица! Тьерри у нас шальной, но не злой.

— Не знаю, Бланка! Мне даже вспомнить противно, что он говорил и делал, — часто моргая, сказала Дезире.

Бланка обняла её и погладила по волосам.

— Забудь! Не стоит Тьерри того, чтобы из-за него плакать. И конечно, мои родители сказали, что ни о какой женитьбе и речи быть не может. Главное, что он попросил прощения!

Кони, уже осёдланные, нетерпеливо били копытами у ворот. Сбегая с крыльца, Бланка помахала рукой Реми.

— Подожди, дочь! — окликнула её Николетт. — Возьми вот это.

Она протянула девушке кожаный мешок, в котором угадывались очертания фруктов и винной бутылки.

— За нашим заливным лугом есть прекрасное место, — улыбаясь, сказала Николетт. — Там река рядом, красивые ивы, и никто из крестьян туда не заходит.

— О, спасибо! — растроганно проговорила Бланка. — Я вас ужасно люблю, тётушка!

— Только не делай глупостей, прошу тебя, — тихо ответила Николетт. — В кои-то веки у нас всё хорошо, не нужно нам никаких бед и несчастий.

— Клянусь мадонной! — быстро проговорила Бланка. — Ничего дурного не будет.

Николетт перекрестила её и ушла в дом.

— Мне не даёт покоя одна мысль, — сказала Бланка, когда они с Реми уже спешились и привязали коней к кустам ивняка. — Вчера родители говорили, что уже не первое анонимное письмо получают. И как я поняла, другие письма были о тётушке. Кто же это делает, Реми? Как ты думаешь?

— Понятия не имею, — ответил он, расстилая на траве захваченный из дома походный кожаный коврик. — И что дурного можно написать о мадам Николетт? Она такая прекрасная женщина!

Они сели на коврик, и Реми тотчас обнял Бланку и прижался губами к мочке её уха, в которой блестела жемчужная серьга в форме капли. Эти серьги сам Реми подарил Бланке на прошлое Рождество.

— Боюсь, теперь придётся сознаться, что мы ходили ночью в лес и выследили разбойников. Нельзя же позволять им безнаказанно скрываться там, — продолжала Бланка.

Но Реми остановил её пылким поцелуем. Минут пять безотрывно целовал в губы, потом расшнуровал её корсаж. Бланка прерывисто вздохнула. Прикосновения к груди поднимали в глубине её живота странную горячую волну, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Я так тебя люблю, сокровище моё! — сдавленно проговорил Реми. — С ума схожу!

Он уложил Бланку на коврик, сам лёг рядом и вновь принялся целовать её грудь и шею. А руки его вовсю гуляли по бёдрам и животу Бланки. Она запротестовала, лишь когда он скользнул рукой под юбку.

— Нет, Реми, так делать нельзя, это совсем нехорошо! — воскликнула она и села, напряжённо выпрямив спину.

— Почему? Я ведь не прошу того, что нельзя, — быстро проговорил он. — Просто хочу приласкать тебя. Мы можем делать это одновременно

— Как это? — растерянно спросила Бланка.

— Вот так.

Он положил свою руку на низ её живота, а ладошку Бланки прижал к себе.

— Ложись, не бойся! В этом нет греха. Просто сладкая игра.

Бланке не показалось, что это так уж сладко. Пальцы Реми настойчиво гладили её сквозь шёлк платья, а девушка ощущала лишь стыд, от которого знобило и тошнило. Потом Реми задышал особо жарко, и руку девушки обдало липкой влагой. Реми благодарно целовал Бланку, не прекращая гладить сквозь платье.

— Довольно, — попросила Бланка. — На меня это не действует, Реми.

Он сел и грустно проговорил:

— Ну, вот, я расстроил тебя! Прости, милая! Видимо, я совсем ещё ничего не умею.

Раздражение Бланки мигом испарилось, она с нежностью прижала Реми к себе:

— Ты прекрасно умеешь целоваться! И мне больше ничего не надо. Я счастлива уже потому, что мы вдвоём.

Они сидели, обнявшись, как им показалось, целую вечность, потом вынули из мешка припасы, которыми снабдила их Николетт. Там были персики и груши, свежий сыр и лепёшки, бутылка монастырского вина и две бронзовые чарки.

— О, прелесть какая! — воскликнул Реми. — Давай, я откупорю бутылку.

— Милая тётушка, — улыбнулась Бланка. — Она мне и место посоветовала. Думаю, они с отцом сюда приходили в молодости, до свадьбы.

— Вряд ли, — возразил Реми, разливая вино в чарки. — Твой отец ведь насильно на ней женился, против её воли.

— Что? — изумлённо спросила Бланка.

Лицо Реми было безмятежным, словно он говорил о вещах, само собой разумеющихся.

— Ну, у нас с тобой похожая история, Бланка. Мой отец похитил мою мать из дома и насильно увёз её в Рюффай. Потом она привыкла, а куда деваться. Так же и твой отец просто принудил мадам Николетт... она ведь была сирота, воспитанница его родителей...

Лицо у Бланки было настолько ошарашенным, что Реми даже испугался.

— Разве ты не знала? Мне отец сам про это рассказал, ещё лет семь назад.

— Думаю, он что-то перепутал Реми! — взволнованно проговорила Бланка. — Мой отец на такое неспособен. И тётушка его сильно любит, это же видно... О, а что там на реке?

Она вскочила и бросилась к зарослям ивы. Реми побежал за ней и увидел на реке лодку, а в ней — троих мужчин. Двое, в грубой одежде простолюдинов, быстро гребли против течения, а третий, одетый как дворянин, сидел на дне лодки со связанными за спиной руками.

— Эй! Вы кто такие? — властно спросила Бланка.

Гребцы не ответили, только мрачно глянули на девушку и стали править к противоположному берегу.

— Я вас спрашиваю, подлая чернь! — крикнула Бланка. — Вы на земле моего отца, мессира де Витри! Отвечайте или я вас перестреляю!

По привычке она взяла с собой лук и стрелы, но они остались на коврике. Без особой надежды на успех Бланка выхватила из-за пояса кинжал и метнула в одного из подозрительных гребцов. Клинок вонзился ему в шею, и злоумышленник с коротким воплем упал лицом вниз. Сзади зазвенела тетива, и стрела вонзилась второму гребцу точно в середину груди.

— Молодец, Реми! — восторженно крикнула Бланка. — Теперь надо помочь этому несчастному в лодке.

Реми сбросил кафтан и сапоги, потом посмотрел на Бланку и улыбнулся.

— Если я разденусь и поплыву, ты сильно рассердишься?

— Что за глупости! — насмешливо спросила она. — А то я с братьями не купалась! Пожалуй, давай вместе поплывём!

Бланка сняла платье, чулки и туфли и в одной рубашке прыгнула следом за Реми в реку. Лодка уплыла недалеко, и Реми уже догнал её. Вместе юноша и девушка дотянули судно до ближайшего куста и привязали.

Оба гребца были мертвы. Бланка только вытащила из трупов свой кинжал и стрелу, а потом помогла Реми развязать пленного. Он был без сознания, видимо, от удара по голове, потому что ран на теле не обнаружилось.

— Мы погрузим его на коня и довезём до ближайшего жилища, — сказала Бланка. — А потом съездим домой за телегой и отвезём к нам в имение.

Глава 7. Богу не нужны свидетели

Человек, спасённый Бланкой и Реми, оставался без сознания даже после того, как его доставили в дом Витри и уложили в постель. Николетт отвела ему одну из спален во втором этаже. Она сама жила здесь, когда была девочкой, потом комнату занимала семья Маризи, пока Окассен не выстроил для них отдельный дом.

— Его сильно ударили по голове, — сказала Урсула, осмотрев раненого. — Видимо, дубинкой. Вот тут, на затылке, всё опухло. Но череп и шея целы, значит, есть надежда.

Урсула считалась в имении Витри чем-то вроде лекарки. Она вечно собирала целебные травы, коренья и ягоды, варила всяческие зелья. Правда, отказывалась делать привороты и наводить порчу, о чём часто просили деревенские бабы.

— Он из благородных, это точно, — сказала Николетт, рассматривая одежду незнакомца. — На плаще вышит герб, на пальце перстень с печаткой. Странно, что разбойники его не сняли. Меч и кошель явно успели отобрать.

— А его не тошнило по дороге? — перебила её Урсула, обращаясь к Реми.

— Вырвало, когда крестьяне грузили его на телегу, — ответил тот.

— Ну, я так и думала, — кивнула Урсула. — Пойду варить лекарство. А вы пока положите ему на затылок тряпку со льдом.

До приезда мужчин раненый так и не очнулся, но уже бормотал что-то и стонал. Николетт сама поила его лекарством из ложки и меняла холодные компрессы на голове.

— Ничего, отлежится! — со знающим видом заявил барон де Рюффай, когда мужчины пришли посмотреть на раненого. — Помню, меня в одной потасовке шарахнули моргенштерном по макушке. Неделю провалялся, хотя и был в шлеме.

— Иди полюбуйся на сына! — сказал Окассен жене. — Он до сих пор не снимает доспехи, хочет, чтобы ты посмотрела!

Николетт поспешила во двор, где все дети, бабушка и челядь Витри восторгались сверкающими латами Дени. Бланка содрала с его головы шлем и напялила на себя. Дени встал в картинную позу, подняв меч кверху. И увидел, как в доме Маризи распахнулось окно. Дезире послала ему воздушный поцелуй, слава Богу, никто этого не заметил.

— Ах, сынок, какой ты у нас красавец! — воскликнула Николетт, и прижала Дени к себе.

— Уже ростом выше вас, мадам! — льстиво заметила служанка Берта.

Николетт вытерла невольно навернувшиеся слёзы. А свекровь её, мадам Бланка, давно плакала.

— А что реветь-то? — спросил Тьерри. — У нас много маленьких! И новые народятся. У матушки ещё штук пять, потом у Бланки, потом у меня...

Толпа, собравшаяся вокруг Дени, расхохоталась. Все смотрели на Тьерри и хвалили его за остроумие. Пользуясь этим, Дени помахал мечом в сторону дома Маризи, и получил ещё один воздушный поцелуй.

Послеполуденный зной понемногу спадал. Служанки вернулись с реки с тазами выстиранного белья — Николетт велела им привести в порядок гардероб Робера, Дени и Франсуа перед отъездом. Сама хозяйка, слегка утомлённая заботами, сидела на коврике под деревом и шила. Бланка и Реми устроились рядом с лютней и по очереди наигрывали любовные рондо.

— Начинайте развешивать! — крикнула Николетт служанкам.

Тут по двору со страшным грохотом понеслась садовая тачка. В ней сидели трое визжащих от восторга младших сыновей Витри. А катили тачку Тьерри и Мишель.

— С дороги, бабьё! — вопил Тьерри служанкам. — Задавлю, не пожалею!

Тут крестьяне пришли, мадам! — крикнул от ворот слуга. — Насчёт убитых разбойников!

Николетт поспешила в дом, позвать Окассена.

— Пока никто не смотрит, поцелуй меня, — быстро сказал Реми.

Бланка прильнула к его губам. Дезире, проходившая мимо, с улыбкой помахала ей рукой.

— Вылезайте, мелюзга! Теперь пора даму прокатить! — крикнул Тьерри и, подхватив Дезире за талию, поставил её в тачку.

— Ай, не надо! — взвизгнула она. — Я боюсь!

Тьерри покатил её медленнее, чем братьев, и выкрикивал при этом:

— Карета её светлости герцогини де Маризи! Расступитесь, жалкие смерды! И вы, парочка греховодников в кустах, хватит целоваться, кланяйтесь герцогине!

Но тут его крепко ухватили сзади за плечо. Дени сказал тихо, но внушительно:

— Отстань от этой девушки раз и навсегда, братец. Понял?

Подал руку Дезире и помог ей вылезти из тачки. Она только кивнула благодарно и бросилась прочь, так как заметила, что от ворот возвращается шевалье де Витри

— Ну, что там? — спросила Николетт, вышедшая на крыльцо с младенцем на руках.

Один из мужиков опознал бандита, которого Бланка подбила кинжалом. Этот человек раньше служил в отряде маркиза де Гюи.

— Ого! — воскликнул Рюффай, тоже вышедший на крыльцо. — Дело плохо. Хуже нет разбойников, чем бывшие солдаты да уволенные слуги.

Николетт расстегнула платье и приложила ребёнка к груди.

— Я думаю, надо попросить людей у моего дяди, барона де Суэз, — нахмурившись, сказал Окассен. — И прочесать лес. До нашего отъезда в Орлеан ещё два дня, успеем.

— Конечно! И я с удовольствием помогу, — сказал Рюффай, не отводя масленых глаз от груди Николетт.

Тут подбежали Бланка и Реми. Лицо девушки горело лихорадочным румянцем — она слышала последние слова отца и умирала от желания тоже отправиться в лес на облаву.

— Жена, иди покорми малыша в доме, — нервно сказал Окассен. — Здесь слишком много народа.

На следующее утро рыцари из трёх окрестных имений въехали в лес Витри с трёх сторон. Бланку взяли только после длительных уговоров, причём, Окассен не возражал, а упорствовали старшие женщины.

— Что делать одной девушке среди толпы мужчин? — возмущалась Николетт.

— Там вся моя родня соберётся, потом станут обсуждать нас! — говорила мадам Бланка.

Но отец и будущий свёкор всё-таки отстояли Бланку. Она поехала в группе, двигавшейся со стороны Витри. Кроме Окассена и Рюффая, здесь были Робер, Дени, Реми, управляющий Маризи со своим сыном Франсуа и трое крестьян, худо-бедно владевших оружием. После двух часов блуждания по лесу они встретили вторую группу — людей барона де Суэза. Вместе добрались до Чёрного оврага и обнаружили уже знакомую детям Витри избушку разбойников. Внутри было тихо, без сомнений, пусто.

Окассен первым вбежал внутрь с обнажённым мечом. Никого! Только на столе поверх хлебных корок и обглоданных костей лежала отрубленная человеческая рука.

Собаки во дворе заворчали, но тут же смолкли, учуяв запах знакомого человека. Он двигался беззвучно, так как шёл босиком. От флигеля, в котором жили старшие сыновья, вдоль стены, чтобы не попасть под бежалостно-яркий лунный свет, затем быстрым лёгким шагом — к дому управляющего. Под третьим окном справа он замер, и тень под его ногами сжалась в крошечный комок.

Ногти слегка поскребли по ставне. Она немедленно распахнулась, и наружу выглянула девушка с распущенными волосами.

— Давай! — почти беззвучно проговорила она.

Дени уцепился за оконную раму, ловко подтянулся и через секунду уже был в комнате. Дезире заперла ставни. В изголовье её кровати горел огарок свечи, тщательно загороженный подушкой. Дезире молча поманила рукой, Дени скользнул к ней и задвинул полог. Теперь они остались втроём — Дени, Дезире и свеча.

— Никто не заметил? — шёпотом спросила Дезире.

— Братья спят. Во дворе тишина, — ответил Дени. — Все сегодня здорово напились за ужином.

Дальше они целовались в звенящей тишине, прерываемой только писком летучих мышей в саду.

— Я с ума сойду от тоски по тебе, — прошептала Дезире, едва поцелуй прервался.

— Я тоже буду смертельно скучать, моя радость, — ответил Дени. — Но я надеюсь на милость судьбы. Если мне удастся отличаться, я получу земли или хорошее место службы. И тогда я сразу женюсь на тебе, кто бы что ни говорил.

— Ты пойдёшь против отца? — испуганно спросила Дезире.

— Я уговорю его. В конце концов, моя матушка тоже из простых. Если он женился на ней, почему мне нельзя?

Дезире поёжилась, словно её плеч коснулся ледяной ветер.

— Я боюсь, что пока тебя не будет, они сосватают меня за какого-нибудь чужака. Позавчера мессир Окассен говорил с моим отцом об этом. Кажется, они даже ходили к свахе в Брешане.

— Если честно, я не знаю, куда они ходили, — растерянно ответил Дени — Я там встретил приятелей, и мы пошли смотреть зверинец.

Дезире прижалась лицом к его груди и прошептала:

— Как страшно, милый!

— Не бойся! Все говорят, поход будет коротким. А сватовство — очень долгая морока. В любом случае, от помолвки до свадьбы ждут целый год. И помолвку всегда можно расторгнуть.

Дени снова прижал девушку к себе, и свечка вскоре погасла от их жаркого дыхания. Впрочем, до конца они никогда не доходили. Дени был непоколебимо уверен, что без венчания этого делать нельзя, а у Дезире не хватило бы дерзости предлагать самой. Они не позволяли себе даже таких «сладких игр», как Бланка и Реми. Просто обнимались, целовались и шептали друг другу наивные ласковые слова.

Бланка вместе с отцом собиралась провожать братьев и Реми до Орлеана. Окассен сразу согласился, когда она попросилась с ним, а у Николетт не было сил возражать — она слишком грустила из-за предстоящей разлуки с сыновьями. Обнимая их во дворе, Николетт не удержалась от слёз.

И Бланка впервые с особой остротой поняла, что без Робера и Дени их старый дом словно опустеет наполовину, и что детство их закончилось навсегда. Тоска, едкая, как уксус, затопила её душу.

«Ещё не хватало расплакаться! Прекрати ныть, как деревенская баба!» — мысленно приказала она себе.

Детство кончилось, но впереди открывается жизнь, полная приключений. Братья уедут, а Бланка вместе с отцом будет ловить разбойников. Эта мысль кружила голову не меньше, чем прежде — мечты о военных подвигах.

— Мой любимый! Мой самый лучший! — рыдала Николетт, обняв Робера.

А потом прижала к себе Дени и повторила то же самое:

— Самый лучший! Самый любимый!

И мадам Бланка плакала по внукам, и рыдала Урсула, провожавшая своего сына Франсуа. А Дезире стояла за спиной матери, робко глядя на Дени, и по лицу её градом катились слёзы.

— Ну, хватит, дамы! — снисходительно воскликнул барон де Рюффай. — Наши рыцари едут за богатством и славой, а вы убиваетесь, как на похоронах!

— В самом деле, дорогая, — смущённо сказал Окассен. — Ты так радовалась, что сыновья отправляются в поход, а теперь вдруг развела тоску...

Николетт прерывисто вздохнула, подавляя плач, и ничего не ответила.

— Мужчинам этого не понять! — мрачно проговорила Урсула. — Вы их не вынашивали, не рожали, это не ваша плоть!

— Зато кровь и душа от нас! — сердито возразил Окассен.

«Вот это верно, — подумала Бланка. — Кровь и душа у меня совсем не от этой злонравной женщины!».

Но тут Николетт сама решительно сказала:

— Ну, ладно, пора выезжать, пока нет сильной жары. Благослови вас Господь!

Все перекрестились и сели по коням. Только Окассен и Николетт отошли чуть в сторону и тихо говорили, потом обнялись. Последние слова слышали все, поскольку прозвучали они достаточно громко.

— Пожалуйста! Ты знаешь, как я тебя люблю!

Это сказала Николетт. Бланка выразительно посмотрела на Реми, напоминая ему их недавний разговор у реки. Он понял и только растерянно пожал плечами.

Они выехали длинным строем — впереди Окассен и барон де Рюффай, затем Бланка и Реми, потом Робер, Дени и Франсуа. Замыкали отряд слуги Рюффая и двое людей Витри — из тех крестьян, которых брали в лес на облаву. Когда отряд проезжал деревню, люди почтительно кланялись, дети кричали: «Ура!» и бежали следом. Они отстали только у околицы.

«Мы оставили имение почти без охраны, — вдруг с тревогой подумала Бланка. — А разбойники по-прежнему бродят на свободе!»

Она мысленно успокаивала себя тем, что в имении остались управляющий и слуги-мужчины, да и Тьерри с Мишелем уже владеют оружием не хуже взрослых. Но на душе всё равно было неспокойно.

Путешествие заняло двое суток, к вечеру третьего дня отряд прибыл в Орлеан. Если по пути ночевали на постоялых дворах, то теперь такой заботы не было — Рюффай владел собственным домом в городе, и предложил Витри остановиться у него.

— Я сдаю дом местному купцу, а себе оставляю правое крыло, на случай визитов в город, — пояснил он. — Мы все там прекрасно разместимся, а для Бланки вообще будет отдельная спальня.

— И я проберусь туда ночью, когда все заснут, — прошептал Реми на ухо Бланке.

Она не улыбнулась. По её мнению, это была слишком рискованная затея. Предполагалось, что Реми ляжет в одной комнате с её братьями. Если они заметят его отсутствие, то сразу обо всём догадаются.

Но за ужином оказалось, что расположение переиграли. Рюффай сказал, что они с сыном будут ночевать в маленькой спальне, а большую предоставят Окассену с сыновьями.

— Это я уговорил отца, — радостно сказал Реми, когда они с Бланкой после ужина вышли на балкончик. — По-моему, он догадался, но возражать не стал.

Бланка просто кивнула. Скабрёзные шуточки барона де Рюффая всегда коробили её, но она не желала обижать Реми. Он искренне любил своего странного родителя, и никогда не говорил о нём ни одного дурного слова.

После ужина Рюффай сел играть с Окассеном в шахматы, чему Бланка даже обрадовалась. Пусть посидят подольше, тогда Реми уснёт и не придёт к ней. Она сама успела погрузиться в глубокий сон, и даже увидела в нём связный сюжет, который подошёл бы для страшной сказки или баллады.

— Прелесть моя, — прошептал Реми у неё над ухом. — Дай мне тебя обнять... теперь так долго придётся жить без этого!

Бланка открыла глаза и увидела лишь тёмный силуэт в слабом свете ночника.

— Твой отец спит? — с тревогой спросила она.

— Да, уже час как заснул.

Реми поцеловал её в губы, и это было так долго и сладко, что Бланка совершенно потеряла голову. Она вся дрожала от возбуждения, которого никогда прежде не испытывала. Сама запустила руку за пояс штанов Реми, стала гладить и сжимать.

— О, я с ума схожу, любовь моя, — задыхаясь, прошептал он. — Подожди, я придумал ещё кое-что для этой игры...

Он повернул девушку на бок, спиной к себе, положил руку на низ её живота.

— Можно я подниму твою рубашку? — еле слышно спросил он

— Мне страшно, Реми! — одеревеневшими губами ответила Бланка. — А если ты не удержишься и...

— Ничего не бойся! — ответил он. — Я помню пределы.

Потом несколько минут Бланка чувствовала движения за спиной, Реми просто прижимался к её бедру и одновременно гладил ей низ живота. Возбуждение, охватившее Бланку от поцелуев, сменилось страхом, она боялась, что услышат за стеной братья или, хуже того, отец, боялась, что сейчас войдут, застанут, и она будет опозорена навечно...

Наконец Реми затих. По особому быстрому дыханию Бланка поняла, что он удовлетворил свою страсть. Действительно, вскоре Реми начал благодарно целовать её и шептать нежные слова.

— Ты доволен, дорогой? — спросила Бланка.

— Доволен? Да я на верху блаженства!

Он положил руку ей под голову, а второй рукой, уже не спрашивая позволения, ласкал её грудь.

— Представляешь, как это будет прекрасно по-настоящему? — спросил он.

Бланка вздохнула. И тут Реми сделал то, что привело её в немыслимый восторг — снял с себя нательный крест и надел ей на шею, а крестик Бланки забрал себе.

— Вот теперь ты уже моя жена, а я твой муж. Бог всё видит, ему свидетели не нужны.

Бланка прижалась лицом к его груди. Ей почему-то хотелось плакать, но она сдержалась — глупо реветь без причины!

— Мне не по себе, Реми, — тихо сказала она. — А вдруг всё закончится плохо? В балладах и романах после счастливой любви всегда приходит беда.

— А у нас всё будет хорошо, — уверенно ответил он. — Помнишь поговорку — везёт, как бастарду? Ну, а мы с тобой оба бастарды!

Бланка засмеялась. Сплела его пальцы со своими и сказала:

— Я никогда тебе не изменю, муж мой!

— И я никогда не дотронусь до другой женщины, клянусь своей жизнью!

Глава 8. Настоящая амазонка

Орлеанский замок кишмя кишел народом — рыцари, оруженосцы, дамы, разнообразная челядь, от простых слуг до учёных лекарей. Окассен и Рюффай попросили аудиенции у герцога и получили согласие, теперь следовало дождаться своей очереди. Пока они беседовали с другими дворянами в большом зале, примыкающем к покоям герцога, молодёжь проводила время на галереях и лестницах, где было много ровесников.

— Сестра! — крикнул Робер снизу. — Спустись к нам, пожалуйста!

Бланка глянула вниз с галереи и сразу узнала молодого человека, стоявшего рядом с её братьями. Это был Ренар де Вадинкур, с которым они познакомились во время неудачного побега из дома. Он тоже узнал её и издали поклонился.

— Кто это? — спросил Реми.

Бланка объяснила. Она не добавила того, что так и вертелось на языке: «Неприятный тип». Всё-таки, Вадинкур не сделал ей ничего дурного.

— Добрый день, сударь, — вежливо проговорила она. — Рада снова видеть вас. Знакомьтесь, мой жених, Реми Рюффай.

Вадинкур поцеловал ей руку, любезно улыбнулся Реми и дальше почти не глядел на девушку.

«Понял, что нет смысла», — усмехнулась про себя Бланка. Она обняла Реми одной рукой за талию и не отпускала его ни на миг. Впрочем, Вадинкур не обращал на неё внимания. Он взахлёб болтал с её братьями и ещё какими-то молодыми людьми. Они все собирались в поход и тоже ждали сейчас решения герцога.

— Вот отец зовёт нас! — воскликнул Дени, заметив Окассена на лестнице.

К радости юношей, оказалось, что герцог берёт их всех, и Реми в том числе. Сейчас он желает увидеть молодых рыцарей лично. Бланка поспешила за ними, не отпуская руки Реми.

Ей стало не по себе, когда она увидела справа от герцога начальника его охраны, шевалье де Бри, который встречал её в облике «Тьерри де Витри». Впрочем, тот и не смотрел на неё — дружелюбно беседовал с Робером и Дени.

— А младшего вы решили пока дома оставить? — спросил он, обращаясь к Окассену.

— Думаю, от него было бы мало толку в походе, — усмехнувшись, ответил тот. — Нашему младшему всего восемь месяцев.

Герцог расхохотался, а следом за ним и придворные, толпившиеся в зале. Но де Бри возразил:

— Нет, я имею в виду того, что приезжал с этими молодцами... как же его зовут... Туссен? Нет, Тьерри! Ох, и дерзкий чертёнок! Поверите ли, ваша светлость, он вызывал меня на поединок, чтобы доказать, что владеет мечом!

Герцог снова засмеялся, но Окассен перебил де Бри:

— Вы что-то путаете, мессир! У меня есть сын Тьерри, но он не приезжал в Орлеан. Сыновья тому свидетели!

— Да, мессир де Бри, — с честнейшим лицом подтвердил Робер. —Тьерри с нами не было.

Бланка не смела шелохнуться, но после этих слов расслабилась. Герцог явно не собирался выяснять правду, а де Бри, поражённый наглой ложью отца и сына Витри, остался стоять столбом.

Выйдя за дверь, юные Витри, а с ними заодно и Реми, расхохотались так, что весь народ в приёмной зале обернулся на них.

— Честное слово, господа! — повторил Робер. — Ну, не было с нами Тьерри!

Они снова захохотали, теперь беззвучно, потому что из зала вышли Окассен и Рюффай.

— Я так и не понял, что нашло на старину Бри! — говорил барон. — С чего он приплёл вашего третьего... Тьерри ведь третий по счёту, тот, который похож на вас и Бланку?

— Ой! — тотчас вскрикнула Бланка. — У меня ужасно голова закружилась! Реми, проводи меня во двор!

Они выждали во дворе минут десять — достаточное время, чтобы взрослые забыли злополучный эпизод, конечно, поцеловались за колонной и вернулись назад. Там Рюффай позвал Реми, чтобы представить его какому-то знакомому, также отправляющемуся воевать.

— Значит, его фамилия просто Рюффай? — произнесли прямо над ухом у Бланки.

Она обернулась и увидела Ренара де Вадинкур. Он улыбался вроде бы и доброжелательно, но с ехидцей.

— Рюффай без «де», значит, бастард?

Да, это так, — подняв подбородок, сказала Бланка. — И я тоже бастард. Мы своего происхождения не стыдимся. Лучше быть бастардом дворянина, чем законным наследником пастуха!

— Согласен, — кивнул Вадинкур. — Тем более, что вы — узаконенная дочь. Вы могли бы составить достойную пару дворянину.

Бланка смерила его взглядом с головы до ног и сказала ледяным тоном:

— Не каждый дворянин достоин меня, сударь. А теперь простите, мне надо идти к своим.

Вернувшись в дом Рюффая, Окассен де Витри стал собираться домой.

— Да, если отправитесь сейчас, то к вечеру доберётесь до постоялого двора, — сказал Рюффай.

Он оставался в городе — проводить юношей, которые должны были выступить в поход завтра-послезавтра, и завершить кое-какие свои дела.

— Мне надо нанять несколько людей в отряд, — пояснил он. — Времена неспокойные, а замок у меня большой, требуется много солдат.

Окассен обнял обоих сыновей сразу, потом отдельно Робера, сказав ему серьёзно:

— Ты старший. Ты отвечаешь за брата и оруженосца.

Потом обнял Дени и сказал ему гораздо мягче:

— Слушайся Робера беспрекословно, как меня... нет, даже как мать!

— Хорошо, батюшка, — спокойно ответил Дени.

Окассен посмотрел на Франсуа Маризи и тоже обнял его.

— Смотри, парень, ты обязан вернуться живым и невредимым. Ты один сын у родителей.

Бланка тоже обняла братьев и пообещала Роберу на ухо, что довершит историю с разбойниками.

— Сильно не шали без нас, сестрица! — весело ответил тот. — Не выпускай слишком часто на волю Тьерри де Витри!

Они опять рассмеялась хором, но Бланку уже перехватил Реми. На глазах у родителей он увлёк девушку в ближайшую комнату и закрыл за собой дверь.

— Как-то это нехорошо! — тревожно проговорил Окассен.

— Ах, бросьте, сват! Что они там сделают? — усмехнулся Рюффай. — Ну, потискаются пару минут, кому от этого плохо.

А Реми прижал Бланку к стене, целуя то в губы, то в грудь, она сцепила руки у него на шее, и оба вдруг одновременно расплакались.

— О, Господи! Не уезжай, Реми! У меня дурное предчувствие! — умоляюще сказала Бланка. — Какая-то беда случится с нами, я знаю!

— Нет, — сквозь слёзы ответил он. — Ничего дурного не будет. Мы — любимцы судьбы, помни этого.

Бланка глубоко вздохнула, чтобы прогнать слёзы, потом насухо вытерла рукавом лицо и себе, и Реми.

— Пойдём, жена моя, — сказал он. — Не хочу, чтобы о нас думали плохо.

Едва Окассен с дочерью и слугами выехал за городские ворота, как сзади их окликнул знакомый голос:

— Подождите, мессир де Витри!

Обернувшись, Окассен и Бланка с удивлением узнали Ноэля де Гюи. Он ехал с незнакомым рыцарем средних лет и тремя хорошо вооружёнными латниками.

— Добрый день, мессир де Гюи, — сдержанно ответил Окассен.

Бланка знала, что отец недолюбливает Ноэля из-за того, что тот был сыном негодяя, желавшего похитить Николетт. Эта неприязнь казалась девушке несправедливой. Ну, пусть покойный маркиз де Гюи был преступником, но сам-то Ноэль — прекрасный друг, добрый сосед, отличный охотник. За что же его не любить?

— Познакомьтесь с моим дядей, — сказал Ноэль, указывая на своего спутника. — Шевалье де Люссон, брат моей покойной матушки.

Рыцарь улыбнулся Окассену.

— А мне кажется, мы знакомы. Правда, виделись в последний раз лет двадцать назад. Тогда мой отец обучал вас рыцарским искусствам.

— Верно, — растерянно проговорил Окассен.

— Помню, он звал вас «Бешеный волчонок», — продолжал Люссон. — Очень хвалил вашу атаку.

— Иногда и ругал, — усмехнулся Окассен. — Считал, что я плохо контролирую гнев. Какой же он был хороший человек, да пребудет его душа в раю!

— Мы возвращаемся в Гюи, — сказал Люссон. — Предлагаю поехать вместе. На дорогах неспокойно, а так нас будет уже девятеро.

Окассен тотчас согласился. Он был рад пообщаться с человеком, помнившим его юность, хотя, как поняла Бланка из дальнейшей беседы, Люссон покинул родные места двадцать лет назад и долго служил то в Нормандии, то в Париже, пока не получил собственный лен — рыцарское владение в восточной части графства.

— Неподалёку от вашего будущего свата, барона де Рюффая, — пояснил Люссон. — А в эти края я вернулся только неделю назад. Прежде за племянниками присматривали по очереди кузены покойного маркиза. Теперь вызвали меня, но это ненадолго — зимой Ноэлю исполнится восемнадцать, и он сам сможет управлять своими землями.

— Мне было семнадцать, когда я остался без отца, — сказал Окассен. — И ничего, справлялся сам.

— У вас маленькое имение. Да и матушка, как я понимаю, до сих пор с вами. А тут — огромные земли, замок и трое круглых сирот.

Люссон сокрушался, что не мог забрать к себе племянников, когда они были детьми. Родня Гюи вцепилась, да не столько в детей, сколько в их наследство. Половину разворовали, продали, проиграли в кости.

— А сейчас они бросились в поход, как жадные волки, надеются награбить там побольше, — с усмешкой сказал Люссон. — Мы отправили с ними младшего брата Ноэля. Второму сыну всегда положено воевать, чтобы найти себе место под солнцем.

— Я и первого сына отправил в поход, — сказал Окассен. — Уверен, он многого добьётся, у него отличные боевые навыки.

— Да, Робер сражается лучше всех в округе, — вставил Ноэль, — и мечом, и копьём, и даже врукопашную.

Бланку не вовлекали в разговор, да ей и не хотелось. До сих пор на душе было тяжко из-за расставания с Реми. Она водила взглядом по лесам, тянувшимся по обеим сторонам дороги, и думала, что где-то там, в глухих чащах, скрываются враги — разбойники, а то и подосланные бургиньоны. Кто знает, откуда прилетит злобная стрела, откуда выскочит целый отряд злодеев?

«Господи, сохрани Реми, — мысленно попросила она. — А уж себя мы защитим сами!»

Путешествовать с Ноэлем и его дядей оказалось не хуже, чем с братьями. По пути Ноэль увидел пролетающих над полем диких гусей, ловко сорвал с плеча лук и подстрелил одну птицу.

— И зачем? — насмешливо спросил его дядя. — Земля не наша, увидят, что мы тут охотились, заставят платить.

— Не заставят, — возразила Бланка. — Гусь упал на дорогу, это владение герцога, а значит — всех его дворян в равной степени!

— Ваша дочь отлично знает законы, — уважительно произнёс Люссон.

— Она вообще большая умница, — с гордостью сказал Окассен. — Играет на лютне, поёт, сочиняет стихи.

— И фехтует не хуже мужчин! — со смехом добавил Ноэль.

— Что, правда? — удивился Люссон. — Я думал, что один дурак во всём французском королевстве, который учил дочь фехтованию — это я.

— Как, у вас тоже дочка владеет мечом? — восторженно спросила Бланка.

— Да. Но у меня есть оправдание — она моё единственное дитя, — шутливо сказал Люссон. — Были ещё три мальчика да все умерли во младенчестве. А потом и жена умерла, так что мы с Изабель остались вдвоём.

— Кто же унаследует ваше имение, если нет сыновей? — спросил Окассен. — Дочерям ведь земли не переходят.

— Наследником может стать муж дочери, если граф признает его достойным. Он сам говорил мне это. Но мы пока не искали женихов. Дочь у меня очень красивая... желающих будет много! — безмятежно произнёс Люссон.

— А сколько лет вашей дочери? — быстро спросила Бланка. — Я это к тому, что у меня два очень достойных брата, которым уже можно жениться.

Мужчины расхохотались, и Люссон сказал, что Бланка — поразительно смелая девушка. Прямая и решительная, как мужчина.

— К сожалению, моя Изабель не такая. Она слишком мягкая сердцем, а добрых и доверчивых в этом мире часто обманывают. Ей шестнадцать.

— Ну вот! — радостно сказала Бланка. — Робер на год старше, Дени на год младше. Обоим подходит!

К вечеру они были уже на постоялом дворе. Окассен предложил выехать завтра до рассвета.

— Тогда к следующей ночи мы доберёмся до дома, — сказал он. — Я переживаю, всё ли там в порядке. Эта история с разбойниками не даёт мне покоя.

— Скажите уж честно, что вы заскучали по жене, — со смехом сказала Бланка. — Вы даже не ели толком за ужином!

Она повернулась к Люссону и пояснила слегка насмешливо:

— Мой отец не любит никакую еду, кроме домашней. Даже если королевский повар приготовит, ему всё не так.

— Ну, и что тут смешного? — спросил Окассен.

Он изображал, что сердится, но все видели — слова Бланки ему приятны.

— И без жены он уже на третий день впадает в чёрную тоску, — продолжила дразниться Бланка.

— Тебе этого не понять, глупая девчонка! — воскликнул Окассен. — Ты знать не знаешь, что такое настоящая любовь!

— А вот знаю! — дерзко ответила Бланка. — Но не собираюсь из-за этого терять аппетит!

Все посмеялись и решили — да, выезжаем до рассвета, и даже не будем по пути останавливаться ради обеда. Когда проголодаемся, устроим короткий привал и перекусим всухомятку.

Ехать в утренних сумерках было даже приятно — по крайней мере, без палящей жары. Но Люссон настороженно поглядывал на тёмный лес по обочинам дороги. Чащи тянулись на несколько лье, не прерываясь ни полями, ни людским жильём. Лишь через полчаса пути лес уступил место небольшой деревушке, стоявшей, как остров, посреди зарослей бука, лещины и диких яблонь.

— Вот в таких местах и гнездятся разбойники! — сквозь зубы пробормотал Люссон. — Если не в самой деревне, так в лесу поблизости!

Впрочем, до самого восхода путешествие проходило спокойно. А потом из-за деревьев послышалось коровье мычание и звон колокольчиков. Где-то по соседству выгоняли стадо в луга. У всех сразу отлегло от сердца. Бланка и Ноэль подхлестнули коней и радостно поскакали вперёд. Ноэль завидел над лесом летящую цаплю и уже потянул со спины лук.

— Пригнись! — завопила Бланка. — Тревога! Враги!

Короткое копьё просвистело прямо над макушкой Ноэля. Он выхватил меч из ножен и бросился в кусты, откуда кинули копьё. Бланка была уже там — яростно махала мечом налево и направо, отбиваясь от здоровенного парня, вооружённого ржавым боевым топором. В конце концов, она поразила противника стремительным выпадом прямо в горло. Но другой разбойник сзади схватил её за косу, стянул с коня и ударил дубинкой по правой руке.

Ноэль в это время отбивался сразу от двоих бандитов. Они орудовали короткими мечами, которые используют рыцари в ближнем бою. Ноэль ранил одного разбойника в голову и тут увидел, что Бланка упала с коня. Но она мгновенно перехватила меч левой рукой и по самую рукоятку вонзила в живот нападавшему на неё бандиту.

В это время послышался бешеный стук копыт — это Окассен и Люссон со слугами, услышав шум стычки, погнали коней во весь опор.

Одного из соперников Ноэля Окассен свалил ударом меча по шее. Второго сбил с ног и прогнал по нему коня. Тем временем Люссон настиг и убил ещё одного бандита, остальные бросились в лес.

— Не гонитесь за ними, друг мой! — крикнул Окассен. — Они наверняка спрячутся в чаще.

Он спрыгнул с коня и подбежал к дочери. Она лежала на траве, придавленная мёртвым разбойником, бледная и окровавленная.

— Бланка! Ты жива, доченька? Ты можешь говорить? — крикнул Окассен, сбрасывая в сторону мертвеца.

— Я в порядке, — ответила она. — Кровь не моя, а этого урода. Он шарахнул меня по руке дубиной, чертовски больно, но кости целы.

Окассен прижал её к себе и расцеловал. Потом поднял на ноги и тщательно ощупал раненую руку.

— Да, перелома нет. Надо смазать арникой и забинтовать.

— На моём счету уже трое убитых! — хвастливо проговорила девушка.

— Разбойники не считаются, мадемуазель, — сказал Люссон, помогая ей выбраться из зарослей на дорогу. — Для рыцаря имеют значение только враги, сражённые на поле битвы. Но вы всё равно молодец! Настоящая амазонка!

Окассен так и сиял от гордости Он подсадил Бланку на своего коня и вёз её впереди себя до ближайшей деревни. Пришлось-таки сделать остановку, чтобы Бланке перевязали руку и переодели её в чистое, а мужчины сообщили местному старосте, что на дороге остались убитые разбойники. Надо, чтобы крестьяне осмотрели их, вдруг опознают кого-то. Затем следует закопать трупы на кладбище.

Глава 9. Дикие яблоки

За горизонтом виделся лишь самый краешек солнца. Над лесом повисли фиолетовые сумерки.

Бланка задремала, прислонясь спиной к груди отца. Он так и вёз её впереди себя до самого дома, утверждая, что она сама не сможет править лошадью из-за раненой руки.

Бланке снился странный сон. Она находилась в тёмной пещере и летела вниз по чёрной реке. С берегов скалились злобные морды чудовищ — то ли скелетов, то ли гоблинов. Издали слышался страшный вой.

— Помогите! — кричала Бланка. — Заберите меня отсюда!

Но никто не слышал. Бланку трясло и швыряло из стороны в сторону. Низкий потолок пещеры то и дело опускался, словно неведомая сила пыталась раздавить девушку.

— За что вы мучаете меня? — кричала она. — Чем я так согрешила?

Она понимала, что видит сон, и думала, что ей снятся будущие адские муки. Словно в ответ на эту мысль засиял яркий свет, и нежный голос проговорил:

— Она живая! Бедная крошка!

Бланке показалось, что говорила Николетт. А потом отчётливо услышала голос отца:

— Девочка? Ни на что эта дурная баба не годна!

— Почему я не годная? — возмущённо крикнула Бланка. — Я сильная! Я убила уже троих разбойников! Я ничем не хуже мальчишек!

И проснулась от собственного крика. Окассен потрогал ей лоб:

— Нет ли у тебя жара, дочь? Ты бредила и кричала...

Бланка очнулась и увидела тонущую в сумерках деревню, дорогу, окаймлённую каштанами, стену с воротами и единственной башенкой... это же дом!

— Мне просто сон страшный приснился, батюшка, — сказала она. — Как будто я в какой-то чёрной пещере с монстрами, как в аду. Потом тётушка меня спасла, а вы сказали — это девчонка, она ни на что не годна.

Окассен поцеловал её в щёку.

— Это просто кошмар, детка. Мне раньше часто кошмары снились. Мой кузен, лекарь, говорил, что так бывает после тяжёлых родов. А ты ведь тоже родилась вперёд ногами, как и я. Но у тебя, слава Богу, голова в порядке.

Он остановил коня перед воротами, спешился сам и осторожно снял с седла Бланку.

— Хотите, поезжайте домой, — обратился он к парням, которые сопровождали их. — Но лучше зайдите с нами, вас покормят и вина дадут.

Он постучал в ворота и крикнул слуге:

— Это я, Матье! Отпирай!

Слуга немедленно открыл ворота и сообщив, что в имении всё в порядке, помчался к дому с криком:

— Мадам, сеньор вернулся!

Семейство Витри уже отужинало и готовились ко сну. Но тут все выскочили их спален, радостно зашумели. Маленький Лоранс зазвонил в колокол.

— Это зачем? — спросила Николетт, обнимавшая то мужа, то падчерицу.

— Чтобы мальчики пришли. И Дамьен с Урсулой, — серьёзно объяснил тот.

Послышался топот ног во дворе. Действительно, прибежали Тьерри, Мишель, и вся челядь, решившая, что в доме пожар.

— А что у тебя с рукой? — тревожно спросила Урсула, увидев повязку Бланки.

— Разбойники на обратном пути напали, — вместо девушки ответил Окассен. — Но мы отбились. Хорошо, что ехали вместе с соседями из Гюи. Бланка двоих уложила, ну, а это просто удар дубинкой.

— Просто удар! — с неожиданным гневом вскричала Урсула. — А если там перелом? А если антонов огонь? Зачем ты вообще потащил её с собой? Мало тебе своих мальчишек, ты ещё девочку превращаешь в какого-то солдафона?

Бланка никогда прежде не слышала, чтобы Урсула называла её отца на ты и, тем более, кричала на него. И Окассен не отругал её, просто повернулся к Дамьену и сказал:

— Успокой свою жену, пожалуйста.

Урсула глянула на него злобно, схватила Бланку за здоровую руку и потащил на кухню:

— Куда, зачем? — недовольно заворчала та.

— Я сама перевяжу тебе рану, — хмуро ответила Урсула.

На кухне она открыла ларец с лекарствами, которые сама составляла, и сняла с руки Бланки бинты.

— Чем он тебя намазал? — с отвращением спросила она.

— Мазью из арники, которую ему тётушка дала с собой. Твоей мазью! — ехидно ответила Бланка.

Урсула молча протёрла руку дочери крепким вином, прощупала кость.

— Шевелить пальцами можешь? Сюда боль не отдаёт? — спрашивала она.

Потом наложила другую мазь и принялась туго бинтовать.

— Почему ты вдруг зовёшь отца на ты? — спросила Бланка.

— Потому что я переволновалась за тебя, глупая, — ответила Урсула, не глядя ей в лицо. — Не до церемоний мне было.

— Мне неприятно это слышать, — сердито сказала Бланка. — Больше никогда не говори с ним так!

Урсула посмотрела на неё насмешливо.

— Какая ж ты ещё маленькая! А то не понимаешь, что если я тебя от него родила, то он был моим любовником?

Бланка вспыхнула, но не нашла, что ответить.

— И я жила с ним, и может, до сих пор жила бы, если бы...

Тут Урсула прервалась так резко, словно ей зажали рот.

— Как Франсуа? — спросила она, опять отведя взгляд в сторону. — Он здоров? Его не обижали?

— Кто его посмеет обидеть, когда он с моими братьями? — надменно спросила Бланка, и выбежала из кухни.

Навстречу ей уже неслись растрёпанные служанки, которых Николетт подняла с постели и велела подать ужин приехавшим. Бланка застала всю семью дружно беседующей в трапезной — Окассен рассказывал, как устроил сыновей, остальные, включая слуг, благоговейно слушали. Только малыш Тибо перебил требовательным голоском:

— Ну, возьмите же меня кто-нибудь! У меня ноги замёрзли!

Он прибежал на звон колокола босой, в одной ночной рубашонке. Окассен со смехом подхватил его на колени:

— Иди ко мне, сынок! Как я мог тебя забыть!

— А где Робер и Дени? — спросил Тибо. — Я уже по ним соскучился.

Николетт вздохнула. И Бланка вдруг почувствовала, как сердце её обдало холодом. Нет Робера, Дени, Франсуа. Нет Реми. Жизнь переменилась навсегда, и к хорошему ли? Бланка опять вспомнила свой жуткий сон.

«Это просто кошмар! — повторила она себе слова отца. — Стану старше, и это пройдёт!»

Она сосредоточилась на принесённом ужине — курином супе с бобами и пироге с сыром.

— Простите, что всего два блюда, — сказала Николетт. — Мы вас не ждали. Завтра устроим вам настоящий приветственный обед.

— Ничего страшного, — отозвался Окассен. — Мы голодные, как волки. У Рюффая неважно готовят, а на постоялых дворах вообще помои, а не еда!

Бланка состроила ему гримаску, и они одновременно рассмеялась. Это немножко улучшило девушке настроение. Она сама стала рассказывать о стычке с разбойниками, и чувствовала гордость от того, что люди уважительно слушают её.

После ужина Бланка хотела, как всегда, помочь служанкам убрать со стола, но Николетт отослала её.

— У тебя рука болит. Иди отдыхай, мы сами всё сделаем.

Бланка уже пробежала один пролёт лестницы, а потом заметила, что забыла на столе свой кинжал. Бросилась назад и вовремя замерла на пороге трапезной, потому что услышала слова:

— Брось эти тарелки, пойдём в спальню, я безумно соскучился по тебе.

Говорил отец, и у Бланки тотчас загорелось от стыда лицо, словно она подслушала нарочно. Надо было бы уйти, но она глянула в щёлку и увидела, что отец обнимает Николетт, прижав к стене. Точь-в-точь как совсем недавно Реми обнимал её, Бланку. Словно горячая вода хлынула ей на грудь и живот при этом воспоминании.

— Мне ещё надо двери запереть, — тихо ответила Николетт.

— Ну, так запирай, и пойдём быстрее!

— А я не хочу быстрее, — с незнакомой интонацией произнесла Николетт. — Я хочу медленно и нежно.

— Хорошо, в первый раз быстро, а потом медленно — сколько ты пожелаешь.

Бланка больше не могла слушать, сорвалась и убежала в свою спальню. Во рту у неё было сухо и жарко. Соски пылали. Внизу живота пульсировало. Она закрыла глаза и представила себе лицо Реми.

«Я тоже хочу так — любить одного тебя всю жизнь, скучать без тебя смертельно, терять аппетит без тебя... И тоже буду говорить тебе так — хочу медленно и нежно».

Из глаз её невольно вырвались слёзы. Она плакала от тоски по Реми, от зависти к чужой любви, которой не могла до конца понять, и ещё от какого-то неосознанного чувства. Бланка восхищалась мачехой, ревновала к ней отца и ощущала себя неполноценной по сравнению с Николетт.

«Она настоящая женщина, а я — как мальчишка, переодетый в женское платье. Поэтому я и не чувствую ничего, когда Реми ласкает меня...»

Утром все здорово проспали, поскольку легли позже обычного.

Первым поднялся, как всегда, Тьерри, услышавший во дворе звон коровьих бубенцов и болтовню служанок. Наскоро умывшись, он надел только рубашку и штаны и босиком побежал в кухню. Там Лулу, только что пришедшая со двора, ставила на стол кувшин с парным молоком.

— Доброе утро, мессир Тьерри! — с улыбкой сказала она.

Тьерри в ответ так звонко шлёпнул её по заду, что от высокого потолка отдалась эхо.

— Ну, и задница у тебя! — рассмеялся Тьерри. — Чуть дом не обрушился от одного-то шлепка! Ну, иди ко мне, я тебя поцелую.

— Сейчас мадам спустится, она вас за это веником поцелует, — фыркнула Лулу.

Но Тьерри прыгнул к ней, обнял за талию и мигом расшнуровал ей корсаж. Минут пять девчонка пищала под его щипками и поцелуями, а потом живо отпихнула Тьерри в другой конец кухни. И вовремя — вошла Николетт, уже полностью одетая, причёсанная, и с маленьким Аларом на руках.

— Доброе утро! Как сегодня подоилась Ягодка? — спросила она.

— О, прекрасно, мадам, нисколько не упрямилась, — бойко проговорила Лулу.

— Доброе утро, матушка! — воскликнул Тьерри.

Он поцеловал её в щёку, потом чмокнул маленького братца. Но Николетт не обманула напускная любезность Тьерри.

— Что ты опять здесь делаешь спозаранку? — строго спросила она.

— Проголодался. Пришёл молока попросить. И вот этих штучек!

Он зацепил из миски целую пригоршню мелких лесных яблок.

— Это же дички, мессир Тьерри! — воскликнула Лулу. — Мартина из ткацкой принесла их мадам на варенье.

— Ну, и что, — сказал Тьерри, мужественно откусывая кислое, как уксус, яблоко. — Мне они нравятся.

— Смотри, живот разболится, — сказала Николетт. — Иди поешь на крыльце, нам пора завтрак готовить.

Тьерри уселся на крыльце, продолжая грызть дички. Мимо прошла Дезире с ведром воды. Тьерри, улыбаясь во весь рот, помахал ей рукой. Но девушка тотчас отвернулась и ускорила шаг — на крыльцо вышел Окассен.

— Привет, сынок! — весело сказал он. — Сегодня, вроде бы, не так жарко. Поедем на охоту?

— Вдвоём? — восторженно спросил Тьерри.

— Ну, а почему бы нет? Пока Робер и Дени в походе, ты здесь старший сын.

— Я думаю, Мишеля тоже стоит взять, батюшка, — солидно произнёс Тьерри.

Окассен взял из его ладони один дичок, надкусил и тут же выплюнул:

— Боже, что за гадость ты ешь? Выброси сию минуту!

Он вернулся в дом и встретил Николетт у лестницы. Она несла в одной руке Алара, в другой — миску горячей каши.

— О, вот кто мне поможет! — с улыбкой сказала она и отдала малыша мужу.

— Кому каша? — удивлённо спросил Окассен. — Неужто Бланка так разболелась?

— Нет. Нашему раненому. Он ведь уже поправляется, по крайней мере, может сидеть и разговаривать.

— О, чёрт, а я совсем забыл о нём! Надо его навестить.

— Да, зайди к нему после завтрака, — согласилась Николетт.

И Алар, сидя на руках Окассена, кивнул и звонко проговорил:

— Да!

Родители одновременно ахнули. Первое слово! Выходило, что Алар, как большинство детей Витри, заговорил в восемь месяцев.

Бланка тоже выразила горячее желание навестить раненого. Оказалось, что он уже может вставать и передвигаться по комнате. Правда, от резких движений его до сих пор мутило, поэтому большую часть времени шевалье де Марбо проводил в постели. Урсула варила ему отвары от головной боли и снотворные микстуры. А ухаживала за больным, главным образом, Николетт. В первые дни она даже кормила его с ложки. Сейчас он обслуживал себя сам, но до сих пор смотрел на Николетт с благодарностью.

— Ваша супруга буквально вернула меня с того света! — сказал он Окассену. — Помню, когда я впервые очнулся, то подумал, что вижу ангела — настолько она добрая и прекрасная!

Николетт покраснела и с улыбкой сказала:

— На самом деле, вы обязаны жизнью нашей дочери, мадемуазель Бланке де Витри. Ведь это она заметила лодку и убила разбойников.

— Одного разбойника, — довольным тоном уточнила девушка. — Второго застрелил мой жених.

— Не знаю, как я смогу оплатить вам за вашу доброту, господа! — сказал Марбо, восхищённо глядя на Бланку.

Окассен задал ему несколько вопросов — из каких он мест, куда направлялся, как попал в плен. Оказалось, Марбо был наёмником, служил в Париже, а дальше решил примкнуть к войску герцога Орлеанского. У него были с собой деньги. Разбойники отобрали их, но не убили Марбо, видимо, рассчитывали взять выкуп.

— И совершенно зря, — с горечью продолжал Марбо. — Почти все деньги, что у меня были, я взял с собой, лишь небольшую сумму на чёрный день оставил на сохранение мужу своей сестры. Теперь придётся искать новой службы, а у меня даже меча нет.

— Я порекомендую вас своему свату, он искал опытных людей для охраны замка, — сказал Окассен. — Но сейчас выздоравливайте спокойно, ни о чём не тревожьтесь.

Когда они вышли из комнаты Марбо, Окассен настороженно посмотрел на Николетт:

— Это обязательно, чтобы за ним ухаживала именно ты?

— Не обязательно, конечно, — ответила она. — Просто Урсула не всегда дома, а мне удобнее.

— У нас две прислуги, — возразил Окассен. — И ещё дочка Урсулы, эта вертихвостка.

— А что такое? — удивилась Бланка. — Вы в чём-то подозреваете этого рыцаря, батюшка?

— Он слишком уж восхищается моей женой, — сердито ответил Окассен. — И что хуже того, он такой внешности... в её вкусе!

Шевалье де Марбо был брюнет с карими глазами, поэтому Бланка удивилась ещё больше.

— Как в её вкусе, если он совсем на вас непохож!

Николетт засмеялась и пошла в кухню, бросив на ходу:

— Даже не хочу отвечать на такую чушь!

К огромному разочарованию Бланки, ей запретили ехать на охоту. Пока рука болит, нечего и думать о верховой езде, мече, луке.

— И о рукоделии тоже! — ехидно сказала девушка.

— Само собой, — спокойно ответил Окассен. — Тебе другая работа — усади Кантена и Лоранса и займись с ними чтением. Лоранс едва буквы складывает, а ему уже шесть. Ты и Робер в этом возрасте бегло читали.

Бланка вздохнула, но решила подчиниться судьбе. С полчаса Николетт слышала, как она командует братишкам в трапезной:

— Снова читай! Да не мямли, а громко!

Но потом голос Бланки стал низким и загадочным. Подойдя к двери на цыпочках, Николетт услышала:

— И юный принц оказался в страшной чёрной пещере. Он поскользнулся и поплыл вниз по чёрной реке. Со всех сторон на принца смотрели жуткие чудовища с острыми клыками и красными глазами. Издалека слышался раздирающий душу вой...

Николетт грустно улыбнулась. С раннего детства Бланка сочиняла страшные истории и стихи. Они получались у неё захватывающими и красивыми. Николетт, обожавшая книги, считала, что девушка вполне могла бы писать рыцарские романы. Но Бланка любила только свои «кошмарики», как называл их Тьерри.

Охотники вернулись с хорошей добычей — молодым кабанчиком и тремя дикими утками. Птицу настрелял Мишель, а кабана загнал Окассен. Тьерри сегодня ничем не отличился, так как, по мнению Окассена, заболел.

— Его два раза вырвало в лесу, — сказал он. — Я гнал его домой, но он ни за что не хотел.

— О, боже, не поветрие ли какое-то? — испуганно сказала Николетт.

— Вряд ли! — махнув рукой, ответил Окассен. — Просто съел что-нибудь не то. Кстати, о еде. Я пригласил соседей на завтрашний ужин.

Лицо Николетт стало взволнованным, она быстро перевела взгляд с кухни на погреб.

— Каких соседей, много ли их будет?

— О, всего четверо. Ноэль и Клер де Гюи и их дядя, шевалье де Люссон с дочерью. Мы встретили Ноэля и Люссона в лесу, вот я их и позвал.

— Ну, это прекрасно! — улыбнулась Николетт. — Четверо — это всего ничего!

И она побежала в кухню, крича на ходу:

— Лулу, Берта, подавайте обед!

Скоро выяснилось, что звонить в колокол некому. Тьерри было так плохо, что он среди бела дня завалился в кровать, даже не сняв сапог. Николетт послала одного из мальчиков за Урсулой и бросилась к сыну.

— Что с тобой, радость моя! Дай, я тебя разую!

— Не надо, матушка! — морщась, проговорил Тьерри. — Я каждые полчаса в нужник бегаю, недосуг обуваться.

— О, боже! — вскрикнула Николетт. — А нет ли у тебя жара!

Она потрогала его лоб и ужаснулась — мальчик просто пылал. Тут, слава Богу, подоспела Урсула.

— Сейчас я ему дам порошок от поноса, — деловито сказала она. — И надо поить его чистой водой как можно чаще.

Она принялась стаскивать с ног Тьерри сапоги, но тот опять заныл про нужник.

— Поставьте ему тут ведро с крышкой, — сказала Урсула. — Нельзя ему бегать, силы тратить. Ещё сознание потеряет.

— Это не чума? — в ужасе спросила Николетт.

— Нет, на поветрие не похоже.

Но на всякий случай велела Мишелю, жившему вместе с Тьерри, перебраться в пустую комнату уехавших братьев.

— Надо с ним посадить кого-то, чтоб поили и лекарства давали, — сказала Николетт.

— Я сама посижу, — отозвалась Урсула. — Иди, корми семейство, потом сменишь меня.

— Только не служанок! — закричал Тьерри. — Не пускайте сюда девушек! Я со стыда умру!

Вместе с Николетт после обеда пришёл Окассен. Потрогал лоб сына и с тревогой сказал:

— Весь горит! Урсула, может от жара что-то дать?

— Пока не надо. Это кровь борется с болезнью. Наелся ерунды какой-то, вот нутро и взбунтовалось, — ответила Урсула.

— А я знаю, от чего это! — воскликнул Окассен. — Утром он дикие яблоки грыз, и где только набрал этой гадости!

— В кухне взял, — растерянно проговорила Николетт, — мне девушки принесли на варенье...

— Ты видела и позволила такое есть? — закричал Окассен. — Где у тебя голова, сестрица?

— Так и ты видел, что он это ест, — прижав руку ко рту, ответила она.

— Нет, я-то как раз велел ему выбросить эту дрянь. Ну, если из-за тебя с моим сыном что-то случится, я тебе башку оторву!

Николетт даже возразить не посмела. Смотрела на Тьерри и заливалась слезами.

— Не плачьте, матушка, — пробормотал он. — Простите меня! Я по глупости это сказал. Не было у вас никакого любовника, и Робер родился от отца, как мы все.

— Что? — глухо спросил Окассен.

Николетт словно превратилась в восковую статую — бледную, с застывшим на лице выражением ужаса. Страшное молчание нарушила Урсула. Потрогав лоб Тьерри, быстро произнесла:

— Он бредит. Мессир Окассен, приподнимите его, надо снять рубашку. Николетт, беги в кухню, принеси уксус и тряпку.

Все мгновенно забегали, засуетились, страшный морок развеялся. Тьерри раздели и растёрли уксусом. Вскоре жар сошёл, и мальчик заснул.

— Значит, лекарство действует, — с облегчением сказала Урсула. — Ну, теперь на поправку пойдёт.

До вечера дом Витри стоял, словно затянутый свинцовым туманом. Даже малыши притихли, подавленные странным состоянием родителей. Николетт была бледная, заплаканная, застывшая. Каждый час бегала в спальню Тьерри, хотя тот мирно спал, и все симптомы болезни прошли, осталась лишь слабость.

— Я съезжу в церковь, — сказал Окассен, глядя на жену странно неподвижным взглядом. — Закажу мессу за выздоровление.

Она молча кивнула. Бланка ничего не понимала. Она пробовала спросить отца, но он тихо ответил:

— Ничего, мы просто переволновались из-за Тьерри.

— Ты не знаешь, что случилось у родителей? — спросила Бланка у Урсулы, когда та пришла в кухню со свежими отварами для Тьерри и шевалье де Марбо.

— Не твоего ума дело, — хмуро ответила та.

— А, значит, всё-таки, поссорились? Зачем же тётушка волнует отца? — сердито спросила Бланка. — А если он из-за неё разболеется?

Она бродила по двору, пока Окассен не вернулся из церкви. У него был всё тот же подавленный вид, но хотя бы глаза обычные, без болезненной тоски.

— Батюшка, у вас голова не болит? — осторожно спросила девушка.

— Нет. Всё в порядке, не волнуйся за меня, детка.

Он спросил, где Николетт. Она сидела с Тьерри, и Окассен пошёл туда же. Бланка следовала за ним, как тень.

Тьерри мирно спал. Николетт сидела в сумерках, не зажигая свечей, и беззвучно плакала.

— Пожалуйста, перестань, — тихо попросил Окассен, положив ей сзади руки на плечи. — Я никогда так не думал. Робер — мой сын, тут только круглый дурак сомневался бы.

— Мне противно, что такое наговорили моему ребёнку. А может, и другим детям, — глухим отчаянным голосом сказала Николетт. — Что они будут думать обо мне, о нас?

— Ничего плохого наши дети не подумают. Они нас уважают.

Окассен обнял её и поцеловал в затылок. Николетт прижалась к нему и с тяжёлым вздохом проговорила:

— Какое-то дурное предчувствие у меня, братец! Как будто беда надвигается! Спаси нас, Господь!

Они одновременно перекрестились. Окассен поднял жену со стула, прижал к груди.

— Никакой беды не будет! Не думай об этом! А ты, Бланка, перестань подсматривать, я тебя отлично вижу.

Смутившись, девушка застыла у двери. Но родители смотрели на неё с добродушными усмешками.

— Она и давеча поглядывала, когда мы в трапезной были после ужина, — без всякого гнева заметила Николетт.

— Как не стыдно, дочь! Ведёшь себя, точно служанка — это они вечно под дверями трутся, — строго сказал Окассен.

— Не пускайте служанок, — пробормотал во сне Тьерри. — Я вас очень прошу!

Родители и Бланка дружно рассмеялась.

Глава 10. Первая во Франции

Следующий день, кажется, унёс все тревоги. Тьерри проснулся с блаженным чувством лёгкости во всём теле. Не тошнило, в животе не булькало, наоборот — ощущался здоровый подростковый голод. Тьерри потянулся с наслаждением, открыл глаза и обомлел — рядом с его кроватью сидела Дезире и прилежно шила.

— Ох, Боже мой! — вскрикнул Тьерри. — Ты зачем здесь?

— Мадам велела мне подежурить около вас. Она полночи сидела сама, потом моя матушка. Ну, а теперь я.

Глаза у Дезире были слегка испуганные, и это невероятно красило её. Тьерри смущённо пробормотал:

— Ну, я уж совсем выздоровел. Сходи, скажи им об этом.

— Может, сначала подать вам водички? Матушка сказала, что вам надо много пить, — несмело проговорила Дезире.

— Нет, пока не хочу. Ты лучше выйди на минутку, я умоюсь, причешусь, а то прямо неприятно, что я в таком виде перед девушкой.

Тьерри сглотнул и добавил, глядя на Дезире в упор.

— Которая мне нравится.

— Ай, опять! — вскричала Дезире, вскакивая со стула. — Я лучше, правда, пойду отсюда!

Она стрелой вылетела за дверь и помчалась в кухню, где слышался голос Николетт.

— Мадам! Мессир Тьерри проснулся, просил вас прийти!

Весь день хозяева Витри вновь прихорашивали свой дом и двор. Солому на полу сменили и присыпали луговыми цветами. Над дверями и воротами вывесили гирлянды из зелёных веток, а на балкончике — персидский ковёр, полученный Окассеном как приз за победу на турнире.

Николетт приготовила два вида жаркого — из барашка и кабана, добытого вчера на охоте, сделала желе и булочки с вареньем, а также ухитрилась запечь целого каплуна, внутри которого находилась утка, а в утке, в свою очередь, томились два голубя.

— Вы просто волшебница, мадам! — восторженно закричала старшая служанка Берта.

— Ну, теперь вы так же волшебно накройте стол, а я пойду переоденусь, — весело ответила Николетт.

Бланка была уже одета в то самое платье из серо-голубого шёлка, которое купил ей отец, на ногах — парижские туфли, подаренные бароном де Рюффаем. Косы девушка завязала вокруг головы, чтобы не мешались — пока гости не приехали, она фехтовала во дворе с девятилетним братцем Кантеном. Рука ещё побаливала, но Бланка полагала, что от тренировок всё быстрее пройдёт. Тьерри с тоской наблюдал за поединком, сидя у окна. Ему велели до завтрашнего утра лежать в постели, а из еды приносили только разваренное сарацинское пшено, подсушенные пресные лепёшки и отвар ромашки.

— Заходи слева, брат! — не выдержав, заорал он. — Левая рука у неё слабая! Делай обманный выпад!

— Помалкивай, поносник! — крикнула в ответ Бланка. — Тебе запрещено высовывать свой заразный нос из дома!

Тьерри не успел найти достойного ответа. От ворот побежал слуга с криком:

— Гости прибыли!

Бланка и Кантен бросились в дом, на ходу пряча мечи в ножны. Бланка быстро размотала косы и закинула их за плечи.

— Сними с себя меч, дочка! — крикнула Николетт.

Она спешно капала из флакончика духи на волосы — то себе, то Окассену, то маленькому Тибо.

Семья Витри высыпала на крыльцо. Правда, теперь наряды не подбирались по цвету — Николетт сказала, что без троих старших сыновей весь смысл теряется. Но малыша Тибо всё-таки выслали вперёд с двумя букетами цветов. Он с важным видом вручил белые розы Клер, сестре Ноэля де Гюи, а красные — Изабель де Люссон.

— Ах, какой красавчик! — воскликнула Изабель, целуя Тибо в лобик.

Малыш и вправду был невероятно мил со своими белокурыми кудряшками до плеч. Николетт нарядила его в чёрный кафтанчик, вышитый алыми маками, и подпоясала красным кушаком. Но даже его детская прелесть меркла по сравнению с красотой Изабель де Люссон.

Бланка посмотрела на неё и внезапно почувствовала себя жалкой, тощей, бледной и невзрачной. Изабель де Люссон была яркая, как бабочка, сверкающая, как росистый луг на заре, изумительная, как радуга после летней грозы. Семейство Витри смотрело на неё в немом изумлении. Первой, кто нашёл слова, была Николетт:

— Боже, мадемуазель де Люссон! Вы так похожи на вашу тётю, Мелинду де Гюи! А её считали самой красивой девушкой Франции.

Действительно, Изабель сильно напоминала покойную Мелинду, мать Ноэля, с которой Николетт в прошлом крепко дружила. Такие же сияющие медовые глаза с загнутыми ресницами, такое же точёное личико и рыжевато-каштановые кудри.

«И фигура у неё лучше, чем у меня, — с тоской подумала Бланка. — Точно, как песочные часы. А я плоская, ни сзади нет ничего, ни спереди».

— Я слышал, что многие считали вас, мадам, даже более красивой, чем мою покойную сестру! — с улыбкой сказал Люссон, целуя Николетт руку.

Она покраснела и быстро отошла к мужу. Люссон поцеловал руки также мадам Бланке и младшей Бланке. Девушка даже из вежливости не могла улыбнуться — отчаянным взглядом пожирала изящную фигурку Изабель, её зелёное платье, сшитое по парижской моде, с глубоким декольте и подборами по бокам.

Окассен любезно предложил:

— Проходите, друзья! Надеемся, вам понравится наше угощение!

Гости прошли в трапезную и ахнули от восторга — весь стол был усыпан цветами, а между тарелок и чаш прямо на скатерти лежали спелые яблоки и апельсины.

— Как красиво! — в один голос воскликнули девушки, Изабель и Клер.

Окассен предложил гостям места по левой стороне стола. Мадам Бланка и четверо детей Витри поместились справа, кроме Тибо, который как всегда, сидел на коленях у матери.

— К сожалению, за барышнями сегодня некому ухаживать, — с улыбкой сказала Николетт. — Двое старших сыновей в походе.

— А этот кавалер, выходит, третий? — спросил Люссон, глядя на Мишеля.

— Я четвёртый, — смело ответил тот. —Третий объелся диких яблок и теперь животом болеет.

Все посмеялись, а мадам Бланка заявила:

— Зато наш четвёртый — единственный настоящий Витри по внешности. Один уродился темноволосый, в моего покойного мужа.

— Он и похож на покойного шевалье, да пребудет его душа в раю, — согласился Люссон. — Я хорошо его помню. И ваш дом... я ведь бывал тут несколько раз, но давно, когда эти двое ещё были подростками!

Он кивнул на Окассена и Николетт. Те с улыбкой переглянулись.

— С тех пор мы сделали хороший ремонт, — сказал Окассен. — Давайте, дамы и господа, выпьем за встречу!

Дезире и Лулу ловко наполнили кубки. Вскоре разговор стал веселее, а Ноэль де Гюи даже рассказал пару анекдотов, которые слышал в замке Брешан. Все раскраснелись от вина, только Бланка сидела бледная и напряжённая. Взгляд её скользил с холёных рук Изабели на её прекрасные волосы. Они свободно падали до самой талии, и лишь на висках были скручены в пышные розетки, сколотые жемчужными шпильками.

«Если я распущу волосы, то они будут даже длиннее. Только кто же мне позволит?» — раздражённо думала девушка.

— Послушайте, а где сейчас ваш кузен? — спросил в середине разговора Люссон. — Помнится, у вас второй мальчик был, тоже у моего отца обучался. Он ещё разговаривал с таким забавным акцентом.

Ответила мадам Бланка:

— Вы имеет в виду моего племянника, Себастьена. Он вернулся к себе на родину, в Венгрию. Служит там начальником гвардии самого короля. Был женат, да четыре года назад овдовел, как нам писали. Может, сейчас уже снова женился.

Слова бабушки вывели Бланку из задумчивости. И она заметила, что родители вдруг одновременно сникли, словно все душевные силы покинули их. Николетт побледнела, опустила глаза. Отец стал напряжённым и хмурым, более того — левая бровь у него задёргалась, как бывало лишь в минуты сильного гнева или тревоги.

«Как бы он не заболел!» — с испугом подумала Бланка. Николетт нарушила странную паузу.

— Давайте, я вам положу жаркого из кабана! — приветливо обратилась она к Люссону.

А Окассен оставался мрачным. До еды не дотрагивался, только пил вино, не отрывая глаз от жены.

«Снова ревнует её, что ли? Неужели к Люссону?» — удивлённо подумала Бланка.

Так её мысли скакали хаотично между родителями и Изабель де Люссон. Бланка даже не понимала, о ком думать тяжелее.

— Почему ты не ешь, дорогой? — спросила Николетт у мужа.

— Я ем, — невыразительно ответил он.

— Может, Бланка сыграет нам и споёт? — быстро спросила Николетт, почти умоляюще глянув на девушку.

Вообще, об этом договаривались заранее, и Бланка не против была спеть. Она любила выступать перед гостями, потому что ею всегда восхищались. Но сейчас девушку охватила страшная застенчивость. Петь при Изабель? При этом чуде красоты?

— Хорошо, — смущённо проговорила она.

— Дезире, будь добра, принеси лютню Бланки из спальни, — попросила Николетт.

Изабель посмотрела на Бланку, наверное, впервые с начала визита, и ласково улыбнулась. В глазах её засияли золотые искры, как бывает, наверное, только у фей.

— Я тоже люблю музыку, — сказала она. — Жаль, не взяла свою лютню, мы могли бы сыграть дуэтом.

— Возьмите мою, — предложила Николетт. — Я сейчас редко играю, только для себя. Принести?

— Я сам принесу, — сказал Окассен, встав с места.

Николетт проводила его настороженным взглядом, но ничего не сказала.

Коридор второго этажа был пуст. Только простучали башмачки Дезире — она выбежала из спальни Бланки с лютней в руках.

— Извините, мессир, — робко сказала она, увидев Окассена, и попыталась проскочить мимо.

— А ну, стой! — приказал он.

Дезире подняла на него испуганные глаза.

— Мне не нравится, как ты одеваешься, — брезгливо сказал Окассен. — Вот это!

Он зацепил пальцем вырез её платья и потянул к себе.

— Любой, кто выше тебя ростом, видит все твои позорные прелести. И здесь!

Он повернул девушку за плечи и шлёпнул ниже спины так, что она вскрикнула.

— Всё обтянуто, как у шлюхи. Повернись!

Дезире повернулась к нему лицом, глаза её были полны слёз, губы дрожали.

— Подними подол! — приказал Окассен.

— Что? — в ужасе пролепетала Дезире.

— Оглохла, дрянь? Подними платье до колен!

Всхлипывая, Дезире одной рукой приподняла подол.

— Так я и думал! Рубашка даже коленки не прикрывает!

— Сейчас же лето, — заливаясь слезами, ответила Дезире. — Жарко!

— Послушай, жаркая девица, — угрожающе сказал Окассен, прижав её к стене, — если ты не приведёшь в порядок свою внешность и поведение, то закончишь жизнь в доме с красным фонарём. Опомнись, пока не поздно!

Он резко отошёл от Дезире, забрал из спальни лютню Николетт и поспешил вниз. Девушка добежала до трапезной, сунула лютню в руки Бланке и выскочила на крыльцо. Так сильно она не рыдала, даже когда Бланка её избила. Тогда хоть можно было пожаловаться, а сейчас — кому, как? Даже родители скажут — ну, отругал хозяин, значит, и правда, оделась не к месту. Когда Дезире вспоминала голос и глаза Окасена, ей становилось так страшно, точно её коснулась нечистая сила.

— Ты чего плачешь? Кто тебя обидел? — спросил голос, от которого Дезире содрогнулась.

Тьерри стоял рядом, одетый только в рубашку и штаны, без кафтана, босой.

— Я из-за тебя в окно выпрыгнул, — пояснил он. — Вижу, ты плачешь так сильно! Что случилось?

— Ничего. Оставьте меня в покое, мессир Тьерри, — дрожащим голосом ответила девушка. — Я вас боюсь.

— Меня? — с улыбкой спросил он. — Да я же само обаяние! Ну, совершил глупость один раз, так я же раскаиваюсь. Ну, Дезире, котёнок мой, цветочек, малышка! Прости меня, наконец!

Он присел перед ней на корточки и умоляюще сложил руки у груди.

Дезире подняла на него изумлённые глаза.

— Оказывается, вы не только гадости умеете говорить! —растерянно сказала она.

Тьерри прижал руку к сердцу и пылко проговорил:

— Помилуй, какие гадости! Никогда в жизни я не говорил тебе плохого слова! Когда трезвый. А в пьяном виде — это был не я, а демон Асмодей, который разжигает в людях злую похоть.

Он состроил такую уморительную рожу, что Дезире невольно улыбнулась. Тьерри немедленно сел с ней рядом на ступеньку и принялся собственной манжетой вытирать ей слёзы.

— А теперь скажи, кто тебя обидел? Если Берта или Лулу, я им все лохмы повыдёргиваю.

Дезире снова всхлипнула и замотала головой. На лице её отразился такой страх, что Тьерри вмиг стал серьёзным.

— Неужели отец?

Девушка кивнула и, закрыв лицо руками, снова расплакалась.

— Да за что он мог тебя отругать? Ты всегда такая ловкая, аккуратная, вежливая!

— Мессир Тьерри, я боюсь это говорить, — пролепетала Дезире. — Вы всё равно не поверите, потому что... потому что я сама не верю.

Тьерри помолчал несколько секунд, потом аж вздрогнул от того, что пришло ему на ум.

— Неужто он к тебе приставал?

Дезире зажмурилась, словно увидела привидение.

— Я бы так не сказала... он вроде мне сделал замечание из-за платья... будто бы оно неприличное. А сам всю меня облапал и даже, стыдно сказать, под юбку заглянул. Мне так страшно было, мессир Тьерри!

Тьерри не смотрел на неё и тяжело дышал, точно сдерживал слёзы или гнев. Потом спросил, не поднимая глаз:

— Страшнее, чем со мной?

— Конечно! — воскликнула Дезире. — Вы-то моложе меня, а он взрослый. И не поймёшь, чего ему надо было...

— Дезире, — тихо сказал Тьерри. — Может, я нехорошо скажу, нельзя про своих родителей так... Но ты же знаешь, что у моего отца с головой не в порядке. Думаю, на него просто временно накатило, ты не обращай внимания. На самом-то деле он хороший.

— Я знаю, — сдавленно сказала Дезире. — Когда я была маленькая, он всегда давал мне сладости, и читать меня учил вместе с вами и мессиром Мишелем... Страшно, потому что он вдруг так переменился.

— Не бойся. Если ещё раз прицепится к тебе, просто зови мою матушку или меня. Я всегда за тебя заступлюсь, — решительно проговорил Тьерри.

— Спасибо! — с улыбкой проговорила Дезире. — Знаете, я больше на вас не злюсь, мессир Тьерри!

Он оглянулся по сторонам, быстро чмокнул её в щёку и со всех ног помчался к своему флигелю.

Тем временем Бланка и Изабель уже спели первую песню. Обе сидели рядом на табуретах, склонив головы вправо, и совершенно одинаково перебирали струны Впрочем, нет — Бланка с удовлетворением отметила, что красавица играет далеко не так искусно, как она. И голос у Изабели был, хотя и нежный, но слабый.

«Не вытягивает низкие ноты, — думала Бланка, — да и с высокими не справляется! Это не пение, а кошачье мурлыканье!»

Слушатели аплодировали и хвалили обеих девушек. Великолепный дуэт, восхищался Люссон. Отличная игра, говорила Николетт. Бланка набрала полную грудь воздуха, чтобы возмутиться вслух. И тут её растерянный взгляд встретился с глазами отца.

— Не сочтите за нелюбезность, — сказал он. — Но наша дочь, как музыкантша, гораздо сильнее, чем мадемуазель Изабель.

Все смущённо промолчали, а сама Изабель без всякой обиды ответила:

— Соглашусь с вами, мессир де Витри. Мадемуазель Бланка — настоящий талант, а я — просто играю понемножку на досуге. Музыку обожаю, но голос у меня слабый.

— Вы — просто прелесть! — искренне восхитилась Николетт. — Не так много людей на свете способны признавать свои слабости.

Бланка почувствовала, что напряжение и тоска, мучившие её весь вечер, испарились. Она подошла к родителям, обняла сзади отца за плечи и поцеловала в висок. Потом перешла к Николетт и поцеловала её.

— А меня? — требовательно спросил малыш Тибо.

Все засмеялись. Но лицо Люссона вдруг стало серьёзным и даже слегка грустным.

— До чего приятно побывать в такой прекрасной любящей семье, как ваша! — сказал он. — Не каждому Бога посылает такую милость.

— А ведь когда-то вашу сестру хотели выдать за меня, — усмехнулся Окассен. — Правда до сватовства дело не дошло, иначе Ноэль был бы моим сыном.

— Нет уж! — воскликнул Мишель.— Тогда все братья Витри не родились бы!

Окассен привлёк его к себе и потрепал по волосам. А Бланка слушала смех родных, и душа её замирала от счастья. Больше всего на свете она любила, когда они были все вместе — родители, бабушка, братья и она сама. Но подумав об этом, девушка ощутила острую тоску по Роберу и Дени. И Реми... где ты сейчас, Реми?

Глава 11. Соблазны

К следующей неделе рука Бланки совершенно зажила, теперь можно было без помех охотиться и кататься верхом. Правда, в это время наступила пора жатвы, и отец выезжал в поля, чтобы присматривать за крестьянами, убирающими господский урожай.

— Если не наблюдать за ними, половину зерна разворуют, — говорил он.

Бланка пару раз ездила на охоту с братьями и Ноэлем де Гюи. А потом встретила на окраине леса Изабель де Люссон. Красавица ехала на великолепном рыжем коне, грива которого была украшена золотистыми розочками. И точно такими же розочками был отделан короткий бурый кафтанчик Изабель, надетый поверх светло-коричневого платья. Бланка невольно усмехнулась — это надо же так забивать себе голову модой, чтобы даже лошадь украшать под свой наряд!

— Вы одна? — спросила Бланка, не здороваясь.

— Добрый день, мадемуазель де Витри! — вежливо ответила Изабель. — Я не охочусь, просто гуляю. Отец купил мне нового коня, нужно выездить его, чтобы привык ко мне.

— Испанский? — спросила Бланка. — Отличный скакун! Но я не люблю рыжих коней. Они очень норовистые.

— Представьте, отец подбирал масть под цвет моих волос! — со смехом отозвалась Изабель.

—Значит, мой конь мне под цвет глаз! — в тон ей ответила Бланка, погладив по гриве своего серого жеребца.

Болтая так, девушки ехали шагом вдоль леса. Изабель сказала, что видела на противоположном берегу реки дымок костра и подъехала ближе, чтобы проверить, не разбойники ли. Но оказалось, что это деревенские дети варят похлёбку из наловленной в реке мелкой рыбёшки.

— А если бы это были разбойники? — спросила Бланка. — Что бы вы делали в одиночку?

—Так я с оружием! — ответила Изабель, тронув пояс, на котором слева висел меч, а справа — охотничий кинжал.

В глазах у неё блеснули дерзкие искры, и это восхитило Бланку. Но она решила пока не показывать своей симпатии к безрассудству Изабель.

— Я тоже была с оружием, когда на нас напали на дороге,— возразила она. — Но один человек с оружием ничего не сделает против толпы мерзавцев.

— Ещё как сделает! — горячо заспорила Изабель. — Мой дед, тот, что обучал вашего отца, однажды дрался один против двенадцати английских мародёров. Троих убил, ещё четверых ранил, остальные убежали в ужасе.

—Думаю, он был в доспехах, — скептически произнесла Бланка. — И без кос, само собой. Меня вот разбойник сдёрнул с коня за косу.

Изабель сказала, ласково глядя на неё:

— Вы гораздо рассудительнее меня, Бланка!

— Забавно. Дома меня вечно ругают за то, что я вспыльчивая и нахальная, — нервно усмехнувшись, ответила Бланка.

Её переполняли странные чувства — горячая симпатия к Изабель, зависть к её красоте, острое недовольство собой.

— А может, пофехтуем? — спросила она. — Проверим, кто из нас сильнее в бою!

— С удовольствием! — задорно воскликнула Изабель.

Девушки выбрали место у опушки леса, где трава была не слишком высокой, спешились и привязали коней.

— Ну, мадемуазель, сейчас вы узнаете, что такое атака Витри! — крикнула Бланка и немедленно перешла в наступление.

К её удивлению, Изабель стремительно бросилась ей навстречу и отбила удары вблизи. Бланка чувствовала, что из-за этого не может в полную силу орудовать остриём и средней частью клинка. Она отпрыгнула вбок и нанесла удар, за который отец всегда особенно хвалил её — вертикальный снизу. Изабель отразила его, но пошатнулась, едва успев отскочить назад.

— А теперь — смерть тебе, сука драная! — во всё горло крикнула Бланка и описала мечом молниеносную восьмёрку перед лицом Изабель.

Та снова качнулась. И Бланка ударила её рукоятью меча в грудь. В четверть силы, конечно, как и положено в учебном бою. Но и этого хватило, чтобы красавица упала навзничь и вскрикнула от боли.

— Вы в порядке? — спросила Бланка, склонившись к ней.

И увидела, что Изабель... плачет. Никогда ни один из братьев Витри не ревел в бою, так же, как и сыновья соседей, с которыми Бланке нередко доводилось фехтовать ради развлечения.

— Что это с вами? — изумлённо спросила она и, не дожидаясь ответа, подняла Изабель с земли.

— Вы меня ужасно больно ударили, — ответила та. — И грязно обругали. Кажется, я ничем вас не обидела, чтобы...

— О, боже, — пробормотала Бланка, — я же едва толкнула. Мой шестилетний брат от такого не заревел бы. И во время боя всегда ругаются, так уж получается.

Изабель вытерла слёзы и смерила Бланку с головы до ног надменным взглядом.

— Может, и ругаются невоспитанные мужланы. Но я — дочь дворянина, да и вы тоже, если не забыли об этом!

— Ах, подумаешь, персона голубых кровей! — крикнула Бланка. — Да ваш дед был простым оруженосцем, даже без титула. А в роду Витри пятнадцать поколений благородных предков!

Изабель презрительно усмехнулась:

— Как забавно! Ублюдок гордится чистотой крови!

Бланка так и затряслась от ярости и с пронзительным воплем бросилась на Изабель:

— Поднимай меч, шалава рыжая! Теперь сражаемся всерьёз!

Но Изабель спокойно вложила меч в ножны и насмешливо проговорила:

— Успокойтесь, дурочка! Вы чересчур заигрались. Женщины не вызывают друг друга на поединки.

— Ну, тогда я тебя просто убью, — вся дрожа от бешенства, сказала Бланка. — Мне насрать, как там у вас принято, таких оскорблений я не прощаю!

Изабель повернулась к ней спиной и, не ускоряя шага, пошла к своему коню. Бланка в три прыжка догнала её и рванула за руку:

— Стой, гадина! Или защищайся или молись, я тебя сейчас зарублю!

— У вас что, наследственное сумасшествие? — брезгливо спросила Изабель.

Бланка взмахнула мечом, и только испуганный визг Изабель удержал её от удара.

— Перестаньте, Бланка! — крикнула Изабель и, бессильно разрыдавшись, села на траву.

Бланка стояла над ней, тяжело дыша. Что делать в такой ситуации, она не представляла. Мальчики ни разу не сдавались со слезами, а с девочками она почти не общалась. Разве что с Дезире, но та никогда сестру не оскорбляла. Бланка вспомнила, как поступил отец когда на прошлогоднем турнире один из соперников упал с коня и попросил пощады. Бланка приставила остриё меча к горлу Изабель и сказала:

— Ради милосердия Господня.

Потом вложила меч в ножны и пошла к коню. Сзади послышались быстрые шаги. Это подошла Изабель, всё ещё плачущая, но уже без вызывающего выражения на лице.

— Мадемуазель де Витри! Пожалуйста, простите меня, — умоляюще проговорила она.

И снова Бланку взяла оторопь. Она сама ни за что не стала бы просить прощения у кого бы то ни было, за исключением родителей и бабушки. Что за странное существо эта Изабель де Люссон!

— Я признаю, что виновата. Я оскорбила вас и вашего отца. А он дружит с моим, и я тоже... я так хотела дружить с вами, — совсем детским голоском пролепетала Изабель.

С трудом сглотнув, Бланка ответила:

— Ладно. Забудем это.

Изабель тотчас заулыбалась, обняла её и чмокнула в щёку.

— Спасибо! Признаюсь, я с самого начала разревелась просто от досады. Мне не было больно, только обидно, что я проиграла.

— Правда? — улыбнулась Бланка.

— Да. Вы очень сильный боец, прямо, как мужчина.

Бланка гордо подняла подбородок.

— Я знаю. Редко, кто из сверстников может победить меня, только Робер и Дени, мои братья, которые сейчас в походе. Ну, иногда ваш кузен Ноэль.

Они вместе доехали до Витри и расстались вполне по-дружески.

— Давайте завтра снова покатаемся вместе? — предложила Изабель.

— Конечно! — радостно согласилась Бланка. — Я буду ждать вас около моста после четвёртой молитвы.

Она спешилась, чтобы открыть ворота, и вдруг заметила, что за одной из металлических полос, которыми были обиты их створки, торчит маленький свиток пергамента. Он был без печати, просто перевязанный суровой ниткой, но подписан сверху «Шевалье де Витри».

— Странно, — пробормотала девушка, пряча свиток в карман платья.

Она мгновенно вспомнила, как отец упоминал анонимные письма, и какое мрачное лицо у него было при этом.

«А может, и не надо ему это читать?» — подумала Бланка.

Она отдала коня слуге и, отойдя за конюшню, сняла с письма нитку.

«Любезный шевалье де Витри! Рекомендуем обратить внимание на отношения вашей супруги с господином, которого вы приютили у себя в доме. Даже прислуге уже известно, что между ними — порочная связь.

С искренним расположением,

Доброжелатель».

Пальцы у Бланки похолодели от ужаса. Она ни на миг не поверила, что мачеха способна на какие-то порочные связи. Пугало другое — кто-то намеренно вредит её семье, нарочно сеет рознь между родителями. Кто? Зачем?

Она прошла к дому и, как нарочно, увидела Николетт и шевалье де Марбо. Но они были не наедине — перед крыльцом горели два костра, и служанки под руководством Николетт варили абрикосовое варенье. Марбо сидел на ступеньках крыльца и вежливо беседовал с хозяйкой.

— В городах сейчас делают варенье только на сахаре. Говорят, его легче варить, и оно дольше хранится, — говорил он.

— Это для нас будет дорого, мессир! — с улыбкой ответила Николетт. — У нас слишком много ртов, которые любят сладости! А мёда полно, в наших владениях больше десяти пасек.

Бланка поздоровалась с Марбо, поболтала с Николетт и осталась на крыльце, якобы отдохнуть. Взгляд её скользил с мачехи на Марбо и обратно. Ничего подозрительного, никаких фривольных улыбок, подмигиваний или двусмысленных шуток, ничего, что напоминало бы флирт.

«Клевета, мерзкая, грязная клевета!» — думала Бланка, и по её спине бежал неприятный озноб.

В это время вернулся Окассен. Бланка издали услышала, как он разговаривает со слугами. Николетт отложила деревянную шумовку и с улыбкой пошла навстречу мужу. И он, улыбаясь, обнял её, они поцеловались, как всегда это делали, даже если расставались всего на час. Но, увидев на крыльце Марбо, Окассен мигом нахмурился, глаза его стали холодными и острыми.

«Может, он уже не первое такое письмо получает?» — подумала Бланка.

— Зайди-ка со мной в дом, дорогая, — быстро сказал Окассен.

Бланка немедленно последовала за родителями. Они говорили в кухне, где любой звук всегда усиливался из-за высокого сводчатого потолка.

— Ты опять с ним общаешься без меня? Тысячу раз тебе было сказано, не смей разговаривать с мужчинами! Тебе нравится меня мучить, Николетт?

— Боже, но там же была Бланка и служанки!

— Да хоть бы там сто человек было! Я всё равно страдаю из-за этого.

Возникла пауза, во время которой Бланка боялась даже вздохнуть. Потом заговорила Николетт, ласковым, но твёрдым голосом:

— Не изводи себя, милый. Ты же не хочешь снова заболеть? Вот и гони от себя эту тревогу! Я только твоя, и всегда буду твоей.

Бланка вовремя шмыгнула на лестницу. Повторила в уме: «Я только твоя, и всегда буду твоей». Слова, которые она скажет Реми. А сейчас надо подняться в спальню и поскорее сжечь мерзкое письмо на свечке.

На другой день Бланка и Изабель доехали вместе до деревушке Орси, также принадлежавшей Окассену де Витри.

— Ого! Почти лье отмахали! — воскликнула Бланка. — Пора назад возвращаться. Становится жарко.

— А может быть, — начала Изабель, с интересом поглядывая на берега реки густо заросшие ивняком, — может, искупаемся сначала, Бланка?

— Право, не знаю, — замялась та, — я никогда не купалась тут, не знаю, какое тут дно.

— Вот и проверим! — весело сказала Изабель.

Не дожидаясь ответа, она спрыгнула с коня и, ведя его в поводу, направилась к воде. Бланке пришлось последовать за ней, хотя чувствовала она себя очень неуютно. Никогда прежде ей не доводилось купаться в компании чужой девушки. Бывало, что они ходили на реку с Дезире, но при этом с ними всегда были братья. И девушки купались в рубашках. А как это будет выглядеть сейчас?

Между тем, Изабель привязала коня и подошла вплотную к воде.

— Ой, да тут чистая вода, даже дно видно!— воскликнула она.

Действительно, солнце пронизывало реку вплоть до песчаного дна. От одного зрелища крошечных волн и пёстрых камушков, утопающих в песке, хотелось броситься в светло-зелёную прохладу с головой.

Изабель аккуратно сняла туфли, потом сбросила платье. Мелькнула над головой белоснежная рубашка, и Бланка застыла, глядя на подругу широко открытыми глазами. Изабель была соразмерна, как статуя и соблазнительна, словно демон-суккуб. Высокая грудь, нежный, слегка выпуклый живот, длинные ноги. Контраст между светом и тенью, шириной бёдер и гибкостью талии, изяществом запястий и дерзостью сосков. Бланка не знала, куда деть глаза. Лицо у неё горело, во рту было сухо и горько.

— А ты что стоишь? — весело воскликнула Изабель. — Раздевайся!

Бланка тронула шнуровку на корсаже и тотчас отдёрнула руку.

— Я, наверное, не буду купаться, — пробормотала она. — Голова кружится...

— А, так это проклятие Евы приближается! — засмеялась Изабель. — Тогда, и правда, не стоит. Помоги мне волосы убрать, пожалуйста!

Она повернулась к Бланке спиной и стала подбирать вверх свои буйные кудри.

— Подержи здесь, я сейчас их скручу на макушке.

Бланка покорно взяла волосы Изабель обеими руками. Они безумно благоухали апельсином, мятой, розмарином и ещё тысячей ароматов, от которых голова на самом деле закружилась. А в животе вдруг жарко запульсировало, как это бывало, когда Реми ласкал её грудь. Бланка не выдержала — склонилась вперёд и поцеловала Изабель в шею.

— Ты что? — удивлённо, но без всякой обиды спросила та.

— Какая ты красивая! — смущённо проговорила Бланка.

Изабель засмеялась обольстительным смехом лесной феи и побежала к воде. Зелёное сверкание скрыло её до плеч. Повернувшись лицом к Бланке, она восторженно взвизгнула.

— Ой, какая прекрасная вода! Может, всё-таки, окунёшься? Если кровей ещё нет, то можно.

— Нет-нет, — сдавленно ответила Бланка. — Мне нехорошо. Я лучше тут посижу, в тени.

Она, действительно, чувствовала себя плохо. В животе разливалась странная тяжесть, соски под платьем так и пылали. Но хуже всего было то, что Бланка осознавала причину, пугающую, жуткую, несомненно, греховную. Она желала Изабель так же, а может, и сильнее, чем Реми. Но разве может девушка испытывать такие чувства к себе подобной? Что это — дьявольский морок или, как сказала бы Изабель, наследственное сумасшествие? Бланке хотелось бежать куда глаза глядят, но она не могла оторвать глаз от беломраморного тела в сверкающей воде. Хотелось зарыться с головой под одеяло или, наоборот, проснуться от кошмарного сна. Но больше всего хотелось обнять Изабель и впиться губами в её смеющийся вишнёвый ротик.

— Аве, Мариа, грациа плена, Доминус тэкум, — шептала Бланка, заставив себя отвернуться от демонского соблазна. — Бенедикта ту ин мулиэрбус...

Кажется, помогло. Мерзкое возбуждение сменилось стыдом. Бланка заставила себя думать о Реми, об отце, об уехавших братьях. Это были правильные мысли, человеческие, христианские, и они очистили сознание девушки. Ровно до той минуты, когда пришло время прощаться на окраине Витри.

— Ты, наверное, завтра будешь лежать в постели, и не сможешь кататься? — спросила Изабель, разворачивая коня.

— Почему же, смогу! — быстро ответила Бланка. — Мне просто голову напекло сегодня. Для больных дней ещё рановато.

— Тогда встречаемся, как всегда, около моста!

Бланка вошла во двор, ведя коня в поводу, настолько мрачная и бледная, что это тотчас заметила Николетт.

— Что случилось, детка? — спросила она. — Не заболела ли ты, не дай Бог?

— Не знаю, — не глядя в лицо мачехе, ответила девушка. — Как-то голова кружится.

— А жара нет? — встревоженно спросила Николетт.

Она потрогала лоб Бланки, потом заставила её открыть рот и осмотрела горло.

— Всё в порядке. Наверное, твои больные дни начинаются раньше срока. Иди, полежи в кровати до обеда.

— А что там творится? — спросила Бланка, кивнув на толпу, собравшуюся у крыльца.

Там были слуги, работники из сыроварни и ткацкой и, конечно, все дети Витри.

— Бродячий торговец пришёл, вот наш народ и сбежался, покупает всякую ерунду, — усмехнулась Николетт. — Посмотри, может, тоже понравится что-нибудь.

Бланка не успела пробиться к торговцу. Тьерри подбежал к ней и показал две связки бус — розовые, коралловые и чёрные, из агата, с подвеской в виде золотистого сердечка.

— Сестра, скажи, какие лучше?

— Смотря, куда ты их собрался носить, — язвительно ответила Бланка. — Если дома, то бери розовые, тебе пойдёт под цвет ушей.

— Дура ты! Мне для девушки! — без улыбки ответил он.

Бланка мигом помрачнела.

— Уж не знаю, что нравится служанкам, которых ты щупаешь на кухне. Думаю, они всему будут рады.

Тьерри бросил на неё обиженный взгляд и вернулся к торговцу. В другое время Бланка испытала бы угрызения стыда за то, что обидела младшего братца. Но сейчас она ничего вокруг не замечала. Её кидало то в жар, то в холод, колени дрожали, голова шла кругом. Она еле добралась до кровати, упала одетая поверх одеяла и разрыдалась.

— Боже милостивый, что со мной? — шептала она трясущимися губами. — Спаси меня, святая Мария!

Она зажмурила глаза и стала вспоминать, как они сидели вдвоём с Реми на заливном лугу, как он целовал и гладил её грудь. Вмиг горячая волна прокатилась по животу и завибрировала внизу, в запретном треугольнике, который Реми тогда пытался ласкать через платье. И Бланка невольно положила туда руку, просто, чтобы унять мучительную пульсацию. Прижимала, и чувствовала, как по всему телу льётся изнурительное возбуждение. Ноги её напряглись, как натянутая тетива лука, спина выгнулась. В голове загорались и гасли ослепительные сполохи — лицо Реми, его влюблённые глаза, потом резкий щелчок — и рыжие волосы Изабель, струящиеся по белой спине. Вспышка — Реми— вспышка — Изабель... А потом под рукой Бланки вскипело яростное блаженство, какого девушка никогда прежде не испытывала. Она едва сдержала стон и на несколько секунд ушла в немое забытьё, напоминающее короткий сон или, скорее, смерть.

Очнулась вся мокрая от пота, вялая, измученная. «Так вот что это такое, — промелькнула в голове бессильная мысль. — Вот что Реми чувствует, когда изливает семя мне в руку. Разве у женщин тоже так бывает?». Кажется, потом она уснула, и очнулась, только когда её потрясли за плечо.

— Бланка, дочь! Ты спишь?

Она открыла глаза и увидела над собой отца. Судя по запылённому кафтану, он только что вернулся домой.

— Да, я кажется, задремала, — смущённо ответила она и села в кровати.

— Как ты себя чувствуешь? Мне мать сказала, что тебе было плохо после прогулки, — взволнованно спросил он.

— Уже всё прошло, — тихо сказала Бланка. — Думаю, мне голову напекло. Мы с Изабель сегодня доехали до самого Орси.

— Ого! И что же, тебе нравится общаться с Изабель?

— Да, — задумчиво ответила Бланка. — Конечно, не так интересно, как с вами или братьями. Но в стране слепых и одноглазый — король.

Окассен рассмеялся и погладил Бланку по волосам.

— С одной стороны, я рад, что ты с ней дружишь. Её отец — прекрасный человек, и тебе нужно понемножку общаться с девушками. А с другой стороны, мадемуазель де Люссон не слишком-то мне нравится.

— Почему? — удивлённо спросила Бланка.

— Ну, мне кажется, что она — легкомысленная девица. Одежда фривольная, волосы неприбранные. Но я не думаю, что ты будешь это перенимать. Ты у нас порядочная девочка.

— Мне вообще неинтересны эти бабские глупости, моды и финтифлюшки, — презрительно сказала Бланка.

Окассен привлёк её к себе и поцеловал в висок.

— Ну, не перегибай палку! Ты красавица, тебе к лицу украшения и нарядные платья. Но красивое — это не обязательно вырез до пупа, как у твоей подружки.

Сердце у Бланки затрепетало от счастья. И она подумала — не рассказать ли отцу о странных чувствах к Изабель? Может, он знает, что это такое?

Она посмотрела ему в глаза и спросила:

— Батюшка, у вас бывали в моём возрасте грешные мысли?

— Да сколько угодно! — усмехнулся он. — Пожалуй, грешных мыслей было в десять раз больше, чем хороших. А почему ты спрашиваешь, детка?

— Потому что меня одолевают соблазны, — сказала она, опустив глаза.

— Ты думаешь о Реми?

— Да, — полушёпотом ответила Бланка, по-прежнему глядя в пол.

— В этом нет ничего грешного, поверь мне. Тебе и аббат скажет то же самое. Реми— твой жених, это почти что муж, так что не грызи себя.

Бланка тяжело вздохнула, но больше ничего не спросила. Не посмела.

Но утром, собираясь на прогулку, она открыла сундук, вынула оттуда мужскую рубашку, трико, серый кафтан, берет и пояс, аккуратно сложила всё это в седельную сумку. А сапоги сразу надела на себя. Всё равно под длинным платьем их не видно.

Глава 12. Рыжие молнии

В лесок въехала стройная девушка в тёмно-зелёном платье, с косами, падающими на плечи. Через десять минут серый конь вернулся на дорогу с другим всадником — худеньким подростком в сером кафтане, вышитом чёрными лилиями, и чёрном складчатом берете с серебряной пряжкой. При виде его Изабель, ожидавшая у моста, удивлённо подалась вперёд. Лицо юноши казалось ей знакомым и вместе с тем чужим. А он любезно поздоровался, словно со старой знакомой:

— Добрый день, мадемуазель де Люссон!

— Здравствуйте, — растерянно отозвалась она.

— Меня зовут Тьерри де Витри, я младший брат Бланки, — улыбнувшись, сказал подросток. — Она приболела и прислала меня, чтобы вы не ждали зря.

— Какая жалость! — разочарованно проговорила Изабель. — Вижу, придётся отменить прогулку. До свидания, сударь, спасибо за вашу услугу.

— Зачем же отменять? — быстро спросил юноша. — Я могу сопровождать вас вместо Бланки, если, конечно, вы не возражаете.

Щёки у Изабель вспыхнули прелестным румянцем, и вместе с ним вдруг проявились мельчайшие, как зёрнышки мака, веснушки.

— Я не знаю, прилично ли это, мессир де Витри. Мы с вами даже не знакомы.

— Наши родители знакомы, этого достаточно, — уверенно заявил Тьерри. — Да и чем я могу вас скомпрометировать, мне даже четырнадцать нет.

— Правда? — с улыбкой спросила Изабель. — А вы высокий для своих лет!

— У нас в семье все высокие, такая уж порода, — дерзко усмехнулся он. — Но столь остроумный я один. Поверьте, со мной будет куда забавнее, чем с Бланкой. Она, между нами говоря, довольно нудная девица.

Изабель звонко расхохоталась и впервые посмотрела на Тьерри с интересом.

— Бланка вовсе не нудная. Вы с ней очень похожи, даже манерой разговора.

— И на этом сходство заканчивается, поверьте! — воскликнул юноша. — Как ваш конь, в меру разгорелся? Давайте поскачем наперегонки до того луга?

— Хорошо! — радостно согласилась Изабель.

Они скакали по тем местам, где не могло быть ни Окассена, ни детей Витри, ни даже управляющего. Бланка ловко уводила Изабель за собой и бесконечно смешила её. Это было несложно — она просто повторяла старые шутки Тьерри, над которыми особенно сильно смеялись дома. Даже голос брата ей легко удавалось имитировать, потому что свой был почти мальчишеским.

— Вы такой забавный, Тьерри! Даже смешнее, чем мой кузен Ноэль! — восхищённо сказала Изабель.

—Ну, меня и отец зовёт придворным шутом, — ответил он. — Давайте здесь сойдём, прогуляемся до реки.

Изабель немедленно согласилась. Они привязали коней к дереву у дороги, а сами пошли пешком по лугу. Тьерри протянул Изабель руку:

— Держитесь за меня, а то по траве неудобно идти в длинном платье.

И усмехнулся, глядя, как Изабель придерживает подол одной рукой.

— И как только вы ходите в этих хламидах? Вот уж ни за какие деньги не согласился бы стать женщиной!

—А зря, — со смехом ответила Изабель. — Из вас получилась бы очень милая девочка!

— Правда? — спросил Тьерри. — И даже вот так?

Он обхватил Изабель одной рукой за талию, а другой взял её за подбородок и поцеловал в губы. Поцелуй был короткий, но Изабель отшатнулась, словно её змея укусила.

— Вы с ума сошли? — испуганно спросила она. — Я вам сейчас по щекам надаю, дрянной мальчишка!

—Ну, надавайте, — без улыбки ответил он. — Но от этого вы не будете нравиться мне меньше.

Изабель изумлённо захлопала ресницами, и стала настолько прелестной, что Бланка не выдержала — поцеловала её ещё раз. Теперь уже долгим глубоким поцелуем, который оказался не менее сладким, чем с Реми. При этом воспоминании Бланку охватил нестерпимый стыд и одновременно — острое возбуждение. Она целовала и целовала Изабель, а та нисколько не сопротивлялась. Наоборот, положила руку на плечо Тьерри и закрыла глаза.

«Она не впервые целуется, — с ужасом поняла Бланка. — Она целуется с каждым встречным! Верно отец говорил — легкомысленная девица».

— Вы мне ужасно нравитесь, Изабель, — сказала она вслух.

Та засмеялась своим смехом лесной феи и, вырвав руку, пошла к берегу реки. Бланка в три прыжка догнала её.

— А я вам? Ну, хоть капельку я нравлюсь вам, прекрасная Изабель?

— Пока не знаю, — лукаво улыбаясь, ответила та. — Мы первый день знакомы, мессир Тьерри. И вы меня на три года моложе.

— На два, — обиженно ответил он. — Мне через неделю уже четырнадцать стукнет.

— Вообще-то, мне нравятся мужчины постарше, — сказала Изабель.

— Постарше — это как? Двадцать? Двадцать пять? Шестьдесят?

Изабель расхохоталась и шлёпнула Тьерри по плечу.

— Ах, вы в самом деле шут гороховый! Почему после двадцати пяти сразу шестьдесят? Там ещё есть тридцать, сорок.

— Сорок? — в ужасе спросил Тьерри. — Это же как вашему отцу!

— Да, а чем плохо? Не старый, но и не сопливый. Всё знает, всё умеет, всего добился.

Непонятно было, говорит Изабель всерьёз или шутит. Она мечтательно смотрела на небо и улыбалась. Медовые глаза Изабель были так прекрасны, что Бланка не выдержала, снова обняла её за талию и поцеловала. Девушка отвечала на поцелуй, блаженно закрыв глаза и прижимаясь к Бланке всем телом. Та тоже прижалась животом к боку подруги. Совсем слабо, но и этого хватило. В мозгу полыхнула оранжевая молния, тягучее блаженство расплылось в крови, ноги ослабли. И вновь наступило, как вчера, короткое помрачение, похожее на смерть.

— Что с вами, Тьерри? — прошептала Изабель.

— Спасибо, дорогая моя, — бессильно ответила Бланка, вспомнив, что так говорил Реми.

Боже, как же стыдно, как омерзительно... и как же сладко!

Расставаясь, Изабель и фальшивый Тьерри де Витри договорились завтра устроить пикник.

—Вы подъезжайте к мосту, как всегда, — предложила Бланка. — А потом приедем на этот луг. Я попрошу матушку, и она соберёт нам чего-нибудь вкусного.

— Ваша матушка позволит вам встречаться наедине со взрослой девицей? — игриво спросила Изабель.

— А что в этом дурного? — со смехом ответил Тьерри. — Я же пай-мальчик, веду себя любезно, никаких вольностей себе не позволяю. Ну, кроме этого.

Он коснулся кончиком пальца рыжих кудрей Изабель, а потом подхватил один локон и легонько тронул его губами.

— Ах, вы мой милый малыш! — со смехом воскликнула она. — Хорошо, я обязательно приеду!

Бланка ничего вокруг не замечала от мыслей, которые вихрями вились у неё в голове. Бесконечно думала об Изабель, о Реми, о грехе и блаженство.

«Наверное, я схожу с ума. Я творю по-настоящему безумные вещи. Ведь если Изабель узнает, что я её обманываю, она ни за что больше не станет со мной общаться. А если дома узнают?»

Она не слышала ничего, что говорили за ужином, не видела лиц родных. Мир вертелся вокруг, смазанный, как пейзаж за стеклом, залитым дождём. Всю ночь Бланка металась в постели. Вроде бы и спала, но ей снились жуткие сны. То будто бы она крошечная, величиной с мышь, сидит в мышеловке, а отец, ростом с великана, смотрит на неё с омерзением.

— Уберите её отсюда! — говорит он. — Мне нет дела до этого отродья шлюхи!

—Батюшка, это же я, Бланка! — кричит она, надрывая голос.

Но отец не слышит её, выбрасывает вместе с мышеловкой в сточную канаву.

А потом она сидит на полу вместе с Робером. Они считают слитки золота, которые лежат рядом сверкающей горкой.

— Восемь, девять, десять. А дальше я не знаю, — говорит Робер.

— Я знаю, я! — кричит Бланка. — Одиннадцать, двенадцать, четырнадцать, пятнадцать!

— Неправильно, — говорит отец. — Тринадцать пропустила!

— Всё равно я первая сосчитала! Я лучше считаю, чем Робер!

— Нет! — с яростью отвечает отец. — Ты никогда не будешь лучше, чем он, потому что он — мальчик!

Страшная картина сменяется лицом Изабель, она говорит кокетливо: «Вы такой милый мальчик!». И снова — мышеловка, золотые слитки, лицо Изабель. Отродье шлюхи, никогда не будешь лучше, мой милый мальчик...

Бланка проснулась вся в ледяном поту. За окном восходило солнце, первые пташки чирикали над садом.

«Сегодня я увижу её... Будь что будет, лишь бы увидеть её...»

После завтрака Бланка помогала убирать со стола и заискивающе улыбалась Николетт. Благо, отец объявил, что снова едет по делам. В трапезной остались лишь бабушка, сидевшая с прялкой, да Тьерри.

—

— Тётушка, мы с Изабель хотели устроить сегодня небольшой пикник, — простительно начала Бланка. — Помните, вы собирали припасы для нас с Реми. Нельзя ли сегодня так же?

— Конечно, можно! — весело ответила Николетт. — Ты тут помогай, я сейчас!

Она вернулась буквально через пять минут с кожаным мешком и, вручив его Бланке, поцеловала её в щёку.

— Мы так рады, детка, что у тебя появилась подруга! А может, вы и Тьерри возьмёте с собой? Он что-то совсем грустный, сам на себя не похож.

Тьерри, в самом деле, сидел за столом, бессмысленно глядя в стену. Николетт обняла его и прижала лицом к себе, как делала, когда он был малышом.

—Ну, что с тобой случилось, мой хороший? Кто тебя обидел?

Тьерри несколько раз быстро поцеловал её ладонь, а потом сорвался с места и убежала.

— Кажется, он разревелся, с чего бы это? — презрительно спросила Бланка.

— Мессир Тьерри вчера накупил всяких штучек у торговца, —заговорщическим тоном произнесла Лулу, вытиравшая стол. — Понёс Дезире, а она не взяла. Вот он и расстроился.

— Правильно сделала, что не взяла, — строго сказала Николетт. — Её родители наняли сваху в Брешане, чтобы она подыскала Дезире жениха. Сваха приедет, как только найдёт подходящего человека. А Тьерри мал ещё думать о таком.

— Да, мадам, — быстро кивнула Лулу.

— И переносить сплетни о хозяевах — нехорошо, Лулу, — заметила мадам Бланка.

— Простите, мадам.

Бланка не стала слушать дальше. Вылетела со своим мешком из дома, побежала к конюшне, сама, не дожидаясь слуги, оседлала Гриза. И только у ворот задержалась, потому что Урсула крикнула ей в спину:

— Стой!

— Что такое? — недовольно спросила Бланка.

Ты куда собралась одна? — хмуро спросила Урсула.

— Кататься с подругой. А тебе что?

Бланка говорила пренебрежительнее, чем обычно. Уж кого ей совсем не хотелось видеть нынче утром, так это Урсулу.

—

— Не водилась бы ты с этой девицей, Бланка. Тебе от неё придёт большая беда.

Урсула говорила без злобы, скорее с испугом. И глаза у неё были матово-чёрные, словно весь свет в них погас. Бланка почувствовала неприятный холодок на спине.

— С чего ты это взяла? — сдержанно спросила она.

— Мои голоса мне сказали. Большое зло придёт к Бланке через дочку Люссона, большой грех, чёрная беда.

Бланка презрительно усмехнулась. Урсула иногда несла такой бред — мол, потусторонние голоса разговаривают с нею и предсказывают будущее. Правда, Николетт утверждала, что эти предсказания всегда сбываются. Но верить Урсуле не хотелось, хотя бы потому, что она никогда не желала Бланке добра.

— Буду я слушать такую чушь! — усмехнулась девушка и шлёпнула коня рукояткой хлыста по шее.

Гриз стрелой полетел по дороге, мимо полей, к каштановой роще, где так удобно переодеться в мужскую одежду. Сегодня Бланка ещё увереннее чувствовала себя в образе Тьерри де Витри. К мосту она подъехала с букетом ярко-синих цветов горечавки, которые нарвала на опушке леса.

—Доброе утро, мадемуазель! Это вам! — проговорила Бланка ломким мальчишеским голосом. — Конечно, приличнее было бы привезти вам розы, но если бы я оборвал кусты в нашем дворе, то матушка открутила бы мне оба уха.

—Ах, неужели милая мадам Николетт способна на такую жестокость? — промурлыкала Изабель, принимая букет. — Но эти цветы ничуть не хуже роз. Я обожаю синий цвет!

И они поскакали дальше, к некошеным лугам, над которыми висела ароматная дымка, напитанная испарениями сотен диких трав. Голова у Бланки немедленно закружилась, и она едва удерживалась, чтобы не впиться пальцами в рыжие кудри Изабель, не швырнуть её в траву, не разорвать корсаж, вышитый серебряной нитью.

Приходилось улыбаться, говорить, вспоминать шутки Тьерри. Она сама ловко откупорила бутылку, сама разливала в бронзовые чарки душистое вино. И тотчас сладкий морок смешался со стыдом. Из этих самых чарок они пили с Реми, на этом самом лугу.

«Я никогда тебе не изменю». Чьи это были слова, Бланка, гнусная предательница?

«Но я ведь не с мужчиной, — тотчас возразила она сама себе. — Это вообще не блуд. Это не измена. Это... вообще не я!».

— Какое сладкое вино! — воскликнула Изабель. — Настоящий божественный нектар!

—И всё равно это не так сладко, как ваши губы, дорогая! — ответил Тьерри, без улыбки глядя в лицо Изабель.

Этот взгляд показался девушке пугающим — слишком жадный, наполненный совсем не мальчишеской похотью.

— Знаете, Тьерри, я думаю, что вчера мы с вами вели себя недостойно, — серьёзно сказала она. — Мы из благородных семей, нам нельзя так распускаться.

— А кто распускался? — немедленно улыбнулся Тьерри. — Мы просто играли. Ну, вот маленькие мальчики играют в войну, девочки — в дочки-матери. А мы с вами играли в жениха и невесту. Сладкая игра, и больше ничего.

Изабель с облегчением рассмеялась. И откинулась на траву, подставив волосы лёгкому ветерку с реки.

— Какой вы всё-таки забавник, Тьерри! Я ужасно завидую Бланке, что у неё есть такой братец. А у меня ни братьев, ни сестёр. Знаете, я не рассказывала Бланке... мы не афишируем это. У моего отца есть женщина... очень хорошая, красивая, но из простых. Она была белошвейкой моей матушки. Отец не может на ней жениться, потому что она не ровня. И детей у них нет. Они всё время вдвоём, а я всегда одна. Конечно, у меня подруги есть там, дома, но это ведь не то, что родня. А у вас такая хорошая большая семья...

Бланка вдруг ощутила щемящую жалость к своей красивой уверенной в себе подруге. Оказывается, Изабель далеко не так безмятежна, как кажется.

— Не грустите, моя прелесть, — сказала она, взяв Изабель за руку. —Теперь у вас есть я.

И стала целовать пальцы Изабель, один за другим, робко и нежно. А потом запястье, руку выше локтя, плечо...

— Ай, щекотно, — с улыбкой пролепетала Изабель.

Она сама привлекла Тьерри к себе, сама поцеловала. Так они лежали, целуясь, пока в животе Бланки не зажёгся демонский огонь. Она принялась расстёгивать пуговки на корсаже Изабель, крошечные сверкающие шарики из венецианского стекла, наверное, самим дьяволом созданные, до того они были красивы и скользки.

— Что вы делаете? - слабо запротестовала Изабель. — Не смейте, скверный мальчик!

Но лже-Тьерри уже справился с пуговками, сдвинул вниз батистовую сорочку, впился губами в одну розовую ягоду, а вторую ласкал пальцами. Так, как это делал Реми, даже ещё нежнее.

— Боже, что это, — простонала Изабель, вся изгибаясь от возбуждения. — Я сейчас умру... как это приятно!

И услышала жаркий шёпот на ухо:

— Я умею ещё лучше. Сейчас, давайте повернёмся!

Бланка ловко повернула Изабель на бок спиной к себе. Продолжая одной рукой ласкать её грудь, она прижала вторую к животу подруги. Реми не слишком хорошо знал, где находятся тайные родники счастья. А я теперь знаю точно! Самой Бланке достаточно было прижаться к подруге сзади, чтобы получить удар таинственной рыжей молнии, от которого разум её на миг померк, а руки задрожали, вызвав у Изабель короткий яростный стон.

Несколько минут только ласточки видели сверху два неподвижных изящных тела в высокой траве.

— Кто вас научил таким играм, Тьерри? — бессильно прошептала Изабель.

— Вы не поверите, но мне рассказала об этом Бланка. Она делает так со своим женихом.

— И она делится такими вещами с младшим братом? — недоверчиво спросила Изабель, садясь и приглаживая волосы.

Бланка превозмогла слабость и тоже села.

— Представьте, да. Мы с ней дружим, и у нас нет секретов друг от друга. Они с Реми играют так, когда никто не видит. Греха тут нет, потому что это не блуд.

— Для них — может быть, — пожала плечами Изабель. — Они обручены, и скоро поженятся. Но мы-то с вами не жених с невестой.

— Я не лишил вас невинности, — не глядя в лицо Изабель, сказал Тьерри. — Трогал через одежду. Это не считается.

Изабель взяла с коврика персик, разломила и протянула Бланке половинку.

— Завтра месса, — серьёзно проговорила она. — Я пойду к исповеди и спрошу аббата, дозволены ли такие игры. И если он скажет, что это грех, я больше не стану такого делать.

— Хорошо, — пробормотала Бланка, опустив голову.

— Не обижайтесь, Тьерри! — ласково сказала Изабель, погладив её по щеке. — Но я не хочу вести себя дурно, понимаете?

Бланка помолчала. Потом спросила тихо:

— А если без этого... вы останетесь моей подругой, Изабель? Мы встретимся в понедельник?

— Конечно! — нежно улыбаясь, ответила Изабель. — В понедельник, у моста, как обычно.

Воскресным утром семейство Витри, как всегда, отправилось к мессе. Бланке было не по себе от слишком плотного для июля платья с длинным рукавом, от того, что приходилось везти на коне впереди себя братца Лоранса, а он постоянно крутился и неумолчно болтал. А больше всего, конечно, от тяжёлых мыслей. Бланка должна была исповедоваться, и представить не могла, как описывать своё поведение аббату.

«Он мне ещё после побега говорил, что носить мужскую одежду— грех, а выдавать себя за мужчину — ещё хуже. Что же будет теперь?»

К удивлению Бланки, аббат сказал, что «игры» с подругой — это не грех, если не было проникновения.

— Какое же проникновение, если мы обе — девушки?— удивлённо спросила Бланка.

— Я говорю вам, дочь моя, как это трактуется столпами святой матери-церкви, — скучным голосом ответил аббат из-за перегородки. —

Если женщины не используют искусственных приспособлений для соития, если не осквернили уста прикосновением к постыдным вратам тела, то здесь нет блуда. Ваша вина состоит в том, что вы обманом выдаёте себя за мужчину. Это великий грех, извращение собственной природы. Не повторяйте сей мерзости, иначе грех перейдёт в разряд непрощённых. Пока назначаю вам три дня поста.

Бланка вышла из церкви бледная, ушедшая в свои мысли. Слова аббата заставили её почувствовать омерзение к самой себе. И вместе с тем разожгли неприятный интерес. Осквернять уста прикосновением к постыдным вратам тела... неужели кто-то делает такое? Как это происходит? Бланка жмурилась от ужаса, но воображение упорно рисовало ей картины, полные отвратительного соблазна. Она шептала молитвы, но они больше не помогали.

«Зачем он вообще сказал об этом? — со злостью подумала она. — Разве может священник говорить такое грешнику, и без того запутавшемуся в искушениях?».

Бланка вспомнила, что её отец не любил аббата, считая его слишком молодым и неприятным в общении.

— Он на несколько лет старше моих сыновей, а разговаривает с таким самодовольным видом, точно всё на свете знает! — часто возмущался Окассен.

Бланка заметила, что отец тоже вернулся из церкви подавленный, хмурый.

— С понедельника по среду у меня будет пост, — негромко сказал он Николетт.

Та ответила со своей всегдашней милой улыбкой:

— Хорошо, я придумаю для тебя что-нибудь постное, но вкусное, что ты любишь.

— Нет, — резко ответил он. — Вари мне овсянку, которую я терпеть не могу!

И быстро пошёл наверх.

— Что это с ним? — испуганно спросила мадам Бланка.

Николетт беспечно махнула рукой.

—Наверное, поколотил какого-нибудь крестьянина, вот на него и наложили епитимью за грех гнева.

Бланка не стала говорить о своём посте. Сначала она съездит к Изабель в понедельник. Последний раз. Это один и тот же грех, он ничего не изменит.

Дезире заглянула к Бланке и сказала, что мадам Николетт велела ей спуститься вниз.

— Зачем?— недовольно отозвалась девушка.

— Мы решили испечь пирожки с разными начинками, будем все вместе лепить! — весело объяснила Дезире. — Даже Мишеля и Кантена посадили за работу.

— Вы решили, а я тут при чём? — проворчала Бланка, но всё-таки встала и принялась переодеваться из воскресного платья в обычную одежду.

Тем временем Дезире выскочила за дверь и поспешила к лестнице.

— Стой! — произнёс у неё за спиной голос, от которого девушку мигом охватила ледяная дрожь.

Она обернулась и с ужасом уставилась на Окассена.

— Поди сюда, — спокойно сказал он.

Дезире пошла к нему мелкими шажками. Окассен протянул ей серебряный экю.

— Возьми. Я тебя недавно обидел, напугал. Прости меня, девочка.

— Что вы, мессир, — прошептала Дезире. — Я уже всё забыла.

— Вот и хорошо.

Он сунул монету ей в ладошку и вернулся в спальню.

Утром в понедельник по пути к мосту Бланка разрывалась между двумя противоречивыми мечтами. Она надеялась, что Изабель не будет на месте встречи, что та побоится греха и не приедет. И тогда всё решит судьба, а Бланке останется только смириться.

И в то же время она отчаянно желала увидеть Изабель, снова обвить руками её гибкую талию, почувствовать вкус белоснежной кожи и колдовской аромат волос.

Изабель ждала у моста. В висках Бланки тотчас возник тонкий звон, заслоняющий все прочие звуки мира — шорох листвы, птичий щебет, отдалённые мычание коров.

«Сейчас она снова будет у меня в руках... и я увижу её грудь, и буду целовать её рыжую гриву», — стиснув зубы, думала Бланка.

Опять мелькнули перед глазами жуткие и обольстительные картины, возникшие после странных пояснений аббата. Бланка сглотнула с трудом и сказала, стараясь безмятежно улыбаться:

— Доброе утро, дорогая Изабель! Прекрасно выглядите!

— Вы тоже, милый Тьерри, — немного печально ответила подруга.

Они поскакали рядом в молчании.

— Что вам сказал ваш духовник? — спросила Бланка.

Изабель отвернулась на миг. Потом проговорила тихо:

— Я не пошла вчера к исповеди. Сказала, что у меня зуб болит.

— Почему? — спросила Бланка.

Изабель повернулась и посмотрела на неё в упор.

— Я не нашла в себе сил... отказаться от вас. Не хочу бросать вас так сразу. Даже если это грех, пусть продлится подольше!

Она протянула руку и взяла Бланку за запястье.

— Поедем на наше место? — быстро спросила та.

— Да, — одними губами ответила Изабель.

Они не помнили, как добрались до луга. Кажется, начали целоваться, ещё когда привязывали коней. Первой опомнилась Изабель — молча показала Бланке на дорогу, откуда их могли увидеть. Потом пошли по лугу, держась за руки. Бланка постелила на траве свой плащ. А дальше время и пространство смешались в один большой жаркий комок, и девушки больше не ощущали ничего, кроме поцелуев и горячих прикосновений. Молния поразила их одновременно, и они лежали, не размыкая объятий, разомлевшие, обессиленные, растаявшие, как две льдинки на жарком солнце. Как всегда, Бланка погрузилась в короткий сон-смерть, где не было ни звуков, ни образов, только пьяный аромат кудрей Изабель. Она очнулась, когда уже в третий раз услышала знакомый голос:

— Вставай! Поднимайся, живо!

Она открыла глаза и подскочила в ужасе. Изабель рядом не было, только издали слышались её рыдания. А прямо над Бланкой стоял отец.

Глава 13. Чёрная беда

Бланка шла за отцом, словно во сне — страшном, спутанном сне, вроде тех, что приходят к человеку во время простуды с жаром и ознобом. Оба молчали, пока не добрались до зарослей ивняка на берегу реки.

— Где твоё платье? —спросил Окассен, не глядя на дочь.

— В мешке, — еле слышно ответила она.

— Иди в кусты, переоденься, — без всякого выражения приказал он.

Бланка молча подчинилась. Когда она вернулась, уже в женском платье, с косами, спадающими на спину, Окассен впервые посмотрел ей в лицо. Она ужаснулась. Глаза у отца были ледяные, губы брезгливо сжатые —таким он бывал только в её кошмарных снах или воспоминаниях из раннего детства.

— Дай сюда мешок! — сказал он.

Сам выхватил из её руки мешок с мужской одеждой и швырнул его в реку. Бланка не посмела и слова сказать. Дальше они вернулись к дороге, где ждали их привязанные кони. Рыжего скакуна Изабель не было, видимо, она уехала раньше.

«Что она теперь думает обо мне, Боже мой! — стучало в голове у Бланки. —Что с нами обеими сделают?»

— Батюшка, —дрожащим голосом сказала она.—Изабель здесь ни при чём, это я во всём виновата.

— Заткнись, —грубо ответил он. — Дома будешь говорить.

Они молча ехали до ворот, где их ждала Николетт. По бледному измученному лицу мачехи Бланка поняла, что та всё знает, и от этого стало ещё тяжелее на душе, хотя, кажется, хуже было невозможно.

— Ну, что? — быстро спросила Николетт.

— Это правда, —мрачно произнёс Окассен.

В молчании они все трое вошли во двор, затем в дом. Служанка Берта что-то спросила у Николетт, но та отмахнулась.

— Потом, потом. Мы заняты.

Родители прошли в спальню Бланки. Здесь Окассен запер дверь на засов и впервые посмотрел на Бланку без пугающего холодного отвращения. Вынул из кармана клочок пергамента, протянул ей:

— Читай вслух!

Бланка начала читать, и пальцы её мелко затряслись, а из глаз брызнули слёзы.

«Любезный шевалье де Витри! Считаем своим долгом сообщить, что Ваша дочь состоит в противоестественной плотской связи со своей подругой мадемуазель де Люссон. Они встречаются на вашем заливном лугу, что к югу от дома Жана Башмачника, и там предаются мерзкому греху рукоблудия. Ваша дочь переодевается в мужскую одежду и выдаёт себя за одного из своих братьев.

С почтением,

Доброжелатели».

— Это мне принесли вчера вечером, —тихо сказал Окассен. — Конечно, мы не поверили, ни я, ни твоя мачеха. Она не хотела, чтобы я ездил туда.

— Господи, какой ужас! — простонала Николетт, прижав руки к вискам. —Какой позор, какая гадость! И раз кто-то написал это, значит, вас видели!

Она бессильно опустилась на табурет и в отчаянии проговорила, глядя на Бланку:

— Ты всю семью погубила, девочка!

— Почему? —захлёбываясь слезами, спросила Бланка. — Никто из наших пока не знает. И никто не поверит...

— Тот, кто это писал, разнесёт по всему свету! — воскликнула Николетт, и тоже заплакала. — Все от нас отвернутся. Ни один приличный сеньор не захочет взять твоих братьев на службу. Никто не отдаст им в жёны своих дочерей... И барон де Рюффай расторгнет помолвку, если узнает...

Окассен перебил жену, заговорив с Бланкой тем доброжелательным голосом, к которому она привыкла:

— Детка, скажи, ведь это Изабель — зачинщица? Она подбила тебя на эти пакости? Я знаю, ты никогда не придумала бы такого! Ты же моя чистая хорошая девочка!

Бланка закрыла лицо руками и разрыдалась в голос

— Нет, я сама... Изабель даже не знает... я говорила ей, что я —Тьерри!

— Не надо, — настойчиво повторил он. — Не выгораживай эту поганку. Пока её тут не было, ты ничего подобного не делала...

— Нет, она давно это делала, —глухо проговорила Николетт. — Я имею в виду, переодевалась мальчиком. Несколько раз я её заставала за этим, ругала, да, видно, без толку. Думаю, она и в поход с братьями собиралась ехать в таком виде.

— Правда? — медленно спросил Окассен, глядя на Бланку. — И Робер знал? И Дени? И мои сыновья покрывали эту мерзость?

Николетт молчала. Бланка обливалась слезами и дрожала, как в лихорадке. Окассен подошёл к двери, снял засов и повернулся к девушке. Левая бровь у него дёргалась, глаза смотрели в пространство, словно не видя людей.

— Убирайся отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было! Иди к своей матери, живи с ней! А я сейчас поеду в церковь и скажу, чтобы вычеркнули ту запись, в которой я тебя узаконил. Оставайся ублюдком, порченая дрянь!

Бланка дико вскрикнула и упала на колени. Обхватив руками сапоги отца, заголосила так, что явно весь дом слышал:

— Простите меня, простите, я никогда больше не буду! Я никогда в жизни не надену мужскую одежду! Я никогда не возьму меч в руки! Клянусь спасением души! Не прогоняйте меня!

Потом в голове у неё поднялся безумный звон, виски пронзило болью, и всё померкло.

Бланка почувствовала, что лежит на мягком. Приоткрыв глаза, она увидела над собой знакомый потолок своей спальни с резными балками, на которых висели вышитые полотенца и старые тряпичные куклы, давным-давно сшитые Николетт. И голоса родителей звучали совсем близко. Кажется, они говорили довольно спокойно — отец хмуро бормотал, мачеха увещевала его.

— Бедная девочка сама не понимает, что с ней происходит. А ты сказал ей такие страшные слова... Ребёнок— это тебе не щенок, которым можно поиграть, а потом отдать. Сердца у тебя нет, я всегда это знала.

— Не грызи меня, Николетт, без тебя тошно. Я же понимаю, что это моя вина. Я воспитывал её, как мальчика, всю душу ей исковеркал. Думал, так лучше будет, если позволять ребёнку делать то, что ему нравится. А получилось, что жизнь ей испортил —так же, как и тебе...

— Не говори так! —запротестовала Николетт. — Ничего ты мне не испортил. У меня счастливая жизнь, другой я и не хотела бы.

Бланка услышала, как отец вздохнул, а потом... Боже, какой ужас! — тихо разрыдался.

— Ты просто привыкла, Николетт, просто привыкла. Но ты никогда не любила меня, как его, — с отчаянием проговорил он.

— Какие глупости ты говоришь, братец! —ласково ответила Николетт. — Я тебя лечила, защищала, детей тебе рожала. А что было с ним? Три месяца свиданий? Это чепуха, милый мой. О, посмотри, наша девочка очнулась!

Бланка вскочила с кровати, и её тотчас зашатало. Окассен подхватил её, усадил в подушки. Она вцепилась в его руку, стала осыпать её слезами и поцелуями.

— Простите меня, прошу, батюшка! Не отказывайтесь от меня!

— Никто от тебя не откажется, — решительно сказала Николетт. — Все люди совершают глупости. Но мы христиане, значит, должны прощать.

Бланка словно не слышала её. Смотрела только на отца, и в глазах её светилась такая безумная мольба, что Николетт с глубоким вздохом перекрестилась.

— Мы всё забудем, детка,— тихо проговорил Окассен. — Кроме одного —ты поклялась. Никакой мужской одежды, никогда! И тех безобразий, о которых мне даже думать противно.

Бланка опять дико разрыдалась. Николетт налила воды из кувшина, насильно напоила девушку и, сев рядом на край кровати, умыла её.

— Успокойся, моё бедное дитя! Это был просто морок, дьявольский соблазн. Он ушёл, как дурной сон. Скажи нам только одно — когда вы... то есть, во время... — Николетт в нервном смущении заломила пальцы. — Боже, я даже не знаю, как говорить об этом, Окассен!

— Ты сохранила девственность, Бланка? — жёстко спросил тот.

— Конечно! — вскрикнула она. — Это же не по-настоящему... мы просто гладили друг друга через одежду. Аббат вообще сказал мне, что это не грех. Подождите-ка!

Бланка замерла с вытянутой вперёд рукой.

— А ведь это аббат написал вам письмо! — крикнула она. — Он, больше некому! Я ему исповедовалась вчера и всё рассказала!

Окассен и Николетт переглянулись озадаченно. А Бланка, захлёбываясь словами, продолжала:

— Если бы нас видел кто-то чужой, то ни за что не догадался бы, что я девушка. И откуда чужому знать, что я выдаю себя за брата? Но аббату я всё рассказала!

Окассен снова глянул на жену и кивнул:

— Она права! Как мне раньше в голову не пришло! Кто ещё в деревне умеет писать?

— Никто, —растерянно проговорила Николетт. — Но, как же так? Господи, а тайна исповеди?

— О тебе тоже писали гадости, которые в голове не укладываются, —сердито продолжал Окассен. — Аббат не сам действует, его кто-то нанял, нарочно, чтобы...

— Зачем, батюшка? — испуганно спросила Бланка.

— Чтобы снова свести меня, с ума. Или посеять рознь в нашей семье. Одним словом, причинить зло, — с ненавистью произнёс Окассен. —И я собираюсь дознаться, кто это делает даже если придётся насадить пару сволочей на копьё!

Он встал и решительно направился к двери. Николетт всем телом повисла у него на локте:

— Стой! Умоляю, не делай глупостей! Если ты убьёшь аббата, тебя отлучат от церкви!

— Не волнуйся, дорогая, — тяжело дыша, произнёс Окассен. — Аббата я и пальцем не трону.

Он отворил дверь и крикнул во весь голос:

— Лулу! Живо иди сюда!

Запыхавшаяся служанка вбежала в спальню и неуклюже поклонилась.

— Вчера вечером ты принесла мне письмо. Где ты его взяла?— строго спросил Окассен.

— Я доложила вашей милости. Мальчонка деревенский отдал, — уверенно ответила Лулу.

— Что за мальчонка, чей?

— Не знаю, мессир. Я не обратила внимания.

— Правда? — медленно произнёс Окассен. — И ты это повторишь, если я напомню, что мы взяли тебя на службу, когда твои родители померли? Ты осталась сиротой с дядей, который избивал тебя и держал впроголодь.

Девчонка испуганно хлопала глазами, но молчала.

— Твой дядя насиловал тебя с тринадцати лет, вся деревня болтала об этом. Я прогнал этого пса со своих земель, а тебя забрал в усадьбу. Ты помнишь это?

Лулу ударилась в слёзы.

— Моя жена лечила тебя, собственноручно купала, вшей выводила. Ты ешь с одного стола с нами, носишь одежду нашей дочери, получаешь жалованье и подарки. Всё забыла, подлая?

Окассен шагнул к ней, и Лулу умоляюще вскинула руки.

— Мессир, это Берта дала мне письмо велела сказать, что незнакомый мальчик принёс, — пролепетала она.

— Кухарка? — изумлённо спросил Окассен.

— Конечно, — спокойно проговорила Николетт. — Её сестра с мужем служат у аббата. Я сразу подумала об этом.

— А почему же ты слушаешься какую-то Берту, которая замышляет зло против твоих хозяев? — рявкнул Окассен, обернувшись к Лулу.

Та заревела, закрыв лицо фартуком.

— Она сказала, что расскажет мадам, будто я кручу шашни с мессиром Тьерри. А я ничего не кручу, клянусь мадонной! Мессир Тьерри иногда проказничает, вроде как ущипнёт меня или шлёпнет. А больше ничего!

— Оказывается, у нас полон дом проказников, — зловеще проговорил Окассен. — Тут скоро придётся красный фонарь вешать, так, что ли?

— Как вашей милости будет угодно, — хлюпая носом, ответила Лулу.

— Замолкни, дура! Иди работай, и Берте ни слова! Спросит, зачем звал, скажи, что ругал из-за мессира Тьерри.

Когда дверь за Лулу захлопнулась, Бланка спросила, не лучше ли уволить Берту. Николетт была согласна с ней — нельзя держать в доме слуг, подкупленных неизвестными врагами. А если она подсыплет отраву в еду или ночью откроет ворота злодеям?

— Не глупите, женщины, — усмехнулся Окассен. — Берта в этой истории — такая же шавка бессловесная, как и Лулу. А вот насчёт аббата надо разузнать подробно —кто он таков, как получил наш приход, под чьим покровительством состоит. Вот только соберём урожай, и я займусь этим делом вплотную.

А пока было решено вести себя так, словно ничего не особенного не случилось. Все письма, доставленные неизвестно откуда, следует сжигать, не читая. Пусть мерзавцы побесятся, а мы будем жить мирно и благополучно.

Ну, и конечно, Бланка должна будет привыкнуть к новой жизни. Без фехтования и прочей боевой подготовки, без охоты и, конечно, без общения с Изабель. Ей разрешались только женские занятия — рукоделие, готовка, музыка. Можно также обучать младших братьев грамоте и писать письма.

— А кататься верхом? — без всякой надежды спросила Бланка.

— Это можно, — сказал Окассен.

Подумав немного, добавил:

— Охотиться на мелкую дичь и птицу тоже можно. Многие благородные дамы это делают.

Николетт обняла девушку, прижала к себе лицом, как делала это, когда та была совсем крошкой. И ласково прошептала ей на ухо:

— Совсем-совсем скоро вернётся твой Реми, и мы устроим прекрасную свадьбу. Ты поедешь к нему в Рюффай, и там сможешь делать всё, что захочешь. Всё, что твой муж тебе разрешит.

Бланка молчала. Её жизнь словно разрезали ножом на две части, как каравай хлеба — вкусный мякиш отобрали, а ей оставили нижнюю пригоревшую корку. Жёстко, невкусно, царапает рот. И нестерпимый привкус стыда, от того, что родители всё знают, и хуже того — знают неведомые злобные враги.

« Я вас найду, подлые твари, — со злым отчаянием думала она. — Души из вас вытряхну вместе с кишками за то, что мучаете мою семью».

А пока нужно было терпеть. Что ж, терпение — это тоже проявление силы. Бланка умела с невероятным упорством отрабатывать какой-нибудь сложный боевой приём, подолгу высиживать в засаде, выжидая, когда зверь выйдет из чащи. Она без единого писка пролезала в детстве через заросли крапивы, чтобы сократить путь, и часами подтягивалась на ветке яблони, чтобы укрепить мышцы рук. Она сможет выдержать что угодно, лишь бы отец по-прежнему любил её.

Тьерри забирался на крышу дровяного сарая сразу после завтрака и торчал там, пока не приходило время звонить к обеду. Просто лежал, глядя на облака в небе и ласточек, занятых охотой на мошкару. С братьями не разговаривал, родителям старался не попадаться на глаза. Так продолжалось уже пять дней,а может, и целую неделю.

С крыши Тьерри видел, как родители проводили шевалье де Марбо. Николетт принесла ему кожаный мешок с припасами на дорогу, а Окассен дал свой старый меч, который велел предварительно заточить и отполировать.

— Это неплохой меч, я носил его, когда изучал боевое искусство. Потом богатые родственники подарили мне настоящий дамасский клинок, с тех пор я пользуюсь только им, — сказал он.

Марбо поцеловал меч и вложил его в ножны. Окассен вручил ему также письмо для барона де Рюффая, и объяснил, что ехать нужно прямо на восток, никуда не сворачивая, а за Верреном перейти на тракт, ведущий на юго-восток.

— Нет слов, чтобы выразить мою благодарность вам, господа, — сказал Марбо, поклонился и поцеловал руку Николетт. — Передайте мою сердечную благодарность вашей дочери и будущему зятю. До конца жизни я у них в долгу, и как только будет возможность, отплачу им добром.

Потом он уехал, и Тьерри наблюдал за облаком пыли, которое поднимал конь Марбо. Потом облако скрылось за горизонтом, и подросток вновь уставился в небо.

— Мессир Тьерри! — позвали снизу.

Это была Лулу, как всегда, довольная жизнью, улыбающаяся во весь рот.

— Мадам велела спросить, будете ли вы пробовать свежую пастилу.

— Скажи, что не хочу, — проворчал Тьерри.

— Вы захворали, что ли? — удивилась Лулу.

— Да. Чумой и проказой. Поэтому сижу здесь, чтобы не заразить остальных, — мрачно ответил он.

Лулу опрометью бросилась в дом и завопила, едва отворив дверь:

— Мадам, Боже мой, мадам! Мессир Тьерри заболел чумой и проказой!

Все женщины, включая мадам Бланку, которая обычно ходила медленно и важно, выскочили из кухни, где вместе дегустировали пастилу.

— Что? — изумлённо спросила Николетт.

Лулу повторила слова Тьерри. Бланка резюмировала, презрительно скривив губы:

— Придуривается, как всегда.

Но Окассен, тоже вышедший на крик из трапезной, сразу направился к дровяному сараю.

— Лепрозорий открыт для посетителей? — громко спросил он.

Тьерри свесил сверху голову.

— Сегодня только для больных, — ответил он.

— Отлично, — бодро отозвался Окассен. — Где у вас тут вход, несчастные страждущие? Впрочем, подозреваю, что он мне известен.

Он обошёл сарай сзади, где находилась поленница, и по ней ловко взобрался на крышу. Тьерри изумлённо таращился на отца.

— Как вы так быстро взобрались, батюшка?

— Потом что я лазил этим путём задолго до тебя, — усмехнулся Окассен. — Ну, и что за страшное горе вынуждает вас скрываться от людей, господин прокажённый?

— Чёрная тоска, монсеньор, — в тон ему ответил Тьерри. — Отсутствие смысла в жизни. Для взрослых дел я, видите ли, не дорос, а бить палкой кусты вместе с младшими братьями мне самому неинтересно.

— Как говорит мой сват, барон де Рюффай, какая скучная нынче молодёжь, — со вздохом сказал Окассен, ложась рядом с сыном на нагретую солнцем крышу. — Когда мне было столько лет, сколько тебе, я устраивал всякие весёлые безобразия со своими двоюродными братьями, и это было адски забавно.

— Это какие, например? — немедленно оживился Тьерри.

— Мы залезали ночью в погреб на винокурне и воровали бочонки с вином. Или забирались в чужие сети с рыбой. Или просто поднимали в деревне шум: «Пожар, пожар!», а сами умирали со смеху, глядя, как вилланы бегают с перепуганными рожами.

— Да, это весело! — согласился Тьерри. — Ну, а девушки? Их совсем не было в ваших приключениях?

— Мои кузены бегали по деревенским девкам. Но мне это было противно. Притом, была очень хорошая девушка, которая мне нравилась, и я всё мечтал, что женюсь на ней, и мы будем друг у друга первыми.

Лицо Тьерри мигом омрачилось, и он процедил сквозь зубы:

— Да, бывают люди, которые забивают себе голову такими бреднями.

— Почему бреднями? По-моему, это очень красиво и благородно, — возразил Окассен.

Он не заметил перемены в настроении сына, потому что смотрел в небо и думал о своём.

— Ну, а та девушка что? Любила вас? — спросил Тьерри.

— Нет, — беззлобно ответил Окассен. — Она с двенадцати лет любила моего двоюродного брата.

— И всё? — разочарованно спросил Тьерри. — На том и кончилось?

— Вот уж нет, — с внезапным злым азартом ответил Окассен. — Я с ним боролся, дрался, судился, отбирал её.

— И кто победил в этой Троянской войне? — усмехнулся Тьерри.

— Я, конечно, — гордо ответил Окассен. — А теперь слушай, господин прокажённый. Ты у нас лучше всех знаешь деревенских детей. Нам нужны два-три сообразительных мальчишки, на которых можно положиться.

— Найду таких, — немедленно откликнулся Тьерри. — Во что будем играть?

— Не играть, сын мой. Мы будем наблюдать за одним человеком. Шпионить, выслеживать. Куда он ходит, с кем встречается, откуда получает вести. Понимаешь?

— Да, — серьёзно ответил Тьерри. — Кто участвует в нашем заговоре?

— Ты, я, мальчики, которых ты завербуешь. И две девушки — Бланка и Дезире. Я — коннетабль, ты — капитан гвардейцев.

— Слушаюсь, мессир коннетабль, — со скрытым восторгом в голосе ответил Тьерри.

— А теперь, капитан, давайте слезем и наведаемся в дом. Иначе бабьё съест все лакомства и не оставит нам ни крошки.

Глава 14. Без шуточек и глупостей

Второй час Бланка сидела за ткацким станом, и мысли её сонно путались в красно-золотом узоре. Шея ныла, локти одеревенели, но девушка нарочно не давала себе передышки.

Отвлечёшься от работы — мысли мгновенно оживут, разбудят тоскливые желания. А хотелось Бланке только одного — вольного воздуха и приключений. Азартного восторга, который кипятит кровь, когда ты наносишь противнику в поединке победный удар. Счастья, когда ты сбиваешь больше всего мишеней, бросая копьё или дротик. Сладкого волнения, с которым ты стреляешь в оленя из-за кустов.

Бланка мотала головой, прогоняя эти мысли, и упрямо щёлкала гребнем. Из этой ткани она сошьёт свадебный кафтан для Реми. Получается очень красиво, это все говорят — и мачеха, и бабушка, и Дезире.

— А мне? — спросил отец, зайдя к ней вчера. — Ты успеешь соткать для меня?

— Не знаю, — взволнованно ответила Бланка. — Вам, наверняка, тётушка всё сделает, у неё лучше выйдет.

— Кто знает, — пожав плечами, сказал он. — Ты никогда ничего не делала для меня. Может, у тебя получилось бы не хуже.

Бланка ни за что не осмелилась бы соперничать с Николетт в рукоделии, хотя мачеха и утверждала, что Бланка лучше всех рисует и составляет узоры. Скорее всего, перехваливает, чтобы девушка не чувствовала себя полным ничтожеством. А такое ощущение охватывало Бланку очень часто, особенно перед сном, когда она невольно вспоминала то Реми, то Изабель, и её с головой накрывало тяжёлой волной стыда. Она виновата перед обоими, она предала и обманула обоих. И родителей предала, опозорила перед неведомыми врагами, которые только и ищут способа уязвить и напакостить.

— Сестрица! — позвал за спиной нежный голосок.

Бланка обернулась и увидела Дезире, стоявшую в двери с весьма таинственным выражением лица.

— Что такое? — спросила Бланка.

— Выйди во двор, Тьерри зовёт.

— Обойдётся, — грубовато ответила Бланка. — Мне некогда, надо успеть до свадьбы.

— Он сказал, это по поручению мессира Окассена! — серьёзно сказала Дезире. — И никому об этом нельзя знать, кроме мадам Николетт.

Заинтригованная Бланка встала из-за станка и пошла за Дезире.

— Ну, если врёт! — с притворным недовольством сказала она на ходу.

А у самой сердце танцевало от радости — неужели впереди будет что-то интересное, будоражащее кровь?

Тьерри ждал девушек за дровяным сараем в компании двух деревенских подростков примерно своих лет. Один из них был сын старосты, Пьер, знакомый Бланке, второго она знала только в лицо.

— Встаньте все в круг, — вполголоса сказал Тьерри. — Нас никто не должен слышать, понятно? С завтрашнего дня начинаем слежку за аббатом.

— Чья это идея? — подозрительно спросила Бланка.

— Отца, — внушительно проговорил Тьерри. — Поэтому рты держать на замке. Парней я уже предупредил. А вам, слабый пол, отдельно говорю — не трещите об этом никому, включая своих мамочек и подружек.

— Это кто здесь слабый? — надменно спросила Бланка. — Пойдём, сразимся на мечах, и посмотрим, кто через пять минут будет лежать рыльцем в пыли!

— Ах, простите, что задел ваши нежные чувства! — ехидно сказал Тьерри. — Но на них нет времени. Распределяю порядок наблюдения. Утром, с рассвета до второй службы, наблюдает Телесфор.

При этих словах Тьерри кивнул на второго подростка, у которого, по мнению Бланки, был вид форменного кретина. Только слюней изо рта не хватало.

— Он пасёт деревенское стадо, как раз на пригорках напротив церкви и дома аббата. Если видит что-то необычное, посылает ко мне свою собаку с платком на шее.

— Вы что, смеётесь? — возмущённо воскликнула Бланка. — Его собака понимает человеческую речь?

— Она понимает команды, мадемуазель, — сипловатым от смущения голосом сказал Телесфор. — Скажу: «Тьерри», и она побежит в имение. Я уже её натаскал на эту команду.

Бланка сделала презрительное лицо, но спорить не стала.

— После второй службы наблюдает Пьер, — продолжал Тьерри. — Просто бродит по кустам около дома аббата. И если видит, что аббат встречается с кем-то подозрительным, отслеживает того человека.

— А мы? — снова спросила Бланка.

— Вы с Дезире следите в самое подозрительное время — ближе к закату. Тогда все крестьяне расходятся по домам ужинать, и каждого человека видно.

— Нам тоже сидеть в кустах? — спросила Дезире.

— Нет, вам брать коней и кататься туда-сюда, — ответил Тьерри. — Ну, можете при этом болтать, хихикать, чтобы всё выглядело натурально. Или спешиться и веночки плести.

— Сам плети веночки! — злобно проговорила Бланка. — Желательно покрупнее, чтобы сразу на гроб! Потому что я тебя сейчас прибью!

— Это отцовский план, — с усмешкой сказал Тьерри. — Если вам не нравится, милейшая сестрица, можете идти дальше шить подштанники своему суженому, или чем вы там ещё занимаетесь...

— Фу, мессир Тьерри, какие недостойные слова, — сказала Дезире.

Тьерри вдруг покраснел до корней волос и пробормотал:

— Извините, дамы. Ну, что, всем понятны задания?

— А что будешь делать ты? — вызывающе спросила Бланка.

— Меня отец назначил главным. Я должен постоянно находиться во дворе или неподалёку, чтобы принимать донесения от вас.

Бланка слегка обиделась, что не её назначили главной, но решила смириться и с этим. Главное, что отец дал ей поручение, значит, она не сброшена со счетов, он по-прежнему доверяет ей.

Следующим утром Тьерри проснулся от странного шёпота и сдавленного смеха со всех сторон. Он подскочил в кровати, как ужаленный, и увидел, что спальня битком набита народом. Вокруг кровати собралось, кажется, всё население дома — отец, мать, бабушка, братья, слуги и служанки.

— Раз-два-три! — быстро крикнула Николетт.

И вся толпа завопила хором:

— С днём рождения!

— Ох, а я и забыл!— улыбаясь до ушей, воскликнул Тьерри.

Малыш Тибо немедленно забрался на кровать и высыпал из ведёрка на голову Тьерри целый ливень розовых лепестков. Потом родители расцеловали его одновременно с двух сторон.

— С совершеннолетием, сынок! — сказал Окассен, кладя перед Тьерри новенький самострел.

Именинник едва сдержался, чтобы не завизжать от восторга. В прошлые годы он так и делал, но в четырнадцать лет, когда человек считается уже взрослым, ребяческое ликование неуместно. Потом мать положила рядом кафтан из чёрного бархата, расшитый золотыми и серебряными розами. Бланка добавила чёрный пояс, затканный таким же узором, а бабушка — пять золотых монет.

— Спасибо, спасибо! — только и мог повторять Тьерри.

— Ладно, теперь дадим нашему новорождённому умыться и одеться, — сказала Николетт. — А то он не доживёт до завтрака, затискаете насмерть!

И как бы ни радовался Тьерри поздравлениям и подаркам, самую большую вспышку счастья он ощутил, когда в трапезной Дезире поднесла ему румяный пирог, щедро осыпанный сахарной пудрой.

— Это вам от нас, мессир Тьерри, от семейства Маризи.

Тьерри взял пирог и осторожно коснулся губами щёчки Дезире.

— Благодарю вас, мадемуазель Маризи!

В пироге оказалось множество запечённых сюрпризов. Каждому досталась какая-то смешная мелочь, например, Окассену — роговая свистулька, Бланке — стеклянная пуговица в виде глаза, а маленькому Лорансу — целый грецкий орех в скорлупе. Дезире сама отрезала кусок для Тьерри, явно заранее помеченный, и в нём оказалась золотая монета.

— Пусть ваша жизнь будет такой же удачливой, как этот пирог! — с улыбкой сказала Дезире.

После завтрака Тьерри отправился во двор, испытывать новый самострел. Четверо младших братьев побежали за ним, и они весьма недурно провели часок, стреляя по своим обычным мишеням — чучелам из старых тряпок. А потом Мишель предложил пойти на речку купаться.

— Нет, я не могу, — с лёгкой досадой сказал Тьерри. — У нас особая военная игра, и мне нельзя отлучаться далеко от двора.

— А почему ты нас не берёшь в эту игру? — ревниво спросил Кантен.

— Потому что это только для тех, кто старше тринадцати.

Тут взгляд Тьерри упал на девушку, идущую из курятника с решетом, полным яиц. Это была Дезире.

— Всё, мелюзга, идите купаться, мне пора за работу! — быстро проговорил он, и помчался наперерез девушке.

— Стой, стой! Срочное дело!

Дезире остановилась, как вкопанная.

— Надо собираться в деревню? — шёпотом спросила она.

— Нет, — улыбаясь, ответил Тьерри. — Это дело другого сорта. Хочешь посмотреть, как работает мой новый самострел?

— Так я же всё равно не пойму, мессир Тьерри, — тоже с улыбкой ответила она. — Вы Бланке покажите, а я-то не смыслю в этих рыцарских штуках.

— Ну, ты же можешь оценить мою меткость, верно? — настойчиво проговорил Тьерри и, взяв из рук девушки решето, аккуратно поставил его на скамью. — Пойдём, посмотришь!

Он увлёк Дезире в конец сада, где торчали на палках смешные чучела. Одно из них было обряжено сарацином, в чалме и халате, другому Окассен пририсовал на тряпичной роже косые глаза и гигантский рот с тремя зубами. Третье чучело изображало разбойника с чёрной повязкой на одном глазу и толстым брюхом.

— Гляди, сейчас я этому одноглазому всажу стрелу прямо в повязку! — сказал Тьерри, лихо стягивая самострел с плеча.

Прицелился, нажал спуск, и стрела с визгом вошла в чёрную повязку там, где должен был находиться глаз. Дезире восторженно захлопала в ладоши.

— Какой вы молодец, мессир Тьерри!

Она была настолько мила, что Тьерри не сдержался — чмокнул её в губы.

— А вот этого делать нельзя, — вмиг став серьёзной, сказала Дезире.

— Послушай, давай поговорим без шуточек и глупостей, — сказал Тьерри, взяв её за руку. — Я теперь взрослый, могу сам решать что мне делать. Давай сейчас обручимся, а через три года обвенчаемся. Это всерьёз, Дезире. Если ты согласишься, я прямо сейчас пойду и скажу об этом родителям.

— Во-первых, мессир Окассен никогда на это не согласится, — опустив глаза сказала Дезире.

— Это не твоя забота, я его уговорю, — решительно ответил Тьерри.

— А во-вторых, я сама не хочу, — продолжила Дезире.

— Почему?

— Вы знаете, почему, — прошептала девушка, становясь бледной, как полотно. — Я люблю мессира Дени, дала слово ему, и ни за что его не нарушу.

— Дени никогда на тебе не женится! — с жаром возразил Тьерри. — Он маменькин сынок, если отец скажет ему «нет», Дени беспрекословно послушается. А я — нет! Я буду бороться, драться, судиться, но я своего добьюсь. Понятно?

Дезире молчала, глядя в землю и, кажется, готова была заплакать.

— Ты сама знаешь, что это правда! — воскликнул Тьерри. — И в конце концов, я имею на тебя больше прав, чем Дени.

— Почему это? — робко спросила Дезире.

— Ну, хоть тебе и неприятно об этом вспоминать, но я тебя видел раздетой, я тебя трогал, значит, я первым у тебя был.

— Всё, я ухожу, — обиженно проговорила Дезире, и бросилась бежать через сад.

— Ну, и беги! — крикнул ей вслед Тьерри. — Всё равно будет по-моему, вот посмотришь!

Немного разочарованный, но ни капельки не грустный он направился к башенке у ворот, чтобы оттуда осмотреть окрестности. И вовремя подоспел — конюх Матье палкой отгонял большую чёрную собаку, которая норовила проскочить во двор. Тьерри мигом заметил на шее собаки грязно-белый платок.

— Эй, не трогай эту псину! — закричал он.

Подбежал к собаке, погладил её, дал леденец, который припрятал в карман после завтрака.

— Молодец, Ролло! А теперь домой, домой!

Пёс рванул с места и помчался назад, в деревню. Тьерри с такой же скоростью побежал в конюшню, сам заседлал коня и крикнул слуге: «Если будут искать, я поехал к пастухам!». Серый в яблоках жеребец, такой же молодой и своенравный, как хозяин, помчался, высекая копытами искры.

— Ну, что? — тяжело дыша, спросил Тьерри у подпаска, который спустился к нему с пригорка.

— К попу приезжала старуха, — сообщил Телесфор. — Не нашенская, и вообще не из владений мессира де Витри. Побыла у него в доме недолго и уехала в ту сторону.

Он показал на дорогу, ведущую к северу от Витри.

— Там земли Гюи, — удивлённо сказал Тьерри. — А на чём она поехала?

— На осле, мессир Тьерри. Ишак старый, плетётся еле-еле. Если поедете за ней прямо сейчас, наверняка догоните!

Тьерри бросился по северной дороге, не думая ни минуты. Привстав на стременах, он гнал коня, что есть мочи, и серый нисколько не страдал от бешеной скачки, наоборот — азартно хрипел и рвался вперёд. Дорога повернула, огибая лес, и Тьерри увидел впереди тёмное пятно. Проскакав ещё минут десять, он уже мог разглядеть сгорбленный женский силуэт на толстом осле.

— Стой! — заорал Тьерри во всё горло. — Стой, женщина!

Старуха даже не шелохнулась, и осёл, как трусил, так и продолжал неспешно продвигаться вперёд. Или оба оглохли от старости, или эхо отнесло крик влево, где небольшой буковый лесок переходил в овраг.

— Ничего, всё равно скоро догоню! — пробормотал Тьерри сквозь зубы и продолжил преследование.

Но когда до старухи оставалось не более пятидесяти шагов, из леса вдруг выехал всадник на каурой лошади без седла. Он перебросился со старухой парой слов, и она протянула ему какой-то небольшой предмет. Мужчина взял его и сунул к себе за пазухой.

— Стой! — завопил Тьерри. — Я сын сеньора де Витри! Приказываю остановиться!

Но всадник бросился напролом в лес. Тьерри тоже свернул с дороги, и вскоре его конь уже пробирался между кустов и деревьев. Тёмная фигура всадника мелькала то слева, то справа, видимо, в зависимости от того, как вилась тропинка.

— Чёрт возьми, проще его подстрелить! — воскликнул Тьерри.

Рванув с плеча самострел, он тщательно прицелился и пустил стрелу прямо в тёмный силуэт впереди. Раздался крик боли, и всадник пошатнулся в седле. В тот же миг за спиной у Тьерри раздалось характерное жужжание, и острая боль обожгла левый бок. Стрела на три дюйма не дошла до сердца и, пронзив старый домашний кафтан, застряла в коже. Тьерри яростно выругался, выдернул стрелу правой рукой и едва не потерял сознание от боли.

«Да тут целое разбойничье гнездо! — мелькнуло в голове. — Надо срочно вернуться на дорогу!».

Он натянул поводья одной рукой, поворачивая коня. От резкого движения кровь хлынула по левому боку широкой струёй. Заметив это, Тьерри в ужасе застонал и лишился чувств.

Верный конь вынес его на дорогу, где уже не было ни старухи, ни всадника. Только птички порхали в сонной тишине да недовольно цокала белка, сидящая на макушке дерева.

Вероятно, Тьерри не умер бы от потери крови, а вот стать добычей разбойников вполне мог бы. Если бы из-за поворота не выехала пара всадников с двумя слугами.

— Кто это там на лошади? — удивлённо спросил всадник помоложе. — Кажется, это Тьерри де Витри!

— Он весь в крови! — с тревогой отозвался второй. — Быстрее, Ноэль! Нужно осмотреть его рану!

Ноэль де Гюи и шевалье де Люссон бросились к раненому.

— Только мясо на рёбрах пробито, — заключил Люссон, когда слуги сняли подростка с коня и уложили на траву. — Но нужно обработать, как следует, чтобы не загноилось. До Витри здесь ближе, чем до нашего замка, значит, едем туда.

Увидев сына без сознания и в крови, Николетт дико вскрикнула и бросилась рядом с ним на колени. Тьерри положили прямо во дворе, на плащ Люссона.

— Нож! Дайте нож! — не своим голосом крикнула Николетт.

Мишель снял с пояса кинжал и подал матери. Она стала разрезать на Тьерри пропитанные кровью кафтан и рубашку. И не оборачиваясь, выкрикивала:

— Лулу, принеси чистого полотна! Берта, вскипяти воду! Мишель, сбегай за Урсулой!

— Не волнуйтесь так, сударыня! — мягко проговорил за её спиной Люссон. — Я разбираюсь в ранах, тут нет ничего серьёзного.

Тут подбежала Урсула — к счастью, Мишель успел задержать её в воротах. В это время она обычно уходила в луга собирать целебные травы. И фразу Люссона она уловила.

— Даже царапина на пальце может стать причиной смерти, сударь, — сурово проговорила она. — Если о ране неправильно позаботиться.

Услышав эти слова, Николетт закрыла лицо руками и разрыдалась. Лулу и двое младших детей заревели вслед за ней.

Люссон присел рядом с Николетт и успокаивающе погладил по плечу:

— Эта лекарка совсем не щадит ваших чувств, мадам де Витри. Поверьте мне, всё будет хорошо. Парень молодой, здоровый, отлежится, вот и всё.

— Слава Богу, на стреле не было яда, — объявила Урсула.

Она тщательно промыла рану кипячёной водой, затем прозрачной резко пахнущей жидкостью, за которой послала Дезире к себе домой. От последней процедуры Тьерри вскрикнул и очнулся.

— Чем ты меня мажешь, Урсула? Мочой дьявола? Пропекло до самой печёнки! — воскликнул он.

Все с облегчением рассмеялись.

— Вот видите! — сказал Люссон. — Он в полном порядке! Через три дня уже снова будет голубей гонять.

— Что тут стряслось? — спросил сзади Окассен.

Он только что приехал с поля, и слуга в воротах только успел сообщить ему, что «с мессиром Тьерри беда». Увидев сына с кровавой повязкой на боку, Окассен бросился на колени рядом с ним. Но Николетт не дала ему дотронуться до Тьерри. Зашипела, как змея и со всей силы ударила его кулаком в плечо.

— Это ты виноват! Ты дал ему это дурацкое поручение! Из-за тебя мой мальчик чуть не погиб!

И ещё раз ударила его — теперь уже ладонью по щеке. Урсула бросилась между ней и Окассеном:

— Перестань, глупая! Кому будет лучше, если вы поссоритесь?

Окассен не обиделся и не разозлился. Снова обернулся к Тьерри и негромко сказал:

— Давай, я тебя отнесу в спальню, сын, и ты мне всё расскажешь.

— Зачем меня нести? Я сам дойду, — уверенно сказал Тьерри, — только помогите мне подняться, батюшка.

Николетт, всхлипывая, пошла за ними. По пути обернулась и с бессильной улыбкой сказала Люссону:

— Простите меня за выходку, свидетелем которой вы стали, сударь. Сердечно благодарим вас за помощь. Я отстираю ваш плащ, а если не получится — сошью вам новый.

Глава 15. Моя возлюбленная Николетт!

Первые сутки после ранения Тьерри слегка лихорадило, и Урсула давала ему кровоочистительные и жаропонижающие отвары. А потом стало ясно, что молодость и крепкое здоровье побеждают. Рана не гноилась, и Тьерри даже выбирался на крыльцо тайком от матери.

— Вас сместили с должности, мессир капитан!—насмешливо сказала Бланка, застав его на этом наблюдательного посту. — Сейчас командую я!

— Я думал, матушка запретила это, — удивлённо сказал Тьерри.

Бланка лишь насмешливо фыркнула. На самом деле, Николетт требовала прекратить наблюдение за аббатом, но Окассен настоял на своём. Подросткам лишь строжайше запретили преследовать подозрительных личностей в одиночку.

— Сообщаете мне, и я сам устрою погоню,— сказал Окассен.

По мнению Бланки, это было нелепо. Как будто подозрительные будут стоять и дожидаться погони!

— А по-моему, в вашей затее вообще нет смысла,—недовольно заметила Николетт. —Мы уже договорились не читать подмётные письма. Какая разница, кто их присылает?

Окассен и Бланка переглянулись с таким видом, словно считали слова Николетт немыслимой чушью.

— Как вы не понимаете, матушка!—воскликнул Тьерри, тогда ещё лежавший в постели. — Нельзя прятаться от врагов под одеялом, как малое дитя! Надо вывести их на чистую воду и уничтожить!

— Может, и так, — холодно ответила Николетт. — Но заниматься этим должны взрослые люди, рыцари, а не сопливые мальчишки и девчонки.

Тьерри и Окассен не успели возразить. Бланка проговорила с высокомерием истинной принцессы:

— Мой брат пролил кровь, защищая честь нашей семьи, и тем доказал, что он не сопливый мальчишка.

Окассен привлёк её к себе и поцеловал. Но переубедить Николетт до конца не смог, поэтому остановились на том, что два деревенских подростка и Бланка с Дезире продолжают следить за аббатом.

Кажется, он почуял опасность, потому что в течение трёх суток не ходил дальше церкви и своего дома, и никаких посетителей не принимал. Анонимных писем в семью Витри также не доставляли.

— А к Берте никто не приходил из деревни?— спросил Тьерри, когда Лулу принесла ему завтрак в постель.

— Никто, — удивлённо ответила та.— Она обычно сама ходит по субботам к родичам, ну, тем, что служат у аббата. Но суббота только завтра.

— Ладно, — кивнул Тьерри, и тут же ухватил Лулу за локоть .— Ну, иди поближе, я давно не видал твоих прелестей!

Он усадил Лулу на край кровати и задрал ей юбку чуть не до пояса. Она привычно запищала:

— Ай, опять вы за своё, мессир Тьерри!

— А ты дай мне разок, и я отстану! Что тебе, жалко что ли, для сына сеньора?

— Потом!

— Когда потом? Когда ты состаришься и станешь жирной коровой?

Он щекотал девчонку и тискал, пока она не вырвалась.

— У, злая ведьма! — смеясь, крикнул Тьерри. — Нет в тебе ни капли христианского милосердия к раненому рыцарю!

— Вы же больны, — хихикая, ответила Лулу. — Вот выздоровеете, тогда и побеседуем!

Не успел Тьерри покончить с завтраком, как во дворе послышался гомон множества голосов, но не детских, как во время обычных игр братьев. Николетт вежливо приглашала кого-то:

— Проходите в дом, сейчас я пошлю за родителями девицы.

— Какой девицы? —вслух удивился Тьерри.

Он слез с кровати, хотя это упражнение заставило его поморщиться от боли, и подошёл к окну. Успел заметить только незнакомую пожилую женщину в богатом шёлковое платье и двух чужих слуг. Вся эта компания вслед за Николетт прошла в дом.

— Кантен! Эй, Кантен! — позвал Тьерри младшего братца.—Это кто к нам пожаловал?

— Сваха,—ответил тот. — Вроде бы, для Дезире мужа нашли. Мишель поехал в деревню за батюшкой и Дамьеном.

Руки у Тьерри похолодели, дыхание перехватило. Сначала он хотел немедленно одеться и бежать в трапезную. Но потом подумал, что поговорить с родителями при чужих людях всё равно не получится. Дезире явно откажет любому чужаку, поэтому не стоит прежде времени волноваться. Он успокаивал себя этими словами, а сам нервно мерил шагами спальню, пока бок под повязкой не закровило. Пришлось лечь в кровать и прижать рану рукой. Было больно, но это, по крайней мере, отвлекало от тревожных мыслей.

Тем временем сваху проводили в трапезную и угостили вином и сладостями. В ожидании мужчин Николетт и мадам Бланка развлекали её беседой о погоде, хозяйстве и варке варенья. Бланка с любопытством выглянула из-за двери, и Николетт, улыбнувшись, помахала ей рукой:

— Заходи, дочь, не стесняйся. Это мадам Гривуа, сваха, она приехала насчёт Дезире.

Бланка села рядом с бабушкой и во все глаза уставилась на сваху. Ей ни разу прежде не доводилось видеть, как устраивают сватовство, и было интересно послушать.

— А ваша дочь просватана? — немедленно спросила сваха, с хитрым прищуром посмотрев на Бланку.

— Да, уже давно, — ответила Николетт. — Её жених — побочный сын барона де Рюффай. Через месяц собираемся играть свадьбу

Николетт и мадам Бланка заулыбались искренне, а сваха — приторно-сладко.

— Я бы сказала, что вы немного припозднились, мадам де Витри, — столь же сладко проговорила она. — Девице, как я вижу, лет семнадцать. Уже два лишних года отцовский хлеб ест!

Она захихикала собственной шутке. Бланка в душе обиделась, но ещё больше рассердилась, когда бабушка стала пояснять:

— Не получалось раньше, потому что проклятие Евы постигло девочку поздно. Она пошла в мою породу — худенькая, высокая, такие девицы созревают только годам к семнадцати.

— Это верно, — со знающим видом закивала мадам Гривуа. — А как насчёт дочки вашего управляющего? Она-то созрела для брака?

— Да, уже три года назад, — ответила Николетт.

«Фу, какие гадкие разговоры! — подумала Бланка. — И зачем я вообще пришла сюда!».

Но уйти теперь было бы невежливо, пришлось сидеть и слушать. Сваха говорила, как сложно сейчас подбирать пары. Страна раскололась надвое, одни дворяне поддерживают арманьяков, другие выступают за бургундский двор. Соответственно, и невест ищут из своей партии. А как это сделать, если некоторые семьи меняют убеждения по два-три раза в месяц?

— О, боже, — растерянно сказала Николетт. — Разве земли, приданое и титул уже не имеют значения?

Так они рассуждали о скучных вещах, пока не явились Окассен и отец Дезире, Дамьен Маризи. За Урсулой тоже послали — она, как всегда, ушла в лес за травами.

— Ну, мы не будем её ждать, — сказал Окассен. — Отец девушки здесь, этого достаточно.

Сваха солидно покивала головой и уселась прямо и чинно, как в церкви.

— Вы говорили, мессир, что дадите за девицей пятнадцать экю серебром, пять овец и телёнка.

— Да, так мы договаривались, — согласился Окассен. — Это не считая посуды, одежды и постельного белья.

— Ещё ковёр, — напомнила Николетт.

— Да, и ковёр парижской работы.

Пошло скучнейшее перечисление одежды, обуви и разнообразной домашней утвари. Бланке было любопытно послушать о женихах, поэтому она терпела эту тягомотину. К тому времени, когда заговорили о главном, пришла Урсула. Она молча кивнула свахе и села рядом с мужем.

— Ну, и кто у вас есть на примете, мадам Гривуа? — спросила наконец Николетт.

— Первый—Этьен Риголе. Старший сын главы оружейного цеха. Очень зажиточная семья, и для молодых будет отдельный каменный дом в Брешане, — масляным голосом заговорила Гривуа.

— Сколько он обещает Дезире в утренний дар?— спросил Окассен.

— Десять экю.

Окассен и Дамьен переглянулись. Дамьен едва заметно кивнул.

— Сколько лет жениху? — спросила Николетт.

— Двадцать. Всего на четыре года старше девицы, как я понимаю.

— Он здоров? Хорош собой? — спросила Урсула.

Сваха заявила, что сын оружейника — писаный красавец. Впрочем, то же самое она сказала и об остальных претендентах, один из которых был купцом, второй — старшим поваром в графском замке. Повара Урсула сразу отвергла, потому что он был вдовец, и старше Дезире на пятнадцать лет.

— Но он ведь бездетный вдовец! — веско заметила сваха.

— Знаете, — сказала Николетт, — пожалуй, мы пригласим по очереди всех женихов. Только не надо, чтобы они знали друг о друге.

— Ну, это само собой! — понимающе отозвалась сваха.— А можно мне взглянуть на девицу? Я же должна описать её людям, как положено.

— Конечно! — сказала Николетт и, обернувшись к Бланке, попросила:

— Пожалуйста, приведи сюда Дезире, детка!

Долго искать не пришлось. Дезире сидела на земляной скамье около сарая в компании няньки, Мишеля и конюха Матье, и плакала.

— Ты чего ревёшь? — на ходу спросила Бланка.

— Не хочет чужих женихов, — ответила нянька вместо Дезире .— Ей нужен только наш мессир Дени.

— А китайского императора она не хочет?— насмешливо спросила Бланка.—Хватит хныкать, пойдём, тебя туда звали.

Дезире вытерла слёзы передником и поспешила вслед за Бланкой. Увидев её, сваха даже языком причмокнула от восторга.

— О, какая прелесть! Такую породу девушек я хорошо знаю, у них любовный эликсир в крови. Вроде и не красотка, а любого с ума сведёт!

— Это точно, — сказал Окассен.

Николетт посмотрела на него удивлённо. Он тут же объяснил, обращаясь не к жене, а к свахе:

— Я имею в виду, девица взрослая, а у меня сыновья подрастают. Нехорошо, когда такой соблазн перед глазами болтается.

— Господь видит, вы правы, мессир, — кивнула Гривуа. — Не стоит доводить до греха!

Дезире стояла, глядя в пол, и губы у неё дрожали то ли от смущения, то ли от обиды.

— Ну, девицу можно отпустить, — сказала сваха. — Теперь скажите мне, господа, кого из женихов первого к вам направить...

Дезире вышла из дома и бесцельно побрела по двору. Нянька замахала ей рукой, подзывая к себе:

— Ну, что? — измученным голосом спросила девушка.

— Подойди туда, к окну, — сказала нянька, показывая на флигель, где жили старшие сыновья Витри. — Тебя мессир Тьерри звал.

— Не хочу, — еле слышно пробормотала Дезире и пошла в обратную сторону.

Через пять минут сзади послышался быстрый топот — это Тьерри догонял её. Он был босой, взъерошенный, сбоку на рубашке проступало несколько кровяных пятен.

— Боже мой, зачем вы вышли! — вскрикнула Дезире. — А ну, вернитесь в постель, сейчас же!

— Что тебе там сказали? — спросил Тьерри.

— Ничего. Просто выставили меня напоказ, как товар на рынке, —возмущённо ответила Дезире. — Сваха наболтала какой-то ерунды, будто у меня любовное зелье в крови. И сеньор опять сказал, что я тут искушаю его сыновей.

— Это правда,—сказал Тьерри. — У тебя точно любовное зелье вместо крови. Я, как вижу тебя, так внутри всё гореть начинает, и сердце колотится, точно бежал целый час.

— Да ну вас, — с горечью проговорила Дезире и вновь повернулась к нему спиной.

Тьерри удержал её за руку.

— Не сердись, ангел мой, радость моя! Я же не с плохими мыслями это говорю.

Дезире остановилась и тихо сказала, не глядя на Тьерри:

— Думаю, они меня там уже продали. Неважно кому, лишь бы с рук сбыть.

— Нет, Дезире, так быстро не бывает! — уверенно ответил Тьерри. — Это не делается сразу. Сначала они повстречаются со всеми уродами, которые на тебя претендуют...

— Почему вы решили, что ко мне только уроды сватаются? — возмутилась Дезире.

— Да потому! Они покушаются на то, что принадлежит мне, а значит — уроды! — в тон ей ответил Тьерри.— Ты моя, и этим всё сказано!

Дезире посмотрела на него взглядом, в котором смешивались печаль, симпатия и жалость. Потом осторожно тронула его за плечо:

— Пожалуйста, идите в кровать, мессир Тьерри. Я не хочу, чтобы из-за меня у вас рана воспалилась.

— Слушаюсь, ваша светлость, — с готовностью ответил он. — Пойду зализывать свои раны во славу вашей красоты.

Дезире махнула рукой, отвернулась и пошла к дому своих родителей.

Сваха осталась ночевать, так как пускаться в обратный путь было уже поздновато. За ужином снова велись нестерпимо скучные разговоры о брачных договорах, приданом, свадьбах, поэтому Бланка предпочла убраться сразу после десерта.

Она вышла во двор подышать вечерней прохладой. От сада тянуло ароматами, от которых невольно просыпалась мечты — о возвращении братьев, о Реми, о свадьбе. И каждый раз, когда Бланка думала о Реми, в памяти вставала Изабель. Как будто эти два образа слились в один, безумно желанный и вместе с тем греховный.

— Мадемуазель, — окликнул её конюх Ноэль. — Тут ребёнок письмо принёс для мадам Николетт.

— Что?—встрепенулась Бланка.

Рядом со слугой стоял ребёнок, пол которого трудно было распознать —грязные волосики до плеч, рубашка из небелёной холстины длиной до колен.

— Кто тебя прислал? — быстро спросила Бланка.

— Мессир на коне, — хлюпнув носом, ответило дитя. — Сказал отдать это мадам и подарил монетку.

Ребёнок был такого возраста, что вряд ли понял бы вопрос: «В какую сторону он поехал?». Мессир на коне весьма умно выбрал посланца.

— Хорошо, давай сюда, — приказала Бланка.

Она собиралась, как и было договорено, подняться в спальню и сжечь письмо, не читая. Но заметила, что это послание было особенным — с печатью, изображавшей единорога и два скрещённых меча. На другой стороне виднелась надпись, сделанная исключительно красивым почерком «Для Николетт де Витри от Себастьена де Суэз».

— Кажется, это кто-то из родни,—пробормотала Бланка. —Это нужно отдать.

Она вернулась в дом и заглянула в трапезную, откуда лилась музыка. Дамьен Маризи играл на лютне, дамы, включая сваху, напевали старинную любовную песню. Бланка встретилась глазами с мачехой и жестом попросила её выйти.

— Что такое? — спросила Николетт.

Бланка протянула ей письмо. В передней было полутемно, поэтому Николетт прошла на кухню, быстро спросив на ходу:

— Опять неизвестные передали? Почему ты это не сожгла?

А потом глянула на письмо и вдруг смертельно побледнела. Прижалась к стене спиной и стояла, глядя в пространство огромными застывшими глазами.

— Что с вами, тётушка? — испуганно спросила Бланка. — Это снова враги?

— Позови отца, — еле слышно ответила Николетт. — Скажи, чтобы поднялся наверх. Я буду там.

Когда Бланка и Окассен вошли в спальню, Николетт уже успела зажечь свечи. Злополучное письмо лежало посреди кровати нераспечатанным, а Николетт сидела рядом, пальцы у неё тряслись, по лицу катились слёзы.

— Что такое? Что, любовь моя? — спросил Окассен, бросаясь к ней.

— Посмотри, — странным неживым голосом ответила она.

Он взял письмо, и лицо его исказилось таким ужасом, точно это был не жалкий кусочек пергамента, а ядовитая змея.

— Где ты это взяла, дочь? — с глухой яростью спросил он. — Как ты посмела принести в дом такую гадость?

— Да откуда мне знать, что это? — испуганно ответил она. — Все подмётные письма были пустые, неподписанные, а это с печатью. И фамилия, как у наших родичей...

Окассен сломал печать. Бланка заглянула ему через плечо и успела прочитать первые строчки: «Моя возлюбленная Николетт! Прости, что я осмелился написать тебе спустя столько лет. Вероятно, ты уже забыла меня, но я все эти годы думал о тебе, любовь моя...»

Окассен нервно обернулся и вскрикнул:

— Куда ты суёшь свой нос, девчонка? Выйди вон отсюда!

Бланка отскочила, но из спальни не вышла. Переводила растерянный взгляд с отца на мачеху и узнать их не могла. Как будто злое колдовство поразило обоих, и они превратились в чужих людей — объятых страхом, подозрением и смертной тоской.

— Что там написано? — спросила Николетт, протягивая руку.

— Не скажу, — с плохо сдерживаемой злобой ответил он. — Ни за что не скажу, и не покажу!

Он бросился к подсвечнику, стоявшему на ларе в углу и уже поднёс письмо к огню. Николетт крикнула:

— Дай мне сверить почерк! Это подделка, я уверена!

Окассен остановился.

— Почему ты так думаешь?

Николетт закрыла лицо руками и простонала:

— Если бы он правда вернулся во Францию, то не стал бы посылать мне тайные письма. Это не в его характере, и ты это прекрасно знаешь!

— Разве он не посылал тебе письма тогда? Не заманивал тебя в замок Гюи? Не вызвал тайным письмом, когда хотел тебя украсть?

Окассен не говорил, а кричал, да так страшно, что Бланка в ужасе прижалась к двери. Ей казалось, отец сейчас впадёт в безумие и станет, как это было в её детстве, биться головой и кулаками об стены. Или убьёт Николетт — уж слишком грубо он схватил её за плечи и тряс. Проклятое письмо выпало из его рук и приземлилось на оленью шкуру, постеленную на полу. Бланка подобрала его и метнулась к Николетт с другой стороны кровати.

— Вот, смотрите!

Николетт схватила пергамент, и тотчас отлетела к спинке кровати — такую страшную пощёчину влепил ей Окассен. А в следующий миг Бланка, сама не помня как, выхватила кинжал и направила остриё на отца:

— Не смейте бить мою мать, чёрт возьми!

— Что? — замерев на месте, спросил он. — Ты мне угрожаешь, дрянь?

Несколько страшных секунд они пожирали друг друга бешеными взглядами. Молчание прервала Николетт.

— Я так и думала, — сказала она. — Это не его почерк. И не его манера письма. Он писал по-французски с ошибками, особенно длинные слова, а здесь всё идеально грамотно. Опять над нами издеваются, а вы играете им на руку.

Она налила воды в таз и молча стала умываться. Бланка убрала кинжал и сидела, сжавшись в углу кровати, как побитая. Окассен подошёл к жене, но не осмеливался и слова сказать.

— Они этого и добиваются, — сказала Николетт, не оборачиваясь. — Чтобы мы передрались, перессорились, возненавидели друг друга. И это делает тот, кто очень хорошо знает наши слабости.

— Простите меня! — отчаянным голосом крикнула Бланка.— Опять я во всём виновата! Я приволокла это окаянное письмо!

— Перестань, детка, — спокойно ответила Николетт. — Сходи на кухню, принеси лекарство от головной боли.

— Отцу? — с ужасом спросила девушка.

— И нам с тобой тоже.

Глава 16. Вит-ри! Ви-три! Ви-три!

Окассен и Бланка ехали через лес, примыкавший к деревне Витри с запада. В воздухе висело приятное тепло, но уже без удушающей жары.

— Смотри, дочь! — воскликнул Окассен. — Одинокий дуб уже желтеет. Значит, осень будет ранняя.

— Скоро начнутся большие оленьи охоты, — с мечтательной грустью сказала Бланка. - Жаль, что мне на них не попасть.

Окассен промолчал, но тут же молча показал ей рукой влево. Трава под кустом терновника подозрительно покачивалась. Бланка тотчас метнула туда стрелу. Гончий пёс Окассена бросился к кусту и принёс в зубах жирного зайца.

— Прекрасный выстрел! — с восхищением Окассен. — Прямо в голову!

Бланка гордо улыбнулась и положила добычу в охотничью сумку.

— Мне кажется, скоро Реми приедет, — сказала она. — Вчера я видела его во сне. Он был такой весёлый, всё время улыбался.

Николетт говорит, что сны — это неправда, — задумчиво отозвался Окассен. — А вот мои сны всегда сбывались, особенно плохие.

— Они одновременно обернулись влево, откуда послышался шорох и конский топот.

— Эй, кто здесь? — властно окликнул Окассен

— Это мы, мессир де Витри! — ответил знакомый голос.

На полянку выехал Ноэль де Гюи, соповождаемый двумя собаками, а следом за ним — молодой егерь и Изабель де Люссон. Лицо у Бланки мгновенно вспыхнуло, сердце загрохотало, как большой церковный колокол на Пасху. Она едва смогла выдавить из себя: «Здравствуйте». Впрочем, Изабель тоже смотрела в сторону — явно до сих пор испытывала стыд перед Окассеном.

— Простите, что мы заехали в ваши владения! — воскликнул Ноэль. — Не поверите, гнались за браконьером.

— Что, с моей стороны пришёл? — быстро спросил Окассен.

— Мы и не поняли откуда. Просто заметили человека, одетого, как простолюдин, но с луком и колчаном, — объяснил Ноэль. — Крикнули ему остановиться, а он рванул в эту сторону.

— Может, это был разбойник, а не браконьер? — немедленно оживилась Бланка.

Несколько минут ещё они обсуждали вероятность встречи с разбойниками. Ноэль подозревал, что их логово находится рядом с деревней Вьё-Виллаж, относящейся к владениям Гюи.

— Мой дядя опросил всех слуг в нашем замке, и они сказали, что старуха, которая ездит на старом осле, живёт во Вьё-Виллаж, — пояснил Ноэль. — И она — мать одного из бывших солдат моего отца. Этот человек пропал, как в воду канул, вскоре после того, как отца казнили.

— Значит, надо вызвать старуху и взять её за горло! — воскликнул Окассен.

— Как раз собирались это сделать, мессир де Витри. Может, дядя уже занимается ею, пока мы охотимся.

На том и расстались, и всё это время Изабель не смотрела на отца и дочь Витри. Краем глаза Бланка заметила, что вид у красавицы был подавленный. Неужели она до сих пор тоскует по «Тьерри де Витри»?

Окассен словно почувствовал настроение дочери и сказал преувеличенно бодрым тоном:

— На следующей неделе я еду в Брешан, продать ткани из нашей мастерской. Может, присоединишься ко мне? Мы бы купили тебе что-нибудь красивое к свадьбе.

— Так уже всё готово, — сдержанно проговорила Бланка.— Да я и не разбираюсь в этих штуках.

— Просто погуляем вместе, там много интересного, кроме рынка.

— Хорошо, — уже веселее ответила Бланка. — Скажите, батюшка... я до сих пор не знаю, что за история с тем запечатанным письмом.

— Догадываюсь, что у тётушки был некий возлюбленный, видимо, наш родственник?

Окассен стиснул зубы и отвернулся. Потом ответил, не глядя на Бланку:

— Да, был. Но говорить об этом не хочу, и Николетт не станет, я ей давно запретил даже упоминать об этом. Хочешь, спроси свою мать, она всё знает.

Бланка помолчала. Потом сказала сердито:

— Я не признаю Урсулу за мать. И не собираюсь обсуждать с ней своих родителей.

Окассен повернулся к ней и, улыбнувшись, взял Бланку за руку:

— Как же ты похожа на меня, детка! Просто удивительно, что сотворяет природа.

От этих слов Бланка забыла и об Изабели, и о злосчастном письме. Ей было так хорошо, тепло и радостно, как в детстве, когда Окассен впервые брал её на охоту, а Николетт рассказывала сказки на ночь.

— О, смотри, кто-то едет! — воскликнул Окассен, показывая на дорогу, проходившую шагах в ста от леса.

По направлению к Витри скакали шестеро всадников, а за ними — ещё две вьючные лошади. Всадники были в блестящих доспехах, у одного на копье развевался синий флажок Орлеанского дома.

— Похоже кто-то от герцога, — взволнованно предположил Окассен.

Бланка подалась вперёд и восторженно крикнула:

— Нет, это наши! Робер! Стой, Робер!

И во весь опор погнала коня к дороге. Окассен бросился за ней. Гончие звонко залаяли, и услышав их, лошади на дороге ответили встревоженным ржанием.

— Робер спрыгнул с коня едва не на ходу, бросился к сестре, подхватил её на руки и закружил. А потом все вместе они подбежали к отцу, и обнимались, и хохотали, и даже плакали от радости.

Давно семейство Витри не знало столь радостного переполоха. Николетт не могла оторваться от своих сыновей, и бесконечно обнимала и целовала то одного, то другого. Окассен со смехом прерывал её:

— Ну хватит, дорогая! Того и гляди, на радостях задушишь их насмерть!

Голос его звучал ласково и вместе с тем ревниво. Он и сам хотел бы так же часто целовать Робера и Дени, но мужчине это не к лицу. Зато Бланка, как уселась рядом с Робером и схватила его за руку, так больше и не отпускала. И сразу почувствовала, от чего больше всего страдала всё это время — от разлуки с братом, который был неотъемлемой частью её мира с самой колыбели.

В походе он ещё вытянулся, и теперь был одного роста с отцом, загорел, плечи его раздались, а в разговоре то и дело проскальзывали бранные слова. Но всё равно это был Робер, любимый брат, друг, советчик и защитник. Бланка напялила на себя его шлем и сидела, опустив забрало, пока Николетт не сказала, что она выглядит, как кролик, попавший в капкан.

А Робер бойко рассказывал, и глаза его сияли гордостью:

— Мы дошли до самого Парижа, и у нас были стычки с бургиньонами, даже не помню сколько, может десять или двенадцать...

— Девять, — солидно поправил Дени. — Я считал.

— Да, девять, но все небольшие, и меня один раз ранили мечом в шею...

— Что?! — в ужасе крикнула Николетт.

Не сильно, матушка, просто порез сзади, зажило за три дня. А потом мы штурмовали большой замок барона де Мароле. Нашего командира убило копьём, сброшенным со стены. Остальные рыцари отбивали атаку с флангов, надо сказать, эти блядские бургиньоны обожают устраивать засады...

— Робер, дитя моё, следи за своей речью, — строго сказала мадам Бланка.

— Простите, бабушка, сорвалось, — не смущаясь, продолжал Робер. — Я увидел, что наша атака прекратилась, накрыл башку щитом и полез по лестнице на стену. Эти долбаные уроды сверху попытались скинуть лестницу, но наши лучники вовремя прихлопнули их. Конечно, как только я взобрался, другие налетели на меня. Но Франсуа шёл следом, и сразу угробил одного топором. Не поверите, аж мозги во все стороны брызнули!

— Ай! — взвизгнули одновременно Николетт и Дезире.

— В общем, мы очистили этот участок стены, и наши солдаты полезли за нами. Такая была схватка на стене, вы бы видели, батюшка! Не помню, сколько я там порубил, может, человек семь...

— Восемь, — сказал Франсуа. — И я троих.

Женщины крестились, а Бланка слушала, азартно сжимая кулаки и время от времени издавая восхищённые возгласы.

— Мы уже захватили башню и стали спускаться вниз, а эти пидоры увидели и заблокировали дверь, — продолжал Робер.

— Сынок, пожалуйста, без выражений! — жалобно проговорила Николетт.

— Тётушка, милая, не мешайте! — крикнула Бланка.

— Короче, мы стали вышибать дверь, благо, наши солдаты подоспели. Вырвались во двор замка. Тут какой-то сукин сын огрел меня по голове, и я свалился. Франсуа отволок меня назад в башню, а сам повёл солдат дальше.

— И что? — нетерпеливо спросил Окассен, переведя взгляд на Франсуа Маризи.

Тот пожал плечами и ответил коротко:

— Побежали к внутреннему донжону, выбили дверь, заняли.

— А тут я очухался и поспешил к ним, — подхватил Робер. — Ну, как поспешил, башка кружилась, аж пришлось проблеваться. После этого легче стало, и я снова повёл свой отряд. Бургиньоны даже дверь в замке не успели запереть. Мы ворвались внутрь, перебили охрану. А тут и наши подоспели, те, кто штурмовал замок с другой стороны. Но я к тому времени уже поднялся в главную башню и поставил там наш флаг.

— Орлеанский флаг? — спросил Окассен.

— Нет, наш, флажок Витри, он у меня был на копье.

Тут Робер был награждён таким громом аплодисментов, что минут пять не мог продолжать рассказ. Младшие дети по команде Тьерри скандировали хором: «Вит-ри! Ви-три! Ви-три!». И даже Николетт, смеясь сквозь слёзы, кричала вместе с ними.

— Постойте, постойте! — закричал Окассен. — А Дени? Где был Дени в это время?

— С ними, — спокойно ответил второй сын. — Я тоже штурмовал стену, а потом, когда мы ворвались в замок, я догнал барона де Мароле. Он, видимо, хотел бежать через подземный ход, но я его перехватил.

— Взял в плен? — спросила Бланка.

— Предложил плен, но он налетел на меня с мечом, — сказал Дени. — Пришлось драться.

— Да говори до конца, чёрт тебя раздери! — завопил Тьерри, за что тотчас получил от Николетт шлепка по губам.

— Он ранил меня в бедро, — ответил Дени. — Не хочу пугать матушку подробностями. В общем, я его убил.

— О, Господи! О, Боже милостивый! — испуганно повторяла Николетт.

— Поскольку я возглавил отряд и первым ворвался в замок, герцог пожаловал мне земли Мароле, — сказал Робер. — Вместе с его титулом, конечно.

На минуту повисла пауза, потом Окассен спросил осторожно, словно не веря самому себе:

— Выходит, ты получил титул барона, сынок?

— Да, — ответил Робер так просто, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Герцог сказал, что один из рыцарских наделов в моих владениях я должен пожаловать Дени, и ещё один — Франсуа. Они будут моими новыми вассалами, потому что бывшие владельцы все воевали за бургиньонов, и большинство их перебито.

Раздался новый восторженный вопль — орали от радости все Витри, включая бабушку и малыша Тибо, Бланка и Тьерри прыгали, обнявшись за плечи, а Окассен кричал громче всех:

— Что я вам говорил? Мои сыновья далеко пойдут! И ещё дальше пойдут!

Когда общий гвалт немного стих, Дамьен Маризи сказал, благодарно глядя на Окассена:

— Наш сын получил дворянский титул только благодаря вам, мессир. Вы его всему обучили, вы отправили в поход... Бог видит, как мы с Урсулой признательны вам...

— Вы мои люди, — просто ответил он, — всегда были верны нам, всегда помогали. Это меньшее, что я мог сделать.

Урсула бросилась ему на шею, быстро поцеловала в щёку и отскочила.

— А где же Реми? — крикнула Бланка. — С ним всё в порядке?

— Жив и здоров твой Реми, — с улыбкой ответил Робер. — Он воевал с другим отрядом, они тоже взяли замок под Парижем. Мы виделись с ним в Орлеане перед отъездом, надо думать, скоро заедет к нам.

Бланка спросила недовольно:

— А он, что же, не завоевал для себя титула?

Робер усмехнулся:

— Ты думаешь, титулы раздают налево и направо? Реми вдвое сложнее, потому что он бастард.

Николетт прервала их разговор.

— Давайте теперь отправим наших рыцарей помыться с дороги, — весело сказала она. — А мы пока приготовим праздничный обед.

— Я бы и не праздничный сожрал за милую душу, — весело сказал Робер. — Два месяца питался всяким дерьмом, сухим и горелым.

— И будьте уверены, мессир барон, я приду помочь вам мыться, — строго сказала Николетт. — Проверю, так ли легки ваши ранения, как вы утверждаете, и заодно отмою вам рот мылом, чтобы отучились ругаться!

И вот уже в кухне слышался многоголосый женский говор, стучали ножи и сбивалки, грохотал молоток для отбивания мяса. Младшие сыновья с воплями носились по двору, изображая в лицах штурм, описанный братьями. На голове у Мишеля красовался шлем Дени, а Лоранс с трудом таскал копьё Робера, украшенное флажком, хотя оно втрое превосходило длиной его собственный рост.

Тьерри в забавах братьев не участвовал. Сидел на ветке старого каштана, росшего рядом с погребом. И спрыгнул оттуда, едва завидев Дезире, бежавшую с большой миской в руках. Девушка взвизгнула от неожиданности.

— Ну, — вызывающе начал Тьерри, — что сказал твой драгоценный рыцарь? Обещал поговорить с родителями о женитьбе?

— Они мылись, а сейчас отдыхают с дороги, — в тон ему ответила Дезире. — Некогда было.

— Убедительно, — усмехнулся Тьерри, — только я заметил кое-что.

— Что? — испуганно спросила Дезире.

— Он ни разу не посмотрел на тебя. Ни разочка, хотя ты изо всех сил лезла ему на глаза. Наоборот, отворачивался, отводил взгляд, в общем, делал всё, чтобы избежать тебя.

Он просто не хочет, чтобы мессир Окассен заметил, — возразила Дезире.

— Блажен, кто верует! Ладно, время подтвердит, кто из нас прав.

Дезире шагнул к погребу, а потом остановилась и произнесла резким тоном:

— Даже если Дени меня разлюбил, у вас всё равно нет ни одного шанса!

— Это почему? — гневно спросил Тьерри.

— Потому что вы наглый, самонадеянный, бесстыжий, и вы относитесь ко мне, как к вещи. Вбили себе в голову какую-то ерунду, а меня ни разу не спросили, как я к вам отношусь!

— Ну, и как? — растерянно произнёс Тьерри.

Дезире смерила его сердитым взглядом с головы до ног и пожала плечами:

— А вот никак! Дружить с вами могла бы, а больше ничего. Не в моём вы вкусе, мессир Тьерри, я наглых мужчин не люблю.

И побежала к погребу, преувеличенно громко стуча подкованными башмачками.

Тьерри постоял немного, стиснув и кулаки, и зубы. Потом злобно плюнул вслед Дезире и пошёл в дом. Там, как на грех, прямо в руки ему угодила Лулу, бежавшая в трапезную с подносом нарезанного хлеба.

— Стоять! — крикнул Тьерри.

Прижал её к стене и проворно забрался ей рукой под юбку.

— Мессир Тьерри, вы чего, тут народу тьма! — хихикая, зашептала она.

Слова Лулу, так же, как и громкая болтовня в кухне и трапезной нисколько не смутили Тьерри.

— Когда собираешься исполнять своё обещание, негодяйка? — спросил он, запуская руку ей между ног.

— Какое обещание?

— Ты говорила, что уступишь мне, когда я выздоровею. Так вот, я здоров, как жеребец.

— Я не знаю... пустите! Не дай Бог хозяин выйдет!

Тьерри отобрал у неё поднос, поставил прямо на пол и впился ей в губы таким долгим поцелуем, что Лулу чуть не задохнулась.

— Ты понимаешь, что если ты мне сегодня не дашь, то семя ударит мне в голову и выплеснется из ушей! Ты такой участи желаешь мне, злодейка? — грозно спросил Тьерри.

Лулу не выдержала, расхохоталась, и Тьерри затискал её ещё крепче.

— Говори, когда и где! — потребовал он.

— Ну, давайте после ужина, когда начнётся музыка и вся эта господская ерунда, — хлопая ресницами, предложила Лулу. — Поднимемся на чердак, там старые перины лежат.

— О, какой прекрасный расклад! — воскликнул Тьерри. — Смотри, не обмани, а то я ночью приду к тебе в комнату и трахну прямо при Берте.

Лулу снова захохотала и, выскользнув из рук Тьерри, нагнулась за подносом.

— А потом и Берту трахну, чего уж там мелочиться! — сказал Тьерри, и звонко шлёпнул Лулу.

Это увидела не только Николетт, выглянувшая из кухни, но и Дезире, которая вернулась из погреба с миской мелких луковиц.

— Сын, ты опять донимаешь девушек? — строго спросила Николетт.

— Это они меня донимают! — тоном капризного ребёнка ответил Тьерри. — Одна стоит в небогоугодных позах, другая разгуливает тут с любовным зельем вместо крови...

Дезире бросила на него презрительный взгляд и удалилась в кухню.

Глава 17. Тайна чердака

Женщины постарались на славу — сварили суп из семи сортов мяса, потушили баранину с черносливом, нажарили цыплят и сделали пирог с сыром. Даже десерт состоял из пяти блюд, хотя Николетт сокрушалась, что все они приготовлены на скорую руку, а значит, недостаточно хороши для такого случая.

— Ничего страшного, матушка! Вы приготовите большой пир в моём замке, когда я устрою там приём для вассалов и соседей! — воскликнул Робер.

— А разве поход закончен? — с лёгким разочарованием спросила Бланка. — Я думала, вы приехали просто в отпуск...

— Пока закончен, — беспечно ответил Робер, макая в миску с супом огромный кусок хлеба. — Мы истребили все гнёзда бургиньонов под Парижем. Все прочие дворяне там принесли присягу герцогу Орлеанскому. Может, он и начнёт новый поход на Бургундию, но не раньше весны.

— Да, — кивнул Окассен, — скоро зарядят дожди, дороги размоет, воевать будет сложно.

Все дружно пили за успехи молодых рыцарей и славу дома Витри, наслаждались вкусной едой, шутили и смеялись. Впервые семья Маризи обедала за хозяйским столом. Окассен сам пригласил их, как равных себе, родителей дворянина.

Дезире сидела в конце стола, откуда плохо видно было Дени. Она почти не ела от волнения, только и смотрела в ту сторону. Дени ни разу не повернулся к ней. С огромным аппетитом ел, пил кубок за кубком и глядел только на родителей и старшего брата. Тьерри заметил страдания Дезире и нахально показал ей язык. Девушка сидела, как на иголках и едва удерживалась от слёз.

— Наверное, надо бы съездить в твой замок, проверить там хозяйство — сказала Николетт. — Но скоро свадьба Бланки. Прямо не знаю, как быть.

— Не беспокойтесь, матушка, — сказал Робер. — Там осталась прежняя хозяйка, вдова бывшего владельца. Она будет хозяйничать, как и прежде, пока я не приеду. У бедной женщины нет близких родственников, не мог же я выгнать её на улицу.

— Это благородно, сын, — кивнул Окассен. — А дети у неё есть?

— Двое сыновей погибли при штурме, как и отец, — ответил Робер. — Осталась дочка наших лет, и герцог сказал, что стоило бы кому-то из нас жениться на ней, чтобы закрепить связи в тех землях.

— А девица достойная? — с тревогой спросила Николетт.

— Очень достойная, матушка, — кивнул Робер. — Красивая, воспитанная, скромная.

— Над этим стоит подумать, — серьёзно сказал Окассен. — Сначала мы должны послать кого-то в те края и навести справки о девушке и её семье

— Герцог хорошо знает их, батюшка, — заверил Робер. — Он сказал, что родичи мадемуазель де Мароле по матери происходят от Карла Великого.

— Похоже, братец влюбился,— лукаво проговорила Бланка, — поэтому так отстаивает эту девицу!

Робер замотал головой и насадил на нож самый большой кусок баранины.

— Нам некогда было думать о таких глупостях, сестра! Но раз уж герцог настаивает, мы с Дени просто бросили жребий, кому жениться на мадемуазель де Мароле. Выпало Дени, так что все прочие расспросы к нему.

— Правда? — радостно спросил Окассен, глядя на второго сына. — И ты согласился?

— Так сложилось, — спокойно ответил тот, не отводя взгляда. — Конечно, я ещё не сватался по-настоящему. Но герцог поговорил с матерью девицы, и она не возразила. Теперь как вы решите, батюшка.

Окассен и Николетт переглянулись. На лице жены была тревога, но муж не скрывал восторга.

— По-моему, это великолепно! — сказал он.

Николетт покачала головой.

— Не будем торопиться. После свадьбы Бланки, если Господу будет угодно, съездим в Мароле и тогда будем решать.

Тьерри безотрывно смотрел на Дезире. Она едва удерживалась от слёз. Больше не смотрела на Дени, застыла над нетронутой тарелкой. Тьерри ждал, что она уйдёт, чтобы выскочить следом и поговорить с нею. Но Дезире, похоже, была том состоянии, когда человек от горя ничего не видит и не слышит. Тогда Тьерри сам встал из-за стола и подтолкнул в бок Дени:

— Выйдем на крыльцо, освежимся.

Дени, как ни в чём не бывало, пошёл за ним. Тьерри расшнуровался и стал мочиться с нижней ступеньки, Дени последовал его примеру.

— А как же Дезире, брат? — спросил Тьерри без вступления. — Ты ей, вроде, наобещал жениться.

— Я не обещал, - ответил Дени. — Я говорил, что постараюсь. Но получается, по-другому, ты же видишь.

— Зачем ты согласился бросать этот дурацкий жребий? — спросил Тьерри. — Это же надо додуматься, живого человека разыгрывать в кости, как гончую собаку!

— Робер не хотел её брать, — тихо ответил Дени. — Она брюнетка, а он хочет жениться только на светлой. А я тогда ещё думал о Дезире. Поэтому мы решили — пусть судьба за нас выберет.

Тьерри завязал шнурки и, уже открыв входную дверь, спросил:

— А как же всё-таки, Дезире? Тебе всё равно, что она чувствует?

Дени поднялся по ступенькам, и теперь стоял рядом с младшим братом, поэтому разница в росте между ними была заметна. Он посмотрел на Тьерри откровенно сверху вниз.

— Я завтра поговорю с Дезире. Она умная девушка, и поймёт, что так всем будет лучше. Не понимаю только, а тебе-то что за дело? Сам, что ли, к ней неровно дышишь? Так это бессмысленно, братец. Отец ни за что не согласится, так что не хлопочи напрасно.

Тьерри снова скрипнул зубами от злости. Благо, в трапезной стих смех и зазвучали переливы лютни — судя по всему, Дамьен, Бланка и Франсуа играли втроём.

— Вы тут, мессир Тьерри? — прошептала ему в ухо Лулу. — Ну, пошли, я вот и свечку в кухне стащила...

Второй этаж был абсолютно пусть — даже нянька, уложив маленького Алара, пошла помогать на кухне, и лишь бегала проверять младенца время от времени. Лулу уверенно прошла по узенькой лесенке, откинула тяжёлый люк в потолке и шагнула в темноту. В последний раз Тьерри был на чердаке лет семь назад, когда Робер и Бланка смеха ради заперли его здесь. Он доревелся до истерики, прежде, чем мать нашла его. Помнится, тогда отец в наказание посадил Робера и Бланку под арест в два разных чулана. Правда, всего на два часа, что Тьерри посчитал ужасно несправедливым.

— Вот, здесь перины, — сказала Лулу, ставя свечку на пол. — И свет отсюда не видно в окошко.

— Гляди, — сказал Тьерри, доставая из кармана серебряный экю. — Получишь это, если всё будет, как надо.

— Нет, мы не так договаривались! — запротестовала Лулу. — Как надо я не буду. Или стряхивайте на пол, или я сразу уйду.

— Ох, какая ж ты глупая! — засмеялся Тьерри. — Как надо, это значит, не визжишь, не царапаешься, и полностью разденешься.

— А, ну это ладно! — засмеялась девчонка, и тут же стянула через голову платье вместе с рубашкой.

— Чулки тоже снимать?

— Их можно оставить, — сказал Тьерри. — А вот волосы распусти.

— Ох, ну и выдумщик вы! — хихикнула Лулу, но развязала ленточки и расплела левую косу.

До правой дело не дошло — Тьерри зажмурился и повалил её на стопку пыльных перин.

— О, матерь Божья, какая ж сладость! — крикнул он.

Лулу только постанывала, ахала и повторяла быстрым шёпотом: «Потише, ой, потише!». Вскоре они уже лежали рядом, обессиленные, мокрые от пота, и молча наблюдали, как по потолку скользят зыбкие тени от свечки.

— Ну, что, может пойдём? — спросила Лулу. — Как бы меня не хватились.

— Нет, ты ещё не отработала всю сумму! — усмехнулся Тьерри. — Сейчас я отдышусь и приступим ко второй партии. Теперь будет тыловая атака.

— Это как? — спросила Лулу. — Всякие гадости я делать не согласна, сразу предупреждаю.

— А кто тебя спрашивает? Будешь делать, что сеньор желает. Давай, поворачивайся на пузо!

Но в процессе второй партии Тьерри вдруг услышал странный шорох сбоку, за горой мешков со старым скарбом. Крысы? Но тени от свечки вдруг зашевелились странно — не в том направлении, в котором ритмично раскачивались два стройных силуэта, а в обратную сторону.

— Ещё, ещё, ещё! — захныкала Лулу.

— О, ты вошла во вкус, негодяйка! — засмеялся он.

Шлёпнул её и быстро отскочил, оросив край перины мутной струйкой.

Снова воцарилось блаженное молчание, наполненное лишь быстрым дыханием.

— Мессир Тьерри, может мне мерещится, — сказала Лулу. — Но там, за мешками, вроде бы, кто-то сидит. Может, кошка?

— Нет, тебе не мерещится, — прошептал он. — Подай-ка мою одежду! Сейчас я проверю, что там за кошка!

Он мгновенно оделся, вытащил кинжал из ножен и медленно пошёл к куче мешков. Не успел заглянуть — навстречу рванул тот, кто прятался всё это время в темноте. Тьерри ловко подставил подножку и схватил шпиона за волосы. Это было нетрудно, потому что шпион оказался совсем маленьким, тощим ребёнком. Тем самым, что принёс Бланке злосчастное запечатанное письмо.

Хорошо, что в этот момент Бланка отложила лютню и села к столу, промочить гордо сидром. Лулу потихоньку проскользнула к ней и шепнула на ухо:

— Мадемуазель, вас мессир Тьерри срочно зовёт.

— Зачем это? — подозрительно спросила девушка.

— Он сказал, по тому делу, которое вам известно.

Бланка мгновенно выскочила из трапезной и побежала вслед за Лулу.

— Вы уж простите, мы в вашу спальню его затащили, — протараторила Лулу на бегу.

— Кого?

— Шпиона. Мы на чердаке его поймали. А может, её. Сами разберётесь.

Объяснение показалось Бланке весьма странным, но все вопросы вмиг испарились, когда она увидела «шпиона», привязанного к столбу, подпирающему потолок в её спальне. Рот странного ребёнка был заткнут её собственной кожаной перчаткой.

— Да это же тот чертёнок, который принёс запечатанное письмо! — воскликнула она, в упор глядя на пленника

В мутно-жёлтом свете единственной свечки существо, привязанное к столбу, казалось странно взрослым, даже старообразным. Но Бланка помнила, что, отдавая письмо, но пищало детским голосом.

— А что он делал на чердаке? — спросила она.

Тьерри, державший у горла шпиона обнажённый кинжал, не успел ответить. Вновь затараторила Лулу:

— Прятался, мадемуазель! Наверняка хотел что-нибудь стырить! Или порчу навести на хозяина, чтоб того снова черти одолели!

— Помолчи, сорока! — приказал Тьерри. — Он прятался, сестра, а зачем — не говорит. Мы грозимся отвести его к отцу, а он всё равно молчит.

Бланка приблизилась к пленнику и вытащила кляп из его рта. Дитя закашлялось, а потом пропищало:

— Отпустите, ради Христа!

— Что ты делал на чердаке? Или делала? — спросила Бланка. — Ты кто вообще, мальчик или девочка?

Существо опустило бесцветные глазёнки к полу. И прошептало хрипло:

— Не скажу!

— А нам и не надо! — рявкнул Тьерри. — Сейчас сами узнаем!

Он рывком задрал на пленнике рубашонку. И в ужасе отскочил, а девушки завопили хором:

— О-о-о-ой!

Странный ребёнок обладал сразу двумя видами половых органов, причём оба были уродливой формы, словно недоразвитые.

— Матерь Божья! — ударившись в слёзы, простонала Лулу.

Тьерри и Бланка одновременно перекрестились.

— Нет, здесь без отца не разобраться! — дрожащими губами проговорила Бланка. — Сходи за ним сам, братец, только потихоньку позови.

— Можно, я уйду, мадемуазель? — умоляюще проговорила Лулу, когда Тьерри убежал. — Я жуть как боюсь оборотней и уродов всяких... А вдруг ещё хозяин спросит, что мы делали на чердаке...

— А что вы там делали? — спросила Бланка, вся дрожа, скорее от нервного возбуждения, чем от страха.

— Ну, мессир Тьерри затребовал право сеньора, я и согласилась, — сквозь слёзы выдавила Лулу.

Бланка бросила на неё взгляд, в котором смешивались презрение и насмешка.

— Вот дура! Если спросят, просто скажи, что услышала шум на чердаке и прибежала посмотреть, — сказала Бланка.

Двуполое создание не издавало ни звука. Смотрело в одну точку и молча шевелило губами. Выражение его серого личика не изменилось и при виде хозяина дома.

— Вот это — шпион? — изумлённо спросил Окассен, с высоты своего роста глядя на крошечного пленника.

— Да! Не говорит ни как попал на чердак, ни что делал там, — с трудом дыша от бега по лестнице, сказал Тьерри. — И ещё, оно не мальчик и не девочка. То есть, и то и другое сразу.

Окассен перевёл недоумённый взгляд на Бланку. Она кивнула:

— Да, батюшка. У него под рубашкой и мужские причиндалы, и женские.

— Такая ужасть, мессир, я чуть со страху не померла! —поддакнула Лулу.

— А самое главное, этот уродец принёс мне то письмо, помните, с единорогом на печати, — сказала Бланка.

Лицо Окассена вмиг помрачнело, глаза налились ледяной злобой. Он шагнул к пленному существу и произнёс грозно:

— А вот я сейчас отнесу его на кухню и подвешу вниз головой над огнём! Посмотрим, долго ли оно промолчит! Отвяжи его, Тьерри!

Как только удивительное дитя освободили от пут, Окассен схватил его за ворот рубашки и уже поднял над полом. И тут оно заверещало скрипучим, отнюдь не детским голосом:

— Помилуйте, я всё скажу! Меня Тео послал. Велел ваши семейные письма скрасть.

— Какой Тео? — тихо спросил Окассен, не отпуская странного человечка.

— Он лесными людьми командует, разбойниками, то есть. А прежде служил у одноглазого маркиза, который по соседству с вами жил.

Окассен ещё больше нахмурился, и неестественная дрожь пробежала по его лицу. Бланка с тревогой отметила это и дальше пристально наблюдала за отцом. Не дёргается ли у него бровь? Не кривятся ли губы?

— Про кого это он говорит, батюшка? — спросил Тьерри.

Но Окассен словно не слышал сына. Сверля взглядом пленника, быстро спросил:

— А ты тоже из лесных людей?

— Нет, мессир, посмотрите сами, ну, какой из меня разбойник? — жалобно пробормотал гермафродит. — Мне двадцать семь, а ростом с пятилетнего... убогий я, мессир, таким уж родился,

Сейчас всем стало заметно, что он напоминал ребёнка только ростом да тщедушным телосложением. Лицо у него было скорее гномье, чем детское — застывшее в одном возрасте, покрытое мельчайшими морщинками, как старый пергамент.

— Выходит, разбойники платят тебе? — продолжал Окассен.

— Иногда дают пару монет, но чаще я просто свой долг им отслуживаю, — объяснил человечек. — Меня односельчане прошлым летом хотели на костре сжечь... сказали, что это я саранчу на поля навёл. А лесные люди ночью выпустили меня из сарая, спасли, то есть.

— В какой деревне это было? — уже мягче спросил Окассен.

— Вьё-Виллаж, что на запад от вас, мессир.

Окассен вздохнул и объяснил как будто одной Бланке:

— Я слышал, когда ещё ребёнком был, что в тех местах незамужняя крестьянка родила двуполое дитя... говорили, что от дьявола. Вот, значит, кто это!

Гермафродит шмыгнул носом и пробормотал:

— Ну, да, это я, Крошка Люсьен. Крестили-то меня мужским именем, а матушка звала то Люсьен, то Люси. Она говорила, что от знатного сеньора меня родила, то ли герцога, то ли графа.

Окассен отмахнулся. Видно было, что он продолжает напряжённо думать, и Бланка попыталась помочь ему.

— Вы знали этого Тео, батюшка?

— Знал, — сдавленно ответил он. — И что хуже того, знал его хозяина — отца Ноэля де Гюи. В наших краях всем известно, что их обоих казнили за убийство. А коли Тео жив, может, и хозяин его избежал казни?

Окассен потёр лоб, точно у него резко заболела голова. Бланка в страхе подумала, а вдруг, отец правда разболеется от этих странных событий?

— Эй, ты, как тебя там? — вновь обратился Окассен к Крошке Люсьену. — — Зачем разбойники велели тебе украсть наши письма?

— Да будет вашей милости известно, в шайке Тео есть человек, который умеет подделывать любой почерк, — тем же жалобным голосом ответил гермафродит. — Лесные люди хотели писать вам какие-то письма, а чтоб выглядело достоверней, им нужны образцы почерка — ваш, супруги вашей, матери, даже отца покойного.

— Это зачем же? — удивлённо спросил Окассен.

Крошка Люсьен пожал тощими плечиками.

— Они мне того не рассказывали, мессир. Думаю, и Тео сам не особо знает целей. Ему же приказы шлют другие люди, большие да знатные.

— Что за люди?

Серое личико гермафродита снова отразило недоумение, смешанное со страхом:

— Мне того н рассказывают, ваша милость. Я просто слышал, что разбойниками управляют знатные господа. Они им и оружие покупают, и приказывают, что и как делать.

— Не может быть! — пробормотал Окассен, глядя в пространство. — Не мог он выжить! Это просто немыслимо!

Глава 18. Крёстный отец

Бланку разбудил весёлый шум под окном. Распахнув ставни, она впустила в спальню сладкую свежесть тёплого сентябрьского утра, запах перезрелых яблок и дружный гомон мальчишеских голосов. Во дворе Робер и Дени обливались водой у колодца, а заодно обливали младшую детвору. Братцы отчаянно вопили, от ледяной воды, но не убегали, а норовили в ответ плеснуть в старших.

— Эй, что у вас за водяная битва? — крикнула Бланка.

— Выходи, и тебя окатим! — весело крикнул Робер.

Он стоял под утренним солнцем голый до пояса, мускулистый, стройный, прекрасный, как греческий бог. И Бланка мигом забыла мрачные события предыдущего вечера — как они с отцом тайком выпустили Крошку Люсьена со двора и велели ему скрыть происшедшее от разбойников.

— Скажи, что пробрался во двор, а тебя конюхи заметили и прогнали, — приказал Окассен. — Ну, а если осмелишься ещё раз сюда сунуться, я тебя самолично на костре изжарю.

— Клянусь, не приду, мессир! — испуганно пообещал странный человечек.

Бланка сунула ему серебряную монету. Отец удивлённо посмотрел на неё — проявления жалости к убогим были несвойственны девушке. А она дождалась, пока маленькая фигурка скроется в темноте, и задумчиво сказала:

— Если бывают такие уродства, может, у меня то же самое? Может, я внешне женщина, а изнутри мужчина?

— Нет, детка, — тихо ответил Окассен. — У тебя всё женское. Просто я испортил тебе нрав неправильным воспитанием.

И тут же перевёл разговор на другое. Надо послать верного человека к графу де Брешан и сообщить ему всё, что рассказал Крошка Люсьен о разбойниках. А также навести справки об аббате, несомненно, связанном с «лесными людьми».

— Думаю, нужно отправить Дамьена Маризи. Он знаком графу, и сам знает много полезных людей в Брешане.

Но сейчас Бланке совсем не хотелось думать об этих мрачных и тяжких делах. Робер вернулся, а с ним как будто время обратилось вспять, и она снова чувствовала себя маленькой озорной девчонкой, которую мачеха кормит вкусной кашей с вареньем, а брат зовёт пострелять из рогатки или забраться на самую верхушку одинокого дуба.

— Я сейчас к вам приду! — звонко крикнула она и побежала во двор, как была, в ночной рубашке и босиком.

Робер уже заготовил целое ведро, чтобы окатить сестру, но вместо этого выплеснул его на кухарку Берту, вышедшую на крыльцо. Она подняла такой бешеный визг, что собрала всех обитателей имения, от Николетт до кошки.

— Робер, ну как тебе не стыдно? — закричала Николетт. — Ты у нас героем с войны вернулся, а ведёшь себя, как дитя пятилетнее!

Робер смущённо извинялся и перед матерью, и перед Бертой, а потом показал Бланке кулак.

— Это из-за тебя я так опозорился, подлая девчонка!

Бланка не успела ответить. Николетт заметила её и приказала немедленно идти одеться.

— Неужели нужно объяснять, что в семнадцать лет стыдно бегать по двору в одной рубашке?

— Увидев, что Бланку прогнали, Робер раздосадовано воскликнул:

— Эх, всё веселье Берта испортила!

— Не горюйте, мессир Робер! — кокетливо сказала молодая ткачиха Мартина, выскочившая на шум из мастерской. — Хотите, мы с вами поиграем?

— Да! — со смехом подхватила Лулу. — С таким красавчиком мы завсегда рады!

Тьерри, валявшийся с двумя младшими братцами на траве под яблоней, немедленно вскочил и яростно выкрикнул:

— А ну, иди сюда!

— Кто, я? — удивлённо спросил Робер.

— Нет, вон та цыпочка в фартуке! — крикнул Тьерри, показывая на Лулу. — Живо подошла сюда!

Лулу подбежала со своей вечной улыбкой до ушей, и тотчас получила оглушительную пощёчину.

— За что ты её? — испуганно спросил Мишель.

— Она знает, за что! — злобно глядя на Лулу, сказал Тьерри. — Для неё должен быть только один красавчик — это я! Марш в дом, и чтоб я тебя вообще во дворе не видел!

Вся в слезах, Лулу побежала к крыльцу. Робер и Дени переглянулись, но старший только махнул рукой:

— Служанки — это матушкино хозяйство, нам дела нет.

После завтрака Окассен предложил старшим сыновьям съездить на охоту, и те с радостью согласились.

— Я страшно скучал по охоте! — сказал Робер. — Всё-таки, загонять кабанов гораздо интереснее, чем бургиньонов! Иди, собирайся, сестрица!

Бланка, к которой относилась последняя фраза, с отчаянной тоской в глазах ответила:

— Я не могу. Мне надо доделать ткань Реми на свадебный кафтан.

— Господи, зачем? Думаешь, у Реми нет денег купить себе кафтан из настоящего шёлка? — беспечно спросил Робер.

Окассен спас дочь, объяснив непринуждённым тоном:

— Да она поспорила с матерью на пять экю, что успеет соткать этот кусок до приезда Реми!

— Эх, жалко! — разочарованно проговорила Робер. — А я так мечтал, что мы все вместе поохотимся!

Бланка едва удержалась от слёз. Когда братья уехали, она поднялась к себе и минут пять рычала, как волк, закрыв рот подушкой, чтобы никто не услышал.

— Я сильная! Я выдержу это, — шептала она, встав с кровати. — Это же ненадолго. Тётушка сказала, когда уеду в Рюффай, буду делать всё, что Реми позволит. А он мне ни в чём не отказывает!

Повторяя эти слова, как молитву, она села за станок и ткала, не разгибая спины. Уже отец с братьями вернулись с охоты, а она всё работала. Пообедала, вернулась в комнату и снова ткала, пока в глазах не зарябило от красно-золотого узора. И как по волшебству, стоило ей закончить, за окном раздался громкий крик:

— Мессир Рюффай приехал!

Реми был неузнаваем — исхудавший, загорелый до бронзового цвета, он как будто повзрослел лет на пять. На лбу у него розовел недавно заживший шрам, похожий на звёздочку. Волосы, прежде падавшие до плеч, были теперь подстрижены чуть ниже ушей и от долгого пребывания на солнце сделались светлыми, как лён.

Бланка бросилась к нему бегом, повисла на шее, он подхватил её на руки и минут пять держал так, безотрывно целуя.

— Мне кажется, это уж слишком, — негромко сказал Окассен, глядя на них с крыльца. — Всё-таки, дети смотрят!

— Оставь, пусть делают, что хотят, — мечтательно улыбаясь, ответила Николетт.

Наконец, Реми поставил Бланку на ноги и, сцепившись с нею пальцами, подошёл к крыльцу.

— Простите, что приветствую вас с опозданием, мессир де Витри, — поклонившись, сказал он. — Видит Бог, я так истосковался по Бланке!

— Ничего, сын мой, — сказала Николетт, обняла Реми и поцеловала его в щёку. — Мы счастливы видеть вас в добром здравии!

Окассен последовал её примеру и тоже обнял Реми, чего прежде никогда не делал. Все вместе они прошли в дом, и Реми принялся рассказывать о своих успехах, что было далеко не так красочно, как у Робера и Дени, зато и без ругательств.

— Я участвовал в штурме замка, но в меня сверху швырнули булыжник, видите, шрам? Я потерял сознание да так и провалялся до конца штурма. В стычках, правда, было удачнее, без ранений. Я даже взял в плен бургиньонского маркиза и получил с него хороший выкуп.

— Ну, это же прекрасно! — воскликнула Николетт.

— Да, мадам де Витри, но мне-то хотелось совершить подвиг, за который я получил бы титул, — слегка разочарованно сказал Реми.

— Ничего, мой любимый, — ласково проговорила Бланка, обнимая его за талию. — Жизнь большая, и ты всё успеешь!

— Правда, герцог дал моему отцу позволение выделить для меня часть земель из своих владений и закрепить их, как наследственный аллод. Конечно, это не настоящее дворянское владение, но...

— Аллод — это уже замечательно, — с радостью заметил Окассен, — он перейдёт по наследству вашим детям. И если у вас будут заслуги перед герцогом, он переведёт это владение в феод.

Реми вздохнул и ответил невесело:

— Боюсь, что я выгляжу не слишком ярко рядом с вашими сыновьями.

— Ах, Боже мой, Реми, перестаньте! — воскликнула Николетт. — Мы смотрим на жизнь трезво, и понимаем, что не может каждый завоевать себе целый замок в первом же походе. Так рассудил Господь, всё в его воле.

Она решительно перевела разговор на свадьбу. Хватит ли Рюффаям две недели, чтобы всё подготовить? По обычаю, венчание и пир должны были состояться у невесты. Но Рюффай предложил устроить в Витри праздник лишь для «узкого круга», то есть, ближайших родичей и друзей. А большой пир для всей родни, которой у жениха было в пять раз больше, чем у невесты, лучше задать в замке Рюффай.

— Да, как мы условились, в последнее воскресенье сентября играем свадьбу у вас, а через три дня — в Рюффае, — ответил Реми. — Отец уже приказал делать оглашения в нашей церкви, вы тоже скажите вашему аббату, чтобы объявлял здесь.

Бланка почти не слушала этих разговоров. Ей было всё равно, в каком платье венчаться, сколько гостей будет на свадьбе, и какую сумму Реми должен подарить ей наутро после первой ночи. Она чувствовала тепло его руки в своей, прикасалась бедром к его ноге под столом, и этого ей было достаточно. Он вернулся живой, никакой беды не случилось, что может быть лучше?

Николетт хотела накормить Реми, но он сказал, что подождёт до общего ужина.

— Можно, мы посидим с Бланкой в саду? — спросил он, глядя на Окассена.

— Конечно, —вместо мужа ответила Николетт. — Побудьте вдвоём, для вас это гораздо важнее, чем наши скучные разговоры.

Окассен кивнул, и молодые люди удалились, не размыкая рук.

— Ах, бедняжки, боюсь, они не дождутся до свадьбы! — патетически проговорил Тьерри.

— Не ёрничай, — строго сказал ему отец. — Это тебе ещё не по разумению!

Тьерри промолчал, но незаметно для отца состроил ироническую гримасу. Вышел во двор и сразу побежал к башенке у ворот. С её верхушки было видно всю усадьбу и близлежащие окрестности. Вон Реми и Бланка в глубине сада на старой скамейке целуются, и ладонь Реми скользит по корсажу сестры.

— Тьфу ты! — брезгливо воскликнул Тьерри и отвернулся.

А на лужайке за южной стеной усадьбы стояли Дени и Дезире. С башенки не было видно их лиц, только движения. Дезире стояла неподвижно, а Дени, напротив, оживлённо жестикулировал.

— Подвигами своими хвалится, что ли? — пробормотал Тьерри.

Дени шагнул к девушке, осторожно взял за руку. Не обнял, не приблизил к себе, опять делал быстрые жесты, мотал головой. Дезире не шевелилась. Дени поцеловал её в лоб, резко повернулся и пошёл вдоль ограды к воротам имения. Дезире постояла ещё немного, а потом бессильно опустилась на траву. Сначала сидела, а потом перевернулась вниз лицом и стала молотить кулаками по земле.

— Дело плохо, — резюмировал Тьерри.

Обернулся, бросил ещё один взгляд на сад. Реми и Бланка продолжали целоваться, только теперь рука сестры лежала между ног у её жениха.

— Ах, какое недостойное поведение! — слащавым голосом произнёс Тьерри.

И побежал вниз по лесенке башни. Когда он подбежал к Дезире, она всё так же лежала вниз лицом и душераздирающе рыдала.

— Милая моя! — нежно проговорил Тьерри, опускать на колени рядом с ней. — Ну, не надо так убиваться! Не хочет, не надо, пусть катится ко всем чертям. Обманщик не стоит твоих чистых слёз, звёздочка!

Дезире села, уставилась бессмысленным взглядом в лицо Тьерри, потом, пошатываясь, поднялась. Он хотел поддержать её за локоть, но девушка вырвала руку.

— Оставьте меня в покое, мессир Тьерри! Не лезьте, Бога ради!

— За что ж ты на меня-то злишься? — растерянно спросил он. — Я утешить тебя хочу, помочь!

— А я никого из вас, Витри, видеть не могу! Все вы гады, правильно, матушка говорит, на вашем роду чёрное проклятие! — крикнула Дезире.

— Я не такой, как мой братец-лицемер! — горячо возразил Тьерри. — Только скажи «да», и я прямо сейчас пойду к отцу и скажу, что женюсь на тебе!

Дезире смерила его горьким и презрительным взглядом.

— Спасибо за такую милость, но мне этого не надо. Я выйду за того, кого мне родители сосватают, уеду и больше никогда ногой не ступлю в ваше проклятое имение!

— Постой, Дезире! — крикнул Тьерри, хватая её за руку.

Но девушка вырвалась и с отвращением вытерла руку о платье.

— Не прикасайся ко мне! Иди, забавляйся со служанками, они тебе в самый раз, шлюхи озабоченные!

И со всех ног побежала к дому. Тьерри разъярился и завопил ей вслед:

— Ну, и пойду! Ну, и позабавлюсь! А ты сама прибежишь да уже я тебя не возьму!

Он подбежал к воротам и увидел свёрток пергамента, засунутый за железную полосу обивки. Сверху виднелась надпись, сделанная идеальной красоты почерком: «мессиру Тьерри де Витри».

Тьерри прямо у ворот развернул письмо. Почерк внутри был не менее красивый, а внизу, под текстом, красовалась большая чернильная печать. Странно, что ею не скрепили послание снаружи, подумал Тьерри. Он перечитал текст трижды, но никак не мог уловить его смысла:

«Дорогой крестник! Много лет я вынужден был держаться вдали от Вас, так как скрывался от несправедливых преследований закона. Сейчас наступили благоприятные времена для встречи. Я могу помочь вам в том, где вы не видите поддержки от ваших родителей. Если Вас, действительно, интересует мадемуазель Маризи, приходите сегодня после вечерней молитвы в дом аббата. Я лично поговорю с Вами и предложу единственный план действий, который поможет в ваших обстоятельствах. Никому не рассказывайте об этом письме, иначе я ничем не смогу Вам помочь.

Ваш крёстный отец,

Маркиз де Гюи».

Тьерри чувствовал одновременно страх, любопытство, досаду на Дезире и безумное желание добиться своего. Он сложил письмо в маленький квадратик и сунул его в карман. Понятно было, что прислано оно теми же мерзавцами, что донимали его родителей.

— Какой, к дьяволу, крёстный отец! — сказал Тьерри сам себе. — Все же знают, что его казнили!

Но он тотчас вспомнил рассказ гермафродита Крошки Люссона о шайке, которой командует Тео, а того ведь тоже якобы повесили.

— Это надо срочно отцу показать, — пробормотал Тьерри. — Тут какая-то засада!

Злодеи на то и рассчитывают, что он потеряет голову от любви и прибежит к ним. А вот шиш вам! Тьерри де Витри не такой хлюпик, чтобы раскисать из-за какой-то девки и, тем более, предавать собственных родителей.

Он решительно вошёл в дом и увидел на пороге кухни Бланку и Реми. Видимо, они только что вернулись из сада и попросили сидра. Лулу подала кружку Реми и весело сказала:

— На здоровье, ваша милость! Уж вы так исхудали в походе, надо бы вас подкормить до свадьбы.

— Для меня он и так хорош! — сказала Бланка, прижимаясь лицом с плечу жениха.

— Да, вы счастливица, мадемуазель! Выйдете за такого красавчика! — воскликнула Лулу.

Тьерри подлетел к ней и, не обращая внимания на Бланку и Реми, затолкал в кухню.

— Что это с ним? — удивлённо спросил Реми.

— Дурит, как всегда! — отмахнувшись, сказала Бланка. — Пей, любовь моя, и поднимемся ко мне. Я покажу, какую ткань сделала тебе на свадебный кафтан.

А Тьерри загнал Лулу в угол, где стояли мешки с крупами, схватил за косу и стал дёргать изо всех сил.

— Опять, мерзавка ты эдакая? Опять крутишь хвостом перед другими мужчинами?

— Да что вы, мессир Тьерри, я просто сидр подала! — визжала Лулу.

— Ах, просто сидр! А кто назвал его красавчиком?

С этими словами Тьерри влепил девчонке пощёчину, а потом развернул спиной к себе и дал пинка под зад.

— Вы за что её колотите, мессир Тьерри? — крикнул Берта, всё это время изумлённо наблюдавшая за расправой.

— Не твоего ума дело! —рявкнул Тьерри.

За волосы поднял Лулу с мешков, на которые она свалилась и поднёс кулак к её лицу.

— Ещё раз увижу, что ты трёшься около парней, все зубы выбью!

Он вылетел из кухни и побежал искать отца. Лицо у него пылало, глаза были бешеные. Маленький Лоранс, попавшийся на пути, спросил невинным тоном:

— Это ты побил Лулу, братец?

— А хоть бы и я! Тебе-то что? Отвали от меня!

— Нельзя хамски разговаривать с братьями, — нравоучительно произнёс Лоранс.

Эту фразу не раз говорила Николетт, и Тьерри это отлично помнил. Но сейчас ярость затмила ему разум, поэтому он молча схватил Лоранса за шкирку и швырнул в открытую дверь трапезной.

— Сказано, отвали, засранец!

Но Лоранс не заревел, как Лулу, а мигом вскочил на ноги и выхватил из ножен меч, пока ещё детский, незаточенный.

— Защищайся, сволочь! — пронзительно завопил он. — Атака Витри!

Николетт, видевшая весь инцидент из трапезной, бросилась к мальчику и удержала его за руку:

— Успокойся, детка! Похоже, Тьерри не в себе. Не понимает, что творит.

Тьерри молча развернулся и выбежал из дома. Надо прийти в себя, прежде, чем действовать, думал он. Никогда прежде он не чувствовал такого бешенства, а значит — надо поостеречься.

Глава 19. Облава

Молитву за ужином читал Робер. Вообще, эту честь уже доверяли и Тьерри, но старший брат покосился на него и сказал негромко:

— Давайте лучше я прочитаю, матушка!

Николетт кивнула. Она понимала, что с Тьерри происходит что-то странное, но не стала спрашивать, полагая, что не следует выставлять семейные сложности перед женихом дочери.

Тьерри ничего не ел. Нервно отхлёбывал из кубка с сидром да ломал хлеб на кусочки. Надо было дождаться конца ужина, потом осторожно отозвать отца в сторону и показать ему письмо. Значит, ждать, самое меньшее, час, а Тьерри просто дёргало изнутри от нетерпения.

— Что с тобой творится? — тихо спросил Дени, сидевший рядом.

— Я с тобой не разговариваю, — сквозь зубы процедил Тьерри. — Ты бессердечный обманщик и сволочь.

— Что? — изумлённо спросил Дени.

Говорили они тихо, поэтому никто не обратил внимания, кроме Робера. В конце ужина, когда все уже доедали сладкое, он быстро сделал знак Дени и Тьерри. Три брата одновременно поднялись из-за стола.

— Куда? — спросила Николетт.

— Отдать дань природе, — с улыбкой ответил Робер.

— Только не с крыльца! — строго сказала мать. — Мне не нужен этот запах в прихожей!

Робер дошёл до сада и здесь резко развернулся лицом к Тьерри.

— Мне кажется, тебя пора поучить хорошим манерам, карапуз! Во-первых, какого чёрта ты цепляешься к Дени?

— А во-вторых? — дерзко спросил Тьерри. — Ты мне не сеньор и не начальник! Воспитывать меня могут только отец и мать. Поэтому...

Они не договорил. Робер влепил ему подзатыльник, от которого перед глазами поплыли красные круги.

— Придержи язык, щенок! — сказал Робер. — А то привяжем к дереву и отделаем в два ремня, чтоб лишняя дурь из тебя вышла.

— Рискните, — злобно ответил Тьерри — Отец вас потом выгонит из дома и забудет, как вас зовут!

— Нам вообще-то матушка поручила с тобой потолковать, — сказал Дени. — А отец всегда её поддержит, будь уверен.

Тьерри упрямо отвернулся, потом снова обратился к Роберу.

— Делай что хочешь, а я с этим подлецом разговаривать не стану.

— Да чем он тебе досадил, чёрт побери! — воскликнул старший брат.

Дени перебил его спокойным и даже холодным тоном:

— Он считает, что я обманул Дезире, потому что собираюсь посвататься к мадемуазель де Мароле.

— А в чём обман? — с искренним непониманием спросил Робер. — Ты не обручался с Дезире и, насколько я знаю, пальцем её не трогал.

— А для вас только это важно? — не сдержавшись, заорал Тьерри. — Вот эти тупые свычаи-обычаи, да что маменька скажет, да что герцог приказал? А как девушке жить после этого, когда ей сердце и душу растоптали? Вам дела нет?

Тут из глаз у Тьерри неудержимо хлынули слёзы, позорные для совершеннолетнего человека четырнадцати лет. В последний раз братья видели его плачущим лет семь назад, поэтому застыли на месте, не зная, что сказать.

— Вот, — сказал Тьерри, вытащив из кармана письмо и сунул его Роберу. — Читай и думай, что делать, раз такой взрослый!

Робер и Дени склонились над пергаментом. Короткая передышка позволила Тьерри осушить глаза рукавом и отдышаться, чтобы из горла не рвались постыдные рыдания.

— Кто это — маркиз де Гюи? — удивлённо спросил Дени. — Судя по имени, отец Ноэля?

Лицо Робера стало серьёзным и даже слегка испуганным.

— Да, это он. Тот подонок, который убил свою жену в нашем доме, и хотел свалить на отца. Разве ты не помнишь, брат? Солдаты пришли арестовать отца, а мы побежали защищать его — ты, я и Бланка.

— Я помню эту историю, — кивнул Дени, — но внешность того мерзавца стёрлась у меня из памяти.

— А у меня его рожа до сих пор перед глазами стоит, — тихо сказал Робер. — Он носил чёрную повязку, потому что был одноглазый. Вечно дразнил Бланку, хотя она маленькая была. И на матушку смотрел так, что у меня руки чесались врезать ему.

— А разве его не казнили? — спросил Дени.

Тут Тьерри как прорвало — он стал взахлёб рассказывать братьям о подмётных письмах, и о слежке, которую вёл за аббатом, и о Крошке Люсьене, пойманном на чердаке...

— Так какого ж дьявола ты разводил тут сопли-слюни с какими-то девушками, пропади они все пропадом! — крикнул Робер. — Надо устроить облаву на тех, кто вызвал тебя на эту встречу. Никакого маркиза там, конечно, нет. Но мы хотя бы узнаем, что за чертовщина с этими письмами.

Посовещавшись ещё пару минут, юноши решили посвятить в дело Бланку, Реми и Франсуа Маризи.

— А стоит ли брать Бланку с её ненаглядным? — пренебрежительно спросил Тьерри. — Кроме как слюнявиться, они сейчас ни на что не способны.

Робер снова дал Тьерри подзатыльник, но теперь совсем слабый.

— Бланка была отличным бойцом, когда ты ещё пелёнки пачкал! Так что беги и позови их, а я найду Франсуа.

Робер превзошёл сам себя. Он уговорил родителей отпустить их вшестером покататься, как он выразился: «подышать вечерней прохладой». Окассен, правда, считал, что Тьерри нечего делать в компании взрослой молодёжи, но Николетт сказала:

— Ему полезно остудиться, он слишком много дерётся сегодня.

Бланка предложила оставить коней в каштановой роще, где она раньше переодевалась в мужскую одежду, и разделиться на группы.

— Тьерри пусть идёт прямой дорогой, прямо к дому аббата. Мы с Реми и Робером подберёмся туда же краем леса, а Дени и Франсуа — через наше ячменное поле.

— В поле змей много, — с опаской возразил Франсуа.

— Змеи по ночам не ползают, у них от холода кровь стынет, — насмешливо сказала Бланка.

Дальше они крались по лесу, стараясь не упускать из вида Тьерри. На некоторое время он скрылся за пригорками, где днём паслось деревенское стадо, потом вновь показался на тропинке. В сумерках было плохо видно, но пока Тьерри шёл без всяких препятствий.

— У аббата свет горит, — негромко сказал Робер. — Пора подобраться поближе!

Бланка шла первой, практически не издавая ни звука. Реми следовал за ней шаг в шаг, а Робер замыкал, поминутно оглядываясь. Они обошли дом аббата со всех сторон, и не обнаружили ничего подозрительного.

В кустах раздалось уханье совы. Робер издал такой же звук, и навстречу из кустов вышли Дени и Франсуа.

— У дороги три коня привязаны, — шёпотом сообщил Дени. — Явно готовится заварушка. Надо держать мечи наготове.

Робер молча кивнул и жестом распределил, кому где караулить — Дени у чёрного хода, Реми и Франсуа под окнами. У главной двери расположились Робер и Бланка.

Девушка приложилась ухом к двери. Внутри бубнили мужчины, кажется, трое или четверо, изредка прорывался подростковый голос..

Робер спросил без слов, одними глазами: «Ну, что?»

«Пока непонятно», — так же, глазами ответила Бланка.

Деревня была погружена в сонные сумерки. Тишина вечера лишь изредка прерывалась блеянием овец в загонах да лаем собак. Бланке казалось, что она слышит стук сердца Робера, а он чувствовал её напряжение и мысленно говорил: «Мы справимся, сестра, ты же знаешь!»

И она понимала эти беззвучные слова, как привыкла понимать его, когда они, ещё бессловесные младенцы, лежали рядом в одной колыбели.

— Да мне наплевать, что отец скажет! — вдруг крикнул внутри Тьерри.

Робер и Бланка встрепенулись. Эта фраза была сигналом к немедленному действию. Бланка тут же издала пронзительный вопль, которым начинала особенно яростные атаки. Робер со всей силы шарахнул ногой в дверь, не слишком, впрочем, крепкую, и она рухнула внутрь. Одновременно раздался грохот выбиваемых окон, и облава ворвалась в дом.

Прежде всего бросался в глаза аббат, привязанный к столбу посреди комнаты, с кляпом во рту. За столбом стоял один из бандитов — жилистый черноволосый мужик с длинным кривоватым носом. Он держал за волосы Тьерри, прижимая к его горлу остриё кинжала. С боков его прикрывали ещё два разбойника с короткими мечами в руках.

— Ну, что, молодые господа? — спросил бандит, державший Тьерри. — Хотите распрощаться с младшим братцем? Если нет, бросайте мечи на пол!

Всего несколько секунд длилось молчание, натянутое, как тетива лука.

— Хорошо, — сказала Бланка. — Бросаем!

И стремительно швырнула меч рукоятью вперёд, прямо в голову разбойнику. Приём был настолько дерзким и неожиданным, что тот не успел увернуться. Тяжёлая рукоять угодила ему в лоб, а лезвие проскочило в полудюйме от щёки Тьерри.

Одновременно с броском Бланки оба старших брата ринулись в атаку на оставшихся бандитов. Поединок не занял и пяти минут. Разве могли короткие дешёвые клинки в разбойничьих лапах противостоять натиску двух молодых рыцарей, занимавшихся фехтованием с раннего детства? Робер зарубил своего противника сокрушительным ударом в шею, Дени повалил второго резким выпадом в бедро и вонзил меч ему в грудь.

— Стой, Бланка! — крикнул Реми, видя, что девушка собирается добить бандита, которого сшибла с ног. —Его надо забрать его в усадьбу и допросить!

— Ты прав, зять. Тем более, рожа у подлеца знакомая, я его точно где-то видел, — сказал Робер.

Робер и Бланка скрутили разбойника, до сих пор лежавшего без чувств, а Реми перерезал верёвку, которой был привязан аббат.

— Ну, и как вы объясните вашу связь с разбойниками, отче? — язвительно спросила Бланка.

Тяжело дыша, аббат забормотал:

— Помилуйте, какая связь? Я никогда прежде не видел этих мерзавцев! Они ворвались, едва мои слуги ушли домой, ударили меня по голове и связали...

На лбу у него, действительно, пылала багровая шишка. Бланка не могла в присутствии братьев и Реми напомнить аббату о тайне исповеди, которую он выдал в письме её родителям. Смотрела на него с любой злобой и бессильно сжимала кулаки.

— Учтите, я лично не верю ни единому вашему слову! — жёстко проговорила она. — И очень скоро выведу вас на чистую воду, так что поберегитесь!

Реми взвалил связанного бандита на свою лошадь, а сам поехал вместе с Бланкой, держа её на коне впереди себя.

— Ты была сегодня великолепна, моя дорогая! — сказал он на ухо девушке. — Я так горжусь тобой!

Бланка повернулась к нему, и губы их слились. До самых ворот они продолжали целоваться, но это не мешало Реми крепко держать повод лошади со связанным разбойником.

Родители были в своей спальне, но там горел свет — явно дождались детей с прогулки. Робер негромко постучал в дверь.

— Батюшка, вы не спите? Не могли бы вы сойти вниз, поглядеть на наш трофей?

Окассен и Николетт спустились вдвоём. Выбежали из своей комнаты обе служанки, на шум явились и конюхи.

— Двоих подонков мы прикончили в доме аббата, — сказал Робер. — Они заманили туда Тьерри подмётным письмом. Третьего мы оставили в живых нарочно, чтобы допросить. Может, кто-то знает его?

Он за волосы приподнял голову разбойника, и все увидели его одутловатую рожу с мутными после обморока глазами. Николетт ахнула, а Лулу завизжала и заплакала в голос.

— Она знакома с ним? — удивлённо спросила Бланка.

— Это её дядя, — мрачно ответил Окассен. — Тот, которого я выгнал из деревни за растление малолетней.

Бланка проснулась на рассвете, как они условились с Реми. Мигом выскочила из постели, умылась холодной водой, затем травяным настоем, который Урсула готовила для всех женщин в доме. Даже служанки умывались «зельем из семнадцати трав», как называла его мадам Бланка, и им же полоскали зубы. Крестьянки с завистью говорили, что благодаря колдовской настойке Урсулы у женщин Витри нет морщин.

— Глупости, — усмехалась бабушка. — У нас просто порода такая, поздно созреваем и поздно стареем.

Волосы, заплетённые на ночь в две нетугие косы, Бланка распустила и кое-как расчесала гребнем. Уложить не успела — в дверь тихонько поскреблись. Она беззвучно подняла засов и впустила Реми.

— Никто не видел? — шёпотом спросила она, снова запирая дверь.

— Никто. Кроме девушки, которая пошла коров доить, но я ей пообещал пять денье за молчание.

Они отошли вглубь комнаты, где никто не мог бы их услышать, обнялись и застыли, словно обмениваясь теплом тел. Руки Реми тонули в волосах Бланки.

— Я и не представлял, какие они у тебя роскошные! — восхищённо прошептал он. — Почему ты никогда не ходишь с распущенными волосами?

— Отец не разрешает. Он считает, что это неприлично, — усмехаясь, ответила Бланка.

— Когда мы поженимся, ты сможешь ходить, как хочешь, — сказал Реми.

— Так замужние дамы ведь должны покрывать волосы на людях, разве не так? — удивлённо спросила она.

— О, знатные дамы давно не придерживаются этого обычая, — сказал Реми. — Разве что в церковь надевают покрывало, а в обычной жизни носят разные шляпки, трамплеты или просто причёски с украшениями.

— Я в этом всё равно не разбираюсь, — с улыбкой сказала Бланка. — Дома тётушка меня наряжает. А потом эта обязанность перейдёт к тебе.

Реми снова осыпал её поцелуями, потом стал жадно ласкать сквозь рубашку.

— Хочешь,я её сниму? — спросила Бланка. — Я не стесняюсь тебя!

Она, и правда, не чувствовала ни малейшего смущения, наоборот — хотела, чтобы Реми увидел её. Странно, а перед Изабель она стеснялась раздеться даже для купания. При этом воспоминании Бланка невольно передёрнулась от стыда.

— Я очень хочу, — еле слышно проговорил Реми. — Но не надо. Не искушай меня, любовь моя!

Он подхватил её на руки, донёс до кровати, и дальше они целую вечность провели в поцелуях и ласках. Не было ни кусочка на теле Бланки, которого не коснулись бы горячие руки Реми, но он не заглядывал под её рубашку, даже не попробовал развязать на вороте. Она сама потянула его шнурки.

— Я хочу... позволь мне посмотреть. Я ведь никогда не видела его полностью.

— Хорошо, если ты так желаешь.

Он сам расшнуровался, что вызвало у Бланки жаркий вздох. Она восхищённо проговорила:

— Это больше, чем у моих братьев.

Реми тихо рассмеялся.

— Я не думаю, что ты видела их эрекцию.

— Видела, конечно, — без всякого смущения ответила Бланка. — Когда мы купались в речке, всякое с ними случалось. Помню, меня ужасно смешило, что у мужчин это вдруг оживает.

Она протянула ладонь, стала гладить, а потом склонилась и поцеловала. Реми глубоко вздохнул, словно всхлипнул и резко отвернулся от Бланки. Но всё равно несколько капель попало ей на подбородок и шею.

— Прости, — прошептал Реми, вытирая её рукавом.

— Не за что, дорогой. Я сама этого хотела.

Реми обнял её и вновь осыпал поцелуями, теперь нежными, расслабленными. Они опустились на подушки, держа пальцы сплетёнными. Бланка легла головой на плечо Реми и быстро сказала:

— Слушай, я никак не нахожу в себе силы сознаться... Иногда бывает такое... меня тянет к девушкам. Ну, знаешь, так, как это происходит у мужчин. Может, я какая-то чокнутая, Реми?

— Нет. Это у всех бывает, — просто ответил он. — Я раньше думал, что у меня с головой не в порядке, потому что тоже случалось такое — нравились то женщины, то мужчины. А потом один учёный монах объяснил мне, что все люди склонны к такой двойственности. Главное, не поддаваться дурным соблазнам.

— Интересно! — воскликнула Бланка. — И какие же мужчины тебе нравятся?

— Не скажу, — замотал головой Реми. — Во-первых, это просто глупости, ничего не значащие, а во-вторых, ты будешь смеяться.

— Не буду, — пообещала она. — Клянусь!

— Ну, Робер очень красивый, — глядя в потолок, сказал Реми. — А ещё... нет, этого точно не скажу.

Бланка стала целовать его, тормошить, потом села верхом к нему на грудь и схватила его руками за горло:

— Сознавайся, не то я тебя придушу!

Но Реми схватил её за оба запястья, стащил с себя, а потом придавил её сверху.

— Всё, ты побеждена, злодейка! И ничего я тебе не скажу!

— Реми, — сказала Бланка, глядя ему в глаза. — Возьми меня. Прямо сейчас. Чего там дожидаться, соблюдать какие-то древние обычаи. Я же чувствую, что ты меня безумно желаешь.

Глаза Реми стали испуганными, руки, державшие запястья Бланки, ослабли. Он быстро замотал головой и слез с неё.

— Нет, я так не хочу.

— Почему?

Почувствовав в голосе Бланки лёгкую обиду, Реми обнял её и стал нежно целовать в висок и щёку.

— Ну, детка, это будет совсем не то и не так. Знаешь, это как безумно хотеть сочное яблоко, а потом быстро надкусить и выбросить. Я хочу съесть своё яблоко целиком, медленно, с наслаждением.

В глазах Бланки засияла немыслимая радость.

— Какой ты умный и милый, Реми! Право слово, я тебя недостойна!

— Что ты говоришь, прелесть моя! Я не знаю ни одной девушки лучше тебя.

И тут в дверь тихонько постучали. Бланка подбежала и услышала шёпот Лулу:

— Мадемуазель, пусть мессир Реми поспешит. Мадам пошла кормить малыша, сейчас вниз спустится!

Глава 20. Сваты приехали!

Двор имения Витри озаряло оранжевое солнце сладкое, как перезрелый апельсин. Тьерри грелся в его лучах, сидя на крыльце с кружкой молока, и довольно улыбался. Все его тревоги таяли под солнцем, и он старался не думать о неприятных вещах — например, о Дезире или о том, что наговорили ему вчера разбойники, пока он находился с ними наедине в доме аббата.

И конечно, Тьерри был единственным, кто увидел Реми, выходящего из дома.

— А ты что там делал в такую рань? — не здороваясь, спросил он.

— Зашёл узнать, не проснулась ли Бланка, — спокойно ответил Реми.

Тьерри поставил кружку на ступеньку и встал. Но даже в таком положении он был ниже Реми на три дюйма. Впрочем, разница в росте никогда не смущала Тьерри, он знал, что ещё вырастет.

— Ты даже выше, чем был твой отец в этом возрасте, — говорила ему бабушка. — Через пару лет догонишь Робера!

— Кажется, я что-то пропустил, — язвительно произнёс Тьерри. — Когда же ты успел обвенчаться с моей сестрой? Вроде бы, до венчания не положено таскаться ни свет ни заря к девушке в спальню?

Реми смерил его насмешливым взглядом.

— А тебе не рановато строить из себя воспитателя, мальчик? — беззлобно спросил он. — Иди, поиграй в лошадки!

Тьерри вспыхнул, но не успел ничего ответить, так как на крыльцо выскочила Лулу с помойным ведром.

— Не налить вам ещё молочка, мессир Тьерри? — бойко спросила она.

— Налить, — насмешливо сказал Реми, — и желательно, в бутылочку с соской!

С этими словами он протянул Лулу пару монет и, не торопясь, пошёл к флигелю, где занимал комнату рядом со старшими сыновьями Витри. Лулу звонко расхохоталась, чего Тьерри уже не вынес — подскочил к ней и крепко схватил за плечи.

— За что он тебе деньги дал? Говори сейчас же, дрянь!

— Тихо, тихо! Хозяйка скоро спустится, услышит! — запищала Лулу. — Мессир Реми просто попросил, чтоб я его впустила в дом. Он ходил к мадемуазель Бланке, вы же понимаете.

Тьерри отпустил её и угрожающе сказал:

— Я всё расскажу родителям, так и знай!

Лулу умоляюще сложила руки у груди:

— Ой, пожалуйста, не надо! Им ничего не сделают, а меня со двора сгонят! И куда же я пойду, у меня никакой родни нет...

— Ладно, — смилостивился Тьерри. — Тогда пошли на сеновал.

— Сейчас не могу, — захныкала Лулу. — Правда-правда не могу, надо тесто ставить, завтрак готовить... Вечером как вам будет угодно, мессир Тьерри, будьте добренький, потерпите!

Он молча схватил её в объятия и стал целовать то в шею, то в грудь, одновременно запуская руку под юбку. Лулу вовремя вырвалась — на крыльцо вышла Николетт.

— Доброе утро, матушка! — весело сказал Тьерри.

Она поцеловала его в макушку и проговорила спокойно:

— Лулу пора тесто ставить, я обещала Роберу и Дени блинчики на завтрак. Перестань приставать к девушке, сынок, это плохо закончится.

— Я же просто балуюсь, матушка! — с умильным выражением лица ответил он.

— Отец хотел расспросить тебя насчёт разбойников. Только сначала мне расскажи, что они тебе говорили?

Тьерри тотчас нахмурился и опустил глаза. Николетт погладила его по волосам:

— Сынок, лучше скажи сначала мне. Подозреваю, там такое, что отцу лучше не слышать, чтобы ему плохо не стало.

— Ну, да. Всякие гадости говорили о вас, не хочу повторять, — по-прежнему глядя в землю, ответил он.

— Давай отойдём под деревья, — спокойно предложила Николетт.

Они ушли в тень от яблонь. Николетт подобрала с травы переспелое ярко-жёлтое яблоко и положила в карман передника. Ласково посмотрела на Тьерри:

— Скажи, дитя моё, разве я, по-твоему, способна на гадости?

— Нет, конечно, матушка! Я ничему этому не верю, и отцу не скажу, — горячо проговорил Тьерри.

— Так что же они говорили? Не бойся, меня ты ничем не шокируешь.

Тьерри посмотрел вбок и сказал:

— Будто бы тот злодей, которого четвертовали... ну, маркиз де Гюи... что он был вашим любовником.

— Это не раз сообщали в подмётных письмах. Можешь сказать это отцу, он не удивится. Ещё?

— Они говорили, что у вас был ещё один возлюбленный, до замужества... ну, об этом отец мне сам рассказывал.

— Правда? — недоверчиво спросила Николетт. — Вообще-то он не любит вспоминать об этом, поэтому лучше ему не говорить. Ещё?

— Что вы родили меня от маркиза де Гюи.

Тут Николетт рассмеялась, словно услышала чрезвычайно забавную шутку. Тьерри спросил удивлённо:

— Вас это не возмущает, матушка?

— Мальчик мой, это настолько нелепо, что кроме смеха ничего не вызывает. Из всех сыновей Витри ты один — вылитый Окассен, и они сочинили эту байку именно о тебе!

— А знаете, что это значит, матушка? — без намёка на веселье спросил Тьерри. — Тот, кто велел им это говорить, давным-давно не видел меня. Вероятнее всего, это действительно маркиз де Гюи.

Николетт вмиг стала серьёзной. Кивнула и тихо проговорила:

— Надо остерегаться, сын мой! Этот человек на всё способен!

После завтрака Окассен расспросил Тьерри, а потом, в компании старших сыновей, Реми и Бланки отправился в сарай, где был заперт пленный. Тот до сих с трудом ворочал языком после удара Бланки, и едва смог подняться на ноги при виде господ.

— Ну, что, Готье, по-хорошему будешь говорить или придётся развязывать тебе язык кнутом? — спросил Окассен.

— Всё скажу, что спросите, сеньор, — вяло ответил тот.

— Отлично. Кто тебя послал на это скверное дело?

— Тео, мессир шевалье. Он главарь у нас, то есть, у лесных людей.

Дальше Готье рассказал, что лесные люди не живут в одном месте, а постоянно переходят из одного участка леса в другой. Промышляют тем, что грабят проезжающих рыцарей и купцов, сбывают фальшивые деньги, продают краденое. А вырученное сдают Тео, он отвозит это «главным» — высшим покровителям разбойников. Лесные люди имеют право оставлять себе только десятую часть добычи.

— А кто эти высшие покровителя? — спросил Окассен. — Маркиз де Гюи?

Клянусь святой девой, мессир, не знаю! — тараща на сеньора тупые испуганные глаза, ответил Готье. — Я сам его никогда не видал. Говорят, этих господ не один, а два, или даже три. Они живут где-то на востоке графства.

Окассен сделал знак детям отойти от сарая и тихо проговорил:

— Что-то не складывается! Если оба, и маркиз де Гюи, и Тео живы, то кого же казнили в Орлеане? И где они были все эти десять лет?

— Думаете, он врёт, батюшка? — спросила Бланка, оборачиваясь на пленного.

Но Робер с уверенностью сказал:

— Я думаю, этот олух сказал всё, что знал. Нет смысла везти его в Брешан, к графу, он и под пыткой не расскажет больше.

— Да, только выболтает там все эти мерзости, которые они наговорили Тьерри, — с ненавистью произнёс Окассен. — Надо повесить его посреди деревни, как сеньор, я имею на это право.

— Разве у нас есть палач? — спросила Бланка.

Окассен отрицательно покачал головой. Все проследили за его взглядом, и увидели, что Николетт прошла к сараю, где сидел разбойник. В одной руке у неё была деревянная миска, в другой — кувшин.

— Она что, еду ему понесла? — гневно вскричала Бланка.

Окассен промолчал. Когда Николетт вышла, он сделал ей знак подойти.

— Да, — спокойно сказала она на ходу. — Я отнесла ему кашу и воду. Заключённых везде кормят, даже если они приговорены к смерти. И вам нечего мне возразить.

— Ладно, — хмуро отозвался Окассен. — Мы от этого не обеднеем. Всё равно сегодня повесим его. Надо послать человека в Гюи, у них в замке точно есть палач.

— Зачем? — спокойно спросил Робер. — Я сам могу вздёрнуть эту тварь!

Николетт в ужасе посмотрела на сына:

— Если ты это сделаешь, я отрекусь от тебя до конца жизни!— воскликнула она.

— Матушка, этот человек убивал путников на дорогах, а ещё прежде — издевался над нашей Лулу, которая тогда была совсем ребёнком! — непонимающе воскликнул Робер.

— Мать права, сыну сеньора нельзя делать подобные вещи, — перебил его Окассен. — Мы одолжим палача из Гюи, ничего страшного.

Реми решил не дожидаться обеда и отправиться в путь — домой, в Рюффай. Бланка настаивала, чтобы он остался ещё на одну ночь, но Окассен сказал, что Реми прав. Пора готовиться к свадьбе, и чем раньше Реми доберётся до дома, тем раньше его отец начнёт подготовку. Бланка со слезами провожала жениха, а он был вполне бодр и даже весел.

— Теперь незачем грустить, дорогая моя! — воскликнул он, обнимая её у ворот. — Осталось совсем немного, и мы будем вместе навсегда!

— Я боюсь за тебя, — сказала Бланка. — Ты видишь, враги изо всех сил вредят нам. А вдруг они нападут на тебя по дороге?

Реми презрительно фыркнул.

— Кому, как тебе не знать, что твой муж фехтует в то раз лучше любого разбойника? И мои слуги обучены не хуже.

Услышав слова «твой муж» Бланка снова сладко всхлипнула и повисла у него на шее.

— Как я люблю тебя! Бог видит, как я тебя люблю!

Теперь ей, в самом деле, казалось, что вся история с Изабель де Люссон была дурным спутанным сном. Наверное, это и правда, был дьявольский морок, как говорила Николетт.

Она стояла за воротами, пока Реми и его слуги не скрылись за поворотом, а потом грустно побрела домой, вытирая слёзы. Встретив дочь на крыльце, Окассен прижал её к себе и поцеловал:

— Не надо плакать, детка! С Реми всё будет хорошо, он везунчик, это же видно!

— В чём же ему так везёт? — невесело спросила Бланка. — Титула он пока не завоевал.

— Посуди сама — его мать родила от Рюффая шестерых детей, и все померли, один Реми выжил. И с войны вернулся с меньшими ранами, чем твои братья. Ну, а главное — он получит в жёны тебя, а ты — настоящее сокровище.

Бланка довольно засмеялась и поцеловала отца в щёку.

— Я хотел дать тебе важное поручение, — тут же сказал он. — Возьми пергамент, чернила, ступай к нашему пленнику и заново допроси его. Все ответы запиши. Мы отвезём их графу, когда поедем в Брешан.

— О, я прямо сейчас этим и займусь! — с энтузиазмом воскликнула Бланка.

Она пошла в дом, захватила всё необходимое, взяла с собой братца Мишеля в качестве охраны, а Лулу велела нести табурет. Сама отперла висячий замок на сарае и, войдя внутрь, оставила дверь распахнутой. Разбойник хотел встать при виде её, но Бланка остановила его властным жестом:

— Можешь сидеть! Сейчас я задам тебе вопросы, а ты отвечай честно, как перед лицом Господа. Иначе отправишься в ад без промедления.

Она села на табурет, положила н колени деревянную подставку, а Мишелю велела встать у дверях, держа меч наготове.

— Как тебя зовут? — строгим голосом начала Бланка.

— Готье Кривоносый, — хмуро ответил он.

— Давно ты разбойничаешь?

— А с тех пор, как ваш батюшка выгнал меня из Витри. Года два или полтора, точно не знаю.

— Полтора, — тихо сказала Лулу, стоявшая в дверях рядом с Мишелем.

— Чем ты занимался в шайке? — спросила Бланка, быстро записывая.

— Я только помогал, мадемуазель, клянусь Богом! Никого ни разу не убил. На дорогу выходил, конечно, но людей не убивал. Я же крестьянин, оружием пользоваться не умею.

Бланка презрительно усмехнулась.

— Ври больше! Именно ты держал нож у гора моего брата, ты угрожал убить его.

— Так мне велели. А что было делать, милая барышня, если мессир де Витри согнал меня с земли? И главное, на за что, эта маленькая поганка оговорила меня!

Он кивнул на Лулу, и та немедленно начала плакать:

— Врёт, мадемуазель, он меня бил смертным боем и насильничал каждый день!

— Я это тоже запишу, — кивнула Бланка. — Чтобы граф понимал, с кем мы имели дело.

— Кого вы слушаете, мадемуазель! — крикнул Готье. — Она же врождённая шлюха. С утра на крыльце обжималась с вашим братцем, я в щёлку всё видел. И с вашим женихом.

Бланка гневно обернулась к Лулу. Та испуганно замахала руками:

— Мадемуазель Бланка, да разве мессир Реми посмотрит на меня?

— Это верно, — согласилась Бланка. — Он ни на кого не посмотрит. Иди-ка ты в кухню, Лулу, нечего тебе смотреть на этого урода!

Служанка послушно отошла от двери. И в тот же миг Готье прыгнул, как затравленный зверь, сбил Бланку с табурета и вырвался из сарая. Бланка вскочила, выхватила из ножен кинжал, но опоздала. Двенадцатилетний Мишель настиг Готье в два прыжка, ударил мечом в спину, а когда разбойник свалился, вонзил остриё ему в шею.

— Отличный удар, брат! — крикнула Бланка, подойдя ближе. — Прямо в ярёмную вену!

Тяжело дыша, Мишель вытер меч об одежду убитого и вложил в ножны.

— Ну, вот, и на моём счету один есть, — с достоинством произнёс он.

— Нет, разбойники не считаются. Для рыцаря имеют значение только враги, убитые на поле боя или в поединке, — сказала Бланка.

Гибель разбойника расстроила Окассена. Он во что бы то ни стало хотел доставить графу сведения о странной банде, управляемой «большими и важными людьми». А Николетт, напротив, обрадовалась:

— По крайней мере, не придётся казнить несчастного. Меньше греха будет на нашей совести!

— Какая разница, если его всё равно прихлопнули? — спросил Робер.

— Одно дело — убить преступника во время побега, когда у него есть шанс спастись, — серьёзно ответила она. — И совсем другое — повесить безоружного.Как ты не понимаешь, сын?

— Простите, матушка, — сказал Робер и поцеловал ей руку.

А Окассен велел Бланке дописать до конца показания разбойника — всё, что он говорил с утра на допросе. Потом, взяв с собой старших сыновей и Франсуа Маризи, он отправился в деревню.

— Я должен показать вам, как управлять землями и распределять оброк, — сказал он. — Очень скоро вы будете сами заниматься этим в своих землях.

Бланка сидела в своей спальне, писала и поглядывала во двор. Там протекала обычная мирная жизнь — служанки раскладывали на рогоже нарезанные фрукты для сушки, Тьерри тренировал младших братьев бросать дротики. Из открытых окон кухни слышались спокойные голоса Николетт и Урсулы.

— Мадам! — крикнул запыхавшийся слуга. — Тут сваты приехали!

Бланка немедленно бросила перо и высунулась в окно до самого пояса. Сваты, следовательно, к Дезире! Николетт выбежала на крыльцо и быстро спросила:

— А кто именно? Он назвались?

— Да, мадам, — растерянно проговорил слуга. — Барон де Вадинкур с сыном.

— Барон? — изумлённо переспросила Николетт. — Но сваха не говорила, что к Дезире желает посвататься барон!

— Это не к Дезире, мадам, — не менее удивлённо ответил слуга. — Сын барона хочет просить руки мадемуазель Бланки.

— Что? — во весь голос крикнула из окна девушка. — Гоните их в три шеи!

Николетт сказала, что титулованных гостей нельзя прогнать, даже если их предложение очень неприятно Бланке. Обычай требует, чтобы сватов приняли, выслушали и, если они не по нраву, вежливо отказали.

— Зачем разводить эту канитель, если мне это неприятно? — крикнула Бланка. — У меня через две недели свадьба, это весь свет знает! Они ведут себя нагло и бесцеремонно!

— Согласна, это странно, — сказала Николетт. — Но мы не должны им уподобляться. Переоденься в нарядное платье, а я пока отправлю слугу за отцом.

Гостей пригласили в трапезную. И отец, и сын Вадинкуры держались с вежливым достоинством, под стать Николетт. Она велела подать вино и закуски и, вместе с мадам Бланкой стала задавать обычные вопросы — как доехали, спокойно ли на дорогах, сколько добираться от Вадинкура до Витри. Лулу поднялась к Бланке и сказала, что девушке велели пока сидеть в комнате.

— Мадам сказала, пока сеньор не приехал, вам не надо туда ходить.

— Ну, и ладно, — ответила Бланка.

Она попыталась вернуться к записям, но сидела, как на иголках, и то и дело поглядывала в окно. Окассен вернулся довольно быстро. Бланка заметила, что лицо у отца было озадаченное. Она немедленно помчалась ему навстречу.

— Батюшка, что происходит? Разве так можно — сватать уже просватанную девицу?

— И так бывает, дочь, — неуверенно ответил он. — Надо узнать, что на уме у этих людей. Но не волнуйся, никто не разлучит тебя с Реми!

Глава 21. Черти в душе скачут

При виде Окассена и Бланки господа де Вадинкур встали и поклонились с одинаковыми любезными улыбками. Вообще, отец и сын были удивительно похожи, не столько чертами, сколько выражением лица – самоуверенным и вместе с тем преувеличенно дружелюбным. «Если бы понадобилось изобразить лицемерие в виде человека, я бы взяла за образец папашу-барона, — подумала Бланка. —А сынок — живое воплощение слова «наглость».

— Простите за внезапное вторжение, – сказал Вадинкур-старший. – Видит Бог, я не желал этой поездки, да сын слишком уж настаивал.

— Мы рады вашему визиту, господа, – спокойно ответил Окассен. — Садитесь, прошу вас.

Он занял своё обычное место во главе стола. Бланка села слева от бабушки, получилось – ровно напротив Ренара де Вадинкур. Он немедленно впился ей в лицо беззастенчивым взглядом. Похоже, его ни капли не смущало присутствие родителей девушки и собственного отца. Он даже осмелился кивнуть Бланке, улыбаясь так, точно они были старыми друзьями.

— Не стану ходить вокруг да около, — сказал барон де Вадинкур. — Мой сын просит руки вашей дочери, мадемуазель Бланки. Мы знаем, что она помолвлена с сыном Рюффая, но готовы заплатить им откуп.

Окассен открыл было рот, чтобы заговорить, но барон поспешно продолжил:

— Я слышал, что молодые люди были помолвлены с детства. Но тогда они были неразумными детьми, и не могли выбирать сами. Сейчас другие времена, другие обстоятельства.

— И что же изменилось? — хмуро спросил Окассен.

По лицу отца Бланка видела, что приезжие ему тоже не нравятся. Но он пока не понимал, на чём основано наглое сватовство — неужели только на желании баронского сына?

— Вы узаконили свою дочь, — без тени смущения ответил Вадинкур. — Теперь она такое же дворянское дитя, как и мой сын. А барон де Рюффай не сделал этого для своего сына, да и сам молодой человек, насколько я знаю, до двадцати лет не проявил себя ничем выдающимся, чтобы заслужить титул.

— Реми Рюффай не совершил ничего такого, чтобы считать его недостойным нашей дочери, — почти сердито произнёс Окассен.

— Я не собираюсь порочить его, Боже упаси! — усмехнувшись, ответил Вадинкур. — Но как бы хорош он ни был, что может бастард дать вашей дочери? Ни титула, ни прочного положения в обществе. И внуки ваши будут людьми без дворянства. А род Витри известен, как один из самых древних и благородных во всей провинции.

Окассен поднял подбородок, как всегда невольно делал это, когда испытывал гордость за свою семью. Бланка почувствовала на спине ледяные мурашки и с откровенной неприязнью посмотрела на Ренара де Вадинкур. А он словно не заметил её недружелюбия, по-прежнему еле заметно улыбался.

— Подумайте, мессир шевалье, — внушительно произнёс Вадинкур, — что принесёт больше чести вашему роду — выдать дочь за наследника баронского владения или за бастарда?

И добавил, опять не дав Окассену ответить:

— Тем более, таких бастардов у барона де Рюффая, как мне известно, семь или восемь.

— И среди них только два сына, — возразил Окассен. — Остальные дочери, они не могут претендовать на наследство.

— Так и внебрачный сын ничего из наследства барона не получит! — воскликнул Вадинкур. — Да, мы слышали, что герцог пожаловал ему право на аллод. Но разве можно сравнивать жалкий аллод с баронским владением!

— И подарок, — вполголоса сказал Ренар ле Вадинкур, обернувшись к отцу.

При этом он не отвёл взгляда от Бланки, наоборот, глаза его стали решительными, даже жадными.

— Да, сын мой, покажи подарок, — кивнул барон.

Ренар снял с пояса замшевый кошель, расшитый золотом, развязал его и вытряхнул на стол ожерелье из белого золота, усыпанное драгоценными камнями. В центре сверкал брильянт величиной с вишню, обсаженный такого же размера сапфирами, дальше, до самой застёжки, шли брильянты поменьше, наверное, штук двадцать, и мелкие сапфиры. Ожерелье сверкало, как лесной родник под летним солнцем.

— Это украшение мой дед привёз из крестового похода, — сказал барон. — Один только большой брильянт стоит годового дохода целого города, такого, например, как Брешан.

Бланка посмотрела на ожерелье, потом на отца и, наконец, на Ренара де Вадинкур. Кажется он принял её изумление за восторг, и быстро проговорил:

— Вы получите это в утренний дар, мадемуазель де Витри. Мы готовы вписать такое условие в брачный договор.

— Что скажете, шевалье? — спросил барон, глядя на Окассена.

Тот посмотрел на ожерелье, потом на Бланку. Николетт хотела заговорить, но он жестом приказал ей молчать.

— Если не секрет, сколько заплатил вам барон де Рюффай за помолвку? — спросил Вадинкур-старший.

— Мы сговорили детей четырнадцать лет назад, — глухим голосом ответил Окассен. — Девочке было три года, она ничего не стоила. Он дал десять экю.

Младший Вадинкур неприкрыто рассмеялся. Отец тронул его за плечо, призывая к порядку

— Это сумма, недостойная благородной девицы, — спокойно сказал он. — Мы дадим сто пятьдесят.

Глаза Николетт расширились и застыли от изумления. Мадам Бланка часто замигала, глядя на сына, словно хотела что-то сказать ему.

— Соглашайтесь, мессир де Витри, — понизив голос, продолжал барон. — Вы ни разу не пожалеете об этом решении. Мой сын на хорошем счету у герцога, как и вся моя родня. Да вы посмотрите на него — чем он хуже бастарду Рюффая?

Бланка больше не могла выносить эту пытку, вскочила и быстро заговорила, с ненавистью глядя в лицо Вадинкуру:

— В вашей семье, сударь, видно, принято покупать себе женщин, как овец на рынке? Так вот, в роду Витри так не делается! Мы выходим замуж только за тех, кто завоевал наше сердце. Я люблю Реми Рюффая, и ни за какие побрякушки его не предам!

Бабушка дёрнула её за рукав, пытаясь усадить на место, но Бланка строптиво топнула ногой.

— Я достаточно молчала и слушала этот торг, унизительный для моей чести!

Барон де Вадинкур вопросительно посмотрел на Окассена. Тот резко поднялся с места и холодно проговорил:

— Вы слышали мою дочь. Я полностью поддерживаю её мнение.

Отец и сын Вадинкуры встали. Ренар забрал со стола ожерелье. На его лице отражалась весьма неприятная смесь чувств, от уязвлённого самолюбия до отчаяния. Отец его лишь пренебрежительно пожал плечами:

— Как вам будет угодно, господа!

Они направились к выходу. Провожать их пошла только Николетт. А Бланка бросилась к отцу и прижалась лицом к его груди:

— Спасибо! Спасибо, батюшка!

— За что, милая? Ты поступила, как настоящая Витри. Мы влюбляемся один раз и навсегда, и ничем нас с этого пути не свернуть, — сказал он, обнимая дочь.

Николетт, вернувшись, тоже похвалила Бланку.

— Мне очень не понравился этот молодой человек, — сказала она. — У него в душе черти скачут, а отец этому потакает. Лучше нашего Реми никого нет!

Бланка оторвалась от отца, бросилась к Николетт и осыпала её благодарными поцелуями.

Через два дня Окассен отправился в Брешан с тканями из мастерской Витри. Как и было обещано, он взял с собой Бланку, управляющего Маризи, а также троих крестьян, владеющих оружием. Кроме того, была телега, нагруженная тюками с тканями, а в ней — возчик и его сын, парнишка лет тринадцати.

— Вы остаётесь дома, чтобы охранять имение, — сказал он старшим сыновьям. — Робер распоряжается всем вместо меня, остальные должны беспрекословно слушаться его.

— Даже матушка? — иронически спросил Тьерри.

Окассен бросил на него ледяной взгляд, и Тьерри мгновенно смолк.

— Полномочия матери тебя не касаются, — сказал Окассен. — А если ты в моё отсутствие будешь нарушать порядок, Робер может наказывать тебя по своему усмотрению.

Бланка надела в дорогу простую тёмную одежду, прицепила к поясу кинжал. Со вздохом взяла в руки меч, отложила, потом снова взяла и пошла с ним к отцу.

— Можно мне надеть меч? Просто на всякий случай? — робко спросила она.

— Не можно, а нужно, — спокойно ответил он. — Мы уже убедились, что должны быть постоянно настороже.

Бланка едва сдержала радостную улыбку. Привесила меч слева и ловко вскочила в седло.

— Надеюсь, ты не забыла свои записи, дочь? — спросил Окассен.

— Нет, конечно!

Николетт вышла провожать их за ворота. Окассен спрыгнул с коня, прижал её к груди, хотя только что целовал у крыльца.

— Пожалуйста, не тревожься по пустякам, — попросила она. — И ешь хоть что-нибудь!

— Господи, дорогая, я буду дома уже завтра до полудня! — сказал он со смехом.

Но смех его звучал неестественно. Бланка знала, что родителям тяжело расставаться даже на полдня.

«Так будет и у нас с Реми!» — подумала она.

Дорога, залитая мягким осенним солнцем, казалась мирной и безопасной. Но Окассен велел своим людям безотрывно смотреть на обочины, особенно там, где с двух сторон тянулся лес.

— Если заметите что-то странное, сразу кричите: «Тревога!». Если подадите сигнал по ошибке, не беда. Хуже, если разбойники застанут нас врасплох.

Но самый опасный участок пути, по узкой дороге через лес, они преодолели благополучно. Дальше вдоль дороги располагались деревни или хотя бы открытые поля, где не стоит опасаться нападения. Несколько раз попадались другие путники — купцы, паломники. Каждый раз Окассен окликал их:

— Безопасно ли на дороге, добрые люди?

— Всё тихо, благодарение Господу! — отвечали они.

Уже ближе к Брешану встретилась на пути молодая дама, ехавшая с небольшой свитой — солидным мужчиной, видимо, управляющим, и тремя латниками.

— Добрый день, мессир де Витри!— воскликнула она с улыбкой.

— Благослови вас Господь, мадам де Розье, — любезно отозвался Окассен.

Дама была красивая блондинка, по виду — года на три-четыре старше Бланки. Девушке показалось, что она где-то встречала мадам де Розье прежде. Но что больше всего поразило Бланку — дама была в мужском костюме. Чёрный кафтан не доходил даже до колен, открывая длинные стройные ноги, обтянутые чёрным трико. Мужской берет с пером изящно сидел на волосах, свободно падающих на плечи и спину.

Отъехав шагов на двадцать, Бланка немедленно повернулась к отцу, а он словно ждал её вопроса.

— Эта женщина живёт неподалёку от нас, к югу от моего дяди Гийома. Она была замужем за бароном де Розье, в позапрошлом году овдовела.

— Я не это хотела спросить, — быстро проговорила Бланка.

— Да, она иногда одевается в мужское, когда ездит по делам. Бывает, дамы одеваются так для путешествий. Я это не одобряю, — спокойно ответил Окассен.

— В этом нет ничего дурного, мессир Окассен, — заметил Дамьен Маризи. — Даже церковь не порицает, если дама надевает мужскую одежду для путешествия или во время войны. Грехом считается, только если женщина одевается так постоянно или, ещё хуже, выдаёт себя за мужчину.

Бланка покраснела и отвернулась. Окассен недовольно возразил:

— Мужская одежда на женщине — это неприлично. Ты видел эту вдовушку? Все ноги наружи. Ты бы хотел, чтобы твоя жена появлялась в таком виде на людях?

Дамьен ответил со смехом:

— Нет, ни за что!

— И ни один уважающий себя мужчина не разрешит такого своей жене или дочери.

Бланка недовольно проворчала:

— Почему мужчины вечно указывают нам, как жить?

Окассен рассмеялся.

— Это вам наказание за грех праматери Евы! А если честно, твоя мачеха командует мной гораздо больше, чем я ею. Просто притворяется, что всё наоборот. Такой у неё нрав, я уж давно смирился.

Брешан был городком небольшим, но с оживлённой торговой жизнью. Когда-то лавочки ремесленников и купцов располагались только вдоль стены графского замка. Сейчас они тянулись на несколько лье, окружая резиденцию графа плотным кольцом из домов, церквей, рыночных рядов, постоялых дворов. Даже по будням здесь было шумно и пёстро, и Бланка любила ездить с родителями в Брешан.

— Мы пойдём посмотреть на фигляров, батюшка? — спросила она, заметив рядом с рынком разноцветные палатки и клетки со зверями.

— Да, конечно, — сказал он. — Как только закончим с делами.

Первым делом он отправился в дом ремесленника-ювелира, где всегда снимал комнаты, приезжая в Брешан. Бланке выделили крошечную, но очень уютную комнатку с одним стрельчатым окном, выходившим на людную улицу.

— Не шумно тебе здесь будет, дочь? — спросил Окассен.

— Наоборот! Я буду глазеть, сколько угодно! — со смехом сказала она.

— Только не высовывайся из окна, а то подумают дурное, — предупредил он.

Окассен и Дамьен расположились в одной комнате через стену от Бланки, а солдат и возчика с сыном поместили в первом этаже, в большом проходном покое, где ночевали также хозяйские слуги. Потом Дамьен отправился к купцу, который обычно покупал у Витри ткани, а Окассен с дочерью пошли заказать обед в ближайшей харчевне.

— Чего бы ты хотела, детка? — спросил Окассен, брезгливо гладя в сторону кухни, откуда неслись дым, чад и ругань повара. — Я совершенно не голодный, могу просто вина выпить.

— Значит, так, — решительно сказала Бланка хозяину. — Мне и нашему управителю — рагу из кролика и запечённых перепёлок. Отцу — суп гарбюр, но заранее выбросите оттуда всю морковку, чтобы он её даже не видел. Слугам — свинину с бобами. На сладкое всем яблочный пирог.

— А что изволите пить? — угодливо спросил хозяин.

— Мне белое вино, мужчинам красное, такое, как подаёте господам. Слугам — сидр.

Харчевник с восхищение посмотрел на Окассена.

— Мадемуазель будет прекрасной хозяйкой! Скоро ли её свадьба?

— Через десять дней, — польщённо улыбаясь, ответил Окассен.

После обеда Окассен велел Бланке переодеться в нарядное платье, и они вдвоём отправились в графский замок. Оказалось, что граф уже слышал от купцов истории о разбойниках, которыми верховодят некие знатные люди. Он внимательно прочитал записи, сделанные Бланкой и недоумённо проговорил:

— Но маркиз де Гюи и его оруженосец казнены десять лет назад по приговору моего суда! Как они могут управлять бандитами?

— Тем не менее, называют именно их, — ответил Окассен.

Он тут же рассказал о Крошке-Люсьене и упомянул подмётные письма, не излагая их содержания. Граф задумчиво переспросил:

— Человек, умеющий подделывать любой почерк? А знаете, был у нас такой брат Эмиль — расстриженный монах, которого не раз арестовывали за разнообразные злодейства — мошенничества, подлоги и... — тут граф понизил голос и покосился на Бланку, — ... даже за содомию.

— Фу, мерзость какая! — скривив губы, сказал Окассен.

— А что это такое? — немедленно спросила Бланка.

Ей не ответили. Граф продолжал:

— Но этого человека давным-давно не видели в наших местах. Он уж лет семь назад сгинул, я думал, что сообщники прикончили его.

Они сошлись на том, что нужно розыск маркиза де Гюи и Тео, пообещав награду тому, кто укажет их местопребывание.

— И ещё раз прочесать леса в окрестностях Гюи, — сказал граф. — Если нужно, я пришлю вам своих людей.

В конце беседы он пригласил Окассена с супругой и старшими детьми на бал, который состоится в замке Брешан через пять дней.

— Я устраиваю его в честь всех доблестных рыцарей, участвовавших в походе против бургиньонов, — сказал граф. — Ведь ваши сыновья тоже воевали там и, насколько я знаю, очень успешно.

— Благодарю, ваше сиятельство, — улыбаясь, сказал Окассен. — У нас скоро свадьба, но ради бала мы пожертвуем одним днём подготовки.

День уже клонился к закату, городские улицы окрасились в нежно-оранжевый цвет. Бланка ехала вслед за отцом мимо трёхэтажных домов, облепленных балкончиками и вывесками, разукрашенных лавок, булочных, из которых тянуло вкусным запахом сдобы. С лица девушки не сходила мечтательная улыбка. Она купила в одной из лавочек две дюжины золотистых пуговок и думала, что попросит мачеху украсить ими кафтан Реми.

«Может быть, мы когда-нибудь будем жить с ним в большом городе, — думала она. — Может, он найдёт службу в Орлеане или Париже».

Увидев пёстрые палатки фигляров, Бланка очнулась от своих грёз.

— Батюшка! — воскликнула она. — Мы же хотели посмотреть представление!

— О, как же я забыл!

Окассен быстро привязал лошадей к коновязи около рынка, взял дочь за руку и направился к палаткам. Ему больше были интересны звери, сидевшие в клетках — медведь, барс, лев, мартышки и удивительное существо, напоминающее приземистого длиннорукого человека, обросшего чёрной шерстью.

— Это дикарь? — взволнованно спросил Окассен.

— Нет, мессир, это такая порода обезьяны, — ответил один из фигляров. — Изловлена в дальних землях на юге, где живут мавры, парсы и сарацины.

— А чем он питается? — полюбопытствовала Бланка.

— Ест абсолютно всё, благородная мадемуазель, — бойко проговорил фигляр. — Яблоки, кашу, мясо, хлеб. От сена, правда, отказывается.

— Дочь, есть у тебя леденец? — спросил Окассен. — Дай мне, я хочу кинуть его зверюге.

Они с интересом посмотрели, как животное ест конфету, потом Окассен пошёл к барсу, грозно рычавшему на публику из-за решётки, а Бланка поспешила к красной палатке, возле которой два молодых фигляра показывали фокусы с огнём. Один жонглировал тремя факелами, второй подносил ладони ко рту, а потом выплёвывал в воздух целую струю огня.

— Ой — восхищённо воскликнула Бланка. — Как же это делается?

— Очень просто, мадемуазель, — сказал сзади голос, показавшийся знакомым.

Бланка не успела обернуться. Её крепко схватили за шею и зажали рот рукой. Она рванулась, протянула руку к мечу, но её вдруг ударили в бок так, что девушка согнулась от острой боли. Ловкие руки подхватили её, подкинули в воздух и бросили на коня поперёк седла. Она даже вскрикнуть не могла — задыхалась от боли.

— Эй, тут девицу умыкают! — крикнула в толпе какая-то женщина. — Люди добрые, чью девушку похитили?

Обернувшись на этот крик, Окассен сразу узнал голубое платье Бланки и её светлые косы. Но пока он отвязал коня и проехал через толпу, похитители уже скрылись в путанице городских переулков. Судя по тому, что сказали прохожие, которых потом опрашивали Окассен, Дамьен и люди из охраны графа, Бланку повезли к западным воротам города.

— Западным? — удивлённо сказал Дамьен. — Похоже, это не разбойники!

Глава 22. Похищение

Стража у западных ворот сразу заподозрила неладное. Пятеро всадников в хорошей одежде, двое из них — на породистых испанских лошадях, и при этом — лежащая поперёк седла бесчувственная девушка.

— А что за девица с вами, господа? — спросил тот из стражников, что был постарше, и сам имел дочерей такого возраста. — Почему она лежит, как мёртвая? Выглядит, как похищение или, не дай Бог, убийство!

— Господь с тобой, — усмехнулся всадник, который вёз перед собой девушку. — Это моя любовница. Она крепостная, то есть, собственность. Что-то нужно ещё объяснять?

— Ну, вы бы посадили её на коня по-человечески, мессир, — недоверчиво сказал стражник. — Тут народу много, неладное подумают и донесут властям.

— Я бы посадил, — ответил всадник, — видишь, девка даже не связана. Но она пьяная, на ногах не стоит. Сбежала с фиглярами, они её напоили и... дальше сам понимаешь.

Стражник осуждающе покачал головой. Но не промолчал, когда его, уже поздно вечером опрашивали люди графа. Рассказал о девице, которую увёз якобы сеньор. Он был молодой, богато одетый, и собой хорош — высокий, стройный, волосы рыжеватые.

— Вадинкур! — в один голос вскричали Окассен и Маризи.

Граф де Брешан, лично принимавший участие в поисках Бланки, закричал возмущённо:

— Он что, умом тронулся, вытворять эдакие вещи!

И тут же осёкся, вспомнив, что Окассен де Витри сам считается «тронутым», пусть в меньшей степени, чем прежде, но...

— А не могла девица сама бежать с ним, представив это дело как похищение?— осторожно спросил он. — Бывает, что молодые парочки устраивают такие штуки, чтобы избежать брака с нелюбимым.

Окассен ничего не ответил. Он смотрел в одну точку, и лицо у него странно кривилось, точно от страха или с трудом сдерживаемых рыданий. Дамьену пришлось рассказать историю со странным сватовством Вадинкура, а кроме графа вокруг было немало слушателей — рыцари из замковой охраны, простые солдаты и даже припозднившиеся прохожие, которых привлёк свет факелов и громкие голоса в неурочный час.

— Да, нрав у молодого Вадинкура нехороший, — заметил один из рыцарей, — своенравный, упрямый... Да и сам барон ненамного лучше!

— Конечно, мы можем снарядить погоню, — сказал граф, поглядывая на Окассена одновременно с сочувствием и страхом. — Только думаю, уже поздно.

— Почему поздно? — встрепенулся Окассен. — Неужели вы думаете, что он убил мою девочку?

Граф покачал головой и тихо проговорил:

— Не убил, а насильно обвенчался с ней. Или, если девушка упорствовала, просто... ну, вы сами понимаете. Тогда ей волей-неволей придётся выйти за него.

Он замолчал, вспомнив вдруг, что много лет назад Окассен де Витри совершил такое же злодейство — принудил свою молочную сестру Николетт к венчанию после того, как изнасиловал её. Видимо, тот сам подумал об этом, потому что застыл на месте, тяжело дыша и кривя губы.

— Мессир Окассен, — мягко проговорил его управляющий, — сейчас всё равно ничего не сделаnm, ночь на дворе. На рассвете мы с вами отправимся в Вадинкур.

Окассен молча потёр рукой лоб и поморщился, точно от боли.

— Мессир Окассен, — тем же тоном повторил Дамьен, — Я уверен, что Бланка сумеет за себя постоять. Она у нас отчаянный боец, этот мерзавец ещё пожалеет, что покусился на неё.

Эти слова подействовали на Окассена, как лекарство — он вышел из своего мрачного ступора и быстро заговорил:

— Ты прав, Дамьен! Бланка не даст себя в обиду. Знаете, ваше сиятельство, — сказал он, обернувшись к графу, — моя дочь знает все семь боевых искусств не хуже взрослого рыцаря! Я обучал её наравне с сыновьями, она уже разделалась с тремя разбойниками, а четвёртого захватила в плен...

Графу показалось, что у шевалье де Витри начался приступ его болезни — слишком уж нервно он говорил, да и бровь неестественно дёргалась. Но управляющий Маризи спокойно подтвердил:

— Это чистая правда, ваше сиятельство!

— Тогда будем ждать до утра и надеяться на милость Господню, — сказал граф.

Все перекрестились вслед за ним. На самом деле, граф подумал, что надежды несчастного отца, вероятнее всего, рухнут. Девицу можно связать, оглушить ударом по голове, взять бесчувственной, и никакие боевые искусства не спасут. Но вслух он этого не сказал, чтобы не показаться жестокосердным циником.

Бланка очнулась от сильной боли в локтях. Похитители успели снять её с коня, поставить на ноги и скрутить руки за спиной. Она увидела в сумерках незнакомую местность — небольшую деревню, дорогу, буковый лес невдалеке.

Вокруг стояли четверо мужчин, пятый затягивал верёвку на её запястьях. Лишь один из похитителей показался Бланке слегка знакомым. Но когда из-за спины вышел пятый, девушка тотчас вскрикнула с ненавистью:

— Ах, это вы! Я-то думала, разбойники!

Ренар де Вадинкур улыбнулся почти радостно.

— Что вы, дорогая моя! Я не причиню вам ни малейшего вреда. Просто направлю вас на правильный путь.

— Это какой же? — злобно спросила Бланка.

— Хочу уберечь вас от участи быть женой презренного бастарда, — насмешливо произнёс Вадинкур. — Вот, видите, деревенская церковь. Здешний нищий аббат за пару монет обвенчает святого Петра с Медузой Горгоной. Так что через полчаса вы станете мадам де Вадинкур. Давайте сделаем эту процедуру как можно менее болезненной.

— Если я скажу «Нет», венчание

будет недействительным, — крикнула Бланка. — А вы даже под пыткой не заставите меня согласиться.

— Посмотрим, — всё так же иронично произнёс Вадинкур.

К дверям церкви подошёл аббат, за которым явно заранее сбегал кто-то из слуг. Пришлось подождать несколько минут, прежде, чем он отпер дверь и зажёг внутри свечи. Затем жестом поманил нежданных гостей внутрь.

Аббат был старый, тощенький, как говорится «в чём душа держится», на высоких крепких слуг Вадинкура он посматривал с нескрываемым страхом.

— Святой отец, я желаю обвенчаться с этой девицей, — самоуверенно проговорил Ренар.

— Прямо сейчас? Без оглашения? — дребезжащим голоском спросил аббат.

— Меня срочно вызывает мой сюзерен по военным делам, нет времени на оглашения, — сказал Ренар. — А за срочность я готов заплатить впятеро больше обычного.

Он быстро вынул из кошелька золотую монету и положил её на кафедру перед священником. Тот подслеповато помигал, потом перевёл взгляд на Бланку.

— А девица совершеннолетняя?

— Конечно! Разве не видно, что ей гораздо больше четырнадцати? — усмехнулся Вадинкур.

— Почему у неё руки связаны? — снова спросил аббат.

Бланка порывисто шагнула вперёд и выкрикнула:

— Он похитил меня у родителей, святой отец, я не хочу выходить за него, я обручена с другим, и через десять дней у меня свадьба!

Возникла короткая пауза, в течение которой старый аббат смотрел на Вадинкура ошеломлённо, а Бланка — с лютой злобой.

— Сын мой, я не имею права проводить венчание при таких обстоятельствах, — тем же дрожащим голосом пробормотал аббат.

— Она обманывает вас, отче! — с улыбкой проговорил Вадинкур. — Просто надулась на меня за то, что я уезжаю сразу после свадьбы. Разве вы не знаете, как женщины любят разводить капризы?

Аббат решительно взял с кафедры ключи от входной двери.

— Разговор закончен. Венчания не будет. А вам я советую, пока не поздно, верните девушку родителям, иначе попадёте в тюрьму за похищение.

Лязгнул металл. Ренар де Вадинкур выхватил из ножен меч и приставил остриё к горлу священника.

— Венчай, кому сказано, старый чёрт!

Бланка вскрикнула от ужаса. Но жалкий старый аббат твёрдо ответил:

— Если вы желаете осквернить свою душу ещё и убийством, сделайте это. Я уже много прожил, и не хочу из-за пары лишних лет портить жизнь юной девушке.

— Бросьте, мессир Ренар, — проговорил оруженосец, тот самый, что показался Бланке слегка знакомым. — Не стоит пачкать меч об этого сморчка. Поедем в замок, и наш капеллан сразу обвенчает вас.

— Ладно, — сквозь зубы ответил Вадинкур. — Лишь бы из Брешана не выслали погоню.

Дальше он вёз Бланку, усадив на коня перед собой и придерживая за талию. На дороге уже совсем стемнело, спустился вечерний холод. Заметив, что Бланка дрожит, Вадинкур сбросил с себя бархатный плащ на шерстяной подкладке и закутал в него девушку.

— Слушайте, Ренар, — заговорила Бланка, стараясь, чтобы голос звучал как можно доброжелательнее. — Давайте поговорим по-человечески. Ну, чего вы добиваетесь? Я люблю Реми Рюффая. Может, вы и принудите меня к браку, в чём я сильно сомневаюсь, но я всё равно никогда вас не полюблю. Зачем вам нужна вечно злая и недовольная жена?

Он тихо засмеялся и запустил руку ей за пазуху. Стал дерзко гладить груди и теребить соски.

— Вот зачем! Поверьте, сейчас мне абсолютно всё равно, любите вы меня или нет.

Бланка не могла оттолкнуть его руки, зато изо всех сил пнула башмаком по голени.

— Ах, так! — зло вскрикнул он.

Задрал ей платье и бесцеремонно прошёлся ладонью по бедру.

— Как вам мне стыдно, — с отвращением сказала Бланка. — Ваши слуги смотрят.

— Так сидите смирно и не деритесь, — ответил он, поправляя на ней платье. — А если честно, я безумно желаю вас, крошка. Вы в точности по моему вкусу — тоненькая, изящная, гордая и строптивая. Не могу дождаться, когда проложу дорогу сюда.

С этими словами он положил руку на низ живота Бланки. Избежать его прикосновений было невозможно, единственное, что могла сделать девушка — повернуться и укусить его за плечо. Но сквозь прочное сукно кафтана Ренар не почувствовал боли. Засмеялся и шлёпнул Бланку ниже спины.

— Меня чертовски заводит эта игра! Пожалуй, я даже не стану сейчас будить капеллана. Сначала вскроем вашу сокровищницу, а обвенчаться можно и утром. Как вам такой план, дорогая?

Бланка ничего не ответила. Она подумала, что мерзкий план Вадинкура сыграет ей на руку, но он не должен догадываться об этом.

— Вы сволочь, скотина и блядский урод, — с наслаждением ответила она. — Ваша мамаша зачала вас с конюхом на куче навоза, а родила на помойке. Вашей первой женщиной была прокажённая шлюха со сгнившим носом. Завтра, вернее, уже сегодня, приедут мои отец и братья, и натянут вам яйца на макушку. Вот что я о вас думаю.

— Ничего, я потерплю! — язвительно проговорил Вадинкур. — Ругайтесь, сколько влезет, недолго осталось. А скажете такое после свадьбы — всласть отведаете хлыста.

Стража в замке Вадинкур не спала. На башнях у ворот горели фонари, и сына сеньора сразу узнали. Ворота распахнулись, отряд въехал в обширный двор, где виделись очертания садовых деревьев.

«У ворот человек пять, не меньше, — подумала Бланка. — И ещё чёртова уйма набежит, если они забьют тревогу. Значит, надо применить хитрость».

Вадинкур ссадил её с коня и повёл, придерживая за локоть, внутрь замка. Здесь был ещё один кордон стражи, проходя мимо них, Ренар де Вадинкур даже задал пару обычных вопросов и о чём-то пошутил. Бланка не вслушивалась в его слова — она прокручивала в голове всевозможные способы побега, и ни один не казался ей достойным.

По длинному коридору шли в свете факела, который нёс впереди один из слуг, приехавших с ними. Навстречу вышел ещё один юноша, одетый, как камердинер из богатого дома. Видимо, он не спал, дожидаясь хозяина.

— Разбудить капеллана, мессир Ренар? — спросил он, бросив на Бланку беглый взгляд.

— Не стоит, — усмехнувшись, ответил Вадинкур. — Мы решили отложить венчание до утра. Постели нам сейчас, мы устали.

Камердинер улыбнулся такой же развязной улыбкой, как хозяин. Бланка сразу вспомнила, как отец говорил: «Там, где господа всегда навеселе, слуги пьяны в стельку».

— И подайте нам ужин в спальню!— властно проговорила она. — Я чертовски голодна.

Вадинкур посмотрел на неё с откровенным удовольствием.

— Вы нравитесь мне всё больше, моя прелесть! Сбегай на кухню, Леон, растолкай их и вели приготовить что-нибудь на скорую руку. И сладкое обязательно — у нас дама!

«У них в семье нет женщин, — догадалась Бланка. — Там, где имеется хорошая хозяйка, не приходится делать что-то на скорую руку, всегда есть два-три готовых блюда, которые можно просто разогреть».

Что ж, эта проволочка была только на руку Бланке. Она вошла следом за Вадинкуром в спальню и остановилась на пороге, пока хозяин зажигал от факела свечи. Выступила из тьмы богатая, но совершенно бездушная обстановка — так выглядят жилища, которых много лет не касалась женская рука.

— И давно умерла ваша матушка? — спросила Бланка.

— С чего вы взяли, что она умерла? — резко проговорил Вадинкур. — Она жива, а не выезжает в свет, потому что нездорова. Упала с лошади и повредила позвоночник. Прикована к постели, но вполне в здравом рассудке.

— И давно это случилось? — смущённо спросила Бланка.

— Девятнадцать лет назад, — холодно ответил Вадинкур, не глядя на девушку.

— Мне очень жаль, простите, что я заговорила об этом, — сказала Бланка.

Услышав в её голосе непритворное сочувствие, Вадинкур любезно показал на кресло, обитое тёмным бархатом:

— Прошу, садитесь, дорогая!

— Может, вы развяжете мне руки? — спросила Бланка. — Они ужасно затекли, и к тому же, мне нужно, извините за подробности, посетить место, куда и короли пешком ходят.

— О, да, конечно! — воскликнул Вадинкур, и Бланка заметила, что скулы у него слегка покраснели. А если человек способен смущаться, значит, у него есть слабости. Нужно выявить их как можно скорее, и употребить в свою пользу.

Он развязал ей руки и даже помассировал их слегка. Бланка смотрела на него без злобы, скорее, с любопытством, как на редкостное животное в зверинце.

— И куда мне пройти? — спросила она.

— А вот, пожалуйста, — он указал на дверь в одной из стен спальни, скрытую тяжёлой портьерой. — Возьмите с собой свечу, дорогая.

Бланка вошла в крошечную комнату, где находилось только деревянное кресло с отверстием в сиденье. Прежде всего, она использовала это приспособление по назначению, а заодно проверила подвязку на левой ноге. С внутренней стороны за ней был спрятан крошечный кинжал в ножнах. Убить им нельзя, но вполне получится ткнуть в глаз или в шею врага.

«Это на крайний случай, — подумала Бланка. — Если уж дойдёт до постели, но, клянусь всеми чертями ада, этого я не допущу!».

Она вышла наружу с вопросом:

— Где мне помыть руки?

Ренар подвёл её к умывальному тазу и сам полил ей на руки из серебряного кувшина. Заодно Бланка умыла лицо и вытерлась полотенцем, которое подал ей Ренар.

— Вы отлично справляетесь с ролью горничной, — насмешливо сказала она.

— Да, — ответил он в тон девушке. — С особым наслаждением я помогу вам снять одежду.

— Это будет опасное испытание, — ехидно проговорила Бланка, — потому что я планирую разодрать вам всю рожу ногтями.

— Тогда я вас снова свяжу, — парировал он.

— Тогда вы не сможете взять меня спереди, а вам так хочется видеть мою грудь, — вызывающе сказала Бланка.

На губах Вадинкура возникла мерзкая улыбка.

— Да у вас отличные задатки, крошка, чувствую, мы составим прекрасную пару!

— Повторите такое после свадьбы — всласть отведаете хлыста, — злобно произнесла Бланка.

Вадинкур не выдержал — схватил её в объятия и впился в губы жадным поцелуем. Благо, в этот момент в дверь постучали. Явились двое заспанных слуг с подносами. Отойдя от девушки, Вадинкур показал им на маленький стол, предназначенный, видимо, для игры в трик-трак и шахматы.

— Накрывайте здесь!

Сев за стол, Бланка усмехнулась при виде блюд — яичница с ветчиной, жареная колбаса, холодная телятина и паштет в уже начатом горшке. Из сладкого были только виноград, апельсины и покупная ореховая халва.

— Что-то не так? — спросил Вадинкур, наливая вино в кубки.

— Не представляю, чтобы моя мачеха подала гостям столь убогий ужин.

— Время позднее, — слегка смущённо ответил он. —И нас не ждали сегодня.

— Вот как? Значит, вы плохо спланировали моё похищение? — спросила Бланка, отпивая пару глотков вина.

— Мои люди следили за вашим домом с того дня, как мы приезжали свататься, — ответил он. — А я ждал на постоялом дворе недалеко от Брешана. Вообще, я собирался схватить вас днём, чтобы вернуться домой к вечеру. Но вы слишком долго проторчали в графском замке.

— Ах, простите, что отняли у вас время! — ехидно проговорила Бланка.

Слабости Ренара открывались одна за другой — вспыльчив, непоследователен, обидчив, упрям, капризен, как малое дитя. И ещё какая-то извращённость в любовных склонностях, но её Бланка пока не могла разгадать.

«А ведь он сильно напоминает по характеру моего отца, — с ужасом подумала она. — Но трудно представить, как поступил бы сейчас отец, будь он на месте Ренара».

И тут же её спутанные мысли озарил ослепительной догадкой. Главной слабостью Окассена де Витри, перед которой он не мог устоять, была Николетт. «Твоя мачеха командует мной гораздо больше, чем я ею. Просто притворяется, что всё наоборот», — словно наяву услышала Бланка.

— А вы почему ничего не едите, Ренар? — мягко спросила она. — Давайте я вам положу паштета. Мне кажется, у вас весь день ни крошки во рту не было.

— Вы правы, — спокойно ответил он. — Я выслеживал вас, как дичь на охоте, не мог даже думать о еде.

— О, я обожаю охоту! — весело сказала Бланка.

— Ну, женщины обычно стреляют всякую мелочь — зайцев, уток. Разве это охота?

Бланка подалась к нему, и глаза её озорно засверкали:

— А кто вам сказал, что я охочусь на уток? Я хожу на оленя и кабана, и много раз сама добывала крупных зверей. Уж не говоря о лисицах(1)!

Вадинкур расхохотался и схватил Бланку за руку.

— Клянусь Богом, вы самое удивительное создание, которое я когда-либо встречал! Теперь я вижу, что моё сердце не ошиблось, когда я выбрал вас. Вы абсолютно моя женщина по духу.

— И я понимаю, что сильно сглупила, когда отказала вам, — быстро проговорила Бланка. — Реми Рюффай и на сотую долю не так интересен, как вы.

Вадинкур вскочил с места, бросился к ней, подхватил на руки.

— Ну, хватит тянуть, пойдём в постель! Или я не выдержу и изнасилую тебя, как шлюху!

— А может, я этого хочу? — крикнула Бланка. — Может, я хочу изведать твою силу и злость? Давай, чего ты ждёшь!

Ренар швырнул её на кровать и схватился руками за вырез её платья, намереваясь разорвать его. Бланка приподнялась на левом локте, а правым кулаком со всей силы ударила Вадинкура в висок. Он рухнул на неё всей тяжестью, но девушка проворно выбралась.

— Надеюсь, не подох? — пробормотала она, пощупав вены на шее Ренара. — Живой, урод! Значит, надо срочно выбираться!

(1) Имя «Ренар» в переводе с французского означает «лис»

Глава 23. Две простыни насквозь

В замке стояла сонная тишина. Бланка подбежала к двери и заперла её на засов. Затем открыла один из стоявших вдоль стены ларей. Как и ожидалось, здесь хранилась одежда — кафтаны, штаны, безрукавки, всё вперемешку, как бывает только в домах, где нет хорошей хозяйки или, хотя бы, добросовестных слуг. Девушка вытащила первый попавшийся камзол, слишком лёгкий для осенней ночи, но зато не очень широкий. Потом нашла трико. Как назло, в куче одежды не было ни одного головного убора. Пришлось открыть второй ларь, но там лежали только стопки рубашек и подштанников.

— Ладно, рубаха тоже нужна, — пробормотала Бланка.

Она уже собиралась открыть третий ларь, но тут ей попался на глаза лежащий на умывальном столике шаперон из чёрного бархата. Идеальная вещь, чтобы спрятать косы, но Бланка понятия не имела, как его завязывать. Отец и братья никогда шаперонов не носили, считая, что это слишком вычурно и сложно.

Но раздумывать было некогда. Бланка мигом разделась, не забыв вытащить из-за подвязки свой секретный кинжал. Одежда Вадинкура была ей заметно велика, поэтому пришлось подвернуть штаны и слегка закатать рукава. Пояс с мечом и кинжалом девушка сняла с Ренара. Он застонал и пошевелился. Недолго думая Бланка замахнулась и ударила его во второй висок.

— Надеюсь, дураком не останетесь, милый несостоявшийся супруг, — прошептала она.

Теперь можно было беспрепятственно стащить с него сапоги.

— Чёрт, чёрт! — в отчаянии пробормотала девушка.

Сапоги были слишком велики, нога в них болталась так, что и двух шагов не пробежишь. Бланка вновь переобулась в свои башмаки. Нет, это никуда не годилось — женская обувь из блестящей голубой кожи да ещё с пряжками в виде розочек.

Шипя от злости, она отхватила розочки кинжалом. Если опустить штанины пониже, не слишком бросается в глаза. Впрочем, как надеялась Бланка, в темноте никто не успеет присмотреться к её ногам.

Осталось только обмотать косы вокруг головы и надеть поверх шаперон. Зеркала в спальне не было, поэтому Бланка действовала наугад. Накрутила на голове немыслимую конструкцию, лишь бы держалось, вытащила на лоб чёлку, надела плащ Вадинкура, который он набросил на неё в дороге.

— А теперь дай мне сил, Пресвятая Дева! — шепнула девушка и бросилась прочь из спальни.

В узком коридоре не было ни души. Слуги явно храпели от души, полагая, что молодой сеньор развлекается с похищенной девицей. О том, что в где-то тут спят ещё отец, братья и покалеченная мать Ренара, Бланке не хотелось думать. Через минуту она уже выбежала к выходу, который охраняли сонные стражники.

— Ты кто такой? Куда? — воскликнул один из них.

— Разуй глаза, деревенщина! — сердитым мальчишеским голосом ответила Бланка. — Я Тьерри, брат камердинера мессира Ренара. Уже месяц тут служу. Отпирай живо, меня в деревню послали за повитухой!

— А кто у нас рожает? — изумлённо спросил второй солдат.

Бланка бросила на него гневный взгляд.

— Сеньор девицу привёз, ты разве не видал? Ну, видать, он перестарался с ней — кровотечение такое, что уже две простыни насквозь. Велено привезти повитуху, чтоб разбиралась в женских делах...

— Тогда беги скорее! — испуганно сказал стражник, отодвигая массивный засов.

Бланка помчалась по двору, благодаря Бога за то, что послал как-то такую напасть одной крестьянской невесте в Витри. Тогда Урсулу тоже вызывали среди ночи, чтобы остановила кровотечение у несчастной. Три дня вся деревня только и говорила, что об этом полисшествии, поэтому оно запало в память Бланке.

— А где же у них конюшни? — пробормотала она на бегу.

Впрочем, тут не надо даже знать устройства двора — запах приведёт, куда следует. Конюх поверил Бланке ещё быстрее, чем стражники, и вмиг заседлал коня. Больше всего девушка опасалась стражи у ворот. Во-первых, они могут знать в лицо всю прислугу. А во-вторых, когда она сидела верхом, проклятые женские башмаки сильнее бросались в глаза. Не доехав до ворот, она спрыгнула с коня, вошла в лужу так, чтобы доверху замазать туфли грязью. Часть грязной воды налилась внутрь обуви, но на это девушка уже не обращала внимание. Вновь вскочила в седло и помчалась к воротам.

Как ни странно, стража вмиг поверила страшной истории о кровотечении у похищенной девицы.

— У моей кузины случилась такая же штука в первую брачную ночь, — сказал один из солдат. — Опасное дело, можно и помереть от кровопотери!

Оказывается, всем мужчинам свойственна общая слабость, с усмешкой подумала Бланка. Они до смерти боятся женских болезней!

Минут десять она скакала в кромешной тьме осенней ночи, навстречу холодному ветру. Только половинка луны освещала дорогу, расходящуюся на три стороны.

— Конечно, погоня направится в сторону Брешана, — пробормотала Бланка. — А я сверну вправо... отсюда, кажется, мы ехали вечером?

Через полчаса она уже стучала в дверь домика, прилепившегося к ограде бедной деревенской церквушки.

— Откройте, святой отец! Это я, похищенная девица! Я от него сбежала!

— А я не мог заснуть, молился за вас, бедное дитя! — сказал аббат Оноре. — Надеюсь, этот мерзавец не успел причинить вам вреда?

— Он не успел, — усмехнулась Бланка. — Это я нанесла ему такой вред, что, боюсь, бедняжка пролежит в постели целую неделю.

Она быстро рассказала свою историю, начиная со сватовства Ренара. Аббат и его столь же пожилая и тощенькая служанка ахали и приговаривали:

— Боже, какой ужас!

Аббат добавил в конце:

— Я плохо знаю молодого Вадинкура, мой приход даже не в его имении. Но об отце его слышал, что тот в молодости тоже принудил свою жену к браку насильно. Правда, не похитил, а прельстил её родителей богатым выкупом.

— Молодой Вадинкур изнасиловал двух девиц, — сказала служанка. — Крестьянку из владений его отца, и ещё дочь ремесленника в Орлеане. И оба раза ему сошло это с рук, якобы потому, что не было свидетелей.

— Господь его наказал руками мадемуазель де Витри, — с улыбкой проговорил аббат, погладив Бланку по голове.

Служанка согрела для девушки вина и предложила ей поспать до утра, чтобы набраться сил.

— А потом я схожу к нашему сеньору, расскажу всё и попрошу под охраной сопроводить вас до родительского дома, — пообещал аббат.

— Нет-нет! — испуганно воскликнула Бланка. — Я поеду, как только рассветёт. Надеюсь, застану отца в Брешане. Боюсь, как бы он не разболелся от волнения.

— Ваш отец, наверное, в пожилых летах? — сочувственно спросила служанка.

— Нет, ему всего тридцать пять. Но он страдает недугом, при котором нельзя волноваться.

Остаток ночи Бланка проспала, как убитая. Ей приснился сон — удивительно яркий, словно явь. Она видела Реми, совсем маленьким мальчиком, в венке из алых маков на белокурых волосах. Сама Бланка, тоже маленькая, была в венке из ромашек. Изабель де Люссон склонилась над ней и сказала восторженно:

— Ах, какая красота!

Потом барон де Рюффай посадил Реми на коня перед собой и спросил:

— А кто же повезёт нашу невесту?

Бланка шагнула к отцу, но он с отвращением воскликнул:

— Ни за что!

Поднялся шум, толпа взрослых людей кричала на отца, а он упрямо повторял:

— Я не повезу её! Я вообще не поеду!

И Бланка заплакала во сне и крикнула:

— Батюшка, заберите меня! Мне страшно!

— Не бойся, детка! — ответил он. — Я уже еду за тобой!

Она проснулась, вся в слезах. Старушка-служанка с жалостью смотрела на неё.

— Вы звали во сне отца, мадемуазель.

Бланка обернулась к окну. Сквозь сердцевидные прорези в ставнях пробивался бледно-розовый свет.

— Мне пора выезжать! — воскликнула она.

Как ни настаивали добрые старики, Бланка отказалась от завтрака, только выпила кружку парного молока. Спала она, не раздеваясь, поэтому потратила всего несколько минут на сборы — умылась, замотала на голове шаперон да надела плащ. Аббат принёс ей мягкие сапожки из козловой кожи.

— Откуда это? — удивлённо спросила девушка.

— Покопался в своём ларе и нашёл обувку, в которой раньше охотился на уток, — усмехнулся он. — Сейчас охота мне уже не по возрасту. Они будут вам впору, детка, у меня-то ноги небольшие для мужчины.

Бланка схватила его руку и поцеловала.

— Спасибо! Я непременно отплачу вам за вашу доброту!

Бланка доехала до большой дороги, но сначала постояла в кустах, осторожно поглядывая то влево, то вправо. Было тихо, только птички чирикали над ближайшим перелеском. Дорога была пуста, однако на востоке виднелось еле заметное облачко — пыль, поднятая копытами.

«Люди Вадинкура не могут гнаться за мной с востока, — подумала Бланка. — В той стороне Брешан. А вдруг они уже возвращаются оттуда?»

Она решила подождать в кустах, пока не станет ясно, кто едет с востока. Прошло минут десять, топот копыт стал громче. Было ясно, что скачет не один всадник, а целый отряд, и с большой скоростью. Бланка отошла поглубже в кусты, привязала там коня, а сама осторожно вернулась к дороге.

Отряд приближался. Не менее двадцати всадников в доспехах, судя по металлическому звону. Они поравнялись с Бланкой, и она сразу узнала два плаща, тёмно-зелёный — отца и коричневый — Дамьена Маризи.

— Батюшка! — завопила она, что было сил, выскакивая на дорогу. — Я здесь! Я здесь!

Окассен остановил лошадь так резко, что она поднялась на дыбы. И все остальные всадники с трудом удержали коней посреди дороги. Окассен бросил поводья слуге, спешился и побежал навстречу дочери. Дамьен следовал за ним.

Тут выдержка, помогавшая Бланке всю эту страшную ночь, покинула девушку. Она зарыдала и помчалась к отцу. Он прижимал её к себе и тоже плакал. Дамьен обнимал девушку с другой стороны, целовал то в затылок, то в плечо.

Граф де Брешан, лично отправившийся в погоню, тоже спешился и подошёл к ним.

— Кто вас похитил, мадемуазель де Витри? — спросил он. — Вы знаете его имя?

— Ренар де Вадинкур, — вытерев слёзы кончиком шаперона, ответила девушка. — Он сватался ко мне несколько дней назад, но мы ему отказали. Он хотел принудить меня к венчанию силой. Ну, вы понимаете, собирался провести со мной ночь, чтобы у меня не было выбора.

— И чем всё закончилось, детка? — крикнул Окассен.

Руки у него так дрожали, что Бланка заметила это. Она быстро взяла его ладони в свои и с усмешкой сказала:

— Ну, чем закончилось для него, не знаю. Я вмазала ему в висок тем ударом, которому вы меня обучили, а потом для верности добавила с другой стороны. Может, он и сейчас валяется на кровати кверху задом и видит меня в своих грёзах.

Рыцари и солдаты, слышавшие это, хором расхохотались. Окассен вновь прижал дочь к себе и осыпал поцелуями.

— Думаю, я отправлю часть отряда в Вадинкур с приказом для барона и его сына срочно явиться в на мой суд, — сказал граф. — А мы с вами вернёмся в Брешан. Как бы отважна ни была мадемуазель де Витри, такие приключения не для юной девушки. Ей нужно отдохнуть.

— Отдых больше требуется моему отцу, монсеньор, — серьёзно ответила девушка. — Я думаю, он всю ночь не спал, это очень вредно при его болезни.

Они вернулись в Брешан, заехали на квартиру, где Бланка переоделась в женскую одежду, а Окассен написал жалобу на Ренара де Вадинкура и отослал её с сыном хозяев в графский замок. Бланка просила, чтобы отец поспал хоть пару часов, но он настоял на том, чтобы сразу же отправиться домой.

— Я обещал Николетт, что мы вернёмся до полудня, — упрямо повторял он. — Она будет волноваться, представлять, что с нами произошли какие-то ужасы.

— Ну, так с нами, действительно, произошло немало ужасов, — усмехнувшись, сказала Бланка. — Кстати, я спросила того аббата, не грех ли это, что я надела мужскую одежду, если поклялась никогда этого не делать. И он сказал, что в этом случае — нет.

— Конечно, — спокойно ответил Окассен. — То, что сделано для спасения жизни и чести, не может быть грехом.

Окна в трапезной открыли нараспашку, чтобы внутри не застаивался дым от угольных утюгов. На длинный стол постелили поверх скатерти плотную ткань. Николетт сама гладила кафтаны сыновей и мужа, попутно обучая этому Лулу.

— Бархат обязательно выворачиваем наизнанку. Шёлк гладим очень аккуратно, наполовину остывшим утюгом...

— А у меня из чего костюм, матушка? — спросил Тьерри, подпрыгивая за спиной Лулу.

— У тебя из шёлкового дамаста, — ответила Николетт, поднимая вверх тёмно-жёлтый кафтан с зелёным узором в виде вьющихся трав. — Этот отрез прислал твой дядя Мишель из Венгрии. Настоящий восточный дамаст, ему цены нет.

— И гладить надо очень аккуратно, наполовину остывшим утюгом, — сказал Тьерри, водя ладонью пониже спины Лулу.

— Тётушка, Тьерри опять служанку тискает, — громко объявила Бланка, входя в трапезную со своим платьем в руках.

— Я ей показываю, как надо гладить! — возразил Тьерри.

Николетт указала ему пальцем на дверь.

— Марш в свою комнату! Нечего тебе тут крутиться среди женщин. Вымой шею, уши, почисти ногти. Если не приведёшь себя в порядок, на бал не поедешь.

Тьерри вышел из трапезной, но и не подумал идти в свою комнату. Сходил к конюхам, посмотреть, как они заседлали коней. Забрался на башенку, чтобы оглядеть окрестности. Всё было мирно и спокойно, прекрасная золотая осень озаряла Витри своим тёплым светом.

— Если встреча нам мила,

Ожиданье мучит нас,

От него так тяжела

Даже и любовь подчас, — пробормотал Тьерри строчки из любовной песенки.

Он увидел во дворе Дезире. Она развешивала выглаженные кафтаны на деревянных распялках по нижним веткам яблонь.

— Интересно, а мой уже погладили? — вслух спросил Тьерри, и стремглав помчался к саду.

— Привет! — весело сказал он.

Дезире ответила спокойно:

— Добрый день, мессир Тьерри.

— Угадай, где мой кафтан! — спросил он.

— Что тут угадывать, — слегка улыбнулась она. — Ваш самый маленький.

— Три дюйма — невелика разница, — слегка обиженно проговорил Тьерри. — Зато у меня ума побольше, чем у некоторых.

— Вы на меня намекаете? — спросила Дезире. — Так мне незачем умной быть. Я женщина. Выйду замуж и буду обед варить и кафтаны гладить.

— Женщина не должна уступать по уму своему мужу, — возразил Тьерри. — Хотя бы потому, что она воспитывает детей, а какое воспитание от глупой бабы? Мой отец так говорит.

— Так я выйду за тупого ремесленника, от него и дети будут такие же бараны, — презрительно сказала Дезире.

— А что, они выбрали для тебя ремесленника? — спросил Тьерри. — Там, вроде, и купец был в списке претендентов, и какой-то повар преклонных лет.

— Не преклонных, а тридцати двух, — сердито возразила Дезире.

— Значит, ты остановилась на побитом молью поваре тридцати двух лет? — насмешливо спросил Тьерри. — Неужели это лучше, чем юный рыцарь с пылким сердцем, светлыми волосами и не менее светлой душой?

— Рыцарь от меня отказался, — резко сказала Дезире, и глаза её вмиг наполнились слезами.

— Вы меня неправильно поняли, мадемуазель, — сказал Тьерри, осторожно взяв её за руку. — Ваш рыцарь перед вами, и он не из породы предателей.

Дезире посмотрела на него, вздохнула и отвела глаза.

— Скажи, пожалуйста, чем я для тебя нехорош? — настойчиво спросил он. — Чем я хуже Дени? Ростом я его догоню, мы, Витри, все высокие. Да я уже сейчас выше тебя. Рожа у меня не столь ангельская, но вполне приятная взору. Рыцарское поместье я себе завоюю, какие мои годы. Ну?

Дезире молча повесила последний кафтан и пошла к дому своих родителей. Тьерри обогнал её и преградил дорогу.

— А если для тебя так важны размеры, то самый главный размер у меня побольше.

— Фу, какой же вы бессовестный! — гневно выкрикнула Дезире.

— Нет, я просто честный. Не лицемер. Не врун. Что думаю, то и делаю! — заорал в ответ Тьерри.

Его прервала Урсула. Выглянув из окна, она позвала дочь. Тьерри направился в свою комнату, злобно ворча себе под нос. Николетт вышла на крыльцо и ухватила его за ворот.

— А ну, пойдём, друг любезный, я тебя сама отмою до блеска!

Глава 24. Бал

Блеск исходил от всего семейства Витри. Сияла Бланка в серебристо-сером платье, расшитым по корсажу жемчужинами. Причёска её была свита из четырёх кос, в ушах блестели серьги-капли, подаренные Реми. Переливались благородным глянцем бархатные кафтаны и золотые волосы Робера и Дени. Светился счастьем Окассен, выглядевший в чёрном праздничном костюме старшим братом своих сыновей. Но блистательнее всех была, конечно, Николетт, которая надела платье из тёмно-красного атласа с искрой, шапочку, расшитую серебряным бисером и серебристые туфли.

— На фоне матери-королевы и братьев, принцев крови, я выгляжу, как подкидыш, — с горестным вздохом заявил Тьерри. — Вот поэтому девушки меня и не любят!

Над ним посмеялись, как всегда, а Николетт поцеловала его в щёку и сказала, что лет через десять все девушки Франции будут соперничать за него. Семейство направились к воротам, сопровождаемое слугами и младшими детьми.

— Вечером и утром покорми малыша сцеженным молоком, — наставляла Николетт няньку, — а завтра до полудня мы уже будем дома.

— Никого из чужих не пускайте во двор, — говорил Окассен управляющему. — И после заката ворота на замок!

Родители целовали на прощанье пятерых младших, остававшихся дома с бабушкой и слугами. За господскими спинами пробралась Лулу, сунула Тьерри в карман кружевной платок, надушенный апельсиновым маслом.

— Все взяли, а вы свой забыли, мессир Тьерри, — с улыбкой сообщила она.

— И кого тут девушки не любят? — усмехнулся Окассен.

Они поехали красивой вереницей — сначала родители, потом Робер и Бланка, дальше Дени и Тьерри. Замыкали вереницу, как всегда, три латника.

До бала семейство Витри успело заехать в тот же дом, где Окассен останавливался с Бланкой во время злополучного похищения. Смыли с себя дорожную пыль, перекусили в ближайшей харчевне и прямо оттуда отправились в замок.

— Вы уже знаете? — спросил один из рыцарей охраны, знакомый Окассену по розыскам Бланки. — Молодой Вадинкур до сих пор лежит в кровати, не может ходить из-за сильнейших головокружений. А старший явился на суд и под присягой заявил, что ничего не знал о похищении девушки. Согласился, однако, уплатить вам штраф за бесчестье, если вы согласитесь.

— Я бы предпочёл, чтобы его сына-подонка посадили в темницу лет на пять, — проворчал Окассен.

— Они грозятся в ответ подать жалобу на мадемуазель де Витри за ущерб, нанесённый здоровью, а также за кражу коня, дамасского меча и кинжала. Ах, да, ещё упоминали плащ из миланского бархата.

— А где, в таком случае, моё оружие! — закричала Бланка. — Они ещё больше меня обокрали!

— Не обращай внимания, дочь, — с достоинством сказал Окассен. — Ты хорошо наказала эту тварь.

На балу не предполагалось настоящего угощения, только вина, сладости и фрукты. Но зато вначале граф произнёс речь, в которой прославлял рыцарей из своих земель, совершивших подвиги в походе. И первыми из названных были братья Витри.

Бланка видела, что родители так и светятся гордостью, а гости восхищённо смотрят на её красавцев-братьев. И маленькая иголочка ревности уколола её в сердце. Почему бы графу не рассказать о её подвиге тоже? Это был бы прекрасный урок другим девицам, чтобы защищали себя от всяких мерзавцев из последних сил. Но граф не упомянул о Бланке, хотя чуть позже, когда уже начались танцы, прислал за ней пажа.

— Я хочу сделать вашей дочери подарок, — сказал он Окассену и Николетт, которые подошли вместе с Бланкой. — Она заслужила это своей смелостью и благородством. А кроме того, у неё скоро свадьба!

Жена графа с улыбкой преподнесла Бланке длинную шкатулку. Девушка открыла её, готовясь изобразить на лице радость при виде какого-нибудь колье или аграфа. Но, увидев подарок, буквально запрыгала от восторга. На алом бархате лежал узкий кинжал в чеканных ножнах. На серебряном навершии были вырезаны буквы BR.

— Бланка Рюффай, — пояснил граф.

Не сдержавшись, девушка бросилась к нему на шею, словно к отцу, и поцеловал в щёку. Взрослые расхохотались. А граф вынул кинжал из ножен и показал Бланке вблизи.

— Видите, какой он узкий? Это итальянский стилет, такое оружие в больших городах носят знатные дамы для самозащиты.

— Я предлагала лучше подарить вам какое-нибудь украшение, — сказала графиня. — Ведь у вас скоро будет верный защитник.

— О, если вы говорите о Реми, то я фехтую и мечу дротики лучше него, — без смущения заявила Бланка. — Он сильнее меня в бою копьём и топором.

После этого семья Витри вернулась на своё место и обнаружила, что их сыновья давно танцуют. Дени шёл в паре с дочерью графа, тоненькой девочкой лет четырнадцати, Тьерри — с прелестной кудрявой девицей, которую Бланка видела впервые, а Робер, к общему ужасу, танцевал с Изабель де Люссон.

— О боже, я и не думал, что здесь может оказаться эта скверная девка, — проговорил Окассен.

Николетт дёрнула его за рукав — к ним подошёл сам Люссон, дружески улыбающийся.

— Сердечно рад видеть вас, друзья! Я слышал, у вас произошло страшное событие с мадемуазель Бланкой.

— Да, но наша храбрая дочь благополучно избежала несчастья, — гордо ответил Окассен. — Покажи мессиру Люссону подарок, который вручил тебе граф, детка!

Люссон осмотрел кинжал и сказал, что он сделан в Милане — это итальянский город, славящийся своими оружейниками. А потом кивнул в сторону Робера, танцующего с Изабель:

— Мой племянник Ноэль попросил Робера пригласить девочку. С ней начали было флиртовать какие-то местные хлыщи, а она ведь никого толком не знает в этих краях.

— Ничего страшного. Это просто танец, — нервно ответил Окассен.

На взгляд Бланки, танец был странноватый. Каждые пять шагов кавалеры подхватывали дам за талию и поворачивали в воздухе вокруг себя. Длинные платья и рукава развевались, локоны девушек взлетали, танцоры беспрерывно смеялись от восторга.

— Что это за дикая пляска? — поморщившись, спросил Окассен.

— Это итальянский танец вольта, — пояснил Люссон. — В большой моде сейчас в Париже.

— А наши-то откуда его знают? — удивилась Бланка.

— Из похода приехали с ним, — улыбаясь, сказала Николетт. — Они вечерами дурачились, обучали младших и прислугу этой вольте. Неужели ты не видела?

— Ни разу, — удивилась Бланка.

После вольты заиграли медленную и плавную мелодию, и пары разошлись, чтобы отдохнуть либо выбрать новых партнёров.

— Это басседанса, мы танцевали её прошлым летом на празднике в Суэзе, — сказала Николетт мужу. — Пойдём, потанцуем?

— С удовольствием, милая, — сказал он.

Бланку тоже пригласил какой-то молодой кавалер, но она вежливо ответила:

— Извините, сударь, я не танцую.

Она сидела, не глядя на танцующих — вытащила из ножен стилет и рассматривала грани на его лезвии. Потом мельком глянула на зал и с изумлением заметила, что Робер снова танцует с Изабель де Люссон. Более того, они беспрерывно улыбались друг другу, а когда сходились в танце близко — оживлённо болтали.

«Ничего, сейчас отец быстро уймёт ваше веселье», — подумала она.

Басседанса закончилась, пары разбились и разошлись по залу. Родители вернулись на свои места, а Робер остался стоять с Изабель у колонны, бойко разговаривал с ней и, что хуже всего, держал девушку за руку. Бланка не знала, что жгло её сильнее — ревность к любимому брату, страх от того, что Изабель узнает, кто скрывался под именем Тьерри де Витри или адский пожар, вновь разгоревшийся в её крови при виде рыжей красавицы.

Но тут Окассен подозвал Дени.

— Сынок, подойди к Роберу, скажи, что я срочно зову его сюда.

Робер подбежал, такой счастливый и довольный, что у Бланки неприятно засосало в животе.

— Вы меня звали, батюшка?

— Да, сын. Нам с матерью не нравится, что ты общаешься с этой девицей.

— Но это же мадемуазель де Люссон! — непонимающе воскликнул Робер. — Вы, вроде бы, дружите с её отцом, и она сказала мне, что приятельствует с Бланкой...

— Робер, ты меня слышал! — ответил Окассен таким холодным тоном, каким ни разу в жизни не заговаривал со своим любимым первенцем. — Чтобы я больше не видел тебя рядом с ней!

— Как скажете, батюшка, — с явным огорчением проговорил Робер.

Николетт ласково погладила сына по руке:

— Не обижайся, ангел мой! Мы достоверно знаем, что эта девушка — очень нехорошего поведения.

— О! А по виду и не скажешь, — удивлённо сказал Робер. — Тогда всё понятно, спасибо!

Он ушёл к Дени, и они присоединились к группе молодых людей своего возраста, с которыми вскоре вышли из зала. Между тем танцоры стали выстраиваться в цепочку, в которой чередовались дамы и кавалеры. Николетт обернулась к Окассену:

— Это фарандола. Пойдём?

— Да, конечно! Дочь, пойдём с нами!

Это был первый танец, который Бланка танцевала на этом балу и, как на надеялась, последний. Двигаясь в цепочке, где танцующие ненадолго расходились по парам, она вдруг оказалась напротив Изабель де Люссон. Та держала за руку какого-то юношу, но обернулась к Бланке и робко улыбнулась ей. Словно оранжевая молния вспыхнула перед глазами! Бланка с трудом сглотнула, кивнула Изабель, но улыбнуться не смогла. И ещё пару раз две девушки оказывались в танце неподалёку друг от друга. Изабель смотрела искательно и нежно, а Бланка всеми силами избегала её взглядов.

Наконец, эта пытка кончилась, народ разошёлся по своим местам. Прибежал Тьерри, разрумянившийся, с озорными искрами в глазах, принёс два кубка вина.

— Это вам! — сказал он, подавая кубки родителям.

— Ах, ты, радость моя! — воскликнула Николетт, чмокнув его в щёку.

— Что ж ты сестре не принёс? — с улыбкой спросил Окассен.

— Она молодая и пока ещё не беременная, сама сбегает! — нахально проговорил Тьерри и бросился назад в толпу гостей.

Николетт вздохнула:

— Боюсь, как бы он не перебрал с вином. Бланка, догони его, дорогая. Скажи, что я не разрешаю ему пить больше двух кубков.

— Да он уже все четыре выхлебал, а то не видно! — недовольно отозвалась девушка.

Однако она встала и пошла, потому что ей показалось, что родители хотят поговорить наедине. Тьерри отыскался быстро — он стоял у входа в танцевальный зал, обняв за талию местную служанку и со смехом мял оборки на её корсаже.

— Родители сказали, чтобы ты не пил больше двух кубков, — ехидно сообщила Бланка. — И не лез к дворовым девкам!

— Не обращай внимания, кисуля, —сказал Тьерри служанке.— Это моя кузина, она слабоумная. В детстве нянька уронила её с лестницы, и с тех пор она ненавидит всех женщин.

— Ой, страхи какие! — пролепетала служанка, с опаской глядя на Бланку. — Давайте попозже поболтаем, мессир Тьерри!

Тьерри показал Бланке кулак и беззлобно усмехнулся.

— Ты спугнула мне добычу, хорошие охотники так не делают!

— Хорошие охотники не целятся в трёх зверей одновременно, — насмешливо ответила Бланка.

Тьерри развёл руками.

— Сколько бы ты не махала мечом, сестрица, душа у тебя бабская, и мужскую натуру тебе не понять. Мы преследуем любого зверя, который попался на пути.

Бланка презрительно фыркнула. Она представить не могла, чтобы Реми или её отец тискали служанок под дверями. Да и Робер на такое не способен. Тьерри словно услышал её мысли.

— Все мы одинаковые! — развязно проговорил он. — Вон, смотри на Робера — то вертелся около дочки Люссона, теперь нашёл новую... О, видно, девица не дура полакомиться. Декольте до самого пупка, как отец говорит.

Бланка посмотрела в том направлении, куда указывал Тьерри, и увидела Робера с белокурой красавицей в моднейшем парижском платье. Широкий белый воротник украшал только краешки плеч, а грудь во всей красе была открыта вплоть до соблазнительной ложбинки. Талию высоко перехватывал золотой пояс, усыпанный рубинами. По бокам алого платья были подборы, позволявшие видеть нижнюю часть наряда, из жёлтого шёлка, расшитого золотистыми лилиями. Голову дамы прикрывала шляпка, похожая формой на кораблик, но с боков выглядывали светлые локоны.

— Иди, ему тоже сделай замечание! — ехидно сказал Тьерри.

Бланка промолчала. Она узнала даму — та самая вдовушка в мужской одежде, которую они с отцом встретили по дороге в Брешан. Ну, тут Робер снова промахнулся, подумала она. Но не успела подойти к нему — кто-то осторожно тронул её за руку. Бланка обернулась и похолодела — рядом стояла Изабель де Люссон.

— Здравствуй, Бланка, — ласково произнесла она. — Скажи, почему ты меня избегаешь?

— Я не избегаю. Просто так получилось. Может, ты слышала, у меня были большие неприятности...

Бланка не могла смотреть в глаза бывшей подруге. Или возлюбленной? При одной мысли об этом девушку мутило, по коже бежал колкий озноб

— Может, тебе родители запретили общаться со мной из-за того, что я неправильно вела себя с твоим братом...

— С которым братом, мадемуазель? — с живым интересом спросил Тьерри.

— Простите, я с вами незнакома, сударь, — смущённо улыбнувшись, проговорила Изабель. — Судя по внешности, вы тоже сын мессира де Витри?

Бланка почувствовала, что ноги у неё холодеют, а в голове страшно звенит — так было, когда отец сказал, что отказывается от неё, и она свалилась в обморок.

— Позвольте представиться, Тьерри де Витри!

Услышав эти слова, Изабель на миг замерла, испуганно перевела взгляд с юноши на бледную безмолвную Бланку.

— Простите, я чего-то не понимаю... — растерянно сказала Изабель. — Я знакома с Тьерри де Витри, но это не вы, сударь.

— Насколько я знаю, других Тьерри де Витри в нашей округе нет, — весело сказал он. — Да и похожих на меня нет, даже среди родни. Значит, вас кто-то разыграл, мадемуазель!

Изабель снова перевела взгляд на Бланку, ахнула в ужасе. И закрыв лицо руками, бросилась бежать прочь, точно увидела призрак. Бланка пошла к родителям, не видя и не слыша ничего вокруг. Так плохо ей было только однажды в жизни, когда она в восемь лет сильно простыла зимой. Такой же жар, озноб и адская дурнота, от которой в глазах темнело. Тогда мачеха отпаивала её настойками трав, приготовленными Урсулой, а отец заворачивал в одеяло и носил на руках, повторяя:

— Всё пройдёт, доченька! Всё пройдёт, моя дорогая крошка!

Но сейчас никто не станет лечить её и утешать. Потому что такой скверный недуг не лечится. Это дьявольское извращение, сродни тому, что заставляет Ренара де Вадинкур насиловать девушек. Она бессильно опустилась на покрытую ковром скамью рядом с родителями.

— Что с тобой? — спросила Николетт, сразу заметившая странное выражение лица девушки.

— Ничего. Ничего особенного, —прошептала та. — Просто здесь душно. Голова кружится.

Сколько Бланка просидела в такой прострации, она сама не знала. Родители вставали, уходили танцевать, возвращались. Минут на пять прибежал Дени, спросил, не хочет ли сестра потанцевать с ним, потому что сейчас будет танец, где каждый кавалер ведёт по две партнёрши.

— Не могу, братец, прости, голова болит, — неживым голосом ответила Бланка.

Она ощущала себя последней дрянью. Подставила Тьерри, причинила боль родителям, а как поступила с Изабель, даже описать нельзя.

«Представляю, какое омерзение она чувствует ко мне теперь, — думала девушка. — И без сомнения, считает меня сумасшедшей. А разве нормальная женщина станет переодеваться в мужскую одежду, чтобы соблазнить свою подругу?»

Дени вернулся со стаканом холодного лимонада. Сел рядом с Бланкой, погладил её по волосам и подал стакан:

— Выпей, сестричка! А потом я провожу тебя на балкон, постоим там, пока тебе не станет лучше.

Бланка посмотрела на него с благодарностью и быстро отпила большой глоток лимонада. И опять подумала — мне-то хорошо, у меня полно любящих родных, всегда готовых поддержать в тяжёлую пору. А бедная Изабель жаловалась, что всегда одинока, у неё нет никого, кроме отца, который предпочитает общество низкородной любовницы.

«Ради низкой похоти я предала всех, — мысленно повторяла Бланка. — И Реми, и родных, и единственную подругу».

Она решила завтра же, когда вернётся в Витри, написать Изабель письмо и попросить прощения. Словами она никогда не осмелится объяснить своих чувств. Может быть, в письме будет легче.

Когда Бланка вернулась на место, Робер вновь стоял перед родителями, на этот раз хмурый, словно обиженный.

— Танцевать можно с кем угодно, но крутиться битый час вокруг одной и той же дамы — значит, давать людям поводы для сплетен, — говорил Окассен.

— Каких сплетен, мы просто беседуем, — возразил Робер.

— Она может подумать, что ты испытываешь к ней интерес. А это абсолютно исключается.

— Почему? Она тоже дурного поведения? — спросил Робер.

Окассен пожал плечами, и на лице его отразилось пренебрежение.

— Поведение мадам де Розье — её личное дело, хотя мне очень неприятен её наряд. Приличные женщины так не одеваются. Но главное, что она вдова! И поэтому никак не может быть тебе парой.

— Почему? — снова спросил Робер, и теперь в его голосе прозвучало характерное для всех Витри надменное упрямство.

— Молодые люди женятся на девицах, а не на вдовах.

— В каком законе это сказано? — так же вызывающе спросил Робер.

Пару секунд Окассен молча смотрел на сына ледяными глазами. Тот невольно смутился и опустил голову.

— Я не ослышался? Ты споришь со мной, сын? — жёстко произнёс Окассен.

— Нет, — еле слышно ответил Робер. — Простите меня.

— Иди, милый, — вмешалась Николетт. — Ты всё понял, забудем этот разговор.

Робер кивнул и отошёл. Бланка не понимала, на чьей стороне сейчас её симпатии. Она привыкла, что отец всегда прав, но ей было жалко брата. И смелость мадам де Розье, осмеливающейся открыто носить мужскую одежду, вызывала невольное уважение.

«Жаль, что я скоро уеду, и не успею познакомиться с этой дамой, — подумала Бланка. — А с другой стороны, как хорошо, что я скоро уеду!

И всё плохое, что было в моей жизни, сотрётся навсегда».

Глава 25. Клеймо демона Асмодея

Два часа Бланка просидела в комнате хотя погода была чудесная — жаркое, как летом, солнце, голубое небо, нежный ветерок. Братья играли во дворе в конный турнир, причём, взяли для этого настоящие щиты и тупые учебные копья.

Но восторженные крики и аплодисменты под окном не привлекали девушку. Она снова и снова макала перо в чернильницу, писала, зачёркивала и снова писала. Уже три листа пергамента было испорчено, но письмо так и застряло на половине.

«Дорогая Изабель! Я чувствую глубочайшую вину перед тобой и чувствую, что должна объясниться. Как ты догадалась, это я переодевалась в мужскую одежду и представлялась моим братом Тьерри. Ни в коей мере я не хотела оскорбить тебя или высмеять. Дьявол проник в мои помыслы и заставил возжелать тебя так, как мужчины желают своих возлюбленных. Мои родители узнали об этом и объяснили всю порочность моего поведения...»

Тут в дверь постучали, и так твёрдо, что Бланка сразу поняла — это не прислуга.

— К тебе можно? — спросил Робер, просовывая голову в дверь.

— Конечно! — улыбаясь, сказала Бланка.

— Ты не хочешь съездить покататься, сестричка? Что ты сидишь здесь одна целый день?

Бланка показала на свои пергаменты:

— Письма пишу.

— Реми?

— Да.

— Потом допишешь, собирайся!

Бланка никогда не умела отказывать Роберу, как и он ей. Мигом переоделась в тёмно-синюю юбку, такую же рубашку и кожаную безрукавку, прицепила на пояс слева меч, а справа — подаренный графом стилет.

— А я уже и коней заседлал! — радостно сказал Робер. — Помчали наперегонки до околицы?

Бланка подхлестнула Гриза, и он рванул вперёд со всей страстью застоявшейся лошади. До капустных огородов на окраине деревни обгоняла Бланка, но потом каурый жеребец Робера резко вырвался вперёд и первым доскакал до каменного креста, отмечающего границу Витри.

— Ты нарочно это сделал! — смеясь, сказала Бланка. — Усыпил мою бдительность!

Робер со смехом схватил её левую косу, намотал себе на запястье и поскакал вперёд. Минут десять Бланка ехала за братом и всеми силами выворачивала ему кисть, пытаясь освободиться. Оба смеялись и нещадно обзывали друг друга последними словами. В итоге, Робер сам отпустил сестру.

— Мне ужасно грустно от того, что ты скоро уедешь, — сказал вдруг Робер.

— Мне тоже, — ответила она. — Но мы ведь можем ездить друг к другу в гости, братец!

Он вздохнул и посмотрел вдаль, на дорогу, поворачивающую за лес.

— Часто всё равно не получится, — сказал он. — Ты забеременеешь и будешь прикована к дому, а у меня большой замок и все эти хлопоты...

— Ну, не печалься, братец! — как можно веселее сказала Бланка, хотя у самой сердце сжималось. — Может, Реми найдёт службу в Париже, и тогда мы будем совсем рядом. Если честно, я не очень хочу жить в Рюффае с кучей этих странных чужих родичей.

— Да уж, шесть жён Рюффая — это нечто за пределами моего понимания, — усмехнулся Робер.

— Ну, а потом ты тоже женишься, и мы будем дружить семьями! — сказала Бланка, заглядывая брату в глаза.

Ей казалось, что он слишком грустен для простой беседы. А после этих слов улыбка совсем сошла с лица Робера, он вздохнул и отвернулся. Потом спросил:

— Ты ведь слышала на балу, как отец выговаривал мне за Монику?

— Какую Монику? — удивилась Бланка.

— Мадам де Розье.

— О! Ты уже зовёшь её по имени, хотя познакомился только позавчера? — усмехнулась Бланка.

Робер тяжело вздохнул и посмотрел прямо в лицо Бланке.

— Как ты думаешь, кто прав — я или отец?

— Что ты задаёшь дурацкие вопросы? Конечно, отец!

Робер снова отвернулся, со злостью сжал в руке ременный повод. Потом резко спросил:

— И в чём же он прав? Ему не нравится, как она одета, хотя так одевается сейчас половина дам. А как меня касаются его личные вкусы? Мне вообще всё равно, как люди одеваются, главное — что они делают.

— Тут я согласна, — осторожно сказала Бланка.

— А то, что якобы нельзя жениться на вдове — разве не чушь? Я даже спросил аббата в Розье, есть ли здесь какой-то церковный или королевский запрет. И он сказал — ничего такого нет. Тем более, Моника всего на три года старше меня.

— Ты ездил в Розье, брат? — испуганно спросила Бланка.

— Да, и что? Она вдова, ей не надо ни перед кем отчитываться. Кого хочет, того и принимает. И она очень умная, милая, добрая — такая, как наша матушка. И на всё это я должен наплевать только из-за какого-то... больного бреда?

Никогда раньше Робер не говорил с такой страстью и горячностью. Бланка проговорила хмуро:

— Мне не нравятся твои последние слова, брат.

Он быстро вздохнул и проговорил тихо:

— Да, это было гадко.

— Ты же знаешь, что отец очень любит нас всех! — воскликнула Бланка. — Всегда заступается за нас, никого из детей ни разу не ударил. Он хочет самого лучшего для нас, неужели ты не понимаешь?

— Я знаю всё это, Бланка! И я сильно люблю его. Но тут он даже мнения моего не слушает. Разве это справедливо?

— Наш батюшка — самый справедливый человек из всех, кого я знаю, — убеждённо сказала Бланка.

Робер помолчал немного, потом грустно возразил:

— Ну, к тебе-то он не слишком справедливо относился. Я имею в виду раньше.

— Когда это? — с недоумением во взгляде спросила Бланка.

— До того, как узаконил. Он же постоянно обижал тебя, шпынял ни за что. Мне так жалко тебя было.

— Что ты выдумываешь, Робер? — сердито спросила Бланка. — Он меня обожал, когда я маленькая была. На руках таскал, всегда хвалил за почерк и за фехтование...

— Нет, Бланка, — изумлённо проговорил Робер. — Неужели ты не помнишь? Это меня он всегда хвалил, а на тебя только орал, пока матушка его не останавливала.

Бланка задумалась, потом сердито потрясла головой.

— Ничего подобного не помню. Вот я спрошу его.

— Как хочешь, а только я не вру. И насчёт Моники он несправедлив. Я подожду до твоей свадьбы, не хочу сейчас разводить ссоры. Но потом буду защищать свой интерес любой ценой.

— Только не навреди ему, — тихо попросила Бланка. — Я тебя очень прошу, братец, не делай такого, чтобы отец волновался.

— Конечно, не стану, — заверил Робер. — Я буду действовать через матушку, она всегда меня поддержит.

Бланка не могла прийти в себя после слов Робера. Всеми силами напрягала память, но не могла припомнить ни одной обиды от отца. Если и было что-то нехорошее, то только в страшных снах. Может, она когда-то рассказала Роберу свои сны, а он подумал, что это правда? Не выдержав, она пошла в кухню, где Николетт варила кашу малышам.

— Тётушка, можно вас спросить?

— Конечно, дитя моё. Спрашивай, что угодно!

Голос Николетт звучал так безмятежно, что Бланке стало не по себе. Стоит ли расстраивать её? Она вдруг вспомнила, как отец ударил при ней Николетт за странное письмо с печатью, и ей стало жутко.

«Но если бы Реми получил письмо якобы от любовницы, я бы тоже страшно разозлилась, — подумала она. — Может, и ударила бы его. От ревности люди не владеют собой».

— Тётушка, правда ли отец обижал меня в детстве? — дрожащим голосом спросила она.

— А ты разве не помнишь своего детства? — спросила Николетт, оборачиваясь.

— Хорошо помню. Вот например, как я впервые написала письмо Реми. Батюшка диктовал мне, а потом сказал — молодец, ты так быстро пишешь, как будто тебе не шесть лет, а сорок шесть.

Николетт так пристально посмотрела на неё, что Бланка насторожилась.

— Разве такого не было, тётушка? — быстро спросила она.

— Было, — без улыбки ответила та.

— Ещё помню, отцу плохо стало, он испугался вашей старой кошки. А я выкинула кошку за дверь и рассказала ему сказку, чтоб успокоился. Потом Урсула пришла и утащила меня.

— Да, было такое. Ну, значит, ты всё правильно помнишь, детка!

Николетт поставила кастрюлю с кашей на стол, обняла Бланку и прижала к себе.

— Почему ты вдруг спросила про это? — спросила Николетт.

В голосе мачехи послышалось лёгкая тревога. Бланка просто ответила:

— Робер сказал, что отец часто обижал меня в детстве.

Николетт промолчала. Потом тихо проговорила:

— Ты всегда очень любила отца. Сильнее, чем все другие дети. Да и он тебя любил, просто по молодости не умел это показывать.

— Мадам! Мессир ! — закричал под окном конюх Матье. — Барон де Рюффай приехал!

Николетт вздрогнула. С тревогой посмотрела на Бланку.

— Почему так рано? До свадьбы ещё три дня. У нас же ничего не прибрано, не украшено!

Она схватила с крючка на стене свой платок, который всегда повязывала, когда приходили чужие мужчины.

А Бланка уже не слушала. Она выбежала во двор, помчалась навстречу гостям, с радостным смехом повисла на шее Реми. Но он почему-то улыбался странной, словно замороженной улыбкой и поцеловал её в ответ всего один раз. Барон де Рюффай тоже был непривычно серьёзен. Ни матери Реми, ни других родичей с ними не было, если не считать двух пожилых дам в богатых платьях.

— Добрый день, мессир барон! — сказала Николетт на пороге. — Простите, что не встречаем вас, как положено. Почему же вы не выслали гонца с предупреждением?

Видя, что Рюффай не улыбается, как обычно, она спросила испуганно:

— Что-то случилось?

— Пока не знаю, мадам де Витри, — сдержанно проговорил Рюффай. — А где ваш супруг? Разговор предстоит серьёзный.

Николетт переглянулась со свекровью, также вышедшей в гостям, потом с Бланкой. Они прошли в трапезную, подали Рюффаям вина. Барон залпом выпил свой кубок, Реми даже не дотронулся. Он держал Бланку за руку, но почти не смотрел ей в лицо.

— Что происходит, свет мой? — шёпотом спросила она.

И тут явился Окассен, за которым Лулу сбегала в сыроварню. Он сразу понял, что творится неладное, но вежливо поздоровался и сел на своё место.

— Не буду ходить вокруг да около, — сказал Рюффай. — До нас дошли слухи о сватовстве Вадинкура, и о том, что он похитил мадемуазель Бланку. Конечно, хотелось бы, чтобы нам написали об этом, но вы почему-то предпочли молчать...

Голос его звучал неприязненно. И таким же тоном ответил Окассен:

— Так ведь мы отказали им. И Бланка благополучно сбежала от мерзавца. Сейчас дело в графском суде. Мы предполагали рассказать вам всё на свадьбе.

— На свадьбе, друг мой, может быть уже поздно, — язвительно проговорил Рюффай.

Тут дверь отворилась, вошли Робер и Дени. Окассен молча показал им на обычные места за столом. Рюффай кивнул юношам и продолжил:

— Насколько я знаю, Бланка провела с Вадинкуром всю ночь...

— Нет, не всю, — вызывающе произнесла девушка.

Она поняла, на что намекает Рюффай, и её затрясло от ярости.

— Я пробыла там, самое большее, два часа, учитывая то время, пока переодевалась и заговаривала зубы страже. А ночевала я в доме священника в деревне Тарли.

— Подожди, дочь, — перебил её Окассен и, надменно вскинув голову, обратился к Рюффаю. — Вы намекаете на то, что моя дочь вернулась от Вадинкура обесчещенной?

— Я не утверждаю, — не смутившись, ответил барон. — Но вероятность этого велика. Мы просто хотим убедиться, что наши интересы не пострадали.

— Я что-то не понимаю, — вновь вмешалась Бланка. — Вы думаете, я переспала с этим уродом, а потом вернулась домой, как ни в чём не бывало? По-вашему, я полная идиотка?

— Нет, мадемуазель, — ехидно улыбнулся ей Рюффай, — как раз наоборот!

— Вы хотите разорвать помолвку? — резко спросил Окассен, подавшись вперёд.

— Зачем же, если нет никаких оснований, — с преувеличенным добродушием произнёс Рюффай. — Мы лишь просим доказательств, что наша честь не пострадала.

— Каких доказательств? — нервно спросил Окассен.

Рюффай показал на пожилых дам, приехавших с ним:

— Позвольте представить, это моя кузина, мадам де Лагар и тётя моей супруги, мадам д'Эффине. Дамы присутствовали на множестве родов в благородных семьях, поэтому без труда отличат девицу от женщины. Пусть они освидетельствуют мадемуазель Бланку, в присутствии ваших дам, конечно. И если всё в порядке, свадьба состоится, как мы и договаривались.

— Что? — в гневе закричал Окассен, вскакивая с места. — Вы смеете сомневаться в моей дочери? Хотите осматривать её, как публичную девку? Да я после этого и знать вас не желаю!

— Подожди, Окассен! — вскрикнула Николетт. — Если Бланка не против, почему бы не пойти навстречу?

— Закрой рот! — рявкнул он. — Я не позволю позорить свою дочь. Мы ей безоговорочно верим. А если эти люди сомневаются, значит, нам не о чем с ними говорить.

Бланка с ужасом посмотрела на Реми. Тот проговорил с трудом, словно всеми силами сдерживался от слёз:

— Я тебе верю, любовь моя. И ничего не требую.

— Вы слышите, мессир барон? — вскрикнула Николетт. — Ваш сын доверяет слову Бланки.

— Он молодой влюблённый дурачок, сударыня, — усмехнулся Рюффай. — Но мы-то с вами — люди взрослые, и знаем, что если девица впускает кавалера в свою спальню без венчания, то доверия ей мало. Если был один, почему бы не впустить и другого?

— Вы о чём сейчас говорите, барон? — медленно проговорил Окассен, в упор глядя на Бланку. — Намекаете, что моя дочь и ваш сын...

— Я не намекаю, а говорю, как есть. Мадемуазель Бланка всегда держалась с Реми не слишком строго. То в луга ездила с ним вдвоём, то в спальню к себе допускала. Конечно, сын говорит, что ничего всерьёз не было. Но раз девица на такое способна...

Окассен смотрел на Бланку так, словно хотел сжечь её глазами.

— А можно мне спросить? — вдруг взорвался молчавший до сих пор Робер. — Откуда вам, мессир барон, известны такие подробности?

— Так сын сам мне рассказывал, — воскликнул Рюффай. — Нрав у него такой — добрый, доверчивый. Любой вокруг пальца обведёт, кому же защищать его, как не отцу.

— Ты что, чокнутый, Реми? — гневно спросил Робер. — Зачем ты это рассказывал, чёрт побери?

Реми молча опустил голову, а Рюффай воскликнул язвительно:

— Простите, молодой человек, но в нашем-то роду чокнутых нет!

Окассен и Робер одновременно вскочили и выхватили мечи из ножен.

— Сначала вы оскорбили мою сестру, сударь, теперь моего отца! — крикнул Робер. — Такому прощения нет. Выходите во двор и готовьте меч, иначе я зарублю вас прямо здесь!

— Оставь его мне, сын! — возразил Окассен. — А сам вырежи язык молодому мерзавцу, чтобы меньше им трепался!

Возник страшный переполох, женщины завизжали, одна из старух, привезённых Рюффаем, побежала к выходу и упала во весь рост. Это происшествие внесло маленькую заминку, чем воспользовалась Бланка. Она с рыданием бросилась на шею Реми, и он прижал её к себе, тоже сотрясаясь от слёз.

— Отстаньте он нас все, пожалуйста! – крикнула Бланка. — Не хотите делать свадьбу, не надо! Мы уедем и обвенчаемся в первой попавшийся церквушке. Не надо нам ни вашего приданого, ни денег, вообще, ни черта от вас не надо!

— Пойдём отсюда, жена моя, — сказал Реми. — Уедем в Орлеан, к герцогу. Он обещал помочь мне, если понадобится.

Все мгновенно замолкли, только Николетт сказала тихо:

— Что же вы творите со своими детьми, господа? Как же вам их не жалко?

Неизвестно, что подействовало сильнее, то ли голос Николетт, такой нежный и одновременно суровый, то ли вид Бланки и Реми, обнявшихся, словно перед смертью, но мужчины мгновенно остыли. Первым очнулся Робер. Вложив меч в ножны, он шагнул к Реми и сдержанно произнёс:

— Прости меня, я всего лишь защищал сестру.

Реми молча кивнул. Тогда его отец тоже пробормотал:

— Извини, Бланка. Если сын так настаивает...

— Мне всё равно, что вы думаете обо мне. Но вы оскорбили моего отца, сударь, — сердито ответила она.

— Бланка, довольно уже, дочь! — крикнула Николетт.

И это оказалось последней каплей. Окассен положил свой меч на стол и молча вышел из трапезной. Лицо у него было странно застывшим, он как будто никого вокруг не видел. Николетт бросилась за ним, следом побежали Бланка и Реми.

— Что это с ним? — громким шёпотом спросил Рюффай у сидевшей напротив мадам Бланки. — Не припадок ли начался?

— О, не дай Бог, сударь! — перекрестившись, ответила та.

Через полчаса вся усадьба знала — хозяин снова занемог, чего не бывало с ним уже много лет. Он лежал в кровати, спрятавшись с головой под одеялом, и отказывался разговаривать с кем-либо, кроме Николетт. Да и её толком не узнавал, называл не по имени, а «подружкой». Бланка, рыдая, уговаривала:

— Батюшка, ну посмотрите на меня, это же я, Бланка, ваша дочка!

— Уйди, девица, — глухим голосом повторял он — Моя Бланка — маленькая крошка, невинный ангел. А ты шлюха, у тебя на лбу клеймо Асмодея.

Пришли старшие сыновья, мадам Бланка и Рюффай. Окассен затрясся при виде их, рот у него скривился, зрачки страшно расширились.

— Кто эти люди? Прогони их, подружка! Они заберут меня в тюрьму!

Робер посмел приблизиться, но Окассен только вскрикнул и закрылся головой в подушки.

— О, совсем с ума съехал! — заключил Рюффай. — Пойдёмте отсюда все, пусть мадам сама с ним занимается.

Как ни в чём не бывало, он обратился к Роберу:

— Полагаю, вы теперь здесь за старшего? Что будем со свадьбой делать? Предлагаю просто обвенчать молодых в вашей церкви а потом отправиться к нам в Рюффай и устроить праздник там. У меня уже всё готово, и гости приглашены.

— До свадьбы ещё три дня, мессир барон, — с достоинством ответил Робер. — Давайте не будем торопить события. Урсула сейчас готовит лекарство, которое всегда помогало отцу. Давайте подождём.

Он отвернулся в сторону и тихо добавил:

— Если сестра не против, я не буду возражать, чтобы ваши дамы освидетельствовали её. Не вижу в том никакой угрозы для нашей чести, потому что уверен в своей сестре.

Глава 26. Письмо хозяину, письмо хозяйке

Окассен проспал до позднего вечера, а проснувшись, назвал Николетт по имени и пожаловался на сильную головную боль. Она снова напоила его лекарством и осталась бодрствовать рядом.

— Идите поспите в нашей спальне, матушка, — уговаривал Робер. — Мы с Дени здесь подежурим. Вам надо отдохнуть, не дай Бог, тоже заболеете.

— Нет, мальчики, — грустно ответила она. — Вдруг он проснётся и испугается. Если меня совсем сморит, я тут посплю.

Урсула пришла часа за два до рассвета и обнаружила в коридоре, у порога спальни Бланку и Реми. Они сидели прямо на полу, голова Бланки лежала на груди Реми. Оба дремали и не проснулись даже от звука шагов Урсулы. Она наклонилась и потрясла Бланку за плечо.

— Иди в свою спальню, — негромко сказала она. — Ложись в кровать и поспи по-человечески. Что толку тут сидеть.

— А вдруг тётушке понадобится помощь? — жалобно спросила Бланка.

— Я тут останусь. Если что, позову вас.

Молодые люди встали. Бланка шагнула к своей комнате, но не могла отпустить руки Реми, и он тоже смотрел ей в лицо отчаянными глазами.

— Иди ложись с ней, — велела Урсула. — Чего тут церемонии разводить.

— Мы оставим дверь открытой, — тихо сказал Реми.

— Да какая теперь разница! — с невесёлой усмешкой сказала Урсула.

Она без стука вошла в спальню супругов Витри. Они спали почти в той же позе, что и Бланка с Реми — голова Николетт лежала на груди мужа. Но она не раздевалась, дремала поверх одеяла в измятом платье. Урсула осторожно разбудила её.

— Иди вниз, поспи там. Мы постелили тебе на лавке в трапезной, — тихо сказала она. — Я посижу с ним.

— Не надо, что ты! — смущённо ответила Николетт.

— Не изводи себя, а то молоко пропадёт. Нам только детского визга сейчас недоставало! — строго сказала Урсула.

Николетт послушалась, даже переоделась в ночную рубашку и удалилась вниз. Урсула сидела около кровати больного до самого утра, пока в соседнем покое не заплакал младенец.

— Николетт, малыш плачет, — не открывая глаз, пробормотал Окассен. — Иди, покорми!

Урсула удовлетворённо кивнула и, смочив полотенце в умывальном тазу, протёрла больному лицо. Он вздрогнул и сразу сел в подушках, подозрительно глядя на женщину.

— Доброе утро, — сказала она. — Ну, как ты?

— Зачем ты здесь? — хмуро спросил он. — Не приставай ко мне! У нас ничего не может быть, я останусь верен своей жене.

— Голова болит? — перебила его Урсула.

— Не болит, а какая-то мутная.

— Значит, надо ещё выпить лекарство, — сказала она. — Только сначала я принесу тебе чего-нибудь поесть.

— Пусть Николетт принесёт. Где она? — тревожно спросил Окассен.

— Пошла ребёнка кормить. Не дёргай её, она и так всю ночь не спала!

— Я не хочу брать еду из твоих рук, — нервно проговорил Окассен. — Ты вечно пытаешься меня соблазнить, подливаешь мне всякие зелья...

— Давай переоденем эту рубашку, — ответила она, словно не слыша его слов. — Она вся пропотела за ночь.

Достала из ларя чистую рубаху, подала Окассену, и он послушно переоделся сам.

— Ты умная, Урсула, — глядя в пространство, сказал он. — Всегда была умная, но одной простой вещи не понимала. Бывает похоть, от которой полчаса сладко, а потом десять лет противно. А бывает чистая любовь, от которой хорошо на душе целую вечность. У нас с тобой была только похоть. А теперь то же самое у меня к твоей Дезире. Но ты не волнуйся, я никогда в жизни не изменю Николетт. Потому что она — моя чистая любовь.

— Я знаю, — спокойно ответила Урсула. — Полежи спокойно, сейчас я кликну служанку, чтобы принесла тебе завтрак.

Он закинул руки за голову и уставился в потолок расслабленным взглядом.

— А эти сволочи уехали? — спросил он, куда Урсула вернулась из коридора.

— Какие? — осторожно спросила она.

— Ну, Рюффай и его паскудный сынок?

— Нет, они здесь. Ждут свадьбы. Всё уладили мирно, не тревожься из-за этого.

— Как же мне не тревожиться, когда этот ублюдок сам сбил девочку на грех, а потом облил её грязью! — вмиг разъярившись, крикнул Окассен.

Урсула снова протёрла ему лоб мокрым полотенцем.

— Ничего такого не было, — Мы осмотрели Бланку, она сама настояла. Дочь твоя — честная девица, и Реми дальше поцелуев не заходил.

— Как вы посмели, — стиснув зубы, проговорил Окассен, — как вы допустили, чтобы какие-то чужие старухи трогали моё дитя своими грязными лапами?

— Никто её не трогал, кроме меня, — сказала Урсула, нажимая ему на плечи, чтобы уложить обратно на подушки. — Это бабки просто сбоку постояли. Думаешь, я бы позволила всяким прихвостням Рюффая касаться моей дочери?

Тут в дверь постучали. Лулу принесла кашу и молоко. А за спиной у неё болтался Тьерри, непривычно серьёзный и взволнованный.

— Ты очень кстати пришёл! — сказала Урсула и втолкнула его в комнату — Давай посиди с отцом, повесели его, пока он ест. А я сбегаю за лекарством.

Потом Окассен спал до вечера, и Урсула сажала у его постели всех детей по очереди. Между тем Робер съездил в церковь и сообщил аббату, что венчание состоится завтра утром, как и планировалось. Управляющий вызвал из деревни крестьян, которые обычно занимались забоем скота, и те погнали на задний двор телёнка, барашка и двух поросят, которых указала Николетт. Жизнь шла своим чередом, словно в Витри всё было в порядке.

Вечером Окассен проснулся как раз во время дежурства Бланки и Реми. Они сидели напротив его кровати, рука в руке, и лица у обоих были бледные, тревожные, но вместе с тем счастливые.

— Сейчас день или вечер? — хрипло спросил Окассен, глядя на закрытые ставни.

— Вечер. Скоро ужинать будем, — быстро ответила Бланка. — Как вы себя чувствуете, батюшка?

— Ещё не знаю, — задумчиво сказал он. — Но голова не болит. А что там за шум?

— Слуги разделывают туши, — пояснила Бланка. — Завтра же свадьба.

— Выходит, я двое суток проспал?

— О, вы ничего не потеряли, — с улыбкой проговорила Бланка. — Там только разговоры об угощении, да как украсить дом, да как рассадить бабушкину родню, чтоб никто не обиделся.

— Тогда в самом деле, ничего не потерял. А ваша мать приехала?

Этот вопрос относился к Реми. Тот ответил слегка смущённо:

— Да, и два брата.

— Знаешь, дочь, будет лучше, если я выйду к ужину со всеми, — сказал Окассен. — Я чувствую себя неплохо, и не хочу, чтобы сплетничали о моём нездоровье. Позови мать, пусть поможет мне причесаться и одеться.

— Сию минуту! — воскликнула Бланка, вскакивая с места.

Но сначала бросилась к отцу и поцеловала его несколько раз.

— Вы больше не сердитесь на нас, батюшка?

— Нет.

— И на Реми? Пожалуйста, скажите, что вы не сердитесь на Реми! — умоляюще сказала она.

Окассен пристально посмотрел на будущего зятя и спокойно сказал:

— Не сержусь. Но его отца я не скоро смогу простить.

— Я и сам пока не простил его, — сдавленно проговорил Реми. — Во всяком случае, не скоро смогу доверять ему.

Николетт настаивала, чтобы муж остался в кровати до завтрашнего утра, но он добился своего — оделся, побрился и вышел к ужину, держась, как ни в чём не бывало.

— Кузен, да ты в полном здравии! — воскликнул один из двоюродных братьев Окассена. — А тут наболтали, что ты снова занемог этим самым... в общей, своей старой хворью.

— Глупости, — отмахнулся Окассен. — Просто голова болела.

В середине ужина Робер вышел во двор, словно бы по естественной надобности, а на самом деле — поспешил к воротам. Его конь, уже под седлом, стоял здесь, и слуга с готовностью вскочил со своей обычной лавочки:

— Всё готово, мессир Робер. Отпирать?

— Нет, не сейчас, — ответил юноша. — Я приду, как все улягутся и стукну тебе в окошко.

— Вы только покрепче стучите, когда вернётесь, мессир Робер. Я сплю, как убитый, особо в середине ночи, — ухмыляясь, сказал слуга.

Робер решительно тряхнул головой.

— Я только на рассвете вернусь.

Он направился назад, к дому, когда вдруг услышал в темноте, под деревьями, негромкий разговор. Говорили два голоса — мужской и детский или женский.

— Вот это — хозяйке дома, сегодня. А второе — хозяину, после венчания. Не перепутаешь?

— Нет.

— Давай, иди.

Из сада показалась невысокая фигурка. Это был один из слуг, приехавших с гостями, мальчик лет двенадцати. Робер не мог припомнить, у кого именно он служил. Да и занимало его сейчас другое. Он пошёл в сад, желая увидеть того, кто дал мальчишке что-то «для хозяйки и хозяина» — явно, подмётные письма!

В глубине сада слышался шорох, но разглядеть кого-либо в темноте Робер не мог. Он пошёл на звук и громко позвал:

— Эй, кто здесь!

Конечно, никто не отозвался. Робер вынул меч из ножен и поспешил за удаляющимся шумом, пока не выскочил на лужайку, где находилась скамья, сделанная из поваленного дерева. Днём здесь вечно сидели Бланка и Реми. И сейчас в бледном свете луны мелькнули два тела, раздался сдавленный стон, быстрое дыхание, потом что-то похожее на звук поцелуя.

— Тут кто-то есть! — пискнул девичий голос.

— Беги, — шепнули в ответ.

Прямо навстречу Роберу помчалась молодая служанка, сопровождавшая, кажется, мать Реми Рюффая. Она едва не налетела на Робера, ойкнула и побежала влево. Вторую фигуру юноша ухватил за плечо.

— А ну, стой!

— Стою, — насмешливо ответил голос Тьерри. — А ты что, подглядывал за нами, как старая сплетница, брат?

— Больно надо! — презрительно ответил Робер. — Я тут заметил в саду человека, который послал к нашим родителям мальчишку с подмётными письмами. Хотел поймать его, а тут ты... нашёл место!

— Зато в этом месте мне показали просто изумительную штуку! — восторженно сказал Тьерри. — Я о таком слышал, но не верил, что люди это взаправду делают.

— Мне неинтересно, — сердито отозвался Робер. — Теперь я этого мерзавца не поймаю!

Он вложил меч в ножны и направился назад, к крыльцу. Тьерри побежал за ним.

— А знаешь, что это значит, братец? — быстро спросил он.

— Да отстань ты со своими грязными шашнями! — крикнул Робер.

— Я про твоего злодея в саду, — ответил Тьерри. — Ведь это кто-то из гостей.

Робер остановился и озадаченно уставился на младшего брата.

— А ведь верно! Чужих во дворе нет, ворота уже на запоре. Кто же это может быть, Тьерри? Родственники отца? Рюффай? Или родичи с его стороны?

— Или кто-то из чужих слуг, — продолжил Тьерри. — Знаешь, есть такое понятие, слуга двух господ.

— Чёрт возьми, Тьерри! Враг у нас прямо под носом, а мы и не знаем, кто он! — с досадой проговорил Робер. — Пожалуй, мою поездку придётся отменить.

— А куда ты собрался ехать на ночь глядя? — удивлённо спросил Тьерри.

Робер не ответил. Он быстро шёл к воротам, а младший брат бежал за ним, восклицая:

— Тоже завёл себе милашку, да? В деревне? И какая она — блондинка, брюнетка?

— Отвали, — невыразительно ответил Робер.

Дойдя до ворот, он велел слуге расседлать своего коня и не забыть спустить с цепи собак на ночь.

— Ну, скажешь ты, чёрт побери? — спросил Тьерри, едва они отошли от слуги.

— Я не собираюсь ни с кем обсуждать свои личные дела, — серьёзно ответил Робер. — Вон, наш зять поделился, так сказать, секретами с родным отцом, и что из этого вышло.

— А я и так знаю, — обиженно проговорил Тьерри. — Это блондинка из Розье. Та, у которой все сиськи наружу.

Робер остановился, схватил младшего брата за грудки и поднёс ему к носу кулак.

— Ещё раз так скажешь о ней, всю рожу разобью. Понял?

— Да, монсеньор, — язвительно ответил Тьерри.

Ужин уже подошёл к концу. Гости ещё болтали за столом, но слуги уже убирали грязную посуду. Сегодня решили не засиживаться допоздна, потому что настоящий пир был назначен на завтра. Да и большая часть родственников Окассена должна была приехать прямо к венчанию.

Робер поспешил к матери, которая распоряжалась на кухне. Вид у неё был немного усталый, но счастливый.

— Как батюшка себя чувствует? — первым делом спросил Робер.

— Хорошо, слава Господу. Лишь бы никто не разволновал его снова в ближайшие дни, — ответила Николетт.

Робер взял её за рукав и отвёл в угол, подальше от служанок.

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить. Вам никаких писем сегодня не передавали?

— Нет, — ответила Николетт, и улыбка тотчас сошла с её лица.

— Пожалуйста, если передадут, не разворачивайте, не смотрите, от кого, сразу отдайте мне, — серьёзно проговорил Робер.

Николетт побледнела, опустила глаза.

— Сынок, в этих письмах иногда пишут такие гадости.. Я не хотела бы, чтобы ты видел это, ангел мой!

— Я никогда в жизни не поверю ничему плохому о вас, — глядя в глаза матери, ответил он. — Они собираются и отцу всучить свою писанину, завтра после венчания. Я сам прослежу, чтобы он не прочитал.

Робер уже ушёл с братьями к себе во флигель. Гости тоже должны были ночевать там, поэтому всех старших сыновей Витри временно переселили в одну комнату. Не успели они улечься, как в окошко постучали. Робер открыл ставни. Это была мать.

— Возьми, — негромко сказала она, передав ему маленький свиток пергамента. — Я не читала.

— А чей слуга вам это отдал? — так же тихо спросил Робер.

— Мальчик-грум, который приехал с твоим дядей Альомом.

— Я займусь им с утра, — пообещал Робер, — спокойной ночи, матушка, храни вас Святая Дева.

Николетт перекрестила его и ушла. Робер немедленно развернул письмо. Оно было не подписано, без печати. Двенадцатилетний Мишель заглянул в письмо, но Робер тотчас отпихнул его:

— Не суй нос, щенок!

Он отошёл к единственной свече, горевшей на столе около умывального таза. Прочитал и замер: «Прекраснейшая мадам де Витри! Я сегодня не могу отвести от вас глаз. Помните ли вы, что когда-то я молил вас о любви, а вы безжалостно отказали? Может быть, время сделало вас более сострадательной? Прошу вас о встрече завтра на рассвете, в вашем саду около скамьи. Клянусь, это будет просто разговор. С искренним восхищением, вы знаете кто».

Дени, тоже читающий через плечо Робера, воскликнул возмущённо:

— Назначать свидание замужней даме в её же доме — это просто верх наглости!

— И кто это? — с недоумением спросил Робер. — Матушка сказала, что письмо принёс слуга дяди Альома. Но не может же это быть он?

— Конечно, нет, — согласился Дени. — Но мы легко можем узнать автора.

— Пойти на свидание вместе матушки?

Посовещавшись, они решили отправить на встречу Тьерри. Он всё равно просыпается раньше всех в доме.

— Только не вступай с ним в разговоры. Просто посмотри, кто это, — велел Робер.

Но в то утро раньше всех проснулась Бланка. Она надела обычное домашнее платье и, не заплетя волос, выбежала на крыльцо. Ясное небо предвещало солнечную погоду, но с утра было прохладно, и девушка пожалела, что не взяла плащ.

Справа послышалось тихие шаги. Она обернулась и тут же бросилась навстречу Реми. Он обнял её и сразу завернул в свой плащ.

— Доброе утро, моя радость! Ты хорошо спала?

— Если честно, не очень, — с робкой улыбкой ответила Бланка. — Мне сны странные снились, и я всё время просыпалась от них.

— А что именно? Моя матушка умеет толковать сны, я спрошу у неё, как только она проснётся.

— Сначала господин одноглазый приснился. Он какую-то гадость мне сказал, вроде как я стану чьей-то любовницей. Я ему сказала, что шутка дурацкая. А отец будто заставил меня извиняться.

— Так это не сон, милая. Такое на самом деле было. Мы приехали к вам на какой-то праздник. И играли во дворе, бились на мечах. Потом мой отец позвал нас и налил мальчикам сидра, а тебе вина. Вот тогда одноглазый сеньор и привязался к тебе.

— И отец заставил меня извиняться? — недоверчиво спросила Бланка.

— Да. Но ты не стала. Взяла меня за руку и увела во двор.

— — Почему ты помнишь это, а я нет? —удивлённо пробормотала девушка.

— Может, потому что я старше. Мне было тогда уже лет восемь-девять.

Они прошли до ворот и открыли дверь в башенку.

— Кто там? — сонно спросил слуга, ночевавший в будке у ворот.

— Это я, Матье, мадемуазель Бланка и мой муж.

Они поднялись на самый верх, и там Реми прижал Бланку к себе и осыпал множеством поцелуев.

— Ты даже не заметила? Ты сказала обо мне «мой муж», — восторженно сказал он.

— Ну, и что? Я давно тебя так зову с тех пор, как мы поменялись крестами, — удивлённо ответила она.

— Но это было между собой, а теперь ты сказала другому человеку.

Бланка прижалась лицом к груди Реми и быстро проговорила:

— Мне так страшно, Реми! Осталось всего несколько часов, и я боюсь, что всё вдруг обрушится. Уже два раза я чуть не потеряла тебя.

— А ты не отходи от меня ни на шаг, — сказал он. — И ничего не случится.

— Мне же надо будет переодеться, причесаться, — прошептала она. — Значит, придётся разлучиться на час, а то и больше.

— Я сяду под дверью твоей комнаты и буду ждать, — нежно проговорил Реми. — И если хочешь, буду разговаривать с тобой через дверь.

— Хочу, — сказала Бланка, и поцеловала его в губы.

Они стояли, обнявшись, наверное, целую вечность, пока слуга не крикнул снизу:

— Мадемуазель Бланка, вас звали домой!

Тем временем Тьерри вернулся в спальню и потряс за плечо спящего Робера.

— Проснись, братец! Я видел его!

Робер сразу сел в постели и быстро спросил:

— И кто это?

— Сроду не поверишь! — возбуждённо проговорил Тьерри. — Это сын Рюффая!

— Что?! — вскрикнули хором Робер и проснувшийся Дени.

— Реми? — с ужасом спросил Робер.

— Реми уже битый час слюнявится с Бланкой на башне, — насмешливо сказал Тьерри. — Нет, это старший сын, не помню, как его зовут. Он довольно старый хрен, лет тридцать, не меньше.

Глава 27. Свадьба

К великому огорчению Робера, он никак не мог поговорить с матерью наедине. Она то хлопотала на кухне, то наряжала младших детей, а потом и вовсе удалилась в спальню Бланки вместе с другими дамами, которые вызвались наряжать невесту.

— Ну, оттуда-то её можно позвать, — сказал Дени. — Пойдём, постучимся, в этом нет ничего неприличного.

Братья поднялись наверх и наткнулись на Реми, сидевшего прямо на полу под дверью спальни. Он был уже в венчальном кафтане из красно-золотой ткани, сделанной Бланкой, в чёрных штанах из фландрского трико и башмаках с длинными носами по последней моде.

— Охраняешь дверь, как верный пёс? — усмехнулся Робер.

— Я обещал Бланке, что буду тут всё время, — серьёзно ответил тот.

Братья переглянулись. И как теперь поговорить с матерью о сыне Рюффая, если Реми придумал тут торчать?

Они спустились во двор, где к ним немедленно подскочила Лулу. Ради праздника Николетт подарила девчонке новое платье, ярко-жёлтое, с малиновой шнуровкой на корсаже. А в волосы себе Лулу натыкала полевых цветов и фазаньих перьев, которые выпросила у Бланки после какой-то охоты.

— Ох, Лулу, ты прямо принцесса! — воскликнул Робер.

Она захихикала от удовольствия, но тут же поманила юношей за дровяной сарай.

— Мы там с мессиром Тьерри поймали негодяя!

— Кого?

— Малолетнего негодяя, который разносит злодейские письма! — заговорщическим шёпотом пояснила Лулу.

За сараем Тьерри и Мишель прижимали к стене мальчишку-грума, которого Робер видел вечером во дворе.

— Ах, вот, кто этот злодей! — воскликнул Робер. — А ну-ка, подавай сюда второе письмо, которое тебе дали для нашего отца!

— Да как же я отдам, молодой сеньор! — захныкал мальчишка. — А тот мессир, который дал мне письмо, он же ругаться будет! И денежку назад отберёт!

— Не отдашь? — грозно спросил Робер. — Да я тебе сейчас оба уха отрежу! И нос впридачу!

Чтобы угроза выглядела достоверной, Робер вытащил из ножен кинжал и поднёс его к голове мальчишки. Тот заревел, и Лулу жалостливо сказала:

— Может, не надо, мессир Робер? Он ребятёнок ещё.

— Подождите-ка! — быстро сказал Тьерри. — Подержи его, Робер, я вернусь через минуту!

Он умчался в дом и, действительно, скоро вернулся. Хитро ухмыляясь, Тьерри вытащил из кармана маленький свиток пергамента. Показал его арестованному груму:

— Вот, сейчас поменяем твоё письмо на это. И мессир, который дал его тебе, ни о чём не догадается!

— А что тут написано? — спросил Робер.

Не дожидаясь объяснений Тьерри, развернул свиток и расхохотался. На пергаменте была нарисована голая девица с огромным бюстом и розой внизу живота. Остальные, включая Лулу, тоже смеялись до слёз, пока Дени не спросил:

— Вот это вы собираетесь отцу вручить?

— Ну, он же не узнает, что это от нас, — бойко ответил Тьерри. — Пусть тоже посмеётся!

Мальчишка-грум вытащил свой пергамент и отдал Роберу. По мнению братьев, письмо было на редкость странное: «Любезный шевалье! Прошу простить меня за то, что не посещал вас столь долго. Предполагаю, что вы всей душой скучали по мне. В ближайшее время обещаю явиться к вам. Глубоко надеюсь,что мы останемся вместе уже навсегда. Искренне ваш, Морис де Филет».

— Кто это? — изумлённо спросил Дени.

— Как-то двусмысленно звучит, — сказал Тьерри. — Если бы женщина писала, ещё можно понять, а тут какой-то Филет!

— Я где-то слышал это имя, — задумчиво проговорил Робер. — Но не помню, где. В любом случае, надо матушку спросить.

Приехали новые гости — братья и племянники мадам Бланки со своими семьями. Окассен сам встречал их во дворе и командовал служанками, подносившими кубки с вином. Новоприбывшие не заходили в дом, предполагая сразу отправиться в церковь. Двор гудел от весёлых голосов, смеха и детского писка. Все ждали жениха и невесту, деревенские музыканты держали наготове инструменты, чтобы заиграть сразу, как только те выйдут. За воротами толпились самые любопытные из крестьян, которым не хватило терпения встретить молодых у церкви.

— Идут! — закричал Кантен, пятый из братьев Витри.

Сначала вышла Николетт, настолько красивая в голубом шёлковом платье и серебристой шляпке-филле, что гости дружно заапдодировали. За руку Николетт вела малыша Тибо, тоже одетого в голубое с серебряным. Эти же цвета повторялись в костюме Окассена и в нарядах всех сыновей, включая малютку Алара, которого нянька вынесла следом за Николетт.

— Сойдите все с крыльца! — звонко крикнула Николетт. — Музыка!

Деревенский оркестр заиграл не совсем стройно, но в общем шуме это было незаметно.Реми и Бланка вышли, держась за руки, и толпа восторженно забила в ладоши. Оба были одеты в красное с золотым, с одинаковыми поясами, которые заранее купил барон де Рюффай. На голове у Реми был тонкий золотой обруч, а косы Бланки, скрученные в кольца по бокам головы, были украшены сверкающей золотой сеточкой.

— Принц и принцесса! — выкрикнула Лулу, и все разразились добродушным смехом.

Слуги подвели Реми жеребца, покрыто длинной золотистой погодой. Он сам подсадил Бланку в седло, потом сам вскочил сзади. Так они и ехали до церкви, а за ними тянулись длинная вереница родственников, гостей, слуг.

— Красиво, конечно, но странно, — говорили старшие родственницы со стороны мадам Бланки. — Обычно ведь жених и невеста едут в церковь по отдельности.

— Ну, а наши до того любят друг друга, что пожелали ехать на одном коне и туда, и обратно, — с гордостью проговорила мадам Бланка. — Мы не стали спорить. Ведь эта первая настоящая господская свадьба в нашем доме за последние полвека!

А ведь действительно, заахали гостьи. Окассен в своё время обвенчался с Николетт без помолвки и оглашений, свадьбу тоже не делали. Его родители поженились в Суэзе. А что было раньше, мало кто помнил.

Окассен снял дочь с коня и ввёл её в церковь за руку. Семья Витри и их гости заняли скамьи в левой части нефа, приглашённые со стороны жениха — справа.

— Батюшка, — еле слышно проговорила Бланка, — мне так страшно!

— Почему, доченька? — взволнованно спросил Окассен.

— Я так долго ждала этого. Ужасно боюсь, что всё сейчас сорвётся.

— Не думай об этом, всё будет прекрасно, — сказал он, погладив Бланку по щеке.

— Скажите, вы обижали меня в детстве? — с трудом сглотнув, спросила Бланка.

Окассен быстро заморгал, отвернулся на миг, потом посмотрел Бланке в лицо.

— Да. Я и тогда стыдился этого, но был не в себе, и творил много всякой дряни. Прости меня за это, крошка.

Бланка заулыбалась.

— Мне не за что прощать. Я этого не помню. А теперь уже пора!

Она показала на алтарь. Окассен встал и повёл дочь за руку.

— Ну, всё! — прошептал Реми на ухо Бланке, едва они отошли от алтаря, уже с венчальными кольцами на руках. — Тебе больше не страшно? Мы теперь вместе навсегда!

Бланка засмеялась радостным смехом. Всё вокруг казалось ей неописуемо прекрасным — её счастливые молодые родители, красавцы братья, верные слуги, добрые родичи. И только одно на миг омрачило настроение Бланки — печальное и обиженное лицо Изабель де Люссон, приехавшей на праздник с отцом и кузенами. Изабель смотрела на Бланку как беззащитный щенок, выброшенный на улицу, как преданный слуга, которого выгоняют просто потому, что нечем платить.

Во время свадебного пира Бланку и Реми усадили во главе стола, там, где обычно располагались хозяева дома. Николетт заранее приказала сколотить из деревянных планок что-то вроде высокой рамы и установила её над креслами, а потом сама обвила лентами, ветками с жёлтой осенней листвой, гроздьями ярких ягод вроде рябины и бузины.

Как сказали дамы, получилось настоящее королевское убранство. Юные супруги в обрамлении этой лесной красоты выглядели, точно пара эльфов. Мать Реми, сидевшая вместе с Рюффаем справа от сына, смотрела на молодожёнов и вытирала слёзы.

— Почему вы плачете, сударыня? — весело спросил Окассен. — Сегодня надо радоваться! Дети так счастливы!

— Натура у неё такая, лишь бы похныкать, — отмахнулся Рюффай. — Ну, давайте пить, господа!

Все подняли кубки, и старший из родичей, дядя Окассена, начал заздравную речь. Робер не слушал и не любовался сестрой с мужем. Он не сводил глаз с Раймона, старшего сына Рюффая. Тот, как ни в чём не бывало, смеялся и болтал с соседями по столу. Раймон совершенно не производил впечатления злодея, обычный рыцарь, довольно приятной наружности, и приехал он на свадьбу с женой.

— Может, Тьерри ошибся? — негромко спросил он у Дени.

— Не знаю, — неуверенно проговорил тот. — А что, в таком случае, этот господин делал в саду на рассвете? Вряд ли природой любовался!

Робер нахмурился и пробормотал:

— С Рюффаем всё легко выяснить, надо просто матушку спросить. Мне не даёт покоя второе письмо. Я отчётливо помню, что слышал это имя — Морис де Филет, а кто он, не знаю. Но отца спрашивать не хочу.

— Конечно, — согласился Дени. — Думаю, надо спросить Урсулу.

— Почему её? — удивился Робер.

— Она давным-давно тут живёт, и всё знает о наших родителях.

Робер кивнул. Он решил чуть попозже вызвать Урсулу из трапезной и расспросить её обо всём.

— Подавайте первую перемену!— крикнула Николетт.

Лулу, Берта и три девушки из ткацкой, которых сегодня назначили помогать по дому, понесли подносы с жареной телятиной, рагу, начинёнными цыплятами и прочими яствами. Следом за служанками проскочил знакомый братьям Витри мальчишка-грум, сунул в руку Окассену маленький свиток. Робер осторожно проследил взглядом за Раймоном де Рюффай. Тот по-прежнему беззаботно смеялся, но смотрел при этом на Окассена.

— Что это такое, дорогой? — тревожно спросила Николетт, увидев, что муж разворачивает пергамент.

— Чёрт знает что! — беззлобно воскликнул тот. — Кто это так идиотски шутит?

Николетт захотела взглянуть, но Окассен убрал письмо подальше от неё.

— Даже стыдно показывать тебе такую похабщину.

— Покажите мне, сват! — крикнул через стол Рюффай.

Окассен отдал ему записку. Барон глянул и захохотал во всё горло. Немедленно подсунул Реми, но тот лишь покраснел и не улыбнулся. Дальше записка облетела весь ближний край стола, мужчины гоготали, дамы, ухитрившиеся подглядеть, тоже хихикали. Робер перехватил послание прежде, чем оно попало в руки Раймону де Рюффай.

— Безобразие какое! — громко произнёс он. — Батюшка, можно я выброшу?

— Конечно, сын, — отозвался Окассен. — По рукам бы надавать тому, кто это накалякал.

Воспользовавшись этим, Робер вышел из трапезной, а по пути тронул за плечо Урсулу, сидевшую с мужем в конце господского стола.

— Выйди со мной на минутку, пожалуйста.

Он сделал знак Урсуле зайти под лестницу, где никто не мог их увидеть.

— Что стряслось? Опять письма? — быстро спросила она.

Робер кивнул. И спросил без вступления:

— Кто такой Морис де Филет?

Урсула даже вздрогнула.

— А ты разве не помнишь? Так твой отец называл себя, когда впадал в беспамятство.

— А, точно! — хлопнув себя по лбу, воскликнул Робер.

— Что, теперь об этом написали? — с тревогой спросила Урсула.

— Отец не читал, мы перехватили письмо. Вот, слушай!

Он вытащил из кармана послание Рюффая, прочёл полушёпотом. Урсула нахмурилась так, что Робер испугался.

— Это что-то опасное? — спросил он.

— Само по себе нет. Просто издеваются, но Окассен очень не любит, когда ему напоминают о тех временах и особенно об этом имени. Кто-то очень злой и подлый сделал это, Робер!

— Мы его выследили. Это Раймон, старший сын Рюффая.

Выслушав краткий рассказ Робера о втором письме, Урсула растерянно пожала плечами.

— Я и не знала, что этот человек домогался Николетт. Она никогда мне не рассказывала. И вообще странно, что...

— Что? — взволнованно переспросил Робер.

— Странно, откуда он знает про Мориса де Филет. Живёт далеко от нас, никогда с нами близко не общался. Вряд ли кто-то из соседей мог рассказать ему — кто вспомнит это дурацкое имя десять лет спустя?

Посовещавшись ещё пару минут, они решили расспросить Николетт. — Я чуть попозже сама с ней потолкую, — пообещала Урсула. — Сейчас не хочется ей настроение портить.

А настроение у всех было прекрасное. После второй перемены блюд гости потребовали музыки и танцев. Сначала слушали игру Дамьена и Франсуа Маризи, потом попросили Бланку спеть.

— Ну, что вы выдумываете! — запротестовала Николетт. — Невеста должна праздновать, а не развлекать гостей.

— Я не против, тётушка! — сказала Бланка. — Сейчас, только схожу за лютней!

— Пусть служанка принесёт, дочь! — крикнул ей вслед Окассен.

Но Бланка уже бежала, смеясь, между столов, а следом за ней мчался Реми.

— Ох, чувствую, господа, не скоро мы дождёмся пения! — крикнул Рюффай.

Гости расхохотались, понеслись сальные шуточки. Окассен брезгливо посмотрел на Рюффая, но промолчал.

А Бланка и Реми бегом поднялись по лестнице в полутёмный и тихий второй этаж. Забились в угол между чуланом и спальней мадам Бланки, обнялись и на несколько безумных минут утонули в поцелуях.

— Как я люблю тебя! — повторял Реми жарким шёпотом. — Как сильно я тебя желаю!

— Надо взять эту чёртову лютню и спуститься, муж, — простонала Бланка. — Иначе потом мы просто...

Не договорив, она вскрикнула от ужаса. Потому что чья-то крошечная рука подёргала её снизу за широкий рукав платья.

— Тихо, мадемуазель! — проговорил странный надтреснутый голосок. — Это я, Крошка Люсьен!

Опустив головы, Бланка и Реми уставились на чудное существо в поношенной серой одежонке. Бланка удивлённо прошептала:

— Ты какие-то вести принёс, Люсьен?

— Плохие вести, мадемуазель! — еле слышно ответил человечек. — Предупредите свою мачеху, чтобы не отходила сегодня от мужа или сыновей. Они какую-то подлость замышляют, точно не знаю, что. Я подслушивал, но не всё расслышал.

— Кто это— они? — спросила Бланка.

Крошка Люсьен помолчал, опасливо глядя на Реми. Потом быстро пробормотал:

— Тот, кто написал мадам де Витри последнее письмо. Она знает, кто это.

— Хорошо, я передам, — растерянно ответила Бланка.

— Тогда я побегу, мадемуазель! — прошелестел Крошка Люсьен. — Боюсь, как бы не увидели, я тайком пробрался во двор.

Он исчез мгновенно, как тень при ярком свете. Бланка бросилась в спальню. Здесь всё было украшено так, что новобрачные ощутили себя словно в заколдованном лесу. Пол сплошь устилали золотые и рыжие осенние листья, полог над кроватью весь был унизан гроздьями ягод и дикими цветами.

— Боже мой, какая красота! — воскликнул Реми.

И без дальнейших слов схватил Бланку в объятия и упал с нею вместе на кровать, застеленную роскошным покрывалом, сотканным из шерсти семнадцати оттенков.

— Ай, Реми! Ты мне всё платье изомнёшь! — смеясь, сказала Бланка. — Как я потом выйду к гостям?

— А ты не выйдешь, — ответил он, забираясь обеими руками к ней под юбку. — Они о нас забыли, пьют в своё удовольствие. А я и хотел убежать оттуда тайком, чтобы они не провожали нас в спальню со всеми этими церемониями и дурацкими шуточками.

— Ну, это вроде такая традиция, — возразила Бланка.

— Ты же знаешь, что меня ужасно смущают такие вещи, — сказал Реми. — Прошу тебя, давай запрёмся на засов и останемся здесь уже до утра.

— Я бы с удовольствием! — воскликнула Бланка. — Но как же быть с предупреждением Люсьена? Я должна срочно передать его слова тётушке!

Реми быстро подошёл к окну, открыл его и выглянул наружу. Там было полно народу — слуги устроили застолье во дворе, господа выходили туда же проветриться и поболтать.

— Там твои братцы бегают, — сказал он, вернувшись к Бланке. — Позови кого-нибудь из них, так и передадим.

Бланка выглянула и мигом увидела девятилетнего Кантена, сидевшего за столом слуг с огромным жареным бараньим ребром в руке.

— Кантен! Поднимись ко мне, будь добренький! — позвала она.

Мальчик немедленно сорвался с места и через две минуты уже стоял перед сестрой. Бланка обхватила его за плечи и сказала заговорщическим тоном:

— Сбегай прямо сейчас к матушке, скажи ей на ухо, чтобы никуда не отходила сегодня от отца. Скажи, я передала, что это очень важно. Злой человек замышляет против нас заговор. Это тот, кто прислал ей последнее письмо.

Кантен с готовностью кивнул. Глаза у него были невероятно серьёзные, что плохо вязалось с жареным ребром в руке.

— Ты всё запомнил? — строго спросила Бланка.

Кантен повторил её сообщение почти слово в слово.

— Ну беги! Только смотри, прямо на ухо матушке!

Едва мальчик выбежал, Реми положил на дверь засов. Повернувшись, он увидел, что Бланка откалывает с волос золотую сеточку.

— Помоги мне, милый, — сказала она умоляюще. — Там двести тысяч шпилек, и лечь с этим в кровать невозможно, я всю голову исколю.

Вместе они управились за пару минут, потому что обоих подгоняла страсть. Дальше Бланка быстро распустила косы, и они рассыпались по её спине светлым плащом. Реми утопил в них ладони, и попытался развязать шнурки на корсаже Бланки зубами.

— Глупенький, так не получится! — засмеялась она. — Дай, я сама!

Они стали раздеваться с лихорадочной скоростью и, оставшись только в рубашках, одновременно остановились.

— Ну, — сказала Бланка с дерзкой улыбкой, — это уж ты сними с меня, муж!

Глава 28. Счастье, загадки и зло

Кантен с трудом пробился мимо гостей, беспорядочно разошедшихся по трапезной. Николетт за столом не было, а Окассен с кубком вина в руке болтал со своим кузеном Альомом. Мальчик бросился к нему.

— Вы не знаете, где матушка?

— Наверное, в кухню пошла, сынок. А что ты хотел?

Не ответив, Кантен бросился в кухню. И там Николетт не было. Мальчик испуганно заметался среди служанок, спрашивая каждую:

— Где матушка? Вы не видели матушку?

Оказалось, что никто не видел Николетт, и не знал, где она. Кантен зарыдал от ужаса и помчался назад в трапезную, чтобы рассказать всё отцу, но по пути налетел на Робера.

— Ты чего ревёшь? — спросил тот.

— Я опоздал! — едва выговорил Кантен сквозь плач. — Злой человек убьёт матушку!

— Что? — быстро спросил Робер. — А ну-ка, залезай ко мне на спину, братец, прокачу тебя до сада, и там поговорим!

Он бросился через толпу с Кантеном на спине, и гости, думая, что старший брат забавляет маленького, чтобы тот не плакал, расступались. А Робер, сделав по пути знаки Дени и Тьерри, выбежал в сад.

— Ну-ка, рассказывай спокойно, что случилось! — сказал он, ссадив братишку со спины.

Тот рассказал всё, как было, чем сначала привёл братьев в полное недоумение.

— Бланка точно сказала тебе это? А почему она сама не нашла матушку?

— Я не знаю, — шмыгнув носом сказал Кантен. — Она позвала меня из окна к себе в спальню. Они были там с Реми.

— А, ну всё понятно! — насмешливо воскликнул Тьерри. — Новобрачные решили расстаться с невинностью, не дожидаясь ночи!

Робер посмотрел на него с таким выражением, что стал удивительно похож на Окассена.

— А ведь матушка не читала того письма, и не знает, кто его писал, — воскликнул Дени.

— Надо срочно проверить, здесь ли Рюффай, — решительно сказал Робер. — Тьерри, ты быстро опроси слуг. Дени, погляди в доме. Я обегу сад и задний двор. Сходимся здесь через десять минут, не позже!

— А мне что делать? — спросил Кантен.

— Иди к воротам, посмотри, нет ли там матушки.

Сначала Робер сбегал на задний двор, но там не было никого, кроме пары чужих слуг, которые сидели на брёвнах, пили вино и обжимались со служанками. Робер помчался вокруг дома. По пути встретил Тьерри, уже возвращавшегося от конюшен. Тот издали показал жестами, что не нашёл Рюффая. Дальше братья вместе пошли в сад. Не дойдя двадцати шагов до пресловутой скамьи, Тьерри обернулся к Роберу и поднёс палец к губам. Впереди звучали два голоса, мужской и женский.

— И чем же вы мне можете угрожать, сударь? — тихо, но гневно спросила женщина.

Юноши могли бы поклясться, что эти слова произнесла их мать.

Тем временем Бланка и Реми уже довели друг друга до состояния, когда вся кожа пульсирует от желания, а в животе словно перекатываются шарики раскалённой ртути. Сначала Реми гладил и целовал невесту так долго, что она сама схватила его ладонь и прижала к низу своего живота. Потом повалила Реми в подушки, легла сверху и перехватила сладкую пытку в свои руки.

— О, боже, достаточно, не то я с ума сойду, дорогая! — воскликнул он.

— Ты сам разжёг меня так сильно, — засмеялась она. — Теперь моя очередь отыграться!

Реми вырвался, перевернул её на живот и начал блаженную игру сначала — покрывал поцелуями каждый дюйм тела Бланки, от плеч до ступней, и снова вверх.

— Котик, — задыхаясь, проговорила девушка, — давай уже сделаем это!

Реми снова перевернул её на спину, и теперь целовал только живот и лоно. Бланка ощутила то же, что приходило после греховных мыслей об Изабель — рыжая молния ударила из ниоткуда, вскипятила кровь в жилах и на несколько минут погрузила Бланку в блаженный сон-смерть. Она чувствовала, что Реми лёг сверху и одним быстрым ударом ворвался внутрь, но даже не вскрикнула от боли. Гораздо сильнее было предыдущее блаженство, всё ещё пылавшее в животе. Оно растворялось медленно, а движения Реми подхлёстывали его и разжигали заново.

— Боже, как же хорошо! — её слышно проговорил Реми.

Бланка успела поцеловать его, и снова растаяла от удара рыжей молнии.

— Вам угрожать сложно, сударыня, — с лёгкой усмешкой произнёс мужской голос. — Вы, как всем известно, женщина ангельского нрава, всё стерпите. Но есть у вас слабое место, как у всех простых смертных. Вы слишком любите своего полоумного, уж не знаю, за что. Предполагаю, что не столько любите, сколько жалеете. Так вот, мой верный человек уже пошёл к нему, шепнёт ему на ухо, что у вас тут свидание. Он придёт и увидит вас в моих объятиях. Как он себя почувствует при этом зрелище?

— Страшно рассердится, — тихо ответила Николетт. — И убьёт вас на месте. Прощайте, я возвращаюсь в дом.

— Нет, придётся задержаться! —крикнул Раймон де Рюффай.

Раздался шорох ветвей, явно возникший из-за молчаливый борьбы — Николетт вырывалась, противник насильно удерживал её. Робер и Тьерри переглянулись. В глазах младшего проскочили искры, и он резво бросился вперёд с криком:

— Матушка, вы здесь!

— Да, сынок! — немедленно отозвалась Николетт.

Когда Тьерри и Робер выбежала к скамье, Раймон де Рюффай, конечно, уже отпустил Николетт. И отскочил, как можно дальше, словно случайно проходил мимо.

— Матушка, у меня адски болит живот, — прохныкал Тьерри, садясь на скамью. — Кажется, я опять что-то не то съел...

Николетт бросилась к нему, мгновенно задрала спереди кафтан и рубашку, стала прощупывать живот:

— Тут болит? А под пупком? Понос есть?

Робер тоже подскочил ближе и громко сказал:

— Мы вас повсюду искали, матушка!

Позади раздались быстрые шаги. К скамье вышел Окассен. Лицо его отражало сильную тревогу, рука лежала на эфесе меча.

— Что ты здесь делаешь, Николетт? — быстро спросил он, покосившись на Рюффая.

— У Тьерри живот разболелся, он даже не мог встать с этой скамейки, — быстро ответила Робер. — Я побежал за матушкой и привёл её сюда.

— О, Господи, сын, — проговорил Окассен, — что с тобой опять стряслось? Давай, я отнесу тебя в дом.

— Не надо, — простонал Тьерри. — Мне уже лучше. Наверное, просто объелся.

Они пошли к дому все вместе, кроме Рюффая. Тот изобразил, что идёт по своим делам.

— Странно, жена, — сказал Окассен, едва они вышли из-под деревьев. — Мне сказали, что у тебя там свидание с этим Рюффаем. И главное, сказала женщина, которой, вроде бы, нет смысла врать.

— Что за женщина? — быстро спросил Робер.

И немедленно рассказал родителям о новых подмётных письмах. Впрочем о послании от Мориса де Филет он высказался кратко:

— Там были очередные гадости, я его просто сжёг. А вам мы передали ту записку с дурацким рисунком, просто, чтобы отвлечь внимание Рюффая.

— Я даже догадываюсь, кто рисовал, — сказал Окассен, в упор глядя на Тьерри.

Тот мигом отвернулся и уставился на птицу, парящую над двором.

— Смотрите, коршун! — воскликнул он, и сразу же обернулся к Окассену.— А кто же эта женщина, которой нет смысла врать?

— Мать Реми, — ответил тот.

— Ничего не понимаю, — растерянно проговорил Робер.

А Тьерри вдруг спросил, глядя на окна спальни новобрачных, среди бела дня закрытые ставнями:

— А не нарочно ли Реми уволок Бланку на преждевременное исполнение супружеских обязанностей?

Окассен сказал, что подозрения насчёт причастности Реми к заговору — сущая ерунда. И не позволил тревожить новобрачных, даже когда Николетт огорчённо проговорила:

— Они все традиции поломали. Твоя матушка и другие старшие дамы собирались вечером торжественно проводить их в спальню, а потом пойти с поздравлениями и подарками.

— И чтобы старый Рюффай туда потащился со своими пакостными шутками? — сердито сказал Окассен. — Нет уж, я против таких гадких традиций!

— А подарки? — спросила Николетт.

— С утра за столом вручат свои подарки!

Разговор прервался появлением Кантена — он подбежал к Николетт и с рыданиями прижался к ней.

— Что такое? Кто тебя обидел, детка? — всполошилась она.

— Бланка ему поручила отыскать вас и предупредить, — пояснил Робер. — А он не нашёл и перепугался.

Окассен взял Кантена на руки и нёс до дома, а Николетт шла рядом и ласково успокаивала мальчика.

— Да что вы над ним кудахчете! — презрительно сказал Тьерри. — Повоет и перестанет. Надо Рюффая поймать и взять за жопу!

— Тьерри, если ты не приведёшь своё поведение в порядок, я завтра посажу тебя под арест на пять суток, — сказал Окассен, не оборачиваясь.— И тогда на праздник в Рюффай ты не поедешь.

— Простите, извините, я немедленно исчезаю, чтобы не досаждать вашей милости! —воскликнул Тьерри, и действительно, исчез в толпе гостей.

Около крыльца супруги расстались. Окассен пошёл в трапезную, рассчитывая найти там Раймона де Рюффая. Николетт решила отвести Кантена в детскую и посидеть с ним в тишине, чтобы ребёнок окончательно успокоился.

— Только не затевай скандалов, я тебя очень прошу! — сказала она, с тревогой глядя в глаза мужа. — Пожалуйста, братец! Не надо портить свадьбу.

— Хорошо, обещаю, — тихо ответил он.

Николетт сделала Роберу знак глазами, и тот вместе с Дени последовал за отцом.

— Батюшка, мне давно было интересно, — нарочно весёлым тоном спросил Робер. — Почему вы с матушкой так странно зовёте друг друга — братец и сестрица?

— Ну, с детства так привыкли. Мы же молочные брат с сестрой, так звали друг друга, когда маленькие были. Не сумели отвыкнуть. А мерзавца-то здесь нет!

Окассен стремительно прошёл к барону де Рюффай, который пил с его дядями и во всё горло орал какие-то непристойности. Мать Реми, которую все называли мадемуазель Даниель, сидела рядом с таким смущённым и потерянным видом, что Робер невольно пожалел её. Тем более, что внешне она была такого же типа, как Николетт — красивая хрупкая блондинка с кротким лицом.

— Где ваш старший сын? — холодно спросил Окассен, обращаясь к Рюффаю.

— Старший? Вот уж не знаю, наверное, веселится где-то, — загорланил тот. — А младший шпигует твою малютку. Не дождался, проказник, брачной ночи!

— Хватит орать, — сквозь зубы сказал Окассен. — Мы с вами не в кабаке, тут дамы и дети.

— Вот в кого он у вас такой нудный? — обернувшись к дядям Окассена, спросил Рюффай. — Не пьёт толком, не шутит, с девками не резвится!

Окассен не стал слушать дальше, махнул рукой сыновьям и вышел во двор.

— И здесь его нет, — сказал Робер, с крыльца оглядывая веселящуюся толпу.

Откуда не возьмись, подлетел Тьерри. В одной руке у него был кубок с вином, в другой — кусок пирога с курицей.

— Если мой ничтожный голос принимается, — насмешливо сказал он, — могу сообщить, что шевалье де Рюффай уехал четверть часа назад вместе с женой и слугами. Якобы, прискакал гонец из его имения и сообщил, что там взбунтовались крестьяне.

— Кто тебе это сказал? — строго спросил Окассен.

— Наши конюхи. Я сбегал на конюшню, сразу, как ушёл от вас.

— Он не так давно уехал, батюшка, — быстро проговорил Робер. — Может, устроим погоню?

Окассен покачал головой.

— Не буду я во время свадьбы гоняться за каким-то подонком. Всё равно нам ехать на праздник в Рюффай, там и встретимся с ним.

На этом трое старших Витри вернулись в трапезную.

— И потом долго-долго сын французского короля с Прекрасной Жанетон жили счастливо и богато, — медленно проговорила Николетт последние слова сказки.

Она поцеловала по очереди Кантена и Тибо, слушавших её, потом передала няньке маленького Алара, которого кормила грудью во время своего рассказа.

— Всё, он заснул. И вы подремлите часок. Там сейчас ничего интересного, вот вечером будут костры и танцы.

— А с вами точно ничего не случится, матушка? — спросил Кантен.

— Ничего, дитя моё, я всё время буду рядом с отцом.

Она вышла из детской, но в середине коридора остановилась, потому что услышала скрип открываемой двери и тихий голос:

— Тётушка!

Это Бланка выглядывала из своей спальни, в наспех надетом домашнем платье, с распущенными волосами.

— С вами всё в порядке? — взволнованно спросила девушка.

— Я посылала Кантена с сообщением..

— Всё хорошо, не переживай, детка! — ласково ответила Николетт. — Может, вам принести чего-нибудь? Вино, десерт?

— Да, это было бы неплохо, — со счастливой улыбкой сказала Бланка. — Только принесите сами, пожалуйста! Мы не хотим, чтобы к нам ломился весь народ. Ни сейчас, ни утром.

— Хорошо, — спокойно ответила Николетт, и побежала по лестнице.

Внизу её ждал страшный шум — со двора слышались вопли, яростная ругань, женский визг. Выскочив на крыльцо, Николетт увидела плотное кольцо народа, внутри которого разворачивалась безобразная драка. И что хуже всего, дрались не пьяные слуги или стражники, а благородные родственники новобрачных — двоюродный брат Окассена, Альом, и Тьерри.

— О, Господи! — вскричала Николетт, и помчалась в трапезную. — Окассен! Робер! Разнимите их скорее!

Конечно Тьерри не собирался драться, хотя настроение у него было паршивое. Он злился на отца, потому что тот весь день делал ему замечания.

— Как будто мне пять лет! — раздражённо бормотал Тьерри. — Или как будто все обязаны быть такими благонравными, как Робер и Дени! Люди все разные, и меня таким Бог создал!

К тому же, нигде не было видно Дезире. В церкви она присутствовала, это точно, потом сидела за столом со своими родителями. Теперь как сквозь землю провалилась! Тьерри не выдержал и спросил у Франсуа:

— А где твоя сестра? Вроде бы, её звали, чтобы на флейте гостям поиграла.

— Мать её заперла дома, — ответил Франсуа. — Увидела, что какие-то парни лапы к ней протягивают, ну и увела девку от греха подальше.

— И правильно! — поддакнул Тьерри. — Тут сегодня ни одной девки целой не останется.

Словно в ответ на свои слова, он увидел, как его двоюродный дядя Альом, сидевший под яблоней на бочонке из-под сидра, ухватил за талию Лулу и притянул к себе на колени. Девчонка вырывалась, но Альом бесцеремонно развязал ей шнурки на корсаже.

— Эй, дядюшка! — подлетев к нему, крикнул Тьерри. — Отпустите-ка девушку. Это моя прислуга, она мне требуется прямо сейчас!

— Зачем? — усмехнулся Альом.

— Ночной горшок срочно вынести, — дерзко ответил Тьерри. — А вы бы, дядя, не совали свои грабли к чужой собственности, у вас для этого жена имеется!

Он схватил Лулу за руку и потащил к себе. Альом не отпустил, более того — встал с бочонка и влепил в лоб Тьерри звонкий щелчок.

— Пошёл вон, щенок! Иди, у мамки сиську пососи!

Вот тут Тьерри рассвирепел и нанёс дяде такой удар, что чуть не сломал ему челюсть. Тот отлетел в кусты, но тут же с громогласной руганью бросился на Тьерри.

К тому моменту, когда Николетт вышла на крыльцо, оба противника были уже все в крови и ссадинах, но продолжали наскакивать друг на друга. Альом превосходил племянника по росту и комплекции, но был здорово пьян. Тьерри, наоборот, выпил мало, поэтому крепче держался на ногах.

Окассен и другие родичи, выбежавшие на зов Николетт, оттащили Альома. Но Тьерри не успокаивался, напрыгивал на дядю и вопил во всё горло:

— Я вам яйца оторву, старый кобель! Хрен отрежу и в глотку суну!

Окассен молча схватил его за шиворот и отволок в сторону. Тьерри тотчас замолчал, но продолжал злобно сопеть и стискивать кулаки.

— Ты что вытворяешь, сопляк? — гневно спросил Робер. — Не стыдно родителей позорить?

— Да пошёл ты! — яростно крикнул Тьерри. — Иди воспитывай свою вдовушку, любительницу малолеток!

Робер замахнулся, но тотчас опустил руку. Повернулся, опустил голову и пошёл прочь. Окассен отпустил Тьерри и повернул его к себе лицом.

— Ты сегодня перешёл все мыслимые границы,— холодно проговорил он. — Ругался при матери, говорил скабрёзности о сестре, дрался. Теперь брата ни за что оскорбил. Снимай меч.

Тьерри молча снял пояс вместе с мечом и кинжалом, отдал отцу.

— Иди в свою спальню. И пока мы не уедем в Рюффай, не смей выходить оттуда.

Тьерри снова промолчал.

— Потом получишь оружие и свободу, но в Рюффай не поедешь, — заключил Окассен. — Всё, отправляйся в спальню.

Тьерри поплёлся к своему флигелю, презрительно поглядывая на гостей, а когда Николетт спросила, не сделать ли ему примочку на подбитый глаз, промолчал. В спальне было уже сумрачно, но Тьерри не стал зажигать света. Завалился на кровать прямо в сапогах и сказал вслух:

— Сколько бы ты ни старался, сколько бы ни искал злодеев, всё равно ты хуже Робера и Дени. Ну, и не буду больше ничего для вас делать!

Конечно, потом он поплакал немного от обиды, всё равно ведь никто не видел. И тут в окно тихонько постучали.

— Кто там? — громко спросил Тьерри. — Узников навещать запрещено!

— Это я, мессир Тьерри! — вполголоса проговорила Лулу. — Выгляньте быстрее!

Тьерри высунул голову наружу и увидел, что толпа перед крыльцом сильно поредела. Господа явно ушли в дом, может, уселись за десерт, подумал он.

— Мессир Тьерри, спасибо вам, миленький! — воскликнула Лулу, прижимая руки к груди. — Сама бы я нипочём не отбилась от этого пьяного сеньора.

— Это был мой долг, — довольно улыбнувшись, ответил Тьерри. — Ты моя собственность, а не его.

— Я сейчас к вам зайду, — радостно сообщила Лулу.

Она, действительно, вбежала в спальню и прямо с порога бросилась целовать Тьерри.

— Тебя моя мать не заругает, что ты сюда пришла? — спросил Тьерри.

— Так она сама мне велела смазать вам синяки. Вот и мазь дала!

Тьерри отобрал у неё бутылочку и поставил на стол.

— Это успеется. А сейчас иди сюда, отблагодаришь меня за спасение твоей чести!

Он свалился вместе с Лулу на кровать, и она с готовностью завернула вверх свой подол:

— Конечно-конечно! Всё, что угодно для моего красавчика!

Они весьма приятно провели полчаса, потом лежали в обнимку, слушая, как в доме играют лютни и скрипки.

— А флейты нет, — пробормотал Тьерри как будто сам себе.

— Знаете что, мессир Тьерри, — сказала Лулу. — Вы только не смейтесь. Мне кажется... как это у господ говорится? Я вас люблю.

Он прижал её к себе одной рукой и без тени усмешки ответил:

— Спасибо. Похоже, ты одна во всём свете меня любишь.

Николетт поставила на серебряный поднос блюдо с куском жареного барашка, пирог с заварным кремом, положила пару кистей винограда. Для винной бутылки уже не осталось места, поэтому Николетт тихонько позвала из трапезной Урсулу.

— Помоги мне отнести молодым угощение, — попросила она. — Только пойдём, когда в прихожей будет пусто, чтобы никто за нами не увязался.

— Может, ты эту с собой возьмёшь... мадемуазель Даниель? — хмуро спросила Урсула. — Всё-таки, она мать Реми.

— Мне неприятно её видеть, — опустив глаза, сказала Николетт.

И поглядывая искоса на служанок, вполголоса рассказала о странной каверзе Раймона Рюффая с подставным свиданием.

— Не пойму, зачем она-то в этом участвовала? — сердито сказала Николетт.

Урсула презрительно усмехнулась.

— Да это же ясно, как Божий день! Раймон её любовник.

— Ты точно это знаешь?

— Нет, просто не вижу другой причины, — пожала плечами Урсула. — Ради чего баба пойдёт на такую подлость? Только ради любовника.

Николетт поморщилась от отвращения.

— У папаши шесть жён, одна из которых крутит амуры с его сыном? У меня прямо душа болит, когда я думаю, что наша Бланка будет жить в таком нехорошем доме.

Бланка передала поднос и бутылку Реми и вновь заперла дверь на засов. Тотчас стянула через голову платье, которое надела, лишь когда постучалась Николетт.

— Я имею право в день своей свадьбы ужинать в костюме Евы! — с озорным смехом проговорила она.

— Если честно, я умираю с голоду, — ответил Реми.— Но даже ради еды я не вышел бы отсюда.

Бланка села в подушки и, выбрав самый большой кусок баранины, подала Реми.

— Ешь, мой любимый. А потом мы ляжем спать и проснёмся только на рассвете, чтобы ещё раз исполнить супружеский долг.

— Это не долг, — с нежной улыбкой проговорил Реми. — Это счастье, ради которого можно пожертвовать, чем угодно.

— Тётушка сказала, что мы должны повесить свою простыню на перила лестницы, — вгрызаясь в кусок баранины, сказала Бланка.

Реми сразу нахохлился недовольно.

— Это обязательно?

— Ну, да. Чтобы не давать повода для сплетен.

— Как я ненавижу, когда люди суют нос в мою жизнь! — недовольно пробормотал Реми.

Бланка потянулась к нему через поднос и поцеловала в щёку.

— Иногда ты говоришь совсем, как мой отец! И за это я тебя ещё больше люблю.

Глава 29. Обратная сторона радости

На следующее утро гости проснулись поздно, лишь когда Николетт сама позвонила в колокол. К тому времени слуги уже подмели двор и насыпали новый слой осенней листвы на пол в трапезной. Николетт велела сразу откупорить два бочонка вина. После ночного веселья у сеньоров, наверняка, головы трещат, нужно сразу предложить им опохмелиться.

Первым, как ни странно, вышел из флигеля барон де Рюффай, который накануне пил и куролесил больше всех. Громогласно пожелав Николетт доброго утра, он тут же чмокнул её в щёку:

— Не шарахайтесь, дорогая, это же родственный поцелуй!

Николетт осторожно отвернулась, чтобы не вдыхать перегар от барона.

— Боюсь, моему мужу это не понравится, сударь!

Рюффай только расхохотался и спросил, не будили ли ещё новобрачных.

— А то, неровён час, помрут в объятиях друг друга!

— Зачем их будить? — насмешливо спросила Николетт. — Они сами давно проснулись. Вон, по саду гуляют!

Бланка и Реми, действительно ходили под деревьями, держась за руки. На них были наряды, приготовленные для второго дня свадьбы — чёрный с серебром костюм из парижского бархата у Реми, синее атласное платье у Бланки. Волосы юной мадам Рюффай были спрятаны под белый шарф, как у всех замужних дам, и прикрыты синей шляпкой.

— Вот хитрые шельмецы! — одобрительно воскликнул Рюффай. — Теперь сбежали из спальни раньше, чем народ пришёл поздравлять! Реми, иди ко мне, сынок!

Он обнял сына и спросил, отдал ли тот Бланке свой «утренний дар».

— Ещё нет. Вы же говорили, это нужно сделать при свидетелях, — спокойно ответил Реми.

Николетт не стала ждать, пока поднимутся все гости. Она.пригласила народ в трапезную, едва увидела, что пришли родители Реми, мать Окассена и его дяди Окассена. А перед завтраком вручались подарки. Сначала Реми передал Бланке шкатулку с золотыми монетами. Она не хотела считать при всех, но родичи настаивали, особенно барон де Рюффай. Внутри оказалось сто золотых экю — сумма, которой не дарили ни одной невесте в округе в течение многих лет. Гости восторгались, ахали, шептались, а Бланка и Реми просто смотрели друг другу в глаза и загадочно улыбались.

— Как я счастлива за них, — тихо сказала Николетт, как бы самой себе. Окассен взял её за руку и, склонившись к самому уху, проговорил:

— Прости, что у нас всё было так плохо.

Она быстро замигала, сгоняя слёзы, потом сказала громко:

— Теперь гости могут подарить свои подарки.

Молодожёны получили немало достойных вещей — драгоценностей, оружия, серебряной утвари. К общему удивлению, самый дорогой подарок сделала бабушка новобрачной, мадам Бланка — она преподнесла юным супругам шкатулку с пятьюдесятью золотыми экю.

— Это половина моего собственного приданого, — спокойно ответила она. — Я получила его слишком поздно, поэтому сохранила для внуков. Половина — Бланке, половина — тому из мальчиков, кто первый женится.

Все стали шутить над Робером так, что тот покраснел и не знал, куда отвернуться. Николетт спасла его, велев слугам подавать завтрак.

Только к середине трапезы, когда мужчины вновь начали пьянеть, появился кузен Альом. На лице у него красовались два изрядных синяка и ссадина поперёк лба.

— И не стыдно тебе? — спросил Окассен. — Связался с мальчишкой, да было бы из-за чего — из-за дворовой девки!

— Подумаешь, выпил да соблазнился молодым тельцем, — махнул рукой Альом. — Тебе не понять, кузен! У тебя жена красивая, стройная, а у меня — жирная, как хрюшка, глаза б её не видели!

Он говорил это в полный голос, не опасаясь, что его жена услышит. Николетт с возмущённым видом хотела сказать что-то, но тут в трапезную вбежал перепуганный слуга:

— Мессир Окассен! Там мужики из деревни пришли. Они нашли мертвеца! Это вот ихний слуга, — он показал на Альома. — Мальчонка такой невеликий, за лошадьми присматривал. Нашли задушенным около наших ворот.

Толпа гостей хлынула за ворота, только Бланка и Реми остались в трапезной, потому что Урсула встала в двери и загородила им проход.

— Нельзя! Не смейте туда ходить!

— Почему? — строптиво крикнула Бланка.

— Нет хуже приметы, чем в день свадьбы увидеть мёртвое дитя, — мрачно проговорила Урсула.

— Ой, глупости какие!— презрительно сказала Бланка, но Реми удержал её за руку.

— Правда, давай останемся. Спасибо, матушка, за предупреждение, — вежливо сказал он Урсуле.

Та кивнула и побежала вслед за толпой. Решительно пробилась между людей и опустилась на колени около мёртвого мальчика, лежащего на пыльной придорожной траве. Лицо его было запрокинуто назад и искажено предсмертным страданием — зубы впивались в посиневший язык, глаза вылезли из орбит.

— Господи, ужас какой! — восклицал Альом. — Это же внук моей кормилицы. Что я ей теперь скажу?

Урсула осмотрела шею мальчика и негромко сказала, обращаясь к Окассену:

— Его не задушили, а повесили. Вот след от верёвки, и позвоночник переломан.

— Точно, — подтвердил барон де Рюффай. — Я немало повешенных повидал, у всех рожи такие становятся.

— Кому же понадобилось вешать бедного ребёнка? — в ужасе сказала Николетт.

— Тому, кто хотел замести следы других злодейств, — глухо проговорил Окассен. — Мальчик знал их в лицо, вот от него и избавились.

Он отошёл от толпы, подозвал деревенского старосту и велел ему распорядиться, чтобы убитого ребёнка перевезли в церковь, отпели, а потом похоронили на кладбище в Витри. Гости, взбудораженные жутким происшествием, направились в дом. Все громко обсуждали убийство, а супруги Витри, шедшие впереди всех с двумя старшими сыновьями, молчали, лишь много значительно переглядывались.

Не успела толпа войти во двор, как раздался истерический рёв — это Лулу рыдала на плече одной из молодых ткачих.

— Что с тобой? — испуганно спросила Николетт, обняв девушку.

— Мы его обидели, бедного! Орали на него, а мессир Робер грозился уши ему отрезать...

— Что? — грозно спросил Альом, хозяин убитого мальчика.

Но Окассен сердито отмахнулся от него.

— Ну, мало ли во что молодёжь играла! Не думаешь же ты, что мои дети его убили?

А потом жестом велел Николетт убрать Лулу подальше от гостей.

— Как же Рюффай мог совершить убийство, если он вчера уехал? — негромко спросил Дени, уже сев на своё место в трапезной. — Труп совсем свежий, даже я это понимаю.

— Значит, у него сообщники есть в наших местах, — мрачно проговорил Окассен. — И думаю, это всё одна шайка — и разбойники, и Рюффай, и бывший оруженосец Тео.

— И аббат? — спросил Робер.

— С аббатом не сходится, сын, — задумчиво сказал Окассен. — Дамьен Маризи писал своим знакомым в Орлеане. Они ответили, что аббат из очень хорошей семьи, ничего дурного за ним не известно.

Тут Николетт вернулась из кухни и сказала громко:

— Господа и дамы, давайте обратимся мыслями к событию, которое мы праздновали. Не будем омрачать его, несмотря ни на что.

После обеда барон де Рюффай со своей свитой отправился домой. Витри должны были выехать на следующее утро.

— Мы прибудем чуть раньше вас и всё подготовим к празднику! — объявил барон гостям. — Там обойдёмся без трупов, зато устроим бал и охоту по всем правилам!

В его речи звучал явный сарказм, да и посматривал он на Окассена насмешливо. Но тот сделал вид, что ничего не заметил или же в самом деле был занят своими мыслями.

— Что с тобой, братец? — тихо спросила Николетт. — Не болит ли у тебя голова?

— Нет, со мной всё в порядке, — тихо ответил он. — Я просто пытаюсь разгадать эту тайну, но никак не получается.

— Мы с Реми поедем кататься, — сказала Бланка, подойдя к родителям. — Надоело уже дышать тут винными парами.

— Ты собираешься ехать вот так? — осторожно спросила Николетт, показав на волосы Бланки.

— Да, — ответила та. — А что вам не нравится?

Её косы, свёрнутые в кольца по бокам головы, были прикрыты только серебряной диадемой с полупрозрачной вуалью.

— Замужней даме нельзя выходить с непокрытой головой на люди, — возразила Николетт. — Ты же не хочешь, чтобы люди осуждали тебя и твоего мужа?

— Реми разрешает мне одеваться, как я хочу! — вызывающе сказала Бланка. — И танцевать, с кем угодно, и делать всё, что мне нравится!

Реми стоял с безмятежным видом, и ни словом не возразил. Бланка взяла его за руку и повела за собой.

— Она хотела уязвить меня или тебя? — огорчённо спросила Николетт.

— Просто показывает свою независимость, — хмуро отозвался Окассен. — Наивное дитя, не понимает, как это ужасно — быть замужем за подкаблучником.

Природа снова радовала новобрачных ярким солнцем, терпким запахом осенней листвы, изумительной формы облаками, громоздящимися над лесом, как воздушные замки. Бланка и Реми ехали рука в руке, и вполголоса напевали:

Заколдованные земли,

Зачарованные сны,

В чёрном гроте бесы дремлют,

В ожиданье сатаны...

Эту песню Бланка сочинила, когда ей было лет тринадцать и переслала Реми в письме, а тот выучил слова наизусть. Потом они с Бланкой часто пели песню вместе. Когда никто не слышал, конечно, потому что подобных творений Бланки не одобряла ни одна душа, кроме Реми.

— Эй, стойте! — раздался сзади крик.

Они обернулись и увидели Робера, который скакал во весь опор на своём кауром жеребце.

— Я тоже сбежал из этого винного погреба, — с улыбкой сказал он.

— Поедем вместе, братец, — добродушно сказал Реми.

— О, нет, не буду долго мешать вам, — сказал Робер. — До околицы прокачусь с вами, а дальше поверну в сторону Суэза.

— Или к Розье? — лукаво улыбнулась Бланка.

Скулы у Робера покраснели, и сквозь румянец вдруг показались веснушки, которых Бланка никогда прежде не замечала на лице брата. Точно так же веснушки выступали вместе с румянцем у Изабель де Люссон, вдруг подумала она, и сердце неприятно сжалось.

— Если дома спросят, скажите, что я с вами катался. Хорошо? — тихо попросил Робер.

— Конечно! — с готовностью ответил Реми, хотя понятия не имел, что имеет в виду его шурин.

Лишь когда Робер свернул от околицы к югу, Бланка пояснила:

— У него роман с дамой из Розье. Она вдова и, как мне кажется, очень интересная женщина.

— Вдова? — без особого удивления спросил Реми. — Значит, она старше Робера?

— Всего на три года, как ты меня. Это небольшая разница.

Реми помолчал и добавил осторожно:

— Один из моих братьев долго был в связи со вдовой. Отец сквозь пальцы смотрел на это, мол, лучше так, чем со служанками или шлюхами.

— Насколько я знаю, у Робера это серьёзно, — возразила Бланка. — Он хочет жениться на мадам де Розье.

Реми с сомнением покачал головой.

— Это вряд ли получится.

— Почему? — спросила Бланка почти так же вызывающе, как дома, когда речь зашла о её покрывале.

— Ну, так принято, что на вдовах женятся вдовцы с детьми или же те, у кого совсем ничего нет. Робер теперь имеет баронское владение, он должен жениться на молодой девушке.

Бланка молчала несколько минут, чувствуя, как внутри закипают злость и возмущение.

— И ты считаешь, что это правильно, Реми? — спросила она.

— Нет, конечно. Я считаю, что люди должны жениться по любви, — спокойно ответил он. — Но от моего мнения ничего не изменится. Твой отец никогда не даст Роберу согласия на такой брак.

Бланка хотела возразить, но Реми вдруг показал ей на странный комок, висящий на ветке придорожного дерева.

— Смотри, послание ведьмы!

С ветки свисала тряпичная кукла, каких мастерят матери маленьким девочкам. Вроде, всё, как у обычной игрушки — тельце из мешочка, лоскутное платьице, нитяные волосы. Но эта кукла была сплошь чёрная, кроме лица, а в грудь воткнута длинная игла.

— На кого-то порчу навели, — слегка испуганно сказал Реми и перекрестился.

Таким же неуверенным голосом он спросил:

— Ты веришь в порчу, Бланка?

— Не очень, — пренебрежительно ответила она. — Я вообще в колдовство не верю.

— На мою матушку сделали колдовской наговор в молодости, — медленно проговорил Реми. — Соседка возненавидела её из-за того, что матушка была очень красивая, и все мужчины на неё пялились, в том числе, и муж этой соседки. У них в Орлеане жила тогда известная колдунья. Вот соседка и заказала чёрный наговор, чтобы матушке никогда не выйти замуж. Так оно и получилось.

Бланка почувствовала, как по спине у неё пробежал холодок. Она вспомнила — Урсула говорила, что на род Витри тоже наложено чёрное проклятие, от того отец и заболел своей странной хворью.

— Это всё чушь, Реми. Совпадение, — твёрдо произнесла она.

— Так ведь ничего не предвещало беды. У матушки был любимый жених, дело шло к свадьбе. А потом враз все рассыпалось. Она рассказывала, что за день до того, как мой отец похитил её, она нашла у себя в кармане плаща вот такую же чёрную куклу.

Бланка сердито тряхнула головой.

— Может, это дети деревенские играли да навешали! Смотри, вот ещё одна!

И Бланка сорвала с ветки вторую куколку в чёрном платье.

— Что ты делаешь! — закричал Реми. — Выброси сейчас же!

Он обернул руку краем плаща, словно боясь заразиться, и попытался отобрать у жены куклу. Игрушка порвалась пополам, и на колени Бланке упала трубочка, свернутая из пергамента.

— Не трогай! — крикнул Реми.

Но Бланка уже развернула трубочку.

— Поедут завтра после восхода, — прочла она строчку, написанную на пергаменте.

— Кто поедет? — изумлённо спросил Реми.

Бланка показала ему записку. Глаза её на миг застыли, а потом она тихо сказала:

— Мы поедем завтра после восхода. Это о нас сообщили, Реми. Так они друг другу теперь передают вести — разбойники и те, кто следит за нами из деревни.

— Но если это не аббат, то кто? — растерянно спросил Реми.

Чтобы не слышал никто из гостей, решено было посоветоваться тайно, малым кругом.

— Мы с матерью, вы с Реми, а также Робер и Дени, — сказал Окассен. — Больше никого. Пойдём наверх, в твою спальню, дочь. Там меньше ушей. Мы поднимемся, а вы, Реми, пригласите, пожалуйста, остальных.

— А Тьерри? — спросила Бланка. — От него всегда много пользы, он шустрый.

— Тьерри наказан, и ни под каким предлогом не будет прощён, — жёстко произнёс Окассен.

Он поднялся вместе с Бланкой в её комнату и, закрыв дверь, быстро спросил:

— Реми знает о... происшествии с Изабель де Люссон?

Бланка покраснела так, что всё лицо запылало. Не глядя на отца, ответила:

— Нет.

— Значит, я правильно сделал, что отослал его, — кивнул Окассен. — Если не аббат выдал тебя мне, значит твою исповедь кто-то подслушал. Кто это может быть?

— Вот уж не знаю, — растерянно проговорила Бланка. — Думаю, любой, кто остался в церкви после службы.

— Крестьяне не умеют писать. А связь с разбойниками всё-таки шла через дом аббата, — возразил Окассен.

— Может, его слуги? — неуверенно спросила Бланка.

— Вот именно! Точнее, слуга, которого аббат привёз с собой. Он неместный, мы о нём ничего не знаем. И уже тут он женился на сестре нашей кухарки.

— Боже мой! — приглушённо сказала Бланка, прижав руки ко рту.

— Не волнуйся, дочь. Сегодня мы его изловим, — быстро проговорил Окассен.

Дверь отворилась, вошли Николетт, Реми и Дени.

— Я нигде не мог найти Робера, батюшка, — виновато проговорил Реми. — Думаю, он ещё не вернулся с прогулки.

— Он же говорил, что с вами поедет, — сказал Окассен, и на его лице отразилось подозрение.

Реми беспомощно посмотрел на Бланку и пожал плечами.

— Давайте не будем его ждать и составим план! — поспешно сказала она.

Совет занял всего несколько минут. Сразу после этого Дени сбегал за Франсуа Маризи, они заседлали коней и вдвоём отправились в деревню. Заглянули в церковь, спросили, прошло ли отпевание убитого ребёнка.

— Конечно, господа, —любезно ответил аббат. — Его уж и похоронили, наверное. Я сразу отправил мужиков на кладбище.

— Отец передал вам за труды, — сказал Дени, отдавая аббату серебряную монету. — И там на лошади у Франсуа ещё кое-какие припасы, матушка велела вам отвезти. Ваши слуги сейчас дома?

Аббат настаивал, чтобы припасы отдали ему, мол, он сам донесёт. Но Дени решительно возразил:

— Мешок тяжёлый, а нам несложно, мы же верхом.

Они прошли к дому вместе с аббатом, и тот постучал в дверь. Отпер слуга, невзрачный чернявый малый лет тридцати.

— Возьми у господ припасы, Ансельм, — распорядился аббат. — Не желаете ли по бокалу вина, молодые рыцари?

— С удовольствием, святой отец, — сказал Дени.

Юноши вошли в дом и дождались, пока слуга принесёт мешок с сыром, колбасами и вяленым мясом. Как только тот уложил припасы в кладовую, Дени прыгнул к нему и поднёс кинжал к его горлу.

— Что такое, господа? — изумлённо вскричал аббат.

Не обращая на него внимания, Дени приказал:

— Быстрей, Франсуа, вяжи ему руки!

Слуга был так ошарашен неожиданным арестом, что даже не пробовал вырываться. Юноши довезли его до имения и сдали отцу. Впрочем, тот разговаривал со слугой уже не один — присоединились дяди и кузены.

— Я ничего не знаю, господа! — испуганно вопил Ансельм. — Никаких разбойников не ведаю, никаких писем не писал. Я вообще неграмотный!

— Надо бы отдать его в руки хорошему палачу, —сказал дядя Окассена, барон де Суэз. — Предлагаю пока отправить негодяя в мой замок и засадить там в подвал. Вернёмся из Рюффая, тогда я сам свезу его в Брешан, к графу.

— Может, посидит неделю в подвале и одумается! — согласился Окассен.

Пришёл аббат, а с ним рыдающая служанка, жена Ансельма. Они утверждали, что господа совершают ошибку, и арестованный ни в чём не виноват.

— Не виноват, так вернётся после дознания, — сухо ответил Окассен. — А пока не могу отпустить, и не просите.

— Скажи, женщина, умеет ли твой муж читать и писать? — спросила Бланка, стоявшая за плечом отца.

— Конечно, умеет, — первым отозвался аббат. — Я за то его и взял, что он грамотный, церковные книги мне помогал вести.

На этом разговор закончили, и уже после обеда отправили Ансельма под надзором троих слуг в замок барона де Суэз.

Робер не вернулся к обеду. Николетт уже начала переживать — не случилось ли чего с сыном? А вдруг разбойники напали? Или конь сбросил? Или волки выскочили из леса?

Они разговаривали в кухне, поскольку в трапезной по-прежнему пьянствовали и орали гости. Николетт не отходила от окна, всё смотрела тревожно во двор.

— Ещё скажи, попал в логово людоеда, как в твоих сказках, — невесело усмехнулся Окассен. — Приедет твой любимчик. Полагаю, он у дамы сердца. Правда, Реми?

Реми смущённо посмотрел на Бланку, потом опустил глаза и пробормотал:

— Я не знаю, батюшка.

Окассен смерил его почти презрительным взглядом. И спросил:

— Поскольку завтра вы покинете Витри, давайте решим, что делать с деньгами Бланки. Это очень большая сумма, опасно везти её с собой целиком. Тем более, на дорогах орудуют разбойники.

— Это имущество Бланки, ей решать, — сдержанно ответил Реми.

Он уловил в голосе Окассенв неприязнь, но продолжал разговаривать мирно и любезно. Бланка тоже заметила, что отец недоволен, и быстро сказала:

— Мы сделаем, как вы посоветуете.

— Я могу дать совет, но прежде хочу услышать мнение твоего мужа, — холодно ответил Окассен.

Реми снова пожал плечами.

— Я не могу распоряжаться деньгами Бланки, это было бы нечестно.

— Никто вас не просит распоряжаться, чёрт возьми! — рявкнул Окассен и так шарахнул ладонью по столу, что Лулу с перепугу уронила корзинку с ложками, подняв страшный грохот.

— Но своё мнение высказать вы можете? Средствами жены всегда управляет муж, так у всех людей заведено!

Бланка спросила испуганно:

— Вы сердитесь на Реми, батюшка? За что?

Окассен не успел ответить. Николетт радостно воскликнула:

— Приехал мой мальчик, слава Богу!

Робер увидел её в окне кухни и сразу вошёл туда.

— Тебя не было дома полдня, — строго сказал Окассен. — Именно тогда, когда требовалась твоя помощь, ты пропал.

— Простите, так получилось, — растерянно ответил сын.

Николетт подала ему кружку с холодным сидром, и Робер сразу принялся жадно пить.

— Ты был у мадам де Розье? — резко спросил Окассен.

Робер поперхнулся от неожиданности. Поднял на отца глаза — смущённые и одновременно отчаянные.

— Да, — невыразительно проговорил он.

— Кажется, я ясно сказал тебе — никаких отношений с этой женщиной быть не должно. Ты перестал меня уважать, Робер?

— Нет, — едва пробормотал тот, опустив глаза.

Реми посмотрел на Бланку. Ему явно хотелось уйти подальше от неприятной ситуации, но он не осмеливался. Тяжёлую паузу нарушила Лулу, вновь уронившая ложки.

— Что с тобой, девка? — крикнул на неё Окассен. — Или руки с похмелья трясутся?

— Я хотела обед отнести, но боюсь, — пропищала она.

— Какой обед?

— Мессиру Тьерри. Он с утра голодный сидит. Ему ж не велено выходить.

— О, Господи! — вскрикнула Николетт. — Как стыдно! Я и не вспомнила о нём ни разу. Сейчас, я сама ему соберу обед, Лулу, спасибо тебе, крошка. А ты будешь обедать, Робер?

— Нет, — ответил тот. — Только сладкого съел бы.

Воспользовавшись моментом, Бланка схватила Реми за руку и тихо вывела его из кухни. Не сговариваясь, они помчались вверх по лестнице и вбежали в свою спальню.

— О, Боже! — испуганно проговорил Реми. — На меня сроду никто так не кричал, как твой отец.

— Прости, любимый, — умоляюще проговорила Бланка.

Она усадила Реми на край кровати, сама села к нему на колени и впилась в его губы долгим поцелуем.

— Признаться, я всегда твоего отца побаивался, — продолжал Реми, — а теперь даже смотреть на него страшно.

— Ну, что ты! — ласково проговорила Бланка. — Он хороший, добрый. Просто слишком много неприятностей на нас свалилось, а он совсем недавно болел.

— Бедный Робер, — покачав головой, сказал Реми. — И бедный Тьерри. А больше всех мне жалко твою мачеху, как она это выносит!

Бланка принялась целовать его, ласкать, увлекла на подушки. Пять минут спустя они уже мчались в бешеном ритме, стараясь быстрее настигнуть блаженство, затмевающее все на свете горести.

Глава 30. Красота и роскошь

На следующее утро Витри пустились в путь. Ехало семейство Окассена со всеми детьми, кроме Тьерри, а также родичи, каждый со своей свитой. Из слуг Окассен взял только няньку и Лулу, рассудив, что большая охрана в пути не понадобится — все мужчины при оружии.

Имение резко опустело. Остались лишь слуги и работники мастерских, а также семья Маризи. Урсула терпеть не могла Рюффая, и сказала, что делать ей нечего в его замке. Она попрощалась с Бланкой у ворот — поцеловала её и тихо сказала:

— Тебе повезло с мужем. Только не командуй им, не показывай свой бешеный нрав!

— Ладно, — сдержанно сказала Бланка.

Ей абсолютно безразлично было расставание с Урсулой. Но отъехав шагов на двести от имения, она вдруг ощутила острую тоску, как бывает, когда в далёком прекрасном путешествии вдруг вспоминаешь опостылевшие родные края и мучительно грустишь по ним.

— Она любит тебя, это видно, — тихо заметил Реми. — Почему ты всегда так холодна с ней?

— Она отказалась от меня, едва я родилась, — мрачно ответила Бланка. — Даже не нянчила в детстве, свалила на мачеху, хотя у той был Робер, совсем маленький. Вот тётушка меня любит по-настоящему, а та ведьма просто мучается от чувства вины.

— А меня отцовская жена ненавидит, — сдержанно проговорил Реми.

Вчера вечером он сам подошёл к Окассену и предложил ему половину подарочных денег Бланки оставить в Витри. Лучше всего спрятать в железном ларе в спальне Николетт. Без ключа его не открыть, а ключи хозяйка всегда носила при себе.

— Видно было, что твой отец остался доволен, — сказал потом Реми. — А мне не по себе.

— Почему? Неужели ты думаешь, что мои родители присвоят эти деньги? — спросила Бланка.

— Нет, конечно! Просто я повёл себя так, словно я — хозяин и тебе, и твоим деньгам. А ему это понравилось. Он переломил меня на свой лад, как всех вас переламывает...

Реми тяжело вздохнул. Бланка схватила его руку и крепко сжала в своей.

Они ускакали далеко вперёд, первыми переехали мост через реку, промчались по золотистой буковой роще, спешились и поиграли в салки среди деревьев. Реми догнал Бланку, повалил её в кучу сухой листвы и стал целовать, повторяя горячим шёпотом:

— Не выдержу до ночи, ей-богу, не выдержу!

— А зачем ждать ночи? — смеясь, ответила она. — Давай прямо здесь!

— А если они нас догонят?

— Нет, муж мой, они ещё далеко!

Когда подъехал общий караван, Бланка и Реми уже гарцевали вдоль леса с такими довольным улыбками, что Николетт, поглядев на них, улыбнулась и печально вздохнула.

— Да, я тоже заметил, — негромко сказал Окассен. — У них вся одежда в листьях.

— Я не осуждаю, — глядя в сторону, ответила Николетт. — Я сожалею.

— О чём?

Она промолчала.

Тьерри прекрасно проводил время без семьи. Просыпался раньше всех, сам седлал коня и ехал к речке, где ловил рыбу и вёз её к пастухам. Вместе с подпаском Телесфором разводил костёр и запекал рыбу на углях. Кухарка Берта давала ему с собой хлеб, сыр, яйца — получался великолепный стол, заменяющий и обед, и ужин. Правда, вино Николетт заперла в отдельной кладовке, а ключ увезла с собой. Пару дней Тьерри довольствовался сидром, а потом съездил в Суэз, где была большая винокурня, и купил себе небольшой бочонок вина.

— А ты неплохо устроился! — заметил Франсуа Маризи, проезжавший мимо холма, где Тьерри пировал с подпаском.

— Надо извлекать для себя пользу из любых обстоятельств! — усмехнулся Тьерри. — Поедем завтра на охоту?

Франсуа согласился, и они провели почти весь следующий день в лесу, где настреляли гусей, лебедей и вдобавок — огромного старого бобра. Тьерри сам освежевал его, отдал мясо Берте на кухню, а шкуру выскоблил добела и, засыпав солью, положил в корытце.

— Охота вам возиться, мессир Тьерри? — скептически спросила кухарка. — Отдали бы егерю, он выделает, как следует.

— Ага! Тогда егерь её отцу отдаст или себе пристроит, а я, может, продам и хорошие деньги выручу!— мечтательно проговорил он.

Погрузил свою часть охотничьей добычи в мешок, закинул его на седло и уехал. Его не было так долго, что управляющий Дамьен уже начал волноваться. Тьерри явился к ужину, сияющий, как начищенная до блеска серебряная ложка.

— Почти пол-ливра заработал! — крикнул он, спрыгивая с коня. — Съездил в Брешан, продал дичь мяснику.

— Почему не предупредил меня, куда едешь? — сердито спросил Дамьен

— А ты кто такой, чтобы перед тобой отчитываться? — дерзко спросил Тьерри.

— Мне велено за тобой присматривать, пока господа не вернулись, — ответил Дамьен. — Ещё раз пропадёшь надолго, ремень возьму, понял? Я тебе не мессир Окассен, жалеть не стану.

— А я меч возьму, понял? — передразнил Тьерри. — Я тебе не сын, слушаться не обязан.

Дамьен махнул рукой и ушёл, решив предоставить малолетнего нахала его судьбе. Тот пошёл в кухню, потребовал у Берты еды и уселся с миской тут же, за столом, где обычно ели слуги.

— Сколько тебе лет, Берта? — спросил он.

— А вам зачем? — недружелюбно ответила она.

— Лулу увезли, с кем же мне удовлетворять мужские потребности?— с усмешкой ответил он.

— Тьфу ты! — сердито ответила она. — Когда вы родились, я уже к причастию ходила.

— Нет, тогда ты не годишься, — разочарованно сказал он. — Если уж только совсем прижмёт.

Тем временем путешествие семьи Витри достигло цели — на третьи сутки они добрались до замка Рюффай. Дамы заахали от восторга, потому что на всех башнях развивались цветные флаги, а балконы пестрели яркими коврами, вывешенными нарочно, для красоты.

— Видишь ту башенку с ярко-зелёным флагом? — весело спросил Реми, хватая Бланку за руку. — Там мы с тобой будем жить. Батюшка заранее обставил нам комнаты, очень красиво, тебе понравится!

— А твой замок больше? — спросил Окассен, оборачиваясь к Роберу.

— Такой же, — спокойно ответил тот. — Но у меня укрепления лучше.

При виде кавалькады гостей стражники на крепостной стене затрубили одновременно в десять труб, а двое вдобавок забили в барабаны. Дети завизжали от восторга, и Тибо, ехавший на одном коне с Дени, спросил звонким голоском:

— Батюшка, вы купите мне барабан?

— Конечно, сынок. И тебе, и Лорансу! — весело ответил Окассен.

Во дворе замка гостей ожидали новые чудеса — целый оркестр музыкантов, фонтан, в котором вместо воды било вино, и огромный деревянный дракон, выкрашенный в красный и чёрный цвет.

— Какая роскошь! Такого и в Париже не увидишь! — восклицали гости.

Барон де Рюффай сам помог Бланке сойти с коня, обнял её и расцеловал в обе щеки, потом обнял сына и по очереди — половину гостей, начиная с Окассена. Дамам чмокал руки, детям совал сладости, одним словом, создавал бурное веселье, как обычно.

— Ох, сколько у него родни! — изумлённо воскликнул кузен Альом.

Родня и друзья барона были ярко разодеты, пьяны и чрезмерно веселы. Какая-то молодая дама мигом ухватила Бланку под руку и поволокла по ступенькам замка, бойко восклицая:

— Как мы рады, вам, дорогая сестрица, как рады!

— Это моя сестра Розалин, баронесса де Шантильи, — представил Реми. — А это сестрица Анн-Мари, она замужем за шевалье д'Ормон...

Бланка слегка растерялась в толпе бесчисленных родственников, поэтому предпочла ухватить Реми под руку и вежливо улыбаться всем подряд. Барон де Рюффай провёл гостей в замок и громогласно объявил:

— Сейчас слуги проводят вас по комнатам, отдохните, если угодно, полежите часок. Дальше ждём всех на пир. А если кому не терпится, можно прямо сразу к столу!

Кажется, часть мужчин так и сделала — рванула в пиршественный зал, где звучала музыка и гремел пьяный хохот. Но семейство Витри следом за родителями прошло по комнатам.

— Я не заметил Раймона де Рюффай, — нервно сказал Окассен. — Неужели его здесь нет?

— Милый, оставь пока эти мысли, — тихо попросила Николетт. — Ты приехал праздновать свадьбу дочери, всё остальное — на последнем месте.

— Хотите посмотреть покои молодых? — спросил Рюффай, который шёл впереди с Бланкой и Реми.

— Конечно! — радостно отозвалась Николетт.

Барон провёл их по винтовой лестнице в башенку. Она полностью переходила в распоряжение юных супругов. В середине Рюффай устроил спальню — в три раза больше по размеру, чем прежняя комната Бланки в Витри. Стены от пола до потолка были обтянуты золотисто-розовыми гобеленами, на полу лежали два ковра и огромная полосатая шкура.

— Это что же за зверь такой? — с интересом спросил Окассен.

— Убей Бог, не знаю, сват! — со смехом ответил Рюффай. — Шкура привезена из сарацинских земель, стало быть, водятся там такие звери.

А Николетт в восторге всплеснула руками при виде серебряного зеркала в полный рост.

— Я только однажды видела такую вещь, у покойной жены маркиза де Гюи, — сказала она.

— У меня каждая женщина с таким зеркалом! — гордо заявил Рюффай.

И тут же с циничным смехом добавил:

— Ну, жена и все её фрейлины!

Бланка уже успела обежать спальню и заскочить в соседнюю комнату, где было три больших окна, а напротив них — ткацкий станок, стол с письменным прибором и — о чудо! — полка с книгами.

— Десять книг, тётушка! — в восторге крикнула она. — И скамеечка для лютни! И охотничий самострел!

Она подпрыгнула от радости и чмокнула Рюффая в щёку.

— Спасибо, спасибо!

Окассен вздрогнул, как будто его ударили и с явной обидой посмотрел на дочь. Но это видела только Николетт. Бланка продолжала скакать по комнатам, показывая мачехе и Реми то одну, то другую диковинку.

В третьей комнате стояли лари для одежды и постельного белья, стол для шитья и глажки, несколько кресел и низкий столик.

— Тут сможешь подруг принимать, — пояснил барон.

Четвёртая комната была обставлена, почти как спальня, но с односпальной кроватью и без зеркала.

— А эта для чего? — спросила Бланка.

— Это для Реми, на то время, когда ты будешь изгонять его из своих покоев, — усмехнувшись, ответил Рюффай.

— Поверьте, такого никогда не произойдёт! — весело ответила Бланка и одной рукой обняла мужа за талию.

— Мессир барон имеет в виду время до и после рождения детей, — слегка покраснев, сказала Николетт. — Обычно это два месяца до родов и столько же после.

— По-моему, говорить об этом ещё рано, — сухо заметил Окассен.

И только теперь Бланка заметила, что отец абсолютно невесел, вид у него недовольный — то ли обиженный, то ли презрительный.

— Вам что-то не нравится, батюшка? — с тревогой спросила она.

— Всё в порядке. Главное, чтобы тебе всё нравилось, — тем же тоном ответил он.

Потом старшие ушли, оставив Бланку и Реми вдвоём в их новом жилье. Они немедленно сбросили с себя пропылённую дорожную одежду и упали на кровать в одних рубашках.

— Тебе, правда, нравится? — улыбаясь, спросил Реми.

— Конечно! Это же просто королевские покои! — улыбаясь, сказала она. — Помоги мне распустить волосы. Конечно, я не успею помыть их, но хотя бы, расчешу, как следует.

Реми удержал её руки. И принялся осыпать быстрыми поцелуями её шею, плечи, грудь, живот.

— Потом позовём служанку, и она тебя причешет и переоденет... Давай лучше обновим нашу новую кровать!

— Как? — спросила Бланка, уже раскрывая ему объятия. — У меня даже служанка личная будет?

— Даже две, любовь моя!

Бланка и Реми опять сидели в торце стола, как на первой свадьбе в Витри. Справа поместился Рюффай со своей официальной супругой и с матерью Реми, слева — Окассен и Николетт. Стол ломился от яств, каких Витри в самые хорошие времена не могли себе позволить, вина были только привозные — шампанские и бургундские. А когда вынесли гигантский пирог, весь облитый сахарной глазурью, малыш Тибо крикнул во весь голос:

— Матушка, я хочу всегда жить в этом замке!

Гости хохотали до упаду, а Тибо обеими руками держал кусок пирога и вгрызался в него по самые глаза.

— После первой перемены блюд будут выступать фигляры, — объявил Рюффай. — Я заказал самых лучших, из Парижа. Всё для моей прекрасной невестки!

— Спасибо, мессир барон! — с улыбкой воскликнула Бланка.

— Что ж ты меня отцом не зовёшь? — беззлобно усмехнулся Рюффай. — Вот Реми твоего зовёт, хотя он ему даже по возрасту в отцы не годится.

И повернувшись к Окассену, нахально спросил:

— Во сколько ж лет ты эту красавицу сработал? В пятнадцать, что ли?

Сидевшие рядом гости заржали. Окассен мрачно огрызнулся:

— А вы Реми во сколько? В пятьдесят?

Все, включая самого Рюффая, снова захохотали. Николетт осторожно положила ладонь на плечо мужу, но он раздражённо сбросил её руку.

— И вот всю жизнь ты такой — противный, как уксус с перцем! — воскликнул Рюффай. — Хорошо, что девчонка не в тебя нравом. Поживёт у нас с полгода, и станет настоящая Рюффай — весёлая и отчаянная!

— Звать фигляров, мессир барон? — спросил слуга.

— Зови! И налейте всем ещё шампанского!

Тьерри в это время тоже пировал — притащил к пастухам жареной бобрятины, вина, белого хлеба. Валялся на траве и расспрашивал:

— А какую девицу в деревне проще всего уговорить?

— Жаннетту, дочку Рыжего Колена, — отозвался подпасок Телесфор. — Она за денежку любому даст.

— Смотря за какую денежку! — воскликнул Тьерри. — За золотой экю и я дам, кому хочешь.

— Это как? — удивлённо спросил подпасок.

— Неважно. Значит, Жаннетта?

— Вы с ней не станете, ваша милость, — возразил пастух постарше. — Она жирная и косая.

Тьерри аж перекрестился. А потом вскочил на ноги, увидев, что в ворота Витри выезжают четверо всадников.

— Кого ещё чёрт принёс?

Не попрощавшись с пастухами, он бросился бегом к дому. Слуга в воротах сообщил ему:

— Это к управляющему, мессир Тьерри. Дочку его сватать приехали.

— Дезире? — переспросил Тьерри, и сердце его неприятно заныло.

Он бродил п двору, не отрывая глаз от дома управляющего. Насколько знал Тьерри, два предполагаемых жениха, ремесленник и повар, уже приезжали. Третьего пришлось ожидать дольше всех. Он был купец, и находился в торговой поездке в дальних краях. Теперь, выходит, вернулся! Тьерри сбегал на конюшню, посмотрел на коня жениха. Дорогой, чистокровный, значит, купец не и бедных. И слуги его, сидевшие в ожидании на кухне у Берты, были одеты в добротную одежду одинакового цвета.

— Одинакового цвета, чёрт побери! —злобно проворчал Тьерри. — Как у больших господ!

Он снова и снова слонялся по двору, ожидая, когда жених отправится восвояси. Примерно через час тот появился, да не один, а под руку с Дезире. Пара неспешной походкой направилась в сад. Купец был молодой, как отметил Тьерри, но всё равно старше её лет на восемь-десять.

— Старый чёрт, — сквозь зубы пробормотал Тьерри. — И страшный, как сон с похмелья!

На самом деле, купец не был безобразным, скорее, обычной внешности — средний рост, ничем не примечательное лицо, разве что, пожалуй, лоб неприятный — какой-то сплющенный. И волосы, тёмные, в мелких кудрях, производили странное впечатление.

— Как будто грязный, не мылся с прошлой Пасхи, — заключил Тьерри.

Его одолевало искушение подойти, сказать жениху какую-нибудь гадость. Но сзади за молодой парой шли Дамьен и Урсула, а с ними второй гость, старше годами — видимо, отец или дядя жениха. Они не могли слышать, о чём разговаривает приезжий с Дезире, но держали их в поле зрения. Купец оживлённо рассказывал что-то, жестикулировал, иногда даже смеялся. Дезире почти всю прогулку молчала, лицо её было серьёзным.

— Он ей не нравится! — бодро сказал Тьерри. — Значит, не всё потеряно!

Он бросился к дому управляющего, едва купец уехал. Урсула направилась к погребу, и Тьерри побежал рядом с ней.

— Ну, что, вы сговорились? — спросил он.

— Нет ещё, — спокойно ответила она. — Подождём, пока господа не вернутся, потом будем совещаться все вместе. Всё-таки, приданое твой отец даёт, за ним главное слово.

— Понятно, — с усмешкой сказал Тьерри. — Но вот этот, последний, самый отвратительный.

— Зато самый богатый, — веско произнесла Урсула. — Обещал выкуп за невесту двадцать экю, и подарок ей — пятнадцать.

— Фу, гроши какие! — презрительно заявил Тьерри. — Моей сестре Реми сто пятьдесят подарил.

— Ну, у его отца деньги дикие, — вмиг помрачнев, сказал Урсула. — Он барон, да ещё, говорят, купцов на дорогах грабит.

Тут Тьерри забежал вперёд неё и встал перед дверью погреба.Усмешка исчезла с его лица, оно стало решительным и настолько взрослым, что Урсула невольно отступила на шаг.

— А если я больше дам? — серьёзно спросил Тьерри. — Ты же знаешь, моя бабушка обещала пятьдесят золотых тому из внуков, кто раньше всех женится. Вот я буду первым, и все эти деньги отдам за Дезире.

Урсула смерила его удивлённым взглядом с головы до пят. Но на лице её не было ни злобы, ни отвращения.

— Как же ты на отца своего похож, аж страшно, — тихо сказала она.

— Нет, — резко ответил Тьерри. — Я на него только лицом похож, а по характеру я совсем другой. Добрый, весёлый, а самое главное — я здоровый. Дезире не придётся вокруг меня на цыпочках бегать и угождать, чтобы я, не дай Боже, не свихнулся. Это я ей буду угождать, носить на руках, развлекать и кормить с золотой ложки.

— Жалко мне тебя, — покачав головой, сказала Урсула. —Зачем ты забил себе это в голову? Ты же знаешь, твой отец никогда не согласится.

— Это уже моя забота! Главное, скажи — я внесён в список претендентов?

Урсула грустно покачала головой.

— Даже если я скажу «да», ничего из этого выйдет, Тьерри, вот посмотришь!

Глава 31. Я буду счастлива с тобой

По знаку барона де Рюффай слуги вновь налили гостям по кубку. Бланка отказалась — дорогие вина были вкусные, но слишком крепкие, а она уже чувствовала головокружение. В этот момент к ней подошёл человек, которого она в первый момент не узнала.

— Добрый день, мадемуазель де Витри, то есть, простите, мадам Рюффай! Как я рад видеть вас и вашего супруга!

Его голос сразу развеял сомнения Бланки. Это был шевалье де Марбо — тот самый, которого они с Реми спасли от разбойников, а Николетт с Урсулой вылечили. Теперь он выглядел совершенно здоровым, бодрым, более того — весьма привлекательным кавалером.

— О, здравствуйте! — весело откликнулись Бланка. — А я, признаться, и забыла, что вы отправились искать службы в Рюффай. И мой муж почему-то не упоминал, что вы здесь!

Реми смущённо пожал плечами:

— Я ведь в это время воевал. А потом как-то не пришлось к слову.

— И что же, вам нравится служба у моего свёкра?

Марбо не успел ответить. Окассен и Николетт заметили его и тоже заговорили дружелюбно.

— А как поиски разбойников в ваших местах? — спросил Марбо. — Они увенчались успехом?

Тут Окассен встал из-за стола, отозвал Марбо в сторону и стал говорить с ним, изредка поглядывая на гостей за столом.

— Ах, Боже мой, — тихо сказала Николетт, с тревогой глядя на них.

— Что такое, тётушка? — быстро спросила Бланка. — Отец делает что-то неправильное?

— Я думаю, он расспрашивает Марбо о Раймоне де Рюффай, — с выражением тоски на лице ответила Николетт. — Он забил себе в голову, что тот связан с бандитами.

— Вполне поверю, матушка, — тихо проговорил Реми. — Если бы вы хорошо знали моего брата, то не сомневались бы...

И тут Рюффай-старший прервал их торжественным возгласом:

— Дамы и господа, довольно пьянствовать! Смотрим представление. За него, между прочим, деньги плачены!

Гости немного притихли и развернулись лицами к середине зала, где заранее была сооружена сцена. Окассен вернулся за стол и тихо сказал, обращаясь к жене:

— Так я и думал.

— Что? — испуганно спросила Николетт.

— Раймона здесь нет, он уехал, якобы в Париж, по срочным делам.

— Может, правда, дела? — спросила Бланка.

Отец не ответил ей, даже не поглядел в её сторону. Она не могла понять, на что он обижается, и не смела спросить сейчас, когда люди вокруг слушали пение актёров. Но всё удовольствие от представления было испорчено тяжёлыми мыслями. Несколько раз Бланка поворачивалась, смущённо смотрела на отца. Он сидел прямой, как статуя, с застывшим надменным лицом.

«Боже, чем я обидела его?» — с тоской думала Бланка.

Гости искренне наслаждались представлением, в котором было много музыки, ярких костюмов и красивых женщин. А когда выбежали жонглёры, каждый с двумя факелами в руках, все разразились ликующими криками и аплодисментами. Жонглёры виртуозно перебрасывали факелы друг другу, ловили их в прыжке, крутили сальто. Потом они расступились, а на сцену выбежала целая стая девушек с распущенными волосами, одетых в разноцветные юбки и настолько короткие кофточки, что видны были голые животы. Минуты три они бешено отплясывали в свете мелькающих факелов, потом разом сдёрнули с себя кофточки.

Половина гостей восторженно завопила, вторая захохотала. Николетт поспешно закрыла малышу Тибо глаза ладонью, Робер сделал то же самое с шестилетним Лорансом. Окассен через стол толкнул в бок Рюффая:

— Уберите отсюда этот бордель, тут дети!

— Пусть дети идут спать! — насмешливо ответил тот. — Моим гостям нравится!

Ни его законная жена, ни сожительница, мать Реми, не выразили ни малейшего возмущения. Безмятежно смотрели представление, как будто не видели в нём ничего особенного.

Бланка не смела взглянуть на отца. Она боялась, что он учинит страшный скандал. Но Окассен только повернулся в сторону младших сыновей и показал им на дверь. Мишель быстро встал, взял за руки Кантена и Лоранса и вместе с ними вышел из зала.

Слава Богу, представление было недолгим. Вскоре фигляры удалились, уступив место музыкантам.

— Кто уже пьян, прошу танцевать! — крикнул Рюффай. — А кто ещё не добрал, угощайтесь дальше!

Бланка заметила, что отец и мачеха встали из-за стола.

— Вы уходите? — огорчённо спросила она.

— Мы вернёмся, — ласково сказала Николетт и поцеловала сначала Бланку, потом Реми. — Я только покормлю Алара и проверю, что делают младшие. А отец меня проводит.

Едва они ушли, барон де Рюффай крикнул:

— Ангел и Сатана покинули простых смертных! Давайте радоваться жизни!

Все засмеялись, даже родичи Окассена. Робер придвинулся к Бланке и тронул её за локоть.

— Тебе не кажется, что твой свёкор перегибает палку с шутками?

Она растерянно пожала плечами. Реми смущённо проговорил:

— Пожалуйста, не принимай близко к сердцу, братец. Отец всегда такой, когда выпьет много. Он никого не хочет задеть, клянусь.

И мать Реми, до сих пор сидевшая безмолвно, как изваяние, тоже попросила:

— Простите за это, мессир де Витри!

— А что наши молодые сидят? — снова заголосил Рюффай. — Идите, потанцуйте парой!

Бланка и Реми вынуждены были выйти в центр зала. Впрочем, они были не одиноки — очень скоро и другие кавалеры стали приглашать дам. Рюффай-старший тоже повёл одну из своих «фрейлин». В середине танца он жизнерадостно завопил:

— Ну, и чем моя красотка хуже этих танцовщиц?

И развязал на любовнице корсаж, так что её груди наполовину вывалились из платья. Кажется, даму это несколько не смутило — она хохотала и дерзко встряхивала сосками.

— О, это даже для меня чересчур! — воскликнула Бланка и, схватив Реми за руку, вытащила его из зала.

Он смотрел в пол, словно чувствовал себя виноватым за выходки отца.

— У вас что, всегда так? — ошеломлённо спросила Бланка.

Реми невыразительно пожал плечами. Потом взял жену за обе руки и заискивающе посмотрел ей в лицо.

— Не скажу, что всегда, но частенько. Они любят это, имею в виду, отец и его друзья. Всякие буйные развлечения, пьянки и всё такое. Но мы с тобой не обязаны в этом участвовать.

— Ну, пока мне всё нравилось, — растерянно сказала Бланка. — Даже фиглярки, Бог с ними, это их ремесло. Ну, а это... я не знаю, что будет, если мои родители увидят.

Реми заглянул в зал и, обернувшись, с явным облегчением сообщил:

— Она оделась!

Какое-то время Бланка и Реми ещё посидели на каменной полутёмной лестнице. Руки их были сплетены воедино, голова Бланки лежала на плече Реми.

— Мой отец почему-то обиделся на меня, — грустно сказала она. — Не знаю, в чём дело. Кажется, я ничего дурного не сделала!

— Он ревнует.

— Кого? Тётушку?

— Нет. Тебя. Он ревнует тебя ко мне, к моему отцу, к нашему богатству.

— Разве так бывает? — изумлённо спросила Бланка. — Разве родители ревнуют своих детей?

Реми не успел ответить. Окассен и Николетт подошли к двери в зал, тихо переговариваясь по пути. Бланка расслышала только слова:

— ... ты должен терпеть ради девочки, ради её счастья.

— ... а будет ли она счастлива в этом адском вертепе?

Бланка дождалась, пока родители вышли в зал. Встала и смело посмотрела в глаза Реми.

— Я буду счастлива с тобой, Реми Рюффай! Что бы ни случилось, где бы мы ни жили, я буду счастлива с тобой!

И он ответил с такой же твёрдостью:

— И я буду счастлив с тобой, жена моя, всегда и везде!

Едва они заняли свои места в зале, началась басседанса, и кавалеры пошли приглашать дам. Шевалье де Марбо поклонился Николетт, но та ответила с застенчивой улыбкой:

— Простите, сударь, я танцую только с мужем.

— Как это прекрасно! — без всякой иронии сказал Марбо.

Он пригласил мать Реми, и она пошла, даже не обернувшись в сторону Рюффая.

— Да! — вызывающе сказал тот, глядя на Николетт. — Мои дамы не спрашивают у меня позволения, с кем танцевать. А я не отчитываюсь перед ними, с кем сплю!

Он загоготал, но Окассен спокойно встал и подал руку жене:

— Пойдём, потанцуем, любовь моя.

Бланка смотрела на танцующих, и в голове у неё смешивались лица, звуки, краски, блеск и движения. Слишком много мыслей, слишком много чувств было в последние две недели. Наверное, больше, чем за всю предшествующую жизнь.

Басседанса кончилась родители вернулись на места. И тотчас к столу Николетт подошёл Робер:

— Матушка, там бабушка прислала за вами Мишеля. Говорит, Лулу сильно заболела, похоже, какое-то поветрие. Они не знают, что делать.

— Бегу! — воскликнула Николетт. — Братец, ты со мной?

— Конечно, — немедленно отозвался Окассен.

Бланка и Реми, не сговариваясь, поспешили за ними. Похоже, в новобрачных гости больше не нуждались. По залу нёсся бешеный хоровод, все кавалеры — без кафтанов, а дамы — с распущенными волосами, растрёпанные, как вакханки.

— Слуги! Ещё вина, черти долбаные! — вопил барон де Рюффай, перекрикивая музыку и общий гомон.

В то самое время, пока семья де Витри находилась на странном балу, Тьерри вернулся с очередной прогулки и направился прямиком к дому управляющего. В окно было видно, что Дезире сидит на кухне, перебирая бобы. Тьерри постучал в стекло.

— Что такое? — слегка испуганно спросила девушка открыв одну створку.

— Тебе мать рассказала? — без вступления спросил Тьерри.

— О чём?

— Я вчера с ней разговаривал. Официально сказал, что хочу жениться на тебе. Даже размер выкупа и утреннего дара обговорили.

Дезире усмехнулась.

— Опять дурачитесь? Не смешно, мессир Тьерри. Мне без ваших шуток жить противно.

— Я не шучу.

Тьерри ухватился руками за подоконник, ловко подтянулся и сел, держа ноги снаружи.

— Ей-богу, я сказал Урсуле, что готов любую сумму за тебя отдать. Если им так уж деньги нужны.

Дезире вздохнула и вдруг, закрыв лицо передником, заплакала. Тьерри мигом перекинул ноги внутрь кухни, спрыгнул на пол и бросился обнимать девушку.

— Что случилось? Скажи мне, цветик мой! Кто тебя обидел?

— Вы же его видели, — всхлипывая, ответила Дезире, — вчерашнего жениха.

— Видел, невероятно противный тип, — бойко ответил Тьерри. — Мерзкий, как выкидыш ведьмы, которую трахнула стая упырей.

Дезире хихикнула сквозь слёзы.

— Ну, не настолько! Просто неприятный, тупой, скучный, как...

— Как поповский башмак, стоящий в углу церкви со времён Карла Великого, — подсказал Тьерри.

— Нет, скорее, как старый купеческий мешок, провалявшийся на складе со времён Карла Великого, — поправила Дезире. — Полчаса водил меня по саду и всё это время рассказывал, как выгодно продал шерсть из Фландрии на ярмарке в Реймсе.

— А вот я бы тебе рассказал, как встретил в чаще за Чёрным оврагом семейку лесовиков, которые ехали верхом на барсуках на свадьбу к своему лесному королю, — без улыбки сказал Тьерри. — Я бы сочинил тебе песню об алмазе, который нашёл юный охотник в гнезде горного орла...

Дезире вздохнула, посмотрела себе под ноги, потом бросила на Тьерри быстрый горячий взгляд.

— Я знаю, что вы умный, мессир Тьерри. И с вами весело. Но ничего не выйдет у нас, вы же понимаете.

— Всё ещё страдаешь по Дени? — сердито спросил Тьерри.

— Нет, — печально ответила девушка. — У меня всё-таки гордость есть. Тут другие причины. Во-первых, вы некрасиво со мной обошлись...

— О, Господи, сколько можно! — крикнул Тьерри. — Ну, темперамент у меня сильный! Такой уж я родился. Но я же раскаялся сто раз. И клянусь, до самой свадьбы пальцем тебя не трону. Если, конечно, сама приставать не начнёшь.

Дезире рассмеялась и шлёпнула его ладонью по груди.

— Век не дождётесь!

— Значит, эту причину отметаем? — хитро прищурившись, спросил Тьерри.

— Вторая причина важнее. Мессир де Витри ни за что не даст согласия на такой брак, — вновь став серьёзной, сказала Дезире.

— Об этом даже не думай. Я его уговорю. Главное, ты сама-то согласишься, если мы будем свататься?

Дезире опустила глаза, шмыгнула носиком, быстро глянула в лицо Тьерри и еле слышно шепнула:

— Да.

Лулу лежала в каморке, примыкающей к спальне мадам Бланки, бледно-жёлтая, с остановившимся взглядом. При виде хозяев она попыталась выскочить, но Николетт воскликнула:

— Лежи, лежи, детка! Что с тобой приключилась?

— Не знаю, мадам, — жалобно ответила девчонка. — Может, съела чего. Вчера на постоялом дворе похлёбка была уж очень отвратная.

— Она упала в обморок прямо мне под ноги, — пожаловалась мадам Бланка. — Мы привели её в чувство, но вскорости её вырвало. А через полчаса — снова.

— Точно поветрие! — вскрикнул Окассен. — Не трогала бы ты её, сестрица!

Но Николетт спокойно пощупала лоб Лулу, велела ей показать язык.

— Жара нет, язык чистый, — сказала она. — А понос есть?

Лулу смущённо закрыла лицо рукавом.

— Нет, мадам.

Николетт встала и обернулась к Реми:

— Есть ли у вас в замке лекарь?

— Конечно. Сейчас, я пошлю за ним, матушка.

До прихода лекаря Николетт продолжала задавать Лулу разные вопросы, а мадам Бланка испуганно причитала:

— Чума тоже, бывает, начинается без жара и поноса. Мои родители пережили время Чёрной смерти, он рассказывали, иногда люди умирали прямо на ходу, а единственным симптомом была вот такая рвота.

— Матушка, ну откуда в наших краях чума? — раздражённо сказал Окассен. — О ней много лет уже никто не слышал.

— Ну, иногда ещё беременность так начинается, — неуверенно проговорила мадам Бланка. — Но Лулу ведь не замужем, и сама как дитя.

Николетт вздрогнула и строго спросила, повернувшись к больной:

— А больные дни у тебя были в прошлом месяце?

Лулу снова закрыла лицо руками.

— Я не знаю, мадам, — пролепетала она.

— Как — не знаешь? — удивилась Николетт. — Я ж тебе всё объясняла.

— Не знаю, сколько дней в месяце.

— Ну, до того, как вернулись мессир Робер и мессир Дени — тогда были?

— Не помню, мадам.

Окассен нетерпеливо проговорил:

— Ты не так спрашиваешь, Николетт. Когда в последний раз у тебя это было, девчонка? Когда мужики оброк сдавали — тогда было?

— Сын мой, разве это прилично — мужчине разговаривать на такие темы? — недовольно спросила мадам Бланка.

— Матушка, у меня девять детей, — иронически ответил он. — Чего я там не знаю?

— Я не помню, — снова пропищала Лулу.

Николетт растерянно посмотрела на мужа и Бланку. Но тут явился лекарь и, задав с десяток вопросов, заявил, что на поветрие не похоже.

— Это либо желудок либо что-то женское, — сказал он. — Больная замужем или она девица?

— Девица, — ответил Окассен. — Но она прислуга, и притом из деревни, сами понимаете...

Лекарь опять спросил Лулу про «больные дни». Она глупо хлопала глазами, краснела, закрывала лицо руками, а ответить ничего не могла.

— Её надо бы осмотреть, — сказал лекарь, — но я таким не занимаюсь, ибо грех. У нас в замке есть несколько сведущих женщин, которые помогают при родах и госпожам, и служанкам. Привести?

— Может, не стоит? — недоверчиво сказал Окассен. — Она в деревню никогда не ходит, а у нас в имении молодых слуг нет.

Николетт пристально посмотрела на Лулу, и глаза её вдруг наполнились ужасом.

— Я думаю, очень даже стоит, — ответила она.

Теперь Реми побежал за повитухой. Она явилась очень быстро, нисколько не удивилась просьбе гостей и попросила всех удалиться из комнаты. Витри и лекарь ждали в спальне мадам Бланки. Окассен вполголоса спросил жену:

— Неужели ты думаешь, что это Робер или Дени?

— Нет, — дрожащим голосом ответила она. — Я ни в коем случае не думаю на них.

Повитуха вышла и спокойно сказала:

— В тягости ваша девица. Уже восемь недель, а то и все десять. Пока не поздно, могу дать сбрасывающее зелье, очень надёжное.

— Ты с ума сошла, баба! — крикнул Окассен. — Чтобы мы на себя взяли такой грех!

— А что это такое? — спросила Бланка.

Ей не ответили. Окассен бросился в каморку Лулу и крикнул так, что повитуха схватилась за сердце.

— Ты с кем нагуляла, дрянь?

Девчонка завизжала от ужаса и сжалась в комок. Окассен поднёс кулак к самому её носу и с яростью произнёс:

— Если я тебе один раз врежу, сразу душа вылетит! Лучше говори по-хорошему!

— Батюшка, оставьте её! — крикнула Бланка. — Это Тьерри.

— Что? — в ужасе спросил он. — Ты уверена, дочь?

Бланка пожала плечами.

— Помните, они поймали шпиона на чердаке, этого Крошку Люсьена? Ну, вот, тогда Лулу сама мне проболталась, что они с Тьерри лазили на чердак, сами понимаете зачем.

Окассен с отвращением посмотрел на Лулу. Та беззвучно ревела и дрожала всем телом.

— Почему же ты нам не сказала, Бланка? — строго спросил Окассен.

— Ну, я думала, вы догадываетесь. Тьерри вечно зажимал её по углам, это все видели, — ответила Бланка.

— О чём вы говорите, дети? — проворчала мадам Бланка. — Тьерри всего четырнадцать, он сам ребёнок. Эта негодяйка нагуляла с кем-нибудь из сыроваров, а теперь сваливает на господского сына!

— Вообще-то, она молчит, — решительно возразила Николетт. — И кричать на неё не следует. Вина тут полностью на нас. Она сирота, мы её взяли как бы на воспитание. Ну, значит, мы и не досмотрели.

— Ты тоже была сирота, и у нас на воспитании, — проворчала мадам Бланка. — Но ты была достойная порядочная девушка, и никогда...

— Не надо, матушка, — перебил Окассен, и лицо его вдруг стало грустным и как будто виноватым. — К чему вспоминать то, что было сто лет назад? Теперь у Рюффая будет ещё повод посмеяться — мы получим внебрачного внука, когда самим по тридцать пять!

Взглянув на Реми, он тихо добавил:

— Прости, если я...

— Ничего страшного, батюшка, — спокойно ответил тот. — Это же правда!

Глава 32. Жизнь большая

Через три дня Витри отправились в обратный путь. Бланка и Реми провожали их до ворот замка, и вид у всех был подавленный и грустный. Никогда прежде никто из семьи не покидал дом навсегда. Мадам Бланка сказала это вслух, и Николетт тотчас заплакала. Даже провожая сыновей в поход, она не рыдала так сильно. Прижимала Бланку к себе, целовала и повторяла бессильно:

— Моя крошка! Моя любимая девочка!

В итоге расплакались и Бланка, и её бабушка и даже Робер. А малыш Тибо разревелся во всё горло, хотя не очень понимал причины общей печали.

— Детка, если ты почувствуешь признаки... ну, такие, как у Лулу, немедленно напиши мне! — говорила Николетт. — И я приеду, и буду с тобой первые месяцы, потому что это очень тяжёлое время.

— Хорошо, тётушка, — всхлипывая, ответила Бланка.

Робер дождался, пока мать и бабушка выпустят Бланку из объятий и тоже прижал её к груди.

— Приезжай на Рождество в Витри, обязательно, слышишь, сестра? Мы с Дени тоже приедем!

Окассен молча смотрел на дочь поверх плеча Робера. Она поцеловала брата, всхлипнула, вытерла слёзы.

— Ну, прощай, дочь, благослови тебя Бог, — сдержанно произнёс Окассен.

Из горла Бланки вырвалось отчаянное рыдание, она бросилась к отцу, повисла у него на шее и закричала:

— Простите меня, простите, простите!

— За что, дитя? Ты ничем передо мной не виновата, — тихо говорил он, глядя её по голове. — Я всегда буду тебя любить, всегда помогу тебе, что бы ни случилось...

Когда Окассен разжал объятия и подтолкнул Бланку к Реми, все заметили, что глаза у него были мокрые.

— Эй, кузен! — крикнул с моста Альом. — Долго ли вас ещё ждать?

— Так поезжайте! — раздражённо отозвался Окассен.

Но Николетт сама приказала сыновьям вернуться к лошадям. Взяла мужа за руку и спокойно, но настойчиво повела за собой.

Бланка и Реми махали им вслед, стоя на замковом холме. Уже нельзя было различить лиц на расстоянии, но время от времени кто-то из всадников оборачивался, Бланка понимала — женская фигура в голубом плаще, которая машет платком — это Николетт, а всадник в ярко-синем кафтане, который встаёт на стременах во весь рост — Робер. Кавалькада уже добралась до поворота дороги за ярко-золотой буковой рощей. Ещё миг, и они свернут, скроются из вида. И тут всадник в чёрном, скакавший впереди всей семьи Витри, остановился и снова замахал в сторону замка.

— Как же твой отец любит тебя, — тихо сказал Реми.

— И я его люблю, — сказала она. — И тётушку, и Робера, и бабушку... Ты не ревнуешь меня, Реми?

— Конечно, нет, — с мягкой улыбкой ответил он. — Это же совсем разное.

Он обнял её за талию и повёл в замок.

— Завтра мы поедем на охоту, — решительно сказала Бланка. — Твой отец не будет против, если мы загоним оленя в его лесах?

— О чём ты говоришь? — засмеялся Реми. — Мы можем делать здесь всё, что угодно, любовь моя.

Витри прибыли домой на третий день путешествия, к ужину. Слуга одного из родичей Окассена был выслан вперёд с предупреждением, поэтому Берта и Урсула заранее сварили суп, натушили мяса с овощами, испекли сладкий пирог.

Тьерри и Франсуа целый вечер дожидались у ворот, и при виде всадников начали вопить хором:

— Витр-ри! Вит-ри! Ви-три!

Николетт обняла Тьерри и поцеловала, а Окассен прошёл мимо, словно не заметил его.

— Я до сих пор не прощён? — спросил Тьерри.

Робер знаком приказал ему молчать.

— Что у вас там случилось? — вполголоса спросил Тьерри у Мишеля.

Тот пожал плечами:

— Да вроде бы всё хорошо. Там было красиво и весело, фигляры выступали, и ещё мы на охоту ездили.

— А у Бланки пять комнат, большущее зеркало и шкура полосатого волка на полу, — добавил Кантен.

Родители остановились у крыльца, беседуя с управляющим, а дети, гомоня, побежали в дом. Тьерри краем глаза наблюдал за отцом. Потом остановил в прихожей Дени и спросил:

— Не знаешь, почему отец на меня до сих пор злится?

— Нет, — ответил тот. — Странно как-то. Нас не было десять дней, обычно он всех уже на третий день прощает.

Тьерри заскочил в кухню, где Берта раскладывала ужин и расспрашивала Лулу о поездке.

— Ох, как я скучал по этой забаве! — воскликнул Тьерри, шлёпнув Лулу ниже спины. — Ты там не шалила без меня, чертовка?

Но Лулу почему-то не захихикала, как обычно, а закрыла лицо руками и бросилась прочь из кухни.

— Что это с ней? — спросил Тьерри. — Дала обет целомудрия?

Тут вошла Николетт и проговорила сдержанно:

— Иди, сынок, проследи, чтобы младшие помыли руки. Теперь Бланки нет, возьми эту обязанность на себя.

— Хорошо! — с готовностью воскликнул Тьерри, и тут же спросил вкрадчиво. — А почему батюшка со мной не разговаривает? Из-за одной драки, которая была сто лет назад — это несправедливо.

— Нет, Тьерри, есть другая причина. Но о ней после ужина, — не глядя на сына, ответила Николетт.

Тьерри едва высидел за ужином. Братья были весёлые и оживлённые, как обычно, кроме Робера, который, как и отец, избегал взглядов Тьерри.

Наконец, слуги стали убирать со стола, а Николетт сказала тихо:

— Давайте поговорим наверху, в спальне Бланки. Мы, Робер и Тьерри.

«Может, Дамьен наябедничал, что я ездил без спросу в Брешан? — мысленно гадал Тьерри. — Нет, когда бы он успел? Отец уже приехал злой».

— Ну, чем я опять не угодил святому семейству? — саркастически спросил он, едва Робер закрыл дверь. — Если так невзлюбили, может, сразу отдадите меня в приют для подкидышей?

Окассен перебил его, резко спросив:

— Ты спал с Лулу?

Румянец мигом сбежал с лица Тьерри, глаза остановились.

— Нет! — вскрикнул он.

— А почему Лулу сказала Бланке, что вы лазили на чердак для этого дела? — ещё жёстче спросил Окассен.

Глаза у него стали такими бешеными, что Тьерри в ужасе попятился назад, а Николетт умоляюще проговорила:

— Милый, пожалуйста, не нервничай так!

— Отвечай! — словно не слыша её, крикнул Окассен.

Тьерри закрыл голову локтем, как будто в ожидании удара.

— Мы поднялись на чердак, потому что услышали там шум... я ничего с ней не делал! Она врёт, батюшка!

— Робер, пожалуйста, приведи Лулу, — гораздо мягче проговорил Окассен.

— Почему какой-то судомойке вы верите, а мне нет? — плаксиво спросил Тьерри. — Матушка, почему вы разрешаете вашей прислуге на меня наговаривать?

Николетт растерянно посмотрела на Окассена.

— Может, девчонка, и правда, врёт? — тихо спросила она.

Лулу вошла, уже плача, а при виде Тьерри закрыла лицо руками и зарыдала.

— Успокой её, — мрачно приказал Окассен жене.

Николетт подвела Лулу к умывальному тазу и быстро смочила ей водой лоб и глаза.

Тьерри не смотрел на девушку. Он грыз губы, ковырял ногой ковёр на полу, одним словом, держался, как маленький обиженный ребёнок. Видимо, это сходство смягчило Окассена. Он спросил уже без неприязни в голосе:

— Сынок, но ведь ты не станешь отрицать, что постоянно приставал к Лулу?

— Не стану, — послушно подтвердил Тьерри. — Бывало, дурачился с ней, ну, хватал за разные части тела или шлёпал. Но чтобы больше — ничего такого!

— Как же, мессир Тьерри! — возмущённо крикнула Лулу. — И на сеновале было, и в сарае для шерсти, и в вашей комнате! А на чердаке аж два раза подряд, и спереди, и сзади!

— Да пошла ты! — заорал Тьерри. — Сама лезла ко мне, как мартовская кошка! Ах, я вас люблю, мессир Тьерри! Кто это говорил, не ты?

— А вы мне говорили, что я ваша собственность.

— Потому что ты и есть собственность, — презрительно сказал Тьерри. — Крепостная давалка.

Окассен заорал так, что Лулу присела от неожиданности, а Тьерри снова закрыл голову руками.

— Замолчали оба! Лулу, иди сюда!

Девчонка, вся дрожа приблизилась к нему. Окассен протянул ей крест, висевший у него на шее на толстой золотой цепи.

— Бери в руки и говори: «Клянусь Богом, я была в связи с Тьерри де Витри, и я беременна от него».

— Что? — вскрикнул Тьерри. — Как беременна? Я же всегда на землю стряхивал!

Дальше ещё битый час бывшую спальню Бланки сотрясали гневные крики, плач и разговоры на повышенных тонах. Тьерри вынужден был просить прощения за обман и пообещать исправиться под угрозой отправки в самый строгий монастырь на перевоспитание. Что касается Лулу, то её оставили в доме на прежнем положении прислуги. Окассен велел не давать ей тяжёлой работы.

— Пусть только шьёт и помогает немного на кухне. Всё равно через несколько месяцев она станет неповоротливой. Так что возьми из деревни другую служанку, дорогая. А Лулу надо подыскать мужа.

Стих скандал, и жизнь вернулась в обычное русло. Окассен целыми днями проводил в полях, которые крестьяне готовили под зиму, старшие сыновья всегда сопровождали его. Николетт хлопотала по хозяйству, также делая заготовки к зиме.

Казалось, ничего не изменилось, но из мозаики словно выпал самый яркий камушек. Не было Бланки, которая беззастенчиво бросалась к отцу и обнимала его, командовала младшими братьями и заводила старших. Вечерами во втором этаже больше не звучала лютня. И никто не рассказывал детям и няньке страшных историй, от которых кровь стыла, а волосы на голове шевелились сами по себе.

Робер стал грустным и молчаливым. Даже охота не приносила ему прежней радости. За столом он ел, не глядя в тарелку, наверное, и глину сжевал бы, не ощущая вкуса.

— Я думаю, мне пора отправляться в свой замок, — сказал он отцу как-то за ужином. — Ну, и Дени с Франсуа тоже.

— Подожди пару недель, сынок, — попросил Окассен. — Я закончу с полевыми работами, и мы с матерью поедем с вами.

— Хорошо, — без всякого выражения ответил Робер.

На следующее утро Тьерри, всегда просыпавшийся раньше всех, услышал сквозь сладкую предрассветную дремоту тихий скрип входной двери. Он вскочил и, не одеваясь, выскочил в коридор. Только меч прихватил.

— Кто тут?— грозно спросил он.

— Не ори, — вполголоса ответил в темноте голос Робера. — Это я. Иди ложись.

— А ты куда?— громким шёпотом спросил Тьерри.

— Я вернулся, надо было съездить кое-куда.

— А! — усмехнулся Тьерри. — Резвился со своей блондинкой?

К удивлению Тьерри, Робер не возмутился. Молча прошёл в свою комнату и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Ему, значит, можно? — злобно прошептал Тьерри. — Конечно! Любимчик, наследник, идеальный сын!

Он вернулся к себе, оделся, умылся и выскочил во двор. В предрассветных сумерках новая служанка шла к коровнику. Тьерри никогда не удостаивал своим вниманием эту нескладную деваху с реденькими волосами и огромным носом, за который с первого дня прозвал её Коршуном.

— Берта встала? — не здороваясь, спросил он.

— Да, мессир, растапливает печь.

Тьерри проскользнул в дом, но даже не заглянул в кухню. Снял сапоги, спрятал их под лестницу и босиком поспешил по тёмной лестнице наверх. Лулу теперь переселили в отдельную комнатку рядом со спальней мадам Бланки. Дверь открылась легко, и через минуту Тьерри уже скользнул к Лулу под одеяло.

— Ай, кто тут? — пискнула она, но Тьерри немедленно прикрыл ей рот ладонью.

— Не ори. Это я.

— Зачем? — прошептала она.

— Вопросы потом. Сначала право сеньора. Не бойся, второй раз не залетишь!

Настроение у Тьерри было прекрасное, он даже помог служанкам накрывать стол к завтраку, а потом вызвался отвезти аббату часть оброка, которую всегда выделяли ему по осени.

— Ты не увезёшь это на лошади, — сказала Николетт. — Надо телегу запрячь. Прикажи конюхам.

— Зачем? Я сам умею, матушка!

Николетт оглянуться не успела, как он уже подогнал к погребу телегу, запряжённую рыжей лошадью. Она похвалила сына и прислала ему в помощь новую служанку. Вдвоём они таскали в телегу мешки с мукой, крупами и овощами. Мимо прошла Дезире с ведром воды, и Тьерри радостно помахал ей рукой:

— Привет! Иди помогать!

Она молча отвернулась. Тьерри немедленно бросил мешок и поспешил за ней.

— Что случилось? Ты почему не разговариваешь со мной?

— Сам знаете, почему, — сквозь зубы ответила она.

— Не знаю, честное слово. Всё же так хорошо было, с чего ты опять надулась?

Дезире остановилась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Луиза от вас в тягости.

— Я не знаю никакой Луизы! — испуганно вскрикнул он.

— Вы не знаете Лулу? — сердито спросила Дезире.

— Ах, Боже ты мой, я просто не знал, что она Луиза. Ну, да, получилось нечаянно, даже не знаю как. Но это ничего не значит, люблю-то я тебя.

Дезире поставила ведро на землю и обеими руками толкнула Тьерри так, что он едва не свалился на спину. Щёки у девушки пылали, губы тряслись, глаза были полны слёз.

— Какой же вы мерзкий, противный, ни стыда у вас, ни совести! Никогда больше не смейте подходить ко мне!

— Да что ты так разозлилась из-за ерунды! — умоляюще воскликнул Тьерри. — Я же не изменил тебе с какой-нибудь барышней. Подумаешь, служанку трахнул. Так у всех бывает. А откуда, думаешь, у твоей матери Бланка появилась?

Дезире схватила своё ведро, с размаху окатила Тьерри с головы до пят и, рыдая, бросилась прочь. Пару минут Тьерри стоял столбом, не чувствуя холода от колодезной воды. Потом молча побрёл к дому.

— Господи, сынок! — изумлённо спросила Николетт. — Где ты ухитрился так вымокнуть?

Она тут же смолкла, увидев, что Тьерри плачет навзрыд, как бывало это с ним только в раннем детстве. Обняла его, прижала к себе и стала гладить по мокрым волосам:

— Ну, что случилось, солнышко? Не надо плакать, пойдём, я тебя переодену!

Не успел Тьерри выехать со двора, как в ворота постучали. Слуга побежал к крыльцу с криком:

— Мадам Николетт! Тут егеря сеньора просят!

Николетт и Тьерри выбежали за ворота вслед за Окассеном. И тут же вскрикнули от ужаса — за спиной у егерей, в телеге, запряжённой парой крестьянских лошадей, лежали три мертвеца. Лиц не было видно, но на телах, едва прикрытых обрывками одежды, виднелись страшные рубленые раны.

— В лесу нашли, мессир, — пробормотал старший егерь. — Сразу за вашим заливным лугом, у дороги. Может, не надо мадам смотреть?

Окассен молча подошёл к телеге, глянул на трупы. По рукам, достаточно белым и чистым, а также по аккуратно подстриженным волосам было понятно, что убитые — из благородных.

— Раны не боевые, — тихо сказал он. — Двоих убили топором с затылка, третьего застрелили в спину. Опять разбойники!

Слуги, выбежавшие вслед за господами, крестились и бормотали молитвы.

— Надо сообщить графу, — сказал Окассен. — Наверняка этих людей будут искать близкие. А сейчас везите в церковь, отпевать.

Он пошёл к дому, в напряжённом раздумье потирая лоб. Жена с тревогой посмотрела ему в лицо. Признаков безумия не было, но Николетт не понравилось выражение глаз Окассена — застывшее и словно испуганное, хотя трудно было поверить, что бесстрашный шевалье де Витри может бояться каких-то разбойников.

— О чём ты думаешь, милый? — спросила она.

— Я думаю, как их изловить. Какой способ изобрести, чтобы разыскать их гнёзда или, наоборот, выманить мерзавцев из леса...

— Очень просто, — сказал Тьерри. — Надо узнать, кто их родичи. И взять родичей в заложники. А одного послать к бандитам с предупреждением, что, мол, перевешаем всех ваших, если добровольно не выйдете из леса!

— Господи, сынок, что за кровожадные мысли! — испуганно воскликнула Николетт.

Не ответив, Тьерри бросился к слугам, столпившимся вокруг телеги с трупами и за руку оттащил Лулу.

— Ты совсем сдурела? Смотришь на покойников, потом родишь урода какого-нибудь! Пошла в дом!

Окассен усмехнулся.

— Между прочим, он неглупый план предложил. Надо съездить к Люссону, он ведь начинал такое расследование. Да мне тогда было недосуг из-за свадьбы.

Тьерри отвёз аббату припасы, вернулся довольный, с цветком за ухом. Увидев сына в таком прекрасном настроении, Николетт обрадовалась. Но пришла в ужас, когда он показал ей три листка пергамента, на которых были нарисованы чернилами мужские лица с закрытыми глазами.

— Ты что, нарисовал этих убитых?

— Ну, да! Попросил у аббата пергамент и перо и прямо в церкви зарисовал их. Батюшка поедет к графу сообщать о разбойниках, пусть возьмёт с собой. По портретам будет легче узнать погибших.

— Если они, конечно, из наших мест, — сказал Окассен, вернувшись с полей. — Но мысль толковая! Хорошо голова у тебя соображает, сын! Не тратил бы ты свою жизнь на всякие глупости!

— Жизнь большая, батюшка, — смеясь, ответил Тьерри. — В ней на всё места хватит, и на умности, и на глупости.

Глава 33. Молодец, детка!

В середине осени, когда леса наполовину облетели, а дороги превратились в непреодолимое месиво из мокрой глины, Бланка получила нежданное письмо.

«Дорогая дочь! Надеемся, что ты, по милости Божьей здорова, так же, как твой супруг, его родители и другие родичи. Мы все, благодарение Господу, здоровы. Сейчас мы с твоей мачехой и двумя младшими детьми находимся в замке Мароле, у твоего брата Робера. Замок великолепный, и угодья, принадлежащие к нему, очень богаты...»

— А с кем же остальные дети? — спросил Реми, которому Бланка читала письмо вслух.

— С бабушкой и Урсулой, конечно, — ответила Бланка. — До владений Робера ехать почти десять дней. Вот они и не потащили с собой всю ораву.

— Может, надо было забрать их к нам, Бланка?

Она быстро помотала головой.

— Не думаю, что отцу это понравилось бы. Ладно, читаю дальше:

«Земли Дени и Франсуа тоже весьма неплохие. Мы ещё не объездили всё, потому что во владениях Робера есть большие леса, мельницы, а также городок с весьма прибыльным рынком. Мы с твоей мачехой познакомились с мадемуазель де Мароле, которую Дени предполагает взять в жёны. Она очень достойная девица, красивая, образованная и воспитанная. Но тебе не понравилась бы, потому что не интересуется ни боевыми искусствами, ни даже стихами и музыкой...»

— Короче, набитая дура, у которой только тряпки в голове, — сделала вывод Бланка. — Как я понимаю, отцу она тоже не понравилась.

— Правда? — удивился Реми. — А я думал, ему как раз такие женщины и нравятся, которые сидят молча за прялкой.

— А вот и нет! — засмеялась Бланка. — Ему нравятся умные женщины, с которыми можно говорить на равных. Как тётушка или я. Ладно, читаю дальше:

«Что касается Робера, то он пока не желает свататься ни к кому, утверждая, что хочет сначала укрепить своё положение в этих землях.

Как ты поживаешь, дитя моё? Нравится ли тебе жизнь в замке Рюффай? Нашла ли ты там новых друзей? Мы все скучаем по тебе и от души надеемся увидеть тебя в Витри на Рождество.

На этом заканчиваю. Благослови тебя Бог, моё дорогое дитя.

Если найдёшь человека, с которым можно передать письмо, пищи нам в Мароле или бабушке в Витри.

Твой любящий отец,

Окассен де Витри».

Некоторое время Бланка сидела неподвижно, словно вся сила её покинула. Реми не тревожил свою юную жену. Он уже понял, что она замирает вот так, устремив глаза в пространство, когда тоскует по родным и прежней жизни.

Благо, это происходило нечасто. Бланка постоянно была в делах и движении — то обучала женщин Рюффая играть на лютне, то вместе с Реми тренировала замковых солдат, а вечерами садилась за письменный стол и сочиняла то стихи, то жуткие сказки.

— Ты будешь писать ответ? — спросил Реми, выведя её из задумчивости.

— Но ведь он, наверное, не сразу поедет назад? — неуверенно сказала Бланка.

Она имела в виду торговца, который привёз им письмо от Окассена. Семья де Витри встретила этого человека в трактире на рынке, принадлежащем Роберу. Узнав, что торговец едет на юг, Окассен попросил его завезти письмо его в Рюффай. Заодно торговец разложил в большом зале свои товары, и всё население замка сбежалось глазеть и покупать.

— А зачем нам именно он? — спокойно ответил Реми. — Мы можем отправить своего гонца прямо в Мароле.

Бланка снова задумалась на несколько мгновений.

— А нельзя ли нам сейчас съездить в Париж? — быстро спросила она. — Я так мечтаю увидеть его! А из Парижа до Мароле всего день пути.

Реми обнял её и привлёк к себе

— Видит Бог, как я хотел бы отправиться с тобой в Париж, любовь моя! Но сейчас невозможно. Отец в отъезде, я не могу оставить замок без присмотра.

Барон де Рюффай был «в отъезде» уже третий раз после свадьбы. Как догадывалась Бланка, домочалцы называли так разбойничьи экспедиции барона. Он всегда отправлялся с особым отрядом, в который входили не только наёмные люди, но и некоторые из его приятелей-соседей. Каждый раз отряд отсутствовал не меньше недели, а возвращался с богатой добычей — серебряной посудой, тюками шёлка и бархата, сахаром, пряностями. В первый раз Бланка напрямую спросила Реми:

— Значит, это правда, что твой отец грабит купцов?

— И не только, — не глядя жене в лицо, ответил он. — Иногда нападает на имения своих врагов. А случается, и монастыри грабит.

— И ты так спокойно говоришь об этом? — ужаснулась Бланка.

— А что я могу поделать, дорогая? Он занимался этим ещё до моего рождения. Думаешь, что-то изменится, если я выразил бы своё недовольство?

Бланка сцепила пальцы обеих рук и со злостью хрустнула ими.

— А если пригрозить ему жалобой герцогу?

Реми помолчал, потом сказал, просительно глядя в глаза Бланки:

— Я не могу спорить с ним. Какой бы он ни был, он мой отец, и я его люблю.

Бланка грустно кивнула. В конце концов, она решила, что не ей воспитывать барона де Рюффай, на которого даже власти давно рукой махнули. Главное, что Реми не участвует в грабежах. Он говорил, что раньше отец пытался брать его с собой, но, увидев недовольство сына, перестал настаивать.

Реми отвечал за гарнизон замка и его охрану. Другие братья, а их было трое законных и ещё один внебрачный, давно жили в других местах. Самый старший, Раймон, считался вассалом отца и имел свой замок довольно далеко от Рюффая. Ещё трое служили где-то, причём, бастард занимал почётную должность кастеляна при дворе королевы Изабеллы.

— Может быть, ты тоже когда-нибудь получишь службу в другом месте, — говорила Бланка.

Он соглашался. Бланка понимала, что Реми, с одной стороны, безумно любит замок, в котором родился и вырос, с другой — ненавидит его, стыдится, мечтает покинуть навсегда.

Это особенно бросалось в глаза после возвращения барона из «отьездов». Например, в первом же после свадьбы набеге он захватил, помимо ценных товаров, пять или шесть женщин. Их везли в телеге, катившей позади отряда, и сначала Бланка подумала, что это новые служанки, которых Рюффай нанял на стороне. Но люди барона заперли женщин в одной из пустых комнат на первом этаже и, забыв послать им еды и питья, уселись пировать. Бланку и Реми позвали за стол, как и прочих домочадцев.

— Бери, дочь! Это тебе!— благодушно крикнул Рюффай, взяв со стола, где громоздилось привезённое добро, великолепный охотничий кинжал в ножнах, отделанных золотом и синими самоцветами. Бланка вынула клинок из ножен, потрогала пальцем кромку.

— Это дамасская сталь! — восхищённо воскликнула она. — Спасибо, мессир барон!

Он протянул ей кубок с вином.

— Выпей за нашу удачу, крошка!

Бланка посмотрела на Реми. Тот еле заметно кивнул, что от души распотешило барона.

— Видали? — завопил он. — Девчонка не смеет вина выпить без согласия мужа. Её ненормальный папаша запугал всё семейство так, что они шаг боятся сделать без оглядки. Не бойся, малышка, тут ты свободна!

Бланка испытывала двойственое чувство — с одной стороны, она понимала, что Рюффай прав, с другой — ей было обидно за отца.

— Батюшка, не надо дурно отзываться о мессире де Витри при Бланке, — тихо проговорил Реми. — Она любит его, как я вас.

Барон нисколько не обиделся, наоборот, притянул Реми к себе и чмокнул в висок.

— Ах ты, мой ангел добрейший, Бог наградил меня тобой уж не знаю, за какие заслуги!

— Наверное, за супружескую верность! — крикнул один из приятелей барона, и вся свора дружно расхохоталась.

Ни одна из женщин Рюффая, сидевших за столом, не оскорбилась, наоборот, все они захихикали вместе с мужчинами. Даже законная мадам де Рюффай кисло усмехнулась. И только Даниель, мать Реми, сохранила свой вечный застенчиво-печальный вид.

— Не пора ли поделить трофеи? — спросил лучший друг Рюффая, шевалье де Треман.

Бланка подумала, что речь идёт о серебре, дорогих вещах и тканях, привезённых бароном. Но в ответ на эти слова свёкор махнул рукой, и все мужчины дружно выскочили из-за стола и покинули зал. В распахнутую дверь Бланка видела, как вскоре они появились, каждый с одной из привезённых женщин. Одна из них кричала и визжала, пока её голос не смолк в глубине коридоров. Бланка испуганно посмотрела в лицо Реми. Он молча кивнул и отвёл глаза. Скулы его пылали, словно он чувствовал себя виноватым за поведение отца и его людей.

— И вы вот так спокойно сидите? — не выдержав, закричала Бланка.

Она смотрела не на Реми, а на его женщин, продолжавших безмятежно наслаждаться ужином.

— Здесь творится богомерзкое насилие, а вы помалкиваете? — возмущённо продолжала Бланка. — Или у вас совсем души нет?

— Ох, молчали бы, деточка! — язвительно ответила одна из «фрейлин», та самая, что отплясывала на свадьбе с голой грудью. — По крайней мере, ни одну из нас не взяли силой, как ваш отец проделал с вашей матерью и мачехой.

— Что? — изумлённо спросила Бланка.

— Не надо прикидываться! — добавила вторая наложница Рюффая. — Всё графство помнит, как вашего отца отлучили от общества, за то, что он изнасиловал свою молочную сестру и обвенчался с ней без согласия сюзерена.

— Прекратите, дамы, — со снисходительной усмешкой сказала законная жена Рюффая. — Не шокируйте девочку! Наверняка она ничего не знает.

Реми не выдержал, схватил Бланку за руку и вывел из зала.

— Это правда, Реми? — задыхаясь от ужаса и отвращения, спрашивала она. — Неужели это правда?

Увидев, что Бланка вот-вот потеряет сознание, Реми подхватил её на руки и нёс так до своей башни.

— Опусти меня, милый, — тихо попросила она. — Я уже в порядке. Это ведь клевета, правда? Ты веришь в это?

— Конечно, нет, — ответил он. — Может, мессир Окассен и принудил мадам Николетт, но в изнасилование я не верю.

— А про Урсулу я тем более не верю! — горячо поддержала Бланка. — Она сама мне говорила, что отец был ей любовником, и она жила с ним. Кто же станет добровольно жить с насильником?

Однако она целый вечер не могла успокоиться, всё прижималась к Реми и порывалась плакать.

— Не надо, любовь моя! Не принимай близко к сердцу слова этих недалёких женщин! — уговаривал Реми.

Постепенно Бланка научилась закрывать глаза на выходки Рюффая. Тем более, что ей он не причинял никакого зла, наоборот — постоянно баловал подарками и расхваливал перед всеми. Особенно после второго «отъезда», когда на замок Рюффая напал его давнишний враг, барон де Сент-Эмон. Это случилось на другое же утро после того, как барон уехал. На рассвете стража на башнях протрубила сигнал тревоги. Вскоре трубы завыли и в самом замке. Бланка вскочила первой и потрясла Реми за плечо:

— Вставай, дорогой! Что-то случилось!

Они оделась в считанные секунды. Делать причёску было некогда, Бланка так и сбежала вниз с распущенными волосами и мечом в руке. Вид её поразил стражу больше, чем весть о нападении врагов. Конечно, они и прежде видели Бланку фехтующей во дворе замка, но сейчас она выглядела устрашающе и, вместе с тем, до неприличия соблазнительно.

— Что случилось, почему трубили? — быстро спросила Бланка.

Стражники стояли, разинув рты, и заговорили, лишь когда Реми властно крикнул:

— Вы оглохли? Отвечайте немедленно, остолопы!

— Это Сент-Эмон, мессир, — тотчас забормотал начальник караула. — Он ломится в ворота. И у него с собой требушет. Ещё не стреляли из него, но уже собираются. Что-то орут там.

— Бежим! — крикнула Бланка.

Они бросились во двор под моросящий дождь. Едва рассвело, над замком висели бледно-лиловые сумерки, которые рассеивал лишь свет факелов у ворот.

— Много у них народу? — на бегу спросила Бланка у шевалье де Марбо.

— Человек пятьдесят, — ответил тот. — Но ещё сколько-то стоит в кустах с требушетом.

— Пошлите людей на заднюю стену, пусть проверят, не собираются ли ударить оттуда, — приказал Реми.

Не сговариваясь, они с Бланкой побежали в привратную башню. За считанные мгновения взлетели наверх, осторожно выглянули в оконце над зубцом башни.

— Их немного, — сказала Бланка. — И вся надежда у них на требушет. Нужно нападать первыми, если, конечно, нет второго отряда у задней стены.

— Нападать? Значит, открыть ворота, мадемуазель? — изумлённо спросил один из офицеров караула.

— Мадам, — резко поправила Бланка. — Да, открыть ворота, если, конечно, вы не обладаете умением проходить сквозь стены.

— Но они тут же ворвутся! — снисходительно, словно ребёнку, ответил тот.

Бланка и Реми уже мчалсь вниз.

— Ну, что? — крикнул Реми, издали заметив солдат, бегущих от задней стены.

— Никого нет, мессир!

Бланка и Реми посмотрели друг на друга и одновременно кивнули.

— Ну, это полные олухи! — воскликнула Бланка. — Значит, готовим лобовую атаку!

Они немедленно разделили солдат на четыре части. Двум небольшим группам велели подняться на привратные башни, третью построили клином у ворот.

— А вы прикрываете вход! — крикнула Бланка четвёртому отряду. — Встаньте в две шеренги и щиты вперёд! Будьте готовы ударить вслед за нами!

— Мадам! — крикнули с башни. — Они заряжают требушет!

— Только конченые идиоты пускают в ход требушет, даже не попробовав штурмовать стену, — усмехнулась она. — Ну! Клин, готовься!

— Мадам! —воскликнул сзади шевалье де Марбо. — Наденьте шлем!

Он сам надел ей на голову шлем, снятый с какого-то пехотинца. Реми успел захватить собственный шлем, и сейчас опустил забрало только до половины, чтобы лучше видеть в сумерках.

— На счёт три открывайте ворота! — крикнула Бланка. — На счёт пять — атакуем!

И она сама начала считать, потому что её голос был самым яростным и пронзительным. Издали он звучал, как крик разъярённого подростка, поэтому Сент-Эмон за стеной недоуменно спросил:

— Там сопляк какой-то командует, что ли?

Никто не успел ответить. Ворота распахнулись, и с криком «Пять!» наружу вылетел клин, грохочущий щитами. Солдаты Сент-Эмона были мгновенно отброшены шагов на двадцать от стены. Но тут он опомнился и заорал:

— Бей их, ребята! Прорываемся в замок!

— Атака! — заорала Бланка и понеслась вперёд, нанеся вертикальный удар снизу одному из рыцарей Сент-Эмона. Тот потерял равновесие и рухнул назад, свалив ещё двоих. Реми пробежал прямо упавшим и нанёс страшный удар топором солдату справа. Завязалась жестокая схватка, в которой одни рвались к воротам, а другие яростно отшибали их. Но за счёт первого стремительного броска отряд Рюффая получил преимущество. Минут десять они отбивали врага от ворот, и за это короткое время ранили и сшибли с ног человек семь.

Бланка напоминала разъярённую пчелу, которая несётся на медведя, не страшась ни его размеров, ни силы. Она вступила в бой с самым огромным из солдат Сент-Эмона, носившим выразительное прозвище Пупырь. Он был почти на голову выше юной мадам Рюффай, и орудовал гигантским мечом, рядом с которым обычное оружие казалось игрушечным.

Пупырь наносил удары страшной силы, от которых Бланку мотало, как щепку в водопаде. Но ни один из выпадов не пришёлся в цель. Девчонка яростно отбивалась, более того, дважды уколола Пупыря в щели доспехов, от чего тот впал в полное бешенство. Нанёс ловкий удар сверху, нацеленный прямо в голову Бланки. Она встретила его молниеносной привязкой, отскочила и применила свой коронный приём — вертикальный снизу. Меч почти на треть ушёл под нагрудник Пупыря, и громила рухнул лицом вниз.

— Молодец, детка! — крикнул Реми, сшибая топором пехотинца, лишь немного уступающего в росте поверженному Пупырю.

Но тут один из солдат Сент-Эмона схватил Бланку сзади за волосы, свисающие из-под шлема. Она беспомощно махала мечом, но её волокли в сторону тем позорным способом, каким испокон веков тащат взятых в плен рабынь, чтобы изнасиловать.

— Давай сюда эту суку, Анри! — крикнул Сент-Эмон. — Мы её после боя всем отрядом поимеем!

Бланка извернулась, насколько позволяла длина волос, и со всей силы шарахнула локтем солдата, который тащил её. Угодила прямо в лицо, и явственно услышала хруст сломанного носа. Враг взвыл от боли и отпустил её волосы. Бланка немедленно ткнула его мечом под нагрудник и понеслась прямо на Сент-Эмона.

— Ну, кто тут меня поимеет? Ты что ли, блядский выкидыш?

Он схватился было за меч, но тут из ворот с воплями понеслись солдаты из резервного отряда. Он смели нападавших, и у ворот не осталось никого, кроме Сент-Эмона и парочки его рыцарей, остальные помчались прочь от замка.

Реми зацепил Сент-Эмона крюком топора и, свалив с ног, собирался уже зарубить.

— Не надо, — сказал Бланка. — Мы его отдадим женщинам твоего отца, пусть поимеют всем отрядом!

Кто-то из солдат потом передал эти слова Рюффаю, и тот хохотал до колик в животе. Отдал Бланке все доспехи взятого в плен Сент-Эмона и пообещал ей половину выкупа, который получит за него.

—Пожалуй про эту шутку я не буду писать, — сказал Бланка, сидя над письмом. — Отец, может, и посмеялся бы, но вдруг это будут читать младшим.

— Да, — согласился Реми. — Но про половину выкупа напиши обязательно!

Глава 34. Ночные сказки

Бланка проснулась среди ночи от страшного сна. В нём не было ни одного из её привычных кошмаров — монстров, врагов или ссор с отцом. Просто голос Урсулы вдруг прозвучал так явственно, словно она каким-то чудом оказалась в уютной спальне Бланки и Реми.

— Только не лезь не в свои дела, пожалуйста! — просила Урсула. — Не связывайся со злыми людьми, они хитрые, они уничтожат тебя.

Бланка в ужасе села на постели. Замок был скован глухой ночной тишиной. Только слышалось мирное дыхание спящего Реми. Бланка снова забралась под одеяло и прижалась к мужу. Не просыпаясь, он повернулся на бок лицом к ней. Ладонь Реми ласково скользнула по спине Бланки, он пробормотал что-то неразборчивое и поцеловал её в висок.

Эта милая ласка мигом развеяла остатки неприятного сна. Бланка тоже обняла Реми и прижалась лицом к его плечу.

«Как я тебя люблю, бесценный мой! — подумала она.

К её удивлению, он тоже прошептал во сне:

— Люблю тебя, девочка.

«Неужели он слышал мои мысли? — подумала Бланка. — А вдруг я тоже услышала мысли Урсулы или как-то попала к ней в сон?»

От этих рассуждений на Бланку вновь накатил липкий страх, осыпавший кожу мельчайшими мурашками. Как назло, вдали послышался надсадный волчий вой. Зверь выводил жуткие рулады, словно жалуясь на весь Божий мир и одновременно проклиная его.

Бланка поворочалась с боку на бок, пытаясь прогнать тревожные мысли.

«Не связываться со злыми людьми? Я не знаю никаких злодеев тут, в Рюффае. Конечно, отец Реми творит всякую дичь, но меня это никак не касается», — думала Бланка.

Она заставила себя думать о приятных вещах — о рождественской поездке в Витри, о встрече с родными, о подарках, которые она сделает всем без исключения, даже крошке Алару, даже Лулу и Берте.

Волк вдали завыл снова, и ему ответил второй зверь, обладатель более низкого и хриплого голоса.

«Как только барон вернётся, нужно предложить ему устроить волчью охоту», — решила Бланка.

Она стала рисовать в воображении осенний лес, заваленный жухлой листвой, таинственный и прекрасный. Сама собой начала складываться в уме страшная сказка.

«Жил-был старый король, добрый, но беспутный. По молодости он отчаянно грешил — нарушал клятвы, обижал бедняков, совратил и бросил многих женщин. И от одной грешной связи родился у короля сын — прекрасный добрый принц...»

Бланка вдруг почувствовала тянущую боль внизу живота. Так бывало только во время «больных дней». Бланка протянула руку, прикоснулась и тут же с отвращением отдёрнула. Так и есть — мокро и липко!

Она встала с кровати, захватила с умывального стола кремень и кресало. Тряпки хранились у нём в сундуке в соседней комнате. Конечно, можно было разбудить служанок, спящих этажом ниже. Для этого имелось специальное устройство — верёвка, пропущенная через дыру, пробитую в полу. Стоило подёргать за верёвку, как в комнате слуг звонил колокольчик. Но Бланке не хотелось поднимать суету среди ночи, тревожить всех по столь неприятной причине.

Она прошла в соседнюю комнату, зажгла свечу и открыла сундук. Вот чистые тряпки, привезённые ещё из Витри, вот матерчатый пояс, который Николетт сама сшила для Бланки. Вообще-то, такими поясами пользовались только служанки и крестьянки, а благородные дамы проводили «нечистые дни», лёжа в постели. Но сама Николетт никогда не тратила время столь бесцельно.

— Если я буду валяться в кровати по пять дней, в доме наступит Армагеддон, — смеясь, говорила она. — Отец иссохнет с голоду, а мальчишки, наоборот, будут объедаться всякой дрянью, конюхи напьются, служанки передерутся. Нет уж, этот обычай мне не подходит!

Бланке, тем более, не подошло бы бесцельное валяние в кровати, поэтому она всегда пользовалась поясом. Конечно, отлично выручила бы мужская одежда, но Бланка старалась не носить её без крайней нужды.

Закрепляя пояс, она вновь услышала истошный волчий вой. Невольно подошла к окну, взглянула на тёмную громаду леса, занимавшую всё пространство до горизонта. Под светом полной луны рощи казались подёрнутыми тонкой плёнкой серебра. И в этой серебряно-серой массе вдруг мелькнула алая точка. На тёмном фоне неба прорисовалась тонкая вертикальная полоска.

— Дым, — удивлённо прошептала Бланка. — Кто-то жжёт костёр в лесу. Егеря или разбойники?

Странно было бы бояться разбойников, живя в замке разбойничьего барона. Но Бланка давно уже поняла, что существует большая разница между её свёкром и злодеями, обитавшими в лесах вдоль дороги на Орлеан. Барон де Рюффай совершал свои вылазки нерегулярно, и грабил только очень богатых людей. Бланка догадывалась, что у её свёкра были шпионы, приносившие ему вести о купеческих караванах или богатых путешественниках. Рюффай никогда не грабил подобных себе, французских рыцарей, хотя не брезговал нападениями на дворян иностранных, например, итальянских или испанских. Да и шайка Рюффая была дворянской, лишь несколько человек служили барону, как наёмники.

Но те, кто прячется в лесах — чернь, беглые крестьяне, бывшие слуги, отребье, не брезгующее нападением на любого, кто подвернётся под руку. Правда, Крошка Люсьен рассказывал, что лесными шайками тоже руководят «большие господа», но Бланка была уверена, что барон де Рюффай не в их числе. Он до такого просто не опустился бы.

— Надо бы наведаться туда и узнать, кто там шалит по ночам, — прошептала она, глядя на красную мерцающую точку посреди леса.

Тут ей пришло в голову проверить, нет ли костров в других частях леса. Она взяла свечу и пошла вниз по лестнице в комнату этажом ниже. Окна там выходили во двор замка и на владения барона с юга. Двигалась Бланка беззвучно, поскольку шла босиком. Во время «больных дней» она всегда испытывала лёгкий жар, поэтому прикосновение к холодному каменному полу было даже приятно.

Из этого окна лес был виден хуже, так как он находился слишком далеко от замка. Не было ни костров, ни какого-либо признака жизни. Мёртвая глухая ночь, тишина, наполненная чужими снами и тайнами. Зато во дворе замка Бланка вдруг заметила движущуюся фигуру. Кто-то двигался быстрым шагом от ворот к замку. В бледном свете луны можно было разглядеть лишь, что это — мужчина.

«Конечно! — усмехнулась Бланка. — Кому из женщин придёт в голову шастать ночью по двору».

И тут же опять вспомнился плохой сон, голос Урсулы, предупреждающий о неведомых злых людях.

«Странно! А кому из стражи и зачем понадобилось заходить ночью в замок?» — подумала Бланка.

Она вспомнила слышанные много раз истории о шпионах, подкупленных слугах, отпирающих по ночам ворота врагам. Она немедленно погасила свечку, бегом бросилась в комнату наверху и захватила стилет, подаренный ей графом де Брешан. Следовало бы, наверное, и обуться, но пока она будет возиться с башмаками, подозрительный тип может скрыться.

Бланка бросилась вниз по лестнице, что в темноте было весьма опасным делом. Пришлось держаться за стену, в которую были вбиты металлические поручни. И времени ушло немало — неизвестный наверняка уже прошёл большой зал внизу.

«Оттуда он может двинуться только наверх, значит, не минует меня», — подумала она.

На нижнем этаже своей башни она остановилась и спряталась в нишу, где стоял только ящик с запасом факелов и горшок со смолой. Вдали слышались приглушённые голоса — подозрительный тип явно беседовал со стражей, дежурившей на нижнем этаже замка. Выходит, он свой, и они его отлично знают!

«Конечно, чужому-то в замок не пройти», — подумала Бланка.

И тут же почувствовала ужас, от которого во рту пересохло, а на висках запульсировали жилки. Если стражники так спокойно общаются с этим человеком, значит, они с ним в сговоре! Полный замок шпионов!

Быстрые шаги приближались к Бланке. Человек старался идти как можно тише, но подкованные сапоги всё равно цокали по камню. Он шёл без света, значит, несомненно, скрывал какую-то тайну. Бланка стиснула рукоятку стилета, готовясь прижать лезвие к горлу врага, а если понадобится — заколоть его.

Неизвестный пошёл чуть правее Бланки. Странно, подумала она. В том коридоре живут только стражники и кое-кто из слуг. Бланка выскользнула из своей ниши и беззвучно направилась вслед за шпионом. Он миновал коридор стражи и пошёл по винтовой лестнице в южную башню.

Бланка в недоумении остановилась. Здесь находились апартаменты мадемуазель Даниель, матери Реми. И тотчас в голове заскакали безумные мысли. Николетт рассказывала, что в день свадьбы в Витри мать Реми сообщила Окассену, что его жена якобы ушла на тайное свидание с Раймоном, старшим сыном Рюффая.

— Это человек нагло домогался меня лет десять назад, — говорила Николетт. — Конечно, я отказала ему, полагаю, из-за этого он устроил эту мерзкую каверзу. Но зачем мать Реми ему помогала, непонятно. Урсула думает, что она —любовница Раймона.

Вообще, Бланке трудно было представить мадемуазель Даниель в роли любовницы кого бы то ни было. Она была невероятно застенчива, краснела при малейшем намёке на непристойности, каких в замке Рюффай творилось великое множество.

— Когда я был маленький, матушка даже стеснялась говорить мне, что не замужем за моим отцом, — рассказывал Реми. — Она придумала странную историю о том, как отец во время охоты нашёл меня в лесу под кустом. На мне будто бы был светящийся венчик и плащ из пыльцы бабочек, потому что я был потерянным сыном эльфов. Отец забрал меня в замок и усыновил.

— И ты верил в это? — смеясь, спросила Бланка.

— Лет до четырёх верил. Потом спросил отца, почему он не попробует найти моих родителей-эльфов. Уж очень мне хотелось получить от них крылышки и летать.

— Представляю, как он смеялся!

— О, да. Рассказывал своим приятелям и женщинам, и все потешались надо мной и бедной матушкой. Помнится, я ужасно плакал, и не из-за того, что надо мной смеялись, а из-за того, что крылышек не будет. И конечно, долго не мог понять, как же я могу быть сыном барона де Рюффай, если моя мать ему не жена.

И вот эта робкая женщина, сочиняющая сказки об эльфах, крутит шашни с подлым Раймоном де Рюффай? Бланка даже головой замотала в темноте. Нет, не может быть! Она уже шагнула на первую ступеньку винтовой лестницы, как вдруг услышала наверху женский голос.

— Ты всё-таки пришёл, любимый?

Это была мадемуазель Даниель! Руки у Бланк затряслись от нервного возбуждения. Что делать? Барона де Рюффай нет в замке. Да и его подлый сынок Раймон после свадьбы появился тут лишь раз, и то лишь пообедал, поболтал с родителями и быстро смылся. Бланку он словно не замечал, хотя при встрече отвесил ей быстрый поклон.

Но если Раймон приедет вот так, ночью, то стража его беспрепятственно пустит. Он же наследный сын сеньора! Ах, какая же дрянь, оказывается, скромная мадемуазель Даниель!

— Стража думает, что я хожу к твоей служанке, — ответил мужчина. — А больше никто меня не видел. Все спят мёртвым сном, второй час ночи.

Потом голоса стихли, послышался лишь лёгкий шорох одежды, который возникает, когда люди обнимают друг друга.

«Пойти проверить? Ворваться внезапно и поломать им идиллию? — грызя губы, думала Бланка. — Но у меня меча нет, а Раймон, наверняка с ним!»

И ещё кое-что вызывало у неё сомнение. Голос мужчины показался ей знакомым, но Бланка не могла вспомнить, где слышала его. Тем более, что говорил он приглушённо. Вдруг это и не Раймон вовсе?

«А если действовать по-другому?» — спросила она себя.

И не дождавшись внутреннего ответа, быстро спрятала стилет за висевший на стене старинный щит. Потом перебросила свои распущенные волосы вперёд, чтобы они спадали на грудь, и бросилась вверх по лестнице с громким плачем.

— Мадемуазель Даниель! Помогите мне!

Бланка выскочила в круг слабого света, падавшего из приоткрытой двери спальни. И любовники, стоящие на пороге, мигом разомкнули объятия. Мадемуазель Даниель была смертельно бледна от испуга, шевалье де Марбо схватился за рукоятку меча.

— Господи, как вы меня напугали, дитя моё! Что с вами случилось? — проговорила мать Реми, проведя Бланку в спальню.

Марбо туда не вошёл, но и удаляющихся шагов не было слышно — значит, ждал под дверью.

— У меня начались больные дни, и страшно разболелся живот. Я не знаю, где найти тут лекаря. Дома мне обычно помогала жена отца.

— Конечно, детка, сейчас я дам вам пастилки, которые готовит наша повитуха. Все здешние дамы принимают их во время регул.

Она протянула Бланке мешочек с пастилками и предложила разжевать одну прямо сейчас.

— Почему ж вы не разбудили Реми или служанок? — ласково спросила мадемуазель Даниель. — И побежали босиком по камню, это опасно, дорогая моя. Сейчас, я дам вам какие-нибудь туфли.

Её кроткое лицо и нежный голос напомнили Бланке заботу мачехи, всегда любившей её, как родное дитя. И стало ужасно стыдно за то, что она ворвалась в чужие тайны и смутила двух взрослых людей, не сделавших ей ничего плохого.

« В конце концов, мадемуазель Даниель не обязана хранить верность Рюффаю. Он ей не муж, он жестоко поломал ей жизнь ради своей прихоти. Как это хотел сделать со мной Вадинкур», — думала Бланка.

Конечно, с точки зрения рыцарской морали, неправильно вёл себя шевалье де Марбо. Он соблазнил жену своего сеньора, человека, которому поклялся служить. Но стоит ли сразу осуждать людей, если не знаешь их истории?

«Барон де Рюффай тоже думал скверно обо мне только потому, что я позволяла Реми целовать себя до свадьбы».

Мадемуазель Даниель принесла домашние туфли на лентах и сама принялась надевать их на ноги Бланки.

— Ой, что вы, не надо! — смущённо вскрикнула та.

— Ничего страшного, милая. Не стоит вам сейчас нагибаться, — добродушно ответила мадемуазель Даниель. — При таких болях и голова, бывает, кружится.

Кажется, она не испытывала ни малейшего раздражения из-за того, что невестка испортила ей свидание. Совесть ещё больнее укусила Бланку.

— Простите, что я ворвалась сюда, как дура, — тихо проговорила она. — Я ничего не скажу барону. Если хотите, я и Реми не скажу.

Мадемуазель Даниель отвернулась на миг, а когда вновь посмотрела на Бланку, глаза у неё были полны слёз.

— Спасибо, детка.

Она хотела сказать ещё что-то, но не нашла слов и только всхлипнула. Выглянула за дверь и тихо попросила:

— Проводи мою невестку до её покоев, Патрик.

Некоторое время шевалье Марбо шёл за Бланкой молча. У входа в её башню тихо сказал:

— Я знаю, что кажусь вам отвратительным человеком, мадам Рюффай. Вы и мессир Реми спасли мне жизнь, ваш отец выпросил у барона службу для меня, а я нарушаю вассальную клятву...

— Вассальная клятва относится к законным супругам, мессир де Марбо, — быстро перебила его Бланка. — А у барона де Рюффай не больше прав на мадемуазель Даниель, чем у вас.

Марбо с благодарностью взглянул ей в глаза и быстро проговорил:

— Как только я найду себе другую службу, я увезу её отсюда навсегда. Она прекрасная женщина, и не заслуживает того, чтобы всю жизнь пробыть в столь позорном положении...

Бланка молча улыбнулась ему и побежала вверх по лестнице.

«Хорошо, — думала она, — значит, Даниель не любовница Раймона де Рюффай, и это уже прекрасно. Но зачем тогда, чёрт возьми, она ему помогала?».

Реми мирно спал. По-видимому. Он даже не заметил, что жена уходила. Бланка влезла к нему под одеяло и прижала свои замёрзшие ступни к его ногам.

— О, какие у тебя ледяные лапки, — пробормотал он. — И спина совсем холодная. Ты куда-то ходила?

— Проклятье Евы началось, живот разболелся. Я ходила к твоей матушке за лекарством, — тихо ответила Бланка. — Спи, любимый. Ещё ночь.

Она закрыла глаза и стала складывать в уме продолжение сказки: «Прекрасный принц женился на принцессе из соседнего королевства. Она была красива и умна, но ещё до рождения злая ведьма наложила на неё проклятие. Каждые полмесяца принцесса была девушкой, а вторые полмесяца — юношей. И душа её разделялась на две половинки, мужскую и женскую. Мужской хотелось сражаться и охотиться, а женская любила... а то ж она любила-то?»

Погружаясь в дремоту, Бланка услышала, как в лесу снова исступлённо завыли волки.

Глава 35. Как ты вырос, сынок!

Дождь колотил по крыше всю ночь, и спать под него было уютно даже в маленькой комнатушке с единственным полукруглым окошком под потолком. Кровать здесь была не очень удобная, но за время отсутствия родителей Тьерри перетащил на неё два запасных тюфяка, которые отыскал в ларе у матери.

— Тьерри, дитя моё, а позволила ли матушка тебе брать вещи из её спальни? — с лёгким недовольством в голосе спросила мадам Бланка.

— Да, конечно, бабушка, — с самым что ни на есть искренним выражением лица ответил Тьерри. — Вы же знаете, что родители принимают искреннее участие в Лулу, с которой я обошёлся не совсем благородно. Поэтому они беспокоятся, чтобы ей было удобно.

Мадам Бланка больше не беспокоилась насчёт тюфяков и не обращала внимания на то, что Тьерри каждую ночь спал в каморке Лулу. Впрочем, укладывался он по-прежнему во флигеле, вместе с младшим братом Мишелем, но едва тот засыпал, перебирался к Лулу.

— Просыпайся, эй! — позвал он, заметив, что окошко под потолком окрасилось в серо-розовый цвет. — Уже утро!

Он попробовал вывернуть Лулу из одеяла, но та капризно захныкала.

— Ну, что вы меня тормошите ни свет, ни заря!

— Можешь дальше дрыхнуть главное, на бок повернись!

Но Лулу заявила, что её тошнит от голода, и она ни на что не способна, пока не поест. Тьерри вынужден был умыться, надеть штаны и башмаки и спуститься вниз. Служанки лениво болтали, сидя у огня, но при виде Тьерри мигом вскочили.

— Опять бездельничаете? — сердито спросил он. — Дождётесь, возьму хлыст и отделаю обеих! Живо готовьте завтрак! Но сначала хлеба и молока нам на двоих!

Он сам понёс наверх поднос, и Берта ехидно прошипела ему вслед:

— Ишь, как хорошо наша Лулу устроилась! Спит на двух перинах, ни черта не делает, да ещё хозяйский сынок ей завтрак в постель подаёт!

Тьерри хлебал молоко и рассказывал о своих планах — если завтра не будет дождя, он отвезёт в Брешан шкурки бобров, лис и куниц, которые он добыл и собственноручно выделал.

— Я их там продам, а на вырученные деньги куплю сахар и буду леденцы мастерить.

— Может, лучше сразу леденцов купить? — спросила Лулу, макая хлеб в молоко.

— Я же не есть их собираюсь, глупое существо! Пошлю человека по окрестным замкам продавать. И получу верную прибыль.

— Какой вы умный, мессир Тьерри! — восхищённо воскликнула Лулу.

— Только это надо устроить до приезда отца. Он ни за что не разрешит этим заниматься.

— Почему? Семье же польза!

— Рыцарям не положено торговать, дурочка.

— В темницу посадят? — испуганно пискнула девчонка.

— Никуда не посадят, но это считается бесчестьем. Ты наелась, наконец?

— Да, — ответила она. — Вроде бы, наелась.

Без дальнейших слов задрала на себе рубашку и повернулась на бок. Тьерри накинулся на неё, как голодный пёс на мозговую кость, атаковал, штурмовал, захватывал и забирал в плен, не сдерживая яростных возгласов.

— Вы бы потише, мессир Тьерри! — пролепетала Лулу. — Старая мадам услышит, вот будет позор!

— Моя бабушка — деликатная воспитанная дама. Она делает вид, что ничего не происходит.

— Или дитёнка вышибете из меня ненароком, —плаксиво продолжила Лулу.

— Ему это не влияет. И не болтай, ты мне мешаешь!

После любви настроение у него всегда улучшалось, он смеялся, щекотал и целовал Лулу и обещал отдать ей треть выручки с будущих леденцов.

— Ладно, я побегу по делам, а ты можешь ещё поваляться. Если кто будет тревожить, скажи, что я разрешил.

На сегодня Тьерри запланировал множество дел — помочь управляющему Маризи принять оброк с поздних овощей, съездить к реке и проверить свои бобровые ловушки, посадить младших братьев за письмо и чтение. На душе у него было легко, он чувствовал себя полноправным хозяином Витри, и думал, что вполне справился бы, если бы вдруг остался один.

«Конечно, не дай Бог, — рассуждал Тьерри. — Пусть они вернутся поскорее и увидят, как хорошо у меня всё получалось».

Когда не было никаких дел, он ощущал сильную тоску по родителям. Ужасно хотелось, чтобы мать обняла и расцеловала, а отец взял с собой на охоту и по пути рассказывал всякие истории и хвалил за сообразительность. Чтобы заглушить эти чувства, Тьерри развивал всевозможную бурную деятельность. И не забывал при этом коситься краем глаза на дом управляющего. Дезире мелькнула во дворе пару раз, но каждый раз вдали от Тьерри.

«Ну, и наплевать на тебя. Ну, и не нужна ты мне!» — повторял он, как заклинание.

— Мессир Тьерри, тут приехали! — крикнул слуга, и в голосе его послышалось удивление.

— Кто? — спросил Тьерри, вытирая руки, запачканные кровью при разделке бобровых туш.

— Дама из Розье.

Тьерри немедленно вымыл руки в бочке с дождевой водой, обдёрнул кафтан и даже причесался слегка костяным гребешком. Мадам де Розье дожидалась за воротами и отказалась въехать во двор, хотя слуга просил её со всей любезностью.

На ней был наряд, поразивший воображение Тьерри. Короткий мужской кафтан и чёрное трико великолепно облегали стройную фигуру мадам де Розье. Она была настолько безупречно сложена, что и Лулу, и даже Дезире выглядели по сравнению с ней жалко и убого.

«Чтобы подержаться за такую грудь, можно отдать пять лет жизни. А за такие ноги — все десять, — с отчаянием подумал Тьерри. — Везёт же Роберу!»

Светлые волосы мадам де Розье свободно падали на плечи, и лишь на затылке их прикрывал мужской чёрный берет.

— Добрый день, мадам, — с самой что ни на есть любезной улыбкой проговорил Тьерри. — Может быть, вы всё-таки пройдёте в дом? Сейчас зябко, а у нас хорошее вино и свежее ореховое печенье!

— Благодарю, мессир де Витри, – вежливо ответила мадам де Розье. — Но я тут проездом, и одета неподобающим для визитов образом. Скажите, пожалуйста, не было ли вестей от ваших родных? Я имею в виду вашего брата, мессира Робера де Мароле.

— Отец прислал одно письмо пару недель назад. Я полагаю, сейчас они уже на пути домой, — бойко ответил Тьерри. — Я имею в виду, моих родителей. Робер обещал приехать только на Рождество.

— Ах, спасибо, именно это я и хотела услышать, — очаровательно улыбнувшись, сказала мадам де Розье. — Робер приглашал меня к себе сразу после того, как ваши родители вернутся.

Тьерри замер, поражённый такой откровенностью. В этой даме и без того было много необычного — и мужской костюм, и голос, слишком низкий и бархатный для такой молодой женщины, и глаза необычного травянисто-зелёного оттенка. А теперь она ещё и открыто признаёт, что собирается ехать в гости к неженатому рыцарю.

— И вы поедете прямо вот так... одна, и без родни, и без помолвки? — растерянно пробормотал Тьерри.

Мадам де Розье озорно улыбнулась, показав белоснежные мелкие зубки.

— Я не девица, отчитываться мне ни перед кем не надо. Тем более, что Робер обещал за это время уговорить вашу матушку, чтобы она отстаивала его интересы.

— Этот план может сработать, — с серьёзным видом кивнул Тьерри. — А на то время, пока родители не приехали, я могу заменить вам Робера во всех отношениях. Ну, например, сопровождать в поездках, или выполнять поручения, или проводить досуг — шахматы, трик-трак и тому подобное.

— Спасибо, — улыбнулась мадам де Розье. — Вы очень милы.

— Между нами говоря, я опытнее брата в искусстве любви, — глядя ей прямо в глаза, проговорил Тьерри. — У меня уже три любовницы было, и одна из них постоянная.

Мадам де Розье разразилась звонким смехом, погладила Тьерри по щеке и ловко вскочила в седло.

— Хорошего дня вам, мессир де Витри!

Егеря сообщили Тьерри, что снова заметили в лесу присутствие разбойников. Давеча нашли обглоданные кости оленя, явно зажаренного на костре.

— Если бы мужики убили оленя, они бы просто разделали тушу и уволокли домой, — пояснил старший егерь. — Но наши мужики не осмелятся на подобное, мессир.

— Как же разбойники пируют у вас под носом, а вы не видите? — гневно спросил Тьерри.

— Они ночью это делают, мессир. Ночью охотятся, ночью добычу жарят.

— Но они не могут выжить только на одной дичи! — воскликнул Тьерри, глядя мимо егерей. — Им надо где-то покупать хлеб, выпивку, и по бабам куда-то надо ходить.

— Может, в город ездят? — неуверенно предположил молодой егерь, который был всего пятью годами старше Тьерри.

— На чём ездят? — насмешливо спросил Тьерри. — На палочке верхом? У них нет коней, потому что в лесу их не спрятать. Нет, они где-то поблизости снабжаются, но не в Витри, это точно.

Охваченный этой идеей, Тьерри вскочил в седло и уже дал шпоры, но тут же удержал коня.

— Чтобы до завтрашнего вечера весь лес прочесали! — крикнул он егерям. — И если найдёте хоть какие-то следы разбойников, немедленно доложите мне. Работайте, бездельники чёртовы!

Он поскакал, но не к дому, а на поля — проверить, как крестьяне распахали землю под озимые.

— Ишь, какой вырос! — проворчал вслед Тьерри старший егерь. — Вылитый отец, и лицом, и повадкой, и такой же злющий.

Дома Тьерри сообщили радостную весть. Приехал гонец, присланный господами де Витри. Они сейчас на постоялом дворе, завтра к обеду будут дома. Услышав это, младшие братья завопили: «Ура!», а девятилетний Кантен даже расплакался.

— Чего ты хнычешь, они же завтра дома будут! — воскликнул Тьерри.

— Я очень по матушке скучаю, — ответил тот. — Я без неё не нужен никому на белом свете!

— Глупости! — сказал Тьерри. — У тебя есть ещё, отец, бабушка и куча братьев. Идите живо переоденьтесь во всё чистое. Сейчас я прикажу Берте согреть воды и отмыть вам руки, уши и всё прочее, чтоб вы не выглядели, как деревенское отродье.

Он побежал в кухню и обнаружил, что присланный отцом гонец сидит там за кружкой сидра в окружении служанок. Берта и носатая служанка, прозванная Коршуном, с упоением слушали его болтовню, а Лулу протягивала ему тарелку с печеньем:

— Угощайтесь, мессир, будьте как дома!

— Эй, малый! — сердито крикнул Тьерри. — Ты поел, попил? Так отправляйся восвояси, нечего наших слуг отвлекать!

Гонец смущённо ответил:

— Так меня мессир де Витри нанял на службу, я у вас насовсем останусь.

— Тогда тем более, знай порядок! Наши люди приходят обедать по звонку, и после еды сразу из кухни выметаются.

Тьерри бросил острый взгляд на Лулу, и та мигом шмыгнула прочь от стола, втянув голову в плечи.

— И уясни себе сразу, — угрожающе сказал Тьерри, обращаясь к гонцу. — Вот это — моя собственность. Увижу, что скалишь с ней зубы, срублю башку на месте!

Гонец счёл за благо удалиться из кухни. А Тьерри приказал служанкам немедленно согреть воды для братьев и начистить до блеска всю посуду.

— Пойду, скажу конюхам, чтобы солому в трапезной сменили! Ты чего?

Он обернулся к Лулу, настойчиво дёргавшей его за рукав.

— Рыбки солёной хочу, умираю просто! — прохныкала она. — Аж тошнит, и голова кружится, и живот тянет.

— Иди ложись в постель! — приказал он. — Сейчас будет тебе рыбка, потерпи пять минут.

Урсула сама перемыла мальчишек и прислала Дезире на подмогу служанкам. Женщины носились по дому, застилая постели свежим бельём, обметая пыль и паутину, протирая оконные стёкла. Дезире чистила очаг в трапезной, когда Тьерри заглянул туда.

— Здравствуйте, мессир, — не глядя на него, холодно проговорила девушка.

Он молча ушёл. Но позже, когда Урсула уже ходила по комнатам, оценивая качество уборки, Тьерри подбежал к ней, ведя за руку Лулу.

— Урсула, ты же разбираешься в этих делах, — сказал он солидным тоном. — Кто у нас будет — мальчик или девочка?

И положил ладонь на совсем ещё плоский животик Лулу. Краем глаза он покосился на Дезире, и заметил, что она обиженно отвернулась и закусила губы.

— Там ещё ничего не видно, — добродушно усмехнулась Урсула. — А на какую еду её больше тянет?

— Да на любую, — со смехом ответил Тьерри, — с утра до вечера ест, а ни капли не толстеет.

— Яблоки, — смущённо пискнула Лулу, — сливки, сыр, рыба солёная, вот этого мне больше хочется.

— Значит, в тебе девочка, — уверенно сказала Урсула.

— Девочка! Я так и хотел! — с восторгом сказал Тьерри. — А то в этом доме вообще женского духа нет, единственную сестру и то забрали.

Дезире поспешно выскочила за дверь. Но Тьерри заметил — глаза у неё стали мокрые, особенно когда он чмокнул Лулу в щёку. Кажется, Урсула тоже это заметила.

Около полудня двор огласился радостными воплями, смехом и писком. Все сыновья, включая Тьерри, бросились к Николетт, а Кантен снова разрыдался, повиснув у неё на шее. Только Мишель сразу побежал к отцу, и тот с радостью обнял его. Потом к Окассену бросились остальные мальчики, а Мишель перебежал к матери. Всем хором спешили рассказать новости, но победил в итоге малыш Тибо.

— У Робера такой огромный замок, с башнями до неба! — затараторил он. — Там есть подземный ход, и темница для злодеев, и сто тысяч балконов. И даже зверинец есть с волками и медведями!

— Правда? — зачарованно спросил Тьерри.

— Да, — кивнул Окассен. — Но балконов немного поменьше!

— И Дени нашли невесту, а она умеет делать картинки на ткани, вот! — продолжил Тибо, показав на себе поясок, изображавший змею с блестящей чешуёй, злобными жёлтыми глазами и оскаленной пастью.

— Это точно не Бланка вышивала? — спросил Тьерри, и все расхохотались.

— А ещё вот какая новость! — весело сказала Николетт, взяв из рук няньки маленького Алара.

Она поставила его на землю, и малыш бодро побежал по двору, не сгибая ног в коленках.

— Вы научили братца ходить? — восторженно завизжал Лоранс. — Теперь можно играть с ним по-настоящему?

— Всё, Тибо! — с трагической интонацией произнёс Тьерри. — Твоё правление закончилось. Ты больше не самый маленький и не самый миленький, теперь все почести будут доставаться Алару. И сладости тоже.

— Нет, нет! — возмущённо завопил Тибо.

Николетт тотчас подхватила его на руки и весело крикнула:

— Ну, что мы стоим во дворе? Пойдёмте в дом! Пора раздавать подарки!

Витри, большие и маленькие, толпой хлынули в дверь, лишь Окассен задержался на крыльце поговорить с управляющим. А Николетт принялась вынимать из дорожного мешка сладости, игрушки и разные прелестные вещицы, каждая из которых вызывала у детей и слуг восторженный визг. Даже глупая Коршун получила чепчик с кружевом, даже конюхам Николетт подарила по новому поясу с бронзовыми пряжками.

— Смотри, что у меня! — крикнул Мишель, показывая Тьерри охотничий нож в чеканных ножнах. А Лулу похвалилась агатовыми бусами, которые, как сказала Николетт, помогают выносить здорового малыша и благополучно разрешиться от бремени.

Самому Тьерри ничего не досталось. Николетт сказала, что ему подарок вручит отец.

— Если заслужу, конечно? — иронически спросил сын.

— Вовсе нет, — удивлённо ответила она. — Просто твой подарок большой, и у меня в мешке не поместился бы. Как же ты вырос, сынок, пока нас не было! Ты уже ростом с Дени. Пара лет, и ты отца догонишь.

Окассен пришёл уже с подарком — седлом парижской работы, которое Тьерри безуспешно выклянчивал уже год.

— Ох, спасибо! — радостно вскричал он. — А то я замучился ездить на своей уродливой седушке, которая, к тому же, вся потрескалась.

— Дамьен сказал, что ты много помогал ему с хозяйством. И занимался с младшими грамотой, — улыбаясь, сказал Окассен.

— Когда не было дождя, я и тренировал их на мечах и дротиках, — гордо ответил Тьерри. — В общем, я изо всех сил искупал свои грехи.

Окассен погладил его по волосам и сообщил, что завтра, если погода будет хорошая, они поедут на охоту вчетвером — он, Дамьен и Тьерри с Мишелем.

Семья уселась за обед, Окассен сам прочитал молитву. Едва застучали ложки, дом Витри словно окутала тёплая дымка, золотистая, с мелкими ласковыми искорками. Дети сидели счастливые, в чистых рубашках, Николетт нежно улыбалась. Окассен посматривал на неё краем глаза и тоже улыбался.

В конце обеда Николетт сама пошла на кухню, чтобы помочь служанкам подать сладкое. И увидела в кухне старшего егеря, мокрого от дождя, в одежде, перепачканной глиной и палой листвой. Лицо у егеря было жуткое, казалось, он с трудом удерживается от рыданий.

— Что с ним? — испуганно спросила Николетт.

— Они с сыном обходили лес, как им мессир Тьерри приказал, разбойников искали. И сын провалился в волчью яму, которую наши егеря не ставили.

— Погиб? — в ужасе вскрикнула Николетт.

— Нет, ногу об кол поранил. Но это же опасно, мадам! А если антонов огонь?

Николетт прижала кулак ко рту. Завтра Окассен собирался на охоту с сыновьями! Быстро перекрестившись, она сказала:

— Сбегай к Урсуле, Берта. Пусть она захватит свои травы и едет к его сыну. Надо помочь, пока не поздно.

Глава 36. Заложники

Узнав о случившемся с егерями, Окассен пришёл в страшную ярость. Он хотел немедленно ехать к своему дяде в Суэз, попросить у него людей и устроить большую облаву на разбойников .

— Пока вы соберётесь, наступит ночь, — возражала Николетт. — Такие важные дела лучше начинать с утра. И на холодную голову, братец. Ты слишком разволновался, у тебя бровь дёргается.

— И как от моих бровей зависит исход дела? — рявкнул он, но поездку в Суэз отложил.

— А по-моему, облава нам ничего не даст, — негромко сказал Тьерри. — Разбойники не дураки, наверняка, спрячутся на несколько дней так, чтобы не сыскали.

— Где ж они спрячутся? — раздражённо спросил Окассен. — Они живут в лесу, других домов у них нет!

— Куда бы вы пошли, батюшка, если бы, не дай Бог, наш дом сгорел? — лукаво прищурившись, спросил Тьерри.

— К Роберу, к Дени, к Бланке, на худой конец, к дядям… А, я понял, что ты имеешь в виду!

Окассен вскочил с места и забегал по трапезной с такой скоростью, что сшиб прялку мадам Бланки. Николетт испуганно встала, подняла прялку и удержала его за плечо.

— Успокойся, прошу тебя!

— Перестань успокаивать меня, как сумасшедшего! Эти твари ставят ловушки в моём собственном лесу, а я должен сидеть и насвистывать песенки, так что ли?

— Давайте завтра съездим в Гюи, посоветуемся с мессиром де Люссон, — предложил Тьерри. — Если он отыскал хоть пару родственников этих бандитов, всё будет гораздо проще.

— Это точно! — яростно проговорил Окассен. — Посадим их в подвал дня на три без пищи и воды, всё расскажут, как миленькие!

Николетт встала и решительно вышла из трапезной.

— По-моему, матушка рассердилась, — осторожно сказал Тьерри.

— Да на здоровье! — огрызнулся отец. — Она мне всю дорогу до дома перечила, дерзила, одним словом, душу мотала.

— Это почему? — изумился Тьерри, хотя в уме уже знал ответ.

— Из-за Робера. Требует, чтобы я разрешил ему жениться на нашей соседке, мадам де Розье. Ничего более идиотского выдумать нельзя!

— Почему? — тем же невинным голосом спросил Тьерри.

— Во-первых, она вдова, и уже поэтому не пара Роберу. Во-вторых, старше его. В-третьих, у неё есть ребёнок. И хуже всего, она безнравственная особа!

— Какой кошмар! — воскликнул Тьерри. — Впрочем, не мне осуждать других людей, я сам немало дурного натворил. Ну, а матушка что говорит?

— Что путного может говорить женщина? Несёт всякий романтический бред, мол, главное, любовь, взаимность и прочая ересь.

— Помнится, вы мне тоже рассказывали, как боролись за свою любовь всеми способами, — возразил Тьерри.

Теперь его непонимание прозвучало вполне естественно.

Окассен глубоко вздохнул, помолчал, потом хмуро проговорил:

— Я ж выбрал себе ровесницу, а не бабу старше себя с чужим ребёнком!

В сумерках слуги и работники из мастерских развели во дворе костёр. Поджаривали на палках сало и хлеб, грели руки, рассказывали истории о разбойниках. Тьерри и Мишель сидели с ними. Николетт видела это в окно кухни, но не стала ругаться. Вина не пьют, значит, ничего страшного. Лулу тоже пришла, но Тьерри немедленно прогнал её домой.

— Холодно, простынешь ещё!

Новый слуга Жак, которого Окассен присылал как гонца, рассказывал о некоем Базиле-Писце. Так звали знаменитого преступника, орудовавшего под Парижем пару лет назад.

— Он собрал сразу три шайки, они бродили по дорогам к югу, востоку и западу от Парижа. Грабили всех, кто попадался под руку, даже паломников, которые шли к святым местам.

— Господи, грех-то какой! — воскликнула ткачиха Катрин.

— Однажды убили купца с женой, а она была беременна на седьмом месяце.

Все разом ахнули, кое-кто перекрестился.

— А сам Базиль жил в Париже и просто собирал дань со своих шаек. Он тоже злодейство вал, но похитрее. Например, подделывал чужие завещания и получал обманом наследства. Или вымогал деньги у богатых людей шантажом — мол, покажу вашему сюзерену письмо, где вы клянётесь в верности другому.

— А где же он добывал такие письма? — изумлённо спросил Мишель.

— Сам писал, мессир Мишель! — воскликнул Жак. — У него был редкий дар — подделывать любой почерк.

— Я слышал о таком человеке, — быстро сказал Тьерри. — Он, вроде, был монахом в Брешане, а потом исчез. Выходит, просто подался в Париж.

Тут на костёр упала тень — это Дезире, одетая в тёплый плащ, подошла, привлечённая разговором.

— Садись, — предложил Тьерри, двигаясь на обрубке бревна, где сидел с братом.

Девушка молча села рядом с ним.

— А в наших краях орудовал маркиз де Гюи, — сказал конюх Матье. — Вот, вроде бы, знатный сеньор, а грабил купцов на дорогах. Его казнили четвертованием, это такая страшная штука, когда человека разрывают на части четырьмя лошадьми.

— Болтали, что он сбежал из тюрьмы, — заметила Катрин. — И вроде бы, те злодеи, что сидят сейчас в наших лесах, они под его началом орудуют.

Слуги начали вспоминать маркиза де Гюи и его оруженосца Тео, рассказали Жаку историю, как эти мерзавцы прямо здесь, в доме Витри убили двух женщин — бродячую цыганку и благородную даму.

— А она была женой злого маркиза, — сказал конюх Матье. — Он не посовестился зарезать её, хотя она родила ему троих детей и была первой красавицей во Франции.

— Ну уж нет! — возразила Берта. — Первой красавицей всегда считали нашу мадам Николетт!

Тут сзади раздался голос Урсулы: “Дезире! Дезире! Иди домой!”.

Девушка поспешно встала и, пробормотав: “Всем спокойной ночи”, направилась к дому. Тьерри немедленно побежал за ней.

— Подожди!

— Что? — холодно спросила она. — Вы же слышали, меня мать звала.

— Два слова. Неужели ты правда отказала мне из-за того, что вышло с Лулу? — умоляюще проговорил он. — Ну, ты ведь не глупая, считать умеешь. Это получилось до того, как мы с тобой сговорились. Разве можно обижаться на человека за то, что было в прошлом?

— Так вы до сих пор с ней. И спите с ней, как с женой, — не глядя Тьерри в лицо, ответила Дезире.

В голосе её звучала такая обида, что Тьерри воспрял духом.

— Ты ревнуешь! Значит, я тебе небезразличен, так, радость моя?

— Вот ещё! Идите, завтрак отнесите своей подстилке!

Дезире говорила презрительно и даже пыталась усмехаться. Но губы её дрожали, она с огромным трудом удерживалась от слёз.

— А что я, по-твоему, должен её коленом под зад выставить? Она моего ребёнка носит. Но жениться-то я на ней не собираюсь! Это твоё место, никто его не займёт.

Дезире не успела ответить. Урсула вышла на крыльцо своего дома и хмуро сказала Тьерри.

— Оставь её в покое, дружок. Она знать тебя не хочет, сам знаешь, почему!

— Ну, и чёрт с вами! — злобно огрызнулся Тьерри. — Продавайте её хоть повару, хоть золотарю. Мне дела нет!

Он пошёл в главный дом, но Николетт сказала ему на пороге:

— Иди к себе, сынок. Мы ложимся спать, я дверь запираю.

— А я… да как же… ладно, спокойной ночи!

Он вышел в холодный двор, скрипя зубами от ярости. Со всех сторон обложили, как волка!

Впрочем, спал он крепко, и даже видел вполне приятные сны — себя и Дезире в красивой, как сказка, местности с горами, поросшими густым лесом, и огромной рекой.

— Это где ж такие горы и реки? — думал он, проснувшись на рассвете. — Может, я украду её и увезу на юг — в Аквитанию или Италию?

Тут за окном послышался топот ног в деревянных башмаках. Стал быть, Коршун пошла коров доить, дань открыта! Через десять минут он был уже в кухне, полностью одетый и умытый. Берта неодобрительно хмыкнула:

— Вы и при хозяевах туда пойдёте? Вот мессир Окассен задаст вам.

— Не твоя забота! Давай, нарежь нам хлеба!

В ожидании Коршуна с молоком Тьерри расспрашивал Берту:

— А ты не знаешь, кто в родстве с разбойниками из наших лесов?

— Господь с вами, мессир Тьерри! По-вашему, я дружу с такими поганцами?

— Ну, может, слышала!

— Я слышала, что они, по большей части, были из Гюи либо вообще чужеземные. Их маркиз де Гюи нанимал где-то на стороне.

Тьерри взял ломоть хлеба со стола, с аппетитом вгрызся в него и продолжил:

— А про самого маркиза что говорят?

— Это вы лучше конюхов расспросите или батюшку с матушкой. Я-то маленькая была, когда этот маркиз тут бесчинствовал.

— А я думал, ты таких же лет, как мои родители.

— Господь с вами, мессир Тьерри! Мне всего двадцать семь. Помню, когда у вашей матушки вторая помолвка была, меня выбрали в церкви цветы разбрасывать перед ней и её женихом. Вот мне было лет восемь тогда.

— Это тот жених, который кузен отца? — пренебрежительно спросил Тьерри.

— Да. Ох, какой же он был красавчик, просто глаз не отвести! Только говорил чудно, как бы с акцентом. Но дал мне тогда целую пригоршню монет.

— Я тебе тоже дам пригоршню монет, а ты вечером, когда мать запрёт дверь, подними засов, чтоб я мог войти. Хорошо?

Берта не успела ответить — явилась Коршун с молоком, и Тьерри, нахально слив в кружки самую жирную часть со сливками, поспешил наверх. Башмаки он снял и двигался беззвучно. В коридоре стояла сонная тишина, только слышалось издали похрапывание бабушки .

И вдруг послышался голос Николетт — так отчётливо, что Тьерри чуть не выронил поднос.

— Мне надо сделать кое-какие дела по дому.

— Все дела потом. Сначала супружеские обязанности! — ответил отец из глубины спальни.

— А если я не хочу? Я на тебя в большой обиде, — резко проговорила Николетт.

— Мне нет дела до твоих дурацких обид! Иди сюда немедленно!

Тьерри подождал, затаив дыхание и, убедившись, что дверь родительской спальни не открылась, поспешил к Лулу.

Впрочем, за завтраком родители держались, как обычно — то ли помирились, то ли искусно притворялись при детях. Окассен даже поцеловал Николетт руку, когда она нарезала ему ветчину тонкими ломтиками, как он любил.

— Сейчас поедем с тобой в Гюи, — сказал он Тьерри. — Думаю, нам действительно, стоит посоветоваться с Люссоном.

— Возьмите с собой охрану, — взволнованно предложила Николетт. — От бандитов можно ожидать чего угодно, вдруг нападут по пути!

— Конечно, — кивнул Окассен. — Я уже послал Матье в деревню за моими солдатами.

Шевалье де Люссон сказал, что сыскал всего двух человек из родни разбойников — ту самую старуху на осле, которую преследовал Тьерри, и девицу из деревни Вьё-Вилль, которую все называли любовницей Тео.

— Любовница главаря? И она до сих пор на свободе? — закричал Тьерри. — Да как так, чёрт побери!

— Я не могу пытать её, — серьёзно ответил Люссон.

— Почему? Из-за того, что она баба? — презрительно спросил Тьерри. — В суде, небось, и баб пытают, какая разница для закона?

— Нет, — так же спокойно ответил Люссон. — Она беременная. Конечно, как сказал бы наш пылкий юноша, для суда и это не помеха, но я в таком злодействе участвовать не стану.

Тьерри надулся из-за снисходительного эпитета “пылкий юноша”, а Окассен согласился:

— Да, это не по-христиански.

— Вот поэтому я и не пошёл дальше, — пожав плечами, сказал Люссон.

— Может, вообще всю деревню в заложники взять? — спросил Ноэль де Гюи, который тоже участвовал в совете. — Запереть их в сарае и объявить, что будем вешать по пять человек, пока бандиты не выйдут из леса.

— Это бандиты, племянник, — грустно проговорил Люссон. — Они ежедневно убивают людей, поэтому им абсолютно всё равно, что из-за них погибнут чужие люди.

Тьерри отпил большой глоток вина из кубка и ехидно сказал:

— Если соблаговолите выслушать моё незрелое мнение…

— Говори, не кривляйся! — приказал Окассен.

— Бандиты не знают, что вы столь благородны и милосердны. Они, как сказал мессир де Люссон, ежедневно убивают людей, и христианских идей не понимают. Велите схватить и старуху, и шлюху главаря. А потом пошлите старуху к разбойникам с примерно таким сообщением: “Если Тео не сдастся к вечеру, его девица будет отдана солдатам, и они поимеют её во все дыры, невзирая на её брюхо”.

Ноэль расхохотался, а Окассен проговорил с отвращением:

— Как не стыдно, сын!

— Я же не призываю творить такое на самом деле, — невинным тоном ответил Тьерри. — Главное, передать ему это.

— Я согласен с Тьерри, — поддержал Люссон. — С мерзавцами надо говорить на их языке.

Спустя полчаса в замок были доставлены две заложницы — пожилая крестьянка, не очень-то подходящая под определение “старуха”, от силы лет пятидесяти с небольшим, и молодая женщина, довольно привлекательная брюнетка с большим синими глазами и дерзким пухлым ртом. Беременность не успела испортить её фигуру, видимо, ещё не перешла на вторую половину срока.

— Какая аппетитная у бандита шалава! — сказал Тьерри на ухо Ноэлю. — Я бы сам не отказался попользоваться. А ты?

— Я не люблю таких худых, — ответил тот. — Но после третьего кубка обработал бы.

Они расхохотались, а девица смерила их ледяным взглядом и процедила сквозь зубы:

— Смотрите, как бы плакать не пришлось, молодые господа!

Девицу посадили под замок, а пожилой заложнице велели идти в лес и найти разбойников.

— Передай ему, что его женщина у нас в замке, и если он к вечеру не явится к нам самолично, мы отдадим её на поругание солдатам, — сказал Окассен. — И они сделают с ней всё, что захотят.

— Батюшка, вы слишком смягчили текст послания, — сказал Тьерри, едва крестьянка вышла за дверь.

— У меня язык не повернётся говорить такие пакости! — ответил тот.

После этого мужчины отправились за обеденный стол, где к ним присоединились две девушки — сестра Ноэля, Клер, и красавица Изабель де Люссон. Тьерри помнил её по разговору на балу, где возникло странное недоразумение из-за того, что Изабель якобы знала некоего Тьерри де Витри. Его до сих пор разбирало любопытство узнать, что за шутник назывался его именем. Да и красота Изабель была такой яркой и манящей, что Тьерри едва удержался, чтобы не глазеть на неё безотрывно.

После обеда девушки вышли из трапезного зала, и Тьерри тотчас бросился за ними вслед.

— Мадемуазель де Люссон, простите! Можно я задержу вас на пару слов? — крикнул он с верхнего пролёта лестницы.

Изабель остановилась.

— Иди, Клер, — спокойно сказала она кузине, — мне нужно побеседовать с мессиром де Витри.

Тьерри даже смутился сначала, оказавшись в двух шагах от Изабель. Она превосходила красотой всех знакомых ему женщин, даже пленительную мадам де Розье. Просто невероятная красота — жаркая, сияющая, живой соблазн!

“Хорошо, что кафтан длинный надел, — подумал Тьерри. — А то бы она воочию увидела, как сильно я хочу с ней поговорить и не только”.

— Что вы хотели спросить, мессир де Витри? — спокойно спросила она.

— Вы, случайно, не узнали, кто выдавал себя за меня, мадемуазель де Люссон? — с улыбкой спросил он. — Знаете, прямо неприятно осознавать, что кто-то использует твоё имя. Да ещё в таких странных обстоятельствах.

— Узнала, — ответила она, и внезапный румянец придал её лицу невероятно прелестный оттенок розового мрамора. — Но вам не скажу! Это не моя тайна,мессир Тьерри. Скажу одно — этот человек больше никогда так не сделает. Вы можете не опасаться за свою честь.

Тьерри откланялся, но в трапезный зал к мужчинам не вернулся. Разгуливал по замку, пока не заметил в верхних покоях служанку примерно своих лет, занятую чисткой серебра.

— О, кто это тут такой миленький! — воскликнул Тьерри, немедленно хватая девчонку за талию. — Ты настолько хороша, что нестерпимо хочется подарить тебе целый ливр.

— За что, мессир? — удивлённо спросила она.

Голос у неё оказался такой же пискляво-детский, как у Лулу, что ещё больше распалило Тьерри.

— Да ни за что, просто отойдём вон туда, за занавеску. Всего-то на десять минут.

— Мне нельзя, мессир, — прижав ручонки к груди, сказала она. — Я ещё девушка.

— Вот беда-то! А ротиком ты не умеешь?

Девчонка не успела ответить. С лестницы позвали: “Тьерри, Тьерри!”, и он поспешил на зов. Оказалось, пожилая заложница вернулась, как ей было велено.

— Всё передала, как вы сказали, господа, — сказала она. — Позволите мне теперь домой вернуться?

— Э, нет! — воскликнул Люссон. — Ты посидишь здесь, пока Тео не явится.

Окассен тоже решил остаться с сыном в Гюи до вечера. Люссон послал человека в Витри, чтобы предупредить Николетт. Взрослые рыцари продолжали болтать и выпивать, а Тьерри ушёл во двор с Ноэлем и его братом. Братья учили Тьерри играть в новомодную игру теннис, которую, как говорили, обожал король Франции.

— Так он ведь, говорят, чокнутый, — удивился Тьерри. — А игра довольно сложная. Как же он соображает?

— Ну, он ведь не слабоумный, а сумасшедший. И иногда приходит в сознание, — сказал Ноэль. — Про твоего отца тоже говорили, что он… ну, понимаешь, не совсем здоровый на голову.

— Ну, мой отец-то не прячется под кроватью от выдуманных врагов, как это делает король, — усмехнулся Тьерри.

Теннис ему понравился, по крайней мере, игра сняла возбуждение, возникшее после беседы с Изабель. Потом пошёл дождь, и юноши вернулись в замок, где сели играть в шахматы — Тьерри против двоих братьев де Гюи. Так они приятно провели время до ужина, на котором опять появилась прелестная Изабель. Словно желая сильнее помучить Тьерри, она сделала причёску из полураспущенных волос и надела платье с глубоким вырезом. Тьерри буквально не мог оторвать от неё глаз.

— Вам подать пирога, мадемуазель де Люссон? — самым любезным тоном спросил он.

— Будьте так добры, — с милой улыбкой ответила она.

Тьерри положил ей кусок пирога,подлил вина и ещё грушу насадил на нож и аккуратно прислонил к краю тарелки Изабель.

— Вы очень милы, мессир Тьерри, — ласково проговорила она.

Тьерри почувствовал на себе пристальный взгляд. Отец выразительно показал ему глазами на декольте Изабель. Тьерри сделал вид,что не понял. Ужин превратился для него в сладостную боль, напоминающую сдирание засохшей болячки с коленки — и саднит, и даёт непонятное удовольствие.

— Уже темнеет, — заметил Люссон. — И до сих пор ни слуху, ни духу от Тео. Неужели не сработает?

Словно в ответ на его слова вбежал слуга.

— Мессир, там человек пришёл. Говорит, от разбойников.

— Человек, а не сам Тео? — недоуменно спросил Люссон.

Человеком оказался тощий подросток, даже не состоявший в шайке. Он сказал, что бандиты ворвались в дом его родителей, вытащили его из-за стола и велели нести послание в замок. Он протянул кожаный мешочек. Внутри оказался клочок пергамента и странный предмет наподобие костяной свистульки.

— Любезный шевалье де Витри! — прочитал вслух Люссон. — Спешим сообщить, что ваш шестой сын сейчас находится у нас. Мы вернём его только в обмен на мадемуазель Маргариту Саже. Если согласны, прикажите развести на башне замка костёр, и через полчаса ребёнка доставят к воротам замка. Решайте быстрее, иначе ваш сын не доживёт до утра.

Люссон в ужасе посмотрел на Окассена.

— Это ложь, это грязный шантаж! Как они могли захватить вашего сына, если…

— Это его игрушка, — неподвижно глядя в пространство, сказал Окассен. — Эта свистулька попалась мне в праздничном пироге на день рождения Тьерри, я отдал её Лорансу. О, Господи, за что это нам…

Глава 37. Разрушенный замок

Маленький Лоранс был возвращён тем же вечером. И Витри тотчас отправились домой, хотя на дворе было совсем темно, и шевалье де Люссон правдами и неправдами уговаривал Окассена остаться ночевать. Тот возражал, упрямо глядя в одну точку:

— Здесь ехать меньше часа, и нас пять человек с оружием.

— Кто знает, что ещё придёт в голову этим негодяям! — говорил Люссон.

— Представьте, как себя чувствует сейчас моя жена, — с тяжёлым вздохом ответил Окассен. — Ребёнка похитили, меня нет дома… Нет, я должен ехать сейчас.

В конце концов, Люссон отправил ещё пятерых солдат сопровождать Окассена. Они ехали по дороге через лес с факелами, нарочно громко переговариваясь, чтобы разбойники, если они находятся поблизости, побаивались. Тьерри всматривался в заросли то слева, то справа, но никаких опасных признаков не замечал. Он видел, что отец был странно подавленным и мрачным. Спросил тихо:

— Как вы себя чувствуете, батюшка?

— Голова болит, — коротко ответил тот и снова погрузился в свои мысли.

— А мы скоро приедем? — спросил Лоранс, сидевший впереди отца. — Я уже спать хочу.

— Скоро, сынок, — сказал Окассен, прижимая мальчика к себе. — Сейчас проедем этот лесок, а дальше уже начнутся наши земли, Витри. Ты не голодный?

— Нет, — беспечно отозвался ребёнок. — Меня те люди покормили вкусным мясом.

— Олениной, наверное, — усмехнулся Тьерри.

— Я не знаю. Оно было жареное на железной палке. И ещё они разрешили мне залезть на башенку. Оттуда весь лес видно.

— Какую башенку? — удивился Тьерри. — Откуда у разбойников башни?

— У них там целый замок, — с увлечением принялся рассказывать Лоранс. — Только разрушенный. Стены нет, ворот нет, а башни остались. Мы туда через болото шли, меня один разбойник нёс на спине.

— Батюшка, вы слышите? — возбуждённо спросил Тьерри. — Есть в наших краях разрушенный замок посреди леса?

— Никогда не слышал, — задумчиво ответил Окассен. — Но это же не мои земли, а Гюи. У них владения большие, вполне может быть что-то такое. Надо спросить старых людей — твою бабушку или её братьев…

— Ой, факелы! — радостно крикнул Лоранс, указывая вперёд.

Из-за церковного холма показалась длинная цепочка огней. Подъехав ближе, отряд Окассена увидел целую толпу крестьян во главе с аббатом. Они шли по дороге, но заметив всадников, остановились.

— Мессир де Витри! — радостно вскричал аббат. — И оба мальчика с вами! А мне сообщили, что малыша похитили. Я собрал народ, чтобы обыскать все окрестности.

— Спасибо, святой отец, — вежливо ответил Окассен. — Спасибо, люди! Слава Господу, мы вернули ребёнка, идите по домам.

Ворота в имении были нараспашку, все домочадцы толпились во дворе в свете множества факелов. Со всех сторон слышался женский плач.

Окассен спешился, снял с коня Лоранса, который уже полуспал и отдал его на руки подбежавшей Урсуле.

— Где Николетт? — быстро спросил он.

— В доме. Ей плохо стало, я уложила её в постель, Лулу с ней сидит.

— Вот как? — с внезапной яростью спросил Окассен. — Вся деревня ищет ребёнка, а мадам изволит в постели лежать?

— Она упала в обморок. И я полчаса не могла привести её в сознание, — сердито ответила Урсула.

— А где она была, когда моего сына похитили бандиты? — крикнул он. — Где вы все были, сволочи, бездельники проклятые? Вы впустили их во двор? Или ребёнок бегал по деревне без присмотра?

Он повернулся к слугам, в ужасе застывшим на месте и заорал так, что Лоранс на руках Урсулы завизжал с перепугу.

— Завтра всех выгоню вон! Чтоб духу вашего не было ни в моём имении, ни в моих землях! Идите побираться по дорогам, неблагодарные твари! А няньку своими руками повешу!

С этими словами он побежал к дому.

— Запирайте ворота! — крикнул Тьерри. — Тушите факелы, и все марш спать! Я побежал спасать матушку и няню!

Урсула бросилась за ним. Они догнали Окассена почти одновременно, когда он вбежал в спальню.

— Ты уже знаешь? — слабым голосом спросила Николетт, приподнимаясь ему навстречу.

Слёзы хлынули у неё из глаз потоком, руки затряслись. Тьерри обогнал отца и вовремя заслонил собой Николетт, приняв на себя предназначенную ей пощёчину. Лулу, сидевшая с другой стороны кровати, с визгом забилась в угол.

— Уйди, сын! — рявкнул Окассен. — Она знает, что заслужила это!

— Вы мне чуть челюсть не свернули, — без всякого испуга ответил Тьерри. — Разве ж можно так набрасываться на людей, тем более, на женщин? Всё ведь в порядке, Лоранс дома. Чего беситься-то?

Его голос подействовал на Окассена, как ведро холодной воды. Он стиснул зубы в бессильной злобе, но тут же сел на край кровати и закрыл лицо руками.

— Лоранса правда вернули, сынок? — всхлипнув, спросила Николетт.

— Да, он внизу, с мальчишками.

Николетт встала и, не глядя на мужа, побежала прочь из спальни. Урсула подошла к Окассену, молча потрогала ему лоб.

— У меня чертовски болит голова, — глухо произнёс он. — Я ничего не вижу, только тени и призраки. В ушах звенит, как сто тысяч колоколов. Кто сделал это со мной, Урсула?

— Твоя болезнь, — тихо ответила она. — И злые люди, которые не чают, как извести нас. Зачем ты им поддаёшься?

Окассен молча раскачивался взад-вперёд.

— Опять черти вселились? — в страхе спросила Лулу, потихоньку подобравшаяся к Тьерри.

— Похоже на то, — тихо ответил он.

Урсула сняла с Окассена сапоги и кафтан, уложила его в кровать.

— Посидите с ним, — приказала она, обернувшись к Тьерри и Лулу. — Схожу лекарство заварю.

На другой день в Витри царила неприятная тишина, какая бывает в домах, где лежит тяжелобольной. Все занимались своими повседневными делами — конюхи работали на скотном дворе, служанки возились на кухне, дети играли. Только хозяина не было видно. Он до сих пор спал, и Николетт велела не беспокоить его.

— Простите вашего сеньора за его слова, — сказала она слугам. — Он переволновался из-за похищения сына, и недуг его обострился. Никто из вас не будет наказан, работайте, как обычно.

Но сама она была печальная, поникшая, и держалась так, точно чувствовала себя виноватой.

— Матушка, не мучайте себя так! — попросил Тьерри. — Бандиты забрали Лоранса, когда он бегал по деревне с братьями. Да мы всю жизнь там бегали, и ничего не случалось!

— Отец был немного не в себе ещё до этого несчастья, — не глядя в лицо Тьерри, ответила Николетт. — Я изводила его целых две недели из-за женитьбы Робера. Он, видишь ли, влюбился в нашу соседку, мадам де Розье…

— Я знаю эту историю, — перебил Тьерри. — И считаю, что вы и Робер правы. Ну что, в конце концов, никто тут не имеет права на своё мнение, что ли?

Николетт грустно покачала головой.

— Твой отец тяжело болен, милый. Просто это не такая болезнь, которую сразу всем видно. Мы должны проявлять милосердие и жалеть его.

— А вас не надо жалеть, матушка? — сердито спросил Тьерри. — Робера не надо жалеть?

Николетт слабо улыбнулась, притянула его к себе и поцеловала.

— Не переживай, дитя моё, я отстою права Робера.

Тьерри покоя не давал рассказ братишки о разрушенном замке посреди леса. Он пристал к бабушке, не слышала ли она чего-то подобного. Мадам Бланка сказала, что когда-то в молодости её братья, Ролан и Гийом заблудились в лесу на охоте и двое суток пропадали. Родители уже потеряли надежду увидеть их, когда парни вернулись и сообщили, что набрели на разрушенный замок в непроходимой чаще.

— Ты бы лучше их расспросил, внучек, они расскажут тебе подробно, если не забыли.

Тьерри сам оседлал коня и хотел уехать, никого не предупреждая, но потом всё-таки отыскал мать в ткацкой.

— Мне нужно съездить в Суэз, вы позволите, матушка?

Она даже руку к сердцу прижала в испуге. Неужели ему так важно уезжать сегодня, сразу после этих ужасных событий?

— Да что там до Суэза ехать, полчаса по большому тракту?

Николетт отпустила его с одним условием — он возьмёт с собой кого-нибудь из слуг. Тьерри поморщился, но согласился взять новенького Жака. Погода была отвратительная — мелкий холодный дождь, ветер в лицо.

— И очень хорошо, — усмехнулся Тьерри. — В такое ненастье вряд ли разбойники будут выслеживать нас. У них нет ни коней, ни хорошей одежды!

Барон Ролан де Суэз, старший дядя Окассена, с великим удовольствием стал вспоминать историю о разрушенном замке. Да, действительно, такой замок есть где-то в землях Гюи. Говорили, что в старые времена в этом замке жил бывший тамплиер, отрекшийся от своего еретического ордена.

— Тамплиеры ведь были колдунами, — увлечённо рассказывал Ролан, подливая Тьерри в кубок довольно крепкое белое вино. — Во время крестовых походов они научились всякой чернокнижной ереси на Востоке. Поклонялись Сатане и занимались развратом, но не с женщинами, а друг с другом…

— Это каким же способом? — живо спросил Тьерри. — Неужто тем, который пришёл мне в голову?

— Ну да, — с омерзением ответил барон.— Противнее выдумать нельзя! Но король Филипп Красивый разогнал эту поганую секту и сжёг почти всех тамплиеров. А те, кто отреклись, сохранили себе жизнь. Но тот, который жил в этом самом замке, продолжал втайне поклоняться Сатане. В конце концов, Господь поразил его замок молнией, и стены наполовину рухнули, похоронив под собой тамплиера.

— И откуда же это стало известно? — скептически спросил Тьерри.

— Говорили ещё, что замок обезлюдел во время Чёрной смерти. Хозяева и слуги поумирали от чумы, много лет люди не заходили в те края, потому что и людей-то после чумы стало очень мало.Ну, замок и разрушился постепенно.

— Вот в это я верю больше, чем в карающую молнию, — заметил Тьерри, допивая вино.

Ролан тотчас наполнил его кубок доверху.

— Пей, внучек, у меня ещё много историй про этот замок. Например, Я слышал, что маркиз де Гюи, между прочим, твой крёстный отец, зарыл в этом замке свои сокровища. Он ведь был отъявленный разбойник, а ещё очень любил судиться из-за земель и наследства. Говорят, в разрушенном замке он устроил свою сокровищницу, где прятал награбленное.

— Ох, как интересно! — с загоревшимися глазами воскликнул Тьерри. — Но как же сыскать этот замок в лесу? Не помните, как вы туда забрели?

— Какой там! Мы кружили по чаще, словно нас гоблины завлекали, а может, так оно и было… Помню, что там с двух сторон болото, а с третьей — речка, вся заросшая камышами. Думаю, поэтому разбойники и выбрали себе это место. Туда ведь никто не ходит. А они, наверняка, знают тайные тропки через болото.

Тьерри уехал из Суэза таким пьяным, что Жак боялся, как бы он не свалился с лошади.

— Этот старый сеньор — он вам кто? — спросил он.

— Брат моей бабушки. Значит, мне — двоюродный дед, — с трудом ворочая языком, отвечал Тьерри.

— Зачем же он так напоил вас?

— Любому человеку приятно поболтать о своей молодости. Но не всегда находятся желающие послушать. Слушай, подержи моего коня, а то меня дьявольски тошнит.

Почти всё угощение Ролана де Суэз отправилось в траву на обочине дороги. Но благодаря этому Тьерри приехал домой почти трезвым.К его удивлению, отец был уже на ногах, и сидя в трапезной занимался с сыновьями грамотой.

— Долго тебя не было, мать волновалась, — вполне мирным тоном сказал Окассен.

— Двоюродный дедушка ударился в воспоминания, — усмехнулся Тьерри. — А вы как себя чувствуете?

— Иди сюда, — сказал Окассен.

Он обнял Тьерри одной рукой и быстро поцеловал его в щёку.

— Прости, что я тебя вчера ударил. Ты же знаешь, я не хотел.

— Ничего страшного! — с усмешкой ответил Тьерри. — Лучше уж меня, чем матушку.

— Я и её не хотел, — смущённо сказал Окассен. — Чёртова хворь, от которой я сам себя не осознаю.

— Не переживайте, — бодро произнёс Тьерри. — Как дожди кончатся, так это прекратится. Я уж заметил, у вас всегда осенью эта канитель начинается.

— Если бы я родился здоровым, — хмуро проговорил Окассен, — то был бы точно таким, как ты. Весёлым, добродушным, отходчивым… а вот и наш ангел вернулся!

Он встал навстречу Николетт и поцеловал её. Она улыбнулась ему своей обычной светлой улыбкой, спросила у Тьерри, как он съездил, посмотрела, как пишут мальчики.

— Ну, Лоранс, дорогой! — огорчённо сказала она. — Опять у тебя вместо слов просто куча букв. Он путает буквы местами, Окассен, и это не в первый раз!

— Он и читает так же, — сказал Тьерри. — Не знаю, как у батюшки хватает терпения его слушать, я бы за такое сразу уши оторвал.

— Ничего, — спокойно проговорил Окассен. — Всех научил, и его научу.

Кажется, беда схлынула, лишь слегка замочив дом Витри чёрными брызгами. Спустилась ночь с дождём, стучащим по крыше, с тоскливый волчьим воем в дальнем лесу. Тьерри, которому Берта предусмотрительно отперла входную дверь, лежал головой на коленях Лулу и вполголоса предсказывал ей свою беседу с Романом де Суэз. Она слушала внимательно, не перебивала, только поглаживала Тьерри волосы.

— А я знаю человека, который эти болота сто раз проходил, — сказала она в конце рассказа.

— Откуда это ты знаешь то, чего я не знаю? — насмешливо спросил Тьерри.

— Вы с ним тоже знакомы! — возразила Лулу. — Это ж Венсан Блаженный!

— Да он же дурачок! — насмешливо сказал Тьерри.

Венсан был престранная личность — неопределённого возраста, тощий, с безумным лицом, одним словом, типичный деревенский блаженный. Он нигде не работал, только таскался из деревни в деревню и читал молитвы за исцеление больных, за что ему давали еду, а изредка — мелкие монеты. Венсан считался крестьянином Витри, потому что его родители жили здесь.

— Он по болотам шастает, как водяная крыса, — сказала Лулу. — Как-то мальчишки с ним поспорили на связку вяленой рыбы, так он за четверть часа дошёл от Витри до Гюи, и принёс из тамошней церкви свечку.

— А ведь ты права! — воскликнул Тьерри. — Надо завтра найти его. Если дождя не будет, я сам поеду искать.

Небо благоволило к Тьерри. С утра выдался ясный день, с ярко-голубым небом, и почти без ветра. В такую прекрасную погоду Венсан Блаженный обычно шатался по деревне, нередко заходил и в господское имение, где Николетт всегда кормила его и давала что-нибудь из поношенной одежды Робера или Окассена. Блаженный был высокий, но тощий, поэтому любые кафтаны и рубашки болтались на нём, как на огородном пугале.

Первым делом, Тьерри отправился к дому старосты, где отпросил с работы своего приятеля Пьера. Тот был несказанно рад избавиться от копания огорода, и сообщил полезную новость — в последнее время Венсана Блаженного часто видели в дубовом леске к югу от Витри. Он там собирал жёлуди и варил себе из них странную похлёбку.

— Разве жёлуди едят? — удивился Тьерри.

— Отец говорит, в старые времена ели, особенно, когда был голод.

Подростки направились к дубраве, по пути прихватив с собой и подписка Телесфора. Тому всё равно было нечего делать — стадо уже не выгоняли, так как трава сошла на нет. Телесфор свистнул с собой своего учёного пса, и все вместе они тронулись в путь. Тьерри даже оставил коня у церковной коновязи, чтобы идти пешком на равных со своими приятелями. Он никогда перед ними не зазнавался, за что крестьяне любили его больше других детей Витри.

— Правда говорят, что сеньор снова занемог? — сочувствующим голосом спросил Пьер.

— Было дело, — неохотно ответил Тьерри. — Но мы его уже подлечили.

— А верно, что Лулу от вас залетела? — поинтересовался Телесфор.

— Давно уж все знают, — вместо Тьерри ответил Пьер. — Она теперь и спит в господских покоях на двух перинах, и…

Он вовремя смолк, и не сказал: “ Господский сынок подаёт ей завтрак в постель”. Это могло оказаться враньём, как-то непохоже, чтобы Тьерри стал так пресмыкаться перед обычной девкой из деревни.

— Вон он, — воскликнул Тьерри. — Точно, варит что-то!

Венсан Блаженный сидел на корточках около костра, на котором кипело в крошечном котелке странное бурое варево.

— Привет, Венсан! — добродушно проговорил Тьерри. — Бог в помощь! А я тебя ищу.

Венсан не ответил. Он вообще редко отвечал на обращённую к нему речь, как все люди, чаще бормотал несвязные фразы или просто кивал.

— Господь всемилостивый храни Вас, — шепеляво произнёс Венсан, глядя в сторону. — Сын ангела снизошёл до смертных. Ангел страдает, Сатана бесится.

— Венсан, правда ли, что со владениях маркиза де Гюи есть разрушенный замок, и там живут разбойники? — спросил Тьерри, присаживаясь на корточки рядом с блаженным.

Венсан промолчал, помешивая своё варево палкой. Тьерри настойчиво повторил:

— Ты знаешь дорогу к этому замку через болота, Венсан? Покажи мне, а я тебе денье дам.

Он вытащил из кошелька монету, но она не произвела на Блаженного никакого впечатления.

— Господь насылает испытания. Зубы падают, дёсны гниют, — пробормотал он. — Яствие свиное спасает, ибо другая пища бессильна.

— Что он мелет? Ни черта не понимаю! — воскликнул Тьерри.

— Говорит, что зубы у него портятся, а он лечит их желудями, — пояснил Телесфор.

Тьерри уважительно посмотрел на него, и снова обратился к Венсану:

— Тебе нужно яблоки есть, апельсины, а не эту бурду. Хочешь, я тебе принесу их целый мешок?

— Сын ангела имеет и душу ангельскую, — забормотал Венсан.— Смотри, тебе Боженька вести прислал, две белые, одна чёрная.

Он показал на небо, и Тьерри, задрав голову, увидел двух светло-серых лесных голубок, за которым гнался ястреб.

— Погаснет твоя радость, уйдёт из рук твоих, а оставит луч света ясный, — впервые посмотрев в лицо Тьерри, сказал Венсан.

— Он вам, кажись, пророчит что-то, мессир Тьерри, — испуганно сказал Телесфор.

Тьерри стало не по себе, но упрямо тряхнул волосами и повторил:

— Я тебе мешок фруктов, а ты мне — путь до разрушенного замка. Идёт?

Глаза Венсана вдруг стали абсолютно разумными, и он деловито добавил:

— И хлеба каравай. У вас в имении хлеб вкусный.

Тьерри мчался до дома, не чуя под собой ног. Деревенские приятели остались караулить Венсана, чтобы не ушёл из дубравы. У ворот Тьерри издали увидел пятерых всадников. Сердце у него ёкнуло от недоброго предчувствия, он изо всех сил погнал коня и въехал во двор одновременно с гостями.

— Кто это такие? — спросил он слугу у ворот.

— К мадемуазель Дезире сваты приехали.

Впрочем, Тьерри уже и сам понял. Он узнал среди приезжих купца с плоским лбом и кучерявыми волосами, которого уже видел прежде.

Глава 38. Астролог

Именно осенние леса, безлиственные, мрачные, озарённые таинственным серым светом, всегда рисовались Бланке в её сумрачных фантазиях. Придумывая сказки и стихи, она представляла, что герои едут по тропинкам, засыпанным бурой сухой листвой, а в голых ветвях перекликаются вороны. Летний лес овеян красотой, осенний — магией, перед которой невозможно устоять.

— Что с тобой, Дракон? — удивлённо воскликнула Бланка, заметив, что её гончий пёс тревожно нюхает воздух и поднимает уши.

Он делал так, только когда чуял человека, причём, чужого. Бланка смотрелась в заросли впереди себя. Вдали мелькнуло что-то тёмное, но не зверь, иначе собаки немедленно бросились бы в погоню. Вскоре Бланка различила еле слышный стук копыт, приглушённый толстым слоем опавших листьев.

— Эй, кто там? — властно спросила она.

В ответ раздалось фырканье лошади. На всякий случай Бланка вынула из ножен меч. Но навстречу выехали вполне мирного вида люди — господин средних лет, одетый во всё чёрное, и слуга в добротном плаще с капюшоном.

— Добрый день, мадемуазель, — сказал господин.

— Мадам, — привычно поправила она.

Никто не перепутал бы, если бы она убирала она волосы под платок или шляпу, как все замужние дамы. Но Бланка по-прежнему носила лишь венчик с тонкой вуалью, а сейчас, осенью — почти мужскую шапочку с пером, совершенно не скрывавшую кос.

— Что вы здесь делаете, сударь? — немедленно спросила она. — Тут владения моего свёкра, барона де Рюффай. Этой тропой пользуются только члены нашей семьи и гости.

— Предполагаю, что я гость, — с улыбкой ответил путник. — Меня пригласила мадемуазель Франкетта Левассёр, фрейлина вашей свекрови. Я астролог, гадатель и парфюмер, составляю гороскопы, делаю духи и лекарственные средства.

Он поклонился с учтивостью дворянина, но с коня при этом не сошёл. “Отец сказал бы — хам низкопробный”, — подумала Бланка, без особой любезности глядя на астролога. Но он с достоинством представился:

— Шевалье де Гайяр.

Бланка не смогла скрыть удивления.

— Я и не знала, что дворяне занимаются такими странными ремёслами, как астрология и медицина.

Гайяр рассмеялся, и лицо его вдруг странно исказилось, точно от нервного тика. Впрочем, улыбка с лица не сошла. Астролог удивлённо произнёс:

— Разве медицина — недостойное занятие, мадам? Особенно, если медик служит коронованным особам?

Бланка растерянно проговорила:

— Так вы — лекарь его величества? Простите, я не знала…

— Да, я служил при дворе, и у меня есть о том письменные свидетельства. О, и не одному королю, мадам! Меня знают при английском и кастильском дворе, у неаполитанского короля и даже турецкого султана!

Он говорил уверенно и даже с некоей долей хвастовства, которая не понравилась Бланке. Она надменно приподняла подбородок и запальчиво произнесла:

— Может, я и ошибаюсь насчёт медицины, но астрология — не наука, а сплошное шарлатанство.

Гайяр вновь рассмеялся, и снова его лицо неуловимо изменилось, а в чём — Бланка не могла понять.

— Великие учёные разных стран, короли и императоры верят в астрологию, а юная красавица семнадцати лет от роду считает, что все они заблуждаются? Ну-ну! Я уважаю смелых женщин, но смелость не равна безрассудству!

Бланка смотрела на астролога уже с явной неприязнью. Но он словно не заметил этого. Вызывающе сказал:

— Назовите мне дату своего рождения, и я прямо здесь, не сходя с места, расскажу о вашем прошлом и будущем!

Бланка сделала презрительную гримасу:

— Да ради Бога! Семнадцатое апреля тысяча триста девяностого года.

Гайяр пристально посмотрел ей в лицо. Странное чувство охватило Бланку — ей показалось, что она прежде видела этого человека, но не в реальной жизни, а во сне или придуманной ею самой страшной сказке. Астролог на несколько мгновений словно погрузился в транс. Так бывает у отца в моменты безумного забытья, подумала Бланка.

— Вы родились вперёд ногами, — негромко сказал он.— Первым ребёнком и у отца, и у матери.

Бланка вздрогнула, но ответила всё так же надменно:

— Почему я должна верить, что вы узнали это от звёзд? Может, вы заранее навели обо мне справки! Эти вещи ни для кого не секрет!

Гайяр насмешливо приподнял брови.

— По-вашему, я готовился к этому разговору заранее? А какая мне в том выгода?

Бланка промолчала, потому что ответа, в самом деле, не находила.

— Звёзды знают и явное, и тайное, — вкрадчиво продолжал астролог. — Хотите, я скажу второе?

Бланка вызывающе посмотрела ему в глаза и ответила громко:

— Давайте! Я жду!

Гайяр обернулся к своему слуге и сказал ему пару фраз на чужом языке, как показалось Бланке — на итальянском. Тот развернул коня и отъехал шагов на двадцать вглубь леса.

— Вот теперь можно говорить о тайнах, — серьёзно проговорил он. — Зачаты вы были посредством насилия, от союза презрения и унижения. Потому ваши духовные эманации переломались изначально. Вы не знаете, кто вы — мужчина или женщина, вы совмещаете обе сущности и обе их ненавидите.

Каждое его слово падало на голову Бланки, как пудовый камень. Она отшатнулась от Гайяра, как от дьявола, проникшего в её самые потаённые чёрные мысли.

— И у вас была любовная связь с женщиной, — ещё тише произнёс Гайяр.

Бланка задохнулась от ужаса. Единственное, чего она боялась сильнее, чем потерять отца и Реми, так напоминаний об этом позорном грехе. Откуда её постыдную тайну узнал незнакомец, встреченный в лесу совершенно случайно? Или же неслучайно?

В голове у неё стоял страшный звон, как бывало во время обмороков, случавшихся изредка в “больные” дни. Может, она и вправду потеряла бы сознание, если бы не услышала в глубине леса звук охотничьего рожка.

— Простите, сударь, — сдавленным голосом произнесла она. — Меня муж зовёт. Я должна ехать.

Она быстро сняла с пояса свой рожок и протрубила в ответ.

— Ещё увидимся, мадам! — добродушно ответил он.

Бланка тронула коня по холке рукояткой плети, и умный скакун бросился по тропинке мимо слуги Гайяра. Навстречу с радостным лаем уже мчались гончие Реми. И сам он скакал в компании двух егерей.

— Ну, что там? — спросил он. — Нашла что-нибудь?

— В западне около оврага — дохлый волчище, — сообщила Бланка. — Угодил точно на кол, даже добивать не пришлось. Яма за чёрным дубом пока нетронутая.

— Мы тоже нашли двух дохлых зверей, — сказал Реми. — Полагаю, это далеко не всё, нужна хорошая волчья охота.

— Да, хорошо бы устроить прямо на днях, пока нет дождей, — сказала Бланка.

Голос её до сих пор звучал напряжённо, и Реми сразу заметил это.

— Что с тобой, милая? — взволнованно спросил он.

Бланка показала глазами на егерей. Реми тотчас отпустил их, и дальше они ехали вдвоём, не считая собак. Бланка взглянула в лицо Реми и быстро отвернулась.

— Давай спешимся, — попросила она.

Реми послушно спрыгнул с коня и отпустил повод. Его белый скакун был настолько смирным, что мог целый день стоять не привязанным, а вот Бланке пришлось обмотать повод Гриза вокруг ствола молодого бука.

— Что случилось, малышка? — ласково спросил Реми, взяв Бланку за руку.

Она по прижалась к нему и сцепила руки у него на шее.

— Я сейчас встретила тут, на тропинке, незнакомца. Он едет по приглашению мадемуазель Франкетты… астролог и медик. И он мне сделал предсказание… ох, Реми, ты знаешь, что я не верю вовсю эту чушь. Но он сказал такое, чего никто на свете не знает. Как мне стало страшно!

— Неужели моя отважная жена чего-то испугалась? — спросил Реми, нежно целуя её в закрытые глаза. — Перестань, девочка! Гадатели, хироманты и прочие шарлатаны просто говорят о событиях, которые случаются у большинства людей. Например: “Ваше рождение принесло вашей матери страшные муки”.

— Кстати, о рождении. Он сказал, что я родилась вперёд ногами. Ведь это далеко не со всеми так бывает. Сказал, что я была зачата в насилии… уже второй раз я слышу об этом, Реми!

— Ты говоришь, его Франкетта вызвала? Так может, она и наболтала всё это? — сказал Реми, успокаивающе гладя Бланку по плечу. — Не бери в голову, радость моя!

Он поцеловал её в губы — сначала коротко и ласково, как ребёнка, а потом долгим жарким поцелуем.

— Как я тебя люблю!

Бланка поцеловала его в ответ, но тотчас нервно вздохнула:

— Он сказал такое, чего никто обо мне не знает… то есть, почти никто.

— Даже я? — удивлённо спросил Реми.

— Даже ты.

Бланка снова вздохнула. Теперь взгляд её был обращён в сторону, в густое переплетение чёрных веток. Реми снова притянул её к себе.

— Это что-то плохое, Бланка? Скажи мне, любовь моя, это то, чего ты не можешь рассказать?

— Да, — с трудом выговорила Бланка. — И я всё на свете отдала бы, чтобы это забыть.

Несколько мгновений они молчали. Бланка была настолько бледная и подавленная, что Реми стало не по себе.

— Кажется, я знаю, о чём речь, — сказал он.

Бланка содрогнулась. Глаза её наполнились стыдом и ужасом, руки затряслись. Реми схватил её в объятия и засыпал поцелуями.

— Кто… кто тебе рассказал? — странным надтреснутым голосом спросила она.

— Это не рассказали, а написали в письме, уже давно, ещё до того, как я отправился в поход. Автора я не знаю.

Бланка вздрогнула в его руках. Изумлённо посмотрела Реми в лицо.

— До похода? И что же говорилось в этом письме?

— Не хочу повторять, милая, это ужасная мерзость.

Бланка повернулась к нему лицом и, вцепившись в его рукава, принялась трясти.

— Нет, скажи! Я требую, я приказываю, скажи немедленно!

Реми зажмурился, словно хотел отогнать жуткую картину, возникшую в воображении.

— Там говорилось, что твой отец насиловал тебя, когда ты была ребёнком.

Бланка вскрикнула от ужаса. Потом нервно рассмеялась. Потом снова прижалась лицом к груди Реми и сказала:

— Ты прав, какая мерзость! Кем надо быть, чтобы выдумать подобное?

— Значит, это неправда? — с явным облегчением спросил Реми.

— Ты меня поражаешь, муж мой! — крикнула Бланка. — Разве я не досталась тебе нетронутой или у тебя память отшибло?

— Я это прекрасно помню. Но ты сказала, что астролог знает некую ужасную тайну… у меня даже в мозгу помутилось, — испуганно проговорил Реми. — Потому я и вспомнил то гадкое письмо.

Бланка молчала, не глядя ему в лицо.

— Что? Ну, что такое, девочка? Скажи мне!

Бланка затрясла головой.

— Нет! Не могу. Просто знай, что это не про отца, не про братьев, это никак не связано с мужчинами. И вообще, это то, что я хочу навечно забыть. А вот откуда знает чёртов астролог, ума не приложу!

Реми помолчал, потом взял её руку, поднёс к губам и нежно поцеловал.

— Жена моя, ты расскажешь мне, когда сама пожелаешь. Что бы там ни было, я всегда буду любить тебя. А насчёт астролога… мы понаблюдаем за ним. Я не верю в предсказания, а вот в злых людей, которые могут клеветать, шпионить и шантажировать, очень даже верю.

За обедом в замке астролог невозмутимо сидел за столом и охотно выпивал с бароном де Рюффай. Тот верил в предсказания не больше Бланки, но с удовольствием болтал о путешествиях, битвах и любовных похождениях. Гайяр охотно поддерживал эти темы и время от времени выдавал такие шуточки, что барон сползал в кресле от хохота.

— Вы отличный малый, шевалье! — воскликнул Рюффай. — И лицо ваше мне знакомо, как будто виделись где-то давно.

— А почему бы и нет? — в тон ему ответил астролог. — Может, мы воевали вместе в молодости!

— Или выпивали вместе в придорожном трактире, — насмешливо сказала мадемуазель Коломба, самая нахальная из сожительниц Рюффая.

Бланка терпеть не могла её со своей свадьбы, где Коломба плясала с голой грудью. Именно эта развязная пухлая блондинка говорила, что Окассен изнасиловал Урсулу и Николетт.

Но астролог Гайяр довольно ухмыльнулся Коломбе и добавил с сальной усмешкой:

— Кто знает ? Может, мы с мессиром бароном посещали один и тот же бордель?

Рюффай и часть его женщин расхохотались. Лишь законная супруга вяло поморщилась, а мать Реми опустила глаза и покраснела.

— Недостойные у вас шутки, сударь! — гневно проговорила Бланка.

— Да брось, дочь! — благодушно воскликнул Рюффай. — Тут все свои, можно шутить на любые темы. Ну, кроме Бога, короля и священных уз брака!

С этими словами он шлёпнул Коломбу ниже спины, и она довольно захихикала. Астролог же поднял кубок и сказал, в упор глядя на Бланку:

— За юную мадам Рюффай! Она молодец, умеет ставить на место таких нахалов, как я!

И опять Бланке показалось, что она видела его прежде. Во всяком случае, фраза прозвучала очень знакомо.

— Это верно! — согласился барон. — Девочка — сокровище, таких сейчас днём с огнём не сыщешь! Один сукин сын хотел похитить её до свадьбы. Так он чуть башку ему не проломила кулаком и сбежала. А когда на мой замок напал подонок-сосед, она вместе с Реми отбивала штурм. Я ни одной родной дочерью так не горжусь, как ею!

Бланка покраснела от удовольствия. Все смотрели на неё с восхищением, и даже противная Колумба захлопала в ладоши.

— А ну, дай руку! — приказал Рюффай, обращаясь к законной жене. И схватив её за левую кисть, бесцеремонно стянул с указательного пальца перстень с крупным брильянтом. Взял руку Бланки, напялил кольцо и продемонстрировал всем:

— Вот это она заслужила, алмаз “Поцелуй ангела”!

— Не надо, что вы… — смущённо пробормотал Бланка.

— Батюшка, ведь вы уже наградили Бланку за тот штурм, — растерянно проговорил Реми.

— Это перстень моей покойной матери, кому хочу, тому и дарю! — громогласно заявил Рюффай.

На его жену было страшно и больно смотреть. Она сидела, стиснув зубы от немой ярости, и переводила ядовитый взгляд с мужа на Реми, потом на замершую в страхе Даниель и опять на мужа. Бланку она даже не удостоила взглядом.

— Потом мы вернём ей это кольцо, — сказал Реми на ухо Бланке. — Как-нибудь попозже, когда батюшка будет в отъезде.

— Что бы ни говорили попы, — продолжил Рюффай, — а женщины ничем не хуже мужчин. Просто есть умные, смелые и весёлые дамы, а есть тупое бабьё, которому лишь бы сидеть среди тряпок и хныкать!

— А есть женщины, которые душой, как мужчины, — поддержал астролог и посмотрел при этом на Бланку.

Она вся похолодела от этого взгляда. И тут же одёрнула себя. Что может ей сделать этот мутный тип? Расскажет Реми? Бланка не сомневалась, что её муж не поверит ни одному слову проходимца. А если и поверит, то сразу же простит. Сообщит Рюффаю? На это вообще наплевать! Нет, здесь кроется другой умысел, более хитрый, более злобный. Теперь Бланка не сомневалась, что астролог был подослан теми же, кто изводил её родных мерзкими письмами.

“Рассказать барону? Но у меня нет никаких доказательств, только подозрения, — лихорадочно думала она. — Сначала надо рассказать Реми правду… набраться смелости и рассказать. И ещё надо спросить мадемуазель Франкетту, откуда она знает этого астролога!”

— Пойдём к себе, милый, — негромко сказала она Реми.

Они поднялись из-за стола и поклонились.

— Да, нам тоже пора отдохнуть после обеда! — воскликнул Рюффай. — Поваляться, как выражаются крестьяне. Пойдём, Даниель, сегодня я желаю поваляться у тебя!

Все рассмеялась, а громче всех — астролог. Бланка с отвращением глянула на него и вдруг с ослепительной ясностью поняла, почему лицо Гайяра так менялось во время смеха. Правый глаз у него был стеклянный, хотя и весьма искусно сделанный. Он оставался мёртвым и неподвижным, когда астролог улыбался.

Руки Бланки вмиг похолодели. Она не смела произнести вслух свои мысли, и они бились у неё во лбу, как сухие горошины, с отчётливым дробным стуком.

— Любовь моя, — еле слышно проговорил Реми, едва они вышли в коридор. — Я узнал астролога. Это тот убийца, который хотел подвести твоего отца под казнь… который заманивал Тьерри в дом аббата. Маркиз де Гюи! Я вспомнил его лицо, как только ты сказала ему: “Недостойные шутки, сударь”.

— Вынимай меч, Реми, — с яростью сказала Бланка.— Сейчас мы изрубим эту тварь на тысячу кусков!

— Нет, подожди, дорогая! — горячо возразил он. Мы должны узнать, кто его сообщники, где они скрываются, и чего хотят! Надо притвориться, что мы ни о чём не догадываемся. Ты умеешь притворяться, Бланка?

Она невольно вспомнила Изабель де Люссон и жаркие поцелуи, которые та дарила фальшивому “Тьерри де Витри”.

— О, это я все умею просто превосходно !

Глава 39. Достойная порядочная девица

Николетт пригласила сватов в трапезную и отправила служанку за супругами Маризи. Берте велено было подать вина, закусок и фруктов.

— А мне можно с вами посидеть, послушать? — спросил Тьерри, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Ох, сынок, там не будет ничего интересного! — сказала Николетт. — Как торг на рынке, только без ругани.

— Ну, у меня же тоже дочка будет, — сказал Тьерри с нервной усмешкой. — Хоть узнаю, почём девушек продают.

— Никого не продают, — строго сказала Николетт. — Договариваются насчёт денег, чтобы защитить интересы девушки. Мужья всякие попадаются, бывает, из дому выгоняют с малыми детьми. А если Дезире не понравится этот молодой человек, никто её принуждать не станет.

— А, ну тогда ладно! — с облегчением проговорил Тьерри.

— Подожди-ка, ты сказал — дочка? — удивилась Николетт. — Это ты про ребёнка Лулу?

— Да. Урсула сказала, там девочка! — гордо ответил он.

Николет засмеялась и потрепала его по волосам.

— Кто может знать, кроме Господа? Когда я носила тебя, все тоже говорили, что будет девочка. А вот не вышло!

Тут в прихожую вошли Дамьен и Урсула, и все вместе они поспешили в трапезную. Тьерри вышел во двор и сразу заметил Дезире. Она сидела на земляной скамье вместе с Лулу и, видно было, едва удерживалась от слёз.

— Чего глаза на мокром месте? — спросил Тьерри. — Моя матушка сказала, что насильно тебя никто замуж не отдаст.

— Мадам, конечно, не отдаст, — тоскливо проговорила Дезире. — А сеньор готов первому встречному меня спихнуть.

— Да с чего ты это взяла? — возмутился Тьерри. — Отец сейчас в себе, настроение у него хорошее. Он ко всем очень добрый, когда в себе!

— Правда-правда, — поддержала Лулу. — Сеньор с утра спросил, как я себя чувствую, а я сказала, что тошнит, и он сразу Коршуна послал в погреб за пикулями.

— Кстати, а ты чего тут во дворе болтаешься в такой холод? — спросил её Тьерри. — Иди в дом сейчас же!

— Так мне любопытно про сватов. Ну, можно я чуть-чуть посижу, мессир Тьерри, ну, будьте добренький!

Она сложила ладошки у груди и просительно захлопала ресницами.

— Нет! — твёрдо ответил Тьерри. — Там ничего интересного, просто торг, как на рынке. Иди, а то застудишь моего сына.

— Так Урсула же сказала, там девочка, — возразила Лулу.

— А матушка говорит, мальчик. Давай, мигом домой!

Дезире сидела, отвернувшись, и не шелохнулась, даже когда Лулу ушла.

— Прошу, не переживай так! — умоляюще проговорил Тьерри. — Всё будет хорошо, тебя не отдадут этому уроду.

— Мне это безразлично, — еле слышно ответила девушка.

— Как так? — удивился Тьерри. — Ты говорила, что этот купец тебе ужасно противен.

— Вы тоже много чего говорили, мессир Тьерри.

Дезире повернулась и уставилась ему прямо в глаза. Взгляд у неё был настолько странный — отчаянный и одновременно молящий, что Тьерри испугался.

— Вы говорили, что любите меня, что пойдёте к своим родителям с просьбой о помолвке, что любые деньги за меня отдадите. А вместо этого терзаете меня, как палач… или вам в радость издеваться?

— Когда я издевался, что ты городишь? — растерянно сказал он.

— А мне, по-вашему, очень приятно слушать разговоры про вашего ублюдка и наблюдать, как вы с ней сюсюкаете? — зло выкрикнула девушка.

Тьерри вскочил со скамьи и, сжав кулак, сунул его едва не в нос Дезире.

— Ещё раз посмеешь моего ребёнка назвать ублюдком, я тебе язык вырву, поняла?

Развернулся и побежал к крыльцу. Потом резко остановился и вернулся назад. Дезире плакала, закрыв лицо руками.

— Ну, ладно, не обижайся, — примирительно сказал Тьерри. — Я не хотел на тебя кричать. Но ты меня первая обидела.

Дезире продолжала рыдать.

— Можно как угодно оскорблять человека, но нельзя задевать его детей, — тихо проговорил Тьерри. — Дети — это святое. Если ты этого не понимаешь, не вижу смысла с тобой общаться.

Дезире вскочила и ушла в господскую кухню, где уселась за стол со служанками. Тьерри за ней не последовал — сев на нижнюю ступеньку лестницы, он стал ждать. Разговор в трапезной вёлся негромко, вежливо, расслышать что-либо сквозь дверь было невозможно. Наконец выглянула Николетт:

— Ты не видел Дезире, сынок? — спросила она.

— В кухне сидит с прислугой.

— Будь добр, позови её в трапезную.

Тьерри исполнил поручение, причём, не сказал Дезире ни слова, просто поманил её пальцем и указал на дверь трапезной. Девушка вытерла слёзы и вошла. Минут десять Тьерри ждал с замиранием сердца, даже сбегал на кухню и залпом выпил кружку воды.

Когда Дезире вышла, он тут же подскочил к ней,

— Ну, что там?

— Меня спросили, согласна ли я выйти за Поля Фассуа.

— Какое мерзкое у него имя! — нервно усмехнулся Тьерри. — Конечно же, ты с радостью согласилась стать мадам Фассуа?

— Конечно же, нет! — ехидно ответила Дезире. — И они ему отказали. Но сеньор сказал, что я не могу выбирать целую вечность.

— Вот-вот, — кивнул Тьерри. — Иначе ты превратишься в перестарка и никто тебя не возьмёт даже с доплатой.

Дезире смерила его презрительным взглядом и вышла из дома. Тьерри выбежал на крыльцо.

— Если я скажу отцу… если попрошу твоей руки, что ты ответишь? — крикнул он.

— Отвечу — да, — сказала она, резко обернувшись. — Но только если Лулу уберут отсюда. Вместе с её приплодом.

— Что значит — уберут? — крикнул Тьерри. — Куда её можно убрать, она сирота?

— Выдать замуж в другую деревню. Отправить к Бланке в Рюффай. Постричь в монахини. Мест много, мессир Тьерри, если захотите, найдёте.

Тьерри постоял на крыльце, в бессильной ярости стискивая зубы и кулаки, потом помчался вверх по лестнице.

Лулу в своей каморке спокойно шила. Вскинула голову при виде его и спросила:

— Ну, что там со сватами?

— Отказали, — сказал Тьерри, садясь с ней рядом. — По-моему, Дезире — девица с большой придурью. Сама не знает, что хочет.

Лулу пожала плечами и спросила:

— Когда пойдём на болото с Венсаном Блаженным?

— Завтра. А ты что, тоже с нами наладилась?

— Ну, да. Мне же любопытно. Возьмите меня, пожалуйста, я тепло оденусь.

— Я подумаю над этим, — сказал Тьерри. — А пока они там торчат со своими сватами, давай пошалим один разок!

Лулу послушно отложила шитьё.

Венсан Блаженный радостно принял дары — мешок яблок, пять крупных апельсинов и каравай свежего хлеба. Последний дар Лулу несла за пазухой, под плащом, чтобы не остыл. Венсан уложил фрукты на крыльцо дома своих родителей, а в хлеб немедленно впился зубами. С набитым ртом блаженный пробубнил, показывая пальцем на Лулу:

— Зачем бабу берёшь, сеньор? Добра не бывает от женского пола, все они дочери Сатаны.

— Твоя мать — тоже дочь Сатаны? — усмехнулся Тьерри.

Венсан промолчал и пошёл прямиком к окраине леса. Там начинались такие непроходимые заросли кустарника, переплетённого дикой ежевикой, что даже деревенские подростки ахнули:

— Куда? Здесь пути нет!

Но Венсан пролезал в невидимые прогалы между кустами, отодвигал ежевичные плети, и нигде ни разу не застрял. Идя за ним шаг в шаг, подростки вскоре вышли на сильно заболоченный участок реки.

— И как тут? — растерянно спросил Тьерри, глядя на чёрно-зелёную жижу, занимавшую всё пространство до леса.

— Блаженный по камушкам идёт, — зачарованно произнесла Лулу.

Действительно, Венсан передвигался по камням, уложенным поперёк всего болота. Этот путь напоминал дорогу, созданную руками человека, но Тьерри скоро догадался,что тропинка — природного происхождения. Слишком уж причудливым способом располагались камни, видимо, оставшиеся от какого-то древнего наводнения.

— Может, тут проходил Великий потоп? — вслух спросил Тьерри.

— А что это такое? — поинтересовался Телесфор.

— Потом расскажу, — ответил Тьерри. — Это из Библии.

— Мессир Тьерри такой умный! — восторженно сказала Лулу, обращаясь к деревенским парням. — Он всё на свете знает — и Библию, и стихи, и романы, и сказок целую кучу!

И тут же поскользнулась на камне так, что чуть не упала в болото. Тьерри подхватил её под руку и прикрикнул:

— Иди молча, смотри под ноги!

Венсан, прыгавший впереди, остановился.

— Тихо идите, тут лихие люди бродят, — приглушённо произнёс он.

Все разом смолкли. Теперь слышно было каждый звук застывшего осеннего леса — пронзительные вскрики воронов, шорох сухой листвы под ветром, осторожные шаги Венсана. Теперь он шёл по широкой тропе, в которой легко было распознать заброшенную и заросшую дорогу.

— В старые времена господа ездили, телеги катились, — показывая на неё, негромко сказал Венсан. — Чёрная смерть пришла, покосила людей.

Он махнул рукой в сторону опушки, и подростки испуганно остановились. Среди кустов торчали кое-как сколоченные почерневшие кресты.

— Кладбище, — прошептал Пьер. — Верно бабушка говорила, что в этих краях заброшенное кладбище есть.

Не сговариваясь, все, кроме Венсана, дружно перекрестились. Потом ещё минут пять шли в молчании, пока не увидели между деревьев широкую поляну, плавно переходящую в холм. На нём возвышались развалины крепостных стен, среди которых торчал остов замка с тремя уцелевшими башнями. С замкового двора слышались человеческие голоса, голубой струйкой поднимался в небо дым костра.

— Нашу оленину жарят, гады, — пробормотал Тьерри.

Он скомандовал своему отряду поворачивать назад. Теперь дорога до логова разбойников им известна, но пробраться туда сейчас невозможно — хозяева дома.

— Сначала надо взрослым сообщить, — сказал Тьерри. — Пусть устраивают облаву, дорогу мы покажем. А когда разбойников перебьют, можно будет наведаться сюда и поискать клад.

До деревни добрались без приключений, за исключением того, что Лулу начала хныкать, сначала слабо, потом всё громче и настойчивее:

— Есть хочу, просто умру сейчас!

— Чего это с ней? — удивлённо спросил Пьер.

— В тягости девка, сама тощая, плод большой, все соки вытягивает из неё, — спокойно пояснил Венсан.

Отломил большой кусок от своего каравая, протянул Лулу.

— Благослови тебя Бог! — всхлипнула девчонка и мигом смолотила кусок.

— На здоровье, дочь моя, — подражая интонации аббата, промолвил Венсан.

— А ты не знаешь, кто у неё внутри, мальчик или девочка? — спросил его Тьерри. — Ты же, как бы, божий угодник?

— Про то лишь Господь ведает, — ответил тот. — Смертным грешно гадать да ворожить.

Дома Тьерри первым делом стал искать отца, но ему сообщили, что тот уехал с управляющим на мельницу. Мать была на заднем дворе, куда слуги принесли битую птицу и кроликов.

— Ну, ладно! — сказал Тьерри. — Тогда собери, нам, Берта, перекусить, мы из леса, ужасно голодные.

— Как это я стану кормить вас перед обедом! — заворчала кухарка. — Мадам станет ругаться, что не вовремя…

— Да ладно! Просто дай нам хлеба, сыра, ветчины. Или ты хочешь, чтобы Лулу в голодный обморок упала?

Забрав поднос с едой в каморку, Тьерри и Лулу с удовольствием угостились закусками, потом, как выражался Тьерри, “пошалили разок”. Они уже лежали в сладкой прострации в объятиях друг друга, когда в дверь постучали.

— Сын, ты там? — спросила Николетт.

Он подтолкнул в бок Лулу, и та ответила сонным голосом:

— Нет, мадам, мессира Тьерри здесь нет.

Николетт сделала короткую паузу, потом сказала:

— Тогда передай тому, кого там нет, что к нему пришли. И ещё передай, что я сильно сержусь на него за некрасивое поведение и всё расскажу его отцу.

Тьерри посидел с глупым лицом, пока шаги матери не удалились, потом живо оделся, натянул сапоги и побежал вниз. Николетт вместе со служанками щипала птицу на кухне. И там же сидел на лавке — Тьерри глазам своим не поверил — Крошка Люсьен. Ноги человечка не доставали до полу, он сосредоточенно выскребал остатки каши из миски маленькой ложкой Тибо.

— Это ты ко мне пришёл? — быстро.просил Тьерри

— Ну, да, — серьёзно ответил гермафродит. Спрыгнул с лавки, отдал миску кухарке и поклонился Николетт:

— Благодарю вас, добрая мадам! Спаси вас Господь!

Затем Люсьен показал Тьерри на дверь, и они вышли вдвоём в прихожую.

— Пойдём вот сюда! — предложил Тьерри, и забрался под лестницу.

Крошка Люсьен шмыгнул за ним. И сразу заговорил вполголоса, приложив ладошку ко рту:

— Не устраивайте облаву сейчас, молодой сеньор. Подождите неделю.

— Почему? — с замирающим сердцем спросил Тьерри.

— Потому что сейчас в логове, ну, там, где вы были утром, почти никого нет. Только раненые да бабы. Тео с шайкой ушёл к югу. Им сообщили, что там сейчас будет хорошая пожива.

— Подожди-ка! А ты откуда знаешь, что мы ходили к разрушенному замку? — спросил Тьерри.

— Венсан Блаженный рассказал.Мы с ним приятельствуем, — усмехнулся Люсьен.

— Вот трепач чёртов! Так он половине деревни разболтает! — сердито воскликнул Тьерри.

— Нет, Венсан человек верный, тем более, он очень вашу матушку почитает.

Тьерри поблагодарил гермафродита, и они сговорились, что тот сообщит семье Витри о возвращении шайки.

— Только прошу, — с величайшей серьёзностью на лице проговорил Крошка Люсьен, — не причиняйте вреда мадемуазель Маргарите.

— А кто это?

— Возлюбленная Тео.

— А, эта, красотка с начинкой, — усмехнулся Тьерри.

— Она меня спасла, когда соседи собирались на костре меня спалить. Сходила за разбойниками, привела их. Не трогайте её, она всё равно к грабежам непричастна.

— Ладно, — поморщившись, сказал Тьерри. — Обещаю.

Они вышли из-под лестницы, и Люсьен незаметно выбрался из двора Витри, а Тьерри уже собрался пройтись до дома управляющего и посмотреть, как там Дезире,но в этот миг его окликнули. На крыльце стояла Николетт, и вид у неё был более, чем сердитый.

— Матушка, простите, миленькая, что я велел Лулу сказать, будто меня нет в комнате, — умоляюще проговорил Тьерри. — Я так больше не буду!

Николетт оставалась серьёзной.

— Сын, твоё поведение отвратительно, — сказала она. — Может, отец и бабушка считают, что это нормально, но для меня это неприемлемо.

— Что именно? — спросил Тьерри.

— Прекрасно знаешь, что! Мы позаботились о Лулу потому, что ты нехорошо поступил с ней, и как бы то ни было, в её ребёнке наша кровь. Но это не значит, что мы согласны держат для тебя наложницу в доме.

— Матушка, но…

— Валяться в кровати среди бела дня с девицей, на которой ты неженат, да ещё в доме родителей — это срам хуже некуда! — крикнула Николетт. — Рядом спальня бабушки и детская, где у нас малыши. Неужели тебе надо объяснять, как это гадко, сын?

Тьерри пробормотал, повесив голову:

— Простите, умоляю. Я просто зашёл покормить Лулу, и так вышло…

Николетт даже ногой топнула от гнева.

— Я не желаю слушать твои гадкие подробности! Скажи о другом — ты правда намерен свататься к Дезире Маризи?

Тьерри поднял на мать изумлённый взгляд.

— А откуда вы…

— Урсула мне сказала. Говори, это правда?

— Я хотел. Но Дезире упёрлась, как баран, требует, чтобы я сначала отослал Лулу и ребёнка отсюда. А я так не могу, матушка. Я люблю своего ребёнка, то есть буду любить.

— А Лулу тоже любишь?— жёстко спросила Николетт.

Тьерри коротко рассмеялся.

— Ну, это нелепость, матушка! Как я могу любить служанку?

— Вот как? — презрительно спросила Николетт. — А чем же она ниже тебя? Все христиане перед Господом равны.

— Перед законом она мне не ровня, — ответил Тьерри. — Рыцари не женятся на служанках, вы же знаете, матушка.

Он говорил с лёгким испугом — слишком уж странное было лицо у матери, гневное и вместе с тем обиженное.

— Правда? А вот твой отец женился на мне, хотя я тоже была служанкой!

— Вы — это другое дело, матушка! — умоляюще сказал Тьерри. — Бабушка говорит, что вы вели себя порядочно и достойно. А Лулу даже не девственницей была, когда…

— Я тоже, сын мой, — со странной гордостью произнесла Николетт. — Твой отец тоже не был у меня первым. Но его это не остановило, как видишь!

Глава 40. Гороскоп на прощание

Ночь выдалась удивительно ясная, светлая от молодого месяца. Бланка проснулась, почувствовав этот свет, хотя ставни были плотно закрыты. Тихонько, чтобы не потревожить Реми, она выбралась из постели и на цыпочках перешла в соседнюю комнату. Здесь ставни на ночь не запирали, поэтому лунный свет покрывал мебель и стены нежно-серебристым ореолом. Несколько минут Бланка наслаждалась этой красотой, потом зажгла свечу и села за стол.

Новая история, которую она начала писать больше месяца назад, долго лежала заброшенной. Но как только в Рюффай явился фальшивый астролог Гайяр, Бланка вернулась к рукописи и с невероятной страстью скрипела по пергаменту пером. Как правило, ночью, когда весь замок спал, Бланка просыпалась под действием неведомой силы, и писала, не останавливаясь по два-три часа. Потом возвращалась в кровать, но сюжет продолжал сниться ей, и потом много раз вспоминался днём.

“Принцесса пыталась найти волшебное заклинание, которое помогло бы ей снять проклятие и стать человеком одного пола — либо женщиной, либо мужчиной. Она объездила много земель, посетила много монастырей, где хранились старинные манускрипты. Наконец, далеко на Востоке, где заканчивается земной диск, принцесса встретила доблестного рыцаря, который имел единственную дочь по имени Изабелла. Это была девушка невиданной красоты, с волосами ярче огня, кожей белее снега и глазами слаще мёда. Две девушки сдружились и стали каждый день выезжать вместе верхом…”

Бланка не позволяла Реми читать её повесть, хотя обычно показывала ему все свои тексты, даже если они были незаконченными.

— Потерпи, милый, ты сможешь прочесть это, как только я закончу, — говорила она. — Я пишу это только для тебя, никто больше не увидит этой повести.

— Почему? — огорчённо спросил он. — Здесь, в замке, все обожают твои сочинения. И помнишь, мы же хотели отослать копии моему брату, который служит при дворе. Он мог бы показать их придворным писателям, а может, и самой королеве.

— Я буду рада отослать туда любые мои произведения, — ответила Бланка, — кроме этой повести. Она будет только для тебя. В ней моя тайна, помнишь, о которой я говорила?

— Ах, вот оно что! — заинтригованно отозвался Реми. — Тогда, конечно,я дождусь конца истории.

Бланка и Реми продолжали тайно наблюдать за фальшивым астрологом. На первый взгляд, он вёл себя совершенно невинно — днём развлекал дам составлением гороскопов, вечером пил с Рюффаем и веселил его пошлыми шутками. Бланка уже узнала у мадемуазель Франкетта, кто порекомендовал ей шевалье де Гайяра.

— Жена нашего соседа, мессира де Росе, — ответила та.

Это имя ни о чём не говорило Бланке. Она спросила Реми, и тот нахмурился.

— Росе — лучший друг моего брата Раймона. Неужели они и правда связаны — Раймон и маркиз де Гюи?

— Мы подозревали, что Гюи управляет шайками, которые разбойничают по дороге на Орлеан, — сказала Бланка. — А Крошка Люсьен говорил, что бандитами командуют “большие господа”, двое или трое. Может, это Раймон и Гюи?

Реми пожал плечами.

— Я знаю только, что Раймон не ладит с нашим отцом. И отец никогда не брал его в свои походы. Я спрашивал, почему. Батюшка говорит, что не доверяет ему. Он вообще не доверяет ничему, что исходит от его законной жены, мадам Розальбы.

— Полагаю, он не своей волей женился на ней?

— Их отцы разбойничали вдвоём, вместе делили прибыль, у них была куча общих тайн. Вот они и поженили своих детей. Отец ненавидит мадам Розальбу. И всех детей от неё недолюбливает.

Бланке тяжело было слушать такое. Каким бы странным ни считали люди её отца, он обожал всех своих детей и никогда не делал между ними разницы.

— Я мечтаю, чтобы ты нашёл службу где-нибудь и навсегда покинул это место, — тихо сказала она.

Реми прижал её к себе и тяжело вздохнул.

— Может, я скажу ужасную вещь, но я мечтаю, чтобы мадам Розальба умерла. Я знаю, тогда отец женился бы на моей матушке, а всех прочих женщин отослал бы прочь отсюда. Он держит их только назло жене.

Бланка промолчала. Она до сих пор не рассказала Реми о связи его матери с шевалье де Марбо. И не чувствовала угрызений совести, потому что это была не её тайна.

“Если мадемуазель Даниель пожелает, она сама расскажет Реми. А я не стану”, — решила она.

За целую неделю Гайяр ни разу не покинул замка. Утром он сидел с женщинами в большом зале, читал им гороскопы, якобы составленные с вечера или же гадал по руке. Бланка старалась не присутствовать при этом наглом вранье, потому что боялась выдать сама себя выражением лица. А Гайяр словно нарочно провоцировал её, задавал двусмысленные вопросы, поддразнивал. Внешне это выглядело как невинные шутки, но Бланка понимала, что он старается вывести её из себя.

“Но зачем? Хочет проверить, догадалась ли я?” — спрашивала она себя.

Гайяр казался ей опасным, как ядовитая змея. Особенно после того, как Бланка стала свидетельницей того, как он раздавал дамам ароматические масла и духи.

— Этот аромат заставит любого мужчину сходить с ума от страсти, — сказал он, вручая мадемуазель Франкетте флакон с мутно-розовой жидкостью. — В состав добавлена эссенция из половых желёз оленя кабарга, обитающего в сарацинских землях. Пару капель на нижнюю рубашку, и мужчины будут виться за вами, как мухи.

— А можно сделать так, чтобы это действовало только на одного мужчину? — кокетливо спросила Франкетта.

— Конечно! Капните на его одежду вот этим, — ответил Гайяр, тотчас достав второй флакон. — Здесь пачули, благовоние из морской травы, пробуждающее мужскую чувственность.

Он в упор посмотрел на Бланку и спросил:

— Не хотите взять такой же, мадам?

— Бланке ни к чему, — усмехнулась одна из сожительниц Рюффая. — Молодой супруг и без того сходит с ума от любви к ней.

— Некоторые дамы используют такие духи, — усмехнулся Гайя, — чтобы усиливать мужскую сторону своей натуры.

— Да разве в натуре женщин есть хоть что-то от мужчин? — игриво спросила мадемуазель Коломба. — Мы нежные, а вы грубые, мы слабые, а вы сильные.

— Наша юная Бланка отнюдь не слабая, — язвительно проговорила мадам Розальба. — Она то фехтует, то охотится, то штурмует…

В её взгляде было столько желчи, что Бланка подумала — а не состоит ли супруга Рюффая в сговоре с мнимым астрологом? Но потом отмела эту мысль. Мадам де Рюффай просто не может забыть утрату дорогого кольца.

— Лучше охотиться и сражаться, чем строить козни, — вдруг тихо проговорила кроткая мадемуазель Даниель.

Её вмешательство почему-то ужасно разозлило мадам Розальбу.

— Помолчали бы, лицемерная тихоня! — с плохо сдерживаемое яростью проговорила она. — Для таких, как вы, существуют иные ароматы. Сыплешь щепотку в масло для светильника, и к утру находишь в спальне хладный труп. Правда, мессир де Гайяр?

— Можно обойтись и без светильника, — ухмыляясь, ответил тот. — Просто сыплешь некий порошок по углам спальни. И к утру её обитатель отправляется на встречу со своими предками.

Бланка не выдержала. В упор уставилась на мнимого астролога и вызывающе спросила:

— Я правильно поняла, сударь? Вы и мадам де Рюффай угрожаете отравить мою свекровь?

Гайяр нисколько не смутился. Широко улыбнулся, что вновь подчеркнуло разницу между живым глазом, в котором так и заискрилась дьявольская дерзость, и стеклянным, мёртвым.

— Те, кто замышляет подобное, не говорит об этом вслух, мадам! Мы просто обсуждаем возможности науки. Поистине, безгранично милосердие Господа, открывающего людям тайны природы!

Он размашисто перекрестился и продолжил, не глядя не на Бланку:

— Мне вспомнилась интересная история из времён моей молодости. Хотите, расскажу?

— Конечно, расскажите, мессир! — с восторгом откликнулись дамы.

— Жила-была юная девица, столь красивая, что все прочие дамы меркли по сравнению с нею. Она была бедная сирота, и не имела ни одной близкой души на свете, кроме дворянской семьи, приютившей её из милости. И вот в красавицу влюбился весьма достойный молодой человек, племянник её усыновителей. Он даже обручился с ней, чему все радовались. Такая вышла красивая пара, к тому же оба были добры, благородны, чисты душой. Но родной сын опекунов, юноша на редкость жестокий и грубый, взял силой красавицу, чем вынудил её согласиться на брак…

Тут Гайяр нагло посмотрел в лицо Бланке. Она слушала без всяких чувств, потому что история не вызывала у неё интереса.

“На что он намекает? Взял силой — опять о моих родителях? Но у Урсулы не было никаких опекунов, да и не такая уж она красотка”, — мысленно недоумевала Бланка.

— Бывший жених попытался спасти свою любовь, — продолжал Гайяр. — Он выкрал красавицу и попытался увезти её в далёкие края, откуда сам был родом. Но его догнали, посадили под арест и присудили к десяти годам заточения.

— За похищение чужой жены правда полагается такая кара? — спросила мадемуазель Даниель. — А если это не жена, а наречённая невеста?

— Тогда пять, — не смущаясь, продолжил астролог. — Но один ловкий человек, живший по соседству, пришёл на выручку влюблённым. Он приехал в гости к злобному мужу красавицы и сел пировать с ним. Подлил ему в вино всего две капли одного хитрого зелья, купленного у меня, и негодяй уснул беспробудным сном до утра. Так было условлено с красавицей — она согласилась провести ночь любви с ловкачом, и за это он помог узнику сбежать из темницы.

— Не знаю, чем вы восхищаетесь, сударь, — неприязненно проговорила мадемуазель Даниель.— По-моему, он был не ловкач, а отъявленный негодяй, воспользовавшийся чужим несчастьем.

— Я не мог вмешиваться в ход этой истории, мадемуазель, — с любезной улыбкой отозвался Гайяр. — Мне заказали сонное зелье огромной силы, я его изготовил, вот и всё. Мой рассказ не о любви, а о силе науки.

— А чем всё-таки закончилась любовная история? — спросила мадемуазель Коломба. — Несчастные влюблённые соединились?

— Нет, — с преувеличенной грустью сказал Гайяр. — Юноша сбежал из тюрьмы к себе на родину, и больше не возвращался. Красавица осталась со своим злобным мужем, родила от него восемь сыновей и, насколько я знаю, до сих пор живёт с ним. Правда, его настигла Господня кара — он сошёл с ума, и тяжко страдает от своего недуга.

Гайяр открыто посмотрел в лицо Бланки. Она стояла бледная, замершая, и изо всех сил сжимала пальцы в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Потом молча вышла из комнаты и поспешила найти Реми. Он долго не мог понять, в чём дело, так сильно плакала и дрожала Бланка.

— Что случилось, сердце моё? Кто тебя так сильно обидел?

Он вынужден был позвать служанку Бланки. Та выплеснула в лицо хозяйки целый ковш воды, а потом ловко принялась растирать кисти её рук. От странного массажа или воды, но Бланка пришла в себя.

— Меня никто не обижал, Реми, — прерывисто вздыхая, проговорила она. — Я просто узнала очень неприятную правду… вернее, половину правды.

Она кратко пересказал Реми историю, услышанную от Гайяра.

— Теперь я поняла смысл того запечатанного письма, которое прислали моей мачехе, — глядя в пространство застывшими глазами, произнесла Бланка.

— Да, примерно то же самое рассказывал мне мой отец, — подтвердил Реми. — Только без истории о сонном зелье. Конечно же, подлец, который помог сбежать возлюбленному мадам Николетт, был сам маркиз де Гюи. И запечатанное письмо послал он, нарочно, чтобы сделать больно обоим твоим родителям.

— Не понимаю двух вещей, — задумчиво сказала Бланка. — Зачем Гюи делает всё это? И зачем тогда мой отец жил с Урсулой, если так любил мадам Николетт?

— Из-за твоих родителей Гюи потерял титул, имения, власть, — пояснил Реми. — Он мстит. Но здесь, в замке, он с другой целью. Вот послушай, что говорит Роксана!

Он кивнул на служанку, которая до сих пор молча стояла у двери. Бланка со страхом посмотрела на мужа:

— Ты позволил ей слушать это?

Он улыбнулся и успокаивающе погладил её по щеке.

— Не бойся, свет мой! Роксана — дочка моей няни, моя молочная сестра. Она и её жених присматривают за Гайяром.

— Вернее, за его слугой, — тихо сказала Роксана. — Сам мессир Гайяр ничего не делает, видимо, чтобы его не подозревали. А слуга шастает по всему замку. Я видела, как он спускался в подвал.

— Зачем? — настороженно спросила Бланка.

— Там начинается подземный ход, — пояснил Реми. — Они явно проверяют, сколько стражи охраняет дверь.

— Надеюсь, там достаточно стражи? — от волнения почти выкрикнула Бланка.

— Вообще не было, — сказал Реми. — До тех пор, пока Роксана не сказала мне, что слуга Гайяра туда шастает. Отец говорил, что наш подземный ход обвалился в середине, и пользоваться им невозможно. Да никто этого и не делал уже лет сто. Но теперь я поставил охрану, которая дежурит днём и ночью.

— Значит, они собираются проникнуть в замок, Реми! — возбуждённо воскликнула Бланка. — Но зачем? Гюи всё равно не сможет открыто пользоваться замком. Он вне закона, и титул ему никто не вернёт.

— Вот этого я и не понимаю, милая, — признался Реми. — Я не понимаю сути замысла. Поэтому и не рассказал отцу.

— Может, всё -таки, рассказать? — спросила Бланка. — Твой отец разбирается в таких делах гораздо лучше, чем мы с тобой.

— Отец просто велит схватить Гюи со слугой и пытать их, — возразил Реми. — А они соврут что-нибудь, и тогда мы не узнаем, кто сообщники.

Бланка вздохнула.

— Ты прав, муж. Хотя руки у меня так и чешутся, чтобы схватить Гюи и пощекотать ему яйца раскалёнными щипцами.

— Боже мой, детка, как ты кровожадна! — испуганно сказал Реми.

А служанка Роксана рассмеялась,

— Мой парень и его друзья из деревни дежурят у развилки дорог возле замка, — сказала она. — Сразу отправятся следом, если Гайяр или его слуга выедут из ворот.

— Пешком? — недоверчиво спросила Бланка.

— На ослике. Так будет выглядеть естественнее, — ответил Реми. — Крестьянин верхом на коне — слишком подозрительно.

Бланка вскочила и замахала руками так, что Реми отшатнулся.

— Не угонится осёл за хорошим скакуном! А у слуги конь хороший, кастильский, я в первый же день приметила.

— Конечно, не угонится, мадам, — ответила служанка, в отличие от Реми, не обратившая внимания на вспышку Бланки. — А нам и не надо догонять. Обе дороги от замка идут вниз с холма, и сверху все окрестности хорошо видны. Куда поедет, туда за ним и последуем. По крайней мере, увидим издали, с кем он встречается.

Бланка недоверчиво покачала головой. План казался ей очень зыбким, но ничего лучше она пока не могла предложить.

Как назло, все последующие дни Гайяр и его слуга сидели в замке безвылазно. Правда, Роксана принесла новую странную весть. Её подруга, служившая мадемуазель Коломба, сказала, что видела ночью странный свет в окне Гайяра. Ему выделили покои в южной башне, где обычно останавливались все гости Рюффая. Так вот, вчера там зажигали не обычную свечу, а что-то голубое. Примерно столько времени, сколько уйдёт на пришивание одной пуговицы, окно Гайяра светилось чистейшим голубым светом, голубым, как небо весной.

— Я в жизни не пришивал пуговиц, и не знаю, сколько времени на это уходит, — растерянно сказал Реми.

— Примерно столько, сколько нужно, чтобы слегка подточить меч, — ответила Бланка. — Значит, он подавал сигнал! Но кому и зачем, мы так и не знаем. Пора хватать его, дорогой!

— Пожалуй, ты права, — с лёгким разочарованием проговорил Реми. — Жаль, так хотелось сначала узнать, кто его сообщники!

— Я почти уверена, что это Раймон, — сказала Бланка. — Но мессиру барону лучше этого не говорить, пока у нас нет доказательств.

Они вдвоём вышли из спальни и поспешили в покои барона де Рюффай. Там его не оказалось, камердинер сообщил, что его хозяин дрессирует своих новых гончих на заднем дворе. Бланка и Реми выбежали под мелкий дождь и застали как раз тот момент, когда Гайяр и его слуга выезжали из ворот. Не сговариваясь, молодые супруги бегом бросились к воротам.

— Куда отправились наши гости?— задыхаясь от быстрого бега, спросил Реми у стражников.

— Не знаю, мессир, — растерянно ответил старший, — должно быть, к себе домой. Они сказали, что совсем уезжают, вроде как, их приглашали на неделю.

— Чёрт возьми! — крикнула Бланка, — Мы бараны, ослы, дерьмо собачье! Дожидались у моря погоды!

Она стремительно понеслась в замок, Реми едва поспевал за ней. В нижнем этаже Бланку остановила мадемуазель Франкетта:

— Возьмите, дорогая! Это наш милый друг Гайяр оставил вам на прощание. Кажется, он составил вам гороскоп.

Бланка отошла к ближайшему окну. Сломала печать и, прочтя первые же строки, вздрогнула, словно держала в руках сосуд с ядом. Реми, читавший с ней вместе, в ужасе произнёс:

— Что за чертовщина!

“Предсказание для Бланки де Витри:

Ваш свёкор будет убит в стычке.

Ваш муж будет убит в поединке.

Ваш отец изнасилует вашу сводную сестру.

Ваш брат убьёт его за это.

Ваша мачеха уйдёт в монастырь.

А вы станете моей женой.

С искренним почтением,

шевалье де Гайяр”

Глава 41. Победа

Окассен вернулся с мельницы весёлый и довольный.Он встретил там знакомых торговцев, которые часто скупали зерно и муку в округе. Они спешили запастись хлебом, так как, судя по всему, ожидалась новая волна войны между арманьяками и бургиньонами. Наверняка зимой объявят ещё один поход, армии понадобятся припасы. Торговцы заплатили Окассену за хлеб гораздо дороже, чем в прошлом году.

— Стоит ли этому радоваться? — осторожно спросила Николетт, помогая мужу снять плащ. — А вдруг война докатится до нас?

— Кому интересна наша глушь? — возразил Окассен. — Вражда идёт за Париж, там и станут воевать.

Николетт не успокоили эти слова. Рядом с Парижем её сыновья, Робер и Дени, сказала она, крестясь.

— Скоро обед? — спросил Окассен. — Я чувствую, из кухни бесподобно пахнет жареным кроликом!

— Да, через четверть часа будем подавать. Как раз есть время побеседовать с Тьерри, — выразительно сказала Николетт.

Выглянув из трапезной, она кликнула служанку и велела ей отыскать Тьерри, а сама тем временем пожаловалась Окассену на безобразное поведение третьего сына.

— Ну, это очень просто решается! — усмехнулся Окассен. — Позови из кухни Жака, он должен быть там.

Тьерри и Жак пришли почти одновременно. Тьерри бросил отчаянный взгляд на мать, но она отвернулась. Вид у неё был всё тот же обиженный и одновременно гордый, как во время ссоры с ним.

— Тьерри, я принял решение насчёт нашей воспитанницы Лулу, — холодно проговорил Окассен. — Её надо устроить, как положено в приличных домах, то есть, выдать замуж. Я разговаривал об этом с Жаком ещё в Мароле, для этого, собственно, и привёз его сюда. Он согласен жениться на Лулу и прикрыть таким образом твой грех. Конечно, мы дадим за ней приданое, а к следующей осени отстроим им отдельный дом. Жак будет у нас начальником стражи.

— Что? — крикнул Тьерри. — А почему это без меня решили? Она моего ребёнка носит!

— За ребёнка не переживай. Как только Лулу выкормит дитя молоком, мы заберём его и воспитаем по-господски, — так же надменно произнёс Окассен.

Тьерри страшно побледнел, потом покраснел, бросил отчаянный взгляд на Жака и направил на него руку со сжатым кулаком.

— Только посмей, сволочь! Только пальцем коснись её, я тебя в куски изрублю!

— Сын, прекрати эти дурацкие выходки! — приказал Окассен. — Они ни к чему не приведут. Жака ты не тронешь, а если осмелишься…

— Тогда что? — крикнул Тьерри так, что Жак в страхе попятился к двери. — Вы его воскресите из мёртвых? Я предупредил, и это будет с любым, кто тронет мою женщину!

— Я тебя вышвырну из дома пинком под зад! — ещё громче заорал Окассен. — Пойдёшь по дорогам побираться, дрянь! Вот что будет, если станешь мне перечить!

— Успокойся, дорогой, — испуганно сказала ему Николетт. — Я совсем не хотела, чтобы вы так ссорились. Думала, ты просто сделаешь Тьерри внушение, чтобы уважал наш дом…

— Только вас надо уважать, матушка? — спросил Тьерри, и в голосе его послышались слёзы. — Другие люди не в счёт, у них нет чувств?

— Сынок, или в кухню, попей воды, — примирительным тоном попросила Николетт. — Жак, ты тоже иди, если понадобишься, мы тебя позовём.

Едва они вышли, Николетт обняла мужа, стала гладить по волосам и тихо уговаривать. Но тут дверь снова распахнулась с таким грохотом, точно её выбили ногой. Тьерри вбежал, таща за руку перепуганную Лулу.

— Вот! — крикнул он. — Вы говорили, все христиане равны перед Богом, матушка. Почему же вы Лулу не спрашиваете? Она не человек?

— Нет, не человек, — гневно ответил Окассен. — Она женщина, и притом, крепостная.

Николетт посмотрела на него так, что он мигом стушевался. Презрительно махнул рукой и, отвернувшись к окну, сказал:

— Сами разговаривайте с этим существом. Я до такого не опущусь.

Николетт снова бросила на него гневный взгляд и сдержанно заговорила с Лулу:

— Детка, ты же знаешь, что нельзя рожать детей без брака?

— Да, — с глупым видом пробормотала она. — Но я же не нарочно. И мессир Тьерри не нарочно. Мы не знаем, откуда оно завелось..

Окассен презрительно рассмеялся.

— Теперь нет смысла об этом говорить, — спокойно произнесла Николетт. — Но грех надо прикрыть. Мессир Окассен хочет выдать тебя замуж.

Лулу посмотрела на Тьерри, покраснела и заулыбалась.

— А разве так можно, мадам? — удивлённо пискнула она.

— Да не за меня, дура! — крикнул Тьерри. — Они хотят тебя выдать за Жака, за этого обалдуя с рябой рожей!

— Сеньор даст тебе приданое и построит дом, — мягко добавила Николетт. — И никто не будет презирать тебя, как непотребную девицу. А ребёнка мы воспитаем, не беспокойся.

— Мадам, — пролепетала Лулу, — а можно не выходить за Жака?

— Ну, в твоём положении нельзя выбирать, девочка, — ласково проговорила Николетт.

— Я не хочу выбирать… я вообще ни за кого не хочу, — сказала она и вдруг заревела, как ребёнок. — Позвольте мне остаться так… мне всё равно, что люди говорят. Я буду с мессиром Тьерри… потому что…

— Говори, не бойся! — тряхнув её за руку, сказал Тьерри.

— Я его люблю, — воскликнула Лулу, — Клянусь Богом, а других мне никого не надо.

Николетт закусила губы. Видно было, что она едва сдерживает слёзы.

— Мессир Тьерри никогда не сможет на тебе жениться, — сказала она.

— Ну, и пусть, — всхлипывая, ответила девчонка, — мне не надо.

— Но ведь он должен когда-то законно жениться! — воскликнула Николетт. — И ты готова видеть его с другой и терпеть это?

— Готова, — грустно отозвалась Лулу, — я лучше потерплю, только пусть меня никакой грязный мужик не трогает!

Окассен резко отвернулся от окна и указал пальцем на Лулу:

— Ты пошла вон, убирайся в свою комнату. А тебе, — он перевёл палец на Тьерри, — я буду искать службу в Париже или Орлеане. Уедешь, и эта безмозглая курица на третий день о тебе забудет. А пока ты дома… не смей подниматься на второй этаж днём!

— Не буду, — поспешно ответил Тьерри, — клянусь, с рассвета до темноты ноги моей там не будет! Спасибо, батюшка!

До самого вечера родители держались странно — отец был мрачнее смерти, мать ни с кем не разговаривала, кроме младших детей. “Поссорились из-за меня, — с тоской думал Тьерри, — и как теперь рассказать отцу о том, что я нашёл разбойничий замок?”

Конечно, Крошка Люсьен говорил, что шайка воротится только через неделю. Но если отец пробудет в таком мрачном виде долго, он может снова разболеться.

“Хоть бы до завтра они остыли. Или, хотя бы отец меня простил. Мать в этом деле не особенно требуется”, — рассуждал он, наблюдая исподтишка за Окассеном. Но родители отправились спать в том же состоянии то ли ссоры, то ли тоски. Потом, уже прокравшись в каморку Лулу, Тьерри спросил, не слышала ли она скандала из родительской спальни.

— Как будто мадам плакала, — шепнула Лулу. — И чего-то бубнили, но негромко. Потом стихло. Ну, и кажется, кровать скрипела. Может, пошалили разок и помирились?

— Хоть бы так! — пробормотал Тьерри. — Некогда мне с их капризами разбираться, надо облаву на разбойников готовить!

Утром отец сам заговорил с ним, как ни в чём не бывало.

— Мать говорила, к тебе приходил тот двуполый гомункул?

Тьерри обрадованно улыбнулся и рассказал всё от начала до конца — о походе на болото, о замке в лесу, о предупреждении Крошки Люсьена.

— Надо заранее договориться с соседями, — серьёзно проговорил Окассен, — у нас одних не хватит сил, чтобы справиться с такой большой бандой.

Они решили отправиться к окрестным дворянам сразу после завтрака.

— А что мы будем вдвоём разъезжать? — спросил Тьерри. — Только время тратить! Давайте я отправлюсь в Суэз, а вы — в Гюи.

— Верно, так лучше, — согласился Окассен. — Только матери не говори, а то ругаться будет.

— Я на неё до сих пор в обиде, — проворчал Тьерри. — Если бы она вам не нажаловалась, никакого скандала не было бы.

— Женщинам очень важны приличия, — заметил Окассен, и лицо его вмиг стало грустным.— И всякие глупости из рыцарских романов — чистая любовь, благородство.

— Я тоже люблю романы, — быстро отозвался Тьерри. — Но женщинам не понять, что мы по-другому устроены. Если у меня сильные потребности, что с ними делать?

— Да, — с тем же понурым видом ответил Окассен. — Женщины этого не понимают.

Прибыв в замок Суэз, Тьерри заявил тамошней охране, что ему нужен старший сеньор.

— Который из них? — спросили его. — У нас два старших — мессир Ролан и мессир Альом.

— Конечно, мессир Ролан, — надменно ответил Тьерри. — Это мой двоюродный дядя, если вы не знали, тупые мужланы.

Впрочем, Альом тоже встретился ему в замковом дворе, но Тьерри поздоровался с ним сквозь зубы.

— Ты чего такой надутый, племянник? — весело спросил тот.

Видимо, он напрочь забыл, что спьяну подрался с Тьерри из-за молодой служанки. Пришлось из вежливости поговорить с ним минуты три. За это время Тьерри успел сообщить о своём плане поимки разбойников через болотные тропы.

— А солдаты там точно пройдут? — с сомнением в голосе спросил Альом. — Одно дело вы, малолетки, везде пролезете. А другое дело, взрослые мужчины в броне и с оружием…

— Посмотрите на меня, дядя! — сердито крикнул Тьерри. — Я уж ростом с вас. И легко там прошёл.

Альом вынужден был согласиться с планом Тьерри, и пообещал прислать двенадцать солдат, как только из Витри ему сообщат, что пора выступать.

— Двенадцать вы, да столько же даст шевалье де Люссон, — принялся считать Тьерри. — И от нас будет человек шесть. а бандитов, самое большее, пятнадцать, Легко справимся!

Собственно, на этом можно было бы возвращаться домой, но Тьерри направился к старшему сеньору де Суэз — Ролану. Тот несказанно обрадовался и немедленно велел подать вина и закусок.

— Садись, внучек, поболтаем! Наверное, опять про разрушенный замок хочешь расспросить?

— Замок я нашёл, спасибо вам, уважаемый дядюшка! Меня сейчас собственная мать беспокоит…

И он кратко описал Ролану странную обиду матери из-за его слов о невозможности брака рыцаря и служанки.

— Главное, что и она и на отца обиделась. Что такое случилось меж ними в молодости, дядюшка? Вы, небось, все подробности знаете?

— А как же! — с энтузиазмом воскликнул Ролан. — Матушка твоя сама ведь из простых, её мать крепостной была у господ де Витри. Потом бродячий трубадур женился на ней да и остался жить в Витри. За счёт этого твоя матушка уже не считалась крепостной, да что толку?

Она была у них вроде приёмной дочки, потому как её мать спасла при родах твоего отца. А Окассен всегда был с великими странностями, ты уж не обижайся на мои слова, Тьерри. В детстве только и дело, что дрался да орал, точно чертёнок. Особенно твою мать обижал. Как ни приедешь к ним, так девка плачет, потому что опять битая…

Ролан не забывал подливать Тьерри вино, но сегодня тот пил умеренно, помня прошлый раз. Только подбрасывал вопросы:

— А зачем же мать вышла за отца, если обручилась с другим?

— И главное, с каким другим! — сокрушённо воскликнул старик. — Вот тем племянником мы все гордились. Себастьен такой был вежливый, добрый, мухи зря не обидел бы. Хотя на мечах бился разве что чуть слабее твоего отца. Ох, а как девки его любили! Он же красавец был, и щедрый на деньги, благо, отец у него в Венгрии очень богатый. Он там до сих пор служит лекарем при дворе самого короля.

— Зачем же, чёрт возьми, матушка вышла за отца, если тот жених был так хорош? — удивился Тьерри.

Ролан подлил вина ему и себе и сказал, понизив голос:

— Об этом сейчас вслух не говорят, вроде, как дело прошлое. Окассен снасильничал Николетт, когда Себастьен уехал по делам службы. И той же ночью обвенчался с ней, прямо дома. Такой был позор, на весь наш род!

Альом, вошедший в это время в комнату, мягко укорил старика:

— Зачем вы мальчишке рассказываете такие вещи, батюшка? Да ещё о его родителях.

— Он уже взрослый, а я говорю правду, ничего не сочиняю! — сердито отозвался Ролан.

— Любопытно, — сказал Тьерри, словно не слыша этого спора. — А сейчас мать с отцом в прекрасных отношениях, ну, иногда ссорятся слегка, но тут же мирятся.

Альом велел служанке принести ещё один кубок, сам наполнил его и залпом выпил.

— Не знаю, как насчёт Себастьена, — сказал он, — но мне всегда казалось, что Николетт любит Окассена. Даже когда они ещё неженаты были. Всё заботилась о нём, как о малом дитяти — то причёсывала, то еду подносила. Он понятия не имел, как самому обуться, всегда Николетт на него сапоги надевала.

— И вечно заступалась за него, — поддакнул Ролан. — Бывало, он бесится от своего недуга, воет дурным голосом. Хотим забрать его и посадить под замок, но куда там! Она не отдаёт! Однажды даже с мечом на нас бросилась.

— Так что ты не волнуйся, племянник, — заключил Альом. — Всё у твоих родителей в порядке.

Неделя уже закончилась, а от Крошки Люсьена не было вестей. Тьерри нервничал. А вдруг разбойники проведали, что гермафродит предаёт их, и убили его? Пришлось наведаться к Венсану Блаженному. Тот заверил, что Люсьен жив-здоров, просто разбойники ещё не вернулись.

Зато в эту пору Окассену пришло письмо из Мароле. Доставил его не какой-то купец с оказией, а нарочно присланный гонец.

— Боже, неужто с Робером какая-то беда? — испуганно воскликнула Николетт. — Вскрывай скорее, братец!

Но гонец успокоил её прежде, чем Окассен сломал печать.

— Мессир барон в полном порядке, не волнуйтесь, мадам, — солидно произнёс он.

Окассен пробежал глазами первые строки и быстро приказал гонцу:

— Ступай на кухню, там тебя покормят!

И тут же начал читать вслух:

— Любезный шевалье де Витри! Обращается к вам бывшая баронесса де Мароле, в ближайшем будущем, если будет на то воля Господа, мать вашей невестки. Смиренно прошу вас принять меры для защиты нашей чести. Дело в том, что ваш сын Робер принял у себя в гостях некую вдову де Розье. Эта женщина, поправ все законы святой матери-церкви, пребывает в грешном сожительстве с мессиром Робером. На мои скромные увещевания мессир Робер отвечает, что рад был бы обвенчаться с этой дамой, да вы не даёте ему дозволения. Молю, мессир де Витри, сделайте что-нибудь. Местный аббат уже делал внушение вашему сыну, но тот ответил, что мадам де Розье в гостях у меня. Между тем, сплетни ползут по округе, и они не в пользу всем обитателям замка Мароле, включая мою дочь, невесту вашего сына Дени.

С глубочайшим почтением,

Вероника де Мароле.”

— О, боже, — с убитым видом проговорила Николетт.

— А что такое “грешное сожительство”? — спросил двенадцатилетний Мишель.

— Ты был здесь и слушал всё это? — возмутился Окассен.

— Да, я думал, это от Робера письмо.

— Марш отсюда! — крикнул Окассен. — И ты, и Тьерри. Это не вашего ума дело!

— Я взрослый, батюшка! Я теперь старший сын! — возмутился Тьерри.

Но тут дверь скрипнула, и Лулу робко позвала:

— Мессир Тьерри! К вам человечек этот чудной пришёл, который не баба и не мужик.

Крошка Люсьен сообщил, что разбойники вернулись с час назад. Они усталые, но довольные — привезли с собой большую поживу, сейчас пьют и угощаются колбасами и окороками.

— Похоже, коптильню какую-то по пути ограбили, — сказал Люсьен. — Сейчас самое время их взять. Они пьяные, а через час-другой совсем в стельку будут.

Окассен немедленно объявил сборы. Послал одного конюха в Суэз, другого — в Гюи, за подмогой. Сам бегал по дому, в спешке надевая доспехи. Николетт с лихорадочной быстротой помогала ему, попутно уговаривая:

— Прошу тебя, не впадай в гнев, братец, будь хладнокровен! Тебе нельзя тревожиться.

— Ничего, это приятная тревога! — ответил он, нервно улыбаясь. — Наконец-то я избавлюсь от этих тварей! Тьерри, ты готов?

— Да, батюшка! — бойко ответил тот.

Окассен осмотрел его панцирь, проворчал, что надо заказать новый, проверил забрало на шлеме Тьерри.

— Ладно, сойдёт. Теперь ждём, пока вернутся наши гонцы.

Слуги воротились меньше, чем через час. Тот, что ездил в Гюи, сообщил, что шевалье де Люссон с отрядом будет поджидать у леса со стороны своего имения. Окассен и Суэзы должны были пойти через болото. Таким образом, разбойники оказывались в ловушке.

— Только идти всем молча! — строго сказал Тьерри, обращаясь к солдатам. — Не орать, не ругаться, не греметь оружием. И идти след в след за мной, понятно!

Он первым полез в кусты, перевитые ежевикой. Отец тотчас бросился за ним.

— Хорошо Окассену! — проворчал Альом. — Он до сих пор тощий, как был в восемнадцать. А я здесь застряну, к чертям собачьим!

— Жрать надо меньше, дядя, — раздался из кустов голос Тьерри. — И молчите, кому было сказано!

Впрочем, остальные члены отряда помалкивали. Путь через болото прошли очень быстро, хотя во время перехода начался дождь. Он был несильный, но надоедливый, а самое главное — создавал лишний шорох в лесу. Солдаты двигались медленно, стараясь не шуршать даже палой листвой. Вскоре за деревьями зазвучали громкие голоса. Подойдя ближе, Окассен и Тьерри услышали нестройное пение, через которое прорывался крик:

— Марго, ты где? Иди к нам, Марго!

— Кстати, — прошептал Тьерри, повернувшись к отцу. — Девицу, ту самую, подругу Тео, не трогать. Я обещал.

Окассен кивнул и обернулся к солдатам.

— Как я подниму руку, разом бросаемся на них. Рубить всех подряд, никого не жалеть. Только девку брюхатую не трогать! И Тео тоже, эту сволочь я хочу взять живьём и допросить.

Он выждал несколько мгновений, потом резко вскинул вверх руку с мечом. Солдаты ринулись к разрушенному замку. Первым, несмотря на свои жалобы о неповоротливости, в развалины вбежал Альом. И он же первым на бегу снёс голову одному из бандитов. Следующая жертва досталась Жаку – он шарахнул топором в спину здоровенного разбойника, а потом добил его ударом в шею.

Тьерри погнался за высоким малым, одетым в настоящую рыцарскую броню. Тот обернулся и принял бой. Как ни силён был Тьерри в тренировочных сражениях с братьями, этот противник оказался намного лучше. Вполне возможно, он не уступил бы по боевым качествам лучшему из Витри — Роберу. Очень скоро Тьерри выдохся, а бандит и не думал уставать — уверенно загонял его в угол, осыпая градом точных и невероятно быстрых ударов. Тьерри попробовал сделать ложный выпад, чтобы подставить подножку, но не тут-то было. Разбойник внезапно перекинул меч в левую руку и ударил снизу, вышибив у Тьерри меч.

— Сдохни, чёртово семя! — крикнул бандит, замахиваясь.

Окассен прыгнул ему на спину и одним ударом кулака в висок лишил сознания. Потом помог Тьерри подняться.

— Молодец, сын! Ты долго продержался, а он был один из лучших бойцов в графстве. Это и есть Тео, оруженосец маркиза де Гюи. Я хорошо помню его наглую рожу.

Глава 42. Взрыв

Барон де Рюффай был в страшном гневе. Он так вопил, ругался и размахивал кулаками, что Реми испуганно прижал Бланку к себе. Правда, эта ярость была направлена не на молодых супругов, а на чёртова мерзавца Гюи, который так ловко изменил свою внешность, что барон ни сном, ни духом ничего не заподозрил.

— За всю жизнь меня никто ни разу не обманул! — орал Рюффай. — Самые хитрые торгаши, самые изворотливые жиды-процентщики. А тут гад нагло заявился ко мне в дом, жрал и пил за моим столом, и я смотрел ему в рот, как последний болван!

— Батюшка, не вините себя, — просил Реми, — это мы с Бланкой виноваты. Даже больше я, потому что хотел разузнать про его сообщников…

— Вставил, тварь эдакая, стеклянный глаз, а раньше носил повязку, — продолжал бушевать барон. — Сразу полморды изменилось из-за этого. Лохмы отрастил, бороду постриг по моде…

— Мы с Реми узнали его, но не сказали вам, — сказала Бланка. — Вина полностью на нас.

Рюффай обнял сразу и сына, и невестку и прижал к своему кафтану, остро пахнущему псиной и винным перегаром.

— Вы-то молодцы, вы хотели, как лучше! Это я старый идиот!

Он отпустил их и решительно проговорил:

— Раз уж так получается, я вам сразу покажу. Откладывал это дело на потом, на те времена, когда стану совсем дряхлым и буду лежать при смерти…

Он вытащил из-за пазухи цепочку, на которой висел крестильный крест. Рядом с ним болтался маленький ключ. Рюффай снял его и отпер ларец, стоявший под футляром со старинной Библией, и вынул свиток пергамента.

— Это моё завещание. Землю, понятное дело, я не могу оставить тебе, сынок. Но у меня скоплено много ценностей — золота, драгоценных камней, посуды серебряной и прочего. Никому из детей Розальбы, этому сучьему племени, я ничего не завещаю.

— Батюшка, я не хочу никому из них быть соперником… — начал было Реми, но барон перебил его.

— Молчи! Я твоё благородство знаю, но ни к чему показывать его всяким уродам. Кое-что, конечно, я оставляю своим женщинам, надо же обеспечить их, если останутся без меня. А большую часть я записал на тебя и Бланку, а также ваших будущих детей.

Юные супруги слушали молча. Оба были бледны, особенно Бланка, ещё не пришедшая в себя после чудовищного “предсказания”, оставленного ей маркизом де Гюи.

— Думаю, за этими ценностями и охотится Гюи, — продолжал барон. — Но тут он здорово промахнулся. Я ж не идиот, чтобы держать такие вещи дома. Все они в банках у евреев да итальянцев, а закладные бумаги — у моих людей. И копии завещаний там же. Ты ведь помнишь наших адвокатов в Орлеане, сынок?

— Конечно. Но зачем вы говорите об этом сейчас, батюшка? — умоляюще спросил Реми. — Неужели вы, как и Бланка, верите в какие-то дурацкие предсказания, которые Гюи выдумал из своей больной башки?

— Я вовсе не верю! — сердито вскрикнула Бланка.

— Это не предсказания, дорогой, — возразил Рюффай. — Это его планы. Конечно, Гюи не Люцифер, чтобы все его злые чары исполнялись. Но сволочь он хитрая, потому мы должны держаться настороже.

Барон сам лично проверил все защитные сооружения замка, особенно подземный ход, которым так интересовался слуга Гюи. Бланка тоже спустилась туда вместе с бароном и Реми, и убедилась, что ход, действительно, непригоден.

Свод, выложенный старинной каменной плиткой, давно обвалился, и сейчас пробраться по тоннелю могла бы только средней величины собака. Тем не менее, Реми оставил в подвале круглосуточный караул.

Через пару дней Бланка увидела во дворе замка удивительнейшее зрелище. Там стояли две вереницы нищих, вооружённых всеми атрибутами своего ремесла — котомками, кривыми костылями, кружками для сбора милостыни. Среди них было даже несколько прокажённых с лицами, скрытыми капюшонами.

Барон де Рюффай ходил вдоль верениц с необычно постным выражением лица, раздавал нищим мелкие деньги и осенял их крёстным знамением. Бланка немедленно набросила плащ и выбежала во двор. Она представить не могла, чтобы Рюффаем вдруг овладело такое благочестие.

Конечно, многие господа устраивали у себя дни раздачи милостыни, а её мачеха вообще принимала попрошаек и паломников ежедневно. Пожалуй, это было единственное, что не нравилось Бланке в жене отца. Нищие — это мерзкие твари, обманщики, наживающиеся на человеческой доброте. Барон де Рюффай всегда так говорил. Что же с ним случилось?

— Тот, кто сообщит мне местопребывание господина со стеклянным глазом и кудрявыми волосами до плеч, получит пятьдесят ливров золотом. Но не вздумайте врать, вшивая команда! Сначала мои люди съездят и проверят, а потом уж вручу награду. Ясно?

Бланка улыбнулась. Сама она в жизни не додумалась бы до такого хода. Да, барон де Рюффай был достойным соперником по хитрости для маркиза де Гюи!

Но разница между ними всё-таки была немалая. Рюффай любил Реми и ещё некоторых детей, он переживал за своих женщин. Гюи без колебаний убил красавицу жену и бросил на произвол судьбы троих маленьких детей.

“ А уж сколько крови он попортил моей семье, вспомнить страшно”, — подумала она.

Нищие разошлись. Слуги Рюффая объехали всех членов его шайки, предупредили об опасности. Всё это напоминало подготовку к охоте на крупного зверя. С одним отличием — зверь не уступал по хитрости охотникам.

Несколько дней прошли в полном спокойствии. Бланка даже вернулась к своей повести и снова писала её ночами, не забывая время от времени поглядывать в окно. Над миром висела магическая тишина, пронизанная светом звёзд. Бланка писала и поневоле вспоминала Изабель. Но теперь это были не постыдные томления плоти, а сладкая грусть.

“Она была моей единственной за всю жизнь подругой, — думала Бланка, грызя кончик пера. — Нам было так хорошо вместе! Но я всё испортила своей мерзкой похотью”.

Потом к Рюффаю явился один из нищих — жалкого вида тощий парень, постоянно надсадно кашлявший.

— Я видел господина, который вам нужен, мессир барон, — сообщил он. — Здесь, неподалёку, в церкви Святого Сердца.

— Святого Сердца? — изумлённо переспросил Рюффай. — Что он там делал? С кем был?

— Вроде как бы молился, — сказал парень, — а на самом деле встречался с людьми. Они о чём-то поговорили до мессы, потом те люди уехали, а господин со стеклянным глазом остался до конца службы.

— Куда делся потом? — требовательно спросил Рюффай.

— Отправился с сеньором той деревни, — сказал нищий. — Он с ним и приехал на мессу, и сидел на одной скамейке.

— Хорошо. Или а кухню, тебя там покормят, — проворчал барон.

И скорчив гримасу отвращения, затряс головой.

— Я так и думал!

— Мы тоже, батюшка, — грустно проговорил Реми, — просто не осмеливались высказать это вслух без доказательств.

Бланка ничего не поняла и подтолкнула Реми локтем в бок.

— Что происходит? — полушёпотом спросила она.

— Церковь Святого Сердца тут одна, — ответил Реми. — В деревне Ланси. Это владения моего брата Раймона.

— О, боже! — прошептала Бланка.

Никогда прежде она не видела своего свёкра таким расстроенным. Глаза его были немыслимо злыми, но то была бессильная злость отчаявшегося человека. Видимо, он всё-таки не верил до конца, что старший сын может пойти против него.

— Что ж, зато теперь мы знаем, откуда ветер дует! — сказал он, и голос его звучал, как рычание волка, загнанного охотниками в западню.

— Простите, монсеньор, — пробормотал сзади нищий, и снова разразился кашлем. — А как же моя награда?

Барон снял с пояса кошель и, не глядя, швырнул через плечо.

Назавтра Бланку чуть свет разбудила служанка Роксана.

— Мадам, с вами хотели поговорить, — прошептала она, показав жестом, что Реми не следует будить.

Бланка выскользнула из-под одеяла и направилась к двери, как была, в ночной рубашке. Роксана быстро подала ей плащ и накинула капюшон на распущенные волосы хозяйки.

— Нужно идти во двор? — изумилась Бланка.

— Нет, но там мужчина.

Именно Роксана чаще всего напоминала Бланке, что надо покрывать голову, выходя на люди. Видно было, что она всерьёз не одобряет привычку госпожи разгуливать без покрывала.

Бланка вышла за дверь и увидела в полумраке шевалье де Марбо. Он был в доспехах, словно собирался в бой или дальнюю дорогу.

— Что-то случилось? — испуганно спросила Бланка.

Марбо кивнул. Лицо его было встревоженным и очень бледным.

— Вчера после ужина мессир барон сильно поскандалил со своей супругой. Не знаю точно, в чём там дело, кажется, он подозревает, что жена вместе со старшим сыном устроила против него заговор. Он требует, чтобы мадам Розальба ушла в монастырь.

— Зачем? — изумилась Бланка.

— Это избавит его от уз брака. И тогда он сможет заново жениться. Он уже сказал Даниель, чтобы готовилась к венчанию. Вы понимаете, мадам Рюффай? Нам с Даниель придётся бежать сегодня же… иначе она будет навсегда потеряна для меня.

— О, какой ужас! — прижав руки к вискам, сдавленно проговорила Бланка. — Вам есть, куда поехать, мессир де Марбо?

Он грустно покачал головой.

— Только к моим замужним сёстрам. Они дадут нам кров на то время, пока я не найду себе новую службу.

— Нет, так не пойдёт! — воскликнула Бланка. — Постойте тут пару минут, шевалье!

Она прошла в комнату, где обычно писала по ночам. Зажгла свечу, взяла листок пергамента и быстро написала:

“Дорогой брат! Ради нашей с тобой дружбы помоги этим людям! Мессир де Марбо — рыцарь, которого мы с Реми спасли от разбойников. Он вынужден увезти мою свекровь из Рюффая, чтобы спасти её от нежеланного замужества с бароном.

Пожалуйста, дай ему службу в своём замке, и ты не будешь разочарован. Шевалье де Марбо прекрасно знает военное дело, и будет служить тебе верой и правдой. Он не нарушил никакого закона, так как мадемуазель Даниель не замужем за бароном де Рюффай, и тот принуждал её к сожительству силой.

Твоя любящая сестра,

Бланка Рюффай”.

— Вот, — сказала она, протягивая Марбо пергамент. — Поезжайте в сторону Парижа, найдите там замок барона де Мароле. Это мой брат Робер, он даст вам службу и жильё.

— Как мне благодарить вас, милая мадам Рюффай! — прошептал он и поцеловал Бланке руку.

— Прошу, позаботьтесь о мадемуазель Даниель, — серьёзно проговорила Бланка. — Реми очень любит её, он не хотел бы, чтобы его мать страдала.

— Я покину замок прямо сейчас, — ответил Марбо. — И буду ждать Даниель в деревне Фор-Нуар. Мы условились, что она приедет туда сразу после завтрака, и там же мы обвенчаемся.

— Пусть у вас всё получится! — с улыбкой сказала Бланка.

— Благослови вас Бог, мадам Рюффай!

Исчезновение мадемуазель Даниель обнаружили на сразу. Она сказала, что едет к своей подруге, такой же, как сама, невенчанной сожительнице соседнего сеньора, чтобы посоветоваться насчёт свадебного платья. Перед отъездом она попрощалась только с Реми, и он вернулся к Бланке несколько сбитый с толку.

— Матушка в чудном настроении сегодня, — сказал он. — Обнимала меня, словно прощалась навеки. И едва не плакала. Мне кажется, она совсем не рада этому замужеству.

— Ну, а с чего ей радоваться? — осторожно проговорила Бланка. — Она никогда не любила мессира барона.

Реми вздохнул и сказал, не глядя на Бланку:

— Знаю, ты считаешь, что мой отец — плохой человек. Но он не относится к матушке жестоко. Сколько я помню, он всегда разговаривал с ней ласково, дарил ей подарки. Может быть, он по-настоящему любит её, кто знает.

Бланка прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Ей ужасно хотелось рассказать Реми о побеге мадемуазель Даниель с Марбо, но она не смела. И было очень неприятно, что приходится скрывать это от мужа.

— Кто я такая, чтобы осуждать твоего отца? — тихо сказала она. — На моей совести есть такой грех, что ему и не снился. Но, поверь, Реми, если бы мне пришлось жить против моей воли с Вадинкуром, я и за двадцать лет не полюбила бы его,

Реми молча кивнул. Бланка поцеловала его в губы, а потом повлекла к кровати, толкнула и сама принялась раздевать его. Был разгар утра, совсем не время для любви, но Реми нисколько не удивился. Они нередко убегали от всех среди бела дня, чтобы предаться короткому наслаждению, особенно жаркому в неподходящее время.

Сначала Бланка неслась, словно в бешеной скачке во время охоты, потом Реми вырвался из сладкого плена, перевернул её и атаковал сзади. Они шептали и вскрикивали, смеялись и плакали, и десять минут тянулись для них, как десять лет, полных немыслимого счастья.

А перед ужином служанка Даниель принесла Рюффаю записку, найденную под подушкой. Барон прочёл и впал в дикую ярость, грозился повесить и служанку, и караул, выпустивший Даниель за ворота. Никто не понимал, в чём дело, но спросить барона не осмеливались. Только Реми отважился тронуть его за плечо.

— Что случилось, батюшка?

— Твоя мать, шлюха бесстыжая, сбежала! — заорал тот, видимо, от горя не осознавая, с кем говорит. — Как раз когда я собрался законно жениться на ней! Вот её благодарность за всю мою любовь, за все милости, которые я ей оказывал!

— Как сбежала? — в ужасе спросил Реми. — Куда, зачем?

— Сбежала с любовником, — с ненавистью ответил барон. — С этим Марбо, которого твой чокнутый папаша мне подсунул!

Он ткнул пальцем едва не в лицо Бланке. Она отшатнулась, но произнесла с холодным достоинством:

— Не задевайте моего отца, мессир барон, я этого не потерплю.

Рюффай так и заклокотал от ярости, но тотчас отвернулся. Видимо, даже в гневе он понимал, чего не следует делать.

— Давайте снарядим погоню! — быстро предложил Реми. — Они не могли уехать далеко. Матушка не умеет ездить верхом быстро. Мы обыщем все окрестности и найдём их.

— Нет смысла. Она написала, что обвенчается с ним в первой же церкви, — вмиг осевшим голосом сказал барон.

Он бессильно опустился в кресло и застыл с выпученными глазами и стиснутыми в немой злобе зубами. Реми обнял его, и барон молча погладил его по волосам.

— Наверное, этот человек обманом увёз её, — неуверенно проговорил Реми. — Она не могла сама решиться на такое. Вы же знаете, какая она кроткая, несмелая…

— Да, мой мальчик, — бормотал Рюффай. — Конечно, он заморочил ей голову, этот подлец…

Бланке было горько и страшно смотреть на них. Да и все прочие домочадцы сидели, как пришибленные, не смея шелохнуться. Только баронесса де Рюффай вдруг рассмеялась своим шелестящим смехом, похожим на шуршание пергамента.

— Да уж, сама кротость! Да Раймон ещё летом застал эту святошу с Марбо. В лесу, в самой интересной позиции. Всем известно, кто совокупляется по кустам. Деревенские девки, шлюхи!

Барон приподнялся в кресле и грозно уставился на жену.

— Ты знала? Ты и твой змеёныш? И не сказали мне?

— А зачем? — с такой же ненавистью ответила мадам Розальба. — Ты наградил меня рогами, значит, и сам заслужил это украшение!

“Вот почему мать Реми исполнила подлое поручение Раймона на нашей свадьбе, — подумала Бланка. — Этот мерзавец наверняка шантажировал её”.

— Ничего, — ядовито ответил барон. — Я переживу! Даниель теперь нет, значит, ты вернёшься к своим супружеским обязанностям, сука подлая! Уж я на тебе отыграюсь!

Мадам де Рюффай отвернулась, стиснув зубы. Злобное торжество на её лице сменилось отвращением. Барон налил себе полный кубок вина. И почти столько же плеснул Реми.

— Давай выпьем, сын, зальём наше горе!

Долгое время после побега Даниель барон не мог прийти в себя. Он был постоянно мрачен, не хохотал за столом, не дурачился со своими женщинами. Бланка думала, что ему стало было легче, если бы он отправился в новый разбойничий поход. Но покидать замок сейчас, пока оставалась угроза от Гюи и Раймона, барон не мог.

Впрочем, дней через десять (по расчётам Бланки, Марбо и Даниель могли уже добраться до замка её брата), Рюффай созвал соседей, членов своей шайки. Не сообщая ничего близким, барон уехал. Дело шло к вечеру, значит, отправились грабить, подумала Бланка. Эта мысль принесла ей странное облегчение. Значит, Рюффай смирился с потерей Даниель и решил вернуть свою жизнь в привычную колею.

Реми трижды обошёл башни и стены, проверил подвал, но никак не мог успокоиться.

— Зачем отец уехал сейчас? — говорил он, ворочаясь в постели. — Он же знает, какая опасность нам грозит!

— Успокойся, любимый! — обнимая его, говорила Бланка. — Всё будет хорошо. Ведь мы с тобой бастарды, а значит — счастливчики.

— Я ужасно тоскую по матушке, — сознался он. — Я волнуюсь, что с ней. А вдруг этот Марбо завезёт её в чужие края и продаст торговцам женщинами?

— Нет-нет, — ласково шептала Бланка, — он порядочный человек, это всегда было видно. Просто полюбил твою мать, да и она, думаю, полюбила его.

Ничего страшного ночью не случилось, а к завтраку вернулся Рюффай со своими приятелями. Несмотря на ранний час, они были изрядно пьяны. Хохотали, горланили песни и, едва сбросив доспехи, все в пыли и поту, отправились в трапезный зал.

— Мы очень удачно поохотились, сын! — весело объявил Рюффай, обнимая Реми. — Гляди, сколько добычи!

Он указал на лавку у стены, куда слуги носили мешки и сундуки. Реми вежливо улыбнулся и кивнул.

— Сегодня малютка Бланка снова получит прекрасные подарки! — крикнул барон, и чмокнул невестку в щёку. — И все мои красотки тоже!

“Фрейлины” радостно заулыбалась. А Рюффай вернулся к двери и втолкнул в зал заплаканную девушку в шёлковом зелёном платье, дорогом и красивом, но сильно измятом. Девушка была довольно миленькая рыжеватая блондинка с веснушками и по-детски пухлыми щёчками.

— А вот и замена неблагодарной мадемуазель Даниель!

— громогласно объявил Рюффай. — Новая, так сказать, фрейлина! Зовут… как тебя зовут, крошка?

— Тереза Шайо, — испуганно пролепетала та.

Барон подтолкнул её к столу и усадил слева от себя, бесцеремонно отодвинув мадам Розальбу. Девушка дрожала и боялась глаза поднять. Бланке стало нестерпимо жалко её, а на остальных противно было смотреть. Друзья барона, его женщины — все держались так, словно ничего особенного не происходило. Один Реми сидел бледный, не прикасаясь к кубку. Рюффай заметил это.

— Что с тобой, сынок? Ты думаешь, я разлюблю тебя из-за предательства твоей матери? Да ничего подобного! Ты мой любимый сын, и ничего меж нами не изменится!

— Батюшка, — проговорил Реми так тихо, что слышали только барон и Бланка. — Где вы взяли эту девицу? Видно же, что она из приличной семьи. Могут получиться большие неприятности. Давайте, я отвезу её назад, пока не поздно.

— Ничего не будет! — махнув рукой заверил барон. — Она всего лишь дочка цехового старшины. Не дворянка. И притом четвёртая по счёту. Не думаю, что её отец сильно расстроится, к тому же, я пошлю ему денег.

— Да как вам не стыдно! — крикнула Бланка. — Эта девушка вам в дочки годится. Жениться вы на ней не сможете, притащили на позор и бесчестье!

— Успокойся, цветик! — с глумливым смехом сказал барон. — Она будет жить в роскоши и комфорте. А это для женщин самое главное. Правда, дамы?

Его женщины дружно закричали: “Правда!”. Бланка закипела от ярости, и вскочила, готовясь заорать во всё горло все оскорбления, что вертелись у неё на языке. Но тут внизу раздался жуткий грохот, от которого весь замок затрясся, словно желе на тарелке. От ужаса люди с воплями попадали на пол, прячась под столом. Реми закрыл Бланку своим телом, словно боясь, что потолок обрушится на них.

— Что за грохот? — вскрикнула Бланка. — Это в подвале?

— Это в подземном ходе, — вмиг отрезвев, ответил барон де Рюффай. — Не зря чёртовы твари там вынюхивали. Это они порох взорвали, не иначе!

— А что такое порох? — изумлённо спросила Бланка.

Глава 43. Допрос разбойника

Двор имения Витри переполнял шум множества голосов — радостных, сердитых, возбуждённых. Мужчины толпились группками, громко беседовали, смеялись, женщины раздавали миски с горячей едой и кружки с вином. Благо, дождь кончился, и даже пригревало не по-осеннему яркое солнце. И это ещё больше повышало настроение.

— Когда будем трофеи делить, кузен? — спросил Альом, перекрикивая своих солдат.

Окассен, слегка пьяный то ли от подогретого вина, то ли от радости, ответил с крыльца:

— Забирайте всё, что хотите! Мне хватит того, что я очистил свои владения от мерзавцев!

— Нет, так будет нечестно! — возразил шевалье де Люссон. — Разбойники орудовали на землях моих племянников тоже. Поэтому всё должно быть поровну. Даже Витри чуть больше, ведь это его сын разведал, как найти логово бандитов.

— Слава Тьерри де Витри! — крикнул Ролан, старший дядя Окассена.

— Слава, слава! — хором гаркнули все.

Окассен схватил Тьерри за руку и гордо поднял её вверх. А Николетт, улыбаясь, подала сыну целую тарелку жареной баранины.

— Надеюсь, вы больше сердитесь на меня, матушка? — спросил он.

— Я тобой горжусь, — весело сказала она.

А потом Тьерри вошёл в дом, чтобы снять панцирь, порядком натёрший ему бока, и Лулу радостно чмокнула его в щёку.

— Я слышала, как все кричали про вас. Уж вы мой красавчик!

Он поцеловал её в губы, не стесняясь ни Берты, ни Урсулы, помогавшей по кухне. Та усмехнулась презрительно, но ничего не сказала.

— Мы потом сходим туда ещё раз, — сказал Тьерри, нарочно громко обращаясь к Лулу, — я, ты, и ребята деревенские. Поищем сокровища маркиза. Если найдём, я тебя одену, как принцессу! Даже туфли тебе закажем золотые. Пусть остальные подавятся от зависти!

Тут взгляд его упал на Крошку Люсьена, забившегося в угол кухни. Рядом с ним прямо на соломе сидела беременная любовница Тео, руки которой до сих пор были связаны.

— А ты чего здесь? — спросил Тьерри у гермафродита. — Шёл бы пировал со всеми!

— Ну, я же не из ваших, — дрожащим голоском ответил тот. — Я и не знаю, куда мне теперь деваться. Может, с Венсаном побираться пойти?

— Я думаю, ты можешь остаться у нас, — ответил Тьерри. — Сейчас, я приведу матушку.

Он убежал и через минуту вернулся с Николетт. Та подошла к Люсьену и опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. Тьерри вспомнил, что мать всегда делала так с ним самим, когда он был малышом, и его охватила сладкая нежность. Крошка Люсьен немедленно вскочил на ноги и поклонился Николетт.

— Дружок, я знаю, что тебе теперь негде жить, — ласково сказала она. — Конечно, ты останешься у нас. Будешь присматривать за младшими детьми, когда они играют во дворе, и передавать всякие приказы. Во флигеле у сыновей много свободных комнат, я тебя там устрою.

— Благослови вас Господь, мадам, — с чувством проговорил Люсьен.

— А как нам к тебе обращаться? — спросила Николетт. — Как к мужчине или как к девице?

— Это как вашей милости будет угодно.

— Нет, ты уж реши самолично, — улыбнувшись сказала она. — Выбери, что тебе больше нравится.

— Пусть тогда я буду мужчиной, — ответил Люсьен.

— Все слышали? — спросила Николетт. — Это Люсьен, он наш новый слуга, и подчиняется только взрослым членам семьи Витри.

Люсьен поцеловал ей руку. А Николетт тотчас перевела взгляд на пленную любовницу разбойника.

— Как тебя зовут? — спросила она так же мягко, как до этого разговаривала с Люсьеном.

Девица ответила ей мрачным взглядом и презрительной усмешкой.

— Маргарита Саже.

Она не прибавила “мадам”, как это обычно делали и господа, и крестьяне.

— Какой у тебя месяц? — не меняя тона, спросила Николетт.

— А вам-то что? — злобно сверкнув глазами, огрызнулась девица.

— Думаю, пятый или шестой, — как ни в чём не бывало продолжила Николетт. — Нельзя тебе на полу сидеть. Сейчас мы найдём тебе другое место.

— Зачем? — вызывающе спросила Маргарита. — Всё равно прикончите. Так какая разница, если пару дней помучаюсь.

— Хотели бы прикончить, там же в лесу и зарубили бы, — вмешался Тьерри. — Никто тебя не тронет.

— Особенно ты, — усмехнулась Маргарита. — Пока вёз сюда на коне, все сиськи мне обмял, щенок блудливый!

— Не смей говорить гадости моему сыну, — тихо, но строго проговорила Николетт. — Сейчас я тебе постелю наверху, и посидишь под замком, пока мужчины не решат, что с тобой делать.

— Убейте сразу! — вдруг завопила Маргарита. — Всё равно вы Тео повесите. Так и я без него жить не хочу! Если вы такая добрая, велите повесить рядом с ним!

— И стоило бы, — мрачно сказала Урсула, не глядя на девицу.

— Ты, может, и не хочешь жить. А твой ребёнок почему должен умереть, не родившись? — спросила Николетт.

Маргарита смолкла и уставилась тяжёлым взглядом в пол.

Ни разу в жизни ещё Тьерри не проспал рассвет. Всегда, и летом и зимой вскакивал, едва на горизонте появлялись первые проблески зари. Но сегодня, утомлённый множеством впечатлений, вином, вкусной едой и тремя любовными поединками, непростительно заспался. Лулу растолкала его, когда услышала в коридоре весёлый детский гомон.

— Ой, мессир Тьерри! Ой, пропали мы! — пропищала она, тряся его за плечо. — Уже весь дом на ногах. Что теперь делать?

Тьерри вскочил и заметался голый по каморке. За дверью весело кричал малыш Тибо:

— Няня, сегодня нет дождика, значит, пойдём гулять!

— И посмотрим на бандита в сарае! — воскликнул Лоранс.

— Что ж делать, чёрт побери? — вполголоса повторял Тьерри. — Если мать увидит меня на втором этаже или хотя бы на лестнице, конец мне!

Потом резко остановился и приказал Лулу:

— Живо одевайся! Пойдёшь первая, и если никого нет, покашляй. Тогда я быстренько проскочу.

Лулу натянула платье и уже бросилась к двери, когда Тьерри схватил её за руку:

— Куда пошла с распущенными волосами!

Чтобы не тратить время на заплетание кос, Лулу запихала волосы под чепчик.

— Так хорошо?

— Как пугало огородное! — проворчал Тьерри. — Ладно, на время сойдёт. Иди!

Лулу выскочила в коридор, благополучно дошла до лестницы и тут наткнулась на Окассена.

— Ой, мессир, доброе утро, простите, виновата, здравствуйте, — на одном дыхании протараторила она.

Окассен смерил её снисходительным взглядом и рассмеялся.

— Что ты мелешь, глупое создание?

— Не знаю, мессир, — беспомощно хлопая глазами, ответила она. — Ерунду какую-нибудь бабскую, от которой уши вянут.

Окассен расхохотался и спросил:

— Тебя Тьерри послал, проверить, нет ли тут мадам?

Лулу прижала кулаки к глазам и уже приготовилась разреветься. Окассен с лёгкой брезгливостью ткнул её пальцем в плечо:

— Эй, тихо! Мадам в детской, я пойду, задержу её. Пусть он быстро бежит вниз.

— Слушаюсь, мессир!

За завтраком было шумно и весело. Вместо обычной каши по случаю победы над разбойниками подали блинчики с вареньем. А малыша Тибо впервые усадили за трапезу не к матери на колени, а на лавку вместе с братьями. Правда, пришлось подсунуть под мальчика деревянную подставку, которую лет пятнадцать назад смастерили ещё для Робера. Подставка переходила по наследству от одного брата к другому. Тьерри погладил её и воскликнул патетически:

— О, благородный трон древних королей! Сколько детских штанов ты перевидал на своём веку! Сколько задниц елозило по тебе!

Все посмеялись, даже Николетт, не любившая грубых слов. Более того, она положила Тьерри дополнительный блинчик и чмокнула его в щёку.

А после завтрака Окассен позвал Тьерри к сараю, где заперли на ночь Тео. Помня, как пытался сбежать разбойник Готье Кривоносый, Окассен с вечера послал за кузнецом и велел ему приковать Тео цепью к стене. При виде сеньора разбойник презрительно усмехнулся и отвёл взгляд в сторону.

Окассен поставил в дверях Жака с боевым топором, и Тьерри велел на всякий случай вынуть меч.

— Слушай внимательно, бандитская рожа, — сказал Окассен, подойдя к Тео вплотную. — Либо отвечаешь на мои вопросы добровольно, и вечером мы тебя просто повесим. Либо молчишь, и тогда я вызову из замка Гюи палача, а тот уж развяжет тебе язык своими способами. Что выбираешь?

— Конечно, буду отвечать на вопросы, — с ухмылкой ответил Тео. — О чём изволите спрашивать, мессир шевалье? Как выглядят черти, когда приходят по ночам и просят постучать лбом об стенку? Так это вам лучше известно!

Окассен с размаху ударил его кулаком в лицо. Тео запрокинул голову, чтобы унять кровотечение из носа. Потом сплюнул кровь на солому и язвительно произнёс:

— Сил много не надо, безоружного-то бить!

— Кто командовал вашей бандой? — невозмутимо спросил Окассен.

Тео дерзко поднял подбородок и посмотрел на Окассена снизу с невыразимым презрением.

— А то не знаете? Я.

— Мы слышали, что у вас были богатые покровители. Кто они?

— Их тоже знаете. Маркиз де Гюи, Раймон де Рюффай, Базиль Писец.

— Где сейчас Гюи? — жёстко проговорил Окассен.

— А это мне неведомо. Господин маркиз передо мной отчёт не держит. Где ему угодно, там и бывает.

— А где Базиль Писец?

— Тоже не ведаю. Может, с мессиром де Гюи, а может, и отдельно промышляет.

— Какие у Гюи планы насчёт нас? Чего он добивался своими письмами? — быстро спросил Окассен.

Тео снова сплюнул кровь и пожал плечами.

— Ну, тут любому полоумному понятно. Досадить, жизнь испортить и вам, и всему вашему отродью. Через вас он всего лишился — земель, титула, богатств. Потому и мстил. И отомстит, будьте уверены!

— Это мы ещё посмотрим, — злобно ответил Окассен. — А вот ты уже нет. Сейчас пошлю за палачом, к вечеру отправишься в преисподнюю, тебе там уже место подготовлено.

Он направился к двери, но Тео удержал его нахальным возгласом:

— Больше ничего не желаете спросить, мессир? Например, как ваша мадам расплатилась с моим сеньором, чтобы тот вызволил её хахаля из тюрьмы?

— Что? — тихо спросил Окассен, оборачиваясь.

— А вы не знали? — улыбаясь во весь рот, спросил Тео. — Мессир де Гюи так договорился с мадам Николетт. Он устраивает побег вашему чужеземному кузену. А она за это проводит с ним ночь.

— Тупое враньё, — презрительно сказал Окассен. — Хоть бы что новое придумали, бараны!

— Ну, может и враньё, вам виднее, — нагло продолжал разбойник. — У вашей жены около пупка три родинки ровно в одну линию. А на правой половинке зада шрамик, это вы ж сами её в детстве так пнули сапогом с подковкой.

Окассен молча смотрел на Тео вмиг помутневшими глазами.

— Не слушайте его, батюшка, — взволнованно выкрикнул Тьерри. — Пойдёмте отсюда!

— Мессир маркиз подлил вам в вино сонного зелья, — перебил его Тео, — и пока вы дрыхли, получал с мадам Николетт плату натурой. Ну, она об это не пожалела! Я за стенкой спал, и то слышал, как она стонала.

— Заткнись, мразь!— во всё горло заорал Тьерри. — Батюшка, уходим!

Но Окассен стоял, не шевелясь, и слушал Тео с таким вниманием, точно ему доставляли удовольствие его речи.

— Сеньор потом рассказывал, что ублажал её по-всякому, и руками, и губами, не говоря уж про остальное, — с жестоким наслаждением говорил бандит. — Она, говорит, бедная, изголодалась по любви. Жаловалась, что полоумный никакого удовольствия ей не доставляет. Может только налететь, как бешеный петух, а вот чтобы…

Фраза осталась незаконченной. Окассен выхватил у Жака топор, стремительно подскочил к Тео и одним ударом вышиб из него душу. А потом ещё десять минут рубил мёртвое тело с таким остервенением, что во все стороны летели окровавленные лохмотья плоти.

— Ох, матерь Божья! — в ужасе воскликнул Жак.

Тьерри бросился к отцу, перехватил его руку с топором, всей тяжестью повис на локте.

— Хватит! Туда и дорога этой твари! Давайте, выйдем отсюда.

Окассен вышел наружу, забрызганный кровью с ног до головы, смертельно бледный. Рот у него кривился, глаза смотрели в пространство.

— Где ключ? — быстро спросил Тьерри. — Надо запереть дверь, не дай Бог дети заглянут.

— Ключ в замке остался, — пробормотал Жак, со страхом глядя на Окассена.

— Запри дверь, — приказал Тьерри.

— Слушаюсь. Надо бы у сеньора топор забрать, мессир Тьерри.

Окассен стоял, замерев, словно ничего не видел и не слышал. Тьерри осторожно вынул из его руки топор. Тихо проговорил:

— Пойдёмте домой, батюшка. Вам надо полежать.

Он взял отца под руку и неторопливо повёл к дому. Служанка Коршун увидела их и с визгом бросилась в дом. Окассен вздрогнул и словно очнулся от сна.

— Ты запер сарай, Тьерри? — глухо спросил он.

— Да, конечно.

— Надо сложить останки в мешок и так свезти на кладбище. Сможешь сделать это вместе с Жаком? Я не хочу, чтобы другие люди это видели, даже слуги.

— Сделаю, батюшка.

— И солому там всю смените.

— Хорошо-хорошо. Пойдёмте, вам надо переодеться.

Они вошли в дом. Тьерри зорко наблюдал за отцом. Кажется, тот был полностью в себе, просто подавлен, словно испытывал мучительную тоску и стыд.

“Оно и понятно, — подумал Тьерри. — Если бы мне сказали такое про Лулу, не говоря уж о Дезире, я бы вообще человек двадцать укокошил”.

Но тут из кухни вышла Николетт, видимо, вызванная Коршуном. Увидев Окассена в окровавленной одежде она ахнула в ужасе и бросилась к нему.

— Что с тобой случилось?

— Не подходи ко мне, шлюха! — с омерзением воскликнул тот. — Видеть тебя не могу! Убирайся прочь из моего дома!

— Что с ним? — спросила Николетт, обращаясь к Тьерри.

— Мы пошли допрашивать бандита. И тот ему рассказал, — ответил тот, глядя вбок. — В общем, всяких гадостей наговорил про вас и маркиза де Гюи.

— Это не гадости, сын. Это правда, — с ненавистью проговорил Окассен. — Ты же слышал… она переспала с этим подонком, чтобы спасти своего любовника из тюрьмы. А мне всё это время врала, что Гюи просто домогался её.

Николетт молчала. Из глаз её неудержимо лились слёзы. Тьерри не выдержал, бросился к ней и обнял.

— Матушка, не надо!

— Хорошо, я уеду, — сказала Николетт, глядя на Окассена поверх плеча Тьерри. — У меня, слава Богу, теперь есть родственники, которые могут мне помочь. Не так, как прежде, когда ты издевался надо мной, а пожаловаться было некому. У меня два взрослых сына и дочь.

— Нет, ты к ним не поедешь! — с яростью выкрикнул Окассен. — Иди в монастырь, чтоб я был свободен! Чтоб я мог жениться на другой, нетронутой и порядочной!

— Нет, я сделаю лучше, — крикнула Николетт. — Я уеду в Венгрию. Жена Бастьена умерла, он свободен. Обвенчаться мы не сможем, но ему это неважно. Он с радостью примет меня, хоть я и такая непорядочная!

Окассен замер на месте, словно у него перестало биться сердце.

— Что ты говоришь, Николетт, — еле слышно проговорил он. — Ты бросишь своих детей? Ты бросишь меня, хотя знаешь, что я неизлечимо болен?

— Ты сам меня прогнал, — судорожно сглотнув, ответила она. — Значит, я свободна, наконец. За детьми есть кому присмотреть, а что будет с тобой, меня больше не тревожит.

— Можно я с вами поеду, матушка? — быстро спросил Тьерри. — Я не хочу оставаться в этом сумасшедшем доме.

— Конечно, сынок, — не сводя глаз с Окассена, ответила Николетт.

— И Лулу возьмём с собой?

— Да.

Она решительно пошла наверх. Тьерри заглянул в кухню, где служанки сидели, сбившись в кучу, и со страхом прислушивались к разговору из прихожей.

— Лулу, пойдём! — приказал Тьерри. — Я уезжаю с моей матерью в дальние страны. Тебя беру с собой.

Лулу бросилась за ним. Но в прихожей остановилась, посмотрела испуганно на Окассена, который сидел прямо на полу, прижавшись затылком к стене.

— А сеньор как же? Бросим его?

— Так он нас сам прогнал, — нерешительно ответил Тьерри. — Вернее, матушку. За одну измену, которая была двести лет назад. Если для него это важнее, пусть один остаётся.

Окассен словно не слышал слов сына. Руки у него мелко дрожали, лицо, забрызганное кровью, болезненно кривилось.

— А мне жалко его, — пролепетала Лулу. — Он меня спас от моего сволоча-дядьки. Он же блаженный, больной, на таких обижаться грех.

Тьерри отвернулся, чтобы Лулу не видела, быстро вытер слёзы рукавом.

— Я знаю. Но без матушки тут наступит седьмой круг ада. Братцев вот жалко, надо написать Роберу, чтобы забрал их к себе.

Лулу склонилась к Окассену, тихонько тронула его за плечо.

— Мессир, простите! Вам дурно?

— Бланка, дочь, это ты? — глухим голосом спросил он. — Голова раскалывается. Скажи, бандиты правда забрали Николетт?

Лулу в ужасе обернулась к Тьерри.

— Он совсем не в себе! Позовите мадам, мессир Тьерри!

Долго звать Николетт не пришлось. Судя по тому, что Тьерри нашёл её рыдающей на кровати, она никуда и не собиралась. С одной стороны, это расстроило Тьерри, потому что он уже мечтал о дальних странах, с другой стороны наступило облегчение при мысли, что семья Витри не погибнет в седьмом круге ада.

— Лулу, сбегай за Урсулой, — спокойно велела Николетт. — А ты помоги мне довести отца до спальни, сынок.

Она склонилась к Окассену, потрогала его лоб, тихо позвала:

— Братец, как ты? Сможешь дойти до кровати?

— Ты здесь, любовь моя? — дрожащим голосом отозвался он. — А мне сказали, тебя разбойник забрал. Тот одноглазый, не помню, как его зовут.

— Никто меня не забирал, я здесь, с тобой. Пойдём, милый, я тебя уложу.

Глава 44. Кукла с косичками

Взрыв под замком Рюффай не произвёл сколько-нибудь серьёзных разрушений. Наоборот, обвалившийся подземный ход окончательно засыпало. Барон де Рюффай самолично убедился в этом, дойдя до самого завала.

— Не стоит заходить так далеко, дружище! — с опаской произнёс один из его приятелей. — Мало ли какую ещё каверзу выдумают эти сволочи…

— Да ничего тут нет! — крикнул Рюффай из полутьмы, водя факелом во все стороны.

Он вышел наружу и стал внимательно рассматривать следы взрыва — небольшие трещины да выброшенные куски камня. Одним из таких осколков рассекло лоб караульному, стоявшему ближе всех к подземному ходу. Остальные солдаты не пострадали.

— Не понимаю, — сказал друг Рюффая, шевалье де Треман. — Зачем они устроили этот дурацкий взрыв? Никого не убили, ничего толком не повредили.

— Может, просто плохо рассчитали объём пороха? — предположил ещё один рыцарь.

Вся банда барона собралась в подвале. Из женщин здесь была только Бланка, крепко державшаяся за руку Реми. Она так и не поняла толком, что произошло, хотя на бегу в подвал Реми кратко пояснил ей, что такое порох.

— Если это то самое вещество, которым начиняют шутихи и фейерверки, то как им можно нанести вред? — спросила она.

— Разве вы не слышали о битве при Креси, деточка? — с усмешкой спросил Треман.

— Как же мне о ней не слышать, если мой дед, Робер де Витри, погиб в ней? — надменно проговорила Бланка.

— Так вот, там чёртовы англичане стреляли по нашим рыцарям из орудий, заряженных этим порошком и камнями, — поучительно сказал Треман. — Это вещество страшной убойной силы.

— Нет в нём никакой силы, — заспорил шевалье д’Орвиль. — Только серная вонь да грохот, от которого лошади пугаются и скидывают всадников. Видел я трубки, из которых стреляют порохом и металлическими шарами. Чушь полная, арбалет гораздо сильнее.

Мужчины не успели выйти из подвала, как вдали снова раздался адский грохот. Сквозь него отчаянно, как вой раненого волка, прозвучала сигнальная труба.

— Это на стене! — завопил Рюффай. — Они атакуют замок! Ах, черти блядские, вот зачем они тут взрывали! Внимание отвлечь!

Мужчины бросились наружу, на ходу выхватывая мечи из ножен. Навстречу уже бежал караульный с башни.

— Мессир барон! На замок напали! По южной стене стреляли из адской машины с дымным порошком…

— Пробили стену? — яростно заорал барон.

— Нет, промахнулись. Ядро упало во двор. А теперь лезут на стену.

— Пусть лезут! — крикнул Рюффай. — Милости просим под раскалённое масло! Надеюсь, плеснули по ним?

— Ещё греем котлы, мессир барон.

Рюффай приказал Реми с частью гарнизона бежать к южной стене, а сам остался у ворот и погнал всех солдат на башни.

— Позвольте мне тоже подняться, мессир барон! — крикнула Бланка. — Я хочу понять, каков их план.

— Я и без тебя разберусь, — ворчливо ответил он. — Но если уж так неймётся, иди, только шлем надень.

Бланка позаимствовала шлем у одного из солдат и бросилась вверх по башенной лестнице. Уже на бегу она видела сквозь узкие смотровые окошки, что нападающих не слишком много, человек пятьдесят. Конечно, сколько-то может быть с другой стороны замка, но всё равно это слишком мало.

“На что они рассчитывают? Пятьдесят и даже сто воинов никогда не возьмут такой большой замок. Если только опять не пустят в ход какие-нибудь дьявольские козни!”— думала Бланка.

Со смотровой площадки башни она увидела, что враги карабкаются по лестницам на стену в трёх местах сразу — около ворот и шагах в тридцати от них с каждой стороны. Они умышленно выбрали места подальше от башен, где их легче было окатить кипящим маслом.

— Странно! — воскликнула Бланка. — Я не вижу ни Гюи, ни Раймона.

— Думаю, они у южной стены, — мрачно произнёс Рюффай. — Здесь командует Ресо, я вижу щит с его гербом.

Солдаты барона испытывали все средства, которые обычно используют против штурмующих — стрелы, дротики, камни. На лестницу около ворот плеснули-таки маслом, и дикие вопли отдались эхом от стен замка. Лестница рухнула, вызвав у защитников замка дружное: “Ура!”.

— Слишком вяло они атакуют, мессир барон! — крикнула Бланка. — Сдаётся мне, это отвлекающий манёвр. Надо бросить побольше людей на южную стену.

— Только если направить туда всю замковую стражу, — немедленно согласился он.

— Я сама всё устрою! — заверила Бланка. — А вы командуйте здесь!

Она помчалась к замку, пронзительно крича на бегу:

— Замковая стража, все к южной стене, живо!

И сама побежала впереди всех. Издали увидела Реми — он стоял на одной из башен с копьём в руке. Кажется, штурм отсюда не вёлся, потому что и Реми, и солдаты на стене просто стояли, глядя вниз. Задыхаясь от быстрого бега, Бланка помчалась вверх по лестнице, к Реми.

— Что здесь? — едва выговорила она.

Реми молча показал на склон замкового холма. Вражеские солдаты возились вокруг странного сооружения — чего-то вроде огромной трубы с отверстиями с двух сторон. Снизу она покоилась на двух деревянных треугольных подставках.

— Что это? — удивлённо спросила Бланка.

— Подозреваю, что какое-то пороховое оружие, — ответил Реми. — Но не представляю, как оно действует.

В голосе его слышалась непривычная тревога. Бланке нестерпимо хотелось обнять его, но она понимала, что сейчас это будет совершенно неуместно.

— А зачем нам ждать, пока оно начнёт действовать? — спросила Бланка. — Обстреляем их, пока они не использовали свою чертовщину!

— На этом расстоянии стрелы не достанут, — сказал Реми. — Кажется, они собираются стрелять оттуда по стене.

С замиранием сердца они наблюдали, как чужаки забивают в трубу огромный шарообразный камень.

— Похоже, они собираются метнуть этот валун в нас, — тихо проговорил Реми. — Ох, нехорошее у меня предчувствие, любовь моя!

И тотчас сзади послышался восторженный вопль. Видимо, воины барона сбросили ещё одну лестницу. Бланка обернулась, но через замковый двор, конечно, ничего не смогла рассмотреть.

Между тем, враги зарядили своё странное орудие камнем, а с другой стороны засыпали в трубу серо-чёрную пыль, как поняла Бланка, тот самый порох. Приблизился солдат с зажжённым факелом, прикоснулся к трубе. Враги бросились врассыпную от орудия и попадали ничком в рыжую осеннюю траву.

— Что они… — начала Бланка.

Но её слова заглушило страшным грохотом. Из жерла трубы вырвался столб огня, и каменный шар помчался к замку. Люди с обеих сторон от стены в ужасе зажмурилась и зажали уши руками. Немыслимой силы удар обрушился на стену, и она треснула, как скорлупа варёного яйца, по которому ударили ложкой. Синий дым, удушливо пахнущий серой, хлынул в дыру. Бланка очнулась, когда Реми оторвал её от себя и крикнул:

— Они пробили стену! Бежим вниз, дорогая!

Они на бегу выхватили мечи и, толком ничего не видя перед собой, кроме порохового дыма и пыли, бросились в схватку. Каменное ядро пробило в стене не слишком широкую дыру, скорее, это была кривая расщелина, в которую враги вынуждены были протискиваться поодиночке.

Люди Рюффая встречали их бешеным отпором. Реми с ходу заколол копьём одного солдата и сильно ранил второго. Его солдаты тоже орудовали копьями и боевыми топорами. Бланка набросилась с мечом на человека в рыцарской броне, и так сильно теснила его, что он постыдно бежал назад через щель в стене.

— Мадам Рюффай! Мадам Рюффай! — услышала она за спиной.

Обернувшись, Бланка увидела одного из офицеров охраны, он бежал от ворот, отчаянно махая руками.

— Что у вас там? — крикнула Бланка.

— Мы отбили атаку. Они отступили, — задыхаясь, ответил рыцарь. — Но мессир барон…

— Ранен? — испуганно вскрикнула Бланка.

— Убит, — опустив голову, ответил рыцарь. — Стрелой в горло.

Он перекрестился. Бланка, скованная ужасом, даже не могла последовать его примеру.

— О, боже, — прошептала она. — Что теперь будет? Теперь Раймон унаследует замок…

— Нет, — уверенно сказал рыцарь. — Не унаследует. Он тоже убит, один из наших солдат угодил дротиком ему прямо в висок.

— Значит, мы выиграли битву! — воскликнула Бланка. — Реми, ты слышишь? Вели трубить к перемирию!

Она обернулась и застала момент, когда из расщелины в стене выскочил высокий солдат с копьём. Реми нанёс ему точный удар в шею. Фонтаном хлынула кровь. Солдат покачнулся, но перед тем, как упасть, вонзил копьё в бок Реми. Как показалось Бланке, прямо в сердце. Она увидела, как её муж упал лицом вниз на камни, дико вскрикнула, бросилась к нему.

— Нет, так не будет! — вопила она, срывая голос. — Так не может быть, ты не умрёшь, Реми!

Бланка перевернула Реми на спину и за руку потащила его подальше от стены. Она плакала, задыхалась, но не прекращала исступлённо кричать:

— Трубите сигнал к перемирию! Всем построиться в каре перед пробоиной!

Она сняла с Реми шлем и потрогала вены на его шее. Пульс бился, да и ноздри вздрагивали, ловя воздух.

— Живой, живой! — отчаянно вскрикнула она, и принялась снимать с него кирасу.

Это было немыслимо трудно, потому что Реми был без сознания, и никак не мог помочь ей. Но застонал от боли, что придало Бланке надежды.

— Сейчас, любимый! Сейчас, мы тебя перевяжем. Всё будет хорошо, Реми!

Словно в ответ на её слова запели трубы на стене. Через минуту раздался ответный сигнал из-за стены. Враги согласились на перемирие!

Один из солдат бросился помогать Бланке. Вдвоём они сняли кирасу, и обнаружили, что вся одежда Реми слева промокла от крови. Без всяких колебаний Бланка подняла кафтан и рубаху, открыв рану. Это была устрашающего вида дыра, не слишком большая, но глубокая.

— Не в сердце, — пробормотала Бланка. — Слава тебе Господи, не в сердце!

Она вскочила на ноги, выхватила кинжал из ножен. Потом, приведя солдат в полнейшую оторопь, задрала на себе платье и одним махом отрезала подол нижней рубашки до самых колен. Половиной ткани зажала рану, чтобы остановить кровь, вторую половину крепко обмотала вокруг туловища мужа.

— Что делать дальше, мадам? — спросил шевалье де Ферри, начальник замковой стражи. — Мы построились здесь, эти гады — снаружи. Кто будет вести переговоры?

— Я, вы, и кто-нибудь из друзей покойного барона, — ответила она. — Пусть ваши люди перенесут мессира Реми в замок и позовут к нему лекаря. А мы с вами пойдём на переговоры.

От нападающих на переговоры явился шевалье де Ресо, союзник покойного Раймона де Рюффая, вместе с парой своих рыцарей. Ресо был ранен в правую руку и, держа её на окровавленной перевязи, морщился от боли.

— А вы полномочны вести переговоры? — надменно спросил он, поглядев на троицу, вышедшую из ворот замка.

Шевалье де Треман тоже был ранен и вышел с перебинтованной головой. Бланка, в пыльном, забрызганном кровью платье, с непокрытыми растрёпанными косами, выглядела, как разбойница с большой дороги. Один шевалье де Ферри сохранял достойный вид, если не считать пыли и крови на доспехах.

— Более чем полномочны, — вызывающе ответила Бланка. — Перед вами начальник замковой стражи и друг покойного барона де Рюффай, его правая рука. А я — жена Реми Рюффая, командующего гарнизоном. Он ранен, других родичей барона в замке нет.

— Жена Реми? — глумливо переспросил шевалье де Ресо. — Реми здесь никто и звать его никак. А уж вы тем более, к тому же, я очень сомневаюсь, что вы вообще замужем, мадемуазель!

Треман возмущённо шагнул вперёд, но Бланка удержала его.

— Спросите, кто я такая, у барона де Сент-Эмон, — насмешливо сказала она, — он вам расскажет забавную историю, как его взяла в плен жена бастарда Реми, наглая соплячка семнадцати лет, дочь того самого полоумного Окассена, который трижды выиграл турнир в Орлеане. Ещё пояснения нужны?

Ресо сказал менее спесиво, но с заметной неприязнью:

— А где супруга барона де Рюффай? Почему она не явилась на переговоры?

— Думаю, оплакивает своего сына, а вашего верного друга, — язвительно ответила Бланка. — Да она и не вправе вести такие переговоры, поскольку ничего не смыслит в военном деле. А сейчас достаточно препирательств, мессир, перейдём к делу. Сколько вы готовы заплатить за причинённый нам ущерб?

— Что? — глумливо рассмеялся Ресо. — Мы атаковали, мы пробили стену, и мы ещё должны платить?

— Вы проиграли бой, — сказал Треман. — От ворот отступили, замок не взяли, командир ваш убит.

— Ваш тоже, — дерзко парировал Ресо.

— Здесь командует мадам Рюффай, — возразил Треман, указывая на Бланку. — А на ней ни царапины, как видите.

— Вы это всерьёз? — снова захохотал Ресо. — Вашим гарнизоном теперь командует вот эта кукла с косичками? А у вас, господа из великой банды Рюффая, яйца отвалились от наших взрывов?

— Слушай, ты, козёл, траханый в рот! — крикнула Бланка. — Давай прервём переговоры и выйдем на поединок. Из жалости к тебе я возьму меч в левую руку. И посмотрим, кто через пять минут будет хныкать и проситься к мамке под подол!

Солдаты той и другой стороны, стоявшие на почтительном расстоянии от переговорщиков, расхохотались. Люди Рюффая крикнули:

— Слава Бланке!

Ресо процедил сквозь зубы:

— Прошу прощения, мадам.

— Итак, вы проиграли бой, — как ни в чём не бывало, продолжил Треман.— Орудие ваше молчит, думаю, порох кончился, а стоит он ох как недёшево. Людей у вас меньше, чем у мадам Рюффай, командир убит. Станете продолжать штурм — потеряете ещё половину народа, и всё равно ничего не добьётесь. Какие из этого следуют выводы?

— Сражение шло между отцом и сыном Рюффай, — вяло произнёс Ресо. — Так сказать, семейные неурядицы. Они оба убиты. Может, и закончим на том, господа?

Он посмотрел на Бланку и добавил:

— И дамы.

— Если это были семейные неурядицы, то какого чёрта тут делаешь ты? — гневно спросила она.

— Я был другом покойного мессира Раймона, — мрачно ответил Ресо. — Помогал ему и…

— Рассчитывал получить часть сокровищ моего свёкра? — грубо перебила его Бланка. — Ну, так значит, теперь плати свою долю ущерба. Война есть война! А не заплатишь по-хорошему, мы пойдём штурмом на твой замок и уж тогда сами возьмём, сколько захотим. Правда, господа?

Она обернулась к людям Рюффая, и те ответили ей дружным поощрительным возгласом.

— Я встречал её отца на турнирах, — негромко сказал один из приятелей покойного барона. — Сходство поразительное, и не только в лице. Он такой же самоуверенный, наглый и, как бы это сказать… бесстрашный. Как будто сам Сатана ему родной брат.

— Надо предложить ей продолжить дело старины Рюффая, — отозвался второй. — А что? Женщины-разбойницы бывали во все времена.

Тем временем, Ресо пустился в торг. Спор шёл за каждую монету, и здесь Бланка уже молчала, предоставив все решения Треману. Сердце у неё ныло от тревоги за Реми, но она не могла сейчас бросить всё и пойти рыдать у его постели, как это делали женщины Рюффая, сидевшие все вместе над телом своего покойного господина.

Ресо обязался выплатить баронессе де Рюффай и Реми по сто ливров до Пасхи. Если обязательства не будут исполнены, сказал Треман, родичи покойного барона могут обратиться в суд.

— Но обычно до суда не доходит, мадам, — пояснил он Бланке. — За неуплату долга объявляют войну должнику со всеми вытекающими последствиями.

— Спасибо, шевалье, — устало ответила Бланка.

Она вошла в замок и тотчас поспешила к мужу. Он по-прежнему был без сознания, но лекарь уже обработал и перевязал его рану по всем правилам.

— Я сварил питьё, которое выводит грязь из крови и снимает боль, — доложил он Бланке. — Надо давать его мессиру Реми каждый час понемногу.

— Серьёзна ли рана? — встревоженно спросила Бланка.

— Любое ранение опасно, мадам, так как может вызвать антонов огонь, — важно ответил лекарь. — А у мессира Реми ещё и край лёгкого задет, насколько я могу судить. На всё воля Божья! Надеюсь, молодость и здоровье победят.

Глава 45. Надеюсь, подох!

Началась самая тяжёлая пора поздней осени, с затяжными дождями и ночными грозами. На дворе было слишком холодно и грязно, чтобы играть там, и дети Витри по большей части сидели дома.

Младшие устраивались около очага с игрушками или слушали истории, которые рассказывали мать и бабушка. Обычно это были рыцарские романы, которые дамам удалось прочитать в молодости. Впрочем, недавно Робер и Дени прислали две книги, одну из которых нашли в замке Мароле, а другую купили в Париже.

— Когда мы поедем в Париж, батюшка? — спросил Мишель, игравший с Окассеном в шахматы. — Я так мечтаю его увидеть!

— Надеюсь, в конце лета, сынок, — ответил тот. — Тогда мы отправимся на свадьбу к Дени и обязательно заедем в Париж.

Окассен поправился, пролежав два дня в забытьи после жуткого допроса разбойника. Лекарство Урсулы подействовало, но слабее, чем обычно. Так казалось Тьерри, когда он замечал, что взгляд отца снова становится мутным, а лицо кривится. Видя это, Николетт немедленно уводила мужа в спальню. Но он больше не бредил, узнавал родных и держался со всеми тихо и доброжелательно.

— Вы помирились, матушка? — осторожно спросил Тьерри, застав мать одну в кухне, где она замешивала тесто для пирога.

— Да, — с глубоким вздохом ответила Николетт. — Хотя мне до сих пор стыдно за себя.

— Да будет вам! — ласково сказал Тьерри, обнимая мать. — Это было невесть когда, и вы, как я понимаю, не любили тогда отца.

— Я не об этом, — сказала Николетт, и щёки её окрасились румянцем. — Мне стыдно, что я так жестоко повела себя с Окассеном. Знаешь, сын, для него самое страшное — представить, что я снова буду с.. в общем, с тем человеком.

— С кузеном из Венгрии, — спокойно поправил Тьерри. — Я теперь знаю всю историю, и не от крестьянских детей, которые ни черта в этом не понимают, а от наших родичей.

— Во-первых, не смей поминать нечистого, — строго сказала Николетт. — А во-вторых, какие родичи? Кто наводит сплетни за нашей спиной?

— Дядя Ролан рассказал. Да он не сплетничал вовсе, я сам к нему пристал. Невозможно так жить, и не знать правду о своей семье, матушка! Он сказал, что вы не своей волей вышли за отца. А дядя Альом, наоборот, уверен, что вы с детства любили отца.

— Ну, что ж, оба правы, — грустно улыбнувшись, сказала Николетт.

— Как же так? — удивился Тьерри. — Разве можно любить двоих одновременно?

— Любовь разная бывает, — задумчиво ответила Николетт. — Один человек может быть, словно из рыцарского романа — прекрасный, благородный, великодушный. А другого ты знаешь с детства, дружишь с ним, заботишься о нём.

— Кажется, я это понимаю, матушка, — растерянно сказал Тьерри.

— Отец тоже раскаивался, прощения просил… знаешь, Тьерри, он даже сказал, что сам уйдёт в монастырь, чтобы я от него освободилась и вышла за Бастьена.

— Надеюсь, вы не согласились? — с тревогой спросил Тьерри. — Что ты там ни было, но я люблю своего отца, и другого мне не надо, будь он хоть золотой с брильянтами.

Николетт рассмеялась.

— Конечно, нет. Наверное, это странно, но я привыкла к твоему отцу, и других мне тоже не надо.

Несмотря на мрачную погоду, в которую обычно Окассену становилось хуже, он был спокоен, на головные боли не жаловался. Правда, со двора Николетт его пока не выпускала, по всем делам ездил управляющий Дамьен.

А потом пришло письмо от Бланки, приведшее дом Витри в состояние чёрной тоски. Никому в семье, за исключением мадам Бланки, не разрешалось вскрывать письма без хозяина, поэтому читал вслух сам Окассен. Бланка сухо пересказала все странные и страшные события, потрясшие замок Рюффай — визит маркиза де Гюи под личиной астролога, побег мадемуазель Даниель, штурм замка, в котором барон и его старший сын погибли.

“Реми, муж мой, тяжело ранен, и второй день не приходит в сознание. Рана пока не гноится, но наш лекарь говорит, что проколот край лёгкого. Мы уповаем на Бога, но не знаю, будет ли мой любимый жив к тому времени, когда вы получите это письмо.”

— О, боже! — вскричала Николетт. — Мы должны немедленно поехать в Рюффай! Бедная девочка там одна среди чужих людей!

Она тут же осеклась, испуганно взглянув на Окассена.Он сидел, мрачнее смерти, бровь дёргалась, что обычно предвещало близкий припадок.

— Опять я во всём виноват, — глухо произнёс он. — Я устроил этот брак, обречённый на несчастье, из-за меня Бланка переносит такие страдания…

— Ты не мог предвидеть заранее, — ласково проговорила Николетт, гладя его по плечу. — И мне тогда казалось, что брак очень выгодный.

— Урсула предвидела. Она возражала, а я не послушал её, — хмуро ответил Окассен.

— Урсула! Точно, надо послать туда Урсулу! — воскликнула Николетт. — Мы с тобой не можем ехать, пока ты болен…

— Я уже выздоровел, — горячо возразил он.

— Тебе стало лучше, но в дорогу пускаться опасно. Пусть поедут Урсула с Дамьеном. Она полечит Реми, а Дамьен защитит интересы Бланки от нашего имени, если всё-таки…

Николетт не договорила, но все поняли, что эта пауза означает “ если Реми умрёт”.

Урсула собралась за полчаса. Взяла с собой два кожаных мешка с целебными травами и настойками и лишь один маленький узел с одеждой.

— Если лёгкое сильно повреждено, то я ничего уже не сделаю, — мрачно проговорила она.

— А ты сделай! — нервно крикнул Окассен. — Хоть раз что-то сделай для своей дочери!

Урсула посмотрела на него пристально, а потом перевела взгляд на Николетт.

— Ты помнишь, как варить лекарство для Окассена. Пусть он принимает его ещё неделю, не меньше.

Супруги Маризи тотчас пустились в путь. Их сопровождал гонец, который доставил письмо Бланки, и ещё Окассен отправил с ними одного из своих солдат. После разгрома шайки Тео путники спокойно проезжали от южных границ провинции до самого Орлеана. Но лишняя охрана никогда не помешает!

В отсутствие родителей Дезире перевели в господский дом. Николетт позволила ей жить в бывшей комнате Бланки и есть за хозяйским столом.

— Я думаю, в этом нет бесчестья для нас, — сказала она свекрови, всегда беспокоившейся о приличиях.— Ведь брат Дезире теперь рыцарь, такой же по положению, как мы.

Мадам Бланка недовольно поджала губы, но промолчала. Зато Тьерри был на седьмом небе от счастья. За обедом Дезире сидела ровно по диагонали от него, и он мог любоваться ею сколько угодно.

“Конечно, она не такая красавица, как мадам де Розье, и уж конечно, в сравнение не идёт с Изабель де Люссон. Но она невероятно милая! — думал он, исподтишка любуясь девушкой. — Какие у неё волосы блестящие! Какие глаза огромные! Носик точёный, пальчики нежные, губки… чёрт, год жизни отдал бы, чтобы хоть раз поцеловать её по-настоящему!”

Он поминутно вскакивал и подавал Дезире то хлеб, то пирог, подливал ей сидр и, в конце концов, оговорился, брякнув при всех:

— Попробуй паштет, любовь моя!

Мишель и Кантен захихикали, а Окассен, строго глянув на Тьерри, сказал Дезире:

— Не обращай внимания, детка, наш Тьерри от любой девушки млеет. Такая уж у него натура.

Дезире покраснела, как маков цвет и уткнулась в тарелку.

Больше всего Тьерри мечтал отправиться к разрушенному замку и поискать клады маркиза де Гюи. Но из-за дождей болото совершенно раскисло, и передвигаться по нему было невозможно. Ах, если бы найти сокровища, какое впечатление это произвело бы на Дезире!

Он томился от этих мыслей, болтаясь то по двору, то по своей комнате во флигеле. В один из этих дней Лулу сообщила ему радостную новость — младенец в её животе ожил.

— Как ожил? — удивился Тьерри. — А разве он прежде не живой был?

— Он зашевелился! — подпрыгивая от восторга, сказала Лулу. — Сегодня утром, а потом, когда я заснула после обеда. И сейчас опять шевелится!

Тьерри положил ладонь ей на живот, но ничего не почувствовал. Николетт сказала, что на таком сроке движения младенца чувствуются только матерью. Но Тьерри всё равно носился по всему дому и всем счастливым голосом объявлял о прекрасной новости.

— Ты бы лучше в церковь съездил и заказал аббату мессу за здоровье Лулу и ребёнка, — сказал Окассен.

— А что, так положено? — спросил Тьерри.

— Конечно. Я за каждого из вас заказывал.

— И за Бланку?

— А почему ты именно про Бланку спросил? — холодно поинтересовался Окассен.

Тьерри смущённо шмыгнул носом.

— Ну, она ведь тоже, как мой ребёнок… внебрачная.

— Кстати, — сказал Окассен, не глядя в лицо сыну, — закажи заодно и мессу за исцеление Реми.

Дал Тьерри денег, а чуть позже подарил целый ливр Лулу.

Наступило несколько солнечных дней, неожиданно тёплых для осени. В Витри пришли странники — целая толпа грязных черноволосых людей в пёстрой одежде.

— Цыгане, цыгане! — восторженно кричали деревенские ребятишки, скача вслед за табором.

Все ожидали, что цыгане устроят представление, может, будут танцевать или жонглировать факелами. Но те первым делом пошли в господский дом, просить, чтобы сеньор дал им позволение разбить шатры на окраине его деревни.

— Если не будете воровать у крестьян, живите, сколько угодно, — благодушно ответил он.

Николетт предложила цыганам муки и крупы — просто так, бесплатно, как она всегда кормила бесплатно паломников и бродяг. Они с благодарностью приняли подаяние.

— А в каких землях вы побывали, что видели? — с интересом спросил Окассен.

— Были в Испании, Италии, Греции, — ответил старший из цыганских мужчин, которого они называли бароном. — Плавали за море, в земли сарацинов. Потом снова вернулись в христианский мир. Сейчас идём из Венгрии.

Окассен вздрогнул.

— И что, хорошая это страна? — отстранённым голосом спросил он.

— Очень красивая земля, богатая, но дикая. Много земель пустых, во многих местах сеньоры не подчиняются королю.

— У нас тоже не подчиняются, — усмехнулся Тьерри.

А Окассен ничего больше не стал спрашивать. Поёжился, словно вдруг сильно озяб, и вернулся в дом. Никто и внимания не обратил — все разглядывали чудные наряды и сверкающие украшения цыган.

Окассен поднялся наверх и остановился напротив распахнутой двери в бывшую комнату Бланки. Там сидела, склонясь над ткацким станком, Дезире. Услышав шаги, она обернулась и испуганно замигала при виде Окассена. Он прошёл и встал у неё за спиной, глядя на ткань под пальцами девушки.

— Очень красиво, — тихо сказал он. — Прекрасно у тебя получается, детка.

Незадолго до ужина Дезире спустилась в кухню и села на сундук возле окна. Отсюда хорошо видно было двор и всех, кто шёл к крыльцу со стороны флигеля. Едва заметив Тьерри, девушка выбежала ему навстречу, даже не накинув плаща.

— Мессир Тьерри! Можно с вами поговорить?

— Так ведь скоро ужин, — начал он и тут же осёкся.

Слишком испуганное лицо было у Дезире, слишком дрожали её невинные пухлые губки.

— Что стряслось, милая?

— Мессир Окассен… он опять…

— Что?

Дезире беззвучно разрыдалась, прижавшись лицом к груди Тьерри.

— Он опять приставал к тебе? — с яростью спросил Тьерри.

— Я ткала в комнате Бланки. Он подошёл сзади, сказал, что у меня красиво получается. А потом… поцеловал меня сзади в шею.

— А дальше? — крикнул Тьерри, который теперь трясся не меньше Дезире.

— Ничего. Ушёл. Но я так напугалась, мессир Тьерри!

Дезире подняла на него полные слёз глаза.

— Да, это очень странно, — пробормотал Тьерри. — Такой поцелуй никак нельзя назвать приличным. Но знаешь, радость моя, отец сейчас болеет. Урсула сказала, что ему ещё неделю надо лечиться.

— Мне от этого не легче, — с новым рыданием проговорила Дезире. — Мне очень страшно, мессир Тьерри. Что ещё придёт в голову сеньору? И родители уехали, некому за меня заступиться!

— Не плачь, моя прелесть! — умоляюще проговорил Тьерри. — Ты же знаешь, я всегда с тобой! Постарайся не оставаться с ним наедине. А уж если протянет к тебе руки…

Тьерри молча сорвался с места, вбежал в дом. Дезире с недоумением смотрела ему вслед. Через минуту он вернулся, держа в руках тяжёлый молоток для отбивания мяса.

— Вот! В кухне взял. Там много таких. Положи его рядом с кроватью, и если отец полезет к тебе по-настоящему, врежь ему этой штукой.

— Как, прямо ударить? Своего сеньора? — с ужасом спросила Дезире. — Да этой штукой убить можно!

Тьерри взвесил молоток в руке.

— Можно. Но только если ударит тренированный человек, вроде меня, и притом, в висок. А ты против моего отца — как крольчонок против волка. Но если врежешь хорошенько по лбу или в грудь, мигом отстанет.

Он сунул молоток в руку Дезире, вытер ей слёзы и быстро чмокнул в щёчку. И до самой трапезной вёл её за руку.

За столом Тьерри неприметно наблюдал за отцом. Тот выглядел совершенно здоровым — улыбался Николетт, шутил с детьми, на Дезире вообще не посмотрел ни разу.

“Ну, точно у него затмение было, — с облегчением подумал Тьерри . — Было и прошло”.

— Матушка, — звонко спросил маленький Лоранс за десертом. — Можно мой кусок пирога завернуть в салфетку и припрятать?

— Зачем? — изумилась Николетт.

— Я хочу отнести одной девочке, — серьёзным тоном ответил Лоранс.

Все расхохотались, а Кантен тут же доложил, что братишка влюбился в дочку кузнеца, и всё время отдаёт ей все свои лакомства.

— Боже, Лоранс! — со смехом воскликнул Окассен. — Мы думали, Тьерри у нас в семье самый ранний. А оказывается, ты!

— У меня только одна жена, — надувшись, сказал Лоранс. — А у Тьерри сразу три!

— Интересно, — весело сказала Николетт. — Мы знаем всего одну. Кто же ещё?

— Лулу, Маргарита и Дезире, — ответил Лоранс. — Он Лулу вкусности носит, Маргариту обнимает, а Дезире целует.

Все снова расхохотались, а Дезире смущённо закрыла лицо руками.

— Ты слишком мало назвал, сопляк! — крикнул Тьерри. — Я ещё катаюсь на единороге с Изабель де Люссон, гуляю по радуге с женой цыганского барона и пою серенады для королевы Франции.

Семейство рассмеялось до слёз, даже бабушка, не любившая фривольных разговоров, назвала Тьерри “забавником”.

— Жаль, у нас нет друзей в высшем свете, — заметила она. — Если бы Тьерри определить туда, он далеко продвинулся бы. При дворе высоко ценят остроумие.

Окассен смеялся вместе со всеми, никак не проявлял ревности к Дезире, да и вообще, кажется, не замечал её. Тьерри успокоился.

— Я с вами не разговариваю, — обиженно сказала Лулу, едва Тьерри в темноте забрался к ней под одеяло. — И шалить с вами больше не буду.

— Это почему? — недоуменно спросил он.

— Я видела в окно, как вы целовали Дезире и вели её в дом за руку.

— А, это! Ну, она просто ревела, потому что её отец мой обидел. Я же не в губы её целовал, глупое создание.

— Чем сеньор мог её обидеть? — недоверчиво спросила Лулу, но уже допустила руки Тьерри к себе под рубашку. — Он никогда женщин не обижает. Ну, накричит иногда, но это дело хозяйское.

Тьерри некогда было отвечать, он гладил её, целовал, тискал, облизывал, пока Лулу не стала горячей, как печка, и сама не потянула его к себе.

— Лулу, — спросил он, уже отдыхая после битвы, — я доставляю тебе удовольствие? Не налетаю на тебя, как бешеный петух?

— Иногда налетаете, — с довольным смехом ответила она. — Ну, это уж такое мужское обыкновение. Но обычно вы очень ласковый, очень сладкий, я только подумаю об вас, и сразу вся мокрая внизу.

— Ах, ты моя прелесть! — польщённо пробормотал Тьерри. — Знаешь, я бы даже женился на тебе, если б можно было. Ты глупенькая, но это ничего, человека всему можно обучить.

— Рыцари не женятся на крепостных, — тихо сказала Лулу, — это грех, Богом запрещено.

На десятый день после отъезда Урсулы приехал гонец из Рюффая и сообщил, что мессир Реми выжил и, судя по всему, идёт на поправку. Урсула спрашивала разрешения остаться ещё на пару недель, чтобы поставить зятя на ноги.

— Конечно, пусть остаётся, сколько нужно! — воскликнул Окассен. — А моя дочь не передала письма?

— Нет, она велела мне скакать, как можно быстрее, чтобы ваша милость тут не волновались, — сказал гонец. — Вот ещё что — мадам Бланка сообщила, что приехали дети покойного барона, делить наследство. И там ваш управитель ей очень пригодится. Потому как барон оставил всё движимое имущество мессиру Реми и его супруге. А там немалые богатства — золото, драгоценности, дорогие вещи, да ещё два дома, один в Орлеане, другой в Париже. Мессир Реми, как пришёл в сознание, сразу отправил гонца за отцовскими адвокатами.

— Боже, прости грехи барону де Рюффай! — со слезами на глазах проговорила Николетт. — Он обеспечил нашу девочку до конца жизни…

— Родичи барона — народ злобный и вредный, — продолжил гонец. — Особо его законная супруга. Но оспорить завещания они никак не смогут, так мессир Реми сказал.

Николетт поспешила на сыроварню, сосчитать сыры и проследить, чтобы работники правильно упаковали их в мешки.

— Раз Дамьен пока не возвращается, сложим сыры в погреб, — сказала она. — Продадим, когда он приедет, ничего страшного.

Тьерри она отправила на мельницу, посчитать запасы зерна. Хлебные торговцы обещали заехать ещё раз по пути из Орлеана, надо подготовить для них товар.

Окассен остался дома. Какое-то время посидел с детьми в трапезной, но вскоре те, пользуясь прекрасной погодой, убежали гулять.

Дезире увидела в окно, что служанки сидят на солнышке, накинула плащ и побежала вниз по лестнице.

— Стой! — воскликнул Окассен.

Он стоял на ступеньках, загораживая собой проход. Дезире глянула ему в лицо и затряслась от страха.

— Иди назад, — приказал он.

Ни жива, ни мертва, девушка побрела наверх. Окассен шёл за ней. Втолкнул Дезире в спальню Бланки, положил на дверь засов.

— Ну, — медленно произнёс он, — говорят, ты с моим сыном целуешься?

— Я не целовала мессира Тьерри, клянусь! — пролепетала Дезире. — Он просто в щёку меня поцеловал, по-дружески!

— А меня? — спросил Окассен, шагнув к ней. — Меня поцелуешь?

Дезире молча дрожала, не в силах сказать ни слова. Окассен взял её за талию и впился в губы. Дезире показалось, что это длилось целую вечность.

— Правду говорила сваха, — пробормотал он, оторвавшись наконец. — У тебя любовный эликсир в крови!

И развязав шнурки на её корсаже, вцепился пальцами в соски, так, что Дезире вскрикнула от боли.

— Прости, я буду осторожно, — пробормотал он. — Раздевайся сама. Давай, быстрее!

— Мессир, прошу вас! — еле слышно сказала она. — Не трогайте меня, пожалейте! Я ещё девушка, это грех, а у вас жена есть.

— Какая жена, что ты выдумываешь? — серьёзно спросил он. — Говорили, что Люссон хочет выдать за меня Мелинду, но сватовства ещё не было. Да я и не хочу на ней жениться, она вечно одевается, как шлюха.

— Ой, Господи, да вы совсем не в себе! — вскрикнула Дезире.

Она бросилась к двери, откинула засов и, рванув на себя дверь, завопила:

— Люди, спасите, помогите кто-нибудь!

— Куда? — рявкнул Окассен и, схватив её в охапку, швырнул на кровать.

Одним махом задрал на ней платье, схватил за щиколотки.

— Ты почему не слушаешься, Николетт?

Дезире дотянулась до молотка, который Тьерри положил рядом с её кроватью, замахнулась. Окассен без труда вырвал молоток из её руки и отшвырнул на пол. Потом так же легко забросил щиколотки Дезире к себе на плечи. И тут же свалился с кровати от сильнейшего удара по макушке.

Рыдающая Дезире вскочила на ноги. Окассен лежал неподвижно, а над ним стояла Маргарита Саже с молотком в руке.

— Не успел он тебя? — мрачно спросила она, и с ненавистью ткнула Окассена башмаком в бок:

— Надеюсь, подох, волк проклятый!

Глава 46. В дальние земли

Во втором этаже дома Витри стояла зловещая тишина. Со двора доносились весёлые вопли детей, игравших в салки с Крошкой Люсьеном. Дезире с трудом подавила рыдания и склонилась к Окассену, неподвижно лежавшему на полу.

— Он живой, — всхлипнув, сказала она. — Слава тебе, Господи!

Маргарита удивлённо спросила:

— Так он любовник твой, что ли? А чего тогда орала — спасите, помогите?

— Никакой он мне не любовник! — с ужасом проговорила Дезире. — Он меня изнасиловать хотел. Но смерти я ему не желаю, не дай Бог!

— А я желаю, — сквозь зубы процедила Маргарита. — Он моего Тео топором зарубил… я б его за это живьём сожгла, если бы могла…

— А мадам Николетт? — возмущённо воскликнула Дезире. — Она так о тебе заботится, как о родной дочке! А дети их малые? Да и сеньор не виноват… он не в себе был, когда напал на меня.

— Ну, тогда оставайся с ним тут, — презрительно сказала Маргарита. — Как очухается, сразу дай ему. Только уж не ори, я больше не приду.

Она направилась к двери, но Дезире проворно схватила её за руку:

— Подожди! Давай вытащим его в коридор.

— Зачем? — недоверчиво спросила Маргарита.

— Я не хочу, чтобы мадам Николетт узнала об этом. Ей и так несладко, бедной, столько тревог и напастей… Вытащим в коридор, пусть все подумают, что он упал и сознание потерял.

Маргарита пожала плечами, но ухватила Окассена за ногу и поволокла к двери. Дезире помогала ей, но оказалось, что Маргарита, несмотря на беременность, справляется гораздо лучше.

— Ух, здоровый чёрт! — запыхавшись, сказала Маргарита, когда удалось-таки дотащить Окассена до дверей его собственной спальни. — Думала, сейчас рожу прямо тут! Ну, теперь беги за мадам да пришли кого-нибудь из служанок с водой. Надо хоть в морду побрызгать этому гаду.

Когда прибежала Николетт, Окассен уже пришёл в себя. Лулу и Берта облили его водой и растёрли виски уксусом. Он сидел на полу и бессмысленно смотрел перед собой. Николетт бросилась на колени рядом с мужем, схватила его за плечи.

— Ты можешь говорить, милый? Ты узнаёшь меня?

— Конечно, — мрачно ответил он. — Я в себе, Николетт.

— Что с тобой случилось? — с тревогой спросила она. — Дезире сказала, что они с Маргаритой нашли тебя тут, на полу.

— Не помню, — не глядя ей в лицо, ответил Окассен. — Пойдём в спальню. Мне надо с тобой поговорить.

Он сам поднялся на ноги, хотя болезненно поморщился при этом.

— Идите, девушки, — сказала Николетт. — Если что-то понадобится, я вас позову. Спасибо вам!

Дезире всё это время оставалась во дворе, боясь подняться наверх. Так она встретила у ворот Тьерри, вернувшегося с мельницы, и тут же рассказала ему всё. Тьерри побелел, как мел, стиснул руки в кулаки и, казалось, с огромным трудом сдерживался, чтобы не наброситься на кого-нибудь в гневе.

— Знаешь, Дезире, этому надо положить конец прямо сейчас! — тяжело дыша, сказал он. — Скажи, ты по-прежнему требуешь, чтобы я отослал прочь моего будущего ребёнка? Если это так, я не стану тебе помогать.

— Я ничего не требую, — испуганно проговорила девушка.

Тьерри был сейчас настолько похож на отца, что Дезире охватил почти такой же страх, как от прикосновений Окассена.

— Отлично. Тогда поди сюда, я подсажу тебя на коня.

Он усадил девушку на своего скакуна, сам вспрыгнул сзади и дал шпоры.

— Куда вы меня везёте? — растерянно спросила Дезире.

Тьерри молчал, но девушка уже сама догадалась. Он остановил коня около церкви, спешился и бережно спустил на землю Дезире.

— Пойдём, — сказал он, взяв её за руку.

Аббат, в тишине правивший приходские книги, удивлённо посмотрел на юную пару.

— Здравствуйте, святой отец! — вежливо сказал Тьерри, а Дезире сделала робкий реверанс.

— Благослови вас Бог, мессир Тьерри! Какое-то поручение от сеньора? — спросил аббат.

— Нет. Мы хотим обвенчаться, — быстро сказал Тьерри.

— Как? Прямо сейчас?

Аббат отложил перо и во все глаза уставился на подростков — бледных, взволнованных, с отчаянным блеском в глазах.

— Да, прямо сейчас, — решительно ответил Тьерри.

— К сожалению, так не положено, — поучительно проговорил аббат. — Сначала совершается обручение, и о нём объявляется всему приходу. Затем назначается день свадьбы, и делаются оглашения, как минимум одно, но обычно три, раз в неделю.

— Я знаю всё это, святой отец, — перебил Тьерри, — но я слышал, что в срочных случаях венчают сразу.

— Да. И я вам могу перечислить эти случаи — опасность, угрожающая одному из будущих супругов, срочный отъезд, война, серьёзная болезнь или беременность. Какая причина у вас, молодые люди?

— Опасность! — вскрикнул Тьерри. — Моей невесте угрожает большая опасность!

Аббат вздохнул и грустно покачал головой.

— Нехорошо лгать в таких делах, мессир Тьерри.

— Я говорю чистую правду, — умоляюще проговорил Тьерри. — Один мужчина домогается Дезире. Он имеет власть, положение и силу, а она ничего не имеет, чтобы защититься. К тому же, он женатый. Это со всех сторон безобразие, святой отец!

Аббат смущённо посмотрел в сторону, потом снова на Тьерри.

— А почему вы матери не расскажете, мессир Тьерри?

— Что она может сделать? Он и на ней насильно женился в своё время…

Тьерри покраснел, опустил голову и замолк.

— Не волнуйтесь, я никому не скажу, — заверил аббат. — Не знаю, как было в то время, но сейчас у мадам Николетт очень большое влияние на мужа. Поверьте, мессир Тьерри, матушка сумеет помочь вам. А до тех пор я могу приютить мадемуазель Дезире в своём доме, у моей служанки, я имею в виду.

— Вы же видите, что тут опасность, — с упрёком в голосе сказал Тьерри, — просто обвенчайте нас, и Дезире будет защищена.

— Нам не дозволено срочно венчать подростков, которые ещё находятся на попечении семьи, — огорчённо проговорил аббат. — Тут нужно согласие родителей или старших родственников. Поверьте, мессир Тьерри, ни один священник не возьмётся срочно венчать таких молодых людей.

— Церковь должна защищать людей, а вы бросаете молодую девушку в беде! — крикнул Тьерри. — Христос смотрит на вас с небес и плачет!

Он выбежал из церкви таща за собой Дезире, и сам плакал от отчаяния.

— А может, съездим к вашим родичам в Суэз, мессир Тьерри? — робко предложила Дезире.

— Не станут они с отцом связываться, — сердито ответил он. — Видишь, все его боятся, чёрта полоумного!

Он остановился, задумался на пару минут, в течение которых Дезире с нетерпением смотрела ему в лицо.

— Сейчас едем домой, — решительно сказал Тьерри, — но в главное жильё не заходим. Ты беги к себе домой, собери свои пожитки — ну, рубашки там, платья, только много не тащи. Я побегу во флигель, возьму своё добро и деньги. Встречаемся около конюшни. Долго не возись, и ни с кем не разговаривай, слышишь?

— Хорошо, — послушно ответила Дезире.

Они оставили коня Тьерри у ворот и разбежались, как было условлено. Дезире никого не встретила по пути домой и благополучно собрала мешок. А Тьерри наткнулся по пути на Крошку Люсьена, игравшего с малышом Тибо в лошадки.

— Вас матушка искала, мессир Тьерри, — сказал он.

— Я сейчас заскочу к себе в комнату и пойду к ней. Не знаешь, как там отец?

— Они говорили с мадам, — осторожно проговорил Люсьен, — и она сильно плакала.

— Да? — остановившись, спросил Тьерри. — Не знаешь, почему?

— А вы слышали про Дезире?

— Ну, да, — покраснев, ответил Тьерри. — А ты откуда знаешь?

— Маргарита рассказала. Так вот, мы думаем, мессир Окассен во всём признался мадам.

Тьерри постоял несколько секунд, кусая губы. Потом, махнув рукой, сказал, словно сам себе:

— А, да что это меняет!

И побежал во флигель.

Вскоре они с Дезире уже выезжали со двора на двух конях, с дорожными мешками, в тёплых плащах. Так потом описывал хозяевам конюх Матье, который, не подозревая дурного, попрощался с молодой парой у ворот.

— Что они сказали точно? — кричала Николетт. — Повтори слово в слово!

— Мессир Тьерри сказал, что поедет к единственному родственнику, который не боится его отца и поможет им с Дезире обвенчаться, — опустив голову, бормотал слуга.

— Может, они к Бланке уехали? — ломая руки, говорила Николетт.

— Он, вроде, про мужчину говорил, — сказал Матье. — Только очень трудными словами, как-то по-господски.

— Просто повтори, осёл! — заорал Окассен. — Что он сказал?

— Поеду, мол, к прекрасному, благородному и потом какое-то трудное слово было. И ещё сказал про дальние земли.

Супруги переглянулись, и глаза Николетт вдруг наполнились ужасом.

— О, Господи, братец! Боюсь сказать, но думаю, они в Венгрию отправились.

Аббат отворил дверь в дом, и сразу услышал многоголосый плач. Такое бывает только в жилищах, которые недавно посетила смерть. Рыдали сразу несколько женщин, а одна истошно визжала, и слабые детские голоса терялись в этой какофонии.

Аббат вошёл в трапезную и увидел там почти всё население дома Витри. Николетт и мадам Бланка рыдали, обнявшись, к ним прижимались два младших мальчика. Зарёванные служанки пытались поднять с пола молоденькую девушку, бившуюся в истерике.

— А где мессир шевалье? — спросил аббат у темноволосого мальчика, стоявшего у двери с растерянным и несчастным лицом.

Мальчик показал на камин. Аббат увидел хозяина, который сидел молча и неподвижно, закрыв лицо руками.

— У нас несчастье, святой отец, — сказал мальчик. — Наш брат сбежал с дочкой управителя в чужие края.

— Вот об этом и я хотел поговорить с мессиром де Витри, — сказал аббат.

Он прошёл к камину и осторожно тронул Окассена за плечо. Тот поднял глаза, полные такого отчаяния, что аббат невольно отступил назад.

— Мессир де Витри, — вполголоса сказал он, — у меня есть для вас некоторые новости по этому скорбному случаю.

— Говорите, прошу вас! — воскликнул Окассен, вскакивая с места.

— Скажите, мадам Николетт знает причину побега молодых людей? — вполголоса спросил аббат, покосившись на рыдающую хозяйку.

Окассен отвернулся и тяжко вздохнул.

— Нет. Я не мог признаться ей в таком. Сказал, что мне снова мерещились кошмары.

— Это дело вашей совести, я не смею указывать вам, — так же тихо продолжил аббат. — Просто так легче было бы искать.

— Где же их искать, если они собрались в чужие края? — с тяжким вздохом спросил Окассен.

— А точнее, в Венгрию, — кивнул аббат. — Об этом мне сказали наши цыгане. Мессир Тьерри первым делом направился к ним и расспросил, по какой дороге держать путь до Венгрии. Насколько я понимаю, у вас там живут родственники?

— Да, — хмуро ответил Окассен. — Дядя по матери, два кузена, восемь племянников от них.

— Так вот, мы можем отправить им письмо, которое доедет раньше, чем ваши молодые, — сказал аббат.

— Это как же? — звонко спросил Мишель, который всё это время стоял за спиной священника и внимательно слушал разговор.

Аббат улыбнулся и погладил его по голове.

— Ежемесячно из Парижа в Рим отправляют гонца, который доставляет к святейшему престолу все последние новости. Гонцы эти едут, не задерживаясь, то есть, передают письма от одного к другому. Получается, что время не тратится на сон, еду и прочее, к тому же, лошади всегда свежие. Послание доставляется буквально за несколько суток.

— А как это нам поможет? — недоумевающе спросил Окассен.

— Гонцы всегда едут через Брешан, где сменяются в замке графа. И уж так нам повезло, что это всегда происходит примерно в этих числах. Мы можем передать письмо с этой срочной почтой.

— Но мои родичи живут в Пеште, а не в Риме, — возразил Окассен.

— Дорогой шевалье, до самого юга Франции ваше письмо будут везти срочной почтой. Это уже обгонит молодых на пару недель. А дальше попросим гонца передать послание с купцами, которые едут напрямую в столицу Венгрии.

— И что нам написать в этом письме? — спросил дрожащий женский голос.

Это Николетт подошла ближе, и теперь стояла, вытирая слёзы, рядом с креслом мужа.

— Пусть ваши родичи скажут мессиру Тьерри, что вы не станете препятствовать его браку с мадемуазель Дезире. И сразу же отправят их домой.

— А если с ними что-то случится по дороге? — с тревогой воскликнул Окассен. — Ведь это мальчишка и девчонка, без охраны, без денег…

— У мессира Тьерри есть деньги, — всхлипывая, сказала Лулу, уже оправившаяся слегка от истерики. — Он продавал шкурки зверей, и леденцы варил на продажу. Ну, и все денежные подарки копил…

— Поверьте, мессир де Витри, этот юноша не пропадёт, не потеряется, и не умрёт с голоду, — улыбнулся аббат. — Так что приготовьте письмо, и завтра я сам отвезу его в Брешан.

Николетт отослала из трапезной всех, кроме Окассена и мадам Бланки. На стол поставили сразу семь свечей, поскольку уже смеркалось. Обычно все письма в семье Витри писали женщины, это считалось их обязанностью. Только Бланке Окассен писал сам. Но сейчас Николетт неуверенно взглянула на мужа.

— Я или ты? — спросила она.

Он нахмурился, посмотрел вбок. Наконец, процедил сквозь зубы:

— Пиши ты. Но я буду диктовать. И не смей ничего добавлять от себя, я проверю!

Николетт взяла перо, макнула его в чернильницу. Окассен молчал так долго, что она начала сама, проговаривая вслух:

— Любезный кузен Себастьен! Пишет тебе семейство де Витри, а именно, твоя тётушка Бланка де Витри, кузен Окассен и его супруга Николетт.

— Всё правильно, — сказал Окассен. — Дай, я посмотрю!

Он заглянул Николетт через плечо и дальше стал диктовать сам:

— “Надеемся, что ты жив и здоров, также, как твои дети…” Ей-богу, Николетт, я не помню, как зовут его детей. У них какие-то басурманские имена!

— Криштоф, Мартаска и Эсети, — подсказала мадам Бланка.

— Господи, матушка, и как вы это запомнили! — воскликнул Окассен.

— Я помню наизусть всех своих родственников, — гордо сказала пожилая дама. — Даже тех, кого никогда не видела, и кто уже умер.

— Мы, милостью Божьей, также здоровы и благополучны, — продолжила Николетт.

Окассен снова посмотрел ей через плечо и продолжил:

— Но недавно тяжкое несчастье постигло нас. Наш третий сын Тьерри бежал из дома вместе с Дезире, второй дочерью нашего управителя. Её мать — Урсула, которую, ты, конечно же, помнишь. Молодые люди вознамерились обвенчаться без согласия родителей, но не получили одобрения церкви. По имеющимся у нас сведениям, они отправились к тебе, чтобы ты, как старший родственник, позволил им заключить брак. Тьерри пошёл только пятнадцатый год, девица полутора годами старше его. Нижайше просим тебя, кузен, если молодые люди прибудут к тебе, дай им приют на несколько дней, а затем отошли домой. Передай им, что мы не возражаем против их брака и умоляем их вернуться. Наша семья не осудит также, если Тьерри и Дезире обвенчаются в Венгрии, в твоём присутствии, лишь бы церемония была проведена по католическому обряду. Главное, чтобы дети вернулись домой, ибо вся наша семья тяжко скорбит.

Отправляем письмо срочной почтой, поэтому надеемся, что оно прибудет к тебе раньше, чем наши беглецы.

Да пребудет с тобой милость Господа.

Остаёмся, любящие тебя

Бланка, Окассен и Николет де Витри.”

Окассен перечитал письмо два раза, запечатал его своей печатью и сам отвёз аббату. Николетт настаивала, чтобы муж послал Жака, так как вид у Окассена до сих пор был нездоровый — слишком бледное лицо, слишком неподвижный взгляд.

— Я прекрасно себя чувствую, — ответил он. — Просто переживаю.

— У тебя огромная шишка на голове, — возразила Николетт. — К ней надо приложить мазь и перевязать. Наверное, ты со всего роста ударился об стену.

— Боже, Николетт! На турнирах я получал удары и посильнее, это полная чепуха!

Едва Окассен уехал, кухарка Берта поднесла Николетт кубок с какой-то дымящейся белой жидкостью.

— Выпейте это, мадам, пожалуйста!

— А что это? — изумлённо спросила Николетт.

— Молоко с сахаром и грецким орехом. Чтобы у вас грудное молоко, не дай Бог, не пропало. Мари велела вам сварить.

Мари, няня младших детей, смотрела на Николетт из двери и смущённо улыбалась.

— Ах, спасибо, мои дорогие! — нежно проговорила Николетт. — Кто бы обо мне позаботился, если бы не вы!

Окассен отвёз письмо и кошель с деньгами, которые предполагалось заплатить за доставку.

— Хватит ли этого?

— Даже многовато, мессир, — спокойно ответил аббат. — А вы всё-таки рассказали бы мадам Николетт правду. Будет лучше, если она узнает её от вас, а не от третьих лиц. Тем более, действовали вы в беспамятстве, в болезни. Мадам Николетт непременно простит вас.

— Нет, — твёрдо произнёс Окассен. — Уж я свою жену знаю, такого она ни за что не простит.

Он благополучно вернулся домой и сразу поспешил наверх, к Николетт. На лестнице ему встретилась Маргарита. Посмотрела с презрительной усмешкой и сказала тихо:

— Значит, вы не сознались жене в своём грехе? Нехорошо, сударь. А если я расскажу? Надо бы заплатить за молчание!

Окассен смерил её ледяным взглядом и проговорил с нескрываемой ненавистью:

— Если б не твоё брюхо, я бы тебя мигом отправил вслед за твоим ненаглядным!

Маргарита рассмеялась так же дерзко, как это делал при жизни разбойник Тео.

— Хочешь рассказать Николетт — рассказывай, Бога ради, — продолжил Окассен. — Она тебе не поверит. Она вообще никому не поверит, кроме меня. А теперь уйди с дороги, шлюха, а то ненароком споткнёшься и полетишь с лестницы. Немало людей так сломало шею.

Маргарита отступила, только прошипела сквозь зубы проклятие.

Глава 47. Гости перед Рождеством

Рождество в этом году обещалось “белое”, то есть, с настоящим снегом. Тонкий слой его нападал ещё в середине декабря, а к концу мягкий белый покров окутал все окрестности Витри. Не было ни ветра, ни сильного мороза — лучшая зимняя погода, которой только можно пожелать.

— Это прямо милость Господня! — говорил Окассен. — Дороги застыли, гонцы будут ехать без всяких помех.

— Да. И наши дети тоже, — с тихим вздохом отвечала Николетт.

Они ожидали на праздник Робера, Дени и даже Бланку с мужем. Несколько дней назад из Рюффая снова приехал гонец, сообщивший, что состояние Реми настолько улучшилось, что он сможет выдержать небольшое путешествие. Правда, придётся ехать не верхом, а в карете, но зимой это даже удобнее.

— Лишь бы снег не растаял! — восклицал Окассен.

Он чувствовал себя прекрасно. Никаких признаков болезни, ясный взгляд, спокойная речь и неизменная доброжелательность ко всем. Не дожидаясь управителя, который по-прежнему оставался в Рюффае. Окассен сам съездил в Брешан, продал своим обычным перекупщикам сыр, ткани, колбасы и окорока.

— Я вот думаю, не устроить ли нам винокурню? — сказал он Николетт. — Мы сможем тогда и вином торговать.

Она улыбнулась и ничего не ответила, но Окассен давно умел читать её мысли по глазам. Он съездил в Суэз, где у дяди имелась винокурня, долго выспрашивал все подробности, даже записал кое-что. А потом дядя Ролан спросил, не желает ли Окассен принимать учеников из дворянских семей для обучения рыцарским искусствам.

— Кто поедет ко мне, дядя? — удивлённо спросил тот. — Обычно этим занимаются бароны, графы, а у меня даже замка нет.

— При чём тут замок? — возразил Ролан. — Ты победитель турниров, многие люди о тебе слышали. И все знают, как ты обучаешь своих сыновей.

— Я подумаю, — уклончиво ответил Окассен.

Первыми приехали Робер, Дени и Франсуа Маризи. Николетт выбежала во двор без плаща и платка, схватила в объятия обоих сыновей сразу, смеясь и плача одновременно. Потом передала их Окассену, а сама обняла Франсуа. Выбежали дети и слуги, звонко лаяли собаки, одним словом, стоял весёлый шум, наполняющий все сердца светлой радостью.

И только когда все вволю наобнимались, хозяева заметили ещё четверых гостей. Впереди свиты Робера стояли шевалье де Марбо и мать Реми, а чуть в сторонке — молодая красивая дама в плаще, отделанном бобровым мехом. За её руку держался маленький мальчик. Первой очнулась от оцепенения Николетт.

— Добрый день, господа де Марбо! — с искренней радостью проговорила она. — Бланка писала нам о ваших злоключениях. Надеюсь, теперь у вас всё хорошо?

— Благодаря доброте вашего сына и благородству дочери, мадам, — сказал Марбо, целуя ей руку. — Мы поженились и живём очень счастливо в Мароле.

Окассен тоже любезно приветствовал эту пару, но настороженно посмотрел на даму с ребёнком. Заметив его взгляд, Николетт вежливо сказала:

— Добрый день, мадам де Розье! Окажите нам честь, проходите в дом!

— Спасибо, мадам де Витри! — без смущения ответила та, и сделала реверанс Окассену. — Добрый день, мессир де Витри!

— А это Бернар! — весело сказал Робер, подхватив на руки сына мадам де Розье. — Он немножко моложе нашего малыша Тибо, но старше Алара. Тибо, возьмёшь его под надзор?

— Конечно! — снисходительно ответил Тибо. — Давай его сюда, братец!

— Это что, твой сын, Робер? — изумлённо спросил шестилетний Лоранс.

Робер и этому не смутился. Сказал, как о чём-то само собой разумеющемся:

— Почти. Это сын моей жены.

Окассен вздрогнул. Глаза его вмиг стали ледяными, и во время беседы с гостями он почти не разговаривал. Николетт и мадам Бланка расспрашивали обо всём подряд — о дороге, о еде на постоялых дворах, о событиях в замке Мароле и во всём белом свете.

— События в Париже тревожные, — сказал Робер. — Вы ведь слышали, что наш герцог убит?

— Как убит? — хором ахнули все.

Даже Окассен вышел из своей ледяной оболочки.

— Я слышал такие разговоры на рынке в Брешане, но подумал, что это сплетни. Войны ведь сейчас нет. Кто мог убить брата самого короля?

— Войны нет, но скоро непременно будет, — отозвался Робер. — Потому что герцога убили соперники за власть. Глупому понятно, что это дело рук герцога Бургундского. Но он отказывается и требует суда.

— Выходит, герцога убили тайно? — спросила Николетт.

— Напротив, матушка, нагло напали на него посреди улицы. Сбросила с мула, как жалкого бродягу, сначала отсекли руку алебардой, а потом ударили топором по голове.

— Боже, какой ужас! — пробормотала Николетт, крестясь. — Если члены королевской семьи в опасности, что говорить о нас, несчастных?

— Говорят, будет большая заваруха, — добавил Дени. — Сторонники герцога не простят бургиньонам этого преступления.

— Конечно, такое прощать нельзя! — поддержал Окассен.

Но потом Николетт стала рассказывать сыновьям о страшных событиях в жизни Бланки, и Робер пришёл в страшное негодование.

— Почему сестра не написала мне? Я бы пришёл со своим отрядом и в два счёта отбил бы оттуда всю нечисть!

— Думай, что говоришь! — жёстко проговорил Окассен. — Как ты смог бы добраться быстро в такую даль? Бланка и так прекрасно справилась!

Робер посмотрел на отца слегка обиженно, но не возразил. А потом речь зашла о побеге Тьерри, и Окассен окончательно замолк. Сидел, уткнувшись в свою тарелку, и не говорил ни слова.

— Может, стоило бы нанять людей и отправить их на поиски брата? — снова предложил Робер.

— Никто не знает, по какой дороге поехал Тьерри, — печально ответила Николетт, — помню, кузен, тот самый, к которому они отправились, рассказывал, что дорог в ту сторону ведёт множество. Одни короче, но опаснее, так как идут через высокие горы… как называются эти горы, я забыла, братец?

Окассен, к которому относился вопрос, смотрел в стену, будто не участвовал в беседе вовсе. Но ответил сразу же:

— Альпы.

— Да, именно так, — продолжила Николетт. — А более безопасные дороги очень длинные, по ним придётся ехать не меньше месяца.

— А ещё Тьерри мог распустить слух про Венгрию нарочно, матушка, — сказал Дени. — А сам отправился куда-нибудь, где можно наняться на службу.

— Кто же его возьмёт, он совсем ещё дитя! — возразила мадам Бланка.

— Бургиньоны возьмут кого угодно, лишь бы мог держать меч, — сказал Дени. — Да и разбойничающих баронов, таких, как покойный Рюффай, сейчас немало развелось.

— А моя сестра? Куда он денет её, в таком случае? — встревоженно спросил Франсуа Маризи.

— Просто бросит, — мрачно проговорил Дени. — Ведь Лулу он без сожаления бросил, как я понимаю?

После обеда мадам де Розье засобиралась в своё имение.

Николетт уговаривала её посидеть подольше, тем более, что её сынок Бернар прекрасно поладил с юными Витри и вовсю играл с ними в снежки во дворе. Но молодая дама вежливо отказалась.

— Мне надо проверить, как шли дела в моё отсутствие, — объяснила она. — Меня ведь не было дома больше двух месяцев.

Робер собрался проводить её, но мадам де Розье возразила.

— Побудь сегодня с родителями, милый, — ласково сказала она. — Они сильно соскучились по тебе. Увидимся завтра!

И поцеловала его при всех в губы. Окассен, которого жена заставила выйти попрощаться с гостями, немедленно ушёл в трапезную. Николетт повела супругов Марбо во второй этаж, показать им гостевую спальню, которую отдала им на время визита. Дени и Франсуа пошли во флигель отдохнуть с дороги.

А Робер проследовал за отцом в трапезную. Встал напротив кресла Окассена и без предисловий спросил:

— Вы сердитесь на меня из-за Моники, батюшка?

— Я не сержусь, — с преувеличенным равнодушием ответил Окассен. — Я делаю то же самое, что и ты — игнорирую. Ты игнорируешь мои требования, я игнорирую эту женщину. И всегда буду игнорировать.

— Вы даже не пытаетесь понять меня, — обиженно произнёс Робер. — Вам всё равно, что я чувствую, чего желаю!

— Всё то же самое я могу сказать и о тебе, — не глядя сыну в лицо, сказал Окассен.

— В таком случае, я больше никогда сюда не приеду! — строптиво воскликнул Робер. — В этот раз уж не стану портить матушке Рождество, она не заслужила такого непочтения. Но больше — никогда!

— Как хочешь, — мрачно ответил Окассен. — Но учти, мать тоже к тебе ездить не будет. Я её не отпущу. Пусть у тебя не будет родителей, если ты не желаешь их уважать.

Робер сглотнул с трудом, словно подавляя слёзы.

— Батюшка, как же так! — укоризненно произнёс он. — Вы всегда любили меня больше всех. А теперь гоните меня из семьи… за что?

— Никто тебя не гонит, ты сам уходишь, — упрямо сказал Окассен. — Разврат для тебя дороже родителей, ну, продолжай в том же духе.

— Почему разврат! — вскрикнул Робер. — Моника де Розье — порядочная женщина. И если она вынуждена жить со мной без брака, то только из-за вас, из-за ваших странных предубеждений…

— А прежде ты никогда не перечил мне, Робер, — грустно сказал Окассен. — Эта порядочная женщина настроила тебя против родной семьи?

— Да нет же! Простите меня, но я уже не могу больше терпеть эту несправедливость! — воскликнул Робер. — За что? За что вы так со мной?

Окассен встал и молча вышел из трапезной. Робер, стискивая зубы, чтобы не дать волю слезам, бросился за ним. Но услышал на лестнице голос Николетт:

— Что случилось? Почему ты такой странный? Голова болит?

“Вот так всегда, — в отчаянии подумал Робер, — он всегда заставляет всех плясать под свою дудку. И мы это делаем, лишь бы ему угодить! Сколько ж можно!”

Он вздрогнул, почувствовав на себе пристальный взгляд. Возле кухонной двери стояла незнакомая ему молодая женщина весьма яркой внешности — черноволосая, синеглазая, с пухлым алым ртом. Руки она держала невинно сложенными на животе с заметной уже беременностью, но выражение лица было острое и дерзкое. Странная служанка, подумал Робер, и зачем только матушка взяла такую!

— Можно вас на пару слов, молодой сеньор? — спросила беременная красотка.

— Конечно. Тебе что-то нужно? — удивлённо ответил Робер.

Она молча поманила его в темноту под лестницу.

— Я вам могу помочь в вашем деле, — полушёпотом сказала женщина.

— Как?

— Знаю я один секрет касаемо вашего отца. Штука весьма грязная и нехорошая, которую он скрывает от вашей матери. Если вы его этим припугнёте, мигом разрешит вам жениться на вашей мадам.

Робер ошеломлённо уставился на странную красавицу. Растерянно спросил:

— Кто ты такая? Я никогда тебя раньше не видел.

— Маргарита Саже, — представилась она с таким видом, точно говорила “дочь короля”. — Меня ваши родичи взяли в плен, когда захватили шайку Тео. Ну, это они вам рассказывали. Я — жена Тео. Вот из-за этого помиловали.

Маргарита положила ладонь на живот. Робер вскинул подбородок и спросил с такой ледяной надменностью. что на миг стал невероятно похож на Окассена:

— И ты думаешь, что я стану вступать в сговор с женой бандита против своего отца?

— Ну, как хотите, — презрительно сказала Маргарита. — Тогда я вашей мадам продам этот секрет. Она-то видно, женщина умная. А у вас, как у всей вашей породы, спесь мозги застилает.

Она собиралась уже выйти из-под лестницы, когда Робер ухватил её за руку:

— Стой Сколько стоит твой секрет?

— Сто ливров, — не раздумывая, ответила Маргарита.

— Ты с ума сошла? — усмехнулся Робер. — Это доход со всего имения Витри за полгода. Дам один ливр или ничего не дам, я всё равно твоим секретом пользоваться не стану. И моя жена тоже.

— Зачем тогда платите? — недоверчиво спросила Маргарита.

— Не твоего ума дело. Ну, давай! Ливр или ничего?

Маргарита протянула руку, получила монету и бесцеремонно проговорила:

— Ваш отец хотел изнасиловать Дезире. Я его треснула молотком по башке, и спасла девчонку. В тот же день третий волчонок сбежал с ней.

— Какой волчонок? — растерянно спросил Робер.

— Ну, третий сын, тот блудливый поганец, который больше всех на отца смахивает.

Робер пристально посмотрел на Маргариту.

— И ты думаешь, я поверю в такой бред? Чтоб мой отец покусился на девочку, которая ещё почти ребёнок? Фу, ну и дура ты, Саже, сразу видно — бандитская шлюха.

Он вышел из-под лестницы и поспешил во флигель, к братьям.

Мадам де Розье приехала на следующее утро, едва Витри закончили завтрак. Маленький Бернар, которого она привезла с собой, сразу помчался к Роберу и тот, подхватив его на руки, несколько раз подкинул в воздух и поймал.

— А меня! — ревниво закричал малыш Тибо.

Робер и его подкинул пару раз, но потом поспешил обнять мадам де Розье.

— Я ужасно соскучился по тебе, милая!

— Всего одна ночь прошла! — со смехом ответила она.

— Это была самая мучительная ночь в моей жизни.

Мадам де Розье ловко вывернулась из его рук, показав глазами на детей.

— Будь благоразумен, любовь моя! А как тут дела?

— Всё так же, — вмиг помрачнев, сказал Робер. — Вчера разговаривал сквозь зубы, сегодня вообще молчит.

— Ну, со мной не промолчит! — уверенно проговорила Моника.

Она пошла поднялась на крыльцо, вошла в прихожую, скинула на руки Роберу свой бобровый плащ.

— Посмотри, — спросила она, проведя ладонью по своему платью. — Подойдёт?

— Ты во всём красивая, ангел мой! — воскликнул он.

— Я знаю, — усмехнулась она. — Ну, а для него подойдёт?

— Думаю, да. Но лучше бы ты отказалась от этой идеи, Моника. Я опасаюсь, что он начнёт тебя оскорблять, — с тревогой в голосе сказал Робер.

— Ничего, как-нибудь стерплю, — спокойно ответила мадам де Розье и пошла напрямик в трапезную.

Там уже убрали со стола и предавались приятной беседе. Николетт и Даниель сидели у камина с шитьём, Окассен с шевалье де Марбо и сыновьями болтали за столом об охоте.

При виде гостьи Николетт вскочила и крикнула служанкам, чтобы принесли вина и сладостей. Но Моника быстро обняла её и сказала, нарочно громко:

— Я ненадолго, дорогая мадам Николетт! Заехала только поговорить с шевалье де Витри.

Услышав своё имя, Окассен вздрогнул, но тут же отвернулся, словно не видя мадам де Розье. Нисколько не смущаясь, она подошла к нему вплотную.

— Доброе утро, мессир!

Он промолчал, глядя в сторону. Моника проговорила насмешливо:

— Вчера за обедом мадам Николетт говорила, что вам предлагают заниматься обучением будущих рыцарей? По-моему, не стоит. Разве настоящий рыцарь сидит, не предлагая даме сесть?

— Да, если дама того заслуживает дурным поведением, — по-прежнему не глядя на Монику, ответил Окассен.

Николетт сделала всем присутствующим быстрый знак, и они поспешили выйти из трапезной. Окассен встал и хотел последовать за сыновьями, но мадам де Розье преградила ему дорогу.

— Отойдите по-хорошему, сударыня, — нервно проговорил он. — Иначе мне придётся отодвинуть вас силой.

— Ого! Да вы ещё грубее, чем я думала, — воскликнула она. — Ну, давайте, оттолкните меня или что вы там собираетесь сделать. А я подам на вас в суд за оскорбление. Так и будем цапаться до бесконечности, и вам волей-неволей придётся со мной общаться.

— Да что, чёрт побери, вам от меня нужно! — заорал Окассен.

— Чтоб вы, сто чертей вам в пасть, поговорили со мной! — в тон ему крикнула Моника.

Окассен смерил её презрительным взглядом.

— И вот эта хамка претендует на то, чтобы выйти за моего сына?

— Слава Богу, он уродился характером в свою прекрасную мать, а не в того хама, что стоит передо мной, — ответила Моника.

Окассен даже кулаки сжал от ярости, но мадам де Розье усмехнулась и положила ладонь на рукоять кинжала, висевшего у неё на поясе:

— Даже не вздумайте, сударь! Мой бывший супруг как-то осмелился замахнуться на меня. Так и ходил потом со шрамом через всю рожу.

— Вы ничего не добьётесь, — дрожащим от ненависти голосом сказал Окассен. — Мой лучший сын не достанется вам, подлая женщина.

— Очнитесь от ваших грёз, мессир де Витри, — почти ласково проговорила Моника. — Ваш лучший сын уже достался мне. Он взрослый, и не нуждается в вашем разрешении на брак. Я уже велела аббату в своём приходе сделать оглашение о свадьбе. Через три недели мы обвенчаемся, хотите вы того или нет.

— Я всё равно никогда не признаю этого, — с яростью проговорил Окассен.

— И кому от этого будет хуже? — уже без усмешки сказала мадам де Розье. — Вы уже потеряли одного сына, который сбежал от вас за тридевять земель. Теперь добровольно отказываетесь от своего первенца. Мать и братья не лишатся Робера, мы просто будем видеться у меня в Розье. А вас не станем приглашать. Вы не узнаете о будущих победах своего сына, не сможете гордиться им, когда он станет маршалом Франции, и внуков своих не увидите. Конечно, при вас останется ваша спесь, очень ценное достояние, ну, так и оставайтесь с нею.

Она отвернулась и пошла к двери.

— Как мой добрый благородный сын мог полюбить такую наглую бессовестную бабу? — в спину ей сказал Окассен.

Моника обернулась и улыбнулась дерзко, как подросток.

— Ну, полюбила же ваша добрая жена такого бессовестного наглеца, как вы! — сказала она. — Наверное, природа так смешивает, чтобы уравновесить добро и зло.

Она вернулась к столу, спокойно взяла кувшин с вином, налила в два кубка. Им подала один из них Окассену.

— Выпейте, мессир, а то вид у вас как какой-то бледный.

— У вас тоже не слишком довольный вид сейчас, сударыня! — огрызнулся он.

Но кубок взял и выпил залпом. Моника последовала его примеру, что снова вызвало у Окассена возмущённую гримасу,

— Нет, скажите по чести, что вас во мне не устраивает? — спросила Моника, садясь на край стола. — Я красивая, богатая, молодая, из знатного рода. Кстати, я проверила по хроникам, наши предки даже воевали вместе в первом крестовом походе. Что не так?

Окассен молчал, только зубы стиснул.

— То, что у меня ребёнок есть — так это отличное доказательство, что я не бесплодна.

— Я просто поражаюсь вашему нахальству, мадам! — воскликнул Окассен.

— Да бросьте, я такая только с нахалами. С Робером я очень ласкова, — со смехом сказала Моника.

— Не сомневаюсь, — проворчал он.

— Особенно в постели.

Окассен с силой ударил кубком о стол.

— Вы переходите все границы, мадам! Или у вас никаких приличий не осталось? Расселись тут на столе, как в кабаке, вино хлещете да ещё гадости всякие рассказываете!

— Ладно-ладно, — засмеялась Моника. — Ради вас я пересяду на лавку. Как вы думаете, пятьдесят гостей для скромной свадьбы — это достаточно? Робер не помнит всех родственников с вашей стороны, которых следует пригласить, чтобы не обиделись на всю жизнь.

— Я сам их всех не помню, — хмуро ответил Окассен . — Это лучше поручить моей матери.

— Пир сделаем у меня, в Розье, там места больше. Вы когда-нибудь бывали там?

— Кажется, да, но очень давно. А сколько гостей будет с вашей стороны?

Мадам де Розье не успела ответить. Вбежал маленький Лоранс, весь в снегу, с ярко-розовыми с холода щеками:

— Батюшка, пойдёмте скорее! Там Бланка и Реми приехали!

Глава 48. Виновник должен раскаяться

Казалось, сам воздух в доме переменился. Последние остатки серой грусти развеялись, на всех лицах сияли улыбки. Реми обнимал мать, а Бланку чуть не растерзали на радостях. Она сидела между Окассеном и Николетт, и даже говорить не могла от счастья. Голова её лежала на плече у отца, а руки — в ладонях мачехи.

— Ты так похудела, детка! В чём душа держится! — с тревогой говорила Николетт.

— И выросла! — воскликнул Робер. — Раньше доставала мне головой до подбородка, а теперь выше.

— Я тоже в своё время выросла после замужества на длину мизинца, — с улыбкой сказала мадам Бланка. — А девочка — вылитая моя копия.

Урсула пожаловалась своим обычным мрачным тоном:

— Они почти ничего не ели, ни Бланка, ни Реми. Сначала он в лихорадке маялся, а она переживала, а потом эти твари понаехали, отродье баронессы Рюффай…

— Да, расскажите нам об этом! — живо спросил Окассен. — Что сказали ваши адвокаты, зять?

— Завещание отца полностью законно, — спокойно ответил Реми. — Конечно, мои братья и сёстры сильно возмущались. Отец всё оставил мне и Бланке, даже все фамильные драгоценности, из-за чего особенно негодовала мачеха.

— А за это кольцо вообще чуть войну не развязали! — усмехнулась Бланка, показав палец с бриллиантом величиной с вишню. — Я бы отдала его без малейшего сожаления, но друг покойного барона сказал нам, что это стоит немыслимых денег, и притом обладает волшебными свойствами. Ну, в последнее я не верю, конечно…

— Нет-нет! — с серьёзным видом возразила мать Реми. — Этот камень, правда, даёт какую-то силу. У женщины, которая его носит, ни один ребёнок не умирает до совершеннолетия. Мадам Розальба носила его, и все её дети выжили. А это ведь так редко бывает…

— У нас все дети до сих пор выживали без всякой магии, благодарение Господу, — сказала Николетт, и перекрестилась.

Реми стал перечислять всё, что досталось им с Бланкой по завещанию — драгоценности, серебряные сервизы, дорогое оружие и доспехи, три тысячи ливров золотыми и серебряными монетами, а также два дома и доходы с торговых рядов в Париже.

— Четвёртую часть дохода от торговли и домов я должен выплачивать матушке, так сказано в завещании, — сказал он.

Даниель тут же запротестовала.

— Мне ничего не нужно из денег барона, — сказала она, страшно покраснев. — Пожалуйста, оставь всё себе, сынок.

— А почему бы нет, мадам де Марбо?— спросил Окассен. — Расценивайте это как возмещение за нанесённое вам бесчестье.

— Мой отец определил, как нельзя точнее, — сказала Бланка. — Это по праву ваши деньги, а нам и так много всего досталось.

Реми сказал, что больше не хочет возвращаться в Рюффай. Они с Бланкой собирались переехать в Орлеан, где хотели купить себе дом.

— Возможно, позже я найду себе должность при дворе, — добавил Реми. — Но сейчас в Париже неспокойно. Говорят, после убийства герцога Орлеанского столица похожа на разворошённый муравейник.

— И Орлеан ближе к нам, — сказал Окассен. — Если честно, я хотел бы видеться со своей любимой дочкой чаще.

Бланка подскочила на месте и поцеловала его в щёку. И быстро спросила:

— Но мы хотели до весны пожить здесь, чтобы Реми окончательно выздоровел перед переездом. Вы не возражаете, батюшка?

— Зачем ты спрашиваешь, детка? — вместо мужа ответила Николетт. — Это твой родной дом, вы можете остаться тут хоть навсегда!

Женщины отправились на кухню, чтобы приготовить постный ужин. Моника де Розье заглянула туда и сказала вежливо:

— До свиданья, мадам Николетт! Я поеду домой. Мальчика, если вы не возражаете, оставлю здесь, Робер привезёт его вечером.

— Как, а на ужин вы разве не останетесь? — огорчённо спросила Николетт.

— Не могу, простите, нужно заниматься делами имения. Завтра приеду прямо рождественскому обеду.

— Как я поняла, вы уладили наши недопонимания?

Голос Николетт прозвучал настороженно, но Моника ответила ей озорным смехом.

— Ваше недопонимание решило, что я — последняя дрянь в этом мире, но смирилось с мыслью о свадьбе.

Она впорхнула на кухню, быстро поцеловала Николетт в щёку и помахала рукой:

— До завтра, матушка!

Едва за ней закрылась дверь, Урсула спросила:

— Неужели эта девчонка сумела переупрямить Окассена?

— Робер говорил, что у неё очень твёрдый характер, — ответила Николетт. — И я очень рада, что всё это разрешилось по-хорошему.

Посмотрев краем глаза на Урсулу, Николетт тихо добавила:

— Теперь лишь об одном надо молить Бога — чтобы Тьерри и Дезире благополучно добрались до Венгрии. Знаешь, подруга, я до сих пор не понимаю, почему они сбежали. Тьерри даже не разговаривал с Окассеном о женитьбе на Дезире. Насколько я знаю, сама Дезире не хотела идти за него из-за ребёнка Лулу.

— И я не понимаю, — задумчиво сказала Урсула. — Голоса мои молчат, вещих снов нет. Странно всё это.

Тут в кухню вспорхнула смеющаяся Бланка.

— Смотрите, что я нашла в своей спальне!

Она положила на стол тяжёлый молоток для отбивания мяса.

— Интересно, что вы там отбивали? Подушки?

Она схватила с блюда пару пикулей и тут же сгрызла, потом утащила из-под руки у Николетт горсть солёных оливок.

— О, тебя тянет на солёное, крошка? — радостно спросила Николетт. — Неужели это то, что я думаю?

— Вовсе нет! — сердито ответила Бланка. — Я всегда любила солёное, разве вы забыли, тётушка?

— А почему ты обижаешься? — ласково спросила Николетт. — Даже если бы это было правдой, что тут плохого?

— Потому что надоело, все об этом спрашивают. Ничего у меня нет, и не больно-то охота!

— Может, и к лучшему, — проворчала Урсула, когда Бланка ушла. — Пусть попозже забеременеет, когда окрепнет. Таз у неё узкий, словно у мальчишки, роды будут тяжёлые. Как я её рожала, врагу не пожелаю!

А Бланка и Реми лежали одетые на кровати, жевали оливки и читали повесть, которую Бланка закончила как раз перед отъездом из Рюффая. Вернее, Реми читал вслух, а Бланка слушала и настороженно наблюдала за выражением его лица.

— Принцесса и её подруга Изабелла чудесно проводили время вместе — охотились на грифонов, купались в реках из жидкого рубина и сапфира, сбивали стрелами звёзды небесные. Но прошло полмесяца, и принцесса из девушки обратилась в юношу. Природа внушила ей непреодолимую страсть к Изабелле, и она вожделела свою подругу, как мужчины вожделеют женщин. Тогда принцесса приехала на встречу с Изабеллой в мужской одежде и назвалась именем своего брата, принца Террина…

Реми оторвался от чтения и посмотрел на Бланку, словно увидел её впервые.

— Это очень необычный сюжет! Ни в одном романе я не встречал подобного. Но ведь такого, кажется, не бывает?

— Какого? — глухо спросила Бланка, глядя на оливку, которую теребила в пальцах.

— Чтобы одна девушка любила другую. Я знаю, что мужчины иногда вступают в противоестественные связи друг с другом…

— Что? — в ужасе спросила Бланка. — Это каким же образом?

— Ну, через другие отверстия тела, — смущённо сказал Реми.

— О, боже, — пробормотала она. — Помнится, мы с тобой говорили об этом, и ты сказал, что тебя тоже иногда влекло к мужчинам, например, к Роберу. Неужели ты пошёл бы на такое?

— Конечно, нет! — воскликнул Реми. — Знаешь, думать и делать — это разные вещи. И я не такие гадости представлял, а что-то вроде…

— Вроде чего? — испуганно спросила Бланка.

— Как мы с тобой играли до свадьбы. Поцелуи, прикосновения…

Бланка с облегчением вздохнула.

— Ладно, читай дальше.

— От имени своего брата принцесса призналась в любви Изабелле. Она усыпила внимание прекрасной девы красноречием, шутками и комплиментами, а потом сбила на грех. Дьявол подсказал принцессе, как заменить естественное соитие извращённым обманом. Она целовала подругу, со всей страстью ласкала её руками, чем погрузила Изабеллу в омут сладчайшей похоти. Сама же принцесса получала наслаждение лишь от того, что крепко прижималась к боку или бедру подруги. И каждое такое соитие становилось для обеих девушек подобием смерти — короткой, яростной и обжигающе сладкой…

Реми оторвал взгляд от пергамента и изумлённо посмотрел на жену. Её лицо горело то ли от стыда, то ли от странного возбуждения. Реми осторожно взял её за руку, и пальцы из сплелись, словно сами собой.

— Ты об этом хотела рассказать мне, детка?

Она кивнула. Говорить не могла — в горле стоял острый комок.

— И когда это было?

— Когда ты уезжал в поход, — еле слышно выговорила Бланка.

Реми погладил её по щеке и, взяв за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.

— Не мучай себя, любовь моя! Я нисколько не сержусь. Это даже и не измена. Какой-то демон овладел твоим разумом, не иначе.

— Да, да! — быстро проговорила Бланка. — Всё время, сколько это длилось, примерно недели две, я чувствовала ужасные муки стыда. Как будто мой разум раскололся на две части, и они боролись друг с другом.

Реми обнял её, прижал к себе и тихо засмеялся.

— Как бы то ни было, но описано невероятно соблазнительно! Как жаль, что сейчас пост!

— Ничего, любимый! — нежно сказала Бланка, запуская пальцы в его волосы. — Завтра пост кончится, и мы утолим, наконец, свой голод!

Семейство Витри проснулось до рассвета, чтобы отправиться к заутрене. Николетт не хотела будить младших детей, но Окассен сказал, что к мессе должны поехать все, кроме годовалого Алара.

В темноте вышли толпой во двор, где уже дожидались слуги с факелами. Когда распределяли, кто возьмёт к себе на седло малышей, во двор на полном скаку влетел всадник.

— Кто это? — настороженно спросил Окассен.

— Робер вернулся из Розье, — сдержанно ответила Николетт.

Окассен промолчал. Он ехал первым, не считая Жака, который скакал впереди, освещая дорогу факелом. До самой церкви глава семейства не сказал ни слова, даже Николетт и маленькому Лорансу, которого вёз впереди себя. Но у входа в церковь вдруг обернулся к Роберу и сказал негромко:

— Подойди сейчас к аббату, сынок, скажи, чтобы сделал оглашение насчёт твоей свадьбы.

Робер так и засиял от счастья. Окассен сохранял серьёзный вид, но в глазах его больше не было холода.

Рождественский пир удался на славу! И неудивительно — весь день женщины жарили, тушили, месили тесто и взбивали крем. Даже Бланку усадили перебирать изюм для пирога, даже бабушка снизошла до кухни, куда почти никогда не заглядывала, и вызвалась нарезать зелень для соуса.

Каждые пять минут кто-нибудь из мальчиков заглядывал в кухню и спрашивал:

— Скоро обед?

— Дети, перестаньте морочить мне голову! — весело отвечала Николетт. — А то рассержусь и налуплю вас грязным полотенцем!

В трапезной уже установили второй стол, за который лишь в самых торжественных случаях, усаживали слуг. Окассен сам сходил в погреб за лучшим вином, привезённым из города.

— Батюшка, а мы будем угощать вином крестьян? — спросил Робер.

— Конечно, сынок! Как хорошо, что ты мне об этом напомнил! Давай выкатим вот эти две бочки!

Бланка тихонько подозвала Реми, и они поспешили наверх, где их уже ждала нянька со свечой.

— Давайте быстрее, пока эти сорванцы не вернулись! — заговорщическим шёпотом сказала она.

Реми принёс из спальни мешок, и они втроём принялись раскладывать подарки под подушки малышам.

Потом так же бесшумно перебежали в родительскую спальню и оставили подарки там. Дальше Бланка сама заскочила в комнату бабушки. Если детям были оставлены засахаренные орехи, леденцы и коврижки, то взрослые получили деньги — женщины по десять ливров, Окассен — пятнадцать.

— А это тебе, Мари! — сказала Бланка, вручая няньке серебряную монету.

— Ещё Лулу! — напомнил Реми.

Они посетили и каморку Лулу, оставили там серебряный ливр. Следовало ещё посетить флигель братьев, но тут за окном раздался страшный треск и грохот. Туча серебряных искр взметнулась за оградой, восторженно завопили множество голосов.

— Что там такое? — спросила Бланка, распахнув окно.

— Робер и Дени шутихи взрывают! — ответил братец Мишель.

— А ты почему не с ними? — спросила Бланка.

— Они дали мне одну штуку, я хочу во дворе поджечь!

Бланка и Реми бросились вниз и, отведя Мишеля подальше от сараев, вместе с ним рванули шутиху. Пороховой дым смешивался с ароматом сладкого пирога из кухни и запахом смолистых можжевеловых дров, которыми Николетт топила сегодня очаг в трапезной.

Раздались новые крики от ворот. В них въехала удивительная процессия — пара, наряженная Святой Девой и Иосифом Плотником. На руках у Марии даже был настоящий младенец в пелёнках. За ними ехали три волхва в коронах из золочёных веток — один чернокожий то есть, вымазанный сажей, второй с фальшивой белой бородой до пояса, а у третьего под короной был намотан шёлковый тюрбан.

— Ого! Это настоящие? Из Библии? — с восторгом спросил девятилетний Кантен.

Но следом за процессией скакал белый конь под малиновой попоной, на котором сидела смеющаяся мадам де Розье. Она была наряжена ангелом — в белом плаще с крыльями из настоящих перьев. На седле перед собой она везла своего сына, одетого чертёнком с рожками и длинным изогнутым хвостом.

— Матушка, а почему нам не сделали наряды? — обиженно крикнул малыш Тибо. — Я тоже хочу корону, и крылья, и рожки!

— Прямо всё сразу? — смеясь, спросила Николетт.

— Рождество празднуют двенадцать дней, сынок! — спокойно ответил Окассен. — Сделаем и вам.

Робер повёл своего “ангела” в дом, где она сбросила плащ с крыльями и осталась в платье из зелёного бархата с длинными рукавами и отложным воротником из фламандского кружева.

— Прекрасно выглядите, дорогая! — воскликнула Николетт.

Моника не успела вернуть комплимент. Прямо под ноги ей грохнулась Лулу, как оказалось, в глубоком обмороке. Поднялась суета, распахнули окна, забегали вокруг пострадавшей. Окассен сам отнёс её на руках в каморку. Урсула сказала, что вид у Лулу нехороший — лицо и руки отёкшие, а сама слишком худая для пятого месяца.

— Ты хоть что-то ешь, девчонка? — строго спросила она.

— С тех пор, как мессир Тьерри уехал, она толком и не ест, — пожаловалась нянька. — Только ноет целыми днями.

Внизу зазвонил колокол — сигнал, что пора идти к столу.Лулу велели лежать, пообещав принести ей лакомств прямо в постель. Но она захныкала, что хочет в Рождество сидеть вместе со всеми.

— Я что, нанимался целый праздник таскать эту соплячку? — усмехнулся Окассен, но снова понёс Лулу по лестнице, теперь уже вниз.

— Что ж, бывают такие типы, что предпочитают малолеток! — сказала ему вслед Маргарита.

Окассен не расслышал, а Урсула обернулась и пристально посмотрела на Маргариту.

— Это ты к чему?

— Говорю, что думаю! — надменно проговорила та, и поспешила вниз.

Только сели за стол, и даже не успели ещё прочесть праздничную молитву, как в дверь постучали.

— Мессир, тут к вам человек! — крикнул один из крестьян, угощавшихся вином у ворот имения.

“Человек” оказался бродячий ремесленник, из тех, что ходят по домам и шьют на заказ меховые плащи и шапки. Он протянул Окассену пергаментный свиток без печати, перевязанный просто верёвочкой. Николетт вздрогнула, Бланка испуганно сжала руку Реми.

— Откуда это? Кто тебе дал? — недружелюбно спросил Окассен.

— Купцы знакомые. Их просили это передать господа, встретившиеся в итальянских землях. Они довезли письмо до Шароле, а дальше мне поручили, так как я собирался в вашу сторону.

Окассен развернул письмо, быстро пробежал глазами. Лицо его вмиг просветлело, и он начал читать вслух:

“Дорогая матушка! Пишет вам ваш сын Тьерри. Нижайше прошу прощения за то, что сбежал из дома и увёз с собой Дезире. Видит Бог, я этого не хотел, но обстоятельства, о которых вы уже знаете, вынудили. Мы с Дезире чувствуем себя прекрасно. Сейчас держим путь в Венгрию, к родственнику, о котором вы мне рассказывали. Полпути уже проехали, с Божьей помощью к Рождеству будем у цели. Надеемся, что дядя поможет нам обвенчаться. Тогда мы сможем вернуться во Францию, если, конечно, виновник наших злоключений раскается и исправит своё богопротивное поведение. На этом прощаемся. Благослови Бог вас, матушка! Передайте от нас привет бабушке, семейству Маризи, всем нашим братьям и сестрице Бланке с супругом.

Любящие вас, Тьерри и Дезире“.

— Ничего не понимаю, — сказала Николетт, — о каких обстоятельствах я знаю? Какой виновник должен раскаяться?

Глава 49. Юные путешественники

Рассветы в южных землях совершенно бесподобные — с кремово-розовым небом и запахом абрикосов даже в середине зимы. Тьерри чувствовал этот тонкий дразнящий аромат, едва открывал с утра ставни. Ну и что, что они выходили в узкий переулок, весь состоящий из камня — каменные стены домов, каменный колодец, вымощенная булыжником мостовая. Аромат фруктов, лета, счастья не могло заглушить даже скопление лошадей и ослов в конюшне постоялого двора.

Тьерри быстро умылся, оделся, причесался и на цыпочках, чтобы не разбудить Дезире, вышел из комнаты. Хотя она и спала в отдельной кровати за плотно задернутым пологом, но могла проснуться даже от звука шагов. А стоило Тьерри увидеть её на подушках, с распущенными волосами и нежно-розовыми со сна щёчками, вся кровь у него кипела, заглушая слабые призывы разума.

В первые дни путешествия он не выдерживал и бросался целовать её, но Дезире тут же начинала плакать.

— Я не буду делать это без венчания! Не заставляй меня! Ты обещал, что всё будет, как положено!

Пару раз Тьерри заходил в церкви и разговаривал с аббатами. Но они тут же отказывались, едва узнавали, что он приезжий в этих местах и не может привести старших родственников. В одном селе священник, правда, согласился, но потребовал за венчание пятьдесят ливров.

— А почему так дорого? — возмутился Тьерри. — Везде стоит пять су!

— А почему вы без родителей? — ехидно спросил аббат, напоминавший мышь своим острым носом и мелкими зубками. — Может, вы украли девицу, а теперь скрываетесь?

В конце концов, Тьерри оставил затею с венчанием до лучших времён. На постоялых дворах, где они останавливались по пути, он говорил, что Дезире — его сестра, причём, младшая. Поскольку он был на полголовы выше девушки, владельцы постоялых дворов верили.

— Я бы снял тебе отдельную комнату, — говорил он. — Но тогда это будет выглядеть странно и, притом, небезопасно. Мало ли кто вломится ночью!

Он ложился отдельно и тяжело вздыхал, чувствуя присутствие Дезире и тоскуя по ней так, словно она находилась на другом конце света. Через пару недель путешествия Тьерри начал нестерпимо скучать по Лулу, её острым плечикам, крепким грудкам и вечно горячим бёдрам. В отчаянии он как-то вышел рано утром с постоялого двора и наткнулся на соседскую служанку, шедшую за водой.

— О, какая прелесть девочка! — воскликнул он. — Дай-как я тебя провожу!

Он дошёл со служанкой до колодца, помог ей наполнить вёдра, и даже сам их понёс, что крайне удивило девчонку.

— Как же, сударь! Вы ведь, видать, из благородных! Как же вам вёдра таскать?

— Ради такой прелести я готов поступиться своей частью!

Он поболтал с нею минут десять, потом поцеловал, потом увлёк в узкий простенок между домами, где принялся тискать и шлёпать, как прежде проделывал с Лулу. Девчонка была рада такому вниманию, а ещё больше обрадовалась серебряной монете, которую Тьерри сунул ей в руку.

— Что, прямо здесь? — изумилась она.

— Ну, а почему бы нет? Здесь темно, тихо, и никого нет! — ответил он, жарко целуя её в шею.

Не дожидаясь ответа девицы, он повернул её спиной к себе и мгновенно пристроился сзади. Близость заняла меньше десяти минут, но вернула Тьерри прекрасное расположение духа.

С тех пор он так и действовал — каждое утро, пока Дезире ещё спала, выходил на улицу и искал служанку, прачку, уличную торговку, одним словом, доступную и недорогую утеху. Однажды даже забрёл в бордель, привлечённый волнующим светом красного фонаря. Там спросили подозрительно, сколько ему лет, но Тьерри без смущения ответил:

— Семнадцать. А что, кажусь моложе? Так это у нас семейное. Моему отцу тридцать пять, а больше тридцати ему никто на вид не даёт.

И дальше без малейшего смущения выбрал себе самую юную из шлюх — хорошенькую блондинку с блудливыми глазами и порочной улыбкой.

— Как пожелаете, мессир, спереди, сзади или чтоб я сверху? — дерзко спросила она.

— За свои пять денье я много чего пожелаю! — жадно сказал он. — Но давай начнём сверху, так я ещё не пробовал!

Он ушёл, когда завершился оплаченный час, оставив девицу измятой, обессиленной, сражённой наповал. Она сказала с удивлённой улыбкой:

— Сколько ж вас силы, красавчик! Жениться вам надо, а не по девкам бегать!

— Я бы рад, да не разрешают! — с довольной улыбкой ответил он.

Конечно, Тьерри чувствовал лёгкие угрызения совести перед Дезире, но потом легко убедил себя, что случайная любовь — это не измена, а что-то вроде лекарства.

— Как быть, если мне без этого так плохо, хоть волком вой?

В городе Гренобле он даже завёл “постоянную “ подружку, причём, прямо на постоялом дворе. Племянница хозяина, жившая на его попечении, оказалась на редкость распущенной и сластолюбивой девицей. Она впускала Тьерри к себе в каморку каждое утро, а бывало, что и вечером. Жили они здесь уже четвёртый день, ожидая своих попутчиков. К этому времени Тьерри и Дезире присоединились к большому каравану купцов, путешествовавших с охраной. Купцы направлялись в Константинополь, а по пути должны были проехать Неаполь, Савойю, земли Священной Римской империи и Венгрию.

— Так нам туда и надо! — воскликнул Тьерри, услышав это объяснение от начальника купеческого каравана. — Мы с сестрой едем к дяде, который живёт в Пеште.

— А сколько у вас с собой охраны? — спросил купец.

— Вот моя охрана, — ответил Тьерри, положив руку на рукоять меча.

Купец расхохотался, а следом за ним рассмеялась его люди, мирно ужинавшие в общем зале постоялого двора.Тьерри мигом ощетинился, в глазах его зажглись злые зелёные искры.

— Что смешного вы нашли в моих словах, сударь? — крикнул он.

— Сколько езжу по свету, впервые такое вижу! — воскликнул купец. — Мальчишка и девчонка едут за тридевять земель без единого слуги, и надеются на старый меч.

— Мальчишка? — яростно вскричал Тьерри, и выскочил на середину зала. — Поставьте против меня самого сильного из своих бойцов, посмотрим, сколько он продержится!

Купец лениво махнул латнику, который был, по меньшей мере, на четыре дюйма выше Тьерри. Все постояльцы с азартом принялись делать ставки, а хозяин постоялого двора завопил:

— Перестаньте, господа! Поломаете мебель, побьёте посуду, кто станет платить? А если, не дай Бог, раните щенка?

— Если я раню этого щенка, за лечение заплатит его хозяин! — крикнул Тьерри, чем снова вызвал громовой хохот зрителей.

И бросился в такую бешеную атаку, что народ одобрительно загудел, а Дезире в ужасе закрыла лицо руками. Тьерри наскакивал на латника то слева, то справа, отражал его выпады и молниеносно возвращал их, со свистом рассекал воздух прямо перед лицом противника. Не прошло и трёх минуты, как он оказался у солдата за спиной, ударил его мечом плашмя по шее, а потом пнул в поясницу с такой силой, что тот рухнул вниз лицом.

Тьерри был награждён громом аплодисментов и большим стаканом вина, который преподнёс ему сам глава купеческого каравана.

— Я потрясён, юноша! — воскликнул тот. — Приношу свои извинения! Где вы научились так биться?

— Отец научил, — переводя дыхание, ответил Тьерри. — А он трижды чемпион Орлеанского турнира, и вообще один из самых сильных бойцов в нашей провинции. Моему старшему брату только семнадцать, но он тоже выиграл турнир в прошлом году.

— Я возьму вас с собой и даже буду платить вам, как всем бойцам моей охраны, — сказал купец.

— Если бы я был рыцарем, сударь, я бы отказался от оплаты, — усмехнувшись, сказал Тьерри. — Потому что рыцари не служат торгашам. Но я ещё не прошёл посвящение, так почему бы и нет?

С этого момента Тьерри и Дезире стали частью каравана, совершая с ним длительные переходы между городами, ночуя на постоялых дворах или в деревенских домах, останавливаясь, когда купцам требовалось продать или закупить новую партию товара.

Скоро Тьерри признался мэтру Легле, главе каравана, что Дезире ему не сестра, а невеста. Они бежали из дома к венгерским родичам, чтобы те помогли им обвенчаться.

— Родители не давали вам согласия на брак? — сочувственно спросил Легле.

— Если честно, я и не спрашивал, — ответил Тьерри, краснея до ушей. — Были другие обстоятельства, о которых я не могу рассказывать — не моя тайна. Дезире угрожало бесчестие, я увёз её, чтобы защитить от позора.

Тьерри сообщил Легле также, что между ним и Дезире нет плотских отношений, потому что они только обручены, но не обвенчаны. Сначала купец не поверил, но узнав Дезире ближе, понял, что шустрый дворянский сын не обманывает. От девушки шёл к умопомрачительный свет, невидимый простым зрением, но заставляющий всех мужчин оборачиваться ей вслед с нестерпимым вожделением. Но лицо Дезире было так невинно, глаза так чисты, что не возникало никаких сомнений в её целомудрии.

Именно в Гренобле мэтр Легле заметил, что Тьерри навещает по утрам племянницу хозяина.

— А это как понять, сударь? — недовольно спросил он. — Вы увезли девушку из дома, якобы из любви к ней, а сами тут осеменяете какую-то случайную сучку?

— Между рыцарской любовью и мимолётным спариванием — такая же разница, как между чашей Грааля и ночным горшком, — ни капли не смущаясь, ответил Тьерри. — Я люблю Дезире, и когда женюсь на ней, вероятно, не стану ей изменять. Но сейчас-то мы не женаты!

— А потерпеть никак нельзя? — усмехнувшись, спросил Легле.

— Увы, сударь! Природа слишком щедро отсыпала мне мужской силы, — скорбно произнёс Тьерри. — От воздержания буквально с ума схожу и начинаю в ярости бросаться на людей.

Купец посмеялся, и больше не вмешивался в любовные дела Тьерри.

Уже на границе итальянских земель караван Легле встретил знакомую группу купцов, направлявшихся в Париж. Тьерри тотчас спросил, не смогут ли они передать письмо его матери, которая живёт трёх днях пути от Орлеана.

— Сможем, — ответил один из купцов. — Но мы будем в тех краях только через две-три недели. Если будет на то милость Господня, доберёмся к Рождеству.

— Это неважно, — сказал Тьерри. — Главное, чтобы матушка узнала, что я жив-здоров.

Он немедленно выпросил у Легле чернила, перо, пергамент и уселся писать письмо.

— А почему письмо матери, а не отцу? — спросил Легле. — Вы же рассказывали про своего отца, победителя турниров. Или он уже помер?

— Почему, живой, — сквозь зубы процедил Тьерри. — Только я на него сильно обижен, и общаться с ним пока не желаю.

Погода стояла прохладная, но сухая, безветренная, словно сама судьба посылала двум беглым подросткам чудесное путешествие, подобного которому никогда ещё не было в их жизни.

— Я ведь прежде бывал только в Орлеане, Брешане, ну и в окрестностях Витри, — заметил Тьерри, с восторгом любуясь синими горами, вершины которых блестели под солнцем от снега. — Даже и не знал, что на свете есть такие прекрасные места!

— Как же не знал? А в рыцарских романах сколько чудесных стран описано? Ты сам мне их пересказывал! — воскликнула Дезире.

Она вообще безостановочно улыбалась, наслаждаясь дивным пейзажем.

— Читать и слышать — совсем не то, что видеть, птенчик мой, — ответил Тьерри, взяв её за руку. — Это как соединять с тобой пальчики, вместо того, чтобы сплетаться ногами.

Дезире даже не рассердилась — настолько она была захвачена красотой вокруг.

— Я и вовсе нигде не была дальше Брешана, — сказала она. — Спасибо тебе, милый, что ты показал мне белый свет!

В одном из итальянских городов с ними произошло приключение, которое восхитило Тьерри, но привело в ужас Дезире. Купцы отправились по своим торговым делам, предоставив юной парочке время, чтобы погулять по улицам и вдосталь насладиться красотой здешних особняков и соборов. Они купили жареных каштанов и бродили, держась за руки, по лавочкам. Пожилой торговец с улыбкой предложил им что-то по итальянски.

— Скузи, мы не понимаем! — отозвался Тьерри. — Мы французы!

Богато одетый господин, покупавший в это время перчатки из дорогой лайки, обернулся к ним.

— Соотечественники! — добродушно воскликнул он. — Да ещё и благородного сословия, как вижу! Итальяшка предлагает вам, мессир, купить перчатки или пояс для вашей прекрасной невесты.

Дезире так мило покраснела, что торговец разразился восторженной тирадой, поцеловал кончики своих пальцев и протянул девушке широкий алый пояс.

— Подарок, подарок! — говорил он на ломаном французском.

— Нет, зачем же, я заплачу! — заспорил Тьерри.

— Берите, не стесняйтесь, — посоветовал француз. — Для них это счастье, если красивая чужеземка приходит в лавку. Это привлекает других покупателей.

На этом он распрощался с молодой парой и, в сопровождении своего слуги, покинул лавку.

Тьерри и Дезире продолжили прогулку, и скоро вновь увидели француза. Он беседовал с менялой, сидевшим в маленькой лавке на углу улицы, слуга болтался рядом, рассматривая разукрашенные фасады домов.

— Да его сейчас обворуют! — вскрикнул Тьерри, увидев, что неприметно одетый парень, стоявший позади француза, осторожно срезал с его пояс кошель.

— Стой, ворюга! — завопил Тьерри.

Он бросился на вора, но тот прыгнул в сторону, как кошка, и вмиг замешался в толпе прохожих. Тьерри помчался за ним, лавируя между людьми с невероятной ловкостью. Дезире, оставшаяся в одиночестве, кинулась к обокраденному французу с плачем:

— Воры убьют его! И что мне тогда делать?

Растерянный француз ещё не успел ничего предпринять, как Тьерри вынырнул из-за угла с довольнейшей физиономией. В руке он держал кошелёк, а на рукаве его кафтана, к ужасу Дезире, расплывалось кровавое пятно.

— Держите, сударь! — весело объявил он, вручая кошель хозяину. — Я шарахнул вора мечом по макушке. Жаль, что плашмя, поэтому городская стража забрала его и присвоила всю честь поимки себе.

— Он ранил тебя? — крикнула Дезире.

— А, нет! Это я сам на бегу ободрался об ограду, — бодро ответил Тьерри.

Француз пожелал немедленно подарить смельчаку возвращённый кошель со всем его содержимым.

— Я человек небедный, мне приятно отблагодарить юного рыцаря за храбрость.

— Я это делал не ради денег, поэтому не возьму, — заявил Тьерри. — Просто я думаю, в чужих краях соотечественники должны поддерживать друг друга.

— Когда вернётесь во Францию, непременно напишите мне, — сказал он. — Меня зовут барон де Рьом, мои владения в графстве Клермон, а сам граф де Клермон — мой старший брат. Мы сумеем ответить вам добром за добро, у нас много влиятельных родственников.

Барон пригласил юную пару в ближайшую тратторию, где угостил их хорошим обедом и вином. Пока жена хозяина обмывала и перевязывала Тьерри рану, де Рьом рассказывал, что приезжал в Италию на аудиенцию к папе римскому.

— Ой! — восторженно пролепетала Дезире. — Неужто вы правда видели наместника Бога? И какой он?

— Справедливый, — уверенно ответил де Рьом. — Я просил у него развода с женой и получил дозволение.

— Как? — изумлённо спросил Тьерри. — Разве разводы разрешаются?

— В отдельных случаях — да, — со вздохом сказал барон. — Но не дай Бог кому столкнуться с такими случаями. Видите ли, моя жена сумасшедшая, она безумна уже много лет, и детей у нас нет.

— Интересно, — заметил Тьерри, когда они уже распрощались с бароном де Рьом, и шли к себе на постоялый двор. — Значит, с сумасшедшим супругом можно развестись?

Дезире испуганно посмотрела на него. Тихонько спросила:

— Ты думаешь о своей матушке и отце?

— Ну, да, — глухо произнёс Тьерри. — Если бы я был на её месте и узнал о случае с тобой, но ни минуты не колебался бы!

Дезире покачала головой.

— Во-первых, у твоих родителей, в отличие от барона де Рьома, есть дети. А во-вторых, мадам Николетт слишком любит его, Мне кажется, она простила его за случившееся.

Тьерри молчал.

— Даже я уже простила, — продолжила Дезире. — Он в припадке был, в безумии. Называл меня Николетт, то есть, не понимал, кто перед ним.

— А я не простил, — упрямо сказал Тьерри. — И не заступайся, ты меня не убедишь!

Глава 50. Слуги останутся дома

Все сыновья Витри поочерёдно дежурили на башенке, чтобы подать сигнал, едва лишь на горизонте появятся всадники. Тем временем во дворе нетерпеливо постукивали копытами осёдланные кони. Каждому из них слуги вплели в гривы по семь серебряных роз, сшитых из парчи. На создание роз ушла целая неделя, и трудились над ними все женские руки имения Витри. Придумала это мудрёное украшение Николетт, она же горько сокрушалась, что не поехала в Розье, чтобы самолично украсить трапезный зал и спальню новобрачных.

— Ну, такой обычай, дочь, — спокойно отвечала свекровь. — Свадьбу всегда устраивают в доме невесты.

— Но я всё равно ничего не делаю, могла бы съездить и украсить там всё, — вздыхала Николетт.

Она с утра нарядила сыновей, сделала причёску Бланке и напоследок переоделась сама. Увидев Николетт на крыльце, все дружно ахнули — в своём черном бархатном платье с серебристыми рукавами она выглядела ослепительно.

— Матушка, вы прямо как королева! — воскликнул Дени.

На губах её появилась застенчивая, но счастливая улыбка.

— Спасибо, сынок, — сказала она. — Кто сейчас на башне?

— Бланка и Реми, — сказал малыш Тибо. — Реми сказал, что подудит в рожок, когда увидит.

Николетт кивнула и вернулась в дом. Окассен вышел из трапезной, увидел её и на миг остолбенел.

— Как ты хороша, свет мой!

Николетт снова улыбнулась радостно. И пожаловалась:

— Мне совершенно ничего не дали делать, вот и осталось только наряжаться самой.

Окассен шагнул к ней, взял за обе руки и притянул к себе.

— Ну, и замечательно! Ты достойна того, чтобы украшать только себя.

Он обнял её за талию и впился в губы долгим поцелуем.

— Как же я тебя люблю! Никого на свете мне не надо, кроме тебя!

— Спасибо, милый, — еле слышно ответила она.

А Берта, выглянувшая в дверь кухни, живо юркнула назад. И пробормотала на ухо Коршуну:

— Бедная мадам, она и не знает.

Сказано было негромко, но Робер, который за пять минут до того зашёл напиться, обернулся и пристально посмотрел на служанок. Они тотчас притворились страшно занятыми, загремели горшками, хотя обеда сегодня готовить вовсе не предполагалось.

Робер вышел из кухни и увидел в прихожей родителей, которые уже не целовались, но по-прежнему нежно держались за руки.

— О, как вы прекрасно смотритесь вместе! — весело воскликнул он.

И это была чистая правда. Николетт снова подобрала наряды для себя и мужа в одинаковых расцветках — чёрный и серебряный, что очень подходило к их светлым волосам.

— Но ты сегодня лучше всех, сынок, — ласково проговорила Николетт. — Иди к нам, ангел мой!

Она поцеловала Робера в левую щёку, а Окассен — в правую. Потом Николетт ещё раз причесала сына и сама надела на него берет с серебряными перьями.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Конечно! У меня много было в жизни счастливых дней, но этот — самый лучший! — с неподдельным восторгом ответил Робер.

Николетт с облегчением вздохнула.

— Когда ты ещё был у меня в животе, я поклялась, что сделаю тебя счастливым, что бы ни случилось.

— Значит, клятва исполнена! — заключил Робер.

И тут на крыльце радостно загалдели, дверь распахнулась, и мальчики хором крикнули:

— Едут!

Окассен и Николетт поспешно набросили плащи и побежали во двор. От башни мчались Бланка и Реми, тоже одетые в чёрное с серебряным. Впрочем, эти цвета повторялись в одежде всех членов дома Витри, даже слугам выдали черные с серебром шапки и платки.

Поехали длинной кавалькадой, как заранее распределила Николетт. Впереди — Робер на вороном коне, которого для таких целей позаимствовали из конюшни замка Гюи. Дальше парой Окассен и Николетт. За ними — Дени и мадам Бланка, державшие на сёдлах впереди себя Лоранса и Тибо. Затем Бланка и Реми, Мишель и Франсуа Маризи, да спиной которого сидел девятилетний Кантен, шевалье де Марбо и Даниель, Урсула и её муж Дамьен. Кавалькаду замыкали Жак с сидевшей позади него Лулу и нянька с малышом Аларом. Остальные слуги должны были прийти в церковь пешком.

У развилки дорог семейство Витри встретились со второй процессией. Первой скакала на своём белом коне Моника де Розье, одетая в огненно-красный плащ, отделанный мехом белой ласки. На голове у неё был золотой венчик с прозрачной вуалью, а волосы под ней — свободно распущены по спине.

— Вот! Если б я знала, что она будет с распущенными волосами, я бы тоже так поехала! — с досадой воскликнула Бланка.

— Эта женщина делает всё, чтобы опозориться на веки вечные, — сквозь зубы пробормотал Окассен.

Николетт строго посмотрела на него, и он тотчас смолк.

Церковь уже была битком набита народом — многочисленные родственники мадам Бланки, соседи-дворяне, а том числе, шевалье де Люссон с дочерью и племянниками. Всю заднюю часть церкви заполнили крестьяне. Робера все любили, поэтому радостно кричали:

— Благослови вас Господь, мессир Робер!

— Счастья вам!

Робер улыбался и бросал в толпу мелкие монеты. Окассен и Николетт тоже бросили по горсти.

Моника де Розье была круглой сиротой. К ней приехали только пара дядей, старший из которых повёл невесту к алтарю, а также двое женатых братьев с семьями.

В церкви Моника сбросила свой алый плащ и пошла навстречу жениху в ярко-зелёном платье с модным треугольным вырезом.

— Ещё и платье зелёное! — возмутился Окассен. — Она решила сегодня упасть на самое дно?

— А что тут плохого? — удивлённо спросила Бланка, услышавшая эти слова.

— Ярко-зелёный — это непристойный цвет, — объяснил Окассен. — Он означает “Я готова отдаться на траве”.

— Сейчас зима, травы нет, — сказала Николетт. — Прекрати ворчать, прошу тебя! У нашего сына праздник!

Венчание прошло без сучка, без задоринки. Поцелуй новобрачных встретили дружными рукоплесканиями и криками: “Слава Витри!”. Робер повёл Монику за руку по приходу, и две крестьянские девочки бросали им под ноги зерно, которым по причине зимнего времени заменили традиционные цветы.

Выходя с женой из церкви, Робер заметил снаружи Маргариту Саже. Она стояла в стороне от веселящейся толпы и беседовала с крестьянином средних лет, которого Робер прежде не видел.

“Может, слуга кого-то из гостей?”— подумал он.

Но ему не понравилось, что мужчина немедленно оторвался от Маргариты и пошёл вниз с церковного холма.

— Что-то случилось, милый? — встревожилась Моника, заметив, что Робер следит взглядом за незнакомцем.

Тот отвязал у коновязи бурого осла, сел на него верхом и затрусил к большой дороге.

— Не нравится мне, что эта бандитская подружка шепчется с незнакомцами! — негромко сказал Робер.

— Я бы на месте твоих родителей оставила всех слуг дома, а её посадила под замок, — серьёзно проговорила Моника.

Пока благородные гости рассаживались по коням, Робер отозвал отца в сторону. Заметив, что лицо у сына слишком сосредоточенное, Окассен мгновенно насторожился.

— Что-то случилось, сынок?

— Батюшка, я не имею права вам советовать, — тихо сказал Робер. — Но лучше бы вы рассказали матушке о том, что произошло с Дезире.

Лицо Окассена не выразило ничего, кроме недоумения, и Роберу сразу стало не по себе. А что, если Маргарита распространяет злонамеренную ложь?

— Твоя мать знает, что Дезире сбежала с Тьерри. Что я ещё могу ей сказать? — удивлённо спросил Окассен.

Робер оглянулся. Моника издали решительно кивнула ему.

— Эта девка, любовница Тео, болтает, что вы пытались взять Дезире силой, — мучительно краснея, проговорил Робер.

Повисла страшная пауза. Малыш Тибо подбежал к Окассену и уцепился за его ногу.

— Батюшка, возьмите меня к себе на седло! — прохныкал он. — Бабушка ездит слишком медленно!

— Хорошо, сынок, — быстро ответил Окассен. — Сейчас, я поговорю с Робером, и мы поедем. Иди пока к матушке.

Повернувшись к Роберу, он хмуро спросил:

— И кому ты больше веришь, мне или бандитской шлюхе?

— Конечно, вам! — заверил Робер. — Но об этом шепчутся наши слуги. Я опасаюсь, что дойдёт до матушки.

— Твоя мать знает, что я ей никогда не изменял, — твёрдо проговорил Окассен. — И никогда не изменю. Я её люблю так, как никто на свете не любил ни одну женщину.

Робер кивнул и пробормотал:

— Простите, что я заговорил об этом! Так стыдно.

— Я не обижаюсь, сынок. Ты беспокоился о нашей чести.

— Тогда вот ещё что. Я сейчас видел, как Маргарита болтала с каким-то подозрительным типом…

Услышав, что Окассен приказал всем слугам вернуться в дом, Николетт огорчилась, но не стала возражать при всех. Лишь по дороге в Розье сказала грустно:

— Мы обещали нашим людям, что они повеселятся с нами на свадьбе. Разве они этого не заслужили?

— Я же сказал им, что мы пришлём из Розье тележку с вином и угощением, — раздражённо ответил Окассен.

— Может, твоим конюхам для счастья только и нужно, что напиться, — сердито проговорила Николетт. — А девушки нарядились, причёски сделали, хотели потанцевать…

— Я так приказал, потому что есть важная причина! — рявкнул Окассен. — И не лезь не в своё дело! В этом доме я главный!

Николетт промолчала. Лицо у неё было обиженное и грустное, даже когда уже начался пир. Моника подошла к свекрови и на ухо спросила, что случилось. Николетт оглянулась на мужа и, видя, что тот увлечённо беседует с Люссоном, вполголоса рассказала.

— Ах, боже ты мой! Это ведь моя идея, — с досадой произнесла Моника.

— Ваша?

— Ну, да! Робер видел Маргариту с каким-то чужаком. Мы подумали, что это человек из бывшей шайки Тео. А вдруг бы они ограбили или подожгли имение, пока вас нет?

— Ах, вот оно что! — воскликнула Николетт. — Ну, там хватило бы и мужчин. Какой будет прок от девушек?

— А знаете, — сказала Моника, — я могу отправить в Витри несколько своих стражников, а ваших девиц перевезти сюда, пусть повеселятся.

— Не стоит разводить суету! — с улыбкой ответила Николетт. — В конце концов, завтра тоже празднуем, тогда и привезём их сюда.

Моника поцеловала Николетт в щёку и упорхнула к Роберу.

— Что она хотела? — неприязненно спросил Окассен.

— Оправдывала твою грубость, — холодно ответила Николетт. — Сказала, что это она предложила оставить наших слуг дома.

— Не она, а Робер!

— Она просто передала через Робера.

С этими словами Николетт встала и пошла через зал к выходу. Окассен помедлил минуту и поспешил за ней.

— Куда ты?

Она не ответила. Окассен схватил её за руку, повернул лицом к себе — Николетт отчаянно плакала.

— Господи, ты из-за меня так расстроилась? Ну, не надо, сестрица! Прости меня!

Он осыпал поцелуями её руки, потом лицо и, видя, что Николетт всё такая же обиженная, упал на колени.

— Пожалуйста, прости меня! Ты же знаешь, что я чокнутый. Зачем ты душу рвёшь из-за меня?

— Встань сейчас же! — испуганно сказала Николетт. — Не дай Бог, увидит кто!

Ей показалось, что уже увидели — за углом мелькнули какие-то фигуры, но тут же скрылись. Окассен поднялся, вид у него был такой огорчённый и униженный, что Николетт сжалилась.

— Всё, братец, я больше не сержусь. Пойдём, я быстро умоюсь, и вернёмся к столу.

Они пошли по полутёмному коридору, освещённому только парой масляных светильников. Окассен сжимал руку Николетт в своей ладони и быстро говорил:

— Я встревожился из-за угрозы нашему дому и сорвался. Конечно, это мерзко. Ты же знаешь, как я люблю тебя! И всегда безумно хочу тебя, даже сейчас.

Едва они скрылись за углом, из-за бархатной портьеры, скрывающей дверь в боковую комнату, выскользнули Бланка и Реми.

— О, боже, как неловко, — пробормотал Реми. — Такие разговоры нельзя подслушивать, это слишком личное.

— Такие разговоры нельзя вести там, где могут подслушать, — хмуро ответила Бланка. — И отец был в себе, я по голосу понимаю, когда он болен. Видимо, что-то случилось, он говорил про угрозу нашему дому.

— Пойдём отсюда, — предложил Реми. — Они могут пройти назад, и увидят нас тут.

Они уже подходили к трапезной, когда наткнулись на Изабель де Люссон. Она была ослепительно прекрасна — копна рыжих кудрей, которые сдерживал только узкий золотой венчик, беломраморная шея, стройный стан, обтянутый шёлковым платьем цвета спелой сливы. Увидев юных супругов Рюффай, она мгновенно покраснела и смущённо пролепетала:

— Добрый день, Бланка! Добрый день, Реми!

Они вернулись на свои места за столом. Бланка тотчас налила себе полный кубок вина и залпом выпила.

— Что с тобой, любовь моя? — изумлённо спросил Реми.

— Эта девушка… которую мы сейчас встретили в дверях. Это была она.

— Изабель де Люссон? И как же я не догадался! — воскликнул Реми. — Имя Изабелла, рыжие кудри, глаза цвета мёда…

— А разве ты знаешь её, Реми? — удивилась Бланка.

— Конечно! Владения её отца неподалёку от замка Рюффай. Я её с детства знаю, правда, не особо близко потому что наши родители не особо дружили.

— Мне до сих пор стыдно смотреть ей в глаза, — сдавленно произнесла Бланка. — Я написала ей письмо, объяснилась, но так и не смогла поговорить лично.

— Что ж, сходи и поговори сейчас, — предложил Реми.

Бланка ошеломлённо уставилась на него.

— Как? Ты сам посылаешь меня к девушке, с которой у меня… Неужели ты совсем не ревнуешь, Реми?

— По-моему, это просто глупо — ревновать жену к другой женщине, — спокойно ответил он. — Да и вообще ревновать глупо. Любимому человеку верят безусловно.

Бланка взяла его за обе руки и с восторгом посмотрела ему в лицо.

— Знаешь, кто ты, Реми Рюффай? Ты сказочный принц! Таких на свете просто не бывает!

Он засмеялся и привлёк её к себе. Но тут к Бланке подошёл Робер.

— Ты не знаешь, где родители, сестрица? Мне пора вручить Монике утренний дар, а он у отца. И гости торопят с подарками.

— Они пошли в спальню, — смущённо ответила Бланка. — Думаю, скоро придут.

— В спальню, зачем?

— Кажется, матушка пошла покормить Алара, — быстро ответил Реми. — А отец провожал её.

Окассен и Николетт вернулись, передали Роберу шкатулку с деньгами и тот торжественно вручил её новобрачной. Моника с улыбкой открыла крышку и под аплодисменты гостей пересчитала золотые монеты.

— Ровно сто! — восторженно вскричал кузен Альом, жадно следивший за счётом.

— Это вдвое больше, чем подарил Монике покойный Розье! — одобрительно проговорил дядя новобрачной. — А ведь тогда она была девицей!

Потом начали вручать подарки гости. Окассен и Николетт подарили серебряный гостевой сервиз, который стоил, как сказал Реми на ухо Бланке, не меньше семидесяти ливров. Родня дарила дорогие вещи и деньги, но щедрее всех оказались бабушка и Реми с Бланкой — по пятьдесят ливров.

— Так много, сестрица! — изумлённо крикнула Моника.

— Это же мой любимый брат! — со смехом ответила Бланка. — Он для меня — кусок моего сердца!

Робер вскочил с места, подхватил её на руки и покружил вокруг себя. Гости восторженно завопили и захохотали. И

кто-то крикнул:

— Давайте танцевать!

— Давайте! — весело отозвалась Моника.

Она махнула рукой музыкантам, и те заиграли басседансу. Робер первым подал руку Монике и повёл её в центр зала.

Сразу же следом вышли Окассен и Николетт, а затем — сразу десять пар, и вокруг немедленно рассеялся невидимый флёр беззаботного счастья. Пары разошлись в танце, поменялись, и вот уже Робер повёл в танце мать, а Моника бойко ухватила за руку Окассена.

— Зачем же вы бедных служанок-то оставили без праздника? — спросила она. — Я же только мужчин предлагала оставить в доме. Зря жену огорчили!

— Одна из служанок и есть подстрекательница, — сердито ответил Окассен. — А остальные — верные нам девицы. Они будут следить лучше, чем мужики, которым лишь бы напиться. Тем более, я поручил девушкам приглядывать за Маргаритой.

— О, это весьма разумно, дорогой свёкор! — непритворно восхитилась Моника.

— Это платье вам очень идёт, дорогая невестка, — с усмешкой ответил он, — но лучше бы другой цвет!

А Реми, оказавшийся во временной паре с Изабель де Люссон, сказал негромко:

— Бланка очень переживает из-за вас. Подойдите к ней, как будет время, поговорите. Она будет счастлива снова дружить с вами… без всяких глупостей, вы понимаете?

— Понимаю, — удивлённо ответила девушка. — Неужели она рассказала вам всё?

— У нас друг от друга секретов нет.

Потом в танцах сделали перерыв и подали вторую перемену блюд. Гости завопили от восторга, увидев телёнка, запечённого целиком и набитого жареными перепёлками. Николетт положила мужу кусок телятины и перепёлку, а себе отрезала небольшой кусочек.

— Смотри, какими крошечками ест кузина! — сердито сказал Альом своей пышнотелой жене. — Потому и тоненькая до сих пор, как девочка!

— Посмотри, сколько ест кузен, а всё равно стройнее тебя в два раза, — ехидно ответила та.

Тут Кантен подбежал к Николетт и с рёвом уткнулся ей в платье. Она прижала его к себе, стала целовать и расспрашивать, что случилось.

— Мне надо выйти в туалет, а в коридоре ужасно темно!

— Там же светильники горят, детка! — утешающе сказала Николетт.

— Всё равно темно, а вдруг там чудовища!

Окассен положил нож и взял Кантена за руку:

— Пойдём, детка, я тебя отведу.

Возвращаясь с сыном в зал, он наткнулся в дверях на взъерошенного Жака из своей усадьбы.

— Ох, мессир, я вас ищу!

— Что стряслось? — в тревоге спросил Окассен.

— Маргарита вошла в вашу спальню и взломала сундук топориком для мяса.

— Какой сундук?

— Запертый. Лулу сказала, там деньги лежат, и ваши, и мадам Бланки. Лулу её выследила и позвала нас.

— Ну, а дальше? Да не мямли, болван!

— Мы её заперли в чулане. А она там воет, говорит, что у неё схватки начались. Вот не знаем, что делать.

Окассен быстро обернулся на шумный зал, откуда неслись смех, крики и музыка.

— Пусть Матье привезёт к ней повитуху из деревни. И никого больше во двор не впускать, ворота не открывать никому, кроме своих. Понял?

— Да, мессир. А если с ней что случится, пока мы будем ездить?

— Не случится, — жёстко ответил Окассен. — Это не графиня, а деревенская девка. А сдохнет — невелика потеря.

Глава 51. Я вас искал

Когда купеческий караван вступил на крутые холмы, местами заросшие невысоким лесом, старшина крикнул Тьерри:

— Вот отсюда уже начинаются владения венгерского короля!

Тьерри привстал на стременах и окинул взглядом огромное пространство, где не было даже намёка на присутствие человека. Холмы плавно переходили друг в друга, как волны в штормовом море. А небо над ними было прозрачное, словно хрусталь, с оранжево-розовой каймой заката.

— Здесь же ни одной живой души! — испуганно воскликнула Дезире.

— Проедем вон до того холма, похожего на подкову, а за ней будет большая деревня. В ней и заночуем, — уверенно ответил Легле. — Я здесь много лет езжу, дорогу знаю отлично. А вообще, в Венгрии много диких мест, где никто не живёт.

— А далеко ли отсюда до Пешта? — спросил Тьерри.

— Если погода будет хорошая да не встретится на пути никаких бед вроде разбойников, то через три-четыре дня доберёмся!

Три дня! Три дня! Сердце Тьерри пело и плясало от счастья. А Дезире вдруг загрустила, опустила глаза к гривне коня и больше не восхищалась красотой чужой земли.

— Что с тобой, котёнок мой милый? — спросил Тьерри, взяв её за руку. — О чём ты печалишься? Через три дня мы достигнем нашей цели. Разве это не прекрасно?

— Да, — тихо ответила она. — Но я думаю, там наши трудности не закончатся, а только начнутся.

— Почему? — удивился Тьерри.

— Ты даже не знаешь, где живут твои родичи. Как мы будем искать их в чужеземном городе, где никто не говорит по-французски?

— Велика беда! — беззаботно воскликнул Тьерри. — Я знаю, что отцовский дядя служит при королевском дворе лекарем, и его старший сын тоже. А младший, тот, что был первым женихом моей матушки — начальник гвардии короля. Значит, всего-навсего нужно найти королевский дворец. Легле обещал отвести нас туда.

— Когда в последний раз твои родители получали вести из Венгрии? Пять лет назад? Может, за это время все здешние родичи поумирали, — возразила Дезире.

Тьерри расхохотался.

— Ну, скажешь тоже! С чего молодые люди вдруг все дружно перемрут? Не выдумывай глупых страхов, моя розочка. Я знаю, всё будет прекрасно!

— Нет, — проговорила Дезире, с тоской глядя на незнакомый край, расстилавшийся в огненном свете заката. — Даже если мы благополучно найдём твоих родных, и они окажутся такими добрыми и благородными, как тебе рассказывали… Мы будем венчаться вдали от дома, без благословения наших родителей, без настоящей свадьбы…

— Да кому нужны эти глупости! — усмехнулся Тьерри. — Если люди любят друг друга, им всё равно, где и как венчаться. А ты ведь любишь меня, милая?

— Конечно, — сказала она, смущённо улыбнувшись. — Я давно тебя любила, да ты был занят своими шашнями с Лулу…

Тьерри невольно вздохнул, потому что скучал-таки по Лулу и часто высчитывал в уме, когда родится его ребёнок. Выходило, что в середине мая. Хорошо бы успеть к тому времени домой, чтобы увидеть новорожденного сразу, как он появится на свет.

— При чём тут Лулу? — сердито спросил он. — Я собирался жениться только на тебе. Ты для меня единственная на всю жизнь.

Дезире одарила его такой улыбкой, что Тьерри почувствовал немыслимый жар в груди. И страшное напряжение в других частях тела, которое, увы, невозможно было утолить, по меньшей мере, до утра.

— Я очень тоскую по матушке и отцу, — сказала Дезире. — Так жаль, что придётся венчаться без них.

Тьерри молча взял её руку в алой кожаной перчатке и поцеловал. Сам он тоже сильно тосковал по матери, братьям и Бланке, по бабушке и, как он ни гнал эту мысль, скучал по отцу.

Ужасно хотелось рассказать ему обо всех приключениях — как он поразил купцов своим боевым мастерством, как изловил вора, как в дороге вместе с другими бойцами из купеческой охраны дважды отбивался от разбойников, и одного зарубил лично. Никто, кроме отца не оценил бы в полной мере этих приключений, никто не похвалил бы так…

Думая об этом, Тьерри невольно вспоминал, как отец играл с ним в детстве, учил биться на мечах, ездить верхом, стрелять и метать копьё. Всё, что знал Тьерри, от фехтования до чтения, он усвоил от Окассена де Витри.

“Может, Дезире правильно рассуждает, и нельзя судить человека за то, что он сотворил в припадке безумия? Но точно ли это был припадок или отец ловко притворяется?”

Тьерри гнал эти мысли и старался мечтать только о хорошем. Осталось всего несколько дней, и он снимет с Дезире её девичий пояс. “Какое это будет блаженство! В десять раз слаще, чем с Лулу, в тысячу раз лучше,чем с любой из случайных девок!”.

В середине второго дня путешествия караван выехал к невероятной водяной громаде, покрытой сверкающим льдом. Изумрудный ледяной покров тянулся до самого горизонта.

— Что это, море? — изумлённо спросила Дезире.

— Нет, дитя моё, озеро! — ответил Легле. — Местные жители называют его Балатон, что значит “болото”.

— Ничего себе болото, огромное, как море! — воскликнул Тьерри.

Он даже слез с коня и попытался покататься по льду, пока какой-то крестьянин с берега не показал ему, что делать этого не следует.

— Лёд тонкий, можете провалиться, — пояснил кто-то из купцов.

Целый день они ехали вдоль берегов огромного озера, пока Легле не объявил привал в большой красивой деревне. Здесь был хороший постоялый двор, где купцы решили поужинать и заночевать. Дезире спросила, есть ли постные блюда. До Рождества оставалось всего несколько дней, и девушка хотела поститься три дня, хотя путникам разрешалось питаться скоромной пищей.

— Есть ячменная каша с изюмом, тушёная капуста, бобы, — перевёл для Дезире купец по фамилии Сенье.

Дезире велела подать две миски каши.

— А кому вторая? — спросил Тьерри.

— Тебе, — строго сказала Дезире. — Хотя бы три дня нужно соблюсти пост, иначе Господь отвернётся от нас.

— О, Боже! Я и так на жёстком воздержании, уже глаза на лоб лезут! А тут ещё и пост впридачу!

Купцы посмеивались над Тьерри, но Дезире была неумолима. Тьерри покорно взял ложку, попробовал кашу и вмиг повеселел. Она была точь-в-точь такая, как готовила Николетт в постные дни.

— Ну, пусть будет каша! — весело заключил Тьерри.

— Ишь, как этот чертёнок слушается вас, малютка! — обратился к Дезире один из купцов. — Сразу видно, будет хорошим мужем!

— Э, нет! — возразил Тьерри. — Я слушаюсь только до свадьбы. Потом будет наоборот. Жена должна слушаться мужа, иначе он становится жалким подкаблучником.

Никаких бедствий по пути не случилось, и через два дня караван приблизился к венгерской столице. Уже смеркалось, но купцы решили не останавливаться на ночлег в пригородах, а добраться до Пешта.

— Городские ворота закроют только через два часа. Как раз будем на месте, — сказал Легле. — Я всегда останавливаюсь на постоялом дворе “Золотой Лев”, недалеко от главного рынка. Там очень вкусное вишнёвое вино.

Подмигнув Тьерри, он добавил:

— И милейшие служанки.

Но вскоре на дороге впереди показалась группа скачущих всадников. Они летели прямо навстречу и, как заметил Легле, остановили едущих впереди австрийских купцов. Явно искали среди них кого-то — заглядывали в каждое лицо, свирепо орали.

— Не иначе, ловят преступников, — сказал Легле.

— На постоялом дворе возле Балатона говорили, что в Венгрии восстали хорваты, — сказал командир купеческой стражи. — Может, ищут повстанцев?

— А кто такие хорваты? — спросил Тьерри.

Ему никто не ответил. Купцы внимательно наблюдали за тем, что происходит с австрийским караваном. Всадники отпустили его буквально через пять минут и помчались прямиком к французам.

— Стоп! Стоп! — завопил главный, размахивая обнажённой саблей.

Все придержали коней. Легле тотчас поклонился и заговорил на ломаном венгерском:

— Мы из Франции. Везём товары. Меня знает ваш король.

— Франсиа оржаг! — завопил главный, оборачиваясь а своим людям.

Они бросились вдоль каравана, как стая коршунов. Один из них заметил Дезире, мигом ухватил её коня за повод и потянул к себе.

— Ай, не трогайте меня! — испуганно вскрикнула девушка. — Тьерри, помоги!

Дважды просить не пришлось, Тьерри выхватил меч и бросился на венгра с такой яростью, что тот едва успевал отбиваться. Но тут Дезире поволок за собой уже другой всадник, и она в ужасе завизжала. Караван смешался в кучу, охрана Легле выхватила мест и кинулась на помощь Тьерри.

Но тут глава венгерских всадников направил саблю на Тьерри и крикнул:

— Витри?

— Да, — растерянно ответил тот.

И добавил по-венгерски:

— Иген. Тьерри де Витри.

Венгры мгновенно убрали оружие. Главный поклонился Тьерри и проговорил по-французски, страшно коверкая слова:

— Вас ищет ваш дядя. Шебештен Суэз.

Потом Тьерри и Дезире долго ехали по огромному вечернему городу, а стража окружала их спереди и сзади. Теперь всадники обращались к молодым людям любезно, с улыбками, но Дезире всё равно боялась их и, всхлипывая, сжимала в ладошке руку Тьерри. Венгры были, как на подбор, высокие, со свирепыми глазами, многие — с лохматыми усами, что особенно пугало девушку.

Командир всадников показывал по пути на самые красивые здания и называл их по-венгерски. Тьерри повторял и тут же забывал, но с восторгом рассматривал всё — островерхие светлые башенки, лепные украшения на зданиях, изящные соборы. А потом впереди показалась гигантская река, какой Тьерри и Дезире никогда прежде не видели.

— Дуна, — назвал реку командир и, заметив, с каким изумлением смотрит на реку Дезире, засмеялся и сделал причудливый жест, видимо, означавший радость.

— А я ведь видел всё это во сне, — зачарованно проговорил Тьерри. — Давно, до всей этой скверной истории с отцом. Я видел, что мы едем с тобой по горам, невиданным городам и сёлам, и эту огромную реку я тоже видел.

— Мне так страшно, Тьерри, — ответила Дезире. — Так страшно и так радостно!

Командир подъехал к высокой ограде, расположенной недалеко от реки. Постучал кольцом в кованые ворота, все сплошь покрытые фигурками в виде листьев, роз и гроздьев винограда. Из-за ворот крикнули по-венгерски, он ответил, и минут на пять воцарилась тишина. Обернувшись к Тьерри и Дезире, командир знаком велел им спешиться. Едва они сделали это, ворота распахнулись, и навстречу юной паре вышли двое — слуга с фонарём и хозяин — высокий стройный рыцарь такой красоты, что Тьерри по-детски разинул рот, а Дезире зажмурилась.

— О, Боже! — воскликнул рыцарь по-французски с удивительно приятным акцентом. — Как же ты на отца похож, мальчик!

Себастьен де Суэз жил в прекрасном особняке с садом, спускавшимся прямо к реке. Вход в дом был украшен колоннами из настоящего мрамора, и ступени были мраморные, а полы в нижнем этаже покрывали плитки из розового кварцита. В одной только трапезной Тьерри насчитал восемь окон, и все они были застеклены цельными большими стёклами, а не мелкими ромбиками, как в доме родителей.

Стол был покрыт двумя скатертями — нижняя из тёмно-красного сукна, верхняя — льняная, белоснежная. В бронзовых канделябрах горело сразу полсотни свечей, не меньше. И девушки, дочери Себастьена, казались в этом свете сказочными феями — одна белокурая, другая темноволосая, в платьях из дорогих шелков, улыбчивые и доброжелательные, как отец.

— Я ждал вас с тех пор, как получил письмо из Витри, — сказал Себастьен. — Поэтому посылал своих людей искать по всем дорогам на двадцать лье от Пешта.

— Письмо? — удивился Тьерри. — А как же оно пришло раньше нас? С голубями, что ли?

Себастьен рассмеялся, и улыбка у него была настолько привлекательной, что Тьерри утратил остатки сомнений.

“Конечно, он поможет нам, — подумал он. — Сразу видно, добрый и великодушный человек, как матушка говорила.

— До юга Франции письмо везли срочной почтой, и тем уже опередили вас на две недели. А дальше итальянские купцы переплыли с ним часть пути по морю, и ещё сберегли время, — объяснил Себастьен.

Тут явилась служанка с подносом, и старшая дочь Себастьена сама налила в кубки вина и поднесла отцу, Тьерри и Дезире. Вторая дочка поставила перед гостями блюдо с орехами и сушеными фруктами.

— Это ведь постная пища? — спросил Тьерри. — Моя невеста настаивает, чтобы мы постились хотя бы три дня до Рождества.

— Значит, вы вовремя, — ответил Себастьен. — Сегодня сочельник. Рождество завтра.

— Вот это замечательно! — воскликнул Тьерри, стряхивая волосы со лба. — Значит, мы сможем обвенчаться хоть завтра! Вы поможете нам, дядя Себастьен?

— Не устаю удивляться, — изумлённо ответил тот. — Как же ты похож на отца! И голос, и телосложение, и даже волосами он так же встряхивал… Как он себя чувствует сейчас?

— Неплохо, — сказал Тьерри, мгновенно погаснув. — Буйных припадков нет, слабые бывают очень редко.

Дезире заговорила вместо него:

— Мессир Окассен — очень хороший, добрый хозяин. Все у нас его любят. Он прекрасно ведёт дела имения и обучает своих сыновей боевым искусствам.

— Он трижды выиграл турнир в Орлеане, — хмуро добавил Тьерри.

— Приятно слышать. А как… твоя матушка? — спросил Себастьен, и лицо его неприметно изменилось. — Она такая же красавица?

— Мою мать до сих пор считают первой красавицей во Франции! — гордо ответил Тьерри. — Хотя она и родила восемь сыновей, но стройная, как кузина…

Тьерри кивнул на старшую из девушек, и та смущённо пролепетала:

— Мартаска.

— Вот-вот, как кузина Мартаска.

Себастьен улыбнулся печально, посмотрев в сторону и тихо спросил:

— Они хорошо живут? Он не обижает её?

— Нет, что вы, сударь! — быстро ответила Дезире. — Они обожают друг друга! Такая красивая пара, мы все любуемся ими. На праздники они всегда одеваются в один цвет, и танцуют только друг с другом!

А Тьерри посмотрел в глаза Себастьену и проговорил тихо:

— Обижает. Нечасто, но сильно. В последний раз она даже пригрозила, что уедет к вам, дядя.

Горячие блюда подали только Тьерри и Дезире, так как семья Себастьена отужинала как раз перед их приездом. Хозяин и его дочери угощались только сладостями и орехами. Съев полтарелки горячей каши, Дезире вдруг сомлела, положила голову на край стола и заснула.

— Бедная девочка! Как она устала, — сочувственно спросил Себастьен. — Почему вы решились на побег, Тьерри? Твои родные писали, что не понимают, зачем ты увёз девушку. Они не возражают, чтобы вы поженились, и даже просили меня помочь в этом.

— Я вам обязательно расскажу, дядя, — сказал Тьерри, сам порядком разнежившийся от домашней еды, тепла, а главное — ощущения, что все беды позади. — По только когда девочки уйдут. Этот разговор не для их ушей.

Себастьен на миг нахмурился, но тотчас обратился к дочерям по-венгерски. Они послушно встали из-за стола, разбудили Дезире и повели её за собой.

— Куда? Я не хочу, я не пойду без Тьерри! — испуганным со сна голосом запротестовала она.

— Ты совсем сонная, иди ложись, детка! — ласково сказал он. — Я должен ещё побеседовать с дядей.

И быстро добавил, посмотрев на Себастьена:

— Я не сплю с ней, клянусь мадонной! Ни разу не было, мы храним обет до свадьбы.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — растерянно ответил Себастьен.

Услышав рассказ Тьерри, он нисколько не удивился, только помрачнел, и в его красивых тёмных глазах отразилась боль.

— Страшно, но не удивительно для меня, мальчик. Может, ты не знаешь, но твой отец изнасиловал и мать Дезире, а потом и твою матушку. Он ненавидит женщин, и по-другому просто не умеет с ними обращаться.

— Я знаю про матушку, — сказал Тьерри. — Но не слышал про Урсулу. Странно, сейчас он очень хорошо относится к женщинам. Мою мать так прямо обожает, Дезире верно сказала. Только когда нападает на него эта чёртова хворь, он сам на себя непохож. Дезире говорит, что и на неё он напал в припадке безумия.

— Как бы то ни было, ты правильно сделал, что увёз её оттуда, — заключил Себастьен. — И конечно, я помогу вам пожениться, тем более, что твои родители сами просили об этом.

— Значит, завтра? — с восторгом спросил Тьерри.

— Нет, дорогой мой! — весело возразил Себастьен. — Мы сделаем всё, как положено. Три оглашения в церкви, по разу в неделю, а потом свадьба, чтобы у бедной девочки был настоящий праздник. Разве ты не хочешь её порадовать?

— Хочу, — печально произнёс Тьерри. — По это же ещё три недели воздержания!

Глава 52. Злая правда

Наутро после свадьбы брата Бланка проснулась от невероятно гадкого сна. Огромный серый волк прижимал лапой к земле белоснежного ягнёнка, щёлкал над ним клыками, рычал, но не грыз, а наслаждался страхом беззащитного создания. Из пасти волка стекала мерзкая зелёная слизь, пачкающая шерсть ягнёнка. Потом из-за дерева выскочила голая девушка с распоротым животом, из которого свисали окровавленные внутренности. Девушка швырнула в волка дротиком, пронзив ему горло, а сама упала на землю в предсмертных конвульсиях.

— Ай, Реми! Спаси меня! — во весь голос закричала Бланка.

Она села в подушках, вся трясущаяся, бледная, как смерть. Реми спросонья не понял, в чём дело, и схватил меч, который теперь всегда клал около кровати. Но увидев, как плачет и дрожит его юная жена, мгновенно прижал её к себе.

— Что с тобой, любимая? Что, малышка?

— Что-то страшное случится, Реми! — кричала Бланка сквозь слёзы. — Такие сны мне не снятся зря!

Реми гладил её по волосам, целовал и уговаривал успокоиться. Что плохого может произойти, когда, наоборот, всё уладилось? Рана его благополучно зажила, богатое наследство защищает их от необходимости жить в Рюффае, Робер счастливо женился. И даже с Изабель де Люссон всё улажено. По совету Реми та подошла вчера к Бланке во время пира и позвала в коридор. Девушки мирно поговорили, и Бланка снова попросила прощения за обман и вовлечение Изабель в недостойные отношения.

— Ну, перестань, дорогая! Я ведь не малолетнее дитя, которое совратил взрослый злодей, — с улыбкой сказала Изабель. — Если честно, я сама была не на шутку влюблена в того фальшивого Тьерри де Витри.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо! — зажмурившись, вскричала Бланка и закрыла лицо руками. — Мне так стыдно вспоминать об этом. А ещё хуже от того, что враги нашей семьи узнали и донесли отцу…

Она рассказала Изабель, как подручный разбойников, служивший у аббата, подслушал её исповедь и написал Окассену, как то хотел выгнать её из дома…Он болтали, забыв обо всём на свете, как это было во времена их безмятежной дружбы.

Бланка очнулась, лишь когда пробежавший мимо братец Мишель спросил:

— Сестра, ты не знаешь, где твой муж? Он обещал подарить мне просверленную монетку, которой можно свистеть.

— Мой муж! Боже, я стою тут уже целый час, и совсем забыла о нём! — вскрикнула Бланка.

— Беги, дорогая! Я слышала, что вы живёте очень счастливо? — спросила Изабель.

— О, да! Мы с детства любили друг друга, а теперь — тем более. Знаешь, — улыбнувшись, добавила Бланка, — говорят, что у каждого человека в мире есть его половинка, с которой он единственно может быть счастлив. Видимо, мы с Реми — две половинки одного целого.

Изабель обняла её и поцеловала в щёку, но это было абсолютно по-дружески.

— Я так счастлива за тебя!

И вот сейчас, когда всё складывается так прекрасно, Бланке приснился столь жуткий сон. Реми насилу успокоил её, потом предложил выйти прогуляться, чтобы прохладный воздух окончательно привёл в порядок нервы Бланки. Они быстро умылись, оделись и вышли во двор. Имение было погружено в крепкий сон, лишь у ворот лениво переговаривались дежурные стражники.

— Кто же будет смотреть за хозяйством мадам де Розье, когда она уедет к Роберу? — спросил Реми.

— Она теперь уже мадам де Мароле де Витри, — усмехнулась Бланка. — А хозяйством будем заниматься управляющий, я так думаю, пока не подрастёт сын Моники.

Она уже совершенно успокоилась, и даже улыбалась свежему розовому солнцу, ясному небу и стаям галок, круживших над садом.

— Смотри-ка! Куда это твои собрались в такую рань! — Реми оборвал её безмятежное настроение, показав на группу людей, вышедших на крыльцо.

Это были Окассен, Николет и Урсула с мужем, а с ними — слуга, кажется, Жак. Бланка вздрогнула.

— Думаю, что-то случилось дома! — тревожно проговорила она. — Пойдём, спросим!

Ещё на бегу они услышали голос Урсулы:

— Если кровотечение не сильное, то беспокоиться незачем.

— Что происходит? — с трудом переводя дыхание, спросила Бланка.

Старшие промолчали. Потом Окассен сказал сдержанно:

— Ничего особенного, дочь. Эта девка, Марго, которая хотела ограбить нас вчера, родила прежде срока.

— А нам-то что? — пренебрежительно спросила Бланка.

— Вот и я думаю, что это не наше дело. Но твоя мачеха собирается бросить свадьбу своего любимого сына и поехать ухаживать за этой бандиткой! — раздражённо проговорил Окассен.

— У меня нет любимых и нелюбимых сыновей, все одинаковы, — сердито возразила Николетт. — И я не могу бросить в беде девушку, которой некому помочь. У Маргариты ни родных, ни мужа. Это не по-христиански, как вы все не понимаете!

— Давай только мы с Дамьеном поедем, — предложила Урсула. — Мессир Окассен прав, вы должны быть с сыном.

— Робер ещё спит, как и прочие гости, — нетерпеливо сказала Николетт. — Мы успеем сто раз вернуться до тех пор, пока тут все поднимутся. И мужчинам вовсе ни к чему ездить, нас Жак проводит.

— Ещё чего! Когда это я отпускал тебя одну! — воскликнул Окассен. — Ну, раз собрались, так поедем!

Бланка и Реми быстро переглянулись, без слов кивнули друг другу.

— Мы тоже с вами, — решительно сказала Бланка. — Нам надо прогуляться.

Путь от Розье до Витри занимал не более получаса езды, и почти вся дорога шла по открытому пространству, между возделанных полей и лугов. Лишь пару раз встречались лесные заросли, и Бланка заметила, что отец тревожно всматривается в них. Кого он касается, если шайка Тео давно уничтожена? Но тревога невольно передалась ей, и Бланка тоже стала настороженно озираться по сторонам.

В Витри уже не спали. По привычке слуги встали спозаранку, подоили коров и задали корм скотине. Всё было тихо, и лишь потухший костёр в центре двора напоминал о вчерашнем празднике.

— Ну, вы повеселились, ребята? — спросил Окассен, бросая поводья конюху.

— Да, спасибо, мессир. Даже потанцевали. Лулу нам играла на лютне.

— А она умеет играть? — насмешливо спросила Бланка.

— Умеет. Мессир Тьерри немножко научил.

Николетт и Урсула сразу побежали в дом. Маргариту уложили пока в каморке Лулу, а та ночевала на лавке в трапезной.

— Ты уложила её на лавке? — грозно спросил Окассен у Берты, которую оставляли за старшую. — Башка у тебя варит, дура? Она носит моего внука!

Он поманил к себе Лулу и быстро погладил её по голове:

— Ты послужила нам сегодня лучше всех. Теперь ты больше не крепостная, и не служанка, ты наша воспитанница. Все слышали?

Служанки подобострастно закивали. Тут сверху спустилась Николетт. Лицо у неё было растерянное и несчастное.

— Ребёнок у Маргариты умер. Был мальчик.

Служанки, Дамьен и Реми перекрестились. Окассен и Бланка даже не шелохнулись.

— Надо распорядиться, чтобы похоронили, — беспомощно проговорила Николетт, обращаясь к мужу. — Не знаю, как насчёт отпевания…

— Кого там отпевать — выкидыш? — презрительно ответил он. — Сейчас, прикажу, чтобы вырыли ямку рядом с могилой его отца-бандита. Но может, повременить пока? Как сама эта тварь?

— Плохо, — сказала Николетт. — Надо послать за аббатом, пусть исповедует её.

— Безусловно, — сказал Окассен и пошёл во двор, к слугам.

Николетт снова пошла наверх. Бланка хотела последовать за ней, но мачеха на разрешила.

— Ты ещё не рожала сама, тебе нельзя входить к роженице первые семь дней.

— О, Господи, — насмешливо сказала Бланка, вернувшись к Реми. — Вроде, тётушка умная женщина, а столько предрассудков у неё в голове!

— Думаю, это не предрассудок, а жизненное наблюдение, — с улыбкой ответил тот. — Иная девица увидит кровь и прочее и побоится рожать.

— Сказать по правде, я ужасно боюсь родов, — нервно произнесла Бланка, когда они с Реми уже ушли в трапезную. — И беременности тоже. Представляю, как это страшно, когда внутри тебя живёт другое существо. Страх и ужас!

— У моей матушки умерли все дети после меня, — задумчиво проговорил Реми. — Умирали, едва появившись на свет, а один вообще родился мёртвым. Помню только братца Ксавье, который прожил неделю. Я так радовался, успел даже полюбить его. А потом он просто уснул и не проснулся. Поэтому я тоже боюсь всего, что связано с родами.

— Давай сразимся? — улыбнувшись, спросила Бланка, кивнув на шахматную доску. — Спорим, я разнесу тебя в пух и прах на десятом ходу?

Окассен и Дамьен тоже вошли в трапезную, сбросили плащи на лавку. Не прошло и минуты, как за ними последовала Урсула.

— Как там дела? — осторожно спросил её муж.

— Девица попросила нас с повитухой выйти. Хочет поговорить с Николетт по секрету.

— Что? — вскрикнул Окассен. — Да как она посмела!

Он помчался наверх с такой скоростью, что Бланка испуганно вскочила.

— Кажется, дело плохо! — быстро проговорила она. — Идём туда, Реми!

— Не лезь ты ему под горячую руку, девчонка! — сердито сказала Урсула.

— Мы просто на лестнице постоим, матушка, — вежливо ответил Реми. — На всякий случай.

Окассен распахнул в каморку, как раз, когда Николетт воскликнула с ужасом:

— Ты врёшь! Клевещешь! Ни одному твоему слову не верю!

Она обернулась на скрип распахнутой двери, увидела мужа, и губы её задрожали, как всегда случалось от сильной обиды.

— Какой мне прок врать перед смертью, мадам? — насмешливо спросила Маргарита. — Вот ваш волк сам явился, почуял, что кровью пахнет!

Окассен сделал шаг к постели. Маргарита лежала, укрытая окровавленной простыней до самой шеи. Лицо у неё было изжелта-бледное, но глаза блестели по-прежнему дерзко, а пухлый рот алел, как свежая рана.

— А, ты ещё жива, воровка, и даже избавилась от своего чёртова плода? — с плохо скрытой яростью сказал Окассен. — Значит, теперь с чистой совестью можно тебя повесить! Сейчас придёт аббат, и сразу после исповеди готовься. Даже палача вызывать не стану, своими руками вздёрну!

— Ну, и ладно! — вызывающе ответила она. — Я пойду к своему Тео, а ты, сволочь, будешь жить в аду на земле! Я рассказала мадам про Дезире.

— Это неправда! — крикнула Николетт. — Лживая дрянь, негодяйка! Никогда в жизни мой муж не изменил бы мне!

— А зачем тогда Дезире сбежала? — злобно ответила Маргарита. — Да все слуги знали об этом! И ваш старший сын знал, да покрывал дорогого папашу. Все знали, кроме вас, мадам!

Николетт посмотрела в лицо Окассену безумно расширенными глазами. И побежала прочь из каморки. Он бросил на Маргариту лишь один бешеный взгляд и помчался за женой. На лестнице Николетт налетела на Бланку и Реми, но ничего не смогла им объяснить — рыдания сдавили ей горло.

— Что такое, тётушка, милая? — вскричала Бланка.

Реми едва успел подхватить Николетт, чтобы она не упала на ступеньки. Никогда прежде Бланка не видела свою выдержанную спокойную мачеху в таком состоянии. Николетт билась и рыдала, дёргалась и выкрикивала бессвязные слова. Окассен хотел взять её на руки, но она вырвалась и побежала вниз.

— Берта! Лулу! Катрин! Люсьен! — задыхаясь, кричала она.

Служанки и Крошка Люсьен выбежали из кухни и в ужасе уставились на хозяйку.

— Вы правда знали? — разом прекратив рыдать, спросила Николетт. — Знали, что ваш хозяин напал на Дезире, желая взять её силой? И Маргарита спасла её?

Все молчали, но на лицах перепуганных девушек Николетт увидела явные признаки стыда и раскаяния.

— Вы устроили заговор против меня, — тихо сказала она. — Неужели я заслужила это? Разве обидела вас чем-то хоть раз?

— Мадам, мы ничего не видели, — затараторила Лулу. — Дезире и Маргарита так сказали. Они позвали нас к сеньору, потому что он лежал на полу без сознания.

— Дезире сама сказала, что он хотел её изнасиловать? — спросила Николетт тем же отчаянным тихим голосом.

Служанки пришибленно молчали. Николетт повернулась к мужу вдруг бросилась на него, как тигрица. Била его кулаками в грудь, в шею, в лицо, исступлённо вопила:

— Ненавижу, гад проклятый! Чтоб ты сдох! Чтоб черти тебя забрали!

Бланка кинулась под удары, закрыв собой Окассена. И выхватила стилет, направив его прямо в лицо мачехе.

— Не смейте трогать моего отца!

А следом Дамьен крикнул на слуг:

— Марш все в кухню, живо!

Николетт стояла, тяжело дыша и смотрела на Окассена с такой ненавистью, что он в страхе отвернулся. Бланка крикнула:

— Урсула, что ты стоишь столбом! Дай ей воды, лекарства, пусть уймёт своё бешенство!

Супруги Маризи подхватили Николетт под руки, отвели в трапезную, где уложили на лавку. Урсула расшнуровала Николетт верхнюю часть корсажа, чтобы та могла отдышаться. Потом вытащила из кожаного мешочка на поясе какой-то сухой корешок, подожгла его в камине и окурила Николетт дымом.

— Сходи в кухню, — попросила она мужа, — скажи, чтобы дали настойку в зелёной бутылке.

Она подошла к Окассену, которого Бланка усадила около камина, окурила его дымом тоже.

— Оставь, Урсула, — глухо произнёс он. — Я в себе. А тогда был в припадке. Ты же знаешь, я в то время болел. Не помню, что на меня нашло. Вообще не представляю, как это получилось! Скажи ей!

— Почему сам не сказал? — жёстко спросила Урсула. — Почему довёл до того, чтобы эта тварь ей нашептала?

— Можно, я пойду отрублю голову этой суке? — с яростью спросила Бланка.

— Куда ты-то лезешь? — осекла её Урсула. — Без тебя тошно!

Принесли настойку из кухни. Урсула напоила ею Николетт, а потом Окассена, несмотря на его протесты. Шатаясь, как тяжелобольная, Николетт села на лавке.

— У меня ужасно голова болит, — пожаловалась она.

— Пойдём, я тебя уложу в постель, — предложила Урсула.

Николетт покачала головой и зашнуровала на себе платье.

— Я должна вернуться в Розье. Дети там одни, да и Робер расстроится, что мы вот так бросили его свадьбу.

Она встала, растёрла виски и надела плащ.

— Подожди, я с тобой поеду, — быстро сказал Окассен.

Николетт обернулась и бросила на него быстрый злой взгляд:

— Нет, ты останешься здесь! Мы скажем всем, что ты заболел. А сидеть с тобой рядом при людях я не смогу.

— Ты же слышала, Николетт! — вскрикнул он. — Я болел, когда это произошло. Дезире всегда была для меня, как дочь, я бы никогда не сотворил такого в здравом уме.

— Я не хочу сейчас думать об этом, — твёрдо проговорила Николетт. — И видеть тебя не хочу. Всю жизнь ты обижал меня, братец, но в этот раз — сильнее всего.

Она повернулась и пошла к двери. Супруги Маризи последовали за ней. Урсула вопросительно посмотрела на Бланку, но та тихо ответила:

— Мы лучше останемся с батюшкой.

На пороге Николетт сказала, не оборачиваясь:

— Не вздумайте трогать Маргариту!

Вскоре явился аббат. Окассен поздоровался с ним и проводил до каморки Маргариты, потом крикнул с лестницы Бланке:

— Я пойду полежу у себя, дочь.

Бланка и Реми вернулись к своей шахматной партии. Но минут через пять оба одновременно поднялись.

— Пойдём проверим, как он там, — предложила Бланка.

Они поднялись во второй этаж. Из каморки Маргариты доносилось латинское бормотание — это аббат молился вместе с больной. За дверью родительской спальни было тихо. Бланка уже хотела постучать, как услышала внутри сдавленные рыдания.

— Не надо, — смущённо прошептал Реми. — Не стоит его сейчас тревожить.

Николет и её спутники проехали полпути, и вдруг Урсула резко остановила своего коня.

— Я должна вернуться, — сказала она.

— Что случилось? — удивлённо спросил её муж.

— Голоса мне велели вернуться! — сердито ответила она. — Беда там! Большая беда!

Она развернула коня и ударила его плёткой так, что скакун помчался во весь опор.

— Мадам Николетт, мы возвращаемся! — крикнул Дамьен.

Она, не раздумывая, тоже повернула коня.

Урсула вбежала в дом, задыхаясь и крича на бегу:

— Где мессир Окассен?

— В спальне, — испуганно ответила Бланка. — Он там, кажется, плачет, не тревожь его!

Урсула побежала наверх, прыгая через ступеньку. Рванула дверь в спальню. Окассен, лежавший на кровати вниз лицом, даже не шелохнулся.

— Ах, чёрт возьми! — закричала Урсула, поднимая с пола зелёную бутылку. — Он всю настойку выпил!

— Это опасно? — быстро спросила Николетт.

— Конечно! Там же аконит, это страшный яд!

Николетт бросилась к Окассену, повернула вверх лицом, в ужасе завопила:

— Он не дышит, Урсула! Не дышит!

Бланка вырвалась вперёд, стала прощупывать жилки у отца на шее.

— Только по пульсу определяют, жив человек или умер, — строго проговорила она. — Он сам меня так учил.

Глава 53. Ты где, сестрица?

— Сердце бьётся, — крикнула Бланка. — Значит, живой!

— Дамьен, беги на кухню! — скомандовал Урсула. Принеси воронку для молока, ведро воды и таз. Никого из слуг сюда не пускай, пусть не смеют вообще во второй этаж подниматься!

Она принялась изо всех сил ритмично давить руками на грудь Окассена. Он не шевелился, а если и дышал, то настолько слабо, что никто не замечал. Очень скоро Урсула выбилась из сил, и Реми тихо предложил:

— Матушка, давайте я! У меня сил больше.

Он надавил не менее двадцати раз, прежде чем губы Окассена дрогнули. К этому времени подоспел Дамьен с вещами, которые Урсула велела ему принести.

— Дышит? — спросил он.

— Да, — хмуро отозвалась Урсула. — Только проку от этого мало. Раз он в таком сильном беспамятстве, значит, яд уже всосался в кровь. Аконит останавливает сердце и парализует.

Говоря это, она не бездействовала — налила воды в кувшин и сказала Реми:

— Сможете вы разжать ему зубы кинжалом?

— Конечно!

Эта операция удалась Реми легко, но когда Урсула вставила в горло Окассена воронку, и принялась вливать в неё воду, большая часть проливалась мимо.

— Не глотает, — в отчаянии крикнула она. — Значит, мышцы парализованы!

— Да лей, чёрт возьми! — со слезами крикнула Бланка. — Сколько-нибудь войдёт!

Урсула влила чуть не полкувшина разом. И Окассен вдруг стал давиться и кашлять, не открывая глаз.

— Ничего не парализовано! — радостно закричала Бланка.

Вытерев рукавом пот со лба, Урсула быстро приказала:

— Ну-ка, Реми, Дамьен, посадите его!

А потом сама нагнула голову Окассена над тазом и ловко сунула ему ладонь в рот. Тотчас из его горла вырвался поток рвоты — по сути, воды, окрашенной в мутно-зелёный цвет.

— Сдаётся мне, он и не ел ничего с утра, — заметила Урсула.

— Конечно, — сдавленно проговорила Николетт, до сих пор стоявшая молча в изножье кровати. — Я потащила его сюда, даже без завтрака… и я довела до этого…

Она закрыла лицо руками и тихо, горестно заплакала. Бланка обняла её и стала уговаривать:

— Не надо, тётушка, не казните себя… это не вы виноваты, а мерзавка Марго.

— Давайте ещё воды вольём, — скомандовала Урсула.

Мужчины вновь положили Окассена на кровать, и Урсула вливала через воронку воду, пока он не начал давиться. Опять его согнули над тазом. Промывание повторили шесть или семь раз, трижды Дамьен ходил вниз за водой. Когда из желудка Окассена полилась чистая вода, Урсула сказала, что дальше промывать бессмысленно.

Теперь отравленный дышал, кашлял, даже пытался приподнять веки, но не мог. Казалось, его мозг скован глубочайшим сном.

— Конечно,— сказала Урсула. — Аконит успокаивает и усыпляет… если в малых дозах. А он целую бутылку выжрал.

Она прижалась ухом к груди Окассена, послушала сердце и заключила, что оно бьётся ровно. Движения ног и рук говорили о том, что паралича нет.

— Теперь только ждать, чтобы отоспался, — сказала она.

После этого мужчин отправили вынести таза и вёдра, а Бланку просто выставили за дверь.

— Почему? — обиженно крикнула она.

— Потому что нам надо переодеть твоего отца во всё сухое, — сказала Урсула. — И нечего тебе на это глазеть.

Около часа Окассен, как убитый, без единого движения. Несколько раз Урсула в тревоге прикладывалась ухом к его груди.

— Сердце бьётся, — бормотала она. — Ох, и здоровое же у него сердце, если выдержало такую дозу аконита!

— Так он ведь вообще очень крепкого здоровья, — тихо отвечала Николетт, — если не считать этой хвори с головой, он ни разу ничем не болел. И мальчики все в него. Только в раннем детстве болели простудами да животиками.

— Я тоже никогда ничем не болел, — заметил Реми.

Бланка обняла его и прижалась головой к его плечу.

— Сходи вниз, Николетт, — попросила Урсула. — Вели, чтобы нам приготовили какой-нибудь завтрак. Неизвестно, сколько он ещё проспит, а нам силы нужны.

— Пусть кто-нибудь другой сходит, — отозвалась Николетт. — Я очень обижена на слуг и не хочу с ними разговаривать.

Урсула обернулась к ней и проговорила строго:

— А я потому и посылаю тебя, чтобы ты с ними помирилась. Уж слишком многого ты хочешь от людей, подружка, а считаешься доброй христианкой! Люди не ангелы, у всех есть слабости. И если девчонки не передавали тебе сплетни, то просто от любви к тебе. Не хотели зря волновать.

Николет вновь заплакала, но теперь беззвучно.

— И на него ты разозлилась — за что? — продолжала Урсула. — Уж кому стоило бы гневаться, так это нам с Дамьеном, он нашу дочку хотел обидеть. Но во-первых, не успел, а во-вторых, какой с полоумного спрос?

— Не называй его так, Урсула, — всхлипывая, попросила Николетт.

— А как называть, если это правда? Он тогда, действительно, был невменяемый, потому и в Рюффай не смог поехать. Забыла?

Николетт закрыла лицо руками и горько расплакалась.

— Если кто и виноват во всём, то Дезире и Тьерри. Рассказали б тебе сами, ничего этого не случилось бы, — продолжала Урсула.

— Они напугались, — слабым голосом произнесла Николетт. — И я тоже.

— Нет, ты не напугалась! Ты, видать, от Окассена заразилась его дурацкой ревностью, подружка, — сказала Урсула. — В жизни не видела, чтобы ты так била кого-то, особенно его.

— Я тоже, — заметила Бланка с нервным смехом. — Так даже я не дерусь!

— Что мне делать, если он умрёт? — сквозь слёзы спросила Николетт. — Никто на свете не будет любить меня так, как он…

Урсула встала, за руку подняла Николетт с места и буквально вытолкала её за дверь.

— Иди, наконец, в кухню!

Оказалось, что служанки давно занялись готовкой и, чтобы загладить свою вину перед хозяйкой, испекли её любимый пирог с сыром, а также сварили говяжий бульон.

— А это кому? — удивилась Николетт.

— Маргарите, — робко ответила Берта. — Роженицам ведь положено бульон… только мы боялись отнести. Велено ж не ходить наверх.

— Вы мои умницы! — растроганно проговорила Николетт. — Давайте сюда, я сама отнесу.

Она поспешила наверх и обнаружила Маргариту вполне живой. Та даже ухитрилась встать и напиться воды, но потом без сил вернулась в постель.

— А я думала, это ваш супруг пришёл вести меня на виселицу, — усмехнулась она. — Или вы его прикончили, мадам?

— Маргарита, ты слишком много суёшь нос в чужие дела, — надменно произнесла Николетт. — Мы помиловали тебя за попытку грабежа, потому что ты и так наказана Богом, ребёнка потеряла. А остальное тебя никак не касается. Ешь бульон и спи, если будет плохо — зови, мы здесь неподалёку.

Все уже успели позавтракать, а Окассен всё спал. Правда, уже не так спокойно, как прежде — начал вздрагивать, стонать, потом стал метаться по кровати.

— Ох, вот этого я и опасалась, — с тревогой в голосе произнесла Урсула.

Руки и ноги Окассена ломало судорогами, он весь выгибался и быстро хрипло дышал.

— Яд до конца не вышел, — пояснила Урсула. — Такое уж действие у аконита — судороги, дрожь. Бывает, и бред, и видения всякие жуткие…

Действительно, вскоре Окассен возбуждённо заговорил. Сначала это были бессвязные слова, потом куски фраз.

— Сестрица, спаси меня! Ты где, сестрица!

Николетт бросилась к нему, схватила за руку.

— Я здесь, милый! Что с тобой? Голова болит?

— Он бредит, Николетт, — сказала за спиной у неё Урсула. — Он ничего не понимает.

Окассен издал вопль ужаса, и долгая судорога сотрясла его с головы до пят. Быстро дыша, он повторял:

— Чудовища гонятся за мной! Чудовища!

Николетт вдруг легла рядом с ним на край кровати и прижала его лицом к своему плечу.

— Тихо, тихо, братик! Я прогнала чудовищ! Они больше не придут.

— А тот монстр с огромной глоткой? — спросил Окассен, словно понял её. — Не заберёт меня?

— Нет. Я побила его метлой. Не бойся, братец! Хочешь, я тебе сказку расскажу?

— Хочу.

Урсула, Дамьен и Бланка с Реми в изумлении наблюдали эту сцену. Даже голос Николетт изменился — она говорила нежно, успокаивающе, как с самыми младшими сыновьями, когда они разбивали коленки или обжигали пальцы об свечи.

— Ну, хорошо, слушай. Жил когда-то король, у которого был сын. Однажды король сказал принцу: “Сын мой, я отлучусь недели на две. Оставляю тебе все ключи замка, но вот в эту комнату я тебе запрещаю входить”. Принц ответил: “Хорошо, отец”. Как только король отправился в путь, принц мигом побежал в эту комнату и увидел прекрасный золотой бассейн…

Окассен затих, казалось, он снова погрузился в глубокий сон. Лишь изредка по его телу пробегали слабые судороги, а лицо болезненно искажалось. И хотя Окассен и Николетт обнимались невинно, как шестилетние дети, Бланке вдруг показалось, что она подсматривает нечто недозволенное, интимное, как супружеские ласки.

— Давай выйдем, — шепнула она Реми.

Он без единого возражения последовал за ней. Почти сразу спальню покинули и супруги Маризи. Все четверо молча спустились вниз.

— Как там сеньор? — робко спросила Лулу, высунув голову из кухни.

— Лучше, — коротко ответила Урсула.

Через час приехал слуга из Розье. Новобрачные прислали его узнать, не случилось ли чего в Витри. Почему родители и сестра с мужем не возвращаются так долго? Не умерла ли, не дай Бог, девица, у которой случились преждевременные роды?

— Передай, что девица жива, а вот мессир Окассен занемог, — сказала Урсула. — У него приступ его старой болезни. Пусть нянька с двумя младшими едет домой, а остальные могут остаться до конца свадьбы.

Окассен продолжал спать, более того, Николетт заснула рядом с ним. Так они и лежали, обнявшись по-детски, пока не вернулась нянька. Малыш Тибо громко возмущался, почему его забрали со свадьбы, где так весело и много сладостей.

— Где мадам? — спросила нянька. — Алара надо покормить. Конечно, он ел там кашу и печенье, но всё равно ноет, просит грудь.

Урсула заглянула в спальню, и увидела, что Николетт уже бодрствует — быстро переодевается в свежее платье.

— И почему я так заснула? — виновато проговорила она.

— Ты пила ту же настойку, что и он, — пояснила Урсула, кивнув на Окассена. — Это успокаивающее средство, со снотворными свойствами.

— Больше никогда такое не готовь, — строго сказала Николетт. — Или, хотя бы, не храни в нашей кухне.

Урсула пощупала у Окассена пульс, приподняла ему веко.

— Теперь лишь бы в своём уме очнулся.

— Не лезь ко мне, Урсула, — словно услышав её, пробормотал Окассен. — Не нужны мне твои развратные ласки. Я не стану изменять своей жене.

Николетт печально улыбнулась и поспешила в детскую, откуда слышался недовольный плач Алара. Через четверть часа вернулась с таким отчаянным лицом, что Урсула в испуге вскочила ей навстречу.

— Что такое?

— Молоко пропало. Совсем. Ни капли.

Несколько мгновений обе женщины помолчали. Потом Урсула произнесла с намеренным спокойствием:

— Ну, не такая уж беда! У мальчишки уже десять зубов, он обычную пищу ест. Обойдётся без сиськи.

— Я всех сыновей кормила до двух лет, — огорчённо сказала Николетт. — А Дени и Кантена даже дольше.

— Нет, Тьерри тоже до года двух месяцев, — возразила Урсула.

— Боже, где же сейчас Тьерри, мой дорогой мальчик, — с тоской произнесла Николетт.

Окассен очнулся лишь утром следующего дня. Руки у него дрожали, голова покруживалась, но он был в ясном уме. Едва Николетт села к нему на край кровати, он схватил её руку и стал целовать.

— Не знаю, как просить прощения за это… Я и не рассказывал, потому что не хотел огорчать тебя.

— Передо мной ты не виноват, — тихо ответила она. — Мы знаем, что это был припадок. А вот перед Всевышним ты тяжко провинился. Самоубийство — смертный грех. Хорошо, что нам удалось это скрыть, иначе тебя отлучили бы от церкви.

— Ты тоже покушалась на самоубийство, — опустив глаза, ответил он.

— Да. Но мне было тогда семнадцать лет. А тебе тридцать пять, у тебя девять детей, и из них пятеро — малолетние. На кого ты оставил бы их, братец?

Он с трудом сглотнул и хотел что-то сказать, но Николетт перебила его:

— Только не говори снова, что ты чокнутый. Ты сделал это в ясном рассудке.

Окассен посмотрел ей прямо в лицо. Взгляд у него был мрачный, но без капли злобы или безумия.

— Во всём, что касается тебя, я теряю рассудок. И ничего не могу поделать с этим, любовь моя.

К полудню вернулись остальные члены семейства Витри, а с ними — новобрачные. Робер засиял от счастья, увидев отца в полном здравии. Правда, пальцы у Окассена время от времени начинали дрожать, но он немедленно сжимал их в кулаки.

— Я здоров, не переживай, сын, — сказал он. — Просто голова разболелась, видимо, нельзя мне много вина пить. Завтра собираюсь на охоту. Кто со мной?

— Я! — радостно воскликнул Дени.

— И мы! — хором сказали Бланка и Реми.

— Ну, тогда уж и мы! — смеясь, добавила Моника, взяв Робера за руку.

Он посмотрел на неё такими влюблёнными глазами, что Николетт заулыбалась, подошла и поцеловала и сына и невестку. Правда, очень быстрыми поцелуями, потому что не спускала с рук Алара. Малыш беспрестанно хныкал, ревел, повторял: “Молочко!”, а если ему предлагали бутылку с коровьим молоком, яростно швырял её на пол.

— Почему вы решили так рано отлучить его, матушка? — спросил Робер.

— Не я решила, а природа. Молоко пропало.

— Ну, и ничего страшного! — заявила Моника. — Я кормила своего сына до года. Считаю, что до двух — это слишком долго. Коли Бог даёт человеку зубы с семи месяцев, значит, пора в этом возрасте переходить на обычную пищу.

— Разумная мысль! — вдруг поддержал её Окассен. — Природа мудрее людей. К тому же, эти длительные кормления — нарушение заповеди.

— Какой? — удивилась Бланка.

— Плодитесь и размножайтесь, — серьёзно ответил он.

Бланка не поняла, как кормление грудью связано с размножением, по не стала спрашивать, чтобы к ней самой не привязались с этой неприятной темой.

Моника приехала на охоту в потрясающем наряде — мужском кафтане из тёмно-синего бархата, чёрном трико и высоких сапогах, от которых её ноги казались невероятно длинными. Волосы новоиспечённой баронессы де Мароле были связаны в узел на затылке и прикрыты мужской шапочкой с пером.

— Отца сейчас удар хватит, — сказал Дени на ухо Бланке, когда Моника спрыгнула с коня.

Та хмуро кивнула. Она страстно завидовала смелости Моники, и всё на свете отдала бы, чтобы вот так непринуждённо носить мужскую одежду. Бланка помнила, что когда она сама переодевалась в старые вещи братьев, её не оставляло чувство неловкости. Казалось, что она совершает что-то дурное, типа воровства. А Моника нисколько не стеснялась, похоже, даже кокетничала, зная, что облегающие штаны и сапоги очень идут ей.

Окассен вышел во двор, скользнул глазами по фигуре невестки, но ничего не сказал. И выражение лица сохранял любезное, пока Моника сама не заговорила с ним.

— Смотрите, кого я вам привезла, дорогой свёкор! — воскликнула она и подвела к Окассену молодого пса-грейхаунда. — С моей псарни. Это отличная порода, его дед принадлежал самому королю.

Окассен обожал собак, как и Бланка. Они вдвоём бросились к псу, стали гладит его и восхищаться статью благородного животного — изящной формой морды, мягкими, как бархат, ушами, поджарым туловищем.

— Спасибо, дочь! — крикнул Окассен, оборачиваясь к Монике. — Великолепный подарок!

Это положило прекрасное начало охоте. До самого леса все шутили, смеялись, рассказывали забавные истории и любовались собаками, которые радостно скакали впереди хозяев. Егеря накануне доложили Окассену, что видели в дубраве восточнее Витри кабаньи следы. Собаки быстро учуяли запах зверя и помчались вглубь леса.

— Тут даже не один кабан, — заметил Робер. — Два или три, разной величины.

— Самка с двумя молодыми кабанчиками, — уточнил Окассен.

Молодой пёс, подаренный Моникой, приподнял голову, явно учуяв добычу, и стремительно понёсся вперёд. Приподнявшись на седле, Бланка показала Роберу жестом — налево! А сама вместе с Реми бросилась вправо. По прямой мчались Окассен, Дени и Франсуа Маризи. За кустами лещины мелькнуло что-то тёмное. Бланка бросилась туда, и тотчас так шарахнулась в седле, что её серый конь испуганно заржал. Стрела просвистела в дюйме от лица Бланки. Вторая вонзилась в плащ Реми, не причинив вреда. Следующий выстрел сделала Бланка, и её стрела достала кого-то. В зарослях раздался громкий стон.

Бланка и Реми бросились туда, выхватив из ножен мечи. На траве, покрытой утренним инеем, лежал убитый детёныш косули.

Глава 54. Можно уже сейчас

Три недели пролетели для Тьерри, как чудесный сон, который снится летом после удачной охоты и последовавшего за ней вкусного обеда. Он повидал самые интересные места Пешта — соборы и мосты, рынки и лавки, и уже трижды побывал в королевском дворце. Ему нравилась венгерская еда и благоуханные турецкие сладости, радовали глаз разноцветные одежды, которые носили городские торговцы и их жёны. Он ни за что не променял бы кроваво-красные и золотистые вина Венгрии даже на самое лучшее шампанское. Но что было прекраснее всего — пламенная цыганская музыка, которую играли на улицах и в трактирах, а также местные девушки — смуглые, изящные, с манящими взглядами и загадочными улыбками.

Уже на третий день после приезда в Пешт Тьерри добился благосклонности юной служанки из близлежащего трактира, потом познакомился ещё с дочкой торговца пирожками. Жизнь в венгерской столице, и до того казавшаяся Тьерри замечательной, сейчас и вовсе заиграла яркими красками.

Правда, он жил теперь отдельно от Дезире. Она осталась в доме Себастьена де Суэз, а Тьерри отправили к старшему брату дяди, Мишелю. Это был именно тот легендарный “лекарь из заморья”, который исцелил Окассена от буйных припадков. Внешне Мишель здорово напоминал Тьерри отца, только выглядел старше лет на пять-шесть. Он служил при королевском дворе, лечил придворных, поэтому был человеком весьма не бедным.

Сначала Тьерри без особого восторга отнёсся к переселению в дом второго дяди. Ему не хотелось разлучаться с Дезире, и он был без ума от Себастьена де Суэз, которого полюбил с первого дня знакомства.

— Я же не гоню тебя, милый племянник! — с улыбкой ответил Себастьен. — Ты можешь приходить к нам каждый день и оставаться тут до самого вечера. Но жених и невеста не должны ночевать под одной крышей. Кажется, такой обычай есть и во Франции. Не забывай, мы уже заказали церковные оглашения!

Действительно, оглашения делались каждое воскресенье, и где, кто бы мог подумать! В церкви королевского дворца!

— Мы правда будем венчаться в придворной церкви, дядя? — с замирающим от восторга сердцем спросил Тьерри.

— Да, дитя моё, а что тебя так удивляет? — с улыбкой ответил Себастьен. — Мой отец, брат и я — все служим при дворе, и занимаем не последние должности.

Тьерри с обожанием смотрел на своего прекрасного дядю, и в голову ему закрадывались кощунственные мысли. Если бы много лет назад его матери удалось бежать с Себастьеном в Венгрию, то он стал бы родным отцом Тьерри.

— Но тогда ты родился бы совсем другим человеком, — испуганно воскликнула Дезире, когда он поделился с ней своими мыслями. — С другим лицом, другим нравом. Может, ты не умел бы так шутить, и так хорошо рисовать…

— Дядя Себастьен рисует ещё лучше, чем мой отец! — возразил Тьерри. — А как он играет на лютне и поёт, ты слышала?

— Он очень хороший человек, я согласна, — сказала Дезире. — Он заказал мне платье у портнихи, которая шьёт для высших придворных дам. И купил такие украшения! Страшно представить, сколько они стоят. Но как бы он ни был хорош, своего отца я люблю больше.

Тьерри смущённо отвёл глаза в сторону.

— Тебе легко рассуждать, Дезире, твой отец не вытворяет всякую чертовщину, за которую всей семье стыдно.

Она кивнула и тихо, но твёрдо произнесла:

— Даже если бы мой батюшка, не дай Бог, сошёл с ума, я бы не отвернулась от него из-за этого.

Тьерри нисколько не пожалел, что переселился к Мишелю де Суэз. У того был красивый дом с неслыханными удобствами, например, вода лилась сама собой из труб, подведённых к реке. Семья Мишеля напоминала Тьерри родительскую — шестеро детей, все сыновья, кроме старшей девочки. И звали её — вот чудо-то! — Бианка, то есть, Бланка на венгерский манер. Правда, дети были моложе Тьерри, но он моментально сошёлся с ними, и уже на второй день учил фехтовать. Впрочем, с детьми Себастьена он тоже подружился, особенно с сыном Криштофом, который был всего на год моложе.

Мишель и его жена с огромной симпатией отнеслись к Тьерри, заявив, что видели его годовалым карапузом, когда навещали семью Витри тринадцать лет назад.

— Ты был такой хорошенький, всё время улыбался, как ангелочек! — весело говорила Анна. — Я часто с тобой играла. И твой батюшка постоянно возился с тобой — то обучал цвета показывать, то животных называть.

— А буквы? — тотчас напомнил Мишель. — Он приказал кому-то из крестьян напилить маленьких дощечек и нарисовал на них чернилами буквы. И учил тебя показывать их и называть. Мы все смеялись — кто ж учит годовалое дитя грамоте! А он выучил, всем на удивление. Позже мы пробовали с нашими детьми — ничего не получилось. Либо мы никудышные учителя, либо дети у нас не такие одарённые.

Тьерри почувствовал острые угрызения совести и поспешил перевести разговор на другую тему. Как будто все сговорились убеждать его, что он обязан любить своего отца и простить его за мерзкие домогательства к Дезире.

“Я и так его люблю”, — думал Тьерри. — Но простить не могу, это выше моих сил “.

Он ожидал, что прощение придёт само собой после того, как он обвенчается с Дезире. Правда, он до сих пор не придумал, что станет делать после свадьбы. Вернуться во Францию или остаться в Пеште, например, поступить в королевскую гвардию?

А время бежало, и до свадьбы оставалось всего два дня, когда Себастьен застал Тьерри целующимся с юной служанкой кузины Мартаски.

— Вот тебе и на! — изумлённо проговорил дядя. — Значит, чистая любовь, ради которой ты сбежал из дома — это просто выдумка?

— Почему выдумка? — сконфузился Тьерри. — Я люблю Дезире всей душой. Но с ней же нельзя до свадьбы. А что делать, если у меня темперамент сильный?

— Если человек любит по-настоящему, он просто не сможет делать это с кем-то другим, — убеждённо проговорил Себастьен. — Ты уверен в своих чувствах, парень? Мне бы не хотелось, чтобы милая Дезире пострадала, она этого не заслуживает.

— Я уверен в своих чувствах, — опустив голову, сказал Тьерри. — Больше ни одну чужую девку не трону, клянусь!

И он сдержал свою клятву — даже не смотрел в сторону девушек, а если соблазны становились нестерпимыми, вынимал меч и звал кузена Криштофа фехтовать.

Пресловутое платье, сшитое для Дезире лучшей придворной портнихой, не слишком-то понравилось Тьерри. Нет, цвет был милый — землянично-красный, и фасон вполне модный, такие рукава-тюльпаны и завышенную талию Тьерри видел на многих дамах при дворе. Но, чёрт возьми, мельчайшие золотые пуговки на корсаже, не меньше двадцати штук!

“Сколько же это надо расстёгивать?” — сердито думал он.

И над волосами Дезире служанки постарались от души — заплели во множество кос, уложили самым причудливым образом, а поверх украсили золотым венчиком с изумрудами.

— Ты настоящая принцесса, дорогая! — воскликнул дядя Мишель.

Тогда и Тьерри сказал какой-то комплимент, хотя ему казалось, что в роскошном наряде Дезире стала чужой и далёкой. Да и лицо у неё на протяжении всей церемонии было напряжённым и слегка грустным.

“Наверное, опять тоскует по родителям”, — подумал он.

Конечно, сам он тоже не отказался бы увидеть сейчас родных. Чтобы причесала его перед венчанием матушка, а не кузина, чтобы обнимали и поздравляли его братья и Бланка, а не дяди и кузены.

Но, что бы то ни было, а венчание состоялось в церкви королевского дворца, это вам не шуточки!

“Кто из нашей семьи венчался во дворце? — с гордостью подумал Тьерри. — Да они от зависти лопнут, если узнают!”

Он усадил Дезире в разукрашенную карету, а сам ехал верхом рядом с окошком, из которого она выглядывала. Прохожие улыбались, приветствовали новобрачных восторженными криками, и Тьерри не забывал бросать беднякам мелкие монетки. И конечно, цыгане, куда же без них! Они ехали в открытой повозке сразу за каретой Дезире, играли на скрипках, рожках и бубнах, и сердце Тьерри переполнялось радостью, игристой и сверкающей, словно шампанское.

У входа в дом Себастьена, где новобрачные должны были жить после свадьбы, собралась целая толпа зевак. Все ждали, как жених перенесёт невесту через порог, по старинному венгерскому обычаю.

— У нас во Франции такого нет, — сказал Тьерри, когда ему объясняли ход свадьбы, — но мне нравится! Я готов нести Дезире на руках до самого Парижа!

Он легко подхватил девушку и сначала покружил её, вызвав лавину восторженных криков, а потом перешёл с ней через порог. С гордой улыбкой посмотрел ей в лицо. Дезире улыбалась явно через силу, а в глазах её отражались тоска и страх.

— Что случилось? — спросил Тьерри уже за праздничным столом. — Я чем-то обидел тебя, детка?

— Нет, — сдавленно ответила она.

— Может, кто-то другой обидел? Назови мне этого мерзавца, и я порублю его в фарш!

— Никто, — тихо сказала она. — Не обращай на меня внимания, милый, я просто волнуюсь. Это ничего не значит!

Потом она вместе с Тьерри угостилась жареным петухом, выпила кубок вина под названием “бычья кровь” и повеселела.

— Попробуй вот это! — предложила Дезире, и сама положила в рот Тьерри кусочек невероятно нежного мяса. — Кажется, это кролик.

— А вот фазан, — ответил Тьерри, и с нежной улыбкой поднёс к её губам ломтик птицы.

Заметив эту сцену, жена дяди Мишеля восхищённо захлопала в ладоши. Остальные дамы последовали их примеру. Что-то восклицали по-венгерски, но Дезире не понимала и засмущалась.

— Они смеются над нами, да?

— Нет, мой цветочек! Они говорят, что мы очень милые, — ответил Тьерри, уже научившийся за месяц довольно сносно болтать по-венгерски. — И они правы! Я чувствую себя исключительно милым сегодня!

Он шутовски раскланялся налево, направо и прямо, как бывал, делал дома за семейным столом. Гости расхохотались, и Себастьен поднял кубок:

— Выпьем ещё раз за молодожёнов!

Все стукнулись кубками так, что вино плеснулось через края и дружно крикнули:

— Дитошег! Дитошег!

— Это значит — слава, — перевёл Тьерри.

Вскочил, схватил Дезире за плечи и поцеловал в губы — впервые в жизни таким долгим и страстным поцелуем. Она не сопротивлялась, а потом даже ухватилась рукой за талию Тьерри. Просто чтобы не упасть, но гости встретили это движение новым воплем восторга.

Потом цыгане заиграли плясовую, и гости, уже заметно опьяневшие, пошли танцевать. Тьерри взял Дезире за руку:

— Пойдём тоже, дорогая!

— Я не знаю здешних танцев! — возразила она.

— Наплевать! Эта мелодия подойдёт под вольту. Помнишь, Робер и Дени учили нас модному итальянскому танцу?

Дезире последовала за ним неохотно, но зажигательный ритм невольно захватил её. Новобрачные вышли в центр зала, и потрясли венгров танцем, необычно смелым даже для этой земли бешеных плясок.

— Это французский танец? — спрашивали Себастьена.

— Не знаю, — отвечал он. — Я жил во Франции восемнадцать лет назад, тогда такого не танцевали.

Потом пошли танцы, похожие на бранль и фарандолу, поэтому Тьерри и Дезире легко подстроились под других гостей.

— Ты повеселела, малышка? — спросил Тьерри, когда они отошли к своему столу, отдышаться и выпить воды.

— Да. Ты очень хорошо танцуешь! — улыбаясь, ответила она. — И мы с тобой никогда не танцевали вдвоём так долго.

— Конечно. Ты раньше танцевала только с Дени, ну, иногда с Робером, — ехидно сказал Тьерри. — Мне такой чести не выпадало!

Тут какой-то из молодых родичей тёти Анны подлетел к Дезире и протянул ей руку:

— Можно с вами потанцевать, дорогая новобрачная? — на ломаном французском предложил он.

Дезире протянула руку, но Тьерри тотчас схватил её за запястье:

— Простите, уважаемый родственник, но моя жена танцует только со мной!

— Это почему? — обиженно спросила Дезире, когда гость отошёл.

— Потому что мы с тобой будем танцевать только друг с другом. И сегодня, и всю жизнь.

Дезире рассмеялась и, повиснув у Тьерри на шее, сама поцеловала его в губы.

После того, как съели сладкий пирог, тётя Анна и другие дамы забрали Дезире из-за стола. Повели в спальню, с радостью отметил Тьерри.

“Надеюсь, они сами снимут с неё это дурацкое платье на ста пуговицах, иначе я до рассвета с ним провожусь”, — подумал он.

— Племянник, поди сюда! — позвал его Себастьен.

Оказалось, с Тьерри желал поговорить мэтр Жакмен де Суэз, отец Себастьена и Мишеля. Этот пожилой господин тоже был удивительно похож на Окассена де Витри — такого, каким тот станет лет через двадцать.

“Бабушка сказала бы — наша порода, Суэзы, мы все светлые и красивые”, — подумал Тьерри.

А вслух быстро проговорил:

— Дядюшка, только не надо мне рассказывать, в чём заключаются супружеские обязанности. У меня этих девок было видимо-невидимо, я всё прекрасно знаю.

— Прямо видимо-невидимо? — усмехнулся пожилой лекарь. — Тебе же всего четырнадцать, насколько я знаю!

— Четырнадцать с половиной, — поправил Тьерри. — Как мой отец говорит, я из молодых да ранних.

— А много ли было девственниц среди твоих бесчисленных любовниц? — спросил мэтр Жакмен.

— Ни одной, — уверенно проговорил Тьерри.

— Тогда мне придётся всё-таки просветить тебя. Невинная девушка в первую ночь чувствует только боль и страх. Будь с ней поосторожнее, а лучше оставь в покое сразу после того, как снимешь природную печать. У вас впереди много прекрасных ночей, а Дезире будет тебе благодарна всю жизнь, если ты покажешь себя добрым и нежным.

— Вот как? — разочарованно бормотал Тьерри, возвращаясь а своему столу. — Значит, это всё сказки про блаженство первой ночи? И мне ещё тут читают нотации, что нельзя шалить со служанками?

В таком смутном состоянии духа он пришёл в брачную спальню, настолько разукрашенную сверкающими тканями и турецкими коврами, что она напоминала шкатулку с драгоценностями. Дезире сидела на краю кровати, слава Богу, в роскошной рубашке с кружевными рукавами, освобождённая от адского платья. Дамы стояли сбоку и умильно улыбались. Тьерри едва удержался от искушения показать им язык.

Себастьен и Мишель, сопровождавшие племянника, сняли с него плащ и пояс с мечом и кинжалом.

— На этом желаем счастья и покидаем вас, дорогие! — сказал Себастьен.

Гости удалились. Тьерри запер за ними дверь, вернулся к Дезире и обнаружил, что она плачет, лёжа лицом в подушках.

— Что такое? — вскричал он. — Ты плачешь в самую счастливую ночь нашей жизни? Что случилось?

Он поднял её, стал обнимать и целовать.

— Ну, детка, ну, радость моя, что стряслось?

Вдруг страшная догадка поразила Тьерри, и он почувствовал такую боль, точно в сердце ему вонзилась стрела.

— Неужели мой отец… он успел…

— Нет! — тотчас возразила Дезире. — Ничего он не успел. Только перепугал меня так, что теперь страшно даже думать об этом.

— Так вот из-за чего ты весь день сидела надутая, как малыш Тибо, у которого отобрали леденец?

Дезире невольно засмеялась. И Тьерри тотчас взял обе её ладошки в свои руки, стал нежно целовать их.

— Девочка, глупенькая! Я-то не собираюсь брать тебя силой!

— Ты тоже нападал на меня. Забыл? — сердито спросила Дезире.

— Ну, так я же прикрыл свой грех, как положено порядочному христианину — вот, женился на тебе! — шутливо проговорил Тьерри .

И тут же сполз на колени к ногам Дезире, снял с неё туфельку и прижался губами к подъёму ступни.

— Ай, что ты делаешь, сумасшедший, — запротестовала Дезире, но на губах её заиграла улыбка.

Тьерри снял вторую туфельку и поцеловал вторую ножку — теперь раз десять подряд.

— Вымаливаю прощение, — пробормотал Тьерри. — Этого хватит? Или ещё?

— Вообще, дамы сказали, что это я должна снять с тебя сапоги, — смеясь, ответила Дезире.

— А, ну давай, снимай, — охотно отозвался он. — Проверим, как ты с этим справишься.

Они поменялись местами — Тьерри сел на край кровати, а Дезире опустилась на колени и стянула с него сапог.

— Всё, ты официально перешла в положение рабыни, — с довольным видом сказал Тьерри. — А теперь быстро сними второй, и я поработаю твоей горничной — распущу эту жуткую причёску. У тебя от неё голова не болит?

— Побаливает, — согласилась Дезире. — Но она же красивая, и к лицу мне.

— Я никогда не видел тебя с распущенными волосами, — прошептал Тьерри, снимая с неё золотой венчик. — Я думаю, это красивее любой причёски…

Освободив волосы Дезире из плена, он принялся играть ими, и целовать нежную шейку, гибкую, как стебель колокольчика. Дезире позволила уложить себя поверх атласного одеяла. Тьерри легко перевернул её на живот и стал массировать плечи и спину, как он сам сказал — снять усталость.

— Я и правда, ужасно устала сегодня, — блаженно улыбаясь, прошептала Дезире.

— Так расслабляйся в своё удовольствие, котик! — ответил он, гладя и целуя её плечи.

Несколько минут этой ласки, и Дезире забыла свои страхи, повернулась к Тьерри лицом и стала отвечать на его поцелуи. Теперь его ладони скользили по груди и животу Дезире, но он даже не сделал попытки снять с неё рубашку. И ни разу не ущипнул, не стиснул и не шлёпнул, хотя руки, конечно, чесались.

— Может, ты уже хочешь… ну, сам знаешь, что? — улыбаясь, спросила Дезире.

— Я этого хочу уже полгода, — со вздохом ответил он. — Но готов потерпеть ещё столько же, если ты потребуешь.

— Ну, я не такая жестокая, — прошептала она. — Можно уже сейчас.

— Правда?

— Правда. Что надо сделать, снять рубашку?

— Не обязательно. Закрой глаза и обними меня.

Не прошло и минуты, как Дезире вскрикнула и закусила губы от боли. А Тьерри тут же поднялся и лёг рядом, быстро целуя её в щёку и висок.

— И всё? — удивлённо спросила Дезире. — Я думала, это будет долго, страшно и ужасно больно.

— На сегодня с тебя хватит, — усмехнулся Тьерри. — А завтра сама будешь приставать! И если твой господин будет в настроении, то доставит тебе райское удовольствие.

Дезире засмеялась и обняла его.

— Ну, если ты больше не боишься меня, то закрой глаза и положи свою ладошку вот сюда, — сказал Тьерри. — Должен же я как-то завершить своё чёртово воздержание!

Глава 55. Жди тысячи обид

Две недели прошли в неустанных поисках злоумышленников, стрелявших в Бланку и Реми в лесу. Во время злополучной охоты все окрестности были обследованы. Окассен нашёл человеческие следы недалеко от того места, где Бланка подстрелила косулю. Отпечатки грубых сапог явно принадлежали двоим — наёмникам или бандитам, словом, кому-то из неблагородного сословия.

— Тут нечего долго думать, — сказала Бланка. — Конечно, это кто-то из милейших братцев Реми подослал убийц. Чтобы избавиться от нас и получить наследство.

— Нет, дочь, не сходится, — возразил Окассен. — Наследники Реми, в первую очередь, его жена и мать. Если избавиться от всех троих, то наследников станет ещё больше — отчим Реми, мессир де Марбо, я и все твои братья. А уж потом дети Рюффая, они ведь не родные Реми. По закону они вообще ему чужие люди.

— Тогда кто же пытается убить нас? — удивлённо спросил Реми. — Неужто снова маркиз де Гюи? Но какой прок ему это делать? Он таит злобу, скорее, на вас и Урсулу.

— Почему на Урсулу? — спросил Робер, молчавший до сих пор.

Он то и дело поглядывал в окно трапезной, хотя из него было видно только двор да играющих детей.

— Если я не ошибаюсь, именно Урсула свидетельствовала в суде против маркиза де Гюи, — сказал Реми.

— Впервые слышу, — сказала Бланка, посмотрев в лицо мужу. — Откуда ты об этом знаешь, милый?

— Она сама мне рассказывала. Когда я лежал раненый, а она за мной ухаживала. Бывало, от лихорадки не мог уснуть, вот твоя матушка и рассказывала мне всякие истории.

— Она мне не матушка, — недовольно проворчала Бланка.

Робер снова посмотрел в окно и сказал:

— Кто подослал злодеев, мы не узнаем, пока не поймаем их. Здесь другое важно — убийцы были осведомлены, когда мы поедем на охоту, и в какую именно часть леса.

Окассен перехватил взгляд сына и быстро спросил:

— Ты предполагаешь, кто-то из нашей дворни сообщил им? Быть того не может! Все служат нам много лет. Кроме мерзавки Маргариты, но она до сих пор валяется больная.

— А этот странный недомерок, который не мужчина и не женщина?

Теперь все поняли, куда смотрел Робер. По двору бегали Крошка Люсьен и девятилетний Кантен. Они таскали за собой на верёвке старую бочку, в которой, визжа от восторга, сидели Тибо и Лоранс.

— А зачем ему? — возразил Окассен. — Он нам помог захватить разбойников. Николетт отлично устроила его, и он ей верен, как пёс.

Робер пожал плечами.

— Я не раз видел, как он разговаривает с деревенскими. Мог просто проболтаться.

— Люсьен общается только с Венсаном Блаженным и его родителями, — задумчиво сказал Окассен. — Но они простые и смирные, никогда ни в чём дурном не замечены.

На этом расследование не закончилось.Опросили всех крестьян, аббата, мельника, но никого подозрительного в окрестностях Витри не видели. Конечно, по дороге много путников проезжает, но в деревне чужаки надолго не задерживались.

Между тем, Робер с женой собрались уезжать в Мароле. Дени и Франсуа, естественно, отправлялись с ними.

— Не знаю, что и делать, батюшка, — сказал Робер. — И замок нельзя бросать надолго, времена сейчас неспокойные. И вас оставлять без подмоги опасно.

— Ну, я не древний старец и не калека убогий, — усмехнулся Окассен. — К тому же, Бланка и Реми здесь, а они оба — отличные бойцы.

Окассен чувствовал себя прекрасно. Сам больше всех занимался расследованием, ездил по хозяйственным делам, со всеми шутил и улыбался. Как будто свалился с его плеч страшный груз, и он держался, точно узник, выпущенный на свет божий после долгого заточения в темнице.

— Мне кажется, — робко сказала Николетт, наблюдая за мужем в окно кухни, — что Окассен совершенно выздоровел. Он был таким только в детстве, лет до десяти, пока не начались кошмары, страх темноты и все прочие признаки его хвори.

— Венгерский лекарь говорил тебе, что эта болезнь неизлечима, — возразила Урсула.

— Я подумала, может, твой страшный яд как-то повлиял ему на мозги, — предположила Николетт.

Урсула коротко рассмеялась.

— Скорее уж, молоток, которым та девка его огрела! Не стоит лелеять напрасные надежды, подружка!

— Почему? — грустно улыбаясь, спросила Николетт. — Ведь даже в церкви говорят, что отказываться от надежды — грех.

К Бланке явился слуга из Гюи с весточкой от Изабель де Люссон. Её отец ездил в Орлеан и привёз оттуда сборник нот — самые модные песни и баллады, которые исполняются при королевском и герцогском дворах. Не хочет ли Бланка приехать, поиграть на лютнях вместе?

— Можно? — спросила Бланка, искательно посмотрев на Реми.

— Ну, зачем ты спрашиваешь, дорогая? — удивился он. — Ты сама себе хозяйка. Тем более, я обещал батюшке помочь со сбором налогов со скота.

Бланка поцеловала его и отправилась наряжаться. Выбрала платье простое по покрою, но того цвета, который шёл ей больше всего. Николетт пояснила, что он называется лавандовым, и принесла падчерице пояс из ярко-фиолетовой кожи.

— С этим будет очень красиво!

Бланка немедленно прицепила к поясу стилет. А меч повесила на кожаной перевязи поверх тёплого плаща. Странное покушение в лесу подтверждало, что ездить без оружия нельзя. На всякий случай Бланка ещё взяла с собой слугу.

Впрочем, поездка прошла без всяких приключений. Изабель встретила подругу во дворе замка и, не смущаясь, сказала, что ждёт здесь уже два часа.

— О, Боже, да ты, наверное, промёрзла до костей! — воскликнула Бланка.

— Я вдохновились твоим примером и надела под платье старое трико кузена и его сапоги, которые он носил в тринадцать лет, — весело ответила Изабель.

Бланка не обиделась из-за того, что подруга вновь вспоминает её злосчастный обман. Разве можно вообще обижаться на Изабель? Она усадила Бланку к самому огню, закутала ей ноги пушистым покрывалом, приказала слугам подать подогретое вино и свежеиспечённый яблочный пирог.

— Подвинься, я тоже хочу сунуть ноги под покрывало! — попросила она. — Кресло большое, и мы обе в нём поместимся.

Бланка заметила, что сидит, прижавшись к Изабель вплотную, чувствуя аромат её волос и тепло тела, но при этом не испытывает ни малейшего соблазна. Значит, демонское наваждение навсегда покинуло её? Или любовь Реми исцелила от постыдной тёмной страсти?

— Ты совсем не поправилась после того, как вышла замуж, — сказала Изабель. — Наоборот, похудела.

— Когда Реми лежал раненый, я ничего не могла есть от волнения. Тётушка всё пытается откормить меня, но пока плохо получается, — усмехнулась Бланка.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду, — лукаво улыбаясь, сказала Изабель. — Благословенное состояние пока не наступило?

— О, Господи, Изабель! От кого я не ожидала таких вопросов, так это от тебя! — сердито воскликнула Бланка.

— Почему ты так обиделась? — жалобно спросила та. — Ты вышла замуж пять месяцев назад, вполне естественно, что это могло произойти.

— Но не произошло, — проворчала Бланка. — Не обязательно все залетают с одного прикосновения.

Вздохнув, она произнесла уже помягче:

— Прости, что я тебе нагрубила ни за что. Просто меня постоянно об этом спрашивают, все, кому не лень — родители, братья, дальние родичи, даже крестьяне в деревне.

Изабель засмеялась и, взяв с тарелки засахаренный каштан, вложила его в губы Бланки.

— Заешь свой гнев, дорогая! Давай-ка я поделюсь похожим секретом.

— Как похожим? — испуганно спросила Бланка. — Ты ведь не беременна?

Изабель звонко расхохоталась. Словно сотня хрустальных колокольчиков зазвенела одновременно! Бланка с недоумением смотрела на подругу и улыбалась.

— Как я могу бы беременна, если я не замужем? — спросила Изабель, отсмеявшись. — Но скоро могу быть… если дам согласие, конечно.

— Как? — радостно воскликнула Бланка. — К тебе посватались?

Изабель кивнула. Взяла кусочек засахаренного апельсина и с загадочным видом надкусила.

— Да говори ж ты, мучительница! — крикнула Бланка.

— Посватались сразу двое, и оба из ваших мест. Первый — старший сын барона де Планси…

— Знаю его, правда, не очень хорошо, — заметила Бланка. — Заносчивый юнец, собой невзрачный, но фехтует отлично. И далеко не дурак.

— И как говорит мой отец, баронский титул на дороге не валяется.

— Ну, а второй?

— Тут ещё интереснее. Вроде бы, всего лишь младший рыцарский сын, но распорядитель турниров самого герцога Орлеанского.

— Так это, кажется, наш родственник! — изумлённо воскликнула Бланка. — Кузен отца по его дяде Гийому… как же там его зовут…

— Эме де Суэз, — ответила Изабель. — Внешне такой же, как все Суэзы.

— Светлый и красивый, — усмехнулась Бланка. — Ну, и положение при герцогском дворе, дом в Орлеане… И кого же выбрал твой отец?

Изабель удивлённо подняла брови.

— А почему должен выбирать отец? Нет, конечно, он наводит справки об их состоянии, ведёт переговоры, но решать буду я. Он сам так сказал.

— Это займёт много времени, — сказала Бланка, — я помню, когда сватали мою сводную сестру, это было душераздирающе долго.

— Вот почему мы не уехали в своё имение, — со скучающим видом произнесла Изабель. — Хотя моему кузену Ноэлю уже исполнилось восемнадцать, и он сам мог бы управлять своими владениями. Наоборот, отец вызвал свою любовницу сюда, видимо, вконец истосковался по ней.

— И кого же ты выберешь?

Изабель посмотрела в окно, потом игриво перевела взгляд на Бланку.

— А вот никого!

— Почему?

Изабель выскользнула из-под покрывала, метнулась к камину, поворошила дрова кочергой. Потом снова бросила кокетливый взгляд на Бланку, и той стало страшно. Неужели её прекрасная подруга до сих пор испытывает к ней извращённые чувства?

— Помнишь, что я однажды сказала поддельному Тьерри де Витри? — спросила Изабель. — Мне не нравятся молодые мужчины. Мне с ними скучно.

— Ах, брось, Изабель! — сердито крикнула Бланка. — Неужто тебе будет весело с пятидесятилетним дедом? Вот ей-богу,если выберешь такого, даже не приглашай меня на свадьбу!

Изабель снова расхохоталась своим хрустальным смехом.

— Нет, пятидесятилетних дедов я даже не рассматриваю. Хотелось бы нечто среднее — от двадцати семи до тридцати пяти.

Бланка пожала плечами. Для неё вообще не существовало мужчин, кроме Реми. И если бы он умер, о чём страшно было даже думать, она предпочла бы навсегда остаться вдовой и жить с родителями или семьёй Робера, но никогда не выбрала бы вместо Реми другого человека.

Подъезжая к воротам Витри, Бланка заметила странную парочку — один человек длинный и тощий, как жердь, другой — низенький, словно семилетнее дитя. Длинный присел на корточки и что-то настойчиво втолковывал собеседнику.

— Крошка Люсьен и Венсан Блаженный, вас-то мне и надо, красавчики! — воскликнула Бланка, останавливая коня прямо рядом с ними. — Скажите, вы не трепались посторонним, куда и когда мы ездим на охоту? Один из вас все домашние дела знает, другой, наоборот, по деревням шатается!

— Я как раз Венсана спрашивал, не видел ли он незнакомцев, — пролепетал своим дребезжащим голоском Люсьен. — Он говорит, что в Орси какие-то парни снимают жильё у вдовы Кератри.

— Сейчас уехали, — забормотал Венсан, не глядя в лицо Бланки. — Снимают временами, ездят куда-то, говорят с кем-то из усадьбы, а с кем не ведаю, следить надо, смотреть за каждым…

— Орси! — подхватила Бланка. — Действительно, мы опрашивали народ только в Витри, а ведь Орси тоже наша деревня!

Она невольно вспомнила летнюю жару, прогулку с Изабель, купание в речке, во время которого впервые испытала безумное влечение к подруге. Но тут же оборвала опасные мысли, спросив строго:

— Что он там бормочет про нашу усадьбу? Я не понимаю его толком.

— Велит мне следить за народом в усадьбе, — пояснил Люсьен. — Говорит, один из них — предатель.

Бланка в упор посмотрела на Венсана.

— А сам он не может проследить, кто из наших таскается в Орси?

Блаженный втянул голову в плечи, и его глаза затянулись странной мутной плёнкой, как у мёртвой дичи.

— Венсан как ветер, то на севере, то на юге, пути не знает, времени не измеряет. А ты, дитя порока, отчего недогадлива? В Книге Судей говорится: “Мы поклялись Господом не давать им жён из дочерей наших”. Обидишь злодея, жди тысячи обид.

— Чертовщину какую-то несёт! — позже рассказывала Бланка, переодеваясь в спальне. — В одном я согласна — надо проверить, кто из наших людей связан с Орси. Может, кто-то родом оттуда?

— Об этом нужно спросить мадам Николетт, — сказал Реми, лежавший на кровати одетым. — Как я понимаю, слуг и работников в мастерские нанимает она.

— Да, она и распоряжается всем, что их касается — едой, одеждой, жалованьем. И ещё этот придурок Венсан назвал меня “дитя порока”. Это ещё почему?

Реми поманил её к себе. Бланка бросила домашнее платье на сундук и в одной рубашке забралась на кровать. Реми привлёк её к себе, но поцеловал не в губы, а в глаза и волосы.

— Меня так частенько называли, — сказал он. — Особенно мачеха и её дети, а также все их приятели. Мы бастарды, и каждый урод, если только он рождён в браке, считает себя выше нас.

— Меня отец официально узаконил, — возразила Бланка. — Что ещё нужно, чтобы все заткнулись?

Реми снова поцеловал её, теперь уже в губы.

— Не думай об этом, моя белая роза. Спроси сегодня мадам Николетт о слугах. Если узнаем что-то подходящее, завтра же съездим в Орси сами.

После обеда приехала Моника, одна, без Робера. Муж занят делами имения, а ей нужно забрать своего маленького сына, который гостит в Витри уже третий день.

— Да пусть бы и целую вечность гостил! — весело ответила Николетт. — Он отлично проводит время с мальчиками. Сейчас они на заднем дворе, Окассен учит их какому-то виду боя, я в этом не разбираюсь.

— Мы послезавтра уезжаем, — сказала Моника. — Пора готовиться в дорогу!

Николетт сразу загрустила. О Тьерри до сих пор не было ни слуху, ни духу, хотя по всем расчётам он давно должен был добраться до Венгрии. А теперь уедут ещё двое сыновей и невестка, которую Николетт успела полюбить всей душой. Времена такие опасные, слухи, приносимые паломниками и нищими, способны напугать до полусмерти. Как тяжко отпускать в дальний путь детей, даже если они взрослые и выросли с мечом в руке.

Задумавшись, она не заметила, как Моника ушла — видимо, отправилась на задний двор.

— О, Боже, как неловко вышло, — пробормотала Николетт. — Я даже не предложила ей послать за мальчиком служанку!

Но Моника, как выяснилось, имела не одну причину пойти на задний двор лично. Несколько минут она наблюдала, как Окассен поочерёдно сводит мальчиков в бой двумя отрядами, в каждом по два-три человека. Юных бойцов было пятеро, поэтому всегда получалось, по мнению Моники, нечестно. Например, двенадцатилетний Мишель и малыш Тибо против троих сразу. Но вскоре она заметила, что иногда меньший отряд побеждал.

— Не лучше ли добавить шестого бойца, скажем, этого человечка? — не выдержав, спросила Моника.

Она указывала на Крошку Люсьена, без дела сидевшего на бревне.

— Нет, не лучше, — вызывающе ответил Окассен. — в жизни приходится сражаться неравными силами, нужно быть готовым к любым сложностям.

Маленький Бернар подбежал к матери и обхватил её обеими руками за пояс. Она поцеловала его и спросила, нравится ли ему в Витри.

— Очень! — радостно ответил ребёнок. — Мы целыми днями дерёмся, а иногда едим.

Моника и Окассен одновременно расхохотались. Бернар тут же спросил:

— Матушка, кто мне мессир Окассен?

— Ох, и не знаю, как правильно, детка, — ответила она с улыбкой. — Он отец нашего Робера, значит, что-то вроде дедушки, но для этого он слишком молод.

— Я твой учитель, так будет проще, — сказал Окассен, потрепав Бернара по волосам. — У него отличные задатки, лет через пять я бы сделал из него настоящего бойца. Жаль, что вы его увозите.

— Вот об этом я и хотела поговорить, — сказала Моника. — Мы теперь приедем сюда только на Троицу, а до тех пор будет куча хозяйственных хлопот. Сами знаете, сев, выгон скота, сборы и налоги. Не согласились бы вы присмотреть за моим хозяйством, дорогой свёкор?

На лице Окассена отразились одновременно радость, изумление и гордость. Он сдержанно произнёс:

— Но у вас там есть управитель, насколько я знаю.

— Конечно, есть! Но вы же понимаете, что такое управитель без хозяина — наглое воровство. Пока он ни в чём таком не замечен, но время от времени надо его контролировать.

— Я понял, — усмехнулся Окассен. — Приезжать и орать так, чтобы у него в ушах звенело? Это я умею, дорогая невестка, можете быть спокойны за своё имение.

Моника улыбнулась и вдруг быстро поцеловала его в щёку.

— Благодарю вас! А насчёт Бернара… мы привезём его летом, и если он захочет, оставим тут до осени. Это возможно?

— А почему же нет? — ответил Окассен. — Мы привыкли, что у нас много детей, а тут сразу трое убыло. Как-то скучно, знаете!

Глава 56. Человек, который доверяет своей жене

На границе деревни Витри стоял каменный крест, на котором виднелись остатки латинской надписи. Ещё в детстве Бланка не раз забиралась на перекладину креста и пыталась прочесть слова, но кроме отдельных букв ничего не могла разобрать. Бабушка говорила, что этот крест стоял тут испокон веков, неизвестно, кто воздвиг его, и что на нём написано.

— Я думаю, ничего особенного, — сказала Изабель, рассматривая надпись при ярком солнечном свете. — Просто какие-либо слова из молитв, например, Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto.

— Наверняка, — согласилась Бланка, — но мне в детстве казалось, что здесь написано тайное заклинание. И если я его разгадаю, то получу что-то невероятно прекрасное — клад с сокровищами, или проход в волшебный мир, а может быть, чудесный меч, который сам рубит головы врагам.

Девушки проехали верхом мимо креста. Теперь впереди лежала только пустая дорога, окаймлённая лесом. Вдали виднелась серая лента реки, покрытой тонким слоем льда.

Изабель засмеялась.

— Какие прекрасные у тебя были мечты! А я хотела только, чтобы моя матушка вернулась из царства мёртвых.

Голос её прозвучал так печально, что Бланка невольно протянула руку и погладила подругу по плечу.

— Когда ты выйдешь замуж, твоё чувство одиночества пройдёт, поверь мне.

— Не знаю, — задумчиво ответила Изабель. — Пока мне предлагают в мужья одних сопляков, грубых, наглых и безмозглых.

— Ну, сын барона де Планси, который к тебе сватается, далеко не дурак, — возразила Бланка. — Помню, мы оказались вместе на каком-то пиру, и он на пари прочитал наизусть двадцать пять стихотворений разных поэтов. Даже наш Тьерри столько не знает, а он большой любитель стишков и песен.

— Планси со своими дружками закидал камнями нищенку, которая забрела в деревню его отца, — с отвращением проговорила Изабель. — За то, что та, якобы, украла пожертвования из церковной кружки.

— Ну, так ей и надо! — воскликнула Бланка. — Нет хуже воровства, чем кража в церкви, так мой отец говорит.

— Она была беременна, и скинула плод прямо на дороге, когда эти подонки швыряли в неё камнями, — гневно произнесла Изабель.

— Тогда совсем другое дело, — смущённо сказала Бланка.

Изабель вздохнула.

— Ну, и зачем мне идти замуж за такого мерзавца?

Несколько минут девушки ехали молча. Скоро впереди показался мост через реку, сразу за ним находилась деревушка Орси. Две трети ткачих в мастерской Витри были отсюда родом или же имели здесь родственников, крёстных, женихов. Так сказала Николетт, а уж она знала всю подноготную своих работников.

— Родственников не стоит даже брать в расчёт, — заявила Бланка, — никто из крестьян не осмелится пойти против своего сеньора. А вот женихи могут оказаться пришлыми, например, теми, кто жил на постое у вдовы Кератри.

— Ты знаешь, где она живёт? — спросила Изабель.

— Отец сказал, слева от общественного колодца.