Счастливчик. Большая игра

Глава 1

Сегодня с Лански мы пришли принимать работу в одной из ночлежек на Мотт-стрит. Прошло полтора месяца с перестрелки в центре города и со встречи с Рузвельтом. Личных встреч у нас больше не было, зато мы встречались с парнем человека, который фактически курировал его предвыборную программу — Джеймса Фарли. Не самими Фарли, до этого уровня я еще не дорос. Но мне сделали несколько прямых намеков на то, какие перспективы нас ожидают, если я возьмусь помогать всерьез.

Практически напрямую сказали, что если мы поможем городу избавиться от гувервиллей, то у меня будет поддержка на самом высоком уровне. До президента пока, конечно, не дойдет, но только пока — они тоже верили в то, что Франклин займет в конечном итоге свое место в Белом доме.

Так что я спешно взялся за этот проект. Через наши с Костелло общие знакомства с мэром мы выкупили с полтора десятка зданий по сильно заниженным ценам. Которые потом купили на деньги фонда уже по завышенным, и все равно получили все обратно в качестве оплаты за финансовые услуги через аффилированные с Лански компании. Ну и акциями, которые частично оставили на вырост, а частично слили по нынешним ценам, отбив затраты.

Моя империя росла, иначе и не скажешь.

Пришлось потратиться на ремонт — здания находились не в лучшем состоянии, но за месяц справились. Помещение было достаточно большим, мы прошлись по комнатам, в которых пахло свежим деревом и краской — ремонт закончили не так давно.

Рабочие таскали простые трехъярусные кровати, тяжелые, но надежные. В итоге в каждом из помещений этого здания находилось по восемнадцать спальных мест, а таких помещений во всем здании было двенадцать штук, по три на каждом из этажей. Итого получается двести шестнадцать коек на здание. А таких зданий пятнадцать.

И это убирало с улиц больше трех тысяч бездомных. А если учесть, что они будут ночевать тут не каждый день, и постоянно будут меняться. Это позволяло убрать гувервилль в том же центральном парке.

Ну еще я распорядился пройтись по району и предложить жителям квартир пускать к себе тех, у кого были деньги расплатиться. За небольшую плату, с субсидиями от нас же, и с обещанием строгого порядка, который держался на авторитете Организации. В общем получалось, что мы нашли жилье семи-восьми тысячам человек.

Удивительно, но мы оказались не единственными, кто это сделал. Мадам Сент-Клер и Бампи устроили ночлежки для своих чернокожих сородичей еще до нас. Без благотворительного фонда, потому что она отказалась работать с нами. Она вообще в последнее время вела себя достаточно дерзко, пусть и не забывала платить положенную мне долю. Впрочем, это компенсировалось почтением, которое демонстрировал Бампи, а он сейчас решал гораздо больше вопросов.

Лански шел спокойно, плечо и бок его уже не беспокоили, все было в порядке. Он в целом быстро восстановился, и это радовало — меньше всего мне хотелось, чтобы он потерял волю к жизни, впал в депрессию, или чтобы с ним случилось что-то подобное.

Кстати, из попавших в больницу выписался и Терранова. Он все-таки пережил инсульт и теперь находился дома, за ним ухаживала Тереза, его дети, ну и нанятые мной врачи. Он даже начал снова говорить, пусть и так, будто ему в рот была набита каша. Но ходить не мог.

— Хорошие печки, слушай, — проговорил он, дотронувшись до одной из печей, которая стояла в углу помещения. Аккуратно потрогал бок, пусть и знал, что не обожжется — печь-то никто не топил сейчас.

— Да, — кивнул я. Печки были как две капли воды похожи на наши буржуйки, большие такие, чугунные. — Бруни нашел поставщика.

— Да я знаю, — кивнул он. — Мы же и их выкупили по завышенной цене. Но тут холодно не будет, даже зимой. И можно, если что, картошки в углях напечь или белье просушить.

— Да лишь бы смотрели, — ответил я. — Только пожара нам еще не хватало.

— Парни присмотрят, — сказал он.

Да, ночлежки — это не только жилье, но и рабочие места. Кто-то ведь должен содержать все в порядке, убираться, ну и следить, чтобы не было конфликтов и драк. Ну и пьянство пресекать — пусть алкоголь до сих пор остается нашим основным бизнесом, я не позволю людям просто бухать и валяться по ночлежкам.

— И вентиляция нормальная, не угорят.

— Не угорят, — кивнул я. — Трупы нам тут не нужны.

В этом помещении кровати уже стояли, и рабочие заносили тонкие, но чистые матрасы. Я сильно опасался того, что тут разведутся клопы — есть такая вероятность, но зимой с ними можно будет легко справиться, периодически выбрасывая эти матрасы на мороз — путь твари дохнут, они его не терпят. Ну и можно будет обрабатывать, наверняка химия какая-нибудь уже есть, пусть я в этом и не разбираюсь совершенно.

Еще в углу была пара простых жестяных умывальников. Но горячей воды не предполагалось — это было бы слишком дорого в обслуживании, свою котельную держать. Да и не было ее в этом здании, как не было и отопления. Поэтому нашим подставным их и продали по бросовой цене.

В целом эта ночлежка у меня ассоциировалась с «Незнайкой на Луне», и с ее антикапиталистическими, даже с антиутопическими мотивами. Были там такие же ночлежки, в которых Незнайка и Козлик ночевали после того, как их опрокинули с акционерным обществом «Гигантских растений» Фига и Мига.

Совсем не детская книжка, но в детстве была одной из моих любимых.

— Что-нибудь еще надумал-то? — спросил я. Мне было интересно послушать про схемы отмывания, которые сообразил Лански. Все-таки он был финансовым гением, а эти ночлежки не требовали больших расходов, из-за чего отмывать столько денег, как через кухни, не получится.

Лански улыбнулся — похоже, что он приготовил что-то интересное.

— Ночлежки закупают белье через те пять фабрик, которые принадлежат нам, — начал он с явным удовольствием. — Простыни, наволочки, полотенца. Это расходы фонда, все задокументировано. А что нужно делать с бельем по мере того, как оно пачкается?

— Стирать, — не задумавшись ответил я.

— Вот то-то и оно, стирать. Реджинелли и Скьяво в доле с Фарино вложились в сеть прачечных. Мы возим белье в прачечные и платим деньгами фонда. Те показывают выручку, платят налоги, а остальное достается нам.

Ну вот, те самые прачечные, через которые «отмываются» деньги. Оно же на английском звучит как «money laundry», что и означает «прачечные для денег». Капоне делал так же, пусть ему это и не особо помогло, но они там просто завышали доход.

— Звучит чисто, — сказал я.

— Это только первый слой, — кивнул Лански. — А еще, как ты и сказал, мы выдаем одежду. Каждый, кто придет сюда, получит комплект простых вещей из расчета один на сезон. Джинсовые брюки, джинсовые куртки, рубашки, носки. И их мы тоже закупаем у наших же производителей. Деньги идут из фонда на фабрику, фабрика показывает производственный доход, платит налоги, выводит прибыль владельцу. Владельцы платят нам.

— Забавно это, — я покачал головой. — Мы платим сами себе через благотворительный фонд.

— Ну, — он поправил очки. — Мы тоже нуждающиеся. Нам нужно бизнес развивать, как ни крути, да и запасы налички уже подходят к концу. Слишком много проектов взяли. Но Куба, к счастью, уже начинает отбиваться. Через год-другой выйдем в ноль, а потом начнем складывать прибыль по карманам.

Я помолчал немного. Да, с Кубы пошли первые потоки денег, но если учесть, что мы делили их с несколькими Семьями, пока что затраты на покупку заведений не отбились. Хотя богатеи местные ехали играть в казино, да и на рекламу мы тратились не зря. Там теперь достаточно интересные люди ездили, промышленники и прочие.

— Все легально, Чарли, все задокументировано, все платят налоги. Подкопаться сложно.

— Захотят — раскопают, конечно, — пожал я плечами.

— Захотят — раскопают. Но любую схему при желании можно вскрыть. А им это пока что не надо, даже самые ретивые не берутся. Мы же делаем их работу.

Мы прошли еще через пару помещений, потом поднялись на четвертый этаж. Там все было готово — чистенько, симпатично. Я подумал о том, что надо бы окна как-нибудь утеплить, чтобы тепло не выходило. Может быть, заложить их на хрен, оставить небольшие? Хотя, тогда это будет слишком уж похоже на тюрьму.

А так пока что вполне нормально.

Потом мы вышли на улицу, где сновали рабочие, таскали все внутрь. Они специально начали с верхних этажей, чтобы сперва сделать всю самую сложную работу. Я достал из кармана пачку сигарет, протянул Мею, но тот только покачал головой. Он практически не курил.

— Не станут они докапываться, ты прав, — сказал я ему. — Мне сказали пару интересных вещей на прошлой встрече.

— И каких? — повернулся ко мне Лански.

— Что если нам удастся ликвидировать гувервилли, он обеспечит содействие. Денег нам, конечно, никто не даст, у них совсем нет. Но прикроют в случае чего, если начнется расследование, помогут затянуть. А еще они готовы продать еще несколько заброшенных городских объектов, из тех, что сейчас пустыми стоят.

— Если они пустыми стоят, то там наверняка кто-нибудь уже живет, — пожал плечами Мей.

— Ну, они переедут в наши ночлежки. А там мы откроем новые.

— А они тебе это прямо сказал? — спросил Мей.

— Достаточно прямо для людей в его положении, — я затянулся еще раз. В последнее время я курил все больше и больше, и все потому, что держался в присутствии Гэй. Воздержание давалось мне тяжело, вот я и компенсировал.

— Это меняет картину, — сказал Мей, обдумывая. — К тому же фонд — это ведь не навсегда. Когда станем его ликвидировать, выкупим по заниженным ценам. Лет через шесть-семь это будут совсем другие деньги.

— Да, — подтвердил я. — И тогда мы откроем здесь дешевые гостиницы, а на базе кухонь — дешевые ресторанчики.

— А через них отмоем еще больше денег, — он улыбнулся. — А это ты неплохо придумал, даже если с точки зрения обычного человека смотреть. Вот человек ютился в фанерной коробке в центральном парке. Он приходит сюда, получает чистую одежду, ночует. Потом отправляется в кухню и получает там тарелку супа. И у него есть целый день, чтобы подработать, заработать какие-то деньги, таская ящики. А голова о том, чтобы где ночевать, и что есть, не болит.

— Я об этом давно думал, — сказал я.

— Подозреваю, что год назад начал, когда никто еще и не думал, что кризис будет в таких масштабах?

— Да, — подтвердил я. — Именно так.

В последнее время я говорил с ним практически открыто, пусть так и не сказал, что это на самом деле моя вторая жизнь, а до этого я был русским криминальным бизнесменом.

— Босс, — отвлек меня голос Марчелло. Я повернулся и увидел его, идущего в нашу сторону с газетой. Ну да, собственно за газетой я его и послал, а то с самого утра поехал, а привычный ритуал пропустил. — «Дейли» не было, купил «Таймс».

Я взял и принялся проглядывать заголовки. Снова снизился индекс DOW, безработица растет, как и очереди за бесплатным питанием.

— Там на пятой странице кое-что интересное, — сказал Марчелло. — Посмотрите.

Перелистнул, посмотрел и увидел небольшую статью на два столбца:

«ПЕРВЫЙ БЕСПЛАТНЫЙ ВРАЧЕБНЫЙ ПРИЕМ ДЛЯ НУЖДАЮЩИХСЯ».

Быстро прочитал — скорость чтения в последнее время у меня выросла, даже с учетом того, что это был не родной язык. Некий доктор Антонио Феликс, практикующий врач с двадцатилетним стажем, как он сам о себе говорил, провел бесплатный врачебный прием. Сорок два человека за шесть часов.

Феликс говорил с журналистом охотно, рассказал про пару конкретных случаев — мальчик восьми лет с воспалением среднего уха, из-за которого тот мог потерять слух, и пожилая женщина с высоким давлением. По его словам, он оказал помощь всем, выписал рецепты. И сказал, что теперь каждую субботу будет проводить такие приемы.

Ну а в конце стандартный абзац о том, что инициатива финансируется благотворительным фондом, основанным Чарльзом Лучано.

— Сорок два человека за один день, — сказал Лански. — Хорошая цифра. А главное — не «Дейли Ньюс», не «Геральд Трибьюн», не таблоид, а «Таймс». Только пятая страница, но это все-таки «Таймс». Чарли — это совсем другой уровень.

— Ты вот на это посмотри, — показал я ему заметку о росте популярности радикальных партий в Германии. Мей проглядел, и я сказал ему. — Понимаешь к чему это ведет?

— И все-таки, ты как будто знаешь будущее, — он покачал головой. — Смотришь вперед на несколько лет. Кстати об этом, написал я нашим в Европе.

— И что? — я повернул голову. Это интересовало меня очень сильно — спасти людей от нацистской машины уничтожения, которая достаточно скоро начнет крутить свои шестерни, перемалывая миллионы.

— Кто как, — пожал он плечами. — Некоторые, знаешь, с тобой согласны, из тех, кто поумнее, как мне показалось. А вот двое лидеров общин настроены ну очень скептично. Говорят, что я преувеличиваю, что они немцы уже в третьем поколении, все перемешались, и что никто их не тронет. Один из Гамбурга, другой из Франкфурта.

— Они ошибаются, — сказал я.

— Люди не хотят верить в плохое, — ответил Мей.

— А следовало бы.

— А нам не следовало бы? — спросил он.

— В каком смысле?

— Мы слишком высоко забрались, Чарли, — сказал он. — Несколько месяцев назад о нас писали только в криминальной хронике. Теперь про наш фонд пишет «Таймс». Если ты еще что-нибудь учудишь, то напишут уже на первой странице. Если плохое, конечно. Выше третьей с хорошим нам не забраться. Да и налоговая может возбудиться.

— До наших деклараций никто не докопается.

— Могут просто сфабриковать, — он пожал плечами.

— И что ты предлагаешь, Мей? — я улыбнулся, указательным пальцем сбил с сигареты пепел, затушив ее, а потом отправил в решетку ливневой канализации. — Ты предлагаешь отказаться от всего, что я строил? Остановиться?

— Я предлагаю быть осторожнее, — сказал он. — Останавливаться не надо — это точно.

— Мейер, я не собираюсь останавливаться, — я покачал головой. — Чтобы остановить бурю, надо самому стать бурей. Так что мы лезем только выше. И намного выше, чем могли представить себе год назад.

Он посмотрел на меня, снова поправил очки и вдруг сказал:

— Иногда ты меня пугаешь, Чарли. Если честно.

— Мы знаем друг друга всю жизнь. Ты не из пугливых, Мей, ты вышел против меня один на один, чтобы войти в мою банду.

— Да, — кивнул он.

Я продолжил листать газету, и на восьмой странице обнаружил небольшую рекламную заметку в аккуратной рамке и с броским шрифтом сверху.

«RKO PICTURES представляет»

«ВАН ХЕЛЬСИНГ»

«В прокате с 31 октября».

А ниже — небольшая гравюра в готическом стиле, силуэт человека с крестом на груди, а позади него — еще один, получеловек-полулетучая мышь с большими клыками. И полная луна. Ниже — слоган, имя режиссера и титульного актера. Тех самых, что студийные боссы предложили, когда я показал им этот сценарий.

Я несколько секунд смотрел на это, и, если честно, не мог себе поверить. Потому что мне удалось привнести в этот мир еще что-то новое после тех смешанных единоборств.

Это был мой фильм, первый фильм, в котором я был исполнительным продюсером, который мы протолкнули. Я знал, что его активно снимали все лето, пока я воевал с Вакси и разбирался с Чикаго. И выходит он в Хэллоуин, как мы и планировали.

— Мей, смотри, — не выдержал я и показал Лански.

— Ван Хельсинг, — прочитал он. — Это тот самый сценарий, что ты писал, пока вы с Беном в Лос-Анджелес ехали?

— Он, — кивнул я.

— Звучит как фон Гельсинг, как у Стокера, — заметил Мейер.

— Так и есть, — сказал я. — Идею я позаимствовал у него, но мы немного поменяли историю, так что…

Я не стал делиться своими надеждами на сборы, доход и все остальное. Потому что пока еще о рассвете ужастиков никто не знает. А если все пройдет совсем хорошо, будет дополнительный прокат, повторный.

— Я там исполнительный продюсер, — сказал я. — И у меня доля в двадцать процентов с правом первого доллара. Это чистые деньги, Мей, никто до них не докопается. И выходит меньше чем через месяц.

— И ты все равно вложишь эти деньги в следующий фильм, — хмыкнул он.

— Не факт, — я покачал головой. — Далеко не факт. Но все равно…

Я делаю кино. Мать его, я делаю кино, причем в Голливуде. Дыхание от этих мыслей перехватывает.

Чего я только не сделал за это время, но такое… Нет, такого делать мне еще не приходилось.

— Ладно, — сказал я, свернув газету и убрав его под мышку. — Поехал я по делам. Мне еще надо встретить Капоне и Торрио — они сегодня приедут.

Глава 2

На Пенн-Стейшн я приехал уже к двенадцати, обычно поезд из Чикаго прибывал строго по расписанию, а опаздывать было не в моих привычках. К тем, кто опаздывает, сейчас относятся очень несерьезно.

На перроне было не так много встречающих — сейчас все больше заняты работой или ее поисками. Мы с Марчелло стояли вдвоем, он — с очень серьезным видом, смотрел на толпу. В машине на стоянке ждал еще один охранник — меньше всего мне хотелось, чтобы кто-нибудь подложил мне в машину взрывное устройство.

Я параноил, Гэй пусть и вернулась домой, но там все равно было сразу три охранника, причем один — из «сделанных», из команды Бруни. Ему я доверял больше всего. И все потому что эта история с гранатой так и не забылась. И меньше всего мне хотелось, чтобы это повторилось.

Крыса все еще была среди нас, но ее поиска не давал никаких результатов. Как и слежка за Мангано и Рейной, которую я так и не снял. Люди Мейера и Бена работали над этим практически круглосуточно.

Подождать нам пришлось чуть больше часа, поезд пришел с опозданием на десять минут, что по нынешним временам считалось совсем ерундой. Номер вагона мы не знали, так что пришлось подождать. И почти сразу после того, как поезд прибыл, я увидел Ральфа Капоне и Джонни Торрио, которые приехали в город по своим делам, но собирались обсудить что-то и со мной. С ними было еще два человека, которых я видел, когда был в Чикаго в августе, но по именам не знал.

В любом случае я не мог их не встретить.

— Ральф, Джонни, — проговорил я, сделав шаг вперед и вытянув руку для рукопожатия. — Парни.

— Чарли, — сказал Торрио, пожимая мою ладонь. — Как дела?

— Нормально, — ответил я, пожимая уже руку Капоне. — Хорошо доехали?

— Нормально, — в тон мне ответил Джонни. — Бедолаги в обычных вагонах мучаются, но мы в первом классе.

И в действительности, на перрон валила толпа. Удивительно много народа приехало из Чикаго в Нью-Йорк. Что им тут нужно вообще? Не из-за моих ли кухонь и ночлежек они сюда рванули?

Нужно срочно распространять нашу практику по другим городам, иначе скоро все бездомные, способные наскрести денег на билет на поезд, рванут сюда. По-хорошему, для этого надо собирать Комиссию и голосовать. Ну и объяснить людям возможности отмывать деньги, которые потом можно будет вложить в легальный бизнес. Они ведь все в курсе насчет того, что сухой закон отменят.

Вот будет смешно, если причиной его отмены стану я. Я ведь сам Рузвельту эту идею предложил.

Лицо у Ральфа уже полностью зажило, только небольшой шрам остался над бровью, как воспоминание о днях, проведенных в подвале Морана. Наверное, он сейчас жалеет, что не сам его убил. Впрочем, у меня и у Капоне шрамы еще хуже, как ни крути.

— Парни, — повернулся Ральф к своим. — Отвезите чемоданы в гостиницу. Нам с Чарли надо кое-что обсудить.

Я заметил, что у него в руках был небольшой саквояж.

— А это что? — спросил я, кивнув на него.

— Об этом позже поговорим, — Торрио чуть улыбнулся. — Не здесь.

Мы вышли с вокзала, сели в машину. Мы втроем на заднее сиденье, Марчелло на переднее пассажирское, ну и водитель занял свое место. И поехали в сторону офиса Костелло — заранее договорились встретиться там. Парни что-то очень хотели обсудить, но детали сообщать отказывались.

— Ну так как дела в Чикаго? — спросил я.

— Идут, — ответил Капоне. — Я бы даже сказал, неплохо идут. После того, как мы зачистили город, бизнес пошел в гору. Поляки теперь работают на нас и платят долю, ирландцы тоже не дергаются. Нитти держит все под контролем. Но есть вещь поинтереснее.

Я посмотрел на Торрио, и тот загадочно улыбнулся. Будто специально хотел, чтобы я спросил.

— Ну, что там такое, говорите уже.

— У прокуратуры в деле Аля появились… Небольшие затруднения, — сказал он. — Несколько ключевых свидетелей больше не смогут дать показаний.

— Передумали? — спросил я.

— Один уехал из страны, — ответил Ральф без особых эмоций. — Куда-то в Мексику, насколько я слышал. Второй вдруг потерял память, да так натурально, что его даже в психбольницу засунули. Третий просто исчез. Полиция ищет, но без особого энтузиазма, потому что… — он прокашлялся, давая понять свое отношение к происходящему, — считает его не самым честным человеком, у них самих накопились вопросы.

Понятно. Значит, одного они то ли убили, то ли заставили уехать, второго засунули в психушку, то ли подкупив, то ли напугав. А третьего просто прикончили, а потом подкупили полицию, чтобы они не рыли.

— Этого, конечно, недостаточно, — сказал Торрио. — Потому что у них наши конторские книги, а в них очень много цифр. С другой стороны, теперь им нужно будет доказать, что эти книги касаются нас, а не кого-то другого.

— Короче, все сложилось удачно, — я улыбнулся. — И дела идут неплохо.

— Очень удачно, — подтвердил Торрио, а потом вдруг помрачнел. — Правда… Окружной прокурор объявил против него личную вендетту, так что все равно в покое его не оставит. Алю нельзя будет вернуться в Чикаго.

— А вести от него были?

— Да, — сказал он. — Говорит, что лечение идет успешно, но займет еще месяца четыре, не меньше.

— Я бы посоветовал ему ехать в Канаду, — сказал я. Сперва думал, что на Кубу, да только вот он все-таки толстяк, и на Кубе ему будет трудно, а огромное количество доступных мулаток могут свести на нет весь результат лечения. — Возьмется за наше дело, поможет перенастроить потоки.

— Я тоже так говорю, — сказал Ральф. — А мы в Чикаго и без него справимся. Теперь точно справимся.

Какое-то время мы ехали, обсуждая внутреннюю кухню Чикаго. Я вкратце обсказал о том, как идут дела у нас в Нью-Йорке. А потом водитель остановил машину около офиса Костелло. Там уже провели ремонт — вставили стекла, и замазали выбоины от осколков. Не могу сказать, что стало лучше, потому что замазывали из рук вон плохо, но Фрэнку на это, похоже, было наплевать.

— Джентльмены, пойдемте, — сказал я и вышел из машины.

И двинулся внутрь здания. Прошел мимо секретарши — женщины среднего возраста. Костелло, в отличие от остальных, не брал себе молодых, в расчете вступить с ними в половые отношения. Более того, Фрэнк не изменял своей жене, вообще никогда. Уж кого-кого, а его можно было назвать самым настоящим человеком чести.

Я вошел в офис, а Торрио и Капоне за мной. Охрана осталась снаружи — должны были следить, чтобы никто не забросил к нам в окно еще одну гранату. А то на этот случай Багси, чтобы поймать ее и выбросить наружу, не было.

— Фрэнк, — поздоровался я.

— Приветствую, джентльмены, — кивнул он. — Джонни, Ральф.

Остальные тоже поздоровались. А Торрио первым же делом прошел к столу, положил на него саквояж и открыл. В общем-то, я сразу предполагал, что внутри будут деньги, но только вот, что их будет столько — даже не думал.

Потому что чемодан оказался набит не просто пачками денег — это были тысячные купюры с Гровером Кливлендом. В прошлой жизни я таких не видел, а сейчас они вполне себе ходили. В основном в банковских и крупных операциях их использовали.

Правда, я слышал про купюры в пять и десять тысяч долларов, но вот их видеть мне не приходилось, и я даже предположить не мог, что за президенты на них изображены.

— Миллион долларов, — сказал Ральф. — Наши сбережения за последние полгода. Легализовать через наши обычные каналы в Чикаго их не получится, так что хотим попробовать через ваш фонд. Есть такая возможность?

Я посмотрел на деньги, потом на Торрио. Миллион был немаленьким вливанием в общее дело, даже если учесть, что мы прокрутим их и выведем в легальную сферу. Потому что деньги в обороте — это, как ни крути, деньги в обороте.

— Возможность есть, — сказал я. — Деньги пройдут через несколько уровней и выйдут чистыми примерно через полгода. Но придется заплатить комиссию — у нас немало расходов.

— И сколько? — спросил Ральф.

— Пятнадцать процентов, — ответил я, прикинув примерно в уме. Если не брать лишнего, то я уверен, что Лански справился бы и за десять, но лишние пятьдесят тысяч — это еще одно выкупленное здание. И не под ночлежку уже, а под одно из наших предприятий.

— Пятнадцать процентов… — сказал Ральф.

— Это справедливо, — повернулся к нему Торрио. — Учитывая риск с вашей стороны.

— Я согласен, — решил Капоне. — Забирайте.

Костелло взял саквояж, закрыл его и отложил в сторону. Наверное, я сам отвезу деньги в офис Лански, особенно если учесть, что мне так и так надо с ним повидаться. Надеюсь, полиция не возьмет меня с ними, иначе мало ли, что может случиться.

— А теперь я хотел бы показать вам кое-что, — Костелло улыбнулся, сел и полез в ящик стола. Он явно готовил какой-то сюрприз. И судя по его лицу, он должен быть приятным.

Костелло достал конверт, открыл его и принялся выкладывать на стол фотографии одну за другой. Мы подошли ближе к столу, наклонились, и я замер, не веря своим глазами.

Да вы серьезно что ли?

На фотографии был мужчина в длинном кружевном женском платье с воланами, и в женском же парике, блондинистом, с кудрявыми локонами. С такой же прической, какие носят танцовщицы на Бродвее.

— Это еще что за хрень? — спросил Ральф, взяв одну из фотографий и посмотрев поближе. — Мерзость какая-то.

— Ты газет не читаешь? — повернул к нему голову Торрио. — Не узнаешь?

А я узнал, потому что видел это лицо еще в прошлой жизни. Еще бы, одно из самых знаменитых лиц в истории.

— Это… — проговорил Костелло с явным удовольствием. — Мистер Гувер.

— Президент? — спросил Ральф, явно не поверив своим ушам.

— Да нет, — я покачал головой. — Джон Эдгар Гувер, глава бюро расследований. Это про это ты говорил мне, Фрэнк?

— Да, — кивнул он. — Снято несколько месяцев назад на одной вечеринке в частном доме в Вашингтоне.

Я взял еще одну фотографию, посмотрел внимательно. На лице Гувера застыло какое-то похотливое выражение. И похоже, что ему было вполне комфортно в этом платье.

Я поморщился. В действительности мерзость.

— Ты откуда это взял? — спросил я.

— Связи, — ответил Костелло. — У меня есть знакомые в определенных кругах, которые знают, что это может быть нам интересно. Парни, вы даже представить не можете, сколько денег мне пришлось отвалить за это фото.

— А с ним кто? — спросил Ральф, кивая на вторую фигуру на фотографии — мужчину, тоже в платье, только в более скромном.

Его я, впрочем, тоже не узнал.

— Клайд Толсон, его заместитель, — сказал Костелло. — Они, судя по всему, большие друзья. Очень большие друзья.

— Большие друзья, — со всей той же улыбкой проговорил Капоне. — В том смысле, в котором я это понимаю?

— Они вместе живут? — спросил Торрио, положив фотографию, которую рассматривал, на стол и посмотрев на Костелло.

— Практически, — Фрэнк продолжал улыбаться. — Каждый день обедают вместе, ездят на отдых вместе, и судя по этим фотографиям — иногда устраивают вот такие вот приватные вечеринки.

Ральф посмотрел на фото еще раз, а потом вдруг расхохотался.

— Вы серьезно? — спросил он. — Директор бюро расследования и вот так вот снимается в женском платье?

— Ну, судя по всему, он не знал, что его снимают, — сказал Костелло. — Я не знаю, как фотограф это провернул, но…

Да. В нынешние времена фотошопа еще не было, как и нейросетей, которые могли менять одно лицо на другое. Фото настоящие, и любая независимая экспертиза подтвердит это. И тогда карьере Гувера конец, сейчас не десятые годы. Да и тогда это определенно повредило бы — в обществе куча консерваторов.

— Есть еще похлеще, — сказал Костелло с заговорщической ухмылкой и принялся собирать фото обратно в конверт. — Но я их показывать не буду.

— Согласен, — сказал Капоне. — Иначе я пойду блевать.

— Чарли, — повернулся ко мне Торрио. — Ты понимаешь, что это значит?

Еще бы я не понимал. Это означало, что у нас в руках имеется рычаг давления на человека, который мог стать самым опасным врагом для организованной преступности в стране.

Так вот в чем дело было в той истории, которую я знал. Он ведь в действительности до шестидесятых не трогал мафию. Сперва ловил одиночек-грабителей, объявив их врагами общества, пользуясь тем, что они пересекают границы штатов, что вводит их в юрисдикцию федерального агентства. А потом сосредоточился на «настоящих» врагах Соединенных Штатов. Коммунистах.

А потом Джо Валачи попался с наркотиками и сдал всех. Только после этого ФБР официально признало существование мафии.

И более того, я знаю, что Валачи уже сейчас с нами. Более того, он — «сделанный» член Семьи Рейна. И я даже планировал с ним разобраться заранее, только руки пока не доходили. Да и сделать это нужно будет так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. Томми же не поверит, если я скажу ему, что этот человек в будущем предаст нас и станет причиной таких проблем, что Организацию к девяностым загонят в глубокое подполье.

— Я понимаю, — кивнул я. — Это значит, что Гувера бояться нам больше не следует.

— Именно, — кивнул Костелло. — И с ним даже ничего делать не нужно будет. Если он решит направить свои усилия против нас, достаточно будет показать ему эти фотографии.

— Только не сейчас, — сказал я. — Не будем с ним ссориться. Да и если он узнает, что мы в курсе этого, он станет гораздо осторожнее. Или ударит первым, чтобы избавиться от угрозы. Но если начнет…

— Тогда мы поговорим, — кивнул Костелло. — И просто намекнем, что эти фотографии вполне могут оказаться разосланы по самым крупным газетам в Америке. Думаю, этого будет достаточно.

Страховка. Именно она нам и нужна, и теперь она у нас есть. Помимо того, что я делаю с этим фондом, ну и влезая в выборы, чтобы помочь Рузвельту занять губернаторский, а потом и президентский пост.

— Фрэнк, — сказал я. — Эти фото надо сохранить в надежных местах. Желательно наделать копий и разместить их в банковских ячейках под разными именами. Чтобы точно никто не докопался.

— Уже сделано, Чарли, — ответил Костелло. — Это — тоже копии, оригиналы в надежном месте, как и другие.

— Хорошо, — кивнул я. — Но следите за тем, чтобы вся эта история не утекла в прессу раньше времени. Только этого нам не хватало.

Я подумал немного. Костелло — это хорошо, но нельзя отдавать ему слишком много власти. Да, он верен мне, но доверять полностью нельзя никому — это я понял достаточно давно.

— И я бы хотел копию для себя, если возможно, — сказал я. — Пусть у меня тоже побудет.

— Сделаю, — сказал Костелло. — Кофе хотите?

— Я не против, — сказал Ральф.

Торрио только кивнул.

Фрэнк отошел к двери, приоткрыл ее, сказал несколько слов секретарше, после чего мы расселись. Он предложил нам еще и сигары — у него на столе лежал ящик с кубинскими, которые мы в последнее время возили все активнее, пряча среди груза с сахаром.

— Ну надо же, парни, — покачал головой Ральф. — Вы меня удивляете все сильнее и сильнее.

Дальше пошло обсуждение дел. Ничего особо важного не было, но Ральф и Торрио планировали расширить свое присутствие в Канаде, а у нас там тоже были интересы. Но ничего, смогли договориться, пусть это и заняло около часа.

Потом Торрио посмотрел на часы и сказал:

— Нам пора. Но мы задержимся на пару недель — у нас есть еще кое-какие дела, — он поймал мой взгляд и добавил: — Это не касается Организации, личное. Да и после того, что было, хочется просто отдохнуть. Возможно, поедем в Атлантик-Сити, навестим Наки.

Поправился он, потому что Семья из другого города не имела права вести дела там, где уже имелось свое подразделение Организации. Мы распрощались, и они уехали.

— Ты меня удивляешь все сильнее и сильнее, Фрэнк, — сказал я, когда чикагские ушли. — Надо же до такого додуматься.

— Для этого и нужен консильери, Чарли, — он снова улыбнулся.

— Да, и мне определенно повезло, что у меня есть такой человек, — только и оставалось ответить мне.

Так и есть.

Глава 3

После встречи с нашими чикагскими друзьями я отправился в социальный клуб на Малберри, где решил еще несколько вопросов. И только потом домой. Приехал около шести вечера.

С того нашего разговора я старался возвращаться раньше, пусть у меня это и не всегда получалось. Ну и проводить выходные дома. По реакции Гэй было видно, что она это ценит.

Оставил машину на парковке, поздоровался с охранниками, которые были сегодня на дежурстве. Потом швейцар открыл мне дверь, я поднялся на лифте на нужный этаж, открыл дверь ключом и вошел. Снял шляпу и повесил ее на крючок. В последнее время постепенно начинало холодать, так что скоро снова надо будет носить пальто. Будет промозглая нью-йоркская осень, а потом холодная зима. Вроде как скоро будет зима совсем холодная, одна из самых морозных в истории, но я не помнил, когда именно.

Из кухни доносился вкусный запах чеснока и томатов. Послышались шаги, и в прихожую вышла Мария. Это наша кухарка-домработница, которую мы наняли месяц назад, немолодая итальянка из Сицилии. Мы выбрали ее, потому что она знала миллионы, наверное, рецептов настоящей итальянской кухни, а не нью-йоркских вариаций на тему. А еще она говорила не только по-итальянски, но и на английском. Для меня-то это проблемой не было, а вот Гэй знала только английский и русский.

Гэй, кстати, поначалу сопротивлялась, говорила, что сама справится, но Мария ей понравилась. А может быть, просто смирилась. Сейчас она жила в комнате, которую мы выделили для нее специально.

— Добрый вечер, дон Лучано, — сказала она на итальянском. Со мной она предпочитала говорить так.

— Добрый вечер, Мария, — сказал я, поворачиваясь. Она поняла все сразу, помогла мне снять пиджак, а потом аккуратно, чтобы не помять, сложила его. — Что сегодня готовите?

— Свиные ребра в томатном соусе и поленту, — ответила она. — И суп с фасолью перед этим.

— И Гэй согласилась есть ребра? — удивился я. Несмотря на беременность, моя жена старалась беречь фигуру.

— Я сказала ей, что худая женщина не может родить здорового ребенка. Вот моя кузина…

Она заговорила про какой-то пример из прошлого. Ну тогда понятно, что убедила, за полсотни лет у нее набралась куча примеров в жизненном опыте.

— Правильно сказала, — проговорил я, когда она замолчала.

Мария хмыкнула, после чего с пиджаком двинулась в гостиную. Сейчас аккуратно повесит его на вешалку. Она и стирала, и мыла полы, и пыль протирала. Я же разулся — было у меня такое правило, ко мне в дом в обуви даже другие мафиози не ходили, все снимали.

Я снял кобуру с пистолетом, отправил ее в ящик тумбочки, отправился за Марией, и увидел Гэй, которая сидела на диване и читала. Когда я вошел, она подняла голову и проговорила:

— Ты сегодня рано.

— Удалось освободиться, — сказал я. — Разобрался с делами пораньше.

Я сел рядом с ней, ослабил узел галстука, откинулся на спинку дивана. Гэй была в домашнем платье, волосы убраны. А еще появился округлый живот, пока небольшой, но его уже отчетливо было видно.

Там растет мой сын или дочь. Надеюсь, что сын, потому что с ним мне будет проще. Дочь нужно выдавать замуж за хорошего человека, хотя я сомневаюсь, что хоть кто-то решится ей навредить, зная, что ее отец — сам Лаки Лучано. А сына можно воспитать, выучить и приставить к бизнесу. К легальной его части, конечно.

Я не удержался, протянул руку и положил ладонь на живот. Не щупал — просто положил. Хотелось уже почувствовать, как ребенок толкнется, пнет ногой или рукой, но пока еще рано. Он маленький совсем.

Гэй опустила книгу и посмотрела на меня с удивлением.

— Что? — спросила она.

— Да ничего… — ответил я и немного погладил живот. — Он пока не пинается?

— Нет, доктор говорит еще рано, — она улыбнулась.

Я убрал руку, снова откинулся на спинку дивана, закрыл глаза.

— Ты знаешь, я порой тебя совсем не понимаю.

— Что именно? — спросил я.

— Ну вот… Ты — Лаки Лучано, как о тебе говорят. Сидишь и гладишь мой живот, как будто там какое-то чудо.

— Там и есть какое-то чудо, — успел вставить я, прежде чем она продолжила.

— Запретил мне курить и пить, нанял кухарку. Я отметила — уже год прошел с тех пор, как ты резко изменился. Ты меня даже «куколкой» уже на называешь, как раньше.

— И это плохо? — я приоткрыл один глаз и посмотрел на нее.

— Нет, — она покачала головой. — Просто ты стал другим. А теперь, когда узнал, что я беременна, стал еще более другим.

— Я просто тебя берегу, — ответил я. — И нашего ребенка будут беречь, всегда.

— Ты всегда был добрым со мной, — сказала Гэй. — Но я никогда не думала, что ты такой семьянин, если честно. Я знала, что когда мы уже встречались, у тебя были другие женщины. А теперь, говорят, ты на других даже не смотришь.

— А ты расспрашивала?

— Да, — кивнула она. — Я спрашивала у Роуз, а та спросила у Винни.

— И что она говорит?

— Я уже сказала.

— Кстати, — я открыл глаза и сел. — Как там у них дела обстоят?

Винни я повысил как только он приехал из Чикаго. Собрал всех капо и объявил, что он теперь один из них. Никто не ворчал, все спокойно выделили по одному человеку, и у него собралась нормальная команда. И насколько я слышал, он рулил ими железной рукой.

Что ж. Если мой сын не пойдет по моим стопам, я думаю, что Винни когда-нибудь сможет рулить этим городом. А больше на эту роль никто не подойдет. Фарино — слишком незаметный, Анастазия — хороший боевик, но не лучший управленец, Скьяво и Реджинелли слишком склочные, быстро рассорятся и все это понимают. Бруни — верен, но не лидер. Коппола слишком нелюдимый, он мрачный парень.

Остается Костелло. Но его его положение устраивает. Возможно, за его спиной он станет серым кардиналом.

Хотя, откуда у меня вообще такие мысли? Я умирать пока не собираюсь, слишком много всего надо сделать.

— Нормально, — ответила Гэй. — Роуз говорит, что Винни все больше пропадает на работе. Но денег стало больше, хотя это ее счастливой не делает. Боится, что его рано или поздно убьют.

У меня в горле встал ком. Сказать, что не убьют, я не мог. Это означало бы соврать, потому что я не знаю, что будет в будущем. По крайней мере касательно конкретного человека.

Из кухни продолжился звон посуды и бурчание Марии на сицилийском — когда она готовила, то часто разговаривала сама с собой. Язык, кстати, отличался от привычного итальянского, но не настолько, чтобы не понимать оба варианта.

— Как день-то прошел? — спросила Гэй.

— Нормально, — пожал я плечами. — Встретил людей из Чикаго, немного обсудили дела.

— И дела идут хорошо?

— Дела идут хорошо.

И это правда. Все снова более-менее устаканилось. Еще бы узнать, кто нас тогда пытался убить…

Потом Мария позвала нас на ужин, и мы отправились на кухню. Мария поставила блюдо на стол, но сама с нами не села — она считала это неправильным, и ела уже после нас, а потом мыла посуду. В общем-то, я был бы не против, чтобы она ела одновременно с нами, и, может быть, даже с кем-нибудь вроде члена Семьи.

Сперва был суп, хороший, наваристый и густой, со свиной рулькой. Потом я поел немного похлебки из кукурузной муки, а потом принялся за ребра. Есть их вилкой и ножом я не умел, так что взял руками и просто стал обгладывать.

— Она готовит лучше, чем я, — призналась Гэй.

— Потому что она посвятила этому сорок лет жизни, — ответил я. — Ты посвяти столько же — тоже будешь готовить хорошо.

— Значит через тридцать пять лет ее можно будет отпускать, — она хмыкнула.

Ужин мы прикончили быстро, я помыл руки после томатного соуса, отметил, что на рубашке не появилось ни одного пятнышка — умел, как ни крути, есть аккуратно. Мы вернулись в гостиную, я опять сел, а она рядом. Взяла книгу.

Какое-то время мы сидели вот так, Гэй снова углубилась в чтение, а я просто лежал, закрыв глаза и держа ее за руку. Не знаю, сколько прошло, но я посмотрел на большие часы, и увидел, что время постепенно подходит к выпуску новостей.

Поднялся, подошел к радио, включил, отрегулировал громкость. Заиграл джаз, негромкий, но это, пожалуй, было то, что нужно. Если честно, то мне немного не хватало музыки из будущего, хотя нынешняя нравилась. А вот кино не хватало очень сильно, потому что нынешнее казалось примитивным. Хотя для людей сейчас это настоящая революция, еще три года назад оно вообще все было немым. Появился бы в этом мире раньше — можно было бы не только на коротких продажах заработать, но и вложиться в акции компаний, производящих звуковое оборудование.

Но ладно, и так неплохо вышло. С деньгами проблем нет, единственное, о чем я в этом плане жалею — это то, что мне не удалось прихватить бабки Шульца. У этого скряги их должно было быть действительно много.

А потом началась передача. Диктор представился и начал читать сводку.

— Биржа продолжает медленное восстановление после кризиса. Эксперты расходятся во мнениях относительно темпов этого восстановления. Президент Гувер сегодня выступил с заявлением об устойчивости американской экономики…

Ага, это с учетом того, что индекс DOW упал еще сильнее — я читал об этом в газетах.

Надо будет Рузвельту предложить идею «бесед у камина». Может быть он и сам до этого додумается, все-таки в реальной жизни он это делал на протяжении почти двенадцати лет.

Я читал об этом. Первую его речь слушало шестьдесят миллионов человек, он рассказывал об экономике и банковской системе, и это даже привело к тому, что люди снова начали возвращать деньги в банки. А в банках деньги не просто так лежат — они работают, выдаются в качестве кредитов, и приносят людям процент. Правда, банки зарабатывают на этом больше, но тут уж без вариантов — им тоже надо на что-то жить.

— Он всегда что-то такое говорит, — проговорила Гэй.

— Власти всегда так, — я хмыкнул. — Главная цель власти — сохранить устойчивость и вертикаль.

— А у вас тоже так? — спросила она вдруг.

Я покачал головой.

— У нас, если дела идут плохо, то лучше пусть все об этом знают. Мы работаем сообща, у нас правила.

— В Европе, — продолжил диктор. — Германский рейхстаг продолжает дискуссию о мерах выхода из экономического кризиса. Напомним, что Национал-социалистическая немецкая рабочая партия на сентябрьских выборах набрала восемнадцать целых и три десятых процента голосов и получила сто семь мест в рейхстаге, чем значительно усилила свое представительство.

Я выдохнул. История идет своим чередом. Идет и идет. А в итоге социальная нестабильность и приход Гитлера к власти. Ну вот твою же мать.

— Что случилось? — спросила жена, посмотрев на меня.

Я посмотрел на свои руки и заметил, что невольно сжал их в кулаки. Для того, чтобы разжать, пришлось сделать над собой усилие.

— Из-за этого будут проблемы, — сказал я.

— Из-за немцев?

— Да, — кивнул я. — Когда я говорил о большой войне в Европе, я имел в виду именно немцев. Они все начнут.

— Но ведь у них даже армии нет… — проговорила она. — Как так?

— Это пока нет, — ответил я. — Долго ли ее набрать?

— И им дадут это сделать? — удивилась Гэй. — За ними ведь все смотрят — Англия, Франция. Я помню сводки о той войне, немцы выпили очень много крови у них. Как и у нас.

— Дадут, — подтвердил я. — Сейчас у всех кризис, все будут смотреть на это сквозь пальцы, им не до внешних проблем. А когда спохватятся, будут проблемы.

— И нам стоит об этом волноваться? — спросила она. — Где Европа, а где Америка?

— Войны тут не будет, — я покачал головой.

Об этом я точно знал из прошлого — не было никакой высадки в США, только бомбежки со стороны Японии. Хотя, люди будут задирать головы и стараться уйти с улицы, когда будут видеть летающие в небе на учениях американские же самолеты. Бомбежек будут бояться, после того, что нацисты сделают в Британии.

— Тогда и нечего волноваться, — она, кажется, чуть успокоилась. — Ну будут они там убивать друг друга в Европе, и что с того?

— А Россия? — посмотрел я на нее. — Россию тоже втянут в эту войну.

— Не знаю, — она покачала головой. — С Россией меня уже ничего не связывает. Да и там наверняка сейчас все совсем по-другому, после того, как большевики взяли власть.

— Это уж точно, — кивнул я, вспоминая сводки из учебников истории и прочитанных мной книг и статей. — Все совсем по-другому.

— Ты что-то знаешь? — она снова чуть подалась вперед, посмотрела мне в глаза.

— Ну, там в ближайшее время начнется голод, — ответил я. — Большевики вывозят очень много продовольствия на продажу, чтобы заплатить за станки и технологии. Но цены на зерно упадут. Начнут вывозить больше, станут отбирать у людей последнее. И в конечном итоге…

Черт, как же мне повезло, что я не оказался там. Даже не знаю, что делал бы, если так вдруг получилось бы — оказаться в России в то же время. Мне по-своему повезло, что я в Америке, да еще и в теле достаточно влиятельного человека. А если учесть, что за этот год мне удалось стать еще более значительным…

— Это страшно, — сказала она. — Я помню что такое голод.

— Это будет не такой голод, как в Петрограде, — я покачал головой.

— А какой?

— Не важно, — сказал я.

Не рассказывать же мне в самом деле, что крестьяне будут есть собственных умерших детей для того, чтобы накормить оставшихся. Или о том, что будут отправлять их нищенствовать в города в надежде, что те смогут хоть как-нибудь прокормиться. Не для беременной женщины эта история.

— И откуда ты все это знаешь?

— Просто умею смотреть в будущее, — ответил я. — Наблюдать за событиями и предполагать, что будет дальше. Но это не так важно, родная, главное для нас сейчас — это ребенок, которого ты носишь.

А об остальном я попытаюсь позаботиться. Сразу же после победы Рузвельта на выборах, мне нужно выйти на посла США в Германии. А потом связаться со Штрассером. И скорее всего, придется лететь в Берлин.

И обязательно выйти на итальянских донов, пусть Муссолини и загнал их в подполье. Пусть отправляет людей в Германию, пусть натурализируются там. Мне нужна агентурная сеть. Насколько я знаю, сицилийцы уже относятся ко мне с достаточным почтением.

Я посидел еще немного, а потом раздался звонок в дверь. Я посмотрел на часы — почти девять вечера. Слишком поздно для обычного визита посторонних. И «наши друзья» тоже понимают, что в такое время надо уже звонить по телефону, а не приходить. Звонки — совсем другое дело, могут и в два утра разбудить, и в три. Но никто не придет к боссу в это время.

Я подошел к двери, открыл ящик тумбочки и достал из него пистолет. Взвел курок и спрятал за спиной.

Посмотрел в глазок и увидел троих — двое в полицейской форме, и еще один в штатском. И это на самом деле еще ничего не значит, потому что к Маранцано мы тоже ходили в полицейской форме. Точно так же кто-то мог додуматься прийти и за мной.

Но лица незнакомые, хотя и это не аргумент.

— Кто? — спросил я.

На их месте, если это киллеры, я бы начал стрелять прямо через дверь. Они же услышали мой голос. Но нет, никто из них оружия не достал.

— Полиция, — ответил голос за дверью. — Откройте, мистер Лучано.

Я постоял немного, обдумывая ситуацию. Они прошли мимо охраны — это много о чем говорило. Скорее всего, те их так просто не пропустили бы, а значит они показали какие-то бумаги. Ну а стрельбы не было, ее я бы услышал.

Я вдохнул, выдохнул, после чего снял пистолет со взвода и убрал обратно в тумбочку, но закрывать ее не стал. На случай, если все-таки придется стрелять.

Потом приоткрыл дверь, но цепочку скидывать не стал.

— Ну и чего вам нужно, парни? — спросил я.

— Мистер Лучано, — сказал тот, что в штатском, доставая из кармана лист бумаги. — Вы арестованы по подозрению в убийстве Ирвинга Векслера.