Счастье

Пролог

... Камни. Твердые гладкие камни. Я чувствую их пронизывающий холод. Всей кожей. До самых костей. Твёрдые. Холодные. Гладкие. Практически одного размера. Все. За редким исключением. Сколько их тут? Ровно 824 . Было 843, но некоторые мне удалось отковырять пальцами, присвоить себе. Теперь 19 маленьких, таких же гладких и твёрдых камушка лежат под кушеткой, аккуратной кучкой, словно пирамидка. И теперь на полу осталось ровно 824 камня.

Память скорей всего меня подводит, но перещитывать камни я начал примерно через пол года, после того, как попал в это место. И получилось это далеко не с первого раза. Результаты не сходились. Каждый раз новое число. Я часто сбивался. Не мог сосредоточиться. Психовал и начинал сначала. После четырех или пяти часов тщетных попыток, я оставил это занятие. На следующий день снова продолжил, чуть расвело . Перещитывал, пока три раза не получилось в итоге одинаковое количество камней. Когда я закончил, солнце уже заходило за горизонт.

Это было, пожалуй самое интересное занятие за последние...сколько?

Сколько я тут уже? Не имею ни малейшего понятия . Следить за временем я перестал уже давно. Не имеет смысла. Ничего в этом месте не имеет смысла. Особенно такое незначительное явление, как время. Его тут попросту нет. Оно обходило стороной это место, забыло о нем, возможно изредка нехотя вспоминая с презрением и отвращением. Время превратилось в бескрайний, твердый и холодный камень, настолько гладкий, что на его поверхности не за что зацепиться. Остаётся лишь беспомощно ползти, вперёд, назад, в любом направлении, сантиметр за сантиметром, секунда за секундой. А когда нет сил - просто лежать, раствориться в нем, стать единым целым.

Именно это я сейчас и делал - лежал на холодном полу, на камнях, лежал на гладкой поверхности времени, которое остановилось, прекратило свое существование.

Забавно... Теперь моя жизнь отмеряется не годами, не месяцами, а количеством выковырянных из пола камней. Пока их 19. Если повезёт, если будут силы, мне удасца прихватить с собой ещё парочку, прежде чем...прежде чем я растворюсь в пространстве, в этих бетонных стенах, в этом каменном полу. Прежде чем я сам стану временем.

Глава 1. Запах

Ты смеёшься прямо мне в лицо. Нагло. С издевкой. Ненавижу эту твою гримасу, эти твои белые зубы, выглядывающие из под бледно розовых губ, на которых ещё не сошли следы от покусываний. Ещё недавно ты кусала, впивалась зубами в их мягкую плоть, от переполняющего тебя наслаждения, опутывала своими ногами и руками, словно чёрная вдова, тело этого сукина сына, этого мерзавца, этого ублюдка, этого... Буквально пару часов назад ты царапала его спину своими ногтями, извивалась под ним, как кобра, задыхалась, хрипела, стонала, твое тело покрывалось горячим потом.

Он брал тебя на нашей кровати. Там, где мы впервые занялись любовью, где бурно обсуждали разные темы ночи напролёт, где молчали, слушая тишину наших стен, где смеялись до слез, и плакали, обняв друг друга. На этом же самом месте, он брал тебя. Брал твоё тело, сжимал твою талию своими руками, стискивал твою грудь своими пальцами, прижимал твои бедра к себе и ты желала этого. Ещё и ещё. Ты просила не останавливаться, умоляла ускорить темп, ещё и ещё. Быстрее.

Ещё.

Он брал тебя, вот на этом самом месте. Клянусь, я ещё чувствую этот тошнотворный запах, запах ваших потеющих тел. Липких, горячих, слившихся в одно.

Я чувствую его.

Едкий, пропитавший эти чёртовы простыни, эти наволочки, одеяло, подушки, всю постель, все стены и всю мебель, и кажется, даже всю одежду. Он въелся, проник по тонким каналам и впрыснулся в мой мозг, заставляя свирепеть, стать человекоподобным животным, заставляя меня стиснуть свои челюсти до скрипа в зубах, сжать кулаки до хруста костей.

Он был тут, тот, другой, чужак, и оставил повсюду свои запахи. Что ещё хуже, он зделал твои запахи своими, и теперь они для меня тоже чужие. Инородные. Он пришёл и присвоил тебя себе, завладел тобой, твоими мыслями, душой, твоим телом и твоими желаниями. И ты с радостью угодила в этот капкан, прыгнула в него без раздумий, без сомнений, легко и непринуждённо, словно тебя ничего не держало.

Да, черт возьми, я уверен, все так и было !

Этот мерзавец просто расставил свои сети, в которые ты, будучи этакой «золотой рыбкой», попалась по собственному желанию. И покуда ты барахталась в тонких, но прочных нейлоновых ниттках , он вытягивал тебя на поверхность. Крал тебя у меня. И сейчас ты стоишь передо мной, подперев руками бока, которые ещё недавно были в объятиях другого мужчины, и смеёшься прямо мне в лицо.

Нагло.

С издевкой.

Словно и не было ничего между нами. Словно вся наша совместная жизнь, года, прошедшие бок о бок превратились в какую-то горькую и печальную шутку, нелепая история с нелепым концом, героями которой мы вдруг оказались. Твой смех. Жестокий, черствый. В этом смехе я больше не слышу моей возлюбленной, твой голос стал резко холодным, острым, отторгающим, но от того ещё более нестерпимым, ранящим, душащим, и с каждым новым порывом этого бесконечного хохота, мне все больше и больше хочется убежать, исчезнуть, растворится на мелкие атомы. С каждой секундой я чувствую, как волнами на меня накатывает безумная ярость, как глаза мои наливаются кровью, от чего все вокруг приобретает аллый оттенок. Ещё мгновение и все вдруг перемешалось между собой. Краски, звуки, ароматы, силуэты. Этот запах. Он был тут. Ты была тут. Вы были тут, на этой кровати. Смех, стоны, крики, смех. Эти отметины на губах. Твои ногти. Руки. Шея. Твоя грудь. Твоя талия. Бедра. Он трогал тебя. Трогал тебя, имел, обладал тобою. Ещё и ещё. Снова смех в ушах, снова этот запах. Всё, хватит, замолчи, умоляю , хватит смеяться, прекрати!

- ЗАКРОЙ РОТ! -

Резкий крик, вырвавшийся из моей груди, пронёсся эхом по нашей квартире и, кажется, оглушил тебя.

Ты застыла на месте. В мгновение ока ты стала меньше, слабее, сжалась в маленькое подобие себя, скрестив руки на груди. Твои глаза впились в меня, взгляд полный страха, ужаса, словно ты ожидала от меня чего то безумного, бесчеловечного, жестокого и... Что это? Трепет?! Боже, именно трепет и ничто иное, я вижу это так же ясно, как этот чёртов румянец на твоих щеках, свидетельство недавней измены. В твоих глазах, помимо всего прочего, лёгким подрагиванием зрачков выдаёт себя трепет! Твои губы слегка приоткрыты, ты боишься двинуться с места, боишься вдохнуть воздух и ждёшь, терпеливо ждёшь, уставившись на меня, что же будет дальше.

Я же не могу вымолвить больше ни слова, не могу издать ни звука, не могу отвезти взгляд от твоих глаз, разглядывая в них глубоко глубоко заточенную, но все же слегка угадываемую ту самую тебя , в которую я когда- то безсовестно влюбился.

И тут же ярость начинает слабеть, отходить на второй план, и сквозь эту кирпичную стену моей ненависти тонкими лучами просачивается любовь. Нет! Не сейчас! Ты не должна увидеть эту нежность в моих глазах. Не смей, только попробуй. Не прикосайся к ней, не трогай мою любовь к той далёкой, давно забытой девушке, которая сейчас заточена где-то глубоко в тебе, чьи очертания я еле еле могу разглядеть. Ты не она, ты выглядишь, как она, но ты лишь подобие её, лишь тень её платья на кирпичной стене. Карикатура, не более.

Не смей трогать, использовать мои чувства к былой тебе, дабы сыскать выгоду для тебя настоящей!

Резко отвожу лицо в сторону, дабы избежать разоблачения. В голове проносятся уже такие далёкие воспоминания, картинки и звуки, словно музыкальные открытки нашего совместного прошлого:

"Зимний лес, белые волны снега кругом, запах дыма, костра, и мы вдвоём, вжавшись друг в друга, стараемся разделить поровну наше тепло. Вот ты смеёшься, звонко, искренне, по другому, не так, как сейчас, и мило морщиш носик при этом, закрывая лицо руками, чтобы не выглядеть глупо, запрокидываешь голову вверх, и из глаз твоих катятся слезы. Мне всегда удавалось легко тебя рассмешить. Без особых усилий. В этом и кроется наверное одна из особенностей по настоящему близких отношений. Все получается само собой, словно двое плавцов синхронно входят в воду и начинают все так же синхронно плыть вперёд. Ты смеёшься, уже не помню над чем именно, и этот смех ласкает мои уши. Лучи солнца падают на твои нежные щеки, волосы бессовестно лезут тебе в глаза и......"

Снова этот запах! Тошнотворный, едкий запах!

Словно облитое кислотой, воспоминание начинает шипеть, таять, картинка становится безобразной, кривой и не чёткой. На смену ей приходит другая картина. Не воспоминание, но чёткое представление действительности:

"Ты лежишь в его объятьях, твоя голова на его плече и своею рукой, пальцем ты наводишь круги по его груди. Ты улыбаешься, в блаженной тишине слушаешь его сердце. И ты....... Счастлива? Неужели ты счастлива?! Этого не может быть. Нет, нет, Боже нет, он, именно он, этот ублюдок сделал тебя счастливой? Как это произошло?! Как это возможно?!"

Ярость снова подступает к горлу горячим нестерпимым комком . Алая пелена перед глазами становится невыносимо яркой.

Господи, Этот ЧЕРТОВ ЗАПАХ!!!

С размаху бью об стол кулаком, на которой стояла тарелка с печеньем, вдребезги разбиваю её, осколки фарфора и куски овсяного теста летят в разные стороны. Боль пронизывает руку, но я не чувствую этого. В следующий миг я рывком переворачиваю стол, беру стул и швыряю его об стену, от чего у того ломаются ножки. В лицо ударяют деревянные щепки. Моя рука в порезах, кровь капает на паркет, на опрокинутый стол, на обломки посуды. Их становится все больше и больше. Тарелки, миски, кружки, сковородки, кастрюли, все что может и не может разбиться, лишь бы заглушить эти мысли, лишь бы заглушить этот запах. Ещё и ещё, когда не остаётся ничего, что можно было бы разбить, достаю выдвижные ящики из кухонного гарнитура , бью их об столешницу , об стены, об пол, щепки снова ударяют в моё лицо. Пару мелких деревянных щепок царапают мои щеки . Пот выступает на лбу, напряжение давит на виски. Шумно вбираю воздух всей грудью. Разбить, уничтожить все на своем пути, все что можно разбить в уничтожить.

Наконец я останавливаюсь, с досадой понимая, что ломать больше нечего, опускаю руки вниз. Слышу лишь собственное дыхание. Словно вся кухня, усеянная осколками, весь дом, весь мир застыл, и ты вместе с ними. И все вы смотрите на меня, не смея шевельнутся, ждете , что же будет дальше .

Ты стоишь посреди всего этого хаоса, грациозная Венера на обломках разрушенной Помпеи. И в твоих глазах все такой же страх , все такой же ужас. И все такой же трепет. Нежность , едва уловимая , едва различимая, дрожащая и абсурдная. Почти невозможная в данный момент, настолько же сильно , насколько невозможно её терпеть. Она всепоглощающа, она заставляет меня сомневаться в собственном гневе, она просачивается сквозь весь этот пожар еле различимым дуновением прохладного ветра, такого нужного мне всегда, и сейчас особенно. И вот я уже почти готов тебя простить, забыть все, весь этот кошмар и снова прижать тебя к себе, целовать твоё тело, твою шею, твои губы, на которых...

На которых следы от твоих зубов. И ещё этот запах ... Твоя нежность. Она безусловно нужна мне , но я не хочу её. Не сейчас . Не сегодня . Возможно уже никогда . Мне надо выпустить это из себя наружу. Мне нужно спалить все дотла , уничтожить все до основания , сломать , разщипить до атомов, и если суждено чему-то остаться после этого, так тому и быть.

Сейчас же я отстраняюсь от тебя, от твоего тепла, прочь , пока оно все не испортило, рывком направляясь к входной двери. Ты вдруг трогаешься с места , подлетаешь ко мне, чтобы остановить . Отталкиваю тебя от себя резко, врождебно.

Нет, не сейчас , не лезь!

Краем глаза вижу , как ты приземляешься спиной на диван. Открываю входную дверь и на миг останавливаюсь . Оборачиваюсь назад и вижу, как ты сидишь на полу , закрыв лицо руками , и беззвучно плачешь, вздрагивая всем телом .

Твои слезы ... негласный символ наших отношений .

Раньше они способны были меня растрогать , успокоить, почувствовать вину. Сейчас же я смотрю на тебя , как на далёкий, уже меркнущий на горизонте корабль , покачивающийся на волнах в такт твоему вздрагивающему телу . Солнце уже заходит вниз, краснея все сильнее и сильнее, окрашивая алым все вокруг, включая белоснежные некогда паруса . Красивое, по настоящему потрясающее зрелище...

Да, наши отношения, наша любовь была не идеальной, но по своему прекрасной .

И всматриваясь в уже едва различимый кораблик, лишь малюсенькой точкой выдавающий свое присутствие , я чувствую , как маленькая слеза катится по моей щеке, вниз , к подбородку, подводя своеобразную черту этой соре. Поспешно отворачиваюсь , чтобы ты ничего не увидела , выхожу из дома, захлопывая за собой дверь, и быстрым шагом иду по залитой солнечным светом улице. Иду, не зная куда и зачем. Мой гнев ведёт меня по лишь ему одному известному маршруту, все дальше и дальше . Мимо нашего района , в котором , казалось , поселились самые добропорядочные люди всего Вудстоуна.

Адвокаты, врачи, учителя - все, как один, из благополучных семей, воспитанные, образованные, спокойные. Аж тошно. Почти нулевая преступность нашего района вгоняла меня в скуку. Не то чтобы я был за повсеместные перестрелки и грабежи. Но что-то же надо читать за завтраком в утренней газете?

"Когда люди не противятся системе , они либо терпили, либо дибили!" - говаривал мой дед, в те далёкие и крайне редкие дни, когда я приезжал к нему мелким сопляком на ферму. Отчасти он был прав. Так устроен этот мир. Любой идиллии, любому раю и любым безупречным отношениям рано или поздно настаёт конец. И либо ты пытаешься что-то исправить, дабы вернуть себе эти белоснежные покрывала собственного счастья, либо свыкаешься, обманываешь себя и живёшь дальше. Жители нашего района предпочли второе, и да храни их Господь, возможно они правы.

За всеми этими этими мыслями я не заметил как вошёл в центральную часть города.

Элитные дома обеспеченных на десятилетия семей, особо не нуждающихся ни в чем, но не изменно щитающих себя несчастными. Ты всегда мечтала жить в одном из таких домов, нет, не ради роскоши. Тебя вдохновляло пространство, множество комнат , каждой из которых ты бы отвела отдельную роль. Мастерская , галерея, спортзал, библиотека, лаборатория - у каждого места был бы свой антураж, своя атмосфера , свой стиль . В каждой из этих комнат было бы свое настроение , история. По своему великолепный замысел, как по мне. К сожалению, мы не могли себе позволить его осуществить.

Одну из этих комнат ты хотела зделать абсолютно пустой. Белые стены, ровный каменные пол, лампа на потолке и все, чтобы ничего те отвлекало человека от погружения в собственное сознание. Комната размышлений - так ты её называла. Забавно, тогда я и предположить не мог, что когда нибудь окажусь в подобном месте и вынужден буду находится там всю оставшуюся жизнь.

Иногда жизнь даёт тебе намёки, но не всегда ты их замечаешь.

На мгновение я остановился на месте и огляделся вокруг. Роскошные коттеджи, огороженные высокими чёрными заборами, сквозь которые видны сады, бассейны, беседки выполненные по дизайнерским проектам. А вот и прекрасный трех этажный дом , не такой большой как остальные , но безусловно дорогой, безусловно построенный на заказ.

Его дом.

Гараж на 3 машины, фонтан перед домом с белой женской фигурой в центре, красивые декоративные деревья и кусты вокруг дома, летняя веранда , на которой сейчас никого не было. На парковке стоит новенький белый кабриолет, искрящийся на свету. Хозяин был дома. Внезапно я осознал, что шёл сюда через весь город не просто так. Все стало ясно в один миг, словно посреди летнего голубого неба вдруг сверкнула молния.

Иногда жизнь даёт тебе намёки. Но бывает и так, что не нужно никаких намёков.

- Да, определённо, это именно то, что я должен сделать. - пронеслось в моей голове.

Я поднял голову и посмотрел на солнце. Яркий свет слепил мои глаза, но я все смотрел и смотрел, не отводя взгляд, пока свет не заполонил все кругом, пока объекты не перестали быть различимы, пока слезы не начали литься из глаз, все сильнее и сильнее, пока ....

Глава 2. Утро

...Камни. Холодные гладкие камни.

Сквозь тонкие веки мои глаза различали утренний свет . Кажется, мне снова снилось что-то из прошлого, что-то из той, другой жизни, такой далёкой ,такой расплывчатой, как акварельные картины.

Мне часто снились воспоминания, их отрывки, особенно теперь , когда обычным снам не откуда было взяться. Когда находишься в одном и том же месте достаточно долго не выходя наружу и не контактируя с внешним миром, твое сознание постепенно забывает обо всем , что есть по ту сторону этих стен, и все что тебе остаётся, это постепенно меркнущие, пускай и не так быстро, но с такой же неотвратимостью воспоминания. Они медленно тают внутри тебя, подобно ледникам, что-то из них откалывается и падает в ледяную воду постепенно опускаясь на самое дно. Вот и я лежал на холодном полу и всматривался в последние очертания моего воспоминания, уходящего в тёмную пучину.

Я стою на залитой солнцем улице . Передо мной трех этажный дом. Его дом?

Теперь уже трудно сказать.

Кабриолет на стоянке, фонтан с женской фигурой. Еще мгновение и утренний свет забрал у меня и это, напрочь стер из моей головы последние черты увиденного ночью. Засвеченная плёнка, не более.

Теперь же я просто лежал. Слушал тишину, такую густую и плотную, что клянусь, её можно есть ложками. Нет, конечно я мог расслышать и дуновение ветра сквозь единственное маленькое окошко под самым потолком. Мог уловить колыхание травы и далёких деревьев, чьи стройные и длинные стволы я мог разглядеть вдалеке. Иной раз, если повезёт, среди всей этой монотонности однообразных звуков промелькнет крик какой-либо птицы, далекий-далекий гул самолёта, раскаты грома, стрекотание цикад по ночам. Настоящий подарок для одичавшего слуха. Я смаковал эти звуки всем телом, впитывает их каждой клеточкой, пробовал на вкус и долго ещё перебирая в голове после.

Но сейчас ничто не нарушало безмолвие этих стен , этого потолка и пола. Все что мне оставалось, лежать неподвижно , слиться с этой комнатой, с этим безмолвием и стать частью его .

Я мог провалятся так очень долго. Вплоть до заката. С закрытыми глазами не смея пошевелиться. Не бодрствуя и не засыпая. Без мыслей, без чувств, без потребностей. Словно я вдруг превратился в один из тех камней, на которых покоилось моё тело. Весь мой организм превращался в одно сплошное «ничто», отказываясь испытывать голод и другие потребности. Я называл это состояние «вакуум». Меня оно устраивало, в нем мне не надо придумывать, чем себя занять, не надо рыться в собственном мозгу в тысячный раз перебирая листы собственных мыслей. Самое главное в таком состоянии не издавать не звука, не шевелится , не нарушать эту идиллию из «ничего" и «никогда», иначе, все происходящее превратился в одну сплошную муку , и придётся пробуждаться .

К сожалению , я лежал крайне не удобно. В этом положении, распластавшись на полу, словно упавший на него с большой высоты , я лежал таким образом, что мои длинные чёрные волосы почти полностью закрывали мне лицо , шею ,оставляя лишь тонкую щель , в которую сквозь маленькое окошко под потолком и мои веки сочились солнечные лучи. Но с солнцем ещё можно было смирится. Однако по полу гулял сквозняк , неведомо откуда берущий свое начало, забирающийся в тонкую щель под дверью в камере и в данную минуту слегка колыхающий мои волосы на щеке , от чего мне было слегка щекотно.

Черт бы побрал этот сквозняк !

Терпеть это долго было невозможно. В мгновение ока во мне проснулись все отодвинутые на задний план ощущения - голод, озноб от замерзания на холодном полу, утренняя хандра из-за того , что ночью мне снилось что-то из прошлого, затекшие конечности. Все это разом навалилось на меня и стало понятно - придётся встать.

Каждое движение отдавало болью во всем теле. Такого бы не случилось, если б я заснул на кушетке. Но (к этому приходишь спустя очень большое количество времени) в таком месте даже боль , как-бы иррационально это не звучало, является приятным разнообразием.

Похрустывая, кажется, всеми костями одновременно, я подошёл к умывальнику , всполоснул лицо холодной с привкусом лекарств водой, которая показалась мне даже тёплой, по сравнению с полом. Судя по солнцу (в чем я отнюдь не был уверен), было раннее утро. Подойдя к противоположной стене и встав на носочки, я выглянул в окошко. Все такой же, не меняющийся месяцами, годами , пейзаж. Широкая равнина, края которой при всем желании не увидеть через такое маленькое окошко, невысокая бледно зелёная трава, ровным слоем растущая по всему периметру и вдали стройный ряд из деревьев. Высокие дубы, скрывающие за собой линию горизонта. Ни одного кустика, ни домика, ничего более не украшало эту картину. Словно застывшая картина на холсте, которая меняла лишь цвета и обилие зелени с переменой времени года. Поначалу вид этой долины нагонял на меня тоску. Через некоторое время я возненавидел её, переставал выглядывать наружу месяцами. Теперь же, за исключением себя самого и горстки камней под кушеткой - долина стала моим единственным другом, слушателем, а иногда и собеседником.

Звучит как бред сумасшедшего, не правда ли? Но это так.

Единственное, что осталось от моего сна, это очертания залитого солнцем трех этажного дома. Что-то далёкое, едва знакомое промелькнуло в голове. Кажется звук бьющейся посуды. Мужской крик. Мой крик ? Я посмотрел на свои руки. Грубые, костлявые пальцы, неровные, поломанные ногти, костяшки белее снега. Что-то не давало мне покоя, что-то заставляло не отводить взгляда, всматриваться в это жалкое подобие человеческих конечностей.

Мои руки. Я стоял и смотрел на них, словно именно в этих мерзких худых костях, обтянутых кожей, таилась великая тайна бытия, что-то едва осязаемое, но критически важное, и, словно, стоит мне отвести взгляд в сторону, оно

Внезапно резкий механический гудок привёл меня в чувство. Посмотрев на противоположную стену я увидел как загорелась зелёная лампочка. Ещё мгновение, и монотонно загудел подъемный механизм, опускающий откуда-то сверху поднос с едой.

Завтрак.

Наконец-то.

Глава 3. Секретарша

Эта новая секретарша всегда варила отвратительный кофе. Всегда.

Нет, не плохой, не ужасный.

Отвратительный.

Никогда не мог понять , что она с ним делает , что добавляет , какой из простых этапов приготовления кофе ей не удаётся, но весь отдел по работе с мелкими должниками («медяки" , так мы себя называли), не мог выдержать и двух глотков этого дрянного напитка.

Но замечания ей никто не делал. По большей части, потому что весь отдел сплошь состоял из мужчин перешагнувших 40 летний барьер, либо готовящихся сделать это, семьянинов, проживших в браке не один десяток лет, растолстевших от семейных ужинов и обленившихся от домашнего дивана .

Все до одного, за исключением меня и Шона. Меня, потому что в свои 28 лет женат я был всего 4 года. Смешные цифры, по меркам «медяков" , да и всего Вудстоуна в целом.

А Шон.....ну ему 35 и он живёт с мамой...и по всей видимости не без основания , если вы понимаете, о чем я. Вообще он очень странный, этот Шон. Высокий, с бледно рыжими волосами, которые придавали его и так серой коже ещё более тусклый цвет. Почти всегда настороженный взгляд, очки на носу в чёрной оправе. Его слегка скрипучий и надменный голос иной раз пугал, особенно новичков. Но , что пугало больше всего -всегда, всегда отглаженные рубашки и отглаженные брюки.

Настоящий псих!

Про него ходят много баек, одна половина которых звучит, как откровенный бред, но вторая весьма правдоподобна. К примеру, если говорить о нашей компании, поговаривают, что однажды он зашёл в кабинку женского туалета и просидел там целый день, неизвестно с какой целью. И это в тот день, когда его не должно было быть на работе ! Другие поговаривают, что он хранит в своём рабочем портфеле женское белье. А новая секретарша уверяла, что как-то вечером возвращавшись домой с работы, видела его недалеко от своего дома. В общем странный он, этот Шон, не иначе маньяк, это точно. Но работу делает исправно, его клиенты чаще других возвращают деньги обратно в кассу. Как знать, может именно потому, что не хотят иметь с ним дело ?

Так о чем я ?

Новая секретарша.

Хорошенькая, 22 летняя весёлая блондиночка, откровенно туповатая и делающая отвратительное кофе. Она сменила старую , зрелую, вечно пахнущую потом и страдающую лишним весом женщину, чему весь отдел был безмерно рад. До первой кружки кофе. Тогда то, сидя в курилке и дружно выливая чёрную отраву в мусорное ведро, мы пришли к выводу , что, пожалуй , единственная причина тотчас не выгнать блондиночку на улицу, это её аппетитная попка, виляющая между столов и кабинетов каждое утро и каждый обед. И да простят нам наши желудки, но этого нашему «сосисочному" отделу было достаточно. Поэтому, с того дня, мы дружно делали один маленький глоток, улыбаясь блондиночке , и дружно выливали все остальное, когда её нет рядом.

Но не только кофе она делала несносно. Отвечая на звонки, она часто не соблюдала «сок» (стандартов общения с клиентами ), уходила от темы, из-за чего на том конце провода бывало просто клали трубку. Иной раз она перенаправит не того клиента не тому менеджеру («вымогале»), в другой раз неправильно составит личное дело должника , из-за чего ещё вчера отдавший богу душу старик вдруг становится живым 23 летним юношей. Крайне неприятный инцидент, после которого я чуть не лишился не только премии, но и должности. На кону стояли большие деньги, счет шёл на миллионы флоренов. После напряжённого совещания с генеральным директором компании, в ходе которого я услышал о себе великое множество самых разных эпитетов, блондиночка поднялась к нему в кабинет и не выходила около 3 часов. Откровенно говоря, это были одни из самых длинных трех часов в моей жизни. Директор не дал мне чётких объяснений по поводу его планов на мою дальнейшую судьбу в компании и мысленно я уже перебирал варианты.

Но внезапно передо мной появилась блондиночка, села на краешек стола, как обычно, сложив руки на груди и не глядя мне в глаза промолвила :

- Всё улажено, здоровяк. -

Она всегда звала меня так, неизвестно почему. Телосложения я был самого обычного , рост всего 182 сантиметра, не толстый, но и не худой, словом здоровяком меня назовёт разве что ребёнок. Однако ко мне она обращалась либо «здоровяк" , либо «папочка", всегда весело, легко и непринуждённо. Но тогда я отчётливо услышал какую-то печаль в её голосе. Милое дитя вдруг повзрослело на 10 лет вперёд. Окинув её взглядом мне стало не по себе. Всегда уложенные волосы торчат в разные стороны. Мятые темно синие брюки. И, что больше всего настораживало, оторванная верхняя пуговица на блузке. Тогда-то я и понял , что не только мы терпели её кофе.

Да что там я, весь отдел это понял ...

Глава 4. Поимка

Это произошло поздно ночью, когда я был один в квартире. Ты уехала к сестре, раздавленная, потрясенная недавними событиями .

Я сидел в своём кресле, окружённый обломками недавней ссоры, последние вещи, которые ещё можно было разбить, были разбиты. Сломанные стулья, вмятина на алюминиевой дверце холодильника, битое стекло, хрустевшее под ногами. Я курил, стряхивая пепел прямо на пол и набивал свою глотку самой мерзкой текилой из всех, что можно было найти в Вудстоуне. Глоток за глотком, обжигающая горькая смесь вызывала изжогу. Смачно сплюнув в сторону, я докуривал одну сигарету и закуривал следующую.

Теперь, когда ты уехала и забрала с собой все очарование и весь смысл этого места, ни к чему больше соблюдать приличия. Эти стены больше не наш дом, не та уютная и тёплая крепость, в которой мы двое прятались от всего этого гребанного мира. Ты ушла, и забрала с собой мой дом, наш дом, и теперь подаришь его кому-то другому. Ему. Если конечно ...

Руки тряслись и ныли от боли, царапины и ссадины на шее и лице жгли от каждого дуновения сквозняка, доносившегося из приоткрытого окна. Я смотрел в окно , слегка одернув занавес в сторону, сидя в тёмной квартире. Шла последняя сигарета, последние глотки , когда вдалеке показался свет от фар. Какой-то чудак, скорей всего не местный , не понятно зачем забрёл поздно ночью в наш район. Возможно пьяница, который не хочет показываться на глаза жене. Сейчас он припаркует машину , выключит фары, заглушит двигатель и уснёт до самого обеда следующего дня. Я сам так делал, поэтому знаю о чем говорю.

Наш дом располагался прямо напротив подъездной дороги, поэтому сидя в своём кресле и выглядывая в окно, я мог наблюдать, как ослепительно яркий свет приближающейся машины поглощал все большее и большее пространство вокруг. Она и не думала останавливаться. Вот она уже миновала подъездную дорогу и оказавшись всего в паре метров от нашего почтового ящика, остановилась. Проморгавшись, я смог разглядеть минивэм темно серого цвета. Становится интереснее. Бросив окурок в тёмное «никуда" и допив дрянное пойло, я стал рассматривать машину. По всей видимости водитель убрал дальний свет, потому что я смог разглядеть следующее : отсутствие номеров, что указывало принадлежность машины к госструктурам или внутреннее разведке, по всей видимости полностью за тонированные окна, что говорило о том же (простым гражданам запрещались вообще какие-либо манипуляции с окнами своих авто),, противоударные накладки спереди и скорей всего сзади, а так же бронированные пластины по всему корпусу. Мне стало не по себе, самый краешек моего сознания зашептал мне в ухо:

- Беги. -

Внезапно боковая дверь минивэма открылись и наружу вылезли 4 тёмные фигуры. Разглядеть их не получилось, но отчётливо было видно, что в руках двоих из них есть по чемоданчику. Затем фигуры повернулась в мою сторону и двинулись к нашему дому. У каждого на голове по два мерцающих зелёных огонька. Прибор ночного видения. Как только краешек луча коснулся тёмных силуэтов, я увидел военные пояса с кобурой и у двоих из них автоматы за плечами. Шепот сменился отчётливым металлическим голосом, который произнёс, словно ударил в колокол:

- Беги! -

Резким движением я вскакиваю на ноги и бегу к входной двери, закрывая её на все замки, включая цепочку. Срываю куртку на бегу с вешалки и накидываю на себя. Затем подлетаю к комоду , беру свой паспорт, открываю верхний ящик и в глубине своего мятого белья нахожу деревянную коробку. Рывком срываю с неё крышку и на мгновение вглядываюсь в содержимое.

Серебристый Кольт «Кобра», с модифицированным термо компрессором на барабане приветливо смотрел на меня , лёжа на тканевой подкладке. Маленькая коробочка патронов составляла ему компанию. Подарок на моё 30 летие от шефа полиции и по совместительству моего главного клиента, чью шкуру я в свое время спас от встречи с отделом радикальных мер для возврата денежных средств должниками (выбивалы). Рукоять отлично легла в руку, пистолет был наготове, заряжен и казалось даже слегка подрагивал. Это термо компрессор набирал температуру.

В мгновение ока я сунул коробочку с патронами в карман и бросился к чёрному входу. На выходе из квартиры я услышал настойчивое дрожание ручки входной двери.

Они уже тут.

Бросившись навстречу ночной прохладе, я мгновенно пересёк задний двор и одним движением перемахнул через ограждения, когда мимо меня засвистели пули, по звуку больше напоминающие стрелы. Я пересекал один двор за одним , от резких и непривычных движений закололо в боку, пот заливал мои глаза. Лишь по памяти я помнил в какой именно стороне находится лес, до него оставалось всего пару тройку домов. Я бежал не решавшись оглянутся назад, боясь лицезреть воочию тщетность своего побега. Я пересёк двор Касслов с их идиотскими садовыми гномами и розовыми фламинго, еле перепрыгнул через высоченный забор Марсонсов, на краях которых были железные чёрные наконечники. Одним из них я, кажется , порезал бедро. Я миновал двор Россов с их впечатляющим бассейном с ночной голубой подсветкой, двор иммигранта из Смоук Сити, которого все наши недолюбливали, хоть и не могли толком объяснить почему. Пули свистели то слева, то справа, то над головой. С непривычки сильно кололо в боку, пот заливал мой лоб, стекал тонкими ручьями по вискам. И вот наконец последний забор старика Уорена с его идиотскими клумбами диких роз и орхидей, в которых я чуть не запутался ногами. От леса меня отделяли какие-то жалкие сто метров. Я уже видел впереди качающиеся дубы, мог различить очертания листвы и мысленно представлял как скрываюсь в чаще леса, как валяюсь в мокрой от ночной влаги листве, как вжимаюсь в землю и стараюсь сдерживать дыхание и успокоить сердце. Все, как в типичных боевиках Сан Порт Продакшена.

Я догадывался, что за люди гонятся за мной, из какого они департамента. Догадывался, по какой причине они меня преследуют. И если мои догадки верны, меня ждала участь по хуже смерти. По хуже бесконечной комы, пожизненной каторги в угольных карьерах РПД (Район Промышленной Деятельности). Об этом ходили лишь слухи, байки, выходящие из пьяных ртов завсегдатаев в барах Вудстоуна. Но так или иначе, время от времени люди пропадали, не часто , крайне редко , но пропадали, бесследно, безвозвратно и навсегда.

Все эти мысли появлялись и исчезали в моей голове молниеносно, сменяя одна другую со скоростью света, пока я пересекал злосчастные клумбы, перемахивал через последний забор, отделявший меня от возможного спасения. Внезапно позади меня раздался глухой звук выстрела какого-то оружия , тихий и сухой звук, словно стреляли из деревянного арбалета, и тут же мое туловище сковала стальная нить, тело обдало сильной судорогой , которая парализовала все мои мышцы. Я сделал ещё пару неуклюжих шагов вперёд и, не в силах сопротивляться, рухнул вниз лицом прямо в траву. Толчки электрических ударов обрушились на моё тело, все мышцы сжались до предела, позвоночник выгнуло в неестественную дугу, челюсти сжались до скрипа в зубах, а из глаз полились слезы. В моей голове раздался женский смех, громкий, резкий, с издевкой. Заливистый хохот становился все сильнее и сильнее, поглощая под собой все остальные звуки, пожирая все вокруг, все цвета и предметы, все мысли и ощущения. Из неприятного, хохот становился откровенно мерзким, отвратительным, тошнотворным , словно болотная тина, вливался в мои уши, наполнял мой рот, с силой проталкивая свои густые чёрные массы в моё тело. Я тонул в них, глотал их, впитывал, пока сам же в них и не растворился, пока все вокруг не заполнилось ими, лишь мгла, и моё тело в бесконечном падении вниз...

Последнее, что я помню из той, другой жизни, это длинные коридоры, вдоль стен которых горят флуоресцентные лампы. Бесконечная череда дверей, обшарпанный темно коричневый кафель на полу. Меня везли на носилках, кажется привязанного и полностью обездвиженного. Я попытался что-то выкрикнуть, но оказалось что мой рот зажат железным намордником. Плотно, намертво. Чёрные фигуры по бокам были полностью обезличены. В полностью закрывающих лицо масках, в чёрной матовой униформе с бронированными вставками, без каких либо опозновательных знаков, они напоминали чертей, везущих меня в самое сердце ада.

Но, увы.

Они везли меня в место по хуже.

Глава 5. Он

На одном из тех светских приёмов, на которых я ненавижу присутствовать, было особенно невыносимо. Я и так не мог терпеть всего этого сборища богатеньких не в меру и не по годам сынков, высокомерных дам в золотых украшения и с неизменно резким приторным парфюмом и их мужей, всегда старых и надменных, с хитрым и ядовитым прищуром. Они ни за что на свете не заговорят с тобой, даже не посмотрят в твою сторону, если само твоё присутствие не несёт для них выгоды. Многомилионные компании, выросшие на криминальном прошлом, на отмывании денег, на запугивании конкурентов, на убийствах и грабежах. Каждый из них, из этих седеющих толстеющих господ, выдавливал из Вудстоуна последние соки, все, что только можно было, пока от тамошних предприятий и людей в частности не останется последний жмых. И вместе с этим, все они ненавидели Вудстоун, весь РФУ, считая себя достойными большего и мечтающими получить заветное место среди элиты Сан Порт Сити.

Ну чтож, удачи вам, сукины дети.

Но чего я больше всего невыносил, это твоё присутствие на этих вечерах.

Нет, не подумай, ты потрясающе выглядишь в своём чёрном вечернем платье, оголяющее твои нежные плечи, обножающее твою спину и так элегантно подчеркивающее твои линии по всем фронтам. В меру откровенный вырез декольте, открывающий всему миру две очаровательные родинки. Тонкая золотая цепочка на шее, еле заметная горошинка жемчужины на ней. Не показная, не вычурная. Не такая, как все они.

Но в этом-то и проблема.

Я был никем на этих приёмах, пустым местом для всех этих стервятников, ничтожеством в своем помятом темно синем костюме, очередной "лучший работник месяца", которому позволили одним глазком взглянуть на тот, иной мир, который ждёт его, если он будет как можно усерднее работать. Еще один "середняк", на фоне которого так выгодно смотрелись дорогие часы от Кларенса Бригетти и туфли из модного дома Принье. И лишь твоё присутствие заставляло их с любопытством подходить и заводить беседу с нами. Лишь твои глаза, твоё платье и (черт бы его побрал) декольте притягивали к нам то одного, то другого толстосума. И, о боже, знала бы ты, как я ненавидел в такие моменты каждого из них.

Каждого.

Я видел их взгляды.

Слышал их мысли.

И тогда как другие молодые девушки строили из себя глупеньких дурочек, притворно хохочущих над любой дурацкой шуткой, в попытке угодить самолюбию мужчин, ты же держалась достойно, сдержанно, грациозно. Одному Богу известно, откуда это в тебе. Никогда не знавшая богатой жизни, росшая так же, как и я, в простом спальном районе Вудстоуна и ездившая каждое лето на ферму к отцу, ты как буд-то была рождена для всего этого. Для вечерних походов в театр Голд Феникс, для утренних пробежек вдоль авеню на "Верхних холмах", для шикарных и дорогих платьев, стоящих, как две мои зарплаты, для всего того, в чем я чувствовал себя инородно. И если другим от такой жизни сносит крышу, и они либо кончают свою жизнь в 27 от сильного передоза мегадримса, либо становятся циничными параноиками и лживыми мерзавцами, то ты, я уверен, приняла бы этот мир с полным достоинства сердцем.

От того мне было ещё более тошно, ведь я не мог обеспечить тебе такую жизнь...

И так, как я уже говорил, на одном из этих вечеров было особенно невыносимо. Как и всегда, одним за другим к нам подходили то одни, то другие "кошельки", отдавая слащавые комплименты тебе, и давая остроумные, как им кажется, советы мне. Чертовы умники, построившие свои империи на денежки предков, которые в свою очередь силой отняли их у простых семей, теперь советовали мне, куда вложить свой капитал, где лучше арендовать землю, какую клюшку лучше выбрать для песчаного грунта. Гребаные лицемеры! Я пожимал, уже кажется, сотую руку. Ты представлялась уже сотому генеральному директору, владельцу, деятелю, чиновнику, когда вдруг хозяин поместья сэр Бронфорт, того самого, в котором проходил приём, вышел на импровизированную сцену с микрофоном в руках и объявил:

- Дамы и господа! Попрошу минуту вашего внимания! Пожалуйста раступитесь. Мистер Стивенсон, попрошу освободить эту землю от некоммерческой деятельности - (тихий смех в зале) - Уважаемые ! У меня для вас приятная новость! После длительной стажировки в округе Блю Лэйк, что, как вы знаете, находится возле границ Сан Порт Сити, - (тут хозяин выдержал многозначительную паузу, окинув взглядом присутствующих) - и после блестяще пройденных экзаменов, (акцент на слове "блестяще") наконец-то вернулся мой сын Тимрейн ! -

В зале приглушили свет. Живой оркестр заиграл лёгкую версию "Да здравствуют, да здравствуют родные берега". Вдруг загорелся луч прожектора, который медленно поднялся вверх, освещая открывающуюся дверь вверху по лестнице. Ещё мгновение и из двери вышел молодой парень в светлом костюме, закрывающий рукой лицо от прожектора. Тут же толпа начала рукоплескать, молодые дамы внезапно оживились, кинулись поправлять причёски и платья. Кто-то из "кошельков" выкрикнул:

- Так держать Тими! -

Юноша спускался все ниже и ниже. Можно было разглядеть, как сквозь его ладонь пробивается ослепительная белая улыбка. Его чёрные густые волосы, его аккуратный и вместе с тем слегка небрежный вид. Даже его темно синий галстук. Что-то мне в нем сразу не понравилось. Я вдруг почувствовал угрозу, какую-то невидимую опасность, исходящую от него. В каждом его движении, в том, как он пожимал руки, обменивался скромными поцелуями, как похлопывал по плечу своих приятелей. Во всем этом сквозила, кажется, обращенная одному мне, среди всех присутствующих, фраза:

- Гляди, дружок. Я лучше тебя. -

Я посмотрел на тебя и замер. Ты стояла и вторила аплодисментам толпы. Нет, ты не уподаблялась всем этим простушкам, не прыгала на месте, не визжала. Но этот блеск в твоих глазах. В зале было темно, но твои глаза искрились, как два маленьких бенгальских огня. Мне сразу стало не по себе.

- Пошли отсюда. - крикнул я в твою сторону.

- Что? Я не слышу, тут очень шумно!-

- Пошли к черту из этого места! -

- Дорогой, вечер только начался! Будет не вежливо, если мы так быстро уйдём! Что подумает твой босс? -

- Да плевать я хотел, что подумает этот кусок... -

В этот миг сэр Бронфорт произнёс уже весьма разкрасневшийся от вина :

- Друзья, я очень рад, что вы все так любезно встретили моего сына Тима,но не могли бы вы всеже отдать его мне. Я не видел его целых пять лет! -

Толпа слегка поутихла, разтупилась в разные стороны, позволяя Тимрейну подняться на сцену. Все это время его сопровождал луч прожектора. Когда наконец отец и сын встретились, оба замерли друг на против друга.

- Мой мальчик - промолвил Бронфорт.

- Отец - произнёс Тимрейн.

Под оглушительные аплодисменты и вздохи девиц, отец и сын сомкнулись в долгом обьятии. Каждого из присутствующих, по видимому, тронула эта сцена. Мне же показалось все это наигранным и искусственным. Сдержанно похлопывая ладонями, я смотрел то на сцену, то краем глаза на тебя.

- Как мило! Ну до чего мило! - вскрикнула ты. Черт побери, это на тебя совсем не похоже.

Затем к микрофону, после долгих объятий, подошёл уже сын. Сэр Бронфорт же остался в стороне, утирая глаза носовым платком.

- Добрый вечер друзья и добро пожаловать в поместья семьи Бронфорт! -

Мгновенно весь зал замолк. Оркестр последовал тому же примеру. Тимрейн стоял на сцене в луче прожектора, словно это был его звёздный час. Ослепительная улыбка осветила кажется весь зал, рука поправила не послушные чёрные волосы, глаза, живые, яркие оглядели каждого в зале.

- Я хочу поблагодарить всех присутствующих, кто смог сегодня разделить с нами этот чудесный вечер. И в частности, хочу поблагодарить мистера Чемпинга, мисис Фонруж и конечно же сэра Ронара, моего дорого наставника и друга !

- Вперёд, большой Тим - выкрикнул из толпы седой мужчина в тёмном смокинге.

- Я так же хочу - продолжал Тимрейн - сказать спасибо фонду Агюстафа Крибонье, без вас мы не смогли бы отстроить заново это прекрасное поместье и сохранить многовековую историю семьи Бронфорт.

- Всегда к вашим услугам, мой друг - поднятия рука с бокалом шампанского.

- И конечно же я хочу сказать спасибо тебе, мой дорогой отец, Николас Бронфорт! - взгляды всех устремились на сэра Николаса.

- Ты всегда был для меня и отцом, и другом, и примером во всем. Я знаю точно - мама была бы счастлива видеть то, какими мы стали. Она бы гордилась нами - дружные всхлипы и грустное шептание в зале.

Отчего-то мои ладони сжались сами собой в кулаки.

- Но довольно о грустном! - воскликнул Тимрейн - сегодня я рад сообщить вам, что после обучения в Блю Лэйк, мои дальнейшие планы лежат по пути развития семейного дела. Все верно, отныне я вхожу в состав совета директоров РоадТехникс!- громкие аплодисменты, восторженные выкрики.

- Но и это ещё не все! С третьего квартала этого года я намерен добиться выхода компании на межрегиональный уровень, а к новому трИлету добраться и до Сан Порт Сити! -

Оглушительные авации сотрясли зал, словно сами стены задрожали в приветственных аплодисментах. И ты была частью всего этого. Ты хлопала и хлопала, вторила всем этим "кошелькам", их воняющим жёнам, их высокомерным сынкам и глуповатым дочерям. Словно невидимый канат обвил твою талию и уволакивал тебя все дальше и дальше от меня.

Именно в тот вечер.

Да.

Теперь мне совершенно ясно, что тогда вдруг что-то произошло. Я уверен, что увидел это, пускай и мимолетно. Пускай и не придал этому большого значения. И в том была моя ужасная ошибка, потому что именно в тот вечер, лишь на миг, но ты стала не моей.