Счастье

Утренний рассвет...

Солнце поднималось над землёй. Большая часть леса ещё не успела пробудиться. В стареньком, обветшалом домике на берегу речки царили тишина и покой...

Но вот прошёл час... второй... и природа ожила. Белка вылезла из дупла и побежала по своим делам, заяц спрятался за кустом от большого косматого волка, семья ежей вышла на прогулку...

Спустя несколько минут где-то вдалеке, в деревеньке за лесом, послышались звонкие детские голоса.

Однако в стареньком домике было также тихо... Могло даже показаться, что в нём никого нет.

Но вот время подошло к полудню, и в окне показалось лицо только что проснувшегося жильца.

Вид его был несколько необычен: длинные растрёпанные волосы сказочно-белоснежного цвета струились по плечам, а кожа была будто бы и вовсе прозрачна, на этом фоне очень выделялись большие глаза, похожие на гранаты ярко-зелёного цвета. Но стоило ему окончательно проснутся, как вид изменился: лицо порозовело и покрылось лёгким загаром, шевелюра приобрела более приземлённый жемчужный оттенок... И лишь глаза светились также ярко.

Ярко. Но там, в глубине, где-то на изумрудном дне, можно было разглядеть бесконечную печаль...

Молодому человеку на вид можно было дать не больше 25. Но ведь внешность порой бывает обманчива?..

Умывшись и взяв со стола яблоко, парень вышел из своего укрытия.

Укрытия?..

Впрочем, это всё не столь важно.

Сев на берегу реки и опустив босые ноги в воду, мужчина..? молодой человек..? ах, да, у него же есть, что не удивительно, ведь оно имеется у каждого существа, будь то хоть человек, хоть кикимора болотная, имя.

И вот что важно.

Имя ему – Гордей.

Странное имя для нежити, не правда ли? Но как же оно ему подходит! Гордей... Гордый... Прекрасно!..

Но вернёмся к нашему герою.

А лучше познакомимся с тем, кого он так старательно избегает...

Знакомство

– А ну прочь! – пронзительный детский голос разлетелся по полумраку игральни.

– Он мой!.. – негромко, осторожно прорычали в ответ.

– Много себе думаешь! Здесь всё моё!

– Не твоё, – послышался не слишком уверенный ответ.

Мальчик лет 10 грозно подошёл к столу из непонятной чёрной субстанции. Он направил серебристые рога, запутавшиеся, правда, в растрепанных чёрных волосах и потому не придающие ему вида особенной опасности, на собеседника. Существо, раз в пять больше ребёнка, медленно встало и взглянуло на него. Внешне оно не слишком смахивало на человека: громадный рост, широкий разлёт плеч, массивная челюсть с острыми клыками, чёрные ветвистые рога – всё выдавало в нём неземную силу.

Ребёнок и чудовище смотрели друг на друга полными яростью глазами. Это была не первая их стычка и, похоже, не последняя.

– Я. Расскажу. Маме! – медленно, выделяя-выплевывая каждое слово, процедил мальчик.

– Да. И. Пожалуйста!.. – передразнил его Зверь.

Топнув ногой, мальчуган боднул соперника рогом. Тот увернулся. Тогда ребёнок резко подпрыгнул, ударив существо сразу в оба глаза, а после, вытянув руку, схватил другого мальчика за ворот и бросился прочь из здания. Вслед им донеслись рык, ругательства, а парой секунд позже и тяжёлые, но не слишком быстрые, шаги.

Перехватив добычу за руку, черноволосый мальчик нёсся по тёмным улицам, юрко сворачивая то в один, то в другой переулок.

Они всё бежали, и бежали, и бежали...

В глазах мелькали отблески цветных стен, от скорости сливавшиеся в единое месиво из рук, ног и голов... глаз..!

Шаги их эхом отдавались по мостовым...

Они всё бежали, и бежали, и бежали!..

Им казалось, что, стоит только остановить, как их настигнет Кара!

Впрочем, ни один из них не смог бы верно истолковать это слово. Никто никогда не применял его по отношению к ним. Зато они точно знали, что и не хотят испытать такое странное сочетание букв на себе.

А шаги чудовища давно стихли, оставшись далеко позади. В общем-то, оно и не планировало пускаться в погоню. Не так уж велика была потеря.

А дети ещё долго бежали, и бежали, и бежали... куда-то.

И ещё бежали бы, и бежали бы, и бежали бы... Если бы "вор" не запутался в собственных ногах на очередном крутом повороте и не распластался на вымощенной чёрном камнем дороге, повалив "украденного" за собой.

Беглецы пришли к мнению, что Кара осталась далеко позади и можно сделать небольшой привал. Впрочем, так решил один из них, по тому как второй, беловолосый, худощавый мальчишка лет двенадцати, был, похоже, либо нем, либо глуп. Опять же, по наблюдениям черноволосого мальчишки лет десяти.

Слёзы

Они сидели рядом.

Они были одного роста.

Они осторожно, незаметно рассматривали друг друга.

И каждый из них думал:

"Отчего он так странно смотрит на меня?"

– Так ты с Земли? – протянул один.

Второй едва заметно кивнул.

– И как к нам попал?

В ответ только мотнули головой и пожали плечами.

Первый вздохнул с досадой и поджал губы.

Они сидели рядом.

Они сидели в тишине.

Они...

– И как там, на Земле? – тишина...

– Говорят, там деревья зелёные, и трава зелёная... – тишина.

– А что там не зелёное? – тишина! – Ты что, разговаривать разучился?! – первый мальчик схватил второго за плечи, слегка приподнимая, и уставился на него в ожидании ответа.

Кап!..

Кап!..

Кап-кап!..

Слёзы с глухим стуком разбились о землю, эхом отдаваясь в переулке.

– Ты плачешь?.. – опешил было мальчик. – Не смей плакать. Я ещё ничего не сделал! Не смей плакать!

Кап-кап-кап!..

– Прекрати, я тебе говорю!

Всхлип!

Кап-кап-кап-кап-кап!..

– Эй! – мальчик потряс дрожащие плечи собеседника в последней попытке его успокоить, ничего тем не добившись. – Ну и пожалуйста! Ну и плачь!

Он развернулся, чтобы уйти.

Он остановился.

Он тихо сказал:

– Не нужен мне такой друг! Плакса!..

Он вывернул из переулка.

Он ушёл.

Бар

В шумном баре в самом центре города, несмотря на поздний час и во многом благодаря ему, особенно ярко горели цветные огни. Из-за неплотно закрытой двери доносились громкие голоса, пьяный смех, нестройные завывания, переходящие в неразборчивый набор звуков и восклицаний... Существа разных форм и размеров сновали тут и там: часть уже расходилась или, как правильнее будет сказать, расползалась по домам, другая же – только начинала своё веселье.

"Круговорот пьяниц в природе", – сказал бы Гордей. Но его здесь не было.

Здесь вообще никого из знакомых молодого темноволосого мужчины, стоящего посреди всего балагана, не наблюдалось. Они, впрочем, по его же не слишком скромному мнению, вовсе и не были нужны в этом месте сегодня.

Или уже завтра? Он, откровенно говоря, совершенно не мог вспомнить, сколько точно часов провёл здесь. Танцы, музыка, выпивка, девицы, неотступавшие от него, казалось бы, ни на шаг, – всё, творившееся в этом месте, как-то скрадывало течение времени, скрывало его от посетителей, обволакивало ощущением нереальности происходящего. Быть может, конечно, виной тому был просто кальянный дым...

Мужчина любил здесь отдыхать: нет времени, нет мыслей, нет забот...

Перед глазами мелькнул длинный хвост белоснежных волос, тут же исчезая из виду.

– Гордей?.. – нахмурившись, пробормотал мужчина. Он хотел было позвать громче, вот только голос отчего-то вдруг перестал его слушаться. Оглянувшись по сторонам, в надежде вновь разглядеть в толпе знакомые черты, он с удивлением обнаружил, что рядом никого уже не было. Как, впрочем, и глубже в толпе, и за стенами бара...

Его не могло быть здесь.

Это осознание не так быстро смогло протиснуться в мысли Деминуэна, занятые большим количеством выпитого и особенно настойчивой особой с чудесными красными рожками, расположившейся рядом с ним.

Мысль о какой-то слишком нереальной нереальности на мгновение кольнула его сознание, но едва ли он обратил на неё внимание, растворившись, наконец, в до странного некомфортной сегодня атмосфере заведения.

И всё же, где-то на дне его разума, предупреждающим огонёчком мигало, отнимая покой, крошечное сомнение. Много ли времени ему нужно, чтобы разрастись во что-то большее, пугающее своей силой, поглощающее все мысли?..

Ведь посреди холодной тёмной комнаты, на каменном полу, в окружении множества в беспорядке разбросанных пустых бутылок, сидел молодой темноволосый мужчина. Один.

Глаза его были закрыты.

Он улыбался.

Но как-то по-особенному горько...

И всё-таки они светятся

Стук в дверь.

Ни звука.

Ещё стук.

Пинок ногой...

Хлипкая дверца в подвал со скрипом отворилась.

В комнату вошёл парнишка приятной наружности. Чёрные волосы до плеч блестели в свете луны. Тёмно-синие глаза отливали фиолетом. Он был высок и хорошо сложен. Пижама на нём выглядела просто, но угадывался в ней какой-то особый шик.

На полу сидел, подняв голову и молча смотря в окно, человечек. Маленький, худощавый, одетый в некогда дорогие, но уже давно пришедшие в негодность тряпки, он представлял собой зрелище по меньшей мере жалкое...

– Почему ты не открыл, если не спишь?

– А почему ты зашёл, если думал, что я сплю? – мальчишка обернулся. Белоснежные волосы качнулись в такт движению. Два зелёных глаза внимательно наблюдали за вошедшим. Не без удовольствия они следили за реакцией на столь дерзкие слова.

– А... ну... Да просто знал. Я вообще всё знаю. Вот, – второй будто не замечал провокационного тона. Гордо приподняв подбородок, он важно подошёл и сел рядом.

На какое-то время установилась тишина.

Но идиллия длилась недолго:

– Да куда ты всё смотришь?! Что там интересного?

– А ты разве не видишь? – удивление первого было настолько искренним, что всезнайка смутился.

– Вижу, конечно, но, может, ты другое имеешь в виду...

Беленький согласно кивнул, но в глазах промелькнула недоверчивая усмешка.

– Я смотрю на звёзды.

– И вот ради этого ты не ложишься спать?

– Ага... Они красивые, правда?

– Не вижу ничего особенного.

Ответа не последовало.

А в окне и правда было, на что посмотреть: большая круглая луна очень походила на ту, что рисуют на открытках; даже одного самого маленького облачка не наблюдалось, из-за чего звёзды казались особенно яркими. Казалось, будто, протяни руку, и сможешь беспрепятственно дотронуться до этой красоты. Какая-то особая лёгкость окутывала при одном взгляде на это небо. Хотя, быть может, красота была лишь в глазах смотрящего...

Долго ли длится наслаждение, много ли счастья оно может принести?.. Когда-нибудь всё заканчивается.

– Ты обиделся? На что?!

Молчание сочлось за подтверждение.

– Да сдались тебе эти звёзды!

Тишина.

– Ах так! Ну и пожалуйста. Ну и молчи.

Мальчишка обиженно насупился. Через секунду он уже стоял рядом с окном. Оно с щелчком закрылось. Тёмное, матовое стекло загородило собой небо.

Оставшийся на полу мальчик лишь печально вздохнул и отвернулся, совсем перестав обращать внимание на друга.

Некоторое время прошло в молчании.

Но через пару минут один всё же подал голос:

– Ну прости. Прости... Ну я не хотел. Не хотел... Ну не обижайся, пожалуйста. Я плохо поступил, да? Плохо, да... – задумчивая пауза окутала комнату, но так и не успела перерасти в тяжёлую тишину. Что-то пугающе взрослое проскользнуло во взгляде. – Я исправлюсь, знаешь... Да, я исправлюсь. И больше так не буду. Обещаю!

Зелёные глаза посмотрели на него внимательно-внимательно, изучая, словно видели впервые. И черты напротив снова преобразились:

– Не веришь? Мне?! – по-детски возмущённо воскликнул черноволосый мальчишка.

– Верю, – до того просто произнесли в ответ, что он даже слегка смутился, опускаясь на пол рядом.

– Так что там с твоими звёздами?

– Ничего такого. Просто красивые. А ты знаешь что-нибудь о звёздах?

– Возможно... Надо подумать...

На лице зеленоглазого читалось явное разочарование:

– Ааа... Ясно. Вот мама рассказывала мне много историй. Она говорила, что у каждой звёздочки свой характер, свой свет, цвет, размер, вид... Они как снежинки.

– Как-как? Сне-жин..?

– Ну да, снежинки. Такие маленькие, ледяные, с разными узорами. Никогда не слышал? – поразился мальчуган. Ему ничего не ответили, и только пристыженно опущенный взгляд выдавал друга с головой. – Тогда слушай. К нам на Землю с неба зимой прилетают маленькие белые гости. Люди называют их снежинками. Кружась, они опадают на дороги, и кругом всё становится белым-белым. А когда снежинки собираются вместе, из них получаются большие хрустящие сугробы! Но если на улице недостаточно холодно, могут растаять... Превратиться в воду, то есть.Это плохо, ведь с ними так любят играть дети, а порой и взрослые. Из них лепят снежки – небольшие, но очень холодные шарики, – и кидают друг в друга. Снеговиков – таких странных человечков, состоящих из громадных ледяных сфер – им ещё добавляют морковь вместо носа, ведёрко на голову, пуговки или угольки на тельце, вместо рук вставляют палки, а на шею повязывают шарф. Когда снега много, можно кататься с горок. Для этого подойдёт даже обычная деревяшка или картонка – сел и поехал. Да... Зимой весело. – мальчик мечтательно улыбнулся. – Но они очень холодные. Люди от них замерзают и часто болеют. Но без них не было бы и той красоты, что окутывает наш мир каждый год...

– И что, неужели снежинки такие плохие звёзды?

– Нет, что ты! Просто они другие. Не такие, как мы. Но разве можно судить кого-то только из-за того, что вы не похожи? А видел бы ты, как они заботятся друг о друге! И сугробы они строят не просто так, а потому, что хотят всегда держаться вместе. А когда одна тает, другие тут же спешат ей на выручку, как бы далеко они ни были! – мальчик чуть помолчал, а после задумчиво добавил: – Знаешь, мне кажется, что звёзды и снежинки как-то связаны. Я думаю, все они когда-то вместе светили на небе, но одни отчего-то вдруг замёрзли и стали падать. Наверное, некоторые остаются такими же хорошими, как и были, а другие, потяжелев от холода, падают вниз. Мне их даже жаль. Грустно покидать дом... Но я ещё уверен, что, превратившись в воду, снежинка не исчезает, а, став лёгкой, превращается в новую звёздочку. И это здорово, ведь она возвращается к сёстрам, где её так ждут!..

– А звёзды? Ну, те, что не падали?

– Мама говорила, что они самые светлые и тёплые создания, которые только можно представить. Добрые такие, всегда готовые помочь... Просто замечательные! Но звёзды, мама рассказывала, тоже бывают разные: есть самые-самые хорошие, они счастливы и дарят свою радость другим; вторые любовью своей не уступают первым, только вот иногда могут загрустить; третьи самые печальные, те, которые уже почти стали снежинками, но что-то им не даёт превратиться, держит. Последних мне особенно жаль. Они мечутся между небом и землёй и всё не могут определиться.

– Думаю, они боятся неодобрения. Всё-таки это сложный выбор.

– Но ведь их никто не осудит! Кем бы ни стали, всё равно останутся такими же красавицами. Выбор должен быть у каждой звёздочки! Как же сказать им об этом?..

– Пфф... А нам до этого есть дело?

– Неужели тебе совсем не жаль их? Даже чуточку?

– Нисколечко! А даже если б и было, всё равно у нас не получится до них докричаться.

Зелёные глаза напротив как-то печально потемнели. Мальчик грустно вздохнул, но промолчал.

Какое-то время ещё длилась тишина.

– А мне мама говорила, будто бы я, когда вырасту, стану сильным и смелым... И будет подвластно мне всё. И даже звёзды!..

– И ты поверил? – насмешливо фыркнул паренёк с копной огненно-рыжих волос.

– Ага... Я маме всегда верил.

– А сейчас..? Сейчас веришь?

Дева

Тьма...

Она бесцветна, безвкусна, невесома...

Она осязаема, неуютна, горька...

Страшна и притягательна.

Тёмной может быть ночь, душа, мысль...

Тёмной может быть пустота! Пустота в сердце, в мыслях. Гулкая, вязкая, давящая, леденящая...

Может ли человек жить в темноте?

Может ли живой человек жить в темноте?..

***

Та ночь была темна. Она всегда была темна.

Тот день был тёмен. Он всегда был тёмен.

Каждый раз. Из года в год.

То были Проклятый день и Проклятая ночь.

Местные старожилы сказывали, что и сама земля здесь была Проклята...

***

Давным-давно жила в той деревушке девушка. Хороша она была собой, умна, весела...

Жила девица одна – матушка её при родах умерла, а отец, не сумев с тоской справиться, ушёл однажды из дома, да так и пропал. Приданного у неё не осталось, а всё ж множество женихов приходили к ней свататься.

Узнали о красавице и два князя-товарища. Во всём равны они были, во всём дружны, во всём согласны.

И оба влюбились. И оба в одну девушку. И каждый желал себе её в невесты забрать.

Уж сложилось так, что красавице один боле приглянулся. Виной тому глаза цвета самой тёмной ночи да чёрный, смоляной волос, аль высокий стан, кто теперь разберёт.

Счастлив был наречённый, слова ласковые шептал невесте, горы свернуть обещал, воды осушить да мир с ног на голову перевернуть.

Смеялась лишь дева, гладила его по волосам, приговаривала: "Заживём, милый. Счастливо заживём!"

"Заживём, заживём", – отвечал задумчиво князь.

"И детишек заведём. Один сынишка беленьким будет, как первый снежок, другие чёрненькие, как земля наша плодородная. А девочка златокудрой уродится, как солнышко!" – мечтала счастливая.

"Заведём, заведём", – шептал жених.

И зажили, и детишек завели.

С деревенькой стали вместе управляться. И расцвела она, и ярче зазеленели леса, и громче запели соловьи, и плодородней почва стала...

А тот, второй, отказ услышав, ушёл. За друга был он рад, да только страшная обида закралась в его сердце.

Со временем злость улеглась, своим хозяйством стал он заниматься. И у него дела в гору пошли. Не мог он только более ни в кого влюбиться – всё снились зелёные очи, белоснежные локоны, развесёлая улыбка...

Донесли ему однажды о том, как счастливы влюблённые.

Пожелал второй князь друга повидать, поздравить, за здоровье его выпить.

Долгая дорога ему предстояла.

Не лесом ехал он, не полем, не речкой... Другой путь выбрал. По оврагам добирался, вдоль кустарников сухих тропу себе проложил.

И чем дольше ехал он, чем ближе подбирался к деревеньке, тем сильнее впивались колючие ветви зависти в его сердце.

И обида, забытая, похороненная в глубинах мыслей, вновь подняла голову, гордо оглядевшись вокруг. И шептала она, шептала: "Гляди! Ты по дебрям пробираешься, а они по полянкам бегают, ты от ветра злого кутаешься, а они под солнышком нежатся... Ты один едешь, а они в объятиях друг друга по лесочку гуляют!".

Прибыл в деревеньку князь, вошёл в хозяйский дом и увидел...

Её увидел. Прекрасную, будто бы не изменившуюся вовсе.

И показалось ему, словно бы из сна она к нему пришла, словно бы его ждала здесь.

"Муж мой в город уехал. Дела у него там важные. Скоро приехать обещался," – зазвенел в его голове её голос.

Помутились мысли князя. Ничего не видел он вокруг, ни о чём думать не мог. Только прелестная дева перед глазами его улыбалась.

Показалось ему вдруг, будто бы манит она его к себе в объятья, будто бы приласкать просит...

Муж, на порог войдя, замер. Слёзы по щекам его покатились, тёмным пламенем боли глаза его загорелись.

Не стал он корить ни друга, ни жену. Вещи собрал, да пошёл прочь.

Звала его дева, стенала, плакала, в ноги ему падала, за подол платья хватала... Лишь отмахнулся он от милой.

Понял тут гость, что натворил, да тоже убраться поспешил.

Долго сидела на чёрной землице девушка, и падал на её измазанные грязью волосы белый снежок, и светило над ней золотое солнышко...

***

Скоро и домик рассыпался, и землица травой поросла. Да и травушка уже пожелтела, иссохла.

А дева всё стояла на коленях. И ничто уж не могло с места её сдвинуть. Приросла к земле она. Окаменело тело её.

В монолит, в плиту могильную обратилась девушка прекрасная.

В кладбище обратилась землица плодородная...

Буря

Ночь опустилась на деревеньку.

Беспроглядная, густая тьма обволокла старое кладбище.

Тяжёлые грозовые тучи нависли над землёй, приковывая к месту всякую живую тварь, имевшую смелость вылезти наружу в этот час.

Вдалеке послышались раскаты грома.

Дождя всё не было, и мёртвое напряжение, повисшее в воздухе, не желало оставлять мир живых.

Внезапно яркой вспышкой зазмеилась на ночном небосводе молния, осветив на мгновение тощую фигуру в углу, напротив покосившегося креста. Она стояла на коленях, покачиваясь от завывающего ветра. Всё в ней угадывало человека крайне отчаянного и столь же отчаявшегося. Жители деревеньки в такую непогоду прятались по своим домишкам и даже носа не смели высовывать, а он всё сидел на холодной земле, вовсе не собираясь уходить. Он сидел так не час, не два... Он сидел так, казалось, вечность.

Тысячи мыслей кружили подле него, так скоро сменяя друг друга, что ни одну он не мог бы рассмотреть как следует. Они накрывали его плотным одеялом, и тьма вокруг словно бы обретала всё более чёткие очертания, словно бы становилась вправду осязаемой. Они прижимали его к земле, вдавливали глубже, глубже, глубже...

Ему казалось, что он падает, в бесконечную бездну падает.

Всё ниже, всё глубже, всё безнадёжней, всё тяжелей..!

Вот почудилось, будто бы он уже поравнялся с гробом, а его всё несло...

Дальше, дальше, дальше..!

Пока он не сумел наконец распахнуть глаза.

Пара тяжёлых капель упала, разбившись о сухую землю. Пыль поднялась, тут же закру‌женная и унесённая завывающим ветром.

Дождя всё не было.

Бледная фигура в изодранной одежде прижала кончики пальцев сложенных в молитвенном жесте рук и что-то едва слышно зашептала. Но и голос вместе с пылью растворился в ночи.

Редкие капли продолжали стучать по сухой землей.

Старый деревянный крест уже было накренился, грозясь в следующее мгновение рухнуть, но мужчина успел удержать его, словно бы только этого и ждал.

Он был здесь один. Один среди непогоды, среди хаоса... Он, как ему казалось, всегда был один.

Никто в деревеньке не знал его: все, кто мог его помнить, давно покоятся на этом же кладбище, а кто-то, быть может, и вовсе пропал бесследно...

Никто здесь не видел его лица, никто не встречал его среди дня.

Никто не знал его...

Но все знали о нём.

Ручей

Бумц!..

Бумц!..

Бумц!..

Несколько небольших орехов попало в стекло, с глухим стуком отскочив от него.

Бумц!.. бум... бум... бум...

Одному из них всё же удалось проскользнуть в дом через приоткрытое окошко. Он проскокал ещё немного по деревянным доскам и, наконец, остановился, закатившись под простую деревянную же кровать. Такой же деревянный стол стоял недалеко от изголовья, напротив окна. По нему растеклись капли воска от одинокой свечки на краю. По всей поверхности были разбросаны клочки бумаги с кляксами от пролитых на них чернил. Чернильница лежала здесь же, опрокинутая, а вот перо укатилось в неизвестном, ведомом лишь ему самому, направлении.

– Ты там спишь, что ли? – раздался нетерпеливый голос с улицы. Голос этот был ещё по-детски писклявый и мог принадлежать, пожалуй, мальчишке лет восьми или девяти. Но возмущённо-капризные интонации выдавали невольному слушателю все шесть лет хозяина с половиною.

Этот самый хозяин был сыном молодой крестьянки, вот уже пару годков как обосновавшейся в небольшой, но уютной пристройке неподалёку. Приятельство её сынка с молодым хозяином усадьб, в окно которой хулиган с наслаждением бросал уже далеко не первый орех, давало ей некоторые привилегии. Впрочем, радоваться она не спешила – разговоры женщин постарше о судьбе княжича, да и всей деревеньки, подслушанные как-то в поле, всё не давали ей покоя.

А златокудрый её сынишка всё не оставлял попыток достучаться или, скорее, добросаться до друга. Маленький рост его не позволял забраться прямиком в окно, зато был очень удобен для того, чтобы залезть под ветви ближайшего малинового куста за новой горсткой орехов.

Мальчуган повыше, с коротко остриженными густыми чёрными волосами и слегка раскосыми чёрными же глазами, хмуро стоял чуть поодаль. Не то что он одобрял баловство товарища, но после недолгого спора, сошедшего на нет после аргумента: "Я-то хоть что-то предлагаю", лишь насупио густые брови и отошёл, прислонившись к растущей под окном яблоньке.

Ему было около десяти лет. Мать его, вольная цыганка, почти сразу после рождения сына захворала и умерла. Так говаривал ему отец. Только во время рассказов о матери он отчего-то становился странно грустным, понуро опускал русую голову, сжимал руки в кулаки, а глаза его застилала пелена обиды. Сынишка, чуть повзрослев, вовсе перестал спрашивать, не желая расстраивать его и втайне даже опасаясь последствий. Лет в восемь повстречал он на улице другого мальчишку, познакомился, много позже узнав, кого встретил. Дружба их стала для мальчишки огоньком надежды. Никто до того не желал иметь дел со странным чернявым ребёнком, молчаливым, замкнутым и не слишком дружелюбным.

Когда князь предложил им с отцом переселиться поближе, глава семейства вдруг воспротивился и наотрез отказался, ссылаясь на будто бы отчаянную любовь к Настасье из соседского дома. Муж Настасьи, красивый высокий мужчина с тёмно-русыми волосами и большими серыми глазами, простыл как-то раз в поле, да так и умер. В один год с молодой цыганкой, как говаривали. Детей у Настасьи не было, зато она уж очень сдружилась с соседским чернявым мальчишкой. Да как-то семья из них так и не вышла отчего-то...

– Зиндело! – позвал звонкий голос. Цыган поднял голову и удивлённо глянул на открытое окно. Из него высунулась голова молодой женщины, длинные белые волосы мягкими волнами струились вдоль стены с обеих сторон от её лица. Она смотрела на детвору сурово: тонкие белёсые брови были нахмурены, а губы поджаты. Но в глазах как всегда плясали озорные огоньки. Быть может, девушка была просто слишком молода, чтобы по-настоящему сердиться. На светлом лице её нельзя было разглядеть ни одной морщинки, и только в уголках глаз собирались первые складочки.

Она, одна из немногих в деревне, звала его по имени. Даже Настасьюшка, так горячо им любимая, кличала только ласковыми прозвищами. Никто не признавал его настоящего имени, данного когда-то матушкой. Но отец, несмотря на увещевания соседей до товарищей и колкие насмешки доброй половины из них, сменить его всё не решался.

"Не серчай, люд честной, – сказал он как-то на площади, прервав очередные упрёки. – То есть память. А память жить должна, ибо тот, кто ошибок не помнит, совершит их вновь". Не согласились с ним другие, да пыл всё ж поубавили.

– Зиндело! – снова позвала девушка, на что мальчишка неловко качнул головой, снова подняв глаза. – Вы с чем пожаловали, спрашиваю?

– Говорю же, за другом пришли, – крикнул за него мальчонка помладше. – За сыном вашим, хозяйка.

– За Гордеем, – тихо подтвердил цыганчонок. – Мы в лес собрались, в ручье купаться. Думали, може, и княжич с нами...

– Такмо учиться надобно княжичу вашему! – насмешливо отвечала девушка.

– Так и нам тоже это самое! – тут же нашёлся златокудрый хулиган. – Мы за этим самым и идём!

Княгиня рассмеялась звонко:

– Ну что же, коли так, то пожалуйста, – и, вернувшись в дом, крикнула: – Эй, Гордюша! Выходи, тебя там приятели кличут.

Послышались быстрые шаги, и через пару мгновений из окна высунулась уже другая белая макушка. Принадлежала она худощавому мальчонке восьми лет с яркими зелёными глазами и развесёлой улыбкой. Губы его были красными от варенья, на щеках то там, то тут рассыпались крошки от пряника, а на носу красовалась большущая чернильная клякса. Радостно вскрикнув и махнув друзьям рукой, он весело спрыгнул со стола, на котором до того стоял, и побежал к двери.

– Только умойся, пожалуйста. Смотреть стыдно! – раздался мужской голос откуда-то из глубины дома.

– В ручье умоется! – отвечал ему женский.

Впрочем, ни тот, ни другой уже не слышали несущиеся к лесу дети. Босы ноги их ступали по камням, веткам, листьям, ягодам, орехам... Но едва ли они могли это чувствовать, поглощенные пеленой беззаботного счастья.

Ярмарка

– Я дома! – крикнул беловолосый мальчуган, проходя в переднюю.

На кухне его уже ждал обед.

И отец.

– Матушка ушла по ягоды, – начал расположившийся около стола мужчина, когда сынишка уселся за стол. – Сегодня утром ты снова пропустил урок...

Ребёнок отвлёкся от еды и глянул на отца с толикой грусти:

– Учитель сильно ругался, да?

Ответом ему служил только укоризненный взгляд.

Мальчик понуро опустил голову и вздохнул.

– И ты снова не помыл руки, – добавил мужчина, качая головой.

– Прости... – едва слышно прошелестел детский голосок.

Родитель лишь сильнее нахмурился.

Мальчонка ещё немного поковырялся в еде и встал из-за стола, сразу направляясь в комнату, прошептав только робкое "спасибо".

Отец открыл было рот, чтобы задержать сына, да так ничего и не сказал. Только тяжело вздохнул напоследок, тоже отправляясь вон из кухни.

Отношения с ребёнком у него не всегда складывались так хорошо, как у жены.

Княгиня стремилась дать их сыну лучшее, как ей казалось, детство: счастливое и беззаботное. А он... боялся, что мальчишка не справится со взрослой жизнью, когда подрастёт. Они часто спорили, но мужчина всё не готов был сдаться, не готов был пустить воспитание мальца на самотёк. "Когда-нибудь, – размышлял князь, – он поймёт".

И много чего произойдёт дальше, и много чего натворит он сам. И всё та же надежда светлой думой будет всплывать в его разуме каждый раз. "Поймет..."

А поймёт ли?

Многое можно понять, многое можно принять, многое можно простить... Но иногда, пожалуй можно только понять. И только принять. А иногда, пожалуй, ничего нельзя.

Разве только забыть...

А в другой комнате девятилетний мальчуган сидел за письменным столом и старательно выводил закорючки небольшим серым пёрышком. Кривые детские буквы высыхали на бумаге. Если, конечно, успевали до того, как их размажет безжалостная ладошка.

Успевали немногие. Но те, кому всё же удавалось, с гордостью взирали на "творителя" чёрными чёрточками. И каждая следующая закорючка уж очень хотела стать на них похожей...

Но тихий стук в дверь оборвал надежды новой буквы: детская ручка дрогнула и съехала, а в углу листа расползлась чёрная клякса. Она ехидно подмигивала мальчику и будто бы в саму душу заглядывала единственным глазом. И почти говорила: "А ведь листик новый был, чистый. А ты погляди, сколько таких уже замарал. А ты подумай, сколько ещё испортишь."

Ребёнок только вздохнул, смял бумагу и встал, поворачиваясь к двери. Та с тихим скрипом отворилась. Из-за неё выглянуло лицо молодой княгини. Она не так давно вернулась, и ещё спутанные от ветра волосы её в беспорядке рассыпались по плечам. С беспокойством оглядев сына, женщина прошла в комнату.

– Сегодня Ярмарка. Разве ты не собирался поехать со мной? – дева осторожно положила руку на лоб мальчика, с облегчением отмечая, что температуры не было.

– Я должен учиться, матушка, – твёрдо заявил юнец, не поднимая глаз.

– Ты снова поругался с батюшкой, – покачала головой мать.

Ответом ей послужил только едва слышный печальный вздох.

Окинув сынишку сочувствующим взглядом, женщина вдруг оживилась:

– Тогда ты тем более должен поехать на Ярмарку! – с воодушевление воскликнула она и, увидев растерянность на детском личике, добавила: – Разве можно учиться без вдохновения?

– Нельзя? – ещё больше удивился мальчуган.

– Ни в коем случае! У тебя поэтому и не получается, – заверила дева, небрежно махнув рукой в сторону смятых листов. Клякса на одном из них гаденько захихикала. – Без вдохновения вообще ничего нельзя!

– Зелёные глаза напротив радостно заискрились:

– Тогда скорее! – воскликнул их хозяин, подбегая к шкафу. – Скорее! Скорее поедем!

Белые волосы его растрепались, футболка задралась, но с губ его не сходила лучезарная улыбка.

Женщина тихо рассмеялась. В последний раз ласково глянув на сына, она вышла, прикрыв за собой дверь.

Глаза её потускнели, стоило ей отдалиться от комнаты.

Какая-то особенно глубокая тоска промелькнула в них...