Сборник рассказов

Удавшаяся жизнь

В ту ночь луна светила на редкость ярко. Ее белый вкрадчивый свет пробивался сквозь маленькое окошечко деревенской хаты, выхватывая из ночной темноты нехитрую обстановку сельской жизни. И как бы между прочим лунный свет падал на изможденного старичка, сидевшего на кровати.

Алексею Митрофановичу тем днем особо нездоровилось. Еще с утра в голове был полнейший кавардак и кружение, в ушах стреляло, как на войне, спина ломила, не вздохнуть. И эта чертова нога! Нога, что почти не слушалась Митрофаныча после третьего инсульта. В тот день она была на редкость непослушна. В общем, день с утра не задался. И ничего путного по хозяйству не сделал, и сил не было. Словно и не было того дня.

А уж той ночью, когда Митрофаныч по нужде на ведро сходил, и вовсе беда. Не понятно, какими силами добравшись до кровати, старик сидел вконец измочаленный. И лишь одна мысль вертелась в голове: «Надобно бы лечь по-людски. А то окочурюсь вот так, сидячи, так сидячего и похоронят, ироды!». Собрав все силы, старик неимоверным усилием забросил на кровать сперва абсолютно непослушную и уже бесчувственную ногу, за ней последовала не намного послушнее вторая… Все, справился.

В тот момент силы покинули старика окончательно, а всего его словно под воду опустили, не вздохнуть, не повернуться. Словно гад какой морской на дно утянул. Проваливаясь все глубже и глубже в пучину, дед даже и не думал сопротивляться. Сил на сопротивление просто не осталось. В один момент его старое, измученное тело пронзила адская, нестерпимая боль, словно током ударило. Но боль тут же отошла, сменившись изумительным зрелищем перед глазами. Тысячи и тысячи разноцветных огоньков замигали вокруг Алексея Митрофановича, переливаясь дивными, невиданными красками. Может, и не перед глазами, может, это все в голове старика – не важно, уж больно красивы были огоньки. «Ишь ты, какая красота! – думал Митрофаныч. – Салют, что ль кто устроил?».

Но салют продлился недолго. Как бы само собой, Митрофаныч оказался в длиннющем, светлом коридоре. Ни какого цвета коридор, ни из каких материалов сделан, старик так и не мог понять, одно понятно: светлый. Он стоял в длинной очереди каких-то людей, а впереди едва виднелась стойка, что-то вроде регистратуры в поликлинике.

И снова, как бы в одночасье, как бы само собой, Митрофаныч оказался возле этой самой регистратуры. За стойкой сидела какая-то женщина, не пойми во что одетая, не пойми какого возраста, с собранными в «гульку» волосами. «На докторшу нашу похожа», – подумалось Митрофанычу. Докторша, вся обложенная какими-то папками и бумагами, что-то писала, не поднимая взгляда на старика.

– А вот и Алексей Митрофанович пожаловал, –сказала она, не отрываясь от работы.

– А я чего, в больнице, милочка? – поинтересовался у нее старик.

Дама на мгновение оторвала глаза от бумаг и пристально, словно рентген, взглянула на старика, просветив его насквозь.

– Докторша! – хмыкнула дама. – Отлечился уже, поди, болезный. Хватит!

– Так это я чего? – забеспокоился Митрофаныч. – Это я того… как бы это…?

– В процессе, – бросила докторша старику, не отрываясь от писанины.

– А где ж тогда эта, безносая, с косой? – недоумевая, вопрошал Митрофаныч.

Барышня снова оторвала взгляд от бумаг, взглянув на старика уже как-то недобро.

– А Харона с лодкой тебе не подать, эстет деревенский?! – возмутилась она. – Эка, требовательные пошли! Тому тоннель со светом, тому сады райские. Скажи спасибо, что салют устроили!

– Спасибочки конечно, да только я не заказывал, – ответил виновато старичок.

– А тебя и не спрашивали! – отрезала дама. – Сюрприз на дорожку. И вообще, – продолжила она, уже копаясь в бумагах, – давай сюда свое согласие, не задерживай мне очередь!

Старик обернулся назад. А за ним вдоль бескрайнего светлого коридора, стояло бесчисленное количество каких-то безликих людей. Хвост очереди уходил куда-то вдаль, за горизонт, словно скрываясь в загадочной дымке.

– Подписать чего надо, милочка? – поинтересовался старик.

– А ну-ка, руки покажи! – деловито сказала дама.

Старик поднял обе руки и с ловкость фокусника продемонстрировал отсутствие чего-либо в них.

– Так, – продолжила докторша или кто она там такая, – еще один несогласный.

Старик хотел было возразить, что, мол, ничего против не имеет, пожил, мол, как скажут. Да и вообще, спорить с такими… м-мм, кто они там, не его ума дело. Но пока он собирался с мыслями да думал, как сказать, чтоб чего лишнего не ляпнуть, дама решительным движением сняла телефонную трубку, что-то невнятное буркнула – и возле стойки образовался (то ли пришел, то ли ветром принесло) какой-то элегантный мужчина, одетый во все светлое.

Как и с докторшей, Митрофанычу совсем не удалось понять ни возраста, ни каких-либо особых примет мужика. Но единственное, что сразу обратило на себя внимание – это запах, исходивший от мужчины. Этот дивный аромат цветущего весеннего луга, благоухания природы после дождя, запах надежды в ожидании чуда и непередаваемый аромат юности, щекочущий нос и душу…

«Дорогие, поди, духи», – подумал Митрофаныч.

– Спасибо за оценку! – сказал мужчина, нисколечко не смущаясь, как это обычно бывает с теми, кого хвалят.

И уже более деловито продолжил:

– Ну что же вы, Алексей Митрофанович? 78 годков, 3 инсульта, сердечко совсем больное…

– Да я же ничего, – робко возразил Митрофаныч, – я же не бузю. Надо – так надо. Мне бы только внучку, Настеньку…

– Замуж выдать? – перебил старика мужчина.

– Да! Она у меня такая… – мечтательно, с любовью сказал старик.

– А то без тебя она век в девках проходит! – язвительно заметила докторша, не отрываясь от работы.

Мужчина в светлом взял какую–то папку, протянутую ему дамой за стойкой, и, не открывая оную, сказал Митрофанычу:

– А пойдемте-ка, друг разлюбезный, со мной.

Старик покорно проследовал за мужчиной в какой-то просторный, такой же как коридор,светлый кабинет, где ему было предложено усесться в уютное кресло. Да и как проследовал-то? Словно по воздуху пронесся! Ни нога, ни спина, что так досаждали Митрофанычу в жизни, никак о себе не напомнили. Да и голова была ясна и светла. Как будто и не было тех хворей и тех прожитых лет.

В кабинете мужчина продолжил:

– Алексей Митрофанович, не поймите меня превратно, я никоим образом не приговариваю вас к чему-то, не казню и на тот свет не отправляю. Только, голубчик мой, срок пришел.

– Да все я понимаю, – обреченно ответил старик, – мне бы только пару неделек... – продолжил он с мольбой и надеждой в голосе, – внучка моя младшенькая, Настенька, замуж выходит. Мне бы хоть одним глазком на нее взглянуть.

– Отчего же не взглянуть? – ответил мужчина и достал из кармана какой-то пульт.

На пульте он нажал какую-то кнопку и на стене кабинета невесть откуда образовался большой телевизор. И там, по телевизору, показывали Настеньку! Всю в белом, с фатой, при цветах, улыбающуюся и счастливую, словно ангел, спустившийся с неба! От этой картины по морщинистой щеке старика сей же час потекла скупая мужская слеза счастья.

Она, Настенька, самая младшая внучка, была его любимицей. Может, от того, что младшая, а, может, и от того, что уж такой распрекрасной уродилась. И сам Митрофаныч, и жена егойная, в Настеньке души не чаяли. Бывало, сядут они с бабкой на скамеечку под вишней, а она, Настенька, станет перед ними на табуреточку, да как зальется песенкой али стишком каким – словно соловей щебечет. И от этого щебета дедкина да бабкина души так и расцветали белым цветом, что та вишня по весне!

И внучка отвечала той же любовью. На лето Настина мать, Митрофаныча дочка Светлана, отправляла внучку к деду в деревню. На все лето. Эх, какие времена были! Хоть и приходилось возиться с непоседой Настенькой, да только в радость были эти хлопоты. И он, уже не молодой, и жена его, давно не девочка, сбрасывали с плеч лет по двадцать, лишь только Настенька оказывалась на пороге их деревенского дома. И потом она частенько заезжала к Митрофанычу, даже когда уже крепко повзрослела, когда в институт пошла. То продуктов привезет, то по хозяйству поможет. Никогда не забывала о дедушке с бабушкой. И даже когда благоверная Митрофаныча Богу душу отдала, Настенька не забывала наведываться к уже одинокому, старому и больному деду.

– Да все с ней будет хорошо, – прервав сладостные стариковские воспоминания, сказал мужчина в светлом, – и жизнь у нее будет долгой, и счастье ей будет в этой жизни. Да и никуда она не денется, точно замуж выйдет.

На лице старика читались нотки сомнения. Не верить мужчине в светлом Митрофаныч не хотел, уж больно хорошо от него пахло. Но и верить вот так, на слово…

– Зря сомневаетесь, Алексей Митрофанович, – словно читая мысли, заметил мужчина, – я и о вас, и о внучке вашей, и о том, как она в Вашей жизни появилась, знаю гораздо больше, чем вы можете подумать.

С этими словами мужчина распахнул папку, быстро перелистнул исписанные странички и, ткнув пальцем в нужную строку, протянул папку старику.

– Извольте убедиться сами.

На том листе ровным и красивым, совсем не стариковским, но знакомым до боли в сердце почерком было написано: «А на старости мне усладой пусть будет внучка – ангелочек маленький. И пусть не забудет она меня, когда вырастет, пусть навещает, хоть иногда. Уплачу за нее дорогую цену».

Последняя фраза как–то смутила старика, но мужчина в светлом развеял смущения:

– Уже заплатили. Первым инсультом.

«Был такой, зараза», – подумал старик.

– И жизнь у нее будет долгая и интересная… – как бы куда-то вдаль сказал мужчина в светлом.

И уже обращаясь к старику, добавил:

– Вот у вас, да, у вас, Алексей Митрофанович, жизнь-то удалась?

«А что, а удалась-то!», – подумал Митрофаныч.

И вновь перед его глазами, словно по тому телевизору, четко и ясно понеслись картинки его долгой и нелегкой, но удавшейся жизни.

И военное детство, когда с братьями и сестрами, босиком в простывшей избе стояли подле матери в ожидании краюхи. Молча стояли, не толкались, не дрались, а смиренно ждали, когда мать разделит нехитрую снедь, невесть откуда добытую в тяжелые военные годы. Может потому та краюха была слаще любого заморского мармелада. И работать приходилось за ту краюху всем: и стару, и младу. Да и потом, в послевоенную разруху, когда после тяжелого дня в поле, вечерами в райцентр на учебу топать приходилось. Это после уже председатель грузовичок снарядил возить детишек в школу. А поначалу пешком. Да ведь что оно, 7 км в одну сторону для молодых ног? Удовольствие – да и только! Особенно когда кто из пацанов махорочку раздобудет на всю честну компанию. Ядреную такую, чтоб горло драло, да глаза слезились.

А потом армия. Танкистом. Потому как к технике у Митрофаныча руки были ой как прилажены. Весело было, хоть и тяжело временами. И после, когда в колхозе трактористом да шофером работал с утра до ночи. До бригадира дорос. Может, и председателем бы стал, да только горькая с пути сбила. Да и как шоферу-то не пить? Там нальют, там угостят. Шофер и тракторист – он всем нужен. Вот все-то, чем могли, тем и благодарили.

Ох, и крутила порой фортели эта горькая с Митрофанычем! Когда узнал молодой папаша Алексей о том, что мальчик у него родился, первенец, так загулял – аж вся деревня содрогнулась. Три дня кряду! А после такая похмелуга была – вспоминать не хочется! Даже жену с дитем забрать с роддома не мог, другана Митьку послал. Влетело же потом Митрофанычу от его супружницы по самое «не балуй»! Но поделом.

– А пить и курить вы бросили как раз после второго инсульта, – как бы невзначай заметил мужчина в светлом.

«Да, 2 недели в больнице провалялся, уколами и таблетками нашпигованный. 2 недели – ни грамма в рот, ни сигареты в зубы. Да и куда? В перекошенную рожу не то что стопка, еда с трудом влезала, на одних больничных кашках сидел. А уж после, когда домой вернулся, и начинать как-то не хотелось. Да и незачем? Дел-то и так полно, гулять да дымить некогда».

– А с женой мы вам как, угадали? – вопросом–наводкой спросил мужчина в светлом.

Да, жена–то у Митрофаныча справная была!

По молодости он, Митрофаныч, еще Алешкой, парнем был – хоть куда! Статный, рослый брюнет без единого намека на седину. И работать был горазд, и веселиться. Хоть и гулял за троих, но парнем был добрым, отзывчивым. Любил его народ.

А уж девки как за ним – словно пчелы за цветком! Всякие разные: и чернявые, и белявые, все по Лешке сохли. А уж какие красивые! Глянешь лишь – ноги подкашиваются.

А он, первый красавец на селе, Верку себе в жены взял. Неприметную такую, росточка невысокого. Никто не верил до последнего, что женится. Друзья-товарищи об заклад бились, что свадьбы не будет. А он взял – и женился!

Да что ж такого в ней было то? Так, шкет-коротышка. Хоть и одевалась не броско, да только на личико была ну такая красавица – хоть картины пиши! И росточка Бог не дал, но складная была – словно куколка! А уж работящая какая! И в поле, и в кузне молотобойцем, и по хозяйству. Да и в гулянке – первая плясунья, никто переплясать не мог. Искорка в ней была какая-то. Божья искорка. Горела она вся, словно солнышко маленькое в ней было. Вот ее-то, искорку, и углядел тогда Алексей Митрофанович. А потому и в жены взял.

И не прогадал. Вера Ильинична и женой была отменной, в хате завсегда чисто и вкусно; и матерью – лучше всех на свете. А уж бабка из Ильиничны вышла – всем бабкам бабка! И накормит, и развлечет, и убаюкает. Бывало, сказку внукам на ночь рассказывает,а Митрофаныч рядышком сидит, слушает. Уж больно хорошо Вера Ильинична рассказать могла, любой заслушается!

Ладно они с супругой жили. Хоть и не богато, но по чести-совести, чтобы от людей глаза не прятать. И детей подняли. Они, детишки, потом разлетелись кто куда, взрослые стали, самостоятельные. На то ведь и растили. И внуков выпестовали. Ладно жили.

И не сказать, чтоб вот так прям в рот друг дружке заглядывали. Всяко случалось. И размолвки, и скандалы… все, как у людей. Что по Веркиной дури бабской (а куда ж без нее?), а где и Митрофаныч маху давал. Все по пьянке–гулянке.

Митрофаныч, хоть и женатым уже был, да только натуру свою блудную никак приструнить не мог. То тут, то там по девкам шлялся. И повадился он как-то к Нельке, что на третьей улице, после работы захаживать. День захаживал, два захаживал… А третьего дня неладное почуял. Уж больно там чесаться начало. Наградила его Нелька этими м-ммм, как их м-ммм, вошками, что там. Ух и скандалище тогда Верка ему учинила! Чуть не разбежались.

– Все, как по заказу, – вновь в раздумья вмешался мужчина в светлом, – убедитесь сами.

С этими словами он распахнул папку на нужной страничке и протянул Митрофанычу. А там тем же стройным знакомым почерком было написано: «А если при живой жене в блуде меры мне не будет – пусть станется хворь мне какая, деликатная, излечимая».

– Как видите, сами заказали, сами и получили, – как бы с поддевкой заметил мужчина в светлом, – и деликатная, и излечимая.

– Уж да… – то ли сказал, то ли подумал Митрофаныч. Уже и не разберешь, что сказано, а что, как наяву, помянуто.

Но прощала ему, гуляке, Вера Ильинична его поступки срамные. Потому как любила очень. И женщиной мудрой была. Мужик гуляет – что кобель по селу носится. Погуляет, погуляет, да домой обратно вернется, избу сторожить.

А уж когда Митрофаныч всерьез занедужил – не до гулянок, жена его верная подле него была, обхаживала. Если бы не она, Митрофаныча бы уже давно ногами вперед понесли.

И всегда в ней огонек тот горел, искорка Божья. Даже когда бабкой уже была. Всегда светилась. А потом, к глубокой старости, эта самая искорка угасать потихоньку начала. А вместе с ней и глаза у Веры Ильиничны. Угасала, угасала, да и вся потухла. Огонь погас – и жизнь угасла. Проснулся одним утром Алексей Митрофанович, повернулся к жене своей, Вере Ильиничне – а она уже и холодная. Во сне Богу душу отдала. Тихонечко так ушла, без стонов и шума, словно тревожить его, старика, не хотела. Его тогда третий инсульт и разбил. И ногу отняло. Когда ж это было то? Пять? Шесть лет тому?

– Три года назад, – уточнил мужчина в светлом, – ровно три года и одна неделя.

«Ишь ты! Три года!», – подумалось Митрофанычу.

– И касательно вашей просьбы, – продолжил мужчина уже более деловым голосом, – ваше присутствие на внучкиной свадьбе, хоть и нежелательно, но вполне возможно.

Старик аж оживился.

– Но платой за это будет четвертый инсульт и полный паралич, – с этими словами мужчина в светлом вновь начал искать запись в папке, но Митрофаныч остановил его.

– Верю, что сам, – сказал Митрофаныч.

– Инсульт приключится вам прямо на Настиной свадьбе, – продолжил пророчить мужчина в светлом, – год после бревном пролежите, даже моргать сами не сможете. Досматривать вас особо и некому будет. Разве что внучка ваша, Настя. Да дети иногда. И то, по возможности.

Старик очень явственно, словно бы это было на самом деле, представил себе… да нет, увидел этот печальный финал, длиною в год. Он видел себя, обездвиженного, словно мумия, лежащего в собственных нечистотах, совершенно ничего не чувствующего, незрячего и почти глухого, лежащего на кровати в ожидании хоть кого-нибудь. Да в ожидании смерти! Увидел сей ужас безутешными глазами Настеньки, глазами своих детей, полных скорби. Ужас и отчаянье, когда перед тобой вроде и родной человек, а уже и не человек вовсе.

В те секунды мыслей наяву Митрофаныч не просто видел, он чувствовал. Чувствовал сердцами своих близких. Переживал их скорбь, их опустошенность и злость. Ту злость, когда ты совершенно не в силах что-либо изменить и просто ждешь избавления, хоть каким бы оно ни было. То ли на себя злость, то ли на судьбу-злодейку, то ли на Бога…

Да разве для того он жил, для того детей растил да внуков пестовал, чтобы вот так, под конец жизни, злыднем по своей воле стать?! Не бывать тому!

– Нет! – решительно и в то же время обреченно отрезал старик. – Раз пора, значит пора.

– Вот и ладушки, – по-доброму ответил мужчина в светлом, – пойдемте-ка, любезный мой.

С этими словами мужчина в светлом взял под руку старика и они вместе, то ли ногами, то ли по ветру, проследовали к той самой регистратуре, к той самой даме-докторше.

У регистратуры мужчина отдал папку Алексея Митрофановича даме и на прощание, ничего не говоря, пожал старику руку. Не просто, как мужчина мужчине, а как отец сыну с напутствием в дорогу. И так тепло и светло стало Алексею Митрофановичу от того рукопожатия, что ни от страха, ни от сомнений никакого следа не осталось. Лишь решимость и вера в то, что все будет хорошо.

– Согласие? – вопрошающе сказала Митрофанычу дама, не отрываясь от писанины.

Старик взглянул на свою руку. А в руке неведомо каким образом появилась бумаженция. Старик протянул эту бумаженцию даме. Дама быстрым движением вложила бумажку в папку, встала к шкафу, что за ее спиной и вложила дело всей его ладной жизни в стопку к другим, стройно стоявшим папкам, коим не было числа.

– Следуйте прямо по коридору, – сказала Митрофанычу дама, – никуда не сворачивая.

И старик пошел. Пошел прямо по светлому коридору в ту загадочную даль, о которой живущим знать никак не положено.

***

В то утро Настенька, внучка Алексея Митрофановича, заглянула к деду пораньше. Часам к 7 уже была.

По обыкновению Настя распахнула двери деревенской избы и, зная плохой слух деда, громко сказала: «Здравствуй, дед ты мой прекрасный!». Но ответа не последовало. «Спит еще», – подумала Настя. И хоть в это время дед обычно уже не спал, она решила повременить с побудкой. Не теряя времени, Настя пошла открывать курятник.

Вернувшись, она так и не увидела улыбающегося деда, хромой походкой на всех парах бегущего к ней, чтобы обнять свою ненаглядную внучку. А вместо этого увидела она Алексея Митрофановича, мирно лежащего на кровати, с закрытыми глазами и руками, скрещенными на груди, словно в знак смирения. И лицо деда. Умиротворенное лицо. Лицо человека, почивающего после тяжелого, сложного, но крайне удачного, законченного дела. Дела всей его удавшейся жизни.

Безделушка

Свежий ноябрьский воздух весело подхватывал сизые клубы сигаретного дыма, унося их прочь от форточки куда-то в даль. На улице дым послушно рассеивался без следа, как рассеиваются наивные детские мечты или сказочные сны в отрезвляющих холодом буднях.

Марина докурила очередную, уже не понятно какую по счету сигарету, ловким движением метнула окурок в форточку, помахала рукой в сторону окна, то ли пытаясь выгнать остатки курева, то ли прощаясь с дымом, и направилась в сторону кресла. На сегодня остался последний клиент. В первый день после отпуска совсем не хотелось работать «до звонка», но махнуть на все рукой Марине не позволяла с трудом заработанная репутация. Уронив грузное тело в насиженное кресло, Марина приняла многозначительное (то есть ни о чем) выражение лица и стала покорно ждать очередного визитера.

Помощница Люся завела в кабинет какую-то грузную женщину. Тетка за 40, давно разменявшая центнер в теле, пыхтящая как паровоз, с ловкостью слона в посудной лавке, продефилировала к предложенному ей стулу и плюхнулась в него всем своим неподъемным естеством. По обилию украшений поверх не дешевой одежды можно было заключить, что визитерша не из бедных. А по тому, с каким поразительным безвкусием все это было подобрано, явно торгашка. «Жирный клоп, трухнем», – мельком подумала Марина, сохраняя при этом «ниочемное» выражение лица. От тетки исходил дорогой, но катастрофически тяжелый, удушающий муху в полете, аромат духов. Почти таких же, какими пользовалась Марина.

Со стороны казалось, будто бы одна сестра пришла проведать другую. Но ни братьев, ни сестер по крови из ныне живущих у Марины не было. Может, кто и был, но о них Марина решительно ничего не знала.

Тяжело вздохнув, дама полезла в сумочку, чтобы достать фотографию.

– Вот, – произнесла дама, вручая Марине фото какого-то смазливого мужика, – мой муж. Две недели как пропал. Телефон отключен, на работе его нет, друзья ничего не знают… Я уже и в полиции была, и больницы все обзвонила, и морги! – срывающимся на рыдания голосом продолжала дама. – Даже и не знаю, что думать?!

Марина понимающе кивнула головой и, ничего не говоря, начала всматриваться в фото. За годы работы Марина приучила себя не болтать лишнего с клиентами. Все по делу. А по делу Марина всегда отвечала пространно, старалась не давать какой-либо конкретики, оставляя пространство для отступления. Профессиональная сноровка.

Откровенно говоря, фотография ей не особо то и нужна была. Но нужно было делать вид хоть какой-то деятельности. «Надо возноситься», – тяжело подумала Марина и, мысленно оставив визитершу наедине с ее безутешным горем, начала привычный сеанс «вознесения».

Туман перед глазами, чувство падения, адская кратковременная боль во всем теле… и Марина оказалась в длинном, светлом коридоре. Марине не очень нравилась эта боль, хоть и была она короткой, как выстрел, но иного способа «вознестись» она не знала. И потому Марина старалась не злоупотреблять «вознесениями». Пару раз за день, не больше. Остальные насущные вопросы решались наобум или профессиональной интуицией, как она ее называла.

Все, что нужно было сделать в «Бюро находок» (так Марина называла место, куда она регулярно «возносилась» по производственным вопросам) – это взять уже заполненный бланк заказа за стойкой, совершить мизерную оплату и получить испрашиваемый ответ на клочке бумажки. Плевое дело. Но не сегодня.

«Да что за чертовщина тут твориться?!» – в сердцах, но про себя возмутилась Марина. Вместо привычной очереди из десятка от силы человек Марина оказалась в хвосте безнадежно огромной толпы. Стойка заказов, к которой, собственно, все и стояли, с трудом угадывалась где-то далеко впереди, словно скрываясь в загадочной дымке, как скрываются заветные мечты. Ей на мгновение даже показалось, что в этой жизни она своей очереди точно не дождется.

Благо дело, «Бюро находок» – особое место. Тут все мысли, все мечты и все воспоминания обретают потрясающую реалистичность, словно яркие сны в далеком детстве. Это когда ты просыпаешься, а реальность менее реальна, чем то, что с тобой происходило во сне. Можно было мечтать о чем угодно. Да хоть о розовом слоне! И эта огромная, ушастая и хоботастая мечта, появившаяся еще секунду назад, тут же принималась скакать и топотать, содрогая стены в общем-то тихого помещения. Было очень забавно.

А еще можно было мечтать о самом откровенном, интимном, не боясь досужих домыслов и осуждений. Прелесть состояла в том, что никто не видел твоих образов и не знал, о чем ты сейчас думаешь. Все происходило в твоей собственной вселенной, словно ты сейчас совсем не в очереди, а в какой-то сфере, абсолютно непрозрачной для всех остальных. И что происходило внутри, было тайной для всех. Почти для всех…

«Бюро находок» – не базар и не магазин, тут без очереди не протолкнешься. И дабы скоротать время, Марина принялась мечтать о чем-то совсем не напрягающем мозги. Но, то ли день сегодня был не мечтательный, то ли мозги под конец дня киселем… Вместо чего-то эдакого Марина начала вспоминать тетку Симу.

Серафима Андреевна была удивительной доброты человеком! Вместе с матерью Марины тетя Сима работала на каком-то очень вредном производстве. Поговаривали даже, что оттуда живимы на пенсию не уходят. Но тетке с матерью удалось, хоть и не без последствий. Мать до конца своих дней мучилась сердцем, а у тетки болело все: от мочек ушей до пяток. И единственным в Серафиме Андреевне, что не испортило вредное производство, была ее добросердечность. Чудаковатая, по мнению Марины, тетя Сима никому в помощи не отказывала. Словно бы мир станет вверх дном, если она хоть кому-то не поможет. Кому деньгами (благо, пенсия была большой), кому делом каким, а кому и добрым словом. Бывало, накупит тетя Сима конфет – и раздает ребятишкам. А те гребут жменями, улыбаются. И тетя довольна.

А уж в Марине тетя Сима души не чаяла. Как придет к ним домой – так сразу принималась одаривать любимую племянницу дорогими конфетами, куклами и девчачьими безделушками. А еще денежку украдкой могла сунуть в пухлую ладошку девочки. Чтобы мать не заметила. Пригодится.

А к широте душевной был еще у Серафимы Андреевны чудесный дар: исцелять людей. Кому руки к голове приложит – и боль утихает. Пошепчет что-то на ухо – глядишь, а язва-то зажила. Люди за этим ее даром к ней толпами ходили. Никому тетя Сима не отказывала, пока в силах была. И денег за свою помощь не брала. Так, что принесут.

Марина не очень любила ходить к тетке в гости. Тетка жила на отшибе, в своей простенькой однушке с очень простеньким интерьером. Даже телевизора не было. Чего уж ей, Марине, центровой девочке, которой мало в чем отказывали, туда хаживать? С тетей Симой жил ее сынок-полудурок. Нет, сын у нее был вполне вменяемый. Добрый, безобидный. Только с головой у него непорядок был какой-то. «Умственно отсталый», – как говорили взрослые. Марина его частенько дразнила. А он только улыбался. Дурачок, что с него возьмешь. Когда тети Симы не стало, он из окна-то и сиганул. Не спасли.

Тетя Сима, пока жива была, все пыталась Марине рассказать о тайнах врачевания, об обрядах потаенных. Книжку свою показывала. Такую толстую амбарную книгу, всю исписанную какими-то каракулями. Да только кто там слушал чудаковатую тетю Симу?! Не до нее было Марине, совсем не до нее с ее наукой. Все телевизор да игрушки. А как постарше стала – гульки-покатульки… «Да чего же я такой дурой-то была?!» – внезапно для себя подумала Марина.

Когда тетя Сима умерла, оставила она Марине после себя эту книгу. А еще ридикюль чудной, полный каких-то лоскутков и пуговиц. И шарик стеклянный – сущую безделушку.

Это уж потом Марина поняла, каким щедрым наследством одарила ее Серафима Андреевна – расчудеснейший человек в ее безалаберной жизни.

Было это уже в институте. Затерялась у Марины брошка. У Марины много этого добра было. Но эта брошка больно подходила ей под надуманный наряд. И тут нет, и там не видно… Попался тогда Марине на глаза стеклянный шарик, что тетя оставила. Она взяла его крепко в руку и стала усердно думать о брошке. Тогда-то первое «вознесение» и случилось. Что-то подхватило Марину и понесло в небеса через облака. В голове кружилось, дыхание спирало. А потом молния ударила. Больно! И очутилась Марина в большом светлом коридоре прямо возле какой-то стойки заказов.

Женщина, сидевшая за этой стойкой, протянула Марине бланк заказа, в котором значилось «найти брошь».

– Десять, – сухо отрезала дама с заказов.

– Чего десять? – спросила Марина.

Женщина молча указала на руку Марины. А в руке непонятно каким образом оказался теткин ридикюль. И не лоскутки с пуговками там были, а банкноты разноцветные, разного достоинства. И мелкие были, и монетки, но преимущественно крупные. Марина нашла десятку, вручила даме и в ответ получила клочок бумажки, на котором почерком Марины было написано: «Под подушкой в зале». Там брошь и оказалась. С тех пор Марина прозвала это место «Бюро находок». И со стеклянным шариком больше никогда не расставалась.

Ах, какой же все-таки чудесной была ее тетка! «Дура, дура, дура! – все крутилось в голове Марины. – Как можно было променять бесценный кладезь знаний на какую-то ерунду?!». От этих мыслей внутри у Марины все больно сжималось и кололось, словно она ежика в руках мнет, только внутри. И это чувство решительно не нравилось Марине. Впервые за долгие годы ей стало совсем неуютно в ее собственной вселенной.

Марина легонько щелкнула себя ладонью по щеке, встряхнулась, словно отряхивая ночные грезы, и стала всматриваться в очередь, ища кого-то.

Вдоль невообразимой очереди живо двигались какие-то субъекты неопрятной внешности. «Ускорители», как их называла Марина. За относительно небольшую благодарность, сущие копейки, «ускорители» легко могли приблизить Марину к заветной стойке.

Марина искала Рыжего, одного из «ускорителей», к услугам которого Марина чаще всего прибегала. Выглядел он, откровенно говоря, не ахти. Низенький, полноватый, с каким-то несуразным лицом, увенчанным грязно-рыжей шевелюрой. Потому и прозван был Рыжий. Одевался Рыжий чуть лучше вокзального бомжа. А уж вонь какая от него исходила! Как от того же бомжа, не протрезвевшего от чудовищного шмурдяка и не знавшего слова «туалет». В реальной жизни таких на пушечный выстрел не подпускают. Но только не здесь, не в «Бюро находок». В «Бюро находок» Рыжий был человеком важным, нужным и решал весьма серьезные вопросы. И он, кстати, был одним из тех, для кого все секреты внутренней вселенной посетителей были, как на ладони. В общем, еще тот тип.

Сказать, чтобы Марина жаждала с ним общения, так нет. Но еще меньше ей хотелось оставаться наедине со своей «ежиковой» вселенной. И Марина стала всеми силами привлекать к себе внимание Рыжего, который маячил где-то там, окучивая кого-то из очереди.

Рыжий обратил внимание на Маринины призывы и бодрым шагом поспешил к ней на помощь.

– Сколько лет, сколько зим! – с напускной радостью Рыжий поприветствовал Марину. Голос у него был дребезжащий и хриплый, как звук из сломанного вокзального репродуктора.

«Сколько лет… Две недели отпуска, зубоскал рыжий!» – подумала Марина.

– Это у тебя там, яхонтовая моя, 2 недели, а тут, знаешь ли, века, – ответил Рыжий, без труда прочитав мысли Марины, словно она их вслух произнесла.

Марина знала, что время среди людей и время в «Бюро находок» течет по–разному. Бывало, она, в ожидании ответа, битый час тут проводила, а там клиент еще сахар в чае размешать не успел.

– Чего душа изволит? – услужливо спросил Рыжий, словно он официант в кафе, а не важная шишка.

«Хлеба и зр...» – начала думать Марина, но вовремя осеклась.

– Что-то людно сегодня у вас тут, – сказала Марина, предусмотрительно оборвав ехидные мысли, – а у меня там клиентка беспокойная с вопросом, не терпящим отлагательств. Может как-то можно ускорить процедуру?

– Для тебя, моя ненаглядная, все, что угодно! – вежливо ответил Рыжий.

– Как всегда? – спросила Марина.

– Ну, милая моя, пока тебя тут не было, у нас кой-какие перемены затеялись, – загадочно начал Рыжий, как торговец, набивающий цену своему товару, – мы тут, знаешь ли, за неподкупность бороться начали, с коррупцией типа воюем…

«Хренасе! Вы еще Богу импичмент вкатите!» – подумала Марина.

– Ну, до этого, полагаю, не дойдет, но есть определенные сложности в решении проблем, – ответил Рыжий.

– И почем нынче ваша неподкупность? – уже не стесняясь ехидничать, спросила Марина.

– 200, – сухо и по-деловому ответил Рыжий.

«200?!». С озвученной ценой тягостные воспоминания Марине перестали казаться такими уж тягостными.

– Да как же так?! – возмутилась Марина – Всегда не больше десятки было?

– Ну, видишь ли, кое с кем делиться приходится, – продолжил набивать цену Рыжий, – борьба с коррупцией, понимаешь ли…

Перспектива мариноваться тут до скончания века, коротая время в душевных муках, Марине не казалась такой уж замечательной и она нехотя полезла в «мошну добрых дел». А когда же она теткин ридикюль обозвала «мошной добрых дел»?

А было это на заре ее профессиональной знахарской деятельности. Пришла к ней, ведунье, тогда еще известной в весьма узких кругах, семейная пара средних лет: заплаканная женщина и почему-то суровый мужчина. Женщина сквозь рыдания умоляла Марину разыскать ее дочь, ученицу девятого класса, отличницу, умницу, пропавшую дней десять назад. Должна была прийти к бабушке, а не пришла. И что с ней приключилось – одному Богу известно. Была бы жива.

Марина быстро мотнулась в «Бюро находок» и получила весьма конкретный ответ, который потряс даже ее. Эта самая отличница, умница, «спортсменка, комсомолка» оказалась тварью, на которой клейма вешать негде. Будучи падкой на выпивку и деньги, эта самая ученица совсем не брезговала обменивать свое юное тело на земные блага в шелестящих купюрах. И направлялась она вовсе не к бабушке, а к какому-то хмырю, годившемуся ей в отцы, чтобы с ним вволю покуролесить. Тот решил прихватить юное тело с собой к южному солнцу. А юная потаскуха, не будь дурой, согласилась, никого не оповестив при этом. Неделю повеселившись на морях, тот «любитель молочной телятины» решил сбагрить пинком под зад «спортсменку, комсомолку», от греха подальше. Но молодость-то славна упорством. И отличница со сложившейся ситуацией справилась «на отлично», быстро найдя замену в виде очередного «кошелька с ушками». Благо, на морях их – пруд пруди.

Даже не догадавшись подвергнуть шокирующую новость цензуре, Марина выпалила всю полученную информацию как есть. Отец «невинного чада», по-видимому, догадывавшийся о приключениях дочери, воспринял информацию стоически. Но мать! Ух и скандалище она тогда закатила! Ее тогда еле вытолкали из помещения. И само собой, денег Марине никто не заплатил. Так вот она, вопреки собственной воле, сделала доброе дело совершенно бесплатно. А информация подтвердилась. Но чуть позже, милицией. Стражи порядка нашли их дочь на курортах в обнимку с каким-то джигитом.

Тогда же Марина и заметила, что теткин ридикюльчик заметно потяжелел. Из этого она заключила, что любое оказанное доброе дело моментально монетизируется. И грех было не назвать чудной ридикюль «мошной добрых дел».

И тут же вспомнились Марине ее загулы по молодости. И мать, постаревшая на год за те сутки, что Марины, не поставившей никого в известность, не было дома. А чего кому-то говорить? Это же ее личное дело. Хочу – гуляю, хочу – телевизор смотрю. И даже мысли не было, что мать, не знавшая, где ее дочь, заживо себя поедала в переживаниях о своем любимом единственном чаде! Может, от этого у нее с сердцем плохо было? Может, не от производства вредного?

«Опять началось!» – раздосадовано подумала Марина. Видно день такой неудачный, настойчиво норовивший доконать прорицательницу бессмысленными муками совести.

– Полнолуние, наверное… – заметил Рыжий.

– Полнолуние? – переспросила Марина.

– Да, полнолуние. И чего вас всех сюда тащит в полнолуние? Медом вам, что ль, намазано?

– Так я то, это… – начала оправдываться Марина.

– Да знаю, – ответил Рыжий, – а впредь запомни: в полнолуние к нам даже не суйся! Народу – тьма, на заказах все злые. Видать, перемены сказываются…

«Вы бы лучше интерьерчик сменили, чем дурью маялись», – подумала Марина.

Но Рыжий, наверняка прочитавший ее мысли, предпочел промолчать. Вместо этого он вопросительно посмотрел на Марину и протянул к ней руку ладонью вверх. «Не иначе, как денег просит», – подумала Марина и, скрепя сердце зарылась в «мошну» в поисках двухсотки.

А сколько же, собственно, было в самой «мошне»? Увы, даже Марина не знала этого. Все, что она смогла насчитать – это много. Много – это цифра, которой заканчивается всякая экономия. Марина это знала, а потому не единожды предпринимала попытки провести инвентаризацию своих «добродельных» капиталов. Но благодетель совершенно не поддавалась подсчету. То 12000, то 8000, а то вообще за 20000 зашкаливала. И не сказать, что Марина была слаба в подсчете денег. В жизни деньги она считать умела. А вот с добрыми делами такой фокус не проходил.

Окончательно оставив мысль подсчета, Марина твердо решила, что тетка ей оставила МНОГО. Эта цифра ее вполне устраивала. А уж, коль скоро, цифра «много» арифметическим действиям не подвластна, Марина сконцентрировала свое внимание на коллекционировании мирских денег. Ведь, как известно, в мире деловых людей: торгашей, мздоимцев и транжир, за добрые дела ничего не купишь.

Хоть подсчету банкноты и не поддавались, но все равно генерировали чувство жадности у Марины. И двухсотку она вручила Рыжему с видом человека, жертвующего почкой против своей воли. А вот мошна, по–видимому, пропажи двухсотки не заметила, продолжая сиять полнотой своей коллекции.

Рыжий взял двухсотку, щелкнул пальцами… и Марина сею же секунду оказалась возле стойки.

Отдав заказ и готовясь получить скорый ответ за скромные средства, Марина даже выдохнула как-то облегченно.

Но не сегодня.

Вместо ответа приемщица заказов огорошила Марину:

– Заказ не оплачен.

– Так я сейчас оплачу! – поторопилась ответить Марина и уже стала копошиться в «мошне».

Но приемщица, вместо того чтобы назвать привычную цифру, указала длинным и худым пальцем вдаль коридора. А там, далеко, в этой чертовой дымке виднелся терминал оплаты. И естественно, к нему стояла очередь не меньше чем к столу заказов. Марина, еще не успевшая очухаться от сказочных перемен в «Бюро находок», тут же оказалась в хвосте нереальной очереди к терминалу, будучи уже удаленной от стола заказов.

Марина даже не пыталась возмущаться. Все происходившее изрядно выбило ее из привычной колеи. Она, огорошенная, просто стояла в намертво бездвижной очереди.

«Надо с этой курицы тройную оплату взять!» – зловредно думала Марина, ожидая безвозвратную и пока некомпенсированную потерю уймы времени.

Но время в «Бюро находок» никогда просто так не тратилось.

И вновь нахлынули воспоминания, будь они неладны!

Вспомнился Марине случай, после которого она заработала тот непререкаемый авторитет могущественного мага.

Пришел к Марине как-то мужчина на прием. Весь такой хлипкий, сутулый, неприглядный. Двигался медленно и неуверенно, вяло мямлил и вообще имел вид безнадежно больного столетнего деда. Хотя мужику было едва за пятьдесят. Марина не знала, что на прием к ней пожаловал главный интриган и сплетник города, особа, состоявшая в дружбе с кем-то из отцов-покровителей города. Еще один обиженный на весь мир за его несовершенство. Он уже многих «одарил» своим вниманием. И многие уже пострадали от его черноротых слухов и коварных козней. На этот раз пришла очередь Марины.

Марина не особо-то хотела «возноситься», понимая, что ничего хорошего об этом самом субъекте ей там не скажут. Но что-то подтолкнуло ее к «вознесению». Словно потусторонний голос какой-то внушил ей эту мысль. И Марина покорно последовала потустороннему совету.

Как и ожидалось, прогноз был неутешительный: 3 месяца от силы. Уже наученная опытом, Марина начала «заливать» полуживому клиенту про карму, проклятие, про необходимость проведения каких-то обрядов и еще что-то. Но в какой-то момент ее словно кто-то за язык дернул, и она выпалила истинную правду.

Мало кому бы понравилось услышать такой прогноз. «Живой труп» закатил скандал (откуда и силы взялись) и грозился на всей этой бесовской конторе поставить крест. Надо отдать ему должное, усилий к очернению Марины этот старый хрыч приложил немало. На этом, пожалуй, и закончился бы опыт индивидуального предпринимательства Марины, если бы не его величество Случай. Ну и правдивый ответ «Бюро находок».

На диво очухавшийся интриган (хвала врачам) что-то отмечал со своими высокопоставленными друзьями в фешенебельном ресторане, куда любили заглядывать местные шишки. И где-то посредине веселья (ах, какая досада!) случилось ему подавиться. Миллионы людей давятся каждый день и остаются живы. Но не этот субъект и не в этот день. Набежавшие официанты хотели было вытрусить и выбить из несчастного тот кусок, что не в то горло полез. Но, то ли опыта у них такого не было, то ли еще что… Может, болезнь, которой много лет мучился неудачный едок, доконала его в представившийся для нее удачный случай. Не важно. Коварный интриган и злобный сплетник весь посинел, опал, как осенняя листва, немного подергался и дал дуба, чуток не дотянув до назначенного Мариной срока.

Само собой, такое событие не могло пройти мимо больших ушей и длинных языков города. И поползли слухи. Кто говорил, что Марина даже сказала ему, как он умрет и в какой день, а он, упрямец, не поверил. Иные шептались о том, что колдунья за его злой язык сама наслала на него сухощавую даму с косой. Да это и не важно, что говорили. Важно, что все, кто сплетнями уши греет, поверили в необычайную силу колдуньи, унаследованную якобы от тетки-ведьмы. И больше никто не ставил под сомнение тот факт, что Марина МОЖЕТ.

Этого было предостаточно. О такой рекламной кампании Марина могла только мечтать! От клиентов не было отбоя. И Марине был дан карт-бланш на ценовую политику. А уж с ценой на услуги Марина совершенно не стеснялась, выставляя клиентам прайс комплекса магических услуг, равный цене небольшого автомобиля. И люди платили. Продавали мебель, золото, авто, жилье – и платили. Потому что другой такой Марины ни в городе, ни в его окрестностях больше не было.

Был у нее случай с одной женщиной. Обратилась к ней дама средних лет с мольбой спасти онкобольного сына, которому еще десяти не было. Откуда Марине было знать, что вроде респектабельная с виду женщина уже даже квартиру продала во спасение единственного ребенка? Химиотерапия не шуточных денег стоит. И прогноз оттуда, из «Бюро находок», был плохим. Очень плохим. Ну, скажи ты ей, что ничем нельзя помочь! Так бывает в жизни. Так нет же! Клиентку упустит. И Марина мариновала убитую горем мать еще неделю какими-то абсолютно бессмысленными процедурами, даже вспоминать не хочется. Конечно же, не за бесплатно.

А потом женщина пропала. Не потому, что разуверилась в знахарке, а потому, что продавать больше нечего было. Разве себя? Но за нее никто цену не давал. А спустя месяц появилась. Просто сказать этой ведунье, что сын ее умер. Сказать, что деньги на похороны дал давний друг. Если бы не он – хоть в лесочке самой зарывай. И лицо у нее было такое… Будто жизнь ее уже оборвалась, а она все никак не усопнет. Просто пустота внутри и вокруг. Ушло все, ради чего стоило жить.

А ради чего она сама, Марина, живет? Семьи нет, детей нет, родственники, те, о которых знала, все уже там. Даже кота не завела…

И не сказать, чтоб вот так все безнадежно было. Были поклонники и были шансы. Но, то ли требования к соискателям сердца были высоки, то ли соискатели мелковаты?

Был у Марины один воздыхатель по молодости. Неказистый такой, полноватый скромник. Его в компашку брали лишь потому, что он был другом красавчика, души компании. Весело гуляли. А он все с Марины глаз не сводил. Да на кой только он ей, звезде, сдался? Не первый красавец. Из бедной семьи, не шиковал. Не особо остроумен, хотя порой такое выдавал – живот надорвать можно. И толстый! Фу! Как его «нежно» прозвала Марина? Пуфик? Да, точно, Пуфик!

Подтрунивала Марина над ним постоянно. Как-то собрались они праздновать мужской день. Девочки мальчиков поздравляли: кто пеной для бритья, кто носками. А Пуфик так и сидел за столом неодаренный. Марина возьми да ляпни: «А что, на тебя смелых не нашлось?». Вроде и шутка невинная, но похуже ножа в сердце. Так вот она колола его и колола, пока он в их тусовке маячил.

Очень не нравилось Марине, что парень страдает полнотой. Она то и сама была: ни лицом, ни телом. Но очень не любила полных. Может, потому, что во всех толстяках она свою полноту ненавидела? Вроде и пыталась она похудеть по молодости. На диету сесть. Но диета, как известно, особа вёрткая. И всякий раз, когда Марина пыталась на нее сесть, диета ловко уворачивалась прямо из-под Марининого зада. Со временем Марина оставила попытки обрести «осиную талию». Хорошую фигуру не испортишь, а плохую и не жалко. Равно как и затею обрести семью.

Пока молодая была, не торопилась. Выбирала. Принца ждала. А они никак не появлялись, принцы эти. А потом, когда мать умерла, не до отношений, надо было свою жизнь строить. А как перевалило за 30, уже вроде и не особо надо. Привычный уклад жизни налажен и что-то менять хотелось гораздо меньше, чем семью и детей. Мужика, так, для здоровья, Марина без труда могла обворожить кошельком. Тем паче, сколько его, этого мужика, для здоровья-то надо? С детьми сплошная морока. И одиночества вроде у Марины особого не было. Работа, шопинг, подруги, рестораны… благо, достаток позволял многое. Насыщенная жизнь, некогда скучать.

Но почему-то именно здесь и сейчас, стоя в этой осточертелой очереди, Марина неожиданно для себя ощутила это липкое и противное чувство, словно протухшую ириску разжевала. Как же одиноко! Одиноко, уныло и страшно! Вокруг тебя куча людей, которые так от тебя далеки! Они просто в других мирах, в других вселенных. И им абсолютно нет дела до тебя. А тебе – до них. «Рыжий, Рыженький!».

Марина стала всматриваться в очередь, но знакомого силуэта не было видно.

«Да где его черти носят?!» – подумала Марина. «…Черти носят…». Где-то глубоко в подсознании Марина догадывалась об истинной сущности Рыжего, но предпочитала оставлять эти догадки там, где-то глубоко, всякий раз засовывая их поглубже и забрасывая сверху насущными проблемами. Шутка ли дело, в таком себе признаться?

– Веселишься? – послышался знакомый голос где-то сзади.

Рыжий стоял прямо за спиной Марины.

– Да я и сам, знаешь ли, не в восторге от всех этих нововведений, – словно предвидя тему разговора, сказал Рыжий в упреждение всяких нудных вопросов и возмущательств, – мне нынче задач новых надавали – выше крыши, расхлебаться некогда! И клиентура нынче нервная пошла.

– Еще бы не нервничать! – возмутилась Марина, – я теперь вообще не понимаю, как организовывать работу, учитывая эту волокиту!

– Да ты не серчай, все наладится! – успокаивал ее Рыжий.

Но сегодня Марине спокойствие даже не грезилось.

– Скажи мне, мой рыжий друг, а можно ли как-то побыстрее к терминалу пробраться? – начала «подкатывать» Марина в попытках за недорого получить реальные преференции от «неподкупных» сотрудников «Бюро находок».

– Сложно, – почесав немытую голову, ответил Рыжий, – сложно, но можно.

– Снова двести? – спросила Марина в надежде на то, что терминал стоит дешевле.

– Ой, моя ты рыбка, – как махровый торгаш, начал свою привычную «песню» Рыжий, – двести нынче не в ходу. Пятьсот.

Цифра «пятьсот» начисто лишила Марины дара речи. Она хотела было что-то гневное сказать в ответ на форменный грабеж, но рот ее склеился, словно от той ириски-одиночества.

– Ну, а как ты хотела? – продолжал Рыжий. – Мало того, что я, мягко говоря, рискую, проталкивая тебя мимо всех, так я из этих благодарностей, по сути, ничего себе не оставляю. Все для вас, дорогие мои клиенты. Ну и инфляция…

– Инфляция?! – воспрянув от онемения, возмутилась Марина. – Ты, поди, не в тугриках каких оплату принимаешь! Уж куда валюта крепче, чем местная.

– Э–эээ, – протянул Рыжий, – не все-то ты понимаешь, просвещенная моя. Добрые дела – самая слабая валюта из всех, что я знаю. Вот иному человеку, сколько добра ни делай, а ему все мало. Словно бы весь мир у него в должниках ходит! И чем больше ему делаешь, тем больше он недоволен. Очень быстро у людей добро обесценивается.

– Так ведь ты-то не за спасибо делаешь, я тебе реальными банкнотами плачу! – продолжала торговаться Марина.

– Так и ты, добродетель в юбке, поди, не забесплатно колдуешь? – парировал Рыжий.

Марина смутилась, но постаралась не подавать виду.

– И вообще, – продолжил Рыжий, – если моя цена тебе не по зубам – можешь обратиться к кому-то еще. Вон, – и он показал пальцем на сгорбленного, сухого мужика, энергично «работавшего» с очередью, невзирая на свою худобу, – как ты его зовешь? Гробовщик? С ним поговори. Может, он тебе дешевле сделает. А может, и вообще даром, за красивые глаза.

Гробовщик был последней кандидатурой, к которой Марина обратилась бы за помощью. Однажды она уже имела неосторожность с ним посотрудничать. И не сказать, чтобы дорого брал. Как все. И делал все быстро. Но каким он, Гробовщик, был сам! Недолгое общение с этим типом показалось Марине экскурсией в ад длиною в жизнь. Лысый, худой до немощи, страшный, с острыми, выступающими вперед зубами, тонкими и сухими, как у смерти, пальцами с кошмарными ногтями… Таким обычно рисуют Кощея Бессмертного в книжках. От него веяло каким-то леденящим душу холодом. А запах, который исходил от него, для Марины был просто убийственным! От него тянуло свежевыкрашенными венками, гробовой доской, свежевырытой могилой, моргом, смертью. Его голос был похож на звук забивающихся в крышку гроба гвоздей, на скрежет лопаты о кладбищенскую землю. С ним бы она точно не желала иметь никаких дел, хоть делай он ей забесплатно!

– Я предпочитаю работать с проверенными партнерами, – выкрутилась Марина, чтобы не ударить в грязь лицом и не дать повод к новому повышению цен.

– Так за чем дело стало? – спросил Рыжий.

– Пятьсот – это много, – по–деловому ответила Марина.

– Пятьсот – это не «много», пятьсот – это «пятьсот», – съязвил Рыжий, намекая на то, что из Марины счетовод неважный.

– И вообще, – продолжил Рыжий, – ты хоть знаешь, какой план мне сверху спустили? – сказал он, показывая пальцем вниз. – Твоей сумочки не хватит! Чемоданами ношу. ЧЕ-МО-ДА-НА-МИ!

Но Марина все еще колебалась.

В ожидании вердикта «ее величества щедрости», Рыжий тихонько завыл какую-то песенку, в которой песенка угадывалась в самую последнюю очередь.

«Все медведи мира топтались ему по ушам!» – подумала Марина. Что-либо обмозговать под такой аккомпанемент не представлялось возможным.

– Оставим в покое мои вокальные данные! – несколько обиженно сказал неудавшийся Карузо. – С твоего позволения, я пойду дальше работать, а ты тут подумай. Благо дело, времени у тебя – вагон.

Рыжий ехидно улыбнулся, вальяжно развернулся и пошел вдоль очереди, демонстративно виляя ягодицами, как портовая проститутка, словно бы намекая Марине на очередной раунд неизбежных мук совести.

А Марина тем временем снова была захвачена воспоминаниями, так терзавшими ее этим осенним вечером.

На этот раз вспоминались Марине удачные моменты ее уже взрослой жизни. Моменты, когда кто-то свыше, словно заботливой сильной рукой, вытягивал ее из грозивших неприятностей. И с клиентом тем, сплетником-кляузником. И позже. С криминалом.

Любой успешный бизнес, как магнит, притягивает беспринципных любителей легкой наживы. А к Марине пожаловали не любители, а профессионалы. Те, что в погоне за звонкой монетой без колебаний пускают по миру людей. Или вовсе убивают. Для таких от рождения котел в аду греют.

Бесцеремонно завалившись к могущественной колдунье, парни, нисколько не смущаясь сверхспособностей потомственной ведьмы, начали ее «грузить». С вежливостью леопарда, душащего газель, лица, не обремененные интеллектом, рассказали Марине о том, что, кому и когда она должна. Быстро и по делу. И ушли, напоследок порекомендовав никому языком не болтать.

А неделей ранее Марина под завес дня приняла одну клиентку, ставшую впоследствии судьбоносной. Да и как ставшую? Марине тогда крайне не хотелось принимать посетительницу. Но опять что-то сверху словно толкнуло ее. Мол, делай, потом увидишь, что будет. Приняла. Той понравился ответ и она записалась в постоянные (это те, что стабильно приносят доход в обмен на ересь). Марина, хоть и была в страхе от визитеров, позабыв о назидании не болтать, рассказала новой «постоянной» о лихих парнях. Не иначе, как опять сверхестественные силы. И откуда было ей знать, что та дама была ни кем иным, как кумой главного стража порядка города? А, как известно, ничто криминальное в городе не происходит без ведома главного стража.

Буквально через три дня после горестной беседы с клиенткой Марину вновь посетили незваные гости. Правда, на этот раз вместо угроз парни прихватили с собой огромный букет невероятной красоты и бутылку дорогущего шампанского. Извинялись, как могли. Не знали, мол. И, уходя, пообещали мир и покой при любых раскладах.

Много еще моментов чудесного спасения вспоминалось Марине. И сквозь все эти воспоминания, в общем-то, приятные, сквозил чей-то силуэт. Такой знакомы и родной. «Боже, да это же тетя Сима!». Ну конечно! Кто же еще мог так опекать Марину?! Никто, никто на белом свете не мог так щедро одарить ее при жизни и так надежно беречь после смерти. Никто на белом свете не способен был на такое душевное тепло, воплощенное в невероятную силу! Силу, что даже с того света оберегала от невзгод любимую племянницу, бедняжку Марину. А любимая племянница даже не знала, где могилка ее ангела-хранителя. И совсем не вспоминала свою дарительницу и покровительницу в суете быстротечных дней. Как же так?! Что же за тварь она неблагодарная?!

– Постой, Рыжий, – крикнула Марина, – я согласна.

А Рыжий, словно понимая грядущую несносность тяжких дум, далеко и не удалялся.

Марина извлекала две двухсотки и одну сотку из тугой «мошны» и вручила их просителю. А проситель, как обычно, щелкнул пальцами.

Кажется, жизнь налаживается…

Терминал вежливо попросил у Марины обычный тариф – десятку за услуги. С легким сердцем Марина всунула в купюроприемник соответствующего достоинства купюру и стала покорно ждать ответа на цветном экране шайтан-аппарата.

Но «удача» в тот вечер накрепко вцепилась в Марину мертвой хваткой и никак не хотела отпускать. Терминал попросил оплатить комиссию. 1000!!!

– 1000?!?!?!

– А у него сегодня сбой какой-то, – спокойно сказал Рыжий, стоявший рядом, – обещают исправить в ближайшее время. Вот только когда?

– Доживу? – уже без надежды в голосе спросила Марина.

– Посмотрим… – философски ответил Рыжий.

«Самый удивительный день в моей жизни!» – саркастически подумалось Марине.

– Вон видишь очередь за терминалом? – и Рыжий показал на огромную толпу, едва ли не большую чем та, что стояла к терминалу. – Вот они все ждут починки. Хочешь – подожди. Хочешь – напиши жалобу, – и Рыжий указал на очередь к стойке заказов, хвост которой терялся в загадочной дымке коридора.

– А можно «хочешь – оплати»? – уже без силы спросила Марина.

Рыжий молча повел рукой, словно официант в ресторане, презентующий дорогим посетителям эксклюзивный столик.

Снова «мошна добрых дел» стала изрыгать купюры, доселе теплившиеся в ее чреве. И очень быстро худеть, как анорексичка на диете.

Комиссия была оплачена и на бланке заказа появился соответствующий штамп.

«Ну, наконец!» – облегченно подумала Марина. Она бы, может, и бросила всю эту затею с ожиданиями, воспоминаниями, самобичеваниями и подкупом неподкупных, если бы знала, как улизнуть отсюда без выполненного заказа. Но «Бюро находок» – особое место. Это место никто по собственной воле не покидает. И пока заказ не был закрыт, Марина никак не могла тихо исчезнуть отсюда. Заказал – изволь получить по полной.

И все бы в этот вечер закончилось хорошо, и все бы были довольны, если бы…

Если бы не очередь за оплаченными заказами. Это столпотворение даже очередью назвать нельзя было. Паломников в Мекку, пожалуй, меньше.

Марина уже была не в силах возражать и возмущаться. Она покорно принимала долю, уготованную ей судьбой в тот вечер, становясь в хвост сказочной процессии. Все, что оставалось делать – это ожидать своей очереди, проводя время в своем маленьком и прежде уютном, невидимым почти ни для кого аду мук совести.

И снова нагрянули терзающие воспоминания. На этот раз вспомнился сын тети Симы, тот полудурок, которого откровенно недолюбливала и дразнила Марина.

Как-то раз, приехав в гости к тете Симе, Марина с девочками играла во дворе. Ну как играла? Марина не особо налаживала контакты с жителями провинции (а кто они, девочки с отшиба, для центровой?). Но деваться было некуда, телевизора у тети Симы не было, а играть с ее сыночком – увольте. Так вот, ничего более умного не придумав, Марина подбила девочек на забавную, как ей казалось, игру: подразни дурачка. И юбочная ватага принялась дразнить бедного парня. Как оказалось, это было весело. А тот, совершенно не понимая повода к всеобщему веселью, просто улыбался.

Дальше – больше. Войдя в раж, девочки, не без подачи Марины, принялись плевать в малохольного. А потом и вовсе стали бросать в него комья грязи. А он стоял, как вкопанный. Стоял, улыбался и плакал, блаженный! Слезы текли по его заплеванному и грязному лицу. Боже, как это нелепо, гнусно и отвратительно! И этот взгляд! В жизни Марины никто и никогда больше не смотрел на нее так, как смотрел этот бедняга!

И тут же почему-то вспомнилась мама. И колечко, подаренное маме скоропостижно ушедшим отцом. Совсем не драгоценное. Но красивое. Да и стоит ли говорить о материальной ценности такой реликвии? Это кольцо для матери многое значило. Бывало, вечерами мать закрывалась ото всех и тихонечко плакала, крепко сжимая в руках мужнин подарок.

А Марина, сучка, как-то вечером тихонько забралась в мамину шкатулку и умыкнула оттуда колечко. Просто чтобы пофорсить перед друзьями. Взрослая уже была, в институте. Маме она, конечно же, ничего не сказала. И случилось же ей тем вечером в пьяном угаре кому-то это кольцо проспорить. И спор дурацкий и спорщики… Кому и за что, Марина так и не вспомнила. Да и никто после не подсказал. Весело было.

Марина вернулась под утро и тихонечко легла спать, как ни в чем не бывало. А мать после долго искала кольцо. Металась. Всю квартиру перерыла. Даже на домового грешила. А «домовой» или, скорее, «домовая», ничуть не смущаясь, все врала матери прямо в глаза. Признаться вроде было стыдно. Да и что оно, колечко? Ну, было – и не стало, другое себе купит.

То ли пропажа, то ли подкосившееся от возраста здоровье? После той пропажи с матерью стался первый серьезный приступ. Ее тогда, едва живую, скорая забрала. Две недели в больнице.

«… в больнице…». Вспомнилось Марине, как матушка ее умирала. Одна. На больничной койке. Никого рядом с ней не было. Ее тогда с очередным приступом положили. Марина, как положено, оплатила врачам лечение, словно откупаясь от ненужных забот, и укатила на курорты. Досматривать мать ей никак не хотелось. Да и к чему? Она-то в больнице, под присмотром врачей. Выкарабкается.

А мать не выкарабкалась. Не в этот раз. Она перед смертью все звала свою единственную дочь, свою опору в старости и отраду по жизни. Все ждала ее, ту, во благо которой она всю свою материнскую жизнь положила. Ждала, надеялась, как могла, годила со смертью. Лишь бы еще раз, в последний раз взглянуть на свое ненаглядное чадо. Но даже очень сильные люди порой бывают не в силах изменить судьбу. Мать умерла прямо перед приездом Марины. Не дождалась…

«Мама, мамочка, прости!» – в слезах думала Марина. Лицо умирающей матери, вставшее, как наяву перед ней, словно раскаленное железо, жгло ее изнутри.

Воспоминания становились, все ярче и ярче, все жестче и жестче. Они сменяли друг друга, кружились вокруг Марины как разъяренные пчелы. Как зубастые пираньи, они впивались в истекающую кровью душу Марины, открывая от нее куски, чтобы вновь наброситься с неистовой яростью! Прежде робкая и незаметная, ныне Маринина совесть возвышалась над ней грозным палачом, безжалостно стегая ее плетью воспоминаний. А она, Марина, возомнившая себя могущественной колдуньей, стояла перед ней на коленях с нагой душой, покорно и беспомощно принимая все ее удары за прожитые годы!

Боль была просто нестерпимая! «Я больше не могу! Хватит! ХВАТИТ!!!» – то ли про себя, то ли уже вслух кричала Марина. Но ее никто не слышал в мире абсолютно чужих людей, цинично отгороженных друг от друга своими вселенными. Почти никто…

– Помочь? – послышался знакомый голос где-то из–за спины.

Это был Рыжий. Казалось, он всю жизнь стоял у нее за спиной, ни на секунду не теряя бдительности.

– Я больше не могу! – обессилено выдохнула Марина.

– Чего же ты на этот раз хочешь? – спросил ее Рыжий.

– Чтобы все побыстрее закончилось… – ответила Марина. Она не уточняла, что именно должно закончиться, не ругалась, не торговалась и не юлила. Казалось, она уже согласна на все.

– А чем ты готова пожертвовать? – спросил ее Рыжий, прекрасно понимая истинную суть желания своей собеседницы.

Марина полезла в «мошну» чтобы понять, чем действительно она готова пожертвовать.

А «мошна»! Прежде полная банкнот добрых дел, теперь «мошна» зияла пугающей пустотой. Ничего, ровным счетом ничего в ней не осталось. Как такое могло случиться? Но Марине было не до разбирательств. Она стояла перед Рыжим, измученная и совершенно опустевшая, как останки запеченного гуся на тарелке после празднества.

Рыжий указал пальцем на карман, в котором Марина крепко сжимала стеклянный шарик, теткин подарок. Рыжий кивнул головой, намекая на то, что жертва определена.

Марина, словно загипнотизированная, достала из кармана свою драгоценность и протянула Рыжему. Шарик в руках Марины ярко светился разными цветами, переливался и пульсировал, словно и не шарик это был, а кусочек какой-то загадочной звезды.

Рыжий взял в руки шарик и внимательно посмотрел на него. Шарик потускнел, перестал светиться и превратился в обычную безделушку, которой во дворе играет детвора.

– Безделушка, – равнодушно сказал Рыжий, глядя на шарик.

И глядя Марине в лицо, словно говоря уже не о шарике, а о ней, о Марине, добавил:

– БЕЗ-ДЕ-ЛУШ-КА.

А дальше все было, как обычно. Как должно было случиться ранее, но случилось гораздо позже, чем хотелось. Щелчок пальцами, стойка, бумажка с ответом, чувство падения сквозь облака…

***

Клиентка сидела молча и внимательно вглядывалась в прорицательницу, словно ожидая, что та вот сейчас обернется какой-то тварью и начнет скакать по кабинету. А Марина просто сидела, ничего не говоря. И смотрела куда-то: то ли вдаль, то ли куда-то вглубь, совершенно отрешенным взглядом.

Ничего не говоря, Марина вручила листок бумаги клиентке, нетерпеливо ждавшей хороших вестей. А там, на этом листке, ровным Марининым почерком было написано, что муж ее верный к любовнице своей молодой сбежал. Там было указано все: и кто та коварная разлучница, и где они нынче. Даже даты событий указаны. А в конце приписка: счастья с этим изменщиком не будет.

Дама читала листок, то багровея, то бледнея, то покрываясь пятнами. Весь шквал эмоций, бушевавших в ней, был без труда виден на ее физиономии. Но, надо отдать должное обманутой женщине, эмоции она держала в узде. Дочитав, дама тяжело поднялась, наспех поблагодарила прорицательницу, в благодарность сунула ей какую-то купюру и с тяжелым сердцем удалилась прочь.

Но Марине было абсолютно все равно. Она продолжала сидеть с потухшими глазами, ничего вокруг не замечая.

В «Бюро находок» ей при жизни уже никак не попасть. Надо учиться жить. С листком из «Бюро находок» Марина вынесла еще один подарок. Ценный подарок. Мало кто по достоинству ценит этот чудный дар. Рыжий, то ли сам, то ли по воле Всевышнего, вернул Марине ее собственную, неприглядную во всей ее красе СОВЕСТЬ. И все, что оставалось делать – это жить дальше, смакуя щедрый подарок Рыжего, «ускорителя» из «Бюро находок».

Фея ночной реки

Тихо, на цыпочках, никого не тревожа и не ставя в известность, опустилась ночь. Смиренная и беззаботная, она пришла по обыкновению сразу после вечера, чтобы дать покой и сон истерзанному днем городишку.

Где-то там, где всегда шумно и людно, все еще светились огни, играла музыка, жужжали и сигналили машины, веселились люди… Где-то. А здесь… Здесь царица-ночь все укутала своим темным покрывалом. И речушку-невеличку, что протекала на краю города, и старый, едва подсвеченный мостик, словно кот, горбом перекинувшийся через нее, и берег с ивами, покорно кланявшимися матушке-реке.

Водная гладь, приятно прохладная и тихая в эту безветренную ночь, медленно и бережно, будто мать младенца, несла ранние опавшие листья. А в небе, в небе над рекой, над городом, над всем миром стояла бледнолицая красавица-луна. Скромно, не в пример солнцу, сияя на небесах, она рисовала силуэты: и берега с ивами, и моста, и речки, в которой она отражалась во всей своей красе. Тихим светом, словно острым ножом, она бесшумно разрезала ночную тьму, как бы желая вырвать умиротворяющий пейзаж из темного царства ночи.

И во всей этой удивительно тихой гармонии пронзительно отчетливо вырисовывался силуэт женского тела, парившего над гладью реки. Молодого, красивого женского тела, к несчастью, парившего совсем не долго. Ровно столько, сколько телу нужно, чтобы стремительно и неотвратимо упасть с самой высокой точки моста в реку, нарушив идиллию водной глади.

Удар, всплеск…

Чудовищная, нестерпимая боль пронзила все тело, сковав его раскаленными клещами. Аня даже ойкнуть не могла. Но боль быстро отступила, оставив после себя непроглядный туман в голове и вокруг. Туман был таким густым, что даже мыслей своих не было видно. Но постепенно туман начал рассеиваться. Сперва в голове.

Аня силилась вспомнить, что происходило с ней накануне.

Обычное утро, еще одно, когда вставать абсолютно не хочется, но к первой паре надо позарез. С самого утра копошащаяся мать, уже взвинченная утренними заботами. Под руку лучше не попадаться! Докучающий младший брат. Да, да, да, Аня и его тоже любила. Но на расстоянии. Достал. Бурчащий отец (хоть этим утром не напрягал). Переполненная маршрутка. Институт. Чертов патан*, нихрена не понятно! Хочется спать и выть от тоски. Столетняя булочка и холодный кофе в столовке… «Не то, не то!».

Вечер. Еще один теплый осенний вечер без Саши. И безо всякой надежды вырваться из удушающей клетки, уготованной ей, молодой и красивой студентке, коварным одиночеством. Что он там в вайбере черкнул? «Не доставай, все кончено»? Пожалуй, да, все кончено. Фотки в телефоне… их счастливые лица… Хотелось ногтями разорвать грудь и вырвать оттуда сердце вместе с душой, так было обидно, больно и безнадежно!

Аня так и не смогла в деталях вспомнить, как просидев в слезах до ночи, она вышла из дома, не потревожив никого. Зачем-то надела колечко, мамин подарок на двадцатилетие. Как в одной ночнушке и тапочках прошагала через весь город к «их» месту. Как влезла на самую высокую опору моста.

В голове четко и ясно была она, одинокая, брошенная и обиженная всем миром Аня, словно парившая в воздухе. И луна прямо перед ней. В мире не было ничего: ни моста, на котором она стояла, ни реки внизу, ни берега, ни центра города где-то далеко. Только она и луна – ее утешительница и спасительница. Она манила к себе, словно говорила: «Иди ко мне, дитя мое!», нежно гладила ее по головке своим бледным светом и утирала слезы, катившиеся по щекам.

Аня сделал шаг вперед. Вперед к луне. Но мир почему-то полетел вверх тормашками.

«Какой-то дурацкий сон», – думалось Ане.

Туман начал потихоньку рассеиваться вокруг, позволяя глазам осмотреться. Аня была в каком-то помещении, полностью залитым нежно-молочным светом. И снизу, и сверху, и с боков мягкий и обволакивающий свет струился с одинаковой силой, стирая контуры места пребывания. Казалось, что даже она лучится тем же светом, плавая в светящемся молоке и становясь частью этой молочной атмосферы.

Но молоко тоже рассеялось. Аня была в длинном, светлом коридоре, которому, казалось, не было ни конца, ни края. Буквально в десятке шагах от нее по коридору стояла стойка, словно ресепшен в отеле, с огромным шкафом вдоль стены. У стойки стоял какой-то невысокий и полноватый гражданин, что-то энергично доказывавший даме за стойкой.

Поскольку идти больше было некуда, Аня робким шагом потопала к стойке. Чувства постепенно вернулись, и она могла четко видеть и слышать все то, что происходило совсем рядом.

– Да как же так? – кричал гражданин у стойки, – третий раз уже!

– Не я ее сюда отправила, – спокойно отвечала дама за стойкой.

– И что делать будем, – на повышенных тонах продолжал гражданин, – снова в детский сад играть?! По головке погладим, сопельки утрем, попку обгаженную помоем? В дочки-матери играем, чесслово!

– Все, согласно предписанию, – сухо и спокойно отвечала дама на нападки нервного товарища.

– Да к херам собачьим твое предписание! – выпалил толстый псих.

– Я же попросила не выражаться! – уже несколько нервозно ответила дама, – мне еще раз напомнить?

– А ты мне тут моралей не читай. Я тебе не школяр какой! – парировал спорщик.

Они бы, может, и продолжали браниться дальше, но Аня подошла к ним совсем близко для спора без ее участия. Она лишь хотела спросить, где она и что тут вообще происходит. С одной стороны, ей было очень интересно, что творится вокруг и куда она попала. Но, с другой стороны, почему-то очень хотелось домой. Как никогда в жизни ей очень-очень хотелось домой: к маме, пусть и ругающейся за неопрятность и медлительность, к папе, что бубнящему, что кричащему одним и тем же суровым басом, к докучавшему непоседе-брату. Но как это сделать, Аня пока не знала.

– Явилась, не замочилась! – язвительно сказал гражданин у стойки, сместив акцент внимания уже на нее, на Аню, безобидную девушку в ночнушке и тапочках.

«Не замочилась?». Аня оглядела себя. С нее со всей почему-то капельками стекала вода, падая на пол и тут же исчезая без следа.

– Как полетала? – продолжал ерничать гражданин.

Это был невысокого роста мужчина, вроде средних лет, полноватый, с коротенькими ножками. Одет он был в какой-то дурацкий замызганный плащ, под которым виднелся растянутый донельзя свитер и штаны, явно на пару размеров больше. Туфли на нем были такого вида, будто ими только что мальчишки играли в футбол во дворе. Как-то все… «бе-еее», что ли? Запах от него исходил, как от пассажира, неделю проведшего в поезде с нерабочим туалетом. Он постоянно почесывал голову с грязно–рыжими, явно давно не мытыми волосами. Вся эта неряшливость, то ли напускная, то ли естественная, настойчиво напоминала кого-то. «Кого же, кого?» – силилась найти аналогию Аня. «Точно! Лейтенант Коломбо! Не-еее, Коломбо был старше. И ниже. И совсем не рыжий. И добрый. А этот злой какой-то, нервный. Рыжий-Коломбо? Нет, так длинно, пусть будет просто Рыжий».

– Ты закончила? – спросил уже вроде как успокоившийся Рыжий.

– Полетала? – робко спросила его Аня, так и не поняв предыдущего вопроса.

«Ах да, мост, река… Блин, я же с моста прыгнула!».

– Знатно плюхнулась! Всю рыбу распугала, – продолжал Рыжий, – рыбачок под мостом аж сигаретку из зубов выронил. Он-то тебя багориком и достал, ловко подцепив за ночнушку.

«Мамочки, я же с моста свалилась!» – с ужасом думала Аня, прокручивая перед глазами картину последних секунд жизни, словно бы не воспоминания это были, а явь.

«Последних секунд жизни?».

– Я погибла? – дрожащим голосом спросила мокрая, полуголая и беззащитная девушка.

– Нет, что ты! – с издевкой отвечал Рыжий. – Всего-то метров пятнадцать, плашмя в воду. Кто ж от такого погибает? Даже ноготь не сломала!

Сию же секунду Аня, будто чужими глазами, увидела, как ее безжизненное тело наспех грузили в реанимобиль знакомые ребята со скоряка**.

С мольбой в глазах Аня обратилась с тем же вопросом к женщине за стойкой.

– Не могу пока тебе ничего сказать, – ответила та.

Женщина за стойкой была на вид самой обыкновенной женщиной. Среднего роста, среднего возраста, обычного телосложения… Она была настолько средней, что ни глазу, ни уху зацепиться было просто не за что. Строгостью и чинностью, с которой женщина держала себя, она напоминала Ане ее классуху. Ту, которая едва не влепила «пару» Ане в аттестат. Вот такая, классическая училка. «Пусть будет Училкой».

– А чего ты вдруг так забеспокоилась? Ты же умереть хотела? Тебе ж весь мир не мил был? – иронично спросил Рыжий, и продолжил «подкалывать»: – Или ты случайно с моста рухнула, равновесие не удержала?

– Я не знаю, – растерянно ответила Аня.

– Или ты всему миру назло сиганула? – не унимался Рыжий. – И кобелю своему, без которого жизнь не мила, и родным–близким? Ну так, чтоб знали, как оно: жить без тебя?

– Я не знаю…

Аня действительно не знала, зачем она это сделала. Еще полчаса назад она отчетливо понимала, что больше жить не хочет. Не просто жить по-другому или другой жизнью, а просто не хочет. Еще полчаса назад она была полна решимости и смелости. А сейчас ей было холодно, страшно и мокро. Мысли то выстраивались в стройную линию, то разбегались по углам сознания, как мокрые, замерзшие кошки. Она потихоньку стала понимать, что ее, как человека, скорее всего уже нет. А ее личность, почему-то до сих пор стоявшая здесь, не будучи развеянной по ветру или сожженной в пепел, ждет весьма незавидная участь. И то, что произошло, как казалось полчаса назад, уже нельзя никак исправить, вернуть или как-то смягчить.

«Ах, если бы это был сон! Просто сон…» – думала Аня, но для сна все происходящее было слишком реальным и болезненно страшным.

– Ты со своим ненаглядным сколько провстречалась? – продолжал Рыжий, доставая портсигар из внутреннего кармана плаща, – 3 года без малого? Рекорд!

Да, почти 3 года назад, еще будучи старшеклассницей, она познакомилась с красавцем на 5 лет старше ее. Все девчонки ей завидовали! Высокий брюнет, всегда одетый с иголочки, Саша ухаживал так, как никто в мире. Лишь от одного его прикосновения Аню пробивала мелкая дрожь по всему телу и почему-то немели губы. Не влюбиться в него было просто невозможно! Время, проведенное с ним, Аня по праву считала экскурсией в рай. И пусть их встречи случались реже, чем того хотелось. И пусть были они быстротечны и… как бы это сказать… в угоду постельным утехам, что ли? Даже минута с ним была счастьем, которое так сложно сыскать в обычной, серой жизни.

А потом его «Прощай». Буднично сухо и совершенно неожиданно. Будто кто-то исподтишка по душе ножом полоснул. Вот так взял – и шестью незатейливыми буквами отобрал ее собственное, заслуженное счастье. А ведь так нельзя! Нельзя у людей просто так счастье забирать!

Рыжий достал из портсигара помятую сигарету.

– Будешь? – предложил он Ане, протянув портсигар, – не стесняйся, сегодня твой день!

– Спасибо, я не курю! – учтиво ответила Аня.

– Это правильно, – с улыбкой ответил Рыжий и уже сквозь смех добавил, – здоровее будешь!

Подкурив сигарету и смачно затянувшись, Рыжий демонстративно выдул весь дым прямо в лицо Ане. Эта едкая, вонючая гадость! В этой вони угадывалось все: горящий мусорный бак, паленые волосы, кошачьи экскременты… все, кроме сигаретного дыма. Когда-то ее, Аню, еще зеленой студенткой, препод со всем потоком водил в морг. Проверка на крепость, так сказать. Там, в морге, словно ценный экспонат в музее, им был предъявлен труп обгоревшего бомжа. Никто за неделю не удосужился его закопать в братской могиле, а потому он, выдержанный, как коньяк, прекрасно подходил для проверки решимости зародышей врача. Очень уж этот «аромат», въевшийся Ане прямо в мозги с тех пор, напоминал запах курева Рыжего.

Аня закашлялась и прослезилась.

И сквозь слезы она увидела своего ненаглядного похитителя девичьего счастья. А он, коварный вор, ничуть не страдая, «зажигал» с какими-то двумя блондинками в ночном клубе.

– Как тебе очередные экспонаты коллекции? – спросил Рыжий. – А парень – не промах, знает толк в прекрасном.

«Подонок!» – подумала Аня.

– Постой-ка, я тебе еще кое–что покажу… – сказал Рыжий и дунул чуток дымка в сторону. В образовавшемся облачке виднелась какая-то девчушка, сидевшая у окна с телефоном наперевес. Будто ждала, что кто-то с минуты на минуту ей позвонит, чтобы украсть ее, грустную и одинокую, из ее темницы серых дней.

– Никого не напоминает? – лукаво спросил Рыжий.

Ну как же не напоминает? Еще как напоминает!

«Сволочь, подонок, тварь!» – все думала Аня с усиливающейся ненавистью.

– Стоило оно того? – с издевкой спросил Рыжий.

Конечно не стоило! Но что поделать, если поделать ничего нельзя?

– А каково твоим родным и близким? – продолжал проповедь Рыжий, – не ты ли «справедливо» считала, что твоя жизнь – только твоя и никому до нее дела нет? Что решила – то и сделаешь.

– Я... я… – Аня пыталась подобрать слова оправдания, но слова никак не подбирались.

– Твои родители, поди, каждый месяц детей хоронят?

– Кончай добивать девчонку! – вмешалась в разговор Училка. – Она, вон, и так вся трусится.

Аня действительно дрожала вся, как осиновый лист на ветру. Страх перед пугающей неизбежностью напрочь отбивал способность что-то обдумывать. Ничего разумного в голове не было, а был лишь необузданный тремор, путавший решительно все мысли, смешивая их в беспорядочный клубок.

– Я тебе сообщу, как только закончу, – огрызнулся Рыжий, – можешь ей чайку сообразить, пока мы тут тестикулы парим в ожидании. И мне тоже.

– Я тебе сообщу, если вдруг захочу тебя чаем напоить, – не залезая за словом в карман, Училка с легкостью осадила Рыжего, – а пока с тебя и смолы хватит.

– На том и порешим! – подытожил спор Рыжий и обратил свой злобный взор в сторону Ани.

– Ты же с детства высоты боялась? Ты же плавать чуть лучше топора только в пятнадцать научилась! Чего тебя на мост понесло?! Зря я, что ли, старался с предостережениями?

– Да уж! Ты – мастер подсказок! – продолжала подкалывать Училка, не отрываясь от работы. – Ты бы еще пуканье наслал на тех, кто газом удушиться вздумал! Не жизнь, а прям шарада какая-то!

– А что прикажешь мне следовало сделать, мисс прямота? – парировал Рыжий, – аки ангел белокрылый, подхватить ее, прыгунью, прямо в полете? Так я не из того племени, чтобы чудеса посреди ясного неба творить!

– Рогами бы подцепил! – не унималась Училка.

– А багорик, думаешь, так просто у рыбачка завелся?

Пока велся спор, Аня пробовала хоть как-то привести себя в порядок. Ей даже удалось усмирить дрожь и как-то успокоиться, но... Но события развивались слишком стремительно, не давая свежепреставившейся ни вздохнуть, ни опомниться. В голове назойливо вертелось: «Что со мной будет?».

– Я, будь я на твоем месте, – Рыжий поморщился, словно проглотил горсть прелых семечек, – озаботился бы вопросом: «Что было?».

«Что было? А что-то было?» – подумала Аня, пытаясь понять смысл сказанного.

Рыжий неспешно взял толстую папку со стойки, за которой сидела Училка. «Мое досье?» – предположила Аня.

– Твое, – ответил Рыжий, который, видимо, без труда читал все мысли Ани.

Училка грустно взглянула на Аню и как-то нехорошо повела головой, словно давая той понять, что дальше ее ждет что-то плохое, похлеще прежнего.

Рыжий раскрыл папку, обнажив какие-то пыльные страницы. Пыль была странной, совсем не похожей на ту, с которой иногда приходилось бороться Ане. И то, по наставлению матери. Пыль была разноцветной, будто блестки. Она игриво переливалась в нежно-молочном свете коридора.

Рыжий картинно вдохнул и, что было духу, сдул всю пыль со страниц прямо Ане в лицо. Блестящее облачко пыли-блесток облепило Аню с головы до пят. И откуда ее столько взялось?! Пыль, словно дрессированная, послушно повисла в воздухе вокруг Ани, не смея ни на секунду покинуть свою хозяйку. Стало резать в глазах и кружиться в голове. Сквозь блеск пылинок стали появляться какие-то образы, живые картинки и обрывки чего-то, что нельзя было назвать ни мыслью, ни воспоминанием, ни эмоцией. «Что-то».

«Тропический лес. Какое-то племя полуголых мужчин и женщин. Темноволосая, приземистая туземка, хорошо беременная по виду… Я?» – увиденный образ показался Ане незнакомым, но где-то в глубине подсознания возникло стойкое чувство, будто она смотрится в зеркало. «Маленькая девочка. Очень маленькая, еще так неуверенно бегает. Дочь? Моя дочь?!». Аня на мгновение расчувствовалась, едва не до слез. «Муж. Он есть? Есть. Или нет? Погиб? Отверженная? За что?!». Живые картинки из того самого «что-то» начали выстраивать в стройный ряд, позволяя понять суть происходившего. Или происходящего? В общем-то не важно. Важно, что стройность картинок, как и стройность мыслей, позволяли Ане приблизиться к какой-то загадке, которую ей, по-видимому, предстояло разгадать.

Аня действительно была туземкой. Тропический лес, полный висящей в воздухе влаги, диковинных растений, чуднЫх птиц, зверей и гадов, любезно приютил Анино племя, дав им вид на жительство возле небольшой речушки. По одну сторону реки было само племя, а по другую жили те, кто племенем был отвергнут. Кардинальные решения старого вождя-маразматика, кашлявшего кровью и стоявшего одной ногой в могиле, увы, не обсуждались, сколь бы абсурдными они ни были. И Аня почему-то оказалась не по ту сторону реки. Что-то случилось с мужем. Что произошло и при каких обстоятельствах, было не понятно. Но понятно одно: с гибелью мужа Аню, на сносях, с маленькой дочкой на руках, немедля переселили прочь от общей кормушки.

Было очень тяжело. А с рождением сына стало еще тяжелее. Не хватало еды, молока и не было крова. Благополучный речной берег совсем не помогал тем, кто был по ту сторону лесной жизни. Приходилось рассчитывать на себя и на таких же несчастных, коих на проклятом берегу было совсем не много. Голод, травмы и болезни лихо косили ряды отверженных, в основном женщин. Так дальше жить нельзя! Жить нельзя…

Ранним и погожим, совсем не добрым утром, Аня-туземка взяла своих детей, усадила их на берегу реки, на самом видном месте, надеясь, видимо, на милость высших сил и человечность бывших соплеменников, а сама отправилась в самую гущу леса с одним ножом. Дети: девочка что-то около трех лет и мальчик, которому еще не было года, послушно сидели в ожидании матери. А она сама, что было силы, побежала вглубь леса, отчаянно сражаясь с острыми листьями и колючими кустами. Сколько она бежала – она не знала, сколько хватило сил.

Окончательно обессилив, Аня-туземка опустилась на колени и стала плакать. Нож, молнией сверкнувший в ее руках, быстро опустился в район локтя и крепко резанул левую руку до самого запястья. Да так крепко, что рука повисла безжизненной плетью. Кровь струилась ручьями, унося жизненные силы и остатки надежды. Еще один взмах! Дикая боль в животе и обжигающий поток крови. Потом удар, еще удар, еще... В грудь, туда, где все еще билось истерзанное сердце. Небеса, внезапно разверзшиеся проливным дождем, смывали горькие слезы с ее бледного лица. Будто бы высшие силы прощались с ней, смывая грех с ее души. И оплакивали незавидную участь брошенных и обездоленных детей, оставленных на произвол судьбы-злодейки ею, Аней-туземкой.

Аня, уже та Аня в ночнушке и тапочках, стоявшая подле своего рыжего инквизитора, горько плакала.

– Что случилось с моими детьми? – сквозь слезы спросила она.

– Мальчик погиб. А девочка смогла спастись, – равнодушно отвечал Рыжий, которого, казалось бы, трагедия, развернувшаяся на глазах безутешной матери, аж никак не трогала, – спустя две недели ваш вождь наконец-то отправился к праотцам. А его сын и преемник по такому случаю воссоединил племя. Так твоя дочь и спаслась. Она, кстати, простила тебя. Долго злилась, но простила.

– Боже! – Аня закрыла руками заплаканное лицо и опустилась на колени.

– Да ты глаз-то не закрывай, еще не все! – сказал Рыжий и силой оторвал руки от Аниного лица.

Пылинки вокруг Ани вновь заплясали причудливыми красками, резавшими глаза и кружившими голову. И вновь круговорот картинок из этого самого «что-то» подхватил Аню, унося прочь в даль времен.

Теперь упорядочивать «что-то» стало гораздо проще. То ли Аня приловчилась, то ли времена были не столь далеки.

Богатое имение. Можно сказать, замок. Она – дочь благородной семьи, знатная красавица голубых кровей. Взрослая, уже на выданье. Ее брат-близнец, ловкий, белокурый юноша, будущий наследник славного семейного прошлого и самый близкий человек в ее благородной жизни. «У меня есть брат–близнец? Как же здорово!».

Аня… ну уж нет! Не пристало знатной даме Аней зваться. Только Анна! Жизнь Анны столь же благополучна, как и она сама. А как еще может быть у богатой и именитой молодой красавицы, жизнь которой стелется скатертью, устланной лепестками роз?! Только бы родовую честь соблюсти.

Но что-то не так. Что? Боже, она беременна! Она, незамужняя знатная дама беременна от какого-то простолюдина! Как такое могло случиться?! Да нет, не это важно. Как теперь быть?! Никто, решительно никто не должен об этом знать! Разве, что брат…

Ах, эта чертова родовая честь, впитанная с молоком матери и вычерченная родовым гербом на сердце! Это благословение и проклятие одновременно! Что может быть хуже ее потери?! Что может спасти от позора не только ее, но и весь ее род? Ни уговоры брата, ни скорбные раздумья тревожными днями и бессонными ночами… Ничто! Каждый день лишь приближал ее, благородную Анну, к постыдной развязке, ставящей крест на всем ее будущем.

Решено!

Солнечный свет, пробиваясь сквозь роскошные витражи, рисовал разноцветные картинки на каменном полу и стенах комнаты. Массивная деревянная дверь с зеркалом изнутри слегка двигалась, поскрипывая на петлях. Видимо, ее просто забыли закрыть. А зеркало, двигавшееся вместе с дверью, словно заботливая нянька, выгуливало милых отпрысков разноцветного витражного солнца. Зайчики-непоседы разных цветов задорно прыгали по комнате. То на массивную кровать, норовя поскакать на перине, как малые сорванцы. То на резной секретер, словно желая заглянуть в чьи-то секреты. То на стул, опрокинутый кем-то прямо посреди комнаты. И только веревку, одним концом привязанную к потолочной балке, а другим туго затянутую на изящной женской шее, они обходили стороной. Образовавшийся совсем недавно, этот предмет интерьера, безобразный во всей его уродливой бессмысленности, их совершенно не интересовал…

Рыжий молча стоял и докуривал сигарету. Училка что-то писала. А Аня, еле держась на ногах, стояла, обхватив руками шею, словно пытаясь защитить ее. От чего? Все, что могло свершиться, уже свершилось и событиям давно минувших дней обратного хода нет.

– Она, петлю судьбы сплетя,

Себя до смерти удушила.

И не рожденное дитя,

С собой в могилу утащила.

Рыжий, спокойно докурив сигарету, небрежно бросил окурок на пол коридора, где он благополучно исчез без следа.

Аня ничего не могла сказать. Ее охватило оцепенение. Она стояла, охватив руками шею, и не могла ни шевелиться, ни говорить, ни, казалось бы, думать. Словно какие-то путы сковали ее тело и ее мысли. Было очень тяжело дышать, будто ее душили. Страшно болела левая рука. А воздух вокруг стал таким тяжелым, как вода.

– А я же тебя предупреждал! – назидательно сказал Рыжий.

Он повел рукой в воздухе. Пылинки-блестки послушно последовали за его рукой, рисуя живые картинки перед глазами Ани.

– Посмотри внимательнее на левую руку благородной висельницы, – и Рыжий указал пальцем на одну из картинок.

Да, действительно было что-то не так. Внешность благородной Анны никак не выдавала какого-то изъяна. Дорогие платья, вышитые золотом и жемчугами, надежно скрывали дефект благородства от глаз простолюдин. Но движения, эти неловкие движения изящной кистью руки, не знавшей ни дня тяжелого труда, не могли скрыть досадного несовершенства.

Когда-то, когда благородная Анна была еще благородной Анечкой, играли они с братом-близнецом в саду. Она конечно же была принцессой, похищенной драконом, брат – доблестным рыцарем, храбрым спасителем принцессы. Роль дракона отводилась садовнику, благо, он был огромным мужчиной совсем не прекрасной наружности. Настоящий дракон!

И вот, в самый разгар игры, когда храбрый рыцарь, оседлав дракона, лихо размахивал садовым ножом в знак победы, а принцесса от души радовалась счастливому спасению, садовника хватил удар. Садовник огромной человеческой глыбой, сам того не желая, повалился прямо на маленькую Анечку, увлекая за собой оседлавшего его доблестного рыцаря с садовым ножом. Могло случиться все, что угодно. И вполне могло все обойтись. Но случилось так, что нож впился в Аничкину руку чуть ниже локтя, и по ходу падения, глубоко резанул ее до кисти.

Лучшие доктора боролись за руку благородной Анечки. «Руку благородной Анечки». Поэтично звучит. На самом деле никакой поэзией и не пахло, лишь суровая жизненная проза, обернувшаяся неисправимым увечьем.

– И напоминанием о роковом поступке, некогда совершенным малодушной особой, – добавил Рыжий, вмешавшись в разбор «чего-то».

И действительно! Аня-туземка, что было силы, резанула именно левую руку. Ту, которой благородная Анна так и не могла толком ничего делать аж до роковой петли.

– Тебе мать наверняка рассказывала о том, как ты родилась, – продолжал Рыжий, – обвитие пуповиной, сложные роды, сутки в кювезе*** после. Да что я тебе тут распинаюсь?! Вспоминай!

Да, мама неохотно рассказывала об этом, словно пытаясь забыть об этом инциденте, не самом светлом в ее жизни.

– Ты же до сих пор терпеть не можешь шарфиков, цепочек и свитеров под горло, – говорил с упреком Рыжий, – они для тебя, как петля на шее, благородная висельница!

«Господи! Все так и есть!» – с ужасом и досадой думала Аня.

– А теперь взгляни в лицо своего сына, которого ты обрекла на смерть!

Рыжий вновь повел рукой и картинка, ужасающая своей реальностью, показала маленького мальчика, от голода и холода умиравшего на руках его сестры. Умиравшего на том берегу, где их когда-то оставила мать. Истощенное лицо мальчика было очень знакомым Ане, очень-очень.

«Боже, да это же Саша!». Аня узнала в мальчике некогда любимые черты, будто это было фото ее возлюбленного из далекого детства.

– А дочь твоя, девочка. Да, да! Никого тебе не напоминает?

В Аниной семье, как, пожалуй, в большинстве семей, был большой фотоархив – памятные картинки славных семейных лет. Фотографий было много. Они лежали в большой, пыльной коробке из-под чешских хрустальных фужеров – некогда весьма модном элементе интерьера. Там были фото маленьких деток: Анечки, ее брата, двоюродных родственников и родственников этих родственников. Были фотографии родителей, когда они тоже были такими же маленькими. Даже бабушка, еще молодая, красовалась в старомодном платье на выцветшей и пожелтевшей от времени фотобумаге.

«Мама! Мамочка! Любимая моя, единственная! Прости меня!». Аня вновь не смогла сдержать слез.

Мама, невзирая на всю ее внешнюю строгость и требовательность, все прощала Ане. И проказы по малолетству, и обиды, вольно или невольно наносимые ей любимым чадом. Прощала, как простила ей некогда дочь ее малодушный поступок.

– Да ты – просто ангел-хранитель какой-то! – вновь уколола Училка, наблюдавшая за происходящим вполглаза.

– Попрошу без оскорблений! – возмутился Рыжий. – Я для нее, – и он указал пухлым пальцем на Аню, – сделал гораздо больше, чем все эти пернатые тунеядцы!

– Можешь себе нимб на рога подцепить! – не унималась Училка.

– Я тут, между прочим, важным делом занимаюсь, если ты не заметила! – отвечал Рыжий, заводясь по ходу разговора.

– Они тоже свое дело делали, – спокойно отвечала Училка.

– Правда?! – издевательским тоном вопрошал Рыжий. – Нет, ты серьезно? Классно сработали, подогнав попрыгунье этого коллекционера юбок! Ничего более умного придумать не могли, чем сосватать отъявленного бабника девке, у которой два суицида за спиной! Прям любовь всей ее жизни! Тут Нострадамусом быть не надо, чтобы понять весь идиотизм таких плодов праведного труда. А организация романтического вечера на мосту, что на окраине? Уж им-то хорошо было известно, чем может дело кончиться! Навели пафоса: багровый закат, речка, птички… Тьфу, павлины жопохвостые!

– Они делали свою работу, – вновь утвердительно сказала Училка.

– А я – свою. Пусть грязную и страшную, но не менее важную! – гордо ответил Рыжий. – И я не виноват в том, что кто-то оказался слеп и глух к маякам судьбы!

– Словом, все накосячили, – подытожила прения Училка.

А Аня? Ане было не до их спора. Она все стояла и думала, как же так может быть, чтобы она, совсем неглупая девочка, не могла понять этих знаков? Ведь сейчас все было понятно, все видно, как на ладони! Почему же еще полчаса назад все не казалось таким очевидным?! Очевидно важным, что могло бы сохранить ей жизнь.

Спор утих и в коридоре воцарилось безмолвие. Училка что-то писала, Рыжий, положив толстенную Анину папку на стойку, принялся с увлечением ковыряться в портсигаре, настойчиво пытаясь извлечь оттуда очередную вонючку. Аня молча стояла, терзаемая горестными думами. Все чего-то ждали…

Томительное ожидание внезапно было прервано Училкой.

– Предписание! – командным голосом сказала она, протягивая Рыжему какую-то бумагу.

Но Рыжий самозабвенно продолжал отлавливать непослушную сигарету из портсигара, не обращая внимания на, по-видимому, важную бумагу.

– Предписа-НИ-Е! – повторила Училка.

Аня поняла, что это предписание – и есть ее приговор. Она скрестила пальцы, как скрещивают пальцы учащиеся в надежде вытянуть счастливый билет. Ей очень хотелось все вернуть вспять! Очень хотелось жить. Жить и радоваться удивительному дару небес. Она силилась вспомнить хоть какую-то молитву, в надежде на то, что кто-то сверху, кто вершит и ее судьбу, будет к ней благосклонным. Но в голове, как на зло, ни одной молитвы не вспомнилось, даже «Отче наш».

Тогда Аня принялась молить Всевышнего о пощаде и милосердии. «Боже, будь ко мне милосерден!» – в мыслях все повторяла и повторяла она.

– Милосерден?! – Рыжий встрепенулся, словно его кипятком обдали. – МИЛОСЕРДЕН?!

Он резко отдернул руку, уже было протянутую за Аниным приговором.

– Да как ты смеешь просить о милосердии?! Ты, погубившая двоих невинных детей своими преступными поступками! Ты, обрекшая своих родных на безутешное горе, которое нельзя оплакать или забыть! Ты, отвергшая высший дар Его!

– ПРЕДПИСАНИЕ! – едва ли не кричала Училка, стараясь достучаться до благоразумия Рыжего в надежде восстановить запланированный ход событий.

Но праведный гнев рыжего наставника уже нельзя было унять. Голос Рыжего, прежде противный, хрипловатый, превращался в грозный глас судьбы, сокрушающий все надежды на спасение.

– Ты просишь о милосердии того, кто и без того излишне милосерден к тебе! Его милости хватило на то, чтобы вновь и вновь давать тебе шанс прожить жизнь. Но ты растоптала его бесценный дар! Ты, Его глупое, никчемное создание, раз за разом разрушала Его гениальный труд, труд миллиардов лет эволюции! Ты даже не можешь понять, сколь милосерден Он был к тебе, позволяя тебе, ничтожной твари, просто умереть, а не провести остаток дней в мучениях, став беспомощной калекой! Он снова и снова одаривал тебя своим милосердием, своей любовью, которая снова и снова оставалась неоцененной! Ты резала, душила и бросала с моста Его любовь, Его милость, Его величайшее благородство! Даже сейчас, вместо того, чтобы смиренно принять свою участь, ты вымаливаешь Его милосердие, которого ты не заслуживаешь!

– Не тебе решать! – четко и твердо сказала Училка, все еще надеясь на предопределенный ход дела.

– Нет! Не в этот раз! МНЕ РЕШАТЬ! – грозно ответил Рыжий, быстро схватил Анину папку со стойки, резво отскочил и трижды постучал по портсигару.

Коридор за стойкой заволокла тьма. Это была не просто темнота, которая случается каждой ночью в комнате, если выключить свет. Это была Тьма! Своими черными глазами Тьма смотрела на Аню, испепеляя ее душу! Она неотвратимо надвигалась на нее, грозясь вот-вот поглотить несчастную девушку в ночнушке и тапочках. Поглотить и погрузить в свое лоно забвения.

Училка отпрянула вглубь стойки и как-то съежилась, словно мышь, завидев кота.

Тьма остановилась буквально в паре шагов от стойки. Из Тьмы вышел высокий, статный господин, одетый в изумительно элегантный темный френч. Он размеренным, важным шагом направился к Ане. В нем во всем: и одежде, и прическе, и движениях читалось его высокоблагородное происхождение. Встреться он Ане среди людей, она бы непременно посчитала его каким-то принцем голубых кровей, наследником престола славной страны и человеком, который, пожалуй, может все. А кем он был здесь? Сам Дьявол? Вполне. А уж если и не Дьявол, то явно особа, приближенная к таковому. Даже Училка, надменно-пренебрежительно относившаяся к Рыжему, в знак уважения приопустила голову, едва слышно прошептав: «Бедная девочка».

Рыжий, видимо довольный собой, закурил наконец добытую из портсигара сигарету.

Проходя мимо стойки, темный господин коснулся пальцем предписания, брошенного Училкой поверх стопки папок. Листок бумаги, Анин приговор, которой вполне мог огласить ее помилование, тут же превратился в прах.

Он приблизился к Ане и посмотрел на нее абсолютно черными глазами. Даже склеры глаз были черными. Они были настолько черными, что даже не блестели, как глаза обычных людей, а вглядывались в Аню своей зияющей чернотой. Темный господин протянул руку ладонью вверх к Рыжему, а тот положил на ладонь темного господина Анину папку. Темный господин, ничего не говоря и не отводя взгляда от Ани, стал покачивать рукой, как качается чаша весов, словно взвешивая судьбу несчастной.

В коридоре воцарилась гробовая тишина, изредка прерываемая потрескиванием и шипением сигареты Рыжего. Училка стояла молча в глубине стойки, не смея пошелохнуться. Рыжий с довольной ухмылкой спокойно наблюдал за происходившим. Темный господин все качал и качал рукой, по-видимому, оценивая все обстоятельства дела. А Аня? Аня стояла в полном ужасе и бессилии перед своим судьей и палачом. Она ждала чего-то ужасного, чего даже придумать нельзя. Всем своим видом она напоминала приговоренного к обезглавливанию на плахе, который безо всякой надежды ждет запоздалого взмаха топора.

Наконец темный господин, видимо взвесивший все «за» и «против», вернул папку Рыжему, развернулся, не говоря ни слова, и величественным шагом удалился во Тьму, которая поглотила его так же бесшумно, как и породила. Тьма отступила вглубь коридора и рассеялась, оставив после себя облачко темного дыма.

Рыжий подошел к стойке, за которой уже сидела и что-то писала Училка, словно ничего и не было, положил Анину папку поверх стопки таких же безликих папок-судеб и направился к Ане.

– Цену уплачено! – сказал он Ане голосом человека, выполнившего свою работу и получившего за нее достойную оплату.

Затем он залез в карман плаща и извлек оттуда какое-то колечко.

– Это тебе подарок, – с этими словами Рыжий взял левую руку Ани и надел на безымянный палец кольцо. Аня совсем не сопротивлялась, пребывая в каком-то гипнотическом состоянии, как кролик перед удавом. И лишь взглянула на подарок. Это было колечко, подаренное ей мамой ко дню двадцатилетия. То колечко, которое она зачем-то одела в ту злополучную ночь.

– Носить его тебе до скончания дней. Свидимся.

Рыжий щелкнул пальцами и Аня погрузилась в полный мрак и беззвучие.

Рваными обрывками бумаги сознание начало возвращаться к Ане. Вместе с сознанием к Ане пожаловала жуткая боль. Безумно болела голова, так и норовя взорваться в любой момент. Дико шумело в ушах. Глаз было не открыть. В горле было что-то, что вызывало сильный дискомфорт. Видимо трахеостомическая трубка. Болела грудь. Безумно болела и жгла спина, словно бы Аня лежала на раскаленных гвоздях. Болел живот, особенно внизу. Очень болели пальцы левой руки, в особенности безымянный. А ног Аня совсем не чувствовала, будто бы их не было.

Появившийся слух, все еще слабый, сквозь шум в ушах стал улавливать чей-то негромкий разговор.

– … а ему-то за что все это? Едва успел с ней тут разобраться, с врачами решить да лекарства накупить, как тут же жена.

– А что жена?

– А что? А ничего! Умерла жена. Сердце разорвалось от горя. Не вынесла она того, что дочь ей учудила. Как узнала, что ее полоумная с моста сиганула, так сразу сюда с мужем прилетела. Поначалу еще ничего, молодцом держалась. Все с мужем к ней рвались, к этой очумелой. Их-то, само собой, к ней не пустили, тяжелая. Пока муж с Михалычем говорил, она в коридорчике тихонько обмякла и на пол опустилась. Кинулись не сразу, не до нее. А как кинулись – уже поздно. Качали, качали, а все без толку. Вчера схоронил.

– Ишь ты, как оно бывает!

– Ага.

– А чего рука то у нее по локоть в гипсе?

– А то ты не видела?! У нее ж, когда со скорой на каталке катили, палец чуть ли не оторванным болтался. Я приметила. На одной коже висел. Говорят, кольцом ударилась, когда падала. Вот то кольцо ей палец и срезало.

– А колечко то на ней было?

– Не, не было. Может выпало по дороге, может там, в реке осталось.

– А бойцы со скоряка умыкнуть не могли?

– А черт их зна…

Сознание вновь покинуло Аню, так и не дав ей дослушать разговор каких-то двух неизвестных ей женщин. И Аня опять погрузилась во мрак и беззвучие, туда, где нет ни боли, ни печали, ни мрачных дум, ни надежд. И где нет, собственно, ее самой.

***

Смена подходила к концу. Усталый врач тяжелой, шаркающей тапочками походкой, вышел из большой платы с несколькими койками, отгороженными друг от друга наспех сооруженными ширмами. Он тихонько закрыл за собой дверь с вывеской «Интенсивная терапия», оставив за закрытой дверью тревожные писки мониторов, стоны больных и еще один трудный день обычного врача-реаниматолога. А там, за дверью, остались те, кто все еще не терял надежды на спасение, отчаянно борясь со смертью, и те, кто, утратив все силы, готовились покинуть этот мир.

В коридоре его ждала медсестра с какими-то бумагами в руках. Опять придется заполнять все эти формы, бланки и прочую совсем не врачебную ерунду.

– Вот ведь как бывает, Любушка, – врач тихонько начал разговор с медсестрой, – мы, вроде, провели большую работу, можно сказать, с того света вытащили.

– Да вы вытащили, Михал Михалыч! – перебила его медсестра.

– Все мы вытащили. То, что она жить будет – факт. Стабильна, хоть все еще и тяжелая. Но как жить? Инвалидное кресло и болеутоляющие ей до конца жизни обеспечены. Детей иметь не сможет. Да еще в добавок с матерью такое приключилось, словно кара небесная. Вот нужна ли ей такая жизнь? Уж не лучше ли было…

– Да Господь с вами, Михал Михалыч! Что вы такое говорите?! – прервала его медсестра. – Не мы-то с вами ее с моста столкнули. Мы же... вы же такую работу проделали! Вы жизнь ей подарили! А уж какая она у нее дальше будет – не нам решать, чай, люди обычные, не небожители.

– Вот сколько работаю, Любушка, а все не перестаю удивляться превратностям судьбы. Всякое повидал. А все никак не привыкну. Заматереть, что ль, никак не могу?

– Мягкий вы человек, Михал Михалыч! – ласково сказала медсестра. – Вы им частичку души своей широкой отдаете, жизнью делитесь. Так вот раздадите себя полностью, а самому ничего не останется. Бросьте вы эти думы! Отдохнуть вам надо.

– Да, отдохнуть… – устало ответил врач.

– А насчет этой попрыгуньи вы не переживайте. Все, что можно было сделать – уже сделано на славу. А дальше… Дальше ее черед по жизни идти.

Врач устало кивнул. А медсестра, сама того от себя не ожидая, вдруг сказала:

– Фея ночной реки…

И они оба неспешным шагом пошли прочь от двери с табличкой «Интенсивная терапия».

__________

Примечания:

*патан (сленг.) – патологическая анатомия, научно–прикладная дисциплина, изучающая патологические процессы и болезни.

**скоряк (жарг.) – скорая помощь.

***кювез – приспособление с автоматической подачей кислорода и с поддержанием оптимальной температуры, в который помещают недоношенного или заболевшего новорожденного.

Электрик от Бога

На окраине города, в общем-то, не такого большого, чтобы считаться мегаполисом, но и не такого маленького, чтобы быть селом, поселился один мужичок. Там, на окраине, все еще стояли небольшие домики, тихонько бытовавшие в тени замков нуворишей, небольшие огородики, домашняя скотинка и прочие милые прелести, совсем не присущие суетливому городу. И, как водится в местах не суетных, все не суетные жители в округе прекрасно знали друг о друге почти все. Не то, что город со своими людскими муравейниками, где соседи, прожив полвека напротив, друг дружку в лицо не знают.

Мужичок тот домик небольшой прикупил. Справный, небольшой домик с огородиком. Лет пяток назад прикупил и переехал туда с семьей. Хороший мужичок. И семья хорошая. Шрам у мужичка был, через все лицо змеей вился…

Нет. Пожалуй, начнем не с этого.

Еще один апрельский день, стартовавший истошным ревом будильника на последнем издыхании, близился к завершению. Простые работяги, золотыми руками рождавшие такие нужные вещи для всего народа, потихоньку заканчивали свои дела. Производство готовилось к отдыху.

С самого утра, примчав на работу, на удивление без перегара и опоздания, славный труженик, электрик Анатолий Петрович, быстро сменил привычный «прикид» обычного гражданина на одеяние трудового героя.

Классик писал: «Бесконечно можно смотреть на три вещи: горящий огонь, бегущую воду и на то, как работает другой человек». Поскольку в цеху сегодня ничего не горело и не текло, Петрович с самого утра принялся с интересом наблюдать за трудовым подвигом своих коллег. К объектам же своего труда Петрович предпочитал приступать после обстоятельного обдумывания. Ведь электричество – штука обстоятельная и заниматься им нужно только по обстоятельствам, то есть когда припечет. А чтобы никто, в особенности начальник цеха, не мешал суровым думам об обстоятельном, Петрович всегда носил с собой моток проводов, перекинутый через плечо. На любой вопрос о пути и цели следования, Петрович смело отвечал: «Я это сейчас там…». В пылу производственного подвига никто не разбирался, что такое «это», где оно и когда случится это «сейчас».

Начальника цеха на горизонте не было, и Петрович, поскрипывая стулом, безнаказанно искрил мозгами, наслаждаясь сказочным зрелищем чужой деятельности.

День был просто прекрасен! Во-первых, это была пятница, что само по себе уже праздник. Во-вторых, получка, нет так давно любезно выданная Гавриловной, все еще оттопыривала карман, открывая широкие перспективы на выходные. И, в-третьих, сегодня, в этот знаменательный день, праздновал свой день рождения наладчик Пяткин. Трудовой коллектив был прекрасно осведомлен об этом памятном событии и уже с самого утра готовился к поздравлениям. Чего нельзя было сказать о Пяткине.

С самого утра Пяткина поразила коварная болезнь, названия которой медицина пока не придумала, а смекалистый народ окрестил «жаба». Пяткин удумал совершить непозволительный поступок: утаить радость своего рождения от трудового коллектива. Трудовой коллектив из того самого смекалистого народа прекрасно знал, как бороться с этой хворью. И Пяткин, доставая свою новую, едва ли не недельной давности робу из ведра с мазутом, горько сожалел о задуманном.

Излечившись от коварной хвори, Пяткин пулей мотнулся мимо проходной за «сидором» и принялся кропотливо организовывать скромный банкет, грозивший скрасить конец трудового дня обычных работяг. Местом проведения банкета была выбрана коморка в углу цеха, которая, казалось бы, для этого специально задумывалась. Все, что происходило в этом маленьком помещении, было надежно скрыто от посторонних глаз «потустороннего» начальства.

Трудовой день подошел к концу и все, включая Петровича, устремились к праздничному столу, норовя занять место поближе к источнику пищи. Да будет праздник!

Где-то посередине празднества, когда селедка уже была съедена, а тарелка с бутербродами грозилась обнажить дно, в цеху раздался «потусторонний» крик начальника цеха. Раскатываясь эхом по просторному помещению, голос начальника сильно походил на грозный глас Сатаны из самих глубин ада.

– Петрович! Петро-ооович, твою мать!

Петрович, понимая всю серьезность положения, быстро опрокинул стопарь, протолкнув его шпротиной, и тяжело вздохнул. Как заправский танцор с цветком в зубах, Петрович метнул в рот массивную ветку укропа и бодрым, слегка сбивающимся шагом, устремился к трудовым свершениям на благо человечества.

– Да ты, …………, опять синий, Петрович! – справедливо заметил начальник цеха.

Петрович, открыто выступавший против расизма, тут же выдвинул протест против цветовой дифференциации людей. Увы, протест принят не был.

– Ты мне что две недели назад обещал, паршивец эдакий?! – продолжал чихвостить начальник цеха. – Правильно! Разобраться со щитком!

– Так я того, этого… – принялся оправдываться Петрович.

– А вчера на складе готовой продукции пропал свет. По твоей милости, балбес искрометный! Понимаешь?

– А я-то к свету при чем? – непонимающе ответил Петрович.

– Не понимаешь? Ты вообще что-то понимаешь?! Щиток… свет… – медленно, едва ли не на пальцах стал объяснять разгневанный начальник цеха, – ты же, гад проспиртованный, его еще две недели назад грозился сделать!

– Так я и сделал! – возразил Петрович, вспоминая, как он давеча самоотверженно ковырялся в этом лабиринте проводов.

– Да ладно?! Ты, верно, запамятовал, забулдыга подворотний?! Так я тебе напомню, что ты тогда сказал, накрутив черта лысого в щитке. Ты, как ты выразился: «принял экстренные меры по временному восстановлению энергоснабжения производства из материалов, имевшихся в наличии». Так вот, твое «временное восстановление» накрылось медным тазом, не выдержав проверку временем.

Начальнику цеха очень запомнилась фраза Петровича. Не столько своей содержательностью, сколь тем, что рождена она была именно из уст электрика, человека, измученного невыносимыми условиями бытия.

– Так я того…

– Короче, Петрович, резво шуруй и восстанови мне свет на складе. И не временно, а так, чтобы твои внуки увидели! Иначе я тебя уволю к чертям собачьим и уже уволенного повешу посреди цеха на этом твоем мотке проводов. Будешь болтаться в назидание преемникам!

Перспектива быть уволенным, пугавшая Петровича даже больше, чем суд Линча, придала усталому электрику жизненных сил и Петрович, прихватив ящик с пыльными инструментами, отправился сражаться со злополучным щитком. Начальник цеха уже давно грозился уволить нерадивого электрика, но замены ему так и не мог найти. Толковые парни не очень обольщались той зарплатой, что сулил им коварный скупердяй. А менять Петровича на «Петровича» – гиблое дело. Уж лучше то зло, с которым ты хоть как-то знаком.

По дороге, заскочив на склад, Петрович воочию убедился в абсолютном отсутствии света. Склад был погружен в зловещую тьму, изредка озаряемую фонариком сторожа. Более того, света не было даже в коридоре, где, собственно, и размещался злополучный щиток. А путь доблестному воину с электрическими неполадками преграждали какие-то ящики и прочий хлам, которые, как на зло, свалили здесь грузчики-лиходеи. Водрузив модный фонарь на голову, Петрович смело двинулся вперед, к месту трудовой славы.

Спотыкаясь и матерясь по пути, Петрович наконец-то добрался до искомого объекта обстоятельного труда. Да, давненько они не виделись! В том, что торчало из стены, сложно было узнать щиток. Конструкция из висящих макаронами проводов и искрящих соединений, в темноте коридора больше напоминала убранство новогодней елки, чем электрический щиток. И с этими «временными мерами» двухнедельной давности что-то надо было делать.

Решение было принято мгновенно: поменять двухнедельные конструкции на сегодняшние, не утрачивая концепции «временности». Петрович давно себе грозился перебрать к чертовой матери этот щиток. И не только его. Но чертова мать, видимо занятая иными заботами, не давала своего согласия на упорядочивание хаотичного движения электронов. И, тем более, сегодня, вечером, в пятницу. Крутить электрику до полуночи в преддверии выходных было грехом, похлеще чем копать компостную яму в разгар Шабата для махрового хасида.

Было бы совсем неплохо обесточить щиток. Во всяком случае, того требовали нормы ТБ, с которыми Петрович был хорошо знаком. Но чтобы это сделать, нужно было пробраться дальше, по темному и захламленному коридору. А, по подсчетам Петровича, времени до конца последнего пузыря практически не оставалось. И он, славный электрик и верный товарищ в сплоченном трудовом коллективе, рисковал остаться у пустого корыта, выполняя требования этого самого ТБ. Совершенно недопустимо!

Самоотверженно зарывшись в искрящих проводах, Петрович начал колдовать. И первое заклинание удалось ему на славу: в коридоре появился свет. «Верной дорогой идете, товарищи!» – подбодрил себя Петрович и продолжил дальше.

– Ты бы щиток обесточил, Макклауд! – послышался голос начальника цеха, стоявшего неподалеку в уже озаренном коридоре.

– Да все путем, ща будет… – бравурно ответил Петрович, пытаясь разжевать ветку укропа, по жесткости ничем не уступавшую верблюжьей колючке.

Каждый настоящий электрик хоть раз в своей жизни должен за руку поздороваться с током. А Петрович был самым, что ни на есть, настоящим. И моменты этих крепких рукопожатий вспоминал без особой радости, памятуя о том, что ручканье с электричеством ничего хорошего не несет для человека из плоти и крови. Но, хвала небесам, все обходилось легким испугом и испорченными штанами. Однако не сегодня…

Дурной глаз начальника цеха сыграл-таки свою злополучную роль. Высунув язык для большей сосредоточенности, Петрович смело копался во внутренностях щитка. И конец работе вроде уже был виден. Но тут… Петрович внезапно ощутил хорошо знакомый и весьма не долгожданный прилив энергии по телу. Приняв асану, доселе неизвестную йоге, Петрович с прикушенным языком и выпученными глазами застыл подле щитка, помигивая фонариком на многострадальной башке.

Начальник цеха, лицезревший весь этот театр абсурда, быстро схватил попавшийся под руку дрын и наотмашь, что было дури, лупанул Петровича, воплотив еще одну заветную мечту этим пятничным вечером. Петрович, как подкошенный, рухнул на пол, не выпуская искусанного языка из зубов.

Для Петровича же события развивались несколько по другому сценарию. После первого удара судьбы, Петрович ощутил второй, куда крепче первого. Его, словно бильярдный шарик, гонимый кием, что-то пнуло под зад. Да так, что он, с прикушенным языком и фонарем на голове, будто супергерой со стрингами поверх лосин, лихо устремился вверх, рассекая по пути облака и грозясь протаранить небесную твердь. Петрович даже не понял, как оказался в длинном светлом коридоре, вроде того, что был в заводоуправлении.

В нескольких шагах от него была большая стойка, вроде той, что выбили себе «продаванцы» из отдела продаж. Им, видите ли, клиентов надо обслуживать! А то, что славный электрик до сих пор ходит неприкаянным, без своего кабинета и кожаного кресла, их не интересовало. Хапуги!

Возле стойки стоял какой-то рыжий гражданин, по виду очень напоминавший автослесаря Могорыча. Могорыч был чрезвычайно творческим человеком и мастером с поистине золотыми руками. И, как любой творческий человек, Могорыч чудил не по-детски. Он мог смело прийти в гараж после недельного запоя, совершенно не озаботившись несанкционированным прогулом и отчаянно «забив» на свою гигиену. Но золотые руки Могорыча удерживали завгара от необдуманного поступка. В пылу творческого порыва Могорыч смело мог поставить на колеса то, что уже лет пять, как было списано завгаром на металлолом. Неопрятный внешний вид и специфический запах гражданина у стойки совершенно не смутил Петровича, лишь придав большую схожесть с уже знакомым персонажем. Чтобы не путаться, Петрович сразу окрестил стоявшего Рыжим. В его жизни и одного Могорыча было с лихвой.

– Ты бы язык отпустил, – спокойно сказал Петровичу Рыжий.

Петрович разжал зубы и израненный язык, как побитая собака, уполз глубоко в рот.

– А ты, как я погляжу, не из тех, кто опасностей боится. Смелый. Не каждый смертный решится крутить электрику под напряжением. Ты случаем машину не водишь?

Петрович покачал головой из стороны в сторону. Израненный язык мстил Петровичу адской болью и наотрез отказывался произносить слова.

– Жаль. Было бы забавно посмотреть на «мистера-тормоза придумали трусы»… – задумчиво продолжал Рыжий. – У тебя с техникой безопасности как? Ты ее вообще учил?

Петрович одобрительно хрюкнул.

– А чего тогда щиток не обесточил? – укоризненно спрашивал Рыжий.

Петрович лишь виновато пожал плечами.

– Ладно, смертничек, сейчас дождемся вердикта сверху, а там будем решать, куда тебя затулить, – вяло сказал Рыжий и, указывая на гражданку, что сидела за стойкой, добавил: – как только матушка соизволит выдать нам предписание по твою душу, – и Рыжий картинно поклонился гражданке за стойкой.

Гражданка за стойкой своей важностью и бюрократической выправкой очень напоминала Петровичу их кассиршу, Раису Гавриловну. Дважды в месяц Гавриловна становилась едва ли не самым главным человеком на производстве. Ну, пожалуй, вторым после главного инженера. В день аванса и день получки. В эти дни Гавриловна шла на работу с высоко поднятой головой, предвкушая сладостную власть над простыми работягами, дармоедами и даже начальником цеха. Гавриловна смело могла захлопнуть окошко кассы перед самым носом очередного просящего, чтобы пару часов погонять чаи в бухгалтерии. И спорить с ней было совершенно бесполезно! Даже опасно. Можно было смело отправиться в конец очереди, к тем, чьи «зарплатные ведомости пока отсутствовали». Ни шоколадок, ни цветов Гавриловна не принимала, оставаясь стойкой к попыткам подкупа должностного лица, что еще больше поднимало ее авторитет в глазах трудящихся. Вот Кассирша, как она есть!

Кассирша что-то усердно писала за стойкой, не обращая внимания на Рыжего и Петровича, ожидавших от нее чего-то.

Чего ждал Рыжий, он, по-видимому, знал, только не говорил. А вот чего парился Петрович, он понять никак не мог. Как и того, куда он попал и что ему за это будет.

В минуты томительного ожидания к стойке подошел какой-то паренек, одетый во все светлое. Он и сам был светлым. Соломенные волосы модной прической ниспадали ему на плечи, сливаясь своей светлостью с таким же светлым одеянием. Паренек в светлом выглядел, как маляр, только что закончивший белить потолок. Только, в отличие от маляра, пахло от паренька не побелкой и краской, а чем-то очень-очень приятным.

– Воспитываешь? – спросил он у Рыжего.

Рыжий ленно кивнул головой.

– И как? – не унимался Маляр.

– Хочь, тебе дам на воспитание? – отрезал Рыжий.

– Спасибо, у меня своих орлов хватает! – ответил Маляр и принялся с интересом наблюдать за тем, что будет происходить далее.

Время тянулось бесконечно долго. Петрович уже попрощался со своей последней электричкой, прекрасно понимая, что уже к этому времени боекомплект весь, до капли, был отстрелян и прямо сейчас не вяжущего лыка Пяткина боевые товарищи торжественно проносят через проходную. Перспектив вскочить в последний вагон не было никаких.

– Слышь, Толян, ты бы дышал через раз и не в мою сторону, – пренебрежительно сказал Рыжий, – мне еще работать, знаешь ли.

Петрович втянул голову и стал выдыхать себе в робу, наполняя внутренности рабочей одежды дивными ароматами укропа, не переваренной шпротины и огненного зелья.

Наконец Кассирша протянула какую-то бумажку Рыжему, обозвав ее строгим голосом «предписанием».

Рыжий лениво взял бумагу из рук Кассирши, мельком бросил на нее взгляд и удивленно сказал Петровичу:

– А ты везучий!

Петрович так и не понял, в чем состояло его везение, потому что тут же обнаружил себя на больничной койке. Очень болел язык и большой палец на руке.

Следующим утром с перебинтованным пальцем и заштопанным, распухшим донельзя языком, Петрович был торжественно отправлен домой, как пациент, не представляющий никакого интереса для больницы.

Тем же вечером дома, лежа на продавленном диване, Петрович был погружен в тяжкие думы. То, что его долбануло током, он прекрасно понимал. Не впервой. Но вот что это такое было после? Что-то подобное с ним пару раз случалось в жизни, когда он имел неосторожность «зажечь огни» с Могорычом. Неделя беспробудного запоя у Петровича обычно венчалась задорно скачущими медведиками, нарисованными на обоях, бубнящими чертями, нагло растаскивавшими остатки закуси и манящими русалками, бередившими животные инстинкты еще о-го-го мужика. Из всего этого Петрович заключил, что с ним стался глюк и он отловил галюны на почве крайней усталости и нестерпимых побоев электротоком.

В перерывах между думами незадачливый электрик пытался носом выкурить сигарету. Из-за того, что язык, ополчившийся на коварство хозяина, нарочито не вмещался в рот и нахально выпирал, сомкнуть губы вокруг курева не представлялось возможным.

К концу второго дня к еще безмолвному Петровичу пожаловал сам начальник цеха. Начальник цеха культурно подивился необычному виду своего сотрудника, в душе наверняка не раз взоржав как сивый мерин. Заботливый руководитель торжественно объявил, что Петрович своим героическим поступком заслужил неделю больничного. И клятвенно пообещал отпуск летом, если его любимый электрик подпишет акт о поражении электротоком за пределами завода. Отпуска летом у Петровича не было очень давно, и он любезно согласился подписать коварную бумагу, одобрительно икнув при этом.

А третьего дня Петровича ждал визит его трудовых товарищей. Они завалились к нему в крохотную однушку шумной ватагой во главе с уже вышедшим из комы Пяткиным. Вот уж кто не стал лукавить, так это верные товарищи, всегда готовые подставить плечо помощи своему соратнику по труду. Вволю нахохотавшись и настебавшись, парни стали поздравлять Петровича со вторым днем рождения. А уж если такая оказия приключилась? Да, законы трудового коллектива надо чтить! И не важно, первый это день рождения или двадцать пятый. Благо дело, арсенал парни прихватили с собой, избавив Петровича от необходимости на пальцах изъясняться в ближайшем магазинчике. Хорошо, хоть Могорыч был настолько занят очередными поисками истины, что проведать Петровича никак не мог. Иначе больничный электрика автоматически продлился бы еще на пару недель.

Спустя неделю бодрый и радостный Петрович наконец приступил к своим служебным обязанностям. Ноготь на большом пальце причудливо цвел разными красками, а язык, уже примирившийся с хозяином, болел все меньше и меньше. Жизнь налаживалась.

Тот злополучный щиток Петрович все-таки сделал. Сделал на славу, насколько велела ему профессиональная сноровка, как того требовал начальника цеха и насколько позволяла чертова мать. К несчастью, щиток был не единственным объектом на производстве, требовавшим руки мастера с уже отцветавшим и отваливающимся ногтем большого пальца.

Не прошло и месяца после инцидента, как вновь случилась неприятность. В очередной раз погасли фонари, освещавшие небольшую аллейку перед заводоуправлением. Плевое дело. Петрович знал о проблеме, потому что проблема с завидной регулярностью напоминала о себе. Все дело было в контактной группе щитка, находившейся в здании завода. В отличие от «новогоднего», складского, щиток наружного освещения был вполне приличным на вид. Но уж очень старым! Менять «кишки» никто не собирался, и проблема решалась пресловутыми «временными мерами». Проблема наружного освещения перед руководством стояла на последнем месте, сразу после кабинета и кожаного кресла Петровича, поэтому финансировать облагораживание щитка никто не торопился.

Да и хрен бы с тем светом, если бы не главный инженер, не в добрый час решивший прогуляться по аллейке в темное время суток. Гордо дефилируя по своим владениям, грозный помещик впотьмах перецепился через какой-то дрын и растянулся, вымазав свой дорогущий костюм и порвав брюки.

Об этом досадном событии тут же узнал весь завод, включая Петровича. Главный инженер был человеком, не особо стеснявшимся в выражениях. А уж выражаться он мог красочно и долго. Матерный слог главного инженера, не уступавший певучестью пушкинским творениям, животворящим ручьем изливался на весь завод, вгоняя в краску молодых практиканток и вызывая неподдельную зависть у старожилов.

Прослушав вкратце изложенную альтернативную биографию и узнав о ближайших перспективах из уст раздосадованного главного инженера, Петрович принялся устранять неполадку. На удивление, щиток был исправен, о чем свидетельствовал яркий огонек тестера в руках электрика. И без того непростое дело усложнялось на глазах. Еще бы! Пятница! Вечер! И Петрович навеселе. События норовили повториться…

Единственным местом где, возможно, таилась проблема, был большой железный короб, присобаченный к первому от заводоуправления фонарю. Залезть в него можно было сквозь небольшие железные дверцы внизу, став по-собачьи и извернувшись дугой. За эту удачную конструкцию Петрович не единожды возблагодарил ее создателя, отводя тому отдельный котел в аду. Но делать было нечего, надо было устранять.

Оставив робу в помещении, чтобы не измазать и нацепив на голову фонарь, Петрович ринулся в бой, приняв весьма неоднозначную позу. И ведь, как на беду, тестер остался в робе. Не бежать же за ним, не так ли?

Беда не приходит одна…

Гороховая каша, съеденная Петровичем в обед, была на редкость вкусна. Но, видимо, что-то в рецепте не очень сочеталось с организмом электрика. Это «несочетание» буквально через час дало о себе знать загадочными бурлениями в животе и вполне конкретными позывами. Опасную симптоматику Петрович, как ему показалось, успешно подавил пятью стопарями «Пшеничной». Но ему показалось. Естество остро дало о себе знать, как только Петрович подле ящика принял позу, не очень-то приличную для приличной женщины и категорично неприемлемую для нормального мужика. Променад в заводоуправление и обратно грозила перерасти в сущую катастрофу перед лицом высокого начальства.

Особую пикантность позе придавали штаны, весьма неплотно державшиеся на иссушенном торсе электрика. Так и не найдя на чем держаться, штаны аккуратно сползли, обнажив волосатый зад Петровича взору главного инженера, стоявшего сразу за ним.

Каждый электрик знает, как в критических ситуациях обойтись без тестера. Петрович, будучи настоящим электриком в критической ситуации, принял волевое решение аккуратно потрогать пальцем соединение. Быстро так, вскользь. Если тяпнет – значит ток есть.

Но за палец Петровича никто не тяпнул. А это означало, что проблема таилась в кабеле, идущем к наружному освещению. И это автоматически означало, что решение такой масштабной проблемы точно откладывается на неопределенный срок. Ну, хотя бы до понедельника. На радостях, Петрович встрепенулся и лихо мотнул головой вверх, со всего маху приехав плешью во что-то железное и твердое, напоминавшее контакт. И Петровича ТЯПНУЛО.

Позабыв о пикантности позы, о высоком начальстве, о природных позывах и обо всем мирском, Петрович устремился в небеса. В это раз пендель был очень хорош!

Возле стойки Петровича уже ожидал совсем не добрый Рыжий в компании двоих светлых мужичков. На этот раз компанию Рыжему составил Маляр и еще один долговязый паренек. Высокий и худой, на тоненьких ножках, с пышными, кучерявыми волосами почти белого цвета, торчавшими в разные стороны, паренек очень смахивал на одуванчик.

Завидев знакомое лицо, Петрович воодушевился и на свою беду выпалил:

– О, снова галюн!

Рыжий, по-видимому, не очень согласный с такой трактовкой, незамедлительно отписал Петровичу смачную плюху. Версия о галлюцинациях тут же была отвергнута Петровичем, как несостоятельная.

– Не ждал я столь скорого свидания! – начал Рыжий. – И месяца не прошло. Но на собственную жизнь у тебя, как я погляжу, другие планы.

– Не понял, – с наивным непониманием ответил Петрович.

– А чего ты не понял, угорь электрический? То, что тебя током побило? Или то, что ты – хронический идиот?

– Как током? – продолжая тупить, возражал Петрович. – Линия то обесточена была? Я же пальцем ее пробовал!

– Ты бы еще …

– Молчать! – тут же прервала Рыжего Кассирша, доселе тихо писавшая что-то.

– … детородным органом попробовал! – повинуясь требованию ее величества бюрократии, перефразировал Рыжий. – Или ты думаешь, тебя в башку Амур стрелой долбанул?!

Твою дивизию! Неужели он, опытный электрик, опять дал маху?!

– Раз уж каску не носишь, хоть бы шапочку-вонючку свою одел! – продолжал Рыжий.

У Петровича действительно была вязаная шапочка, которая уже давно валялась в ящике электрика среди пыльных инструментов. Петрович надевал ее неохотно. Шапка неприятно кусала досадную плешь электрика и вызывала дикое чесание головы.

Подле Рыжего стояли и мило улыбались Маляр с Одуванчиком, предвкушая, видимо, дальнейшие повороты на редкость интеллектуального диалога.

– Вот ты, блин, покосившаяся вершина эволюции, вот почему ты тестер с собой не прихватил? – продолжал уличать Петровича в недочетах Рыжий.

– Так он того, в заводе был… – смело ответил Петрович, наивно полагая, что его ответа достаточно для оправдания.

– А с собой прихватить – не судьба? Это ж не ящик пива, неандерталец хренов!

Ну, ящик пива Петрович бы точно не оставил!

– Я его… того… забыл… – промямлил Петрович.

– Я тебе этот тестер в задницу воткну! – не унимался Рыжий. – Всегда под рукой будет. Тем более что руки у тебя оттуда же растут! Или лучше лом! Память здорово тренирует, склеротик!

– Не надо! – виновато ответил Петрович, понимая, что лом в заднем проходе ему по жизни понадобится меньше, чем тестер.

– Кстати, искрометный мой, – Рыжий разулыбался, предвкушая, видимо, какую-то пакость, – тебе твоя задница знатный сюрприз подготовила.

Маляр и Одуванчик, стоявшие рядом, расхохотались. Они, гады, наверняка знали, какой это такой сюрприз ждал беднягу Петровича! Лишь Петровичу было совсем не весело. Почему-то живо представлялся ржавый лом, которым дворник отбивал зимой наледь со ступенек. И виделся этот самый лом совсем не в руках у дворника!

– Так ведь напряжения-то… – продолжая не верить в свою досадную оплошность и ища ответа, предполагал Петрович, – не было его. Я же пробовал.

– Да ты, как я погляжу, совсем дурачок! – как теплое пиво, тут же вспенился Рыжий. – Напряжение-то! Пробовал! С какого лешего ты вдруг решил, что напряжения нет? Чердаком проверил? Долбануло? Если техника безопасности тебе уже не указчик – мозгами хоть воспользуйся! Тебя же, остолопа, в технаре учили! Думать учили, прежде чем свою бестолковку совать куда ни попадя!

– Ну да. У меня и допуски есть, – оправдывался Петрович.

– Да я б тебе, падлюка, к батарейке допуск бы не давал!

– Так ведь не было же!

– Ты мне, гад, поспорь еще тут! Я тебе, полупроводнику, высоковольтную линию к котлу проведу!

Петрович решил прекратить бесполезный спор. Тем более что оправдательных аргументов у него, к сожалению, не было.

– Слушай, ну почему именно мне такие сказочные до.., персонажи достаются?! – взмолился Рыжий, обращаясь уже к Кассирше. – Вот чего не им, довольным мордам? – и Рыжий показал в сторону Одуванчика и Маляра, стоявших с откровенно довольными физиономиями.

Кассирша вместо ответа вручила Рыжему какую-то бумажку.

Рыжий глянул на бумажку и сквозь зубы прошипел что-то нецензурное.

– Пошел вон! – рявкнул он Петровичу. – В ближайшие двадцать лет я тебя видеть не хочу!

Рыжий щелкнул пальцами, и Петрович мигом оказался… на больничной койке.

Дико болела башка. Еще бы! На многострадальной плеши электрика, и без того не изобиловавшей растительностью, образовался шикарный шрам, как напоминание о славных подвигах мастера своего дела.

Но головная боль была лишь малой толикой того безутешного горя, что посетило Петровича, разделив его вполне размеренную жизнь на «до» и «после». Об этом удивительном по смелости событии Петровичу поведал Пяткин, пришедший в больницу проведать невинно пострадавшего электрика.

Да! Это событие войдет в анналы истории славных будней завода! О нем уже судачили все, кто имел язык и уши. Этот подвиг грозил стать притчей во языцех, быстро выпорхнув за пределы производства.

Никто! Никто из смертных, кроме нахальных голубей и годовалого внука, не смел так беспардонно обгадить главного инженера, в буквальном смысле этого слова! Когда Петрович, стоя в позе Сфинкса, пытался понять истинную суть тьмы, он попутно боролся с абсолютно естественными, но крайне несвоевременными позывами организма. И лишь невероятная сила воли Анатолия Петровича сдерживала негативное развитие ситуации. Как оказалось, сила тока куда мощнее силы воли. Как только святой Ампер захватил власть над телом незадачливого электрика, все его естество, до капли, с ураганной силой выстрелило наружу, уже не будучи сдерживаемым ничем. В лучших традициях черного юмора, выстрел пришелся как раз в того, кто на свою беду стоял сразу за Петровичем. Главный инженер, совсем не подозревавший о надвигающейся опасности, был обстрелян прямой наводкой уже безвольным орудием в руках коварного тока.

Пяткин умел здорово рассказать! Он смаковал каждый момент, то прерываясь на смех, то делая театральные паузы. Он мастерски обыгрывал каждый момент того, что было «до» и что стряслось «после». А Петрович? Бедняга краснел и бледнел по ходу рассказа, меняя цвета, как хамелеон, стонал и плакал… Такого конфуза в жизни Петровича еще не было! Петрович думал о том, как он, местами приличный человек, станет смотреть людям в глаза. Он с ужасом представлял, что с ним будет дальше. Даже повешенье посреди цеха казалось ему величайшей милостью!

Но судьба была благосклонна к Петровичу. За ту неделю, что он провел в больнице, его никто не четвертовал, не сжег и не расчленил тупым ножом. Даже больше! Его еще никогда так тепло не встречали на заводе! Теперь он был не просто Петровичем. Он стал «Артиллеристом» и «Ворошиловским стрелком»! Авторитет обычного электрика в глазах сотрудников возвысился до небес. Даже начальник цеха какое-то время был весьма почтителен с Петровичем, ехидно улыбаясь и издавая ртом в сторонку неоднозначные звуки. А главный инженер с того момента предпочитал не приближаться к Петровичу ближе чем на пять метров.

Теперь Петрович твердо решил приобрести две вещи: ремень и головной убор. И вскоре на его сухом торсе красовался кожаный ремень с блестящей бляхой, а голову украшала модная шапочка с надписью «Superman».

Серые будни рабочего человека вновь поглотили все буйство красок жизни, измазав все яркие оттенки памятных воспоминаний своей серостью. Унылая жизнь текла своим чередом, изредка прерывая свою унылость в дни авансов, получек и чьих-то дней рождения.

А вечерами… вечерами, после парочки заслуженных стопарей, Петрович курил, лежа на продавленном диване, и вслушивался в голоса многоквартирного дома. Дома ведь тоже умеют говорить, не так ли?

Дом Петровича, со всеми его квартирами, подъездами, двором и трансформаторной будкой был чрезвычайно многоголосым. Двор голосил воющей сигнализацией какого-то авто, владелец которого еще не ловил кирпич в лобовое, криками мальчишек, гонявших ошалевшего кота, суровой руганью мужиков и истеричными криками их прекрасных половинок. Из подъезда доносилось чахоточное кашлянье соседа, вышедшего проветрить засмоленные легкие. Сверху дом топтался пудовыми тапочками с железными набойками. Справа назойливо бубнил телевизор, включенный на полную громкость практически глухой и от того еще более вредной Клавдией Ивановной. А снизу… Снизу едва слышно доносился задорный детский смех и чье-то женское: «Сейчас поймаю!».

В жизни Петровича тоже были такие голоса. И женский: ласковый, нежный и любящий. И детский. Младенческий плач, сводивший с ума и днем, и ночью. Первое, выдавливающее слезу даже с самого сурового мужика, слово: «Папа». И ночные скандалы, слезы и мольбы: «Толя, не пей!». Все это было… И как-то в одночасье стихло с последним стуком дверью. С годами голоса минувших дней стихали, перемешиваясь с однотонным гулом рутинного бытия. Петрович уже едва мог вспомнить те интонации, те оттенки и переливы, что когда-то звучали в унисон с его порхающей душой. Все когда-нибудь проходит: и радость, и боль, и разочарованье… Когда-нибудь, в самый неподходящий момент, вот так вот хлопнув дверью перед самым носом, уйдет жизнь. Уйдет, так и не дав сделать самого главного, самого важного, самого-самого, что сделать следовало в первую очередь.

Внезапно телевизор справа затих, сменившись старушечьими причитаниями, вскорости переросшими в брань скрипучим, старушечьим голосом.

– Да ты ж ирод окаянный, сто чертей тебе в зад!

«По мою душу» – быстро смекнул Петрович и, нырнув в тапочки, выскочил в подъезд в продранных труселях и майке-алкоголичке.

Клавдия Ивановна, почтенная старушка, современница Сталина и ярый адепт коммунизма, внезапно лишилась последней радости жизни. Телевизор, бывший ее глазами и ушами, скоропостижно прекратил вещание, уставившись на нее одним, как у циклопа, выпуклым глазом.

– Да что ж это деется? – причитала Ивановна. – Ты ж, лиходей, давеча мне говорил, что будет работать. Ты ж, гад, даже пузырь вперед взял, чтоб тебе пусто было!

Петрович вспомнил, как клятвенно обещал своей соседке починить проводку. В ее квартире, видевшей последний раз ремонт сразу после постройки дома, все давно пришло в полнейшую негодность. Розетки, питавшие электроприборы живительным током, просто разваливались на глазах. Да и проводка была ни к черту. Ремонт старушка делать не собиралась. К чему он ей на старости? Петровичу в возникшей ситуации ничего не оставалось делать, как кинуть пару проводов от электрического щитка в квартире.

Петрович намеревался протянуть провода по плинтусам и надежно их закрепить, чтобы бабка ненароком не перецепилась и не дала дуба, рухнув по вине соседа. Он даже кинул «временные меры» в виде свободно болтавшихся проводов, которые змеей вились к переноске телевизора. И он даже клятвенно пообещал «все сделать», взяв со старушки аванс поллитровкой. Но руки никак не доходили. Само собой, провод, питавший отраду жизни Ивановны, постоянно задевался, бился дверью о лутку и выдергивался, нарушая «временное соединение».

Петрович резво мотнулся за отверткой и, будучи облаченным в продранные семейники с майкой-алкоголичкой, полез на табуретку, чтобы восстановить справедливость и дать жизнь скоропостижно потухшему зомбоящику. Электрик прекрасно помнил досадный инцидент, ставшийся с ним на заводе. Но обесточить щиток в квартире не представлялось возможным. Чахоточный пенсионер-маразматик, дабы пресечь возможное воровство родненькой электроэнергии коварными недругами, задул щиток на этаже монтажной пеной. И чтобы обесточить старушку, нужно было обесточить весь дом. А такого проступка соседи Петровичу точны бы не простили.

С аккуратностью врача-офтальмолога, Петрович скрутил петлю, вставил в нее болт и уже готовился к главной части операции: точному попаданию в резьбу контакта. Чтобы болт не выпадал, Петрович предусмотрительно поместил в борозду немного пластилина. Болт четко держался на отвертке, петля на болте, провод на петле… Все было более чем продумано. Единственной непродуманной вещью был сам провод, спагетиной ниспадавший на пол и норовивший своей тяжестью открепить болт с отвертки. Петрович запихнул провод себе между ног, облегчив тем самым всю конструкцию.

Каждый настоящий электрик знает: изоляции доверять нельзя! Даже если выглядит она вполне сносно. Знамо дело, Петрович был в курсе, но то ли позднее время, то ли заслуженные 200 грамм… Петрович упустил из виду самое главное. Провод, который бился и пинался старушкой достаточно длительное время, таки обнажил свою медную внутренность. И именно в том месте, которое горе-электрик так крепко прижимал к себе. Еще большей бедой было то, что семейники Петровича вытерлись до дыр именно там, в самом деликатном месте. И именно туда Петрович неосмотрительно прислонил провод.

«Попасть бы в резьбу с первого раза …».

Петрович, привыкший к трудностям и видавший виды за долгие годы тяжелой жизни, совсем не ожидал такого удара судьбы! Он в одночасье вжался весь, вобрав в себя даже ноги до колен, и издал пронзительный писк, как вскипевший чайник. Даже пендель, последовавший следом, не показался Петровичу таким уж болючим, как это нежданное копье судьбы, воткнутое злым роком в самое сокровенное бедолаги.

Возле стойки Петровича уже ожидала делегация из человек десяти. Популярность электрика росла и на самого отчаянного из смертных пришли подивиться еще несколько личностей. Естественно, среди них были Маляр и Одуванчик. Все с воодушевлением смотрели: то на Петровича, шкандыбавшего к стойке в раскорячку, то на Рыжего, бурлившего от переполнявших его эмоций.

– Да вы посмотрите, кто к нам пожаловал! – начал Рыжий. – Не иначе, как электрик от Бога!

Петрович, к тому моменту добравшийся до стойки неуклюжей походкой, почтенно поклонился.

– Я вот что тебе скажу, мил человек, – продолжал Рыжий, с трудом сдерживая обуревавший его гнев, – нихрена ты не человек! Ты, сука, кот! И свои девять жизней ты, по ходу, уже просрал!

Петрович не стал спорить, понимая всю серьезность своего положения.

– Ей Богу, ты своей смертью не умрешь!

– Хотелось бы не сейчас… – тихонечко, с надеждой в голосе пропищал Петрович.

– Да хрен тебе! – рявкнул Рыжий, и уже обращаясь к Кассирше, серьезно заявил: – Если ты его нынче на тот свет не отправишь, я его сам прикончу, своими собственными руками!

– Все, согласно предписанию, – улыбаясь, ответила Кассирша, которая предполагала, по-видимому, благоприятный исход событий.

– Дуракам и пьяницам везет, – с улыбкой заметил Маляр.

– Ага! – раздосадовано ответил Рыжий. – А тут, как на грех, двое духов в одном флаконе!

Петрович тихонечко стоял, съежившись, как его интимное место в холодной воде.

– И правильно тебя по … долбануло, – продолжал злословить Рыжий, – такие размножаться не должны!

Кассирша вызверилась на Рыжего за сквернословие, а Петрович тем временем тихонько проверил внутренности семейников. Сквозь легенький дымок виднелось все, что должно было виднеться. От сердца отлегло, и Петрович с облегчением вздохнул. Почему-то неожиданно захотелось холодного пива.

– Смолы тебе кипящей, а не пива, алкаш-недоучка! – злобно прорычал Рыжий, читавший без какого-либо труда и без того не особо мудреного Петровича. – Вспомни лучше что-нибудь хорошее из своей, я надеюсь, скоропостижно оборвавшейся жизни.

Петрович стал думать о хорошем.

Он стал думать о даме своего сердца. Екатерина Алексеевна, повар заводской столовой, к которой Петрович питал неподдельный интерес, была как раз из тех женщин, мимо которых просто так не пройдешь. Широкой души и тела, Катерина Ляксеевна была воплощением как раз тех женщин, о которых в свое время писал Николай Алексеевич. И коня на скаку, и пироги из печи… Все было в ней. Ее необъятный бюст, колыхавшийся галерой на вольных волнах, сводил Петровича с ума! Без меры широкие бедра и то место, откуда они росли, не давало покоя ни днем ни ночью! Приобнять Катюшу можно было только вдвоем, столь широка она была в талии. Но Петрович никак не мог терпеть конкуренции и с удовольствием обнимал свою ненаглядную в одиночку, вжимаясь в ее мягкости и пухлости полностью, без остатка. Те редкие моменты уединения, которые скупо отпускались возлюбленным суетной жизнью, становились сказкой наяву для, в общем-то, одинокого мужика, коим и был Петрович. Екатерина Алексеевна, будучи женщиной широкой во всех смыслах, отвечала Петровичу взаимностью. Даже с лихвой! Петрович никогда не упускал возможности отведать из рук любимой пироги неземного вкуса, которыми разлюбезная Екатерина Алексеевна пыталась откормить исхудавшего электрика. Ах, Екатерина Алексеевна! Та женщина, с которой Петрович предпочел бы провести остаток жизни!

И как-то грустно тут стало Петровичу. А что, если он по своей глупости так и не увидит больше своей Джульетты?

– Да вы посмотрите на этого Дон Жуана! – внезапно вскипел Рыжий, оборвав думы электрика о прекрасном. – Его только что током долбануло, он, можно сказать, готовится ласты склеить… И думает о бабах! Тебе что, ничего другого хорошего на ум не приходит?!

Петрович даже не знал, как ответить. Чем ему Катюша-то не угодила?

– Детство вспомни, балбес бесчувственный! – ерничал Рыжий. – Помнишь, велик тебе подарили? Ты еще шкетом мелким был, под рамой ездил.

Петрович вспомнил своего педального коня по кличке «Украина». Большой, зеленый, с железными колесами и пронзительным звонком, велик для тогдашнего Толечки был вершиной мечтаний, одним ранним утром ставшим его собственным, двухколесным счастьем.

Петрович закрыл глаза и представил себе свою старенькую «Украину» и себя на ней. Но верхом на мечте почему-то ехал не шкет малолетний, а взрослый мужик, Анатолий Петрович, электрик пятого разряда и заслуженный «Артиллерист». Да не сам. На раме сидела его возлюбленная Екатерина Алексеевна…

– Да ты совсем дурак, Петрович?! – снова возмутился Рыжий. – На кой хрен ты свою клушу неподъемную на велик запер?! Она ж тебе его раздавит к монахам! И ты, с твоим-то счастьем, полетишь с него на полном ходу, шею свернешь и ласты склеишь!

От греха подальше, Петрович в мыслях тут же ссадил ненаглядную с велика.

– Хотя нет. Оставь, – немного подумав, добавил Рыжий, – может, так убьешься.

Для присутствовавших при диалоге время проходило быстро и весело. Во всяком случае, об этом говорил их живой интерес к беседе, их улыбки и местами даже смех. Чего нельзя было сказать о троих действующих лицах.

Петрович стоял, испытывая мучительную боль внизу живота, коварный страх перед пугающей неизвестностью и дикую жажду, утолить которую могло только холодное пиво. Каждая секунда для Петровича была сродни мукам на дыбе.

Рыжий, предполагавший, к своему несчастью, крайне благоприятный исход событий для отчаянного электрика, злился и пыхтел как паровоз. Какого-либо желания торчать тут дальше, исполняя роль лузера и клоуна, у Рыжего совсем не было.

А для Кассиршы, что-то усердно писавшей, прерываясь на приструнение злословий Рыжего, время, по-видимому, совсем никуда не шло.

Дабы скоротать томительное ожидание, Рыжий потянулся в карман за портсигаром.

– Будешь? – предложил он Петровичу.

Петрович, утомленный перенасыщенным днем, с удовольствием потянул сигаретку из рук недруга. Но смачно покурить это… ну, в общем, люди такое не курят. Первая же затяжка сожгла Петрович изнутри и норовила вывернуть сожженного электрика наружу. Едва сдержав рвотный порыв, Петрович, криво улыбаясь, протянул курево Рыжему обратно.

– Не пошла что-то, зараза, – пискляво прохрипел Петрович, – крепкая очень!

– Привыкай, – спокойно ответил Рыжий, покуривая адский табачок и испуская едкие клубы дыма, в сравнении с которыми иприт был освежителем воздуха, – лет за двести втянешься.

Раскуривать эту смесь навозной кучи, ядреного пороха и радиоактивных отходов ближайшие двести лет в планы Петровича аж никак не входило.

Внезапно Рыжий заговорил с Петровичем не как гад, желавший ему скорейшей смерти, а как старый приятель, не видевший своего кореша пару лет.

– Вот скучно ты живешь, Толян, однообразно как-то. Работа, дом… Даже бабу себе скучную завел. Не причуд тебе, не мозго…

– Язык отрежу! – своевременно пресекла попытку нарушения лингвистического режима Кассирша.

– Занялся бы чем интересным… – продолжал Рыжий, – вот альпинизмом, например. Ты же ни разу по горам не лазил.

– Он же тебе не горный козел, а электрик от Бога! – сквозь смех, вставил замечание Маляр.

– Помолчи, пернатый! – огрызнулся Рыжий и продолжил: – Или саперное дело изучи. Интересно ведь! А хочешь на дельтаплане полетать? Я тебе с деньгами помогу, не волнуйся!

– Не юли, Штирлиц! – снова подкалывал Маляр.

Рыжий, оставив попытки обходными путями «вскрыть» неприступного электрика, пошел в лобовую. Он схватил Петровича за грудки и очень правдоподобно взмолился:

– Петрович! Ну, будь же ж ты гуманистом, ну убейся хоть раз по-человечески! Я тебе такие похороны отгрохаю – арабский принц от зависти сдохнет! Самого модного попа приглашу. У меня концы есть, если что. Хочешь, в Кремлевской стене замурую. Хочешь – в великой китайской. Да черт с ним, даже в стене плача! Будешь своими мощами искрить, пугая упоротых религиозников по обе стороны! Только убейся!

От перспективы убиться Петрович весь затрясся, как осиновый лист на ветру. Жить очень хотелось! Хотелось бы хорошо жить, но можно и так: с пропаленной лысиной и подкопченными тестикулами.

Обстановку разрядила Кассирша.

– Предписание! – огласила она лукавым голосом, протягивая Рыжему бумажку.

– Предписание! – перекривил ее Рыжий и нехотя взял бумажку. На лице Рыжего мигом отразилось все то, что таила в себе спасительная инструкция.

Но Рыжий не сдавался. Он решил испугом взять неприступную крепость. Размахивая спасительной бумажкой, он стал осыпать многострадальную голову бедного электрика нешуточными угрозами, которые только могли прийти ему на ум. Он сулил Петровичу котел с кипящей смолой, электрический кол, воткнутый в анус, вечные муки и полное забвение… Все, решительно все, чем можно было напугать до смерти, летело прямо в Петровича!

Все присутствовавшие: и Кассирша, и Маляр, и Одуванчик прекрасно понимали, что коварный демон просто блефует. Любой, взявший в руки предписание, обязан его выполнить. Просто обязан – и все! Но Петрович-то об этом не знал, принимая летевшее в него за чистую монету! И бедняга начал впадать в ступор от страха.

Каждый..., ан нет, не электрик! Всяк, кому интересна дикая природа, знает о такой удивительной способности диких тварей, как миотоническое оцепенение. Это когда животное моментально застывает перед лицом угрожающей ему опасности. Козы падают замертво, змеи притворяются дохлыми…

Что-то подобное случалось и с Петровичем в минуты дикого страха. Об этом самом обыкновении Толика прекрасно знали все, кто его хорошо знал. И старались избегать этого. Ведь оцепеневший Петрович уже не представлял никакой ценности ни для друзей, ни для общества. Даже трансплантологи вряд ли отважились бы работать с таким материалом.

Об этом обыкновении электрика прекрасно знал и Рыжий. Но в пылу рукопашной атаки Рыжий настолько раздухарился, что даже не заметил, как Петрович устремился в крутое пике. Электрик, прежде хоть как-то контактный, начал стремительно превращаться в памятник некогда живому Петровичу. Сквозь остекленевшие глаза отчетливо виднелась задняя стенка черепной коробки! Взгляд Петрович был столь же бессмысленным, сколь взгляд хомячка за секунду до того, как его раздавит хозяйская задница!

Это был полный провал! Извлечь Петровича из бездонного «ничего» мог только двенадцатичасовый молодецкий сон. Ну, или удар электротоком. Наверное…

И Рыжему, внезапно осознавшему свою несостоятельность как педагога-карателя и обличителя грехов, ничего не оставалось сделать, как в сердцах буркнуть: «Идиот» и щелкнуть пальцами, испарив ненавистный биоматериал с глаз долой.

Таким вот: безмолвным, бездвижным и бессмысленным Петровича обнаружила скорая, вызванная до полусмерти перепуганной Ивановной. В этот раз врачи решили не торопиться с выпиской, попридержав лихого рысака от очередного забега со смертью, и прописали больничный режим на месяц.

Месяц загорать на больничной койке было занятием очень скучным. И Петрович, как только наладил дела с хозяйством и привычной ходьбой, принялся налаживать отношения с персоналом. С кухней конечно. Еда – в первую очередь!

Нет, с гостинцами от Екатерины Алексеевны было все в порядке. Пропитание поступало регулярно и в объеме, не подвластном даже зверскому аппетиту обычного человека. Но Петрович-то был не один. Соседи по палате, соблазняемые чарующими запахами, тоже нуждались в подпитке. И подпитывались они, надо сказать, так усердно, что порой даже Петровичу ничего не оставалось. Толя был парнем не жадным и с радостью раздавал все пироги и плюшки, коими потчевала его ненаглядная. Но вопрос с кухней все равно стоял на повестке дня. На больничных харчах далеко не уедешь.

Ко всему прочему, коллеги многострадального электрика, прознав о постигшем его ударе, не заставили себя ждать с визитом. А как иначе? Очередной день рожденья! Надо отметить! Если удача и дальше продолжит улыбаться Петровичу своим клыкастым ртом, жизнь электрика рискует превратиться в безумный круговорот беспробудного пьянства.

Благо дело, повариха в той больнице была сдобной булочкой. Она так же вкусно пахла корицей, так же румянилась женской красой и была столь же пухленькой и мягонькой, как свежая выпечка. Петрович быстро наладил с ней контакт. Уж кому-кому, а электрику – так точно на роду написано контакты налаживать. И вопрос с провиантом, равно, как и с горячительным, перед Петровичем уже не стоял, вплоть до самой выписки. Почти…

Как-то, когда выписка уже маячила на горизонте, в душевном разговоре за жареной картошечкой с домашней наливкой, пожаловалась Петровичу повариха на вытяжку в кухне. То работает, зараза, а то не работает. И уж сколько она начальству ни говорила – а все без толку. Им не до кухни, видите ли! Как жрать мастерски приготовленные вкусности – так первыми, а как вытяжку наладить – не до кухни. Лицемеры, одним словом!

Петрович, откровенно говоря, не очень-то горел желанием ковыряться в больничном электричестве. Положа руку на сердце, Анатолий Петрович крепко подумывал о смене профессии, сильно побаиваясь своего опасного ремесла, но отказать сдобной булочке никак не мог. Уж больно хороша была ее наливка! Тем паче, что за работу повариха посулила аж две поллитры этого самого нектара.

Запасшись инструментом и отвагой, Петрович ринулся в бой с коварным током, предварительно тяпнув домашней настойки для храбрости.

Вытяжка, как и было ей положено, располагалась прямо над электрической варочной поверхностью. Чтобы подобраться к объекту труда, Петровичу нужно было взгромоздиться на железный стол, вплотную примыкавший к плите. Чтобы в очередной раз не наломать дров, Петрович решил сперва глянуть на неполадку, а уж после принимать решение, стоит ли рисковать. Очередной визит к Рыжему не стоил даже канистры наливки.

Гигиена – прежде всего! А больничная гигиена – так вообще, прежде всякой другой гигиены. Тем более в помещении пищеблока. Петрович напялил бахилы на ноги, почему-то предварительно сняв больничные тапки, и начал восхождение. Обесточить вытяжку отдельно было нельзя, только вместе с кухней и освещением. А ковыряться впотьмах Петровичу совсем не хотелось. Скрепя сердце, доблестный электрик вскрыл панель, скрывавшую электрическую часть злополучной вытяжки.

Тю, какая ерунда! Всего-то открутился провод. Болт, крепивший контакт питания вытяжки, просто отсутствовал и провод свободно болтался, то замыкая цепь, то прерывая ее. Мелочь!

Каждый электрик знает: смотри, куда ступаешь! Много чего может оказаться под ногами. В особенности, когда ты чем-то очень важным и очень опасным занят. А электричество может быть очень опасным. Уж это в полной мере осознал Петрович, не единожды испытав побои электротоком на своей шкуре.

Петрович взял раздобытую поварихой крепежную деталь, подходящую по размеру, и уже готов был закончить плевый ремонт. Но судьба-злодейка горазда на выдумки! Со стола до места крепления провода достать было сложно, и Петрович аккуратно перенес голую, облаченную в бахилу стопу, на варочную поверхность.

Ну вот какой сволочи пришло в голову включить печку на полную?! Бахила, вспыхнув порохом, моментально обнажила голую ногу Петровича чьему-то коварству. Не иначе, как Рыжего проделки! Стопа тут же зашкварчала и крепко припеклась к раскаленной поверхности, как стейк к сковородке. Стейк из собственной ноги в меню Петровича не входил и бедняга-электрик, издав матерный вопль, тут же с силой попытался оторвать прикипевшую и уже подрумянившуюся конечность. Чтобы сделать это решительно быстро, Петрович ухватился рукой за то, что, собственно, под рукой было. Не специально. Инстинктивно. Судьба-злодейка подсунула под руку Петровича… да, да, да, всю электрическую часть, питавшую вытяжку.

Петрович был просто обречен на свидание с Рыжим!

Перемены в месте свидания удивили даже повидавшего на своем веку Анатолия. Прежде совсем не веселое, местами даже печальное место, преобразилось в сущий балаган! По стенам коридора, ведущего к стойке, были развешаны портреты Петровича в памятные для него электрические моменты. Возле стойки толпилась куча народа. Все веселились и ждали виновника торжества. Одуванчик, как самый длинный, держал на вытянутых руках плакат с надписью: «Петрович, жги!». Какой-то неопрятный дрыщ, видимо коллега Рыжего, лихо сновал в толпе, призывая делать ставки. Сам того не желая, Петрович стал иконой всеобщего веселья. И это как-то приободряло бедолагу.

Впереди всей толпы стоял Рыжий, держа в руках бюст какого-то бородатого мужика. Петрович воодушевлено зашкандыбал к ожидавшей его толпе, по пути распространяя аромат жареного мяса.

Рыжий выступил навстречу Петровичу и тожественно произнес:

– А премия Дарвина в этом году вручается… – и без торжественного оглашения номинанта, с силой всунул бюст бородатого дядьки в Петровича.

Петрович, не особо знакомый с Дарвиным, был польщен и широко разулыбался. А Рыжему было не до улыбок. Нервно заламывая пальцы и пережевывая зубы, Рыжий пустился в очередную профилактическую беседу.

– Как вы себя чувствуете, расчудесный вы мой, Анатолий Петрович? – сквозь зубы прошипел Рыжий, памятуя о прошлом визите его обморочного козла и не желая в этот раз спугнуть птицу счастья.

– Спасибо, уже лучше! – учтиво ответил улыбающийся Петрович. Петрович уже понял, что сегодня намечался его очередной день рожденья и был готов к поздравлениям и подаркам.

– Вот это-то и печально, – посетовал Рыжий, – я, откровенно говоря, рассчитывал на иной ответ.

– Не дождетесь! – весело и совсем не подумав, выпалил Петрович. Петрович, образование которого позволяло ему порой быть бестактным и неуместным, совершил ужасную ошибку своей невинной фразой.

Терпение каждого из нас, как железный вольер в зоопарке. Оно надежно сдерживает звериную ярость, беспричинную агрессию и лютую ненависть в своих железных оковах. Увы, крепость терпения тоже не безгранична. Если не проверять его, терпение, на крепость, можно вполне надеяться на благоприятный исход практически любой ситуации. Кроме ситуаций с электротоком, конечно же. А Петрович, как заправский хулиган, своими незапланированными визитами всякий раз расшатывал эту крепость. И сегодня крепости Рыжего пришел конец! Рыжий весь побагровел, затрясся и… разразился монструозной тирадой!

– ………...

Ничто, ничто на свете теперь не могло сдержать гнева Рыжего, раскаленной лавой выплеснувшегося наружу! Лава застывала, превращаясь в удивительные по своей красоте и стройности матерные конструкции. Это была вовсе не ругань пьяного Пяткина возле пивного ларька, не крепкий слог главного инженера, витиевато обыгрывавшего слово «мать»… Это было искусство!

Рыжий строил лингвистические конструкции, потрясающие своей красотой и сложностью! Он быстро возводил этаж за этажом, лихо обгоняя в проворстве китайских рабочих, за ночь возводящих небоскреб! Весь богатейший запас нецензурных драгоценностей, накопленный прогрессивным человечеством за все годы его существования, был в распоряжении Рыжего. И Рыжий не стесняясь, все черпал и черпал вдохновение из бесценного кладезя народного творчества, не повторяясь ни единым элементом! Перед каждым новым сооружением Рыжий, как заправский тенор, надувал грудь колесом, поднимал к небу подбородок и движением руки вперед, словно срывая невидимый клапан, давал волю своему потрясающему мастерству.

Все, решительно все присутствующие, замерли в безмолвном восхищении. Даже Кассирша, до этого ревностно боровшаяся за чистоту речи. Она просто понимала: цунами зонтиком не сдержишь.

И даже Петрович, будучи куда искушенней остальных в непростом ремесле мата, был в восхищении. «Вот это дает! Куда там главному инженеру с нашим преподом по ТБ!» – подумал Петрович, за что тут же был послан пешим маршрутом вместе со своими начальниками, наставниками, соратниками и членами их семей.

Увы, даже гений не может творить вечно. Минут через пятнадцать или что-то около того, Рыжий, к разочарованию слушателей, иссяк.

Выступление Рыжего вызвало настоящий фурор! Все присутствовавшие аплодировали, кричали: «Браво», «Бис», свистели, топали ногами и требовали продолжения. Одуванчик самоотверженно хлопал в ладоши, как заводная обезьянка. Маляр кричал: «Бис, маэстро!», вскидывая руки вверх. Петрович неистово свистел, обслюнявив пальцы до локтей. Публика была в восторге!

Рыжий улыбался и кланялся, будучи довольным собой. Как вдохновенный поэт-декламатор, оцелованный красавицей Эвтерпой, Рыжий сиял, подобно солнцу, и, по-видимому, уже готовился принимать букеты и раздавать автографы.

Кассирша, желая восстановить порядок в этом вертепе, подняла руку вверх. Все послушно затихли, повинуясь воле хозяйки заведения.

– Это определенно станет классикой, – сдержанно подытожила она выступление Рыжего и, сунув ему в руку предписание, добавила: – Вот тебе за это грамота.

Рыжий, пребывавший на вершине внезапно обрушившейся на него славы, уже совсем не злился. Он даже не глянул в предписание, прекрасно понимая: НЕ СЕГОДНЯ. Широкий жестом Рыжий щелкнул пальцами, испарив объект своего вдохновения с глаз долой.

Петрович очнулся в кухне от мерзкого ощущения попавшей в глаза воды. Повариха, едва не ставшая свидетельницей одной из самых потрясающих по своей глупости смертей, обильно поливала студеной водой из ведра Петровича и подоспевших медбратьев, колдовавших над бездвижным телом электрика.

Дальше так продолжаться не могло.

Главный инженер, прознав про очередной инцидент, окончательно утвердился в решении уволить доселе бессмертного Толика. По собственному, от греха подальше. И совсем не за тот конфуз, невольно организованный ему Петровичем. Все гораздо проще. Производству нужен был ЖИВОЙ электрик!

Петрович тоже не горел желанием продолжать бессмысленную гонку со смертью и едва ли не в день выписки побежал на завод, чтобы положить конец этому безобразию. Теперь он стал еще одним безработным. Правда, ненадолго.

Мастеровой человек, с руками, с опытом, да еще и с остатками головы на плечах всегда и всеми востребован. И Петрович тут же нашел себе рабочее место. По счастливой случайности, хромая от заводоуправления, Петрович нос к носу столкнулся с руководителем технаря, в котором когда-то юный Толик познавал непростое ремесло укрощения электричества. Старенький директор техникума посетовал Толику на то, что нынче толковых преподавателей не сыщешь, а от бестолковых у него просто раскалывается голова. Петрович, не будь дураком, тут же и сообщил про свою готовность занять вакансию. Слово за слово, рюмка к рюмке… Петрович был принят в родную альма-матер.

Кем?

Ну, конечно же, преподавателем по технике безопасности! Кому же еще, как не Петровичу, вбивать в головы безусых юнцов основы ТБ? Только ему, не единожды раненному в боях с электричеством, носившему орден в виде шрама на плеши и прочие боевые отличия, показывать которые в приличном обществе не очень прилично! Лучшего кандидата на эту должность просто не найти!

Преподавательская деятельность очень нравилась Анатолию Петровичу. Во-первых, теперь масса людей называла его ни как иначе, как по имени-отчеству. Во-вторых, теперь практически никто не смел так просто отвлекать почтенного педагога от дум об обстоятельном. Ну, и, в-третьих, теперь его и электричество разделяло почтенное расстояние. Жизнь налаживалась.

Личная жизнь Петровича стремительно неслась к свадьбе с Екатериной Алексеевной, которая, к слову, тоже покинула завод, устроившись су-шефом в весьма респектабельный ресторан. Ее даже приглашали шеф-поваром в одно именитое заведение. Правда, заведение это было совсем в другом городе. Но ведь это не беда. Будущая семейная чета вечерами живо обсуждала перспективу переезда. Катюша однозначно будет пристроена, а уж Петрович, с его-то бесценным опытом, как пить дать, найдет себе место.

Однако жизнь порой имеет другие виды на наши мечты и планы, откровенно имея их.

Одним славным вечером, в канун какого-то, уже и не вспомнишь, праздника, когда весь преподавательский состав, оставив за спиной посевные работы разумного, доброго, вечного, просто расслаблялся за рюмкой чая, сталось то, что сталось.

Чай подходил к концу, так и не утолив жажды праздновавших. Надо было идти. И ведь, как на беду, погода тем вечером была просто ужасная. На улице бушевала гроза, поливая пустынные улицы холодным дождем и пугая окрестных котов оглушающими раскатами грома. Но ничто в этой жизни не способно испугать нашего человека, если чай на исходе!

Волею преподавательского состава, Петрович был снаряжен в путь. Ему были торжественно выданы: плащ-непромокайка, по крупицам собранные средства и подробная инструкция о сорте и литраже искомого чая. И Петрович бесстрашно ринулся в опасное путешествие. Откровенно говоря, сквозь залитое дождем окно, в сполохах молний, удалявшийся от техникума Петрович в плаще очень смахивал на какого-то средневекового путешественника.

Каждый электрик… а почему, собственно, электрик? Каждый, в чьей голове все еще теплится здравый смысл, знает: в грозу лучше не гулять. Во-первых, наверняка намокнешь. Во-вторых, рискуешь вступить в лужу, провалившись в грязную воду по колено. Ее-то не разберешь, ту лужу. А ведь еще молния может ударить!

Каждый год по всей Земле около 240 тысяч неосмотрительных граждан подвергаются ударам молний. 657 человек в день. 27 человек ежечасно. Не так уж и мала вероятность быть сраженным крупнокалиберным снарядом электричества. Ведь молния – это тоже электричество.

Петрович, резво бежавший сквозь непогоду и уже грозившийся скрыться из вида, наверняка не знал о печальной статистике. И совсем не подозревал о чудовищном ударе судьбы. Небеса разверзлись ослепляющей вспышкой, и скорый бег путника в плаще был внезапно прерван оглушающим залпом коварного электричества.

Дальше это безумие продолжаться не могло!

Рыжий, уже ожидавший обгорелого, озаренного молнией Петровича, не стал дожидаться очередного раунда противостояния глупости с милосердием. Взяв ситуацию в свои руки, он быстро подскочил к стойке, схватил искрящееся дело Петровича, отскочил назад и трижды постучал по портсигару.

Коридор за стойкой заволокла ужасающая Тьма. Она надвигалась на всех, кто толпился у стойки, норовя поглотить в свое чрево забвения и Маляра, и Одуванчика, и Кассиршу. И даже подоспевшего уже Петровича. Но Тьма остановилась в паре шагов от стойки и, зловеще гримасничая, стала порождать свое воплощение: темного господина. Господин, вышедший из Тьмы, был просто шикарен! В сравнении с ним главный инженер, бывшее высокое начальство Петровича, выглядел, как какой-то оборванец. Его внешний вид, умение держаться… да все, абсолютно все вызывало восторг до звездочек в глазах и ужас до заледеневших пяток. Визит этого господина ничего хорошего для Петровича не сулил. Во всяком случая, это было написано на лицах присутствовавших, коих собралось немалое количество.

Господин, будто по воздуху, стал передвигаться в сторону Петровича. «Мне каюк!» – мелькнуло в голове электрика. Рыжий, довольный своим поступком, услужливо протягивал дело Анатолия Петровича приближавшемуся порождению Тьмы. Но темный господин прошел мимо Рыжего, совершенно не обратив внимания на своего слугу. И мимо холодеющего Петровича. Он шел в сторону Маляра.

Маляр, будто юный проказник, ехидно улыбаясь и строя глазки надвигающемуся злу, выставил навстречу темному господину руку, ладонью обращенную к нему. А темный господин! Это порождение Тьмы, исчадие ада и лицо ужаса… темный господин зловеще улыбнулся и хлопнул своей рукой по руке Маляра, словно приятельски поздравив коллегу с удачно завершившимся делом.

Рыжий выронил папку и портсигар из рук. А темный господин, возвращаясь обратно во Тьму и проходя мимо Петровича, провел пальцем по лицу ошеломленного электрика. За пальцем на лице Анатолия Петровича тут же проявился уродливый шрам, змеей вившийся от самой макушки и ниспадавший на шею.

– Подарок… – устало сказал Рыжий.

Темный господин, видимо выполнивший свою миссию, хохоча до слез, стал удаляться, растворяясь во Тьме.

А Рыжий? Бедняга Рыжий поднял папку Петровича, аккуратно положил ее на стойку, обреченно щелкнул пальцами и походкой человека, только что разгрузившего вагон гвоздей насыпом, стал растворяться в ужасающей, содрогающейся от хохота Тьме.

А вот теперь можно!

***

На окраине города, в общем-то, не такого большого, чтобы считаться мегаполисом, но и не такого маленького, чтобы быть селом, поселился один мужичок. Там, на окраине, все еще стояли небольшие домики, тихонько бытовавшие в тени замков нуворишей, небольшие огородики, домашняя скотинка и прочие милые прелести, совсем не присущие суетливому городу. И, как водится в местах не суетных, все не суетные жители в округе прекрасно знали друг о друге почти все. Не то, что город со своими людскими муравейниками, где соседи, прожив полвека напротив, друг дружку в лицо не знают.

Мужичок тот домик небольшой прикупил. Справный, небольшой домик с огородиком. Лет пяток назад прикупил и переехал туда с семьей. Хороший мужичок. И семья хорошая. Шрам у мужичка был, через все лицо змеей вился…

Тот мужичок, Анатолий Петрович, был отличным столяром. Кому шкаф, кому табуретку… Все мог славный мастер! А какие доски кухонные у него выходили?! Резные, фигурные, разноцветные, со всякими вензелями – хоть на выставку неси! Славный мастер, одним словом.

Жена у Анатолия Петровича была женщиной, широкой во всех смыслах этого слова. Заботливая мать, растившая двух пацанят-погодок, любящая жена и отменная хозяйка, Екатерина Алексеевна была любимицей всех жителей в округе. Еще бы! Пироги, которые у нее получались, были просто неземного вкуса и съедались любым едоком без остатка, хоть бы даже он был сыт.

Столярничал Анатолий Петрович в бывшем сарае, который мастер живо оборудовал под цех, едва купив дом. Славное семейство было у Анатолия Петровича. Не скандальные, радушные, в Бога веровали, милостыню подле церкви подавали. Хорошие люди.

Было две особенности у Анатолия Петровича. Даже три. Если что случалось у него с проводкой, он непременно звал мастеров, сам никогда ничего не трогал. Хотя мастеровые говорили, что Анатолий Петрович в электрике понимает никак не хуже приглашенных спецов. Второй особенностью Анатолия Петровича была его трезвость. Вот ни капли в рот! Никто и никогда не видел столяра за рюмкой, даже по праздникам. Украинцы говорят: «Хто не п’є, той або хворий, або падлюка». И все вокруг благоразумно считали Анатолия Петровича больным. А тот шрам, что змеей вился от самой макушки до шеи, считали отражением этой его неназванной хвори. Люди предпочитали не спрашивать столяра о болезни, боясь, по-видимому, обидеть мастера или задеть за живое. А Анатолий Петрович и не рассказывал. Это и было его третьей особенностью: о своем былом никому и ничего не рассказывать.

А в остальном… в остальном мужик хороший.

Вот так и жил он с семьей, хороший мужик, мастерский столяр Анатолий Петрович. И он в своей хорошей жизни больше ни к спиртному, ни к электричеству не прикасался!

Туманные крылья

Старенький ЛАЗик, заполненный едва на половину, задорно скакал по ухабистой дороге вдоль бескрайних снежных полей. Егор в очередной раз прислонил ладонь к заледенелому стеклу. Большое автобусное стекло, покрытое толстым слоем льда, имело небольшую, с ладонь, проталину на уровне глаз. Прислонив ладонь и немного потерпев щипание холода, можно было открыть для себя прекрасные виды родных сердцу мест.

Поля, поля. Это сейчас они укрыты белоснежным одеялом зимы, искрящимся в лучах солнца до зайчиков в глазах. А летом эти места всегда золотятся хлебом, кучерявятся кукурузой или рассыпаются миллионами маленький солнышек – подсолнухов.

А вот с того поля Егор с пацанами тягал кукурузу. Был у их компашки большой казан, который они заполняли речной водой. В том казане, на речной водице, над костром, что пацанва разжигала на полянке в лесу, ребятишки варили кукурузу. Вкусная была! Сейчас такой не найти. Может, потому, что ворованная, колхозная? А может, и потому, что родом из детства.

А вот там, за тем поворотом, уже городская окраина. Пригорок, за ним кладбище, а за кладбищем начинается густой лес. Эх, сколько всего в том лесу было по молодости! Разве можно было дома да во дворах удержать их, неугомонных пацанов и девчат, если под боком, буквально в получасе резвой ходьбы, начинается такое диво! Кто велосипедами, кто пешком. А Мирон, как самый старший, вообще на батином мопеде.

А за вот теми двумя соснами, что макушками торчат поверх всего леса, тихо таится лесная поляна. Как же она хороша летом! Егор частенько прибегал на ту поляну раньше всех, еще только солнышко встанет. Прибегал, сходу падал в лесную растительность и жадно вдыхал носом все ароматы лесной жизни. Роса, еще стоявшая после холодной ночи, окрашивала запахи цветов и трав в совершенно удивительные тона. Пожалуй, так пахнет молодость! Егоркина молодость.

На той полянке он первый раз Светку поцеловал. Ну, споткнулся, как бы - и невзначай коснулся губами ее губ. На удивление, затрещины не последовало. С чего бы это? Светка, став в миг пунцовой, как маковый цвет, постаралась сделать вид, что ничего не заметила. Не очень-то у нее это получилось.

«Черт, как же болит спина!». Боль в пояснице, донимавшая Егора еще в поезде по дороге из столицы в областной центр, все усиливалась и усиливалась с каждым километром. Старенький ЛАЗик так и норовил повыше подскочить на очередном ухабе, чтобы досадить Егору пинком. «Наверное, в поезде протянуло», – думал Егор о боли в спине, вспоминая адские щели в тамбуре и жуткий сквозняк, лютым холодом обдававший курильщиков столичного экспресса.

Но никакая боль не может омрачить радости возвращения к родным пенатам! И Егор широко улыбался, глядя сквозь маленькую проталину в окне. Родина!

А вот и автовокзал! От него до отчего дома минут двадцать ходу. Мимо двухэтажной больницы, неизменно окрашенной в зеленый цвет, мимо детсада, мимо школы и стадиона, где они с пацанами за пару часов легко могли старым мячом истрепать в лоскутки еще новехонькие туфли.

Браво выскочив из автобуса, с чемоданом наперевес, Егор бодро зашагал хорошо знакомой дорогой к родному дому, где он не был уже пять лет. Учеба в столице все никак не давала вырваться. А тут – такая удача! Сама судьба подмигнула Егору лукавым глазом, дав распределение в областной центр, что в каких-то шестидесяти верстах от родных мест. Грех не взять отгул дней на десять и не проведать своих! И еще это письмо отца. Мать прихворала. «Все будет хорошо! Мирон Тихонович мамку поправит. Все будет хорошо!» – думал Егорка, весело шагая к отчему дому. Да и как бы оно могло быть по-другому, если сам Светленький в город пожаловал?!

Внезапно чей-то женский голос, приятной дрожью отозвавшийся во всем теле, окликнул Егора.

– Егор! Светленький!

– Света? Светка! – как полоумный закричал Егор и, бросив чемодан, помчался стрелой через дорогу обнимать милую девушку в пуховой шали, стоявшую с распростертыми объятьями по ту сторону улицы.

– Дай-ка я на тебя посмотрю! – сдерживая слезы, произнесла девушка, и, оторвавшись от крепких мужских объятий, стала с нежностью всматриваться в лицо парня.

– Возмужал, чертяка! – дивясь на парня, произнесла девушка. – седины-то еще нет?

Егор лихо сорвал с себя шапку, под которой томились соломенного цвета волосы, норовившие тут же упасть парню на плечи. Они весело искрились в лучах морозного солнца, источая, казалось, свет самой молодости.

– Как видишь, Светик! – ответил Егор, лихо мотнув головой, разбрасывая прическу в разные стороны.

– Егорушка, зайчик, я побежала, – быстро затараторила девчонка в шали, – меня сейчас начальник живьем съест! Ты надолго? К родителям? Хоть на пару дней останешься? Вечером, чтоб, как штык, был у меня! Кое-кто из наших соберется. Так что вечером непременно ко мне, после восьми. Я побежала!

И девушка в шали, быстро чмокнув в щеку парня, умчалась вдаль по улице, так и не дав Егору ничегошеньки сказать в ответ. «Ох, Светка, Светка!» – мечтательно подумал Егор ей вслед.

***

Артемка встал рано-рано. Только светало. Ему очень хотелось встать раньше всех. Раньше мамы, раньше папы, даже раньше ленивого рыжего кота, мирно развалившегося на пуфике возле Артемкиной кровати.

Артем аккуратно отложил плюшевого медведя, тихонько нырнул в тапочки (ведь без тапочек ходить нельзя) и в полумраке квартиры отправился в опасное и увлекательное путешествие. В родительскую спальню. В спальню родителей без разрешения никак нельзя было входить. Артемка об этом хорошо знал, но ведь сегодня-то такой день. День рожденья! Семь лет! И не сообщить об этом папе с мамой он никак не мог. Для чего же он тогда так рано вставал?

Тихонько пробравшись к двери родительской спальни, Артем стал вслушиваться в то, что происходило внутри. А внутри громыхал душераздирающий папин храп. Папа умел громко храпеть! Пожалуй, даже громче, чем дядя Миша, изредка остававшийся у них ночевать, если им с папой нужно было что-то важное обсудить, сидя на кухне чуть не до утра.

«Если папа храпит, значит он спит, – думал Артемка, – а если мамы на кухне нет, значит, она тоже спит». Ведь мамино мирное сопение сквозь папино громкое рычание и задорное хрюканье совсем нельзя было услышать.

Артемка осторожно открыл дверь и тихонько, на цыпочках, пробрался к спящей маме. К спящему папе подходить опасно!

– Мама... Мама! – шепотом на ухо пропищал Артемка.

– Сыночка, – сквозь сон ответила Валентина, – зайчик мой, ты уже проснулся?

– Мама! – уже не сдерживаясь, заголосил Артем. – Мама! А ты знаешь, какой сегодня день?!

– Конечно знаю, зайчик, мой! С днем рождения, сыночка! – ласково сказала мать, крепко обняла и расцеловала ненаглядное чадо.

Папа подозрительно хрюкнул, приподнял голову с подушки и сонными, абсолютно отрешенными глазами поглядел на отпрыска.

– Папа! А ты знаешь, какой сегодня день?! – радостно вопрошал Артем на этот раз отца.

Папа сонным басом что-то нечленораздельное буркнул и перевернулся на другой бок.

Валентина быстро встала, накинула халат, надела тапочки (мамам ведь тоже нельзя без тапочек ходить) и со словами: «Тихонько, пусть папа еще поспит», повела непоседу на кухню. Моторчик, что был внутри Артемки, уже проснулся и заработал на полную мощность, немедля требуя всеобщего веселья и шоколадных шариков на завтрак. Артем вприпрыжку отправился с мамой, оставив в покое грозно храпящего отца. Пусть поспит. Сегодня выходной, а это значит, что папа может спать о-ооочень долго. Даже дольше, чем ленивый рыжий кот.

Папа проспал недолго. Артемка еще не успел доесть завтрак, как раздался противный звонок папиного телефона.

– Алло, да… – папа сонным голосом разговаривал с кем-то.

Опять папина работа не дает папе поспать!

Буквально через пару минут после звонка в кухню вышел Валентин.

– С днем рождения, сынок! – радостно сказал папа, обнял уже позавтракавшего сына и нежно потрепал ему волосы. – Ты уже такой большой!

– Да, папа! Пап, а я достаточно большой, чтобы мне велосипед подарили? – спросил Артемка.

– А это мы увидим вечером, – интригующе ответил Валентин.

– Пап! А дедушка будет? А Тетя Люся придет? А что мне бабушка подарит? Мам, а мы сегодня идем в развлекательную комнату? А супермен будет? Мам, а там будет картошка фри? Пап, а можно я на твоем планшете пока поиграю?

Остановить этот водопад слов было совершенно невозможно! Родители просто улыбались. Никто не ругал Артемку, не просил минуточку помолчать, не отсылал тут же чистить зубы (хотя зубы чистить надо!). Папа даже позволил поиграть на своем планшете, пока он собирается на работу. Ведь сегодня такой день!

Быстро одевшись и перехватив на ходу то, что было наспех приготовлено женой, Валентин на прощание чмокнул жену, обнял сына, клятвенно пообещал управиться до обеда и умчался на какую-то аварию. Вот вечно эти аварии случаются тогда, когда у папы выходной!

А мама, как, впрочем, все мамы на свете, тут же принялась собираться. Ведь до праздника, до детского праздника в честь дня рождения, оставалось каких-то жалких шесть часов. Развлекательный центр ждать не будет. И приглашенные гости, девочки и мальчики с их родителями, скорее всего, заскучают, если Артем с мамой опоздают. А гости, как известно, скучать не должны.

Нужно было быстро попугать пыль по квартире, чтобы пыль не испугала вечерних гостей: дедушку, бабушку, тетю Люсю и еще кого-то, кто обязательно придет. Нужно было выбрать наряд для Артемки, перебрав 20 рубашек, 20 брюк в совершенно невообразимых комбинациях. И сменку еще подобрать. А еще маме нужно было подобрать наряд для себя. Ведь мамы всегда должны выглядеть лучше всех на свете. Маме нужно было накраситься, сложить большую сумку, накормить ленивого рыжего кота, позвонить тете Гале и обсудить что-то очень важное… Много, много всего нужно было сделать. А времени оставалось так мало. Ох, не понять мужчинам этих женских забот!

***

Каждый вдох давался с огромным трудом. С каждой попыткой вдохнуть, воздух становился все тяжелее и горячее, словно не воздух это был, а расплавленный свинец. Сердце с огромным трудом прокачивало кровь. Каждый удар пламенного мотора, до последних сил боровшегося за жизнь парня, отдавался болью в груди и грозил стать последним. В голове, кроме непроглядного, черного, как ночь, тумана, ничего больше не было. Равно, как и вокруг. Ничего. Ни звуков, ни людей. Кромешная тьма в голове, как ночное небо молнией в грозу, изредка озарялась одной мыслью: «Держаться! Держаться, держаться, держаться…».

Все! Держаться больше не за что! Очередной удар сердца так и не последовал. Лишь боль, кратковременная, но невыносимая боль, означавшая конец борьбе. И темнота. Непроглядное, абсолютно необитаемое ничто.

Внезапно необитаемое ничто озарилось тысячами и тысячами огоньков. Маленькие светлячки в невероятном количестве закружили перед глазами парня. Красные, зеленые, синие, фиолетовые… Они кружились, группируясь в различные фигуры и рассыпаясь по сторонам, мигали и меняли цвета, приближались и удалялись. Совершенно удивительное зрелище, представшее перед глазами парня, манило и увлекало за собой куда-то. Куда?

В один миг все светлячки, как мыльные пузыри, просто лопнули, оставив после себя маленькие светящиеся облачка. Все. Кроме одного. Последний, самый стойкий, летел прямо по длинному, светлому коридору, ведя за собой ничего не понимающего парня. Возле стойки, что находилась посреди коридора, светлячок лопнул, обнажив взору парня крайне интересную картину.

Огромный стол, за которым сидела какая-то женщина, напомнил пареньку стол заказов в столичном ателье. За женщиной вдоль стены располагался длинный, высокий шкаф с кучей дверок. Женщина что-то тихо писала, не обращая внимания на подошедшего.

Возле стола заказов стояли двое граждан. Один высокий, худой, в светло-салатовом костюме из приталенного пиджака и брюк-дудочек с шикарным клешем. Пышная прическа из кучерявых, почти белых волос, торчащих во все стороны, визуально делала голову гражданина несоразмерно большой, в сравнении с остальным, длинным и худощавым телом. В своем облегающем костюме, гражданин выглядел заправским модником из прошлого десятилетия. «Одуванчик», – мелькнуло в голове парня. Невзирая на кажущуюся дисгармонию, Одуванчик казался вполне интересным, милым и добросердечным гражданином. И пахло от него чем-то приятным.

Второй гражданин, стоявший немного поодаль, не был столь привлекателен в своей внешности. Длинный, сухой, болезненно бледный мужчина с заостренными чертами лица своим видом напоминал безнадежного больного, грозящегося умереть в любой момент. Аскетичная и потрепанная до дыр одежда с трудом скрывала болезненную худобу тела этого неприятного типа. Запах, исходивший от этого сухаря, был очень похож на жуткое амбре конторы ритуальных услуг. Свежая сосновая доска вперемешку с краской и плесенью. Фу! Отвратительный, пугающий запах! Как, собственно, и сам гражданин. Заплесневевший, погрызенный мышами сухарь, что полвека провалялся за печкой – вот, кто он!

Одуванчик держал в руках папку. Мило улыбаясь, Одуванчик вежливо пригласил парня пройти с ним в какой-то кабинет. Но лишь стоило им двоим сделать шаг от стойки, как Сухарь тут же подскочил к парню и быстро всунул ему в руки другую папку со строгим наказом: «Не выпускай из рук!».

– Не выпускать из рук? – переспросил парень.

Но Сухарь, который уже отскочил от парня так же быстро, как и подскочил, промолчал. Парень вопросительно посмотрел на Одуванчика. В подтверждение слов Сухаря Одуванчик просто кивнул и, взяв под руку парня, повел его в какой-то кабинет, находившийся рядом со стойкой. «Чем же от него пахнет?» – все силился понять парень, перебирая в голове все знакомые ароматы. Это было что-то из далекого детства, такое близкое и родное, что никем и никогда не забывается. Но что?

***

Остаток дня и ночь прошли у Егора совсем не так, как он планировал. Досадная боль в пояснице к вечеру разлилась ломотой по всему телу. Безумно болела голова, ломило суставы и поднялась температура. Егор даже к Светке пойти не смог, хотя ждал этого свидания долгих пять лет. Силясь надеть рубашку, Егор поймал себя на мысли, что совсем не может застегнуть пуговицы. Пальцы наотрез отказывались слушаться. Скрепя сердце, Егору пришлось согласиться с настойчивыми требованиями матери остаться дома.

Всю ночь Егор не спал. То и дело перекуривая бессонницу, он все думал о событиях пятнадцатилетней давности.

Тогда они с пацанами зимой лихо гоняли с ледянки – раскатанной в лед горки недалеко от леса. Хоть горка была и не высока, но ребята раскатали ее так, что аж дух захватывало от скорости. Внизу был маленький бугорок, который ребятня перескакивала на ходу. Такая себе преграда, испытание на крепость и ловкость. Кто послабее – проскакивал на корточках, немного подлетая на бугорке и плюхаясь после него на бок. Но Егор-то – не из слабых! Только стоя! И вот, в очередной раз, то ли утратив бдительность от храбрости, то ли просто устав, Егор на полной скорости спиной плашмя ляпнулся на горке. Прямо на тот бугорок. В глазах мигом потемнело, а во рту тут же почувствовался неприятный привкус крови. Но не это было бедой. Егор и до этого не единожды падал. Синяки и ссадины для пацана – что помада для девочки. Неудачно приземлился он в этот раз. От падения внутри у Егора как будто что-то оборвалось, будто что-то очень важное, висевшее буквально на ниточке. Безумно заболела поясница и стали отниматься ноги.

Ребята с большим трудом довели Егора до дома. А дома. Дома Егор попытался разуться в прихожей. Вовремя его мать в прихожей подхватила, сползающим по стене уже без сознания.

И потом началось! Больницы с их отвратительным запахом хлорки и медикаментов, заумные врачи в белых халатах, уколы, пилюли и встревоженная мать, измученная всеми этими похождениями и полным неведением о внезапной болезни сына. Пока остальные пацаны играли в лова, в салки, в «казаков-разбойников», Егор таскался от больницы к больнице, уныло проводя время в четырех белых стенах со скрипучей кроватью и надоедливыми медсестрами, норовящими что-то болючее уколоть в попу.

Вердикт светил медицины был суров: аномалия строения тела. Уродился таким. Егор не особо разбирался с тем, что не так, но с тех времен знал о своей особенности. И если бы не это досадное падение, ни он, ни мать, ни врачи..., да никто на свете не знал бы об этой самой особенности. Вот надо же было так ляпнуться! Сергей Дементьевич, их местный светила, о котором даже в столице знали, оперировать мальчика не рекомендовал. Да и мать не соглашалась лишний раз резать сына, слишком велик был риск. Сергей Дементьевич настоятельно рекомендовал обследоваться ежегодно, чтобы держать под контролем болезнь. И Егор, хотел он того или не хотел, две недели в году был вынужден проводить в четырех белых стенах вместо аромата полевых цветов вдыхая вонь хлорки и медикаментов.

Так продолжалось вплоть до того, как Егор поступил в столичный вуз. А потом наступила долгожданная свобода! Ни о каких обследованиях и речи быть не могло. Да и кто же, будучи молодым и абсолютно свободным студентом в здравом уме, станет тратить две недели драгоценного времени на отлежку в больнице?! Тем паче, что Егора, кроме шила в попе, ничто не беспокоило.

Бессонной ночью, изнемогая от боли и слабости, Егор все думал о своем нынешнем состоянии. Уж очень оно было похоже на то, что с ним случилось пятнадцать лет назад. И какой черт снова разбудил эту его особенность – не известно. Может, сквозняк в поезде, может, старенький ЛАЗик, скакавший на ухабистой дороге? Поутру предстоял совсем не запланированный поход в больницу, к старому другу, к Мирону.

С самого утра Дарья Ивановна, Егорова матушка вместе со своим неразумным сыном стояла возле кабинета с надписью «Заведующий отделением». Да, да, за те годы, пока Егор учился и балбесничал в столице, Мирон Тихонович стал ни кем иным, как перспективным врачом, ведущим специалистом и заведующим хирургическим отделением. Откровенно говоря, в их совсем небольшой больнице отделений-то было всего три. Но это никоим образом не умаляло заслуг старого друга Егора.

Возле кабинета никого не было, как, впрочем, и в кабинете. Рановато пришли. Мать нервно теребила большущую папку с Егоровыми обследованиями. Всю историю Егоровой хвори, до листика, Дарья Ивановна берегла как зеницу ока. Авось пригодится.

– Мам, ну чего мы тут торчим? Идем домой. Вот видишь, Мирона нет. Может, у него сегодня выходной? – Егор все пытался уговорить мать.

– Да, да, – отрешенно отвечала Дарья Ивановна, совершенно не обращая внимания на нелепые попытки сына.

– Мам, ну продуло меня, понимаешь! Я пару деньков отлежусь – и все наладится! – не унимался Егор.

– Ага. Вижу я, как оно за ночь наладилось! – сурово отвечала непреклонная мать.

Да, с мамами спорить совершенно бесполезно! Проще сделать то, что мама хочет. Себе дешевле.

Пока Егор безуспешно пытался обратить мать в бегство из распроклятой больницы, в коридоре послышались тяжелые шаги. К кабинету приближался здоровенный дядька в огромной меховой шапке и шубе. Мирон!

– Это кто тут ко мне пожаловал? – грозным басом заголосил Мирон.

– Мирон! – радостно крикнул Егор.

И старые друзья крепко обнялись.

– Щупленький ты какой-то, товарищ Светленький, – пробасил Мирон Тихонович, – куришь, поди?

– Дымлю помаленьку, – виновато ответил Егор.

– А я, вот, брат, бросил эту вредную привычку, чего и тебе желаю!

Мирон быстро открыл кабинет, пригласив стоявших в коридоре присесть возле стола. А сам быстро скинул с себя шубу, шапку и, набросив белоснежный халат, тут же превратился в самого настоящего врача. Ну вот как они, настоящие врачи, это делают?! Как они в мгновение ока из обычных, ничем не примечательных людей, превращаются в настоящих врачей?! Что ни говори, а настоящий врач – это не профессия, это – талант!

– С чем пожаловали? – спросил Дарью Ивановну Мирон, прекрасно понимая, что Егор ничего путного ему не скажет.

Дарья Ивановна вручила Мирону большую папку с историей болезни и стала тревожно рассказывать о состоянии сына, местами сгущая краски. Егор даже слово вставить не мог. Мирон принялся листать историю болезни, время от времени поднимая глаза на безропотно сидевшего Егора.

– Вот, что мы, братец, сделаем, – сказал Мирон, закончив изучать Егорово дело, – я тебя на пару деньков положу в больницу и погляжу на тебя. Если все будет хорошо – держать не стану, сам выпихаю взашей, больно ты мне тут нужен. А ежели нет – будем тебя на ноги ставить. Светке-то здоровый жених нужен, не так ли? – хитро ухмыляясь, говорил Мирон.

– Да ну! Мирон, а может, как-то без больницы можно? – запротестовал Егор, но, глянув на мать, понял: протесты бесполезны.

– Нет, братец, – категорично завил Мирон, – полежать придется. Я тебя в хорошую палату положу, сам лежать будешь. Пойми, дружище, то, что с тобой сейчас творится – это не шутки. Я бы и сам предпочел пообщаться с тобой при иных обстоятельствах. Но отпустить тебя домой в таком состоянии просто не могу. Ни как врач, ни как друг. Понял?

– Понял, – обреченно выдохнул Егор, понимая, что больничной палаты ему никак не избежать.

– А если будешь себя хорошо вести, – продолжал басить Мирон, – я вечером к тебе Светку доставлю.

– Что, правда, Светку пустишь? – заинтригованно спросил Егор.

– Если будешь себя хорошо вести! – по-отцовски ответил Мирон.

– Вот за Светку тебе – большое спасибо, дружаня! – довольно сказал Егор.

– Будешь должен! – с улыбкой сказал Мирон, и уже обращаясь к Егоровой матери, добавил: – Идите в приемное отделение и оформляйтесь. Скажите, чтобы в третью палату определили. Мирон Тихонович так велел.

– Спасибо тебе, Мирон Тихонович! – с благодарностью ответила Дарья Ивановна, подхватывавшая уже под руку Егора, чтобы не сбежал.

– Сменную одежду взяли? – спросил Мирон.

– Да, да, все взяли, – ответила Дарья Ивановна, предусмотрительно прихватив с собой все, что надо.

– Вот и хорошо! Идите, оформляйтесь.

Через час Егор уже лежал в просторной палате на больничной койке. Глядя, как зима за окном затевает снегопад, Егор с досадой думал: «Ну, почему именно сейчас?! Ну как же она не ко времени, эта болячка! Вот не могла подождать чуток?!».

***

Детский праздник был в самом разгаре. Поздравления были сказаны, подарки подарены и наступило время беготни. Лабиринты, батуты, игровые автоматы. Даже надувной дракон, норовивший своей надувной, то и дело закрывающейся пастью, проглотить Артемку – все было в распоряжении праздновавших. Жаль, что картошки фри, пиццы и торта пока не было. Вот все бы вместе, и побольше!

– Галочка, я побегу за тортом, а ты присмотришь за Артемкой? – перекрикивая всеобщий гомон, Валентина попросила подругу.

– Конечно, Валюша, беги, а прослежу! – ответила Валентинина подруга.

– Галь, проследи, чтобы Артемка помыл руки! И пусть переоденет рубашку! Я ее на стуле повесила, – Валентина рукой указала на детский стул с белоснежной рубашкой поверх спинки.

– Да, да, Валюша, не переживай, все сделаем! – уверила ее Галина.

Валентина не хотела оставлять сына одного, но так сложились обстоятельства. Муж, на которого она так рассчитывала, срочно уехал на работу, и привезти из магазина торт было просто некому.

Быстро схватив сумку и крикнув подруге: «Я скоро», – Валентина стала искать глазами Артема, чтобы сказать ему о том, что мама убежала очень ненадолго. А то переживать будет. Уж даже не понятно, кто больше: она или разыгравшийся сын?

Артем с Митькой в это время мужественно боролись с надувным драконом.

– Артем! Арте-ом! – кричала Валентина, пытаясь совершить невозможное: перекричать полсотни вопящих детей.

Мимо Вали промчался табун визжащих детей, едва не отдавив ей ноги.

– Да что же это такое?! Те-еееема-ааааа! – Валя все пыталась привлечь внимание не на шутку разыгравшегося сына.

Валентине на мгновение показалось, что Артемка, только что взгромоздившийся на голову надувной рептилии, посмотрел в ее сторону, кивнул и даже помахал рукой. «Слава Богу, докричалась!» – с облегчением подумала Валя и помчалась за сладким.

А ведь Артемка так маму и не заметил. Он мужественно карабкался на скользкую и мягкую, а потому совсем неподдающуюся голову чудовища. И ему наконец это удалось! Об этом событии обязательно должен был узнать весь мир. Ну, хотя бы те, кто был возле надувной горки. Чтобы все видели героя, Артемка вскинул руки вверх, в знак нелегкой победы.

А еще с головы дракона был отличный вид на праздничный стол. Милые девушки в белых передниках выносили на стол тарелки с чем-то золотистым, пахучим и парующим. Не иначе, как картошка фри?

– Митька! Картошка фри! – завопил Артемка с наблюдательной позиции.

Митька, мужественно боровшийся с зубастой пастью дракона, тут же полетел вниз.

– Подожди меня! – закричал Артем.

Митька, пусть и неохотно, тут же остановился в ожидании друга. Ведь картошку фри есть без именинника как-то не принято. Да и не по-товарищески это.

– Дети, бегом мыть руки, принесли еду! – что было силы закричала Галина.

«Мыть руки? Зачем?! Они ведь и так чистые. Вот если бы в песке копались или на горке в парке катались – тогда да, руки были бы грязные. А так что?» – думал Артем глядя на свои ладони. Они и вправду казались совсем не грязными, эти руки. Но перед едой руки надо мыть! В особенности, когда этими же руками будешь аккуратно брать брусочек за брусочком, макать их в красный соус и с удовольствием отправлять в рот.

Артемка с Митькой переползая и перескакивая через ребятню, что резвилась на надувной горке, направились к выходу.

– Митька, – зашипел Артем в ухо другу, – мне в туалет надо.

– Так ведь туда и идем, – ответил Митька, обувая туфли, – нам же руки мыть надо.

– Не, мне совсем в туалет надо, – стыдливо сказал Артемка.

– А-ааа, понятно.

– Митька, я быстро! – торопливо говорил Артемка, – а ты мою тарелку картошки никому не отдавай!

– Конечно, не отдам! – заверил мальчик.

– Нет, ты совсем не отдавай!

– Я возьму меч и буду храбро защищать твою тарелку от всех! – гордо произнес Митька.

От этих слов у Артемки как-то потеплело на душе и даже во рту стало как-то вкуснее.

По дороге к туалету мальчики живо обсуждали как Митька с мечом в руках будет храбро защищать тарелку драгоценной картошки от посягательств ненасытных недругов. И Артемка даже представил себе Митьку эдаким суперменом, в накидке и с оружием в руках, яростно отбивающим атаки зубастых врагов. В особенности той девочки с косичками, которая ест быстрее всех и имени которой Артемка так и не мог запомнить. То ли Аня, то ли Аля… Не важно! Важно, что с ее аппетитом у совершенно беззащитной тарелки совсем не будет шансов.

Митька помчался толкаться к рукомойнику, а Артемка быстро прошмыгнул в только что освободившуюся кабинку. В туалет нужно было очень–очень!

Сидя в кабинке, Артем с досадой думал: «Ну вот почему в туалет хочется всегда так не вовремя?! Вот всегда так!».

***

Одуванчик завел парня в небольшой, уютный кабинет, оформленный в тонах, под стать костюму хозяина. Парень уселся в предложенное кресло, стоявшее возле небольшого письменного стола.

– Что это за место и почему я здесь? – спросил парень.

– Место? Самое обычное место, – спокойно отвечал Одуванчик, – все тут бывают. Кто частенько заглядывает, а кто – редкий гость. А здесь ты лишь потому, что сам того хотел.

– Я хотел?

– Ну да.

«Интересно, когда это меня угораздило?» – подумал парень.

– Не так давно. Вот тут же и угораздило, – словно видевший мысли парня, ответил Одуванчик.

«Все равно ничего не понятно!».

– В твоем деле все есть, – сказал Одуванчик, помахав черной папкой, которую он все это время держал в руках.

– И все-таки, почему? Кто ты, что это за место и что со мной?

– Мы приходим в неведении и уходим в беспамятстве… – философски ответил Одуванчик.

– Уходим? Я что, умер? – забеспокоился парень.

– А ты как считаешь? – лукаво ответил вопросом на вопрос Одуванчик.

«Нет, это какой-то бред! – вертелось в голове парня. – Если я умер, то кто он такой и почему я с ним разговариваю? И как так умер?! Вот же я, вот руки, вот ноги. Не, не верю я во все эти поповские россказни про всякие чистилища и прочую ерунду! Скорее всего, что я просто брежу».

– А разве все это похоже на бред? Разве ты сейчас чувствуешь себя психом, болтающим со своим больным воображением?

Вот сейчас-то как раз парень себя чувствовал на редкость здраво. Голова и тело работали безотказно, мысли были стройны и вполне логичны. Если это и бред, то вполне правдоподобный. Бредить парню доселе не доводилось, да и все, что происходило вокруг, казалось более чем реальным.

– А что в папке? – спросил парень, указывая на материал в руках Одуванчика.

– Твоя история, – улыбаясь, ответил Одуванчик.

Парень потянулся за своей папкой, но Одуванчик, покачав пальцем из стороны в сторону, повторил слова Сухаря:

– Не выпускай из рук!

– Почему нельзя выпускать из рук? – спросил Одуванчика парень, крепко держа в руках врученную Сухарем папку.

– Историю, как жизнь, можно прочесть и прожить лишь единожды.

– А если отложить на чуть-чуть, а потом снова? – продолжал выспрашивать парень.

– То это будет уже другая история. И другая жизнь.

Так до конца не поняв, почему нельзя, парень все же решил не выпускать из рук врученной ему папки. «Чем же от него пахнет?» – все силился понять сбитый с толку визитер.

– Я могу посмотреть? – спросил Одуванчика парень, показывая папку в своих руках.

– Конечно, – тепло ответил Одуванчик, – ведь она сейчас в твоих руках.

Парень раскрыл красивую увесистую папку в темно-коричневом переплете. На первой же странице ровными и строгими, будто строй солдат на параде, буквами было написано: «В 14:20, ростом 46 см и весом 3500 гр. в семье любящих друг друга людей родился долгожданный первенец…»

«Ну что же это за запах?!». Аромат, исходивший от Одуванчика, совсем не давал покоя парню, щекоча, казалось, даже мозги.

«Тут же приложенный к груди…».

«Материнским молоком!!! От него пахнет материнским молоком!» – наконец догадался парень. Ну как же, как же он не догадался сразу?! Ведь этот запах навсегда остается с нами, до самой последней минуты! Только, к несчастью, забывается быстро.

Далее история повествовала о безмятежном младенчестве, непослушной пустышке, коликах в животе, зубах, которые с болью все никак не вылезут, и забавной физиономии, наверное, папы, делающего смешное: «Бу». Детский сад, манная каша с комочками (бе-е), компот, в котором обязательно будет плавать какой-то нахальный фрукт, и мальчик в клетчатой рубашке, постоянно забирающий машинку.

«Прямо, как в моем детстве», – читая, думал парень. Все, что было описано в совершенно чужой истории, очень напоминало парню его жизнь. Ведь детство, которое остается в памяти, оно у всех одинаковое. Только времена другие, а детство все такое же.

Школа, исписанная парта, орущая завуч, девочка с косичками, постоянно щипающая за руку, двойки, отцовский ремень, первая любовь… «Как же все это знакомо!» – думал парень.

– А что такое компьютер, планшет, гаджет? – спросил у Одуванчика парень, не единожды натолкнувшись в тексте на непонятные слова.

Одуванчик с удовольствием стал рассказывать парню обо всех диковинках, что обязательно появятся в будущем. Парень читал историю и слушал собеседника с раскрытым ртом. В такие чудеса просто невозможно поверить, пусть бы это даже был фантастический рассказ! А Одуванчик все рассказывал и рассказывал. О мощнейших вычислительных машинах с чудо-экраном, помещающихся в самую обыкновенную сумочку, о собственных телефонах, без проводов и диска, позвонить по которым можно было откуда угодно и куда угодно, о телевизорах в полстены, едва ли толще спичечного коробка.

Парень слушал, но все никак не мог понять одного: как можно играть с друзьями, не выходя из дома, сидя на пятой точке и уставившись в большой экран? А как же салки, лов, «казаки-разбойники»? Как же горки, мяч? Как-то неправильно все это, не так, что ли…

Военное училище, строгий командир, первая серьезная передряга…

И хоть парень был далек от воинской службы, рассказ о славных похождениях курсанта даже в нем, человеке совсем не военном, вызывал какую-то гордость за весь мужской род.

Первый автомобиль. «Свой?! Иностранный?! У обычного пацана?! Черт, как же не вовремя я родился! Вот угораздило меня вперед времени рвануть на свет! Погодил бы несколько десятилетий!».

***

Егор лежал на больничной койке, глядя то в окно, заметаемое снегом, то на капельницу, по каплям нудно отсчитывающую прозрачный раствор из бутылька с алюминиевой крышкой. Боль в пояснице стала потихоньку утихать, зато все тело сделалось деревянным. Будто не Егор лежал на койке, а Буратино.

– Ты как, братишка? – спросил Мирон, заскочивший в палату к Егору.

Егор хотел было ответить «Нормально», но у него почему-то не получилось сказать это простое слово с первого раза. Как так? Такое простое слово, а он сказать не может?

– Нормально, – промямлил Егор с пятой попытки.

– Нормально, – озабоченно повторил Мирон, осматривая Егора. Судя по выражению лица старого друга, Егор понимал, что все совсем не нормально.

Внезапно в палату заглянула какая-то миловидная девушка в очках и белом халате.

– Мирон Тихонович! Тут больной поступил с кровотечением! – с тревогой произнесла она.

– Лечу! – ответил Мирон девушке и, обращаясь уже к Егору, добавил: – Не переживай, братишка, все поправим! До свадьбы заживет, даже и не вспомнишь, где было!

– Маша! – крикнул суровым басом Мирон девушке, уже скрывшейся за дверью, – Машенька, зайди-ка.

Невысокого росточка девушка в очках и белом халате зашла в палату.

– Маша, вот тебе пациент. История на тумбочке. Будь добра, проследи за динамикой. В случае ухудшения сразу сообщи мне, – дал наставления Мирон, направляясь к двери.

– Да, конечно, Мирон Тихонович! – ответила девушка и тут же взялась изучать историю болезни Егора.

– А ты, балбес, не обижай мне молодого специалиста! – в шутку бросил Мирон Егору, уже выходя из палаты.

Егор хотел что-то остроумное ответить, но с речью так и не ладилось. Пришлось промолчать.

В коридоре Мирон столкнулся с Потапычем, заснеженным водителем скорой помощи, только что привезшим кровоточащего больного.

– Ух, и метет там, Мирон Тихонович! – эмоционально сказал Потапыч.

– Да, да, метет, – безразлично повторил Мирон на ходу, будучи мыслями уже с новым пациентом.

– Метет там, говорю, – повторил Потапыч медсестре, стоявшей в коридоре, – насилу доехал! Теперь уж невыездной, хоть плач, хоть помирай. Снегу – по самые колени намело, а то и больше!

– А с вызовами-то как? – спросила медсестра.

– А что с вызовами? Я ж тебе говорю, замело там все, колес не видно. Вон, наш второй, радированный, на областной застрял. Хорошо, порожняком ехал. Говорит, их там десятка два машин стоит. Метет – не приведи Господь!

– Вот беда! – встревожено сказала медсестра. – Как же мы теперь-то с вызовами?

– А никак. Пока дорогу не расчистят – никуда не тронемся. Летать-то я не умею.

Бегло ознакомившись с историей болезни, доктор Маша куда-то убежала, оставив Егора одного в палате.

Доктор Маша достаточно быстро вернулась, неся в руках какой-то шприц.

– Я вам сейчас лекарство поставлю, вам легче станет, – сказала Маша и проткнув шприцем резиновую крышку бутылька, впрыснула содержимое шприца. В ожидании этого самого «легче», Егор закрыл глаза, решив просто отключиться от всего. Боль начала стихать, словно улетала куда-то, прихватывая с собой все окружающие звуки, и Егор просто провалился в темноту.

– Сынок, сынок, – тихий материн голос разбудил Егора.

– Мама! – сквозь сон слабо промолвил Егор.

– Сынок, как ты? Поспал?

– Я спал, мама? – удивленно спросил Егор. И еще больше удивился тому, что вернулась речь. Он попытался пошевелить рукой – и ему это удалось. Тело вновь слушалось. Буратино снова стал Егором из плоти и крови. Ему действительно стало лучше.

– Мама, а есть какая-то еда? – спросил Егор, внезапно ощутивший приступ голода.

– Конечно, сыночек! – радостно ответила мать и тут же полезла в сумку, стоявшую возле прикроватной тумбочки.

Егор с удовольствием умял еще теплый пирожок, запив его компотом.

– Мама, я схожу, курну.

– Куда ты собрался?! – возмутилась Дарья Ивановна. – Только недавно еле языком ворочал! Лежи мне тут, курец!

– Ну, мама! – застонал Егор.

– Лежи, говорю! – непреклонно наказала мать.

Ну как лежать, если уши пухнут?! Как ей объяснить?

– Как вы себя чувствуете? – спросила доктор Маша, вошедшая в палату.

– Замечательно! – бодро ответил Егор. – Только очень курить хочу. А вот мама, – и Егор обиженно указал на сидевшую подле мать, – не пускает. Лежи, говорит! Я ей объясняю, что мне двигаться надо, что движение – это жизнь, а она «лежи».

– Я бы рекомендовала вам пока воздержаться от курения, – ответила Маша, запев с Егоровой матерью в одну дудку.

– А я тебе говорила, что нельзя, неслух волосатый! – радостно подхватила Дарья Ивановна, найдя в докторе Маше единомышленника.

– У-ууу, ополчилась женская рать! – раздосадовано сказал Егор.

– Не умничай! – оборвала Егора мать. – Сказано – лежи, значит лежи!

– А погулять хоть просто можно? – невинно спросил Егор, ища любые способы улизнуть из этой юбочной осады.

– Можете погулять по коридору, – согласилась Маша, – только не долго! Я сегодня на дежурстве, загляну еще.

Егор аккуратно встал с кровати, обул тапочки и накинул куртку поверх спортивного костюма, в котором он лежал. В голове еще сильно кружилось и шумело.

– Выложи-ка, милый мой, курево из карманов, – с хитринкой сказала мать, раскусив белобрысого хитреца.

Егор, которому ничего не оставалось делать, с огромной неохотой выложил на тумбочку красненькую пачку Мальборо – остатки буржуйской роскоши из столицы.

«Вот же ж Шерлок Холмс!» – с досадой подумал Егор. Осталось надеяться только на курцовскую солидарность. Ведь не один же он в больнице курит? Кто-то – да угостит.

В больничном коридоре Егор нос к носу столкнулся с Мироном, уже собиравшимся идти домой.

– Ты куда намылился? – пробасил Мирон.

– Да погулять, воздухом подышать, – невинно ответил Егор.

– Курить? – грозно спросил Мирон.

– Да куда там! Воздуха хоть глотну. Вытрусили всего до нитки, – сказал Егор, вывернув карманы куртки, – изъяли при выходе.

– Эт правильно, – с улыбкой сказал Мирон, про себя отметив прозорливость Дарьи Ивановны, – хорош травиться, братец.

– Э-эх! – с грустью вздохнул Егор.

И друзья направились к выходу из больницы, беседуя по дороге.

– До завтра, дружище! – уже на больничном крыльце пробасил Мирон, крепко пожимая руку другу на прощание.

– Счастливой дороги, Амундсен! – в шутку бросил Мирону Егор, глядя на колоссальные снежные заносы вокруг.

Егор посмотрел вслед Мирону, мужественно пробиравшемуся через снежные завалы, и стал глазами выискивать хоть кого-то с сигаретой. К счастью для Егора, в этот момент сторож с папироской в зубах ленно махал лопатой, очищая больничные ступеньки от снега. На улице отчаянно мело, и вся кропотливая работа сторожа тут же сводилась на нет.

– Угостите сигареткой, дорогой товарищ! – обратился Егор к сторожу.

– А от чего же и не угостить, коли человек хороший, – сипло ответил сторож и полез в карман за пачкой Беломора.

«Давненько я этот яд не курил», – подумал Егор, глядя на квадратную пачку с картой и надписью «Беломорканал». Еще со времен старших классов, когда втихушку тырил папироски у отца.

Сторож протянул папироску со спичками Егору. Егор как следует размял «патрон», по старой памяти загнул козью ножку и подкурил дармовое курево.

– Крепкая, – сквозь кашель с непривычки заметил Егор, с трудом выдыхая ядреную «курятину», – не Мальборо!

– Да уж, – сквозь смех ответил сторож, – эт тебе не ваши дамские сигареты, не покурить, не поплеваться!

Егора повело, как в детстве, и он, чтобы удержать равновесие, сделал пару шагов в сторону лестницы. Старый тапочек скользнул по заснеженным ступенькам, на мгновение лишив своего хозяина опоры, и Егор, подлетев над крыльцом, рухнул спиной на лестницу, поясницей приземлившись как раз на ребро ступеньки. В голове тут же выключили свет.

***

Внезапно в коридоре раздался громкий хлопок, как от большой хлопушки или салюта. Снаружи все громко закричали и завизжали.

«Салют? Нет, не похоже. Обычно, когда стреляют салют, взрослые не кричат «Огонь». И «Пожар» не кричат», – подумал Артемка, сидя в кабинке. Там, то ли в игровой части, то ли на фуд-корте, действительно что-то нехорошее произошло.

Артем быстро, как ему показалось, доделал дела, натянул штаны и выскочил из кабинки. Туалет весь был затянут едким черным дымом. Где-то там, за пределами туалета, кричали дети и взрослые. Артем рванул на выход.

Перешеек, маленький коридорчик, отделявший туалет от остальной части здания, был перегорожен большим куском горящего, яростно дымящего и стреляющего пластика, еще недавно висевшего под потолком и служившего указателем в туалет. Артемка в ужасе остановился. Перед ним сплошной стеной бушевало пламя, не давая бедному мальчику сбежать от надвигающейся опасности. Горевший пластик стрелял огненными искрами во все стороны и издавал страшный звук, как злобный монстр из кошмаров. Назад бежать было некуда. Из туалета, к сожалению, не было выхода на улицу. И все, что оставалось делать Артемке – это перескочить горящий и стреляющий кусок пластмассы.

Артемка несколько раз видел, как герои в фильмах бесстрашно перескакивают через пылающий огонь и остаются невредимыми. Но то – герои. И в фильмах. А он? Маленький семилетний мальчик, напуганный до полусмерти, совсем один перед лицом полыхающей опасности. Не киношной, а совсем-совсем реальной!

Артемка, как кот перед прыжком, стал перебирать ножками, готовясь прыгнуть. Но было очень страшно. Он несколько раз разгонялся и даже пытался перескочить, но было очень страшно и жарко. Полыхавший пластик то и дело отпугивал несчастного мальчика, нарочно стреляя огненными залпами прямо в Артемку. Артемка все время звал маму, звал тетю Галю, хоть кого-нибудь из взрослых. Увы, никто его не слышал.

А в основном зале тем временем творился сущий кавардак. Все просторные помещения торгово-развлекательного комплекса быстро заволокло черным дымом. Подгоняемый пламенем, дым надвигался отовсюду, опускаясь все ниже и ниже. Все аттракционы в игровой части быстро занялись огнем. То, что по идее, не должно было гореть, полыхало и дымило, обдавая людей едкой копотью и жаром. Начал гореть фуд-корт. Горели тяжелые занавески и пластиковые вывески над стойками с едой. Пластиковые столики и стульчики некоторых кафешек стали съеживаться от огня и покрываться пузырями. Огонь подбирался к торговым залам, грозясь отрезать путь к спасению.

Взрослые и дети вперемешку толкались к выходу. В этой толчее совершенно невозможно было понять, кто, где и куда идет. Массивный людской поток увлекал к выходу всех, кто в него попал, давя и перемалывая тех, кто имел неосторожность оступиться и упасть.

Галина, увлекаемая толпой, крепко прижимала к себе сына Митьку и судорожно искала глазами перепорученного ей именинника Артема. Остальные дети, пришедшие на день рождения, как ей казалось, были впереди. То ли с родителями, приведшими их, то ли сами. Да и разобраться в этой толчее не было никакой возможности. Митька был под боком и теперь, в этом сумасшествии, оставалось только найти Артема.

– Артем! Артем! – что было силы, кричала Галя в надежде, что сквозь крики и плач, Артемка все же ее услышит. Но ее крики беспомощно тонули в оглушающей панике. Митька что-то пытался сказать матери, но Галя его не слышала. Да и не хотела. Нужно было срочно найти Артема и покинуть здание.

– Артем!

– Тетя Галя, – крикнула Галине шедшая впереди девочка с косичками, то ли Аня, то ли Аля, – я видела Темку. Он впереди всех бежал.

– Точно видела? – переспросила Галя, глазами все еще выискивая мальчика.

– Да, вон он, в клетчатой рубашке, – ответила девочка с косичками и пальцем показала вперед толпы.

Впереди, метрах в десяти от Гали, в безудержной толпе, действительно маячил мальчик в клетчатой рубашке, очень похожей на Артемову. «Ладно, по выходу разберемся», – подумала Галя, продвигаясь вперед с толпой и крепко прижимая к себе Митьку. Тем более, что остановиться и осмотреться не было никакой возможности. А Митька не унимался и все что-то хотел сказать матери. Но в этом дурдоме было не до него.

На выходе их уже ждали пожарные, прибывшие к месту происшествия достаточно быстро. Огнеборцы быстро отводили спасающихся подальше от выхода. Паника творилась и среди тех, кто уже покинул здание. Люди толпились, кричали и искали в толчее друг друга. Галя снова стала искать Артемку.

– Артем! – кричала она, потеряв из виду того мальчика в клетчатой рубашке, что шел впереди.

– Да послушай, мама! – наконец докричался до матери Митька. – Артем в туалете остался!

– Где?!

– В туалете! Я же тебе пытался сказать, когда мы шли, но ты меня не слушала!

О Боже!

Галя строго-настрого наказала Митьке стоять на месте и никуда не уходить, а сама рванула к пожарным, организовывавшим эвакуацию у одного из выходов. С трудом пробиваясь против течения толпы, Галя наконец-то добралась до одного из мужчин в каске.

– Там ребенок! – кричала Галя пожарному.

– Где? – спросил огнеборец не прерывая работы.

– В здании! Он в туалете.

Пожарный быстро расспросил Галю о том, как зовут ребенка, как он выглядит и где предположительно он может быть, после чего доложил кому-то по рации все приметы и снова принялся за эвакуацию.

– Что мне делать?! – в ужасе спрашивала Галя.

– Ищите ребенка среди вышедших. Вполне возможно, он уже на улице, а мы сейчас проникнем в здание и будет искать его там, – спокойно ответил пожарный.

А Артемка тем временем в слезах все пытался перепрыгнуть пламя. Едкий черный дым, опускавшийся с потолка, резал глаза и душил несчастного именинника. Артем на мгновение даже подумал, что ему никогда не справиться с этим заданием. Но он вспомнил, как когда-то, еще в совсем детском детстве, он боялся спрыгнуть с бетонного блока во дворе. Бетонный блок был высокий, едва ли не в рост мальчика. Остальные дети уже спрыгнули, и теперь очередь была за Артемкой. «Они спрыгнули – и я смогу», – подумал тогда маленький Артемка и, закрыв глаза, полетел вниз с блока. Приземлившись, он тогда больно ушиб коленку. Но все-таки смог спрыгнуть!

Артем вспомнил этот случай, вспомнил, как герои в фильмах бесстрашно перескакивали бушующее пламя и твердо решил прыгать. Иного выхода просто не было. Едкий дым с каждым вдохом вызывал омерзительный кашель, едва ли не до рвоты.

Артем разогнался как следует, оттолкнулся что было силы, и, закрыв глаза перед самым прыжком, чтобы не видеть бушевавшее под ним пламя, прыгнул. В мгновение взмыв в небеса, Артем стремительно полетел вперед. Казалось, этот полет длился вечность.

Мальчик упал, кубарем покатившись по мягкому напольному покрытию. Артемка открыл глаза и посмотрел назад. Сзади, в коридорчике, горел и дымил кусок пластика. Ему все-таки удалось перепрыгнуть! Но радость была не долгой. К ужасу Артема, все пространство, ведущее к выходу, было залито пламенем. Полыхавший надувной дракон раздувал огонь по всей обозримой площади перед Артемкой. Этого костра Артему не перепрыгнуть никогда! Справа, отрезанные пламенем, располагались торговые павильоны и выход из здания, а слева был охваченный пламенем фуд-корт.

Посреди фуд-корта стоял большой, железный стол. К этому столу родители частенько подходили, чтобы купить какую-то невкусную гадость, кажется суши. Решив, что железо не горит, Артем побежал к столу и быстро нырнул под него. Под большим железным столом было не так страшно, как снаружи. Казалось, что пламя, боясь железа, бушевало и ревело где-то, обходя стороной Артемкино убежище. И дыма под столом было намного меньше. Забившись в самый угол подстольного пространства, Артем решил переждать пожар. Он поджал под себя ноги, закрыл лицо руками и лишь изредка стал выкрикивать: «Помогите», в надежде на чью-то помощь.

***

Парень с интересом продолжал читать чью-то занимательную историю жизни. Суровые годы воинской службы на флоте, первые награды…

«Что это?», – с интересом подумал парень, глядя на маленькие искорки, поглощавшие одинокую запятую в тексте. «А вот еще одна». Вместо запятой перед словом «что» на белоснежном листе бумаги красовалась пропаленная дырка. «А вот еще»… Маленькие искорки безжалостно поглощали все знаки препинания в тексте, будь то запятая, точка или двоеточие, оставляя после себя прожженные дыры с рваными краями.

Маленькие искорки, шаловливые дети прожорливого пламени, не унимались, перескакивая уже со знаков препинания на хвостики букв. Что это за заглавная буква «Б» без козырька сверху? Просто большой мягкий знак, а не «Б». И «Ю» без перемычки – совсем не «Ю». Забавно как-то…

– Что это? – спросил парень у Одуванчика.

– Время, – ответил Одуванчик, никак не прояснив парню ситуацию с происходившим.

«Время… Что время?! – ничего не понимая, подумал парень. – Видимо, время чтения истории ограничено».

– Жизнь скоротечна и непредсказуема, – вновь стал философствовать Одуванчик.

– Что это значит? – недоумевая, спросил парень. – Он, чью историю я сейчас читаю, он погибает? Погибнет? Сгорит? Когда? Как? Тут про это сказано?

– История в твоих руках. И только тебе решать, как и когда она закончится, – спокойно отвечал Одуванчик.

– Мне?!

– Да, тебе. Придет время – и ты сам примешь решение.

«Сумасшествие какое-то! Как я могу решать чью-то жизнь?» – думал парень, продолжая чтение.

А искорки продолжали шалить. Теперь запятых и хвостиков им было мало. Они стали поглощать текст целыми буквами. «П еве н на у но…». Огонь уже не казался забавным. Он просто сжигал заживо жизнь еще одного замечательного человека! Чью-то жизнь, старательно записанную на бумаге и упакованную в аккуратную папку. Жизнь, врученную в руки тем, в кого не веришь, в месте, которого нет, в руках того, кто понятия не имеет, что с этим делать. «Безумие!».

«Может быть, пламя разгорается из-за того, что я слишком сильно листаю страницы? Может, я его сквозняком раздуваю?» – подумал парень и стал крайне аккуратно перелистывать страницы истории. Но огонь это никак не останавливало. «Надо читать быстрее! Может быть, дальше есть какие-то подсказки», – решил всерьез напуганный чтец и стал энергичнее проглатывать текст.

Женитьба, дети. «Черт, даже имен не разобрать!». Снова служба.

Огонь безжалостно поедал буквы целыми словами.

«Пре… пре… представлен к награде? Не то, дальше, дальше!». Слова стремительно сгорали прямо на глазах ошеломленного парня. Горела доблестная служба на флоте вместе справительственными наградами и повышениями, полыхал первый класс и маленькая девочка с красными бантиками, уже до дыр прогорел дом мечты и розарий перед входом.

«Постой, постой, погоди чуток, дай мне немного времени!» – уговаривал огонь парень. Но глухое к мольбам чтеца пламя продолжало пожирать историю человеческой жизни.

От огня, уже не на шутку полыхавшего внутри папки, сама папка стала разогреваться и обжигать руки парню. «Держать!» – приказывал себе парень, продолжая чтение и перекладывая папку из руки в руку. «Держать!».

Пламя поглощало текст целыми абзацами. От огня, бушевавшего внутри папки, поднимался сноп искр, закручиваясь в смертоносный вихрь. Этот вихрь, как чудовищный смерч, подхватывал жизнь целыми годами, безжалостно унося ее в огненную реку забытья.

Увы, историю о счастливом времени седовласого старца, нянчащегося с милыми внуками, прочесть было невозможно. Страницы просто выгорели до корешков. Дальше искать было нечего. Надо вернуться.

«Господи, да что же это?!» – листая назад, сокрушался парень. Там, где еще совсем недавно была вполне читаемая история, где еще пару минут назад теплилась надежда на спасение, страницы стремительно догорали до корешков. Горел курсант с первой серьезной передрягой, полыхал табель с двойками, девчонка с косичками, исписанная парта…

«Боже, как страшно! Как обидно и страшно! На моих глазах сгорает человек, а я ничего не могу поделать!» – в ужасе думал парень, судорожно перелистывая назад чью-то историю.

***

Состояние Егора сложно было назвать пребыванием в сознании. Все происходившее вокруг то фрагментарно появлялось перед глазами, окрашиваясь в кроваво-красный цвет, то исчезало куда-то, утопая во тьме. Голоса, которые с трудом можно было разобрать, смешивались с гулом в ушах. Как только пульсировавший гул немного утихал, можно было что-то расслышать. Сколько сейчас времени, кто рядом и что происходит, было совсем не понять. На боль и бессилие, разлившиеся по всему телу, было уже наплевать. Становилось тяжело дышать. Безумно тяжело и больно дышать! Сердце то колотилось, как бешеное, то замирало, пугая зловещей тишиной в грудной клетке.

А в это время, с трудом пробираясь через снежные завалы, Мирон неторопливо добирался до работы. Благо дело, жил он совсем рядом с больницей. И торопиться было некуда. Больной с кровотечением был еще вчера стабилизирован, Егор шел на поправку. Никаких неожиданностей.

Придя на работу и переодевшись, Мирон первым дело решил заглянуть в палату к Егору. Заглянув в палату, Мирон тут же понял, что что-то случилось. Вся в слезах Дарья Ивановна, измученная, не спавшая всю ночь Светлана, встревоженная Маша, копошившаяся возле кровати пациента и Егор, бледно серый, опухший и безжизненно лежащий с капельницей в руке.

– Что случилось? – тревожно спросил Мирон Машу.

– Мирон Тихонович, Мирон Тихонович… – затараторила Маша, рассказывая о вчерашнем печальном событии и сдабривая рассказ обилием медицинских терминов, характеризовавших состояние больного.

Мирон с тревогой слушал Машу и осматривал Егора. Катастрофа! Состояние более чем тяжелое, со стремительной негативной динамикой. Мирон тут же понял: силами их районной больницы друга с того света достать никак не удастся. Нужно срочно перевозить Егора в область. Не так давно там открылся новехонький медицинский центр с новейшим оборудованием и высочайшего класса специалистами. Лишь на них одних была надежда. Правда, очередь туда – на годы вперед, не пробьешься. А значит, нужно немедля бежать к Сергею Дементьевичу, главному врачу больницы. Уж он-то точно что-то придумает. Старенький профессор, заслуг которого хватило бы на сотню медицинских светил, просиживавших столичные кресла, имел знакомства, казалось даже с самим генсеком.

– Давай историю! – скомандовал Мирон Маше и, прихватив большую папку, помчался на второй этаж в кабинет главврача.

Невзирая на ранний час, Сергей Дементьевич уже сидел в своем небольшом кабинетике и листал иностранный медицинский журнал. Столичные друзья из совсем не простых людей постоянно снабжали старенького профессора свежей прессой и на полках шкафа в кабинете главврача, среди многочисленных справочников, красовались иностранные журналы на английском, немецком и даже французском языках. Кресло главврача, которое с гордостью занимал Сергей Дементьевич, совсем не отражало его заслуг перед медицинской наукой. Но профессор, будучи истинным адептом медицины, всегда во главу угла ставил не карьеру и славу, а заботу о больных и собственные убеждения, чем крепко раздражал вышестоящее начальство. Над его креслом никогда не висел портрет очередного вождя с грудью, усеянной медалями. Это место всегда занимал портрет Ивана Петровича Павлова, неприметного бородатого старичка, имевшего поразительное сходство с Сергеем Дементьевичем. А в углу на шкафчике, укрытая маленьким полотенцем, стыдливо пряталась икона архангела Рафаила.

– Доброе утро, Сергей Дементьевич! – поприветствовал Мирон профессора, зайдя в кабинет.

– И вам не хворать, Мирон Тихонович! – оторвав взгляд от журнала, откликнулся профессор, неизменно называвший Мирона только по имени-отчеству. – С чем пожаловали, голубчик?

– Сергей Дементьевич, у меня тут крайне сложный случай, – начал Мирон, протягивая профессору историю болезни Егора, – вчера обратился ко мне мой давний друг, приехавший погостить на недельку.

– Посмотри, посмотрим… – сказал профессор, начав бегло изучать историю болезни, слушая при этом Мирона.

– Постойте-ка, голубчик, – внезапно заметил профессор, читая историю болезни, – уж не тот ли это светловолосый сорванец, что постоянно окна мне в больнице бил мячом? И фамилия у него, под стать цвету волос…

Мирон стыдливо промолчал. Ну а кто же это еще мог быть?! Откровенно говоря, Мирон и сам пару раз прикладывал к этому постыдному поступку ногу. Случайно. Но сейчас, стоя перед своим начальником и наставником, признаваться в таком ребячестве Мирону совсем не хотелось.

– Тот, который с горки упал? Ну точно, он!

«Мне бы такую память в его-то годы!» – с завистью подумал Мирон.

– Что предлагаете делать? – спросил профессор, закончив читать историю.

– Считаю, нужна срочная перевозка больного в областной гематологический центр! – ответил Мирон.

– Согласен.

– Сергей Дементьевич, там у них очередь на год вперед расписана, нас, как пить дать, завернут. Может у вас есть какая-то возможность?

– Какая-то есть, – улыбаясь, ответил профессор, – по счастью, один специалист из руководства больницы – мой давний друг и ученик. Я ему сейчас позвоню и попробую договориться, чтобы Вас, Мирон Тихонович, приняли с этим вашим Светленьким. Я думаю, он не откажет своему старому наставнику. Идите и готовьте больного к перевозке, а я все улажу.

– Спасибо вам большое, Сергей Дементьевич! – радостно пробасил Мирон и помчался в гараж, чтобы занарядить машину для перевозки Егора.

В гараже водитель скоро помощи Потапыч попивал чай, мирно беседуя с санитаркой.

– Потапыч, кончай чаи гонять, запрягай кобылу! – скомандовал Мирон.

– Не выйдет, Мирон Тихонович, – спокойно ответил водитель, – никуда мы не поедем.

– Это как так?! – возмутился Мирон.

– А вот так «так»! Я вам еще вчера говорил, что занесло нас по самые уши. Второй радированный до сих пор на областной застрявши стоит, добраться не может. Их там десятка три собралось, пробиваются за техникой. Может, скоро и к нам прибудут.

– Да что же это за напасть! – с досадой выпалил Мирон, вспоминая с каким трудом он добирался до работы сегодняшним утром. – Слушай, Потапыч, ты можешь сейчас связаться со вторым и узнать, где они? Может, уже на подходе?

– Сию минуту, Мирон Тихонович, – ответил Потапыч и, отставив в сторону стакан с чаем, пошел к рации.

– Если что – я в третьей палате! – убегая крикнул Мирон.

В палате ничего не изменилось. Егор все так же лежал ни живым, ни мертвым. Все так же со слезами и отчаяньем в глазах сидела возле кровати мать. Все так же тревожно хлопотала возле больного Маша. Разве что Светлана ушла. Рабочий день ведь.

Мирон присел возле друга и тихим, спокойным и уверенным голосом стал просить Егора.

– Егор, дружище, помощь уже в пути, скоро расчистят дорогу. Нам только нужно немного продержаться. Я тебе обещаю, я сделаю все, что смогу. Пообещай мне держаться. Изо всех сил держаться! Терпи, не уходи, держись!

«Держаться, держаться…» – пробивалось сквозь гул в ушах. «Терпеть, держаться…». «Я держусь, держусь, дружище!» – в мыслях проговорил Егор, с трудом собрав остатки сознания.

Мирон встал и подошел к окну. За окно уже стихал снегопад, и даже кое-где сквозь тучи пробивалось солнце. Постукивая огромным кулачищем по подоконнику, Мирон стоял и думал: «Черт, как же так?! У меня на руках умирает друг! Прямо сейчас умирает! А я ничего, совершенно ничего не могу сделать! Черт, как же больно и обидно!».

***

Пожарные ломали рекламный стенд, загораживавший один из пожарных выходов.

– Какой идиот его тут поставил?! – возмущался Семен, командир пожарного расчета.

Стенд рухнул, обнажив пожарный выход, по ту сторону которого уже толпилось с пяток человек.

– Стас, выведи людей! – скомандовал Семен одному из пожарных.

Парень в защитном костюме быстро отвел людей в сторону от здания.

– Вова, Макс! Вы на третий, в бизнес-центр. Проверьте, все ли покинули помещения. Стас, Серега, вы на первый, помогайте эвакуации. Леша, ты со мной на второй, – четко дал распоряжения Семен и храбрые огнеборцы устремились внутрь здания.

Второй этаж был весь в едком черном дыму. Почти ничего не было видно. Где-то дальше был слышен шум льющейся воды, звон стекол и треск пламени.

– Надеть противогаз! – скомандовал Семен. Алексей, парень, шедший в паре с командиром, привычным движением натянул на себя маску.

– Семыч, что делаем? – спросил Леша.

– Идем в сторону игровой зоны. Ты осматриваешь фуд-корт и туалет, если доберешься, а я – торговый зал и игровую зону.

– Есть! – ответил Алексей.

Пригнувшись, пожарные двинулись по коридору, в котором уже не было людей. К счастью, все уже успели спуститься на первый этаж. Чтобы попасть к месту обследования, нужно было пройти всего несколько метров по широкому, затянутому дымом коридору.

– Прекратить поисковые работы на втором этаже до выяснения обстоятельств! – внезапно прозвучало по рации.

– Что не так? – удивился Алексей.

– Огонь в здании разгорелся от старого баллона с пропаном. Его какие-то криворукие аниматоры пронесли для своих фокусов, – стал пояснять Семен, видимо, знавший о пожаре больше членов своей команды, – баллон рванул, подпалив все вокруг. Сейчас выясняют, не было ли еще каких-то взрывоопасных предметов.

– Так что делаем? – раздраженно спросил Алексей.

– Ждем, – спокойно ответил Семен, и пожарные присели на корточки возле входа в фуд-корт.

А внизу тем временем другой пожарный расчет заливал пылающее здание из брандспойтов. Звенели стекла, лилась вода, сквозь разбитые окна на улицу вырывались клубы черного дыма. К сожалению, окна были только в торговой части здания и в помещение, где Артемка прятался от огня, вода никак не могла попасть. Фуд-корт и развлекательная площадка находились внутри здания и струи спасительной воды совсем не попадали ни на пылающего дракона, ни на большой железный стол, позволяя огню бесчинствовать и поглощать все вокруг. Удушающий черный дым стал проникать под стол, вызывая у бедного мальчика омерзительный кашель при каждом вдохе. Артемка скинул с себя клетчатую рубашку и обернул ее вокруг головы.

Прилетевшая с тортом Валентина безуспешно пыталась прорваться через пожарный кордон. Конечно же, ее никто не пускал. А как могло быть иначе? Пожар – это дело профессионалов, храбрых пожарных. И на пожаре совсем не место обычной женщине. Даже если она – мать погибающего в огне сына.

– Черт, Сема, чего мы сидим?! – ерзал Алексей.

– Ждем подтверждения информации, – покровительственным голосом ответил командир.

– Да там же сейчас пацан сгорит, пока мы тут чего-то ждем!

– А мне лишних трупов на пожаре не надо! – жестко отрезал Семен. – Я за тебя и за пацанов башкой отвечаю! Хватит с меня погибших по глупости. Если там сейчас рванет – нас, как пить дать, вперед ногами понесут! Ждем!

«Ждем… Какого хрена ждем?!» – думал Алексей, сидя на корточках и нервно постукивая себя кулаком по коленке. «Черт, вот аж злость берет! Там сейчас мальчонка в огне погибает, а мы тут сидим и ждем. И ни черта не можем сделать!».

***

– Стой! Останови это! – закричал парень, уже не в силах удержать в руках раскалившуюся, полыхающую папку. – Стой!!!

Сей же миг огонь остановился. Языки пламени неподвижно повисли в воздухе, словно держа на привязи шаловливые искорки, весело мигавшие над ними. Все вокруг остановилось. Замерли часы на письменном столе, пылинки, кое-где мелькавшие в воздухе. Казалось, что даже слова, сказанные секунду назад, замерли в воздухе незримыми волнами. Повинуясь наказу чтеца, остановилось время.

– Я хочу остановить это безумие! – произнес парень.

– Как? – спросил Одуванчик.

– Я хочу, чтобы он жил! – с уверенностью ответил парень.

– Он? – удивился Одуванчик.

– Да! Он. Вот этот парень, история которого прямо сейчас пылает. И пусть я никогда не увижусь с ним, пусть он никогда не узнает обо мне. Я не хочу, чтобы его жизнь, долгая и интересная жизнь, оборвалась, едва начавшись. Пусть он живет.

– Пусть живет, – тихо ответил Одуванчик, – а как же ты?

– Я?

– Да, ты. Ты ведь даже не взял в руки свою папку. Разве тебе не интересна твоя история жизни?

– Интересна, – улыбаясь, отвечал парень, – но я ее знаю. Каждое слово, каждый абзац. Аж до сего момента.

– А дальше? – спрашивал Одуванчик, глядя на парня пронзительным, зеленоглазым взором.

– А дальше… А давай мы дальше поставим многоточие! – с ироничной улыбкой ответил чтец.

– Ты же понимаешь, что это означает? – серьезно спросил Одуванчик, все еще надеясь на благоразумие парня.

– Конечно, понимаю. Историю, как жизнь, можно прочесть и прожить лишь единожды, – процитировал Одуванчика парень, – свою жизни я уже прочел. Теперь его черед читать.

Парень, сидевший напротив Одуванчика, так мило улыбался, словно маленький ребенок, получивший долгожданную игрушку в подарок. Его лицо светилось удивительным, светло-молочным светом, точно таким же, как кабинет, в котором они сидели и коридор, где был стол заказов. Особенно ярко светились его светлые волосы, модной прической ниспадавшие на плечи.

– Твоя воля, – покорно ответил Одуванчик, – но ты все еще можешь изменить свое решение.

– Ты знаешь, дружище, я, наверно, слишком сильно люблю жизнь, – с удивительной теплотой в голосе, мечтательно ответил парень, – я это только сейчас понял. Я просто не в силах оборвать жизнь этого хорошего человека, о котором я знаю почти все, но которого я совсем не знаю. Пусть он живет.

– Да будет так! – твердо сказал Одуванчик и положил папку парня на письменный стол. – Положи его папку поверх своей.

Парень аккуратно положил еще минуту назад полыхавшую папку в уже покореженном огнем коричневом переплете поверх небольшой папочки на столе. Руки никак не хотели отпускать чью-то жизнь. А вдруг огонь снова разгорится и окончательно сожрет дело славных прожитых лет?

– Не бойся! – с улыбкой сказал Одуванчик.

Нехотя, парень отпустил руку, крепко вцепившуюся в папку. В тот же миг обгорелая папка превратилась в красивое, наполненное белыми страницами, дело в темно-коричневом переплете. А скромная папочка снизу слегка усохла, сиротливо держа на своих хрупких плечах массивное, темно-коричневое дело.

– Дело сделано. Пойдем.

И двое собеседников неспешно двинулись на выход из кабинета.

***

Печальные раздумья Мирона прервал водитель скорой, Владимир Потапович, тихонько заглянувший в палату к Егору.

– Что?! – с надеждой в голосе спросил Мирон, увидев в дверях Потапыча.

– Уже едут к нам, полчаса, час – у нас будут! – ответил Потапыч.

– Ну что, дождались, дружище! – радостно пробасил умирающему Егору огромный мужчина в белом халате, – Едут!

– Господи, что нам делать, Мирон Тихонович? – засуетилась Дарья Ивановна, доселе сидевшая подле Егора, как на иголках.

– Собирайте вещи, Дарья Ивановна, одевайте Егора. Маша вам поможет, – сказал Мирон, уже собравшийся бежать к главврачу за историей болезни, – Машенька! – обратился Мирон к уставшей после ночной смены коллеге. – Поможешь Дарье Ивановне с перевозкой?

– Конечно, Мирон Тихонович! – устало ответила Маша.

– Потапыч, иди, откапывайся, ехать скоро будем! – бодро скомандовал Мирон водителю.

– Откопаемся, не переживайте, – ответил водитель и скрылся за дверью.

Мирон помчался на второй этаж в кабинет Сергея Дементьевича за историей болезни. Нужно было еще узнать, состоялась ли договоренность с тем, с кем надо.

– Вас будут ждать, голубчик – с улыбкой ответил главврач запыхавшемуся Мирону, буквально влетевшему к нему в кабинет.

– Спасибо вам большое, Сергей Дементьевич!

– Да ну, голубчик, не стоит благодарности! – смущаясь, ответил старенький профессор и стал подробно рассказывать Мирону, куда и к кому обратиться по прибытии.

Обратно в палату Мирон бежал в приподнятом настроении. Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки! Да, предстоял еще нелегкий путь в областной центр. Но теперь теплилась надежда спасти друга.

Буквально в пяти шагах от двери слух Мирона внезапно пронзил истошный крик доктора Маши: «Помогите, кто-нибудь! Остановка!». Огромным прыжком преодолев расстояние до двери, Мирон пулей влетел в палату.

***

– Да ну, к черту! – выпалил сидевший на корточках Алексей, вскочил и, пригнувшись, быстро пошел в сторону фуд-корта.

– Стой, твою мать! – крикнул командир, пытаясь на ходу схватить убегающего Алексея.

– Прикрой! – донесся из непроглядного дыма крик уже скрывшегося из глаз огнеборца.

– Я тебя, гад, так прикрою – век помнить будешь! – сквозь зубы прошипел Семен, прокрадываясь сквозь непроглядный дым вслед Алексею.

Фуд-корт весь был в дыму, видимость была не дальше вытянутой руки. Алексей решил обследовать те места, где мог бы скрыться мальчик. Идти в сторону игровой площадки и туалета было бессмысленно – там уже все давно полыхало. Если парень остался там – ему точно не выжить. Некоторые стойки кафешек все еще были свободны от огня. Алексей быстро осматривал их, громко выкрикивая: «Артем», в надежде на то, что мальчик услышит его в диком реве пожара и отзовется. Увы, кроме пожара, голосившего громким треском и ревом, никто на Лешин окрик не отзывался.

Сидевший под столом Артемка стал задыхаться. Клетчатая рубашка, пропитавшаяся едким дымом, совсем не сдерживала удушающей гари. Сделать очередной вдох совсем не получалось, как будто в горле перекрыли какой-то краник. «А что, если совсем не дышать?» – мелькнуло в голове Артемки. Вдохнуть все равно не получалось, и Артемка решил просто ничего не делать. Вот не дышать – и все. Обычно, если долго-долго не дышать, очень хочется хоть немножко глотнуть воздуха. А тут совсем не хотелось. В голове стали показывать какой-то непонятный мультик. Кто-то обмакивал кисть в банки с краской и быстрым взмахом руки разбрызгивал краску прямо перед глазами Артема. Зеленая, красная, голубая… Как интересно! А еще кто-то его звал издалека. Едва слышно. Кто это?

– Что у тебя? – спросил Семен по рации.

– Пока ничего, продолжаю поиски, – ответил Алексей.

– Сворачиваемся. Сейчас кишку к гидранту протянут, будем заливать и искать по ходу! – скомандовал командир пожарного расчета.

«Куда сворачиваемся? Ну, уж нет, ищем дальше!» – в мыслях запротестовал Алексей.

– Понял, выхожу! – отрапортовал по рации Алексей, сам при этом продолжая быстро искать погорельца.

«Черт, ну где же ты, пацан?! Отзовись!».

Мальчика нигде не было видно. Да и как тут кого-то увидеть, если все помещение заволокло непроглядным, черным дымом, который, пробиваясь даже сквозь противогаз, вызывал неприятные ощущения в горле? «Где ты, где?» – вопрошал Алексей, ни на секунду не прекращая поиски.

Внезапно кто-то потащил Алексея к большому, железному столу, вокруг которого уже полыхало пламя. Будто бы взял за руку и силком потащил. Будь рядом командир, Алексей непременно подумал бы на Семена, но рядом никого не было. Леша не стал противиться незримой силе и быстро двинулся в сторону стола.

– Есть! Нашел! Обеспечьте эвакуацию и скорую! – закричал по рации Алексей.

***

Даже не набрасывая шубы поверх белого халата, Мирон вышел на больничное крыльцо. Снегопад уже прекратился и яркое, зимнее солнце, светившее вовсю, тут же ослепило Мирона бликами от белого снега. По улице шумела техника, расчищая дорогу от снежных завалов, а в больничном дворе водитель скорой, Владимир Потапович, на пару с другим водителем, дружно откапывали старенькую «буханку» от снега.

– Потапыч! – устало крикнул Мирон водителю.

Отставив в сторону лопату, Потапыч неспешно подошел к Мирону.

– Что, Мирон Тихонович?

– Угости-ка ты меня, братец, сигареткой. Если не жалко… – обреченно попросил Мирон.

Потапыч молча достал пачку сигарет со спичками из кармана и протянул их заведующему отделением.

***

– Что дальше? – спросил Одуванчика парень уже в большом, светлом коридоре, куда они вышли из кабинета.

– Тебе прямо, – ответил Одуванчик, показывая рукой вдаль коридора, где клубилась белая дымка, подсвеченная нежно-молочным освещением.

– Увидимся? – спросил на прощание парень, протягивая Одуванчику руку для рукопожатия.

– Увидимся, – с грустинкой ответил Одуванчик, крепко пожимая парню руку.

И парень уверенным шагом двинулся вглубь коридора, растворяясь в туманной дымке. Туман вокругстатной фигуры светловолосого парня диковинно закручивался, рисуя за спиной идущего будто бы крылья. Такие легкие, ажурные крылья из тумана…

– Уходит? – спросил подошедший к Одуванчику Сухарь.

– Уходит, – с грустью ответил Одуванчик.

– Все уходят… – философски сказал Сухарь.

– Нет. Этот уходит.

– Да ты не горюй, пушистый! – стал успокаивать Сухарь, – Ему-то сколько осталось? Лет десяток от силы, если и того не меньше? А вот этот, – и Сухарь показал пальцем на большую папку в коричневом переплете, – этот поживет – будь здоров!

– Да, поживет… – грустно отвечал Одуванчик, все глядя вслед парню.

– Ладно тебе киснуть! – по-отечески сказал Одуванчику Сухарь. – Мы с тобой сейчас большое дело сделали. Понимаешь, большое! Давай-ка мне дела, – и Сухарь, взяв из рук Одуванчика две папки, понес их к столу заказов в коридоре.

А Одуванчик все стоял и смотрел вслед уходившему парню. Статная фигура молодого человека постепенно скрывалась в туманной дымке. А туманная дымка коридора все рисовала и рисовала ажурные крылья на спине парня.

***

Через пару дней после происшествия храбрый огнеборец Алексей решил проведать спасенного мальчика, заглянув в больницу. Увы, Артемку в этот раз повидать не удалось. Мальчик мирно спал, и медсестра не пустила Лешу к Артемке.

– Пусть спит, я как-нибудь позже зайду, – сказал Алексей медсестре и уже двинулся к выходу. Но в этот момент его кто-то взял за руку. Ненадолго отходившая Валентина заметила возле палаты сына какого-то рослого мужчину, мирно беседовавшего с медсестрой.

– Вы, пожарный? Тот пожарный, который вынес моего сына?! – со слезами на глазах спросила Лешу Валентина.

– Ну… – смущаясь, отвечал Алексей, – наверное, я.

Валя тут же упала на колени, крепко держа Алексея за руку.

– Ну что Вы, что Вы! – красный от смущения Леша стал поднимать Валю с колен. А медсестра, стоявшая рядом, с восхищением смотрела на героя-пожарного, спасшего из огня мальчика.

Алексей, старательно избегая повествования о своих заслугах, стал рассказывать о том чуде, что сталось на пожаре. Словно бы это не он спас погибавшего Артемку, а кто-то совершенно другой. И его заслуг в спасении ну почти что нет. Да только кто же ему поверит, скромному парню, обычному герою и храброму спасателю?!

Так они и стояли в коридоре. Алексей рассказывал о пожаре, Валя крепко держала Лешу за руку, периодически вытирая слезы, градом катившиеся по щекам, а медсестра с удивлением слушала историю о счастливом спасении из уст самого храбреца.

А за окном ярко светило солнце и весело пели птицы.

И никто, никто из присутствовавших: ни герой-пожарный, ни счастливая мать, ни восхищенная медсестра, ни даже птицы, певшие за окном, не знали. Не знали, что вот таким же солнечным, только морозным днем, много лет назад, далеко от них, в месте, которое и на карте не сразу сыщешь, хоронили одного парня.

Хоронили тихо, не как героя, без музыки и почестей. Старенькая лошадка, запряженная в сани с гробом, неспешно вела за собой печальную процессию из едва ли десятка человек. Кто-то тихо плакал, кто-то просто шел, больше не в силах рыдать… И лишь белый снег весело хрустел под ногами, наивно радуясь морозу и солнцу.

За городским кладбищем, возвышавшимся на пригорке, простирался густой лес, окутанный снегом и морозной дымкой. Две высоченные сосны, макушками торчавшие поверх всего леса, заснеженными верхушками причудливо образовывали мужской силуэт. Бывает же такое! А туманная дымка, стоявшая над лесом, все рисовала и рисовала воображаемому силуэту крылья…

Кирпич и краска

У большой дороги, которая, как, впрочем, все дороги в мире, обязательно приведет в Рим, красовался новехонький гипермаркет. Едва успев открыться, гипермаркет обрел невероятною популярность среди жильцов активно развивающегося микрорайона, став в одночасье Меккой финансовых трат. Люди толпами валили в его просторные, усыпанные всевозможными товарами, помещения. Смотрели, примеряли, приценялись, искали акции, пили кофе с булочками… и тратили, тратили, тратили.

Через дорогу от гипермаркета был небольшой пустырь, отделявший гипермаркет от безликих многоэтажек – мест, куда уставшие и довольные жители с уже пустыми кошельками предпочитали возвращаться для сна из царства торговли. Люди постоянно ходили через пустырь туда и сюда. Кто в магазин, кто из магазина, то и дело пересекая полсотни метров пустынного ландшафта. Ходили одними и теми же протоптанными тропами.

Прямо посреди одной такой тропы стоял светловолосый парень среднего роста. Легенькая курточка неброской окраски, невзрачный рюкзачок с надписью: «H vs H» за спиной, синие джинсы, черные кроссовки… Парень просто пинал кирпич. Белый, аккуратный, силикатный кирпич. Обычный парень, коих в мире превеликое множество, а кирпичей – и того больше. Ничем не примечательное зрелище.

– Посторонись! – рявкнул пареньку какой-то грузный мужчина, шедший к домам с двумя большими, видимо, тяжелыми пакетами в руках.

Но парень и не думал сторониться.

– С дороги уйди! – грозно зарычал пыхтящий несун, приблизившись едва ли не вплотную к парню.

Да с какой дороги то?! Нет ее тут, дороги этой! Ну, сделай шаг вправо или шаг влево от едва проглядывающейся тропинки – и не заметишь никаких перемен. Все тот же грунт с вкраплениями мелких камней и пучками высохшей травки… Но люди, как муравьи, всегда идут след в след по уже проторенному пути, ни при каких обстоятельствах не сворачивая, словно боясь заблудиться.

На улице вечерело. Еще один, полный хлопот и нервов день, клонился к закату. Грузный мужчина, обрадовавшись представившейся возможности передохнуть, поругаться и поумничать, поставил пакеты прямо перед парнем, невозмутимо пинавшим кирпич.

– Ты дурак, что ли? – с умным видом спросил парня мужчина, вытягивая курево из кармана.

Но парень молча пинал кирпич.

– Чаво тут? – спросила подошедшая старушка в цветастом платке и красном плаще.

– Да вот, стоит, кирпич пинает… – ответил старушке грузный мужчина, смачно затягиваясь подкуренной сигареткой, – странный какой-то.

– Наркоман! – со знанием дела тут же выпалила старушка.

– Может быть… – задумчиво промычал грузный мужчина, выдыхая облачко дыма.

– Точно тебе говорю! Наркоман! Я таких знаю, – продолжала бойкая старушка, внезапно обретя в курящем грузном мужчине долгожданного собеседника, – обкурються своих гадостей, а потом ходють, как полоумные! И кирпич он ентот, явно где-то стыбзил. Вон, с той стройки. Точно тебе говорю!

– Тимофе-еевна! – метров за десять от парня, торопливо хромая по незримой тропинке, кричала уже другая старушка. – Тимофевна, ну куды ты убегла?! Я ж тебя не догоню!

– Да тут вон наркоман! – ответила хромой старушке бойкая бабка в цветастом платке.

– Из наших, что ль?

– Не, чужой. Я таких не знаю.

– И откель же вы, ироды, беретесь-то?! – запричитала уже прихромавшая к месту событий бабулька.

Две старушки стали бурно обсуждать незавидную участь подрастающего поколения, уже не обращая внимания на докурившего грузного мужчину.

– Так ты отойдешь, отморозок? – грозно спросил мужчина, с трудом поднимая с земли пакеты.

Но парень ничего не ответил. Пинать кирпич было куда забавнее.

– Что дают? – как бы невзначай спросил подошедший к импровизированному собранию пьяненький мужичок с бутылкой пива в руках.

– О-–ооо, еще один! Алкаш! – тут же старушки накинулись на подошедшего мужичка.

– Это кто тут алкаш?! – возмутился мужик с пивом.

– Ты! – хором ответили две старушки, предвкушая очередную словесную баталию.

– Будьте добры, подскажите, который час? – обратился к грузному мужчине, снова поставившему пакеты на землю и, видимо, намеревавшемуся курнуть по второй, старичок с собачкой.

– Половина седьмого, – ответил мужчина, мельком взглянув на часы.

На поводке старичок вел небольшую псинку. Старенький, седой фокстерьер живо заинтересовался кирпичом в ногах у парня. Парень стал активно толкать кирпич из стороны в сторону, перекатывая его с боку на бок. Фокстерьер с радостью стал играть с кирпичом в ногах парня, а парень – ловко уворачиваться от поводка, которым фокстерьер-путаник намеревался замотать парня.

– Куси его, гада! – скомандовала собачонке старушка в цветастом платке.

– Нет, мы не кусаемся! – по-доброму уверил собравшихся подошедший старичок.

***

А в это время в просторный холл гипермаркета зашел болезненно сухой мужчина в сером, размера на три больше нужного, пальто. В одной руке он нес потрепанный портфель, а в другой руке с большим трудом тащил огромную полипропиленовую сумку, вроде тех баулов, с которыми носились в Турцию «челноки». Сумка была крайне тяжелой и сухой мужчина, пытаясь уравновесить шаг, отчаянно клонился в бок, грозясь вот-вот переломиться пополам.

Припарковавшись посредине просторного холла напротив информационной стойки, мужчина стал живо распаковывать содержимое баула. Он извлек из сумки кучу металлических прутиков, четыре рамки, рекламную вывеску и четыре больших зеркала, предусмотрительно завернутых в пупырчатую пленку, которую так любят лопать всякие нервные особы.

Из прутиков сухощавый стал быстро собирать крепкую треногу и монтировать на нее рамки. Когда каркас был готов, мужчина аккуратно извлек зеркала из пленки и бережно водрузил их в рамки. Получилась вполне интересная конструкция из четырех достаточно больших зеркал, глядящих в четыре стороны. Да и сами по себе зеркала были интересны. Внизу каждого зеркала располагалась сенсорная панель с россыпью кнопочек. Явно не просто так. Надежно закрепив зеркала, мужчина достал пластиковую панель со светодиодными буквами и включил подсветку на ней. На панели огоньками весело заиграла надпись: «H vs H», видимо, какой-то бренд, доселе неизвестный публике. Водрузив панель поверх всей конструкции, мужчина отошел на пару шагов, чтобы поглядеть на свою работу. Все выглядело очень даже мило и заманчиво.

– Только сегодня, всего один вечер! Уникальная краска для волос по минимальной цене! Рекордные скидки и спецпредложения! Подходите, заказывайте! Только сегодня! – сипловатым голосом стал кричать сухощавый мужчина на весь холл гипермаркета.

Люди, коих в холле было довольно много, стали оборачиваться и смотреть на источник неожиданного шума. Кто – с опаской, мало ли дураков по свету ходит, кто – с интересом. Яркая вывеска поверх зеркальной конструкции призывно играла огоньками, приглашая всех заглянуть на огонек. И народ потихоньку стал собираться вокруг сухощавого мужичка. Ведь люди, как мотыльки. Они любят лететь на огонь, оставив за спиной заботы и отбросив прочь страх.

Первой из подошедших была дамочка средних лет с сумкой «Amway» в руках.

– А что у вас? – заинтересованно спросила у сухощавого дамочка.

– Уникальная краска! Передовой метод индивидуального подбора! – живо отвечал сухощавый, как заправский рекламный агент, без промаха стреляющий заученными фразами.

Сухощавый подвел дамочку к зеркалу и что-то поколдовал с сенсором. Еще секунду назад невзрачная русоволосая дамочка в зеркале вдруг обернулась шикарной платиновой блондинкой.

– Чума! – с удивлением выпалила дамочка.

– Передовой метод индивидуального подбора! – похвалился сухощавый.

– А если в черный? – запросила дамочка.

Сухощавый быстро колдонул сенсором и в зеркале уже красовалась огненно–черная женщина–вамп.

– Чудеса!

– Рыжую желаете? – услужливо спросил сухощавый.

– Нет, желаю такую краску! – с восхищением произнесла ошарашенная дамочка.

– К сожалению, краски с собой у меня нет, но вы можете совершить предзаказ со скидкой тридцать процентов. Буквально завтра-послезавтра тут откроется наш магазин, где вы сможете забрать ваш заказ, – немного виновато сказал сухощавый, слегка расстроив потенциальную клиентку.

– Ой, как жаль! – жалостно заскулила дамочка.

– Увы, да. Мы – развивающаяся, но крайне перспективная компания, пока только выходим на рынок и привлекаем для сотрудничества энергичных партнеров.

– Партнеров? – заинтересовалась дамочка.

– Да. Вы не желаете стать торговым представителем? – спросил сухощавый.

– Еще как желаю! Что надо делать?

– Значит так… – и сухощавый стал инструктировать дамочку, которую, как выяснилось, звали Натальей, по поводу работы с клиентами и товаром.

А люди все подходили.

Наталья, неожиданно приступив к обязанностям торгового представителя, тут же кинулась обзванивать всех своих подруг, попутно записывая координаты заказывавших краску в амбарную книгу, предоставленную сухощавым.

– Алло, Вика, привет! Это Наташа. Давай бегом сюда, тут такая штуковина классная! Куда? Да в торговый центр! Да, тот, что новый. Да, я на первом этаже, увидишь. Ну, пока, жду! – Наталья зазывала по телефону очередную подругу.

***

А на пустыре тем временем между старушками и мужиком с пивом завязывалась словесная перепалка. Старушки, готовые подозревать любого во всемирном заговоре, без особого стеснения осыпали голову любителя пива всевозможными обвинениями, не забывая попутно о парне, пинавшем кирпич. Фокстерьер, утратив всякий интерес к кирпичу, стал вынюхивать что-то интересное у поваленного дерева, лежавшего в паре метров от тропинки, таща на поводке за собой старичка. Грузный курец вяло поддерживал словесную баталию, лениво бросая малозначительные фразы… А парень равнодушно продолжал пинать кирпич.

К месту событий со стороны домов подошла семейная чета: большущий, абсолютно флегматичный мужчина, миниатюрная женщина и двое ребятишек лет по десять.

– Здорова, Михалыч! – грузный мужчина протянул руку подошедшему здоровяку. Тот вяло поздоровался в ответ.

Глядя на то, как парень заразительно пинал кирпич, мальчишки тут же запросились:

– Пап, а можно мы в футбол поиграем немного?!

Мужчина вяло махнул рукой, позволяя отпрыскам порезвиться с прихваченным мячом. На дворе еще было светло и достаточно тепло. Чего бы детям и не поиграть? Дети тут же бросились гонять мяч на пустыре.

Понимая, что незапланированная остановка рискует растянуться во времени до бесконечности, миниатюрная женщина затараторила мужу:

– Любимый, я быстро сбегаю в магазин? Там Наташка звонила, говорила, какая-то интересность появилась. Я гляну быстро. Вы тут будете?

Здоровяк лениво кивнул головой, попутно без особого энтузиазма ведя беседу с грузным приятелем.

К толпе собравшихся со стороны домов подошел молодой парнишка с мальчишкой, лет пяти.

– Даня, постой, куда ты! – крикнул парень вырвавшемуся из отцовских рук пацаненку.

Малыш, не обращая никакого внимания на призывы родителя, тут же помчался вдаль гонять мяч с мальчуганами на пустыре.

– Стой, говорю! – молодой отец безуспешно пытался поймать беглеца, попутно теряя и подбирая игрушки из дырявого пакета.

Фокстерьер, глядя на эффектную сцену побега человеческого детеныша, решил и себе «рвануть когти». Он ловко извернулся, освободившись от ошейника, и стрелой помчался за мячом, который пацанята гоняли по пустырю.

– Бисмарк, ко мне! Стой! Фу! – перебирая команды, старичок пытался остановить пса. Но пес, игнорируя хозяйские директивы, уже задорно носился за мячом, веселя детишек.

– Бисмарк? – удивился мужик с пивом.

Собачья кличка слегка повеселила собравшихся. Во всяком случае тех, кто хоть немного знаком с историей.

Мальчишки на пустыре пасовали друг дружке мяч, стараясь не дать Бисмарку его схватить; пес отчаянно гонялся за мячом; пятилетний малыш пытался догнать пса; молодой отец устраивал забег за малолетним сыном, в процессе все теряя и подбирая игрушки из дырявого пакета; старичок безуспешно пытался ловить пса, задыхаясь и выкрикивая по пути все вспомнившиеся команды… А парень пинал кирпич, совершенно непримечательным занятием продолжая собирать вокруг себя толпу.

И толпа собиралась. Люди – они же как чайки. Люди любят собираться в стаи по любому поводу и галдеть без особой надобности. Старушки, отбросив прочь правду в ногах, уселись на поваленное дерево и принялись сурово судить всех и вся, жаловаться на пенсию и хвалиться болячками; мужики стали бурно обсуждать футбол; те, кто решил устроить пробежку на ночь глядя, бегали… Красота – да и только!

***

А в гипермаркете, в холле, где вокруг сухощавого мужичка уже собралась приличная толпа из женщин бальзаковского возраста, к собравшимся неотвратимо приближалась строгая администраторша в сопровождении двух кремезных секьюрити.

– Кто тут главный? – строго спросила блондинка средних лет в деловом костюме.

– А в рыжий было бы лучше, – сухощавый мужичок тут же перевел разговор в совершенно иное русло.

– Что в рыжий? Кто этот бардак у меня тут устроил?! – злобно зарычала администраторша, в голове прокручивая мысль: «Блин, я же знала, что надо в рыжий».

Сухощавый мужичок безапелляционно подхватил администраторшу под руку, не обращая внимания на сопровождавших ее охранников, и подвел к свободному зеркалу, ловко растолкав желающих поглядеться. Секунда – и в зеркало смотрелась обворожительная рыжая лисичка, лет на 10 моложе строгой тетки.

– Чего-то не хватает… – не давая опомниться администраторше, задумчиво предположил сухощавый мужчина.

– А-аа… – попыталась вернуться к обязанностям уже не такая строгая дама.

– Точно! Перья! – выпалил сухощавый и парой пассов с сенсором добавил к миловидному отражению изящные перышки перламутрового оттенка.

– Каре? – продолжал «бомбить» сухощавый.

– Да ну? – засомневалась администраторша, не отрываясь от своего отображения в зеркале.

– Ну да! – без тени сомнения ответил сухощавый и что-то поклацал.

– Обалдеть! – изумилась администраторша, которая, видимо, очень давно не видела себя такой.

– Обалдеть! – изумилась Наталья, глядя на сверхспособности магического зеркала. – Оно и так может?

Сухощавый мужичок быстро показал настройки Наталье и принялся договариваться об аренде торговых площадей с изумленной администраторшей, ни на секунду не отрывавшей взгляда от зеркала. И переговоры, надо признать, велись на редкость легко. Согласие на очень льготных условиях было достигнуто уже ко второй минуте деловой беседы. Ведь люди – они, как сороки. Стоит им показать что-то блестящее – и они мигом забывают обо всех своих обязанностях.

– Девочки, девочки! – в толпе пробивалась какая-то манерная дама с таким же противно-манерным голосом. – Я – профессиональный визажист!

– Секундочку, – по-деловому сказал сухощавый, «взял в оборот» визажистку, что-то шепнул ей на ухо и перепоручил Наталье со словами: – Принимай помощницу.

Наталья, которая уже повысила себя до старшего торгового представителя, тут же стала инструктировать манерную даму о работе с зеркалами. Руководить у Натальи получалось весьма здорово. За то недолгое время, пока она крутилась у зеркал, новоиспеченная старшая успела обратить в свое подчинение двух подошедших подруг и одну тетку. В голове у Натальи, нота в ноту с песней Демиса Русоса, крутилось: «Прощай, Amway, прощай!».

Торговля краской стремительно набирала обороты. Наталья бодро обслуживала клиентов, не забывая раздавать распоряжения своим подчиненным, визажистка со вкусом подбирала цвет и прическу, попутно раздавая свои визитки, а сухощавый с удовольствием наблюдал за процессом. Красота, идет дело!

***

А на пустыре тем временемвечерние занятия спортом подошли к концу. Пацанята, наигравшись мячом, подошли к флегматичному отцу, фокстерьер, вываливший язык до земли, был пойман и посажен на поводок, а пятилетний малыш что было силы кричал и отчаянно вырывался из отцовской руки. Футбол обсудили, молодежь осудили… пора бы и расходиться.

Парень, желая как-то развлечь собравшихся, стал исполнять футбольные трюки с кирпичом. Он стал ногой подбрасывать кирпич, выкручивая вокруг него всякие кренделя. Мастерски показывая чудеса жонглирования обычной строительной конструкцией, парень стал привлекать внимание даже тех, кто просто шел по пустырю мимо толпы и совсем не желал присоединяться. Кирпич подлетал все выше, кренделя получались все витиеватее…

В какой-то момент кирпич подлетел высоко-высоко, вращаясь в воздухе прямо над головой парня.

– Ща башку расшибет! – предположил мужик с пивом.

Но парень ловко поймал головой кирпич, нисколечко не пострадав при этом, словно это был не самый обычный кирпич, а воздушный шарик.

– Ух ты! – восхитились детишки, наблюдавшие за этим цирковым зрелищем.

– Круто! – оценил мастерство дриблинга любитель пива.

Даже старушки притихли, глядя на ловкое жонглирование.

– Еще, еще! – запросились дети.

Парень, улыбаясь, без труда повторил фокус с поимкой кирпича головой.

Мальчики постарше, коих уже собралось пятеро, тут же кинулись повторять фокус, только с обычным мячом. У кого-то получалось чуть лучше, у кого-то – чуть хуже. Но так ловко и красиво, как это делал парень, не получалось ни у кого. А малыш, не имея с собой мяча, стал подбрасывать вверх пластиковую лопатку, норовя поймать ее, как сделал дядя. Лопатка то и дела летела мимо головы малыша, падая на землю то спереди, то справа, но малыш не сдавался.

Фокус был столь заразителен, что даже флегматичный здоровяк решил его проделать. Он подобрал маленький камешек с дороги и, подбросив его над головой, попытался поймать, глядя вверх. Приехав себе камнем в глаз, здоровяк успокоился и дальше пробовать не стал.

А в холле гипермаркета к чудо-зеркалам стала выстраиваться очередь из желающих приукрасить свою серую жизнь.

Мимо толпящихся дамочек прошагали к выходу двое полицейских. Один из них остановился и пошел в сторону зеркал.

– Миш, нам вообще-то к пустырю надо! – окрикнул его напарник. – Там толпа какая-то собралась, вроде наркоманы, надо проверить.

– Да, да, Саня, я сейчас… – ответил второй полицейский, проталкиваясь поближе к консультантам у зеркал.

– Ты чо, Мишаня, покраситься решил? – подколол напарника страж порядка.

– Та нет! Кобре своей посмотреть. Она попросила глянуть, – отговаривался второй полисмен, – иди, я быстро, догоню.

– Каблук! – кинул на прощание напарнику полицейский Александр и быстро зашагал в сторону пустыря, оставив своего напарника внутри гипермаркета.

Сухощавый мужичок ловко пробрался сквозь толпу к захлопотанной новой работой Наталье.

– Я на пять минут отлучусь в туалет. Ты посмотришь тут?

– Да, да, не переживайте, все будет гуд! – быстро ответила Наталья не отрываясь от работы.

– Ок, ты за старшую!

– Само собой! – гордо ответила Наталья и засияла как стоваттная лампочка.

Сухощавый быстро зашагал прочь от толпившихся у зеркал женщин. Только не в сторону туалета. Он быстро пошел на выход из гипермаркета, пересек большую дорогу и помчался в сторону пустыря.

***

Полицейский стремительно приближался к толпе, окружавшей жонглирующего парня.

– Что за сборище, граждане?! – громко выкрикнул полицейский, подойдя к импровизированному собранию.

– О! Ментов нам только не хватало! – с досадой сказал любитель пива.

– Вон, наркоман чертов! – старушки показали на парня, подбрасывавшего над головой кирпич.

– Где? – спросил полицейский.

– Там вон же он, окаянный! – старушка в цветастом платке встала с бревна и показал пальцем на парня. – И кирпич у него ворованный!

– А тебе почем знать, ведьма старая? – вызверился на старушку мужик с пивом.

– А ентот – алкаш, чтоб ему пусто было! – старушка махнула рукой в сторону любителя пива.

– Тише, граждане, сейчас разберемся! – стал успокаивать взбунтовавшихся полицейский, пробираясь поближе к парню с кирпичом.

– Добрый вечер, молодой человек! – полицейский обратился к парню: – Можно ваши документы?

Парень, не обращая никакого внимания на вполне законные требования стража порядка, продолжал развлекать почтенную публику жонглированием кирпичом.

– А чего он сделал? – возмутился любитель пива в адрес полисмена.

– В тюрьму его, гада! – вступила в бой старушка. – И ентого тоже, болтает много! Там и разберутся!

– Разберемся! И с вами тоже! – строго оборвал сочувствующих полицейский, желая вначале разобраться с парнем. – Ваши документы, молодой человек!

Парень упорно игнорировал стража порядка. Полицейский схватил парня за руку, видимо, желая таки привлечь его внимание. Ситуация накалялась. И неизвестно чем бы все это плевое, ничем не примечательное дело закончилось, если бы…

Если бы в этот самый момент со стороны гипермаркета не раздался оглушительный грохот. Со звоном посыпались битые стекла, повалил дым, закричали и заплакали люди… Взрыв огромной силы выбил стекла всего первого этажа новехонького гипермаркета, Мекки финансовых трат активно развивающегося микрорайона. А что творилось внутри – даже страшно подумать!

Полицейский, позабыв о парне, помчался в сторону гипермаркета, придерживая на бегу головной убор. Кое-кто из собравшихся устремился за полицейским следом. Кто-то остался стоять, в ужасе глядя на происходящее. Ведь люди… ведь люди – как люди. Люди сопереживают чужому горю и сочувствуют чужой боли. И кто-то действительно побежал помочь. А кто-то – просто поглазеть и поснимать на телефон. А у кого-то просто не хватило смелости посмотреть в кровавые глаза чужой трагедии, и он просто остался стоять, как вкопанный.

Парень остановился, поднял с земли кирпич, положил его в рюкзак, что за спиной и легким шагом направился по едва различимой тропинке, которая вела вдоль большой дороги, прочь от некогда еще целого гипермаркета.

***

На тропинке парня догнал сухощавый мужичок в сером, несоразмерно большом пальто.

– Сколько у тебя? – спросил сухощавый.

– Двадцать пять! – не без гордости ответил светловолосый парень.

– Ха! У меня тридцать один, я выиграл! – радостно выкрикнул сухощавый.

– Ну да, ну да… – безразлично ответил парень, – только все твое снаряжение – тю–тю, а мой инвентарь, – и парень похлопал рукой по рюкзаку, – со мной, целый и невредимый. Хоть сейчас могу тот же фокус проделать.

Сухощавый притих.

– Нет, ничьей я тебе не дам. Требую второй раунд! – сказал сухощавый после небольшой паузы.

– Не вопрос! – уверенным в победе голосом ответил парень. – Только не сейчас, нам возвращаться надо. Там скоро новая серия «Петровича» состоится.

– Да? А ты откуда знаешь? – удивленно спросил сухощавый.

– Профессиональный секрет! – с лукавой ухмылкой ответил парень.

– Ладно. Тогда возвращаемся. А то у меня там кое-какой интерес в этой затее…

– Это какой еще интерес?

– Профессиональный секрет! – то ли с улыбкой, то ли со звериным оскалом ответил сухощавый. По нему и не поймешь.

На тропинку опустился туман, своими белыми клубами быстро растворив двоих путников, словно и не было их вовсе. Туман скрыл пустырь, многоэтажные, безликие дома, стоявшие за пустырем, и большую дорогу, которая когда-нибудь обязательно приведет в Рим.

Девушка с удивительным лицом

Конец апреля в этом году выдался на редкость теплым. Всюду бушевала растительность, сполна смоченная дождями раннего апреля и пригретая теплым весенним солнышком. Природа вновь оживала весенними цветами, зеленой травкой и листиками на деревьях, вот уже какой год демонстрируя необоримое стремление к жизни.

Даже здесь, в месте, которое о жизни напоминало в самую последнюю очередь.

Тяжелые, стариковские ноги несли обессилившее тело Бориса Анатольевича по песчаной тропинке, змейкой вившейся мимо свежеокрашенных оградок. Несли к той, которую он берег, как мог. Берег до самой последней минуты. Да только от старости да от смерти разве убережешь?

Впереди шла младшая дочка Оля, крепко держа за руку маленькую непоседу – рыженькую внучку Дашеньку. Ох, и егоза же эта Дашенька! А вертлявая какая! Рыжий комочек неисчерпаемой энергии ловко извернулся, освободившись от материнской опеки, и помчался вдаль по песчаной тропинке. Этой потрясающей неутомимости вот очень срочно нужно было куда-то побежать, на что-то залезть и что-то сделать. Что-то, что совсем-совсем не хотелось бы матери. А иначе она просто взорвется, треснет по швам и лопнет от переполняющей ее энергии.

– Дашка, стой, ты куда! – закричала Оля живо убегающей дочке.

Да только кто там слушал?! Рыжий комочек радости мчался вперед, к развилке, видневшейся чуть впереди. Еще бы! Ведь на развилке можно побежать направо. А можно налево. А можно и вовсе направиться прямо, прокладывая себе путь к приключениям сквозь густой кустарник.

– Пап, я побежала ловить! – кинула Оля шедшему сзади отцу, понимая, что до опасной черты, за которой обязательно начнутся приключения, остались считанные шаги.

– Да, доченька, беги… – с одышкой ответил дочке Борис Анатольевич.

Непоседу надо срочно изловить, пока она чего себе не наделала по незнанию. Оставить Дашуньку было не с кем. Олин муж ухал в командировку, а иных родственников в городе, жаждавших понянчиться, просто не было. Да и дорогу к могилке Борис Анатольевич хорошо знал. Уж пятый год ходил.

Дочка помчалась вперед догонять внучку-непоседу, а Борис Анатольевич неспешным шагом продолжил свой путь по песчаной тропинке, наслаждаясь по ходу погожим весенним днем.

Внезапно очередной приступ головной боли, словно удар током, огорошил неспешно шедшего старичка. Вот уже вторую неделю эти приступы внезапной боли посещали Бориса Анатольевича, донимая его своей остротой и внезапностью в самый неподходящий момент. И, что интересно, во время приступа голова как будто отключалась. Будто чужая становилась, не его. Он что-то делал, куда-то шел. А вот что и куда – не понятно, напрочь отшибало. То он шел домой из магазина, а тут – бабах, и очутился в парке. То чай хотел заварить – обнаружил себя во дворе на лавочке. Чудны они, стариковские хвори. Никому о своей чудной хвори Борис Анатольевич, конечно же, не говорил. А чего говорить? Волноваться будут, по врачам идти заставят. А ему, в его-то возрасте, как по врачам идти – так лучше сразу рядышком с женой лечь.

Вот и в этот раз чужая голова потащила тяжелые ноги Бориса Анатольевича невесть куда.

«И где же я, интересно?» – подумал Борис Анатольевич, едва придя в себя. Пейзаж вокруг был абсолютно незнакомым. Ноги, послушные чужой голове, занесли бедного старичка куда-то вглубь большого городского кладбища, где он не был никогда. Да и не было у него обыкновения по кладбищам гулять. Не лучшее место для прогулок.

Часть кладбища, можно сказать, отшиб, по виду была крайне заброшенным местом. Вокруг все заросло травой и кустарниками, кое-где валялись поваленные ветром деревья, еще на корню иссохшиеся от старости. И брошенные могилы с покосившимися полуразрушенными памятниками и проржавевшими оградками. Забытое, заброшенное место, полностью отданное людьми на милость природе. Вместе с теми, кого они когда-то любили и к кому когда-то ходили. А те, кто остался тут лежать на вечный срок, мирно покоились под толстым слоем сырой земли. Ушедшие из жизни дважды. Единожды похороненные и единожды забытые, ушедшие из жизни и из памяти тех, кто о них когда-то помнил и когда-то к ним приходил. А может, их, тех, кто приходил раз в год, и самих уже нет в живых? Кто знает…

Борис Анатольевич присел на поваленное дерево, уже не очень доверяя непослушным ногам, и в очередной, без счету какой раз, ударился в воспоминания. Ох, и давно же это было…

Вот таким же погожим весенним днем, только много лет назад, молодые заводчане стояли возле заводской столовой и судачили о том и о сем, убивая время в ожидании молодоженов. Выходила замуж дочка начальника слесарного участка, кудрявая красавица Катерина. Многие за ней хвостиком вились. И простые, и не очень. А она выбрала себе в мужья обычного слесаря Юрку, неприметного парня. Хорошего, доброго, работящего. Только вот совсем без какой-то причуды, без звездочки, без огонька, что ли, который так любят бабы в мужиках. Что она в нем углядела – Бог знает, но замуж пошла. А коль пошла – совет им да любовь на долгие годы!

Стоял и Борис в окружении ребят. Тогда еще молодой, красивый, высокий парень, свежеиспеченный специалист и восходящая знаменитость. Прибыв год назад из Новой Каховки, Борис привез с собой не только воспоминания о грандиозной стройке Каховской ГЭС. Он привез с собой рассказ, очерк, статью. О красоте местной природы, о простых людях, неимоверной силой воли творящих потрясающие чудеса. Материал попал к главному редактору местной газеты. Да так редактору глянулась статья, что он решил немедля напечатать ее частями в местной газете. «Укрощая воду». Естественно, с указанием автора и даже с портретом доселе малоизвестного парня Бориса. Так Боря одним ранним утром проснулся местной знаменитостью.

А уж, коль ты знаменитость – принимай внимание народа! Вокруг Бори толпились заводские парни и девчонки, с интересом слушая автора увлекательного рассказа. А Боря, войдя в раж, эмоционально рассказывал о трудовых подвигах. О больших грузовиках, что в их городе никто не видел, о неурядицах и происшествиях на стройке, об удивительных людях, творивших чудеса самыми обычными руками. Даже о местных варениках рассказывал. Ух, хороши! В особенности, с вишнями.

Внезапно Борю кто-то коснулся. Тихонько так, едва-едва.

Мы, люди – существа общественные. И прикосновений к себе за день испытываем сотни и сотни. А уж в городе – и подавно. Мы касаемся, нас касаются… Мы толкаемся в переполненный автобус, касаясь локтями и плечами друг друга. Едем, тесня окружающих в попытках урвать личное пространство. Мы жмем друг другу руки, обнимаемся, дружески похлопываем по плечу... Сотни и сотни раз за день мы испытываем обыкновенные человеческие прикосновения, не придавая этому событию никакого значения.

Но это прикосновение было совсем необычным, совсем не таким, как сотни и сотни других. Словно ангел, спустившийся с небес, легонько погладил Борю краешком крыла, пощекотав невесомым перышком его обычную человеческую плоть. Борю сию же секунду кинуло в жар и в холод одновременно, по телу промчалась мелкая дрожь, в голове застучало сердце, а в сердце тут же ворвалось что-то, чему нет названия. Ворвалось и поселилось на долгие годы.

Ошарашенный, в момент замолкший Борис, тут же обернулся в попытках узреть предмет такого дивного беспокойства. Но лишь опустив глаза, Боря увидел того, кто в один миг перевернул его жизнь.

Совсем-совсем невысокая девушка тихонько коснулась его руки. Миниатюрная девушка с удивительно красивым лицом. Темные, длинные, легкие, словно паутина на ветру волосы венчали кругленькое, смугловатое личико. Потрясающие по своей красоте, большие карие глаза бездонными озерами смотрели на безмолвного, безнадежно утопающего в их неземной красоте Бориса. Тонкие, удивленно приподнятые брови, слегка скрываемые невесомыми волосами, словно мазок гениального мастера, творили потрясающую гармонию этого чудного личика. Аккуратный тоненький носик, пухленькие алые губки, не тронутые лживым лоском помады, изящный подбородок, подчеркивавший удивительно правильный овал лица... И маленькая родинка над верхней губой, будто автограф того самого гениального мастера на шедевральном полотне, тихонько красовалась, придавая этому чуду природы особый, неземной шарм.

Борис полностью, без остатка тут же был захвачен в плен этим чудом природы! Любой, решительно любой мужчина на земле, будь он на месте Бориса, тут же добровольно сдался бы в плен!

– Здравствуй, Боря! – ангельским голосочком тихонько сказала девушка.

Но так и не дождавшись ответа безмолвного Бори, девушка воздушной походкой направилась в столовую, обряженную этим днем в зал бракосочетания. А Боря с открытым онемевшим ртом смотрел ей вслед. Вслед миниатюрной, полной изысканного изящества жизни девушке, потрясающей своей красотой и гармонией. Одетая в легкий, серый в рубчик сарафан, таинственная незнакомка впорхнула в двери столовой и скрылась от Бориного взора.

А Боря так и остался стоять зачарованным и абсолютно безмолвным, глядя вслед упорхнувшему чуду.

Жаждавшие продолжения рассказа ребята стали тормошить Борю, совершенно не понимая причину внезапно возникшей паузы в рассказе.

– Эй, Бобер, очнись! – окрикнул отрешенного Бориса друг Володька, приятельски толкнув в плечо. – Ты куда уставился?

– А… что…? – непонимающе спросил Боря, не отводя глаз от дверей.

– Я говорю, ты куда уставился? Боря, что-то не так? – с беспокойством спросил Вова.

– А нет… все так… да… – пространно ответил Боря, все еще пребывая в плену внезапно захватившей его красоты.

– Что, мысль какая-то умная пришла, Хемингуэй? – в шутку продолжал тормошить Володька.

– А.., мысль, наверное…

Хотя в данный момент никаких иных мыслей, кроме мыслей о таинственной незнакомке с удивительно красивым лицом, в голове у Бори просто не было и быть не могло. Борис встряхнулся, достал папироску, чтобы хоть как-то привести голову в порядок, и закурил. «На свадьбе обязательно разыщу ее и познакомлюсь», – подумал Боря, пытаясь вернуть себе прежнее, не обремененное внезапно обрушившимся чувством, состояние.

Наконец, ко всеобщему ликованию, подоспели молодожены и началась самая настоящая свадьба. Народ, утомленный трудовыми буднями, принялся с аппетитом поглощать разные вкусности, наполнять и с зычным выдохом опустошать рюмки с фужерами. Все было до времени в меру крепким и очень вкусным. Оказывается, в столовой тоже умели готовить, когда это было надо. Телячьи котлеты, мясные салаты и гарниры были на редкость вкусны! Не то, что перекисшие щи, задубевшее пюре и отбивные «Дружба» (разгрызть которые можно было только дружно, в одиночку такая задача не решалась никак), коими обычно кормили работников столовские кухари. Видимо, присутствие директора на празднестве дало о себе знать. Люди ели, пили, делились радостью друг с другом и до хрипоты кричали: «Горько» в ожидании танцев.

А Борис почти ни к чему не притрагивался. Он внимательно всматривался в лица приглашенных, сидевших за длинным, изогнутым буквой «П» столом. Всматривался в надежде узреть милые очертания. Увы, никто даже близко не был похож, хотя за столом присутствовала масса миловидных молодых девушек. Боря стал внимательно следить за девушками в белых передниках, сновавшими то тут, то там. Девушки в отглаженных, накрахмаленных передниках с улыбкой выносили к столу свежие яства и забирали со стола пустую посуду. Но его красавицы среди них, увы, тоже не было.

Когда пришел черед танцам, Боря мастерски отбился от Светки из бухгалтерии, настойчиво требовавшей «ее потанцевать», и устремился на кухню. Может, она из столовских? Может, там сейчас его судьба, в окружении кипящих котелков и шкварчащих сковородок? Тихонько пробравшись в лабораторию съедобных чудес, Боря стал в уголочке, чтобы никому не мешать, и принялся внимательно следить за всеми, кто лепил котлеты, варил супы и резал салаты. Нет, и тут нет!

«Да что же это?! Ну не могла же она сквозь землю провалиться! Я же ее видел, своими глазами видел, как она заходила!» – чуть ли не панике думал Борис, до безрассудства желая снова утонуть в этих удивительных глазах. Увы, на свадьбе таинственной незнакомки не было, если она только не притаилась где-то в уголке. Притаилась, невидимая взору, и внимательно следила за остолопом Борей, смеясь над его нелепыми ребяческими попытками найти «черную кошку в темной комнате». Ну, нет! Так поступить она просто не могла, кто угодно, только не она!

Обессиливший от безуспешных поисков, Боря вышел на улицу и задымил.

– Ты чего, Бобер, невеселый такой? – спросил его вышедший следом Володька. – Свадьба ведь.

– Да знаешь, Вовчик, что-то голова трещит, спасу нет… – ответил утомленный Борис, решив сослаться на недомогание. Вовка вряд ли поймет его. Нелепо как-то…

– Давай, я тебе сейчас таблеточку соображу, а? Вмиг попустит! – предложил друг.

– Нет, дружище, спасибо, – ответил Боря, – я лучше пойду. А то я своей кислой рожей всю свадьбу распугаю.

– Это куда это ты «пойду»? – запротестовал Владимир. – Свадьба, можно сказать, еще не начиналась, до сладкого стола еще, как до Парижа, да и Светка там без тебя сохнет, того гляди – с другим затанцует! Куда это ты, милый друг, засобирался? Не пущу я тебя, пожалуй, никуда, дорогой товарищ!

– Вов, не начинай! – прервал Володьку Борис. – Ты лучше «отмажь» меня перед всеми. Мол, человеку плохо стало, перебрал чуток котлет…

– Даже и не думай! – категорично заявил Вовка. – Мы с тобой сколько эту свадьбу ждали?! Кто веселиться до упаду собирался?! Боря, будь комсомольцем, возьми себя в руки! Негоже так уходить перед лицом товарищей. А уж перед моей симпатичной физиономией – и подавно!

– Вова, ну я тебя прошу! – взмолился Боря.

– Слабак! – пренебрежительно кинул Вова Борису. – Ладно, отбелю твою безупречную репутацию. Хотя сделать мне это будет крайне сложно. Придется лгать перед лицом трудовых товарищей…

– Не тошни, правдоруб! А то я тебе кой-чего тоже напомню! – тут же прервал его Борис. – Будь другом, сделай, как я прошу.

– Сделаем, – уверил друга Вовка, дружески похлопав по плечу, – но помни: ты у меня в безоплатном долгу!

– Да уж как-нибудь сочтемся! – пожимая другу руку, на прощание сказал Борис.

И пошел. Разбитый, разочарованный и безнадежно потерявшийся в мимолетном сполохе ее величества Неземной Красоты.

Этой ночью сон никак не ловился в сети. Боря, то и дело, дымя до тошноты на кухне, думал о таинственной незнакомке. Он ложился на кровать, закрывал глаза…

Но вместо сна видел ее прекрасное лицо. Она смотрела на него своими бездонными глазами, что-то шептала алыми губами… Ее прекрасный облик блистал неземной красотой в причудливой игре света и теней. Ее нежная, бархатистая, без единого изъяна кожа, словно магнит, притягивала руки Бориса. До безумия хотелось прикоснуться! Но нет, нет! Не руками! Как можно касаться этого чуда большущими, грубыми пальчищами?! Только губами! Эта прелесть заслуживает исключительно поцелуев! И он вновь и вновь тонул в этом море! Стоял как дурак остолбеневший и тонул, так и не найдя в себе силы спросить: «Кто ты?». Как же он ее найдет, если даже не знает, кто она и откуда?

Проведя бессонную ночь, Боря твердо решил найти свою таинственную незнакомку. Иного выхода у него просто не было. Еще неделя таких ночей – и он сойдет с ума. Борис под надуманным предлогом стал путешествовать по заводу, заглядывая в каждый цех, в каждое производственное помещение. Он всматривался в лица всех девушек, которые работали на заводе. В цеху, на складе, в конторе и даже у руководства. Нет ее!

Боря провел целое расследование в столовой, как заправский сыщик, опросив всех кухарок и посудомоек. Может, кто из родственников? Увы, даже близко никто не подходил под Борино описание.

Боря отпросился у начальства прийти попозже, сказавшись на то, что набирает материал для своей статьи о заводе. Мол, с редактором уже договорился. Кто же по такому поводу не отпустит? Еще спозаранку он стоял прямо перед проходной и всматривался в каждую девушку, входящую на территорию завода. В каждой смазливой и не очень мордашке Боря искал хоть какую-то черту своей мечты. Много их: невысоких, темноволосых, кареглазых… Но ее нет!

Боря пошел в заводской архив и запросил у архивариуса заводскую фотоисторию. Архивариус, пожилая женщина в невероятно мощных очках, очень обрадовалась такому запросу. Во-первых, далеко не каждый день люди приходят с интересом к своему предприятию. Во-вторых, к ней в кои-то веки пожаловал не кто иной, как местная знаменитость, автор рассказа «Укрощая воду». Может, и о ней, о безызвестной хранительнице истории, он когда-нибудь что-нибудь черкнет. Хоть пару строк. Ну и, в-третьих, скучно сидеть в архиве просто так. На следующий день женщина вручила Борису огромную стопку фотографий, начиная еще с царского периода. Да, богата история завода!

Боря для вида быстро пролистал старые, выцветшие фото давно минувших дней и стал внимательно всматриваться в фотокарточки последних трех лет. Тут нет, тут нет… А вот фото с восьмого марта. Групповое фото, на котором почти все женщины завода позировали на фоне центральной проходной. Черт, как же все мелко! Фотокарточка была не очень велика, а женщин на заводе работало немало. Разглядеть малюсенькие лица на этой карточке было почти нереальным. И знакомые-то физиономии Боря определял с большим трудом, а уж найти на этом фото кого-то, кого ты видел всего лишь раз в жизни, и вовсе не представлялось возможным. Опять неудача!

А ночь сменялась ночью. И сегодняшняя ночь ничем не отличалась от предыдущей. Разве что числом на календаре. Снова она, манящая, таинственная и прекрасная. И он, чертов молчун!

За неделю Борис осунулся, похудел и даже почернел. На вопросы о том, что случилось, Боря отговаривался большим объемом работы, новым материалом для рассказа и пр., пр., пр. Он никому не говорил о своем… пожалуй, счастье и несчастье одновременно. Никому. И никто не допытывался. На слово ему верили, что ли? Скорее, нет. Всем просто дела до истинной причины не было. Мало ли чего у кого стряслось?

Кроме друга Володьки. Этот въедливый гад хорошо понимал, что с Борей не все ладно. И никакие отговорки Володьку не устраивали. Вконец утратив терпение, Вова буквально затащил Борю к себе домой и стал выпытывать настоящую причину увядания друга. А выпытывать Володька умел мастерски. Мертвого достанет! Не прошло и часа, как Боря за очередным стаканом портвейна «раскололся» по всем статьям.

– Ты гляди, как тебя шандарахнуло! – дивился рассказу Владимир.

– Ага. Прямо, как в романах, – с грустью констатировал Борис.

– Так, милый друг, давай-ка мы с тобой сейчас все подытожим. А то работу ты проделал немалую, а толку от нее – ноль без палочки.

Володька с решительностью, достойной комиссара Мегре, стал вести расследование. Он тут же раздобыл желтый листок бумаги с ровным, круглым пятном, напоминающим донце чашки с чаем, положил листик на письменный стол, на котором уже до времени покоились чернильница с пером, и стал анализировать, записывая все по пунктам.

– Итак, что мы знаем?

– Ничего! – раздосадовано буркнул Боря.

– Ну, не так уж и ничего, – поправил его Мегре-Владимир. – Во-первых, ты совершенно не знаешь, кто она, как ее зовут, где живет, где работает и чем дышит. Правильно?

– Так точно, – по-военному ответил Боря, – однако она меня знает.

– Почему так решил?

– Она меня по имени назвала. Подошла и назвала. Значит, знает, – казалось бы, вполне логично ответил Боря.

– Борюсик! Ты – человек, без сомнения, талантливый, умный, – начал с издевкой Вова, – но совсем недалекий.

– Это чего? – с наивным непониманием спросил Боря.

– Боря! Да после публикации твоего очерка ты в нашем городе, как памятник Ленину! О тебе полгорода знает! Как выглядишь, где работаешь, как зовут. Это же элементарно, Ватсон!

– Не, Вова, – запротестовал Борис, – она меня так назвала, будто четверть века до этого знала. Уж я-то почувствовал, поверь.

– Вот так назвала? – спросил Вова, и картинно хлопая глазками, пропищал: «Боря».

– Вова, врежу! – зарычал Борис.

– Ладно, ладно. Продолжим. Во-вторых, в столовой она не работает. Ты же все тщательно проверил?

– А то! – утвердительно ответил Боря. – И на заводе тоже.

– А вот это – не факт! – снова заметил Вова, хлебнув портвейна из стакана.

– Да иди ты к черту, следователь хренов! – вспылил Боря. – Я все закоулки на заводе обошел, все пересмотрел! Нет ее и точка!

– А командировочные? А на больничном?

– Слушай, ну я за год так всех не проверю, – обреченно сказал Боря, – командировочные, больничные… Да меня уволят к чертовой матери!

– И правильно сделают, Ромео! – подтрунивал Володька.

– Вова, давай по делу! – вновь завелся Борис.

– Давай. Только умозаключения буду делать я, лады?

– Лады… – с долей безнадежности выдохнул Борис и осушил очередной стакан портвейна.

– В-третьих, ты обнаружил групповую фотографию с тетками нашего завода, – продолжил рассуждать Вова, не забывая записывать все по пунктам, – но рассмотреть что-либо на этом артефакте тебе не удалось.

– Ага.

– Что мы имеем? Незнакомая девушка, похитившая сердце моего друга, которая в столовой не работает, возможно, работает на заводе, возможно, имеется на групповом фото, если она с завода…

– Почему «если»? – перебил Вовку Борис.

– Потому что не факт.

– А чего она тогда на свадьбу пришла, если не заводская? Среди родичей ее не было! – снова брыкался Боря.

– А с чего ты взял, что она на свадьбу пришла, милый друг? Может она в столовку за костями для собак пришла. Заболталась с кем-то. А как Катюха с Юркой прибыли – ее через черный ход выпустили. Может такое быть? – вполне логично рассуждал свежеиспеченный следователь.

Борис ничего не ответил, лишь покачав головой. Голова, доселе светлая и многоидейная, наотрез отказывалась работать.

Вова внимательно посмотрел на свои аналитические каракули, многозначительно почесал голову и выдал план действий.

– Вот, что мы сделаем. Завтра я пойду кое к кому за более масштабной фотографией. Заодно и расспрошу. Человек, знаешь ли, крайне информированный.

– Это кто такой есть? – спросил Борис.

– Кто, кто? Люсьен, конечно же!

– Люська?!

– Она самая!

Ох, лучше бы кто угодно, только не Люська! Людмила работала в отделе кадров на заводе и знала почти обо всех почти все. Порой даже больше, чем того хотелось. Она-то наверняка сможет помочь. Но какая же она была сплетница! Это просто ужас! Все, что выведывала Люсьен, тут же становилось достоянием общественности, по секрету передаваясь из ушей в уши каждой сплетницей завода. С таким успехом через неделю о таинственной незнакомке, так внезапно захватившей в плен Бориса, будет судачить весь завод.

– Вова, а может не надо к Люсьен? – запросился Борис. – Она ведь такой слушок пустит. Неудобно как-то…

– Уж лучше она распустит слухи о безнадежном романтике Боре, чем я одним прекрасным утром прочту в газете некролог об одном прекрасном человеке, давшем дуба от неразделенной любви!

– Типун тебе на язык, оракул! – огрызнулся Боря.

– Завтра мы с тобой наведаемся к Люсьен. Я договорюсь, будь спокоен. А в субботу, то есть послезавтра, мы с тобой пойдем в клуб на танцы, – продолжал набрасывать задания Вова.

– Вова, из меня сейчас танцор неважный, – предупредил Боря, – меня сейчас на пляски, знаешь ли, аж никак не тянет!

– А ты и не пляши! – спокойно ответил Вова. – Будешь смотреть по сторонам и выглядывать свою Джульетту. Молодежи в клубе по субботам много собирается. Танцевальный день, как-никак.

Друзья еще долго обсуждали планы поисков, попивая спиртное из очередной раскупоренной бутылки. И улеглись к полночи, начесав до мозолей языки.

Этой ночью прекрасная незнакомка к Борису не являлась. То ли портвейн, выпитый без меры накануне, то ли просто усталость. Боря спал, как убитый. Зато к утру явилась адская головная боль.

С неимоверным трудом отработав пятницу, Борис с Володькой нагрянули вечерком к Люсе, в ее комнатку в коммуналке. Люся, до этого проинформированная Володькой, тут же начала свое расследование, испрашивая бедного Бориса о том и о сем. А затем полезла в шкаф и достала оттуда несколько фотографий. Будучи аккуратно сложенными на столе одна к другой, фотографии образовывали групповой восьмимартовский портрет, уменьшенная копия которого хранилась в архиве.

– Ух ты! – поудивился Борис. – А откуда это у тебя?

– А тебе обязательно знать? – с укоризной спросила Люсьен.

– Наверное, нет… – сконфуженно ответил Боря, поняв, что затронул не очень уместную тему.

Пока Люся с Володькой обсуждали планы поисков, Боря внимательно вглядывался в каждое женское лицо на фотографии. Вглядывался, с каждым просмотренным симпатичным личиком, отчаянно понимая: нет ее!

И в субботу на танцы Борис пошел. Пошел, устроился на возвышении одной из колонн огромного актового зала местного дома культуры, где по субботам устраивались танцы. Устроился и стал наблюдать за танцующими. Он высматривал до боли в сердце знакомые черты в толпе смазливых мордашек. До последнего танцора высматривал. Люди веселились, плясали, а он внимательно смотрел, не пропуская ни одной девушки. И после ушел в ночь с последними плясунами, так и не найдя своей красавицы.

Он еще и еще предпринимал попытки, следуя хитроумному Володькиному плану. Но с каждой неудачной попыткой… Успокаивался, что ли? Скорее, принимал как неизбежность весьма грустный факт: не найти ее. Принимал и успокаивался, ожидая встречи с ней каждую ночь во сне. И она неизменно приходила, его таинственная незнакомка, девушка с удивительно красивым лицом.

А время шло, расставляя все по своим местам. Заводские будни вскоре сменились буднями редакционными. Борис решил найти себя в журналистике, устроившись самым обычным корреспондентом в ту местную газету, что напечатала его рассказ. С каждой публикацией, с каждым очерком перо Бориса становилось все острее, мысли доходчивее, а слова ярче. Борис ни единого дня не пожалел о своем, как кому-то казалось, легкомысленном решении. И построил свою карьеру, из простого корреспондента местной газеты став главным редактором весьма уважаемого издания. Со временем, конечно.

Борис исколесил почти всю свою необъятную родину, побывав, казалось, в самых потаенных уголках. Даже за рубеж мотался не единожды. И везде, везде, куда забрасывала его судьба, он внимательно всматривался в лица встречавшихся ему людей. То ли профессиональная сноровка: увидеть то, что другим не под силу… А, быть может, и желание еще раз встретиться глазами с той, которая почти каждую ночь приходила к нему во сне.

Она являлась к нему в разных ипостасях. То, как тогда, совершенно незнакомой девушкой. А то, как старая, добрая подруга, которую знаешь едва ли не всю жизнь. Являлась, улыбалась, блистая своей неземной красотой, и привносила в сумбурную жизнь Бориса мир, порядок и покой. Она вместе с ним радовалась его победам и печалилась его неудачам, поддерживала добрым словом и вдохновляла своей лаской. Она никогда и ни в чем его не упрекала, ничего не требовала и ни на что не обижалась. Она просто приходила к нему, чтобы хоть одно мгновение он мог побыть со своей мечтой. Пусть даже и во сне.

В его снах она всегда была верна ему и никогда его не оставляла, что бы ни случилось. Даже тогда, когда он после страшной аварии лежал весь переломанный и полуживой в захолустной, забытой Богом больнице, болтаясь между небом и землей. Даже тогда она его не оставляла! Она верила в него. Врачи не верили, а она верила! Лишь стоило ему забыться, в очередной раз утратив связь со всем миром, как она тут же приходила. Приходила, клала его буйную голову на свои нагие колени и гладила его волосы, тихим, ангельским голосочком приговаривая: «Борись! Не сдавайся! Ты можешь, ты сильный, я в тебя верю». И он боролся, стиснув зубы и сжав кулаки! Боролся, окрыленный этой немыслимой верой! Уворачивался из цепких лап смерти, чтобы следующей ночью вновь увидится с ней.

Кто она? Самая обычная девушка, коих на земле без счета? Если так, почему же она так запала в душу? Ну, уж нет, тут случайностей быть не может! Небесами суженная ему? Тогда почему их жизнь разбросала, дав лишь единожды встретиться? Может, она ангел-хранитель, незримый дух, оберегающий нас от всяческих невзгод? Или вовсе душа родственная? Душа-близнец. Ведь рождаются же близнецы из одной материнской клеточки. Рождаются, живут, разбросанные жизнью. Но всегда сохраняют какую-то незримую связь, оставаясь единым целым в своих мыслях, поступках и облике. Может, и они: Борис и его таинственная незнакомка, тоже были рождены на небесах из одной Божьей искорки? Как знать…

Ни в одной из своих работ, коих к старости у Бориса Анатольевича накопилось приличное множество, он не писал о своей неземной красавице. Лишь вскользь упоминал, краешком пера, словно боясь свести с ума пытливого читателя этой необыкновенной гармонией красоты и женственности. А может, боялся, что кто-то другой, пошустрей да помоложе, отобьет у него это бесценное сокровище? Он и сам не знал.

Ну, конечно же, конечно в жизни Бориса были женщины! Разные были. А как иначе? Только женщины могут сделать из мужчины настоящего мужчину. Да и просто мужчину, дав ему шанс достойно пройти нелегкий путь от пухленького младенца до почтенного старца. А Борис, Борис Анатольевич, был самым настоящим мужчиной, каких еще поискать! И, конечно же, в его жизни была та, с которой он решил остаться в миру до самого конца. Не просто остаться, а стать единым целым. Как ноги. Порой заплетаются друг об дружку, подгоняют одна другую, но всегда и во всем идут в одну сторону.

Любил ли он ее, свою избранницу? Скорее, больше. Что есть любовь? Всякие там бабочки, цветочки да звездочки с неба. Муть розовая! Бабочки разлетятся, цветочки завянут, звездочки потухнут… глядишь – а ничего-то и не осталось, только дрязги да пересуды. Нет, он уважал ее, ценил ее, баловал, доверял. И берег. Всем сердцем берег! Берег так, что ни одной любви не под силу так беречь! Всем своим большим сердцем берег! До последнего часа, до последнего вздоха!

Большого сердца Бориса Анатольевича с лихвой хватало на все то, что мы называем человечностью. Он щедро делился с миром своим душевным теплом, одаривал близких и далеких милосердием и участием. В его большом сердце было место для всего: и необыкновенного тепла к жене, и трепетной любви к детям… Даже для праведного гнева было место. Но та часть сердца, его большого сердца, куда иные мужчины норовят поселить своих жен, любовниц и подруг до времени, была без остатка и навсегда занята. Занята его таинственной незнакомкой, девушкой с удивительно красивым лицом.

Порой, во снах, когда Бориса вновь и вновь одаривала своим визитом его неземная красавица, тихонечко появлялась его жена. Появлялась, смотрела с улыбкой на умиленное лицо мужа… и уходила, оставив любимого и единственного наедине с той, которую она совсем не знала. Не обижалась, не устраивала скандалов, а просто уходила, все прекрасно понимая. Ведь тут совсем нет места обидам и ревности. Это не внезапная страсть, возникшая к коварной разлучнице, не измена и не мимолетный флирт. Это что-то, что разумом понять не дано. Что-то, чему нет названия. Это можно просто принять, душой принять.

Борис Анатольевич сидел на поваленном дереве и вспоминал. Замутненный стариковский взгляд медленно скользил по поваленным, заросшим травой памятникам, которые виднелись вокруг. Внезапно, пусть притупленный и помутневший, но все еще профессионально цепкий взгляд почтенного старца выхватил из невеселого ландшафта небольшой, покосившийся крест из мраморной крошки. Скромный такой, совсем не приметный. Борис Анатольевич медленно встал и, тихонько подойдя к кресту, тут же упал перед ним на колени.

– Я нашел тебя! – прошептал Борис Анатольевич.

Скупая, стариковская слеза медленно скатилась по морщинистой щеке.

– Я нашел тебя!

Не было ни тени сомнения: это она! Беспощадному времени, которое стерло цвета с фототаблички на памятнике, оставив лишь посеревшие контуры, не под силу было уничтожить эту неземную красоту. На Бориса глядела улыбающаяся девушка с изумительно красивым лицом. За все те ночи, что она была с ним, он досконально изучил ее неповторимые черты. До каждого бугорка и каждой извилинки, до квадратного миллиметра! Это она!

Увы, беспощадное время напрочь стерло имя его таинственной незнакомки. И годы жизни тоже стерло. Разве, что дата смерти. Что там за цифры? Кажется 1…9… ах, дальше ничего не разобрать. Боже, как мало, как рано! Почему?

Борис Анатольевич тихонько лег на траву возле креста и закрыл глаза. И она, живая, все такая же молодая и прекрасная, тут же явилась ему.

– Ты нашел меня! – тихим, ангельским голосочком сказала она Борису, роняя маленькую, удивительно чистую, как кристаллик хрусталя слезу.

– Я нашел тебя! – тихо отвечал ей Борис Анатольевич.

Теперь уж можно и самому уходить.

– Я нашел ее! – со слезами на глазах Борис Анатольевич рассказывал свою удивительную историю сидевшему напротив парню, который своим внешним видом очень напоминал одуванчик.

– Да-ааа, – протянул Одуванчик, – удивительная история! И человек вы удивительный. Не каждый день с таким сталкиваешься.

– Ну что Вы! – тут же заскромничал Борис Анатольевич. – Самый обыкновенный я человек.

– Нет! – не согласился Одуванчик. – Именно удивительный. Поверьте, мне лучше знать.

– Пусть будет так… – тихонько ответил старичок и смахнул слезу.

– Ну что, в путь? – спросил Одуванчик, вставая из-за стола.

Борис Анатольевич быстро поднялся, крепко схватил Одуванчика за руку и с необыкновенной мольбой в глазах спросил:

– Скажите, мой яснолицый друг, я ведь с ней там встречусь?! Вы же все знаете! Обо мне знаете, о ней знаете. Вам же наверняка известно. Я увижу ее?!

Борис Анатольевич говорил и смотрел на Одуванчика с такой надеждой и чувственностью, что даже видавший виды Одуванчик едва не пустил слезу!

Но!

Откуда ему, самому обычному работнику «Небесной канцелярии», знать о планах Творца?! Одуванчик хотел было сказать, что там, на бренной земле, и тут все совсем по-другому. И если уж они душами родственны, то обязательно встретятся. А если нет – то в скором времени и дела у них до этой встречи не будет, другие заботы. И вообще, не его это работа, не его специальность – душам встречи устраивать. Другие на то есть. Хотел было… да язык не повернулся.

– Встретитесь, – утвердительно ответил Одуванчик, глядя в молящие, полные слез глаза Бориса Анатольевича, – обязательно встретитесь!

– Спасибо вам! Спасибо! – чувственно, с благоговейной улыбкой на лице промолвил Борис Анатольевич.

Одуванчик взял под руку Бориса Анатольевича, и они вместе вышли из небольшого кабинетика в длинный светлый коридор. Одуванчик рукой указал путь светящемуся от предвкушения долгожданной встречи старичку, а тот уверенным шагом пошел вдаль, постепенно растворяясь в туманной дымке коридора. Пошел туда, куда до времени ныне живущим путь заказан.

****

Одуванчик развернулся, чтобы отнести к стойке папку удивительного человека с не менее удивительной историей, но тут же натолкнулся на какое-то мелкое препятствие.

– Тебе чего, мотылек? – спросил он у миниатюрной, удивительно красивой девушки, стоявшей у него на пути.

Совсем невысокого росточка, миниатюрная, на удивление, сказочно красиво слаженная девушка с необыкновенно прекрасным лицом стояла и смотрела вслед исчезающему Борису Анатольевичу. Вся такая миниатюрная, легкая, удивительно ладная и красивая, девушка своим видом напоминала феечку. Вот, вылитая феечка, только крылышек не хватает!

Феечка стояла посреди длинного коридора и хлопала потрясающе красивыми, большими, карими глазками. В уголке глаза тихонько родилась слезинка, стремительно скользнула по бархатистой, идеально чистой, смугловатой коже личика и, обернувшись хрусталиком чистой воды, звонко цокнула о пол коридора.

– Он нашел меня! – ангельским голосочком проронила Феечка.

– Он? Тебя?! – переспросил Одуванчик.

– Да, он! – с дрожью в голосе ответила Феечка.

– Кто нашел, кого нашел, зачем нашел? – быстро спросил подошедший к ним мужчина совершенно неопрятной внешности с грязно-рыжей шевелюрой.

– Он! – ответила Рыжему Феечка и миниатюрной ручкой указала на почти растворившегося в дымке Бориса Анатольевича.

– Та ладно тебе! – с явным недоверием и издевкой в голосе тут же сказал Рыжий. – Этот уж, поди, тридцатый по счету будет.

– Мелко плаваешь, – поправил Рыжего Одуванчик, – полсотни первый.

– Нет, нет, это именно он! – тут же запротивилась Феечка. – Я точно знаю! Мы с ним встретились на базарной площади, в разгар ярмарки. Он был в таком потрясающе красивом костюме…

– На базарной площади?! – с усмешкой переспросил Одуванчик.

– Да, да! – утвердительно ответила Феечка. Но тут же поправилась: – Ой, нет, нет! Это была аптека! Да, аптека! Я его увидела за прилавком. Такой большой, красивый, в белом халате…

Не обращая внимания на ангельскую болтовню удивительно красивой, но, видимо, крайне забывчивой Феечки, Одуванчик покачал головой и утвердительно сказал Рыжему:

– Полсотни первый.

И они вместе с Рыжим пошли к стойке, по дороге болтая о чем-то. Пошли, оставив Феечку в одиночестве гадать, где же все-таки они: миниатюрная, удивительно красивая Феечка и Борис Анатольевич, могли видеться. Базар, аптека или вовсе улица?

Да и с ним ли?

Хохотушка

Длинный коридор, залитый нежно-молочным светом, со множеством дверей и стойкой посередине – совершенно удивительное место. Здесь, вроде бы, всегда людно. Секунды не проходит, что бы кто-то за чем-то куда-то не шел. Кто к стойке, кто от стойки, кто в кабинет. А бывает, что и очередь образуется. Редко, но бывает. Постоянно кто-то – да есть. Но как же тут пустынно и одиноко! До чертиков, до тревожного гула в голове! И время тут течет удивительным образом. То оно летит куда-то, не остановишь. А то вдруг становится густым киселем. Трясешь его, подгоняешь, а оно никуда не торопится. Удивительное место.

И те, кто в это место, по своей ли воле или волею судьбы, попал, испытывают разные эмоции. Кто разочарованно плетется, дорогой размышляя о прожитом, кто с обидой и негодованием грозно топает заданным маршрутом, кто – со слезами на глазах, кто – с отрешением во взгляде. Грустно все как-то, не весело.

Но вот чтобы с радостью, со смехом?

Молодая, красивая, но изрядно измученная бытием блондинка лет тридцати пяти, стояла возле стойки и безудержно смеялась, словно ее смешинка укусила. То согнется в приступах хохота, то разогнется подышать – слова вымолвить не может. Не каждый день такое увидишь в этом откровенно безрадостном месте. Может, ненормальная?

– Твоя хохотушка? – спросила подошедшего светловолосого парня строгая дама за стойкой.

– Моя, моя, уже забираю! – торопливо ответил светловолосый статный парень, одетый в светлый, элегантный костюм и, подхватив под руку прекрасную хохотушку, увел возмутительницу грусти в просторный кабинет, находившийся рядом со стойкой.

С трудом усадив на стул изгибающуюся от смеха женщину, светловолосый парень легким движением головы забросил длинные светлые волосы за плечи и принялся разглядывать свою смешливую клиентку.

Шикарная дама! Про таких обычно говорят: «Все при ней». И ростом, и статью, и лицом. При виде таких все мужчины, считающие себя мужчинами, тут же втягивают животы, покуда дыхания хватает, выравнивают спины, невзирая на всякие сколиозы и радикулиты, расправляют плечи, аж пока рубашка не треснет, и растопыривают руки, словно птицы перед полетом. Только свежести, лоска в ней не хватает. И смеется сильно. Но как же задорно! От ее задорного смеха даже Светлого стала разбирать смешинка.

– Прекращай это безобразие, а то и я сейчас рассмеюсь! – шутливо наказал хохочущей даме Светлый, с трудом сдерживая смех.

– Не..не.. не мо…гу… – сквозь смех выдавила его смешливая клиентка Юля и тут же разразилась новым приступом хохота, едва не свалившись со стула.

Светлый открыл папку с делом блондинки. Что же там такого веселого? Уж он-то, тот, который о ее жизни знал едва ли не больше, чем она сама, никак не мог понять повода для смеха.

– А что веселого-то, Юля? – недоумевая спросил Светлый, бегло перелистывая страницы.

– Извини, нервное, наверное, – ответила Юля, слегка отдышавшись.

– Нервное? – переспросил Светлый.

– Ой, не знаю, – выдохнула Юля, внезапно погрустнев и потускнев, словно свечка, которую только что задули, – то ли нервное, то ли. Какая-то горечь, что ли, обида, отчаянье… Что-то вроде тягостной пустоты. Вроде и в красках все, да только краски какие-то невеселые. Нахлынуло что-то, вот я и рассмеялась. Глупо, да?

– Необычно, – поправил Юлю Светлый, – вполне объяснимо, но для здешних мест необычно.

– Необычно глупо! – обреченно вымолвила Юля. – Бездарно и обидно глупо жизнь прошла. Словно и не было ее. Хочешь вспомнить что-то хорошее – а его-то и нет. Все колеса жизни перемололи, – Юля иронично улыбнулась и протянула: – ко-ле-са.

– Так уж и не было ничего хорошего? – лукаво спросил Светлый. – Так уж все плохо в жизни было? Ой, сдается мне, напраслину ты несешь, Юлия Николаевна. Давай-ка, рассказывай.

– А чего рассказывать-то? О хорошем бы рассказала, да только не о чем. Все сгинуло под колесами. Все, погибло, все про...

– Ты, давай, поспешных выводов не делай, – перебил Юлю Светлый, – не время еще для выводов. Ты лучше рассказывай.

– А что рассказывать? – недоумевая, спросила Юля.

– А вот все, что в голову придет – и рассказывай. Про семью свою. Про папу, про маму… Были?

– Ага, – кивнула Юля, – и брат старший был. И собака даже была. Спаниель персиковый, Снуппи. Мне лет десять было. Мы с отцом на птичий рынок пошли. Представляешь, – оживилась Юля, – лето, жарища. Люди стоят под навесами, платочками и газетками обмахиваются. Кто хомячков продает, кто попугайчиков. А тут, – Юлины глаза на мгновение блеснули неимоверным детским восторгом, – они, щенки спаниеля. Маленькие, лохматенькие, с такими прикольными ушками. А я-то, я-то так собаку хотела – просто страсть! Я матери все уши прожужжала! Она уже слышать не могла. А она – ни в какую! Вот нет – и все тут! Я уж потом узнала, что мать специально отца подговорила со мной за собакой на рынок, сама бы она не решилась. Я к ним ручонки тяну, говорю: «Пап! Гляди, какие милые!», а отец мне: «Не трогай без спросу». Продавец, тетка такая полная, и говорит: «Да пусть девчушка погладит, с них не убудет. Может, какой и глянется». Глянулся. Самый бойкий. Всех растолкал и прям вот так на руки мне влез. Я – в слезы, к себе его прижала, отдавать не хочу. Ну как тут не взять?!

– Ну вот, видишь, – улыбнулся Светлый, – есть же хорошее! Собаку купили.

– Да, купили, – с иронией сказала Юля, – той же зимой ее машина сбила. За каким чертом он через дорогу ломанулся?! Из ошейника выскользнул – и прямо под колеса! Гололед, снежище валит, водитель даже не тормозил. Я его, окровавленного, подхватила, а он так жалобно скулит, хрипит! Господи! Снег, мороз, я бегу домой, к себе его прижимаю… Ой! – Юля мотнула головой, словно дурную мысль – муху помойную от себя отогнала, – вот такая история. Аккурат, перед Новым годом. Мы его в скверике с отцом хоронили. Земля мерзлая. Отец ломом долбал, а я лопаткой землю отбрасывала. Руки мерзнут, слезы текут… А-аай, вспоминать не хочется!

– Родителей вспомни, – намекнул Светлый, желая увести разговор от грустного конца.

– А что родители? – с ностальгической грустью ответила Юля, – родители, как родителя, как у всех: мать, отец… Отец водителем самосвала работал. На летние каникулы частенько меня с собой в рейсы брал, если я дома была. Мама ему с собой еду собирала. А когда я с ним ехала, и мне тоже. Вечно положит хлеба и накажет: «Коля! Проследи, чтобы Юленька хлеб съела!». А я-то хлеб ужас как не любила! Мы с папой приходили в гараж, он командовал: «Можно!» – и я этим хлебом голубей гаражных кормила. А матери говорила, что я сама съела, проголодалась, мол. И отец поддакивал, не «сдавал». Да и к чему мне весь этот хлеб был, если мужики в гараже постоянно меня чем-то вкусненьким подкармливали. Кто шоколадку, кто конфетку с печеньем. А тетя Лида из диспетчерской, когда на месте была, для меня всегда «птичье молоко» припасала.

– Ишь ты, как устроилась! – улыбнулся Светлый.

– Ага. Представляешь, – Юля вновь оживилась, – ее брат на кондитерке работал и частенько приносил домой целые пласты этой начинки, которые потом на конфеты режут. Она мне отламывала такой здоровенный кус этой белой вкусности, в бумагу заворачивала и давала. Может и не здоровенный, может, мне тогда казалось? Ай, не важно! Главное, что вкусно!

– А отец позволял?

– Ворчал. Вечно говорил: «Юлька, попа слипнется!». Ничего, не слиплась, вон, какая здоровенная задница выросла! – и Юля демонстративно хлопнула себя по пятой точке.

– Попа – что надо! – оценивающе прокомментировал Светлый.

– Бывают и лучше, – отмахнулась Юля. – Мы с отцом такими заговорщиками были – ух! Я, когда мы с отцом Снуппи домой с рынка принесли, 2 часа в туалете его прятала, чтобы мать не увидела. С порога – и бегом в туалет. Представляешь, закрылась с ним в сортире и сидела битых два часа! А они с матерью хихикали там, подшучивали, мол: «Что, Юлька, веревку проглотила?». А потом мать тихонечко за дверь вышла, а отец к двери подошел и сказал: «Можно». А уж потом и мать, хоть и нехотя, позволила. Да толку-то, все равно машина…

Юля вновь потухла, как свечка, закрыла лицо руками и тихо заплакала.

– И отца тоже машина, – сквозь ладони, полные слез, тихо произнесла Юля, – и его. Этот чертов самосвал! Мы с папой, как обычно, за щебнем поехали. Дорога к карьеру пустынная, машин мало. Отец загрузился, меня в кабину усадил и на завод поехал, щебень выгружать. Там дорога от карьера немного под уклон шла. И что-то с самосвалом случилось. Вроде, как едет, но совсем не так. Отец остановился, меня высадил на травку возле дороги, а сам под машину полез. Вокруг – тишина, машин нет, птички поют. Я за бабочкой стала гоняться. Она с травинки на травинку перелетает, дразнит меня, в руки не дается. А тут крик отцовский за спиной. Такой, знаешь, как … – Юля вздрогнула всем телом, словно ее током ударило, – такой… В общем, под колесом он оказался. Своего же самохвала, – слезы вновь брызнули из Юлиных глаз, – под колесом. Лежит, весь в крови, кричит. Я бегом к нему, он мне сквозь хрип: «Позови кого-то на помощь, дочка». А сам еле дышит, кровью захлебывается. Я бегом на карьер. Километра два на одном дыхании, пулей, только босоножку по дороге потеряла. Мужики с карьера бегом к отцу, вытянули его, а он, как не живой уже. Отца – в скорую, меня – домой. Мать к нему с работы помчалась, а мы с братом дома остались. Всю ночь не спали, ждали. А утром мать домой пришла. Бледная вся, всю трясет, сказать боится… – на мгновение Юлин взгляд пронзил какой-то животный страх. – Я мозгами-то понимаю, хоть девчонка еще, 12 лет всего, а все равно в душе прошу: «Пусть все будет хорошо! Пусть все будет!». А она… Нет больше отца у вас, детки! Я после похорон два месяца молчала. Не рыдала, не кричала, а просто молчала. Думали, вот так, немой до конца жизни останусь. Ан нет, разговорили. Настюха, подружка моя разговорила.

– А мать как? – спросил Светлый.

– А мать едва ли не через неделю с первым инфарктом слегла. А потом второй был, когда с братом…

– А с братом-то что? – поинтересовался Светлый.

Юля вытерла слезы руками и пристально посмотрела на Светлого. Эх, какие глаза, какой взгляд! Картины бы писать!

– Слушай, у тебя выпить ничего нет? – внезапно для себя спросила Юля, словно была она не в «Небесной канцелярии» перед очами пусть и доброго, но экзаменатора, а на кухне, в гостях у старого друга.

– Чай! – тут же ответил Светлый, ничуть не смутившись просьбе.

– Ча–ааай, – с недовольством протянула Юля, – а что-то покрепче?

– Крепкий чай, – предложил альтернативу Светлый.

– Э-эх! – с досадой выдохнула Юля. – Чаем душу не обманешь.

– Да я бы и сам не против чего покрепче, – стал оправдываться Светлый, – да только правила заведения не позволяют. Корпоративная этика и все такое…

– Ладно, – заразительно улыбаясь, согласилась Юля, – чай – так чай. Корпоративную этику надо уважать. А то тебя, того гляди, уволят еще, – рассмеялась шикарная блондинка.

– Уволить – не уволят, но нагоняй могу получить конкретный! – сказал Светлый по дороге от стола к большому шкафу, к которому он, видимо, пошел за приборами. Сказал, а про себя подумал: «Сколько же в ней жизни!».

– Тебе с медом или с пряниками? – спросил Светлый, роясь в большом шкафу.

– И с медом, и с пряниками! – ни секунды не думая ответила Юля.

– А не слипнется? – лукаво спросил Светлый, выкладывая на поднос чайные приборы.

– Не сли... – хотела было отшутиться Юля, но что-то тягостное вновь навалилось, придавив под своим весом все радостное жизнелюбие, редкими лучиками то и дело пробивавшееся наружу. – Впрочем, какая разница? Как я полагаю, попа мне тут не понадобится.

– А как же эстетическое восприятие? – парировал упаднические настроения Светлый.

– Ладно, тогда пусть остается! – вновь с улыбкой ответила Юля. С улыбкой-то, оно лучше. – Но чай с медом и пряниками! – строго наказала посетительница.

Светлый наконец-то вылез из шкафа, держа в руках поднос со всем, всем, всем, что нужно для хорошего чаепития. На подносе красовался фарфоровый заварник с веселенькими цветочками, чайник с кипятком, испускавший струйки пара носиком, внушительное блюдце, доверху наполненное пряниками в шоколадной глазури, блюдце с янтарным медом и две милых чашечки. Светлый ловко поставил поднос на стол и стал наливать чай своей очаровательно посетительнице.

Боже, какой аромат! От незатейливого напитка исходил удивительный запах полевых цветов, перемежавшийся с терпковатым травяным ароматом, сладость спелых фруктов и приятное тепло имбиря… Совершенно удивительный напиток!

– Мамочки, как вкусно! – воскликнула Юля, отпив немного горячего чая из чашечки.

– Наш фирменный! – похвалился Светлый. – Ты такого больше нигде не сыщешь. Пей, пей. Вон, – и он указал на блюдце с пряниками, – попробуй. Фирменный рецепт.

Юля откусила кусочек пряника и расплылась в благоговейной улыбке. Да, это было куда лучше, чем просто выпить чего-нибудь покрепче! После такого никакие дурные мысли в голову не полезут. Но они, сволочи, эти дурные воспоминания, не давали покоя и все лезли и лезли наружу.

– О брате, – напомнил Светлый тему внезапно прервавшегося разговора.

– Ох! – выдохнула Юля, возвращаясь в невыносимую тяжесть бытия. – У нас как раз очередная прогонка перед выездным выступлением была. Ставили новую танцевальную программу…

– Ты еще и танцевала? – перебил рассказчицу Светлый.

– Что значит «еще»?! – не на шутку возмутилась Юля. – Да будет тебе известно, что я – лауреатка многих международных конкурсов, неоднократная победительница и обладательница гран-при в составе танцевального коллектива! Да я, в свое время, полмира объездила! – не без должной гордости заявила Юля и хотела броситься за вещественными доказательствами в виде многочисленных грамот, кубков и медалей. Хотела… Но тягостно схватив себя за загривок, опустилась на стул. Куда уж?! Все это осталось там, среди живых, куда ей дороги уже нет.

– Меня мама с пяти лет на танцы отдала, – продолжила рассказ Юля, попивая чудесный чаек и закусывая его очередным пряником, – я за эти годы все что можно перетанцевала. И бальные, и народные, и современные... Даже стрип-дэнс освоила.

– Стрип-дэнс? – загадочно повторил Светлый, лукаво приподняв одну бровь.

– Да, представь себе. Чуть позже об этом расскажу. Во-оот, в общем, идет у нас финальная прогонка, завтра выезд. А тут Валерка, Пашкин друг вбегает, прям вот так, без стука. Бледный, глаза на выкате. Кричит: «Юлька, бегом собирайся, Пашка разбился!». Как разбился?! Я его: «Как, что, где он?!». А этот дурень только глазами лупает, ртом воздух хватает и бормочет: «Давай быстрее». Полетела я с ним, в общем, в скорую. Пашка, брат мой, в реанимации. Меня не пускают, – Юля снова расплакалась, – меня не пускают, – всхлипывая, сквозь слезы продолжала она, – говорят, тяжелый, весь в ожогах, нельзя к нему, в стерильном боксе лежит. Твою мать, ну как же нельзя?! Я же его сестра родная! Ну, не пустили меня, в общем. А в коридоре пацаны с его клуба стоят. Да как пацаны? Есть молокососы, а есть и мужики под сорок. Я их: «Что да как?». Говорят: «Заезд был очередной. С трассы слетел и в ограждение. Машина вспыхнула, как бумага. Пока доставали – обгорел весь». Блин, он к этому заезду машину полгода готовил. Все время пропадал возле нее. Все хвалился: «В этот раз всех порву!». Порвал, твою мать!

Юля снова зашлась в рыданиях.

Светлый встал и подлил немного чаю в Юлину чашку.

– Ты хлебни чайку, легче станет.

То ли самообладание у этой женщины было нереальным, то ли чай волшебный, то ли… Юля отхлебнула пару глотков и, тут же успокоившись, продолжила повествование.

– Я сижу, жду хоть каких-то новостей из реанимации, а тут мать по коридору идет. Шатается, за сердце держится. Ну, вот, какой хрен ей сообщил?! Не знают, что ли, что у нее сердце слабое?! Подошла ко мне, на стульчик плюхнулась. Сидит, за сердце держится, губы все синие, дышит тяжело, слова сказать не может. Ее тут же в кардиологию.

Юля сделала паузу, чтобы чаем немного промочить рот, пересохший от трагических воспоминаний.

– Не спасли Пашку. На второй день, не приходя в сознание, от массивных ожогов… – Юля крепко зажмурила глаза, словно стараясь выдавить подлую слезинку, что так нестерпимо жгла глаз. – Я его и хоронила. Хорошо, все его одноклубники помогли, мне ничего делать не давали, все сами сделали. В закрытом гробу хоронили. В морге сказали: «Не на что вам там глядеть, так попрощаетесь». Так и попрощались. А мать в это время в кардиологии лежала. Как ни рвалась, а врач строго–настрого запретил. Нечего ей там делать, нечего. Я после этого танцы бросила.

Юля замолкла и в очередной раз потухла, как догоревшая свеча.

– А с мужем ты как познакомилась? – желая прервать тягостную паузу, спросил Светлый.

– С Женькой что ли? – будто спросонья переспросила Юля.

– А у тебя еще мужья были? – съехидничал Светлый.

– Не-еее, – протянула Юля, – только Женька. С Женькой мы познакомились, когда я на третьем курсе была. Нам с мамкой денег особо не хватало, у нее пенсия не ахти, какая, работать уже не могла, а я – студентка, что с меня взять. Я потихонечку стала работу искать по специальности, чтоб не выходя из дома…

– А где училась-то? – перебил Юлю Светлый.

– Стройка. Архитектура и дизайн. Во-оот, – протянула Юля, собираясь с мыслями, – я людям дизайн квартир делала. За недорого. Расценок я тогда особо не знала, вот и делала, чуть ли не за шоколадку. А что? И шоколадка в те времена для меня роскошью была. И как-то подогнала мне Настюха, подруга моя, клиента. Прораб. Приехал вечером к нам домой такой молодой, кучерявый паренек, с виду вроде ничего, одет прилично, значит, при деньгах. Представился Евгением, сказал, что работает прорабом, объект дал и пожелания заказчика. Я нарисовала, что могла, отдала ему. Он через пару дней заехал и столько деньжищ насыпал, я столько еще не получала. Говорит, очень заказчику моя работа понравилась. Потом снова заехал с заказом, и снова… В общем, сработались мы.

– И чего, он с ходу за тобой ухаживать не стал? – с удивлением спросил Светлый.

– В том то и дело, что нет! – эмоционально выпалила Юля. – Ты понимаешь?! Я-то уже привыкла, что мужики на меня, как мухи на г… ну… за мной роем. Еще с танцев. Всякие разные. И богатые, и женатые, и бандюки всякие. Аж тошнило порой от этих кобелей! А этот, как из камня сделанный! Только по работе. Я стала справки наводить, мож, безнадежно женатый или правильный до мозга костей? Я таких, конечно, не встречала, но всякое в жизни бывает. Нет, свободен, как ветер в поле. Одним вечером на ужин меня пригласил. Я так, с опаской пошла, был опыт…

– Это какой такой опыт был? – поинтересовался Светлый.

– Та было… Нас с Настюхой как-то двое молодых, интересных в кафеху позвали. Мы еще в школе учились. Поели мы, попили чуток, поболтали о разном. Вроде и парни приличные. А после они нас в баню стали зазывать. Мы-то, конечно, в отказ. Какая к чертям баня? А эти стервецы нас за загривок и в машину поволокли. В кафе куча народа, хоть бы кто помочь рыпнулся! Хорошо, Настена моя, девка – не промах. Ей мать сказала лак для волос купить, она его в сумочке держала. Достает она, значит, баллончик с лаком в кулечке, кулечек не разворачивает, чтобы видно не было, и такая вся, на полном серьезе: «У меня тут баллон с газом, армейский. Мне его мой папа – капитан морпехов, дал. Секретная разработка. Я сейчас его тебе, укурок, в глаза брызну – ослепнешь, нахрен! Понял?!». Говорит и лаком им в глаза тычет. Эти двое на попятную. Укрыли нас, на чем свет стоит, сели в машину и укатили. А мы с Настюхой бегом по домам. Я после того случая от мужиков никаких подарков не принимала. Боязно, знаешь ли.

– Лихо, – заметил Светлый, – а с ужином то что?

– С каким ужином? – не понимая, спросила Юля.

– Ну, пригласил тебя твой Евгений на ужин… – напомнил тему разговора Светлый.

– Ах, да! – Юля вспомнила то, о чем недавно рассказывала. – Вот. Пригласил отужинать, значит. Ну, думаю, понеслась! Сейчас начнет клинья подбивать, меня, красавицу, нахваливать, себя, одинокого, жалеть, горы золотые сулить. Ни фига подобного! Мы с ним весь вечер протрещали про всякое–разное. Он, оказывается, Пашку в свое время хорошо знал, гонял с ним. О Пашке болтали, о работе, о «стройке». Он ведь тот же институт заканчивал, только на четыре года раньше меня. В общем, наелись, наболтались, он меня домой проводил, даже в щечку на прощание не поцеловал.

– Кремень! – отметил Светлый.

– Ага! Ну а потом все как-то закрутилось, стали общаться теснее… Да и влюбилась я в него, как девчонка. А он – в меня. Он, оказывается, с первого раза в меня втюрился, но виду не подавал. Фасон держал, во-от. А потом…

Тягостные воспоминания вновь потушили в Юле все светлые и теплые жизненные нотки.

– Потом? – Светлый попытался вернуть к рассказу Юлю.

– Потом, потом… – Юля собрала все свое самообладание, чтобы вновь не разрыдаться, – потом мама умерла.

– Сердце?

– Да. Третий инфаркт. Мы уже с Женькой о свадьбе думали, а тут. В общем, ее на скорой забрали, в реанимацию положили. Дня через три в кардиологию перевели. Она, вроде, на поправку пошла. Еще слабая была, но уже лучше. Она все домой хотела, хоть ненадолго… Помыться хотела. А в воскресенье с утра я к ней заехала, еду привезла. А она все меня выспрашивать стала. Как я, как учеба, как у нас с Женькой… И подробно так. С чего бы? Я ей: «Все хорошо, мамочка, все просто замечательно!». Так ведь действительно, все замечательно, и скрывать нечего. Лишь бы она поправилась. Она меня послушала и такая довольная сказала: «Вот и хорошо, доченька. Раз тебе хорошо, то и мне переживать не за что». Так сказала, словно попрощалась. А потом уснула с капельницей в руке. Как капельница закончилась, я вышла из палаты, чтобы медбрата позвать. На пару минут вышла. А она… – все, даже невероятно сильное самообладание Юли не смогло сдержать потока слез! Юля снова разрыдалась.

Светлый тихонечко подлил чай в Юлину чашку и молча уселся напротив в ожидании.

– А она умерла, – немного придя в себя, продолжила Юля, – во сне умерла. Ты представляешь?! Она со смертью годила, ждала, пока я из палаты выйду! Меня жалела. Как такое возможно?!

В кабинете на минуту воцарилась тишина, изредка прерываемая Юлиными всхлипами.

– А как у вас потом, с Женькой, расскажешь? – аккуратно спросил Светлый.

– Отчего же не рассказать, – тихонько ответила Юля, – тебе ведь обо всем надо знать, не так ли?

– Ну-ууу, – протянул Светлый, – хотелось бы…

– Женились. Через год Аленка родилась. Знаешь, – Юля вновь оживилась, – вот, все меня родами пугали, говорили, тяжело будет, больно. А у меня все как-то, тьфу, тьфу, тьфу, – Юля трижды поплевала через плечо и постучала по столу, – все так легко, как у кошки. Днем лежу на диване, чувствую: что-то не то, как-то тянет, что ли... Я бегом Женьке звонить, говорю: «Милый, кажется, я рожать собираюсь». Он буквально в пять минут домой прилетел, благо, рядышком работал, офис возле маминой квартиры был.

– У тебя, что ли поселились?

– Да. Женька со своей матерью не общался, на то свои причины были. Он в ее квартиру – ни ногой. А мне, вот, отчий дом достался, двушка, хрущевка. Решили переехать, чтобы на съемную не тратиться. Да и зачем, если хата пустует. Да-ааа, – Юля грустно вздохнула – пустует. Во-оот. О чем я говорила? – внезапно встрепенулась Юля.

– Рожать собираешься, – напомнил тему разговора Светлый.

– А, точно! Блин, совсем плохая стала, на ходу забываю. Вот, притарабанил он меня в роддом, меня с приемного сразу в родзал. И все как-то быстро произошло, я даже сама не поняла. А Женька в это время внизу круги нарезал, говорит, ведро семечек съел, пока ждал. Вот так у нас Аленка появилась.

От этих воспоминаний Юлино лицо вмиг озарилось солнечным светом, хотя окон в кабинете, где они сидели, не было. Юля рассказывала и рассказывала. О счастливых днях материнства, о первом купании, о прогулках с коляской под дождем, о бессонных ночах, первых словах и первых шагах. Юля с воодушевлением, с невероятной энергией все тараторила и тараторила, а Светлый сидел, слушал ее и вертел в голове одну мысль: «Сколько же в ней жизни!». Эта шикарная, сильная, но все же хрупкая женщина просто искрилась жизненной энергией. Временами казалось, что этот неудержимый поток жизни прямо сейчас рванет из нее и смоет с небес все, что было: и чайник с чашками, и стол со стульями, и Светлого, и даже Юлю. Поразительно! Иные, у которых, вроде, все более-менее ладно, ходят по жизни, словно их похоронить забыли. А эта! Жизнью дышит, смерти вопреки! И даже было немножечко обидно, что ей на ее жизненном пути такие нелегкие испытания достались.

– А егоза же какая! – продолжала рассказ Юля, – то туда, то сюда, ни секунды на месте! Я так с ней уставала – просто кошмар! Женька вечером с работы возвращается, а я, как выжатый лимон, словно три вагон дров разгрузила. И по дому ни черта не сделала, и устала как собака. И такая, знаешь, настырная! Усадишь ее силком, наорешь, а она мордаху насупит, губищи выпятит, сидит и теребит какую-то пуговку или заклепку. И теребит, и теребит! Аж пока не оторвет. А потом новую вертеть принимается. Я ей одежку измучалась чинить! Она себе этим своим моторчиком в попе такую беду натворила!

– Беду?

– Ага. Как-то Женька в гараже с машиной копался, а она по гаражу лазила. На полку полезла и какую-то химию на себя перекинула. Хорошо, одета плотно была, но на ручку все-таки попало. Кожа мигом лопнула, кровь потекла, она орет! Ой, намучались мы с ней, по врачам мотаться! У нее так и остался шрам в виде пятиконечной звезды на тыльной стороне ладошки. Думали, пластику позже сделать, чтобы как-то убрать, а оно… Ох! Оно, вон, как вышло, – Юля снова горестно выдохнула.

– Опять какая-то напасть? – осторожно спросил Светлый.

– О-оох! Поехали мы на море. Бюджетненько так, не до шику было. Ремонт затеяли, машину поменяли, в долгах как в шелках были. Может и не поехали бы, да я, дура, обскулилась вся: «На море хочу, на море!». Ну, Женька где-то деньжат раздобыл и повез нас с Аленкой. Пять деньков попляжились, а тут Женьке с работы позвонили, аврал, ехать срочно надо. Решили вечером выезжать, чтобы в ночь ехать, Женька говорил, так легче, машин меньше. Гуляем мы, значит, по городу днем, Женька с Аленкой мороженое трескают, а я иду и вижу афишу: «Lord of the dance». Я втихаря позвонила по телефону, думаю, билетов-то нет. А они, ядрен батон, есть! Я с дуру и заказала. Догнала Женьку, говорю: «Милый, мы вечером на представление идем». А он мне: «Юленька, солнышко, ну какое представление?! Нам же ехать надо!». Ну, мы с Аленкой его прибомбили, пошли, в общем. Эгоистка я, да? – обратилась к Светлому Юля.

–Ну-ууу… – протянул Светлый, теряясь в ответе.

– Эгоистка! – самокритично подтвердила Юля. – Вот, думала, оно не долго. А оно – аж до полночи. Потом пока вернулись, пока сложились – уже и выезжать пора. Ночью выехали, впритык по времени. Уже подъезжаем, километров тридцать осталось, солнышко только всходит, едва светло, меня в сон рубит – спасу нет! Я спереди, Аленка сзади, Женька, конечно же, за рулем. Думаю, хоть бы Женька за рулем не уснул. Пытаюсь как-то смотреть, а меня выключает. Выключилась. А тут такое. Грохот страшный, меня об потолок башкой шандарахнуло, я и вырубилась. Очнулась только в скорой. Ни черта не понимаю, никто ничего толком не говорит. На силу выведала, что Женька в реанимации, к операции на позвоночник готовят, а Аленка в другом корпусе, в детском. Я к ним порываюсь, а меня не пускают! Говорят: «Куда ты с поломанной ногой и сотрясением?!». Позвонила Настюхе, та примчалась и пошла все разнюхивать. Фу-уух!

Юля перевела дух и продолжила.

– Приходит Настя ко мне аж днем и начинает меня «добрыми» новостями топтать! Говорит, в машину мы какую-то со всего хода въехали. Хорошо, говорит, у обочины была припаркована, людей в ней не было, только водилу, который возле машины крутился, чуток задело. Та машина – в хлам, наша тоже. Женьке операцию сделали, тяжелый, но стабильный, врачи говорят, что выкарабкается. Я ее за Аленку спрашиваю, а она глаза прячет, бормочет, мол, все хорошо и такое, – Юля закрыла лицо руками – нет, нет! Не могу! НЕ МОГУ-ууу!!! Не могу, не могу, не могу! Ай, мамочки, как больно!!!

Светлый открыл папку в бежевом переплете и стал читать.

– Со слов Анастасии: «В ожидании ответа врача под дверями детской реанимации я просидела, пожалуй, часа два. Никто ничего толком не говорил. Кто сказывался на незнание, кто не желал говорить, потому, что я – не родственник. Я собиралась выйти на улицу, перекурить, но что-то меня задержало. Уж лучше бы я вышла! Дверь реанимации распахнули на полную, открыв обе створки. Санитар из отделения стал выкатывать каталку. А на каталке – маленькое тельце, с головой накрытое серой больничной простыней, сквозь которую проступали пятна крови. А из-под этой простыни выглядывала маленькая ручка со шрамом в виде звездочки, как у…».

– Перестань! – в истерике закричала Юля – ПЕРЕСТАНЬ!!! ХВАТИТ!!!

Светлый прекратил читать и захлопнул папку.

– Хватит, прошу тебя, очень больно! – взмолилась Юля.

Светлый стал пристально смотреть на Юлю с вопросительным выражением лица, недвусмысленно давая понять своей собеседнице о своем желании выслушать дальнейший рассказ.

– Да, да, – тяжело сказала Юля, взглянув на Светлого, – я продолжу, продолжу. Только можно об Аленке не упоминать? Прошу тебя!

– Как скажешь, – невозмутимо ответил Светлый.

– Когда Женьку привезли домой, я ахнула. Парализованный весь! Не говорит, только глазами вертит, губами слегка шевелит и немного левой рукой. Господи! Что мне с ним делать?! Я-то и сама в гипсе, на костылях. А список лекарств на каждый день – аптеку купить можно! И денег – ни шиша, долги одни. На работу выйти не могу, денег взять негде… Господи, спасибо тебе, что есть у меня такая подруга, моя Настенька! Она, сердобольная моя, на меня всю свою с Максом заначку потратила! На первое время-то хватило, но жить-то дальше надо. Настена все проплатила: и больницу, и по… – Юля вмиг съежилась от боли, нестерпимо обжигавшей грудь изнутри, – и кровать для лежачих даже Женьке купила, б/ушную, но хорошую. Но ведь и она-то – не миллионер! У нее тоже финансы иссякли. И взять-то больше негде! Я, что могла по работе, дома делала. А потом плюнула, взяла костыли и одним прекрасным утром на работу вот так, на трех ногах похромала.

– На трех-то быстрее, чем на двух, – пошутил Светлый, желая разрядить обстановку.

– И удобно, – с иронией подтвердила Юля, – в транспорте все место уступают. Работу гребла, как не в себя! Спать ложилась не раньше трех. А все равно не хватало. Не то, чтобы долги раздать, а вообще, чтобы жить. Лекарства, блин, такие дорогие! Из милиции чуть ли не через день приходили, показания с меня снимали по поводу ДТП. И один такой щупленький лейтенантик постоянно намекал, что было бы неплохо с потерпевшими вопрос решить. А как его решишь, если на хлеб насущный не хватает?! На панель мне, что ли, в свободное ото сна время, пару часиков?! Так я не обучена.

– Ну – снова пошутил Светлый – там, вроде, особых знаний не надо.

– Не со мной и не в этой жизни! – жестко пресекла неудачную шутку Юля. – Я потом поняла, чего он так намекал вопрос решить. Недельки через три, как мы с Женькой домой вернулись, заявилась ко мне особа, жена потерпевшего. Наглая, сука…

– Ш-шшш! – зашипел Светлый, приложив палец ко рту. – Юль, я тебя очень попрошу, ты уж повремени с крепкими выражениями! Постарайся. У нас тут очень строгий лингвистический режим, меня потом за каждое выпорхнувшее слово распинать будут.

– Ой, извини, – виновато сказала Юля, прикрыв ладошкой рот, – извини, не знала. Вот, заявилась эта морда наглая! С порога меня, на костылях, отпихнула, я чуть не упала в прихожке. Говорит: «Так вот, как убийцы живут!». А у нас только ремонт закончился, мебель старая, а ремонт уже свежий. Убийцы! – злобно хмыкнула Юля. – Тебя, что ли, коровищу, убили?! Я перед ней извиняться стала, распинаюсь и так, и сяк, как дурочка, чесслово! Думала-то, она – женщина нормальная, при памяти и совести. А у этой твари совесть и не ночевала! И с мозгами – беда, а те, что есть – куриные, по распродаже на рынке взятые! В общем, парафинила она меня, на чем свет, грязью поливала, а потом за компенсацию ущерба стала толковать. Говорит, машина у нас почти новая была… – Юлины глаза сверкнули гневом, – ага! Девятка ржавая, которая еще Горбачева видела! Вот, машина, типа, новая, руку мужу поломали, хлопот доставили. Короче, за машину, за руку, моральный ущерб и беспокойство правоохранительных органов. Я-то думала, там сумма хоть немного вменяемая. А она мне такое заявила! Мерседес новый купить можно! Я уж не выдержала, говорю ей: «Тетя! Ты с мозгами то дружишь?!». А она мне в ответ смеется: «Ты не знаешь, с кем связалась!». С тварью связалась! В общем, развернулась она, дверью хлопнула и ушла. А потом я узнала в полной мере, с кем связалась.

– Ух ты, как грозно! – то ли в шутку, то ли всерьез прокомментировал Светлый.

– Грозно, не грозно – а пары дней не прошло с визита этой самой мадамы, как меня по дороге с работы выцепили какие-то два урода. Здоровые, бошки бритые, четыре класса образования на морде! Взяли за грудки, затащили в подворотню и давай беседу вести. Говорят: «Ты чего людям деньги не отдаешь, курица?!». Каким людям, какие деньги? Я им говорю: «Мальчики, я вам ничего не должна!». А один, с-ссу… козел такой, смеется: «Уже должна!». В общем, нагрузили они меня «по самое не балуй». А что я могу сделать? Я, обычная женщина, с парализованным мужем на руках?! Я, конечно, перетрухнула, с Настькой пересоветовалась, заяву в ментовку накатала. А толку-то? У них-то все менты купленные! У этой стервы, оказывается, племяш в прокуратуре работает. И меня потом как начали кошмарить! То бритые, то с погонами. Кошмар!

– Да, – с пониманием сказал Светлый, – не позавидуешь. В такие жернова попала.

– А одним вечером я к квартире подхожу, а меня сзади за руки хвать, в хату вломились и сразу к Женьке. Чо, говорят, молчишь? Денег давай! А то мы твою распрекрасную женушку тебе по частям в коробке пришлем, будешь, как конструктор собирать. Представляешь, каково Женьке было?! Просто капец! А через пару дней Настюха вечером зашла. Взъерошенная вся, уставшая, злая, колючая, как еж в луже. Я ее пытаю, что стряслось, а она самым, что ни на есть, отборным матом всю нашу жизнь распрекрасную укрыла! От нее такое редко услышишь, она – женщина с железной волей, себя держать умеет. У Макса, мужа ее, опухоль нашли. Вроде и операбельная, но большая. Надо срочно операцию делать, пока не поздно. А как ее делать, если она, подруга моя сердешная, всю заначку на меня истратила?! Ты представляешь, какие дела?! Я, блин, в шоке! Говорю: «Настюша, зайка, я пустая, как банка из-под пива в жару!». А я действительно без копейки. В доме жрать нечего, в холодильнике только супчик Женькин, даже чаем угостить подругу не могу! Женькины лекарства каждый день целого состояния стоят! Настюха психанула, кулаком по столу треснула и в дверь. Йокарный бабай! Все, думаю, нет у меня подруги теперь.

– Что, вот так вдрызг разругались?

– Хе, – разулыбалась Юля, – то ты Настю мою не знаешь! Через полчаса заявляется, курочка моя! С бутылкой водки и закусем! Ну, вот кто, скажи мне, кто еще на такое способен, как ни верная подруга?!

– Класс! – с улыбкой сказал Светлый. – Хоть жива-то, Настюха твоя?

– Типун тебе на язык! – тут же выпалила Юля, сверкнув глазами. – Ей сто лет на роду и еще чуток! Она тебя переживет!

– Да, уж, пережила, – пошутил Светлый.

– Ну да, извини, не подумала, – стушевалась Юля, – во-оот. Загудели мы с ней в тот вечер! Одной бутылкой не обошлось. Она у меня на ночь осталась. А с утра, ты представляешь? – Юля вновь засверкала, – Женька заговорил! Бормотал, конечно, не поймешь. Я уж потом приловчилась его понимать. Но ведь заговорил! Вот ведь, нет худа без добра! То ли от стресса, то ли еще от чего, не знаю. А потом я квартиру мамкину продала.

– Не жалко?

– Жалко, конечно! А что поделать? Долгов – по самые помидоры, зарплатой я за сто лет их не выплачу. Даже на что-то плохенькое не осталось. Пришлось однушку снимать. Зато уже без долгов! Да только радости мне что-то не добавило. Какая-то канитель да суета, а не жизнь. Работа, работа, работа! Дома Женька, лекарства, снова работа, готовка, уборка… Я вся какая-то замученная была. Как старая тряпка. И выглядела, видать, так же. Иду я, значит, как-то домой, ползу, вся в мыслях, а тут какой-то модный чел мне сигналит. Какого тебе рожна надо?! Пригляделась – да это же Жорик! Жорик, с которым я танцевала много лет. Машина блатная, прикид модный, весь такой, – Юля растопырила пальцы «козой», – короче, все ок. Он меня домой подбросил, по дороге про жизнь разговорились. Он мне, как-то невзначай, и говорит: «Ты, Юлька, не забыла еще, как танцевать?». А хрен его знает? Может, и забыла. В общем, работу мне предложил, говорит, денежная. Я-то, вроде, при работе, да только не понятно, что это за работа такая, от которой денег не остается. Будто и не на работу хожу, а на гулянку. Я подумала, взяла у него визитку и на следующий день пришла вечерком. И знаешь, куда?

– Куда?

– В стриптиз-клуб! «Э–эээ, Жорик, ты, видать, с кем-то меня попутал» – думаю. Но, уж, коль скоро пришла, надо выслушать. Заползла в его кабинет бочком, авось, не заметит. Ну, как я и думала, предложил танцевать, телесами перед пьяными дядьками трясти. Эх, как я тут взорвалась! Укрыла его, честно говоря, от души. А он, гад, только смеется. Говорит: «Юлька, Юлька! Вот, ты, как дурой была – так дурой и осталась. Одно дело – смазливая и танцуешь хорошо. Идем!». И за руку меня в зал потянул. Я гляжу – ну, так оно и есть. Столы, девки между ними снуют, на руки плюхаются, жо… задницами вертят. А Жорик мне: «Да ты не туда смотри, дурепа! На сцену!». А там! А там девчонки танцуют. Не просто танцуют – работают! Да как здорово! Темп, ритм, слаженность, техника! Йо, как здоровски! Я так прямо и засмотрелась. Смотрю – глаз отвести не могу! Да, с элементами эротики, так и что?! Это нынче модно, искусство, так сказать. Ну, блин, не отпадет же от меня, если засветиться! А Жорик лыбится во всю свою хитрую морду: «Вот, куда я тебя зазываю! Я твои способности знаю, мне классные танцовщицы очень нужно. А свои – так в особенности». Что тебе сказать. Ну-ууу, не смогла я отказаться, не смогла! Легкомысленная я, да? – с неким стеснением спросила Юля.

– Я бы сказал – увлеченная, – скрывая улыбку, ответил Светлый.

– Легкомысленная, легкомысленная! – закивала Юля. – А знаешь, что? Да по фиг! Вот, честно! Это ведь то, что я умею, то, что хочу делать! Да, тяжело, а попервой было – вообще крах, еле ноги волочила. Но ведь вернулась Юлька, вернулась! И растяжка, и пластика, и техника, и физо. Я вся вернулась, понимаешь?! Из вот того го… извини, ну, блин, других слов не нахожу. Я снова стала женщиной! Я иду по улице, улыбаюсь. Не в своих мыслях, а среди людей иду. Я людей стала видеть! А они – меня. Мужики оборачиваются, глаза пялят, их бабы злятся, в бок мужиков тычут. А я иду – улыбаюсь! Привет, Белый свет, Юлька вернулась!

Юля воодушевленно рассказывала о работе в стриптиз-клубе. О том, как она примой стала, о строгой дисциплине среди танцовщиц, о конфликтах, об интригах, в общем, обо всем, что, так или иначе, встречается в любом коллективе. О том, как с дизайнерской работы ушла. Все рассказывала и рассказывала. Светлый слушал Юлю и незаметно проговаривал: «Ей бы жить да жить!». Да! Жизни в ней было – на десятерых, пожалуй, если не на сотню.

– А мужу сказала о том, куда устроилась? – аккуратно спросил Светлый, понимая всю деликатность вопроса.

– Мужу? – замялась Юля. – Где работаю – сказала, а вот кем. Я, как бы сказать… приврала чуток, – легкий румянец стеснения проступил на милом Юлином личике, – сказала, что художником-костюмером пошла. Да только он, – Юля вновь погрустнела, – ему, до лампочки, в общем, было. Я не знаю, как это сказать? Ну, в общем, он с момента аварии не жил. Просто проводил время в ожидании смерти. Ему ничего, ничего от этой жизни уже не нужно было! Блин! – слезинки блеснули в уголочках Юлиных глаз. – Он после аварии сам себя осудил, сам себя приговорил, сам себя казнил и закопал. А воскресать – ни в какую! Ты понимаешь, ничего, ну, вообще ничего не хотел делать! Ну, чтобы, ну, на ноги встать, что ли, как-то восстановиться. Я ему и физиолога приглашала, и психолога, и реабилитолога. Да, блин, каких только ологов не было! У меня, благо, деньжата появились. На все хватало. Еще и откладывала, думала, через годик–два квартирку какую купим, с колен поднимемся. А он… Он, ну, ничего не хотел делать! Спецы ему программы всякие расписывали, объясняли, убеждали. А он лежит. То в потолок смотрит пустыми глазами, то плачет, то дуется, как мышь на крупу. И ничего не делает! Я его и просила, и умоляла! Даже ругалась. А толку то? Был Женька – да сплыл весь. А то, что осталось, ну, не муж это мой был, не Женька. А я ведь так старалась, так старалась! Четыре дня с вечера до утра – танцы, домой приходила еле живая, днем заказы делала для старых клиентов, благо, за время работы моих почитателей поднабралось немало. Я так старалась, так старалась! Лишь бы ему лучше было! Мне то, одной, много ли надо? Он-то единственный родненький человек, оставшийся у меня. Никого больше не осталось, – Юля вновь разрыдалась, – никого, никого, – повторяла она сквозь слезы.

Светлый встал и тихонько положил руку на плечо своей посетительнице.

– Я, конечно, его никак не оправдываю, – начал он осторожно, – но ты постарайся и его понять. Такая трагедия…

– Понять?! – вспылила Юля. – Понять?! А меня понять! МЕНЯ!!! Да он для меня всем был, понимаешь, всем! А знаешь, как тяжело смотреть, когда твое «все» само же себя убивает?!

– Тише, тише, – Светлый стал успокаивать Юлю, легонько поглаживая по плечу.

– Вот, – немного успокоившись, продолжила Юля, – я даже девчушку одну пригласила из реабилитационного центра. Не помню, как он назывался. «Жить», что ли? Девушка в инвалидной коляске к нему приехала. Милая такая. Аней звать. Проговорила с ним, чуть ли не полдня. Рассказала о своем неумном поступке, о ценности жизни и прочем. Думаешь, как-то помогло? А один раз он мне такое учудил. Я под утро вернулась домой, ни ног, ни спины, устала, как конь после пахоты. Смотрю, а Женька мой не спит. Подошла, спрашиваю: «Ты чего не спишь?». А он мне: «Юль, брось меня, оставь». Как это так: оставь? Говорит: «У тебя же явно кто-то есть. Вот и уходи с ним, а меня оставь. Просто уходи. Денег возьми – и все, обо мне забудь». Етить-колотить, как же я взорвалась! Вроде и уставшая вдрызг была, а тут, как нахлынуло! Ну, я ему и рассказала, почем в Одессе рубероид! Без цензуры и этики! И о том, кто у меня есть, и о прочем. В общем, сорвалась, как псина с цепи. Наорала на него так, что аж сама охрипла. Истеричка я, да?

– Вспыльчивая, – поправил Юлю Светлый.

– Ай, все равно! – махнула рукой Юля, – думаешь, помогло?! Как смотрел в потолок, так… Я потом, как проспалась, помозговала, перетрухнула чуток и сиделку наняла. С такими настроениями он, того гляди, с собой что-то сделает. Наняла, – Юля в очередной раз потухла, – наняла. Отлучилась я как-то к заказчику, на часок всего-то. Прихожу, а Женька лежит как-то непонятно, не так, как обычно. И пена кровавая изо рта. Я бегом в скорую звонить. Приехали. Пожали плечами, какую-то бумажку выписали и труповозку ждать наказали. Внутривенная инъекция неустановленного вещества, приведшая к острой сердечной недостаточности и смерти. Сиделка, не сиделка… Вот так.

Немного погодя Юля продолжила рассказ. Но это уже была другая Юля, совсем не та, в которой кипит жизнь, бурлящими потоками изливаясь наружу. Это была молодая, красивая, но изрядно измученная бытием блондинка лет тридцати пяти. Измученная бытием и разбитая горем. В каждом жесте, в каждом слове молодой и красивой, но вдребезги разбитой женщины сквозили одиночество, потерянность и безысходность.

– Женьку увезли, а я сижу посреди комнаты на стульчике и понять не могу. Как же так?! Это что же получается? Я теперь совсем, совсем одна осталась? Нет у меня из родных никого? Как, за что?! Настя вокруг меня хлопочет, говорит что-то, а я. Знаешь, внутри что-то разбилось, на куски, на осколочки разбилось. Да так сильно – во век не собрать. Весь мир в осколках и я в нем, на куски разбитая. Что куда разлетелось – не разобрать, не склеить. Когда Женьку домой привезли попрощаться, я сижу, на гроб смотрю, а внутри, будто что-то вскипело. Понимаешь, что-то как выплеснется. Словно черт меня какой в бочину рогами ткнул! Я подскочила, Женьку за грудки схватила и ругать начала. За то, что меня одну оставил, за то, что бросил, не понял, даже не попытался. Сделал, как сам решил, а я… я… – Юля крепко сжала кулаки, чтобы вновь не разрыдаться, – пуговицы на костюме ему оборвала. Те, кто попрощаться пришел, стали меня от Женьки оттягивать, а я не отпускаю. Вцепилась и ору, как ненормальная. Гроб перевернула, вместе с Женькой. Ай! – Юля обреченно махнула рукой, – увезли его, без меня.

В кабинете вновь воцарилась гробовая тишина.

– А после того меня, вроде, как и не стало, – разорвав минутную тишину, продолжила Юля, – вроде и живая, а вроде и нет. Ничего не хочется. Ни ходить, ни есть, ни дышать. Сидишь чучелом соломенным, пока тебя никто не поднимет. А как поднимут – столбом стоишь. Настя меня и тут не бросила, вот же, умничка какая. Приходила каждый день, силком кормила, как дите малое. К врачам повела. Те лекарств понавыписывали, посоветовали сменить обстановку. Настя меня в домик деревенский отвезла. Не далеко. Ей домик в селе от деда Алексея остался, небольшой такой, но ухоженный, уютный. Она меня туда на все лето и отвезла, как когда-то ее к бабе с дедом родители увозили. На лето. Настя как-то думала продать его, да потом оставила эту затею. Авось пригодится. Вот и пригодился. Отвезла меня, поселила, говорит: «Давай-ка ты, подружка, воздухом чистым подышишь, на сельских харчах отъешься. А то вся исхудала, как призрак стала». Соседку поглядывать приставила. Та каждый день приходила. То молока принесет, то пирогов, то меду. А мне-то всего этого не надо! Мертвецы, они, знаешь ли, молока не пьют, пирогов не едят и медом не балуются. А я умерла, умерла внутри! Жить совсем не хотелось. И мысли в голове, как каша прокисшая. Гадкие, вонючие – хоть мозги полоскать иди! А под осень я как-то такое Настёнке замолодила – на уши не натянешь. Все эти мысли дурацкие! Она приехала меня навестить, а я сижу на кроватке, глазками туплю и спрашиваю ее: «Насть, а как ты думаешь, умирать больно?». Настюха как встрепенется, как крикнет: «Ты чего, дурья башка, говоришь такое?! Какой тебе умирать?! Мы тебе сейчас мозги на место поставим – дальше жить будешь припеваючи!». А сама-то испугалась, я вижу. А я не унимаюсь, продолжаю пытать: «Насть, а умирать страшно?». Ну, ты представляешь, такое спрашивать?! Ну, не дура ли?!

– Нет, не дура, – снова поправил Светлый, – разбитая просто.

– Разбитая дура! Настя испугалась не на шутку, меня в охапку – и в город, к врачам. Это ж я, да с такими мыслями, что хочешь, с собой сделаю. Я такая, я могу! Идем мы, значит, с Настей по улочке к врачу какому-то. Улочка небольшая, вдоль клены растут. Осень, листочки желто-красные падают. Вдоль тротуара забор, за ним детская площадка с мамашками и детьми. Выгуливают подрастающее поколения, прям, как я когда-то. Я остановилась чего-то. Гляжу, кнопка какая-то малая через дыру в заборе пролезает. И к кленам, листики собирать. Годика два, пожалуй. Ишь ты, какая непоседа! Прям, как моя была. И с кем же ты, деточка, где же твоя мама? Или не мама? Бабушка! Точно, вон, бежит с площадки, дитюшку ловить. А тут листик с клена сорвался, красивый такой. Его несет по ветру, а он порхает, как бабочка. Девчушка та – за ним, давай его ловить. А листик по ветру летит, на дорогу летит. И девчушка за ним. А тут визг колес, рев мотора! Чудило какое-то на джипе несется. Прямо на эту девчушку. Я-то, может, и дура разбитая, но уж никак не слепая. И знаешь? – Юля внезапно загорелась с силой тысячи лампочек. – Что-то во мне, как переключилось. Откуда-то столько сил взялось?! Я, как пружина сжатая, подскочила, в два прыжка подлетела к этой деточке и с дороги ее вытолкнула. Даже не знаю, как оно получилось. Прямо из-под колес успела вытолкнуть. Девчушка упала, тут же расплакалась…

– Ты смотри, какое везение! – удивился Светлый.

– Ага. Только не мое! – продолжила Юля. – Девчушку-то я вытолкнуть успела, а сама, вот так, пластом на дороге и осталась. А эта тварь на джипе, даже не притормаживая, через меня проскочил! Проехался по мне, словно я бревно какое, а не человек. У меня перед глазами сразу все огоньками да полосочками какими-то. Знаешь, вот как пленка в кинотеатре заканчивается, полосочки и огоньки какие-то на экране. Вот так и у меня. Лежу, ничего не чувствую. Точнее чувствую: каюк мне. А в голове одна мысль: «Опять машина!». Опять машина! Всех забрала и меня прихватила. И так мне стало смешно что-то, сама не знаю, почему. Вот такие, брат, дела. А уж потом ты и сам знаешь.

Юля улыбнулась искренней улыбкой и пристально посмотрела на Светлого.

– Ну и как оно? – спросил Юлю Светлый.

– Что «оно»? – уточнила Юля.

– Ну, умирать. Не больно?

– Не-еее, – протянула Юля, – не больно. Разве, что совсем немножко. Буквально мгновение.

– А не страшно?

– Не, не страшно, – без единого намека на страх, ответила Юля, словно говорили они не о смерти, а о карусели, – разве, что чуть-чуть, самую малость. Обидно! Вот, обидно, до слез. И смешно, как оказалось. – Юля рассмеялась. – Да чего я тебе говорю? Ты, поди, и сам знаешь.

Светлый лишь поморщился, ничего не ответив. Не самые приятные воспоминания, если честно. А Юля вновь загрустила. Светлый заметил потускневший взгляд своей собеседницы и спросил:

– Чего приуныла, красавица?

– Да, вот, думаю…

– И о чем?

– О жизни своей прожитой думаю. Как-то не так, что ли, прожила. Вроде и все было: и муж, и ребенок. Счастлива была, жизни радовалась. А, как ушла, ничего-то от меня и не осталось, все сгинуло. Блин, даже цветочки на могилку положить некому. Разве, Настюха.

Светлый внимательно посмотрел на Юлю, открыл ящик стола и стал там рыться.

– Цветочки, цвето-оочки, – напевал он на какой-то совершенно незнакомый мотив, что-то отчаянно ища в ящике.

Наконец Светлый извлек оттуда пульт, нажал на нем какую-то кнопку и на стене, на большой стене кабинета появился телевизор, едва ли не во всю стену.

– Цветочки, говоришь? – улыбнулся Светлый и нажал на еще одну кнопку.

На экране телевизора появилась картинка. Кладбище, какая-то пожилая женщина в сопровождении молодой девушки кладет цветы к какому-то памятнику. Картинка была столь реальной, что, казалось, действие происходило не на экране, а за окном. Вот, как дома через окно смотришь, так и тут.

– Приглядись-ка! – с прищуром сказал Светлый. – Что-то знакомое видишь?

Юля присмотрелась.

– Елки новогодние! – грусть с Юлиного лица сняло как рукой. – Да это же моя могила! Вот, фотка моя. Прикольно!

– А людей не узнаешь? – с хитринкой на лице продолжал допытываться Светлый. – Гляди, гляди. Пожилая женщина…

– Не-а, – ответила Юля, удивленно раскрыв глаза, – а кто это? На Настю не похожа.

– Девочку, которую ты из–под колес вытолкнула, помнишь?

Юля от удивления раскрыла рот и еще сильнее выпучила глаза.

– Да иди ты! Не может быть! – Юлины глаза тут же взмокли. – Что, правда?! Да не, не может быть! – с неописуемым удивлением и восторгом говорила Юля, поглядывая то на экран, то на Светлого. – Нет, что правда?!

Юля смотрела на экран уже совершенно не скрывая слез радости.

– Блин, ну, блин же, я же сейчас опять заплачу! – дрожащим голосом проговорила Юля, обмахивая ладонью глаза. – Как выросла, моя ты деточка!

– Твоя, – подтвердил Светлый, – она тебя второй мамой считает. Одна ей жизнь подарила, а вторая спасла. Года не было, чтобы она к тебе на могилку не пришла. Сперва с мамой, потом одна, а вот теперь, – Светлый повел рукой в сторону экрана, – с дочкой.

– Моя ты курочка! – любовалась Юля.

Светлый выключил телевизор и взялся за заварник.

– Чайку?

– Ой, нет, спасибо, – отказалась Юля, – а то я сейчас лопну.

Светлый поставил заварник, уселся поудобнее и стал пристально, с прищуром смотреть на Юлю. А Юля, словно озорная девчонка, тут же спародировала Светлого, прищурив глаза и уставившись на своего собеседника.

– Ну-уу? – протянул Светлый.

– Ну? – вопросительно повторила Юля.

– И что мне с тобой делать?

– Что делать, что делать? Даже и не зна… стоп! – Юля удивленно подняла брови. – Как: «Что делать»? У меня что есть выбор?

– Выбор есть всегда, – спокойно ответил Светлый и открыл папку, лежавшую перед ним, – вот, полюбуйся, сама же слово в слово и написала.

Светлый протянул папку Юле и указал на строки, написанные ровным, архитекторским почерком. Юля взглянула, кивнула и тут же принялась листать материал в папке.

– Стой, друг мой ситцевый! Так ведь тут же все про меня написано!

– Все, все, – уверил Светлый, – до последнего слова.

– А чего же ты тогда столько времени меня пытал, на изнанку выворачивал? – с укоризной спросила Юля. – Тут же все про меня сказано и разборчиво написано!

– То, что написано – то одно, – Светлый принял вид строгого экзаменатора перед лицом проштрафившейся студентки, – мне не это важно. Я и без твоего рассказа о твоей жизни все знаю. Важно, как ты ее, жизнь свою, принимаешь. Как оцениваешь, с какими чувствами. И тебе важно.

– Мне?!

– Да, да, тебе! Для осознания, для переосознания важности этого удивительного события: жизни! Как бы она ни сложилась, что бы в ней ни стряслось, а жизнь…

– Прекрасна! – дополнила Светлого Юля. – Так ведь, на самом деле прекрасна! Ну, правда. Только пожила маловато. И как-то… – Юля вновь немного взгрустнула, – как-то, как бег с барьерами, что ли.

– Зато не устала, свеженькой с дистанции ушла, – отшутился Светлый и вновь стал пристально всматриваться в лицо посетительницы.

– И-иии? – вопросительно протянула Юля.

– Что-ооо?

– Экзамен сдала?

– На отлично! – ответил Светлый, сделав жест «Ок» пальцами.

– А как там с моим выбором? – с долей нахальства спросила Юля. И добавила: – Наглая я, да?

– Напористая.

– На-аааглая! – довольно протянула Юля.

– А хочешь у нас работать? – немного подумав, спросил Светлый.

– У вас?

– Ну да, у нас. Нам толковые люди нужны. А ты, вроде, толковая. И воробей битый, справишься.

Юля немного замялась.

– Слушай, – несколько виновато начала Юля, – не, ну, не мое это, понимаешь. Вот, как ты, с бумажками бегать, людей на изнанку выворачивать. Не мое! Вот, если бы вам тут ремонтик заделать, дизайн какой веселенький сообразить?

– Ой, ты что, – махнул рукой Светлый, – почти что не реально. У нас тут такая бюрократия, – прикрыв ладонью рот, продолжал Светлый, – за каждым разрешением бегаем, сто подписей собираем. А уж согласование ремонта – так вообще, на пару вечностей растянется!

– А денс-пол у вас тут есть? Ну, или пилон. Я бы станцевала.

– Ой, ты что! – замахал руками Светлый. – Даже думать забудь!

– Вот видишь. А бумажки, нотации. Нет, извини, не мое.

Кабинет в очередной раз погрузился в тишину.

– Раз уж я – наглая, – осторожно начала Юля, – можно спрошу?

– Валяй!

– Я, вот, слышала, что после смерти с родственниками встретиться можно. Вроде свидания, типа, перед судом там каким-то.

– Не, – равнодушно ответил Светлый, – не слышал такого.

– Брось! Ну, правда, можно? С братом, с родителями?

– С братом и с родителями не получится. Все сроки давности вышли.

– А с Женькой? – не унималась Юля.

– А с ним – и подавно, – ответил Светлый и как-то нехорошо поморщился, – у него теперь иные заботы в совсем другом департаменте. Я туда, знаешь ли, не вхож и, откровенности ради, не хочу.

– Понятно. – Слегка огорченно ответила Юля. – А с дочкой, с Аленкой?

– С дочкой?

Светлый встал и принялся ходит по кабинету, потирая голову, словно подгонял какую-то шальную мысль. Шальную, дерзкую, но до чертиков классную.

– Слушай, – выпалил Светлый, с ходу приземлившись на стул, – а ты обратно хочешь?

– Обратно? – с наивным непониманием переспросила Юля.

– Да, обратно в жизнь.

– В ту, что была? Типа еще раз прожить?

– Нет! Просто пожить еще разок. По-другому.

Юля тут же вспыхнула невероятным азартом.

– Ага!!! А можно?!

– Оно-то, конечно, нельзя, – замялся Светлый, – но один разок прокатило. Можно еще разок попробовать.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – как маленькая девочка, стала проситься Юля, сомкнув ладошки. – Я знаю, ты можешь!

– Ты, прямо, как твоя дочка! – улыбнулся Светлый.

– Так ведь родственники же!

Светлый вздохнул, полез в карман, достал оттуда ключик и отомкнул нижний ящик стола.

– Что у нас тут? – перебирая бумажки, бормотал махинатор, – экзаменационный лист. Ага, ну это мое, согласовано. Так, дальше. Акт очистки. Ой, прости меня, Рыжий, согласовано. Так! – серьезно обратился он к Юле. – Если что – ты ничего не видела!

– Слепа, как крот! – картинно хлопая глазками, подтвердила Юля.

– Индивидуальный план, – продолжал Светлый, вытягивая очередной бланк из кипы бумаг – индивидуальный план. Ты кем будешь: мальчиком или девочкой?

– Да по фигу! Давай пацаном!

– Пацаном. А задачи какие тебе нарезать?

– Да какие задачи?! Ты же сам знаешь, жизнь – такая штука, что сама всяких задач подбросит, лишь бы сил хватило, – Юля широко улыбнулась, – не волнуйся, скучать не буду.

– Ладно, – не отрываясь от писанины, ответил Светлый, – предписание, предписание. Все, есть!

Юля радостно захлопала в ладоши, словно маленький ребенок при виде леденца.

– Но смотри мне! – строго наказал Светлый, потрясая пальцем в воздухе.

– Могила! – уверила его Юля, поведя вдоль рта рукой, словно застегивала «молнию».

– Так, помчались! – решительно провозгласил Светлый и встал со стула.

Юля встала и решила потянуться, чтобы как-то размять засиженные конечности. Пластично, словно кошка, Юля прогнула поясницу, выпятив далеко назад изумительную пятую точку.

А Светлый…

Ох, и гад! Светлый со всего размаху шлепнул Юлю по ее очаровательной попке! Упругая попа заманчиво спружинила, играючи отбросив назад руку светловолосого наглеца. Иная женщина развернулась бы и как дала бы нахалу по мордам наотмашь! Или хотя бы обругала последними словами. Иная. Только не Юля. Юля с улыбкой обернулась к Светлому и безо всякой обиды, злости или прочего негодования спросила:

– Доволен?

Светлый расплылся в самой широкой улыбке, на которую только способен человек. Его лицо ничем не отличалось от морды кота, только что слопавшего кило хозяйской сметаны.

– Ты даже себе не представляешь, – протяжно и до обморока довольно сказал Светлый, – как давно я этого не делал!

Заговорщики с улыбкой вышли из кабинета и скорым шагом пошли вдоль длинного коридора, залитого нежно-молочным светом, в сторону какой-то двери.

Светлый взялся за ручку, чтобы открыть дверь, и стал строго инструктировать Юлю.

– Слушай внимательно! Ты пойдешь на свет, такой яркий свет, он будет у тебя спереди. Строго спереди, запомни! Вокруг тебя будет много чего интересного.

– Чего интересного? – спросила Юля.

– Много чего, не перебивай! Вот, ты ни на что не отвлекаешься, поняла? Ни на что! Ни на секунду! Что бы там ни было! Отвлечешься – все, пиши, пропало, конец затее. Идешь строго вперед на свет!

– А как долго? – не желая «накосячить» в столь ответственный момент, озабоченно спросила Юля. – И что там, на свету будет?

– Что там будет? – задумчиво произнес Светлый. – Честно? Не знаю. Но точно знаю, что за светом будет жизнь.

– Жи-иизнь! – с восторгом и умилением протянула Юля.

– Ну что, готова? – решительно спросил Светлый и хотел было распахнуть двери, но Юля нежно положила свою руку на руку Светлого и, глядя в его голубые, бездонные, как небеса, глаза, тихонечко сказала:

– Айда со мной, а?

Светлый на мгновение поддался какому-то ностальгическому душевному порыву, что велел ему, бросив все, сию же минуту умчаться прочь с небес вместе со своей очаровательной спутницей. Но он тут же взял себя в руки.

– Не могу! – тяжело вздохнул он. – Видишь? – и он показал на стойку, что красовалась посреди коридора. – Уже ждут. Да и тебя протолкнуть надо.

Светлый широко распахнул дверь, а Юля нежно поцеловала Светлого в щечку и прошептала на ухо:

– Увидимся.

– Увидимся! – подмигнув, ответил ей Светлый.

– Лет через сто! – бросила на прощанье Юля и пошла вперед, строго вперед на свет, тонкой полоской струившийся откуда-то оттуда, куда Светлому хода, увы, не было.

А Светлый с грустной улыбкой проводил взглядом шикарная даму, при виде которой все мужчины, считающие себя мужчинами, тут же втягивают животы, покуда дыхания хватает, выравнивают спины, невзирая на всякие сколиозы и радикулиты, расправляют плечи, аж пока рубашка не треснет, и растопыривают руки, словно птицы перед полетом…

***

В маленьком скверике, прямо напротив приемного покоя городского роддома, Валентин нервно вышагивал в ожидании новостей. В нервном ожидании Валентин намотал вокруг клумбы, пожалуй, бесчисленное количество кругов. А рядышком на скамейке сидел Артемка, нервно теребя пуговку пиджака. На тыльной стороне Артемовой ладони красовался шрам в виде пятиконечной звезды, как грозное напоминание о событиях годичной давности, едва не ставших трагичными. Артемка уже привык к шраму и совсем не обращал на него внимания.

Несмотря на уговоры, Артемка твердо решил быть с отцом этим воскресеньем. Хотя в воскресенье, в свой заслуженный выходной, Артемка смело мог играть на компьютере или планшете, бегать с пацанами во дворе, дурачиться с дедом в парке или просто ничего не делать. Мог. Но не стал. Ведь такой ответственный момент! С минуты на минуту, из животика мамы Валентины на свет должен был появиться его младший брат, Юлий! Самый настоящий, его собственный брат!

Почему Юлий? Артемке так понравилась история о римском императоре Гае Юлие Цезаре, что он твердо решил: его брат будет Юлием! И никем больше! Ни Никитой, ни Сергеем, ни даже Сашкой, как того хотели бабушка с дедушкой. Юлий! И все тут! Ну, Юлий – так Юлий, главное, чтобы здоровеньким был.

Чтобы никому не мешать, Валентин с сыном решили ждать появления Юлия в небольшом скверике больничного двора, прямо перед приемным покоем. Ах, как долго тянутся эти минуты! Просто века, а не минуты! В особенности, когда «томилка» и «ожидалка» внутри натянули все нервы струной, аж до ноты ля третьей октавы!

Томительное ожидание прервала улыбающаяся медсестра, миловидная девушка в белом халате, вышедшая на крыльцо приемного покоя.

– Молодые люди! – с радостью в голосе и улыбкой на лице позвала она ожидавших.

Генеральная уборка

В длинном, широком, освещенном каким-то ярким, но совершенно не ослепляющим светом коридоре стояла пожилая женщина, старушка. Тихонечко, у стеночки, чтобы никому не мешать. Платочек разноцветный, синенькое, в мелкий цветочек ситцевое платье, черные лаковые туфли. Вот, как многие старушки обычно на праздник какой одеваются или когда на почту идут. Ну, или на свидание. А чего бы и нет? Ах, да, плащ серый, легенький, аккуратно сложенный на руке. А вдруг дождь или непогода какая? Без плаща никак!

Старушка тихонечко стояла себе и стояла. Да как старушка? Вроде и не старушка, на вид крепенькая, боевая. Такие на рынке по рядам так снуют – не угонишься!

А жизнь в коридоре шла своим чередом. Вдоль дальней стены стояли в очереди люди, уныло коротая время в ожидании чего-то. Куда же они стоят? А-аа! Вон, далече стол большой, вроде регистратуры в поликлинике. Вот, куда они, родимые. Угрюмые все какие-то. Все в думах своих. Друг с дружкой не разговаривают, болячками не хвалятся, врачей не ругают и рецептами не делятся. Ишь, какие сурьезные!

А вот старичок какой-то бредет. И тоже к регистратуре. Тихонько ковыляет себе, ни на кого не обращая внимания, будто не видит. А чего без очереди-то? Ветеран, что ли?

А вон какой-то сухонькай мужичок, по очереди шасть да шасть. Вроде и такой на вид, будто ему на кладбище прогулы ставят, а живенький. То к одному подойдет, поговорит, то к другому... И чего он людей тормошит? Люди стоят себе и стоят, никого не трогают, а он, вишь, носится, неугомонный!

А вот паренек в светлом костюмчике куда-то мчится, меряя огромными шагами коридор. Длинный такой, худой, словно жердь. А волосища-то, волосища! Словно шапка на голове такая, пышная, из этой… ну, как ее? Ай, леший с ней, не вспоминается никак! Чудной, словом. И девчушка-невеличка в легоньком сарафанчике за ним на маленьких ножка бежит. Красунечка-то какая! Ладная вся, словно куколка, только росточком не вышла. Ничего, подрастет. А, коли нет – так и не беда, тоже сгодится. Глазенки-то – вон какие, засмотришься! Этот длинный ей что-то дорогой говорит, руками показывает, а она, бедняжка, за ним никак не поспевает. Семенит маленькими ножками, что есть силы, а все одно не поспевает. Эй, верзила, ты бы погодил, что ли?! Вишь, девчушка-то совсем отстала. Не-ее, летит себе скоро шаг за шагом, даже не обернется. Ох, уж эти мужики!

Люди вокруг стояли и ходили, молчали и говорили, улыбались и грустили. А старушка стояла себе и стояла. Тихонечко, у стеночки, чтобы никому не мешать.

Ленивой походкой к стоявшей старушке подошел какой-то мужичок.

– Привет, – поздоровался он с ожидавшей.

– И тебе не хворать, добрый человек! – ответила старушка, слегка порадовавшись хоть чьему-то вниманию.

– Стоишь? – с ленцой спросил мужичок.

– Стою, – без особой радости ответила старушка. Да и чему радоваться-то? Стоишь себе и стоишь, никакого развлечения.

– Может, тебе стульчик какой соорудить? – побеспокоился мужичок, – а то ведь ноги-то старые, больные, поди.

– Не-еее, благодарствую! – с улыбкой ответила старушка.

– Ну, ладно, – протянул мужичок и неспешно полез в карман за портсигаром.

Неказистый такой мужичок, рыженькай, росту среднего, одетый плохенько, старо как-то и без вкусу. И пованивает чуток, словно грузчик в жару. Да и ничего! Мало ли, чего в жизни у человека сталось. Всяко бывает. Иной, вон, весь разодетый, расфуфыренный, как павлин, а во внутрях-то – сплошная полова. А этот, вишь, культурный, заботливый. Поздоровкался, стульчик, вон предложил. Видно: человек хороший. А уж как выглядит – то второе.

– А ты чего стоишь-то? – вновь стал спрашивать рыженький мужичок. – Ждешь кого или так, от нечего делать?

– А я и сама не знаю, – растерянно ответила старушка.

– Ишь, ты, «сама не знаю»! – удивился Рыжий. – Или на свидание к кому собралась? Вон, как приоделась, точно, на праздник, – с улыбкой добавил он.

Старушка застеснялась, пригладила плащ рукой и поправила платок на голове.

– Или ты этих ждешь? – Рыжий показал рукой в сторону паренька-жерди, продолжавшего мерить коридор огромными шажищами. – Если этих – так тебе тут еще куковать и куковать. Они у нас, знаешь, занятые очень, только по записи, по талончикам, как вызовут.

Старушка пожала плечами.

– Вызывали, что ли? – продолжал допытываться Рыжий.

– Да, вроде, нет, – словно стесняясь своего присутствия, ответила старушка.

– Ты гляди, какая сознательная! – воскликнул Рыжий. – Сама явилась! Иных сюда – ни калачом, ни палкой, а эта сама! Вот, молодец! – Рыжий нахваливал старушку, все больше вгоняя ту в стеснение и краску. – Да таких клиентов на руках носить надо! Обслуживать по высшему классу и без очереди! А они, крючкотворцы, – Рыжий погрозил кулаком сторону регистратуры, – даже внимания на тебя не обращают! Безобразие!!!

– Та ниче, ниче… – скромно повторяла старушка, не желая своим присутствием никого обременять.

– Так! – решительно сказал Рыжий. – Ты стой тут, а я пойду к этой, – он указал на женщину, сидевшую в регистратуре, – выясню, чего это тебя тут маринуют.

– Да, не надо, милок! – тут же бросилась отговаривать старушка – Я подожду, ничего.

– Никаких «подожду»! – решительно провозгласил Рыжий и, положив портсигар в карман, двинулся к регистратуре. – Тебя как звать? – уже по пути спросил он у старушки.

– Евдокия Гавриловна! – крикнула старушка вслед удаляющемуся мужичку.

И вновь осталась стоять одна, издали наблюдая, как Рыжий хлопотал у регистратуры.

О чем-то так задумалась Евдокия Гавриловна, о суетном чем-то… а тут глядь – уже и Рыжий торопится. Какой спрытный!

– Ты представляешь, какие бессовестные! – возмущался в голос Рыжий, подойдя к Гавриловне. – Я им о тебе толкую, мол, стоит, ждет. А они, вишь, заняты, не до тебя! Пущай, говорят, подождет, от нее не убудет. Представляешь?!

– Так и вправду-то, милок, – тут же стала успокаивать рыжеволосого собеседника Евдокия Гавриловна, – от меня-то не убудет. Погодю. Чай, не снежная баба, не растаю.

– Слушай, Гавриловна, – доверительно обратился к старушке Рыжий, коверкая язык на манер старушкиной речи, – ты, коль хошь – жди, а как не хошь – так попозжа приходи. Пущай оне ждуть!

– Да я погодю, погодю, не волновайся, милок! – ответила бабулька и приготовилась мирно ждать у стеночки.

Рыжий неторопливо достал портсигар, открыл его и, доставая оттуда папироску, спросил у Гавриловны:

– Не против?

– Та кури, кури, – добродушно ответила старушка, – я-то уже привыкшая. Муж мой тоже курил.

– И что? – поинтересовался Рыжий, закуривая папироску.

– А ничего. Помер.

– Помер? От курева, что ли?

– А леший его знает, от чего. Может, и от курева, может, и от сердца… – теряясь в догадках, отвечала Гавриловна, – да и годков-то ему было. Может, и срок уже.

– Ну и ладно, – спокойно сказал Рыжий, смачно затягиваясь табачком особой вонючести, – мне это не грозит.

– Все одно, – заботливо продолжила Гавриловна, – для здоровья плохо. Врачи говорять…

– Пущай говорять! – усмехнулся Рыжий. – Они говорят, а мы курим.

– А ты как тут, – после небольшой паузы спросила у Рыжего Гавриловна, – работаешь али пришел к кому?

– Я тут – консультант по особо сложным вопросам! – важно ответил Рыжий. – Что-то вроде кризис–менеджера. Слыхала такое?

Старушка кивнула.

– Я, вот, когда туда, – и Рыжий указал на регистратуру, – о тебе спрашиваться ходил, заодно и вопросец один решил.

– А какой вопросец? – тут же заинтересовалась Евдокия Гавриловна.

– Да, с одного неугомонного согласие взял. Байкер. Гонял по дороге, как полоумный, да потом с трактором встретился. Сам-то до сих пор не понимает, как да почему. Пришлось объяснять, чуть ни на пальцах, что сам того хотел.

– Это как это, сам-то?

– А вот так. Сам. Летать хотел. Хотел, да летчиком не стал, даже не собирался. Парашют, дельтаплан и прочие там штучки – высоты боится. Вот, как его в полет запустишь, без крыльев-то? Пришлось трактор посеред дороги ему выкатить, когда он, дурака кусок, на своем двухколесном гробике среди ночи вторую сотню на спидометре разменивал.

– Ой! – всплеснула руками старушка. – Убился, что ли?!

– Вдребезги! – без особого сожаления констатировал Рыжий. – Зато как летел, ты бы видела! Как ястреб! До ближайшего столба, правда.

– Бедняжка!

– Дурашка! – тут же парировал Рыжий. – Не летал бы, как угорелый, был бы жив. Никто его взашей не толкал.

Немного погодя опечаленная трагическим событием Гавриловна неожиданно спросила:

– Милок, а чего ты с него брал-то?

– Согласие, – ленно ответил Рыжий, покуривая папироску.

– Это чего такое?

– Согласие – это согласие, – очевидно, но совершенно бесполезно начал Рыжий, – подпись его о том, что он согласен со всем бардаком, ставшимся в его безалаберной жизни, и претензий к организаторам полетов не имеет.

– Ишь ты! Да кто ж такое подпишет-то? – возмутилась старушка. – Енто вы ж его до смерти довели, а он еще и соглашаться должон?

– Должон! – отрезал Рыжий, смачно затянулся и продолжил: – Ты хоть знаешь, какую работу мы проделали? Вот ты представь себе: друзяк его, таких же безбашенных, на покатушки подбить надобно было? Надобно. Тракториста в усмерть пьяного ночь-полночи из–за стола поднять надобно? Надобно. А ты, поди, в трактор его посади, чтоб дошел и не споткнулся дорогой! Ежели грохнется – тут же и уснет, не добудишься. А в башку ему втемяшить, что нынче – самое время асфальт пахать? Знаешь, каково оно? А время и место подгадать? Чуть туда-сюда – и все, разминутся, снова затевай весь этот балет. Э-эээх! – разочарованно протянул Рыжий. – Все-то вам, людям, не так, как ни выкручивайся!

– Ну, а ежели он енто согласие подписывать откажется? – продолжала любопытничать Гавриловна.

– Ты что, – всполошился Рыжий, – никак нельзя допустить! У нас и так отказников – выше крыши. Он-то сразу в неприкаянные пойдет! Держать тут против воли мы его не можем, сразу отпустим. А он после чудесить станет.

– Чего станет? – не поняла Гавриловна.

– Ну, пакости всяческие делать, шалить. Не, не все, конечно. Есть сознательные. Людей по кладбищам не пужають, виду не кажуть, смирненько себя ведут. Иные даже помогают людям, во как. За это им отдельное спасибо положено, – Рыжий показал пальцем вверх, – грамоты дают, премии выделяют, поощряют, в общем. Мы таких особо и не уговариваем, они нам только в помощь. Но таких-то мало! В основном-то что? Сорвется, как тот кобель дурной – и давай пакости всяческие творить. Вот призраки, домовые, лешие… думаешь, кто это? Они самые!

– Батюшки светы! – ахнула старушка. – Это взаправду, что ль?

– А то! У нас бригада даже специальная есть. По отлову этих самых. Тех, кто без башки, ловить проще. Они носятся, как угорелые, то тут, то там. И искать особо не надо, и сами в сети лезут. А те, что поумнее, норку себе смастерят где-нибудь в доме или, того хуже, в какой-то часовне. Пакость сделали – и в норку. Их оттель никаким багром не достанешь. Приходится караулить. По полсотни лет порой. Такие вот дела.

– А, как отловите, чего делаете?

– Сюда тащим. Беседы проводим, убеждаем. Кого убедили – в путь-дорогу: анализ, очистка, разбор полетов и все такое. А те, кто упертые, снова на волю идут. И так – до следующего раза. Их силком никак нельзя с земли грешной убрать.

– Да-аа, дела! – протянула бабулька. – А ты откель знаешь-то, милок?

– Так я-то – специалист широкого профиля, – подняв голову, гордо заявил Рыжий, – всяким ремеслам обучен! Если чего станется – почитай, со всем слажу.

– Молодец какой! – похвалила его старушка. – Только все одно, жалко.

– А ну, погодь, – неожиданно сказал Рыжий, заинтересовавшись кем-то из очереди, стоявшей у противоположной стены, – мне, кажись, работенка жирная обломилась.

Рыжий бросил папироску на пол и, заголосив на весь коридор: «Сколько лет, сколько зим!», решительно двинулся к грузной даме, нервно ерзавшей в очереди.

– Так! – радостно провозгласил Рыжий, скоро вернувшись от дамы. – Сегодня у нас сделка века намечается! Клиент созрел, так сказать.

– А чего продаешь?

– Совесть.

– Совесть?! – удивилась старушка. – Так ведь ее, родимую, все куда подальше забросить норовят. Кто пропить, кто забыть, кто променять, а кто и на помойку выкинуть. Кто ж ее покупать то станет? Прогоришь, торгаш, – засмеялась старушка, – товар-то не ходовой, цену не дадут.

– Ошибаешься, старая, – уверенно возразил Рыжий, – смотря какая и смотря кому. Вот они ее, совесть-то свою, куда забросят и живут после припеваючи. А я – не гордый, не брезгливый. То там гляну, то там поищу, на помойке пороюсь. Отберу, какие поинтереснее, отмою, отчищу их, отглажу, цвет наведу. Даже дарственную надпись сделаю для особо ценных клиентов. А после им же, бессовестным, красивенькую, в рамочке и продаю. И, уж поверь, такую цену дают – закачаесси! Последние трусы с себя сымут, лишь бы ее, родимую, взад вернуть. Вы-то, люди, самое ценное в себе и не цените!

– Ишь ты! – удивилась старушка. – А я-то, старая, и не знала такого.

– Только ты того, – наказал Гавриловне Рыжий, – языком не плещи, где ни попадя! В особенности этому, – и он указал на болезненно сухого мужичка, сновавшего в очереди, – не говори. А то он, гад, моих клиентов отбирать станет.

– Не, что ты, родимый! – тут же уверила Рыжего Евдокия Гавриловна. – Молчок! Да я-то ентого, худого, и не знаю вовсе. С чего бы мне ему чего-то говорить?

– Вот и хорошо, лучше и не знай. С такими лучше не знаться.

Рыжий потянулся, похрустел пальцами и полез в карман за портсигаром.

– Твою дивизию, еще одно пятно! – возмутился он, заметив бордовое пятно на рукаве откровенно замызганного плаща. – Надо бы его в химчистку сдать, да только руки не доходят… Слушай! – встрепенулся Рыжий, словно что-то важное вспомнил. – Ты-то все равно ждешь?

– Ну да, жду, – ответила старушка.

– Делать тебе все ровно нечего?

– Нечего.

– А ты как, с тряпкой да с ведром дружбу водишь?

– А как же! – бодро ответила Евдокия Гавриловна. – Я-то, милок, и санитаркой, и медсестрой работала. Мне они, тряпки да ведра, как подружки верные. А чего надо-то?

– Да тут, понимаешь… – замялся Рыжий, – кабинетик у нас небольшой есть. Общественного пользования, типа. Вот тот, – и Рыжий указал на шагавшего по коридору длинного паренька, – любит в нем сиживать. Да и я порой захожу. Он то – общий, общественный, когда посидеть где надо, а, как убраться – никого нет. У меня, вон, дел невпроворот. Этот тоже занят, не допросишься. А кабинет-то уборки требует. Мне, вот, как-то несручно тебя просить…

– Убрать, что ли, надо? – с воодушевлением отреагировала старушка. – Так это я, милок, с превеликой радостью!

– Какая же ты, все-таки, Евдокия Гавриловна, молодец! – вновь похвалил старушку Рыжий. – А справишься?

– Не сумлевайся! – залихватски ответила Гавриловна. – Давай, показывай фронт работ!

– Аль момент, – на бегу бросил Рыжий, – сейчас за ключами мотнусь.

Рыжий быстро мотнулся за ключами, отпер белую дверь и пригласил Евдокию Гавриловну в небольшой уютный кабинетик, выполненный в цветах, под стать коридору.

– Вот, – повел рукой Рыжий, – принимай объект.

Гавриловна тут же принялась осматривать объект труда своим наметанным взглядом.

– И чего ты меня пужал, что, мол, сильно не убрано? – заметила старушка, продолжая осматривать кабинет. – Не сильно то и сорно туточа, как я погляжу. У нас в ординаторской и похлеще бывает.

– Слушай, тут-то тебе – не ординаторская, понимать надо! Сюда народ по серьезным вопросам приглашается.

– Да не, не, я уберу, не сумлевайся! – тут же поправилась Гавриловна. – Просто говорю, что не так уж тут и грязно. Вот там пылючка, там чуток натоптано, там, вон, кака-то гадость пролита…

– Милая моя, – перебил Евдокию Гавриловну Рыжий, – будь добра, избавь меня от всех этих профессиональных секретов. Просто убери, ладно. Ты мне лучше скажи, какой инвентарь тебе снадобится.

– А инвентарь-то не хитрый, – ответила Гавриловна, вешая плащ на стул, – веник али метла, пару ведер с водой, тряпок для пыли да для пола, чой-то сверху, чтоб я не вымазалась, мож, халат старый какой или передник, на худой конец… и табуреточку бы. Я-то росточком не вышла, на шкапчик сверху не достану.

Рыжий подошел к шкафу, открыл дверку и, словно по мановению волшебной палочки, достал из шкафа все, чего просила старушка. Веник, пару ведер, тряпок разных, табуретку дубовую и серую спецовку.

– Вот, будьте любезны! – протянул он Гавриловне все испрошенное.

– Милок, – обратилась старушка к Рыжему, одевая халат, – там, на столе пятно какое-то. Я его пальцем-то потерла, а оно, собака, въелось, не берется. Мож у тебя есть чего, чем бы его оттереть?

Рыжий тут же достал из шкафчика пластиковую бутылку с распылителем, похожую на жидкость для мойки окон.

– Держи, – протянул он Гавриловне, – специально для тебя припас.

– А возьметь? – выказала сомнения старушка.

– Не сумлевайся, возьметь! – с усмешкой ответил Рыжий. – Это тебе не какая-то там химия, наша разработка. Ототрет, чего хочешь. Мы им души оттираем.

– Души?! – удивилась старушка, уже приступившая к работе.

– Ну да, души, – буднично ответил Рыжий, словно говорил он о каких-то сущих мелочах, а не о душах человеческих, – ты как думаешь, все сюда чистенькие, пушистенькие прибывают? Дудки! Всяк, хоть чем – да испачкается. Иные так запакоститься успевают – даже и не знаешь, как руками-то за него взяться. А вот эта штукенция, – и Рыжий показал на бутылочку с жидкостью, – вмиг оттирает. Даже замачивать не надо.

– И чего, – любопытничала старушка, – всех оттирает?

– Ну-ууу, почти всех. Мои мальчики живо работают. Научены. Там попрыскал, там потер… глядишь – а уже и чистота, любо-дорого посмотреть.

– А те, кто совсем чумазый, кого ентой твоей штукой отмыть нельзя, чего с ними делаете?

– Ну, к ним у нас подход особый, – продолжал раскрывать секреты ремесла Рыжий, – кого в котле вывариваем, строго по времени, согласно инструкции, кого железом каленым выжигаем, а кого – на мгновение глаза Рыжего сверкнули обжигающим адским огнем – и чем покрепче. Все ототрем, все отмоем, никакой грязи не оставим. На то ведь мы тут и поставлены.

– Ясно, – сказала старушка, забрызгивая пятно на столе.

– Работящая моя! – обратился Рыжий к Евдокии Гавриловне. – Ты, как я погляжу, тут и без меня справишься. Я, пожалуй, пойду, поработаю.

– Иди, милок, иди! – ответила взгромоздившаяся на табуретку Гавриловна и принялась с усердием бороться с пылью, коей на шкафчике накопилось немало. Все-таки давно тут никто не убирался капитально.

Евдокия Гавриловна, истосковавшаяся по старой, пусть и не самой любимой, но все же нужной работе, с азартом принялась убирать кабинет. Протерла полки и дверки шкафчика, оттерла въевшееся пятно со стола, помахала тряпкой там и тут… словом, стала наводить марафет в небольшом, но весьма уютном кабинетике. И лишь только старательная Гавриловна принялась за пол, в кабинет вошел Рыжий, уставший, но довольный.

– Разжился чуток, – с улыбкой сказал Рыжий, похлопав себя по карману.

– Чего, совесть продал, что ль?

– Не, задаток получил. Аванс. Основной расчет позже станется.

– А не «кинуть»? – забеспокоилась Гавриловна.

– Эта что ль? – надменно произнес Рыжий, кивнув в сторону двери. – Эта точно не кинет! Она у меня, знаешь, на крючке так сидит? Не рыпнется! Сама прибежит и на коленях умолять будет. Уж поверь, я такую породу знаю.

– А еще чего интересного сталось? – поинтересовалась старушка, отжимая тряпку в ведре.

– Да ничего особого, – равнодушно ответил Рыжий, – «крутька» одного на согласие раскрутил. Плевое дело.

– Расскажи-ка.

– Изволь! – начал Рыжий, опершись на стенку. – Гляжу: балбесы наши вокруг одного типчика крутятся. И так ему, и сяк – а все без толку. Ну, они-то – знатные специалисты, – усмехнулся Рыжий, – когда птичек на закате кому срисовать. А как до дела серьезного, так пшик, помогай, мол. А случай-то плевый, выеденного яйца не стоит! Я уж и не помню, кто он. Я его: «Кто таков?». А он мне стал распинаться, как гусь перед зайцем. И президент чего-то, и генеральный директор чего-то, владелец, короче, муть всякую нес. Да с таким пафосом, будто еще вчера полмира грудью вскормил. А мне-то, мне-то – да вообще, до лампочки! Что президент, что дворник – один хрен, все они на одну масть…

Рыжий замолчал, картинно потянулся, всем своим видом показывая отсутствие всякого желания продолжать рассказ. Но Гавриловна-то – старушка пытливая.

– И чаво дальше, милок?

– Чаво, чаво! – перекривил старушку Рыжий. – Как узнал, что ему светит – торговаться стал. Сперва по мелочи, потом больше сулил. А уж потом и чемоданами, лишь бы я взял. Да только ничего у него не вышло. Я-то – специалист не из дешевых. Денег у него не хватило, так вот. Хоть и президент, а денег не хватило, – ехидно улыбнулся Рыжий.

– А ежели бы хватило? – не унималась Гавриловна.

– А ежели бы хватило – его бы тут не было. Он бы еще при жизни обеспечился. То ли бессмертием, то ли билетом в рай – уж как пожелал бы.

– А ежели бы… – начала старушка, но Рыжий тут же ее перебил.

– А ежели бы с умом сюда пришел – вовсе не стал бы торговаться! – отрезал Рыжий, дав понять Евдокии Гавриловне, что эта история ему совсем-совсем не интересна.

– Милок, мне бы тут пол протереть… – в позе заядлого огородника тихонечко попросила старушка, – ты бы чуток в сторонку отошел…

– Я тебя в коридоре ждать буду, – ответил Рыжий и вышел в дверь.

Через какое-то совсем не продолжительное время Евдокия Гавриловна, довольная проделанной работой, вышла в коридор к Рыжему.

– Принимай! – с гордость заявила она.

Рыжий зашел в кабинет, огляделся, покачал головой и поднял большой палец.

– Шик! – оценил он работу Гавриловны. – Тут еще никогда так чисто не было! Ай да бабка, ай да Евдокия Гавриловна! Если чего – я знаю, куда тебя пристроить. К себе возьму, никому боле тебя не отдам. Такие кадры на вес золота!

– Ой, милок, – залитая краской стеснения, начала отговариваться Гавриловна, – да тут дело-то плевое, на полчасика. Кабинетик-то маленький. Да и не такой уж он грязный был.

– Ты, давай, не преуменьшай! – критично заметил Рыжий. – Я-то цену труду знаю, уж поверь.

Евдокия Гавриловна ничего не ответила, лишь пригладила плащ, перекинутый через руку и устроилась поудобнее у стеночки в ожидании своей очереди.

Весьма скоро вернулся вновь отлучавшийся Рыжий.

– А ты все ждешь? – с усмешкой спросил он старушку.

– Жду, милок, жду, – покорно ответила Евдокия Гавриловна.

– Ты бы, может, позже, другим разом?

– Так я-то туточа уже, – скромно возразила старушка – уж, коли пришла, подожду. Мне-то заняться нечем, пенсионерка я. А, как вызовуть вдруг, – Гавриловна кивнула в сторону регистратуры, – а меня нет тут? Хватятся, искать станут, беспокоиться.

– Ой, я тебя умоляю! – надменно возразил Рыжий. – Кто там будет беспокоиться?! Они, что ль, нынче о тебе обеспокоились, аж до слез? Вишь хоть одного из этих дармоедов, кто бы тебя тут по всем закоулкам искал?

Гавриловна пожала плечами.

– А уж когда тебя эта вызовет, – Рыжий кивнул в сторону регистратуры со строгой теткой за стойкой, – ты перед ней мигом окажешься. Уж поверь, эта точно искать не станет. К ней по первому требованию, без опозданий являются.

Гавриловна ничего не ответила, лишь глубоко вздохнула и поправила плащ на руке.

Мимо Рыжего и старушки промчался какой-то мужчина в больничном халате.

– Ишь ты, как бежить! – удивилась старушка. – И куды енто он так, словно вшивый в баню?

– На тот свет торопится, – спокойно ответил Рыжий и, приглядевшись вслед убегающему мужчине, добавил: – Онкологический, из хосписа.

– Ишь ты, болезный!

– Ага. Торопится. Боится, что мы его обратно отправим, – с усмешкой сказал Рыжий.

– Ой! А вы-то не отправите, правда?! – забеспокоилась старушка.

– Не-ее, не переживай, – с ленцой протянул Рыжий, – он свое уже отбыл.

– И за что же ему, бедняжке, такие мучения? Чай, нагрешил али к черту в немилость попал?

Вроде и вопрос Гавриловна задала безобидный, простенький, но вот что-то сильно он взбаламутил Рыжего.

– Ну, вот что же вы такие бестолковые, люди?! Один дурость какую удумал, а вы за ним потом веками повторяете? Как те бараны, ей Богу! Если что-то хорошее с вами в жизни станется – так «спасибо, Господи!», а как кирпич на голову – то за грехи или черт напакостил. Больно вы сдались тем чертям, чтоб на вас еще время тратить! Своих забот – выше крыши!

– Ой, прости, милок! – стала извиняться Гавриловна. – Старая я, сдуру-то ляпнула чего лишнего.

– Та ниче, – успокоил ее Рыжий, – ты, что ль, одна такая? Науку жизни он познает. Сложна наука, потому просто так не дается. Не всем дается.

– Это как это? – с удивлением и неким испугом спросила Гавриловна.

– А вот так, – поучительно начал Рыжий, – вот ты, как ты писать да считать училась? Ты ж не сразу умной такой родилась?

– Ну как… – замялась старушка в поисках ответа, – ну, училась… В школе училась, в училище апосля.

– Легко давалось?

– Ну… смотря что.

– Ну, давай, колись, двоечница! – подтрунивал Рыжий. – Всяко, какой-то предмет сложно давался.

– Да, было дело, – с улыбкой начала Евдокия Гавриловна, – правописание мне тяжко давалось. Всякие там крючочки да завитушки у буковок выводить. Как пишу – сама потом не разберу, чего накалякала. Мать моя, покойница, уж и так, и сяк билась! Пиши, говорит, Дуська хорошенько, внимательней будь! А какой там внимательней?! Абажурчик, вон, на лампе какой чудной, книжка, вон, стоит с картинками, поди, интересная. Не до буковок мне, с их этими крючочками да завитушками. Одним вечером мать села подле меня с иголочкой, села и не отходит. Как только я писать перестаю али чего не то делать принимаюсь, она меня ентой иголочкой-то и колет в руку. Вроде и не так, чтобы сильно больно, но и не приятно. И так мы с ней аж до полночи просидели. Я уж и плакала, и просилась, да мать то моя, покойница, уж больно крепкой духом была. И знаешь что? – обратилась она к Рыжему, – я ведь после того так писать наловчилась – до сих пор люди дивятся!

– Во-оот! – сказал Рыжий, подняв указательный палец вверх. – Так то ты буквы писать училась. А жизнь, она, знаешь ли, наука помудреней будет! Он апосля такого в полной мере и милосердие познает, и сострадание, и к людям внимательнее станет. Да и жизнь ценить будет.

– Ценить?

– Ну да. Он теперь, почитай, любой жизни рад будет. Пусть даже младенцем, хоть бы на пару минут – лишь бы пожить. Жизнь, – с некой грустью многозначительно протянул Рыжий, – она ценней всего, про такой дар лишь мечтать можно. Уж кто ее как не оценивал, а, все одно настоящей цены до сих пор и не сложили. Потому бесценна она, какой бы ни была.

– Это да! – подтвердила Гавриловна.

Рыжий неторопливо закурил, а Евдокия Гавриловна вновь поправила плащ на руке.

– О! Снова тут! – пренебрежительно бросил Рыжий, указав на вроде и молодую, но какую-то совсем не такую девушку, что нестройным шагом шла по коридору. Такая, будто ее через мясорубку перекрутили.

– Это что с ней такое? – спросила старушка.

– Передоз, – сквозь зубы процедил Рыжий, – что-то быстро в этот раз она вернулась.

Евдокия Гавриловна кинула презрительный взгляд в сторону шедшей на подгибающихся ногах особи.

– Наркоманка чертова! Развелись, проклятые, как мухи в навозе! И чего же это им по-людски не живется? – с некой обидой и скорбью возмутилась старушка.

– Не живется, – хмуро сказал Рыжий, – радости им в жизни, видишь, не хватает. Кто с жиру бесится, уже не знает, чем себя занять. Кто по дурости малолетской, будто все уже в мире знает, лишь с этой дрянью не знаком. А кто и беду-печаль свою гонит прочь, словно от этого она бедой-печалью быть перестает. Дурь! Самая обычная человеческая дурь.

– Да уж, – грустно отметила Евдокия Гавриловна, – дури людям не занимать.

– Что да – то да. А вы-то, люди, дурью этой еще и с другими спешите поделиться. Нахваливаете ее, будто не дурь это вовсе, а богатство какое. Вот ты знаешь, какое за ней кладбище-то числится? Скольких она иголочкой вперед себя сюда отправила? Не так давно ее сестренка двоюродная тут отметилась. А сколькие с ее легкой руки еще сюда пожалуют? Да на ней покойников – любой шахид или маньяк серийный обзавидуется!

– Да зачем, зачем?!

– А потому что понимает, погань, конец-то ее близок, еще чуток – и ухватишься. А помирать-то в одиночку боязно как-то. Вот и прихватывает с собой на тот свет, до кого дотянется.

– Беда! – со слезинкой в глазах выдохнула Гавриловна.

– Не то слово, – подтвердил Рыжий, – гниль, одним словом. А с гнилью как бороться? Правильно! Долой ее! Выжечь, пока другие рядом с ней не загнили. А мы чего делаем? Милость Божью являем? Погундосит тут эта погань, глазками потупит, повинится. Да ей виниться, как шару с горы катиться! Ей-то не впервой. Мы ее милостью этой отмоем, причешем, уму-разуму научим. «Поняла ли ты, деточка? – спрашиваем. – Поняла, конечно! – отвечает». Вот и ладно. Бантиком розовым перевяжем – и в путь. А потом – снова здрасти! Благо, не в этот раз.

– А в этот раз чего? – поинтересовалась старушка.

– А в этот раз, хвала Начальству, ее от меня подальше переведут. Надоела она мне, если честно. Есть у нас тут парни, на дело крепкие. Лютые! Аж мороз по коже! Но иначе никак. Всю эту погань надобно бы содрать с души ее. Душа-то у нее светлая, чистая, только слабенькая. Не пробиться ей сквозь всю эту гадость людскую. Душу бы ей подучить, как с такой напастью бороться. Укрепить, что ли. Вот там-то ее, родимую, подучат. Глядишь – и повзрослеет, окрепнет. Оно-то, конечно, не быстро, да и в муках. Но иначе никак. А вот с этой, – Рыжий кивнул в сторону удалявшейся в сторону регистратуры наркоманки, – говорить уже не о чем.

Евдокия Гавриловна вдруг как-то призадумалась, искоса поглядывая на Рыжего, словно что-то заподозрив. Рыжий пристально, как рентген, глянул на старушку, улыбнулся и, легонько толкнув в плечо, с хитрецой сказал:

– Ну-уу? Давай уже, спрашивай!

– Да как-то неудобно, что ли, – замялась Евдокия Гавриловна, – обидно как-то про такое спрашивать…

– Давай смелее, не обижусь!

– Да я, вот и не знаю, как спросить-то? – не решалась старушка.

– Да давай живее, – подгонял Рыжий, – а то ты так до смерти не успеешь! – рассмеялся он.

Но Евдокия Гавриловна все не решалась с вопросом. Тогда Рыжий, который прекрасно понимал суть вопроса, решил ответить, будто вопрос уже и задан. Чтоб старушку не смущать и не тормошить понапрасну.

– Да, милая моя, он самый! – с улыбкой, которой обычно улыбаются голливудские злодеи, начал Рыжий. – Чего, испужалась? Страшно с чертом-то разговоры водить?

– Ну, пожалуй, что и не страшно. Вроде, как должно быть… а оно, вот, нет, – ответила совсем не испуганная Евдокия Гавриловна.

– Прав был Николай Васильевич, – философски заметил Рыжий, – не так страшен черт, как его малюют. А ты, это, креститься, молиться, милости Божьей просить прям сейчас не станешь? Или морду, там, мне бить, на хвост плевать? Может, мы с тобой без всех этих «наворотов» обойдемся?

– Да чего это мне, милок, морду тебе бить да в спину плеваться?! – наивно ответила старушка. – Я, чай, не хулиганка какая! А покреститься да помолиться я завсегда успею.

– Вот и спасибо тебе на добром слове, славная старушка, баба Дуся! – с неподдельной благодарностью сказал Рыжий и поклонился старушке. – А то мне народ богобоязненный так уже спину заплевал – аж самому противно. Вон, – Рыжий прокрутился, показав со спины измазанное пальто, – все пальто испоганили! Вся спина в людской злобе. А злоба, она, знаешь, въедливая такая, хуже смолы! Все хочу его в химчистку сдать, да только времени не хватает. Иной одежды мне не дадено, а без пальто как-то не очень. Словно голый хожу. Вот и приходится щеголять в чем есть.

– Милок! А давай-ка я тебе енто пальто почищу, – предложила Гавриловна, – я его на тебе прям почищу,сымать не надобно.

– Не, благодарствую, – с улыбкой ответил Рыжий, – мне его мои молодцы подмарафетят. Ты лучше еще удружи.

– Опять чего-то убирать надо? – улыбаясь, спросила Гавриловна.

– Так тебе-то заняться все одно нечем. Нет, – стал оправдываться Рыжий, – если тебе неохота или устала – так ты можешь и не делать. Постоишь тут, отдохнешь чуток…

– Давай! – махнула рукой Евдокия Гавриловна. – Чего стоять-то? Стоячи даже яйцо не высидишь, так ведь?

– Ну, давай – так давай, сама напросилась! – сказал Рыжий и помчался за ключами к регистратуре.

Очень скоро двое собеседников поневоле оказались возле большой белой двери.

– Тут апартаменты поболе будут, – предупредил Гавриловну Рыжий. – Может, тебе кого из помощников своих снарядить? Сама-то, поди, не управишься.

– Это кто это не управиться?! – уперши руки в бока, заявила старушка. – Это я-то?!

– Да чего ты ерепенишься, как петух тот?! Я же тебе помочь хочу!

– Спасибо, милок, – подобревшим голосом ответила старушка, – да только я сама справлюсь. Чего твоих-то от работы отрывать? Да и… – замялась Гавриловна, – недосуг мне с чертями дружбу водить, уж прости. Мне и одного хватит! – улыбнулась старушка и похлопала по плечу Рыжего.

– Да то – не черт. Так, практикант. Ему до черта еще учиться и учиться.

– Все одно, сама. Благодарствую!

– Ладно. Сама – так сама. Вот, – Рыжий открыл большую дверь, явив взгляду Евдокии Гавриловны большой светлый кабинет с большим столом, большим шкафом, вешалкой в углу и многочисленными картинами с крыльями, развешанными по стене.

– Ишь ты, – удивилась Гавриловна, – как в галерее, прям!

– Подарки от благодарных клиентов, – пояснил Рыжий.

Вдоль всей большой стены, что смотрела на дверь, в богатых рамочках были развешаны картины. Гавриловна тут же принялась их разглядывать. Точно в музей пришла. Крылья, крылья, крылья… Вот крылышки вроде затертые такие. Видать, давненько тут висят. И такие какие-то незатейливые, простенькие, как, вот иконки иные рисуют. А вот такие массивные крылья. Крепкие такие, красками густыми нарисованы. Прям тяжелые такие, того гляди, сорвутся с холста и на земь рухнут. А вот… Боже, красотища-то какая! Да они словно живые! Вроде и яркие, но совсем не броские краски, легенькие, совсем невесомые мазки. Просто диво! А это чего? Как ближе подойдешь – вроде мазни какой-то. А ежели отойти? Батюшки, да они же движутся! Машет кто-то этими крылышками, словно человечек маленький, спрятавшийся за картиной. А эти словно из воска слепили. Одно потекло чуток. А из второго листик пробивается. Чудно, однако. А тут и не поймешь. Вроде и крылья, а вроде… Все как-то квардратиками, треугольничками. Дите что ль забавлялось? А тут кто-то сподобился крылья на помятой жестяной банке нарисовать. Чего только не придумают! Художники, одним словом.

Разглядывая картины, Гавриловна приметила, как Рыжий уставился на одну из них. С неимоверной ностальгической грустью в глазах Рыжий смотрел и смотрел на картину с легкими невесомыми крыльями.

– Красивая, да? – спросила у Рыжего старушка. Но Рыжий ничего не ответил. Казалось, он даже не услышал Гавриловны, столь увлечен он был картиной.

– Твои, что ль? – осторожно спросила Гавриловна.

Но Рыжий промолчал. Он лишь еще немного погрустил, глядя на картину, вздохнул глубоко… Вроде, как слезу смахнул? Ну нет, нет, не может быть, показалось. Черти-то не плачут.

– Ну что, справишься? – немного придя в себя, спросил у Гавриловны Рыжий.

– А куда я денусь! Глаза боятся, а руки делают. Давай-ка мне инвентарь!

– Сию минуту, – Рыжий полез в большой шкаф.

Евдокия Гавриловна вновь облачилась в спецодежду и с усердием принялась бороться с грязью.

– Аккуратно! – с предостережением крикнул Гавриловне Рыжий, глядя как та вытирает маленькую чайную ложечку из белого металла, что лежала на полке шкафа.

– Да чего с ней станется? – простецки ответила Гавриловна. – Она-то железная.

– Серебряная, – поправил Гавриловну Рыжий, – говорю тебе, аккуратно!

– Ладно, ладно, – ответила Гавриловна и с осторожностью положила уже чистую ложечку на полку шкафа.

Убедившись в сохранности реликвии, Рыжий спешно покинул Гавриловну. Работа ведь. А Гавриловна, снабженная всем, что ей надобно для уборки, с воодушевлением занималась очисткой помещения. Ведь если с радостью да с доброй душой за дело взяться, дело-то скорее спорится. Не так ли?

Так, так! В умелых руках Евдокии Гавриловны дело спорилось легко и живо. Пусть даже такое дело, как уборка. А что? И убираться тоже надо! Кому ракеты в космос запускать, а кому и кабинеты этих самых ракетчиков убирать. Всякое дело важно.

Рыжий заглянул в кабинет как раз в тот момент, когда Евдокия Гавриловна практически закончила уборку. В кабинете все блестело, сверкало и буквально искрилось кристальной чистотой. От удивления Рыжий округлил глаза и раскрыл рот.

– Вот это да! – изрек из себя ошарашенный Рыжий, оглядывая ослепительно чистый кабинет. – Это как ты умудрилась такое… ух, прямо!

– А чего такого? – простецки, безо всякого пафоса или напускной гордости ответила Гавриловна. –Ничего мудреного ведь. Там потерла, там почистила. Я-то привычная.

– Привычная?! Да ты волшебница, баба Дуся! – Рыжий все никак не мог наглядеться на красоту. – Ведьма! Ну, точно, ведьма! Могущественная повелительница метлы и тряпки!

– Дожилася, старая! Уж ты меня и ведьмой-то обозвал, – вроде как в шутку возмутилась старушка.

– Да я же не в обиду, – принялся оправдываться Рыжий, – я же, напротив, чтобы похвалить. Ведьмы – они знаешь, какие бабы? Ух, какие! И рукой сильны, и умом остры. Да и все такие из себя, – Рыжий картинно показал руками силуэт гитары, – вот, как ты, прям!

– Хорош меня смущать, черт рыжий! – улыбаясь сказала Евдокия Гавриловна.

– А чего? Всю правду сказал, нигде не соврал. Мне-то лучше видно.

– Ладно, смутьян, – махнула рукой старушка, – ты мне лучше скажи, где вот енту жидкость моющую взять можно? Уж очень она мне в хозяйстве пригодилась бы! И чистит хорошо, и пахнет приятно. Мне бы ее чуток. Мож продашь, а?

– Не получится, милая моя. Во-первых, она у меня вся по счету. Если Начальство недостачу выявит – не сносить мне головы. Во-вторых, ты его отсюда не пронесешь, не пустят. Да и к чему она тебе, если ты… – Рыжий замялся, – ты ждешь тут чего-то, а чего ждешь – и сама не знаешь?

Евдокия Гавриловна слегка расстроилась тому, что этой чудной жидкости ей не видать, но виду не подала. Только надо ли вид какой подавать, когда с самим чертом беседы ведешь? Он-то тебя всю насквозь видит.

– Слушай, Гавриловна, – начал Рыжий, желая как-то отблагодарить старушку за добрые дела, – а не попить ли нам чайку, как думаешь?

– А чего, можно и чайку! – согласилась Гавриловна. – Только мне, милок, не крепкай. Давление у меня.

– Ай, брось, – махнул рукой Рыжий, – от этого чая давлением не страдают. Этот чай, если хочешь знать, нам ламы с Тибета по спецзаказу привозят. А мы в него тут кой-чего своего добавляем. Ты такого нигде не попьешь, только у нас.

– Ну, коли ламы эти, да еще и с Тибета – давай!

Рыжий аккуратно, на цыпочках, чтобы не наследить на идеально чистом полу, пробрался к шкафу и достал оттуда: фарфоровый заварник с веселенькими цветочками, чайник с кипятком, испускавший струйки пара носиком, внушительное блюдце, доверху наполненное фигурными печеньями в кунжутной посыпке, блюдце с вареньем из каких-то мудреных фруктов и две милых чашечки.

– Гляди, как припрятал, жлоб наш пернатый, – выставляя на поднос чайные приборы, бубнил Рыжий, – думает, я про чай этот не знаю! Ошибаешься, морда хитроглазая! Все я про тебя, сорванца, знаю! Да ты, поди, его видела, – обратился он к Гавриловне, – в коридорчике поодаль стоял, среднего роста, со светлыми волосами такой.

– Мож и видела, – пожала плечами Гавриловна.

– Ладно. Давай чай пить, разговоры разговаривать. Только это, – Рыжий с подносом направился к двери, – в коридоре. Ты, это, не пойми меня дурно, мне тут, в кабинете нельзя оставаться. Не положено. Начальство заругает. Да и коллеги не поймут. Не положено нам.

– Ну, коли не положено, идем наружу, – согласилась старушка – а мы, милок, того… никому мешать не станем?

– Да брось! Кому мы там мешать будем, если никому до нас дела нет?

– И то верно! – согласилась Гавриловна и вместе с Рыжим вышла в коридор.

А в коридоре, прямо возле входа в кабинет, словно по воле какого-то колдуна, образовался небольшой стол со стульями. Что еще надо для чаепития? Стол, стулья есть, чай есть, печенья есть, даже варенье имеется. Гавриловна аккуратно повесила плащ на спинку и сама устало опустилась на стул.

– Давай-ка я, милок, тебе чай налью, – спохватилась Гавриловна, глядя на то, как Рыжий расставляет приборы.

– Сиди уж, отдыхай, – Рыжий усадил на место старушку, – наработалась уже.

Гавриловна взяла чашку с налитым чаем, отхлебнула чуток и от удовольствия закрыла глаза.

– Боже, какая вкуснотища! – восхитилась Гавриловна, попивая изумительный по аромату чай.

– Мы требухи всякой держать не станем, только самое лучше! – похвалил чай Рыжий и сам немного отпил из чашки. – Отсырел, что ли? – Рыжий еще немного отпил чаю, посмаковал, как заправский дегустатор, и подтвердил свою догадку: – Ну, точно! Благость, вроде, как кислит. Говорил я этому балбесу: «Не держи в жести, пересыпь в стекло!». Вот же ж, бестолочь волосатая!

– Да чего ты, милок? Как на мой вкус – так ничего не кислит. Вкусно-то!

– Ну, вкусно – так пей! – буркнул Рыжий и вновь отпил из чашки. – Ладно, терпимо.

Евдокия Гавриловна еще немного посмаковала удивительный чай, закусив сей дивный напиток не менее вкусной выпечкой, и принялась выпытывать Рыжего про местные уклады да про все остальное, про что иной бы ей ни за что не рассказал. Пытливая натура Евдокии Гавриловны и на этот раз взяла верх над страхом и стыдом. Вроде, как стыдно и страшно у черта тайны выведывать. Вот иным было бы страшно. А ей, бабе Дусе – так нет.

– Милок, – ничуть не таясь, начала старушка, – а дозволь я тебя про кой-чего допытываться стану?

– Давай, – равнодушно ответил Рыжий.

Гавриловна уселась поудобнее, настроилась, чтобы чего не забыть, и стала выспрашивать.

– Вот ты давеча говаривал, будто вы тут людёв жить учите. И так им поясняете, и сяк. А вот что с теми, кто уже приловчился жить, как надобно? Куды их тогда?

– А как надобно? – задал встречный вопрос Рыжий, уставившись на старушку. – Вот ты знаешь, как надобно? Вот и я нет. Я ведь тоже учусь по ходу. Думаешь, я все знаю? Да, я поболе знаю, чем многие тут. Знаю. Но все ли? Ой, не все! Я тебе больше скажу, – Рыжий понизил голос и приблизился к Гавриловне, – даже Он, – указав пальцем в потолок, прошептал Рыжий, – не все знает. Только тс-ссс, никому!

– Знамо дело, – прошептала в ответ старушка.

– А академиков я тут, знаешь ли, не встречал еще, – продолжил Рыжий, вальяжно откинувшись на спинку стула, – всяких умников, кои всех поучать берутся – хоть пруд пруди, а вот тех, кто бы правду про жизнь ведал. Может, в нашей богадельне и есть такие, да только я их пока не встречал.

– А как учите? – продолжила допытываться Гавриловна.

– Как, как… – Рыжий пожал плечами, – по-разному, как придется. Кому скруту какую подстроим. Выкрутится – молодец, усвоил урок. Кому страдания, печаль-беду али увечие. А чего? На тройке да по снегу – всяк горазд, а ты с мешком за плечами да на одной ноге попробуй!

– Все пакостишь? – прищурилась Гавриловна.

– А на то и специальность моя: пакостить. Вон, эти, – Рыжий обернулся и махнул рукой в сторону мирно беседовавших парня-жерди и еще одного, с длинными волосами, – эти все милостью да радостью. А много ли они, милостью да радостью своей делов-то сделали? Все в свой черед итить должно. Как ты благо-то распознаешь, когда худа не видал? Или возрадуешься, коли в печали не был? Так то!

– А... – начала старушка.

– А вот и нет! – безапелляционно перебил ее Рыжий. – Ишь ты, как разошлась! Как холодный самовар! Сидишь тут, меня допытываешь, чаи гоняешь, а я весь перед тобой распинаюсь! Давай-ка и ты про себя расскажи.

Евдокия Гавриловна немного опешила от такого поворота событий, но, быстро взяв себя в руки, разулыбалась.

– Милок! А чего тебя про себя рассказывать, коли ты, поди, и так про меня все знаешь? У тебе, вон, глаз-то – похлеще рентгена всякого.

– А вот мы и проверим мой глаз, – хитро прищурившись, ответил Рыжий, – ты давай, излагай, а про мой глаз позже разберемся.

– А чего излагать-то, милок?

– А вот расскажи мне, милая моя, как ты в больницу работать пошла.

Евдокия Гавриловна на мгновение закрыла глаза, чтобы получше в память свою, старушечью заглянуть, будто в шпаргалку, и с улыбкой начала:

– Давно это было, милок. Мы в махоньком городишке жили. Недалече от центра, верст сто, не боле. Жили в домике, звезд с неба не хватали. Родители мои работали, я в школе училась. Как-то раз завела я дружбу с пацаненком одним. Он старше меня был, уже в анституте учился на дохтера. Он в больницу – и я за нем. Раз пошла, два. А потом как-то и сама, без него, в больницу-то походить решилась. А чего? Подработать на каникулах. Да и любопытно мне было. Устроилась санитаркой, полы мыла. А потом школу оставила, училищу кончила, медсестрой стала. Меня в хирургию определили. Я-то – девка смелая, крови никак не боялась, работы не чуралась, да и здоровьем крепка была…

– Да ты и сейчас – дай Бог каждому! – перебил ее Рыжий.

– Постой, милок, а то запамятую! – сказала Евдокия Гавриловна и продолжила: – Сперва у нас один зав отделением был, потом другой. А уж потом, когда я в сестринском деле знатно поднаторела, и Мирон Тихонович пришел. Ух, и мужик был! Высоченный, здоровенный! Косая сажень в плечах! Как гаркнет – стекла звенят да птицы разлетаются! Знатный начальник. Хоть и на вид грозный, да только мужик душевный. По пустякам не бранил, а уж если и бранил, так за дело серьезное. А уж делов-то мы порой творили… – Евдокия Гавриловна стыдливо разулыбалась.

– Ишь ты, какая проказница! – с хитрецой сказал Рыжий.

– Да я ли одна? – стала оправдываться Гавриловна. – Мы с бабами как соберемси, такие развлекухи удумывали – аж до сих пор сором берет! Ладно бы хмельными, а то ведь тверезыми, словно стеклышко! То полы парафином натрем – все в раскоряку ходють, то чего похабного на стенгазете нарисуем. Дурости в нас на цельный город хватало! Работали много, опочивать некогда, вот и чудили порой. Дружные были. Аж пока часть из нас в центр не забрали. Уж потом изредка встречались.

Евдокия Гавриловна замолчала, закрыла глаза и ностальгически улыбнулась.

– А потом? – спросил Рыжий.

– А потом, – на этот раз Гавриловна улыбнулась с хитрецой, – твой черед говорить.

– Ладно, – согласился Рыжий, – пытай.

– А вот ты людям-то всяческие неудобства устраиваешь. А ежели им просто подсоветовать, чего делать надобно?

– Можно и так, – ответил Рыжий, – я и так порой делаю. Это тем, кто уже хоть чуток уму-разуму поднабрался. А то ведь, ежели башка пуста, – Рыжий пальцем постучал по столу, – то и говорить нечего. Все одно не поймет, хоть язык оббей.

– А… – начала Гавриловна.

– А вот, глянь-ка, – перебил ее Рыжий, показывая на большого мужчину, неторопливо шедшего к регистратуре, – вот, писатель пожаловал.

– А чего писал?

– Да разное. Рассказы, там всякие, книжки. Про людей писал, про нашу богадельню, про меня небылицы складывал. Думаешь, сам он все придумал? А вот нет! Я ему про то да про сё на ушко нашептывал. Не все конечно, но кой-чего. Я же ему людским добрым советом и перо в руки вложил, и темой надоумил. Не был бы он писателем, коли б не я. А кому ж еще? Эти, вон, – Рыжий махнул в сторону жерди и волосатого, – только на всяческие шутки горазды. А как до серьезного, так и слог тяжел, и мысль коротка. Вот я и подрядился. А он, гад чернильный, мне даже спасибо не сказал! Ну, ничего, я с него спрошу еще.

– Ты, что ль, за это спасибо казнить его думаешь? – испуганно спросила Гавриловна.

– Да ты чего, старая, совсем, что ль ополоумела?! Кто ж за такое казнит-то?! С него и без этой «спасибы» есть за что спросить. Чай, не ангел. Да и рассказы у него получались вполне сносные. Люди читали, хвалили. Ну те, кто буквы-то не забыл. Нынче, ты знаешь, как народ читает, – Рыжий рассмеялся, – только инструкцию на освежителе воздуха.

– Время нынче такое, – вздохнула старушка.

– Ну да. На время пенять – оно-то легче, – с укоризной заметил Рыжий.

В разговоре неожиданно наметилась маленькая пауза, которой не преминула воспользоваться Евдокия Гавриловна. Она подлила чай Рыжему, свою чашечку обновила и пододвинула поближе блюдце с печеньями. Уж больно вкусные.

– Мой черед? – спросила старушка у Рыжего.

– Сообразительная! – похвалил Гавриловну Рыжий. – Вот, в центр ты областной перебралась. Как сподобилась?

– Да как, как… – задумалась Гавриловна, – как-то так… В больнице областной новое отделение сделали. Большущее! Новехонькое, всякой новизны в нем – и не разберешься сходу! Вроде как был у них кто-то, кого хороводить поставят. Вроде и поставили уже, а ентот их начальник на какой-то крамоле споймался. Я уж и не знаю, говорю, чего бабы мне понарассказывали, сама-то я не видела. Ну и ставить его тамошний старшой передумал. А тут нашинский главврач Мирона Тихоновича подсуетил. Нашинский главный, он-то – знаменитость еще та. Как же его звали-то? Вот, черт, не упомню уже! Ну, в общем, подсуетил он Мирона нашего Тихоновича туды, а Мирон Тихонович возьми – да и пойди. А чего? Врач он хороший, люди его хвалят, да и с персоналом работать могёт. Ну, он меня и прихватил, еще с несколькими. А мне-то чего? Мужа, детей нет, матушка да батюшка благословили. Чего бы и не поехать?

– И как?

– Ой! – всплеснула руками Евдокия Гавриловна, – тяжко все попервой! Городище-то большой, люди бегають, машины ездють! А отделение-то какое! У нас по всей больнице народу в разы меньше было! Ну ниче, свыклась. И в общежитии пожила, и к новой работе приноровилась. Человек-то, он, знашь, коли с руками да с головой, то нигде и не пропадет, всяко сгодится.

– А с тамошними бабами ты как сладила? Вас-то там, поди, поболе было, да и не все свои.

– А чего бы и не сладить? Сладила. Бабы-то – они всюду одинаковые. Что блондинки, что брунетки, что, вон, как ты, рыжия. Все из себя попервой боярынь строють, а потом, глядишь – баба обнокновенная. Така же, как и ты сама.

– И чего, особо вредных не было?

– А как же без них, милок? И вредныя были, и всяческие козни творили. В коллективе, оно, знаешь, не без этого. Токмо я потом приноровилась, свыклась, притерлась, что ль. Да и вредничали оне не от хорошей жизни. Как разбересси, чего она – такая змея, так уж и легче сладить. Да и, – Гавриловна покачала головой, – вредная баба, что щука при карасях. Всяко в тонусе держишься. Вроде как и с ними тяжко, да и без них нельзя.

– Да ты – философ, баба Дуся! – вновь похвалил старушку Рыжий.

– Еще какой! – с улыбкой ответила Гавриловна.

– Ладно, – сказал Рыжий, размяв пальцы, словно перед работой какой, – давай теперь ты спрошай.

– Я, вот, милок, про смерть тебя спросить хотела, – с опаской начала Гавриловна.

– Про смерть?! – удивился Рыжий. – Нашла, про кого спрашивать! Далась она тебе!

– Так ведь придет же, – с грустью сказала старушка.

– Знамо дело – придет! Ко всем придет, никого не пропустит. Она у нас, знаешь, физкультурница знатная, марафоны бегает – на раз и два. У нее даже кубки за первые места есть, грамоты разные и медальки. Это нынче она захлопотанная, все времени на спортивные забавы нет. А раньше бывало, когда народу поменьше было, ни одного соревнования не пропустит. Нашенского конечно, не людского. Людям с ней и меряться не стоит. Вперед смерти, – Рыжий многозначительно поднял палец кверху, – не убежишь, коли смертен.

– Так ты видал ее, что ль?

– А чего ж не видать? Видал. И не единожды. Да чего на нее смотреть-то? Смерть – как смерть, худая да суровая, а, как на «сушке» – так вообще одни кости. Только я ее, – Рыжий задумчиво почесал затылок, – только на «сушке»-то и видал. Форму держит, зараза! – Рыжий картинно похлопал себя по животу.

– А вот как она приходит? – на свой страх продолжала допытывать старушка.

– Как приходит? Тихо приходит. Кому про свой визит загодя скажет, а кого и до самого конца в неведении держит. Кто как заслужит, – в глазах Рыжего проскочила чертовская хитринка, – к кому вырядится, что та дама на балу. Шляпку наденет, платье с бисером. А к кому и в панталонах драных заявится.

– В панталонах?! – испугалась старушка. – Боже упаси такую смерть!

– Шучу! – засмеялся Рыжий. – А ты, уж, старая, и поверила! Нет, не положено ей, в чем зря приходить. У нас, знаешь ли, дресс-код строгий.

– Фу-уух! – выдохнула Гавриловна. – А я, уж, было, испугалась.

– А чего ты про не все выпытываешь?

– Так ведь придет же ж.

– Ну, придет. И чего? Ты, баба Дуся, не тревожься, – с поучительской ноткой изрек Рыжий, – как придет – ты не обознаешься. Свою-то смерть ты из сотни признаешь. Всему свое время.

Евдокия Гавриловна глубоко и звучно вздохнула, так тяжело, словно бы уже и встретилась с этой самой.

– Знаешь, что я тебе скажу, баба Дуся, – решил еще немного порассуждать Рыжий глядя на поникшую старушку, – смерть – она, как собака цепная, что с цепи сорвалась. Сперва грызет тех, кто дразнил ее. После гонится за теми, кто драпает от нее во все пятки. А уж после… после все одно придет. Чего горевать загодя?

Рыжий неспешно пригладил грязно–рыжую шевелюру, сам почему-то вздохнул и полез в карман за портсигаром, хотя совсем того не хотел.

– Слушай, ну тебя к черту, баба Дуся, с твоими вопросами про смерть! – выпалил Рыжий, отдернув руку от кармана. – Я, вон, и сам тут чего-то приуныл. Нашла про кого спрашивать! Давай, вон, лучше чайку с тобой тяпнем.

В этот самый момент мимо Рыжего и Евдокии Гавриловны, мирно беседовавших за чаем, выпятив пузо вперед, неспешно проходил священник. Важно шел, в богатой, вышитой золотом ризе поверх шелковой рясы, весь в крестах золотых. Так тут, пожалуй, ходят лишь те, кто в кумовстве с самим Богом состоят.

Рыжий в момент загорелся, как озорной мальчишка, подскочил со стула и в один прыжок оказался рядом со священником.

– Мой мальчик! – с дьявольской улыбкой произнес Рыжий, обнимая за плечи опешившего попа.

– Да ты чего?! – возмутилась Гавриловна, которая при виде священника тут же бросилась креститься. – Это ж отец святой!

– Кому отец, – злобно начал Рыжий, – а кому и погань в платье! Да ты приглядись, приглядись повнимательнее, – обратился он к Евдокии Гавриловне, – да на нем грехов больше, чем крестов!

Старушка от удивления округлила глаза.

– Думаешь, – продолжал «богохулить» Рыжий, – он по зову душевному сан принял? Как бы не так! Папка егойный его в семинарию пристроил. Так ведь, святоша? – Рыжий пристально уставился в глаза попу. – Та-аак. А ему-то не много путей было. Или в семинарию, или на нары. Помнишь, плесень черная, пацаненка того, которого ты в скверике за рупь с медяками в бочину ножом пырнул? – Рыжий потрепал за щеку перепуганного до смерти попа. – Помнит, погань! Думаешь, он в семинарии остепенился, словом Божьим успокоился? Как бы не так! Со своими дружками-товарищами такие гульбища устраивал – мама, не горюй! Всех девок срамных с района собирали. И поперли бы его из этой самой семинарии за все его чудачества, если бы не папка его, шишка партийная. Единый сыночек, все-таки, не бросишь. Скольких девок перепортил, ирод?! – обратился он священнику, испуганно бормотавшему «Отче наш». – А ему все с рук сходило. Духовное лицо все-таки. Кто ж на него подумает?

– Так ведь… – начала старушка.

– Не так! – грубо оборвал ее Рыжий. – Коли не знаешь – помалкивай!

– Так приход… – пыталась вставить слово Гавриловна.

– Да какой приход?! – пренебрежительно возразил Рыжий. – Он эту приходскую кассу доил, как корову соседскую. До крови! Потому как жадность непомерную до денег имел. И попадья его тоже. В золоте да в шелках ходили, на деньгах сидели и на деньгах спали. Да только все мало им было! А потом с губернатором снюхался, таким же крохобором и мздоимцем! Ух, и делишки они вертели, доложу я тебя! Отпетое жулье нервно в сторонке курит! Только и тут наш молодец сухим из воды выходил. Засылал своему церковному начальству долю известную, они и дозволение давали. А церковники, они, знаешь какие? Державными льготами да попустительствами обласканные, дураками богобоязненными облюбленные. Живут себе, словно уже в раю.

Пузатый поп стал неуклюже пятиться от Рыжего, но Рыжий ловко схватил его за бороду и силой притянул к себе.

– Куда бежишь, дурашка? – насмешливо спросил он у священника. – От меня не сбежишь, колобок, я – лиса, похитрей любой твари буду! А сюда раньше срока знаешь, чего он отправился? – вновь обратился к Гавриловне Рыжий – Все из-за той же жадности! Непомерной жадности к деньгам и жратве! Как, святой отец, – взглянул он на попа, залихватски хлопнув того по пузу, – колбаска под наливочку в пост здорово заходила? Говорили тебе врачи, морда твоя жирная, умерьте аппетит, святой отец. Сердечко уже не выдерживает веса большого. Но ведь жадность! Она, знаешь, похлеще всякого страха будет! Да хоть бы и перед смертью. Но ничего, святоша, я тебя тут поправлю. И телом стройным одарю, и душой светлой. Не сразу, конечно, а какты хотел? Ты, поди, не одним годом такой поганью быть наловчился? Вот и у меня, знаешь, не все сразу. Отмокнешь годков эдак с сотню в котле, а там уж и поглядим, чего из тебя слепить можно. Я тебя, плесень черная, к атеистам лютым посажу! Там и посмотрим, сколь крепка твоя вера!

Рыжий пнул под зад попа и тот, едва не грохнувшись на пол, бочком посеменил на толстых ножках к регистратуре, дорогой бормоча «Отче наш».

– Ой, милок, расстроил ты меня, старую, – встревоженно обратилась Гавриловна к уже присевшему за стол Рыжему, – я-то думала, коли отец святой – так он-то во святости должон быть. Коли крест святой в руки взял, то уж к греху и дороги быть не может. А тут, вишь, такое.

– Да ладно тебе грустить, баба Дуся! – с необычайной легкостью сказал Рыжий. – Ты думаешь, они, как платье свое напялят да с крестом наперевес песни затянут – уже и людьми перестают быть, в небожителей превращаются? Люди они, такие же, как и ты. А, уж, коли люди – то и не без греха. Только одни грехами этими учатся, а другие радуются.

– Вот и я думаю, – облегченно начал Гавриловна, – не всем же грехами лишь жить? Есть у нас в городишке отец Никифор. Славный батюшка! Приход у него неказистый, маленький, людёв не очень много ходить. Еще и ребятню беспризорную досматривает. Светлый он какой-то. И приходик у него светлый. Небольшой, плохенький, но такой, знашь, светлый – аж душа радуется!

– Никифор, Никифор… – перебирал в голове Рыжий, – не слыхал такого. Вполне может быть, что и человек хороший, коли у меня не на слуху. Ничего, посмотрим, как прибудет. Я тебе вот как скажу, – вновь стал «умничать» Рыжий, – серёд людей, как в мешке с картошкой. Ежели одна какая загниётся – все, пиши пропало, в скорости весь мешок перепортится, ежели вовремя не хватишься. Чем дальше ты от этой гнили – тем целее будешь. Ежели ты говоришь, что приходик у него маленький, людского балагану нет да в городишке небольшом – вполне может быть, что и хороший он, этот твой Никифор. Все одно разберемся, когда черед настанет.

– А вот… – начала Гавриловна.

– А вот, – стихами перебил ее Рыжий, – мой черед. Как с мужем сошлась, рассказывай.

– Ой, – тут же засмущалась Евдокия Гавриловна, – с мужем-то мы сошлись, когда я ужо теткой взрослой была. Пока в девках на выданье ходила – все не до мужей было. Поджениться-то оно – дело нехитрое, а вот чтобы замуж. То ли мужика подходящего не было, то ли я – дура молодая, все не до этого. То работа, то веселье, то с родней. Не до свадьбы было, в общем. А уж когда четвертый десяток замаячил, так уж и призадумалась: а на кой он мне сдался, муж ентот? Вроде бы я уже и баба устроенная, квартирку мне выделили, работенка есть, деньжата водятся. Не большие, да мне-то одной чего надо? А мужик? Вон, кота завесть лучше. И жреть меньше, и не пьеть, и ласковай завсегда, хоть ты его ругай. Одна беда – шерсти много. Так ведь и из-под мужика хлопот не меньше! А одним днем, – Гавриловна прищурилась, вспоминая прожитые события, – поступил к нам мужичок один. Эт когда Мирон наш Тихонович вернулся…

– Откель это он вернулся? – перебил вопросом Рыжий.

– А из Чернобыля вернулся, – ответила Гавриловна и немного погрустнела, – как вернулся – сразу и хиреть начал. Видать, крепко там бабахнуло, что даже такого матёрого мужика, как Мирон Тихонович, с ног-то свалило! И чего он туды поперси? Видать, не мог иначе! Вот ведь, человечище был, широкой души! Не смог на печи усидеть, когда соседская хата горела. Как вернулся, вроде еще и ничего. А потом что-то совсем сдавать начал. Осунулся, поседел, волосенки полезли. Одна лишь борода от былого Мирона Тихоновича и осталась. Да и как осталась? Белая, словно мелом вымазали. А уж после, – Гавриловна тихонечко вытерла слезу, – после и схоронили. Так вот, с нитроглицериновым пластырем на руке и схоронили. Я это хорошо приметила, что-то в память так это въелось – не сотрешь, прям.

– Давай разговор к мужу вертать, – наказал Рыжий, – а то ты сейчас тут мне слезами изойдешь.

– Давай! – согласилась Гавриловна. – Вот, мужичок, значится, поступил к нам в отделению. Вроде уже и не молодой, но молодиться сходу принялся, будто из себя красавец писаный. Всех медсестер глазами расстрелял! А сам-то. Не, не страшный, как иные бывают, обыкновенный такой. Просто обычный мужик. Ну, оно-то знамо дело, мужики при бабах тут же хвосты распускают, как павлины те. На то оне и мужики. Ну, ходил он, в общем, с хвостом распушенным, аж пока его не прооперировали. А после, – Гавриловна хитро разулыбалась, – приутих, как тот щенок бездомный. А уж когда его апосля наркоза полоскать начало! Только я рядом с ним и была, в ночь дежурила. Он после захаживать стал, с цветочками. Захаживал, захаживал, а потом как-то и сошлись. Только, вот, детюшек у нас с ним не было, – загрустила Гавриловна, – не дадено, видать. У мужа дочка от жёнки бывшей была. Захаживала к нам частенько. Она мне, то ли за подругу, то ли за дочку-то и сошла. Сошлись мы с ней крепенько, как родные. А вот своих-то детей и не было, как ни бились…

– Так может вы и бились не так? – с хитрецой спросил Рыжий.

– Это как это не так? – удивленно спросила Гавриловна. Но лишь глянув на хитрую морду Рыжего, тут же поняла подвох. – Да ну тебя, черт рыжий! Все шутки шутишь!

– Не серчай, баба Дуся, не сдержался! – улыбнулся Рыжий. – Жили-то ладно?

– Жили? – Евдокия Гавриловна пожала плечами. – Да, вроде, жили. Как люди живуть. Морды друг дружке не били, под ручку ходили. Так и не скажешь, ладно ли. Я, вот, сама и не знаю, как это надобно жить, чтобы ладно. Эт только в кине там романы всяческие кажуть, что аж за сердце щиплеть. А у нас… – Евдокия Гавриловна снова загрустила, – детюшек, вот, жаль, не было. Попервой-то я еще думала, надеялась, что ль. После себя успокаивала. Вроде как без детей-то и вольнее жить, может и лучше так. А уж когда батюшку с матушкой схоронила – так и поняла. Встанешь поутру, в зеркало глянешься… Вчерась-то еще седых волосенок вроде меньше было? Или сослепу не заметила. Глядишься, а тебя, прям, кака-то обида да злость береть! Что ж ты, Евдокия Гавриловна, корова-то такая нестельная уродилась?!

– Ладно тебе причитать, – оборвал старушку Рыжий, – не всякой птице летать дадено. А мать с отцом чего, болели, что ль, что померли?

– Да так и не скажешь, чтоб болели сильно, – Евдокия Гавриловна тихонько утерла глаза кончиком платка, – годков-то им было много. Сперва матушка прихворала. Да как прихворала? Я, как в городок-то к нам приеду, зайду к ним первым дело. Матушка-то и пеняет, мол, ногами стала слаба, в огороде, почитай, ничего не поделала. Я им лекарств всяческих привезу, у нас-то их поболе будет. А она мне: «Ни к чем мне, Дусенька, лекарствы твои. Чего с них проку, когда ногами уж не ходится?». Так то. До последнего в огород с табуреточкой выходила. Выйдет с тяпкой да с табуреткой, поставить ее посерёд огорода и тяпаеть, куды дотянется. Аж пока на той табуреточке и Богу душу не отдала. А следом и батюшка. В оден год померли, полгода разницей.

– Чудно ты как говоришь, баба Дуся, – умилялся Рыжий, слушая архаизмы Евдокии Гавриловны – «батюшка», «матушка». Нынче мало кто так говорит.

– А чего? – с наивной простотой принялась отвечать Евдокия Гавриловна. – И матушка моя, покойница, так говорила, и батюшка, царствие ему небесное. Да и бабка моя, Глафира Пантелеевна. Все у нас в семье так говорили. А мне чего иначе балакать? Пеняли мне иной раз и Мирон Тихонович, и после сын его, Глеб Мироныч, что, мол, говорю простецки, прям, как бабка из деревни. А я-то и есть – она самая! Уж как я не пыталась по-умному выражаться, а все одно то тут, то там - да сорвется словечко.

– Вот и говори, как говоришь! Здорово у тебя получается! Заслушаешься порой. На-ка, – Рыжий протянул старушке неведомо откуда появившуюся у него в руках конфету, – конфетку скушай. Нашенская.

– Благодарствую, милок! Скажи-ка мне, мил человек, – начала Евдокия Гавриловна, но тут же осеклась: – Ой! Тебя, поди, человеком не надобно звать?

– Зови, как тебе сподручней, – с улыбкой махнул рукой Рыжий, – меня, знаешь, как только не звали. А мне-то – до лампочки, я работу свою знаю. А уж как зовусь – то дело пятое. Чего узнать-то хотела?

– Да, вот, скажи-ка мне, милок, а с Богом ты видался хоть раз?

– Ишь ты, куда тебя занесло! – с укоризной заметил Рыжий. – До самого Бога дошла!

– А чего, – Гавриловна понизила голос, – про такое говорить не велено?

– Кому не велено, а мне все дозволено! – залихватски выпалил Рыжий, но тут же поумерил пыл. – Ах, не все, ой, не все! А то бы я… Видал я его, видал. Мельком, через дверную щелочку. Нас, когда на работу принимали, мы в предбанничке сидели, ждали. Дверка чуток приоткрылась, вот я и глянул из любопытства.

– И как он?

– Как, как… – пожал плечами Рыжий, – как Бог.

– А ентого, – Гавриловна аж стала трястись от любопытства, – который диавол, сатана, тьфу на него три раза, видал его?

– Это который в соседнем кабинете сидит? Да так же, как и Бога, тоже через щелочку. Они-то вместе сидели, чего-то обсуждали. Они ведь – верховное начальство, к ним по всяким мелочам не пробьешься. Порой по полсотни лет ждешь резолюцию. Развели бюрократию! – Рыжий вмиг стал заводиться, зацепившись за, видимо, больной вопрос. – Управления, департаменты, отделы, направления, региональные представительства… Все черти ноги переломали! Надо мной, знаешь, сколько начальства?! И каждому чего-то надо. А когда мне малость самую надобно – так не положено! Дерут нас, знаешь, за всякую провинность, словно собак тех дворовых. Эти, вон, – Рыжий кивнул в сторону длинного и волосатого, – всяческими поблажками пользуются. Работа у них, видите ли, творческая: людей беречь да радовать. А то, что мне сперва покряхтеть да поразмыслить надо, чтобы их радости до людей-то дошли?! А после все их радости с душ человеческих оттирать приходится!

– Тише, милок, тише, – забеспокоилась Гавриловна, – чай, кто услышит.

– А пусть слушают, дармоеды пернатые! – не унимался вошедший в раж Рыжий. – Ты думаешь, я по своей воле как оборванец хожу?! Я попервой пытался форму блюсти. И чего?! За того взялся – испачкался, с тем повозился – глядишь, а весь в пятнах. Тут, вон, злоба въелась, там завистью залило – не ототрешь, а ежели тщеславием капнет – так и дыру вмиг прожечь может! А еще это все сверху страхом припадет – похуже побелки всякой! Вот так вымажешься со всеми их радостями, как черт, ей Богу! В зеркало глянешься, а одежа на тебе – хоть выкидывай, и сменкой не напасешься! Я и плюнул. У меня и без переодеваний работы знаешь сколько? – Рыжий повел пальцем поверх головы.

– Ну, милок… – принялась успокаивать Рыжего Евдокия Гавриловна.

– Да чего, милок?! – вкрай разобиделся Рыжий. – Ты думаешь, я из вредности тебя, как кошку блудную, в коридор чай пить погнал?! Нет, милая моя! Не велено нам в кабинетах тутошних рассиживать. Мы, видите ли, атмосферу благости испортить можем. Есть, говорят, у тебя рабочее помещение, старый черт, вот там и сиди! А как сидеть-то там, если у меня тут полно работы?! Да и негде там порой даже ногу поставить! Привезут чистящие средства и прочие расходники, а сгрузить их некуда. Мой старшой, дурья башка, спрашивает: «Куда ставить, насяльника?». А куда ставить, если ставить некуда?! В кабинет мой сгружай. Вот так захламят все, я а после спотыкаюсь от коробки к коробке!

– Бедняга! – посочувствовала Гавриловна.

– Ай, и не говори! А верховным нашим до всего этого балагана и дела нет. Они-то во всяческой живой твари души не чают. А уж в людях – так в особенности. Все не наиграются! Один милует да балует, другой уму-разуму учит. Так ведь только нашими-то руками, не сами! Они себе какую забаву удумают, а мы – исполняй!

– Любят, значит! – с искренней надеждой в голосе произнесла старушка.

– Ага, любят, – ехидно заметил Рыжий, – милуют почем зря. Вот была у меня одна. Вроде и задачка перед ней стояла, не так, чтобы совсем сложная. Иным и посложнее вопросы решать доводится. Задали – не справилась, сошла с дистанции, брюхо себе вспорола. Чего делаем? Милуем? Извольте! Замиловали – дальше некуда! И условия ей, и блага. И чего? Петельку смастерила. Ах, какая незадача! Вдругорядь милуем? А чего бы и нет! Ну, уж я тут загодя побеспокоился альтернативным решением. Потому как знал: милостью этот вопрос не решить! «Ходатайство о переводе поднадзорного субъекта в другой департамент в связи с неэффективностью принимаемых учебных мер». Все ноги избил, пока утвердили! А не утвердить не могу, не имею права самовольничать. Это, вон, он, – Рыжий указал в сторону светловолосого парня, – чудесить может, ему с рук сойдет. А меня в порошок сотрут – не заметят! Этот разгильдяй пернатый думает, я про его выходки не в курсе. И про то, что в его ящичке нижнем хранится. Только я все знаю! Работа у меня такая: все знать. Когда-нибудь пригодится.

– Так ведь мы-то милостью Божией и живем, – возразила Гавриловна.

– Вы бы лучше мудростью житейской жили! – парировал Рыжий. – А то ведь с мудростью у нас – напряженка, а милости – до сблёву! Не вяжется житейская арифметика.

Не известно к чему бы пришел весь этот переполненный эмоциями разговор, если бы в этот самый момент… если бы в этот момент сквозь длинный светлый коридор не пронесся бы один бородатый мужичок верхом на кресте. Разрезая стены коридора, как раскаленный нож масло, в одной набедренной повязке, с развеселыми криками, бородатый мужичок все летал взад и вперед на кресте, приободряемый призывными выкриками уже хорошо знакомого паренька с длинными светлыми волосами.

Вроде бы и зрелище такое заурядное, даже безалаберное. Мальчишество, да и только! Но вот почему-то у всех, кто лицезрел этот аттракцион, внутри тут же рождалось что-то теплое, что-то доброе. Что-то такое удивительно прекрасное, что укрепляло и растило изнутри обычную человеческую веру в лучшее.

– Да это же! – с восхищением начала Гавриловна.

– Да. Иисус наш опять безобразничает. Споил собутыльников водой, а теперь снова на кресте катается. Хоть бы приоделся, нудист! Только я ему – не указка. Рожей не вышел. Он-то – родственник.

– Христос, спаситель наш! – со слезами умиления на глазах произнесла Евдокия Гавриловна, заворожено глядя на развеселого, бородатого мужичка в одной набедренной повязке, что снова и снова проносился сквозь коридор.

– Да ваш, ваш, – с некой досадой произнес Рыжий, – всех полюбит, всех развеселит. Этот, пернатый, – Рыжий указал рукой на светловолосого парня, что подбадривающее выкрикивал вслед катающемуся Иисусу, – с ним дружбу водит. Сошлись, два сапога – кеды!

Евдокия Гавриловна с умилением смотрела на веселящегося сына Божьего, тихонечко шепча: «Спаси и сохрани», а Рыжий равнодушно постукивал пальцем по столу.

– Не бойся. И спасет, и сохранит. Пока вот он, – Рыжий головой кивнул в сторону проносившегося Иисуса, – на кресте катается, ничего с вами, с людьми, губительного не станется.

Удивительное зрелище так же быстро исчезло, как и внезапно появилось. В длинном светлом коридоре вновь воцарился покой и порядок, изредка прерываемый спешащими к регистратуре людьми.

– Так все-таки, чего ты сюда приходила-то? – спросил у Гавриловны Рыжий после небольшой паузы.

Гавриловна очнулась от благостного зрелища, поправила платочек на голове и в недоумении пожала плечами.

– Не знаю, милок, не знаю. Я, как мужа схоронила, что-то совсем приуныла. Пока поминки да иное, на работу не выходила. А после чего-то совсем расхотелось. Не, не работать! Работать я завсегда рада. К людям идти расхотелось. Сидела вот так дома. То на базарчик выскочу, то на почту. А в остальном сижу себе одна. Мужнина дочка замуж вышла и за бугор уехала, а боле у меня никого. Даже кота или пичужки какой нет. Сама. Так, вот и просидела, почитай, два года, как тот медведь в берлоге. И чего-то подумалось мне, что совсем я никому на этом свете не нужная. Старая уже, одинокая. Кому я сгожусь?

– «Кому сгожусь», говоришь? – с ухмылкой произнес Рыжий. – А ну-ка, давай мы с тобой глянем, кому ты сгодишься! Вот гляди, кабинетик ты прибрала. Да как прибрала? Не так, как иные, лишь бы пыль попугать. Там нынче чистота, которой этот самый кабинетик отродясь не видывал! Сгодилась?

– Та ну, такое, – засмущалась Евдокия Гавриловна, – разве ж то – работа?

– Сгодилась! – утвердительно поправил Рыжий Гавриловну. – А второй кабинет? Да не кабинетик, а кабинетище! Не каждая, скажу я тебе, баба такое осилит! А вот ты – пожалуйста. Сгодилась?

– Ну-ууу… – протянула старушка, – тебе виднее.

– Сгодилась! А со мной как обошлась? Приняла меня, каким есть, не погнала от себя, как пса шелудивого, ругать, почем зря, не стала. Про себя вот рассказала, словом добрым обогрела. Даже «милок» звала. Не бесом окаянным и отродием сатанинским, а все ласково: «милок».

– Ну, чего ж это мне тебя гнать-то, милок? Ты, вон, меня чаем напоил, интересного всякого порассказывал. А слово доброе? Да разве оно кому надобно?

– Надобно, надобно, – справедливо заметил Рыжий, – иным разом доброе слово ценней всякого блага будет! Потому, как добро людское завсегда в дефиците. Мир все носится за всякими бумажками-финтифлюшками, а про доброту душевную забывает, словно бы и нету ее вовсе.

– Мож ты и прав, – задумчиво сказала Гавриловна.

– Да прав, прав. Так чего? Сгодилась?

– Выходит, что да.

– А уж если ты тут сгодилась, нешто ты думаешь, что серед людей тебе места нет? – вновь абсолютно справедливо заметил Рыжий.

– Думаешь, сгожусь еще? – с надеждой спросила Евдокия Гавриловна.

– Да конечно! – едва не криком произнес Рыжий. – Ты вот только от людей хорониться перестань. А то ведь иначе, как поймешь, что у людей к тебе потребность есть? Гляди, вон, так убегала, что аж к нам попала! – усмехнулся Рыжий.

– Это чего, думаешь, снова в больницу прийти? На старую-то должность?

– А чего бы и нет? Ты работу знаешь, сил в тебе – хоть отбавляй. Здоровьем еще крепка да и головой светла.

– Да ладно тебе! – смущаясь, перебила Рыжего Гавриловна.

– Не ладно, а так и есть.

– А как засмеют люди? – забеспокоилась старушка. – Вот, приду я, значит, обратно, а мне-то и скажут: «Чего ты, старая, удумала, апосля двух годков вернуться?». Засмеють.

– Да пусть только попробуют! – грозно выпалил Рыжий. – Я их так рассмешу – до смерти хохотать будут!

– Ой, не надо, милок! – тут же запротестовала Евдокия Гавриловна. – Оне-то – люди, сами иной раз не понимают чего творят.

– Да, люди… – задумчиво произнес Рыжий. – Ну так как, Евдокия Гавриловна? В обратный путь или тут будешь киснуть, пока срок не выйдет?

Евдокия Гавриловна загорелась словами Рыжего, скоренько встала со стула, повесила на руку плащ и стала ждать, чего Рыжий скажет.

– Стой-ка, милая моя, давай я тебе гостинец соберу, – сказал Рыжий и кинулся собирать кой-чего для Гавриловны. На память.

Рыжий скрутил из листка бумаги кулечек, запустил пятерню в банку с чаем и, от души зачерпнув оттуда ароматных чаинок, щедро сыпанул в кулек, после аккуратно его запечатав. Потом взял другой листок и также организовал пакетик с печеньями.

– Вот, – протянул он Гавриловне, – на-ка. Только не кажи никому, а то отберут при выходе. Нельзя ведь.

Гавриловна стала искать, куда бы это все сложить.

– Да чего ж ты этим мотыляешь, как флагом на параде?! – возмутился Рыжий. – Сказано тебе: не кажи!

Гавриловна украдкой положила пакетики в карман плаща, аккуратно пригладила его на руке, чтобы видно не было, поправила платок и улыбнулась.

– Пойдем-ка?

– Вперед! – ободряюще ответил Рыжий, указав рукой путь вдаль длинного светлого коридора, подальше от регистратуры. Туда, где клубилась белая загадочная дымка.

Оставив позади Рыжего, Евдокия Гавриловна смело двинулась в загадочную дымку коридора, постепенно растворяясь в ее белых клубах. «Слышь-ка!» – услышала она за спиной.

– Слышь-ка! – окрикнул уходящую старушку Рыжий. – Ты это, когда у него будешь…

– У кого это, у него? – спросила Гавриловна.

– Ну, живей мозгами-то шевели! – прикрикнул на Гавриловну Рыжий, но глядя на полное непонимание сути вопроса, тихонечко, прислонив ладошку ко рту, добавил: – У Бога.

– А–ааа! – догадалась Гавриловна. – Ну и чаво?

– Вот, ты когда у него будешь, скажи ему, что, мол, есть тут такой работник справный. Службу свою несет, как положено, от обязанностей не отлынивает, почем зря разносов не устраивает. Ну, похвали, в общем. Наградить бы такого – не грех. Ясно, что ли?

– Да ясно, ясно, – крикнула Гавриловна, – а чего просить-то?

– Отпуска! – с грустью и надеждой в глазах взмолился Рыжий. – Хоть бы сколько! Я уже, мать, не могу, просто не могу!

Евдокия Гавриловна улыбнулась на прощание, сделала пальцами знак «Ок» и, по-модному крикнув: «Заметано», растворилась в загадочной дымке коридора под аккомпанемент щелчка пальцами Рыжего.

***

По обыкновению, утром в 6:00 Евдокия Гавриловна проснулась в своей постели, потянулась и потерла занемевшую левую руку. «Болить что-то, зараза! Аль радикулит, аль отляжала?» – подумала Евдокия Гавриловна и тут же вспомнила про чудной сон, который вот только что снился ей.

Ах, какой расчудесный сон! И место какое-то дивное было, не тутошнее, и народ там всяческий. И забавный, и так себе. Мужичонок, вроде, был… рыженькай. Чего-то говорил антересного. А чаво? «Вот же ж, дура, не успела проснуться, а уже все позабыла!» – в мыслях выругала себя Евдокия Гавриловна. Ведь говорил-то он чего-то дюже интересное. Ах, старушечья память!

Не успела еще Евдокия Гавриловна умыться, как позабыла и про того мужичка, что во сне был. Каков из себя был да как звался. Ох, уж эта память! Надысь, вон, заколку кудысь поклала, а куды – никак не згадается. Чего уж про сны говорить? «Коли суженый, – с улыбкой подумалось Евдокии Гавриловне, – то и еще раз навидится. Чай, не боярин, явится, не обломается!».

Евдокия Гавриловна неспешно сходила на кухню, поставила чайник и, возвращаясь в комнату, заметила свой серенький плащ, висевший на спинке стула. И чего он тут делает? Чего не на вешалке?

Снимая со стула плащ, Евдокия Гавриловна едва успела подхватить бумажный пакет, что чуть не выпал из кармана плаща. И чего там? «Печенье! А как она там взялось? На поминках, вроде, не была…» – терялась в догадках Евдокия Гавриловна. «А еще чего там?» – спросила себя она, заприметив еще один пакет в кармане. Стоило лишь ей чуть-чуть приоткрыть второй пакетик, как сию же секунду по комнате разнесся дивный запах полевых цветов, перемежавшийся терпковатым травяным ароматом, сладость спелых фруктов и приятное тепло имбиря. «Ёк-макарёк! Да это же чай!». А откель он тут взялся? «Вот, уж, дурная голова! Совсем не ведает, чего руки в карманы суют!».

Ну, коли чай – так и пить его принято. Евдокия Гавриловна заварила расчудесный напиток и с нескрываемым удовольствием принялась наслаждаться этим поистине божественным напитком, отдававшим некой кислинкой, что придавала напитку особую пикантность. В пять минут от печений и чая не осталось и следа. А чего их, мариновать, что ль?

Заторопившись одеваться, Евдокия Гавриловна нарядилась в синенькое, в мелкий цветочек ситцевое платье, повязала на голову платочек разноцветный и уже в прихожей, обувая черные лаковые туфли, с чего-то принялась спорить с собой. Не в голос, в мыслях.

– И куды ты, старая, собралась в такую рань? – сурово спрашивал Евдокию Гавриловну дух противоречия.

– Так, в больницу-то, – уверенно отвечала Евдокия Гавриловна, – с бабоньками повидаюсь, мож, помогу чего.

– Ой, вы поглядите на нее! – насмехался дух противоречия, – помощница выискалась! Оне-то, чай, без твоей-то помощи ужо все и позагибались!

– А чего? – не унималась Евдокия Гавриловна. – Я-то – баба еще крепкая, да и с головой, спасибо, Господи, дружбу еще вожу. Где руками, а где и советом добрым пособлю.

– А нужна ли им, молодым да свежим, помощь твоя? – отговаривал старушку предательский дух. – Да оне тебя на смех возьмуть, дура старая! Ишь, приперлася помогать, без тебе хлопот мало!

– А и не возьмуть, – стойко отбивалась Евдокия Гавриловна, – мож, я и старая, да только сгодная! Это уж я точно знаю! Да и чего дома-то сидеть. Чай, не наседка, птенцов-то не высижу.

Все, конец спору! Евдокия Гавриловна обулась, дверки заперла и пошла себе в сторону больницы.

Это ж как ее рады были видеть все в отделении, едва она оказалась на пороге! Боже! Словно мать Терезу! Тут же кинулись обнимать ее, целовать, выспрашивать. Про жизнь выспрашивать. Ее-то, почитай, два года как не было. Да про цель визита ее выпытывать. В гости али насовсем?

Насовсем, насовсем вернулась баба Дуся! Та, которая, можно сказать, всех сестер в отделении вынянчила. А уж скольким больным ладу дала – так и не сосчитаешь! Ведь без нее, без доброй и мудрой бабы Дуси и отделение – не отделение! Кто ж без нее добрым словом квелых да болезных исцелять станет? Ведь известно же, что доброе слово порой лучше всяческого лекарства излечивает!

И даже сам Глеб Мироныч лично пожал руку Евдокии Гавриловне. Да что там пожал? Обнял! И клятвенно пообещал: никуда теперь бабу Дусю из больницы не отпускать. Аж до самой… ну, этой, тьфу на нее, костлявую!

***

Высокий и худой парень с пышной прической на голове, одетый в светло-зеленый костюм, устало шел по коридору к своему кабинету. Такой, вот, одуванчик, только увядший немного. Возле кабинета, опершись на стену и крутя на пальце ключи, его ждал Рыжий с довольным выражением лица.

– Как делишки, пушистый? – с улыбкой спросил он Одуванчика.

Но Одуванчик ничего не ответил, лишь с укоризной посмотрел на Рыжего. По лицу его, что ли, не понятно, как дела?!

– Как твои педагогические потуги? – не оставляя затеи разговорить коллегу, продолжал Рыжий.

– Ой! – устало выдохнул Одуванчик. – Кажись, всю Ивановскую область замуж выдать проще, чем ей что-то объяснить!

– Ага! – ехидно заметил Рыжий. – Теперь-то ты меня понимаешь?

Одуванчик устало кивнул.

– А я тут тебе ключики от твоей берлоги притарабанил, – продолжал Рыжий, протягивая ключи от кабинета Одуванчику.

– С какой радости? – спросил Одуванчик

– Сюрприз! – интригански ответил Рыжий и хитро улыбнулся.

Одуванчик с недоверием глянул на Рыжего. Какой такой еще сюрприз может подготовить этот хитрый рыжий черт?

– Только ты, это, – Рыжий попросил Одуванчика, который настороженно открывал двери кабинета, – в обморок мне тут не падай. А то ты – лось здоровый! А мне потом корячиться, таскать тебя, с моей-то больной спиной. Не из мечты как-то.

Одуванчик вошел в кабинет и ахнул от удивления. Какая красота! В небольшом кабинетике все сияло чистотой и одурманивало свежестью! Книжки на полках, прежде валявшиеся кое-как, были аккуратно выложены, на небольшом столике, уже без досадного пятна посредине, красовалась вазочка с полевыми цветочками. И отовсюду доносился такой приятный теплый запах! Запах, родом из самого-самого детства, тот запах, про который мы никогда не забудем, но почему-то никак не можем вспомнить.

– Какая красота! – всплеснув руками, воскликнул Одуванчик.

– Старался! – гордо заявил Рыжий, стоявший в дверях.

– А… – начал Одуванчик.

– Как меня отблагодарить? – опередил его Рыжий.

Одуванчик, все еще не уловивший подвоха, закивал с наивной улыбкой.

– А-ааа, – протянул Рыжий с ехидной улыбкой, – я вашу породу знаю! Вы же на добро только добром и ответить можете, хоть убейся. Не так ли?

Одуванчик продолжал наивно кивать.

– Вот о чем я тебя попрошу, мой славный соратник по труду, – хитро начал Рыжий, – я тебе тут порядок навел, а ты, уж, будь любезен, у меня в офисе прибери.

– У тебя?! – Одуванчик вмиг потух и опал.

– Ну да, у меня. Да ты не горюй, пушистый! У меня нынче там почти что порядок, – попытался утешить Одуванчика Рыжий.

Почти, что порядок в кабинете Рыжего, где, как известно, черт ногу сломает, звучало ничуть не порядочнее полнейшего бардака, вселенского хаоса и всепоглощающей разрухи.

Поникший Одуванчик на негнущихся ногах покорно зашагал на выход из кабинетика.

– Слушай, но ведь по-честному же, правда? – продолжал Рыжий. – Я – тебе, ты – мне, алаверды, так сказать.

– Хорошенькая «алаверда»! – тихонько возроптал Одуванчик, с грустью закрывая кабинет. – И когда мне это делать?

– Да хоть сейчас! – бодро заявил Рыжий. – Для подвига всегда есть время! Авгиевы конюшни ждут тебя, мой юный Геракл!

Отсылка к легендарному греческому герою окончательно добила Одуванчика. Он весь поник, съежился, как невинный весенний цветок под сапогом невнимательного путника, и, казалось, пустил наивную детскую слезу. Даже его костюм из светло-салатового сделался болотным. Во всяком случае, в данный момент на Геракла он не походил аж никак.

– Не кручинься, пушистый, – стал успокаивать его Рыжий, по-отечески положив руку на плечо, – я тебе чуток подсоблю.

С этими словами Рыжий полез в карман пальто и извлек оттуда каких-то две помятых бумаженции. Что это были за бумаги – знал только Рыжий. Но то, что эти два непрезентабельных клочка прессованной целлюлозы были крайне ценны для Одуванчика, можно было понять по хитрому выражению лица старого черта. Это были предписания на отпуск для двоих работников химчистки, которой заведовал Рыжий. Рыжий давно позаботился про отпуска своим сотрудникам. Ведь отдыхать нужно не только работникам творческих профессий. И даже получил на то предписания. Не выполнить он их не мог, на то они и предписания. А вот придержать до времени – легко! И это время, судя по всему, настало.

– Держи, – Рыжий протянул недоумевающему Одуванчику бумажки, – найдешь там у меня двоих самых чумазых, они на входе сидят, Вельзевул и Маммон.

– Кто?! – воскликнул Одуванчик.

– Да не обращай внимания! – быстро успокоил его Рыжий, – я этим дуралеям как-то книжку по демонологии подкинул. Они так развеселились, как дети, чесслово! Имен себе напридумывали без разбора. Не от большого ума ведь. Зато представь себе, как прикольно. Крикнешь: «Левиафан! Неси мне вон тот ящик с картриджами!». Он несет, лыбится. Здорово, правда?

– Какой бардак! – с ужасом выдохнул Одуванчик, хлопнув себя ладонью по щеке.

– Ладно тебе судить! – недовольно буркнул Рыжий. – До моего доработаешься – вот там и посмотрим, чего чудить будешь! Не суть. Найдешь их и за уборку посулишь им эти две бумажки, понял?

– Эти две бумажки?! – вознегодовал Одуванчик, брезгливо держа двумя пальцами помятые клочки бумаги.

– Да, да! Они за эти бумаги тебе, не то что офис зубной щеткой выдраят, еще и тебя до блеска натрут. Будешь сиять, как у кота… – Рыжий запнулся, – как новый медяк на солнце!

– Так ведь… – начал Одуванчик.

– Да, мой юный друг, – прервал его Рыжий, – придется договариваться. А как иначе?

– А я ведь… – с детским наивным стеснением начал Одуванчик.

– Научишься, – перебил Рыжий, – научишься. Все когда-то не умели.

Для Одуванчика задача стократно усложнялась. Мало того, что нужно было убрать то, что проще сжечь дотла, так еще и нужно договориться. Да и с кем?! С этими!

– Слушай, – обиженно начал Рыжий, – ты носом-то не крути! Я тебе дело предлагаю. Как не хошь – сам тряпкой да веником маши, если времени много! А то, гляди, губы еще дует!

– Нет, нет, – заторопился оправдываться Одуванчик, – спасибо тебе большое за помощь! Только я-то…

– Научишься! – отрезал Рыжий и, взяв под руку поникшего Одуванчика, неспешно отправился с ним в свои владения.

– Гляди, – злорадостно улыбаясь, Рыжий показал на светловолосого парня, озадаченно чесавшего длинноволосую макушку, – приуныл наш весельчак. А знаешь почему? Тебе-то лишь маленький кабинет достался, а вот ему, – Рыжий от удовольствия защурился, – весь цех с котлами и отстойником! Задачка у него, доложу я Вам, мой вечнозеленый друг, куда сложнее! А как он хотел? Его кабинет куда просторней твоего. В добрых дела паритет надобно соблюсти. Так ведь?

– Наверное, – грустно пискнул Одуванчик.

– Та-аак! – довольно протянул Рыжий. – И вот ему, – тыча пальцем в озадаченного парня, – я помогать не стану! Он на выдумку хитер, выкрутится, если ко второму пришествию управиться хочет!

Так они и пошли под ручку. Поникший Одуванчик и сияющий от удовольствия Рыжий. А чего бы ему и не сиять?

Уборку какую затеял! Да, не своими руками, но ведь на то и организаторы, чтобы организовывать, а не метлой махать! Молодец же?

А старушку бабу Дусю кто на путь истинный наставил? Без него, без Рыжего-то, она бы тут измаялась в ожидании. Аж до самой смерти. Кто молодец? Рыжий молодец!

А кто урок Одуванчику выдумал? Нужный, между прочим! Да будь ты трижды благодетель и сто раз доброта, но договариваться уметь должон! Пригодится.

Но не это, не это главное, что в этот самый момент так грело дьявольское нутро Рыжего! Наконец-то долг чести, отложенный до времени, долг за Петровича был оплачен полностью!

И.о.

Как же все-таки здорово, когда есть кто-то, кто умеет все чинненько и благородненько организовать. Кто-то, кто подскажет, надоумит в нужный момент, замечание дельное сделает или даже выговор влепит. А что? На одних лишь пряниках дисциплина ни в какую не устоит. Рухнет, погребя под собой все разумные, добрые и, если хотите, вечные начинания. Здорово, когда есть кто-то, кто, примером, того пошлет туда, а сего – сюда. И не просто пошлет, лишь бы шел, а с толком, чтобы потом перепосылать не надобно было. Кому – словом мудрым, а кому, пардон, и пенделем звучным. Да таким, чтоб мочки ушей затряслись! Чтоб до мозгов дошло, ежели таковые имеются!

Вот возьмем, к примеру, симфонический оркестр. Каждый музыкант в нем – профессионал, а не какой-то мучитель кошек с улицы. Будь то скрипач, трубач или виолончелист… Та даже тот, кто в тарелки бьет что есть мочи. А попробуй-ка не в свою очередь посудой зазвенеть? Вмиг весь симфонический салат перепортишь! Каждый музыкант до нотки свою партию знает. А хоть бы и он, да, да, этот вон скрипач, что украдкой в носу ковыряется. Ай, ай, ай! Культурный человек, а такое себе позволяет! Или вон та необъятная виолончелистка, что кряхтя, силится вместить свою пятую точку на маленький стульчик. Впереди еще полтора часа пиликанья, а ей уже «везде свисает»! Или тот трубач, что с диким свистом и зловещим хрипом продувает легкие от никотина. Все они свои партии на зубок знают. Да они эту сюиту с закрытыми глазами сыграют, положив ноги на пюпитр! Но ведь не делают так?

Да, не делают. Сидят чинно и ждут покорно, когда выйдет дирижер. Да, да, вот эта старая, сухая ворона, истерично машущая своей зубочисткой и вечно норовящая повернуться задом к почтенному слушателю. И на кой он им сдался?! А на той и сдался, чтобы организовать их мастерство! Слепить его ладно, как того сюита требует, а не как кому захочется. Чтобы трубач трубил, а скрипач скрипел строго в свою очередь. И ежели этот самый трубач заместо птицы райской «петуха» запустит – так дирижер могёт его и крепким взглядом, и «добрым» словом, и зубочисткой своей, ежели дотянется. Все они – профессионалы и все умеют играть. Но лишь со взмахом волшебной дирижерской палочки звуки, которые были бы просто звуками, тонущими в безумной какофонии жизни, становятся удивительной гармонией, звучащей в унисон с душами слушателей!

В длинном светлом коридоре возле большой стойки царила напряженная атмосфера. Собравшиеся возле нее хмурились, напряженно потирали голову, подгоняя мозги, и нервно улыбались.

Все, кроме до искорок в глазах красивой девушки совсем небольшого роста, которая весело скакала между собравшимися и как заводная повторяла: «Можно я? Можно я?».

– Еще раз повторяю, – командным голосом декламировала строгая женщина среднего роста, одетая в строгий деловой костюм абсолютно нейтрального, т.е. никакого цвета, – я ненадолго!

Строгая дама хозяйским взглядом сверлила насквозь всех присутствовавших, заставляя тех еще сильнее подгонять руками мозги. То ли начальница, то ли надзирательница – не понятно. Но то, что она была хозяйкой положения – факт, не вызывающий ни у кого сомнений.

– Ну, пожалуйста! – взмолилась удивительно красивая девчушка–невеличка, молитвенно сложив ручки перед собой. Она просилась так наивно, так искренне, таким нежным голосочком, что хотелось либо дать ей конфетку, чтобы наконец унялась, либо подзатыльник. Чтобы взрослых не донимала. Ее ангельский голосок звучал как маленький весенний ручеек, пробивающийся сквозь суровые снежные завалы. Таким голосочком, пожалуй, только феечки и могут говорить.

– Изыди! – прорычал на нее болезненно сухой мужчина неопределенного возраста, одетый в драное драповое пальто размера на три больше нужного. Его болезненно заостренные черты лица подчеркивали исключительную сухость, черствость и бездушие субъекта. Неприязнь, отвращение или даже страх – вот те чувства, что мигом возникали у любого, кто впервые видел этого гражданина. Казалось, что своей сухостью он высосет все жизненные соки из любого, кто хоть насколько к нему приблизится.

– Да, муха, лети отсюда! – вторил Сухому рядом стоявший мужичок среднего роста, упитанной комплекции, с грязно–рыжей шевелюрой. Судя по тем ощущениям, что навевал этот рыжий, неопрятный тип, они с Сухим были явно чем-то близки. То ли по работе, то ли по происхождению… Один – ужас, а другой – мерзость! Такой себе неудавшийся торгаш навозом.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста! – не унималась Феечка, не обращавшая никакого внимания на одергивания старших по возрасту и, видимо, по рангу мужчин.

– Пушистый! – Рыжий обратился к высокому и худому пареньку, одетому в светло-салатовый костюм. Паренек волосинку за волосинкой усиленно пытался распрямить длинные, светлые, кучерявые волосы, торчавшие из его маленькой головы в разные стороны. Видимо кучерявость как-то препятствовала его мыслительному процессу. Как бы он выглядел с прямыми волосами – неизвестно, а вот с такой светлой «торчавостью», да и еще в своем салатовом костюме паренек очень смахивал на одуванчик.

– Пушистый! – повторно окрикнул Одуванчика Рыжий. – Ты оглох, что ли?!

– А, что? – спохватился Одуванчик.

– Прибери свое насекомое! – скомандовал Рыжий пальцем указывая на скачущую Феечку.

– Мухобойка н-ннада? – с хитрецой спросил рядом стоявший светловолосый паренек, чьи длинные волосы волной ниспадали ему на шикарный светлый костюм.

– Пока обойдемся, – спокойно ответил Одуванчик и, схватив Феечку за руку, одернул неугомонный комочек наивности, как обычно строгие отцы одергивают дочерей-проказниц.

Феечка обиженно выпятила губу, не оставив при этом попыток к самовыдвижению.

– Еще раз повторяю! – громко и четко взывала Хозяйка. – Кто меня подменит на время? Добровольцы! Шаг вперед!

Все дружно, как по команде, сделали огромный шаг назад, оставив в авангарде скачущую Феечку.

– Может, монетку бросим? – предложил Светлый.

– Ага, – критикующее заметил Одуванчик, – давай еще в картишки скинемся. С этими вот… – и он кивнул в сторону Сухого и Рыжего, которые с ехидной улыбкой потирали руки и призывно кивали.

Светлый тут же отказался от идеи дергать фортуну за усы, понимая, что в азартных играх с этими двумя ему точно ничего не светит.

– Ребята! – взмолилась Хозяйка, которую, видимо, уже поджимало время. – Ну давайте смелее! Не эту же, в конце концов, – указала она на просящуюся Феечку, – за стойку ставить!

– А чего? – с усмешкой заметил Рыжий, – прикольно будет. Это ведь, как камикадзе в кресло пилота гражданской авиации посадить. Полетаем с ветерком! Правда, недолго.

– Я там услышала смелый голос добровольца, – Хозяйка пристально уставилась на Рыжего, – а ну-ка, иди-ка сюда!

– Кто? – с наигранной наивностью спросил Рыжий, картинно указывая пальцем на Сухого, который в точности повторял его жест.

– И-ди сю-да! – злобно прорычала Хозяйка Рыжему.

Рыжий, хоть и нехотя, но покорно заковылял к стойке.

– Ты у нас – самый опытный, – начала обосновывать свой выбор Хозяйка, – самый умный, самый рассудительный. Короче, тебе хороводить!

Рыжий стал, было, отнекиваться, кивать то на Сухого, то на Светлого, но все остальные собравшиеся дружно, в один голос, скандировали: «Рыжего – на трон!». Предатели!

– Да что ж это, ... опять все шишки на мою голову! – выругался Рыжий.

– Язык прикуси! – одернула его Хозяйка. – Вот, как на мое место станешь – можешь тут хоть весь в ругательствах изойтись! А пока я здесь, ходи с прикушенным языком!

– Окей, окей! – безропотно согласился Рыжий, уловив хотя бы один позитивный момент хозяйского трона.

Хозяйка на скорую руку проинструктировала Рыжего относительно своей работы и, послав воздушный поцелуй всем остальным, испарилась в загадочной белой дымке коридора.

Рыжий степенно зашел за стойку, с особой тщательностью усадил свои чресла в красивое кожаное кресло, откинулся, проверив спинку на крепость… и во все горло закричал:

– …!

Но тут же скорчился от неимоверной боли. Что-то очень ощутимо, даже сильнее, чем ожидалось (тем более, что оно совсем не ожидалось), кольнуло Рыжего в бок. Рыжий обернулся в попытках узреть негодяя с иголкой, но никого за собой не обнаружил. Тогда он тихонечко, в полголоса снова выругался:

– ...

Но тут же скорчился от боли, прилетевшей с другого бока. Теперь стало понятно, откуда ноги растут у царившего здесь лингвистического терроризма.

Едва заступив на пост и.о. начальника всея адско-божественной братии, Рыжий решил провести оперативку. А то как? Без оперативки и босс – не босс!

– Ребята! – позвал он Светлого, Одуванчика и Сухого, которые с облегченными лицами расходились от стойки. Феечку звать не было нужды. Эта удивительная по своей красоте и наивности девушка стояла, опершись на стойку, и преданно смотрела Рыжему в глаза, виляя хвостиком как домашняя-предомашняя болонка.

– Ребята! – чуть громче крикнул Рыжий абсолютно отрешенным, т.е. полным пофигизма коллегам, которые неспешно уходили, игнорируя призывы новой «управительницы».

Начальник, если конечно он настоящий начальник, просто обязан носить с собой за плечами гору самообладания. Иначе как принять верное решение и донести его до ушей подчиненных? Верные решения – они-то, как известно, только на холодную голову и принимаются.

Но импульсивный характер и скверный, вкрай испорченный адской работой, нрав Рыжего стали брать верх над тем, чем Рыжий так и не запасся перед восхождением на трон. Рыжий побагровел, оскалился, скомандовал: «Стоять!» и с силой ляпнул ладонью по стойке.

Сию же секунду его коллег, полных пофигизма, настиг нежданный удар. Каждый, кто цинично удалялся, тут же получил удар молнии в пятую точку.

«А мне тут начинает нравиться!» – весенним теплом мелькнуло в голове Рыжего.

– Покорный раб у ваших ног! – прошипел подошедший к стойке Сухой, потирая свой иссушенный и ударенный зад.

– Ребята! – с самой широкой и довольной улыбкой начал Рыжий вкрадчивым голосом. – Учитывая сложившуюся ситуацию, нам надо выработать стратегию, обрисовать план работы и сделать соответствующие поправки.

– …?! – выказал смелые сомнения Сухой. – Может, просто не «косячить»?

– Еще раз выругаешься, гад костлявый, и я тебе ручку в глаз воткну! – прорычал на Сухого Рыжий, потирая бок.

– … твою мать, и этот – туда же! – возмутился Сухой.

Рыжий с невероятным трудом поборол в себе желание спалить дотла этот мешок с костями и вместо огромного «ляпаса» тихонечко щелкнул по стойке. Маленькая, но крайне меткая и колкая молния тихонечко шлепнула Сухого по макушке, от чего тот моментально осел и успокоился.

– Коллеги, ваши предложения? – продолжил Рыжий.

– Я, пожалуй, соглашусь с тезисом предыдущего оратора, – начал Светлый, предусмотрительно прикрыв руками голову и зад, – стоит продолжить работу в привычном русле. А там посмотрим, какие сложности в аварийном режиме могут возникнуть.

– Сам ты – аварийный режим! – обиделся на Светлого Рыжий. Но не согласиться с дельным предложением Светлого Рыжий не мог. Бог его знает, как оно пойдет. Тем более что оперативку пришлось скоропостижно прервать в связи с появлением первого клиента.

И какого?!

Из загадочной дымки коридора показался немолодой мужчина, весь синий от наколок, который размашистым шагом шел к стойке, растопырив пальцы во все стороны.

– Добрый вечер в хату! – прохрипел мужик в наколках, подойдя к стойке.

– Попутал ты чот, братуха! – недовольно ответил Рыжий, про себя думая: «Как же не вовремя!».

– Опа! Извини, начальник, реально попутал! – растопыривая пальцы, извинился наколотый. – Слышь, начальник, а я чего, на этапе или в зоне уже? Куда кости кинуть, начальник?

Рыжий хотел было сказать: «В седьмой котел», но понял, что этот урка своими ногами по указанному маршруту ни за что не пойдет.

– Иди, вон, у стеночки постой, не маячь мне тут! – раздражено сказал наколотому Рыжий, указав рукой в сторону от стойки. И тут же обнаружил, что дело этого самого негодяя, который больше сидел, чем был на воле, из шкафа за спиной перекочевало на стол Рыжему. Дело с мигающей пометкой лежало себе спокойненько по левую руку от Рыжего. «Хорошо, не самому рыться», – с облегчением подумал Рыжий.

Но на раздумья у Рыжего, как оказалось, совсем не было времени. Едва урка отчалил от стойки, как к ней тут же прибились две худосочные дамочки среднего возраста.

– Я тебе говорила: тормози! А ты мне: проскочим, проскочим! – одна мадам ругалась на другую.

– Надо было меньше под руку трындеть! – огрызалась другая. Та, которая, видимо, была за рулем.

– С чем пожаловали? – улыбаясь, спросил у дамочек Рыжий, чем вверг тех в полнейший ступор.

– С рулем, …! – с показным недовольством произнесла дама–водитель, вышедшая из ступора первой, – с фингалом под глазом, ... с разодранным … и с этой … стервой! – указала она на вторую даму, что все еще пребывала в ступоре.

– Чьи матерщинницы?! – выкрикнул корчащийся от боли Рыжий.

– Мои! – виновато отозвался Светлый, втянув поглубже голову.

– Забирай их на… – начал Рыжий, но тут же поправился, – с глаз моих долой! – и буквально впихнул в Светлого две папки с мигающими отметками.

– Сию секунду, – ответил Светлый и, подхватив под руку автолюбительниц, умчался с ними в просторный кабинет.

– Фу-ууух! – выдохнул Рыжий, которому должность начальника всея адско–божественной братии уже не очень нравилась. Выдохнул и тут же поморщился от катастрофического перегара. У стойки уже стоял какой-то в зюзю пьяный хрыч. Сторож Пантелеич. Между прочим, тоже клиент Рыжего.

– Да что ж вас сегодня-то заявиться угораздило?! – с недовольством выкрикнул Рыжий.

– Я дико извиняюсь, – начал сторож заплетающимся языком, – а где тут у вас сортир типа клозет?

Рыжий стал судорожно подбирать литературные слова для ответа сторожу, но ответ так и не последовал. Потому что в этот момент какой-то дрянной мальчишка стал втихаря стягивать дело сторожа со стола за стойкой.

– Пионеры! Идите в …! – Рыжий с айканьем процитировал Фаину Георгиевну, выдирая дело сторожа из рук мелкого хулигана.

– Чье это исчадие?! – выкрикнул Рыжий, отпихивая ногой пацаненка от резной ручки шкафа, которую мелкий пакостник пытался скрутить, проиграв битву за дело пьяного сторожа.

Издалека к стойке заторопился Одуванчик, но Рыжему уже было не до него. Снова причалил наколотый. И сторож, пьянь подворотная, куда-то подевался.

– Слышь, начальник, – гонористо начал урка, сплевывая через зубы, – не по масти мне тут чалиться. Я гляжу, твои вертухаи терпил разводят, а я тут клопов кормлю на пересылке.

– Если ты сейчас от меня не свалишь, – грозно прорычал Рыжий, – червей кормить будешь!

– Слышь, начальник, – продолжил урка, нисколько не испугавшись грозных речей, – я ведь и братву на бунт поднять могу!

Рыжий громко выдохнул, чтобы не сорваться.

– Можно мальчика забрать? – спросил подошедший к стойке Одуванчик.

– Забирай своего засранца, ай! – гаркнул Рыжий и по ошибке сунул Одуванчику дело сторожа. В запарке, не нарочно. А Одуванчик, видя, как дела идут крайне аварийно, даже не посмотрел, что взял.

– Дрыщ! – Рыжий позвал Сухого, но тот даже ухом не повел, украдкой покосившись на стойку.

Дело в том, что помимо очереди к стойке по естественной надобности, формировалась еще очередь из попрошаек. Тех, кто заглянул сюда с целью добыть ответ на свой вопрос. Прорицатели всякие, колдуны, ведуны, экстрасенсы и прочая нечисть. Обычно на предмет «потрусить» очередь шерстили Рыжий с Сухим на пару, деля между собой желающих расстаться с кровно наворованным. Но теперь, ввиду исключительной занятости Рыжего, Сухому доставался весь этот жирный пирог. И он неторопливо отрабатывал клиентуру, перебирая харчами.

– Нача-аальник! – напомнил о своем существовании стоявший уркаган.

– Изящный! – перефразировал окрик Рыжий, желая все-таки подманить к стойке Сухого.

– Да, ваше Превосходительство! – отозвался Сухой.

– Ты можешь этого забрать? – Рыжий указал на наколотого.

Сухой вальяжно подошел к стойке.

– Этого? – пренебрежительно указывая на урку, переспросил Сухой. – Так ведь это твой!

– Спасибо, что подсказал, – недовольно буркнул Рыжий, – но мне, как видишь, некогда.

– Вижу, вижу, – равнодушно подтвердил Сухой, – только не могу тебе ничем помочь. У меня, знаешь ли, квалификации для работы с такими недостаточно.

– Можно я?! Можно я?! – отчаянно просилась заскучавшая Феечка.

– Слушай, – приятельски начал Рыжий, не обращая внимания на Феечкины мольбы, – не выделывайся! Я потом с тобой расплачусь.

– Это когда, потом…? – лениво протянул Сухой, направляя ноги в сторону ждунов–попрошаек.

– Не ломайся, будь другом! – кинул в след уходящему Рыжий.

Но Сухой никак не отреагировал, уходя прочь от стойки и картинно виляя иссушенным задом.

А у Рыжего совершенно не было времени вести переговоры с этим бессовестным гадом. Тут урка достает, тут какой-то дед палкой по стойке стучит… А еще подоспела какая-то грузная тетенька, которая успела переругаться со всей очередью, едва прибыв. И теперь, добравшись до стойки, она твердо решила устроить скандал Рыжему.

– Что это за безобразие?! – голосила толстуха. – Я тут уже битый час стою! Где ваш бейджик или табличка с вашим именем?! Где ваше начальство?! Где жалобная книга?! Кто у вас тут вообще всем заправляет?!

– Одну минуточку… – едва сдерживаясь, вежливо ответил Рыжий и стал искать дело этой дамы в стопке мигающих дел, коих к тому моменту накопилось прилично.

– Почему нет стола с журналами и кресел?! – продолжала жаловаться дама. – Где кулер с водой?! Где туалет, наконец?!

«Туалет... туалет… Кто-то просился у меня?» – крутил в голове Рыжий, попутно уворачиваясь от удара тростью. Вредный дед, до этого стучавший по стойке, теперь метил своей тростью в Рыжего.

– И я вам, таки, скажу, шо у вас тут, таки, не все в порядке, – зудел на ухо какой-то пожилой мужичок в кипе.

– И шо вы мне на это имеете посоветовать? – с тем же «одесским акцентом» обратился к мужику в кипе Рыжий.

– А я вам, таки, скажу… – начал пожилой мужичок, но Рыжий его уже не слушал, потому...

Потому что он завидел в коридоре своего кочегара. Закопченного, приземистого практиканта в замусоленной майке, который появляться тут ни при каких обстоятельствах не должен.

– Какого монаха тебе надо?! – вызверился на кочегара Рыжий, едва тот подошел к стойке.

– Насяльника! Второй котла плохо работает! – заявил Рыжему кочегар.

– Так исправь!

– Не могу, насяльника! – оправдывался кочегар. – Тем... тера... тере… – перебирал кочегар.

– Терморегулятор! – со злостью поправил его Рыжий.

– Да, да! – закивал кочегар. – Не работает совсем. Холодно.

– Руками отрегулируй!

– Не умею, насяльника.

Рыжий, невзирая на дедову трость и жалобы грузной дамы, хотел было объяснить кочегару, как это делается, но в этот момент к стойке подошел Сухой.

– Слышь, белочка–переросток, – с серьезным видом начал Сухой, – это не твой ханурик там нужду по углам справляет?

Рыжий вытянул из-за стойки шею и узрел сторожа, которой старательно выписывал восьмерку на стене коридора.

– Ты что, сука, ай, делаешь?! – крикнул сторожу возмущенный Рыжий.

Но сторож, похоже, не слышал Рыжего, с упоением занимаясь своим «мокрым делом».

– Немедленно прекрати, паскудник! – кричал на сторожа Рыжий.

Сторож обернулся к стойке, старательно стряхивая почему-то кончик ремня, улыбнулся и выдал в сторону Рыжего оглушительный залп кишечных газов, вызвав нешуточные волнения в очереди ожидавших.

– Пушистый! – крикнул Одуванчику Рыжий, – напугай этого любителя настойки боярышника!

– А мальчик? – виновато спросил у Рыжего Одуванчик, указывая на сорванца, с которым он работал в данный момент.

– Ей, вон, перепоручи! – Рыжий указал на Феечку.

Феечка от радости запрыгала и захлопала в ладоши.

– Ей?! – с явным опасением переспросил Одуванчик.

– Да, ей! На пару минут.

Скрепя сердце, Одуванчик отдал пацана Феечке, чем неосмотрительно подбросил пороха в огонь, и подошел к стойке.

– Я не умею… – виновато начал он.

– Что не умею? – спросил Рыжий, выдирая трость из дедовых рук.

– Пугать.

Рыжий, едва не сорвавшись, стал учить Одуванчика пугать.

– И в этот момент говоришь: «Бу!», – заканчивал экспресс–обучение Рыжий, – понял?

– «Бу»? – наивно спросил Одуванчик, примеряя на себя роль пугала.

– Бу, бу! – нервно подтвердил Рыжий.

– Бу-бу?

– У-ууууу! – как старый, матерый волчище, чтобы не заматериться, завыл Рыжий.

– У-ууууу, – пискляво подхватили рядом стоявшие Феечка с мальчуганом.

– Бу! – Одуванчик дал команду на прекращение воя и устремился на охоту за сторожем.

Душераздирающее зрелище предстало перед глазами ожидавших своей очереди. Длинная, худая, зеленая, человекоподобная конструкция, подняв кверху скрюченные руки, с клоунским париком на голове, на цыпочках подкрадывалась к едва стоявшему на ногах сторожу. Одуванчик незаметно для себя подошел к свежеоблегчившемуся алконавту и грозным, как ему казалось, голосом выдал свое незабвенное: «Бу-уууу!».

Первая же попытка Одуванчика напугать произвела эффект разорвавшейся бомбы. Половину очереди тут же скосило ударной волной смеха. Остальные деликатно ржали себе в ладонь. Бедняга-сторож, ничего уже не понимая, растерянно улыбнулся злому клоуну и тихо сполз по стене, расположившись рядом со своим художеством.

Рыжий, не обращая внимания на все, что творилось где-то там, втолковывал алгоритм реанимации котла своему недалекому кочегару. Тот понимающе кивал, поддакивал... но взгляд кочегара-практиканта недвусмысленно намекал на полнейшую бесперспективность затеи Рыжего.

А Одуванчик, опьяненный внезапным успехом, стал прохаживаться по очереди и «букать», чем в конечном итоге вывел Рыжего из себя.

– Пушистый, твою мать! – окрикнул Одуванчика Рыжий, выпихивая кочегара и сгибаясь от прилетевшего «коль» в бок.

– Бу! – отозвался из очереди Одуванчик.

– Немедля тащи сюда свои кости!

Одуванчик важно подошел к стойке.

– Прикончи ты уже, наконец, пацана! – скомандовал ему Рыжий, указывая на сорванца, который с Феечкой мирно играл в карты.

– Прикончить?! – Одуванчик опешил. Ну, напугать – еще куда ни шло, но прикончить?!

– Идиот! – вызверился Рыжий. – Закончи с ним работу и отдай мне дело! У тебя, вон, еще парочка стоит.

– Бу, – кивнул Одуванчик и, подскочив к пацаненьку, «пробукал» ему прямо в ухо, чем рассмешил того до слез. Мелкий хулиган в благодарность за великолепно исполненный номер поставил крестик в графе «Согласен». А Одуванчик, даже не глянув в дело, быстро его завизировал и отдал Рыжему. А Рыжий, занятый писаниной, метнул дело в лоток с надписью: «Готово». Проверять было некогда.

Закоренелый арестант, так и не дождавшись конкретных указаний от Рыжего, от «нечего делать» решил пройтись по очереди с проповедью воровских законов. И тут же напоролся на троих здоровых лбов, клиентов Сухого, которым проповедник показался несколько неубедительным. В завязавшейся дискуссии урка быстро рухнул на землю под градом зычных ударов добрых молодцев.

– Уйми! – скомандовал Сухому Рыжий, указывая на свару.

Сухой, как обученный питбуль, тут же рванул в сторону конфликта и в мгновение ока раскидал оппонентов в разные стороны. «Хренасе, как он может!» – удивился Рыжий, глядя на эту реинкарнацию Брюса Ли.

Но удивляться было некогда. Перед Рыжим каким-то образом образовалась пачка бумаг с надписью: «Отчетность». Рыжий попытался ее отодвинуть, чтобы не мешала, но пачка волшебным образом возвращалась к своему первоначальному месту.

Рыжий осторожно глянул в бумаги. «Да вы офонарели!» – возмутился Рыжий, едва увидев содержание бумаг. Это были бланки отчетов и аналитические ведомости, на заполнение которых Рыжий потратил бы лет сто. Ну, если бы поднапрягся, может и в пятьдесят уложился. Но не в аварийном режиме! Рыжий в сердцах схватил ненавистные бумаги и попытался зашвырнуть их подальше. И тут же едва не побил рекорд прыжков в высоту. По ощущениям, две крайне массивные иглы синхронно вонзились Рыжему в булки и нещадно продырявили чертовскую плоть до самых мозгов. Рыжий заорал, как резанный и вылетел с кресла. «Могли бы и словами сказать, что материал неотложный!» – обиженно пробурчал и.о. начальника всея адско-божественной братии, тщательно разминая ягодицы.

– Муха! – скомандовал Феечке Рыжий.

Феечка мгновенно оторвалась от партии в «очко» с пацаненком, который почему-то до сих пор был здесь, и замерла в стойке спаниеля, завидевшего дичь.

– Муха, ты считать умеешь? – спросил у нее Рыжий.

– Конечно! – обрадовалась Феечка и подскакивая стала радостно считать: – Раз, два, три…

– Достаточно! – прервал ее Рыжий. – А писать умеешь?

– Конечно! – не менее радостно ответила Феечка и стала перечислять буквы алфавита.

– Убейте меня! – закатив к небу глаза, простонал Рыжий. И тут же осекся. Из-за угла показалось лезвие косы.

В своем черном плаще с капюшоном решительным и быстрым шагом к стойке приближалась Смерть. «Тебя еще не хватало!» – подумал Рыжий. Все стоявшие возле стойки в ужасе отпрянули, дав хоть немного передышки. Кроме подслеповатого деда, который продолжал метить тростью в Рыжего.

– А где? – спросила Смерть, мельком глянув на Рыжего.

– В Караганде! Здравствуй, для начала! – грубо поправил костлявую Рыжий.

– Привет, давно не виделись, – спешно пробубнила Смерть, – оселок дай.

– Кого?!

– Камень точильный, дурья башка!

– На кой?

– Коса затупилась, зараза, совсем не режет! – пожаловалась Смерть.

– А где я тебе его возьму, толстуха? – пренебрежительно кинул Смерти Рыжий, одерживая, наконец, победу за трость над дедом.

– А я почем знаю? – недовольно пробурчала Смерть. – Я просила, мне давали.

– На, вот, – желая подколоть проклятую, Рыжий протянул Смерти перочинный ножик, – потыкай пока.

– Смешно, Петросян! – с укором сказала Смерть, помахивая косой.

– Где я тебе его сейчас возьму?! Не видишь, что ли, что тут творится?! – возмущался Рыжий.

– Да мне пофигу, что тут у вас происходит, – равнодушно ответила Смерть, – мне свою работу делать надо!

– Так иди, – указав вдаль коридора, крикнул ей Рыжий, – я тебя не задерживаю!

– Слышь, чертяка, – Смерть приблизилась вплотную к Рыжему, – если ты мне в ближайшее время оселок не найдешь, я тебе такое тут устрою! Полвека разгребать будешь!

– Ладно, ладно, – подобревшим голосом ответил Рыжий, – поищем мы тебе эту твою фиговину. Только я тебя прошу, не сейчас!

– Я скоро зайду! – бросила Рыжему убегающая по своим делам Смерть и скрылась за углом коридора.

– Муха! – крикнул Рыжий, временно отстрелявшись от Смерти. – Держи работу!

– Ой, это мне? – обрадовалась Феечка, забирая у Рыжего стопку с отчетностью.

– Да, тебе. Заполни все, посчитай, там, напиши, что надо. Ты-то – умная, справишься.

– Я… – Феечка тут же начала задирать нос, – я…

– Да, ты, ты! – разражено подтвердил Рыжий.

– Ну конечно, конечно! – радостно ответила Феечка и тут же призадумалась: – А где мне все это делать?

– На! – Рыжий щелкнул пальцами и в коридоре, возле стойки образовался небольшой столик со стульчиком. На столе лежал карандаш, стирательная резинка и линейка.

– Ой, спасибо, спасибо! – радостно запрыгала к столу Феечка и уселась за работу.

– Как своим – так на тебе и стол, и стул, а как нам – так хрен без соли! – тут же возмутилась грузная дама, которая, было, притихла на время визита Смерти.

– На! – психанул Рыжий, щелкнул пальцами и со скрипом впихнул грузную даму во внезапно образовавшуюся инвалидную коляску, которая ездила почему-то только назад.

– Пушистый! – Рыжий крикнул Одуванчику. – Ты знаешь, где наша незабвенная Хозяюшка, бессовестно свалившая куда-то, оселок прячет?

– Кого? – удивился Одуванчик, так и не найдя места в разговоре, где «букнуть».

– Камень точильный, дурья башка!

– А-ааа! Чей?

– Да какая тебе разница?! Фитоняшка наша косу им точит!

– Кто?!

– Да … твою, ай! – вскрикнул от боли Рыжий. - Смерть!

При выкрике: «Смерть» все, кто докучал Рыжему возле стойки, присели и притихли, как при команде: «Воздух!». Кроме глуховатого деда, который утратив трость, балансировал, опираясь на стойку одной рукой. Второй рукой боевой дед безуспешно пытался достать Рыжего.

– В углу слева, вроде… – ответил Одуванчик, уже не перекрикивая всеобщий гвалт.

– Спасибо! Работай!

– Бу! – ответил Одуванчик, выпрямившись по струнке и приложив руку к пушистой голове.

К стойке скорым шагом приближался Светлый, отстрелявшись, наконец, от Шумахеров в юбке.

– Где тебя архангелы носят?! – крикнул ему Рыжий. – Резво забирай своих! А то у меня уже башка трещит от этого «пидагога»! – Рыжий указал на пожилого мужичка в кипе.

– Да, да… – пространно ответил Светлый и полез в шкаф за спиной Рыжего.

– Куда ты ломанулся?! – крикнул Светлому Рыжий, не отрываясь от писанины. – Тут их дела, – и он указал на стопку папок слева.

– Да, да… – равнодушно подтвердил Светлый, не отрываясь от поисков чего-то в шкафу.

– Оселок там глянь! Он слева в углу должен лежать!

– Фитоняшкин?

– Да, – ответил Рыжий и подумал: «Черт! Смышленый малый! Жаль, что он не у меня работает!».

В коридоре, поодаль от стойки, из небольшого окошечка в потолке, отблескивавшего ярким светом, выглядывала и тряслась от смеха чья-то борода, а из темного-претемного пятна на стене коридора за происходящим с интересом наблюдали чьи-то темные-претемные глаза.

– Держи! – крикнул из-за спины Светлый, протягивая Рыжему тяжеленный засаленный брусок.

– Зер гуд, волосатый, своих забирай! – кинул Светлому Рыжий, решительно отпихивая тростью, отвоеванной у деда, грузную скандалистку в инвалидной коляске. Не в меру полная поборница правды и порядка тихонько откатывалась в коляске к дальней стене коридора. Предусмотрительно отсутствовавший у коляски передний ход не давал возможности скандалистке с комфортом подъехать к стойке. Да и вещица сидела очень плотно, без мыла не снимешь. Поэтому грузная дама что было силы оттопыривала кверху свою облаченную в коляску корму и короткими перебежками, вздыхая и ругаясь, приближалась к стойке, где ее уже наготове с тростью ждал Рыжий.

Наконец Светлый выскочил из-за стойки с каким-то делом в руке и помчался вдаль по коридору.

– Куда, гад?! А эти?! – кричал ему вдогонку Рыжий.

– Да, да… – послышалось из туманной дымки коридора.

Но гнаться за этим длинноволосым гадом не было никакой возможности. Баталии в очереди разгорались. Бессменный арестант, найдя в очереди поборников «черного хода», двинулся врукопашную против бравых клиентов Сухого. Силы противников были столь велики, что даже Сухой, с его потрясающим боевым мастерством, был не в силах сладить с этим побоищем.

– Заряжай! – скомандовал Сухому Рыжий, занеся руку над стойкой.

Сухой вытянул вперед руки, изобразив кистями пистолеты.

– Целься! – продолжал командовать Рыжий, бросив к чертям писанину и занеся над стойкой вторую руку.

Сухой прикрыл один глаз и направил орудия в сторону беспощадного месива.

– Пли! – и Рыжий задорно отстучал по стойке «Юного барабанщика», дав возможность Сухому расстрелять бунт из двух стволов. Отстрелявшись, Сухой поднес орудия ко рту и зычно дунул на них, как бравый ковбой.

– А как считать количество одобренных запросов? – из-за стола в коридоре послышался Феечкин голос. – Бинарной моделью или многофакторной?

Рыжий немного «завис».

– Делай, как быстрее! – крикнул он Феечке, про себя подумав: «Заняться тебе нечем!».

– А на каком языке писать? – снова донимала Феечка.

«Да, твою дивизию!».

– А на каком можешь? – нервно спросил Рыжий, не отрываясь от заполнения дел.

Феечка быстро подскочила и стала перечислять доступные ей языки, загибая пальцы. Но слушать эту красивую, наивную и, как оказалось, чрезмерно умную девушку у Рыжего не было никакой возможности.

– Насяльника! – снова «нарисовался» закопченный кочегар со свежей шишкой на голове. – Насяльника, никак не получается. Табло не горит.

– Какое табло?! – с усталой ненавистью спросил Рыжий.

– Большое табло! – наивно ответил кочегар. – Не горит совсем. Не работает. Нельзя сделать.

– А ты где башку набил? – внезапно спросил у кочегара Рыжий, выстраивая в голове причинно-следственные связи.

– Я бежал, провод лежал, я зацепился… – начал кочегар, но к этому моменту Рыжий уже догадался об истинных причинах «табло не горит совсем».

– А в розетку провод включен? Ты проверял?

Кочегар с силой треснул себя по голове, попав как раз по шишке, и умчался прочь. Какой все-таки умный у него начальник!

А Рыжий вернулся к разговору с Феечкой, когда та пошла загибать пальцы по третьему кругу.

– Стой! Как ты сказала? – остановил юную лингвистку Рыжий.

– Баскский – повторила Феечка.

– Вот! На нем и пиши! – скомандовал Рыжий, про себя позлорадствовав: «Пусть эти сволочи наверху себе мозги вывихнут!».

А в очереди, недавно расстрелянной Сухим с подачи Рыжего, затевалась новая интрига. Появившаяся очень силиконовая блондинка тут же приковала внимание большей части мужского контингента очереди. Даже того, кто уже с предыдущей ходки «кур не топтал». Завлекающе помахивая губами, бюстом и ягодицами, блондинка кокетничала со всеми без разбору, чем давала долгожданную передышку Сухому.

– Ай! – крикнул Рыжий и потер глаз. Какой-то комок бумаги, прожеванный в камень, метко прилетел в чертовски прозорливое око. Рыжий высунулся, чтобы выяснить причину столь наглого поступка.

Феечка, быстро справившаяся с делом, развлекалась с пацаненком, который почему-то до сих пор присутствовал в коридоре. Пацан учил наивную, но крайне способную девушку стрельбе из рогатки. Он отрывал кусочки листиков от отчета, тщательно прожевывал их и, заряжая дальнобойное орудие, втолковывал Феечке искусство меткой стрельбы. Феечка, до этого ни разу не державшая в руках ничего убойней ручки, с воодушевлением обучалась меткости. И первым же, десятиочковым выстрелом поразила зрительный орган Рыжего, чему несказанно возрадовалась.

– Муха! Фу! Брось! Нельзя! – скомандовал Феечке Рыжий, потирая глаз.

Феечка виновато опустила стрелковое оружие.

– Неси отчетик скоренько сюда! – смягчился голосом Рыжий опасаясь, что Феечка обидится, оставив отчет на столе, и дрянной мальчишка окончательно сожрет его.

Феечка подхватила остатки отчета, быстро принесла их Рыжему и стала в позе ожидания. А Рыжего очень тревожила одна мысль: «Что тут делает пацан?». Но думать было некогда. Мелкий хулиган, запасшийся боеприпасами, стал исподтишка расстреливать очередь, вызывая в ней бурные волнения. Мужички, и без того изрядно подогретые силиконовой блондинкой, вновь перешли к выяснению отношений.

– Убейте меня! – простонал Рыжий.

Из-за угла снова показался кончик косы.

– Нашел? – сухо спросила Рыжего подошедшая Смерть.

– А что мне за это будет? – стал заигрывать со Смертью Рыжий, дразня ее точильным бруском.

– Полсотни новых душ устроит? – ни секунды не думая над предметом торга, предложила Смерть.

– Безвозмездно отдаю! – тут же поправился Рыжий, глядя, как неотвратно растет очередь.

Смерть подхватила оселок и скорым шагом помчалась прочь.

– Стой! – окрикнул ее Рыжий. – Слышь, фитоняшка! Может ты передохнешь чуток? А то, гляди, заработалась вся, лица на тебе нет…

Смерть со всем присущим ей смертоносным шармом подошла вплотную к Рыжему.

– Чертик мой солнечный, – ласковым, выворачивающим наизнанку душу голосом, начала Смерть, – а помнишь, сволочь рыжая, как ты мне шест для прыжков в высоту суперклеем вымазал? А канцелярскую кнопку в кроссовке? А резиновые сиськи, которые ты мне приклеил к моей любимой футболке? Могу еще продолжать…

– Слушай, – виновато начал Рыжий, – ну, блин... кто старое помянет…

– Можешь оба забирать! – с открытой, блистательной улыбкой предложила Смерть, сверкнув глазным дном.

– Ладно, иди уже, язва костлявая! – махнул на Смерть Рыжий, понимая, что разговор ни к чему хорошему не приведет.

– Я тебе сейчас еще штук тридцать внеплановых нарисую! – не унималась Смерть. – Вот, косу подточу – и нарисую!

– А может…

– Не может! – оборвала его Смерть и, лихо развернувшись, помчалась прочь.

– С-сссука! – невзирая на боль, процедил сквозь зубы Рыжий.

– Стройная сука! – парировала выглянувшая из-за угла Смерть и поиграла надбровными дугами, намекая на неидеальное телосложение рыжего черта.

– Командир! – послышался голос Сухого. – Где это чертов хиппи, сто х…

– Молчать! – вовремя оборвал его Рыжий.

– Муравьев ему в штаны! – поправился Сухой.

– Я бы тоже хотел это знать! – ответил Сухому Рыжий. Светлого нигде не было, хотя этот гад, как никто другой, просто обязан был трудиться в поте лица!

Дело в том, что к очереди подоспела группа свидетелей Иеговы, клиенты Светлого, между прочим. Едва появившись, свидетели тут же бросились обращать в свою веру всех вокруг, включая клиентуру Сухого. Как показала практика, это значительно усложняло работу Сухому, который был известен своими исключительно прямыми методами.

Очередной заряд прилетел в Рыжего.

– Да ты ж… – прошипел Рыжий и, подскочив к лотку: «Готово», стал усердно искать дело малолетнего хулигана.

Каково же было удивление и.о. начальника всея адско-божественной братии, когда он увидел в лотке дело сторожа. Легкий холодок пробежал по спине Рыжего. Он быстро оглядел коридор. Сторожа нигде нет. Трясущимися, похолодевшими от ужаса пальцами, Рыжий стал судорожно перелистывать страницы, желая добраться до листа с резолюциями. Написанное на этом листе привело его в неописуемый ужас. Он побледнел до цвета тонального крема Смерти, вся грязно-рыжая шевелюра ощетинилась, до единого волоска, а ноги вдруг сделались ватными.

С невероятным трудом добравшись до кресла, Рыжий рухнул в него всем телом и прошептал: «Все! Это …!». Даже тот незримый, кто был призван блюсти лингвистический порядок, с пониманием отнесся к ситуации, лишь едва погладив поясницу Рыжего неуловимой иголочкой. Это действительно был ...

Коридор огласили чьи-то тяжелые шаги. Кто-то, видимо, очень большой, тяжелый и сильный, громко и грозно шагая босыми ступнями, приближался к стойке. «Вот... пришел…» – мелькнуло в голове Рыжего.

Грозно шагая и выкрикивая: «Порублю!», к стойке приближался огромный, бородатый мужчина, одетый в одну желто-синюю рубаху до пят со связкой ключей на поясе. «Порубит, как есть порубит!» – с грустью подумалось Рыжему. Одной рукой бородач грозно махал огненным мечом над головой, а в другой руке грозного бородача беспомощно болтался мертвецки пьяный сторож.

– Шухер, начальство! – скомандовал Феечке Одуванчик и утащил наивную девушку вглубь коридора.

Рыжий мобилизовал все доступные ему чертовские ресурсы, встал, расставив руки и криво улыбаясь, приветственно произнес:

– Петюня! Сколько лет, сколько зим!

– Кокой я тебе Петюня, адское отродие?! – с явным акцентом на букву «О», прогремел святой Петр.

– Сёма! Ой, простите, Петр Ионович, я думал, мы с вами на «ты» после той бани… – осторожно произнес Рыжий.

Грозный бородач вплотную приблизился к Рыжему и суровым шепотом прогремел:

– Я же тебя, гада, просил не болтать!

– А я и не болтаю, – шепотом ответил Рыжий.

– Вот и не болтай! – рявкнул Петр Ионович, погрозив огромным кулачищем.

– Где хозяйка сия обители?! – продолжал греметь на Рыжего святой Петр, отбросив того вглубь стойки. – Куда подевал нашу незабвенную?! Признавайся, окаянный!

– Да я, знаешь ли, и сам был бы не против узнать, где ее апостолы носят! – ответил Рыжий, потирая ушибленный о шкаф затылок.

– Низверг, демон?!

– Ее низвергнешь! Ты же знаешь, она любому черту рога бантиком завяжет!

– Ну да, – успокоившись, подтвердил святой Петр, – боевая бабёнка!

– Во-оот, – продолжал Рыжий, – пошла себе по бабским делам. Маникюр, там, педикюр, стрижка, салон косметический, по магазинчикам прошвырнуться… Да ты-то сам, поди, Петруха, знаешь, чего бабам надо!

– К несчастью! – с пониманием дела констатировал святой Петр.

– А вот мне ядрена мать, поручила подменять! – стихами пожаловался Рыжий.

– К несчастью! – скрывая улыбку, подтвердил святой Петр, оглянув коридор.

В этот момент грузная жалобщица в инвалидной коляске в очередной раз добралась до стойки и взмолилась святому Петру.

– Да что же это за безобразие! – голосила она, пытаясь вылезти из коляски. – Да не стойте вы столбом, мужчина, помогите!

Петр Ионович крепко схватил грузную даму и со звуком пробки, вылетающей из бутылки шампанского, извлек пленницу из колясочных оков.

– Ой, спасибо вам, дорогой! Какой вы сильный и благородный! – тут же расшаркалась жалобщица. – Вот, – глядя на Рыжего продолжила она, – вот он – настоящий мужчина! Не то, что некоторые!

– Да ну что вы, что вы, голубушка… – засмущался грозный бородач.

– А вы, часом, не начальство этого кровопийцы? – спросила у Петра жалобщица.

– Часом начальство, – важно отвечал святой Петр, – только не этого. А чего сталось-то?

– Ой, вы представляете? – начала тучная дама, оседлав любимого конька. – Маринует тут нас, как огурцы в банке! Забавляется со своими работниками, а до людей ему никакого дела нет! Ни тебе присесть куда-то…

– Да ты же только что в коляске зад грела! – подал голос Рыжий.

– Помолчи, презренный! – оборвал Рыжего Петр Ионович. – Продолжайте, голубушка, продолжайте! – обратился он к жалобщице.

– Вот, видите! – продолжала грузная дама, махнув рукой в сторону Рыжего. – Ни тебе водички попить, ни журнальчик полистать. Стоим тут, как у Бога на задворках! Даже в туалет сходить не можем… – бедная женщина правдоподобно пустила слезу.

– Ай, ай, ай, – посочувствовал святой Петр, – какое безобразие!

– Во-от! Я к чему? – продолжала дама. – Как бы его начальству про это все рассказать? Чтобы ему выговор какой влепили, взыскание за наплевательское отношение к работе…

– А что? А можно! – живо подтвердил святой Петр. – Начальство у него, знаете, какое? Ух! И уволить могут!

– Ой! – спохватилась жалобщица. – А увольнять-то может и не надо? С этого негодяя и выговора хватит. А то вместо него пришлют еще кого похлеще?

– Вы уж с его начальством про то потолкуйте. Я им – не указка. Мне, вон, своих сорванцов уму–разуму учить.

– Да потолковала бы, – пожаловалась грустная дама, – вот только как? Как до них добраться?

– А я вам, голубушка, сейчас в этом и пособлю, – заботливо сказал святой Петр, опустив на пол мирно сопящего сторожа, – я вам пропуск на ладошке черкну. Вы с тем пропуском, куда хошь, попадете!

– Ой, спасибочки, спасибочки! – обрадовалась жалобщица.

– Дайте-ка мне вашу ручку – обратился к грузной даме святой Петр, взял со стола карандаш и что-то накарябал ей на ладони.

– Вот, пожалуйте! – вежливо прогремел Петр, из-за спины показывая Рыжему пальцами, чтобы тот дал дело жалобщицы. Рыжий шустро отыскал нужную папку и тихонько передал ее святому Петру.

– Премного благодарствую! – с улыбкой поблагодарила святого Петра грузная дама. – А теперь куда мне?

– А теперь, голубушка, – продолжал вежливо греметь Петр Ионович, – вы мне автограф свой в ведомости поставьте. У нас тут, знаете ли, порядки такие, без подписи – никуда.

– Да, да, – соглашалась дама, – где расписаться-то?

– А вот тут и распишитесь, – святой Петр подсунул даме ее дело, раскрытое как раз на странице согласия, – вот тут, тут.

Дама черкнула размашистую подпись в графе: «Согласен», а святой Петр, захлопнув папку, с довольным видом передал ее Рыжему.

– А теперь следуйте прямехонько туда, – указал он даме вдаль коридора, где клубилась загадочная дымка, – да глядите, никуда не сворачивайте!

Дама еще раз поблагодарила Петра Ионовича и довольная собой, отправилась кляузничать.

– Круто! – похвалил Петра Ионовича Рыжий, после того, как дама отчалила.

– Не токмо силою, но и хитростью! – назидательно изрек святой Петр, подняв палец вверх.

– А этот непотреб, – святой Петр указал на мирно спящего сторожа, отпихивая того ногой подальше от себя, – от меня забери! И больше чтоб такого не было!

– Извини, Петь, ненароком, – извинялся Рыжий, – в запарке…

– А то ведь я так запарить могу, – перебил Рыжего грозный бородач, – кожа до костей слезет!

– Понял, понял… – Рыжий быстренько зачеркивал ошибочную резолюцию в деле сторожа, визируя ее своей печатью.

– И Хозяйке от меня привет передай, – продолжал святой Петр, – скажи, мол, я заходил. Проведать.

Петр Ионович приблизился к Рыжему и стыдливо шепнул ему на ушко:

– И той огненной бестии тоже привет от меня!

– Хороша чертовка? – заговорщицки улыбаясь, шепнув в ответ Рыжий.

– Ух! – святого Петра аж всего передернуло, словно током ударило.

– Ну ладно, – прогремел на прощание Петр Ионович, – бывай, старый, рыжий черт! Да гляди у меня! – помахал он мечом и гордо удалился в загадочную дымку коридора.

Как только святой Петр скрылся, Рыжий без сил рухнул в кресло. «Обошлось!».

И тут же вскочил, увидав на горизонте столь долгожданную женщину. Хозяйка! Хозяюшка!

– Это что тут, ... творится?! – сверкая глазами, грозно спросила Хозяйка, подойдя к стойке.

А что творится? Все ведь хорошо! Все живы, все здоровы. Даже почти все на местах! Кроме Светлого, который куда-то нахально слинял, подставив под удары судьбы своих товарищей. В остальном-то – все хорошо!

Феечка старательно выводила половой орган нереальных размеров рыжему чертику, нарисованному на стене коридора. Мальчуган, усадив боевого деда в освободившуюся коляску, устраивал гонки с препятствиями, тараня и снося всех, кто неосмотрительно оказывался у него на пути. Боевой дед, будучи усаженным задом наперед, неистово орал: «Лыжню!» и «В сторону, сукины дети!». Одуванчик отчаянно «букал», окончательно утратив дар речи. Изнеможенный боями Сухой сидел на полу, опершись о стену, и бешено обмахивал себя полой безразмерного пальто. Свидетели Иеговы, которые почему-то избрали своим предводителем отпетого АУЕшника, намеревались немедля сжечь изловленную силиконовую блондинку, узрев в ней коварную ведьму... Все же хорошо!

– Какая, ... собака мне поведает, что тут, ... творится?! – закричала Хозяйка и с силой треснула ладонью по стойке, для профилактики шандарахнув молнией всех без разбора.

– Слышь, мать, – корчась от боли, обратился к Хозяйке Рыжий, – я тебе сейчас все объясню. Толка я тэбя папращю нэ виражятца – продолжил он акцентом Фрунзека Мкртчана.

– Не выражаться? – с бесовской улыбкой переспросила Хозяйка. – Не выражаться, говоришь?!

И разразилась такой тирадой, от которой у всех присутствовавших уши трубочкой свернулись!

– Квиты? – послышался дрожащий голос Рыжего откуда-то из-под кресла.

– Ты сперва мне тут порядок наведи, заместитель хренов! А потом и потолкуем про долги! – грозно ответила Хозяйка, заходя за стойку и отбирая у своего заместителя-неудачника символ власти: магическую ручку.

***

Рыжий быстро подсуетил своих работников, которые в считанные минуты прибрали весь коридор. Столь же быстро отработал своих клиентов. Уж в этом-то он был профессионал! Эту партию он мог смело сыграть с закрытыми глазами, положив ноги на пюпитр. Быстро рассказал Хозяйке о проделанной работе и устало опустился на стульчик, который он соорудил для Феечки.

А в коридоре... А в коридоре Сухой резво отрабатывал очередь ждунов-попрошаек, наслаждаясь безраздельной властью и объявляя беднягам совсем не божеские расценки. Одуванчик пытался вернуть себе привычную речь, которую едва не утратил из-за своей уникальной способности всех пугать. Феечка скоренько колотила Одуванчику лимонад, давя в стакане с водой лимон и мяту… «А ведь мне никакая собака даже стакан воды не принесет! – с горечью думал Рыжий, – Ну и ладно! Зато и в спину ножом не ударит! – в мыслях успокаивал он себя».

Надо было срочно разыскать Светлого.

Рыжий вскочил со стула и спешно устремился в небольшую комнатушку, что располагалась в самых закутках коридора. Хитрая комнатка, куда иной раз заявлялись: то Феечка, то Светлый, то Одуванчик, то Сухой... да что там?! Даже Рыжий порой туда заглядывал! Заглядывал, чтобы хоть немного побыть наедине, подальше от всего этого кошмара.

Именно там и мог отсиживаться этот длинноволосый предатель. И именно туда торопился Рыжий, чтобы застать беглеца врасплох…

Рыжий мельник

Высокая и статная женщина, волосами русая, молодых лет еще стояла на пригорочке у берега небольшой речушки. Перепачканный мукой передник поверх серенького, буденного* платья, едва мог утаить новую жизнь, что носила она в своем лоне. Легкий утренний ветерок тихонько играл ее выбившимися из густой косы волосами. То потреплет их легонько своими перстами воздушными, то пригладит чинно, то за спину положит, словно бы в косу вплести желая...

– Ру-уууди! – прокричала она крепким голосом.

Ветерок-проказник подхватил её клич и понес к речушке, что за пригорочком. Что птичкам раздал, что ивам поклонным, что матушке-реке отсыпал по доброте душевной, а что и себе взял. Ничего от того клича не осталось, тишина в ответ – да и только.

– Ру-уууди, ми-иилый! Пироги-иии стыну-уут! Иди уж скоренько!

А тут девчушка, дочурка к ней подбежала. Худенька, рыженька девчушка на тоненьких ножках. Косичками машет, ножками пляшет!

– Матушка! Пироги-то простынут скоро! Уж мочи ждать нету! Пойдем-ка?

– Погодь, Дашенька, погодь. Вот отца твово докличемся – там и пойдем, – нежным голосом ответила ей матушка, – давай-ка вместе его покличем.

– Ру-ууди! – закричала молодая женщина в сторону реки.

– Тя-ааать! – что было мочи, тоненько заголосила рыженькая Даша. – Тять, выходь уж! Пироги простынут!

– Кто отца от забот отрывает?! – послышался с реки мужской бас.

– Тять! Ну, давай скорее! Уж мочи нету ждать, так пирогов хочется! – запросилась Дашенька.

– Иду уж, иду! – послышалось в ответ.

На пригорке появился крепкий рыжий мужичок средних лет. В одной руке он держал берестяное ведро с водицей, а другой рукой нес уду ореховую.

– Опять мелочевки натаскал? – в шутку спрашивала его русоволосая красавица, жена его верная.

– Ну, Оленька, голубушка моя! А чего мелочевки-то? И поболе перста имеется! – с улыбкой отвечал Руди, неторопливо поднимаясь на пригорок. – Да и где тут крупной взяться? Не велика, речушка-то, любой конный вброд перейдет.

– А чего ни свет, ни заря вставал-то, по рыбу шел? Где рыба та? – продолжала подначивать мужа Ольга. – Одни верховки, вон, котам лишь!

– А котам и дадим! – рыжеволосый, крепкий Рудольф наконец подошел к своей жене-красавице, положил на землю снасти рыбацкие и крепко обнял свою ненаглядную.

– Оне со вчерась у тебя обожратые сидят! – целуя мужа, потехи ради сказала Ольга. – Лопнут ведь, хвостатые!

– А не лопнут! – улыбнулся Руди. – А как лопнут – новых заведем. Чай, не дети, сами заводятся.

– А я?! – обиженно пропищала рыженька Даша, намекая отцу-рыболову на то, что и дочку тоже обнять бы следовало.

– Ну, иди ко мне, дитятко, моя маленькая Дорушка! – Руди подхватил невесомую дочурку на руки и прокрутился с ней.

– Да кака она Дорушка?! – Ольга тихонько толкнула в плечо мужа. – Даша она, Дашенька!

– Ну, Дашенька – так Дашенька, – не выпуская дочку из рук, без спору согласился Рудольф, – как пожелаешь. Так ведь? – обратился он к дочке на руках и тихонько, на ушко ей добавил: – Дорушка!

Рыжеволосая дочурка громко рассмеялась, обняла отца и вдругорядь запросилась:

– Пойдем уж пироги есть?!

– Пойдем! – согласился Руди и вместе с семьей отправился в избу. Вдаль от речушки-невелички, мимо водяной мельницы хитрой конструкции. Иных таких мельниц в здешних местах боле никто не видывал, только эта и была.

Мельница та, с амбаром да конюшней, досталась Рудольфу от отца его, славного мельника Отто Мюллера, до последних дней своих проживавшего в избе с сыном и его семейством. И отец Руди был мельником, и дед. Тоже Рудольф, токмо старший. Рудольфа-младшего в честь деда-то и назвали. Больно похож был.

Рудольф-старший, зачинатель славного роду Мюллеров в этих землях, был мужиком весьма проворным. Прибыв сюда зело молодым германцем, богатства не имея и снаряжения всякого, Рудольф-старший за каких-то пяток лет с лишком умудрился и избу с мельницей поставить, и семейством обзавестись, и имя себе славное сделать. С какой беды али радости он сюда прибыл – про то Руди-младшему известно не было. Дед не сказывал, отец молчком обходил. То ли бежал от кого, то ли с купцами остался – не ведомо. Но к землям местным дед его корнями прирос, хоть и германцем был. Прирос да плодов славных дал. Работящий был, смышленый, с головой да с руками мужик.

А уж сколь прилежен он в работе был – и словами не сказать! Германец, одним словом! Избу ставил – бревнышко к бревнышку, колышек к колышку, щепа к щепе! И мельницу так же. Словно бы не избу с мельницей ставил, а диковинку-безделушку дорогу для барышни делал! Отец сказывал, бывало, дед Рудольфов цельную седмицу над каким колесиком сидел! И рисовал его, и крутил, и тем, и этим краем. Чтобы все ладно вертелось. А уж как он все эти каналы да отливы мастерил – так и вовсе не ясно. Тут никто про такие мудрости и слыхом не слыхивал! Видать, дед из земель германских сии мудрости с собой прихватил. Потому и мельница у Мюллеров была такая справная да мудреная, одна на всю округу. Век, почитай, работает без износу. И еще век молоть будет, ежели какие лиходеи ей вреда не учинят. Лишь смотри за ней, а уж она свое дело знает!

Дед, Рудольф-старший который, к здешним землям интерес возымел во времена Петра Алексеевича, Императора Великого, своими деяниями на весь Старый Свет славного. Года-то уже никто не помянет. То ли 7220, то ли 7225** от сотворения мира, не упомнишь ведь. Хоть и почет особый в те времена иноземцем был: германцам али прочим немцам, не стал Рудольф-старший до Москвы рваться. Наслышанный особой лихостью, коей Петр Великий славился, не решился дед у Московских ворот свои корни пускать. Подале от столицы метил.

Да и местечко-то выбирал с оглядкою, оберегаясь от лихости какой. А что, ежели мужички спьяну злодеяние какое удумают? Иноземец все-таки. Потому и мельницу с избой порешил ставить за городом. А чего бы и не тут? Речушка тут малая, по весне тем берегом разливается. Деревенька Ивановка, вон, за пару верст отсель. Иным погожим днем кресты православные, что на церкви, видать. Да и город недалече. Как лесной дорогой идти – так и пяти верст не будет. А уж ежели вдоль речки, дальнею дорогою – тогда да, верст двенадцать наберется. Только лесом-то не всегда пройдешь. Когда бурелом али снежищем завалит, так лесом ни пешему, ни конному ходу нет.

И вот мудрый же дед у Руди был! Мужички и вправду хаживали первым временем. Хмельным делом все. Ведь немец-то рядом поселился, отчего бы ему и бока не намять, коли скука донимает? Немец, он ведь, как известно, по-нашенскому ни бельмеса не лопочет, а потому – чужак. Но не будь Рудольф-старший истинным Мюллером, коли б не нашел на сей пьяный сброд управы! Попервой всяко случалось. Уж потом сладилось. Мужички у него работенку разную делать подряжались, когда он избу с мельницей ставил. Цену Рудольф-старший давал добрую, потому и подряжались. А после и на мельнице работёнки хватало. Кто по муку ходил, кто по хлеба пышные. Таких хлебов, каких бабка Прасковья, жёнка Рудольфова, пекла, никто и не пек. Добрый хлеб был!

– Ишь ты! – спохватился на пороге Руди. – Рыбацкое свое я-то на пригорочке оставил! Вертаться бы надобно, подобрать.

– Да кому он сдалось-то, рыбацкое твое? – стала перечить Ольга. – Прут да ведерко! Кому они снадобятся?

– Кому надобно – тому и снадобятся! – осадил жену Руди.

– Ну, тять! – застонал рыженька Дашенька, тут же смекнув, что теплых пирогов ей не видать как своих ушей. Это ж пока тятька за рыбацким сходит, пока вернется… Простынут пироги-то!

Ведь, как у нас-то водится? Сперва мужика, отца кормить следует. Уж потом все за стол трапезничать садятся. А ежели отец за столом не побывал, да снеди не отведал – так и никто не сядет! Руди подошел к столу, помолился, отведал пару пирогов, встал, поклонился за труды жёнке своей Ольге и отправился на пригорочек за рыбацким. Лишь кренделек с собой прихватил, на дорожку.

С пригорочка того вид хороший открывался. Дорожка речная, что мельницу Мюллеровскую с городом связывала, была видна как на ладони. И Ивановка была видна. Когда-то в детстве Руди с братом Иваном вышку смотровую на том пригорочке поставить удумали. Бревен из лесу наносили, веток всяких. Однако поставить сию вышку им не случилось, тятька Отто не дозволил.

И не успел Руди еще до своих рыбацких снастей дойти, как увидал пыль на речной дороге. «Не иначе, как конные, – подумал Руди. – И кого там черти несут? Коли обоз с пшеницей, житом али с ячменем, так чего ж пылить-то так? Гонцы боярские, не иначе. Да со старшим во главе!».

Сей старшой на особом счету у боярина был. И оружейными хороводил, и гонцами. А коли снадобится, и холопов посечь мог. Мужиком он был суровым, лихим. Федором Игнатьевичем звался. Откель он у боярина взялся – про то никому ведомо не было. Но лихостью своей прославлен был не раз, за что шрам носил через все лицо. Мужички Ивановские на добрую память оставили. За ту память он на Ивановских и взъелся после. Лютый, молчаливый, на расправу скорый! Ох, не к добру его приход, не к добру! То ли с делом веским прибыл, то ли с вестью дурной.

Едва прибыв, конные окружили Руди на пригорочке, стали вкруг него конями топтаться, пужать, значит. Токмо Руди-то – воробей битый! Стоял себе смирненько да ждал, когда спешатся.

– Здрав будь, Руди, немцев сын! – спешившись, поздоровался старшой.

– И тебе не хворать, Федор Игнатьевич! – поприветствовал старшого Руди.

– Дело к тебе есть, мельник! – продолжил разговор старшой. – Боярин наш высоких гостей ждет, хлебов ему надобно.

– Это кого же? – спросил Руди.

– Про то тебе знать не велено! – сурово оборвал его старшой. – Не позднее четверга той седмицы подготовь-ка ты мне вот чего…

Федор Игнатьевич достал из кафтана сверток, развернул его и стал зачитывать Руди, чего ему снадобится.

– Хлебов пушных*** – шесть пудов, хлебов черных – шесть пудов, хлебов ситных**** – пуда два, хлеба «Боярского»***** – пуда два, пирогов сладких да кренделей разных – с пуд да пряников медовых фунтов двадцать.

– Ишь ты, как много-то!– опечалился Руди. – Боюсь, не управлюсь к четвергу-то.

– Управишься, коли боярину в немилость впасть не метишь! – сухо ответил Федор Игнатьевич и продолжил: – А еще муки мне блинной изготовь пуда два. Да не с зерна лежалого, гляди!

– Будет тебе все к четвергу, – тяжело ответил старшому Руди, – токмо ты к заутрене не приезжай. А то ведь я не управлюсь, к заутрене-то!

– Ладно уж, – согласился старшой.

– А цену-то какую уплатишь?

– Хорошую цену, не тревожься! Когда тебя, рыжего мельника, боярин ценой обижал, ежели товар хороший?!

Руди лишь кивнул в ответ. Боярин за свои заказы всегда цену щедрую, честную давал.

А старшой подошел близенько к Руди, так, чтобы гонцы, с ним прибывшие, ухо свое на тот разговор не вострили, и разговор серьезный завел.

– Слово у меня к тебе еще будет! – сурово начал разговор Федор Игнатьевич. – Ты, как кого из Ивановских завидишь – гони от себя сей же час! Никаких дел с ними не имей! Будут проситься – гони, хоть вилами, хоть топором, хоть камнями! Никто после взыскивать с тебя не станет.

– Это с чего ж им опала такая? – поинтересовался Руди.

– А с того, что моровая язва****** у них, – вполголоса поведал старшой, – боярин наш морового поветрия******* опасается. Коли до города дойдет – всех мором перекосит! Вкруг Ивановки заставы поставлены. Днем мужички дозором ходят, а ночью костры палят, чтоб никто хворый из Ивановки напасть эту к боярским воротам принесть не мог.

– Ишь ты, как оно! И давно им такое лихо сталось?

– Вторую седмицу, почитай. Серед городских пока мору не было.

– А с Ивановскими чего делать станете? – спросил Руди, не ожидая от старшого добрых вестей.

– А чего с ними делать? – равнодушно ответил старшой. – Будем в осаде держать, пока напасть сия не стихнет.

– Это как же так, Федор Игнатьевич?! – возроптал Руди. – Это ж вы людей живых еще мором морить станете?!

– А и станем! – безо всякой душевности ответил старшой. – Тебе-то что до того? Ты – мельник, вот свое мельницкое дело и знай!

– Да ведь люди там еще живые, – не унимался Руди, – не все, поди, той язвой проклятой побитые!

– А как ты их разберешь, дурья башка, – стал ругаться старшой, – кто из них здоров, а кому на небеса скоро?! По рожам, знашь, не видать! Токмо ждать надобно.

– Ждать… – Руди покачал головой.

– Да, ждать! Месячишка два подождем. Кто в живых останется – того из деревни отправим подале отсель. А кому в землице лежать судилось – тех и оставим. Да Ивановку после дотла сожжем, со всеми хатами и церковью.

– Ой, Федор Игнатьевич, Федор Игнатьевич, – качал головой Руди, – какой грех на душу берешь! И людей мором морить собираешься, и храм Божий с избами людскими жечь. Не шибко ли лютуешь, старшой?

– Не шибко! – отрезал Федор Игнатьевич. – Государыни-матушки, императрицы нашей на то указ есть!

– А перед Господом Богом каким указом покрываться станешь? – с укоризной спросил Руди.

– Не твого ума дело, мельник! – злобно ответил старшой. – Токмо знай, Руди, немцев сын! Ежели прознаю про то, что с ивановскими ты дел каких имел – засеку! Как есть, засеку! Не помилую! И тебя, рыжего мельника, и семейство твое! И избу твою с мельницей огнем спалю! Понял ли?!

– Да чего уж тут не понять, – с поникшей головой ответил Руди.

– Вот! – старшой вскочил на коня. – Помни про то! Да боярский заказ к четвергу справь! А то, гляди мне! – и, погрозив плетью, умчался с мужичками прочь.

А Руди, Руди, немцев сын, пошел неспешно домой, позабыв и про снасти свои рыбацкие, и про пироги, еще не простывшие…

_______

* буденное (устар.) – будничное.

** 7220 – 7225 г. (по русско–византийскому календарю) – 1712–1717 г. по юлианскому календарю.

*** пушные хлеба (устар.) – хлеб низкого качества, который выпекали из непросеянной муки. Его еще называли мякиной.

**** ситные хлеба (устар.) – хлеб, выпеченный из муки, просеянной через сито. Считался хлебом высшего качества и высоко ценился.

***** хлеб «Боярский» – ржаной хлеб высшего качества, замешанный на специально приготовленной ржаной муке с добавлением сквашенного молока, масла и пряностей. Считался хлебом особого качества, позволить который могли себе лишь люди высокого достатка.

****** моровая язва (устар.) – чума.

******* моровое поветрие (устар.) – эпидемия.

А откель-то Руди немцевым сыном зваться стал? Отец его, Отто, акромя имени своего, ничем иным от обычных мужиков не отличался. Вида он был обычного, говору – русского, норову – мужицкого. По-германски ежели и лопотал, так токмо присказки какие. Да и то ведь так, что Рудольф-старший, егойный тятька, рожу кривил, как от щей прокисших. Бабка Прасковья, матушка Отто и бабка Рудькина, хорошо могла вдаль глядеть. И видала она в той дали детушек своих на русской земле серед таких же русских людей. А потому понимала: знаться надобно в языках и обычаях того народу, где жить и помереть собираешься.Знатную науку детям своим дала Прасковья Тихоновна, а потому сын ее Отто, отец Руди, по-русски молвил иных мужиков справнее. Хоть про то и спорился иным разом Рудольф-старший с жёнкою своей, а все одно соглашался.

А уж Руди-то, Руди – так и вовсе обрусел до крайности. Хоть имени он был и не русского, но всем остальным русским мужиком был, как есть. Как иные мужики, Руди мог безо всякой тревоги прорыбачить цельное утро, пока жёнка его Ольга все горло себе не оборвет, докликаясь благоверного. Как иные мужики, Руди спорился со всеми несогласными. Спорился до хрипоты, до ругани, до мордобою! Даже в том спорился, про что он и вовсе не ведал. А уж как он ругаться по-нашенски мог! Заслушаешься! Как иные мужики, Руди запросто мог откушать ведро браги в одну рожу, апосле цельный день проохав на сеновале. И как иные мужики, Руди брал в руки топор и шел покосившуюся избу соседскую править. Как и все иные мужики. Потому как знал: когда ему беда случиться, иные его в той беде одного не оставят, пособят, чем смогут.

Так отчего же он – и немцев сын? А оттого, что отец его тоже немцевым сыном звался. Не Отто Рудольфович, а Отто, немцев сын. Так, во имя деда да батюшки Руди, младшего из мельников, и прозвали: Руди, немцев сын.

Шел Руди дорожкой от речки к дому с тяжелым сердцем и опечаленной душой. Не за боярские хлеба, что, хоть помри, но выпеки, а за народ ивановский. Там ведь люди еще живые бытуют! Ну, распусти ты их на хлеба вольные, пущай идут себе, куда глаза глядят, пока их болячка мором-то не сразила! Ан нет! Осадой их держат, язвой да голодом морят, аж пока они Богу душу не отдадут! Не по-людски это, не по-нашему.

Шел дорогой Руди и думал: как бы Ольге, жёнке своей на сносях про ту беду не проболтаться? Ей-то нынче про это и думать не следует! А то ведь, Бог знает, чего статься может. Бабы-то, они знашь, каки мнительны?! Удумают себе дури какой, а после места себе не находят! А куда ей с дурью-то ходить, когда она, вон, с ребеночком-то ходит, того гляди, рожать соберется? А с Ольгой-то особо осторожничать приходилось.

Жёнка у Руди была, что ни на есть, славная. С Ивановки, кстати. Многие к ней свататься-то заявлялись. Даже Федор Игнатьевич грешным дело поджениться хаживал. Токмо Ольга его так отшила, что про ту оказию до сей поры серед народа срамны слухи ходят. А она, вишь, за мельника пошла.

В деревне злые языки сказывали, будто пошла замуж Ольга вовсе не за Руди, а за мельницу его. Чтоб, значится, в бедности век свой бабский не коротать, с хлеба на воду перебиваясь. Чего это, мол, ей, красавице такой – да за рыжего мужика, немцева сына по любви-то идти? Чего только не выдумают?! Но те сплетни ни Руди, ни Ольгу не печалили да не гневили, ибо жили они в совете да в любви. Людям на радость да Богу во славу! И чтоб кто усомнился в том, глядючи на них, женатых уже – так не было таких! Почитай, все у них ладилось. Руди – мельник славный, про то в округе все скажут, у кого не спроси. А Ольга уж с пеленок к хозяйству приучена была. Чтоб Руди какой день апосля труда славного за стол пустой садился – так никогда такого не было! И чисто в избе, и вкусно.

Да и с дурью бабской, что Богом каждой бабе дадена, Ольга сладить могла. Ведь что есть баба без косы да без придури? Мужик, не иначе! На людях ее, дурь свою, Ольга никогда не казала, переча мужу али вовсе ругая его последними словами, как иные бабы делают. Да и дома смирна была. А уж когда и перечила – так все по делу. Ни разу пустыми разговорами Ольга мужа свово не донимала. Вот с детьми-то у них не ладилось.

Род Мюллеров весьма плодовит был. Дед, Рудольф-старший апосля себя ажно девять живых отпрысков оставил. Отец Руди пятерьмя сыновьями да дочерьми Мюллеров род облагородил. А вот у Руди с Ольгой чего-то не сладилось. Как понесет – так сразу и выкинет! Беда просто! Уж сколько свечек в церкви поставили, сколько Богу молились, а все попусту! И когда Ольга Дашенькой-то понесла, Руди вдвое больше молиться стал. Чтоб дитятко у него народилось. А Ольга возьми – да выноси. Выноси да народи ему дочку. Да еще каку?! Рыженькая, как Руди! Ежели бы дочка его пацаном народилась – точно бы второй Руди был! Как Дашенька на свет Божий появилась, так Руди впервой и испытал себя ведерком браги. Не от скуки-то, от радости все.

А после Ольга снова носить не могла, уж как они ни пытались. А тут снова Бог смилостивился, решивши им ребеночка подарить. Теперь уж Руди, на воду дуя, оберегал жёнку свою от всяческих вестей дурных. Да и не было у них тех вестей в последнее время. Все ладом да миром шло.

Едва подошел к столу Руди, а Ольга уже и приметила грусть в нем какую-то.

– Чего сталось-то, милый? – немедля спросила Ольга, оторвавшись от пирогов.

– А с чего ты, люба моя, взяла, что сталось чего? – с улыбкою спросил у жёнки Руди, желая разговор плохой обманом обойти.

Да только бабу-то не обманешь! Она-то сердцем все видит да нутром чует!

– Сказывай уже! – твердо потребовала Ольга.

– А чего сказывать? – Руди скоренько подумал. – Работёнки нам боярин подкинул. Да так крепко, знашь, подкинул! На-ка вот, почитай, – и протянул Ольге сверток, Федором Игнатьевичем даденный, – к четвергу управиться велели.

Ольга стала тот список читать да охать:

– Боженька милосердный! Черных – шесть пудов! Боярский – два пуда! – Ольгины глаза сделались, что те два блюдца. – Милый мой! Да мы-то с тобой и помрем – не управимся к четвергу! Неделя* на дворе нынче!

– Так и что с того, что неделя? – Руди деловым видом стал расхаживать взад и вперед. – Управимся, когда разом за работу возьмемся. Я, вон, сейчас в амбар схожу, муки тебе принесу да на мельницу после пойду молоть. А ты уж, мила моя, тут тесто меси да хлебов пеки.

– Легко сказать! – тяжко вымолвила Ольга, глядючи на тот список.

– Гляди-ка, – Руди обнял подошедшую к нему дочурку, – кака помощница у тебя имеется! Она тебе и тесто вымесит, и дров принесет. Свезло тебе, Олюшка, с помощницей такой! А мне, вот, никакого помощника нету.

– Будет тебе помощник вскорости! – с улыбкой ответила мужу Ольга, гладючи живот.

– Скорей бы уж! – пожелал Руди и пошел за мукой в амбар. «Обошлось!» – облегченно вздохнул мельник, выйдя за порог.

«Будет тебе помощник вскорости…» – все вертелось на уме у Руди. Очень уж хотелось мельнику сына! Дочка – она-то, конечно и люба отцу, и дорога, чего уж тут кривить. Да только как замуж-то пойдет, да за порог родительский переступит – все, почитай, что не было! Ни имени тебе родового, ни подспорья в старости. А с пацаном-то такого и в помине нет! Пацан-то, он кто? Мужик в будущем! Отец семейства, наследник славного имени да продолжатель роду! И мельницу ему Руди в руки умелые передал бы, и избу справную. Токмо бы народился да вырос здоровеньким!

Ох, и хотел сына мельник, ох и хотел! Давеча, вон, потешались они с дочуркой да жёнкой. Они, бабаско население его, в шутку принялись колотить да тискать тятьку, чтоб, значит, победу над ним одержать. Ну, Руди конечно тож в шутку-то отбивался,легенько так. А тут Ольга возьми да айкни! Еще и отскочила!

– Чего, мила моя, – Руди ее спрашивал, – зашиб я тебя ненароком? Больно?

– Нет, – отвечает, – не зашиб. Ребеночек бьется.

Ишь ты! В пузе еще живет, света Божьего не видывал, а туда же, с тятькой потешаться! Не иначе, как мужик!

– И шибко бьется? – осторожно спросил Руди.

– А вот сам-то и попробуй! – Ольга взяла мужнину голову да к животу своему прислонила. А оттель ему малыш ка-аак даст по щеке!

– И вправду бьется! – обрадовался Руди и еще прислонился к жёнкиному лону. А малыш-то вдругорядь его по щеке шлепнул!

– Ну, мужик, точно! – улыбаясь, говаривал Руди. – Кака девчонка так тятьку хлестать станет?! Будет тебе, Дорушка, – к дочке он обратился, – братец младшенький!

– Да кака она тебе Дорушка? – с улыбкой казала Ольга. – Дашенька она, Дашенька.

А и вправду! Кака така Дорушка, коли Дарьей дочку крестили?

А, пожалуй, что через дедовы корни. Рудольф-старший о корнях своих германских никогда не забывал. И язык родины своей всячески пытался втолковать детям своим. Да только дети его к обучению языкам особой охоты не имели. Отто, отец Руди, мельницким делом болел, а дядька Дмитрий и вовсе в корабельные подался. Лишь одна тетка Елизавета в германском языке поднаторела знатно, чем и замужество себе пристойное сделала. Ныне она – баронесса Фон Шмидт, жена знатной особы германских кровей. Остальным же детям Рудольфа-старшего до германского языка дела не было, как уж дед ни бился.

А как внуки пошли, дед с новой силой принялся за обучение. И надо же беде такой случиться, что бы и внуки его тоже к науке той никакой охоты не имели! Токмо Руди. Младшенький. Потому видать, что в дедову честь назван был. И мельницкому делу обучен был Руди, и столярничать при случае мог, и язык германский худо-бедно понимал. Уж дед нарадоваться не мог, все науку родины своей Руди рассказывал. Пока жив был. А как не стало деда, то и научать стало некому.

А после, как дочка у Руди народилась, принялся младший из мельников её германскому языку научивать. И, надобно сказать, не без успеху. Дашенька с малолетства живехонько те слова немецкие схватывала, словно бы пироги уплетала. Бывало, идут они от речки, а Руди ее и спрашивает:

–Bist du nicht müde oder du, meine тochter?

– Nein, vater! ** – отвечала ему Дашенька.

Так вот науку германскую Руди дочке своей и прививал. То словами какими, то прибаутками, то сказки ей германские сказывал. С интересом чтоб. И звал ее Руди, как Дарью-то в землях германских звать станут: не Даша, а Дора.

Идя двором к амбару углядел Руди кислу рожу Игната, что к нему на двор апосля барских мужичков пожаловал.

Сей Игнат обманом подлым зачат был и хитростью людской рожден. До того же хитер был сей плут, что даже дядьку своего Афанасия, плута вельми известного, обхитрить умудрился, получивши в наследство от него цирюльню, кою Афанасий сыну своему сулил. Не любил его народ за его натуру подлую. Да только не любовью людской жил Игнат, а все обманом да хитростью живился. Как дело какое с ним сладишь – непременно в дураках останешься!

Игнат к мельнику Руди иным разом хаживал, дабы хлеба али муки прикупить. Но до того же противен был плут Игнат, что даже Руди иным разом со двора его гнал, как пса шелудивого! Походит Игнат, походит – а все одно к мельнику придет. Где же он еще таких хлебов да такой муки возьмет? У Антоновских брать не станет. Антоновские-то какой мукой да хлебом торгуют? Мука – что отсев решетный. Опилки да труха. А уж хлеб ихний ко третьему-то дню только скотине в корм годится.

Как станет Игнат цену честную на мельницкий товар сбивать, кишки из мельника пустыми разговорами тянучи, так Руди всего аж трясти начинает! До ночи мог Игнат мельнику голову крутить. И наряды боярские в разговоре про дело упомянет, и баб деревенских зацепит. И так, и эдак, лишь бы не про дело! Все воду в ступе толчет, чтоб Руди от тех разговоров пустых, изрядно умаявшись, про цену свою честную позабыл. Вот тогда-то и торг можно устраивать. А уж ежели кто подрядится, чтобы Игнат тот деньги после привез – все, почитай, задарма отдал! Ни разу еще Игнат долгов своих не вертал, за что был бит не единожды.

– Здоров Руди, немцев сын! – крикнул Игнат мельнику, в амбар шедшему.

– Спасибо тебе, Игнат, коли и вправду про здоровье мое печешься! – недобро ответил Руди.

– А чего бы и не печься? – начал свою ходьбу вокруг да около плут. – Ты-то у нас – мельницких дел мастер известный! Единый на всю округу, как есть…

– Слышь, Игнат, – оборвал его Руди, – ты, коли языком чесать сюда прибыл – так иди отсель! А коли по делу какому – так сказывай, не томи! Недосуг мне нынче с тобой разговоры пустые весть!

Игнат тут же смекнул, что нынче разговоров пустых весть не следует и перешел к делу.

– Слыхал про ивановских? – спросил он у Руди.

– А чего про ивановских?

– А того, – вполголоса начал Игнат, – что язва у них моровая в деревне.

– Ишь ты! – подивился Руди, будто и не знал про сию напасть. – И как там у них нынче, знаешь ли?

– А как у них может быть? – Игнат сделал лицо помудреней. – Вера Антиповна со всей своей бабской сворой померла, Потапские тож Богу душу отдали. Алёнка, дочь Николая которая, вся черная ходит, от ветру шатается. Батюшка Димитрий второй день службы не служит. Мор у них, Руди, лютый мор!

– Дела! – тяжело молвил Руди.

– Так то не все дела еще! Боярские мужички деревню в осаду взяли. Заставы с оружейными поставили, чтоб, значит, никто из Ивановки ходить никуда не мог. И людям про то объявили. А тех, кто супротив боярского указу промеж застав уйти желает, секут до смерти. Ваньку Филимонова засекли, ироды! С сыном его и жёнкой.

«Прав был Федор Игнатьевич, – в мыслях крутил Руди, – секут, пощады не знают!».

А тут дочка Руди, Дашенька, по воду идет. Мать послала.

– Слышь, Игнат, – тихонько сказал Руди, – дочке про разговор молчок! Понял?

– Знамо дело.

Дашенька подошла к отцу, обняла его и чинно поздоровалась Игнатом.

– Здравствуй, дядька Игнат!

– И тебе доброго здравия, красавица! – ответил ей Игнат и полез в карман. – Гляди-ка, чего я тебе в подарок припас.

Из кармана Игнат достал маленькую ложечку.

– На, вот, – протянул он Дашеньке, – серебряна!

– Олово, поди, – усомнился Руди.

– Да ты чего, мельник?! – тут же заспорился плут. – Как есть, серебряна!

– Спасибо, дядька Игнат, – поблагодарила Дашенька гостя и побежала по воду.

А Руди с Игнатом разговор свой скорбный продолжили.

– Я тебе по секрету сейчас чего скажу, Руди, – стал тихонько говорить Игнат, – токмо ты тем секретом ни с кем делись!

– Давай уж.

– Часть мужичков ивановских, с жёнками да детьми своими из деревни в лес пошли. Хоронятся там от боярских молодцев, чтоб те их не приметили да смерти лютой не предали.

– Ишь ты! А тебе откель знать? – спросил Руди.

– Да в лесе я их и видал.

– А кого видал-то? – спросил у Игната Руди.

– Кого? Данилу кузнеца видал, Любихины всем семейством своим, в сторонке стояли… Видал, видал.

– И чего?

– Как мужички боярские заставы ставить начали, они себе и смекнули, что деру бы с деревни давать надобно. В Ивановке нынче оставаться – только помирать! Как ночь настала, они пожитки, каки могли взять, спаковали, да стали дожидаться, когда дозорных дрема возьмет. А после тишком через те заставы и ушли. Данила сказывал, будто на Москву они собрались пёхом идти. Правды–матушки в столице искать.

– На Москву?! – подивился Руди.

– Да, Руди, в саму Москву пойдут. А чего им терять-то? Тут их али мор возьмет, али боярские забьют. А уж в Москве они, глядишь, чего и выпросят.

– Беда! – Руди постоял молчок чуток да спросил Игната: – А с чего ты мне про все это сказуешь, Игнат? Уж не выгоду ли какую ты в сей печали углядел, плут, обманом крещеный?

– Да кака тут выгода? – стал отгораживаться Игнат. – Кто ж на горе людском себе выгоду выглядывать станет, мельник?!

– Да ты и станешь!

– Ну-уу, мельник, – Игнат принялся протяжно выть, – ты уж меня совсем за человека-то не считаешь! Я-то, хоть и плутую, да только меру знаю! Да и где в том выгода?

– А черт тебя знает, чего ты удумал! – с недоверием молвил Руди.

– Ну, мельник, знаешь ли! – вскипел тут Игнат не на шутку. – Коли ты каку крамолу в сим деле усматриваешь – говорить мне с тобой боле не о чем!

– Ладно уж, остынь! – осадил его Руди. – Говори уж, с чем пришел.

– А с тем и пришел, что беглецам тем на дорогу дальнюю хлеба бы надобно. Им и мякина сойдет, лишь бы харч какой в дороге был. Вот и пришел я к тебе, Руди, немцев сын, с поклоном от ивановских да с просьбой хлеба им дать. Сколько сможешь. Как стемнеет, они тебя возле трех сосен ждать будут. Свезешь ли хлебца им?

– А ты чего не свезешь? – с подозрением спросил Руди.

– Да мне-то нечем, – принялся оправдываться Игнат, – сюда-то я пёхом притопал, воз в городе оставил. Да и дел, знаешь, у меня накопилось…

– Плутуешь! – со злобой сказал Руди.

– Да где плутую? Глянь только! Вишь мого коня с возом? Нет!

– А ты слыхал, Игнат, про то, что Федор Игнатьевич сказывал? Про то, что засечет любого, кто с Ивановскими дел иметь станет? Под монастырь меня подвести хочешь, плут?!

– Да тебе ли одному сказывал? – со спокойствием ответил Игнат. – Он, знашь, всем про то сказывал. И базарным, и артельным. Да и как он прознает? Ты, что ль, скажешь ему? Те, кто в лесе хоронятся, точно про то сказывать не станут.

– А ты?

– Я?! – засмеялся Игнат. – Да ты чего, мельник, ополоумел что ль?! Стану я сказывать кому про такие дела, когда мне за то смерть будет?! Сам-то подумай, мельник!

Вновь Руди крепко задумался. Как быть? В дорогу им хлебов, ой, как надобно! Коли не свезешь – могут и помереть с голоду-то. А ежели прознают, что хлебов им дал? Засекут ведь! Ой, ты ж Господи! Что делать-то?!

– Точно болтать не станешь?! – вдругорядь испытывал Игната Руди.

– Да подумай головой-то! – чуть не криком сказывал Игнат. – На кой мне себе-то смерть в муках искать?!

– Ладно уж, свезу, – тяжело сказал Руди, – а ты, гляди, черт обманный, ежели чего – я тебя и на том свете достану!

– Сказал же! – ответил Игнат и в сторону леса отправился.

____

* неделя (устар.) – воскресенье

** – Не устала ли ты, дочь моя?

– Нет, батюшка!

И снова Руди в думы тяжкие погрузился. Шел он в амбар за мукой и думал себе: «Как бы так тайком хлеба к лесу свезти, чтоб Ольга про то не прознала?» Сказывать ей про все про это Руди и не собирался. Уж больно много, чего дурного в том сказе. А ежели не сказывать, как отвертеться? Голова у мельника работала – будь здоров, каждому бы такую голову! Только вот печаль на душе донимала да мысли путала.

– Олюшка, – Руди скинул мешок с мукой в пекарне, – люба моя, скажи-ка ты мне, есть ли у нас какие хлеба пушные, чтоб ивановским свезти?

– Да есть немного, – оторвавшись от теста, ответила Ольга, – а много ли им надобно?

– Сколько есть, – ответил Руди и вновь засобирался в амбар за мукой.

– Собрать, что ль сейчас? – спросила его Ольга.

– Нет, мила моя. Ты к вечеру мне подготовь.

– Это как, к вечеру? – затревожилась Ольга. – Кто ж это вечером с хлебами-то ездит? Чего-то ты, милый мой, темнишь, мне не сказуешь! – заподозрила мужа Ольга.

– А чего тебе про всяку ерунду сказывать? – со спокойствием ответил Руди. – Тебе, вон, хлебов сколько напечь надобно. Ты про то не думай, не тревожься.

– А ну-ка, милый мой, – оторвавшись от теста, Ольга всерьез принялась выворачивать мужа, – сказывай про все немедля! А то, ты знашь! Я ежели себе чего надумаю, так год надуманной ходить стану! Уж лучше не таи!

– А чего таиться-то? – начал Руди, попутно выдумывая, чего бы сказать. – Таится-то нечего. Ничего такого…

– Выдумал, чего жене приврать?! – Ольга словно бы Федором Игнатьевичем сделалась.

– Да не вру я тебе! – прикрикнул на жену Руди. – Не вру, понимашь?! Ополчился на них за дела какие-то Федор Игнатьевич, старшой боярский. Сечь их надумал. Они-то в испуг сразу, ночью в лесе схоронились. Чего у них там со старшим сталось – я не ведаю. К боярину они собрались на поклон идти, чтобы, значит, правды–матушки у него истребовать. Авось рассудит. И на дорожку хлебцов-то им нать, как ни крути! Чем же они харчеваться станут? Не шишками да ягодами-то?

– Врешь, Руди, врешь! – обличала Ольга мужа.

– Да что ж ты, прям, колотовка* какая?! Не вру я тебе, Ольга!

– Хрестом похрестись!

Руди принялся было креститься, да только схитрил. Лишь рукой вкруг повел, да еще двуперстием, словно старообрядный какой.

– Надобно, милая, надобно, – стал он уговаривать жёнку, – кто им еще хлебов-то свезет? Не антоновские, чай.

– Не ездил бы ты в ночь, Руди, ох, не ездил бы! – принялась отговаривать его Ольга. – А как ночью, да из лесу какие лиходеи тебя поколотят? А ежели сам Федор Игнатьевич про то прознает да обозлится? Боязно мне, Руди!

– Поколотят, – усмехнулся Руди, – за хлеба, что ль?

– А и за хлеба! А еще лошадь с телегою!

– Да каки лиходеи-то?! Там ведь ивановские мужики меня ждать будут. Они тем лиходеям все ребра переломают! Да и я, знашь, – Руди расправил плечи, – не мальчик какой. Тоже засветить могу! А старшой про то не прознает.

– Все одно, боязно мне, милый! – не унималась Ольга.

– Да чего боязно-то?!

– А того и боязно, – с жалостью принялась сказывать Ольга, – что знамение мне дурное виделось. Давеча сестрица моя про сон дурной сказывала. Будто руки да ноги тебе веревками крутят, да, Господи, прости, в яму поганую кинуть норовят! А нас с Дашкой в другу яму, выкопану!

– Чего только бабы не порассказуют!

– А еще птичка давеча залетела, помнишь ли? – продолжала Ольга. – Прям в окно залетела да замертво упала на пол! Птички, знашь, к вестям дурным!

– Ой, мила моя, – с улыбкою обнял жёнку Руди, – что ж ты у меня така мнительна? Ну, залетела пичуга какая да издохла? Так и что с того?

– Не ездил бы ты, Руди! Может, ну их, тех ивановских? И без хлебов твоих, чай, не помрут.

– Ну их?! – Руди тут же от гневу багровым сделался. – Ну их?! Как у нас конюшня горела, мужики-то не сказывали: «Ну его, мельника того!». Полезли в само полымя! Макар, вон, башку себе припалил, цельный месяц после в шапке ходил! А как батюшку мого, Царствие ему Небесное, в городе-то зашибли?! Не кинули старика-то, домой привезли! Нет, Олюшка, – успокоился тут Руди, – не стану я отсиживаться, ежели друзьям-товарищам моим лихо сталось. Не из той муки я слеплен, чтоб на печи лежать, когда чужа изба огнем полыхат!

– Ой, милый, – горестно вздохнула Ольга, – все одно, тягостно на сердце!

– Так соберешь ты хлебов мне али самому? – спросил жёнку Руди.

– Соберу, соберу. Только ты уж, как ехать будешь, езжай уж с оглядкой!

– Токмо так и поеду! – улыбнулся Руди. – Ты уж не тревожься, мила моя, все хорошо будет! Все доброе добром-то кончается.

– Ах, если бы! – тревожно ответила жена его верная и принялась хлеба собирать мужу к вечеру.

А, как завечерело, запряг кобылу Руди, кинул в телегу мешки с хлебами да к лесу собрался. Пуда три тех хлебов набралось. Помолился Руди перед дорогою, упряжь еще раз проверил, топорик в телегу кинул да поехал. Сперва думал топорик-то с собой не брать. К чему он? Мельник-то – мужик крепкий, кулачными боями испытанный, топорик вроде и ни к чему. А все одно взял. Сгодится.

Надобно сказать, что весь род Мюллеровский был телом крепок да здоровьем ладен. Хоть и росту у Мюллеров большого не было, но крепостью они отличались отменной. Хотя б и дед его, Рудольф-старший. До последних дней своих при силе да при разуме был. Шестидесяти годков был, как помер. Да и помер-то как? Хмельным делом коня седлал, чтоб с ветерком по полю промчаться. Сел на коня, да поехал. Как за двор, значит, выехал, так конь и понес с какого-то перепугу. Дед наземь с коня упал. Да головой об камень. Тут же и помер.

А батюшка Руди, Отто который? Тоже ведь не от хвори какой! В городе на Масленицу мужики кулачный бой затеяли. А уж, как кулачный бой – так Отто непременно там должен быть! Уж кто его да чем приложил в том бою – про то не ведомо. А ведомо лишь, что Отто, в годах уже, посерёд поля с головой расшибленной так лежать и остался. Мужики ивановские его тогда подобрали да домой свезли. Помаялся отец денька три, да после Богу душу отдал. Так то.

Дорожка лесная ночной порою совсем темная сделалась. Не езживал доселе Руди по ночи. И как-то прям боязно ему сделалось. Может и права была жёнка его, Ольга? Да только пятки вертать Руди никак не привык. Токмо вперед!

Остановил он кобылу около трех сосен старых, там, где его Игнат условил, слез с телеги и стал выглядывать. Никого нет. Темень – хоть глаз выколи!

– Эй! Есть кто живой?! – прокричал Руди в лес.

А отель и донеслось:

– Кто есть такой, сказывай!

– А ты кто такой? – крикнул в ответ Руди.

– Сперва ты сказывай! А то камнем зашибу! – донеслось из леса.

– Руди, немцев сын. Хлебов привез. А ты кто?

– Данила, кузнец, из ивановских, – сквозь треск веток из лесу к Руди вышел здоровенный мужик.

– Здоров, мельник! – Данила крепко пожал руку.

– Здоров, кузнец!

– Хлебов-то привез?

– Да. Мешка три набралось, – показал в телегу Руди.

Данила свистнул крепенько и из лесу вышли еще два мужичка. Вышли, подхватили мешки с хлебами да пошли в лес обратно. А Руди тем временем стал Данилу про беду выспрашивать.

– А правду ли Игнат сказывал, – выспрашивал у Данилы Руди, – что вы на Москву за правдой собрались?

– Правду, – тяжело ответил Данила.

– На саму Москву-то?

– А то как? Дальняя дорога, спориться не стану, да только где ее, правды-матушки, ближе сыщешь?

– А как там правды не будет, чего делать станете? – продолжал выспрашивать Руди.

– Бунтовать станем! – сурово ответил Данила. – Нам, знашь, что от мора этого, что от боярских молодцев, что от московских стражников все одно, смерть.

– Лихо!

– Лихо, не лихо, – устало сказывал Данила, – а идти надобно. Мы того, Руди, за хлеба твои Игнату уж дали.

– Чего сделали? – поморщился Руди.

– Игнату, говорю, дали. Что деньгами, а что и ценностями какими.

– И много ли дали? – спросил Руди, чуть не лопаясь от злости.

– Да, почитай, почти все, что было, – тяжко сказывал Данила.

– Ах, ты ж плут плутовской! – не сдержав себя, Руди принялся в голос ругать Игната. – Ах, ты ж черт окаянный, чтоб тебе пусто было! Будут тебе кренделя с пряниками на том свете! Попробуй-ка, плут, обманщик коварный, еще разок ко мне наведаться!

– Да чего ты скипел-то? – спросил его Данила.

– А с того, кузнец, что хлеба эти не за деньги я вез вам! И не за ценности какие! – чуть не рыдая, сказывал Руди. – В помощь вам я их вез! И денег за них мне не надобно! А этот обманщик поганый, чтоб его черти разодрали, вас до нитки обобрал!

– Так ведь он сказывал, будто ты ему наказал, – винясь, сказывал кузнец.

– Да кто ему наказывал-то, кто?! Ну, Игнат, сучий сын, поквитаюсь я с тобой за неправду! Бог видит, поквитаюсь!

– Да ладно тебе, – принялся успокаивать Руди кузнец, – чего отдали – того уж не воротишь. Чай, не жизнь свою отдали. А деньги-то с ценностями еще наживем.

– Все одно, – гневно сказывал Руди, – гореть ему в аду за его обман!

– Уж ладно, – сказывал Данила, – ты, мельник, домой вертайся. Ночь уж на дворе!

Сказал и в лес пошел.

– Ладно уж, – ответил Руди, – бывай, кузнец Данила!

– Бывай! – донеслось из леса.

Ехал себе неспешно домой Руди, в думах печальных. Лошадка смирная, дорогу домой знает, везет себе чинно телегу. А в небе звезды сияют, словно бы кто самоцветов рассыпал! Руди на те звезды дорогой и засмотрелся.

В детстве еще любил маленький Руди на небо звездное глядеть. Ляжет вот так на травку и глядит. Глядит и думает: как бы крылья себе такие смастерить, чтоб до тех звезд долететь и подсобрать их чуток. Даже братца свово, Ивана, на то дело подбил. А отец их, Отто, братцам на то и сказывал:

– Гляньте-ка, – говорит, – на небеса, сколько звезд там да месяц полный. Вишь, как дорогу светят, словно бы солнышко раннее. А вы, как на небеса полезете, так, почитай, половину прихватите!

– Да не половину, тять, чуток возьмем! – отговаривались братцы.

– Не, шалопаи, я-то вас знаю! – улыбался Отто. – Вы, уж если туда полезете, так точно половину прихватите! Еще и месяц с собой в мешке утащите! А как небеса опрокинете да все звезды с месяцем наземь падут? Что тогда станется?

– А чего станется, тять?

– А того и станется, что небеса без звезд да без месяца совсем черными сделаются! Чернь черную светить станут да на землю мрак опускать. Как тогда путный по ночи дорогу разглядит, ежели небеса темны?

Подумали над тем братцы, покумекали – да и передумали крылья мастерить.

И ныне смотрел на небо звездное Руди. Токмо про другое думал, не про крылья. Звезды-то далеко, никакими крыльями к ним не поднимешься. Разве ангельскими. Да токмо где их взять, ангельские? Где-то там, серед звезд этих, Господь наш таится. Сидит себе на небесах да людьми правит, милостью балует да Судом Праведным судит. Да токмо царствия Господня на земле пока не видать.

– Господи! – принялся кричать в небеса Руди, – Отец наш небесный! Когда же Господи, на земле нашей грешной Царствие твое настанет?! Народ у нас, почитай, весь крещеный, в церкву ходят, как положено крестятся, в неделю да по праздникам лишь молитвами да гуляньями живут. Отчего, Господи, царствие твое правое до сей поры на землю не спустилось?! Отчего весь народ православный до сей поры в обиде живет?! Отчего одному с пеленок всяческие блага дадены, а иной в лишениях свой век коротает?! Отчего одни крещеные святостью живут, а иные обманом да лихостью промышляют?! Господи! Отец наш небесный, растолкуй рабу своему, мельнику рыжему!

Но небеса не разверзлись, не спустился глас Господен и Руди, оставшись без ответа, так и пошел в избу спать.

А наутро мужички боярские привезли Руди зерна. Две телеги цельных пригнали! Пшенички все да жита чуток. Руди старательно просмотрел зерно. Чтоб половы какой не встретилось. Глаз у него на то наметан был. Боярин обычно зерно доброе отправлял. Да мужички, что зерно это мельнику везли, вполне могли обман какой удумать. А чего? Скинул пару мешков себе, а заместь полову кинул или лежалого какого, того, что даже мыши есть не станут. Потому кажен мешок проглядывал Руди, чтобы конфузу какого после не случилось.

Что уж до зерна и до муки, так Руди ко своим годам знатно поднаторел в мельницком деле. Одним видом муку да зерно без промаху оценивал! Бывало, купец какой воз зерна привезет, а Руди его и не берет. Стоит тот купец, бранится на мельника за зерно-то свое, ногами топает. Побранится, потопает, а, все одно, со своим зерном-то и вертается, откуда прибыл. Потому как знает: мельник прав и крыть сию правду нечем. А иные недовесом промышлять норовят. Свесят верхний мешок и говорят: «Давай, мельник, принимай остальные без весу!». А нет вам, други! Возьмет какой мешок Руди, да скажет: «Полпуда недосыпу». Как полпуда? Ты, что ль, мельник рыжий, рукой его свесил?! На ваги его! Глядь – а полпуда-то и нехватат.

Да и в муке Руди знался вернее всех в округе. Да вот, хотя бы давеча. Случилось ему в пекарню зайти, когда жёнки его там не было. Глядит, а дочка его, Дашенька, из мешка для пушного хлеба муку черпачком берет.

– И на что ты ее берешь? – спросил Руди у Дашеньки.

– На пироги, тять, – отвечала Дашенька.

– А ну, положь! – скомандовал ей Руди.

– А чего положь-то?

– А того и положь, что мука эта для пирогов никак не годная, – отвечал ей Руди.

– А какая годная? – пытала его дочка.

– Та, что лепиться станет.

– А кака лепиться станет?

– Глянь-ка вот! – Руди взял мешочек пшеничной муки и поставил подле муки непросеянной, той, что на пушные хлеба лишь годится. – Вишь, как разнятся они? Эта вот, – указал он на муку обойную**, – словно бы из половы да песку сделана, а вот та, что для хлеба ситного, – и Руди развернул мешочек с пшеничной мукой, – глянь, кака красота! Чиста, мелка, глазом крупинок не углядишь. Вся через сито сеяна. Сунь-ка, Дорушка, ручку в муку несеяну да помни ее чуток.

Дашенька сунула ручку в муку да стала ее мять.

– Чуешь, кака она? Аж пальцы царапает! А теперь вынь ручку да глянь на нее. Осталось ли муки на руке немного?

– Да, вроде и не осталось, – ответила Дашенька, глянув на ручку.

– Вот! А теперича возьми чуток муки этой да промеж ручек скатать попробуй.

– Без воды али молока, тять?

– Без молока да без воды. Скатай просто.

Дашенька принялась катать муку обойную, да только ничего у нее не вышло. Мука крупинками просыпалась и ничего в ручках не скаталось.

– Вишь, – говаривал Руди, – не желает она по своей воле хлебом быть, не лепится вовсе. А теперича давай с крупчаткой*** так проделаем.

Дашенька сунула ручку в муку пшеничну и улыбнулась.

– Словно бы пухова! – довольно молвила она.

– Да! Просыпь-ка ее через пальчики. Чуешь, как сыпется? Словно водица льется! А теперича скатай ту муку, что на ладошке у тебя осталась.

Дашенька принялась катать муку, да тут же колобка и скатала.

– Глянь, тять, колобок получился! – радостно крикнула дочка.

– Вишь, как оно! Без воды да без масла – а колобок получился! Сама она в хлеб просится.

– Тять, – тут спросилась Дашенька, – а что, если Господь наш на небесах так же людей лепит? Из муки всякой?

– А чего? – задумался Руди, – а ведь может такое и быть!

– А отчего тогда люди разными получаются? – выпытывала отца Дашенька. – Из муки разной леплены?

– Может, и так, – все думал над вопросом Руди, – токмо Господь наш муки хорошей на людей не жалеет. Всех из сеяной лепит. А вот люди после всяку дрянь в себя подсыпают. Кто половой, обманом значится, обсыплется, кто лютой злобою…

– Тять! А я из какой муки леплена?

– Ты, моя Дорушка, – Руди тут обнял дочурку, – из самой, что ни на есть, лучшей муки леплена! Из той, что на медовы пряники, на пироги пышные да на хлеб крупчатый**** только и берется!

– А не врешь ли? – спросила дочка.

– Как есть, правду говорю! – обнявши дочку, отвечал Руди.

____

* колотовка (старослав.) – сварливая баба.

** обойная мука – мука низшего сорта грубого помола.

*** крупчатка (устар.) – пшеничная мука высшего сорта первого и второго просевов

**** крупчатый хлеб (устар.) – пшеничный хлеб наивысшего качества

Дело с хлебами боярскими спорилось, и к середе уже край виден был. Руди на тех радостях в середу на рыбалку решил сходить. Посидеть малёха, поудить чуток.

Лишь на пригорочек взошел Руди, как увидал пыль от конного на дорожке речной. «Это кого еще в таку рань несет?» – подумал Руди.

Да это же Илья, дружок Руди, из Федора Игнатьевича мужичков! Ни с кем иным из мужиков старшого Руди дружбы не имел, акромя как с Илюшкой, молодых еще годов отроком. Частенько Илюшка к Руди хаживал, все про мельницкое дело выспрашивал. Говаривал, будто мельницу большую в городе ставить будет, взамен Антоновской. Будто тятька его, купец знатный, на то денег даст. Токмо мельник им нужен, на мельницком деле разумеющийся. Все Руди сманивал. Токмо Руди никак согласия своего не давал. На кого же он мельницу дедову оставит? Чай, не на жёнку!

Еще не успев прибыть, принялся Илюшка с коня во все горло кричать:

– Беда, Руди, беда!

«Да что это за беда такая?!» – вмиг растревожился Руди.

Илья скоро спешился и тут же принялся Руди про беду рассказывать.

– Беда, Руди, бежать тебе надобно!

– Да что сталось-то, Илюша?!

– Скоро Федор Игнатьевич со своими молодцами сюда прибудет! Будут сечь тебя, мельник!

– Как сечь?! За что сечь?! – в непонимании спрашивал Руди.

– Прознал старшой про хлеба, что ты ивановским в лес свез. И осерчал на тебя крепко! Я, как из города к тебе собрался, слыхал, будто ныне он с мужичками своими к тебе едет, вскорости сюда прибудет!

– От кого прознал?

– От Игната.

– Черт обманный! – прорычал Руди.

– Не все-то ты еще знашь, Руди. Старшой денег посулил Игнату, чтобы тот перед боярином тебя наветом очернил. Игнат боярину говаривал, будто хворых язвой ты в город возил, чтобы народу городскому лихо сделать. А еще говаривал, будто ты боярину смерти желаешь. И что дочка твоя от той язвы окривела и нынче на люди не кажется. А еще жёнка твоя Ольга отравное зелье в хлеба боярские подсыпает…

– Врешь ведь!

– Как есть, правда! Сам слыхал, за дверкой стоял.

– Ай же ты черт обманный! – чуть не плачем говорил Руди. – Иуда окаянный! За тридцать серебряников продался, Иуда! И Ирода себе в помощники взял!

– Полно тебе, – принялся успокаивать его Илья.

– А с чего, милый друг, Федор Игнатьевич на меня так обозлился, что до смерти забить желает?! – спросил у Ильи Руди. – Не с тех же хлебов, прости Господи, что я ивановским свез?

– Ой, Руди, Руди, – поохал Илья, – старшому-то нашему антоновские больших денег посулили, чтобы он тебя, мельника, поскорей извел! Чтобы токмо они, антоновские, и могли хлеба к боярскому столу готовить!

Руди от того сказа сделался маленьким совсем, словно в детство свое воротился.

– Да как такое быть может, Илюша?! Как?! И как серед людей жить после этого?!

– Может быть, может, – скорбно сказывал Илья, – серед той своры, что вкруг боярина вертится, и не такое может. А жить, Руди, жить… да как жил до того, так и жить станешь. Вся это кутерьма когда-то кончится. Токмо тебе, чтобы жить, нынче бежать надобно. Да шибко бежать! Пока старшой сюда не прибыл.

– А куда бежать-то, Илюшенька? – жалостливо спросился Руди.

– В лес, к ивановским. В лес-то Федор Игнатьевич носа не сунет. Боится, черт, что ивановские мужики его на березке повесят. А тебе боятся нечего. Или ты их найдешь, или они тебя. С ними брат мой, Егор. Он тот лес добро знает. Выведет вас дороженькой, что никакой боярский про такую не ведает! А уж после поглядим, как все обернется.

– Бежать, говоришь?

– Бежать, Руди, бежать! И скоренько, нынче прям!

«Так, бежать, бежать!» – принялся крепко думать Руди.

– Беги-ка и ты отсель, Илюша! – скоро сказал Руди молодцу. – Ежели мужички боярские тебя тут со мной завидят – обоих сечь примутся!

– Поздно уж, – тяжко сказал Илья и показал на пыль от конных, что вдали на дороженьке речной столбом стояла, – сюда уж торопятся.

– Беги, Илюха! – толкнул Илью в спину Руди и сам помчался в пекарню за женой и дочкой.

– Ольга! – крикнул Руди, вбежав в пекарню. – Бери Дашу и живо в избу!

– Руди, милый, а что сталось-то? – степенно вопрошала Ольга, замешивая тесто.

– Живо!!! – прикрикнул Руди на жену, не даваючи той вступать в спор али неспешно выведывать о случившемся. Он живо подхватил на руки дочку и, крепко взявши за руку жену, помчал с ними в избу.

– Господи! – дорогой причитала Ольга. – Господи!

– Тя-аать! – протяжно плакала Дашенька на руках.

Но Руди неотступно бежал в избу, тянучи за собой все свое семейство.

Руди живо вбежал в избу и запер за собой крепкую дверь.

Надобно сказать, что к избе Мюллеровской, ладностью да крепостью своей на всю округу славною, еще и дверь прилагалась. Да не просто дверь! Дед Рудольф ту дверь мастерил, пожалуй, с оглядкою на басурманску осаду! Кузнец со столяром полгода ту дверь деду справляли. Пили конечно, не токмо работою жили, но дверь сделали на славу. Отец Отто сказывал, будто бы дед колуном ее испытывал. Как об нее, об дверь ту, колун сломал – так условленное умельцам-то и заплатил. Из дуба моченого, железом перевязана, о трех петлях. Еще и наружу открывалась. Мужики в деревне со смеху падали. Пытали: «Как ты, немец, зимою-то дверь избы отворишь, когда ее снежищем-то завалит?». Но мудрый дед Рудольф навесик над крыльцом справный смастерил. И зимою те двери отворялись получше прочих дверей. «Не отворится ворогу дверь сия, пока того не возжелает хозяин обители!» – говаривал отец Руди.

Руди крепко-накрепко запер те двери и повел семейство свое в сени, откель ход в подпол был.

Да и подпол в избе Мюллеровской был совсем не такой, как у людей чтоб, значится, лишь репа да капуста в нем гнили. Подпол избы Мюллеровской, почитай, под всей избой был. И такой, что жити там можно, коли изба завалится.

Руди дверцу в подпол отворил да скомандовал семейству:

– Живо в подпол!

– Руди! – принялась выспрашивать про беду Ольга. – Да чего сталось-то?! Уж я-то вся в страхе дрожу!

– После скажу! – сухо ответил Руди. – Ныне в подпол идите да тишком там сидите. Да, слышь, без рыданий там да причитаний! Чтоб мышь даже про вас не прознала! Ясно ли?

– Да ясно, ясно! – с испугом ответила Ольга. – Да ты хоть словом скажи, чего сталось?

– После! – отрезал Руди и тихонько к двери запертой подошел. Чтоб, значит, слушать чего там на подворье деяться будет.

А за дверью уж конные подоспели.

– Спешиться! – скомандовал мужичками Федор Игнатьевич.

Мужички спешились и стали команд старшого ждать.

– Иван Иваныч! – обратился старшой к мужичку в годах сединами убеленному, что в боярской дружине век свой дослуживал, – возьми-ка ты, голубчик, ребятушек да обойди кругом тут все. Проверь, не хоронятся ли где изменщики наши.

– Будет сделано, Федор Игнатьевич! – браво ответил тот.

– Эй, вы, трое! – крикнул старшой каким-то молодцам и стал каким-то разговором шептаться с ними. Руди через двери заперты тот разговор никак не мог услышать. Что им старшой нашептывал, на что подбивал, каку указку давал – один лишь черт про то слыхал! Мужички скоро на коней вскочили да куда-то умчались.

А в скорости Иван Иваныч с мужичками вернулся.

– Все просмотрели, везде заглянули, нет их нигде, старшой. В пекарне тесто затеяно, в конюшне кобыла не поена, на мельнице зерно не мелено. А их не видать.

– В избе они схоронились, в избе, – довольно молвил старшой.

«В город мы пошли утром ранним, – в мыслях правил старшого Руди, – нету нас тут ныне! И тебе, гаду, Дьяволу поклоны бьющему, делать тут нечего! Уматывай отсель! Да псов своих цепных с собой прихвати!».

А Федор Игнатьевич принялся вкруг избы ходить да разговором ласковым Руди из избы выманивать.

– Ру-ууди! Ме-еельник! Выхо-оодь! Разговор имеется!

«С мышью облезлою, подругою своей, разговоры веди, Ирод окаянный!» – в мыслях ругался на старшого Руди.

А Федор Игнатьевич не унимался и все хаживал да хаживал вкруг избы.

– Старшой! А что, если в дверь ему бревнышком стукнуть? – спросил у старшого Федот-простофиля.

– По башке себе бревном тем тресни! – отвечала ему старшой. – Дверь у него крепче крепкого, никаким бревном не отворится.

«Уж это точно! – думывал Руди, – Все бошки себе сломите прежде чем дверь сия отворится вам, псы!».

– А ежели в окошко к нему влезть? – не унимался Федот.

– А лезь! – сказал тут ему старшой. – Давай! Он токмо в избе того и ждет, чтоб тебя топориком рубануть али вилами поддеть!

– А чего ж тогда делать станем?

– Иной хитростью его выманим, – с коварством сказывал Федоту старшой, – погодь чуток. Он у меня вскорости сам наружу проситься станет!

Хаживал так вкруг избы, хаживал, да принялся ругать Руди словами разными. И его ругать, и жёнку верную, и дочку малую. И так, знашь, ругать, что Руди за дверь-то прям выворачиваться наружу стал, так уж обида его брала!

Как его с жёнкой старшой полоскал, так еще помалкивал Руди, а уж когда дочку-то зацепил! Тут уж Руди не стерпел и сквозь дверь заперту стал Федора Игнатьевича в голос ругать.

– Да сам ты – змей окаянный и дети твои змеенышами будут! – выругался на старшого Руди за его речи поганые.

– Отозвался, изменщик коварный! – довольно молвил старшой.

Не отзовешься тут, когда семейство твое гадина, законы Божьи попирающая, последними словами обзывает!

– Высунь-ка наружу свою рожу рыжую, – говаривал старшой, – я тебе ту рожу сабелькой исполосую!

– Шиш тебе без масла, а не рожу мою!

Из подпола высунулась Ольга и стала головой вертеть, видом казывать, чтоб муж ее, Руди, наружу ни в какую не выходил. Руди махнул на Ольгу рукой, чтоб, значит, в подпол лезла, и разговор свой со старшим продолжил.

– Прознает боярин про твои злодеяния, ох, прознает!

– Да каки злодеяния-то, Руди? – с усмешкой отвечал Федор Игнатьевич. – Боярин меня сюда сам послал! Чтоб тебя, изменщика коварного да смутьяна рыжего, живым али мертвым в город доставить! И жёнку твою, отравительницу!

– Врешь ведь, демон!

– Как есть говорю!

А тут, меж препирательствами, и мужички, старшим посланные, прибыли.

– Привезли, что ль? – спрашивал их старшой.

– Да есть малеха, – отвечал один из них.

– Да чего ж так мало-то взяли, остолопы?!

– А, сколько было, столько и взяли!

– Господи! Да отчего мне дружина такая досталася?! – запричитал Федор Игнатьевич. – В лесе хворосту сыскать не могут!

«Хворост? На кой тебе, псу, хворост?!» – стал кумекать Руди.

– Уж не палить ты нас собрался, Федор Игнатьевич? – спросил старшого Руди.

– А чего бы и нет? – послышалось в ответ.

– Да ты чего делаешь, демон проклятущий?! Ты же живых людей палом палить собираешься!

– Пока живых, Руди, пока, – злобно ответил старшой и прикрикнул своим мужичкам: – Вкруг избы всей раскладывайте, чтоб сразу вся занялась!

– Старшой! Опомнись! На том свете черти тебя во сто крат хлеще казнить станут за твои злодеяния! Опомнись! – взывал Руди.

Но старшой на те воззвания никак не отзывался.

– Прознает про твое коварство лютое боярин, ой, прознает! И про твои с антоновскими уговоры, и про Игната, Иуду поганого, коему ты деньжат за навет обманный посулил!

– А как прознает? – спросил тут старшой, подошедши близенько к двери. – Кто ему про то скажет? Мужички мои молчком молчать станут, за то им уже дадено. А ежели мало дадено, так я и плетью добавить могу. Ты, что ль, с того свету боярину скажешь? – засмеялся Федор Игнатьевич.

– От Илюшки прознает! – крикнул Руди и тут же запнулся. Это чего же он наделал?! Это же теперь старшой, про его разговор с Илюшкой тайный прознавши, уморит парня безо всякой жалости! «Господи, чего творю-то!».

– Знаю я про ваши с ним беседы крамольные, – сквозь двери голосом дьявола старшой отвечал, – позаботился уж про то. Его, как не сейчас уже, в темницу кинут. Заговорщик он да твой приспешник! Понял ли? Боярин на то согласие свое дал.

– Ирод окаянный! – прохрипел за дверь Руди.

– А братец твой Иван ужо в темнице мается! Лавки его мы разорили, товар его попортили!

– В аду тебе гореть, Федор, дьяволов прислужник, Игнатьевич!

– Каково оно, мельник рыжий, знать про то, что ты всех близких своих за собой на тот свет тянешь, а?! Отвечай, Руди, немцев сын!

– Коли меня извести метишь – изводи! – тяжко сказывал Руди. – Да только Христом Богом прошу тебя, отпусти жёнку мою с дочкой! Они ни про что не ведают. Пущай хоть они в живых останутся! Хоть чего-то от людей в тебе осталось-то?!

– А на кой мне это, Руди, на кой? По мне – так один черт: что живыми они ходят, а что мертвыми лежат! Ежели они с тобой сгорят – так мне и проще будет. Боярин за то с меня не взыщет.

– Господом нашим прошу тебя! – молил Руди. – Позволь им идти! Я на всяческие муки согласен, токмо их отпусти!

– А мне твоего согласия и не надобно! – перекрикивая уже треск полымя разгоравшегося, злоехидно отвечал старшой. – Я и без твово согласия что хошь с вами сделаю!

– Ирод окаянный, Господа побойся!

– Ныне, Руди, немцев сын, – сказывал на то Федор Игнатьевич голосом повелительным, – я тебе тут и за Господа милующего, и за Сатану карающего! Нет тебе пощады, злой изменщик! Ни тебе, ни семейству твоему!

Из подпола высунулась Ольга да как ахнет:

– Руди! Так ведь палят нас! Сгорим мы тут заживо!

– Живо в подпол! – скомандовал Руди и вновь стал слушать, чего за дверью будет.

А за дверью старшой командовал мужичкам своим окна в избе камнями бить. Чтоб, значит, полымя от пожара того в избу живей попало да изнутри ее палом палило.

«Все, – понял Руди, – не будет мне от этого Ирода пощады! Надобно что-то думать». Подумал и сам в подпол полез.

А Ольга в подполе уж свечи запалила, чтоб виднее было. Припасов в подполе множество было. И свечи, и харч какой. Даже кирка старая, дедом оставленная, имелась.

– Чего делать станем, милый?! – со слезами на глазах спрашивала мужа Ольга. – Горим-то!

– Ничего, мила моя, не мы горим, изба горит. Чай, огнем пока не палит, – со спокойствием отвечал Руди и чего-то искать принялся.

– Да как ничего-то?! – не стерпела Ольга. – Горит изба! До нас, чай, скоро доберется!

– А и не доберется! Дорушка, – крикнул Руди заплаканной дочери, – запали-ка мне свечи те да принеси.

– На кой тебе свечи? – с рыданиями сказывала Ольга. – Ныне избой горящей все осветится!

– Не осветится, люба моя, не осветится! А как осветится, нас тут не будет уже.

Знал Руди, про что говорил. Дед его, мудрый германец, как избу ставил, хитрость удумал. Про ту хитрость мало кто знал. Разве жёнка его, бабка Прасковья Тихоновна, да сын его Отто. Боле никто не знал. Про то отец маленькому еще Руди сказывал. Был из подпола тайный ход. Не шибко широкий да без шику особого, но вельми справный ход, камнями мощенный. Не было в том ходе ни воды, ни сырости какой, так уж он хитро устроен был. И вел тот ход далеченько, аж за мельницу. Долго тот ход мастерил дед Рудольф, про всякий случай задумывал.

И был бы он ныне спасением внуку его, коли б не бабская дурь Прасковьи Тихоновны. С какой-то придури повелела она мужу свому сей ход землей засыпать. Чтоб, значит, жабы речные там не завелись али мыши полевые. «Не по-людски, – бабка Руди молвила, – ходы делать всячески! Чай изба, а не крепость кака!». Уж сколько с бабкой ругался Рудольф, сколько бился, а, все одно, ход сей решено было закрыть. Токмо Рудольф схитрил чуток. Выходы да входы он справненько камнями заложил, а уж сам ход земелькой засыпать не стал. Авось сгодится.

Ох, как сгодился он ныне внуку его, Руди, немцевому сыну! Токмо отыскать бы его в подполе!

Руди стал шарить по стенам, а дочка его, Дорушка, которая Дашенька, свечками отцу светила. И нашли таки!

– Нашел! – радостно прокричал Руди.

– Нашли! – вторила ему Дашенька.

– Да чего нашли-то? – с безнадежностью вопрошала Ольга.

Руди скоренько за киркой старой сбегал да принялся каменья отбивать, коими ход заложен был.

– Ход тайный, матушка! – отвечала ей Дашенька.

– Да какой ход-то?!

– Тайный, тебе сказано! – отозвался Руди. – А, коли тайный, то помалкивай, чтоб про ту тайну никто не прознал!

Ольга подошла к мужу да как вскрикнет:

– Батюшка! Так ведь и вправду ход!

– А я чего сказал?

– И спасемся же!

– А куда мы денемся! – отвечал Ольге Руди, отбивая камни старой киркой.

А сверху в избе уже вовсю гуляло пожарище, завывая ветром огненным да треща досками.

«Что ж ты, дед мой, так прилежно каменья-то укладывал?!» – махаючи киркой, думал Руди. Ныне дедова германская прилежность Руди совсем некстати была! Каменья лежали ладно и киркой их разрушить совсем не выходило. Руди стал искать, где б ему так ударить, чтоб завязь ту каменну порушить. Даже в самой ладной закладке слабое место – а найдется. «А что, ежели тут?» – подумал Руди и что было силы ударил киркой. От того удару древко кирки старой обломалось, оставшись в руках мельника. А кирка сама с обломком на пол упала.

– Черт! – выругался Руди и подобрал с полу кирку поломану.

Токмо не зря он об каменья кирку-то сломал! Развязалась та каменна завязь, теперь токмо подцепляй да обламывай!

– Тя-аать, чего это?! – позвала его дочка. – Свечки, вишь, тухнут. И голова кружится.

«Угар никак! – смекнул Руди. – Господи! Чего делать-то?!».

Слыхал Руди от людей про то, что не от полымя в пожарище они погибают. От угару. Душит тот угар всех, без разбору. Хоть бы кошку, хоть бы человека. Даже свечку душит, светить не дает. И спасу от того угару нету никакого, разве наружу выйти. Да токмо как?

И тут вспомнился Руди сказ отца его про то, как он из лесу горящего спасся. Едва не угорел, но вышел-таки! Отец сказывал про то, что рубаху свою он на лицо накинул и чрез рубаху вдыхать принялся. Так и спасся.

Руди тут же разорвал рубаху, что была на нем, и поделил меж женой и дочкой.

– Нате вот, – протянул он Ольге с Дашей рубаху, – чрез нее вдыхайте.

А сам принялся с новой силой камни рушить. Хоть и кирка обломана и работать ею совсем несподручно, но все одно, рушить надобно. Да что-то сил у Руди совсем не осталось. Вроде и не делал чего тяжкого, а сил нет. Что за черт?!

– На вот рукав, – Ольга протянула мужу рукав от его рубахи, – и тебе, чай, от рубахи досталось.

Руди накинул рукав свой на лицо и продолжил работу. Да сил-то от того рукава не прибавилось! А еще свечка потухла. Совсем потухла и загораться не желает.

Руди на ощупь сунул кирку меж камнями да как дернет! Камни и посыпались. Посыпались, да только радости мельнику от того не прибавилось.

– Господи! За что, Господи! – взмолился Руди, глядючи на щит бревенчатый, что дедом его сколочен был да за каменьями поставлен.

Для надежи, чтоб ход насовсем закрыть, Рудольф-старший перед камнями щит сколотил из бревен. Да не просто сколотил, железом перевязал! Ежели ту перевязь скинуть, бревна-то сами и разойдутся.

В темноте да под вой пожарища принялся Руди перевязь железну скидывать. Подсовывать под ленты железные кирку обломану да выдергивать железо из бревен. Токмо в темноте, без сил да задыхаючись уже, дело-то спориться совсем не хотело. Не выходило ничего у Руди, хоть волком вой!

– Черт, черт, черт! – ругался Руди, поддеваючи перевязь. Но перевязь стояла намертво, хоть как ты ее не ругай. Тогда Руди принялся ругаться на германском:

–Teufel! Verdammt! *

И к немецким ругательствам сия перевязь глуха оставалась. Стояла, как поставил ее когда-то дед Рудольф, на века! И ничего с ней Руди ныне поделать не мог. Руди пал на колени, выронил кирку, поднял с полу, вновь выронил, вновь поднял, вновь выронил… «Господь всемогущий! Дай мне сил!». Вновь поднял да вновь выронил.

– Милый, – из темноты раздался слабый голосок Ольги, – помоги, милый! Я уж не могу.

Руди на голос жёнки пополз. Полымя, что в избе выло да досками трещало, сквозь половицы чуток светом светило. Видно было едва-едва.

Сидит она, о стеночку опершись. А на руках дочку держит, уже обмякшу.

– Возьми-ка Дашеньку, – тихо Ольга молвила, – я уж не могу.

Взял дочку на руки Руди, оперся на стеночку да стал сидеть без сил да без надежды всяческой. А Ольга, до последнего жена его верная, легла ему на плечо да тоже затихла. И тихо как-то стало тут. Словно бы в гробу. Лишь полымя выло да трещало. И Руди плакал.

А ночью той дождь пошел. Шибко припустился. Землицу сухую промочил, травку зелёну полил, деревца раскидисты напоил. И полымя, что еще догорало, притушил, до нитки промочивши мужичков, дозорными стоявших.

А к утру Федор Игнатьевич с мужичками прибыл.

– Здоров, дозорные! – крикнул он промокшим до нитки.

– Будь здрав, старшой! – ответили дозорные.

– Было ли за ночь чего, про что сказывать надобно?

– Про дождь бы сказал тебе, Федор Игнатьевич, – один из дозорных отвечал, – да ты и сам знашь про него. Да про чертей, что в подполе избы сгоревшей, сказал бы. Да ты все одно на веру сей сказ не возьмешь.

– Каки таки черти? – спросил старшой строго. – Уж не напились ли вы, собаки, ночь тут сидячи?!

– Да какой напились?! – отвечал ему дозорный. – Рады бы, да нечего! А черти те, про которых Федот сказывал.

– Федот! – позвал старшой.

Федот, прослышав тот разговор, тут же правдиться стал:

– Федор Игнатьевич, сказано было мне старухой Евдокией: «Кто не упокоенный да не схороненный от полымя, от воды али от иного лиха, ему причиненного, смертию в муках помрет, тому апосля смерти чертом стать!». Я про то ведь и сказал.

– Я Федот, голова пуста, ныне тебе таких чертей сделаю, что присно помнить станешь, аж до самой смертии в муках! – не в шутку принялся ругать Федота старшой.

– Федор Игнатьевич, так ведь сказано же…

– Живо в подпол полезай! – скомандовал Федоту старшой да за плеть взялся.

Нехотя полез Федот в подпол, на старшого поглядываючи. А не полез бы – так Федор Игнатьевич его бы и засек! Взял светоч да полез нехотя.

Пока Федот в подпол лез да рыскал там, Иван Иваныч у старшого спрашивать стал:

– Федор Игнатьевич, а чего с мельницей, с амбаром, с конюшней да с худобой делать станем?

– Худобу забьем ныне, – отвечал старшой, – никому не нать она. А мельницу с амбаром да с товаром всяким антоновским сосватаем. Авось деньжат подкинут. Я их мужичкам-то и дам.

– А возьмут ли? – в сомнениях спрошал Иван Иваныч. – Ныне место это проклято.

– Ты его, что ль проклял, Иван Иваныч? Али поп деревенский, что от язвы помер?!

– Так ведь…

– Ай, оставь! – махнул рукой старшой. – Антоновские, знашь, каки лихоимцы? Им что намолено, что проклято – один черт! Лишь бы ценой сойтись!

– Нашел! – крикнул из подпола Федот. – Все трое, голубчиков, тут. Эй, народ, а пособите-ка мне с ними!

Мужички тут же пособили Федоту, всех троих на свет Божий вытащили.

– Чего с ними делать станем, старшой? – спрашивал Федот, глядючи на погорельцев.

– Бабу с дитем, – сказывал старшой, – в яме закопай подале отсель. Да вырой так, чтоб собаки ненароком не дорылися! А мельника… – подумал старшой, глядючи на Руди, мертвого уже, – вяжи его веревками да на коня. В город свезем, боярину предъявим. А после в яму поганую кинем. Боярину на потеху да народу крамольному в назидание!

____

* Черт! Черт побери!

***

«И покинул он мир сей в лютой ненависти. До последнего вздоха своего ненавидел он все явленное и неявленное, чем мир Божий полнится. Ненавидел мужичков боярских, душой слабых. Не пошли они против воли мучителя и отступника, старшого своего. Ненавидел лихоимцев антоновских, души коих подлостью прогнили, за их злодейское потакание. Ненавидел старшого, Ирода сего, Федора Игнатьевича, за его лютость и бездушие. А пуще всего ненавидел Игната, Иуду проклятого!

Ненавидел он деда своего Рудольфа-старшего, за его работу прилежную, что сгубила Мюллера-младшего со всем семейством его. Весь род Мюллеров ненавидел! И на кой ему кровью родовой здоровье дадено крепкое?! Чтобы глядеть, как дочь его единая да жена верная умирают на его глазах?! Чтобы он, живой еще да уже немощный, мог глядеть на них, мертвых уже, и оплакивать?!

Ненавидел он весь мир, Богом даденный за нелепость его. И люд мирской, в том мире проживающий, за грехи его тяжкие. Господа нашего ненавидел! Не спустил Господь на землю грешную Царствие свое Небесное, не разил своим гневом праведным подлых грешников, не сберег жизнь семейству его.

Ненавидел себя, волчонка поганого! Славный волк, дед его, перед тем, как мир покинуть сей, оставил отпрыскам своим наследство славное. И отец его, Отто, приумножил наследство то. А он, глупый да никчемный волчонок, ничего от того наследства не сберег! Даже имя родовое! Лишь он с братом и были наследниками, остальные-то – девочки. Брата свово он на смерть обрек. Да дружка свово, Илюшку. Уж их старшой точно уморит! Семейство свое малое на смерть обрек! И сам в мир иной отправился.

Покидал мир грешный Руди в лютой ненависти, до последнего вздоха всех и вся ненавидючи!

И ушел. Не простившим и не прощенным!».

Светлый давно охотился за этой папкой. И так подходил, и эдак. Но уж слишком хорошо оберегал этот секретный материал один весьма влиятельный сотрудник. Ни с какой стороны не подберешься! И как же кстати приключилась оказия с «аварийным режимом», позволившая Светлому умыкнуть вожделенный материал из-под самого носа Рыжего. Буквально у него из-за спины, из большого шкафа за стойкой. Да, нехорошо чужое без спроса брать! Но иного способа просто не было.

Добыв заветный материал, воришка мигом умчался с ним в отдаленную комнатушку. Имея в запасе считанные минуты, Светлый с упоением читал содержимое папки в грязно-рыжем переплете. Абзац за абзацем он поглощал крайне интересную и противоречивую историю. И, конечно же, он не заметил, как в небольшую комнатушку тихонько открылась дверь. Не заметил, как кто-то кошачьими шагами подошел к нему и стал у него за спиной. Там, где ему, собственно, и положено быть.

– Дочитал? – услышал он знакомый голос за спиной.

Светлый обернулся. На него исподлобья смотрел Рыжий, нервно теребя портсигар в руках.

– Дочитал, – спокойно ответил Светлый и захлопнул папку в грязно-рыжем переплете.

– Давай сюда! – Рыжий протянул руку, чтобы забрать папку.

Светлый протянул Рыжему папку и попытался робко спросить:

– Исто…

– Выдумка! – на полуслове прервал его Рыжий, который, видимо, даже мысли Светлого читал без труда. – Сам выдумал и сам написал. Время было, вот и написал. Прикольно получилось?

Светлый кивнул головой и продолжил спрашивать:

– А…

– Сказано тебе: выдумка! Вот и запомни, что сказано! И впредь больше не вспоминай! – грозно ответил на не прозвучавший вопрос Рыжий.

Светлый немного подумал и спросил:

– Не жа…

– Ни грамма не жалею! Вот веришь, ни секунды про свое решение не пожалел! От махалок ваших спину так ломило - ни согнуться, ни разогнуться! И от обруча башка трещала! А вот рожки в самую пору пришлись, – вновь в упреждение ответил Рыжий.

– Ну, хо…

– Дождался. Почти всех дождался. И воздал по заслугам. И антоновским подлецам, и мужикам. А уж как я повеселился с Федором Игнатьевичем – ты себе и представить не можешь! – с удовольствием сказал Рыжий. – Он у меня нынче самую ответственную должность занимает. Главный над тряпкой и веником! – Рыжий немного помолчал и добавил: – Жаль лишь, что Игната я проморгал где-то. Проскользнул мимо меня иудушка. Может, когда я в учебке был? Но ничего, – Рыжий потянулся, – я подожду, времени у меня много. Целая вечность впереди!

– И все равно не могу понять… – вновь попытался задать вопрос Светлый.

– А чего тут понимать, пацан? – просто, безо всякого пафоса, присущего философским ответам, сказал Рыжий. – Когда-нибудь и ты поймешь. Не всем, приятель, хлеб печь. Кому-то надо и крошки сметать. Иди, – похлопал он Светлого по плечу, – тебя уже ждут.

Светлый в задумчивости покинул комнатушку, а Рыжий, оставшись наедине, тихо заплакал. Так тихо, что даже мыши небесные про то не прознали. Он крепко-крепко прижал к себе папку в грязно-рыжем переплете и что было силы беззвучно прокричал:

– ПРОСТИТЕ МЕНЯ!!!