Сбежавший монстр 4. Путь к правде.

Глава 1

Как только я покинула территорию отеля, без единого скрипа закрыв за собой калитку, как только я сунула руки в карманы и позволила голове опуститься...

... прямо в меня полетел дротик с транквилизатором...

Я почувствовала неладное еще когда он только вылетел ко мне навстречу. Шестое чувство, которое буквально минуту назад отчаянно било тревогу, среагировало первым. Я не успела даже понять, что произошло, как мое тело, движимое чистым инстинктом и даром, дернулось в сторону, прижимаясь к стене.

Дротик пролетел в миллиметре от ткани плаща и с металлическим звоном упал на асфальт.

Сердце забилось, как барабан, мозг наконец начал обрабатывать ситуацию.

А ситуация была следующая: меня все-таки нашли.

Неважно как. Неважно, кто позвонил по номеру. Неважно, кто предал меня или просто случайно увидел. Важно лишь то, что сейчас в меня полетят новые дротики, и мне нужно от них защищаться.

Мышцы напряглись. Я вскинула руки, готовясь отражать атаку, потому что знала: очередного промаха не будет. Я резко закрутила головой, стараясь понять направление, где стоит ожидать увидеть врага.

Но... ни Эш, ни новых дротиков не было...

И в эту долю секунды, когда попытка поймать меня почему-то прекратилась, ко мне в голову успела прийти одна противоречивая мысль.

А почему первый промах вообще случился?

Если охотница знала, что я выйду отсюда, если она поджидала меня, то с чего бы ей промахиваться? Она уже давно гоняется за мной и знает, как реагирует мой дар в подобных ситуациях. Она знает, что я попытаюсь отпрыгнуть в сторону. Она бы предвидела это и целилась лучше. Тем более, что у нее было достаточно времени для того, чтобы сосредоточиться и прицелиться.

А еще... почему она не показывается и не продолжает стрельбу...?

Это было немного странно.

Но вместо ответа на мой вопрос, я услышала необычный звук. Как будто один человек давал подзатыльник другому. Я удивленно приподняла бровь и на одно мгновение даже потеряла концентрацию. Звук донесся из огромного и темного куста жасмина, который рос прямо около ограждения территории отеля. Если подумать, то вполне неплохое место для засады...

Через секунду после удара из куста послышался едва слышный, приглушенный, мужской голос. Но я, со своим слухом анкогната, отчетливо смогла различить слова.

— Ты что творишь?! — прошипел кто-то (судя по всему именно тот, кто одарил кого-то другого подзатыльником), — Командир сказала применять оружие в последнюю очередь! Куда ты стрелять начал?! Она бы и так не смогла нам сильного сопротивления оказать! Она и так напугана! А теперь, она будет видеть в нас врагов!

— Да так же проще было! — раздражённо буркнул второй грубый голос, — Если бы ты меня не толкнул — я бы попал в нее и дело с концом.

— Я тебя остановить пытался! Нам не нужно просто поймать ее! Теперь она нас воспринимать будет, как угрозу! Наша задача убедить ее, что...

В их диалог вмешался третий голос.

— Всё! Хватит болтать, идиоты! Момент все равно упущен! И да, Джейк, с тебя я все равно спрошу! Действуем по плану! Надо ее успокоить. Никакой больше импровизации!

Я стояла по среди тротуара, все еще на готове, но уже со слегка опущенными руками, и слушала эту занимательную, дружескую беседу с немножечко офигевшим лицом.

Внезапно, куст жасмина зашевелился. Листья зашуршали, расступаясь. Из самой чащи растения вышла фигура высокого мужчины, облаченного в темно-зеленую, почти черную форму, смутно напоминавшую мне экипировку охраны комплекса. Его лицо было скрыто темной балаклавой, а на голове был прикреплен обручь с блокатором ментального воздействия.

«Агенты Крейна...?»

Решила я, хотя уверенной в этом быть не могла.

«А где же.. где же Эш?»

Но додумать мне не дали.

Мужчина поднял ладони вверх, показывая, что безоружен. Хотя я точно знаю, что где-то там, в недрах куста, сидят еще, как минимум двое, и вот у них-то оружие точно имелось. Причем, я была уверена, что оно прямо сейчас направлено на меня...

Мои руки снова приподнялись, готовые обороняться, но атаковать первой, я пока не собиралась. Уж больно, странно все это было.

— Ну, что? — я решила подать голос первой. Крик получился слегка раздраженным и дерзким, — Как там Эш? — поинтересовалась я, — Приболела что ли? Ножки устали за мной бегать? Вместо того, чтобы явиться лично — позвала вас? Или она сидит там, в кусте, в вашей веселой компании?

Мужчина проигнорировал мои вопросы и сделал аккуратный шаг вперед. Между нами было около четырех метров. Но я продолжала стоять неподвижно.

А потом он заговорил. Хотя, лучше бы молчал и всё-таки попытался выстрелить в меня...

— Тихо, девочка, успокойся, — мягко, почти нежно проговорил он, улыбаясь.

Я невольно скривилась, словно от зубной боли. Сколько раз за свое путешествие я уже видела это фальшивое выражение? Ну, сколько можно-то, а? Я вроде выгляжу постарше, чем на пять лет, чтобы купиться на этот дешевый трюк...

А тот, тем временем, невозмутимо продолжал, своим наигранно ласковым голоском:

— Мы не приченим тебе никакого зла!

Я скептически оглянулась назад — туда, где на земле валялся промахнувшийся дротик. Потом снова красноречиво посмотрела на мужчину.

— Мы не те, за кого ты нас приняла! — ничуть не смутившись, распинался тот, — Мы не пытаемся вернуть тебя в клетку! Мы хотим помочь!

Я продолжала равнодушно молчать.

«Помочь», — фыркнула я про себя, — «Конечно помочь. Все вы хотите помочь. А кто ж не захочет, за такую-то сумму?».

Но еще... я услышала, как он сказал про клетку. Вот это меня действительно заинтересовало. Если они знают про клетку, если у них есть блокаторы ментального воздействия — они точно посланы комплексом.

— Я понимаю, что ты сейчас жутко напугана и потеряна. Понимаю, что все это тяжело. Очень тяжело. Что ты пытаешься убежать от своего прошлого...

Я закатила глаза.

«Как раз наобарот».

— Понимаю, что ты одна. Что тебе голодно. Что тебе холодно. Что тебе больно. Что...

«Ещё скажи, что мне одиноко и хочется на ручки», — подумала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

—... Что ты устала быть жертвой. Устала постоянно убегать. Устала прятаться и жить в постоянном страхе того, что тебя в любой момент могут застать в расплох. Жить в постоянной параное...

Я устало зевнула. Этот красноречивый монолог начал мне надоедать. Меня вообще-то клиника ждет, а они тут мое драгоценное время тянут.

—... И целую вечность бродить без какой-либо цели. Это ужасно! Тебе нужна помощь! И мы здесь именно для этого. Чтобы помочь. Не поймать. Не запереть. Помочь. Мы хотим, чтобы ты была в безопасности. Мы хотим, чтобы тебе было хорошо. Мы хотим, чтобы ты перестала бояться. Чтобы перестала бежать. Чтобы перестала... ну... прятаться по кустам и заброшенным отелям.

«По кустам я не прячусь. По кустам прячетесь вы. Я в отеле была по делу. Но ладно, продолжай, я жду, когда ты наконец закончишь этот спектакль и перейдешь к сути».

— Мы знаем, что тебе пришлось пережить, — мужчина прижал руку к груди, и в его голосе появилась та самая нота «искреннего сочувствия», от которой у меня сводило скулы. — Мы знаем, что с тобой делали. Мы знаем, что тебя держали в клетке. Мы знаем, что тебя заставляли делать страшные вещи. И нам очень, очень жаль. Но мы не такие, как они. Мы не комплекс. Мы хотим забрать тебя оттуда. Из их рук. Из их власти. Мы хотим, чтобы ты была свободна от них. Понимаешь? Но чтобы быть свободной от них, тебе нужно пойти с нами. Потому что только мы можем тебя защитить. Только мы...

Но я уже устала ждать того, ради чего он вообще затеял этот разговор. Поэтому, я просто перебила его на полуслове:

— Дяденька. А дяденька, — равнодушно бросила я, опуская руки. Мой голос прозвучал ровно, спокойно, почти лениво. Как у человека, который слушает рекламу по телевизору и ждёт, когда она наконец закончится, — А вы всегда так разговариваете с людьми? Или у вас специальные тренинги? «Как убедить беглую девочку, что дротик с транквилизатором — это жест доброй воли»?

Мужчина замер. Его рот открылся. Закрылся. Снова открылся.

— Мы... мы не хотели стрелять. Это была ошибка. Недоразумение. Мой коллега...

— Джейк, — подсказала я.

— ...Джейк, — повторил он с лёгким раздражением, — не должен был...

И я вздохнула, убирая руки в карманы.

— Не должен был. Я, конечно, понимаю, что все это очень трогательно и интересно. Ваше "бескорыстное" желание помочь и спасти меня, — я сделала акцент на слове "бескорыстно", и выждала красноречивую паузу, — Но вы ошиблись.

Тихо закончила я, теряя к ним интерес.

— Я не напугана. И не устала. И не бегу от прошлого. И не собираюсь верить, что дротик был «недоразумением». И, что самое главное, мне вовсе не нужна ваша помощь. Меня не нужно "спасать". Потому что мне не тяжело. Мне надоели. Все вы. Эш. Крейн. Объявления. Дротики. «Помочь». «Спасти». «Вернуть». «Защитить». Надоели. До зубовного скрежета. До тошноты.

Я сделала шаг вперёд. К нему. Не назад. Не в сторону. К нему.

— Я сама со всем прекрасно справлюсь. А теперь извините, агенты Крейна, или кем вы там притворяетесь, но у меня и без вас дел по горло. Так что... до свидания!

И я абсолютно невозмутимо прошла прямо около впавшего в ступор мужчины, вдоль по тротуару.

Я слышала, как за моей спиной кто-то шикнул. Как кто-то прошептал: «Куда она...» Как кто-то другой ответил: «Стой! Не стреляй! Там гражданские!».

И в этот момент я увидела их.

Впереди, всего в десяти метрах от меня, вышла кучка девочек. Их было четверо или пятеро. В школьных рюкзаках, с телефонами в руках, они смеялись над чем-то, толкая друг друга локтями.

Я оглянулась назад, на растерянных мужчин. Усмехнулась. И побежала вперед, легкой трусцой, опаздывающей школьницы.

Сзади среагировали мгновенно. За спиной я услышала движение. Резкое. Торопливое. Агенты вышли из куста. Все трое. Потому что теперь все встало на свои места — беглянка убегает и пытается скрыться.

И они побежали. Но... не совсем за мной. Они побежали куда-то налево, туда, где был парк с частыми, высокими деревьями. Где были густые кроны и темные аллеи. Они думали, что я сверну туда, чтобы спрятаться, и собирались перехватить меня.

Но я-то бежала не в парк...

Я подбежала к девочкам. И улыбнулась. Широко. Приветливо.

— Привет, девчонки! — мой голос прозвучал звонко, чуть запыхавшись, с той самой непосредственностью, которую я скопировала у Киры. С той самой интонацией, которая превращала незнакомку в подругу за три секунды. — Я не местная. Заблудилась совсем. Не подскажете, где улица Прибрежная?

Девочки обернулись. Посмотрели на меня. На мой плащ. На растрёпанные волосы. На чуть покрасневшие от бега щёки. И рассмеялись. Не зло. Не подозрительно. Просто рассмеялись, как смеются над чем-то милым и нелепым.

— Прибрежная? — одна из них, высокая, с хвостиком, ткнула пальцем куда-то вперёд. — Да тут совсем недалеко! Всего две станции на автобусе. Пошли с нами, нам по пути!

— Ой, правда? Спасибо! — и я нырнула в самый центр их компании, превращаясь в одну из них.

И мы пошли. Все вместе. Пять девочек и одна беглянка. Смеясь. Болтая. Толкаясь. Я слушала, как они обсуждают какой-то сериал, какой-то тест, какого-то мальчика из параллельного класса.

А еще, я чувствовала, как где-то позади, трое мужчин с разинутыми ртами остановились, так и не добежав до парка. Их явно поразило, с какой легкостью, я превратилась в обычную девочку. Их оружие было вскинуто.

Но выстрелить они не могли.

Потому что я была в самом центре толпы и попасть конкретно в меня было невозможно. А выстрелить в толпу гражданских — недопустимо.

Я видела их боковым зрением. Видела, как они медленно опускают оружие. Видела, как они ускоряют шаг и планируют следовать за нами.

И в этот момент самая высокая девочка с хвостиком вдруг вскинула голову, посмотрела вперёд и ахнула:

— Ой! Девочки! Там же наш автобус стоит! Сейчас уйдёт! Бегом!

И мы побежали. Все вместе. Смеясь. Крича. Толкаясь. Рюкзаки били по спинам. Кроссовки стучали по асфальту. И я бежала вместе с ними.

Мы успели запрыгнуть в автобус в самый последний момент. Нырнули внутрь целой толпой. Я протиснулась между закрывающимися створками, чувствуя, как резина дверей скользнула по ткани плаща.

И двери захлопнулись.

Прямо перед носом мужчин в тёмно-зелёной форме.

Я видела их через стекло. Видела, как один из них ударил кулаком по воздуху. Как другой схватился за рацию. Как третий что-то закричал.

Автобус тронулся. Медленно. Плавно. Увозя меня прочь. Прочь от них. Прочь от дротиков. Прочь от монологов про «помочь» и «спасти». Прочь от тёмно-зелёной формы и блокаторов на головах.

Девочки уселись на заднее сиденье. Я плюхнулась рядом. Высокая повернулась ко мне и улыбнулась.

— Ты чего такая бледная? — спросила она. — Укачало?

— Нет, — я выдохнула, — Просто... устала идти.

— Ну, теперь отдохнёшь, — она махнула рукой. — Прибрежная через две остановки. Мы тебе покажем.

— Спасибо, — прошептала я.

И отвернулась к окну.

***

Трое мужчин в темных балаклавах продолжали стоять у автобусной остановки в легком недоумении.

Хотя, нет. Не в легком. В полном, тотальном недоумении. В том самом недоумении, которое бывает у людей, когда они три часа собирали пазл, а на последней детальке поняли, что собирали не ту картинку.

Главный мужчина, тот что вел диалог с Эвой, все еще держал в руке рацию. Но он не нажимал на кнопку. Потому что если бы нажал — ему пришлось бы признать, что последние пять минут действительно произошли. А ему очень не хотелось этого признавать.

Джейк стоял рядом. В руке он всё ещё сжимал пистолет с дротиками. Дуло было опущено. Палец убран со спускового крючка. Но сам факт того, что он не убрал оружие обратно в кобуру, говорил о том, что мозг Джейка ещё не завершил обработку входящих данных.

Третий сидел на бордюре. Он не помнил, когда сел. Просто в какой-то момент его ноги решили, что стоять больше не обязательно.

Их задача была предельно проста и ясна: устроить засаду у самого выхода из отеля «Белый лебедь», встретить там напуганную, уставшую и потерянную девочку с объявления, посочувствать ей и уговорить пойти с ними.

Но... что-то пошло не по плану. Совсем не по плану.

Мало того, что Джейк решил заняться самодеятельностью — так ещё и девочка оказалась ни фига не напуганной и не потерянной! Вот прямо от слова совсем!

Когда самый главный из этой троицы, его звали Рекс, начал свою душераздерающую беседу о её нелёгкой судьбе, он сразу заметил, что что-то не так. Девочке как будто было вообще все равно, о чём он там толкует. А в конце она и вовсе зевать начала! Зевать! Он в этот монолог душу вложил, три раза перед зеркалом репетировал.

А она... зевает!

И ведь Рекс ожидал от неё всего что угодно — агрессии, попытки выпустить лёд наружу, страха, побега, или может наоборот — выдоха, веры в спасение, слез в конце концов! Рекс знал, что она все-таки анкогнат и что от нее можно ожидать чего угодно, но...

... девочка не сделала ничего из вышеперечисленного!

Она просто посмотрела на мужчину скучающим, равнодушным взглядом, словно видела очередное нелепое препятствие, и прошла мимо него.

Прямо мимо него!

И Рекс просто не смог её схватить или выстрелить ей в спину. Потому что в это мгновение он начал сомневаться, что это вообще та самая девочка, которую босс описывал, как «сломленного, одинокого, дезориентированного подростка, поддающегося манипуляции, сбежавшего из секретной лаборатории, не имеющего никакой цели, бессмысленно скитающегося по городам, пытаясь скрыться».

Эта девочка скрыться не пыталась. От слова совсем.

Когда Рекс заметил, что она все-таки побежала (хоть этот бег заметно отличался от нормального бега беглянки), он был уверен на все сто процентов, что она побежит именно в парк, который так удачно располагался по близости. Потому что это было самым логичным местом для человека, пытающегося скрыться. Густая крона, тёмные аллеи, ветвящиеся дорожки — она просто обязана была туда побежать!

Но вместо этого... девочка побежала к небольшой кучке школьниц?!

На этом моменте мозг агента окончательно закипел.

В его понимании беглый анкогнат, рожа которого висит на каждом втором столбе, должен всеми силами избегать людей — а не лезть в самое сердце толпы.

Но что ещё больше удивило мужчину, так это с какой непринужденной легкостью монстр сумел превратиться в обычную девочку. Это было.... просто невозможно!

Как анкогнат, проживший долгие годы в клетке, сумел за три секунды стать частью компании?

Рекс не понимал.

И теперь они все в троем стояли на этой автобусной остановке и думали над тем, как сообщат об этом инциденте начальству.

Рекс тяжело вздохнул. И всё-таки включил рацию.

— Сэр, мы... мы её упустили, — с трудом выдохнул он.

Рация молчала несколько секунд. А потом взорвалась криком.

— Упустили? Как вы могли её упустить?! Вы — трое взрослых мужиков с оружием и эффектом неожиданности — не смогли поймать испуганную девочку?!

Рекс поморщился и отодвинул рацию от уха.

— Сэр, она была не испуганной! — начал оправдываться он, — Совсем не испуганной. Она сказала, что наша речь очень трогательная, но у неё полно дел. И она... не пряталась как будто. Как будто она куда-то шла. Как будто у нее был маршрут. И еще... она использовала гражданских, как живой щит. Мы не могли стрелять.

В трубке повисла тишина.

— Вот как, — задумчиво произнёс оппонент. В его голосе больше не было прежнего недовольства. Не было крика. Не было злости. Было что-то другое. Что-то, что Рексу понравилось ещё меньше, — А это уже интересно...

Пауза.

— Значит, так. Преследование прекращайте. У вас все равно теперь ничего не выйдет. Продолжайте перехватывать звонки. А в следующий раз...

Пауза. Рекс услышал, как на другом конце кто-то отодвигает стул. Встаёт.

— ...с вами пойдёт Рэйчел. И говорить будет уже она.

Рекс запнулся.

— Но, сэр... Рэйчел, она же... она же... она только все испортит! — выговорил он наконец, — И вообще... это опасно... она будет нам мешать...мы сами справимся... она...

Но собеседник его прервал.

— Я уверен, что она справиться гораздо лучше вас. — безапелляционно парировал он, — Решение принято, Рекс. Конец связи.

Рация замолчала.

Трое мужчин так и остались стоять у остановки, получив приказ об отступлении.

Глава 2

Черный фургон безжалостно рассекал полосу асфальта. Эш не просто злилась. Эш была в настоящей ярости!

Мало того, что ее группа захвата застряла где-то в дороге по «непредвиденным обстоятельствам», и ей снова придётся действовать в одиночку, так ещё и она сама умудрилась угодить в пробку. И ей пришлось ехать обходными путями, чтобы не застрять в этом бесконечном потоке машин на целую вечность. Это было возмутительно! Каждая секунда была на счету, а она тратила время на то, чтобы объехать пробку, давая объекту больше времени на то, чтобы скрыться!

Оставалось только надеяться, что В-181 не успела покинуть отель так скоро. Иначе, если охотница снова опоздает — это точно будет конец всей ее карьере.

Пальцы рук вцепились в руль чуть крепче. Лучше даже не думать об этом, пока охотница не прибудет на место.

Светофор перед Эш, как назло загорелся красным светом. Та нажала на педаль тормоза, и фургон резко остановился.

Охотница была уже совсем у цели. Ей оставалось буквально несколько километров — и она будет прямо у ворот отеля «Белый лебедь».

— Ну же, — прошептала она. — Ну же, ну же, ну же...

И тут светофор мигнул. Жёлтый.

Эш уже потянулась к рычагу передачи, готовая рвануть, как только загорится зелёный. Её нога легла на газ. Тело напряглось, как пружина.

И в этот момент она увидела.

Прямо перед ее фургоном, поперек перекрестка неспешно проехал синий автобус... Обычный. Городской. С грязью на стеклах и рекламой на боку.

И все бы ничего, вот только в его последнем окне виднелось одно очень знакомое охотнице лицо...

Лицо с голубыми глазами, расфокусированным взглядом и натянутым капюшоном, не смотря на жару. Лицо, задумчиво глядящее куда-то вдаль и совершенно не замечавшее по близости присутствие Эш.

Эш замерла.

Её нога соскользнула с газа. Рука застыла на рычаге. Дыхание остановилось.

Она с открытым ртом наблюдала за тем, как автобус равнодушно проезжает мимо нее. Уже через секунду он скрылся, увозя знакомое лицо с собой.

И тут Эш... усмехнулась.

— Ну, привет, В-181, — прошептала она, — А я-то думала, где тебя носит?

Светофор загорелся зеленым.

Но маршрут охотницы уже изменился. Она прокрутила руль вправо и поехала догонять автобус. Фургон обогнал легковушку, подрезал грузовик, выскачил на свободную полосу и оказался прямо за нужным транспортом.

Автобус остановился. Первая остановка.

Эш затормозила в пятидесяти метрах позади. Достаточно, чтобы видеть. Достаточно, чтобы не быть замеченной.

Двери автобуса открылись. Оттуда вышло несколько людей. Но Эвы среди них не было. Двери закрылись. Автобус поехал дальше.

Эш тоже тронулась. Плавно. Не торопясь. Держа дистанцию.

Вторая остановка.

Фургон замер прямо за автобусом. Эш смотрела. Дыхание было ровным. Руки на руле спокойными. Тело расслабленным. Но внутри всё было натянуто, как струна.

Двери автобуса открылись.

И она вышла.

Эва. В капюшоне. С рюкзаком на плече. Она повернулась назад, улыбнулась и помахала кому-то, кто остался в автобусе.

Через секунду двери закрылись. Автобус поехал дальше, оставляя Эву одну на остановке. Ее улыбка медленно гасла, сменяясь чем-то другим. Чем-то более серьёзным. Более решительным. Более... взрослым.

Она повернулась. Посмотрела на улицу. На дома. На вывески. На людей. И пошла. Но пошла не в случайную сторону. Она пошла куда-то. С какой-то целью. С тем самым выражением лица, которое Эш видела на записях из комплекса. На записях, где В-181 строила планы побега. На записях, где она смотрела в камеру и говорила: «Я выберусь отсюда, хотите вы того или нет».

Эш вышла из фургона, припарковав его у обочины. И пошла следом за девочкой. Не близко, но достаточно, чтобы не терять ее из виду.

«Ты изменилась, — подумала охотница, наблюдая за тем, как объект спокойно идет по тротуару, не оглядываясь и не шарахаясь от громких звуков, — Ты больше не та девочка, которая бежала из комплекса. Ты больше не та, которая пряталась в лесах и боялась собственной тени. Ты стала... другой. Более уверенной. Более решительной. Более... опасной».

Но это не пугало Эш. Наоборот. Это разжигало. Потому что чем опаснее добыча, тем слаще охота. Чем сильнее противник, тем ценнее победа.

А победа будет её.

Должна быть её.

Обязана быть её.

Оставалось только дождаться подходящего момента.

Эва шла вперед, навстречу клинике и новым кусочкам пазла, а Эш бесшумно следовала за ней, как тень, которая никогда не отстает.

***

Я шла вдоль дороги по серому тротуару с опущенной головой и руками, убранными в карманы. Шла по направлению, которое мне подсказали те девочки. Хорошие оказались ребята. И недогадливые. Они так и не поняли, что я... использовала их, как живой щит.

От этой мысли мне стало не по себе.

Поэтому, я решила отвлечься и начала рассматривать номера домов.

Вот, четвертый, вот пятый, шестой, седьмой, восьмой...

Мне нужен был десятый. Автобус довез меня до Прибрежной улицы. Оставалось только найти саму клинику.

Честно говоря, я позволила себе немного расслабиться. Потому что приследователи снова потеряли мой след.

«Интересно, а куда всё-таки делась Эш?» — внезапно подумала я. Но тут же резко тряхнула головой, выбрасывая мысль из головы. Потому что она звучала так, словно я переживала за охотницу.

«Ладно, не важно. Главное, что ее с ними не было».

Я снова подняла голову на номера домов.

Девятый.

Та высокая девочка, ее звали Эллой, сказала, что чтобы дойти до клиники — нужно повернуть после девятого дома.

То есть здесь.

Я остановилась. Посмотрела на лево. Там был безмолвный, темный переулок, который, судя по всему, не предвещал ничего хорошего. Но раз Элла сказала, что мне туда...

Я повернулась и зашагала вглубь. Людей в переулке не было. Звуков тоже.

Я прошла метров двадцать и только после этого поняла, что в конце этого переулка — тупик. Что я упрусь лицом в высокую, серую стену. Единственное, что было в этом тупике — так это большой, зеленый, одинокий, мусорный бак.

Я остановилась прямо за ним и еще раз оглядела пространство на наличие проходов. Но нет. Их не было. Либо я свернула куда-то не туда, либо та девочка все-таки допустила ошибку.

— Блин, — прошептала я, глядя на стену высокого здания, — Кажется, я зашла не туда.

Я уже хотела развернуться и пойти искать другой переулок, как вдруг...

... по моей спине пробежали ледяные мурашки.

— Еще как туда, В-181, — прощебетал ласковый, бархатистый, до боли знакомый голос.

Я почувствовала, как по телу прокатилась волна чего-то липкого. Чего-то, что я уже успела позабыть. Я медленно обернулась.

— Эш. — тихо, но твердо произнесла я, холодно смотря в ее серые глаза, — Давно не виделись.

Охотница стояла в пяти метрах от меня, со вскинутым транквилизирующим оружием. Она довольно, хищно улыбнулась.

— Давно, дорогуша, давно, — согласилась Эш, делая осторожный шаг вперед, — Соскучилась?

— Не настолько. — небрежно кинула я.

Но Эш не обиделась. Она лишь усмехнулась. Как человек, привыкший к тому, что жертва огрызается.

Но я не собиралась останавливаться. Если уж мне суждено было стоять в этом тупике под прицелом, то хотя бы с достоинством.

— Знаешь, что меня действительно расстроило? — я покачала головой, изображая искреннее разочарование. — Что ты сама уже не справляешься. Приходится подкрепление брать. Агентов каких-то с собой таскать. Я думала, ты у нас профессионал экстра-класса. А оказывается — нет. Оказывается, без помощи — никуда.

Я кивнула куда-то в сторону, откуда пришла. Туда, где, по моим расчётам, всё ещё торчали трое в тёмно-зелёной форме, которые так и не смогли понять, куда я делась.

— Да ещё и каких-то... непутёвых, — добавила я, позволяя себе тихо хихикнуть. — Они даже дротиком не смогли в меня попасть. Хотя я даже не была готова. Я, честно говоря, от охранника в магазине более профессионально уворачивалась. Тот хотя бы целился. А этот — палил куда попало, как в тире с завязанными глазами. А потом, — продолжала я, хмыкнув, — один начал говорить торжественную речь, о том, как плохо мне живётся на этом свете. Так искренне. Я почти поверила. — в моих словах сквозил сарказм, — Это ты им речь подсунула? Они вроде про какую-то командиршу говорили. Или все-таки самодеятельность?

Я сделала паузу. И улыбнулась.

— А сидели они в кустах, между прочим. Довольно забавно. Прямо как дети в прятки играют. Один даже подзатыльник другому дал. Я слышала.

Я театрально развела руками.

— Так что, Эш, спасибо, конечно, что прислала такую весёлую компанию. Развлекли. Но в следующий раз, может, сама приходи? Без цирка. А то как-то несолидно для охотницы твоего уровня.

Я ждала, что Эш рассердится. Или усмехнётся. Или скажет что-то вроде «заткнись, В-181». Что угодно.

Но вместо этого охотница... замерла. Её серые глаза, до этого хищные и уверенные, вдруг слегка расширились. Стали озадаченными. Как у человека, которому только что сказали что-то совершенно бессмысленное.

— Что? — выдохнула она. Голос был не холодным. Скорее... растерянным. — Какие ещё агенты?

Я моргнула.

— В смысле, какие? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то дёрнулось. — Твои. Которые сидели в засаде в кустах у отеля. Трое. В тёмно-зелёном. С дротиками. И ментальными блокаторами...

Эш смотрела на меня. Долго. Не моргая. И в её взгляде я увидела то, чего не ожидала увидеть никогда. Не злость. Не издёвку. Не торжество.

Недоумение.

Настоящее, чистое, неподдельное недоумение.

Потому что Эш то знала, что ее группа задержалась в дороге и не успела приехать.

И от этого взгляда... мне стало не по себе.

— То есть... — тихо прошептала я, и мой голос дрогнул, — Это была... не твоя команда?!

Эш снова уставилась на меня. Уже чуть внимательнее. Так, как смотрят на человека, который либо очень хитро врёт, либо очень искренне бредит.

— Эва, — её голос стал раздражённым. Резким. Тем самым, которым говорят с непослушным ребёнком. — Хватит пытаться меня надурить. Я не знаю, о ком ты говоришь. И мне это не интересно. Или у тебя действительно галлюцинации? Может, тебе пора в больницу, а не по отелям шататься?

Я открыла рот. Но слов не было.

«Не комплекс. Это был... не комплекс. Это была не Эш. Это был не Крейн. Тогда... кто? Кто это был? Кто знает обо мне? Кто ещё ищет меня? Кто ещё устраивает для меня засаду?».

Внутри что-то похолодело. Я думала, что знаю всех своих врагов. Крейн, Эш, комплекс, объявление.

А оказывается... есть кто-то еще.

Кто-то, о ком я не знаю. Кто-то, кто тоже меня ищет. Кто-то, у кого есть дротики и блокаторы ментального воздействия. Кто-то, кто знает, как выглядит анкогнат. Кто-то, кто каким-то образом смог узнать мое местоположение и устроить там засаду.

«Кто вы такие?» — подумала я, чувствуя, как к горлу подступает легкий страх, — «И что... что вам от меня нужно?».

Я хотела прокрутить в голове тот монолог мужчины, но мне не дали.

— Ладно, — Эш тряхнула головой, отбрасывая тему, как ненужный мусор. Её лицо снова стало тем самым — хищным, уверенным, победным. Улыбка вернулась на губы. — Ну, раз уж ты не соскучилась по мне, то быть может, ты соскучилось по... этому.

Во второй руке у Эш был какой-то маленький прибор. Она нажала кнопку, и вдруг...

Внутри головы появилось вязкая, давящая боль. Боль, от которой я уже успела отвыкнуть. Дар жалобно взвизгнул, сжался в комочек и отступил, исчезая где-то внутри. Я невольно вскрикнула. Руки схватились за голову, но я силой воли заставила их медленно опуститься обратно.

Талви настороженно зашевелился за моей спиной. Но я тут же коснулась барсенка сквозь ткань, давая понять, что его отважное появление и попытка защитить меня лишь усугубят ситуацию. Потому что как только малыш выскочит из рюкзака и кинется на Эш — в него тут же вонзится парализующий дротик. Это дало бы мне немного времени на маневр, но бросать Талви я ни за что не собиралась.

— Локальный подавитель, — прокомментировала Эш, наблюдая за моей реакцией, — С усиленным действием. Одна из новых разработок комплекса. Сделана... почти специально для тебя.

— Как мило. — процедила я, сквозь зубы, все еще борясь с желанием схватиться за голову или упасть на землю.

Я быстро оценила ситуацию. И она ничего хорошего мне не сулила...

Эш заграждала своей фигурой единственный выход из этого тупика. Ее оружие было нацелено точно на меня. Одно резкое движение, один рывок — и она выстрелит. И тогда все закончится.

Я едва заметно покосилась в сторону мусорного бака. Я могла бы попробовать спрятаться за него, но... что толку-то? Во-первых, я не успею дернуться. А во-вторых, это ничего мне не даст — она просто обойдет его стороной. Без своего дара я почти беззащитна.

И вдруг... я увидела его.

Небольшое окошечко подвала дома, у самой земли. Оно находилось прямо за мусорным баком — скрытое от профессионального взгляда Эш. И оно...

Мое сердце пропустило удар.

... Оно было открыто.

Но для того, чтобы юркнуть внутрь — мне нужно было отвлечь охотницу.

Та, как раз, заметила мой воодушевленный и полный надежды косой взгляд в сторону бака.

Эш театрально скривилась.

— Ох, Эва, это тебе не поможет, — умиленно произнесла она, устало качая головой, — Ты сама понимаешь, что ни за каким мусорным баком тебе от меня не укрыться.

Я не ответила. Просто вновь сфокусировала свой взгляд на охотнице. Мне нужно было потянуть время. Заболтать ее. Ослабить бдительность. Надавить на больную тему. Сделать вид, что я действительно отчаялась. Что действительно загнана в угол.

И я... выдохнула. Расслабила плечи. Опустила голову. Сделала вид... что смирилась с проигрышом.

— Хорошо, — тихо сказала я, — В этот раз мне действительно некуда бежать.

Эш улыбнулась еще шире. Палец уже был готов нажать на спусковой курок.

— Но позволь мне задать тебе один вопрос, прежде чем ты усыпишь меня, вернешь Крейну, запрешь в клетке и я никогда больше не увижу ни тебя ни кого-либо другого. — продолжила я, поднимая на нее глаза полные мольбы.

Охотница на секунду замерла. Она знала, что не может медлить — в прошлый раз это кончилось плачевно, но... что-то в моем тоне, в моем взгляде, в моей фразе «никогда больше не увижу» заставило ее сердце на одно мгновение сжаться. Как будто она впервые в своей жизни задумалась о том, что я тоже живое существо и, что если она вернет меня назад — я больше никогда не выйду на свободу.

— Ладно, — сказала она тихо. Ее голос изменился. Стал серьёзным. Издевка исчезла, — Один вопрос. А после — ты возвращаешься в комплекс. Без сопротивления.

Я кивнула.

— Скажи, пожалуйста, — медленно начала я, оттягивая секунды до собственной погибили, — С чего вообще... с чего ты решила стать охотником на анкогнатов? — дрожащим голосом я задала вопрос, который уже давно крутился в моей голове, — Что... что мы тебе такого сделали? Почему ты нас ненавидишь? Ведь не просто, потому что профессию такую решила выбрать... Здесь должно быть... что-то личное.

Эш... усмехнулась.

— Ты ошиблась, В-181. — равнодушно ответила она, — Как раз наоборот. Ничего личного. Никакой ненависти. Просто... я считаю, что само ваше существование — это ошибка. — она задумчиво хмыкнула, — в общем-то, так и есть, но тебе не обязательно об этом знать. Вы нарушаете все законы приватности и личных границ. Разве это нормально, что ты можешь идти по улице и считывать мысли окружающих? Их секреты, их тайны. Я считаю, что нет. Считаю, что существа, как вы, несете потенциальную угрозу. Даже не осознанно. Что если бы Крейн не "коллекционировал" вас в своем комплексе — то вы бы давно зашли за все возможные рамки приличия. Ты же сама понимаешь, что если человек по какой-то причине расстраивается, и из-за этого льдом покрывается вся библиотека — это сильно портит жизнь обычным, невинным людям. — она подмигнула мне, — Даже, я бы сказала, ставит их жизнь под угрозу. Именно поэтому, я выбрала роль санитара населения от таких, как вы. Не из ненависти. Из убеждения.

Я хотела возразить. Хотела крикнуть, что она не права. Что мы не выбирали быть такими. Что нас не спрашивали, хотим ли мы читать чужие мысли или покрывать стены инеем. Что мы — не оружие, не болезнь, не аномалия. Мы — дети, которых забрали из домов и заперли в белых клетках. Но... где-то в глубине, под слоями обиды и ярости, тихий голос шептал: «А она права. Не во всём. Но в чём-то — права. Безоговорочно права». Я вспомнила, как и вправду чуть не устроила катастрофу просто из-за того, что флэшка оказалась неисправной. Вспомнила того неуправляемого номера, которого меня заставили «усмирить». Вспомнила В-198, который метался по клетки, потому что не мог остановить то, что текло из него наружу. Вспомнила, как моя собственная ярость пронзила плечо Крейна. Вспомнила все те лица, перекошенные от ужаса, что я успела встретить на своем пути.

Мы действительно опасны. Не потому что хотим такими быть. А потому что не умеем иначе.

— Но почему... — продолжила я. Голос мой был тихим, почти хриплым. Подавитель давил на виски, но я заставила себя говорить. — Почему вы не можете научить нас контролировать это?

Эш вздохнула, словно я отказывалась понимать очевидное.

— Потому что не все захотят контролировать. Уж поверь мне, среди вас найдутся те, кто без зазрения совести будит слушать чужие мысли и пользоваться даром внушения. Представь: ты можешь приказать человеку сделать все что угодно. Не для защиты. Не для выживания. А ради власти. Ради превосходства. Ради того, чтобы манипулировать, подчинять, ломать. Соблазн слишком велик.

Она сделала паузу. Палец на курке не дрогнул. Но голос стал тише.

— И тем более учить — это уже не моя специальность. Мое дело — ликвидировать угрозу. А вот, что с ней будет дальше — вылечат ее, обучат, запрут на замок или отпустят — в не зоны моей компетентности.

Я снова замолкла. Потому что поняла, что переубедить ее невозможно. Я не стала спорить. Не сейчас. Не так. Мне нужно было другое. Мне нужно было найти трещину. Ту самую, которая есть в каждом человеке. Ту, на которую можно нажать, чтобы пальцы на курке замерли хотя бы на секунду.

— А Крейн? — спросила я. Тихо. Осторожно. Как человек, который касается больного места и не знает, закричат ли. — Он тоже... из убеждения?

Эш усмехнулась. Но это была не та усмешка, что раньше. Не хищная. Не победная. Какая-то... горькая. И короткая.

— А вот у Крейна к вам личная неприязнь, — сказала она. И замолчала.

Я ждала. Ждала продолжения. Ждала, что она расскажет. Хоть что-то. Что угодно. Потому что в этой фразе было что-то большее. Что-то, что Эш не хотела произносить вслух.

Но она не стала продолжать. Лишь отвела взгляд на секунду. И вернула его обратно. Он стал холоднее. Тверже.

— Это не твоя история, В-181. И не моя. Так что давай не будем сплетничать.

«Личная неприязнь», — повторила я про себя, — «Значит, что-то случилось. Что-то, что сделало его тем, кто он есть. Но Эш не скажет. Не сейчас. Не мне».

Я кивнула. Медленно. Сделала вид, что приняла. Что отступила. Что смирилась.

А потом — сменила тему. Неожиданно. Резко. Пока Эш не вспомнила, что это уже четвертый вопрос из одного дозволенного.

— Ликвидировать угрозу, значит? — я подняла на неё глаза. Не с мольбой. Не со страхом. С любопытством. Почти искренним. — И что, для моей ликвидации тебе потребовались... объявления? Это ведь была твоя идея? Ну... или не твоя. Но ты в ней участвовала. — твердо сказала я, — Ты была там, когда ее придумывали. Когда решили повесить моё лицо на каждый столб в империи.

Эш чуть напряглась. Едва заметно. Но я видела. И поняла, что попала точно в цель.

— Ты действительно считаешь, что это была хорошая идея? — спросила я наконец.

Тишина. Секунда. Две.

А потом я усмехнулась.

— Вы ведь вроде как старались держать существование анкогнатов в тайне, верно? — продолжала я, и голос мой с каждым словом становился увереннее. — Секретные лаборатории. Засекреченные объекты. Обычные люди не должны знать. Не должны бояться. Так ведь? А потом... вы берёте и вешаете моё лицо на каждый столб. И я, конечно, не хотела, но теперь, добрая половина людей, старавшихся мне "помочь" знает о том, что некоторые люди умеют замораживать веревки касанием или заставлять одни щелчком пальцев танцевать даже тех, кто танцевать не умеет.

Я сделала паузу. Дала словам осесть. И улыбнулась.

— Так что? Ты до сих пор считаешь, что повесить объявление было верным решением?

Лицо Эш изменилось. Не сильно. Но изменилось. Челюсть сжалась. Глаза потемнели. Что-то внутри неё заделось. Потому что объявление было идеей ее любимого брата, в попытке утешить ее и помочь. Идеей, которая дала ей второй шанс. Которая позволила ей вернуться в игру после двух недель пустоты.

И я назвала это «не самым лучшим решением».

— Не волнуйся, — бросила Эш. Голос был грубым. Резким. Холодным. Таким, каким он бывает у людей, которые пытаются убедить не собеседника, а себя. — Все свидетели успешно ликвидированы.

Я почувствовала, как что-то внутри меня холодеет.

— В смысле, ликвидированы? — прошептала я, — Что... что ты с ними сделала?!

— Не твое дело, — отрезала та.

И я поняла, что тянуть время дальше нельзя.

Я посмотрела на неё. Прямо. Без страха. Без мольбы. Без маски.

И заговорила. Тихо. Медленно. Как человек, который читает приговор.

— Я чувствую... — начала я, и голос мой почти перешёл на шёпот. Подавитель давил, голова гудела, но я говорила. Обычными, человеческими словами, которые бьют больнее любого льда. — ...страх.

Эш моргнула. Палец на курке дёрнулся. Но не нажал. На самом деле я сейчас ничего не чувствовала — блокатор ментального воздействия и подавитель полностью блокировали это преимущество. Я... догадалась. Решила попробовать этот способ, так как он был последним. Даже если он был рискованным, и одно неверное слово, один промах, одна ошибка могла оказаться пропастью. Но пока... я не ошибалась.

— Ты боишься, — продолжала я. Не громко. Но твердо. Глядя на нее из-под лобья. Как врач, который ставит диагноз и знает, что пациенту не понравится. — Ты боишься того, что совершишь очередную ошибку. Боишься, что снова опоздаешь. Что снова промедлишь. Что снова будешь стоять в пустой комнате, глядя на следы того, кто ушёл пять минут назад.

— Хватит, — сказала Эш. Тихо. Почти беззвучно. Но я не остановилась.

— Боишься, что Крейн снова вызовет тебя в кабинет. Снова скажет, что ты не справилась. Снова заберёт у тебя смысл. Потому что без охоты — ты ничто. Потому что без цели — ты ничто. Потому что без меня... ты ничто.

— ХВАТИТ! — голос Эш ударил по стенам переулка. Резкий. Сорванный. Не профессиональный. Не ровный. Живой. Раненый.

Но я не остановилась. Потому что видела: палец все еще был на курке. Потому что видела: глаза Эш заблестели. Не слезами. Нет. Чем-то хуже. Воспоминаниями. Тем самым днем, когда она сидела на крою кровати с пустотой в душе. Тем самым вечером, когда Гэб принёс ей идею объявления. Тем самым днём, когда Крейн сказал: «Я даю тебе второй шанс. Не подведи».

— Потому что ты всегда, — я сделала шаг вперёд. Не назад. К ней. К её боли. К её трещине. — Раз за разом. Упускаешь меня.

Тишина.

Абсолютная. Звенящая. Оглушающая.

Эш стояла. Не двигалась. Не дышала. Её глаза были распахнуты, но смотрели не на меня. А сквозь меня. В ту ночь. В тот самый перекресток, где она потеряла мой след. И слышала тот самый голос Крейна, который сказал: «Ты меня разочаровала».

Палец на курке замер.

Одна секунда.

Две.

Три.

Этого было достаточно.

Я дёрнулась. Не вверх. Не вперёд. Вбок. Влево. К мусорному баку. Сделала перекат по холодному асфальту.

Эш вскинула оружие. Выстрелила. Дротик просвистел над моей головой и вонзился в стену за моей спиной.

Но меня уже скрывал бак.

И я уже юркнула в небольшую дырку окна подвала. Голова нырнула вперёд. Плечи протиснулись в узкую щель. Рюкзак с Талви зацепился на секунду, но я дёрнула его за собой, и мы провалились внутрь.

Я ловко приземлилась на холодный пол.

Сверху раздался крик Эш. Не яростный. Не профессиональный. Почти... отчаянный.

— НЕТ!

Потом — грохот. Она бросилась к баку. Обогнула его. Увидела окно. Увидела пустоту за ним.

Я слышала её дыхание. Тяжёлое. Рваное. Слышала, как подавитель гудит, продолжая давить на мой дар даже здесь, внизу. Она выстрелила еще одним дротикам наугад, в окно, но промахнулась.

Потому что я была внутри.

А она — снаружи.

Я лежала на холодном полу подвала, прижимая Талви к груди, чувствуя собственное сердце, которое работало на пределе и слушала, как Эш стоит там, наверху, и дышит. И ничего не может сделать.

Потому что она всегда...

Раз за разом...

Упускает меня.

Глава 3

Я лежала на полу холодного подвала, слушая рваное дыхание Эш прямо наверху. Мое сердце все еще отчаянно колотилось, не желая верить, что все самое страшное уже позади.

Через пару секунд... дыхание стало отдаляться. Эш куда-то пошла. Куда — не сложно догадаться. И я поняла: долго лежать мне тут нельзя.

Я вскочила с пола, закинула рюкзак на плечи, прошептала:

— Не волнуйся, Талви. Мы почти оторвались.

И побежала искать выход. Их тут было два: первый — лестница ведущая прямо в подъезд. И второй: грубая, металлическая дверь, выходящая на улицу.

В подъезд мне идти что-то не хотелось — это очередная западня. Поэтому я подбежала к двери.

Я уже собиралась дёрнуть за ручку, когда поняла, что меня опередили.

Дверь дернули с другой стороны. Со всей силы. Со всем отчаянием. Я отпрыгнула от нее, как от снаряда. Но, к моему великому счастью, она оказалась закрытой. При чем с моей стороны. Ручку снова дернули. И еще раз. И еще.

С каждым рывком от двери исходил противный, металлический грохот и лязг. Но она не поддавалась.

После седьмой попытки, вторжение прекратилось. Я осторожно приложила ухо к металлу и прислушалась.

Шаги стали отдаляться. Эш решила, что этот выход заблокирован, и теперь направлялась к парадному. Направлялась в подъезд.

Да, дверь действительно была заблокирована. Снаружи. Но не внутри. Не для меня.

Я дождалась пока шаги окончательно стихнут и схватилась рукой за ржавую, металлическую щеколду. Повернула ее.

Та душераздирающе скрипнула, но поддалась.

Я высунула на ружу одну голову. Огляделась. Эш вроде бы не было.

Стараясь издать как можно меньше скрипа, выбралась наружу и прикрыла за собой дверь.

Я оказалась во внутреннем дворе дома номер девять. Если я хочу продолжить свой путь — а я хочу — то мне нужно как можно скорее вернуться на тротуар, при этом держась подальше от подъездов и окон.

Я быстро сориентировалась. Обогнула дом. Свернула за угол. Пригнулась, когда проходила мимо окно первого этажа (мало ли!). И вышла назад, на дорогу.

Дошла до того самого переулка.

И только сейчас поняла свою оплошность.

Этот переулок находился между восьмым и девятым домом. А мне нужно было свернуть после девятого.

— Одна маленькая ошибка, — буркнула я себе под нос, складывая руки на груди, — и такие ужасающие последствия.

Я не стала ждать, пока Эш прочешет весь подвал, а за ним и весь двор, и сразу же направилась дальше.

«Нужно быть осторожнее», — решила я, — «А то в этот раз я спаслась по чистой случайности. В следующий раз мне может не так повезти. И тогда...»

Додумывать не хотелось. По белым стенам комплекса я уж точно не скучала от слова совсем.

«А теперь меня целенаправленно ищет не только Эш, но еще и кто-то другой. Кто-то, о ком я совсем ничего не знаю. И это делает его еще опаснее, чем охотница. Потому что у тех людей были ментальные блокаторы. Они уж точно не жадные охотники за наградой. Нет, тут все гораздо серьёзнее. Но кто же тогда они?».

На этот раз я завернула в нужный переулок — и, о чудо, он встретил меня не тупиком.

Он встретил меня... домом номер десять.

Больницей.

Небольшой, но современной. Это было узенькое, двухэтажное здание с огромными зеркальными окнами и красным крестом на верху. Справа от креста возвышались крупные, зеленые буквы: «Клиника доктора Элиаса Морена». Прямо напротив меня располагались автоматические двери, которые приветливо разъезжались перед каждым, кто намеревался войти внутрь.

Я постояла напротив них три секунды. Вспомнила, что медлить нельзя, и что Эш совсем близко.

«Хуже уже не будет», — подумала я, решаясь, — «Хуже уже просто некуда».

И сделала шаг вперёд. Двери распахнулись предо мной с тихим, едва заметным шипением.

Внутри клиника оказалась довольно уютной.

Прямо у входа стояла белая корзинка с голубыми бахилами. Рядом — мусорка для использованных. Гардероб слева был закрыт. Решетка опущена, на окошке табличка: «Гардероб не работает!!!». Пол был выложен серой плиткой, натертой до блеска. Стены — бледно-голубые, с редкими плакатами о пользе прививок и здоровом питании. На одном из плакатов улыбающаяся девочка в очках держала в руках красное яблоко. В дальнем углу располагалась зона ожидания. Там стояли несколько рядов пластиковых стульев, прикрученных к полу. И на этих стульях сидела очередь. Небольшая — человек шесть-семь. Пожилая женщина с тростью, мужчина в деловом костюме, уткнувшийся в телефон, молодая мама с ребёнком на руках, который капризно дёргал её за серьгу. Ещё двое подростков с одинаковыми наушниками и скучающими лицами.

Это были обычные люди. Видимо, здесь лечили не только редкие, генетические заболевания. Ну, или, они просто были не ярко-выраженными.

Талви тихо фыркнул за моей спиной, реагируя на незнакомые запахи. Я похлопала по рюкзаку, успокаивая его.

Я огляделась, привычно сканируя пространство. Камеры — две, у входа и над стойкой регистрации. Хорошо. Ничего страшного. Я посильнее натянула на глаза капюшон. Надела бахилы на грязную обувь. И пошла к стойке регистрации, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

На стойкой сидела женщина лет сорока, в белом халате поверх голубой блузки. На бейджике значилось: «Регистратор. Ирина Павловна». Она что-то печатала на компьютере, периодически поджимая губы, словно результат её не устраивал. Очки на цепочке болтались на груди.

Я остановилась у стойки. Посмотрела на неё. Та даже головы не подняла.

Я стояла несколько секунд. Конечно, я могла бы попробовать провести нормальный диалог. Сказать «Добрый день!», попросить покапаться в архиве, попробовать взять талончик, но... это было бы глупо. Во-первых, клиника явно платная, а денег у меня нет. Во-вторых, меня обязательно спросят фамилию, имя, паспорт, да что угодно! У меня нет ничего, кроме атласа, мармеладок да кубика Рубика. Свой кубик я не отдам. А остальное, я думаю, ее не заинтересует. У меня даже имени нет нормального! Что уж тут говорить обо всем остальном. В-третьих, в архиве мне просто так покапаться никто не даст. В-четвертых, мне хотелось бы увидеть не просто архив, а самого знаменитого доктора Морена и покопаться в его воспоминаниях. В-пятых, талончик мне дадут, как минимум на дату через неделю. За неделю Эш меня точно успеет поймать.

Так что нормальный, человеческий диалог был не для меня. Потому что я ненормальная, а еще потому что у меня на это не было ни сил, ни времени, ни желания.

Поэтому, я не стала ждать пока она соизволит поднять на меня глаза. Не стала пытаться договориться.

Я просто щелкнула пальцем. Женщина подняла голову от неожиданности. Я воспользовалась этим и посмотрела в ее карие глаза.

Я не стала лезть глубоко — мне не нужно было. Я просто выстроила с ней ментальную связь и отдала свой приказ.

— Прямо сейчас, немедленно, ты записываешь меня на прием к доктору Элиасу Морену. Не через неделю, не через день, не через час. А прямо сейчас. В любое свободное окно. В любые пять минут перерыва. Мне не важно как. Просто берешь и впихиваешь. Имя: Эва. Возраст: пятнадцать лет. Примечание: срочно требуется помощь! Все, больше никакой информации не пишешь. Делай.

Глаза женщины привычно остекленели.

— Немедленно записываю тебя на прием к доктору Элиасу Морену... — ровно повторила она, начиная щелкать пальцами по клавиатуре.

Я разорвала связь и наконец моргнула, чувствуя, как отголоски ее сосредоточенности и недовольства остаются где-то на переферии моего сознания.

Да, использовать дар, когда Эш находится буквально в соседнем переулке — очень и очень опасно. Но внушение менее заметно на датчиках, чем выброс льда. К тому же, я, надеюсь, что попаду в кабинет раньше, чем она успеет прийти сюда. А в кабинет ей дорога заказана. А я, в случае чего, из кабинета могу выйти и через окно. И тогда я снова смогу затеряться в толпе, став обычной. Тем более других способов пообщаться с врачом у меня не было. Поэтому рискнуть стоило.

Женщина закончила печатать и подняла на меня, все еще невидящий, взгляд.

— Присаживайтесь, — так же безэмоционально произнесла она, — Кабинет номер 1. Медсестра позовет вас в течение нескольких минут.

Регистраторша закончила говорить и удивленно моргнула. Ее взгляд снова начал обретать фокус. Она растерянно посмотрела на меня. Затем на новую запись. Уже открыла рот, чтобы что-то сказать. Но тут она увидела бумаги на своем столе, вспомнила, что занималась очень важным делом и принялась снова что-то печатать, погружаясь в работу.

Я удовлетворилась своим результатом и направилась к небольшой очереди. Встала в угол, облокотившись о стену, сложила руки на груди, опустила голову и принялась ждать. Никто на меня не смотрел. Мало ли почему я пытаюсь скрыть лицо. Тут же у нас собрались люди с генетическими заболеваниям. И я была просто таким же пациентом, как и все они.

Ну... хотя, нет.

Не совсем таким же.

Я буквально только что втиснулась на первое место в их очереди без какой-либо предварительной записи.

И это было лишь очередным подтверждением того, что Эш права. Что соблазн пользоваться своими привилегиями слишком велик.

Внезапно из ближайшей двери с номером «1» выглянула медсестра в белом халатике.

— Прошу... эм... Эву?... войти в кабинет. — неуверенно проговорила она.

Я тут же оттолкнулась от стены и совершенно невозмутимо прошла внутрь под недоуменные взгляды окружающих.

Мужчина в деловом костюме, который до этого мирно сидел в своем телефоне, недовольно встал со стула.

— Э! — окрикнул он то ли медсестру, то ли меня, — Сейчас моя очередь вообще-то!

Я остановилась. Обернулась. Посмотрела мужчине в глаза. Уже собиралась незаметно нейтрализовать угрозу.

Но я не успела ему ничего внушить.

— Обстоятельства изменились, — широко улыбаясь, вежливо сказала медсестра, — У нас появилась срочная запись. Это не займет много времени.

Мужчина что-то недовольно буркнул в ответ, но сел обратно на стул.

Медсестра снова улыбнулась и закрыла дверь прямо за моей спиной.

Кабинет встретил меня... стерильной белизной. До тошноты стерильной.

Чистый, белый, словно только что вымытый хлоркой. В углу стояла медицинская кушетка, застеленная одноразовой голубой простыней. Вдоль стен тянулись белые шкафы с матовыми стёклами и выдвижными ящиками. Несколько стульев. И этот запах. Резкий, въедливый запах антисептика, который, казалось, пропитал сами стены.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается в тугой комочек. Как сердце начинает колотиться чаще, словно перед очередной опасностью. Как дыхание стало неровным.

Это был кабинет. Настоящий кабинет врача. И после недавнего напоминания о подавителях и транквилизаторах, эта стерильная белизна, режущая глаз, пробуждала во мне самые страшные воспоминания о комплексе. Те же кушетки. Те же запахи. Та же неестественная, мёртвая чистота, от которой меня невольно передёргивало.

Воспоминания подступали к самому горлу, парализуя. Я снова чувствовала, как ложусь на холодную кушетку, как к лицу подъезжает тяжёлая маска с усыпляющим газом. Как просыпаюсь с жуткой, раскалывающей череп головной болью. Как на моём запястье защёлкивается браслет. Как на голову навешивают специальные приборы с липкими проводами, чтобы изучать... изучать монстра.

Я стояла у самой двери, вцепившись в лямку рюкзака, и не могла пошевелиться. Ноги словно приросли к линолеуму.

Но потом... потом я вспомнила о Талви. Если барсёнок почувствует мой страх, мою растерянность — он тут же попытается меня утешить. Начнёт шевелиться, мурлыкать, высовывать мордочку. И тогда он окажется замеченным. И ничего хорошего из этого не выйдет. А портить приём мне категорически не хотелось. Это был мой единственный шанс.

Поэтому я глубоко, незаметно вдохнула. Заставила панику отступить, загнала её обратно, в самый тёмный угол сознания. Сжала кулаки и разжала. Я не в комплексе. Я в клинике. Я сама пришла сюда.

Прямо передо мной находился массивный стол с компьютером, на котором в строгом порядке лежали какие-то медицинские приборы и стопки бумаг. За столом, напротив друг друга, стояли два стула. На первый уже успела сесть та самая медсестра, что позвала меня. Ей было лет тридцать, волосы были заплетены в две аккуратные, немного детские косички, а на лице играла приветливая, почти лучезарная улыбка. Она что-то строчила в блокноте, изредка поглядывая на меня.

А на другом... на другом сидел сам Элиас Морен, как я могла догадаться.

Это был седой, пожилой мужчина с мягкими чертами лица. У него были добрые, чуть прищуренные глаза и приветливая, располагающая улыбка. Очки в тонкой золотистой оправе. Белоснежный халат, застёгнутый на все пуговицы. Бейджик на груди: «Доктор Элиас Морен». Он сразу заметил мою нерешительность. Заметил, что я стою у двери, как зверь, загнанный в угол, и не решаюсь сделать шаг.

— Здравствуй, девочка, — ласково сказал он. И впервые за долгое время я не почувствовала режущей слух фальши в этой ласковости. Только простое, успокаивающее, человеческое тепло. И это было... так необычно, что я моргнула от удивления, — Проходи, не бойся. — Он кивнул на синий стул напротив себя. — Я не кусаюсь.

«Зато кусаюсь я», — мрачно подумала я.

Но присаживаться я не спешила. Продолжала стоять, незаметно собираясь с духом, чтобы залезть в голову к этому человеку. Но рука пока не поднималась для ментального касания. Уж больно добрым он выглядел. И это радовало и настораживало одновременно. Потому что весь этот кабинет, эта уютная клиника, этот милый старичок — всё это могло оказаться искусно расставленной ловушкой. Ведь по моим расчётам, именно здесь, в этих стенах было принято окончательное решение сдать меня в комплекс. Подписать ту самую бумагу. И вообще... они все могут быть как-то связаны с Крейном. Быть может, сам Элиас тогда сказал моим родителям: «Отдайте ее нам. Мы поможем». Поэтому нужно быть начеку.

К тому же я мельком окинула взглядом окно. Оно было неоткрывающимся. Это настораживало еще больше. Пути отхода сужались. Может, я вообще зря сюда пришла, и будет лучше просто взять да сбежать отсюда, пока не поздно?

Хотя, кого я обманываю — уже поздно.

А пока я думала о своем, Элиас продолжал:

— Ну, рассказывай, — добродушно начал Морен, протирая очки небольшой тряпочкой. — Что у тебя случилось? Что такого срочного произошло, что тебя каким-то чудом упихнули в самое начало очереди? И почему из информации о тебе только имя да возраст? Ни фамилии, ни адреса, ни направления?

Он надел очки обратно и посмотрел на меня с лёгким любопытством. С интересом врача, который видит нестандартный случай.

Я медленно выдохнула, готовясь провернуть чтение мыслей. Нужно было просто посмотреть в глаза, коснуться его сознания, узнать, что он помнит и приказать найти нужный документ с именем и адресом.

И наконец... я подняла голову, которая была опущена с самого момента моего шага в кабинет. Светлый хвостик предательски скользнул на плечо, капюшон слегка откинулся.

Я посмотрела ему прямо в лицо. Своими неестественно голубыми, ледяными глазами.

И вот того, что произошло дальше, я никак не ожидала.

Элиас Морен... замер.

Тряпочка выпала из его пальцев. Улыбку с его лица словно мелом стёрли. Глаза, ещё секунду назад наполненные неподдельной нежностью и профессиональным спокойствием, расширились от ужаса. Рот приоткрылся, но вместо слов оттуда вырвался лишь сдавленный хрип.

Он тут же вскочил со своего стула, с грохотом оттолкнув его назад, и попятился куда-то в угол, спиною натыкаясь на белый шкаф с ящиками.

— Это... — едва слышно смог вымолвить он, — Это... ты?

Глава 4

— Это... — едва слышно выдавил из себя Элиас, пятясь назад и упираясь спиной в белый шкаф, — Это... ты?

Я замерла в недоумении. Холодное пламя исчезло из глаз.

Потому что... такой бурной реакции я не ожидала.

Потому что я не думала, что как только я зайду в кабинет — доктор Элиас Морен возьмет и... и... испугается меня!

Но, как минимум, это означало, что он все-таки меня помнит...

— Так, тихо. — сказала я, пытаясь исправить неловкую ситуацию, и подняла руки вверх в знак сдачи. Но не помогло — мужчина, видимо, счел это жестом агресси и попытался закрыть лицо руками. Я медленно опустила руки обратно.

— Я... я не собираюсь причинять вам зла, — чуть мягче добавила я, пытаясь улыбнуться, — Значит... вы меня помните? — уточнила я, и мои глаза заблестели надеждой.

Элиас тихо выдохнул и чуть-чуть расслабился. Потому что прошло уже минуты две, а я до сих пор не заморозила его заживо. Но садиться обратно на стул пока не решался.

— Ты... — хрипло выдохнул он, — Ты та самая девочка с аномалией. Ох, эти голубые глаза, те самые, которые так долго снились мне в кошмарах. Четыре... нет, пять лет назад ты была здесь, в этой клинике...

Я почувствовала такое сильное облегчение, словно гора сошла с плеч.

«Получается, я пришла сюда не зря... » — мысленно выдохнула я, прощаясь с остатками напряжения.

— Да! — радостно выпалила я, и от моего резкого крика, мужчина снова вздрогнул, — Да! Да! Да! Это была я! Вы помните! Вы помните...

И я не могла сдержать этого чистого, почти детского восторга. Потому что прямо сейчас передо мной стоял живой человек, который помнил меня. Настоящую меня. Не В-181. Не монстра. А ту самую девочку, которую привезли на осмотр. Которая когда-то была чьей-то.

— Пожалуйста, — голос мой дрогнул, и я шагнула вперёд, не замечая, как Элиас снова напрягся, — Пожалуйста, скажите мне... скажите мне, кто они? Мои родители. Как их зовут? Где они? Как меня зовут? Мое настоящее имя. Имя, которое они мне дали. Которое они произносили, когда... когда читали мне на ночь. Когда называли... звёздочкой.

Последнее слово я произнесла почти шёпотом. Потому что оно было слишком личным. Слишком хрупким. Слишком похожим на осколок стекла, которым можно порезаться неосторожным движением.

Элиас молчал.

Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. И в его глазах происходило что-то странное. Не узнавание. Не радость. Не сочувствие. А... растерянность. Глубокая, искренняя, почти болезненная растерянность человека, который услышал вопрос, на который у него нет ответа. И который не понимает, почему этот вопрос вообще был задан.

— Как? — удивленно прошептал он, — Ты сама... не знаешь что ли?

Я усиленно заматала головой.

— Нет, не знаю, — ответила я, чувствуя, как нетерпение разрывает меня изнутри, — Я не помню. Ничего не помню. Совсем. Но это не важно! Важно то, что вы помните! Что вы сможете рассказать мне! Поэтому, не молчите! Еще пара секунд, и я не смогу больше сдерживаться, и сама залезу к вам в голову!

Последнюю фразу я добавила зря. Мужчина слегка побледнел. Он смотрел на меня широкими глазами, но нужных слов не находил. Потому что их не существовало.

— Девочка... — начал он наконец, видимо, осознав, что молчать бесконечно нельзя и испугавшись того, что еще секунда, и я исполню свою угрозу. Голос его был тихим. Осторожным. Таким, каким говорят с человеком, который стоит на краю обрыва и не знает, что земля под ногами уже крошится. — Ты... ты уверена, что хочешь это услышать?

Я кивнула. Быстро. Нетерпеливо.

— Да. Уверена. Говорите. Сейчас же! Я слишком многое пережила ради этого момента!

Он сглотнул. Провёл рукой по седым волосам. Посмотрел куда-то в сторону, на стену, на пол, на свои руки — куда угодно, кроме моих глаз. А потом снова повернулся ко мне.

— У тебя... нет родителей.

Тишина.

Абсолютная. Звенящая. Невыносимая.

— ...Что? — слово вырвалось из меня хрипло, чуждо. Как будто кто-то другой произнёс его моим ртом.

— У тебя нет имени, — продолжил Элиас, и каждое слово падало, как камень в пустой колодец. — В моих документах ты записана как пациент номер двести пятьдесят семь. Без имени. Без фамилии. Без даты рождения. Без адреса. Без контактов. Ты... ты была найдена на улице. Одна. Без сопровождения. Без документов. Без вещей. Ты была... сиротой.

Я смотрела на него.

Просто смотрела. Не моргая. Не дыша. Не двигаясь. Смотрела так, как смотрят на человека, который несет откровенный бред.

А потом я... засмеялась.

Не радостно. Не облегчённо. Скорее нервно. Это был тот самый смех, который бывает, когда мозг получает информацию, которую не может обработать, и вместо того чтобы выдать ошибку, начинает хихикать. Тихо. Прерывисто. С нарастающей истеричной ноткой, которую я не могла остановить.

— Ха... ха-ха... ха... — я прижала ладонь ко рту, но смех просачивался сквозь пальцы, — Вы... вы шутить со мной вздумали? — ледяным голосом спросила я. Улыбка исчезла. Я посмотрела прямо на него. Мои глаза стали серьезными. Холодными. Как те, что он увидел несколько лет назад.

— Шутить с человеком, который может залезть в ваше сознание и перевернуть его наизнанку?

Мои руки сжались в кулаки.

— Шутить с человеком, который одним щелчком пальца может превратить весь ваш кабинет в морозильную камеру?

По стенам пополз холодный иней. Элиас вздрогнул.

— Шутить с человеком, который прошел через настоящий кошмар, чтобы просто добраться до сюда?!

Мой голос перешел на крик.

— Очень смешно. Я чуть не лопнула. А теперь... теперь я хочу услышать правду.

Доктор Морен с неприкрытым ужасом смотрел на то, как корка инея постепенно заполняет пространство. Но он не сказал, что это шутка. Он просто смотрел на меня с дикой мольбой, прося, чтобы я прекратила это.

Я сжала кулаки сильнее и вдохнула воздух в легкие. Иней замер, повинуясь моей команде. Замер, но не исчез.

Элиас тихо выдохнул и наконец покачал головой, заставляя себя поднять на меня взгляд.

— Я не шучу, — сказал он. И голос его был абсолютно, безжалостно серьёзным. — Это правда. Вся правда, которую я знаю.

Я продолжала стоять. Иней готов был поползти дальше при малейшей моей просьбе. Я все еще не верила старику.

— Тогда... — прошептала я, — Тогда расскажите мне. Все, что знаете. И можете даже не пытаться соврать — я могу без труда проверить это в любую секунду. Начинайте.

Холодно приказала я.

Элиас тяжело вздохнул. Посмотрел на медсестру, которая всё это время сидела тихо, не вмешиваясь, но с широко распахнутыми глазами. Понял, что деваться ему некуда. А потом снова повернулся ко мне.

И начал говорить.

— Это было... пять лет назад. Начало июля. Был очень жаркий день. Я вышел из клиники вечером, после смены. И вдруг я... увидел тебя. Ты лежала у забора. Маленькая. Худая. Бледная, как... как бумага. На тебе было голубое платье, грязное, порванное в нескольких местах. Волосы растрёпанные. Ноги босые. Ни обуви, ни сумки, никаких вещей. Ничего. Ты была одна. Абсолютно одна. Ни рядом, ни поблизости не было ни одного взрослого. Ни одного человека, который бы искал тебя, звал тебя, плакал над тобой.

Он замолчал на секунду. Я видела, как он сглотнул. Как его пальцы сжались на краю стола.

— Я подошёл. Позвал. Ты не ответила. Проверил пульс — он был слабым, но был. А вот температура тела... была аномально низкая для такого жаркого дня. Кожа была холодной, как... как лед. Я подумал, что ты тяжело больна. Я взял тебя на руки. Ты была такой лёгкой. Как будто не ела несколько дней.

Я слушала. Не перебивая. Не дыша. И все еще не веря ни единому слову.

— Я решил.... действовать надо быстро. Принес тебя в клинику. Положил на кушетку. Начал осмотр. И... — он замолчал. Его глаза расширились. Не от страха. От воспоминания. Живого, яркого, не стёртого временем.

— И тогда ты очнулась. Открыла глаза. Голубые. Такие голубые, что я... я до сих пор их помню. Они смотрели прямо на меня... И вдруг... ты начала...

Он махнул рукой в сторону инея, который все ещё не собирался таять.

— Стены. — сказал он тихо, — Они... они начали покрываться льдом. Прямо от того места, где ты лежала. Тонкая, прозрачная корка льда. Она расползалась по белой краске, как плесень. Как живая. Прямо... прямо, как... — он запнулся и посмотрел на меня, — Прямо, как ты сделала только что. Я тогда подумал, что мне показалось. Что это конденсат. Что это сбой кондиционера. Но потом... потом тебе стало страшно. И температура в комнате начала падать. Не на градус. Не на два. На десять. На пятнадцать. Я видел, как из моего собственного рта начал появляться пар. В июле. И еще... я почувствовал, как у меня начинает болеть голова. Как кто-то просачивается внутрь, словно холодными щупальцами, и я... я понял, что это была ты.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Те самые, которыми он, видимо, тогда пытался меня согреть. Или оттолкнуть. Или и то, и другое одновременно.

— Я испугался. Сильно. Потому что то, что ты делала... это не было ни одной из известных мне болезней. Ни одной из аномалией. Ни одним из синдромом. Я — врач по редким болезням. Я видел всё. Но это... — он покачал головой. — Этого я не видел никогда.

Я закрыла глаза. Попыталась уловить своим даром ложь в его словах. Но ее... ее не было.

— Я пытался тебя успокоить, — продолжал Элиас. Голос его стал тише. Как будто он рассказывал не мне, а самому себе. Пытался вспомнить. Пытался понять. — Говорил с тобой. Предлагал воду. Пытался укрыть одеялом. Но каждый раз, когда ты пугалась, когда ты не понимала, где ты, кто ты, что происходит — холод усиливался. Я не мог к тебе подойти. Не мог коснуться. Твоя кожа была как лёд. Как будто ты была не живым человеком, а... а статуей, которая случайно научилась дышать.

«Нашей любимой звёздочке». Надпись на книжке. Чёткий, аккуратный почерк. С завитушкой на последней букве. Кто-то сидел. Выводил буквы. Старательно. С любовью. Для меня.

Кто-то.

Но если он говорит правду. Если не родители. Тогда кто?

— Я не знал, что с тобой делать, — голос Элиаса стал глуше. — Я осмотрел тебя. Провёл все анализы, которые мог. Всё было... нормально. Почти нормально. Кроме температуры. Кроме кожи. Кроме того, что ты все время молчала и отказывалась говорить. И лёд. Лёд, который расползался от тебя, как инфекция.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Прямо.

— Я поставил диагноз. Неизвестное заболевание. Генетическое. Неизлечимое. С неблагоприятным прогнозом. Потому что я не знал, что это. Не знал, как лечить. Не знал, остановится ли это. Не знал, убьёт ли это тебя. Не знал, убьёт ли это кого-то другого. Я был врачом, который смотрел на пациента и не мог помочь. И это... — он сглотнул. — Это было хуже всего.

Я не ответила. Не могла. Потому что в моей голове крутилась одна и та же фраза, как заезженная пластинка.

«Если даже он не сможет помочь — нам придётся сдаться».

Нам.

Нам придётся сдаться.

Кто по его версии написал это? Кто держал талончик в руках? Кто пришел к нему на прием в полдень, если он нашел меня совершенно одну...

— А потом... — Элиас снова заговорил, но закрыл глаза. Как человек, который подходит к самому болезненному месту воспоминания и не может его обойти. — Потом кто-то пришёл.

Я открыла глаза.

— Кто? — слово вырвалось само.

— Я не знаю. Они не представились. Не показали документов. Не назвали имён. Их было... двое. Нет, трое. В строгих костюмах. Сказали, что знают о девочке. Сказали, что у них есть учреждение. Специальное. Где ей помогут. Где её смогут... контролировать. Лечить. Изолировать, если понадобится. Они говорили очень уверенно. Очень спокойно. Как люди, которые делали это раньше. Много раз. Как люди, для которых ребенок, умеющий создавать лед — это нормально.

Он замолчал. Посмотрел на меня. И в его глазах я увидела вину. Настоящую. Живую. Не стёртую временем.

— Я... я не должен был их пускать. Не должен был отдавать тебя. Но я не знал, что делать. Я был один. Ты была больна. Они обещали помощь. Они обещали, что ты будешь в безопасности. И я... — его голос сорвался. — Я поверил. Я думал, что так будет лучше. Что там тебе помогут. Что там тебя вылечат. Что я сделал правильный выбор.

Пауза.

— Больше я тебя не видел. Никогда. Но глаза... эти глаза я запомнил на всю жизнь. Они снились мне. Почти каждую ночь. Такие глубокие и... пустые. Я просыпался и не мог понять, где я. Не мог понять, реальность это или сон.

Он замолчал. Выдохнул. Провёл рукой по лицу.

— А потом... потом я решил написать работу. Исследовательскую. Научную. О твоём случае. О болезни, которой не существует в учебниках. О ребёнке, которого забрала неизвестность. Я описал всё. Температуру. Лёд. Реакцию на страх. Отсутствие данных. Отсутствие имени. Отсутствие родителей. Я опубликовал свою работу.

Он горько усмехнулся.

— И знаешь, что мне ответили? Никто не поверил. Ни один человек. Коллеги посмеялись. Сказали, что я старею. Что я придумал историю, чтобы прославиться. Что никакой девочки не было. Что никакого льда не было. Что я выжил из ума. Потому что доказательств не было. Какая-то одинокая девочка-сирота без имени, которую в итоге кто-то куда-то забрал в неизвестном направлении. Звучит и вправду неубедительно. Особенно со слов старика, который утверждает, что видел ребенка, способного покрывать стены льдом.

Он помолчал.

— Я даже сам думать начал, что нездоров был тогда. Что никакой девочки не было. Никакого льда не было. Никакой аномалии... не было. Потому что это действительно звучит абсурдно и не по научному, — тихо закончил он, а потом поднял на меня взгляд, — И вот, столько лет спустя, в мой кабинет заходишь... ты. Девочка, с тем же холодным взглядом и тем же льдом. И неужели... неужели ты ничего не помнишь?

Он замолчал. Окончательно. Ожидая ответа.

Но я пропустила вопрос мимо ушей.

Потому что я стояла и... не верила. Не верила ни единому его слову. Потому что получалась... какая-то бессмыслица!

Если у меня нет родителей, то кто тогда подарил книжку?

Кто привез в отель?

Кто пел колыбельную?

Кто называл солнышком?

КТО?!

— Бред. — тихо вымолвила я, — Вы несете бред. Чистый, абсолютный, нелогичный бред! Вы ошиблись. Или... или не так поняли. Или врете!

Голос перешел на крик.

И я сделала то, что делала всегда, когда не могла поверить. То, чему меня научили три года в комплексе. То, что было моим оружием и моим проклятием одновременно.

Я ворвалась в его сознание. Быстро. Грубо. Уверенно. Потому что осторожничать у меня не было сил.

И я услышала.

Его мысли. Его воспоминания. Его страх. Его вину. Его кошмары. Голубые глаза в белой пустоте. Иней на стенах. Холод в июле. Трое в костюмах. Пустая кушетка. Пустая клиника. Пустота, которая осталась после того, как меня забрали.

Он не лгал.

Он говорил правду. Ту правду, которую помнил. Ту правду, которая была в его голове. Каждое слово. Каждая деталь. Каждая секунда. Всё было настоящим. Он не путал, не врал и не шутил. Он говорил лишь то, что действительно видел.

И я... я отшатнулась. Физически. Шагнула назад. Как будто его правда была ударом. Как будто каждое слово было пощёчиной.

— Нет! — крикнула я, и лед на стенах зашевелился, — Это все ерунда! Это все... оно не сходится!

Я замотала головой. Быстро. Отчаянно. Как человек, который пытается проснуться.

— У меня есть родители. У меня есть имя. У меня есть дом. Я помню. Я помню маму. Я помню папу. Я помню, как они читали мне книжку. Я помню, как они называли меня солнышком. Я помню...

Голос сорвался. Потому что я уже не была уверена. Не была уверена, что помню. А главное, что помню правильно.

— Покажите мне документы, — сказала я. Голос стал твёрдым. Стальным. — Документы не врут!

Элиас не начал спорить. Он просто повернул голову к медсестре. Кивнул. Один раз. И она встала. Вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней мягко, бесшумно.

В кабинете воцарилась тишина.

Я стояла. Ждала. Пальцы сжимались и разжимались. Талви в рюкзаке тихо заворочался, почувствовав моё напряжение. Но я не стала его успокаивать.

Пять минут.

Пять минут, которые длились, как целая вечность.

Наконец, дверь открылась. Медсестра вернулась. В руках у неё была небольшая папка. Серая. С пятном от кофе на обложке. И с номером, написанным чёрным маркером: «257».

Она положила папку на стол перед Элиасом. Он открыл её. Медленно. Как человек, который вскрывает письмо, которое не хочет читать, но должен.

И повернул ко мне.

Я подошла.

Посмотрела.

И мир остановился.

Пациент №257.

ФИО: прочерк.

Дата рождения: неизвестна.

Предположительно 10-12 лет на момент поступления.

Контакты: прочерк.

Адрес: прочерк.

Родители/опекуны: прочерк. Вероятно, сирота. Сопровождающие лица не установлены.

Диагноз: неизвестное заболевание. Генетическое. Неизлечимое. Прогноз неблагоприятный.

Примечание: галлюциногенные приступы. Пациент демонстрирует признаки дезориентации. При стрессе — резкое падение температуры тела. Аномальная реакция кожного покрова (обледенение). Рекомендована изоляция и специализированный уход.

Иней растаял в одно мгновение. Я медленно, очень медленно опустилась на стул.

Я пришла сюда в надежде найти ответы. А получила только еще больше вопросов.

Элиас осторожно подошел ко мне. Начал трясти за плечи и что-то говорить. Но я не слышала. Потому что в моей голове было слишком громко. Слишком много вопросов. И ни одного ответа.

Мысли метались внутри, стараясь обработать информацию и сойтись воедино. Не получалось. Картинка не складывалась.

«Родители просто взяли... и бросили меня. Не дошли до клиники. Оставили у забора. Ушли. Исчезли. Растворились. Как будто меня не было. Как будто я не существовала. Как будто я была мусором, который неудобно нести дальше. Но зачем? С чего вдруг? Это глупо! Они не могли сдаться ДО того, как услышали диагноз! Не могли десять лет заботится, а потом просто взять и оставить!».

«Или... или на них напали. По дороге сюда. Кто-то забрал их. Или убил. Но почему... почему тогда осталась я? Я ведь представляла наибольшую ценность. Если напали на них, то как я могла просто остаться лежать у забора? На самом видном месте! И почему я выглядела так, словно не ела несколько дней? Мы выехали из отеля. Из отеля! Там меня точно не морили голодом. Опять бессмыслица какая-то!».

«Или... или всё это вообще было плодом моего воображения. Всё. Каждая вспышка. Каждая колыбельная. Каждое «солнышко». Каждое «звёздочка». Может быть... я просто придумала их. Создала их в пустоте своей головы, потому что не могла выдержать правду. Правду о том, что я ничья. Что я никем не была. Что я всегда была одна. С самого начала. Рита говорила о том, что не помнит своего прошлого. Что видила сны, но не могла сказать — правдивы ли они были. Может быть... все мои воспоминания — это просто бредовые сны? Ну, нет! Снова фигня какая-то!».

И тут всплыла она. Этикетка. Маленький белый прямоугольник на корочке последней страницы книжки. «Приют для сирот № 8».

Приют для сирот.

Книжка из приюта для сирот.

Которую мне подарили.

Которую подписали.

«Нашей любимой звёздочке».

Получается... я действительно была сиротой? Тогда... тогда кто привёз меня в отель? Кто заплатил за номер? Кто сфотографировал у фонтана?

Опекуны? Временные? Которые забрали меня из приюта на пару дней и бросили у забора клиники, потому что я оказалась дефектной?

Или галлюцинации? Плод моего больного разума? Выдумка, которую я создала, чтобы не сойти с ума от одиночества?

Или... или кто-то действительно был. Кто-то настоящий. Кто-то, кто любил. Кто-то, кто боялся. Кто-то, кто не смог. Кто-то, кто сдался.

Но тогда почему в документах прочерк?

Почему никто не искал?

Почему никто не пришёл?

Почему я ничья?!

Я сидела на стуле. Бледная. Неподвижная. С открытыми глазами, которые не видели. С руками, которые не чувствовали. С сердцем, которое не билось.

Талви в рюкзаке тихо мяукнул. Беспокойно. Тревожно. Он чувствовал. Он всегда чувствовал. Но я не могла ответить. Не могла погладить. Не могла успокоить. Потому что сама была пуста. Абсолютно. Тотально. Безвозвратно.

Я пыталась переварить информацию. Но у меня не получалось. Я пришла сюда, думая, что худшее уже позади. Но я ошибалась. Я думала, что смогу принять правду. Но я не могла даже ее понять. Я думала, что смогу найти адрес, путь, по которому пойду дальше. Но нашла лишь пустоту. И прочерки. Бесконечные прочерки.

Дороги дальше не было. Я уперлась в тупик. Эта клиника больше ничем не сможет мне помочь.

Я осторожно встала, шатаясь. Не сказав ни единого слова, я открыла дверь кабинета и вышла вон. Под удивленные взгляды людей из очереди, которых я задержала, я прошла вдоль по коридору к выходу из клиники. Даже бахилы снимать не стала. Что толку-то?

Я просто вышла на улицу, сквозь автоматические двери, рухнула на ближайшую ступеньку у входа и закрыла лицо руками.

Талви вылез из рюкзака и начал теряться о мое колено. Но я не обращала внимания. Я просто сидела. Просто ждала.

Ждала, пока Эш увидит меня, выстрелит дротиком, увезёт назад в комплекс, где мне заново сотрут все мои воспоминания, и наконец избавит меня от этого бесконечного кошмара.

Но Эш почему-то не приходила. Мне назло, наверное. Специально, чтобы я просто сидела здесь и страдала.

Двери за моей спиной тихо разъехались. Но я... я даже не обернулась. Мне было плевать. Абсолютно.

— Эй, Эва... — тихо позвал меня женский голос.

За моей спиной стояла та самая медсестра. Она спустилась вниз и посмотрела на меня спереди.

— Я знаю, то что рассказал Элиас... это было... — она запнулась, — больно. Но я думаю, что ты должна знать — на самом деле все было не совсем так, как он говорил.

Глава 5

— Я думаю, что ты должна знать, — тихо сказала медсестра, глядя прямо на меня, — на самом деле все было не совсем так, как он говорил.

Фраза прозвучала так внезапно, что её смысл доходил до меня целую минуту.

«Не совсем так».

Повторила я про себя, и внезапно...

... подняла голову. Посмотрела в сторону женщины удивленным, непонимающим взглядом.

Потому что, как может быть «не совсем так», если я собственноручно залезала к нему в голову и своими глазами видела, что все именно так? Что он не соврал мне не в едином слове и говорил лишь только то, что действительно помнил.

— Что вы имеете в виду? — хрипло спросила я, не отводя от нее взгляда.

Та подошла ко мне и тоже села на ступеньку, но соблюдая дистанцию. Она с опаской покосилась на Талвт, но решила, что это меньшее, чему ей стоит сегодня удивляться.

— Мне, кажется, что у старика с возрастом совсем память плохая стала, — задумчиво проговорила она, глядя на дорогу, — Потому что... я тоже помню тебя. И помню, что все было не так. Совсем не так.

Я внимательно посмотрела на нее. Потому что если она просто пытается дать мне очередную ложную надежду — я этого не переживу. Сама пойду Эш искать.

Я едва заметно коснулась ее сознания. Легонько. Осторожно.

«Не врет», — безошибочно определила я.

— Хорошо, — кивнула я женщине, — Тогда... тогда расскажите вашу версию.

Медсестра уставилась куда-то вдаль, мысленно возвращаясь к тому самому дню.

— Во-первых, — тихо начала она, загибая пальцы, — это случилось совсем не вечером. И не после смены. И не случайно. Я тогда только-только устроилась на работу с доктором Элиасом — и месяца то не прошло. Это был самый обычный прием. По талончику. С записью на двенадцать часов...

«По талончику», — мысленно повторила я. Эта точка зрения показалась мне более приближенной к правде.

— ... К нам в кабинет вошли трое. Мужчина, женщина и... девочка. Я уж не знаю, кем они были — может, действительно опекунами, может вообще случайными прохожими, но мне кажется, что это были ее родители. Вот только лиц я не видела.

Женщина вздохнула.

— У обоих взрослых на головы были натянуты капюшоны. Словно они... словно они не хотели, чтобы кто-либо увидел их лица.

Медсестра сделала паузу.

А я задумалась.

Если родители у меня всё-таки были, и они привели меня в клинику, то зачем... зачем же им скрываться? Зачем прятать лица? Почему?

— А вот лицо девочки, я разглядела, — продолжала та, косясь на меня, — Как только они вошли — мужчина подошел прямо к Элиасу и что-то шепнул ему на ухо. Словно... словно у них была какая-то договоренность. И доктор Морен... он изменился в лице. Мгновенно. Он кивнул. Нажал на какую-то кнопку. И камера в кабинете погасла.

Женщина задумчиво и даже как-то обиженно хмыкнула.

— А потом он попросил меня выйти. И я... я не могла ослушаться, — попыталась оправдаться она, — Видимо эти люди заплатили, чтобы осмотр был максимально... приватным.

Я слушала не перебивая и затаив дыхание.

— Через некоторое время люди вышли из кабинета. Их лиц я все также не видела, но женщина показалась мне напуганной и жутко бледной. Они прошли мимо меня. Ни сказав ни единого слова. Ни бросив ни единого взгляда.

«Она испугалась диагноза, который поставил мне доктор», — мрачно подумала я, — «Испугалась, что это заболевание останется со мной на всю жизнь».

— Когда я вернулась в кабинет, доктор тоже выглядел неважно. Я бы даже сказала — еще хуже той женщины. Когда я спросила, кто это был и, что у них случилось, Элиас лишь вытер выступивший пот со лба. «Не важно», — сказал он мне, — «Главное, что они ушли».

«Даже доктор по редким, генетическим заболеваниям ужаснулся перед моим проклятием».

— И с этого момента... он стал сам не свой. Приходил на работу вялым, жаловался на кошмары. Тот прием... он не давал ему покоя. И однажды он решился написать научную работу про ту девочку, которая приходила к нему на осмотр. И вот из-за этой работы, он окончательно свихнулся. — медсестра чуть повысила голос, — Когда я прочитала ее, я даже по-началу и не поняла, что она о тех самых людях с капюшонами. Потому что... я помнила, что с девочкой приходили взрослые, а он... он утверждал обратное. Утверждал, что нашел ее на улице, хотя я точно помню, что она сама вошла в его кабинет. Мы долго спорили на эту тему, но в итоге его работу все равно засмеяли, и мы благополучно о ней забыли. И вот, прошло уже несколько лет, несколько лет нормальной работы, где он никогда не ошибается и все всегда помнит. А теперь... он снова вспомнил об этой истории.

Женщина тяжело вздохнула.

— Я не знаю, как так вышло. — она пожала плечами, — Возможно, это я всё-таки ошиблась и неправильно все поняла. Возможно, это была вообще другая девочка, — медсестра замолчала на секунду, глядя в мои ледяные глаза, — Хотя... я уверенна, что ты именно та голубоглазая девочка, приходившая на прием. Но это не точно. Потому что документы каким-то образом подтверждают версию доктера Морена. А против документов не пойдёшь.

Она замолчала. А я снова коснулась ее сознания. Но в этот раз вошла чуть глубже. И увидела ее воспоминания об этом дне. Все... все что она сказала было правдой.

Но... подождите!

Как так может быть? Как могут быть совершенно два разных виденья одного и того же события абсолютно правдивыми?! Причем различия между ними просто колоссальные! Не в цвете одежды или времени, а даже в самой сути. Как... как так?

Я сидела и пыталась понять.

Потому что я залезала доктору в голову. Я видела его воспоминания. Каждое. Каждую секунду. Каждую деталь. И они были настоящими. Он действительно помнил, как нашёл меня у забора. Одну. Без сопровождения. И это было правдой. Его правдой.

А медсестра помнила другое. Трёх человек. Двух взрослых. Испуганных. И это тоже было правдой. Её правдой. Она не лгала. Ни в одном слове. Ни в одной детали.

Две правды. Абсолютно разные. Абсолютно несовместимые. И обе настоящие.

Я закрыла глаза. Попыталась собрать мысли в кучу. Попыталась построить логическую цепочку. Хоть какую-нибудь. Хоть одно объяснение.

Может быть... может быть, родители заплатили ему? Заплатили, чтобы он подделал документы? Чтобы написал, что ребёнка нашли одного? Чтобы стереть любые следы своего присутствия?

Но... зачем? Зачем платить врачу, чтобы тот сделал вид, что тебя не было? Зачем прятаться от собственного визита к доктору?

И главное — как? Как он заставил себя помнить по-другому? Память ведь не обманешь.

Или может, медсестра действительно что-то напутала... Хотя, нет. В ее воспоминаниях точно была именно я.

Тогда что... Как?

Я не знала. Не могла знать. Голова гудела. Пазл рассыпался. Детали не подходили друг к другу.

Но...

Версия медсестры мне нравилась куда больше. И мне хотелось верить именно в нее.

Но... если у меня все-таки были родители, то откуда тогда та наклейка на кинжке про приют...?

Я посмотрела на женщину.

— А что насчет тех людей? Сопровождающих девочки?

— Я не знаю, что им сказал доктор Элиас. — ответила та, глядя себе под ноги, — Не знаю, почему они были испуганы. И не знаю, куда они отправились дальше, но... Мне, честно говоря, казалось, что уходили они вместе с девочкой. Я, конечно могу ошибаться, но все-таки думаю, что не в какое специальное учреждение ее не отправляли. Ну... — она снова хмыкнула. Горько. Криво, — если не считать санаторий таковым.

Я почувствовала, как внутри что-то встрепенулось. Замерло. А потом рвануло вперёд, как птица, увидевшая брешь в клетке.

— Санаторий? — переспросила я, зацепившись за это слово, как за последнюю соломинку над пропастью, — Что еще за санаторий?

Медсестра махнула рукой. Будто отгоняла назойливую муху. Будто это было неважно. Мелочь. Деталь, которую она вспомнила случайно.

— Да так. Когда пара уходила — я мельком успела заметить, что в руке у мужчины была брошюрка с санаторием «Тихая гавань». Я тогда еще подумал, что это им доктор Морен назначил. Для восстановления. Для ребёнка. Чтобы подышала свежим воздухом. Но потом, когда в документы глянула... — она покачала головой, — увидела что там было написано лишь: «Заболевание не лечится. Рекомендуется полная изоляция пациента и перевод в специальное учреждение».

— «Тихая гавань», — задумчиво повторила я, крутя слово на языке. Но ничем знакомым от него не тянуло, — А где это? — спросила я внезапно даже для самой себя. Слова вырвались раньше, чем я успела подумать.

— В Вальтории. — равнодушно ответила медсестра, — Соседнее королевство. Где-то на побережье. Тихое место. Уединённое. Для тех, кто хочет спрятаться от мира. — Она посмотрела на меня. И в её взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. — Но вряд ли тебе это чем-нибудь поможет. Прошло пять лет. Если там и был кто-то — давно уехал. Или... или...

Она не закончила. Но я и так поняла, что она хотела сказать.

Но мне было все равно.

Потому что это уже было не важно. Не важно, найду ли я там хоть что-нибудь. Важно было лишь то, что я не буду просто сидеть здесь, на ступеньке. Не буду сидеть и ждать Эш, закрыв лицо руками. Что у меня снова появиться направление. Появиться цель. Маленькая. Хрупкая. Бессмысленная. Но цель. Потому что скитаться без цели — глупо и невыносимо. Потому что идти куда-то, даже туда, где никто тебя не ждет, — было лучше, чем возвращаться в комплекс.

По крайней мере, я попытаюсь дойти. Хотя бы попытаюсь.

Потому что теперь на меня охотится не только Эш, но ещё и кто-то другой. И я не знала — получится ли у меня вновь сбежать из их засады.

Я медленно поднялась на ноги.

— «Тихая гавань», — сказала я твердо. Встала на ноги. Повернулась к медсестре, — А можете проложить маршрут на навигаторе?

***

Я попрощалась с медсестрой, поблагодарила ее за то, что она рассказала мне свою точку зрения, хоть та и попросила не обижаться на нее, если она вдруг окажется не права, и поспешила обратно, к автобусной остановке. По дороге, я двигалась быстро и старалась идти рядом с какой-нибудь толпой людей, потому что так было безопаснее. Потому что с опущенной головой и натянутым капюшоном риск узнать меня меньше, чем риск того, что Эш снова застанет меня одну. А в толпе я могла раствориться. И даже если охотница заметит меня, она не сможет просто начать внезапно стрелять. Потому что слишком высок шанс попасть в не того, и тогда будет скандал. А Эш всегда работает тихо. Это я успела хорошо понять.

Но, кстати, несмотря на то, что я довольно много времени провела в клинике, охотница не догадалась проверить там. То ли она слишком долго осматривала подвал и двор того дома, то ли решила, что я не настолько глупая, и уж куда куда, а в больницу не попрусь, потому что... что мне делать в частной, платной клинике? Которая к тому же должна вызывать у меня ассоциации с комплексом. Ну не на прием же идти!

В любой другой ситуации, она действительно была бы права. Я бы ни за что не пошла туда без острой необходимости. Но... она ведь сама посоветовала мне туда заглянуть, верно? Ну, вот, получается, я просто прислушалась к ее совету.

Поэтому, за время моего пути до автобусной остановки, Эш на меня так и не напала. И хорошо, потому что если бы она снова загнала меня в угол — я бы, наверное, сдалась ей добровольно.

Я дождалась нужного автобуса, потратила на проезд свои последние копейки и в этот раз села подальше от окна. На всякий случай.

Королевство Вальтория было соседним королевством с Альверией по восточной границе. Этот автобус должен был довезти меня до ближайшего к КПП городу. А оттуда мне снова придётся путешествовать автостопом. К счастью, город, в котором находился санаторий, был не на другом конце Вальтории, а довольно недалеко от границы.

Талви в рюкзаке, который я держала на коленях, протяжно мяукнул.

— Тише, малыш, — прошептала я, засовывая руку в рюкзак и касаясь его мягкой шерстки, — Я знаю, что ты устал сидеть, и что тебе нужно побегать и даже поохотиться. Не волнуйся, я выпущу тебя, когда мы будем идти вдоль дороги к границе.

***

Дорога к «Тихой гавани» заняла у меня целые сутки.

В городе, куда меня привёз автобус, я не задержалась ни на минуту. Вышла на остановке, огляделась, сориентировалась по солнцу и атласу, и сразу пошла на восток.

Первым делом, как только городские дома остались позади и дорога сменилась лесополосой, я остановилась у обочины и расстегнула рюкзак.

— Всё, — сказала я, — Выходи.

Талви выскочил из голубой ткани, как пружина. Потянулся всем телом, выгнув спину дугой, зевнул, показав крохотные острые зубки, и тут же рванул в ближайший куст. Я стояла и смотрела, как белое пятнышко метается между стволами, гоняясь за чем-то невидимым. За всем, что только движется. За всем, что только можно поймать. Он носился как безумный, кувыркался в траве, прыгал на собственную тень, и я чувствовала, как внутри меня медленно разливается что-то тёплое.

— Ну, нагулялся? — спросила я минут через пятнадцать, когда барсёнок наконец вернулся, запыхавшийся и довольный, с травинкой, прилипшей к усам и перепачканной мордочкой (судя по всему, какую-то несчастную, мышку он всё-таки поймал).

Он ткнулся носом в мою ногу. Заурчал.

— Ладно. Садись обратно. Пора идти дальше.

Я подняла палец. Первая машина проехала мимо. Вторая тоже. Третья притормозила, но водитель, увидев капюшон и рюкзак, покачал головой и уехал. Четвёртая остановилась.

Я села на заднее сиденье. Талви устроился у меня на коленях в своем прохладном рюкзаке. Водитель тронулся, и первые пару минут всё было нормально. Он спросил, куда мне. Я сказала, что на восток, в Вальторию. Он кивнул.

Но потом... потом история начала повторяться.

Водитель снова узнал меня. Его пальцы на руле снова побелели. Он снова попытался протянуть руку к телефону.

Но в этот раз я не стала церемониться. Не стала ждать. Не стала слушать его монолог. Не стала играть в игру «уговори меня не звонить».

Поэтому я снова ехала с марионеткой.

По дороге, я успела перекусить шоколадным батончиком и даже задремать.

Проснулась я только когда пришло время преодолевать КПП. Но и здесь я действовала холодно и равнодушно — без прежних усмешек и представлений.

Когда к окну подошел пограничник, я приказала водителю показать документы, а сама сползла вниз и спряталась за спинками передних сидений, для профилактики послав легкий, почти невесомый импульс в сторону охранника.

«Сзади никого нет. Здесь только водитель. Все в порядке».

Альверия осталась позади.

И я оказалась в Вальтории.

Водитель довёз меня до города, который медсестра назвала на навигаторе. Я вышла, поблагодарила пустого человека, и он уехал, даже не понимая, где был и кого вёз.

Городок оказался небольшим. Уютным. Но я не задерживалась. Прошла сквозь него пешком, сверяясь с направлением, которое запомнила с экрана телефона медсестры. Талви смирно и послушно сидел в рюкзаке, не издавая ни звука.

И передо мной развернулся он.

«Тихая гавань».

Санаторий стоял на невысоком холме, окружённый старым парком. Пятиэтажное здание из светлого камня, с высокими окнами и широкой верандой. Вокруг — аккуратные дорожки, подстриженные кусты, скамейки. Вдалеке виднелся забор, а за ним — лес. Тихий. Спокойный. Безлюдный.

Над входом висела яркая вывеска.

«Санаторий "Тихая гавань"»

Я стояла у подножья холма и смотрела на него.

Но сердце не колотилось в предвкушении. Потому что я сама не знала, что ожидаю найти внутри. Скорее всего, я просто упрусь в очередной тупик. Но больше идти мне было некуда.

Поэтому, я сделала шаг вперед.

И пошла наверх.

Глава 6

Я вошла в санаторий, но не почувствовала при этом ничего.

Ни тревоги. Ни предвкушения. Ни того самого липкого страха, который обычно сопровождал каждый мой шаг на моем пути к правде. Просто — пустота. Та самая, которая поселилась внутри после клиники. После прочерков. После слова «сирота», произнесённого ровным, сочувствующим голосом Элиаса Морена.

Вестибюль «Тихой гавани» оказался именно таким, каким я его себе представляла по одному лишь названию. Тихим. Уютным. Небольшим. Деревянные панели на стенах, мягкий свет ламп под тёплыми абажурами, пара кресел у окна, в которых никто не сидел. На подоконнике — горшок с чем-то зелёным и живым. Пахло деревом и чем-то травяным. Успокаивающим.

Я скользнула по всему этому равнодушным взглядом. Не задерживаясь. Не оценивая. Не сканируя пространство на предмет выходов и камер, как делала обычно. Просто — скользнула. И всё.

Потому что мне было всё равно.

Мне было всё равно, есть ли тут камеры. Всё равно, сколько выходов. Всё равно, кто сидит за стойкой. Всё равно, что он скажет. Всё равно, что он подумает. Всё равно, посмотрит ли он на меня как на сумасшедшую или как на потерянного ребёнка.

Я подошла к стойке ресепшена.

За ней сидел непримечательный мужчина в очках. Как только я подошла ближе, он поднял на меня взгляд — спокойный, вопросительный. Взгляд человека, который привык встречать гостей.

Я смотрела на него.

Просто смотрела.

С видом полной, абсолютной, выжженной дотла безнадежности. Не пытаясь казаться нормальной. Не натягивая капюшон пониже. Не готовясь нырнуть в его сознание.

Просто смотрела.

И думала.

«Ладно. Хватит. Мне надоело. Надоело лазить по чужим головам. Надоело вытаскивать информацию клещами. Надоело внушать, стирать, приказывать, подглядывать. Прямо сейчас я просто возьму и задам вопрос. Вслух. Как нормальный человек. Как тот, кем я никогда не была и быть не могу».

«Глупый вопрос. Абсурдный. Нелепый. Смешной. Такой, на который невозможно ответить».

«И если он все-таки ответит — хорошо. Не ответит — ну и ладно. Я просто развернусь. И пойду. Пойду... куда-нибудь. В лес. В горы. В пустоту. Куда угодно. Куда глаза глядят. Потому что идти больше некуда. Потому что искать больше нечего. Потому что всё, что я искала, оказалось прочерком в чужой папке».

Я открыла рот.

— Здравствуйте, — произнесла я. Монотонно. Плоско. Голосом, из которого вынули всё живое. Ни надежды. Ни страха. Ни даже вежливости. — Подскажите, пожалуйста. Несколько лет назад к вам сюда вроде бы приезжала... семья. Мама, папа и... дочка.

Я замолчала. Посмотрела на свои руки.. Потом снова на него. Устало. Ни на что особо не надеясь.

— Вы скажете, что это глупо, но я не помню их имён. Могу сказать только, что у дочки были невероятно голубые глаза, бледная кожа и светлая косичка.

Я усмехнулась. Усмешкой человека, который сам себе рассказывает анекдот, в который не верит.

— Ну, что? Помните таких?

И внутри, тихим, ехидным, усталым шёпотом добавила:

«Ну конечно помнит. У него тут сотни клиентов. А он должен вспомнить одну девочку по моему чудо-описанию. Которая была здесь много лет назад. Ну да. Уникальные приметы. Молодец, Эва. Очень остроумно».

Я уже начала отводить взгляд. Уже начала разворачиваться внутри себя. Уже начала прокладывать мысленный маршрут обратно к двери.

Но мужчина...

... мужчина задумался.

Не засмеялся. Не покрутил пальцем у виска. Не сказал «простите, не помню» или «у нас слишком много гостей».

Он задумался.

По-настоящему задумался.

Его взгляд ушёл куда-то в сторону. Вовнутрь. В тот самый, дальний, пыльный угол памяти, куда обычно не заглядывают.

Я даже брови нахмурила. Потому что это было... неожиданно. В мои мысли начала закрадываться нотка какого-то подозрения.

А мужчина просто сказал:

— Да. Помню.

Два слова.

Тихие. Простые. Произнесённые ровным голосом человека, который действительно помнит.

И я... я издала звук.

Не всхлип. Не крик. Не смех. Что-то между стоном, иканием и сдавленным хрипом. Что-то, что вырвалось из меня помимо воли. Звук человека, которому поставили смертельный диагноз, который уже смирился со своей судьбой, а тут ему говорят, что это была ошибка в анализах и у него обычная простуда.

— Хорошая была семья, — продолжил он. Голос стал мягче. Словно, он говорил не со мной, а с собственным прошлым. — Девочку помню. Милая такая. Застенчивая. Всё время пряталась за мамину юбку, а потом выглядывала и смотрела. Глаза огромные. И красивая. Очень красивая.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Потом снова в сторону. И тяжело вздохнул. Тем самым вздохом, которым вздыхают люди, когда вспоминают что-то хорошее и одновременно горькое.

— Эх. Жалко их.

Я замерла.

Абсолютно. Полностью замерла.

Потому что он только что перевернул весь мой мир. Одной фразой. «Да, помню». А потом добавил ещё одну. И вот эта вторая... эта вторая фраза что-то сделала со мной. Что-то неприятное. Что-то, от чего по спине пополз холод, не имеющий никакого отношения к моему дару.

— Что? — выдохнула я. Голос сорвался. Стал чужим. Тонким. Детским. — Но... почему? Почему жалко?

И в тот же миг я почувствовала. Почувствовала всем телом. Что мне не понравится то, что он сейчас скажет. Что я НЕ ХОЧУ знать. Что лучше бы я развернулась прямо сейчас. Вышла за дверь. Ушла в лес. В горы. В пустоту. Куда угодно. Лишь бы не слышать продолжения.

Но он уже сказал.

— Да погибли они.

Весь мир перестал существовать.

Всё, что было до этой фразы, и всё, что могло быть после, — исчезло. Осталась только эта комната. Этот мужчина. Эти два слова. И я. Стоящая посреди вестибюля санатория «Тихая гавань» с раскрытым ртом и пустыми глазами.

— ЧТО?!

Крик эхом разнесся по пространству.

Слово вырвалось из меня раньше, чем мозг успел его остановить. Раньше, чем я успела осознать, что кричу. Раньше, чем я успела подумать о том, что стою посреди чужого санатория, в капюшоне, с барсёнком в рюкзаке, и ору на незнакомца так, словно он только что ударил меня.

— Да, вот такое бывает, — горько вздохнул мужчина, — Это случилось несколько лет назад. Наш санаторий тогда только открывался. Они были одними из первых гостей. Они прожили здесь всего один день. Тихие такие. Почти незаметные. Одеты были просто, без изысков и украшений. Мужчина, женщина и дочка. И глаза у этой дочки знаешь какие были? Такие, которые сразу цепляют. Вот я и запомнил.

Моё сердце колотилось так, что, казалось, он должен был это услышать. Я сжала кулаки под плащом. Ногти впились в ладони.

— Они заселились в самый дальний номер. Тот, что в конце коридора. Знаешь, такой, неприметный, с окном на задний двор. Я ещё подумал тогда: странный выбор. Обычно все просят вид на море, на сад, на фонтан. А эти — самый тихий, самый дальний. Словно не отдыхать приехали, а прятаться. А потом... — мужчина выпрямился. Его лицо изменилось. Стало серьёзнее. Тяжелее, — у нас тут... случай один произошёл. Нехороший. Сидел я, значит, как всегда тут, на ресепшене. И вдруг слышу: грохот. Такой грохот, что у меня чашка со стола упала. А потом... потом начало происходить то, что я до сих пор не могу объяснить.

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, что бывает у людей, которые видели невозможное и до сих пор не решили, верить ли своим глазам.

— В одной из палат произошло обрушение. Потолок рухнул, трубы лопнули. И самое странное: пар оттуда валить начал. Льдом все покрылось. Это ненормально, конечно, — какой лед, когда у нас тут юг? Но списали на аварию отопления. А семья... как раз в той палате была. На процедуре какой-то. И их... завалило. Полностью. Только врач каким-то чудом выпрыгнуть из комнаты успел — да и то головой обо что-то саданулся и ничего не помнит. У нас тут, знаешь, какой хаос начался! Персонал бегал. Гости кричали. Кто-то вызвал скорую. Кто-то полицию. Я пытался организовать эвакуацию. Кричал, чтобы все выходили. А сам думал: там же люди. В палате. Семья. Девочка.

Он замолчал. Выдохнул.

А я слушала. И с каждым его словом внутри меня росло что-то тяжёлое. Что-то, что давило на грудную клетку, на горло, на глаза. Что-то, что было похоже на вину, но было больше вины. Было похоже на горе, но было острее горя.

— И, главное, приехал кто-то...

Мужчина понизил голос, словно это была запретная информация. Словно от одного только упоминания они возьмут и появятся прямо здесь. Он покасился на ближайшую камеру и прошептал:

— Не полиция, не скорая. Люди в черном. Без опознавательных знаков. Ни бейджиков, ни документов не показали. Ничего. Просто вошли и начали командовать. Они сказали сохранять спокойствие. Сказали, что это авария отопления и они разберутся. Вывели всех людей из зоны поражения. Из всех номеров. Сказали: «Никто не должен находиться в радиусе пятидесяти метров от места обрушения». Мы спрашивали: почему? Они не ответили.

Мужчина потёр переносицу.

— А потом они закрыли все входы и выходы, оцепили пространство. Все. Окна, двери. У каждого поставили своих людей.

— Зачем? — прошептала я.

— Вот именно. Зачем? — он посмотрел на меня, и в его глазах было то самое недоумение, которое не прошло даже спустя годы. — Они начали что-то искать. Или... кого-то... Нам сказали, что они причину ЧП пытались установить. Но, знаешь... когда устанавливаешь причину обрушения, ты не собираешь всех людей в одном месте и не направляешь на них какие-то сканеры...

— И ещё кое-что, — мужчина наклонился ещё ближе. Его голос упал до едва слышного шёпота. — Один из них. Тот, который, похоже, был главным. Высокий. Тёмные волосы. Холодные глаза. Знаешь, бывают такие глаза, от которых мурашки по коже? Вот у него были такие. Он стоял посреди коридора, смотрел на заваленную палату и... улыбался. Не радостно. Не злорадно. Просто... удовлетворённо. Как человек, который подтвердил свою догадку.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Крейн», — подумала я. И это имя обожгло меня изнутри, словно кипятком.

— А потом они ушли. Просто развернулись и уехали. Ни объяснений. Ни извинений. Ни отчёта. Ничего. Нам сказали: «Палата признана аварийной. Вход запрещён. Ремонт за счёт страховой компании. Инцидент исчерпан». И всё.

Он помотал головой, отгоняя воспоминания.

— В общем, странная история. Но ни девочку, ни родителей не нашли — завалило их. Причем так завалило, что туда даже в комнату не попасть. Ее замуровали потом. Чтоб никто не вошел. Но под таким слоем смеси бетона, льда и воды выжить никто бы не смог. Тем более, что те люди всех пересчитали. Так что... — он снова вздохнул. На это раз еще тяжелее,

— Да. Погибли они. — сказал он наконец. Тихо. Окончательно. Как ставят точку в предложении, которое не хочется заканчивать, но приходится.

Он снова посмотрел на меня. Хмуро. Тяжело. Сочувствующе.

— А ты что... — догадался спросить он, — Знала ту семью, раз так переживаешь?

Я не слышала. Я стояла. Не дышала. Не моргала. Не чувствовала собственных рук. Не чувствовала ног. Не чувствовала ничего.

Лёд.

Одно слово. Одно маленькое слово, от которого весь мир внутри меня треснул пополам.

«Какой лёд, когда у нас тут юг?»

Какой.

Я знала какой.

Я знала, откуда берётся лёд в июле. Я знала, как он выглядит. Знала, как он ощущается всем телом. Как течет сквозь кожу, сквозь пальцы. Я знала ответ. Я знала.

Это была я.

Десятилетняя девочка в голубом платьице, которая испугалась. Или разозлилась. Или расстроилась. Которая не умела контролировать. Которая была слишком слаба, чтобы сдержаться, и слишком сильна, чтобы не разрушить.

Я.

Мама. Папа.

Они были в той палате. На процедуре. И что-то случилось. Что-то, что напугало девочку. Что-то, что разозлило её. Что-то, что заставило её...

Меня.

Заставило меня.

Руки задрожали. Я почувствовала, как голова стремительно приближается к полу. Будто конструкцию, из которой уже вынули стержень и которая держалась на одном честном слове, ударили по ногам. И она не выдержала удара.

Пол выбил из меня последнее дыхание. Вокруг что-то начало происходить. Но я уже не чувствовала.

Потому что пазл наконец-то сложился. Окончательно.

Не важно, родители ли привезли меня в отель. Не важно, они ли подарили мне книжку. Не важно, довели ли они меня до клиники. Не важно, что сказал им доктор Морен. Не важно, сдались ли они. Не важно, любили ли. Не важно, бросили ли. Не важно, видели ли во мне угрозу и дефектного ребенка. Не важно. Не важно.

Важно лишь то, что они... что их больше нет.

Что я...

Что я...

Я...

Убила их.

Мой дар их убил.

Они погибли. Умерли. Их больше нет. Из-за меня. Из-за того, что я не справилась со своими силами. Из-за того, что я действительно монстр, хочу я того или нет.

Там, в палате, я не сдержалась. И потолок... обвалился. Трубы прорвало. Помещение завалило. Все погибли.

Но я... как же я?

Я ведь жива.

Точно жива.

Как... как такое могло произойти, если я находилась в самом эпицентре?

«Возможно, мой собственный лед защитил меня. А родители были обычными людьми и не смогли справиться с обвалом.

Или...»

Вторая догадка была еще хуже первой.

«Или родители кинулись спасать меня. Им удалось вытащить дочь из-под обвала, но они сами...»

Додумать не получалось.

«Но почему... почему тогда этот мужчина сказал, что девочка тоже погибла?»

Ответ был очевиден.

Крейн.

«Комплекс сразу почувствовал огромный всплеск. Они приехали сюда... И забрали меня. Крейн улыбался, потому что им удалось схватить меня. Он сказал, что родители добровольно согласились отдать меня.

Но он врал.

Потому что если родителей нет, то и подписывать никакие бумаги не надо».

Я даже удивилась — как удобно все получается. Родители умерли. Ребёнок с аномалией остался. И он никому не нужен. Подходи, бери. Потому что весь мир считает его мёртвым. Потому что его больше не существует.

А я... я даже не помню, как они погибли.

Не помню.

Не помню.

Не помню.

Эти воспоминания стёр из меня комплекс. Чтобы я не знала. Чтобы никогда не узнала.

А теперь я знаю.

И лучше бы не знала.

Лучше бы я никогда не открыла ту книжку в отеле. Лучше бы не увидела надпись «Нашей любимой звёздочке». Лучше бы не нашла талончик. Лучше бы не поехала к доктору Морену. Лучше бы не пришла сюда. В санаторий. В эту комнату. Лучше бы не спрашивала у этого мужчины про семью с голубоглазой девочкой.

Лучше бы я осталась в Нордмарке. В пещере. С Талви. Где я ничего не помнила. Ничего не знала. Где я просто была Эвой. Просто девочкой с барсёнком. Без прошлого. Без вины. Без крови на руках.

Лучше бы я вообще не пыталась узнать правду.

Лучше бы. Лучше бы. Лучше бы.

Слово крутилось в голове, как сломанная пластинка. Снова и снова и снова. Каждый раз впиваясь все глубже и раздирая меня на части изнутри.

Я хотела найти ответы. Нашла. Поздравляю. А ответы таковы: ты действительно была чудовищем и убила единственных людей, которые тебя любили.

Я хотела найти адрес. Хотела посмотреть родителям в глаза. А их... их больше не было. Из-за меня.

Всё. Всё кончено. Больше нечего искать. Нечего выяснять. Не на что надеяться.

Потому что каждый раз, когда я думаю, что вот-вот узнаю что-то хорошее, правда бьёт меня в лицо так, что я падаю на пол и не могу встать.

Вспышки. Флэшка. Объявление. Фотография. Книжка. Талончик. Клиника. Санаторий.

Каждый шаг к правде делал мне только больнее. Каждый ответ на вопрос был ножом. Каждое новое знание — гвоздём в крышку гроба.

И я всё равно шла. Всё равно рылась. Всё равно хотела узнать.

Зачем?

Зачем я это делала? Зачем я мучила себя? Зачем я тащила этот груз через весь континент? Ради чего?

Ради того, чтобы узнать, что я убила родителей?

Ради того, чтобы лежать на ледяном полу чужого санатория и понимать, что я — чудовище? Не метафорически. Не в переносном смысле. А по-настоящему. На самом деле. Я убила людей. Своих людей. Тех, кто меня любил. Тех, кто называл звёздочкой. Тех, кто привёз меня к морю и подарил книжку.

Я убила их.

И не могу даже оплакать. Потому что не помню их лиц. Не помню их голосов. Не помню их имен. Всё стёрто. Всё выжжено. Всё заморожено.

Как и они.

Заморожены. Мной.

Я почувствовала, как по щеке потекло что-то тёплое. Слёзы. Горячие. Соленые. Бесполезные. Они не вернут маму. Не вернут папу. Не отменят обвал. Не растопят лёд на полу той палаты.

Ничего не вернут.

Ничего не исправят.

Я лежала на полу и рыдала. Беззвучно. Без всхлипов. Просто вода текла из глаз и капала на холодный камень. И каждый удар капли был как удар молотка. По черепу. По вискам. По груди. По сердцу, которое больше не билось.

Я монстр.

Не Крейн так сказал. Не Эш. Не Анна. Не Надя. Не кто-либо другой.

А я сама.

Я доказала. Своими руками. Своим даром. Своим страхом. Своим льдом.

Я монстр.

И нет оправдания. Нет смягчающих обстоятельств. Нет «я не хотела». Нет «я не контролировала». Нет «я была ребёнком». Ничего нет. Есть только факт. Голый, ледяной, мёртвый факт.

Я убила родителей.

Мысли начали путаться. Сбиваться. Перекатываться друг через друга, как камни в горном ручье. Одна цеплялась за другую, вторая за третью, третья за четвёртую, и вот уже не разобрать, где начало, где конец, где я, где они, где правда, где ложь.

Крейн знал. Крейн всё знал. Знал, что я наделала. С самого начала. Поэтому, он так отчаянно старался не пустить меня на волю. Поэтому, он всеми силами старается вернуть меня. Потому что он знал, на что я способна. Крейн видел записи. Крейн видел меня. В голубом платьице. Покрытую инеем. С глазами, полными ужаса. И забрал меня. Да... ну, конечно... то видео прибытия из архива. Человек, силуэт которого показался мне знакомым. Это был Крейн. Он видел, какой сильный всплеск я устроила и поэтому лично приехал за мной. И вытащил из-под обвала. И стёр. И посадил в клетку. И создал В-181. И сделал... правильно сделал.

Хотя, нет. Я должна была умереть вместе с ними.

Должна была.

Там, в палате. Под обвалом. Под трубами. Под льдом. Вместе с мамой и папой.

Я не должна была выжить.

Я не заслужила выжить.

Я не заслужила.

Не заслужила Талви. Не заслужила Василия. Не заслужила Надю. Не заслужила Машу. Не заслужила Лену. Не заслужила Анну. Не заслужила Сергея. Не заслужила свободы. Не заслужила.

Никого не заслужила.

Вокруг что-то происходило. Кажется, кто-то кричал. Кажется, кто-то тряс меня за плечи. Кажется, чей-то голос звал меня по имени. Но я не слышала. Я не видела. Я не чувствовала.

Перед глазами... была та самая палата. Я видела, как потолок трещит. Как трубы лопаются. Как мама тянется ко мне. Как папа закрывает её собой. Как всё падает. Всё рушится. Всё умирает.

И я стою посреди этого. Маленькая. В голубом платьице. С косичкой. И не понимаю, что натворила. И не могу ничего сделать. И просто смотрю.

Мозг не справлялся.

Он говорил: хватит. Я не могу.

Не могу держать вину и горе и страх и пустоту и память и забвение и правду и ложь и любовь и смерть. Всё сразу. Всё в одну секунду.

Я почувствовала, как что-то внутри щёлкнуло. Тихо. Почти неслышно. Как выключатель. Как предохранитель.

И свет... свет окончательно погас.

Последнее, что я почувствовала, были руки. Чьи-то руки. Тёплые. Живые. На моих плечах. На моих щеках. Пытались вернуть. Пытались вытащить.

Но у них не получилось.

Я упала. Внутрь. Вниз. В темноту. Туда, где нет мыслей. Нет вины. Нет боли. Нет памяти. Нет правды. Нет меня.

Туда, где ничего нет.

И это было хорошо.

Это было очень хорошо.

Потому что в темноте я не убивала никого.

Потому что в темноте я не существовала.

Потому что в темноте я не была монстром.

Потому что в темноте меня не было.

И я исчезла.

Растворилась во мгле.

Навсегда.

Как мне показалось.

Глава 7

— Эва! Эва, ты слышишь меня?! Эва!!!

Голос пробивался сквозь толщу тьмы. Далёкий. Искажённый. Настойчивый.

Я не отвечала. Я не могла. Я не хотела. Я была там, где нет ответов. Где нет вопросов. Где нет Эвы. Где нет В-181. Где нет монстра. Где нет никого.

— Эва! Очнись! Пожалуйста!

Голос становился ближе. Становился громче. Становился... знакомым.

Талви?

Нет. Не Талви. Талви не говорит.

Кто-то другой.

Первым ко мне вернулся слух.

И я услышала гул голоса, который продолжал меня звать.

Потом вернулось осязание.

Я почувствовала пол. Твёрдый. Ледяной. Каменный. Я лежала. На полу. В санатории. На ледяной плитке. А ещё... мех. Что-то пушистое настойчиво тыкалось в мою щеку.

Потом вернулась боль.

Голова и затылок все еще ныли от удара.

Потом вернулось зрение.

Белый потолок. Трещины. Лампа. Тусклая. Чей-то силуэт. Размытый. Наклонившийся. С тревожными глазами.

Я моргнула. Раз. Два. Три.

Силуэт обрёл чёткость.

Это был тот самый мужчина, который рассказал мне про обвал. Про лёд. Про семью, которая погибла.

Он смотрел на меня. С ужасом. С виной. С непониманием.

А рядом с моим лицом сидел Талви. И в его больших глазах читалось ещё большее непонимание. Мужчина держался на расстоянии от барса, поглядывал на него с опаской, но ничего не предпринемал. Как только я открыла глаза — малыш радостно мурлыкнул и ткнулся своим мокрым носом прямо мне в лицо.

— Ооох, — мужчина тяжело выдохнул, прижимая руку к сердцу, — Какое счастье, что ты очнулась! Ещё одного трупа этот санаторий уж точно бы не пережил. Как и моё сердце. Ты как себя чувствуешь? Может... может тебе воды принести?

Я безмолвно помотала головой. И снова закрыла глаза. Ещё раз. Последний.

И позволила себе не думать.

Хотя бы ещё секунду.

Хотя бы ещё чуть-чуть.

Потому что когда я открою глаза снова, мне придётся жить с тем, что я знаю. С тем, что я наделала. С тем, кто я есть.

А сил у меня не было.

— О-откуда... — хрипло прошептала я, стараясь присесть. Получалось плохо, — Откуда вы знаете моё имя?

Мужчина виновато отвёл взгляд куда-то в сторону. Потом выдохнул и снова посмотрел на меня.

— Ты... — почти также тихо, как я, вымолвил он, — Ты ведь та самая девочка с объявления?

Я посмотрела на включённый телефон в его руке, на экране которого улыбалась светлая девочка. Посмотрела на будущую убийцу.

— Ты... — продолжал тот, и его голос окончательно сорвался, — Ты та самая девочка из палаты...

Он осекся.

Я не ответила. Но это лишь было подтверждением того, что он только что озвучил.

А мужчина тем временем схватился руками за голову и посмотрел на меня, как на призрака.

— Но... Как?! Ты... ты жива?! И это объявление... твои родители... они тоже живы?! Но... как же... почему?! И почему ты спрашивала...

Я продолжала молчать. Потому что объяснять ему все просто не было сил. Особенно ту часть, где родителей заваливает обломками.

— Ох, какой кошмар... — выдохнул он наконец и поднялся на ноги.

В этом я была с ним полностью согласна.

Потому что... я не знала, что теперь. Что мне делать дальше? Как жить с тем, что я убила свою семью?

Единственным вариантом будет просто выйти и сдаться Эш. Стереть себе память. И снова забыть обо всем. Но на этот раз... навсегда.

План родился в голове сам собой. И он был... единственным правильным решением, которое я могла принять.

Мне нужно вернуться в комплекс.

Чтобы меня заперли в самую темную клетку.

Чтобы я больше никогда оттуда не вышла.

Чтобы больше никогда и никому не причинила боль. Ни единому существу.

Я медленно и осторожно поднялась на ноги. Голова все еще кружилась.

— Ты как? — аккуратно уточнил мужчина, позволяя облакатиться на него.

— Не знаю, — тихо ответила я. Помолчала. А потом решила, что этот человек заслуживает знать правду, — И... вы правы. Я та самая девочка с объявления. Я та самая девочка из палаты. Я жива. А мои родители...

Я не могла произнести это вслух. Но он и так все понял.

— В тот день меня забрали те люди в черных костюмах, — монотонно продолжала я, невидящим взглядом глядя в пол, — Они стерли мою память. Заперли меня в клетку. Потому что тот обвал... — я запнулась, — тот обвал... устроила я.

Мужчина в одно мгновение стал белым, как мел. Он открыл рот, чтобы возразить. Чтобы пожалеть. Чтобы посочувствовать. Чтобы сказать, что это действительно была всего лишь авария отопления и что-нибудь такого плана.

Вот только сочувствовать мне уже было бесполезно. Поэтому, я перебила его.

— Нет. Не говорите ничего. Вы ничего не измените. Все... все кончено. Мне пора возвращаться.

Не домой.

Не к родным.

В клетку.

Я повернулась к мужчине спиной. Он так и остался стоять сзади с открытым ртом и белым лицом.

Но мне было уже все равно.

Я сделала шаг к двери. Еще один. И еще.

Я больше не шла к правде. Я больше не шла к ответам. Я шла назад, к своему тюремщику, чтобы подставить свои бледные руки, на которых лежит чужая кровь, под вечные кандалы. Шла туда, где монстру и было самое место.

Но у самого порога. У самых дверей. Я остановилась.

Потому что в голову пришла одна мысль.

Я не поворачивала головы. Просто спросила ровным голосом, глядя на стеклянные двери.

— Документы. — обратилась я к мужчине с ресепшена, — У вас есть... их документы? Имена? Фамилии? ...Адрес?

Мужчина за моей спиной замер.

— Ты... — нерешительно и очень осторожно начал он, — Ты уверена, что хочешь это знать?

Нет.

Я была уверена, что не хочу. Что если я узнаю, как звали тех, кто погиб по моей вине — то сломаюсь окончательно. Вот только... ломаться дальше уже было физически не возможно. Все равно через некоторое время вся эта информация безвозвратно удалиться из моей головы. Так что я ничего не теряю.

Ложиться на кушетку того самого прибора, стирающего всю твою личность, будет гораздо проще, если я буду знать, что хоть какое-то время я помнила имена тех, кто пел мне колыбельные и называл меня «солнышком».

— Да. — ответила я твердо. Голос не дрогнул. Я подошла назад, к ресепшену, — Уверена.

Мужчина кивнул и открыл ящик с бумагами. Он рылся в них, казалось бы, целую вечность.

Но я ждала. Не торопила.

Через некоторое время он все-таки достал нужный документ. Положил передо мной.

Прежде чем прочитать написанное, я успела подумать: как же всё-таки интересно устроена жизнь. Все время, сколько я себя помню, я мечтала лишь об одном. Об этом самом моменте. Моменте, когда я наконец узнаю свое имя и имена родителей.

Но сейчас, после стольких лет стремлений к этому, когда я наконец стою прямо над заветной бумагой — я понимаю, что уже не хочу этого. Что это принесет мне лишь больше страданий. Что обстоятельства изменились настолько — что мечта превратилась в капкан.

Я тяжело вздохнула. И принялась читать.

В документах было много всего написано, но меня привлекли лишь несколько конкретных строк.

Родители пациентки: Лиам Берг и Инга Берг.

«Лиам и Инга» — повторила я, и всё-таки мое сердце сжалось.

Но имена не отзывались внутри ничем знакомым.

«Может, это потому что я звала их просто мама и папа?» — предположила я, и от этой мысли на глаза снова выступили слезы.

Но я не дала им упасть. Вместо этого я принялась читать дальше.

Пациентка:...

Дыхание оборвалось. Этот момент все-таки настал. Мое настоящее имя. То, которое дали мне при рождении....

... Эмили.

Эмили Берг.

Так меня зовут.

В смысле... когда-то звали. Когда-то очень и очень давно.

Сердце застучало чаще. Имя. У меня появилось имя. Не номер. Не В-181. Не то, которое мне дали в клетке друзья. Не Эва. Не украденное. Настоящее. Родное.

Мое.

Только мое.

— Эмили... — прошептала я, и губы дрогнули в подобии улыбки, — Меня зовут Эмили!

Имя звучало внутри меня, как колокольчик. Тихо. Чисто. Незнакомо. И в то же время так, словно я уже слышала его. Тысячу раз. Но очень давно. В другой жизни. В той, которая закончилась под обломками палаты.

Мужчина за стойкой молчал. Он не знал, что сказать. Потому что никогда не наблюдал за тем, как стертый человек наконец обретает себя.

Я с трудом оторвала свой взгляд от имени на бумаге. И глянула ниже.

Но тут же закрыла глаза, чтобы не видеть написанного.

Потому что на следующей строчке была графа «Адрес».

«Адрес», — мысленно повторила я, — «Адрес моего... дома. Тот самый. Который я так стрстно желала найти».

И который теперь был абсолютно бесполезен. Потому что какой толк от адреса, пройдя по которому ты найдешь лишь пустоту? Какой толк от дома, в котором тебя никто не ждёт? Который теперь будет выглядеть, как мое персональное проклятие. Как напоминание о том, что я наделала и чего больше никогда не вернуть.

Но все-таки... я должна хотя бы прочитать его. Хотя бы узнать, какое из многочисленных королевств империи — мое родное.

Я очень медленно распахнула глаза.

И... прочитала.

Место проживания: Королевство Остерия. Деревня Затишье. Улица Сиренивая. Дом 12.

Дом, в котором жила семья Берг. Дом, в котором маленькая Эмили училась ходить. В котором ей читали сказки. В котором пели колыбельную. Дом, который они покинули, чтобы поехать сначала в отель, потом в клинику доктора Элиаса, а затем и в санаторий. В тот самый санаторий, в котором кончилась моя прежняя жизнь.

Я отвела взгляд от документа.

Всё. Я узнала все, что хотела узнать. Всё, о чем когда-либо мечтала узнать.

И теперь мне пора. Пора возвращаться... в комплекс.

— Спасибо, — сказала я. И это слово было последним нормальным словом, которое я могла произнести. — Спасибо за всё.

Я повернулась. Сделала шаг к двери. Ещё один.

Талви в рюкзаке тихо мяукнул. Не тревожно. Не требовательно. Просто... тихо. Словно спрашивал: «Ты уверена?»

Я не была уверена. Но это уже не имело значения.

— Куда ты? — голос мужчины раздался за спиной. Тихий. Надломленный.

— Обратно, — ответила я, не оборачиваясь. — Туда, где место для такого монстра, как я.

— Но... но ты не можешь просто... — он не договорил. Потому что что можно сказать девочке, которая только что узнала, что убила собственных родителей? Что можно сказать существу, которое решило, что заслуживает вечной клетки?

И все же... в чем-то он был прав. В том, что я не могу просто взять и уйти вот так.

Не потому что я хочу увидеть дом. Не потому что на что-то надеюсь. А потому что... потому что если я сейчас уйду и сотру себе память, то Эмили Берг исчезнет навсегда. Умрёт во второй раз, только теперь уже окончательно.

Поэтому, я должна пойти туда. Увидеть дом. Найти последнюю частичку, которая осталась от той девочки. От Эмили. Найти последний кусочек головоломки. И только после этого...

Только после этого попрощаться с ней. Навсегда.

Решение было принято. И больше я не собиралась его менять.

— Мы идём в Остерию, малыш. — тихо, но твердо сказала я, покидая санаторий «Тихая гавань», — И это... это будет наше последнее путешествие.

***

Я не помню, как добралась до королевства Остерия. Не помню, как нашла деревню с названием «Затишье». Не помню, как оказалась на Сиренивой улице.

Весь путь прошёл, словно в липком, вязком тумане или густом сне.

Вроде, кто-то из прохожих снова пытался меня сдать. А может и нет. В любом случае, у него не получилось.

Все мои мысли были заняты лишь попыткой переварить все, что я узнала за время своего поиска.

И я... в принципе, я смирилась. Со всем смирилась. Смирилась с тем, что я монстр. Смирилась с тем, что случилось в санатории. Смирилась с тем, что безопаснее всего мне будет вернуться назад в комплекс.

Даже смешно как-то получается: я столько времени старалась сбежать оттуда, столько сил потратила, столькое вытерпела, через столько прошла, а теперь... теперь добровольно вернусь туда с поднятым в верх руками и просьбой стереть меня заново. Крейн будет просто счастлив.

А ещё... еще получается, что и он, и Эш были правы. Правы насчёт того, что этот мир не предназначен для таких, как я. Что я не смогу тут нормально жить. Что меня все время будут называть монсторм и стараться обезвредить. В частности, правда, это все из-за того, что именно они объявили на меня охоту и начали искать. Но... не суть.

Я... может быть я и не против вернуться в комплекс. Там, по крайней мере, мне не приходилось самой добывать еду. Не приходилось самой принимать решения. Не приходилось обдумывать каждый следующий шаг и вечно бежать куда-то. Не приходилось знать того, чего знать не положено.

А еще... Крейн мне, вроде как, отдельные апартаменты обещал... Конечно, после всего случившегося он, скорее всего, пересмотрит свои предложения, но я могла бы попробовать выпросить себе нормальные условия существования в обмен на свою добровольную сдачу.

А ещё... может быть я увижу Риту. И расскажу ей, что у нее, в отличие от меня, есть любящий отец, который до сих пор ищет свою дочь.

Ах, точно, хотя нет. Мне же сотрут всю память. И я не вспомню ни Гарета, ни даже саму Риту. Жаль, но ничего не поделать. Так будет лучше. Для всех.

Кстати, я уже начала подумывать о том, где и как это будет происходить.

После того, как я окончательно попрощаюсь с той девочкой, которой я когда-то была, наверное проще всего будет просто попросить у кого-нибудь телефон и набрать номер из объявления. Эш приедет за мной в течение часа, если не быстрее. Это самый простой способ.

А если никто телефона мне так и не даст — мне будет достаточно просто снять капюшон и пройтись по каком-нибудь многолюдному переулку. Эш прикатит ещё быстрее.

Единственное, что тревожило меня в обоих вариантах — так это дальнейшая судьба Талви. Пойти со мной в комплекс барсенок не мог — он не заслужил разделять со мной мою горькую участь. Но если я отпущу его на волю здесь, в южной часте империи, то он просто не сможет здесь выжить. Мой снежный рюкзак помогал ему не перегреваться. Но если я брошу его, малыш рикует получить тепловой удар.

Поэтому... я не знала, как поступить. Бросить нельзя, взять с собой тоже. Ну, не потащу же я его обратно в Нордмарк? Это слишком далеко. А я уже устала от бесконечных скитаний.

Возможно, я могла бы соорудить ледяную пещеру для Талви, где-нибудь по среди леса. Тогда бы он смог спасаться там от жары днем, а ночью выходить и охотиться.

Но главная проблема была даже не в климате. Я боялась, что после стольких дней, проведённых нами вместе, малыш просто погибнет от тоски по мне. Да, он одомашнен не полностью (дома-то у меня не было) и даже умеет охотиться, но не умеет засыпать один, не свернувшись калачиком около моих ног. Не умеет не тыкаться мокрым носиком в мою ладонь. Не умеет жить один.

И мне было жутко стыдно бросать его. Совесть сгрызала меня изнутри. Потому что теперь я буду не только хладнокровной убийцей, но ещё и той, кто предаст свое самое близкое существо. Существо, которое спасло меня от одиночества и превращения в бездушную, ледяную статую. Существо, которое вернуло мне смысл и никогда не отворачивалось от меня, чтобы не происходило. Существо, которое утешало меня и безусловно доверяло свою жизнь мне.

Но других вариантов у меня не было. Я не смогу жить с тем фактом, что я была чудовищем не только для окружающих, но и для своей собственной семьи, которой больше нет. Поэтому... Талви придётся учиться жить самостоятельно. Решение свое я не изменю.

Я продолжала безмолвно идти по тихим, узким улочкам деревни Затишье с каменным лицом. И наконец, я увидела его.

Дом номер двенадцать.

Тот самый, осмотрев который, я получу всю информацию, о которой только могла мечтать, и с лёгкой душой смогу вернуться в клетку.

Он стоял в сторонке, поодаль от остальных, скрытый в тени, почти у самого леса. И с виду выглядел заброшенным. Покинутым. Нелюдимым. Пустым. Газон не подстрижен, окна задернуты занавесками, цветы на клумбах, когда-то высаженные чьей-то заботливой рукой, давно одичали, переплелись с сорняками и теперь торчали в разные стороны сухими, ломкими стеблями.

Сам дом был, довольно большим — одним из самых больших в деревне. Два этажа из тёмного камня, сложенного ровно, на века. Широкая веранда тянулась вдоль всего фасада, с белой лестницей в три ступени и резными перилами, покрытыми облупившейся краской. Когда-то эти перила были белоснежными. Когда-то по ним, возможно, скользила маленькая детская ладонь.

На подоконнике одного из окон первого этажа, за мутным от пыли стеклом, я разглядела силуэт чего-то маленького. Горшок. Или ваза. Или детская игрушка, забытая и брошенная. Я не смогла рассмотреть. Занавески не дали.

Вокруг участка располагался высокий, сплошной забор, скрывавший большую часть всего, что происходит внутри. Метра три, не меньше. Гладкий, без щелей, без решёток, без единого просвета, через который можно было бы заглянуть внутрь. Верх забора был увенчан чем-то острым — не колючей проволокой, нет, слишком грубо для такого дома. Скорее, декоративными шпилями, которые когда-то, возможно, выглядели изящно. А теперь, покрытые паутиной и мхом, напоминали зубы.

Видимо, мои родители действительно очень любили приватность и не любили, когда кто-то подглядывал за ними.

«Или они купили именно этот дом, чтобы никто не узнал о том, что я больна. О том что я — анкогнат. Они старались спрятать меня от посторонних глаз», — пришла в голову теплая мысль, от которой стало только больнее. Поэтому, я решила придерживаться первого предположения.

Калитка была заперта, но когда это обычные замки останавливали меня?

Я подошла ближе и уже хотела взломать дверь, как вдруг поняла, что замок электронный...

— Ну, ничего себе... — прошептала я пораженно. Да, с таким замком будет немного труднее.

Но вместо того, чтобы возиться с ним — есть более простой вариант. Высокий, непреступный для обычного человека, забор уж точно не является для меня помехой.

Поэтому, я отошла от калитки и уже собиралась использовать лед, как вдруг, меня окликнули....

Глава 8

Я уже собиралась выпустить лед наружу, чтобы преодолеть забор, собрать последнюю частичку головоломки и вернуться туда, где мне и было место за совершенное преступление. Как вдруг, сзади, в десяти метрах от меня раздался грубый голос.

— Э! Девочка, — окликнул меня кто-то и я развернулась.

На ближайшем к моему дому участке, за невысоким, сетчатым заборчиком около клумбы с цветами и дырявым, голубым ведром, наполненным зелененькой, сочной травой, стояла пожилая женщина.

«Соседка», — догадалась я, оценивая ее равнодушным взглядом. Из всех категорий, таких как «опасность», «препятствие» и «источник информации», мой мозг мгновенно отнес ее к разделу «незначительная помеха».

Она была низенькой, худенькой и показалась мне не очень приветливой. Женщина была одета в старенький, рабочий сарафан, на ее седой голове красовалась пестрая косынка, а морщинистые руки были засунуты в фиолетовые резиновые перчатки. И прямо сейчас, эти самые руки в перчатках, на кончиках которых виднелась засохшая земля, были недовольно поставлены в боки.

— Че ты вокруг этого дома шастаешь? — резким, немного раздраженным голосом спросила она, кивая в мою сторону, — Не видишь что ли? Нет никого дома. И не будет. Так что уходи отсюдова по добру по здорову.

Я смерила женщину усталым взглядом. Я могла бы просто щелкнуть пальцамм и она бы продолжила безмолвно заниматься своими тюльпанчиками и пионами. Но, в принципе, если она знает что-нибудь полезное, то вполне может перейти в категорию «источника информации». Поэтому, я решила дать ей шанс.

— Да? — я удивленно приподняла бровь и терпеливо сложила руки на груди, — А кто здесь живет? И почему...

Я невольно запнулась.

— ... почему здесь никого и не будет?

Раздражение женщины медленно сменилось удивлением.

— Как же? Ты не знаешь? —она прищурилась, явно стараясь разглядеть мое лицо под капюшоном, — Ах, ну точно. Ты похоже, не местная. А что это тебя привело в такую глушь?

Я окончательно отвернулась от калитки и решила подойти поближе к ней.

Женщина, увидев мое приближение, невольно сделала несколько шагов назад. Ее руки мгновенно соскользнули с боков. И, в принципе, ее можно было понять: в тихой, глухой деревне, где интересные события случаются, от силы, раз в год, появляется какая-то девочка, собирающаяся перелезать через забор заброшенного дома. А теперь эта девочка в дорожном плаще, с рюкзаком на спине и в капюшоне, натянутым чуть ли не до подбородка, из-под которого виднеются светлые пряди, неумолимо движется прямо к ее участку...

Но я остановилась в метре от сетчатого заборчика, не подходя ближе, и женщина рефлекторно выдохнула.

— Я получила адрес, — тихо, но твердо произнесла я, все еще не поднимая головы, — И он привел меня сюда. В эту деревню. К этому дому. И теперь, я повторю свой вопрос. Кто здесь живет, и почему никого нет дома?

Она смотрела на меня несколько секунд, явно размышляя над тем, будут ли у нее какие-то нехорошие последствия после этого разговора. Но, посмотрев на мои сжатые от напряжения кулаки, видимо, решила, что последствия будут как раз наобарот, если она ничего мне сейчас не расскажет.

Я успела краем уха уловить ее горькую мысль о том, что нужно было вообще не вмешиваться и позволить мне беспрепятственно пробраться на территорию дома номер двенадцать, после чего женщина вздохнула и начала говорить, недоверчиво касясь то на меня, то на дом за моей спиной.

— Понимаешь, — произнесла она, отводя взгляд куда-то в сторону, — тут у нас раньше, вообще почти никто не жил. Летом еще дачники приезжали, а зимой так вообще людей по пальцам можно было пересчитать. Старики одни, да старухи. Ребятишек вообще практически не было, даже приезжих. — женщина горько усмехнулась и посмотрела на меня чуть внимательнее, — В этом самом доме — не жил никто, уж лет пять. На продаже висел. Да не покупал никто. Но однажды, уж лет десять назад это было — ох, как быстро время течет! — по среди ночи, я проснулась из-за того что мне в окно свет от фар попал. Я как на улицу выглянула — смотрю, машина какая-то к этому нелюдимому дому подъехала. Из какого королевства машина — в темноте не разобрать было. А потом ворота на участок открылись, она внутрь заехала, и вообще за забором номер не разглядеть стало.

Женщина устало покачала головой.

— Ну, думаю, — продолжила она, всплескивая руками, — будут теперь у меня соседи. Надо дружить. На следующее утро, часов в одиннадцать, я набрала помидорчиков, чтобы их угостить, и пошла к калитке. Слышу, за забором звонкий, детский смех раздается. Улыбаюсь, думаю, что наконец-то хоть кто-то с ребенком в нашу деревню приехал. Стучу. Смех тут же стихает. За забором воцаряется почти гробовая тишина. Все люди на участке, словно замерли. Как будто к ним не соседка пришла, а целый конвой. Минут через пять, после моего повторного стука, из-за калитки до меня донесся мужской, встревоженный голос. Мужчина спросил, кто там. Ну, я ответила, что, вот, мол, соседка ваша пришла знакомиться, помидорчиков принесла. И я уверяю тебя, что услышала, что кто-то там, за стеной, облегчённо выдохнул.

Женщина грозно подняла указательный палец вверх.

— Помедлив еще секунд тридцать, — рассказывала она с нарастающим напряжением и негодованием, — Мужчина мне всё-таки открыл. Но не полностью, представляешь?! Всего крохотную щелку приоткрыл, будто у них там на участке что-то запрещенное находится, — возмутилась она, — И ведь, что самое странное — как только он дверцу то приоткрыл, я аж почувствовала, как оттуда холодом веет. Хотя лето было на дворе. Июнь месяц. У меня прямо мурашки по коже пошли от неожиданности. Я попыталась заглянуть, что это они там такого веселого и холодного делают, но не получилось — щелка совсем маленькая была, да и то ее мужчина собой перегородил.

Женщина вся нахмурилась, словно до сих пор не понимала странное поведение соседей.

— При этом сам мужчина своего лица тоже показывать не хотел — все отворачивался как-то, что не разглядеть было. Я уж совсем удивилась. — она пожала плечами и скривилась, рассказывая дальше, — А тот, вроде, улыбнуться попытался, вежливо промямлил что-то по типу: «Спасибо большое, но помидорчики нам не нужны. У нас тут ребенок болеет. Вот, решили, что свежий воздух поможет восстановиться. Мы вас заражать не хотим, поэтому идите-ка вы лучше домой».

Она тяжело вздохнула и покачала головой.

— Я по-началу даже поверила. Подумала, что они хорошие люди и действительно просто не хотели причинять мне вред. Улыбнулась я им, сказала «да, да, конечно» и ушла. А потом, как домой зашла: сижу и думаю, какая это болезнь-то, если у них на участке холодрыга такая? Даже пришла к выводу, что, возможно, это какие-то преступники. Приехали в нашу глушь, чтобы их тут никто не нашел, спрятались за забором и делают там что-нибудь незаконное.

Она помолчала несколько секунд, словно прямо сейчас обдумывала эту теорию.

— Но потом... потом все начало становиться все страннее и страннее. Время шло. Дни, недели, месяца пролетали незаметно. А эта странная семейка все никак наружу со своего участка не выходила. Люди наши, деревенские этот дом всегда стороной обходили, потому что от него каким-то вечным холодом фонило, и детский смех из-за забора доносился. Проклятым дом считали. Жутко все это было... — тихо добавила она, — Начали у нас тут самые разные слухи ходить — лиц то мы приезжих этих не видели ни разу. Кто-то говорил, что они все больны какой-то страшной болезнью. Кто-то, что это кучка каких-то сумасшедших ученых, которые ставят эксперименты на детях. Кто-то, что это вообще не люди, а какие-то страшные создания не из мира сего.

Женщина усмехнулась. И даже я улыбнулась краешком губ. Потому что они все были неправы и в чем-то правы одновременно.

— Но я придерживалась мнения о том, что они скрываются здесь от закона, — лицо той снова стало серьезным, — Даже по-началу полицию вызвать хотела, но потом... — ее голос упал до шепота, — потом решила, что мне же потом хуже будет. Правда, страшно было бок о бок с ними жить. В сторонке дом то, конечно, а все равно боязно. Поэтому, я даже первое время спать ложилась, а рядом с кроватью топор ставила.

Она оглянулась куда-то назад, где, вероятно, прямо сейчас и находилось это самое орудие.

— Но годы шли. Меня никто не тронул. Семья продолжала жить там, не выходя за пределы своего забора. Только вот... — женщина запнулась, — ... непонятно было — все время они там живут или уезжают иногда. Машины то никто выезжающей не видел, но продукты они же должны были где-то брать... И однажды ночью, я услышала, как где-то рядом завелся мотор. Я аж подскочила от неожиданности. Глянула в окно — и точно. Их машина из ворот выезжает. То есть, даже за продуктами они ездили исключительно ночью.

Я знала правду. Знала, что родители пытались утоить существование моего дара. И знала, что для этого им нужно было быть осторожными. Но не до такой же степени! Их осторожность не объясняет потребности выбираться из дома только по ночам и не показывать собственных лиц. Почему они пришли к доктору Элиасу в капюшонах? Почему в санатории они старались быть незаметными? Почему папа пытался отвернуться от соседки? Это оставалось загадкой даже для меня.

Я вздохнула.

Продолжать рассказ, соседке было не обязательно. Я и так знала, чем все кончится.

— Ясно. — ровно ответила я, когда женщина уже открыла рот, чтобы еще раз объяснить, какими чднЫми были те люди, — Дайте угадаю, а потом, в какой-то момент они уехали и больше не возвращались?

Та моргнула. Удивленно. Два раза.

— Ну-у-у... — протянула она, глядя на дом за моей спиной, — в общем-то да... Хоть я и немного поражена тем, что ты знаешь об этом.

Я снова вздохнула. Отвернулась от соседского забора. И опять пошла к своему. Потому что сказать ей было больше нечего.

— ... Ты права, но... как бы это сказать... не совсем. — раздался за спиной голос женщины.

Я остановилась. Не в ожидании какого-то чуда, а просто позволяя ей закончить.

— Почему не совсем? — немного равнодушно, не поворачивая головы, чисто из вежливости задала я вопрос, который она ожидала от меня услышать.

— Они... не совсем уехали. — тихо сказала та.

В этот момент, что-то во мне снова дрогнуло. Я медленно обернулась. А женщина продолжала говорить так, словно рассказывает эту историю сама себе.

— Еще в одну ночь — да, все события с этой странной семейкой происходили именно ночью — я вообще уснуть не могла. Ворочалась долго, предчувствовала что-то нехорошее. И ведь не ошиблась — в какой-то момент, я услышала, как едет машина. Причем быстро едет. Прямо гонит. Ну, думаю, опять соседушки приехали, ничего особенного. Но за ней... за ней другая машина была....

Я молча слушала ее, не перебивая.

— Совсем черная, будто сама свет поглощала, — женщину передернуло от неприятных воспоминаний, — Но я, по-началу, лишь раздраженно подумала, что семья родственничков пригласила к себе — дом-то, вон, какой большой!

По моей спине прошелся едва заметный холодок.

Черная машина.

— Но потом... — соседка слегка побелела. Ее взгляд был направлен в пустоту, словно она вновь смотрела в окошко своего дома в ту самую, роковую ночь, — потом я услышала звуки стрельбы...

Ее голос сорвался. Она невольно всхлипнула. Но заставила себя продолжить дрожащим голосом.

— А еще... крики. Женский крик. Я тогда так испугалась. В туалете заперлась вместе с топориком. Даже в полицию позвонить не додумалась. Провела там всю ночь — пошевелиться боялась. Под утро вышла, на цыпочках к окошку подошла. Глянула — никого нет. Ни людей, ни машин — никого. А у дома... шторы были все до единой задернуты. И в тот момент, я поняла, что их всех забрали... или убили... или они сами уехали. Не знаю. Знаю лишь то, что мое предположение, скорее всего, было верным. Что они действительно прятались от властей и их... — она набрала в грудь побольше воздуха, — и их нашли.

Женщина помолчала несколько секунд, смахивая с глаза одинокую слезу.

— И вот, с тех пор прошло уже около трех лет. Может, чуть побольше. Но никто в этот дом так и не вернулся. И на продажу он не выставлен. Просто... стоит тут. И после того, как я всем о ночном происшествии рассказала, его вообще стали за километр обходить. Никто даже приближаться не смел. — она кивнула на меня, шмыгая носом, — И тут, вот, приходишь ты и стоишь у этой самой калитки.... Надеюсь, теперь ты понимаешь, что туда лезть не стоит?

А я стояла. Не двигаясь. Тоже побелевшая. И смотрела на нее взглядом человека, которому только что на полном серьезе рассказали, что гравитация действует только по вторникам.

Что?

Вопрос крутился в голове и не давал покоя.

Что... что все это значит?!

Вся эта стрельба, крики, машины — все это ведь было раньше санатория, верно? Или...

... нет?

Но если нет, то... то... в смысле? Мои родители... они выжили под обвалом?

Или я снова позволяю себе проявить надежду, которой быть не должно? Снова пытаюсь увидеть то, что хочется, вместо того, чтобы принять факты?

Но... КАК?!

Эта женщина... может, она все неправильно поняла? Может, это не тот дом? Может быть это все было до обвала?

Но если до, то почему года не сходятся? Если до, то почему родители покинули дом? Если до, то кто стрелял в них и кто кричал?

Доктор Элиас Морен тоже совершенно искренне рассказывал какую-то откровенную чушь. Значит ли это, что соседка тоже могла что-нибудь перепутать?

Но... три года назад....

Это было... позже санатория... наверное.

Но тогда... почему тот мужчина с ресепшена сказал, что все погибли? Почему Крейн улыбался, если не смог забрать меня с собой? Почему люди комплекса не поймали нас еще в санатории, если они взяли под контроль все входы и выходы...?

Бессмыслица какая-то!

Я стояла перед женщиной в косынке, но не видела ее лица. Потому что моя картинка, которую, как я думала, я уже успела окончательно собрать, взяла и рассыпалась снова!

Я... я не понимала, кто из них всех лжёт, а кто говорит правду.

Волна растерянности нахлынула на меня почти физически. Потому что... я снова не могла понять, что здесь происходит.

И, похоже, единственное место, где я наконец смогу найти ответы — этот дом.

Я снова обернулась и покосилась на задернутое занавеской окно.

Там, внутри, меня может ждать разгадка. Или ее остатки. Или доказательства того, что эта женщина права. Или доказательства того, что она, наоборот, ошиблась, перепутала даты, дома, события. Что её история — лишь деревенская страшилка, раздутая из ничего испуганной старушкой, которая видела слишком много теней и слышала слишком мало фактов.

Но равнодушие, которое ещё минуту назад окутывало меня, как ледяной панцирь, треснуло. Раскололось. Осыпалось. На его месте возникло нечто иное. Нечто твердое. И холодное.

Необходимость.

Необходимость войти внутрь и, в конце концов, уже понять, что случилось с девочкой по имени Эмили Берг. Не потому что я верю, что найду там утешение и красивую сказку. А потому что я больше не могу существовать в пространстве между несколькими версиями реальности.

Я снова повернулась к дому.

— Ваша история... — бросила я, подбирая нужное слово, — ... занимательная. И правдоподобна. Но я хочу увидеть ее подтверждение своими глазами.

И я быстрым шагом направилась к забору, не дав шанса женщине ничего мне ответить.

Я просто подошла к забору. Обернулась на соседку, которая продолжала безмолвно стоять, глядя на меня, как на сумасшедшую. Улыбнулась. И залезла на верх.

Быстро. Легко. Без лишних движений. Лед, незаметный для глаз женщины, появился под моими ногами и также бесследно исчезал. Я чувствовала, как соседка сверлит своим взглядом мой затылок, чувствовала, как она открывает рот, не веря тому, что я только что буквально залезла вверх по гладкой стене, но я больше не оборачивалась.

Я просто взяла и спрыгнула вниз, на участок, касаясь ногами твердой земли.

Глава 9

Я перелезла через забор, и спрыгнула вниз. Мои ноги бесшумно коснулись твердой земли.

Я подняла голову. И в сердце что-то сжалось.

Потому что все, что я сейчас увидела было до боли родным и знакомым.

Прямо около калитки цвел пышный куст сирени, разросшийся на столько, что даже если бы я вошла сюда, взломав электронный замок — попасть внутрь все еще было бы немного затруднительно.

«Мама любила сирень», — всплыла откуда-то из глубока неожиданная мысль.

А потом я вспомнила одну из своих вспышек. Ту самую, в которой я от кого-то пряталась и хихикала за ярким и душистым кустом с красивыми цветами.

«Здесь», — решила я, — «Это было здесь».

Но приглядевшись к кусту, у меня почему-то возникло подозрение, что всё-таки то воспоминание происходило где-то в другом месте.

Прямо от калитки, до самых первых ступенек веранды тянулась аккуратно выложенная каменной плиткой серая дорожка. Мне кажется, что в детстве я очень любила прыгать по ней. Правда сейчас, сквозь щели плиток пробивалась зеленая, ненужная трава.

Около веранды была раскинута, некогда вызывающая восторженный вздох зависти у любого садовода, клумба. Но сейчас — все культурные растения были поглощены прожорливыми, колючими сорняками с высокими колосками. Среди них угадывались остатки чего-то красивого — роз, может быть, или пионов. Кто-то когда-то очень любил эти цветы. Поливал их. Обрезал. Может быть даже, разговаривал с ними. Я думаю, что кто-то просил меня помочь прополоть их. А теперь они умирали. Медленно. Никому не нужные.

Из-за дома виднелась верхушка старого дерева. Ветви были раскидистыми, тяжёлыми от листвы. На одной из них висели качели. Верёвки потёртые, подсгнившие от частых осадков. Доска сиденья треснула посередине. Качели медленно покачивались на ветру.

Я подошла к ним. Толкнула. Представила, как маленькая Эмили смеялась, подлетая высоко вверх на них.

Рядом с забором, скрытый от беглого взора в тени куста шиповника, лежал старенький, потрепанный мяч. Судя по состоянию, его частенько пинали ногами.

Чуть правее от качелей, в глубине высокой, нестриженной травы я заметила дырявое ведро, грязный шарф, парочку веток и сгнивший огрызок, который при очень хорошей интуиции можно было бы назвать остатками моркови. Видимо, когда-то давно здесь стоял снеговик. И я почти полностью уверена, что возведен он был исключительно моими детскими руками.

Выходить на задний двор я не стала. Вместо этого я поднялась на веранду. Там, справа от входной двери с подоблупившейся краской, стояли два кресла-качалки, покрытые сухой листвой. Одно из них слегка покачивалось на ветру и скрипело. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Рядом с ними стоял изящный круглый столик со стеклянной столешницей. На нем кто-то оставил пустую, немытую чашку. Внутри виднелась засохшая, коричневая корочка.

Когда я подошла к двери — с крыши донесся странный звук. Оказалось, что это была птица, сидевшая на кирпичной трубе, которая взмахнула крыльями и улетела. Я невольно проводила ее долгим взглядом. Она была единственным живым существом в этом унылом месте. И то улетела.

Я подошла к двери. Но прежде, чем открыть ее, поняла, что какая из всех версий бы не была правдивой — итог один и тот же. Родителей все равно больше нет. Это место заброшено. И никто сюда уже не вернётся.

Я дернула за ручку.

Закрыто.

Но в этот раз, на мое удивление, замок оказался не электронным. Мой лед сумел его открыть. Дверь распахнулась с тихим скрипом.

Я шагнула через порог, и дом встретил меня тишиной. Тишиной пустоты. Тишиной места, которое давно перестало быть чьим-то «домом» и превратилось просто в... оболочку. В темный скелет, медленно умирающий под весом времени и забвения.

Я стояла в прихожей. Пол был покрыт уютным ковром, похороненным под слоем пыли. На стенах висели обои с бледным цветочным узором. Прямо передо мной, на небольшом столике, стояла ваза с засушенными цветами. Казалось, они бы рассыпались от одного моего прикосновения.

Слева была дверь на кухню. Справа — узкий коридор, ведущий, судя по всему, к спальням и гостиной. Прямо — лестница на второй этаж, деревянные ступени которой потемнели от старости.

Я сделала шаг внутрь. Пол тихо скрипнул под ногами, и этот звук показался мне оглушительным, словно я нарушила чей-то вечный покой. Талви высунул мордочку из рюкзака, принюхиваясь. Его нос дернулся, улавливая запахи, которых я не могла почувствовать. Он тихо мяукнул — не тревожно, а скорее... печально. Словно тоже понял, что здесь больше нет жизни.

Я прошла на кухню.

И она оказалась... самой обычной, человеческой кухней. Деревянные шкафы с облупившейся краской. Плита, которую никто не отмывал годами. Раковина, в которой засохли остатки воды. Но стол был чистым. Ни тарелок, ни кружек, ни ложек на нем не было. Словно кто-то успел прибраться здесь перед тем, как уйти навсегда. Это было немного странно. Потому что, судя по рассказу соседки, вторжение произошло резко и неожиданно. Разве они могли успеть прибраться?

Не найдя ничего примечательного в кухне, я пошла в коридор. Остановилась у дверцы, которая находилась в самом конце. И замерла.

Потому что эта дверца была не такой, как все остальные. Она была беленькой, с розовыми цветочками. Она была... детской.

Рука легла на ручку. Пальцы дрожали. Я знала, что за этой дверью. Знала не разумом — а тем самым местом внутри, которое помнило то, что стёрли из головы. Тем местом, которое никогда не забывало.

Я открыла дверь.

Комната была маленькой. Светлой. Даже сквозь грязные окна сюда проникало больше света, чем в остальные помещения. Стены были оклеены обоями с голубыми звёздочками. Теми самыми звёздочками, которые я видела во снах, но никогда не могла вспомнить наяву.

В углу стояла небольшая, аккуратно заправленная детская кровать с синим постельным бельем и настоящим балдахином. Прямо как у принцессы! У самой подушки были красиво разложены мягкие игрушки. Плюшевый мишка, мягкая собачка, красивый, почти как настоящий, котенок. Я смотрела на эти игрушки и вспоминала о том, как Миша показывал мне свои. И что-то внутри меня больно сжималось. Потому что, оказывается, у меня они тоже были.

На тумбочке рядом с кроватью располагался небольшой ночник. Рядом с ним сидела кукла, глядя в стену пустыми, нарисованными глазами.

Чуть дальше — столик. На нем был оставлен одинокий планшет и конструктор в виде замка. Я попыталась включить планшет — тщетно. Батарея была разряжена, а зарядки нигде не было видно.

У стола был небольшой, выдвижной ящик. Я открыла его. Внутри оказалась пачка фломастеров, карандашей и альбом. Его страницы были наполнены рисунками. Детскими. Неаккуратными. Яркими. Вот дом с красной крышей и жёлтым солнцем. Вот дерево с зелёной кроной и синим небом. Вот девочка с длинными волосами и голубыми глазами, держащая за руку двух взрослых людей. Их лица были нарисованы схематично, без деталей, но позы... позы говорили обо всём. Девочка прижималась к ним. Они наклонялись к ней. Они были вместе.

К горлу подступил ком.

Потому что это значило, что родители все-таки действительно любили меня. Любили, не смотря на дар.

На следующей странице — была нарисована кошечка. Серенькая, пушистый, с зелёными глазами. Под ней надпись кривыми детскими буквами: «Звездочка».

Ещё страница. Фонтан. Гостиница. И подпись: «Белый лебедь».

Мое сердце пропустила удар.

Потому что, если я смогла нарисовать этот отель в этом альбоме, в этом самом доме — это значит, что мы вернулись сюда после санатория. А это... это значит, что родители живы!

«Или... », — пришла еще одна мысль, уже более мрачная, — «Или они успели заехать домой, прежде чем отправиться в санаторий...».

Поэтому, я всеми силами загнала, подступившую к горлу, надежду обратно в самый темный угол. Этих рисунков недостаточно для доказательства. А значит, нужно искать дальше.

Я вышла из своей комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. И отправилась в гостиную.

Это было просторное помещение с большим окном, занавешенным плотными шторами. Сквозь щели пробивались тонкие лучи света, в которых танцевали миллионы пылинок. В центре комнаты стоял диван, накрытый белым покрывалом, которое уже давно перестало быть белым. Рядом — кресло, обитое тканью с мелким рисунком. У стены напротив — камин, холодный и пустой. Над ним висел большой, черный телевизор.

Перед диваном стоял небольшой, невысокий столик. На нем валялась, оставленная кем-то, ручка.

Я осторожно уселась на диван. Тяжело вздохнула. Я была совершенно одна в своем мертвом доме и ответов все еще не было.

И внезапно...

Я увидела.

Из-под кресла торчал маленький краешек какой-то бумаги.

Я встала с дивана. Нагнулась. Достала бумагу. И весь мир замер.

Глаза скользили по буквам, но мозг никак не хотел принимать информацию. Потому что один лишь заголовок бумаги сумел заставить мои ноги подкоситься.

«Документ о добровольной передаче несовершеннолетнего ребенка с неизлечимой аномалией в специализированное учреждение».

Вот, что там было написано.

Но самое страшное... то, из-за чего мое сердце почти остановилось, то, из-за чего я всё-таки присела обратно на диван, было то, что под текстом «мы, законные представители ребенка, добровольно соглашаемся передать нашу дочь исследовательскому учреждению по изучению аномалий, в целях своей безопасности и безопасности ребенка»... стояли две подписи.

Две, до боли знакомые, совершенно родные, подписи.

Мир перед глазами снова поплыл.

«Отдали».

Пронеслось в голове.

«Они... они добровольно отдали меня».

Пазл снова отказывался собираться.

Но если... если они отдали меня, то значит выжили под обвалом? КАК? Как они выжили? И почему никто об этом не знал? И почему Крейн тогда улыбался? И как они сбежали мимо его людей? Или... не сбежали? Или они приехали сюда, чтобы подписать этот самый документ? Но откуда разница в два года? И если... если они всё-таки подписали, то значит не любили? А как же... как же рисунок? Как же книжка? Как же любимая звездочка? Или любили, но не смогли больше терпеть мою болезнь... Или не справились... Или...

Я не знала, или что. Потому что вместо того, чтобы найти подтверждение одной из версий, я открыла для себя еще одну, новую.

Если они умерли, то кто подписал документ? Приемные родители? Те, о ком говорил доктор Морен?

А если не умерли и собственноручно подписали, то кто тогда кричал, по словам соседки?

И почему такой важный документ оставлен здесь, в этом доме, под креслом?

Опять ерунда какая-то!

А вдруг... весь путь, по которому я прошла был специально подстроен комплексом, на случай если я сбегу...? Вдруг, все эти улики, что я нашла — подделка. Реквизит для красивого спектакля, чтобы ввести меня в полное отчаяние и вернуть назад?

Эта идея показалась мне самой логичной из всех остальных нестыкующихся обрывков.

Но потом... я вспомнила, что ведь помню все эти места. Всех этих людей. А они помнят меня. Или может... может мне в голову специально закачали чужие воспоминания...

Хотя, нет. Зачем? Это звучит ненормально, даже для комплекса.

Но тогда... что здесь происходит?!

Я положила документ на стол. Тыльной стороной. Потому что не могла смотреть на эти слова и подписи. И направилась в последнюю комнату, где я еще не успела побывать.

Направилась в спальню родителей.

Это помещение показалось мне самым темным из всех остальных. Шторы были настолько плотными, что не пропускали ни единого лучика света. Комната была небольшой. Ее большую часть занимала двухместная кровать с темно-синим одеялом без рисунка. Напротив кровати был идеально чистый стол со стулом. На нем не было ничего. Ни ручек, ни бумаг, ни документов. Я выдвинула один из ящиков. И там... лежали деньги. Не сильно много, но достаточно прилично. Я колебалась ровно три секунды, после чего положила купюры в карман. Это ведь не считается воровством, верно?

Потом я подошла к маленькой тумбочке у кровати. На ней лежала опрокинутая стеклянная ваза с захошими цветами. Я осторожно поставила ее обратно, в вертикальное положение.

А потом... потом мой взгляд устремился вниз.

Там, на полу, у самой тумбочки, был отпечаток от приличной лужи воды, очевидно, вылившейся из вазы.

И по средине этого отпечатка валялась небольшая записная книжечка — единственное, что заинтересовало меня во всей комнате.

Я дрожащими руками подняла ее. Книжечка была по большей части испорчена водой. Но подчерк все равно угадывался — нежный, осторожный, четкий.

Что-то в груди сжалось в комочек.

Мамин.

Это был мамин подчерк.

Но чернила были безвозвратно размыты. Я немного полистала страницы. И нашла одну, наиболее сохранившуюся, где можно было различить отдельные слова. Я, затаив дыхание, принялась читать:

«... С каждым днем оно становиться все сильнее и сильнее... я так больше не могу.... мы боимся... она не может сдержать это... создает лед... это опасно... мы в опасности... ничего не помогает... пойти на крайние меры... мы должны поступить правильно... должны сделать это... ради нас... больше ничего сделать мы не можем...».

А дальше... дальше между страниц был вложен документ. Размытый документ, черно-белый. Явно копия. Слов было почти не разглядеть, но кое-что мне прочитать удалось:

«Свидетельство о смерти несовершеннолетней... ».

Несовершеннолетней кого, прочесть не удавалось. Но это и так было очевидно.

Я захлопнула книгу. Хлопок в пустой тишине дома прозвучал, как выстрел.

Абсолютная тишина длилась несколько секунд.

После чего Талви выбрался из рюкзака, слез на пол, понюхал книгу в моих руках, словно пытаясь понять, чем она меня расстроила. Посмотрел на мое лицо снизу вверх, на мои пустые глаза и вопросительно мяукнул.

— Все хорошо, Талви, — ровно, безэмоционально ответила я, все еще глядя в одну точку, — Я узнала хорошую новость. Мои родители, каким-то чудом, не погибли под обвалом. А, значит, я их не убивала. И теперь...

Мой голос стал еще более пустым, но в нем появилась какая-то, немного нервная нотка. Почти истеричная.

— ... получается, что не я их убила. А они меня.

Я снова открыла книжку, снова глянула на свидетельство. Убедилась, что оно настоящее. И продолжила, чувствуя, как истеричная нотка становиться все сильнее и сильнее.

— Их любовь... была не настоящей. Она была омрачена их страхом. Ужасом. И готовностью пойти на все что угодно, ради безопасности. Своей, моей и окружающих.

Хотя... если тот случай в санатории действительно был реальным, в чем я уже, честно говоря, сомневаюсь, то они в чем-то правы. Я... я почти их убила. Они испугались. Испугались, что это может повториться. И решили... пойти на крайние меры. Они позвонили в комплекс. Позвонили Крейну. Попросили его забрать меня. Избавить от обузы. От угрозы. И они... подписали документ. Добровольно. Как Крейн и рассказывал мне. А ещё... они сделали вид, что я умерла. И даже уже не важно — справку подделал комплекс для родителей или родители сами сделали ее, чтобы официально заявить о моей смерти.

Важно лишь то...

...что меня больше нет.

Эмили Берг мертва.

Ее больше не существует.

Меня больше не существует.

Я... я призрак.

Вот только... эта версию почему-то не вяжется с остальными...

Почему комплекс не схватил меня еще там, в санатории, если родители были напуганы? Почему соседка сказала, что слышала женский крик? Почему они подарили мне книжку? Почему я рисовала их так, словно они любили меня? Про рассказ доктора Морена я вообще молчу — он уж точно откровенный бред нёс.

Странно.

Но в принципе, рисунки и книжку можно объяснить детской наивностью и хорошей игрой в добрых родителей. У доктора Элиаса просто какие-то проблемы с головой. Комплекс не схватил меня еще в санатории... не знаю, почему. Может, именно там он меня и забрал. А сюда родители приехали, чтобы подписать документы. А женский крик.... ох, неужели я сопротивлялась?!

Нет-нет-нет, этого не может быть!

В любом случае, я уже достаточно времени провела в этом доме. И до сих пор не нашла ничего, что могло бы хоть как-то успокоить мою душу. Нашла лишь подтверждение того, что Эмили тоже мертва. Как и ее родители, судя по состоянию дома.

Ведь не могли же они просто взять и бросить здесь все эти вещи? Телевизор уж точно бы забрали, если бы просто переезжать надумали.

Я больше не могла находиться в доме. Я просто встала с колен и выбежала на улицу, не оглядываясь. Талви кое-как успел проскочить за мной в уже почти захлопнувшуюся дверь.

Я выбежала на улицу. Не смотря куда бегу — просто бежала.

Через пару секунд я очутилась на заднем дворе.

Быть может, я бы так и продолжила бежать куда-нибудь, но внезапно я глянула вперед и остановилась, как вкопанная.

Потому что прямо передо мной, всего в нескольких метрах, в том месте, где должен был стоять забор — зияла огромная дыра...

Глава 10

Я пялилась на дырку минуты две. Она была огромной. Часть забора была просто провалена наружу, словно его протаранил автомобиль. Я сделала изумленный шаг вперед, желая посмотреть на этот провал поближе, как вдруг...

... споткнулась обо что-то.

И, посмотрев вниз, я поняла, что это что-то гораздо удивительней дырки в заборе...

Я протянула руки вниз и подобрала из высокой травы... подушку. Маленькую, розовенькую... мою. Я помнила эту подушку. Помнила, что она была одной из моих самых любимых.

И ладно, я могла бы закрыть глаза на то, что моя любимая подушка каким-то образом оказалась на заднем дворе, брошенная на землю. Меня гораздо сильнее озадачил тот факт, что в нее был воткнут...

... дротик с транквилизатором!

Точно такой же, каким пользовалась Эш.

Я зависла, стоя по среди двора, перед огромным проломом в заборе, держа в руках свою детскую подушку с воткнутым в нее транквилизатором.

Мозг отказывался соображать.

— Что... что это значит? — прошептала я, разглядывая дротик, — Они что... пытались обездвижить меня пока я сплю?!

Мой голос сорвался на крик.

И от этого крика по моей спине пробежал холодок.

Потому что... неужели они действительно настолько боялись меня, что решились нападать только в тот момент, когда я этого ожидать не могла...?

Но даже если так... это не объясняет того, что подушка находится на улице...

И в этот момент Талви, до этого с интересом обнюхивавший территорию, решил прервать мои рассуждения. Он учуял какой-то запах, не видимый для меня, и со всей скорости, белой пулей проскочил сквозь отверстие в заборе и побежал куда-то вглубь леса.

— Талви! — крикнула я, бросая подушку, и кидаясь в догонку за барсом, — Стоять! Подожди! Куда ты?! Остановись, сейчас же!!!

Но Талви не останавливался. Он продолжал бежать по фантомному следу, и этот след вел его все глубже в чащу. Кстати, я заметила, что мы не просто бежим по лесу, а бежим по какой-то специально проделанной дороге сквозь деревья. Мы бежали довольно долго. Я даже успела устать. А уставала я только тогда, когда бег действительно затягивался.

И внезапно... барсенок остановился, упираясь всеми четырьмя лапками в землю.

Я не успела затормозить и пробежала несколько лишних метров. Потом остановилась. Отдышалась. Развернулась к проказнику. И покачала головой.

— Ну и что? — раздраженно спросила я, складывая руки на груди, но едва заметную улыбку умиления, сдержать не смогла, — За чем ты гнался? Белку учуял? Или ты выбрал место, где будешь жить, когда... когда я...

Договорить не получилось. Язык не повернулся.

Но Талви в ответ лишь раздраженно фыркнул. Словно я отказывалась понимать очевидное. Он смотрел на меня несколько секунд, ожидая моего озарения. Но озарения не пришло. Тогда малыш тихо вздохнул, почти как человек, и обошел меня кругом.

Я обернулась за ним.

И увидела.

Мои глаза расширились мгновенно.

Потому что впереди на дороге... стояла машина.

Обычная, легковая, серая, неприметная. Но сейчас... она выглядела по-своему зловеще.

Крыша была затянута засохшей грязью и ветками. Кое-где проглядывался нарост зеленого мха. Лобовое стекло, покрытое паутиной, было засыпано толстым слоем хвойного опада и прелых прошлогодних листьев — природа упорно пыталась похоронить машину под одеялом из перегноя.

Ее передние двери были распахнуты настежь, словно крылья подбитой птицы. Механизмы давно заржавели, и двери замерли в неестественном, приглашающем жесте. Из темного нутра салона, где лохмотьями свисала сгнившая обивка и виднелись серые пятна плесени, веяло тяжелым, болотным духом сырости и разложения.

Машина тяжело кренилась на правый бок. Ее заднее колесо было пробито. В шине виднелась ровное, четкое отверстие. Остальные колеса тоже спустились за долгое время, проведенное в лесу, и теперь вся машина глубоко проваливалась в мягкую лесную почву, словно земля медленно засасывала мертвый металл в свои недра.

Было очевидно: тот, кто сидел за рулем, уходил от погони, и этот выстрел стал для машины смертельным.

Вот только... кто мог сидеть за рулем?

Уж, точно не я.

Но... тогда кто? Если родители добровольно отдали меня, кто попытался этому попрепятствовать? Кто пытался меня спасти? Кто сел за руль машины, проломил забор и всеми силами старался оторваться, уехав в лес?

КТО?!

Какой-нибудь родственник? Друг? Знакомый?

Странно. Все это очень и очень странно.

Я попыталась вспомнить еще каких-нибудь близких мне людей. Кого-нибудь, кто мог попытаться рискнуть спасти меня от моих собственных родителей.

На ум... ничего не приходило.

Хотя... откуда-то из глубока всплыл образ какого-то высокого мужчины со сложенными на груди руками и вечно хмурым лицом. Я не помнила кто он. Но почему-то мне казалось, что на такое он бы точно не пошел. Или... пошел бы?

Я не знала.

Я не помнила.

И, казалось, никогда уже не смогу вспомнить.

Но вдруг... я почувствовала что-то...

... что-то знакомое.

Что-то звало меня. Не в прямом смысле — здесь в глуши стояла абсолютная тишина, если не считать далекого щебета птиц и писк назойливых комаров. А... что-то звало меня изнутри. Что-то такое родное, такое близкое моему ледяному сердцу... Мой дар звал меня.

Звал, откуда-то из чащи.

Я повернула голову. В сторону, где уже не было дороги. Туда, где начинался настоящий густой лес. Талви тоже повернулся. Принюхался. И удивленно уставился на меня, словно спрашивая: «Ты тоже это чувствуешь?».

— Да... — прошептала я неуверенно, все еще глядя куда-то в лес, — Чувствую. Идем. Мы должны выяснить, что это.

И мы пошли. Я — впереди, Талви — сзади. Мы перелезали через поваленные бревна, обходили засохшие ветки, проходили сквозь густые заросли. Но не сворачивали. Шли точно на невидимый зов.

И вот, метров через сто, — я поняла, что привело меня сюда. Поняла и ужаснулась.

Повсюду: на земле, на бревнах, на стволах деревьев — были видны следы льда. Прозрачная корочка разных слоев окутывала пространство. Но не колпаком. А выборочно.

Словно... словно я защищалась. Словно из последних сил боролась с неизбежным. Пыталась остановить то, что остановить было невозможно.

«Защищалась».

Мысленно повторила я.

«Вот только... от кого...?».

Уж не от собственных ли родителей, которые отчаянно стремились посадить меня в клетку...?

Я невольно хмыкнула. Хмык получился горьким и немного нервным.

— То есть... я защищалась от тех, кого еще совсем недавно считала убитыми моими же руками?!

Я снова хмыкнула. На этот раз еще более истерично.

Я хотела сделать шаг вперед, чтобы коснуться того самого льда, который не смог растаять за все эти годы, но внезапно...

... под моей ногой что-то тихо хрустнуло. И это была не ветка.

Я посмотрела вниз. Убрала ногу. Присела. Разгребла лесную подстилку, слой прелых листьев и хвою. И увидела...

Мое сердце пропустило удар.

Кулон.

На земле, около коряги, скрытый от посторонних глаз слоем перегноя и мха, поблескивал золотой кулон в виде вытянутого ромба.

Тот самый.

С фотографии.

С моей детской фотографии, где я мило улыбаюсь в камеру на фоне «Белого лебедя».

Дыхание перехватило.

Я резким движением подняла кулон. Смахнула с него лесную грязь и на секунду прижала к груди. К самому сердцу.

Потом провела по его острой грани.

Он был таким знакомым. Одной из самых ценных вещей, что когда-либо была у меня.

Я покрутила его в руках несколько секунд. А потом... дотронулась до защелки и...

... распахнула.

Мои глаза расширились. Сердце почти остановилось.

Потому что внутри была выгроверована витиеватая надпись.

«Нашей любимой доченьке».

Доченьке...

Мир сузился до одного только этого слова.

Не кому-то абстрактному, не какой-то там звездочке, а именно... доченьке.

И это... это означало, что кулон уж точно подарен родителями. Не опекунами, не друзьями, не воспитателями в сироткском доме. А именно родителями. Теми, кто действительно любил, заботился и защищал.

По телу прокатилась такая ощутимая волна тепла, что я чуть не взвизгнула от счастья.

Вот только... этот кулон... он никак не стыковался со всеми остальными моими находками.

Я осторожно перевернула его дрожащими пальцами. На обратной стороне, в самом углу, было выгравировано крошечное, почти незаметное клеймо: «Мастерская "Старое Серебро"».

Это был не просто подарок. Это была вещь, сделанная на заказ. Личная. Дорогая. Та самая, которую могут подарить только самые близкие.

И в этот момент мой мозг, который только что начал строить хрупкую конструкцию из новых фактов дома, дал сбой. В голове раздался скрипучий, болезненный скрежет шестеренок, которые отчаянно пытались встать на свои места, но натыкались на острые углы реальности.

Я села прямо на землю, среди прелых листьев и льда, и разложила перед собой невидимые карточки.

Карточка первая: Отель «Белый лебедь»

Моя улыбающаяся фотография + «Нашей звёздочке...» + наклейка приюта №8 + талончик.

Вывод: Они любили. Они привезли меня в отель. Они подарили книжку. Странную книжку из приюта. Непонятно почему. Но в то же время привезли меня туда не ради отдыха, а ради клиники. Значит любили, но хотели исправить.

Карточка вторая: Врач и Медсестра.

Рассказ доктора Морена. Свидетельство о сиротстве. Диагноз «неблагоприятный прогноз». Рекомендация изоляции. Совершенно другая история медсестры. Но при этом страх в глазах.

Вывод: История врача идеально вписывается к наклейке с книжки, но ни в какие ворота реальности не лезет. При этом, как минимум он, безоговорочно верит в свою версию. Но и версия медсестры правдива. И в любом случае все это подтверждает, что они считали меня больной. Опасной. Они боялись меня. А уж кто считал: родители, опекуны или кто-либо еще — уже не так важно. Плюс, если верить версии доктора, то меня забрали в комплекс именно здесь.

Карточка третья: Санаторий.

Ледяной хаос. Агенты комплекса. Исчезновение семьи. Улыбка Крейна.

Вывод: Я убила их. Мой неконтролируемый дар стал причиной их гибели. Я — убийца своих родителей. Эта карточка полностью опровергает версию врача. Ну, или хотя бы частично. При этом, исходя из логики и того факта, что из-за всплеска в санаторий прибыли люди из комплекса, меня забрали туда на этом этапе.

Карточка четвертая: Соседка из деревни Затишье.

История о жившей здесь семье. Ночной инцидент. Машина комплекса. Стрельба. Крики.

Вывод: Они все-таки живы. Не понятно как, не понятно почему, не понятно, что вообще пошло не так, но живы. По крайней мере, были живы тогда. И судя по всему кто-то в кого-то стрелял. Предположительно, стреляли в меня. Женский крик — мамин крик. И тут не понятно: кричала она из-за того, что меня пытались забрать или из-за того, что я оказала сопротивление и начала защищаться.

Карточка пятая: Дом в Остерии из адреса, полученного в санатории. Мой собственный дом.

Детские рисунки. Документ о добровольной передаче. Подписи. Печати. Дата — после инцидента в санатории.

Вывод: Подтверждает историю соседки насчет того, что они живы. Но опровергает версию о том, что мама кричала, пытаясь спасти меня. Рисунки говорят о том, что они меня любили. Но любовь, судя по всему, была лишь игрой. Или, быть может, они любили меня до того, как начал проявляться дар? При этом, они сами, своей рукой, подписали бумагу, отдавая меня в руки тем самым людям, от которых бежали из санатория. Или не бежали...? Я все еще не понимала. Но, в любом случае, они предали меня. Добровольно.

Карточка шестая: Дневник и Свидетельство о смерти.

Обрывки фраз: «мы боимся», «крайние меры», «поступить правильно». И официальная бумага о моей смерти.

Вывод: Я призрак. Они инсценировали мою смерть. Убили меня и добровольно передали в комплекс. Чтобы избавиться от проблемы? Чтобы начать новую жизнь без «монстра»? Или свидетельство прислал им сам Крейн? Но... зачем? Они вроде бы и так знали на что идут... Не ясно.

Карточка седьмая: Подушка и дротик.

Транквилизатор в детской подушке. Пробитый забор. Машина с простреленным колесом.

Вывод: Было сопротивление. С чьей стороны — не понятно. Кто-то стрелял. Кто-то пытался меня обездвижить. Кто-то пытался сбежать. Но кто был за рулем машины? Кто препятствовал моей передаче в комплекс? Кто хотел меня спасти?!

Карточка восьмая: Следы льда и кулон.

Лёд — моя защита. Кулон — их любовь.

Вывод: Если они любили меня, почему я защищалась от них льдом? Или от кого я защищалась в лесу? От агентов? Тогда почему документ о добровольной передаче подписан? Если они сдали меня добровольно, зачем нужна была погоня, простреленное колесо и дротики? И, получается, что меня снова забирают в комплекс? Уже в третий раз?! Или... в этот раз не получилось, а забрали меня в санатории? И тогда это было до обрушения? Ну, нет, даты же не совпадают!

Я закрыла глаза. Голова раскалывалась.

Любили — но предали.

Умерли — но живы.

Боялись — но защищали.

Сдали добровольно — но сопротивлялись.

Каждый факт уничтожал предыдущий. Каждая находка кричала свою правду, заглушая остальные.

Я открыла глаза. И застонала.

— Ну, что ж за ерунда то такая?! — прокричала я в пустоту леса.

— Они любили меня, — прошептала я, сжимая кулон так, что грани впивались в ладонь. — Эта надпись... она настоящая. Гравировка не врёт. Не может врать.

— Но они отдали меня, — возразил внутренний голос, холодный и рациональный, как лёд под ногами. — Документ подписан их руками. Они боялись тебя: вспомни дневник и талончик.

— Но они умерли в санатории! — вскрикнула я мысленно, вспоминая рассказ мужчины. — Я завалила их льдом! Я — убийца.

— Нет, — тут же парировал разум. — Они были здесь уже после санатория. В этом самом доме.

— Кто?! — закричала я вслух, и эхо леса поглотило мой крик. — Кто сидел за рулем машины, если родители добровольно везли меня в комплекс?! Зачем им было бежать, ломать забор и прятаться в лесу, если они уже всё решили?!

Тишина. Только шелест листьев и тяжёлое дыхание Талви, который смотрел на меня с тревогой.

Я стояла по среди леса, окруженная вопросами, ни на один из которых у меня не было ответа. Вокруг были одни улики, которые лишь противоречили друг другу.

Документ говорит: «Мы добровольно избавились от тебя».

Дротик кричит: «Тебя отобрали силой!».

Мужчина с ресепшена шепчет: «Твои родители мертвы».

Справка из клиники утверждает: «Ты сирота без имени».

Амулет возражает: «Мы любили тебя».

Ни одна версия не объясняет все. Если они любили, зачем подписали отказ? Если они мертвы, кто подписал? Если они подписали, то зачем сопротивлялись? Если я сирота, откуда у меня этот кулон?

Я не знала, живы они или мертвы. Не знала любили ли или считали монстром. Не знала где они и, что с ними случилось.

Я знала только одно: мое прошлое — настоящий лабиринт из лжи. И распутать его теперь уже никто не способен.

Я вздохнула. Поднялась на ноги. Снова посмотрела на надпись на кулоне.

«Мастерская "Старое Серебро"».

— Знаешь, Талви. — задумчиво сказала я вдруг, — Наверное, пока рано нам возвращаться в комплекс. Есть еще одно место, в которое стоит заглянуть. Идем.

Я махнула рукой, посадила барсенка в рюкзак и направилась назад, к деревне.

Когда я вернулась, соседка все ещё была на улице, согнувшись в три погибли над своими цветочками и продолжая наполнять свое ведро сочной травой с длиннющими корнями.

«Если бы родители всё-таки познакомились с ней», — невольно хмыкнув, подумала я, — «То, я уверена, мама с соседкой стали бы отличными подругами. И целый день обсуждали бы способы ухода за цветами».

Я не удержалась и тихонько хихикнула.

После чего подошла к ее заборчику и кашлянула.

Женщина подскочила, как от удара током.

— Ох, — покачала головой она, прижимая руку к сердцу, — Опять ты! Да разве ж можно так пугать?!

Она еще немного неразборчиво побурчала о чем-то.

— Ну, так что, девочка, умеющая лазать по стенам? — с интересом спросила она, складывая руки на груди, — Ты нашла в этом проклятом доме то, что искала?

Я кивнула.

— Нашла, — согласилась я и вздохнула, — Нашла даже больше, чем ожидала найти. В частности, правда, больше вопросов.

Соседка удивлённо посмотрела на меня. А я продолжила.

— Но, честно говоря, нашла не все, что хотелось бы найти. Поэтому, задам вам два вопроса. Во-первых, вы точно не знаете, что случилось с этой семьей после той ночи, и где они сейчас?

Женщина покачала головой.

— Уж, честно скажу, — не знаю, милая. Не знаю. Я же тебе говорила, что даже лиц не видела, — она махнула рукой, — Куда уж мне знать-то куда они уехали?

Я снова кивнула, принимая информацию. Ответ на этот вопрос услышать я и не собиралась.

— Хорошо. Тогда... у вас же есть телефон? — хитро прищурив глаза, уточнила я.

Глаза соседки слегка расширились. Она посмотрела на меня с какой-то опаской. Но кивнула. Неуверенно. Боясь последствий своего кивка.

А я улыбнулась.

— Замечательно. Тогда вы без проблем сможете узнать для меня, где расположена мастерская «Старое Серебро».

Глава 11

Мастерская «Старое Серебро», на мое счастье, оказалась совсем не далеко — что не удивительно, учитывая место жительства моих родителей. Она также была в Остерии, в одном из крупных городов. Добралась я туда без каких-либо проблем. Сначала шла пешком, потом поймала попутку, а затем снова воспользовалась автобусом.

И вот, передо мной стояла многоэтажка, на первом этаже которой висела вывеска той самой мастерской.

Рядом с дверью располагался колокольчик, который приветливо звякнул, когда я вошла внутрь.

Мастерская была небольшой. Тесной. Заставленной. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины с украшениями — кольцами, браслетами, цепочками, серьгами. Всё лежало на бархатных подушечках, аккуратно, бережно, как музейные экспонаты.

За прилавком, склонившись над чем-то мелким и блестящим, сидел мужчина. Пожилой. Седой. В круглых очках, съехавших на кончик носа. В фартуке, покрытом царапинами и пятнами от кислоты. Он не поднял головы, когда я вошла. Только буркнул:

— Секунду.

Я ждала. Стояла у витрины и смотрела на украшения, но не видела их. Вместо них я видела только свой кулон, который прямо сейчас лежал в моём кармане и жёг кожу сквозь ткань.

Мужчина наконец отложил пинцет, снял очки и протёр их краем фартука. Посмотрел на меня. Прищурился.

— Слушаю.

Я достала кулон. Положила на бархатную подушечку на прилавке. Ромб блеснул в свете лампы. Надпись «Нашей любимой доченьке» смотрела на меня снизу вверх, как вопрос, на который я так и не нашла ответа.

— Мне нужно узнать про этот кулон, — сказала я. Голос был тихим. Хриплым. Голосом человека, который слишком долго шёл и слишком устал, чтобы говорить громко. — Вы ведь помните, кто его заказал, верно? Я... понимаю, что это немножечко глупо прозвучит, но... не помните ли, как они себя вели? И вообще, когда был сделан этот кулон? Мне нужно все! Любые детали. Любые подробности.

Ювелир наклонился. Взял кулон двумя пальцами. Аккуратно. Бережно. Как берут то, что может рассыпаться. Поднёс к лампе. Повернул. Повернул ещё раз. Прищурился. Достал лупу. Посмотрел через неё.

Молчал долго.

Слишком долго.

Я стояла и смотрела на его лицо. На то, как его брови сдвигаются. Как губы слегка приоткрываются. Как он поворачивает кулон снова и снова, словно не верит тому, что видит.

— Ну? — не выдержала я.

Он не ответил сразу. Отложил лупу. Снял очки. Положил кулон обратно на подушечку. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Так, как смотрят на человека, который принёс что-то, чего он не ожидал увидеть.

— Девочка, — сказал он наконец. Голос был мягким. Усталым. Голосом человека, который видел много вещей, но эта его удивила. — Это очень древняя работа. Очень. Не годы. Не десятилетия. Столетия. Может быть, больше.

Я моргнула.

— Столетия?

— Да. — Он кивнул.

Провёл пальцем по краю ромба.

— Видите эту гравировку? Это не современная техника. Это ручная чеканка. Очень тонкая. Очень точная. Такие вещи делали мастера, которых уже давно нет. Я видел похожую работу лишь однажды. В музее. За стеклом. Под сигнализацией.

Он замолчал. Посмотрел на меня.

— Это семейная реликвия, девочка. Передающаяся от матери к дочке. Из поколения в поколение. Такие вещи уже не делают на заказ. Не продают в магазинах. Их носят. Хранят. Берегут. И передают. Только так. Мать — дочери. Дочь — своей дочери. И так далее. Пока род не прервётся.

Я стояла и не дышала.

Семейная реликвия.

От матери к дочке.

Из поколения в поколение.

— Но... — попыталась возразить я, — на нем же написано, что изготовила его ваша мастерская?

— Все верно, — кивнул ювелир. — Моя мастерская тоже очень страя. Не смотря на то что конкретно сейчас переехала в многоэтажный дом. Раньше, в другом месте была. Ее еще мой отец держал. А до него, его отец, а до него его отец и так далее... В общем, — он покачал головой, — ничем помочь не могу. Извини.

Я еще несколько секунд пялилась на свой кулон. После чего пробормотала:

— Спасибо.

И вышла из мастерской.

Колокольчик у двери снова звякнул. Но в этот раз как будто уже не так радостно.

Я стояла на улице. На тротуаре. За спиной была многоэтажка. За спиной была вывеска. За спиной был мир, который продолжал жить, дышать, двигаться, пока я стояла и не знала, куда сделать следующий шаг.

Потому что... ниточка оборвалась.

До этого момента я четко знала, куда иду. У меня все время была какая-то зацепка, какая-то подсказка, которая давала мне дальнейшее направление. А сейчас... сейчас я, кажется, зашла в тупик. В абсолютный, окончательный, неоспоримый тупик.

Я не нашла ответов. Я нашла лишь семейную реликвию и еще больше вопросов, ответов на которые мне не суждено было получить.

Я достала из кармана кулон. Посмотрела на него. На надпись. На золотой ромб, который блестел в лучах заходящего солнца.

«Нашей любимой доченьке».

Нашей.

Кто они? Где они? Живы ли? Помнят ли? Искали ли? Любили ли?

Я не знала.

И теперь уже никогда не узнаю.

Я сжала кулон в руке.

Талви снова мяукнул. Тихо. Нежно. Словно говорил: «Я здесь. Я с тобой. И я никуда не уйду».

— Я знаю, малыш, — прошептала я, — И я тоже никогда тебя не брошу. Чтобы не случилось.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Открыла.

Посмотрела на улицу.

На людей.

На мир.

И пошла.

Не потому что знала, куда.

А потому что не могла стоять.

Потому что стоять — значит умереть.

А я ещё не умерла.

Чтобы там документы не говорили.

Пока нет.

***

Торговый центр. Четырехэтажный. Вокруг которого практически не было жилых домов.

Я сидела на его крыше. Обходив колени руками. Прижимаясь спиной к вентиляционному блоку и скрытая в его тени. Талви расположился рядом, прижимаясь к моему холодному боку. Я сидела и смотрела на огни ночного города. Потому что... в общем-то больше мне делать было нечего.

Поэтому я просто сидела здесь — одинокий силуэт на крыше во мраки ночи. Никто не мог меня увидеть. Торговый центр уже закрывался. Людей на улице, которые могли бы случайно заметить меня, практически не было. Я была в безопасности. В темноте. В тишине. Вместе с Талви.

Я забралась сюда с помощью пожарной лестницы, которая находилась на задней стороне здания. Дождалась момента, когда людей поблизости вообще не стало и быстро вскарабкалась наверх. И теперь собиралась просидеть здесь всю ночь. А утром... я не знала, что будет утром. Может быть, пойду обратно в свой мертвый дом в деревне. Может быть, попытаюсь вернуться к Василию. А может быть, просто пойду куда глаза глядят. Я не знаю.

Знаю только то, что если я сейчас вернусь в комплекс — они отберут мой кулон. И сотрут мне все воспоминания о нем. И раз уж теперь, я больше не уверена в том, что я стала причиной смерти родителей, то возвращаться к Крейну стало совсем бессмысленно. Тем более, я пообещала Талви, что всегда буду с ним. А он будет со мной. Чтобы не случилось.

И поэтому, я просто сидела здесь. На крыше торгового центра. И смотрела на постепенно затухающие огни ночного города.

***

Охранник Кирилл лениво допивал вторую кружку кофе. Он сидел в своем рабочем кабинете и время от времени поглядывал на цветные окошки с камер.

Рабочая смена уже подходила к концу. Торговый центр закрывался. Все люди ушли по домам.

Кирилл потянулся и поставил пустую кружку на стол.

— Эх, — удовлетворенно вздохнул он, мечтательно складывая руки за головой, — Сейчас еще немножко, и я тоже домой пойду!

Мужчина включил телефон и начал что-то в нем читать, то и дело поглядывая на время. До конца смены пятнадцать минут. Десять. Восемь. Семь.

Кирилл уже начал собирать свои вещи, как вдруг...

... краем глаза он заметил какое-то движение в окошке камеры, выходящей на пожарную лестницу.

Мужчина приблизил изображение. И точно! Кто-то ползет вверх по лестнице! На крышу!

Кирилл устало вздохнул. До конца смены пять минут, а тут такое! Ему очень не хотелось самому лезть наверх, чтобы прогнать с крыши какого-то чудака. Но работа — есть работа.

Но перед тем, как выйти из своего рабочего кабинета — он еще раз посмотрел на изображение. Остановил видео в том самом моменте, где лучше всего было видно лицо скалолаза.

Скалолазом оказалась девочка-подросток с яркими голубыми глазами.

Кирилл даже моргнул от удивления. Он ожидал, что на крышу решил забраться кто-то не трезвый. А не... ну, не девочка. Тем более, на видео она выглядела вполне в ясном сознании.

Мужчина еще раз пригляделся. И вдруг в его памяти что-то щелкнуло. Он... он где-то уже видел эти лицо и глаза.

Кирилл снова включил телефон, промотал ленту новостей далеко назад и остановился на той самой фотографии. Сверился раза три. А потом улыбнулся.

— Ну, ничего себе! — пробормотал он, набирая номер, — А мне сегодня везёт!

***

— Здравствуйте! — в трубке раздался мужской, грубый голос, — Я по поводу вашей доченьки звоню. Нашел я ее. Королевство Остерия, город Вальдос, торговый центр Эллегия. Она на крыше сидит.

Щелчок.

— Принято, — отозвался ровный, почти механический голос, — Буду на месте в течение сорока минут. Следите, чтобы она никуда не ушла. И ни в коем случае не взаимодействуйте с ней! Не пытайтесь схватить или даже поговорить. Она опасна для себя самой и для окружающих. Ждите.

На том конце послышалось недовольное бурчание.

— Ладно, ладно, — смирился грубый голос, — Послежу. Подожду. Вы только про вознаграждение не забудьте.

— Если нам удастся поймать ее — то обязательно. Всего доброго.

Звонок прекратился.

Сэм резко снял наушники, записал адрес на компьютере и потянулся к рации.

— Сэр, — начал рапорт он, одновременно пересылая полученный адрес, — Я перехватил звонок. Она в Остерии. Охотники комплекса будут там приблизительно через сорок минут. Наши агенты находятся ближе. Мы успеваем прибыть на место раньше них. Рэйчел готова?

Молчание в рации царило всего несколько секунд.

— Рэйчел всегда готова! — донесся оттуда звонкий, женский голос, — Мы с ребятами уже выдвигаемся. Расчетное время прибытия — двадцать семь минут.

— Принято, — ответил Сэм, — Конец связи.

Рация замолчала.

А мужчина снова посмотрел в монитор на новый адрес.

— Надеюсь, в этот раз получится. — прошептал он в пустоту.

***

Я все еще сидела на крыше. Мои глаза постепенно начали смыкаться. Веки тяжелеть. А голова то и дела падала на колени.

Талви уже сопел, прислонившись ко мне и свернувшись аккуратным калачиком.

И вдруг... шестое чувство забило тревогу. Не оглушительно, но довольно настойчиво. Тревога разливалась где-то внутри, стараясь пробиться сквозь пелену дремоты.

Из прошлых разов я успела уяснить, что интуиция меня никогда не подводит. А это означало, что действительно кто-то сейчас находится совсем близко.

Вот только кто?

На дворе глубокая ночь. Я сижу на крыше торгового центра. Людей нет. Здесь мне никто не может угрожать.

Или может...?

С каждой минутой тревога лишь наростала. И в какой-то момент мне показалось, что я слышу шаги на пожарной лестнице. Или не показалось?

Я резко встала на ноги. Успела спрятать все еще спящего Талви в рюкзак. Вскинула руки, готовясь заморозить любого, кто посмеет помешать моему покою. И обернулась к лестнице.

Металлический лязг по ней становился все ближе и ближе. И вдруг...

... на крышу по очереди, один за другим, начали вылезать мужчины в темно-зеленой форме, балаклавах и со вскинутым оружием. Оружием, нацеленным точно на меня.

Их снова было трое. И они были теми самыми. Которых я уже встречала однажды у ворот отеля.

Они стояли плотно прижавшись друг к другу со вскинутым на готове оружием. И я даже не была уверена, что оружие это было вырубающим...

Я стояла напротив них, со вскинутыми руками, на кончиках пальцев которых уже начинал искриться иней. Я находилась у самого края крыши. Один шаг назад — и я полечу вниз. Я краем глаза глянула на пропасть. Чисто теоретически, я должна успеть создать лед и могла бы приземлиться не поранившись. Поэтому, неожиданный путь к отступлению у меня имеется. Как только мне надоест их очередной монолог — я просто спрыгну с края, оставляя их ни с чем. А пока... пока можно прояснить некоторые детали.

Мужчины молчали, и я решила заговорить первой.

— Опять вы?! — огрызнулась я недовольно глядя на незваных гостей. Ох, я сейчас им все скажу! Пришли на мою крышу, нарушили мой покой, не дали мне спокойно поспать...

После всех предыдущих событий я была уставшей, сонной, раздраженной и злой. Очень злой.

— Что? — продолжала кричать я, не опуская руки, которые теперь искрились еще ярче, — Опять собираетесь проводить со мной воспитательную, беседу? Да кто вы вообще такие?! Как вы меня нашли?! И вот что? Что вам от меня всем нужно?! Я уже говорила, что НИКАКАЯ помощь мне от вас НЕ требуется! Я не устала. Мне не плохо. По крайней мере, мне ничем от вас лучше не станет. Чтобы вы мне не говорили, какие бы душераздирающие слова не произносили — мне НЕ интересно!!! Убирайтесь! Сейчас же!!! А не то....

Я уже собиралась выпустить поток холода. И пусть, я их пораню. Пусть, причиню боль. Раз все считают меня монстром, почему я должна не соответствовать их требованиям?

Но в этот самый момент, когда несколько снежинок успели сорваться с моих кончиков пальцев, но основной ледяной поток все еще набирал силу — в этот момент мужчины расступились.

И когда они разошлись в разные стороны, правда все еще с нацеленным оружием, — я поняла, что все это время за их спинами стоял еще один человек.

Перед моим взором находилась невысокая, молодая девушка. У нее были коротко стриженные чёрные волосы и неприметные зеленые глаза. Она была одета в темно-зеленый комбинезон. И, что самое удивительное, на ее лице играла такая приветливая, лучезарная улыбка. Не хищная, не удовлетворенная, не наигрнная, не усмехающаяся, а именно... приветливая и радостная. По-настоящему радостная.

Я замерла. Опешила. Даже лед на моих пальцах растаял от неожиданности.

А девушка тем временем, не теряя ни секунду, улыбнулась еще шире, восторженно замахала руками и заговорила:

— В-181! — не в силах сдержать свою радость почти взвизгнула она, — Ну, наконец-то мы с тобой встретились! Я так ждала этого момента!

Я стояла. С круглыми от удивления глазами. И не знала, что делать. Потому что я была готова защищаться. Потому что я была готова прыгать вниз. Была готова бежать, уворачиваться, грубить. А тут... вот это вот!

И в этот момент произошло то, о чем я даже представить не могла. Даже в самых бредовых мыслях.

Девушка широко раскинула руки, подошла ко мне и...

... обняла меня???!!!!

Я... я даже среагировать не успела, как оказалась в ловушке ее объятий.

И я не шевелилась. Не могла. Потому что меня парализовал мой собственный шок. Как тех мужчин, когда я просто взяла и прошла мимо. И у меня было такое чувство, что ни одна из улик моего сумасшедшего квеста в поисках правды, не была столь абсурдна, как то, что происходило прямо сейчас.

Мы стояли вот так, в обнимку, секунд тридцать. Девушка — которая считала, что это абсолютно нормально, я — не способная пошевелиться из-за абсурдности происходящего, и те трое мужчин, по офигевшим лицам которых, я поняла, что они этого тоже никак не ожидали...

После чего, черноволосая незнакомка все-таки почувствовала мое невольное напряжение и резко отступила, отпустив меня.

— Ой, прости... — прошептала она, виновато отводя взгляд и делая шаг назад, — Я... как-то не подумала, что ты не готова. Я... я... ты ведь не обиделась?

Совершенно серьёзно спросила она.

И вот тут я наконец отмерла.

Я снова вскинула руки, потому что все это выглядело, как тщательно проработанный план моей поимки.

— Да кто. Ты. Такая?! — чеканя каждое слово спросила я. И вдруг, до моего мозга наконец долетела одна деталь. Что-то внутри щелкнуло, — И откуда... — прошептала я, с непониманием и настороженностью глядя прямо ей в глаза, но запнулась, — ... откуда ты знаешь про В-181?

Мой голос дрогнул по мимо моей воли.

А девушка... моргнула. Посмотрела на меня удивлённо.

А потом до нее, видимо, дошло. Она хлопнула себя по лбу и засмеялась.

— Ах, да, точно. Ты же... ты же не понимаешь, кто я. Ты... ты не помнишь...

Я насторожилась и нахмурила брови.

— В каком смысле «не помнишь»... — начала я, но закончить мне не дали.

И в этот момент девушка потянулась к своему запястью. Она начала медленно закатывать правый рукав зеленого комбинезона...

— Нет.... — прошептала я надломленным голосом, — Этого... не может быть... Ты... ты не можешь...

Мой взгляд бешено метался между ее запястьем и лицом.

Я смотрела на нее. Смотрела, как на галлюцинацию. Как на что-то невозможное. И не верила.

Но не верить было нельзя.

Потому что на ее запястье....

....был выжжен черный номер.

В-088.