Сбежавший монстр 3. Путь к прошлому.

Глава 1

Я была счастлива. Счастлива, как никогда раньше. Даже постоянный голод не мог помешать этому радостному чувству.

Но счастье не могла длиться долго. Оно было слишком хрупким, слишком новым, чтобы устоять против законов этого мира....

Утро началось не с тёплого тычка носом в щёку, не с привычного мурлыканья и тяжести на груди. Я проснулась от собственной тревоги и холода. От того самого, пронизывающего холода одиночества, который, как мне казалось, остался в прошлом.

— Талви? — прошептала я, протягивая руку к тому месту, где он должен был быть.

Пальцы коснулись лишь гладкого, безжалостного льда кровати, где была вмятина, напоминавшая о том, что еще вчера здесь спал кто-то другой.

Пустота.

Ответа не было. Ни мурлыканья, ни шороха, ни скрежета коготков по камню.

Сердце пропустило удар. Я резко села, оглядывая пещеру. Кристаллы на потолке тускло мерцали. Ручей журчал так же ровно, как и всегда. Но тишина была неправильной. В ней не было живого дыхания. Не было того едва уловимого тепла, которое наполняло пространство даже во сне.

— Талви!

Голос сорвался на нервный крик. Я судорожно вскочила с кровати, оглядываясь по сторонам. Сердце колотилось где-то в горле, предчувствуя беду раньше, чем разум успел её осознать.

И вдруг, у самой дальней стены я увидела его. Он лежал в том месте, где обычно стояла прозрачная миска с водой. Но не свернувшись клубком, а вытянувшись, словно ему было жарко или невыносимо больно. Голова бессильно лежала на камнях. Уши прижаты. Хвост неподвижен.

Я подбежала и упала рядом на колени. Протянула руки, но боялась прикоснуться, боялась сделать хуже.

— Талви… малыш…

Он не отреагировал. Даже не дёрнул ухом. Лишь тяжело, прерывисто вздохнул, и этот звук разорвал меня изнутри хуже, чем любым ножом.

Мой взгляд упал на его заднюю лапу. Ту самую. Раненую.

Она распухла вдвое. Шерсть вокруг раны слиплась, стала грязно-бурой, а из-под ледяной повязки, которую я наложила три дня назад, сочилась густая, жёлто-зелёная жидкость. Гной. Запах болезни ударил в мой нос.

Инфекция.

Слово вспыхнуло в сознании, как приговор. Я не знала медицины. Не знала анатомии. Не знала, какие бактерии живут в этом лесу и как с ними бороться. Я знала только одно: лёд остановил кровь, но не убил болезнь. Он лишь законсервировал её, дал ей время окрепнуть под защитой моей же силы.

Это была моя вина. Моя слепая, самонадеянная вера в то, что дар может заменить знание. Что любовь способна исцелить всё. Что достаточно просто захотеть, чтобы спасти.

— Нет… нет, нет, нет… — шептала я, и слова превращались в бессвязное бормотание. Руки дрожали. Пальцы скользили по горячей, воспалённой коже, и Талви издал тихий, жалобный стон, не открывая глаз.

Ему было больно. А я не могла никак ему помочь.

Я была беспомощна. Абсолютно беспомощна!

У меня не было ни лекарств. Ни стерильных инструментов. Ни знаний. Не было никого, кто мог бы подсказать, что делать. У меня не было ничего.

Я была всего лишь маленькой девочкой запертой в тёмной пещере, посреди бескрайнего, холодного леса, на руках у которой умирал единственный друг. И весь мой дар, вся моя сила, вся моя свобода были абсолютно бесполезны против этой маленькой, гадкой инфекции.

Я могла заморозить водопад. Могла создать дворец изо льда. Могла поймать грызуна в ледяную клетку. Но я не могла спасти единственное существо в мире, которое любило меня не вопреки, а вместе с моим холодом....

Я прижала его голову к своим коленям и почувствовала невыносимый жар, исходящий от него. Слезы медленно стекали по его белой шерстке, но он не обращал внимания. Не чувствовал их. Он лишь продолжал болезненно сопеть и медленно, неотвратимо покидать меня.

И в этот миг, сквозь пелену дикого отчаяния и холодного ужаса, сквозь звон разрешающейся надежды, сознание пронзила мысль.

Я не могу ему помочь.

Но я могу найти того, кто сможет.

Люди. Те самые люди, от которых я бежала. Те самые люди, среди которых я никогда больше не собиралась показываться. Те самые люди, которые видели во мне монстра, угрозу, ошибку природы.

Где-то там, внизу, в долинах Нордмарка есть деревни. Есть посёлки. Есть люди, способные помочь. Люди, которые умеют лечить. Люди, у которых есть знания, инструменты, лекарства. Люди, которые могут спасти то, что я не смогла сберечь.

Решение было принято мгновенно.

Да, я обещала, что никогда больше не вернусь назад. Что никогда не попрошу помощи. Что больше не буду притворяться.

Да, мне было страшно. Ужас перед людьми, перед их взглядами, перед их страхом, перед неизбежным обманом — всё это осталось. Оно никуда не делось. Оно жило во мне так же сильно, как и раньше.

Но рядом со мной лежал Талви. Его дыхание становилось всё более поверхностным. Время было на исходе.

И ради него… ради этого маленького, пушистого комочка, который доверил мне свою жизнь, который назвал меня «своей» без слов, который заполнил пустоту, которую не смогли заполнить ни свобода, ни одиночество, ни правда…

Ради него я была готова нарушить любое обещание. Готова снова надеть маску. Готова снова стать беглянкой, потерянной девочкой, несчастной сиротой, кем угодно — лишь бы получить помощь. Лишь бы кто-то посмотрел на эту лапу и сказал: «Я знаю, что делать».

Лишь бы он жил.

Ждать больше было нельзя. Каждая секунда промедления могла стоить Талви жизни.

Я снова скинула с себя ледяной плащ и уже собиралась закутать в него маленького барсенка, как вдруг... остановилась.

Идти с ним на руках вот прямо так в какую-нибудь деревню было бы странно. Талви — хоть ещё совсем маленький, но опасный, дикий зверь, причем хищник. Люди могут не понять меня и испугаться басрса — в этом мы с малышом были похожи. Да и нести свёрток в руках по горной местности — задача не из лёгких.

А что если....?

Я взмахнула руками и рядом со мной, на полу появился снежный, голубой рюкзачок. Он как раз подходил по размеру для Талви.

Я бережно завернула барсенка в плащ, чтобы ему было тепло и удобно. Взяла на руки. Он был тяжелее, чем раньше. И горячее. Я прижала его к груди.

— Держись, — прошептала я ему в ухо, и голос мой звучал не как голос монстра, не как голос беглянки. А как голос той, кто любит. Той, кто готов отдать всё, лишь бы не потерять. — Держись, Талви. Я найду помощь. Чего бы мне это ни стоило.

Я очень осторожно, словно он был фарфоровым, положила котенка в рюкзак, оставив один лишь тёплый носик снаружи.

Нужно было идти. Я кинула в карман кубик Рубика, лежавший на столе, схватила оставшуюся горстку орешков из миски и обернулась на свой дом, заполненный ледяной мебелью. Кто знает, вернусь ли я сюда когда-нибудь еще? В любом случае, это было не важно, потому что без Талви эта тёмная пещера была не домом, а просто хмурой, холодной пещерой.

Я вышла оттуда в утренний свет. Встретившая меня тишина больше не была уютной. Она была полной угроз. Полной рисков. Полной неизвестности.

Но мне было всё равно.

Я достала из кармана карту. И с горечью поняла, что отлично сумела выбрать место для уединения — даже ближайший населённый пункт располагался ооочень далеко. Путь предстоял неблизкий. Но я была готова его пройти. Была готова бороться до конца, ради него.

Поэтому, я сложила карту. Убрала её в карман. И начала спускаться вниз, в нужном направлении. К людям. К страху. К боли. К возможному предательству и неизбежному обману.

Шла, потому что любовь — это не только тепло и мурлыканье. Любовь — это готовность шагнуть в пустоту ради того, кого ты любишь.

И я шагала. Несла на руках свою семью. И была готова заморозить все, что встанет на моем пути, если это понадобится, чтобы спасти одного маленького барса, который когда-то ткнулся своим мокрым носом в мою ладонь и сказал без слов: «Ты своя».

***

Но суровый климат Нордмарка не желал меня щадить. Не успела я пройти и трех километров, как откуда не возьмись поднялся ледяной ветер. Серые облака на небе сгустились, не предвещая ничего хорошего. Сверху вниз начали падать холодные, кружившиеся снежинки, которые ускорялись с каждым моим шагом.

Снежная буря пришла неожиданно и некстати.

Не потому что меня пугала температура — я не чувствовала холода, а Талви был закутан в шерсть, в плащ, и сидел в рюкзаке. И даже не потому что идти стало труднее — я ощущала себя совершенно прекрасно в этом ледяном хаосе, свободно шагая сквозь глубокие сугробы и взбираясь на редкие заснеженные холмы.

Проблема была в том, что буря затрудняла видимость и ориентацию в пространстве. Я шла наперекор неумолимому ветру и не была точно уверенна, что иду в правильную сторону. У меня не было никаких ориентиров. Только бумажный атлас вместо навигатора, да интуиция вместо точного направления.

Ветер продолжал усиливаться. Поднялась настоящая метель. Я шла, словно в тумане, не видя ничего, кроме собственой руки, которую мне пришлось вытянуть вперёд, чтобы случайно не врезаться в ближайшее дерево. Второй рукой я пыталась прикрыть лицо от бесконечных снежинок, врезавшихся прямо в меня.

Я остановилась, пытаясь оглядеться по сторонам, но не увидела ничего кроме белой пелены.

Я... я, кажется, заблудилась....

Потому что определить, где север, где запад, а где юг и восток было невозможно.

К горлу подступила паника. Если я сейчас же не выберусь из этой пурги и не найду дорогу к посёлку, мы с Талви можем и не успеть.

Я заметалась в разные стороны, стараясь найти взглядом хоть что-то, что помогло бы сориентироваться. Гору, речку, да что угодно!

Но вокруг был сплошной, снежный буран.

И я судорожно бультыхалась в нем, уже не в силах сказать точно, мечущиеся вокруг меня снежинки принадлежали разбушевавшейся стихие или были моими собственными.

Но вдруг... сквозь эту бескрайнюю белизну я вышла к дороге. Нога коснулась чего-то твердого. Она была невероятно старой, практически не используемой, почти заброшеной, но дорогой. Я не знала, куда она меня приведёт — может в очередной тупик, может в лес, а может и в деревню. Но попробовать стоило. Тем более, что в противном случае я бы снова шла на ощупь, словно в лабиринте.

Я ступила на твёрдое покрытие, и подошвы ботинок наконец перестали проваливаться в рыхлую бездну. Дорога была узкой, извилистой, покрытой слоем свежевыпавшего снега.

Хорошо. Теперь у меня есть направление. Осталось только узнать, что ждет меня впереди.

И я пошла вдоль неё, чувствуя как сзади, внутри рюкзака Талви тревожно шевельнулся, реагируя на мою напряженную походку.

— Тише, — прошептала я сквозь вой ветра, — Не волнуйся, мой хороший, скоро мы куда-нибудбь придём. Я надеюсь...

И действительно, через некоторое время холодный ветер донёс до меня необычный запах. Это был запах сена, смешанного с запахом печного дыма. А ещё... запах чего-то животного, терпкого, но уютного.

В груди зародилась небольшая искра радости. Я позволила себе облегчённо выдохнуть.

Деревня!

Только деревня могла так пахнуть в разгар метели. Только там, за стенами домов, горят печи, топятся камины, сушится одежда и готовится еда. Там есть люди. Там есть свет. Там есть шанс найти того, кто поможет Талви.

Я ускорила шаг, почти переходя на бег, несмотря на усталость и тяжесть рюкзака. Дорога сделала плавный поворот, огибая высокий холм, поросший редкими, скрюченными ветром соснами, и…

Я остановилась. Выдохнула облако пара, которое тут же подхватил ветер.

Это была не деревня.

Никаких рядов домов, никаких улочек, никаких фонарей. Передо мной, в небольшой низине, укрытой от ветра лесистыми склонами, раскинулась одинокая.... ферма?

Я замерла, во все глаза разглядывая показавшийся пейзаж.

Один большой, крепкий жилой дом из тёмного дерева, с покатыми крышами, на которых лежали толстые шапки снега. Из широкой кирпичной трубы вырывался густой, белый дым.

Рядом с домом стояли хозяйственные постройки: два просторных сарая, длинный хлев с приоткрытыми воротами, из которых доносилось тихое мычание, низкое стойло и отдельно стоящий курятник, выглядывавший из-под сугроба. Всё это было огорожено высоким, прочным металлическим забором, частично занесённым снегом, но всё ещё выполняющим свою функцию.

Во дворе, между постройками, были протоптаны тропинки — свежие, недавние. Значит, здесь живут. Значит, прямо сейчас здесь есть кто-то живой.

Но огонек радости внутри слегка поутух. Не деревня. Не посёлок. Ферма. А значит, всего одна семья. Всего один шанс. Если здесь мне не помогут, если испугаються или отвернуться — я могу не успеть добраться до следующего жилого места.

Но если я не рискну сейчас, то могу окончательно заблудиться, и тогда следующего дома может и не быть. Тем более, человек работающий с животными должен уметь их лечить, верно?

Ветер ударил в спину, словно подталкивая. Талви в рюкзаке тихо мяукнул, и этот звук, такой маленький и доверчивый, перевесил все сомнения.

Я сделала шаг с дороги на утоптанную тропинку, ведущую к калитке. Снег захрустел под ногами. Где-то в хлеву перекликнулись животные.

Я вошла на участок, тихо скрипнув открытой дверцой и подошла к дому.

Подняла кулак. И остановилась.

Сейчас мне либо откроют, либо я уже не смогу помочь Талви.

Тук-тук-тук.

Три удара. Не слишком громких, чтобы не напугать, но и не тихие, чтобы услышали.

Я замерла. За спиной, в рюкзаке, была тишина. Талви перестал шевелиться. И эта тишина была страшнее всего на свете.

— Пожалуйста.... — прошептала я, и голос сорвался на хрип, — Пожалуйста....

Я не знала, к кому обращаюсь. К людям за этой дверью? К судьбе? К той части себя, которая ещё верила, что мир способен на милосердие?

Стукнула снова. Сильнее. Отчаяннее.

И вдруг.... за дверью послышался глухой шум.

Шаги.

Глава 2

Внезапно, за дверью послышался глухой шум. Это были шаги. Твёрдые. Уверенные. Мужские.

Я замерла.

Входная дверь приоткрылась с тихим скрипом, утонувшем в вое холодного ветра. На пороге стоял высокий мужчина, лет пятидесяти. Серый свитер, тёмные штаны, шерстяные носки. Лицо человека, который живёт один и не привык видеть незнакомцев. Особенно в такую погоду.

Он окинул меня беглым взглядом. И тут же застыл. Его глаза расширились и поползли на лоб. И, в принципе, я могла его понять.

Перед ним стояла девочка в простой черной кофте с натянутым капюшоном. У девочки были ярко-голубые глаза. До безумия бледная кожа, словно состоявшая из первовыпавшего снега. Ресницы были покрыты крошечными льдинками, а губы слабым инеем (и я не могла точно сказать, произошло это из-за долгого блуждания сквозь вьюгу, или от сильного волнения). А ещё... девочка улыбалась. Улыбка была кривой, неестественной, натянутой. В ней читалась болезненная смесь надежды на чудо, и неподдельной, взрослой усталости бороться за каждую секунду своего существования. На заднем плане, за девочкой бушевала настоящая снежная пурга. Температура на улице достигала минус тридцати градусов. Вокруг, в радиусе больше пятнадцати километров не было ни одного населённого пункта. Эта ферма находилась в глухом, нелюдимом, забытом остальной цивилизацией лесу. Её даже не было на карте. Лишь одна единственная старая дорога могла привезти путников сюда.

И внезапно, на пороге этого одинокого дома, в самый разгар снежной бури, появляется улыбающаяся девочка. Подросток.

Видимо, он никак не мог переварить тот факт, что я смогла преодолеть такое расстояние в такую погоду в такой легкой одежде (на мне даже шапки не было) и не замёрзнуть заживо. Поэтому он и завис.

А я продолжала криво улыбаться, стараясь выглядеть естественно, и всем сердцем надеяться, что передо мной не захлопнут дверь.

— Здравствуйте, — невинно проговорила я. Голос был слегка хриплым, но не доржал, как это полагалось насквозь замершей девочке, просящей ее приютить.

Мужчина открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Слов не было. Только губы беззвучно дрожали. Он продолжал неподвижно пялиться на меня.

Улыбка медленно сползла с моего лица. Я тяжело вздохнула. У меня может быть и было довольно много времени, а вот у Талви нет.

И этот вздох, видимо, вернул мужчину в реальность. Он резко отмер и замахал руками.

— Заходи, девочка! Заходи скорее! — закричал он, отодвигаясь с дверного проёма и жестом приглашая меня зайти в дом, — А то ведь сейчас заледенеешь!

Я не стала упускать своего шанса и быстро юркнула внутрь, оглядывая помещение. Тепло неприятно ударило мне в лицо. Я уже давно от него отвыкла. Дом оказался просторным, но не пустым. Пространство было заставлено всевозможными банками, мебелью и неизвестными мне приборами. По разным сторонам распологались деревянные двери, ведущие в соседнии комнаты. В центре, мерно потрескивая, стояла массивная печка, которая обдавала жаром. Чуть дальше — открытая дверь на кухню, в которой горел свет. Деревянный стол с клетчатой скатертью, на котором были очки с толстыми линзами, журналы и недопитая чашка чая. Рядом лежала раскрытая книга, сбоку от которой находилась старая, потрепанная тетрадь в кожаном переплёте, исписанная мелким почерком.

Но я не остановилась на беглом осмотре помещения. Осторожность и тревога, развитые на уровне рефлексов, никуда не делись. Мне нужно было просконировать пространство на наличие резервных выходов и потенциальных ловушек (хоть таких тут быть и не должно было чисто из принципа). С ловушками, как и ожидалось, проблем, на первый взгляд, не было. А вот с выходами были — я увидела лишь одно окно в кухне, замурованное от ледяного ветра так, что открыть его было практически невозможно. Получается, единственным путем к отступлению была входная дверь, которая способна запираться на ключ. Плохо. Но я больше не боюсь быть замеченной, используя свой дар. Так что, в крайнем случае, я смогу за себя постоять. За себя и за Талви.

Но в последний момент мой взгляд скользнул дальше — в самую глубь кухни. И тут я на секунду замерла, судорожно протирая глаза, боясь, что мне это просто мерещится из-за долгой голодовки.

Там, в углу комнаты, висел небольшой металлический шкафчик со стеклянными дверцами. За стеклом, в стерильном порядке, выстроились ряды банок и бутылок. Не варенье. Не соленья. Лекарства. Антисептики в тёмном стекле. Шприцы в запечатанных упаковках. Бинты. Коробки с надписями на латыни, которые я не могла прочитать с такого расстояния, но форма букв была без сомнения медицинской. Рядом со шкафом на деревянном крючке аккуратно висел белый халат. Чистый. Выстиранный. Готовый к использованию.

Сердце пропустило удар.

Я снова моргнула, но ни шкафчик, ни халат не испарились. Внутри загорелся болезненный огонек надежды, которому я не позволяла разгореться сильней, но который затмил всё остальное. И вежливость, и осторожность, и тревогу.

Мужчина тем временем захлопнул входную дверь, отсекая протяжный вой пурги, к которому я уже успела привыкнуть за время своих странствий. Я не стала ждать приглашения, не стала снимать рюкзак или проходить к печи. Просто развернулась и подскочила назад, к нему.

— Вы врач? — голос сорвался на хрип, но в нём звучала такая неприкрытая, отчаянная мольба, что я сама испугалась.

Мужчина замер. Его рука ещё лежала на дверной ручке. Он смотрел на меня с искренним, неподдельным изумлением. Очевидно, он ожидал попрашайничества, просьбы о еде, тепле или ночлеге, но никак не этого вопроса.

— Врач? — переспросил он, пытаясь сообразить, что происходит, — Нет, я не совсем врач....

Моё сердце рухнуло вниз. Одной этой фразы, которая прозвучала, как приговор, хватило, чтобы температура в помещении упала на несколько градусов, моё дыхание стало обрывистым, а к горлу подступила новая волна отчаяния.

—... я ветеринар. Бывший. Собак, кошек, хомячков лечил. А что? У тебя кто-то заболел? Или.... ты ранена? — осторожно спросил он, стараясь не делать резких движений. Он посмотрел на меня тем самым сканирующим взглядом, который я терпеть не могла. Но сейчас мне было все равно.

Я застыла глядя на него и всеми силами старалась удержаться на ногах, чтобы не грохнуться в обморок. У меня тут на руках моя семья умирает, я пару часов металась сквозь вьюгу, а он к терминологии вздумал прикапываться... Нет, я скоро окончательно сойду с ума.

А мужчина тем временем уже протягивал свою грубую, морщинистую руку к моему правому запястью, видимо, встревоженный моим неестественным цветом кожи, с желанием проверить пульс.

Я рефлекторно отшатнулась, вставая в боевую позу и пряча руку за спину. Ишь чего захотел! Я ловко увернулась, но не стала терять драгоценного времени — сбросила со спины рюкзак и достала оттуда голубой свёрток. Развернула. Бережно, словно хрустальную вазу, достала Талви. Барсёнок был вялым, его тело горело, дыхание вырывалось хриплыми, поверхностными толчками. Я прижала его к груди, демонстрируя мужчине как единственное доказательство того, что мне нужен именно врач, а не просто крыша над головой.

— Помогите, пожалуйста. Он... он умирает. — прошептала я, — Его нога... в неё была воткнута проволока. Я её выдернула, но... — я покосилась на распухшую лапу, из которой тёк гной.

Тот моргнул. Рука зависла в воздухе, так и не достигнув своей цели. Его взгляд заметался, скользя между моим жалобным лицом и больной мордочкой детёныша. Я видела, как его привычная картина мира окончательно разбивается в дребезги. Он на секунду приложил руку к своему лбу, а потом тихо выдохнул:

— Батюшки.... — но тут же попытался собрать последние остатки своего профессионализма в происходящем хаосе, — Снежный барс? Откуда?! Это же краснокнижное животное, их в наших краях.... Это же хищник.... как ты... как?

Дальше выговорить он не мог. Эмоции захлестнули его с головой. Он потянулся дрожащими руками прямо к Талви, чтобы выхватить его, в попытке уберечь "глупую девочку" от "дикого зверя". Это движение показалось мне провакационным.

— Не трогайте! — огрызнулась я, видя нехороший огонек в его глазах, в котором смешался интерес учёного перед непонятной аномалией, ужас перед этим животным в его доме и страх за меня. Вот только за меня не нужно было бояться.

Я отпрыгнула назад, прижимая Талви ещё крепче. Голос прозвучал резко, почти рычанием. В нём была не детская испуганность, а яростная, животная защита. Время, проведённое мной в одиночестве давало о себе знать. Потому что я не могла вот прям так сразу отдать единственный смысл моей жизни в любопытные руки. Я не могла быть точно уверенной в нем. Доверие не даётся бесплатно. Оно зарабатываеться временем. Вот только у меня его не было...

Мужчина остановился, как вкопанный. В его глазах читалась настороженность, смешанная с недоумением. Со стороны это, наверное, выглядело дико: грязная, бледная девочка-подросток шипит на ветеринара, защищая дикого хищника, словно сама была частью его стаи.

— Да кто ты?! — мужчина окончательно растерялся, глядя на меня, как на бешеную собаку, защищающую котенка, — Браконьер? Контрабандист? Ребёнок из приюта? Ты понимаешь, что держишь в руках? Тебе за такое грозит огромный штраф, если не тюрьма!

«Тюрьма. Пф, напугал. Клетка, в которой я выживала три года была страшнее любой тюрьмы», — горько подумала я, но промолчала.

Мужчина смотрел на меня и, видимо, всеми силами старался понять кто я и что со мной. По лицу было видно, что он уже мысленно перебирал возможные диагнозы: нестабильна, под наркотиками, в шоке?

Он тяжело вздохнул и поднял руки в примирительном жесте.

— Тише, — сказал он тихо, не сводя с меня глаз и продолжая смотреть, как на ненормальную, — Я не сделаю ему больно. И не отберу. Но ты должна понимать, что он может быть опасен. А ты... ты можешь быть опсной для него.

Я уже тем временем сканировала его мысли. Поверхностно, осторожно, лишь касаясь верхнего слоя сознания, стараясь не потревожить.

Опасение. Профессиональная оценка. Отсутствие агрессии. Желание помочь нам обоим. Страх за собственную безопасность.

Никакой злобы. Никакого обмана. Никакого скрытого желания навредить. Только усталость и искреннее беспокойство за животное и за меня. А еще... любопытство, которое он всеми силами старался замять. Острое, колючее любопытство и желание понять, кого это принесло к нему в дом, разрывало его изнутри.

Это было не очень хорошо. Но главное, он не собирался отбирать у меня Талви. Пока нет. А значит, все остальное я готова терпеть.

Я медленно выдохнула. Напряжение в плечах чуть спало.

— Хорошо. Так-то лучше, — тихо сказала я, позволяя ему подойти ближе, — Но я буду рядом.

Он кивнул, принимая условие. Надел специальные перчатки. Осторожно забрал у меня барса, стараясь не коснуться моей руки. Я цепко следила за каждым его движением. Он измерил температуру. Осмотрел рану. Проверил слизистые. Каждое его движение сопроваждалось тихим комментарием, скорее для себя, чем для меня.

— Температура сорок один. Гнойное воспаление. Интоксикация. — он поднял на меня тяжёлый, серьёзный взгляд, — Ты касалась раны голыми руками?

Я кивнула.

— Да...

— У тебя есть прививка от бешенства? Столбняка? — спросил он, и в его голосе звучала не просто формальность, а настоящая тревога, — Барс может быть заразен.

— Не знаю... — ответила я честно. Комплекс стёр из моей головы многие вещи, включая эту деталь.

Мужчина вздохнул и тихо, почти про себя добавил:

— И ты, возможно, тоже.

Я фыркнула, складывая руки на груди. Звук получился дерзким, несоответствующим моему виду потерянной девочки. Но мне было всё равно. Я знала, что здорова (ну, если не считать истощение, голод и сам факт моей ненормальности). Мой дар не позволял болезням цепляться ко мне так легко, как к обычным людям. Но объяснять это я не собиралась. Пусть думает, что хочет. Главное — чтобы лечил Талви.

Он ещё немного посмотрел на меня. И в его взгляде боролась осторожность и опасение врача перед, возможно заразной, девчонкой, и профессиональное желание, как можно скорее помочь умирающему животному. Похоже, победило второе.

— Ладно, позже с тобой разберёмся. Сначала — антибиотики для барса. — он махнул рукой в мою сторону и открыл дверь в соседнюю комнату, неся Талви на вытянутых руках.

Я юркнула следом. И остановилась в дверях, восхищенно расматривая помещение. Эта комната была оборудована под настоящую мини-ветклинику. Повсюду стояли полки с инструментами и лекарствами. В самом центре находился большой стол, застеленный голубой клеенкой, над которым располагалась яркая лампа.

— Животные с фермы иногда болеют, — усмехнулся мужчина, глядя на мою реакцию. Но тут же голос снова стал серьёзным, — Стой! Это стерильное помещение. Тебе туда нельзя.

Он красноречиво посмотрел на мои спутанные волосы, грязную одежду и в целом на весь мой потрепанный вид.

Я застыла, с возмущением на лице, и уже готовая применить свой дар. Я собиралась сказать ему, что я ни за что не оставлю Талви один на один с ним, но не успела — он меня опередил.

— Ладно, — видимо он решил больше не провоцировать меня, — Я пущу тебя. Но ты должна хотя бы вымыть руки. Там раковина. Мыло. Горячая вода. Минуту. Не меньше. Сейчас же.

Я подошла к раковине, включила воду. Командный тон царапнул память, вызвав непрошеную ассоциацию с комплексом, с голосами из динамиков, с протоколами. «Выполняй. Не задавай вопросов. Подчиняйся». Мне не нравилось, когда мной командовали. Жизнь на свободе сильно повлияла на меня. Каждая клетка тела протестовала. Но я молча намылила руки, выполняя требование. Это была цена за помощь Талви. Ради него я готова была терпеть все что угодно.

Горячая вода обожгла мои холодные пальцы, образуя слабый дымок, который мужчина, надеюсь, не заметил. Я закатала левый рукав — правый не стала. Руку с выжженым номером я помыла лишь до запястья, надеясь, что он не заметит.

Все это время, мужчина цепко наблюдал за моими движениями. Он анализировал, и я почти слышала его мысли: «Движения уверенные. Дискоординации нет. Кожа бледная, но, вроде бы, чистая, если не считать грязи. Никаких высыпаний. От неё не пахнет химией и гнилью. Зрачки реагируют на свет. Значит, не под веществами. Не в остром психозе. Грязная, уставшая, странная, но более менее адекватная. Риск заражения невысок».

Я лишь раздражённо закатила глаза. «Ну, а чего ещё я ожидала? Я веду себя, выгляжу и говорю, как ненормальная. Хотя... в принципе, я и есть ненормальная....» — горько напомнила себе я.

— И кофту сними, — добавил тот, уже вслух, кивая на таз для грязной одежды, — В верхней одежде в мою импровизированную клинику вход запрещён. Таков протокол.

Я замерла, колебаясь. Там, на предплечье, под рукавом была чёрная надпись. Если он увидит... Вопросы начнутся немедлено. Вопросы ведут к правде. А правда — к концу всего.

— Нет, — сказала я твёрдо, не оборачиваясь. — Кофту я не сниму.

Это было странно. Нелогично. Нарушало все правила стерильности, которые он только что озвучил. Мужчина нахмурился, его брови сошлись на переносице. Он открыл рот, явно собираясь возразить, но посмотрел на моё отражение в зеркале над раковиной — на сжатые челюсти, на побелевшие костяшки пальцев — и промолчал. Возможно, решил, что это подростковый бунт или травма. Возможно, понял, что настаивать сейчас — значит потерять контакт и возможность помочь животному. Но в его мыслях мелькнуло новое подозрение: «Почему она так боится снять эту кофту? Она же вся мокрая и грязная? Что она скрывает?».

Он тяжело вздохнул и позволил мне переступить порог в комнату.

Когда мужчина начал готовить инструменты для обработки раны, я шагнула ближе, вставая у стола.

— Я хочу помочь.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от шприца:

— Нет. Ты будешь только мешать. Сядь вон туда, на табурет, и жди. Не лезь под руки.

— Я не уйду от него, — сказала я спокойно, но непреклонно, глядя ему прямо в глаза. — И я знаю, что ему нужно. Лучше, чем вы думаете.

Он остановился. Посмотрел на меня оценивающе, взвешивая. Потом перевёл взгляд на Талви, который, несмотря на боль и жар, не пытался вырваться из моих рук, а лежал спокойно, доверяя мне абсолютно. Его хвост слабо дёрнулся, когда я положила ладонь ему на бок.

— И откуда же ты знаешь, что ему нужно? — спросил мужчина тихо, и в вопросе этом было больше любопытства, чем скепсиса. — Ты ветеринар?

— Нет, — ответила я. — Но я чувствую.

Он помолчал несколько секунд, изучая моё лицо. Потом кивнул, принимая решение.

— Ладно. Будешь подавать инструменты. И держать его. Если начнёт проявлять агрессию и вырываться — ты сразу же отходишь, поняла? Мне тут не нужны несчастные случае.

Я предпочла промолчать. И начала ассистировать. Подавала бинты, придерживала лапу, шептала Талви тихие слова, которые понимал только он. А главное — я чувствовала его боль, его страх, его облегчение, когда лекарство начинало действовать. Мой дар считывал поверхностные желания животного так же легко, как человеческие мысли, и я переводила их в действия: «Здесь ему больно…. аккуратнее…. вот тут нельзя трогать.... да, вот так хорошо….» Я корректировала хватку, когда ему становилось неудобно, просила мужчину замедлиться, когда боль становилась невыносимой, поправляла подстилку, когда Талви начинал ёрзать. Я настроилась на волну барса и сама вздрагивала каждый раз, когда боль чувствовал он.

Мужчина заметил это. Заметил, как точно я реагирую на потребности барса, как интуитивно понимаю то, что он, опытный ветеринар, мог определить только многолетнему опыту. В его взгляде появилось новое выражение. Не подозрение. Не страх. Уважение. Признание компетентности. И ещё большее удивление. «Как она это делает? Почему дикий зверь доверяет ей больше, чем мне? Она... будто синхронищировалась с ним. Когда я слегка надавливаю на ткани — она напрягаеться раньше, чем котенок успевает дернуться. Странно... Я видел что-то подобное только у лесников, годами живущих в диком лесу. Но она... она же просто девочка!»

— ... Так, — сказал он, пытаясь отвлечь себя от подобных мыслей, — Теперь самое трудное. Ему будет больно, даже с обезбаливающем. Я надеюсь, ты не будешь бросаться на меня, когда он зарычит.

Я промолчала. Он взял в руки скальпель. И продолжил операцию.

Через десять минут, когда рана была вычищина, промыта, с наложенными швами, мужчина снова заговорил.

— Готово. Он должен выжить. Но я ещё понаблюдаю за ним какое-то время.

Я облегчённо выдохнула и устало улыбнулась, глядя на спящего Талви. Мужчина выпрямился, снял перчатки и внимательно посмотрел на меня. Его лицо тоже было усталым, но в глазах горел тот самый огонек любопытства, который он больше не пытался скрыть.

— Ты... хорошо понимаешь животных. — сказал он тихо, словно констатируя факт, который сам до конца не понимал. — Молодец. — Он снова осмотрел меня с ног до головы, вспоминая, что я, хоть с виду и не была больна, но все еще выгляжу ужасно, — Ох, ты до сих пор ходишь в этой мокрой одежде. Тебе не холодно? Точно не хочешь снять? Я мог бы дать тебе сухую.

Улыбка медленно сползла с моего лица. Я мельком глянула на правый рукав. Это была ошибка. Мужчина заметил этот беглый взгляд. Я отрицательно покачала головой.

— Ладно, как хочешь, — он покачал головой, — я хоть и не врач для людей, но понимаю, что хождение в мокрой одежде ни к чему хорошему не приведёт. Это я гарантирую. Но это твоё право. — он ненадолго замолчал, — А пойдем-ка на кухню? Я сделаю тебе горячий чай. Хоть как-то согреешься.

Я колебалась. Оставлять Талви одного, даже на минуту, мне не хотелось. Это было невыносимо. Я боялась оставлять его тут без присмотра. Мало ли что. Но в голосе мужчины звучала не команда, а приглашение. Чай. Он предлагал чай. А значит, возможно, предложит и еду. А еды бы мне очень хотелось. И я, с трудом оторвавшись от стола, пошла за ним, оглядываясь через каждые два шага, и чувствуя себя предательницей.

На кухне было тепло и тихо. Мужчина налил мне кружку дымящейся жидкости и поставил передо мной.

— Это мятный чай. Успокаивает.

Запах мяты ударил в нос, и мир качнулся. Воспоминание всплыло в памяти само собой: деревянная хижина. Обещание помощи и безопасности. Чужая, тёплая куртка на плечах.... И бархатистый голос: «Пей, В-181. Тебе понравится. Это поможет быстрее восстановиться».

Меня передернуло. Я посмотрела на кружку так, словно в ней был не чай, а отрава. Потом перевела взгляд на мужчину. На моем лице проскользнула тень опасения. Я снова просканировала его мысли. Нет. Все, вроде бы, чисто. Он... не хочет меня поймать. Наверное....

Знакомая паранойя зашевелилась где-то внутри.

— Нет. — сказала я глухо, отводя взгляд, — Спасибо, но я не буду.

Мужчина снова удивился. Его брови поползли вверх. Он, похоже, искренне недоумевал, чем же мне не угодил его чай. И, кажется, снова начал сомневаться в моей адекватности....

Но потом... в его глазах вспыхнул какой-то азарт. Я уставилась на него с удвоенной настороженностью.

— Как скажешь. Не нравиться — не пей, — его голас в одно мгновение стал спокойным, равнодушным. Он придвинул чашку к себе и сделал глоток, — Может, хоть есть хочешь?

— Не... — я хотела отказаться. Уж больно, подозрительным мне показалось его поведение. Но живот так предательски заурчал. Громко, неумолимо, словно пытаясь сказать: «Даже не думай отказываться, дура!», — Да. — выпалила я резко, — Очень, очень хочу!

Мужчина усмехнулся и наложил мне тарелку горячего супа. Я набросилась на неё, словно дикий хищник на добычу.

Тот, тем временем, сел напротив, давая мне пространство, отхлебнул ещё немного и заговорил. Он, как будто, невзначай начал рассказывать о себе, позволяя мне привыкнуть, расслабиться, потерять бдительность.

— Совсем забыл представиться в этой суматохе. Меня зовут Василий. Я пятнадцать лет работал ветеринаром в одном из городков Элиума. Но... надоело это все. Шум, люди, жалобы клиентов, которые лучше знают, как лечить их животное. Вот я и подумал: а не купить ли мне участочек где-нибудь в глуши, подальше от остального мира, а? Я всегда хотел работать фермером. И купил, вот, это место — тут раньше лесопилка была, заброшенная. Построил дом, сараи, хлевы. Устроил тут себе настоящую ферму — развел животных, засадил огород. Раз в неделю приезжает друг-дальнобойщик. Он, наверное, один знает про эту дорогу. Привозит лекарства, кое-какие продукты. А забирает яйца, молоко, шерсть, сметану — и продаёт. Небогато, но стабильно, тихо. Мне, как раз, подходит.

Он замолчал, глядя на меня поверх кружки. Пауза затянулась. А потом он начал спрашивать, и в голосе его звучала та самая осторожность, которую он пытался замаскировать под дружескую беседу.

— А тебя-то как, хоть, зовут?

— Эва. — едва слышно ответила я.

— А как ты оказалась в лесу? В такую бурю? Одна?

— Заблудилась, — ответила я, глядя в стол.

— Откуда шла? Из какого населённого пункта? Тут до ближайшего, километров пятнадцать.

— Из... из Элиума. А потом очутилась здесь.

Он прищурился.

— Так далеко... А барс? Где ты его нашла? Дикие снежные барсы в наших краях — редкость. Тем более детёныши.

— Нашла раненым. В лесу.

— Он был один? Без матери?

Я кивнула, не поднимая глаз.

— Как ты его несла? Сколько километров прошла? В такую погоду, в лёгкой одежде, без шапки… Ты должна была замёрзнуть. Почему ты не замёрзла?

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый. Требовательный. Я почувствовала, как его взгляд сверлит мою макушку. Он не верил ни одному моему слову. И был прав.

— Я выносливая, — сказала я тихо.

Василий помолчал. Я слышала, как он вертит кружку в руках. Его мысли были громкими, даже когда я не пыталась их читать: «Странная. Слишком стойкая. Слишком замкнутая. Не ведёт себя как обычный подросток. Прячет что-то. Боится чего-то. Или кого-то. И эта связь с барсом… это ненормально. Так не бывает. Кто она такая? Я... я должен выяснить».

— Ладно, — выдохнул он наконец, меняя тему. — Лекарства дорогие. Анестезия, антибиотики, перевязочные материалы. Я живу небогато. Времена тяжелые. Чем заплатишь?

Я сжалась. Ах, да, точно. Мне нужно было ему... заплатить? М-да, а то я что-то уже успела привыкнуть к бесплатной роскоши леса... Но единственным ответом была честность.

— У меня.... нет денег. У меня... вообще ничего нет.

Он нахмурился. Помолчал, постукивая пальцами по столу. А потом ухмыльнулся — не злобно, скорее задумчиво, оценивающе.

— Тогда можешь компенсировать работой. Будешь помогать по хозяйству. Одному тяжело. Я дам тебе комнату и буду кормит за свой счёт. Тем более, твоему барсику будет полезно побыть под моим наблюдением. Согласна?

Предложение повисло в воздухе. Я видела, как в его глазах горит любопытство. Он был одиноким человеком, и мое появление его сильно заинтриговало. Он хотел понять, кто я такая. Зачем пришла. Почему так странно себя веду. Почему не замёрзла. Почему не пью чай. Почему не снимаю кофту. И ещё он видел мою худобу, мои синяки под глазами, мою истощённость. Он хотел помочь бедняжке. Это было видно. Но также было видно, что помощь эта — способ удержать меня рядом, изучить, разобраться.

Но я не хотела возвращаться в цивилизацию. Даже в такую, уединённую. Он задавал вопросы. Он интересовался. А интерес людей всегда заканчивался одинаково: страхом, предательством или попыткой использовать. Моя пещера была безопаснее. Почти домом. Талви поправится, и мы вернёмся.

И вообще… я могла просто приказать ему забыть обо мне. Заглушить его любопытство, стереть подозрения, уйти вместе с Талви, пока он не очнулся. Это было бы проще. Безопаснее.

Я подняла глаза. Они вспыхнули голубым пламенем. На одно мгновение в них мелькнуло нечто нехорошее. Хищное. Холодное. То, что жило во мне уже давно. Взгляд существа, которое привыкло выживать любой ценой и не знает жалости.

Василий вздрогнул. Ухмылка сползла с его лица. Он слегка пожалел о своём предложении. В его глазах промелькнул страх, сомнение в моей нормальности. Рука его незаметно потянулась к карману, где, как я знала, лежал шприц с седативным. Он боялся, что я нападу. Что эта странная девочка с голубыми глазами и льдом на ресницах — может оказаться не жертвой, а угрозой.

Но предложение еды и крова… оно было таким тёплым. Таким обнадеживающим. Да, я обещала себе больше даже не пытаться быть человеком, но... Я хотела нормально есть. Хотела спать в тепле. Хотела, чтобы Талви был сыт и здоров. И чтобы ему не пришлось снова лежать на холодном камне. А ещё... ему ведь нужно время для восстановления.

И вообще… приказывать — это неправильно. Это жестоко. Это путь монстра. А я выбрала другой.

И пусть я ни капли не сомневалась в том, что мужчина будет лезть глубже и пытаться раскрыть мою тайну — это была приемлемая цена за иллюзию нормальной жизни. Тем более, у него все равно ничего не получиться. Теперь, когда Эш не могла ограничивать мой дар своими приборами, я стала гораздо уверенней в этом.

Огонёк в моих глазах погас. Я опустила взгляд, позволяя напряжению рассеяться.

— Согласна, — сказала я тихо. — Но с условием. Талви будет со мной. Всегда.

Василий медленно убрал руку от кармана. Выдохнул, словно выпуская воздух, который держал в лёгких последние несколько минут. Посмотрел на меня уже без страха, но с новой, глубокой внимательностью. С уважением к тому, что я только что показала ему свою тень, и всё же выбрала свет.

— Договорились, — сказал он, — Добро пожаловать на мою ферму, Эва!

Глава 3

«Не, ну, она точно ненормальная» — думал Василий (и я прекрасно его слышала), глядя на то, как я отказываюсь от личной комнаты, предпочитая остаться в клинике и спать на стуле, но рядом с Талви. — «Устойчивость к морозу, дикое поведение, отказ снимать верхнюю одежду, эмпатия, страх перед мятным чаем, угрожающий взгляд, а теперь еще и это....»

Да, я прекрасно понимала его опасения по поводу моей адекватности, но ничего не могла поделать. А если, ночью котёнку снова станет плохо? А если, он проснеться и испугаеться, что меня нет рядом? А если, решит, что я его бросила? А если... Нет. Я не могла оставить его тут на целую ночь.

Мужчина тяжело покачал головой.

— Ничего с ним не случиться, я обещаю тебе, — в его голосе звучала усталость человека, который объясняет глупому ребёнку очевидную вещь, — Я буду проверять его каждые три часа, честно. Но тебе нужно нормально поспать. Я же вижу, ты жутко устала. Ты проделала огромный путь сквозь метель. Если ты не дашь своему организму отдохнуть — то мне придётся лечить ещё и тебя. А с людьми у меня это хуже получается. Пойми, ты сможешь помочь ему только если сама будешь в приличном состоянии.

Я переводила взгляд с Талви на мужчину и обратно. Блин, а он был в чем-то прав.

— Хорошо, — прошептала я, но голос мой дрогнул, — Я... я думаю, что могу доверить его вам на эту ночь.

Василий выдохнул с неприкрытым облегчением.

— Вот это правильное решение. Идём. — он махнул рукой, и я пошла следом за ним.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась беззвучно.

— Прошу. — Подмигнул мужчина, позволяя мне пройти внутрь, — Это твои новые апартаменты.

Я зашла, сразу же сканируя пространство. Небольшая комнатка. У дальней стены — кровать. Над кроватью, окно — потенциальный выход. Сбоку — деревянная тумбочка. Рядом — стул, на котором висела чистая футболка, рубашка и штаны.

— Спасибо. — тихо сказала я, не оборачиваясь.

Я прошла вглубь комнаты и легла на кровать поверх покрывала. Кровать показалась мне не привычной. Настоящая ткань, пружины. Возможно, она не была изготовлена конкретно под меня, но от неё шло тепло. Настоящее тепло человеческого жилища. К одежде на стуле я даже не притронулась. Расположилась на кровати прямо в своей грязной кофте.

Василий хмыкнул про себя, стоя в дверях: «Всё ещё боишься оголить запястье, девочка-загадка? Что же ты там такого скрываешь...».

Я лишь незаметно вздохнула, уткнувшись лицом в серый плед. Я прекрасно слышала его мысли, потому что он даже не пытался их скрывать, а ещё потому что никакие приборы меня больше не ограничивали. И я абсолютно кристалльно ясно понимала, что любопытство продолжит распирать его, словно газ воздушный шар. Но мне было всё равно. Пусть распирает. Я не обратила на его мысль никакого внимания. Не сейчас. Я устала и хочу отдохнуть.

На секунду, я даже удивилась своей смелости. Раньше я спала в любом месте, словно загнанный зверек, которого могут сцапать в любой момент. Собственно, так оно и было. А сейчас.... Возможно, я просто успела немного отвыкнуть от погони и от охотницы. Кстати, интересно, где она сейчас...? Все еще ищет меня? Или Крейн махнул рукой на сбежавший эксперимент?

А возможно, этот мужчина просто показался мне слишком предсказуемым и оттого неопасным. Хотя... шприц со снотворным был все ещё у него в кармане...

Но я, в любом случае, была сильнее. А это означало, что хотя бы ненадолго, я могу позволить себе расслабиться.

— Спокойной ночи, Эва, — сказал мужчина, но теперь вслух, уже более спокойно. — Я присмотрю за барсом. Обещаю.

Дверь щёлкнула. Оставшись одна, я всё-таки сняла кофту. Спать в мокром действительно было неудобно, даже для меня. Свернула её и положила на стул, поверх чистой одежды. Легла. Закуталась в одеяло по самую голову. Оно пахло стиральным порошком и сухим деревом. Не снегом. Не одиночеством. Не пустотой.

И уснула.

***

Василий сидел на кухне. Свет был включён. За окном уже поблёскивали яркие звёзды. Метель потихоньку стихала, превращая мир за стеклом в неподвижную чёрно-белую фотографию. Из соседней комнаты с приоткрытой дверцей доносилось мерное сопение барсёнка. А вот в другой... была тишина.

Василий сидел за деревянным столом. Перед ним лежала открытая книга, но он не видел слов. Его мучили вопросы. Они крутились в голове и жужжали, словно назойливые мухи. Как девочка не замёрзла? Почему чувствует барса так, будто они связаны друг с другом? ЧТО она прячет под кофтой???

Нет, просто так он сегодня точно не сможет уснуть.

И вдруг в его голову пришла нехорошая мысль. Это было совсем невежливо, нарушало все личные границы, но... он просто не мог успокоиться. Он же хозяин дома в конце концов. Он должен знать, кто прямо сейчас спит под его крышей. А вдруг она опасна? Вдруг эта странность — не травма, а угроза?

«Нет, я просто обязан проверить».

Мужчина встал и пошёл в прихожую. Подобрал с пола рюкзак, оставленный девочкой. Надежда найти там какие-нибудь вещи, документы, хоть что-то, что поможет понять, кто она, заставляла его пальцы дрожать. Он осторожно сунул руку внутрь, стараясь не шуршать тканью, и наткнулся на...

...пустоту.

В рюкзаке не было ни-че-го. Просто пустое пространство, сшитое словно только для того, чтобы в нём поместился маленький барс. Ни сменного белья, ни еды, ни бутылки с водой. Тогда мужчина принялся рассматривать голубую ткань, в которую был завёрнут зверь. Развернув ее, он понял, что это плащ. Материал заинтересовал Василия: вроде бы ткань, а вроде и нет... На ощупь странная, слишком гладкая, холодноватая даже в тепле дома. Но и это не давало никаких ответов. Только новые вопросы.

Тогда любопытство окончательно взяло верх над разумом. Он решился сделать то, чего никогда раньше не делал.

Он осторожно, почти на цыпочках, подошёл к её комнате. Открыл дверь без единого скрипа — петли были недавно смазаны, он сам это делал. У дальней стены мерно вздымался человечиский силуэт под одеялом. Василий послушал пару секунд. Вроде спит. Дыхание ровное, глубокое.

Сделал неуверенный шаг вперёд. Одна часть сознания кричала: «Отойди! Что ты делаешь! Это неэтично! А если она проснётся?!» Но другая... другая часть приказывала идти вперёд. И она пока была сильнее.

Он подошел почти в плотную. Уже почти коснулся края одеяла, собираясь лишь слегка отодвинуть его, чтобы увидеть руку...

... внезапно, девочка резко вскачила.

Прямо из положения лёжа, без всякого перехода, мгновенно оказавшись сидящей у самой стены, всё ещё закутанная в одеяло, как в кокон. Её голубые глаза смотрели прямо на него. Но выражение лица было... не испуганным. И даже не удивлённым.

Василий смотрел в эти голубые омуты, не в силах пошевелиться, и с ужасом понимал страшную вещь: она знала. Знала, что он придёт. И была готова.

Он так и застыл с протянутой рукой, не достигшей своей цели. Эва смотрела на него спокойно, но на её лице читалась тень лёгкой насмешки. Словно ученик сделал ровно то, что от него и ожидалось. Но в глазах также стоял вежливый, ожидаемый вопрос.

— Василий. Что привело вас сюда в столь поздний час? — Она вопросительно приподняла бровь. Голос был спокойным, чуть хриплым со сна, но абсолютно чётким. — Знаете, я, как ваш новый работник, хотела бы иметь хоть какую-то приватность. Понимаете, то, что вы врываетесь посреди ночи в комнату, где я сплю, немного... нежелательно. Или у вас есть какая-то веская причина?

— Я... эм... — Василий замялся. Его глаза забегали по комнате, судорожно пытаясь найти достойное оправдание. Взгляд прошёлся по девочке, по окну, по тумбе и остановился на кофте, лежащей на стуле. — Я решил... решил, что... нужно... постирать твою кофту!

Его тон стал чуть увереннее, словно он сам поверил в эту нелепость.

— Да! Она показалась мне очень грязной. Ты не сможешь работать у меня в таком виде. А снимать... снимать ты её отказалась. Но не будешь же ты спать в кофте, верно? Ну... вот я и решил, что сейчас самое время.

Мужчина попытался сделать невинное лицо, но оно уже начало краснеть против его воли, предательски выдавая абсурдность сказанного.

Эва продолжала смотреть на него, не моргая.

— Постирать? — переспросила она совершенно серьёзным тоном, но в голосе звучал концентрированный сарказм. — Постирать мою кофту... — Она перевела взгляд на электронные часы на тумбочке. — ...в полвторого ночи, только потому что я отказалась снимать её днём?

Эва посмотрела на него чуть внимательнее. Лицо Василия начало приобретать бордовые оттенки.

— Ну... да? — он попытался улыбнуться, но получилась так, словно он только что проглотил лимон.

— Ага. Ясно. Ну, тогда бери.

— ...Чего? — не понял мужчина.

— Бери, говорю, кофту. Стирай. Ты прав, она довольно грязная. Только вещи мои оставь на этой тумбочке, — она махнула левой рукой на мебель рядом с кроватью.

Василий моргнул. Раз, другой.

— А... а... хорошо, — сообразил он, обрадовавшись тому, что девочка, видимо, не поняла настоящую цель его прихода. Иначе бы она снова выпустила своего внутреннего зверя наружу.

Он дрожащими руками быстро взял кофту, пока Эва не передумала, начал вытаскивать предметы из карманов, стараясь подавить улыбку: она сама разрешила ему покопаться в её вещах! Но счастье длилось недолго.

Мужчина с удивлением и растерянностью пялился на содержимое карманов. Кубик Рубика. Потрёпанный атлас. Несколько кедровых орешков. Всё. Ни паспорта, ни ученического, ни ключей, ни денег, ни даже телефона. Да кто она такая?!

— Спасибо, конечно, за заботу, — внезапно сказала Эва, нарушая тишину, всё ещё не двигаясь с места. Её голос сочился сарказмом. — Но в следующий раз лучше не врывайтесь ко мне посреди ночи. Я могу... — Она на секунду задумалась, подбирая нужное слово. — ...могу расстроиться.

— Д-да, конечно, — быстро кивнул мужчина, пятясь к выходу с кофтой под мышкой. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ровно ответила Эва.

И в эту секунду она случайно вынула свою правую руку из-под одеяла и небрежно смахнула светлую прядь, упавшую на лицо. Это было, казалось бы, совсем маленькое, неосторожное, едва заметное движение. Но оно оказалось фатальным. Потому что Василий успел заметить.

Его глаза расширились на долю секунды. Да, в комнате было темно, рука дёрнулась резко, но он увидел ЭТО. Чёрный рисунок на внутренней стороне запястья.

Татуировка.

Геометричная, чёткая, явно не декоративная.

В его голове что-то резко щёлкнуло, и пазл наконец начал сходиться. И этот пазл оказался... куда менее волшебным, чем он себе представлял.

«Я... я думал, что она прячет там что-то ужасное. Шрам? Ожог? Следы насилия? А она просто... стыдилась своей татуировки?!» — думал он, спешно покидая комнату и плотно закрывая за собой дверь. — «Ну, подростки!».

Внезапно его окатило волной стыда. Жгучего, липкого, невыносимого.

«Ну я и старый дурак! Навоображал себе от одиночества всякой ерунды. Вторгся в её личное пространство. Увидел то, что она предпочла бы скрыть. Думал, что она... не просто человек. Что она какая-то странная и ненормальная. А она просто девочка, заплутавшая в лесу, которая пожалела раненого барса, стесняется своей татуировки, не любит мятный чай, очень вынослива и эмпатична. Она ведёт себя слегка необычно, правда, но я не могу судить её за такой характер. Мы все разные. М-да... Неудобно получилось....».

Василий пошёл проверять барсёнка, закинув по дороге кофту в стиральную машину, и чувствовал, как жгучее любопытство стихает, сменяясь смесью стыда за вторжение и лёгкого удовлетворения из-за снятого подозрения.

«Ну, я хотя бы легко отделался» — выдохнул мужчина, заходя в ветклинику, — «Вроде бы, она даже не поняла, что я заметил ее запястье. Хорошо. Теперь мне остаеться только притвориться, что ничего не было и забыть об этой татуировке».

Василий подошел к столу. Барсёнок был в норме: спал, дышал ровно, лапа не воспалилась. Можно ложиться.

«Она не опасна», — думал он, ложась в свою кровать, — «Ей просто пришлось многое пережить, и она не хочет говорить об этом».

Любопытство утолено. Теперь он сможет спокойно заснуть.

За окном поблёскивали звёзды. Метель стихла окончательно. В соседней комнате посапывал Талви. В другой комнате было также тихо, но эта тишина больше не настораживала мужчину. Он закрыл глаза. День выдался тяжёлым.

Но внезапно... открыл их снова.

«Нет. Подождите. Но если она просто обычная девочка, то откуда она знала, что я приду? Как она оказалась в самой чаще нелюдимого леса, без паспорта, без еды и без денег? И почему ее татуировка выглядит как клеймо, а не как украшение?».

Ох, его воображение точно не даст уснуть ему этой ночью.

***

Конечно, я знала, что он придёт. У меня не было никаких сомнений по этому поводу. Его вязкое любопытство заполоняло собой пространство и фонило в воздухе с такой силой, что я чуть не поперхнулась.

Я лежала на своей кровати с открытыми глазами, отвернувшись к стенке, слыша тихое шуршание ткани и его тяжёлые шаги в коридоре, и с горечью понимала, что не ошиблась...

«Три... два... один... » — мысленно сосчетала я, прежде чем дверь в мою комнату беззвучно открылась. Я устала. Мне по-настоящему не хотелось устраивать для него представление. Но я также прекрасно понимала, что просто так он поспать мне сегодня не даст.

Я не вздрогнула. Не напрягла мышцы. Даже дыхание не сбились. Просто позволила телу выполнить заученную последовательность действий, как механизм, который слишком устал, чтобы импровизировать.

Резкий подъём. Упор спиной в стену. Одеяло — щит. Взгляд — зафиксирован на цели. Всё это произошло автоматически, пока сознание лениво регистрировало знакомый силуэт в дверном проёме. Внутри не было ни страха, ни злости, ни даже настоящего удивления. Только глухая, свинцовая усталость от того, что этот спектакль вообще приходится играть.

Его мысли были громкими, хаотичными, полными вины и любопытства. Они давили на виски, как низкочастотный гул. Я слышала его оправдания ещё до того, как он их произнёс, и мне пришлось приложить усилие, чтобы не закатить глаза. Постирать кофту. В полвторого ночи. Абсурдность этой выдумки требовала нормального ответа, но мне было лень тратить на это силы. Пришлось отдать свою кофту ему на растерзание, позволяя поверить в то, что я действительно столь наивна и глупа. Иначе бы поднялся шум, начались реальные разборки и истерика. А я хочу спать. Потому что завтра мне нужно быть полной сил, чтобы выполнять его задания на ферме и помочь Талви прийти в себя. Впрочем, пусть постирает. Эта кофта, кстати изначально она принадлежала Эш... , пережила слишком много приключений, так что чистка ей, действительно, не помешает.

Когда он начал вытряхивать карманы, я смотрела на него и чувствовала только пустоту. Кубик Рубика. Атлас. Орехи. Его разочарование было осязаемым, и мне было почти жаль его. Это означало, что завтра он начнёт искать снова. Придумает новые предлоги. Будет задавать вопросы между строк. Наблюдать. Анализировать.

А я так хотела просто поспать. Я и так сегодня весь день была на адреналине и на ногах. Мне нужно отдохнуть.

Поэтому, когда он уже пятился к двери, бормоча извинения, я сделала это.

Не случайно. Не небрежно.

Это был компромисс. Усталый расчет существа, которое поняло, что покоя можно добиться только таким способом. Кость, брошенная хищнику, чтобы он перестал рыть землю в поисках мяса.

Рука вышла из-под одеяла ровно на столько, чтобы свет из коридора упал на внутреннюю сторону запястья. Пальцы убрали прядь с лица — движение естественное, быстрое, но не настолько быстрое, чтобы глаз не успел зацепиться за чёрные линии на бледной коже.

Я видела, как его зрачки расширились. Слышала, как в его голове щёлкнул пазл — неправильный, упрощённый, но достаточно убедительный, чтобы заглушить остальные вопросы. Татуировка. Стыд. Тайна раскрыта.

Не настоящая, конечно же. Ложная тайна. Безопасная разгадка, которая должна была насытить его любопытство хотя бы на несколько дней. Дать мне передышку. Позволить спать без ожидания шагов за дверью.

Он ушёл, плотно закрыв дверь, и его мысли наконец стихли, сменившись липким стыдом и облегчением. Тишина в доме стала настоящей. Его мысли перестали просачиваться в мой разум. Я смогла наконец выдохнуть.

Я равнодушно опустила руку обратно под одеяло. Закрыла глаза.

Усталость накрыла меня с головой. Не физическая — та давно стала фоном. А усталость от необходимости постоянно быть на шаг впереди. От того, что каждый акт доверия — должен быть спланированной операцией. Что покой покупается ценой маленьких, тщательно дозированных порций правды.

Но зато теперь он уснёт. И я тоже.

По крайней мере, сегодня.

Глава 4

Солнце нежно, но настойчиво осветило комнату, слепя глаза и мягко намекая на то, что пора вставать. Я подняла веки, но позволила себе ещё несколько лишних секунд поваляться в настоящей кровати. Ночью больше никто не смел меня потревожить. Никаких шагов за дверью, никаких шорохов и скрипов. Похоже, Василий сдержал свое слово. Хотя, вернее, его сдержал мой вчерашний «подарок».

Настроение было хорошим, не смотря на то, что Талви не было у меня под боком, как это бывало по хорошим утрам. Я выспалась и теперь была полна сил. Но больше всего меня радовало то, что мне не придётся сейчас же пить ледяную воду из подземного ручья и идти добывать пищу. Мало того, что это трудно и долго, так ещё и ягоды в этом климате кислые и невкусные, орешки — слишком редкие, а грибы, чаще всего, несъедобные.

Поэтому тот факт, что сейчас я смогу снова поесть нормальную, человеческую пищу, меня очень обнадеживал.

Но первым пунктом в моём списке дел, без всяких сомнений, был Талви.

Поэтому я встала с кровати, потянувшись, накинула на руки непоразмеру большую светлую рубашку, великодушно оставленную для меня на спинке стула (кофту-то теперь придётся отвоевывать, чтобы заполучить обратно) и направилась в соседнюю комнату.

Я шла, как всегда, бесшумно, но не потому что боялась быть замеченной, а потому что уже и забыла, как ходить по-другому.

Дверь в неё была слегка приоткрыта. Внутри горел мягкий свет.

Василий стоял у стола, склонившись над все еще спящим Талви. В руках — термометр, на шее — стетоскоп. Он замерял показатели, двигаясь с сосредоточенной аккуратностью, и тихо бормотал данные себе под нос:

— Тридцать восемь и шесть. Воспаление спадает. Дыхание ровное. Лапа чистая.

Я подошла к нему сзади незаметно и остановилась прямо за спиной.

— А когда он проснеться? — скромно спросила я, почти шепотом. Но в абсолютной тишине пространства вопрос прозвучал, как выстрел.

Мужчина вздрогнул, явно удержав крик, резко оборачиваясь ко мне. Термометр выпал из его руки, но я среагировала быстро и успела его поймать, до того, как он встретился с полом.

— Ты... да.... как... ты... — обрывисто выдыхал Василий, видимо, ещё недоконца осознав, что никакой опасности нет (хотя... впринципе, я очень-таки хорошо подходила под определение «опасность»), — Разве... разве так можно?! — наконец выпалил он.

Я лишь пожала плечами и протянула ему термометр.

— Ну, извините. Я не хотела вас напугать. — я сделала паузу и прищурилась. Мой голос стал невинным, — Как мне известно, вы и сами любите подкрадываться.

При упоминании ночного инцидента, мужчину передернуло. Он предпочёл промолчать.

Василий ещё пару секунд смотрел на меня и на мою лёгкую улыбку, словно видел перед собой существо не из этого мира. Потом громко и тяжело вздохнул, дрожащими руками, принимая градусник, стараясь при этом не коснуться моих холодных пальцев.

Я лишь едва заметно усмехнулась.

— Ну, так, — продолжала я, — Когда Талви проснется?

— Уже скоро, — буркнул мужчина, все еще немного недовольный тем, что его застали врасплох, — Не буди сейчас. Пока спит — быстрее выздоравливает.

Я подошла ближе, уставилась на сопящего Талви, поверх плеча мужчины, и вздохнула.

— Пойдём, — кинул он, махая рукой, — Сначала завтрак — и только потом я разрешу тебе пообщаться с ним.

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы возмутиться — у нас же было условие, что Талви всегда будет со мной. А тут он, видите ли, «разрешит мне пообщаться с ним». Но завтрак... Снова поесть нормальной еды мне хотелось. Поэтому я передумала и молча пошла следом.

Кухня встретила запахом свежего хлеба и чего-то жареного. Этот аромат был настолько плотным и настоящим, что у меня на секунду закружилась голова. Василий указал на табурет у стола. Я послушно села на него, сложив руки на коленях, словно собачка, ожидающая подачки. Рубашка, в которую я была одета, пахла тем же порошком, что и одеяло, и слегка топорщилась на плечах — она была явно мужской и велика мне раза в два.

Василий повернулся ко мне спиной, отвернувшись к плите и начал помешивать что-то в сковороде. Лопатка скребла по металлу ритмично, успокаивающе. Но я увидела его отражение в тёмном, блестящем ящике над плитой. Увидела эту хитрую, едва заметную ухмылку, которая тронула его губы.

«Ладно, девочка-загадка», — пронеслось в его голове с отчётливостью колокольного звона, — «Раз ты решила играть в молчанку, давай посмотрим, кто кого переиграет».

Он выключил конфорку, выложил еду на тарелки и поставил одну передо мной. Это была горячая, желтая яичница с куском хлеба.

— Ешь, — сказал он, садясь напротив и беря свою кружку с чаем. Он сделал глоток, глядя на меня поверх ободка с нарочито расслабленным видом. — Кстати, хотел спросить. Ты вчера... ну и сегодня утром... ходила абсолютно бесшумно. Даже по этому скрипучему полу. Это какая-то специальная техника? Или просто привычка?

Вопрос был брошен небрежно, словно между прочим. Но я слышала, как напряглись его мысли, ожидая ответа. Он думал, что загнал меня в угол вежливостью. Что я смущусь, начну оправдываться или выдумывать небылицы про балетную школу и что-нибудь в этом роде, как я это делала во все предыдущие разы.

Но я не начала. За время, проведённое на свободе, я успела чётко уяснить: лучшая защита — это нападение. Тактика скромной потерянной девочки, каждый раз с треском проваливалась. Поэтому вместо этого я спокойно взяла вилку, отломила кусочек яичницы и отправила в рот. Вкус был таким ярким, что захотелось зажмуриться. Проглотила. Выпила глоток воды из стакана, который он предусмотрительно налил. И только потом подняла на него взгляд.

— А вы зачем держите ампициллин в верхнем ящике шкафа в клинике, если срок его годности истёк восемь месяцев назад? — спросила я, даже не моргнув, тем же тоном, каким он спрашивал про мою походку. Спокойно. Буднично.

Василий замер с кружкой у рта. Ухмылка мгновенно стёрлась с его лица.

— ...Что? — не понял он.

— Просроченные препараты — это нарушение условий хранения и риск для пациентов, — продолжила я, аккуратно разрезая следующий кусочек яичницы. — Особенно если учесть, что у вас нет отдельного журнала учёта медикаментов с истекшим сроком. Вы планируете их утилизировать или просто забыли проверить дату на упаковке?

Его мозг судорожно пытался переключиться с режима «допрос» на режим «оборона». Я почти физически ощущала, как в его голове рушатся заготовленные вопросы и срочно строятся новые, защитные конструкции.

— Я... это... они лежат там временно! — выпалил он, ставя кружку на стол чуть громче, чем нужно. — Я собирался выбросить на следующей неделе, когда Петрович приедет! Журнал веду, просто... в уме!

— Понятно, — кивнула я, принимая этот ответ. И тут же, не давая ему времени выдохнуть и перехватить инициативу, добавила: — А почему в процессе лечения барса вы использовали дозу мелоксикама из расчета ноль целых две десятых миллиграмма на килограмм, хотя стандартный протокол для диких кошачьих требует ноль целых пять десятых? Вы занизили дозировку из-за истощения? Или опасаетесь аллергической реакции на препарат?

Василий открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Посмотрел на меня так, словно я только что процитировала ему ветеринарный справочник наизусть. Потому что именно это я и сделала — память анкогната хранила каждую страницу той книги, на которую он опирался, чтобы память не подвела во время лечения Талви (все-таки не каждый день ему доводилось лечить дикого хищника) и которую я успела немного почитать в процессе. Я поняла далеко не все — мне действительно не хватало медицинского образования, но запомнила я почти дословно. И теперь эта информация становилась оружием. Да и вообще... я же целых шесть дней проработала младшим научным сотрудником. Я должна уметь говорить такие умные вещи.

— Я... адаптировал под вес, — пробормотал он, уже совершенно забыв про мою бесшумную ходьбу. Его профессиональное достоинство было задето куда сильнее, чем любопытство. — У него интоксикация, печень может не справиться с метаболизмом препарата. Стандартная доза для него сейчас — яд.

— Разумно, — согласилась я, и в моём голосе не было ни капли насмешки. Только искреннее признание его компетентности.

Он выдохнул, думая, что худшее позади. Но мой взгляд скользнул по кружке в его руке.

— А почему вы пьёте из этой кружки? — спросила я тихо. — У неё отколот край прямо там, где касаются губы. Каждый раз, когда вы делаете глоток, острый скол царапает нижнюю губу. Вы этого не замечаете или просто не хотите менять привычки?

Василий рефлекторно опустил кружку на стол. Пальцы коснулись трещины. Его лицо стало потерянным. Это была не профессиональная ошибка. Это была просто деталь его привычки. Его одиночества.

— Она... удобная, — тихо сказал он.

— Удобство не должно оставлять шрамы, — ответила я. Не как упрёк. Как факт.

Он молчал несколько секунд, глядя на трещину в керамике. Потом медленно поднял на меня глаза. В них больше не было хитрости. Только усталость и сожаление о том, что он вообще затеял эту игру.

Но я ещё не закончила. И щадить его не собиралась.

— Ещё кое-что, — сказала я. Мой голос стал тише, но оттого еще более весомым, — Вчера вечером, перед тем как показать мне комнату, вы заходили в неё. И я слышала... как вы дернули защелку. Убедились, что она держит. Так вот, почему вы первым делом проверили, не открывается ли окно, и только потом предложили мне войти? Зачем? — на моем лице возникло (почти) искреннее непонимание.

Василий моргнул. Его лицо окончательно скривилось. Он посмотрел на меня так, словно я озвучила нечто постыдное. Потому что именно это я и сделала. Для хозяина, показывающего гостю комнату, это действие было нелогичным. А вот для человека, который боится, что гость попытается сбежать через окно, — единственно возможным. Вчера вечером он проверял, смогу ли я уйти через него. Потому что он боялся, что я уйду.

— Я... это чтобы убедиться, что нет сквозняка, — едва слышно пробормотал он. Голос стал хриплым. Он выглядел так, словно находчивый пленник решил поиздеваться над своим палочом, и палач явно проигрывал. Мужчина уже давно начал чувствовать себя, как под допросом.

—... А ты... ты когда это успела заметить? — тихо спросил он.

— Пока была в ветклинике, рядом с Талви. — честно ответила я. Но, увидев его ошеломленное лицо, добавила, — У меня хороший слух.

Василий медленно выдохнул. Посмотрел на остывающую яичницу. Потом на меня.

— Ешь, — сказал он наконец, и в этом слове капитуляция звучала громче любого признания поражения.

Я кивнула, съела ещё кусочек. Допрос был окончен. Но я не собиралась оставлять ему пространство для новых попыток.

— Кстати, — сказала я, вытирая тыльной стороной ладони свои губы и поднимая на него прямой взгляд. — Моя кофта. Вы обещали постирать. Когда она будет готова? Мне бы хотелось получить её обратно до начала работ. Чистой. И сухой. Понимаете, с этой кофтой у меня связано много... воспоминаний.

Василий поперхнулся воздухом. Его лицо снова начало приобретать знакомый бордовый оттенок. Вопрос был простым, бытовым, но после всего предыдущего он звучал как напоминание: «я знаю, зачем ты её брал. И я знаю, что ты ничего не нашёл и не понял. И теперь ты вернёшь её мне, потому что это моя вещь, а не твоя улика».

— После завтрака, — выдавил он, не встречаясь со мной взглядом. — Уже стирается.

— Спасибо, — сказала я ровно. — Завтрак просто отличный. Мне очень понравилось, — добавила я, и мило, невинно улыбнулась. Это была правда. Яичница была безумно вкусной.

Я продолжила есть, почти мурлыкая от удовольствия. Что поделать, я была частью стаи Талви.

Допрос был окончательно завершён. Победитель определён. И самое приятное было даже не в победе, а в том, что теперь он будет думать дважды, прежде чем снова попытаться загнать меня в угол своими вежливыми вопросами.

***

После завтрака моё терпение окончательно иссякло. Мне нужно было срочно проверить Талви. Поэтому, как только я доела свою яичницу и помыла за собой тарелку, сразу же направилась в ветклинику. Шаги мои были быстрыми, но по-прежнему бесшумными.

Василий тоже встал из-за стола, сообразив куда я направилась, и пошёл следом, стараясь поспевать за мной. Он все ещё был слегка ошеломлен нашим диалогом на кухне. Я чувствовала его растерянность спиной — она фонила в воздухе тихим, неуверенным гулом, сменившим прежнюю хитрую уверенность. Но мне было не до его эмоций. Все мои мысли были там, за дверью, где оставался мой барсик.

Я толкнула дверь и вошла.

Талви... уже не спал. Он стоял посреди стола, на своей подстилке, сгорбившись и прижав уши к голове. Его голубые глаза метались по помещению, расширенные от ужаса и дезориентации. Чужие запахи — антисептика, старой древесины, других животных — давили на него тяжёлой, невидимой стеной. Незнакомые звуки, отсутствие привычных ориентиров, боль в заживающей лапе — всё это сливалось в единую, невыносимую угрозу. Он не понимал, где он. Не понимал, где я. И это непонимание превращало его в комочек чистого, животного страха.

Когда дверь открылась, Талви резко развернулся в мою сторону. Шерсть на загривке встала дыбом, губы обнажили крошечные, но уже острые клыки. Из горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание. Он не узнал меня сразу. В этом состоянии паники и стресса я была для него просто ещё одним силуэтом. Ещё одним потенциальным врагом.

И я на секундочку увидела в нем себя. Тогда, когда Эш попала в меня дротиком, а Надя пожалела и притащила в дом. Я тоже проснулась в чужом месте, опасаясь худшего, и до смерти испугалась даже небольшого мальчика, склонившегося надо мной.

— Нет, подожди! — голос Василия прозвучал резко, почти испуганно. Он попытался схватить меня за плечо, стараясь удержать, но я резко увернулась, предвидев это движение, — Не подходи! Он только проснулся и может быть агрессивным и опасным! Дай ему время!

Но я его не послушала. Шагнула прямо к столу. Не медленно. Не осторожно. Не давая ему шанса оценить угрозу. Просто вошла в его пространство, словно никогда и не уходила.

Талви замер. Рычание оборвалось на полуслове. Его глаза, ещё секунду назад полные дикого ужаса, встретились с моими. И в них произошло мгновенное, невероятное переключение. Страх не ушёл постепенно — он испарился, словно его никогда и не было. Уши опустились. Шерсть легла. Клыки скрылись. Всё тело обмякло, теряя напряжение, и из груди вырвался не рык, а тот самый низкий, вибрирующий звук, который я знала лучше, чем собственное сердцебиение.

Я бросилась к нему, заключая в объятия. Он прижался ко мне, тыкаясь мокрым носом в ладонь, в шею, в живот, словно проверяя, настоящая ли я, здесь ли я, не сон ли это. Я присела на корточки, держа барсенка в руках и обняла его ещё крепче, чувствуя, как его маленькое тело дрожит — уже не от страха, а от облегчения. Мурлыканье усилилось, заполняя собой всё пространство ветклиники, заглушая весь окружающий шум.

Василий стоял в дверях. Его рука, которой он пытался меня удержать, всё ещё висела в воздухе. Он смотрел на эту сцену с выражением человека, который только что увидел, как вода течёт вверх. Рот был приоткрыт. Брови подняты. В его мыслях царил идеальный, звенящий хаос: «Это невозможно. Дикий хищник. Стресс. Дезориентация. Агрессия. И вот это...».

Он перевёл взгляд с барсёнка, который сейчас буквально вплавлялся в мои объятия, на меня, сидящую на полу в мужской рубашке и спокойно принимающую эту бурю любви. Потом снова на барсёнка.

И затем, медленно, очень медленно, его лицо изменилось. Шоковое изумление не исчезло, но оно… уступило место чему-то другому. Смирению? Принятию? Или просто решению, что удивляться дальше — себе дороже.

Он опустил руку. Выдохнул. И в этом выдохе звучала не капитуляция, а скорее тихое, усталое признание того факта, что правила этого мира только что переписались, и сопротивляться этому бесполезно.

— Ладно, — сказал он тихо, больше себе, чем мне. — Видимо, это действительно меньшее, чему мне сегодня стоит удивляться.

Я не обернулась. Продолжила гладить Талви, чувствуя, как его мурлыканье резонирует в моей груди. Но позволила себе слегка улыбнуться этому признанию, уткнувшись лицом в белую шерсть.

За спиной послышались удаляющееся шаги.

— Он должно быть голоден, — бросил Василий на ходу, снова переключаясь в режим профессионала, — В холодильнике осталось немного мяса — пойду, отварю его. Ну, а потом тебя ждёт работа. Ждите здесь.

Он скрылся за дверью и направился на кухню.

Я прикрыла глаза и настроилась на волну Талви. И действительно — по мимо облегчения и радости, там был разгорающийся с пугающей скоростью огонек голода.

Считывать потребности и желания у животных оказалось гораздо проще, чем делать это же с людьми.

И, кстати, там, у барсенка в голове, было кое-что ещё...

— И не забудьте захватить миску с водой, — крикнула я, обернувшись в сторону кухни и чмокнув котенка в пушистую макушку.

Глава 5

У Василия оставался один козырь. Последний. Он проиграл ночное сражение за улики. Проиграл словестную дуэль на кухне. Проиграл в гонке за понимание поведения барса. И теперь оставалось лишь одно поле, на котором у него было преимущество. То, на котором он непременно одержит победу.

Этим полем была его ферма.

«Ну что ж, девочка-загадка», — думал он, шагая по двору к хозяйственному блоку, и в мыслях его звучала нотка реванша, — «Ты можешь читать сроки годности моих лекарства и выглядеть умной всезнайкой, замечать сколы на кружках и успокаивать диких зверей одним взглядом. Но здесь — моя территория. Здесь правят не интуиция и не красивые глазки, а мозоли, многолетний опыт и знание инструкций. И сейчас ты наконец-то будешь выглядеть так, как и положено подростку, который никогда не работал руками».

Я шла за ним по двору и видела, как расправляются его плечи. Талви неуклюже ковылял следом, поджимая больную лапку. Василий настаивал на том, что ему нужен покой и, что он должен лежать, но барсенок не внял этим советам. Он наотрез отказывался отходить от меня дальше, чем на два метра, шипел на окружающие вещи и, все еще с опаской, смотрел на самого мужчину, недовольно подергивая хвостом. Видимо, от Василия пахло страшными антисептиками и чужими животными. Поэтому, тот лишь пожал плечами и не стал возражать против его присутствия. Разве что сказал следить за ним, как за зеницей ока, а то: «нападет еще на моих животных или кинеться на меня самого».

Мы шли по его владениям, и отовсюду доносились разные звуки: мычание коровы, кудахтонье куриц, фырканье лошади. М-да, хозяйство у него было немаленькое.

Мужчина обогнул дом, прошёлся мимо огорода и остановился у поленницы. Дрова были сложены небрежно, после вчерашней метели часть поленницы вообще развалилась.

— Вот, — сказал он, указывая на груду берёзовых чурбаков, — Переложи их под навес. Ровными рядами. Много не набирай — носи по три-четыре.

Он отошёл в сторону, скрестив руки на груди, и позволил себе внутреннюю усмешку, — «Наконец-то. Момент, когда она окажется беспомощной. Когда ей придётся спрашивать, уточнять, ошибаться. Когда я буду тем, кто знает, а она — тем, кто учится».

Я подошла к поленнице. Посмотрела на дрова. Потом на навес. Потом снова на дрова.

Моргнула.

В моей позе не было ни лени, ни протеста. Было искреннее, глубокое недоумение существа, которое впервые в жизни увидело этот объект и не имело ни малейшего представления, что с ним делать.

— ... Зачем? — спросила я, глядя широко раскрытыми глазами на Василия. Мой мозг отказывался понимать, зачем нужно перетаскивать дрова из одного места в другое...

Тот усмехнулся.

— Чтобы они высохли.

Я молчала секунды две.

— А... зачем?

Мужчина слегка посерьёзнел и посмотрел на меня, с каким-то новым подозрением.

— Сухие дрова легче горят и дают больше тепла.

Тепла. Чужое мне слово. Но я решила больше не спрашивать и приступить к делу. Талви благоразумно отступил на пару шагов назад.

Я взяла первое полено. Подержала его в руках, словно взвешивая. Попыталась ухватить второе — оно выскользнуло. Попробовала поднять три сразу — они рассыпались, ударившись о землю с глухим стуком. Я стояла над этой кучей дерева с выражением человека, которому дали инструкцию на инопланетном языке. Потом я снова попыталась схватить охапку, как вдруг, резко отдернула руку, уронив полено себе на ногу.

Василий молча стоял позади, наблюдая за тем, как я судорожно пытаюсь вытащить из пальца занозу.

«Ну, ничего себе. Она действительно, что ль, никогда дров в руки не брала?»

Но внутри также пронеслось лёгкое удовлетворение, — «Да. Наконец-то».

Он не стал злорадствовать вслух. Подошёл спокойно, без снисходительности в движениях. Встал рядом. Резким, уверенным, привычным движением выдернул мою занозу.

— Смотри, — сказал он тихо, беря два полена и укладывая их друг на друга так, чтобы они не скользили. — Основание шире. Верх уже. Как пирамида. Укладывай ровно. И возьми перчатки.

Он показал.

Я незаметно закатила глаза. Я сильно сомневаюсь, что мне когда-то в жизни еще придеться перекладывать дрова, чтобы согреться, но... никакой навык не бывает лишним, верно?

Я повторила. Неуклюже, но старательно. Во второй раз получилось лучше. В третий — почти правильно. Он стоял рядом, поправлял, объяснял, и в эти минуты между нами не было ни допросов, ни подозрений, ни странных взглядов. Были только дрова, навес и передача знания от того, кто умеет, к той, кто учится.

Реванш состоялся. Он чувствовал себя хозяином положения. А я чувствовала, как забавно выглядит его радость от того, что я не умею складывать дрова.

Второе задание он дал уже увереннее, решив закрепить успех.

— Ладно. Раз дрова — не твоё, пойдём собирать яйца.

Мы вошли в курятник. Там стоял мягкий полумрак. Пахло тёплой соломой. Василий быстро собрал яйца из гнезд, а я стояла рядом и запоминала. Талви в курятник не пустили.

Но дойдя до последнего гнезда, мужчина остановился и тяжело вздохнул.

— Что-то не так? — поинтересовалась я, стоя за его спиной.

— Угу, — буркнул он, — Эта вот курица, я зову её Клушей, потому что она категорически отказывается нести яйца в нужном месте. Прячет их постоянно. И каждый раз в новые места, — он снова вздохнул, — помогай, давай, искать. Логика простая. Куры любят тёмные, сухие места. Смотри под стеллажами, в дальнем углу за мешками.

Он опустился на колени и начал шарить руками по полу. А я... остановилась. Посмотрела на Клушу, которая в это время невинно клевала зернышки. Я закрыла глаза. Сосредоточилась.

Мысль курицы была слегка хаотичной и нечеткой, но я смогла интерпретировать ее: «Какая я молодец! Спрятала свое сокровище туда, где сыро, тепло и безопасно». А потом я увидела образ.

Не теряя ни секунды, я направилась к старому, протекающему водостоку у самой двери. Место было мокрым, светлым и абсолютно нелогичным.

— Да куда ты идёшь? — окликнул меня Василий, выпрямляясь. — Я же сказал: в сухих, тёмных местах! Там их точно нет. Ты вообще понимаешь, как куры думают?

Я обернулась к нему. Улыбнулась. Самой невинной, светлой улыбкой, на которую была способна. Пора было отыгрываться после дров. Я молча опустилась на корточки у мокрой стены, просунула руку под гниющую доску пола и достала три тёплых, идеально чистых яйца. Положила в корзину.

Моя улыбка говорила: «Вы были так убедительны. И так неправы».

Василий нахмурился. Он посмотрел на сухой угол, который только что обыскал. Посмотрел на мокрую стену. Посмотрел на яйца в моей корзине.

— …Тебе просто повезло, — буркнул он, и в голосе уже не было ликования. Было раздражение, смешанное с тем самым недоумением, которое делало эту ситуацию такой восхитительно забавной. Его знание «как должно быть» оказалось менее точным, чем моё непонятное «как есть». — Совпадение. Бывает. И вообще... курицы так не делают. Эта какая-то дефектная. Я её в суп пущу!

Реванш начинал трескаться. А я продолжала улыбаться.

Мы пошли дальше. Следующим заданием было помочь загнать корову. Зорька, рыжая, наглая и абсолютно непокорная, решила, что сегодня она гуляет где хочет. Она стояла посреди двора, жевала какие-то растения и смотрела на Василия с философским презрением.

Тот сломал ближайшую ветку и попытался зайти к ней сзади.

— Маши руками! — крикнул он мне, размахивая веткой. — Я её щас как стегну, а ты гони влево! Она испугаеться и выскочит куда надо. По-другому эту дуру отсюда не выкурить!

Я посмотрела на Зорьку. И поняла, что Василий абсолютно прав насчёт её неприклонности. Но я могу заставить слушаться почти кого-угодно. Я снова улыбнулась. И взяла с земли пучок сена. Не чтобы заманивать корову с его помощью. А чтобы моя манипуляция не выглядела абсолютно магически в глазах мужчины.

— Зачем тебе сено? — возмутился Василий, опуская хлыст. — Эта дура на него не среагирует, поверь. Я много раз пытался. Ей плевать на еду, когда она не в настроении. Положи и делай как я сказал!

Но я не положила. Я просто держала сено в руке и смотрела прямо Зорьке в глаза.

«Иди сюда. Там хорошо. Там спокойно».

Зорька перестала жевать. Повернула голову. Ее глаза остекленели. И пошла. Медленно, величественно, словно заколдованная, прямо ко мне. Остановилась, ткнулась носом в мою ладонь и послушно шагнула в ворота стойла.

Василий стоял с открытым ртом. Ветка выпала из руки. Он посмотрел на корову, которая уже мирно устраивалась в стойле. Потом на меня. Потом снова на корову. Его лицо представляло собой идеальную картину когнитивного диссонанса: рот приоткрыт, брови подняты, а в глазах читалась немая фраза: «Но... но ведь так нельзя! Я же.. я же пробовал!».

— Ладно, — сказал он тихо. Голос был хриплым. — Ты умеешь обращаться с животными. Признаю. Это… навык.

Но в глазах его уже не было удовольствия. Был вопрос. Большой, жирный, невысказанный вопрос.

— Пойдём, — бросил он, разворачиваясь, — Нам нужно покормить остальных.

Мы шли по двору — Василий впереди, с охапкой сена в руках, а я — сзади, держа в руках ведро с зерном. Дорога шла мимо старого сарая. И тут мой дар ударил в сознание, как колокол. Боль. Тяжесть. Острая, пульсирующая нужда. Внутри сарая, на холодном полу лежала лошадь. И она не просто голодала. Она почти кричала всем своим существом о том, что ей кое-что нужно. Образ вспыхнул в голове, ярче любого пламени.

Тысячелистник.

Она нуждалась не в сене. Не в воде. Именно в горькой, терпкой траве, которая росла у забора.

Я остановилась как вкопанная.

— Что с ней? — спросила я, поворачиваясь к Василию.

Он даже не замедлил шаг, лишь махнул рукой.

— Вздутие. Колики. Кормить нельзя категорически. Только микстура через час. Если дашь ей хоть соломинку — ей станет хуже. Пойдём дальше.

Но я уже не слушала. Нужда лошади была громче любого запрета. И я стала действовать. Но на этот раз, не потому что мне вновь хотелось посмеяться над реакцией Василия. А потому что животному было действительно плохо. И я должна была помочь.

Я бросила ведро с кормом на землю. Зерно рассыпалось по грязи. И побежала к зарослям тысячелистника у забора.

— Ты куда?! — взревел Василий позади. — Эй! Нет! Стоять! Я же сказал — НЕ КОРМИТЬ! Ты слышишь? Ты что творишь?! Ты вообще нормальная?!

Я рвала траву горстями, не обращая внимания на его вопли. Вернулась к сараю, открыла дверь и протянула лошади пучок. Она схватила его жадно, с хрустом, и начала жевать. Боль в её сознании начала стихать мгновенно, растворяясь в облегчении.

Василий влетел в сарай, красный, запыхавшийся, с глазами, готовыми выскочить из орбит.

Он стоял посреди сарая с открытым ртом. Ярость кипела в нём, смешиваясь с чем-то другим.

— Ты нарушила мои инструкции! — рявкнул он, и голос его дрожал. — Ты могла её убить!

Но лошадь стояла спокойно. Дышала ровно. Результат был налицо.

Я обернулась к нему. И снова улыбнулась. Той самой невинной, светлой улыбкой. Без насмешки. Без вызова. Просто... довольной. Улыбкой существа, которое только что сделало ровно то, что нужно, и не понимает, почему кто-то может быть этим недоволен. Эта улыбка была страшнее любого сарказма. Потому что она говорила: «Вы кричите. А лошадь здорова. Кто из нас прав?».

Его профессиональная гордость, которая только что наслаждалось реваншем у поленницы, сейчас лежала в пыли, растоптанная не силой, не знанием, а чем-то, чему не было названия в его справочниках.

— Ей стало лучше, — сказала я мягко.

Он посмотрел на меня. Ярость никуда не делась. Она кипела в нём, горячая и ослепляющая, — «Ты нарушила мои инструкции! Ты рисковала жизнью животного! Ты игнорировала мой опыт!».

Но рядом с яростью, неразрывно сплетённая с ней, росло невольное, болезненное уважение. К тому, что он не мог понять. Не мог принять. Но не мог отрицать.

Он медленно выдохнул. Посмотрел на лошадь, которая больше не страдала. Посмотрел на меня, стоящую с пучком травы и улыбкой, которая была страшнее любого рычания.

В его глазах читалась буря: гнев, растерянность, восхищение и экзистенциальный ужас в равных пропорциях.

— Что… — начал он и осёкся. Проглотил слова. Выдохнул. Потёр лицо рукой.

— Что ты такое? — прошептал он наконец. Не как обвинение. Как констатацию факта, с которым невозможно спорить.

Я продолжала улыбаться.

— Ваша помощница, Василий, — ответила я честно. — Просто ваша помощница.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Плечи его опустились. Ярость ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то похожим на капитуляцию.

— ... Ладно, — выдохнул он тихо, чувствуя как мир вокруг трещит по швам. — Помощница.

И в этом слове было больше принятия, чем во всех предыдущих победах, вместе взятых.

А мне... мне было весело. По-настоящему. Как было весело во время игры с Машей и детьми. Все эти задания невольно напоминали мне об испытаниях комплекса. Но сейчас все было гораздо интереснее, ведь теперь я каждый раз могла с удовольствием наблюдать за невероятным спектром эмоций на лице Василия, за его восхитительной реакцией на мои «чудеса».

И это было прекрасно.

Глава 6

За окном уже темнело. В небе проглядывались первые, робкие звёздочки. Но в доме было светло и тепло.

Василий сидел за кухонным столом, закрыв лицо руками, и чуть ли не выл. За этот день он успел уже принять целых две успокоительные таблетки, но, видимо, это ему не сильно помогло. Я сидела на соседней тубаретке. Талви свернулся клубочком на моих коленях и тихо посапывал.

Мужчина поднял глаза на меня. Протянул руку. Коснулся ткани кофты на моем плече. Я вздрогнула от неожиданности, но уворачиваться не стала. Лишь незаметно усмехнулась. Потому что этим жестом он, в очередной раз, проверял, настоящая ли я, или у него просто галлюцинации.

Но нет. Я была рядом — реальная и живая. Правда, немного холодная. Но его это не сильно обнадеживало. И я была не виновата. Ну, может, совсем немножечко.

Дело было в том, что за это время произошло ещё три случая.

После того, как все дела на ферме были переделаны, Василию нужно было сходить куда-нибудь, чтобы развеяться. А то после моих «чудес» его мозг отказывался воспринимать реальность.

— А пойдем-ка, сходим на рыбалку, — предложил он, — Вечером рыбку с картошкой пожарим. Там, недалеко от моего дома есть речушка, и она практически никогда не замерзает. Удочки... я думаю, мне удастся найти вторую.

И я не стала спорить. Он думал, что хоть в этом деле он сможет наконец показать себя. Что я — девочка, рыбачить, наверняка, не умею. Он просто хотел хотя бы на какое-то время почувствовать, что рядом с ним стоит обычный подросток. Хотел снова создать атмосферу, где он будет учителем, а я способной ученицей. Но... не судьба.

Да, я действительно не умела рыбачить. Когда мы пришли, он начал показывать мне, как держать удочку, как понять, что клюёт и как тянуть. Я пыталась повторять его движение, но это оказалось нелегко. Тогда он сказал мне в первый раз просто понаблюдать за ним.

Время шло, а у Василия так ничего и не клевало. Он говорил мне потерпеть, но мне было скучно. Слишком скучно, чтобы просто сидеть и наблюдать. Я закрыла глаза. Позволила своему дару заполонить все пространство, сканируя местность. Я чувствовала приятное спокойствие Василия, которого это занятие явно умиротворяло, лёгкий голод Талви, который сидел рядом со мной, беспокойство, пролетавшей мимо птички, которая спешила добраться до дома. И наконец... я почувствовала отдаленное присутствие рыбы в речке. Прочесть их чувства я не могла — их мысли были слишком тупыми и сонными. Что-то вроде: «О, червяк... лениво плыть... О, коряга... можно спрятаться... ».

Но читать их мысли мне и не нужно было. Я просто послала в их сторону мощный импульс голода и чёткий образ: «Вон там, у берега, дают самую вкусную еду, которую вы только можете себе представить. Плывите скорее, иначе ее съест кто-нибудь другой!».

Поплавок моей удочки заходил ходуном. Вокруг него собралась целая стайка из крупных рыбешек. Я попробовала вытащить удочку, как меня учил Василий, но мне не хватило практики. Поэтому, я решила использовать другой метод. Рыбы подплывали к самому берегу, и я, со своей молниеносной реакцией, начала хватать их прямо так. Талви подбежал ближе. Инстинкт хищника взял над ним верх и он тоже начал ловить рыбок зубами и лапами.

В итоге, у меня было целое ведро улова, а у Василия даже ни разу не клевало. Он повернул голову в мою сторону. Посмотрел на моё ведро, переполненное рыбой. На Талви, который дожевывал уже третью жертву. Его лицо было удивительно спокойным.

«Мне. Это. Кажется» — уловила я равнодушную мысль, — «Мне просто напекло голову».

— Новичкам.... всегда везёт, верно? — Я попыталась криво улыбнуться, но понимала, что со стороны это выглядит ненормально.

Василий встал. Сложил удочку. Взял своё пустое ведро. И молча направился в сторону дома.

Мы вернулись на ферму в густых сумерках. Воздух был влажным и колючим, а мороз уже успел охватить землю ледяной коркой. Василий шёл впереди, молча, с пустым ведром в руке, и его спина выражала такую степень экзистенциального смирения, что мне даже стало жаль его. Почти.

У двери сарая он остановился. Дёрнул ручку. Замок не поддался. Металл смерзся изнутри за те пару часов, что мы отсутствовали, и теперь представлял собой монолитную глыбу льда.

Василий посмотрел на замок. Потом на меня. Потом снова на замок. В его глазах не было ни раздражения, ни удивления. Только тихая, усталая покорность человека, который уже знает, что сейчас произойдёт что-то невозможное, и заранее готовится это принять.

— Замёрз, — констатировал он ровным голосом. — Сейчас фен принесу. Жди меня здесь.

Он развернулся и пошёл к дому. Шаги его были тяжёлыми, размеренными, полными решимости сделать всё правильно, по инструкции, как положено нормальному человеку в нормальной ситуации.

Я проводила его взглядом. Подождала, пока он скроется за углом дома. И только тогда подошла к замку.

Мне не нужно было тепло. Не нужна была сила. Внутри механизма был лед. А лед подчинялся мне. Я положила ладонь на металл и тихо, почти ласково, попросила его стать хрупким. Холод отозвался мгновенно, послушно кроша структуру льда в мелкую пыль внутри корпуса. Щелчок. Дверь открылась.

Я вошла внутрь, поставила ведро с рыбой на пол и начала раскладывать снасти по местам.

Когда Василий вернулся с феном в руке и удлинителем под мышкой, дверь сарая была открыта. Он замер на пороге, глядя на неё. Потом перевёл взгляд на меня, стоящую внутри.

Посмотрел на фен в своей руке. Посмотрел на замок, который больше не был замёрзшим. Снова посмотрел на фен.

— ...Ты только что... — начал он, и голос его звучал так, словно он спрашивал не меня, а саму вселенную о правилах её устройства.

— Он сам открылся, — сказала я спокойно, убирая последнюю удочку на крюк. — Лед оказался хрупким.

Я говорила абсолютно серьёзно. Для меня это действительно было нормой. Лёд слушался. Механизмы поддавались. Почему это должно было быть иначе?

Василий стоял ещё три секунды. Молча. Неподвижно. С феном в руках, который теперь выглядел не как инструмент, а как ненужный реквизит из комедийного театра.

Потом он медленно, очень медленно, опустил фен. Выключатель щёлкнул в тишине. Он смотал удлинитель аккуратными кольцами. Поставил в угол сарая свое пустое ведро. Вздохнул — тем самым вздохом человека, который только что решил, что ему показалось, потому что альтернатива требует пересмотра всех законов физики, а на это у него сегодня просто нет сил.

— Пойдём, — кинул он, разворачиваясь к дому, — Нужно приготовить ужин.

Но сомневаться в моей реальности его заставило нечто другое. Не рыба, пойманная голыми руками. Не открытый замок. А то, что произошло на кухне, пять минут спустя.

Он поставил передо мной миску с картофелем и положил рядом нож.

— Почисти, — сказал он устало, словно это было самое безопасное, самое земное задание из всех возможных. То, которое я не смогу сделать в тысячу раз лучше. И он оказался прав.

Я осторожно взяла нож в руку. Посмотрела на круглую штуковину, испачканную в земле. Моргнула. Я не имела ни малейшего понятия, что с этим делать. Что значит «почисти»??? На моем лице было искреннее, глубокое недоумение существа, которое держит в руках странный грязный объект и металлический предмет, но не имеет ни малейшего представления о том, как они взаимодействуют. Я неуверенно ткнула острием ножа в картофелину. Потом чуть сильнее. Начала сколбить кожуру, словно это была кора дерева. Картофелина выскользнула, ударилась о стол. Я попробовала снова — надавила сильнее, и нож соскользнул, оставив на клубне уродливую борозду, но так и не сняв кожуру. Затем я решила, что, возможно, этот объект нужно разобрать, и начала методично ковырять ножом «глазок», пытаясь извлечь его целиком, как занозу из пальца.

Василий, который уже начал резать лук, обернулся. Увидел мою позу. Увидел изуродованную картофелину с выковырянными глазками. Увидел нож, который я держала обратным хватом, как стилет.

Его лицо не выразило ни раздражения, ни насмешки. Оно выразило чистый, незамутнённый ужас человека, который только что осознал, что существо, способное понимать животных и открывать замёрзшие замки касанием, никогда в жизни не чистило картошку.

Не «плохо чистило». Не «неумело». А никогда не чистило.

Его лицо прошло через пять стадий принятия неизбежности за три секунды. Нож выпал из руки на разделочную доску с глухим стуком.

— Ты... — начал он, и голос его дрожал. — Ты можешь пройти десятки километров в минус тридцать с диким хищником на спине. Ты можешь заставить пятисоткилограммовую корову сдвинуться с места одним взглядом. Ты можешь непонятным образом открыть замерзший замок касанием пальца. Но ты не можешь... — он ткнул пальцем в миску, — ...почистить картошку?! Ты, блин, издеваешься?!

Я молча продолжила ковырять кожуру маленьким кусочками, сохраняя лицо абсолютной сосредоточенности. Мне нечем было ему ответить.

— Ты что, принцесса, что никогда картошку не чистила?! — выпалил он, и в голосе его звучала невыносимая смесь отчаяния и абсурда.

«Если бы», — подумала я про себя, не меняя выражения лица. Принцессы хотя бы знают, что такое картошка. Принцессы живут в замках, где есть кухни, повара и столовые приборы. Принцессы не проводят детство в стерильных камерах, где пищу подают в виде питательной пасты из тюбика или серой массы на пластиковом подносе, уже очищенной, нарезанной и лишённой всякого нормального вида.

Но вслух я ничего не сказала. Просто положила проткнутую, изуродованную, частично очищенную картофелину в миску и взяла следующую, готовясь повторить ритуал.

И именно в этот момент что-то внутри него окончательно сломалось. Не профессиональная гордость. Не вера в законы физики. А последняя надежда на то, что этот день когда-нибудь закончится нормально.

Он медленно, очень медленно, опустился на табурет. И закрыл лицо руками.

Не драматично. Не театрально. Просто... сложился. Как человек, чей процессор наконец-то выдал критическую ошибку и перешёл в режим безопасного завершения работы.

Я продолжала ковырять новый картофель, держа в руке очередной клубень и нож-стилет. Талви, сидящий под столом, сочувственно ткнулся носом в его колено.

Василий не шелохнулся. Только из-под его ладоней донёсся тихий, сдавленный звук. То ли стон. То ли смех. То ли плач...

Через несколько секунд он убрал ладони и тихо, почти шепотом, выдохнул:

— Ты вообще... держала когда-нибудь в руках картошку?

Вопрос прозвучал не как допрос. А как просьба. Просьба подтвердить то, что хоть что-то в моей жизни было нормальным. Хоть что-то. Но...

— Нет... — ответила я честно.

Он закрыл глаза. Встал из-за стола. И вышел из кухни. Вышел, со знанием того, что мир, из которого я пришла, был настолько далек от его мира, что даже картошка стала между нами пропастью.

Я осталась одна на кухне, один на один с грудой непочищенной картошки. За окном поблёскивали звёзды. Где-то в доме Василий, вероятно, принимал третью успокоительную таблетку и пытался убедить себя, что новичкам действительно везет, старые замки умеют открываться сами, а девочка с голубыми глазами и холодной кожей, за все свои пятнадцать лет жизни ни разу не держала в руке картошку.

***

Но постепенно… он начал привыкать.

Смирение приходило по капле, с каждым днём, с каждой новой странностью, которая переставала быть странностью и становилась просто фактом жизни на ферме.

Допросы прекратились сами собой. Он понял, что слова — бесполезный инструмент против той, кто видит его насквозь. Слежка тоже сошла на нет: зачем следить за тем, чьи действия непредсказуемы, но неизменно полезны? Пытаться перехитрить меня оказалось себе дороже — каждый такая попытка заканчивалась либо открытым замком, либо ведром рыбы, либо идеально успокоенной коровой, и его профессиональная гордость больше не выдерживала подобных ударов.

Поэтому он просто смирился с неизвестностью. Перестал пытаться разгадать загадку и начал жить рядом с ней.

И на место любопытства и шока пришло кое-что новое. Уважение. Тихое, крепкое, лишённое всякой сентиментальности уважение профессионала к другому профессионалу, даже если этот профессионал — пятнадцатилетняя девочка, которая не умеет чистить картошку.

Это стало ясно в тот день, когда старый пёс Барон окончательно отказался вставать.

Василий уже стоял над ним с обезболивающим, хмурясь и бормоча про старость и артрит. Пёс лежал на подстилке, тяжело дыша, и даже не пытался поднять голову. Его глаза были мутными от боли, которую не снимали никакие таблетки.

Я вошла в будку молча. Не спрашивая разрешения. Не объясняя. Просто подошла, опустилась на колени прямо на грязный пол и положила руку псу на лапу.

Василий напрягся, готовый отдёрнуть меня — Барон был агрессивен даже к нему, когда ему было плохо. Но я уже закрыла глаза.

Острая, пульсирующая боль. Не в суставе. Глубже. В подушечке лапы. Крошечный осколок стекла от разбитой Василием банки, который впился в плоть и превращал каждый шаг в пытку.

Я не стала давать лекарства. Я просто нашла этот осколок пальцами.

— Держи его, — сказала я тихо, не открывая глаз.

Василий замер. Потом опустился рядом и мягко зафиксировал лапу. Пёс не зарычал. Он смотрел на мою руку с тем самым выражением, которое я видела в глазах Талви: ты знаешь. Ты можешь.

Я извлекла осколок. Быстро. Точно. Без лишних движений. Крошечный кусочек стекла блеснул в свете фонаря и упал на землю с едва слышным звоном.

Барон выдохнул. Всем телом. Напряжение, которое держало его дни, недели, может быть, месяцы, испарилось. Он поднял голову. Посмотрел на меня. И лизнул мою руку. Один раз. Шершавым языком. А потом положил голову мне на колени и закрыл глаза. Боль ушла.

Василий стоял на коленях в грязи, глядя на крошечный осколок у своих ног. Он не спросил «как». Не воскликнул «что ты делаешь». Он просто посмотрел на меня так, как смотрят на коллегу, который только что провёл блестящую операцию, которую он сам не смог бы выполнить.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Не «молодец». Не «удивительно». Просто «спасибо». Как равному.

С этого момента он перестал воспринимать меня как угрозу, загадку или аномалию. Я стала частью хозяйства. Частью его мира. Он начал наблюдать за мной не для того, чтобы поймать на странности, а чтобы учиться. Смотрел, как я подхожу к животным. Как кладу руку. Где останавливаю взгляд. Он не понимал механики, но видел результат. И этого ему было достаточно.

Более того — он начал гордиться. Он гордился тем, что именно к нему, на его заброшенную ферму в глухом лесу, пришла такая помощница. Что она осталась. Что она работает с ним. В его мыслях больше не было вопросов «кто она» и «откуда». Было только тёплое, спокойное удовлетворение.

А я… я невольно проводила параллели.

Диана Власова тоже когда-то была полезна. Её тоже хвалили за необъяснимую «интуицию». Она тоже стала равной коллегой.

И иногда, вечерами, я сидела на табуретке, перед окном, и собирала свой кубик Рубика, вспоминая о комплексе. О Лене. Об Анне. О Сергее. И о том, что случилось после того, как раскрылась причина моей интуиции.

Василий в это время пытался покормить Талви. Но тот, увидев, что я грущу, отказывался есть. Он подошел ко мне и начал тереться пушистой головой о моё колено. Мужчина пошумел миской. Покричал «кис-кис-кис». Но Талви не сдвинулся с места.

Василий вздохнул. Посмотрел на мои механические движения пальцами. На мой взгляд, направленный в пустоту, словно я видела перед собой не окно, а что-то ужасное.

— Ты хочешь сказать, что будешь есть только после того, как она успокоиться? — устало спросил мужчина, обращаясь к Талви, — Ох. Ты что? Ставишь меня в зависимость от её настроения? А ты не обалдел случайно?

Талви раздражённо задергал хвостом.

Василий закатил глаза и подошёл ближе.

— Ладно, — он посмотрел на меня, — Что случилось?

Я отмерла, повернула голову в его сторону и посмотрела прямо в глаза.

И поняла: Василий не должен узнать правду. Никогда. Он никогда не услышит про анкогнатов, про Серую зону, про В-181, про флешку, про побег. Он будет знать только то, что видит: девочку, которая плохо чистит картошку, но лечит животных касанием. Которая пришла из метели и осталась.

И этого ему будет достаточно.

Потому что правда, которую он знает, важнее той, которую он не знает. Правда о том, что я здесь. Что я настоящая. Что я его помощница.

А остальное... остальное может оставаться тайной. Навсегда.

Глава 7

Талви, надо сказать, оказался существом не только благодарным, но и поразительно сообразительным. Выздоровевшая лапа вернула ему подвижность, а жизнь на ферме — уверенность в собственной значимости. И он очень быстро обзавёлся мнением о том, что он тут самый главный.

Случилось это за завтраком. На столе стояла миска с какой-то жидкой кашей, которую Василий, в порыве заботы о моём истощённом организме, положил с двойной порцией масла. Каша была полезной, горячей и абсолютно безвкусной. Она невольно пробуждала во мне не самые лучшие воспоминания. Уж, больно похожей была на ту противную жижу, которую мне давали в комплексе. И эти воспоминания почти физически не давали мне прикоснуться к еде.

— Я... не голодная, — тихо прошептала я, отводя взгляд.

— Ешь, — твердо сказал Василий, садясь напротив. — Это не обсуждаеться. Тебе нужны калории.

Я вздохнула и взяла ложку. Зачерпнула. Поднесла ко рту. И замерла. Тело отказывалось подчиняться.

В этот момент Талви, дремавший у печи, поднял голову.

Он посмотрел на миску. Потом на меня. Прочитал моё отвращение с точностью, недоступной никому другому в этом мире. И принял решение.

Барсёнок подошёл к моему стулу, положил морду мне на колено и издал тот самый звук — низкий, вибрирующий, полный укора. Затем он перевёл взгляд на Василия и тихо, но выразительно рыкнул. Не угрожающе. Констатирующе. Звук этот означал примерно следующее: «Ты даёшь ей невкусное. Она расстроена. Мне это не нравится. Исправляй».

Василий замер с ложкой у рта.

— …Он что, сейчас меня осуждает? — спросил он, глядя на барса с искренним недоумением.

— Ему не нравится, что вы давите, — сказала я, не глядя на кашу. Голос мой был абсолютно серьёзен.

— Я давлю?! Я забочусь! — возмутился Василий, но его голос наполнился растерянностью.

Талви снова рыкнул. Тихо. Веско. Его голубые глаза не отрывались от лица мужчины.

Василий посмотрел на барса. Барс посмотрел на Василия. Я смотрела в стену, сохраняя лицо человека, который тут ни при чём и вообще жертва обстоятельств.

Тишина длилась пять секунд. Пять секунд, за которые взрослый мужчина, ветеринар с десятилетним стажем, хозяин дома и территории, проиграл годовалому хищнику весом в восемь килограммов.

Василий молча встал. Забрал мою миску с кашей. Поставил передо мной тарелку с бутербродами.

— Ешь, — буркнул он, садясь обратно.

Талви удовлетворённо выдохнул, ткнулся носом в мою ладонь и вернулся к печи, свернувшись клубком с видом существа, которое только что успешно провело переговоры на высшем уровне.

Я взяла бутерброд. Откусила. Победа была не моей. Но я её приняла с достоинством.

Василий ел свою кашу, периодически бросая на барса взгляды, полные смеси уважения, раздражения и тихого экзистенциального ужаса. В его мыслях громко звучало: «Мной управляет кот. Дикий кот. Который даже говорить не умеет. И она… она просто сидит и улыбается. Они оба. Заодно. Против меня».

А я действительно улыбалась. Не насмешливо. Просто радостно. Потому что это было смешно. Потому что Талви был прекрасен в своей наглости. И потому что Василий действительно заменил кашу на бутерброды.

В этот момент я поняла страшную вещь: барсёнок не просто выздоравливал. Он воспитывал Василия. И делал это куда успешнее, чем все мои открытые замки и вёдра рыбы вместе взятые.

Но у медали была и обратная сторона. Талви, почувствовав свою власть над Василием, решил, что было бы несправедливо оставлять без внимания и второго человека в этом доме. Поэтому, торжествовать мне пришлось недолго. Ровно до того момента, когда Талви решил, что его воспитательная работа на этой ферме ещё не завершена, и объектом коррекции теперь стану я сама.

Случилось это тем же вечером. Я сидела у печи, собирая кубик Рубика и наслаждаясь редкой минутой покоя, пока Василий мыл посуду. Талви лежал у моих ног, но стоило мне расслабиться и усесться поудобнее, как он поднял голову, посмотрел на меня и издал тот самый звук — низкий, требовательный, полный укора. Затем он встал, подошёл к двери моей комнаты и начал скрестись по ней лапой, оглядываясь на меня с выражением абсолютной уверенности: «Я хочу спать. И ты пойдешь со мной. Сейчас».

Я вздохнула.

— Талви, нет. Если ты хочешь спать — то иди без меня, или вообще спи тут. Я ещё не хочу ложиться. Я хочу посидеть здесь!

Барсёнок не отступил. Он перестал скрестись, сел перед дверью и уставился на меня голубыми глазами, в которых читалось столько страдания и одиночества, что сердце сжалось. Он знал, что делает. Он бил точно в мою главную уязвимость — в страх оставить его одного, в память о том, как он проснулся в чужом месте без меня. Это была не просьба. Это была эмоциональная атака первого класса. Он словно говорил: «Я что, пойду туда совсем один? Ты променяла меня на свой комфорт?! Предательство. Боль. Одиночество».

Василий, вытиравший тарелку у раковины, замер. Посмотрел на барса. Потом на меня. И медленно, очень медленно усмехнулся. Усмешкой человека, который только что увидел, как палач становится жертвой собственного топора.

— Ну что? — спросил он тихо, и в голосе его звучало такое злорадное удовлетворение, что это было почти неприлично. — Сдавайся. Он же не отстанет.

Я посмотрела на него. В глазах Василия читалось чистое, незамутнённое ликование: «Ага! Попалась, девочка-загадка! Теперь ты знаешь, каково это!».

Барсёнок тем временем усилил давление. Он подошёл ко мне, ткнулся мокрым носом в ладонь и издал жалобный писк, который был абсолютно фальшивым и при этом неотразимым. Мой дар считывал его истинное состояние: ему было и без меня хорошо, тепло и безопасно. Ему просто хотелось, чтобы я была рядом. Не потому что ему будет без меня страшно и плохо. А потому что так ему нравится. Нравиться мной манипулировать.

Василий поднял на меня глаза, в которых плясали искорки.

— Он и тебя дрессирует, значит, — констатировал он с улыбкой. — А я-то думал, только мне достанется.

— Он не дрессирует, — сказала я с достоинством, пытаясь сохранить лицо. — Он… выражает потребности.

— Угу, — кивнул Василий. — Потребности. Чтобы ты чувствовала себя виноватой и делала то, что ему нужно. Знакомая тактика.

Талви, услышав этот тон, обернулся к Василию и издал короткий, одобрительный звук. Словно подтверждая: «Да, старик. Ты начинаешь понимать».

А я начинала понимать, что проиграла.

С тяжким вздохом я встала с тёплого пола. Подошла к двери комнаты. Открыла её. Талви мгновенно проскользнул внутрь, запрыгнул на мою кровать и свернулся клубком, глядя на меня с выражением полного довольства. Миссия выполнена. Жертва капитулировала.

Я стояла в дверях, глядя на этого пушистого манипулятора, и чувствовала, как внутри меня борются два чувства: раздражение и восхищение. Он использовал против меня ту самую привязанность, которую я сама в нём взрастила. Он превратил мою любовь в рычаг управления. И сделал это блестяще.

Василий подошёл ко мне. Остановился рядом. Мы оба смотрели на спящего барса, который только что обыграл нас обоих за один день.

— Один-один, — сказал он тихо, и усмешка его стала шире. В ней не было злости. Было товарищеское сочувствие собрата по несчастью.

Я посмотрела на него. На его лицо, освещённое светом печи. На морщинки вокруг глаз, которые появились от улыбки. И вдруг поняла, что смеюсь. Не над ним. Не над собой. Над нами обоими. Над двумя взрослыми людьми, которые только что были поставлены на место годовалым хищником.

— Да, — выдохнула я, и смех мой был тихим, настоящим, живым. — Один-один.

***

Василий стал доверять мне, Талви помогал сблизиться, а я позволила себе расслабиться, окончательно забыть и успокоиться. А зря, ведь опасность пришла оттуда, откуда ждать её я не могла...

Прошла почти неделя моей мирной жизни, в качестве помощницы фермера, а не ледяного чудовища. Я механически пропалывала грядки небольшого огородика с редкими сорняками, как вдруг... Талви, вальяжно расположившийся на деревянном заборе, поднял голову. Он настороженно посмотрел в сторону калитки. И предупреждающе зарычал.

Я тоже оторвалась от работы и с недоумением посмотрела на котенка. Тот продолжал шипеть и прижимать уши. Через секунду послышался стук колёс, рёв мотора и гул приблежающейся машины. Не легковой.

Я рефлекторно схватила Талви, прижимая барсенка к груди, и пулей метнулась за ближайший сарай. Сердце заколотилось чаще.

Машина остановилась у самого входа на участок, сверкнув фарами. Я осторожно выглянула из-за угла.

Грузовая машина. Не чёрный фургон Эш. Уже хорошо. Но вылезать из убежища я пока не собиралась. Мало ли что.

Фура заглохла и из кабины вышел человек. Мужчина с улыбающимся лицом, на вид, ровесник Василия.

— Э-эй! Ау! Есть кто дома? — пробасил он с шутливой интонацией.

Из ближайшего сарая тут же показалась фигура самого Василия. Он посмотрел на мужчину ровно три секунды, после чего сам расплылся в широкой улыбке и приветливо развел руками.

— Петрович! Ты, что ль? Чего-то ты сегодня раненько. Обычно ж после полудня приезжаешь. — Василий подошел ближе и хлопнул водителя по плечу.

— Да вот, вечером дела появились. — ответил Петрович, распахивая створки кузова и доставая оттуда белые контейнеры, — Решил с утра заглянуть. Не помешал?

— Конечно, нет! Я всегда рад тебя видеть, — Василий настойчиво выхватил у мужчины контейнер, — Ты только разгружаться подожди. Пойдём сначала, я тебя супом накормлю. Посидим за столом, ты мне историй порасказываешь. Наверняка ж у тебя их с прошлого раза накопилось?

Петрович усмехнулся.

— Истории, говоришь? Ну, есть одна на примете. Хорошо. Но давай быстро — мне спешить нужно, — он отложил коробки и собирался пройти за Василием в дом, как вдруг... остановился с широко распахнутыми глазами.

— Это же... это... снежный барс?! — почти истерично просипел он, тыкая дрожащим пальцем за угол сарая, из-за которого торчала любопытная мордочка Талви.

Теперь уже усмехнулся Василий.

— Ах, да, — спохватился он, — Я же хотел тебя познакомить кое с кем. Эва! Ты там чего? Иди сюда!

Я медленно выглянула из-за сарая, подхватив Талви на руки. Вроде бы угрозы водитель не представлял. Но я уже, почти рефлекторно, касалась его сознания, сканируя намерения. Чисто.

Я выдохнула и подошла ближе.

— Вот! — торжественно провозгласил Василий, — Моя новая помощница. А это, — он указал на барсенка в моих руках, который все ещё прижимал уши к голове, но уже не рычал, — её питомец — Талви.

— Питомец???! — Петрович сделал неуверенный шаг назад, — Ну, ничего себе! Ты, конечно, Вась, даёшь. Ты где хоть успел себе за неделю помощницу раздобыть? С таким питомцем...?

Василий хохотнул и жестом пригласил мужчину войти в дом.

— Ты даже не представляешь! Сама мне, как снег на голову, свалилась. Но подробности — только за столом. Идём, идём. И ты, Эва, тоже.

И уже через полчаса мы в троем сидели за деревянным столом на кухне, доедая горячий суп. Талви, успокоившись после знакомства, устроился у моих ног, положив пушистую голову на мои ботинки. Василий с неприкрытым энтузиазмом рассказывал о том, как в один прекрасный день, в самый разгар метели, он открыл дверь и увидел на пороге своего дома пятнадцатилетнюю девочку. О том, какие чудеса она вытворяла на его ферме. О том, как сначала сам не верил в реальность происходящего.

— …и знаешь, Петь, я даже не представлял, как мне её не хватало, — говорил Василий, и голос его был пропитан такой искренней гордостью, что мне хотелось провалиться сквозь пол. — С животными ладит так, будто мысли их читает. Зорьку одним взглядом успокаивает. Лошадь мою вылечила одной травинкой, а я ведь несколько дней с микстурой мучился! Да что там говорить — без неё теперь как без рук. Серьёзно.

Я сидела, опустив голову, и механически водила ложкой по тарелке. Есть не могла. Каждый его комплимент был тёплым, настоящим и по факту абсолютно незаслуженным. Он хвалил Эву-помощницу, а не В-181, которая просто применяла боевые навыки анкогната в мирных целях. Но разве это имело значение? Для него — нет. И от этого становилось ещё теплее и ещё страшнее одновременно.

Петрович слушал, широко улыбаясь и кивая, поглощая борщ с аппетитом человека, который полдня провёл за рулём.

— Ну, Вася, ну ты даёшь! — воскликнул он, вытирая рот рукавом. — Нашёл же сокровище! Редко нынче такие помощницы попадаются. Особенно с… ну, с такими экзотическими питомцами.

Василий рассмеялся, довольный и расслабленный. А потом, вспомнив, склонился к другу с заинтересованным видом:

— Ладно, хватит обо мне. Ты же обещал историю. Говорил, накопилось с прошлого раза. Рассказывай, не томи.

Петрович загадочно усмехнулся. Отставил ложку. Обвёл нас взглядом, наслаждаясь моментом, когда внимание аудитории принадлежит только ему.

— История, брат, знатная. Прямо скажем — жуть. Недавно в Элиуме видели… снежное дитя!

Ложка в моей тарелке мгновенно замерла. Я застыла, словно парализованная. Слово ударило в голову, поднимая внутри волну холодной, липкой тревоги, которая мгновенно сковала грудную клетку. Я впервые за весь разговор подняла голову.

— К-кого? — переспросила я. Голос предательски дрогнул. Я уже знала ответ. Тут не нужно было быть детективом, чтобы догадаться. Но нужно было услышать это вслух. Нужно было убедиться, что это не кошмар, а реальность, которая пришла сюда, на эту кухню, в этот дом, где я чувствовала себя в безопасности.

Василий повернулся ко мне.

— Снежное дитя. Их ещё анкогнатами называют. Сказки такие, чтоб детей пугать, слышала, наверное? — Я судорожно кивнула, — Вот только ерунда это все. Брось, Петь, ну ты же и сам это прекрасно понимаешь, верно? В новостях написали, что все эти слухи — сплошной бред, что в библиотеке мощный кондиционер сломался, вот люди и начали фантазировать.

Он говорил спокойно, уверенно, как человек, который твёрдо знает границы реального мира. Даже не подозревая, что на самом деле эти границы давно трещат по швам.

Но Петрович покачал головой. Усмешка сползла с его лица, сменившись серьёзностью человека, который уверен в своих источниках.

— Нет, Вася, тут не кондиционер. Я лично общался с человеком, который там был. В той самой библиотеке. В тот самый день. Самого монстра никто не видел, но он был зол. Очень зол. Льдом стены покрывал. Книги в ледяные кирпичи превратил. Всё освещение отключилось. Люди чуть заживо не заледенели. Это не поломка, брат. Это разъяренное ледяное чудовище.

Температура в комнате упала на несколько градусов от моего волнения, лишь добавляя атмосферы для этой страшилки. Под столом Талви напрягся. Почувствовал мой страх. Тихо, едва слышно зарычал, прижимаясь к моим ногам.

Я сидела неподвижно. Ложка так и продолжала болтаться в тарелке. Борщ остывал.

— Может... — едва слышно прошептала я, и мужчины повернулись ко мне, — Может оно было не зло, а просто... просто очень расстроено?

Петрович замер с ложкой у рта.

— Расстроено? — переспросил он, и в голосе его не было насмешки. Только искреннее недоумение человека, который рассказывал страшную историю и вдруг получил от слушателя совершенно неожиданную реакцию. — Девочка, ты шутишь? Оно охранников в лёд превратило. Стеллажи рушило. Люди в обморок падали от ужаса. Какое ж тут «расстроено»? Это ж монстр, а не потерявшийся котёнок.

Он сказал это без злобы. Просто констатировал факт, который для него был очевиден. Для него, для новостей, для всех, кто читал газеты и смотрел репортажи.

К горлу подступила горькая мысль: «Превратило охранников в лед. Люди падали в обморок. Я... я не хотела. Я правда не могла это контролировать. А может, он прав? Может, я действительно выглядела в тот момент, как разъяренное чудовище... ».

Но они не обратили на это внимания. Василий продолжал спорить, приводя рациональные доводы, но его голос звучал как шум далёкого радио. Петрович настаивал, описывая детали, которые знал только тот, кто действительно был там. Детали, которые знала только я.

Они приняли мою реакцию за неуместную шутку или глупую детскую догадку.

— Ну ладно, ладно, не будем о грустном, — махнул рукой Петрович, видимо, решив, что моя реплика была просто неловкой попыткой поддержать разговор. Он звонко стукнул ложкой по пустой тарелке и перевёл тему с лёгкостью бывалого рассказчика: — Лучше скажи, Вася, как у тебя с шерстью дела? Говорят, в этом году цены на неё подскочили, вот я и думаю…

Василий охотно подхватил новую нить, и за столом снова воцарилась безопасная, бытовая беседа о ценах, погоде и качестве кормов. Но для меня эта безопасность стала хрупким льдом, под которым бурлила тёмная вода.

Ведь теперь... теперь, после всего сказанного, не так уж и трудно сложить все кусочки пазла воедино и понять, что все мои странности очень гладко и логично сходяться в одну, очень ужасающую, картинку...

Поэтому, у меня больше не было права на ошибку. Мне нужно было притвориться «нормальной девочкой». Хотя бы пока эта жуткая атмосфера бесследно не исчезнет из-занашего стола.

Я сидела прямо, сложив руки на коленях. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Каждое движение теперь требовало осознанного контроля, иначе я снова могу натворить какую-нибудь странность. Когда Петрович протянул мне солонку, я взяла её двумя пальцами, стараясь не коснуться его руки, аккуратно, беззвучно поставила на стол и тихо произнесла: «Благодарю». Ни улыбки. Ни случайного жеста. Только функция вежливости, выполненная с точностью механизма.

Петрович бросил на меня быстрый взгляд. Улыбка на его лице дрогнула.

Когда он начал рассказывать очередную байку про пробку на трассе, я знала, что нужно смеяться. И когда он дошёл до кульминации истории, я рассмеялась. Ровно. Без интонаций. На полсекунды раньше, чем того требовал ритм шутки. Смех был правильным по громкости, но абсолютно пустым внутри — звук, лишённый тепла, как запись на испорченной пластинке.

Петрович замолк на середине фразы. Посмотрел на меня. Потом на свою тарелку. Его пальцы нервно постукивали по столешнице. Он сидел с видом, будто только что увидел, как робот попытался сымитировать человеческий смех, но до невозможности фальшиво и неправдоподобно. Я видела, как в его голове зарождается нотка подозрения: «Что-то не так. Она… словно ненастоящая».

Я попыталась исправить ситуацию. Взяла кусок хлеба. Откусила. Проглотила. Не кроша. Не жуя слишком громко. Не откладывая хлеб между укусами. Ела так, как едят люди, которых учили есть по расписанию, а не за семейным столом. Механически. Эффективно. Без удовольствия.

Петрович окончательно растерялся. «Она ест как солдат на задании». Ложка выпала из его руки, звякнув об пол. Я подскочила от резкого звука и была уже чуть ли не в боевой позе. Но быстро спохватилась и попыталась улыбнуться.

Петрович посмотрел на Василия. Василий посмотрел на Петровича. Между ними прошёл беззвучный диалог, полный ужаса и непонимания. Дальнобойщик видел что-то ненормальное. Фермер видел девочку, которой плохо. Оба были правы. Оба были неправы.

Петрович больше не мог это игнорировать. Он наклонился к Василию, прикрыв рот ладонью, и прошептал достаточно тихо, чтобы обычный человек не услышал, но недостаточно тихо для анкогната:

— Слушай, Вася… она всегда такая?

Я инстинктивно напряглась. Но Василий даже не повернул головы. Он ответил тем же тихим тоном, продолжая резать хлеб:

— Какая?

— Ну, какая-то... ненастоящая. Как робот, которого плохо настроили. Ведёт себя... необычно. И смееться странно. Вроде вовремя, а вроде... нет.

Василий помешал чай.

— Нормальная она. Хорошая девочка. Просто немного странная. Ты привыкнешь.

Нормальная. Хорошая. Немного странная.

Три слова. Три щита, которые Василий выставил между мной и миром. Он не оправдывался. Не объяснял. Не извинялся за мою «ненормальность». Он просто обозначил её как факт, который не требует коррекции. Факт, с которым живут.

Петрович выдохнул, принимая этот ответ. Кивнул. Вернулся к еде. Дискомфорт в его мыслях стих, сменившись любопытством, которое он решил больше не озвучивать. Если хозяин говорит «нормальная» — значит, так и есть. Даже если глаза говорят обратное.

А я продолжала есть хлеб. Механически. Аккуратно. С лицом, которое больше не пыталось имитировать эмоции. Потому что теперь я знала: мне не нужно быть идеальной копией обычного человека. Мне достаточно быть той, кого Василий назвал «нормальной».

***

После обеда Петрович и Василий отправились выгружать контейнеры с новыми лекарствами и загружать другие, с шерстью, сметаной и яйцами. И только когда фура окончательно скрылась из виду, мигнув на прощание фарами, я позволила себе выдохнуть. Угроза из внешнего мира покинула нашу одинокую ферму. Но её приезд не остался без последствий.

Я ушла к себе в комнату, закрыла за собой дверь и бессильно рухнула на кровать. Талви запрыгнул рядом, оказавшись прямо перед моим лицом. На его мордочке читалось искреннее беспокойство. Он чувствовал, что что-то сегодня пошло не так.

Я погладила барсенка по пушистой голове. Тот тихо мурлыкнул.

— Как ты думаешь, Талви, — тихо спросила я, выставляя перед собой руку. На ладони затанцевали игривые снежинки, — Петрович... он был прав? Я действительно выглядела в тот день, как неконтролируемая стихия?

Я вздохнула, наблюдая за тем, как барсик с восторгом смотрит на этот танец.

— Ну... вообще-то он прав. Я сломала флэшку. Я позволила льду хлынуть из меня. Да, он понял все абсолютно верно — я не была расстроена. Я была в ярости. В приступе неконтролируемой злости и отчаяния.

Внезапно Талви начал весело гоняться за моими снежинками и пытаться их поймать, словно не считая этот разговор достаточно важным. Я рассмеялась.

— Похоже тебя это не сильно волнует, верно малыш? Ты будешь любить меня в любом случае. А я буду любить тебя.

Но внезапно... дверь распахнулась. Резко, без стука, без предупреждения. На пороге стоял Василий. Он просто вошёл, словно продолжая разговор, который начал ещё на кухне. Его рот был открыт — он собирался что-то сказать. Но от увиденного все его заготовленные слова испарились. Он замер, не в силах пошевелиться.

Его взгляд был прикован к моей ладони, где три ледяные снежинки кружились в медленном, гипнотическом танце, не тая и не падая, нарушая все законы термодинамики этого тёплого помещения.

Талви, не обращая никакого внимания на вторжение, продолжал азартно тянуться лапой к ближайшей снежинке, издавая довольное урчание. Для него это была игра. Для Василия… для Василия это было окончательное разрушение после истории о «сломанном кондиционере».

Его лицо побелело. Глаза расширились до предела, зрачки превратились в чёрные точки ужаса и абсолютного, парализующего непонимания. Рот открылся, но звук вышел только со второй попытки — хриплый, прерывистый шёпот человека, чья реальность только что треснула по швам:

— …Ты… это… что… были… снежинки?!

Он свободной рукой начал тереть глаза. Сильно. Отчаянно. Так, словно пытался физически стереть увиденное, вернуть себе право на нормальность, на здравый смысл, на мир, где снег не летает по тёплой комнате.

За ту долю секунды, пока он был ослеплён собственным неверием, я убрала лёд. Когда Василий снова открыл глаза, снежинки уже растворились без следа, а моя рука чесала Талви за ухом. Барсёнок, ничуть не смущённый исчезновением игрушки, продолжал радостно тыкаться носом в мою ладонь, требуя продолжения игры.

Адреналин бурлил внутри меня, горячий и колючий, но я силой воли загнала его глубоко вниз. В последний раз натянула маску. Ту самую маску счастливой, немного странной, но абсолютно безопасной помощницы.

Я рассмеялась. Легко. Звонко. С той самой невинностью, которая успела спасти меня от допросов и слежки.

— Ох, дядь Вася! — воскликнула я, глядя на него сияющими глазами. — Какой же вы впечатлительный! Нельзя вам страшные истории в таком возрасте читать — анкогнаты повсюду начинают мерещиться!

Василий замер. Посмотрел на мою улыбающуюся мордашку. На довольного барса. На пустую ладонь, которая только что держала невозможное. И я видела, как в его глазах происходит выбор. Осознанный, добровольный, отчаянный выбор поверить в то, что ему показалось. Потому что альтератива означала конец всему, что мы построили за эту неделю.

Он выдохнул. Плечи опустились. И он тоже рассмеялся в ответ — слегка нервным смехом человека, который только что решил, что реальность подождёт.

— Да, ты права. Показалось. Меньше пить надо, — он покачал головой, и улыбка на его лице стала настоящей, облегчённой. — Ох, ты как всегда права, девочка-загадка…

Он осёкся. Рот закрылся. Глаза расширились от осознания того, что он только что произнёс вслух слово, что было лишь внутренней мыслью, которую он никогда не собирался озвучивать. Той самой мыслью, которую я слышала каждый день, но никогда не комментировала.

— Я имел в виду… — начал он, краснея и теряясь.

Но я улыбнулась. Той самой улыбкой, которая говорила: «Я знаю. Я всегда знала. И это нормально».

— Не волнуйтесь, дядь Вася, — хихикнула я, и смех мой был тёплым, настоящим, живым. Он больше не был очередной маской, — Я уже привыкла.

Он не понял, откуда я знаю. Но он понял, что я знаю. Что слышу не только слова, но и то, что стоит за ними. И вместо страха или стыда в его глазах появилось тихое, глубокое спокойствие. Он решил, что это абсолютно неважно. Важно лишь то, что я не против.

В сё ещё слегка красный Василий покачал головой.

— Хорошо. Как скажешь. Ты только к ужину не опаздывай — посмотим насколько улучшились твои навыки в чистке картошки. — сказал он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Талви мурлыкал на моих коленях. Мир за окном потихоньку темнел.

И я поняла: какой бы странной я ни была, о чём бы ни кричал внешний мир, здесь, в этой далёкой глуши, в пятнадцати километрах от любой цивилизации, на нашей ферме я всегда буду просто девочкой-загадкой. Просто той, кто составил одинокому человеку компанию и смог стать для него самой ценной находкой. Той, чьи странности — не угроза, а часть домашнего уюта. Той, кого зовут к ужину, даже если она создаёт снег в тёплой комнате.

Ничто не могло это изменить.

Ну, или, по крайней мере, я так думала…

Глава 8

В квартире стояла абсолютная, пугающая тишина. Но это уже была не та привычная тишина уюта, которая когда-то наполняла эти стены. Это была тишина пустоты той, кто совсем недавно лишился своего главного предназначения. Своего места в мире.

Эш сидела на краю кровати, ссутулившись, словно под невидимым грузом. Волосы, обычно собранные в тугой, идеальный хвост, теперь беспорядочно рассыпались по плечам, скрывая лицо. На ней был не чёрный костюм, не специальная форма, а просто домашняя, розовая футболка и голубые шорты. Вся ее экипировка была небрежно убрана обратно в шкаф. Приборы — сложены в бархатные кейсы. Пистолет с дротиками – закиданы обратно, на самую дальнюю полку, где они продолжат пылиться и доживать свой век.

Она смотрела в пол. Но не видела перед глазами ничего. Её взгляд был пустым, расфокусированным. В голове, как зацикленная пластина, крутилась одна фраза: «Ты меня разочаровала».

Четырнадцать дней. Четырнадцать дней попыток убедить себя, что есть что-то ещё, кроме охоты, кроме азарта преследования, кроме ощущения собственной нужности. И четырнадцать дней полного, сокрушительного провала этих попыток.

У входной двери раздался скрипучий звук ключа, проворачивающегося в замке. В коридоре послышались тяжёлые, уверенные и знакомые шаги. Шаги, которые раньше были для неё сигналом к тому, чтобы надеть маску нормальной сестры, улыбнуться, спросить про дела. Но сейчас... она даже не шелохнулась. Через минуту в дверном проёме спальни уже стоял мужчина. Он несколько секунд смотрел на эту картину полного катарсиса. После чего тяжело вздохнул, подходя ближе.

— Сестренка? — осторожно позвал он. Голос был мягким, но в нём звучала тревога.

Девушка не отреагировала. Даже не моргнула.

Гэб устало закатил глаза, но в этом жесте было больше боли, чем раздражения. Он подошёл ближе, остановился напротив кровати, глядя на неё сверху вниз.

— Ну сколько можно! Прошло уже целых две недели, Эш. Две недели! А ты до сих пор выглядишь, как будто из тебя весь сок выжали.

Он опустился на кровать рядом с ней. Матрас прогнулся под его весом, но Эш даже не качнулась. Она просто сидела, уставившись в одну точку на ковре.

— Мы же нашли тебе другую работу, — мягко сказал он, пытаясь поймать её взгляд. — Помнишь? Тот офис, логистическая компания. Спокойно, безопасно, интересно. Никаких ночных выездов, никакого риска, никакого постоянного напряжения. Ты обещала посмотреть вакансию. Отправила резюме?

Эш безмолвно покачала головой. Медленно. Механически.

Гэб поморщился.

— Ну почему? — в этом вопросе было столько боли и искреннего непонимания, — Чего ты так переживаешь? Ну провалила одно задание. Ну и ладно! Зато этот противный анкогнат тебя не поранил! Ты цела! Ты жива! Ты дома! Разве это не главное? Разве это не важнее какой-то там девчонки, которая убежала?

И тут что-то внутри неё сломалось окончательно.

Эш закрыла лицо руками. Плечи затряслись.

— Я никогда не проваливала заданий, — прошептала она в ладони, и голос её дрожал так, что слова едва складывались. — Никогда, Гэб. Я была идеальной. Безупречной. Каждое движение, каждый расчёт, каждый шаг — всё было выверено до миллиметра. А она… эта девчонка… она просто… перехитрила меня. Она сыграла на моей уверенности! Как будто я была ничем. Как будто все мои годы, вся моя подготовка, вся моя жизнь — для нее были просто шуткой. И Крейн… Крейн увидел это! Он увидел, что я проиграла! Что я позволила цели уйти! Что я оказалась слабее, чем он думал! И я... я должна исправить эту ошибку! Если не я — то кто тогда?

Гэб обнял её. Крепко, но бережно, прижимая к себе, словно пытался физически удержать то, что рассыпалось.

— Шшш, тихо, — шептал он, гладя её по волосам. — Это неважно, Эш. Слышишь? Это неважно. Ты и так молодец. Ты лучшая в своём деле. Один сбой ничего не меняет. Ты все равно моя сестра.

Она подняла на него покрасневшие глаза. В них плескалась такая бездна отчаяния, что у Гэба перехватило дыхание.

— Он сказал, что мои навыки уже не те, — прошептала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Что я не справилась с задачей. Что я… разочаровала его.

Гэб замолчал. Подобрал слова, которые, как он надеялся, смогут хоть немного залатать эту рану.

— Знаешь, — сказал мужчина тихо, не выпуская её из объятий, — может, это и к лучшему? Может, и ладно, что она ушла? Ты же сама сказала, что девочка никого не хотела ранить. В библиотеке она никого не убила. Может, пусть бежит? Я думаю, у неё и так была нелёгкая участь. Может, ей просто нужно исчезнуть? Жить спокойно? Забыть обо всём этом? Зачем тебе снова за ней гнаться?

Эш выпрямилась. Утёрла слёзы тыльной стороной ладони. И в её глазах на мгновение мелькнул тот самый холодный огонёк профессионала, который Гэб знал так хорошо.

— Ты не понимаешь, — сказала она, и голос её стал тише, но твёрже. — Я знаю анкогнатов. Знаю, как они думают. Эта девочка сейчас просто пытается залечь на дно. Она начнёт свои грязные делишки только после того, как отвяжеться от погони. Анкогнатов нельзя просто так оставлять на воле, Гэб. Это опасно. — Она молчала несколько секунд, — И даже если ты прав и она действительно не желает причинять никому вред — она может делать это неосознанно. Она не контролирует свой дар полностью. То, что случилось в библиотеке... было ужасно. И это случилось по моей вине. Потому что я недооценила её. Потому что я позволила ей уйти. Это была моя ошибка. Ошибка, которая почти обернулась катастрофой! А теперь она на свободе. Без контроля. Без ограничений. И следующий раз может быть хуже. Гораздо хуже. Она может заморозить целый квартал. Может обрушить здание. Может убить десятки людей, даже не понимая, что делает. Или может просто нарушать приватность людей, постоянно читая их мысли. Это не правильно! Так не должно быть. Потому что она — неконтролируемая аномалия. И пока она на свободе, угроза существует. И избавить мир от этой угрозы могу только я.

Гэб снова притянул её к себе. Она не сопротивлялась, позволяя себе раствориться в его объятиях.

— Ладно, — выдохнул он, решив проявить участие не как брат, а как союзник. — Тогда, расскажи мне, как ты потеряла её след?

И тут Эш сорвалась.

Она вскочила с кровати, начала метаться по комнате, махая руками. Голос перешёл на истеричный крик, в котором смешались отчаяние, ярость и бессилие.

— Она могла затеряться в городе! Уйти абсолютно куда угодно! Сменить внешность, имя, документы! Может быть, она уже в другом королевстве! Как я могу найти того, кто умеет становиться никем?! Я проверяла все маршруты, все камеры, все базы данных — ничего! Она испарилась, Гэб! Просто испарилась!

Гэб сочувственно кивал, слушая этот поток боли. А потом, когда она наконец замолчала и села обратно на кровать, задыхаясь и глядя прямо на него, он вдруг, совершенно неожиданно даже для самого себя, хмыкнул. Тихо. Задумчиво. Как человек, которому в голову пришла мысль настолько простая и одновременно настолько абсурдная, что он сам не знал, как к ней относиться.

— А может… — сказал он просто и слегка неуверенно, — может, объявления повесить?

Эш замерла. Истерика оборвалась на полуслове. Она подняла на брата глаза, полные почти детского удивления.

— …Что ты сказал? — прошептала она, не веря своим ушам.

Гэб пожал плечами.

— Объявления, говорю, повесить. Ну, или там в розыск объявить. Официально. Или неофициально. С описанием, фотографией, вознаграждением. Тогда кто её увидит — сразу сообщит вам. Вам не нужно будет искать самим. Пусть ищут другие.

Глаза Эш расширились. Рот приоткрылся. И в этих глазах, ещё секунду назад полных отчаяния и беспомощности, вспыхнул огонь. Яркий. Ослепительный. Полный новой надежды и облегчения.

— А ведь… ты прав! — её голос сорвался на радостный вопль, полный такого ликования, такого восторга, такого абсолютного счастья от возвращенного смысла, и надежды, что Гэб невольно отшатнулся. — Ты абсолютно прав! Гэб, ты гений! Ты настоящий, невероятный, потрясающий гений!

Она вскочила с кровати. Одним движением. С такой скоростью, с такой энергией, с такой неудержимой силой, что Гэб, сидящий на краю матраса, едва не упал. Она метнулась к шкафу. Распахнула дверцы. Схватила одежду. Убежала в соседнюю комнату. И меньше чем через минуту вернулась уже другой.

Чёрный костюм. Куртка с множеством карманов. Обувь. Перчатки. Пояс с креплениями. Кобура. Пистолет с дротиками. Кейс с приборами. Нейроподавители. Датчик ментального фона. Инжектор. Обруч с устройством на голове. Высокий, тугой хвост.

Пятьдесят секунд. Ровно столько времени потребовалось сломленной девушке в розовой футболке, чтобы превратиться обратно в Эш-охотницу. Собранную. Целую. И опасную.

Гэб так и остался сидеть на кровати. С открытым ртом. С глазами, расширенными от шока. С полным, абсолютным непониманием того, что только что произошло. Он смотрел на сестру, которая стояла перед ним в полной экипировке, сияя от счастья, от цели, от смысла, и не мог произнести ни слова.

— Ты… ты это куда? — выдавил он наконец, когда голос вернулся к нему.

Эш повернулась к нему. Посмотрела на него серыми, спокойными глазами, в которых больше не было ни пустоты, ни боли. Только цель.

— Доделывать то, что не закончила. Исправлять свою ошибку, — бросила она, направляясь к двери. Но на секунду обернулась. И буквально на одно мгновение её лицо стало тем самым лицом нормальной сестры, — Спасибо, Гэб. Спасибо тебе! Без тебя... я бы не справилась!

И исчезла в дверном проёме. Быстро. Решительно.

Оставив обалдевшего Гэба одного в квартире. В тишине. С открытым шкафом. С пустой кроватью. И с полным, абсолютным непониманием того, как его простое, абсурдное, почти шуточное предложение только что вернуло его сестру к жизни.

И, возможно, отправило её навстречу новой катастрофе.

Тишина квартиры снова стала уютной. Но теперь в ней звучало эхо хлопнувшей двери и ощущение того, что мир только что стал чуточку опаснее.

***

Крейн сидел в своём пустом кабинете и устало дочитывал последний отчёт. Дела у комплекса, мягко сказать, шли в гору. После побега В-181 в Эдельвейсе творился настоящий хаос. Среди всего персонала, от молчаливых уборщиков до самых высших исследователей, ходили шепотки о том, что один из испытуемых выбрался из клетки, ранил самого директора и благополучно оказался на свободе. И теперь он продолжает буянить там, на поверхности, манипулируя беззащитными людьми. И мало того, что работники встревожились и начали внимательнее присматриваться к своим коллегам, так этот слух про «бесстршную В-181» добрался и до остальных номеров. В частности, до блока элиты. Заключённые стали открыто, не стесняясь обсуждать сквозь решётку подвиг Эвы, и никто и ничто не могло заставить их замолчать. Была даже парочка неприятных инцидентов... о которых Крейн не желал вспоминать. Но, к счастью, все обошлось. Правда, после ситуации с библиотекой напряжение снова начало нарастать.

Директор хмуро дочитал последние строки отчета: «...таким образом, объект не обнаружен и, судя по нашим данным, может находиться где угодно».

Где угодно.

В-181 могла быть где угодно. И он ничего не мог с этим поделать. После увольнения Эш он отправил на поиски следов беглянки целую группу лучших разведчиков комплекса. Но они оказались абсолютно бесполезными. Потому что найти одну, конкретную песчинку в бескрайней пустыне было просто невозможно.

Поэтому Крейн, хоть и не хотя, но должен был признать — Эш и вправду была его последней надеждой на возвращение Эвы. Да, охотница совершала ошибки, недооценивала объект, позволяла ему уйти, но... она хотя бы всегда знала, где В-181. Всегда держала её под прицелом, не давая расслабиться. А за эти две недели... ох, девчонка наверняка успела набраться сил для нового удара. Но Эш не справилась с задачей. Она позволила инциденту в библиотеке случиться. И теперь... теперь, когда охотницы больше не было, Эве, похоже, и вправду удалось скрыться. Навсегда.

Внезапно, лампочка на столе директора замигала зелёным цветом. Крейн нажал кнопку.

— Слушаю. — сказал он ледяным тоном человека, который слишком занят, чтобы отвлекаться на пустяки.

Из динамика донесся низкий голос главы охраны комплекса.

— Сэр, тут у главного входа стоит.... — он замялся, явно не зная как лучше об этом сказать.

— Стоит кто? — раздражённо переспросил директор.

— Охотница. — выпалил тот, — Эш. Она... она стоит у входа в главный лифт и требует встречи с вами. Немедленно.

Крейн удивленно преподнял одну бровь, не веря словам охранника. Жест, который так и остался незамеченным. Он молчал несколько секунд.

— Не пускайте, — твердо сказал он, наконец, — Эш — уволена. Она больше не имеет к комплексу никакого отношения.

На другом конце трубки повисла неловкая тишина.

— Сэр... вы уверены? У неё глаза... блестят как-то нехорошо. И вид такой, словно, если её не пустят через главный вход, то она ворветься через технический, уже без приглашения.

Крейн молчал. Эш решила вернуться, спустя две недели. Директор мог бы задаться вопросом «почему?», но и так слишком хорошо знал причину. Охотница не могла просто так взять и бросить недоделанное задание. Она никогда не бросала. Ей не позволяли профессиональная гордость и совесть. Поэтому, директор ни чуточки не сомневался в правдивости слов охранника про возможный штурм через технический выход.

По правде говоря, без неё директор действительно не имел ни шанса на возвращение беглянки. И раз уж она сама так великодушно соизволила прийти сюда... Что ж, почему бы и нет?

— Пустите. Скажите, что у неё десять минут, и не секунды больше, — обранил наконец Крейн и отключил связь.

Прошло пять минут. Эш не было. Крейн открыл на компьютере папку «лучшие показатели испытуемых за сегодня» и начал читать, размышляя над потенциальной заменой В-181 или над нахождении эффективного инструмента для её поимки. Он на секунду поднял глаза и чуть не вздрогнул.

Дверь кабинета была приоткрыта. Охотница стояла прямо перед ним, облакотившись боком на ближайшее кресло. Её поза была грациозной и расслабленной, словно это был не человек, а хищная кошка. Взгляд спокойный, оценивающий с той самой неуловимой насмешкой. Словно совсем недавно, по телефону, Крейна умолял дать ей второй шанс совершенно другой человек. Она выглядела так, будто никакого провала не было, её никто не увольнял и никогда не разочаровывался в ней.

Директор смерил её долгим, усталым взглядом.

— Эш. Ты вернулась. — холодно констатировал он, не сводя с охотницы глаз, — Спустя две недели после того, как я отстранил тебя от этого дела. — он сделал красноречивую паузу, — Зачем?

Охотница улыбнулась одним краешком губ. Отталкнулась от кресла. И сделала шаг вперёд.

— Да вот, заскочила посмотреть, как тут у вас идут дела, — деловито начала она, с интересом рассматривая бумаги на столе Крейна, — Как продвигаеться поимка В-181? — спросила она с искренним любопытством.

Директор равнодушно посмотрел прямо на нее, своими ледяными глазами. Но внутри прокатилось неприятное, липкое чувство.

— Мне кажется, вас это никоем образом не касается, Эш.

Но та проигнорировала его ответ и довольно продолжала, взяв со стола ручку и покрутив её между пальцев.

— Сама вижу, что не очень. Вернее, — она хмыкнула, — даже не не очень. Она не продвигаеться совсем.

Теперь уже и Эш подняла на Крейна серые глаза.

— Вы не думаете... что совершили фатальную ошибку, лишившись своей последней надежды на возвращение объекта, м?

Директор продолжал сверлить её взглядом, но пальцы сжали лист с докладом на столе чуть сильнее.

— Я думаю, судить меня выше вашей компетенции. — отрезал он, и голос прозвучал твёрже стали, — Вы не справились с задачей. Вы упустили цель. Это вы ошиблись. Я принял решение в пользу наиболее эффективного варианта.

Эш усмехнулась.

— «Наиболее эффективного варианта». Ясно.

Охотница замолчала. Пауза затянулась. Крейн снова перевёл усталый взгляд на экран монитора, возвращаясь к изучению файлов.

— Эш, ваше время идёт. — безэмоционально констатировал он, просматривая документы, — Я уверен, вы пришли сюда не только ради этой светской беседы. Я не люблю тратить время на сентиментальности. Если вы хотите что-то сказать — переходите к сути. Или вы решили потратить мои десять минут на то, чтобы спросить как дела?

Охотница положила ручку обратно на стол. Усмешка сползла с её лица, возвращая абсолютно серьёзное выражение. В глазах загорелся тот самый огонек, который нервный охранник назвал «нехорошим блеском».

— Я считаю, что вы дали мне на поимку такой цели слишком мало времени. — твердо и безапелляционно начала она, упираясь руками в столешницу, — За отведенный мне срок, я успела изучить её паттерны. Понять, как она думает. Но я не успела её поймать.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Крейн продолжал смотреть в монитор, но он слушал.

— Да, вы правы, директор. Я допустила ошибку. Потому что тактика, которой я пользовалась была неверна. И я заплатила за эту ошибку двумя неделями пустоты. Но теперь... я готова все исправить.

Крейн наконец оторвал свой взгляд от экрана. Снова посмотрел холодными глазами на уверенное лицо Эш. Но теперь в них читалась лёгкая тень... заинтересованности. Он откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди.

— Исправить? — переспросил он, — Как вы собираетесь это исправлять, Эш? Эва исчезла. Прошло две недели. Она может быть где угодно.

Охотница улыбнулась. Не торжествующе. Не насмешливо. А улыбкой профессионала, у которого был заготовлен ответ на данный вопрос.

— Объявления, — сказала она. — Официальные. Неофициальные. Через наши каналы, через внешние сети, через полицию, через информаторов в городах и посёлках. С описанием. С фотографией. С вознаграждением. Не для того, чтобы её поймали. Для того, чтобы сузить радиус поиска. Чтобы она перестала быть песчинкой в пустыне и стала целью, которую видят другие. А когда другие увидят — я буду там раньше, чем она успеет среагировать.

Крейн посмотрел на неё оценивающим взглядом, видимо решив, что охотница шутит.

— Объявления? Эш, вы понимаете, что это значит? Публичный розыск анкогната. Это огромный риск утечки. Огромный риск паники. Огромный риск для всех простых людей. Огромный риск того, что кто-то найдёт её раньше нас и... воспользуется.

— Я понимаю, — кивнула женщина. И в этом кивке была абсолютная уверенность. — Но риск того, что она останется на свободе и снова потеряет контроль, выше. Гораздо выше. Библиотека была предупреждением, директор. Следующий раз может быть хуже. Вы думали, что время работает на вас. Но это не так. Время работает на неё, сэр. Каждую минуту, каждый час, каждый день, пока она на свободе, она становится сильнее. Она учится. Адаптируется. Находит новые способы маскироваться. Ваши люди ищут беглянку. А она уже не беглянка. Она обычная девочка, которая научилась быть невидимой. Если мы продолжим искать её как аномалию, мы будем искать вечно. А если мы начнём искать её как человека… у нас появится шанс. Вы не можете найти её без меня. Я не могу спокойно жить без этого дела. Мы должны попробовать.

Она замолчала. Ждала. Не умоляя. Не требуя. Просто предлагая. Как равный равному.

Крейн молчал ещё пять секунд. Обдумывал. Взвешивал риски. Затраты. Вероятность успеха. И ту самую, неприятную, липкую правду: без неё у него действительно ничего не выйдет.

Он протянул руку. Открыл папку. Пробежал глазами по первому листу.

— Десять минут истекли, — сказал он, не поднимая глаз от бумаги.

Эш не шелохнулась.

Крейн перевернул страницу. Потом ещё одну. Молчание в кабинете стало плотным, насыщенным. Секунды тянулись.

Наконец он закрыл папку. Поднял на охотницу взгляд.

— Вы приняты обратно, — произнёс он тихо. — Группа поддержки — та же. Бюджет — удвоен. Срок — без ограничений. Но, Эш…

Он сделал паузу. И в этой паузе прозвучало всё то, что он не сказал две недели назад.

— …ты должна сделать все кристалльно чисто. Никто не должен узнать правду. Если хоть один, хоть один обычный человек пострадает в ходе твоей операции, шансов больше не будет.

Эш кивнула. Один раз. Чётко.

— Поняла, сэр.

Она забрала папку со стола. Развернулась. Направилась к двери. Грациозно. Спокойно.

У самого порога она остановилась. Не обернулась. Просто сказала, глядя прямо перед собой:

— Спасибо, директор.

И вышла.

Дверь закрылась бесшумно.

Крейн остался один. Посмотрел на пустое кресло, на которое она опиралась. На место, где стояла папка. На закрытую дверь.

И впервые за две недели позволил себе едва заметный, почти неуловимый вздох облегчения.

Погоня возобнавлялась.

Глава 9

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво тыкался своей пушистой мордашкой прямо мне в лицо.

— Талви! — я хихикнула, пытаясь скинуть с себя маленького хулигана, — Ещё же рано! Тебя что, дядя Вася не покормил? Или тебе просто не нравиться, что кто-то посмел спать, в то время, как тебе хочется играть, верно, дружок?

Я подняла одну руку, создала снежный комочек и кинула его в сторону противоположной стены. Талви среагировал мгновенно, и в ту же секунду бросился за ним, лягнув меня задними лапами по животу.

— Эй! — крикнула я вдогонку, когда барсенок уже с нескрываемым удовольствием «разделывал добычу», то бишь, потрашил мой снежок на отдельные снежинки, — И это твоя благодарность?

На самом деле я не злилась. Мне было смешно и спокойно. Но нужно же было хоть как-то показать этому мелкому манипулятору, кто в доме хозяин? Правда, ничто не могло это изменить. И я, и Василий, и барсик это прекрасно понимали. Талви окончательно выздоровел, и теперь его не могли остановить никто и ничто. Но я была только рада, что ему здесь хорошо. Ведь, если счастлив он, то счастлива и я.

Я перевела взгляд на электронные часы на тумбочке. Восемь утра. Рановато для меня, но довольно поздно для помощницы фермера. Я села на кровати, скидывая шерстяное одеяло (да, я не чувствовала холода, но Василий настаивал) и снова уставилась на забавную сцену, где барсенок лежал на спине, весь в снегу, и блаженно мурлыкал, подергивая лапками.

Я покачала головой, но на лице была улыбка.

— Ах, ты мой, милый негодник! Встаю, встаю.

Я заправила постель, растворила снег и погладила барса. После чего направилась на кухню, где меня обычно ждал Василий.

Все было замечательно. Ещё один прекрасный день в глуши, в качестве лучшей помощницы. Солнце светило ярко, с улицы доносились, уже ставшие привычными, крики разных животных, которых теперь я знала поимённо. Но...

... что-то не давало мне покоя. Какое-то странное, липкое чувство, зараждающееся где-то глубоко внутри, неприятно покалывало душу. Интуиция мягко намекала: что-то не так.

Но я не хотела её слушать. Что может быть не так? Все замечательно! Я наконец нашла место, где меня (почти) понимают и не возражают, насчёт моего существования. Даже наоборот — гордяться и ценят. У меня есть Талви, у меня есть Василий, у меня есть ферма. Самым страшным может быть разве что внезапный визит Петровича, который и соединяет нашу изоляцию с остальным миром. Но Петрович приезжал недавно. Ждать его раньше, чем через пять дней, не стоит.

Или, если Василий узнает правду, ужаснеться и отвергнет меня. Но... такого не будет ведь, верно...? Он и так почти догадался, но все еще любит меня. И, тем более, откуда ему узнать правду?

Поэтому я не обратила никакого внимания, на это странное чувство. Вернее... я не хотела обращать внимание на это чувство. Потому что мой мир и так был слишком хрупким. И если он развалится...

Первым делом я, как обычно, пошла на кухню. Талви весело побежал следом. И уже тут мои опасения подтвердились. Василия там не было. Завтрак не был готов. Даже посуда недостана. Это было... необычно. Но разве это повод для паники? Нет.

Я решила, что Василий просто слишком занят делами на ферме, и что сегодня я сама могу попробовать приготовить завтрак. Для себя и для него. Я выбрала самое простое блюдо — яичницу. Разбила яйцо на сковородку со второго раза, полила масло и начала жарить. Получилось даже... более менее ничего. Почти съедобно. Я разделила яичницу на две части, разложила по тарелкам, налила чай (не мятный! от него у меня все еще были мурашки по коже), покормила Талви. Но Василий так и не пришёл.

Я решила сходить, поискать его на улице, успокаивая себя мыслью о том, что он просто задержался кормлением Барона или поиском яиц Клуши. Но Василия... не было на улице. Я оббежала весь участок, даже куриц успела покормить зерном, — но мужчины нигде не было.

Тогда я вернулась в дом и подошла к его комнате. Постучала. Мне не ответили. Мне не хотелось врываться, но вариантов не было.

— Дядь Вася? — спросила я, хватаясь за ручку, — Вы там? Все... в порядке? Я захожу.

Я открыла дверь, готовясь к худшему. Но когда увидела Василия, сидящего на своей кровати и уткнувшегося в экран своего телефона, облегченно выдохнула. Он жив. С ним все а порядке. Просто зачитался новостями.

— Ух, дядя Вася, — я ещё раз выдохнула, подходя ближе, — Ты меня напугал. Я уж думала...

Я подошла ближе и поняла, что он смотрит в телефон как-то... неправильно. Словно там, в его новостях, было написано что-то... ненормальное. Его глаза остановились в одной точке, а мозг явно пытался переварить информацию.

— Что... что ты там такого смотришь? — спросила я, заглядывая в экран.

И тоже замерла.

В самой середине его ленты красовалась яркая, чёткая фотография. На фотографии была... я. Мне было лет десять. На мне было надето неизменно голубое платишко из того самого обрывочного воспоминания. На шее висел прелестный золотой кулон в виде вытянутого ромба. И я улыбалась. По-настоящему улыбалась. Так, как уже давно улыбаться не умела. Мои глаза красиво блестели на солнце синими огоньками. Светлые волосы были заплетены в аккуратную косу.

Я... просто поверить не могла. Это была фотография... сделанная до комплекса. Сделанная во время моей нормальной жизни.

Под фотографией располагался крупный и очень душевный текст: «ПОМОГИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НАЙТИ НАШУ ДОЧЕНЬКУ!!! Девочка пропала несколько лет назад, сейчас ей пятнадцать. Имя: Эва. Особые приметы: бледная кожа, голубые глаза, длинные светлые волосы, татуировка на правой руке. Есть психологическое заболевание, может вести себя агрессивно и придумывать всякие небылицы. Случаються галлюцинации. Может быть где угодно. Родители места себе не находят, жутко волнуются, но не теряют надежду найти пропавшую дочь и просят вашей помощи! Если увидите девочку — сразу звоните! Даже ее примерное местонахождение с доказательствами может очень сильно помочь в поисках! Не будьте равнодушными, помогите спасти девочку — она не выживет одна! Вознагрождение: ...».

В графе «вознагрождение» стояла такая неприлично большая сумма, что я аж поперхнулась.

Сердце пропустило удар. Мысли заметались в голове со скоростью света.

«Они ищут меня!!! Они не забыли! Мои родители... они пытаються меня найти!!!»

Я чуть не вскрикнула от восторга.

А Василий медленно повернул голову ко мне и посмотрел на меня совершенно новым, непонимающим взглядом. С трудом открыл рот:

— Так ты... — голос был хриплым, будто кусочки головоломки резко начали складываться в его голове. И результат был ужасным, — ... ты из дома сбежала что ли? Но... зачем?! Родители вон как переживают! А ещё... заболевание? Агрессия, галлюцинации... это многое объясняет.... — тихо добавил он, видимо, прокручивая в голове нашу первую встречу. И в его глазах плескалось такая степень отчаяния, что мне стало его жаль.

Но у меня не было времени отвечать на эти вопросы. Не было времени и на то, чтобы объяснять ему, что он все неправильно понял. Не было времени на то, чтобы рассказывать ему всю историю про комплекс, анкогнатов и погоню. Сейчас мне было абсолютно все равно. Потому что прямо сейчас передо мной находилось то, к чему я стремилась все эти годы, то, о чём я мечтала, сидя на холодном полу в Серой зоне и крутя в руках кубик Рубика, то, из-за чего мне приходилось обманывать, предавать и быть преданной, то, ради чего я вообще начала весь этот путь.

Я молча и резко выхватила телефон из рук ошарашенного Василия, который все ещё не мог прийти в себя. Дрожащими пальцами набрала номер из объявления. Сердце колотилось так, что, казалось, прямо сейчас разорвёт меня изнутри на части.

В трубке послышались гудки. Дыхание перехватило. Неужели... неужели я сейчас услышу мамин голос...?

Но вдруг... я замерла. Глаза, в которых буквально мгновение назад плескалась дикая радость, остекленели. Сознание продолжало верить, но разум... разум внезапно обнаружил ужасающие детали, которые я пропустила при беглом чтении.

Имя: Эва. Мои родители не могли знать имени, которое мне дали друзья в клетке. Татуировка на правой руке. Выжженный на запястье номер появился только после того, как я оказалась в комплексе. И почему объявление выставили только сейчас, если я пропала больше, чем три года назад...?

Осознание пришло слишком резко. Дыхание оборвалось. Сердце замерло. Я бессильно опустилась на табуретку, хватаясь свободной рукой за голову. Мои глаза расширились до невозможного, превратившись в два тёмных, голубых омута.

— ... Нет... — прошептала я, отказываясь верить в собственные умозаключение, — Нет!

Голос сорвался на крик. Температура резко упала.

«Это... не могут быть они! Комплекс, он... он не мог такое написать! Как?! Откуда у них мое фото?! Нет!».

И наконец... я окончательно поняла, что происходит.

Ловушка.

Я быстро сбросила вызов, но... не успела. В трубке раздался щелчок передачи координат. И я поняла: они снова знают где я. Они... они нашли меня.

Моё бледное лицо побелело ещё сильнее, приобретая оттенки мертвеца. Телефон выпал из моей руки, встретившись с полом.

Я посмотрела на Василия. Мой взгляд был пустым и полным невыносимой боли. Тот уставился на меня. Он окончательно перестал понимать, что происходит.

— Я... что это было? — тихо спросил он, — Тебе... тебе плохо?

Я едва заметно кивнула.

— Да... — дрожащими губами ответила я, — Мне плохо. Мне очень плохо. Они...

Я не могла это выговорить.

—... едут сюда. Уже.

— Что? О чем ты? — Василий посмотрел на меня с новой тревогой.

И тут я поняла: у меня нет времени. Совсем! Нужно срочно что-то делать! Иначе... иначе будет слишком поздно.

Мне пришлось выйти из состояния шока, потому что если я потеряю сознание сейчас — то могу уже не проснуться. Сойти с ума от горькой правды я ещё успею, но сейчас нужно срочно переходить в режим выживания!

Я резко отмерла, подпрыгивая с табуретки и затороторила так быстро, что мужчина не успел вставить ни слова:

— Василий, слушай меня внимательно. У нас нет времени. Мне... мне нужно уходить. Прямо сейчас. — тот открыл рот, чтобы возразить, но я перебила, — Нет. Не надо спорить. У нас нет времени даже на это. Я знаю, что у тебя миллион вопросов. Это объявление.... я увидела его и совершила одну из самых худших ошибок в своей жизне. Я думала... думала, что это мои родители... Но я ошиблась. Это те люди от которых я сбежала. Они... жестокие и плохо со мной обращались. Я позвонила, и они как-то отследили мой звонок. Они уже знают, где я. И будут здесь меньше, чем через час. Твоя задача — прикинуться, что ты ни о чем не знал. Когда сюда приедет женщина и начнёт спрашивать обо мне — говори, что приютил бедняжку, а потом эта бедняжка убежала в сторону.... ну... куда-нибудь на запад. Короче, делай вид что ты испуган и ничего обо мне не знаешь, понял?

Я закончила и выдохнула. Василий продолжал смотреть на меня с лицом человека, который не понимает абсолютно ничего. Будто я говорила на совершенно незнакомом ему языке. Для него я была девочкой, которая плохо чистит картошку и лечит животных касанием. А сейчас перед ним стоял кто-то другой. Кто-то, кто говорит о слежке и похищении так же буднично, как о погоде. Да, он явно плохо умел реагировать в экстренных ситуациях.

— Ну, же, дядя Вася! — крикнула я, стараясь вывести его из ступора.

— Что... что ты имеешь в виду? Кто сюда приедет? Притвориться, что я не знаю что?

Я посмотрела на него с мольбой в глазах.

— Ничего. Ты не знаешь ничего. Просто у тебя тут какое-то время ночевала странная девочка, а потом она сбежала в западном направлении, ясно?

Василий моргнул. Его глаза расширились. Мозг просто не успевал обрабатывать информацию.

— Я надеюсь... что могу на тебя положиться, дядя Вася?

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом человека, который всеми силами стараеться смириться с происходящим. Он не стал спорить. Не стал говорить, что у меня просто галлюцинации. Не стал пытаться остановить меня и вернуть «больного» ребёнка назад «к родителям». Даже за такое вознагрождение. И за это я была ему благодарна больше, чем за все остальное.

Он кивнул. Один раз. Медленно. Но твердо. И выдохнул.

— Хорошо. Я понял.

Я метнулась в свою комнату. Надела чёрную кофту. Запихнула в карман кубик Рубика и атлас. Накинула на плечи голубой плащ с капюшоном. Вышла в коридор. Талви обеспокоенно ткнулся мокрым носом в мою ногу и мяукнул.

— Тише, малыш, — прошептала я, касаясь его белой шерсти, — Всё будет... хорошо. Я надеюсь.

Василий уже ждал меня там. Я оглядела его с ног до головы и выдохнула. Взяла Талви на руки. Обняла, зарывшись лицом в белую шерсть.

— Василий. — произнесла я, и голос мой дрогнул, — Спасибо тебе за все. За тепло, за дом, за яичницу, за то что для тебя я была просто девочкой-загадкой. Я не забуду тебя и твою доброту.

Василий внимательно смотрел на меня несколько секунд, словно все еще боролся с желанием вызвать скорую.

— Он должен остаться здесь, — прошептала я, протягивая котенка мужчине, — Мой путь слишком опасен. Я не знаю, что с ним могут сделать, если меня найдут.

Василий принял Талви дрожащими руками. И поднял на меня глаза полные боли и непонимания.

— Почему ты не можешь остаться? Я могу тебя спрятать. Полиция не найдёт. — отчаянно спросил он.

Я попыталась улыбнуться.

— Потому что то, что идёт за мной гораздо страшнее полиции, — грустно ответила я с выражением человека, объясняющего жестокую реальность мира отважному ребенку, — Они найдут меня. Где бы я ни пряталась. И если они узнают, что вы пытались помочь мне скрыться... у вас будут большие неприятности. А я не хочу причинять зло тем, кто ненадолго сумел подарить мне счастье. Я не могу рисковать. Ни тобой, ни им.

Василий молчал несколько секунд, переваривая информацию. Он все еще выглядел так, словно все происходящее было просто каким-то дурным сном.

— Подожди... Ты хочешь сказать, что пойдешь невесть куда прямо так?! Без... без еды и воды? — он не дал мне ответить. Побежал на кухню и принёс оттуда термос с чаем, несколько протеиновых и зерновых батончиков и пачку с орехами. А еще... старенький компас и несколько купюр. Он сложил вещи в мой снежный рюкзак и протянул его мне.

От этого жеста у меня защемило в горле.

— Спасибо. — прошептала я.

— Ты это заслужила, девочка-загадка, — тихо ответил мужчина.

Мы вышли на улицу. Солнце светило ярко, но свет был холодным.

— Ты ещё вернёшься? — спросил он, и в голосе звучала такая отчаянная надежда, что на глаза навернулись слезы.

— Нет. — ответила я. Слово камнем повисло в воздухе, тяжелое и окончательное.

Василий подошел ближе и... обнял меня. Крепко-крепко. Он понимал, что больше никогда меня не увидит. И пытался запомнить это последнее объятие, как только мог.

Я отстранилась первой. И посмотрела ему прямо в глаза. Там была боль. Но также... принятие. Он не понимал почему, но понимал, что другого выхода у меня нет.

— Куда ты пойдешь? — спросил он, прижимая Талви ближе к себе.

— Не знаю, — ответила я честно, обернувшись на бескрайний лес впереди, — Уйду дальше в горы. Там, где никто не сможет меня увидеть и позвонить по этому номеру.

Василий достал из кармана телефон. Включил экран. Там все еще высвечивалась фотография. Я протянула руку. Мужчина передал устройство мне.

Я вгляделась в лицо на фотографии. Счастливое, радостное лицо, незнавшее печали.

«И откуда у них моя фотография?» — горько подумала я, разглядывая узоры на платишке и навсегда прощаясь с единственным моим образом из нормальной жизни. Потом я перевела взгляд на фон.

И замерла.

Он был слегка размытым, но угадывался. Видимо, комплекс не сильно заморочился по этому поводу. Решил что фон фотографии не имеет значения. Для всех людей на планете так и было. Но не для меня.

На заднем плане девочки виднелся фонтан. Рядом с ним — белое здание. В верхнем углу располагался зелёный прямоугольник. «Гостинница "Белый лебедь"».

«Белый лебедь».

Мир сузился до одной этой надписи.

Внезапно... я схватилась обеими руками за голову, выронив рюкзак, и закрыла глаза.

Вспышка.

Маленькая девочка со светлыми волосами подбегает к маме и хватает ее за краешек одежды.

— Мам! А мам! Я по телевизору такое видела! — голубые глаза девочки сияют от восторга, — Там в Альверии есть очень интересное место! Там есть настоящий пляж! И много-много воды! Я хочу туда съездить! Давай съездим! Ну, пожалуйста!

Размытое лицо мамы внезапно становиться тревожным и виноватым.

— Милая, я бы с удовольствием, но ты же понимаешь, что мы не можем...

В глазах девочки появляется такое невыносимое отчаяние, смешанное с принятием. Будто все её мечты рухнули разом.

— Понимаю, мама, — тихо говорит девочка, грустно опустив взгляд, и уходит.

Видение меняеться, и вот уже девочка прыгает от счастья, называя родителей самыми лучшими, потому что через несколько дней, мама сама предложила съездить туда, найдя замечательный отель — «Белый лебедь».

Я резко открыла глаза, тяжело дыша. Василий смотрел на меня с нескрываемой тревогой.

— С тобой... все в порядке? — осторожно уточнил он.

— Да... — ответила я, поднимая рюкзак, успокаивая дыхание и все еще пытаясь прийти в себя, — Просто... вспомнила кое о чем.

«Альверия. Гостинница "Белый лебедь". Мы были там. Я и мои родители. Все вместе».

Эта вспышка произошла так резко, так неожиданно и так... болезненно. Будто старую рану, которая уже начала заживать, вспороли чем-то острым.

После разбитой флэшки я думала, что перестану искать ответы. Перестану мечтать о правде. Перестану вспоминать о прошлом. Начну все с чистого листа. Тем более, что Крейн сказал, что родители меня не любили и сами отдали в комплекс. Я подумала, что правда сделает мне ещё больнее. Но...

... разве нелюбящие родители могли свозить дочь в место, о котором она могла только мечтать...?

Неужели, Крейн врал, и родители действительно любили меня?

Я попыталась отогнать подступившую мысль. Я обещала себе, что перестану задавать этот вопрос. Но сейчас, когда у меня появилась новая, совсем тоненькая ниточка, возможно, ведущая в пропасть, но настоящая — хватит ли у меня сил проигнорировать ее? Хватит ли духу окончательно отказаться от своего прошлого?

Нет.

Не хватит. Потому что если я оставлю все как есть, совесть сгрызет меня изнутри. Потому что скитание без цели — это медленная смерть. А цель, даже болезненная, — это жизнь. Даже если эта цель приведёт к правде, которая разрушит меня окончательно.

И в это мгновение, стоя на пороге тёплого дома, добровольно отправляясь в очередное бегство, внезапно, даже для самой себя, я выбрала верить. Не Крейну. Не страху. А той маленькой девочке на фотографии, которая когда-то была счастлива. И тем родителям, которые исполнили её мечту. Я внезапно поняла... что у меня снова появился шанс узнать правду. Малюсенький, тоненький, но шанс.

— Кое-что вспомнила, — повторила я, и голос прозвучал иначе. Твёрже. Живее. — И нашла направление.

Не горы. Не запад. Не бегство.

Альверия. «Белый Лебедь».

Я сделала шаг вперёд. Шаг в неизвестность. Не оборачиваясь. Пошла к калитке. К единственной зацепке, которая могла привести к правде.

Внезапно... за спиной послышался душераздирающий «мяу». Я остановилась. Талви резко вывернулся из рук Василия и подбежал ко мне. Боднул мою ногу пушистой головой. Поднял на меня сердитый взгляд, в котором читалось: «Как ты посмела меня оставить? Я за тобой хоть на край света! Ты — моя стая и я никогда тебя не брошу, чтобы не случилось!».

Я замерла. Посмотрела на него. На Василия, стоящего позади.

Он улыбался. Грустно. Но улыбался.

Присела. Скинула рюкзак, посадила Талви внутрь, оставив торчать одну мордочку. Застегнула молнию до половины. Барсёнок удовлетворённо мурлыкнул.

Встала. Обернулась в последний раз.

— Прощай, девочка-загадка, — кинул Василий вслед. Голос его был хриплым, но тёплым.

— До свидания, дядь Вася, — улыбнулась я в ответ.

Достала компас. Сверилась с атласом. И быстро, но неизменно бесшумно, зашагала в сторону юга, оставляя за собой тёплую ферму, доброго Василия и свою спокойную жизнь. Зашагала навстречу правде, какой бы она ни оказалась.

Лес сомкнулся за спиной. И мир снова стал чужим. Но теперь в нём был путь.

Глава 10

В кабинете стоял мягкий полумрак. Все окна были задернуты плотными шторами цвета абсолютной мглы, отрезая помещение от окружающего мира. И лишь сквозь одно, самое центральное, понарамное окно виднелись огни вечернего города. Напротив окна располагался гладкий, массивный, черный стол из полированного обсидиана. На столе стоял тёмный ноутбук с серебряной эмблемой, с включённым монитором, свет от экрана которого и наполнял пространство слабым, голубоватым, почти призрачным свечением.

Стены были обшиты тёмными акустическими панелями, поглощающими любой звук. Воздух был сухим, кондиционированным, лишённым запахов — ни пыли, ни жизни. В углу стоял единственный предмет декора: вертикальная витрина из матового стекла, внутри которой на чёрном бархате лежал кусок окаменевшей древесины возрастом в двести миллионов лет. Древесина, пережившая эпохи, катастрофы и вымирания, превратившаяся в камень, но сохранившая форму дерева.

На экране ноутбука высвечивалось изображение. Изображение улыбающейся девочки с голубыми глазами и светлыми волосами. Перед монитором, в широком кресле из чёрной кожи с высокой спинкой, сидел мужчина средних лет. Его взгляд внимательно скользил по фотографии, изучая все детали. Потом он перешёл к изучению текста объявления.

Дочитав призыв о помощи до конца, мужчина усмехнулся. Усмешка была тихой, почти незаметной, но в ней читалось удовлетворение человека, который только что подтвердил свою гипотезу. Он ещё несколько секунд вглядывался в черты детского лица. Затем откинулся на спинку кресла, развернулся к окну и взглянул на бескрайний город, расстилавшийся перед ним. Потом его рука, не глядя, нажала кнопку на передатчике.

— Вызовите ко мне Рэйчел. Немедленно.

— Принято, сэр, — пробасил мужской голос на другом конце связи.

Ровно через две минуты дверь кабинета слабо приоткрылась, и из образовавшегося темного прохода появилась женская фигура. Она сделала несколько неуверенных шагов и остановилась в метре от чёрного стола, на невидимой черте, которую нельзя было переступать без разрешения. Тусклый свет из панорамного окна слабо осветил её лицо. Это была молодая девушка, с короткими темными волосами. Ей было не больше восемнадцати лет.

— Вы меня звали, сэр? — робко спросила она, поднимая взгляд на спинку кресла. Голос был тихим, но чётким. Натренированным.

Мужчина молчал несколько секунд, после чего медленно и величаво повернулся к ней.

— Верно, — кивнул он, поворачивая монитор к девушке таким образом, чтобы ей удалось разглядеть изображение, — У меня к тебе вопрос. Это она?

Та вгляделась в фотографию. И внезапно... её глаза расширились.

— Да! — воскликнула девушка восторженно, будто не веря своим глазам, — Я, конечно, лично с ней никогда не встречалась, но это описание и приметы... все сходиться! Это точно она!

Мужчина улыбнулся хищной, уверенной улыбкой.

— Спасибо, Рэйчел. Можешь идти, — довольно ответил он и снова развернулся к окну. Когда дверь в кабинет захлопнулась с тихим стуком, мужчина снова потянулся к передатчику.

— Сэм, я пришлю тебе номер. Перехватывай любые звонки на него и отслеживай геолокацию. Как только установишь местоположение объекта — немедленно отправляй группу захвата. Мы должны опередить людей Крейна.

— Вас понял, сэр, — отрапортавал ровный голос.

Связь оборвалась. Мужчина остался один в тишине своего кабинета и продолжал смотреть на безмолвный город. Где-то там, далеко, в одном из уголков их бескрайней империи прямо сейчас бежит одинокая, потерянная и беззащитная девочка, жаждущая свободы.

Губы мужчина дрогнули, растянувшись в победной улыбке, словно объект был уже у него в руках.

— Скоро ты станешь нашей, В-181.

И в тишине кабинета, среди акустических панелей и окаменевшего дерева, эти слова прозвучали не как угроза. Как констатация факта. Как неизбежность.

***

Солнце было высоко, но тепла не давало. Воздух был свежим, холодным, морозным. Кругом простирались сплошные метровые сугробы и бесконечный еловый лес. Я не пользовалась даром, для создания ледяных пластин — это было слишком рискованно. Любой всплеск, даже самый микроскопический, мог стать маяком для сканеров, которые, я была уверена, уже прочёсывали эфир в радиусе сотен километров. Поэтому путь давался нелегко: я проваливалась в снег по колено, перелазила через опавшие стволы деревьев, карабкалась по замерзшим холмам, расходуя ценные силлы в пустую. Талви следовал за мной по пятам — тащить его в рюкзаке все время было тяжело. Я оборачивалась каждые десять шагов, проверяя, не потонул ли барсенок в очередном необъятном сугробе. Он смотрел на меня укоризненно, но терпел.

Шёл второй день нашего пути. Я в который раз на собственной шкуре осознавала, что мир далеко не так прост, каким я его себе представляла. Потому что одно дело — поставить себе цель «добраться до Альверии», и совсем другое — осознать, географию империи. Нордмарк — одно из самых северных королевств. Альверия — одно из самых южных. Между ними лежало такое колоссальное расстояние, что если я буду идти все время пешком — мне потребуется от нескольких недель, до нескольких месяцев. А у меня нет столько времени.

Мне нужно было воспользоваться каким-то транспортом. Но из-за дурацкого объявления я не могла путешествовать открыто, в людных местах. Никаких автобусов, поездов, официальных попуток. Самым безопасным способом оставалась фура. Незаметно пролезть внутрь, спрятаться среди груза и ехать, пока не закончится топливо или терпение водителя. Вот только... я не знала, где они останавливаются. В украденном атласе не было отмечено ни заправок, ни парковок для дальнобойщиков. Только города, деревни да дороги. Значит, единственным местом, где я смогу точно найти подходящую машину, был город. А до него ещё топать и топать...

Я тяжело вздохнула, обходя очередное препятствие. Талви устало мяукнул где-то позади. Я обернулась, взяла котенка на руки, чувствуя, как он дрожит от холода (ему, в отличие от меня, сильный мороз был неприятен), и зашагала дальше, прижимая его к груди. Эх, будь у меня свой собственный телефон, было бы гораздо легче. Но взять этот чудо-прибор мне было негде. Оставалось только смириться и продолжать мой бесконечно долгий путь.

Радовало одно: похоже, Василий действительно хороший актер, раз Эш до сих пор не напала на мой след. Видимо, охотница поверила в легенду о "перепуганом мужчине" и "странной девочке", которая убежала на запад.

Вчера, когда я точно также шла сквозь лес, мне показалось, что я слышала отдаленную гул автомобиля. Я знала, что фургон Эш ездит практически бесшумно, да и я бы не услышала его с такого расстояния, но сердце все равно сжалось. Я замерла и не двигалась в течение десяти минут, сливаясь со стволом старой ели. Но, к счастью, охотница так и не выпрыгнула на меня из-за ближайшего дерева.

Ночевали, мы с Талви, вчера просто зарывшись в один из сугробов — я побоялась использовать лед для строительства убежища. Я съела один из протеиновых батончиков, барсенок поймал себе какую-то несчастную птичку. Мы поужинали, свернулись клубочком в пушистом снегу и уснули, согревая друг друга.

А сегодня лес начал редеть. Потому что с каждым шагом я все ближе подходила к южной границе Нордмарка. Ну, или, по крайней мере, я так думаю...

Внезапно деревья расступались, открывая вид на серую ленту дороги, а за ней — на высокое металлическое ограждение, уходящее в обе стороны настолько далеко, насколько хватало глаз. Вот она. Южная граница. Контрольно-пропускной пункт.

Я остановилась, прячась за густой кроной. Впереди, у ворот, стояла охрана — двое мужчин в тёплых куртках с эмблемами пограничной службы. Один курил, опираясь на будку, второй лениво осматривал проезжающую грузовую машину. Высокий забор под напряжением, камеры на столбах — пытаться перелезть незаметно было бы очень и очень глупо... уж тем более мне. Во-первых, я без документов. А во-вторых, я девочка за поимку которой назначена, почти непреличная, сумма денег. Нет, на пролом я тоже не пойду. Использовать дар для внушения или, чтобы отвлечь их? Тоже плохая идея. Эш, скорее всего, все еще находиться в пределах этого королевства. Кто знает, насколько далёкий сигнал ловят её приборы?

Единственным верным вариантом было подождать, пока не начнётся смена караула. И вот тогда, у меня появиться шанс проскользнуть незамеченной. Я отошла на несколько метров назад. Убедилась, что невидима для тех мужчин. Скинула с плеч рюкзак. Села прямо на мягкий снег. И приготовилась терпеливо ждать. Талви вырвался из моих холодных рук и устроился рядышком. Но вдруг...

... он навострил уши. Принюхался. И деловито направился по-диагонали в сторону стены...

Я заметила это слишком поздно. Талви, как ни в чем не бывало, трусил вдоль забора под напряжением и шёл по какому-то, невидимому для меня, следу. Я дернулась и резко бросилась к нему: его же сейчас током шарнет! Но барсик... был быстрее.

— Стой, малыш! — шикнула я, стараясь бежать бесшумно, и постоянно оглядываясь назад, где остались стоять два охранника, постепенно скрывшиеся за поворотом, — Куда ты?! Здесь не место для игр!

И тут... он замер, как вкопанный. Я по инерции пробежала два лишних метра.

— Что ты там нашёл? — устало спросила я, глядя на то, как барсик с самодовольной мордочкой куда-то тыкаеться носом. Я проследила направление и почувствовала, как расширяются мои глаза. Талви нашел... брешь в этом заборе! Прямо передо мной находился небольшой участок с щелью и подпертыми с помощью веток электрическими веревками. Это была крохотная дыра для одного человека. Я не знала, кем она была сделана, как давно и для чего. Контрабондистами? Беглецами? Или местными? Это было неважно. Важно было лишь то, что не воспользоваться таким удачным шансом я не могла.

Талви проскользнул первым, легко и бесшумно, как тень. Я последовала за ним, стараясь не задеть сетку. Но плащ предательски зацепился за ржавую проволоку, торчавшую откуда-то снизу. Я замерла, осторожно освободила ткань, продолжая движение. Сердце колотилось так, что, казалось, охранники должны услышать его через весь лес.

Но никто не крикнул. Никто не побежал. Только ветер шумел в ветвях.

Я выбралась с другой стороны, легла на снег, перевела дух. Талви ткнулся носом в мою щёку. Я благодарно погладила его по голове. Он действительно спас нас от многочасового ожидания и в разы сократил наш путь. Я поднялась, отряхнулась, посадила Талви в рюкзак — он заслужил, и пошла вперед. Забор остался позади. Впереди виднелась дорога. Широкая, асфальтная, ведущая в самое сердце королевства, в котором я теперь находилось. Это была Сэррана.

Я вышла на обочину, спряталась за кустами, посмотрела на КПП вдали. Охранники всё так же курили. Ничего не заметили.

Выдохнула. Первый рубеж пройден. Без дара. Без шума. Благодаря хорошему нюху Талви и чужому опыту.

Теперь мне все-таки придеться двигаться вдоль дороги, чтобы выйти к городу. Я завязала светлые волосы с помощью снежной резинки в тугой хвост. Спрятала его под плащом так, чтобы они не смогли меня выдать, и натянула капюшон до упора.

Меня ждал отель «Белый лебедь» и фура в ближайшем городе, способная довезти меня до туда.

Я пошла по обочине, вдоль дороги, прижимаясь к ближайшим кустам. Голова опущена вниз, руки убраны в карманы. Я старалась быть невидимкой. И у меня получалось — машины равнодушно проезжали мимо, не замечая мой темный силуэт.

Но идти до города было безумно далеко. Через пару часов пути я окончательно выдохлась. И вот тогда ко мне в голову пришла рискованная идея. Я подумала: чем быстрее я окажусь как можно дальше от возможного местоположения Эш — тем лучше. Взвесив все за и против, я решила, что объявление не должно было разлететься ко всем так быстро, вышла на край дороги и попыталась воспользоваться автостопом — подняла палец вверх. Понятия не имею, откуда в моей памяти сохранился этот жест, но главное, я его помнила. Через пятнадцать минут прямо рядом со мной остановилась зелёная легковушка. За рулём сидел приветливый мужчина. Он опустил стекло и высунулся наружу.

— Эй, девочка, ты тут что, совсем одна?

Я кивнула.

— Да, одна. Путешествую, — уверенно произнесла я, не поднимая головы, — Мне до ближайшего города надо доехать. Подвезете?

Мужчина вгляделся в моё скрытое лицо. А потом улыбнулся. Широко. Неестественно.

— Садись, конечно! Я как раз в город и еду. Считай, что тебе повезло, путешественница.

Я улыбнулась в ответ и залезла на заднее сиденье. Я прекрасно видела по нему, что подвозит он меня явно не по доброте душевной. Но я решила воспользоваться шансом проехать так далеко, насколько хватит этого спектакля.

Машина тронулась. Ах, как было замечательно продолжать двигаться и при этом отдыхать! Мужчина тем временем незаметно нажал кнопку блокировки дверей и перевёл взгляд с дороги на зеркало заднего вида, в котором виднелось моё отражение.

— Ну, так, — начал он непринуждённо, — Давно путешествуешь? И куда путь держишь, если не секрет?

Я молчала несколько секунд.

«Уже целых два дня», — хмыкнула я мысленно, — «С того самого момента, как комплекс решил прикинуться моими несчастными родителями, подал на меня в официальный розыск и отправил за мной патрульную машину, с охотницей за рулем. И это если не считать всей остальной погони до этого. А путь держу в единственное место, которое хоть как-то связывает меня с прошлым, в котором я не была ледяным маньяком. Но это секрет».

— Давно. — ответила я коротко, проигнорировав второй вопрос.

— Ясно. — не стал настаивать водитель, но беседу заканчивать не собирался, — А почему одна-то? — продолжил он, и в голосе его звучала та самая интонация «заботливого взрослого», от которой у меня внутри всё сжималось. — Родители где? Или друзья? Небось, поссорилась с кем-то и решила погулять?

«Поссорилась. Ага. С людьми, которые стёрли мне память и превратили в лабораторную крысу. Классический подростковый бунт, да. "Крейн, я ухожу из дома, потому что ты относишься ко мне, как к инструменту!" Ой, простите, это не бунт. Это побег из подземного кошмара. Но кто я такая, чтобы портить человеку красивую историю о трудном подростке? Пусть верит в сказку. Сказки ведь такие утешительные. Особенно когда рассказываешь их самому себе, сидя в машине с незнакомцем, который только что заблокировал двери» — подумала я, а вслух сказала:

— У меня свои планы.

Водитель хмыкнул, явно не удовлетворённый ответом. В зеркале заднего вида его глаза блестели любопытством, смешанным с чем-то более расчётливым.

— Планы, говоришь… Ну, дело твое. А учишься где? Школа, колледж? Или уже работаешь?

«Учусь. В академии. Факультет выживания. Специализация "бегство от исследовательских структур". Дипломную работу пишу на тему "Как не сойти с ума, когда весь мир считает тебя монстром или пропавшей вещью". Научный руководитель — моя паранойя. Рецензент — здравый смысл, который давно уволился по собственному желанию».

— У меня каникулы, — ответила я, глядя в окно.

— Каникулы, — повторил мужчина, словно подтверждая свою догадку. И продолжил, ему явно хотелось меня как следует разговорить, — А откуда едешь? Из дома? Или от гостей?

«Из дома. Технически, дом Василия можно так назвать. Если считать домом место, где тебя любят, кормят и не пытаются превратить в оружие. Так что да, из дома. Просто мой настоящий дом остался в прошлом, как и право на нормальную биографию. Интересно, если я скажу "из параллельной реальности", он поверит? Нет, наверное, решит, что я ещё и сумасшедшая. Хотя… может, это и есть правильный ответ? "Да, дяденька, я из измерения, где дети не пропадают, а взрослые не получают деньги за их поимку". Звучит убедительно. Почти»

— От родственников, — буркнула я.

Водитель помолчал секунду, переваривая мои односложные ответы. Потом решил сменить тактику. Голос стал мягче, доверительнее:

— Слушай, а ты не замёрзла? Может, минералки хочешь? У меня в бутылке есть. Или шоколадку? Ты ведь сладкое любишь, да? Все девочки любят.

«Все девочки любят. Статистически верно. Жаль, я не вхожу в эту статистику. Я вхожу в категорию "девочки, которые предпочитают отсутствие нескончаемых расспросов наличию глюкозы". Но спасибо за попытку сыграть в "нормального человека". Почти получилось. Вот бы все охотники за наградой были такими вежливыми. Мир стал бы гораздо уютнее».

— Не хочу, спасибо.

Он вздохнул, но сдаваться не собирался. Решил зайти с другой стороны.

— А музыку какую любишь? Поп? Рок? Или, может, классику? Моя дочь вот обожает этот ваш… как его… рэп. Страшный шум, но ей нравится.

«Музыка. Серьёзно? Мы сейчас играем в "Угадай мелодию" или в "Собери досье на беглянку перед тем, как ее связать"? Ладно, допустим, я отвечу. Что сказать? "Люблю звуки тишины, когда паранойя сковывает тебя изнутри и звуки отдалённой сирены"? Нет, слишком подозрительно. "Слушаю стук собственного сердца, когда понимаю, что снова влипла"? Снова не то. "Предпочитаю белый шум вентиляционных систем"? Нет, лучше соврать что-нибудь безопасное. И скучное. Настолько скучное, чтобы он потерял ко мне интерес, и наконец перешёл от нудных и бесполезных расспросов к делу. Хотя... пока он меня спрашивает, мы продолжаем приближаться к городу, верно?».

— Разную, — ответила я.

— Разную! — воспрянул он, словно это был прорыв. — А фильмы? Комедии? Драмы? Ужасы?

«Фильмы. Вот блин. Он реально проводит соцопрос. Следующий вопрос будет про любимый цвет и модную одежду. Интересно, если я скажу "люблю документалки про исчезновения людей", он наконец поймёт намёк? Нет, вряд ли. Ладно, давай, спрашивай про хобби. Я как раз хотела рассказать, как коллекционирую способы незаметного выхода из запертых машин».

— Всё понемногу, — сказала я, чувствуя, как лицо начинает болеть от напряжения поддерживать нейтральное выражение.

— Всё понемногу… — протянул он, и в голосе его послышалось разочарование. Мой собеседник явно ожидал, что я окажусь более разговорчивой жертвой. — А хобби у тебя есть? Рисование? Танцы? Спорт?

«Хобби. Наконец-то! Мой шанс блеснуть! Моё хобби: угадывать, через сколько секунд водитель достанет телефон! Спорт: бег на длинные дистанции от людей с добрыми намерениями "спасти" и "защитить" меня. А еще я научилась определять ложь по микровыражениям лица! Вот прямо сейчас ваше левое веко дернулось. Это значит, что вы уже прикидываете, сколько получите за мою голову. Но разве стану я портить ваше настроение?».

— Читаю, — ответила я.

— Читаешь! — обрадовался он, словно это было спасением. — И что же читаешь? Классика? Фэнтези? Детективы?

«Детективы. Иронично. Учитывая, что я сама сейчас — главный подозреваемый в деле о пропавшей безвести доченьке и нахожусь в запертой машине под непрекращаемым допросом. Но пока еще не в наручниках, так что не жалуюсь. А фэнтези… ну, технически моя жизнь и есть самое настоящее фэнтези. Только вместо дракона — исследовательская корпорация, вместо злого волшебника — учёные со шприцами, протоколами и браслетами на запястье, а вместо принца — барсёнок, который ест птиц. Но разве я могу жаловаться на сюжетные дыры? Сюжет есть сюжет. А вот с классикой ты точно угадал: "Как выжить в условиях тотальной слежки?", "Какие ягоды можно есть, если не хочешь получить судороги и умереть страшной смертью в течение часа?" и "Тысяча и один способ сказать "нет", когда тебе предлагают шоколадку в обмен на твою свободу" — мои бестселлеры».

— Разное, — сказала я, и сама удивилась, что ещё способна произносить слова.

Он не унимался. Видимо, решил, что если засыпать меня вопросами, то рано или поздно я сломаюсь и выдам что-нибудь стоящее.

— А домашние животные есть? Собака? Кошка? Хомячок?

«Хомячок. Серьёзно? Он правда думает, что у девочки, которая одна тащится по трассе в минус пятнадцать, в кармане лежит хомячок? Ладно, допустим. Что сказать? "Да, у меня есть снежный барс, который прямо сейчас сидит в рюкзаке и готов в любой момент наброситься на тебя, в попытке защитить меня?" Нет, это даже для меня слишком. Лучше соврать про рыбок. Рыбки безопасны. Рыбки не выдают своих хозяев. Рыбки вообще молчат. Идеальные питомцы для беглянки».

— Были, — ответила я, и это была почти правда. Сначала барсенок действительно был просто моим питомцем. Но он уже давно перерос в нечто большее. И вообще, «были» звучало достаточно туманно, чтобы не вызывать лишних вопросов.

— Были… — эхом отозвался он, и в голосе его проскользнула нотка сочувствия. Видимо, решил, что я из тех, у кого питомец умер, и теперь я страдаю в одиночестве. — Понимаю. Тяжело. А друзья? Есть близкие подруги? С которыми можно поговорить по душам?

«Подруги. О да. Моя лучшая подруга — паранойя. Мы с ней неразлучны. Она всегда рядом, шепчет на ухо, проверяет выходы, оценивает угрозы. Вторая подруга — усталость. Она менее разговорчива, но зато всегда готова обнять и уложить спать прямо на снегу. Третья — чувство вины. Та вообще никогда не замолкает. Прямо девичник без перерыва на сон. Зато никогда не бывает скучно».

— Есть, — ответила я тихо.

— Есть! — обрадовался он, словно это был ключ к разгадке. — А почему тогда не с ними едешь? Поссорились? Или они заняты?

«Они всегда заняты. Паранойя занята сканированием периметра. Усталость занята тем, чтобы не дать мне упасть лицом в снег. Чувство вины занята тем, чтобы напомнить мне о каждом человеке, которому я причинила боль. О, и как же я могла забыть? У меня же еще Эш есть! Моя самая преданная подруга. Она никогда не опаздывает, никогда не отменяет встречи и всегда знает, где я нахожусь. Прямо идеальная компания для одинокого путешествия. Жаль только, что её идея "дружбы" включает наручники, транквилизаторы и возвращение в лабораторию. Зато, одиноко с ней точно не бывает».

— Они далеко, — ответила я.

— Далеко… — протянул он, и в голосе его послышалось разочарование. Видимо, надеялся, что я назову имена, номера телефонов, адреса. Но я была как сейф без комбинации. Вежливая, непробиваемая, абсолютно бесполезная для сбора информации.

Он вздохнул. Разговор явно не клеился. Мои ответы были как стена. Я видела, как в зеркале его улыбка постепенно гаснет, сменяясь выражением человека, который понял, что лёгкой добычи не будет. Что эта «странная девочка» не собирается играть по его правилам.

Машина замедлилась. Свернула на обочину. Остановилась.

Рука водителя потянулась к телефону, лежавшему на пассажирском сиденье.

И в этот момент, глядя на его пальцы, тянущиеся к экрану, я с горечью и усталостью окончательно поняла, что ошибалась. Объявление разлетелось быстрее, чем я думала. Гораздо быстрее. Моя ставка на «ещё не все знают» оказалась наивной иллюзией девочки, которая два дня назад ещё спала в тёплой кровати и верила, что мир можно перехитрить. Ну да. Как же.

Водитель обернулся ко мне. Улыбка вернулась на его лицо, но теперь она была другой. Натянутой. Фальшивой. Улыбкой человека, который пытается убедить себя, что делает доброе дело.

— Девочка, ну зачем ты упрямишься? — сказал он мягко, почти нежно. — Ты же потерялась! Родители волнуются! Давай я сейчас позвоню, отвезу тебя к ним. Они тебе конфетку дадут. Всё будет хорошо, честное слово. Ты просто испугана, я понимаю.

Он сделал паузу, оценивая мою реакцию. Видимо, решил, что сладкая ложь не сработала, и перешёл к делу. Голос стал деловым, в нем звучала "искренняя" забота и ласковость человека, разговаривающего с маленьким ребенком, которого легко обмануть:

— Ты вернёшься домой, а я денежку получу. Идёт?

Я посмотрела на него. На телефон в его руке. На заблокированные двери. И вздохнула. Тяжело. Устало. Как человек, которому снова приходится объяснять очевидное.

— Вы правда думаете, что я потерялась? — спросила я тихо.

Он кивнул, ободрённый тем, что я наконец заговорила.

— Конечно, детка. Все теряются. Это нормально. Главное — найти дорогу домой.

«Дорогу домой. Мило. Жаль только, что мой "дом" сейчас находится где-то между стёртыми воспоминаниями и лабораторным журналом под грифом "совершенно секретно". Но разве я могу посметь портить человеку сказку? Пусть верит. Пусть чувствует себя героем. Герои ведь всегда правы, даже когда ошибаются. Особенно когда ошибаются».

— А если мой дом — не то место, куда вы собираетесь звонить? — продолжила я, и в голосе моём не было ни страха, ни злости. Только бесконечная усталость от того, что этот разговор происходит снова и снова, в разных обстоятельствах, с разными людьми, и всегда заканчивается одинаково.

Его улыбка дрогнула. Пальцы замерли над экраном. Он не понял. Не мог понять. Для него «дом» был точкой на карте. Для меня — понятием, которое больше не существовало в географических координатах.

— Конфетку я не хочу, — сказала я, и это была единственная правда, которую я могла ему дать. — А вот вам сейчас очень не понравится то, что произойдёт дальше.

Глава 11

— А вот вам сейчас очень не понравится то, что произойдёт дальше. — сказала я спокойно и совершенно серьезно, но в моем голосе прозвучало что-то опасное. Что-то, что заставило мурашкам пробежать по коже мужчины. Его пальцы так и зависли над экраном, — Но вы же неплохой человек, верно? Я не хочу вам зла. Поэтому, предлагаю выбор: либо вы откладываите свой телефон обратно на сиденье, снова выезжаете на дорогу, продолжаете ехать в город и никуда не звоните, либо...

Я сделала театральную паузу. В моих глазах промелькнул ледяной блеск.

Мужчина посмотрел на меня. Секунду. Две. А потом... громко рассмеялся. Смехом человека, который только что услышал самую нелепую шутку в своей жизни.

— Ой, детка, ну ты даёшь! — выдохнул он, вытирая слезу. — «Неплохой человек», «выбор»… Ты это серьёзно? Думаешь, я испугаюсь твоих галлюцинаций? Или чего ты там ещё придумала? Ледяной взгляд? Смешно. А ты и вправду нездорова. И выбора у тебя нет.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь, и снова потянулся к телефону. Уверенно. Спокойно. Как человек, который абсолютно уверен, что перед ним просто странная, немного сумасшедшая девочка, которая ничего не может ему сделать. Разве что напугать своими фантазиями.

Я вздохнула. Тяжело. Устало.

«Ну конечно. Почему он должен верить? Я же просто беглянка. С ледяным взглядом. И галлюцинациями. Прямо персонаж дешёвого хоррора. Кто бы на его месте не рассмеялся? Жаль только, что мой "дешёвый хоррор" умеет перепрошивать сознание быстрее, чем он набирает номер».

Мне правда не хотелось этого делать. Каждый раз, когда я использовала дар для внушения, внутри оставалось неприятное, горькое ощущение. Металлический привкус чужих мыслей, липкое чувство вторжения, головная боль, которая начиналась где-то за глазами и заканчивалась где-то в районе совести. Но что поделать? От Нордмарка мы отъехали достаточно далеко. Приборы Эш не достанут. А значит риск минимален.

— Вы сами выбрали, — сказала я тихо.

Сфокусировала на нём взгляд. Не моргая. Не отводя глаз. Вошла в его сознание, как нож в масло. Почувствовала его мысли: «Глупая девчонка, сейчас наберу, получу деньги, куплю себе новый ноубук…». И поверх них, как трафарет, наложила свою команду: «Отвези меня до города. Молча. Не звони. Не останавливайся. А когда приедем, ты выпустишь меня и забудешь о том, что вообще кого-то подвозил».

Его глаза остекленели. Улыбка сползла с лица, сменившись пустым, безразличным выражением. Пальцы разжались. Телефон упал на сиденье. Руки вернулись на руль. Он даже не успел понять, что произошло. Не успел испугаться, что кто-то пролез в его голову. Потому что он даже не почувствовал. Мои навыки явно становились все лучше и лучше...

Машина тронулась. Плавно. Ровно. Без единого лишнего движения.

Талви высунул мордочку из рюкзака, посмотрел на водителя со стеклянными глазами, потом на меня. Ткнулся носом в мою руку. Молчаливый укор: «Опять?».

Я тяжело вздохнула.

— Да, опять. — прошептала я, касаясь его белого меха, — Но по-другому было нельзя.

Я вздохнула.

— Правда, теперь я еду в машине с тряпочной куклой, которая подчиняется мне беспрекословно. А ещё теперь у меня в голове часа три будет остаточное ощущение желания заполучить награду и новый ноутбук.... Очень своевременно. Прямо то, чего мне не хватало после двух дней пешего перехода и получаса психологической войны.

Машина ехала. Водитель молчал. Город приближался. А я сидела на заднем сиденье, прижимая к себе барсёнка и пыталась абстрагироваться от остатков чужого сознания в своей голове. От пустого взгляда водителя в зеркале. От ощущения, что я только что превратила живого человека в функцию.

Машина свернула на въезд в город. Водитель остановился у первого перекрёстка. Вышел. Открыл мне дверь. Молча. С тем же пустым взглядом.

Я вышла. Забрала рюкзак. Посмотрела на него.

— Можешь ехать дальше по своим делам, — сказала я тихо. — И... забудь обо мне. Ах, да, и еще: покажи-ка мне на своем телефоне местоположение ближайшей стоянки грузовых машин и... названия тех, что едут в сторону юга.

Мужчина исполнил приказ мгновенно.

— Спасибо, — кивнула я, хотя понимала, что все еще разговариваю с марионеткой, — А теперь... можешь продолжать свой путь.

Глаза мужчины медленно обрели фокус. Он моргнул. Посмотрел на свой телефон с открытым навигатором. Потом на свои руки. Потом на свою машину. Видимо, пытался вспомнить, как оказался здесь и почему чувствует себя так, словно проспал неделю.

Но меня в его поле зрения уже не было.

Я направлялась точно по тому маршруту, который он мне показывал еще пару секунд назад. Но внезапно... я резко затормозила около яркой вывески «Супермаркет». Потому что вспомнила, что с недавнего времени путешествую не одна. Талви тоже был со мной. И если раньше он прекрасным образом сам обеспечивал себя пищей, то теперь, когда большую часть времени мы будем проводить в дороге или в городах — с этим возникнут некоторые проблемы... Но питаться протеиновыми батончиками Талви не мог. Поэтому я решила быстренько заскочить в магазин и купить для него пачку кошачьего корма.

Магазин оказался довольно большим и людным. Никто не обращал внимания на обычную девочку в капюшоне, которая удивленно рассматривала полки с таварами и искала отдел с кормами. К счастью, много времени поиски не отняли. Я взяла один пакетик для Талви и небольшой сухой перекус для себя. Быстро отдала деньги на кассе и направилась к выходу, радуясь, что все прошло без приключений. Но не тут то было...

У самого выхода из супермаркета стоял хмурый охранник. И угораздило же Талви мяукнуть в моем рюкзаке прямо в тот момент, когда я проходила мимо. Мужчина подозрительно посмотрел на меня.

— Это ещё что такое? — недовольно спросил он.

Я подняла на него взгляд, чтобы ляпнуть какую-нибудь глупую отговорку про пищащую игрушку или скрип. Но это была ошибка. Тактическая, фатальная ошибка. Потому что, когда я подняла голову, охранник замер. Он меня узнал. Рука мгновенно потянулась к шокеру. Он выставил его передо мной и криво улыбнулся:

— Гражданка, вы задержаны до прибытия полиции. Сопротивление бесполезно. Награда моя, — добавил он тише.

Я вздохнула. Тяжело, устало. Посмотрела на трещащий шокер. Потом перевела взгляд на мужчину. На моем лице было выражение человека, который видел вещи и пострашней. В моих глазах читалась усталая фраза: «Вы серьезно?».

Я едва заметно дернула пальцем. Устройство в его руке мгновенно покрылось тонкой корочкой льда. Ток погас. Глаза охранника расширились до невозможных пределов. Он пару раз тыкнул бесполезным теперь шокером в воздух. Его лицо выражало степень абсолютного, чистого, почти детского непонимания.

— Вы правы, — равнодушно ответила я, поворачиваясь к выходу, — Сопротивление действительно бесполезно. Вот только не моё.

Автоматические двери плавно распахнулись передо мной и я растворилась в шумном городе. А бедный охранник так и остался стоять у выхода, с замороженным шокером и полным отсутствием понимания того, что только что произошло.

***

Стоянка фур встретила меня гулом дизельных двигателей и запахом солярки. Огромные машины стояли рядами, как спящие металлические звери. Я оценила их беглым взглядом. Мне нужна была самая дальняя. Та, у которой на боку была выцветшая надпись: «ЮжТранс». Не самая новая. С ржавыми петлями на задней двери. Занавеска кабины была задернута — водитель спал.

Идеально. Насколько это вообще может быть идеально в моей ситуации. Оставалось только перелезть через ограждение.

Но у самого забора, прямо там, где я планировала сделать это максимально незаметно, кучковалась группа подростков. Человек пять-шесть. Громко смеялись, пили газировку, болтали о чём-то своём. Обычные городские дети, которые просто стояли здесь, потому что больше было, видимо, негде.

Я попыталась пройти мимо, держась в тени контейнеров. Крадущийся силуэт в капюшоне. Тихие шаги. Эх, почти получилось.

— Эй! — окликнул один из них. Тот, что стоял ближе всех. — Ты чего там крадёшься? Давай к нам, не бойся!

Я проигнорировала. Ускорила шаг, направляясь к забору. У меня не было ни времени, ни сил, ни желания для новых стычек.

Но подросток не отстал. Он догнал меня и прямо на ходу дернул за рукав. Я рефлекторно обернулась, резким движением освободив руку. Секунда. Две. Его глаза расширились. Рука метнулась к карману, достала телефон.

— Эй, ребят! — крикнул он остальным, и голос его дрожал от возбуждения. — Это ж та самая! Потеряшка которая!

Они среагировали мгновенно. Окружили меня полукругом, телефоны поднялись, как оружие. Один из них, самый активный, навёл камеру прямо мне в лицо и затараторил с интонацией ведущего телешоу:

— Всем привет! Сегодня у нас эксклюзивный выпуск: интервью с пропавшей девочкой, за поимку которой назначена колоссальная сумма! Эва, можешь рассказать нам о своём путешествии? Какие эмоции ты испытываешь? Что чувствуешь, когда тебя ищет вся империя?

Я молчала. Смотрела на них. На их горящие азартом глаза. На телефоны. На руки, которые уже тянулись ко мне, пытаясь схватить за рукав, за рюкзак, за плечо. Они не видели человека. Видели контент. Видели деньги. Видели славу.

«Интервью. Вы вообще нормальные? Может, ещё автографы раздать? Или селфи сделать для обложки? "Пропавшая девочка позирует с охотниками-любителями"» — горько подумала я, наблюдая за тем, как их плотное кольцо постепенно начинает сжиматься.

Я устало махнула рукой.

Тонкая корочка льда мгновенно покрыла асфальт под их ногами. Невидимая. Скользкая. И идеально гладкая.

Когда они дружно попытались накинуть на меня, задавив количеством, я просто сделала шаг назад.

И они упали. Все. Как подкошенные. Растянулись на льду в нелепой куче, переплетясь руками, ногами, телефонами. Кто-то выронил камеру, кто-то ударился коленом, кто-то завизжал от неожиданности. Азарт сменился растерянностью.

Пока они разбирались, чья рука чью ногу держит и почему асфальт вдруг стал катком, я перепрыгнула через забор. Лёгким, бесшумным движением. Приземлилась с другой стороны. Пошла к фуре.

За спиной раздавались возмущённые крики и звон разбитого телефона. Но я уже не слушала.

«Эксклюзивный выпуск, говорите? Ну, теперь у вас есть эксклюзивное видео того, как шесть гениев одновременно познают гравитацию» — подумала я, позволяя себе одну лёгкую, едва заметную, грустную улыбку.

Я незаметно дошла до самого конца парковки. Остановилась у задних створок. Аккуратно вскрыла хилый замок с помощью льда. И пусть сканеры засекут эти следы. Пусть подростки выложат свое дурацкое видио. К тому времени, как Эш приедет сюда — я уже буду далеко. Очень далеко.

Я бесшумно забралась внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь. Фура перевозила стройматериалы, так что моими новыми спутниками стали доски, пахнущие свежим деревом. Я забилась в самую дальнюю щель. Устроилась поудобнее. Кругом была темнота и тишина.

Талви с любопытством высунул свою мордочку из рюкзака. Вопросительно мяукнул. «Всё?».

— Всё малыш, — прошептала я, почесав его за ушком, — Пока всё.

Барсёнок мурлыкнул. Вылез из рюкзака. Устроился у меня на коленях. Я закрыла глаза, прислушиваясь к звукам снаружи. Шаги. Голоса. Но они были далеко. Не здесь. Не сейчас.

Мы были в безопасности. По крайней мере, до следующего города. До следующей встречи. До следующего «эксклюзивного выпуска».

Через полчаса у задней двери послышались шаги. Створки кузова приоткрылись, запуская внутрь тонкую полосу света. Послышалось удивленное кряхтение по поводу вскрытого замка, но сразу после равнодушный вздох. Водителю было все равно — главное груз цел, а уж почему старый, хлипкий замок был сломан, было неважно.

Мотор завелся. Колеса закрутились. Мы тронулись.

***

Я широко зевнула и разлепила глаза. Талви продолжал тихо сопеть на моих коленях. Но внезапно...

... я спохватилась. Машина не двигалась. Мы стояли. Но... где мы стояли? Сердце забилось чаще. Я резко достала атлас из кармана, потревожив при этом сонного барсенка. Но сейчас мне было не до его комфорта. Мне срочно нужно было понять, где мы и не уехали ли мы в другую сторону. Но разве могла бумажная карта чем-то помочь, если ты находишься в кромешной тьме кузова фуры...?

Я настороженно прислушалась. Снаружи раздовался усталый голос водителя:

— Да, да... скоро буду на месте... стою на заправке... да, на той самой, у поворота в Кастельмор.... сейчас, оплачу и поеду... ждите...

«Кастельмор!»

Слово вспыхнуло внутри, как единственный ориентир. Мой взгляд снова метнулся к атласу, и я принялась разглядывать любые названия, находившиеся в пределах Сэрраны.

«Не то, не то... а вот и он!».

Кастельмор оказался довольно крупным городом королевства, располагавшимся на юго-востоке. Вот только мне он был не по пути. Я нашла тот самый поворот на карте, о котором говорил мужчина, и решила, что мне очень повезло: я проснулась как раз там, где нам с Талви нужно было сойти. Но действовать придеться быстро — судя по удаляющимся шагам, водитель уже пошёл на кассу. Самое время выбираться.

Я спешно посадила Талви в рюкзак, сложила карту и тихо вылезла из своего укрытия. Ноги затекли, тело отказывалось подчиняться. Я дошла до створок и аккуратно приоткрыла одну из них. На дворе было ранее утро. Солнце ещё не успело толком взойти. Вокруг стоял лёгкий полумрак. Отлично. Значит, меня никто не увидит.

Я незаметно выскользнула наружу и слилась с ближайшей стеной. Но я не учла наличие внешних факторов...

Откуда ни возьмись, прямо из темноты, по дороге промчалась легковая машина. И свет от её ярких фар так некстати прошёлся по моему силуэту, на пару мгновений освещая лицо, голубые глаза и синий плащ.

Заправщик, который стоял у ближайшей колонки, уткнувшись в телефон, внезапно поднял голову... Его взгляд скользнул по мне. Он замер. Снова перевёл взгляд на телефон, будто подтверждая что-то. Потом опять уставился на меня. И в его глазах мелькнуло нехорошее узнавание. Он усмехнулся. И поднял с земли какую-то толстую верёвку...

Я решила, что я и так задержалась и, что мне уже пора уходить — я бросилась бежать к ближайшему леску. Но мужчина меня окликнул.

— Эй, девка, стой! Куда это ты собралась? — крикнул он, догоняя меня, — Я тебя не обижу! Просто родителей вызову и все! Они спасибо скажут!

И я... остановилась. Резко, не оборачиваясь. Не потому что он мог бы меня догнать — не мог. А потому что просто так он не отстанет. И скорее всего позвонит Эш. А мне бы этого не хотелось.

«Хорошо» — подумала я, смиряясь с неизбежностью, — «Еще один человек с добрыми намерениями хочет увидеть представление. Я показывала этот спектакль уже сотню раз, но, видимо, ему не хватило. Что ж, раз уж я развлекала других, то с чего бы мне разочаровывать этого зрителя».

Я развернулась. Подняла на мужчину холодный, полный раздражения и недоумения взгляд из-под лобья.

Тот остановился в нескольких метрах от меня, весь запыхавшийся.

— Вот и умница! — похвалил меня он, улыбаясь, — А теперь стой спокойно!

Он кинул верёвку в мою сторону, видимо, собираясь связать.

Я лишь закатила глаза. Поймала конец верёвки прямо на лету, выставив правую руку вверх и не сводя с него взгляда. От моей руки начал расползаться холод. Уже через секунду верёвка превратилась в ледяной прут.

Мужчина попытался дёрнуть её на себя, но его руки соскользнули и он упал лицом в грязь. Я равнодушно кинула ледяную верёвку ему под ноги и развернулась.

— Родители сами разбируться, — безэмоционально констатировала я ему на прощанье, — А вы бы лучше забор починили — он весь погнут.

Я скрылась в придорожном лесу, направляясь в сторону юга, оставляя за собой расплоставшегося по земле мужчину, которой всеми силами пытался понять, как его верёвка смогла стать льдом???

Глава 12

Дорога тянулась бесконечно далеко. Ноги гудели, но я продолжала идти. Радовало одно — уже совсем скоро появиться граница Альверии. А пока — мне приходилось продолжать путь. Леса постепенно начали сменяться полями. Машин было немного и они, на удивление, не обращали на меня никакого внимания.

Через некоторое время я увидела впереди небольшую деревню. Она раскинулась прямо у дороги, приглашая пройти через неё, как сквозь туннель.

И я шла, с натянутым капюшоном и опущенной головой. Шла, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

У самого ближнего к дороге дома, на качельке у веранды, сидела женщина. Она заметила меня ещё из далека. Её взгляд скользил по моему силуэту с неприкрытым любопытством.

— Ой, деточка, — тихо сказала она, когда я поравнялась с домом. Голос был мягким, дрожащим. — Какая ты бледная. Тощенькая совсем. Тебе помощь не нужна?

Я не подняла головы и не обернулась. Повторять прошлые ошибки я не собиралась.

— Нет, спасибо. — ответила я вежливо, но коротко, ускоряя шаг.

Но она не отстала. Встала с качелей и вышла к калитке.

— Ну хоть супом тебя накормлю, давай?— умоляюще сказала она. — Пойдём, пойдём. Хоть поешь по-человечески. Негоже девочке одной по дорогам бродить да голодать.

Я наконец подняла глаза. Посмотрела на нее. Но в ее взгляде не было ни намека на жажду награды. Только искреннее беспокойство за чужого ребёнка и желание помочь. И еда... еда действительно никогда не бывала лишней.

— Хорошо, — сказала я тихо и повернулась в сторону её дома.

Женщина улыбнулась и приветливо распахнула дверь.

За столом она ни о чём не спрашивала. Не расспрашивала про имя, про дорогу, про родителей. Просто поставила передо мной дымящуюся миску, положила ложку, хлеб. И приговаривала тихо: «Ешь, ешь, деточка».

И я ела. Суп был горячим, наваристым, настоящим. Талви в рюкзаке тихонько сопел. Я незаметно опускала кусочки хлеба вниз, и он съедал их, благодарно тыкаясь носом в мою ногу. Силы действительно нужны были мне, чтобы продолжать двигаться вперёд. Но бесплатно в этом мире ничего не бывает...

Я краем глаза заметила, как женщина аккуратно привстала с табуретки. Она потихоньку, медленно и незаметно начала пятиться к входной двери. Потом раздался характерный щелчок ключа в замочной скважине.

Моя ложка замерла в воздухе. Я подняла на неё усталый взгляд.

— Что вы делаете? — с горечью спросила я, хотя уже знала, что ответа не получу.

Она замерла. Смутилась. Села обратно. Руки затеребили край фартука.

— Да так… просто проверила, нет ли сквозняка. Холодно ведь…

Я вздохнула. Тяжело. Устало. Так, будто этот вздох копился внутри несколько дней.

— И вы туда же, — в моем голосе прозвучало бесконечное, выжигающее разочарование. — Ну сколько можно? Что я вам всем сделала? — отчаянно спросила я, глядя ей прямо в глаза.

Женщина опустила глаза. Молчала секунду. Две. А потом заговорила. И голос её изменился. Стал другим. В нём появилась нотка строгости матери, которая ругает непослушного ребёнка. А еще... упрек. Тихий, но настойчивый.

— Деточка… ну зачем ты так? — сказала она, и в каждом слове была такая боль, такая настоящая, живая материнская мука, что у меня внутри что-то оборвалось. — Ты же сбежала из дома. Родители твои, наверное, места себе не находят. Волнуются. Плачут. А ты вот так… одна, по дорогам бегаешь... За что ты так с ними, а? У тебя совесть-то есть?

Я посмотрела на неё. Но слов не было. Была только боль. Острая, всепоглащающую, невыносимая. Женщина, сама того не замечая, произнесла слова, которые ранили меня сильнее любого ножа. Потому что... я сама не знала. А волнуются ли родители? Плачут ли? Или радуются тому, что избавились от проблемного ребёнка? А может быть и вовсе забыли о моём имени? Я не знала. И это незнание разрывало меня изнутри.

А женщина тем временем продолжала стараться надавить на мою совесть. Продолжала сыпать соль на рану. Голос её стал ещё настойчивее, ещё укоризненнее:

— У меня сын взрослый уже. А я всё равно за него переживаю. Каждую ночь думаю о нем. А ты… ты же тоже чья-то дочь. Как там мать твоя сейчас? Что она чувствует? Ты хоть понимаешь, какую боль ей причиняешь?

Я причиняю боль. Конечно. Меня забрали из дома, не знаю правда, из-за страха родителей или нет, стёрли память о прошлом, заставили проходить испытания, превратили в самое настоящее оружие, в монстра в человеческом обличье, а теперь меня пытаеться схватить каждый встречный, и это ещё я виновата?! Талви незаметно вынсунул мордочку из рюкзака и потерся о мою ногу. Он чувствовал, как мои руки начинают дрожать, дыхание сбиваться, а воздух вокруг холоднеть.

А что чувствует моя мать? Жива ли она вообще? Помнит ли меня? Или стёртые воспоминания — это и есть ответ? Я не знаю. И возможно никогда не узнаю. А эта женщина сидит передо мной и говорит о материнской любви так, словно это что-то простое, доступное, настоящее. Словно я тоже достойна любви. Словно у меня тоже есть на это право.

Но у меня нет.

А женщина и не думала останавливаться.

— Ты подумай только, — шептала она и каждое слово было острее предыдущего, — Сколько сил они в тебя вложили. Сколько ночей не спали. А ты взяла и ушла. Разве так можно? Разве это справедливо по отношению к тем, кто тебя любит?

«К тем, кто тебя любит».

Я опустила ложку. Тарелка с супом стояла передо мной, но есть я больше не могла. Комок в горле стал размером с кулак.

Женщина смотрел на меня с искренней уверенностью в своей правоте. Она действительно верила, что своей лекцией и попытками достучаться до моей совести спасает заблудшего ребёнка. Что возвращает дочь в семью. Что получает награду за добрый поступок. И это было страшнее любой открытой агрессии. Потому что против зла можно бороться. Против искренней, непоколебимой веры в собственную правоту — нет.

Я подняла на неё глаза. И впервые за весь разговор посмотрела прямо. Без капюшона. Без маски. С лицом, на котором было написано всё, что я не могла сказать.

— Вы упрекаете меня, — сказала я тихо, и голос мой дрогнул, — но даже не знаете всей правды.

По лицу женщины впервые пробежала тень непонимания и растерянности.

— Вы все так легко купились на это объявление. Так легко поверили в красивую историю, которой на самом деле нет. — я горько усмехнулась, — Хотя… чего уж там. Я и сама на него купилась. Думала, что это мои родители.

Пауза. Тишина. Только часы тикали на стене.

— А не те люди, что меня похитили и используют красивые слова, чтобы заморочить вам головы.

Женщина замерла. В глазах её что-то щёлкнуло. Растерянность сменилась ужасом. Она открыла рот, но слов не нашла.

А я продолжила. Не громко. Не гневно. Тихо. Так, словно говорила не ей, а самой себе. Той девочке, которая когда-то верила, что у неё есть дом.

— Но какое вам дело? Вы же все герои. Все пытаетесь обмануть меня, схватить, вернуть назад. В клетку. Даже не задумываясь о том, что я чувствую. Потому что вы никак не можете понять: я не потерялась.

Я посмотрела ей прямо в глаза. В её глазах стояли слёзы. Но я не отвела взгляд.

— Я бегу. Бегу от людей, которые видят во мне полезную вещь. Бегу, пытаясь найти ответы. Пытаясь собрать своё прошлое по частям. По осколкам, которые могут оказаться ложью. И каждый раз, когда кто-то вроде вас говорит мне про «родителей, которые волнуются», мне хочется кричать. Потому что вы не знаете. Вы не имеете права знать. Вы говорите слова, которые для меня — не утешение, а соль на рану. Но вы этого не понимаете. И никогда не поймёте. Потому что в вашем мире есть мамы, которые волнуются. А в моём… в моём есть только пустота. И объявления. И люди, которые думают, что спасают меня, возвращая в тюрьму. Вы говорите, что родители не находят себе места? А я не знаю. Не знаю где они, не знаю кто они, не знаю существуют ли они вообще! Вы говорите, что я бегаю по дорогам. Но я бегу в надежде получить хотя бы маленький шанс на право знать правду. Я пытаюсь найти ответы, правда пытаюсь, но вы все... все... мешаете мне, потому что решили, что знаете лучше.

Женщина молчала. Слезы текли по её щекам. Она не вытирала их. Просто сидела, глядя на меня, и в глазах её было столько боли, столько вины, столько непонимания, что мне стало жаль её. Жаль нас обеих.

Я встала.

— Спасибо за суп, — сказала я тихо.

Подошла к двери. Не стала искать ключ. Просто коснулась замка пальцами. Лёд тихо хрустнул, механизм раскрылся. Дверь плавно отворилась.

На пороге я обернулась. Посмотрела на женщину, которая всё ещё сидела за столом, сжав руки на груди, словно пыталась удержать что-то, что уже невозможно удержать.

— Это не ваше дело, — сказала я. Не грубо. Не холодно. Просто как факт. — Просто... позвольте мне продолжить мой нелёгкий путь. И, пожалуйста... в следующий раз, когда будете упрекать беглянку, сначала узнайте, от чего она бежит.

И вышла. Закрыла дверь за собой. Не на лёд. Просто плотно. Чтобы не дуло.

Шла по дороге, не оборачиваясь. Шла, понимая, что доброта тоже может быть оружием. А может быть... даже хуже, чем оружие. Талви в рюкзаке тихо сопел, прижавшись к моей спине. Он сочувственно мяукнул.

— Да, — ответила я ему тихо, не поднимая головы, — Я... я в порядке.

Солнце начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Мир просыпался. Жил. Любил. Терял. Находил.

А я шла. Несла в себе чужой суп, чужие слёзы и свою собственную, невысказанную боль. Боль, которую никто не мог понять. Потому что никто не знал, каково это — слышать слова о материнской любви и не знать, существуют ли они вообще в твоей жизни.

«Спасибо за суп, тётя. Простите, что разбила вам сердце. Но моё уже разбито. И склеить его не сможет ни один добрый человек с тарелкой борща».

***

Впереди показался контрольно-пропускной пункт. Ещё одна стена, простирающаяся на десятки тысяч метров, к которой тянулась длинная цепочка машин. Здесь было гораздо оживленнее, чем на границе Нордмарка. Я осторожно подошла ближе, стараясь не привлекать к себе внимание пограничников. Мой план был прост: незаметно проскользнуть внутрь, во время проверки очередной машины.

Я терпеливо дождалась момента, когда один из мужчин в форме начал проверять документы, а второй отвлёкся на любопытную машину в середине очереди. Момент был подходящим. Я спряталась за одной из машин, быстро и тихо перебежала к смотровой будке. Выглянула за угол и... что было силы рванула вперёд. Но... я не учла, что охранников может быть больше, чем двое...

Мне оставлся буквально один шаг, один рывок, чтобы пересечь границу Альверии, как прямо на моем пути выросла высокая фигура охранника, вышедшего из будки.

— Ничего себе, какая резвая, — буркнул он, складывая руки на груди и преграждая мне дальнейший путь. Я еле успела затормозить, чтобы не влететь прямо в него. — И куда это мы собрались, милочка?

Я замерла. Резко опустила голову вниз, хотя уже поняла, что поздно. Что он уже успел меня узнать. Поэтому скрываться было не зачем. Я вздохнула и подняла на него свои голубые глаза. Посмотрела, как на очередное препятствие, уже представляя, как сейчас мне снова придеться залезть в чужое сознание и терпеть после этого остаточный отпечаток его мыслей.

Но вместо того, чтобы схватить меня, одеть наручники и позвонить по номеру объявления, он... устало спросил:

— Документы где? Давай, показывай.

Я моргнула. Рот слегка приоткрылся от удивления. К такому повороту я была не готова.

— Что? — непонимающе переспросила я. Потому что этот человек только что нарушил все правила игры в которую я играла с того самого момента, как на свет появилось проклятое объявление. Я думала, что он, как все остальные, усмехнеться, начнёт говорить со мной ласковым, но обманчивым голосом или сразу же выстрелит транквилизатором и вернёт в клетку за награду, — Вы не...

Начала я, непонимающим тоном. Но осеклась.

«Неужели... неужели он не узнал меня?!»

Я удивленно посмотрела прямо ему в глаза. Но в них не было и тени узнавания. Только ожидание документов.

Я облегченно хмыкнула. Вот как интересно получается: подростки в городе, охранник в магазине, даже женщина в деревне видели объявление. А он нет.

Но в принципе это мало что меняло. Без документов он все равно никуда меня не пропустит. Разве что его незнание позволяло мне сделать первый ход.

Я уставилась на него. Не моргая. С подготовленным приказом: «Документы в порядке. Пропусти меня».

Но я не успела внушить ему это. Потому что сзади за мной, в рюкзаке послышался громкий чих. Чих, который отвлек меня, не позволив толком сосредоточиться.

Охранник удивленно покосился на мой голубой рюкзак.

— Что... нет, кто там у тебя? — его голос на секунду дрогнул.

Я рефлекторно глянула назад, окончательно теряя зрительный контакт с мужчиной. Я даже среагировать не успела, как он обошёл меня и попытался расстегнуть рюкзак. Я резко дернулась. Рюкзак соскульзнул с моих плеч и грохнулся на землю. Послышался сдавленный писк. Пограничник тут же открыл его.

— Нет! Не надо! — крикнула я, пытаясь защитить Талви от охранника, а мужчину от барса. Но я опоздала — он уже распахнул голубую ткань. И оттуда вылезла.... сердитая мордочка дикого зверя. Талви, встретившись взглядом с пограничником, оскалил свои крохотные, острые, беленькие зубки. Его шерсть встала дыбом, а изнутри донеслось утробное рычание.

«Этот человек делает то, что хозяйке не нравиться. Он сделал мне больно» — мельком услышала я намерение барсенка, — «Я защищу хозяйку. Надо его проучить».

Я кинулась к нему, не зная точно, кого именно сейчас спасаю, и поймала Талви прямо на лету. Как раз в тот самый момент, когда отважный котёнок, обнажив свои когти, словно ножи, набросился на обидчика. Я посильнее прижала Талви к груди, гася его отчаянные попытки вырваться и расстерзать провинившегося.

Мужчина испуганно отступил назад, готовясь защищаться. Его рука потянулась к рации....

Лёд вырвался наружу не по моей воле. Это случилось само собой. Инстинктивно. На адренолине. Холод проник в самое сердце рации. И вместо ответа, перепуганный пограничник получил лишь сдавленное шипение.

Но это была ошибка. Потому что на весь этот шум и холод сбежались остальные охранники. И вот теперь лёгким внушением мне было не отделаться....

— Что происходит?

— Кто это?

— А в руках-то у неё кто...?!

Я стояла, держа вырывающегося снежного барса, окружённая охраной, трое из которых недоуменно переводили взгляды с меня на Талви, а четвёртый с открытым ртом и дрожащими руками показывал на сломанную рацию. Положение было... незавидным. Бежать — бесполезно, они выстрелят в спину. Использовать дар — уж слишком заметно, меня начнут искать уже не как простую беглянку, а как сбежавшего монстра.

И тогда, я сделала то, чего никто не ожидал. Ни пограничники, ни Талви, ни даже я сама. Я решила воспользоваться тактикой той женщины из деревни. Надавить на их совесть.

И я начала... плакать. Истерично. Навзрыд. Плач был почти как настоящий, потому что я вложила в него всю ту боль, что вытекла из раны, не успевшей зарасти после недавнего вскрытия ножом. Плач был тем самым, который бывает только у детей, у которых отняли всё. Мои плечи затряслись. Слёзы потекли рекой — горячие, солёные, абсолютно фальшивые и абсолютно убедительные.

Талви среагировал первым. Он перестал вырываться и пораженно поднял на меня голову. Его голубые глазки превратились в два блюдца. Взгляд получился таким искренним, таким неожиданным, что был почти как человеческий.

Охранники замерли. Теперь уже рты были открыты у всех. Они шокированно опустили руки. Один даже сделал пару неуверенных шагов назад, отступая. Другой посмотрел на главного, ожидая приказа, которого не существовало. Кажется, они окончательно перестали понимать, что происходит.

— Он болен! — крикнула я сквозь рыдания, еще крепче прижимая обомлевшего Талви к груди. — Мой котик болен! Я несу его к ветеринару! Он умирает! А вы… вы…

Я указала дрожащей рукой на рацию в руках пограничника.

— Она сама сломалась! Я не виновата! Я просто девочка! Просто девочка! А вы… вы хотите отнять у меня моего котика! Он же умрёт! Умрёт из-за вас!

Рыдания перешли в истерику. Я ыглядела именно так, как должна выглядеть перепуганная, уставшая, одинокая пятнадцатилетняя девчонка, которая потеряла контроль над собой и над ситуацией.

Охранники стояли, как громом поражённые.

Шок был абсолютным. Чистым. Детским. Они были готовы ко всему: к бегству, к агресси, к крикам «вы не имеете права!». Они были обучены нейтрализовать угрозу. Но они не были обучены нейтрализовывать истерику.

Главный охранник — седоволосый мужчина с лицом, повидавшим всякое — пришёл в себя первым. Но он все еще выглядел так, словно ему только что дали пощёчину. Он моргнул. Раз. Два. Посмотрел на рыдающую девочку. На барсёнка, который теперь молчал, явно офигев от такого поворота. На подчинённых, стоящих в ступоре.

И в его глазах мелькнуло то самое. Не подозрение. Не расчёт. А жалость. Та самая, человеческая, непрофессиональная жалость, которую он, вероятно, давно похоронил под слоями протоколов и инструкций.

— Тише… — хрипло сказал он, делая шаг вперёд. Руки поднял ладонями наружу. — Тише, девочка. Не плачь. Ну же…

Он обернулся к своим людям. Голос его звучал неуверенно, но твёрдо.

— Пропустите её.

— Но, как же... документы… рация… — попытался возразить тот самый, первый мужчина.

— Я сказал, пропустите! — рявкнул главный. Потому что ему срочно нужно было прекратить этот звук. Этот невыносимый звук детского горя, который ломал его изнутри быстрее любого дара.

Охранники расступились. Молча. Растерянно. С лицами людей, которые только что нарушили все правила и не понимали, почему они чувствовуют себя так, словно сделали что-то очень неправильное и правильное одновременно.

Я прошла мимо них. Рыдая. Шатаясь. Прижимая к себе Талви, который теперь тихо мурлыкал, пытаясь понять, что происходит. Подобрала рюкзак прямо на ходу.

Шаг. Второй. Третий. Граница Сэрраны и обалдевшие пограничники осталась позади.

И как только я скрылась за поворотом дороги, вне зоны видимости КПП, рыдания оборвались. Мгновенно. Как выключателем.

Лицо стало каменным. Сухим. Абсолютно спокойным. Ни следа слёз. Ни намёка на дрожь. Только холодная, расчётливая пустота.

Я опустила Талви на землю. Барсёнок посмотрел на меня снизу вверх. В его голубых глазах читался немой вопрос: «Это... это что сейчас было?».

Я вздохнула. Почесала барсенка за ушком.

— Это была работа, — ответила я тихо, продолжая идти вперед, вдоль дороги, — Зато теперь, они окончательно забудут и о сломанной рации, и о снежном барсе в рюкзаке, и о том, что все это было ненормально. Главное, что они нас пропустили. И что теперь мы наконец находимся в королевстве Альверия.

Такой ответ, видимо, удовлетворил моего напарника и он затрусил следом за мной.

А я шла вперёд. По дороге, которая уже скоро выведет меня к отелю «Белый лебедь». И думала: чего только не сделаешь, ради правды?

Глава 13

Я шла вдоль дороги, уткнувшись в свой помятый атлас. Талви неторопливо семенил следом. Поля вокруг постепенно сменились густым, лиственным лесом и высокими горами.

Я внимательно разглядывала карту Альверии и мои брови все больше и больше хмурились. Дело было в том, что в этом королевстве было аж шесть крупных городов. И я понятия не имела в каком из них находился тот самый заветный отель. Как бы я ни старалась напрячь свою стертую память — название никак не лезло в голову. Была только Альверия. И «Белый лебедь».

Я раздражённо сложила атлас и убрала его обратно в карман. Похоже, мне придеться снова воспользоваться автостопом, чтобы хоть у кого-то узнать дорогу (ну, или в крайнем случае, приказать показать мне). Потому что вокруг не было ни души — сплошной лес да дорога с редкими легковушками.

Я вздохнула, посадила Талви в рюкзак и подняла большой палец вверх, продолжая идти вперед. Но мне почему-то невезло. Машины будто специально прекратили проезжать мимо, почуяв, что мне понадобилась помощь. И уже минут через пятнадцать моя рука бессильно повисла вдоль тела.

Я продолжала идти вдоль дороги, но машин не было. И внезапно...

... я услышала голоса.

Нет. Не услышала. Почувствовала. Почувствовала чье-то присутствие. Я остановилась. Удивленно повернула голову влево. Там, в самой чаще леса, среди деревьев, кто-то был. Талви, за моей спиной, тоже высунул мордочку. Он принюхался. Выпрыгнул из рюкзака. И почуял чей-то след, подтверждая то, что моя интуиция меня не подвела. Там точно кто-то был.

Я стояла не двигаясь несколько секунд, размышляя. С одной стороны сворачивать с дороги, переться в лес, без малейшего понятия что и кто ждёт тебя там было бы очень глупо. Но с другой...

Я печально посмотрела вперёд, на бесконечную серую полосу. С другой стороны, на данный момент я не имею ни малейшего понятия, куда мне идти. И было бы очень неплохо найти хоть кого-нибудь, кто мог бы мне подсказать. Похоже, что это мой единственный вариант разузнать путь к отелю.

Я снова подхватила барсенка на руки, посадила обратно назад и свернула с дороги, раздвигая руками засохшие ветки и стараясь ни обо что не зацепиться плащом. Я бесшумно забредала все дальше, вглубь тёмного леса, ориентируясь исключительно с помощью шестого чувства.

И вот, через какое-то время, перед моим взором предстало небольшое, двухэтажное, заброшенное здание из белого кирпича. Оно было очень старым и полуразрушенным: вместо окон — дырки или разбитые рамы, крыши и половины стены второго этажа вообще не было. Хотя бы гнилая, деревянная дверь оставалась на месте — и на том спасибо.

Я остановилась в десяти метрах от строения. Прислушалась. Из того, что подразумевалось быть окнами, доносились приглушенные, мужские голоса:

— Я же говорил тебе, что ничего не выйдет! И как только мы с тобой ноги унесли!

— И не говори. Хорошо, хоть успели прыгнуть... анкогнат.

Я замерла, как вкопанная.

«...Что?!»

Моё сердце забилось чаще.

«Какой еще анкогнат?!»

Кровь застучала в висках, а в голове, как стая ос, заметались вопросы. «Кто эти люди? Охотники комплекса? Или... »

Я напрочь забыла про свою необходимость узнать дорогу. Потому что теперь у меня была только одна цель: узнать, кто находиться внутри и как они связаны с анкогнатами.

Но стучать в дверь или лезть в окно я не собиралась — слишком рискованно. Вдруг эти люди действительно работают на Крейна, как Эш. Я бегло оглядела здание. Прямо рядом с ним возвышался высокий и величественный дуб. Я бесшумно подошла к нему, без труда залезла наверх и оказалась на втором этаже постройки.

В дальнем конце виднелась большая дыра в полу, поверх которой было наложено несколько досок. Я осторожно подошла ближе. Сердце заколотилось чаще.

Я аккуратно расположилась на доске и глянула вниз. На первом этаже стоял старый, порваный и потрепанный зеленый диван. На диване устало распластался мужчина. В одной его руке была сжата какая-то чёрная ткань. Рядом с диваном, облакотившись на стол, на котором лежал небольшой ломик и парочка отмычек, стоял второй мужчина. На голову была натянута чёрная маска, скрывающая лицо. Они не замечали меня и продолжали говорить о чём-то своем:

— Ну, ничего, вот в следующий раз мы им покажем...

Внезапно, раздался оглушительный «ХРУСТЬ»! То, что доски подо мной напрочь гнилые, я поняла слишком поздно. Одно неверное движение, лёгкое смещение центра тяжести — и вот доска подо мной с невыносимым треском обломилась на две части. Я полетела вниз.

Хоть мой дар и должен был работать на автомотизме, но в этот раз высота была слишком маленькой. Я банально не успела выставить руки, чтобы создать снежную подушку, как грохнулась прямо между мужчинами, прирывая их занимательную беседу. Моя голова встретилась с чем-то очень жёстким.

Я успела увидеть лишь пораженное лицо человека на диване, прежде чем картика перед глазами начала плыть и мир погрузился во тьму.

***

Я резко распахнула глаза, сдерживая холод внутри, который от неожиданности так и просился вырваться наружу. И все-таки парочка непослушных снежинок успела соскользнуть с моих пальцев. Я бегло оценила обстановку: находилась я все в том же кирпичном здании. Я шевельнула рукой, собираясь приложить её к месту, где теперь на голове будет шишка, но поняла...

... что рука привязана.

И только сейчас до меня дошло, что я сижу на каком-то металлическом стуле, а мои руки связаны сзади в замок чем-то тугим.

Я замерла. Не дёрнулась. Не попыталась вырваться. Потому что знала: если ты связана и не знаешь, кто рядом, любое движение — это информация для противника. А информацию я пока давать не собиралась.

Холод внутри утих, послушно свернувшись в тугой узел где-то под рёбрами. Снежинки на пальцах растаяли. Хорошо. Значит, контроль ещё есть. Голова гудела, но сознание оставалось ясным. Ясным и холодным.

Талви.

Мысль о барсёнке пронзила острой иглой. Рюкзак… он был на мне, когда я падала. А сейчас... сейчас моей спины касалась холодная, металлическая спинка стула.

— Очухалась, — голос мужчины в маске прозвучал справа. Низкий, хриплый, с ноткой удовлетворения. — Быстро ты. Думал, до вечера проспишь.

Я медленно повернула голову. Он стоял у стола, всё так же в маске, и крутил в руках мой рюкзак. Мой рюкзак. Пустой. Талви в нём не было. Мужчина демонстративно перевернул его. На пол посыпались мои вещи: термос с чаем на донышке, парочка свертков протеиновых батончиков, недоеденный пакетик кошачьего корма и несколько оставшихся купюр. Тот поднял только деньги, проигнорировав все остальное. Пересчитал.

— Ну, ты и банкротина, — разочарованно усмехнулся он.

Я оставила фразу без комментариев.

— Где Талви? — холодно спросила я, глядя прямо на него. В моих голубых глазах плескался хищный лед, который был готов выплеснуться при необходимости, в одну секунду, заморозив при этом все здание целиком и мужчин вместе с ним. Потому что никто не смел обижать моего друга.

Тот издевательски улыбнулся.

— Как мило, что ты так переживаешь за свою зверушку.

За моей спиной послышался шум. Второй мужчина, тот, что сидел на диване, поднялся. Черная ткань, которая оказалась второй маской, теперь была на нем. А в руке... в руке он держал мешок. Он бросил его на стол рядом с ломиком. Мешок шевельнулся. Изнутри донеслось приглушённое, яростное шипение.

Сердце пропустило удар. Но лицо осталось каменным. Талви жив. Если он еще способен сопротивляться — значит они не успели его сильно поранить. Я решила не выпускать лед. Пока нет. Потому что для начала нужно было разобраться, кто эти люди в масках. И что они знают об анкогнатах.

А мужчина тем временем продолжил:

— Да, уж. Что что, а вот снежного барса найти в рюкзаке у маленькой девочки, свалившейся с потолка, мы не ожидали, — он похлопал мешок в том месте, где виднелся силуэт маленького тельца. Но тут же резко отдернул руку, так как сквозь ткань проступили острые, беленькие зубки, намеревавшиеся укусить негодяя, — Дикикй зверь. Чуть палец мне не оттяпал, пока мы его из рюкзака вытряхивали. Вот, упаковать пришлось.

Я посильнее стиснула зубы. Лед рвался наружу. Сдерживать его становилось все труднее и труднее. Я глубоко вздохнула и смирила мужчин холодным взглядом.

— Кто вы? — спросила я, смотря прямо им в глаза, — И что вам от меня нужно?

Мужчины переглянулись.

— Что нам от тебя нужно? — спросил один из них, усмехаясь, — Вообще-то это ты свалилась прямо нам на голову из неоткуда. И мы бы хотели задать тебе тот же вопрос. Кто ты? Уж явно не обычная девочка, заблудившаяся в лесу. Потому что обычные девочки не носят в рюкзаках краснокнижных хищников и не лезут в заброшенные здания.

Я промолчала. Прежде чем действовать, мне нужно было понять кто они такие.

Первый мужчина, он был чуть выше ростом, подошел ближе.

— Что, боишься нас? — недовольно спросил он, — В молчанку, значит, играть будем. Хорошо. Как скажешь, — он повернулся ко второму, — Стив, обчисти-ка ее карманы. Сейчас мы узнаем, что за куколка оказалась у нас в гостях.

Я не сопротивлялась. Потому что было незачем. Рука мужчины нырнула в мой карман. Через секунду все мои вещи небрежно валялись на столе.

— Э-э-э... Джон, я не понял, — растерянно пробормотал тот, разглядывая мои «сокровища», — Эт че такое?

Первый подошел к столу. Повернулся ко мне.

— Что за мусор? Хочешь сказать, что у тебя нет ни телефона, ни кошелька, ни даже паспорта?!

Я улыбнулась и невинно похлопала глазками.

— Вы же сами уже поняли, что живу я небогато, — ответила я. Наблюдать за их реакцией было даже по-своему забавно. Они посмотрели на меня недоуменно и с новым подозрением. Потому что, то что они только что увидели лишь подтверждало догадку о том, что я никакая не обычная потеряшка, случайно забредшая к ним в... э-э-э... логово.

Джон презрительно схватил со стола кубик Рубика. Покрутил в руках. Но собрать не смог.

— Игрушка?! — он вопросительно посмотрел на меня, — Ты вроде не похожа на маленькую девочку. Зачем ты носишь эту штуку в кармане?

Он снова покрутил грани, словно думая, что это секретный сейф для открытия которого нужно подобрать определённую комбинацию. Мужчина явно пытался увидеть тайны смысл там, где его не было.

На этот раз усмехнулась уже я.

— Это называется «головоломка», а не игрушка, — прощебетала я невинным голоском, — Говорят, она полезна для развития ума. Но с кем я об этом разговариваю?

Джон нахмурился, посмотрел на меня нехорошим, злым взглядом и со всей силы швырнул мой кубик в самый дальний угол.

— Ты слова поаккуратней выбирай, малютка, — грозно пробасил он прямо у меня над ухом, — Все-таки это ты сейчас сидишь привязанная к стулу, а не наоборот. Помни, — холодно пригрозил он, достав из кармана нож, — что твоя жизнь прямо сейчас зависит от нашего настроения.

Но я не услышала этой фразы. Потому что вся моя концентрация сейчас уходила на то, чтоб это помещение не превратилось в морозильную камеру с полуметровыми сосульками. И все-таки, температура в здании стремительно опускалась, а мои пальцы белели. Оставалось только надеяться, что кубик Рубика не сломался и не поцарапался, иначе я даже представить боюсь, что может произойти со всеми, кто окажется в зоне поражения. В частности, двое наглых мужчин, которые уже совсем скоро окончательно выведут меня из себя. Если грусть или отчаяние вызывают такую бурную реакцию, то что тогда произойдет, когда я по-настоящему разозлюсь? Тем более, что в связи с последними событиями, я неуверена, что смогу себя контролировать...

Пора было переходить к тому, из-за чего я вообще полезла сюда. Мое лицо снова стало серьёзным. Невинность исчезла из голоса, сменившись сталью.

— Кто вы? — повторила я свой вопрос, — Пока я не получу ответа — вам я ничего не скажу.

Джон убрал нож, положив его на стол, рядом с ломиком и отмычками.

— Кто мы? — удивленно переспросил он. И тут усмешка снова вернулась к нему, — А ты еще не поняла?

Я продолжала безмолвно сверлить его взглядом.

— У-у-у, — протянул Стив, — Ну, и не догадливая попалась! Еще нам по поводу мозгов какие-то претензии предъявляла.

Я внимательнее посмотрела на их лица, скрытые масками.

— Вы агенты Крейна? — на полном серьёзе спросила я, — Или... охотники?

Улыбки медленно сползли с лиц мужчин. Они непонимающе переглянулись. Стив посмотрел на Джона, Джон посмотрел на Стива.

— Да, нет, — как-то растерянно ответил первый, — Мы... бандиты вообще-то.

Второй мужчина резко пихнул его.

— Эй, Стив! Ей-то ты зачем об этом рассказываешь?

— Да ладно тебе! Она вон все равно... ненормальная какая-то.

— Во-во! Ненормальная! А если она здесь не просто так оказалась, м? А если она сама какой-нибудь там тайный агент под прикрытием, посланная полицией?

— Джон, ты сейчас серьёзно? Ей сколько? — он посмотрел на меня оценивающе, — Лет пятнадцать? Ты действительно думаешь, что они бы отправили на задание малолетку? Ты как это вообще себе представляешь?

— А что такого? Идея рабочая, — он кивнул на меня, не поворачиваясь, — У нее, вон, получилось бы.

Стив прищурился и несколько секунд вглядывался в мое лицо.

— Да, не-е-е, — выдохнул он наконец, — Мы с тобой еще не настолько знаменитые преступники, чтобы за нами тайных агентов отправлять.

Тот хохотнул.

— Ну, в этом ты уж точно прав.

А я сидела, привязанная к стулу и пыталась переварить поступившую информацию.

— Как.... как это вы не... — непонимающе пробормотала я, — Но я же слышала! Слышала, что вы говорили об анкогнатах! Что вам о них известно? Говорите!

Мужчины замерли.

— Об анко... анко-чем? — попытался повторить высокий.

— Об анкогнатах, — сухо повторила я, — И не надо притворяться, что вы о них не знаете. Я сама слышала, как вот ты, — я попыталась ткнуть в Стива пальцем, но получилось только кивнуть в его сторону, — говорил что вы успели прыгнуть, анкогнат! Вы бежали от анкогната, верно?

Мужчина открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Второй непонимающе моргнул. А потом в его глазах мелькнул огонек осознания.

— На канат, — тихо произнес он, — Я сказал: хорошо, что мы успели прыгнуть на канат.

В помещении повисла абсолютная, звенящая тишина.

— А, ой.... — едва слышно выдохнула я и попыталась улыбнуться. Вышло так, будто я только что проглотила лимон целиком и с кожурой.

Неловко получилось.... Настолько неловко, что я, кажется, почувствовала, как у меня загорелись кончики ушей. А у В-181, между прочим, уши горели только в двух случаях: когда её застигали врасплох, и когда она понимала, что только что выставила себя полной идиоткой. Сейчас совпали оба случая.

Мужчины все еще недоуменно переглядывались, явно не соображая, что это за такое интересное слово «анкогнат», что из-за него пятнадцатилетняя девчонка рискнула забраться в заброшенное здание.

А я сидела, привязанная к стулу, и чувствовала, как внутри меня медленно, величаво, как ледник, поднимается желание провалиться сквозь землю. Желательно вместе со стулом. И с дубом. И со всем лесом.

«Браво, Эва. Десять баллов из десяти. Ты, сбежавший монстр из самой охраняемой лаборатории империи, перехитрившая охотницу экстра-класса, прошедшая через границу со слезами крокодила на глазах, только что совершила самое эпичное фиаско в своей карьере беглянки: залезла в самую чащу леса и грохнулась на голову двум бандитам из-за того, что неправильно услышала слово "канат". Поздравляю».

И из-за того, что я все это время сгорала со стыда и думала о своей наивности, я благополучно пропустила мимо ушей их тихий разговор.

— Эй, Джон, что это с ней? — едва слышно уточнил мужчина, приложив ладонь ко рту, — Улыбаеться, вон, чего-то...

— Да она больная какая-то... — также шепотом ответил второй.

— Это и без тебя видно, умник. Что делать-то мы с ней будем?

— Понятия не имею. — пожал плечами Джон, — Отпустить — нельзя, она нас здаст кому-нибудь. Оставить... оставить мы тоже не можем. Может... может, хоть выкуп с нее потребуем. Уж, больно, мало у нее с собой было денег.

— Да какой еще выкуп, — махнул рукой тот, — У нее ни телефона, ни документов, ни че нет. Сомневаюсь, что она кому-нибудь нужна...

— И все-таки... — пригляделся высокий, — мне кажется, что где-то я уже видел эту улыбающуюся рожу...

Он достал из кармана телефон, что-то пролистал, и оба человека склонились над экраном.

— Во... — сказал Джон, тыкая на фотку объявления, — это ж она! Она самая! Потеряшка!

— О-о-о-о-о, — довольно протянул второй, прокрутив сообщение вниз, — Ты... ты тоже это видишь?!

— Ага... — кивнул тот, и голос его дрогнул, — Ни че се сумма какая! Да мы с тобой... и без всяких огроблений щас разбогатеем!

— Это ж как нам повезло! — неунимался Стив, — Прямо нам под ноги... и такое сокровище!

И тут я наконец подняла голову. И заметила на себе их хищные взгляды, словно два голодных волка случайно наткнулись на очень легкую и очень вкусную жертву. Я с горечью поняла: момент упущен. Раз уж они оказались никакими не охотниками и не агентами, раз уж они вообще знать не знают ни о каких анкогнатах и подавителях, раз уж все случившееся оказалось лишь досадным недоразумением, то пользоваться даром было вполне себе безопасно. Тем более, что связь, здесь вряд ли ловит. Я за время их ступора могла бы уже десять раз заморозить веревки, освободить Талви и уйти красиво. Но нет же! Вместо этого я решила позаниматься самобичеванием. Тоже мне, нашла время. А теперь, судя по их недобрым лицам и включенному телефону, они узнали про объявление...

Все. Тянуть время дальше было необязательно. Я и так задержалось тут на слишком долгое время. Пора было уходить.

Ребят, — сказала я спокойно, глядя на них снизу вверх. — Я очень извиняюсь, что свалилась вам на голову. Буквально. И что прервала вашу... беседу о канатах. Но мне правда пора. Понимаете, у меня дел по горло.

— Куда это ты собралась? — хмыкнул Джон. — Не, подруга. Ты теперь от нас никуда не уйдешь. Мы будем за тобой, как за зеницей ока приглядывать, пока родители не приедут, чтобы забрать.

— Спасибо, я как-нибудь сама разберусь. А сейчас мне нужно идти дальше, — ответила я вежливо.

— Хах, — усмехнулся Стив, — И как же ты собралась идти? Со связанными руками-то?

— О, это не проблема.

Я дёрнула запястьями. Лёд, который всё это время терпеливо ждал своего часа, послушно сковал верёвки. Они захрустели, рассыпались, как стеклянные. Я потерла запястья, разминая затёкшие руки, и встала. Все-таки с железными оковами комплекса не сравниться ничто.

Мужчины застыли, словно две статуи, хотя на них мороз я пока еще не направляла. Стив выпрямился. Джон сделал шаг назад. Его рука метнулась к столу — туда, где лежал нож.

— Э-это... — произнёс он совсем другим тоном. Уже без усмешки. Его голос дрогнул, — Э-э-это как?

— Вот так, — пожала плечами я, подбирая с пола рюкзак. Я решила воспользоваться их онемением.

Подошла к столу. Медленно. Чтобы они видели каждый мой жест. Взяла мешок. Развязала. Талви вылетел оттуда, как белый снаряд, шипя и фыркая, и мгновенно забрался ко мне на плечо, вцепившись когтями в ткань плаща. Я почувствовала, как он дрожит от ярости.

— Тише, малыш, — прошептала я, касаясь его шерсти. — Мы уходим.

— Ээ... нет! — выпалил Стив, но его голос прозвучал не так уверенно, — Никуда вы не уходите!

Они продолжали беспомощно пялиться на меня, пытаясь переварить тот факт, что я только что непонятно как порвала прочную верёвку голыми руками, и не зная, что теперь делать.

А я пропустила эту фразу мимо ушей. С совершенно спокойным и равнодушным видом продолжила подбирать свои вещи со стола и с пола и складывать их в рюкзак. Термос. Батончики. Атлас.

Я повернула голову в сторону дальнего угла. И направилась туда. Мужчины безмолвно продолжали наблюдать за моими сборами, не смея вмешиваться. Я аккуратно, почти нежно подняла свое сокровище с пола. К их великому счастью, кубик Рубика был цел.

Наконец, я собрала все. Все, кроме денег.

Я повернулась к Джону, рука которого все еще лежала на рукоятке ножа.

— Верните мне мои деньги.

И в этот момент, он, видимо, наконец отмер.

— Деньги тебе вернуть, красавица? — с издевкой в голосе спросил он, направляя лезвие прямо на меня, — А то что?

Он вскинул подбородок, но я видела, как его пальцы слегка подрагивали.

Я устало закатила глаза.

— А то мне станет грустно, — ответила я честно. — А когда мне грустно, вокруг становится очень, очень холодно.

В помещении действительно ощутимо похолодало. Изо рта Стива вырвалось облачко пара. Он посмотрел на свои руки. Потом на меня. Потом на Джона.

— Отдай ей деньги, — тихо сказал он.

— Что??? — тот изумленно покосился на напарника.

— Отдай. Ей. Деньги. Джон, я не хочу замёрзнуть в заброшенном здании в июле.

И тут его окончательно прорвало.

— Ты что? Поверил ей?! — крикнул тот, кивая в мою сторону, — Ты предлагаешь отдать деньги и добровольно отпустить девочку, за голову которой дают столько, сколько тебе даже не снилось, которая сама так удачно оказалась у нас в руках, только потому что ты боишься, что она... что она заморозит тебя?! Ты понимаешь, что это даже звучит абсурдно!!!

— Но, Джон... здесь действительно стало холоднее. — попытался возразить Стив, — И ты же видишь... она и впрямь какая-то... странная. Говорит что-то про каких-то агентов и анкогнатов. Кто знает, вдруг она действительно... ну... может что-то сделать...

— Сделать что?! Она больная, приятель! Больная! В объявлении написано, что у неё бывают галлюцинации! Отсюда все эти глупые слова!

— А как ты объяснишь порванную верёвку?

Джон в ответ лишь рассмеялся.

— Ты про ту хлипкую верёвку, которая прогнила насквозь, как и все в этом месте?! — выкрикнул он, и в его голосе появилась та самая истеричная нотка, которая бывает у людей, пытающихся убедить не собеседника, а себя. — Это просто больная дочка каких-то богачей, с экзотическим зверем, вот и все! А мы тут сидим, трясёмся, как… как... Короче, хватит! Бери, давай, лом и дай ей по башке, как следует! А я тебя сзади подстрахую!

— Но, Джон...

Он не договорил. Потому что я решила, что спектакль пора заканчивать.

— То есть добровольно вы мне деньги не отдадите? — устало спросила я.

— Ну, ничего себе, — всплеснул руками высокий, — У нашей нездоровой девочки появились проблески разума! Смекаешь, малышка, смекаешь!

— Хорошо, — кивнула я, — Тогда, что должно произойти, чтобы ты добровольно отдал мне их и позволил уйти?

Джон снова засмеялся.

— Что должно произойти? — задумчиво повторил он, — Нууу... если вдруг Стив начнёт танцевать и петь, вот только тогда я отдам тебе твои деньги, детка.

— Но... — вмешался в разговор второй, — Джон, я же... я же не умею ни петь, ни танцевать...

— Упс! — тот притворно виновато развел руками, — Вот жалость то.... Ну, получается, что не видать тебе твоих денежек....

Он посмотрел на меня и в его взгляде читалась чистая, неприкрытая издевка. На его лице виднелась победная ухмылка. Он выглядел, как человек, который абсолютно уверен в том, что поставил невозможное условие и тем самым загнал меня в угол.

Но моё лицо не изменилось. Оно оставалось каменным. Ни одна мышца не дрогнула. Я посмотрела на Джона. Потом на Стива. Потом снова на Джона. И тяжело, очень тяжело вздохнула.

«Танцевать и петь. Серьёзно? Ну конечно. Почему бы и нет. Мы же уже установили, что я ненормальная, так что какой смысл останавливаться на полпути? Давайте доведём этот цирк до логического финала. Стив танцует, Стив поёт, Джон рыдает от счастья, я забираю деньги и ухожу в закат».

— Пожалуйста, — скучающим голосом ответила я и пожала плечами, — Только помните: вы сами это попросили.

Я перевела взгляд на Стива. Тот сглотнул и сделал неуверенный шаг назад. Он, в отличие от напарника, верил в то, что я далеко не беззащитна.

— Может... может не надо, а? — дрожащим голосом произнёс он.

— Да что она тебе может сделать? — усмехнулся Джон, — Запугать своими галлюцинациями?

— Стив, — произнесла я мягко, почти ласково, — Потанцуй. Пожалуйста.

Джон рассмеялся и уселся на диван, ожидая представления.

— Давай, давай, деточка, — выдавил он сквозь смех, — Если попросишь достаточно вежливо, то он точно выполнит твою просьбу!

Стив нервно хихикнул и облегчённо выдохнул, рассчитывая, что на этом моя попытка окончена.

— Я же сказал, что не умею танцевать...

Но я не дослушала. Просто сфокусировала на нём взгляд. Вошла в его сознание — легко, быстро, незаметно. Почувствовала его мысли: «Чокнутая, точно чокнутая, надо было слушать Джона, надо было брать лом, надо было...». И поверх этого панического шума наложила команду. Не грубо. Не жёстко. Аккуратно. Как дирижёр, поднимающий палочку перед оркестром.

«Танцуй. Пой. Громко. С душой».

Стив замер. Глаза его остекленели на долю секунды. А потом...

А потом его ноги сами собой встали в первую позицию. Руки взметнулись вверх. И из его горла, помимо его воли, вырвалось:

— ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ-ЛЯ!!!

Джон выронил нож. Тот упал на пол с глухим звоном, но никто этого не заметил.

— СТИВ?!

Но Стив его уже не слышал. Стив танцевал. По-настоящему. Он приседал, кружился вытворял всевозможные па. Танцевал так, как танцуют только те люди, которые думают, что их никто не видит. А ещё пел. Громко. Фальшиво. С абсолютной, непоколебимой самоотдачей.

— ТРА-ТА-ТА! ТРА-ТА-ТА! ЭТО ПЕСНЯ ПРО МЕНЯ! ПРО МЕНЯ И ПРО КОНЯ!

— СТИВ, ПРЕКРАТИ! — заорал Джон, бросаясь к напарнику. — СТИВ, ТЫ ЧЕГО?! ТЫ ЧТО СОВСЕМ СБРЕНДИЛ?!

Но Стив не прекращал. Стив делал пируэт. Стив подпрыгивал. Стив, кажется, начал импровизировать.

— А ЕЩЁ Я ЛЮБЛЮ ВЕСНУ! И БАНАНЫ! И ЛУНУ! ТРА-ТА-ТА!

Я стояла и смотрела на это с выражением человека, который сам не верит в происходящее. Талви на моём плече перестал шипеть. Посмотрел на танцующего Стива. Посмотрел на то, как обомлевший Джон пытаеться остановить и спасти своего напарника. Посмотрел на меня. Тихо мяукнул. И, уверяю, в этом мяуканье слышалось: «Хозяйка, что ты с ним сделала?».

«Я сама хотела бы это знать, малыш», — мысленно ответила я, хотя знала, что он меня не услышит, — «Технически — ничего страшного. Просто лёгкое внушение. Ну и капелька мотивации. Я ведь раскрыла в нем настоящий потенциал. Так что пусть наслаждается. Я подарила ему момент славы. Это больше, чем он заслуживает, но я не жадная».

Джон продолжал трясти напарника за плечи. Стив отмахивался от него, как от назойливой мухи, продолжая выпевать что-то про луну и бананы.

— СТИВ! СТИВ, ОЧНИСЬ! ЭТО ОНА! ЭТО ВСЁ ОНА! — истерично орал он, но не мог ничего сделать.

Джон медленно повернулся ко мне. И в его глазах больше не было ни издёвки, ни жадности, ни превосходства. Только чистый, первобытный, концентрированный ужас.

— Ты... ты... — он не мог подобрать слово. — Что ты с ним сделала?!

— Он танцует, — пожала плечами я. — И поёт. Вы же сами поставили условие. Я его выполнила. Теперь ваша очередь.

Я протянула руку. Ладонью вверх. Терпеливо. Как официант, ожидающий чаевые.

Джон смотрел на мою руку. На Стива, который в этот момент исполнял что-то подозрительно похожее на чечеткк. На меня. Снова на Стива. Его лицо прошло полный цикл эмоций: отрицание, гнев, торг, страх и, наконец, принятие. Принятие того факта, что деньги — это меньшее, что он может потерять сегодня.

Дрожащими руками он достал из кармана мои купюры. Положил на мою ладонь. Сверху добавил... свои. Немного. Мелочь. Но добавил.

— Это... это за моральный ущерб, — пробормотал он. — Только... только останови его. Пожалуйста.

Я пересчитала деньги. Кивнула. Убрала в карман. И щёлкнула пальцами.

Стив замер посреди пируэта. Глаза его обрели фокус. Он посмотрел на свои ноги, которые всё ещё стояли в четвёртой позиции. Посмотрел на Джона. Посмотрел на меня.

— Я... — хрипло начал он. — Я что... я что, только что...

— Пел про луну и бананы, — любезно подсказала я. — Очень трогательно. У вас талант, Стив. Вы, главное, не забрасывайте.

Я направилась к выходу. Талви на моём плече развернулся к бандитам и издал финальное, презрительное «фшшш» — напоследок, чтобы закрепить мою безоговорочную победу.

— Ах да, — я остановилась у порога и обернулась. — Чуть не забыла.

Джон резко дёрнулся всем телом. Стив закрыл лицо руками и спрятался за спиной напарника.

— И, ребят... — произнесла я задумчиво. — В следующий раз, когда будете обсуждать канаты, говорите чуть разборчивее. А то мало ли кто ещё услышит и полезет на дуб. И, что самое страшное, этот кто-то может оказаться менее вежливым, чем я.

Они не ответили. Они просто стояли. Двое взрослых мужчин в масках, один из которых всё ещё слегка покачивался в ритме несуществующей музыки.

Я вышла. Бесшумно. Растворилась в лесу, как будто меня и не было. Солнце ударило по глазам. Талви перелез с плеча обратно в рюкзак, оставив там только мордочку. Я зашагала к дороге, чувствуя спиной два ошарашенных взгляда из разбитых окон. И только когда убедилась, что здание скрылось за деревьями, позволила себе остановиться. Прислониться к ближайшему дубу. И тихо, устало рассмеяться.

«Ну что ж. Подведём итоги. Я вернула свои деньги. Получила чаевые "за моральный ущерб". Освободила Талви. И оставила двух бандитов с незабываемыми воспоминаниями. С историей, которую они будут рассказывать друг другу до конца жизни. "Помнишь ту ненормальную девку, которая свалилась с потолка из-за слова канат и которая заставила тебя танцевать?" Неплохой результат для одного падения. Если не считать того, что теперь в моей личной коллекции позора есть новый экспонат. Займёт почётное место рядом с "Я купилась на фальшивое объявление" и "Я поверила Эш при нашей первой встречи, что она желает мне помочь". Прямо галерея. Хоть выставку открывай».

Я отталкнулась от дуба и поправила рюкзак. Вышла на дорогу. Снова подняла палец вверх. И всем сердцем понадеялась, что следующая машина будет нормальной. Без верёвок. Без ножей. Без танцев.

Я сделала шаг. Остановилась. Посмотрела назад. На лес, где осталось заброшенное здание из белого кирпича.

—Эх, Стив... — тихо сказала я в пустоту. — А ведь у тебя действительно хороший голос.

И пошла вперёд. К дороге. К следующему повороту. К следующей случайности. К следующему шагу на пути к правде, которая, я была уверена, окажется ещё более абсурдной, чем песня про луну и бананы.

Потому что в моей жизни правда всегда оказывалась абсурднее лжи.

Я уверенно зашагала вперёд с поднятым вверх пальцем и назойливым ощущением, что о чем-то я все-таки забыла....

Глава 14

И ведь забыла таки!

Я шла вдоль дороги. Одна моя рука была выставлена в сторону с поднятым вверх пальцем, а вторая — прижималась ко лбу. Талви сочувственно мурлыкнул где-то сзади.

Мне потребовалось где-то двадцать минут пути, чтобы осознать свою оплошность.

Как я могла забыть сделать то, ради чего вообще поперлась в лес?!

Да, дорогу к «Белому лебедю» я так и не спросила. Но идти назад к бандитам было уже слишком поздно. Да и вряд ли они обрадуются моему внезапному возвращению...

Поэтому, оставалось только надеяться на то, что мне всё-таки попадётся какая-нибудь машина.

И на этот раз, о чудо, мне наконец-то повезло!

Машина появилась не сразу — из-за поворота вынырнул большой, видавший виды грузовой фургон, весь в дорожной пыли и заплатках. Водитель увидел мою поднятую руку и затормозил. Стекло опустилось, и изнутри донёсся хриплый, спокойный голос:

— Тебя подвезти?

Я безмолвно кивнула, радуясь, что ноги наконец-то смогут отдохнуть.

— Садись, — равнодушно кинул тот, разблокировав дверь.

Я полезла внутрь, всем сердцем надеясь, что хотя бы в этот раз смогу спокойно доехать.

— Тебе куда? — спросил мужчина, когда я устроилась на сиденье.

Я помолчала несколько секунд.

— Я... честно говоря, сама не знаю куда именно... — осторожно начала я, — Надеялась, что кто-нибудь сможет подсказать. Я ищу отель «Белый лебедь». Знаю только, что он находится в Альверии, а вот в каком городе — нет.

— Бельмар. — спокойно ответил мужчина, не поворачиваясь.

— Что? — не поняла я.

— Этот отель находиться в Бельмаре. Самый дальний город — почти у самой южной границы. Далеко же ты собралась, девочка. Подвезу, до куда смогу.

Он ненадолго замолчал.

— А зачем тебе эта гостиница? — с легким любопытством в голосе спросил он, — Уж, явно, не отдыхать ты там собралась.

— Вы правы. — тихо ответила я, — не отдыхать. Я... еду, чтобы навестить родственников.

И это была почти правда.

Но водитель усмехнулся, показывая, что не поверил ни единому слову. Но больше спрашивать не стал.

В салоне воцарилась тишина.

Водитель оказался мужчиной лет пятидесяти, с щетиной на обветренном лице и глубокими, спокойными глазами. Он глянул на меня ровно один раз, коротко, будто сверял с чем-то в голове, и тут же вернул взгляд на дорогу. Фургон тронулся.

Кузов за нашими спинами был накрыт брезентом, из-под которого торчали углы ящиков. Контрабанда? Скорее всего. Но, честно говоря, прямо сейчас мне было всё равно. Хоть целый арсенал. Лишь бы довёз.

Минут десять после этого мы ехали молча. Я понемногу расслабилась. Даже перестала сжимать дверную ручку. Даже позволила себе мысль: а вдруг в этот раз и правда обойдётся. Вдруг это просто нормальный человек. Просто человек, который подобрал девчонку с дороги и не собирается её продавать.

И именно в этот момент он снова заговорил.

— Я знаю, кто ты, — произнёс он негромко, не отрывая взгляда от дороги.

Я замерла. Внутри прокатилась липкая волна усталости. Дар привычно зашевелился, расправился, готовый начать действовать.

«Ну, вот», — горько подумала я, готовясь посмотреть ему в глаза, — «Опять двадцать пять! Да что ж это такое! Я не хочу снова проникать в чужое сознание и ехать всю дорогу бок о бок с марионеткой! Но... похоже, что выбора у меня нет...»

Я снова вздохнула. Уже в пятнадцатый раз за день, между прочим! И посмотрела на него.

— Не волнуйся, — сказал он тем же ровным голосом, не заметив моего хищного взгляда, — Сдавать тебя я не собираюсь.

Я на секунду замерла. Холод ненадолго отступил, опешив.

Вот это... это звучало уже интереснее... Но верить я пока не собиралась. Лишь продолжала молчать, все еще готовясь защищаться в любой момент.

Мужчина увидел, что я готова слушать дальше, и продолжил:

— Но я хочу задать тебе вопрос.

Он остановился, ожидая ответа. Принял мое заинтересованное молчание за согласие.

— Что за беда у тебя приключилась, что ты добровольно сбежала из дома и выбрала жить на улице?

В кабине снова воцарилась звенящая тишина.

«"Добровольно сбежала из дома"» — я мысленно усмехнулась, — «Если бы».

Я могла бы прекратить эти нудные, уже ставшие привычными, расспросы одним легким внушением. Но что-то пользоваться даром не хотелось. Поэтому, я решила поиграть с ним. Ровно до того момента, как он не переступит границу.

— То место из которого я сбежала, — ровно начала я, осторожно подбирая слова, — Не совсем мой дом. Вернее... совсем не мой дом. И мне... мне там было плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что жизнь на улице гораздо приятнее, чем бессмысленное существование там.

Водитель задумчиво хмыкнул, обдумывая мои слова и, видимо, решив, что выразилась я фигурально.

— А как же объявление? — спросил он, продолжая смотреть на дорогу, — Мне бы хотелось узнать кто такие твои родители, что они готовы отдать за тебя такую колоссальную сумму? Короли что ль? — он одарил меня беглым взглядом, — Нууу... на принцессу ты не похожа, уж извини. Тогда какие-нибудь губернаторы?

Я закатила глаза. Конечно. Если бы это была награда за возвращение потерянного ребенка, то действительно, получилось бы очень трогательно. Вот только эти деньги назначены не за любимую дочь. А за пропавший эксперимент из секретной лаборатории. А эксперименты вполне могут быть очень и очень дорогими... особенно удачные.

— Извините, — почти прошептала я, опустив голову, — Но на этот вопрос, к сожалению, я не смогу ответить.

Тот быстро покосился на меня и замолчал, видимо, решив, что задел больную тему. В принципе, так оно и было.

Тишина снова заполнила машину. Из звуков было лишь мерное постукивание колес и легкий гул двигателя. Но минут через двадцать нашего пути...

...фургон заглох. Мы остановились.

Я замерла, надеясь, что сейчас не повториться сцена с тем мужчиной, который очень хотел купить себе ноутбук...

Но машина перестала двигаться не из-за того, что водитель остановил ее. Из-под капота начал валить серый пар. Мужчина пробубнил себе под нос какое-то ругательство. Он вылез из машины, достал из-под сиденья ящик с инструментами и подошел к передней части машины с видом человека, который встречается с этой проблемой уже не в первый раз.

Водитель поднял капот, оценил ситуацию и тяжело вздохнул.

— Эй, беглянка, — крикнул он мне, не поднимая головы, — Сюда иди! Поможешь мне.

Я послушно вышла из кабины.

— На вот, держи. Будешь мне инструменты подавать, — он передал мне ящик и начал что-то подкручивать.

В инструментах и в механике я смыслела не так уж хорошо, поэтому за время работы я получила несколько удивленных взглядов и замечаний. В частности, когда он просил меня передать ему какой-нибудь ключ, я вставала в ступор, потому что в моей голове слово «ключ» означало нечто совсем другое.

Когда он уже почти закончил, Талви решил, что ему стало скучно сидеть в рюкзаке. И в тот момент, когда я была занята очередной передачей какой-то железки, он выскользнул наружу. И залез на поднятый капот.

Через пару минут, мужчина протер лоб тыльной стороной ладони и сделал пару глотков воды из поданой мной бутылки. Он поднял голову и собирался закрыть капот обратно, как вдруг его взгляд встретился с величавой мордочкой снежного барса, который выглядел так, словно начальник, наблюдающий за работой своих подчиненных...

Водитель замер. Посмотрел на барса, в глазах которого читалось легкое презрение. Посмотрел на меня и мою виноватую улыбку. Сообразил что к чему. И тихо, немного нервно хохотнул:

— Твой кот думает, что он здесь главный.

Я посмотрела на довольную мордочку Талви.

— Он не кот, — ответила я, усмехаясь, — И да, он здесь главный.

Мужчина пожал плечами и коротко кивнул, закрывая капот.

— Как скажешь, — спокойно ответил он.

Котенок тем временем уже успел забраться обратно в мой рюкзак. Мы снова сели в машину. Двигатель завелся. Путь продолжался.

— Знаешь, — сказал мужчина, как бы невзначай, когда мы завернули за очередной поворот, — Бельмар действительно находится далеко. Если ты продолжишь идти туда, следуя дороги, то доберешься еще не скоро.

Я опустила взгляд и пожала плечами.

— Значит, буду идти. Мне очень нужно попасть в этот отель. Там... там меня ждет правда, — сама не зная зачем, ответила я.

— Правда, — повторил мужчина, будто пробуя слово на вкус, — Правда — это хорошо. Я вижу, ты целеустремленная. Поэтому... я тебе помогу.

Я удивленно подняла голову.

— Я знаю короткий путь, ведущий в Бельмар. Горная тропа. Хочешь, могу довезти тебя до нее?

— Да, — кивнула я, — конечно хочу. Спасибо.

Он удовлетворенно хмыкнул и его взгляд снова вернулся на дорогу. И в этот момент я решила рискнуть задать тот самый вопрос, который мучил меня почти всю дорогу.

— А почему... — начала я тихо, поднимая свои голубые глаза прямо на него, — Почему вы мне помогаете? Почему не жаждете награды, как все остальные? Почему не пытаетесь вернуть меня родителям? Почему рассказываете мне про тропу?

Водитель даже не повернулся ко мне.

— Потому что ты сама сказала, что тебе там было плохо, — просто ответил он, — Потому что вижу, что ты не хочешь возвращаться, и у тебя есть на то свои причины. Потому что думаю, что ты уже и так много всего натерпелась. — он молчал несколько секунд, а я обдумывала, можно ли ему верить, — А еще... — внезапно добавил он, но осекся. Его голос предательски дрогнул, — еще со мной приключилась одна история, но...

— Но что? — аккуратно уточнила я.

— Но если я тебе расскажу — ты мне не поверишь, — горько хмыкнул он, поворачивая руль, — Скажешь, что я совсем спятил.

Я усмехнулась.

— Ну, в объявлении написано, что я сумасшедшая. И что у меня бывают галлюцинации. Так что я могу поверить почти во что угодно. Рассказывайте.

Он на секунду отвернулся от дороги и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Будто взвешивал: насколько абсурдной его история покажется для меня. И, видимо, решил рискнуть. Он глубоко вдохнул, заполняя легкие воздухом и заговорил:

— Когда-то... у меня была дочь. Ей было семь лет. У нее были просто необыкновенно красивые, голубые глаза. Она всегда так красиво рисовала. — он горько усмехнулся, — У нас в семье никто так рисовать не умел. Это было ее любимое занятие. Хм, читать еще любила.

Пауза. Его взгляд стал пустым.

— А потом... на восьмом году жизни... с ней что-то произошло. Она стала холодной, как лед. Из ее пальцев начали появляться снежинки. Когда она злилась или грустила — стены покрывались инеем. Мы с женой тогда очень испугались. Не знали, что делать. И однажды... в наш дом постучались. К нам пришли какие-то люди в форме. Они посмотрели на нашу девочку и сказали, что она больна. Что это такая очень тяжелая, неизлечимая и смертельно опасная болезнь. Сказали, что ее срочно нужно перевести в специальное учреждение, где ей смогут помочь. Где она будет в безопасности. Сказали, что так будет лучше для всех. И я, старый дурак, поверил!

Мужчина со всей силы ударил кулаком о панель.

— Поверил им, понимаешь? Подписал какие-то бумаги. Думал, что ей помогут.

Он замолчал.

— А через месяц, мне пришел конверт. Там было сказано, что моя девочка умерла. Скончалась из-за своей тяжелой болезни. К письму прилагалась справка. Но я не верил. Не хотел верить.

В салоне повисла звенящая тишина.

— А потом, — голос мужчины стал другим. Хриплым, надрывистым. Каждое слово давалось ему с трудом, — Потом, с помощью своих связей и давних друзей, я узнал, что таких детей забирают не чтобы лечить. А чтобы изучать. Что их держат в секретных лабораториях и ставят над ними какие-то эксперименты. А еще.. я узнал, что справку можно подделать. И что, возможно, моя дочь до сих пор жива. Что ее просто держат там, в этом учреждении и, что ее смерть была нужна лишь для того, чтобы я перестал ее искать. Но я не перестал. Я всеми силами пытался выйти на след тех загадочных людей в форме, но... все тщетно, — подвел итог он, — Этого проклятого учереждения будто не существует! С тех пор я вожу то, что нельзя возить. И помогаю тем, кому нельзя помочь. Потому что система однажды забрала у меня всё. И я решил, что больше она у меня не заберёт ни одного человека. Особенно если я могу этому помешать.

Он горько хмыкнул и повернулся ко мне, глядя прямо в мои расширенные голубые глаза.

— И знаешь что? Я помогаю тебе еще потому что... потому что ты мне напоминаешь ее. — он попытался улыбнуться, — Мою девочку. Я знаю, все это глупо. Ты можешь не верить мне. Можешь считать все это лишь глупыми бреднями старика. Можешь отрицать существование подземных комплексов и людей, способных создавать лед. Но все что я тебе рассказал — правда. Абсолютная, чистая, непреукрашенная правда.

Он наконец умолк и погрузился в свои воспоминания.

А я чувствовала, как мир плывет перед моими глазами. Чувствовала, что забываю, как правильно дышать. Чувствовала, как каждое слово мужчины проникает в самое сердце и рушит его на части изнутри.

И на одну секунду — короткую, глупую, предательски яркую — внутри меня что-то вспыхнуло. Та самая мысль, от которой сердце сделало сальто, а потом больно забилось о рёбра.

«Голубые глаза. Лёд. Снежинки из пальцев. Меня забрали. Меня тоже забрали».

«А вдруг...»

«А вдруг это я? Вдруг я — его дочь? Вдруг всё это время у меня был отец, который меня искал? Который не поверил справке, который возил контрабанду и помогал таким, как я, потому что искал свою девочку? Вдруг Крейн имел в виду тот самый документ, который он подписал, из-за незнания, когда говорил об отказе? Вдруг...»

Руки у меня мелко задрожали. Я уже почти поверила. Почти. Потому что мне так хотелось в это поверить, что я готова была закрыть глаза на что угодно. На любые нестыковки. На любые детали.

Но детали — упрямая вещь. На них так просто не закроешь глаза.

И первая деталь всплыла сама, холодная и острая, как осколок.

«Ей было семь, когда всё началось. А на восьмом году ее забрали».

А я? Мне было двенадцать, когда я проснулась в комплексе. Когда я впервые очнулась в белой камере. Я это помню. Точнее... я это знаю. Где-то в глубине, под стёртыми слоями, эта цифра сидит намертво.

Двенадцать.

Не семь и не восемь.

Пять лет разницы. Пять лет, которые никак не склеить. Никак не натянуть. Никак не объяснить «плохой памятью» или «мне тогда казалось иначе». Потому что если даже закрыть глаза на мою неполную память, то тогда, в Архиве, на том самом видео, где меня впервые привезли, мне было явно больше семи.

Я выдохнула. Медленно. И то вспыхнувшее внутри — затухло. Тихо. Как свеча, которую кто-то аккуратно погасили двумя пальцами.

«Не я».

Странно. Я думала, будет легче. Что я почувствую облегчение. Что скажу себе: «Ну и ладно, значит, это не моя история». Но вместо облегчения пришло что-то другое. Тупое, ноющее, пустое. Как будто я только что узнала, что у меня никогда не было того, на что я на секунду понадеялась.

Я сглотнула. Посмотрела на мужчину. На его руки, сжимающие руль. На щетину. На то, как он специально не смотрит на меня, потому что ему слишком тяжело.

— Как... — голос у меня сел, и я откашлялась. — Как вас зовут?

Он покосился на меня. Удивлённо. Видимо, не такого вопроса ожидал после своего рассказа. Но ответил.

— Гарет.

Я повторила имя про себя. Прокатила его по языку, как пробуют на вкус незнакомое слово. Гарет. Гарет. Гарет.

Ничего. Ни одной искры. Ни одного отклика. Ни единого намёка на то, что это имя когда-либо звучало в моей жизни. Лицо не всплыло из памяти. Сердце не дрогнуло.

Просто имя. Чужое. Как и все остальные.

«Значит, точно не я», — подумала я. И почему-то от этого стало ещё тяжелее на душе.

— А давно... — я не договорила. Пришлось начать заново. — А давно это случилось? С вашей дочерью.

Гарет помолчал. Его взгляд снова стал далёким.

— Восемь лет назад, — сказал он тихо. — Почти восемь. Я уже успел смириться.

Я моргнула. И в голове у меня, помимо воли, щёлкнул механизм. Тот самый, который считает. Который складывает цифры, даже когда ты этого не хочешь.

Восемь лет назад ей было семь. Значит, сейчас ей...

Пятнадцать.

Мне пятнадцать.

Мысль пролетела мимо, как случайная птица. Я не стала за неё цепляться. Мало ли, что мне пятнадцать и ей было бы пятнадцать. Совпадение. В мире полно пятнадцатилетних. В мире полно голубоглазых пятнадцатилетних анкогнатов, которые...

Я замерла.

«...которые красиво рисуют».

Что-то шевельнулось. Где-то очень глубоко. Там, где лежат вещи, которые я старалась не трогать.

«Она всегда так красиво рисовала, — эхом прозвучал в голове голос Гарета. — У нас в семье никто так рисовать не умел».

Красиво рисовала.

А ещё...

«Читать ещё любила».

Читать.

Перед глазами у меня, сами собой, всплыли другие руки. Не детские, а уже почти взрослые. Тонкие пальцы, вечно запачканные фломастерами и чернилами. Спина, которую я так часто видела сидящей за письменным столом. Рисунки на листах — лица, здания, странные существа, которые оживали, стоило на них посмотреть. И голос. Тихий, чуть насмешливый, который говорил: «Знаешь, в книгах всё проще. Там хотя бы понятно, кто монстр».

В груди у меня стало очень, очень холодно. И это был не лёд.

— Она... — я услышала свой собственный голос, далёкий, будто кто-то другой говорил моим ртом. — Она была... сильной? Ваша дочь?

Гарет снова покосился на меня. Встревоженно.

— Да. Очень сильной. Стены покрывались льдом почти мгновенно. Почему ты спрашиваешь?

Я не ответила. Не могла.

Потому что пазл складывался. Сам. Против моей воли. Деталь за деталью, и каждая вставала на своё место с тихим, безжалостным щелчком.

Пятнадцать лет.

Пятнадцать.

Моя ровесница.

Сильная.

Очень сильная.

Одна из сильнейших, кого я знала в комплексе.

Красиво рисовала.

Так, что никто другой не умел.

Любила читать.

Голубые глаза.

Лёд.

Я почувствовала, как из меня уходит весь воздух. Как кабина фургона вдруг стала тесной и давящей, как стены Серой зоны. Как что-то внутри меня надрывается — тонко, протяжно, как струна, которую перетянули.

Потому что я знала, кто это.

Я знала эти руки.

Эти рисунки.

Этот голос.

Эту привычку читать, забравшись в самый дальний угол, и не отрываться, пока не дочитаешь. А после обсуждать книгу часами.

Я знала, как она смеялась — тихо, себе под нос. И как злилась — но подавители мешали выплеснуться дару наружу. Я знала её.

Рита.

Рита была его дочерью.

Имя всплыло в голове вместе со всем остальным — и с ней самой. С её лицом. С тем, как она делилась со мной едой, когда меня наказывали. Как шептала ночью, чтобы охранники не слышали: «У тебя все получится. Мы выберемся отсюда. Не бойся. Я с тобой». И как...

... как она меня предала.

«Отсюда не сбежать» — прозвучал прямо в моей голове, по мимо моей воли, горький голос, — «Ты бы просто попала в Серую зону и сгнила бы там. А так... так хотя бы я поднимусь в их глазах. Моя жизнь станет лучше. Мне дадут отдельные апартаменты. Я больше не буду сидеть в этой клетке и слушать, как ты ноешь о своем "доме"».

— Ты чего? — голос Гарета пробился откуда-то издалека. Встревоженный. Живой. — Эй, девочка? Ты чего побледнела? Тебе плохо?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Но не смогла произнести ни слова.

Потому что в голове у меня билась только одна мысль.

Он ищет её уже восемь лет.

А я... я знаю, что с ней стало.

Глава 15

Он ищет ее уже восемь лет.

А я... я знаю, что с ней стало.

Но я не имею ни малейшего понятия, как я ему об этом расскажу.

Я посмотрела в его обеспокоенные карие глаза.

И поняла, что не смогу. Я просто не смогу рассказать ему обо всем этом. Потому что мои слова... причинят ему только новую боль. Подарят ложную надежду, из-за которой он будет страдать. Он уже смирился. И если я начну вскрывать его старую рану — будет только хуже.

Тем более, что я могу ему сказать?

«Да, я знаю вашу дочьку. Мы целых три года были лучшими подружками, страдали вместе, книжками делились, она рисовала в блокноте то, чего сама не видела, а потом она решила меня предать ради золотой клетки, которая в конечном счете оказалась пустышкой. А теперь она осталась где-то там, под землей, в зоне элиты, в своей клетке. Сидит и рисует мои портреты со слезами на глазах. Жестоко обманутая Крейном, с разбитым сердцем и так и не получившая за свое предательство никаких привилегий. Ах, да, еще она совершенно не помнит вас, потому что комплекс стирает нам всем память»?!

Так что ли?!

Нет уж. Лучше уж пусть он не знает правды. Лучше пусть думает, что она действительно просто сидит в специальном учреждении и ей там хорошо. Что ее лечат. Что о ней заботятся. Что однажды она вернётся.

Потому что я уже сказала Гарету, что сбежала из места, где мне было очень и очень плохо. Если он узнает, что его дочь осталась там — его сердце точно не выдержит.

Я представила его лицо. Представила, как он услышит это. Как его руки перестанут сжимать руль. Как он остановит машину посреди дороги. Как он спросит: «Где? Где это место? Как туда добраться?»

И я не смогу ответить.

Потому что я не знаю.

Я помню лес. Помню дождь. Помню грязь под ногтями и вкус крови на губах. Помню, как бежала, не оглядываясь. Помню, как падала. Помню, как темнота проглотила меня.

Но я не помню дороги. Не помню направления. Не помню, сколько часов бежала, сколько километров. У меня не было ни карты, ни навигатора, ни единой зацепки. Только лес. Бесконечный, одинаковый, безразличный лес. И до того как я нашла библиотеку с названиями и ориентирами, прошло очень много времени. Времени, за которое я успела пробежать немыслимое расстояние, в попытке убежать от Эш. За которое я успела упасть с водопада, пройти мимо деревни и снова углубиться в чащу.

Я знала лишь то, что комплекс где-то в Элиуме. Но Элиум — это королевство. Огромное. С сотнями лесов, тысячами дорог. И где-то там, посреди одного из этих лесов, стоит старая, покосившаяся хижина, покрытая мхом и лишайником. С одним маленьким окном. С прогнившими ступенями. С дверью, которая выглядит так, словно не открывалась десятилетиями.

Найти её невозможно.

Даже если бы я захотела. Даже если бы попыталась. Даже если бы вернулась в тот лес и шла, шла, шла, пока ноги не подкосились бы снова. Я бы не нашла.

И даже если... даже если Гарет каким-то чудом найдёт её. Даже если проникнет внутрь. Даже если пройдёт через охрану, через сканеры, через блокаторы.

Там полно анкогнатов.

И я знаю, что делают с теми, кто проникает в систему.

Я сама это делала.

Перед глазами всплыло лицо Артёма Белова. Журналист. Первый человек на котором я проделала этот трюк. Он сидел в кресле, прикованный наручниками, и смотрел на меня с вызовом. А я залезла ему в голову. Вытащила пароль. А потом стёрла всё. Каждое воспоминание о расследовании. Каждый источник. Каждую встречу. Оставила только личное.

Он очнулся и не помнил, кто я. Не помнил, зачем пришёл. Не помнил, что когда-то боролся за правду. Боролся за нас.

Я делала это. Стирала чужие личности. Своими руками. По приказу. Без выбора.

И если Гарет проникнет в комплекс... если его поймают... ему сделают то же самое. Или хуже. Потому что он не журналист и не шпион. Он отец. Отец, который ищет дочь. И Крейн... Крейн не просто сотрёт ему память. Он сотрёт ему Риту. Вырежет восемь лет поиска. Вырежет лицо дочери. Вырежет её имя, её смех, её рисунки. Вырежет всё, что делает Гарета Гаретом.

А еще...

А еще, может быть, Крейн сделает кое-что похуже.

Меня резко прошибло холодом.

«А что, если он заставит Риту сделать это?»

Я представила эту сцену. Представила, как Гарет сидит в кресле, прикованный наручниками. Как он смотрит на дверь. Как дверь открывается. И входит Рита. В оранжевом комбинезоне. С голубыми глазами. С косичкой. С карандашом за ухом.

И Крейн говорит: «В-165. Твоя задача — стереть ему память. Полностью. Всё, что связано с его дочкой. Всё, что связано с прошлым. Оставь только базовые навыки. Имя. Адрес. Работу. Всё остальное — удалить».

И Рита смотрит на отца. На отца, которого не помнит. Которого стёрли из ее памяти восемь лет назад. Который смотрит на неё и шепчет: «Рита? Рита, это ты? Я нашёл тебя. Я наконец нашёл тебя».

А она не помнит его. Не помнит его лица. Не помнит его голоса. Не помнит, как он читал ей на ночь. Не помнит, как он подписывал бумаги, думая, что ей помогут.

И Крейн говорит: «В-165. Выполняй».

И Рита протягивает руку. И лезет в голову собственного отца. И стирает себя из его памяти. Вырезает. Выжигает. Удаляет. Как файл. Как ошибку. Как ненужный мусор.

А Гарет сидит и чувствует, как его дочь исчезает. Второй раз. Но теперь он даже не сможет её искать. Потому что не будет помнить, что она существовала.

Я зажмурилась. Сильно. До боли. До искр перед глазами.

«Нет. Нет, нет, нет. Этого не будет. Я не позволю. Я не скажу ему. Не скажу, и всё».

Я открыла глаза. Посмотрела на Гарета. Он всё ещё ждал. Всё ещё смотрел на меня с тревогой.

— Эва? — тихо позвал он. — Ты в порядке?

Я кивнула. Медленно. Неуверенно.

— Да, — сказала я. Голос всё ещё был чужим. — Да, я в порядке. Просто... просто задумалась. А как... как звали вашу дочь? — спросила я неожиданно, даже для себя самой.

Тот на секунду замер.

— Ира. Ее звали Ира.

— Ира... — тихо повторила я. А потом посмотрела на него. Прямо в глаза, — Ваша история... я в нее верю. Верю в каждое слово. И мне... мне жаль. Мне очень жаль вашу дочь.

— Спасибо, — сказал Гарет. Тихо. Почти шёпотом. Он отвернулся к дороге, но я успела увидеть, как блеснули его глаза. — Спасибо, что поверила. Что не засмеяла. Что не сказала, что я спятил.

Я молчала. Потому что если бы открыла рот — сказала бы слишком много. Или заплакала. И то, и другое было бы хуже молчания.

А потом что-то щёлкнуло.

Где-то глубоко внутри. Не в сердце. Не в душе. В голове. В той части, которая считает. Которая складывает цифры. Которая не умеет молчать, даже когда сердце просит.

«Восемь лет назад ей было семь. Сейчас ей пятнадцать. Семь плюс восемь. Пятнадцать. Да. Пятнадцать. Моя ровесница».

Я моргнула.

«Но подождите. Я очутилась в комплексе в двенадцать. Я пробыла там три года. Мне сейчас пятнадцать. Рита сказала, что была там год, когда я пришла. Значит, она в комплексе четыре года. Четыре. Не восемь. Четыре».

Я замерла.

«Семь плюс четыре — одиннадцать. Не пятнадцать. Ей должно быть одиннадцать. Не пятнадцать. Цифры не сходятся. Они не сходятся».

Сердце забилось быстрее. Я посмотрела на Гарета. На его руки. На его глаза, смотревшие на дорогу.

«А вдруг я ошиблась? Вдруг это не она? Вдруг у него другая дочь? Вдруг я просто... просто увидела то, что хотела увидеть? Голубые глаза. Рисунки. Книги. Пятнадцать лет. Мало ли голубоглазых девочек, которые любят рисовать и читать? Мало ли пятнадцатилетних анкогнатов?»

Но что-то внутри — не разум, не логика, а то другое, то, что живёт глубже, то, что не умеет объяснять, — что-то внутри упрямо, тихо, непоколебимо сказало:

«Нет. Не ошиблась. Это она. Ты знаешь, что это она. Ты чувствуешь. Ты помнишь её руки. Её голос. Её смех. Её шёпот сквозь решётку. Её карандаш, скрипящий по бумаге. Её глаза, когда она сказала „прости“. Это она. Цифры могут не сходиться. Но это она».

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

«Если про себя я точно знаю, что оказалась в комплексе в двенадцать... то Рита... Рита могла соврать. Могла сказать "год", когда на самом деле была там дольше. Могла не помнить. Могла...»

Я вспомнила. Вспомнила, как Рита говорила: «Всего год тут, а уже в этом модуле». Вспомнила её гордость. Её вызов. Её желание быть лучшей. Её обиду, когда я пришла и получила то, к чему она шла год.

Логика может сомневаться. Логика имеет право сомневаться. Но сердце не ошибается. Не в этот раз. Не когда речь идёт о человеке, которого ты знал три года. Который был тебе сестрой. Который предал тебя. Который плакал по ночам и шептал «прости» в пустоту.

Это она.

Точно она.

Хотя... какая теперь разница? Я все равно буду молчать и не скажу ему о ней ни слова.

Потому что я не могу этого сделать. Не ему. Не сейчас. Не так.

Поэтому я молчала.

И он молчал.

Фургон ехал дальше. Дорога тянулась серой лентой, петляя между холмами. Лес по обе стороны сгущался, темнел. Солнце садилось, окрашивая небо в багровый и золотой. Тишина в кабине была густой, вязкой, но не тяжёлой. Это была тишина двух людей, которые сказали друг другу больше, чем обычно говорят за целую жизнь, и теперь просто... ехали.

Гарет не включал радио. Не пытался завести разговор. Не спрашивал, что я буду делать дальше. Он просто вёл машину, и его руки на руле снова стали спокойными и уверенными.

А я смотрела в окно. На проплывающие деревья. На небо, которое становилось всё темнее. И думала о Рите. Об Ире. О девочке, которая когда-то была его дочерью. Которая рисовала цветы и читала книги.

«Он не знает, что она предала меня. И я никогда не скажу. Пусть думает, что она была хорошей. Пусть думает, что она была сильной. Пусть думает, что она боролась. Это лучше, чем правда. Лучше, чем знать, что его дочь продала единственного друга за обещание книг и отдельной комнаты. За золотую клетку, которая оказалась пустышкой».

Машина замедлилась.

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Мы съехали с основной дороги. Колёса зашуршали по гравию, потом по земле. Лес сомкнулся над нами, и свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев, камни, кусты.

Гарет остановил фургон. Заглушил мотор.

— Приехали, — сказал он просто.

Я посмотрела вперёд. Перед нами, в свете фар, зияла тёмная пасть. Пещера. Большая, с неровными краями, уходящая вглубь горы. Из неё тянуло холодом и сыростью.

— Тропа начинается там, — Гарет кивнул на пещеру. — Внутри. Идёт через гору, выходит на южном склоне. А дальше тебе нужно будет перелезть через еще одну гору. Оттуда до Бельмара — рукой подать. Вот только там легко заблудиться. Ходы ветвятся, петляют, уходят в тупики. Без карты или проводника можно ходить кругами неделями. Я сам три раза заблудился, прежде чем выучил каждый поворот.

Он потянулся к бардачку. Достал оттуда огрызок карандаша и клочок бумаги — мятый, с пятном масла на углу. Положил бумагу на руль и начал рисовать. Быстро. Уверенно. Линии ложились точно, без колебаний. Поворот налево. Развилка. Тупик. Обход. Стрелка. Крестик. Ещё стрелка.

Я смотрела на его руку. На то, как карандаш двигается по бумаге. На то, как он держит его — чуть наискосок, зажимая между указательным и средним пальцем. На то, как он наклоняет голову чуть вбок, когда выводит особенно сложный участок.

И моё сердце остановилось.

Потому что я знала этот жест. Знала этот наклон головы. Знала то, как карандаш ложится в пальцы. Знала эту манеру — чуть наискосок, не как все, а по-своему. По-особенному.

Рита рисовала так же.

Рита держала карандаш точно так же. Наклоняла голову точно так же. Водила рукой точно так же — быстро, уверенно, без колебаний. Когда она рисовала карту вентиляции той ночью, когда мы шептались сквозь решётку, её рука двигалась именно так.

«Это не совпадение. Это не может быть совпадением. Это кровь. Это гены. Это то, что передаётся от отца к дочери».

Гарет закончил. Подул на бумагу, смахивая крошки грифеля. Сложил клочок вдвое.

Я протянула руку. И в тот момент, когда его пальцы коснулись моих, когда бумага перешла из его руки в мою — у меня защемило сердце.

Потому что я помнила этот жест.

Не этот конкретный. Не от него. Но такой же. Рита протягивала мне клочок бумаги точно так же. Тем же движением. Это было три года назад. В модуле элиты. Ночью. Когда она протянула мне карту вентиляции и сказала: «Не торопись. Нельзя принимать решения ни сейчас, ни завтра».

А потом она предала меня.

А потом я сбежала.

А потом она осталась одна. С портретом. С голубыми слезами. С шёпотом в пустоту.

А её отец сидит передо мной. В фургоне. С карандашом в руке. И рисует карты точно так же, как она. И протягивает их точно так же. И не знает. Не знает, что его дочь жива. Что она была рядом со мной три года. Что она была мне сестрой. Что она предала меня.

Я сжала клочок бумаги в руке. Аккуратно. Бережно. Как будто это было не рисунок, а осколок чьей-то жизни.

— Спасибо, — прошептала я. И это было единственное, что я могла сказать. Единственное, на что я имела право.

Гарет кивнул. Потом потянулся куда-то за сиденье. Покопался. Достал пачку — яркую, шуршащую. Протянул мне.

— На. Мармеладки. Чтоб с голоду в дороге не померла. Там, на тропе, есть пара родников, но еды не будет до самого Бельмара.

Я взяла пачку.

— Спасибо, — повторила я. Голос дрогнул.

Гарет покопался ещё. Достал что-то маленькое. Блеснувшее в свете фар. Протянул мне на раскрытой ладони.

Брошка. Маленькая. Металлическая. В виде бабочки. Крылья чуть загнуты, будто она вот-вот вспорхнёт. Простая. Не дорогая. Но сделанная с любовью.

— Это... — начала я.

— Бери, — сказал он просто. — На дорогу. Чтоб помнила меня. Бабочки — они такие. Хрупкие, но летят туда, куда хотят. Никто не может им запретить.

Я взяла брошку. Металл был тёплым от его ладони. Я сжала её в пальцах, чувствуя острые края крыльев.

— Ты единственная, кто поверил мне, — сказал Гарет тихо, — Единственная за восемь лет. Все остальные смотрели как на сумасшедшего. А ты... ты поверила. И я этого не забуду.

Я не ответила. Потому что если бы ответила — солгала бы. Потому что я не просто поверила. Я знала. Я знала, что его история правдива, потому что я была там. Потому что я видела его дочь. Потому что я жила рядом с ней три года. Потому что я держала её за руку сквозь решётку и шептала: «Я не забуду вас».

Но я не могла сказать это. Поэтому я просто сжала брошку в руке и кивнула.

Гарет завёл мотор. Фургон вздрогнул. Фары мигнули.

Я открыла дверь. Спустилась на землю. Ноги коснулись холодного камня, и я обернулась.

— Гарет, — позвала я.

Он повернулся. Посмотрел на меня.

— А откуда вы родом? — спросила я. Просто. На всякий случай. Не потому что это было важно. Просто... просто хотела знать. Просто хотела унести с собой ещё один кусочек.

Он уже закрывал окно. Фургон начал двигаться. Но он успел крикнул в щель, прежде чем стекло сомкнулось:

— Из Сильверии!

Фургон тронулся. Задние огни мигнули красным. Машина поехала назад, к дороге.

А я стояла.

И смотрела вслед.

И слово крутилось в голове.

Сильверия.

Что-то дрогнуло. Где-то очень глубоко. Там, где лежат вещи, которые я не могу вспомнить. Там, где стёртая память оставляет не образы, а ощущения. Тени. Эхо.

Сильверия.

Королевство. Где-то на севере. Или на юге? Я не знала. Но слово... слово показалось мне знакомым.

«Возможно, я там когда-то была. Возможно...»

Но воспоминание не пришло. Не было вспышки. Не было картинки. Только смутное, далёкое, почти неощутимое тепло. Как запах, который узнаёшь, но не можешь назвать. Как мелодия, которую слышал во сне, но не можешь воспроизвести наяву.

«А может, и нет. Может, мне просто показалось. Может, это просто слово. Просто название. Просто королевство, в котором я никогда не была. Они ж все похожи».

Я стояла ещё несколько секунд. Смотрела на красные огни фургона, пока они не скрылись за поворотом. Пока лес не поглотил их. Пока тишина не вернулась.

Потом повернулась к пещере.

Тёмная пасть зияла передо мной. Холодный воздух тянулся изнутри, пахнущий камнем и водой. Где-то там, в глубине, начиналась тропа. Тропа, которая выведет меня к Бельмару.

Я сжала в руке клочок бумаги с картой. В другой руке — брошку бабочку.

И шагнула в темноту.

Не оглядываясь.

Глава 16

«Короткий путь! Короткий путь! Горная тропа! Легко сказать!» — думала я, задыхаясь и кое-как корабкаясь по крутому склону, хватаясь руками за выступы, ветки и ледяные опоры.

Короткий путь оказался еще той полосой препятствий! И если пещеру я преодолела практически без труда (нарисованная Гаретом карта была, как родная), то вот на этом мои успехи и заканчивались.

Каждый шаг вверх давался с боем. Камни скользили под ногами, корни предательски уходили из-под рук, а гравий осыпался вниз, унося с собой драгоценные сантиметры прогресса. Я создавала ледяные ступеньки там, где склон становился совсем отвесным, но даже они не могли облегчить мой нелёгкий путь.

Я оступалась, падала, поднималась вновь. Талви за спиной сочувственно мяукал, радуясь тому, что сидит на моих плечах, вместо того, чтобы лезть на своих четверых.

«Ох, Гарет, Гарет! Можно было и предупредить меня об этом!» — неунемалась я, поправляя рюкзак, — «И Рита... Рита точно его дочка. Она точно также умалчивала о деталях».

Я вздохнула и ухватилась рукой за ствол какого-то косого дерева.

И наконец... склон закончился.

Я сделала последний рывок, оттолкнулась ногами от очередной ледяной опоры и выкарабкалась наверх. Перевалилась через последний каменный гребень, скинула рюкзак и рухнула на землю спиной, жадно глотая воздух. Сердце устало колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Но подо мной была уже не осыпающаяся глина, а твердая, утоптанная тропа. Более-менее прямая. Более-менее ровная. Горная дорога.

Теперь оставалось только преодолеть её, спуститься вниз и, по словам Гарета, я окажусь прямо рядом с Бельмаром.

Но сначала — мне нужно пару минут полежать и отдышаться. Иначе ни до какой гостиницы, я не доберусь.

И я лежала, чувствуя спиной холодную землю, и смотрела в небо. В тёмное, ночное небо. Небо, затянутое черной, непроницаемой пеленой туч. Ни звезд, ни луны, ни единого просвета не было видно. И из-за этого вокруг стояла вязкая, непроглядная тьма.

— О нееет. Только не это! — простонала я.

И спешно поднялась с земли, чувствуя, что чернота эта не к добру. И ведь не ошиблась: как только я накинула рюкзак обратно на плечи и уже собралась идти — оглушительный раскат грома прокатился над горами, сотрясая землю под ногами. Вспышка молнии на долю секунды высветила дорогу впереди — темную ленту, петляющую между скалами и исчезающую во мраке. И тут же хлынул дождь. Не редкими каплями. А настоящей стеной воды. Ливень обрушился на меня с такой яростью, словно небо решило смыть всё живое с этой горы.

Я промокла насквозь почти мгновенно. Плащ прилип к телу, волосы залепили лицо, вода потекла за воротник холодными струями. В рюкзаке послышалось недовольное шипение. Талви зашевелился и встревоженно мяукнул. Вода проходила насквозь монй снежной ткани. И барсу это совсем не нравилось.

Видимость стремительно падала. Дорога превратилась в сплошной грязевой поток. Идти дальше в такую грозу, ночью, по незнакомой горной тропе — было бы самоубийством. Один неверный шаг, один скользкий камень — и я полечу в пропасть, которую даже не увижу.

Я стояла под стеной дождя и пыталась сообразить, что мне делать, сквозь шум стихии. И тут очередная вспышка молнии выхватила из темноты силуэт.

Неподалеку, чуть в стороне от дороги, на небольшом возвышении, стояло здание. Квадратное, приземистое, с покосившейся антенной на крыше и парочкой ржавых флюгеров. Заброшенная метеостанция — сообразила я. Окна были темными, дверь — полуоткрытой, стены покрыты мхом и лишайником. Она выглядела так, словно не видела людей десятилетиями. Но у неё была крыша. И стены. И это было лучше, чем ливень и пропасть.

Я медлила всего несколько секунд. После чего решительно свернула с дороги, и осторожно, стараясь не подскользнуться на мокрой траве, направилась к зданию. Десять шагов. Пять. Три. Я толкнула дверь плечом, и она со скрипом поддалась.

Внутри метеостанция выглядела немного уютнее, чем снаружи. На бетонном полу, у стены лежал старенький спальный мешок. В дальний угол были небрежно сдвинуты разбитые приборы с вырванными проводами. С другой стороны, у окошка, стоял металлический стол. В потолке зияла дыра, но основная часть крыши ещё держалась. Дождь барабанил по железу сверху, но внутрь почти не проникал.

Я закрыла за собой дверь. И первым делом подошла к столу. На нем, пожелтевший от времени, располагался бумажный лист, весь исписанный разными именами и неаккуратными рисунками. Когда очередная молния осветила помещение, я успела бегло пробежаться по списку. Одни записи были сделаны давно, другие казались свежими. Мой взгляд задержался на строчке: «Гарет К.»

— Значит, этой заброшкой пользуются контрабондисты, знающие о существовании тропы... — прошептала я, разглядывая надписи.

На столе, рядом с бумажкой, лежала старенькая ручка. Я задумчиво хмыкнула и взяла ее в руку. Кривым, дрожащим, нетренерованным почерком написала в самом низу списка одно, коротенькое слово.

«Эва».

Полюбовавшись на свою работу несколько секунд, я нарисовала рядом с именем небольшую снежинку.

После чего опустила ручку, положила старый лист на место и пошла к спальному мешку.

Я прислонилась спиной к стене и сползла вниз, пока не оказалась сидящей на грубой ткани. Талви высунул мордочку из рюкзака, чихнул и недовольно потряс головой.

— Все хорошо малыш, — прошептала я, касаясь его мокрой шерсти. — Мы в сухом месте. В безопасности.

Он ткнулся носом в мою ладонь, полностью вылез из насквозь промокшего рюкзака, устроился на сухом кусочке мешка и принялся устало вылизываться.

Я сидела в темноте заброшенной метеостанции, слушая, как гроза бушует снаружи. Холод не беспокоил меня, но усталость… усталость была настоящей. Тяжелой, вязкой, накопившейся за дни пути, за годы бегства, за всю эту бесконечную дорогу.

«Переночую здесь, — решила я, закрывая глаза. — Задержусь всего на одну ночь. И уже завтра я найду ответы, если они вообще существуют».

Гром ударил снова, ближе. Стены вздрогнули. И в этот момент...

... входная дверь приоткрылась с тихим скрипом, запуская внутрь холодные капли и шум дождя.

На улице снова сверкнула молния, освещая высокий, промокший силуэт на пороге.

— Уааау! — Я невольно вскрикнула от неожиданности. На кончиках пальцев засверкал слабый лед, и по стене, к которой я прижималась, пробежался тонкий слой инея.

Мой нежданный гость тоже вскрикнул. И со второго раза дрожащими руками включил фонарик.

Яркий луч света неприятно ударил в глаза, и я попыталась закрыть лицо свободной рукой.

— Оххх.... — донесся до меня хриплый вздох путника, — Отлично. Опять галлюцинация. Вчера мне снился говорящий гранит. Сегодня — я вижу пропавшую девочку из объявления, за которую дают целое состояние, сидящей в заброшенной метеостанции в горах. Мой мозг определённо становится креативнее.

Я замерла.

— ЧТО?! — вырвалось из меня, прежде, чем я успела это остановить. Я попыталась открыть глаза и понять, кто же это такой ненормальный стоит передо мной, но тщетно. Луч фонарика был слишком слепящим.

И в этот момент Талви, услышав мой тон, решил, что этот человек пришел на нашу территорию без приглашения...

Через секунду послышался дикий вопль.

— А-А-А-А-А! — заорал незнакомец. Фонарик выпал из его руки, сделав сальто в воздухе, — Галлюцинация снежного барса! И она меня сейчас СОЖРЕТ!!!

Я наконец смогла разлепить глаза. Фонарик валялся на полу, повернувшись так удачно, что я смогла разглядеть происходящее у двери. О, а посмотреть было на что.

Незнакомец оказался молодым, высоким парнем с короткими каштановыми волосами. Ему было не больше двадцати. И вид у него был, ох какой помятый! Даже хуже, чем мой. Одежда была вся грязная и мокрая. Волосы растрепаны. А, съехавшие на нос, очки — вообще треснуты.

И конкретно в данный момент, парень истерично жался в угол, закрывая голову обеими руками. Прямо перед ним, оскалив свои белые зубки, гордо стоял Талви. Когти были высунуты, а из горла доносился утробный рык, который не предвещал ничего хорошего. Он не нападал. Пока нет. Просто показывал чужаку, кто здесь главный и, что не стоит расстраивать его хозяйку.

— Талви. Стоять.

Мой голос прозвучал тихо, но барсёнок услышал мгновенно. Уши дёрнулись. Рычание стихло, сменившись недовольным ворчанием. Он ещё раз оскалился на незнакомца — так, для порядка, — и нехотя отступил на пару шагов, не сводя с парня голубых глаз.

— Хороший мальчик, — прошептала я, протягивая руку. Талви ткнулся в неё носом, всем своим видом показывая: «Ладно. Но только потому что ты просишь».

А незнакомец тем временем продолжал сидеть в углу, вжавшись спиной в стену. Его глаза, огромные за треснутыми очками, метались между мной и барсёнком. Губы шевелились, будто он пытался что-то сказать, но вместо слов выходило только сдавленное сипение.

Я медленно, очень медленно поднялась на ноги. Держась подальше от него. Подальше от света. Лёд на пальцах растаял, оставив лишь лёгкое покалывание.

— Я не галлюцинация, — сказала я ровно. — И барс тоже не галлюцинация.

Парень тихо и нервно выдохнул, опуская руки.

— Он.. он настоящий? — переспросил он.

— Да, — кивнула я.

— Живой?

— К сожалению для тебя, да.

Он снова дернулся, как от удара током.

— Не бойся. Он не ест людей. Обычно.

Последнее слово я добавила зря.

— О-обычно?! — пискнул незнакомец.

— Талви, — позвала я мягче, и барсёнок послушно подошёл, усевшись у моих ног. — Видишь? Он сидит. Он спокойный. Он не собирается тебя есть. А теперь...

Я сделала паузу. Посмотрела на него. На его дрожащие руки. На мокрые волосы, прилипшие ко лбу. На треснутые очки. На одежду, которая была грязнее моей — а это, учитывая последние несколько дней, было серьёзным достижением.

— ... а теперь, может быть, ты перестанешь орать и объяснишь наконец, кто ты такой и, что тебе нужно?

Он моргнул. Раз. Два. Потом посмотрел на Талви. Талви посмотрел на него. Барсёнок зевнул, демонстрируя впечатляющий набор зубов, и парень снова вжался в стену.

— Я... я... — он сглотнул. — Я геолог. Вернее... студент. Я потерялся. Несколько часов назад. Моя группа ушла вперёд, а я... я отстал. Заблудился. Грохнулся в какой-то горный ручей. И тут... такая гроза началась! Телефон мой сдох, я насквозь промок и, кажется, у меня гипотермия. А потом... потом я увидел станцию. Думал, тут никого нет. Думал, смогу просто переночевать. А тут... тут...

Он обвёл рукой пространство. Меня. Талви. Рюкзак. Мешок, на котором я сидела.

— ... галлюцинация с барсом, — закончил он.

— Я не галлюцинация, — повторила я, и в голосе проскользнуло раздражение.

— Ага. Гранит вчера тоже так говорил. Очень убедительный был гранит. Знаешь, что он мне сказал? Что я неправильно определяю полевой шпат. Гранит. Критикует. Мою. Работу. Представляешь?

Я молчала несколько секунд. Пыталась переварить. Потому что за время своих приключений я успела повстречать множество странных людей.

Но не настолько же!!!

— Ага, — прошептала я, делая неуверенный шаг назад, — представляю.

— А ты... ну... ты, получается, та самая девочка из объявления?

Я промолчала.

— Ладно, круто. — внезапно кивнул он, устраиваясь поудобнее на бетонном полу, — А можно я тогда здесь просто посижу? Пока гроза не кончится? Я буду тихо, честно. Ты меня даже не заметишь.

Он замолк на секунду.

— И ты... — добавил он, и его голос стал тише. Он перевел нервный взгляд на Талви, который все еще послушно сидел о моих ног, — ты же не собираешься нападать на меня, верно?

Я усмехнулась и покачала головой.

— Не собираюсь. Но только если ты не станешь никуда звонить.

Тот попытался улыбнуться.

— Даже если бы я хотел позвонить — я бы просто физически не смог, — он демонстративно достал из кармана треснутый телефон, — Так что считай — я согласен.

Он замолчал. Обхватил колени руками и уставился в одну точку на полу, стараясь стать не видимым.

Я легла обратно на спальный мешок. Талви ложиться не собирался. Он собирался охранять меня.

Я прикрыла глаза, не теряя бдительности. И вдруг... он снова заговорил.

— Эй, ты спишь? — тихо, почти шепотом пробормотал он, подняв голову, — Э-эва? Верно? Тебя ведь... Эвой зовут?

Я приоткрыла один глаз.

— Верно. Зовут. Иногда.

— Так вот, Эва, мне не удобно просить, ты и так разрешила мне тут посидеть, но... у тебя случайно нет еды? У меня с собой был только бутерброд, но он весь размяк, после падения в ручей. У меня вообще после него все испортилось. Фонарик вон... каким-то чудом уцелел, — хмыкнул он, покрутив предмет в руках, свет которого с каждой минутой становился все тусклее и тусклее...

Я не ответила. Просто засунула руку в рюкзак, достала протеиновый батончик и кинула в его сторону.

Тот кое-как, неуклюже поймал его. Дрожащими руками снял упаковку, так, словно это была не еда, а самый настоящий артефакт. И сунул в рот, щурясь от удовольствия.

— Ммм. Это наверное самое вкусное, что я когда-либо ел в своей жизни.

Я тихо хихикнула.

— Рада, что тебе понравилось. А то меня от них уже начинает тошнить.

Парень сочувственно уставился на меня. Поглядел на мои скомканные волосы, на бледные руки и мокрый плащ.

— Ты давно путешествуешь, верно? — осторожно спросил он. Но ответа ждать не стал. Просто решил порассуждать сам с собой, — Конечно давно. В объявлении сказано, что ты потерялась три года назад. Хотя... что-то мне подсказывает, что ты не потерялась. Ты сбежала. М-да... тяжело, наверное, когда за тобой охотится вся империя. Но почему... почему объявление выставили только сейчас? Это же бессмысленно! Да, твои родители действительно странные люди. Пообещать такую награду за пропавшую дочь, но при этом выставить объявление только через три года после ее исчезновения! Это... ненормально.

Он сделал задумчивую паузу.

— Хотя... знаешь, в мире много странных вещей. Вот, например, когда мы изучали поверхность Элиума, мы нашли кое-что странное. В определённых точках земли температура была на десять градусов выше нормы, хотя по логике должна быть ниже. И мой научный руководитель говорит, что это геотермальные источники. А я думаю, что нет. Я думаю, что там, внутри горы, что-то есть. Что-то, что греет породу изнутри. Что-то искусственное.

Я замерла. Приоткрыла и второй глаз. Удивленно уставилась на студента. Но тот не заметил моей встревоженности. Он продолжал рассуждать, глядя куда-то в потолок.

— И знаешь, что самое странное? В этих точках аномалии нет ни одного минерала, который можно было бы найти. Как будто кто-то вычистил всё вокруг. Как будто там был тоннель. Или... или здание.

Я посмотрела прямо на него, чувствуя, как сердце забилось чаще.

— А где именно эти точки? — спросила я тихо. Голос едва заметно дрогнул.

Но он лишь пожал плечами:

— Да кто ж мне-то скажет. Мой руководитель засекретил координаты. Говорит, это для безопасности. А я думаю, что он просто нашёл что-то, чего не должен был находить, и теперь делает вид, что это просто геотермалка.

Пауза.

— А вообще... может быть он действительно прав. Может быть, это я напридумывал себе чего-то.

И внезапно... его взгляд скользнул по стене, к которой я прислонялась.

— Подожди. ПОДОЖДИ. — Он подскачил, забыв про холод, про меня, про барса, про всё. — Это... это что, голубой сланец?!

Я моргнула.

— Что?

Он не ответил. Встал. Медленно. Осторожно. Талви тут же поднял голову, зарычал низко, предупреждающе. Парень замер. Поднял обе руки.

— Тихо, тихо, — пробормотал он. — Я не... я не к ней. Я к стене. К стене. Видишь?

Он сделал шаг. Потом ещё один. Талви следил за ним взглядом, но не двигался. Парень подошёл к стене. Протянул руку. Коснулся камня. Провёл пальцами по поверхности.

И его лицо изменилось.

Страх ушёл. Усталость ушла. Голод ушёл. Осталось только одно. Чистое, незамутнённое, почти детское восхищение.

— Это... это действительно он! Здесь?! На этой высоте?! Этого не может быть, тут должен быть обычный гранит! Голубой сланец рождается в зоне субдукции, на глубине в десятки километров! Как его вынесло на вершину?!

Он присел на корточки. Провёл пальцами по трещине в камне. Наклонился ближе. Почти ткнулся носом в стену.

— А это... это вкрапления альмандина? Красный гранат в глаукофане! Прямо здесь, на хребте?! Это же... это же бывшее океаническое дно! Зажатое между плитами и поднятое к небу!

Он обернулся ко мне. Глаза за треснутыми очками горели. Не страхом. Не жадностью. Не расчётом. Восторгом. Чистым, искренним, почти безумным восторгом.

— Ты понимаешь?! — воскликнул он. — Это перепишет учебники! Вся эта горная система считалась древним стабильным щитом! Здесь не должно быть этих пород! Здесь не должно быть ничего, кроме скучного гранита и гнейса! А это... это след древней катастрофы планетарного масштаба!

Я смотрела на эту чистую радость с отстраненным ужасом. Я не понимала, о чем он говорит. Не понимала, зачем он мне об этом говорит. И не понимала, что с этим делать.

— Э-э-э... — осторожно протянула я, — С тобой... с тобой все в порядке?

Он обернулся. Улыбнулся. Широко. Искренне. Как ребёнок, которому подарили новую игрушку.

— В порядке? О да! В таком порядке, что лучше просто не бывает! — он сел на пол, достал промокший блокнот и начал что-то с интересом записывать. А потом он снова посмотрел на меня.

— А ты вообще знаешь, что такое осадочная дифференциация?

— Нет. — устало и немного раздражённо ответила я.

— Ну вот, а я тебе сейчас расскажу, потому что если я не поговорю об этом хоть с кем-нибудь, то меня точно разорвет на части!

И он начал... читать мне лекцию. Про осадочные породы. Я не просила. Я не хотела слушать. Но он говорил и говорил, не умолкая, потому что ему больше не с кем было это обсудить. Говорил про граниты. Про морены. Про то, как его руководитель экспедиции — старый профессор, который считает, что молодые геологи слишком много думают и мало копают. Про то, как он мечтает опубликовать статью, которая перевернёт представление о геологии этого региона.

А я слушала. Зевала. Иногда кивала. Талви не выдержал первым — его голубые глаза начали слипаться, и он уснул, свернувшись в комочек, под бормотание студента.

— И знаешь, что? — подытожил он, глядя на свои записи в блокноте, — Награда за тебя, это, конечно, круто. Но знаешь, что еще круче? Когда ты находишь минирал, который до тебя никто не находил. Вот это по-настоящему здорово!

Он наконец закончил свой длинный монолог. Посмотрел на спящего Талви. Перевел взгляд на меня.

Но я уже уснула, устроившись на краешке спального мешка и прижавшись к белому меху барсенка.

Глава 17

Когда я проснулась — гроза уже закончилась. За окном было светло. А еще...

... еще я была одна.

Ну, не совсем, конечно же. Талви продолжал недовольно посапывать, свернувшись калачиком у моих ног, и явно не желал просыпаться. А вот студента... студента нигде не было.

— Сколько же я проспала? — прошептала я, спешно поднимаясь на ноги.

Я оглядела помещение, выглянула на улицу, но его будто и вовсе не было. Я даже начала сомневаться, что кто-либо вообще приходил сюда прошлой ночью. Может быть... это был просто сон?

Я подошла к металлическому столу. И нашла на нем единственное доказательство того, что встреча была реальной. На самой середине стола лежал клочок бумаги, вырванный из его мокрого блокнота. Записка. Корявым подчерком на ней было написано: «Спасибо за батончик, за то, что выслушала меня и за то, что твой питомец меня не съел. Я никому не скажу, что видел тебя здесь. Прощай».

Рядом с запиской лежала тот самый пожелтевший список. Но теперь мое имя было в нем не последним. Строчкой ниже было написано все тем же, неразборчивым подчерком: «Максим В.». Рядом с именем был, наскоро нарисованный голубой сланец.

Я улыбнулась и развернулась назад, к Талви.

— Подъем, малыш! — сказала я, подбирая с пола рюкзак, — Нам тоже пора двигаться дальше. Бельмар ждёт нас!

***

Дорога с гор оказалась куда легче, чем подъём. Тропа, нарисованная Гаретом, вела вниз пологой спиралью, петляя между валунами и редкими соснами. Солнце, только-только выбравшееся из-за туч, красило мокрый камень в золотой и розовый. Воздух был свежим, чистым — тот самый запах, который бывает только после грозы. Как будто мир умылся.

Я шла быстро. Ноги, отдохнувшие за ночь, несли меня легко. Талви семенил рядом, иногда забегая вперёд, чтобы обнюхать очередной камень или погнаться за неосторожной ящерицей. Его шерсть мочилась от невысохшей, высокой травы, в которой он ползал, и он периодически отряхивался, обдавая меня мелкими брызгами.

— Эй, — я уклонилась от очередного холодного дождя, — аккуратнее можно?

Барсёнок обернулся, посмотрел на меня с выражением абсолютного равнодушия и отряхнулся ещё раз. Нагло. Мне на зло.

— Ладно. Война так война.

Я щёлкнула пальцами, и на его нос упала крошечная снежинка. Талви чихнул. Обиженно. Я рассмеялась.

К полудню горы остались позади. Тропа вывела меня на широкую, асфальтную дорогу, по которой то и дело проезжали быстрые автомобили. Вдалеке, в дымке жаркого марева, угадывались очертания города.

Мое сердце воодушевленно заколотилось чаще.

Бельмар.

Это был Бельмар.

Тот самый город, к которому я так долго шла.

— Быстрей, Талви! — позвала я барсенка, переходя на легкий бег, — Мы совсем близко!

У самого города я остановилась и посильнее натянула капюшон на лицо. Посадила Талви в рюкзак и накрыла его плащом, чтобы точно никто не увидел. Барсёнок, будто понимая, притих, свернувшись на дне сумки так, что даже белую макушку с ушами не было видно.

— Ведёшь себя как кот, — шепнула я ему. Сзади послышался согласное урчание.

Город встретил нас громким шумом. Но этот шум больше не пугал меня, хотя после тихой фермы и впрямь казался не самым приятным звуком. Не пугал, потому что я пришла сюда не чтобы прятаться. Я пришла сюда, чтобы найти ответы.

Я шла по узким улочкам, стараясь не привлекать внимания, и чувствовала, как желудок сжимается от голода. Последний батончик я отдала Максиму. У меня оставалась пачка мармеладок от Гарета, орешки от Василия и полпакета кошачьего корма для Талви. Но мармеладки — это не еда. Это утешение. А мне хотелось бы настоящей еды.

А еще... мне нужна была информация.

Бельмар оказался не самым маленьким городом. Если быть честной, то он вообще оказался огромным городом-курортом. И я понятия не имела, куда мне идти, чтобы найти нужную гостинницу. Их тут явно было не меньше десятка. Я, конечно, могла бы бродить здесь часами, в поисках нужной улицы и фонтана, понадеявшись только на удачу, но это заняло бы целую уйму времени. Времени, которого у меня нет.

Я перевела раздраженный взгляд на ближайший столб. На нем красовалось объявление с моей фотографией. Я заметила его ещё на подходе к городу — моё лицо, улыбающееся, десятилетнее, с голубыми глазами и светлой косичкой. «Помогите найти нашу доченьку». Ага, доченьку. Доченьку, которую они запрут в клетку, как только поймают.

Я отвернулась от столба и ускорила шаг.

Но оно было не единственным. Побродив по городу в течение получаса, я увидела около пятнадцати таких же. Они были приклеены на стенах, на досках объявления и на входах подъездов. И с каждой фотографией я злилась на комплекс все больше.

Проходя по очередной улице, я заметила кафе. Небольшое, с вывеской в виде чашки и парой столиков на улице. Взвесив риски, я приняла решение, что зайти туда мне не помешает. Я нерешительно подошла к стеклянной двери. Внутри было людно и шумно. Слишком людно. Я замялась у входа. Людей много. Камеры? Я покрутила головой. Вроде, их не было. Но глаза. Глаза были везде.

«Ладно», — выдохнула я, наконец, решаясь, — «Заходишь, садишься в угол, заказываешь что-то дешёвое, ешь, слушаешь. Может, кто-то упомянет то, что мне нужно. А потом уходишь. Тихо. Незаметно. Как всегда».

Я толкнула дверь.

Внутри было тесно и тепло. Столики стояли близко друг к другу, они почти все были заняты, и голоса сливались в единый гул. Я прошла в самый дальний угол, села спиной к стене — привычка, выработанная за три года в клетке. Всегда видеть вход. Всегда знать, откуда может прийти угроза. Талви тихо пискнул в рюкзаке. Я погладила его через ткань.

— Тихо. Мы ненадолго. — едва слышно прошептала я.

Я достала из кармана деньги. Хватило мне на тарелку борща и кусочек хлеба. Пока я ждала своего заказа — я прикрыла глаза и стала слушать.

Голоса вокруг были обычными. Кто-то обсуждал рецепт вкусного печенья. Кто-то жаловался на цены. Двое мужчин за соседним столиком спорили о рыбалке. Женщина у стойки громко рассказывала подруге о свадьбе племянницы. Ничего полезного. Ничего об отелях. Ничего о «Белом лебеде».

Тогда я открыла глаза и принялась просто ждать. Уже через пару минут, я с аппетитом уплетала суп и забыла о возможных угрозах. А ведь забывать не стоило...

Двери кафе распахнулись и внутрь вошли две девушки.

Они были молодыми — чуть старше меня, может, лет семнадцать-восемнадцать. У обеих были студенческие сумки через плечо и одинаковые значки на футболках — какой-то институт, судя по гербу. Одна — высокая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Вторая — пониже, рыжая, с веснушками и широкой улыбкой. Они оглядели зал и поняли, что все столы заняты. Но внезапно... их взгляд скользнул по моему укромному углу. Рыжая девушка заметила свободные стулья за моим столиком.

— Ой, смотри, там место! — она дёрнула подругу за рукав. — Давай сядем, а то у стойки стоять неудобно.

Тёмноволосая кивнула, и обе направились ко мне.

Я невольно напряглась. Но, хоть и с трудом, заставила себя расслабить плечи. Опустить взгляд в тарелку. Стать обычной. Стать никем.

— Привет! — рыжая плюхнулась на стул напротив меня. Её улыбка была такой широкой и непосредственной, что я невольно моргнула. — Можно сесть? А то везде занято, а ноги уже гудят. Мы весь день по городу таскались, представляешь?

Я кивнула. Молча. Стараясь не смотреть ей в глаза.

— Я Кира, — рыжая протянула руку. Я не пожала её. Просто посмотрела. Она не обиделась. — А это Лиза. Мы из института в Вальтории. Приехали сюда на практику. А ты? Ты местная?

— Нет, — я ответила тихо. Одно слово. Минимум информации.

— О, путешественница! — Кира не унималась. Её энергия была почти физической, как волна тепла. — Круто! А куда идёшь? Далеко?

Я молчала. Лиза, тёмноволосая, села рядом с подругой и даже не посмотрела на меня. Просто сбросила тяжёлую сумку с плеча, достала оттуда телефон и принялась что-то листать в нем.

— Извини, если пристала, — Кира понизила голос, словно сообщала секрет. — Просто ты выглядишь... ну... усталой. И голодной. И вообще такой... потерянной. Как будто идёшь куда-то очень далеко и очень долго.

Я подняла на неё глаза. В её взгляде не было ни расчёта, ни жадности. Только любопытство.

— И после моей скучной работы, мне... мне стало интересно, — закончила девушка.

— Я... — я запнулась. Потому что не знала, можно ли им говорить, — Я ищу одно место. Вернее... один отель.

—Отель? — Кира наклонилась вперёд. — А конкретнее?

Я колебалась. Секунду. Две. Три.

«Не говори. Не говори никому. Это ловушка. Это очередная ловушка. Они тебя используют, ты что не видешь?!».

Но в глазах Киры действительно горел интерес. А Лизе действительно было всё равно. Она выглядела слишком усталой для попытки схватить меня. И вообще... я успела понять, что не все люди так страстно желают меня поймать. Некоторые просто пытаються найти свою дочку, а некоторые — редкие камни.

Я вздохнула.

— «Белый лебедь», — сказала я тихо. Почти шепотом, — мне нужен отель «Белый лебедь».

Кира моргнула.

— Никогда о таком не слышала... — задумчиво ответила она, — Лиз, а Лиз! Посмотри на карте, есть ли такой вообще?

Та безмолвно кивнула. Её пальцы начали быстро что-то печатать. Через минуту она кивнула.

— Да. Есть, — она тыкнула тонким пальцем в экран, — на самой окраине. Очень тихий и неприметный. Но по отзывам — очень даже не плохой. Персонал не болтливый, номера просторные, на пляже около него почти не бывает людей. Так сказать, отель для тех, кто не любит привлекать к себе внимание... — добавила она в конце.

Кира довольно кивнула.

— Это он? — уточнила она у меня.

Я посмотрела на фотографию в Лизеном телефоне. Фонтан. Фонтан в виде лебедя. Тот самый, рядом с которым я стояла на фотографии.

«Отель для тех, кто не хочет привлекать к себе внимание», — мысленно повторила я. И что-то неприятно укололо душу.

«Мама разрешила мне съездить сюда только потому что нашла достаточно уединенный отель, в котором никто бы не узнал про мою силу. Она стыдилась этого дара».

— Да, — кивнула я, — он самый.

Лиза включила навигатор и стала показывать мне маршрут до туда.

— Смотри, слева от кафешки будет продуктовый магазинчик. — говорила она, показывая на светлую линию, — За ним парк. Тебе нужно пройти рядом с ним. Дальше перекрёсток. Справа от него ты увидишь автобусную остановку — тебе туда. Автобус номер двенадцать. Едешь до самой последней станции. А оттуда — десять минут идешь прямо, сворачиваешь налево и опа! Упрешься носом прямо в ворота отеля.

Я смотрела на экран. На карту. На линию маршрута. На точку с надписью «Белый лебедь».

Она была так близко.

— Спасибо, — сказала я. Чуть громче. Чуть увереннее.

— Обращайся, подруга, — кивнула Кира, делая глоток кофе, — Но... скажи, пожалуйста, почему тебе нужен именно этот отель? Ты приехала сюда отдыхать?

Я посмотрела на неё. На ее карие глаза. Спокойные. В них не было ни страха, ни жадности. Только лёгкое любопытство. Потом перевела взгляд на Лизу. Она уже успела позабыть обо мне и снова уткнулась в телефон.

«Они не знают, — подумала я. — Они не знают, кто я. Они не видели объявление. Или видели, но не обратили внимания. Или обратили, но им всё равно. Они просто девушки. Студентки. Которые не нашли другого столика и решили помочь мне».

— Этот отель... у меня там работают родственники, — помедлив несколько секунд, ответила я, — Вот, приехала их навестить.

Кира улыбнулась еще шире.

— Тогда понятно.

Я доела суп. Встала из-за стола, накинув рюкзак на плечо.

— Спасибо за помощь, — повторила я. Кира кивнула, Лиза оторвалась от телефона. Я задвинула за собой стул и направилась к двери, под прощальным взглядом девушек.

Дверь тихо захлопнулась за моей спиной. Я остановилась по среди улицы и ещё один раз прокрутила в голове свой маршрут.

Магазин. Парк. Остановка. Автобус. Отель. Ничего сложного.

Я открыла глаза, отталкнулась от столба и быстрым шагом направилась к цели.

***

Дверь кафешки тихо захлопнулась, отсекая внешний, уличный шум.

Две девушки-студентки проследили взглядом за удаляющейся спиной незнакомки. Они остались сидеть одни за столиком. Прошла минута. Две. Три.

Кира, все еще приветливо улыбаясь, толкнула подругу локтем и тихо прошептала одно слово:

— Она?

Лиза перевела взгляд на экран, свервшись.

— Точно она. Видишь? — девушка тыкнула пальцем на фон фотографии, — Это тот самый фонтан из отеля, в который она направляется.

— И вправду.

— Ну, что? Кто говорить будет? — поинтересовалась Лиза.

— Ты предлагаешь свою кандидатуру? — равнодушно уточнила рыжая.

— Нет.

Кира молча забрала телефон из рук подруги. Набрала номер. Послышались гудки.

— Здравствуйте, — прощебетала девушка в трубку, когда её наконец-то сняли, — Звоню по поводу вашей дочки. Она сейчас не со мной, но я знаю где она будет, примерно через полчаса. Если я расскажу вам, где она собирается спрятаться, и вы перехватите её там — я получу вознагрождение?

В трубке стояла тишина. Девушки растерянно переглянулись.

Но через минуту, оттуда донесся ровный, безэмоциональный голос.

— Слушаю вас.

***

Черный фургон несся по трассе, обгоняя остальные машины. Стрелка спидометра давно перевалила за сотню. Пейзаж за окном смазался в единую тёмную полосу — поля, лес, редкие огни посёлков, — но Эш не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к дороге, а пальцы сжимали руль с той особой, спокойной силой, которая бывает только у людей, давно научившихся ждать.

На панели навигатора высвечивался чёткий маршрут. Экран светился бледным голубоватым светом, отображая карту и точку, которая неумолимо двигалась к югу. Координаты. Свежие. Полученные меньше тридцати минут назад.

«Отель "Белый лебедь". Окраина Бельмара. Она будет там через полтора часа».

Эш посильнее нажала на педаль газа.

Наконец-то. Охотница ждала этого звонка. Того самого, который наконец даст ей не размытый след, не истеричный крик в трубку, а точку. Конкретную точку. Ту, к которой можно приехать и устроить западню.

Все это время Эш следовала за объектом по пятам. Первый звонок поступил несколько дней назад. Из глуши Нордмарка. Координаты были точными, но когда Эш добралась до фермы на окраине леса, В-181 уже исчезла.

На месте остался только одинокий мужчина, который, судя по всему, совсем потерял голову от одиночества. Он размахивал руками и говорил нескладно, обрывисто, истерично. Что-то про странную, бледную девочку с сумасшедшими глазами, которая ворвалась в его дом, украла еду и деньги и убежала куда-то на запад.

Эш долго вглядывалась в его бегающие глаза. И безошибочно опредилила: он врёт. Потому что было слишком много деталей. Слишком много жестекуляций. Слишком настойчивое указание направления.

И тогда охотница поняла: объект не просто бежал. Он заметал следы. И делал это чужими руками.

Эш поблагодарила фермера, оставив его с ощущением собственного превосходства, но на запад не пошла. Она пошла на восток. Ровно в противоположную сторону, куда В-181 должна была пойти с наибольшой вероятностью.

Но, тщательно прочесав всю местность, поняла, что ошиблась. Эве снова удалось сбежать в неизвестном направлении.

Но Эш не расстроилась. Потому что точно знала: далеко В-181 теперь незамеченной убежать не сможет. Потому что глаза есть повсюду.

Звонков становилось всё больше и больше. Телефон раскалывался.

Но большинство из них оказывались просто мусором. Кто-то видел похожую девочку. Кто-то перепутал светлые волосы с париком. Кто-то просто хотел денег и называл первый пришедший в голову ориентир. Эш отсеивала их за секунды. Голос. Интонация. Детали. Те, кто видел объект по-настоящему, говорили иначе. Не с жадностью. С ужасом. С тем самым, животным, первобытным ужасом, который бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, что не вписывается в их картину мира.

«Ледяная колдунья! Она заморозила мою веревку одним прикосновением!»

«Аномалия! Мой шокер сломался сам собой, как только я поднес его к ней!»

«Это нонсенс! Просто нонсенс!»

«Помогите! Она меня чуть не убила!»

Голоса в трубке сливались в единый хор паники, страха и жадности.

И каждый раз, когда Эш приезжала на место, объект уже исчезал. Час назад. Два. Пять. Оставались только перепуганные люди, которых приходилось успокаивать и нейтрализовывать. Охотнице никогда не удавалось приехать вовремя.

Но Эш не злилась. Вместо этого — она отмечала на карте маршрут объекта, составленный по координатам телефонных звонков. И эта схема оказалась не хаотичной. Не случайной.

Эва не металась. Не пряталась. Не петляла, как загнанный зверь.

Эва шла.

Ровно. Уверенно. С чёткой траекторией. С севера на юг. Через Сэррану. Через горы. К Альверии.

Сначала Эш подумала: побег.

Логично. Самый очевидный вывод. Объект бежит из империи. Идёт к границе. Пытается пересечь. Исчезнуть. Раствориться в другой стране, где у Крейна нет власти.

Эш даже усмехнулась тогда. Криво. Устало. Потому что знала: ничего у девочки не выйдет. На всех пограничных переходах у комплекса были свои люди. Тихие. Незаметные. Те, кто проверял не документы, а фон аномалий. Те, у кого были приборы, способные засечь любого анкогната, который попытается сбежать за границу. Эва не пройдёт. Её остановят раньше, чем она дойдёт до рамку.

Эш уже готовила перехват на южном КПП. Уже согласовывала с группой. Уже представляла, как ничего не подозревающую В-181 останавливают при помощи локальных подавителей, как её вырубают, как...

А потом позвонили эти две девушки.

И всё изменилось.

«Отель "Белый лебедь"».

Эш повторила название про себя. Уж больно необычным было это место. Необычным для беглеца. Потому что беглецы не едут в отели. Беглецы прячутся в лесах, в подвалах, в заброшенных домах. Беглецы избегают людных мест. А отель — это людное место. Это регистрация. Это персонал. Это камеры на входе и журналы учёта. Это последнее, куда пойдёт тот, кто хочет исчезнуть.

Значит, Эва не пряталась.

Эва искала.

И это было хуже всего. Потому что означало, что у объекта появилась цель. А цель — это воля. Воля — это личность. А личность — это то, что делает объект опасным.

Раньше, она не знала, зачем сбежала. Не знала, что ищет. Не знала, зачем терпит боль, голодает, метается по стране без цели, когда могла бы добровольно вернуться в комплекс. А теперь, у неё было зачем.

И это «зачем» вело её в отель на окраине курортного города.

Что там? Кто там? Что она надеется найти? Ответы на вопросы, которые ей не положено задавать? Людей, которых ей не положено помнить? Прошлое, которое ей стёрли три года назад? Но оно же не там! Эш читала досье, Эш знала, кто Эва такая и откуда! И это "откуда" было совершенно не в Альверии! Тогда... тогда что девочка так отчаянно пытается найти в отеле? Подсказку? Зацепку? Дальних родственников?

Охотница не знала. И это незнание раздражало её сильнее, чем все промахи последних дней. Потому что Крейн не любит сюрпризов. А Эш не любит приходить к Крейну с сюрпризами.

За окном мелькнул указатель. «Альверия — 150 км».

Эш немного сбавила скорость и потянулась к рации. Нажала кнопку.

— Группа, говорит Эш. Координаты подтверждены. Объект движется к отелю «Белый лебедь», окраина Бельмара. Вы должны оказаться там как можно скорее и занять позиции. Мы устроим В-181 западню на выходе. Но не в самом отеле. Повторяю — не в отеле. Ни она, ни другие люди не должны ничего заподозрить. Готовьте локальные подавители и седативы. Вопросы?

Рация молчала. Потом щёлкнула.

— Принято, Эш. Группа выдвигается. Восемь единиц. Подавители готовы. Скоро будем.

— Хорошо.

Эш отпустила кнопку. Посмотрела на карту. На точку, которая ползла к югу. К отелю.

«Что бы ты ни искала, В-181», — подумала Эш, с холодной, выверенной усталостью профессионала, делающего свою работу, — «ты не найдешь. Я не позволю. Я буду приследовать тебя, пытаться поймать снова и снова, до тех пор, пока ты не вернешься туда, где тебе место».

Она переключила передачу. Фургон снова набирал скорость.

За окном мелькали огни пригородов.

Альверия приближалась.

Глава 18

Отель «Белый лебедь».

Огромное, величественное, белоснежное здание с множеством окон, скрытое от посторонних глаз яркой зеленой листвой южных деревьев. Три этажа. Колонны у главного входа. Балконы с коваными перилами, увитые цветущими растениями. Здание стояло так, словно было частью пейзажа, а не построено людьми. Будто выросло здесь само, из камня и света.

Я стояла, уткнувшись прямо в золотую решётку ворот, и с восторгом разглядывала каждую деталь. Сердце замерло в предвкушении.

«Я здесь. Я действительно здесь».

Ворота были не заперты. Я прижала ладонь к золотистому металлу, толкнула — и они открылись почти бесшумно, словно ждали меня. Скрипнули совсем чуть-чуть, едва слышно, и распахнулись внутрь, приглашая войти.

Я шагнула на территорию отеля.

Под ногами оказалась каменная тропинка — ровная, аккуратно выложенная серыми плитами. По обе стороны от тропинки расстилался идеально подстриженный газон, яркий и сочный, как на картинке из детской книжки. Кусты цветущего жасмина окаймляли дорожку, наполняя воздух сладким ароматом. Где-то в глубине сада стрекотали цикады.

И я... я узнала это место.

— Я была здесь, — едва слышно, одними губами, прошептала я, — Точно была. Я помню эту тропинку. Я помню этот газон. Я помню этот приятный запах. Я помню, что за тем кустом справа будет скамейка. А за тем деревом слева — маленький пруд с рыбками.

Тропинка вела прямо к главному входу. К массивным белым дверям с резными ручками. К высоким колоннам, поддерживающим навес. К ступеням, выложенным тем же серым камнем, что и дорожка.

Я сделала несколько шагов вперёд. А потом... я увидела их.

По обе стороны от главного входа, симметрично, как два стража, стояли фонтаны. Небольшие, изящные, из белого мрамора. В центре каждого — фигура лебедя. Крылья расправлены, шея изогнута, голова чуть опущена к воде. Из клювов тонкими струйками била вода, падая в чашу фонтана с тихим, успокаивающим плеском.

И тут мой взгляд скользнул чуть в сторону. На стену здания, рядом с левым фонтаном, был прикреплён прямоугольник. Зелёный. С белой окантовкой. С золотыми буквами, выведенными элегантным, чуть старомодным шрифтом:

«Отель "Белый лебедь"»

Я замерла.

На фотографии — на той самой фотографии из объявления, которую видел весь мир, — за моей спиной, в верхнем углу, размыто, но узнаваемо, виднелся этот самый прямоугольник. Я помню, как разглядывала его на телефоне Василия. Как увидела надпись. Как поняла, куда мне нужно идти.

И вот он. Передо мной. Настоящий. Не размытый. Не далёкий. Не на экране чужого телефона. А прямо здесь, в полуметре от моей руки.

Я подошла к левому фонтану.

— Здесь, — прошептала я, касаясь холодного, мраморного бортика, — Здесь была сделана та фотография. Я стояла прямо тут, на этой дорожке, а за моей спиной был этот фонтан. И мама... мама держала камеру. И солнце светило мне в глаза. И я улыбалась.

Я выпрямилась. Выдохнула. Повернулась ко входу. И дернула за ручку.

Я оказалась в главном зале отеля.

Это было просторное помещение с несколькими проходами в разные коридоры. В углах стояли вазы с пышными, живыми цветами. С потолка свисала огромная, переливающаяся серебряным светом люстра. Сбоку стояли уютные сиренивые диванчики для посетителей. А в самом центре располагалась массивная стойка ресепшена, за которой сидела молоденькая девушка, лениво уткнувшись в телефон и подперев голову свободной рукой. На ее белом бейджике было написано: «Варвара».

Я не стала долго задерживаться на осмотре зала — сразу подошла к стойке.

Девушка периферийным зрением заметила моё приближение, но взгляда от телефона не подняла. Лишь отстраненно пробормотала:

— Здравствуйте, здравствуйте. Добро пожаловать в наш замечательный отель. В какой номер вы бы хотели заселиться?

Я на секунду замялась.

— Эм... я здесь немножечко по-другому поводу, — осторожно подбирая слова, начала я, — Мне нужен не номер, а... ответ на мой вопрос. Понимаете, лет пять назад в вашем отеле останавливалась семья: папа, мама и... дочка. Я... я, честно говоря, даже не знаю, как их всех зовут... и как они выглядят... и кто они вообще такие... Но! Я точно знаю, что они были здесь. И что у дочки... глаза были голубые, а волосы светлые. И еще... она тогда была счастлива. Так вот, — продолжала я с невозмутимым видом, — Вы же регистрируете всех постояльцев? Мне бы очень хотелось найти эту семью, узнать их имена и, желательно, их домашний адрес. Поможете?

Девушка за стойкой лениво зевнула, рассматривая что-то в своем экране.

— Ага, ага. Поняла вас. Уже оформля... — она запнулась, — Погодите, что?!

Она наконец вышла из транса. Оторвалась от телефона и непонимающе уставилась на меня, будто только сейчас осознала, что я вообще нахожусь в этом зале. Удивленным взглядом она осмотрела меня с ног до головы, остановившись на опущенном лице, которое скрывал синий капюшон.

— Что... что вы сказали? — переспросила она.

— Мне нужна информация о той семье. Любая. Но, все же, адрес в приоритете.

Девушка моргнула. Раз, два. Посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

— Ты... в смысле вы, хотите сказать, что ищете данные о неизвестной семье, которая посещала наш отель пять лет назад?! — в ее голосе появилась какая-то истеричная нотка, — Я правильно вас поняла?!

Я спокойно кивнула.

— Все верно.

Девушка прыснула и тут же зажала рот ладонью. Ее плечи едва заметно затряслись.

— Девочка, — начала она, сдерживая смех, — ты сейчас серьезно?

Я снова кивнула, но уже не так уверенно.

Та усмехнулась.

— То есть, ты правда думаешь, что мы храним документы пятилетней давности о какой-то семье, которая когда-то здесь останавливалась? — она снова хихикнула, — Прости, дорогая, но нет. Журнал обновляется каждый год. Новый сезон начинается с чистого листа. Да и к тому же, если бы даже хранились — что с того? Как ты собиралась найти данные о семье, если ты не знаешь ни имен, ни даже внешности, а?

Я напряглась. Что-то неприятно кольнуло где-то внутри. Но сдаваться я не собиралась.

— Мне все ровно как, — ответила я спокойно, но голос стал чуточку холоднее, — Вы не представляете, какой путь я проделала, через что прошла ради того, чтобы добраться сюда. И я не уйду, пока не получу ответы на свои вопросы. — чуть жёстче добавила я.

— Да, — ответила девушка, потеряв ко мне интерес и снова приковываясь взглядом к экрану телефона, — Я вижу, что ты родом с севера и понимаю, что ехать до сюда долго, но, прости, ничем помочь не могу.

Я продолжала сверлить её взглядом, но та не обращала на это, ровным счётом, никакого внимания. А я чувствовала, как внутри меня бурлит и закипает что-то нехорошее...

Да, умом я понимала, что она права. Что достаточно глупо было надеяться на журнал пятилетней давности. И я, честно говоря, даже начала спрашивать у самой себе: а вправду, на что я надеялась?

Но этот отель был единственной ниточкой, которая могла бы привести меня к прошлому. К правде. И я чувствовала, что здесь есть какая-нибудь зацепка или подсказка. Мой дар это чувствовал.

И даже если это всего лишь очередная попытка обмануть саму себя, я не уйду отсюда пока не найду эту самую подсказку.

— Хорошо, — прошептала я. Мои глаза загорелись синим пламенем, — Есть ещё один способ.

Я посмотрела прямо на её скучающее лицо. Прямо в её равнодушные глаза. Сосредоточилась. И...

... нырнула внутрь.

Первым делом меня встретила волна ленивой сосредоточенности. Перед глазами замелькали картинки какой-то глупой телефонной игры, в которой она и пропадала от нечего делать — клиентов у неё, судя по всему, было немного. Дальше я почувствовала нарастающую нотку зависти — девушка завидовала подруге, которой удалось найти более интересную работу. Потом я начала улавливать обрывки мыслей, которые мелькали внутри нее:

«....Блин! Опять продула. Снова весь уровень заново проходить!... Девочка эта странная.... мне кажется, я ее где-то видела... а может и нет... ну, хоть повеселила меня... а то совсем уже с ума сойти можно... Эх, повезло же Катюхе!... и вообще... я на другую специальность училась... есть охота... а смена еще не скоро закончиться... а еще я кино не досмотрела...»

Весь этот поток нескончаемых рассуждений обрушился на меня и закрутил, словно настоящий ураган. Меня затошнило. Лезть в чужое сознание никогда не было приятным занятием. Оно было необходимым.

Я кое-как сориентировалась и выбралась из этого бурлящего потока. Эти мысли мне были не нужны. Мне нужно было то, что находиться глубже. Гораздо глубже. А чем глубже — тем тошнее.

Я пошла внутрь, словно по бесконечному коридору, уворачиваясь от пролетавших мимо осколков мечущихся мыслей. Внезапно, я почувствовала тонкий укол чужого страха и непонимания.

«Она начала чувствовать, что что-то не так» — хмыкнула я, про себя, — «Но она никогда не сможет понять, что именно».

Её сознание начало заполняться липкой, неосознанной паникой. Оно стало более густым и вязким, начало стараться не пустить меня внутрь. Туда, где хранились все её воспоминания.

Но остановить меня оно не могло. Я продолжала неумолимо идти вперёд, углубляясь все дальше и дальше. Я чувствовала лёгкое сопротивление, но оно было для меня словно жужание назойливой мухи. Досадно, но не опасно.

Я свернула за угол очередного, так называемого, «коридора сознания» и наконец добралась до воспоминаний. В частности, до воспоминаний о работе.

Я остановилась. И принялась рыться в них, матая время назад и отсеивая ненужное. Картинки замелькали перед глазами.

Вот вчера, в отель заселялась пожилая пара, приехавшие отдохнуть к морю, и девушке запомнился красивый браслет на руке постоялицы. Неделю назад одна женщина нахамила ей за медленную работу, и девушка рассердилась. Месяц назад, она писала объяснительную и хотела уволиться, но не найдя других, подходящих вакансий — передумала. В остальном это были скучные, серые, непримечательные воспоминания бесконечного потока самых разных посетителей, лица которых постепенно стерались из её памяти по ненадобности.

«Это все не то», — думала я, продолжая углубляться назад, в прошлое, — «Все слишком недавно. Мне нужны воспоминания пятилетней давности».

И вот, наконец, я нашла нужный год.

Но там... не было воспоминаний о девочке с яркими, голубыми глазами. Не было воспоминаний о постояльцах. Там в принципе не было никаких упоминаний об этом отеле! Там были только... моменты из студенческой жизни. Парты, кабинеты, экзамены, сессии...

«Стоп», — подумала я, отматывая время обратно и чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. — «Неужели...?»

Додумать я не успела. Но моя незаконченная мысль оказалась верной.

Передо мной развернулась красивая картинка первого рабочего дня девушки.

Она впервые садиться за эту стойку. Располагается в кресле, удобно сложив руки за головой. Заселяет своих первых клиентов, подписывая бумаги и улыбаясь им широкой улыбкой. Думает, что нашла работу мечты. И все это...

... происходило чуть больше года назад.

Я резко вынырнула из ее сознания, чувствуя, как небольшой кусочек ее скуки остаётся со мной. Распахнула веки.

Руки девушки за стойкой были прижаты к вискам. Она смотрела куда-то в сторону, явно не понимая, с чем связан внезапный приступ легкой мигрени.

— Вы... — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит, — Вы работаете здесь всего год. — сказала я. Не как вопрос. А как факт, с которым мне не хотелось смиряться. — Прошлый работник... уволен.

Девушка не ответила. Даже не обернулась ко мне. Потому что она была занята кое-чем более важным. Она лихорадочно искала в своей сумочке таблетки от головной боли — хотя, по моим расчетам, та уже должна была пройти.

Я медленно отвернулась от стойки ресепшена.

«Нет!» — кричало мое сознание. Оно пыталось ухватиться хоть за что-нибудь, словно утопающий отказывающийся умирать, — «В этом отеле должна быть какая-то зацепка! Точно должна быть! Я... я знаю. Я... чувствую».

Я медленно выдохнула, прекращая мысленную истерику.

«Ну, уж нет. Сегодня я так просто не сдамся», — пришла новая мысль, твёрдая, как сталь.

Я повернулась обратно.

Девушка за стойкой сидела в полном недоумении. В одной её руке была белая таблетка, в другой — стакан воды. Но она не пила. Потому что эта внезапная мигрень прекратилась так же неожиданно, как и началась. И теперь она всеми силами старалась понять, что это такое было и надо ли ей идти к врачу.

Я смотрела ей в глаза, придумывая новый план.

— Хорошо. — сказала я наконец, — Раз уж вы работаете здесь недостаточно долго — позовите сюда управляющего отелем. Я хочу с ним... поговорить.

Девушка непонимающе уставилась на меня.

— Но... ты... — начала она, но я не дала ей закончить.

— Позови. Сюда. Управляющего. — безапелляционно повторила я, чеканя каждое слово.

Девушка снова открыла рот, но говорить передумала. Что-то в моем ледяном тоне заставило её смириться с ненормальностью происходящего, понять, что сопротивление бесполезно и промолчать. Она медленно, очень медленно, встала из-за стойки ресепшена.

— Сейчас, — тихо произнесла она, — Сейчас схожу, позову. Пять минут. Никуда не уходи. Вон, — она махнула рукой в сторону диванчиков, — Можешь присесть тут, подождать.

Я рефлекторно проследила за её взмахом...

... и замерла.

Там куда она указала — была зона отдыха. Сиренивые диванчики с невысокими стеклянными столиками были аккуратно расставлены по пространству. Моё внимание зацепил тот, что стоял в углу, у самого окошка.

Мир... качнулся. Я зажмурилась и прижала руки к голове.

Внезапно... я увидела девочку. Девочку, сидящую на этом самом диванчике. И услышала... голос. До боли знакомый голос...

— Солнышко, посиди пока здесь. Нам нужно разобраться с документами.

— Хорошо, пап. — отвечает звонкий голосок, полный предвкушения, — Я подожду.

Девочка залезает на диванчик, ерзая от нетерпения. Она подпирает свою головку кулаком, облакотившись на удобный сиренивый подлокотник, и смотрит в открытое окошко, с интересом разглядывая ближайший куст жасмина.

И вдруг, сквозь распахнутую раму, прямо внутрь отеля залетает невероятно красивая, голубая бабочка с чёрной каймой на нежных крылышках.

Девочка с восторгом смотрит на то, как насекомое садится прямо на её подставленную ладонь.

Бабочка касается своими тоненькими лапками холодной кожи, и девочка тут же накрывает её второй рукой.

Через минуту к ней подходит женщина. Её лицо размыто, но я уверена, что она улыбается.

— Ну, что? — спрашивает она, касаясь светлых волос дочери, — Ты рада?

— Конечно! — отвечает девочка. — Я очень очень очень рада!!!

К ним подходит мужчина. В его руке позвенькивает ключ.

— Всё! Номер нам дали, — сказал он, — Третий этаж, самая дальняя дверь в коридоре. Там нас точно никто не найдёт, — подмигивает мужчина.

Девочка улыбается.

— А смотрите, что я вам покажу! — весело говорит она и поднимает верхнюю ладонь.

На её руке была застывшая голубая бабочка, превратившаяся в монолитную глыбу льда.

— Красиво, правда? — спрашивает она, демонстрируя родителям собственное творение.

Но те... почему-то не рады. Совсем не рады. Улыбки стёрлись с их лиц мгновенно. Мужчина с женщиной уставились на ледяную бабочку, и их размытые лица исказились волной неподдельного ужаса.

Видение рассыпалось на осколки в одну секунду, словно разбитый экран.

Я резко распахнула глаза, чувствуя, что весь воздух вышел из лёгких. Я пошатнулась, но удержалась на ногах, оперевшись о стойку ресепшена. Девушки за ней уже не было — она успела скрыться в одном из коридоров.

Я уставилась невидящим взглядом в пол. Где-то за спиной раздолось едва слышное, обеспокоенное «мяу» Талви. Но я на него не отреагировала.

Перед глазами была лишь ледяная бабочка и испуганный взгляд двух людей, чьих лиц я не помнила.

«Они ужаснулись» — колотилась где-то в висках, настойчивая мысль, — «Я заморозила насекомое заживо, и они ужаснулись. Зачем... зачем я это сделала?! Зачем?! Все же было так хорошо, они улыбались, улыбались мне! А потом... потом я в очередной раз доказала... что я монстр».

Вернул меня в реальность Талви, который, каким-то чудом, умудрился вылезти из рюкзака и оказаться на моем плече. Он зацепился остренькими коготками за мой плащ. Его мордочка с кругленькими, чёрными ушками и мокрым носиком оказалась прямо перед моим лицом.

Он повторил свой тревожный «мяу».

— Талви! — прошептала я, резко хватая барсенка и засовывая его обратно в рюкзак, — Куда ты вылез? А если кто-нибудь тебя заметит?!

Котёнок презрительно фыркнул, давая понять, что они вполне смогут избавиться от свидетеля.

Я заглянула внутрь рюкзака, где он уже успел свернуться недовольным калачиком.

— Ладно, не ворчи, — прошептала я, улыбаясь барсенку, — Всё в порядке. Ну, почти. Спасибо. Ты и вправду мне очень помог.

Я протянула руку и почесал малыша за ушком. Тот тихо мурлыкнул против своей воли.

— И ты прав. — чуть твёрже добавила я, накидывая рюкзак обратно на плечи, — Я должна продолжать идти. Должна узнать правду, какой бы она не оказалась.

В голове вновь зазвучал папин голос.

«Третий этаж. Самая дальняя дверь в коридоре».

— Поняла, — едва слышно прошептала я, уже оглядываясь в поиске лестницы или лифта.

Как только я увидела табличку — сразу же пошла наверх, позабыв про девушку с ресепшена и управляющего отелем, которого она так любезно согласилась позвать.

Я поднималась наверх. Навстречу новым осколкам прошлого. Каким бы оно не было. Потому что однажды, по этим маленьким частичкам, по редким вспышкам и следующим зацепкам, я смогу собрать весь этот пазл воедино.

Глава 19

Я взбежала вверх по лестнице на третий этаж на одном дыхании.

По дороге мне встретились несколько людей, но они лишь одарили меня удивленными взглядами и не стали ни спрашивать меня ни о чем, ни останавливать.

Я оказалась в длинющем коридоре с целой кучей дверей по бокам.

«Папа говорил, что наш номер был самым дальним и неприметным», — напомнила я себе.

И я пошла по нему в самый конец, разглядывая по дороге номера ближайших комнат. Чем-то это даже напоминало мне блуждание по чужим сознаниям. Но там, стоит заметить, было гораздо грязнее...

Я дошла до дальней рекриации и остановилась. Огляделась. Все двери остались позади.

— Давай же... — прошептала я, крутя головой в поисках "самого неприметного номера", — Я знаю, что ты должен быть где-то здесь...

Я оглянулась и увидела небольшой, узкий коридор.

— Вот оно.

Я, не теряя ни секунды, направилась внутрь. Новый коридор оказался заметно меньше. По его бокам не было никаких дверей.

Я дошла до самого конца и оказалась в ещё одном расширении. Здесь было всего три двери. Над первой горел зелёный прямоугольник с белой надписью «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД». На второй была прикреплена красная табличка «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». А третью... третью я, по-началу, даже не заметила.

Она почти сливалась с остальной белой стеной. Лишь выпирающая золотая ручка и замочная скважина давали понять, что там что-то есть.

— Это... это он. — безошибочно опредилила я. Потому что более скрытого номера быть просто не могло.

Я подняла руку. Постучала.

Тук-тук-тук.

Тишина. Никто не ответил. Это означало два варианта: либо здесь никто сейчас не живёт, либо постояльцев на данный момент нет дома. Я всей душой понадеялась на первый вариант. Потому что врываться в чужое пространство, пока хозяев нет на месте, мне категорически не хотелось. Но в любом случае... я просто обязана зайти внутрь.

Я легким касанием пальца дотронулась до замочной скважины. Лёд потёк внутрь и справился со вскрытием этого старого замка за считанные секунды.

Я положила дрожащую руку на ручку двери, намереваясь открыть, но...

... остановилась.

Я... я испугалась. А вдруг я действительно найду там следы, ведущие к правде? И, главное, что если эта правда окажется не такой, какой мне хотелось бы ее помнить...?

Талви почувствовал моё напряжение и тыкнулся носиком в мою спину сквозь "ткань" рюкзака.

— Нет. Ты прав. — ответила я, — Мне все равно, что я найду. Главное найти.

И дернула за ручку.

За дверью находился довольно большой четырехместный номер. На стенах были белые обои с золотистым узором. Рядом с понарамным окном располагалась удобная двухместная кровать с изящными бортиками. На против неё стояли ещё две аккуратно заправленные кроватки поменьше. На центральной стене висел огромный чёрный телевизор. Под ним — широкий деревянный стол, покрытый лаком и парочка небольших креслиц. В углу комнаты стояла одинокая тумбочка, на которой располагалась угловатая стеклянная ваза с пышной орхидеей. Её нежные белые цветки ласково покачивались на теплом ветру из приоткрытой форточки.

— Это он. Это точно он. Тот самый номер. — прошептала я.

Я оглядела помещение. Оно, к счастью, выглядело не заселенным. Талви уверенно выпрыгнул из рюкзака и принялся обнюхивать все кругом.

Я помнила этот номер. Смутно, туманно, но помнила. Вернее, помнила, что была здесь однажды. А вот... с кем, как и когда — не особо.

И, что хуже того, не было вспышки. Я по несколько секунд задерживала свой взгляд на каком-нибудь предмете, но... ничего не происходило.

«Нужно найти что-то, что вызвало у меня тогда сильные эмоции. Найти... ассоциацию с чем-нибудь» — догадалась я.

И принялась блуждать по номеру, касаясь предметов и стараясь почувствовать что-то родное и знакомое.

Но не чувствовала ничего, кроме бешенного колочения собственного сердца.

— Ладно. — смирилась я, заглянув в душевую, — Раз нет вспышки, будем действовать по-другому. Мы жили здесь очень давно, но... должно же остаться хоть что-нибудь от нашего пребывания?

Я вернулась в главную комнату. Талви тем временем уже обнюхал орхидею и собирался залезть под односпальную кровать...

— Талви, стой, не лезь туда! — крикнула я, пытаясь схватить барсенка, — Там же грязно!

Но Талви слушался меня лишь только, когда необходимость была крайней. Поэтому он проигнорировал мою команду и стремительно юркнул вниз.

Я вздохнула.

— Ну, что ты там такого нашёл? — закатив глаза, спросила я. Не получив ответа, опустилась на колени и заглянула под кровать.

И в этот момент... что-то внутри колыхнулось.

И вот, уже не я лезу под кровать, а небольшая светловолосая девочка...

— Солнышко, ну где ты там? Мы уезжаем! — слышится за моей спиной чей-то голос.

Но я продолжаю исследовать подкроватные дебри. Моё лицо выглядит расстроенным и слегка встревоженным.

— Ну, мааам! А как же моя книжка! Она потерялась! Я не могу её найти!

— Какая ещё книжка? — переспрашивает женщина, подходя ближе и хватая меня за руку.

Я поднимаю на неё свои большие голубые глаза.

— Та. — отвечаю я, — Ты знаешь какая! Моя любимая!

Мама молчит несколько секунд, принимая решение. Она колеблется. Потом обеспокоенно смотрит на часы. Затем на входную дверь. Решение принято.

— Прости, солнышко, но мы уже опаздываем. — говорит она и мягко, но настойчиво тянет меня к двери, — Этот приём очень важен, поверь. Мы должны успеть. А книжка... — женщина запнулась, — Я понимаю, что она важна для тебя, но... давай я тебе куплю новую? Или... можем позвонить потом в отель, и они отправят нам твою книжку почтой? Согласна?

Я смотрела на маму ровно пять секунд. Потом опустила голову и поднялась на ноги.

— Согласна. — тихо ответила я, следуя за ней к двери.

— Вот и хорошо. А теперь идём скорее — папа уже на улице.

Воспоминание просто... растворилось. Будто его и не было.

Я снова стояла на четвереньках, невидящим взглядом уставившись под кровать. Талви продолжал невозмутимо обнюхивать самый дальний угол.

— Книжка... — прошептала я, медленно садясь на коленки.

— Ну, конечно! — воскликнула я, — Книжка! Вот она — та самая зацепка, которую я искала. Она осталась где-то здесь, в отеле! И я найду её. Найду, во чтобы то ни стало.

Я поднялась на ноги в одно мгновение.

— Пять лет... — выдохнула я, — прошло пять лет... Ох, надеюсь её ещё не выбросили...

Талви высунул свою любопытную мордочку из-под кровати. Я воспользовалась его промахом и резко схватила барсенка, запехивая обратно в рюкзак.

— Идём, Талви, — сказала я, плотно закрывая за собой дверь, — Этот номер поведал нам все что смог. Пора двигаться дальше.

Я вновь спустилась на первый этаж и направилась к ресепшену. Девушка уже была за своей стойкой. Она снова залипла в телефоне, но лицо её было менее скучающим. Скорее... напряжённым.

Когда я подошла ближе и оказалась в поле её зрения, девушку аж передернуло.

Она поднялась из-за стола, тут же отложив любимый гаджет, и начала размахивать руками.

— ТЫ?! — возмущённо начала она, тыкая в меня пальцем, — Ты была в отеле?! Я решила, что ты ушла! Да кто... кто тебе дал право свободно здесь разгуливать?!

Девушка фыркнула и сложила руки на груди.

— Да я из-за тебя выговор получила! Управляющего отелем ей подавай! Ага, щас! Иди отсюдова, пока я охрану не позвала.

Я продолжала спокойно смотреть на эту бурю эмоций, практически осязаемо чувствуя волну её возмущения, гнева и обиды.

А когда она наконец закончила, пыхтя от недовольства, я вопросительно приподняла бровь.

— Всё? — равнодушно уточнила я.

Девушка удивленно моргнула. Но я не стала ждать ответа.

— Мне жаль, что вам влетело из-за меня, — ровно начала я, — Но, поверьте, это не самое худшее, что могло сегодня произойти с вами, да и со всем этим отелем. Особенно... если бы я зашла в тупик.

Лицо девушки изменилось. Возмущение куда-то ушло. На его место пришло непонимание с ноткой инстинктивной опаски. Почему-то она решила, что я сейчас не шучу.

— Но, — продолжала я с невозмутимым видом, — вам повезло. Я почти нашла то, что искала. Управляющий мне больше не нужен. Все равно он вряд ли обладал нужной мне информацией, да и лица в его воспоминаниях, наверняка, уже стерлись за столько лет... — чуть тише задумчиво добавила я, но тут же вышла из своих рассуждений и перешла к делу, — Теперь мне нужен... человек, ответственный за оставленные гостями вещи. Сможете мне позвать такого?

Девушка открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Её лицо начало наливаться красной краской, а левый глаз задергался.

— Да ты... — прошипела она, — что ты себе позволяешь?! Пришла, видите ли, в наш отель — ни здрасьте, ни спасибо, потребовала документы пятилетней давности, заявила мне, что ей срочно нужно увидеть управляющего, сама в это время поперлась куда-то шататься по отелю, а теперь смеешь угрожать, говорить, что мне ещё повезло и требуешь, чтобы я позвала тебе Нину Петровну?! У тебя вообще совесть-то есть?! Я щас полицию позову, поняла?

Я слушала всю эту гневную тираду с отстраненным интересом и скучающим видом (видимо, так на меня подействовала та частичка её сознания), равнодушно рассматривая ближайшую картину. Потом убедилась, что вокруг, кроме нас, не было ни души, а камеры, скорее всего, звук не записывали, — и только тогда начала говорить.

— Ладно, ладно, не горячитесь. — подняв ладони вверх ответила я, — А то ведь мне вас... охлаждать придеться.

Я усмехнулась.

— Я вас прекрасно понимаю, Варвара, — сидите тут целыми днями, клиентов почти нет, скучно вам, кино не досмотренно, Катюхе завидуете...

Глаза девушки превратились в два идеально круглых блюдца. Слова мгновенно застряли в горле.

—... а тут ещё и я, — продолжала я, загибая пальцы, — Вы правы — я действительно вела себя с вами немного грубо. Но и вы поймите меня, — Я развела руки в стороны и пожала плечами, — Я же тоже вся на нервах. У меня стресс. За мной, вон, вся империя гоняется. Знаете, какая сумма назначена за мою голову?

Девушка икнула от неожиданности. Её глаза, которые уже были распахнуты дальше некуда, каким-то образом стали ещё больше. Но я не обратила внимания. Продолжила свой монолог совершенно будничным тоном, словно рассказывала подруге о своем неудачном походе в магазин.

— И это ведь ещё не самое страшное. Мало того, что я добиралась сюда к вам сплошными автостопами, при этом, практически каждый, водитель непременно старался "помочь" мне вернуться "домой", так ещё у меня на хвосте сидит охотница, которая страстно желает "спасти человечество", вернув меня в секретную лабораторию для изучения аномалий, которая находиться под землёй, и из которой я сбежала. И все это из-за того, что я всего на всего умею читать мысли и делать лед. Представляешь, как обидно?

На этом моменте девушка побледнела. Её кожа почти достигла моего родного цвета. Ещё чуть-чуть и она точно свалится в обморок. Поэтому нужно было рассказывать быстрее.

— Так вот, — неунималась я, начиная активно жестекулировать руками, — А теперь еще и эти вспышки, воспоминания... И все так размыто. Словно в тумане. А главное, столько разочарований. Вот ты думаешь, что правда уже совсем перед тобой, буквально один шаг сделать, чтобы найти ответы, и тут... опа! Какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, которое все портит! Флэшка сломалась, ну или, там, тебе в спину начинает дышать главная помощница твоего тюремщика. Ох, это так раздражает! У меня уже совсем нервная система расшаталась — еще один такой сюрприз я не перенесу. Вот и грублю тебе. Понимаешь?

Но девушка не понимала. Ей уже конкретно так поплохело.

Её глаза начали куда-то закатываться, а мышцы расслабляться.

— Э-эй! — прикрикнула я, щёлкнув пальцами прямо окло её носа, — Не спать! Я ещё не закончила!

Девушка вздрогнула и снова уставилась на меня. Но её кожа все ещё делала её похожей на мертвеца. Вот, блин, впечатлительная попалась!

— Хорошо, хорошо, — кивнула я, — Я уже подвожу итог, потерпи. Вот, я объяснила тебе ситуацию. Надеюсь, теперь ты стала лучше меня понимать. Но разговор у нас все равно как-то не клеится. Атмосфера... не дружеская какая-то стоит. Да и пойти позвать кого-нибудь ты теперь не сможешь, — добавила я, скептически глядя на её состояние, — И поэтому, у меня остаеться последний вариант... — я посмотрела ей прямо в глаза и улыбнулась, — Варенька, будь солнышком, — нежно произнесла я, — позови-ка сюда... Нину Петровну. А потом, возьми, да забудь о том, что я вообще приходила сюда и разговаривала с тобой. Хорошо? Договорились?

Глаза девушки тут же остекленели.

— Я буду солнышком и позову сюда Нину Петровну, а после забуду о том, что ты приходила сюда. — безэмоционально повторила она.

— Замечательно, — кивнула я.

Варвара встала, шатаясь и куда-то ушла. В этот раз я не стала никуда уходить. Просто стояла у стойки и терпеливо ждала.

Через пару минут из левого коридора вышла грузная женщина средних лет. На её голове был белый ободок, а на талии был повязан аккуратный белый передник с кружевами. В одной руке женщина держала швабру, в другой — ручку тележки с целой кучей пестрых тряпок и моющих средств.

«Горничная», — догадалась я.

Но женщина была одна. Варвары рядом с ней не было. Скорее всего, горничная заметила её состояние и отправила девушку то ли в уборную, то ли в медпункт.

Она бегло оглядела главный зал. Её взгляд остановился на моей фигуре.

— Нина Петровна? — уточнила я, когда женщина подошла ближе.

Та кивнула.

— А ты та странная девочка, которая попросила Варваре сходить за мной?

Я попыталась улыбнуться.

— Ну? — немного грубо спросила горничная, не желая больше церемониться, — Че те от меня надо-то? Говори быстрей — меня работа ждёт.

— Мне сказали, что это к вам нужно обращаться по поводу оставленных в номерах вещах, — женщина промолчала, и я решила, что это знак подтверждения, — Мне хотелось бы узнать — а как долго вы храните потерянные вещи?

Горничная едва заметно приподняла бровь. Она ожидала от меня немного другого вопроса.

— Смотря какая вещь, — усмехнулась она, — Скоропортящиеся продукты утилизируем сразу же. Личные вещи храним по полгода. Ценности — документы, технику, деньги — год или полтора.

Что-то внутри меня неприятно сжалось. Потому что книжка относилась к категории «личных вещей».

— А... — переспросила я тише. Натянутая улыбка сползла с моего лица, — Нет ни одной вещи, которая хранилась бы... ну, скажем там, пять лет?

Я подняла на неё свой усталый взгляд, полный мольбы. Я уже знала ответ, но мне нужно было услышать, как его подтвердит кто-то другой, чтобы окончательно погасить надежду.

Но женщина... молчала. В её суровом, равнодушном взгляде что-то изменилось. Там появилось... удивление? Она посмотрела на меня чуть иначе. Без прежней брезгливости и желания закончить этот разговор как можно скорее. А с любопытством.

— Есть. — произнесла она, вглядываясь в мои голубые глаза, — Одна вещь. Её забыла какая-то богатая семья с дочкой. Через полгода после их отъезда, никто так и не позвонил. Администратор сказала мне выбросить её, но я... не смогла. Рука не поднялась. Мне показалось, что эта вещь была очень дорога той девчонке. Я слышала, когда они выселялись, как она эту самую вещь-то искала. Но не нашла. А потом, когда я в их номере прибералась — я заметила её под тумбочкой. И решила сохранить. Но... уж пять лет прошло. Никто не пришёл её искать. Я и сама хотела выбросить... да не могу. Жалко.

— Книжка... — прошептала я, глядя на неё. В моих глазах плескался настоящий, детский восторг. По телу прокатилась ощутимая волна облегчения, — Эта вещь — книжка!

Я почти вскрикнула, но удержалась.

Женщина ещё раз пригледелась ко мне. А потом улыбнулась и сказала:

— Идём со мной.

Глава 20

Мы шли вперёд по длинному, кажущемуся бесконечным, коридору.

Горничная безмолвно шла впереди, оставив свою тележку в главном зале.

Я также молча следовала за ней. С виду я выглядела абсолютно спокойной, но внутри меня все ходило ходуном.

Наконец мы дошли до невысокой деревянной двери с табличкой: «Служебное помещение».

Женщина достала из кармана своего белого фартука металлический ключик и вставила его в замочную щель. Дверь открылась спустя два полных оборота.

Горничная вошла внутрь, а я шмыгнула за ней.

За дверью оказались... еще три двери. Женщина повернулась к левой. Той, на которой была зелёная табличка: «Склад». Она дернула за ручку и пропустила меня вперёд.

Я оказалась в довольно большом помещении с целой кучей металлических стеллажей и картонных коробок. Света здесь почти не было. Где-то под потолком ровно гудела вентиляция. И, судя по всему, было довольно прохладно, хотя я и не могла быть в этом уверенна.

Пока я задирала голову, стараясь рассмотреть верхние полки — горничная обошла меня сбоку и направилась в самый конец склада.

Она подошла к стеллажу с надписью «потеряшки» и остановилась. Достала одну из картонных коробок. Вынула оттуда...

... детскую книжку.

И протянула её мне.

— Твоя? — уточнила она.

Но я не ответила. Даже не посмотрела на неё. Всё моё существо сузилось до одной точки — до этой маленькой, потрёпанной вещицы в её руках.

Я протянула свои дрожащие руки. Осторожно взяла её, словно я боялась, что от одного неосторожного движения она рассыплется в пыль. Или исчезнет. Окажется миражом.

Мои пальцы коснулись обложки. И что-то внутри меня... дрогнуло.

В самом центре располагался прелестный беленький котёнок. Он сидел на мягкой зелененькой травке, обвив маленькие лапки пушистым хвостиком. Его нарисованные глазки смотрели прямо на меня — доверчиво, чуть удивлённо. На заднем плане виднелся частный дом, на крыльце которого стояла улыбающаяся девочка. За домом возвышался бескрайний лес, над которым во всю верхнюю часть обложки растянулось чистое, голубое небо. В этом самом небе находились золотые, переливающиеся буквы — название книжки.

«История одного любопытного котенка» — прочитала я про себя, чувствуя, как название откликается внутри чем-то родным и знакомым.

В нижнем углу, мелким шрифтом был указан автор произведения.

Я нежно провела рукой по картинке с нарисованным котёнком. Что-то внутри меня окончательно оборвалось. Я даже не заметила, что улыбаюсь.

Я очень медленно распахнула книжку, боясь увидеть то, что находиться внутри. Боясь так сильно, как не боялась ни в Серой зоне, ни при побеге, ни при встрече с Крейном. На белой корочке обложки аккуратным, чётким подчерком было красиво выведенная чёрной ручкой надпись, с маленькой завитушкой на последней букве.

«Нашей любимой звездочке».

Я прочитала надпись ещё раз.

И ещё раз.

И ещё раз.

Она не исчезла. Она была настоящей. Не игрой света. Не плодом моего воображения. Она действительно была. Реальная. Выведенная чьей-то рукой — тёплой, живой, любящей.

«Нашей».

Значит — их. Значит — они действительно были. Вместе. Мама и папа. И они взяли эту книжку в руки. И один из них — сел за стол, взял ручку и вывел эти слова. Буква за буквой. Старательно. С любовью. Для меня.

«Любимой».

Не «проблемной». Не «опасной». Не «той, от которой нужно избавиться». Любимой.

«Звёздочке».

И вот тут что-то внутри окончательно сломалось.

Я не почувствовала, как в моих глазах заблестело что-то мокрое. Не почувствовала, как сердце замерло. Не почувствовала, как дыхание остановилось. Не почувствовала, как ноги стали подкашивать.

«Крейн... врал».

Единственное, что сейчас имело значение. Я осознала это так легко и ясно, что даже не заметила, как одна неосторожная слезинка облегчения все-таки упала на белую страницу.

«Крейн врал», — повторила я про себя, но уже твёрже, увереннее, — «Эш врала. Комплекс врал. Вот! Вот тому подтверждение! "Нашей любимой звездочке". Родители, отчаянно желающие избавиться от проблемного ребенка не могли такое написать. Не могли улыбаться мне и называть солнышком. Не могли привезти меня сюда. Мама выбрала эту, самую тихую, гостинницу, не потому что стыдилась моего дара. Папа заплатил за самый дальний, незаметный номер, не потому что не хотел встречаться взглядом с окружающими. А потому что они старались защитить меня».

И тут пришла ещё одна мысль. Тихая. Осторожная. Но такая яркая, что я едва не задохнулась.

«Возможно... возможно они не ищут меня не потому что сами отказались. А потому что... они могут даже не знать, что я еще жива. Гарету сообщили, что Рита погибла. Но это не так. Быть может... им тоже так сказали. Быть может, их тоже обманули? Обманом заставили подписать те бумаги, и Крейн назвал это "добровольным отказом"? И им тоже принесли конверт? Тоже сказали, что их звёздочка умерла от тяжёлой болезни? И теперь они уже три года живут с этой ложью, смирившись с утратой?».

— Ну, так, что? — голос женщины донесся откуда-то из далека, возвращая меня в реальность, — Твоя книжка или нет?

— Моя... — прошептала я хриплым, дрожащим голосом, прижимая вещицу к самой груди. Обеими руками. Так крепко, что пальцы побелели. Так крепко, будто боялась, что её отберут. Так крепко, будто это была не книга, а я сама — та маленькая девочка с улыбкой и белой косичкой, — Моя книжка...

Книжка, которая наконец дала мне ответ на вопрос, который я задавала себе самой целую вечность. Ответ, которого я так боялась. Но зря.

Они не отказались от меня.

Они меня прятали.

Они меня защищали.

Они меня любили.

Слёзы потекли свободно. Я не вытирала их. И не пыталась остановить.

Женщина рядом тихо ахнула. Протянула руку. Коснулась моего плеча.

— Девочка... — прошептала она. — Тебе плохо?

Я покачала головой. Медленно. Не в силах вымолвить ни слова.

Мне было не плохо.

Впервые за очень долгое время — мне было хорошо.

Потом я наконец успокоилась и посмотрела на горничную. Та все ещё выглядела обеспокоенной, но в её серых глазах читалось понимание. Абсолютное понимание того — что это я та самая дочь. Дочь, которой эта книжка «была очень важна».

— Спасибо... — тихо выдохнула я. Голос все ещё был неровным, — Спасибо, что сохранили её. Для меня.

Женщина понимающе улыбнулась и кивнула.

— А вы... — спросила я внезапно, чувствуя, что плечи все ещё подрагивают, — Вы помните их? Ту семью? Адрес, внешность, имена? Хоть что-нибудь?!

Улыбка сползла с лица горничной. В глазах мелькнуло непонимание: если я та самая девочка, то почему я спрашиваю, как зовут моих родителей?

Она на секунду задумалась, глядя куда-то в потолок.

Прошла минута.

Две.

Три.

Но времени для меня больше не существовало. Я готова была ждать сколько угодно, лишь бы узнать хоть что-нибудь. Получить любую крошку информации.

Но женщина... лишь грустно покачала головой.

— Давно это было... — произнесла она, глядя в даль, — Память совсем меня подводит. Как не пытаюсь вспомнить — из головы черты выскальзывают. Да ведь и видела я их всего пару раз. Дочку только запомнила, — она с ностальгической улыбкой посмотрела на меня, — Уж больно, необычной была. Красивой. Глаза — словно льдинки, а волосы — снег.

Я посмотрела на неё и улыбнулась в ответ.

— А имён... имён я даже не знала. Не разговаривала с ними, — подытожила она и развела руками.

Я снова посмотрела на чёрную, аккуратную надпись.

— Ничего, — ответила я, нежно касаясь пальцем последней завитушки, — В любом случае, я и так добилась огромного успеха.

Я начала переворачивать страницы, бегло рассматривая яркие картинки.

Я помнила эту сказку. Помнила, как темными вечерами, мама читала ее мне в слух. Как мы ложились на широкую кровать, я прижималась к ней, и пространство заполнялось нежным голосом, который рассказывал мою любимую историю.

Она была об одном маленьком котенке, по имени Снежинка. Снежинка была очень любознательной кошечкой, и однажды — она погналась за быстрой птичкой и потерялась. У неё было немало опасных и интересных приключений, но в конце концов, она нашла дорогу домой и смогла вернуться к своей любящей хозяйке. И больше они никогда не разлучались.

Я дошла до последней страницы, на которой была красивая картинка маленькой улыбающейся девочки с рыжими волосами, ласково прижимавшую Снежинку к груди.

Я улыбнулась. Вспомнила, как Талви тоже однажды убежал, а потом я его нашла. И также обнимала. Крепко-крепко.

Я хотела было закрыть книжку, но...

... мой взгляд скользнул по маленькому беленькому прямоугольничку на корочке последней страницы. Там было напечатано несколько слов. Несколько слов, которые ввели меня в лёгкий ступор.

«Приют для сирот № 8».

Вот, что там было написано.

Я пялилась на надпись несколько секунд.

«Э-э-э-эм.... Чего...?»

Кажется, моему мозгу срочно требовалась перезагрузка.

«А.... ну, ладно...»

Подумала я, потому что ещё больших эмоций мои нервы могут и не выдержать...

«Надпись... так надпись. Мало ли откуда родители взяли книгу...»

И все-таки что-то неприятно кольнуло где-то под рёбрами.

Я захлопнула книгу, сделав вид, что никакой надписи не видела, и вообще все хорошо.

И вдруг, прямо из книги выскользнула тоненькая бумажка. Она была зажата между страниц, а теперь выпархнула, кружась в медленном танце и неумолимо приблежаясь к полу.

Я подняла белый клочок с пола.

Это был...

Я моргнула два раза, прежде чем поверить в свою догадку.

... талончик?

На маленьком, аккуратном, прямоугольном листе бумаги были напечатаны чёрные буквы.

«Талон на посещение "Клиники доктора Элиаса Морена".

Королевство: Альверия.

Город: Бельмар.

Улица: Прибрежная.

Дом №10.

Дата: 05.07.21.

Время: 12:00.

Примечание: не опаздывайте; доктор Морен не любит ждать».

Я перечитала это трижды. После чего... перевернула лист. И едва слышно ахнула.

На другой стороне было выведено аккуратным и родным подчерком: «Говорят, что доктор Элиас — один из лучших врачей по редким, генетическим заболеваниям. Если даже он не сможет помочь — нам придеться сдаться».

Я смотрела на талончик.

Смотрела на него так, словно он был написан на языке, которого я не знала. Буквы были знакомыми. Слова — тоже. Но смысл... смысл никак не хотел складываться.

«Клиника доктора Элиаса Морена».

«Редкие, генетические заболевания».

«Если даже он не сможет помочь — нам придётся сдаться».

Я перечитала последнюю строчку ещё раз.

«Нам придётся сдаться».

«Сдаться».

Слово эхом отдалось внутри. Глухо. Тяжело. Как камень, брошенный в пустой колодец.

Только что — три секунды назад, пять секунд, вечность назад — я плакала от облегчения. От счастья. От того, что они любили меня. От того, что я была их звёздочкой. От того, что Крейн лгал.

А теперь...

Теперь я стояла посреди пыльного склада, с детской книжкой в одной руке и талончиком в другой, и чувствовала, как радость, которая только что наполняла меня до краёв, начинает вытекать. Медленно. Капля за каплей. Через новую трещину, которую я только что обнаружила.

Сдаться.

Сдаться?!

Что значит сдаться?!

Кому сдаться?!

Куда сдаться?!

Зачем?!

Мозг кипел. Мысли метались, сталкивались, разбивались друг о друга, не давая ни одной закончиться. Я пыталась ухватиться за что-то простое. За объяснение, которое не причинит новую боль.

«Нет. Нет, не думай об этом. Это... это просто слова. Просто запись. Родители записались к врачу. К обычному врачу. Может, у меня было что-то... что-то другое. По мимо дара. По мимо проклятия. Может, у меня была аллергия. Или... или астма. Или что-то с глазами. Да, точно. Глаза. У меня ведь странные глаза. Может, они просто... просто хотели проверить зрение?» — отчаянно думала я.

Но я знала, что вру самой себе. Прекрасно знала.

И мой разум тоже. Как бы я не старалась не думать об этом — разум знал, что значит «сдаться».

Это означало...

... отдать.

Отдать меня.

В комплекс.

В место, где мне помогут.

В голове что-то щёлкнуло. Тихо. Почти неслышно. Как первый элемент головоломки, встающий на место. И от этого щелчка по всей конструкции поползла трещина.

Голова закружилась. По-настоящему. Не метафорически. Я почувствовала, как пол под ногами качнулся, как стеллажи поплыли в сторону, как свет под потолком стал тусклым и далёким. Я схватилась свободной рукой за край ближайшей полки, чтобы не упасть.

«Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Это не может быть правдой. Они любили меня. Они написали "нашей любимой звёздочке". Они привезли меня сюда, чтобы защитить. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не узнал. Они...»

Но пазл уже собирался.

Сам. Против моей воли. Без моего согласия. Деталь за деталью. Щелчок за щелчком. Безжалостно. Неумолимо.

Это не могло быть совпадением. Просто не могло.

«Они... они привезли меня сюда не для того, чтобы порадовать. Не для того, чтобы я увидела море. Не для того, чтобы я побегала по пляжу. Не потому что нашли подходящий, тихий отель».

Отель оказался прикрытием.

Ширмой. Декорацией. Красивой обёрткой для того, что находилось за ней.

Фотография тоже была фальшивкой. Последний день, последняя улыбка перед тем, как....

Они привезли меня сюда, потому что именно в Альверии, именно в Бельмаре находилась клиника лучшего врача по аномалиям.

Они не пытались меня порадовать.

Они пытались меня вылечить.

Слово ударило, как пощёчина.

«Вылечить».

От чего? От того, что делало меня... мной? От того, чем я была? От того, что я чувствовала холод вместо тепла, что видела чужие мысли вместо своих, что покрывала стены инеем, когда злилась, и создавала снежинки, когда радовалась?

Они хотели это убрать. Стереть. Как ошибку. Как болезнь. Как дефект, который нужно исправить. Дефект, который был неотъемлемой частью меня.

И судя по тому, что случилось дальше...

... они не смогли.

Доктор Элиас Морен не смог помочь. Лучший врач по редким, генетическим заболеваниям не смог сделать то, чего от него ждали. Не смог превратить меня в нормальную. В обычную. В ту, которая не пугает. Не выделяется.

И тогда...

Тогда они сдались.

Отдали меня.

В комплекс. Крейну. В белые стены. Под камеры. В клетку. С номером на руке вместо имени. С браслетом на запястье вместо украшения. С серой жидкостью вместо еды. С испытаниями вместо детства.

Это и имел в виду Крейн, когда говорил «отдали добровольно».

Он...

Он...

... говорил...

Правду.

«Нашей любимой звёздочке».

Они написали это. Искренне. С любовью. Я верила в это. Я только что плакала от того, что это было правдой. А теперь... теперь я сомневалась, что книжку подарили мне они... Или всё-таки они, но до того момента, как у меня проявился дар. Анна говорила, что он начинает появляться у детей с семилетнего возраста.

Любила ли девочка Снежинку — ту кошечку из сказки? Любила. Но когда Снежинка потерялась, девочка не пошла её искать. Она просто ждала. Ждала, пока кошечка сама найдёт дорогу домой.

А если не найдёт?

А если не сможет?

Тогда девочка просто заведёт новую кошечку.

Я почувствовала, как книга в моих руках стала невыносимо тяжёлой. Как талончик жёг пальцы. Как надпись «Нашей любимой звёздочке» вдруг стала насмешкой.

Потому что все это — было ложью.

Да, они любили. Но этой любви не хватило, чтобы бороться дальше. Не хватило, чтобы они смогли меня принять такой, какая я есть. С дефектом. С заболеванием. С проклятием.

Они любили только до тех пор, пока был шанс на то, что я смогу выздороветь. А когда я стала неудобной, когда мой дар стал слишком сильным, когда я начала пугать, когда даже самый лучший врач — доктор Морен развёл руками и сказал: «Я не могу помочь»...

Они... сдались.

А потом им пришел конверт, в котором было сказано, что я умерла. И они поверили.

Я медленно опустила руки. Книга и талончик всё ещё были в них. Я не могла их отпустить. Не могла бросить. Не могала разжать пальцы. Потому что это было всё, что у меня осталось от них. Единственное доказательство того, что я была чьей-то. Что я была любимой. Что я была звёздочкой.

Даже если звёздочку в конце концов потушили.

Женщина рядом смотрела на меня с тревогой. Её губы шевелились, но я не слышала слов. Я слышала только гул в ушах. Стук собственного сердца. И тихий, далёкий голос, который читал мне на ночь и пел колыбельные:

«Ничего страшного, милая. Если будешь много тренироваться, то однажды у тебя обязательно получится».

Получится.

Что именно?

Собрать кубик?

Или стать нормальной?

Или перестать быть монстром, от которого родители решили избавиться, как только поняли, что не могут исправить?

Я скатилась вниз и села на пол. Взгляд был расфокусирован.

Внутри было... пусто.

Не больно. Не страшно. Не обидно.

Пусто.

Как после взрыва. Когда всё уже произошло, но звук ещё не дошёл. Когда ты видишь разрушение, но ещё не чувствуешь. Когда мозг говорит: «Это случилось», а сердце отвечает: «Нет. Подожди. Дай мне секунду». Лед не рвался наружу, потому что его и не было. Потому что лед вызывают чувства. А их... их тоже не было.

И я сидела и глядела на ближайший стеллаж. Сидела и пыталась переварить тот факт, что снова оказалась в полном тупике.

Хотя...

Нет.

Не в тупике.

Да, правда оказалась... мягко сказать, не совсем такой, какой мне бы хотелось. Вернее... вообще не такой.

Но я обещала себе, что смогу принять ее, какой бы она ни была. Это мое прошлое. Биография. А биографию не перепишешь. С ней можно только... смириться и жить дальше.

Но я выяснила лишь часть этой биографии. Самую худшую, я надеюсь. А теперь... теперь мне предстоит узнать и все остальное.

Я подняла правую руку. В ней все еще был зажат талончик. Я посмотрела на него.

Адрес.

В талончике был адрес клиники.

А клиника... это не просто кабинет врача. Это архив. В клинике должны быть карты пациентов. Записи. И документы, в которых написано имя пациента. Домашний адрес. Возраст. Родители. Контакты.

В клинике должна быть моя карта.

Моё настоящее имя.

Адрес моего настоящего дома.

Бывшего дома. Дома, из которого меня вышвырнули, как ненужную вещь. Но все же, какого-никакого, а ... дома.

И в этот момент я поняла, что должна идти дальше. Что раз уж я начала этот путь, то пройду его до конца. Найду дом. А главное... смогу посмотреть в глаза тех, кто называли меня звездочкой, дарили книги, возили на море, а после подписали документ о добровольном отказе.

Я подняла голову. Посмотрела на горничную. Та всё ещё стояла рядом, всё ещё смотрела с искренним беспокойством. В ее руке был телефон — она уже собиралась звать на помощь.

— Простите, — сказала я. Голос все еще был с хрипотцой, но уже стал ровнее. Я вытерла лицо рукавом. Посмотрела на неё. — Простите. Я в порядке.

Она не выглядела убеждённой. Но кивнула и опустила телефон.

Я аккуратно вложила талончик обратно в книжку. Между страниц. Туда, где он лежал всё это время. Там, где его кто-то когда-то оставил. Мама или папа. Может быть, как напоминание. Может быть, как закладку. Может быть, случайно.

Неважно.

Он был здесь. Он ждал меня. Целых пять лет. В коробке с надписью «потеряшки». В пыльном складе тихого отеля. Ждал, пока я приду. Пока найду. Пока прочитаю.

Я прижала книжку к груди. Крепко. Обеими руками.

«И все-таки — они пытались меня вылечить, — подумала я, стараясь зацепиться хоть за чтото, чтобы найти в себе силы продолжать дальнейший путь, — Они искали способ. Они ездили по врачам. Они надеялись. Они сдались не сразу же. Они боролись. За меня. Как могли».

И да, в конце они все-таки сдались. Но это не значит, что совсем не любили. Это значит, что устали. Что отчаялись. Что не знали, что делать.

И кто-то воспользовался их отчаянием. Кто-то пришёл и сказал: «Мы поможем. Мы вылечи. Мы позаботимся». И они поверили. Потому что не знали, что за красивыми словами прячется клетка.

Я не решалась надеяться, что все так и есть. Надежда давно превратилась в отраву, а я все никак не хотела признавать это.

Но, в любом случае, думать так было проще. Легче. Не так больно.

И я глубоко вдохнула воздух в легкие, убедившись, что еще не разучилась дышать.

Я медленно поднялась на ноги.

— Спасибо... — повторила я, глядя на горничную, — Вы даже представить не можете, что вы сделали для меня. Теперь... я знаю, куда идти дальше.

Та кивнула.

— Давай-ка я тебя провожу, — ласково предложила она, позволяя мне опереться о нее, — А то грохнешься еще по среди отеля — скорую тебе вызывай.

Я криво улыбнулась.

Пока мы шли к выходу, мой взгляд задержался на кулере с водой. Я остановилась. Достала из рюкзака термос. И набрала свежей воды.

Женщина терпеливо ждала, пока я закончу.

Но прямо рядом с кулером стоял автомат с едой. И мой взгляд... он невольно приковался к шоколадному батончику за стеклом. Потому что мое приключение еще не окончено — а есть-то надо. Тем более с такими переживаниями.

Горничная заметила мой голодный взгляд. Она подошла ближе.

— Мне... мне очень неудобно просить вас... — начала я, запинаясь.

Но женщина не дала мне закончить. Она лишь понимающе улыбнулась, приложила карту к автомату и протянула мне целых три шоколадных батончика.

— Держи, страдалица моя, — сказала она, усмехаясь, — а то ты выглядишь, как труп ходячий. И не переживай так сильно. Чтобы не случилось, жизнь-то продолжается. Так что вот, кушай, и не реви.

Я снова попыталась улыбнуться. На этот раз получилось заметно лучше.

— Спасибо вам огромное! — в очередной раз сказала я, а потом... потом я легонько обняла горничную. Потому что мне хотелось почувствовать чужое тепло. Хотя бы на секундочку.

Та обняла меня в ответ.

Через секунду я уже направлялась к выходу, а женщина помахала мне рукой и кинула на прощание:

— Береги себя, девочка!

Я кивнула и пошла к двери. За стойкой ресепшена уже вновь сидела Варвара. Она выполнила мое задание, благополучно забыла обо мне, и ее состояние заметно улучшилось. Она снова уткнулась в свой телефон и не обратила на, прошедшую мимо меня, никакого внимания.

Я вышла на улицу. На огороженную территорию отеля, где пахло жасмином. И пошла вдоль каменной тропинки к золотым воротам, навсегда прощаясь с отелем «Белый лебедь», который окончательно перевернул мою картину мира. Потому что сюда я больше не вернусь никогда.

Я дошла до ворот. Толкнула сияющую на солнце створку. Внутри что-то неприятно заныло и забило тревогу. Но после всего случившегося, это было не самое худшее, что происходило внутри меня. Поэтому, я не обратило на это внимания. А зря... дар плохого не посоветует.

Как только я покинула территорию отеля, без единого скрипа закрыв за собой калитку, как только я сунула руки в карманы и позволила голове опуститься...

... прямо в меня полетел дротик с транквилизатором...

***

Следующая книга: https://author.today/work/641232

Присоединяйтесь)