Сбежавший монстр 2. Путь к себе.

Глава 1

В квартире стояла привычная, уютная тишина, нарушаемая лишь шелестом одежды. Девушка, тридцати двух лет, с серыми глазами натягивала на себя тёмный походный облегающий костюм. Она как раз закончила одеваться, когда у входной двери раздался звук ключа, проворачивающегося в замке.

Шаги в коридоре были тяжёлыми, уверенными и знакомыми.

— Сестрёнка? Ты дома?

В дверях стоял высокий мужчина в рабочей рубашке, с пакетом продуктов в руке и усталой улыбкой на лице.

— Гэб! — девушка повернулась к брату, усердно пряча за спиной какой-то прибор, и улыбнулась в ответ, — Ты сегодня раньше, чем обычно.

Мужчина осмотрел её с ног до головы, поглядел на распахнутый шкаф с вещами, а потом перевёл взгляд на убранные за спину руки и невинный взгляд. Улыбка быстро сошла с его лица. Гэб закатил глаза.

— Ну нееет! Только не говори, что ты опять принялась за старое!

Сестра продолжала делать вид, что не понимает о чем он.

— Ты же собиралась найти другую работу, — продолжал тот, — Собиралась устроиться в офис. Обещала, что прошлый заказ был последнем.

Девушка глубоко вздохнула, смирившись с разоблачением, и приняла серьёзный вид.

— Вообще-то я ничего не обещала!

Брат вопросительно приподнял бровь.

— Я обещала завязать, но не говорила, что на совсем!

Новый аргумент, видимо, тоже не устроил мужчину.

Та окончательно сдалась и повернулась к открытому шкафу, добираясь до самых дальних полок.

— Я понимаю, что ты считаешь мою работу слишком опасной, что ты переживаешь за меня, — выдохнула она, — Но ты же знаешь, как это важно. Не только для меня. Я помогаю сделать этот мир лучше.

Девушка зарядила небольшой пистолет дротиками и повесила к себе на пояс.

— Пусть другие делают мир лучше. Ты и так уже много чего сделала, — Гэб недовольно сложил руки на груди.

Та даже не обернулась. Она достала с самой верхней полки небольшую деревянную шкатулку. Сдула с неё сантиметровый слой пыли. Пальцы привычно скользнули по замку. Внутри, на бархатной подкладке, лежало маленькое устройство. Она взяла его в руки, покрутила, вспоминая былые времена, и прицепила к обручу на голове. Потом перевела взгляд на старый кейс, лежавший рядом со шкатулкой, который она не доставала уже больше пяти лет. Там были ещё парочка приборов: локальные нейроподавители, датчик ментального фона, инжектор с двойной дозой успокоительного. Она проверила каждый предмет. Батарея заряжена. Калибровка в норме. Механизм не заедает.

Девушка вынула их наружу и разложила по разным частям экипировки — что-то нацепила на руку, что-то спрятала в выемку сапога, что-то убрала за спину.

После чего повернулась к брату и посмотрела ему прямо в глаза.

— Другие не справятся. И я не хочу, чтобы рисковал кто-то другой. — Она поглядела в экран телефона, сверяясь с данными, — Мой новый заказ... он особенный. Я не смогла отказаться. Тем более, ты же понимаешь, что без меня мир будет наполнен угрозами.

Гэб молчал несколько секунд. Он смотрел в большие глаза сестрёнки и понимал, что не сможет её переубедить.

Тогда он улыбнулся.

— Ладно, — выдохнул он, подходя ближе и обнимая девушку, — Как скажешь. Но пообещай, что будешь очень аккуратна.

Та улыбнулась в ответ. Тепло. По-настоящему. И кивнула.

Брат отступил на шаг.

— И что же за новое дело? — спросил он, заранее зная, что ответ ему не понравится.

Сестра подняла на него серые, спокойные глаза и затянула на затылке тугой, высокий хвост.

— Охота на анкогната.

***

Крейн сидел в своём кабинете, и тишина вокруг казалась ему не спокойствием, а насмешкой.

Левое плечо зудело под тугой повязкой. Боль была тупой, ноющей, она пульсировала в такт сердцу, напоминая о каждом мгновении того провала. Медики настаивали на покое, говорили о повреждении связок и необходимости иммобилизации, но какой тут покой?

Ему нужно было поймать В-181. Срочно. Пока она не натворила дел там, снаружи, в мире, который он почти двадцать лет оберегал от таких, как она. Пока она не стала тем самым монстром, которым они её считали, только уже без клетки и без контроля.

Он уставился в чёрный экран выключенного монитора, видя в нём лишь собственное отражение. Уставшее. Проигравшее.

Как?

Этот вопрос бился в висках, словно молот. Как он мог позволить ей убежать? Как мог настолько недооценить существо, которое сам же создал, взрастил и отточил до совершенства?

Три года назад он пошёл на огромный риск. Он собственноручно натренировал ее до профессионализма. Сделал сильнейшим анкогнатом. Коллеги предупреждали, что В-181 слишком нестабильна, слишком эмоциональна, слишком… человечна для того, чтобы стать послушным инструментом. Но Крейн видел в ней то, чего не видели другие. Потенциал. Она была ключом к разгадке самой природы анкогнатов. Не просто сильным телепатом или криокинетиком, а универсальным подавителем. Живым выключателем.

Она щёлкала чужие секреты, как орешки. Чтение мыслей для неё было не усилием, а словно дыханием. Она почти научилась отключать дары — не временно, не частично, а полностью, необратимо гасить искру аномалии в другом человеке. Он помнил тот день, когда она впервые сделала это с В-010. Тридцать минут полной тишины в сознании другого анкогната. Тридцать минут, которые изменили всё.

Он даже собирался пустить её на внешнее задание, не зря же ее так долго готовили. Впервые за всю историю комплекса он бы послал за новым анкогнатом не специальную группу захвата, которой бы пришлось ловить, усыплять, стирать память. Это всегда была шумная, грязная и рискованная работа. Вместо этого он мог бы послать тихую и послушную Эву. Она бы просто похлопала своими голубыми глазами, и бомба замедленного действия перестала бы существовать. Не пришлось бы забирать абсолютно всех анкогнатов сюда. Было бы достаточно лишь самых опасных для изучения. Ребёнок бы остался с родителями. Мир стал бы безопаснее. А комплекс доказал бы свою правоту: анкогнатов можно не только изолировать, их можно лечить.

Она была идеальным инструментом. Единственным в своём роде.

Но было одно «но».

Её непреодолимая, патологическая жажда свободы.

Крейн поморщился.

Он знал о ней. Видел в отчётах, в попытках побега, в глазах, которые никогда не угасали, даже после череды провалов. Но он не предал этой жажде большого значения. Считал её побочным эффектом, остатками детской наивности. Думал, что время, дисциплина и осознание собственной полезности рано или поздно заменят абстрактную мечту о свободе и небе.

Идиот.

Как же он ошибался. Если б он знал, если б он хоть на секунду допустил, что эта жажда сильнее любой дрессировки, сильнее страха, сильнее боли. Он думал, что Серая зона исправит этот недостаток. Что пустота и тишина выжгут надежду, оставив лишь готовность к сотрудничеству. Что она выйдет оттуда другой — сломленной, да, но управляемой. Благодарной за возвращение в свет.

Вместо этого его собственные сотрудники открыли ей дверь.

Крейн в десятый раз прокрутил в голове видео с камеры коридора Серой зоны, которое он недавно посмотрел. Диана Власова, младший научный сотрудник, первый рабочий день. Неуклюжая, растерянная, испуганная. Падает. Хватается за клавиатуру. На экране вспыхивает предупреждение. И она, вместо того чтобы позвать техника, в панике жмёт «Подтвердить изменения».

Конфигурация коридора сбрасывается. Плита сдвигается. Щель открывается.

Ну как так?

Хоть бейся головой об стенку и придумывай еще более строгие критерии отбора персонала.

Но ладно неопытная, неуклюжая новенькая. Как так получилось, что его специалисты со стажем смогли увидеть в ней новичка, а не хитрого, манипулирующего монстра?! Как Анна Сергеевна, проработавшая здесь пять лет, не заметила подмены? Как Сергей Петрович, знающий протоколы наизусть, поверил в «интуицию» стажерки?

А главное, как он сам просмотрел её?

Воспоминание обожгло хуже раны. Тот день в операторской. Он стоял прямо за её спиной. Чувствовал её страх, её напряжение. Принял это за нервозность новичка.

Он смотрел на неё и не узнал.

Риск не оправдался. Ставка была сделана — и проиграна. Теперь она на свободе. И из-за этого вся империя находится под угрозой.

Он сам видел, на что она способна, если её разозлить. Плечо предательски заныло, подтверждая мысль. Десятисантиметровая корка льда за долю секунды. Концентрированный поток, пробивающий плоть и кость. И это — в состоянии стресса, после Серой зоны, без подготовки, без разогрева, да еще и с подавителями. А что будет там, снаружи, где нет блокаторов? Где нет стен? Где её ярость не будет ограничена бетоном и протоколами? Как она собирается там выживать? Как собирается добывать еду? И что станет с теми, кто встанет у неё на пути?

Да, возможно, злить её не стоило. Возможно, фраза про родителей была ошибкой. Тактической, фатальной ошибкой. Но что ему оставалось? Он не мог позволить ей уйти. Любой ценой должен был заставить её остаться. Логика, уговоры, обещания — ничего не сработало. Остался только последний козырь. Правда, которая должна была сломать, а вместо этого — взорвала.

И сколько сотрудников уже пострадало от её выходок? Двое уборщиков уволились по причине «Она смотрит прямо на нас своими страшными глазами». Дежурная медсестра заикается и отказывается заходить в блок элиты. Её помощник вообще чуть не упал в обморок после позопрошлой попытки побега. Власова, которая два дня пролежала в лазарете в бреду, и теперь боится анкогнатов до смерти. Милана Вельская, его главная помощница, которую В-181 попыталась использовать ещё в самом начале, после второй встречи со своей подопытной, сказалась больной и не вышла на работу. А теперь ещё и это.

Крейн со вздохом посмотрел на левую руку, которая отказывалась нормально работать. Плечевой сустав был повреждён.

Она оказалась сильнее. Хитрее. Проворнее. А он был слишком наивным. Слишком уверенным в своей непогрешимости. Слишком плохо подготовился к встрече с тем, кого сам же вырастил.

Он создал идеальный инструмент. Но забыл, что у инструмента не бывает воли. А у Эвы была. И эта воля оказалась крепче любой стали, холоднее любого льда и непримиримее любой логики.

Прошло около двух часов с момента грандиозного фиаско. Охрана, посланная на поверхность для поисков, молчала. Значит, девчонка убежала далеко. Кто бы сомневался? Обычной страже её не поймать.

Крейн откинулся на спинку кресла. Боль стала лишь фоном. В голове зародилась холодная, кристалльная решимость. Уроки усвоены. Ошибки признаны.

— Нет. — тихо прошептал директор вслух, но голос звучит, как сталь, — Я не позволю этому повториться.

Он вернет её сюда, чего бы это не стоило.

И в этот момент дверь бесшумно приоткрылась, словно сама тень решила войти внутрь. Ни скрипа петель, ни шагов по ковру, ни единого звука. Просто в одном мгновении пространство у стены было пустым, а в следующее — там уже стояла девушка.

Она вышла из тени, словно кошка, перетекая через границу света и мрака без единого лишнего движения. Никакой демонстрации силы, никакой театральности. Только абсолютная, пугающая эффективность.

Крейн не вздрогнул. Не обернулся резко. Он лишь медленно отложил ручку и поднял взгляд, сохраняя на лице маску абсолютного спокойствия. Но где-то внутри, шевельнулось холодное, липкое чувство. Он ненавидел, когда его заставали врасплох. Ненавидел ещё больше то, что сам же заказал эту встречу.

— Вы пришли быстро, — произнёс он ровным голосом.

— Я всегда прихожу быстро, когда речь идёт об анкогнатах, — ответила она. Её голос был тихим, бархатистым, с едва уловимой насмешливой ноткой.

Девушка стояла в трех шагах от стола. Поза была расслабленной, почти ленивой, но в этой расслабленности читалась готовность к мгновенному действию. Лицо — открытое, но ничего не говорящее. Серые глаза смотрели на него с тем самым выражением, которое он узнал сразу: выражением человека, который считает себя правым.

Она была охотницей. Одной из немногих людей, кто специализировался на поимке анкогнатов. Много лет назад она уже выполняла задания Крейна, но того раздражала ее пугающая эффективность и уверенность в себе.

Через некоторое время, после создания комплекса «Эдельвейс», охрана стала сама нейтрализовывать всех анкогнатов еще в детстве, до того, как они становились по-настоящему опасными, и в мире, где большинство считало их мифом, спрос на таких специалистов стал ничтожным. Поэтому она стала просто наемницей, в основном борющейся с преступностью. Ловила воров, помагала в разных расследованиях.

Но ни что из этого не могло сравниться с охотой на анкогнатов. Не из-за денег. Просто потому что она была уверенна, что делает правильное дело. Что мир нуждается в ней.

— Садитесь, — сказал Крейн, указывая на кресло напротив.

Она села. Бесшумно. Спина прямая, руки сложены на груди. Никакого напряжения. Никакой суеты. Поза человека, который чувствует себя хозяином положения даже в чужом кабинете.

— Вы знаете, зачем я вас вызвал, — начал Крейн. Это был не вопрос.

— Объект В-181, — ответила она, и в её голосе снова прозвучала та самая лёгкая, почти ласковая насмешка. — Девочка. Криокинез, телепатия, подавление чужих способностей. Сбежала сегодня ночью. Последнее известное местонахождение — главный вход в ваш комплекс. Текущий статус — на поверхности. Предположительно — ранена. Эмоционально нестабильна. Опасна.

Она перечисляла факты сухо, но с той самой интонацией, показывающей её вовлеченность в процесс.

Крейн молча изучал её. Он привык иметь дело с людьми, которые либо боялись анкогнатов, либо ненавидели их, либо видели в них лишь набор данных. Эта женщина была другой. Она видела в них цель. Не врага. Не жертву. Не эксперимент. Цель. И в этом видении не было ни капли сомнения.

— Моя охрана не справилась, — сказал он тихо. — Мои методы не сработали. Она непредсказуема.

— Анкогнаты всегда непредсказуемы, — ответила она, и уголок её губ едва заметно приподнялся. Не улыбка. Усмешка. Та самая усмешка хищника, который наблюдает за попытками добычи уйти. — Именно поэтому они опасны. И именно поэтому нужны такие, как я. Те, кто не пытается их понять. Те, кто просто знает, что с ними делать.

Крейн кивнул. Медленно. Один раз.

— У вас будет полная поддержка, — сказал он. — Доступ к любым данным, ресурсам, людям. Координация с моими командами. Но… — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, — …вы должны понимать: Эва не просто опасна. Она уникальна. Её способности превосходят всё, с чем вы сталкивались раньше. Ваша абсолютная уверенность в себе может помешать делу. Она может заморозить комнату за секунду. Прочитать ваши мысли сквозь стены. Заставить ваших людей повернуться друг против друга одним взглядом. Она очень опасна.

Женщина не моргнула. Не дрогнула.

Она лишь медленно перевела взгляд на его левое плечо.

— Я вижу, — тихо сказала она, и уголок её губ снова приподнялся. Снова усмешка. Уверенная. Абсолютно спокойная.

— Хорошо, — ответил тот, все еще слегка недовольный тем, что она недооценивает В-181. — Ваша задача вернуть её. Желательно целой и функциональной. Но если выбора не будет...

Та кивнула.

— Я поняла. Лучше лишиться оружия, чем оставить его разгуливающим по улице. Что-нибудь ещё?

Тот кивнул.

— Все должно быть засекречено. Если расползется новость о том, что из нашего комплекса сбежал анкогнат, подниметься скандал. Выполняйте работу тихо. Никто не должен узнать.

— Принято.

Крейн одобрительно моргнул и перевёл взгляд обратно на монитор.

Разговор окончен.

Она развернулась и пошла к двери.

— Не подведите меня. — бросил директор на последок, но та не обернулась.

Шаги были такими же бесшумными, такими же уверенными, такими же ритмичными. Она не попрощалась. Просто вышла, позволяя чёрной двери бесшумно сомкнуться за спиной.

В коридоре она сделала один глубокий вдох. Воздух был стерильным, мёртвым, лишённым жизни. Но она не чувствовала дискомфорта. Она чувствовала знакомое, почти родное ощущение: возвращение в стихию. В мир, где нет места сомнениям, эмоциям, личным привязанностям. Где есть только задача, цель и результат.

А в кабинете, за массивным чёрным столом, Крейн ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь.

Этот инструмент, как всегда, был идеален.

Оставалось только надеяться, что цель окажется ему по зубам.

Глава 2

Дождь не прекращался. Он лил уже несколько часов — ровный, холодный, безжалостный, словно сама природа решила смыть с земли все следы того, что произошло этой ночью. Лес стонал под тяжестью воды. Ветви гнулись, не выдерживая напора, листья прибило к земле, образовав скользкий, гниющий ковёр, в котором утопали ноги.

Девушка шла по лесу медленно, но уверенно, словно знала каждую кочку, каждый корень, каждую тропу, проложенную зверями и временем. Дождь не мешал ей. Капли скатывались по её одежде, не задерживаясь на гладкой, обработанной специальным составом ткани. Она не чувствовала холода. Не чувствовала усталости. Она чувствовала только цель.

В левой руке она держала небольшой прибор. Сканер деятельности анкогнатов. На нем слабо отмечалась одна небольшая точка.

Она шла точно к ней.

Сканер завёл её в небольшой овражек. В его самой середине находилась глубокая лужа. Лужа, в которой плескалась маленькая ледяная пластинка. Девушка подошла ближе.

Эва создала эту льдинку случайно, в попытке удержать равновесие на скользкой поверхности.

Охотница повернула голову в сторону мокрого, почти размытого, отпечатка ноги в грязи. И пошла по этому направлению.

Она отложила прибор и ориентировалась по сломанным веткам, притоптаной траве и своей интуиции.

Она не спешила. Спешка в такой работе — это ошибка. Она видела отчёт Крейна, видела записи с камер, видела показатели жизнедеятельности и протоколы испытаний. Она знала, что В-181 — не просто девочка с аномалией. Это комок страха, гнева, боли и, что самое опасное, — надежды. Надежда делала анкогнатов непредсказуемыми. Она заставляла их верить, что есть выход, что есть куда-то, куда можно сбежать. Обычные анкогнаты сдавались. В-181 — нет. Она боролась. Даже когда побег был невозможен. Даже когда всё указывало на поражение.

Девушка уважала таких. Не как противников. Как вызов.

Она остановилась на краю небольшого склона, сплошь заросшего мхом и папоротником. Следы вели вниз.

Охотница присела на корточки, касаясь пальцами мокрой земли. Ледяная корка. Микроскопическая, почти невидимая, но она была. В-181 была здесь не так давно. Судя по следу — бежала. Сбивчиво, неровно, спотыкаясь.

«Ранена», — подумала та. — «И устала. Даже её дар уже не подчиняется полностью».

Хорошо. Это облегчало задачу.

Она спустилась по склону, ступая бесшумно, несмотря на хлюпающую грязь. Тело само выбирало траекторию, обходя ветки, которые могли бы хлестнуть по лицу, и корни, которые могли бы выдать её присутствие.

Впереди, между двух старых сосен, показался тёмный силуэт. Неподвижный. Сжатый в комок.

Девочка лежала лицом вниз, в грязи, под дождём. Её белый халат превратился в серо-коричневое тряпьё. Волосы слиплись, закрывая лицо. Руки были вытянуты вперёд, пальцы сжаты в кулаки, словно она до последнего пыталась за что-то ухватиться.

Девушка остановилась в двух метрах. Не подошла ближе. Просто стояла и смотрела.

Дождь стучал по листьям, по земле, по её плечам. Никаких признаков жизни со стороны девочки не доносилось.

Охотница прислушалась. В-181 была без сознания. Не мертва — дыхание было, слабое, но ровное. Просто на грани полного истощения.

Что-то на лице у женщины изменилось. Всего на секунду, но оно перестало быть спокойным.

— Ты не анкогнат, — тихо произнесла она, глядя на неподвижное тело. — Ты просто девочка. Уставшая, напуганная, загнанная в угол. А Крейн говорит, что ты опасна.

Она сделала шаг вперёд. Присела рядом на корточки. Протянула руку, касаясь плеча девочки. И почувствовала лёд. Остаточный холод, который пульсировал даже сквозь промокшую ткань.

И в этот момент девочка вздохнула.

Резко, судорожно, словно возвращаясь к жизни из глубокого сна. Её тело дрогнуло. Пальцы разжались. Голова медленно приподнялась, и грязная, мокрая прядь упала с лица, открывая глаза. Голубые, как лёд, как небо, как то, что она так долго искала.

***

Сознание вернулось резко, внезапно, без предупреждения.

Я лежала в грязи, и каждая капля дождя, ударявшая по лицу, казалась маленьким молоточком, вбивающим реальность в сознание. Нога, перебинтованная грязной тряпкой, горела огнем. Я была сломана, истощена и, главное... я была не одна.

Прямо рядом со мной присела какая-то женщина в чёрном, облегающем костюме, разглядывая меня с непрекрытым интересом.

Паника, привычная и родная, вскипела внутри. Я попыталась вскрикнуть, но не получилось. Я попыталась вскочить, но ноги подкосились. Грязь держала крепче любых наручников. Я рухнула обратно, тяжело дыша, и выставила перед собой дрожащую руку. На кончиках пальцев вспыхнул слабый, неровный огонек холода. Жалкая пародия на ту бурю, что пронзила плечо Крейна.

— Не надо. — произнесла женщина.

Ее голос был тихий. Бархатистый. В нем не было ни угрозы, ни жалости, ни того липкого страха, которым фонили все люди в комплексе. Только спокойствие. Абсолютное, непоколебимое, как скала.

— Кто... кто вы? — хрип выпал из горла вместе с комом грязи.

— Та, кого прислали вернуть тебя, — ответила она. И добавила, видя, как моя рука дернулась: — Но не сегодня.

Мозг отказывался обрабатывать информацию. Вернуть? Значит, Крейн уже действовал. Значит, он знал, куда я побегу. Или предполагал. Значит, эта женщина — охотник. Значит, мне сейчас придётся отбиваться.

Но почему «не сегодня»?

— Вы... вы из комплекса? — прошептала я.

— Я работаю по контракту, — поправила она. — Но я не работаю на комплекс. Я работаю на себя. Комплекс — заказчик. Не работодатель.

Разница была тонкой, но я уловила её. Эта женщина не принадлежала Крейну. Она принадлежала себе. И это делало её опаснее любой охраны. Охрана действует по протоколу. Протокол можно взломать, обойти, использовать против него самого. У этой женщины протокола не было. Была только воля.

— Ты ранена, — констатировала она. Не вопрос. Факт. — Истощена. Эмоционально нестабильна. Твой контроль над даром нарушен. В таком состоянии ты не пройдешь и километра по этому лесу. И если тебя тут кто-нибудь найдёт...

Она не договорила, но я уловила суть. Никто не обрадуется увидеть в лесу анкогната. Будут крики, ужас. Вызовут полицию. А я больше не могу бежать.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила я, и голос мой дрожал не от холода. — Если вы должны вернуть меня... почему просто не возьмете?

Женщина оглядела меня с ног до головы.

— Потому что ты не просто номер. Ты человек. И я отведу тебя туда, где ты будешь в безопасности.

— С чего бы... — начала я, но меня перебили.

— Меня зовут Эш, — произнесла она, — Просто Эш.

Охотница скинула со спины рюкзак, достала оттуда куртку и накинула её на мои промокшие плечи. Она оказалась тёплой. Настоящей.

Что-то внутри меня надломилось. Не сломалось — надломилось. Трещина в ледяной стене, которую я выстроила вокруг себя за три года. Трещина, через которую просочилось тепло. Не жаркое, обжигающее тепло Лены или Анны. Другое. Тихое. Безопасное. Тепло человека, который видит монстра и не отводит взгляд.

Рука опустилась. Ледяной огонек погас.

Я больше не могла держать оборону. Не потому что сдалась. А потому что кто-то предложил мне не борьбу и не подчинение. А просто... присутствие.

— С чего бы мне вам верить? — все-таки решила спросить я, сильнее заворачиваясь в сухую ткань, пахнувшую лесом и чем-то неуловимо знакомым.

Эш достала из кармана рюкзака термос с чаем и протянула мне кружку.

— С того, — ответила она, — что у тебя нет выбора. Ты одна не протянешь здесь и дня. Тебе остаётся лишь довериться мне.

Я приняла чай, и напиток обжог горло.

Похоже, она была права.

Эш подошла ближе и начала перевязывать мою ногу чистой повязкой. Я не сопротивлялась.

Я сидела на мокрой земле, сжимая в руках тёплый термос, и чувствовала, как тепло разливается по пальцам, по запястьям, по всему телу, которое, казалось, забыло, что это такое. Каждый глоток, казалось, возвращал меня к жизни, но не к той, что была в комплексе, а к какой-то другой, забытой.

— Ты не боишься, что я нападу на тебя? — спросила я, не поднимая глаз. Голос звучал хрипло, но уже не так слабо. — Что я могу ранить тебя, как... как Крейна?

Эш лишь едва заметно усмехнулась.

— Если бы ты хотела меня убить, ты бы уже это сделала, — ответила она просто. — Но ты не такая, Эва.

Я подняла на неё удивлённый взгляд.

— Как ты узнала моё имя?

Та слегка улыбнулась.

— Крейн упоминал его. Вскользь, почти случайно. Но я запоминаю детали. Это часть моей работы. Я решила, что это имя тебе больше подходит, чем номер.

— Ты работаешь на Крейна, — сказала я, и в голосе проскользнула горечь. — Ты сказала, что ты работаешь на себя, но ты пришла за мной по его приказу.

— Да, — согласилась Эш. — Он меня нанял. Но я не обязана выполнять его приказы в точности. Я охочусь на анкогнатов, не всегда только для того, чтобы возвращать их в клетки. Я сама решаю, кого верну, а кого — нет.

Я смотрела на неё с недоверием. Слишком много раз меня обманывали. Слишком много раз надежда оказывалась ловушкой.

— Я все еще не понимаю, как я должна поверить тебе, — тяжело выдохнула я.

— Не должна, — ответила женщина. — Это нормально, и даже похвально, не связываться с первым встречным, и быть осторожной. Но если ты пойдёшь со мной, у тебя будет шанс увидеть, что я говорю правду. А если нет... ты можешь остаться здесь, в этом лесу, и ждать, когда тебя найдут другие. Те, кто просто вырубят и отправят в Серую зону.

Я опустила взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали. Холод, усталость, страх, — всё смешалось в один клубок, который невозможно было распутать. Но внутри, где-то глубоко, теплилась искра. Та самая, которую я так долго пыталась сохранить.

Я посмотрела в ночное небо. Дождь начал стихать, и сквозь тучи снова стали видны звёзды. Они мерцали, как далёкие огни, которые обещали что-то большее, чем просто клетка или лаборатория.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я пойду с тобой.

Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, можно ли доверять этой странной женщине, которая появилась из темноты и предложила надежду. Но я знала одно: оставаться здесь, в лесу, одной, без сил, без направления, — это верная смерть или возвращение в клетку. А я не хотела ни того, ни другого.

Я хотела жить. По-настоящему.

Мы просидели так минут десять — достаточно, чтобы я пришла в себя, немного отдохнула и смогла нормально осмыслить ситуацию.

После чего, женщина встала и протянула мне руку. Не чтобы тянуть. Чтобы дать опору.

Я посмотрела на эту руку. На серые глаза. На лицо, которое не обещало чудес, но не отвернулось от монстра.

И медленно, с трудом, опираясь на чужую силу, начала вставать.

— Куда мы идём? —спросила я, следуя за женщиной, которая, казалось знала этот лес так же хорошо, как я когда-то знала схему вентиляции.

Та не остановилась. Не обернулась. Даже не замедлила шаг.

— Туда, где ты сможешь набраться сил, — бросила она на ходу.

И я не стала её больше расспрашивать, благодарная за то, что она уже для меня сделала.

Дальше мы шли молча. Эш шла впереди, беззвучно ступая по мокрой земле, и я едва успевала за ней, но каждый шаг давался легче предыдущего. Тепло от чая разливалось по телу, придавая сил. Грязь и боль остались позади.

Через полчаса, когда уже начало потихоньку светать, мы вышли к небольшому строению. Старый деревянный дом, почти скрытый зарослями кустарника. Окна были заколочены досками, но дверь выглядела целой. Эш подошла к ней, достала из кармана ключ и открыла замок.

— Это безопасное место. Я подготовила его заранее, на случай, если понадобится укрытие. Там сухо, есть еда, аптечка. И там нет камер, нет браслетов, нет подавителей, — сказала она, пропуская меня вперёд. — Заходи.

Внутри было темно, пахло сухим деревом и пылью. Эш зажгла керосиновую лампу, и тёплый жёлтый свет разогнал тьму. Комната оказалась небольшой, но уютной: деревянные стены, старый диван, покрытый пледом, стол, печь, в углу — стопка дров.

— Здесь я останавливаюсь, когда работаю в этих краях, — сказала женщина, закрывая дверь на засов. — Никто не знает об этом месте. Ни Крейн, ни его люди.

Я огляделась. Всё здесь было настоящим, живым, нестерильным. Не таким, как в комплексе. Не белым, не серым. Тёплым.

— Садись, — сказала Эш, указывая на диван, — Сейчас я принесу тебе сухую одежду.

Она подошла к небольшому шкафу и достала оттуда джинсы и чёрную кофту.

— На, — она протянула вещи мне, — Одевай. А то, твой украденный халат совсем превратился в тряпки, — добавила она, покосившись на одежду, на которой смешались серые, зеленые и красные цвета.

При упоминании способа добычи халата меня передернуло. Я вспомнила про Лену. Про Анну. Про Сергея. Они остались там. В этом проклятом комплексе. Они даже не знают, что у меня получилось сбежать.

Эш разожгла огонь в печке и ушла в другую комнату, оставляя меня одну.

Я переоделась, чувствуя, как сухая ткань прикасается к коже, освобождая меня от остатков прошлой жизни. Я села у печи, протянув руки к огню, и смотрела, как пляшут языки пламени. Иней на кончиках моих пальцев мгновенно растаял.

Но внезапно, я резко мотнула головой, вспоминая о кое-чем очень важном. Я подошла к кучке ткани на полу — остатком, некогда белой, рабочей одежды, и попыталась найти в ней карман.

Послышался лёгкий шелест, и через секунду моя рука нащупала твердую грань. На ладони лежал кубик Рубика. Я даже хмыкнула от удивления: я кувыркалась в прессе для мусора, падала в мокрую грязь, кубарем скатывалась по склонам, — а дорогой сердцу предмет даже не выпал, не потерялся.

Я грустно улыбнулась, собрав все грани по цветам.

«Будешь много тренироваться — и все получиться», — раздался нежный голос в голове.

Получилось.

Я сбежала.

Но было ещё кое-что, что я боялась обронить даже больше, чем кубик.

Флешку.

Я снова нырнула рукой в ткань, стараясь нащупать мелкую пластинку.

Пластинку, в которой была вся правда о прошлом. В которой была память и боль.

Но... там её не было.

Моё сердце пропустило удар.

«Нет! Нет, нет, нет, нет! Она... она не могла выпасть...»

Я судорожно схватилась за рукав халата и как следует встряхнула его.

Что-то слабо звякнуло об пол.

Я облегчённо выдохнула и подняла флэшку с пола.

— Эш! Я хотела тебя спросить... — но я тут же осеклась. Вообще-то мне хотелось узнать, есть ли у неё какое-нибудь устройство, с помощью которого можно было бы прочитать данные. Но потом... я вспомнила, что в этом маленьком кусочке пластика записана вся моя жизнь. Вся информация обо мне. После всего, что Эш для меня сделала, я, безусловно, доверяла ей... Но предательство Риты все ещё горело ярким пламенем в моей памяти.

Нет. Еще рано доверить ей всю личную информацию обо мне. Ничего страшного. Я терпела три года. Моё любопытство может подождать ещё немного.

Я сжала ладонь с флэшкой в кулак и быстро спрятала устройство в карман новой кофты.

Охотница показалась в дверном проёме в ту же секунду. У неё в руке была кружка с чем-то дымящимся и приятно пахнущим.

— Ты хотела мне что-то сказать? — спросила она, подходя ближе.

— Нет... — выдохнула я, кидая горький взгляд на пустую ладонь, — Ничего.

Эш на секунду прищурилась, но на лицо сразу же вернулась лёгкая, заботливая улыбка.

— Держи, — она протянула ароматную кружку мне, — Этот отвар поможет тебе восстановиться.

Я глотнула и почувствовала, как сила крепнет внутри.

— Кстати, — женщина подмигнула, — говорят, мята благотворно влияет на способности анкогнатов.

Я чуть не поперхнулась.

— Откуда... откуда ты знаешь об этом?

Та лишь усмехнулась.

— Я конечно не особо интересуюсь успехами комплекса, но некоторые отчёты читала. Ты считаешь эту организацию воплощением абсолютного зла, тирании и жестокости, но, представь себе, в ходе их исследований, человечество и вправду стало лучше понимать вас. Хоть я и не представляю, сколько экспериментов пришлось провести, чтобы установить, что мятный отвар придаёт анкогнатом сил...

Я поморщилась и уставилась на все еще дымящуюся воду, в которой плавал темно-зеленый листик.

— Ты так говоришь, будто считаешь, что комплекс делает правильные вещи... — тихо сказала я.

Эш помотала головой.

— Я не говорю, что все их методы правильны. Но в свое время, анкогнаты на свободе и вправду натворили дел. Пойми, Крейн просто защищает мир от вас, и вас от мира.

Я пожала плечами.

— Зачем же ты тогда дала мне отвар, если после него я стану ещё опаснее для тебя?

Женщина в ответ рассмеялась.

— Ох, Эва! Я же сказала, что не хочу твоей смерти. Я хочу помочь тебе. Хочу, чтобы ты смогла двигаться дальше. Чтобы ты смогла жить.

— Ты правда думаешь, что у меня получиться? — спросила я, поднимая взгляд, — После всего, что случилось? После того, как я ранила его? После того, как... — мой голос превратился в шепот, но я заставила себя продолжить, —... мои родители. Это правда? Они действительно... действительно отказались от меня?

Мне не хотелось думать об этом. Не хотелось вспоминать о том, что случилось после этой фразы. Всё тогда произошло, словно во сне. Но я должна была знать правду. Даже если правда окажется невыносимой.

— Я не знаю, — спокойно ответила та, глядя в окно, — Но если хочешь, я могу помочь тебе в поисках ответов.

Я улыбнулась и кивнула.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным треском дров в печи.

— Завтра мы поедем дальше, — сказала Эш, наконец нарушая молчание, — Я знаю место, где ты сможешь полностью восстановиться. Там есть люди, которые смогут тебя понять. Но сейчас — отдыхай. Ты в безопасности.

Я кивнула, не в силах продолжать дальнейший разговор. Легла на старый диван, укрывшись пледом, и закрыла глаза. Впервые за три года я чувствовала, что можно позволить себе расслабиться. Что не нужно быть настороже. Что рядом есть кто-то, кто не хочет меня использовать. Хотя... нет. Не в первые. Похожее чувство возникало, когда я была Дианой. Но там... там все было... не по-настоящему. Там я притворялась. Обманывала. А здесь... здесь я впервые была собой и никто не возражал.

Я уснула почти мгновенно. Сны меня не мучили. Только тёплая темнота, в которой не было ни комплекса, ни Крейна, ни серых, ни белых стен.

А Эш сидела рядом и спокойно смотрела на спящую девочку.

Глава 3

Я проснулась, лежа на старом диване, укрытая шерстяным пледом, и смотрела, как утренний свет пробивается сквозь щели в заколоченных окнах, рисуя на деревянном полу золотистые полосы. Дождь прекратился. Лес затих, но где-то вдалеке пели птицы.

Я медленно села, чувствуя, как тело протестует против каждого движения. Мышцы ныли, на ноге запеклась кровь, но боль уже не была острой.

Эш сидела у печи, грея руки о кружку с чем-то горячим. Она не спала — или, по крайней мере, не выглядела так, будто спала. Её глаза были ясными, спокойными, как у человека, который привык обходиться без отдыха.

— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Как ты себя чувствуешь?

Я провела рукой по лицу, ощущая под пальцами грязь, которая засохла на коже.

— Не особо хорошо. Но это «не особо» в сто тысяч раз лучше, чем любой день, проведённый в комплексе.

Эш грустно усмехнулась.

— Хорошо. Я была бы удивлена, если бы ты ответила иначе. Еда на столе, — она махнула рукой в соседнюю комнату.

Я поднялась с дивана и вошла внутрь. Кухня оказалась очень маленькой комнаткой, в которой были лишь газовая плита в углу, шкаф с сухими припасами и стол со стулом по середине.

На керамической тарелке лежала небольшая лепешка, рядом с которой стоял стакан с горячим чаем.

Простая еда от которой в моем горле встал ком. Не еда из столовой комплекса. Не безвкусный паек Серой зоны. А настоящая, домашняя еда.

Я с удовольствием съела все до последней крошки.

Эш стояла в дверном проёме, прислонившись боком к стене.

— Ну, что? Ты готова отправиться дальше?

Я уверенно кивнула.

Уютная хижина осталась позади. Мы пошли по лесной тропинке куда-то вглубь. Эш продолжала идти бесшумно, словно тень, и я невольно признала, что она действительно отличный охотник.

А я шла следом, и каждый вдох этого чистого воздуха, пропитанного хвоей, казался мне наивысшим наслаждением. Листья приятно шелестели над головой. Вдалеке пели птицы. Приятный, теплый ветерок колыхал мои светлые волосы. Я даже смогла увидеть пушистую белочку, перепрыгнувшую с одной ветки на другую. Все было таким живым. Таким непривычно настоящим. Я задрала голову и сквозь недосягаемые вершины сосен увидела небо. Огромное. Яркое. Голубое. Оно было даже лучше, чем я себе представляла.

И тогда я поняла: все те вещи, что мне пришлось пережить в комплексе, стоили этого момента.

Я шла и думала о том, что со мной будет дальше? Я знала, что не смогу вечно следовать за Эш. Что скоро я снова останусь одна, и мне придётся научиться выживать. Но я научусь. И смогу просто жить. Не быть чьим-то инструментом, не быть испытуемым. А просто жить.

Мы вышли на небольшую поляну, скрытую от посторонних глаз густыми кронами старых елей. Там, в самой середине, стоял фургон. Не военный, не броский. Обычный, тёмно-серый, с налётом дорожной пыли и царапинами на бортах. Машина человека, который много ездит по плохим дорогам и не хочет привлекать внимание. Идеальное укрытие. Идеальный транспорт для того, кого нельзя перевозить открыто.

Эш подошла к нему сзади и распахнула закрытые створки. Внутри было темно, пахло металлом и маслом. На полу лежал свернутый матрас и тонкое одеяло. Минимализм. Функциональность. Ничего лишнего.

Она кивнула и я залезла внутрь.

— Пей, — она протянула мне дорожную фляжку.

— Что это? — я принюхалась к сладкому запаху.

— Тебе понравится, — улыбнулась та.

И это что-то действительно оказалось очень вкусным.

— Спасибо, — выдохнула я, возвращая ей сосуд. И в моём голосе звучало не только благодарность. Там было удивление. Глубокое, наивное, почти детское удивление тому, что кто-то может помочь, не требуя ничего взамен. После трёх лет комплекса, после Серой зоны, после предательства Риты и холодного расчёта Крейна, это казалось чудом. Чудом, в которое хотелось верить изо всех сил. — Спасибо тебе за всё, Эш.

Она посмотрела на меня. Серые глаза в полумраке были спокойны, как всегда. Но в уголках губ мелькнуло нечто неуловимое.

— Не благодари меня, пока мы не доехали, — ответила она ровным голосом.

И закрыла створки кузова.

Щелчок замка прозвучал глухо, окончательно отсекая меня от внешнего мира. Темнота стала абсолютной. Я нащупала руками матрас, забралась на него, укрылась одеялом. Оно пахло чистотой и покоем. Фургон качнулся, когда Эш обошла его и села за руль. Дверь кабины закрылась. Она нажала какую-то кнопку и на стене появилось окошечко, соединяющее кузов с кабиной. Я увидела ее отражение в зеркале. Через секунду двигатель ожил мягким, уверенным рокотом. Мы тронулись.

Колёса захрустели по гравию, затем шум сменился ровным гулом асфальта. Монотонная вибрация передавалась через пол, через матрас, прямо в тело, убаюкивая, расслабляя последние зажатые мышцы. Тепло напитка продолжало разливаться внутри, но теперь оно становилось другим. Тяжёлым. Вязким.

Веки начали закрываться.

— Эш...? — тихо выдохнула я, зевая, — Я... мне что-то очень хочется спать...

Охотница не изменилась в лице.

— Ты просто устала, — произнесла она. И в её голосе была забота, которую я так жаждала, — Тебе нужно отдохнуть, вылетивший из гнезда птенчик. Поспи, пока я отвезу тебя в безопасное место.

Безопасное место.

Мне показалось, или в её голосе что-то изменилось?

Тепло в желудке перестало быть теплом. Оно превратилось во что-то чужое. Во что-то химическое, искусственное. Сладкий вкус трав на языке вдруг обрёл другой оттенок — металлический, аптечный, тщательно замаскированный мёдом. Я знала этот вкус. Именно такой газ они использовали в тех масках. Снотворное.

Мои пальцы, сжимавшие край одеяла, ослабели. Не потому что я расслабилась. А потому что они перестали слушаться.

Паника вспыхнула где-то на дне сознания, но тут же была залита вязкой, сладкой волной химического покоя. Я попыталась пошевелиться. Тело не ответило. Попыталась крикнуть. Гортань сомкнулась. Я могла только дышать. Медленно. Ровно. Бессильно.

— Эш… — выдохнула я. Голос был хриплым, чужим, едва слышным даже мне самой. — Я... я не понимаю... Что?.. Что это значит?

Я видела её отражение в зеркале. Видела на её лице ту самую усмешку.

— Нет... — одними губами прошептала я.

— Это было слишком просто, — тихо произнесла она, глядя на дорогу. Её бархатистый голос проникал прямо в мозг, который уже отказывался сопротивляться. — Не понимаю, почему Крейн так высоко отзывался о тебе. Ты так доверчива, Эва. Доверие — худший враг выживанию.

И в этот момент я поняла всё.

Поняла не разумом — он уже тонул в химическом тумане. Поняла тем местом внутри, которое три года училось распознавать ложь, боль и предательство быстрее, чем сознание успевало обработать информацию. Тем самым инстинктом, который спасал меня на фабрике переработки, который предупреждал об опасности раньше, чем она становилась видимой.

Это было не спасением.

Это было не помощью.

Это было не безопасностью.

Это была работа.

Эш не была чудом, которое пришло в лес, чтобы спасти меня. Она просто выполняла очередной заказ. Без жалости. Без ненависти. Просто делала то, что считала правильным.

Сухая куртка. Лепешка. Тёплый чай. Чистая повязка. Заботливый голос. Улыбка. Все это было не добротой.

Это была приманка.

Обман. Всё это было лишь способом заставить жертву зайти прямо в клетку, даже не подозревая, что это клетка. Способом втереться в моё доверие, чтобы я даже не пыталась сопротивляться. Чтобы я не поняла, что происходит. Чтобы Эш смогла отвезти меня в «безопасное место».

Назад, в комплекс. В место, в котором меня «поймут». В котором я смогу «восстановиться».

Рита предала меня из зависти, страха и жажды привилегий. Её предательство было грязным, человеческим, понятным.

Эш предала меня без единой эмоции. Без мотива. Без причины. Просто потому что так было легче всего выполнить работу.

Внутри вскипела бессильная злость. Не на Эш. На саму себя. Как я могла быть настолько наивной? Как не смогла различить фальш в её словах? Как я могла довериться кому-то, после всех уроков, что я получила?

— Зачем... — просопела я, чувствуя, что язык уже не слушается, — Почему... почему не забрала с самого начала...?

— Я была осторожной. — раздался спокойный голос спереди, — Меня предупреждали, что ты непредсказуема. Но, по всей видимости, они ошибались. Если бы я знала, что ты настолько глупа, я бы и вправду не стала устраивать весь этот спектакль. Пойми, — добавила она чуть тише и мягче, — в комплексе тебе будет лучше. Я говорила правду на счёт того, что ты бы не выжила здесь одна.

Я больше не могла говорить.

Эш использовала мою главную слабость. Не лёд. Не телепатию. Не силу.

А надежду.

Ту самую надежду, которую Крейн пытался выжечь Серой зоной. Ту самую, которая привела меня к вентиляционной шахте. Ту самую, которая заставила меня поверить, что женщина в лесу может быть спасением.

Она не ломала меня. Не пытала. Не унижала.

Она просто позволила мне поверить.

А потом закрыла дверь.

Фургон покачивался на дороге. Двигатель гудел ровно. Моё тело лежало на матрасе, неподвижное, послушное, полностью отключённое от воли. Сознание угасало, растворяясь в химической тьме, но последняя искра мысли билась, как сердце, отказывающееся останавливаться.

Нет. Я больше никогда не скажу «спасибо». Никогда больше не приму тёплый чай. Никогда больше не поверю мягкому голосу.

Потому что доверие — худший враг выживанию.

А я хочу выжить.

Поэтому сейчас мне срочно нужно что-то придумать.

Но было слишком поздно.

Сознание начало поглащаться тьмой.

В моей голове промелькнула последняя мысль. Последнее усилие. Мои пальцы слегка дрогнули, и на ладони возник небольшой, но острый ледяной шип.

Больше я ничего не успела. Я провалилась в небытие.

А Эш тем временем перевела взгляд на зеркало, в котором отражалась фигурка поверженной девочки. И впервые на её лице промелькнуло что-то на подобии жалости. Впервые в голове возник вопрос: «А точно ли я поступаю правильно?»

Но маска равнодушия тут же вернулась. Никаких эмоций на работе. Никаких личных привязанностей. Конечно, она поступила правильно. Без её вмешательства, девчонка бы погибла от истощения и голода. А так она будет жить, хоть и в неволе. Будет жить в безопасности. А они в безопасности от неё. Все так, как и должно быть.

Она привела Эву в приличный вид, подлечила, покормила, переодела, помогла восстановиться. Даже двойную дозу снотворного не пришлось использовать — она окончательно разочаровалась в способностях девочки. И поймала «самого опасного анкогната» всего за два дня. Крейн будет доволен. Надо будет содрать с него двойную плату, за то что облегчила задачу его медикам.

Эш снова перевела взгляд на дорогу.

Хм, она так радовалась возможности поохотиться на анкогната. Убедиться, что её навыки все ещё безупречны, даже при работе с очень сильной целью. Но гонка закончилась быстро. Слишком быстро, по мнению Эш. Ну и ладно. Зато Гэб будет меньше переживать.

Она развернулась на ближайшем повороте и поехала к дороге, ведущей обратно в комплекс. Двадцать минут и они уже будут на месте.

Глава 4

Боль. Острая, внезапная. Она появилась из неоткуда. Она пульсировала в правой ладони, отдаваясь мерным эхом вверх, по предплечью.

Я не понимала, что это.

Сознание ещё не вернулось. Была только эта пульсация. Холодная, вязкая. Я не знала где я, кто я, и почему конечности налиты свинцом.

А потом... я резко вспомнила.

Эш. Предательство. Снотворное. Безопасное место.

Я хотела вскрикнуть, но сдержалась. Открывать глаза было слишком страшно. Я боялась вновь увидеть белый потолок, белый пол и оранжевый комбинезон.

Но я, с трудом, заставила себя поднять веки.

Темнота.

Не темнота Серой зоны, а темнота... кузова фургона. Того самого, который должен доставить меня обратно в комплекс. Машина резко дёрнулась на неровной лесной дороге, и голова глухо ударилась о пол.

Значит, мы все ещё едем. Значит, я проснулась до прибытия. Но... почему?

Я вспомнила о настойчивой боли, которая вернула меня в реальность и перевела взгляд на ладонь. Ладонь, которую пронзал мой острый шип. Я создала его ещё до потери сознания, но не успела воспользоваться.

Внезапно я снова стукнулась об пол, когда машина подлетела на очередной кочке.

Ясно. Значит, вот как лёд впился в мою ладонь. Из-за тряски. А резкая, настоящая боль оказалась сильнее слабого снотворного. Сильнее искусственного сна. Она смогла прорвать химическую пелену. И теперь... теперь я пришла в себя.

Нужно срочно что-то придумать. Сейчас. Пока меня не притащут туда, откуда больше нет выхода. Я не нарушу своего обещания. Я ни за что не вернусь в этот комплекс.

Но что я могла сделать?

Даже получив шанс очнуться раньше времени, я не могла шевелиться — ровное дыхание Эш на переднем сиденье ясно давало понять, что она мгновенно увидит все, что происходит в кузове. Плюс, тело все ещё слушалось слабо. Даже попытаться вытащить шип из ладони слишком рискованно.

Двери в кузов закрыты снаружи — я никак не смогу их открыть.

Получается, мне остается только лежать...

... и слушать.

Не мысли. Читать сознание профессионала, даже поверхностно, было самоубийством. Её ментальная защита была выстроена против вторжений. Но эмоции… эмоции просачиваются сквозь любую броню. Да, возможно, это даже опаснее, чем пытаться пошевелиться, но других вариантов я не видела. Хуже уже не будет.

И я решилась попробовать.

Я потянулась даром — не внутрь, а вокруг. Касаясь пространства кабины, как паутинкой. И встретила волну абсолютного, пугающего спокойствия. Спокойствия, смешанного с уверенностью хищника, который уже проглотил добычу и теперь просто переваривает её.

Она думает, что игра окончена. Что я сплю. Что я — груз, который осталось просто доставить.

Таак, это уже хорошо. Уверенность в себе — слабость. Это может помочь мне.

Но дверь, хм, как же мне открыть дверь? Мне — никак. Она явно прочная, а мой лёд ещё слишком слаб.

Фургон вновь качнулся, заехав колесом в какую-то яму.

Стоп.

А что если не открывать эту дверь, а попытаться... вышибить? Если машина во что-нибудь врежется, то есть шанс, что створки деформируются.

План родился сам собой. Но нужно было работать быстро.

Надо было заставить Эш «случайно» столкнуться с деревом.

И я начала действовать. С виду ничего не изменилось — моё дыхание оставалось ровным, пульс низким, тело неподвижным. У охотницы не было повода для беспокойства.

А я ненавязчиво выпустила в пространство мысль. Не приказ. Не внушение. Просто идею, повисшую в воздухе, готовую быть подхваченной: «Раз уж ты такая молодец и так хорошо справилась с задачей, почему бы не добраться побыстрее? Время, как никак, — деньги».

Я не засовывала её в голову. Я оставила её болтаться на периферии её сознания, как собственное озарение. Как логичный вывод профессионала, который ценит эффективность.

И Эш подхватила её. Я почти почувствовала её внутренний монолог, скользнувший по краю моего восприятия:

«А вправду? Чего зря время тратить? Чем быстрее я довезу девчонку, тем скорее получу награду и вернусь домой. Гэб будет рад».

Идея показалась ей столь заманчивой, столь её собственной, что она даже не заметила, что мысль была не её. Что она пришла откуда-то извне. А зачем же ей было быть осторожной? Анкогнат оказалась глупой и сейчас безмятежно спала. Она почти у цели. Ей ничего не стоит посильнее нажать на педаль газа.

Качка усилилась. Фургон ускорился, высоко подлетая на каждой кочке. Двигатель взревел, набирая обороты на лесной дороге.

Отлично. Первый пункт выполнен. Теперь осталось только повернуть руль.

Я дала ей проехать так двадцать метров, после чего выставила в пространство ещё одну мысль. Уже более конкретную и навязчивую, но охотнице было не до выяснения возникновения бредовых идей. Это был сигнал тревоги. Красный, яркий, неотложный.

«Там впереди, прямо на дороге... БЕЛКА!!!»

Я придумала первое, что пришло в голову.

Эш сработала на чистых инснтинктах. Ей показалось, что это её собственный мозг кричит об опасности и предупреждает о нежелательном столкновении. Что её глаза увидели мелькнувшую тень раньше, чем сознание успело обработать изображение. А из-за того, что я подсветила эту мысль красной лампочкой в её голове, она среагировала очень быстро, даже не успев толком обдумать, что творит, даже почувствовав что-то неладное.

Она повернула руль. Я, насколько позволило ослабленное тело, ментально усилила это движение. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы на высокой скорости, на неровной дороге, при резком манёвре фургон потерял сцепление.

Мир накренился. Колёса взвыли, теряя контакт с землёй. Удар пришёл не как звук, а как физическая катастрофа. Глухой, сокрушительный грохот металла о дерево. Лобовое стекло разлетелось паутиной. Ремень безопасности удержал Эш в кресле, а меня впечатало в стенку кузова с силой, выбившей дыхание.

Боль в ладони стала белой вспышкой. Мир перед глазами начал расплываться, но я не позволила ему поглотить сознание. «Нет. Не сейчас. Не после всего».

Мне нужно было действовать. Причём быстро. Пока Эш не сообразила, что только что произошло.

Дверь кузова, к сожалению, не вылетела из петель. Прочной оказалась, зараза! Но одну из створок слегка помяло от удара, и теперь между ними была небольшая щель.

Я не помнила, как оказалась рядом. Тело двигалось на автопилоте, управляемое не мозгом, а тремя годами выживания. За секунду создала ледяную глыбу, и, используя её как рычаг, навалилась всем весом. Металл заскрипел, протестуя, но поддался. Щель расширилась ровно настолько, чтобы протиснуться.

Я выскользнула наружу, не дожидаясь, пока она станет идеальной.

И очень вовремя — сзади послышался крик Эш, в котором смешались шок от ситуации, ужас осознания и внезапная злость. Звук, который издаёт хищник, понявший, что добыча не просто ускользнула, а переиграла его.

— Чтооо?! Нет! А ну, стоять!!! — рявкнула она, пытаясь вылезти из кабины.

Но я уже не различала слов. Не слышала шагов.

Бежать. Бежать! Бежать! Бежать!

Куда угодно, но бежать. Нельзя терять ни секунды!

Лес вокруг превратился в размытое пятно теней. Я бежала, но каждый шаг был пыткой. Перебинтовонная нога горела огнём, а остаточное действие снотворного превращало тело в ватную куклу. Мысли плыли, вязкие и тяжёлые, как мокрый песок.

Эш была где-то позади. Совсем рядом.

Я не слышала её шагов — она двигалась бесшумно, как тень. Но я чувствовала её присутствие спиной, затылком, каждой клеткой кожи. Это было не просто преследование. Это была охота. И я была дичью, которая уже знает, что загнана.

Страх погони был не похож ни на что из того, что я испытывала в комплексе. Там страх был предсказуемым: ток, газ, Серая зона. Здесь же он был живым, диким, всеобъемлющим. Казалось, сам лес стал продолжением Эш. Каждая ветка могла оказаться её рукой, каждая тень — её силуэтом. Мозг, отравленный химией и паникой, рисовал её образ повсюду: вот она за деревом, вот она над головой, вот она прямо передо мной. Сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется из груди и выдаст меня громче любого крика. Дыхание сбивалось, хрипело, и каждый вдох казался предательством.

Эш была охотницей. Взрослой, сильной, тренированной женщиной, которой не требовался отдых и которая знала этот лес, как свои пять пальцев. А я — истощенной девчонкой под химическим туманом, которая три года не была на свободе.

У меня не было ни шанса.

Она была где-то сзади и неотвратимо приближалась ко мне, словно прилив. Я не решалась оборачиваться. И это неведение заставляло бежать ещё быстрее.

Впереди показался склон. Крутой, скользкий, покрытый мокрой листвой и глиной. Спуститься по нему бегом было невозможно — я бы просто полетела кубарем и сломала шею. Но я не остановилась и даже не замедлилась. Потому что остановиться — значило умереть.

Из пальцев сам собой потёк холод. Не осознанно. Рефлекторно. Как последний крик тела, которое отказывается умирать.

Лёд растёкся по склону тонкой, прозрачной плёнкой. Я встала, отталкнулась и покатилась вниз, скользя по ледяной поверхности, которая таяла сразу после того, как моё тело проносилось над ней. Лёд исчезал, оставляя за собой лишь мокрую землю. Никаких следов. Никакой лестницы. Никакой опоры для той, кто пойдёт следом.

Это давало мне минуты две. Может, три.

Я достигла подножия склона и поняла: бежать дальше бесполезно. Тело не слушалось. Ноги дрожали. Голова кружилась. Если я продолжу бежать, упаду через пятьдесят метров. И тогда она просто подойдёт и возьмёт меня, как потерявшуюся вещь.

Единственным шансом было спрятаться.

Я в панике покрутила головой.

Прямо передо мной, среди корней старого дерева, выступал огромный камень. Половина его ушла в землю, поросла мхом и лишайником, сливаясь с лесным полом. За ним была узкая щель — пространство между камнем и землёй, куда едва ли поместится взрослый человек. Но я была маленькой. Худой. Сломленной.

Я не теряла не секунды. Рывком кинулась к нему, юркнула внутрь, игнорируя боль в ноге, царапины на руках, грязь, забивающуюся под ногти. Свернулась в комочек, прижав колени к груди, обхватив голову руками. Прижалась к холодной земле, стараясь стать частью камня, частью мха, частью грязи. Стать ничем.

И задержала дыхание.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на одном: не дышать. Воздух жёг лёгкие, требуя выхода, но я держала его внутри, превращая своё тело в неподвижный комок страха и воли.

Тишина.

Секунда. Две. Десять.

А потом я услышала.

Шаги.

Её шаги.

Они были тихими, размеренными, уверенными. Шаги человека, который знает, что добыча рядом. Который не торопится, потому что время работает на него. Шаги приближались. Медленно. Неотвратимо.

Дрожь пробежала по телу, начиная с кончиков пальцев и заканчивая макушкой. Я сжалась ещё сильнее, впиваясь ногтями в собственную кожу, чтобы не закричать, не всхлипнуть, не выдать себя даже звуком одежды. Страх стал почти физическим. Казалось, она стоит прямо надо мной. Что сейчас протянет руку, схватит за волосы и вытащит наружу, как кролика из норы.

Шаги остановились.

Прямо у камня.

Я зажмурилась. Перестала существовать. Перестала дышать. Перестала думать. Стала камнем. Стала землёй. Стала пустотой.

Секунды тянулись вечностью. Время перестало течь. Оно капало. Медленно. Мучительно. Тягуче. Ветер. Гул крови в ушах. И тишина. Казалось, что она обрела вес. Та самая тишина, которая страшнее любого звука, потому что в ней нет ответа. Нет подтверждения, что она ушла. Есть только ожидание. Ожидание руки. Ожидание голоса. Ожидание конца.

Я чувствовала, как невысохшая капля дождя скатывается по листу папоротника прямо над моей головой. Чувствовала её путь: от кончика листа, через воздух, до удара о грязь рядом с моим пальцем. Звук падения был оглушительным. Громче выстрела.

И тут шаги... продолжились. В сторону. Прочь. Удаляясь. Растворяясь в шуме дождя.

Кажется... она ушла.

Я не двигалась. Не дышала. Ждала. Минуту. Две. Пять. Только когда звук шагов окончательно растворился в лесном шуме, я позволила себе медленно, осторожно, по миллиметру, приподнять голову.

Щель. Мох. Корни.

Пусто.

Выдох вырвался из горла беззвучно, как последний вздох утопающего. Воздух хлынул в лёгкие, обжигая, возвращая к жизни. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на мире снаружи.

— Вот ты где.

Голос раздался прямо над ухом. Тихий. Бархатистый. Спокойный. Как будто она стояла там всё это время. Как будто никогда не уходила. Как будто ждала, пока я поверю в свою безопасность и вылезу к ней сама.

Крик вырвался из горла раньше, чем мозг успел его остановить. Чистый, животный ужас. Я выкатилась из-под камня, вскочила на ноги, игнорируя боль, и рванула вперёд, не разбирая дороги, повинуясь единственному оставшемуся рефлексу — бежать! Куда угодно. Лишь бы прочь.

За спиной раздался характерный щелчок. Дротик.

Я почувствовала его траекторию не кожей, не зрением, а тем самым шестым чувством, которое они три года пытались изучить и так и не смогли. Телепатия, ослабленная снотворным и истощением, всё ещё работала на уровне инстинкта. Ментальный импульс опасности ударил в затылок за долю секунды до того, как дротик достиг цели. Тело дёрнулось влево само, без участия сознания. Дротик просвистел в сантиметре от плеча и вонзился в дерево.

Я не обернулась. Бежала. Слезающая кора, хлещущие ветки, мокрая земля под ногами. Адреналин глушил боль, глушил усталость, глушил остатки химии.

Эш была позади. Близко. Но я оторвалась. На метры. На секунды. На мгновения, которые могли стать моим концом.

Впереди, среди деревьев, чернел провал. Пещера. Узкий вход, скрытый нависшими корнями и кустами. Я нырнула внутрь, не думая, не анализируя, движимая единственным желанием: спрятаться. Лишь бы укрыться. Лишь бы исчезнуть.

И тут я ударилась лицом о сырую каменную стену.

Тупик.

Сердце пропустило удар. Позади, в нескольких метрах, хрустнули ветки. Шаги. Близко. Слишком близко.

Эш вошла в пещеру. Щелчок. Вспышка света от экрана телефона. Луч скользнул по стенам, по полу, по потолку. Осветил каждый угол. Каждую трещину. Каждую тень.

— Где же ты, Эва? — голос был тихим, почти ласковым. Тот самый тоном, которым она говорила со мной в хижине, когда предлагала чай и безопасность. — Прятаться бесполезно. Я всё равно найду тебя.

Луч прошёл по тому месту, где я была всего секунду назад.

Ничего.

Тишина.

Эш постояла ещё секунду. Затем опустила телефон. Свет погас. Она развернулась и вышла из пещеры, растворяясь в темноте леса. Шаги удалились. Стали тише. Исчезли.

Я висела у потолка пещеры, скрываясь за массивными сталактитами, вцепившись пальцами в ледяные выступы, которые создала за долю секунды до того, как она вошла. Тело было прижато к холодному камню, ноги подтянуты к животу, голова опущена. Я не дышала. Не двигалась. Не существовала. Была лишь тенью среди теней. Ледяной скульптурой, которую свет телефона не смог отличить от камня и выростов пещеры.

Десять минут, может больше.

Десять минут абсолютной неподвижности. Десять минут, когда каждая мышца кричала от напряжения, когда руки немели. Десять минут, когда страх был единственным, что держало меня на весу. Десять минут, когда были только боль в пальцах, холод камня, стук собственного сердца и тишина, которая могла быть как спасением, так и новым обманом.

Только когда мышцы начали отказывать, когда тишина снаружи стала полной, когда даже ветер стих, я позволила себе медленно, сантиметр за сантиметром, спуститься на землю. Ноги коснулись пола беззвучно. Лёд растаял, не оставив следов.

Я стояла, прижавшись к холодной стене пещеры и боялась пошевелиться. Боялась поверить, что Эш ушла.

Ещё через несколько минут, я тихо сползла вниз и села.

Вокруг стояла звенящая тишина и мрак.

Я засунула руку в карман и вытащила оттуда свой кубик. Бесшумно покрутила грани.

Он был моим единственным настоящим другом. Единственным, кто никогда не предавал меня, кто всегда был рядом и не отворачивался от монстра. Единственный, кто прошёл со мной через Серую зону, через мусоропровод, через боль и надежду.

Я сидела в темноте. Уставшая. Напуганная.

Но свободная. Всё ещё свободная.

***

А где-то неподалёку, Эш окончательно сбилась со следа, и теперь рыскала по лесу, пытаясь осмыслить, что только что произошло.

Казалось, все шло идеально. Она считала, что задание уже выполнено. Что ей оставалось лишь довезти ценный груз до места назначения и с почестями принять благодарность директора. Но...

... что-то пошло не по плану.

Белка! Во всем виноват рыжий грызун. С чего она вообще повернула этот дурацкмй руль?

И тут.... Эш поняла... что эта мысль... была не её.

Что никакой белки вообще не было! Что все это... все это...

Осознание пришло слишком резко.

— Вот, блин! — крикнула она, ударив кулаком по ближайшему стволу, — Это девчонка! Это все... её проклятая сила! Но как?! КАК?! Она же... она же должна была спать! И ещё... как она смогла что-либо внушить мне? Мне! Профессионалу, специализирующемуся на анкогнатах!

Эш все-таки не сдержалась и один раз приложилась головой об дерево.

Во всем виновата её уверенность. Она видела в Эве не коварного злодея, а напуганную, беспомощную девочку. Вид её жертвы показался Эш таким сломленным, таким жалким и расстерянным, что весь её профессионализм и осторожность отошли на второй план.

Но сейчас, сквозь туман раздражения и уязвленной гордости, проступило кое-что ещё. Холодное. Чистое. Достаточно неожиданное чувство.

Восхищение.

Не как к человеку. А как к сопернику.

Девчонка лежала в фургоне, накачанная снотворным, истощенная, раненая, без доступа к полноценному использованию дара. И всё равно нашла щель. Не в броне фургона. Не в системе охраны. А в ней самой. В её уверенности. В её профессиональной гордости. В том самом месте, которое Эш считала непробиваемым.

Она не ломала защиту силой. Она обошла её. Тихо. Элегантно. Без единого лишнего движения. Использовала телепатию не как оружие, а как скальпель. Вложила мысль так, что та стала неотличима от собственной. Это было… красиво. Пугающе, опасно, но красиво.

За двадцать с лишним лет охоты Эш доводилось видеть довольно много анкогнатов. Сильных. Быстрых. Отчаянных. Но ни один из них не смог бы сделать то, что сделала эта девочка из грязи и льда, лежа без сил в кузове. Не смог бы обмануть её, да так, чтобы она это не сразу заметила.

«Ты действительно уникальна, В-181», — пронеслось в голове, прежде чем Эш успела заглушить эту мысль. — «Жаль, что ты на другой стороне».

Но сожаление длилось лишь долю секунды. Маска равнодушия вернулась мгновенно. Восхищение было роскошью, которую она не могла себе позволить. На работе нет места эмоциям. Есть только задача. И теперь эта задача стала личной. Не потому что её перехитрили. А потому что она хотела увидеть, на что ещё способна эта девочка.

Внезапно, в кармане завибрировал телефон.

Это был Крейн.

Охотница не слишком жаждала общаться с ним прямо сейчас, но все-таки кое в чем Эва была права: Эш пришла сюда именно по его приказу.

Женщина сняла трубку.

— Эш. — холодный голос донесся с другого конца, но в этом холоде читалось нетерпение, — Через пару часов уже пойдут третьи сутки. Как ваши успехи? Вы нашли В-181?

Она не знала, что ответить.

— Объект... обнаружен. — коротко бросила охотница.

— Отлично. И когда же вы доставите её назад? — голос Крейна потеплел на несколько градусов.

— У меня тут... небольшая задержка, — выдохнула Эш.

— Задержка? В чем проблема?

— В-181, она.... оказалась проворнее, чем я думала.

— Неужели? И что это значит?

— На данный момент объект... я его потеряла.

Пауза в трубке длилась несколько секунд.

— Потеряла, — повторил Крейн, — Вы хотите сказать, что она ушла от вас?

— Да, — подтвердила Эш, даже не пытаясь оправдываться, — Моя ошибка в оценке состояния субъекта. Неправильно рассчитала дозу снотворного.

— Я предупреждал вас о том, что не стоит недооценивать её, — слова директора снова зазвучали, как сталь, в них слышалось разочарование, но помимо этого едва заметно проскользнула та самая насмешка, с которой Эш смотрела на его руку и которая означала, что она будет умнее, чем он, — Видимо, за последние годы ваши навыки заметно ухудшились. Возможно, мне придётся нанять другого охотника...

— Другого специалиста в вашем распоряжении нет, — женщина его перебила, — Да, я ошиблась. Но больше этого не повториться, уж поверьте. Я найду её и сделаю так, чтобы она добровольно вернулась к вам.

Крейн молчал несколько секунд.

— Это ваш последний шанс, Эш. — наконец ответил он тихо, — Ещё одна такая задержка и...

Связь оборвалась, но охотница и так поняла, что он имел в виду. Но это было ложью. Он чисто физически не смог бы нанять кого-то другого для этой задачи — таких специалистов, как она были единицы и найти их было очень не легко — они оба знали об этом. Поэтому Крейну придётся закрывать глаза на любые ошибки и задержки, охотница знала об этом. Но для неё это был не просто заказ. Это было дело её жизни. Она чисто из принципа не могла позволить анкогнату, способному перехитрить её, бродить на свободе.

— Я найду тебя, Эва, — прошептала она в пустоту леса, возобнавляя поиск, — Ты вернёшься в комплекс, чего бы мне это не стоило.

Глава 5

Темнота. Тишина. Одиночество.

Я сидела, прижавшись спиной к холодной каменной стене, обхватив колени руками, и все еще не двигалась. Прошло минут десять с моего спуска вниз, может больше. Но мне эти десять минут казались вечностью. Время в этой черноте пещеры словно остановилось. Она напоминала мне Серую зону. Напоминала сырой, спертый запах и тонкий матрас. Здесь не было даже его. Но там я была провинившимся инструментом в клетке, отбывающим свое наказание, а здесь... здесь я была в праве уйти, как только захочу.

Но я не хотела.

Эш была где-то снаружи. И если я выйду отсюда — уже точно не смогу убежать. А ещё... абсолютная тишина была гораздо привычнее шумного, живого леса. Поэтому я сидела здесь и выходить не собиралась.

Внезапно я вспомнила про тупую, ноющую боль в руке. Нащупала свой ледяной шип. Шип, спасший мою жизнь, мое право на свободу. И резко выдернула его из ладони, стараясь не закричать. Из раны потекла кровь. Я отодрала небольшой кусок ткани от прилипшей к ноге повязки и прижала к руке. Боль немного утихла.

Я снова уставилась в пустоту.

Глаза начали слипаться. Боль, шок, адреналин — все это начало потихоньку затухать, уступая место остаточному действию снотворного. Тело, истощённое побегом, предательством и химическим туманом, требовало покоя сильнее, чем разум требовал бдительности.

Голова медленно опустилась на колени. Я провалилась в глубокий чёрный сон без сновидений.

***

Разбудило меня возобновившееся ноющее чувство в правой руке. Я моргнула, возвращаясь в реальность. Вокруг стояла та же звенящая тишина, тот же мрак. Но что-то изменилось. Воздух стал свежее. Сырость отступила.

Я осторожно приподняла голову. Мышцы затекли, шею ломило, но сознание было ясным. Снотворное окончательно рассеялось. Сколько я спала? Час? Два? Три? Достаточно, чтобы Эш потеряла след. Достаточно, чтобы она решила, что добыча ушла далеко, и сменила тактику.

Вот теперь пора.

Я понимала, что не смогу сидеть в этой пещере вечно. Мне нужно было уйти отсюда и скрыться где-нибудь в другом месте. Там, где Эш меня никогда не найдёт.

А ещё... ещё мне нужно найти устройство, способное считать информацию с флэшки.

Я резко потянулась к застегивающемуся карману чёрной кофты и с облегчением выдохнула, нащупав небольшую пластинку.

Как хорошо, что я тогда не стала говорить о ней Эш. Сейчас бы сильно пожалела об этом.

Я нащупала рукой неровную, шершавую стену и пошла вдоль неё по направлению к выходу.

Мир снаружи уже тоже начал поглащаться мглой. Близилась ночь. Небо над верхушками деревьев очистилось от тяжёлых туч. В глубокой синеве загорались первые, ещё робкие звёзды. Сумерки сгущались, превращая лес в царство теней и тихих звуков. Я остановилась у самого выхода из пещеры.

Красиво. Спокойно. Безопасно.

И именно это спокойствие кольнуло меня под сердце.

Я замерла, не в силах сделать шаг вперед. Шестое чувство, отточенное тремя годами выживания и усиленное телепатией, взвыло тревожной сиреной. Не мысль. Не звук. Ощущение неправильности. Слишком тихо. Слишком чисто. Эш была профессионалом. Она не могла позволить мне уйти просто так.

А ещё... трава. Эта трава у самого подножия была какой-то... не такой.

Хотя, должна признать, я не так уж и давно на свободе, чтобы знать, как не должна выглядеть настоящая трава, поэтому, наверное, не мне было судить, но... все же, что-то меня напрягало.

Да нет, что может быть не так?

Я вскинула ногу, готовясь шагнуть наружу и остановилась.

Нет. Слишком много раз я была наивной. Больше такого не повторится.

Я огляделась. Прямо под рукой, у стены пещеры, лежал небольшой камень. Размером с кулак. Тяжёлый. Я схватила его и, не высовываясь из укрытия, с силой метнула на траву у самого выхода. Туда, куда должна была ступить моя нога.

Камень ударился о землю.

И мир взорвался светом.

Вспышка была мгновенной и бесшумной. Там, где только что была мокрая трава, возникла геометрически идеальная силовая клетка из плазменных лучей. Они гудели низким, едва слышимым вибрирующим звуком, который чувствовался кожей, а не ушами. Свет был слепяще-белым, с голубоватым оттенком — цвет концентрированной энергии.

Это была ловушка, оставленная охотницей на всякий случай, если я все-таки пройду здесь.

Я резко отскочила назад, уже представляя что бы было, если бы я сделала один неаккуратный шаг. Я уставилась в то место, откуда поползли лучи и обнаружила среди травы квадратное, плоское, темно-зеленое шершавое устройство, которое издалека мало чем отличалось от остальной поверхности.

Если бы я не послушалась своей интуиции... Если бы доверилась тишине и звёздам...

Я медленно опустила поднятую руку. Пальцы дрожали.

Эш придёт сюда. У меня не было никаких сомнений по поводу того, что датчик уже успел передать сигнал охотнице. Она сейчас же вернётся, чтобы проверить ловушку.

Нужно немедленно уходить отсюда.

Но куда? Эш может быть где угодно. Если я пойду наугад — рискую столкнуться с ней нос к носу.

Я прислушалась к своему дару и поняла, что поблизости никого нет. Пока нет. Значит, охотница успела уйти далеко. Но в каком направлении?

Я повернулась к ловушке боком и аккуратно обошла её, стараясь не коснуться лучей даже кончиком одежды. Огляделась.

В пятидесяти метрах отсюда, слева, за деревьями, виднелся тот самый камень, за которым я пыталась укрыться. Дальше был крутой склон. Эш пошла куда угодно, но не назад же? Возможно, если я пойду туда, то обойдусь без нежелательных встреч? Тем более, уже ночь на дворе. Она не увидит меня если я буду двигаться тихо. Тепловизоры? Да не, я не излучаю сильного тепла. А вот датчики следов деятельности анкогнатов могут стать проблемой. Только если... я смогу её запутать. Точно.

Я создала в руке небольшой снежный ком. Размахнулась. И швырнула его как можно дальше, в противоположном направлении от того, куда я собиралась пойти. После чего, намеренно оставила парочку следов в ближайшей грязи, все там же.

Эш должна клюнуть. А сама я развернулась и очень осторожно пошла, не побежала — бег был слишком шумным, к склону, стараясь оставлять траву непримятой, ветки целыми, грязь бесследной. Я начала карабкаться вверх по скользкой поверхности. Пользоваться даром больше было нельзя — иначе моя ловушка станет бесполезной и меня быстро обнаружат.

Склон оказался предательски крутым. Мокрая глина, покрытая слоем прелой листвы, скользила под ногами, норовя сбросить меня вниз. Пальцы судорожно цеплялись за корни и выступы камней, но я не смела использовать лёд. Ни единой снежинки. Ни малейшего всплеска холода. Сейчас моя сила была не спасением, а маяком, который приведёт Эш прямо ко мне.

Я ползла вверх, прижимаясь к земле всем телом. Страх ушёл. Остался только рассчет.

На вершине склона я замерла, распластавшись среди папоротников. Прислушалась.

Лес жил своей жизнью. Шуршание мыши в подлеске. Далёкий крик совы. И никаких посторонних звуков. Никакого хруста веток под тяжёлыми ботинками. Никакого шепота рации.

Эш пока не пришла.

Хорошо. Значит, у меня есть ещё немного времени.

Я позволила себе один глубокий вдох.

Моя ловушка даст еще какое-то время. Снежный ком и намеренные следы должны будут увезти ее по ложному следу. Она профессионал, она проверит их, потратит время на анализ, поймёт обман… Но это даст мне небольшую фору.

Я поднялась на четвереньки, затем медленно выпрямилась. Я могла бы продолжить идти по своим следам, но тогда они приведут меня к той самой дороге, ведущей в комплекс. А это слишком открытое, слишком опасное место. Впереди, за стеной деревьев, темнел силуэт старого леса — густого, буреломного, непроходимого для обычного человека. Идеальное укрытие. Вот туда-то я и направилась.

Я шла долго. Двигаться нужно было не по прямой, а зигзагом, петляя между стволами, огибая валежник, избегая открытых пространств. Каждый шаг продумывался заранее: куда поставить ногу, чтобы не хрустнула ветка; как обойти лужу, чтобы не оставить отпечатка; где пригнуться, чтобы силуэт не выделился на фоне неба. Я шла не как человек, убегающий от преследователя. Я шла как тень.

Наконец, я вышла к лесной дороге. Где-то впереди горели тёплые, светлые огни. Возможно, там была деревня. Возможно, город. Но я не стала проверять. Что бы там ни было, там были люди. А я не могла никому доверять.

Я прошла поперек дороги, по которой уже давно никто не ездил. И снова побрела вперёд, в самую чащу леса.

На небе из-за туч показался яркий белый месяц. Он осветил лес, осветил лужи, осветил меня.

Время уже перевалило за полночь. А я все шла и шла. Шла, сама не зная, куда иду.

Через некоторое время, я поняла, что хочу есть. Но где мне было взять еду? В лесу. Ночью.

Правильно. Нигде. Поэтому я сглотнула слюну и отправилась дальше. Но голод начал усиливаться. Рана на руке снова закровоточила. С каждым шагом тело ныло все сильнее и сильнее.

Желудок скрутило спазмом, и я невольно согнулась пополам, уперевшись рукой в шершавую кору старой сосны. Организм, истощенный долгим бегом, непрерывной ходьбой, адренолином и раной, требовал топлива. А у меня не было ничего. Ни крошки хлеба, ни горсти ягод, ни даже чистой воды.

Я облизала пересохшие губы. В лесу сейчас темно, сыро и холодно. Ягоды? Где я их буду искать? Грибы? Без света и знаний я скорее отравлюсь, чем насыщусь. Родники? В темноте я могу провалиться в овраг или напороться на диких животных, если они вообще водятся в этих краях.

«Ты выжила в комплексе», — напомнила я себе, стиснув зубы. «Ты пережила Серую зону, где давали миску бурды раз в сутки. Ты можешь потерпеть».

Но там я была подопытной крысой, чью жизнедеятельность поддерживали минимально, чтобы не сломать инструмент. Здесь я была свободной. И эта свобода почему-то делала голод невыносимее. Свобода требовала сил, а силы уходили с каждым шагом.

Я заставила себя выпрямиться. Продолжила путь, но шаги стали доваться тяжелее. Ноги болели. Внимание рассеивалось. Тени между деревьями начали казаться подозрительными, а шорохи листвы — шагами преследователей.

Усталость и голод были опаснее Эш. Они притупляли инстинкты. Заставляли ошибаться. Делали из меня лёгкую добычу.

Через час блужданий во тьме я наткнулась на ручей. Не широкий, едва слышный журчащий поток, скрытый под нависшими ветвями. Я кинулась к нему, не раздумывая. Опустилась на колени прямо в грязь, чистота меня не сильно волновала, и сложила ладони лодочкой. Вода была ледяной, пахла тиной и землёй. Я пила жадно, глотая вместе с водой песок и мелкие соринки. Холодная влага обожгла горло, наполнила пустой желудок тяжестью, но голод не утолила. Лишь на время заглушила его, обманув организм объёмом.

Я умылась, смывая пот и грязь, и снова поднялась. Мокрые рукава кофты неприятно липли к коже. Но нужно было продолжать идти.

Лес начал меняться. Деревья стали реже, подлесок стал гуще. И тут, среди переплетения корней и валежника, я увидела её.

Небольшая поляна, почти полностью скрытая от посторонних глаз зарослями орешника. А на ней — старое, покосившееся строение. Не дом. Скорее, заброшенная сторожка или сарай. Крыша провалилась, стены почернели от времени и влаги, дверь висела на одной петле. Но это было укрытие. Место, где можно было спрятаться.

Я подошла ближе, осторожно, прислушиваясь. Тишина. Никаких признаков жизни. Никаких следов недавнего пребывания. Только запах гнилого дерева, плесени и чего-то ещё… слабого, едва уловимого запаха дыма. Старого, давно остывшего дыма.

Кто-то был здесь. Давно. Может, месяцы назад. Может, годы.

Я толкнула дверь. Она заскрипела, но открылась. Внутри было темно, но глаза уже адаптировались к ночной темноте, пробивающемуся сквозь щели и провалы в крыше. Пол земляной, утрамбованный. В углу — остатки очага, сложенного из камней. На полу — ржавая жестяная банка и несколько стеклянных осколков. У дальней стены — скамейка из грубых досок, покрытая слоем пыли.

И всё.

Никакой еды. Никаких припасов. Только пустота и забвение.

Я села на скамейку. Дерево скрипнуло под весом. Желудок снова напомнил о себе.

— Ты свободна, — прошептала я сама себе. Голос прозвучал хрипло, чуждо в этой мёртвой тишине.

Свободна. Голодна. Одна. С дыркой в руке и перевязанной ногой. В заброшенном сарае посреди ночного леса.

Это и была та самая свобода, о которой я мечтала три года? Та самая, ради которой я подставила Диану, обманула Лену, Анну, Сергея? Ради которой прыгнула в мусоропровод, бежала под дождём, пряталась в пещере, ползла по скользкому склону?

Да. Это она. Та самая.

Но не из детских фантазий и глупых воспоминаний. А настоящая, жестокая реальность.

К горлу подступил ком. Отчаяние и тоска лишь усугубляли мое, и так незавидное, состояние. Поэтому я решила не думать об этом. Вместо этого я бессильно улеглась на жёсткой скамье и закрыла глаза.

Но как я могла спать, когда Эш бродит где-то поблизости?

Мысль об охотнице пронзила сознание, как ледяной шип. Эш. Женщина, которая дала мне чай, перевязала рану, укрыла курткой. Женщина, которая потом заперла меня в фургоне, как вещь. Женщина, чья уверенность была страшнее любой агрессии, потому что она не ненавидела меня, не жалела, не хотела причинить боль. Она просто делала свою работу. И сейчас она была где-то там, в темноте леса. Может быть, шла по моему следу. Может быть, уже стояла у дверей этого сарая, слушая моё дыхание. Может быть, ждала рассвета, чтобы войти и забрать меня обратно, спокойно, профессионально, неотвратимо.

Веки поднялись. Нет. Я в этой сарайке, словно на ладони. Паранойя не даст мне нормально отдохнуть. Она будет нашептывать о шагах за стеной, о тени у окна, о том, что тишина снаружи — не отсутствие угрозы, а её высшая форма. Но и сил искать более безопасное место у меня не было.

Я подошла к двери и заперла её на засов. Выглядело это жалко, потому что дверь, казалось, может сама по себе развалиться прямо на глазах. Дерево было трухлявым, петли держались на честном слове и ржавчине. Один хороший удар плечом — и вся эта «защита» превратится в груду щепы. Эш даже не понадобится оружие. Ей достаточно будет просто толкнуть.

Но я продолжила. Собрала с пола осколки стекла, которые валялись в углу и раскидала их у самого входа, создавая хрупкую, звенящую линию обороны. Какая-никакая, а сигнализация. Если кто-то войдёт, стекло хрустнет под ногой. Это даст мне пару секунд. Секунда на то, чтобы вскочить. Секунда на то, чтобы создать лёд. Секунда на то, чтобы понять, что против Эш эти секунды ничего не значат.

Потом перетащила скамейку туда, где заканчивался радиус видимости окна — к дальней стене, в самый тёмный угол, куда не проникал даже слабый лунный свет.

Умом я понимала, что все это совершенно бессмысленно и бесполезно против Эш. Что она не будет ломать дверь. Что она не наступит на стекло. Что она просто подойдет и возьмет спящую меня, как только найдёт и убедиться в моей беззащитности. Но сознание более менее успокоилось, поверив в эту глупую иллюзию безопасности.

Я снова улеглась на скамейку, позволяя мышцам наконец расслабиться.

«Утро вечера мудренее» — подумала я, прежде чем встретиться с абсолютной темнотой.

Но даже в этой тьме, на самой границе небытия, пальцы левой руки, сжатые в кулак, не разжались. Внутри них, прижатый к коже, лежал кубик Рубика. Холодный пластик. Знакомые грани. Единственная вещь в этом мире, которая принадлежала мне. Которая не была украдена, подарена, навязана или отобрана. Которая просто была моей.

Глава 6

Дверь заскрипела.

Звук был тихим, но в абсолютной тишине сарая он казался особенно выделяющимся. Ржавые петли взвыли, впуская внутрь ночной холод и чью-то темную тень. Осколки стекла у порога звякнули — кто-то наступил на них. Тяжело. Уверенно.

Луч фонаря скользнул по комнате, остановившись у дальней стены. Вытянутая вперед рука потянулась прямо ко мне. Грубая, ледяная, неотвратимая. Я открыла рот, чтобы закричать, но звук утонул в гортани. Тень сгустилась, превращаясь в лицо, на котором проступили знакомые черты. Безэмоциональный, профессиональный голос прозвучал прямо над моим ухом.

— Попалась!

— А-а-а!

Крик вырвался из меня вместе с концентрированной волной холода, которая мгновенно влетела прямо в противоположную стену. Я резко села на скамье, вскинув руки. Кубик Рубика грохнулся вниз, глухо ударившись об пол. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Воздух вокруг обжёг морозом.

Тишина.

Никто не стоял надо мной. Дверь была закрыта. Осколки у порога лежали нетронутыми. Никакой руки. Никакого голоса. Только моё собственное хриплое дыхание и стук крови в висках.

Сон.

Хотя нет. Кошмар.

Я перевела взгляд на противоположную стену. Толстый слой льда, веером расползался от точки удара, застревая в деревянных щелях. Скамья подо мной покрылась коркой инея, которая исходила прямо из-под тела. На пальцах руки, из которой вырвался поток, поблескивали острые снежинки.

Неконтролируемый выброс.

— Блииин… — выдохнула я, и слово повисло в морозном воздухе облачком пара.

Я очень быстро осознала, что только что натворила. И осознание было довольно удручающим. Это было хуже, чем просто шум. Это был сигнал. Всплеск криокинетической активности, яркий, как вспышка прожектора в тёмном лесу. Если у Эш были сканеры ментального фона или ещё какие-нибудь датчики для улавливания следов силы анкогнатов — а они у неё точно были — она только что получила мои точные координаты. Вместе с подтверждением, что я здесь, что я нестабильна, что я уязвима и не могу себя контролировать.

Теперь она точно придёт сюда через какое-то время, но уже по-настоящему.

Просто сидеть и ждать нельзя. Придётся уходить. Заброшенный сарайчик только что превратился из укрытия в ловушку.

Я вскочила, стряхивая с себя остатки сна и инея. Нога заныла, напоминая о ране. Рука пульсировала фантомным холодом. Но медлить было нельзя. Каждая секунда промедления приближала Эш.

Я схватила с пола кубик и привычным движением убрала его в карман. Подошла к выходу, окинув помещение последним, прощальным взглядом. Толкнула дверь, стараясь не задеть, обойти стеклянные осколки, и вышла в предрассветную серость леса. Туман стелился по земле, приглушая звуки, но не давая чувства безопасности. Наоборот — в тумане каждый шорох казался шагом, каждое дерево — силуэтом охотницы.

При первых же шагах желудок скрутило спазмом. Голод, который я вчера заглушила водой из ручья, вернулся с утроенной силой. Он превращал меня в лёгкую добычу, даже без Эш. Но мне оставалось только смириться и идти вперёд, надеясь на чудо.

Через полчаса осторожного движения сквозь туман мои глаза привлекло что-то ярко-красное. Это был куст, росший в густой полутени высоких крон. Низкий, колючий, усыпанный красивыми ягодками. Они блестели в утренней влаге и выглядели такими сочными, такими спелыми, такими сладкими, такими съедобными.

Я невольно остановилась. Внутри шевелилось сомнение. Я смотрела на соблазнительные бусинки несколько минут, размышляя, стоят ли они риска. Но голод кричал громче разума. Может ничего страшного? Не так ведь много в лесу ядовитых ягод, как-никак.

Рука потянулась к ягоде сама собой. Пальцы уже коснулись гладкой кожицы плода. Слюна наполнила рот. Желудок ответил болезненным сокращением.

«Съешь. Хотя бы одну. Просто проверить».

Но внезапно... я что-то почувствовала. По спине пробежали мурашки.

— Не ешь их. — раздался ровный, бархатистый голос сзади, в котором не было ни угрозы, ни торжества.

Сердце словно застыло. Я судорожно обернулась, не веря своим ушам. Эш стояла в трех метрах от меня, лениво прислонившись плечом к ближайшему дереву. Она выглядела спокойной, расслабленной, ничуть не уставшей. И она нашла меня.

— Они ядовитые, — продолжила та, — От них у тебя начнутся судороги, и ты умрёшь через несколько часов.

Я резко отдернула руку от куста. Эш даже не шелохнулась. Сердце пропустило удар от осознания того, насколько близко она была, пока я колебалась. Насколько легко она могла бы схватить меня в тот момент, когда я тянулась к ягодам.

Но она не схватила. Не выстрелила. Не приказала.

Она предупредила.

И это было хуже любого дротика. Ведь предупреждение было доказательством того, что я уже нахожусь в её власти. Что её контроль настолько абсолютный, что ей не нужно было применять силу. Она могла позволить себе роскошь быть гуманной, потому что знала: я уже никуда не денусь.

— Ты следила за мной, — прошептала я, осознавая, что это не очередной сон, не в силах смотреть в глаза той, которая день назад одурачила меня нежным голосом и тёплым чаем.

— Я следила за твоим выбором, — ответила Эш, и в её голосе не было насмешки, просто констатация факта, — Ты выбирала между голодом и осторожностью. И почти выбрала смерть.

— Ну и зачем же ты тогда говоришь об этом? — мой голос дрожал, но я заставила себя поднять на нее взгляд, — Зачем ты меня остановила? Зачем предупредила, если ты так жаждешь моей смерти? Почему просто не выстрелила в спину, пока я была занята? Ты ведь могла.

В серых глазах женщины не было ни жалости, ни злости. Только холодная, кристалльная честность.

— Ты нужна мне живой, Эва. За мёртвую тебя мне заплатят в два раза меньше, — призналась охотница, — Но ты права — я могла бы выстрелить. Дротик в шею, и ты бы уже спала в моем фургоне.

— Так почему же не выстрелила? — не унемалась я.

— Потому что хочу, чтобы ты сама поняла, — она оттолкнулась от дерева и сделала шаг вперёд. Не угрожающе. Просто сокращая дистанцию до комфортной для разговора. — Посмотри на себя. Ты вся грязная, голодная, напуганная. Ты не умеешь выживать. Не умеешь разводить костёр, не знаешь, какие растения съедобны, не знаешь, где найти чистую воду. Если б я не накормила тебя тогда, когда нашла в лесу, ты бы уже давно была мертва. Разве это свобода? Разве теперь ты счастлива?

Она остановилась в двух метрах. Её поза была открытой, руки опущены. Никакого оружия. Никакой агрессии. Только слова, которые били точнее любого дротика.

— Ты можешь просто вернуться в комплекс со мной прямо сейчас. Добровольно. Там у тебя будет трёхразовое питание, тёплая постель, медицинская помощь. Комната лучше, чем в пятизвёздочном отеле. Без холода. Без голода. Без страха умереть от горсти ягод.

Я хотела возразить. Хотела крикнуть, что свобода стоит любого голода, любой боли, любого страха. Что лучше умереть человеком, чем жить инструментом. Но слова застряли в горле. Потому что тело, предательское, измученное тело, согласно кивало каждому её слову. Желудок болел. Нога и ладонь ныли. Пальцы дрожали от холода.

Эш не дала мне вставить и слово.

— На. Ешь. На голодный желудок ты не сможешь принимать рациональные решения, — она легко, почти небрежно, бросила в мою сторону красное яблоко.

Рука метнулась вперёд чисто рефлекторно. Пальцы сомкнулись вокруг гладкого, прохладного плода раньше, чем мозг успел отдать приказ «не лови». Яблоко лежало в ладони, тяжёлое, настоящее. Запах свежести, сладости, сока ударил мне в нос. Слюнки потекли мгновенно. Мне потребовалось собрать всю свою волю, чтобы не впиться в него зубами в ту же секунду.

Но я понимала: это не знак милосердия. Это подтверждение. Доказательство того, что я не способна самостоятельно добыть еду. Докозательство того, что я и вправду не могу выжить здесь без помощи Эш.

— Дешёвый трюк, — прошептала я, переводя взгляд с яблока на Эш. Голос был хриплым, но твёрдым. — Я не настолько глупая, чтобы вновь поверить тебе. Чтобы принять еду из рук врага. Что там внутри? Снотворное? Отрава? Не важно. Я не собираюсь это есть.

Но сил выкинуть яблоко обратно у меня не было. Не потому что я не хотела этого. А потому что каждая клетка тела протестовала против потери хоть какого-то источника энергии. Я медленно, с ненавистью к собственной слабости, опустила руку и положила яблоко в карман кофты. На всякий случай. Как аварийный запас. Если же так и не смогу найти ничего другого.

— Я тебе не враг, — сказала Эш тихо. И в её голосе не было лжи. Была только та самая непоколебимая уверенность в своей правоте, которая пугала больше любой агрессии. — Я просто предлагаю вернуться. Ты смогла побывать на свободе. Молодец. Настоящее достижение. Но теперь подумай: а нужна ли тебе такая свобода? Цена которой — голод, боль и постоянный страх смерти?

Я стиснула зубы. Речь Эш была убедительной. Логичной. Правдивой. Свобода оказалась совершенно не похожей на то, что я представляла себе в камере Серой зоны. Она была тяжёлой и грязной. Я ведь тогда даже не думала, что буду делать, когда выберусь из комплекса. Я строила планы побега, искала выход, но никогда не задумывалась о том, что будет со мной, когда найду его. Думала, что самым сложным будет уйти, а дальше все пойдёт как по маслу. Но я ошибалась.

Пальцы правой руки, спрятанной в карман, нащупали маленький жёсткий прямоугольник. Флешку.

«Нет», — подумала я, чувствуя как внутри загорается огонь, — «Пока у меня есть шанс узнать правду, я буду искать её до конца. Ни за что не сдамся».

Решение созрело мгновенно. Не план. Импульс. Резкий рывок влево, в густые заросли орешника, где туман был особенно плотным. Я напрягла мышцы, готовясь сорваться с места.

Но Эш увидела это по моему лицу раньше, чем тело успело двинуться. Она читала намерения так же легко, как я читала эмоции.

В один прыжок она оказалась рядом. Рука схватила меня за плечо. Хватка была сильной, уверенной, профессиональной.

Ужас пронзил меня холоднее любого льда.

«Ну все. Теперь точно конец».

Я резко дернулась, пытаясь вырваться, хотя понимала, что бесполезно. Но внезапно...

... рука охотницы соскользнула с мокрой ткани кофты.

Не из-за того, что она ослабила хватку. А из-за того, что я была покрыта росой, туманом и потом. Моё плечо было скользким, как лёд. Её пальцы не смогли удержаться, не найдя опоры.

Это был не мой триумф. Не моя сила. Просто физика. Влага. Скользкая ткань. Случайность, рождённая тем самым лесом, который Эш считала своим союзником.

Я рванула вперёд. Не оглядываясь. Не анализируя. Просто бежала. В туман. В чащу. В неизвестность.

За спиной не раздалось ни крика, ни выстрела, ни шагов погони. Только тишина леса, которая теперь звучала иначе. Не как безопасность. А как пауза перед следующим ходом.

Но я не верила, что Эш не побежала следом. О, она ещё как идет за мной. Просто тихо и незаметно, создавая иллюзию безопасности, абсолютно уверенная в своей правоте и в том, что я не смогу от неё убежать.

И моё состояние, как нельзя лучше подтверждало это.

Сердце снова колотилось, лёгкие снова горели.

Но я должна была хотя бы попытаться.

***

Но, не смотря на умозаключения Эвы, Эш не бежала вслед.

Когда девочка рванула вперёд, растворяясь в молочной пелене тумана и густых зарослях орешника, охотница осталась стоять на месте. Её рука, соскользнувшая с мокрой ткани кофты, медленно опустилась вдоль тела.

Эш смотрела в ту сторону, куда исчезла беглянка, пока шум ломаных веток и хлюпанье грязи не растворились в утренней тишине леса. Она не напрягла ни одной мышцы, чтобы начать погоню. Не достала оружие. Не активировала сканер. Просто стояла, прислонившись спиной к дереву, и слушала, как лес снова смыкается над пустотой, оставленной Эвой.

Да, она действительно позволила ей уйти.

Погоня сейчас была бы ошибкой. Девочка была напугана, все еще голодна, а от того агрессивна, полна адреналина и непредсказуема. В таком состоянии анкогнаты совершали глупости, но эти глупости были опасны: неконтролируемые выбросы силы, ментальные взрывы, ледяные ловушки вслепую. Преследовать раненого зверя в тумане — значит рисковать потерять жертву, которая может неосознанно причинить себе зло. Эш не любила рисковать. Она любила контролировать. А контроль требовал терпения. Она больше не собиралась недооценивать Эву.

Она оттолкнулась от дерева и медленным, размеренным шагом направилась обратно к фургону. Машина стояла там, где она её оставила, — среди старых елей, укрытая маскировочной сеткой. После вчерашней аварии кузов был помят, лобовое стекло покрыто паутиной трещин, а передний бампер висел на одном креплении. Но двигатель работал. Колёса держали дорогу. Этого было достаточно.

Эш обошла фургон, проверяя повреждения профессиональным взглядом механика, а не расстроенного владельца. Помятая дверь кузова закрывалась, хоть и со скрипом. Задние фары функционировали. Топлива хватало на двести километров. Она открыла кабину, села на водительское сиденье и закрыла дверь, отсекая себя от внешнего мира.

Она сложила руки на груди и откинулась на спинку кресла, позволяя телу расслабиться. Глаза закрылись. Но она не спала. Она анализировала.

Вчера, после разговора с Крейном, она провела в лесу три часа. Ходила по периметру предполагаемого местонахождения беглянки, расставляя датчики и ловушки. Движения были методичными, бесшумными, лишеннымм эмоций. Она работала как часы. Каждое устройство устанавливалось в точке, где вероятность появления цели была максимальной: у источников воды, на тропах животных, в низинах, где скапливался туман. Она знала паттерны поведения анкогнатов лучше, чем они сами знали себя. Ну, или думала, что знает.

Но девчонка сидела тихо. Слишком тихо.

Датчики молчали. Сканеры их силы улавливали лишь фоновый шум леса. Ни всплесков криокинеза, ни телепатических сигналов, ни какого-либо намека на присутствие в радиусе анкогната. Эш ходила по лесу, и с каждым часом её уважение к цели росло. Либо В-181 обладала самодисциплиной, превосходящей параметры, указанные в досье, либо снотворное оказалось эффективнее расчётов и девочка просто вырубилась где-то под кустом, не создавая никаких сигналов. Оба варианта были возможны.

А потом, незадолго после заката, устройство в её руке ожило.

Ловушка с северного направления сработала. Датчик всплесков замигал красным, фиксируя кратковременную, но интенсивную активность. Эш бросилась назад, не теряя ни секунды. Движения были быстрыми, точными, экономными. Она достигла точки за двенадцать минут.

Но в ловушке... было пусто.

Там был лишь камень.

Одинокий, мокрый, размером с кулак, лежащий внутри силового контура. Никаких следов борьбы. Никаких остатков льда. Никаких биологических маркеров. Только камень, брошенный с идеальной траекторией, чтобы активировать сенсор веса и движения.

Эш стояла над ловушкой и смотрела на камень. В её сознании не было раздражения. Не было злости. Было только холодное, кристально ясное признание: это не случайность. Это осознанная проверка. Девочка не просто наткнулась на ловушку. Она нашла её, оценила, поняла принцип действия и использовала против охотницы. Проворнее, чем предполагалось.

У Эш промелькнула мысль, что комплекс недостаточно хорошо изучил, на что способны анкогнаты, когда они действуют не под подавителями, а движимые лишь чистым инстинктом выживания.

Она деактивировала ловушку, выкинула камень и продолжила поиск. Нашла неаккуратные следы и поломанные ветки справа от входа в пещеру. Профессиональный взгляд мгновенно распознал фальшь: ветки сломаны не весом тела, а рукой; следы оставлены нарочито глубоко, без естественного распределения нагрузки; направление ведущее в сторону, противоположное логике рельефа. Приманка. Грубая, но функциональная.

Но даже распознав обман, найти девчонку той ночью Эш не смогла. Туман, влажность, сложность рельефа и полное отсутствие ментального фона сделали поиск гораздо сложнее. Ночью она решила не искать. Бесполезно. Вместо этого вернулась к фургону, починила то, что могла починить подручными средствами, проверила оборудование, перезарядила батареи, проанализировала данные. Подготовилась.

А утром Эва сама сделала ей подарок.

Радар в руке Эш запищал с удвоенной силой. Всплеск криокинетической активности. Яркий, неконтролируемый, эмоционально окрашенный. Сигнал, который невозможно было пропустить.

И вот Эш уже стоит прямо за девочкой, которая с любопытством и голодом рассматривает смертельно опасные ягоды. Момент был идеальным. Не для захвата. Для разговора. Для демонстрации. Для того, чтобы посеять сомнение, которое сделает следующий шаг проще.

Эш открыла глаза. Реальность вернулась. Кабина фургона. Тишина.

Что ж, уговорить не получилось. Пока не получилось. Девочка отказалась от яблока. Отказалась от возвращения. Вырвалась из хватки. Убежала. Всё это было ожидаемо. Даже необходимо. Раз беглянке нужно больше времени, чтобы осознать свою беспомощность, она его получит. Голод, холод, усталость, страх — лучшие учителя. Они убедят её быстрее любых слов.

Да, Эш не стала преследовать Эву сейчас. Но это было и не нужно. Погоня — это грубая сила. А Эш предпочитала тонкие инструменты.

Главное, что маячок намертво впился в одежду. Совсем крошечный, но действующий в огромном радиусе. Скользкая ткань не помешала: микро-игла прошла сквозь волокна и закрепилась в подкладке кофты, активируясь от тепла тела и трения. Девочка ничего не заподозрила. Она думала, что вырвалась благодаря случаю, влаге и собственной ловкости. Она чувствовала себя победительницей.

Но это было частью плана.

Пусть чувствует победу. Пусть верит, что переиграла охотницу. Пусть успокоится, расслабится. А маячок тем временем будет передавать сигнал. Слабый, прерывистый, экранированный лесом и расстоянием, но стабильный. Достаточно стабильный, чтобы Эш всегда знала, где находится её цель. Не для немедленного захвата. Для наблюдения. Для анализа. Для выбора идеального момента, когда сопротивление будет минимальным, а осознание неизбежности — максимальным.

Теперь Эва точно никуда не денется. Она может бежать сколько угодно. Может прятаться, менять направление, использовать все свои навыки. Но Эш всегда будет знать, где она.

Осталось только подождать. Подождать, когда маячок выйдет на полную мощность после небольшой адаптации к носителю. Подождать, когда девочка устанет настолько, что свобода станет тяжелее клетки. Подождать, когда она сама захочет вернуться. Или когда обстоятельства сделают возвращение единственным вариантом выживания.

Эш позволила себе едва заметно улыбнуться.

Она знала: рано или поздно Эва заметит. Но это станет лишь очередным тихим, неизбежным признанием того, что свобода без знаний, без сил, без поддержки — это просто другая форма клетки. Той, у которой нет стен, но из которой невозможно выйти.

Фургон стоял в тишине леса. Двигатель остывал. Маячок пульсировал. Охотница ждала.

И время работало на неё.

Глава 7

Ноги несли меня вперёд, но разум отставал, спотыкаясь о каждое воспоминание последних минут. Голос Эш, наполненный холодной логикой, звучал в ушах громче, чем хруст веток под подошвами обуви. «Разве это свобода?... Разве теперь ты счастлива?...» Слова впивались в сознание, как занозы, и никакая скорость бега не могла их вытряхнуть. Она была права. Она была права в каждом пункте. Я была грязной, голодной, напуганной тенью самой себя, а не свободным человеком. Но признать это означало сдаться. А я ещё не была готова сдаться. Не пока флешка жгла карман своей нераскрытой правдой.

Адреналин глушил голод, но не мог заглушить подступившее сомнение.

А вдруг она действительно предлагает единственный реальный шанс?

Но он так же не мог заглушить и мой страх. Он жил в каждом шорохе, в каждой тени, в каждом порыве ветра. Казалось, лес состоит из одних лишь глаз Эш, равнодушно наблюдающих за моим жалким бегством. Я снова почувствовала тот ужас, когда поняла, что она находиться прямо за моей спиной, в каких-то несчастных трех метрах, и что это уже не сон. Я не оглядывалась. Не могла. Если бы обернулась и увидела её спокойное лицо среди деревьев, то просто упала бы и перестала сопротивляться.

И вдруг лес расступился.

Я вылетела из чащи и резко затормозила, едва не потеряв равновесие. Передо мной была дорога. Не та старая, заброшенная лесная тропа, окутанная тишиной, которую я видела раньше. А настоящая. Асфальтированная.

Справа на лево по ней несся автомобиль. Звук мотора ударил по ушам, наполняя их непривычным гулом. После дней, проведённых в абсолютной тишине и спокойствии леса, этот шум показался мне апокалиптическим. Я замерла на краю обочины, тяжело дыша, как ослеплённый светом фар ночной зверек, не в силах сделать ни шага ни вперёд, ни назад.

Машина затормозила. Резко, со скрежетом колодок. Красные огни сзади вспыхнули в тумане, как глаза хищника. Автомобиль остановился метрах в десяти от меня. Боковое стекло опустилось с тихим жужжанием.

Из салона выглянул мужчина. Средних лет, обычное лицо, рабочая куртка. Он посмотрел на меня — грязную, мокрую, дрожащую, с перебинтованной ногой и безумными глазами — и на его лице возникла тревога. Не угроза. Тревога.

— Эй, девочка! — крикнул он, перекрикивая шум двигателя. Голос был громким, но мягким. — Что случилось? Почему бродишь у дороги в такую рань? Ты потерялась? Ранена? Давай я помогу! Садись, подвезу до ближайшего города! Там есть больница!

Помощь. Больница. Тепло. Безопасность.

Но мой мозг, переживший столько событий, предательств, бегств и обмана, воспринял эти слова иначе.

Помощь означала ловушку. Больница — была комплексом. Тепло — снотворным. А безопасность это очередная клетка.

Я видела перед собой не доброго незнакомца, желавшего протянуть мне руку помощи. Я видела очередную уловку. Очередной обман. Очередную маску, за которой скрывается охотник. Очередной голос, который говорит правильные слова, чтобы заманить добычу в капкан. Слова Эш эхом отозвались в голове: «Я тебе не враг… Ты можешь просто вернуться…». Этот мужчина говорил то же самое. Тем же тоном. С той же интонацией заботы, которая каждый раз оборачивалась цепями.

Ужас накрыл меня с головой. Чистый, животный, ужас существа, которое слишком долго было жертвой, чтобы верить в бескорыстное добро.

Крик вырвался из горла раньше, чем я успела его остановить, хоть и выглядело это дико. Я отшатнулась назад, ноги запутались в высокой траве, и я рухнула в придорожную канаву. Удар о мокрую землю выбил дыхание. Грязь залепила лицо, вода просочилась сквозь одежду, холодная и вязкая. Но боль была ничем по сравнению с паникой, которая захлестнула сознание.

Я выкарабкалась из канавы, цепляясь за корни и комья земли и снова побежала прочь. Прочь от любой помощи, которая может оказаться новым капканом. Мне нужно было снова остаться одной. Просто нормально переварить все, что только что случилось.

— Эй, девочка, да стой же ты! — крикнул мужчина вслед, и в его голосе звучало искреннее недоумение. — Я не кусаюсь! Вернись, я помогу...

Но меня уже не было. Я растворилась в тени.

Мужчина остался в машине один на дороге, посреди леса, с полным непониманием в глазах. Он видел испуганного ребёнка. Он хотел помочь. Он был нормальным человеком в нормальном мире.

А я видела угрозу. И бежала от неё, потому что мой мир уже давно перестал быть нормальным.

Я бежала долго. И даже когда сил продолжать движение не осталось, я не остановилась. Пошла шагом, но не остановилась. Мне нужно было уйти от Эш как можно дальше. Так, чтобы она никогда больше меня не нашла. Чтобы никогда больше не предложила вернуться.

Через некоторое время я немного успокоилась. Я шла в привычной лесной тишине. Где-то в далеке кричала кукушка. На ветках пели птицы. Солнце грело меня, пробиваясь сквозь густую крону высоких деревьев и сушило мою промокшую одежду. Лесу было все равно, что сейчас по нему идёт монстр, которому место в клетке.

Голод снова подступил к горлу. Я ведь так ничего и не съела. Даже те привлекательные ягоды, оказавшиеся ядовитыми. Я снова заметила куст, когда проходила мимо ручья, чтобы напиться. Может быть Эш соврала на счёт них, может сказала правду. Но проверять я не захотела.

Но что-то съесть нужно было. Ещё немного, и я упаду в голодный обморок.

И тогда я вспомнила про яблоко в кармане. Достала. Взяла в руку. Но есть его было даже рискованней, чем пробовать лесные ягоды. Этот плод был подарком человека, который бархатным голоском предлагал вернуться в клетку. Человека, который абсолютно уверен в том, что делает правильные вещи и использует любые методы.

Что может произойти со мной, когда я откушу это яблоко? Да все что угодно! Но делать было нечего. Оставалось только признать правоту Эш и с угрызением совести принять этот дар.

Я не стала жадно съедать все яблоко сразу. Я откусила малюсенький кусочек, понадеявшись, что снотворное или яд не подействует в таких низких концентрациях. Ну, на крайний случай, надеюсь, что я уже убежала довольно далеко. Сладкий сок плавно разлился по языку. Мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

И именно это меня и настораживало. Опасность могла москироваться приятным вкусом, как это было с тем напитком, разбавленным препаратом. Но пока ничего не происходило.

Тело хотело сразу же слопать и все остальное, но я не позволила. Убрала яблоко назад и пошла дальше.

Примерно через полчаса, я поняла, что глаза не слипаются, а дыхание не останавливается. Значит ли это, что оставшаяся часть безопасна? Я не знала. Но я откусил ещё не много.

Так я шла весь день. Он, казалось, превратился в бесконечность. Солнце поднималось, опускалось, пряталось за тучами. Я шла. Останавливалась. Потихоньку съедала яблоко, угрызаемая при этом упреками совести. Пила из ручьёв и луж. Отдыхала, прислонившись к деревьям, когда ноги отказывались нести.

Я даже пожалела, что тогда отказалась принимать помощь мужчины. На машине я смогла бы уехать гораздо дальше, хоть это и было рискованно и опасно. Но тогда я была слишком напугана. Встреча с Эш застала меня врасплох. Вряд ли мужчину подослал кто-то из комплекса. Хотя, кто знает... Не случайно же он оказался на дороге в самый нужный момент?

А что насчёт того, что сказала Эш... Ну, она была права. Я не умею выживать. Но я должна узнать то, что храниться на флэшке и только потом принимать решения.

День близился к концу. Лес потихоньку начал погружаться во тьму.

Я снова вышла к какой-то дороге. Они что, здесь повсюду? Или я вернулась назад? Возможно. Ведь я бежала не думая. Но теперь я решила пойти вдоль неё. Впереди показалось какое-то сооружение. Я осторожно подошла ближе.

Это была заправка. Не современная, не сияющая огнями и рекламами. Старая. Заброшенная. С облупленной штукатуркой, выбитыми окнами и ржавой вывеской, на которой с трудом читалось: «БЕНЗИН». Здание выглядело абсолютно мёртвым.

То, что мне нужно.

Наверняка, я смогу найти внутри что-нибудь интересное.

Я остановилась перед самой дверью, прислушиваясь. Тишина. Никаких голосов, никаких моторов.

Только ветер свистел в разбитых окнах да где-то внутри скрипела незакреплённая деталь.

Дверь была открыта. Петли заржавели, краска облупилась. Я шагнула внутрь, готовясь к любому сюрпризу.

Внутри пахло бензином, пылью и старой бумагой. Пол был бетонным, потрескавшимся, покрытым слоем грязи и сухих листьев. Прилавки пустовали. Витрины разбиты. Я вяло огляделась, в поисках какой-нибудь техники. Но ни мониторов, ни ноутбуков, ни даже старых терминалов здесь, конечно же не оказалось.

Я устало плюхнулась на пол, прижимаясь к стене. Внезапно, в самом углу, за стойкой обслуживания, я увидела металлический шкаф с полуоткрытой дверцой.

Я подошла ближе, стараясь не шуметь. Дверца лениво скрипнула, когда я потянула её.

Увидев, что находилось внутри, я замерла.

На полках лежало несколько пакетов. Запылённых, пожелтевших, но целых. Сухари. Консервная банка без этикетки, вздутая от времени. Пакетик растворимого кофе, превратившийся в камень. И… шоколадный батончик в выцветшей обёртке.

Еда.

Слово эхом раздалось внутри, заставляя желудок громко заурчать. Руки дрожали, когда я быстро хватала с полки пакет с сухариками и батончик. Банка и кофе были не в лучшем состоянии, и я решила их не трогать.

Я уселась на ржавый стул работника и принялась доставать сухари. Они были твердыми, как камень, но меня это ни капельки не смущало, тем более что запах хлеба ароматно ударил в нос. Каждая крошка казалась мне высшим даром. И куда же делась та девочка, которая в первые дни пребывания в комплексе ворочила нос, когда ей давали вкусную, свежую кашу?

Кое-как раскусив пару-тройку квадратиков, я решила приняться за шоколад. Я аккуратно развернула обертку. Оттуда донесся самый настоящий запах какао. Я откусила кусочек. Он начал медленно таять на языке, отдавая сладостью. Глаза зажмурились от удовольствия сами собой. На мгновение, весь мой мир сузился до одного этого вкуса. До простой радости организма, наконец получившего то, что ему нужно. Я ела медленно. Не торопясь. Наслаждаясь каждой секундой. Голод отступал. Слабость — тоже. Не полностью, но достаточно, чтобы почувствовать себя по-настоящему живой.

Я съела батончик целиком, оставила лишь несколько сухариков, которых и так было немного. Ещё секунду просто посидела, чувствуя остатки сахара во рту, после чего встала и решила ещё раз осмотреть заправку. Раз уж здесь оказался такой ценный клад, может и аптечка найдётся?

Но, к сожалению, сокровищами ограничивался лишь этот железный шкаф. Ничего более интересного я не нашла. Ну, в принципе, я была счастлива и тому, что у меня было.

Получается, что Эш была права, но не полностью. Какую-никакую еду, но я раздобыла.

Время уже было поздним. Ни кроватей, ни лавок в помещении не оказалось, что вобщем-то не удивительно. Я сама могла бы создать себе поистине королевскую почевальню из снега и льда, но рисковать не собиралась. Уверена, сегодня Эш нашла меня именно по моей силе.

Поэтому, я просто кинула на пол парочку картонок и свернулась калачиком прямо на них. Но заснуть сразу почему-то не смогла. Мысли крутились в голове, не давая покоя. Тишина заправки казалась неспокойной. И тогда я....

... запела.

Сама не знаю почему. Сама не знаю что. Без слов. Просто мелодия, которая вылезла откуда-то из далёких забытых дней. Мелодия, которая растворялась в ночной темноте.

Внезапно, я вспомнила, что это такое. Колыбельная. Та самая, из какой-то обрывочной вспышки. Та, которую когда-то мне пел нежный голос мамы.

«Я найду вас» — подумала я, — «Обязательно найду и узнаю, что случилось».

***

Я проснулась от того, что луч восходящего солнца приветливо и настойчиво начал светить сквозь разбитое окно, прямо мне в глаза. Я нехотя потянулась и доела оставшиеся сухари, тщательно собрав все до последней крошки с пола. Всё. Еды больше не было. А значит нужно идти искать новую. Снова выбирать между голодом и опасностью.

Заправка осталась позади. Я собрала свои вещи и пошла вперёд, вдоль дороги, которая тянулась серой полосой посреди зелёного леса, и размышляла, что же мне делать дальше.

Эш была права. Вечно бегать, вечно искать еду и ночлег — это была не свобода. По крайней мере не та, к которой я стремилась. Тогда свобода казалась мне небом. Сейчас — бесконечной чередой выживания, где каждый шаг был борьбой за существование.

А к чему же тогда я стремилась на самом деле?

Для начала, наверное, хо елось бы привести себя в нормальное состояние. Стать похожей на человека, а не на беглянку из страшных сказок. А потом найти нужный разъём для флэшки и добраться до настоящего дома.

Дом.

Как давно я не произносила это слово? Оно все ещё казалось таким тёплым, таким нежным. А вдруг, я ошибаюсь? Вдруг, дом тоже окажется не таким, как я себе представляю? Вдруг, там нет никого, кто ждёт? Я не знала, что буду делать в таком случае, поэтому решила не рассматривать подобный вариант. Пусть надежда остаётся надеждой, пока она не разбилась о суровую реальность.

А ещё... ещё мне нужно уйти от Эш как можно дальше. Настолько далеко, чтобы она не смогла меня найти, даже если я воспользуюсь своим даром. Потому что пользоваться мне хотелось. Плюс, чтобы понять, где находится мой дом, нужно хоть примерно разобраться где я нахожусь сейчас. Причём так, чтобы ни у кого не возникло вопросов по поводу моего неведения. Чтобы никто не увидел во мне беглянку.

Наверное, стоило придерживаться такого плана. Хрупкого, несовершенного, но единственного, который у меня был.

К полудню солнце поднялось высоко, и я снова захотела есть. Оказалось, что парочка сухарей не была способна надолго уталить долгий, накопившийся голод. Проблемка...

Внезапно, впереди что-то показалось из-за деревьев. Я остановилась и присмотрелась. Это была...

... крыша. Косая крыша дома. Причём не одна. Там было много домов. В двадцати метрах от меня находилась небольшая отвороточка с главной дороги, ведущая, судя по всему, в какую-то деревню.

Я задумалась. С одной стороны, деревня — это хорошо. Там можно было попросить еды. Можно было попробовать разузнать дорогу. И, главное, можно было найти заветный разъём.

Но с другой...

С другой стороны, если они что-нибудь заподозрят, девочка без документов с испуганным, бегающим взглядом, — то могут вызвать полицию. А это привлекет Эш. Мне совершенно не хотелось давать ей даже примерное направление того, куда я пошла, даже небольшую улику. Каждый контакт с цивилизацией был ниточкой, ведущей прямо ко мне.

Вспомнив об Эш, я внезапно резко обернулась назад. Никого. Пустая дорога. Никто не крадется сзади, готовый нанести удар в спину. Тишина. Но эта тишина не могла ничего гарантировать.

Да, и ещё: возможно, что охотница будет искать меня именно по деревням, так как по её мнению, я не способна справиться сама (что вобщем-то было правдой).

А люди... как я могу им доверять? Кто знает, возможно, это ближайшая деревня от комплекса и жители что-нибудь знают про анкогнатов? Может, боятся? Может, ненавидят? Может Эш вообще была здесь и уже успела предупредить их?!

«Если тут появиться ободраная девочка с ледяными глазами, сразу звоните мне. Обманом заведите ее в ловушку. Втеритесь в доверие. Накормите. Успокойте. А потом поймайте и свяжите до моего прихода» — подумала я, копируя бархатистый голос Эш, и меня передернуло.

Идти туда было опасно. И очень страшно. Паранойя ни за что не даст мне успокоиться. Каждый взгляд будет казаться оценкой. Каждое доброе слово — приманкой. Каждая улыбка — маской.

Но без риска, мне не выжить. Не получить ответы на мои вопросы. Придётся выбирать.

Поэтому, ещё немного поколебавшись, глядя на мирные крыши вдали, я решила, что оно стоит ещё парочки моих нервных клеток. Стоит опасений. Стоит страха. Что риск оправдает себя. Что правда важнее безопасности.

«Я буду очень осторожной» — пообещала я сама себе, — «Говорить буду только тогда, когда убежусь, что человеку можно доверять. Буду вести себя аккуратно. Никаких лишних слов и действий. И уйду сразу же, как только почувствую что-то неладное. Малейший намёк на угрозу — и я исчезаю».

С такими мыслями я сделала неуверенный, робкий шаг вперёд, стараясь наскоро вспомнить всё, что узнала про жизнь нормальных людей от Лены. Как они здороваются. Как просят о помощи. Как улыбаются. Как выглядят те, кому нечего скрывать.

И пошла навстречу неизвестности, надеясь только на одно: чтобы эта неизвестность не оказалась очередной клеткой с открытой дверью.

Глава 8

Я сделала неуверенный, робкий шаг вперёд и пошла навстречу неизвестности.

Но тут же остановилась и окинула саму себя беглым взглядом.

Истощенная, бледная, грязная, с повязками на руке и ноге. С таким-то видом местным жителям не придётся быть детективами, чтобы понять, что я не просто путешествующая девчонка, а беглец. Нет, так дело не пойдёт. Я резко свернула вправо, уходя в чащу леса, попутно запоминая дорогу. Мне нужно было найти какой-нибудь ручей или родник, чтобы отмыться и хоть немного стать похожей на человека.

К счастью, немного пройдя вглубь, я наткнулась на небольшую речку. Я промыла лицо холодной, свежей водой, смывая засохшую грязь, пот и усталость. Отлепила с руки намертво приклеившуюся повязку — кровь уже не текла. Попробовала расчесать светлые волосы рукой, но бесполезно — те спутались в тугие комки. Посмотрела на свое отражение в голубизне воды. Стало лучше, но не намного.

Но это было единственное, что я могла сделать, поэтому резко смахнув рукой портрет с реки, развернулась и пошла назад, к дороге.

Отворотка в деревню начиналась сразу за придорожной канавой. Грунтовая колея, утоптанная колесами тракторов и легковушек, ныряла в тень старых лип. Я шагнула на неё, и мир вокруг мгновенно изменился. Я услышала стрекот кузнечиков, лай собак где-то вдалеке и тихий шелест листвы. Воздух стал гуще, насыщеннее, пахнул скошенной травой и дымком. Запахом жизни, которая не измеряется протоколами и расписанием.

Дома показались не сразу. Сначала — покосившийся забор, потом заросли сирени, скрывающие крыльцо, и только затем разноцветные крыши.

Это было самым настоящим местом, где люди не прятались, не выживали, не проходили эксперименты. Где они просто жили.

И тут я услышала голоса.

Детские. Звонкие, перебивающие друг друга, полные той самой необузданной энергии и радости. Они доносились из-за поворота, где дорога расширялась в небольшую площадку. Я замедлила шаг, инстинктивно прижимаясь к тени забора, и осторожно выглянула.

На площадке играли дети. Человек пять-шесть, разного возраста. Они бегали, кричали, толкались, смеялись. Никакого порядка. Никаких правил, кроме тех, которые они придумывали на ходу. Одна девочка, худенькая, с двумя растрёпанными косичками и розовым платишком, носилась быстрее всех, её смех был громче и заразительнее остальных. Ей было около десяти лет, может чуть меньше. И она бесспорно была центром этой маленькой вселенной.

Я стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд. В их движении не было ни страха, ни расчёта, ни оглядки на невидимые камеры. Они просто играли. И это зрелище было одновременно прекрасным и невыносимым. Потому что я видела в нём то, чего у меня не было. То, что у меня отняли. То, что я пыталась вернуть, бегая по лесу, прячась в сараях, вздрагивая от каждого шороха.

Внезапно, та самая девочка с косичками остановилась, заметив меня.

Она подбежала прямо ко мне вплотную, отчего я сделала неуверенный шаг назад.

— Ты кто такая? — добродушно спросила она, и в её глазах не было ни страха, ни угрозы, ни злости. Там было лишь чистое, детское любопытство, — Я тебя раньше тут не видела. Ты новенькая?

Новенькая.

Слово эхом отразилось внутри. Именно так сказала Алана в первый день моего пребывания в комплексе. Я встрехнула головой и поняла, что девочка все ещё ждёт ответа.

— Новенькая? Ну... можно и так сказать.

— Круто! — та хлопнула в ладошки.

— А кто из взрослых в этом секторе имеет полномочия принимать решения? — спросила я, надеясь узнать хоть какую-то полезную информацию, — И когда последний раз проводилась проверка периметра?

Девочка удивленно уставилась на меня. А потом улыбнулась.

— Аааа, это игра такая, да? В шпионов. Полномочия у мамы! А периметр... это забор? Так его папа в прошлом году красил! — я медленно кивнула, принимая данные к сведению, а та продолжила, — А пошли играть с нами! Нам как раз ещё одного не хватает.

Она резко схватила край моей грязной кофты, ничуть не смущаясь, и потащила за собой. Я от такого опешила. Странная, потрепанная девочка появляется в деревне, и единственное, что интересует эту малышку, хочет ли она поиграть...?

— Прости, но мне сейчас не до игр, — ответила я, ловко вывернувшись из цепкой хватки, и отошла на безопасное расстояние.

— Ой, какая ты скучная! Говоришь прям как взрослые, — недовольно буркнула малышка и, обиженно служив руки на груди, посмотрела на меня, — И до чего же тебе тогда?

Я ненадолго задумалась. Живот красноречиво заурчал.

— До еды, — честно призналась я, — Может у тебя есть что-нибудь? Яблоко? Кусочек хлеба? Да все что угодно?

— До еды, говоришь... — задумчиво повторила девочка и внезапно в её глазах загорелся какой-то нехороший, хитрый огонек.

Я нервно сглотнула. Она что-то задумала. Что-то, что мне явно не понравится.

— Хорошо. Будет тебе еда. Мама недавно испекла пирожки с яблоком. Сойдет?

От одного слова во рту сама собой образовалась слюна. Мой кивок получился через чур резким.

— Да, конечно, сойдет! — воскликнула я, но тут же прикусила язык. Потому что сейчас последует какое-то условие. Просто так ничего не бывает, а если и бывает, то ведёт в ловушку.

— Тогда, ты должна поиграть с нами. — ответила девочка просто.

Я на секунду впала в ступор.

— Что...?

— Ты будешь водой. Если выйграешь три раза — я принесу пирожки.

— Но... зачем тебе это? — я никак не могла понять.

— Как это зачем? — малышка хихикнула, — Потому что это будет весело!

— Весело? — я вопросительно приподняла бровь, отказываясь верить в услышанное. Ещё никто не пытался использовать меня для того, чтобы было просто весело...

— Ну, да, — кивнула девочка на полном серьёзе и махнула мне рукой, — Пойдём, я тебя со всеми познакомлю.

От удивления и голода я почему-то перестала сопротивляться и поплелась за ней. Да, возможно у меня был вариант пойти искать менее трудозатратную еду, но почему-то я решила, что если девчонка примет меня за свою, то еда из её рук точно должна быть безопасной, верно?

На площадке пять маленьких человек замерли неподвижными статуями, прямо в разгаре какой-то игры, и с любопытством ждали возвращения своей капитанши, повернув головки в нашу сторону. Самой старшей из них, на вскидку, было лет одиннадцать. Младшему — шесть или семь.

— Смотри, — моя проводница качнула головой на небольшое сборище, — Это Петя, это Катя, это Вова, это Даня, а это Таня.

Она протароторила это так быстро, что я ничегошеньки не успела запомнить. Впрочем, судя по всему, это информация не была для меня наиболее важной.

— Ребят, — а теперь девочка обратилась уже к своим друзьям, — Это моя новая знакомая. Она будет играть с нами. Выбирайте любую игру — а она будет водить.

— Круто!

— Ура!

— Да! Новый игрок!

Радостные детские вопли раздались так внезапно, что я вздрогнула.

— Тебя... тебя то хоть как зовут? — тихо уточнила я у девчонки в розовом платьице.

— Я? Я Маша, — удивленно кинула та, видимо, решив что это было не особо важно, и подбежала к остальным ребятам, которые уже встали в круг, чтобы обсудить в какую первую игру им сыграть. Но, похоже, с этим возникли некоторые проблемы...

— Я хочу в прятки!

— А я не хочу!

— Давайте в догонялки!

— Нет!

— Да!!!

Шум внутри собрания стремительно рос. Я в праведном шоке наблюдала за малышами, надрывающими глотки, которые уже чуть ли не дрались.

— Так, ребята, мы же с вами взрослые люди, — внезапно сказала Маша своим тонким, детским голоском. Все мгновенно замерла и недоуменно уставилась на неё. Я, чувствуя, как у меня от удивления приоткрылся рот, собственно, тоже. Что она сейчас предложит? Выборы провести? Попытаться договориться? Подкупить кого-нибудь?!

— Решим все с помощью считалочки. На кого мой палец укажет — тот и выбирает игру, — закончила девчонка.

Ого. Так вот какая у них тут демократия... Но ребят похоже предложение устроило.

А Маша тем временем уже считала.

— Раз, два, три, четыре, пять... ээээ.... ты и будешь выбирать! — палец уткнулся в невысокого мальчика с каштановыми волосами, лет девяти. В Вову, кажется.

Тот гордо выпрямился и довольно улыбнулся.

— Ну, тогда играем в прятки-догонялки! — торжественно провозгласил он.

Дети захихикали и куда-то радостно побежали...

— Ээ, стойте! Вы куда? — не поняла я.

— Как куда? — Маша остановилась и обернулась, — Прятаться, конечно же.

— А я?

— А ты закрой глаза и считай до шестидесяти.

— А...а потом?

Девочка нахмурила свои маленькие бровки.

— Потом открываешь глаза, ищешь нас и пятнаешь.

— Пятнаешь?

— Касаешься рукой, — объяснила та, — Ты что, не играла никогда что ли?

— Нет... — растерянно ответила я.

— Ну, ты даёшь, — сочувственно покачал головой самый младший — Петя, который стоял рядом с Машей.

— Так. Погодите. Получается, я даю вам время, чтобы скрыться, а потом выслеживаю и ловлю вас? Это типо... типо охота?! — чуть ли не вскрикнула я.

Мальчик с девочкой переглянулись.

— Называй как хочешь, — пожала плечами Маша, — Главное, давай, считай уже.

— Но я.... — прошептала я, но ребята уже скрылись за углом, — я не охотник...

Я закрыла глаза. И попыталась переварить все, что только что случилось. Потому что картинка в моей голове просто отказывалась складываться.

Эти дети не спросили как меня зовут. Не спросили, кто я. Не спросили откуда. Не спросили что я здесь делаю. Не спросили, почему я выгляжу так, словно неделю жила в лесу. Им было все равно. Абсолютно, пугающе все равно и на имя, и на возраст, и на внешность, и на суть. В их детских глазах не было ни малейшего намека на страх перед странной незнакомкой. Никакой оценки. Никакого подозрения. Главным для них было лишь то, что я согласилась поиграть с ними. И, тем более, поиграть во что? В охоту!!! Они добровольно решили стать жертвами. Добровольно убежали, чтобы их искали. Чтобы их ловили!

Но... почему? Зачем им это нужно? Зачем моделировать ситуацию погони, если никто на самом деле не угрожает?! Если нет боли, нет наказания, нет Серой зоны за спиной?

Мозг, перепрошитый тремя годами выживания отказывался понимать. Подготовка? Тренировка рефлексов на случай реальной опасности? Проверка скорости реакции в безопасных условиях?

К другому выводу я прийти не смогла.

Шестьдесят секунд прошло. Я распахнула веки. На площадке не было ни души. Ну, что ж, если я хочу получить свою награду, а я хочу, то должна выложиться по полной. Нужно как следует постараться, чтобы угодить им.

Я глубоко вдохнула воздух и переключилась в тот самый режим выживания. Но теперь я больше не была жертвой. Я была охотником. Хоть от этой мысли мне было немного не по себе.

Сначала я оценила местность. Забор с левой стороны — слишком высокий, дети не смогут перелезть, зато смогу я. Кусты сирени в углу — идеальное укрытие для мелкой цели. Старый сарай справа сойдет за отличную ловушку — один вход, ноль выходов, если кто-то забежит туда — он сам загонит себя в тупик.

Я двинулась. Бесшумно. Ставя ногу с носка на пятку, распределяя вес так, чтобы ни одна ветка не хрустнула, ни одна травинка не примялась. Тело помнило всё. Я обходила камешки, огибала лужи, скользила вдоль стен. Я была тенью. Идеальным инструментом поиска.

И уже через одиннадцать секунд нашла первого.

Петя сидел за бочкой с дождевой водой, прижав колени к груди и зажав рот ладошкой, чтобы не дышать громко. Он был уверен, что невидим. Он не замечал, что кроссовок с его ноги слегка вылезал из-за края.

Я возникла прямо перед ним, не издав ни звука. Мальчишка взвизгнул от неожиданности, бросился бежать, но я догнала его в один прыжок. Моя рука опасливо дотронулась до его плеча.

— Ты что, призрак? — прошептал он, глядя на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Нет. Просто умею ходить тихо.

Вторая цель, Даня, даже не пытался скрываться. Он выбежал из-за угла и гордо посмотрел на меня, рассчитывая на то, что я окажусь медленнее и просто напросто не смогу его догнать.

Я бегло оценила ситуацию. Если я кинусь за ним — он побежит в противоположную сторону. Тогда я смогу срезать путь, перепрыгнув через забор.

Я сделала рывок в его сторону, мальчик побежал, а я развернулась и полезла через забор.

Даня мчался вперёд, повернув голову назад — он пытался разглядеть мой догоняющий силуэт. Но меня не было сзади. Я была впереди.

Внезапно, он во что-то врезался. Подняв голову и почесав затылок, он замер. Прямо перед ним стояла я.

— Да как так-то... — расстроенно пробубнил он, но в его взгляде читался непрекрытый восторг.

Следующей была Катя. Она сидела за старым, нерабочим колодцем, со стороны какого-то дома, плотно прижавшись к камню. Она была не подвижна. Заметить её было почти не реально. Вот только она не учла того, что солнце слегка переместилось, и из-за камней начала появляться тень её головы.

Я бесшумно подошла ближе. Как только девчонка заметила меня — тут же кинулась на утек. В этот раз я не стала использовать никаких трюков. Что что, а бегать я научилась первоклассно. Катя выдохлась уже через пару минут. Я — нет.

— Ух... — пыталась отдышаться она, — Ты... ты так здорово бегаешь! Ты самая быстрая!

Я мгновенно напряглась. Это была оценка. Прямо как в комплексе. Я... я прошла тест? Я сделала все правильно?

— А... каковы были критерии? — аккуратно уточнила я, — Есть ли нормативы?

Девочка, видимо, решила, что я всего лишь шучу.

— Никаких нормативов! — хихикнула она, — Ты просто крутая!

Я кивнула и пошла искать следующего. Ей оказалась Таня. Она сидела за ящиком в том самом сарае. Бежать ей было некуда. Я подошла ближе.

— А я в домике, — весело заявила малышка и сложила руки над головой.

Моя рука, тянувшаяся к её плечу замерла в воздухе. Я остановилась, как вкопанная. Что значит «в домике»? Это какое-то новое правило, о котором меня не предупредили? И... и что мне делать?

А девчонка, воспользовавшись моим ступором, ловко выскользнула из-за коробки и промчалась мимо меня к выходу.

— Ты что, правда поверила? Это же было понарошку. Это шутка была, — хихикнула она и побежала прочь.

А я стояла по среди сарая и не могла поверить собственным ушам. Шутка? А это... это вообще законно? Разве можно нарушать правила «понарошку»???

Я резко отмерла и помчалась в догонку за маленькой проказницей. Ещё никто не облапошивал меня так подло. Догнать шутницу получилось без труда, чего не сказать о восстановлении моей задетой гордости.

Пятую жертву я тоже отыскала довольно быстро. На коре ствола ближайшего массивного дерева была оставлена отметина, явно недавняя и сделанная детской ногой. Я бесшумно обошла дерево с другой стороны. Плавно вскарабкалась наверх. И тихо прижалась к стволу. Прямо подо мной, на соседней, толстой, нижней ветке замер мальчик. Он не шевелился и смотрел сквозь густую крону на своих уже найденных товарищей, которые копашились не подалеку. Лишь его плечи едва заметно подрагивали — он пытался сдержать смех. Я незаметно подползла чуть ближе.

— Нашла, — ровно констатировала я, касаясь плеча Вовы.

Бедный мальчик от удивления чуть не грохнулся вниз, вовремя успев схватится обеими руками за ветку.

— Да ты... ты ниндзя, — выдохнул он.

Осталась последняя цель. Маша. Глава этой маленькой банды.

— Ты не сможешь найти её, — предупредил меня Даня, — Машка прячется лучше всех, а бегает ещё быстрее. Нам никогда не удаётся даже найти её — мы каждый раз сдаемся.

— Я найду, — пообещала я, сканируя местность на наличие следов или зацепок. Но все вокруг было безупречным. Девочка и вправду оказалась не такой простой...

Прошло семь минут поиска. Я проверила все очевидные места. Затем неочевидные. Дети уже начали посмеиваться и говорить, что у меня ничего не выйдет. Но ничто не могло встать между мной и моим желанием получить еду. Я остановилась посреди площадки. Закрыла глаза. Сосредоточилась. И прислушалась к своему дару. Это было не внушение, не чтение мыслей. Это было простое сканирование пространства. А просто сканирование нельзя уловить никакими датчиками.

Ребята с любопытством наблюдали за моими действиями. Я чувствовала их присутствие совсем рядом. Чувствовала их интерес и ровное дыхание мне в затылок. Ещё я ощутила женщину, которая прошла в десяти метрах отсюда, в зоне моей досягаемости.

Это все не то.

Я настроилась на ментальный отпечаток Маши. Весёлый, детский, отзывчивый.

И внезапно... я его нашла.

Я открыла глаза. Медленно подошла к ближайшему дому. Откуда-то сверху доносилось едва уловимое, ритмичное сопение. Дыхание ребёнка, который старается дышать бесшумно, но не может полностью остановить физиологический процесс. Я подняла голову. Звук доносился из старого деревянного навеса над крыльцом дома. И тут я заметила. Под самым концом, в треугольном пространстве между стропилами и потолком веранды, было узкое отверстие. Размером ровно с худенькую десятилетнюю девочку.

— Маша. Вылезай. Я знаю, что ты там, — ровно сказала я, обращаясь к пустоте дырки.

Из темноты под крышей донёсся сдавленный вздох. Потом показались две косички. Потом лицо, покрытое пылью и паутиной. Ребята, стоявшие за мной и с интересом наблюдавшие за процессом, дружно ахнули. Маша выглядывала из своего укрытия с выражением человека, чья неприступная крепость пала за считанные минуты.

— ...Да ты жульничаешь, — прошептала она, с непривычно робкой улыбкой на лице. Но в её голосе не было обиды. Было чистое, незамутнённое уважение.

Теперь все шесть малышей стояли вокруг меня, образуя плотное, шумное кольцо. Я победила. В общей сумме на всю игру у меня ушло чуть больше пятнадцати минут.

— Что это было? — выдохнул Петя, глядя на меня, как на что-то невероятное.

— Как?! — вторила ему Катя, её глаза сияли смесью ужаса и восторга.

— А она совсем не поддаеться... — прошептал Даня, все еще не веря, что я смогла перехитрить его.

— Она такая быстрая! И тихая! — добавила Таня, теребя край своего платья.

— Как у тебя получилось? Ты ведь даже не искала, ты просто знала!

Вопросы сыпались на меня градом, перекрывая друг друга. В их голосах не было обиды проигравших. Было чистое, незамутнённое восхищение. Они смотрели на меня не как на странную незнакомку, а как на существо из другой реальности, которое только что продемонстрировало законы физики, недоступные простым смертным.

— Ничего особенного. Просто нужно было оценить локацию, контролировать точки отхода, внимательно изучить все паттерны и не выпускать цель из радиуса видимости, — ответила я.

Дети недоуменно переглянулись.

— Ну... ладно... — пробормотал Вова.

Маша, однако, сдаваться не собиралась. Азарт в ней только разгорался.

— А давайте ещё раз! — предложила она, и в ее голосе звенел вызов, — В этот раз я спрячусь так, что никто на свете меня не найдёт!

Остальные положительно закивали, предвкушая реванш и возможность увидеть, как их капитанша перехитрит непобедимую незнакомку. Но и в этот раз я никого не пощадила. Наоборот, справилась даже быстрее, за почётные восемь минут, потому что желудок начал требовать награды как можно скорее. Кто же знал, что я приду за едой, а вместо этого мне придётся проводить спецоперацию по захвату семилетнего Пети?

Но самое удивительное было не в скорости поиска. А в том, что мне это постепенно начало по-своему нравиться.

Не потому что я побеждала. А потому что победа здесь не имела цены. Никто не наказывал проигравших. Никто не хвалил победителя за соответствие нормативам. Дети визжали от радости, когда я их находила, смеялись над собственной неудачей, тут же вскакивали и бежали прятаться снова. Их смех был не наградой за эффективность. Он был просто смехом.

После второй игры ребята пришли в настоящий восторг.

— Да ты настоящий супер-агент! — говорили они, не веря тому, как быстро я нашла их в очередной раз.

— Ну, ты даешь, — выдохнула Маша, когда я вновь оказалась перед ней на чердаке старого сарая, люк в который девочка считала абсолютно незаметным и непреступным, — Ты вообще человек?

Я замерла. Вопрос прозвучал так просто, так легко, что на мгновение я не знала, что ответить. Человек? После трёх лет, когда мне ежедневно доказывали обратное? После Серой зоны, после раны на плече Крейна, после Эш?

А эта девочка спрашивала не с подозрением. С восхищением. Для неё «не человек» означало не монстра. А кого-то невероятного. Кого-то, с кем интересно играть.

— Ладно, — сказала Маша, вытирая пот со лба тыльной стороной ладошки, после короткой погони. Она посмотрела на меня с тем самым выражением лица, с каким смотрят на равного, на того, кто прошёл испытание и оказался достойным, — Мы поняли, что ты первоклассный шпион, бегун, и вообще самая классная вода в истории нашей деревни.

Она произнесла это торжественно, как официальное заявление. И остальные дети согласно закивали, подтверждая вердикт своей капитанши.

Я стояла посреди площадки, окружённая шестью парами глаз, в которых не было ни страха, ни оценки, ни ожидания подвоха. Только принятие. Простое, безусловное, детское принятие той, какая я есть. Той, которая умеет ходить бесшумно, находить спрятанных за три секунды и говорить странные вещи про «оценку местности».

— Но последняя игра, в которую мы сыграем будет гораздо сложнее. Выйграешь в неё — я принесу пирожки, а проиграешь... — она на секунду задумалась, — будешь играть с нами ещё три штрафных раза.

— Я выйграю, — спокойно ответила я.

— Сейчас посмотрим! — хлопнула в ладоши та, — Игра очень сложная. Она называется...

... «Анкогнат»!

Глава 9

— Игра очень сл3ожная. Она называется «Анкогнат»!

Я почувствовала, как земля уходит из под ног, и понадеялась, что мне просто послышалось. Но... нет.

— Анкогнат? — удивленно спросил Петя, — А это... это что значит? Я о такой игре не слышал...

— Это очень старая игра, — ответила Маша, — Мне о ней бабушка рассказала. А ещё рассказала про анкогнатов.

— И кто же это? — поинтересовалась Катя.

— Это выдуманные чудовища из сказок, чтобы детей пугать. Ну, знаете, как леший или водяной. Только вот анкогнаты хуже. — серьезнр ответил Вова.

Я почувствовала как в горле встал ком.

— Бабушка рассказывала, — продолжила девочка, — что они умеют все замораживать и читать мысли. Поэтому, слушайте правила: Анкогнат — это вода. Он ходит с закрытыми глазами, потому что анкогнаты умеют ориентироваться в пространстве даже без помощи зрения. Если вода кого-то поймает — тот считается замороженным, он не шевелиться. Анкогнат должен задать замороженному максимум десять вопросов на «Да»/«Нет», чтобы отгадать слово на определенную тему, которое мы все вместе загадаем до начала игры. Если вода отгадывает слово, то игрок навсегда остаётся статуей, а если нет — игрок выходит из игры и считается победителем. Если хотя бы три человека станут победителями — анкогнат проигрывает, — Маша рассказывала правила с тем же энтузиазмом, с каким учёные в комплексе обсуждали протоколы испытаний, — Ну, что, согласны?

Дети одобрительно закивали.

— А может... может сыграем во что-нибудь другое? — тихо предложила я. Мне почему-то совершенно не хотелось играть в карикатуру на саму себя.

— Что, все-таки испугалась? — прищурился Даня.

— Нет уж, — Маша поставила руки в боки и её детская строгость начала выглядеть особенно мило, — Мы выбрали эту игру. Пойдёмте, придумаем слово. Тема — еда.

Дети ушли за угол, чтобы я не смогла их подслушать. А я осталась стоять одна на площадке.

«Анкогнат». Они назвали это игрой.

В комплексе слово «анкогнат» означало, что ты — вещь, которую можно ломать, чинить, использовать. Здесь оно означало... веселье?

Маша говорила о «заморозке» и «чтении мыслей» так, будто это были забавные трюки, а не причины, по которым меня держали в клетке три года. Для неё это была сказка. Для меня — биография.

И теперь мне нужно было превратить свою биографию в сказку. Сделать страшное — смешным. Сделать настоящее — ненастоящим.

Девочка улыбалась. Она думает, что это безопасно. Она не знает, что просит меня надеть шкуру, из которой я три года пыталась вылезти.

Они хотят, чтобы я была монстром понарошку.

Но я не умею понарошку.

Я умею только быть им. Умею дышать бесшумно. Умею читать чужие разумы, как открытые книги. Умею смотреть так, чтобы собеседнику хотелось отвернуться.

А вдруг у меня получится слишком хорошо? Вдруг они увидят не игру, а правду? Вдруг Маша перестанет смеяться и начнёт кричать? Вдруг они обо всем догадаются, и что будет тогда, мне даже представить страшно...

Внезапно довольные ребята вернулись из-за угла.

— Мы придумали. Можешь начинать, — сказала капитанша и повязала мне на глаза темную повязку, сквозь которую не проникал свет, — Это для того, чтобы ты не подглядывала, и ориентировалась по своей интуиции. Как анкогнат.

«Как анкогнат. Ну... хорошо. Ради пирожков я готова ненадолго стать голодным зверем» — подумала я и принялась ловить. Ирония была в том, что я реально могла ориентироваться с помощью телепатии. Но нужно было завернуть это так, словно я просто «угадывала» местоположение ребятни.

Первой жертвой я выбрала Петю. Сделав вид, что просто слышу его громкие шаги, я подбежала ближе и «случайно» резко махнула рукой в его сторону, слегка задев край его футболки.

«Отлично», — подумала я, — «Он заморожен».

И в этот момент из самых кончиков моих пальцев внезапно вылетела парочка маленьких, непослушных снежинок. Я с бессильным ужасом наблюдала за траекторией их полёта.

По спине Пети прошолся холодок.

— Вау! — крикнул мальчик. Его глаза стали круглыми от удивления, — Она действительно морозит! Это магия!

Я вздрогнула и приготовилась к разоблачению.

— Конечно, — хихикнула Маша, — Ее движение руки было таким реалистичным! Ты замечательная актриса! — кинула она мне, и я немного успокоилась.

Актриса, значит? Ну, да, почему бы и нет?

— Теперь можешь снять повязку и начать задавать вопросы, — произнесла девочка, — Помни, у тебя их всего десять.

Я подошла к неподвижному Пети вплотную. И буквально услышала:

«Мороженное. Мороженное. Мороженное».

Мне даже не нужно было удасуживаться труда «читать» его мысли. Он практически сам кричал об этом. То ли мои навыки в этом деле были безупречны, то ли малыш слишком яро прокручивал в голове загаданное слово, чтобы не забыть. Но это было не важно. Хотя, если я с ходу назову верное слово, это будет выглядеть довольно странно...

— Итак, первый вопрос, — начала я важным тоном, стараясь сдержать смех, — Эта еда сладкая?

— Да.

— Она... холодна?

— Да!

— Это... — я сделала задумчивую паузу, — ... это мороженное?

Мороженное. Я точно не помнила как оно выглядит, но отголоски памяти подсказывали, что это что-то очень вкусное. Что это что-то, что я некогда обожала. Что-то, что, как нельзя лучше, подходило ко мне и к самой моей сути.

— Да!!! — радостно воскликнул мальчик.

— Как... как ты так быстро догадалась? — удивилась Катя.

— Просто повезло, — пожав плечами ответила я.

Один есть. Осталось ещё пять.

Игра продолжалась. Дети загадали новое слово. Они убегали, а я поддавалась им лишь отчасти, чтобы не выглядеть через чур подозрительно везучей. И с каждым раундом абсурдность происходящего лишь нарастала.

Мне приходилось совершать настоящий актёрский подвиг: нарочито спотыкаться, делать лишние шаги в пустоту и задавать заведомо глупые вопросы, прежде чем «догадаться» о правильном ответе.

Это было странно. В комплексе любая ошибка каралась. Здесь же мои промахи вызывали у детей бурную радость. Они чувствовали себя умнее, хитрее, ловчее. А я чувствовала себя... человеком. Тем, кому разрешено быть несовершенным.

Дети играли в «монстра», но даже не подозревали, что настоящий монстр стоит прямо перед ними и водит. Они визжали от страха перед выдумкой, не зная, что эта выдумка дышит с ними одним воздухом, носит ту же одежду и мечтает о пирожках с яблоком.

Для них я была забавной незнакомкой с хорошим воображением. Для себя же я была ходячим парадоксом: существом, которое использовало свои самые тёмные навыки для того, чтобы дарить свет.

Каждый раз, когда я останавливалась посреди площадки с завязанными глазами, делала театральную паузу, «прислушивалась» к тишине, а после резко кидалась в сторону одного из игроков, дети звонко кричали от страха и восторга. Им было по-настоящему весело. Их страх был безопасным, заключённым в границы правил. Для них мой рывок был не угрозой, а аттракционом. Моя «заморозка» — не приговором, а правилом игры. И это несоответствие между тем, чем я была, и тем, кем они меня видели, создавало внутри меня ощущение, похожее на головокружение.

Я ловила их легко. Слишком легко. Телепатия работала безупречно: ментальные образы слов вспыхивали в сознании ярче, чем любые визуальные подсказки. Но я научилась маскировать эту лёгкость. Это было сложнее, чем ловить по-настоящему. Потому что требовало не силы, а игры. А играть я училась прямо сейчас, на ходу, балансируя между правдой и сказкой.

После успешного третьего допроса, когда я угадала слово «пирог» за четыре вопроса, Маша подошла ко мне и подозрительно прищурилась. Её карие глаза сузились, изучая моё лицо с той самой детской проницательностью, которая бывает только у тех, кто ещё не разучился видеть суть вещей.

— А ты случайно не жульничаешь? — спросила она тихо, так, чтобы остальные не услышали. В её голосе не было обвинения. Было любопытство. И вызов.

Я покачала головой, позволяя себе крошечную, едва заметную улыбку. Ту самую, которая три года считалась нарушением протокола.

— Чтение мыслей ведь не является жульничеством, — «пошутила» я.

Маша рассмеялась. Звонко, искренне, совершенно не сомневаясь, что это просто удачная шутка. Она не знала, что я сказала правду. Самую честную правду за весь день.

— Ладно, анкогнат, — выдохнула она, все еще хихикая, — С половиной ты справилась, но осталось ещё трое.

И я продолжила играть. С закрытыми глазами и открытым сердцем. Монстр, которому разрешили побыть ребёнком. Актриса, которая играла саму себя и получала за это не аплодисменты, а весёлый, детский смех, лишённый ужаса.

Закончили мы со счётом пять к одному. Я все-таки позволила Маше стать победителем, но даже так я все равно выиграла.

Дети снова принились хвалить мою интуицию, мою реакцию и удачу. А я стояла, окруженная счастливой ребетней и улыбалась.

— Да ты прирождённый анкогнат, — пошутила девочка, радостно хлопая меня по плечу (ей пришлось встать на цыпочки, чтобы сделать это). Моя улыбка медленно сползла с лица. Прирождённый анкогнат? Получается, я действительно способна только на то, чтобы быть монстром? Но посмотрев на весёлые улыбки детей, я поняла: сегодня я использовала свой дар не для боли, не для побега, не для выживания. А для того, чтобы дети смеялись. Чтобы чувствовали азарт. Чтобы они просто играли. И это, возможно, было самым человечным использованием моей силы за всю мою жизнь.

— Молодец! Ты отлично умеешь играть, — похвалила меня Маша, — Ты заслужила маминых пирожков. Жди здесь, сейчас принесу, — и она понеслась в сторону ближайшего дома.

— Эй, новенькая, лови, — крикнул Вова и кинул прямо в меня какой-то подозрительный круглый объект...

Я рефлекторно поймала его, держа двумя руками перед собой и сразу оценивая вес, плотность и потенциальную опасность. Потом внимательно осматрела со всех сторон, прежде чем аккуратно, почти торжественно, передать ближайшему ребенку. Тот удивленно переглянулся с соседкой и прошептал ей на ухо, недоверчиво косясь на меня:

— Она что, подумала что это бомба?

Девочка лишь пожала плечами и ответила также шепотом.

— Не знаю. Взрослые такие странные.

Тут ко мне подошла Катя.

— Ты самая быстрая из всех кого я знаю! Хочешь, покажу тебе котёнка?

Я немного напряглась, анализируя. Девочка предлагала переместиться в какую-то новую, неизвестную локацию. Предлагала отделиться от остальных. Кто знает, что ждет меня там? А вдруг... вдруг ловушка? Да, это было бы безумно глупо, но инстинкт самосохранения все ещё щекотал где-то внутри.

Я серьёзно посмотрела на Катю.

— Котёнок находиться в зоне видимости? Там есть кто-то посторонний? Кто-то взрослый?

Та удивленно моргнула.

— ... Он за углом дома. Там только бабушка сидит...

Я на секунду задумалась.

— Бабушка вооружена?

Девочка рассмеялась.

— А ты и впрямь какая-то шпионка!

Не известно, что бы я ответила на это, но тут вернулась Маша. В её руках дымилось целых два ароматных пирожка.

— Вот, возьми, — она протянула мне оба, — Это твоя награда. Было весело.

Я дрожащими руками приняла еду. Сначала откусила маленький кусочек. А потом жадно умяла все что было за считанные секунды. Дети с удивлением смотрели на меня.

— А мне мама говорила, что так есть неприлично, — тихо сказала Таня, больше обращаясь к остальным, чем ко мне. Я слегка покраснела.

Но Машу это, видимо, ничуть не смутило. Она подошла прямо ко мне.

— Ты хороший игрок. Сегодня нам всем было очень здорово. Приходи как-нибудь ещё поиграть — я снова принесу пирожки. Дай пять! — сказала она, и прежде чем я успела среагировать, прежде, чем я успела почувствовать опасность, девчонка со всей своей детской силой ударила ладошкой по моей...

Я почти взвыла и судорожно схватилась за правую руку. Из раны, которая только только начала затягиваться снова брызнула кровь.

Дети замерли. Смех оборвался на полуслове, сменившись тишиной, которая была страшнее любого крика. Все шесть пар глаз уставились на мою руку, где из-под кожи медленно, но верно проступала тёмно-красная жидкость, стекая по запястью и капая на пыльную землю.

Маша стояла ближе всех. Её губы задрожали, а в широко распахнутых глазах плескался неподдельный ужас.

— Э-это я сделала?.. — прошептала она, и голос её сорвался. — Прости, пожалуйста! Я не хотела! Я думала... я просто хотела дать пять!

Я посмотрела на неё. И поняла, как сейчас выгляжу со стороны.

— Нет-нет, оно... оно так и было, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, прижимая левую руку к ране. Боль пульсировала, но страх перед их реакцией был сильнее. — Старая рана. Просто... разошлась. Ты не виновата.

Но Маша уже не слышала оправданий. Её взгляд метнулся от моей руки к лицу, считывая гримасу боли, которую я не смогла полностью скрыть.

— Так ты... — выдохнула она, и в её голосе прозвучало осознание, от которого у меня самой похолодело внутри. — Ты ранена! А я даже не заметила! Стой здесь! Я позову маму!

— Нет! — крикнула я, и этот крик был громче, чем я планировала. В нём было слишком много паники. — Не надо! Не зови никого!

Но Маша уже развернулась и помчалась к дому, крича на бегу: «МАМА! МАМА! ТАМ НАША ПОДРУГА! У НЕЁ КРОВЬ ИЗ РУКИ ЛЬЕТСЯ!»

Остальные дети топтались на месте, глядя на меня со смесью жалости и растерянности. Петя сделал шаг вперёд, словно хотел помочь, но остановился, не зная, что делать. Катя тихо всхлипнула. А я стояла посреди площадки, прижимая окровавленную руку к животу, и чувствовала, как безопасный мир детской игры рассыпается на осколки.

Через минуту дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла женщина. Не молодая, но и не старая. С собранными в тугой пучок волосами, в светлом халате и с выражением лица, которое я узнала мгновенно. Она была медсестрой.

Женщина спустилась с крыльца быстрыми, уверенными шагами. Без суеты. Без лишних вопросов. Подошла ко мне, бесцеремонно взяла мою левую руку (которой я прижимала рану) и отвела её в сторону. Её пальцы были тёплыми, сухими, сильными. Она осмотрела разрез профессиональным взглядом, который оценивал не эмоцию, а глубину, края и степень загрязнения.

Я опешила. От неожиданности. От того, как легко и властно она нарушила мои личные границы.

— Пойдём в дом, — сказала она.

Не просьба. Не предложение. Приказ. Тихий, спокойный, не терпящий возражений.

И я подчинилась. Не потому что хотела. А потому что тело, привыкшее к командам, среагировало раньше разума. Ноги сами сделали шаг вперёд. Голова кивнула. Голос промолчал.

Дом оказался довольно большим и уютным. Там пахло едой, чистотой и лекарствами. Знакомый до тошноты аптечный запах смешивался с ароматом супа и свежевыстиранного белья.

Женщина усадила меня на табурет у стола, достала из шкафчика бинты, антисептик и мазь, и принялась за работу. Быстро, аккуратно, профессионально. Обработав руку, она перевела свой взгляд вниз. Заметила кусочек грязной повязки на ноге. И резко вздернула штанину, обнажая грязную тряпку с запекшейся кровью.

Она перевела красноречивый взгляд снизу вверх, прямо на меня. Она ведь с самого начала догадалась, что такую дырень в руке нельзя получить, просто играя на площадке. Я по глазам это видела. А когда она увидела мою ногу, тут уж любой мог догадаться, что что-то не так.

Вообще, я ожидала немедленных расспросов с самого начала. Но их не последовало. До этого момента...

— Давно поранилась? — спросила она, приступив к отдиранию старой повязки. Голос был ровным, немного мягким, но без осуждения. Просто сбор данных.

— Пару дней назад, — ответила я, стараясь говорить также ровно.

— Чем обрабатывала?

— Водой. Из ручья.

Женщина на секунду замерла. Подняла на меня взгляд. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Или на подозрение. Кажется, мой ответ показался ей провакационным. Но она ничего не сказала. Просто продолжила убирать лохмотья с той же уверенной точностью.

— Как получила?

Этот вопрос был чуть сложнее. Потому что он требовал правды. Хотя бы частичной. А правды я сказать не могла.

— Нога... осколками стекла. А рука... напоролась на что-то острое.

Ложь. Шип был моим собственным. Я добровольно вонзила его в себя — лишь бы вновь не очутиться в проклятом комплексе. И женщина похоже это заметила. Но виду не подала.

Она закончила разматывать и принялась обрабатывать рану, достав оттуда крохотный кусочек стекла.

— Кто тебя перевязывал? — спросила она, отходя к шкафу за новым бинтом и антисептиком.

— Сама. — честно ответила я.

— Чем?

— Тканью от халата, — вырвалось у меня случайно.

Женщина остановилась. Повернулась ко мне. В её глазах стояло непонимание. Халата?

— ...Вернее, от кофты, — поправилась я быстро. Слишком быстро.

Но та проигнорировала оговорку. Вернулась ко мне. Антисептик щипнул. Но я даже не вздрогнула. Эта боль была слишком слабой по сравнению со всем остальным и не могла заставить меня дернуться. Женщина заметила отсутствие реакции. Её пальцы на секунду остановились. Она ничего не сказала. Но это был еще один пункт в ее невидимом досье на меня. Самостоятельная обработка ран подручными средствами. Привычка к боли. Навыки выживания, которых не должно быть у обычной девочки.

Я понадеялась, что допрос окончен. Но он продолжился, просто вопросы стали более личными.

— Где твои родители?

Я замерла, не зная что ответить. Мне бы самой очень хотелось знать ответ на этот вопрос.

— Они... далеко. — ответила я тихо.

В глазах женщины что-то изменилось. Там проскользнула жалость? Или понимание?

— То есть ты сейчас... одна?

— Одна. — сдавленно кивнула я.

— Они знают, где ты? — На её лице проскользнула родительская тревога.

Я заколебалась. Пауза растянулась. Мозг лихорадочно искал безопасный ответ. «Да» — ложь, которую возможно проверить. «Нет» — признание беспризорности.

— …Думаю, нет, — выдохнула я. Честность, упакованная в неуверенность.

Женщина завязала последний узелок на бинте. Подняла голову. Посмотрела мне прямо в глаза. И хоть в её взгляде все ещё была оценка, там также появилось тихое, растущее беспокойство.

— Где ты живёшь?

— Не в этих краях. — расплывчиво попыталась ответить я, хоть честный ответ был бы «нигде».

— А как же ты здесь оказалась?

— Потерялась.

Полуправда. Я не знала местности, не знала леса, не знала, что напорусь на эту деревню. Это был универсальный ответ, который взрослые принимают, потому что он укладывался в их картину мира. Но женщина принимать не спешила. Она видела трещины. Видела, как мои ответы складываются в мозаику, которая не похожа на историю потерявшегося ребёнка.

— И давно ты блуждаешь?

— Не помню, — соврала я. Помнила каждый шаг. Каждую ветку. Каждый момент, когда тело отказывалось двигаться. Но «не помню» было безопаснее, чем точный хронометраж побега.

— Паспорт-то у тебя есть?

— Нет.

Женщина удивленно моргнула.

— А свидетельство? Проездной? Ученический? Хоть что-нибудь?

Я отрицательно покачала головой. Всё что у меня было, так это кубик Рубика, да флэшка. Но о них я говорить не собиралась.

— И как же так вышло? — непонимающе спросила она, глядя на меня сверху вниз. В её глазах было искреннее недоумение, — Что с тобой случилось?

В этом вопросе не было просьбы поделиться. Было требование объяснить несоответствие. Мягкое, вежливое, но требование.

— Я… заблудилась. — повторила я. Механически. Бессмысленно.

Она посмотрела на меня ещё три секунды. Ровно столько, чтобы я поняла: она не верит. И не собирается делать вид, что верит. Но понимает, что просто так я ей об этом не расскажу.

— Ну, хоть имя-то свое назовешь? Настоящее. — твердо добавила она.

Настоящее. Это какое? В-181? Или то, старое, преданное забвению, которое навсегда стерто из моих воспоминаний?

— Э-э-э... Эва. — коротко ответила я.

— А родителей как зовут?

— ....

Молчание. Пустота. Бездна, в которой я не могла найти ответа.

— У тебя же... есть родители? — гораздо тише и аккуратней спросила она, чуть смегчив тон.

Я не знала. Но хотела в это верить.

— Д-да...? — выдохнула я. Но сама не могла понять, был ли это вопрос или ответ.

— Ну, так как их зовут?

Тишина. Тяжёлая. Невыносимая. Женщина смотрела на меня, и в её глазах не было разочарования. Было только тихое принятие моей невозможности ответить.

— Ясно, — сказала она мягко. — Не скажешь. А когда ты последний раз нормально ела? — она резко сменила тему и в её голосе прозвучало сочувствие. Она прекрасно видела моё истощение своим профессиональным взглядом.

Правдой было бы: «три года назад». Но правда была слишком тяжелой.

— Не помню.

Женщина замолчала. Тишина в помещении стала плотной, насыщенной невысказанными выводами. Она смотрела на меня. И в её взгляде по мимо тревоги таилось что-то опасное. Там было то самое понимание, которое пугало больше любого раздражения.

Понимание того, что моя история — ложь.

Понимание того, что мои ответы — частично выдуманы.

Понимание того, что перед ней сидит не потерянный ребёнок, а кто-то совсем другой. Кто-то, кто по каким-то неведомым причинам не желает говорить о своем прошлом.

— Хорошо, — сказала она наконец. И это «хорошо» было не одобрением. Оно было фиксацией данных. Принятием к сведению. Решением не давить дальше. Пока не довить.

Она повела меня на кухню. Усадила за стол. Придвинула ко мне тарелку с супом.

— Садись, ешь. — сказала она мягче. Но приказ оставался приказом. В голосе появилась нотка человека, который решил действовать, потому что слова больше не работают.

Я взяла ложку. И принялась есть, чувствуя, как женщина наблюдает за каждым моим движением, за каждым глотком, за каждой тенью, пробегающей по моему лицу. Она сидела рядом и смотрела на меня изучающе. Как врачь смотрит на неизвестный диагноз. Как исследователь на неизвестную аномалию (чем, собственно, я и являлась).

Маша крутилась рядом, теребя мамин халат.

— Мам, ну скажи, всё будет хорошо? Ей не очень больно? А шрам останется? А можно ей ещё пирожок?

— Всё будет хорошо, солнышко, — отвечала мама, гладя дочь по голове, но не сводя с меня глаз. — Шрам небольшой. Боль пройдёт. Пирожок потом.

Внезапно, женщина встала и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Послышались гудки. А за ними приглушенный голос.

Она с кем-то говорила. По телефону.

«Она звонит Эш», — резко сообразила я, — «Или в комплекс. Сообщает координаты. Говорит, что беглянка поймана, накормлена и ждёт в ближайшем доме, у окраины».

Внутри меня нарастала вязкая и липкая тревога. Если Маша знает сказки про анкогнатов... если бабушка рассказывала ей о чудовищах, которые замораживают и читают мысли... то что знает мама? Взрослые всегда знают больше детей. Что, если эта женщина видит во мне не просто раненую девочку, а объект? Что, если её забота — это протокол? Что, если телефонный разговор, который она ведёт сейчас, стоя у окна и говоря вполголоса, — это доклад?

Паранойя взвыла сиреной. Аптечный запах. Резкая забота. Телефонный разговор за закрытой дверью. Всё складывалось в знакомую, тошнотворную мозаику. Мозаику ловушки.

Я не знала, что в этот момент женщина стояла в коридоре, прижав трубку к уху, и шептала в неё совсем другие слова:

— Вер, понимаешь, у неё ни паспорта, ни свидетельства, ничего! Я даже не знаю, настоящее ли она мне назвала имя! А про родителей вообще говорить отказывается! Что мне делать? Она такая истощённая, грязная, побитая и… странная. Понимаешь, она не выглядит как потеряшка. Она выглядит как… как… как беглянка!

Подруга на том конце тяжело вздыхала.

— Ну, Люд, я не знаю. Позвони в какую-нибудь службу. Пусть узнают, не потерялся ли у кого ребёнок… или не сбежал ли откуда-нибудь? Ты, главное, не отпускай её сразу. Пусть посидит до выяснения обстоятельств.

— Ладно. Спасибо за совет. Буду думать, как могу помочь.

Но я этого не слышала. Я слышала только щелчок двери и собственный пульс, стучащий в висках.

Дверь открылась. Женщина вернулась.

В ее руке было что-то белое. Таблетка. Круглая. Аккуратная. Она нежно протянула ее мне.

— На, съешь, — сказала она мягко, — Она поможет твоей ране быстрее зажить, а тебе — восстановиться.

Я уставилась на таблетку, как на пулю. Потом перевела взгляд с протянутой руки на её лицо. Слишком заботливое. Слишком правильное.

Стерильный запах лекарства ударил в нос, вскружив голову и пробуждая ненужные воспоминания.

Я уже слышала подобные слова. «Поможет восстановиться». Конечно. И, безусловно, поможет вернуться назад в комплекс.

— Нет. — тихо но твёрдо прошептала я, — Я не стану это есть.

— Почему? — спросила она с искренним, неподдельным изумлением. С выражением лица человека, который предлагает помощь и получает отказ.

Молчание. Я не могла объяснить. Не могла сказать, что в этой таблетке наверняка снотворное. Что вы, скорее всего, уже сообщили мои координаты. И что любая ваша помощь в конечном счёте загоняет меня в тупик.

Но женщина продолжала смотреть на меня. Долго. Требовательно. Но потом... потом что-то резко изменилось.

— Хорошо, — сказала она наконец. И убрала таблетку. Без давления. Без уговоров. Просто приняла мой отказ. — Можешь не есть. Но… расскажи, пожалуйста, всё, что с тобой случилось. Я не желаю тебе зла. Я просто хочу помочь.

«Ага. Как же», — недовольно подумала я, — «Вы все просто хотите мне помочь. Помочь оказаться в стерильной безопасносте. В клетке от себя самой. А заодно помочь избавить мир от "страшных и кровожадных" чудовищ. Знаем мы таких героев».

— …Я… не могу, — выдохнула я. Потому что на этот рассказ понадобился бы не один день. И потому что каждое слово было бы шагом в пропасть.

— Ладно, — сказала она. И в её голосе не было обиды. Только тихая печаль. — Не хочешь рассказывать — твоё право. Останешься у нас на ночь?

Предложение. Безопасность. Крыша. Тепло. Но все могло измениться в один момент. Как предсказуемо.

— …Нет, — прошептала я. — Я… я должна уйти.

— Не надо, — женщина встала, и в её движении была та самая мягкая настойчивость, которая пугала больше любого приказа. — Ты можешь остаться. Подождать, пока рана заживёт…

— Да! — пискнула Маша, хватая меня за рукав, — Останься у нас! Пожалуйста!

— Я… не могу, — сказала я, и голос мой сорвался. — Простите.

Женщина вновь посмотрела на меня. Долго. Настойчиво. Но потом, как то подозрительно сдалась и отвела взгляд от моих голубых омутов.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Поешь хоть ещё немного. Ты такая… истощённая.

Она придвинула ко мне тарелку с макаронами. Горячими. Пахнущими маслом и сыром.

И снова вышла из комнаты.

Внезапно раздался щелчок, запирающейся двери.

Ловушка захлопнулась. Ждать больше было нельзя. Жаль, этот дом оказался довольно уютным.

Я быстро съела все, что поместилось в рот и повернулась к Маше, которая все ещё стояла в этой комнате. Посмотрела на её растрепанные косички. На её розовенькое платишко. На лицо, которое было ещё слишком мало, чтобы понимать суть вещей, но уже могло предчувствовать неладное.

— Спасибо, — сказала я, хоть и обещала, что не буду больше произносить это слово, — Спасибо за игру. Я не помню, когда последний раз мне было так... так... так весело. И спасибо за пирожки. Прощай.

Она ничего не успела сделать. Не успела спросить «почему?». Не успела попытаться остановить. Не успела позвать маму.

Потому что я резко схватилась за ручку окна, открыла его и спрыгнула вниз, на землю, усыпанную травой.

И побежала. Не быстро — я знала, что мама Маши не кинется в догонку. Но достаточно, чтобы уже через минуту вновь вступить на главную дорогу. Оказавшись там, я пошла по обочине, в месте, не освещенном фонарями. И хоть и было немного обидно, что мне не удалось подольше задержаться в деревне, по сути я осталась в огромном плюсе:

Во-первых, мне как следует обработали раны. Во-вторых, меня накормили. В-третьих... а в-третьих мне не надолго подарили детство.

Глава 10

Дорога тянулась вперёд, серой лентой асфальта, растворяясь в вечерних сумерках. Я шла по обочине, стараясь держаться тени, но не углубляясь в лес. Лес был безопаснее для укрытия, но опаснее для навигации. А мне нужна была не безопасность. Мне нужен был ответ.

За время моих скитаний я успела чётко осознать — бродить без цели означало ждать, пока Эш найдёт меня первой. Я ждать не собиралась. Потому что правда была важнее безопасности. Мне нужно было найти терминал для флэшки. Но на дорогах, заброшенных заправках и в лесу, терминалы, к сожалению, не валялись. Я предполагала, что их можно найти в каких-нибудь общественных местах, где-нибудь в городе. А как мне найти город без знания маршрута? Никак. Оставалось только надеяться, что дорога сама выведет меня прямиком к цивилизации. Поэтому я и шла вдоль серой полосы уже несколько часов, опасаясь того, что Эш может патрулировать дороги. Но пока не было видно ни города, ни охотницы. Пока ничего не было видно. Только бесконечная дорога, лес по обе её стороны и абсолютная тишина, нарушаемая лишь моими приглушенными шагами.

Но внезапно, впереди что-то блестнуло. Я резко подняла голову, готовясь кинуться в кусты. В паре метров от меня стоял старый, покосившийся дорожный знак. Надпись на нем уже давно стерлась от времени, а перекрашивать его, видно, было некому. И лишь едва заметная голубая стрелочка, указывающая вперед, осталась различимой. Рядом с ней виднелось ещё кое-что. Цифры, которые практически не читались в полумраке: «11 км». Одиннадцать километров до... чего-то. Не понятно до чего. Но точно понятно, что мне туда надо. По крайней мере, чтобы уточнить у кого-нибудь дальнейшую дорогу.

Я ускорила шаг, стараясь отбросить усталость. Чем раньше я доберусь — тем лучше.

Сумерки сгустились. Через час я уже видела далёкие огни впереди. Не рассеянное свечение деревни, а более чёткие, структурированные линии уличного освещения. Но гигантских многоэтажек видно не было. Значит, на вряд ли город. Скорее, крупный посёлок. Не то, на что я рассчитывала, но тоже хорошо.

Ещё через полчаса я уже шагала по тёмным улицам, с любопытством глядя по сторонам. Посёлок встретил меня тишиной и погасшими окнами. Парочка магазинов, которые попались мне на пути, стремительно закрывались. Почтовое отделение было затянуто металлическими рольставнями. Уличное освещение было слабым: каждый третий фонарь был выключен, из-за чего переулки были наполовину погружены в вязкую тьму. На дворе стояла ночь.

Я увидела последнюю светящуюся вывеску и поспешила к ней. Мне оставалось добежать до двери всего каких-то пару метров, но внезапно яркая жёлтая надпись «Кафе» погасла. Я затормозила у стеклянных створок. Дернула за ручку.

Закрыто.

Тогда я прислонилась к стеклу и попыталась рассмотреть внутреннюю часть заведения. Там, в самой середине, на стойке кассы стоял монитор.

Я бессильно выдохнула со стоном.

Если бы кафешка была открыта хотя бы еще пару минут, я могла бы попросить администратора воспользоваться устройством. Но помещение уже было закрыто.

Я обиженно перевела взгляд на бумажку у входа.

«Кафе работает с 9.00 до 23.00».

Теперь оно откроется только завтра. Я глубоко вздохнула.

Ладно. Будем ждать. Значит, нужно найти укрытие, где я смогу просидеть около десяти часов. Укрытие, которое не будет привлекать внимание.

Я свернула в парк, не подалеку от кафе. Деревья создавали плотный полог, скрывающий от случайных взглядов. Скамейки были пусты. Детская площадка замерла в неподвижности. Я выбрала самую дальнюю аллею, укрытую кустами сирени, и прижалась спиной к стволу старого клёна. Медленно съехала вниз, обхватив колени руками и уронила голову. Мне не хотелось терять бдительность, но ноги ныли от долгой игры в догонялки и непрерывной ходьбы.

Мне нужно было немного отдохнуть. Хотя бы пару часов. Просто посидеть здесь, без всяких приключений и побегов.

Глаза медленно закрылись. Тело расслабилось. Я провалилась в короткий, чёрный сон, в котором отчётливо звучала мелодия маминой колыбельной.

Но разве могла моя жизнь быть без приключений?

***

Прошло около часа. В парке стояла безмолвная тишина. Но она была обманчивой. Она не означала безопасность. Она означала лишь отсутствие видимых угроз. А угрозы, как я знала из опыта, часто бывают невидимыми.

Где-то неподалёку начали раздаваться шаги, которых я не слышала, потому что спала. Они были тяжёлыми. Уверенными. Целенаправленными.

Внезапно я почувствовала, как кто-то настойчиыо трясет меня за плечо....

Я проснулась мгновенно. Не плавно. Резко, как от удара током. Пальцы рук покрылись инеем ещё до того, как мозг осознал угрозу. Температура вокруг упала на несколько градусов. Я вскочила на ноги в боевой стойке, готовая кинуться бежать в любую секунду.

— Эй, эй, тише, девочка! Не пугайся ты так!

Передо мной стоял мужчина в форме. Участковый. Средних лет, уставший. С рацией на поясе. Он не тянулся к оружию. Не делал резких движений. Просто стоял, отойдя немного назад и подняв свободную руку ладонью наружу — показывая, что он не враг.

Я замерла. Оценила дистанцию. Три метра. Достаточно для рывка. Достаточно для ледяной стены между нами. Достаточно для внушения. Но он был один. И пока не проявлял агрессии. Бежать сейчас — значит привлечь внимание всего посёлка. Использовать дар — значит оставить след, который Эш найдёт за минуты.

Я решила пока не бежать. Решила выслушать. Но как только что-нибудь пойдёт не по плану — мне придётся исчезнуть, оставив этот посёлок позади.

— Что… что вам от меня нужно? — тихо спросила я. Голос хрипел после сна, но звучал ровно. Контролируемо.

Участковый вздохнул. В его взгляде не было подозрения. Была рутина. Ночная рутина человека, который слишком часто находил таких, как я.

— Несовершеннолетним нельзя бродить по улицам ночью, — объяснил он спокойно, как будто читал инструкцию. — Комендантский час. Иди давай домой.

Домой. Слово, которого дл меня не существовало.

— Я… не местная, — сказала я, подбирая слова осторожно. — У меня тут нет дома.

Он кивнул, принимая это как данность. Даже не удивился.

— Да? А родители где?

Пауза. Мозг перебирал варианты. Что ж, отговорка, которая один раз сработала похоже была лучшим решением.

— Не знаю. Я… заблудилась.

Участковый посмотрел на меня изучающе. В его глазах мелькнуло сомнение. Но он не стал развивать тему. Пока.

— Заблудилась? Хм. А документы-то есть?

— Нет, — привычно ответила я, с ноткой раздражения в голосе.

Он снова вздохнул. Глубже. С каким-то смирением.

— Ладно. Знаем мы таких потеряшек, — сказал он, и в голосе не было ни злости, ни сочувствия. Только констатация факта. — Пойдём со мной.

Мышцы напряглись. Холод в пальцах усилился.

— К-куда? — спросила я, всё ещё готовая использовать силу. Один противник. Без подкрепления. Все шансы у меня.

— Тут на окраине есть Центр помощи несовершеннолетним, — ответил он, указывая рукой в сторону темнеющих вдали огней. — Отведу тебя туда. Пусть сами с тобой разбираются. Там есть кровать, душ и еда.

Пауза. Взгляд стал строже. Голос опустился на полтона.

— И не вздумай пытаться сейчас удрать. Я сразу же нажму на передатчик, и за тобой пришлют машину.

Мой взгляд метнулся к его поясу. Рация. Тревожная кнопка. Передатчик.

Фигово. Очень фигово. Риск заметно вырос. Если я побегу сейчас — он нажмёт кнопку. Сюда скорее всего приедет подкрепление, потому что, судя по всему, кроме как ловить беспризорных подростков, заняться им тут нечем. Поднимется шумиха. А на шумиху, как мухи на мед, сюда прикатит Эш.

Но если я пойду добровольно…

Слова про кровать и душ прозвучали заманчиво. Тем более, я как раз искала убежище до утра. Потому что мне нужно было остаться в этом посёлке хотя бы до открытия почты или кафе. Покидать его сейчас, ночью, без информации — значило вернуться к блужданию вслепую.

И, в конце концов, центр помощи — это ведь не тюрьма. Они пока не знают, кто я, а значит у меня будет возможность уйти в любой момент.

Ладно. Схожу с ним в этот центр. Хуже не будет. А если и станет хуже — то я найду способ сбежать. Всегда находила. Сомневаюсь, что здесь найдутся клетки похуже, чем в комплексе.

Я медленно опустила руки. Холод в пальцах отступил, но не исчез полностью. Остался под кожей, готовый к мгновенному выбросу.

— Хорошо, — сказала я тихо.

Участковый кивнул, удовлетворённый моим согласием. Развернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь. Он верил, что я подчинюсь. Верил, что перед ним обычная потерянная девочка, испуганная и послушная.

Он ошибался.

Но пока эта ошибка работала на меня, я позволяла ему верить.

Я шла следом, сохраняя дистанцию в три шага. Достаточную для рывка. Достаточную для наблюдения. Достаточную для того, чтобы помнить: я не пленница.

Участковый довёл меня до небольшого кирпичного здания с витиеватой тёмной вывеской: «Центр помощи несовершеннолетним». В окнах первого этажа горел приветливый свет.

— Ну, вот мы и пришли. Здесь тебе помогут, — сказал мужчина, останавливаясь у крыльца. — А мне пора возвращаться на пост. Надеюсь, ты не доставишь много проблем, — он подмигнул.

— Уж постараюсь, — удивленно ответила я, не ожидав таких слов.

Он посмотрел, как я поднимаюсь по ступенькам, дождался, пока дверь за мной закроется, и лишь затем развернулся и ушёл в темноту. Его шаги растворялись в ночной тишине размеренно, без оглядки. Он выполнил протокол. Передал объект. Забыл.

А я тем временем уже стояла в приемном отделении центра помощи, и надеялась, что у меня все под контролем. Там было тепло и пахло хлоркой с примесью дешёвого чая. За столом сидела женщина в синей кофте, листая что-то в планшете. Экран отбрасывал на её лицо бледное свечение. На кофте был прикреплен бейджик с надписью: «Ольга Соловьева». Услышав шаги, она подняла глаза и улыбнулась. Улыбка была дежурной, натренированной, но не злой.

— Здравствуй, девочка. Ты как здесь оказалась?

Я решила, что лучшим вариантом сейчас будет прикинуться испуганной, беззащитной потеряшкой. Чтобы мне в начале помогли, а потом уже задавали вопросы.

Я опустила плечи. Позволила глазам расширяться. Губам — слегка задрожать. Маска невинной жертвы давалась легко — я давно научилась носить разные лица, словно одежду.

— Меня… участковый привёл, — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал тонко и неуверенно. — Сказал, что детям нельзя бродить по улице ночью. Я… я потерялась. У меня нет денег. Мне некуда идти.

Женщина понимающе кивнула. В её глазах мелькнуло узнавание. Она слышала подобные слова сотни раз.

— Такое часто бывает. Ты откуда?

— Из другого города.

— Что с тобой случилось?

Пауза. Мозг заработал мгновенно, отсекая опасные варианты. Говорить, что я просто заблудилась было нельзя. Заблудилась — означает, что они будут искать способ вернуть меня «домой». Способ связаться с родней. Для этого им нужно раскопать моё прошлое. А прошло ведет к комплексу. К Крейну. К В-181.

Нет, мне нужна история, после которой они помогут мне начать новую жизнь, а не вернут назад. История, которая объясняет отсутствие документов, страх перед людьми и желание исчезнуть. История, которая заставит социальных работников защищать, а не расследовать.

— Я сбежала от… от родителей, — выпалила я первую ложь, которая пришла в голову. Голос дрогнул — не наигранно, а по-настоящему. Потому что под словом «родители» я подразумевала не людей, которых не помнила, а стены Серой зоны, подавители и голос Крейна в голове. — Они плохо со мной обращались.

Женщина сочувственно покачала головой. Её улыбка стала мягче, человечнее. Ложь сработала. Она услышала то, что хотела услышать: стандартную ситуацию. Безопасную. Знакомую (по крайней мере, в сравнении с тем, что я могла бы рассказать ей на самом деле). Не требующую дополнительной проверки в базах данных потерянных детей.

— Бедная девочка. Ты не первая, кто приходит к нам с такой историей, — сказала она тихо. — Не бойся, мы поможем. У нас есть койки, еда, душ. Мы свяжемся с социальной службой, чтобы оформить тебе временную опеку и помочь.

Внутри что-то сжалось ледяным комом.

Социальная служба.

Слова ударили как пощёчина. Это плохо. Социальная служба — это анкеты. Это звонки в полицию для проверки личности. Это бесконечные расспросы. Это цепочка, которая рано или поздно приведёт к тому, кто мониторит все упоминания о беглых несовершеннолетних без документов. К Эш. Или хуже — к Крейну.

— Я… я не хочу социальную службу, — сказала я, и маска испуганной девочки треснула. В голосе прорезалась сталь, которую я не успела спрятать. — Я просто хочу переночевать. А завтра я уйду.

Женщина замерла. Её улыбка исчезла. Взгляд стал оценивающим, острым. Она увидела трещину. Увидела, что перед ней не совсем та «потерянная, загнаная девчонка», которой я представилась минуту назад.

— А ты не в бегах, случайно? — спросила она тихо. В вопросе не было угрозы. Было профессиональное любопытство человека, который чувствует несоответствие.

— Нет, — быстро сказала я, снова натягивая маску. Но теперь она сидела хуже. Я тяжело вздохнула. — Я просто… я просто хочу побыть одна. Пожалуйста.

Женщина помедлила. Смотрела на меня ещё три секунды. Взвешивала. Решала, стоит ли давить сейчас или дать мне иллюзию контроля. Затем кивнула, по видимому, выбрав второй вариант.

— Ладно. Я дам тебе ключ от комнаты на один день. Но завтра мы должны поговорить. Договорились?

— Договорились, — соврала я. Потому что к завтру, к приходу социальных служб, меня уже здесь не будет.

Она протянула мне пластиковую карточку-ключ. Я взяла её, стараясь не коснуться её пальцев. Холод в руке отступил, но напряжение осталось.

Комната оказалась на втором этаже, в конце коридора. Маленькая. Чистая. С односпальной кроватью, тумбочкой и окном, в котором виднелись крыши соседних одноэтажных зданий. Но главное — там не было никого. Целая комната без людей, которым я мешаю своим присутствием, своей странностью, своей сутью.

Я закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как приятная мелодия.

Я быстро отмылась в душе, смывая с себя лесной запах беглянки. Потом подошла к подносу на тумбе. На нем стояла тарелка с гречей, стакан с соком и кусок хлеба. Я съела все до последней крошки.

А потом бессильно плюхнулась на кровать. Матрас слегка прогнулся под весом тела. Одеяло пахло стиральным порошком. Подушка была мягкой.

Ох, кажется, я так давно не спала на нормальной кровати. Ещё со времен спектакля с Дианой. Но там, кровать принадлежала младшему научному сотруднику Власовой, а эта комната принадлежала мне. Пусть даже всего на одну ночь, после которой мне придётся незамедлительно уйти отсюда.

Завтра. Уже завтра я найду место, в котором смогу прочитать файл с флэшки. И там будет моё настоящее имя. Не В-181, не Эва, не Диана. А настоящее. Хотя... вообще-то я привыкла к Эве. Но Эва была пленницей, а я — свободна.

А еще... там будет адрес моего... дома. Я не знаю как, но я доберусь до туда. Обязательно доберусь. А пока...

Я позволила себе расслабиться. Утратить бдительность, хотя бы на пару часов.

И сейчас этой комнаты, этого замка, этой кровати было вполне достаточно, чтобы я могла спокойно закрыть глаза и не думать ни о чем. Не потому что я действительно была в полной безопасности. А потому что я решила поверить в неё, хоть на какое-то время.

***

Колёса мерно постукивали, поглощая километры ночной трассы. Фары ярко освещали дорогу, но внутри царил почти абсолютный мрак. Лишь одна маленькая красная точка на тусклом экране планшета пульсировала ровным, гипнотическим ритмом, освещая кабину.

Посёлок Заречный. Центр помощи несовершеннолетним. Кирпичное здание на самой окраине, окружённое редкими деревьями. Идеально.

Эш едва заметно улыбнулась уголками губ. Не торжествующе. Скорее… удовлетворённо.

За эти часы объект должен был поверить в свою безопасность. Должен был убедить себя, что перехитрил охотника, что нашёл укрытие, где можно выдохнуть. Должен был расслабиться, позволив телу отдохнуть, а бдительности — уснуть вместе с ним. А ещё… должен был начать понимать свою безысходность. Понимать, что свобода — это просто детская иллюзия, которая рассыпается при первом же столкновении с реальностью.

А если даже нет… Крейн устал ждать. Его терпение иссякло ещё вчера. Он требует вернуть В-181 немедленно. Безоговорочно. Любыми средствами. А значит, сегодня Эш заберёт её в любом случае. И место, которое девочка выбрала для ночлега, было настоящим подарком судьбы. Закрытое учреждение. Ограниченное количество выходов. Минимум свидетелей в ночную смену.

Центр помощи. Пф. Ну что ж, раз бедная девочка так жаждет помощи — Эш готова ей помочь. Помочь обрести абсолютную безопасность. Навсегда.

Навигатор тихо пискнул, нарушая тишину: «До места назначения осталось пять километров».

Хорошо.

Эва сейчас где-то там. Спит. Не ждёт подвоха. Думает, что охотница потеряла след, что замок на двери и стены здания способны защитить её от прошлого. Что она смогла перехитрить ее, выбрав людное место, вместо глухого леса. Что ж, пусть думает. Что может быть веселее, чем сюрприз?

В два часа ночи...

Сюрприз в виде встречи с давней знакомой.

Мотор продолжал гудеть, набирая скорость на прямом участке. Ещё пара минут — и она будет у цели.

Машина свернула на грунтовую дорогу, ведущую к окраине Заречного. Фары погасли. Двигатель перешёл на тихий, почти бесшумный ход. Тёмный силуэт фургона растворился в тени деревьев, остановившись в нескольких метрах от забора Центра помощи.

Тишина.

Эш сидела неподвижно, глядя на тёмное кирпичное здание. На окно второго этажа — где распалагались жилые комнаты, где только что погас свет. На дверь, которая скоро откроется.

Пора.

Сюрприз ждал своего часа. И этот час настал.

Глава 11

Ольга Соловьева подняла глаза от планшета, когда дверь приёмной бесшумно открылась. Никакого звонка колокольчика, никакого скрипа петель — женщина вошла так, словно воздух сам расступился перед ней.

На пороге стояла фигура в тёмной куртке. Лицо спокойное, собранное, лишённое каких-либо эмоций. Серые глаза скользнули по помещению, фиксируя каждую деталь за долю секунды: выход, окно, стол, планшет, бейджик на кофте дежурной. Взгляд остановился на Ольге. Не как на человеке. Как на источнике информации.

— Чем могу помочь? — спросила женщина, используя стандартную фразу.

— Я ищу девочку, — произнесла вошедшая. Голос был ровным, бархатистым, с той самой интонацией, которая заставляет собеседника отвечать автоматически, не задумываясь. — Лет пятнадцати. Светлые волосы, голубые глаза, помятый вид. Перебинтованная нога. Не встречали такую?

Ольга нахмурилась. В её взгляде мелькнуло не подозрение, а удивление. Слишком точное описание. Слишком уверенный тон. И слишком неуместное время для поисков.

— Странно, — сказала она медленно, откладывая планшет на стол. — Именно такая девочка пришла сюда полчаса назад. Сказала, что сбежала от родителей…

Пауза. Ольга изучающе посмотрела на незнакомку. Профессиональная интуиция социального работника, отточенная годами работы с трудными подростками и их родственниками, взвыла тревожным сигналом. Родители, которые приходят за сбежавшими детьми в два часа ночи, выглядят иначе. Они растеряны. Испуганы. Злы. Расстроены. Эта же женщина выглядела так, будто пришла забрать посылку из пункта выдачи.

— Вы её родственница? — спросила Ольга, и в её голосе появилась та самая сталь, которая обычно предназначалась для агрессивных родителей. — Документы есть?

Эш не моргнула. Не изменила позу. Не проявила ни малейшего признака раздражения или смущения. Она просто смотрела на Ольгу тем самым взглядом, который заставлял жертв сдаваться без сопротивления.

— Я ее тётя, — ответила она спокойно. И это слово в её устах прозвучало как обозначение роли. — У неё проблемы с психикой. Она склонна к придумыванию всяких глупых небылиц. История про «плохих родителей» — это тоже была часть её расстройства. Она опасна для себя и окружающих. Мне нужно забрать её домой. Немедленно.

Ложь была безупречной. Интонация, микровыражения лица, паузы — всё соответствовало профилю обеспокоенного родственника, который устал от выходок проблемного ребёнка. Любой обычный сотрудник поверил бы в эту ложь.

Но Ольга Соловьева не была обычным сотрудником. Она двадцать лет работала с детьми, которых ломали взрослые. Она видела тысячи масок. И эта маска была слишком идеальной. Слишком гладкой. Слишком лишённой живых трещин, которые бывают у настоящих тёть, племянницы которых сбегают из дома.

Ольга медленно откинулась на спинку стула. Её пальцы незаметно легли на кнопку под столешницей. Тревожный вызов охраны.

— Понимаю вашу обеспокоенность, — сказала она, и голос её стал мягче, но глаза остались острыми. — Но протокол есть протокол. Несовершеннолетний, заявивший о насилии в семье, не может быть передан третьим лицам без подтверждения личности и связи с законными представителями. Даже если он болен. Особенно если он болен.

Пауза. Ольга выдержала её ровно столько, сколько нужно, чтобы оценить реакцию.

— Назовите ваше имя. И имя девочки. Если она действительно ваша племянница, вы знаете, как её зовут. И можете предоставить документы, подтверждающие родство или опекунство.

Эш посмотрела на Ольгу. Три секунды. В её серых глазах не было ни гнева, ни разочарования. Была лишь холодная констатация факта: препятствие. Не личность. Не человек с правом на сомнения. Просто препятствие, которое нужно устранить или обойти.

— Её зовут Эва, — сказала Эш. Имя прозвучало не как обращение к любимой племяннице. А как обозначение объекта в базе данных. — А документы…

Она сделала шаг вперёд. Один. Плавный. Бесшумный. Рука скользнула во внутренний карман куртки.

Ольга напряглась. Палец на кнопке под столом замер, готовый нажать.

Но Эш не достала оружие. Не достала поддельные документы.

Она достала обычный смартфон. Что-то открыла в нем и положила на стол перед женщиной экраном вверх.

На дисплее горела фотография. Чёткая, настоящая фотография. На ней девочка со светлыми волосами и голубыми глазами, одетая в голубое платье сидела на скамейке и гладила серую кошку. Ей было около одиннадцати лет. Фотография была довольно старой. И на ней была Эва.

Эш перелестнула фотографию. На следующей был скриншот медицинского заключения по поводу психологического расстройства. Эта часть уже была слегка поддельной, но выглядела также безупречно.

— Вы же видите, — сказала Эш, добавляя в голос чуть больше эмоций, — Моя любимая племянница больна. Я не прошу вас нарушить протокол. Я сообщаю, что девочка находится в непосредственной опасности. От себя самой. От людей, которые не знают что с ней не так. И от ошибок, которые она совершит, если останется здесь до утра без наблюдения специалиста, который знает, как с ней обращаться.

Ольга посмотрела на экран. На фотографию. На медицинскую справку. Её профессиональный опыт кричал, что это манипуляция. Что документы могут быть настоящими, но намерения — нет. Но её человеческий опыт, двадцать лет работы с сломанными детьми, видел другое: эта женщина действительно знала Эву.

Палец Ольги медленно оторвался от кнопки.

— Сейчас она в безопасности. Второй этаж, комната семь, конец коридора. Она одна. И она уже спит, — сказала Ольга тихо.

Эш едва заметно кивнула. Приняла информацию. Не благодарность. Не облегчение. Просто данные.

Внезапно, женщина нахмурилась. Ее голос изменился.

— Но вам все равно нельзя забирать ее прямо сейчас! Вы предоставили докозательства, но не предоставили документы. Давайте, я вызову службу, способную разобраться со всем этим. Чтобы мы смогли легально передать вам девочку, — женщина уже потянулась к телефону, — Они прибудут через полчаса.

— Полчаса — это долго. — ровно констатировала Эш. Ее голос снова стал безразличным. Потому что спектакль больше не требовался — преграда устранена.

Она развернулась и направилась к лестнице. Шаги были бесшумными, ритмичными, лишёнными суеты.

— Эй, девушка! — голос Ольги догнал её у первого пролёта. Дежурная уже стояла, открыто держа руку на тревожной кнопке. — Я же сейчас охрану вызову! Через три минуты здесь будет целый взвод! Остановитесь!

Эш не обернулась. Не замедлила шаг. Лишь ответила, не повышая голоса, так, будто сообщала погоду:

— Трёх минут мне вполне хватит.

И продолжила подъём.

Ольга выбежала на улицу, пытаясь найти хоть кого-то, кто мог бы помочь. Кнопка была нажата. Охрана вызвана. В ее руке был передатчик, по которому она пыталась связаться с подкреплением. Голос дрожал от напряжения, но слова были чёткими: «Срочно! Центр помощи! Проникновение!»

А Эш тем временем уже стояла перед дверью с цифрой «7». Она прислушалась.

Тишина.

Девочка внутри уже давно спит. Но пришла пора просыпаться.

Замок был электронным, магнитным. Для обычного человека — непреодолимая преграда без ключа-карты. Для Эш — задача на двенадцать секунд. Она достала из кармана небольшое устройство размером с зажигалку, приложила к считывателю. Тихий писк. Щелчок. Зелёный индикатор.

Дверь открылась.

В комнате царил мрак. Лишь слабый свет уличного фонаря проникал сквозь щель в шторах, очерчивая контуры мебели.

Эш включила фонарик. Луч мгновенно нашёл кровать. Силуэт, окутанный одеялом по самую голову. Неподвижный. Беззащитный.

Она подошла медленно. Хищно. Каждый шаг был рассчитан, каждое движение — экономно. Никакого скрипа пола. Никакого шелеста одежды. Только тишина и свет.

Рука легла на край одеяла. Резким, уверенным движением она отдёрнула ткань.

— Доброе утро, Эва!

Голос прозвучал в пустоте.

Но...

...под одеялом не было девочки. Там лежал свёрток из подушек и простыни, аккуратно уложенный так, чтобы имитировать форму тела под тканью. Приманка. Ловушка. Для первого, самого важного мгновения, когда охотник верит, что добыча поймана.

Эш замерла. Посмотрела на пустую кровать. На свёрток. На то, как тщательно он был уложен.

И улыбнулась.

Не со злостью. Не с разочарованием. Улыбкой признания. Той самой улыбкой, которая появляется на лице шахматиста, когда противник делает ход, которого он не ожидал, но который заслуживает уважения.

Она перевела взгляд на окно. Штора была чуть сдвинута. Рама приоткрыта на ширину ладони. За стеклом, в вязкой тьме ночи, мелькнул едва заметный силуэт, растворяющийся в тени деревьев. Быстрый. Бесшумный. Знающий, куда бежать.

— Умная девочка, — прошептала Эш в пустоту комнаты. Голос был тихим, почти ласковым. — Ты знала, что я приду.

Она подошла к окну. Провела пальцем по подоконнику. На пыли остался слабый след. Холодный. Едва ощутимый. След существа, которое использовало свой дар не для атаки, а для побега. Для того, чтобы выиграть те самые секунды, которые отделяют жизнь от плена.

— Что ж, — сказала Эш, глядя в темноту, где уже не было ничего, кроме ночи и ветра. — Так даже интереснее. Но ты все равно должна понимать, что это конец.

Она выключила фонарик. Комната снова погрузилась во мрак.

Но игра не закончилась. Она просто перешла на новый уровень. Уровень, на котором правила пишет не только охотник. Но и добыча тоже.

И когда через минуту в комнату вбежало несколько вооружённых человек, их встретила лишь пустота. Ни девочки, ни странной тёти уже не было. Потому что Эш все ещё не собиралась сдаваться. Потому что она точно знала, что ещё немного и Эва будет у неё в руках.

***

Я плюхнулась на кровать, позволяя телу расслабиться. Матрас принял вес, пружинисто прогнувшись под спиной, и это ощущение чужого, но настоящего уюта было почти неприличным после дней скитаний. Утратить бдительность, хотя бы на пару часов. Я закрыла глаза и не думала ни. О. Чем. Ни о флешке, ни о терминале, ни о том, что будет завтра. Только тишина. Только мягкость подушки и запах стирального порошка, который казался самым безопасным ароматом в мире.

Сон постепенно начал брать верх над разумом. Я чувствовала, как сознание проваливается в темную, бескрайнюю пелену забвения. Где-то глубоко глубоко, на самом дне этого чёрного океана уже слышались слова знакомой колыбельной. Тихий, родной голос, которого я не помнила, но чувствовала так же ясно, как чувствовала шершавую простынь под собой. Я все падала и падала куда-то вниз...

....но вдруг...

Вспышка.

Тусклая, жёлтая полоса света скользнула по лицу сквозь щель в шторе. Казалось бы, вспышка, как вспышка — я устала и хотела спать, мне было абсолютно плевать на неё. Но шестое чувство где-то внутри взвыло громче сирены. Оно заметалось внутри, словно зверек в клетке, царапаясь холодной паникой. Паранойя нахлынула резко и внезапно.

«Там кто-то есть! Это был свет фонарика! Это за тобой!».

Я попыталась отмахнуться. Ну, за мной и за мной — я спать хочу! Но дар не замолкал. Температура в комнате упала на полградуса.

Я медленно, сонно, невыносимо лениво встала с кровати, стараясь не скрипнуть полом. Подошла к окну. Отодвинула штору.

Машина, фары которой осветили мою комнату, уже проехала мимо и заворачивала на соседнюю улицу.

— Вот видишь, — прошептала я сама себе, зевая, — Это был не фонарь. А самый обычный автомобиль, который уже уехал. Ты просто нервная. Ты просто устала.

Я задернула штору обратно, отсекая себя от внешнего мира. Развернулась и сделала шаг к кровати, предвкушая, как снова упаду в мягкую темноту.

Но...

...резко остановилась на полушаге.

Сонливость испарилась мгновенно, словно ее никогда и не было. Я медленно, плавно повернулась на сто восемьдесят градусов. И снова глянула в окно. А потом... перестала дышать.

Там, среди чёрной вязи ночи, в кустах сирени, за забором стоял он. Тёмно-серый, помятый фургон без опознавательных знаков. Машина, которая сливалась с тенями, но для моих глаз горела ярче любого прожектора.

Эту машину я узнала бы где угодно.

За рулём сидел до боли знакомый силуэт. Неподвижный. Терпеливый. И внезапно...женщина повернула голову, прямо к моему окну.

Я резко отшатнулась от окна, задергивая штору до упора, и прижалась к стене, сдерживая крик. Дыхание превратилось в обрывистое сипение. В голове, в такт крови в висках, пульсировала одна единственная фраза.

Эш. Меня. Нашла.

— Да, блиин! — прошипела я, впиваясь побелевшими пальцами в стену, — Как? Как?! Я шла по тени! Я не оставляла следов! Я выбрала случайное место!

Но на выяснения обстоятельств времени не полагалось. Любая секунда промедления на данный момент была недопустима. Я снова подошла к окну, отодвигая ткань всего на миллиметр.

Может... мне просто показалось? Может все это мне сниться? Пожалуйста, хоть бы мне всего лишь привиделся этот фургон!

Но... нет. Реальность была жестокой и чёткой.

Сквозь малюсенькую щель я увидела, как фигура охотницы плавно, медленно, неторопливо выходит из машины. Грация хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Она поправила куртку и направилась ко входу в центр помощи.

Хлопнувшая где-то снизу дверь мгновенно отрезвила меня. Я дернулась, как от удара током.

Нужно уходить! СЕЙЧАС!

Стойка ресепшена её явно на долго не задержит. А может быть вообще именно эта женщина и вызвала сюда Эш? Может быть, и участковый, и центр помощи, и даже тот стертый знак на дороге — все это было ещё одной, более изощренной, многоходовой ловушкой?

Но уже было не важно. Важно было лишь то, что у меня осталось минуты две, не больше.

Я быстро накинула кофту на плечи. Проверила флэшку и кубик в карманах. Единственные вещи, которые делали меня мной. Открыла окно на распашку. Ночной воздух ворвался в комнату, холодный и сырой.

И уже стоя одной ногой на подоконнике, обернулась на расправленную кровать.

Внезапная идея пронзила сознание. Она отнимет у меня парочку драгоценных секунд, но, вроде, я должна остаться в плюсе. Должна заставить Эш сомневаться, хотя бы на одно мгновение.

Я схватила подушки, сдернула простыню и начала лихорадочно раскладывать их в форме человеческого силуэта. Руки предательски дрожали, резко пробужденный разум плыл, но я не останавливалась. В полумраке, при беглом взгляде от двери — этого должно было хватить.

Внизу послышались крики и плавные, уверенные шаги по лестнице. Я поняла — время вышло. Я быстро накрыла конструкцию одеялом и кинулась к окну.

Второй этаж — высоковато для обычного человека. Но я никогда не была обычной. Я повисла, держась руками за подоконник. Под ногами возник ледяной выступ. Я полезла дальше. Ледяные зацепки возникали как раз в тех местах, куда я собиралась поставить руку или ногу. Дар работал быстрее сознания.

Под конец, когда уже оставалось всего пару метров, я спрыгнула вниз, бесшумно упав в ближайший куст.

Бежать!

Я вылезла в сторону небольшого забора, перелезла через него и побежала вдоль домов, стараясь держаться темных участков.

Лишь бы Эш не увидела!

Я перевела беглый взгляд на окно своей комнаты.

Оттуда виднелся чёрный силуэт чьей-то головы. Она стояла у самого окна. Два серых, цепких глаза были прикованы ко мне. Эш не искала меня в комнате. Она смотрела туда, куда я только что спрыгнула. Она знала.

Ну, все. Она меня увидела. Это конец.

Я бросилась бежать. В темноте не было понятно, куда именно я бегу, но мне было все равно. Лишь бы скрыться, лишь исчезнуть от этого невыносимого усмешливого взгляда.

Я бежала сквозь переулки, задыхаясь горечью понимания того, что никакое кафе с монитором мне уже не светит....

Глава 12

Дождь обрушился на посёлок внезапно, словно небо решило смыть все следы моей короткой свободы. Тяжёлые, холодные капли начали безжалостно бить по лицу. Дорога под ногами превратилась в скользкую, размазанную кашу, бег по которой был настоящим подвигом, требующим концентрации, которой у меня почти не осталось. Я бежала по переулку, задыхаясь, чувствуя, как мокрая одежда липнет к телу, сковывая движения.

Но было кое-что похуже дождя. Похуже холода. Похуже усталости.

Шаги.

Шаги, которые звучали за спиной — не громко, не торопливо, но неумолимо приблежаясь. Эш бежала за мной. И она была совсем рядом.

Я резко свернула влево, ныряя в узкий проход между высокими заборами, и оказалась в части посёлка с частными домами. Здесь было темнее. Фонари стояли реже, а тени от деревьев и крыш создавали густой, вязкий, спасительный мрак. Я продолжала бежать, не оборачиваясь, зная, что любой взгляд назад — это потерянная доля секунды, которая может стоить мне всего.

Но вдруг... я замерла как вкопанная.

Тело кричало: «Беги! Двигайся! Она близко! Не смей останавливаться!». Мышцы были напряжены до предела, готовые к рывку. Но разум... разум не мог сдвинуться с места. Глаза уставились в одну точку на мокрой земле, не видя ни грязи, ни луж. Не видя ничего.

Мелодия.

Сквозь шум дождя, сквозь стук собственного сердца и хриплое дыхание, я слышала её. Тихую, такую родную, едва различимую мелодию маминой колыбельной.

Я медленно, словно во сне, повернула голову, пытаясь найти источник. Слева, в открытом окне ближайшего дома, освещённая тусклым жёлтым светом ночника, сидела женщина. Уставшая, с растрёпанными волосами, в простой домашней футболке, она качала на руках непослушного ребёнка, который никак не хотел засыпать. Её губы шевелились, выводя знакомые слова, а рука мягко гладила малыша по спине. В этом жесте было столько терпения, столько любви, столько... нормальности.

Я уставилась на эту картину, не в силах сдвинуться с места. На мгновение я снова стала той девочкой из вспышек памяти. Девочкой, у которой была семья. Девочкой, которой тоже пели колыбельную, когда она не могла уснуть.

Но даже секунда промедления в мире, где за тобой идёт охотник, стоила очень дорого. Слишком дорого.

Внезапная, острая боль пронзила голень.

Я перевела взгляд вниз. В мышцу ноги, чуть выше щиколотки впивался металлический дротик с тонким оперением. Я с ужасом уставилась на инородный объект, понимая, что уже слишком поздно, и тут же выдернула его, выкинув в ближайшие мокрые кусты.

— Это особый транквилизатор, — бархатистый, самодовольной голос раздался прямо за моей спиной.

Я обернулась. Эш стояла в пяти метрах от меня, непринуждённо прислонившись плечом к мокрой стене дома, словно мы встретились для дружеской беседы. Дождь стекал по её тёмному костюму, но она выглядела абсолютно сухой изнутри. Спокойной. Неуязвимой.

— С высокой концентрацией, — продолжала она, едва заметно ухмыляясь, — Через пять минут ты потеряешь контроль над телом. Ещё через минуту — уснёшь. Это конец, Эва. Конец твоего маленького, трогательного бунта.

Я уставилась прямо ей в глаза, и взгляд мой был явно не добрым. Дыхание было тяжёлым и обрывистым. В груди, где только что разливалось тепло от колыбельной, теперь закипала бессильная ярость. Что-то внутри просилось наружу, требуя выхода, требуя защиты. Я пока еще сдерживалась. Но на кончиках пальцев уже выступили острые льдинки, готовые сорваться в любой момент. Температура вокруг ощутимо понизилась, и дождевые капли, касаясь моей кожи начинали превращаться в град.

— Нет, — прошептала я, чеканя каждое слово. Тихо, но твёрдо, как сталь. — Я туда не вернусь. Никогда.

— Да? И что же ты собралась делать? — Эш улыбнулась. Улыбкой умиления перед детской, глупой выходкой. Её голос был ласковым, почти материнским, и от этой ласковости становилось тошно. — Бежать? Я просто подойду и подберу твоё бессознательное тело через пару минут. Уж поверь, в этот раз я не ошиблась с дозой. Будешь спать даже по прибытии в комплекс.

Я ощетинилась. Злость бушевала внутри, стремясь выплеснуться наружу, неконтролируемым ледяным штормом. Температура упала ещё на несколько градусов. Стены окружающих домов начали покрываться узором инея, который стремительно расползался в разные стороны. Я вскинула руки, направляя их на охотницу. Похоже, ничего другого мне не оставалось.

— Не подходи! — прошипела я сквозь зубы.

— О, так ты злишься? Ну, давай. Нападай на меня, — Эш развела руки, демонстрируя, что безоружна. Поза была открытой, расслабленной. Она не боялась. Ни капли. Потому что она уже поймала добычу и теперь могла позволить себе поиграть с ней перед финалом, — Я не буду сопротивляться. Вот только ты не сможешь, Эва, — в ее голосе прозвучало что-то наподобии разочарования, смешанного с торжеством, — Потому что ты не монстр. Потому что ты не хочешь причинять кому-либо вред. Даже сейчас.

— С чего это ты так уверена?! — крикнула я, и голос сорвался. — Я ранила Крейна! Могу повторить на тебе!

— Пожалуйста. Я жду. Начинай, — её самодовольная ухмылка стала шире, превращаясь в гримассу абсолютной уверенности. — Вонзи ледяной шип мне в горло. Покажи, кто ты на самом деле. Покажи, на что способна. Покажи, из-за чего тебя держали за решёткой все эти годы. Выпусти гнев наружу.

Ярость на секунду отступила, сменившись парализующей неуверенностью. Руки я не опустила, лёд не растаял, но ударить... я не могла.

Перед глазами всплыло перекошенное от ужаса лицо Лены. Кровь на плече Крейна и его гримаса боли, которую он не смог скрыть. Бегающие глаза и трясущиеся руки Белова, чью память я стёрла однажды. И слова Немова, эхом отдающиеся в голове, как приговор:

«Да ты... ты монстр!»

Монстр.

Если я раню ее сейчас — то докажу право носить это звание. Докажу, что моё место за решёткой, в подавителях, под контролем. Докажу, что я угроза человечеству, которую нужно изолировать для безопасности окружающих. А ещё на улицу выбегут люди, разбуженные шумом. И что они увидят? Чудовище, которое нападает на «невинную женщину» посреди ночи. Я не смогу смотреть на их лица. Не смогу вынести этот ужас, это отвращение в их глазах. Это убьёт меня быстрее любого транквилизатора.

Но если я не буду защищаться — то уже никогда не смогу доказать обратное. Никогда не стану свободной. Никогда не узнаю правду о себе, о родителях, о том, кем я была до комплекса.

Я стояла неподвижно, тяжело дыша, и никак не могла принять решение. Лёд на пальцах дрожал, готовый сорваться или растаять.

— Ну же, Эва, не тяни, — мягко поторопила Эш. — Времечко-то тикает. Ещё чуть-чуть, и ты свалишься прямо мне в ноги. Получится негероично.

И я... решилась.

Глаза вспыхнули голубым пламенем. Из рук хлынул лёд. Но острые копья не полетели в Эш. Они возникли прямо перед ней взрываясь из-под земли вверх массивной, непроходимой стеной, острия которых были направлены точно на охотницу, но ее не касались. Глыбы смерзшегося снега и льда мгновенно выросли на три метра, отделяя меня от охотницы сплошным, непреодолимым барьером.

Эш слегка отпрыгнула назад, увернувшись от нарастающей стены, но на её лице не было страха. Лишь лёгкое удивление и тень уважения.

А я... побежала.

Эш не сможет пройти сквозь мою преграду мгновенно — ей придётся искать обходной путь или ломать мой толстый слой льда, на создание которой ушли последние частички моей силы. Это давало мне шанс. Я вложила в рывок все оставшиеся силы и бежала с максимальной скоростью, на какую только было способно отравленное тело. У меня не было ни одной лишней секунды. Была лишь надежда на то, что я успею спрятаться до того, как грохнусь на землю.

Но я плохо рассчитала время. Или переоценила себя. Транквилизатор начал действовать быстрее, чем я думала.

Ноги начали подкашиваться. Та, в которую вонзился дротик, онемела полностью, превратившись в чужеродное бревно. Вторая тоже слабела. Мир начал плыть, звуки дождя стали глухими, как сквозь вату. А я всё ещё бежала по мокрой дороге и не находила подходящего укрытия. Заборы. Окна. Двери. Всё закрыто. Всё чужое. Всё недоступное.

«Это бесполезно. Всё это бесполезно и глупо!»

Я почувствовала, что начинаю падать. Центр тяжести сместился, земля стремительно приблежалась.

«Нет, нет, нет, нет, нет!»

Только не здесь! Где угодно, но не на открытой дороге, с которой Эш подберёт меня, как улетевший зонтик. Не там, где она сможет просто подойти и забрать свою добычу без единого лишнего усилия.

Я быстро огляделась, вкладывая последние крохи воли в то, чтобы хотя бы стоять на ногах и не рухнуть лицом в грязь. Вокруг были только частные дома, погружённые во тьму. Ни одного открытого окна. Ни одного лучика света.

Но внезапно я заметила крыльцо. Довольно большое, деревянное, укрытое козырьком, защищающим от дождя. Дом на углу, наименее заметный, самый тёмный.

Я выдохнула, смиряясь с тем, что места получше мне сейчас не найти, и рванула к нему, спотыкаясь, волоча онемевшую ногу. Последние три метра. Два. Один.

Силы кончились.

Я грохнулась прямо перед дверью, падая лицом на мокрые доски крыльца. Удар выбил остатки воздуха из лёгких. Щека прижалась к холодной, шершавой поверхности. Моя рука — последняя часть тела, которая ещё не полностью онемела, — потянулась к двери, скребя ногтями по дереву. Бессильно. Жалко.

— Помогите... — едва слышно прошептала я, больше для себя самой, чем для кого-либо ещё. Я понимала, что этот шепот ничего мне не даст.

«Но я же упала вниз, к небольшому столику на крыльце — ближайший куст смородины должен сделать меня невидимой, если смотреть с дороги, так? Может Эш пройдет мимо? Может не заметит?» — разум все ещё отказывался верить а поражение. Он цеплялся за последние доводы, какими глупыми они бы не были.

Впрочем, длилось это недолго.

«Ладно. Кого я обманываю? Эш не пройдет мимо. Она заметит. Она всегда замечает. Она видит сквозь стены, сквозь тьму, сквозь мои жалкие попытки спрятаться. Она найдет меня, даже если я зароюсь под землю».

Я больше не смела ни на что надеяться.

Успела только слегка пожалеть, что всё-таки даже снежинкой не задела Эш. А ведь могла бы. Это было бы не нападение, а защита. Законная, справедливая защита.

Но зато... зато я вернусь в комплекс, точно зная: я не была монстром. Даже когда могла причинить боль. Даже когда нужно было причинить боль, чтобы выжить.

Я выбрала остаться человеком. Пусть и пленным человеком. Пусть сломленным, уставшим, проигравшем. Но не ставшим тем, кем они хотели меня видеть. Не ставшим тем, кем они меня называли.

Веки сомкнулись. Шум дождя растворился в тишине. Последним ощущением была мокрая древесина под щекой и далёкий, едва слышный отзвук колыбельной, которая теперь звучала только внутри.

А потом мир погас.

И в этой темноте осталась только тихая, далёкая мелодия, которую никто так и не смог у меня отнять.

***

Эш стояла за огромной ледяной стеной, состоявшей из острых копий, хищно направленных прямо на неё, и чувствовала, как холодные капли дождя стекают по одежде, касаясь кожи. Она смотрела вслед убегающей девочке, чей расплытый силуэт уже почти растворился в вязкой темноте переулка. Эш не спешила. Она просто стояла, позволяя стихии омывать своё лицо, и наблюдала за тем, как Эва исчезает в лабиринте частных домов.

Что ж, она никогда не перестанет восхищаться упорством этой малышки. Когда любой другой нормальный человек оказывается в ситуации, когда уже ничего, абсолютно ничего нельзя сделать, он обычно сдаётся. Ломается. Принимает реальность.

Эва не сдавалась. Никогда. Даже если вариантов у неё не было. Даже когда тело отказывало, когда разум затуманивался от усталости и химии, когда каждый кричал ей, что сопротивление бесполезно. Она продолжала бежать. Продолжала бороться. Продолжала верить в то, что выход существует, даже если этот выход был лишь иллюзией, созданной её собственным отчаянием.

Но в этом и была её слабость. Она просто не понимала, отказывалась принимать очевидное. Охотница уже давно поймала её. Она всего лишь дала девочке время, чтобы осознать это. Чтобы Эва сама, через боль, голод, страх и бесконечную усталость, пришла к единственно верному выводу: бежать бесполезно. Вернуться в комплекс — не поражение, а единственное рациональное решение. Единственный способ прекратить эту бессмысленную агонию выживания.

Но видимо, до беглянки это никак не хотело доходить. То ли она была слишком глупа, чтобы увидеть картину целиком, то ли слишком упряма, чтобы признать правду. А может быть, её жажда свободы была сильнее любого инстинкта самосохранения, сильнее логики, сильнее самой жизни, которая продолжала ставить ей палки в колеса. Эш видела это в каждом рывке Эвы, в каждом ледяном щите, в каждом взгляде, полном надежды и решительности.

Ну и ладно. Пусть бежит, если верит, что это поможет. Пусть думает, что способна спрятаться от охотницы, которая знает её лучше, чем она сама знает себя. Пусть тешит себя иллюзией контроля, пока эта иллюзия не рассыплется в прах под весом реальности. Эш не собиралась лишать её этого последнего утешения. Иногда жертве нужно позволить верить в свою неуловимость, чтобы момент поимки стал абсолютным, тотальным, не оставляющим ни единой трещины для сомнений.

Эш достала небольшой планшет из внутреннего кармана куртки, защищённого от влаги. Похоже, что дождь постепенно перерастал в грозу — устройство слежки слегка глючило, экран мерцал, реагируя на высокую влажность и электромагнитные помехи. Вместо аккуратной, пульсирующей красной точки в определённом месте, маячок показывал лишь размытую область, в которой находилась девочка. Сигнал был слабым. Он прыгал, терялся, снова появлялся, очерчивая примерный радиус поиска. К счастью, эта область была не слишком большой — всего парочка ближайших улиц частного сектора, ограниченных лесополосой и старой дорогой.

Охотница убрала технику назад и развернулась, растворяясь в стене дождя, словно сама была соткана из воды и тени. Она пошла искать обход. Не торопясь. Не суетясь. Времени у неё было навалом — спать Эва будет ещё очень долго. Транквилизатор, который она использовала, был рассчитан на анкогната с повышенным метаболизмом, но даже с учётом адаптации организма девочки, глубокая фаза сна продлится минимум шесть часов. И это в худшем случае. Так как Эва устала и провела бессонную ночь под дождём — может быть и того больше. Охотница успеет три раза обойти заданную территорию, проверить каждое потенциальное укрытие, каждую тень, каждый закоулок, чтобы подобрать грязную беглянку, распластавшуюся где-то на дороге или спрятавшуюся в очередном заброшенном строении. Тем более — на дворе глубокая ночь. Посёлок спит. Окна погашены. Улицы пусты. Значит, выполнить задачу ей никто не помешает. Никаких свидетелей. Никаких вопросов. Никаких лишних переменных. Только она, дождь и цель.

Эш должна признать — охота получилась довольно интересной. Даже выдающейся. Эва полностью удовлетворила её представления по поводу уникальности объекта В-181 своим упорством и смекалкой. Она оказалась неплохой целью, достойной профессионала высшего класса. Целью, которая помогает отточить навыки, которая не позволяет расслабиться, которая превращает рутинную работу в интеллектуальный поединок.

Но охота затянулась. Крейн ждал результата. Риски возрастали с каждым часом, проведённым Эвой на свободе

Пора было её уже заканчивать. Не потому что Эш устала — она не уставала от работы. А потому что любой эксперимент имеет свои временные рамки. И этот эксперимент уже давно из них вышел.

Глава 13

Первым, что я почувствовала, было тепло.

Настоящее, живое тепло, которое мягко обволакивало кожу, пытаясь растопить тот ледяной комок, что навсегда поселился внутри меня. Сознание плыло в густом, вязком тумане. Транквилизатор не спешил отпускать свою добычу: мышцы были скованы свинцовой тяжестью, голова гудела, а мысли ворочались медленно и болезненно. Я чувствовала себя тряпичной куклой, брошенной в угол и не способной пошевелить даже пальцем.

Где-то неподалёку раздавались голоса. Они о чём-то говорили, но смысл слов ускользал мимо, не задерживаясь.

— …ещё раз, где ты её нашла?

— Да говорю же, ночью дождь шёл — сильный такой, разбудил меня. Ну, я встала, решила на улочку сходить — посмотреть, что да как. Выхожу — а там! На самом крыльце девочка лежит. Холодная вся, промокшая насквозь и без сознания. Я её к нам и притащила.

Голоса умолкли, растворившись в гуле крови в висках. Постепенно, мучительно медленно, сознание начало возвращаться, цепляясь за реальность, как утопающий за соломинку.

Первая мысль была простой. И приятной.

Я жива.

Уже хорошо. Уже что-то. А потом… потом память начала возвращаться. Она обрушилась на меня настоящей лавиной.

Эш. Дротик. Дождь. Стена льда. Падение. Мокрое дерево под щекой. Темнота.

Мысли закружились в голове снежным вихрем, вызывая тошноту и панику. Я с трудом и ужасом распахнула глаза, морально готовясь увидеть белизну стерильных стен комплекса, яркий свет ламп и равнодушные лица охранников. Но… их не было.

Не было и тугого браслета на запястье. Не было оранжевого комбинезона. А ещё… ещё на мне не было моей кофты.

Это я успела заметить, глядя на свои руки, одетые в чужую футболку из мягкой хлопковой ткани. На оголенном предплечьи правой руки горел темный номер. Я резко развернула ее тыльной стороной, закрывая ненавистную надпись. А потом перевела взгляд на пространство перед собой.

Прямо надо мной склонился небольшой мальчик лет семи с большими любопытными глазами и взъерошенными волосами. Он смотрел на меня так, словно я была диковинным жуком, которого он только что нашёл в траве.

— Ты проснулась! — радостно завопил он, и его голос пронзил мою голову, словно раскалённой иглой.

Я вскрикнула от неожиданности. Тело дёрнулось рефлекторно, пытаясь уйти в защиту, но мышцы ещё не слушались. Я запуталась в шерстяном покрывале, которым была накрыта, потеряла равновесие и грохнулась на пол, глухо саданувшись головой об гладкий линолеум. Боль вспыхнула и тут же потонула в адреналине. Я быстро попятилась, волоча непослушные ноги, пока не уткнулась спиной в стену. И только теперь, прижавшись к ней, как зверь в норке, огляделась.

Я находилась не в камере. Не в Серой зоне. И даже не в кабинете у Крейна.

Я была в каком-то доме. Обычная гостиная комната. Уютная, живая обстановка, которая резала глаз своей нормальностью. Большой телевизор на стене показывал новости без звука. Книжные полки с разноцветными корешками. Игрушки на ковре — конструктор, плюшевый медведь, машинки. На журнальном столике — телефон, чашка с недопитым чаем, незаконченный детский рисунок карандашами. Мягкий диван с пледом, с которого я только что свалилась. Пахло свежей выпечкой, чаем и чем-то домашним.

Моё сердце сжалось. Что это? Очередная ловушка от Эш? Новая иллюзия, которая должна стать моей новой надеждой, прежде чем я отправлюсь назад, под землю? Охотница снова решила поиздеваться? Мало было прошлой многоходовочки с центром помощи?

Внезапно из двери в соседнюю комнату вышла женщина. Лет сорока, с добрым, открытым лицом и уставшими глазами. На ней был обычный домашний свитер, а в руках поднос с чем-то дымящимся. Она бегло оценила обстановку: я, прижатая к стене, мальчик, замерший с испуганным видом, упавший плед.

— Мама! Смотри, она проснулась! — снова воскликнул мальчик, но уже тише.

— Ох, Миша! Ты что наделал? — Женщина всплеснула одной свободной рукой, но не сердито, а с тревогой. — Не видишь, что ли, что ты её напугал? А ну, выйди вон.

— Прости, мама, — пробормотал мальчик и юркнул в дверной проём, откуда тут же выглянуло ещё одно любопытное лицо — там стояла девочка постарше, лет тринадцати.

Я переводила взгляд с женщины на детей, впиваясь пальцами в обои позади себя, готовые создать лёд в любую секунду.

— Где я? — спросила я, пряча правую руку за спину. Голос был хриплым, чужим.

— Тише, тише, успокойся, всё хорошо, — мягко сказала женщина. Она сделала шаг ко мне, но, увидев, как я вздрогнула и вжалась в стену, остановилась. Подняла руку ладонью наружу, показывая, что безоружна. — Ты в безопасности.

Безопасность. Слово, которое давно потеряло для меня смысл. Слово, которое в моем словаре означало лишь временную паузу перед следующей болью.

— Меня зовут Надя, — продолжила она спокойно. — Это, — она кивнула в сторону двери, — Мои дети, Соня и Миша. А там, на кухне муж, Андрей. Ты у нас дома.

— У вас… дома? — осторожно переспросила я, не веря ни одному звуку.

Женщина кивнула.

— Я нашла тебя у нас на крыльце. Ты была такой холодной — я думала, что ты замёрзла за живо. Но Андрей сказал, что ты просто спишь. Я решила, что тебя нужно принести в дом и согреть. Мы вызвали было скорую... но потом, — она запнулась, — потом решили, что все не настолько плохо, и что лучше просто подождать пока ты очнешься, — женщина слегка понизила голос, — Ты выглядела так... будто за тобой гнались.

Я молчала. Голос внутри шептал: не верь ей. Не верь никому. Если снова во что-то поверишь, если опять что-то себе напридумываешь, то будет только больнее услышать правду.

— Кто ты? — мягко спросила Надя, ставя поднос на столик, — Что с тобой случилось?

Опять этот вопрос. Ну сколько можно? Снова вопрос, ответить на который я не могла, не разрушив все вокруг. Не превратив этот теплый дом в место преступления.

— Я... я Эва. За мной, кажется, кто-то гнался. Но я не помню кто. Я вообще мало что помню. Голова... — я поднесла левую руку к виску, изображая страдание, которое было ложью лишь наполовину — ... раскалывается.

Я сделала виноватое лицо. Не факт, что она поверит в эту ложь, но рассказывать ей всю историю я не собиралась.

Женщина ещё секунду изучающе на меня посмотрела, но потом сочувственно покачала головой.

— Бедняжка! Сколько же тебе пришлось пережить!

«О, вы даже представить себе не можете», — мысленно добавила я, чувствуя как горечь подступает к горлу, но промолчала.

— Давай-ка, я помогу тебе сесть обратно на диван, — она протянула мне руку. Я посмотрела сначала ей в глаза, а затем на вытянутую конечность. Этот жест показался мне знакомым. Несколько дней назад, там, когда я валялась на земле, по среди леса, Эш сделала тоже самое. Протянула руку. Предложила помощь. А потом...

Я отмахнулась от руки и с трудом, но самостоятельно доползла до дивана.

Надя спорить не стала. Она лишь придвинула ко мне тарелку с горячим бульоном, бутербродами и кружкой какао.

— Держи. Тебе нужно поесть. А то, голодная небось.

Я взяла ложку левой рукой и поднесла ко рту, как вдруг...

...остановилась.

— Подождите, — спохватилась я, и сердце пропустило удар, — Кофта. На мне была кофта. Где она? — я уставилась на женщину немигающим взглядом, готовясь применить внушение, если потребуется.

Надя удивительно посмотрела на меня.

— Она была вся мокрая насквозь. Я её на вешалку сушиться повесила...

Я её перебила.

— Где? — голос был твёрдым. Стальным. Он был голосом В-181, требующей отчёта.

Та лишь махнула рукой в сторону угла.

— Стой, да давай я тебе подам.... — но я уже самостоятельно кое-как ковыляла к чёрной тряпке, свисавшей с перекладины. Я вцепилась в ткань и начла лихорадочно нащупывать карманы. Пусто. Флэшки не было. Кубика не было. Ничего не было. Мои самые драгоценные сокровища, ради которых я не переставла бороться, исчезли.

— Ты что-то ищешь? — спросила женщина, стоя за моей спиной.

Я резко обернулась, готовясь к худшему. В глазах стояла паника.

— Где... где флэшка? Она должна быть там, в кармане! — я почти крикнула, теряя контроль над голосом.

— Да, в кофте действительно была флэшка и кубик Рубика, — спокойно ответила Надя, протягивая мне ладонь, на которой лежали оба предмета, — Я вынула их, когда вешала мокрую кофту.

Я выхватила их моментально и резко, инстинктивно прижимая к груди, и вцепилась в них так крепко, словно их сейчас начнут отнимать.

Паника слегка отступила, когда я почувствовала как родной пластик впивается в кожу. Но не надолго. Я посмотрела на предметы, а затем перевела тревожный, полный отчаяния, взгляд на женщину.

— Вы... вы видели, что записано на флэшке? — тихо спросила я глядя на неё с непрекрытой мольбой и надеждой.

— Нет, — Надя покачала головой, — Я сначала хотела, но потом поняла, что у нас в доме нет для этого подходящего устройства. Старый компьютер сломался неделю назад, а руки так и не дошли отнести его в ремонт. Так что твои секреты в безопасности, — добавила она, улыбнувшись.

Я выдохнула, не в силах скрыть облегчение. Мои секреты. Если бы она знала, какие именно это секреты. Если бы она знала, что держит в руках осколок моей жизни.

Я стащила уже высохшую кофту с сушилки, быстро просовывая руки в рукава. Убедилась, что номера не видно, положила свои вещи в карманы и только после этого вернулась к еде.

Надя, наблюдавшая за моими действиями лишь сочувствующе покачала головой.

Внезапно, в комнату заглянул высокий мужчина.

— Как там наша пациентка? — улыбаясь спросил он.

— Папа, она проснулась! Проснулась! — запищал Миша, путаясь у него под ногами, но не решаясь зайти внутрь.

— Уже лучше, — ответила Надя, — правда, Эва?

Я безмолвно кивнула, допивая какао.

Андрей подошёл к окну и приоткрыл штору. Там, на улице было темно, почти как ночью, хоть настенные часы и показывали время час дня. Дождевые тучи намертво заполонили небо. По крыше барабанили тяжёлые капли, словно с неба сыпались камушки. И время от времени, на этом бескрайнем чёрном небе появлялись яркие вспышки молний, которые зигзагом расползались во тьме, освещая окружающие дома, гаражи, деревья. А после громыхал душераздирающий гром.

— Ох, какая гроза бушует! — восхищенно вздохнул тот, — И заканчиваться, судя по всему, не собирается. — мужчина обернулся ко мне, — Может останешься у нас, пока дождь не стихнет? А то тебя одну в такую погоду, я отпускать никуда не хочу.

Я на секунду задумалась. Предлагают остаться. Предлагают убежище. Звучит опасно, но как-будто бы вариантов у меня не было. Либо выходить на улицу, в грозу, где в переулках рыщет Эш, либо рискнуть остаться в этом доме. Выбор как бы очевиден.

Я слабо кивнула.

— Спасибо.

Надя жестом пригласила меня пойти на кухню.

— Если ты отдохнула, то можем пойти, поговорить.

Говорить мне не сильно хотелось, но кое-какие вещи прояснить все-таки было нужно. Поэтому я нехотя встала и пошла за ней. Нога стала подчиняться чуть лучше.

Меня усадили за кухонный стол у окошка, где собралась вся семья. Андрей заварил себе чай, Надя принелась нарезать хлеб. Напротив меня, уткнувшись в телефон, сидела Соня — девочка с косичкой и веснушками. Рядом — тот самый мальчик, лет шести, Миша, который смотрел на меня во все глаза.

— Сколько я проспала? — я решила первой нарушить тишину.

— Десять часов, — ответила Надя.

У меня глаза полезли на лоб.

— Сколько-сколько? Десять?!

Андрей кивнул, подтверждая.

А я в ужасе осознавала, что если бы добрая женщина не сжалилась бы надо мной и не притащила бы в дом, то за это время, Эш бы успела десять раз привезти меня в комплекс. Интересно, где она сейчас? Все ещё ищет меня, скитаясь по мокрым переулкам?

— Мы уже даже испугались, что ты так и не проснёшься. — продолжила Надя, — А ещё... ты что-то борматала во сне. Что-то про «не вернусь», «монстр» и «Эш близко».

Я немного покраснела. Потому что эта женщина увидела меня не в броне безжалостного чудовища, не в маске Дианы Власовы, не в роли неуловимого анкогната, а просто девочкой, умирающей на пороге чужого дома.

— А кто хоть за тобой гнался-то? — внезапно спросил Андрей, — Почему ты потеряла сознание? Почему ты упала именно на наше крыльцо? — он посмотрел на меня изучающе.

— Я... не помню, — сказала я, отводя взгляд, — Помню, что убегала от кого-то. Помню, что увидела ваш дом и решила спрятаться там. А потом... потом наступила темнота.

— Ох-ох-ох! — вздохнула Надя.

На какое-то время в комнате снова воцарилась тишина.

— А ты что, правда потерялась? — вдруг спросил мальчик, удивленно глядя на меня.

Вот от кого, от кого, а от самого младшего я вопросов не ожидала.

— Миша! — шикнула Соня, не отрываясь от экрана.

— А что? Я просто спросил! — недовольно буркнул тот.

Я кивнула.

— Да. Потерялась.

— А где твои мама и папа?

Соня посмотрела на меня — быстро, виновато.

— Миш, не лезь!

— Ничего, — ответила я, — Я... я их давно не видела. Но очень хотела бы найти.

Надя переглянулась с Андреем. Я почувствовала их молчаливый разговор: несчастный ребёнок. Нужно помочь. Нужно куда-то позвонить.

Я напряглась.

Женщина перевела взгляд на меня и тихо спросила:

— Мы можем тебе как-нибудь помочь?

Я покачала головой.

— Нет. Не можете. И я была бы очень благодарна, если вы не будете никуда звонить. Пожалуйста. Позвольте мне самой разобраться с этим. Иначе мне придется уйти, — я грустно посмотрела ей в глаза.

Та тяжело вздохнула.

— Ты... из детдома сбежала что ли? — аккуратно спросила она.

Я на секунду задумалась.

— Да... из детдома. Но все так запутано. В месте, где меня держали было очень плохо. Они заставляли меня делать... нехорошие вещи. И поэтому... я ушла. — я, хоть и поверхностно, практически рассказала им всю правду.

Надя положила свою теплую руку поверх моей, вечно холодной.

— Хорошо. Если ты не хочешь — мы не будем никому сообщать. Не будем никуда звонить. Можешь просто остаться у нас, пока не будешь готова продолжить свой путь. Мы не будем тебе мешать.

— Правда? Не будите? — в моём голосе смешалось подозрение, нежелание снова быть обманутой и новая, маленькая, нарастающая надежда.

Женщина улыбнулась. Она говорила правду. Я чувствовала это. Мой дар это чувствовал.

— Спасибо. — прошептала я, всё ещё не желая верить, что это не очередная ловушка.

Хотя, наверное, если бы это была ловушка, то Надя не притащила бы домой мокрую девочку. Она бы сразу же позвонила в какую-нибудь службу. Она бы не накрыла пледом, не стала ждать десять часов, пока проснеться какая-то незнакомка. Не предложила бы бутерброды с какао, не оставила бы дверь в дом открытой. Правда ведь?

Значит... значит, они все действительно не знают, кто я? Значит, не они обманывают меня, а я их?

Какое-то неприятное чувство разлилось в груди. Я знала, что эта ложь была необходимой, но...

.... но обманывать уже было невыносимо тошно. Надя приняла меня в свой дом, предложила остаться. А я лгу ей, глядя в глаза, и даже не краснею. Как тогда, с Леной....

Может.... может мне признаться? Может рассказать им ВСЮ правду. Вдруг они не испугаются, а примут. Лена же смогла. Даже Сергей смог.

Мне казалось, что я должна рассказать об этом хоть кому-то. Потому что мне надоело обманывать каждого встречного. А эти люди... они выглядели так, будто им можно было довериться.

Я открыла рот, подбирая слова.

Внезапно, за окном снова грохнуло. Миша вздрогнул и прижался к маме.

— Опять гроза, — проворчал он.

— Ну, и что? — Соня закатила глаза.

— А то, что в грозу по улицам бродят анкогнаты!

Я замерла с открытым ртом. Приготовленные слова растворились в горле. А Миша тем временем уже поднял руки, в нападающим жесте, и продолжал:

— Они выходят из своих убежищ и замораживают непослушных детей, уууу!

Я невольно вздрогнула.

— Это все страшилки для малышей, — махнула рукой девочка.

— А вот и неправда! Мне мама сама об этом рассказывала!

— Ага, а ещё тебе мама в детстве про бабу ягу и кощея рассказывала. В них ты тоже веришь?

Миша нахмурился, скрестил руки на груди и обиженно отвернулся.

— Вы... вы верите в анкогнатов? — я посмотрела на Надю. Мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Как голос ребёнка, который боится, что монстр под кроватью настоящий.

Дети стихли, Андрей отвернулся, а женщина посмотрела на меня. Внимательно. Серьёзно.

— А ты? — спросила она.

Я почувствовала, как к горлу подступил ком.

— Я... я не знаю. Я слышала разные истории.

Надя вздохнула. А потом уставилась в одну точку на столе, будто видела там не клеенку, а что-то давнее и страшное.

— Тридцать лет назад, — сказала она тихо, — в небольшой деревушке, неподалёку отсюда случилось... странное. Там жила моя мама. Одна. В своём домике. Однажды, к ним в деревню заявился молодой парень. Мама говорила, что у него были короткие светлые волосы и неестественно голубые глаза. Такие голубые, что смотреть страшно.

Моё сердце забилось чаще. Светлые волосы. Голубые глаза. Такие же, как у меня. А женщина продолжала:

— Он собрал всех жителей и объявил, что теперь они будут подчиняться ему, а всех несогласных он заморозит. В качестве доказательства — он ранил первых трех попавшихся на глаза людей. Моя мама... была среди них. Он не убил их, нет, он просто показал, что будет с теми, кто окажет сопротивление. У мамы остался белый шрам на шее.

Надя ненадолго замолчала. Я чувствовала, как трясутся мои руки. Как на кончиках пальцев возникает иней. Я сжала ладони в кулаки.

— И что... что было потом? — прошептала я.

Женщина сжала чашку, которую держала в руках, сильнее.

— Он не успел никого заморозить. В деревню прибыла гвардия с какими-то специальными... приборами. Они поймали анкогната. Сказали, что им ещё повезло, что они обошлись без жертв. Сказали, что соседнюю деревню полностью превратили в ледяную пустыню, и что там никто не выжил — остались только ледяные скульптуры.

— А что сделали с анкогнатом?

— Его куда-то увезли. Куда — мама не знала. Но власти все замяли. Сказали, что это была природная аномалия. Что деревни попали в зону внезапных заморозков. Они сделали так, чтобы никто ничего не узнал. Даже местным запретили что-либо говорить об этом. Я не знаю почему. Не знаю зачем. Но правительство очень не хотело, чтобы кто-либо узнал про анкогната.

Я сильнее сжала кулаки под столом.

— А теперь их нет?

— Официально — их давно уже не существует. Их пропагандируют как местную легенду. Что, мол, давно были, а теперь искоренились. Всю информацию о них засекретили. И сделали вид, что их вовсе нет, надеясь, что со временем люди забудут. Но... я верю маме. Верю, что они до сих пор где-то есть. Просто прячутся. Или... или их прячут.

Я смотрела на эту женщину — добрую, умную, верящую в правду — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Я не могу сказать ей правду. Не после того, что она рассказала. Эта семья, этот дом, эта женщина с её страшной правдой о маме — всё это было слишком хрупким, слишком настоящим, чтобы тащить сюда грязь моего существования.

Я опустила глаза.

— Спасибо, что рассказали, — сказала я тихо. — Это... это важно.

— Эй, ты чего? Напугалась? — голос Нади снова стал мягким и заботливым, — Не волнуйся, то что сказал Миша про грозу — это неправда. В последнее время никто не видел ни одного анкогната. Ну, или просто все это хорошо скрывают.

Я медленно кивнула.

— Хорошо.... что не видели.

Глава 14

Гроза никак не кончалась. Она лишь усиливалась, нарастая с каждым часом.

Мы просидели на кухне не долго. Атмосфера страшных историй постепенно испарилась, сменившись чем-то другим. Чем-то домашним и обыденным. Миша позвал меня в свою комнату, чтобы показать его игрушки. У него их было так много, что только переступив порог в его угодья, у меня начали разбегаться глаза. Он с чистой, детской радостью доставал из коробки разные фигурки и плюшевых зверей, а потом давал их мне, посмотреть. Я растерянно кивала, не зная, как действовать в такой ситуации. На самом дне контейнера, когда уже все другие игрушки кончились, я заметила старую, растрепанную куклу. Я осторожно взяла её в руку, боясь сломать.

— А это что? — спросила я мальчика, разглядывая нарисованные черты лица.

— Это? — тот удивленно посмотрел на игрушку и махнул рукой, — Это ерунда. Старая кукла Сони. Она в неё давно уже не играет.

А я смотрела на неё, и чувствовала, как что-то глубоко внутри колыхнулась. Мне казалось, что когда-то и у меня была такая же.

После осмотра «музейной коллекции», я подошла к старшей сестре и показала ей флэшку.

— Ее случайно нельзя прочитать с помощью твоего телефона? — спросила я с надеждой.

Та покрутила пластинку в пальцах, посмотрела на разъём, но потом грустно покачала головой.

— Нет. Не подходит. А что там у тебя? Что-то важное?

Я на секунду запнулась.

— Да. Очень важное. Жаль, что не получилось, — грустно ответила я.

— Да ты не расстраивайся, — попыталась утешить Соня, — В какой-нибудь библиотеки в городе наверняка есть компьютеры, которыми можно воспользоваться.

Я благодарно кивнула. Значит, нужно искать библиотеку.

А потом семья переместилась в гостиную. Андрей смотрел какой-то фильм по телевизору, Надя вязала, Соня что-то листала в телефоне, а Миша сидел на полу и играл в свои машинки.

Я сидела на диване, держа в руках открытую приключенческую книгу. Но я не видела слов. Я просто уткнулась в страницу стеклянным взглядом... и думала.

Думала о рассказе женщины. О мальчике-анкогнате, который погубил целую деревню. Тридцать лет назад. Тогда даже комплекса ещё не существовало. Куда же увезли пленника? Что с ним стало? Ужас, лучше даже не думать. А ещё... я получила новую информацию про анкогнатов. Я узнала, что когда-то они были, но теперь превратились в страшилку. И почему? Никто не знает.

Но главное, я сидела на мягком диване, укутанная пледом, чувствуя, как отдохнувшие мышцы снова подчиняются мне. Как греет руку горячая чашка чая, налитая для меня Андреем. Как я нахожусь в обычной атмосфере семейного вечера, в обычной повседневной рутине, в которую меня так великодушно приняли, словно родную.

Мне было хорошо. По-настоящему хорошо.

Но в этом-то и была проблема.

«Это не может длиться долго», — шептал противный голос внутри, — «Ты знаешь, что не может».

И я была права.

Внезапно, раздался стук в дверь.

Три ровных удара.

Андрей встал и пошёл в коридор.

— Не открывайте... — в панике прошептала я, вскакивая с дивана, но было уже поздно. Мужчина уже открыл.

На пороге стояла Эш. На ней была промокшая насквозь, чёрная куртка с капюшоном. Мокрые волосы прилипли к вискам. В руке был планшет, на котором мигала тусклая точка.

Вид у неё был... честно, говоря, не сказать, что очень довольный. Похоже, что бессмысленное блуждание в ночи, под ливнем её слегка... раздражало.

— Добрый день, — сказала она, и помимо наигранной вежливости, в её голосе впервые прозвучала усталость, — Простите за беспокойство. Я ищу беглянку.

Я замерла. Кровь отхлынула от лица.

— Кого? — нахмурился Андрей.

— Девочку. Лет пятнадцати. Светлые волосы, голубые глаза. Она очень опасна.

— Опасна? — Надя встала и тоже подошла ближе. — О чём вы говорите?

Эш сделала уверенный шаг вперёд, заходя в дом, но мужчина преградил ей дальнейший путь.

— Я представляю исследовательский комплекс "Эдельвейс". Это государственное учреждение. Девочка, которую мы ищем — субъект с серьёзными психическими отклонениями. Она сбежала во время приступа. Может быть агрессивна. Её маячок показывает, что она где-то здесь. Я уже обошла все остальные дома. Ваш — последний, — сказала она с непрекрытым раздражением, вспоминая все этапы своего «интереснейшего» приключения, состоявшего из многочасовых поисков под грозой, пока я сидела в теплом сухом доме и пила чай, и вторжений в чужие дома, в поисках хитрой жертвы.

Но меня её история страданий, честно говоря, не интересовала. Меня интересовало другое.

Маячок?????!!!!!!!

Слово пронзило сознание, хуже удара.

Всмысле, маячок? Какой ещё маячок?!

Я лихорадочно начала осматривать себя, свои руки, карманы. Потом скинула кофту с плеч, развернула...

... и ахнула.

Чуть ниже плеча, виднелась малюсенькая, практически незаметная на первый взгляд, железная деталька, которая намертво впилась в ткань своими микроскопическими крючьями. Я вцепилась пальцами за металл и с силой выдрала всего жучка, до последней детальки, словно клеща. А потом хрустнула ею, и маячок разлетелся на мелкие осколки.

Так вот как она находила меня все это время! Вот как предугадывала моё местоположение!

Я вспомнила её руку на своём плече. Так удачно «соскальзнувшую» руку.

А ещё... получается, гроза создаёт ей помехи?

— Мы не видели никакой девочки, — твёрдо сказал Андрей, продолжая разговор.

Эш посмотрела ему в глаза.

— Вы уверены? Подумайте хорошо. Укрывательство в доме анкогната — это уголовная статья. Конфискация имущества. Лишение родительских прав.

Надя побелела.

— Что за бред вы несёте?

— Это не бред, — Эш шагнула через порог. — Анкогнат в вашем доме. Я чувствую её. И мой прибор тоже.

Андрей загородил ей дорогу.

— Выйдите. Или я вызову полицию.

— Полиция уже уведомлена. Они будут здесь через пятнадцать минут. У вас есть время, чтобы сдать её добровольно и избежать последствий.

Тут в коридор выбежали испуганные дети.

— Мам? — Миша поднял на женщину глаза, полные тревоги, — Что происходит?

— Всё хорошо, солнышко. Не бойся, — ответила та, заслоняя сына рукой.

Эш смотрела на них спокойно. Без злобы. В её голосе внезапно появилось что-то человечное.

— Послушайте, я не хочу причинять зло вашей семье. Отдайте мне девочку, и вы все забудите этот вечер.

Я стояла у окна, сжимая в руках подушку. За стеклом бушевала гроза, но внутри меня была тишина. Та самая, мёртвая тишина, которая наступает после взрыва.

Мне не оставалось выбора. Совсем.

Эш загнала меня в угол, используя не силу, нет. Она использовала мою собственную совесть. Она знала, что я не позволю пострадать этим людям. Знала, что против этого у меня нет защиты. Против этого не создашь ледяную стену. Против этого не убежишь.

Единственный способ спасти их — подтвердить правду. Стать тем монстром из истории Нади. Увидеть в их глазах ужас, разочарование, осознание того, что они добровольно впустили в дом чудовище.

Мне не хотелось видеть эти лица. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Но я не могла позволить Эш причинить им боль. Причинить боль тем, кто пытался помочь мне.

Я сделала шаг. Потом другой. Вышла в коридор.

Все пять пар глаз разом уставились на меня.

— Эва... ты же не... — вырвалось у Нади. Голос её дрогнул, сорвался на шёпот. В этом звуке была вся надежда мира, которая сейчас рушилась.

Миша смотрел на меня так, как смотрят на чудище из ожившей сказки. Широко раскрытые глаза, в которых любопытство сменялось неподдельным страхом. Соня в ужасе прикрывала рот ладонью. У Андрея округлились глаза от понимания того, что они добровольно приютили у себя дома.

А я стояла с опущенной вниз головой. Не могла поднять взгляд. Не могла встретиться глазами с теми, кого предала своим присутствием.

Снова. Снова я видела эти лица. Полные ужаса. Полные осознания. Полные понимания того, что их обманывали. То же самое выражение было у Лены. У Сергея. У Анны. У всех, кто когда-либо пытался увидеть во мне человека.

— Эва, скажи, что она ошиблась, — прошептала Надя.

— Нет.

Слово упало, как камень в колодец. Беззвучно. Тяжело. Окончательно.

— Но... ты... ты... — попыталась выговорить Соня, но произнести не смогла.

— Не подходи к ним, — сказала я Эш. Тихо. Ровно. — Это не их вина. Они ничего не знали.

Та улыбнулась. Усталость и раздражение исчезли, будто их и не было.

— О, В-181, давно не виделись, — произнесла она бархатистым голосом, в котором звучала интонация, которой хвалят послушную собаку. — Ты, смотрю, снова устраиваешь спектакли. Обманываешь невинных людей. Ай-яй-яй. Разве так можно? Покажи уже им, кто ты на самом деле. Хватит прятаться за маской бедной девочки.

И я подняла голову.

Подняла свои неестественно голубые глаза. Тот самый взгляд, который тридцать лет назад напугал маму Нади. Ледяной. Пустой. Лишённый всего человеческого.

Я подняла руку ладонью вверх. Воздух вокруг неё загустел, затрещал от холода. На ладони возник голубой кристалл, совершенный, геометрически правильный, вокруг которого вертелись снежинки. Красиво. Страшно. Ненормально.

Надя бессильно прислонилась к стене.

— Я... В-181, — произнесла я. Голос был ровным. Мёртвым. Голосом, которым читают протокол. — Инструмент. Аномалия. Анкогнат. Беглец.

Каждое слово убивало ту девочку, которой позволили остаться. Ту, которая сидела на диване с книгой в руке и пила чай.

— Молодец, — сказала Эш, и в её голосе звучало искреннее удовлетворение. — Видите, кого вы тут пригрели?

Она шагнула ко мне, но не коснулась. Просто встала рядом, демонстрируя свою власть. Демонстрируя, что я принадлежу ей.

— Ты же видишь, Эва, что тебе нигде не рады, — продолжила она тихо, обращаясь уже только ко мне. — Что ты никогда не станешь человеком. Что ты приносишь за собой лишь несчастье. Боль. Страх. Разрушение.

Она посмотрела на семью, потом снова на меня.

— Пойдём назад, «домой». Там твоё место. Там тебя понимают. Там тебе не нужно притворяться.

Я молчала.

— Но зачем? — внезапно вырвалось у Андрея, — Зачем ты сдалась, зачем защитила нас и добровольно идёшь в плен, если все это было лишь спектаклем? Если ты... действительно то, о чем она говорит.

— Потому что если я останусь, вы пострадаете, — тихо ответила я, – А я не могу этого допустить. Не после... не после того, как вы были добры ко мне.

Я грустно улыбнулась.

Надя сделала шаг вперёд. Её рука потянулась ко мне, но остановилась в воздухе, так и не коснувшись.

— Эва, постой...

— Нет. — я покачала головой, улыбаясь скромной, виноватой улыбкой, — Эш права. Я уже причинила вам достаточно проблем. Простите. И спасибо... спасибо огромное, что дали мне шанс.

Я посмотрела на Мишу, который стоял, прижавшись к маминому боку. Он смотрел на меня так, словно видел призрак. И страх в его глазах боролся с чем-то другим. С воспоминанием о том, как он стоял над спящей мной и видел просто девочку.

— Не все анкогнаты — монстры, — сказала я ему тихо. — Помни это.

И в этот момент случилось то, чего я ждала.

Молния.

Огромная, яркая вспышка располосовала небо, ослепляя всех вокруг. На секунду, все зажмурились и потеряли ориентацию. Буквально мгновение. Но этого мгновения мне хватило.

Я точным движением резко кинула ледяной кристалл, паривший над моей рукой, прямо в ногу Эш. Ботинок охотницы намертво приклеился к полу. Та было дернулась, но слишком поздно. Лёд держал крепче капкана.

А я рывком кинулась наружу, оставляя за собой пораженную семью, оставляя тепло, оставляя свет и уют.

Я нырнула во мрак и побежала прочь из посёлка. Прочь от людей, которые были добры ко мне и которых я больше никогда не увижу.

Дождь обрушился на меня стеной воды, хлеща холодными каплями по лицу. Внутри меня был настоящий комок из стыда, боли, облегчения и отчаяния.

Они сейчас там. Обнимают детей. Пытаются понять, что произошло. Надя плачет? Или молчит?

Соня теперь будет бояться. Миша будет рассказывать всем, что видел настоящего анкогната. И ему никто не поверит. Андрей будет жалеть, что открыл дверь.

Дома кончились, свет в окнах остался позади. Я снова была в лесу. В грязи. В темноте. В одиночестве. Там, где мне и было место.

Вот зачем? Зачем я пошла к ним? Зачем они вообще пустили меня? Зачем рассказали про деревню? Зачем? Зачем...

Я чувствовала, как капли дождя смешиваются с чем-то тёплым на щеках.

И что теперь? Я снова бегу по лесу, как дура. Это какой-то замкнутый круг. Один сплошной кошмар, который никак не закончиться. Почему я не могу просто побыть нормальной? Хотя бы немного? Хотя бы пару дней пожить без лжи, без погони, без страха.

За спиной раздался какой-то шум. Эш уже выбралась из моей ледяной ловушки и теперь продолжила погоню.

А стоит ли мне вообще бежать?

Мысль была тихой, незванной и предательской. Какой в этом смысл? Я бегу уже не в первый раз и что в итоге? Каждый раз одно и тоже. Каждый раз она меня находит.

Но... подождите.

Маячка-то у неё теперь нет. Я выдрала его и уничтожила. Значит, теперь она не сможет найти меня по сигналу. Может тогда на этот раз мне удастся скрыться окончательно?

Внезапно, деревья рассутупились, я взбежала на каменный выступ и...

... резко затормозила, размахивая руками, чтобы не потерять равновесие. Подо мной темнела бурная, безжалостная речка, в конце которой ревела и пенилась вода. Водопад. Шумный, высокий. Сбрасывающий тонны жидкости в чёрную бездну.

Я обернулась, собираясь слезть обратно, — поздно. Эш уже стояла на противоположном крае выступа, отрезая путь к моему отступлению.

Она устало развела руками.

— Эва, а тебе самой-то это не надоело? Ну сколько, блин, можно бегать?

В её голосе вместо злости была лишь усталость, смешанная с легким раздражением. Настоящая, человеческая усталость охотника, который гонится за жертвой дольше, чем планировал.

Я посмотрела на неё. Сделала шаг назад, чуть не оступившись и не упав в пропасть. Маленький камушек сорвался из-под ноги и полетел вниз, растворяясь в черной воде. Я проследила его путь. Посмотрела под ноги, на бурлящую в темноте речку. На водопад.

И улыбнулась. Не горько, не грустно, а по-настоящему. Потому что я поняла, что у меня все ещё есть выбор.

— Никогда не надоест. — победно провозгласила я.

Эш, кажется, сообразила, что я собираюсь сделать. Впервые за всю погоню в её глазах промелькнул не рассчет, а эмоция. Страх. Не за себя. За меня.

— Даже не думай! — прошипела она, глядя на меня сердито. Сердито... и слегка испуганно, — Это самоубийство! В речку за тобой я, уж простите, не попрусь!

— Так это ж замечательно, — хмыкнула я.

И расслабила мышцы, позволяя телу падать вниз.

Вода приняла меня, проникая под, и так мокрую, одежду, проникая в уши и в нос. Заполняя собой все пространство. Течение тут же взяло верх, и меня со страшной силой понесло к водопаду, кувыркая, швыряя, как только можно было.

Но, кстати, я заметила, что довольно неплохо умею плавать. Это хорошо.

Я вытянула голову вверх, судорожно глотая воздух и успела увидеть перекошенное от злости лицо Эш на краю обрыва. Она стояла там, маленькая фигурка на фоне грозового неба, и выглядела очень забавно, когда сердилась. Бессильно. Очень по-человечески.

Последнее, что я успела сделать, прежде чем меня унесло в закат — то бишь вниз, в ревущую бездну водопада, — так это вытянуть руки над водой. И в это движение я вложила всю свою волю, все отчаяние, всю жажду свободы.

Прямо подо мной возникла гигантская льдина в форме лодки. Я намертво вцепилась в неё пальцами, приняла вертикальное положение, вдохнула воздух и зажмурилась.

Возможно, сейчас наступит конец. А возможно, только начало.

Глава 15

Кха-кха-кха.

Я откашлялась, судорожно выбрасывая воду из лёгких. Открыла глаза. Волосы залипили лицо, мешая обзору. В голове стоял фантомный гул водопада. Я огляделась, оценивая обстановку.

Я лежала, распластавшись на сырой земле. За моей спиной продолжала течь бурная река, усиленная продолжительным дождём. Но самого дождя уже не было. Гроза почти кончилась. Остались лишь далёкие раскаты грома, где-то позади. Водопада нигде видно не было. Моей ледяной лодки тоже.

«Значит, я выжила. Меня вынесло на берег. А льдина либо растварилась, либо уплыла дальше. И унесло меня, судя по всему, далеко, раз водопада не видно».

Ясно. Я жива. Я на суше. Я одна.

Я перевернулась на спину, глядя на тёмное небо, которое постепенно светлело. Но внезапно, вздрогнула и судорожно расстегнула карман насквозь промокшей кофты.

Флэшка была там.

Фух.

Моё сокровище. Моя прелесть.

Я тяжело выдохнула и позволила себе ещё пару секунд просто поваляться на холодной земле, чувствуя как бешеный ритм сердца замедляется.

Эш осталась позади. Далеко позади. Наверняка, она сейчас пытается отследить меня с помощью маячка.

Но маячка-то больше нет.

А значит, она не знает где я. Значит, я наконец оторвалась.

Я аккуратно села, выжимая с одежды холодную воду. М-да, идти в этом будет не очень удобно. Но других вещей у меня не было.

Я медленно встала на ноги, обернулась...

... и восторженно выдохнула.

Впереди был лес. Но за этим лесом, вдалеке, виднелись многоэтажные дома. Высотные здания, далекие огни ярких вывесок.

Город. Там был настоящий город!

Вот куда мне нужно пойти. Да, там будет много людей, там будет полиция. Но зато там можно будет потеряться. Стать невидимкой и навсегда исчезнуть и для Эш, и для Крейна, и для всего комплекса. И самое главное: там, наверняка, есть нужная мне библиотека. Та, в которой будут стоять ноутбуки. С помощью ноутбука, я смогу прочитать данные с флэшки. А данные — это ключ к самой загадке моего существования. Получив их, я узнаю, где был мой дом. Я доберусь туда, чего бы мне это не стоило. И тогда я наконец узнаю правду. Не из уст Крейна, а из уст тех, кто принимал решение. Какой бы не оказалась правда, я должна буду её принять. Даже если директор прав, и они добровольно отказались от меня, я смогу хоть раз в жизни посмотреть им прямо в глаза.

Это я к чему? К тому, что мне срочно нужно идти в город, пока ещё день! Но...

Я посмотрела на свою мокрую насквозь одежду. Успеет ли она высохнуть? Или я буду бродить по улицам, как спасшийся утопающий?

Внезапно, мне в голову пришла одна идея. Опасная, рискованная идея. Я посмотрела на серые, громыхающие в далеке, облака которые продолжали удаляться. Раз уж чувствительные приборы Эш давали сбои во время грозы, возможно, я могу воспользоваться своим даром и остаться при этом незамеченной? Думаю, да.

Я подняла руки и сосредоточилась на чем-то мягком, пушистом и нежном. Прямо передо мной, словно из неоткуда возник плащ с капюшоном. Длинный, голубой, сотканый из миллионов крохотных снежинок. Он был практически неотличим от обычной ткани.

Я пару секунд полюбовалась творением, а затем накинула его на себя, натягивая капюшон на лоб. Теперь, даже если охотница отправиться искать меня в городе, есть шанс, что она меня не узнает или не заметит.

Все. Я готова отправляться в путь.

Через полтора часа непрерывной ходьбы я добралась до города. С каждым шагом моё сердце стучало все быстрее. У города не было какого-то конкретного входа, как это было с деревней или поселком. Просто, чем ближе я подходила, тем больше домов возникало вокруг.

Я сама не поняла, как оказалась в самом сердце этой пугающей системы.

Ещё секунду назад под ногами была влажная земля и опавшие листья, а теперь — твёрдый серый асфальт. Я стояла посреди огромного перекрёстка, сверкающего яркими вывесками магазинов, и мир вокруг, казалось, сошёл с ума.

Слева и справа неслись машины. Не одна, не две — десятки. Яркие. Быстрые. Опасные. Они проносились мимо с оглушительным рёвом, сверкая фарами, отражаясь в мокром асфальте тысячами переливающихся бликов. Воздух был другим. Он был пропитан запахом выхлопных газов, разогретого металла и чего-то химического, резкого, совершенно непохожего на лесную сырость, к которой я привыкла.

Шум обрушился на меня, почти как удар. Дребезжащие моторы, оглушительные гудки, обрывки чьих-то разговоров, хлюпанье чужих ног по лужам — все это слилось в единый невыносимый поток, от которого закладывало уши.

Над головой, чуть ли не касаясь неба, вздымались серые бетонные скалы многоэтажек, уходящие так высоко, что кружилась голова. А вокруг… люди. Сотни людей. Они текли мимо плотной, равнодушной рекой, толкаясь плечами, спеша по своим непонятным мне делам, не замечая друг друга и уж тем более — меня.

Я замерла посреди этого хаоса, прижатая к стене здания, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком много всего сразу. После стерильной тишины камер и мёртвого спокойствия леса этот город казался апокалипсисом, в котором невозможно было дышать.

Пальцы инстинктивно сжались в кулаки под тканью снежного плаща. Холод внутри привычно всколыхнулся, готовый создать щит, стену, барьер — любую преграду между мной и этим хаосом.

Но я заставила себя расслабить руки.

«Так. Спокойно».

Я опустила капюшон чуть ниже, пряча лицо в тени, и сделала медленный вдох. Городской воздух был тяжёлым, но он не пах антисептиком. Не пах страхом. Не пах клеткой.

«Для них я просто девочка в плаще с капюшоном. Не монстр. Не инструмент. Не беглец. Просто никто».

Это было довольно странное чувство. Пугающее и одновременно… освобождающее.

Меня не искали в этой толпе. Меня не видели. Никому не было дела, кто скрывается за этим капюшоном. Я была просто одной из тысячи фигур, которые спешили по своим делам. И я могла стоять здесь, посреди этого безумия, и быть практически в безопасности именно потому, что для этого мира меня не существовало.

Но безопасность не означала, что мне можно было оставаться на одном месте.

Я ещё раз вздохнула. На этот раз глубоко.

Нужно продолжать идти. Правда ждёт меня.

Я отталкнулась от стены и шагнула в людской поток, позволяя ему подхватить и нести меня вперёд.

Я потекла по этой шумной речке, переходя дорогу по светофорам, переходя мосты и улицы. Текла и была невидимкой.

Но внезапно... остановилась. Люди сзади начали что-то недовольно бурчать, и мне пришлось снова отойти в сторону, к стене. В голове возник вопрос.

А куда, собственно, я вообще иду? Я же не знаю, где находиться библиотека...

Плохо. Потому что в этом бесконечном лабиринте из одинаковых улиц, невозможно было просто «наткнуться» на нужное здание.

Надо у кого-нибудь спросить.

Я набралась смелости и, выбрав первого попавшегося на глаза человека, встала перед ним, преграждая путь.

— Извините, пожалуйста, а вы случайно не знаете, как попасть в библиотеку?

Мужчина поднял на меня недовольный взгляд, вылезая из телефона.

— Не видишь что-ли, что я занят? — грубо ответил он, — Иди, поприставай к кому-нибудь другому.

Он равнодушно обошёл меня и отправился дальше. Но я сдаваться не собиралась. Правда была слишком близко, чтобы отступать.

Я начала спрашивать дорогу у всех подряд. Но что-то мне конкретненько не везло.

Подросток в наушниках просто прошёл мимо, даже не остановившись. Какая-то женщина с собачкой пожала плечами, сказав, что она не местная. Молодой парень посоветовал читать книжки в телефоне, а не ходить в библиотеку. Ещё одна дама с тремя детьми вроде и хотела мне что-то сказать, но один из непослушных малышей убежал вперёд, и мамаша побежала в догонку за ним.

— Ладно, — пробормотала я ей вслед, — Спасибо.... что попытались.

Силы постепенно начали меня покидать. Я снова пошла по улице, уткнувшись взглядом себе под ноги. Оптимизм слегка поубавился.

Я подняла глаза, нашла очередного мужчину и устало остановилась перед ним.

— Дяденька, — тихо начала я уже, наверное, в десятый раз, — Может, хотя бы вы мне подскажите, как добраться до библиотеки?

Я посмотрела на него умоляющим, голубым взглядом. Замученная. Потрепанная. С синими кругами под глазами.

Он сочувственно покачал головой и сказал:

— Да тебе в поликлинику надо, а не в библиотеку.

Я разочарованно вздохнула и развернулась.

— Да постой, постой, — окрикнул он, касаясь моего плеча, но тут же отдернув руку, — Ух, какая ты холодная! Да я же пошутил про поликлинику, — он ещё раз осмотрел меня с ног до головы и добавил чуть тише, — хотя может и нет... Но если тебе так нужно в библиотеку — то езжай на автобусе. Тебе подойдёт 159ый. Выйдешь на пятой остановке и сразу увидишь большое зелёное здание с колоннами. Не пропустишь. Остановка, там, — он махнул рукой назад, к ближайшему светофору.

— Спасибо, — устало ответила я, и моё холодное лицо потеплело на несколько градусов.

Тот улыбнулся в ответ.

— Но в поликлинику все равно загляни, — кинул он на прощание и растворился в толпе.

Я лишь раздражённо закатила глаза и побрела к остановке. Бессильно плюхнулась на деревянную скамейку под козырьком. И уставилась невидящим взглядом на пробку из машин передо мной.

Автобус. Автобус — это, конечно, хорошо. Но удовольствие не бесплатное. А денег у меня не было. Совсем. Только флэшка, да кубик Рубика в карманах. Красть я не собиралась — шумно и могут засечь. Мало мне что-ли Эш на хвосте?

Проехать зайцем? Что-то мне подсказывало, что с моим везением, далеко я не уеду.

Оставался только один вариант. Дождаться автобуса номер 159 и проследить за его движением. Бежать следом, короче. Не уверена, что у меня хватит сил, но других вариантов не было. Цена правды была высока.

Я сидела на скамейке, думала, вздыхала. Но внезапно....

.... я услышала плач.

Вернее, нет. Не услышала. Почувствовала. Тихий, далёкий, безнадежный, едва различимый. Он доносился откуда-то сзади. В памяти что-то резко колыхнулось.

Бесконечный коридор. Белая стена. Тихие всхлипы. И... голос.

— Я... я В-088.

Я невольно вздрогнула. Помотала головой. Коридор в голове рассыпался на миллион крохотных частей.

Может, мне кажется? Может, глюки?

Но что-то не давало покоя. Я должна была сходить посмотреть. Время ещё есть. Как только услышу приблежающийся автобус — вернусь.

Я встала и медленно, словно во сне, начала искать источник звука. Незаметный для окружающих плач, раздавался из тёмного, безлюдного переулка. Я сглотнула и пошла туда.

Серые улицы, заключённые серыми домами. Жилой квартал. Но сейчас тут не было не души. Привычная мне тишина, нарушаемая лишь приглушенным звуком моторов позади и тонкими всхлипами, где-то глубже.

Я осторожно шла по этому лабиринту, стараясь запомнить дорогу назад. Здесь было... жутковато. И потеряться не сложно.

Плач стал ближе. Теперь я уже не только ощущала его, но и слышала.

Голос внутри шептал: «Куда ты, блин, прешься?! Это же сто процентов подстроенная ловушка от Эш! Не иди! Развернись! Там же автобус скоро приедет!»

Но я не разворачивалась. Продолжала петлять. Потому что мне нужно было узнать, кто это зовёт меня.

И вот, звук стал раздоваться совсем близко. За углом ближайшего серого здания.

Я напряглась. И медленно, аккуратно начала выглядывать, боясь той картины, которую сейчас увижу.

За углом, сидя на корточках, прижавшись к серой стене была...

... девочка.

Маленькая совсем. Лет пяти. Желтая курточка была испачкана, один хвостик растрепался. Она не рыдала навзрыд. Она плакала тихо, методично, так, как плачут дети, которые уже поняли, что кричать бесполезно, но перестать не могут.

Я выдохнула. Громко, облегчённо. Если бы я увидела здесь В-088, то, наверное, упала бы в обморок. А если бы Эш, то, возможно, сдалась.

Моё громкое дыхание привлекло внимание девочки. Она вздрогнула и подняла на меня свои мокрые, красные глаза, которые внезапно расширились. Не от страха. От надежды.

— Ты... ты пришла, чтобы спасти меня? — тихо спросила она, видимо, думая, что я ей просто привиделась.

Я подошла ближе. Тоже присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Что случилось? — аккуратно спросила я, пока мой вредный разум подкидывал мне воспоминания, где мне самой задавали точно такой же вопрос. И где я после него вздрагивала.

— Мама... мама говорила не уходить далеко, — всхлипнула девочка, и слёзы снова потекли по грязным щёкам. — Но я увидела котёнка... он убежал... я побежала за ним... и теперь... теперь я не знаю, где дом. Помоги, пожалуйста.

Она начала вытирать глаза рукой.

Я на секунду замерла. И тут я услышала это.

Автобус. Он приехал. Мне нужно срочно идти!

Внутри меня резко разожглась борьба. Помочь или успеть на автобус? Если я останусь здесь, то неизвестно, когда придёт следующий. Может, к тому времени библиотека уже закроется? А ждать до утра... Мне негде ночевать, и тут, наверняка, тоже ходит полиция. Ждать не хотелось.

И тем более, чем я могла бы ей помочь...?

— Прости, — прошептала я, и голос дрогнул. — Но я не могу. Я... я не умею помогать. Я не знаю этот город. Я сама... потерялась.

Девочка посмотрела на меня. И в её взгляде не было осуждения. Только тихая печаль.

— Ну, пожалуйста... — выдохнула она.

Моё сердце сжалось. Потому что я увидела в ней себя. Я вспомнила, как только что сама бродила по улицам, и никто не хотел меня выслушать. Никто не хотел подсказать дорогу.

Я кинула последний, грустный взгляд на проход, сквозь который можно было вернуться назад. Стиснула зубы. Попращалась с автобусом. С библиотекой. С ответами. И выдохнула.

— Хорошо, — сказала я тихо, — Я помогу.

Но как? Как я могла ей помочь? Я не знала этого города. Не знала улиц. Не знала, как выглядит её дом. Я сама была в положении, ничуть не лучше её. Но внезапно... в голову пришла идея. Отвратительная, гадкая, тошная идея, от которой меня передернуло. Мне не хотелось этого делать. Я обещала себе, что не буду этого больше делать. Никогда. Не при каких обстоятельствах. Но другого способа помочь я не видела.

— Послушай, — сказала я виновато, и моё лицо стало таким, словно я только что проглотила лимон целиком, — Я могу кое-что попробовать, но.... это будет выглядеть странно. И ощущение у тебя появиться тоже... странное. Возможно, будет даже немного неприятно. Но других вариантов у нас с тобой нет. Поэтому... — я глубоко выдохнула, — вобщем, просто не бойся, ладно? Я буду быстрой и аккуратной.

Девочка удивленно моргнула, уставившись на меня во все глаза. Так, будто я несу какую-то несуразную чушь.

А я тем временем сосредоточилась и закрыла глаза.

Пролезть в её голову оказалось легко. Даже слишком, неприлично легко. После того, как я делала это с тренированными людьми, с другими анкогнатами, с Эш, защищённой тысячью приборами — это проникновение показалось мне издевкой. Шуткой. Насмешкой.

Я почувствовала, как в хаосе детских мыслей возникает слабая паника. Она поняла, что что-то не так. Что происходит что-то ненормальное. Она инстинктивно попыталась выкинуть меня наружу. Но разве могут её глупые, детские попытки сравниться с моим профессионализмом?

Я не останавливалась. Продолжала искать то, что было нужно. И много времени это не заняло. Мир вокруг изменился. Вместо серого переулка я увидела яркую, теплую картинку. Девочка играет на детской площадке. Катается на карусельке, скатывается с синей горки. Бегает вокруг старого клёна. Мама сидит рядом, на скамейке и читает какую-то книжку.

— Лиза, ты только далеко не убегай, — монотонно говорит она, не отрываясь от страниц.

А потом к ней подошла какая-то подруга. Взрослые разговорились. Лиза тем временем увидела крохотного котёнка.

— Ой, мама, смотри какой хорошенький! — визжит она, дергая женщину за платье.

— Подожди минутку, — механически отвечает та, продолжая разговор.

Котёнок убегает. Малышка кидается за ним.

Новая вспышка. Улица. Перекрёсток. Вывеска магазина «Хлеб» с жёлтой полосой. Поворот налево. Скамейка у забора. Котёнок, ныряющий в кусты.

Память ребёнка была хаотичной, фрагментарной, лишённой названий и логики взрослого. Но она была точной. Она была картой, нарисованной не линиями, а ощущениями. И если сама Лиза не могла вспомнить дорогу по этим отрывкам, то я смогла достать из её головы даже те кусочки, которых она практически не помнила. Годы тренировки, не иначе.

Я вышла из её сознания, моргнув. Голова чуть-чуть кружилась. Кажется, я успела отвыкнуть от подобной работу. Но зато теперь я знала. Не адрес. Не название улицы. Я знала путь, который приведет нас к той площадке.

Я встала и протянула девочке руку.

— Ты как, Лиз? Нормально?

Та удивленно кивнула, все еще не понимая, что только что произошло.

— Откуда... откуда ты знаешь, как меня зовут?

Я проигнорировала этот вопрос.

— Пойдём, — сказала я уверенно. — Я знаю, где твой дом.

Она вцепилась в мои пальцы. Маленькая, тёплая ладошка. Доверчивая. Даже после того, как я сделала что-то необъяснимое.

Мы вышли из переулка. Город снова обрушился на нас шумом, но теперь он не был враждебным. Он стал набором ориентиров.

Я шла не по карте. Я шла по памяти. По той самой жёлтой полосе на вывеске. По повороту, который помнила память девочки. По скамейке, мимо которой она пробегала, чтобы догнать котенка.

Через десять минут мы вышли к уже знакомому мне двору. Синяя горка. Старый клён. И молодая женщина с растрёпанными волосами и покрасневшими глазами. Она металась между лавочками, хватала прохожих за рукава, кричала что-то бессвязное. Её голос был надорван. Её страх внезапно заполнил все пространство внутри меня.

Девочка дёрнула меня за руку.

— Мама!

Женщина обернулась. Увидела дочь. Мир для неё перестал существовать. Она кинулась ко мне, распахнув руки, и девочка, оставив меня позади, влетела в объятия.

Рыдания. Слова, которые не имели смысла, но при этом значили все.

Я стояла в двух метрах от них, чувствуя себя здесь лишней. Стояла и смотрела на то, как мама обнимает потерявшуюся дочь, которая каким-то чудом нашлась.

Казалось бы, я должна была чувствовать облегчение. Или хотя бы удовлетворение от выполненного дела. Я помогла. Я использовала свой дар, чтобы вернуть кому-то счастье. Это было правильно.

Но внутри меня разворачивалась лишь чёрная, липкая пустота.

Радость матери была настоящей. Её страх был настоящим.

И из-за этого, смотреть на их воссоединение — было словно стоять за стеклом тёплого дома в лютый мороз. Ты видишь свет, ты видишь улыбки, ты знаешь, что там хорошо. Но тепло до тебя не доходит. До тебя доходит только холод стекла и осознание того, что ты — снаружи. Навсегда снаружи.

«А искали ли меня также мои родители?»

Вопрос возник сам собой, непрошеный, нежаланный. Он вылез из самой глубины, оттуда, где хранились обрывки колыбельных и запах цветов.

Искали ли они меня? Переживали? Или они выдохнули с облегчением, когда «проблема» была решена? Когда опасная, непонятная девочка исчезла из их жизни, став строчкой в секретном досье?

Обрадуются ли они, увидев меня сейчас? Спустя больше, чем три года.

Увидев не ту девочку в голубом платьице, которую они помнили. А эту. Грязную, худую, с глазами, в которых поселилась вечная зима. С руками, которые умеют ломать чужие сознания и создавать лёд из воздуха. С душой, прошитой Серой зоной, предательствами и чужими именами.

Узнают ли они в этом существе свою дочь?

Или в их глазах я увижу тот же страх, который был в глазах каждого, кто понимает, с чем имеет дело?

Лизина мама гладила дочь по голове и шептала что-то тихое, успокаивающее. Этот жест был таким естественным, таким безусловным. И я вдруг поняла страшную вещь: даже если они искали, даже если они плакали — три года превратили меня в незнакомку. В чужака. В ту самую аномалию, от которой Крейн пытался защитить мир.

Существует ли вообще тот дом, к которому я так отчаянно стремлюсь через флешку и библиотеки? Или я бегу к призраку, к красивой картинке, которая рассыплется при первом же прикосновении к реальности?

Девочка в жёлтой курточке подняла голову и посмотрела на меня поверх маминого плеча. Улыбнулась. Робко, благодарно.

Я попыталась улыбнуться в ответ. Но губы лишь дрогнули. Потому что в этот момент я чувствовала себя не спасительницей. Не героем. А самым одиноким существом во всём этом огромном, шумном, безразличном городе.

Женщина тоже подняла голову. Она увидела меня. Её глаза, полные слез, расширились. Она поняла, кто привёл ей ребёнка.

— Спасибо... — прошептала она и её голос сорвался, — Спасибо тебе большое.... Ты настоящая героиня!

Я грустно покачала головой.

— Нет. Я просто знаю, каково это... быть потерянной.

В глазах женщины что-то мелькнуло. Она подошла ко мне и тоже обняла. И на одну секунду, буквально на мгновение я почувствовала, что мне слегка приоткрыли дверь в этот теплый дом.

— Что я могу для тебя сделать? — спросила она внезапно, отходя назад к дочке, — Как... как мне тебя отблагодарить?

Никак. Вот был бы верный ответ. Потому что помочь моей беде не способен никто. Я должна справиться с этим самостоятельно. Но внезапно, в голове всплыл автобус.

— Мне... мне срочно нужно в библиотеку, — прошептала я, — А денег... денег у меня нет. Совсем. Не могли бы вы одолжить мне не много? На билетик в одну сторону?

Глаза женщины снова расширились.

— В библиотеку? Так давай, я сама тебя подвезу. Так быстрее будет, — она развернулась, не дожидаясь моего ответа, и пошла к машине на парковке, — Пойдём!

И я пошла за ней.

Меня усадили на заднее сиденье, рядом с Лизой. Мотор загудел, фары включились, машина тронулась.

Через пару минут мы остановились напротив огромного зелёного здания, с колоннами. Женщина ещё раз сердечно поблагодарила меня, девочка помахала на прощание рукой.

А я вышла из машины и остановилась перед массивными дверьми. Успела. Ещё открыто. Я восхищенно посмотрела наверх. Крыша библиотеки ухадила куда-то вверх.

Я снова перевела взгляд на позолоченные ручки.

Я так близко. Ещё пара шагов и я узнаю правду. Тогда, возможно, это воссоединение случится и в моей жизни.

Глава 16

Эш стояла на каменном выступе, и дождь хлестал ей в лицо, смешиваясь с брызгами водопада. Внизу, в чёрной, бурлящей бездне, исчезла последняя надежда Крейна на возвращение идеального инструмента. Охотница с силой сжала кулаки.

Девчонка перехитрила её. Опять. И это было отвратительно.

Тогда, на пороге дома, когда Эва продемонстрировала семье кто она на самом деле, когда увидела перекошенные от ужаса лица, Эш думала, что все кончено. Что девочка сломалась окончательно. Что осознание собственной монструозности, подтверждённое реакцией «нормальных» людей, станет той последней каплей, которая заставит её опустить руки. Что все эти нелегкие испытания настолько вымотали её, что она больше не способна сопротивляться.

Но В-181 была способна. Она выбрала снова бежать, вместо того, чтобы пойти вместе с ней.

И что еще хуже, она выбрала встретить смерть на свободе, вместе того, чтобы вернуться назад в комплекс. Осознанный, окончательный выбор существа, которое решило, что лучше умереть свободным, чем жить инструментом.

В груди у Эш разливалось неприятное чувство. Она, лучший охотник на анкогнатов, не смогла справиться с заданием. Позволила себе роскошь наблюдать, анализировать, ждать идеального момента для захвата, вместо того чтобы действовать жёстко и сразу. Она упустила цель. Слишком долго медлила. Девчонка погибла не от её руки. А по своей собственной воле.

Задание провалено. Не в буквальном смысле — смерть объекта тоже была приемлемым исходом. Но это должно было случиться только в крайнем случае. А она никогда не доводила дело до крайнего случая. Значит, это было её личное поражение.

Эш ещё секунду постояла, вглядываясь в темную воду, а потом достала телефон и набрала номер.

— Миссия выполнена. — сказала она ровным голосом, — Цель устранена.

На другом конце несколько секунд стояла тишина.

— Вы... вы уничтожили её?! — в вечно холодном голосе директора проскользнуло что-то наподобии удивления и разочарования. Крейн не ожидал такого исхода. Он рассчитывал на возвращение. На триумф. На доказательство своей правоты.

— Нет. Объект самоликвидировался.

Тишина. Секунда, две, три.

— Поясните.

— Девочка предпочла возвращению в комплекс, спрыгнуть в водопад. — коротко ответила охотница.

— И вы.... вы действительно верите, что она погибла? — Крейн, похоже, успокоился. Его голос вернулся к привычной ледяной ровности, но теперь в его словах звучала насмешка.

Эш предпочла промолчать. Любое слово сейчас было бы либо оправданием, либо ложью. А она не оправдывалась. И не лгала. Она констатировала факт, в котором сама была уверена лишь на девяносто девять процентов. Но один процент сомнений для Крейна был равен ста процентам провала.

Тогда директор продолжил, и в его тоне больше не было насмешки. Только сталь.

— Пока вы не принесете мне её тело, можете даже не заикаться об оплате. Найдите её. И убедитесь в том, что она мертва. — произнёс он ледяным тоном, давая понять, что условия не оспоримы.

Охотница тяжело вздохнула.

— Принято. Конец связи.

Она отключилась. Посмотрела на воду, которая неизбежно падала вниз. И растворилась в лесу.

Похоже, что охота ещё не закончилась.

***

Я стояла перед массивными зелёными дверями с позолоченными ручками, и все никак не решалась войти. Потому что было страшно. Страшно, что правда может меня убить. Но бояться уже было слишком поздно.

Я открыла дверь.

Створки глухо сомкнулись за спиной, отсекая меня от шума города, от гула машин и от далёких голосов.

Библиотека оказалась огромным, просторным зданием, в котором стояла почти абсолютная тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом страниц и щелканьем клавиш клавиатуры.

Был вечер. Людей почти не было. Группа студентов в углу, парочка любителей книг в читальном зале и уставший библиотекарь, дремавший за своей стойкой. Я бесшумно прошла вглубь, стараясь никому не помешать.

Я аккуратно проходила сквозь лабиринт из высоченных книжных стеллажей и чувствовала себя маленькой пыленкой среди этих залежей знаний.

После пары минут блужданий, я нашла столы с компьютерами. Мой выбор пал на самый дальний — защищённый от посторонних глаз очередной массивной полкой и находящийся за радиусом действия камеры.

Села. Жёсткий, старый стул тихо скрипнул под весом. Моя рука потянулась к кнопке включения. Экран вспыхнул мягким, синим светом. Я дрожащими руками достала флэшку. Флэшку, на которой была записана вся моя жизнь. Моё имя. Мой дом.

Вставила её в разъём. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине.

Я открыла всплывшее окошко. Нашла ту самую папку. «Первичные данные объекта».

Сердце заколотилось так, словно собиралось выскочить из груди. Я перестала дышать.

Курсор замер над файлом. Палец завис над мышкой. Три года. Три года боли, побегов, предательств и надежд вели к этому клику. Лена, Анна, Сергей, Рита, Эш, Крейн, дети на площадке, Надя, Миша, женщина с Лизой… все они были шагами на этом пути. Все они привели меня сюда.

Я кликнула два раза.

Экран мигнул. Появилось окно загрузки. Зелёная полоска дернулась.

1%... 2....

Это было долго. Очень долго. Настолько долго, что я чуть не задохнулась от ожидания. Но так как у меня появилось немного свободного времени, пренебрегать им было нельзя. Я пока в библиотеке и нужно срочно этим пользоваться.

Я открыла окно браузера. Мне нужно было знать где я. Нужно было знать, куда я пойду дальше.

Набрала в поиске карту региона. И начала жадно изучать.

Оказалось, что страна, в которой я находилась — была огромной империей, состоявшей из целой кучи разных королевств, которые разделялись разными природными барьерами, и в которых правили наследные короли и королевы. Конкретно сейчас я была в королевстве Элиум, в самом главном его городе. Если верить карте, то где-то здесь даже находился замок королевской семьи. Но мне было не до замков. Мне было интересно другое. Судя по всему, исследовательский комплекс «Эдельвейс» тоже находился в этом регионе, хоть на карте его и не было. Там были лишь реки, озера, водопады, леса и пара деревушек. Никаких подземных лабораторий. Что ж, интересно.

Я перевела взгляд на ползунок загрузки. 68%. Ещё не все. Я вздохнула и снова переключила вкладку. Момент явно затягивался.

Внезапно выскочила реклама. «Лесной гид по ягодам, травам и грибам». Выглядело заманчиво. Я нажала. И стала изучать, что можно было бы найти съестного в лесу, если я вновь окажусь в подобной ситуации. Когда глаза дошли до раздела ядовитые ягоды, в памяти что-то колыхнулось. Одна из картинок показалась мне до боли знакомой. Получается, что Эш действительно спасла мне жизнь, когда отговорила рискнуть попробовать яркие плоды.

Я снова глянула на зелёную полосочку.

98%.

Почти. Ещё чуть-чуть. Ещё пару секунд. Я уже почти видела свое прошлое. Видела, куда сейчас направлюсь.

99%.

Я напряглась. Дыхание перехватило. Этот момент настал! Сейчас я узнаю правду!!!

Экран мигнул.

Ползунок исчез. Появилось новое, небольшое окошко.

«Ошибка скачивания. Файл недоступен».

...

Ч....чего?

Мой взгляд упёрся в эту надпись. Я прочитала. Ещё раз. И ещё раз. Я видела буквы, но смысла не понимала. Слова распадались на бессмысленные чёрточки и завитки, лишаясь веса и значения.

Я щёлкнула мышкой. Раз. Два. Три. Десять. Курсор бился о системное окно, словно птица о стекло, но ответ был каждый раз одним и тем же. Окончательным. Безжалостным. Холодным.

Я… я не поняла, что происходит.

Мозг как будто кто-то отключил. Нажал на какую-то кнопочку внутри головы. Мир вокруг остановился. Звук библиотеки — шелест страниц, далёкий кашель, гул вентиляции — исчез, словно его чем-то вырезали. Остался только этот серый прямоугольник на экране. Только эти три слова, которые весили больше, чем весь комплекс «Эдельвейс» вместе взятый, больше, чем три года боли, больше, чем сама жизнь.

Нет.

Это невозможно. Этого не может быть. Не сейчас. Не после всего.

Внутри меня не было ни крика, ни слёз, ни ярости. Была только звенящая, абсолютная пустота. Перед глазами все начало куда-то плыть.

Я сидела перед экраном, словно выключенный робот.

Ни чувств. Ни эмоций. Ни ощущений. Ничего.

А потом.... потом я поняла.

И это осознание пронзило мою голову больнее, чем раскаленная игла.

Флешка...

....оказалась бесполезным куском пластика.

Все это время… все это время я верила. Верила, что стоит мне только добраться до компьютера, как пазл сложится. Что я узнаю своё настоящее имя. Увижу лица родителей. Пойму, почему они отдали меня. Или не отдали. Найду адрес дома, куда можно прийти и сказать: «Я вернулась».

Я бежала от Эш, пряталась в сараях, ела черствые сухари, падала с водопада, тонула в грязи, предавала и была предана — ради этого момента. Ради этой правды.

А правды не было.

Была только ошибка. Техническая, случайная, нелепая ошибка. Не злая воля Крейна. Не чья-то месть. Не судьба. Просто… сбой. Повреждённый сектор памяти. Недостающая секунда скачивания в архиве, когда Милана стояла за моей спиной.

Я верила, что флешка — ключ. Что она откроет дверь в прошлое. А она оказалась сломанным ключом, который застрял в замке и не повернулся ни туда, ни сюда.

И теперь… что теперь?

Куда бежать? Кого искать? Что делать с этой свободой, которая вдруг стала бессмысленной, потому что цель, ради которой она была нужна, перестала существовать?

Я сидела перед монитором и чувствовала, как подо мной раскрывается бездна. Внутри меня что-то оборвалось. Не треснуло — оборвалось. С громким, беззвучным хрустом, который эхом разнёсся по всему телу. Библиотека молчала. Книги на полках хранили тысячу чужих историй, тысячу чужих ответов, тысячу чужих правд. Но моей среди них не было.

Я не заметила, как с каждым моим хриплым вдохом из рта начало вылетать облачко пара. Не заметила, как студенты в дальнем углу начали дрожать и надевать кофты. Не заметила, как читатели начали отрываться от книг. Не заметила, что послышались возгласы:

— Что происходит?

— Тут окно открыто?

— Почему так холодно?

Я не замечала ничего. Я просто смотрела пустым, остекленевшим взглядом на голубой экран, как зачарованная. Как замороженная.

И тут... меня прорвало.

Я выдернула флэшку из разъёма. И сжала её в руках так сильно, что послышался хруст. Я со всего размаха запустила этот проклятый кусок пластика об стенку, и несчастное устройство окончательно разлетелось на куски.

Мне хотелось её уничтожить. Полностью. Окончательно. Чтобы не осталось ни кусочка от этой гадкой пластинки, которая обманула меня сильнее, чем Эш, сильнее, чем Рита, сильнее, чем сам Крейн. Потому что они хотя бы враги. А флешка… она была просто вещью. Вещью, которой было всё равно.

И в тот момент, когда остатки флэшки сопрекоснулись со стенкой, от места удара начал расходиться иней. Острый, опасный, безжалостный. Лампа над головой болезненно замигала. Температура в помещении стремительно начала приближаться к минус тридцати. Кожа людей стала покрываться тонким слоем льда...

За стеллажом послышалсись крики.

— Аааа! Что это!

— Помогите!

— Что происходит?!

Внезапно.... я осознала, что случилось.

Взгляд, до этого пустой и устремлённый в одну точку, резко сфокусировался на реальности. И эта реальность была ужасающей. Стены, пол, потолок — всё покрывалось сложными, хищными узорами инея, которые расползались с пугающей скоростью, словно живые.

Я перевела взгляд на свои руки. Из пальцев непрерывно текли холодные струйки льда. Они стекали на пол, мгновенно застывая на поверхности, превращая библиотеку в гигантскую морозильную камеру.

Я выглянула из-за стеллажа.

Люди в панике бежали к выходу. Кто-то кричал, кто-то хрипел, пытаясь оторвать примерзшие к полу ботинки. Одна женщина упала, и её ладонь тут же прилипла к обледеневшей плитке. Она рванулась, оставляя на коже кровавый след, и поползла дальше, уже не чувствуя боли, только ужас.

И тут меня саму накрыло страхом, отчего струйки потекли с удвоенной силой.

Ноги подкосились. Я рухнула на пол, спиной к стене, и почувствовала, как при прикосновении иней начал расползаться прямо от меня.

— Что я наделала? — едва различимый шепот, вырвавшийся из ледяных губ.

Я смотрела на этот хаос, который творила моя собственная сила, и видела не библиотеку. Я видела ту самую деревню из рассказа Нади. Только теперь, вместо мальчика... там была я.

Но самое ужасное было даже не это. Самое ужасное было то, что я не могла остановиться. Лёд продолжал течь из меня, неконтролируемый, безжалостный, чуждый моей воле. Я пыталась сжать кулаки, пыталась мысленно приказать дару умолкнуть, но он лишь отвечал новой волной холода, пробивающейся сквозь пальцы. Я была не хозяйкой этой силы. Я была её источником. Её жертвой. Её проводником.

Мне нужно было успокоиться. Но успокоиться я не могла. Не могла заглушить возникшую внутри пустоту, не могла заглушить дикий страх самой себя.

«Нужно уходить!»

Мысль пронзила сознание, как удар током.

Пока не поздно! Пока я не превратила этих людей в статуи! Пока они не позвали полицию! Пока Эш не увидела этот сигнал!

Я не могла оставаться здесь ни секунды дольше. Каждое мгновение моего присутствия было угрозой. Для них. Для меня. Для той хрупкой анонимности, которую я так старательно выстраивала.

Я вскочила. Но не побежала к главному выходу, где сейчас метались напуганные люди. Я рванула в противоположную сторону — туда, где, судя по плану здания, который я мельком видела на карте, должен был быть аварийный выход. Туда, где не было никого.

Но по дороге... остановилась. Я понимала, что думать о дальнейших планах сейчас было бы не только глупо, но и бессмысленно. И все же я не могла уйти без всего.

Карта! Мне нужна хоть какая-то карта!

Я быстро огляделась. И видимо на этот раз мне все-таки повезло. Географический отдел я нашла мгновенно. Да, воровать я не собиралась, но сейчас у меня не было выбора. Я схватила с полки небольшой, тоненький атлас и понеслась дальше.

Стеллажи проносились мимо, покрытые толстой коркой инея. Книги на полках превращались в ледяные брикеты. Пол трещал под ногами. Я бежала, не оглядываясь, не слушая криков позади.

Аварийная дверь показалась в конце коридора. Зелёная табличка «ВЫХОД» едва мерцала сквозь слой льда. Я навалилась на неё всем телом, и дверь поддалась. За ней был небольшой коридор, через который я пронеслась на одном дыхании. Все что я пробегала мгновенно покрывалось острыми сосульками и инеем.

Наконец, я вывалилась наружу, в холодный городской воздух, который после библиотеки показался почти тёплым. Дверь за спиной захлопнулась, отсекая ледяной кошмар.

Но лёд внутри меня не остановился. Он продолжал пульсировать, требуя выхода, скребясь изнутри, как зверь в клетке. Я прижала руки к животу, сгибаясь, пытаясь вдавить эту бурю обратно, запереть её, не дать ей вырваться и превратить этот город в новый каток.

Получалось слабо. Мне нужно было выбраться из города. Срочно! Пока никто не успел догадаться и пока этот ледяной смерч внутри не вырвался наружу.

Я покрутила головой. Неподалёку был какой-то склад, рядом с которым стояла фура, с яркой эмблемой «ПогранСнаб». Значит, скорее всего она едет в другое королевство. То, что нужно.

Я подбежала ближе, прячась за ближайшими ящиками.

— Подожди секунду, последняя коробка! — крикнул молодой мужчина в кепке и пошёл за очередным контейнером. Я выловила нужный момент и бесшумно юркнула внутрь, прячась за дальней стопкой мешков.

Пальцы дрожали, холод стремился выйти, но я его держала. Пока держала. Силы были на исходе.

— Всё! Порядок, — услышала я все тот же голос. Мужчина положил в кузов ящик с чем-то тяжёлым и плотно закрыл створки.

Секунда. Две. Машина тронулась.

И тут я... позволила своему дару выплеснуться. Кузов в одно мгновение превратился в ледяное королевство, которое не выходило за рамки фургона. С потолка повисли гигантские сосульки, весь товар покрылся инеем, а вокруг закружился снег.

Я облегчённо выдохнула. Приступ закончился. Правда, теперь я ехала по колено в снегу....

Но главное никто не превратился в ледяную статую.

Я бессильно улеглась на пол. Мне не хотелось ни о чем думать. Мотор гудел успокаивающее, машину равномерно потряхивало.

Я закрыла глаза... и заснула.

Глава 17

Эш шла вдоль речки уже несколько часов. Но никаких признаков, что здесь была Эва, не находилось. Пока вдруг...

.... охотница не наткнулась на человеческий силуэт, распластавшийся в грязи. Он был размытым, нечетким, но узнаваемым.

Значит, Крейн был прав.

Эва жива. И она снова скрылась. Но куда?

Эш обернулась. Ответ был очевиден. Беглянка направилась в город. И хоть это и было очевидное решение, но оно также было благоразумным. В городе найти и поймать девчонку будет гораздо сложнее. Слишком много свидетелей. Слишком большая территория, на которой можно укрыться.

Но охотница не уступала Эве в целеустремленности. Что ж, если жертва решила отправиться в город, то она пойдёт следом.

Эш развернулась и уже направилась к своему фургону, как телефон в кармане завибрировал.

Крейн. Видеозвонок.

Необычно. Женщина сняла трубку.

На маленьком экране телефона лицо Крейна было таким же непроницаемым, как и всегда, но в этой неподвижности читалось нечто худшее, чем гнев. Холодное, расчётливое разочарование.

— Что такое? — слегка раздраженно спросила Эш. Она терпеть не могла, когда её отвлекали от работы, особенно сейчас, когда след был свежим, а время уходило.

— Эш, — голос директора прозвучал тише обычного, и от этого он казался ещё холоднее. — Вы говорили, что цель устранена.

— Так и есть. Практически устранена.

— Да? Неужели? — в словах Крейна прозвучало что-то опасное, — Тогда, что это такое?!

Он красноречиво повернул монитор так, чтобы его было видно в камере телефона.

На экране шли новости. Телеведущий с наигранным энтузиазмом рассказывал о событиях в королевстве Элиум:

«…в интернете массово распространяются видео из городской библиотеки, на которых запечатлён настоящий хаос! Очевидцы утверждают, что внутри здания творилось нечто необъяснимое: температура упала до минус тридцати, стены покрылись инеем, а посетители в панике выбегали на улицу. Кто-то называет это аномалией, кто-то — вмешательством неизвестных сил…».

Кадр сменился. Перед камерой стоял король Элиума. Он выглядел абсолютно спокойным, даже слегка скучающим.

«Ваше Величество, люди напуганы! Прокомментируйте ситуацию!» — попросил журналист.

Король слегка улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала, что вопрос уже решён.

«Никакого вмешательства сторонних сил и никаких аномалий не было, — произнёс он ровным голосом. — Наши специалисты уже всё выяснили. В библиотеке произошла серьёзная поломка промышленного кондиционера. Ремонтные бригады уже работают. А все эти глупые видео в сети — не более чем фейки и игра света».

Эш смотрела на экран, и её челюсть медленно сжалась.

Она поняла.

Крейн звонил, чтобы показать ей цену её ошибки. Пока она гонялась за призраками в лесу, пока она позволяла себе роскошь восхищаться упорством цели, В-181 успела устроить публичный инцидент в самом центре города. И их система уже начинала работать. Король лично вышел в эфир, чтобы закрыть тему. Видео объявлены фейками. Свидетели запуганы или подкуплены. Для мира анкогната все еще не существует.

Но для Крейна существовала проблема. Проблема по имени Эш, которая допустила этот инцидент.

— Она была в библиотеке, — тихо сказала Эш.

— Она заморозила библиотеку, — поправил Крейн, и в его голосе наконец прорезалась сталь. — Публично. В центре Элиума. Пока вы искали её в грязи, она оставляла следы, которые стирать пришлось мне. Через короля. Через пресс-службу.

Эш молчала. Ей нечего было сказать в свою защиту. Факты были на экране.

— Вы говорили, что цель под контролем, — продолжил директор. — Вы говорили, что она спит в фургоне. А вместо этого я получаю звонки от дворца и трачу ресурсы на зачистку информации, которой вообще не должно было появиться.

Пауза. Тяжёлая, вязкая.

— У вас есть двадцать четыре часа, Эш. Не больше. Если к этому времени В-181 не будет доставлена в комплекс тихо и без единого следа… мы пересмотрим условия вашего контракта. И вашу пригодность как специалиста.

Связь оборвалась. Экран погас.

Эш стояла неподвижно, держа телефон в руке. Ветер усилился, неся запах мокрой земли и реки. Где-то вдалеке шумел город — огромный, живой, полный свидетелей, камер и возможностей для беглянки скрыться.

Двадцать четыре часа.

Она убрала телефон в карман. Лицо снова стало маской абсолютного спокойствия. Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось то самое чувство, которое она не позволяла себе испытывать на работе. Не злость. Не страх.

Холодная, кристаллическая ярость.

Не на Крейна. Не на Эву. На саму себя. За то, что позволила цели переиграть её дважды. За то, что недооценила девочку, которую считала сломленной. За то, что дала ей время, пространство и шанс оставить след, который теперь приходилось заметать самому директору.

Эш развернулась и быстрым, решительным шагом направилась к фургону. Дверь кабины открылась и закрылась бесшумно. Двигатель ожил. Фары прорезали темноту, выхватывая мокрую дорогу, ведущую к городу.

Она больше не будет недооценивать В-181. Больше не будет давать ей шансов. Больше не будет играть в кошки-мышки, позволяя жертве верить в свою неуловимость.

Двадцать четыре часа.

Эш нажала на газ. Фургон рванул вперёд, растворяясь в ночи, словно тень, которая никогда не отстаёт.

***

Я проснулась от резкой остановки.

«Всё», — подумала я, — «Приехали».

Снаружи раздались голоса.

— Ваши документы? — устало пробасил охранник кпп.

Послышался шелест бумаги.

— У меня скоропортящийся груз. Нужно доставить на склад, за восточной границей Элиума. Прошу не задерживать.

Восточная граница.

Два слова, которые стали моими единственными ориентирами. Так, местоположение свое я поняла, причём так чётко, как никогда раньше не понимала. Оно меня вполне устраивает — судя по карте, здесь кругом должны быть сплошные леса. А значит мне пора сходить на этой остановке.

Сердце забилось ровно, холодно. Страх исчез, уступив место кристальной сосредоточенности. Я бесшумно поднялась с мягкой кучи снега и встала у самых створок кузова, прижавшись к холодному металлу. Мышцы были напряжены, как пружина.

Я была готова.

— Да, конечно, — на этот раз голос сопровождали тяжёлые шаги, по направлению к задней части машины, — Не задержу ни на секунду дольше, чем положено. Только взгляну на товар.

— Разумеется, — ответил водитель.

Замок щелкнул. Металлические створки начали медленно расходиться, впуская внутрь полоску тусклого света и влажный ночной воздух.

Охранник шагнул вперёд, небрежно направляя фонарик внутрь, чтобы окинуть груз беглым взглядом. Он ожидал увидеть коробки или мешки. Но он не ожидал увидеть меня.

Я выпрыгнула наружу ещё до того, как луч света успел коснуться моего лица.

Это был не прыжок человека. Это был рывок хищника. Я промелькнула мимо него размытым голубым пятном, настолько быстро, что он даже не успел повернуть голову. Воздух вокруг меня всколыхнулся ледяным шлейфом, но я уже была в трёх метрах от фургона, несущаяся в сторону чёрной стены леса.

Позади раздался крик, полный животного ужаса:

— Ааа! Что это было?! Кого это вы там провезли?!

А потом он, видимо, все-таки глянул на содержимое фуры. Его голос мгновенно стал сиплым, надрывистым:

— А это... это что?!

— Я... я понятия не имею, кто это был! Я сам в шоке, честно слово! — водитель подошёл к шокированному охраннику.

И на свою голову тоже заглянул в кузов.

— Охх... — послышался сдавленный вздох, а за ним — глухой, мягкий звук падающего тела. Похоже, слабое сердце водителя не выдержало подобного зрелища, и он грохнулся в обморок....

Я не смогла сдержать тихого хихиканья. Звук получился странным, почти истеричным, но в нём было столько облегчения, столько дикой, необузданной радости, что я не стала его останавливать.

И чего они так резко реагируют на морозильную камеру внутри машины? Сами же говорили, что продукт скоропортящийся. Я им, можно сказать, услугу оказла. Так, за подвоз. М-да, этот мир явно не готов к встрече с анкогнатами...

Я окончательно скрылась из виду, растворившись в чаще леса, и оставляя за собой двух испуганных людей.

Я пробежала ещё несколько десятков метров, убедилась, что погони сзади нет и остановилась. Прислушалась.

Тишина.

Только успокаивающий шелест листьев над головой, да чье-то далёкое стрекотание.

А что.... что мне делать дальше?

Теперь, когда я никого не хочу убить, и когда никто не хочет убить меня, у меня появилось время просто постоять одной, в тишине леса и хорошенько обдумать все случившееся.

Итак, флэшки больше нет. Я разнесла её не мелкие кусочки, и теперь никто не сможет узнать даже о её существовании. Но самое главное, ужасное и страшное не это. Самым главным было то, что эта флэшка с самого начала не хранила никаких ответов. Это была лишь моя иллюзия. Я столько времени потратила, гоняясь за пустышкой. И что... что же мне делать теперь?

У меня есть карта, но мне некуда идти. Вместо желанного адреса, я увидела лишь безжалостную надпись, которая разрушила буквально все, чем я жила эти три года.

Как мне найти родителей, если я не знаю не имён, не лиц, не дома? Особенно, если существование анкогнатов считается лишь глупой выдумкой? Подходить к каждому встречному и спрашивать: «Это не вы случайно три года назад сдали свою дочку в исследовательский центр»?! Да такими темпами мне скорее покрутят пальцем у виска и куда-нибудь увезут, чем помогут в поисках!

Я тяжело вздохнула и прижалась спиной к шершавой коре старой сосны.

А теперь ещё, после публичного срыва в библиотеке, Эш во-первых, снова меня найдёт, в во-вторых, будет гнаться с удвоенной силой. Ох, лишь бы те люди, которые случайно оказались в зоне поражения, не сильно пострадали из-за меня.

Эш была права.

Осознание это пришло не как удар, а как тихий, неотвратимый прилив. Блин, она с самого начала была права. Права насчёт сути моего существования.

Тогда, стоя на крыльце дома, она говорила правду.

Я думала, что она манипулирует мной. Что она пытается сломать мою волю, чтобы вернуть инструмент в руки Крейна. Но сейчас, в этой звенящей тишине, когда не было ни врагов, ни друзей, ни зрителей, я видела правду с пугающей ясностью.

Куда бы я ни пошла — я приношу боль.

В комплексе я причиняла боль, потому что была вынуждена. Там я была оружием, и моя жестокость была прописана в протоколах. Но здесь? На свободе?

Я обманула Диану, украв её жизнь, чтобы спасти свою. Я предала доверие Лены, Анны и Сергея, притворяясь человеком, пока они делились со мной теплом. Я заставила Надю и её семью пережить ужас, впустив монстра в свой безопасный дом. Те люди в библиотеке, по неволе ставшие свидетелями моей горькой трагедии... Они вообще были не причем! Они просто занимались своими делами, а получили обморожение, и то, в лучшем случае.

Каждый мой шаг к «свободе» был вымощен чужим страхом, разочарованием или предательством.

Я хочу быть человеком. Правда хочу. Но люди, которых я встречаю, либо становятся моими жертвами, либо моими тюремщиками. Либо я лгу им, чтобы выжить, либо они лгут мне, чтобы поймать. В этом мире нет места для В-181, которая не хочет быть инструментом. Есть только место для беглеца, который оставляет за собой шлейф разрушенных судеб.

Если я продолжу бежать, я буду продолжать ранить. Каждое новое лицо, каждая новая надежда на помощь или дружбу обернётся очередной катастрофой. Я не умею жить, не причиняя боли. Мой дар, моя природа, само моё существование — это угроза. Не потому что так сказал Крейн. А потому что это доказала сама жизнь.

А я больше не хочу причинять боль. Не хочу приносить разочарования.

И получается... получается выход только один.

Перестать гоняться за прошлым. Перестать искать правду. Перестать искать ответы. Хотя бы на время.

Единственное верное решение — уйти. Уйти так далеко, где в радиусе десятков километров не будет ни единой души. Где не будет дорог, деревень, городов, библиотек, кафе, заправочных станций. Где не будет глаз, которые могут увидеть. Сердец, которые могут испугаться. Рук, которые могут протянуться ко мне с добротой, чтобы потом отдёрнуться в ужасе.

Только лес. Только горы. Только тишина.

Там, в глуши, где никто не ждёт встречи с человеком, мне не придётся притворяться. Там я смогу просто быть собой. Быть тем, кто я есть, без масок, без лжи, без боли для окружающих. Одна. Навсегда одна.

Мне не хотелось этого. Совершенно не хотелось. Хотелось мне лишь вспомнить человека, который когда-то давно качал меня на руках и пел колыбельную. Хотелось вернуться домой и стать обычным человеком.

Но монстру не место среди обычных людей. Монстру место в лесу, в самой далекой глуши, где никто не сможет найти его.

Я отталкнулась от дерева. Решение было принято. Окончательное. Неоспоримое.

Я достала карту. И начала искать подходящее место. Оно должно быть труднодоступным. Оно должно быть суровым. Оно должно быть моим.

Я нашла такое. Соседнее королевство — Нордмарк. Оно граничило с Элиумом с северной стороны. Во всем королевстве был лишь один крупный город. Все остальное пространство — снежные горы, бескрайние тундры и небольшие поселения. То что нужно.

Я сложила атлас в несколько раз и кое-как запихнула в карман.

Судя по тому, что сказал водитель фуры, я сейчас нахожусь где-то у восточной границы. Значит мне... туда.

Я быстро сориентировалась и направилась на север. Нордмарк ждет меня.

Я шла на север, и каждый шаг уводил меня всё дальше от мира людей. Лес становился гуще, воздух — холоднее, а тишина вокруг — тяжелее. Но эта тяжесть была привычной. Она не давила, как стены комплекса или взгляды в городе.

Через несколько часов пути деревья расступились, и передо мной открылась широкая, небыстрая река. Это была граница. За ней начинался Нордмарк. Моё убежище. Моя пустота.

Но кое-что привлекло мое внимание.

Я повернула голову. Слева от меня тянулась высокая серая стена. Бетонная, гладкая, лишённая каких-либо украшений или швов. Она уходила вдаль настолько далеко, насколько хватало взгляда, сливаясь с лесом и туманом. На её поверхности, через равные промежутки, были выведены крупные, выцветшие буквы: «НЕ ВХОДИТЬ».

Я остановилась, чувствуя, как внутри шевельнулось странное любопытство. Невольно подошла ближе. Провела рукой по гладкой поверхности. Прислушалась.

За стеной стояла абсолютная, мёртвая тишина. Ни шелеста листвы, ни пения птиц, ни даже звука ветра. Только этот бетонный барьер и надпись, кричащая об опасности.

Заглянуть поверх неё не получалось — стена была слишком высокой, где-то под четыре метра. Но для меня это не было особой проблемой.

Холод потёк из пальцев привычно, почти ласково. Ледяные ступени возникли одна за другой. Я взбежала по ним бесшумно, стараясь не издавать ни единого звука, словно боялась разбудить то, что спало за этой преградой.

Добравшись до верха, я ухватилась за край стены, осторожно, медленно подняла голову...

... и замерла.

Мир за стеной был… мёртвым.

Это была деревня. Или то, что когда-то ею было. Теперь же это была ледяная пустыня. Дома, покосившиеся заборы, колодец посреди площади — всё было покрыто толстым слоем инея и льда. Улицы были пусты. Лишь ледяные статуи.

Целая деревня, остановленная в одном мгновении ужаса и боли.

К горлу подступил ком. Ужас пронзил меня насквозь.

— Так вот где это произошло… — прошептала я, и голос сорвался, превратившись в хрип.

Рассказ Нади. Тридцать лет назад. Мальчик со светлыми волосами и неестественно голубыми глазами. Деревня, превращённая в ледяную пустыню. Соседняя деревня, где никто не выжил.

Это была она. Та самая соседняя деревня.

Я стояла на краю стены и смотрела на то, что оставил после себя такой же, как я. Монстр. Анкогнат. И понимала, что моё решение уйти в глушь, стать одной, исчезнуть — это единственный вариант.

Безысходность накрыла меня с головой. Я больше не могла смотреть на это. Не могла вынести эту тишину, этот холод, это доказательство того, на что я способна.

Я спрыгнула со стены, не пользуясь лестницей. Приземление было жёстким, но я не почувствовала боли. Развернулась и побежала. Прочь от стены. Прочь от мёртвой деревни.

К речке. К границе. К Нордмарку.

Нога коснулась воды, и река послушно замерзла подо мной. Лёд растёкся мгновенно, создавая прочный каток поверх речушки. Я бежала по нему, не оглядываясь, чувствуя, как холод под ногами отзывается эхом того холода, который жил внутри меня.

Нордмарк ждал меня. Снежные горы. Бескрайние тундры. Пустота.

Глава 18

Берег Нордмарка встретил меня снежным покровом. Плотным, нетронутым ковром, который покрывал собой практически все пространство. Передо мной возвышалась стена леса — ещё более густого, ещё более тёмного, чем в Элиуме. Деревья здесь стояли ближе друг к другу, их кроны сплетались в непроницаемый свод, отсекая даже тот скудный свет, что пробивался сквозь облака. Ёлки стояли в тяжёлых белых шапках, согнувшись под их весом, словно безмолвные стражи границы. Воздух был другим: суше, резче, с привкусом хвои и вечной мерзлоты. Здесь не пахло жизнью. Здесь пахло выживанием.

Сразу за рекой вздымался крутой холм, густо поросший лесом. Я задрала голову наверх, стараясь разглядеть вершину. Подъем предстоял непростой. Снега было по колено, но это, как ни странно, не стало сильной преградой. Вместо того, чтобы проваливаться на каждом шагу я шла как ни в чем не бывало — твердые, ледяные опоры возникали под ногами сами собой, разрешая мне пройти дальше. Лёд хрустел тихо, почти ласково, словно приветствуя хозяйку.

Наконец деревья расступились, и я вышла на вершину. Открытое пространство. Ветер.

Внизу, до самого горизонта, простирался бескрайний замерший хвойный лес. Темно-белое море, застывшее в вечном молчании. Ни дорог. Ни троп. Ни признаков жизни. Только деревья и снег, уходящие в серую дымку дали.

Я обернулась.

Холодный ветер ударил в лицо, растрепал распущенные светлые волосы, затеребил полы ледяного плаща.

Там, внизу, далеко за рекой, мерцали слабые, тёплые огни какого-то населённого пункта в Элиуме. Крошечные жёлтые точки в океане тьмы. Окна, за которыми люди ужинают, смеются, живут. Где кто-то сейчас читает ребёнку сказку. Где кто-то греет руки о чашку чая.

К горлу подступила тоска. Острая, режущая, невыносимая. Тоска по теплу. По голосам. По миру, в котором я не имела права жить.

Но я сжала зубы и задавила её. Жёстко. Безжалостно. И напомнила себе:

Выбор сделан.

Те огни — не для меня. То тепло — не моё. Мое место здесь. Среди снега и льда, где я никому не смогу помешать, и никто не сможет помешать мне.

Я достала атлас из кармана. Бумага была влажной, мятой, но читаемой. Развернула её на ветру, придерживая края. Взгляд скользнул по линиям, названиям, условным обозначениям.

Северо-восток.

Там, на карте, не было ничего. Ни деревень. Ни посёлков. Ни даже лесных троп. Только ровная, пустая белизна горной местности. Место, где не живут люди. Место, где нечего защищать от меня.

Идеально.

Я сложила карту, спрятала обратно в карман и повернулась лицом к северо-востоку.

Ветер толкнул в спину, словно подтверждая правильность решения. И я шагнула вперёд, оставляя позади огни Элиума, тёплые воспоминания и последнюю надежду на то, что когда-нибудь смогу быть чем-то большим, чем просто монстром в ледяном плаще.

***

Горы встретили меня молчанием. Я остановилась в нескольких метрах у подножья и пошла вдоль них, чувствуя, как скалы принимают моё присутствие не как вторжение, а как возвращение. По дороге сюда мне удалось найти немного ягод. Судя по той книжке, «Лесной гид», они оказались даже вполне съедобными. Кислыми, сухими, но съедобными. Я ела их горстями, чувствуя, как сок окрашивает пальцы, как пустой желудок наконец получает что-то, кроме страха и адреналина.

Я неспеша шла по снегу, не оставляя никаких следов. И вдруг увидела ее.

Узкую щель, скрытую каменным выступом, за которой могла быть пещера. Я повернулась боком и протиснулась внутрь. Просторанство заметно расширилось, уходя вглубь горы.

Но, что самое интересное — у самой дальней стены, из трещины в камне бил чистый подземный ручей. Вода была ледяной, прозрачной, кристалльно чистой.

Я стояла в паре метров от него и слушала тихий звук журчания жидкости. Он был ровным. Спокойным. Безопасным.

Здесь никто не сможет меня найти. Ни Эш с её сканерами и маячками. Ни Крейн с его холодными словами и тёплыми обещаниями. Ни полиция. Ни случайные путники. Здесь буду только я, камень и вода.

Что ж, вот он дом. Мой новый милый дом.

Он кардинально отличался от всего, что я себе представляла, лежа на кровати за решеткой в блоке элиты и мечтая о побеге. Тогда мир казался мне совершенно другим. Но сейчас... сейчас эта пещера казалась достаточно неплохой для моего проживания.

Я решила остаться здесь.

И все же, мрачные серые стены были мне не по душе. Слишком голые. Слишком похожие на камеру. Я на секунду остановилась, оценивая риски. Расстояние довольно большое, стены пещеры — мощные и толстые. Никакой сигнал не должен пройти сквозь них. А значит, Эш не сможет меня засечь.

Я взмахнула рукой. Плавно, аккуратно. На стене появился узор из инея. Элегантная завитушка, похожая на лиану. Я не остановилась на этом. Через пару минут каждая стена пещеры была усыпана витиеватыми закорючками, морозными цветами, геометрическими узорами, которых не существовало в природе. Так-то лучше. Теперь это было не просто укрытие. Это было мое пространство.

Что еще нужно сделать, чтобы добавить сюда уюта? Я огляделась. В пещере стоял полумрак. Лишь небольшой солнечный лучик пробивался сюда, сквозь узкую щель входа, теряясь в глубине. Значит, нужно больше света. Я щелкнула пальцами, и на потолке возникли ромбовидные кристаллы, которые преломляли и рассеивали свет по всему пространству, создавая мягкое, голубоватое, переливчатое сияние. Пещера ожила, наполняясь игрой теней и бликов.

Что дальше? Мебель! Я выставила руки вперед и из пальцев потек лед. Сначала кровать. И не абы какая, а огромная, почти королевская, со снежным балдахином. Не жёсткая кушетка Серой зоны. Не чужая постель в доме Нади. А моя собственная. Уникальная. Я создала каркас из плотного, матового льда, а сверху нарастила слой пушистых, мягких снежинок, спрессованных так, чтобы они держали форму, но оставались нежными, как пух. Одеяло из того же снега — лёгкое, мягкое, но не греющее.

Дальше — стол. Гладкий, прозрачный, с изящными ножками, вмерзающими в каменный пол. На нем — миска для ягод. Я кинула внутрь пару несъеденных штучек. Рядом — сделала кружку с тонкими стенками, для воды из ручья, которая не таяла в моих ледяных руках. И в самом центре пещеры, напротив воды — трон. Настоящий. Высокий, с резными подлокотниками, спинкой, уходящей в потолок, инеем, переливающимся в отраженном свете кристаллов. Трон королевы льда. Королевы пустоты.

Я закончила. Оглядела свои творения.

Всё было идеально. Красиво. Функционально. Симметрично. Совершенно. Но... безжизненно.

Я стояла посреди этого ледяного дворца и не чувствовала ничего.

Ни радости от созданной красоты. Ни облегчения от обретённого убежища. Ни удовлетворения от способностей своей силы.

Только глухую, звенящую пустоту, которая была хуже любой Серой зоны. Потому что в Серой зоне пустота была навязана извне. А здесь… здесь я создала её сама.

Я подошла к трону. Провела рукой по гладкому подлокотнику. Холод. Только холод. Никакого тепла. Никакого запаха дерева, ткани, жизни. Никакого звука, кроме монотонного журчания воды, которое уже начало превращаться в новый метроном, отсчитывающий не такты вечного умирания, а такты вечного одиночества.

Я села на трон. Он был удобным. Идеально подходил под мою фигуру. Но сидеть на нём было так же бессмысленно, как лежать на матрасе в Серой зоне.

Я посмотрела на миску с ягодами. На кружку. На одеяло из снега. Всё это было создано для одной. Для существа, которому не нужно делиться, не нужно говорить, не нужно быть увиденным, услышанным, принятым. Для монстра, который наконец нашёл своё место.

Я выбрала это. Сама. Осознанно. Чтобы не причинять боль другим. Чтобы не быть угрозой. Чтобы остальные были в безопасности.

Но безопасность оказалась синонимом отсутствия жизни.

Я сидела на ледяном троне в сердце горы, окружённая совершенством собственных творений, и понимала страшную вещь: я построила не дом. Я построила новую клетку. Только теперь стены были не из бетона и подавителей, а из моего собственного дара, моего собственного выбора, моего собственного страха.

И ключа от этой клетки не существовало.

Ручей журчал. Снежинки на одеяле мерцали. Ягоды в миске темнели. Кристаллы на потолке тихо переливались, освещая пустоту, которая теперь была единственным, что у меня осталось.

А я сидела и смотрела в нее. Сидела и не знала, что делать дальше. Потому что бежать больше некуда. А оставаться… оставаться значило согласиться с тем, что Крейн был прав. Что Эш была права. Что мир был прав.

Что монстру действительно не место среди людей.

И что самое страшное наказание — это не Серая зона, не подавители, не эксперименты. Самое страшное наказание — это получить именно то, чего ты так отчаянно хотел, и понять, что это было не мечтой, а приговором.

Приговором к вечному одиночеству в сердце горы, где никто никогда не найдёт тебя. Где никто никогда не назовёт тебя по имени. Где никто никогда не протянет руку.

Где ты навсегда останешься одной. Со своим льдом. Со своей пустотой. Со своим выбором, который оказался не свободой, а самой изощрённой формой тюрьмы.

Оставаться значило медленно, тихо, бесшумно превращаться в такую же ледяную статую, как те, что стояли в мёртвой деревне за стеной.

Только вместо ужаса на лице у этой статуи будет бездушное выражение абсолютной пустоты.

***

С тех пор моя жизнь потекла словно в вязком, липком тумане. Я просыпалась не от лязга будильника, не от щемящего страха, что за мной кто-то пришел, а просто потому что больше не могла спать. Я вставала с ледяной кровати и первым делом шла к ручью. Омывала лицо холодной водой, делала глоток воды и старалась не смотреть на свое отражение. Потому что иногда, вместо худой, бледной девочки с кругами под глазами, там появлялся другой образ. Далекий, забытый образ малышки в голубеньком платишке с милой улыбкой. Образ, который оказаллся обманчивым, недостижимым, и который я отчаянно пыталась забыть. Желудок привычно ныл, требуя топлива. Я брала ледяную корзинку — легкую, прозрачную, созданную буквально за минуту до этого — и выходила из пещеры, запечатывая щель слоем льда, скрывающим вход. Никто не должен был найти мое убежище. Даже если искать было уже некому.

Я шла на поиски пищи. И эти поиски стали главным, и почти единственным событием светлой части суток. Я была безумно счастлива тому, что тогда в библиотеке открыла-таки посмотреть ту самую книжку про выживание в лесу. Я помнила, как выглядит брусника и черника, знала где найти съедобные грибы, какие корни можно выкопать. Это стало моим единственным спасением. И все же, оказалось, что знание не равно навык. Теория из книги разбивалась о суровую реальность северного леса. Первые разы ягоды, которые я приносила оказывались жесткими и невкусными. Или вовсе возвращалась с пустыми руками. Но в любом случае, я никогда не насыщалась полностью. Голод стал моим постоянным спутником.

В лесу я двигалась тихо, осторожно, не оставляя следов. Не потому что боялась погони. А потому что не умела по другому.

Днем я также обходила свою территорию. Чтобы убедиться, что я все еще одна. Паранойя никуда не делась. Она просто трансформировалась из страха перед Эш, в страх перед любым живым существом. Но на этих снежных холмах не было ни души. Лишь однажды я услышала резкий хруст ветки позади, дико испугалась, заморозила ближайшую елку, но оказалось, что это был всего лишь олень, который замер, глядя на меня огромными чёрными глазами, прежде чем раствориться в чаще. Еще, в какой-то раз, мне доводилось сражаться с белкой за кедровые орешки. Пушистый зверек дрался так отчаянно, что я чуть не превратила ее в ледышку, но вовремя удержалась, махнула рукой на орехи и позволила ей победить. Потому что с помощью своей силы я чувствовала, что она тоже голодна, и что еда ей необходима для маленьких бельчат. Но других зверей я ососбо не встречала. Возможно это даже к лучшему.

После этого я возвращалась в пещеру и тренировала свой дар. Не потому что мне нравилось проходить испытания — слово «испытания» до сих пор вызывало тошноту — а потому что это был единственный способ избавиться от безделия, которое было страшнее любой боли. В пустоте бездействия мысли начинали шевелиться, а я боялась их больше, чем Серой зоны. Здесь, в глубине горы, где никто не мог меня засечь, я создавала из льда разные фигуры и конструкции. Проделывала точную, ювелирную, почти хирургическую работу, превращая капли воды в настоящее, сверкающее ожерелье. Еще делала игрушки. Пыталась воссоздать копии тех машинок и куклу, что я видела у Миши в комнате. Получалось криво и абсолютно невыносимо — я тут же растворяла их. Пробовала даже создавать ледяные скульптуры со знакомыми лицами, черты которых я еще не забыла. Это оказалось трудной, а главное ужасающей работой. Потому что эти скульптуры отзывались во мне эхом мертвой деревни. Они смотрели на меня пустыми, ледяными глазами, и в этом взгляде не было ни тепла, ни жизни, ни прощения. Я быстро отказалась от этой идеи.

Но самым тяжелым временем был вечер. Когда лес темнел и звуки стихали, наступала та самая всепоглащающая тоска, которая была хуже любого голода. Я садилась у входа в своё укрытие и смотрела на угасающий свет. В эти моменты воспоминания атаковали без предупреждения.

Смех Маши. Тёплый бульон Нади. Рука Лены поверх моей руки. Голос Сергея, хвалившего мою «интуицию». Даже лицо Эш, когда она предложила мне яблоко. Все они были далеко. Все они думали обо мне либо как о предательнице, либо как о монстре, либо как о пропавшей девочке, которую лучше забыть.

И я не могла вынести этих воспоминаний. Потому что мне безумно хоиелось вернуться назад, в город. Хотелось услышать человеческий голос. Хотелось почувствовать, хотя бы на мгновение, что рядом есть кто-то, способный поддержать, посочувствовать, помочь. Способный хотя бы просто побыть рядом.

Чтобы не захлебнуться этой пустотой, я доставала кубик Рубика. Собирала его. Разбирала. Собирала снова. Щелчок граней стал единственным звуком, заглушавшим невыносимую пустоту внутри. Это был единственный порядок, который я могла контролировать в мире, где всё остальное было хаосом.

Когда солнце окончательно скрывалось за горизонтом, и лес погружился в бескрайнюю тьму, я возвращалась в свое укрытие. В свой дом.

Ложилась на снежную кровать. Сон приходил редко и неохотно. В голове начинала звучать до боли знакомая мелодия, которая теперь казалась не целью всей моей жизни, а самым страшным наказанием. Напоминанием о том, чего у меня никогда не будет.

И всё же, несмотря на боль, несмотря на голод, несмотря на оглушительное одиночество, эта рутина была моей.

Никто не приказывал мне просыпаться. Никто не устанавливал график поиска еды. Никто не оценивал, насколько быстро я собрала кубик. Никто не ждал от меня результата.

Я была одна. Абсолютно, тотально, невыносимо одна.

Но в этом одиночестве не было клетки. Не было браслета. Не было голоса в наушнике. Не было взглядов, полных страха или отвращения. А главное, здесь я никому не смогу помешать своим пресутствием. Никого не напугаю. Никому не причиню боль. Никого не предам.

Так я и лежала на снежном одеяле, которое не грело, и слушала, как ручей отсчитывает секунды моей бессмысленной, безопасной, абсолютной свободы.

Свободы, которая оказалась самой совершенной клеткой из всех, которые я только знала. Клеткой без стен, без замков, без охранников. Клеткой, ключ от которой я выбросила сама, чтобы никогда больше не ранить тех, кого люблю.

Глава 19

Город гудел, словно улей, но для Эш этот шум был лишь белым фоном. Она стояла на перекрёстке, и ветер трепал полы её куртки, но она не обращала внимания.

Двадцать четыре часа прошло.

Она сделала всё, что могла. И даже больше. Ее пустили в библиотеку, но она не нашла там никаких важных улик. Лишь замороженные полки, перепуганный библиотекарь, бормочущий что-то невнятное, да белые стены, покрытые толстым слоем инея. Единственное, что удалось узнать, так это то, что девчонка пользовалась компьютером и что ей удалось прочитать про лесные ягоды и изучить карту империи. Это было плохо. Это было очень плохо. Потому что означало, что объект начал адаптироваться. Начал обучаться. Начал меняться. Начал превращаться из напуганной, неумеющей выживать беглянки в обычную девочку, ничем не отличающуюся от окружающих. Означало, что теперь она будет не просто блуждать, а идти куда-нибудь целеноправленно.

Дальше Эш решила просмотреть записи с камер видеонаблюдения. Но и тут ее ждал провал — на видео был зафиксирован только вход Эвы в библиотеку. Когда перепуганные люди бросились бежать, объекта среди них уже не было. Либо девочка сумела затеряться в толпе, либо воспользовалась аварийным выходом, где не было камер. Второй вариант был логичнее, поэтому Эш решила проверить тот коридор. И не ошиблась — полоски инея вели к черному выходу из здания. Охотница понадеялась, что цель и дальше продолжит оставлять магические следы, но ошиблась. Ледяная дорожка обрывалась сразу после двери, ведущей на улицу.

Эш просканировала местность своим прибором. Ничего. На данный момент объект был либо слишком далеко, либо не пользовался своей силой. Снова тупик.

Тогда Эш, под легендой тети, потерявшей в этом хаосе любимую племянницу, отправилась опрашивать свидетелей, не видели ли они, куда направилась Эва. Но даже это ни капельки не упростило задачу. Люди лишь не очень связно бормотали что-то про «невыносимый холод» и «страшную силу». Никто в этом переполохе не сумел разглядеть пятнадцатилетнюю девочку с голубыми глазами.

Последнее, что Эш попыталась сделать, так это проверить сигнал маячка. Но тот, к ее великому сожалению, продолжал молчать. Охотница не знала точно, что с ним случилось, но профессиональное чутье подсказывало ей, что сигнал исчез навсегда.

Эва исчезла. Растворилась в необъятном городском хаосе, оставив после себя лишь ледяные узоры и вопросы на котооые Эш не смогла отыскать ответов.

Охотница тяжело вздохнула, стоя на перекрестке, посреди речки людей, которые не обращали на нее никакого внимания.

Внезапно в кармане завибрировал телефон. Звук показался оглушительным, похожим на приговор.

Эш достала его, глядя на экран. Это был Крейн. Ровно в срок. До секунды. Ей ничего не оставалось, кроме как ответить.

Она приняла вызов, приложив аппарат к уху. Голос был ровным, профессиональным, как всегда. Никаких эмоций. Только функционал.

Из трубки донесся холодный голос.

— Ваше время вышло, Эш. Докладывайте.

— Объект не обнаружен, — ответила она, и голос её звучал так же спокойно, как и обычно. Ни дрожи, ни оправданий. Только факты. Сухо. Чётко. Как всегда, — Следы в библиотеке подтверждают присутствие В-181 и неконтролируемый выброс силы. Но направление движения установить не удалось. Камеры и сканеры результата не дали. Задача не выполнена, — чуть тише добавила она.

Она ждала. Ждала привычного холодного раздражения. Угрозы снижения оплаты. Напоминания о том, что это последний шанс. Ждала, что он скажет: «У вас есть ещё сутки», или «Не подведите в следующий раз». Потому что ему некуда деваться. Потому что других охотников на анкогнатов в Империи просто не существовало. Она была единственной. Единственным инструментом, способным работать в этой смежной зоне между мифом и реальностью. И он это прекрасно знал. Поэтому охотница не сильно переживала.

Но в трубке повисла тишина. Не пауза для размышления. Не ожидание дополнений. Тишина решения. Тяжёлая, вязкая, окончательная.

— Вы меня разочаровали, Эш, — произнёс Крейн.

Голос был тихим. Слишком тихим. В нём не было злости. Не было того привычного стального давления, к которому она привыкла за годы сотрудничества. Было кое-что другое. Безразличие. Абсолютное безразличие человека, который только что списал со счетов неисправный механизм.

— Ваши навыки уже не те, — продолжил он, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Ваша репутация специалиста себя не оправдала. Вы не справились с задачей. Вы подвели меня. Ваш контракт расторгнут. Вы уволены.

Мир вокруг Эш не остановился. Машины продолжали ехать, люди — идти, фонари — гореть. Город жил своей жизнью. Но внутри неё что-то обрушилось. С грохотом, которого никто не услышал. Фундамент, на котором строилась вся её личность, внезапно дал трещину.

— Что? — выдохнула она.

Слово вырвалось само, без разрешения мозга. Без профессиональной фильтрации. Тихое, хриплое, почти детское.

— Вы уволены. — сухо, безапелляционно повторил Крейн. И в его голосе не было ни тени сомнения. Только констатация факта, — Деньги за фактически отработанное время будут переведены на ваш счёт.

— Но… других людей у вас всё равно нет, — сказала Эш, и впервые за двадцать лет карьеры её голос прозвучал неуверенно. Почти просительно. Интонация была чужой, неправильной. Так говорят жертвы, а не охотники. — В вашем распоряжении нет других охотников на анкогнатов. Обычная охрана не справиться. Детективы бесполезны. Военные протоколы привлекут внимание властей Империи и поставят под угрозу весь ваш проект. Без меня вы точно не сможете её найти. Вы потеряете объект навсегда.

Это была правда. Абсолютная, неоспоримая, правда. Эш была единственным инструментом, способным работать с этой спецификой. Уволить её означало признать поражение. Означало потерять В-181. Означало провал всей операции.

— Проблема нехватки охотников — не ваша забота, а моя, — ответил Крейн. Холодно. Окончательно. — Вы не справились с задачей. А значит, я найду другого специалиста. В любом случае, ваша роль в этой операции подошла к концу.

— Но… нет!

Маска профессионала, которую она носила два десятилетия, рухнула в одно мгновение. Разбилась о реальность, к которой она не была готова. Голос сорвался, переходя на легкий крик. В нём звучала паника — та самая эмоция, которую она запрещала себе чувствовать с момента первого контракта.

— Я так не могу. Дайте мне ещё один шанс. Последний. Мне просто нужно чуть больше времени. Я знаю ее поведение. Я… я не подведу!

Она стояла посреди шумной улицы, и люди обходили её стороной, чувствуя исходящую от неё волну отчаяния, которую она не могла скрыть. Какая-то женщина с коляской ускорила шаг, мужчина в костюме брезгливо отвёл взгляд. Но ей было плевать на них. Плевать на город. Плевать на то, что кто-то может увидеть, как она стоит посреди перекрестка и просит о том, чего никогда не просила за всю свою жизнь. Как стоит с телефоном в руке и... умоляет.

Потому что без этой работы она была никем. Не охотником. Не специалистом. Не женщиной, которая знает своё место в мире. А просто человеком, которого только что выбросили, как сломанный инструмент.

— Вы уже подвели, Эш, — сказал Крейн. И в этих трёх словах было больше окончательности, чем в любом судебном приговоре. Там была только точка. — Из-за вас в городе начинают ползти слухи про появление анкогнатов. Это недопустимо. Прощайте.

Щелчок.

Тишина в трубке стала абсолютной.

Эш выключила телефон. Экран погас, отражая её лицо. Лицо, которое она не узнавала. Растерянное. Потерянное. Лицо человека, у которого только что отобрали смысл существования.

Вокруг кипела жизнь. Город жил, дышал, спешил. Шины шуршали по асфальту, где-то смеялись подростки, гудели двигатели, мигали светофоры. Но Эш стояла неподвижно, словно ледяная статуя среди тёплого потока. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, но она не почувствовала его. Шум машин прошёл сквозь неё, не задев. Она была изолирована от мира невидимым колпаком, внутри которого не было ничего, кроме эха трёх слов: «Вы уже подвели».

Рука, державшая телефон, дрожала. Дрожала от осознания, которое было тяжелее любой погони.

Крейн не блефовал. Он действительно нашёл кого-то другого. Или думал, что найдёт. Или готов был рискнуть всем, лишь бы не продолжать работать с тем, кто провалился.

Двадцать лет безупречной службы, сотни успешных операций, десятки возвращённых объектов — всё это перечеркнул один провал. Один.

Потому что её отвергли. Потому что она проиграла. Потому что девочка, которую она считала сломленной, предсказуемой и управляемой, переиграла её. Переиграла чисто, безупречно, окончательно. И теперь эта победа стоила ей всего.

Эш стояла посреди города, который больше не был её территорией. Посреди мира, в котором она больше не была нужна. Воздух в лёгких стал тяжёлым, вязким. Она дышала тяжело, судорожно, словно только что пробежала марафон. Но мозг отказывался принимать реальность.

Нет.

«Это ошибка. Это невозможно. Я никогда не проваливала заданий. Никогда. Ни одного упущенного объекта. Я — лучший охотник в Империи. Я — та, кто возвращает невозвратимое. Я не могу быть уволена. Я не могу быть ненужной. Я не могу быть...»

Но исправлять уже было нечего. Контракт расторгнут. Слова были сказаны. Она проиграла.

Эш стояла на перекрёстке, тяжело дыша, сжимая в руке телефон, и впервые в жизни не знала, куда сделать следующий шаг.

***

Прошло несколько дней моего жалкого, одинокого существования. Дня два или три, не больше. Но эти пара дней растянулись для меня в целую вечность. Потому что с каждым часом моего пребывания здесь, на этой безмолвной горе, я все больше превращалась в нелюдимого, ледяного монстра.

Я лежала на ледяной кровати, глядя в потолок, на котором мерцали тусклые кристаллы. Когла я создала их, они казались украшениями, попыткой внести красоту в мертвую пустоту. А сейчас... сейчас это были лишь холодные точки света, безразлично наблюдающие за тем, как я медленно и неизбежно угасаю.

Мне не хотелось вставать. Потому что в этом не было смысла. Моя жизнь превратилась в комок бессмысленных действий, поддерживающих мое глупое, никчемное выживание.

Зачем?

Мысль не давала покоя.

Зачем я все это делаю? Ради чего? В чем смысл снова идти на поиски еды, если я заранее знаю, что больше чем полгода мой организм не выдержит такой диеты? Если мое существование никому не нужно? Ни родителям, которые, возможно, давно забыли моё имя. Ни миру, который считает меня мифом или угрозой. Ни даже самой себе, потому что та «я», которая мечтала о свободе, осталась где-то там, в прошлом, вместе с тёплым чаем Нади и смехом Маши.

Проскользнула даже какая-то опасная, предательская мысль, что, возможно, вернуться в комплекс было бы довольно заманчивым решением. Там было тепло. Там была еда, пусть и невкусная. Там был распорядок, который, при всей своей жестокости, давал хоть какую-то структуру. Там не нужно было каждый день решать, стоит ли жить дальше. Там за меня решали другие, но....

Я быстро избавилась от нее, вскакивая с кровати так резко, что несколько снежинок вылетило из одеяла.

Нет. Лучше уж вот это вот все, чем возвращение в стерильный, белый куб, где меня использовали, как оружие. Где моя сила служила инструментом в чужих руках. Где моё имя было номером, а моя душа — набором параметров в досье.

Выходить из пещеры ради очередного поиска еды все еще не хотелось. Но живот болезненно заурчал. Эта боль голода была последним, что связывало меня с реальным миром. Последнее, что напоминало мне, что я все еще не превратилась в скульптуру.

Я нехотя взяла со стола прозрачную корзинку. И снова вышла из укрытия, вдыхая колкий, морозный запах нового дня. Лес встретил меня привычной тишиной, но сегодня она казалась иной. Более напряжённой. Более живой.

На этот раз я решила углубиться в чащу леса — расширить зону поиска. Все ближайшие кусты уже были ободраны до последней ягодки. Пора было уходить дальше, в поисках новых мест, куда еще не ступала моя нога, и не добиралась рука с корзинкой. Это было рискованно: уходить в неизвестность означало повысить шанс встречи с хищником, возможности заблудиться или случайно выйти к какому-то мелкому поселению. Но выбора не было.

Я отошла от пещеры довольно далеко — на расстояние около километра, петляя между стволами, проваливаясь в сугробы, карабкаясь по склонам. И тут я увидела его. Высоченный, старый кедр, чья крона уходила в самое небо, раскинув лапы, покрытые тяжёлыми шапками снега. Я задрала голову. С верхних веток приветливо свисали яркие шишки.

В памяти мгновенно всплыла страница из «Лесного гида». Кедровые орешки были гораздо калорийнее любых, доступных мне ягод. Питательные, богатые жирами. А значит, могли сильнее насытить мой истощенный желудок. Дать ему то, чего так не хватало: энергию, тепло, силу.

Я, недолго думая, полезла наверх, надеясь на этот раз избежать встречи с белкой или еще каким любителем этого лакомства. Подъем давался мне легко — в местах, где сучков не доставало, я создавала ледяные зацепки. Меньше чем через минуту я уже была чуть ли не на самой вершине, среди раскачивающихся ветвей, и принялась складывать шишки в корзинку с новым, неожиданным энтузиазмом. Пальцы ловко очищали чешуйки, орешки падали на дно корзинки с приятным стуком. Впервые за много дней внутри шевельнулось нечто, похожее на удовлетворение. Маленькая победа. Маленький смысл.

Но внезапно... боковым зрением я уловила легкое движение там, внизу. Я замерла, прижавшись к шершавой ветке, на которой сидела, сливаясь с корой. Задержала дыхание. И посмотрела на сугробы внизу, стараясь сквозь зеленую хвою разглядеть существо, проходившее мимо.

Это было что-то мелкое и беленькое. Оно неуклюже проваливалось и хромало по снегу. Каждое движение давалось ему с видимым трудом. Задняя лапа волочилась, оставляя неглубокую борозду в холодном покрове.

Резкая мысль пронзила сознание: заяц? Хромой, подбитый заяц. К горлу подступили слюнки. Это означало, что я смогу легко поймать его.

Да, убивать животное мне ни капельки не хотелось. Но если я продолжу вести вегетарианский образ жизни здесь, в царстве снега и льда, мой слабый организм перестанет функционировать уже через пару месяцев, а может и недель. А эта зверушка как нельзя кстати подходила для моей первой добычи. Она уже была обречена. Я лишь ускорила бы неизбежное.

Мышцы напряглись. Я поудобнее устроилась на ветке, в позе хищника, готовая спрыгнуть прямо на несчастную жертву в самый удобный и неожиданный момент. Расстояние было идеальным. Шанс — стопроцентным.

Но вдруг существо... упало в сугроб. Просто рухнуло, словно подкошенное. Выдохлось. Не могло больше идти.

И я на секунду скривилась, чувствуя как охотничий азарт сменяется липим сомнением. Оно... оно что, умерло? Само? Так, подождите, а вдруг этот зверек был чем-то болен? Я... я не хочу подцепить что-нибудь такое, из-за чего я сама скончаюсь в страшных муках в ближайшие пару дней! Рисковать здоровьем ради сомнительной добычи было глупо. Глупо и опасно.

Я посидела на ветке еще несколько секунд, наблюдая за неподвижным комочком внизу. Потом приняла решение осторожно спуститься. Ноги бесшумно коснулись земли. Я начала по-тихоньку подкрадываться ближе, но снег под ногами предательски хрустнул.

Существо настороженно шевельнуло ухом, но не сдвинулось. Лишь повернуло голову в мою сторону, и в этом движении было столько боли и обречённости, что у меня сжалось сердце.

Значит, еще живо.

Я продолжила приближение, стараясь двигаться плавно и не делать резких движений. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.

И наконец... мне удалось разглядеть животное.

Я сдавленно ахнула, закрывая приоткрывшийся рот рукой. Корзинка с шишками едва не выпала из пальцев.

Это.... это был не заяц.

Глава 20

Это..... это был не заяц.

В шоке осознала я, уставившись взглядом на неподвижный пушистый комочек.

«И как.... как я сразу не поняла?»

Короткие, круглые ушки, темные пятнышки на тельце, круглые, голубые глаза, полные боли.

Это был снежный барс.

Вернее, детеныш снежного барса. Совсем небольшой, еще котенок. В памяти что-то едва заметно шелохнулось. Я видела этих существ раньше. Возможно, на картинке, возможно, в зоопарке, а, возможно, такие звери водились в моем королевстве.

Я перевела взгляд на его заднюю лапку, из которой тонкой струйкой текла красная кровь, которая успела превратиться в бурую корочку на белом меху. Там, в самую подушечку была глубоко воткнута старая, ржавая, металлическая проволока. Я не знала, где он сумел напороться на такую — то ли он запутался в охотничьей петле для зайцев, то ли блуждал около старого, заброшенного исследовательского лагеря неподалеку, то ли просто наткнулся на оставленный мусор. Это было неважно. Важно было то, что он явно долго не проживет с проткнутой железякой лапой.

Я подошла совсем близко и уселась на корточки.

Детёныш попытался отползти, издав тихий, хриплый мявк, но сил у него не осталось. Он лишь прижал уши и зажмурился, ожидая удара или смерти. В этом жесте было столько обречённости, столько детской покорности перед неизбежным, что у меня самой перехватило дыхание. Он не рычал. Не царапался. Он просто ждал конца.

— Тихо, — прошептала я, и голос мой дрогнул. Он у меня самой был хриплый, из-за нескольких дней молчания, — Тихо, малыш. Я не причиню тебе боль.

Он не понял слов, но, кажется, уловил интонацию. Или просто был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Его голубые глаза — такие же, как у меня, только полные настоящей, животной муки — открылись и уставились на меня. В них не было страха перед монстром. Была только надежда. Надежда существа, которое больше не может бороться само, и потому доверяет свою жизнь первому встречному, даже если этот встречный пахнет вечным холодом и горем.

— Ты потерялся? — спросила я аккуратно, хоть и не ждала ответа, — Где.... где твоя мама? — на секунду в моем голосе проскользнула дрожь. Сражаться со взрослым, разъяренным барсом мне что-то не очень хотелось...

Но вид у малыша был такой потрепанный, что я посмела предположить, что вряд ли мама его ищет.

— Ты.... ранен, — продолжала я, косясь на лапу.

Мои пальцы сами потянулись к ней, но я тут же замерла. Выдернуть проволоку — означал причинить ему жуткую боль. Оставить — значит подписать ему приговор. Он умрёт. Медленно. Мучительно. Так же, как умирала бы я без Маши, без Нади, которая притащила меня с крыльца. А я не могла этого себе позволить.

— Прости, — выдохнула я, глядя ему в глаза, стараясь передать взглядом все, что не могла объяснить словами, — Будет больно. Но я не дам тебе умереть.

Я положила ладонь на его бок. Он вздрогнул, но не отпрянул. Холод потёк из моих пальцев — не тот, убивающий, который я использовала против Крейна или турелей. Другой. Тихий. Я не знала, умею ли я так. Никогда не пробовала. Но сейчас мне было всё равно. Если не получится — я буду учиться. Прямо сейчас. На нём. Ради него.

Лёд тонким слоем окутал рану, замораживая нервные окончания, останавливая кровотечение. Это требовало концентрации. Но дар слушался, отзываясь не на приказ, а на желание помочь. Детеныш перестал дрожать. Его дыхание стало ровнее. Глаза не закрылись — он смотрел на меня, словно пытаясь понять, что происходит. Словно чувствовал, что этот холод — не враг.

Я обхватила проволоку двумя пальцами. Металл был ледяным, вросшим в плоть.

— Держись, — прошептала я.

И дёрнула.

Резко. Точно. Без колебаний.

Проволока вышла с влажным хрустом. Барсёнок взвыл — коротко, глухо, но не вырвался. Из раны с новой силой хлынула алая кровь. Я приложила свою холодную руку. Тонкая, ледяная корочка покрыла рану, останавливая кровь. Создала ледяную повязку — как временное решение.

Это было неправильное лечение. Я не умела лечить. Но это был шанс. Шанс, которого у него не было и пяти минут назад.

Я сняла с себя ледяной плащ — тот самый, сотканный из снега и воли, который создавала, чтобы стать невидимкой в городе. Он был лёгким, пушистым, почти тёплым. Я аккуратно обернула им детёныша, оставляя открытой только мордочку. Он уткнулся носом в мою ладонь. Тёплый. Живой. Настоящий.

— Ты справишься, — сказала я тихо, и впервые за много дней эти слова были адресованы не себе самой. — Ты сильный. Ты выжил один. Значит, выдержишь и это.

Он посмотрел на меня. И в его голубых глазах больше не было боли. Было что-то другое. Что-то, что я видела когда-то в глазах Лены, когда она гладила мою руку. Доверие.

Я подняла его на руки. Он был легче, чем казался. Худой. Истощённый. Но живой.

Барсёнок прикрыл глаза и тихо замурлыкал. Звук был слабым, едва слышным, но он заполнил пустоту внутри меня лучше любого ледяного трона, лучше любой библиотеки, лучше любой флешки с правдой.

И этого, казалось бы, такого малого, вполне хватило, оказалось достаточно, чтобы не превратиться в бездушную, холодную статую.

Мне нужно было его согреть. Нужно было спрятать от ледяного ветра, который уже начал пробирать его. Нужно было накормить. Отнести в безопасное место.

Я встала, развернулась и пошла в сторону дома, нежно держа в руках теплый сверток и корзинку с орехами, стараясь не уронить ни того, ни другого. Нести на руках живое существо оказалось странно.... и не привычно. Я ступала осторожнее, чем когда-либо. Боялась встряхнуть. Боялась причинить боль. Несла его как самое драгоценное сокровище во всём мире. Потому что так оно и было.

Я внесла его в пещеру, бережно прижимая к себе. Ручей встретил нас тихим журчанием, словно приветствуя нового жителя.

Первым делом я создала небольшую снежную подстилку. Прочный, ледяной каркас, изолирующий детеныша от холодного пола. Сверху — мягкое, пушистое наполнение из сухого спрессованного снега. Получилось нечто среднее между лежанкой и гнездом. Я бережно и осторожно положила его внутрь, стараясь не травмировать больную лапу, и он устроился там, свернувшись милым клубком. Его дыхание стало чуть ровнее.

Затем я промыла его рану чистой водой из ручья, осторожно снимая ледяную повязку и накладывая новую, более аккуратную. Дальше я создала прозрачную, ледяную миску. Набрала внутрь холодной воды. Поднесла к его мордочке. Он не открыл глаза, но нос дёрнулся, улавливая запах влаги. Я аккуратно смочила пальцы и провела по его губам. Он инстинктивно слизнул капли. Повторила ещё раз. И ещё. Постепенно он начал пить сам, жадно, тихо, не открывая глаз. Вода стекала по подбородку, но это было неважно. Важно было то, что он пил. Что жил. Что боролся.

А я сидела рядом с ним, на холодном полу, нежно поглаживая его пушистую, пятнистенькую спинку и впервые за долгое время не чувствовала себя одиноко.

Тишина внутри меня изменилась.

Та звенящая, мёртвая пустота, которая давила на грудь все эти дни в горах, вдруг отступила. Она не исчезла совсем, но перестала быть единственной хозяйкой моего внутреннего мира. На её место пришло что-то иное. Что-то маленькое, трепетное, невероятно яркое.

Радость.

Не то горькое облегчение после побега, которое всегда смешивалось со страхом. Это была чистая, незамутнённая радость присутствия. Я была не одна. В этой каменной могиле, куда я пришла умирать как монстр, теперь дышало другое существо. И оно доверяло мне. Не боялось моих рук, которые умеют убивать. Не видело во мне В-181 или беглянку. Оно просто не знало, кто я такая. Но ему и не нужно было знать. Для него я была просто тем, кто дал воду и тепло. Тем, кто спас его жизнь. И не важно, кем я была для всего остального мира.

Этот малыш — единственный, кто принял меня по-настоящему. Не из-за того, что я притворялась кем-то другим, не из-за того, что он хотел меня использовать. А просто так. Потому что никого другого у него в этом мире больше не было.

— Постой, — сказала я тихо, не переставая гладить котенка, — У тебя же еще нет имени.

Тот приоткрыл один глазь и посмотрел на меня как-то удивленно и даже немного грустно. Словно спрашивал: а разве это важно?

Это выражение было настолько честным и милым, что я позволила себе тихо рассмеяться.

— Не волнуйся, — прошептала я, почесывая его ушко, — У меня его тоже когда-то не было. А потом.... потом одна девочка придумала его для меня. А теперь я придумаю имя тебе. — я как следует посмотрела на малыша, разглядывая его белую моську, голубые глаза, пятнистый узор на спине.

— Талви, — имя придумалось само собой. Оно звучало мягко, по-зимнему, но в нем было тепло, — Я назову тебя Талви.

Он поднял на меня свои голубые глаза — такие же, как у меня, но полные простой, животной благодарности. Мне показалось, или это выражение было одобрением?

И в этот момент я почувствовала, как в моем холодном, ледяном сердце зарождается нечто живое и теплое.

Но радость требовала действия. Заботу нельзя было просто чувствовать — её нужно было давать.

Я осторожно встала, стараясь не потревожить его.

— Подожди здесь, Талви, — тихо сказала я, и голос мой звучал не так как раньше. В нем не было пустоты. Не было одиночества. Не было обреченности. В нём была цель. — Я скоро вернусь.

Я вышла из пещеры в морозный воздух Нордмарка.

Мне нужна была еда. Не для себя. Для него.

Я могу и потерпеть, а вот сколько дней не ел он, я не знала. Снежный барс, хоть и маленький, но был хищником. Ни кедровые орешки, ни ягоды, ни корни ему не подойдут. Мне нужно было мясо.

Похоже теперь, хочешь не хочешь, а придется охотиться. Нужно было найти какую-нибудь мелкую, легкую дичь.

И я начала двигаться. Бесшумно, как всегда. Но на этот раз эта бесшумность была обусловлена не страхом, а потребностью не спугнуть добычу. Дар пульсировал под кожей, но он больше не был проклятием. Он был средством заботы.

Через несколько сотен метров я услышала слабый шорох под снегом. Грызун. Маленький, быстрый, прячущийся от холода. Раньше я прошла бы мимо, не заметив. Или заморозила бы случайно, в приступе неконтролируемой тоски. Но уж точно не стала бы обращать на него внимания или пытаться поймать.

Теперь же я остановилась. Сосредоточилась. Создала тонкую, точную ледяную клетку вокруг источника звука — не убивая, не раня, просто ограничивая пространство. Аккуратно. Точно. И вытащила из-под снега испуганного зверька в ледяной западне.

Спрятав эту шкатулку в складки плаща, я повернула назад. К пещере. К Талви.

Шаги были лёгкими. Воздух больше не обжигал лёгкие пустотой. Он нёс запах хвои, снега и надежды.

Я возвращалась не в тюрьму одиночества. Я возвращалась домой. К тому, кто ждал меня. К тому, ради кого стоило просыпаться, искать еду, дышать.

По дороге, я собрала немного хвои и мха — снег это, конечно, хорошо, это мое, родное, но барсику будет приятно почувствовать немного тепла и привычного уюта в его гнездышке.

Стоило мне войти в пещеру, как барсёнок тут же поднял голову и насторожил уши. Он учуял запах. Его глаза вспыхнули интересом, хвост слабо дёрнулся. Он понял, зачем я уходила. И был благодарен.

Я положила клетку перед ним и растворила лед. Да, котенок был слаб, но я была уверена, что с умертвлением он справиться как-нибудь сам. И не ошиблась — как только ледяная преграда исчезла, Талви резко вонзился в добычу зубами. Грызун даже не успел понять, что произошло. Барсенок набросился на него с жадностью, которое показалось мне прекраснее любой ледяной скульптуры, любого узора на стене, любого совершенства, которое я создавала в своей пустоте. Он ел. Жил. Боролся.

А я сидела рядом, на каменном полу, и смотрела на него, боясь пошевелиться. Боясь спугнуть.

Доев все, до последней крошки, Талви удовлетворенно облизал свою мордочку и медленно придвинулся ко мне, уткнувшись своим мокрым, холодным носом в мою руку. Я вздрогнула от неожиданности.

Это было не требование еды. Не проверка на опасность. Это был вопрос. Тихий, беззвучный вопрос существа, которое только что пережило боль и теперь искало подтверждение: ты здесь? ты настоящая? ты не причинишь мне зла?

Я замерла. Воздух в лёгких остановился.

Мои пальцы, сами того не осознавая, начали двигаться. Медленно, едва касаясь, я погладила его за ухом. Шерсть была мягкой, уши — горячими. Он прикрыл глаза и издал тот самый звук — низкое, вибрирующее мурлыканье, которое заполнило невыносимую тишину пещеры.

— Ты… ты не боишься меня? — прошептала я, и голос мой дрогнул, словно я спрашивала не барсёнка, а саму себя.

Он не ответил словами. Он просто сильнее прижался к моей руке и продолжил мурлыкать. И в этом мурлыкании было больше правды, чем во всех словах Крейна, во всех протоколах комплекса, во всех историях об анкогнатах-монстрах.

Для него я не была В-181. Не была инструментом. Не была беглянкой.

Я была просто тёплой. Просто безопасной. Просто своей.

И тогда я позволила себе поверить. Не разумом — он всё ещё шептал об опасности, о том, что это временно, что я недостойна. А тем местом внутри, которое помнило мамины руки и колыбельную, которое отказывалось умирать даже в самой глубокой пустоте.

Через пару минут малыш сонно зевнул, показывая свои маленькие, острые, белые зубки, и принялся умываться. Я аккуратно переложила его обратно в снежное гнездышко. Тот благодарно свернулся колачиком, закрыл голубые глаза и уснул, доверяя мне свою безопасность.

Я поглядела на выход из пещеры. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оттенки фиолетового и золотого. Мне тоже пора было спать. Я поднялась с пола, оставляя тихо сопящего Талви в углу, а сама направилась к кровати. Улеглась на, ставшую родной, снежную поверхность, уткнувшись взглядом на кристаллы в потолке.

Но уснуть не смогла. Я боялась. Боялась, что могу потерять контроль во сне. Боялась, что кошмары вернуться. Боялась, что могу его случайно заморозить.

И вдруг... я почувствовала, как что-то коснулось моих ног. Сердце забилось чаще. Я медленно подняла голову и увидела... Талви. Он с трудом докавылял до моей постели, превозмогая боль, и запрыгнул наверх, свернувшись милым комочком прямо у моих ног. Он тоже поднял голову, и в его сонных глазах стоял вопрос: можно я прилягу здесь? С тобой?

Я облегченно выдохнула. Страх растаял, как снег на ладони. Он не боялся. Значит, и мне нечего бояться.

— Спокойной ночи, Талви, — прошептала я, чувствуя, как по телу разливается тепло, исходящее от него. Котенок опустил голову, уткнувшись мордочкой в снежное одеяло и снова замурлыкал, убаюкивая этим звуком не только себя, но еще и меня.

Я смотрела на спящего барсёнка. На его мерно вздымающийся бок. На то, как во сне дёргается кончик уха. Слушала его довольное урчание, живое дыхание, биение сердца. И чувствовала, как внутри меня тает та ледяная кора, которой я покрыла свою душу, чтобы выжить в одиночестве.

Он был ранен. Голоден. Один.

И я была ранена. Голодна. Одна.

Но теперь мы были ранены вместе. Голодны вместе. Одни — но больше не в одиночестве. Мы были двумя осколками, которые нашли друг друга в бескрайней пустоте и решили держаться вместе. Не потому что так надо. А потому что так хочется. Потому что вдвоем теплее.

И этого оказалось достаточно, чтобы пещера перестала быть клеткой. Чтобы она стала... домом. Не идеальным. Не безопасным. Но настоящим. Нашим домом.

Я закрыла глаза. Протянула руку, касаясь спины Талви. И уснула. Без пустоты. Без страха. Без отчаяния. Зная, что когда проснусь буду не одна.

Глава 21

И с этого дня моя жизнь вновь обрела смысл.

Не тот громкий, оглушительный смысл о котором пишут в книгах или показывают в кино. Не великая цель, не миссия спасения мира, не поиск предназначения. Мой новый смысл был тихим, тёплым и пушистым. Он весил всего пару килограммов, имел голубые глаза и привычку тыкаться мокрым носом в мою ладонь, когда я задумывалась о чём-то грустном.

Талви.

Это он стал моим новым смыслом.

Моя рутина больше не была выживанием. Она превратилась в жизнь. В заботу. И эта забота заполнила пустоту, которую не смогло заполнить ничто другое.

Утро больше не начиналось с тяжелых, вязких мыслей и вопросов, на которые у меня не было ответов. Оно начиналось с того, что кто-то пушистый и теплый ложился на мою грудь или шею. С того, что об мое лицо терся пушистый комочик чистой радости и требовал обратить на себя внимание. Я просыпалась от его мурлыканья — низкого, вибрирующего звука, который стал для меня надежнее любого будильника и безопаснее любой тишины, и хихикала от того, что барсик щекотал мою щеку. Мне приходилось вставать. Но этот подъем уже был совсем другим — лишенным той липкой бессмысленности.

Я аккуратно перекладывала барсика на снежное ложе, которое теперь распологалось прямо у подножия моей кровати. Шла, чтобы умыть лицо холодной водой, но вместо своего отражения, я видела забавного котика, весело разбразгивающего воду лапой во все стороны, в том числе и в меня.

Он оказался крепким и сильным мальчиком — задняя нога зажила очень быстро.

Дальше наступало время для завтрака. Но Талви больше не ждал, пока я принесу еды.

Он начал учиться делать это сам.

В то утро, он впервые решил самостоятельно поймать добычу.

Я сидела у входа в пещеру, наблюдая, как он крадётся по снегу. Его движения были ещё неуклюжими, лишёнными той грации, которая свойственна взрослым барсам. Раненая задняя лапа иногда подводила, подвалакиваясь. Но он старался. Так старался, что кончик хвоста дрожал от напряжения.

Целью была мышь-полёвка, беспечно копавшаяся в снегу у корней старой ели. Талви замер. Прижал уши. Его голубые глаза сузились, превратившись в две щёлки. Им руководил инстинкт настоящего, дикого хищника.

Я не вмешивалась. Не создавала ледяных ловушек, не замораживала добычу, не помогала ему. Я просто смотрела, сжав пальцы в кулаки, чтобы случайно не выпустить холод от волнения. Потому что этот момент принадлежал ему.

Рывок. Неидеальный. Слишком резкий, слишком шумный. Мышь метнулась в сторону, но Талви, несмотря на хромоту, сумел скорректировать траекторию и накрыть её передними лапами.

Он обернулся ко мне. В зубах — добыча. В глазах — триумф победителя, смешанный с немым вопросом: я все сделал правильно?

Я улыбнулась. Не той натянутой улыбкой Дианы Власовой, которой я училась в комплексе. Не горькой усмешкой беглянки. А настоящей. Той, что идёт изнутри.

— Да, — прошептала я. — Ты справился. Ты мой умница.

Он гордо положил мышь передо мной, словно делясь. И хоть я не стала ее есть, в этом жесте было больше признания, чем в любых словах. Он не видел во мне хозяйку. Не видел кормилицу. Он видел партнёра. Друга. Того, с кем можно разделить победу. Того, ради кого стоит учиться быть сильнее.

А потом, был день, когда он потерялся.

Мы вышли на охоту. Я — с ледяной корзинкой, он — с когтями, зубами и инстинктами выживания. Но теперь уже мы охотились не рядом с пещерой. Мне очень понравились те орешки, которые я раздобыла незадолго до встречи с Талви. И теперь мне хотелось найти еще немного. А для этого мы с барсенком углубились в чащу.

Я снова вскарабкалась поближе к верхним веткам, а Талви остался внизу.

Лес был густым, снег — глубоким, а ветер нёс запахи, которые кружили голову молодому хищнику. Талви увлёкся каким-то следом, нырнул в чащу, и когда я обернулась, его уже не было.

Тишина.

Та самая тишина, которая когда-то давила на грудь свинцовой плитой. Но теперь она была другой. Теперь в ней была не пустота, а отсутствие. Отсутствие того, кто наполнял её смыслом.

Паника нахлынула на меня, потопив с головой. Острая, режущая, невыносимая. Я стояла посреди леса, и мир вокруг терял краски. Деревья становились просто деревьями. Снег — просто снегом. Без него всё это снова превращалось в декорации для одиночества.

— Талви!

Мой голос сорвался. Я не контролировала дар. Даже не пыталась. Холод хлынул из пальцев не как оружие, а как крик. Как зов. Ледяные узоры пронеслись по стволам деревьев, по земле, по веткам.

И я побежала. Сама не зная куда. Не как охотник. Не как беглянка. А словно мать, потерявшая ребенка. Каждая секунда без него была вечностью. Каждый шорох, оказавшийся не его шагом, разрывал сердце.

И тогда я услышала.

Не ушами. А своим даром. Я почувствовала тихий, испуганный, но живой ментальный отпечаток. Я поняла где он.

Я рванула на этот зов. Через бурелом, через сугробы, через колючие ветки, хлеставшие по лицу. Нашла его в небольшой расщелине между скалами, куда он провалился, погнавшись за запахом. Он сидел там, поджав хвост, и дрожал. Не от холода. А от страха остаться одному.

Я спрыгнула вниз, не думая о высоте, о собственной безопасности. Упала рядом с ним на колени, обхватила его обеими руками, прижала к себе. Он уткнулся мордочкой мне в шею, и его мурлыканье было прерывистым, сбивчивым, но настоящим.

— Я здесь, — шептала я, чувствуя, как по щекам текут горячие капли, которые тут же замерзали на морозе. — Я здесь, Талви. Я никогда тебя не оставлю. Никогда.

Он поднял на меня свои голубые глаза. И в них я увидела не благодарность питомца. Я увидела доверие существа, которое знает: что бы ни случилось, я приду. Всегда. Даже если весь мир будет против нас.

В тот момент я поняла: он не мой питомец. Он не моё спасение от одиночества. Он не инструмент, которым я заполняю пустоту.

Он — моя семья.

Та самая, которую я искала на флешке. Та самая, о которой мечтала в Серой зоне. Та самая, которую Крейн сказал, что у меня никогда не будет.

Но Крейн ошибался. Семья — это не только кровь. Не только документы. Не только общие гены. Семья — это тот, кто приходит на твой зов. Тот, кто делит с тобой добычу. Тот, чьё отсутствие делает мир бессмысленным, а присутствие — целым.

Мы выбрались из расщелины вместе, с помощью моей ледяной лестницы. Он шёл рядом, прижимаясь к моему боку, а я шла, чувствуя его тепло сквозь ледяной плащ. Он не отходил от меня ни на шаг. И я не возражала.

Вечерами, когда солнце только-только начинало садиться, мы играли.

Это была наша игра. Не охота. Не тренировка. Просто игра.

Я создавала маленького солнечного зайчика из льда и света — крошечный блик, который прыгал по стенам пещеры, отражаясь от кристаллов на потолке.

— Поймай его! — шептала я.

И Талви гонялся за ним, смешно подскакивая, промахиваясь, кувыркаясь в снегу.

Лапы шлёпнулись об камень там, где секунду назад плясал солнечный зайчик. Барсёнок обернулся, недоумённо глядя на пустое место, а потом на меня. В его взгляде читалось искреннее возмущение: «Куда оно делось?!».

И я рассмеялась. Талви, услышав смех, забыл про неуловимое пятно и подбежал ко мне, толкаясь головой в колени. Я почесала его за ухом, и он зажмурился от удовольствия.

Его радость была такой чистой, такой незамутнённой, что я забывала обо всём на свете. О комплексе. О Крейне. О флешке. О том, что я монстр.

В эти моменты я была просто Эвой. Девочкой, которая играет со своим другом. Которая смеётся. Которая живёт.

Однажды, устав от игры, он подошёл ко мне, забрался на колени и уткнулся носом в мою ладонь. Посмотрел на меня своими голубыми глазами и тихо мурлыкнул.

И я поняла: он знает. Знает, что я не такая, как другие. Знает, что мои руки умеют убивать. Знает, что внутри меня живёт холод, который может уничтожить всё вокруг.

И ему всё равно.

Для него я не В-181. Не анкогнат. Не беглянка. Не монстр.

Я просто Эва. Та, кто греет. Та, кто кормит. Та, кто играет. Та, кто любит.

И этого было достаточно.

А потом мы ложились спать.

Я садилась на ледяную кровать, и он тут же устраивался рядом, сворачиваясь плотным, тёплым клубком у моего бока. Его голова ложилась мне на колени, хвост обвивал запястье. Это был его способ сказать: «Я здесь. Ты здесь. Мы в безопасности».

Раньше ночь была временем страха. Временем, когда паранойя шептала о шагах за стеной, о красных глазах камер, о чьем-то присутствии. Ночь была временем, когда пустота внутри становилась оглушительной, и я лежала с открытыми глазами, боясь закрыть их, потому что во тьме жили кошмары и невыносимые воспоминания.

Но теперь все изменилось.

Я гладила Талви по спине, чувствуя под пальцами ровный ритм его дыхания. И тогда, сама не зная почему, начала тихо напевать.

Не слова. Слов я не помнила. Они стёрлись, как и всё остальное из той, прежней жизни. Но мелодия осталась. Она жила где-то глубже памяти, в самом основании души, туда, куда не смогли добраться ни Серая зона, ни подавители, ни время.

Это была мамина колыбельная.

Тихая, тягучая, бесконечно нежная. Мелодия, которая когда-то означала безопасность. Которая говорила маленькому существу, что мир добр, что мама рядом, что можно закрыть глаза и не бояться.

Я пела её не для себя. Я пела её для него. Для этого маленького хищника, который потерял свою мать, который узнал боль и одиночество раньше, чем научился ходить. Я пела её, чтобы подарить ему то, чего у меня самой почти не осталось.

Я пела, и пустота внутри меня заполнялась. Не прошлым. Не надеждой на будущее. А настоящим. Этим моментом. Теплом живого тела на моих коленях. Ровным дыханием. Тишиной пещеры, которая больше не давила, а обнимала.

Колыбельная стихала постепенно, растворяясь в журчании ручья. Талви уже спал.

И я тоже засыпала.

Под тихую, уже беззвучную колыбельную, которая продолжала звучать внутри, убаюкивая не только его, но и ту девочку, которая наконец-то позволила себе быть любимой.

Но счастье не могло продолжаться долго...

***

Добро пожаловать на следующую книгу: https://author.today/work/625113#