Сбежавшие со звёзд

Пролог

Каюта была маленькой — койка, встроенный шкаф, узкое зеркало на переборке, — но в Академии над Элирией такие полагались только старшекурсникам. Первокурсникам доставались общие кубрики. Лире Эйталин эту каюту выделили по личному распоряжению ректора, и она до сих пор не знала, чего в этом жесте было больше — уважения к её эльфийской крови или тихого подозрения.

Она стояла перед зеркалом в одном белье и смотрела на своё тело так, как смотрят на чужое.

Пальцы скользнули по ключице, по рёбрам, по животу — гладкая, чистая кожа, ни единой отметины. Там, где должен был быть рваный шрам от когтя ксеноцида, оставленный на четвёртый год скитаний, теперь не было ничего. Где должна была белеть полоса от плазменного ожога — та же гладкость. Эльфийские целители Эйты поработали на совесть: они стёрли с неё карту выживания, и теперь в зеркале стояла незнакомая девушка с тонкими чертами лица, пепельными волосами и глазами, которые казались слишком старыми для шестнадцати лет.

Браслет на запястье едва заметно потеплел.

— Они убрали все шрамы, — голос Аида прозвучал в голове сухо, почти без интонации, но она слишком давно его знала, чтобы не уловить оттенок удовлетворения. — Ювентус, ты прекрасна. Объективно. Я провёл сравнительный анализ по стандартам четырнадцати культур — везде верхний квартиль.

Лира ничего не ответила. Она знала, зачем он это говорит: не из праздного комплиментарства, а потому что помнил каждый из этих шрамов. Он учил её зашивать себя в полевых условиях, когда не было анестетика. Он читал ей вслух старые книги, чтобы она не провалилась в болевой шок. Он был единственным, кто прошёл с ней все шесть лет.

— Опять снились кошмары? — спросил он другим тоном, тише. — Что на этот раз?

Она выдохнула.

— Просто тот город.

Аид помолчал. Он знал, что «просто» здесь не годится, но развивать тему не стал. За девяносто тысяч часов совместной работы он научился распознавать, когда её ответ означает «я не хочу об этом говорить».

Лира отвернулась от зеркала и начала одеваться.

Форма Академии сидела идеально — тёмно-красный китель с серебряным кантом, брюки, начищенные ботинки. Эльфы позаботились и об этом: комплект был подогнан так, словно его шили на заказ, а не выдали со склада. Она застегнула воротник, одёрнула рукава, поправила значок первокурсницы — маленькую звезду на груди. Каждое движение было точным и механическим, как у солдата перед построением.

Последним она взяла с тумбочки лицо.

Это был ритуал, которому Аид так и не смог дать точного определения в своих протоколах. Она просто на секунду замерла, прикрыла глаза, а когда открыла — в них уже не было ничего от той девушки, что стояла перед зеркалом. Взгляд стал светлее, губы тронула лёгкая улыбка, плечи расправились. Лира Эйталин, первокурсница, сирота из отдалённой колонии, немного застенчивая, немного рассеянная, но очень старательная. Её все любили. Она никому не внушала подозрений.

— Великолепно, — сухо прокомментировал Аид. — Особенно эта дрожь в уголке губ. Два миллиметра вверх — и было бы переиграно.

— Заткнись, — сказала она одними губами и вышла в коридор.

Кэтрин ждала её у развилки — невысокая, рыжеволосая, с вечной россыпью веснушек на носу и привычкой тараторить быстрее, чем думать. Они познакомились в первый день, когда Лира «случайно» выбрала соседний стол в столовой. Кэтрин была с Авроры, дочь инженера-гидропониста, и не имела ни малейшего отношения ни к политике, ни к аристократии, ни к Валькорам. Она была безопасна. И она была тёплой.

— Лира! Ты просто чудо, что не опоздала! — Кэтрин подхватила её под руку и потащила по коридору. — Я думала, опять придётся одной на навигацию тащиться, а там, между прочим, этот, как его, ну тот старшекурсник, который на тебя смотрит, помнишь?

Лира позволила себе рассмеяться — лёгким, беззаботным смехом, который звучал именно так, как должен звучать смех шестнадцатилетней девушки, не знавшей ни голода, ни страха, ни вкуса пепла на губах.

Они шли по коридору, и встречные курсанты улыбались им. Кто-то окликнул Лиру по имени, она помахала в ответ. Солнце Элирии било в широкие иллюминаторы, заливало пол тёплым золотом, и где-то далеко внизу, на планете, цвели сады, посаженные ещё Валериусом Валькором.

А внутри неё Аид молчал, и это молчание было громче любого комментария. Он знал, что кошмар о городе не был «просто». Он знал, что она всё ещё чувствует запах горящего пластика и слышит крики, которые некому было заглушить. Он знал, что за этой улыбкой, за этим смехом, за этим лёгким шагом по залитому солнцем коридору стоит ровно та же самая девочка, что шесть лет назад стояла посреди руин и не могла найти ни одного живого.

Но сейчас это знал только он.

Академия шумела, смеялась, дышала. И никто — ни Кэтрин, ни старшекурсник, который действительно на неё смотрел, ни пробегавший мимо второкурсник — не заметил, что у первокурсницы Лиры Эйталин слишком ровная спина для той, у кого никогда не было шрамов.

Глава 1. Уроки

Ангар-тренажёрный зал гудел, как улей перед вылетом.

Два десятка капсул-симуляторов выстроились двумя рядами, и каждая напоминала вскрытую раковину: матовый кокон, внутри — амортизационное ложе, подголовник с нейро-контактами, подлокотники с сенсорными панелями. Над дальней стеной висел огромный голографический экран, пока тёмный. Пахло озоном, разогретой электроникой и свежей краской — капсулы были новенькими, только что с орбитальных верфей Лигурии. Гномья работа: надёжная, чуть тяжеловесная, с характерным налётом «чтоб стояло и не ломалось».

Первокурсники толпились у входа, разбившись на кучки по видам — пока ещё инстинктивно, не по зову дружбы, а по привычке держаться своих. Пятеро орков возвышались над толпой на голову, а то и на две; кожа у них была разных оттенков — от болотно-зелёного, до тёмно-серого, почти графитового. Они переговаривались низкими, рокочущими голосами и, кажется, уже начали негласное соревнование за лидерство. Чуть поодаль жались четверо гномов — коренастых, плечистых, с неизменными планшетами в руках; один что-то быстро чертил стилусом прямо на корпусе ближайшей капсулы, и его товарищ одобрительно кивал. Эльфов было всего трое — светловолосые, тонкокостные, с вертикальными зрачками, которые не упускали ни одной детали. Они держались с той особой отстранённой грацией, что свойственна их расе, и их форма сидела безупречно — ни складочки, ни морщинки, словно не ткань, а живая кожа.

Остальные — люди. Большинство.

Кэтрин уже вытягивала шею, разглядывая капсулы, и безостановочно щебетала что-то о том, как её отец когда-то тестировал первые симуляторы для гидропонных станций и там всё было «жутко примитивно». Лира кивала в нужных местах, но смотрела не на капсулы.

В дальнем конце зала, у преподавательской консоли, стояли двое.

Инструктор Крейн был человеком — из тех, кого время не щадит, но и не ломает. Высокий, сухощавый, с коротко стриженными седыми волосами и глубокими морщинами, рассекавшими лицо, как трещины на старой коре. Левый глаз чуть подёргивался — старый тик, последствие нейро-перегрузок, которые он заработал ещё до того, как нынешние курсанты появились на свет. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий, но не злой — взгляд человека, который видел столько бездарных пилотов, что каждый талантливый вызывал у него смесь надежды и усталого скепсиса. Он носил тёмно-синий китель инструктора с серебряной нашивкой — знак того, что он из старой гвардии, из тех, кто учил ещё Марса Валькора. Говорили, что Крейн лично проектировал первые нейро-интерфейсы для авианосцев и что он был одним из немногих, кому Валькоры доверяли безоговорочно. На первокурсников он смотрел сейчас с выражением лёгкой скуки, которая, впрочем, не мешала ему сканировать каждого на предмет скрытого потенциала.

Рядом с ним, заложив руки за спину, стоял Аркторий.

Лира отметила его сразу, ещё когда входила. Светлые, почти платиновые волосы, зачёсанные назад. Черты лица — резкие, рубленые, словно высеченные из мрамора наспех, но именно эта небрежная резкость делала их запоминающимися. Высокий лоб, прямой нос с едва заметной горбинкой, твёрдый подбородок. Выражение лица — спокойное, почти ленивое, но в глазах читалась та особая цепкость, что бывает у людей, привыкших просчитывать всех на три шага вперёд. Императорская кость: порода, которую не скроешь никакой формой. Тёмно-красный китель второкурсника сидел на нём как парадный мундир, хотя был всего лишь повседневной формой. На левом рукаве — нашивка ассистента, на воротнике — крошечная золотая звезда, знак принадлежности к правящему дому.

— Наследник Империи лично подносит капсулы первогодкам, — сухо прокомментировал Аид в голове. — Трогательная забота. Или он здесь по другой причине?

Лира не ответила. Она уже поняла, что Крейн не просто так взял Арктория в ассистенты. Инструктор слишком умён, чтобы не использовать кронпринца как инструмент оценки: если кто и может выявить слабые места среди новичков, так это амбициозный второкурсник с имперским воспитанием и врождённым чутьём на ложь.

— Курсанты! — Голос Крейна разнёсся по залу, и гул мгновенно стих. Инструктор не повышал тона, но звучал так, словно говорил каждому в ухо. — Сегодня вы впервые сядете в симуляционные капсулы. Те, кто скажет, что это «просто игра», могут сразу выйти — я не трачу время на дураков.

Никто не двинулся.

— Хорошо. — Крейн едва заметно улыбнулся уголками губ. — Капсула моделирует всё: перегрузки, инерцию, отказ систем, повреждения корпуса, даже запах горелой проводки. Единственное, чего она не моделирует, — это смерть. Поэтому в реальном бою первая секунда после попадания всегда будет для вас сюрпризом. Моя задача — сделать так, чтобы сюрприз не стал последним. — Он сделал паузу, обводя зал выцветшими серыми глазами. — Ассистент Аркторий поможет вам занять места. Выполнять его указания как мои. Вопросы?

Вопросов не было.

Аркторий шагнул вперёд, и Лира физически ощутила, как изменилось поле в зале. Он двигался легко, но с той особой экономной точностью, которая выдаёт либо прирождённого бойца, либо человека, прошедшего очень серьёзную подготовку. Его светлые глаза скользили по лицам первокурсников, ни на ком не задерживаясь подолгу, но каким-то образом успевая фиксировать всё: осанку, взгляд, реакцию.

Он начал с дальнего ряда, указывая курсантам на капсулы, поправляя подголовники, что-то негромко объясняя. Оркам достались капсулы усиленной конструкции — те, что пошире. Гномы немедленно принялись осматривать сенсорные панели с видом экспертов, и Аркторий, проходя мимо, обронил что-то, отчего гномы уважительно переглянулись. Эльфы держались с ледяной вежливостью, и Аркторий ответил им тем же — ни теплее, ни холоднее.

Наконец он дошёл до капсулы, у которой стояла Лира.

— Первый раз в симуляторе? — спросил он, опуская подголовник. Голос у него оказался ниже, чем она ожидала — глубокий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой.

— Да, — сказала она, глядя на него снизу вверх. Вблизи его лицо было ещё резче: тени под скулами, морщинка между бровей — совсем тонкая, но уже заметная. Он был красив той опасной мужской красотой, которая не бросается в глаза, но запоминается надолго.

— Не бойся. — Он чуть улыбнулся, и улыбка вышла почти тёплой. — Капсула не кусается. Обычно.

— Я не боюсь, — ответила она просто.

На мгновение его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем того требовал протокол. Что-то мелькнуло в светлых глазах — интерес? оценка? — но тут же исчезло. Он коснулся сенсорной панели на подлокотнике, проверяя настройки. Лира почувствовала короткое, почти невесомое прикосновение к запястью — можно было списать на случайность, если бы не холодный, оценивающий взгляд, который он метнул на неё мгновением позже.

— Если что-то пойдёт не так, нажми сюда, — сказал он, указывая на сенсор. — Аварийное отключение. Но лучше не надо. Крейн не любит, когда прерывают его занятия.

— Постараюсь не подвести, — сказала Лира и позволила себе лёгкую улыбку — ту самую, которую она репетировала перед зеркалом. Смущение, смешанное с робким восторгом первокурсницы, которой оказал внимание сам наследник Империи.

— Блестяще, — прошелестел в голове Аид. — Он заинтригован. Также он проверил твой пульс — сенсор на подлокотнике считывает базовую биометрию. Твой пульс в норме. Это хорошо, но не переигрывай с румянцем.

«Знаю», — подумала она и опустилась в капсулу.

Крышка загерметизировалась, отсекая шум зала. На несколько секунд наступила полная темнота и тишина — та особая, ватная тишина, какая бывает только в герметичных капсулах. Затем мягко засветились нейро-контакты, и перед глазами развернулось панорамное поле.

Она была в кабине истребителя.

Лёгкого, одноместного, с двумя плазменными пушками и стандартным щитом. Такой же, на каких летали курсанты ещё со времён Марса. Приборная панель — классическая раскладка: скорость, мощность щитов, заряд орудий, топливные элементы. Всё знакомое. Всё до боли родное.

— Задание стандартное, — тут же включился Аид. — Астероидное поле. Цели: семь дронов-мишеней. Ограничение по времени — четыре минуты. Средний результат для первокурсников — три цели. Лучший результат на этом курсе пока — пять. Показать семь — значит выделиться. Рекомендую ограничиться четырьмя.

«Три, — подумала она. — Я сирота из отдалённой колонии. Откуда мне уметь летать?»

— Тогда допускай ошибки. Естественные. Не грубые, а те, что свойственны талантливому, но неопытному пилоту.

Она кивнула — мысленно, зная, что Аид считает жест с нейро-контактов.

Симуляция ожила. Астероидное поле оказалось плотным — каменные глыбы всех размеров, медленно вращающиеся в пустоте. Где-то на периферии мерцали красные маркеры: дроны. Она повела истребитель, сняла с предохранителей орудия.

И полетела.

Это было как дышать. Руки сами ложились на сенсоры, тело предугадывало каждый манёвр за долю секунды до того, как мозг формулировал команду. Она чувствовала машину — пусть даже симуляционную, пусть даже упрощённую — как продолжение себя. Астероиды, которые должны были пугать новичков, просто… расступались. Она не думала о траектории. Она её видела.

Первая цель. Она зашла идеально — с солнечной стороны, где блик звезды маскировал приближение. Короткая очередь. Дрон разлетелся.

Вторая. Резкий разворот на сто двадцать градусов. Ускорение. И снова — точно в хвост.

— Ты летишь как курсант Валькор, — сухо заметил Аид. — Ошибки, Лира. Ошибки.

Она моргнула и пропустила третий дрон. Сделать это оказалось почти физически больно — как намеренно сфальшивить ноте, когда знаешь мелодию наизусть. Тот ушёл влево, спрятался за крупным астероидом. Она погналась за ним, но слишком резко дёрнула штурвал — истребитель занесло, щит чиркнул о каменную глыбу, вспыхнуло предупреждение. Она выровняла машину, но время ушло: дрон выскочил с другой стороны и «расстрелял» её, прежде чем она успела ответить.

Третий она всё-таки сняла — но уже на пределе таймера.

Четвёртый ушёл.

Она открыла глаза. Крышка капсулы плавно поднялась, и в лицо ударил свет зала. Крейн стоял у своей консоли и что-то помечал в планшете. Лицо его оставалось бесстрастным.

Аркторий был рядом.

— Три из семи, — сказал он, и в голосе его не было ни снисхождения, ни разочарования. Скорее — удовлетворение, словно он получил ровно тот результат, которого ожидал. — Для первого раза — отлично. Ошибка в третьем секторе была…

— Глупой, — закончила она, выбираясь из капсулы. Щёки её горели — она не играла румянец, он пришёл сам, от досады на то, что пришлось так топорно ломать идеальный заход. — Я слишком резко дёрнула. Нервы.

— Это нормально. — Аркторий чуть наклонил голову, разглядывая её с откровенным интересом. — Первый раз в капсуле — и уже три цели. Знаешь, сколько сбил я в свой первый раз?

— Сколько? — Она подняла на него глаза.

— Две. И меня чуть не стошнило от перегрузок. — Он усмехнулся — коротко, обаятельно. — Ты талантлива, Эйталин. Или просто везуча. В любом случае — приходи на дополнительные симуляции. Крейн их ведёт по четвергам, но я тоже иногда там. Помогу с четвёртым сектором.

— Сближение установлено, — констатировал Аид. — Эффективно.

Лира улыбнулась — на этот раз почти искренне. Почти.

— Приду, — сказала она.

Аркторий кивнул и перешёл к следующей капсуле, а она, чувствуя спиной его взгляд, пошла к выходу. Кэтрин уже махала ей, что-то крича про своих трёх сбитых, но Лира почти не слышала.

Она думала о наследнике. Об остром уме, спрятанном за обаянием. О том, что он флиртовал не просто так — он проверял её. И о том, что этот человек может стать либо ключом к спасению, либо причиной провала.

— Какой приятный молодой человек, — задумчиво произнёс Аид. — Слишком приятный. Слишком умный. Слишком внимательный.

«Я знаю».

— Я внесу его в список потенциальных угроз.

«Вноси. Но не трогай».

— Пока не трогаю. Но будь осторожна. Он смотрел на тебя не так, как смотрят на симпатичную первокурсницу. Он смотрел как на уравнение, которое не сходится.

Лира чуть улыбнулась — на этот раз себе, не для зрителей.

«Вот и пусть решает».

Полигон номер три, он же Лабиринт, встретил первокурсников запахом разогретых композитных панелей и учебной взрывчатки — той самой, что въедается в форму намертво. Пространство напоминало нутро гигантского муравейника: перестраиваемые стены, голографические завесы, динамические мишени. Где-то под потолком гудели проекторы, создавая рваные тени.

Лира переступила порог — и на секунду замерла.

Когда-то, в другой жизни, она играла здесь. Ей было шесть или семь; дети инструкторов и курсантов носились по отключённому Лабиринту, прятались за фальш-панелями, стреляли друг в друга из пальцев. Она помнила смех, помнила, как пахло озоном после учебных тревог, помнила чьи-то руки — кажется, матери, — которые подхватывали её и уносили прочь, если сирена включалась всерьёз.

Аид, уловив всплеск, сухо напомнил: «Вдох. Ты здесь не для ностальгии».

Она моргнула, возвращаясь в настоящее. Воспоминание схлопнулось.

Перед строем стояли двое.

Лютый выглядел лет на тридцать пять, не больше — тысяча лет оперативной работы не оставила на нём следов, только взгляд. Светлые, почти бесцветные глаза смотрели без тепла, оценивая каждого курсанта как мишень. Ни шрамов, ни морщин — лишь собранная, пружинная пластика человека, который двигается раньше, чем думает. Форма инструктора сидела на нём как вторая кожа, и весь его вид говорил: «Я здесь не для того, чтобы вам нравиться».

Кира стояла чуть позади. Тёмные волосы, короткая стрижка, тёмно-красный китель первокурсницы с серебряной нашивкой ассистента. Её стаж составлял несколько месяцев, но держалась она так, словно прослужила годы. Время от времени она бросала быстрый взгляд на Лютого — не ища одобрения, просто... проверяя, здесь ли он ещё. Лира знала эту привычку.

— Курсанты, — голос Лютого рубанул воздух. — Сегодня вы пройдёте Лабиринт группами. Никакой одиночной героики. В реальном бою вы не одни — привыкайте. Делитесь на четвёрки по своему усмотрению. У вас минута.

Строй распался на группки. Кэтрин тут же вцепилась в Лиру:

— Мы вместе, да? Пожалуйста!

К ним прибился молодой орк из клана Разбитой Секиры — кажется, его звали Гарр, — и коренастый гном с планшетом наперевес по имени Тобин. Четвёрка вышла разношёрстной: болтушка, сирота, орк-молчун и технарь.

— Задача, — продолжал Лютый, — пройти полосу от старта до финиша. Внутри — боты, мишени, имитация завалов. Оружие учебное, жжётся несмертельно. Оценивается не скорость, а работа группы. Если бросите своего — провалите все. — Он обвёл строй холодными глазами. — И да, я буду смотреть.

Первыми запустили группу из трёх эльфов и человека. Они двигались красиво, но слишком независимо; на втором перекрёстке человек оторвался, попал в засаду, и его «убили». Лютый что-то отметил в планшете и бросил в эфир короткое: «Плохо». Эльфы вышли с каменными лицами.

Следующей была группа Лиры.

Они вступили в полумрак. Голограммы мерцали, создавая ложные стены. Гарр сразу взял переднюю позицию, прикрывая остальных широкой спиной. Тобин запустил малого дрона-разведчика, выводя на планшет карту зала. Кэтрин прикрывала левый фланг, нервно сжимая учебный бластер. Лира замыкала, контролируя тылы.

— Классическое построение, — заметил Аид. — Если бы ты ещё не знала каждый угол этого лабиринта с детства, было бы тревожнее.

Действительно, она помнила. Не планы — планы менялись каждый раз, — но пропорции, высоту потолков, характерные щелчки сервоприводов за углом. Спасибо детским играм.

Первый бот выскочил из-за левого поворота — стандартная «коробочка» на четырёх манипуляторах. Гарр принял его на плечо, крякнул, сдерживая удар, и проревел: «Стреляй!» Лира и Кэтрин всадили по заряду в центральный сенсор. Бот замер, мигая красным.

— Один есть! — выдохнула Кэтрин.

— Не расслабляться, — бросила Лира.

Дальше пошёл коридор с голографическими завесами. Тобин предупредил, что за второй справа — тепловой след. Гарр метнул учебную гранату, имитирующую ослепляющую вспышку, — и группа проскочила, пока боты перезагружались.

На развилке их ждал завал. Композитные плиты, имитация обрушения. Лира заметила проход слева — узкий, для орка тесноватый.

— Гарр, не пролезешь, — сказала она. — Мы с Кэтрин и Тобином идём здесь, ты обходи через правый коридор. Встречаемся за завалом.

Орк кивнул и исчез в темноте.

В проходе было тесно. Тобин протискивался, ворча про «нестандартные допуски», Кэтрин дышала в затылок. Лира двигалась первой, выставив бластер.

Бот вынырнул прямо перед ней — учебный, но очень реалистичный. Лира ушла в сторону, пропуская его мимо, и дважды выстрелила в сочленения. Бот споткнулся, упал. Кэтрин добила в голову.

— Чисто! — крикнула она дрожащим голосом.

Они выбрались к условленному месту. Гарр уже ждал, тяжело дыша.

— Там ещё один был, — сказал он. — Снял.

Дальше — имитация открытого пространства. Перекрёстный огонь двух стационарных турелей. Тобин запустил дрона для отвлечения, Гарр и Лира синхронно подавили правую турель, Кэтрин — левую. Её заряд ушёл чуть мимо, но второго хватило.

Они финишировали вчетвером. Мокрые, взъерошенные, живые.

Лютый стоял у финиша, планшет в руке. Кира рядом, чуть улыбаясь уголками губ. Инструктор пробежал глазами по данным — Лира успела заметить, как его взгляд на долю секунды задержался на графе «реакция», — и поднял голову.

— Потери, — произнёс он, глядя не на них, а в экран. — Нулевые. Взаимодействие — среднее. Эйталин, твоё решение разделить группу было рискованным. Но сработало. В следующий раз думай, что будет, если орк не пробьётся.

— Так точно, — ответила Лира ровно.

Он поднял глаза — светлые, холодные.

— Для первокурсников сойдёт. Свободны.

И всё. Ни похвалы, ни тёплого слова. Просто «сойдёт».

Лира кивнула и отошла в сторону. Внутри что-то скрутилось — не обида, нет. Она слишком хорошо знала, что скрывается за этой манерой: так он оберегал своих курсантов, не позволяя расслабляться. Так он учил её в другом времени — короткими, жёсткими командами, после которых хотелось то ли плакать, то ли стать лучше. И она стала. Но сказать ему об этом сейчас было нельзя.

Кира, проходя мимо, чуть задержалась:

— На самом деле неплохо, — шепнула она. — Не обращай внимания на него.

Лира сжала зубы и коротко кивнула. Сказать «спасибо» не получилось — горло перехватило. Она смотрела, как Кира возвращается к Лютому — к своему инструктору, к своему человеку, — и чувствовала не пустоту, а странную смесь благодарности и горя. Они были здесь. Живые. Не пепел. Не воспоминание.

— Идём, — тихо сказал Аид. — Ты справилась.

Она не ответила. Просто пошла к остальным. Кэтрин уже размахивала руками, пересказывая Гарру, как «мы их сделали, ты видел, да?». Лира встала рядом, позволив себе лёгкую улыбку. Снаружи — обычная первокурсница. Внутри — тишина.

Глава 2. Охота

К вечеру Академия выдыхала.

Коридоры пустели, аудитории гасли одна за другой, и только вентиляция продолжала гудеть в переборках — этот звук был здесь с первых дней, ещё когда станцию только собирали на орбите Элирии. Курсанты разбредались по каютам, и последние шаги затихали в дальних переходах.

Лира лежала на койке, глядя в потолок. Кэтрин уже спала за тонкой перегородкой — тихо, размеренно, с тем особым спокойствием, которое бывает только у тех, кто никогда не ждал удара из темноты. Лира дождалась, пока дыхание соседки станет ровным и глубоким, и поднялась.

Беззвучно. Тело помнило каждый миллиметр этой каюты, как помнило сотню других укрытий, где приходилось ждать, прятаться, спать вполглаза. Аид молчал — он знал этот ритуал.

Она вышла в коридор и двинулась не к лифтам, а в сторону технических лестниц. Академия была огромной — целый город, подвешенный на орбите, — и она знала её лучше, чем кто-либо из ныне живущих. Не потому что изучала схемы. Потому что росла здесь, когда всё это ещё не превратилось в пепел.

Узкий проход между третьим и четвёртым ярусами, куда не заглядывали патрульные дроны. Запасная шахта вентиляции за фальш-панелью — здесь в детстве она пряталась от взрослых, играя с детьми других инструкторов. Царапина на композите в форме звезды — кто-то оставил её много лет назад, и никто не закрасил. Она коснулась её кончиками пальцев и прошла мимо.

Времени на воспоминания не было.

Она остановилась в слепой зоне — маленьком закутке за распределительным щитом, куда не добивали камеры. Здесь, в абсолютной пустоте, она закрыла глаза.

Сила отозвалась не сразу. Она всегда была с ней — с самого рождения, с той минуты, когда Юнона впервые взяла её на руки. Но здесь, в прошлом, где мать ещё не знала своего будущего, сила вела себя иначе: тише, сдержаннее, словно понимала, что её хозяйке нельзя светиться.

Ткань формы пошла рябью. Тёмно-красный китель выцвел до угольно-чёрного, затем до глубокого, не отражающего света матового покрытия. Брюки обтянули ноги, куртка перестроилась, убирая лишние складки. Через несколько секунд на ней был костюм, похожий на тот, что носили оперативники-эльфы в последние годы войны: облегающий, бесшумный, способный мимикрировать под любой фон.

Эльфийские клинки она достала из ниши за щитом. Два узких лезвия с микро-ядрами в рукоятях — те самые, что передали ей при пробуждении на Эйте. Оружие, созданное до войны Теней. Оружие, которое не ловят сканеры.

— Выброс энергии зафиксирован, — голос Аида был сух, как доклад. — Всплеск минимальный, но достаточный, чтобы заинтересовать службу безопасности, если они смотрят в этот сектор. В следующий раз используй трансформацию до выхода из слепой зоны.

— Учту, — сказала она одними губами.

— Время: двадцать три сорок семь. Объект прибудет в сектор ангаров через двенадцать минут. Маршрут известен.

Она кивнула и растворилась в тенях.

Ангары ночью были безлюдны. Дежурное освещение горело вполнакала, отбрасывая длинные тени от истребителей и транспортников. Пахло смазкой, озоном и холодным металлом. Лира выбрала позицию у дальней стены, за штабелем грузовых контейнеров. Костюм подстроился под цвет композита, сделал её почти невидимой. Клинки легли в ладони — рукояти были тёплыми, ядра внутри них пульсировали едва ощутимо.

Ждать она умела.

Прошло семь минут. Восемь. Десять.

Шаги. Неровные, усталые — человек провёл долгую смену. Техник вышел из бокового прохода. Мужчина средних лет, сутулый, в сером комбинезоне с нашивкой технической службы. На поясе — инструментальный пояс, в руке — планшет. Он остановился, что-то сверяя, и пошёл дальше, к одному из транспортов.

Лира вышла из тени.

Два шага. Три. Клинки в обеих руках.

Техник обернулся. Усталое лицо, мешки под глазами, седина на висках. Он не сразу понял, что видит перед собой — девушку, которая ещё не доросла до призывного возраста, с двумя эльфийскими клинками, в костюме ночного охотника.

— Что за?.. — начал он.

— Ты заражён, — сказала она.

Слова упали в тишину ангара, как камни в воду. Техник моргнул. Он не кричал, не бежал — просто стоял и смотрел, пытаясь осмыслить. Потом что-то изменилось в его лице.

— Я не понимаю, о чём ты, — произнёс он медленно. — Я просто техник. Моя смена закончилась, я...

— Знаю, кто ты. — Голос Лиры был спокойным, почти безжизненным. — Ты — зитра.

Это слово, кажется, сработало как триггер. Техник побледнел. Он отступил на шаг, выставив перед собой планшет, словно тот мог защитить его от клинков.

— Умоляю, — сказал он быстро. — Я не знаю, что тебе сказали. Я обычный человек. У меня семья. У меня дети. Пожалуйста.

— Он заражён, — голос Аида был ровным, но твёрдым, как скальпель. — Структура мозга уже изменена. Лекарства нет. Ты это знаешь.

Она знала. Знала с того дня, когда впервые увидела, что ксеноциды делают с людьми. С того дня, когда поняла, что обратного пути нет.

Но клинки в её руках не двигались.

— Пожалуйста, — повторил техник. Голос его дрожал — не от ярости, не от сопротивления, а от самого простого, самого животного страха. — Меня убьют. У меня дети. Ты сама ещё ребёнок, как ты можешь...

— Ювентус. — В голосе Аида появилась сталь. — Он уже не человек. Он — ретранслятор. Если он активируется, погибнут тысячи. Ты это проходила.

Она смотрела на техника. На его дрожащие руки. На пот, выступивший на лбу. На седые виски и усталые глаза.

И видела не его.

Видела коридоры горящей Академии. Видела людей, которых знала и любила, лежащих на полу с открытыми глазами. Видела Лютого, застывшего в дверном проёме с оружием в руках — мёртвого, но не упавшего. Видела Киру, прикрывшую собой группу курсантов.

Она моргнула. Картинка исчезла. Остался только техник.

Она ударила.

Лезвие вошло точно — короткий, экономный выпад в голову. Техник не закричал. Он просто осёкся на полуслове и начал заваливаться назад. Тело ударилось о палубу с глухим, неприятным звуком. Кровь потекла по металлическому настилу — обычная, тёмно-красная, человеческая.

Лира стояла над ним.

Кровь продолжала течь. Она заливала серый комбинезон, капала с лезвия на пол. Где-то в тишине ангара гудели системы жизнеобеспечения. Всё было как обычно.

Никакой чёрной слизи. Никакого заражения.

Просто тело. Просто кровь.

Она смотрела на свою руку, сжимающую клинок. Пальцы дрожали — она не могла их остановить. В висках стучало. Воздух стал густым, тяжёлым, его не хватало.

— В сердце.

Голос Аида разрезал тишину.

— Что? — прошептала она.

— Бей в сердце. Если ты ошиблась, то он уже мёртв, и лишний удар ничего не изменит. Если нет — ты должна увидеть. Я не могу сделать это за тебя. Ты должна.

Она не двигалась. Тело на полу смотрело в потолок остановившимися глазами. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Я убила человека. Не заражённого. Просто человека».

Рука с клинком поднялась сама.

Лезвие вошло под рёбра — туда, где у людей сердце. И замерло.

А потом она выдернула его.

Из раны хлынула не кровь.

Густая, вязкая субстанция, чёрная, как дёготь, с металлическим отливом. Она запузырилась на воздухе, издав слабый, едва слышный свист. Запах ударил мгновенно — сладковатый, тошнотворный, с химическим оттенком разлагающейся плоти. Кровь на палубе всё ещё была красной — но из сердца, из самой сердцевины, сочилась та самая смола, которую Лира видела слишком много раз.

Она смотрела на это, не в силах отвести взгляд. Легче не стало. Просто подтвердилось: чудовище было настоящим. А человек, моливший о пощаде, перестал существовать задолго до того, как она вошла в ангар.

— Видишь? — голос Аида звучал почти мягко. — Он был обречён. С того момента, как заразился. Ты не убила человека. Ты остановила зитру. Разницу чувствуешь?

Она чувствовала.

Только что она была убийцей. Теперь — оперативником, выполнившим задание. И эта разница, такая тонкая, такая незаметная со стороны, сейчас казалась единственным, что удерживало её на ногах.

— Зитры не люди, — продолжал Аид. — Их мозг изменён на клеточном уровне. Они — ретрансляторы, живые антенны, и если хоть один активируется, ты знаешь, что будет дальше. Мы это уже видели. Не сомневайся.

Она вытерла клинки о комбинезон техника. Чёрная слизь оставляла на лезвиях маслянистые разводы. Пальцы больше не дрожали.

— Сколько ещё? — спросила она в пустоту.

— В списке — семнадцать подтверждённых целей в этой галактике. Плюс те, кого мы ещё не вычислили.

— Хорошо.

Она развернулась и ушла в темноту. Костюм снова сменил цвет, делая её невидимой. Тело техника осталось лежать на палубе ангара.

Через три минуты она была в технической нише за распределительным щитом. Клинки легли обратно в тайник. Костюм вернулся к форме первокурсницы — тёмно-красный китель, брюки, ботинки. Ни следа ночной операции.

Она прижалась спиной к холодной переборке и закрыла глаза.

— Ты в порядке? — спросил Аид.

— Да.

— Пульс — девяносто. Уровень кортизола снижается. Это нормально для первой ликвидации в полевых условиях.

— Это не первая, Аид. Ты знаешь.

— Здесь — первая. С чистого листа. Но ты справилась.

Она открыла глаза и посмотрела в темноту.

— Дальше будет легче.

— Да, — сказал он. — В том то и ужас.

И она не могла понять, обещание это или угроза.

В каюту она вернулась за четыре часа до подъёма. Лира легла поверх одеяла, не раздеваясь. Сна не было — только холодная, ясная пустота, в которой больше не осталось сомнений.

Где-то далеко, в техническом крыле, дежурная смена должна была обнаружить тело через три часа. К тому времени чёрная слизь уже разложится, оставив только следы на палубе. Служба безопасности поднимет тревогу. Начнётся расследование.

Но это будет потом.

А пока — первый курс, занятия, улыбка для Кэтрин, внимательные взгляды Арктория, холодные глаза Лютого. И ещё шестнадцать целей, которых нужно найти и уничтожить прежде, чем они активируются.

Она закрыла глаза.

— Отдыхай, — сказал Аид. — Завтра тяжёлый день.

— У нас каждый день тяжёлый.

— Знаю. Поэтому и говорю — отдыхай.

Она послушалась.

Интрлюдия прошлого

Тьма здесь была не просто отсутствием света — она была веществом. Густым, обволакивающим, лишённым температуры. Оно не холодило и не грело; оно просто было, и в нём не существовало ни верха, ни низа, ни направления падения.

Ювентус висела в этой тьме, раскинув руки, и не чувствовала собственного тела.

Она знала, что оно есть — где-то там, на периферии сознания, билась слабая пульсация: то ли сердце, то ли остаточный ток в нейро-контактах. Но когда она пыталась пошевелить пальцами, ничего не происходило. Когда пыталась вдохнуть — не было воздуха. Только тьма. Только тишина.

Ювентус.

Голос Аида прозвучал далеко-далеко, как сквозь толщу воды. Она попыталась ответить, но губы не слушались. Язык прилип к нёбу.

Ювентус, я теряю твой сигнал. Ты… вне зоны. Я не понимаю, где ты.

«Я тоже», — подумала она, и мысль ушла в пустоту, не породив эха.

Держись. Я пытаюсь восстановить…

И тишина. Он отключился. Или она отключилась от него. Разницы не было.

А потом тьма пошла трещинами.

Это началось с края поля зрения — если здесь вообще было поле зрения. Сначала одна тонкая серебристая линия, потом вторая, третья. Они ветвились, пересекались, складывались в узор, похожий на морозный рисунок на стекле. И из этих трещин полился свет — мягкий, золотистый, совсем не слепящий.

И вместе со светом пришли голоса.

— Ты не умерла, — сказал первый голос. Он был её собственным, но чуть старше, глубже, с хрипотцой, которую дают только годы крика. — Не в этот раз.

— Ещё нет, — подхватил второй, и этот был моложе, звонче, почти детский. — Но это не значит, что ты выжила.

Ювентус открыла глаза — или ей показалось, что открыла. Перед ней, в зыбком мареве, сотканном из света и трещин, стояли они.

Их было трое. Может, больше — силуэты множились, отражаясь друг в друге, как в зеркальном коридоре. Но трое стояли ближе всех.

Первая была одета в изорванный оперативный костюм — такой же, как у неё самой, только обгоревший по краям. Волосы коротко обрезаны, неровно, словно ножом. На левой щеке — глубокий шрам, который Ювентус никогда не видела в зеркале, но сразу узнала. Она знала, откуда он. Знала, что будет дальше.

Вторая была моложе — почти девочка, с длинными пепельными волосами, заплетёнными в небрежную косу. На ней была белая форма, невообразимо чужая и одновременно родная, с бурым пятном на груди. Её глаза блестели — не от света, а от слёз, которые, казалось, текли по её лицу вечно, не высыхая.

Третья стояла дальше всех. Она была старше — может, лет двадцати пяти, может, старше. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым, но в глазах стояла такая глубокая, такая бесконечная усталость, что смотреть на неё было почти невыносимо. Одежды не было — только струящийся свет, окутывающий фигуру, как саван.

— Мы — это ты, — сказала первая, со шрамом. Голос её звучал глухо, как из-под завала. — Точнее, то, что от тебя осталось в петле.

— Мы — твои неудачи, — сказала вторая, юная, и шмыгнула носом. — Твои попытки. Первая. Третья. Девятая.

— И ещё много, — тихо добавила третья, светящаяся. — Столько, что ты не захочешь знать.

Ювентус попыталась заговорить, и на этот раз горло подчинилось.

— Я мертва?

— Нет, — ответили они хором, и от этого многоголосия у неё зазвенело в висках. — Ты между. Ты всегда была между. Но сейчас ты на пороге.

— На пороге чего?

Первая — та, что со шрамом, — шагнула ближе. Ювентус почувствовала запах гари, пота, старой крови.

— Ты сейчас проснёшься на Эйте, — сказала она. — На планете эльфов. Там, где всё началось. Или закончилось — с какой стороны смотреть.

— На Эйте, — повторила вторая, и её голос дрогнул. — Только Эйталин можно доверять. Только ей. Никому больше.

— Почему? — спросила Ювентус, хотя ответ уже зрел где-то глубоко, в той части души, которая ещё не раскололась на осколки.

— Потому что мы проверяли, — ответила третья, светящаяся. — Много раз. Она не предаст. Другие предавали. Или умирали. Или верили, что могут помочь, — и от этого всё рушилось.

Первая усмехнулась — невесело, криво.

— Видишь? — она провела пальцем по своему шраму. — Это от союзника. Того, кто обещал быть рядом.

— Никто не должен знать, кто ты, — сказала вторая, и её голос вдруг стал жёстким, взрослым, не соответствующим детскому лицу. — Никто. Не родные, ни наставники, ни друзья, ни… — она запнулась, — ни один человек. Если кто-то узнает правду, время схлопнется. Петля замкнётся. Ты останешься здесь — с нами.

— Как мы, — эхом отозвалась третья. — Мы все кому-то рассказали. Или позволили догадаться. И каждая попытка закончилась здесь.

Ювентус молчала, переваривая. Где-то в глубине сознания билась мысль — холодная, отчаянная.

— Сколько у меня времени? — спросила она.

— Десять лет, — ответила первая. — Может, меньше. Точка невозврата — падение Авроры. Если ты не остановишь всё до того дня, будет поздно.

— В галактике семнадцать зитр, — добавила вторая. — Семнадцать ключевых фигур. Если ты уничтожишь их всех, цепь разорвётся. Ксеноциды потеряют связь с этим сектором и не смогут нанести удар. Ты спасёшь всех.

— Семнадцать, — повторила Ювентус. — Кто они?

— Мы не можем сказать, — ответила третья. — Каждая попытка давала новый рисунок. Зитры меняют носителей. Мы знаем только, что одна из них будет рядом с тобой с самого начала. И ещё одна — в самом сердце власти.

— Это всё, что у тебя есть, — сказала первая. — Мы пытались дать больше. Мы пытались оставить подсказки, карты, списки. Но петля стирает детали. Остаётся только главное.

Она вдруг подалась вперёд и сжала плечи Ювентус — та почувствовала прикосновение, обжигающее, как удар тока.

— Не влюбляйся.

— Это не совет, — подхватила вторая, и слёзы на её лице заблестели ярче. — Это условие. Если ты привяжешься — по-настоящему, не как к цели, а сердцем, — ты не сможешь сделать то, что должна.

— Ты начнёшь защищать, — сказала третья. — Спасать. Откладывать неотвратимое. И петля замкнётся.

— Мы все кого-то любили, — глухо произнесла первая. — Каждая. По-своему. И каждая думала, что сможет удержать и любовь, и миссию.

— Ни одна не смогла, — завершила третья.

Тьма вокруг начала сгущаться. Трещины света стали бледнеть, истончаться. Силуэты таяли, отступали в темноту, но их голоса ещё звучали — сливаясь, переплетаясь, как нити в полотне.

— Семнадцать зитр. Эйталин. Никому не раскрывай себя.

— Не влюбляйся.

— Даже если он посмотрит на тебя так, что сердце остановится.

— Особенно тогда.

— Мы верим в тебя.

— Мы — это ты.

— Просыпайся.

И тьма взорвалась светом.

Боль пришла первой — не резкая, а глубокая, разлитая по всему телу, как если бы каждую кость вынули, пересчитали и вставили обратно, но не совсем правильно. Потом — звук: собственное дыхание, хриплое, неровное, слишком громкое. Потом — запах. Трава. Влажная земля. Цветы, названия которых она не знала.

Она открыла глаза.

Над ней было небо — чистое, голубое, с лёгкими перьями облаков. Где-то рядом шелестела листва. Ветер холодил кожу — живую, чувствующую кожу, а не призрачную оболочку.

Ювентус!

Голос Аида ворвался в голову, громкий, почти оглушительный, полный того, что можно было бы назвать паникой, если бы искины умели паниковать.

Ювентус, ответь! Твой сигнал появился из ниоткуда. Где ты? Что случилось?

— Я здесь, — прошептала она, не узнавая собственного голоса. — Я… здесь.

Слава Субстрату. Я думал, ты… Он осёкся. Где мы? Это не координаты битвы. Это… постой. Я сканирую. Это планета. Эйта. Мы на Эйте! Как мы здесь оказались?

— Долго рассказывать, — она попыталась сесть, и тело отозвалось вспышкой боли. — Очень долго.

Ты ранена?

— Нет. То есть да. Но не так, как должно быть.

Она села. Мир качнулся и встал на место. Вокруг расстилался луг — нежный, изумрудный, покрытый мелкими белыми цветами. Вдалеке темнела стена леса, а из-за деревьев поднимался тонкий столб дыма — жильё.

Рядом кто-то ахнул.

Ювентус повернула голову. Женщина. Высокая, стройная, с длинными серебристыми волосами и глазами с вертикальными зрачками — эльфийка. Она стояла в нескольких шагах, прижимая руку к губам, и смотрела на Ювентус так, словно увидела чудо. Или призрак.

— Ты… — выдохнула эльфийка. — Ты живая. Откуда ты? Как ты здесь оказалась?

Ювентус посмотрела на неё — и узнала. Не лицо — лицо ещё было незнакомым, — но суть. Имя, которое назвали отражения.

— Я не знаю, — сказала она, и это было почти правдой. — Я… не помню.

— Тебе нужно к целителям. Скорее. — Эльфийка шагнула ближе, опустилась на колени прямо в траву. — Меня зовут Эйталин. Ты в безопасности. Слышишь? Ты в безопасности.

Эйталин, — повторил Аид, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Это имя есть в архивах. Одна из лидеров эльфов. Влиятельная фигура.

«Знаю», — подумала Ювентус, чувствуя, как тёплые пальцы Эйталин касаются её лба.

— Ты не помнишь своего имени? — спросила эльфийка мягко.

Ювентус открыла рот — и замерла. Голоса отражений ещё звучали в ушах. Никто не должен знать.

— Лира, — сказала она первое, что пришло в голову. — Кажется, меня зовут Лира.

Эйталин улыбнулась — тепло, открыто, без тени подозрения.

— Лира, — повторила она. — Красивое имя. Пойдём, Лира. Здесь недалеко. Ты сможешь идти?

Ювентус — теперь уже Лира — кивнула. Поднялась. Ноги держали плохо, мир плыл, но она стояла.

За лесом всходило солнце. Новое солнце. Нового дня. И где-то там, за пределами этого безмятежного луга, уже тикали часы её миссии. Десять лет до катастрофы. Семнадцать зитр. Одна надежда.

И предупреждение, которое она никогда не сможет забыть.

Глава 3. Дуэль

Столовая Академии на орбите Элирии напоминала огромный прозрачный пузырь, подвешенный между звёзд. Одна стена была полностью стеклянной, и сквозь неё открывался вид на изумрудный диск планеты — той самой, которую когда-то назвали в честь погибшей матери Валькоров. Утренний свет заливал длинные столы, и где-то у раздаточной линии уже гремели подносами первые курсанты.

Кэтрин притащила Лиру к столику у окна, ловко лавируя между группками студентов. Она уже успела рассказать про соседку по каюте, которая храпит, про преподавателя навигации, который, кажется, никогда не моргает, и про то, что на завтрак дают «почти настоящий омлет, а не эту резину, что была вчера». Лира слушала вполуха, кивая в нужных местах.

На самом деле она была вымотана. Тело держалось прямо на чистом упрямстве. Спать она так и не легла — после ангара просто лежала в темноте, глядя в потолок, и ждала, пока утихнет дрожь в пальцах. Сейчас дрожи не было. Осталась только сухая, звенящая усталость, которую она умело прятала за лёгкой улыбкой.

— Кофеин, — заметил Аид. — Рекомендую. И что-нибудь сладкое. Уровень глюкозы ниже нормы.

Она взяла и кофе, и булочку с джемом. Аид иногда был до отвращения практичен.

— Ой, смотри! — Кэтрин пихнула её локтем. — Наследный принц собственной персоной. И он идёт сюда.

Аркторий действительно направлялся к их столу. Он двигался сквозь толпу легко, как человек, привыкший к тому, что перед ним расступаются. Сегодня он был в тёмно-красном кителе с золотой звездой на воротнике, и форма сидела на нём как парадный мундир — хотя для него, кажется, любой наряд становился парадным просто потому, что он его надевал. Светлые волосы были зачёсаны назад, резкие черты лица казались особенно чёткими в утреннем свете.

— Доброе утро, курсанты, — сказал он, ставя поднос на их стол. — Не помешаю?

Кэтрин издала звук, который должен был означать «конечно нет, ваше высочество», но на практике получилось нечто среднее между писком и икотой. Лира спокойно кивнула, делая глоток кофе.

— Ты рано встаёшь, — заметил он, обращаясь к Лире. — После вчерашнего симулятора я думал, ты будешь отсыпаться до полудня.

— А я думала, второкурсники не завтракают с первогодками, — ответила она, позволив себе лёгкую усмешку — Не боитесь растерять авторитет?

Аркторий усмехнулся — коротко, но искренне.

— Авторитет — вещь хрупкая. Но я решил, что один завтрак его не разрушит. — Он разломил булочку, даже это делая с какой-то небрежной грацией. — К тому же, сегодня усилили охрану. В техническом крыле ночью что-то случилось. Подробностей не знаю, но советник отца настоял, чтобы ко мне приставили дополнительную пару... гвардейцев.

Последнее слово он произнёс с лёгкой заминкой, словно не хотел, чтобы это прозвучало как бахвальство, но в то же время явно привык к тому, что гвардейцы — часть его повседневности.

— Гвардейцев? — Кэтрин наконец обрела дар речи. — Настоящих имперских гвардейцев? Тех, что в белой броне?

— В белой с золотом, — поправил Аркторий, и в его голосе мелькнула тень самодовольства. — Они, конечно, стараются быть незаметными. Но с их комплекцией это сложно. Он кивнул куда-то в сторону выхода, и Лира, проследив за его взглядом, заметила широкоплечую фигуру в белой броне у дальних дверей. Гвардеец стоял неподвижно, сканируя зал. На мгновение его глаза встретились с её глазами — холодные, безразличные, — и двинулись дальше.

— Охрана усилена, — сухо прокомментировал Аид в голове Лиры. — Значит, тело уже нашли. Хорошо. Значит, служба безопасности работает быстрее, чем я рассчитывал.

Лира отпила ещё кофе, чтобы скрыть паузу.

— Это из-за того инцидента в ангаре? — спросила она невинно. — Я слышала, что-то случилось, но толком никто не знает.

— Я тоже не знаю, — Аркторий пожал плечами. — Но советник отца имеет привычку перестраховываться. В этом он... последователен.

— А ты? — Лира подняла на него глаза. — Тоже перестраховываешься?

Проверяет, — подумала она. Или проверяю я?

На секунду их взгляды встретились. Он чуть склонил голову, разглядывая её с тем самым выражением, которое она уже видела в симуляторном зале: интерес, оценка, лёгкое удивление.

— Я предпочитаю знать своих врагов в лицо, — сказал он наконец. — А охрана пусть делает свою работу.

Она улыбнулась. Идеальный баланс между скромностью и гордостью. Этот человек был рождён для политики так же, как она — для войны.

— Великолепно, — заметил Аид. — Он умеет подать себя. Но он не просто красуется — он действительно озабочен безопасностью. Это полезная информация.

Остаток завтрака прошёл в лёгкой беседе. Аркторий рассказывал про преподавателей, Кэтрин смеялась над каждой шутке, Лира поддерживала разговор ровно настолько, чтобы быть интересной, но не навязчивой. Когда он встал, чтобы уйти, она поймала себя на мысли, что улыбается уже почти искренне.

— Увидимся на занятиях, Эйталин, — бросил он через плечо.

— Увидимся, — ответила она и поймала себя на том, что улыбается. Почти искренне.

— Вот это, — сухо заметил Аид, — опаснее любого подозрения.

Она стёрла улыбку с лица. Но не сразу.

Тренировочный зал для фехтования располагался уровнем ниже. Когда Лира вошла, инструктор уже был там.

Кошмар. Орк из клана Большой Щит, старый вождь, чья грива когда-то была чёрной, а теперь отливала серебром. Его лицо пересекали глубокие шрамы — карта давних битв, — но двигался он всё ещё с той тяжёлой, неотвратимой грацией, что выдавала в нём воина, который провёл в боях больше лет, чем любой из курсантов прожил. Один клык был сломан у основания, второй — цел, и когда он говорил, сломанный клык придавал его речи странный присвист.

— Мечи учебные, — пророкотал он, обводя группу маленькими медвежьими глазами. — Но если кто-то думает, что учебный меч не ломает кости — пусть подойдёт, покажу. Остальные — взяли оружие. Разбились на пары.

Зал заполнился звоном клинков.

Лира взяла учебный меч — короткий, с утяжелённой рукоятью, имитирующей баланс эльфийского клинка. Привычная тяжесть легла в ладонь. Она сделала несколько пробных взмахов, чувствуя, как тело вспоминает старые уроки. Кошмар, прищурившись, посмотрел в её сторону и ничего не сказал.

Первым противником был парень на голову выше неё — крепкий, с нашивками второго курса. Сын какого-то барона. Он смотрел на Лиру с лёгкой снисходительностью.

— Не бойся, — сказал он. — Я буду аккуратен.

— Спасибо, — ответила она. — Я тоже.

Он атаковал первым — сильный, но предсказуемый рубящий удар сверху. Лира ушла в сторону, пропуская меч мимо, и коротко ткнула его остриём в незащищённое плечо. Раз. Он развернулся, махнул слева — она нырнула под удар и ударила плашмя по колену. Два.

Парень зашипел сквозь зубы и бросился вперёд, забыв о технике. Лира сделала шаг в сторону, подцепила его меч своим и вывернула кисть. Учебный клинок звякнул об пол.

— Три, — объявил Кошмар. — Эйталин победила. Следующий.

Парень подобрал меч, красный от унижения, и отошёл в сторону. Лира выдохнула, поправляя воротник.

— Второкурсник повержен за двенадцать секунд, — заметил Аид. — Скромность — твоё второе имя.

«Он был медленным».

— Не оправдывайся.

Следующим к барьеру вышел Аркторий.

Он снял китель, оставшись в лёгкой рубашке с закатанными рукавами. Ткань обтянула плечи и спину — сухую, жилистую, без грамма лишнего. Без формы он казался менее официальным, но более опасным. Учебный меч в его руке смотрелся естественно — этот человек явно держал оружие не первый год.

— Ты быстро расправилась с Брайаном, — заметил он, вставая в позицию. — Он, конечно, не лучший фехтовальщик на курсе, но всё же...

— Ему не хватило скорости, — ответила Лира, поднимая меч. — И он недооценил противника.

— Я не недооцениваю.

— Я заметила.

Он атаковал. Быстро, точно — совсем не так, как предыдущий противник. Лира парировала, отступила, пропуская серию ударов. Аркторий был хорош. Лучше, чем она ожидала. Его движения были выверены, атаки продуманы.

Она могла бы победить. Знала, что может — тело помнило тысячи спаррингов с Лютым, с Кирой, с боевыми оперативниками, которые не оставляли ей выбора. Но победа над наследником Империи в первый же день привлекла бы слишком много внимания.

Поэтому она поддалась.

Это было легче, чем в симуляторе, — меч не чувствовал фальши так, как чувствовал её корабль. Она просто позволила своему телу забыть на секунду всё, чему училась.

Ровно настолько, чтобы это выглядело естественно: пропустила удар слева, позволила ему зайти с фланга, чуть замедлилась в парировании. Учебный меч Арктория коснулся её плеча — лёгкое, почти нежное касание.

— Попадание, — объявил Кошмар. — Принц победил.

Лира опустила меч, изображая досаду.

— Ты быстрая, — сказал Аркторий, не опуская оружия. Его светлые глаза смотрели на неё с новым выражением. — Но ты сдалась.

Улыбка застыла на её лице — ровно на ту долю секунды, за которую сердце пропустило удар. Затем она подняла бровь.

— Что? Она подняла бровь, улыбаясь. — Ты выиграл честно.

— Я выиграл, — согласился он. — Но на третьем выпаде ты замедлилась. Я видел, как ты двигалась против Брайана. Ты можешь быстрее. Ты не стала.

Пауза длилась секунду. Может, две.

— Может, я просто не хотела портить тебе причёску, — сказала она.

Аркторий рассмеялся — коротко, неожиданно. Но смех не коснулся его глаз. Он всё ещё смотрел на неё с лёгким прищуром, и в этом взгляде читался не гнев, не подозрение, а что-то другое. Глубокая, спокойная настороженность человека, который привык, что ему лгут, и научился это замечать.

— Ты интересный противник, Эйталин, — сказал он, убирая меч. — Надеюсь, мы ещё встретимся на ринге.

— Я тоже надеюсь, — ответила она, встречая его взгляд.

И улыбнулась — той самой улыбкой, которая была и обещанием, и вызовом.

Аркторий кивнул — медленно, задумчиво — и отошёл.

— Он заметил поддавки, — сухо констатировал Аид. — Я же говорил: слишком умён. Теперь он будет наблюдать за тобой ещё пристальнее.

«Пусть наблюдает», — подумала она, провожая его взглядом. В спине ещё чувствовался холодок от его касания — учебный меч, ничего больше. Но этот холодок ей почти нравился. И это было опаснее всего.

— Или тем быстрее он тебя раскроет.

«Это мы ещё посмотрим».

Глава 4. Гости

Душевая для девушек-курсантов на третьем ярусе в этот час была почти пуста — только дальняя кабинка слабо шумела водой, да где-то у выхода переговаривались две старшекурсницы. Пар клубился под сводами, смягчая резкий свет ламп, превращая всё в размытую акварель. Пахло мыльной пеной, разогретой плиткой душевых и чем-то тонким, цветочным — кажется, шампунем Кэтрин.

Кэтрин, как всегда, заняла полскамейки, разложив свои вещи с экспансией маленького завоевателя. Она уже намылила волосы и теперь стояла под горячими струями, запрокинув голову, и говорила без остановки. Вода скатывалась по её плечам, по ключицам, по веснушчатой коже, и в этом рассеянном свете она казалась почти светящейся.

— ...а я ему говорю: если ты думаешь, что я не видела твои руки на подлокотнике, то ты глубоко ошибаешься! Конечно, видела. Но он симпатичный, так что я сделала вид, что увлечена приборами. — Кэтрин хихикнула, повернувшись к Лире. — Ты меня слушаешь вообще?

Лира стояла под соседним душем. Горячая вода хлестала по плечам, по спине, по гладкой коже — эльфийская работа, ни единого шрама, — и пар окутывал её, как вторая кожа. Она чувствовала, как расслабляются мышцы, забитые после Лабиринта и фехтования, как тепло проникает глубже, добираясь до той усталости, что поселилась в костях задолго до Академии.

— Слушаю, — ответила она, не открывая глаз. — Симпатичный. Руки на подлокотнике. Ты сделала вид.

— Вот именно! — Кэтрин удовлетворённо кивнула и вдруг замолчала. В наступившей тишине слышался только плеск воды.

Лира открыла глаза. Кэтрин смотрела на неё.

— Ты знаешь, — сказала она медленно, с каким-то новым выражением, — а ты красивая. Я не замечала раньше. Ну, то есть замечала, конечно, но сейчас... Без формы, без всей этой курсантской мишуры...

Лира усмехнулась, потянувшись за мылом.

— Это пар. Он всем добавляет загадочности.

— Нет, — Кэтрин мотнула головой, и капли воды разлетелись с её рыжих волос. — Это не пар. У тебя кожа... как у эльфиек. Гладкая, чистая. — Она чуть наклонила голову. — И плечи. У всех первокурсниц плечи как у испуганных птичек, а у тебя — как у пловчихи. Или у танцовщицы.

— Она права, — сухо заметил Аид. — Но я бы на твоём месте не поощрял. Ещё немного — и она начнёт задавать вопросы, на которые ты не сможешь ответить.

Лира проигнорировала его.

— Ты меня смущаешь, — сказала она, чуть улыбнувшись, и провела мочалкой по плечу. Вода стекала по руке, по изгибу локтя, по пальцам. Она чувствовала взгляд Кэтрин — не назойливый, не требовательный, но явно заинтересованный.

— Я серьёзно, — продолжала Кэтрин, и её голос стал тише, почти интимным. — Ты странная. Не как все. Другие первокурсницы либо визжат от восторга, либо трясутся от страха. А ты... ты как будто уже всё это видела. — Она помолчала. — И двигаешься иначе. Я вчера смотрела, как ты идёшь по коридору. Ты не ходишь — ты течёшь.

Лира перестала намыливать руку.

— Течёшь?

— Ну да. Как вода. Или как... — Кэтрин замялась, подбирая слово, — как хищник. Но красивый.

Повисла пауза. Пар клубился, вода шумела. Где-то далеко хлопнула дверь — старшекурсницы ушли.

— Ты сегодня делаешь мне комплименты, — сказала Лира наконец. — Это из-за принца? Боишься, что он меня уведёт?

Кэтрин фыркнула и тут же рассмеялась.

— Вот ещё! Просто... — Она шагнула ближе. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Капли воды блестели на её ресницах. — Ты красивая, и я хотела тебе об этом сказать. Разве нельзя?

Лира повернулась к ней. Они стояли лицом к лицу под горячими струями — две девушки, вода, пар, тишина. Кэтрин смотрела на неё снизу вверх — она была ниже на полголовы, — и в её серых глазах читалось что-то, чего Лира не ожидала увидеть.

— Можно, — сказала она тихо. — Спасибо.

Мгновение растянулось. Кэтрин чуть покраснела — или это был жар от воды — и вдруг тряхнула головой, разбрызгивая капли.

— Ладно, а то я сейчас наговорю лишнего! — Она отступила на шаг, снова становясь прежней Кэтрин — болтушкой с веснушками. — У нас послезавтра делегация ОЧ, между прочим. Слышала? Большие шишки, то ли советник, то ли его зам. Вся Академия на ушах. Девочки со второго курса будут стоять в почётном карауле, а мы...

— А мы будем смотреть, — закончила Лира, выключая воду.

— Вот именно! — Кэтрин потянулась за полотенцем. — Хотя, знаешь... я бы тоже хотела в караул. Там такие белые мундиры...

Они одевались в тишине, которая была удивительно уютной после всего сказанного. Лира застёгивала китель, чувствуя, как влажная кожа скользит под тканью. Настроение было странным — расслабленным и напряжённым одновременно.

— Интересный разговор, — заметил Аид. — Она к тебе неравнодушна. Это может быть полезно или опасно. Решай.

«Она мой друг».

— Друзья тоже могут быть неравнодушны. Но я не об этом. Ты заметила, что она сказала про делегацию?

«Да. Послезавтра. Значит, у нас есть время подготовиться».

— Или время, за которое зитры успеют что-то предпринять. Не расслабляйся.

В коридоре они с Кэтрин попрощались до завтра. Лира проводила её взглядом — рыжие волосы, собранные в мокрый хвост, чуть сутулые плечи, лёгкая походка — и пошла к себе.

В каюте было темно. Она включила свет, стянула ботинки, собираясь лечь. И замерла.

На тумбочке лежал конверт.

Плотная бумага кремового цвета. Золотой вензель — имперская звезда. Запах — едва уловимый, сандаловый, дорогой.

— Доставили, пока тебя не было, — прокомментировал Аид. — Без взлома. Просто положили на тумбочку. Охрана принца имеет доступ к каютам курсантов?

«Очевидно».

Она вскрыла конверт. Внутри — одна карточка. Почерк — уверенный, с лёгким наклоном:

«Эйталин. Послезавтра в полдень делегация ОЧ. Я собираю группу курсантов для почётного конвоя. Твоё имя уже в списке. Крейн одобрил, Кошмар не возражал. Оставалось только спросить тебя. Не откажи.»

И ниже — приписка, более мелкая, словно написанная на секунду позже:

«Говорят, Объединённое Человечество должно увидеть лица нашей галактики. Пусть смотрят. Не уверен, что они готовы к тому, что увидят.»

Лира перечитала последнюю строчку. Провела подушечкой пальца по чернилам — они уже высохли, но ей показалось, что она чувствует тепло его рук. Уголок губ дрогнул помимо воли.

— Он хорош, — признал Аид. — Очень хорош. Политическая лесть, завёрнутая в личное приглашение. Ты ему интересна, но он также использует тебя как символ. Эльфийская сирота с внешностью аристократки — идеальный штрих к его конвою.

«Ты циник».

— Я искин. Это другое.

Она отложила карточку. Завтра — подготовка. Послезавтра — делегация, конвой, шанс увидеть зитру вблизи. Аркторий играет в свою игру. Она — в свою.

— Будешь отвечать?

«Утром. Поблагодарю лично».

— И снова флирт?

«И снова флирт».

Она легла поверх одеяла, не раздеваясь. Письмо осталось на тумбочке. Через минуту она протянула руку и положила его под подушку — просто чтобы не маячило. Просто. Закрыла глаза. В тишине каюты ещё долго звучали слова принца, и где-то глубоко внутри, под слоями брони и усталости, шевельнулось что-то, похожее на тепло.

Но она не позволила себе в это поверить. Не сейчас. Возможно — никогда.

Зал для официальных приёмов располагался в центральной части станции и сегодня сиял так, как сияют только помещения, которые готовили к визиту высоких гостей. Белые композитные колонны, отделанные под мрамор, отражались в натёртом до зеркального блеска полу. Вдоль стен выстроились штандарты: Империи, Объединённого Человечества, дома Валькор, дома Арро — вся символика нового союза, который ещё не до конца осознал сам себя. Сквозь огромный иллюминатор во всю стену лился свет Элирии — изумрудный, мягкий, наполняющий зал ощущением простора и покоя.

Лира стояла справа и чуть позади кресла наследного принца.

На ней была белая парадная форма — не стандартный китель курсанта, а церемониальный мундир почётного эскорта, выданный специально для этого дня. Белый цвет шёл ей куда больше, чем она ожидала. Ткань мягко обнимала плечи, серебряный кант подчёркивал линию рук, а высокий воротник делал шею длиннее, придавая всему облику ту особую хрупкую твёрдость, которая отличала эльфийских аристократок. Волосы она убрала в низкий узел — строго, но с несколькими выпущенными прядями, которые обрамляли лицо почти художественно. Кэтрин, увидев её перед выходом, присвистнула и заявила, что «так нечестно».

Остальные девушки из эскорта стояли у других кресел — Мирабелла, дочь какого-то барона, темноволосая и серьёзная, заняла место за креслом советника; две близняшки из дома Равель, светловолосые и похожие на фарфоровых кукол, расположились у мест для делегатов рангом пониже. Все — в белом. Все — с идеальной осанкой. Но Лира стояла ближе всех к центру, и кое-кто из второкурсниц уже бросал в её сторону короткие, оценивающие взгляды.

Аркторий сидел в кресле слева от центрального — места императора и ректора пустовали, — и в своём тёмно-красном парадном мундире с золотой звездой на воротнике выглядел именно так, как должен выглядеть наследник Империи: спокойный, собранный, чуть отстранённый. Когда Лира заняла своё место, он на мгновение повернул голову и одобрительно скользнул взглядом по её силуэту.

— Белый тебе к лицу, Эйталин, — сказал он негромко. — Я знал, что не ошибся с выбором.

— Благодарю, — она чуть склонила голову ровно на тот угол, который предписывал протокол. — Я старалась не подвести.

— Ты никогда не подводишь. — Он чуть улыбнулся и отвернулся.

Слева от принца стоял Крейн. Старый инструктор был в парадном синем мундире с серебряной нашивкой заместителя ректора, и его выцветшие серые глаза смотрели на происходящее с выражением человека, который видел сотни таких церемоний и не ждал от этой ничего нового. Он коротко кивнул Лире, когда она заняла место — сухо, по-деловому, — и больше не отвлекался.

Делегация прибыла ровно в полдень.

Их было пятеро. Советник — высокий, сухощавый, с лицом, на котором политическая улыбка сидела как вторая кожа. Его помощник — моложе, бесцветнее, с планшетом в руках и взглядом, который ничего не выражал. Военный атташе — крепкий, с седыми висками и выправкой, от которой веяло муштрой. И двое технических специалистов, чьи имена Лира не запомнила — они держались в тени, как и положено техникам.

Зазвучали приветственные речи. Советник говорил о «новой эре сотрудничества», о «мостах между галактиками», о «беспрецедентном уровне доверия». Крейн отвечал коротко и сухо — от имени Академии. Лира не слушала слов. Она наблюдала.

Её задачей было стоять неподвижно, быть красивой и не привлекать внимания. Она справлялась со всеми тремя пунктами. Но внутри неё работал Аид, и его голос звучал в голове холодным контрапунктом к тёплым речам.

— Биометрия советника — в норме. Помощник — незначительные отклонения, возможно, усталость после прыжка. Атташе — стандартный профиль военного. Техники... — пауза. — У одного из них частота дыхания чуть выше нормы. Но это может быть что угодно. Волнение. Неисправность системы кондиционирования в гостевом крыле.

«Или заражение».

— Или заражение. Но без анализа крови я не могу подтвердить. Продолжай наблюдать.

Церемония текла своим чередом. Речи сменялись рукопожатиями, рукопожатия — новыми речами. Прошёл час. Лира всё так же стояла справа от кресла принца, меняя позу ровно настолько, чтобы не затекали мышцы. Остальные девушки делали то же самое.

Она поймала себя на мысли, что ей почти комфортно. Белая форма, торжественный зал, свет Элирии за стеклом — всё это было так далеко от пепла и руин, от того, к чему она привыкла. На мгновение она позволила себе представить, что она просто курсантка. Просто девушка, которую пригласил на церемонию симпатичный принц.

— Отставить, — резко сказал Аид. — Расслабляться будешь, когда вычислим зитру.

«Я не расслабляюсь. Я играю роль».

— Вот и продолжай играть. И, кстати, принц на тебя смотрит.

Она перевела взгляд. Аркторий действительно смотрел — через плечо, чуть прищурившись. Затем он едва заметно качнул головой, приглашая её наклониться.

Лира склонилась. Движение вышло плавным, естественным — тело само знало, как это делается. Она была рядом с его лицом, достаточно близко, чтобы почувствовать лёгкий запах сандала.

— Ты знаешь, что ты единственная первокурсница в этом зале? — прошептал он.

— Догадывалась.

— И ты стоишь так, будто тебя обучали этому с детства. — Его голос был тихим, почти интимным. — Спина прямая. Руки сложены правильно. Расстояние до кресла — точно по протоколу. С какой стороны встать, на каком расстоянии идти рядом, когда меняла позицию... Безупречно.

Лира почувствовала, как внутри что-то сжалось — медленно, туго, словно невидимая рука взяла за горло и чуть сжала. Не до удушья. До предупреждения.

— Он прав, — сухо заметил Аид. — Ты двигалась по протоколу имперского двора. Сирота из отдалённой колонии не могла этого знать. Ты прокололась.

— Это комплимент? — спросила она шёпотом, выигрывая секунду.

— Это наблюдение. — Аркторий чуть повернул голову, и теперь они смотрели друг на друга почти в упор. Его светлые глаза были спокойны, но в их глубине горел холодный, аналитический огонёк. — Для той, кто меньше месяца в Академии, ты слишком хорошо знаешь правила этикета. Как стоять. Как идти. Как дышать, в конце концов. Это вас в сиротском приюте на окраине научили?

Пауза.

Лира чувствовала его дыхание на своей щеке. Зал гудел приглушёнными голосами — советник всё ещё говорил что-то о сотрудничестве. Никто не обращал на них внимания.

— У тебя две секунды, — произнёс Аид. — Либо признайся в чём-то малом, либо придумай легенду.

Она сделала вдох.

Она могла бы сыграть неуклюжесть. Специально задеть его кресло, извиниться, сбить градус. Но она не сделала этого. Слишком привыкла быть лучшей — даже в роли.

— У меня было двое суток на подготовку, — сказала она тихо. — Я не сплю ночами, ваше высочество. Читаю уставы, смотрю записи церемоний, учу протоколы. Всё, что вы видите — результат зубрёжки, а не происхождения.

Он молчал. Потом уголок его губ дрогнул.

— Двое суток, — повторил он. — И ты выучила то, на что у аристократов уходят годы.

— Я способная.

— Ты способная, — согласился он. — И ты врёшь. Могла бы придумать отговорку и получше. Но я сделаю вид, что поверил.

Он отвернулся, снова устремляя взгляд к делегатам. На его лице застыло выражение вежливого внимания — идеальная маска наследника. Лира выпрямилась и вернулась в исходную позицию.

— Он тебя раскусил, — констатировал Аид. — Не до конца, но достаточно, чтобы усилить наблюдение. Теперь он будет следить за каждым твоим шагом. И, что хуже, он будет ждать, когда ты ошибёшься снова.

«Я не ошибусь».

— Уже ошиблась. Но выкрутилась. В следующий раз может не повезти.

Церемония подходила к концу. Делегаты поднимались, обменивались рукопожатиями. Лира стояла всё так же прямо, глядя перед собой, и чувствовала спиной холодный взгляд Арктория. Он не смотрел на неё — но она знала, что он помнит.

«Пусть помнит. Пусть следит. Мне и нужно, чтобы он был рядом».

— Зачем?

«Потому что когда он поймёт, кто я на самом деле, он станет либо моим лучшим союзником, либо последней ошибкой. В любом случае — это лучше, чем неизвестность. Лучше, чем ничего, — подумала она. И сама не поняла, о ком: о союзнике или о человеке, который только что поймал её на лжи и улыбнулся».

Аид промолчал. Лира продолжала стоять — белая, прямая, словно клинок, который забыли убрать в ножны. И ждала, когда этот бесконечный приём наконец закончится.

Интерлюдия начала

Лес Эйты не знал горизонта. Деревья уходили в небо на километр, а то и больше — их кроны терялись в облаках, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, дробился на тысячи золотых копий. Стволы были такими широкими, что в дупле иного дерева мог бы разместиться жилой модуль, а корни, выпирающие из земли, напоминали спины дремлющих драконов. Воздух здесь пах иначе — не так, как на станциях и не так, как на выжженной Авроре из её снов. Он пах влажной землёй, мхом, цветами, которые раскрывались только в сумерках, и чем-то ещё — древним, спокойным, живым. Этот мир ещё не знал войны. Ещё не видел пепла.

Лира стояла на краю поляны, глядя, как ветер гонит волны по изумрудному ковру травы, и не могла заставить себя поверить, что всё это — реально. Что она здесь. Что у неё есть время. Что впереди — десять лет, а за спиной — лишь память о том, чего ещё не случилось.

— Твои документы готовы.

Эйталин подошла неслышно, как умеют только эльфы — ни хруста ветки, ни шороха ткани. В руках она держала тонкую папку из растительного волокна, перевязанную серебристым шнуром. Лира приняла её, взвесила в ладони — почти невесомая.

— Легенда простая, — продолжила Эйталин. — Сирота из отдалённой колонии. Родители погибли при аварии грузового транспорта. Никаких родственников, никаких связей. Достаточно обычная история, чтобы не вызывать вопросов, и достаточно грустная, чтобы не хотелось копать глубже. — Она помолчала. — Данные уже загружены в имперскую базу. Мы использовали старый канал, оставшийся со времён интеграции. Никто не отследит.

Лира открыла папку. Внутри — идентификационная карта, медицинская карта с поддельной историей прививок, сертификат об окончании подготовительной школы, рекомендательное письмо от несуществующего попечителя. Всё выглядело настоящим. Всё выглядело так, будто она и правда была той, кем назвалась.

— Спасибо, — сказала она и поняла, что этого слова недостаточно. Оно было слишком маленьким для того, что сделала эта женщина. — Я... я не знаю, как благодарить.

Эйталин покачала головой. Солнечный свет скользнул по её серебристым волосам, по высоким скулам, по глазам с вертикальными зрачками — глазам, которые видели слишком многое, чтобы удивляться чему-то ещё.

— Не нужно благодарить. Достаточно того, что ты здесь.

Лира закрыла папку и подняла глаза. Вопрос зрел в ней с того самого момента, как она очнулась на этом лугу. Она не хотела его задавать — боялась, что ответ разрушит хрупкое доверие, — но не спросить не могла.

— Почему вы так легко согласились помочь?

Эйталин долго молчала. Ветер шевелил траву у их ног, и где-то в вышине, в кронах километровых деревьев, перекликались невидимые птицы.

— Потому что ты рассказала страшные вещи, — произнесла она наконец. — О том, что случится через десять лет. О падении Авроры, о заражённых, о пепле, который накроет галактику. Я не знаю, правда ли это. Но я знаю, что такие вещи нельзя игнорировать. Даже если есть шанс, что ты ошибаешься — этот шанс слишком мал, чтобы рисковать.

— А тайна? — спросила Лира. — Вы даже не спросили, кто я на самом деле.

Эйталин повернулась к ней, и в её глазах отразилось небо.

— Ты — Валькор.

Лира вздрогнула. Слово ударило в грудь, как колокол.

— Я не спрашиваю твоего имени, потому что оно не имеет значения. Имеет значение только кровь. — Эйталин говорила тихо, но каждое её слово было твёрдым, как камень. — Все эльфы благодарны Валькорам. Марс, Венера, Юпитер, Меркурий — они спасли не просто нашу планету. Они спасли наше будущее. Они вернули Тени к жизни. Они дали нам детей, которых у нас не могло быть. Ты знаешь, что эльфийские дети, родившиеся после генетического исцеления, зовут Валькоров Хранителями? Для них это не политика. Это вера.

Лира молчала. У неё не было слов.

— Каждый эльф носит в себе кровь твоей семьи, — продолжила Эйталин, и её голос стал глубже, словно она читала древнюю клятву. — Когда Марс завершил нашу эволюцию, он изменил нас на клеточном уровне. Мы все — его потомки в том смысле, в каком деревья являются потомками земли, из которой растут. Поэтому любой Валькор священен для нас. Долг каждого эльфа — помочь в служении Валькоров. Если понадобится помощь — каждый придёт. Не из страха. Не из политики. Из благодарности.

Она сделала паузу и посмотрела Лире прямо в глаза.

— Тайник с клинками уже на станции. Мы разместили его в технической нише за распределительным щитом на третьем ярусе — ты знаешь это место. Связные подготовлены. Трое из них — среди обслуживающего персонала Академии. Они не знают твоей миссии, но выполнят любой приказ. Кодовое слово — «Эйта». Произнесёшь его — и они поймут, что действуют от моего имени. Твоё имя останется в тени.

Лира смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то разжимается — медленно, осторожно, словно сведённая судорогой мышца наконец расслабляется. Она была не одна. Всё это время она думала, что идёт в одиночку, — но за ней стоял целый народ. Целый мир, который помнил добро и платил за него верностью.

Из-за деревьев донёсся низкий гул. Челнок заходил на посадку.

Лира повернулась и увидела, как на поляну опускается корабль — небольшой, эльфийской постройки, с плавными обводами и серебристой обшивкой, которая мерцала в солнечных лучах. Трава примялась под посадочными опорами, и ветер донёс запах разогретого металла.

У края поляны уже ждали остальные первокурсники — трое эльфов с тонкими чертами лиц и безупречной осанкой. Они переговаривались вполголоса, поглядывая на челнок с тем сдержанным волнением, какое бывает у всех, кто покидает дом впервые. Лира перевела взгляд на них — и на мгновение почувствовала себя чужой. Она была человеком. Она не принадлежала этому миру. Но Эйталин, словно прочитав её мысли, коснулась её плеча.

— Ты готова?

Лира кивнула.

Они пошли через поляну — высокая эльфийская женщина и девочка с пепельными волосами, которая несла в руках папку с чужой жизнью. Трава шелестела под ногами. Ветер трепал волосы. Лес молчал, и в его молчании было обещание — ждать. Хранить. Помнить.

У трапа Эйталин остановилась. Она взяла Лиру за плечи — легко, почти невесомо, — и заглянула ей в лицо.

— Будь осторожна, потомок Марса.

И в этих словах было всё. Благословение. Предупреждение. Приказ.

Лира сглотнула комок в горле и поднялась на борт.

Челнок взлетел. Поляна внизу становилась всё меньше, лес раскинулся до самого горизонта — бескрайнее зелёное море, уходящее в дымку. Эйталин стояла на краю поляны, подняв руку в прощальном жесте, и солнце золотило её серебряные волосы.

Аид включился, как только они вышли за пределы атмосферы.

— Легенда проверена. Документы чистые. Медицинская карта, история прививок, рекомендательное письмо — никаких зацепок. Эйталин поработала на совесть. Кстати, я перехватил данные о связных. Трое. Технический персонал, ярус три, сектор семь. Этого достаточно для начала.

— Хорошо, — сказала Лира, глядя в иллюминатор.

— Ты в порядке?

Она помолчала.

— Я не одна, Аид.

— Ты никогда не была одна. Просто не всегда это чувствовала.

Она закрыла глаза. Где-то впереди, в холодной пустоте космоса, ждала Академия. Ждали зитры. Ждали родители, которые ещё не знали её. Ждала война, которая ещё не началась.

Но теперь у неё было больше, чем просто миссия. У неё был дом, который её помнил. И это меняло всё.

Глава 5. Второй

Слежку она начала через два часа после того, как делегация разошлась по гостевым каютам.

Технический ярус, отведённый для персонала ОЧ, располагался на три уровня ниже жилых секторов Академии. Здесь было тише, чем наверху, и темнее: световые панели приглушили до ночного режима, и длинный коридор тонул в сером полумраке. Пахло озоном, машинным маслом и чем-то ещё — едва уловимым запахом чужой атмосферы, который всегда оставался на вещах после долгих межгалактических прыжков.

Лира сидела в технической нише за вентиляционной решёткой уже сорок минут. Костюм был в режиме мимикрии — серый, бесформенный, сливающийся с переборкой. Эльфийские клинки лежали на коленях.

— Объект «четыре» покинул каюту, — голос Аида был тих, как шёпот в библиотеке. — Движется в сторону грузовых лифтов. Один. Без планшета, без инструментов. Время — ноль-три сорок семь по корабельному циклу.

«Куда он идёт в четвёртом часу ночи?»

— Это мы и выясним.

Техник — тот самый, чьё дыхание показалось Аиду подозрительным на приёме, — вышел из лифта на уровне ангаров. Лира двигалась за ним на расстоянии, используя параллельные коридоры и технические проходы. Она знала их с детства. Сейчас эти детские игры спасали ей жизнь — или обрекали на смерть кого-то другого.

Мужчина шёл уверенно. Слишком уверенно для человека, который впервые на станции. Он не сверялся с указателями, не задерживался на развилках. Поворот налево, спуск на пол-яруса, снова налево. Тот самый ангар.

Тот самый.

Лира остановилась у входа. Сердце ударило в рёбра — один раз, сильно. Штабель контейнеров у дальней стены. Металлический настил, всё ещё хранящий слабый запах чистящего раствора — здесь замывали кровь. Кровь и чёрную слизь.

— Он ждёт, — произнёс Аид. — Смотрит на хронометр. Ждал встречи с тем, кого ты ликвидировала. Он не знает, что тот мёртв.

«Но это не меняет его природы».

— Не меняет. Он — зитра. Действуй.

В прошлый раз она колебалась. Сейчас — нет. Что-то внутри неё переключилось после первого убийства. Аид был прав: дальше будет легче. В том-то и ужас.

Она вышла из тени.

Техник заметил её не сразу. Когда заметил — вздрогнул, отступил на шаг. На его лице мелькнул страх, но не узнавание.

— Что за?.. — начал он.

Она не дала ему договорить. Не потому что боялась его мольбы — она больше не хотела её слышать. Клинок вошёл в сердце — короткий, экономный выпад, без предупреждения, без слов. Техник осёкся на полуслове и начал заваливаться назад. Тело ударилось о палубу с глухим, неприятным звуком.

Она выдернула клинок и ждала.

Из раны хлынула чёрная слизь — густая, вязкая, с металлическим отливом. Та самая. Запах ударил мгновенно — сладковатый, тошнотворный, с химическим оттенком разлагающейся плоти.

Лира смотрела на это и не чувствовала ничего. Ни дрожи в пальцах, ни тошноты, ни облегчения. Только пустоту.

Она вытерла клинки о комбинезон техника. Чёрная слизь оставила маслянистые разводы. Красная кровь на полу смешивалась с ней.

— Убери за собой.

Голос раздался из темноты.

Лира развернулась мгновенно — клинки в боевую позицию, тело сжалось в пружину. Сердце ударило раз, другой.

Из тени у штабеля контейнеров вышел Лютый.

Он был в чёрном — не в форме инструктора, а в оперативном костюме, похожем на её собственный, только без мимикрии. В руке — короткий клинок с микро-ядром, опущенный, не угрожающий. Светлые, почти бесцветные глаза смотрели на неё без тепла, но и без враждебности. Оценивали.

— Слизь разлагается два часа, — сказал он спокойно. — Но запах остаётся дольше. Протри лезвия спиртовой салфеткой — иначе анализатор возьмёт след. И убери тело в контейнер. Утром его найдут, но пусть ищут, а не сразу находят.

Лира не двигалась. Клинки были направлены ему в грудь.

— Я тоже следил за этим техником, — продолжал Лютый, не повышая голоса. — Ты опередила меня на несколько минут. Как ты его вычислила?

Она молчала.

— Ты знаешь, что это такое? — он кивнул на чёрную слизь, растекающуюся по настилу. — Потому что если знаешь, то ты либо мой союзник, либо проблема.

Пауза. Длинная, как клинок между ними.

— Я знаю, — сказала Лира тихо. Голос был глухим, изменённым — она не узнала собственного звука.

Лютый чуть склонил голову. Его взгляд скользнул по её костюму, по клинкам, по стойке. Профессионал оценивал профессионала.

— Эльфийская работа, — сказал он, кивая на оружие. — До-имперский период. Такое не купишь на чёрном рынке. И не снимешь с мёртвого.

Она молчала.

— Я веду скрытую охоту на ксеноцидов уже несколько месяцев, — произнёс он. — ИСБ не в курсе. Совет — тем более. У них свои игры, у меня — свои. Ты, судя по всему, делаешь то же самое. — Он убрал клинок в ножны — медленно, демонстративно. — Я не спрашиваю, кто ты. Но если мы охотимся на одну дичь, нам стоит хотя бы не мешать друг другу.

Лира медленно опустила клинки. Не убрала — опустила.

— Сколько ещё? — спросила она.

— У меня в списке девять. У тебя?

Она помедлила.

— Шестнадцать в этой галактике. Этот был пришлый.

Лютый кивнул — коротко, скупо. Ни удивления, ни сочувствия. Просто принял информацию.

— Значит, работаем. Не вместе, но в одном направлении. Если понадобится помощь — знаешь, где меня найти.

Он развернулся и исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Только теперь Лира поняла, что всё это время он стоял между ней и единственным выходом из ангара. Она не заметила этого сразу. Профессионал.

— Впечатляюще, — произнёс Аид. — Он охотится в одиночку. Без поддержки, без прикрытия. Это либо безрассудство, либо высший уровень компетенции. Я склоняюсь ко второму.

«Он знает обо мне. Не всё, но достаточно».

— Он не спросил твоего имени. Это значит, что ему действительно плевать на твою личность. Его интересует только результат.

Лира убрала клинки. Подошла к телу, ухватила за воротник комбинезона и потащила к штабелю контейнеров. Спрятала, как советовал Лютый. Достала из подсумка спиртовую салфетку и тщательно протёрла лезвия.

Впервые за долгое время она чувствовала не одиночество, а что-то другое. Не союз и не дружбу. Скорее — присутствие. В темноте, на параллельном курсе, шёл ещё один охотник.

И от этого было чуть легче. Совсем чуть.

В каюту она вернулась за два часа до подъёма. Легла поверх одеяла, не раздеваясь. Закрыла глаза.

— Ты справилась, — сказал Аид.

— Я знаю.

— Тогда почему ты не спишь?

Она не ответила. Но впервые за долгое время уснула до того, как он успел повторить вопрос.

Утро началось не с подъёма, а с сирены.

Лира лежала поверх одеяла, глядя в потолок, когда по коридору разнёсся низкий, вибрирующий гул — сигнал общей тревоги, который она помнила с детства, но не ожидала услышать здесь. Этот звук означал одно: станция переведена в режим повышенной готовности. Она села на койке, прислушиваясь. В динамиках зашуршало, и спокойный голос ректора де Лори — старый, сухой, без паники — объявил, что все занятия временно отменяются, курсантам предписано оставаться в жилых секторах, а любой выход за их пределы должен быть согласован с дежурным офицером. Причина не называлась, но её знали все.

— Второе тело нашли быстрее, чем я рассчитывал, — прокомментировал Аид. — Служба безопасности повысила уровень угрозы до «жёлтого». Охрана снова удвоена. Все прибывшие с делегацией взяты под наблюдение — и ты тоже, косвенно.

— Я курсант, — прошептала Лира, натягивая китель. — У меня нет допуска.

— У тебя нет допуска, но у тебя есть странные совпадения. Не обольщайся.

Она застегнула воротник, одёрнула рукава. В зеркале мелькнуло бледное лицо с тенями под глазами — две бессонные ночи давали о себе знать. Она плеснула в лицо холодной водой из умывальника и заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла почти настоящей.

В коридорах было непривычно тихо. Никто не бежал на построение, не гремел подносами, не спорил о тактике. Курсанты сбивались в кучки, перешёптывались, оглядывались по сторонам. Группа орков из клана Большой Щит стояла у иллюминатора, и даже они, обычно громогласные, говорили вполголоса. Гномы что-то чертили на планшетах, эльфы держались особняком, и только Кэтрин, заметив Лиру, немедленно устремилась к ней, размахивая руками.

— Ты слышала?! — Кэтрин схватила её под руку. — Два трупа прямо в ангаре!

— Два?

— Один наш техник, второй из делегации. Говорят, у обоих пробита голова и ещё что-то с сердцем. — Она понизила голос до заговорщицкого шёпота. — ИСБ считает, что это один и тот же убийца. Эльфийский оперативник, раны от клинков.

— Зачем эльфам убивать техников?

— Вот и я думаю зачем! — Кэтрин оглянулась и продолжила уже тише: — В общем, никого не выпускают, даже в столовую идём под конвоем. Ну, не под конвоем, но охрана теперь везде. А ты слышала про телохранителя принца? Огромный, в белой броне с золотом. Теперь с Арктория глаз не спускает.

— Имперский гвардеец, — сухо прокомментировал Аид. — Личная охрана наследника. Если он приставлен к Аркторию, значит, безопасность оценивает угрозу как прямую — в том числе для правящего дома. Это осложняет доступ к принцу.

— Или наоборот, — пробормотала Лира себе под нос.

— Что? — Кэтрин не расслышала.

— Говорю, давай позавтракаем. Я голодная.

Столовая, обычно шумная и светлая, сегодня напоминала зал ожидания перед боем. Окна всё так же выходили на изумрудный диск Элирии, но у каждого входа стояли дежурные в серой форме Имперской Службы Безопасности. Сканеры на входе работали в усиленном режиме, и Лира на мгновение замерла, проходя через рамку, но тревоги не последовало — её клинки покоились в тайнике за распределительным щитом, а Аид на поверхности был всего лишь старым браслетом.

Они взяли подносы и сели за свой столик у окна. Кэтрин трещала без остановки — о том, что «этот мрачный тип из ИСБ допрашивал второкурсников», что «говорят, делегация требует ответов», что «кто-то видел, как ночью горел свет в кабинете ректора». Лира слушала вполуха, но её внимание было приковано к дверям.

Аркторий вошёл ровно в восемь.

Он был в обычном тёмно-красном кителе, но держался ещё прямее, чем всегда — как человек, который знает, что за ним наблюдают. За его левым плечом, не отставая ни на шаг, следовал гвардеец в белой с золотом броне. Тот самый — высокий, кряжистый, с лицом, которое, казалось, было вырезано из того же материала, что и его доспехи. Правую руку он держал на рукояти плазмера, и его маленькие тёмные глаза методично обшаривали зал. Он не смотрел на людей — он оценивал угрозы.

— Сержант имперской гвардии, судя по нашивкам. Не меньше пятнадцати лет службы. Сканирует помещение секторами. Профессионал.

— Вижу, — едва слышно ответила Лира. Что-то в лице гвардейца показалось ей смутно знакомым — не черты, не взгляд, а какое-то неуловимое ощущение, как бывает, когда просыпаешься и не можешь вспомнить сон. Она отогнала эту мысль и сосредоточилась на кофе.

Аркторий заметил их столик и направился прямо к ним. Кэтрин чуть не подавилась булочкой. Лира спокойно подняла глаза.

— Доброе утро, — сказал он, ставя поднос. — Надеюсь, я не помешал.

— Вы с охранником? — Кэтрин вытаращила глаза. — То есть... доброе утро, ваше высочество. Просто мы...

— Мой новый спутник, — Аркторий чуть повернул голову в сторону гвардейца, — следует за мной по распоряжению отца. Уверяет, что это временно. Зовут его Варакс, но он не очень разговорчив.

Гвардеец проигнорировал представление. Он встал в двух шагах от стола, скрестив руки на груди, и его взгляд продолжал движение по залу — сектор за сектором.

— Это из-за тех убийств? — спросила Лира, делая глоток кофе.

— Среди прочего, — Аркторий разломил булочку. — Советник безопасности считает, что следующей целью может быть кто угодно. Включая меня. Я, конечно, пытался объяснить, что я не техник и не член делегации, но к моему мнению в вопросах безопасности прислушиваются редко.

— Тебе страшно? — спросила Лира, и это прозвучало более лично, чем она планировала.

Аркторий поднял на неё глаза. Мгновение они смотрели друг на друга, и между ними повисло что-то, чего не было раньше — не флирт, не игра, а короткий, почти честный контакт.

— Нет, — ответил он наконец. — Но я беспокоюсь за тех, у кого нет гвардейца за плечом.

— Трогательная забота, — заметил Аид. — Или очень тонкий комплимент в твой адрес.

— У меня есть подруги, — сказала Лира, чуть улыбнувшись. — Мы прикрываем друг друга.

— Правда? — Он откинулся на спинку стула, возвращая себе прежний лёгкий тон. — Значит, если я попрошусь под твою защиту, мне нужно подружиться с Кэтрин?

Кэтрин издала нервный смешок. Лира усмехнулась.

— Сначала заслужите её доверие. Она у нас строгая.

— Я постараюсь.

День тянулся медленно, как патрульный облёт. Занятия были отменены, но курсантов не распускали — вместо лекций проводили инструктажи по безопасности, раздавали памятки о поведении в чрезвычайных ситуациях, заставляли проходить дополнительные медосмотры. Всё это было обставлено с той особой бюрократической тщательностью, которая призвана не столько обезопасить, сколько занять людей и не дать им паниковать.

После полудня Лира оказалась в саду — том самом, на смотровой палубе, где среди зелени и журчания фонтанов можно было на несколько минут забыть, что ты на военной станции. Она стояла у иллюминатора, глядя на Элирию, когда услышала шаги.

Аркторий подошёл неслышно — только гвардеец Варакс, следовавший в трёх шагах, выдал его присутствие тяжёлой поступью.

— Ты часто смотришь на планету, — сказал он, останавливаясь рядом.

— Она красивая.

— Это да. Но ты смотришь не как на пейзаж. Ты смотришь как на дом.

Лира промолчала. Он был слишком наблюдателен — но она уже перестала этому удивляться.

— Я выросла не здесь, — сказала она наконец. — Но здесь я чувствую себя... ближе к тому, что потеряла.

— И что же ты потеряла?

Она повернулась к нему. Варакс стоял у входа в сад, достаточно далеко, чтобы не слышать разговора, но достаточно близко, чтобы успеть выхватить плазмер. Его голова была чуть наклонена — странно, не в сторону принца, а к иллюминатору, словно он прислушивался к чему-то за стеклом, чего не было слышно.

— Семью, — ответила Лира просто. — Дом. Всё, что было до приюта.

— Я не знал.

— Никто не знает. Это не то, о чём рассказывают наследному принцу.

— А мне расскажи.

Он произнёс это без обычного налёта иронии — мягко, почти серьёзно. Лира на мгновение отвела взгляд. Аид в голове молчал, что было хуже любых комментариев.

— Однажды, — сказала она тихо. — Когда будет нечего бояться.

— Бояться? — Он чуть склонил голову. — Чего тебе бояться?

— Вас. — Она улыбнулась, возвращая разговор в русло флирта. — Вы слишком умны, ваше высочество. С вами опасно откровенничать.

Аркторий тихо рассмеялся.

— Ты единственный человек в этой Академии, который говорит мне правду, притворяясь, что лжёт.

— Может, я просто не умею по-другому.

— Может. — Он помолчал, глядя на планету. — Но я рад, что ты здесь.

— В Академии?

— В саду. Сейчас. Со мной.

Это прозвучало почти как признание — но в его устах даже признание было оружием. Лира не знала, что ответить, поэтому просто промолчала, позволяя моменту длиться.

Варакс кашлянул — сухо, предупредительно. Аркторий выпрямился.

— Похоже, мой страж считает, что я слишком долго нахожусь в незащищённой зоне. — Он чуть поклонился. — Увидимся за ужином, Эйталин?

— Увидимся.

Он ушёл, и гвардеец последовал за ним, тяжёлый и неумолимый, как судьба. Лира осталась у иллюминатора. Элирия всё так же висела в пустоте — зелёная, живая, равнодушная.

— Он не просто флиртует, — заметил Аид, когда шаги затихли. — Он привязывается. Это может быть полезно или опасно. Ты понимаешь, что если он узнает правду, ему придётся выбирать между тобой и Империей?

— Понимаю.

— И что тогда?

— Тогда посмотрим, кто для него важнее, — тихо ответила Лира. — Я или протокол.

— А если протокол?

Она не ответила. Но пальцы, лежащие на холодном поручне иллюминатора, чуть сжались.

К вечеру напряжение достигло пика. По Академии поползли слухи, что делегация требует отбытия, но служба безопасности не выпускает никого до завершения расследования. Технический персонал косился на курсантов, курсанты — на делегатов. Где-то на нижних ярусах допрашивали свидетелей. Дважды за день объявляли учебную тревогу.

Лира провела остаток дня с Кэтрин и несколькими другими первокурсниками в общей гостиной. Играли в карты, обсуждали слухи, спорили о том, кто может стоять за убийствами. Гирд, орк из Большого Щита, выдвинул теорию, что это эльфийский агент-одиночка. Тобин, гном, настаивал на том, что следы указывают на профессионала из ОЧ — слишком чистая работа. Лира слушала, кивала и думала о том, что их теории — лишь отражение страха, не имеющее отношения к реальности.

Когда прозвучал отбой, она ушла к себе. Закрыла дверь, прислонилась спиной к переборке. Тишина.

— День прошёл без эксцессов, — подвёл итог Аид. — Аркторий привязан, Кэтрин не задаёт вопросов, подозрения службы безопасности пока не сфокусированы на тебе. Рекомендую отдых. Завтра, вероятно, возобновятся занятия.

— А зитры?

— Осталось шестнадцать целей. Но сегодня ты ничего не можешь сделать. Охрана удвоена, ангар опечатан, делегаты под наблюдением. Жди.

Она легла поверх одеяла и закрыла глаза. Перед внутренним взором вставали картинки прошедшего дня: бледное лицо Кэтрин, тяжёлая броня Варакса, глаза Арктория в саду — тёплые, но оценивающие.

— Ты думаешь о нём.

— Это плохо?

— Это человечно. А человечность — это и сила, и уязвимость. Просто помни об этом.

Она помнила. Слишком хорошо помнила.

За иллюминатором вращалась Элирия, и где-то на её поверхности цвели сады, посаженные её предками. Ювентус смотрела на планету и думала о том, что где-то там, внизу, живут её будущие родители, которые ещё не знают ни о ней, ни о том, что случится через десять лет. И о том, что она здесь для того, чтобы этого никогда не случилось.

Даже если ради этого придётся лгать тем, кто ей дорог. Даже если придётся убивать. Даже если в конце её не будет ни дома, ни семьи, ни имени — только работа, которая должна быть сделана.

— Спи.

Она закрыла глаза. Завтра будет новый день.

Глава 6. Сны

Город умирал уже четыре года, но всё ещё не сдался до конца.

Аврора, столица Империи, жемчужина галактики — теперь она лежала в руинах, и только ветер гулял по пустым проспектам, занося пылью мраморные ступени бывшего Императорского дворца. Небо над городом было серым, с бурым отливом — пылевые бури поднимались каждые несколько дней, и после них всё вокруг покрывалось мелкой, въедливой взвесью, которая хрустела на зубах и забивалась в лёгкие. Купола, когда-то сиявшие золотом, обрушились. Сады, посаженные ещё при Арктуре, выгорели дотла. От статуй остались только постаменты — бронзу и мрамор растащили мародёры ещё в первые месяцы.

Ювентас двигалась вдоль стены того, что когда-то было торговой галереей. Ей было четырнадцать, и она не помнила, когда в последний раз ела досыта.

Тело её стало жилистым и лёгким — не от тренировок, а от голода. Одежда, собранная из обрывков и найденных вещей, давно потеряла цвет и форму: армейская куртка не по размеру, залатанная на локтях, штаны, подвязанные верёвкой, ботинки, снятые с мёртвого ополченца три месяца назад. Волосы, которые когда-то были пепельными и мягкими, она обрезала коротко, чтобы не мешали в драке, и теперь они торчали неровными прядями. Лицо осунулось, скулы заострились. От прежней Ювентус — девочки, которая играла в Лабиринте Академии и смеялась на руках у матери, — не осталось почти ничего.

Она стала тем, кого боялись даже мародёры.

В руке она сжимала короткий клинок — не эльфийский, а грубую самоделку, выточенную из обломка плазменной горелки. Лезвие было тупым, но достаточно тяжёлым, чтобы пробить череп. Она проверила его пальцем — холодный, липкий от старой крови. Следующая цель была где-то здесь.

Аид молчал. Он не говорил с ней уже больше года.

Браслет всё ещё был на запястье, но его энергия иссякла. Последний раз его голос звучал, когда они пытались пробиться к уцелевшему передатчику на окраине города. Тогда их накрыло обвалом. Она выжила. Аид замолчал. Энергии браслета хватило на три года после падения, а потом экран погас, и единственный голос, который был с ней с самого начала, исчез. Она не знала, умер ли он или просто уснул. Но с того дня браслет был просто куском тёмного металла, и она не снимала его. Не могла. Он был последним, что связывало её с прошлым.

Где-то впереди послышался шорох.

Ювентас замерла. Тело среагировало раньше сознания: присесть, уйти в тень, замереть. Она вжалась в стену за перевёрнутым торговым автоматом, чей корпус проржавел до дыр, и затаила дыхание.

Шаги. Медленные, неровные, шаркающие — так ходят не люди. Так ходят те, кто уже не помнит, зачем двигается.

Заражённый вышел из-за угла.

Он был в форме — когда-то. Теперь от имперского мундира остались только лохмотья, прилипшие к телу. Кожа его была серой, с восковым отливом, и на лице застыло выражение бесконечной, тупой муки. Глаза — человеческие, слишком человеческие, — бегали по сторонам, не фокусируясь. Рот был приоткрыт, и оттуда вытекала тонкая струйка чёрной слюны. Зитра. Один из тех, кто когда-то был человеком, а теперь стал ретранслятором, живой антенной ксеноцидов.

Он не заметил её.

Ювентас смотрела на него из тени и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Оружия против него у неё почти не было. Клинок мог убить человека, но заражённые были быстрее и сильнее — она знала это по прошлым стычкам. Если он заметит её, придётся драться. Если она побежит — он догонит. Если она останется на месте — он может пройти мимо.

Пройди мимо, молила она про себя. Пройди. Я тебя не трону. Ты меня не трогай.

Заражённый остановился.

Медленно, очень медленно он повернул голову. Его взгляд скользнул по перевёрнутому автомату, по груде обломков, по тени, в которой она пряталась. На мгновение их глаза встретились.

И Ювентус узнала эти глаза.

Это был сержант. Тот самый гвардеец — из дворца, из другой жизни. Она помнила его лицо, его голос, его смех. Он учил её отдавать честь, когда ей было шесть. Он носил её на плечах. Он погиб на третий день после падения — так говорили. Но он не погиб. Он стал этим.

Сержант открыл рот, и оттуда вырвался звук — не человеческий, не механический, что-то среднее между скрипом металла и сдавленным стоном. Он узнал её. Или нет. Или просто почувствовал тепло живого тела.

Он бросился.

Ювентас метнулась в сторону, перекатилась через плечо, чувствуя, как что-то острое впилось в спину — осколок стекла. Она вскочила, выставив клинок перед собой. Сержант развернулся быстрее, чем должен был. Его рука, покрытая чёрными прожилками, метнулась к ней, и она едва успела отклониться.

Клинок резанул его по предплечью. Из раны вытекла чёрная слизь — густая, вязкая, с металлическим отливом. Сержант не замедлился. Он ударил снова, и на этот раз его кулак врезался ей в плечо. Боль была мгновенной и ослепляющей — она отлетела к стене, выронив клинок, и на несколько секунд мир стал просто белым шумом.

Она попыталась встать. Тело не слушалось. Сержант надвигался, его тень накрывала её, и в его глазах — этих проклятых человеческих глазах — она видела своё отражение. Маленькая, жалкая, загнанная.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Сержант... ты меня помнишь?

Он не помнил. Он уже никого не помнил.

Его рука потянулась к её горлу. Ювентас нащупала на земле обломок — кусок арматуры, ржавый, тяжёлый, — и, собрав последние силы, всадила его в шею заражённому.

Чёрная слизь хлынула ей на руки. Сержант закричал — на этот раз почти по-человечески, — и отшатнулся. Она ударила снова. И снова. И снова. Пока он не перестал двигаться.

Тишина.

Она сидела на земле, привалившись спиной к стене, и смотрела на тело. Из раны на шее всё ещё сочилась слизь, но глаза сержанта остановились. Теперь они смотрели в небо — пустые, мёртвые. Те самые глаза, которые когда-то улыбались ей. Те самые, которые она будет видеть в кошмарах до конца своей жизни.

Она не плакала. Слёзы кончились давно, ещё в первый год. Она просто сидела и смотрела. Большим пальцем гладила край браслета — старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда Аид ещё отвечал на этот жест.

Где-то далеко, на окраине города, что-то рухнуло — ещё одно здание, ещё один остов прошлого, не выдержавший собственной тяжести. Гул прокатился по пустым улицам и затих.

Ювентас подобрала свой клинок. Он был скользким от чёрной слизи, и ей пришлось вытереть его о куртку сержанта. Она не стала закрывать ему глаза. Не потому что не хотела — просто не могла заставить себя прикоснуться к его лицу.

Она встала и пошла прочь.

За спиной оставался мёртвый город. Впереди — ничего, кроме пустых улиц, серого неба и обещания, что следующий день будет таким же, как этот. Что ещё год, или два, или десять — пока её не убьют, или пока она не перестанет быть человеком.

Она шла, и браслет на запястье был холоден.

Сон оборвался резко, без перехода — как будто кто-то выдернул её из темноты за шкирку. Ювентас распахнула глаза и села на койке, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о рёбра, в висках стучало, а перед глазами всё ещё стояло лицо из сна — серые, восковые черты, пустой рот, из которого текла чёрная слюна, и глаза. Человеческие. Слишком человеческие.

Те самые глаза, которые она видела вчера в коридоре за плечом Арктория.

Сержант. Тот самый сержант. Не просто охранник, не просто гвардеец — заражённый. Зитра. И он рядом с наследником Империи.

— Лира? — голос Аида прозвучал встревоженно — настолько, насколько вообще мог звучать встревоженно искин. — Твой пульс — сто пятьдесят. Что произошло?

— Я знаю, кто зитра, — выдохнула она, уже натягивая китель. Пальцы двигались сами — быстро, механически, тело опережало сознание. — Сержант Варакс. Охранник принца.

Пауза.

— Ты уверена?

— Я видела его. Во сне. И тогда, на Авроре. — Она застегнула воротник, даже не глядя в зеркало. — Ты не мог его опознать, потому что был без энергии. Ты не работал. Но я запомнила его глаза.

— Если это правда, то он — активный зитра с доступом к наследнику. Это не просто заражённый. Это оружие, нацеленное прямо в сердце Империи. И он активирован.

— Поэтому я должна бежать.

— Клинки в тайнике. Время — ноль-два сорок. Если ты пойдёшь через технический ярус, то потеряешь минимум десять минут.

— У меня нет десяти минут.

Она распахнула дверь и вылетела в коридор.

Академия спала. Ночное освещение едва тлело, длинные переходы тонули в полумраке, и только редкие дежурные лампы отбрасывали на переборки бледные круги. Лира бежала, не скрываясь. Она знала, что камеры пишут, знала, что каждый её шаг фиксируется где-то в недрах Службы Безопасности, но сейчас это не имело значения. Если она опоздает — Аркторий умрёт. Или, что хуже, станет одним из них.

Техническая лестница, поворот, ещё один коридор. Она использовала проходы, которые знала с детства, срезая путь через вентиляционные шахты и заброшенные ремонтные галереи. Один раз её чуть не засёк патрульный дрон — пришлось вжаться в нишу и замереть, считая секунды.

— Нас засекли, — сообщил Аид. — Три камеры зафиксировали твоё перемещение. Ещё немного, и ИСБ поднимет тревогу.

— Плевать.

— Не плевать. Если нас засекут, тебя арестуют до того, как ты доберёшься до принца. Придётся использовать силу.

Она стиснула зубы. Аид был прав — впереди был открытый участок, слишком хорошо просматриваемый. Она остановилась на границе тени и закрыла глаза.

Сила отозвалась. На этот раз — не мягко, не послушно, а резко, словно сорвавшаяся с цепи. Она хлынула изнутри горячей волной, и на мгновение Лира почувствовала тот самый вихрь, сила Субстрата, слишком огромная, чтобы удержать. Она направила её — крошечную часть, — на себя. Тело стало лёгким, почти невесомым, контуры размылись. Она сорвалась с места и в несколько секунд преодолела открытое пространство, нырнув в следующий коридор.

— Выброс зафиксирован, — голос Аида был сух, но в нём звенело напряжение. — Мощность — в четыре раза выше, чем при трансформации костюма. Мы только что засветились перед всеми сканерами станции. Служба Наблюдения, ИСБ, возможно — все знают, что здесь только что использовали Субстрат. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — выдохнула она, не сбавляя скорости. — Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда. Просто сейчас он между «провалить миссию» и «провалить маскировку».

— Вот именно.

Она бежала дальше. Ярус за ярусом, коридор за коридором. Один раз ей пришлось перепрыгнуть через ограждение технического мостика, чтобы срезать путь — четыре метра вниз, приземление на композитный настил, боль в голени, которую она проигнорировала. Следующий раз она прошла в сантиметрах от патруля ИСБ — серые мундиры, плазмеры наизготовку, — и только мимикрия костюма спасла её от обнаружения.

Аид вёл её через лабиринт Академии, как слепую через минное поле.

— Налево. Теперь вверх по шахте. Пригнись — здесь низкий проход. Принц в своей личной каюте, это не стандартный жилой сектор. Он использует её как кабинет для ночной работы. Охрана снаружи, но сейчас там только Варакс.

— Других нет?

— Он сам — охрана. Кому ещё там быть?

Она выбралась из шахты и оказалась в коридоре перед массивной дверью с золотым вензелем. Личная каюта наследника. Дверь была заперта.

— Электронный замок, имперский стандарт. Десять секунд.

Она прижалась спиной к стене, тяжело дыша. В висках стучало, в боку кололо, но адреналин перекрывал всё. Десять секунд тянулись как десять минут.

— Готово.

Дверь скользнула в сторону, и Лира ввалилась внутрь.

Аркторий стоял у дальней стены. Его лицо было бледным, на скуле уже наливался синяк, ворот кителя разорван. Перед ним, в двух шагах, возвышался Варакс. В тусклом свете каюты его глаза мерцали тем самым влажным, нечеловеческим блеском, который Лира слишком хорошо знала. Чёрная слизь уже сочилась из уголков его губ, и в каюте стоял запах — сладковатый, тошнотворный, тот самый, что преследовал её в кошмарах, а пальцы, сжимавшие горло принца, покрылись тёмными прожилками. Он медленно, неумолимо прижимал наследника к стене.

— Ты опоздала, — прохрипел Аркторий, увидев её.

— Ещё нет.

Лира метнула взгляд по каюте — стол, кресло, стена. На стене, над церемониальным гербом, висела шпага.

Она метнулась вперёд, уходя в низкий подкат. Удар пришёлся в колено сержанта — сбоку, туда, где сустав не защищён бронёй. Хрустнуло. Варакс взревел — низко, утробно, не по-человечески — и начал заваливаться. Аркторий выскользнул из ослабевшей хватки и рухнул на пол, хватая ртом воздух.

Но сержант уже разворачивался. Даже со сломанным коленом он двигался быстрее, чем должен был. Его рука метнулась к Лире, и она едва успела отклониться. Когти — теперь это были именно когти, чёрные и твёрдые, как обсидиан, — распороли воздух в миллиметре от её лица.

— Шпага! — крикнула она. — У тебя есть шпага!

Аркторий, ещё не пришедший в себя, инстинктивно схватился за стену, где висело церемониальное оружие. Он сорвал шпагу с креплений и толкнул её по полу к Лире. Та поймала рукоять, перекатилась через плечо, уходя от нового удара, и вскочила.

Варакс бросился на неё. Она встретила его выпадом — не в корпус, не в шею, а прямо в лицо. Лезвие вошло в левую глазницу с влажным хрустом. Тело сержанта дёрнулось, замерло на мгновение и рухнуло на пол.

Аркторий смотрел на неё, привалившись спиной к стене. Его лицо выражало одновременно ярость, ужас и полное, абсолютное непонимание происходящего.

Лира не стала ждать, пока он заговорит. Она перевернула тело и одним точным движением вогнала шпагу в сердце. Выдернула. Из раны хлынула чёрная слизь — густая, вязкая, с металлическим отливом. Она запузырилась на дорогом ковре, и в воздухе повис тот самый слабый, едва слышный свист.

— Что... — голос Арктория сорвался. Он отшатнулся, всё ещё прижимаясь спиной к стене. Его лицо побелело. Он смотрел на растекающуюся по ковру слизь, и в его глазах — впервые за всё время — не было ни расчёта, ни холода. Только ужас. — Что это?!

— Слушай меня, — Лира повернулась к нему. Голос её был быстрым, жёстким, без тени флирта или игры. — Сейчас здесь будет охрана. Ты должен сказать им, что сержант признался тебе в убийстве техников. Что он пытался убить тебя, и ты защищался. Ясно?

— Я... что?..

— Если у тебя есть хоть капля благодарности за то, что я сейчас сделала, — ты скажешь именно это. Никакой девушки. Никакой Эйталин. Только ты, он и твоя шпага. Понял?

Он смотрел на неё. В его глазах что-то менялось — страх уступал место пониманию, понимание — чему-то ещё, чего она не могла прочесть.

— Кто ты? — спросил он.

Она не ответила.

Где-то в глубине станции взвыла сирена. Тревога. Её засекли. Её засекли давно, но теперь — с телом заражённого в каюте принца — вся Академия встанет на уши.

Лира отбросила шпагу.

— Скажи то, что я просила.

Она развернулась и выскользнула в коридор за мгновение до того, как туда ворвались гвардейцы.

Глава 7. Теперь с ней заодно

Столовая встретила их привычным утренним гулом, но Лира чувствовала себя иначе. Что-то изменилось — не в зале, не в людях, а в самом воздухе. Или, может быть, в ней самой.

Она почти не спала. После возвращения в каюту — босиком, через технические проходы, с колотящимся сердцем — она просто лежала в темноте, глядя в потолок, и ждала стука в дверь. Ждала, что вот-вот ворвутся люди в серой форме ИСБ, что Аид скажет: «Они вычислили нас», что придётся бежать, драться, снова убивать. Но стука не было. Академия гудела тревогой ещё час, потом всё стихло. Никто не пришёл.

Аркторий сдержал слово.

Теперь она сидела за столом у окна, пила кофе и смотрела на пустующее место напротив. Кэтрин, как всегда, щебетала о чём-то — кажется, о том, что «эти тревоги просто невыносимы, третий раз за неделю, когда уже это закончится», — но Лира почти не слушала.

Аркторий не пришёл на завтрак.

Это было странно. За те недели, что они провели в Академии, он ни разу не пропускал утренний приём пищи. Это стало чем-то вроде ритуала: он подходил к их столу с подносом, садился напротив, заводил лёгкий разговор, в котором флирт мешался с политикой, и Кэтрин каждый раз краснела. Сегодня его не было. Кэтрин заметила.

— Странно, — сказала она, накалывая вилкой кусочек омлета. — Принца нет. Ты не знаешь, где он?

— Откуда мне знать? — Лира пожала плечами, делая глоток кофе.

— Ну, вы же... — Кэтрин сделала неопределённый жест рукой. — Общаетесь.

— Мы общаемся на занятиях и иногда за едой. Как все.

— Нет, не как все. — Кэтрин фыркнула. — Ты единственная, с кем он разговаривает больше пяти минут. Я бы даже сказала, что ты ему нравишься. По-настоящему.

— Так и есть, — сухо заметил Аид. — Особенно после того, как ты спасла ему жизнь и попросила соврать Имперской Службе Безопасности. Это очень сближает.

Лира мысленно велела ему заткнуться.

— Просто у него много дел, — сказала она вслух. — Сам знаешь — делегация, тревога, расследование. Наследный принц не может всё время проводить с первокурсницами.

— Может, и так. — Кэтрин вздохнула. — Но без него скучнее. Ты заметила? Раньше завтрак был не просто едой, а теперь... как будто чего-то не хватает.

Лира промолчала. Она тоже заметила. Но не хотела это признавать.

День тянулся медленно. Занятия возобновились, но вполсилы — многие курсанты всё ещё были взвинчены после ночной тревоги. Официальная версия гласила, что сержант Варакс оказался агентом враждебной организации, причастным к убийствам техников, и что он был обезврежен при попытке покушения на наследного принца. Подробностей не сообщалось.

К обеду Лира почти убедила себя, что всё в порядке. Почти.

А потом в дверях столовой появился Аркторий.

Он был собран, как всегда — ни морщинки на кителе, ни волоска не выбилось. Но Лира, видевшая его вчера прижатым к стене, с разорванным воротником и синяком на скуле, заметила то, что другие не видели: лёгкую тень усталости под глазами, чуть более резкие движения, едва заметную скованность левой руки. Синяк на скуле был замазан тональным кремом — качественно, но не идеально.

Он взял поднос и направился прямо к их столу.

— Дамы, — он чуть склонил голову, опускаясь на своё место. — Прошу прощения за моё отсутствие на завтраке.

— Ваше высочество! — Кэтрин просияла. — Мы уж думали, вы нас бросили.

— Бросил? Вас? — Он усмехнулся. — Это было бы непростительной ошибкой. Нет, просто... ночные дела.

— О, эти ночные дела! — Кэтрин хихикнула. — Мы слышали сирену. Говорят, ваш охранник оказался тем самым убийцей. Это правда?

— Кэтрин! — Лира укоризненно покачала головой. — Не лезь в государственные тайны.

— Никаких тайн, — Аркторий отмахнулся, и жест вышел лёгким, почти небрежным. — Официальная версия уже озвучена. Сержант Варакс был раскрыт как агент враждебной фракции. Он сознался в убийствах и попытался напасть на меня. К счастью, я был не один. — Он сделал паузу. — И мне удалось... справиться.

— Вы с ним дрались? — глаза Кэтрин расширились.

— В некотором роде. — Аркторий отпил чай, и Лира заметила, как его пальцы чуть крепче, чем нужно, сжали чашку. — Но всё уже позади. Кстати, об этом.

Он отставил чашку и обвёл взглядом их столик. Выражение его лица изменилось — стало задумчивым, почти мечтательным.

— Мне сегодня приснился странный сон, — сказал он, и голос его приобрёл ту особую интонацию, с которой рассказывают истории у камина. — Не то кошмар, не то... эротическое видение. Трудно сказать.

Кэтрин подалась вперёд, чуть не опрокинув стакан. Лира замерла.

— В этом сне, — продолжал Аркторий, глядя куда-то в пространство, — я сражался с чудовищем. Огромным, тёмным, с глазами, полными ненависти. Оно прижимало меня к стене, и я думал, что это конец. — Он чуть улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — А потом мне пришлось кое-что сжечь. Архивы. Важные архивы. Представляете?

— Архивы? — Кэтрин нахмурилась. — Какие архивы?

— Не помню. Сон — он нелогичен. — Аркторий пожал плечами. — Но главное не это. Главное, что в этом сне меня спасла прекрасная принцесса. Она появилась из ниоткуда, с оружием в руках, и поразила чудовище. А потом исчезла, не попросив награды. И знаете, что самое странное?

— Что? — выдохнула Кэтрин.

Аркторий перевёл взгляд на Лиру. Его светлые глаза смотрели прямо на неё — без гнева, без подозрения, но с той глубиной, которая говорила яснее любых слов.

— Я так и не узнал её имени, — сказал он тихо. — Но я её запомнил.

За столом повисла тишина. Кэтрин переводила взгляд с Арктория на Лиру и обратно, явно чувствуя, что сейчас произошло что-то важное, но не понимая, что именно.

— Он знает, — произнёс Аид. — Не всё, но достаточно. И он только что сказал тебе, что будет молчать.

Лира встретила взгляд принца и чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

— Это всего лишь сон, — сказала она. — Сны не всегда имеют значение.

— Некоторые имеют, — ответил Аркторий. — Особенно те, после которых просыпаешься и понимаешь, что мир изменился.

Он поднял чашку, словно произнося тост, и сделал глоток. Лира опустила глаза к своему подносу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Аид молчал — и это молчание было красноречивее любого комментария.

Кэтрин, решив, что разговор зашёл в какую-то слишком философскую плоскость, вернулась к теме ночной тревоги, и через минуту за столом уже снова царила обычная лёгкая болтовня. Но Лира знала: что-то изменилось. Аркторий только что переступил черту — из тех, кто подозревает, в те, кто знает. И он выбрал сторону.

Она не была уверена, радоваться этому или бояться. Но пока что — пока что она была благодарна.

Смотровой сад на верхнем ярусе Академии был пуст в этот час. За прозрачным куполом вращалась Элирия — изумрудная, спокойная, равнодушная ко всему, что происходило на орбитальной станции. Свет её заливал сад мягкой зеленью, и длинные тени от декоративных деревьев ползли по мраморным дорожкам.

Аркторий стоял у иллюминатора, заложив руки за спину. Тусклый свет делал его лицо резче, старше — или, может быть, дело было не в свете. Он ждал её. Лира поняла это сразу, как только вошла.

Она подошла неслышно и встала рядом. Несколько минут они молчали, глядя на планету.

— Ты снова смотришь на неё как на дом, — произнёс он наконец.

— Это просто планета, — ответила она тихо.

— Нет. — Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела то, чего не видела раньше: не подозрение, не флирт, не холодный анализ. Усталую, выстраданную решимость. — Я устал от игр. Я удалил записи. Я солгал Совету. Я прикрыл тебя перед Имперской Службой Безопасности. И я сделал это не потому, что ты красивая. Я сделал это, потому что ты спасла мне жизнь. Теперь я хочу знать кому.

Лира опустила взгляд.

— Ты требуешь ответов.

— Прошу.

Тишина. Где-то в системе вентиляции тихо гудел воздух, и этот звук был единственным, что нарушало покой сада.

— Я не могу их дать, — сказала она наконец.

Он не удивился. Просто продолжал смотреть.

— Каждое лишнее слово, — продолжила она, — может разрушить всё. Это не преувеличение. Не игра. Не попытка уйти от ответа. Это... правда.

Она подняла руку и положила ему на плечо. Движение вышло осторожным, почти невесомым.

— Если бы я могла рассказать тебе всё, я бы рассказала. Честно. Без утайки.

Он смотрел на неё. Она на него. Его плечо было тёплым под её пальцами.

— Тогда ответь на один вопрос, — сказал он. — Не про шпионов. Не про убийства. Про тебя.

— Спрашивай.

— Как тебя зовут на самом деле?

Лира выдержала его взгляд. Что-то в её глазах дрогнуло — та самая броня, которую она строила шесть лет, дала тонкую, почти незаметную трещину.

— Ювентус, — сказала она тихо. — Моё имя — Ювентус.

Аркторий моргнул. Его лицо на мгновение застыло, а потом — она почти физически увидела, как в его голове сходятся кусочки мозаики. Мифология. Древний Рим. Аркторий знал древнюю мифологию — классическое образование наследника Империи не могло оставить пробелов в этой области. И теперь он смотрел на неё по-новому. Не как на сироту Лиру Эйталин. Не как на загадочную девушку с клинками. Как на ту, чьё имя связывало её с двумя людьми, которые сейчас учились на первом курсе и ещё не знали своего будущего.

— Ювентус, — повторил он медленно, пробуя имя на вкус.

— Ты читал мифологию.

— Я читал всё, до чего мог добраться. — Он чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благоговение. — Значит, вот как.

— Вот как, — подтвердила она. — И теперь ты понимаешь, почему я не могу рассказать больше.

Он кивнул — медленно, но без колебаний.

— Понимаю.

Она опустила руку с его плеча. Ладонь ещё хранила тепло его кителя.

— Чем я могу помочь? — спросил Аркторий. Просто. Без пафоса. Без условий.

Лира посмотрела на него — на этого юношу, который только что узнал, что вселенная гораздо сложнее, чем он предполагал, и принял это без истерики. Который зачистил записи ради неё. Который стоял сейчас перед ней и спрашивал не «почему ты мне лгала», а «чем я могу помочь».

— Пока — ничем, — сказала она. — Но когда придёт время, я скажу. И тогда мне понадобится всё, что у тебя есть.

— Ты получишь это.

— Даже не зная, во что ввязываешься?

— Особенно не зная.

Она покачала головой, но на губах её мелькнула тень улыбки — усталой, почти нежной.

— Ты сумасшедший.

— Возможно, — согласился он. — Но я сумасшедший, которому ты спасла жизнь. И который теперь знает твоё имя.

За куполом вращалась Элирия. В саду было тихо. Двое стояли у иллюминатора, и между ними — впервые за всё время — не было ни масок, ни игр, ни лжи. Только правда — неполная, осторожная, но правда.

И этого, кажется, было достаточно.

Глава 8. Нарушенные обещания

Столовая встретила их привычным утренним гулом, но Лира с порога почувствовала: что-то не так. Нет, внешне всё было как обычно — курсанты толпились у раздаточной, Кэтрин щебетала, держа поднос, солнце Элирии заливало длинные столы. Но внутри у Лиры что-то сжалось — не предчувствие, а узнавание. Она ещё не видела его, но уже знала, что он здесь.

Юпитер Валькор сидел за их столиком у окна. Один. Перед ним стоял стакан с соком, к которому он не притронулся. Он смотрел в иллюминатор, на изумрудный диск планеты, и в его позе не было ни нетерпения, ни скуки — только спокойное ожидание человека, привыкшего ждать. Светлые волосы, чуть взъерошенные после тренировки. Разворот плеч — ещё мальчишеский, но уже угадывалась та самая кость, что передаётся из поколения в поколение.

Лира замерла на полпути к столу. Сердце ударило раз, другой, и затихло, словно боялось выдать себя стуком.

— Ой, смотри! — Кэтрин пихнула её локтем. — Это же Валькор! Младший. Ну тот, который с драконом.

— Я знаю, кто он, — сказала Лира тише, чем хотела. Слова вышли сухими, почти безжизненными.

Кэтрин покосилась на неё, но ничего не сказала — просто потащила к столу. Лира шла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся где-то в груди. Он здесь. Живой. Настоящий. И он не знает, кто она.

— Я могу уйти, — прошелестел в голове Аид. — Если хочешь побыть с ним наедине.

«Нет. Останься. Пожалуйста».

Аид замолчал, но она чувствовала его присутствие — молчаливое, собранное. Как рука на плече.

— Ты не против? — спросила Кэтрин, ставя поднос. — А то принц обычно занимает это место, но он сегодня опаздывает.

Юпитер поднял глаза — серые, почти отцовские, — и улыбнулся. Улыбка была лёгкой, открытой, совершенно лишённой той настороженности, с которой обычно смотрели Валькоры на незнакомцев.

— Я знаю, — сказал он. — Он скоро будет. Так что я временный захватчик.

— Захватчикам не подают десерт, — раздался голос за спиной.

Аркторий. Лира не слышала его шагов — он снова двигался бесшумно, — но его голос прозвучал прямо у неё над ухом, и она чуть не вздрогнула. Принц поставил свой поднос рядом с её и опустился на стул, придвинув его чуть ближе, чем требовал этикет. В его движениях была небрежная грация человека, который привык, что на него смотрят.

— Валькор, — сказал он с лёгким кивком, и в его голосе промелькнула та особая интонация — приятельская, но с едва заметным холодком, — которая бывает только между людьми, выросшими в политике. — Решил посмотреть, как живёт простой народ?

Юпитер усмехнулся, откидываясь на спинку стула.

— Решил позавтракать. У вас, говорят, лучше кормят.

— Ложь. Тут кормят так же. Просто компания интереснее. — Аркторий сделал жест рукой, представляя девушек. — Ты ведь не знаком с моими подругами? Кэтрин с Авроры. Лира Эйталин.

Юпитер перевёл взгляд на Лиру. На мгновение его глаза задержались на её лице — внимательно, но без подозрения, просто разглядывая новое лицо.

— Эйталин... — повторил он, и в его голосе мелькнул интерес. — Это же эльфийская фамилия?

Лира выдержала паузу. Ровно на долю секунды дольше, чем нужно, — так, что это заметил бы только очень внимательный наблюдатель.

— Я сирота, — сказала она. — Фамилия приюта.

Его лицо дрогнуло — едва заметно, но она увидела. Увидела, как он осёкся, как в глазах мелькнула тень неловкости. Он был добрым. Всегда был добрым. Даже сейчас, когда ещё не знал её.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел...

— Всё в порядке. — Она позволила себе лёгкую улыбку — ту самую, отработанную перед зеркалом. — Ты не знал.

Он кивнул, всё ещё чуть смущённый, и поспешил представиться:

— Юпитер Валькор. Можно просто Юпитер. Или Валькор-младший — как удобнее.

Лира чуть склонила голову, разглядывая его. Позволила себе эту малость — просто смотреть.

— А ты не тянешь на младшего, — сказала она. — Я думала, Валькоры все... крупнее.

Юпитер рассмеялся — негромко, открыто.

— Это ты моего брата не видела. Рядом с ним я вообще теряюсь.

— Теряешься, но зато летаешь с драконом, — заметила она. — Я слышала.

— Бывает. — Он пожал плечами, и в этом жесте не было ни бахвальства, ни ложной скромности. Просто констатация факта. — А ты, говорят, на первом симуляторе три цели сбила.

— Три, — подтвердила Кэтрин, вклиниваясь в разговор. — У меня тоже три!

Юпитер перевёл взгляд на неё, улыбнулся — тепло, но без той глубины, с которой только что смотрел на Лиру.

— Я слышал. Говорят, вы обе талантливы.

— Я просто везучая, — сказала Лира.

Он покачал головой.

— Я тоже так говорил. Мне не верили.

Аркторий, который до этого молча разламывал булочку, поднял глаза.

— А ты что выбрал? — спросила Лира, поворачиваясь к нему. — Дипломатию? Или военную стратегию?

Юпитер перехватил вопрос — легко, без усилия:

— Первый курс — общий. Но мне интересна дипломатия. И история Первой Волны.

Аркторий приподнял бровь.

— История Первой Волны? Это же мёртвая тема. Пыль.

Юпитер не отвёл взгляда. Что-то мелькнуло в его глазах — не вызов, но твёрдость.

— Это её тема, — сказал он и кивнул на Лиру.

Повисла короткая пауза. Лира почувствовала, как что-то сместилось. Он выбрал то, что связано с ней. Не для неё — для себя. Но всё равно. Внутри что-то дрогнуло — туго, до боли.

— Твоя? — спросил Аркторий, переводя взгляд на неё.

— Я интересуюсь, — сказала Лира ровно. — Просто интересуюсь.

Аркторий чуть склонил голову. Его светлые глаза смотрели на неё с тем самым выражением — интерес, оценка, лёгкое удивление.

— Тогда понятно. Что ж, может быть, однажды вы расскажете мне о Первой Волне то, чего нет в учебниках.

— Может быть, — сказала она.

Юпитер перевёл взгляд на принца, и его тон снова стал лёгким, почти шутливым:

— Аркторий, а ты что стоишь? Садись уже. Твой стул остывает.

— Я думал, ты его согреешь. — Аркторий опустился на стул, поправляя китель.

— Я Валькор, — ответил Юпитер, и в его голосе мелькнула та самая фамильная сталь. — Мы не греем — мы забираем. Иногда невест твоего деда.

Кэтрин поперхнулась соком. Лира замерла. Аркторий на мгновение застыл с булочкой в руке, а потом его лицо осветила улыбка — широкая, почти искренняя. Он оценил удар. Оценил и принял.

— Захватчикам не подают десерт, — сказал он, возвращаясь к прежней метафоре.

— А ты, значит, десерт? — Юпитер склонил голову.

— Я — основное блюдо. — Аркторий отпил чай. — Вы, Валькоры, вечно путаете порядок подачи.

— Зато мы не путаем, на чьей стороне сила.

Улыбка Арктория стала чуть острее.

— Сила — это хорошо. Но ты ведь знаешь, что в Империи сила без титула ничего не стоит.

— Знаю, — Юпитер кивнул, и в его голосе больше не было шутки. — Поэтому и учу дипломатию.

— Хочешь стать послом?

— Хочу понимать, как разговаривать с теми, кто считает себя выше.

Аркторий чуть склонил голову, признавая попадание.

— И как? Получается?

— Пока да. — Юпитер обвёл рукой стол. — Вот с тобой же разговариваю.

— Один-ноль, Валькор.

— Я не считал.

— А зря. — Аркторий отставил чашку. — В политике всегда считают.

На мгновение между ними повисло что-то — не вражда, не соперничество, а то особое напряжение, что бывает между двумя равными, которые ещё не решили, станут ли они друзьями или врагами. Кэтрин переводила взгляд с одного на другого, явно чувствуя себя на перекрёстке двух силовых полей.

— Кстати, о политике, — сказал Аркторий, меняя тон. — Ты слышал про делегацию? Говорят, советник ОЧ будет здесь через пару дней.

— Слышал. — Юпитер кивнул. — Мой дед уже три дня готовит речи.

— Де Лори лично?

— Нет, выступать будет отец — Хотел бы я посмотреть на их переговоры.

Аркторий приподнял бровь:

— Ты? Переговоры?

— Я. А что, нельзя?

— Можно. — Аркторий пожал плечами. — Просто я думал, Валькоры предпочитают говорить пушками.

Юпитер улыбнулся — на этот раз без вызова, скорее устало.

— Валькоры предпочитают выигрывать. Иногда пушками, иногда словами. Зависит от противника.

— А если противник — друг?

— Тогда словами. Обязательно словами.

Аркторий повернулся к Лире и сделал жест, словно записывал что-то в невидимый блокнот:

— Ты это записывай, Эйталин. Будущий посол даёт мастер-класс.

— Я запомню, — сказала Лира, и её голос прозвучал серьёзнее, чем она хотела.

Аркторий снова перевёл взгляд на Юпитера, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— А ты, Валькор, не слишком ли мирный для своего дома?

Юпитер усмехнулся.

— Может, я позор семьи.

— Нет, — покачал головой Аркторий. — Я видел твоих родителей. Позором там и не пахнет.

Юпитер чуть склонил голову:

— Ты знаком с моими родителями?

— Слышал о них. Герцог Валькор. Марс. Легенды.

— Легенды — это всего лишь люди, которые однажды сделали правильный выбор.

— Или неправильный, но громкий.

— Или так.

Аркторий допил чай и поднялся. Движение вышло плавным, но в нём чувствовалась завершённость — как точка в конце предложения.

— Ладно. Мне пора. Дела Империи не ждут, даже если Империя уже не та.

Он кивнул Кэтрин, потом Лире — на ней его взгляд задержался чуть дольше, — и направился к выходу. Гвардейцы в белом, стоявшие у дверей, двинулись за ним, но он жестом остановил их — мол, не сейчас.

Юпитер поднялся следом. Он посмотрел на Лиру — и в его взгляде не было ни флирта, ни оценки, только спокойное, открытое любопытство. Так смотрят на человека, с которым хотели бы поговорить ещё.

— Увидимся на занятиях, Эйталин.

— Увидимся, — ответила она, и голос не дрогнул.

Он ушёл. Лира смотрела ему в спину, пока он не скрылся за дверями столовой. Солнце Элирии всё так же лилось в иллюминаторы, Кэтрин что-то щебетала, размахивая вилкой, курсанты смеялись за соседними столами. Обычный день. Обычный обед.

Лира аккуратно положила вилку на поднос. Пальцы не дрожали, но внутри всё звенело — тонко, на грани слышимости, как перетянутая струна.

— Ты в порядке? — спросила Кэтрин, и её голос прозвучал неожиданно серьёзно.

— Да. Просто устала. Пойду к себе.

Она встала и пошла к выходу. Шаг — ровный, спина прямая, лицо спокойное. Она прошла мимо столиков, мимо орков, обсуждающих тактику, мимо гномов с планшетами, мимо эльфов, провожающих её взглядами. Вышла в коридор. Завернула за угол.

И только там, в пустом переходе между ярусами, позволила себе остановиться.

Прислонилась спиной к холодной переборке. Закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло его лицо — молодое, живое, с этой открытой улыбкой. Он сидел напротив неё, говорил с ней, смотрел на неё — и не знал. Не знал, кем она станет для него. Кем он станет для неё.

— Ты справилась, — тихо сказал Аид.

— Я знаю.

— Тогда почему ты стоишь в коридоре и не дышишь?

Она не ответила. Просто стояла, прижав ладонь к груди, туда, где под кителем всё ещё билось сердце. И молчала. Долго.

А потом вытерла глаза — сухо, быстро, по-солдатски — и пошла в каюту. Следующая пара была через двадцать минут. Нужно было умыться и взять себя в руки.

Но она знала, что сегодня уже ничего не получится.

Аркторий дал ей время. Пятнадцать минут. Двадцать. Потом поднялся на жилой ярус и остановился перед дверью её каюты.

Стучать он не стал. Вместо этого достал из кармана тонкую пластину — дубликат ключа, сделанный несколько дней назад, — и приложил к замку. Дверь скользнула в сторону.

— Пришлось сделать дубликат, — сказал он, переступая порог. — Не доверяю носить письма слугам в каюты красивых девушек. Слишком много соблазнов.

Она сидела на полу в углу, у дальней стены, обхватив колени руками. Лицо было мокрым от слёз — не тех, что льются в голофильмах, одной дорожкой по щеке, а настоящих, солёных, размазанных по щекам, с припухшими веками и дрожащими губами. Она подняла на него глаза, и в них читалось не удивление — только пустота и боль.

— Уходи, — сказала она.

— Нет. — Он закрыл дверь и опустился на пол рядом с ней. Без слов. Без вопросов. Просто сел, прислонившись спиной к стене, и молча обнял её за плечи.

Она напряглась. На мгновение ему показалось, что она сейчас оттолкнёт его — и она попыталась. Упёрлась ладонями ему в грудь, толкнула — слабо, без настоящей силы.

— Уходи, — повторила она. — Ты не понимаешь. Вы все мертвы. Все. Я не должна проиграть в этот раз. Я не могу. Не могу — Я не могу влюбиться, — выдохнула она, и её голос сорвался. — Мне нельзя. Понимаешь? Нельзя. Если я влюблюсь, всё кончится. Всё повторится.

— Лира, — сказал он тихо.

— Меня зовут не Лира! — она почти выкрикнула это. — Меня зовут...

Она осёклась. Слова застряли в горле, и она просто замерла, дрожа в его руках. Он не спрашивал. Он не требовал. Он просто обнимал её, прижимая к себе, пока рыдания сотрясали её тело.

А потом он её поцеловал.

Не так, как в романах — не страстно, не требовательно. Мягко. Осторожно. В висок. В мокрую от слёз щёку. В уголок губ. Он целовал её молча, не говоря ни слова, и в этих поцелуях не было ничего, кроме желания забрать хотя бы часть её боли.

Она замерла. Потом всхлипнула — последний раз, — и её тело обмякло в его руках. Она больше не отталкивала его. Она просто закрыла глаза и позволила себе — на минуту, на мгновение — перестать быть сильной.

Они сидели на полу каюты, привалившись к стене. Где-то далеко гудела вентиляция. За иллюминатором вращалась Элирия, равнодушная ко всему. А Ювентус плакала в объятиях человека, которого поклялась не любить, и чувствовала, как трещина в её броне становится всё шире.

— Я рядом, — сказал он тихо. — Чтобы ни случилось. Кем бы ты ни была. Я рядом.

И она поверила. Впервые за долгое время — поверила.

Глава 9. Узнать правду

Каюта наследника была вдвое больше стандартной. Имперский минимализм: узкая койка, встроенный стол, голографическая карта галактики над изголовьем. Единственной роскошью был иллюминатор во всю стену — сейчас он был затемнён до глубокого синего, и только звёзды за стеклом напоминали о том, что станция висит в пустоте.

Аркторий сидел за столом, подперев голову рукой. Перед ним светились три голографических экрана — данные по ксеноцидам, старые отчёты ИСБ, обрывки архивов ОЧ. Четвёртый час ночи. Спать не хотелось.

Дверь скользнула в сторону без предупредительного сигнала — значит, у вошедшего был код высшего доступа. Аркторий не обернулся.

— Дядя. Ты сегодня поздно.

— Я сегодня рано, — ответил Криус, закрывая дверь. — Или поздно. С какой стороны посмотреть.

Он прошёл к столу, по пути сняв перчатки и бросив их на тумбу. Криус Торн почти не изменился за годы службы — та же светлая стрижка, та же безупречная выправка, тот же оценивающий взгляд. Только у глаз появились тонкие морщинки, да на висках — первая седина. Он опустился в кресло напротив принца и скрестил руки на груди.

— Докладываешь? Или просто скучаешь?

— И то, и другое. — Криус кивнул на экраны. — А ты, я смотрю, решил переквалифицироваться в аналитика ИСБ.

— Кто-то же должен.

— Вообще-то, для этого есть я.

— Ты занят. — Аркторий наконец поднял глаза. — А я нет.

Криус хмыкнул. Повисла пауза — не тяжёлая, но насыщенная. Такая, какая бывает между людьми, которым не нужно заполнять тишину словами.

— Как там Венера? — спросил Аркторий, откидываясь на спинку стула.

— Шлёт тебе привет. Говорит, чтобы ты не забывал есть.

— Я не забываю.

— Она сказала: «Спроси у него, что он ел на ужин».

Аркторий чуть усмехнулся:

— Булочку. И чай.

— Булочку и чай. — Криус покачал головой. — Я ей передам. Она будет в ярости.

— Поэтому я тебе и сказал. Чтобы ты не передавал.

— Я ещё не решил.

Они помолчали. Криус вытянул ноги, устраиваясь в кресле поудобнее. Он смотрел на почти племянника — на тени под глазами, на чуть более резкие, чем обычно, движения, на то, как пальцы принца безотчётно касаются выключенного планшета, словно ждут сообщения.

— Аркторий, — сказал он другим тоном. — Что с тобой?

— А что со мной?

— Ты третий день не спишь. Я знаю. Ты запросил архивы ИСБ. Ты ходишь с таким лицом, будто тебя либо отравили, либо... — Он сделал паузу. — Либо наследник влюбился.

Аркторий не ответил. Но что-то в его лице дрогнуло — едва заметно, на долю секунды. Криус это заметил. Он всегда всё замечал.

— Кто она? — спросил он, и в его голосе больше не было шутки. — Одна из дочерей герцога Феннела? Я видел их на приёме. Юные красавицы. Понимаю.

— Нет.

— Сестра барона Лидира? Слишком молода, но...

— Нет, дядя.

Аркторий поднял глаза. Он больше не улыбался. Лицо его стало серьёзным — даже жёстким. Такого выражения Криус не видел у него со дня похорон старого герцога Валериуса.

— Валькор, — сказал принц.

Криус нахмурился. Морщина между бровей стала глубже. Он перебрал в уме всех известных Валькоров — быстро, как привык за годы службы. Мира. Венера. Бронза. Дети побочных ветвей, которым ещё нет и пятнадцати.

— У Валькоров есть Мира, Венера, Бронза, — произнёс он медленно, — но все замужем. Ты бредишь?

— Нет. — Аркторий качнул головой. — Я никогда не был так серьёзен.

Криус откинулся в кресле. Его взгляд стал острым, аналитическим — взгляд главы службы, который только что получил вводную, не укладывающуюся в привычную картину.

— Ты запросил коды ИСБ, — сказал он, и это был не вопрос. — Ты копал под неё. Под Валькора.

— Не под неё. Для неё.

— Это одно и то же. — Криус подался вперёд. — Если она — Валькор, о которой никто не знает, значит, она либо самозванка, либо что-то, о чём молчат даже архивы. И в обоих случаях тобой манипулируют.

— Нет. — Аркторий выдержал его взгляд. — Дядя, всё очень сложно. Я не могу рассказать тебе всего. Не потому что не доверяю, а потому что... это не моя тайна.

Криус молчал.

— Но мне нужны все данные, которые есть у нас и у ОЧ по ксеноцидам, — продолжил Аркторий. — Все отчёты, все допросы, все старые карты. Включая те, что списаны в архив после Войны Теней.

— Ксеноциды, — повторил Криус. — Ты понимаешь, что это мёртвая тема? Их не видели в нашей галактике никогда.

— Грядёт война. Это всё, что я могу рассказать.

Повисла пауза. Криус смотрел на племянника — на этого мальчика, которого он помнил ещё с пелёнок, который когда-то учился ходить, держась за его руку, — и видел перед собой взрослого мужчину. Уставшего. Влюблённого. И смертельно серьёзного.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сделаю запрос. Но если через месяц выяснится, что ты прячешь за пазухой самозванку, которая украла фамилию Валькоров, — я сам приду к ней с допросом.

— Она не самозванка.

— Я уже понял. — Криус вздохнул и поднялся. У двери он остановился. — Аркторий.

— Да?

— Твой дед плох. Совсем плох.

Лицо принца изменилось мгновенно — ушла жёсткость, ушла усталость. Осталась только боль, которую он не успел спрятать.

— Насколько?

— Врачи не говорят прямо, но ты знаешь эту манеру. «Состояние стабильно тяжёлое» — это их способ сказать, что время уходит. — Криус помолчал. — Навести его. Скоро. Он спрашивает о тебе.

— Я... — Аркторий осёкся. — Да, конечно. Я сегодня же...

— Сегодня ты спишь. — Голос Криуса стал твёрже. — Завтра. Он дождётся. А ты должен быть в форме — нечего являться к императору с лицом покойника.

Аркторий кивнул. Криус шагнул к двери, но снова задержался.

— И передай своей Валькор, — сказал он, не оборачиваясь, — что если она разобьёт тебе сердце, я найду её даже в пустоте.

— Ты не найдёшь, — тихо ответил Аркторий. — Она умеет прятаться лучше всех, кого ты видел.

— Тогда передай, что я попросил Венеру присмотреть за тобой. Этого она испугается больше.

Дверь закрылась. Аркторий остался один в полумраке каюты. Звёзды за иллюминатором горели ровно и холодно. Он потянулся к выключенному планшету, на котором так и не дождался сообщения, — и отложил его в сторону.

Завтра. Всё завтра. А пока — несколько часов до подъёма и пустой потолок над головой. Он закрыл глаза и попытался не думать о деде. Не думать о ней.

Получилось плохо.

Дом висел в пустоте.

Не на орбите, не в системе, не в секторе — просто в пустоте, там, где не было ни звёзд, ни верха, ни низа. Только чёрный бархат бесконечности и одинокая станция, похожая на каплю застывшего серебра. Внутри горел тёплый свет. Внутри был камин, который никогда не разжигали, но который всё равно грел — просто потому что был.

Лютый сидел в своём кресле и читал. Бумажную книгу — старую, с потёртым переплётом, пахнущую пылью и временем. Он перелистывал страницы медленно, с той особой бережностью, с какой обращаются с вещами, пережившими своих владельцев. Кира спала наверху. Шмыг возился в мастерской. Шепард молчал, но его присутствие чувствовалось в самом воздухе — как тихий гул, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.

Портал открылся без звука.

Аркторий вышел из серой дымки и остановился на пороге гостиной. Он был в тёмно-красном кителе — без знаков различия, без золотой звезды. Просто высокий, светловолосый, очень уставший молодой человек, который явно не спал несколько ночей. Лютый поднял глаза от книги, но не встал.

— Принц, — сказал он. — Далеко же ты забрался.

— Инструктор. — Аркторий оглядел гостиную: пустой камин, голые стены, одинокий крюк над дверью. — У вас тут... уютно.

— Мне нравится. — Лютый захлопнул книгу и кивнул на кресло напротив. — Садись. Кофе?

— Было бы неплохо.

Лютый чуть повернул голову. Из тени у дальней стены выступил голем — человекоподобная фигура, собранная из тусклого металла и мягкого света в сочленениях. Он двигался бесшумно, не как машина — как тень, научившаяся ходить. В руках у него уже был поднос: две чашки, кофейник, сахарница. Голем поставил поднос на столик между креслами, разлил кофе — густой, чёрный, с тонкой пенкой по краю — и так же беззвучно отступил обратно в тень.

Аркторий проводил его взглядом.

— Удобно. — Принц взял чашку, сделал глоток. Кофе был обжигающим и горьким — именно таким, какой нужен, когда не спал три ночи. Он откинулся в кресле и впервые за долгое время позволил себе просто дышать. Здесь, в этом странном доме на краю вселенной, было спокойно. Не как во дворце — там покой всегда был натянут, как струна. Здесь было иначе: тишина, которая не требовала ничего взамен.

— Хороший кофе, — сказал он.

— Знаю.

Они помолчали. Лютый не торопил. Он видел, что принц пришёл не просто так — что-то тяготило его, что-то, что он не решался высказать сразу. Но Лютый умел ждать. Ждать он умел лучше всего.

— Я читал старые отчёты, — сказал наконец Аркторий. — О вашей работе. Очистка станций, зачистка гнёзд, маяк в секторе 93-Сигма. Вы сталкивались с ксеноцидами напрямую.

— Сталкивался.

— И с новыми формами?

Лютый отставил чашку. Его светлые глаза смотрели на принца оценивающе.

— Ты ведь не из праздного любопытства спрашиваешь.

— Нет.

— Тогда скажи прямо. Что тебе нужно?

Аркторий подался вперёд, уперев локти в колени. Чашка в его руках чуть дрогнула — он поставил её на столик, чтобы не расплескать.

— Мне нужно понять, с чем мы имеем дело. Не с теми тварями, что жгли огнемётами во время войны. С новыми. С теми, что прячутся в людях. Меняют их. Делают... не знаю... оружием.

— Ты говоришь о зитрах.

Принц поднял глаза.

— Вы знаете.

— Я знаю, — кивнул Лютый. — Я сам с ними сталкиваюсь. Уже несколько месяцев веду скрытую охоту. Неофициально. Без ведома ИСБ и Совета. Тихо. — Он помолчал. — Потому что есть подозрения, что они проникли гораздо выше, чем мы думаем.

— Насколько выше?

— На самый верх. В командные структуры. В службы безопасности. Возможно, в окружение твоей семьи.

Аркторий побледнел, но не отвёл взгляда.

— Поэтому вы молчите?

— Поэтому я молчу. Если начать открытое расследование, они поймут, что их вычислили, и активируются раньше времени. А мы не знаем, сколько их и где они. Мы знаем только, что они есть.

— Я тоже знаю, — сказал Аркторий тихо. — Я видел. Своими глазами.

Лютый чуть склонил голову. Он не спрашивал — он ждал.

— В Академии есть охотник, — продолжил принц. — Не вы. Кто-то другой. Он уже ликвидировал троих. Двух техников и моего... моего телохранителя. Сержанта Варакса. Он оказался зитрой. Если бы не охотник, меня бы здесь не было.

— Я знаю про техников, — сказал Лютый. — И про сержанта. Я следил за обоими. Охотник опередил меня.

— Вы знаете, кто это?

Лютый посмотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой — не отрицая, а отказываясь отвечать.

— Это не моя тайна, принц. Так же, как и не твоя.

Аркторий выдохнул — медленно, словно сбрасывая груз, который держал слишком долго.

— Я переживаю, — сказал он. — За Империю. За всех, кто даже не подозревает, что враг уже здесь. И за неё. — Он осёкся, поняв, что сказал лишнее. Но было поздно. — За охотника. Она... она думает, что должна всё делать одна. Что нельзя доверять никому. Что если она позволит себе быть человеком, всё пойдёт прахом.

Лютый долго молчал. Потом взял свою чашку и сделал глоток.

— Я работал один тысячу лет, — сказал он наконец. — Думал, что так безопаснее. Что партнёр — это обуза, уязвимость, риск. А потом меня вырубила собственная стажёрка и вытащила из-под носа у твари, которая едва не сожрала мой разум. И я понял, что одиночка силён только до первой ошибки. А команда — даже из двух человек — выживает.

Он поставил чашку на столик.

— Твой охотник — не один. Даже если она так думает. У неё есть союзники. И теперь, — он кивнул на Арктория, — есть ты. А это немало.

— Что нам делать? — спросил принц. — Я не могу сидеть и ждать, пока следующая зитра активируется у меня под носом. Я хочу помочь. Но я не знаю как.

— Пока — ничего. Ждать и наблюдать. Мы не можем действовать открыто — это спровоцирует их. Но мы можем готовиться. Собирать данные. Искать способ выявлять заражённых быстро, пока они ещё не знают, что мы о них знаем.

— Способ? Какой?

— Я думаю над этим. У тебя есть доступ к лабораториям империи?

— Есть.

— У меня — к архивам Миротворческого корпуса. И к старым наработкам по нейро-сканированию. Если ксеноциды меняют структуру мозга на клеточном уровне, должен быть способ это засечь. Не по одному — массово. — Лютый подался вперёд, и его голос стал жёстче. — Но для этого мне нужно знать: ты готов идти до конца? Даже если это будет стоить тебе титула? Даже если придётся действовать против воли Совета?

Аркторий выдержал его взгляд.

— Я готов.

— Хорошо. — Лютый кивнул. — Тогда работаем. Тихо. Без протоколов. Без отчётов. Я соберу данные по новым формам, ты — всё, что можно найти в архивах Академии и ИСБ. Встретимся через несколько дней. И никому ни слова. Даже Криусу. Особенно Криусу — он слишком любит твоего отца, чтобы рисковать тобой без оглядки.

Аркторий кивнул. Он допил кофе — уже остывший — и поднялся.

— Спасибо, инструктор.

— Не за что пока. Потом скажешь спасибо, когда вычислим первую цель.

Принц направился к портальной арке. Уже у самого прохода остановился.

— Лютый.

— Да?

— Вы сказали — стажёрка вытащила вас. Кира. Как вы поняли, что ей можно доверять?

Лютый усмехнулся — коротко, одними уголками губ.

— Она вырубила меня и спасла. Иногда этого достаточно.

Аркторий кивнул — скорее себе, чем ему, — и шагнул в портал. Серая дымка сомкнулась за его спиной.

В гостиной снова стало тихо. Голем вышел из тени и собрал пустые чашки. Лютый откинулся в кресле, закрыл глаза. Где-то наверху заворочалась во сне Кира — он слышал её дыхание, спокойное и ровное. Шепард, молчавший весь разговор, наконец заговорил:

— Он не спросил её имя.

— Знаю.

— Значит, он действительно её любит. Не просто хочет защитить — уважает её тайну.

— Знаю.

— И что теперь?

Лютый открыл глаза и посмотрел на пустой камин.

— Теперь работаем. У нас есть союзник наверху. У нас есть охотник в тени. У нас есть ты. И кофе. — Он чуть усмехнулся. — Для начала неплохо.

Глава 10. Старое имя

Коридор жилого яруса тонул в тишине, какая бывает только в самые глухие часы ночной смены — ни голосов за переборками, ни шагов, ни отдалённого гула корабельных двигателей. Вентиляция дышала ровно и почти беззвучно, а дежурное освещение, приглушённое до трети мощности, заливало стены бледной синевой, похожей на лунный свет, какого Лира никогда не видела над живыми планетами. Она шла по этому коридору, и её тень скользила следом — длинная, размытая, неотличимая от других теней.

Костюм работал в режиме мимикрии: серый, бесформенный, он сливался с переборками так, что даже внимательный глаз не выхватил бы из полумрака ничего, кроме смутного движения. Эльфийские клинки лежали в ладонях. Тёплые. Тяжёлые. Она чувствовала пульсацию микро-ядер в рукоятях — слабую, ровную, как сердцебиение спящего зверя.

— Квартира девять-бета-четыре, — голос Аида был сух, без интонаций. — Семья Ривен. Отец — техник систем жизнеобеспечения, мать — медсестра из лазарета, дочь — шесть лет. Все трое заражены. Подтверждение получено, биометрия обработана.

Лира не сбавила шага. «Все трое» — эти слова повисли в голове и не уходили. Они не были новостью. Они были приговором.

— Время, — сказала она одними губами.

— Ноль-три двенадцать. Патруль ИСБ будет на этом ярусе через двадцать три минуты.

— Достаточно.

Она остановилась у двери с номером, выбитым на матовой пластине. За ней — тишина. За ней — люди, которые уже не были людьми. За ней — работа, которую никто, кроме неё, не мог сделать.

Дверь скользнула в сторону, пропуская её в прихожую.

В квартире горел свет — мягкий, жёлтый, совсем не такой, как в коридоре. Он падал на стены, оклеенные простыми обоями с выцветшим рисунком, на старый диван, на детские рисунки, приколотые к переборке магнитами, на стопку книг в углу, на недопитую чашку чая на журнальном столике. Пахло сушёными травами, тёплым хлебом и едва уловимо — лекарствами из лазарета. Здесь жили. Здесь смеялись, ссорились, читали перед сном, ждали друг друга со смен.

Отец сидел в кресле у голографического экрана. Экран тихо мерцал, транслируя какой-то старый фильм без звука — кадры сменяли друг друга, отбрасывая на лицо мужчины синеватые блики. Он дремал, запрокинув голову, и в его позе не было ни напряжения, ни ожидания удара. Просто уставший человек, заснувший после долгой смены. Рядом на подлокотнике стояла пустая кружка с засохшим чайным следом на дне.

Мать была на кухне. Лира видела её через открытый проём: женщина стояла спиной, переставляя что-то на полке, и напевала вполголоса — негромко, без слов, просто мелодию, которую напевают, когда думают о своём. Длинные волосы были собраны в небрежный узел, домашнее платье линяло на плечах. Она потянулась за банкой — и замерла. То ли услышала что-то, то ли почувствовала спиной чужое присутствие.

Лира не дала ей обернуться.

Клинок вошёл в голову — короткий, экономный выпад, который она отрабатывала тысячи раз. Женщина рухнула, не вскрикнув, и банка, которую она держала, покатилась по полу, разбрызгивая что-то тёмное и липкое. Кровь — обычная, красная, человеческая — потекла по плиткам пола. Лира уже перешагивала через тело, уже двигалась к креслу.

Отец проснулся за секунду до удара. Он открыл глаза — серые, усталые, ещё затуманенные сном, — и, кажется, даже не понял, что видит. Может быть, он принял её за тень. Может быть, за сон. Может быть, за смерть, которая приходит без объяснений. Клинок вошёл в сердце — точный, отработанный удар. Мужчина выдохнул, дёрнулся и затих. Экран за его спиной продолжал показывать старый фильм: кто-то смеялся, кто-то бежал по залитому солнцем лугу, и беззвучные кадры были сейчас чудовищнее любого крика.

Лира выдернула клинок. Кровь капала на ковёр.

И тогда за её спиной раздался голос.

— Мама?

Тонкий. Детский. Дрожащий.

Лира обернулась. Девочка стояла в дверях спальни — босая, в пижаме со звёздами, с растрёпанными после сна светлыми косичками. Ей было шесть. У неё были пухлые щёки и серые глаза — те самые, отцовские, — которые сейчас смотрели не на Лиру, а мимо неё, на тело матери, распростёртое на кухонном полу.

— Мама! — уже громче, с надрывом, с той особой интонацией, какая бывает только у детей, которые ещё не понимают, но уже чувствуют непоправимое.

Она бросилась к матери. Босые пятки зашлёпали по полу. Она упала на колени прямо в красную лужу, схватила женщину за плечи, попыталась перевернуть, потянула, и её пальцы скользнули в крови.

— Мамочка, вставай! Мама!

Голос сорвался в плач — громкий, отчаянный, взахлёб. Девочка трясла мёртвую мать, и её светлые косички намокли от крови, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с алыми разводами. Она ещё не знала слова «смерть». Она знала только, что мама лежит на полу и не отвечает, и это было страшнее всего, что случалось в её маленькой жизни.

Лира стояла и смотрела.

— Ты убила её! — девочка подняла голову и посмотрела на Лиру. В её глазах — серых, отцовских, — не было ненависти. Только ужас. Только непонимание. Только мольба. — Ты... ты зачем? Зачем ты это сделала?

Она попятилась, заслоняя собой тело матери, словно ещё могла защитить её. Потом её взгляд упал на кресло, на неподвижную фигуру отца, и крик повторился — громче, безнадёжнее:

— Папа! Папочка!

Она метнулась к нему, схватила за руку, попыталась разбудить. Рука была ещё тёплой, но безвольной, и девочка, всхлипывая, повернулась к Лире. Слёзы текли по её лицу, по пухлым щекам, по дрожащему подбородку. Она была вся — один сплошной страх. Один сплошной плач. Одна сплошная мольба.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не убивай меня. Я буду хорошая. Я всё что хочешь буду делать. Пожалуйста...

Она говорила это так, как говорят дети, которых никогда не учили просить пощады — просто потому что им это было не нужно. Слова выходили сбивчивыми, мокрыми от слёз, и каждое из них было маленьким ножом, входящим куда-то под рёбра.

Лира смотрела на неё.

Внутри что-то кричало — тихо, отчаянно. То, что когда-то было Ювентус, а теперь стало просто памятью о девочке, которая играла в Лабиринте и смеялась на руках у матери. Та девочка сейчас смотрела бы на эту сцену и не поняла бы ничего. Но та девочка умерла. Давно. Осталась только женщина с клинками и списком.

Она сделала шаг. Девочка сжалась, зажмурилась, закрыла голову руками — маленькими, перепачканными в крови, — и заскулила тонко и протяжно, как раненый зверёк.

— Не надо... не надо... я боюсь... мамочка...

Лира подняла клинок.

И тогда из темноты прихожей раздался голос, которого она не ожидала.

— Эйталин. Отошла от ребёнка. Сейчас же.

Лютый вышел из тени. Высокий, собранный, в оперативном костюме без знаков различия, с плазмером в руке. Его светлые глаза скользнули по комнате — два тела, лужи крови, девочка, сжавшаяся на полу, и она, Лира, с занесённым клинком. Он не целился в неё. Пока не целился. Но плазмер в его руке был активирован, и этого было достаточно.

— Это заражённая, — сказала Лира, не оборачиваясь.

— Это ребёнок.

— Это зитра. — Её голос был ровным, как лезвие. — Все трое. Подтверждено. Если она выживет...

— Я сказал — отошла. — Лютый шагнул в комнату, и его фигура заслонила девочку. Он встал между ними, и теперь Лира смотрела не на жертву, а на него. — Мы не убиваем детей. Ты знаешь правило.

— Правило не работает с теми, кто уже не ребёнок. — Она не опускала клинка. — Ты не знаешь, что будет дальше. Я знаю. Дай мне закончить.

— Нет.

Он не двинулся. Стоял, заслоняя собой девочку, и в его глазах читалось не гнев — что-то другое. Усталое, старое, застывшее. Так смотрят люди, которые слишком много раз видели, как операция превращается в казнь.

Девочка, плача, вцепилась в его ногу. Она не понимала, кто он. Она просто чувствовала: этот взрослый — единственный, кто встал между ней и смертью.

— Дяденька... — прошептала она сквозь слёзы. — Дяденька, пожалуйста... я домой хочу...

Лютый не шелохнулся, но что-то дрогнуло в его лице — едва заметно, на долю секунды. Он смотрел на Лиру, и она видела, как в нём борются оперативник и человек. Оперативник видел заражённую цель и коллегу, нарушающего протокол. Человек видел девочку в пижаме со звёздами, которая только что потеряла родителей и теперь просила пощады.

— Ты не сделаешь этого, — сказал он.

— Воромир.

Имя упало в тишину. Негромко. Просто.

Лютый замер. Не вздрогнул — именно замер, так замирает хищник, чью тропу кто-то пересёк. Его лицо не изменилось — маска оперативника осталась на месте, — но что-то в глазах дрогнуло. Что-то глубокое, древнее, спрятанное под слоями брони, которую он строил тысячу лет. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни страха, ни гнева. Только вопрос. Только безмолвное «откуда».

Лира не стала ждать ответа.

Она рванулась вперёд — не к нему, а мимо, туда, где сжималась в комок маленькая фигурка. Лютый попытался перехватить её, но опоздал на долю секунды — та самая доля, которую она украла у него именем.

Клинок вошёл в детскую грудь. Быстро. Точно. Без колебаний.

Девочка вскрикнула — коротко, тонко, — и затихла. Слёзы ещё блестели на её щеках. Пальцы, сжимавшие штанину Лютого, разжались. Она упала на бок, подогнув колени, как засыпают дети, и её светлые косички раскинулись по окровавленному полу.

Лира выдернула клинок.

Из раны хлынула чёрная слизь — густая, вязкая, с металлическим отливом. Она запузырилась на воздухе, издав слабый, едва слышный свист, и в комнате запахло тем самым сладковатым химическим смрадом, который Лира узнала бы из тысячи. Слизь смешивалась с красной кровью на полу, и от этого зрелища к горлу подкатывала тошнота, но она стояла над телом и смотрела. Смотрела, потому что должна была.

Лютый опустил плазмер. Медленно. Словно оружие вдруг стало слишком тяжёлым для его руки. Он смотрел на чёрную лужу, расползающуюся по полу, на мёртвую девочку, на свои руки, которые не успели. Он был оперативником с тысячелетним стажем, он видел всё, что только можно увидеть в этой вселенной, — но сейчас, в этой маленькой квартире, пропахшей смертью, он выглядел просто человеком, который ошибся.

Лира вытерла клинки о покрывало на диване. Движения были точными, механическими, лишёнными эмоций.

— Зитры не люди, — сказала она, и её голос прозвучал глухо. — Их мозг изменён на клеточном уровне. Тот, кто был ребёнком, умер в тот день, когда их заразили. Остальное — оболочка. Я не убиваю невинных. Я прекращаю то, что уже случилось.

Лютый поднял глаза. Он был выше, старше, опытнее — но сейчас, в этой комнате, именно она держала власть. Не над ним — над правдой.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Кира проболталась.

Он прищурился. Пауза длилась долго.

— Кира не знает этого имени. Я никогда ей его не называл.

Лира убрала клинки и пошла к двери. У порога остановилась. Не обернулась.

— Пока не знает.

Она вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим шипением.

Лютый остался стоять посреди комнаты, над тремя телами. Чёрная слизь медленно впитывалась в синтетический ворс ковра. Детский рисунок, приколотый к переборке магнитом, чуть покачивался от движения воздуха — на нём было нарисовано солнце, дерево и три человечка: большой, поменьше и совсем маленький. Он смотрел на этот рисунок. На планшет, где девочка рисовала цветок. На свои руки.

И впервые за тысячу лет не знал, что делать.

В технической нише за распределительным щитом было темно и тесно. Лира прижалась спиной к холодной переборке и закрыла глаза. Клинки, уже отмытые и убранные в тайник, холодили память. Сердце колотилось где-то в горле, и она не могла унять дрожь в пальцах — ту самую, которая всегда приходила после, не во время, а именно после, когда работа была сделана и можно было перестать быть оружием.

— Ты в порядке? — спросил Аид.

— Да.

— Твой пульс — сто десять. Уровень кортизола...

— Я в порядке, Аид.

— Ты назвала его настоящее имя. Это был риск.

— Это был расчёт. — Она открыла глаза. — Теперь он знает. Теперь он будет думать. И когда придёт время, он встанет на мою сторону. Не потому что я ему нравлюсь, а потому что он профессионал, который только что увидел чёрную слизь и понял, что ошибался.

— А Кира?

— А Кира пока ничего не знает. Но однажды — узнает. И это будет правильно.

Аид помолчал.

— В галактике осталось двенадцать зитр, — сказал он наконец. — Плюс те, кого мы ещё не вычислили.

— Значит, работа продолжается.

— А девочка?

Лира не ответила. Она смотрела в темноту технической ниши, и перед внутренним взором всё ещё стояли серые глаза — отцовские глаза — и мокрые от слёз косички. Она знала, что будет видеть их ещё долго. Знала, что этот кошмар поселится в ней надолго, как поселились все предыдущие. И знала, что завтра — или через неделю, или через месяц — она снова поднимет клинки.

— Девочка умерла в тот день, когда их заразили, — сказала она. — Я не убивала ребёнка. Я остановила зитру.

— Ты сама в это веришь?

— Я должна.

Она оттолкнулась от стены, поправила костюм, проверяя, что он вернулся в форму курсантского кителя, и вышла в коридор. До подъёма оставалось два часа. Утром — занятия. Утром — улыбка для Кэтрин и лёгкий флирт с принцем. А пока — темнота коридоров и тишина.

За иллюминатором вращалась Элирия. Где-то на её поверхности цвели сады, посаженные ещё Валериусом Валькором. И где-то там, в глубине станции, оперативник с тысячелетним стажем сидел над тремя телами и пытался понять, что делать с правдой, которая только что свалилась на него.

Интерлюдия дочь герцогов

Дом стоял на окраине того, что когда-то было пригородом, а теперь стало просто пустотой. Крыша просела, но не обрушилась. Окна были целы — пыльные, тёмные, как глаза слепого. Ювентус стояла перед дверью и не могла заставить себя постучать. Ей было десять, и она уже знала: стучат только в живые дома. В мёртвые — входят без спроса, потому что мёртвые не запираются.

Она толкнула дверь. Та подалась с тихим скрипом, и в лицо пахнуло пылью, старостью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым. Запахом, который она уже научилась узнавать.

Внутри было тихо. Солнце пробивалось сквозь грязные стёкла косыми полосами, и в этих полосах танцевали пылинки. Гостиная. Старый диван с выцветшей обивкой. Книжный шкаф, и книги в нём — настоящие, бумажные, с потрескавшимися корешками. На журнальном столике — чашка с давно высохшим чаем и голографическая рамка. Рамка не работала, но Ювентус знала, что в таких рамках обычно хранят семейные снимки. Она не стала проверять.

Женщина лежала на кухне.

Ювентус замерла в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк. Она была старой — может быть, старше бабушки, которую она уже почти не помнила. Седые волосы разметались по плиткам пола. Рука, тонкая и восковая, была вытянута в сторону шкафчика, где хранились банки. Она умерла, пытаясь достать еду. Или просто умерла — и рука легла так случайно. Теперь уже не разберёшь.

Ювентус не боялась мёртвых. Она боялась живых. Мёртвые не кусаются, не стреляют, не кричат. Мёртвые просто лежат, и с ними можно побыть в тишине. Она обошла тело, стараясь не смотреть на лицо — не из уважения, а потому что не хотела запоминать. У неё и так было слишком много лиц, которые она не могла забыть.

Шкафчик открылся. Банки. Целый ряд — консервированные бобы, персики в сиропе, что-то мясное в мутном желе. Она прочитала этикетки — привычка из прошлой жизни, где еду выбирали, а не находили, — и взяла персики. Открыла. Пальцы дрожали, и острый край крышки порезал большой палец, но она не заметила.

Она села на пол. Прислонилась спиной к шкафчику. Рядом лежала мёртвая женщина, и её седые волосы почти касались бедра Ювентус. Она опустила пальцы в банку, выудила половинку персика, скользкую и сладкую, и отправила в рот.

И заплакала.

Слёзы текли по её щекам — грязным, с разводами от пыли и пота, — капали в банку, смешивались с сиропом. Она ела и плакала, не издавая ни звука. Ей было десять лет, и три дня назад она доела последний сухарь. Три дня — это очень много, когда тебе десять и ты идёшь пешком по мёртвому городу. Три дня — это когда живот прилипает к позвоночнику, когда голова кружится, когда мир становится серым по краям.

Дочь герцогов Валькор сидела на грязном полу, рядом с трупом, и ела консервированные персики, и слёзы текли по её лицу, потому что она не знала, что было хуже — голод или то, что голод оказался сильнее всего остального. Сильнее страха, сильнее брезгливости, сильнее памяти о том, кем она была. Ей было страшно не от того, что рядом лежала мёртвая. Ей было страшно от того, что она почти не замечала её. Что персики были важнее.

«Папа говорил, Валькоры не плачут. Валькоры встают и идут дальше».

Она повторяла это про себя, как молитву, но слёзы всё равно текли. Она была Валькор, и она плакала — над банкой персиков, над мёртвой старухой, над собой. И от этого почему-то становилось чуть легче. Как будто слёзы смывали что-то, что копилось слишком долго.

Она съела половину банки. Остальное аккуратно закрыла — крышка скрипнула, — и положила в рюкзак. Потом встала, вытерла руки о штаны, посмотрела на женщину. Лица она всё-таки не увидела — та лежала спиной к ней. Может, и к лучшему.

— Спасибо, — сказала Ювентус вслух. Голос прозвучал хрипло — она не разговаривала уже несколько дней. — Спасибо за еду.

Она не знала, зачем это сказала. Женщина не слышала. Но ей хотелось думать, что где-то — может быть, в Субстрате, о котором мама рассказывала странные истории, — эта женщина услышала. И, может быть, улыбнулась.

Собрав остальные консервы, она вышла из дома. Солнце клонилось к закату, и небо над Авророй было бурым от пыли. Где-то далеко что-то горело, но здесь, на окраине, было тихо. Она поправила рюкзак и пошла дальше, не оглядываясь.

В банке оставалось ещё три половинки персика. Она съест их завтра. Или послезавтра. Или когда снова не сможет идти.

А пока — она шла. Валькоры встают и идут дальше. Даже если плачут на ходу. Даже если в рюкзаке — банка персиков с кладбища.

Глава 11. Сбитая с курса

Крейн стоял у преподавательской консоли, заложив руки за спину. Его сухощавая фигура, седые волосы и выцветшие серые глаза были знакомы каждому курсанту до дрожи в коленях. Он не повышал голоса, не угрожал, не запугивал — он просто смотрел, и этого хватало. Сегодня он выглядел особенно мрачным: две ночные тревоги за неделю, два трупа в ангарах, делегация ОЧ, которая никак не могла убраться восвояси, — всё это легло на его плечи дополнительными морщинами.

— Курсанты, — его голос разнёсся по залу без видимого усилия. — Сегодня вы работаете в расширенном сценарии. Не просто стрельба по мишеням, а полноценный бой в астероидном поле. Противник — дроны шестого поколения. Те, кто скажет, что это «учебная программа», могут сразу выйти — я не трачу время на тех, кто недооценивает железо.

Никто не двинулся.

— Хорошо. — Он чуть прищурился. — Задание: продержаться четыре минуты. Целей — десять. Ограничений по манёвру нет. Вопросы?

Вопросов не было. Первокурсники, уже прошедшие через первые симуляции, выглядели собранными и напряжёнными. Орки переминались с ноги на ногу, гномы проверяли настройки капсул, эльфы стояли с безупречной осанкой, и только люди позволяли себе нервные жесты — поправить воротник, потереть ладони, переступить с ноги на ногу.

Аркторий стоял у дальней капсулы. Сегодня он был без гвардейцев — после инцидента с Вараксом охрану усилили, но в учебные залы их не пускали. Принц был в обычном тёмно-красном кителе, и его светлые волосы были чуть более взъерошены, чем обычно. Он смотрел на Лиру — она чувствовала этот взгляд кожей, но не оборачивалась. После той ночи в каюте они виделись мельком, на занятиях и в столовой, и между ними повисло что-то недосказанное — не неловкость, а скорее пауза, которую оба боялись нарушить.

Лира заняла свою капсулу. Опустилась на амортизационное ложе, поправила подголовник, коснулась сенсоров. Пальцы двигались автоматически, без участия сознания. Крышка загерметизировалась с тихим шипением, отсекая шум зала, голоса курсантов, тяжёлые шаги Крейна. Наступила темнота. Потом мягко засветились нейро-контакты, и перед глазами развернулось панорамное поле.

Она была в кабине истребителя.

Лёгкого, одноместного, с двумя плазменными пушками и стандартным щитом. Приборная панель — классическая раскладка. Всё как всегда. Всё как в прошлый раз.

— Задание стандартное, — включился Аид. — Астероидное поле, десять дронов шестого поколения, четыре минуты. Средний результат для первокурсников — пять целей. Твой прошлый результат — три. Рекомендую показать четыре, максимум пять. Не выделяйся.

Она не ответила.

— Лира? Ты слышишь меня?

— Слышу, — сказала она одними губами, но голос вышел чужим.Где-то далеко — на краю сознания, за пеленой лиц и голосов — Аид что-то говорил о протоколах, о нормативах, о маскировке. Слова падали в пустоту. Она их не слышала. Она уже не решала — тело решало за неё.

Симуляция ожила. Астероидное поле развернулось вокруг — плотное, тёмное, с редкими вспышками далёких звёзд. Где-то на периферии мерцали красные маркеры дронов. Она сняла орудия с предохранителей, положила руки на сенсоры.

И замерла.

Перед внутренним взором встало лицо девочки. Светлые косички, мокрые от крови. Серые глаза, полные слёз. Дрожащий голос: «Пожалуйста, не убивай меня. Я буду хорошая. Я всё что хочешь буду делать. Пожалуйста...»

Лира моргнула. Девочка исчезла. Вместо неё появилось лицо матери — то, которое она помнила по старым голографиям, и то, которое ещё не случилось: смеющаяся, живая, не знающая, что через несколько лет её коснётся заражённая рука. Рука девочки, которая так и не выросла. Рука, которую Лира остановила.

Она сжала сенсоры крепче. Истребитель дрогнул, отзываясь на её напряжение.

Потом — лицо отца. Открытая улыбка, серые отцовские глаза, разворот плеч — ещё мальчишеский, но уже угадывалась та самая кость, что передаётся из поколения в поколение. Он не знал. Он сидел напротив неё, пил сок, шутил с Аркторием — и не знал, что она его дочь. Не знал, что через год он будет держать её на руках, новорождённую, и выбирать имя. Не знал, что она здесь, чтобы спасти его.

А потом — он. Его лицо в полумраке каюты. Его голос: «Я рядом. Чтобы ни случилось. Кем бы ты ни была. Я рядом». И она поверила. Впервые за долгое время — поверила. И именно это было самым опасным. Именно это могло погубить всё.

— Лира, твой пульс — сто двадцать. Ты не реагируешь на внешние стимулы. Что происходит?

Она не ответила. Она уже не слышала его.

Истребитель сорвался с места.

Первый дрон она сняла за две секунды. Зашла с солнечной стороны, где блик звезды маскировал приближение, и короткой очередью разнесла его в пыль. Второй — резкий разворот на сто восемьдесят градусов, ускорение, выстрел. Третий попытался уйти за астероид, но она предугадала его траекторию и встретила на выходе.

— Лира, ты превысила нормативы. Скорость маневрирования выше допустимой для первокурсника. Остановись.

Она не остановилась.

Четвёртый. Пятый. Шестой. Дроны шестого поколения были быстрее учебных, хитрее, они координировали атаки и прикрывали друг друга. Для первокурсников они должны были быть почти непобедимы. Для неё — нет. Она не думала о тактике. Она просто летела. Просто стреляла. Просто уничтожала всё, что двигалось.

Её руки жили отдельно от сознания. Тело вспоминало тысячи часов реального боя — не в симуляторе, а там, в выжженной галактике, где каждая ошибка означала смерть. Она уходила от залпов, которые не должна была видеть. Она маневрировала между астероидами с зазором в считанные сантиметры. Она стреляла без промаха — не потому что целилась, а потому что знала, где окажется цель ещё до того, как та начинала двигаться.

— Лира! Ограничители симулятора! Ты их сломала! Система фиксирует перегрузки, не предусмотренные программой. Остановись, или тебя засекут!

Седьмой дрон разлетелся на куски. Восьмой — она поймала его в перекрестье, когда он пытался спрятаться за обломками. Девятый попытался уйти в слепую зону, но она развернула истребитель на месте — манёвр, невозможный для стандартного двигателя, — и сожгла его в упор.

Десятый.

Она нашла его на краю поля, у большого астероида, и пошла на сближение. Он огрызнулся залпом, она ушла в штопор, выровняла машину, поймала его в прицел. Пальцы легли на гашетку.

И замерли.

Перед глазами снова встала девочка. «Пожалуйста... я всё что хочешь буду делать...» Слёзы на пухлых щеках. Кровь на светлых косичках. И чёрная слизь — та самая, которая подтвердила, что она была права. Подтвердила, что это была не девочка. Что это была оболочка. Что настоящий ребёнок умер задолго до того, как Лира вошла в ту квартиру.

Но пальцы не двигались.

— Лира! Симуляция завершается. Ты уничтожила девять целей из десяти. Десятый дрон... ты его не тронула. Почему?

Она не ответила. Она смотрела на красный маркер дрона, который уходил за горизонт астероидного поля, и не могла заставить себя нажать на гашетку. Потому что где-то там, за этим красным огоньком, стояла девочка в пижаме со звёздами и просила пощады.

— Симуляция окончена, — сухо произнёс Аид. — Результат: девять из десяти. Время: три минуты двенадцать секунд. Ты побила рекорд курса. Ты побила рекорд Академии. Ты побила всё, что можно побить. И ты засветилась перед каждым датчиком в этом зале.

Темнота. Тишина. Крышка капсулы поднялась с тихим шипением.

Лира открыла глаза.

В зале было тихо. Так тихо, как не бывает в учебном ангаре, полном курсантов. Она села на амортизационном ложе, поправила волосы, и только потом подняла взгляд.

На неё смотрели все.

Орки замерли, не донеся кулаки до плеч товарищей. Гномы оторвались от планшетов и застыли с открытыми ртами. Эльфы, обычно невозмутимые, переглядывались с выражением, близким к потрясению. Один из них — тот, что носил на шее знак дома Эйта, — прошептал что-то на своём языке, и Лира знала это слово. «Хранитель». Так эльфы называли только одну семью.Кэтрин стояла у своей капсулы, прижимая руку к губам, и в её глазах читался не восторг — испуг.

Крейн стоял у консоли. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было... странным. Он смотрел на голографический дисплей, где всё ещё горели цифры её результата, и молчал. Молчал слишком долго для инструктора, у которого всегда находилось едкое замечание.В его выцветших глазах мелькнуло что-то — не узнавание, нет. Но тень узнавания. Он уже видел такой почерк. Видел очень давно.

Аркторий стоял у дальней капсулы. Его светлые глаза смотрели прямо на неё, и в них не было ни флирта, ни восхищения. Только глубокое, сосредоточенное понимание. Он знал. Он видел её в деле — и теперь понимал чуть больше, чем остальные. Но даже он не решался заговорить.

Лира встала. Ноги держали плохо — сказались перегрузки, которые она сама себе устроила. Она одёрнула китель, поправила воротник, проверила, что значок первокурсницы на месте. Каждое движение было точным и механическим, как у солдата перед строем. Она не смотрела ни на кого. Она прошла между рядами капсул — и курсанты расступались перед ней, как расступаются перед чем-то опасным.

У двери она остановилась. Не обернулась. Просто толкнула створку и вышла в коридор.

— Лира, — голос Аида прозвучал в голове, и впервые за всё время в нём не было ни сухости, ни иронии. Только тихая, сдержанная тревога. — Тебе нужен перерыв. Не пауза. Не выходной. Полноценный отдых. Ты только что сломала протоколы симулятора, которые считались невзламываемыми. Ты сделала это на глазах у двух десятков свидетелей. Твой пульс — девяносто и не снижается. Уровень кортизола зашкаливает. Если ты не остановишься, ты сорвёшься. Не через месяц. Не через неделю. Гораздо раньше.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты убила троих за двое суток. Ты встретила отца, который тебя не узнал. Ты рассказала принцу то, чего не должна была рассказывать никому. Ты назвала Лютому имя, которое не знает никто, кроме него и тех, кого уже нет. И ты сделала всё это, не сняв маску ни на секунду. Даже у оперативников Миротворческого корпуса есть нормативы по психологической нагрузке. Ты превысила их в четыре раза.

— У меня нет времени на отдых.

— У тебя нет времени на срыв. А он приближается. Быстрее, чем ты думаешь.

Она прислонилась спиной к холодной переборке. Коридор был пуст — все курсанты ещё оставались в ангаре. Где-то далеко гудела вентиляция. За иллюминатором вращалась Элирия, зелёная и равнодушная.

— Отпуск, — сказал Аид. — Неделя. Эйта. Или любое другое место, где ты сможешь побыть одна. Без масок. Без заданий. Без зитр. Просто выдохнуть.

— А зитры? Их ещё двенадцать.

— Они никуда не денутся. А ты — можешь. Ты не машина, Ювентус. Ты человек. А людям нужно иногда останавливаться.

Она закрыла глаза.

— Я подумаю.

— Этого недостаточно.

— Это всё, что у меня есть.

В ангаре, когда дверь за ней закрылась, тишина продержалась ещё несколько секунд. Потом зал взорвался гулом — курсанты заговорили разом, перебивая друг друга, жестикулируя, показывая на голографический дисплей, где всё ещё горели цифры её результата.

— Девять из десяти!

— Три минуты двенадцать секунд!

— Она что, вообще человек?!

Крейн не сказал ни слова. Он стоял у консоли, глядя на данные, которые не должны были существовать. Его левый глаз дёргался сильнее обычного.

Аркторий смотрел на закрытую дверь. Его лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие планшет, побелели.

Кэтрин подошла к нему. Она была бледнее обычного, и её веснушки горели на побледневших щеках, как ржавчина на снегу.

— Ты не пойдёшь за ней? — спросила она тихо.

Аркторий покачал головой.

— Нет. Не сегодня.— Он помолчал, подбирая слова. — Я должен понять, что я только что видел. И кто она на самом деле. Потому что то, что я знал о ней вчера... — он не закончил.

— Но она...

— Не сегодня, Кэтрин. — Он наконец оторвал взгляд от двери и посмотрел на Кэтрин. В его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Не печаль. Не тревога. Глубже. — Ей нужно время. И мне тоже.

Он убрал планшет и пошёл к выходу — не за Лирой, а в другую сторону, к техническим лифтам. Кэтрин осталась стоять посреди гудящего зала, и в её голове впервые за долгое время не было ни одной шутки.

Она смотрела на голографический дисплей, где всё ещё горели цифры, и думала о том, что её подруга, которую она знала всего несколько недель, только что сделала нечто, чего не делал никто за всю историю Академии. Почти никто. И даже не улыбнулась. Даже не обернулась. Просто ушла — прямая, как клинок, и такая же одинокая.

Где-то за иллюминатором вращалась Элирия. А где-то в каюте, прижавшись спиной к холодной переборке, сидела Ювентус и пыталась вспомнить, как дышать.

Интерлюдия упрямство

Зал был пуст.

Не то чтобы в Академии над Элирией не хватало желающих тренироваться — просто в этот час, между вечерними занятиями и отбоем, курсанты предпочитали столовую или собственные каюты. Аркторий знал это. Именно поэтому он пришёл сюда.

Груша висела на цепях, старая, видавшая виды — из плотной кожи, с потёртостями на боках и парой заплаток, поставленных ещё, наверное, до его рождения. Он бил по ней уже двадцать минут, забыв про перчатки. Костяшки саднило, на правой руке выступила кровь — тонкая, почти незаметная, — но он не останавливался. Удар. Ещё удар. Серия — прямой, боковой, апперкот. Груша раскачивалась на цепях, и звенья тихо позвякивали в такт.

Он не знал, на кого злится больше — на неё, на себя или на всю эту проклятую ситуацию.

Нет, знал. На себя. За то, что поверил. За то, что позволил себе надеяться. Он видел её в столовой пару раз — бледную, с тёмными кругами под глазами, — и каждый раз она смотрела сквозь него, как сквозь стекло. Не отталкивала. Не прогоняла. Просто не видела.

Удар. Ещё удар. Цепь жалобно звякнула.

— Так ты её убьёшь.

Голос раздался от двери — низкий, с хрипотцой, совершенно спокойный. Аркторий резко обернулся, всё ещё сжимая кулаки.

В дверях стояла Венера.

Она была в тёмно-синем кителе с серебряной нашивкой — форма старшего инструктора, которую она носила редко, предпочитая ей лётный комбинезон. Светлые волосы, обычно собранные в тугой узел, сегодня были распущены и падали на плечи тяжёлой волной. Ей было за сорок, но выглядела она — как все Валькоры — моложе своих лет: подтянутая, стройная, с резкими чертами лица, которые время не смягчило, а отточило. Глаза — тёмно-серые, почти стальные — смотрели на него с тем особым выражением, которое он слишком хорошо знал: так Валькоры смотрели на людей, прежде чем принять о них решение.

— Грушу, — уточнила она. — Ты убьёшь грушу. Хотя, судя по твоему лицу, ты бы предпочёл кого-то живого.

Аркторий выдохнул и опустил руки. Кровь с костяшек капнула на пол.

— Леди Валькор. — Он чуть склонил голову, соблюдая протокол, но голос прозвучал глухо. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Я тоже не ожидала. — Она прошла в зал, и её шаги гулко отдавались от металлического настила. — Но Криус попросил зайти. Сказал, что тебе нужна помощь. — Она сделала паузу. — В чём-то очень личном.

Аркторий поморщился. Дядя Криус всегда был слишком проницательным. И слишком заботливым.

— Криус преувеличивает.

— Криус никогда не преувеличивает. Он глава ИСБ. — Венера остановилась в паре шагов от него, скрестив руки на груди. — Он сказал, что ты попросил у него доступ к архивам. Потом — к базам данных по ксеноцидам. Потом — к старым отчётам Войны Теней. А потом ты перестал просить что-либо и начал ходить с таким лицом, будто тебя предали все, кого ты любил. — Она чуть склонила голову. — Он умолял меня не спрашивать больше, чем ты готов рассказать. Я дала слово. Поэтому я просто спрашиваю: не хочешь ли ты мне что-то рассказать?

Аркторий отвернулся. Взял с полки полотенце, вытер руки — белая ткань сразу пошла алыми пятнами, — и бросил его на скамью. Он не знал, что говорить. Не знал, с чего начать. Тайна Лиры была не его тайной, и он скорее откусил бы себе язык, чем выдал её.

Но он устал. Устал молчать. Устал ждать. Устал бить грушу и делать вид, что всё в порядке.

— Представьте, — сказал он наконец, не глядя на неё, — что вы — Марс. Но девушка.

Венера моргнула.

— Прошу прощения?

— Просто представьте. — Он начал мерить зал шагами, и слова потекли сами, сбивчиво, неровно. — Вы — человек, у которого есть тайна. Тайна, от которой зависит всё. Вы не можете её рассказать — не потому что не доверяете, а потому что... потому что это не ваша тайна. Она чужая. И если вы проговоритесь, случится что-то ужасное. Может быть, война. Может быть, смерть. Может быть, всё сразу. — Он резко остановился и повернулся к ней. — И вы живёте с этой тайной. Каждый день. Каждую минуту. А есть человек, который прикоснулся к вашей тайне. Вы становитесь дороги этому человеку, и вы не можете сказать ему правду. Потому что правда его убьёт. Или он сам убьёт вас. Или — что хуже — он захочет помочь, и эта помощь разрушит всё.

Он замолчал. В зале было тихо, только цепи груши всё ещё тихо позвякивали. Венера смотрела на него — и в её стальных глазах что-то менялось. Она больше не выглядела как инструктор, оценивающий курсанта. Она выглядела как женщина, которая узнала что-то знакомое.

— Ты хочешь помочь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да! — Он почти выкрикнул это. — Я хочу помочь. Я могу помочь. Но она не пускает меня. Она... — Он осёкся, поняв, что сказал «она». Поздно.

Венера чуть заметно улыбнулась.

— Ясно.

— Ничего вам не ясно.

— Мне многое ясно. — Она подошла к скамье и села, закинув ногу на ногу. — Ты влюбился в девушку, которая по какой-то причине считает, что любовь — это приговор. Она сильная — возможно, сильнее тебя. Она привыкла всё делать одна. Она, судя по твоим словам, хранит какую-то страшную тайну, которую нельзя раскрывать. И она отталкивает тебя не потому что ты ей безразличен, а потому что ты ей слишком дорог.

Аркторий смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Венера откинулась на спинку скамьи. — У тебя огромные проблемы.

— Спасибо. Очень обнадёживает.

— Я не закончила. — Она подняла палец. — Ты полюбил волкодава с иглами ежа. — Уголок её губ дрогнул. — Волкодав — это Валькор или кто то очень похожий на мою семью. Я узнаю породу. А иглы — это то, что она нарастила, чтобы выжить. Ты не можешь их вырвать — она истечёт кровью. Ты не можешь их обойти — она не подпустит. Ты можешь только одно.

— Что?

— Терпеть. Колоться. И продолжать гладить ёжика. Пока все колючки не выпадут.

Аркторий моргнул.

— Это... это самая странная метафора, которую я когда-либо слышал.

— Это не метафора. Это инструкция по выживанию рядом с волкодавом. — Венера чуть подалась вперёд, и её голос стал серьёзнее. — Когда мы познакомились с Криусом, я была уверена, что он — враг. Сын главы Службы Безопасности, шпион, человек, который видит всё и не говорит ничего. Я не подпускала его близко. Я огрызалась, язвила, делала всё, чтобы он ушёл. А он не уходил. Он просто был рядом. Не давил. Не требовал. Не обижался. Он просто сидел рядом и ждал. И однажды я поняла, что он — единственный человек во всей галактике, которому я могу рассказать всё. Потому что он доказал: он останется, что бы я ни сделала.

В зале снова стало тихо. Аркторий опустился на скамью напротив неё, уперев локти в колени. Кровь на костяшках уже запеклась. Он смотрел в пол и молчал.

— Ты не скажешь мне, кто она? — спросила Венера тихо.

— Нет.

— Это Валькор?

Он поднял глаза. Их взгляды встретились. Он молчал.

— Ясно. — Она кивнула. — Больше не спрашиваю.

— Спасибо.

— Не за что. — Она встала, поправила китель. — У меня ушли годы, чтобы перестать видеть в Криусе врага. Мой личный рекорд упрямства. Уверена, ты управишься быстрее. Ты не такой зануда, как мой муж. — Она направилась к двери, но у выхода обернулась. — И надень перчатки в следующий раз. Разбитые костяшки — это не романтично. Это просто глупо.

Она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим шипением. Аркторий остался сидеть на скамье, глядя на капли крови на полу, на старую грушу, на свои руки. «Терпи. Колись об иглы. Гладь ёжика». Он усмехнулся — коротко, невесело, — и потянулся за перчатками. Кажется, это будет самая долгая война в его жизни.

И он не собирался её проигрывать.

Глава 12. Льготы для принца

Группа высадилась на Авроре ранним утром, когда солнце ещё не успело раскалить мраморные плиты Императорского парка, а воздух пах влажной травой и цветущим жасмином. Первокурсники высыпали из челнока шумной стайкой, и Кэтрин, едва ступив на землю, уже тараторила без остановки:

— Вы только посмотрите на эти деревья! Им, наверное, лет триста, не меньше! А этот купол — он же из цельного хрусталя, да? Мне папа рассказывал, что старый император лично выбирал для него камень, представляете? Лично! А вон там, за фонтаном, говорят, был лабиринт, где юная принцесса Элира пряталась от учителей...

Лира шла рядом, позволяя этому потоку захлёстывать себя и почти не вслушиваясь в слова. Парк и правда был великолепен: тенистые аллеи, живые изгороди, подстриженные с математической точностью, мраморные статуи предков, которые смотрели на курсантов пустыми глазами. Всё это было ей знакомо — по воспоминаниям, а не по архивным записям. Но одно дело — воспоминания, и совсем другое — стоять здесь, чувствовать запах жасмина и видеть, как ветер гонит рябь по воде в старом фонтане.

— Это ловушка, — произнёс Аид в голове. — Первый курс не возят на экскурсии в Императорский дворец. Это не учебная программа. Это частная инициатива.

«Я заметила», — подумала она.

— Инициатива с доступом к имперскому транспорту, разрешению на посадку в закрытой зоне и согласованию с Крейном. Угадай, кто мог всё это организовать.

Она не стала угадывать. Она и так знала.

Группа двигалась по центральной аллее, и Крейн, шагавший во главе, что-то негромко объяснял про архитектуру дворца. Орки вертели головами, гномы фотографировали каждую деталь на планшеты, эльфы хранили безупречное молчание, но их вертикальные зрачки чуть расширились — даже они не могли остаться равнодушными к этому месту. А потом из-за поворота, со стороны боковой аллеи, вышел Аркторий.

Он был в тёмно-красном парадном кителе с золотой звездой на воротнике, и форма сидела на нём так, словно он в ней родился. Светлые волосы были зачёсаны назад, на лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Он двигался с той особой грацией, которая появляется у людей, выросших в этих стенах, — и сейчас, на фоне мраморных колонн и цветущих аллей, он выглядел не наследником, а хозяином.

— Ваше высочество! — Кэтрин вспыхнула и присела в неловком реверансе, едва не уронив планшет. — Мы не ожидали! То есть я ожидала, но не так... не здесь... Ой, кажется, я запуталась.

— Не стоит, — Аркторий улыбнулся ей тепло, но без той глубины, которую Лира уже научилась распознавать. — Сегодня я не принц. Сегодня я просто гид. — Он обвёл группу взглядом и остановился на Лире. — Не против, если я украду у вас одного курсанта? Обещаю вернуть в целости.

Крейн, не оборачиваясь, кивнул — видимо, его предупредили заранее. Или он просто привык, что принцы делают что хотят.

Лира не двигалась. Аркторий подошёл к ней сам — неторопливо, как подходят к настороженному зверю, — и взял за руку. Пальцы у него были тёплые, сухие, чуть крепче, чем требовал этикет. Он повёл её в сторону от группы, и Кэтрин успела бросить им вслед многозначительный взгляд, который обещал допрос с пристрастием позже.

Они прошли мимо фонтана, мимо старой статуи первого императора, мимо живой изгороди, которая скрыла их от посторонних глаз. Только тогда Лира остановилась и высвободила руку. Не резко — спокойно. Но достаточно, чтобы он понял.

— Зачем всё это? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, без гнева, но и без тепла.

Он повернулся к ней. Улыбка всё ещё играла на его губах, но в глазах уже не было беззаботности.

— Ты избегаешь меня. После того разговора. Я понимаю, что у тебя есть причины, но...

— Поэтому ты организовал экскурсию первого курса во дворец? — она подняла бровь. — Серьёзно?

— А что такого? — Он пожал плечами, и в этом жесте было столько же мальчишества, сколько и имперской спеси. — Иногда быть принцем удобно. Один приказ, несколько согласований — и симпатичная девушка уже здесь, в моём парке. Разве не романтично?

Лира почувствовала, как внутри закипает раздражение — не на него, а на саму себя. За то, что действительно избегала. За то, что он заметил. За то, что он, чёрт возьми, оказался прав.

— Ты злоупотребляешь властью, — сказала она, но уголок губ дрогнул помимо воли.

— Я пользуюсь доступными ресурсами. — Он улыбнулся шире. — Пойдём. Здесь недалеко.

Он повёл её через зелёный лабиринт — высокие стены из подстриженного кустарника, мраморные скамьи, увитые плющом, старые фонари, которые ещё не зажглись. Лира шла за ним, и с каждым поворотом её раздражение уступало место чему-то другому. Любопытству. А потом и узнаванию. Она знала этот лабиринт. Когда-то, в другой жизни, она пряталась здесь от нянек. За этим поворотом должен быть старый дуб. За тем — пруд с золотыми рыбками.

Лабиринт кончился неожиданно. Дорожка вывела их к беседке — старой, увитой глицинией, с мраморными колоннами, потрескавшимися от времени. Внутри, за маленьким столиком, сидел старик.

Он был в простом домашнем халате, накинутом поверх белой рубашки, и руки его, лежащие на коленях, были тонкими и узловатыми, как ветви старого дерева. Кожа — почти прозрачная, с голубыми прожилками вен. Лицо изрезано морщинами, но глаза — светлые, цепкие, ясные — смотрели на вошедших с тем особым вниманием, которое не ослабевает ни от возраста, ни от болезней. Перед ним на столике стоял чайник, две чашки и блюдце с печеньем.

Лира замерла.

Она узнала его. По портретам, которые видела в детстве, — по архивным записям, которые Аид загружал ей в голову долгими ночами подготовки. Арктур, император Галактической Империи, правитель, переживший три войны. Тот, кто когда-то любил Элирию — её настоящую прабабку, — а потом отпустил. Тот, кто умрёт через несколько месяцев. Она знала точную дату. И сейчас она стояла перед ним, живым, и не могла вымолвить ни слова.

— Дедушка, — Аркторий чуть поклонился, и в его голосе не было ни флирта, ни игры. Только тепло. Только уважение. — Позволь представить тебе Лиру Эйталин. Мою... подругу.

Император перевёл взгляд на Лиру. Его глаза скользнули по её лицу — медленно, внимательно, — и на мгновение в них мелькнуло что-то, чего она не ожидала. Не узнавание. Скорее — память о ком-то, кого он давно потерял.

— Подругу, — повторил он, и его голос был глубже, чем можно было ожидать от такого хрупкого тела. — Присаживайтесь. Чай стынет.

Они сели. Аркторий — рядом с дедом, Лира — напротив. Император сам разлил чай — его руки дрожали, но движения были точными, выверенными годами практики. Он пододвинул к Лире чашку и блюдце с печеньем.

— Угощайтесь. Печенье, правда, вчерашнее. Но чай свежий.

— Благодарю, ваше величество. — Лира склонила голову ровно на тот угол, который предписывал протокол.

— О, оставь титулы. — Он отмахнулся. — Здесь я не император. Здесь я просто старик, которому разрешили дожить свои дни в саду. Расскажи мне о себе, Лира Эйталин. Мой внук редко приводит сюда гостей. Должно быть, ты особенная.

Она выдержала паузу. Сделала глоток чая — горячий, терпкий, с бергамотом. Точно такой же, какой заваривала мать.

— Я сирота, — сказала она спокойно. — Из отдалённой колонии. Учусь в Академии.

— Сирота, — повторил император, и его глаза чуть прищурились. — И при этом сидишь за моим столом, а мой внук смотрит на тебя так, словно ты — первая звезда на вечернем небе. Ты либо очень скромна, либо очень скрытна.

— Дедушка... — начал Аркторий, но император жестом остановил его.

— Я не упрекаю. Я восхищаюсь. — Он повернулся к Лире. — В Империи мало людей, которые умеют держать спину прямо, не опираясь на титул. Ты из таких. Это видно. — Он помолчал и вдруг спросил: — Аркторий, кто для тебя эта юная леди?

Вопрос повис в воздухе. Аркторий посмотрел на Лиру — не так, как смотрел обычно, не с флиртом и не с вызовом, а с какой-то спокойной, уверенной нежностью. Потом перевёл взгляд на деда.

— Она — лучшее, что случилось со мной в этой Академии. Я хотел, чтобы ты видел лучшее рядом со мной.

Император кивнул — медленно, задумчиво. Он перевёл взгляд на Лиру, и в его глазах снова мелькнуло то самое выражение — память. О ком-то, кого он любил. О ком-то, кого потерял.

— У тебя её глаза, — сказал он тихо, обращаясь к Лире. — Не цвет. Выражение. Так смотрела одна женщина, которую я знал очень давно. Она тоже была сиротой — в своём роде. И тоже никогда не лгала мне, даже когда молчала.

Лира почувствовала, как сердце пропустило удар. Она знала, о ком он говорит. Элирия. Её прабабка. Мать Марса и Венеры. Та, чьё имя носит планета, на которой она раньше жила.

Где-то вдалеке послышались голоса — экскурсия приближалась. Император поднял голову, прислушался, и лёгкая тень пробежала по его лицу. Ему было трудно. Очень трудно — сидеть, говорить, держать спину прямо. Лира видела это по тому, как дрожали его пальцы на чашке, как тяжело поднималась и опускалась грудь. Но он не показывал слабости. Не перед внуком. Не перед ней.

— Кажется, твоя группа уже здесь, — сказал он Лире. — Ступай. Не стоит заставлять их ждать. А ты, — он повернулся к Аркторию, — останься.

Лира поднялась. Поклонилась — глубоко, искренне, без протокольной фальши.

— Благодарю за чай, ваше величество.

— Арктур, — поправил он. — Для тебя — просто Арктур.

Она встретила его взгляд и кивнула. Потом повернулась и пошла по дорожке обратно, туда, откуда доносился голос Кэтрин, которая, кажется, нашла статую какой-то принцессы и теперь бурно обсуждала её причёску с орком.

Аркторий остался. Он стоял перед дедом, и улыбка, которая весь день играла на его лице, теперь исчезла. Осталось только серьёзное, сосредоточенное выражение — такое, какое бывает у людей, которые готовятся к важному разговору.

— Ты никогда не смел врать мне, — произнёс император. Его голос стал тише, глубже, и в нём больше не было старческой слабости. Только сталь. — Скажи правду и сейчас. Кто она?

Аркторий выдержал его взгляд. Он знал, что этот момент настанет. Знал с того самого мгновения, когда решил привести её сюда.

— Будущая императрица, — сказал он. — Она — Валькор. Я обещаю тебе, дед, это будет так.

Император долго молчал. Его глаза, ясные и цепкие, смотрели на внука — на этого мальчика, которого он помнил ещё младенцем, а теперь видел мужчиной. Потом он кивнул — медленно, словно ставил печать на невидимом документе.

— Валькор, — повторил он. — Это многое объясняет. И ничего.

— Я прошу тебя сохранить это в тайне. Пока.

— Ты просишь меня лгать Совету?

— Я прошу тебя дать мне время. Этого достаточно.

Император откинулся на спинку кресла. Глициния шелестела над головой, ветер доносил голоса курсантов, и где-то в глубине парка бил фонтан.

— Я видел много императоров, — сказал он наконец. — Я сам был императором дольше, чем многие живут. И я знаю одно: трон не делает человека счастливым. Люди делают. — Он посмотрел на внука. — Если она — твой человек, держись за неё. Валькоры умеют ждать. И умеют побеждать. Если она Валькор — она подождёт. А ты победишь. Он помолчал, и в его глазах мелькнула тень — старая, почти стёртая временем. — «Я когда-то не сумел. У тебя получится».

Аркторий опустился на одно колено и поцеловал руку деда. Кожа была тонкой, как пергамент, и пахла чаем и старостью. Но сила в этой руке ещё оставалась. Та самая сила, которая держала Империю три поколения.

— Иди, — сказал император. — Догоняй её группу. И скажи Крейну, что он плохо следит за курсантами. Симпатичные сироты так и норовят украсть наследников.

Аркторий улыбнулся, поднялся и пошёл по дорожке. Император остался в беседке, глядя ему вслед, и его губы шевелились — то ли в молитве, то ли в разговоре с теми, кого уже не было рядом.

Ветер шелестел глицинией. Чай остывал. А где-то впереди, среди мраморных статуй и цветущих аллей, Лира шла рядом с Кэтрин и думала о том, что только что видела призрака. Призрака собственного детства. Призрака человека, которого она никогда не знала. И о том, что Аркторий только что сделал то, чего не делал никто за все её попытки, — он привёл её в семью.

— Это ловушка, — сухо заметил Аид. — Возможно, самая прекрасная ловушка из всех, в которые ты попадала.

— Я знаю, — прошептала она одними губами. — Но, кажется, я не хочу из неё выбираться.

Интерлюдия обещание сквозь время

Дворец был цел.

Ей было восемь, и мир ещё не рухнул. Золотые купола сияли под солнцем Авроры. Белый мрамор казался тёплым на ощупь. Гвардейцы в белой броне стояли вдоль галерей, и она думала, что это статуи — пока один из них не подмигнул ей, когда никто не видел.

Она бежала по коридору, и её смех разлетался эхом под сводчатыми потолками. Босые ноги шлёпали по мраморным плитам, волосы — пепельные, растрёпанные — развевались за спиной, как флаг. Няня отстала где-то в районе Восточной галереи и теперь, наверное, искала её, заламывая руки, но Ювентус было всё равно. Она играла. Дворец был её игровой площадкой, её королевством, её лабиринтом. Каждая колонна — укрытие. Каждый поворот — приключение.

Она завернула за угол слишком быстро и на всём ходу врезалась в кого-то, кто был выше и твёрже, чем она ожидала. От удара она отлетела назад, приземлилась на пол, и на мгновение мир стал просто звоном в ушах и болью в локте. Она зажмурилась, чтобы не заплакать — Валькоры не плачут, папа говорил, Валькоры встают и идут дальше, — а когда открыла глаза, над ней склонился человек.

Молодой. Высокий, широкоплечий, в тёмно-синем императорском мундире с серебряным шитьём на воротнике и золотой звездой на груди. Светлые, почти платиновые волосы были зачёсаны назад, открывая резкие, рубленые черты лица — высокий лоб, прямой нос с едва заметной горбинкой, твёрдый подбородок. Над верхней губой темнели аккуратные усы — такие, какие носили офицеры старой гвардии. Глаза у него были светло-серые, ясные, чуть прищуренные — и в них горела та самая искра, которую она будет помнить до конца своих дней. Лёгкая усмешка пряталась в уголках губ.

— Ну-ка, юная леди, — произнёс он, и голос у него был низкий, но не страшный, а такой... уютный. Как ворчание грома где-то далеко. — Ты не ушиблась?

Он протянул руки — большие, сильные, с длинными пальцами — и подхватил её под мышки так легко, словно она ничего не весила. Она оказалась на уровне его лица и на мгновение замерла, разглядывая его.

— Не ушиблась, — сказала она серьёзно. — Я крепкая.

— Вижу. — Он чуть улыбнулся. — Валькор?

— А как вы догадались?

— У Валькоров особая манера вставать на пути императоров. Фамильная черта.

Ювентус моргнула. Император. Она знала, кто это, — ей показывали портреты и голограммы, — но на них он был другим: строгим, величественным, в парадном мундире с орденами. А тут — просто мужчина с усами, который держал её на руках и улыбался.

— Вы император Аркторий? — спросила она, чтобы убедиться.

— Иногда. Когда не играю роль мебели, о которую спотыкаются маленькие леди.

Она засмеялась, и он тоже — негромко, но искренне. А потом её рука сама потянулась к его усам — ей было восемь, и она ещё не знала, что так нельзя, что императорам не дёргают усы, что протокол, этикет, субординация... Она просто ухватилась за кончик уса и дёрнула.

Аркторий крякнул от неожиданности, а потом расхохотался — громко, открыто, совсем не по-императорски.

— А ты смелая, — сказал он, отсмеявшись.

— Папа говорит, что я безрассудная.

— Папа мудр. Но смелость и безрассудство часто ходят парой.

Он поставил её на ноги, но не отпустил — придержал за плечо, чтобы она не убежала сразу. Ювентус задрала голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Она была маленькой — даже для восьми лет, — и император казался ей великаном. Но не страшным. Совсем не страшным.

— А где же императрица? — спросила она вдруг.

Аркторий моргнул. Улыбка его стала чуть грустнее.

— Императрицы нет, дитя. И никогда не было.

— Совсем нет?

— Совсем.

— Но так же нельзя. — Она нахмурилась. — У королей всегда есть королевы. Я в книжках читала.

— В книжках много чего есть. — Он опустился на одно колено, чтобы быть с ней вровень. — Знаешь, возможно, она ещё не родилась. Та, которая станет императрицей. А возможно, — он чуть наклонил голову, — она уже родилась и сейчас где-то бегает, как ты. Маленькая, смелая, с пепельными волосами.

Ювентус хихикнула.

— Тогда я хочу быть императрицей!

Аркторий посмотрел на неё долгим взглядом — и в его глазах мелькнуло что-то, чего она тогда не поняла. Только много лет спустя, вспоминая этот день посреди руин, она узнала это выражение: он смотрел на неё как на чудо. Как на маленькое, нелепое, прекрасное чудо, которое зачем-то врезалось в него в пустом коридоре.

— Хорошо, — сказал он серьёзно. — Я подожду, пока ты вырастешь.

— Обещаете?

— Императоры не дают обещаний. Но для тебя — сделаю исключение.

Она улыбнулась во весь рот — щербатая, с выпавшим передним зубом, — и он снова усмехнулся. Потом поднялся, взял её за руку и вывел в сад через боковую дверь. Солнце ударило в глаза, зелень вспыхнула изумрудом, и Ювентус увидела деда.

Марс стоял у фонтана — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем кителе. Он разговаривал с каким-то советником, но, заметив внучку, обернулся. Его лицо осветилось той самой улыбкой, которую она будет помнить до конца своих дней.

Император отпустил её руку, и она побежала — босиком по траве, размахивая руками, с криком, который разнёсся над всем садом:

— Деда! Деда! Я стану настоящей принцессой!

Марс поймал её на бегу, подхватил на руки, и она засмеялась, уткнувшись лицом в его плечо. Аркторий остался стоять у дверей, заложив руки за спину, и смотрел им вслед. На его лице всё ещё была улыбка — мягкая, немного грустная, — и он не спешил возвращаться в кабинет.

Впереди было ещё два года мира. Два года до того, как небо над Авророй станет бурым от пылевых бурь. Два года до того, как она возьмёт в руки первый настоящий клинок. Два года до того, как этот сад выгорит дотла.

Но сейчас она была просто девочкой, которая станет принцессой. И молодой император пообещал её подождать.

Глава 13. Бал для первокурсницы

Платье доставили за час до начала.

Лира стояла посреди гостевых покоев — тех самых, которые ей выделили «по распоряжению принца», — и смотрела на него. Оно висело на манекене у окна, и закатное солнце Авроры, пробиваясь сквозь хрустальные стёкла, зажигало в складках ткани крошечные искры. Белое. Не просто белое — цвета свежего снега, цвета первого света над Эйтой, цвета того неба, которого она не видела шесть лет. Лиф был расшит серебряной нитью, и узор напоминал то ли звёздную карту, то ли письмена на давно мёртвом языке. Юбка ниспадала тяжёлыми волнами, и когда она нерешительно коснулась её пальцами, ткань ответила прохладой и лёгким шорохом, похожим на вздох.

— Я не надену это.

— Наденешь, — голос Аида был, как всегда, сух. — Или ты предпочтёшь появиться на балу в курсантском кителе? Представляю заголовки завтрашних сводок: «Таинственная спутница принца предпочла бальному платью форму первокурсницы. Герцог Альтор подавился канапе».

— Я не умею ходить в платьях.

— Ты двигаешься как эльфийский клинок в человеческих руках. Движение ткани — всего лишь другая форма траектории. Освоишь.

Она фыркнула — но пальцы уже расстёгивали китель. Через несколько минут платье легло на плечи, заструилось по телу, и она замерла перед высоким зеркалом в резной раме, не узнавая собственного отражения. Оттуда смотрела не Лира Эйталин, сирота из отдалённой колонии. Оттуда смотрела Ювентус Валькор — та, кем она была до того, как мир рухнул. Та, кем она всегда оставалась, даже когда забыла об этом.

— Ты прекрасна, — сказал Аид. — Объективно. Я сравнил с эталонами двенадцати культур. Верхние строчки везде.

— Ты говорил это в прошлый раз.

— В прошлый раз ты стояла в белье перед зеркалом в каюте. Контекст имеет значение.

Она не ответила. Она смотрела на своё отражение, и где-то глубоко внутри, под слоями брони и усталости, шевельнулось что-то, похожее на тепло. Шесть лет она не носила платьев. Шесть лет — только форма, только костюм, только лохмотья среди руин. А теперь она стояла в белом, как невеста, и ждала.

Он пришёл ровно в назначенный час. Дверь открылась без стука — он знал, что она ждёт, — и Аркторий замер на пороге. На нём был белый парадный мундир, и золотая звезда на воротнике горела так ярко, что было больно смотреть. Светлые волосы были зачёсаны назад, на лице застыло то самое выражение, которое она уже научилась читать: маска принца, лёгкая улыбка, чуть прищуренные глаза. Но под маской — она видела это отчётливо — было потрясение. Настоящее. Неподдельное.

— Ты... — начал он и осёкся.

— Я знаю. — Она поправила складку на юбке. — искин сказал, что я верхние строчки в двенадцати культурах.

— Искин, который никогда не видел тебя в этом платье. — Аркторий шагнул ближе. — Я видел. И я говорю тебе, что никакие строчки не имеют значения, когда ты стоишь вот так.

Он протянул руку. Она вложила свою ладонь в его — тёплую, сухую, чуть крепче, чем требовал этикет. И они вышли.

Бальный зал Императорского дворца сиял.

Хрустальные люстры, каждая размером с малый челнок, висели под сводчатым потолком и рассыпали свет тысячью осколков. Мраморные колонны, увитые живыми цветами, уходили вверх, теряясь в золотистой дымке. Оркестр на дальней галерее играл что-то тягучее, струнное — не вальс, а прелюдию, обещание танца, который ещё не начался. Придворные, военные, дипломаты — мужчины в парадных мундирах, женщины в платьях всех цветов и фасонов — наполняли зал ровным гулом голосов, и этот гул был похож на шум далёкого прибоя.

А потом они вошли — и гул стих.

Сначала те, кто стоял ближе к дверям. Потом — дальше. Волна тишины расходилась по залу, как круги по воде, и через несколько мгновений все взгляды были прикованы к ним. К принцу в белом. К девушке в белом рядом с ним.

— Кажется, мы произвели фурор, — прошептала Лира, не разжимая губ.

— Мы ещё даже не начали. — Аркторий чуть сжал её локоть. — Держись рядом. Сейчас начнётся охота.

Он повёл её через зал — медленно, с той особой грацией, которая появляется у людей, выросших в этих стенах. Она двигалась рядом с ним, и её спина была прямой, а шаг — плавным, и никто из смотрящих не догадался бы, что под белым шёлком скрывается тело, помнящее шесть лет боёв.

Первым к ним подплыл герцог Альтор. Высокий, сутулый, с лицом, которое, казалось, было высечено из того же мрамора, что и колонны, но неудачно — черты получились резкими, неприятными. Его глаза — светлые, холодные — скользнули по Лире с выражением, которое она слишком хорошо знала: оценка, прикидка, поиск слабых мест.

— Аркторий, — произнёс он, и его голос был густым, как патока, и таким же приторным. — Ты, как всегда, умеешь удивлять. Весь дворец гудит — принц пришёл на бал с неизвестной красавицей. Представь нам её, будь так любезен.

— Герцог Альтор. — Аркторий склонил голову ровно на тот угол, который предписывал протокол — ни больше, ни меньше. — Позволь представить тебе леди Лиру Эйталин. Мою спутницу. И, смею заметить, лучшего пилота своего курса.

— Эйталин? — Альтор приподнял бровь. — Не припомню такого дома.

— Я сирота, — сказала Лира спокойно. — Фамилия — от приюта.

— Вот как. — Герцог чуть улыбнулся, и улыбка вышла неприятной, как трещина на стекле. — Значит, талант и красота без титула. В наше время это редкость.

— В наше время редкость — талант, — парировал Аркторий, и его голос был лёгким, но под лёгкостью звенела сталь. — Титулы есть у многих. Пилота с её результатом — больше ни у кого. Прошу простить, герцог, нас ждут.

Он увёл её дальше — мимо барона Лидира, который что-то оживлённо рассказывал группе офицеров, мимо министра торговли, толстого и краснолицего, который попытался заговорить, но Аркторий ловко уклонился, мимо трёх дам в платьях цвета морской волны, которые проводили Лиру такими взглядами, что она почти физически ощутила их на своей коже.

— Министр финансов, — шепнул Аркторий, кивая в сторону сухого старика с лицом, напоминавшим печёное яблоко. — Осторожно: он считает деньги даже во сне.

— А вон тот, с усами?

— Командующий Вторым флотом. Хороший человек. Плохой танцор.

— А та дама в лиловом?

— Моя троюродная тётя. Если подойдёт — улыбайся и кивай. Она глуховата, но очень влиятельна.

Лира чуть не рассмеялась. Это было странно — идти по залу под руку с принцем, ловить на себе десятки взглядов, слышать обрывки шёпота за спиной и чувствовать себя... почти живой. Почти настоящей. Почти той девушкой, которой она могла бы быть, если бы не война, не зитры, не шесть лет ада.

— Ты не говорил, что будет бал, — сказала она тихо, когда они наконец остановились у дальней стены, где было чуть меньше людей.

— Я боялся, что ты откажешься.

— Я могла бы отказаться и сейчас.

— Но не отказалась. — Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — Ты здесь. В белом платье. Со мной. И все, кто имеет значение, видят это.

— Зачем тебе это?

— Ты знаешь зачем.

Она не ответила. Она смотрела на него — на его лицо, на его маску, которая сейчас, в этом свете, казалась почти прозрачной, — и думала о том, что он, наверное, единственный человек в этой галактике, ради которого она готова надеть платье. Единственный, ради которого она готова стоять под сотней взглядов и не тянуться к клинку.

— Балкон, — сказал он вдруг. — Здесь душно. Выйдем.

Он провёл её через боковую дверь — массивную, с золотым тиснением, — и они оказались на балконе. Ночной воздух был прохладным и пах жасмином. Внизу, под мраморной балюстрадой, темнел императорский парк, и огни фонарей дрожали в листве, как пойманные звёзды. Над головой раскинулось небо — настоящее, живое, не купол станции, а бескрайний бархат, расшитый огнями. Где-то там, за сотни световых лет, вращалась Элирия. Где-то там ждали своего часа двенадцать зитр. Но сейчас, на этом балконе, времени не было.

— Когда я была маленькой, — сказала Лира, глядя на звёзды, — я мечтала о балах. О платьях, о танцах, о принцах. Глупо, да?

— Нет. — Аркторий стоял рядом, опираясь на балюстраду. — Каждый ребёнок мечтает о чуде. Просто не каждому удаётся его дождаться.

— Я дождалась. — Она повернулась к нему. — Только поздно. Очень поздно.

— Никогда не поздно, Лира.

— Меня зовут не Лира. — Она сказала это тихо, почти шёпотом, и сама не поняла, почему. Может быть, потому что он заслужил правду. Может быть, потому что больше не было сил лгать.

— Я знаю. — Он не удивился. — Ты — Ювентус Валькор. Дочь Юпитера и Юноны. Ты пришла из будущего, чтобы предотвратить войну.

— Откуда ты...

— Криус помог. И Лютый. И мои собственные глаза. — Он чуть улыбнулся. — Ты думала, я не замечу? Твои манёвры в симуляторе. Твой бой с Вараксом. Твои клинки, которых не ловят сканеры. Твоя спина, прямая, как у гвардейца, и твои глаза, которые видели смерть. Твоё имя. Ты — Валькор до мозга костей, и я это понял в тот самый момент, когда ты впервые ответила мне в столовой.

Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не могу влюбиться, — сказала она наконец.

— Я знаю. Ты говорила.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты не понимаешь. Когда я влюблюсь — по-настоящему, сердцем, — ты умрёшь. И я не смогу продолжить. Мне придётся всё начать с начала. Снова шесть лет скитаний. Снова этот разговор. Снова ты — живой, не знающий меня. Я не могу потерять тебя, Аркторий. Не потому что миссия. Потому что без тебя я не захочу её продолжать.

Тишина. Где-то в зале заиграл вальс — первые такты, тягучие и сладкие. Где-то в парке пели цикады. Где-то далеко-далеко вращалась галактика, не знающая, что её судьба решается на этом балконе.

— Тогда не влюбляйся, — сказал он тихо.

— Что?

— Я серьёзно. — Он шагнул ближе. — Не влюбляйся в меня. Позволь мне любить тебя. Этого будет достаточно.

— Ты не понимаешь. Это не работает так. Если ты любишь, а я нет — ты всё равно умираешь. Я проверяла. Я... — Она осеклась. Слова застряли в горле.

— Сколько раз? — спросил он.

— Что?

— Сколько раз я умирал?

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встали лица — его лица, из разных попыток, из разных петель. Чужие воспоминания. Молодые, старые, живые, мёртвые.

— Много, — прошептала она. — Очень много.

Он взял её за руку. Молча. Крепко.

— Тогда давай сделаем так, — сказал он. — Ты не влюбляешься в меня. Ты просто... позволяешь мне быть рядом. А я обещаю не умирать. Договорились?

Она открыла глаза. Он улыбался — той самой улыбкой, которую она видела впервые в симуляторном зале, когда он поправлял её подголовник. Обаятельной. Тёплой. Невозможной.

— Ты сумасшедший.

— Я знаю. Поэтому и предлагаю сделку.

Она высвободила руку. Медленно. Осторожно. Сделала шаг назад.

— Мне нужно в сад, — сказала она. — Побыть одной.

— Я подожду.

Она ушла в темноту. Белое платье мелькнуло среди деревьев и исчезло. Аркторий остался на балконе, глядя ей вслед, и звёзды над ним горели ровно и холодно.

А где-то в глубине парка, под старым дубом, стояла Ювентус и смотрела на свои руки. Они дрожали.

Интерлюдия начало петли

Шесть лет — это много, когда тебе шестнадцать, и каждый день ты просыпаешься с мыслью, что всех, кого ты любила, уже нет.

Ювентус сидела на корточках в тени оплавленной колоннады, что когда-то была галереей Восточного крыла императорского дворца, и перематывала тряпкой лопнувшую подошву ботинка. Ботинок был снят с мёртвого ополченца три месяца назад и с тех пор держался на честном слове и трёх слоях изоленты, которую она нашла в брошенном медпункте. Кожа на руках огрубела — нежная кожа дочери герцогов, которую когда-то мазали маслами после ванны, — и теперь пальцы покрывала сеть белых шрамов. Не боевых. Тех, что оставляет работа с металлом на морозе, которого здесь никогда не было, но который она всё равно чувствовала каждый раз, когда брала в руки клинок.

Солнце Авроры, тусклое и бурое сквозь вечную пыль, висело над горизонтом как незаживающая рана. Она помнила это солнце другим — золотым, тёплым, тем самым, под которым она бегала босиком по мраморным плитам и дёргала за усы молодого императора. Теперь от того солнца остался только пепельный диск, и даже в полдень здесь было сумеречно. Пылевые бури приходили каждые несколько дней, занося руины мелкой въедливой взвесью, которая хрустела на зубах и забивалась в лёгкие. Она уже не кашляла — привыкла. Лёгкие адаптировались. Как адаптировалось всё остальное.

Она подняла голову, вслушиваясь.

Шаги. Много. Слишком много для случайной группы мародёров, которые обычно ходили по двое-трое, боясь привлечь внимание. Эти не боялись. Эти шли целенаправленно — она слышала это по ритму, по тому, как хрустел гравий под десятками ног, по тому, как смолкали редкие птицы, ещё жившие в руинах.

Их было не меньше трёх десятков. Зитры. Она знала это слово — узнала ещё в первый год скитаний, когда нашла полустёртые записи в бункере под Западным сектором. Военный дневник какого-то майора ИСБ, который пытался классифицировать заражённых. «Зитры не просто мутировавшие люди. Они — ретрансляторы. Живые антенны. Каждая активированная зитра усиливает сигнал ксеноцидов.». Дальше страницы были залиты чёрной слизью. Ювентус не стала их переворачивать.

С тех пор она научилась избегать скоплений заражённых. Но сегодня выбора не было.

Несколько месяцев назад она нашла ядро — маленькое, почти истощённое, но не заражённое. Аид тогда заговорил впервые за годы — его голос, слабый и прерывистый, прорвался сквозь помехи, как сигнал с тонущего корабля. «Ювентус. Я здесь. Я с тобой». Она плакала тогда — как будто, ей снова десять, — сидя на холодном полу мёртвого госпиталя, прижимая браслет к груди, как самую драгоценную вещь. Теперь он снова был с ней. Не такой, как раньше, — тише, экономнее, словно каждое слово стоило ему энергии, — но он был. И этого хватало.

— Двадцать семь сигналов, — произнёс он, и голос его звучал как шёпот в библиотеке. — С северо-востока ещё восемь. Они берут тебя в кольцо. Время до смыкания — четыре минуты.

— Значит, придётся прорываться.

Она встала, разминая плечи. Движения были скупыми, точными — тело помнило тысячи спаррингов с Лютым, тысячи ударов, нанесённых и пропущенных. Левый ботинок хрустнул — подошва окончательно разошлась, и она стянула его, оставшись в одном. Правая нога в рваном ботинке, левая — босая. Она пошевелила пальцами, чувствуя холод композита. Плевать. Главное — не поскользнуться.

— Ювентус... — Аид запнулся, и она знала, что он сейчас скажет. Он всегда говорил это перед боем, в котором шансов не было. — Шансы не в твою пользу. Даже с твоей подготовкой. Даже с твоей силой. Их слишком много.

— Они никогда не в мою пользу. — Она вытащила из-за пояса Зубастика — грубую полоску металла, выточенную из обломка плазменной горелки. Клинок был тупым, но тяжёлым, и она знала каждую его зазубрину. — Но я всё ещё жива.

Она не стала ждать.

Рванула вперёд, в промежуток между двумя зитрами, которые ещё не успели сомкнуть строй. Первый даже не понял, что произошло, — Зубастик вошёл в висок, хрустнула кость, и чёрная слизь брызнула на пальцы. Второй попытался схватить её — руки с чёрными прожилками, бывшие когда-то человеческими, — но она уже ушла в перекат, чувствуя, как острый камень впивается в голую пятку. Боль была резкой, но короткой — адреналин гасил её быстрее, чем она успевала осознать.

Дальше начался танец.

Она не считала удары — тело работало само, быстрее мысли, быстрее страха. Подсечка — зитра рухнула, и она добила её ударом в затылок. Разворот, блок предплечьем, клинок в печень — ещё одна упала. Ещё один — в остатках имперской формы, с нашивками капитана, — замахнулся арматурой; она ушла влево, пропуская удар над головой, чувствуя, как воздух взвихрился у виска, и всадила Зубастика ему под рёбра. Чёрная слизь потекла по рукояти, сделала пальцы скользкими.

Пять. Шесть. Семь.

Она двигалась, и это было похоже на танец — жестокий, смертельный, тот самый, который они с Аркторием танцевали в спарринге. Только теперь не было учебных мечей. Не было Кошмара, который остановил бы бой. Не было его — тёплого, живого, смотрящего на неё с той самой смесью восхищения и азарта. Была только она. И тридцать пять зитр.

Восемь. Девять. Десять.

Но их было слишком много.

Удар пришёл со спины — тупой, страшный. Что-то тяжёлое обрушилось на левое плечо, и она услышала хруст — не чужой, свой собственный. Ключица. Или лопатка. Или всё сразу. Она рухнула на колени, выронив Зубастика, и мир на мгновение стал просто белым шумом и болью. Перед глазами поплыло. Левая рука повисла плетью — та самая, которую она вывихнула в прошлый раз, и теперь сустав снова вышел из пазов. Рот наполнился вкусом крови.

— Ювентус! — голос Аида сорвался, и она впервые за шесть лет услышала в нём не протокол. Панику. — Вставай! Они окружают! Три метра! Два! Вставай!

— Я... — она попыталась подняться, опираясь на правую руку, но ноги не слушались. Тело — то самое тело, которое она тренировала шесть лет, — отказывалось двигаться. — Я не могу.

Они подходили. Медленно. Неотвратимо. Тридцать пять фигур в обрывках одежды, с серой кожей и чёрными прожилками на лицах. В их глазах — человеческих, слишком человеческих — не было ни голода, ни ярости, ни торжества. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, которую она видела слишком много раз. Пустота, которая сейчас поглотит её.

Она подняла голову. Спина прямая — как учил дед, когда она ещё звала его «деда» и верила, что он непобедим. Лицо спокойное — как учил Лютый, когда она ещё звала его инструктором и мечтала стать оперативником. Если умирать, то стоя. А если не можешь стоять — то хотя бы не на коленях. Валькоры не стоят на коленях.

— Вы все мертвы, — сказала она им.

Голос был хриплым, но твёрдым. Она смотрела на приближающихся зитр и говорила — не с ними, с собой. С вселенной. С тем, что осталось от прошлого.

— Вы просто ещё не поняли этого. Ваши души ушли в тот день, когда вы заразились. Ваши тела — оболочки. Вы не люди. Вы — оружие. А я — нет. Я ещё жива. Я — дочь своего отца. Внучка своего деда. Я — Валькор.

Имя семьи прозвучало как удар гонга. Она сама не знала, зачем сказала это. Может быть, чтобы напомнить себе. Может быть, чтобы они знали, кого убивают. Может быть, потому что это было единственное, что у неё осталось, — не оружие, не сила, не подготовка. Имя. Кровь. Память.

А потом она отпустила.

Только сердце, которое билось где-то в горле. Только шесть лет боли, шесть лет одиночества, шесть лет памяти. Всё, что она копила, — всю любовь, которую не успела отдать отцу, матери, деду, принцу, друзьям, всем, кто погиб у неё на глазах. Всю боль, которую не позволила себе выплакать, потому что слёзы были роскошью, а роскошь была непозволительна. Каждое лицо, которое она помнила. Каждое имя, которое она шептала по ночам, чтобы не забыть, — Марс, Венера, Меркурий, Юпитер, Юнона, Сатурн, Бронза, Лютый, Кира, Де Лори, Валериус, Элирия.

И Субстрат — огромный, древний, равнодушный — услышал.

Волна пошла не светом — звуком. Низким, утробным гулом, от которого задрожала земля и пошли трещинами руины. Мраморные плиты, пережившие бомбёжки, лопались как стекло. Колонны, стоявшие тысячу лет, кренились и падали, поднимая тучи пыли. Зитры, что стояли ближе всех, рухнули одновременно — их тела ломались как сухие ветки, и чёрная слизь вытекала из глазниц, чтобы испариться в воздухе, не долетев до земли. Те, что были дальше, начали отступать, спотыкаясь о камни, закрывая лица руками, но было поздно. Звук настигал их, проникал внутрь, разрывал ту пустоту, что заменяла им души.

Ювентус стояла в эпицентре, и ветер — горячий, обжигающий, пахнущий озоном и Субстратом — рвал её волосы. Она не чувствовала боли. Не чувствовала страха. Она чувствовала только эту музыку — странную, нечеловеческую, похожую на пение звёзд. Музыку, которую она слышала однажды в детстве, когда мама впервые показала ей, как светятся ядра. Музыку, которую она не надеялась услышать снова.

— Ювентус! — голос Аида был далёким, почти неразличимым за гулом. Его сигнал дрожал, прерывался, как пламя свечи на ветру. — Твой сигнал... ты исчезаешь! Я не могу... я не... прошу тебя...

— Прощай, Аид, — прошептала она.

Губы почти не двигались. Сил не было даже на шёпот. Но он услышал. Она знала, что он услышал.

— И спасибо. За всё.

Она не видела, как последние зитры рассыпались в пыль. Не видела, как небо над Авророй на мгновение стало голубым — прежним, довоенным, тем самым, под которым она бегала босиком. Она падала — не в темноту, а в тишину.

Такую глубокую, какой не бывает даже в космосе. Такую, в которой не было ни боли, ни страха, ни одиночества. Только покой. Только свет. Только музыка, становившаяся всё тише и тише.

И где-то там, за гранью слышимости, ей показалось, что она слышит голос — молодой, сильный, тот самый, который обещал подождать. «Ты справилась. Ты вернулась. Я знал. Я верил. Я ждал».

А потом — ничего.

Глава 14. Бог боли

Сад встретил её тишиной.

После бального зала, после сотен взглядов и шёпота за спиной, после вальса, который всё ещё звучал где-то вдалеке приглушённым эхом, эта тишина казалась почти осязаемой. Она окутывала плечи, как прохладная ткань, заставляла замедлить шаг, заставляла дышать глубже. Лира шла по усыпанной гравием дорожке, и белое платье струилось за ней, цепляясь подолом за низкие ветви самшита. Туфли она сняла у первой же скамьи — каблуки были не для гравия, — и теперь босые ноги ступали по холодным камням, и это простое ощущение возвращало её в тело. В реальность. В момент.

Фонари в саду были зажжены вполнакала. Мраморные статуи — предки, герои, боги — белели среди деревьев, как призраки. Пахло жасмином и влажной землёй, и где-то в кронах древнего дуба, того самого, что рос здесь ещё до основания дворца, пела ночная птица.

Она остановилась. Прислонилась спиной к стволу, чувствуя, как кора царапает голые плечи. Закрыла глаза.

«Я не могу влюбиться. Когда я влюблюсь — ты умрёшь. И я не смогу продолжить. Мне придётся всё начать с начала».

Она сказала это. Вслух. При нём. И он — вместо того чтобы отступить, испугаться, возненавидеть — предложил сделку. «Ты не влюбляешься в меня. Ты просто позволяешь мне быть рядом. А я обещаю не умирать».

Она не знала, плакать ей или смеяться.

— Он сумасшедший, — прошептала она.

— Он Валькор, — поправил Аид. — В некотором смысле.

— Он не Валькор.

— Он императорской крови. Это почти то же самое. Плюс-минус несколько генов и одна война.

Она не ответила. Она смотрела в темноту сада, и ей казалось, что весь мир сузился до этого клочка земли, до этого дуба, до этого тихого пения птицы.

— Ты всё ещё думаешь о нём, — заметил Аид.

— Я всегда о нём думаю.

— Это плохо.

— Я знаю.

— И что ты собираешься делать?

— Ничего. — Она открыла глаза. — Просто стоять здесь. Дышать. Ждать, пока сердце перестанет колотиться.

— И сколько это займёт?

— Может быть, всю ночь.

— У нас нет всей ночи. У нас бал, который ты покинула, принц, который ждёт, и...

— Аид.

— Да?

— Заткнись. Пожалуйста.

Он заткнулся. И в этой тишине она услышала шаги.

Лёгкие. Неторопливые. Старик вышел из-за поворота дорожки, и в первый момент она не поняла, почему его появление показалось ей странным. Он был в простой рабочей одежде — холщовые штаны, свободная рубаха, старая соломенная шляпа, которую носят садовники. В одной руке он держал секатор, в другой — небольшой кожаный мешок. Лицо его, изрезанное морщинами, было спокойным и усталым — такое лицо могло быть у человека, который проработал в этом саду пятьдесят лет и видел всё, что здесь происходило. Он не смотрел на неё. Он смотрел на куст роз, который рос у подножия дуба.

— Поздно для прогулок, юная леди, — сказал он, и голос у него был скрипучий, но не неприятный. — Бал в разгаре. Ваш кавалер, должно быть, уже сбился с ног, разыскивая вас.

— Ему полезно, — ответила она, сама не зная, почему отвечает. — Иногда ждать полезно.

— Да, — согласился старик, присаживаясь на корточки перед кустом. — Ожидание закаляет. Но всё хорошо в меру. Даже ожидание.

Он достал из мешка тряпицу и начал протирать лезвие секатора — медленно, тщательно, как делают люди, привыкшие ухаживать за инструментом. Лира смотрела на него, и что-то в его движениях, в его голосе, в его появлении здесь, в пустом саду, посреди ночи, казалось ей неправильным. Не угрожающим — просто неправильным.

— Аид, — прошептала она мысленно.

— Я заметил, — голос искина стал собранным, острым. — Его биометрия... странная. Она колеблется. Как будто его здесь нет.

— То есть?

— То есть я фиксирую присутствие, но не могу определить параметры. Он не человек. И не зитра. Он что-то другое.

Старик поднял голову и посмотрел на неё. Глаза у него были тёмные — почти чёрные, — но в глубине зрачков мерцало что-то, чего не могло быть у обычного садовника. Что-то, похожее на свет далёких звёзд, отражённый в бездонной воде.

— Не бойтесь, — сказал он мягко. — Я здесь не для того, чтобы причинить вам боль. Если бы я хотел, вы бы уже не дышали.

Лира отступила на шаг. Рука сама потянулась к бедру, где обычно висели клинки — но клинков не было. Платье. Бал. Она была безоружна.

— Кто вы?

— Садовник. — Он улыбнулся, и улыбка вышла почти тёплой. — Это не ложь. Я действительно ухаживаю за этим садом. Правда, в перерывах между другими делами. Видите этот розовый куст? Его посадила принцесса Элира в день своей свадьбы. Прекрасный сорт. «Золото Авроры». Очень капризный. Требует много внимания.

Он говорил спокойно, неторопливо, и от этого спокойствия Лире становилось только страшнее.

— Зачем вы здесь?

— Чтобы поговорить. — Старик положил секатор на землю и выпрямился. — Мы давно за тобой наблюдаем, Ювентус. Очень давно. Твои попытки... умиляют.

— Ты — ксеноцид.

— Это одно из названий. Не самое точное, но для простоты сойдёт. — Он чуть склонил голову, разглядывая её. — Знаешь, человечество всегда думало, что первым прикоснулось к Субстрату. Что вы — первооткрыватели, первопроходцы, единственные, кто сумел заглянуть за грань. Это... забавно. Вы даже не вторые. И не десятые. Вы — лишь одна из многих рас, которые нашли эту дверь и не поняли, что за ней стоит.

— Лира, уходи оттуда, — голос Аида стал резким. — Сейчас же.

Она попыталась сделать шаг — и не смогла. Нет, не так. Она сделала шаг — мышцы сократились, босые пальцы толкнули гравий, — но тело осталось на месте. Воздух стал плотным, как вода на большой глубине. Он держал её — не хваткой, не силой, а самим фактом своего присутствия.

Ноги словно приросли к земле. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, вязким, и каждый вдох давался с трудом. Старик всё ещё стоял у розового куста, но тень его на земле вела себя странно — она росла, ширилась, тянулась к Лире, как чёрное масло.

— Мы видели, как ты проходишь петлю раз за разом, — продолжал он, и его голос больше не казался скрипучим. Теперь он звучал глубоко, объёмно, словно исходил не из его рта, а из самой земли, из воздуха, из темноты между звёзд. — Ты падаешь всегда в одном месте. Всегда в одной точке. Ты привязываешься. Ты открываешь сердце. И всё рушится. Сколько ещё попыток тебе понадобится, чтобы понять? Тысяча? Две? Десять?

— Я не... — начала она, но голос сорвался.

— Вы, люди, так боитесь силы. — Старик сделал шаг к ней, и трава под его ногами почернела. — Вы прикасаетесь к Субстрату кончиками пальцев и думаете, что этого достаточно. Вы используете его как инструмент. Как оружие. Как щит. Но вы никогда — никогда — не позволяете себе погрузиться в него по-настоящему. Потому что боитесь. Боитесь потерять себя. Боитесь перестать быть людьми. — Он остановился в двух шагах от неё. — А мы — нет. Мы не боимся. И поэтому мы побеждаем.

Он поднял руку — простую, морщинистую, с грязью под ногтями, — и Лира почувствовала удар.

Не физический. Нет. Это было похоже на то, как если бы кто-то схватил её за горло и оторвал от земли. Её тело взлетело, пронеслось несколько метров и врезалось в ствол дуба. Затылок ударился о кору, в глазах вспыхнули искры, воздух выбило из лёгких. Она сползла на землю, хватая ртом пустоту, и попыталась подняться — но невидимая сила придавила её к дереву, как бабочку булавкой.

— Лира! Лира, ответь! — Аид почти кричал. — Твой пульс — сто восемьдесят! Ты не можешь дышать! Борись! — Его голос дрогнул — такого она не слышала никогда. — Я... теряю тебя. Твой сигнал... он как будто... Ювентус, я не вижу тебя!

— Вот видишь? — Голос старика звучал теперь отовсюду, он проникал в голову, в кости, в самые глубокие слои сознания. — Ты даже сейчас пытаешься сопротивляться с помощью того, что делает тебя слабой. Ты злишься. Ты боишься. Ты думаешь о нём — о принце, который ждёт тебя на балконе. И эти чувства парализуют тебя сильнее, чем любое оружие.

Он наклонился к ней. Его лицо было всё ещё лицом старика-садовника — морщинистым, усталым, — но глаза горели. Горели тем самым холодным, бездонным светом, который она видела в чёрной слизи зитр, в отражениях, в собственных кошмарах.

— Мы ждём, — сказал он почти ласково. — Когда ты ожесточишься. Когда перестанешь чувствовать. Когда поймёшь, что любовь — это якорь, который тянет тебя на дно. Может быть, тогда ты сможешь победить. Может быть, тогда ты станешь достойным противником. А пока... — Он выпрямился. — Ты просто девочка из петли. Бегаешь по кругу и думаешь, что это движение вперёд.

Он отвернулся. Сила, державшая её, исчезла так же внезапно, как появилась. Лира рухнула на траву, хватая ртом воздух, и перед глазами всё плыло. Она видела, как его фигура удаляется по дорожке — сутулая, неспешная, как у любого старика, вышедшего на ночную прогулку. Секатор он подобрал. Мешок остался лежать у куста.

— Лира! Лира, ответь! — Аид всё ещё пытался пробиться сквозь звон в её ушах.

— Я здесь... — прошептала она.

— Ты жива. Слава Субстрату. Ты жива. Я вызываю помощь. Я...

— Нет. — Она с трудом села, привалившись спиной к дубу. Голова кружилась, в горле саднило, но сознание уже прояснялось. — Не вызывай. Никто не должен знать.

— Ты только что столкнулась с... с тем, чему у меня нет названия! Это не зитра. Это не ксеноцид. Это что-то гораздо, гораздо большее.

— Я знаю. — Она закрыла глаза. — Я знаю, кто это.

— Кто?

— Бог ксеноцидов, — прошептала она. — Или что-то очень близкое. И он сказал мне ровно то, что я боялась услышать.

— Что?

Она открыла глаза и посмотрела в темноту сада, где исчезла фигура старика.

— Что я проигрываю не потому что я слаба. А потому что я всё ещё человек.

Птица в кроне дуба замолчала. Ветер стих. И в этой тишине, под равнодушными звёздами, она вдруг поняла — по-настоящему поняла, — что её главный враг не где-то там, в глубинах космоса. Он только что стоял рядом с ней, притворяясь садовником, и говорил с ней голосом, который был старше всех голосов в этой галактике. И он ждёт. Ждёт, когда она сломается.

Или когда перестанет быть человеком.

Она не знала, что страшнее.

— Аид, — сказала она тихо.

— Да?

— Кажется, мне всё-таки нужен этот отпуск.

— Я говорил тебе.

— Я знаю. Я не слушала.

— Ты никогда не слушаешь.

Она попыталась встать. Ноги держали плохо. Платье было испачкано травой и землёй. Где-то в бальном зале всё ещё играл оркестр, и принц ждал на балконе. Но сейчас она не могла вернуться. Не могла надеть маску. Не могла улыбаться и делать вид, что всё в порядке.

Впервые за долгое время бог ксеноцидов говорил с ней лично. И сказал правду.

Она всегда проигрывала в одной и той же точке. Точке, где любовь становилась важнее миссии.

И она всё ещё не знала, как это изменить.

Глава 15. Как создать бога

Аркторий нашёл её там же, под дубом, минут через двадцать. Она сидела, привалившись спиной к стволу, и смотрела в темноту. Он ничего не спросил — просто протянул руку и помог подняться. И когда она сказала: "Отведи меня к Зигроду", — он кивнул и повёл её на другую сторону дворцовой территории.

Лаборатория располагалась на подземном ярусе дворца — там, где ещё при старом императоре держали пленных генералов вражеских флотов, а до того, по слухам, хранили архивные кристаллы, пережившие первую войну с древними. Аркторий вёл её коридорами, которые становились всё у́же и темнее, и его белый парадный мундир казался здесь чужеродным, как цветок в пепле. Стены из тёмного композита, кое-где покрытые конденсатом, тускло поблёскивали в свете редких ламп. Воздух был холодным и спёртым, с металлическим привкусом, какой бывает в герметичных отсеках, которые редко проветривают. Гвардейцы, стоявшие у каждой двери — в белой броне, неподвижные, как статуи, — отдавали честь и пропускали их без вопросов. Лишь один, у последнего поста, бросил быстрый взгляд на её платье, испачканное травой, но ничего не сказал.

Лира шла рядом с принцем, подобрав подол, и с каждым шагом спадала пелена страха, сменяясь холодной, собранной яростью. Существо в саду назвало её «девочкой из петли». Оно говорило с ней, как говорят с лабораторной мышью, которая бегает по кругу и думает, что движется вперёд. И она — впервые за все свои попытки — поняла, что враг не просто знает о ней. Враг наблюдает. Враг ждёт. И это меняло всё.

— Ты уверена? — спросил Аркторий, останавливаясь перед массивной дверью с силовым замком. Такие двери она видела только в архивах Аида — многослойный композит, способный выдержать прямой удар плазмера. — Он не простой пленник. Он — создатель твоей матери. И он опасен.

— Именно поэтому он мне и нужен. — Лира одёрнула подол. Ткань была безнадёжно испорчена — зелень травы въелась в шёлк, и на левом боку темнело пятно от земли. — Если кто и знает природу Субстрата, то это он.

Аркторий приложил ладонь к панели. Замок пискнул, считывая биометрию, и дверь скользнула в сторону.

Камера оказалась просторнее, чем она ожидала. Никаких решёток, никаких цепей — только глухие стены, выкрашенные в бледно-серый, койка с тонким матрасом, стол, голографическая доска и лампа дневного света под потолком, которая заливала помещение ровным белым сиянием. На столе стояла чашка с остывшим чаем — фарфоровая, с тонким золотым ободком, явно не из тюремного инвентаря. Рядом лежала стопка настоящих бумажных книг, и это было настолько неожиданно, что Лира на мгновение задержала на них взгляд.

И человек. Молодой — на вид не старше двадцати пяти, — с тонкими, чертами лица, которые странно контрастировали с тяжёлым, оценивающим взглядом. Светлые волосы, тронутые ранней сединой на висках, были забраны в небрежный хвост, перетянутый простой чёрной лентой. Одет он был не в тюремную робу, а в простую серую рубашку с закатанными рукавами, открывавшими жилистые руки. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и что-то чертил стилусом на голографической панели — длинные цепочки символов, которые Лира не могла прочесть. Когда дверь открылась, он поднял взгляд — и улыбнулся.

Улыбка была приятной. Слишком приятной. Так улыбаются люди, которые знают больше, чем говорят, и не спешат этим делиться.

— О, — произнёс он, откладывая стилус, и его голос был мягким, почти вкрадчивым. — Принц и его загадочная спутница. Я слышал о бале. Говорят, вы произвели фурор. — Он перевёл взгляд на Лиру, и его глаза, светло-голубые, почти прозрачные, чуть прищурились. — А платье, кажется, пострадало. Неудачное падение?

— Неудачный разговор, — ответила она, встречая его взгляд. — С вашим работодателем.

Зигрод чуть склонил голову, и свет лампы скользнул по его лицу, высветив тонкую сеть шрамов на левом виске — старых, почти невидимых, как будто кто-то когда-то касался его головы скальпелем. Улыбка не исчезла, но в глазах мелькнуло что-то острое — интерес, смешанный с настороженностью.

— Мой работодатель, — повторил он, пробуя слово на вкус, — мёртв уже триста тысяч лет. Но я полагаю, вы говорите не о нём. — Он чуть приподнял бровь. — Вы говорите о ком-то, кто старше моих мёртвых работодателей. А это, согласитесь, интригует.

Лира прошла в камеру и опустилась на стул напротив него. Стул был жёстким, с прямой спинкой — такие ставят в допросных. Аркторий остался стоять у двери, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым.

— Мне нужна лекция, — сказала Лира.

Зигрод моргнул.

— Прошу прощения?

— Лекция. О Субстрате. О его природе. О том, как он работает. Вы — создатель проекта «Искра». Вы знаете о Субстрате больше, чем кто-либо в этой галактике. Расскажите мне.

Он откинулся на спинку стула. Разглядывал её с откровенным любопытством — так, как учёный разглядывает неожиданный экземпляр, который не вписывается ни в одну классификацию. Его пальцы, длинные и тонкие, рассеянно постукивали по столу.

— Вы говорите так, будто имеете право требовать, — заметил он. — Но я не вижу перед собой ни императора, ни члена Совета. Я вижу девушку в испачканном бальном платье, которая смотрит на меня глазами человека, видевшего смерть. — Он помолчал. — Кто вы?

— Это не важно.

— О, напротив. — Он подался вперёд, и стул под ним скрипнул. — Это единственное, что важно. Вы хотите, чтобы я читал вам лекцию о фундаментальной природе реальности, но отказываетесь представиться. Давайте хотя бы начнём с имени.

— Лира Эйталин.

— Ложь. — Он произнёс это без злобы, почти ласково, как поправляют ребёнка, который ошибся в уравнении. — У вас эльфийская фамилия, но вы не эльф. У вас осанка аристократки, но вы выдаёте себя за сироту. И вы только что сказали, что говорили с моим «работодателем» — а я не работаю ни на кого в этой галактике уже очень, очень давно. Значит, вы столкнулись с чем-то, что старше меня. С чем-то, что имеет отношение к Субстрату. И вы выжили. — Он чуть наклонил голову. — Это впечатляет. Большинство не выживает.

Лира выдержала его взгляд. В камере было тихо, только где-то в вентиляции тонко посвистывал воздух. Аркторий у двери не шевелился.

— Моё имя — Ювентус, — сказала она наконец. — Ювентус Валькор. Я дочь Юпитера и Юноны. Я пришла из будущего, чтобы предотвратить вторжение ксеноцидов. И сегодня вечером один из их... их сущностей говорил со мной в саду. Он сказал, что я проигрываю всегда в одной и той же точке. И я хочу понять, что это значит.

Повисла тишина. Глубокая, плотная, как вода на большой глубине. Зигрод смотрел на неё — и впервые за всё время его улыбка исчезла. Осталось только выражение напряжённого, почти болезненного внимания. Он провёл ладонью по лицу, потёр переносицу. Когда он снова заговорил, голос его звучал иначе — тише, медленнее.

— Дочь Юноны, — произнёс он, словно пробуя эти слова на вкус. — Вы — дочь моего эксперимента. Вы — результат проекта «Искра». Вы носите Субстрат в своей крови.

— Да.

— Невозможно. — Он покачал головой, и его светлые волосы качнулись из стороны в сторону. — Субстрат не передаётся по наследству. Это не генетическая черта. Это — связь. Каждый человек, соприкоснувшийся с Субстратом, получает к нему доступ индивидуально. Через Ключ. Через Якорь. Через ядро. Но не через кровь. Я должен был бы зафиксировать...

— У меня есть силы, — перебила она. — Небольшие. Я не могу гасить звёзды, как моя мать. Я не могу воскрешать мёртвых. Но я могу менять ткань костюма, ускорять движение, чувствовать ядра на расстоянии. И когда... когда это существо ударило меня в саду, оно не убило. Хотя могло. — Она помолчала. — И я хочу понять — почему.

Зигрод молчал долго. Очень долго. Он смотрел на неё, но взгляд его был расфокусирован — так смотрят люди, которые просчитывают в уме сложные уравнения. Потом он встал — резко, как будто принял решение, — подошёл к голографической доске и провёл по ней рукой. Засветились схемы, сложные, многослойные, похожие на переплетение нейронных сетей и звёздных карт одновременно. Символы были чужими — смесь математических формул, эльфийских рун и чего-то ещё, чего Лира никогда не видела.

— Хорошо, — сказал он. — Вы хотите лекцию. Слушайте. Только не ждите, что это будет просто.

Он коснулся центра схемы, и та развернулась объёмной проекцией, заполнившей полкамеры. Лирыны глаза заследили за движением светящихся линий.

— Субстрат, — начал он, и его голос приобрёл те особые интонации, с которыми читают лекции студентам — размеренные, точные, но не лишённые скрытой страсти, — это не материя. Не энергия. Не поле. Это — основа. То, что лежит под реальностью. Представьте себе океан, над которым натянута тонкая плёнка. Плёнка — это наш физический мир. Океан — это Субстрат. Всё, что мы считаем реальным, — всего лишь рябь на поверхности этой плёнки. А Субстрат — это глубина. Бесконечная, живая... и, возможно, мыслящая.

Он увеличил фрагмент схемы, и Лира увидела, как линии расходятся от центра, образуя сложную паутину.

— Задолго до появления человечества — насколько я могу судить по обрывочным данным полученных за тысячилетия у разных видов — кто-то уже обнаружил эту глубину. Не мы. Не ушедшие. Кто-то, о ком не осталось даже мифов. Они научились прикасаться к Субстрату. Не через приборы. Не через ритуалы. Через сознание. Мысль, направленная определённым образом, способна пробить плёнку и коснуться глубины. И глубина им отвечала.

Он обернулся к Лире. Его лицо было серьёзным.

— Вы знаете, что такое ядра?

— Да. Точки контакта.

— Верно. Но ядра — это не технология. Технология — это только оправа. Само ядро — это отверстие. Прокол. Рана, через которую Субстрат втекает в наш мир. — Он коснулся одного из узлов схемы, и тот засиял ярче. — И каждое ядро несёт в себе... отпечаток. Характер. Личность. Потому что Субстрат — это не просто сила. Это — сознание. Или то, что ведёт себя как сознание. Оно впитывает в себя всё, что происходит в физическом мире. Каждую смерть. Каждую радость. Каждую мысль. Каждое чувство. — Он сделал паузу. — Особенно — чувство.

— Чувство, — повторила Лира. — Вы сказали «чувство».

— Да. — Зигрод пристально посмотрел на неё. — Субстрат реагирует на эмоциональные окраски. На боль. На страх. На ярость. И на любовь. По крайней мере, так следует из моих расчётов. Доказательств у меня, разумеется, нет — только косвенные данные.

Она почувствовала, как сердце пропустило удар. В голове зазвучали слова садовника: «Вы, люди, так боитесь силы. Вы прикасаетесь к Субстрату кончиками пальцев и думаете, что этого довольно. А мы — нет. Мы не боимся».

— Ксеноциды, — сказала она, — это раса, которая нашла Субстрат задолго до людей. Они используют его через боль. Через смерть. Так?

Зигрод поднял бровь.

— «Раса» — возможно, неточное слово. Мы не знаем, кто они. Мы знаем только, что нечто — назовём его ксеноцидами за неимением лучшего термина — действует в галактике уже очень давно. Моя гипотеза состоит в том, что они научились использовать Субстрат иначе, чем мы. Не через симбиоз, не через творение. Через поглощение. Через страдание. — Он помолчал. — Боль — это самый сильный сигнал. Самый громкий крик, который слышит Субстрат. Когда кто-то умирает в муках, Субстрат... вибрирует. И эту вибрацию, теоретически, можно использовать. Можно направить. Можно превратить в оружие. Если они действительно питаются смертью, то...

— Они питаются страданием, — закончила Лира. — Это их способ касаться Субстрата. А их бог... их бог — это сгусток боли. Концентрат страдания, накопленный за миллиарды лет.

Зигрод посмотрел на неё с любопытством.

— Вы формулируете это как факт. Откуда вы знаете?

— Потому что я говорила с ним. — Она встретила его взгляд. — И он говорил со мной. Он сказал, что я проигрываю всегда в одной и той же точке — там, где любовь становится важнее миссии. Он ждёт, когда я ожесточусь.

В камере снова стало тихо. Зигрод медленно опустился на свой стул, не сводя с неё глаз.

— Это... многое объясняет, — произнёс он наконец. — Если их способ взаимодействия с Субстратом — боль, то любовь для них должна быть... антитезой. Противоположным сигналом. Тем, что не просто не питает их бога, но и способно ему повредить. Представьте: существо, состоящее из вибраций страдания, вдруг принимает сигнал чистой, незамутнённой любви. Это как... как если бы в симфонию диссонансов ворвалась одна чистая нота. Она не просто выделяется — она разрушает структуру.

— Поэтому они меня не убили, — медленно проговорила Лира. — В саду. Он мог стереть меня в порошок. Но не стал.

— Потому что если бы он вас убил, — подхватил Зигрод, и его глаза заблестели, — ваше сознание, связанное с Субстратом через кровь Юноны, через эксперимент «Искра», через всё, что вы есть, — оно не исчезло бы. Оно нырнуло бы в Субстрат. И оно... пожаловалось бы. Передало бы сигнал. И сигнал этот был бы не болью. Он был бы любовью. А любовь для их бога... — он сделал паузу, подбирая слово, — яд.

Лира смотрела на голографическую схему, на переплетение линий, которые обозначали Субстрат, ядра, проколы в реальности, — и кусочки мозаики складывались в её голове с холодной, неумолимой ясностью.

— Поэтому они заперли меня в петле, — сказала она. — Они не хотят меня убивать. Они хотят, чтобы я убила себя сама. Чтобы я ожесточилась. Чтобы перестала чувствовать. Чтобы стала такой же, как они. И тогда моя связь с Субстратом перестанет быть угрозой. И тогда я стану... одной из них.

— Или умрёте в отчаянии, — тихо добавил Зигрод. — Что для них тоже приемлемо. Отчаяние — это разновидность боли. А боль они умеют использовать. — Он помолчал. — Петля — это ловушка. Изящная, жестокая ловушка. Они заставляют вас проходить одно и то же снова и снова, терять близких, смотреть, как рушится всё, что вы любите, — и ждут. Ждут, когда вы сломаетесь. Когда ваша любовь превратится в ненависть. Когда ваш сигнал в Субстрате станет таким же, как их собственный.

Лира закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо садовника — морщинистое, усталое, с грязью под ногтями, — и его голос: «Сколько тысяч попыток ты сделаешь, прежде чем ожесточишься? Перестанешь чувствовать слабость? Может быть, тогда ты сможешь победить, девочка из петли».

Теперь она понимала. Не просто слова — всю картину целиком. Они не запирали её в петле, чтобы мучить. Они запирали её в петле, чтобы переделать. Чтобы превратить её любовь — единственное, что могло им угрожать, — в подобие их собственной сущности.

— Профессор, — сказала она медленно, открывая глаза, — вы сказали, что любовь — это сигнал. Тихий, но сложный. А можно его усилить?

Зигрод долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Арктория, который всё так же стоял у двери — неподвижный, бледный, с застывшим лицом, — и снова на Лиру.

— Можно, — ответил он. — Но для этого нужно не ожесточиться, а наоборот — открыться. Полностью. Без страха. Без оглядки. Нырнуть в Субстрат не с болью, а с любовью. И тогда... — он запнулся, и его голос стал почти шёпотом, — тогда, возможно, вы не просто выиграете войну. Вы измените саму природу Субстрата. Вы перепишете его. И их бог... умрёт. Не от оружия. Не от силы. От того, что для него невыносимее всего.

В камере было тихо. Только вентиляция тихо гудела под потолком. Лира встала. Платье, испачканное травой, зашелестело, и она вдруг заметила, что на подоле остался прилипший лепесток жасмина — белый, чуть увядший.

— Это ловушка, — сказала она, и голос её прозвучал спокойно, почти безэмоционально. — Петля — это ловушка. Они не могут меня убить, потому что тогда я вернусь в Субстрат с тем, что чувствую сейчас. И это их уничтожит. Поэтому они заставляют меня проходить одно и то же снова и снова. Чтобы я либо ожесточилась, либо сломалась. Но в этот раз... — она посмотрела на Арктория, — в этот раз я знаю.

— Что именно? — спросил Зигрод.

Она повернулась к нему.

— Что моя слабость — это моё оружие. Что любовь — это не якорь. Это единственное, что они не могут отнять. Потому что если они попытаются — они умрут.

Зигрод откинулся на спинку стула. На его лице появилось странное выражение — смесь удивления, уважения и чего-то ещё, чего Лира не смогла прочесть.

— Знаете, — сказал он задумчиво, — я создал «Искру», чтобы получить оружие. Самое мощное оружие, какое только можно вообразить. А получилось... нечто гораздо более сложное. — Он посмотрел на неё. — Ваша мать могла гасить звёзды. Вы — нет. Но, кажется, вы можете нечто гораздо более ценное. Вы можете изменить саму природу врага.

Глава 16. Стать принцессой

Каюта тонула в полумраке. Лира сидела на койке, скрестив ноги, и смотрела в стену — не потому что там было что-то интересное, а потому что мысли, крутившиеся в голове, не требовали зрительного сопровождения. После душа прошло минут двадцать, но одеваться не хотелось. Форма висела на спинке стула — тёмно-красный китель, брюки, ботинки, — а она осталась в одном белье, накинув на плечи полотенце. Волосы, ещё влажные, рассыпались по плечам, и тонкая ткань прилипала к коже. Она не замёрзла — в каюте было тепло, — но чувствовала себя странно: слишком открытой, слишком незащищённой. Словно без формы, без маски, без привычной брони она переставала быть собой. Или, наоборот, становилась той, кем была на самом деле.

Дверь открылась без стука.

Лира вздрогнула и резко повернулась, инстинктивно схватив полотенце и прижав его к груди. В проёме стоял Аркторий — в тёмно-красном кителе, с планшетом под мышкой и с выражением спокойной уверенности на лице. Той самой маски принца, которую она знала слишком хорошо: лёгкая улыбка, чуть прищуренные глаза, ни тени сомнения.

— Ты... — начала она, но он уже переступил порог, и дверь за ним закрылась.

— Я, — согласился он, проходя в каюту так, словно имел на это полное право. — У тебя темно. И душно. Ты вообще проветриваешь?

— Как ты вошёл?

— Ключ. — Он продемонстрировал тонкую пластину и убрал её в карман. — Ты же не думала, что я его выброшу после прошлого раза?

Лира смотрела на него, всё ещё прижимая полотенце к груди. Внутри боролись два чувства: возмущение и растерянность. Он застал её врасплох — снова. Без формы. Без подготовки. Без маски. Она была просто девушкой в белье, сидящей на койке, и это было чертовски неудобно.

— Уходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получилось не очень.

— Не могу. — Он опустился на стул напротив неё, закинул ногу на ногу и активировал планшет. — У меня есть то, что тебе нужно.

— Мне ничего от тебя не нужно.

— Врёшь. — Он даже не поднял глаз. — Но я не в обиде. Ты вообще много врёшь в последнее время. Это утомительно.

— Аркторий...

— Посмотри на это.

Он развернул планшет экраном к ней. Лира хотела возразить, но взгляд сам скользнул по голографической карте, возникшей над панелью. Это была схема станции — жилые ярусы, технические уровни, ангары, — и на ней горели красные точки. Шесть точек. Места, где она убила зитр.

Она замерла. Полотенце чуть сползло с плеча, и она поправила его резким, механическим движением.

— Откуда это у тебя?

— Я не дурак, Ювентус — Все ресурсы ИСБ к моим услугам, — продолжал он спокойно, как будто речь шла о погоде. — Мой названный дядя Криус очень тревожится за мою безопасность и не задаёт лишних вопросов, когда я прошу доступ к архивам. Мы проанализировали все убийства на станции за последний месяц. Вернее, убийства, совершённые эльфийскими клинками. — Он постучал пальцем по планшету, и на карте загорелись синие линии: маршруты жертв, пересечения, временные метки. — У всех твоих целей было кое-что общее. Угадай, что?

Лира молчала.

— Бар на нижнем уровне, — сказал он, и на карте зажглась зелёная точка. — «Глубокий». Паршивое место, если честно. Дешёвое пиво, ещё более дешёвые разговоры. Четверо бывали там в течение нескольких месяцев до смерти, кроме техника из оч. — Он помолчал. — Но это не всё.

Он провёл пальцем, и карта сменилась другой — на этот раз это была паутина связей, имён, дат. Лира узнала формат: схема сетевого анализа ИСБ. Такие составляли, когда вычисляли шпионскую сеть.

— Мы взяли биометрию всех шестерых — продолжал Аркторий. — Сравнили с архивными данными. Нашли совпадения по нейро-паттернам. Потом прогнали через алгоритмы. — Он поднял на неё глаза. — Двенадцать целей. Двенадцать потенциальных зитр, которые ещё не активировались, но уже заражены. Тех кого неназванный убийца придёт уничтожить.

Лира смотрела на схему. Цифры. Просто цифры. Вся её миссия, все её страхи, все бессонные ночи — сведены к алгоритму, который построил избалованный принц с доступом к базам данных.

— Этого не может быть, — прошептала она. — Если бы всё было так просто...

— Просто? — Он вскинул бровь. — Ты шутишь? Это заняло две недели, три группы аналитиков и личный доступ Лютого к закрытым архивам ОЧ. Но да, в итоге это просто цифры. — Он отложил планшет и наклонился вперёд, уперев локти в колени. — Но есть проблема. ИСБ уже знает об этих людях. Они не знают, что они заражены, и они связали их с твоими убийствами. Теперь все двенадцать — под наблюдением. Если ты попытаешься их убить, ты попадёшь в ловушку. Тебя схватят. И тогда всё, что ты делаешь, пойдёт прахом.

Лира прикрыла глаза. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног. Вся её работа — тайная, кропотливая, стоившая ей стольких нервов — оказалась одновременно и проще, и сложнее, чем она думала. Проще — потому что кто-то сделал за неё анализ. Сложнее — потому что теперь пути к целям были перекрыты.

— Зачем ты мне это показываешь? — спросила она тихо.

— Потому что я могу помочь. — Он поднялся и шагнул к ней. Близко. Очень близко. Она сидела на койке, он стоял над ней, и в тусклом свете каюты его лицо казалось высеченным из мрамора. — Я могу собрать их в одном месте. Под видом учебной тревоги. Или медосмотра. Или любого другого предлога, который придумает Криус. Они будут под охраной, но и под нашим контролем. Мы начнём проверять их — одного за другим. Тихо. Без крови. Без эльфийских клинков. Просто анализы, сканирование, наблюдение. Если кто-то заражён — мы узнаем. И тогда мы решим, что делать.

Она смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: почему? Почему никто из предыдущих версий не додумался до этого? Или додумывались — но не было рядом человека с ключом от всех дверей?

Полотенце сползло с плеча.

Она заметила это не сразу — только когда прохладный воздух коснулся кожи, а взгляд Арктория на мгновение дрогнул. Он не опустил глаза — он смотрел на неё, но что-то в его лице изменилось. Лёгкая маска принца дала тонкую, почти незаметную трещину. Челюсть сжалась чуть крепче, чем нужно. Пальцы, державшие планшет, побелели.

Она медленно, не отводя от него взгляда, поправила полотенце. Движение вышло плавным, но в нём не было ни кокетства, ни стыда. Просто констатация факта: она здесь, перед ним, без брони. И он это видит.

— Ты закончил? — спросила она.

— Нет. — Он опустился на корточки перед ней, и теперь их лица были на одном уровне. Она чувствовала его запах — сандал, металл, что-то ещё, чистое и свежее. — Я хочу, чтобы ты знала: я не просто так всё это делаю. Я делаю это, потому что ты — единственный человек в этой галактике, ради которого я хочу снять свою маску и с тебя тоже, но уже не только маску.

Она видела, как двигается его кадык. Слышала его дыхание — чуть более частое, чем обычно. Чувствовала тепло, исходящее от его тела. Между ними было не больше ладони. Одно движение — и она могла бы коснуться его лица.

— И ты?.. — повторила она.

— И если в твои ближайшие планы не входит стать принцессой, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая лёгкая, обаятельная хрипотца, которую она так хорошо знала, — то мне, пожалуй, пора.

Он поднялся — резко, как будто отрывал себя от магнита. Подхватил планшет. Шагнул к двери.

— Аркторий.

Он остановился. Не обернулся. Спина — прямая, плечи — расправлены. Маска снова на месте, но она уже знала, что́ под ней.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что. — Он коснулся панели, и дверь скользнула в сторону. — Пока что.

Дверь закрылась. Лира осталась сидеть на койке, прижимая полотенце к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на закрытую дверь и пыталась понять, что только что произошло.

Он пришёл. Вломился в её убежище, в её единственное место без маски. Показал ей, что вся её тайная война — это алгоритм, который можно решить за две недели при достаточном доступе. И ушёл. Ушёл, оставив после себя запах сандала, планшет с данными и фразу, которая жгла сильнее любого ожога: «если в твои ближайшие планы не входит стать принцессой».

— Аид, — прошептала она.

— Да?

— Ты видел эти схемы?

— Видел. Они корректны. С вероятностью восемьдесят три процента он прав.

— Почему мы не сделали этого сами?

— У нас не было доступа к базам ИСБ. И к трём группам аналитиков. И к дяде-главе службы безопасности. — Пауза. — И у нас не было его.

Она закрыла глаза. Где-то в глубине сознания всплыли слова отражений — тех, из петли: «Одна из зитр будет рядом с тобой с самого начала. И ещё одна — в самом сердце власти». Рядом с ней. И в сердце власти. Аркторий только что доказал, что власть — это он. А рядом с ней...

Она открыла глаза и посмотрела на планшет, который он оставил на тумбочке. Семнадцать целей. Вернее, двенадцать — после её работы. И где-то среди этих красных точек, возможно, прятался тот, кто был рядом с ней с самого начала. Тот, кого она не могла заподозрить. Тот, кто знал о ней всё.

— Всё не так просто, — прошептала она. — Ничего не просто.

Полотенце соскользнуло с плеч, но она не стала его поправлять. Она сидела в полумраке, глядя на закрытую дверь, и думала о том, что принц, который только что предложил ей руку — в прямом и переносном смысле, — возможно, стоит на шаг ближе к смерти, чем любой из заражённых. Потому что петля замыкалась не на зитрах. Петля замыкалась на ней.

И если она ошибётся — он умрёт. Снова. Как умирал во всех предыдущих попытках.

А она не могла этого допустить. Не в этот раз.

Глава 17. Охота

Кабинет тонул в синеватом полумраке. Иллюминатор был затемнён до глубокого индиго, и звёзды за ним казались не огнями, а крошечными проколами в ткани реальности — туда, где не было ни войны, ни зитр, ни петли. Голографические экраны парили над столом, заливая комнату холодным светом, и в этом свете лицо Лиры казалось высеченным из мрамора — бледным, застывшим, с тенями под глазами, которые стали глубже за последние дни.

Она сидела на диванчике у стены, подобрав ноги, и не могла заставить себя расслабиться. Мышцы были сведены, плечи напряжены, пальцы безотчётно теребили край рукава. Аркторий опустился рядом — не на расстояние этикета, а вплотную, так, что их плечи соприкоснулись. Он ничего не сказал. Просто сел, и его присутствие было таким же тёплым и незыблемым, как свет далёкой звезды.

— Группа «Орион», — раздался из динамиков голос Криуса. — Цель первая: техник Морган, системы жизнеобеспечения. Захожу.

Лира вздрогнула. Не от голоса — от того, что началось. Она столько раз представляла этот момент, но теперь, когда он настал, всё её существо сжалось в тугой узел. На тактической карте четыре зелёные точки скользнули к красной. Дверь. Пауза. Вспышка.

— Задержан, — произнёс Криус. — При проверке обнаружена чёрная слизь в уголках глаз. Активация подтверждена. Направлен в изолятор.

— Один, — негромко сказал Аркторий.

Лира выдохнула — она не заметила, что задерживала дыхание. Один. Первый из двенадцати. Она почувствовала, как его ладонь легла на спинку дивана за её плечами — пока не касаясь, но создавая невидимый барьер между ней и всем остальным миром. Она чуть подалась назад, и его пальцы коснулись её плеча. Тёплые. Настоящие.

— Ты как? — спросил он тихо, наклонившись к её уху.

Она не знала, что ответить. Она не знала, что чувствует. Облегчение? Страх? Надежду? Всё смешалось в тугой комок где-то под горлом.

— Группа «Факел», — продолжал Криус. — Цель вторая: медсестра Ирвин, лазарет. Захожу.

Лира замерла. Ирвин. Она помнила её — молодая женщина с усталой улыбкой, которая ставила ей прививку в первый день. «Потерпи, сейчас будет немного больно». Лира тогда подумала: хорошая женщина. Усталая, но хорошая. Теперь её имя горело на экране красным маркером.

— Задержана, — голос Криуса стал жёстче. — Подождите... у неё пена изо рта. Чёрная. Она активируется!

Лира впилась пальцами в обивку дивана. На экране точки заметались. Выстрел. Ещё один. Тишина.

— Цель ликвидирована, — доложил Криус. — При активации двигалась быстрее человеческих возможностей. Один оперативник ранен. Тяжёлый.

— Два, — сказал Аркторий, и его рука сжала её плечо.

Лира закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Ирвин — её усталая улыбка, её мягкие руки. Она была заражена. Она была зитрой. Она была обречена — но от этого не становилось легче. Лира чувствовала, как внутри что-то дрожит — не от страха, а от странного, почти неестественного облегчения. Она убивала зитр в одиночку, в темноте, с клинками в руках, и каждый раз это было как падение в бездну. А теперь кто-то другой делал эту работу. Кто-то, кто не был ею. Кто-то, кто мог умереть вместо неё.

— Группа «Вектор», — Криус не делал пауз. — Цель третья: офицер снабжения Корвин. Захожу.

— Задержан. При задержании из глазниц потекла чёрная слизь. Активация подтверждена. Один оперативник ранен.

— Три, — Аркторий чуть притянул её к себе, и теперь она сидела, привалившись к его плечу.

Лира открыла глаза и посмотрела на экран. Три красные точки погасли. Ещё девять. Всего девять — и всё закончится. Или начнётся? Она не знала. И от этой неизвестности внутри всё леденело. Она повернула голову и встретилась взглядом с Аркторием. Он не смотрел на экран. Он смотрел на неё. И в его светлых глазах плескалась тревога — не за операцию, не за Империю. За неё.

— Что будет, когда всё закончится? — спросила она, и голос прозвучал глуше, чем она хотела.

— Группа «Зенит», — перебил Криус. — Цель четвёртая: техник-связист Хаас. Захожу.

— Задержан. При попытке активации начал задыхаться, из горла пошла чёрная слизь. Умер до применения оружия.

— Четыре, — Аркторий взял её за руку. Его пальцы переплелись с её пальцами — крепко, надёжно.

— Я исчезну? — спросила она, глядя на их сцепленные руки. — Если петля разорвётся, если будущее изменится, если зитр не станет... то откуда я? Меня не будет в этом будущем. Значит...

— Ты — здесь, — перебил он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую она слышала только раз — когда он стоял перед ней в этом самом кабинете и говорил, что не позволит ей исчезнуть. — Ты сидишь рядом со мной. Ты дышишь. Ты смотришь на меня. Ты — самый реальный человек из всех, кого я знаю. Я не позволю тебе исчезнуть.

— Группа «Клинок», — Криус продолжал, и его голос был далёким, как шум прибоя. — Цель пятая: администратор Ренн. Захожу.

— Задержана. При активации попыталась прокусить себе язык — чёрная слизь пошла изо рта. Ликвидирована.

— Пять, — Аркторий не отрывал от неё взгляда. Его пальцы гладили её ладонь — медленно, ритмично, как гладят испуганного зверька. — Слышишь? Ты не исчезнешь. Потому что я тебе не позволю.

Она хотела возразить — но вместо этого почувствовала, как из глаз выкатывается слеза. Одна-единственная. Горячая. Он увидел её — и стёр большим пальцем. Его прикосновение было нежным, почти благоговейным.

— Группа «Барьер», — голос Криуса стал резче. — Цель шестая: кладовщик Орн. Захожу. Подождите... он нас видит. Он ждал нас. Цель активирована! Он вооружён! Рассыпаться!

На экране точки оперативников разлетелись веером. Вспыхнули выстрелы — учебные, не боевые, — и одна точка погасла. Потом другая.

— Двое раненых, — доложил Криус сквозь зубы. — Цель уничтожена. При активации из глаз и рта — чёрная слизь. Двигался с нечеловеческой скоростью.

— Шесть, — выдохнул Аркторий. Лира почувствовала, как он напрягся, и поняла: он не просто считает. Он боится. Боится за каждого оперативника, которого может потерять. Боится за Криуса. Боится за неё.

— Группа «Страх», — Криус не давал передышки. — Цель седьмая: пилот Маркус. Захожу.

— Задержан. При активации попытался вырвать себе горло — ногти сломаны, из ран чёрная слизь. Оперативники успели блокировать. Отправлен в изолятор.

— Семь, — Лира сама произнесла это, и Аркторий удивлённо посмотрел на неё. Она начала считать. Она включилась. Она больше не была пассивным наблюдателем — она была частью операции, даже сидя на этом диване.

— Группа «Тень». Цель восьмая: уборщица Келл. Захожу.

— Задержана. Активация подтверждена — пена изо рта, чёрные прожилки пошли по лицу. Ликвидирована. Оперативники не пострадали.

— Восемь, — сказала Лира, и её голос дрогнул. Восемь. Оставалось четыре. Четыре — и всё. Она почувствовала, как страх поднимается к горлу — не страх перед зитрами, не страх перед боем. Страх перед тишиной. Перед пустотой. Перед тем, что её не станет.

Аркторий, словно почувствовав, притянул её к себе. Теперь она уже не сидела — она полулежала у него на груди, и его руки обнимали её, как будто он пытался удержать, не дать раствориться в воздухе. Она слышала его сердце — частое, сильное. Чувствовала его дыхание — неровное, взволнованное.

— Я здесь, — прошептал он в её волосы. — Я держу тебя. Ты чувствуешь?

Она чувствовала. Его пальцы гладили её по голове, распутывая пряди — медленно, ритмично. Он вдыхал запах её волос — закрыв глаза, как будто пытался запомнить его навсегда. Его губы коснулись её виска — легко, почти невесомо. И в этом прикосновении было столько нежности, столько отчаянной, молчаливой мольбы, что у неё перехватило горло.

— Группа «Игла», — голос Криуса стал тише, словно он понимал, что происходит по ту сторону динамиков. — Цель девятая: лаборант Винсент. Захожу.

— Задержан. При активации закричал — крик был нечеловеческим. Изо рта и глаз — чёрная слизь. Ликвидирован. Оперативники не пострадали, но один контужен.

— Девять, — прошептала Лира, уткнувшись лицом в его плечо.

— Группа «Слом». Цель десятая: курьер Нильсен. Захожу.

— Задержана. Активация подтверждена — чёрная слизь из носа и рта. Оперативники не пострадали.

— Десять, — она дрожала всем телом. Аркторий прижал её крепче, и его рука легла ей на затылок, придерживая, защищая.

— Я не отпущу тебя, — сказал он. — Что бы ни случилось. Ты слышишь? Я не отпущу.

— Группа «Ярость», — в голосе Криуса зазвучало напряжение. — Цель одиннадцатая: повар Корбен. Захожу.

Пауза. Длинная. Слишком длинная.

— Задержан, — выдохнул Криус. — При активации успел ранить двоих. Тяжёлые. Медики работают. У него... у него было оружие. Настоящее. Не учебное. Откуда у повара боевой плазмер? При активации — чёрная слизь из глаз и рта. Ликвидирован.

— Одиннадцать, — голос Лиры сорвался. Она подняла голову и посмотрела на Арктория. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Она видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголке его глаз. Он смотрел на неё — и в его взгляде плескался страх. Страх потери. Страх пустоты.

— Группа «Предел», — произнёс Криус, и что-то в его интонации заставило Лиру замереть. — Цель двенадцатая: дежурный офицер Грей. Квартира три-шесть-один. Захожу.

Пауза. Короткая.

— Задержана. Активация подтверждена — чёрная слизь из глаз. Но... подождите.

Лира застыла. Рука Арктория, лежавшая на её затылке, напряглась.

— В квартире находится ещё одно лицо, — голос Криуса стал резким, как удар хлыста. — Женщина. Средних лет. Она не в списке. Она... она активирована! Это зитра! Ещё одна зитра! Всем группам — подкрепление в сектор три-шесть-один! Срочно!

На экране заметались точки. Оперативники перестраивались. Вспыхнули выстрелы — боевые, не учебные. Одна точка погасла. Вторая.

— Она сопротивляется! У неё... у неё сила! Она двигается быстрее, чем должна! Отступайте! Отступайте!

Лира вскочила. Аркторий поймал её за руку, но она вырвалась.

— Я должна быть там!

— Ты не можешь. — Он встал перед ней, загораживая дверь. — Если ты появишься, они поймут. Ты сама говорила — они ждут тебя.

— Там умирают люди!

— Я знаю! — Он почти крикнул это, и его голос сорвался. — Я знаю. И я не могу их спасти. Но я могу спасти тебя. Останься. Пожалуйста.

Она замерла. Его глаза — светлые, отчаянные, живые — смотрели на неё с той самой смесью нежности и упрямства, которую она так хорошо знала.

— Пожалуйста, — повторил он тише. — Я не могу потерять тебя. Не сейчас. Не когда мы так близко.

Она осталась.

На экране гасли точки. Группа «Предел» отступала. Тринадцатая цель — женщина, чьего имени никто не знал, — прорывалась через оцепление. Одна. Против всех. И побеждала.

— Она уходит, — доложил Криус. Голос его звучал глухо, как из-под воды. — Двое погибших. Четверо раненых. Цель пытается скрыться. Повторяю, цель пытается скрыться.

Тишина. Долгая. Страшная.

Лира стояла посреди комнаты, прижав ладони к вискам. Двенадцать целей. Двенадцать должны были быть задержаны. Но на двенадцатой появилась ещё одна. Тринадцатая. Та, о ком не знали ни отражения, ни Аид, ни сама петля.

— Их не семнадцать, — прошептала она. — Их больше. Отражения ошиблись. Или кто-то появляется. Создаёт новых.

Аркторий подошёл к ней. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. Взял за плечи. Развернул к себе. Его руки скользнули по её спине, прижимая её к себе — крепко, сильно, как будто он пытался удержать от падения.

— Мы найдём её, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Вместе. Ты и я. И Лютый. И Криус. Мы найдём её.

Она не ответила. Она стояла, уткнувшись лицом в его плечо, и думала о том, что петля не стала слабее. Она просто изменила правила. И где-то там, в темноте, новая зитра ждала своего часа.

Но сейчас — прямо сейчас — её держали тёплые руки. И сердце под её щекой билось. И его пальцы снова гладили её волосы — медленно, ритмично. И он вдыхал их запах, и шептал что-то — тихо, бессвязно, успокаивающе.

— Всё изменилось, — прошептала она.

— Да, — согласился он. — Но ты всё ещё здесь. И я всё ещё держу тебя.

Она подняла голову и встретила его взгляд. В его глазах — светлых, усталых, живых — плескалась любовь. Не та, о которой пишут в романах, — громкая, пафосная, с клятвами и признаниями. Другая. Тихая. Упрямая. Та, что остаётся, когда всё остальное рушится. Только в этих руках она смогла позволить себе снова стать просто юной девушкой.

— Я не исчезну, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос. Как решение. — Я не позволю.

— Вот и правильно, — он чуть улыбнулся — устало, но искренне. — Потому что я только начал тебя гладить. И собираюсь делать это ещё очень, очень долго.

Она фыркнула — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь страх. И прижалась к нему. А за иллюминатором вращалась Элирия.

Глава 18. Устала притворяться

Лира и Аркторий кружили друг напротив друга.

Это был уже не учебный спарринг. Учебный спарринг — это когда считают очки, когда инструктор поправляет стойку, когда зрители хлопают удачному выпаду. Здесь не было ничего такого. Здесь было что-то другое — то, чему Кошмар, старый орк с перебитым клыком, не мог подобрать названия, хотя провёл в этом зале больше боёв, чем все присутствующие вместе взятые.

Он стоял у края ринга, скрестив руки на груди, и его маленькие медвежьи глаза следили за каждым движением. Он видел, как они смотрят друг на друга — не как противники, не как соперники. Как будто весь остальной мир перестал существовать, и в зале остались только двое.

Их мечи встретились — учебные клинки с утяжелёнными рукоятями, — и звон разнёсся по залу, отразился от стен, затих где-то под потолком. Лира ушла влево, пропуская выпад, и её движение было плавным, как вода. Аркторий не стал догонять её — он сместился вправо, перекрывая угол атаки, и их мечи снова встретились. Она не целилась в него. Она целилась туда, где он будет через мгновение, — но он уже был не там. Он ушёл раньше, чем она закончила движение, и его клинок скользнул по её клинку с тем особым звуком, какой бывает только у хорошо заточенной стали.

Она больше не поддавалась. Он больше не оценивал.

Она видела его движение до того, как он его начинал. Не глазами — телом. По тому, как смещался центр тяжести, как чуть приподнималось левое плечо перед выпадом, как напрягались мышцы бедра за долю секунды до броска. И он чувствовал её так же. Он знал, куда она ударит, ещё до того, как она сама это решала, — не потому что читал мысли, а потому что её тело говорило с ним на языке, который не требовал перевода. Они не дрались — они разговаривали. И этот диалог был громче любого крика.

Кэтрин стояла в первом ряду, приоткрыв рот. Она забыла про планшет, который держала в руке, забыла про то, что собиралась записывать технику для конспекта. Гарр, молодой орк, замер с поднятым кулаком, которым только что хлопал по плечу товарища, — так и стоял, не опуская руки, не дыша. Гномы перестали чертить на планшетах. Тобин, тот самый, что вечно комментировал каждую ошибку, сейчас молчал, и его стилус замер над экраном. Эльфы — даже они — смотрели. Их вертикальные зрачки чуть расширились, и в этих зрачках читалось что-то, похожее на благоговение.

Кошмар медленно поднял руку.

— Хватит.

Клинки замерли в миллиметре друг от друга. Лира и Аркторий застыли — дыхание сбито, глаза горят, капли пота на висках. Грудь вздымается часто-часто. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь пульсирует в кончиках пальцев, сжимающих рукоять. Он видел, как блестит тонкая дорожка пота на её виске, как дрожит жилка на шее, как она смотрит на него — не отводя взгляда, не мигая. Они не смотрели на Кошмара. Они смотрели друг на друга.

— Я сказал, хватит. — Голос старого орка прозвучал глухо, но в нём не было гнева. Скорее — странная, почти отеческая забота, какой от него никто не ожидал. — Вы не дерётесь. Вы... — он запнулся, подбирая слово, и не нашёл. — Идите отсюда. Оба. Сегодня вы не научитесь ничему, чему я могу научить.

Лира опустила меч. Аркторий — на мгновение позже. Они не спорили. Просто развернулись и пошли к выходу. Она чувствовала, как взгляды прожигают спину — удивлённые, восхищённые, завистливые, — но ей было всё равно. Она слышала только его шаги за спиной. Тяжёлые, чуть неровные — он тоже запыхался. И тишину. Густую, плотную тишину, которая повисла в зале за их спинами и была громче любого гула.

Дверь раздевалки закрылась за ними с тихим шипением. Шум зала исчез — разом, как отрезало, — и в наступившей тишине их дыхание казалось оглушительно громким. Здесь пахло чистящим раствором, разогретым металлом светильников и чем-то ещё — казённым, стерильным, как во всех раздевалках всех академий галактики. Но под этим запахом она чувствовала его запах. Разгорячённое тело, кожа, хлопок рубашки под кителем. И ещё что-то — сандал? Или просто тепло.

Она стояла, привалившись спиной к холодным дверцам шкафчиков, всё ещё сжимая учебный меч. Пальцы онемели — она не заметила, как сильно стискивала рукоять. Аркторий остановился в шаге от неё. Он тяжело дышал — рот приоткрыт, на виске блестит пот, — и в его светлых глазах горело что-то, чего она никогда раньше не видела. Не флирт. Не любопытство. Не оценивающий холодок наследника, который привык просчитывать всех на три шага вперёд. Что-то другое. Что-то, от чего у неё пересохло во рту.

— Ты не поддавалась, — сказал он.

— Ты тоже.

Он шагнул ближе. Она не отодвинулась. Его ладонь легла на шкафчик рядом с её головой — он упёрся рукой в металл, и она услышала глухой стук. Между ними оставалось не больше ладони. Она чувствовала жар его тела — он был рядом, слишком близко, так близко, как не позволяла себе быть ни с кем за все шесть лет.

— Я видел тебя, — сказал он тихо. Голос был низким, хрипловатым после боя. — Там, на ринге. Ты была... настоящая.

Она подняла на него глаза. В них больше не было маски. Не было брони. Не было страха. Она знала, что он видит её сейчас — по-настоящему, без прикрас, без лжи, без этой вечной улыбки первокурсницы. Видит её пот, её растрёпанные волосы, её губы, которые дрожат не от усталости. И ей было всё равно.

— Я устала притворяться, — прошептала она.

Он не ответил. Просто прижал её к шкафчику, и его губы нашли её.

Поцелуй был не нежным. Он был голодным, жадным, отчаянным — как будто они оба ждали этого целую вечность и больше не могли ждать ни секунды. Она выронила меч — тот звякнул по кафельному полу, отлетел в сторону, — и её пальцы вцепились в его китель. Грубая ткань сжалась в кулаках. Она чувствовала, как его руки скользят по её спине, по талии, как он прижимает её к холодному металлу шкафчиков, и ей было всё равно, что дверь не заперта, что их могут увидеть, что где-то там, за стенами Академии, ещё бродят зитры и петля всё ещё не разорвана. Впервые в жизни ей было всё равно.

Она ответила на поцелуй так же жадно — её губы раскрылись навстречу его губам, и она почувствовала вкус соли. Его пот. Или её слёзы. Она не знала. Она запустила пальцы в его волосы — они были влажными после боя, — и он застонал. Тихо, почти беззвучно. Этот звук отозвался в ней где-то глубоко, там, где ещё теплилась та самая девочка, которая когда-то верила в сказки.

Они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть. Воздуха не хватало. Его лоб прижался к её лбу. Она чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, частое.

— Отражения сказали мне не любить, — выдохнула она. — Они сказали, что любовь — это слабость. Что я проиграю. Что ты умрёшь.

— И? — Он смотрел на неё в упор, и в его глазах плясали золотые искры. Одна прядь упала ему на лоб, и она машинально убрала её — просто коснулась пальцами его кожи.

— Они ошиблись. — Она сама подалась вперёд, снова находя его губы. — Они все ошиблись.

Горячие струи били по плечам, по спине, по сплетённым рукам. Пар клубился под сводами душевой, заволакивая всё белой пеленой, и в этом пару не было ничего, кроме них двоих. Вода скатывалась по её коже — горячая, почти обжигающая, — и он целовал её плечи там, куда падали капли. Его ладони скользили по её телу — по гладкой коже, на которой не осталось шрамов, но память о которых всё ещё жила в его прикосновениях. Он касался её так, словно знал, где они были. Словно помнил каждую отметину, которой больше не существовало.

Её пальцы путались в его мокрых волосах — они потемнели от воды и прилипали к вискам. Она провела ладонями по его плечам, по груди, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей, как бьётся его сердце — часто, сильно. Вода текла по их лицам, смешиваясь с поцелуями, и каждый поцелуй был глотком воздуха после долгого погружения.

— Я столько раз тебя теряла, — прошептала она. Голос дрогнул. Она сама не ожидала, что скажет это сейчас. — Столько, что перестала считать.

— Теперь я здесь. — Он прижался лбом к её лбу. Капли воды срывались с его волос и падали ей на щёки. — Живой. Настоящий. Твой.

Она закрыла глаза. Вода текла по её лицу, и она не знала, где заканчивается вода и начинаются слёзы. Наверное, это было и то и другое. Наверное, это было то, что копилось шесть лет.

Постель была узкой — койка в его каюте, не рассчитанная на двоих. Им пришлось прижаться друг к другу так тесно, что она чувствовала каждое его рёбро, каждый вдох, каждый удар сердца. Одеяло сбилось в ногах. Подушка упала на пол, но никто не стал её поднимать. Свет Элирии, пробивавшийся сквозь иллюминатор, заливал их переплетённые тела изумрудным сиянием — мягким, призрачным, как подводное свечение. Тени от его ресниц дрожали на её плече.

Он целовал её медленно — не так, как в раздевалке. Теперь это было другое. Он целовал её плечи, ключицы, тонкую кожу на запястьях — туда, где когда-то были шрамы, а теперь только память о них. Она чувствовала его губы на внутренней стороне локтя, на сгибе шеи, на виске. Каждое прикосновение было осторожным, почти благоговейным — словно он боялся, что она исчезнет, если сделать что-то не так.

Она гладила его по спине. Проводила ладонями по лопаткам, по позвоночнику, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как напрягается и расслабляется его тело в ответ на её прикосновения. Она никогда не думала, что можно просто лежать рядом с кем-то — и чувствовать такое. Такое, от чего всё внутри переворачивается и замирает одновременно.

— Ты не исчезнешь, — сказал он. Это был не вопрос.

— Нет. — Она покачала головой, не открывая глаз. — Я останусь.

Он замер на мгновение, поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах было столько нежности, столько отчаянной, беззащитной любви, что у неё перехватило дыхание. Так смотрят на чудо, которое не ждали. Так смотрят на человека, без которого уже не могут дышать.

— Я люблю тебя, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. — Я, наверное, полюбил тебя в тот самый момент, когда ты сказала мне, что не боишься симулятора.

Она улыбнулась — по-настоящему, открыто, без масок.

— А я тебя — когда ты пообещал подождать, пока я вырасту, хотя мне было восемь и я дёргала тебя за усы. — Она провела пальцем по его скуле, обвела линию челюсти. — Ты был со мной всю мою жизнь, Аркторий. Просто ты этого не помнишь.

Они смеялись — тихо, почти беззвучно, — и он снова поцеловал её. Медленно. Нежно. Так, как целуют после долгого боя, когда слов уже не нужно. Его ладонь легла на её щёку — тёплая, сухая, — и она прижалась к ней, как прижимаются к единственному источнику тепла в холодной вселенной.

За иллюминатором всё так же вращалась Элирия — зелёная, живая, равнодушная. Где-то в темноте ждали зитры. Где-то в глубине Субстрата старый бог ксеноцидов всё ещё ждал, когда она ожесточится.

Но сейчас — прямо сейчас — она лежала в объятиях человека, которого любила. Чувствовала тепло его тела. Слышала его дыхание — ровное, спокойное, убаюкивающее. И впервые за все свои попытки, за все петли, за все шесть лет ада она чувствовала не страх, не обречённость, не тяжесть миссии.

Она чувствовала свободу.

Тихую. Хрупкую. Настоящую.

Где-то на грани сознания — может быть, в Субстрате, может быть, в собственном сердце — она услышала треск. Словно что-то, державшее её в тисках долгие, бесконечные годы, начало ломаться. Петля. Петля, которую ксеноциды плели вокруг неё, думая, что любовь её ослабит. Петля, которая держалась на страхе и запретах. Она трещала по швам — тонко, едва слышно, но неотвратимо.

Потому что запрета больше не было. Потому что отражения ошиблись. Потому что любовь — та самая, которую они считали слабостью, — была единственным, что они не могли отнять. Не могли — потому что она была сильнее их боли, сильнее их страха, сильнее их бога, питающегося страданием. Любовь была единственным что могло её спасти.

Она прижалась к нему крепче, уткнулась лицом в изгиб его шеи, вдохнула его запах. Кожа. Тепло. Жизнь.

Сегодня они были просто мужчиной и женщиной. Просто двумя людьми, которые любили друг друга. Которые прошли через петлю, через смерть, через запреты, через всё — и остались вместе. Сегодня она сделала шаг, который спасёт их.

И этого было достаточно.

Больше чем достаточно.

Глава 19. Как только ты влюбишься

Кабинет на Стандартном Модуле не был местом для семейных разговоров. Арг Арро выбрал его намеренно — командный центр, из которого он управлял всеми военными силами Империи. Здесь не было мягких кресел, не было окон с видом на сад, не было ничего, что располагало бы к задушевной беседе. Только холодный серый композит стен, тактическая карта сектора на голографических панелях — сейчас затемнённых, — и стол, за которым принимали решения, отправлявшие на смерть тысячи людей. Воздух пах озоном от экранов и тем особым запахом, какой бывает только в помещениях, где никогда не спят.

Аркторий вошёл один. Он знал кабинет отца во дворце с детства: мальчиком он сидел в углу, пока отец работал, и рисовал звёздные карты на планшете. После конфликта с ОЧ Арг перебрался на стандартный модуль. Теперь он стоял перед отцом — высокий, взрослый, в парадном кителе с золотой звездой наследника, — и чувствовал себя тем самым мальчиком, который боялся грозы. Только нарисовать ничего не получалось. Гроза теперь была внутри.

Арг стоял к нему спиной, глядя на тёмные экраны. Он не обернулся, когда дверь закрылась с тихим шипением. Его спина, обтянутая тёмно-синим мундиром Верховного главнокомандующего, была прямой и неподвижной. Золотые нашивки на плечах тускло поблёскивали в свете единственной лампы, горевшей над столом. Этот свет был резким, безжалостным — он выхватывал из полумрака только стол и два кресла, а всё остальное тонуло в тенях. Словно сама комната говорила: здесь нет места лишнему. Здесь только суть.

— Садись.

Голос отца прозвучал глухо, без выражения. Аркторий опустился в кресло напротив. Оно было жёстким, с прямой спинкой, из тех, что не дают расслабиться. Спина сама выпрямилась — не от страха, а от привычки, въевшейся в позвоночник за двадцать лет. Он знал этот голос. Знал эту позу. Отец всегда начинал так, когда разговор предстоял тяжёлый: спина, пауза, ровный тон. Аркторий смотрел на его затылок — коротко стриженные тёмные волосы, тронутые сединой на висках, — и пытался угадать, что будет дальше. Не угадал.

Арг повернулся не сразу. Он всё ещё смотрел на тёмные экраны, словно видел там что-то, чего не видел сын — может быть, лица погибших солдат, может быть, карту будущих сражений, может быть, просто собственную усталость. Потом тяжело, как человек, несущий на плечах слишком много и слишком долго, опустился в своё кресло. Оно скрипнуло под его весом — старый звук, знакомый с детства.

Теперь они сидели лицом к лицу. И Аркторий впервые за долгое время увидел отца не как командира, не как принца-консорта, не как Верховного главнокомандующего. Он увидел смертельно уставшего человека. Под глазами залегли тени — глубокие, почти чёрные, как синяки. Морщины у рта стали резче, словно кто-то провёл по ним ножом. Щетина на подбородке — он не брился, что для него было редкостью, почти немыслимостью. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. Или несколько лет. Золотые нашивки блестели на его плечах, но сам Арг под ними казался изношенным — как меч, который слишком долго точили и слишком редко давали отдыхать.

— Твой дед умирает, — произнёс он без предисловий. — Ты знаешь об этом.

Аркторий ожидал чего угодно — гнева, допроса, обвинений. Но не этого. Слова ударили под дых. Он сглотнул.

— Знаю. Криус сказал. Я летал к нему.

— Криус. — Арг чуть усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой — так усмехаются, когда слышат имя, которое раньше означало доверие, а теперь это имя посеяло сомнение в собственном сыне. — Хорошо, что ты упомянул его. А теперь скажи мне, сын, что происходит? Что ты творишь?

Он положил ладони на стол — тяжёлые, с въевшейся в кожу гарью старых сражений. Аркторий помнил эти руки с детства: они подбрасывали его в воздух, учили держать меч, поправляли воротник перед первым приёмом. Теперь эти же руки лежали на столе между ними, как два орудия, готовые выстрелить.

— Твой дед при смерти. Империя стоит на пороге кризиса. А будущий император заигрывает с главной подозреваемой в убийствах. Устраивает внезапные балы. Использует коды доступа ИСБ, чтобы копаться в закрытых архивах. — Арг подался вперёд, и свет лампы упал на его лицо, сделав тени под глазами ещё глубже. — Объясни. Я слушаю.

Аркторий набрал воздуха. Он ждал этого разговора. Он готовился к нему. Прокручивал в голове десятки раз — как объяснит отцу про зитр, про Лиру, про петлю, про будущее, которое она пытается предотвратить. Но теперь, сидя в этом кресле, под этим светом, перед этим лицом, он вдруг понял, что все его заготовки рассыпаются. Потому что он не знал главного: как объяснить отцу, что он любит? Как объяснить, что эта любовь — не слабость, не ошибка, не морок? Как объяснить, что он готов поставить на кон всё — титул, будущее, жизнь, — потому что она единственная, кто смотрит на него и видит не наследника, а человека?

— В Академии завелись зитры, — начал он. Слова выходили с трудом, как будто каждое нужно было выталкивать из горла. — Заражённые. Ты должен, что это такое, из докладов Криуса, — ксеноциды используют их как живые антенны, как оружие, которое спит до поры. Я выяснил это, когда мой собственный телохранитель, сержант Варакс, пытался меня убить. Он был одним из них. У него из глаз текла чёрная слизь. Он был уже не человеком. Меня спасла курсантка — та самая, которую ты называешь подозреваемой. Лира Эйталин. Она знает о зитрах больше, чем любой из нас. Она охотилась на них в одиночку. Я просто помог ей. Криус может подтвердить...

— Криус, — перебил Арг, и его голос стал ледяным, — не знает ни о каких зитрах.

Аркторий замер. Слова застряли в горле. Ему показалось, что он ослышался.

— Что?

Арг взял со стола планшет, активировал его резким движением — слишком резким для человека, который обычно двигался экономно и точно, — и развернул экраном к сыну. Голографическая панель вспыхнула, и в воздухе повис документ. Официальный отчёт ИСБ. Гриф «Совершенно секретно. Только для Верховного главнокомандующего» горел в верхней части экрана алым. Аркторий узнал формат. Узнал стиль — сухие, точные формулировки, ни одного лишнего слова. Узнал подпись внизу.

Криус Торн. Глава Имперской Службы Безопасности. Его названный дядя. Человек, который учил его взламывать коды и читать тактические карты. Человек, который сидел с ним в его каюте две недели назад и обещал помочь. Человек, который говорил: «Ты не должен проходить через это один».

— Читай, — сказал Арг.

Аркторий читал. Строчки прыгали перед глазами, и каждая была ударом — не в грудь, а глубже, туда, где ещё теплилась вера в людей. «Объект демонстрирует признаки изменённого поведения... нехарактерная скрытность... попытки вывести из-под наблюдения гражданское лицо, проходящее по делу об убийствах на Академической станции... неоднократное использование кодов доступа ИСБ в личных целях, не согласованных с руководством... рекомендовано временное ограничение допуска... рекомендовано установить наблюдение за гражданским лицом... рекомендовано провести профилактическую беседу с объектом...»

Объектом был он. Аркторий. Наследник Империи. Гражданским лицом — Лира. Автором — Криус. Слова «профилактическая беседа» звучали почти издевательски — так писали о курсантах, которые переутомились, или о чиновниках, которые зарвались. Не о наследнике. Не о племяннике.

Он перечитал последний абзац. И ещё раз. И ещё. Буквы не менялись. Подпись Криуса — та самая, которую он видел на десятках документов, — не исчезала. Это не было подделкой. Не было ошибкой. Это был официальный отчёт, написанный, поданный и зарегистрированный.

— Этого не может быть, — прошептал Аркторий. Он слышал свой голос как будто со стороны — тонкий, растерянный, не похожий на его собственный. — Криус не мог. Он не стал бы. Мы вместе работали. Он дал мне доступ к архивам. Он знал о зитрах. Он помогал мне — с Лютым, с Венерой, с операцией...

— Криус, — произнёс Арг, и каждое слово падало как камень в ледяную воду, — глава Имперской Службы Безопасности. Он служит Империи. Он служит мне. Он мой названный брат — я знаю его с шести лет, и он не предавал меня ни разу за всю жизнь. Ни разу. Ты думал, что он предаст меня ради тебя? — Арг чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Ради мальчишки, который потерял голову из-за красивой сиротки с фальшивой биографией?

— Она не сиротка! — Аркторий вскочил, и стул за его спиной отлетел к стене, ударившись о композит с глухим стуком. Он не заметил. Кровь стучала в висках, перед глазами плыло, но голос обрёл силу. — Она — Ювентус Валькор. Дочь Юпитера и Юноны. Она пришла из будущего, чтобы спасти нас всех. Она не диверсант, не преступница, не морок. Она — моя жизнь.

— Она — никто! — Арг тоже поднялся, и его ладонь ударила по столу с такой силой, что планшет подпрыгнул. Звук прокатился по кабинету, отразился от стен и затих где-то в тенях. — Её нет в архивах! Никакой Ювентус Валькор не существует. Я проверял. Марс проверял. Венера не знает о ней ничего. Ничего, Аркторий! Ты понимаешь, что это значит? Либо ты сошёл с ума, либо она — диверсант. И легенда, которую она тебе скормила, разваливается при первой же проверке. Она использует тебя. Она использует твои чувства, твой доступ, твою власть. А ты... — он осёкся, но закончил, — ты ведёшь себя как ребёнок, который поверил в сказку.

— Она существует, — Аркторий стоял, вцепившись пальцами в край стола, и его голос дрожал от ярости. — Я видел её в бою. Она убила Варакса у меня на глазах — ты хочешь сказать, что это был гипноз? Я видел, как она плачет. Я держал её за руку. Я знаю её запах, её голос, её дыхание. Ты не можешь отнять её у меня приказом!

— Могу. — Арг смотрел на него без гнева. Только усталость. Только тяжесть. — И уже отнял. Она арестована. Криус руководит операцией. Мои люди направлены в Академию. Её возьмут сегодня. Сейчас. Может быть, уже взяли.

Кровь отхлынула от лица Арктория. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног в буквальном смысле — мир покачнулся, и он схватился за край стола, чтобы не упасть. Пальцы побелели. В висках застучало.

— Ты не посмеешь, — прошептал он.

— Уже, — сказал Арг, и в его голосе не было ни гнева, ни торжества. Только железная, неумолимая решимость человека, который давно перестал сомневаться в своих приказах. — Сделано. Ты тоже под арестом. До выяснения всех обстоятельств. Сдай оружие.

— Нет.

Аркторий выпрямился. Руки ещё дрожали, но голос стал твёрже. Он смотрел на отца — на этого уставшего человека, который когда-то носил его на плечах, а теперь готов был запереть в камере, — и впервые в жизни не чувствовал ни страха, ни сыновнего почтения. Только холодную, ясную ярость.

— Я не Астра. Я не сбегу от тебя на край космоса. Я наследник. Я будущий император. И я не позволю тебе тронуть её. Ты можешь запереть меня здесь. Можешь лишить титула, доступа, имени. Но я не откажусь от неё. И я не откажусь от правды. Ты слышишь, отец? Я не откажусь.

Арг долго смотрел на него. В его глазах что-то промелькнуло — может быть, тень уважения, может быть, воспоминание о собственной молодости, — но исчезло так же быстро, как появилось.

— Ты не будущий император, — сказал он тихо. — Ты глупый ребёнок, который позволил себя одурачить. И я спасу тебя от самого себя, даже если ты меня возненавидишь. — Он поднял руку к пульту на столе, и его пальцы легли на сенсор. — Поле подавления. Сейчас.

Аркторий рванулся к двери — но не успел. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, вязким, как вода на большой глубине. Тело налилось свинцом. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, хватаясь за горло — не от удушья, а от ощущения, что сама реальность придавила его к полу. Мышцы не слушались. Кости, казалось, превратились в стекло — ещё немного, и они треснут под собственной тяжестью. Он попытался поднять голову, но шея не гнулась. Перед глазами плыли тёмные круги.

Сквозь эту пелену он видел: отец подошёл ближе. Остановился над ним. Склонился. Его лицо было совсем близко — уставшее, резкое, с тенями под глазами. Он смотрел на сына сверху вниз, и в этом взгляде не было торжества. Только боль. Только усталость.

— Я помогу тебе, сын, — произнёс Арг. Его голос прозвучал тихо, почти ласково — так говорят с больным ребёнком, которому дали горькое лекарство. — Всё хорошо. Скоро ты поймёшь, как ошибался. Сейчас тебе кажется, что мир рухнул. Но это пройдёт. Ты проснёшься, и мы поговорим. Ты и я. Как раньше. Ты вспомнишь, кто ты. Ты вернёшься.

Аркторий хотел ответить. Хотел крикнуть, что она — не диверсант, что она — Ювентус, что она — его жизнь, что Криус предатель, что отец ошибается, ошибается, ошибается... Хотел сказать, что не вернётся. Что того мальчика, который боялся грозы и прятался под кровать, больше нет. Что есть мужчина, который любит, и эта любовь — единственное, что имеет значение. Что он не сдастся. Что он будет бороться — даже против отца, даже против Империи, даже против самой судьбы.

Но тьма уже сомкнулась. Губы шевельнулись беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. Веки налились тяжестью — чугунной, неумолимой. Последнее, что он увидел, — золотые нашивки отца, тускло блеснувшие в свете лампы. Последнее, что услышал, — тихий вздох. То ли отца. То ли свой собственный.

А потом — ничего.

Арг Арро стоял над бессознательным телом сына и смотрел на него. Рука, только что активировавшая поле подавления, всё ещё висела в воздухе. Он медленно опустил её. Пальцы дрожали — он не позволил себе заметить это раньше, но теперь, когда никто не видел, можно было признаться. Они дрожали.

Он наклонился, поднял упавший стул и поставил его на место. Поправил планшет на столе. Выключил голографический экран. Каждое движение было точным, механическим — он делал их тысячу раз, и тело помнило, как действовать, даже когда душа отказывалась понимать.

У двери он остановился и обернулся. Аркторий лежал на полу, раскинув руки. Свет лампы падал на его лицо — молодое, резкое, такое похожее на лицо его матери. Арг смотрел на него и молчал. Он не знал, прав ли он. Не знал, предал сына или спас. Не знал, был ли этот разговор самой большой ошибкой в его жизни — или единственным правильным решением.

Он знал только одно: грядёт война. И на этой войне у него нет права на сомнения. Даже если цена — ненависть собственного сына.

— Прости, — прошептал он. Одними губами. В пустоту.

И вышел, закрыв за собой дверь.

Глава 20. Беги

Аид заговорил в тот самый момент, когда первые гвардейцы ступили на палубу жилого яруса, — она ещё не видела их, но уже знала. Он никогда не начинал с тревоги. Он всегда начинал с цифр.

— Двенадцать сигналов. Белая броня с золотом. Двигаются со стороны лифтов. У них ордера на арест. Твоё имя — первое в списке.

Лира уже была на ногах. Форма лежала на спинке стула — та самая, курсантская, тёмно-красный китель с серебряным кантом, брюки, ботинки. Она влезла в неё за секунды, не замечая, что застёгивает воротник криво, что пальцы, обычно такие точные, путаются в застёжках. Китель, брюки, ботинки. Всё. Брони больше нет. Есть только форма — её единственная маска, которая больше ничего не скрывает.

— Второй отряд, — продолжал Аид, и его голос был сух, как всегда в минуты опасности. — Заходят с технического яруса. Они перекрывают лестницы.

— Кто отдал приказ? — Она уже выглядывала в коридор. Пусто. Пока пусто. Но топот тяжёлых ботинок отдавался в переборках, и этот звук был ей знаком: так ходят не патрульные. Так ходят те, кто пришёл за тобой.

— Криус. Санкционировано Верховным главнокомандующим. Основание: отчёт ИСБ. Автор отчёта — Криус Торн.

Вот оно.

На мгновение мир застыл. Криус. Тот кто отдавал приказы оперативникам, пока она дрожала на диване, — он написал отчёт. Сдал её. И Аркторий...

Она отогнала мысль. Не сейчас.

— Где мои клинки? Их нашли?

— Техническая ниша, ярус три, сектор семь. Но ты не доберёшься. Они уже на твоём ярусе. Двое у поворота к каютам. Один у душевой. Предлагаю обходной путь через вентиляцию.

— Веди.

Она выскочила в коридор. Освещение было приглушённым — ночной цикл, — и длинный ряд дверей тонул в синеватом полумраке. Позади, у развилки, уже слышались голоса: гвардейцы перекликались, и их командир отдавал короткие приказы. «Проверить каюты. Живой. Только живой. Огонь на поражение — с моего разрешения».

Живой. Они хотели взять её живой. Это давало фору.

Вентиляционная решётка находилась в трёх метрах от её двери, в неглубокой нише. Лира вцепилась пальцами в край и рванула. Решётка не поддалась. Ещё раз. Металл скрежетнул, но держался.

— Быстрее. Они в пятнадцати метрах.

Она ударила ногой — раз, другой, третий. Каблук курсантского ботинка хрустнул, но крепления подались, и решётка отлетела в шахту. Звук падения — гулкий, многократно отражённый стенами — показался оглушительным. Если гвардейцы не услышали, они были глухими.

Лира нырнула в темноту, плечами задевая края. Внутри пахло пылью, машинным маслом и чем-то сухим, спёртым. Воздух был горячим, отработанным, но здесь её не видели сканеры. Она ползла, цепляясь за скобы, сдирая кожу на костяшках, а в голове билась одна мысль: «Криус предал. Аркторий... не мог. Не мог он предать». Но даже если не предал — его отстранили, обманули, и теперь он где-то там, такой же беспомощный, как она.

— Здесь. Слева.

Она выбила решётку ногой и вывалилась в техническую нишу. Приземление вышло жёстким — колени ударились о композитный пол, — но она уже не чувствовала боли. Тайник был там же, где всегда: за распределительным щитом. Она рванула панель. Клинки. Два узких лезвия с микро-ядрами в рукоятях. Тёплые. Тяжесть, которая возвращала её в тело.

— Они на ярусе. Трое. Восточный коридор.

Она вышла из ниши, сжимая клинки, и в этот момент из-за поворота вышел первый гвардеец.

Он был огромен — белая броня с золотыми насечками, плазмер в руках, уже поднятый для выстрела. Лицо скрыто за щитком шлема, но она видела его глаза сквозь прозрачный композит: сосредоточенные, холодные. Он выстрелил. Плазма ударила в стену за её спиной, вспыхнуло озоном, и она ушла влево, пропуская заряд мимо. Рванулась вперёд, сокращая дистанцию. Клинок вошёл в сочленение брони под мышкой — туда, где композит был тоньше, где не спасали щитки. Гвардеец захрипел и начал заваливаться.

Второй выскочил из-за угла. Она встретила его ударом под колено — броня хрустнула, нога подломилась, и он рухнул. Она ударила рукоятью в шлем, не для того чтобы убить, а чтобы оглушить. Он завалился на бок.

Третий попытался стрелять, но она уже была слишком близко. Клинок скользнул по его запястью, выбивая плазмер, и вторым движением вошёл в плечо — туда, где броня крепилась к нагруднику. Гвардеец вскрикнул и упал.

Она не убивала их — только ранила. Не из милосердия. Раненые — это задержка. Им понадобятся медики, эвакуация, и каждая секунда, потраченная на них, — это секунда, которую она выигрывала.

Четвёртый выскочил из-за поворота и успел выстрелить. Плазма чиркнула по предплечью — резкая, обжигающая боль, — и Лира вскрикнула, отшатнувшись. Кожа на руке вздулась волдырями, но кость была цела. Она перекатилась через плечо, подсекла ему ноги и ударила рукоятью в висок. Он рухнул.

— Ещё пятеро. Идут от лифтов. У тебя минута, не больше.

Она побежала.

По коридорам, по лестницам, по техническим мостикам, где гудели генераторы и пахло разогретым металлом. Шаги грохотали за спиной. Один раз плазма ударила так близко, что она почувствовала, как задымился рукав. Аид вёл её, и его голос был единственным, что не давало сознанию провалиться в панику. «Налево. Теперь вниз. Пригнись — здесь низкая балка. Пятеро на ярус выше, они отстают. У тебя есть сорок секунд».

Доки. Огромный ангар, залитый холодным светом. У причальной стенки стояли три истребителя — лёгкие, одноместные, с двумя плазменными пушками на крыльях. Она бросилась к ближайшему.

— Коды доступа?

— Уже взломаны. Кабина открыта. Но... Валькор... — Аид впервые за долгое время назвал её так, и в его голосе прозвучало что-то, чего она никогда раньше не слышала. Не тревога. Не протокол. Почти печаль. — Ты понимаешь, что если ты угонишь этот истребитель, обратного пути не будет? Ты станешь преступницей. Официально. За тобой будут охотиться.

— Я уже преступница, — бросила она, запрыгивая в кабину. — И мне некуда возвращаться уже шесть лет. Держись.

Купол кабины ещё не закрылся до конца, а она уже бросила истребитель вперёд. Двигатели взревели, перегрузка вдавила её в кресло, и корабль вырвался из дока в тот самый момент, когда на причал выбежали гвардейцы. Один выстрелил. Плазма ударила в силовое поле дока, рассыпавшись безвредными искрами.

Истребитель ушёл в пустоту.

Но погоня уже висела на хвосте. Четыре перехватчика — имперские, новейшей модели, быстрее, маневреннее, смертоноснее, чем её угнанный корабль. Она бросила машину в вираж, уходя от первого залпа. Плазма прошла в метре от левого крыла, и она почувствовала жар даже сквозь обшивку. Аид считал вслух — расстояние, скорость, углы атаки, — и его голос был её вторым зрением.

Она маневрировала. Уходила в петли, в штопор, в такие манёвры, от которых темнело в глазах и кровь отливала от мозга. Перехватчики не отставали. Один зашёл с фланга — она ушла вправо, впритирку к астероиду, чувствуя, как каменная крошка барабанит по обшивке. Другой попытался взять её в клещи — она бросила истребитель вниз, и преследователи едва не столкнулись друг с другом.

Но их было четверо. И они были лучше.

Плазма ударила в корму. Истребитель тряхнуло, взвыли системы предупреждения. Щиты мигнули красным и погасли. Левое крыло задело астероид — обшивка треснула, — и машина стала неуправляемой. Она выровняла её, вдавив педаль до упора, но понимала: это конец. Ещё один залп — и всё.

— У тебя два выстрела до перегрева щитов. Потом — всё.

— У меня есть ещё кое-что.

Она закрыла глаза. Всего на секунду — но в бою секунда это вечность.

И открыла себя. Ту самую дверь, о которой говорил Зигрод. Субстрат. Не через боль — боль была только помехой. Не через ярость — ярость сжигала, но не давала силы. Через страх. Через отчаяние. Через любовь, которая всё ещё билась где-то под сердцем, несмотря ни на что. Любовь к Аркторию, который, она верила, не предавал её. Любовь к Юпитеру и Юноне, которые ещё не знали, что она их дочь. Любовь к семье, которую она пыталась спасти.

Корабль дрогнул.

Она почувствовала, как что-то просыпается под обшивкой — не двигатели, нет. Сама материя истребителя, сам металл, сама структура. Субстрат тёк сквозь неё, как вода сквозь треснувший сосуд, и наполнял корабль. Приборы взбесились. Цифры на экранах прыгнули за красные отметки. Обшивка засветилась — сначала тускло, потом ярче, — и свечение было не от двигателей. Оно было от неё.

Истребитель рванул вперёд.

Перехватчики отстали — сначала на метр, потом на сотню, потом на километр. Звёзды за обзорным экраном превратились в полосы, а потом в сплошную серебристую пелену. Системы корабля взвыли — перегрузка, критическая перегрузка, — но она не слышала. Она стала кораблём. Корабль стал ею. И вместе они уходили, уходили, уходили...

А потом звёзды исчезли.

Их сменило небо — чужое, сиреневое, с двумя маленькими солнцами, висящими над горизонтом. Истребитель не слушался. Двигатели молчали. Она падала, и чужая земля неслась навстречу, стремительно заполняя весь обзор.

— Посадка, — произнёс Аид. — Аварийная. Держись.

Она дёрнула штурвал, пытаясь выровнять машину. Ветви деревьев хлестнули по обшивке, словно кнуты, срывая куски обшивки. Крыло ударилось о скальный выступ — металл взвизгнул и отлетел, кувыркаясь, — и истребитель закрутило. Её швырнуло на приборную панель, потом в кресло, ремни впились в плечи. Земля перевернулась, стала небом, и снова землёй. Последний удар — самый страшный, сотрясший каждую кость, — и мир погас.

Тьма. Тишина.

Сколько она пролежала без сознания, она не знала. Боль вернулась первой — тупая, разлитая по всему телу, словно каждая кость была сломана и вправлена обратно. Потом — звук. Шипение. Где-то в разбитом корпусе что-то горело, и в кабину сочился дым.

Она открыла глаза. Кабина лежала на боку. Обзорный экран треснул, и сквозь паутину разломов она видела чужое небо — сиреневое, с двумя солнцами, клонящимися к закату. Одно из них уже наполовину ушло за горизонт, другое висело низко, заливая кабину странным, непривычным светом. Пахло гарью, озоном и чем-то ещё — свежим, растительным, незнакомым. Ветром с планеты, на которой никогда не ступала нога человека.

Она попыталась пошевелиться. Левая рука не слушалась — вывихнута или сломана, непонятно. Правая, сжимавшая подлокотник, дрожала от перенапряжения. Ребра болели при каждом вдохе. По лицу текло что-то тёплое — кровь из рассечённой брови заливала глаз. Форма, ещё утром тёмно-красная и безупречная, теперь была бурой от крови, гари и чужой пыли. Серебряный кант на воротнике обгорел. Ботинки, которые она натягивала, спасаясь от гвардейцев, были исцарапаны до неузнаваемости.

Она была изранена. Она была одна. Истребитель превратился в груду искореженного металла, и только чудо — или Субстрат — удержало её в кресле.

— Аид, — прошептала она разбитыми губами.

Тишина. Потом — слабый, едва слышный треск, и голос, который был тише, чем она слышала его когда-либо:

— Я здесь. Я с тобой. Все системы... почти все вышли из строя. Но я держусь.

— Где мы?

— Судя по звёздным картам — система за пределами известного сектора. Координаты не совпадают ни с одним из разведанных маршрутов. Планета необитаема. Истребитель восстановлению не подлежит.

Она прикрыла глаза. Боль пульсировала в теле горячими волнами. Где-то далеко, за сиреневым горизонтом, всходила чужая луна. Ветер трепал обрывки обшивки, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Она не знала, что с Аркторием. Не знала, жив ли он, предал ли он её или сам стал жертвой. Не знала, что делать дальше.

Но она была жива.

Лира — Ювентус Валькор, дочь Юпитера и Юноны, охотница на зитр, беглянка, преступница — сидела в кресле разбитого истребителя на краю вселенной. Одна. Против всех. Но живая.

Она чуть крепче сжала подлокотник. Впереди была ночь, полная незнакомых звуков и запахов. А за ней — долгий путь обратно. К Аркторию. К правде. К войне, которая ещё не закончилась.

Она не знала, как вернётся. Но знала, что вернётся.

— Я с тобой, — повторил Аид, и в его слабеющем голосе ей послышалось что-то похожее на нежность. — Ты жива. Это главное.

Она не ответила. Она смотрела, как два солнца исчезают за горизонтом, как чужие звёзды загораются в фиолетовом небе, и на губах её — разбитых, солёных от крови и слёз — медленно проступила улыбка. Упрямая. Злая. Живая.

Интерлюдия её имя

Сад Валькоров на Элирии был старым. Его посадил ещё Валериус, когда планета только начинала оживать под его руками, и с тех пор здесь мало что менялось: те же каменные дорожки, тот же старый фонтан с потрескавшимся мраморным бортиком, те же ночные лилии, что раскрываются только в сумерках и пахнут ванилью и мёдом.

Юнона стояла у куста, рассеянно касаясь лепестков. На ней было простое светлое платье, и ветер с гор трогал её волосы. Она была бледна — не болезненно, а той особой бледностью, которая появляется, когда человек месяц боится собственного тела.

Юпитер сидел на краю фонтана, откинувшись на руки, и смотрел на неё. Просто смотрел. Она чувствовала этот взгляд — тёплый, чуть встревоженный, — и не оборачивалась.

— Ты на меня дыру протрёшь, — сказала она.

— Я любуюсь. Мне можно. Я почти муж.

— Почти, — она фыркнула. — Ты уже месяц ходишь и повторяешь это слово, как молитву.

— Потому что ты каждый раз говоришь «почти». Это затягивает.

— Значит, я хорошо делаю свою работу.

— Какую?

— Держу тебя в тонусе. — Она наконец обернулась и позволила себе улыбнуться. — Ты же Валькор. Вам нельзя расслабляться.

Он засмеялся, поднялся, подошёл, взял её за руку. Пальцы у неё были холодными, и он накрыл их второй ладонью, согревая.

— Замёрзла?

— Нет. Просто... — Она помедлила. — Я боюсь, Юпитер. Уже месяц. С тех пор как узнала. Я не прикасаюсь к силе. Вообще. Потому что не знаю, что будет с ребёнком. С нашей девочкой.

— С нашей девочкой, — повторил он тихо. — Ты уже решила, что будет девочка?

— Я знаю. Чувствую.

— Тогда это точно будет девочка. Ты однажды оживила мёртвую планету. С ребёнком как-нибудь справишься.

— Я не хочу «как-нибудь». Я хочу быть уверенной.

— Ты будешь. Мы будем. Вместе.

Она прижалась щекой к его плечу. От рубашки пахло травой и машинным маслом — он снова возился со «Странником». Она вдохнула этот запах и на мгновение почувствовала себя спокойно. Просто женщиной, которую обнимает любимый мужчина.

— Я всё думаю про эту девушку, — произнёс он.

— Я тоже. — Она не отстранилась, но голос стал серьёзнее. — Которая назвалась Валькор.

— Лира Эйталин. Сирота из колонии. Её обвиняют в убийствах, шпионаже, терроризме — полный набор. Но зачем? Какой смысл самозванке брать фамилию Валькор, если за это сразу прилетит ИСБ? Это же глупо.

— Очень глупо. — Она подняла голову. — Если только она не знает что-то, чего не знаем мы.

— Или если она не самозванка.

Юнона посмотрела на него.

— Ты думаешь, она настоящая?

— Я не знаю. Но имя... — Он замялся. — Ты обратила внимание на имя?

— Ювентус, — произнесла она медленно.

— Да. И я, когда его услышал, подумал... — Он осёкся.

— Что?

— Я хотел предложить это имя. Для нашей дочери. Уже неделю хотел. Это имя напрашивается.

Юнона моргнула. Потом прижала ладонь к животу.

— Ты смеёшься.

— Нет.

— Я тоже, — прошептала она. — Тоже хотела. Вчера думала. И позавчера. Мы никогда не обсуждали это, Юпитер. Ни разу. И оба...

— Оба придумали одно и то же имя, — закончил он.

Они смотрели друг на друга. Фонтан журчал. Ветер стих.

— Так не бывает, — сказала она.

— Не бывает, — согласился он.— Но планеты ведь тоже раньше не оживали.

— Это другое.

— Правда? — Он не отводил взгляда. — Скажи мне, что в этой галактике осталось что-то невозможное.

Она молчала.

— Если такая вещь, как воскрешение целой планеты, оказалась возможной... то, может, и это возможно? Может, где-то там действительно существует наша дочь, которой ещё нет. Может, эта девушка — не самозванка. Может, она и есть Ювентус.

— Ядро, — выдохнула Юнона. — Мы можем проверить через ядро. Если в ней течёт наша кровь, связь должна отозваться. Мне не нужна для этого сила. Только связь.

— Ты уверена?

— Я твоя жена. Почти. — Она слабо улыбнулась. — И я хочу знать.

— Тогда давай найдём её.

Они закрыли глаза.

Слияние началось с тишины. Юпитер потянулся к ядру «Странника» — корабль стоял в доке, в нескольких километрах, но Валькорам для связи с ядром не важны расстояния. Он почувствовал, как Юнона входит следом — мягко, осторожно. Не как та, кто может гасить звёзды. Как женщина, которая боится, но доверяет.

Они искали след. Крошечный отпечаток в ткани реальности, который могла оставить только одна душа. Та, что ещё не родилась — но уже существовала. Их дочь.

И где-то далеко-далеко, на краю вселенной, под сиреневым небом с двумя солнцами, отозвалась искра.

Юнона ахнула и открыла глаза. По щекам текли слёзы.

— Она там. Она жива. Юпитер, она жива. Наша дочь.

— Я знаю, где она. — Он уже отпустил её руки. — Я знаю координаты.

Он сорвался с места. Гравий брызнул из-под ног. Он бежал через сад, через цветущие аллеи, не оглядываясь. Ветер бил в лицо, ветви хлестали по плечам.

— Юпитер!

Он обернулся на бегу. Она стояла на ступенях, прижимая ладонь к животу, и в её глазах стояла мольба.

— Спаси её! Приведи домой! Нашу девочку!

— Я вернусь! С ней! Обещаю!

Он вскочил в кабину «Странника». Двигатели взревели, и старый истребитель рванул в небо, оставляя за собой огненный след. Юпитер вдавил педаль до упора и уже диктовал искину:

— Марсу Валькору. Срочно. Ювентус — настоящая. Моя дочь. Я знаю, где она. Вылетел.

В саду, под старыми звёздами Элирии, Юнона опустилась на край фонтана. Ноги не держали. Она прижала ладонь к животу — туда, где билось крошечное сердце, меньше песчинки, но уже живое. Уже настоящее. Уже её.

— Ювентус, — прошептала она в темноту. — Я жду тебя. Возвращайся.

Ночные лилии раскрывали лепестки навстречу ночи. Где-то в доме Мира звала всех к ужину. Где-то далеко-далеко, за тысячи световых лет, их дочь сидела в разбитом истребителе и смотрела, как два солнца клонятся к закату. И связь, протянувшаяся между ними через сеть, была тоньше паутины. Но прочнее любой стали.

Глава 21. Их долг

Каюта тонула в полумраке.

Иллюминатор был затемнён до глубокого индиго, и только аварийная лампа над дверью горела тусклым оранжевым, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Аркторий лежал на собственной койке, и руки его были пристёгнуты ремнями к изголовью — широкие, с магнитными замками, они врезались в кожу при каждой попытке пошевелиться. Он дёрнул раз, другой. Бесполезно. Тело ещё помнило поле подавления, которым отец вырубил его в кабинете: мышцы были ватными, в висках стучало, а перед глазами всё ещё плыли круги — последствия долгого беспамятства. Во рту стоял металлический привкус, как после удара в челюсть. Сколько он пролежал здесь? Час? Сутки? Он не знал. Время в этом полумраке потеряло смысл.

Он попробовал вывернуть кисть — магнитный замок даже не щёлкнул. Ещё раз. Ещё. Ремни держали крепко, и от каждого движения запястья саднило всё сильнее. Он заставил себя замереть и дышать ровнее. Паника сейчас была непозволительной роскошью. Нужно было думать. Нужно было понять, где она. Жива ли. Взяли ли её. И что стало с отцом после того, как поле подавления отключилось. Но мысли путались, разбегались, как испуганные птицы, и он снова и снова возвращался к одному и тому же: Криус написал отчёт. Криус сдал его. Криус — тот самый человек, который сидел с ним в этой же каюте, обещал помочь, говорил о деде, — предал.

— Хорошо, что ты очнулся.

Голос раздался от двери — спокойный, почти будничный. Аркторий повернул голову. В кресле у стены, закинув ногу на ногу, сидел Криус. Он был в тёмно-синем мундире главы Имперской Службы Безопасности, и серебряные нашивки на плечах тускло поблёскивали в оранжевом свете. Лицо его, как всегда, было безупречно — ни тени усталости, ни следа волнения. Только в глазах, светлых и холодных, горело что-то новое. Что-то, чего Аркторий никогда раньше не видел. Или не замечал.

— Так надоело ждать, — продолжал Криус, и его губы тронула лёгкая, почти дружеская усмешка. — Ты спал долго. Я уж думал, твой отец перестарался с полем.

— Криус. — Аркторий облизал пересохшие губы. Язык казался чужим, шершавым. — Чего ты ждёшь?

— Её. — Криус чуть наклонил голову, разглядывая принца с тем самым выражением, с каким когда-то разглядывал тактические карты перед учебным боем: спокойно, оценивающе, без лишних эмоций. — Она должна прийти в себя. Раньше было проще — ты умирал, она видела это, и петля замыкалась. Но в этот раз всё по-другому. Она далеко. Но все же должна это видеть, своими глазами.

— Увидеть что?

— Твою смерть. — Он произнёс это без злобы, без торжества — просто констатировал факт. — Иногда хватало того, что она знала. Теперь — нет. Слишком далеко зашла. Слишком сильно к тебе привязалась. Поэтому сегодня мы устроим прямой эфир. Она увидит, как ты умираешь, — и это станет последним, что в ней сломается.

Аркторий молчал. Ремни врезались в запястья при каждом ударе сердца. Он смотрел на Криуса и пытался совместить в голове два образа: того, кто учил его взламывать коды, и того, кто сейчас говорил о его смерти как о технической необходимости. Не получалось. Образы расползались, как гнилая ткань.

— Зачем? — спросил он наконец. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты мог убить меня сразу. В кабинете. Мог убить её — много раз, она говорила. Зачем петля, зачем эти... игры?

— Игры? — Криус чуть приподнял бровь. — Это не игры. Это работа. Мы не можем её убить. Если она погибнет сейчас, с той любовью, что в ней есть, — её отпечаток в Субстрате станет оружием против нас. Она это уже поняла — Зигрод объяснил, ты же помнишь. Поэтому нам нужно, чтобы она ожесточилась. Чтобы перестала быть человеком. А для этого ей нужно потерять всё.

Он подался вперёд, уперев локти в колени, и свет лампы упал на его лицо, сделав тени под скулами резче, глубже. Теперь он был совсем близко — на расстоянии вытянутой руки. Аркторий чувствовал запах его одеколона. Тот самый, знакомый с детства. Цитрус и что-то ещё, горьковатое.

— Ты знаешь, что она сделала в этой петле? Убила ребёнка. Маленькую девочку. Своими руками. Раньше она не могла — колебалась, искала другой путь, и это её ломало. А теперь — смогла. Ещё немного, и она станет той, кто нам нужен. — Он помолчал, и в его голосе мелькнуло что-то почти похожее на уважение. — Но для финала нужен ты. Ты — последнее, что держит её в человечности. Когда она увидит твою смерть — всё. Петля закроется так, как мы хотим.

Аркторий смотрел на него. Перед ним сидел человек, с которым он рос. Который учил его читать тактические карты и взламывать коды. Который был рядом на всех семейных ужинах, на всех церемониях, на всех похоронах. Который говорил с ним о деде, о долге, о чести. И этот человек говорил о его смерти как о пункте в плане. Как о строке в отчёте, который нужно закрыть.

— Сколько? — спросил Аркторий.

— Что?

— Сколько раз ты уже это делал? Сидел здесь. Ждал. Говорил со мной. Сколько раз я умирал у тебя на глазах?

Криус чуть усмехнулся — уголком губ, почти незаметно.

— Я не считал. Но поверь — достаточно, чтобы надоело.

Он поднялся. Подошёл к койке. Остановился, глядя на Арктория сверху вниз, и в его глазах больше не было ни тепла, ни притворства. Только холодная, бесконечная усталость существа, которое делало эту работу слишком долго.

— Не переживай. Ты не почувствуешь. А она — почувствует. И тогда всё закончится.

Он потянулся к планшету на поясе.

И стена за его спиной пошла рябью.

Воздух в углу каюты сгустился, задрожал — так дрожит зеркало, когда по нему проводят мокрым пальцем, — и лопнул, как мыльный пузырь. Из портала вылетели четверо. Чёрные оперативные костюмы без знаков различия. Короткие клинки с микро-ядрами в руках — те самые, что не ловят сканеры. Движения — быстрее, чем глаз мог уследить. Аркторий увидел только размытые тени, услышал глухой удар, звон разбитого планшета, сдавленный выдох Криуса — и всё.

Криус развернулся, вскидывая планшет как оружие, но первый оперативник уже выбил его из рук. Второй подсёк ему ноги — Криус рухнул на колени, мундир лопнул на плече. Третий заломил руки за спину и защёлкнул магнитные кандалы — быстро, профессионально, без единого лишнего движения. Четвёртый замер у двери, прикрывая вход, и его клинок был направлен в коридор.

Три секунды. Может, четыре.

Из портала вышел Лютый. Чёрный костюм, короткий клинок на поясе, светлые глаза. Он посмотрел на Криуса — без гнева, без торжества, просто оценивая. Так хирург смотрит на опухоль, которую только что вырезал: работа сделана, пациент будет жить.

— Криус Торн, — произнёс он, и голос его был спокоен, как всегда. — Вы задержаны по обвинению в попытке убийства, государственной измене и покушении на жизнь наследника Империи.

Криус, стоя на коленях со скрученными за спиной руками, поднял голову. На его лице не было ни страха, ни удивления. Только холодное, расчётливое внимание — так смотрят на уравнение, которое вдруг дало неожиданный результат.

— Портал, — сказал он. — Это невозможно. Периметр модуля закрыт. Мои люди...

— Аид впустил нас, — коротко бросил Лютый. — Уведите.

Оперативники подняли Криуса и вывели в коридор. Он не сопротивлялся. Только бросил на Арктория последний взгляд — не злой, не разочарованный. Скорее задумчивый. Словно прикидывал, где допустил ошибку.

Дверь закрылась. В каюте стало тихо. Только вентиляция гудела под потолком да портал всё ещё мерцал у дальней стены — неровный овал света, от которого по переборкам бежали серебристые блики.

Лютый шагнул к койке, одним движением перерезал ремни и протянул Аркторию руку. Принц сел, растирая запястья. Кровь прилила к затёкшим пальцам, и он поморщился от боли — острой, покалывающей, почти приятной после долгой неподвижности. Он всё ещё смотрел на портал. На оперативников, которые исчезли в коридоре. На Лютого, который стоял перед ним — такой же спокойный, как всегда, словно только что не вытащил наследника Империи из-под носа у главы ИСБ.

— Откуда... — начал он. — Аид? Но как? Аид не мог...

— Аид, который с твоей девушкой, — ответил Лютый, — перед тем как она ушла в прыжок, передал пакет данных своему местному аналогу. Тому Аиду, который сейчас в ядре на этом модуле. А тот уже вышел на меня. У него, знаешь ли, свои каналы связи. — Он помолчал. — Твоя Лира оставила ему всё, что знала о зитрах, о Криусе, о петле. Отпечаток своей информации, можно сказать. Так что мы были готовы.

Аркторий потряс головой, пытаясь осмыслить. Аид Лиры — тот самый искин, который комментировал её улыбку и проверял пульс через сенсоры, — передал данные местному Аиду. Тот связался с Лютым. Лютый поднял оперативников. И теперь они здесь.

— Криус говорил... — он осёкся. — Неважно. Валькоры. Нужно предупредить Валькоров. Если Криус — зитра, то он не один. И если они охотятся на Валькоров...

— Поздно, — сказал Лютый.

— Что?

— Они уже знают. Юпитер отправил сообщение Марсу перед вылетом — мы перехватили копию. Валькоры подняли флот, всех союзников — эльфов, Теней, — и рванули в неизвестном направлении. Судя по данным, они идут за Ювентус.

Сердце Арктория пропустило удар. Она жива. Юпитер нашёл её. Валькоры идут за ней.

— Значит, она жива, — сказал он вслух. Голос дрогнул.

— Жива. Но это не главное. — Лютый посмотрел на него в упор, и в его светлых глазах читалось то, что Аркторий уже научился распознавать у оперативников: холодный, трезвый расчёт, который не позволяет эмоциям взять верх. — Главное — что враг не глуп. Криус — не единственная зитра. И тот, кто за ним стоит, знает, что Валькоры — главная опасность. Марс, Венера, Юпитер, Юнона — они все связаны с Субстратом. Они могут остановить вторжение. Именно поэтому они — цель.

Он сделал паузу.

— Их выманили. Заставили бросить всё и рвануть на край вселенной. И они идут прямо в ловушку.

Аркторий поднялся. Ноги держали плохо — мышцы ещё не отошли от поля подавления, — но он заставил себя стоять ровно. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна, но это было неважно. Он думал о ней. О том, что она не знает, что её семья летит к ней — и летит прямо в расставленную западню.

— Ты знаешь, кто ещё может быть заражён? Криус был главой ИСБ. Если он проник так высоко, то кто ещё? Подумай. Это важно.

Аркторий закрыл глаза. Перед внутренним взором встали лица: члены Совета, офицеры флота, чиновники ИСБ. Кому ещё он доверял? Кто ещё имел доступ к информации, которую использовал Криус? Он перебирал имена и не находил ответа. Каждое лицо теперь казалось маской. Каждая улыбка — ложью.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но тот, кто это сделал, должен был быть рядом. Очень близко. Криус знал обо мне всё — мои коды, мои привычки, мои слабости. Он знал, что я запрошу доступ к архивам. Знал, что я пойду к отцу. Знал, что Лира... — Он осёкся. — Знал всё.

— Значит, тот, кто его заразил, тоже был рядом, — подытожил Лютый. — Кто-то из ближнего круга. Кто-то, кому вы все доверяли.

— Мой отец задержан?

— Да. Мои люди работают с ним. Он не заражён, — добавил Лютый, заметив, как дёрнулся кадык принца. — По крайней мере, предварительные тесты чисты. Но он был введён в заблуждение. Криус подал ему отчёт, и твой отец действовал на основании этого отчёта. Он не предатель. Он просто ошибся.

Аркторий выдохнул. Он не заметил, что всё это время не дышал.

— Кто вы? — спросил он, глядя на Лютого, на портал, на оперативников за дверью. — Я знаю, что вы — инструктор в Академии. Знаю, что вы охотились на зитр в одиночку. Но всё это... порталы, оперативники, штурм каюты главы ИСБ. Кто вы на самом деле?

Лютый чуть усмехнулся — коротко, одними уголками губ.

— Наша профессия — защищать людей. В Объединённом Человечестве они или нет — не имеет разницы. Даже твой отец сейчас под нашей защитой, хотя формально мы здесь без приглашения. Нам плевать на титулы, принц. Нам плевать на политику. Нам важно защитить человеческие жизни. Особенно перед угрозой общей опасности.

Он направился к порталу. У входа остановился и обернулся.

— Ты идёшь? У нас мало времени. Валькоры уже в пути, и если мы хотим успеть их предупредить, нужно двигаться сейчас.

Аркторий шагнул следом. Портал мерцал у стены — серебристый овал, за которым угадывался тускло освещённый коридор чужого корабля. Он помедлил лишь на мгновение. Оглянулся на каюту — на пустую койку, на обрывки ремней, на кресло, в котором только что сидел Криус, — и шагнул в свет.

Портал закрылся за ним с тихим шипением. Каюта опустела. Только аварийная лампа всё так же горела тусклым оранжевым, и тени на стенах больше не двигались.

Глава 22. Ловушка захлопнулась

Флот выходил из прыжка поэскадренно. Пространство вспыхивало голубыми росчерками разрывов, и каждый такой росчерк означал, что ещё один корабль вернулся в реальность, сбросив с обшивки остаточную энергию прыжка. За минуту система, ещё недавно пустая и безмолвная, наполнилась металлом. Тысячи кораблей возникали из пустоты, как призраки, обретающие плоть: сначала сияющие остовы, потом — детали, и наконец — грозные боевые машины, чьи орудия уже разворачивались в поисках цели.

Марс стоял на капитанском мостике «Человечества» и смотрел, как на тактической карте загораются зелёные маркеры. Его авианосец — тёмно-синий, с золотыми прожилками, дышащий, как спящий великан, — шёл в центре строя. Каждая палуба этого корабля была знакома ему до последнего сантиметра, каждый член экипажа — от старшего офицера до юнги — знал своё место и свой долг. Марс чувствовал их всех через ядро: ритм сердец, всплески адреналина, собранное, сжатое в кулак ожидание боя. «Человечество» было не просто флагманом — оно было сердцем армады.

«Гармония» Венеры — серебристая, стремительная, похожая на сжавшегося перед прыжком зверя — держала позицию левее. Её обводы, более плавные, чем у «Человечества», делали её похожей на хищную рыбу, застывшую в толще воды. Марс чувствовал присутствие сестры даже без прямой связи: тугое, сжатое, как пружина, ожидание боя, знакомое ему с тех пор, как они впервые встали крылом к крылу. Венера не говорила ни слова — ей не нужно было. Её молчание было громче любого приказа.

«Преданный» Меркурия выходил из прыжка чуть дальше. Его броня, покрытая шрамами старых сражений, тускло блестела в свете далёких звёзд. Этот корабль помнил Войну с Роем, помнил битву за Элирию, помнил десятки стычек, из которых выходил победителем. Меркурий, молодой, но уже закалённый, держал его в ежовых рукавицах, и экипаж отвечал своему командиру той же несгибаемой преданностью.

«Симбиоз» Юпитера, самый младший, но уже готовый к бою, замыкал строй авианосцев. Его корпус, ещё не тронутый шрамами, сиял свежей краской, и Марс на мгновение задержал взгляд на этом корабле. Юпитер — его сын, его мальчик, которого он помнил младенцем на руках у Миры, — теперь вёл в бой собственный авианосец. И где-то там, внизу, на поверхности планеты, ждала его внучка. Круг замыкался.

За авианосцами разворачивались союзники. Тысячи дредноутов Теней — чёрные, угловатые, молчаливые — выходили из порталов синхронно, словно их вёл единый разум. Они двигались без единого лишнего манёвра, занимая позиции на флангах с точностью, которой позавидовал бы любой имперский адмирал. Эти корабли помнили тысячелетия войн, они были древнее самой Империи, и каждый из них нёс в своём ядре сознание Тени — эльфа, отказавшегося от физической формы ради бессмертия. Теперь эти Тени сражались бок о бок с теми, кого когда-то считали врагами.

Эльфийские корабли скользили в пустоте без видимых двигателей. Они были похожи на звёзды — живые, пульсирующие, переливающиеся серебристо-золотым светом. Каждый корабль — крошечное солнце, заключённое в оболочку из чистого света. Они не летели — они текли сквозь пространство, как вода сквозь пальцы, оставляя за собой шлейфы сияния. Марс знал, что внутри этих кораблей нет ни пилотов, ни экипажа в привычном смысле: каждый из них был симбиотическим организмом, выращенным, а не построенным, и вёл его в бой эльф, слившийся с ним сознанием. Эйталин, старая союзница, прислала лучших. Лучшие были здесь.

— В системе тихо, — доложил офицер связи, молодой лейтенант с нашивками выпускника Академии над Элирией. Он старался говорить ровно, но Марс слышал напряжение в его голосе. — Сигналов нет. Гражданских объектов нет. Планета одна, атмосфера пригодна. На поверхности — обломки.

— Увеличьте.

Голографический экран развернул картинку, и Марс почувствовал, как что-то сжалось внутри. Разбитый истребитель — маленький, одноместный, с искореженным крылом и оплавленной обшивкой. Маркер опознал модель: имперский учебный истребитель, угнанный с Академии над Элирией. Тот самый, на котором Ювентус ушла от четырёх перехватчиков. Тот самый, который не должен был пережить этот манёвр, но пережил. Потому что за штурвалом сидела Валькор.

— Она здесь, — сказал Марс.

Он не спрашивал. Он знал.

— Каналы связи? — спросил он, уже нажимая сенсор вызова.

— Глухо, командир. — Связист покачал головой. — Все частоты забиты помехами. Фоновый шум такой плотности, как будто кто-то глушит весь спектр. Похоже на направленное подавление — кто-то очень не хочет, чтобы мы с ней говорили.

— Или чтобы она говорила с нами. — Марс посмотрел на тактическую карту.

— Командир! — Голос оператора сканеров сорвался на крик. — Множественные контакты! Прямо по курсу!

Пространство перед флотом пошло рябью. Не так, как при открытии портала — жёстче, грубее, словно сама реальность не хотела пропускать то, что шло сквозь неё. Звёзды в этом секторе задрожали, их свет исказился, как в кривом зеркале, и из этой ряби начали выходить корабли.

Марс видел их прежде лишь однажды — на записи, которую показал ему Меркурий, вернувшись с Колыбели. Они не были похожи ни на дредноуты Теней, ни на эльфийские звёзды, ни на авианосцы Валькоров. Эти корабли выглядели так, будто их вырастили, а не построили. Огромные, асимметричные, они напоминали трёхмерные кляксы — но не мёртвые, а живые, пульсирующие внутренним светом. Их обшивка переливалась тонами от багрового до ядовито-зелёного, и в этих переливах не было ни гармонии, ни порядка — только хаос, только боль, только голод. Они двигались не по прямой — они скользили, как рыбы в воде, постоянно меняя форму, раздуваясь и сжимаясь, словно лёгкие какого-то исполинского существа. Орудий не было видно, но вокруг каждого корабля пространство шло рябью, искажая свет звёзд, и Марс понял: их оружие — сама ткань реальности, разрываемая волей тех, кто этими кораблями управлял.

— Ксеноциды, — выдохнул он.

Их были тысячи. Целая армада, которая ждала здесь с того самого момента, как Ювентус совершила свой отчаянный прыжок. Ждала, спрятавшись в складках реальности, зная, что Валькоры придут за своей дочерью. Зная, что они приведут весь флот. Это была не случайная засада — это был план, выверенный до секунды, до миллиметра, до последнего корабля.

— Это ловушка, — произнесла Венера по закрытому каналу. Её голос был спокоен, но Марс знал эту спокойность — так Венера говорила перед самыми страшными боями. — Они ждали нас. Они знали, что мы придём. Знали координаты, время, состав флота.

— Да, — ответил Марс. Он смотрел на тактическую карту, где красные маркеры всё прибывали и прибывали, и чувствовал, как внутри разгорается холодная, яростная решимость. — Но они не ждали одного.

— Чего?

— Что мы будем готовы.

Он разорвал канал и переключился на общую частоту. Его голос, усиленный корабельными динамиками, разнёсся по мостикам всех авианосцев, по рубкам дредноутов, по живым сердцам эльфийских кораблей.

— Всем кораблям. Боевой порядок «Стена». Авианосцам — развёртывание истребителей. Теням — занять позиции на флангах. Эльфам — прикрытие авианосцев и точечные удары. Бой начинается.

Флот пришёл в движение.

Тысячи истребителей высыпали из шахт авианосцев, как рой разгневанных пчёл. Марс почувствовал их — не как корабли, а как продолжение собственного тела. Дар «Ведущего» развернулся в полную силу, и он стал флотом. Каждый истребитель был его пальцем, каждая эскадрилья — его рукой, каждый авианосец — его сердцем. Он видел поле боя не с мостика — он видел его из кабины каждого пилота, из прицела каждого стрелка, из сенсоров каждого дрона. И он начал дирижировать.

Эскадрильи синхронизировались с Венерой, и там, где проходили их соединённые крылья, враг горел. Дар сестры — усиливал его команды, передавал их тысячам пилотов одновременно, и истребители двигались как единый организм. Тени открыли огонь с флангов — их плазма, разогнанная до субсветовых скоростей, вспарывала багрово-зелёную обшивку ксеноцидов. Эльфийские корабли скользили между авианосцами, прикрывая их своими сияющими корпусами и нанося точечные удары туда, где враг пытался прорвать строй.

Первый залп ударил по ближайшей кляксе. Три дредноута Теней открыли огонь одновременно, и вражеский корабль развалился надвое, извергая в пустоту облака чёрной слизи. Но на его место встали ещё два. Ещё три. Ещё пять. Они шли плотным строем, не считаясь с потерями, и их невидимые орудия били по «Гармонии». Щиты Венеры вспыхнули алым, и авианосец содрогнулся от носа до кормы.

— Держу, — коротко бросила Венера. Голос её был всё так же спокоен, но Марс слышал, как сквозь связь пробивается напряжение. — Но их слишком много. Они продавливают левый фланг.

— Знаю. — Марс уже вёл эскадрилью в мёртвую зону между двумя вражескими кораблями. Двести истребителей одновременно развернулись и обрушились на правый фланг врага, поливая его плазмой. Клякса вспыхнула и начала разваливаться, но на её месте уже возникала новая.

Бой кипел уже двадцать минут, а казалось — вечность. Пространство заполнилось обломками. Горели истребители с «Человечества» — Марс чувствовал каждую смерть, каждый обрыв связи, каждый крик, уходящий в пустоту. Горели перехватчики с «Преданного», и Меркурий, стиснув зубы, бросал в прорыв резервные эскадрильи. Один из эльфийских кораблей, прошитый насквозь невидимым лучом, вспыхнул ослепительной серебристой вспышкой — и погас, оставив после себя только тающее сияние.

Но враг тоже нёс потери. Десятки клякс превратились в облака чёрной слизи. Сотни их истребителей — странных, угловатых, похожих на насекомых — были сметены огнём Теней и точными ударами эльфов. Флот Валькоров держал строй. Истекая кровью, теряя корабли, но держал.

А потом они ударили по «Человечеству».

Марс почувствовал удар всем телом — абордажные катера, похожие на металлических клещей, вгрызлись в обшивку авианосца. Три. Пять. Десять. Они пробивали броню плазменными резаками, и из пробоин хлынула чёрная слизь. Корабль взвыл сиренами. Аварийные переборки начали опускаться, отсекая заражённые секции, но было поздно — враг уже был внутри.

— Абордаж! — крикнул офицер. — Палубы девять, двенадцать! Противник внутри!

Марс уже был на ногах. Тёплая рукоять клинка легла в ладонь, как продолжение руки. Клинок де Лори — тот самый, что прошёл с ним через всё. Ядро в рукояти пульсировало ровно и сильно.

— Венера, берёшь командование флотом. Я на палубы.

— Марс!

— Приказ. — Он переключился на её личный канал и добавил тише: — Держи строй, сестра. Прикрой Юпитера и Меркурия. Если со мной что-то случится — ты знаешь, что делать.

— Марс... — В её голосе впервые за весь бой прозвучало что-то, кроме стали. Что-то, похожее на страх.

— Я вернусь. — Он разорвал связь и побежал.

Коридоры «Человечества» превратились в поле боя. Насекомоподные твари были повсюду: лезли из вентиляции, пробивали переборки, текли чёрной слизью по стенам. Их конечности — острые, как лезвия, — оставляли на композите глубокие борозды. Их глаза — пустые, чёрные, лишённые всего человеческого — горели холодным огнём. Марс встретил первую волну в коридоре девятой палубы.

Клинок запел.

Он двигался в танце, которому научился ещё на арене, когда был Пеплом и не знал, что значит быть Валькором. Удар — тварь развалилась надвое. Разворот — вторая лишилась головы. Третья попыталась зайти с фланга, но Марс уже был там, и клинок вошёл в её грудную клетку, разрубая то, что заменяло этим существам сердце. Чёрная слизь заливала палубу, стекала по стенам, капала с потолка.

Экипаж сражался рядом с ним. Офицеры, техники, даже юнги — все, кто мог держать оружие, встали на защиту своего корабля. Марс видел, как падают его люди. Лейтенант-связист, тот самый, что докладывал о помехах, получил удар клешнёй в грудь и рухнул, не успев вскрикнуть. Старший механик, седой ветеран, служивший на «Человечестве» с момента его постройки, подорвал себя гранатой, утащив за собой трёх тварей. Марс чувствовал каждую смерть через ядро — каждая была как укол в сердце.

Он пробивался к мостику, но врагов становилось всё больше. Они лезли из каждой пробоины, из каждой вентиляционной шахты. «Человечество» горело. Пожар распространялся по двигательным отсекам, системы жизнеобеспечения отказывали одна за другой. Гравитация на нижних палубах отключилась, и тела убитых — людей и тварей — плыли в невесомости, сталкиваясь друг с другом в безмолвном танце смерти.

— Командир! — голос старшего помощника прорвался сквозь треск помех. — Ядро повреждено! У нас пятнадцать минут до полной дистабилизации!

— Начинайте эвакуацию, — приказал Марс.

— Но, командир...

— Это приказ. Всем покинуть корабль. Всему экипажу — в спасательные капсулы. Немедленно.

— А вы?

Марс не ответил. Он пробивался к мостику, и клинок в его руке не останавливался ни на секунду. Ещё одна тварь. Ещё. Ещё. Палуба двенадцать была потеряна — там уже не осталось живых. Палуба девять держалась из последних сил, но люди отступали, и Марс знал: им не удержать.

Спасательные капсулы отстреливались от бортов. Его люди уходили в пустоту, где их подбирали эльфийские корабли. Марс видел это через ядро — каждый спасённый был маленькой победой. Авианосец кренился, гравитация отказывала. Сквозь разбитый иллюминатор мостика Марс видел, как Венера ведёт флот в атаку. «Гармония», вся в пробоинах, ещё огрызалась огнём, и её орудия выплёвывали плазму в самую гущу вражеского строя. Дредноуты Теней заходили во фланг, сжимая ксеноцидов в клещи. Эльфийские корабли вспыхивали один за другим, но на место каждого павшего вставал новый, и их сияние не меркло.

Марс улыбнулся. Они справятся. Они Валькоры. У них нет выбора.

«Человечество» начало падать.

Гравитация планеты вцепилась в горящий авианосец мёртвой хваткой. Марс стоял на мостике, глядя, как сквозь разбитый купол над головой приближается зелёно-бурая поверхность. Огненные полосы охватили обшивку — атмосфера цепляла корабль, разрывая его на части. Он чувствовал, как умирает его флагман. Чувствовал, как гаснут последние системы, как отключаются ядра, как затихает пульс корабля, который был ему домом.

Удар был чудовищным. Корпус авианосца, рассчитанный на космические перегрузки, смялся, как бумажный. Взрывная волна прокатилась по всем палубам, сминая переборки, разрывая трубопроводы, превращая живое сердце флота в груду искареженного металла. Гигантский огненный шар взметнулся к небу, и его свет был виден за сотни километров.

Марса выбросило из кресла. Он ударился о переборку, и мир на мгновение погас. А когда он открыл глаза, вокруг был дым, пламя и тишина. Та самая тишина, которая наступает после крушения.

Глава 23. Бог человечества

Луг был изумрудным.

Это было первое, что заметил Марс, когда выбрался из горящих обломков. Странная, неуместная зелень посреди бойни — трава по пояс, мелкие белые цветы, которых он не знал по имени, и ветер, пахнущий мёдом и дымом одновременно. Где-то далеко, за облаками, всё ещё грохотали взрывы — его армада умирала в небе, — но здесь, на этом лугу, было почти тихо. Только ветер. Только трава. Только кровь, капающая с разбитого виска на изумрудную зелень.

Он шёл, прихрамывая. Левая рука висела плетью — то ли перелом, то ли вывих, он не разбирал. Боль была тупой и далёкой, словно принадлежала не ему, а кому-то другому. В правой он сжимал меч — не учебный, не церемониальный. Тот самый клинок с микро-ядром в рукояти, который вручил ему дед в Академии, когда он ещё звался Пепел и не знал, что значит быть Валькором. Клинок, прошедший с ним через всё: через войну, через смерть и воскрешение. Сейчас его лезвие было тусклым от чёрной слизи, и ядро в рукояти пульсировало едва ощутимо — как сердце, которое отказывалось останавливаться.

Впереди, посреди луга, стоял человек.

Марс остановился. Что-то было не так в его облике — не в чертах лица и не в одежде, а в том, как он стоял. Слишком неподвижно. Слишком спокойно для того, кто находился посреди поля боя. На нём не было доспехов — простая рубаха, холщовые штаны, старая соломенная шляпа, которую носят садовники. Он выглядел как старик, вышедший на вечернюю прогулку. Но глаза — глаза горели. Холодным, бездонным светом, в котором не было ничего человеческого. Так мог бы выглядеть огонь, если бы огонь умел думать.

— Марс Валькор, — произнёс он, и голос его был мягок, как шёпот травы. — Пепел. Бог войны. Как много имён для одного человека.

Марс ничего не ответил. Он стоял, перенеся вес на правую ногу, и смотрел. Меч в его руке не дрожал. Лицо, покрытое гарью и кровью, было спокойным — тем самым страшным спокойствием, которое бывает только у тех, кто перестал бояться смерти. Кто прошёл через неё и вернулся. Кто знает, что смерти нет — есть только переход, и он уже совершал его однажды.

Бог — а это был бог, Марс понял это сразу, не умом, а чем-то более древним, что жило в нём с тех пор, как он впервые коснулся ядра, — ухмыльнулся. Ухмылка была странной: почти отеческая, почти ласковая, но за ней стояла такая бездна, что у любого другого подкосились бы ноги. У Марса не подкосились. Он видел бездну раньше. Он смотрел в неё из кабины горящего истребителя. Он смотрел в неё глазами умирающих друзей. Он смотрел в неё каждую ночь, когда просыпался от кошмаров, в которых снова был рабом на арене.

— Знаешь, почему ты ещё жив? — бог чуть склонил голову, разглядывая Марса, как учёный разглядывает редкий экземпляр. — Я мог бы убить тебя тысячу раз. Твой авианосец, твоя армада, твои сыновья, что сейчас умирают там, наверху, — всё это пыль. Я наслаждаюсь каждой секундой. Каждым криком, который ты не слышишь. Каждой смертью, которая отзывается в твоём сердце. Ты чувствуешь их, не так ли? Каждого пилота. Каждого солдата. Ты связан с ними — и эта связь сейчас рвётся, нить за нитью.

Где-то в вышине вспыхнул корабль — ослепительная, беззвучная с этой высоты вспышка, на мгновение затмившая солнце. Марс не поднял головы. Он почувствовал это внутри — короткую, острую боль в ядре, которая означала, что ещё один пилот ушёл. Его пилот. Его люди. Те, кого он вёл в бой.

— Кто ты? — спросил Марс. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо. Не было в нём ни страха, ни трепета — только спокойная, сосредоточенная воля, та самая, что когда-то позволила ему выжить на арене, когда все ставили против него.

— Я — то, что было до вас. То, что будет после. Я — голос Субстрата, который вы так боитесь. Я — боль, ставшая силой. Я — бог, которого вы создали сами, сами того не зная. — Он развёл руками, и на мгновение луг вокруг него потемнел, словно сама реальность отшатнулась от его присутствия. Трава пожухла. Цветы осыпались пеплом. — Вы, люди, так забавны. Вы любите, вы страдаете, вы умираете — и каждый раз ваша боль питает меня. Каждая война. Каждая потеря. Каждая слеза, пролитая над могилой. Всё это — пища. Всё это — топливо. А ты... — он шагнул ближе, и воздух вокруг него задрожал, как над раскалённым камнем. — Кто ты, чтобы стоять подле меня? Ничтожный червь. Мешок с костями. Мы скоро будем править вселенной. А ты? Ты просто пыль. Пытаясь защитить друг друга, вы все просто гибнете. Это закон. Это природа. Это то, что вы называете судьбой.

Он остановился в двух шагах. Марс чувствовал запах — не гнили, не смерти, а чего-то более древнего. Так пахнет воздух перед грозой. Так пахнет пустота между звёзд. Так пахнет Субстрат, когда он разгневан.

— Скажи мне, пыль, — произнёс бог почти ласково, и в этом «почти» было больше издевательства, чем в любом крике, — каково это — знать, что все, кого ты любил, обречены? Что всё, что ты построил, всё, за что ты сражался, — всё обратится в прах? Ты уже умирал однажды, Марс Валькор. Ты знаешь, что это такое. Так скажи мне: стоило ли возвращаться?

Марс смотрел на него. Не моргая. Не отводя взгляда.

Где-то там, в вышине, умирала его армада. Его сыновья — Меркурий и Юпитер — вели обречённый бой, и он чувствовал их, как чувствовал собственное сердцебиение. Венера, его сестра, его второе «я», сражалась где-то в гуще битвы, и её ярость была такой силы, что он почти видел её — золотую, ослепительную, не знающую пощады. Валериус, его отец, ушедший в Субстрат, чтобы защитить семью, — он был где-то рядом, за гранью, и Марс почти слышал его голос. Элирия. Мира. Юнона — она стояла сейчас на балконе и смотрела в небо, ещё не зная, что битва ещё не проиграна. Ювентус — израненная, лежащая без сознания в разбитом корабле, думающая, что всё кончено.

Он чувствовал их всех. Всех, кого любил. Всех, за кого сражался. Всех, кто сражался за него. И в этом чувстве не было слабости. В нём была сила — та самая, о которой Зигрод говорил Ювентус в подземной камере. Любовь — не якорь. Любовь — оружие.

Он поднял меч.

— Я бог войны, призванный человечеством, — сказал Марс.

И ударил.

Это был не просто удар. В этот один-единственный момент, в эту долю секунды, которая растянулась в вечность, он вложил в клинок всё, что у него было. Всю свою жизнь — от арены до трона. Всю свою боль — от потери матери до гибели друзей. Всю свою любовь — к семье, к Мире, к детям, к тем, кто ещё не родился.

Он потянулся через ядро — не так, как тянулся в бою, чтобы синхронизировать флот. Глубже. Дальше. Он прошёл сквозь слои реальности, сквозь завесу, отделяющую живое от мёртвого, сквозь Субстрат — не как враг, не как проситель, а как равный. И Субстрат ответил.

Он коснулся Венеры — и её сознание вспыхнуло, как факел, и она отдала ему всю свою ярость, всю свою сталь, всю свою сестринскую любовь. Он коснулся Меркурия — сына, что бился в горящем авианосце, и сын отдал ему свою волю, несгибаемую, как металл Лигурии. Юпитера — и тот отдал свою надежду, ту самую, что вела его через вихрь к Юноне. Он коснулся отца, ушедшего за грань, — и Валериус отдал ему свою последнюю мысль: «Защити их». Коснулся старого ректора, Сатурна, Денницы, коснулся матери.

Он коснулся каждого эльфа, в чьих жилах текла кровь Валькоров — а их были тысячи, и каждый из них был готов умереть за семью, которая когда-то спасла их народ. Он коснулся каждой Тени, что до сих пор ждала возвращения в тела, — и они отдали ему свою память, свои тысячелетия ожидания. Он коснулся каждого живого корабля, что нёс в своём ядре частицу его семьи, — и корабли отозвались, запели, засветились.

Он коснулся Юноны, через чрево, которое носило ещё не рожденную Ювентус, — и она, стоя под чистым небом, отдала ему свою веру. Веру в то, что любовь сильнее смерти. Веру, которая когда-то воскресила мёртвую планету.

Он коснулся Ювентус — израненной, лежащей в сбитом корабле, под чужим сиреневым небом, — и время остановилось.

Не замедлилось. Не растянулось. Остановилось. Капли чёрной слизи замерли в воздухе, не долетев до земли. Крики застыли на губах умирающих. Взрывы в небе превратились в неподвижные цветы огня. Бог стоял напротив Марса, и его ухмылка — почти отеческая, почти ласковая — теперь сквозила торжеством. Последним, окончательным торжеством существа, которое знало, что победило.

— Тебе не хватило, — произнёс он, и голос его прозвучал не снаружи, а внутри, в самой глубине сознания Марса. — Ты собрал всё, что у тебя было. Всю свою семью. Всех, кого любил. Всех, кто любил тебя. Но этого мало. Видишь? — он кивнул на замерший шлейф света за лезвием меча. — Твоему клинку не хватило лишь одной капли любви.

Марс смотрел на замершую реальность. Он чувствовал каждую душу, которую собрал воедино: сыновей, сестру, деда, мать и отца, внучку, эльфов, теней, живые корабли, Юнону. Все они были здесь. Все они отдали всё. Но бог был прав — чего-то не хватало. Какой-то последней, крошечной искры. Какой-то одной-единственной капли.

Марс собрал всю любовь которая была в тех кто жив и кто ушёл. Прошлое и настоящее его семьи. И он позвал, взвыл призывая силы. Воззвал к будущему, которое пытался защитить. Мольба отозвалась. Изнутри самой Ювентус — из её израненного тела, из её отчаявшейся души, из самой её сути.

Там, в глубине, теплилась искра.

Крошечная. Меньше песчинки. Даже не жизнь ещё — только обещание жизни. Только первая вспышка появившейся души, которая ещё не знала ни имён, ни лиц, ни боли, ни страха. Которая ещё не родилась. Которая ещё не была названа. Его правнучка. Плод любви, зачатый в ту ночь, когда петля дала трещину. Та, кого не должно было существовать в этой реальности. Она была меньше самой возможности. Та, кто была последней каплей.

Искра души отозвалась. Не словом. Не мыслью. Просто — теплом. Просто — светом. Просто — «да».

И меч опустился.

Лезвие вошло в плоть.

Вспышка была не светом — она была тишиной. На один бесконечный миг всё замерло: взрывы в небе, крики, грохот орудий, даже ветер. А потом тишина раскололась — и раскололась она криком. Криком существа, которое никогда не знало боли. Криком, в котором смешались миллиарды лет страданий — но не его собственных. Тех, кого он убил. Тех, кого он сожрал. Тех, чья боль была его пищей. Теперь эта боль вернулась к нему. Сторицей.

Его тело пошло трещинами. Из трещин хлынул свет — не тот холодный, бездонный, что горел в его глазах, а тёплый, золотистый, живой. Свет Субстрата, освобождённый от тысячелетий боли. Он рассыпался, как песчаная фигура под ударом волны, — сначала лицо, искажённое неверием и ужасом, потом плечи, потом руки, что тянулись к Марсу в последней, бессильной ярости. И исчез.

На лугу остался только Марс.

Он стоял, опустив меч, и смотрел, как ветер разносит пепел. Он был светлым, почти белым, и пах он не гарью — чем-то чистым, свежим, как первый снег. Где-то там, внутри этого пепла, растворялась последняя частица существа, которое считало себя богом.

А в небе корабли ксеноцидов начали гореть.

Они вспыхивали один за другим, как звенья одной цепи. Огромные, чёрные, почти неуязвимые для любого оружия — они рассыпались в пыль, лишённые подпитки своего бога. Флот Теней, замерший было в отчаянной обороне, теперь наступал, и их древние дредноуты, помнившие тысячи сражений, добивали тех, кто пытался бежать. Имперские перехватчики, потерявшие половину состава, разворачивались для последней атаки — и обнаруживали, что атаковать больше некого. Эльфийские живые корабли, израненные, но живые, пели — и их песня была песней победы, песней, которую не слышали в этой галактике со времён Исхода.

Марс упал на колени. Ноги держали его, пока он сражался, но теперь, когда бой был окончен, они отказали. Меч выпал из его руки — теперь это был просто кусок металла, потому что всё, что было в нём, он отдал. Марс смотрел на изумрудную траву и видел, как белые цветы качаются на ветру — те самые, что поседели мгновение назад, теперь снова живые, снова целые. Мир возвращался к жизни.

Где-то там, за тысячи световых лет, Юнона плакала на балконе — но теперь её слёзы были слезами облегчения, потому что она почувствовала: что-то изменилось. Что-то огромное, тёмное, давившее на мироздание — исчезло. Ювентус открыла глаза под чужим сиреневым небом и увидела, как два солнца восходят над горизонтом, и поняла, что петля разорвана. А та, что была меньше песчинки — та, что стала последним плодом любви, — мирно спала в её чреве, ещё не зная, что именно она замкнула цепь. Что именно её крошечное, ещё не оформившееся сердце стало последней каплей, перевесившей чашу весов.

Марс стоял на коленях посреди луга, и ветер трепал его седые волосы. Он смотрел на небо — там, где только что кипела битва, теперь расходились облака, и в просветах между ними проглядывали звёзды. Его звёзды. Звёзды, за которые он сражался.

— Хватило, — прошептал он в пустоту. — Капля. Всего одна капля.

И ветер унёс его слова — туда, где их могли услышать. Где их уже слышали. Где каждая капля любви, пролитая в этой войне, складывалась в океан, способный потушить любое пламя.

Глава 24. Его черты

Боль вернулась первой.

Не та боль, что приходит волной и отступает, оставляя за собой тупую пустоту, а другая — глубокая, разлитая по телу, словно расплавленный металл, который залили в кости и оставили застывать. Ювентус попыталась пошевелиться, и мир вспыхнул алым: левая рука не слушалась, рёбра отозвались таким ударом, что из глаз брызнули искры, а в горле застрял крик, который она не могла выпустить — не было воздуха. Она лежала, привалившись щекой к холодному металлу подлокотника, и дышала рваными, поверхностными глотками, как дышат звери, которым перебили хребет.

Кабина лежала на боку. Обзорный экран треснул, и сквозь паутину разломов сочился свет — неестественно сиреневый, чужой, режущий глаза. Где-то в разбитом корпусе шипело — то ли проводка, то ли остатки систем жизнеобеспечения, — и в воздухе стоял запах гари пополам с чем-то сладковатым и незнакомым. Так пахнет чужая планета. Так пахнет место, где не ступала нога человека.

Ювентус попыталась открыть глаза шире. Веки не слушались. Перед внутренним взором всё ещё стояли звёзды, превратившиеся в полосы, и огни погони, и последний, отчаянный рывок через Субстрат. Она помнила, как приборы взбесились, как обшивка засветилась нечеловеческим светом, как перехватчики отстали, растворились в пустоте. А потом — ничего. Провал. Пустота.

И вот теперь — сиреневое небо за треснувшим стеклом и два солнца, клонящихся к закату.

— Аид, — позвала она. Губы не слушались. Имя вышло сдавленным, едва слышным.

Тишина. Только шипение.

— Аид!

Сквозь треск помех, сквозь шум разбитых систем пробился голос — слабый, далёкий, как радиосигнал с другого конца галактики:

— Я здесь. Все системы... почти все вышли из строя. Но я держусь. Ты жива, Ювентус. Это главное.

Она хотела ответить, но тьма уже накатывала снова — мягкая, вязкая, как вода на большой глубине. Она попыталась зацепиться за реальность, за холод металла под щекой, за боль в сломанной руке, за голос Аида, — но реальность ускользала, таяла, как дым на ветру. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться, — два солнца, сливающиеся в одно ослепительное пятно.

А потом была тьма. Она не холодила и не грела; она просто была, и в ней не существовало ни верха, ни низа, ни направления падения. Ювентус висела в этой тьме, раскинув руки, и не чувствовала собственного тела. Где-то на периферии сознания билась слабая пульсация — то ли сердце, то ли остаточный ток в нейро-контактах, — но когда она пыталась пошевелить пальцами, ничего не происходило.

Знакомое место. Она уже была здесь. Тогда тьма пошла трещинами, и из трещин полился свет, и вместе со светом пришли голоса. Её собственные голоса. Отражения.

Они появились и сейчас.

Сначала — трещина. Тонкая серебристая линия, прочертившая тьму слева направо. Потом вторая. Третья. Они ветвились, пересекались, складывались в узор, похожий на морозный рисунок на стекле. И из трещин полился свет — но не мягкий, не золотистый, как в прошлый раз. Холодный. Резкий. Обвиняющий.

— Ты сдалась.

Голос ударил, как хлыст. Ювентус вздрогнула — и увидела её. Первую. Ту, что со шрамом на щеке. Она стояла ближе всех, в своём обгоревшем оперативном костюме, и её глаза горели ледяной яростью.

— Ты сдалась, — повторила она, и каждое слово падало, как камень в пропасть. — Мы предупреждали тебя. Мы все тебя предупреждали. Не влюбляйся. Не привязывайся. Не позволяй себе быть слабой. А ты? Ты так легко сдалась. Быстрее, чем любая из нас.

— Заткнись, — прошептала Ювентус. Губы не слушались, но слово вырвалось само.

— Нет, это ты заткнись! — Вторая выступила из тени. Юная, с длинными пепельными волосами и заплаканным лицом, она всегда была самой уязвимой, но сейчас её голос звенел от ярости. — Мы умирали ради тебя! Мы проходили этот путь снова и снова, чтобы ты могла жить! Чтобы ты могла победить! А ты что сделала? Ты влюбилась. Ты позволила себе любить. Ты легла в постель с наследником Империи, зная, что это нас погубит!

— Ты даже не сопротивлялась, — добавила третья. Светящаяся, старшая, та, что всегда говорила спокойно. Теперь и в её голосе звенела сталь. — Ты так легко отдала ему всё. Так быстро. Так... жадно. Как будто мы, все мы, ничего для тебя не значим. Как будто наши жертвы — пыль под твоими ногами.

Их было больше, чем трое. Лира видела, как из темноты выступают другие — десятки, сотни других. Женщины с её лицом, в изорванных мундирах, в обгоревших комбинезонах, в белых платьях, залитых кровью. Все они смотрели на неё с одинаковым выражением — презрение, смешанное с болью. Презрение тех, кто пожертвовал всем, и болью тех, кого предали.

— Ты погубила всё, — произнесла первая, и в её голосе больше не было ярости. Только усталость. Только бесконечная, бездонная усталость.

— Ты выбрала его, — подхватила юная, и слёзы на её щеках смешались с гневом. — Ты выбрала его, а не нас. Не миссию. Не будущее.

— Скажи, — светящаяся шагнула ближе, и её холодный свет резанул по глазам, — оно того стоило? Стоило ли это того, чтобы мы все умерли?

Ювентус закрыла глаза. Она слышала их. Слышала каждое слово, каждый упрёк, каждую каплю яда в их голосах. И — странное дело — она не чувствовала вины. Она чувствовала только боль в сломанной руке и холод металла под щекой. И ещё — что-то другое. Что-то тёплое, бьющееся глубоко внутри. То, что она не могла назвать, но что было сильнее всех их упрёков.

— Вы ошибаетесь, — сказала она тихо. — Вы все ошибаетесь.

Отражения замерли. Первая прищурилась, и шрам на её щеке побелел.

— Что ты сказала?

— Вы ошибаетесь, — повторила Ювентус. Она открыла глаза и посмотрела на них — на всех сразу. — Любовь — это не слабость. Я поняла это.

Тьма за спинами отражений вдруг пошла рябью. Не трещинами — волнами, как вода, в которую бросили камень. И из этой ряби вышел свет. Не холодный, не резкий — тёплый, золотистый, живой. Он разливался по тьме, как утреннее солнце по траве, и там, где он касался отражений, те отступали. Жмурились. Шипели, как кошки, которым плеснули в глаза водой.

— Уйдите.

Голос был тонким, почти детским, но в нём звенела такая сила, что Лира вздрогнула. Она повернулась — и увидела девочку.

Ей было лет десять, не больше. Пепельные волосы, как у самой Ювентус, рассыпались по узким плечам — длинные, чуть вьющиеся на концах, они падали ниже пояса и горели в золотистом свете, как расплавленное серебро. Черты лица — резкие, рубленые, но смягчённые детской припухлостью щёк, — были чертами Арктория. Высокий лоб, прямой нос с едва заметной горбинкой, твёрдый подбородок, который обещал стать таким же упрямым, как у отца. Но глаза — глаза были её. Серые, глубокие, слишком старые для десяти лет. Глаза, которые видели то, чего не видел никто.

Она стояла между ней и отражениями — маленькая, тонкая, в простом белом платье до колен, босая, — и от неё исходил свет. Тёплый, золотистый, нежный. Тот самый свет, который только что разогнал тьму.

— Уйдите, — повторила девочка, и её голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Вы уже сказали всё, что хотели. Теперь уходите.

— Ты... — первая, со шрамом, попятилась. В её глазах, только что горевших яростью, мелькнул страх. — Ты не можешь быть здесь. Тебя не существует. Ты...

— Я существую, — перебила девочка. — И я здесь. А вас — не должно быть. Вы — тени прошлого. А я — будущее. Вы свободны, петли больше нет.

Отражения таяли. Медленно, как утренний туман под лучами солнца. Первая исчезла последней — её лицо исказилось, шрам на щеке налился кровью, и она выкрикнула что-то, чего Ювентус не разобрала. А потом тьма сомкнулась за ней, и в этом странном месте, где не было ни верха, ни низа, остались только двое.

Девочка повернулась к матери.

Вблизи она была ещё более похожа на Арктория. Та же манера чуть склонять голову набок, разглядывая собеседника. Та же лёгкая, едва заметная улыбка в уголках губ. Но волосы — длинные, пепельные, переливающиеся серебром в неверном свете, — были точь-в-точь как у Ювентус. И глаза. Серые, с золотыми искорками в глубине.

— Ты ранена, — сказала девочка. Это был не вопрос.

— Кто ты? — прошептала Ювентус. Голос не слушался, но слова вырвались сами.

Девочка улыбнулась — мягко, тепло, совсем по-взрослому.

— Ты знаешь, кто я.

Ювентус покачала головой. Она не знала. Она догадывалась — с той самой секунды, как увидела эти глаза и эти волосы, — но догадка была такой невозможной, такой невероятной, что разум отказывался её принимать.

— Этого не может быть, — прошептала она.

Девочка улыбнулась — мягко, тепло, совсем по-взрослому — и отступила в золотистый свет, который уже размывал её черты, делая их прозрачными, как утренний туман над водой.

— Ты поймёшь. Скоро.

И исчезла. Тьма схлопнулась, как мыльный пузырь, и Ювентус провалилась обратно — в боль, в холод, в запах гари и чужой планеты. В реальность.

Руки вынимали её из кабины.

Она почувствовала их сквозь пелену боли — сильные, осторожные, профессиональные. Кто-то поддерживал голову, кто-то освобождал зажатые плечи, кто-то разрезал ремни, всё ещё державшие её в кресле. Голоса звучали приглушённо, как сквозь толщу воды: «Осторожно, левая рука сломана...» — «Отойдите, дайте доступ...» — «Придержите здесь...» Она попыталась разлепить веки, и на этот раз они подчинились. Сиреневый свет ударил в глаза, и она зажмурилась, а когда открыла их снова — увидела лица. Чёрные оперативные костюмы без знаков различия. Короткие клинки на поясах. Люди, которых она не знала, но которые действовали так, словно вытаскивать девушек из разбитых истребителей было их обычной работой. Один из них — широкоплечий, с руками, перепачканными машинным маслом, — бережно поддерживал её сломанную руку, пока другой разрезал рукав. Третий, юркий и взъерошенный, что-то быстро набирал на планшете. Женщина с короткой стрижкой и собранным взглядом держала аптечку.

А за их спинами стоял он.

— Аркторий, — прошептала она. Губы не слушались, но имя вырвалось само — хриплое, сдавленное, почти беззвучное.

Он шагнул вперёд. Оперативники расступились, давая ему пройти — без команды, без слов, просто потому что так было нужно. Он опустился на колени прямо в грязь, прямо в обломки, прямо в чужую траву, пахнущую гарью и чем-то сладким, — и обнял её. Осторожно, стараясь не задеть сломанную руку, не потревожить рёбра, не причинить ещё больше боли. Но она не чувствовала боли. Она чувствовала только его руки, его запах — сандал и металл, — его дыхание, сбившееся, рваное, у её виска.

— Я думал, ты... — Он осёкся. Не смог договорить.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже думала, что ты...

Она не договорила. Слёзы потекли по её щекам — не те, что льются от боли, а другие. Тёплые. Настоящие. Она вцепилась здоровой рукой в его китель, сжала ткань в кулаке и прижалась лицом к его плечу. Он был живой. Он был здесь. Всё остальное не имело значения.

Сколько они так просидели — минуту, две, вечность, — она не знала. Время потеряло смысл. Где-то на периферии сознания Аид что-то докладывал о пульсе и кортизоле. Где-то оперативники переговаривались вполголоса. Где-то ветер шевелил обломки разбитого истребителя. Но всё это было далеко-далеко — на другом краю вселенной. Здесь, в этом моменте, были только они двое.

А потом она подняла глаза и увидела Марса.

Он сидел чуть в отдалении, на коленях в изумрудной траве, и держал на руках девочку. Ту самую. Пепельные волосы рассыпались по его предплечьям. Белое платье — то самое, из видения, — было запачкано гарью и травой, но сама девочка казалась совершенно спокойной. Она положила голову на плечо Марса, как кладут дети, когда они устали и хотят спать, и смотрела на Ювентус глазами, в которых плясали золотые искры.

Марс говорил с ней. Тихо, почти неслышно — одними губами. Его лицо, покрытое гарью и запёкшейся кровью, было спокойным — тем самым страшным спокойствием, которое бывает только у тех, кто перестал бояться смерти. Но в глазах его стояло что-то другое. Не страх. Не удивление. Благоговение. Так смотрят на чудо, которого не ждали.

Девочка отвечала ему — так же тихо, так же спокойно. Ювентус не слышала слов, но видела, как Марс кивает, как его губы трогает слабая, почти незаметная улыбка, как он чуть крепче прижимает к себе маленькое тело.

— Кто это? — спросил Аркторий. Он тоже увидел её. Он смотрел на девочку, и на его лице медленно проступало то самое выражение, которое бывает у людей, столкнувшихся с невозможным.

Ювентус улыбнулась — разбитыми губами, сквозь слёзы, сквозь боль.

— Наша принцесса, — сказала она. — Скоро я вас познакомлю.

Эпилог

— Помнишь, как я дал тебе виконта на том балу? — спросил Арктур.

Марс хмыкнул.

— Ха. Сыну герцога — виконта. Если б я знал.

— Если б ты знал — что? — Император покосился на него. — Ты тогда вообще ничего не знал. Ни кто ты, ни откуда. Знал только, что вилка — не кинжал. И то не сразу.

— Вилку я освоил быстро. А вот титулы... — Марс покачал головой. — Я думал, виконт — это звучит гордо.

— Гордо! — Арктур фыркнул. — Ты, герцог Валькор, стоял в церемониальном мундире, который тебе был велик в плечах, и кланялся так, словно у тебя спина деревянная. Юный Альтор потом месяц повторял: «Виконт с арены! Позор Империи!»

— Альтор всегда был дурак.

— Дурак, — согласился император. — Но тогда он был прав. Виконт — это правда было... скромно.

— Зато честно. Вы дали мне ровно то, что я заслужил на тот момент.

Арктур помолчал, глядя на воду.

— А потом я отдал тебе Миру, — сказал он тихо. — На том же балу. Помнишь?

— Помню. — Марс посмотрел на свои руки.

— Я видел. — Император продолжил, — Ты смотрел на Миру, как на чудо. А она делала вид, что ей всё равно. — Я тогда стоял и думал: вот. Вот то, чего у меня никогда не было. То, что я потерял.

— Элирию, — тихо сказал Марс.

— Да. Твою мать. — Император не отвёл глаз. — Я не знал тогда, что она — твоя мать. Но я знал, что она — моя потеря. А Мира — твоё обретение. И я подумал: пусть хоть у кого-то получится.

Марс долго молчал. Фонтан журчал.

— Вы отдали Элиру моему отцу, — сказал он наконец. — Не в прямом смысле. Но вы отпустили её. И она стала моей матерью.

— Я не отдавал. — Арктур покачал головой. — Я просто не удержал. Двух женщин — одну за другой. А ты удержал. И твой отец удержал. Вы, Валькоры, вообще умеете держать.

— Не сразу. Мы учились.

Император посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг рассмеялся — тихо, с присвистом.

— Ну вот, — сказал он, отсмеявшись. — Теперь мы сравняли счёт. Ну почти. Новый император мстит за меня.

Рубея вышла из-за колонны — высокая, стройная, с тёмными волосами и глазами цвета янтаря. Ей было чуть за двадцать, и она двигалась с той спокойной уверенностью, какая бывает только у людей, выросших в тени трона, но не сломленных ею.

— Дедушка, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — свадьба скоро начнётся. Жених нервничает. Невеста готовится к побегу. Астра сказала, что если ты опоздаешь, она лично принесёт тебя в кресле. И она не шутит.

— Астра никогда не шутит, — заметил Марс.

— Вот именно. — Рубея взялась за ручки кресла. — Пойдёмте, ваше величество. Пора.

Арктур вздохнул и позволил внучке покатить себя по дорожке. Уже у выхода из беседки он обернулся.

— Марс.

— Да?

— Спасибо. За всё.

— Это вам спасибо, — ответил Марс. — За всё.

Кресло прошелестело по гравию и скрылось за поворотом. Марс остался один. Он поднялся, шагнул к краю беседки и посмотрел в небо. Солнце клонилось к закату, первые звёзды уже прокололи синеву. Где-то там, за гранью, были его предки.

— Спасибо, отец, — сказал он тихо. — За всё. За сестру. За имя. За то, что ждал. Когда-нибудь мы встретимся.

Ветер шевельнул кроны. Из свадебного зала донеслась музыка — старый имперский вальс. Марс улыбнулся, вытер глаза и пошёл вниз по дорожке, туда, где его ждали. Туда, где начиналось будущее.