Сайберия. Книга 1: Байстрюк

Глава 1

— Да что ж ты всё уразуметь-то не можешь! — вспылил Василевский и грохнул по столу морщинистым, но ещё крепким кулаком. — Тебе нужно отыскать демона там, в Оке Зимы. Убить его. И поглотить его сердце. Неужто я так сложно объясняю?

Я страдальчески вздохнул, закатывая глаза. Этот разговор уже начал мне надоедать.

— Дяденька. В который раз уже говорю — отправьте меня обратно, а? Я не ваш сын. И вообще не знаю, как здесь оказался.

Старик подался вперёд так, что пошарпанное резное кресло под ним протяжно скрипнуло. Взгляд его водянистых голубых глаз был внимателен и строг.

— А что — вспомнил что-то? — требовательно спросил он. — Что-то конкретное?

Ответил я снова вздохом, в котором на этот раз сквозило раздражение. Бил князь не в бровь, а в глаз. Ни хрена я не помнил. Точнее помнил, но… что-то совсем не то.

Я поморщился, растирая лоб кончиками пальцев — голова последние два дня болела не переставая. Лекарства, которыми меня потчевала прислуга, лишь притупили эту боль, переведя из разряда невыносимой в назойливую.

Отняв ладонь ото лба, я невольно зацепился за неё взглядом, сжал в кулак, снова разжал, разглядывая так, будто видел впервые. Руки у меня крупные, крепкие, чуть мозолистые — владелец их явно не чурался физической работы. И в то же время красивые, породистые — пропорциональные, с длинными аристократичными пальцами.

Только это не мои руки. И вообще не моё тело.

Всё это похоже на какой-то затянувшийся кошмар. Когда я очнулся два дня назад в этом доме, с головой, раскалывающейся от нестерпимой боли, то поначалу решил, что потерял память. В мозгу вспыхивали яркие, но разрозненные образы. Удар, полёт, осколки стекла, впивающиеся в кожу, приглушённые крики, доносящиеся будто сквозь толщу воды… Похоже, я попал в какую-то аварию, и едва выжил. Хотя свежих шрамов на теле не наблюдалось. Только голова была перевязана, да и то в первый день.

Но чем больше проходило времени, тем больше подробностей выяснялось. И тем понятнее становилось, что всё куда хуже. И уж точно запутаннее.

Начнём с того, что я и правда попал в катастрофу. Поезд, на котором я ехал сюда, в Демидов, сошёл с рельсов уже где-то на подъезде к городу. По сумбурным рассказам прислуги, какие-то заговорщики устроили взрыв. Сотни пострадавших, десятки погибших, и среди них — я сам.

Да-да, я не просто пострадал. Я умер. А потом был привезён сюда, в имение Аскольда Василевского, который меня и воскресил, используя свой Дар целителя. Или правильнее сказать — некроманта?

Поначалу это казалось полным бредом. Когда я пытался что-то целенаправленно вспомнить из своей прошлой жизни, у меня ничего не получалось. Однако я не был совсем уж чистым листом — общие представления о реальности, зашитые где-то в базовых слоях памяти, сохранились. И я был уверен, что никакой магии не существует. Мне, конечно, объяснили, что Аскольд — Одарённый в пятом поколении. Или, как их здесь называют — нефилим. Его прадед был придворным целителем при самом императоре, за что и получил дворянский титул. Но я первое время не мог отделаться от мысли, что попал в дом какого-то шарлатана или городского сумасшедшего.

Однако постепенно я свыкся с мыслью, что в этом мире магия точно есть. Мало того, она занимает очень важное место. Во всём этом ещё предстояло разобраться более детально. Но пока ясно было только одно: магия здесь — это ключ к могуществу. Во всех сферах — от повседневной жизни до экономики и даже политического устройства. Это мне частично успел объяснить сам Аскольд, но ещё больше сведений я почерпнул из библиотеки, к которой он мне открыл доступ в первый же день, устав от моих бесконечных вопросов.

Вообще, Аскольд был личностью неординарной. Когда-то явно занимал высокое положение и был весьма богат. Но, судя по состоянию поместья, от былой роскоши осталось немного. А ещё в доме не хватало женской руки — князь жил бобылём, с минимумом прислуги и, кажется, сроду не был женат.

Тем удивительнее, что я, судя по его рассказу, был его сыном, о котором он ничего не знал до последнего времени. И нашёлся я совсем недавно в какой-то отдаленной деревне в Тобольской губернии.

История очень мутная, тем более что Аскольд утаивает подробности. Кем была моя мать, жива ли она вообще, почему он ничего не знал о сыне, как в итоге узнал. Была даже мысль, что он всё это выдумал, решив выдать подходящего деревенского парня за своего наследника. Он уже стар — на вид крепко за восемьдесят. А передавать имение ему, похоже, некому.

Однако, разглядывая себя в зеркало, я всё же решил, что он не врёт. Сходство между нами было налицо, особенно если сравнивать со старым портретом князя, висящим в его кабинете.

Внебрачный сын Василевского был таким же рослым, плечистым, голубоглазым, русоволосым — этакий молодой былинный витязь. Даже борода уже пробивалась — правда, пока короткая. Парню было чуть за двадцать, хотя из-за бороды и крепкого телосложения он выглядел старше.

Что меня больше всего сбивало с толку — так это то, что в мозгу у меня периодически всплывали странные, незнакомые образы. Какой-то маленький посёлок в промёрзлой тайге… Мохнатые бурые лошади, упрямо тянущие по заметённой колее груженные брёвнами сани… Пышущая жаром топка печи, жадно глотающая искрящиеся от инея поленья… Это явно были чужие воспоминания, доставшиеся от прошлого хозяина тела. О своей же настоящей жизни мне пока ничего не удавалось вспомнить, кроме совсем уж невнятных обрывков.

Даже имени своего я не знал. Поэтому пришлось принимать то, что есть.

— Богдан! — Василевский тряхнул меня за плечо, заставив очнуться от воспоминаний. — Да послушай ты меня!

Он прошелся по кабинету из стороны в сторону. Старые половицы поскрипывали под его тяжелыми шагами.

— Я верю тебе, — наконец кивнул он. — Допускаю, что воскрешение могло пройти с некоторыми… неожиданными последствиями. Слишком много времени прошло прежде, чем твоё тело попало ко мне. Дух Богдана мог уже отойти или частично рассеяться…

— И вместо него вы зацепили меня?

— Возможно. Но это ничего не меняет! Обратного пути нет. Теперь ты — Богдан Василевский. Мой единственный сын. И моя единственная надежда.

Он развернулся, пронзая меня холодным, как сталь, взглядом. И вдруг направил на меня ствол длинного старинного пистолета с богато украшенными серебром боковинами.

— Или ты попросту трусишь? — негромко процедил он. — Если так, то ты не справишься. Только позор навлечешь на мой род, и так-то многострадальный. Уж лучше тогда я снова отправлю тебя обратно в небытие.

— Да не боюсь я! — раздражённо поморщившись, отозвался я.

И вдруг понял, что это правда. За всё это время в чужом теле и в чужом для меня мире я успел испытать много разных эмоций — от ярости и неприятия происходящего до искреннего изумления и жгучего интереса. Но испугать меня чем-то, кажется, вообще было сложно.

Даже сейчас, глядя в чёрный зрачок пистолетного дула, зависшего в полуметре от моего лица, я почувствовал только что-то вроде странного возбуждения. Такое ощущение, что мне — мне настоящему — подобное не в новинку. На меня уже прежде много раз направляли оружие. И, наверное, даже стреляли.

Может, я был военным? Нет, не очень-то похоже. Иначе во мне было бы куда больше дисциплины, больше пиетета к регалиям и званиям. К приказам, в конце концов. Сейчас же вся моя натура противилась тому, что меня пытаются заставить что-то сделать.

Давить на меня — точно плохая затея.

Одним резким точным движением я вырвал пистолет у князя — тот лишь запоздало дёрнулся, изумлённо воззрившись на меня. Я повертел оружие в руках, разглядывая его. Нажав на фигурную скобу слева, переломил, заглянул в патронник.

— Даже не заряжен, — с долей разочарования в голосе проворчал я.

Однако оружие в руках вызвало знакомые ощущения. Мне всё это время будто чего-то не хватало. А вот, оказывается, чего — этой приятной, надёжной тяжести и таящейся в ней смертоносности.

Я нехотя вернул пистолет рукоятью вперёд. Аскольд озадаченно хмыкнул, окидывая меня взглядом.

— Ловок, чертяка! Впрочем, я и сам в молодости… Эх!

Он снова сел за заваленный бумагами стол и взглянул на меня исподлобья.

— У нас мало времени, понимаешь? — устало проговорил он. — А мы тратим его на глупые уговоры. Тебе нельзя задерживаться здесь! Боюсь, я не смогу уберечь тебя. Возможно, мне и самому уже недолго осталось…

Говорил он всерьёз и, похоже, имел в виду не состояние здоровья. Несмотря на преклонный возраст, князь выглядел ещё вполне бодрячком. Выходит, ему грозила какая-то иная опасность.

Это меня, пожалуй, больше всего и раздражало в князе. Его бесконечные недомолвки. Что-то я, конечно, не понимал из-за того, что ни черта не помнил. Но и объяснять подробнее Аскольд не утруждался. Откровенно говоря, старик был тот ещё кадр — сварливый, замкнутый, нетерпимый. Будь я и правда его сыном — не позавидовал бы сам себе.

Впрочем, будем честными — я, кажется, и сам не подарок.

— Ну, а память… — продолжил он. — Думаю, постепенно она будет восстанавливаться. Нужно только работать над этим.

— Что ж, хорошо. Но чья память? Моя или… вашего отпрыска?

— Может, и та, и другая. Я не знаю, сколько в этом теле осталось от моего настоящего сына. Да и, откровенно говоря, сейчас это уже неважно. Я всё равно не знал его. Но это моя плоть и кровь! Жаль, что Дара, кажется, не унаследовал. Впрочем, если мой план сработает, то ты можешь получить новый.

— И для этого мне нужно сожрать сердце демона? — скептично уточнил я.

— Поглотить! — раздражённо уточнил Аскольд. — В сердцах этих созданий — кристаллизованная эдра, энергия которой может передаться новому носителю. Это древний способ обрести Силу, которым пользовались наши предки, когда Око зимы ещё только раскрылось. Так и рождались первые нефилимы. Так укреплялись дворянские династии и появлялись новые. С этого и пошёл нынешний миропорядок.

— Ну, хорошо, — после некоторой паузы кивнул я, и князь заметно оживился. — Препираться, похоже, и правда нет смысла. Я выслушаю ваш план и постараюсь помочь. Но с одним условием.

— Что ж, говори, — Аскольд выпрямился, вскинув подбородок и глядя на меня неотрывно, будто пытаясь подловить на каком-то фокусе.

— Из-за того, что я ничего не помню, а мир этот, кажется, и вовсе для меня чужой, я пока чувствую себя слепым щенком. И мне очень не нравится это чувство.

— Прекрасно понимаю. Но времени на то, чтобы дать тебе прийти в себя, у нас нет…

— Тогда хотя бы не обращайтесь со мной, как с пешкой, которая должна слепо выполнять команды! — пожалуй, чуть резче, чем следовало, перебил его я. — Насколько я понял, вам нужен союзник для важного дела. Так расскажите всё, как есть. Я же вроде как ваш сын. Так доверьтесь мне!

Князь невесело усмехнулся.

— Сын… Сын, о котором мечтал десятки лет. Но которого впервые увидел два дня назад. Мёртвым. И которого, похоже, никогда и не узнаю по-настоящему. Потому что настоящий Богдан скорее всего действительно умер.

Он тяжело поднялся, подошёл к шкафу и открыл небольшую дверцу в его нижней части. Выставил на стол тяжелый хрустальный графин с янтарного цвета жидкостью и два стакана с толстым дном.

— Поверь, я понимаю, что тебе сейчас нелегко, — продолжил он, наливая в каждый стакан почти до половины. — Но и я пережил не лучшие дни в своей жизни. А если ты винишь меня в том, что я выдернул тебя из привычного мира, лишил чего-то — то зря. Если уж твой дух был захвачен ритуалом, то ты на тот момент тоже был уже мёртв. А я тебя воскресил. Дал новую жизнь. Так что, в каком-то смысле, ты всё же мой сын.

Он поднял стакан, коротко салютовал им в мою сторону и отпил глоток. Я свой тоже забрал, но пока просто вертел в пальцах.

— А насчёт доверия… Ну хорошо, я постараюсь быть с тобой откровенным. Спрашивай.

Я, понюхав напиток, всё же сделал небольшой глоток, прислушиваясь к ощущениям. По цвету и крепости это было похоже на виски, но вкус был совершенно не такой. Более яркий, насыщенный, смолистый и отдающий какими-то травами. Спиртовая основа, впрочем, тоже чувствовалась — кажется, напиток был куда крепче классических сорока градусов.

Странно, конечно. Как это работает? Я помню вкус виски и тому подобные мелкие детали, но при этом не могу вспомнить собственного имени.

Допивать я не стал — на мой вкус, напиток был крепковат и перенасыщен. Да и в целом к алкоголю я, кажется, равнодушен. Поставив стакан на широкий подлокотник кресла, я продолжил, решив зайти с козырей:

— Хорошо, князь. По поводу этой затеи с охотой на демона. В чём подвох?

— Подвох?

— Ну, раз получить Дар так просто — то почему бы любому желающему не пользоваться этим способом? А вы говорите, что сильных Одарённых нынче мало. И большинство получило свои способности по наследству, а не напрямую в Оке Зимы…

— Просто?! — вспыхнул было князь, но, взяв себя в руки, терпеливо пояснил. — Да нет, всё далеко не так просто, Богдан. Без должной подготовки в Сайберии не выжить. Нужен хорошо снаряжённый отряд, с Одарёнными в составе и с опытными проводниками. Стоит всё это крайне дорого. Плюс ещё и надзор императорский за всеми экспедициями. Специальное разрешение получать нужно, без него через государевы кордоны не пройдешь.

— И обходных путей нет?

— Есть, конечно. Негласно Сайберия считается частью Российской империи, но по факту её никто не контролирует полностью, только по краям, а всё остальное — это серая зона, в которой международные договорённости не действуют. Это тонкий вопрос, политический.

— Кстати, почему вообще название такое — Сайберия? А не просто Сибирь? Или это разные понятия?

— Разные. Сибирь — это наше внутреннее название. И относят его к той части мерзлоты, что обжита Российской империей. Томская, Тобольская губерния. Но то, что дальше на восток — все эти дикие земли, что под влиянием Ока зимы… Это уже отдельная часть света, можно сказать. И, чтобы не путать, даже у нас её называют на аглицкий манер.

— Томская и Тобольская губернии… — задумчиво повторил я, копаясь в жалких остатках воспоминаний. Впрочем, без особого успеха. — Ну, хорошо, так что там насчёт лазеек между кордонами? Почему бы не воспользоваться ими?

— Да какой смысл лезть напролом, Богдан? У меня всё равно сейчас нет денег на то, чтобы снарядить полноценную экспедицию. Да и тебе нужно ещё уму-разуму набраться. Поэтому я и посылаю тебя на учёбу в Томск, в Горный институт. Это, конечно, не столица, и не военная академия. Но… Пожалуй, так даже лучше. Геологические экспедиции тоже забираются далеко. У тебя будет шанс. Главное, не упусти его.

— Так в чём подвох-то, князь? — повторил я, не давая ему увести разговор в сторону.

Аскольд явственно скрипнул зубами, сдерживая вспышку гнева. Он явно не привык, чтобы с ним разговаривали так дерзко. Я и сам старался сдерживаться, но пока ничего не мог с собой поделать. Не могу сказать, что я совсем не уважал его. Но никакого трепета точно не чувствовал, и не ощущал себя в подчинённом состоянии. Хотя вроде бы должен был. Я ведь не то, что в сыновья — во внуки ему гожусь. Да и вообще — дворянский чин, положение…

— Ну, хорошо, врать не буду, — сдался Аскольд. — Даже если у тебя всё получится… Эдра из сердца демона может попросту убить неподготовленного человека.

— Хорошенькое дело! — саркастично отозвался я.

— У тебя шансов выжить куда больше, чем у простого смертного. Ты всё же сын нефилима. Но не будем делить шкуру неубитого медведя. Сначала тебе добыть это сердце надо. На подготовку уйдёт немало времени. Сейчас не старые времена. Око Зимы окружено острогами и крепостями. Экспедиции с нашей территории, как я уже сказал, снаряжаются строго по государевым разрешениям. Да и сами демоны зимы всё реже выходят в обжитые места. Порой о них годами ничего не слышно.

— Раз они стали такой редкостью, то и надзор за ними, наверное, особый?

— В корень зришь. Если даже и случается кому убить ледяного демона — тело его надлежит переправить сюда, в Демидов. А то и прямиком в столицу. Утаить такую добычу — значит подписать смертный приговор всем причастным.

— Ну и зачем весь этот риск?

Пожалуй, впервые за весь наш разговор князь поник, опустив взгляд. Его суховатые, но ещё крепкие ладони легли на столешницу, и я заметил, как пальцы его слегка дрожат.

— Ты прав. Ты нужен мне для одного важного дела, завершить которое я не смог и уже вряд ли смогу. Но это дело по плечу только Одарённому. И не просто одарённому, а настоящему нефилиму. И может, даже к лучшему, что ты не чувствуешь в себе Дара. От меня ты мог перенять Дар целителя. А он в нашей затее не очень-то помог бы.

— Почему?

Князь вздохнул, собираясь с мыслями.

— Потому что тут нужен воин. Настанет время — и придётся драться, Богдан. Всерьёз, насмерть. Потому я и спрашиваю тебя — не испугаешься? Не отступишься?

Я снова прислушался к себе, отмечая, что слова его подействовали на меня довольно странно. Как должен реагировать обычный человек, когда его предупреждают об опасности? Как минимум насторожиться. У меня же эта новость вызывала лишь азарт и оживление. Даже, кажется, голова меньше болеть стала.

Что ж, похоже, в одном Аскольду повезло. Не знаю, каким был его настоящий сын, но тот, кто оказался в его теле, точно безбашенный. Идеальный кандидат для опасных заданий. Осталось только понять, в какую именно заваруху меня пытается втянуть новоиспечённый папаша.

— Рассказывайте, князь, — сказал я, внешне оставаясь совершенно спокойным. — Только без утайки. Я должен знать, на что иду.

Василевский надолго задумался, прохаживаясь по кабинету. Я решил пока оставить его в покое — давить на него так же бесполезно, как и на меня. Может, мы всё-таки родственники?

— Я расскажу, — наконец, решился он. — Но не прямо сейчас. Чтобы подкрепить свой рассказ, мне нужно собрать воедино кое-какие документы и карты, которые пока в разных тайниках. И потом я… отдам их тебе. Увезёшь их с собой в Томск. Рискованно, конечно. Но хранить их здесь тоже опасно.

Говорил он так, будто бумаги эти от сердца отрывает. Я хотел было побурчать ещё, но решил, что на сегодня и так достаточно потрепал старику нервы. И то, что он понемногу начал мне доверять — уже огромный шаг вперёд.

— Ладно, Богдан, — тяжело опираясь на спинку резного стула, подытожил князь. — Время уже позднее, мне… нужно отдохнуть. Поговорим об этом завтра.

Признание собственной слабости ему тоже далось с трудом. Держался Василевский бодро, чувствовалась выправка бывшего военного, пусть он и не боевой офицер, а медик. Но, кажется, моё воскрешение далось ему очень нелегко. Я уже не раз слышал, как прислуга шепталась о том, как неожиданно сдал князь. По мне, так выглядел он для своих лет ещё вполне себе ничего. Но я-то не видел, каким он был раньше. К тому же он нефилим, у них свои стандарты. Ему и лет-то может быть крепко за сотню.

— Ты тоже набирайся сил, готовься к дальней дороге, — строго добавил мой названный отец. — Захар уже должен был приготовить для тебя комплект одежды из моих старых запасов. Удалось что-то подобрать?

— Да, он натаскал мне в комнату несколько тюков. Я ещё не всё разобрал. Завтра займусь.

— Не откладывай, это важно. Много клади с собой не бери, только самое необходимое. Всё, я спать.

— Спокойной ночи, князь. Я пока посижу в вашей библиотеке.

— Дело полезное, — хмыкнул он. — Особенно не мешало бы тебе проштудировать «Зерцало». Лучше даже с собой в поездку его возьми. К примеру, выучишь, что к князю нужно обращаться «Ваше сиятельство».

— Так точно, ваше сиятельство! — козырнул я, но лишь вызвал у Василевского новый приступ мигрени.

Вышел я первым — оставлять меня в кабинете одного старый князь не собирался. Доверять он мне с момента моего чудесного воскрешения стал гораздо больше, но не настолько.

Впрочем, я его не винил. Учитывая, какой он нелюдимый затворник, вообще удивительно, что он решил открыться чуть ли не первому встречному. Да и кто бы говорил. Я-то тоже с самого начала утаивал от него кое-что очень важное. Но в моем положении полезно иметь хотя бы один неучтённый козырь в рукаве.

Глава 2

Перед сном я действительно отправился в библиотеку. За эти дни я вообще проводил в этой комнате больше всего времени. Уж не знаю, был ли я книжным червём в прошлой жизни. Если честно, не очень-то верится. Но сейчас мне важно было побольше разузнать о мире, в который я попал.

Кое-что мне рассказал сам Аскольд, но из него много не вытянешь. Так что куда больше пользы принесла его обширная коллекция книг. Их у него в доме было огромное количество, и он разрешил ими пользоваться без особых ограничений. Под запретом был лишь книжный шкаф у него в кабинете — массивный, больше похожий на сейф, с запирающимися на ключ застеклёнными дверцами.

Читать у меня получалось сносно, хотя алфавит был не совсем привычный — некоторые буквы казались лишними. Но главное — когда я читал или другим образом узнавал что-то новое об этом мире, это запускало в мозгу ассоциативные ряды, и я заодно что-то вспоминал и о прошлой своей жизни. Чаще всего это срабатывало на совпадениях или, наоборот, на резких различиях.

К примеру, я точно помнил, что язык, на котором я разговариваю и думаю, называется русским. И он был моим и в прошлой жизни. Так же, как и страна, в которой я жил — Россия. Только здесь она называется Российской империей и, судя по карте, её европейская часть занимает чуть ли не вдвое большую территорию, чем было в моей старой реальности.

С летоисчислением тоже были некоторые расхождения. На отрывном календаре, висящем в библиотеке, сейчас значилось 25 августа 1903 года от рождества Христова. Дату на нём ежедневно обновлял сам князь, так что ошибки быть не должно. Однако цифры эти рождали во мне смутное чувство какой-то неправильности. Во-первых, кажется, я уже привык видеть первой цифрой в дате двойку, а не единицу. А во-вторых, за окном по утрам серебрился иней, лужи за ночь покрывались хрустким молодым льдом, да и вообще было ощущение, что вот-вот наступит зима. Для конца августа что-то слишком прохладно.

Впрочем, насчёт погоды я отыскал ответы, листая огромный многостраничный атлас, занимавший в библиотеке князя отдельный столик. Никакой ошибки. Просто климат здесь весьма суровый.

Россия в этом мире располагалась на том же месте, в северной части Евразийского континента. И даже отыскивая на карте конкретные города, я ловил себя на ощущении узнавания. Значит, и в моём мире они существовали и находились примерно на тех же местах. Москва, Новгород, Ростов, Санкт-Петербург. Казань, Таганрог, Тула. Минск, Киев, Феодосия, Варшава. Белград, Вена, Будапешт. Названия были знакомыми, хотя многие из них в моём мире были столицами отдельных государств, а не имперских губерний. Но это мелочи, я пока даже не стал вникать. Потому что основное моё внимание захватила область к востоку от Урала.

И вот здесь различия бросались в глаза сразу.

Начнём с того, что огромная область, занимавшая, пожалуй, несколько миллионов квадратных километров, была обозначена на карте огромным белым пятном. Здесь раскинулась местная Сибирь, которую в этом мире называли на английский манер — Сайберия. На карте она обозначалась как один сплошной ледник, с минимальной детализацией.

Занимал этот ледник значимую часть земного шара, охватывая, помимо собственно Сибири, и Дальний Восток, и северные области Китая, и даже часть Охотского и Японского морей, образуя с Японией этакие ледяные мосты. Берингово море тоже перемёрзло практически полностью, с Аляской по льду было постоянное сухопутное сообщение. Аляска, к слову, была ничейной и считалась восточной окраиной Сайберии, поскольку официальные границы североамериканских колоний местной Британской империи проходили гораздо южнее и восточнее.

Вообще, судя по картам, теоретически между Евразией и Северной Америкой можно было дойти по льду ещё и через Северный полюс — Ледовитый океан тоже перемёрз полностью и назывался Ледовитой пустошью. Правда, на практике такой переход был нереальным. Вообще, подавляющая часть Арктики и Сайберии обозначалась как непроходимая. Этакая огромная аномальная зона вечной мерзлоты. Которая ещё и постепенно разрастается — это видно по картам разных веков.

Сибирь и в моём мире считалась суровым краем, однако здесь она стала и вовсе непригодной для жизни. Восточнее Томска я не увидел на картах ни одного значимого города — только мелкие посёлки и крепости. Алтай и вовсе обозначался безлюдным, хотя я точно помнил, что в моём мире там были города.

Сам Томск, судя по описаниям, был гораздо крупнее, чем в моих воспоминаниях. По сути, это главный оплот империи на границе с Сайберией, поблизости на сотни километров вокруг нет ничего сравнимого. Хотя я точно помнил, что на Оби, чуть южнее, должен был быть ещё один большой центр. Кажется Новосибирск. Но в этом мире его почему-то не случилось. Вместо него — россыпь каких-то посёлков, самый крупный из них — с неблагозвучным названием Кривощёково.

Скорее всего, дело в самой Оби — здесь она была постоянно перемёрзшей, для судоходства не использовалась, и даже мосты через неё не требовались — можно было переезжать прямо по льду. Главная же ветка железной дороги заканчивалась как раз в Томске. Отсюда, от Демидова, поезд туда шёл около трёх дней.

Кстати, сам город Демидов в моём мире, наоборот, не существовал. Или, если точнее, я помнил, что примерно в тех же краях, на восточном склоне Урала, должен быть крупный промышленный город. У меня даже название в памяти всплыло — Екатеринбург. Возможно, это он и был, только с названием не срослось.

Параллельно с атласом я листал книги и по истории. К счастью, мне попалось что-то вроде школьного учебника, в котором информация подавалась сжато и простым для понимания языком.

Времени у меня было мало, да и голова после воскрешения болела почти постоянно. Так что пока что я успел выяснить только самое основное.

В целом, этот мир был очень похож на мой. Те же очертания материков, те же основные цивилизации и народы, те же ключевые события. А если говорить о России — то даже монаршие династии те же.

Здесь тоже был свой Иоанн Грозный, и свои Смутные времена были, и народное ополчение Минина и Пожарского, и восхождение Романовых. И даже Пётр Великий здесь родился в свой черёд. Вот только прожил он не полсотни лет, как в моём мире, а почти втрое больше, и страну за это время изменил до неузнаваемости. И дальше уже пошли серьёзные расхождения. У престола по-прежнему Романовы, но смениться успело всего три поколения. Нынешний император Александр Первый — внук Петра.

Как же Петру Великому удалось прожить полторы сотни лет? Всё просто. Именно он был первым нефилимом, возглавившим или, вернее сказать, создавшим Российскую империю.

Тут уже пришлось выяснять подробности у самого Аскольда, потому что подходящих книг я не нашёл. Подозреваю, что хранились они как раз в запертом шкафу.

Как пояснил князь, книги на тему нефилимов, Одарённых и вообще всего, что связано с эдрой — это большая редкость. Хотя изыскания и ведутся уже не первый век, результатами их никто не делится с широкой публикой. Знания об эдре остаются в библиотеках и лабораториях, принадлежащих дворянам или самому государю.

Но в общих чертах Аскольд обрисовал для меня вполне ясную картину.

Всё началось в конце шестнадцатого века, с конфликта Княжества Московского с Сибирским Ханством. Как и в нашем мире, для усмирения хана Кучума и многочисленных диких сибирских племён был организован масштабный поход, возглавляемый атаманом Ермаком. Вот только закончился он не покорением Сибири, а катастрофой планетарного масштаба.

По поводу того, что именно произошло тогда, триста с лишним лет назад, ходит множество версий. Доподлинно ничего не известно, потому что отряд Ермака сгинул почти в полном составе, за исключением небольшой группы, отколовшейся от войска незадолго до роковых событий. Впрочем, сгинуло и всё войско Кучума, и большая часть аборигенов тех земель.

Ибо разверзлось Око Зимы.

Самая популярная версия происхождения этого катаклизма сводилась к тому, что чёрные шаманы коренных сибирских племён провели какой-то масштабный ритуал, призванный, скорее всего, прогнать чужаков. Однако что-то пошло не так, и в итоге они впустили в наш мир потусторонние силы, которые сами не сумели обуздать. Око Зимы несло с собой невообразимый холод, страшных чудовищ и… эдру. Магическую энергию, способную преобразовывать живую и неживую материю, наделяя её новыми свойствами.

Это был, конечно, не одномоментный процесс. Прошли годы прежде, чем отголоски его докатились до Москвы и стал понятен масштаб нагрянувшей беды. К тому времени Московское царство, оправившись от Смутных времен, снова начало организовывать походы на восток, активно осваивать земли по ту сторону Уральского хребта, закладывать новые города. Появились Тобольск, Тюмень, Сургут, Томск…

Здесь наверняка уже начиналось множество расхождений по сравнению с историей моего родного мира, но мне сложно было о них судить. Я лишь помнил, что в моём мире Сибирь была освоена до самого океана уже где-то к 18 веку, и потом стала неотъемлемой частью большой страны. Здесь были десятки крупных городов, Транссибирская магистраль, множество шахт, заводов, плотин, гидроэлектростанций.

Но сейчас на месте всего этого — бесплодная ледяная пустыня.

Впрочем, не такая уж бесплодная. Сайберия и в этом мире стала кладезем несметных природных богатств. Даже, пожалуй, ещё более бездонным, потому что к обычным полезным ископаемым добавились уникальные ресурсы, которые можно было добыть только здесь.

А ещё она стала уникальным местом Силы. Энергия эдры, как уже признался Аскольд, могла запросто убить человека. Но она же была и способна изменять людей, превращая в нечто большее. Так и появились нефилимы.

Этот момент князь пояснил особо.

— Есть понятие «Одарённые», — рассказал он, отвечая на мой вопрос. — Но оно очень общее. Так называют всех людей, кто хотя бы в малой степени способен удерживать в себе эдру. Таких довольно много по эту сторону Урала, да и по ту тоже встречаются. Сама жизнь в регионах с фоновым течением эдры влияет на людей, пробуждает в них особые силы, которые могут в итоге оформиться во вполне внятный Дар. Однако нефы — это особый тип Одарённых. По сути, это уже не люди. Это другая раса.

— И чем же они отличаются?

— Нефилимы… Сильнее, быстрее, выносливее, невосприимчивы к обычным болезням. В общем, превосходят обычных людей во всём. Стареют гораздо медленнее, нередко доживают до ста пятидесяти, а то и больше. Но это всё не главное, конечно. Главное — это то, что эдра и сформированный ею Дар для них становится неотъемлемой частью самой их сути. У обычных Одарённых Дар формируется спонтанно и остаётся практически неизменным на протяжении всей их жизни. Нефилимы же годами совершенствуют его, расширяют свои возможности, порой доводя их до невообразимых вершин.

— Так уж и невообразимых? — недоверчиво усмехнулся я. — Ну, например? Летать могут, что ли, как супермен?

— Кто? — недоумённо скривился князь. — Впрочем, неважно. А летать… У Орловых, к примеру, это фамильный дар. Такая вот грань Аспекта Воздуха. Эффектная, полезная, но не очень-то впечатляющая. Если хочешь понять, какую силу может дать эдра нефилиму, лучше почитай, на что способен был император Петр Великий. Из его деяний тайны не делают, так что описания найдешь даже в детских учебниках по истории.

И я поискал. Выглядело это, правда, как какие-то сказки. Если верить главам из учебника, в девяностых годах семнадцатого века, перед своим Великим посольством в европейские страны, Петр поучаствовал в большой экспедиции в Сайберию. Поход был частью военный, частью исследовательский — нужно было отбить орду демонов, совершающих набеги на запад. Положение было критическим — чудовища добирались уже до самого Урала, и под угрозой оказались рудники и заводы, как раз в окрестностях Екатеринбурга/Демидова. А в преддверии большой войны со Швецией Петру нужно было железо.

В ходе этого похода Петр, по легендам, самолично убил ледяного демона и поглотил его эдру. После слёг с тяжёлой лихорадкой и едва не умер по дороге в Москву. Но, оправившись, открыл в себе уникальный дар, который продолжал развивать ещё добрую сотню лет.

Пётр, будто оправдывая своё имя, стал повелителем камня. Он мог выращивать каменные столпы прямо из земли, силой мысли менять их форму, обращать в камень любые предметы.

Дар этот имел огромное значение как на полях боя, так и во время строительства новой столицы. Многие здания, мосты, крепостные стены император возводил самолично, буквально выращивая их из земли. Большинство из них сохранились до сих пор, поскольку камень, рождаемый даром Петра, был необычайно крепок. Да и на вид он был узнаваемым — похож на мрамор необычного аквамаринового оттенка с алыми прожилками. Его так и называли впоследствии — петровский мрамор, или петров камень.

Часть творений Петра, правда, была довольно жутковата и выставлялась в отдельной галерее. Например, целая статья в учебнике, с иллюстрациями, была посвящена статуям нескольких сотен стрельцов, участвовавших в бунте против императора. Они были казнены лично Петром и стали уже своего рода достопримечательностью, вроде китайской терракотовой армии.

Казнь через обращение в камень. Свежо и изящно, ничего не скажешь. И, судя по позам и выражениям лиц бедняг, очень больно.

Наследник Петра, Павел, перенял у отца эту моду. Его Дар был слабее, чем у Петра — он не мог тянуть камень из земли, а лишь обращал в него другие объекты, относительно небольшие. И особенно любил применять его на людях, за что даже был прозван Горгоном.

Как раз после того разговора с Василевским и прочтения учебника я стал относиться к местной магии всерьёз. И всё больше прислушиваться к собственным ощущениям.

Я обманул князя, сказав, что не чувствую в себе никакого Дара. Впрочем, поначалу это был и не совсем обман, потому что откуда мне было знать, как эта самая одарённость проявляется. Я не ощущал в себе какой-то особой силы, не мог двигать предметы взглядом или превращаться в зеленокожего громилу, крушащего всё вокруг.

Однако с первого дня, как я очнулся здесь, я ощущал нечто странное.

Первая странность была связана даже не со мной самим, а с Аскольдом. Увидев его впервые, я сразу обратил внимание на странный светящийся нимб, окутывающий его силуэт. Чуть позже я разглядел, что свечение это неоднородно, и в районе солнечного сплетения и рук образовывает сложные взаимосвязанные структуры. Я про себя обозвал эту штуку «тонким телом» — оно действительно полностью заполняло тело носителя и даже выдавалось немного за его пределы, но при этом было будто соткано из иной, более тонкой материи, напоминающей светящийся золотистый дым.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что так внешне проявлялся Дар. Открытием для меня стало то, что остальные всего этого не видят. Даже сам Аскольд. Иначе он бы не расспрашивал, чувствую ли я в себе какой-то Дар, а просто увидел бы мой нимб.

А он у меня был. Правда, совсем непохожий на его. Моё тонкое тело было почти прозрачным, серого, пепельного цвета и каким-то… текучим. Поначалу я подумал, что мой Дар просто ещё не оформился толком. Однако Аскольд утверждал, что в моём возрасте это уже давно должно было произойти. Дар у потомственных нефилимов начинает проявляться уже в детстве, а в период пубертата активно развивается вместе с остальными ключевыми системами организма.

— А как это вообще проявляется? — допытывался я. — Как я должен понять, есть ли у меня Дар, а если есть, то как им пользоваться?

— У нефилима не возникло бы таких вопросов. Дар — часть тебя. Ты же не задумываешься, как пользоваться рукой или ногой.

— Но если я ваш сын, то почему не унаследовал Дар?

— Увы, это не редкость. Почти в половине случаев Дар может передастся только через поколение или вовсе захиреть. И это огромная проблема. Обзавестись потомством для нефилимов — непростая задача. Несмотря на то, что мы живем дольше обычных людей, мало у кого из нас за всю жизнь бывает больше трех-четырёх детей. И огромная удача, если среди них окажется тот, кто сможет стать полноценным наследником рода.

— А если оба родителя Одарённые?

— Так ещё хуже. Эдра бывает разной… направленности, скажем так. Это называют Аспектами. И у Одарённых с разными Аспектами она вступает в конфликт, и чаще всего плод попросту не приживается. Поэтому я и был уверен, что… В общем, я был очень удивлён, узнав о твоём существовании.

Это был первый и единственный намёк о том, что мать моя, похоже, тоже была сильной Одарённой. Может, даже тоже нефилимом. Но от дальнейших расспросов Аскольд решительно отмахнулся.

Я начал копать сам, прислушиваясь к себе и потихоньку экспериментируя.

Вторым моим главным открытием стало то, что мой странный «текучий» нимб очень пластичен и может видоизменяться, повинуясь моим мысленным усилиям. Я пытался слепить из него что-то, подражая той вязи светящихся линий, что видел в тонком теле Аскольда. У меня получалось, но стоило только потерять фокус, как построенные конструкции тут же рассыпались.

Всё изменилось, когда я попробовал то же самое, но уже в присутствии самого князя. И вдруг всё вышло — легко и непринуждённо, будто отточенный годами тренировок гимнастический трюк. Мой нимб неуловимо быстро изменился, повторяя структуру княжеского, и даже цвет его сменился.

Но и это было ещё не всё. Изменилось в целом восприятие окружающего — будто я всё стал видеть несколько в ином свете.

Помню, я тогда замер, ошарашенный новыми ощущениями. Князь ворчал, прохаживаясь по гостиной и отдавая какие-то распоряжение прислуге. Я же с удивлением прислушивался к себе и разглядывал окружающих.

Взгляд мой невольно сфокусировался на горничной Маше — пухленькой смешливой девчонке, самой молодой из прислуги. Маша и до этого частенько становилась объектом моих наблюдений, но это скорее гормоны в молодом теле играли. Сейчас же я вдруг заметил, что буквально вижу её насквозь. Стоило сосредоточиться — и под нежной кожей отчётливо проступил рисунок пульсирующих артерий. Кости сквозь плоть проглядывались темными тенями, будто силуэты сквозь матовое полупрозрачное стекло. На щеке слева пульсировала алая область. А ведь, кажется, недавно девушка жаловалась на больной зуб…

Маша поймала мой пристальный взгляд и истолковала его по-своему. Густо покраснела, отвернулась, приняв донельзя серьёзный вид. Но не прошло и десяти секунд, как начала украдкой бросать ответные взгляды из-под полуопущенных ресниц.

Я сделал вид, что заинтересовался чистотой своих ногтей. Попутно обратил внимание на небольшую царапину на ладони. Порез и небольшая гематома под ним предстали передо мной, будто в окуляре микроскопа. Но это было не всё. Я вдруг понял, что могу исправить повреждения. И, сосредоточившись, сделал это. Царапина затянулась прямо на глазах, мне осталось лишь сковырнуть сухую корочку.

Так вот, значит, в чем особенность моей «текучей» ауры. Она может копировать Дар другого Одарённого. Вряд ли, конечно, я получаю чужой Дар во всей его полноте. Я, например, не чувствовал в себе силу, позволяющую воскресить мёртвого, да и вообще не знал, как подступиться к этой задаче. Но я точно стал неким двойником князя.

Вот только, как выяснилось, ненадолго. Утром следующего дня от целительского Дара не осталось и следа — проснувшись, я увидел у себя всё тот же расплывчатый серый нимб.

Последний эксперимент мне удалось провести уже сегодня. В течение дня я снова попробовал скопировать Дар Аскольда. Получилось легко. Но, как выяснилось, стоило мне потерять «контакт» с источником настоящего Дара, как моя копия начинала постепенно рассеиваться. Пара часов — и я снова чистый лист. Либо можно было сбросить Дар самому — это тоже получилось легко и естественно, как стереть капли воды со лба.

Вот, значит, какой Дар оказался у наследника князей Василевских. Богдан не унаследовал фамильные способности к целительству. Вместо этого — трюк с подражательством. Заёмная сила, да ещё и временная. Что ж, негусто, но лучше, чем ничего. Особенно если прибавить к этому ещё и умение видеть чужие Дары. Тоже полезно.

Василевскому я решил обо всём рассказать завтра. Пусть сначала он соизволит приоткрыть завесу своих тайн. Может, и скорректируем некоторые наши планы. Хотя в целом его намерения отправить меня в другой город на учёбу меня вполне устраивали. Мне в любом случае нужно осваиваться в этом новом для меня мире, налаживать жизнь. И учеба в местном институте — хороший старт. Уж всяко лучше, чем если бы я остался здесь, в этом мрачноватом старом особняке, в котором заправляет не менее мрачный и сварливый старик.

На самом деле, уже даже не терпелось отправиться в свободное плавание. Смущало одно. Кажется, у Василевского завалялись какие-то скелеты в шкафу. И как бы не получилось так, что разбираться с ними придётся именно мне. И хорошо бы знать, чего ожидать.

Сам Аскольд, кстати, хоть и объявил, что собирается спать, проторчал в кабинете ещё около часа. Я это точно знал, поскольку двери в библиотеку не закрывал, а пройти из кабинета в спальню князь мог только мимо меня. Вскоре я расслышал его уже знакомые шаги и взглянул на часы. Время уже к полуночи. Засиделся-таки старик.

Мне пока спать не хотелось — за последние двое суток я и так только и делал, что спал, читал либо бесцельно слонялся по дому. Даже во двор выглядывал всего однажды. Тёплой одежды у меня не было, а за порогом было довольно зябко.

Я устроился в кресле-качалке с увесистым томом энциклопедии про покорение Сайберии, придвинул поближе занятный светильник, в котором вместо лампочки сиял кристалл солнечного эмберита. Одно из маленьких чудес, тоже заставивших меня всерьёз относиться к рассказам о магии.

В библиотеке было тепло и уютно, пахло пылью, кожей и деревом. Поэтому мне здесь и нравилось. Чтиво, правда, оказалось спорного качества. Познавательное, с кучей интересных фактов, но изложенное таким суконным скучным языком, что меня натурально начало подташнивать, да и голова разболелась. Я всё же сделал над собой усилие, решив дочитать до конца раздела. Но сам не заметил, как в итоге задремал.

Разбудила меня беготня по коридору и чьё-то приглушённое шушуканье.

— Ой, плох совсем барин!

— Да что же будет-то, батюшки…

— Кончайте причитать, клуши! — громче остальных донёсся басовитый голос Захара, служившего у князя кем-то вроде управляющего. — Машка! Дуй бегом к Огородниковым! Дохтур у них новый комнату снимает.

— Да не любит их барин, дохтуров-то этих! Осерчает…

— Пусть серчает! Пусть даже плетей всыплет, как в старину. Но зато, может, даст бог, живой будет! — отрезал Захар. — Ну чего встала, дурёха? Бегом, говорю!

Голоса доносились как-то искаженно, приглушённо, будто сквозь толщу колышущейся воды. Но дело, конечно, было не в акустике, а в моём собственном состоянии. Меня здорово мутило, сердце ворочалось в груди тяжело, словно бы неохотно. Я поморгал, потряс головой, поднялся с кресла. Голова закружилась так, что пришлось ухватиться за книжную полку.

Встав и пройдясь по комнате, я постепенно пришёл в себя. Только в ушах продолжало немного шуметь, а к горлу подкатывал ком тошноты. Но для человека, пару дней назад восставшего из мёртвых, состояние вполне сносное, грех жаловаться. В первый день после пробуждения ещё не так колбасило.

Через пару минут, более-менее придя в себя, я выглянул в коридор. Прислуга, сгрудившаяся чуть дальше, возле дверей в спальню князя, испуганно обернулась на меня, будто привидение увидели.

— Что стряслось-то? — спросил я.

Тётка Анисья — кухарка князя, мать Маши, начала было причитать, заламывая руки, но Захар резко оборвал её. Мужик он был смурной и деловитый, с цепким тяжёлым взглядом.

— Нездоровится барину, — сухо ответил он. И, будто предвидя последующие расспросы и заранее пресекая их, добавил:

— У него это бывает. Он когда лечит кого-то, вроде как силы свои тратит. Порой через это и сам хворать начинает.

А, так вот чего ты таким сычом глядишь, дружище. Меня винишь в том, что хозяин твой слёг? Ну, так я ж не просил меня воскрешать.

Однако в душе зашевелилось смутное беспокойство за князя. Всё ж таки он немолод, и на меня наверняка потратил уйму сил. А если его Дар и правда работает с этаким откатом, то как бы старик не надорвался ненароком.

— Я слышал, за врачом послали? — спросил я.

— Да, на всякий случай, — буркнул Захар, нервным жестом дергая козырёк потрёпанного картуза, который таскал постоянно, даже в помещении, будто прирос он. Скорее всего, просто залысины прячет.

— Хорошо. Если моя помощь понадобится, зовите.

— Да не извольте беспокоиться, барин. Вы бы шли к себе, отдыхали.

Тон его мне по-прежнему не нравился, но чувствовал я себя не ахти, да и собачиться на ровном месте не хотелось. Я молча кивнул и отправился в свою комнату. Располагалась она в другом конце дома — на первом этаже, напротив комнат прислуги. Раньше она считалась комнатой для гостей, но по факту использовалась как кладовка для старой мебели, одежды и прочего хлама.

Шёл я, чуть пошатываясь, но в целом чувствовал себя всё лучше. Состояние было будто с жуткого похмелья. И ещё сильно клонило в сон.

Но завалиться спать сейчас я точно не мог. Беспокойство во мне всё нарастало, и я понял, что связано это не только с тревогой за здоровье князя. Вся обстановка в доме была какой-то напряжённой, неловкой, и интуиция подсказывала, что что-то здесь нечисто.

Надо дождаться врача и вместе с ним зайти к Аскольду.

Дожидаться, к слову, долго не пришлось. Уже минут через десять я расслышал тяжело хлопнувшую входную дверь и незнакомые голоса в холле. Выглянув из комнаты, я успел разглядеть торопливо взбегавшую по лестнице на второй этаж Машу и следующего за ней невысокого мужчину в плаще и с небольшим саквояжем.

Доктора я увидел лишь со спины и мельком – он скрылся за поворотом лестницы. Однако тревожное предчувствие, томившее меня всё это время, вдруг превратилось в вопль об опасности. Будто патефонная игла, сброшенная с пластинки неосторожным движением, прерывает мелодию резким неприятным визгом.

Мужчина, вошедший в дом, был Одарённым. И аура его была совсем не похожа на ауру целителя.

Глава 3

Разглядев чужой нимб, я неосознанно ухватился за него и успел скопировать прежде, чем незнакомец скрылся из виду.

Ощущения накатили необычные. Копируя на время Дар у Василевского, я не замечал в себе почти никаких изменений. Ну да, живых существ воспринимал специфично, буквально видел их насквозь, словно в меня рентгеновский аппарат встроили. И раны умел залечивать усилием мысли. Но в целом ощущал себя обычным человеком. А сейчас…

По всему телу пробежала волна странных судорог, заставив напрячься, напружиниться. Все эмоции, наоборот, потускнели, оставив только одну — злую, холодную, хищническую. Я даже не сразу осознал, что это, потому что никогда такого не ощущал.

Жажда.

Пожалуй, это слово подходит больше всего, хотя и не совсем верное. В груди будто образовалась пустота — тянущая, пульсирующая, как второе сердце. Чувство было неприятное, но в то же время придающее сил и злости.

Всё моё предыдущее недомогание как рукой сняло. Я стал насторожённым, собранным, как почуявший след волк. Все органы чувств обострились — я явственно слышал испуганные перешёптывания женщин на втором этаже, скрип половиц под шагами гостя. В ноздри ударил целый букет запахов, которыми был наполнен дом — вроде бы и знакомых, но ставших гораздо насыщеннее и многограннее.

Я медленно втянул ноздрями воздух, принюхиваясь. Выскользнул из своей комнаты, двигаясь вдоль стены и стараясь не шуметь.

На второй этаж можно было попасть не только по главной лестнице. С кухни вела другая — узкая, винтовая. Ею пользовалась обычно только прислуга, чтобы лишний раз не маячить перед князем. Я обнаружил её на второй день пребывания в доме, когда уже начал вставать с кровати и исследовать окрестности. Любопытство у меня неуёмное и, похоже, досталось в наследство от прошлой жизни.

На кухне было безлюдно и темно, только угли в очаге светились багровым пламенем. Но мне и этого скудного освещения хватило, чтобы свободно, ничего не задев, пробраться к лестнице. По пути взгляд зацепился за кочергу, прислонённую к стене рядом с очагом. Увесистая кованая штуковина с деревянной рукоятью и декоративными завитушками, напоминающими гарду шпаги. Я захватил её с собой — железяка в руках придала уверенности.

Хотя чужой Дар, пульсирующий в груди, и сам по себе был похож на оружие. Он наполнял меня животной, агрессивной силой, которую с трудом удавалось контролировать. Даже кулак сжать было сложно — пальцы вместо этого растопыривались орлиной лапой, будто я собирался не бить противников, а рвать их когтями.

Стоило подумать об этом осознанно, как я с ужасом ощутил, как ладонь распирает изнутри — кости ощутимо затрещали, двигаясь под кожей, из кончиков пальцев полезли длинные загнутые когти. Было больно, но одновременно с этим накатила странная эйфория и чувство облегчения — словно отпустил что-то, что долго сдерживал.

Я замер, прижавшись к стене взмокшей от пота спиной и несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь.

Вместе с тем резко, как вспышка, пришло осознание опасности. Я, наконец, понял, что меня тревожило всё это время с момента пробуждения.

Само то, что князь так внезапно слёг, выглядело очень подозрительно. Ещё и Захар вёл себя странно, будто старался побыстрее меня спровадить. Да и сам я, проснувшись в библиотеке, чувствовал себя довольно паршиво, будто с тяжёлого похмелья. Хотя и настойку-то княжескую пригубил лишь чуть-чуть…

Да нас же отравили! Или, по меньшей мере, пытались усыпить. Обоих, но основной целью явно был Аскольд. И сделать это мог только кто-то из прислуги, имевший доступ к графину с настойкой.

Паззл сложился. И этот «доктор» был последним элементом. Впрочем, если он и правда доктор, то я — бурятский конный водолаз. С таким Даром людей не лечат. Гость скорее похож на прирождённого убийцу.

Я бросился к лестнице, по-прежнему стараясь двигаться как можно тише. На середине подъёма раздражённо поморщился — старые половицы скрипели так, что казалось, будто их слышно по всему дому. Если у меня сейчас такой обострённый слух, то и у нашего незваного гостя — тоже. Можно было бы сказать, что мы в равных условиях, но не стоит обольщаться. Я лишь позаимствовал его Дар, и скорее всего, лишь частично. Да даже если и полностью — пользоваться-то я им не умею. Это всё равно, что играть в незнакомую игру против чемпиона по ней.

Это должно было испугать меня, но страха не было. Частично из-за поглощённого Дара, который притупил все человеческие эмоции. Но в основном из-за собственной неугомонной натуры. Наверное, даже если бы у меня сейчас не было вообще никакого оружия, я всё равно попёрся бы разбираться. У меня даже мысли не мелькнуло, что можно спрятаться где-то. Или сбежать. Или позвать на помощь.

Уж не знаю, кем я был в прошлой жизни. Но помер я наверняка не своей смертью.

Впрочем, холодный расчёт тоже не оставлял мне особых вариантов. Кого звать-то? В доме две женщины-служанки и Захар, который, подозреваю, заодно с убийцей. Прятаться нет смысла, у противника нюх, как у волка. А бежать… Куда? Я чужой в этом городе и вообще во всём этом мире. Единственный человек, которому на меня не плевать — это Аскольд. И ему сейчас угрожает опасность.

Лестница вывела меня в дальний конец темного коридора, похожего сейчас на подземный туннель всего с парой светлых пятен — от светильников напротив выхода на главную лестницу. Маша с тёткой Анисьей уже внизу — я расслышал их удаляющиеся встревоженные голоса. Похоже, женщин отослали в свои комнаты. Захара в коридоре не было. Затаился где-то?

Я прокрался вдоль стены ближе к спальне. Оттуда доносились какие-то приглушённые звуки, похожие не то на стоны, не то на хрипы. Я медленно, задержав дыхание, повернул бронзовую фигурную ручку и ещё аккуратнее надавил на дверь. В этом старом доме каждая дверная петля и каждая половица имеет обыкновение скрипеть, как несмазанная телега. Особенно когда не надо.

Пронесло. Дверь приоткрылась плавно и бесшумно, и я смог заглянуть в комнату.

Кажется, зря так осторожничал. Гость, даже если и почуял моё приближение, был слишком занят, чтобы реагировать. Нависнув над кроватью князя, он применял свой Дар — я явственно видел это по пульсации его ауры.

От нимба гостя к телу Аскольда тянулось несколько толстых призрачных щупальцев, опутывающих его шею и грудь. Сам князь был в беспамятстве, но всё равно боролся, метался из стороны в сторону, и чужаку приходилось удерживать его за плечи. Он был похож на огромную пиявку, высасывающую из князя жизненные силы и, кажется, сам Дар. Сколько это уже продолжалось, неясно, но золотистый светящийся нимб, окутывающий Аскольда, заметно померк.

Лампы в спальне были погашены, единственным источником света была луна, заглядывающая в узкое решетчатое окно, и догорающие угли в камине. Но темнота сейчас не была для меня препятствием — я свободно различал очертания предметов, разве что в этакой серо-белой гамме, будто через прибор ночного видения.

Что может быть проще, чем зайти со спины к человеку, поглощённому каким-то занятием, и от души врезать ему кочергой по башке? Помешать этому могут разве что моральные терзания, но у меня таковых не обнаружилось, так что план удался. И в то же время провалился.

Кочерга опустилась на голову чужака с мерзким влажным стуком — будто топором рубанули по отсыревшей чурке. Закрытая черепно-мозговая травма от такого удара гарантирована. А может, и открытая. Но мой противник лишь пошатнулся, вынужденный сбросить свои оковы с князя. И тут же развернулся ко мне.

Я уже замахнулся второй раз, так что встретил его ударом по морде. Чужак небрежно отбил кочергу голой рукой и ударил в ответ.

Не знаю, как я успел отреагировать. Я вообще в эти секунды мало что понимал, едва поспевая за собственным телом. Ещё мгновение — и мы сцепились, как пара разъярённых псов, рыча и раздавая друг другу беспорядочные удары. Я не выпускал из рук кочергу, в руке у противника хищно блеснул нож. Используя длину своего оружия, я старался держать чужака на расстоянии, но это не всегда получалось. К тому же, помимо обычных ударов, он попробовал применить на мне свой Дар.

Даже в темноте я разглядел призрачное багрово-чёрное щупальце, метнувшееся от нимба противника ко мне. Отбивать его материальным оружием было бессмысленно, но это и не понадобилось — щуп, едва коснувшись моей ауры, бессильно заскользил по ней, отталкиваясь, как одноименные полюса двух магнитов.

Противника это здорово ошарашило, и я, воспользовавшись его замешательством, рубанул его кочергой по коленной чашечке. Вышло более чем удачно — хруст раздался такой, будто подломилось молодое деревце. Чужак, взвыв, рухнул на второе колено, я же, закрепляя эффект, ударил ещё раз, опрокидывая его на спину. Сам прыгнул сверху, придавливая его к полу. Перехватив кочергу обеими руками, придавил противнику шею, налегая всем весом. Тот захрипел, а потом и зарычал совсем по-звериному. Растянувшаяся пасть ощерилась огромными клыками.

Впрочем, я и сам сейчас мало отличался от монстра. Животная сила рвалась изнутри, заставляя мускулы твердеть до каменного состояния, а стиснутым зубам вдруг стало тесно — у меня настойчиво пробивались клыки.

Монстр бился подо мной, пытаясь вырваться, и я едва сдерживал его, усевшись сверху и крепко обхватив коленями, чтобы не сбросил. Глядя на меня желтыми совиными глазищами, он пролаял что-то неразборчивое. Я в ответ лишь хрипел, продолжая давить на кочергу. И вдруг с ужасом понял, что граненый железный прут попросту гнётся о шею монстра, уже касаясь пола то одним, то другим краем.

— Брат! — прохрипел, наконец, чужак более членораздельно. — Что ты… делаешь?!

Я не ответил, и противник от этого рассвирепел ещё больше. Ухватился обеими лапами за кочергу и, дрожа от напряжения, начал отодвигать её от себя. Он был чудовищно силён, так что я едва удерживал его.

— Богдан!

Услышав дрожащий голос князя, я вскинул голову, и увидел его, приподнявшегося на кровати и направившего на нас пистолет. Едва успел чуть отклониться от монстра прежде, чем загремели выстрелы. К счастью, пистолет у князя оказался более современный, чем тот, что был в кабинете. Шестизарядный револьвер, и приличного калибра, судя по звуку.

Рука у Аскольда дрожала — пара пуль ударила в доски совсем рядом с нами. Но остальные он чётко уложил в голову чужаку. Я отшатнулся, прикрываясь от брызг крови. Выпустил из рук погнутую кочергу, и она тяжело брякнула о доски пола. В звенящей тишине, установившейся после грохота выстрелов, этот звук прозвучал особенно отчётливо.

Князь, обессиленно упав обратно на постель, тоже выронил оружие и тяжело закашлялся. Я подскочил к нему, помог сесть ровнее, подложив пару подушек под спину. Он, не переставая кашлять, протестующе отталкивал меня, указывая дрожащей рукой на тело чужака.

— До… Добей! Да не медли ты! Иначе он…

Он пытался сказать что-то ещё, но снова закашлялся.

Я обернулся на тело чужака и с ужасом увидел, что оно зашевелилось. Раны на его голове были жуткие — в полутьме она была больше похожа на обгрызенное яблоко. Но всё же чудовище оживало.

Спальня у князя была просторная, с камином, креслом-качалкой рядом с ним и с небольшим книжным шкафом. Над очагом я увидел перекрещенные сабли. Бросился к ним, выдрал одну из крепления. Когда снова обернулся в сторону чужака, тот уже перевернулся на живот и пытался встать на четвереньки.

Первый мой удар был довольно бестолковым — я слишком спешил, стремясь не дать чудовищу подняться. Рубанул по спине, сабля отчётливо скрипнула, проехавшись лезвием по лопаточным костям. Чужак рухнул ничком на пол, но тут же снова упёрся в него руками. Раны на его голове шевелились, затягиваясь буквально на глазах.

Зарычав, я рубанул снова, на этот раз целясь в шею. Но обезглавить монстра с одного раза не получилось. Может, сабля оказалась туповата, но скорее сама плоть чудовища была чересчур плотной, сравнимой скорее с деревом. Мне пришлось ударить ещё трижды прежде, чем голова отделилась от туловища и тяжело покатилась по полу.

На этот раз тварь точно сдохла. Я это понял по его потускневшей и съежившейся ауре. Но на всякий случай, направив саблю острием вниз, я ударил ещё раз, буквально пригвоздив противника к полу. И тут же пошатнулся сам — из меня будто разом выпустили весь воздух, как из развязавшегося воздушного шарика. Скопированный у противника Дар рассеялся, а вместе с ним схлынула звериная сила и ярость.

Свет в комнате тоже, казалось, померк, я теперь с трудом различал окружавшие меня предметы. Взгляд невольно зацепился за труп чужака, из-под которого медленно растекалась лужа крови, в лунном свете казавшейся чёрной, как нефть. Дар в теле незнакомца всё ещё мерцал, но выглядел уже иначе – аура съежилась до размера теннисного мяча, стала бесцветной и слабо пульсировала, словно в такт сердцу.

Значит ли это, что он ещё может ожить? Или это какие-то остаточные явления?

Я наклонился, попытавшись коснуться призрачного шарика. И тот вдруг, будто прирученный, скользнул ко мне, размазавшись в полёте и втянулся мне в ладонь, полностью растворившись в ней. Это было похоже на сбор трофея. Может, об этом и говорил Аскольд, когда рассказывал о том, что первые нефилимы получали свой Дар, поглощая эдру из убитых демонов? Вот только про убийство других нефилимов он тактично умолчал.

Неподалёку от тела валялся стилет — я едва не наступил на него. Подобрал, повертел в руках. Удобная плоская рукоять без гарды, но украшенная выпуклым рисунком. Узкий хищный клинок. Кажется, выкидной. Да, точно. Я надавил на боковой рычажок, и лезвие сложилось, прячась в рукоять. Я спрятал находку в карман.

Князь снова закашлялся. Я разглядел в полутьме рядом с его кроватью характерный абажур эмберитовой лампы и, пошарив под ним, стащил с кристалла плотную манжету. Кристалл нельзя было погасить — он горел постоянно, так что, чтобы «выключить» лампу, его просто накрывали чем-то непрозрачным.

— Ты… ты… — Аскольд вцепился мне в плечи, пристально разглядывая меня. — Да нет, померещилось…

Глаза его лихорадочно поблескивали, хриплое дыхание то и дело сбивалось. Выглядел он жутковато — будто постарел разом лет на двадцать. Глазницы впали, черты лица заострились, под бледной кожей змеился синюшный узор вен. Прямо оживший покойник.

— Тише, тише, князь. Вам надо отдохнуть.

Старик замотал головой, отстранился от меня, пытаясь сесть ровнее.

— Поздно! — выдохнул он. — Это… упырь! Сильный. Не знаю… как ты вообще с ним совладал. Но меня он высосал почти досуха. Я, по сути… уже мёртв. Это дело времени.

— Это вы бросьте! — шутливо пожурил его я. — Ещё побарахтаемся! Может, доктора отыскать? Настоящего?

Аскольд помотал головой и откинулся назад, на подушки. Я на время оставил его — из коридора доносился какой-то подозрительный шум. Подхватив с пола оброненный князем пистолет, я выглянул в коридор.

Ноздри защекотал горьковатый запах дыма. На первом этаже причитала тётка Анисья — её тонкий истеричный голос легко пробивался через перекрытия. Дымило сразу с двух концов — и со стороны главной лестницы, и из дальнего конца коридора.

— Пожар! Нужно уходить!

Засунув револьвер за пояс, я попытался поднять Аскольда с кровати, но тот упирался и с неожиданной силой оттолкнул меня.

— Нет! Скорее! Хватай рукоятку… Да вот же она, на спинке кровати!

Кровать у него была тяжёлая, дубовая, с толстыми резными столбиками по углам. Князь указал на один из этих столбиков в изголовье.

— Сверни шарик наверху. Да сильнее, не бойся. Выдерни его!

Я ухватился за полированный шар и, чуть покрутив, выдернул вместе с болтом, удерживающим его. Хотя… нет, это не болт. Больше похоже на ключ.

— Скважину отыщи… Вон там, слева от камина… Быстрее, Богдан!

Следуя сбивчивым указаниям князя, я вскрыл хитроумно спрятанный за стенной панелью тайник, в котором обнаружился потёртый кожаный портфель с лямкой для ношения через плечо. Чем-то похоже на сумку почтальона. На всякий случай проверил нишу, но больше в ней ничего не было.

— Я не всё успел собрать, но здесь… самое необходимое, — Аскольд трясущейся рукой вцепился в портфель. — Береги этот архив, как зеницу!

Он снова закашлялся, но это было и неудивительно — дым добрался уже в комнату. У меня и самого горло першило.

— Помнишь, о чем я говорил? — продолжил Аскольд, вцепившись мне в плечо. — Все документы в институт я уже переслал. Тебя зачислят, нужно только явиться до конца августа. В портфеле я оставил кое-какие инструкции. Найди Велесова! Он поможет…

— Да потом, потом, князь! — прервал я его. — Уходить надо!

Я попытался было поднять его с кровати, но Аскольд упрямо помотал головой и оттолкнул меня.

— Не спорь со мной! Я уже… не жилец. Лучше сам спасайся! И женщин выведи из дома.

Вот ведь упрямый дед! Но только я-то ещё упрямее. Не обращая внимания на протесты князя, я забросил его руку себе на плечо и рывком поднял больного с кровати. Тот оказался неожиданно тяжелым, но я всё же потащил его к выходу.

В коридоре было уже не продохнуть от дыма, а со стороны лестницы доносился треск горящего дерева, и сквозь дымовую завесу можно было разглядеть языки пламени. Я метнулся в обратную сторону, но там ситуация была не лучше.

— С двух сторон подпалили! — закашлявшись, прохрипел князь. — Сюда!

Мы, плечом раскрыв двери, ввалились в библиотеку. Здесь дышалось чуть свободнее — двери были заперты, и дыма просочилось меньше.

Я усадил князя в кресло, сам же снова запер двери и бросился к окну. Раздраженно дёргая заржавевшие шпингалеты, наконец, раскрыл одну фрамугу настежь, и внутрь ворвался холодный ночной воздух. Высунувшись в окно по пояс, я оглядел двор. Внизу шумели кусты, подступающие к самой стене дома. Окно выходило на задний двор, где располагалось что-то вроде декоративного сада, только изрядно запущенного. Со стороны же входной двери слышался какой-то странный стук — будто кто-то гвозди вбивает.

А может, так и есть? Управляющий, паскуда! Мало того, что дом поджёг, так ещё и двери заколачивает, чтобы не выбрался никто. И служанок что-то не слышно. Успели убежать или всё-таки в доме?

Откуда-то с улицы долетали отзвуки пожарного колокола, но, боюсь, отсидеться до приезда пожарных не получится. Огонь распространялся ужасающе быстро — старый деревянный особняк трещал, как огромный костёр, едкий дым же начало затягивать даже из окна.

Прыгать высоковато, но рядом с окном проходит водосточная труба. Можно попробовать спуститься по ней. Даже если сорвусь — это всего лишь второй этаж. Хотя при должном старании ноги можно переломать и просто спускаясь с крыльца.

Но я-то ладно. А вот способен ли старик на такую акробатику…

— Придётся прыгать, князь, – обернувшись вглубь комнаты, выкрикнул я. — Как, есть ещё порох в пороховницах?

Аскольд не ответил, и я мысленно выругался.

— Князь?..

Хозяин дома сидел в кресле, уронив голову на грудь, будто задремал. Но мне даже не пришлось подходить к нему, чтобы понять, что он уже мёртв. Его аура съежилась, как и у убитого упыря, застыв светящимся облачком эдры. Когда я всё же приблизился и осторожно прикрыл князю глаза, это облачко втянулось в меня, сливаясь с моей аурой воедино, как две лужицы ртути.

Всё-таки эдру точно можно поглощать не только из мёртвых демонов, но и из других Одарённых. Об этом князь не рассказал. Впрочем, он вообще очень мало успел мне рассказать.

Время поджимало, меня всё ещё потряхивало от адреналина после схватки с упырём, но мыслить я продолжал на удивление хладнокровно.

У князя, похоже, опасные враги, которые всё же добрались до него. Он предупреждал об этом, и именно поэтому торопился поскорее сбагрить меня из города. Значит, оставаться в Демидове нельзя. Вот только как я доберусь до Томска без гроша в кармане?

В щель под дверью валил густой дым. Высовываться в коридор я не решился — там, судя по звукам, огонь стоял уже стеной, вовсю трещали балки перекрытий, грозя обвалиться на голову. Да и здесь всё с минуты на минуту вспыхнет, как свечка. Одни бумаги кругом.

Я огляделся, выискивая, что ценного можно вынести. В кабинете Аскольда должен был быть сейф, но до него уже не добраться. Здесь, в библиотеке, наверняка много редких книг, но я в них не разбираюсь, а хватать первые попавшиеся нет смысла.

Впрочем, парочку я всё же сгрёб со стола, в том числе недочитанный учебник по истории. Пошарив по ящикам, раздобыл несколько перьевых ручек и карандашей, круглые часы на цепочке, нож для бумаг, ещё какую-то мелочёвку. Вроде и безделушки, но все достаточно дорогие на вид — серебряные или с позолотой.

Всю нехитрую добычу сунул в портфель, вытащенный из тайника князя. Внутри тоже были какие-то старые, местами уже полуистлевшие бумаги — письма в конвертах, потрёпанная записная книжка, какие-то карты и тетради. Вспомнил про пистолет за поясом, и тоже отправил его в сумку.

На этом обыск пришлось заканчивать — комната настолько наполнилась дымом, что находиться в ней было попросту опасно. Глаза слезились, лёгкие саднило от дыма. Я и так пригибался к самому полу, прикрывая нижнюю часть лица рукавом и стараясь не вдыхать глубоко.

Защелкнув застёжки сумки и перекинув её на лямке подальше за спину, я взобрался на подоконник и, бросив прощальный взгляд на едва различимого в дыму князя, спрыгнул вниз, во тьму.

Интерлюдия. Грач

Говорят, дом выгорел дотла буквально за полчаса. Остались стоять только печные трубы и каркас из толстенных брусьев камнедрева — его огонь не берёт.

Чёрные, прогоревшие до углей деревянные обломки с хрустом рассыпались под ногами. Позёмка гнала хлопья пепла, смешивая их с ранним колючим снегом. Изо рта вырывались белёсые облачка пара.

Первый настоящий снег. И первые заморозки. А ведь ещё даже не сентябрь. Совсем недавно, лет пятьдесят назад, снег в Демидове выпадал не раньше октября. Но дыхание Ока Зимы всё злее и ближе. Даже по ту сторону Урала уже чувствуется.

Грач остановился в нескольких шагах от обезображенных огнём тел, выложенных пожарными в ряд на куске брезента. Сделав своё дело, пожарные поспешили отойти подальше, морщась и кашляя от отвратительного запаха горелого мяса. Грачу с его звериным нюхом было вдвойне тяжело, но он заставил себя подойти ещё ближе. Застыл, тяжело опираясь на чёрную трость с рукояткой в виде птичьей головы.

Двое мужчин и две женщины. Один из мужчин обезглавлен, из спины его торчит кавалерийская сабля. Выдернуть её пожарные не то не смогли, не то не захотели — так и уложили тело ничком, будто пришпиленного булавкой жука.

Грач прислушался к себе, пытаясь понять, какие эмоции испытывает. Всё же Лазарев был ему братом. Не в общем смысле, как все члены Стаи. Гораздо ближе. Он сам в своё время обратил его, поделился своим Даром. Говорят, это образует незримую связь, обрывать которую больно.

Но он ничего не чувствовал, кроме обычных и понятных в этой ситуации горечи, досады и злости на убийцу. А ещё — неприятно саднило под ложечкой в преддверии тяжелого разговора с начальством.

Ему неведом был страх в обычном человеческом понимании. Однако он прекрасно осознавал, под какой удар неудача Лазарева подвела и его самого, и всю Стаю. Под угрозой больше, чем его работа или жизнь. У Стаи в кои-то веки появился шанс исправить несправедливость, тянущуюся ещё со времен Петра Великого. И сейчас эта возможность грозит сорваться.

Аспект Зверя имеет ту же природу, что и Дары других нефилимов. Однако другим Дары приносят власть, богатство, уважение, высокие чины и наследуемые дворянские титулы. Дети Зверя же с самого начала превратились в изгоев. Их называют упырями, вампирами, вурдалаками. Боятся. Ненавидят. Истребляют везде, где обнаружат.

Никто толком не знает, почему так повелось. Может, дело в личной неприязни Петра — тот, особенно под конец жизни, вообще много странностей творил. А может, других нефилимов пугает умение упырей поглощать чужую эдру, в том числе из живого носителя. Они наверняка воспринимают это как угрозу.

Впрочем, всё может быть ещё проще, и дело в банальных предрассудках. Христианская церковь тоже не жалует Детей Зверя и поддерживает дурацкие поверья про то, что упырей можно одолеть огнём, молитвой, серебром и святой водой.

Это, конечно, всё чушь собачья. Старые вожаки Стаи выживали даже после четвертования или сожжения на костре с последующим захоронением останков. Эдра в Детях Зверя задерживается надолго после смерти, и зачастую может оживить тело даже спустя много дней. Потом, чтобы полностью прийти в форму, упырю нужна лишь свежая кровь и плоть. Даже необязательно человеческая, это тоже глупые россказни.

Но Лазарев был мёртв. Мёртв безвозвратно. Значит, кто-то забрал эдру с его тела, как и с тела князя. И это беспокоило Грача, пожалуй, даже больше, чем сам провал задания.

Неужели кто-то из своих? Но кто осмелился бы пойти против Стаи? Убийство своего — самый тяжкий грех, прощения ему нет. Да и не выживет одиночка без помощи остальных. Может, какой-то молодняк, неучтённый обращённый? Или вовсе первородок, получивший Дар Зверя, как в старину, где-нибудь на востоке?

Слишком много вопросов. К тому же, с мёртвых эдру умеют собирать не только волки…

Эх, Арсен, Арсен… А ты ведь был весьма перспективным. Как же ты так оплошал?

Сама миссия у Лазарева была хоть и деликатной, но не очень-то сложной. Князь Василевский — давно разорившийся и выживающий из ума старикан. Однако за какие-то старые заслуги он до сих пор находился под протекцией государя. Молодой князь Орлов поручил устранить его. О причинах он перед исполнителями, понятное дело, не распространялся. Единственное, на чём настаивал — что выглядеть всё должно максимально естественно, чтобы не привлекать внимание полиции.

По поручению Грача Лазарев заранее, ещё в начале лета, приехал в Демидов и поселился по соседству с Василевским под видом врача частной практики. Прикрытие было идеальным, поскольку он и правда был практикующим врачом. Затем он нашёл подход к управляющему имением князя. Поработал и кнутом, и пряником, но убедил того в уговоренное время подмешать старику снотворное и разыграть небольшую сценку перед остальной прислугой.

Расчёт был прост — управляющий посылал за доктором, являлся Лазарев и с помощью Дара ослаблял князя настолько, чтобы тот помер своей смертью через пару дней, не приходя в сознание.

Но что-то пошло не так. Управляющий рассказал о странном пациенте, появившемся в доме князя пару дней назад. На первый взгляд, ничего подозрительного. Василевский был сильным целителем, хотя и с несколько специфичным Даром, больше подходящим для лечения ран, нежели обычных болезней. К нему порой обращались за помощью и, собственно, на это он и жил в последние годы.

В этот раз он притащил в дом одну из жертв недавнего теракта на железной дороге. Анархисты взорвали бомбу в поезде, приехавшем из Тобольска. Князь довольно быстро поставил парня на ноги и оставил жить у себя, пока тот окончательно не поправится. И вот тут-то начались кое-какие странности.

На допросе управляющий показал, что старый князь накануне заперся с гостем в кабинете, и они о чём-то долго разговаривали. А когда Лазарев пришёл, чтобы выполнить последнюю часть плана, именно гость помешал ему. Управляющий видел, как тот вошёл в спальню князя, завязалась драка, раздались выстрелы…

Вот тут-то этот слизняк и запаниковал. Лазарева он боялся до чёртиков, и правильно делал. Решил, что тот разозлится из-за этого нападения и выместит злость на нём. Кретин! Лазарев и так бы убрал его после смерти князя, как ненужного свидетеля. Впрочем, не меньше этого управляющий боялся и второго исхода — если князь отобьёт нападение и раскроет его предательство. Так что он решил попросту спалить дом со всеми его обитателями и сбежать. Даже баб из прислуги не пожалел.

Грач брезгливо поморщился, вспомнив, как этот червяк заикался и обливался потом, спутанно и торопливо отвечая на его вопросы. Страх, как, впрочем, и иные эмоции делают людишек ещё более жалкими. И от этих ничтожных тварей детям Стаи приходится всю жизнь прятаться? Это не просто несправедливо — это глупо и смешно. Если бы не другие нефилимы, Стая давно бы правила всем этим сбродом.

Позади раздалось деликатное покашливание. Грач давно почуял приближение незнакомца — тот пыхтел и кашлял на ходу так, что его было слышно за сотню шагов.

Впрочем, это был не незнакомец. Грач узнал его запах, хоть и изрядно заглушённый вонью обгорелых тел. Околоточный надзиратель. Кажется, Ковтунов его фамилия.

Чуть помедлив, полицейский подошёл ближе и встал рядом, брезгливо прикрывая рот и нос клетчатым платком. Грузный, усатый, похожий на моржа мужик в расстёгнутой шерстяной шинели поверх полицейского мундира. Несмотря на морозец, он обильно вспотел — пряди взмокших волос выбились из-под фуражки и прилипли ко лбу.

— Посторонним сюда нельзя, ваше благородие, — окинув Грача насторожённо-неприязненным взглядом, предупредил он.

— Я не посторонний, — хрипло каркнул Грач, почти не размыкая губ.

Околоточный, откашлявшись, подошёл ещё чуть ближе, морщась от запаха.

— Кажется, я вас где-то видел, но, простите… С кем имею честь?

— Уральское Охранное отделение.

— Ах, да, Охранка… Но меня не предупреждали, что вы прибудете.

— А должны были?

Полицейский, раздражённо хмыкнув, искоса окинул Грача ещё более неприязненным взглядом.

— И всё-таки, вы не представились. Кто вы?

— Это неважно. В полдень здесь будет мой начальник. Статский советник Орлов. Все ваши вопросы можете обратить к нему.

— А, ну как же, слыхал, слыхал. Молодое дарование, так сказать. Но… — он вытянул из жилета часы на цепочке и, щёлкнув крышкой, взглянул на время. — Похоже, запаздывает Феликс Аристархович. Уже двенадцать, а…

Странный шелестящий звук над их головами заставил околоточного встрепенуться, запрокидывая лицо к небу. Фуражка едва не свалилась с его головы, и он придержал её рукой. Ахнул, испуганно присев, когда с неба в десятке метров от них вдруг рухнула огромная птица с размахом крыльев метра в два.

Впрочем, быстро стало понятно, что это не птица, а человек в длинном кожаном плаще хитрого покроя, который в полёте раскрывался треугольным крылом. Сходство с птицей придавал диковинный лётный шлем с заострённым носом, похожий на маску чумного доктора. Нефилим снял его, небрежным жестом поправил светлые растрёпанные волосы и широким шагом направился к Грачу.

Молодое дарование… Что ж, Феликс Орлов и правда один из самых молодых статских советников в Демидове. А уж получить пост Начальника Уральского охранного отделения в столь юном возрасте и вовсе дело нетривиальное. Сколько ему? Двадцать пять, а то и меньше? Впрочем, внешность нефилимов обманчива…

Наследник легендарного рода Орловых был хорош собой, особенно в мундире — строен, ладен, с безупречным, пожалуй, даже слишком красивым для мужчины лицом. Правда, несколько портило его жёсткое, злое выражение и слишком резкие движения головой, от которых он походил на птицу.

— Ваше сиятельство… — начал было Ковтунов, вытянувшись по стойке смирно, но блондин прервал его, небрежно махнув рукой в белоснежной перчатке.

— Оставьте нас!

Околоточный сконфуженно покраснел, но всё же послушался и пошёл прочь. Впрочем, он, кажется, и рад был убраться подальше от обгоревших трупов.

Сам Орлов брезгливо поморщился, окидывая взглядом тела.

— Фу, ну и смрад! Пойдёмте, Грачёв, я не собираюсь здесь торчать. Не хватало ещё, чтобы одежда провоняла.

Он указал на мощёную камнем дорожку, идущую с внутренней стороны забора и, кажется, огибающую весь дом кругом. Грач последовал за начальником, едва поспевая за его легкой порывистой походкой. Трость его тяжело постукивала, опираясь прорезиненным концом в камни.

Отойдя чуть подальше, Феликс сбавил шаг. Они шли рядом, не глядя друг на друга и не проронив ни слова. Грач вообще был не очень-то разговорчив, а молодой Орлов, кажется, все силы тратил на то, чтобы не взорваться и не наорать на подчинённого. Надо отдать ему должное — у него это получилось. Лицо князя напоминало неподвижную восковую маску, разве что желваки на высоких точёных скулах ходили ходуном, выдавая его напряжение.

О назначении младшего сына Аристарха Орлова начальником уральской Охранки ходило много слухов. Но Грач, как никто другой, знал, что мальчишка честно заслужил эту должность. Возраст, пожалуй, единственное, на что реально могли пенять его недоброжелатели. Феликс был умён, отлично образован, хваток, честолюбив. И самое главное — рьяно, патологически целеустремлён. Такие, как он, способны лбом прошибить даже стену из петрова камня.

Пройдет десяток лет — и он может возглавить Охранное управление в Петербуржском округе. А то и имперское. Останавливаться на достигнутом Феликс точно не собирается, в этом можно быть уверенным на все сто. В том числе потому, что вдобавок к вышеперечисленным свойствам он обладает и ещё кое-какими, куда более редкими и ценными.

Он умеет рисковать. И, если надо, умеет идти по головам.

Только очень рисковый человек, работая в Охранке, начнёт тайно сотрудничать со Стаей, набирая из её членов филёров и агентов для особых поручений. Во многом именно благодаря этому Феликс Орлов так быстро продвигался по служебной лестнице, успешно расследуя дела, с которыми месяцами не могли справиться его предшественники.

Немудрено. Волки — идеальные исполнители, когда дело касается, например, наружки или выслеживания людей. Да, впрочем, и во многих других делах, характерных для тайной полиции. Опираясь на Стаю, Охранка могла бы стать во много раз эффективнее. А взамен Дети Зверя могли бы получить то, чего давно заслуживали. Признание. Уважение. В перспективе — даже возможность получать дворянство.

И Феликс обещал всё это. В будущем, когда сам достигнет таких высот, что сможет влиять на внутреннюю политику в империи. Вожаки, хоть и сдержанно, но поверили ему. Решили попробовать. В конце концов, даже свои волки в Охранке уже дорогого стоили. И ещё больше связь Стаи с наследником Орловых усилилась, когда кроме обычных заданий волки начали выполнять для него особые личные поручения. Такие, как устранение старика Василевского.

— Вы… даже не представляете, насколько я разочарован, Грачёв, — наконец, заговорил Феликс — вполголоса, цедя сквозь зубы. — Что можете сказать в своё оправдание?

— По крайней мере, князь мёртв. Вы ведь этого хотели?

— Да плевать мне на этого старого болвана! — не сдержался Орлов, но снова взял себя в руки и продолжил тем же холодным, источающим яд тоном. — Мне нужно было устранить его, чтобы спокойно прибрать к рукам его архивы. А что теперь?

Он мотнул головой в сторону чёрного обгорелого остова.

— Хоть что-то удалось спасти? Какие-то документы? Библиотеку? Может, обнаружили какие-то уцелевшие тайники?

— Ищем, — глухо отозвался Грач.

— Ищите! Ищите, дьявол бы вас побрал! А этот ваш… исполнитель. Он, как я вижу, помер от того, что решил почесать спинку саблей? Или ему кто-то помог? Есть какие-то зацепки?

— Есть. Лазарева убил молодой Одарённый, гостивший у князя.

— Логично! Обычный человек бы не справился. Но кто он? Что делал у Василевского?

— Есть одна версия. Работал у князя некий Захар Меркушев. Лазарев привлёк его к делу. Получал от него некоторые сведения, и потом…

— Без лишних подробностей, Грачёв! — поморщился Феликс. — В чём суть?

— Меркушев подозревает, что этот гость — какой-то родственник князю. Возможно, сын или внук. Очень уж похож внешне.

— Ерунда! У Аскольда не было детей.

— Тем не менее. Гость этот прибыл в Демидов на поезде из Тобольска. На том самом, который взорвали рядом с вокзалом.

— И выжил. Везунчик! — саркастически усмехнулся Феликс.

Грач кивнул, отгоняя мрачные мысли. Да, выжил… Ещё один довод в пользу того, что убийца Лазарева — одарённый с Аспектом Зверя. Тем более что Меркушев рассказывал, что привезли его израненного так, что он был больше похож на труп. Но уже на следующий день ходил по дому, как ни в чём не бывало. Разве что вёл себя странновато, будто память отшибло.

Что, если и правда амнезия? Это объяснило бы, почему молодой волк пошёл против Стаи…

Делиться своими подозрениями с начальством Грач не спешил. Незнакомец — точно нефилим с каким-то сильным Даром. И если это действительно Дар Зверя, то Орлову об этом знать не обязательно. Такие дела должны решаться внутри Стаи.

— Он был ранен, но Василевский ему помог, — продолжил он. — И приютил у себя. Хотя раньше за ним такого не наблюдалось. Старик был крайне нелюдим, особенно в последние годы.

Феликс, продолжая неторопливо вышагивать по заметенной свежим снегом дорожке, задумчиво покивал головой.

— Хм… Что ж, выглядит и правда подозрительно. Может, какой-нибудь байстрюк отыскался? Куда он делся-то после пожара? Сбежал?

— Да. По горячим следам найти не удалось. Но кое-какие зацепки есть. Ищем.

— Ищите! Из-под земли его достаньте! Может, ещё не всё потеряно. И дом разберите по брёвнышку, каждую кучку пепла просейте…

— Возможно, будет проще, если мы будем знать, что конкретно мы ищем, — невозмутимо отозвался Грач.

Замечание это почему-то вывело Орлова из себя. Он резко развернулся, взглянув на подчинённого так, будто собирался испепелить его взглядом.

На несколько секунд они замерли друг напротив друга. Со стороны они смотрелись очень контрастной парочкой. Орлов — высокий, молодой, статный. С одного взгляда понятно, что голубых кровей. На его фоне Грачёв смотрелся невзрачно и жалко, будто полная противоположность аристократу. Коренастый сутулый человечек, на вид — крепко за пятьдесят. В поношенном чёрном плаще и давно вышедшем из моды котелке. С покрытым неопрятной щетиной лицом, похожим на маску, грубо вырезанную из древесной коры.

Грач встретил гневный взгляд молодого начальника спокойно. В его водянистых невыразительных глазах под полуопущенными веками, как всегда, можно было прочитать лишь бесконечную усталость.

Впрочем, это была лишь маска. Внутри волк всё же дал волю чувствам — совсем ненадолго, буквально на мгновение. Вдруг подумалось, как просто сейчас он мог бы разорвать высокомерного молокососа надвое. Как брызнула бы праздничным салютом алая кровь, обагряя свежевыпавший снег. С каким сладким хрустом клыки вонзились бы в эту свежую сладкую плоть…

Наглый заносчивый щенок. Но Стая надеется, что в будущем он сможет сдержать свои обещания. И потому сам Грач вынужден прислуживать ему, как шавка. Однако осознание того, насколько хрупко это равновесие, и как легко сместить его в свою сторону, помогает ему легче сносить эти унижения.

Кажется, Феликс всё же почуял неладное. Может, что-то промелькнуло у Грача во взгляде. Молодой князь смутился и, порывисто одёрнув полы плаща, развернулся, снова зашагав дальше по дорожке.

— Вы правы, Грачёв, — буркнул он. — Я должен был сказать об этом раньше. Мне нужны старые документы из архива Василевского. Принадлежавшие когда-то его предку. Дневники, географические карты… В общем, отчёт об экспедиции, в которой тот участвовал.

— Хорошо. Понял.

— Тогда приступайте. И займитесь этим лично, Грачёв. Лично! Не полагайтесь больше на всяких дилетантов. Официально я отправляю вас в отпуск. Денежное довольствие обеспечу. Никого в помощь не предлагаю, но можете привлекать кого-нибудь из ваших… упырей. Или как там вы предпочитаете, чтобы вас называли.

— Друг друга мы обычно зовём волками. Или братьями.

— Ах, да. Стая… Ладно, на этом всё. Вы свободны. Если понадобится выйти на связь — вы знаете, что делать.

— Понял.

— Ах, да, и… — Орлов повертел в руках лётный шлем, протирая перчаткой прозрачные стёкла. — Не забудьте хорошенько замести следы здесь. Это ваш свидетель, управляющий Василевского. Как там его… Меркулов? Меркушев?

— Он рассказал всё, что знал. Больше он не нужен.

— Это как раз понятно. Но где он сейчас? Он слишком много знает, и не хватало ещё, чтобы начал болтать, где не следует.

— Он ничего не расскажет, — спокойно ответил филёр. – Когда мы закончили, я откусил ему голову.

Феликс криво усмехнулся и покачал головой.

— У вас отвратительное чувство юмора, Грачёв. Как и у всех упырей. Стоит потренироваться, если вы и правда хотите быть вхожими в приличное общество.

Не прощаясь, князь зашагал прочь, на ходу надевая шлем. Взлетел легко, без разбега, будто подброшенный вверх мощной пружиной. Плащ его хлопнул, расправляясь за спиной, как наполненный ветром парус. Тугая волна воздуха разметала снег на дорожке, развеяв искрящимся облаком.

Стремительно набирая высоту, Феликс скрылся из виду. Грач проводил его всё тем же ленивым взглядом из-под полуопущенных век и тихо хмыкнул сам себе, пожимая плечами.

И к чему эта фраза про чувство юмора? Он ведь не шутил.

Глава 4

Мне повезло. Если, конечно, вообще уместно использовать это слово к ситуации, в которой я оказался. Казалось бы, что может быть хуже, чем оказаться в чужом теле и чужом мире? Пфф! Подержите моё пиво. Всегда можно сделать хуже. Например, в добавок к чужой жизни заполучить и чужих врагов. Потерять единственного человека, на помощь которого можно было рассчитывать. И оказаться буквально вышвырнутым на улицу, без гроша в кармане, лишь с портфелем, забитым какими-то старыми бумагами.

Впрочем, унывать я не собирался. Не то, чтобы я совсем бессердечный ублюдок, и смерть князя меня нисколько не тронула. Но сейчас предаваться стенаниям и сожалениям было попросту некогда. Мысли крутились вокруг куда более насущных вещей.

Перемахнув забор княжеского особняка, я бросился бежать. Бежал долго, петляя узкими переулками и задними дворами, избегая редких прохожих и шарахаясь от цепных псов, неожиданно выныривающих из темноты с заливистым лаем.

С направлением движения я определился быстро. Сначала расслышал характерный стук колёс проходящего вдалеке поезда, а потом и увидел за домами, на гребне холма, длиннющую цепочку огней железной дороги. В идеале, конечно, отыскать бы вокзал. Но сейчас, ночью, в незнакомом городе это было маловероятно. На указатели надежды мало — по пути мне попалось только несколько табличек с названием улицы и номерами домов.

Жил князь на окраине, в старом районе, который, похоже, раньше был пригородом. Дома здесь были старые, большинство — вообще одноэтажные избы за глухими высокими заборами. Среди них выделялись особняки людей побогаче, но и те невысокие, в два этажа. И тоже по большей части деревянные — этакие терема, сложенные из толстенных брёвен, украшенные резными наличниками. Здания, в которых располагались всяческие заведения, не сильно от них отличались — тоже бревенчатые, в два-три этажа. Разве что без огороженной территории.

Централизованного уличного освещения почти не было, но на воротах почти каждого дома горели свои фонари — масляные или эмберитовые. Света было достаточно, чтобы ориентироваться, но в то же время можно было большую часть времени прятаться в тени.

Ночка, как назло, выдалась холодная, грянули настоящие заморозки. Я очень пожалел, что не успел захватить какую-нибудь верхнюю одежду. Температура была точно минусовая — лужицы на мостовой покрылись тонким и хрустким, как стекло, льдом, да и сами камни были скользкими от наледи. Я то и дело поскальзывался в своих домашних туфлях на тонкой подошве. Мёрзнуть-то не мёрз, но это только потому, что бежал, почти не останавливаясь.

Пожар в доме князя было видно издалека — здание полыхало, как огромный костёр. С того конца улицы доносился шум — тревожный звон колокола, крики, что-то вроде сирены. Мне этот переполох, пожалуй, был только на руку — пока всё внимание соседей было обращено на пожар, я незамеченным преодолевал квартал за кварталом.

До железной дороги добрался где-то через полчаса, но сразу соваться к ней не стал. Пошёл вдоль путей, отыскивая удобное место.

Железка шла прямо по городским кварталам, разветвляясь, словно кровеносная система. Демидов — город промышленный, и к тому же важный транспортный узел на пути между европейской частью России и Сибирью. Так что товарняки и пассажирские поезда сновали здесь круглосуточно, и с такой частотой, что меня это даже удивляло. Впрочем, железка здесь, похоже, главный транспорт для перевозки грузов. Автомобили я на улицах видел, но довольно примитивные, так что вряд ли прогресс здесь дошёл до использования фур-большегрузов. Авиация, судя по всему, тоже в зачаточном состоянии. Зато паровозы — на пике своего развития.

Одноколейка, до которой я добрался, через пару километров вливалась в широкую «вену», состоящую из полудюжины путей, переплетающихся между собой стрелками. Обнаружилась, наконец, и маленькая железнодорожная станция. Или даже скорее остановочная платформа — пустой перрон, выходящий одной стороной на пути, а другой — прямо на обочину улицы, и крохотная будка смотрителя, подсвеченная одиноким фонарём. Окошко будки не светилось — смотритель или спал, или вообще не дежурил по ночам.

Очередной поезд, пыхтя и утопая в клубах пара, проехал мимо платформы, не останавливаясь, но изрядно сбросив скорость. Вообще, в черте города паровозы ездили не быстро. При должной сноровке вполне можно догнать и запрыгнуть на подножку.

Но конкретно этот состав был грузовой, с открытыми вагонами. Спрятавшись за будкой, я решил немного переждать. Может, попадётся что-нибудь более комфортабельное. Погода на улице — не май месяц. Хотя, кажется, в этих краях даже в мае не очень-то тепло.

На стене будки обнаружилась табличка с надписью «Шарташ» — видно, название самой станции. А также схема железнодорожных путей и расписание поездов, следующих мимо этой платформы. Сориентировавшись по ним, я понял, что нахожусь в восточной части города, ближе к окраине. И поезда, идущие от центра дальше на восток, проходят как раз по этому пути. Так что можно смело ловить любой. Даже если он следует не до самого Томска, то всё равно по пути. Как минимум, до Тюмени доберусь — пишут, что до неё всего триста с небольшим вёрст.

Заодно провел беглую инвентаризацию своих запасов. Убедился, что денег в портфеле из тайника князя не припрятано — ни ассигнаций, ни монет. Только старые документы и книги. Пожалуй, даже старинные — на пожелтевшей, растрескавшейся от времени бумаге. Наверняка представляют какую-то историческую ценность, да и сам Аскольд над ними трясся, как Кощей над златом. Значит, стоит их приберечь.

Помимо совсем уж старых бумаг, обнаружились и несколько свежих писем в конвертах. Читать их я пока не стал — освещение было неподходящим, к тому же к рукописному тексту нужно было ещё приноровиться. Лишь бегло просмотрел парочку и понял, что написаны они, похоже, самим Аскольдом. Одно адресовалось некоему Демьяну Велесову. Второе — ректору Томского горного института. Кроме того, обнаружился большой конверт с какими-то важными официальными документами — на гербовых бланках, с печатями и витиеватыми подписями.

Разглядел как следует и револьвер князя. Красивый. Наградной, с богато украшенной серебром и самоцветами рукоятью. Слева вдоль ствола — гравировка с дарственной надписью. «Князю А. В. Василевскому от государя императора А. П. Романова — за верную службу во благо Отечества».

Не слабо.

Я с удовольствием покрутил револьвер в руках, пару раз вскинул, целясь в темноту. Солидная, мощная пушка, и в отличном состоянии. Жаль, ни патронов к ней, ни кобуры. К тому же, не знаю, какие тут законы по поводу ношения оружия. Можно, конечно, продать. Стоит ствол явно немало. Вот только как это сделать, не вызывая подозрений? Явно ведь подумают, что краденый. Ломбард нужно отыскать, причем из таких, где не задают лишних вопросов.

Впрочем, это на самый крайний случай. Избавляться от револьвера не хотелось. С ним, даже незаряженным, было как-то спокойнее. Похоже, в прошлой жизни я не расставался с оружием, и привычка эта въелась в саму натуру.

Ещё один штришок к портрету. Память не возвращалась, но каждое такое мелкое воспоминание или сделанный вывод приносили мне странное удовлетворение. Я будто бы делал маленький, но важный шажок к большой цели.

По большому-то счёту, может, и не важно, кем я был в прошлой жизни. Аскольд был прав, для всех в этом мире я — Богдан Василевский. У меня его тело, его родословная, его судьба. Но загвоздка в том, что это надо мне самому — понимать, кто я такой. Воспоминания о себе самом, о мире, в котором я жил раньше — это единственное, что осталось от меня прежнего. Терять это последнее жуть как не хотелось.

Нож, который я забрал у упыря, тоже оказался необычным. Хищная, красивая, смертоносная штука. Явно ручная работа, с клинком из хорошей стали, надежным и плавным механизмом и серебряной инкрустацией на рукояти. Рельефный, искусно выполненный рисунок в виде оскалившейся волчьей головы. Похоже на какой-то герб.

Да уж. Попадешься полиции с таким клинком на кармане — не получится отбрехаться, что это невинный перочинный ножичек. Это тоже оружие. И не охотничье, не полицейское, не армейское. От выкидного стилета так и веет криминалом. Причём не мелкой шушерой. Дорогая вещица.

Из всех вещей, которые я прихватил из дома князя, всего несколько годились на то, чтобы можно было попробовать сдать их в какой-нибудь ломбард, не вызывая особых подозрений. Серебряный брегет на цепочке. К сожалению, сломанный — часы после нескольких поворотов головки затикали, но на циферблате не хватало минутной стрелки. И пара письменных принадлежностей — бронзовая чернильница, нож для бумаг, несколько перьевых ручек, на вид недешёвых, с блестящими рельефными узорами. Может, тоже серебро.

Разглядывая нехитрые трофеи, я вдруг вспомнил о перстне, который носил Аскольд. Приметный, с крупным красным камнем. Скорее всего, рубин. Вот что нужно было захватывать, а не шерстить мелочёвку по столам!

Впрочем, мысль об этом тут же вызвала какую-то брезгливость. Стаскивать кольца с мертвеца… Тем более с человека, приютившего тебя в своем доме и называвшего своим сыном… Ему-то, конечно, уже всё равно. А вот мне — нет. И это, похоже, вопрос принципиальный.

Что ж, ещё один факт в копилочку. Кем бы я ни был раньше, но вряд ли промышлял чем-то противозаконным или вообще сомнительным с моральной точки зрения. Отношение у меня к таким вещам бескомпромиссное. Даже, пожалуй, болезненное.

Прокуковал я на перроне довольно долго. Успел изрядно замёрзнуть и даже пожалеть о том, что не запрыгнул в первый же попавшийся поезд. Но примерно через полчаса мои ожидания были вознаграждены.

К платформе подползал поезд с характерным для пассажирского строением вагонов — ряд прямоугольных окон по обе стороны, двери в голове и в хвосте, железные подножки в виде коротких лесенок. Только тамбуры были не совсем привычного вида — на торце каждого вагона имелось что-то вроде узкого открытого балкона, ограниченного перилами по пояс. Между этими открытыми тамбурами, поверх сцепок, были проброшены короткие мостики, тоже с железными перилами по бокам.

Останавливаться на пустом полустанке поезд не собирался, но это, наверное, даже к лучшему. Вряд ли тут с радостью примут безбилетного пассажира.

Из кабины машиниста, высунувшись едва ли не по пояс, выглядывал помощник, так что я задержался в тени и пропустил первые несколько вагонов. Потом рванул по перрону, держась рядом с поездом и, уравняв скорости, прыгнул, зацепившись за поручень. Забравшись обеими ногами на подножку, прижался к стене вагона, чтобы меня было не так заметно.

Двери, естественно, были заперты, так что пробраться внутрь сходу не получилось. Повиснув на поручне на одной руке, второй я попытался дотянуться до перил хвостового тамбура. Эх, не достаю! Придётся прыгать.

Колеса стучали по стыкам рельсов всё шустрее, шпалы так и замелькали под ногами — миновав платформу, машинист поддал пару. Уф, одно неверное движение — и костей не соберёшь. Но и вечно торчать на подножке тоже не будешь.

Страшновато. Но страх при этом взбудоражил кровь, заставил сердце затрепетать в лихом азарте. К тому же тело-то молодое, крепкое, здоровое, подвести не должно. Тут и прыгать-то — метра полтора, не больше.

Оттолкнувшись от подножки, я сиганул вдоль стенки вагона, зацепился обеими руками за перила тамбура и на пару коротких, но весьма неприятных мгновений повис, барахтаясь в поисках опоры. Наконец, подтянулся и перемахнул через перила в тамбур.

Почти тут же дверь в вагон распахнулась, и я едва успел отпрянуть в сторону.

— Ух… Прошу пардону! — чуть заплетающимся языком произнёс вывалившийся из вагона усатый тип в расстёгнутом плаще. — Вагон-ресторан ведь следующий?

Я пожал плечами и он, фыркнув, отправился дальше по переходу, на ходу залихватски закидывая за спину конец длинного зелёного шарфа.

А насчёт ресторана хорошая мысль. Там спрятаться будет проще, чем просто шататься по вагонам. Выждав пару минут, я отправился вслед за усатым.

Нет, следующий вагон оказался обычным, пассажирским. Слева — узкий проход, справа — что-то вроде открытых купе. Четыре полки — две внизу, две вверху, откидной столик посередине, под потолком — полки для багажа. В целом, что-то подобное я и ожидал увидеть. Разве что народу в вагоне, кажется, куда больше, чем предусмотрено мест. Многие спали, но сидя. Я не увидел ни одного, кто бы расположился на полке, как следует, растянувшись в полный рост. Даже на верхних полках располагалось по два-три человека.

Публика тут, судя по одежде, была небогатая. На меня мало кто обращал внимание, разве что провожали ленивым любопытствующим взглядом.

Я, не торопясь, прошёл по коридору, разглядывая мимоходом пассажиров и ловя обрывки фраз. Самое главное — в вагоне было тепло, даже немного жарковато, так что быстро отогрелся. Заметив в стекле свое отражение, задержался немного и, достав платок, оттёр несколько пятен сажи и засохшей крови с лица и шеи.

Судя по отражению, выглядел я хоть и немного потрёпанно, но прилично. Одежду мне Аскольд выдавал из своего старого гардероба, благо роста мы были почти одинакового. На момент побега я был одет в черные брюки без стрелок, чёрную жилетку и плотную льняную рубашку серого цвета в тонкую черную полоску. Брюки запылились на коленях и никак не желали очищаться. Похоже, это пепел, а не пыль. Чтобы скрыть бурые пятна на манжетах, пришлось подвернул рукава рубашки до локтей. Но в целом, вроде бы ничего подозрительного в глаза не бросается. Даже потёртая кожаная сумка через плечо смотрится вполне органично.

Добравшись до противоположного конца вагона, я немного задержался. Снова соваться на улицу не хотелось — только немного отогрелся. К тому же в тамбуре было не протолкнуться — там столпилось несколько человек, дымящих папиросами. В самом вагоне тоже было изрядно накурено, спасали только приоткрытые окна.

Я вдруг поймал взгляд одного из курильщиков, искоса наблюдающего за мной сквозь застеклённое окошко в двери. Взгляд этот мне не понравился, как, впрочем, и сам тип — носатый, угрюмый, одетый в потёртую кожаную тужурку и картуз с надвинутым на самый лоб козырьком.

Гопота — она и в Африке гопота. Молодчики, стоявшие в тамбуре, явно относились к этой категории. Неопределённого возраста, чуть навеселе, с хриплыми голосами и совершенно дебильными смешками, сопровождающими речь. Судя по долетавшим до меня обрывкам разговора, они радовались какой-то недавней добыче. На одном из них я разглядел приметный зелёный шарф, явно выбивающийся из гардероба.

Четверо. И в тамбуре расположились не просто чтобы подышать свежим воздухом. Местечко идеальное, особенно если один из следующих вагонов и правда вагон-ресторан. Тесновато, темновато, и мимо не пройдешь. Удобно «щупать» выходящих из ресторана пассажиров, особенно тех, что изрядно приняли на грудь.

Я вдруг поймал себя на том, что неосознанно сжимаю кулаки. Страха перед шпаной не было, но один вид этих типов взбудоражил какую-то странную, глубинную ненависть. Снова отголоски старой жизни, которой я не помню?

Толкнув двери тамбура, я выбрался наружу, придерживая портфель подмышкой. Попытался, не останавливаясь, миновать неприятных попутчиков. Но это оказалось непросто — стоило мне показаться снаружи, все четверо сгрудились у дверей, технично организовав давку на ровном месте.

— Эй, молодой! Ты чего борзый-то такой, все ноги оттоптал!

Один из гопников — как раз тот носатый, что пас меня через окошко — оказался вплотную ко мне, дохнув в лицо запахом сроду не чищенных зубов. Ещё один, тоже что-то возмущённо выкрикивая, толкнул меня в плечо.

Среагировал я рефлекторно, не задумываясь, а позже сам запоздало удивился этой реакции. Все эти тычки и шум были отвлекающими маневрами, а в это время ловкие легкие пальцы уже пробежались по мне, быстро прощупывая карманы брюк и жилетки.

Тому, что слева, двинул локтем в рожу, отбрасывая от себя. А ладонь, шарящую по моим карманам, перехватил, и заломил воришке руку за спину, впечатывая его щекой в стенку вагона. Тот попытался было дёрнуться, но только взвыл от боли.

— Ай-й-й! Чего творишь, гнида! Отпусти, руку же сломаешь!

— Сломаю, — кивнул я, надавив чуть сильнее и вызвав испуганный вопль. — Если дружки твои сейчас же морды свои не спрячут в вагоне.

Развернувшись к остальным, рявкнул уже в голос, скорчив свирепую мину:

— Ну?!

— Ты на кого тявкаешь, фраер? — попытался было накинуться на меня сбоку ещё один, в клетчатом пиджаке, но тут же нарвался на жёсткий пинок под коленку. Тоже взвыл, запрыгал на одной ноге.

Узкий тамбур давал мне некоторое преимущество. Я прижал главаря к стенке, справа и сзади от меня были перила, так что дружки его могли подобраться ко мне только с одной стороны, и не все разом. Впрочем, тот, кому я заехал локтем, пока вообще не горел желанием ввязываться в драку. Он был занят тем, что пытался остановить кровь, хлещущую из сломанного носа.

Я надавил на главаря ещё чуть сильнее.

— А-а-а! Он мне сейчас правда руку выломает, падлюка! — взвыл карманник, и в голосе его засквозили нотки искреннего ужаса.

— Быстро в вагон, я сказал! — процедил я.

Незадачливые гопники, ковыляя, скрылись за дверью. Я для верности ещё разок шваркнул оставшегося мордой об стенку и отпустил.

Развернувшись, тот принялся растирать повреждённую руку, скалясь от боли и зыркая на меня со смесью злобы и страха.

— Ты чего беспределишь-то, молодой? Я ж и не щипал тебя. Вон, можешь проверить, не взял ничего. Так, просто полюбопытствовал. Чего это у тебя такое интересное в правом кармане, а?

В правом? Я сунул руку в карман и, чуть помедлив, достал стилет. Щелкнул выкидным лезвием прямо перед лицом карманника. Тот дёрнулся, в ужасе уставившись на острие.

— Первое. Любопытство кошку сгубило. Не слыхал? — чуть дрожащим от злости голосом проговорил я. — И второе: к князю принято обращаться «Ваше сиятельство». Или в той помойной яме, из которой ты вылез, даже таким простым вещам не учат?

Слова мои произвели неожиданный эффект. Не думал, что карманник может испугаться ещё сильнее, но тот побелел, как полотно, и сполз по стенке вагона. Судя по донесшему до меня запаху, он в буквальном смысле обгадился.

Брезгливо поморщившись, я развернулся и направился в следующий вагон. Позади меня хлопнула дверь — дружки носатого снова вывалились в тамбур, выкрикивая мне вслед какие-то угрозы. Но главарь вдруг шикнул на них.

— Валим отсюда! Это неф!

Сталкиваясь друг с другом в узком проходе, гопота в ужасе бросилась бежать. Я чуть задержался, прислушиваясь к их быстро удаляющимся голосам.

— Да ну нахрен?! Настоящий?

— Говорю вам! Здоровый бычара! Из благородных.

— Это амба! Нефам закон не писан! Башку свернёт — и поминай, как звали.

— А чего он тогда в экономе едет?

— Да кто ж его знает…

— Может, брешет?

— Ага! Догони, проверь!

Я немного постоял, успокаиваясь. На душе заметно полегчало. Заодно сделал ещё одну пометку в свой воображаемый дневник наблюдений.

Уделал я этих гавриков подозрительно ловко, не задумываясь. Как говорится, помнят руки-то. Похоже на результат целенаправленных тренировок. Или многолетней практики. И скорее всего, моей собственной. Настоящий сын Аскольда, кажется, вырос в глухой деревне, и если и бил там кому-нибудь морды, то наверняка более незамысловатым способом.

Одернув жилетку и пригладив волосы, я вошёл в вагон.

Обстановкой он разительно отличался от предыдущего. Это действительно был вагон-ресторан, разделённый ровно пополам решетчатой декоративной аркой. Та сторона, в которой я оказался, была продолжением эконом-класса. Простенькие деревянные сиденья, откидные столы чуть больше размером, чем в обычных купе. Публика примерно такая же, как в предыдущем вагоне, с той лишь разницей, что более шумная, поскольку многие изрядно навеселе.

Зато дальняя половина выглядела, будто обитые темным бархатом внутренности шкатулки для драгоценностей. Мягкие бархатные диваны, драпировка на стенах, белоснежные скатерти, хрусталь и фарфор на столах. Правда, вход в другую половину преграждал здоровенный детина в синей форме. Не то полицай, не то железнодорожник.

Отыскать свободное место за столиками оказалось непросто – пришлось пройти до самой середины вагона и потеснить изрядно поднабравшегося мужичка, так и норовящего заснуть лицом в тарелке с жареной картошкой. Запах съестного, даже столь непритязательного, отозвался неприятным урчанием в животе. Да уж, я бы и сам не отказался чего-нибудь перекусить.

Вздохнув, я достал наугад книгу из портфеля и попробовал отвлечься чтением. Официантка — полноватая женщина средних лет в засаленном фартуке и смешном, совершенно не идущем ей чепчике — недовольно зыркнула на меня мимоходом.

— Молодой человек, тут вам не читальный зал! Заказывать что-то будете?

— Спасибо, я не голоден. С дядькой вон еду, решил присмотреть за ним. Он устал в дороге.

Я кивнул на мужика. Тот в очередной раз всхрапнул, заваливаясь набок, и я придержал его, заботливо поправляя ему сползший на лоб картуз.

— Ага, оно и видно, как устал. Вы бы его уже в купе отволокли, — вздохнула официантка.

— Не-не-не! — неожиданно ожив, запротестовал мой сосед. — Вс-сё н-рмально! Я ещё щуть-щуть…

— Ладно, ладно, сиди уж! Уплочено же.

Взглянув на меня, тётка чуть смягчилась.

— Чего ж вы раньше-то за дяденькой не уследили? Набрался же, как дурак на поминках.

Я виновато развёл руками.

— Вам, может, хоть чайку принести?

— Буду премного благодарен, — ответил я с таким искренним энтузиазмом, что официантка зарумянилась от удовольствия.

Чай она принесла в бронзовом фигурном подстаканнике, с кусочком лимона, крепкий, обжигающе горячий и такой сладкий, что я аж плечами передёрнул. Но после долгой ночной пробежки по холодку это было то, что надо. Вдобавок она ещё и сладкий пирожок с повидлом присовокупила.

Я немного разгрёб тарелки с остатками еды, устроился поудобнее с книгой и, отхлебывая чай маленькими осторожными глотками, попытался продолжить чтение. Получалось не очень — вокруг галдели, мимо то и дело сновали пассажиры, так и норовя задеть бедром.

На контрасте с залом эконом-класса ресторан по ту сторону ширмы выглядел островком тишины и скуки. Столиков там было меньше, поскольку дальнюю часть вагона, похоже, занимала кухня — именно оттуда выходили официанты с подносами в руках. Но и имеющиеся столы было по большей части свободны. Лишь в дальнем конце ужинала компания каких-то пузатых бородатых мужиков, похожих на купцов. А ближе к нам, прямо напротив меня, со скучающим видом сидела дама лет тридцати пяти. К слову, миловидная, насколько можно было разглядеть сквозь вуаль на шляпке.

Первые пару раз я проехался по незнакомке взглядом, почти не задерживаясь. Но потом заметил нечто, заставившее меня обратить на неё куда более пристальное внимание. Дрожащее полупрозрачное марево эдры, незаметное обычным людям.

Незнакомка была Одарённой.

Глава 5

По словам старшего Василевского, сходу определить, есть ли у человека Дар, почти невозможно. Если, конечно, Дар этот не приводит к серьёзным изменениям в облике или к явному воздействию на окружающие предметы или людей. Но в большинстве случаев, если Одарённый не проявляет себя открыто, вычислить его сложно. Даже упыри годами успешно прячутся среди людей, скрывая свою хищническую сущность.

Поэтому то, что я мог видеть ауру эдры у других Одарённых — само по себе очень полезный талант. Ещё бы научиться читать эту ауру, определять её Аспект. Это позволило бы сразу понимать, с кем имеешь дело.

К примеру, аура незнакомки из ресторана визуально сильно отличалась от аур нефилимов, которых я видел раньше. Хотя, я и видел-то всего двоих — самого Аскольда и его убийцу. Ну, хорошо, третий — я сам, но моя аура тоже какая-то странная. Чтобы начать делать какие-то выводы, нужно набрать побольше данных.

Пока что ясно только одно — у незнакомки Дар выглядит каким-то… недоразвитым. Эдра даже не сформировала полноценное «тонкое тело», повторяющее очертаниями тело носителя. Насколько я мог разглядеть, энергия сгущалась бесформенным розоватым облачком где-то в районе живота, и вела себя странно, то и дело выстреливая тонкие нити в сторону других людей. Процесс этот, кажется, проходил спонтанно — Дар вёл себя как какая-нибудь амёба, беспорядочно шевелящая длиннющими жгутиками.

Скорее всего вот что имел в виду Аскольд, когда говорил, что есть нефилимы, а есть обычные Одарённые — с сырым, диким Даром, который порой сами не полностью контролируют. И уж тем более не могут осознанно развивать и совершенствовать. По сути, это обычные люди, но с некоторыми паранормальными способностями.

Через некоторое время мне пришлось ощутить действие Дара моей таинственной попутчицы на собственной шкуре.

Сидели мы друг напротив друга, всего в нескольких шагах, разделенные лишь столами и решетчатой декоративной стенкой. Волей-неволей мы пересекались взглядом, и в очередной раз этот зрительный контакт задержался чуть дольше. Глаза незнакомки влажно блеснули под вуалью, на лице отразилось мимолётное любопытство с налётом скуки.

И вдруг тонкие, как струны, щупальца её Дара выстрелили в меня, отозвавшись ответным интересом.

Это было похоже на какой-то гипноз. Показалось, что свет чуть померк, шум вагона-ресторана отошёл на задний план. Всё вдруг стало казаться неважным и мелким. Кроме Неё.

Она захватила всё моё внимание. Прекрасная, желанная, возбуждающая так, что мгновенно ожило мужское естество. Продлилось это всё, к счастью, всего несколько секунд — незнакомка отпустила меня, вернувшись к вялому ковырянию вилкой в салате. Но одна из ниточек, протянувшихся ко мне, сохранилась, заставляя меня взглянуть на женщину по-другому.

Так-так-так. А дамочка-то хищница. У неё что-то вроде Дара обольщения. Сыроватый, дикий, но действенный, тем более в сочетании с миловидной внешностью. Если, конечно, она умеет его хоть как-то контролировать, а не проявляет спонтанно.

Я сосредоточился на призрачной паутинке, протянувшейся между нами. Попытался оборвать её, но потом в голову пришла другая идея. Снова взглянув на коварную пассажирку, я скопировал её ауру.

Прислушался к ощущениям. Да уж, определённо, она не нефилим. При более детальном изучении Дар её оказался аморфным, не структурированным и довольно-таки слабеньким. Поначалу даже не совсем понятно было, как он вообще работает. Впрочем, я и в собственных-то возможностях ещё толком не разобрался. Копировать-то чужой энергетический «слепок» научился, это происходит мгновенно, без особых усилий с моей стороны. А что дальше?

Делая вид, что погружён в чтение, я сосредоточился на потоках эдры, пронизывающих моё тело. И попробовал придать украденному Дару некую структуру, опираясь на общие черты виденных до этого. И у Аскольда, и у упыря тонкое тело состояло из нескольких элементов — что-то вроде центрального ядра в районе солнечного сплетения, ещё одного сгустка в голове, и длинных ответвлений, уходящих в руки и ноги. Этакий схематичный детский рисунок — палка-палка, огуречик, получился человечек. Я, конечно, здорово упрощаю, но общий смысл примерно такой.

Моё тонкое тело неплохо отзывалось на мысленные команды — возможно, это было связано с его необычной, текучей сущностью. Кроме того, я заметил, что оно будто бы стало заметно плотнее и насыщеннее. Скорее всего, из-за того, что я поглотил эдру князя и упыря.

Манипуляции заняли у меня всего несколько минут, и после того, как результат их меня устроил, я попробовал послать осторожный ответный импульс по струне, всё ещё связывающей нас с незнакомкой. Мы встретились взглядами, и…

Дамочка задержала на мне взгляд, поигрывая пальцами с ножкой бокала. Продолжалось это неприлично долго, и, спохватившись, она густо покраснела, закусив губу. Но уже через несколько секунд не удержалась и снова стрельнула в мою сторону глазками.

Я потихоньку, будто поворачивая воображаемую рукоятку, усилил нажим. Незнакомку, кажется, бросило в жар — подхватив кружевной веер, она откинулась на спинку дивана, принялась обмахиваться им, то и дело бросая взгляды в мою сторону. Ещё немного — и беспокойно заёрзала на сиденье, оглядываясь назад, на почти пустой зал.

В мою сторону от неё потянулась сразу дюжина незримых призрачных нитей — кажется, вообще все, что есть. Однако, касаясь моей ауры, они бессильно соскальзывали с неё, тыкаясь вслепую, как мухи, бьющиеся в оконное стекло.

Я вспомнил, что во время схватки с упырём происходило нечто похожее. Тогда убийца пытался применить на мне свой Дар, вытянуть жизненные силы, но не смог этого сделать. Это свойство моего тонкого тела? Или, когда я копирую чужой Дар, то становлюсь невосприимчив к нему? Этакий обман системы «свой — чужой».

Я чуть ослабил воздействие на незнакомку — та реагировала очень уж бурно, и как бы не начала что-то подозревать. Похоже, что моя «ответка» оказалась даже сильнее оригинала. Значит, манипуляции с эдрой были не напрасными. А может, дело просто в том, что моя аура в целом в несколько раз мощнее. Я-то всё-таки полноценный нефилим.

Интересно, интересно. То есть мой Дар — не тупое копирование. Я могу и видоизменять получившуюся копию, усиливать её. Как всё это работает, пока не очень понятно, я действую больше по наитию. Было бы, конечно, гораздо проще, если бы у меня был какой-нибудь наставник по этой части.

Впрочем… Я вспомнил слова Аскольда.

«Дар — это часть тебя. Ты же не задумываешься, как пользоваться рукой или ногой?».

Одно хорошо — внимание я точно привлёк. И очень пристальное. Главное теперь не спугнуть, а то засмущается и сбежит.

Я снизил накал своего магического обаяния и какое-то время потомил дамочку «на медленном огне», делая вид, что снова увлекся книгой. Несколько абзацев, впрочем, и правда прочитал — книга была по истории, и глава как раз касалась освоения Сибири уже при позднем Петре, с активным использованием Одарённых.

«Новая, невиданная доселе угроза, нависшая над страной, стала настоящим вызовом. Главной опорой императора в борьбе с демонами Ока Зимы стало дворянство, чей священный долг ратной службы ещё никогда не был так важен. Лучшие сыны Отечества в первых рядах вступали в неравный бой с потусторонним злом.

Закаляясь в битвах, с Божьей помощью самые достойные из них получали невиданную, недоступную простым смертным силу. Cила эта стала главной их наградой за мужество и самоотверженность. И с тех пор направлялась она на беззаветное служение России, на укрепление её границ, на защиту интересов Отечества не только на востоке, но и на юге, и на западе.

Нефилимы стали основой мощи Империи, её мечом и щитом, воплощением вековой мудрости и крепких традиций».

Уф, от пафоса аж зубы заныли.

Впрочем, если отбросить высокий штиль, то мысль-то продвигается простая. Испокон веков свои земли, титулы и привилегии дворяне получали в награду за воинскую службу на стороне монарха. Но с появлением Ока Зимы местные дворяне стали не просто отдельным сословием, но и в прямом смысле сверхлюдьми. И преподносятся теперь как некие ангелы-защитники, уберегающие страну от демонов. Насколько это соотносится с реальностью, мне пока сложно судить. Но то, что эдра здорово влияет на расклад сил в этом мире, очевидно. Достаточно даже взглянуть на географические карты и посмотреть на размеры местной Российской империи.

Закрыв книгу, я поднял глаза и тут же пересекся взглядом с попутчицей. Бедняжка так и изнывала в одиночестве, облизываясь на меня, как кошка на сметану. Пора бы и честь знать. Нельзя же так издеваться над дамой. Дворянин я или нет?

Я направился к её столику, стараясь держаться максимально уверенно и расслаблено. Правда, держиморду на входе в бизнес-зал мой маневр не впечатлил — он преградил мне путь, буркнув:

— Вход только для пассажиров первого класса!

Держался он, впрочем, вежливо, без рукоприкладства. Уже хорошо.

— Я к барышне за тем столиком. Мы знакомы.

Швейцар молча обернулся в сторону пассажирки, которая, находясь в нескольких шагах от нас, конечно, слышала разговор.

Конечно, я рисковал, и незнакомка могла возмутиться. Ещё я мог нарушить какое-нибудь правило местного этикета. Может, одинокой даме вообще неприлично пускать за свой столик постороннего мужчину. Но что я теряю? В худшем случае просто вернусь на своё место.

В памяти вдруг всплыл анекдот про бравого гусара. «Да, можно, конечно, получить и по морде. Но можно и впендюрить».

— Да-да, любезный, пропустите молодого человека! — взмахнув веером, кивнула незнакомка, подыграв мне.

Швейцар молча посторонился и снова занял своё место, застыв, как истукан.

— Князь Богдан Аскольдович Василевский, к вашим услугам, — чуть поклонился я, задержавшись перед столиком.

— Да-да, я вас помню, — продолжила игру незнакомка. — Ольга Николаевна Истомина.

Она протянула мне руку тыльной стороной ладони вверх — уж точно не для рукопожатия. Я немного неуклюже склонился и прикоснулся к ней губами. Действие это вызвало неосознанное движение моего свежеприобретённого Дара — он запульсировал, вытягивая в сторону женщины новые нити. Истомина замерла на вдохе, и пальцы её заметно дрогнули, сжимая мои. Опомнившись, она, наконец, убрала руку.

— Я присоединюсь? — пряча улыбку, спросил я.

— Да-да, конечно, ваше сиятельство, — с готовностью откликнулась она. — Я буду… очень рада вашей компании!

Я расположился напротив, положил портфель рядом. Тут же подоспел официант — в этой части вагона он был свой. Мужчина средних лет, с идеальной осанкой и в выглаженном костюме, по сравнению с которым мой наряд смотрелся как роба землекопа. Однако на мой внешний вид он не обратил никакого внимания. А вот про титул, кажется, расслышал даже с дальнего конца вагона.

— Желаете отужинать, ваше сиятельство?

— Благодарю, не голоден, — покачал головой я.

— Позвольте хотя бы угостить вас бокалом вина за счёт заведения?

— Хорошо. Мне того же, что и даме, — кивнул я, увидев рядом с Ольгой недопитый бокал белого.

— Прекрасно. Тогда я принесу бутылку.

Истомина молча наблюдала за мной, всеми силами пыталась скрыть волнение, но это давалось ей непросто. Дышала она глубоко и тяжело, будто перед этим взбежала по лестнице. Не переставала терзать несчастный веер, то обмахиваясь им, то складывая и теребя в ладонях. Я уже ослабил действие Дара до минимума, но похоже, у него был своего рода накопительный эффект. Дама окончательно и бесповоротно поплыла, украдкой буквально пожирая меня глазами.

Мне даже стало её немного жаль. Как мотылька, попавшего в паутину. Впрочем, в моём случае я ведь всего-навсего развернул в её сторону её же собственное оружие.

Дар самой Истоминой работал сейчас на всю катушку — длинные и тонкие, как щупальца медузы, нити тянулись от неё ко мне, бессильно шаря по моей ауре, но никак не могли зацепиться. Я позволял сохраниться лишь одной связи, и она крепла и утолщалась, соединяя нас, как призрачная пуповина.

— Зря вы отказываетесь, князь. Здесь неплохо готовят. Отведайте хотя бы мясных закусок. Они чудо как хороши.

Она указала на тарелку с затейливо разложенной нарезкой.

— Зовите меня Богдан, — улыбнулся я и, стараясь не выдать себя урчанием желудка, быстренько сварганил себе несколько бутербродиков, располагая мясные деликатесы поверх тонко нарезанных кусочков багета.

Чего стесняться-то. Как там сказала официантка в эконом-классе? «Уплочено же».

Разговор у нас поначалу не клеился, но когда принесли бутылку вина, пошло полегче. При ближайшем рассмотрении, потеряв флёр таинственности и, самое главное, лишившись своих чар, Истомина оказалась дамой совершенно обычной. Не красавица, но весьма миловидной внешности. Чуть пышновата, но обращает это в достоинство, выгодно подчеркивая фигуру корсетом и глубоким декольте.

Возраст её я с самого начала определил верно — крепко за тридцать. Настоящему Богдану почти в мамаши годится. Но, как я отметил про себя, сам я совершенно не воспринимал её, как старуху. Вполне себе приятная мадам, в самом расцвете сил. Вывод напрашивался сам собой — в прошлой жизни я был куда старше своего нынешнего носителя.

За вином и беседами мы провели около получаса. Чтобы не брякнуть чего-нибудь странного, я старался помалкивать. Разве что в ответ на расспросы, как я оказался в вагоне-ресторане эконом-класса, да ещё в таком виде, пришлось на ходу выдумать объяснения. Родилась история о том, как я ехал в другом поезде в компании друзей. И после бурных возлияний дружки зло подшутили надо мной, усадив в полубессознательном состоянии в другой поезд, где я и очнулся — без денег, без документов и без багажа. Не к месту всплыла фраза про свадьбу какого-то Павлика, снова из дальних закоулков памяти, но я её потом технично замял.

История, конечно, была дурацкая и полная логических дыр. Но Истомина её приняла, не поморщившись. Впрочем, учитывая воздействие Дара обольщения, она все мои действия воспринимала с трепетным восхищением. С тем же успехом я мог бы вообще нести полную ахинею, мычать и пускать слюни, как олигофрен – она бы всё равно умилялась и хихикала, время от времени кокетливо прячась за веером.

Сама Ольга рассказывала о себе куда более охотно, так что я вытянул из неё кучу подробностей. Как я и подозревал, была она дамой не замужней, однако живущей исключительно за счет благосклонности мужчин. Жила раньше в Петербурге, замуж не торопилась, поскольку в молодости явно охотилась за дичью покрупнее. Возможно, даже надеялась заарканить какого-нибудь дворянина.

Почему решила всё же перебраться по другую сторону Урала, она не распространялась. Подозреваю, что в столице конкуренция между подобными светскими львицам куда острее, и с возрастом Оленьке пришлось признать, что её поезд ушёл. Нужно было успеть запрыгнуть в последний вагон, и она это успешно сделала. В Томске её ждал жених — по её словам, «мужчина хоть и в летах, но весьма достойный».

Под достоинством она явно подразумевала финансовую состоятельность. Новый суженый её баловал — это было видно по дорогим украшениям.

— Мы должны были ехать вместе из Демидова, но в последний момент его задержали срочные дела, — пожаловалась она. — Пришлось отправляться в путь одной. Мне задерживаться не с руки — в Томске уже вовсю идут приготовления к свадьбе, нужно всё проконтролировать.

Хм. Отлично. Значит, поезд идёт до самого Томска. Это я удачно попал.

— И не боязно ехать одной по суровым сибирским просторам? — улыбнулся я. — Впрочем, это можно рассматривать и как занятное приключение…

— Ах, оставьте, князь, — театрально вздохнула она и со скучающим взором надула губки. — Какое уж тут приключение. Трое суток трястись в вагоне, запертой, как птица в клетке. За безопасность-то можно не беспокоиться. Мой котик полностью выкупил для меня купе-люкс. Туда мышь не проскочит, не то, что посторонние.

— Хм. Интересно. Не доводилось в таких путешествовать.

— Неужели? — с кокетливой улыбкой спросила собеседница,

Эта улыбка почти не сходила с её лица. И, надо сказать, очень ей шла. Как и лёгкий румянец, разлившийся по щекам после пары бокалов вина.

— Мне вообще мало доводилось путешествовать, — принялся заливать я. — По железной дороге, я имею в виду. Всю юность я прожил у моря, у нас большое имение под Одессой. Моя стихия — корабли.

— Ах, как интересно! — с придыханием отозвалась Ольга, стреляя в меня глазками. Стрельба эта у неё отработана до совершенства. Взгляд вниз, взмах ресницами, легкий наклон головы… Ба-бах дуплетом!

Чуть помедлив, выжидая, пока мимо пройдет официант, она наклонилась вперёд и проговорила тише, так, чтобы слышал только я.

— Коль уж вам правда интересно, как я устроилась, вы сможете взглянуть. Если, конечно, окажете мне любезность и вызоветесь проводить меня до купе. Я, конечно, уповаю на безопасность наших дорог. Но время позднее, а идти придётся через три вагона…

— Конечно, я вас провожу, — негромко ответил я, чуть усиливая действие Дара. — И с удовольствием составлю компанию. Если это будет уместно.

— Ох, я сама и не решилась бы предложить. Это несколько… неудобно, особенно в моём положении. Но, впрочем, купе рассчитано на четверых, места в нём предостаточно. Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы проявить гостеприимство в отношении такого достойного юноши.

— Тоже не вижу в этом совершенно ничего плохого, — поддержал её я, ещё немного усиливая нажим.

Истомина порывисто вздохнула, украдкой облизывая губы. И, снова стрельнув в меня глазками, шутливо спросила:

— Ну, и конечно, путешествуя с дворянином, я могу быть уверенной, что… он будет вести себя, как джентльмен?

— Я постараюсь оправдать все ваши ожидания, сударыня, — ответил я с учтивой улыбкой.

Глава 6

— Да! Да! Да!! Ещё, ещё! — сладко задыхаясь, стонала Истомина в такт моим ритмичным движениям.

Поезд снижал скорость, подъезжая к очередной станции, а форточка на одном из окон была открыта для проветривания. Памятуя о том, что гусар не должен компрометировать даму, я наклонился, крепко взял попутчицу сзади за шею и опустил её голову ниже, зарывая лицом в подушки, чтобы приглушить звуки. Она прогнулась в пояснице ещё сильнее, до побелевших костяшек стискивая простынь и полностью отдаваясь процессу.

Стоны её становились всё чаще и громче, под конец переходя в рычание и бессвязные приглушённые выкрики, приправленные пикантными ругательствами. Я лишь усмехнулся — дело уже привычное. Приближаясь к пику, Ольга совсем теряла голову, и порой сама потом не могла ответить, что же она там лепетала.

Ещё с полминуты — и внутри неё будто что-то взорвалось, прокатившись по всему телу волнами сладкой дрожи. Я остановился ненадолго, поглаживая попутчицу по спине. Наконец отстранился и напоследок, уже зная о некоторых её маленьких слабостях, несколько раз шлёпнул — от души, как она любит. На сочных белоснежных полушариях зарозовели отпечатки ладони.

Каждый удар Истомина встречала восторженным взвизгом, пока, окончательно обессиленная, не завалилась набок, с головой зарываясь в подушки.

Утирая пот со лба, я поднялся с постели и подошёл к окну. Закрыл форточку и даже, кажется, успел задёрнуть шторку до того, как публика на приближающемся перроне успела разглядеть мои причиндалы.

Ольга, протяжно простонав, села на кровати, поправляя растрёпанные волосы. Подхватив одну из маленьких расшитых подушек, запустила в меня.

— Василевский, ты — негодяй! — чуть заплетающимся, будто спросонья, голосом, заявила она.

— Ещё какой! — не стал я спорить.

Как был, голышом, уселся в глубокое бархатное кресло и взял с журнального столика свежий номер «Уральских ведомостей». Отхлебнул недопитый кофий, поморщился и с сожалением отставил его — уже успел остыть. Впрочем, чего удивляться. Хорошенько… так сказать, уделить внимание сударыне Ольге Николаевне — дело хлопотное и весьма небыстрое. Да и здоровья требует богатырского — вон, сердечко-то как стучит.

Остаётся лишь в очередной раз порадоваться, что тело мне в новой жизни досталось столь молодое и крепкое. Да и в целом, грех жаловаться. Поездка проходила с таким комфортом, о котором я не мог и мечтать.

Купе-люкс, по сути, было целым гостиничным номером, занимающим добрую половину последнего вагона поезда. Обустроено здесь все было и правда шикарно. Полноценный санузел с унитазом и ванной. Две отдельных спальни с четырьмя мягкими широкими полками, не идущими ни в какое сравнение со стандартными лежанками в эконом-классе. Наконец, гостиная с огромным подковообразным диваном, на котором мы, собственно, и проводили большую часть времени, перетащив на него спальные принадлежности.

Вся эта роскошь меня изрядно удивила. Даже, пожалуй, не сама по себе, а тем, что подобные вагоны курсировали здесь, в Сибири. Какие же тогда между столицами разъезжают?

Истомина, поднявшись с кровати, прошлась по купе, сладко потягиваясь и бесстыдно покачивая внушительными округлостями. Они были у неё ещё очень даже ничего, хоть и начали понемногу сдавать в неравной борьбе с бессердечной гравитацией.

— Негодяй, негодяй! — повторила она страдальческим тоном. — У меня ведь через неделю свадьба в Томске!

— Так то ж через неделю, — пожал я плечами и встряхнул газету, разворачивая поудобнее огромные шуршащие листы. — И вообще, доехать ещё надо.

Я давно уже перестал воспринимать эти её вздохи и угрызения совести за чистую монету. Это у нас такие негласные правила игры. Несколько раз в день Ольга обязательно напоминала, что вообще-то она приличная женщина, и её ждёт жених. И вообще она не понимает, как же это она поддалась мимолётному порыву и бросилась в пучину страсти. И как она по прибытию в Томск обязательно отправится в церковь, дабы замолить грехи. И какой я оказался коварный обольститель, чего и не скажешь на первый взгляд.

Порой она была даже весьма убедительна. Но потом эффект смазывался из-за того, что мы снова и снова предавались плотским утехам — с особым цинизмом и в причудливых позах.

В постели Истомина оказалась искусной, изобретательной и совершенно ненасытной. Явно не Даром единым она удерживала возле себя мужчин. Даже странно, что при таком сочетании талантов она не захомутала какого-нибудь аристократа. Может, не очень-то и хотела? А остепениться решила только сейчас, понимая, что годы уже не те, и пора бы уже и честь знать.

Я поначалу и сам чувствовал некоторые угрызения совести из-за того, что так откровенно ею пользуюсь. Но потом успокоился. По сути, я ведь попросту развернул против Истоминой её же оружие. Пусть побудет немного в шкуре своих жертв.

Впрочем, за двое суток пути она привязалась ко мне уже и без всякого Дара. По крайней мере, я убрал его влияние до минимума. Но копию продолжал держать активной. Прежде всего, чтобы сохранить иммунитет перед чарами Истоминой. Ну, а ещё это была возможность поизучать собственные возможности.

— Вот об этом я и хотела поговорить… — промурлыкала она, остановившись за спинкой моего кресла и обняв сзади за плечи.

— О чём?

— Мы слишком беспечны. Проводник вагона наверняка давно понял, что у меня кто-то гостит. А если мы так будем ехать до самого Томска и сойдём с поезда вместе… Как бы не было лишних разговоров. Я всё-таки обручена с очень влиятельным человеком.

— Не беспокойся. Я и не еду до самого Томска, — соврал я. — Мне в Юргу надо, к дядюшке. Так что остаток пути тебе придётся поскучать без меня.

Она вздохнула — одновременно и с грустью, и с облегчением. Обняла ещё крепче, звонко чмокнула в щёку и пошла обратно к дивану — подбирать разбросанные предметы гардероба. В дверь деликатно постучали, и она охнула, инстинктивно прикрывая ладонями стратегические места:

— Я занята! Ничего не нужно!

— Хорошо-хорошо. Простите за беспокойство, сударыня! — отозвался проводник.

Накинув халат, Ольга задумчиво взглянула на стену, где под часами красовалась схема железнодорожных путей.

— В Юргу? Так осталось совсем немного! Тут ехать-то всего пару часов.

— Угу, — кивнул я, не отрываясь от газеты. — В компании с толстяком время летит незаметно.

— Это каким ещё толстяком? — возмущённо переспросила она и, проходя мимо кресла, отвесила мне шутливый подзатыльник. — Уж не меня ли ты имеешь в виду?

— Эм… Не обращай внимания. Глупая присказка, не помню уже, где её слышал. К тому же, никакая ты не толстая. Ну, может, только там, где надо, — приподняв край халата, я, не глядя, погладил её по бедру.

— Вот то-то же! — удовлетворённо кивнула она, взъерошив мне волосы. – Ладно, я в ванную. Веди себя хорошо! И надень хотя бы штаны, бесстыдник. Вдруг зайдёт кто.

Я кивнул и продолжил изучение газеты. Местную периодику я читал с огромным интересом, хотя порой было и сложновато разобраться в новостях из-за незнания контекста. Но, как я убедился ещё гостя у Аскольда, чтение здорово помогает в восстановлении памяти. Новые сведения запускают ассоциативные ряды, начинаешь что-то припоминать, сравнивать.

В голове, правда, по-прежнему была полная мешанина. Взять ту же присказку про толстяка. Я и правда выдал её на автомате, а теперь мучительно пытался вспомнить, откуда она. Явно из прошлой жизни. Поговорка? Но они обычно имеют какой-то смысл, мораль. А тут… дурацкая фраза какая-то, но прилипчивая.

Перевернув страницу, я невольно вздрогнул.

«Новый теракт анархистов в Демидове: взрыв в поезде унёс жизни тридцати пассажиров».

На чёрно-белом фото — раскуроченный сгоревший вагон крупным планом. Я будто снова ощутил запах гари, страшный скрежет металла, боль от впивающихся в лицо осколков стекла.

Кошмары о смерти мне снились уже несколько раз, в обе ночи, что я засыпал в купе. Истомина, разбуженная моими вскриками, обеспокоенно гладила меня, прижимала к себе, шептала что-то успокаивающее.

Причем в видениях этих перемешивались обе смерти — и настоящего Богдана, и моя собственная. Они были очень разными по обстановке, но обе одинаково быстрыми и болезненными.

Богдана вышвырнуло взрывом из окна поезда. Яркая вспышка, удар, ощущение полёта.

Со мной было иначе. Смутные темные силуэты, появившиеся из-за угла. Хлопки выстрелов, отбрасывающих меня к стене. Моя собственная рука, держащая пистолет и стреляющая в ответ — почти наугад, потому что в глазах уже всё темнеет и расплывается. Кто-то из противников падает совсем рядом. Кровь на покрытом светлой плиткой полу. Чёрный зрачок пистолетного дула перед самым лицом…

В общем, умер я и правда не от старости. Меня пристрелили. Судя по обстановке, засада в подъезде обычного жилого дома. Какие-то криминальные разборки? Возможно. На боевые действия это не похоже. Да и я точно не был военным. Я пока так и не вспомнил окончательно, чем занимался в прошлой жизни. Но всё же по ряду всплывших воспоминаний и некоторым косвенным признакам можно было уже сделать некоторые выводы. Я вёл довольно опасный образ жизни, связанный с регулярным риском, выслеживанием людей, погонями, иногда и перестрелками. Но действовал в основном один или в небольшой группе.

Что-то вроде детектива? Похоже на то. Особенно если учесть непримиримую, въевшуюся в саму натуру неприязнь к представителям криминального мира. В том числе и к отморозкам, взорвавшим поезд (хотя тут, конечно, можно списать на личную заинтересованность).

Занятно, что попытки вспомнить больше подробностей о своей гибели и вообще о том, чем я занимался в прошлой жизни, были самыми трудоёмкими и мучительными, и частенько заканчивались приступами мигрени. Это касалось, к слову, не только моей жизни, но и жизни настоящего Богдана. Зато всякая незначительная мелочёвка всплывала в памяти сама собой, целыми пластами.

Я пришёл к выводу, что это что-то вроде защитной реакции психики. Во мне намешаны воспоминания двух людей. Мозг пытается их совместить, но дозированно, чтобы я не сбрендил. А вот с общей информацией, не касающейся меня напрямую, всё проще. Она менее травматична и даже полезна.

В конце концов, помня слова Аскольда о том, что память со временем должна вернуться, я решил не форсировать события. Всему свой черёд.

Материал о взрыве в Демидове меня заинтересовал не только потому, что я побывал в том злополучном поезде. Террористы в местных газетах упоминались регулярно. Это были и анархисты, и коммунисты, и некие народники, и какие-то религиозные фанатики, именующие себя Божьими воинами и, кажется, ведущие охоту на Одарённых.

Жизнь в империи была далека от идиллии — в обществе бродили революционные настроения, и в этом прослеживались прямые параллели и с моим старым миром. Только там это всё было делом давно минувших дней, о которых я знал только из учебников. Здесь же всё только начинало разворачиваться. Пришествие в мир Ока Зимы и появление Одарённых хоть и здорово повлияло на этот мир, но не могло повернуть русло естественного исторического процесса.

На международной арене дела обстояли тоже тревожно. Вот, к примеру, пара абзацев из статьи, перепечатанной «Уральскими ведомостями» из столичной газеты «Новое время».

«Двадцатый век мы встретили в ожидании великой войны. Увы, за три года эти опасения лишь укрепились. Противостояние Британии, России и Иберийской унии достигло своего предела. На этом фоне Оттоманская порта, вновь заявляющая о своих притязаниях на Чёрном море, выглядит не столько как реальная угроза, сколько как провокатор, стремящийся нарушить и без того шаткое равновесие.

Очевидно, что турки не осмелятся на прямой военный конфликт из-за Крыма. Однако их интриги могут подтолкнуть западноевропейские державы на необдуманные действия. Воздух будто пропитан парами керосина, и достаточно крохотной искры, чтобы грянул взрыв. Война грядет, и это война, которой мир ещё не видывал».

Грядёт, грядёт. Вы, ребята, даже не представляете, что вас ожидает. Пусть расклад на политической карте довольно сильно отличается от того, что был в моём мире, но противоречия, похоже, накопились те же самые.

Вообще, расклад в местной мировой политике сейчас довольно занятный. Благо, одна из книг, которую я захватил из библиотеки князя, касалась как раз этой темы.

Много отличий от моего мира. Некоторые бросились в глаза сразу. Например, отсутствие на карте Соединенных Штатов Америки — Новый свет до сих пор представляет собой лоскутное одеяло, состоящее из колоний разных империй. Или наличие Сайберии — целой отдельной части света, за счёт своих размеров и суровых условий оказывающей влияние на всю планету.

Но до некоторых фишек я допёр не сразу. Паззл сошёлся, когда мне на глаза попалась табличка с описаниями правительств крупнейших стран с годами их правления. И тогда всё встало на свои места.

Все крупнейшие и самые значимые страны этого мира — монархии! Британия, Россия, Оттоманская порта, Китай и некая Иберийская уния — вот пять основных местных империй. И кто их все возглавляет? Правильно, династии нефилимов.

В Российской империи их больше всего, поскольку Сайберия под самым боком. Однако и монархи других великих держав сумели урвать для себя свою порцию эдры. Скорее всего, даже не столько ради сверхспособностей, сколько ради потенциального бессмертия. Да, сделать это им сложнее, чем русским, но вполне возможно. Китай организует экспедиции в Сайберию через свои северные регионы, Британцы — через свои колонии в Северной Америке.

Особняком в этом смысле стоит Япония. Это тоже монархия, и японский микадо тоже нефилим. Из-за близости к восточным границам Сайберии Япония вообще подвергается очень сильному влиянию Ока Зимы. При этом там уже больше столетия курс на полную автаркию. Страна закрылась от всех контактов с внешним миром и очень агрессивно реагирует на попытки вмешательства.

Итак, в мире сформировалось пять империй, управляемых династиями нефилимов. Остальные страны и регионы либо напрямую контролируются ими, либо являются объектами дележа, либо пытаются стать относительно самостоятельными. Например, те же Штаты в этом мире проиграли большую войну за независимость, но новые попытки периодически предпринимают. Да и Оттоманская Порта всё еще бодается с Персией за окончательное господство в регионе. В Европе и вовсе чёрт ногу сломит — её политическая карта совершенно непохожа на то, что я помнил из прошлой жизни.

В общем, прав газетчик. Мир похож на пороховую бочку, от которой во все стороны тянутся фитили, многие из которых уже тлеют. В интересную же я эпоху попал. Правда, обычно за такими историческими событиями интереснее наблюдать со стороны. Например, на экране кинозала.

Я заглянул на последнюю страницу газеты. Там была всякая всячина — от карикатур до криминальной хроники. Взгляд зацепился за портрет молодого человека под заголовком «Разыскивается».

«В связи с расследованием трагической гибели князя А.В. Василевского и пожара в его доме в Демидове в ночь на 26 августа, разыскивается подозреваемый.

Мужчина, на вид – двадцать-двадцать пять лет, волосы темно-русые, средней длины. Борода и усы короткие. Росту выше среднего, физически крепок. Предположительно уроженец Тобольской губернии. Очевидцы видели его убегающим из подожженного дома в сторону района Старый исток. Одет был в цивильную одежду европейского покроя. Возможно, вооружен. Любые сведения о местонахождении подозреваемого просьба направлять в Демидовский филиал Уральского полицейского отделения по охранению общественной безопасности и порядка, с пометкой «статскому советнику Ф.А. Орлову».

Предусмотрено вознаграждение».

Ну, здрасьте! Приехали…

У меня неприятно засосало под ложечкой. Портрет, конечно, дрянной, сходство очень отдалённое. Да и под словесное описание половину Сибири подогнать можно. Но звоночек очень тревожный. Раздражённо смяв газету, я швырнул её в мусорку и принялся одеваться.

Кажется, рановато я расслабился.

Глава 7

Поразмыслив, я решил, что это всё-таки неплохая идея — сойти с поезда, не доезжая до Томска. Хоть немного запутаю следы.

Вообще, мне, конечно, несказанно повезло, что я смог пробраться незамеченным на нужный рейс, а позже почти сразу наткнулся на Истомину и преодолел большую часть пути в вагоне первого класса. И дело даже не в комфорте.

В связи с угрозой террористических актов по вагонам периодически ходили с проверками суровые типы в штатском. А то и не в штатском. Купе-люкс в этом смысле спасало — к нам заглядывали за всё время всего раза три-четыре, и я просто прятался где-нибудь под полкой. Полицаи бегло, чисто формально, осматривали купе, больше времени тратя на неуклюжие извинения перед Истоминой. Особенно распинался один бедолага — похоже, попал под влияние её Дара. Ольга его еле выпроводила — тот всё рассыпался в комплиментах и пытался разузнать, где она живёт. Даже когда сказала, что готовится к свадьбе, не успокоился.

Вот ведь мужики. Ничего святого!

Но самое неприятное, что на станциях, особенно крупных, досмотр пассажиров проводится ещё строже — и при посадке, и при высадке. А учитывая, что на меня уже даже ориентировки рассылать начали — дело совсем швах.

Вариант сдаться властям я отмёл сразу. То, что в газетной заметке меня назвали не просто свидетелем, а подозреваемым, да ещё и награду за поимку назначили, наводило на очень нехорошие мысли. Что, если меня оклеветали? Тот же Захар. С него станется, раз уж он даже барина своего предал и тех, с кем работал бок о бок не один год.

Если на меня действительно решили повесить поджог дома, а то и убийство самого князя, то шансов отбрехаться у меня немного. Да чего уж там — на допросах я начну сыпаться на самых простых вопросах. Например, кто я, откуда, когда и зачем приехал к князю. Не про воскрешение и переселение душ же рассказывать? Думаю, даже для этого мира история будет слишком мутной.

Нет, ареста точно нужно избежать любой ценой. Перспектива попасть в местную кутузку совершенно не прельщала.

К тому же, благодаря Аскольду у меня есть вполне ясная и рабочая альтернатива.

За время поездки я успел внимательнее изучить содержимое портфеля, который передал мне князь. Большую часть бумаг пришлось пока отложить. Это были старинные географические карты и схемы, некоторые из которых оказались даже не бумажными, а пергаментными. Дополнялись они столь же старыми и изрядно попорченными сыростью записными книжками, испещрёнными неразборчивым почерком.

Но были и совсем свежие документы, составленные князем специально для меня. Часть из них он явно готовил ещё до моего прибытия в Демидов, а какие-то, похоже, написал буквально перед смертью.

К старинным бумагам прилагалась пояснительная записка, уместившаяся на одном листе. Но, честно говоря, по прочтению у меня было больше новых вопросов, чем ответов.

«Богдан!

Прошу с особым вниманием и ответственностью отнестись к этому архиву. Береги его, как зеницу ока! Это, без преувеличения, самая ценная фамильная реликвия Василевских. Не допусти, чтобы она попала не в те руки. Особенно остерегайся Орловых. Аристарх — дворянин старой закалки и, полагаю, он будет держать данное государю слово. Однако о его младшем сыне ходят тревожные слухи.

За себя я не переживаю. Мне сто тридцать два, я достаточно пожил. Однако мне тягостно от мыслей, что я так и не закончил дело. Не разгадал загадку, скрытую в этих записях. Я верю, что это очень важно, не только для нашего рода, но и для всей империи. А то и для всего мира! Ты убедишься в этом, когда тоже изучишь их внимательнее. Демьян тебе поможет. Вторая часть архива хранится у него.

Начни с моего дневника — того, что в обложке из черной кожи.

Мне горько от того, что я так поздно обрёл сына, и тут же вынужден расстаться с ним. Но так будет лучше. И мне спокойнее на душе от осознания, что есть кому продолжить дело всей моей жизни.

А.В.»

Аскольд намекал на существование каких-то могущественных врагов, и обещал рассказать мне всё подробнее, но не успел. Это здорово спутало мне карты. Единственная зацепка — это упоминание неких Орловых. Я тут же вспомнил газетную заметку о моём розыске. Перечитал её. Да, так и есть. «Статский советник Ф.А. Орлов».

Совпадение? Вряд ли. Выходит, по моему следу идёт не просто полиция, а Охранка. Что-то вроде местной ФСБ. Мало того, этот статский советник лично заинтересован в моей поимке из-за какого-то старого конфликта наших семей.

В чём суть конфликта, я пока не уловил, даже бегло изучив дневник Василевского. Записи в нём были разрозненные, сделанные явно в разные годы и в разных условиях. И почерк у Аскольда был, как у курицы, так что разбираться придётся долго.

Самая свежая запись была вклеена в начало отдельным листом, и тоже предназначалась лично мне.

«Богдан!

Карты и дневники эти были составлены моим прапрадедом Всеволодом, основателем нашего дворянского рода. Часть из них относится ещё к временам правления Иоанна Грозного. Всеволод участвовал в том самом злополучном походе Ермака в Сибирское ханство. И был одним из немногих, кто вернулся.

Обнаружил я их лет двадцать назад, как раз в том старом имении в Томске, куда ты и поедешь.

К сожалению, хранились они не в надлежащих условиях, так что значительная часть текста утеряна. Кроме того, некоторые записи зашифрованы. Я потратил годы, чтобы восстановить хотя бы часть картины. Все мои выводы ты найдёшь здесь. О чём-то дополнительно сможет рассказать Демьян.

Увы, в записях моих царит изрядный сумбур. Часть из них делалась в поле, во время экспедиций на восток, там было не до каллиграфии. Да и в целом, я не предвидел, что в них понадобится разбираться кому-то, кроме меня.

Но прояви терпение. Это правда очень важно.

А.В.»

Да уж. Понятнее не стало. Но судя по схемам и заметкам, весь этот архив — что-то вроде карты Острова сокровищ, по которым Аскольд пытался отыскать маршрут к некоей точке далеко на востоке, в глубинных районах Сайберии. Похоже, он даже предпринимал несколько попыток добраться до неё в реале — на самых свежих картах были проложены маршруты его экспедиций.

Что конкретно он искал, рассказать он не успел. Но в том, что Аскольд и правда горячо верил во всю эту затею, у меня сомнений не было. Собственно, его планы послать меня на обучение в Томск, а потом отыскать способ обрести сильный боевой Дар тоже были лишь частью этого большого замысла. И на это он потратил остатки своих сбережений. Остальное, похоже, спустил задолго до этого — как раз на организацию экспедиций.

Что же там такое может быть? Вряд ли банальные сокровища, тут что-то явно посерьёзнее.

В любом случае, пока придётся отложить архив до лучших времен. Это всё нужно хорошенько изучить и обдумать. К тому же, чтобы действительно завершить дело князя, нужно будет организовать экспедицию чуть ли не в середку Ока Зимы. Сколько денег и прочих ресурсов на это понадобится — пока даже страшно представить. Так что займусь более насущными делами.

Первое.

Надо найти того самого Демьяна Велесова. Он бывший стольник князя, то есть самый близкий слуга и соратник. Что они там не поделили в прошлом и почему расстались — непонятно. Князь этой темы избегал. Но пока это единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью. Не использовать эту возможность будет глупостью.

С этим особых проблем быть не должно. Аскольд и так собирался меня отправлять в Томск в эти дни, так что телеграфировал Велесову и предупредил о моём скором прибытии. Он будет ждать меня каждый вечер в условленном месте. Осталось только до него добраться.

Второе.

Переговорить с Кабановым, ректором Горного института. Аскольд уже переправил все документы для моего поступления. Мне остаётся только явиться к нему с рекомендательным письмом, и желательно до начала учебного года, который здесь наступает в сентябре. Вроде тоже успеваю.

Учеба в институте — неплохой старт для того, чтобы начать осваиваться в этом мире. Есть кое-какие сомнения насчёт того, потяну ли я программу — всё-таки в прошлой жизни учёба для меня дело прошлое, всё уже давно успело забыться и без всякой амнезии. Ну, уж первый семестр как-нибудь продержусь, а там видно будет. В любом случае, главного моего покровителя я не уберёг. Придётся теперь всего добиваться самому.

Впрочем, это-то как раз не беспокоило. Я, кажется, давным-давно, ещё с прошлой жизни, привык рассчитывать только на себя.

А вот Аскольда было жалко. Хоть я и знаком с ним был всего пару дней, и характер у старика был не подарок, но всё же… Он мне эту жизнь подарил, в конце концов. Его непосредственному убийце я, конечно, башку снёс, в прямом смысле слова. Но сдаётся мне, этот упырь — лишь исполнитель. Добраться бы до тех гадов, что его послали…

И это третье.

Истомину я покинул, не прощаясь. Кажется, в моём мире это называлось «по-английски». Возможно, и здесь тоже. После ванной её разморило, и она прилегла отдохнуть, да так и заснула под мерный стук колёс. Я не стал её будить. Прихватывать что-то из вещей тоже. Мелкое воровство мне претило, да и вообще… Гусары денег не берут.

Вот тоже фразочка. Откуда она? Пресловутый «культурный код» из старой жизни въелся глубоко в память и теперь просачивается самыми неожиданными путями. Надо с этим быть поосторожнее.

Название «Юрга» было мне смутно знакомым. Кажется, такой городок существовал и в моём мире и примерно в тех же краях, на берегу Томи. Правда, скорее всего, в схожие годы был совсем крохотным, как большинство сибирских поселений. Здесь же я увидел огромный густонаселённый город, в котором, судя по всему, располагалось множество каких-то промышленных предприятий. Куда ни глянь — высоченные заводские трубы, чадящие целыми облаками дыма.

Здесь, как я уже успел заметить, многое иначе. Суровые условия Сайберии не позволяют проводить полноценную экспансию, так что восточнее Томска крупных городов нет. И местный Транссиб представляет собой лишь жалкий огрызок по сравнению с тем, что существовал в моём мире. По сути, на Томске регулярное железнодорожное сообщение и заканчивается.

Но при этом те сибирские регионы, которые здесь всё же освоены — Томская и Тобольская губернии — похоже, развиваются гораздо быстрее, чем это происходило в моём мире. Та же железная дорога, по эту сторону Урала хоть и короткая, но очень разветвлённая. И города более густонаселённые.

В моём мире в Сибирь, как правило, ссылали всяких преступников. Здесь, похоже, тоже. Но и помимо каторжан народу хватает. Много военных гарнизонов, отражающих атаки чудовищ с востока, огромное количество шахтёрских и промышленных городков. Этот регион и в моём мире был стратегически важным с точки зрения полезных ископаемых. Но в этом его значение возросло многократно, потому что существуют магические ресурсы — тот же эмберит — которые можно добыть только здесь.

Чтобы избежать полицейского досмотра, до вокзала Юрги я доезжать не стал. Спрыгнул на ходу, когда поезд достаточно сбросил скорость в городской черте. Немного не рассчитал — пришлось потом битый час топать вдоль путей прежде, чем выбрался из складской зоны и добрался до жилых кварталов. Ещё и по пути обходчик с собакой шуганул, видимо, решив, что я хочу забраться в один из складов.

Больше всего неудобства доставляла погода. Было ветрено, небо обложило тяжелыми серыми тучами, временами накрапывал мелкий дождь. А самое главное — холодрыга стояла такая, что зуб на зуб не попадал. Прямо не конец августа, а конец октября. По ощущениям — даже холоднее, чем в Демидове. Мне катастрофически не хватало тёплой одежды, да и туфли были неподходящие — сквозь тонкую подошву, кажется, каждый камешек на дороге можно было прощупать.

Добравшись до центральной части города, я поспрашивал у прохожих, как добраться до ближайшего ломбарда. Но таковых поблизости не оказалось. Правда, один паренёк посоветовал обратиться в лавку некоего Кауцмана, местного часовщика. Тот вроде бы приторговывал и подержанными вещами.

Магазинчик Якова Кауцмана, несмотря на довольно точные инструкции, оказалось не так-то просто найти. Толковой вывески не имелось, только крохотный указатель, да и сам вход был со двора, через неприметную обшарпанную дверь.

Пообщавшись немного с хозяином, я сообразил, почему всё обстоит именно так. Кажется, часовая мастерская была не более чем прикрытием, а торговля «подержанными вещами» — ничем иным, как скупкой краденого.

Мою мелочёвку, прихваченную из дома Аскольда, Яков без проблем принял. Особенно его заинтересовали сломанные серебряные часы. Однако мне понадобился почти час, чтобы выйти на окончательную сделку. В местных ценах я ориентировался слабо, хотя, пока ехал в поезде, и старался по возможности изучать этот вопрос. А Кауцман, к тому же, явно пытался меня нагреть, выкупив у меня всё за совершеннейший бесценок.

Дело пошло быстрее, когда я сказал, что меня частично устроит и бартер. По сути, сейчас мне нужна была лишь тёплая одежда и небольшая сумма на карманные расходы.

В итоге мы сошлись на пяти рублях с мелочью. Плюсом Кауцман выдал мне из своих закромов плотное серое пальто, больше похожее на шинель с отпоротыми знаками различия, и неплохие кожаные сапоги.

— Яловые, офицерские, сносу им не будет! — расхваливал товар лавочник и заговорщическим шёпотом добавил: — Новёхонькие, прямиком с гарнизонного склада!

Откуда добро с армейского склада взялось у него в лавке, он, конечно, умолчал. Чуть поразмыслив, я спросил:

— Так может, у вас и патроны имеются, уважаемый? Для револьвера.

Тут у Якова глазки подозрительно забегали, и он ушёл в полнейшую несознанку. Не то и правда не связывался с торговлей оружием, не то просто не доверял незнакомым клиентам. Я не стал настаивать. Примерил сапоги, убедился, что размер подходящий. К шинели выторговал в качестве бонуса ещё и длинный шерстяной шарф. Хотел подобрать и какой-то головной убор, но с этим возникли сложности. Выбор оказался невелик — это всё же не магазин одежды. А то, что было, оказалось либо не по размеру, либо смотрелось на мне, как на корове седло.

— И, как договаривались — три рубля ассигнациями, остальное — серебром, — подытожил сделку скупщик, старательно пересчитывая монеты. — Рупь, ещё рупь, четвертачок, тридцать, тридцать пять, сорок, и… раз, два, три, четыре, пять… сорок пять копеек.

Я сгреб монеты в карман шинели, купюры припрятал во внутренний карман жилетки и, наконец, покинул лавку.

Одевшись по погоде, я почувствовал себя куда комфортнее и увереннее. Побродил ещё по городу, по пути прикупив у уличной торговки свежих пирожков с капустой. Вышел к окрестностям главного вокзала, понаблюдал за приходящими и отходящими поездами.

Денег на билет до Томска мне хватало — он стоил около рубля, тут и ехать-то было меньше ста вёрст. Но соваться в пассажирский поезд с револьвером и стилетом за пазухой было рискованно — жандармы досматривали не только пассажиров, но и вообще всех, кто входил на перрон. Связано ли это с недавним взрывом, или это постоянная практика, непонятно.

Мелькнула мысль вообще избавиться от оружия, но жаба задушила. Револьвер, судя по внешнему виду, очень дорогой. Да и вообще, фамильная реликвия. Так что я решил преодолеть последнюю часть пути до Томска каким-нибудь альтернативным способом. Тем более что найти таковой не составило особого труда.

Чуть поодаль от пассажирского вокзала располагалось железнодорожное депо, в котором велась погрузка и сортировка грузовых вагонов. На посту охраны я соврал, что интересуюсь работой грузчика, и меня послали в контору — длинное одноэтажное здание чуть поодаль от путей. Но до конторы я не добрался — на полпути разговорился с мужиками, хлопочущими у одного из составов. У них выяснил, какой из товарняков отправляется в Томск в ближайшие часы, и даже разузнал, с кем можно договориться о том, чтобы взял попутчика в обход начальника поезда.

В итоге уже минут через двадцать я познакомился с Егором — невысоким коренастым мужичком, смурным и слегка помятым, явно с похмелья. За символическую плату в пятьдесят копеек — как я понял, это цена самой дешёвой местной водки, которую он почему-то называл «красная головка» — он согласился подыскать мне местечко в одном из крытых грузовых вагонов.

— Да не извольте сумлеваться, вашблагородие, — деловито вещал Егор, шагая вдоль состава по хрустящему влажному щебню. — К вечеру уже будете на месте. Тут езды-то пару часов. Уже и отправляемся скоро.

— Это хорошо. А куда прибудем-то? Мне в район Заисточья надо, на правый берег.

— Вы тогда чуть пораньше сойдите, на речном переезде возле Татарской слободы. А оттуда извозчика возьмёте. Только не задремайте в дороге-то. Будить вас некому будет.

— Да уж вряд ли засну, — усмехнулся я. — У тебя ж, поди, не первый класс. Дай бог, если костей не растрясу.

— О, это вы зря, — обиделся Егор. — Я вам такое местечко предоставлю — загляденье! Ехай да жмурься от удовольствия. Мягко, тепло. Разве что от Тимохи немного пованивать может, но это ерунда, принюхаетесь. Вон, прям здесь устраивайтесь, на сеновале!

С этими словам он с грохотом сдвинул двери деревянной «теплушки» и гордо указал на копну сена за деревянной перегородкой.

Я, не дожидаясь особого приглашения, запрыгнул в вагон.

— А что за Тимоха-то?

— Так это… помощничек наш, — пожал плечами Егор. — На погрузке-разгрузке его используем. Умный — страсть! И проку с него больше, чем с десятка дармоедов путейских. Вы, если что, не беспокойтесь, он далеко, до вас не дотянется. Да и вообще, он смирный.

Озабоченно прислушавшись, он вдруг засуетился, быстренько задвигая дверь вагона и лязгая засовами.

— Всё, мне бежать надо, вашблагородие! Вы, как на выход соберётесь — засов дёрните верхний, окошко откроется, через него выберетесь. Счастливого пути!

— Да что за Тимоха-то? — переспросил я, перекрикивая стук колёс проходящего по соседнему пути поезда. Но Егора, кажется, уже и след простыл.

Я огляделся, щурясь и дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. Свет в вагон проникал лишь через немногочисленные щели в верхней части вагона и рядом с дверями. Но в одном Егор точно не обманул — внутри было так тепло, что сразу захотелось расстегнуть шинель. Даже немного душновато. Пахло сеном, свежеструганными досками и чем-то терпким, звериным. Будто в сарае каком-то.

Из дальнего конца вагона донеслось громкое фырканье, заворочалось что-то большое, тяжелое, так что доски пола ощутимо задрожали под ногами. Я невольно попятился, всматриваясь в темноту. Поначалу даже решил, что мне померещилось. Однако, протерев глаза, разглядел наконец огромную косматую тушу своего попутчика во всех подробностях.

Батюшки-святы, да это же мамонт!

Интерлюдия. Феликс

«Отчего люди не летают, как птицы?» — с горечью вопрошала девица из слезливой пьески, почему-то так популярной у старичья.

Впрочем, с возрастом Феликс и сам стал иначе воспринимать этот монолог.

Подростком, уже научившись пользоваться своим Даром, он лишь смеялся над глупыми мечтаниями обычных людей. Он обожал взлетать и приземляться в людных местах, стремительно проноситься над улицами на глазах изумленных и испуганных прохожих. Чувства гордости и превосходства переполняли его. Он упивался собственной силой.

Нет ничего более сладостного и захватывающего, чем чувствовать, как невидимая, неведомая, но послушная сила поднимает тебя в воздух и влечет вперёд. Ветер бьёт в лицо, плащ трепещет за спиной, как крылья, сердце то бьётся сильнее, то замирает от восторга на особо стремительных и опасных пируэтах.

Отец ворчал, называя Феликса позёром и безрассудным мальчишкой. Несколько раз даже доходило до домашнего ареста.

Сейчас Феликс вспоминал о тех временах даже с ностальгией. Потому что тогда полёт что-то для него значил. Повзрослев, он понял, что знаменитый фамильный Дар Орловых — пустышка. Не более чем эффектный трюк. Максимум — способ сэкономить на извозчике или билетах на поезд.

Что проку в том, что человек может летать, как птица? Какую власть над другими это даёт? Как помогает расправиться с врагами? На поле боя этот Дар полезен разве что для разведки. Да и то, риск слишком велик. Есть Дары, позволяющие делать тоже самое, но куда эффективнее. Повелители зверей, умеющие смотреть чужими глазами, могут управлять целой стаей птиц-шпионов. Аргусы и вовсе могут обозревать огромные расстояния, не сходя с места.

Нет, военная карьера ему не подходила. К тому же и отец был против. Аристарх Орлов относился к безопасности своего единственного наследника с особой, подчас маниакальной тщательностью. Порой Феликс чувствовал себя орлом, запертым в золотой клетке.

И вот тут-то он осознал истинный смысл того монолога из «Грозы». Летать-то он умел. Но это не делало его свободным. Несмотря на высокое происхождение, он был вынужден постоянно подчиняться — отцу, преподавателям и гувернёрам, потом — вышестоящему начальству. Государю, в конце концов. Он чувствовал, что всегда скован законами, предрассудками и глупыми правилами. Остальные воспринимали их, как должное, но его любые ограничения приводили в тихую ярость.

И он быстро понял, что даёт настоящую свободу. Власть. И только она.

Заложив крутой вираж, Феликс пошёл на снижение, падая почти вертикально головой вниз. На несколько мгновений он даже отпустил Дар, позволяя гравитации схватить его в свои цепкие лапы. Ощущение свободного падения заставило сердце тревожно трепетать.

Улицы Демидова стремительно приближались, превращаясь из цепочки смутных огней в узнаваемые места. Вот старая плотина через Исеть, Кафедральная площадь на разбухшем изгибе реки, старые заводские корпуса, Монетный двор, арка моста на Покровском проспекте…

Метрах в тридцати над землёй он подхватил себя Даром и резко свернул, полетев вдоль реки на юг, к родовой усадьбе на Александровском. Ветер на скорости, несмотря на плотный утеплённый воротник, забирался за шиворот и неприятно холодил спину. Ещё один досадный недостаток его Дара. Феликс был гораздо быстрее отца, и мог летать без отдыха гораздо выше и дальше. Но у него пока не получалось выстраивать защитный кокон из эдры, который защищал бы его от ветра и холода на таких высотах. Приходилось прибегать к костылям в виде специальной лётной маски и костюма.

Усадьба Орловых располагалась у самого берега реки и даже имела собственный участок набережной. Помпезное трёхэтажное здание в стиле классицизма имело приметную архитектурную особенность — большой открытый балкон на третьем этаже, выступающий вперёд, будто трамплин. С высоты он был хорошо заметен, тем более что в любое время суток и любую погоду освещался по периметру мощными эмберитовыми фонарями.

Потому что это не балкон. Это посадочная площадка.

Феликс приземлился, филигранно рассчитав направление и скорость — так, что полёт без паузы перешёл в шаг, будто он плавно соскользнул с неба по невидимой горке. На ходу срывая с головы надоевший лётный шлем, похожий на маску чумного доктора, и сбрасывая плащ, он окликнул дворецкого:

— Семён!

Балконные двери были полуоткрыты, и он распахнул их, не касаясь, толкнув вперёд волну сжатого воздуха. Ещё один трюк, связанный с фамильным Даром. Увы, по этой части он во много раз слабее отца. Тот, говорят, в молодости мог толпу людей разметать подобным вихрем, налетев с неба. Феликс же едва ли смог бы сшибить с ног даже одного.

Стекла в распахнутых настежь дверях задребезжали, грохот отозвался эхом в длинном полутёмном коридоре.

— Семён! — уже с заметным раздражением повторил Феликс и наконец расслышал торопливые шаги прислуги из-за поворота.

Дворецкий — немолодой уже мужчина в жутко старомодной зеленоватой ливрее, выскочил из-за угла с вытаращенными от волнения глазами.

— Горячую ванную мне через пятнадцать минут! — скомандовал Феликс. — И бутылку шампанского!

— Что праздновать собрался? — раздался мрачный голос из-за спины дворецкого.

Следом показался и сам Аристарх Орлов, восседающий на сделанном специально под него передвижном кресле. Резко толкая руками блестящие ободы колёс, он проехал вперёд, потеснив слугу. Зыркнув на него, бросил:

— Ты свободен.

— Да, ваше сиятельство, — проблеял старик и быстро ретировался.

Феликс вздохнул, закатывая глаза.

— Отец, ну что за…

Но осёкся, встретившись с потемневшим от гнева взглядом.

— Как ты посмел? – процедил Орлов-старший.

Порыв ветра ударил внезапно, как выстрел, срывая картины и светильники со стен. Самого Феликса отшвырнуло через весь коридор по направлению к балкону, и только собственный Дар позволил ему выровняться в полёте и зависнуть в воздухе в напряжённой позе.

— Как. Ты. Посмел?! — уже во весь голос проорал Аристарх, приподнимаясь над полом вместе с креслом и двигаясь в сторону сына.

Первым порывом было вылететь на балкон и скрыться в ночном небе. Во время прошлых ссор с отцом Феликс частенько так делал, пользуясь очевидными преимуществами молодости и крылатости. Он мог бы за несколько минут умчаться на другой конец города, зависнуть на пару дней в каком-нибудь дорогом борделе или просто шастать по кабакам, дожидаясь, пока буря утихнет.

Но не в этот раз.

Аристарх продолжал давить его своим Даром. Но Феликс прекрасно знал, что надолго отца не хватит. Если уж выдержал первый, самый страшный удар, то остаётся лишь немного потерпеть, и силы у старика иссякнут.

Так и произошло. Пролетев вслед за сыном несколько метров, Орлов-старший вдруг рухнул, закашлявшись и хватаясь за сердце. Колеса инвалидного кресла захрустели, проехавшись по осколкам стекла от разбитых плафонов.

Кашель Аристарха перешёл в яростный хрип, а потом — в нечто сродни беззвучному рыданию. Старик с перекошенным от горечи и отчаяния лицом смотрел на него, грозя пальцем, но не в силах был вымолвить и слова.

Феликс спокойно подошёл к нему, на ходу небрежно смахивая с одежды мелкий сор, поднятый во время этой нелепой демонстрации силы.

— Ну что? — поморщился он. — Что не так, отец?

Аристарх, наконец, отдышался, бессильно откинулся на спинку кресла, упираясь затылком в мягкий подголовник. Выглядел он плохо — болезненно-бледная кожа, красные воспалённые глаза. Усы и борода были уже совсем седыми и неопрятными, как у заядлого пропойцы. Но во взгляде, в жестах, в осанке всё ещё читался прежний князь Орлов. Глава дворянского рода, ведущего начало от одного из первых нефилимов.

— Василевский, — коротко произнёс он. — Твоих рук дело?

— Да с чего ты взял?

— Не лги мне! — Аристарх порывисто подался вперёд, будто пытаясь встать, и схватил сына за руку. — В глаза посмотри!

На бледных скулах Феликса заиграли желваки, но он все же повернулся и посмотрел на отца сверху вниз.

— А даже если и так, — негромко произнёс он. — Я лишь сделал то, что давно нужно было сделать. То, на что у тебя не хватило духу.

— Мальчишка! — прорычал Аристарх, отбрасывая его руку так, будто она была испачкана в чём-то мерзком. — Ты мне будешь рассказывать о силе духа? Ты? Мне?!

Раздраженно дергая за ободы, он развернул кресло, будто намереваясь уехать. Но передумал и снова крутанулся вокруг своей оси.

— Думаешь, я не мстил Аскольду из страха? Я слово дал! Понимаешь?! Слово дворянина. И не кому-то там, а Романову!

— Ну, дал и дал, — скучающе пожал плечами Феликс. — Я-то ничего не обещал, в отличие от тебя. И у меня теперь есть все основания и возможности для того, чтобы отомстить за брата.

— Брата… — невесело усмехнулся Аристарх. — Ты его даже не помнишь! Не говори, что он для тебя имел хоть какое-то значение.

— Для меня имеет значение честь рода. И его будущее.

— И каким же ты его видишь? — прищурился Орлов-старший. — Ты хоть понимаешь, что будет, если история с Василевским всплывёт?

— Как? — рассмеялся Феликс. — Я ведь сам возглавляю расследование по этому делу. Можешь не беспокоиться. Лучше помоги. Архив Василевского, похоже, либо сгорел, либо вывезен куда-то. Может, дашь хоть какую-то зацепку? А там уж мои люди пойдут по следу. Они это умеют.

— Твои люди… — задумчиво повторил старик, глядя в одну точку. — Думаешь, я не знаю, с кем ты связался?

— Снова нравоучения, — страдальчески закатил глаза Феликс. — Я уже давно не ребёнок, когда ты уже поймешь? Я статский советник в двадцать четыре года. Кем ты сам-то был в двадцать четыре? Месил грязь сапогами где-то на западных фронтах?

— Кичишься передо мной тем, что выслужился в Охранке? — презрительно скривился старший. — Тоже мне заслуга! В моё время уважающие себя дворяне даже не марались о такое. Долг нефилима — сражаться. С чудовищами Сайберии или с внешними врагами — неважно.

— А как же враги внутренние? То-то и расплодили вы революционеров, пока гонялись за демонами.

— Мы расплодили?! Ну нет уж, это плоды вашего поколения. Вы отрицаете то, что было свято для отцов и дедов. Моральные устои, понятия о чести, о долге…

— О, только не это! — взмолился Феликс. — Я сегодня слишком устал, чтобы слушать подобные лекции. У тебя есть, что сказать по существу, или я, пожалуй, пойду?

Аристарх подкатил кресло вплотную к сыну и тихо, почти шёпотом, произнёс, схватив его за рукав и заставляя наклониться.

— По существу, говоришь? Давай по существу. Если там, наверху, узнают, что ты якшаешься с упырями… Это конец, Феликс, неужто ты не понимаешь? Это не какая-то шалость или непослушание. Каждый имеющий Дар Зверя — да казнён будет, так ещё Пётр завещал.

— И это глупость. Упыри могущественны. И полезны. Нужно только направить их силу в нужное русло.

— Это безумие! Стая — вне закона, и это неизменно! Уже триста лет Романовы чтут этот завет. И они не отступятся.

Феликс оперся ладонями в подлокотники кресла отца и, наклонившись ниже, заговорщически прошептал на ухо, будто подыгрывая ему:

— Ну, так значит… тем хуже для Романовых.

Мимолётное выражение ужаса, промелькнувшее в глазах отца, заставило его самодовольно рассмеяться.

— Ну что? Что? Пошутить уже нельзя?

— Надеюсь, ты действительно шутишь, — деревянным голосом отозвался Аристарх. — Я, конечно, знал, что твоё честолюбие порой чрезмерно. Но, кажется, даже не догадывался, насколько.

— Что поделать, отец, — усмехнулся Орлов-младший. — Видимо, мы птицы совсем разного полёта. Но ничего. Я и не рассчитывал на твою помощь. Как-нибудь сам справлюсь.

Князь смерил сына долгим взглядом и чуть слышно прошептал:

— Ты пугаешь меня, Феликс…

Развернувшись, он покатил прочь, толкая обода колёс дрожащими не то от усталости, не то от волнения ладонями. Феликс проводил его взглядом, и когда старик уже скрылся за поворотом коридора, тихо произнёс:

— Орёл, боящийся высоты… Жалкое зрелище.

Глава 8

Тимоха и правда оказался спокойным и неконфликтным попутчиком. Под конец поездки, окончательно осмелев, я даже его погладил. Широченный хобот, поросший жесткой, как у кабана, щетиной, на ощупь оказался сухим и тёплым, а огромные бивни — гладкими и твёрдыми, как полированное дерево.

Обалдеть, конечно. Живой мамонт! Ещё и рабочий, если я правильно понял слова Егора про то, что шерстистый гигант помогает им при погрузке вагонов. Впрочем, чего я удивляюсь. В Индии же слонов где только не используют. Вот и здесь мамонт, похоже, вполне обычное приручённое животное вроде лошади или собаки. Вопрос только в том, как получилось, что они не вымерли. Или их появление тоже связано с Оком зимы?

Сойти с поезда оказалось той еще задачкой. Засов-то я открыл, и окошко в верхней части двери образовалось достаточное, чтобы в него пролезть. Вот только проделывать это на ходу и в сумерках было довольно опасным занятием. Благо, перед переездом поезд сильно сбавил скорость. Возможно, это Егор специально дал мне возможность сойти.

Был уже поздний вечер, окна домов расцветали изнутри огнями, на улицах тоже зажигались фонари. Прохожих на улицах, правда, на глазах становилось всё меньше. Мне даже с трудом удалось поймать извозчика, а когда тот услыхал, куда мне надо, заломил цену аж в десять копеек, хотя ехать вроде бы было не очень далеко.

Разговорившись с ним по пути, я понял, что трактир «Старый ушкуйник» — то самое условленное место, где я мог отыскать Велесова — пользовался в городе дурной славой. Как, собственно, и весь прилегающий райончик. Располагалось заведение на самом берегу речушки под названием Ушайка, рядом с обгоревшими развалинами какого-то старого кирпичного здания, очертаниями похожего на церковь. Извозчик высадил меня, не доезжая метров триста, и развернув лошадёнку, тут же заторопился прочь.

Обнадёживающее начало.

Уже окончательно стемнело, ориентироваться приходилось по немногочисленным фонарям. Но приземистое бревенчатое здание трактира можно было отыскать издалека, ориентируясь по звукам. Двери заведения были распахнуты настежь, изнутри доносились бренчание музыки и нестройный гул голосов. Чуть поодаль за углом, кажется, шла какая-то потасовка — оттуда доносились характерные пьяные выкрики.

Сунув руки в карманы и подняв воротник пальто, я преодолел остаток пути до трактира быстрым шагом, почти бегом. Изрядно похолодало, дождь накрапывал холоднющий, вперемешку со снежной крупой, так что хотелось побыстрее спрятаться в тепло.

Внутри трактир оказался гораздо теснее, чем выглядел снаружи. Но это из-за того, что пространство было поделено на несколько залов — общий и отдельные «кабинеты». В общем зале было так душно и накурено, что не помогали даже открытые настежь двери. Оно и понятно — народу сюда набилось столько, что за каждым столом, рассчитанным человек на шесть, сидело по десять, а то и по двенадцать. Благо вместо стульев тут использовались широкие деревянные лавки. Да, собственно, и вся обстановка была непритязательной — голые бревенчатые стены, дощатый пол, столы без скатертей.

Публика тоже подобралась соответствующая. Большинство, по виду — простые работяги, замызганные и уставшие после тяжелой смены. За дальним столом слева резалась в карты компания блатных — их можно было распознать и по одежде, и по поведению. В углу, огородившись от основного зала высокой стойкой, расположился коренастый бородатый мужик, которого я принял за самого трактирщика. С очень уж хозяйским видом он всем заправлял. За спиной его высился целый штабель пивных бочек, между которыми зиял широкий проход в кухню, через который туда-сюда сновали девушки-подавальщицы.

Музыкальное сопровождение обеспечивали двое. На небольшом возвышении рядом со стойкой устроился мужичок, самозабвенно наяривающий на гармошке что-то весёлое народное. А в дальнем конце зала, за столом в окружении собутыльников, какой-то мрачноватый тип перебирал на гитаре тоскливые мелодии. Что характерно, друг другу они, кажется, нисколько не мешали.

Я с трудом пробрался к стойке, лавируя между битком набитыми столами. Чуть не столкнулся с одной из подавальщиц — ядрёной раскрасневшейся девицей в расшитом льняном переднике. Та тащила на деревянном подносе столько всякой снеди, что я бы на её месте точно переломился бы.

Стульев возле стойки не было, и те, кто расположился рядом, просто стояли, облокотившись на столешницу. Я кое-как пристроился рядом, пытаясь пробиться поближе к хозяину.

Это точно был хозяин заведения или, по крайней мере, управляющий. Напитки за стойкой разливал его помощник — флегматичного вида паренёк с обманчиво неторопливыми движениями. Бородач же следил за залом, раздавал распоряжения персоналу и то и дело строчил что-то в огромной амбарной книге, лежащей на специальном столике рядом с деревянными счётами.

— Уважаемый! — окликнул его я, но он на меня и ухом не повёл. Зато меня тут же технично перехватил бармен.

— Чего изволите?

— Я ищу одного человека, — наклонившись поближе к стойке, проговорил я. — Велесова. Знаешь такого?

Парень спокойно кивнул.

— Кто ж его не знает. Вчера заходил, позавчера. Сегодня пока не было. Может, и не будет уже.

— Почему?

— Ну, в прошлые разы он обычно до темноты наведывался. Но вы подождите, может, объявится ещё.

— Хорошо. Маякнёшь мне? Я не знаю, как он выглядит.

Двинув ладонью по стойке, я оставил перед ним десятикопеечную серебряную монетку. Бармен смахнул её движением фокусника и снова деловито кивнул.

— Брать что-нибудь будете? Водочка. Наливочка кедровая. Пиво?

— А жигулёвское есть? — спросил я — в памяти всплыло название из прошлой жизни.

— Не, его не возим, — спокойно отозвался бармен. — У нас пильзенское, с местного завода Дурдина. Пятнадцать копеек.

Он выставил на стойку бутылку зеленоватого стекла. На этикетке по центру значилось «И. Дурдинъ. Томский завод», а по кругу шли надписи «Товарищество пивомедоваренного завода» и «Пильзенское светлое».

— Ладно. Попробуем, что за зверь.

Бармен ловко перелил пиво в стеклянную кружку и спрятал бутылку. Прислонившись спиной к стойке, я, потягивая напиток, потихоньку разглядывал зал, то и дело бросая взгляд на двери.

Народ всё прибывал, хотя внутри, казалось бы, и так уже не продохнуть. Впрочем, понаблюдав за посетителями минут двадцать, я быстро выявил тенденцию. Работяги, поднабравшись, потихоньку покидали заведение, а на смену им приходили всё более мутные личности. Постепенно в общем зале даже стало посвободнее, и я смог занять более удобное место за стойкой, подальше от прохода.

Вот только ожидание становилось всё более тревожным. «Ушкуйник» явно не зря пользовался дурной славой — ближе к ночи публика здесь собиралась сплошь бандитская. И я здесь смотрелся, как совершенно инородный элемент. То и дело я ловил на себе заинтересованные взгляды, и интерес этот мне совсем не льстил.

Самое хреновое — а ведь и деваться-то особо некуда. Что, если Велесов сегодня не появится?

— Эй, дружище! — окликнул я бармена. — А переночевать у вас здесь можно? Ну, в смысле, комнатки отдельной.

— Не, комнат не держим. Но вообще, мы открыты до самого утра.

Честно говоря, слабое утешение. Ну, хоть на улицу не выставят. Наружу совсем не хочется.

— Повторить? — поинтересовался бармен, кивая на опустевшую кружку.

Я отказался. И эту-то цедил помаленьку, просто чтобы хоть чем-то себя занять. Да и на вкус пиво было, честно сказать, так себе.

Гармонист, похоже, притомившись, покинул помост, собрав мелочёвку, которую ему успели накидать в картуз. Большую часть монет, долго пересчитывая, отдал бармену, взамен получив бутылку мутноватой водки с красной сургучной пробкой. Спрятав добычу за пазуху, подхватил подмышку инструмент и нетвёрдым шагом отправился восвояси.

— Осторожнее там, Яшка, — напутствовал его бармен. — Припозднился ты сегодня чего-то.

— Да кто меня тронет? Каждая ж собака знает! — беспечно отмахнулся музыкант.

В зале без него стало гораздо тише, часть посетителей потянулась на улицу. Большая часть оставшихся, разбившись по небольшим группкам, либо играли в карты, либо просто пили горькую под негромкие разговоры. Тип с гитарой запел хрипловатым голосом какую-то заунывную песню про бедолагу каторжанина, которого дома ждёт лишь старенькая мать.

Устроившись за одним из опустевших столов у стенки, я выглянул в окно. На улице окончательно стемнело. В то, что Велесов сегодня появится, верилось уже с трудом.

Ну, и что делать?

В поезде я коротал время за чтением книг, прихваченных из библиотеки князя. Но доставать их здесь — пожалуй, не лучшая идея.

— Что заскучал, служивый? — поинтересовался невысокий худощавый мужичонка неопределённого возраста, с хитрым взглядом и зияющей дырой на месте двух передних зубов. Я и не заметил, как он подсел.

В руках тип держал что-то вроде деревянных чёток, которые непрерывно перебирал пальцами, чуть слышно щёлкая бусинами. На фалангах синели грубо сделанные татуировки.

— С чего ты взял, что я служивый?

— Так шинелька-то солдатская. Ну, а не служивый, так кто? Не видал я тебя здесь чего-то.

— Так я и не бывал здесь, — пожал я плечами.

— Ну а чего сидишь, киснешь? Может, давай к нам? В картишки перекинемся.

Он кивнул на стол у противоположной стены.

Ну да, ну да, нашёл дурачка — катать в карты с подобными ребятами. В лучшем случае без штанов оставят.

— Воздержусь.

— У, словечки-то какие вумные знаешь, — насмешливо отозвался щербатый, но взгляд его сверкнул недобро. — Так ты, наверное, это… Штудент? Вас тут сейчас к осени развелось, как мышей под баней.

Внешность моего собеседника была обманчива. На вид — мелкая плюгавая сошка. Но манера поведения и вкрадчивый, негромкий голос выдавал в нём опытного, тёртого разводилу. Такие порой опаснее, чем обычные дуболомы. Не бычат, не угрожают, заходят исподтишка. И в драку обычно не лезут. Но если уж начинается потасовка, то именно от таких вот и жди подленького удара заточкой в печень. В прошлой жизни я определённо знавал таких людей, и знавал хорошо.

В воздухе запахло неприятностями. Впрочем, кажется, это обычная атмосфера этого заведения.

— Тебе чего надо? — спокойно спросил я.

— Да так… Ребята вон интересуются, что ж тут за новый персонаж нарисовался.

— У, да ты и сам какие словечки-то знаешь.

— А то!

Смерив меня внимательным взглядом, щербатый, наконец, спросил прямо.

— Демьяна, говорят, искал?

— У кого-то длинный язык, как я посмотрю. Или уши?

— Ну, на Федула-то не гони. Он свой человек. А вот Демьяну тут не рады. Мы ему и в первый раз намекнули, чтоб сюда не совался. Но он что-то зачастил в последнее время.

— Мне-то ты зачем всё это рассказываешь? — изобразив безразличие, поморщился я.

— Так зачем он тебе понадобился? Дела с ним какие-то ведёшь?

— А похоже?

— Ты отвечай, коли спрашивают. Ишь, заюлил!

Со снисходительно-дружелюбного вкрадчивого тона щербатый моментально переключился на угрожающий — будто маску сбросил. Впрочем, маска эта могла обмануть разве что совсем уж доверчивого простачка.

— Задолжал мне Демьян, — выбрал я самую безопасную версию. — Прослышал, что видели его здесь. Вот, решил проверить.

Щербатый ухмыльнулся. Кажется, это объяснение его устроило.

— Задолжать-то он много кому задолжал. Вон, и пахану нашему. И что, собираешься его здесь дожидаться?

— Тебе-то какое дело?

— А ты не дерзи, не дерзи, штудент, — снова подпустив в голос угрожающие нотки, покачал головой урка. — Мы тут таких дерзких не любим.

Мимоходом, будто невзначай, я бросил взгляд на компанию картёжников. Те уже давно бросили игру, только один, в надвинутой на самый нос кепке, вальяжно тасовал колоду. Остальные поглядывали в нашу сторону. В зале медленно, будто тянущаяся с ложки струйка меда, разливалось напряжение.

Я вздохнул. Ясно было, как белый день, куда всё клонится. С точки зрения собравшейся здесь шушеры я выгляжу этаким ягнёнком, забредшим прямо в волчье логово. Молодой, чистенький, одет прилично. Портфельчик, опять же, с собой какой-то. Тут уж юли, не юли — в покое не оставят. Я для них главное развлечение на вечер.

Весь вопрос только в том, как конкретно меня развести. В карты обуть. Напоить до беспамятства и ограбить. Или на прямую драку вытянуть да огреть чем-нибудь по башке. Им любой вариант подойдёт. А для начала подослали того, у кого язык получше подвешен. Так сказать, прощупать почву.

— А что, штудент, может, тяпнем по маленькой-то? — вдруг снова напустив на себя благодушный вид, предложил щербатый. — Федул, ну-ка сообрази нам пузырёк!

Я едва сдержался от усмешки — настолько он оказался предсказуемым. Впрочем, его-то я сразу видел насквозь. Меня больше занимали собственные реакции.

Страх-то где? Ночь, чужой город, один против целой банды уркаганов, да ещё и на их территории. Нормальному человеку должно быть страшно. Но я, как ни прислушивался к себе, не мог распознать даже тени смятения. Наоборот, происходящее вызывало во мне какую-то странную дрожь предвкушения, а кулаки так и норовили сжаться сами собой.

Я вздохнул. Погиб я не своей смертью, это я уже вспомнил. Но оно и неудивительно. Я, похоже, был тем ещё отморозком. Этак я и в нынешней жизни долго не задержусь.

Бросил ещё один взгляд на дружков щербатого, и поймал себя на мысли, что уже прикидываю, на что каждый из них способен. Первыми надо валить вон тех двоих, самых здоровых. И отступать к стойке, чтобы со спины не зашли. Огнестрел у них вряд ли есть, явно не их уровень. Так что — ножи, дубинки какие-нибудь. Может, кастеты…

А, к чёрту! Я до сих пор не помню, кто я. Но суть свою, похоже, не спрячешь. Остаётся просто отпустить её. Как говорится, расслабиться и получать удовольствие.

Бармен тем временем притащил бутылку водки и два стакана. Щербатый вальяжно наполнил оба примерно до половины, подвинул один мне.

— Ну чо, вздрогнем? — и первым поднёс стакан ко рту.

— Да ты, видно, совсем без ума, пёс, — брезгливо поморщился я. — И правда решил, что я буду пить с таким, как ты?

— А чего бы нет? — зло скривился он, ставя стакан на стол и подавшись вперёд. — Чо, благородие из себя строишь, что ли? Граф выискался?

— Княжич, — поправил я. — А теперь — пшёл вон из-за моего стола! Пока пинками не погнал.

В зале вдруг установилась полнейшая тишина. Даже тип с гитарой в дальнем углу застыл, прижав струны ладонью.

В одном я насчёт щербатого ошибся — он оказался куда опаснее, чем я думал.

— Ах ты, гнида! — мгновенно рассвирепев, он бросился на меня прямо через стол. Ударил, метя в горло.

Перехватив за запястье, я резко вывернул ему руку. Узкая, как шило, заточка, выпала, вонзившись в столешницу. Каким-то шальным приемом швырнув щербатого через бедро, я от души приложил его копчиком об пол, а потом пинком отбросил подальше.

Дружков его не пришлось долго ждать. Завертелось всё моментально — пьяные выкрики, визги официанток, звуки ударов и бьющейся посуды наполнили зал трактира, будто врубленная на всю катушку музыка. И, похоже, мелодия эта была здесь хорошо знакома.

Как я и думал, первыми на меня ринулись двое здоровенных громил, похожих друг на друга, как братья — косматые, бородатые, в каких-то телогрейках из вывернутой мехом наружу овчины. Действовали они грубо и незамысловато, слишком полагаясь на свои габариты. Чем и поплатились.

Об голову одному из них я разбил бутылку водки. Получилось, правда, совсем не так весело и эффектно, как в кино — стекло не разлетелось мелкими брызгами, а раскололось на несколько крупных осколков, порезавших противнику лицо. Рухнул, он как подкошенный.

Второй, ревя, как медведь, попытался ударить меня, но лишь впустую молотил кулачищами по воздуху. Здоровый, но слишком медлительный. Легко уходя от атаки, я в ответ провёл несколько ударов в корпус, но быстро понял, что это бесполезно. А вот от меткого пинка под коленную чашечку детина послушно сложился вдвое, подставив заднюю сторону шеи под рубящий удар ладонью.

Пока разбирался с этой сладкой парочкой, вокруг меня собрались, кажется, все посетители трактира. Сразу четверо попытались навалиться все разом, но тут же отхлынули, кто с расквашенным носом, кто, подпрыгивая на одной ноге. Но на смену им пёрли новые и новые.

Я закружился на месте, подмечая взглядом, кто из нападающих вооружен, и стараясь не подпускать их ближе и самое главное, не давать зайти за спину. Сорвал с шеи шарф, быстро накрутил его вокруг правой ладони, защищая костяшки. Страха по-прежнему не было, только какой-то совсем уж безрассудный азарт и ярость.

Ох, как я, оказывается, люблю бить людей. Или просто конкретно такую вот публику ненавижу так, что это въелось в меня до самых печёнок?

Удары я раздавал, не задумываясь, дав волю отработанным рефлексам. Здорово выручало и доставшееся тело. Сын Аскольда, похоже, рос далеко не неженкой, тяжелой работы не чурался, и мышцы нарастил крепкие. Да и к ухваткам и приемам моим тело адаптировалось на удивление легко, будто настоящий Богдан тоже не прочь был начистить кому-нибудь морду.

Драться пришлось всерьёз, насмерть. Наглого чужака не просто хотели проучить — в руках нападающих всё чаще мелькали ножи, «розочки» из разбитых бутылок и прочие подручные предметы. Чтобы не попасть в окружение, мне пришлось изрядно побегать. Попытался прорваться к дверям, но оттуда меня технично оттесняли.

До поры до времени всё это было даже весело, но народу против меня набралось что-то очень уж много. Надо как-то прорываться.

Отбросил очередного урку ударом ноги, от души припечатал следующего мордой об стол и тут же рванул за шкирку, чтобы прикрыться им, как щитом. С рёвом швырнул обмякшее тел в толпу и, выиграв так пару секунд, запрыгнул на лавку, а потом и на стол. Пробежался прямо по тарелкам с недоеденной снедью, чуть не поскользнувшись на какой-то каше. Ещё и от нескольких бутылок умудрился увернуться, которыми в меня швырялись.

За спинами мелкой шушеры разглядел более серьёзных ребят. У дверей в соседний зал стоял лысый хмырь в распахнутом кожаном плаще, под которым виднелась шёлковая жилетка и тёмная рубашка с галстуком. В правом глазу поблескивало круглое стёклышко монокля.

Похоже, главарь какой-то. Слишком уж приличный прикид для всей этой компании. В драку он не лез, не по рангу. Радом с ним стояли ещё двое типов, тоже в потёртых кожаных куртках с отороченными мехом воротниками.

Я рванул в его сторону, опрокидывая стол, чтобы немного задержать преследователей. Телохранители главаря дёрнулись мне навстречу, но я опередил их, выхватывая револьвер. Наставил дуло в лоб лысому, выкрикнув во всю глотку:

— Стоять всем!!

В кабаке уже второй раз за этот вечер воцарилась тишина — такая густая, что в ней отчётливо был слышен щелчок, с которым я взвёл курок револьвера. Ему вторили ещё два, сливаясь в единый аккорд — телохранители главаря тоже направили на меня револьверы.

Палец на спусковом крючке моментально занемел от напряжения.

Лысый смотрел спокойно, пристально. Не на дуло, направленное прямо ему между глаз, а на меня. Даже монокль не выронил, только, кажется, ещё крепче зажал его в глазнице.

Аура необычная. Точно Одарённый, но не нефилим — эдра не сформирована в полноценные энергетические структуры, а просто окутывает его едва различимым полупрозрачным коконом.

— Что за балаган? — процедил он, обводя взглядом зал. — Кто начал?

Бандюганы — запыхавшиеся, злые, смотрели исподлобья и переглядывались друг с другом. Ответил за всех Федул, продолжая невозмутимо протирать пивную кружку полотенцем.

— Да Витька Шило с гостем чего-то не поделили.

— Опять? — скривился лысый. — Сколько раз говорить? Все разборки — на улице!

— Да этот фраер сам напросился! — подал голос щербатый. — И вообще, он с Демьяном путается. Говорит, что тот ему задолжал. Но брешет, собака, я ж вижу!

Входная дверь вдруг протяжно скрипнула, впуская кого-то, и после паузы громко хлопнула. По залу прокатились испуганные шёпотки.

— Демьян!

— Вот паскудство-то…

— Помянешь чёрта — он и появится!

Я стоял спиной к выходу, и поворачиваться не решился — продолжал держать на мушке главаря. Тот перевёл взгляд мне за спину и недовольно скривился.

— Говорил я тебе — не появляйся здесь больше. Если только не долг отдать пришёл. Нет? Ну, я так и думал.

Кивнув на меня, спросил:

— Твой щенок?

Видимо, получив безмолвный ответ, ненадолго задумался. Наконец, небрежно махнул рукой своим ребятам, и те опустили оружие.

— Да не тычь ты в меня, молодой, — поморщился он. — К тому же, тут такое дело…

Не обращая внимания на наведенный на него ствол, он шагнул ко мне вплотную и, взяв за плечо, шепнул негромко на ухо:

— Пушка у тебя знатная, конечно. Дорогая, наверное. Но когда смотришь на неё спереди —видно, что патронов в барабане нет.

Лысый хлопнул меня по плечу, как старого приятеля, и заговорщически подмигнул.

— Отчаянный ты парень, как я погляжу.

В ответ я лишь нервно усмехнулся, пряча револьвер за пояс брюк.

— А теперь — убирайтесь из моего заведения. Оба, — подытожил лысый.

Я обернулся наконец к выходу.

Велесов стоял на пороге трактира — огромный, мрачный, грузный, как медведь, одетый в длиннополый плащ с меховой подкладкой. Сходство ещё больше усиливалось из-за массивного воротника из черного медвежьего меха.

На вид ему было лет за шестьдесят — седина уже вовсю пробивалась и в шевелюре, и в косматых нечесаных бакенбардах, обрамляющих лицо. Но при этом он явно был крепок, как дуб, а кулачищи такие, что, пожалуй, столешницу одним ударом разломит. Неудивительно, что как только он вошёл, вокруг него тут же образовалось обширное пустое место — местная публика от него испуганно пятилась.

И это притом, что они не видели того, что видел я. Мерцающую багровыми сполохами энергию эдры, окутывающую его силуэт кровавым нимбом. Внутри у меня всё невольно сжалось. Хоть я и совсем недавно в этом мире, но такой тип ауры уже встречал.

Демьян Велесов был упырём.