Саурянин

Пролог

«Ов пожьре новодускому своему, имъшю мъного бога створьшаго небо и землю раздрожаеть. Ов реку богыню нарицает, и зверь, живущь в ней, яко бога нарицая, требу творить»

Григорий Богослов.

Мощным потоком Протва несла свои угрюмые воды меж холмов и удушливых равнин. Угольно-черная у глинистых берегов, в самом центре она плавилась и светилась аки жидкое золото на полуденном солнце. Многие её притоки и слепые русла зеленой паутиной оплетали Голядские земли Здесь вековые дубы душат в своих объятиях исполинские папоротники и хвощи, упрямо ползущие с жаркого юга.

Меж тем река пользовалась дурной славой. Мало какой русич из приднепровских сел решался сплавиться по ней вниз, в сторону быстрого Славутича. Пешие тропы тянулись подле русла, лишь изредка слепо тыкаясь в редкие рыбацкие хутора, запертые за острыми частоколами. Только окованные бронзой да железом ладьи киевского князя да тяжелые насады воеводской дружины осмеливались нарушать покой этих темных вод. Только они могли отбиться, если из речной глуби подымались клыкастые морды чудищ.

Старик на бревенчатом плоту огляделся. Чувство неправильности — острое, как заноза царапало душу.

На первый взгляд всё вокруг дремало в полуденном зное. Высоко в белесом небе кружил сокол, высматривая лишь одному ему известную добычу. Река в этом колене была обманчиво тиха, а густой лес, подступивший к самым кручам, безмолвствовал. Ни всплеска, ни крика твари лесной.

– Дед Доброжир! – окликнул его молодой паренек, перехватив поудобнее тяжелый березовый шест. В голубых глазах отрока горел тот самый глупый огонек, какой бывает лишь у тех, кто не видел большой крови. – Вы чего такой смурной целый день? Протву-матушку словно взглядом прожечь хотите.

Славко, в отличие от старика, сиял от едва сдерживаемой радости. Вот же оно, свершилось!

Он наконец-то покинул родные веси, вырвался из-под мамкиного подола и теперь плывет в стольный град Киев — мать городов Русских. Не зная ничего о мире за пределами своих лесов да болот, по первости он думал, что стоит лишь шагнуть за порог отчей хаты, как земля изменится до неузнаваемости. Что он своими глазами увидит легендарные южные земли, выжженные древним огнем, где средь непроходимых хвощевых джунглей бродят исполинские ящеры — те самые, из тяжелых, липких снов, что мучили его каждую весну. Снов, которые под утро забывались, оставляя после себя лишь тупую, давящую тоску в груди и странный привкус железа на языке.

– Больно тихо здесь, Славко, – не оборачиваясь, молвил старик. Его широкая ладонь, покрытая старыми шрамами от заурянских когтей, лежала на затесе весла. – Птица к воде не садится, гнуса у берега нет, да и тварей лесных не слыхать. Не к добру это. Река словно захворала. – А скажи, дедо, правда ты всамделишных саурян видел? Тех... истовых, что на двух ногах ходят и на нашем языке говорить горазд? – не унимался мальчишка, жадно ловя каждое слово.

В их здешних, северных лесах про разумных ящеров, конечно, знали, да живьем почти не видали. Разве что деревенские бабы пугали ими непослушных детей, заставляя вовремя ложиться спать, да на зимние колядки детвора выворачивала шубы овчинные мехом внутрь, надевала страшные берестяные маски с прорезями для жёлтых зенек и с треском щелкала деревянными колотушками, выпрашивая сало да мед. Для Славко и хуторян, они были сказкой. Далекой и страшной.

– Лучше бы и не видел, Славко. На югах, у самого Понтийского моря, такая сеча лютая была, когда заурянские ватаги с тех гор спустились, что земля на три локтя вглубь кровью пропиталась. До сих пор там трава не растет, только черный пепел да кости в три слоя, – тяжело вымолвил дед.

Он наконец выпустил весло и полез за пазуху поршней. Извлек оттуда странный предмет, бережно хранимый в костяном чехле — тусклую латунную трубку, похожую на пастушью свистульку, но покрытую едва заметной, тончайшей вязью. Серебряные жилки на металле слабо мерцали. Доброжир не стал дуть в неё — вместо этого он прижал трубку к губам, нажал на едва заметный выступ и глубоко вдохнул. Внутри артефакта что-то тихо зажужжало, щелкнуло, будто в ней бился запертый хрущ.

И старик выдохнул клубы густого, пахнущего мочеными яблоками пара. Славко проводил это облако завороженным взглядом, в котором смешались восторг и священный трепет. Ему всегда были интересны вещицы Эпохи Первых Богов — тех, кто, по слухам, правил Явью многие зим назад, пока Перун не обрушил с небес карающий камень. Каждая такая вещь, найденная в заброшенных подземных схронах или выменянная у заезжих купцов из дальних западных земель, стоила безумных денег. Целое стадо коней можно было отдать за лишь одну искру божественного огня.

– Дядь Доброжир... гляди... – Слова отрока вдруг застряли в горле. Славко замер, медленно поднимая руку и указывая на дальний берег, где русло делало крутой поворот.

Там, на желтый песчаный откос, шумно раздвигая заросли гигантских хвощей, одна за другой начали выползать грузные, коричневые туши. То были речные ящеры. Длинные, приплюснутые морды, усаженные частыми зубами, тяжело волочащиеся хвосты и толстая чешуя, отливающая на солнце болотным блеском. Они шлепали по грязи с ленивой грацией сытых хищников, но их аспидовые ноздри уже ловили людской запах .

– Правь к откосам! К левому берегу жми! – внезапно рявкнул дед Доброжир.

Его голос изменился — ушла старческая хрипота, в нем зазвенела каленая сталь бывшего воеводы. Старик сам навалился на шест, внутренне содрогаясь от увиденного. Ящеры на берегу не просто вылезли погреться. Они разворачивались цепью. Они их уже заметили.

И в то же мгновение острой, невыносимой болью в голове мальчишки пронеслись чужие, страшные образы. Разум Славко словно пробило ржавым гвоздем. Он ослеп на секунду, видя мир чужими глазами: мутная, зеленоватая вода вокруг, плывущая над головой тень бревенчатого плота, сладкий, сводящий с ума вкус теплой плоти двуногих существ и чистая, животная ярость, абсолютно чуждая всему людскому. Это был не его гнев. Это была воля стаи.

Мокрые брызги Протвы, полетевшие от резкого удара, ударили в лицо, прогоняя морок. Плот с маху, со страшным треском уткнулся в заросшую скользкой глиной отмель под крутым берегом. Выпрыгнуть они не успели — они оказалися в ловушке. Позади — отвесная песчаная круча, которую не всякий всадник одолеет, а впереди, отсекая путь к чистой воде, уже поднимались болотного цвета морды.

— Вас... вас не должно здесь быть! Это наши земли! – Истошно, сорвав голос на фальцет, закричал Славко.

В припадке безумного страха он исступленно вонзил тяжелый ясеневый шест прямо в раскрытую пасть ближайшего чудовища. Раздался глухой хруст. Отрок ударил так, что голова ящера разлетелась словно горшок с кашей. Но в ту же секунду руки Славко свело страшной судорогой. По венам словно пустили кипящую смолу, сухожилия натянулись, готовые лопнуть. Напуганные пичуги тучей взметнулись над рекой из своих гнезд в круче, с писком заметались над водой, уворачиваясь от щелкающих клыкастых морд.

В полном отчаянии мальчик обернулся к деду, ища защиты. Но Доброжир даже не взглянул на поверженного зверя. Старик стоял во весь рост, широко расставив ноги, и что-то лихорадочно крутил в руках. В его ладонях была не латунная свистулька — он держал тяжелую, рогатую рукоять из вороненой стали, соединенную тонкими проводами со золотым диском на запястье. Дед словно позабыл о ползущих к нему тварях, истово тряся черную рукоять.

И тут из конца рогатины вырвался алый, нестерпимо режущий глаз луч.

Пространство со стоном разорвалось. Передовая осьмица ящеров полыхнула мгновенно, без дыма, ярким синим пламенем. Луч, не замедлившись, долетел до середины Протвы и со страшным шипением вспенил воду, подняв к небесам кипящий столб пара. Лицо Славко обдало такой волной жара, что брови и ресницы мгновенно скрутились. От яростного света из глаз брызнули слезы, но он, словно прикованный, не мог отвести взгляд. Глина возле обугленных туш прямо на глазах спекалась в твердую, зеленушную корку.

Еще два раза багровый луч с шипением полоснул по берегу, но уже не с той неистовой силой. Последний крупный ящер, перерубленный пополам, забился в предсмертной агонии, тщетно пытаясь уползти обратно к спасительной глубине.

– Бежим, отрок! Бежим, пока другие не подтянулись! – раздался яростный крик Доброжира.

Превозмогая резь в глазах и глотая слезы, Славко бросился вслед за стариком вдоль кручи, туда, где среди корней вымытых берез виднелся покатый, заросший папоротником склон.

Они бежали уже долго. Над миром раскинулась удушливая южная ночь.

Гигантская, сияющая арка из лунной пыли — вечный шрам на небосводе, оставшийся от погибшего ночного светила — освещала лесные дебри ровным, бледным, мертвенным светом. Изувеченная, расколотая надвое Луна то ныряла за редкие облака, то снова появлялась, скалясь острыми обломками. В их родном селе старики говорили, что их деды-прадеды еще помнили ту пору, пока Луна была круглой как каравай. Тогда, рассказывают, за пределами человеческих городищ стоял кромешный, черный мрак, рассекаемый лишь слабым звездным светом. Теперь же кольцо осколков давало столько сияния, что хищники Эпохи Богов видели людей как днем.

Славко вздрогнул и остановился на долю секунды. Далеко позади, со стороны покинутой реки, раздался пронзительный, ни на что не похожий крик. Словно со скрипом и скрежетом рухнул вековой дуб, вот только этот скрип всё продолжался, перерастая в ультразвуковой свист, пока не оборвался резко, будто лопнула перетянутая струна гуслей. Это кричали не речные переростки. Это подали голос они. Те, кто ходит на двух лапах. Сауряне. Охотники стаи.

– Держись, отрок! Не смей засыпать на ходу! – Доброжир на бегу сильно одернул его за плечо. – До полуночи успеем добежать до частокола — живы останемся! Не успеем — сожрут и костей не оставят!

Мальчику оставалось лишь крепче сжать зубы и бежать следом, стараясь не отставать от широкой спины воеводы. Руки, еще минуту назад бывшие чужими и непослушными, вдруг налились странной, звенящей силой.

С самого детства Славко знал, что он сильнее, быстрее и выносливее большинства своих сверстников в веси. Но в этой силе всегда крылось нечто пугающее, неправильное. Во время весенних кулачных забав на Красную горку он, увлекшись, едва не загубил сына кузнеца, Федьку, который был старше его на три зимы и шире в плечах — Славко просто толкнул его, а тот улетел в плетень, едва не сломав хребет. На охоте, когда из-под ног выскочил испуганный заяц, Славко догнал его на полуденном припеке голыми руками, просто перемахнув через поваленную колоду. Деревенские бабы тогда лишь шептались да охали, мужики одобрительно хлопали по плечам и прочили парню судьбу старшего дружинника у князя. И только дед Доброжир — пришлый в их деревню человек — хмурился, отводил свои серые очи и молчал, будто груз страшной тайны давил на его плечи.

Вот и сейчас эта «неправильность» лавиной проступала в нем, ломая людское естество.

Колотушка в груди Славко начала отбивать ровный, тяжелый ритм. Сердце колотилось редко, но каждый удар отзывался гулом в ушах. Чувства обострились до предела. Ночной туман больше не слепил — парень видел каждую ночную птицу, бесшумно слетавшую с ветки далеко впереди. Он слышал, как под лаптями деда хрустит сухая хвоя за сотню шагов, кожей ощущал легчайшие дуновения ветра и... странную пульсацию земли.

Он словно сам становился частью этого душного саурянского леса. Хозяином. Лешим, что ведает каждый куст в своих владениях. И вместе с этим обострением чувств в душу снова полезла та самая жажда крови — пока еще далекая, чужая, но горячим потоком бегущая за ними по пятам сквозь ночные заросли. Зауряне приближались. Он чувствовал их разум, их голод, их змеиную ярость, которая странным образом отзывалась в его собственном разуме, словно родной, но давно забытый язык. Какая-то часть его существа хотела обернуться и побежать им навстречу.

Потеряв счет времени, Славко бежал и бежал, не чувствуя усталости в налитых свинцом ногах, пока они наконец не вылетели на просторную опушку леса.

Без лишних слов Доброжир указал рукой вперед, туда, где на холме, средь болотных испарений, дрожали слабые, желтые огоньки.

– Деревня! Огни! – хриплым выдохом отозвался Славко, и их безумный бег продолжился с новой силой.

Первым до резных ворот высокого дубового частокола добежал именно дед. Славко на грани угасающего сознания мельком удивился: как его, юного отрока, обогнал этот старик, которому минуло уже пять десятков зим? Но Доброжир бежал так, словно в его жилах тек не хмельной мед, а то самое жидкое золото из речных глубин. Тяжелый кулак бывшего воеводы с силой обрушился на окованные железом ворота.

– Назовись, не то псов спущу, а самого стрелой пожгу! – донесся из-за забора испуганный и злой крик дозорного. Словно в подтверждение его слов, во дворе яростно, на грани хрипа, зашлись злым лаем волкодавы.

– Я Доброжир, бывший воевода Муромский! Со мной дитя! – Голос старика перекрыл лай собак, в нем снова зазвучала каленая сталь и сила, которой невозможно было отказать. – Открывай, сторож, живо! Не то беда всему вашему хутору будет!

Словно в подтверждение его слов, со стороны темной стены леса, которую они только что покинули, донесся дикий, леденящий душу вой. Он был похож на плач брошенного дитяти, но завершался утробным, шипящим рыком.

Сторож за воротами икнул и затих. Собаки во дворе разом перестали лаять, испуганно заскулили и забились под навесы, вслушиваясь в этот звук. Нет, то были не ночные тати, не лесные душегубы и не печенеги. Люди не стали бы так заявлять о себе на всю округу. Тяжело заскрипели кованые петли, деревянный засов с грохотом ушел в сторону и створки распахнулись, впуская загнанных путников внутрь, под защиту дубовых бревен.

– Не с добрыми вестями я к вам пришел, люди! – Доброжир тяжело дышал, удерживая рукоять своего оружия. – Ящеры от самой Протвы идут! За нами охоту ведут, стаей загоняют!

– Да окстись, старче! В наших краях отродясь погани заурянской не бывало! – испуганно, крестясь на темное небо, затараторил сторож, пытаясь запереть ворота. – Разве бывает так, чтобы из своих южных болот они так далеко на север, к кривичам да полянам ходили?

– Не веришь мне — так хоть под ногами не путайся! – рявкнул Доброжир.

Выхватив у опешившего сторожа из-за пояса тяжелый топор, он развернулся и с размаху ударил обухом по бронзовому колоколу, висевшему под навесом. Тягучий, тревожный медный гул заполнил спящую деревню, разорвав ночную тишину, и тут же ударил снова — Доброжир бил без удержу, в неистовстве заходясь от ударов.

С криками «Пожар! Тати!» из бревенчатых хат начали выскакивать полуодетые люди. Кто тащил с собой скарб, кто бежал со сбитыми деревянными бадьями воды. Они удивленно озирались по сторонам, не находя пламени, и видели лишь странную пару у ворот: взмыленного мальца с диким взглядом и крепкого, русого мужчину, сжимающего топор подле него.

– Люд добрый! – Громовой голос бывшего воеводы заставил толпу замереть. – Коли мне сейчас не поверите — сгинете все до единого смертью лютою! Сюда идут зауряне-охотники! Двуногие гады, рвать и метать будут всё живое! Борониться надо! Жгите факелы, доставайте топоры, рогатины, косы! Скоро они будут здесь, истинно вам ведаю!

И люди, глядя на его страшное лицо и на мерцающее лунное кольцо над головой, поверили. Завороженный Славко смотрел, как мужики, бросая бадьи, бежали к сараям за оружием и дрекольем, как бабы с плачем закрывались в домах, пряча малых детей под печи... как вдруг в третий раз, уже у самого частокола, раздался тот жуткий вой. И в тот же час бревна частокола заскрипели, затрещали…

И над острыми бревнами забора появилась желтая чешуйчатая голова.

Этот ящер разительно отличался от тех грузных туш, которых они встретили на Протве. Этот был меньше — ростом примерно с самого Славко, но сложен сухо и жилисто. Он стоял на задних лапах, увенчанных страшными, загнутыми когтями. Мелкая желтая чешуя плотно покрывала его тело, а огромные, вертикальные змеиные глаза бешено вращались, выискивая добычу.

Извернувшись всем телом, заурянин прыгнул прямо с частокола на мужиков, бежавших от дальних хат. Острые, как бритвы, когти в одно мгновение вспороли спину шедшего первым и тварь тут же с хрустом вцепилась зубами ему в горло.

Это была лишь первая ласточка. Из темноты леса, пользуясь бледным светом лунного кольца, на заборы лезли всё новые и новые зауряне. Они действовали слаженно, как стая волков, ворвавшаяся в овечье стадо.

Доброжир, откуда-то раздобывший длинный дружинный меч, в левой руке по-прежнему держал свою волшебную рогатину. Он уже рубил направо и налево, принимая на стальной клинок удары когтистых лап. Мужичье исступленно кололо вилами, рубило топорами, тыкало горящими факелами в озлобленные, шипящие морды. Но эти зауряне были быстрее — они легко уворачивались от неуклюжих ударов, прыгали на стены, заходили с тыла, ничуть не страшась огня!

Внезапно в запертые ворота словно ударил тяжелый таран. Раз, второй!

Дубовые петли не выдержали, с хрустом вылетев из столбов, и во двор с ревом ворвались те самые, первые чудовища с Протвы. Неповоротливые, но обладающие одуряющей, богатырской силой, они крушили всё на своем пути.

После их появления, люди дрогнули. Слишком неравным был бой. Всё больше славянских воинов падало на окровавленную траву, и вокруг них тут же смыкались желтые и зеленые тела, стараясь быстрее набить животы забывая о своей изначальной цели.

Слабый ночной свет снова разрезал багровый луч — Доброжир в отчаянии возился со своей рогатиной. За несколько мгновений огненная коса прошлась по рядам ящеров, разрезая чешуйчатые тела на куски, заставляя истошно реветь и выть тех, кто остался жив. Но вместе с тем, там, где луч касался сухих соломенных крыш изб, мгновенно занималось пламя.

Начинался страшный пожар. Деревня на холме в считанные удары седрца превращалась в Геенну огненную. В воздухе заметались мириады искр, стало трудно дышать от едкого дыма и запаха паленой плоти. Оставшиеся в живых мужики всё так же рубились в дыму, в слепом отчаянии пытаясь спасти свое селение. Из горящих хат, кашляя и задыхаясь, выбежали бабы с младенцами, старухи... Они выбегаил лишь затем, чтобы попасть в лапы проклятых ящеров. Крики боли, предсмертные хрипы и торжествующее шипение заурян заполонили хутор.

А Славко... Славко словно в дурмане стоял в самом центре этого ада. Его душа разрывалась от невыносимой, чужой боли. Из-за странной, пугающей связи его разум сейчас был везде. Он одновременно был тем гончаров, который в предсмертной судороге вонзал косу в брюхо желтому ящеру, был женой старосты, в страшных муках сгорающей в огне охваченной пламенем избы. Он отчетливо ощущал угасание каждой человеческой жизни в этом хуторе и ничего, совсем ничего не мог поделать.

Внезапно кто-то с силой сшиб его с ног, и мальчик покатился по мокрой траве. Наваждение на миг схлынуло. Славко приподнялся на локтях и увидел прямо перед собой лицо молодой отроковицы. Лицо её было испачкано черной сажей, по бледные щеки избороздили тропинки слез, но глаза... Глаза были удивительно чистыми, глубокого небесного цвета. В них, как в зеркале, отражался он сам — испуганный, слабый отрок. В горячке боя она каким-то чудом сумела добежать до центра деревни, где люди еще пытались борониться вокруг бывшего воеводы.

– Спаси... – едва слышно шептала та губами и бессильно завалилась на бок. Из её пробитого плеча толчками вытекала темная кровь.

И в этот момент в груди отрока словно лопнула последняя струна, удерживавшая зверя.

Из самых потаенных глубин его души, из тех самых весенних снов, поднялась волна первобытной, бешеной ярости, какой не знал ни один человек на земле. Сие было аки дикое, абсолютное желание рвать, крушить и убивать. Воздух подле Славко словно мгновенно загустился, став прозрачным киселем. Время замедлило свой ход, будто в старых былинах о богатырях: искры пламени зависли в воздухе, зауряне замерли в своем мельтешении, дед Доброжир медленно, будто под водой, заносил свой меч.

И Славко закричал.

Он вложил в этот крик всю ярость, всю боль сгинувшего люда, весь свой пережитый ужас. Будто лопнула внутри кованая цепь, что веками удерживала на привязи чудище страшное.

Рванув с места, да так что не уследить глазу, он в одно мгновение оказался возле лежащих на траве тяжелых железных вил. Схватив их одной рукой, он с размаху зашвырнул их в ближайшего охотника. Кованные вилы насквозь пробили грудину твари и намертво пригвоздили её к бревенчатой стене.

А вместе с тем, в битве наступил перелом.

Особый, неслышимый, для людского уха, крик Славко мощной волной разошелся вокруг отрока на все стороны. Желтоглазые охотники в панике заметались по двору. Теряя разум от незримого, дикого ужаса, те начали бросаться друг на друга, кусая сородичей, режа их когтями и в беспорядке, давя своих же, ринулись прочь из деревни, обратно в спасительную тьму папоротниковых лесов. Бросая свой дикий пир они бежали.

Через минуту всё было кончено.

Совершенно обессиленный, чувствуя, как внутри него догорают последние угли чуждой силы, Славко стоял посреди пепелища и молча провожал их взглядом. Его ладони мелко дрожали, а в глазах цвета золотого яблока играли отблески пламени догорающей славянской веси.

Глава 1

«Овъ же, бесомъ одержимъ бывъ, пену точить и о землю ся поражаеть, языкъ свои зубы терзяа, гласъмь зверинымь кричить. Инии же, видевше и, глаголютъ: «Недугъ луньный се», — а не видять, юко храмина души его есть жилище духовъ нечистыхъ, иже и мучать их»

Славко не чувствовал, как его тело коснулось сырой земли под частоколом. Разум и думы его пропалились в липкий омут, где не было ни змеиного шипа, ни багрового огня дедовой рогатины. Там пахло парным молоком, сухой овсяной соломой и разогретым банников. Ему помнился первый его сознанный год. Теплая, душная изба на краю селения, куда дед Доброжир принес его, завернутого в заурянский плащ, и отдал на воспитание бездетному бортнику Микуле и его жене Марфе. Доброжир наезжал редко — раз в две-три зимы. Привозил из стольного града заморские сласти, кованый нож, которому завидовали даже старшие мужики, тонкое сукно для названных родителей, но сам часами сидел на лавке у окна, не сводя тяжелого, хмурого взгляда с маленького Славко. Отрок не понимал, отчего дед никогда не улыбается, глядя на его забавы, и почему его широкая ладонь так судорожно сжимает рукоять меча, когда ребятня просила рассказать того про как он воевал ящеров.

А Славко рос шальным. В пять зим он залез в баню за соседским котом и спокойно играл с тем в догонялки в кромешной тьме, видя всё вокруг так же ясно, как в погожий полдень. Бортник Микула тогда лишь крестился, вытаскивая малого за шиворот на белый свет.

Соседские псы — огромные, злые волкодавы, способные задрать матерого лесного зверя — при виде маленького Славко затихали. Стоило мальчишке подойти к плетню, как псы роняли хвосты, испуганно жались к земле и пятились под навесы, тихо, утробно скуля, будто чуяли перед собой не трехлетнего отрока, а чудище болотное. Марфа тогда списывала всё на «добрый глаз» ребятенка, но Микула хмурился всё сильнее, а в подпол захаживал лишь с молитвой.

Мирный сон о детстве вдруг подернулся багровой дымкой. Образ Марфы пошел трещинами, рассыпаясь золой, и в уши Славко с ревом ворвался тот самый тонкий свист заурянской стаи, от которого звенело в ушах.

Чужая, змеиная сила, дремавшая в его жилах тринадцать зим, проснулась от пролитой крови и пошла ломать, перекраивать людское естество.

Со стороны затылка, рванула неодолимая волна жара. Она хлынула по спине вниз, к рукам и ногам. Славко застонал во сне от того, как его кости внутри тела начали удлиняться, уплотняться заходясь тупой болью. Хрящи в суставах скрежетали, будто сухие половицы. Человеческие жилы натягивались, готовые лопнуть, и плавились, свиваясь в тугие, жесткие жгуты — такие же, как у речных тварей, способных одним ударом хвоста перебить бревно.

Кожа на предплечьях и ладонях нестерпимо горела и зудела. Изнутри, прямо из-под верхнего слоя плоти, упрямо лезло наружу нечто чужеродное. Ногти на пальцах, сорванные в кровь о древние вилы, темнели, наливаясь роговой, костяной прочностью, вытягиваясь в тупые зачатки когтей. Славко казалось, что он заживо обращается в лешака, или упыря в одного из тех двуногих ящеров, что только что резали честной люд. Истинная, скрытая природа отрока пожирала его людскую суть, требуя все больше.

Славко дико дернулся в траве, из его горла вырвался первый, по-настоящему змеиный, свистящий хрип, и в то же мгновение омут памяти окончательно схлопнулся.

Он открыл глаза.

Утренняя прохлада едва справлялась с тяжелым, удушливым запахом гари, что висел над развалинами хутора. Сквозь дырявую, кровлю большой избы пробивались первые розовые лучи солнца.

Доброжир сидел на полене подле широкой дубовой лавки. Тяжелые, уставшие плечи бывшего воеводы поникли, седая голова была опущена доле. Каждая кость в его теле ныла — боевой допинг из уже давно прекратил свое действие, оставив после себя лишь глухую слабость и горький яблочный привкус во рту. Но дед не позволял себе закрыть глаза и хмуро всматривался в мальца перед ним.

На лавке перед ним, тяжело и прерывисто дыша метался в беспамятстве Славко. Мальчишку бил лютый жар. Чуть дальше, на соломенных тюфяках вдоль стен, лежали другие выжившие селяне — кто-то тихо стонал, баюкая обожженные руки, кто-то безучастно смотрел в потолок. Среди них, прижавшись спиной к уцелевшей печи, замерла Славяна. На её бледном, испачканном сажей лице застыла маска немого горя, но синие глаза были прикованы к лавке отрока.

Доброжир со вздохом опустил кусок грубой ветоши в деревянную бадью со студеной колодезной водой, отжал ее и принялся бережно протирать горячечный лоб названого сына. На шее пасынка судорожно билась жилка, а пальцы рук, содранные в кровь, то и дело судорожно сжимались.

Дед аккуратно отвел влажную прядь русых волос с лица отрока, и в этот момент веки Славко дрогнули. Мальчик приоткрыл глаза.

Вода в тазу тихо плеснула, Доброжир судорожно отдернул руку. Холстина упала на грудь подростка.

В полумраке обгоревшей избы на воеводу смотрели два глаза цвета спелого золотого яблока. Зрачки, потревоженные дневным светом, на глазах Славко сузились, вытянувшись в узкие, острые аспидовые прорези.

В груди старого воина всё заледенело. Из самых глубин памяти, пробив тринадцать зим молчания, выплыл образ: сырое подземелье Понтийского анклава, разбитый стеклянный гроб, розовая жижа и точно такие же, светящиеся впотьмах золотые зенки заурянской твари, охранявшей младенца. Узнавание било под дых сильнее хвоста корокодила.

Уродливая гримаса первобытного ужаса исказила лицо старого воеводы. Рука его сама собой, повинуясь каленому военному инстинкту, скользнула к поясу, где висел меч. Мысль, страшная и ранящая обжигала разум: “Не уберег, не уберег!”

— Дедо... — Славко повел головой, и из его золотых глаз покатились вполне человеческие, соленые слезы, оставляя чистые дорожки на пыльных щеках. — Жарено мне, дедо... Не бросай меня. Страшно.

Этот тихий, хриплый мальчишеский голос, сорванный ночным криком, мгновенно разбил морок. Человеческое слово, родное прогнало чудищ прочь из дум старика.

Доброжир судорожно выдохнул, сглатывая подступившую к горлу дрожь. Плевать на Понтий и тот проклятый поход. Плевать на заурянские тайны. Перед ним лежал его названный сын. Малец, которого он сам учил держать шест, который за столом всегда отдавал ему лучшую корку хлеба.

Старик подался вперед, сгреб Славко в охапку своими огромными, мозолистыми руками и крепко, до хруста в ребрах, прижал к рубахе. Опустив седую голову на плечо подростка, дед зажмурился, чувствуя, как с глаз невольно капает влага. До смерти он боялся худшего. Боялся, что парень очнется безмолвной клыкастой тварью, не помнящей родства и слова людского. Боялся того, чего даже представить себе не мог в своих самых страшных снах.

— Здесе я, сынок. Здесе, — яростно зашептал дед на ухо отроку, укрывая его от любопытных взглядов раненых краем своего плаща. — Не бойся ничего. Не дам тебя в обиду. Выдюжим.

Славяна у печи тихо вздохнула и отвела очи, догадываясь что старый воевода просто оплакивает едва не погибшее дитя. И никто в избе, кроме самого Доброжира, не знал, какая бездна только что заглянула всем Русам в лицо.

…

Два дня пути сквозь глухие Голядские дебри слились для Славко в один бесконечный, липкий кошмар.

Они упрямо шли на закат, подальше от коварного русла Протвы, продираясь через исполинские папоротники и душные заросли хвощей, что упрямо ползли с юга и отвоевывали северные земли. Воздух в низинах стоял тяжелый, болотный, напитанный гнилью и речным паром. Месяц по ночам заливал лес мягким фиолетовым сиянием погружая лес в лиловые сумерки, и в этом свете Славко казалось, что деревья тянут к нему свои узловатые лапы, точно так же, как те речные твари.

Славяну взяли с собой без лишних слов. Старый воевода просто подошел к старосте у ворот, объявил, что гончарова дочь идет с ними до Киева, и никто не стал перечить. Родичей у нее не осталось, а деревню все равно решено было бросать и расходится по миру к дальним родичам. Ей собрали небольшую суму, отдали уцелевшую отцовскую свиту да мешок сухарей с рыбой. Девица шла за Доброжиром послушно, словно привязанная, не проронив за два дня ни единого слова, ни единой слезинки. Горе жгло её изнутри, оставив лишь бледную, сухую скорлупу.

Все эти два дня Славко дичился её. Капюшон плаща он не снимал даже в полдень, когда пот застилал лоб. — Очи от огня пожгло, — глухо соврал он Славяне в первый же вечер у костра, когда та попыталась разглядеть его лицо под навесом ткани. — Свет режет, слеза бежит. Не смотри, молю.

Славяна спорить не стала. Она вообще редко поднимала взгляд, бережно сжимая в руке костяную рукоять отцовского ножа — единственную вещь, что связывала её с ушедшей в небытие жизнью.

Они так и общались рвано и сухо, так трещат сучья под ногами. На привалах она молча протягивала ему его долю вяленого леща, стараясь не касаться пальцев отрока. Славко так же молча забирал еду, пряча руки глубоко в широкие рукава поршней — он до ужаса боялся, что она заметит, как потемнели и налились синевой его ногти. Обычные сухари казались ему безвкусной сухой травой, рот сводило судорогой, а в животе урчало от чуждого, пугающего голода, но он упрямо заталкивал в себя пищу, боясь показать свою неправильность.

Истинный голод караулил его в папоротниковых дебрях, где удушливый воздух Левобережья кишел совсем иной, полуденной жизнью.

Там, в густых зарослях гигантских хвощей, помимо обычного лесного зверья, водилась мелкая и наглая заурянская дичь. На исходе первого дня, когда Доброжир отлучился набрать ключевой воды, Славко краем глаза уловил стремительное движение на стволе поваленного дуба. Меж чешуйчатой коры сидела летучая ящерка-рукокрыл — мелка тварь размером с локоть, с кожистыми перепонками и зубастой, приплюснутой мордой. Отрок выбросил руку вперед. Движение было резким, как удар копья. Пальцы намертво сомкнулись на скользком хребте рукокрыла.

Тайком оглянувшись на Славяну — та сидела спиной к нему, у костра, безучастно перебирая золу прутиком — Славко, повинуясь дикому, первобытному инстинкту, засунул пищащую тварь под подол. Хрустнули мелкие кости. Этим вечером у них будет мясо. Под вечер же, когда дед Доброжир выследил и заколол мечом матерого русака, старик молча, не говоря ни слова, отдал половину все еды отроку, сунул её Славко в темноту капюшона. Славко рвал зубами горячее мясо впотьмах, давясь от жадности и обжигая небо, и чувствовал, как с каждым заглоченным куском чужая, змеиная сила густым, лавовым потоком расходится по его венам.

За эти два дня исхода он окреп так, как не крепли иные отроки за два года. Грудь его раздалась вширь, под бледной кожей предплечий перекатывались жесткие, как крученые ремни, мускулы. Папоротниковые да хвощевые заросли, сквозь которые Доброжир прорубался топором, Славко раздвигал руками, не замечая веса вековых стеблей.

Но к этой новой, пугающей мощи тело его ещё не привыкло. Движения отрока оставались рваными, угловатыми, точно у соломенной куклы, которой играли дитяти. Он мог потянуться за сухарем и с хрустом раздавить тот в ладони, мог сделать шаг и провалиться в песчаник глубже, чем тяжелый, закованный в броню дед. Новая плоть внутри него росла быстрее, чем его собственный тринадцатилетний разум успевал ею править.

Так они и шли странной троицей: старик, несущий на плечах груз страшной тайны, живущая с горем девица и тринадцатилетний отрок, чье тело прямо на ходу переплавлялось под чужой заурянский лад.

Но всякий раз, когда Славяна спотыкалась о вымытые из песчаника корни, Славко неизменно оказывался рядом, подставляя плечо прежде, чем девица успевала упасть. Скорость его движений пугала его самого, но Славяна лишь тихо шептала «благодарствуй», и в её синих глазах на миг проскальзывала искра жизни. Она помнила, что он в страшном порыве заслонил ее и спас от ящера.

На исходе второго дня, когда туман над папоротниковым полем стал особенно густым, Доброжир резко остановился и поднял руку. Сквозь шелест ночной травы до них донесся тяжелый, мерный гул. То был Славутич. Великий Днепр был уже близко.