Састер (Крымский детектив). Часть I

ГЛАВА 1. ОДНО БЕЗУМИЕ НА ДВОИХ. #1. АНЯ

Позже Аня не могла восстановить, как все это началось, но резонно предположила: впервые их увидели на дорожной камере наблюдения. Была октябрьская ночь, шторм, и в районе съезда на Горловинку две женщины в красном двигались по разделительной полосе.

Сложно не заметить.

Поначалу это выглядело обычно: дорожный инцидент – не более. Плюс разыгралась непогода, наступило полнолуние, и, как всегда в непогоду и полнолуние, вызовы шли один за другим.

Наряд отправили не сразу.

А потом код происшествия сменился на убийство.

У-бий-ство.

Минут двадцать спустя Рыжий выдернул Аню из отделения, где она заедала выезд на очередную поножовщину между татарами и евреями. Еще через полчаса «Ниссан» Рыжего мчался по ночному Крыму, по залитому водой шоссе, и капли дождя параллельными полосами скользили по окнам.

Обычно крымский асфальт напоминал прифронтовую зону после бомбежки, но после 2014 года нет-нет да и появлялась дорожно-ремонтная техника, приводя в порядок то один, то другой участок. Видимо, погостила и здесь: машина ехала ровно, прытко, без страха пробить днище. В салоне было душно, темно, пахло освежителем. По форме он напоминал стеклянную баночку, и Рыжий все время откручивал-закручивал крышку – нервный, даже нервический жест. Дворники остервенело жужжали, силясь разогнать воду с ветрового стекла, но все равно безнадёжно проигрывали непогоде.

– Да подъезжаем уже! – орал в телефон Рыжий. – Криминалисту позвоните?

Аня ела в полумраке блинный торт – одноразовой ложкой, прямо из коробки с лавандовой надписью «Титаник» и логотипом в виде круизного лайнера. Во рту было орехово-шоколадно, хотелось пить. При каждом движении в правой руке молнией вспыхивала боль, и Аня недобро косилась на бинт, намокший от крови.

– Хоть какому! – не утихал Рыжий. – Вы следственную группу из двух людей когда-нибудь видели?

Темные его волосы слиплись от влаги и повисли сосульками вокруг красивого, немного лошадиного лица. Из-под наспех надетого пиджака выглядывала черная футболка с маленькой белой галочкой «Nike».

Рыжий. Бывший красавец школы, нынешний капитан юстиции с небольшим животиком и первыми нотками облысения. Человек. Человечище.

Кроме Ани, «Рыжим» его давно никто не называл, благо этого цвета в Герасимове-младшем не было ни грамма. Но все же, все же… отец его был рыжим, мать была рыжей, и Аня никак не могла освободить свою голову от детского прозвища. Словно резкое несоответствие между генотипом и фенотипом требовалось хоть как-то увековечить. Хотя бы в мыслях.

– Серьезно? – Рыжий осклабился на какую-то фразу в телефоне. – А я впервые за два года взял день за свой счет. Один день!

Он выругался матом и швырнул телефон на приборную панель.

– Идиоты… Не отделение, а… я не знаю!..

– Тортику? – предложила Аня.

Рыжий ответил ей тяжелейшим взглядом (баллов 8 по шкале угрюмости Рыжего), моргнул и показал пальцем на уголок губ.

– Что? А… – Аня приложила руку ко рту, посмотрела на испачканные в какао пальцы и принялась вытираться.

Темнели далекие дома, голые виноградники. Где-то впереди моргнули красно-синие огни, и Рыжий наклонился к стеклу, подслеповато всматриваясь в дорогу. Не прошло и минуты, как фары «Ниссана» зажгли красным пламенем аварийный треугольник. За ним мигала крохотная «Дэу» развозчика пиццы, а за «Дэу» припарковалось ДПС с приоткрытой дверцей. Между машинами дрожали две промокшие до нитки, но очень спокойные близняшки. Обе были в красных пальто, обе со стянутыми в хвост волосами и огромными сумками. Рядом с девушками вымокал полицейский с автоматом наперевес, тут же топтался перепуганный насмерть паренёк – видимо, водитель пицце-машины.

Свет бледных фар «Ниссана» прочертил насыпь и засверкал на умытом авто ДПС. Внутри обнаружился полицейский номер два. Он задёргался, засуетился и побежал к Ане и Рыжему, прикрыв голову папкой.

Рыжий снял блокировку, взял с заднего сиденья чемодан и проверил содержимое: пустые протоколы, упаковочный материал для вещдоков, дальномеры, GPS-навигаторы, цифровой фотоаппарат.

Приоткрылась задняя дверца, и в салоне зашумело от дождя. По шее Ани скользнул холодный ветер.

– Станислав Константинович? – Полицейский бухнулся на сиденье, секунду или две вытирал воду с лица, затем пожал руку Рыжего. – Здрасте-здрасте…

Рыжий глянул на мокрую ладонь и, вытерев ее о брюки, включил в салоне свет.

– Простите… – извинился полицейский и наконец заметил Аню, торт, ее бинты. Глаза его расширились, и Аня решила зачем-то объяснить:

– Дизель попался с характером.

– Это называется руки из жопы. – оборвал Рыжий. – К делу.

– Машины чините? – поинтересовался полицейский с живым интересом.

Аня покачала головой.

– Баржи. Тортик не хотите?

– А?

– Шоколадно-блинный с грецким орехом.

Полицейский с трудом отвел взгляд от угощения и качнул головой.

– У меня аллергия.

– На орехи?

– На шоколад.

– Ужас, – посочувствовала Аня.

– Ещё на прополис и березу. Летом из дому не выйти. Хочу на АСИТ записаться, да все забываю. Это осенью надо, разве ж упомнишь? Аллергия – летом, а лечиться – осенью. Кто такое вообще придумал?

– Может, геморрой мой обсудим? – спросил Рыжий.

Аня поморщилась. Полицейский вытер ладонью мокрое лицо и сосредоточился:

– Да тут такое дело, Станислав Константинович…

Он как будто хотел пожать плечами, но вместо этого сделал виноватое выражение лица.

– Трупа как бы и нет.

В наступившем безмолвии дворники шумно елозили по ветровому стеклу.

ВЖИУ-В-ВЖИЦ.

ВЖИУ-В-ВЖИЦ.

– А я предупреждала, Слав, – заметила Аня, вскинула вверх ложку и облизала ее.

Уровень угрюмости на лице Герасимова-младшего вырос до девятки.

– С самого начала и по порядку, – приказал Рыжий и с щелчком закрыл чемодан.

– Так… особо и говорить не о чем, Станислав Константинович. Вас зря вызвали. Это «дэушник» всё… чуть в штаны не наложил.

– По порядку! Я ни слова ни понимаю.

Полицейский поерзал на сиденье, затем чуть наклонился вперед и поднял руки, помогая себе жестами.

– Ну две дамочки – вон те – посреди дороги ходили…

Аня взяла термокружку Рыжего из подстаканника и глотнула, чтобы смыть шоколад изо рта. На вкус в кружке было что-то вроде травяного супа. Стылого травяного супа.

Аня скорчила гримасу и с трудом сдержалась, чтобы не выплюнуть бурду-мурду обратно в кружку.

– Одну вот этот, – продолжил полицейский и указал на доставщика, – задел слегка. Так, царапина. Ополоумел и звонит, что человека убил. А… сами видите.

Рыжий заскрипел креслом и медленно, сдерживая себя, повернулся к рулю. С полминуты он не двигался, только по скулам его ходили желваки.

– Все? – поинтересовалась Аня. – Можно меня в отделение?

– То есть убийства нет, – глухо проговорил Рыжий.

Полицейский разве руками.

– Говорю же, Станислав Константинович, зря…

– Алкоголь?

– Чистые, как новорожденные младенцы.

– Зрачки в норме?

Полицейский пожал плечами.

– Вроде бы. Да и не похожи на обдолбышей.

– Великолепно… Так чего они по дороге гуляют? Других мест нет?

– Молчат, Станислав Константинович.

Аня повернулась к дороге и вгляделась сквозь потеки воды, сквозь завесу бесконечного дождя. Близняшки казались обычными – светловолосые, усталые, мокрые. Только пальто у обеих были красные – словно кумачовые знамёна в «Великом прощании» со Сталиным. Такой же была подкладка у куртки Ани, и какое-то нехорошее, тревожное чувство вдруг охватило ее – ознобом пробежало по спине, дыбом подняло волосы на загривке.

– Ладно, – проговорил Рыжий, – разбирайтесь сами. Мы поеха…

– Они поперек или вдоль ходили? – перебила Аня.

Рыжий нахмурился, полицейский задумался и изобразил что-то невразумительное ладонью.

– Эм… вдоль.

– Оттуда? – Она показала на заднее стекло, за которым далеко вдали, в темноте, вырастали фары тягача.

Полицейский кивнул. Аня поставила торт на приборную панель и посмотрела на Рыжего.

– Галактионова… – сказал он. Взгляд его будто говорил: «Даже не начинай».

– Две юные… женщины в красном идут с такелажем, достойным какого-нибудь челночника из 90-х, по разделительной полосе. В шторм. От самого съезда на Горловинку. Это два с лишним километра, Слав. Они не пьяны и, вроде бы…

Она вопросительно взглянула на полицейского, тот неуверенно пожал плечами.

– … и не под дозой, – продолжила Аня. – И они молчат о цели своего паломничества.

Рыжий хрустнул шеей.

– Галактионова, я везу тебя в отделение. Жри свой торт, перебирай свой дизель, но тут – все.

– Езжайте-езжайте, – закивал полицейский, – мы тут сами.

– Почему они тогда не скажут, что здесь делают? – поинтересовалась Аня.

Рыжий закрыл глаза и подвигал челюстями, видимо, стараясь не зарычать на Аню.

– Да, может, уже и сказали? – предположил полицейский. – Шкарупо с ними уже минут двадцать трындит. Хотите я?.. – он не закончил и по рации вызвал напарника. – Слышь, эти шлендры сказали, куда направляются?

Вместо ответа из динамика раздалось раздражённое, с примесью помех: «Я долго тебя ждать буду?».

– Да иду-иду… Ты спросил, чего они шляются по дороге?

Аня посмотрела в сторону второго полицейского, который так и стоял рядом с близняшками. Мимо «Ниссана» Рыжего проехал-прорычал тентованный грузовик: обдал водой, грязью, ревом.

– Вот сам иди под дождь и спроси, – раздалось из динамика. – Умник!

– То есть, я, по-твоему, дурака тут валяю? – возмутился полицейский в салоне.

– Мокну – я!

– А ты оглянись и посмотри на машину с надписью "СЛЕДСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ"!

Полицейский под дождем отвлёкся, повернулся в сторону «Ниссана», и в этот миг одна близняшка наклонилась к другой, что-то сказала, и та бросилась через дорогу. У Ани все похолодело. Патрульный, к его чести, среагировал моментально: схватил беглянку за рукав, что-то проорал, но девушка вырвалась и метнулась к едущему по соседней полосе грузовику.

Тягач взвизгнул тормозами, вильнул в сторону. На долю секунды показалось, что обошлось, а потом донесся крик, приглушенный расстоянием и шумом дождя.

Грузовик со скрежетом замер посреди дороги. В салоне «Ниссана» сгустилась тишина.

– Твою мать, – прошептал Рыжий, поспешно выскочил из машины и побежал под дождем к тягачу. Аня застыла в ступоре, но ДПС-ник был не немного лучше – он заозирался и стал хлопать по карманам в поисках мобильника.

Мимо «Ниссана» проехал чёрный «Хюндаи». Сквозь открытую дверцу мела водяная пыль, оседая на приборной панели, на руке и лице Ани. Она вытерла холодную щеку и медленно перевела взгляд на вторую близняшку, которая так и стояла на обочине, подняв одну руку к лицу.

Красный кумач вздрогнул и сделал полушаг к дороге.

– Не вздумай. Нет-нет…

Аня поспешно отстегнула ремень, дернула пассажирскую дверцу со своей стороны… заблокирована. Ругая ДПС-ника, который все еще искал мобильный, она выкарабкалась с водительской стороны под дождь, под его холодный душ. Мысленно Аня уже понимала, что не успевает.

Невредимая близняшка, на которую больше никто не обращал внимания, сорвалась с места и побежала через дорогу вслед за сестрой.

Взгляд Ани заметался по сторонам, она рванулась обратно к «Ниссану» и ударила забинтованной ладонью по клаксону – чтобы хоть громким звуком остановить близняшку.

БИИИП!

Рука онемела от боли, бинты заблестели от свежей крови. Кумачовое пальто будто споткнулось от сигнала, и Аня ударила по клаксону ещё раз.

БИИИИИИП!

Один из увальней-патрульных наконец заметил беглянку и попытался преградить путь. Девушка бросилась в сторону и поскользнулась. Секунду или две она пыталась удержать равновесие, а потом рухнула на колени – прямо под лобовой удар «Хюндаи».

#2. СТАНИСЛАВ

– … разрыв селезенки, перелом позвоночника, таз… обе ноги, – перечислял Станислав. У окна закипал чайник, на стуле справа Галактионова стучала ручкой по Т-образному столу. Переключатель ручки не срабатывал и только пружинисто скрипел-елозил в корпусе. Станислава едва не передергивало от этого, и он старался заглушить мерзкий звук голосом: – В общем пока жива.

– Вторая тоже в больнице?.. – уточнил отец. – А… А-а… как ее там?..

Сколько знал Станислав своего отца, тот всегда путался в именах. Тем удивительнее, что эта особенность не помешала Константину Михайловичу Герасимову дослужиться до подполковника юстиции и руководства Кировским следственным отделом, а также пропихивать всюду своих знакомых, детей своих знакомых и детей их детей.

– Александра, – напомнил Станислав. – Ушибы, сотрясение, больше ничего. Бампер у «Хюндашки» оказался мягкий. Ну, или у неё кости крепкие.

– Амнезия, – заметила Галактионова и, когда Станислав зыркнул на неё, поспешно отвела взгляд.

По всему выходило, что Константин Михайлович слишком близко к сердцу принял на себя роль крестного отца, когда вытаскивал Галактионову из купели – ничем иным Станислав не мог объяснить ни ее присутствие в кабинете, ни в своей жизни вообще.

Неистребимое.

Неисправимое.

Назойливое присутствие.

Станислав хрустнул шеей и посмотрел на часы.

Было 10:40. Из оконного проема, где двое рабочих устанавливали стеклопакет, дул холоднючий сквозняк. Пахло горячим пластиком от чайника и травами – из отцовского пакета «Крымского сбора». Неразборчиво трепался моноблок, показывая неизвестно кому выпуск новостей.

Галактионова стучала ручкой.

– Амнезия, – повторил отец.

Чайник щёлкнул, выключаясь.

Отец налил воду в чашки, поставил их на стол и вытащил из застекленного шкафа засушенное «юбилейное» и не менее засушенные «голландские вафли». Кроме еды, в шкафу руководителя следственного отдела почти ничего не было: одна папка-регистратор, одна фотография усатого мужчины («Учитель, без комментариев»), одна икона с Георгием Победоносцем.

Отец уселся и постучал обкусанным ногтем по своей чашке.

– Сбор прошлого года.

– Ты про чай или печенье? – пошутил Станислав.

– Очень смешно. Версии?

Станислав пожал плечами.

– Анализы на наркотики и алкоголь отрицательные. Мм…

Он открыл рот, но так и не нашёлся с продолжением и залил в себя «прошлогодний сбор». Трава-травой. Галактионова взяла одно «Юбилейное», скептически осмотрела и попробовала укусить. Отец последовал ее примеру.

Несколько минут все молча хрустели печеньем, прихлебывали, стучали чашками о Т-образный стол.

– Не то что бы версия… – начала Галактионова с набитым ртом, – теория…

Станислав вновь посмотрел на нее уничтожающим взглядом. Галактионова села ровно, прожевала, проглотила и, как отличница, положила обе руки на стол.

– Они шли два километра по шоссе. По разделительной полосе. С огромными баулами вещей. Это слишком целеустремленное действие. Если спросить психолога…

– Ты не психолог, – перебил Станислав, – а физик-недоучка.

Галактионова прищурилась в его сторону, но продолжила гнуть своё:

– Если спросить Гюстава Лебона: порой безумие передается, как эпидемия гриппа. Если в толпе один в панике побежит, вскоре побегут и остальные. Две сестры-близнецы… близнецы – это же вообще что-то с чем-то. Ударит одной кирпич в голову, и другая это почувствует.

– Кирпич… – повторил отец и отклонился на спинку своего потертого кресла. Кресло жалобно заскрипело, отец насуропился. Видно было, что при всем своём хорошем отношении к Галактионовой он уже порядком устал и от сегодняшнего дня (к 10:40 утра), и от ее криминологического постмодернизма. – Психолог ту… недополоманную осмотрел?

– Да, подтвердил шок, – ответил Станислав.

Галактионова снова завела своё:

– Ну… порой бывает сложно отличить ненормальность от шока. Скажем, человек абсолютно нормален во всем, кроме черного хлеба. А черный хлеб он не может разрезать. Или вот умирающая лошадь.

И отец, и Станислав скептически воззрились на Галактионову.

– Что? – она повела плечами. – Тест Войта-Кампфа.

Отец вопросительно наклонил голову и отхлебнул травяного сбора. Станислав поднял руку, собираясь пригрозить Галактионовой пальцем, но ее уже было не остановить:

– Испытуемому говорят, что он наткнулся на лошадь с переломанным позвоночником. Лошади не жить, она умрет – это факт. Но умирать будет долго, в мучениях. Как поступит испытуемый? Большинство помогут – или сами, или отвезут к врачу. Ветеринар, наверное, добьёт. Остальное – патология.

– Так, я понял, – отец хлопнул ладонью по столу, – никаких лошадиных тестов. Аня, тебя это касается в особенности. В печенках уже сидят беседы с этим вашим “ВРИО”.

Она развела руками.

– Ты не руками маши, а вспомни, где ты служишь и кем. Несмотря на все твои… твоего… – отец замялся, и в кабинете сделалось неуютно и тесно, будто все свободное пространство заняла незримая тень. Впрочем, эта тень всегда следовала за Галактионовой.

– С рукой-то что? – Отец показал на забинтованную руку Галактионовой.

– Дизель.

– «Дизель», – повторил он устало и посмотрел на Станислава.

– Давайте, дизелята, без художественной самодеятельности.

– Я не… Например? – удивилась Галактионова.

Отец повернул моноблок от себя и прокрутил выпуск «Чрезвычайных происшествий» до 6 минуты. Через ночное шоссе, засекая время, бегала Галактионова – туда-сюда, как будто сдавала норматив по физподготовке. Была она в красном пальто и с прической-хвостиком, как у проклятых близняшек.

Станиславу захотелось закрыть лицо руками.

– Я только… – начала Галактионова объяснять, но Станислав взглядом заставил ее замолчать и соврал:

– Это по моему поручению.

Отец хрюкнул.

– И какая цель у этого поручения, мой дорогой сын?

– Проверить версию, мой дорогой папа, – съязвил Станислав в ответ.

– Какую? У вас ни одной.

Станислав открыл рот, поднял руку.

– Она… ну, не подтвердилась?..

– Итого, – отец шлепнул ладонью по столу, как судья – молотом, – в присутствии двух сотрудников ДПС, одного – МВД и одного – СК едва не погибли под колесами машин две девушки, а грузовик с химически опасными веществами чудом не вылетел на встречку. Версий происшествия нет, а красна девица из МВД устраивает из места преступления иммерсивный театр. Все верно? Журналисты нигде не ошиблись?

Станислав помычал, и отец добавил, глядя на Галактионову:

– Не испорти себе жизнь, как сама знаешь кто.

Тень за спиной Галактионовой, казалось, стала выше и тяжелее.

– Да не испортит… – буркнул Станислав, но и сам почувствовал, что прозвучало это неуверенно, будто щебет птенца.

#3. ИННОКЕНТИЙ

В темноте под епитрахилью были только духота и звуки. Пахло лежалой тканью, шёпотом молились заключённые, шуршала одежда. Голос старца, певучий и тонкий, надреснутый, разносился над Иннокентием:

– Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Иннокентий, вся согрешения твоя.

Иннокентий передвинул затёкшими коленями и прошептал «Прости, Господи». Перекрестился. На него повеяло чем-то тёплым и радостным: бархатной осенью, бликами солнца на воде, чистым воздухом.

– И аз, недостойный иерей, – продолжал старец, – властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь.

Епитрахиль скользнула с макушки Иннокентия. На секунду или две его ослепило солнце, а потом он увидел над собой руку – она тянулась сверху, из золотого сияния.

Иннокентий прижался лбом и губами к этой руке, чувствуя ее бугры и морщины. Затем она собралась в щепоть, перекрестила его и помогла подняться с колен.

Иннокентий размял затёкшие ноги, проморгался.

Солнце ушло куда-то в сторону, и он вновь оказался в привычном храме колонии. Горела свеча на престоле, молились редкие заключённые, успевшие подать заявления «на храм» – все в черной арестантской форме, как и Иннокентий, все в окружении надзирателей.

Раньше подобные службы случались редко. На Пасху или Рождество иногда наезжал «крестный ход» с позолоченным попом, который раздавал благословения и кропил через зарешеченные форточки, но в остальное время все просьбы заключённых о богослужении встречали отказ.

Раньше, да. Теперь был храм, который Иннокентий сам помогал строить, который сам чистил, мыл, украшал перед службами. Иннокентий знал, что в пять вечера солнце озаряло Архангела Михаила, и его лик будто светился сам по себе. В семь утра, вместе с рассветом сюда просачивались «красные» и обыскивали алтарь, престол, требник – каждый угол, будто там было, что прятать. Даже сейчас в дверях нетерпеливо подглядывал на часы начотряда, которому требовалось следить за богослужением. За начотряда солнце заливало светом траву, зелёный забор с колючей проволокой и зелёную вышку с автоматчиком. Чуть дальше блестела голубая лента реки, а за ней уступами к свободе и лесу поднималась бетонка.

– Галактионов! – крикнул начотряда, заметив взгляд Иннокентия. – На выход собираемся? Или ещё годик посидишь?

Иннокентий с силой провёл ладонью по своей лысине и посмотрел на старца. Без солнечного нимба монах превратился в старичка из советских сказок, забавного и какого-то родного.

– Не нравится мне это, – прошептал Иннокентий. Старец почесал крючковатый нос и поинтересовался:

– Мне припомнить фразеологизм – из тех, что всуе не упоминаются?

– Да уже наслушался твоих фразеологизмов. Ну скажи: кто меня там ждёт? Кто?

– Они не ждут, а ты им – радуйся. Каждому взгляду их и слову. Радуйся и помни, что их обидой тебя Господь испытывает.

– Галактионов, хватит сопли разводить! – крикнул начотряда.

Иннокентию захотелось стукнуть его пару раз об алтарь, и он перекрестился со словами «Господи, дай мне смирения». Несмотря на эти потуги, в душе не прибавилось ни смирения, ни уверенности, что условно-досрочное принесёт хоть каплю радости.

– А если никогда они не простят? – обратился он снова к старцу. – А я, как дурак?..

– Галактионов, на выход! – заорал уже где-то над ухом начотряда.

Иннокентий прикрыл глаза, и в блаженной темноте под веками услышал напевный голос старца:

– Значит, это испытание твое. Жить с ними рядом, любить их, но самому не быть ими любимым.

Иннокентий поднял взгляд на старца. Тот печально улыбнулся, словно знал, какие именно испытания уготовлены Иннокентию, и кивнул головой – мол, все, пора.

Уже не прощаясь, не обращая внимания на начотряда, Иннокентий пошел прочь – из храма, из КПП, из колонии. На свободу. В первый раз за пятнадцать лет.

#4. СТАНИСЛАВ

Коридор больницы пах лекарствами и хлоркой. До середины стен его выкрасили небесно-голубым, от середины – оставили белым. Под ногами скрипела растрескавшаяся голубая плитка, но в окнах блестели новые стеклопакеты и бугрилась строительная пена.

Станислав на ощупь искал рукав халата, высматривал номер палаты и вполуха слушал Галактионову:

– … живет с матерью в Херсонесе, а Саша – с отцом, в Виноградном. Мать сказала, что Женя ни слова не говорила о поездке к сестре. Отец подтвердил. Сестры, по словам родителей, вообще не особо общались.

– То есть Женя приехала к сестре, подхватила ее… 202-ая. – Станислав показал на голубую дверь впереди.

– И они с вещами куда-то побежали по шоссе.

Станислав посмотрел на Галактионову. Она пожала плечами, стянула волосы в хвост и направилась внутрь.

Палата была на двоих: такая же бело-голубая, как и коридор, с рассохшимися тумбочками и сетчатыми койками, от взгляда на которые у Станислава заныла поясница.

Женщина справа ругалась с медсестрой, лёжа, сонно, повторяя снова и снова: «Капельница… капельница… капельница…». Капельница и в самом деле стояла рядом с пациенткой, но, видно, как-то не так.

Вторая жительница палаты – светловолосая девушка в белой футболке, шортах и с ссадинами на лице – замерла у окна и настороженно разглядывала улицу.

Александра?

Ночью Станислав толком не рассмотрел ее, но теперь она показалась ему миловидной. Волосы распущены волной, нос-клювиком, ушки мартышкой. А ещё было в ее движениях что-то осторожное, даже опасливое, будто у зверька, за которым следил хищник.

Когда дверь скрипнула, девушка резко обернулась – к удивлению Станислава, напряжённая, если не злая. Мгновение – и она уже улыбалась. Перемена случилась так быстро, что Станислав насторожился.

– Мм, какой красавчик, – выдала она. Станислав переглянулся с Галактионовой, но та лишь округлила карие глаза и ничего не сказала.

– От окна отойдите, – отчеканил Станислав. – Александра Ивановна!

Девушка встала на подоконник, едва не свалив бутылку воды, расправила руки в стороны.

«Акробат хренов», подумал Станислав, а она перепрыгнула на кровать, поклонилась, упала навзничь. Медсестра и женщина с капельницей замолчали.

– А ты в этой паре, – Александра улыбнулась Галактионовой, – наверное, чудовище?

По палате густой ватой ползла тишина. Галактионова нахмурилась, Александра развела руками.

– Да шутка! Ну смешно же… «Красавец и чудовище».

Тишина наливалась свинцом.

– Не красавица, а красавец, – попыталась объяснить шутку Александра. – И… и чудовище.

– Да уж покрасивее некоторых, – вставил Станислав неожиданно для самого себя. Он имел в виду Галактионову, но та, видимо, не поняла или не поверила и посмотрела на него с подозрением.

– Александра Ивановна, вы понимаете, кто мы? – снова взялся за дело Станислав.

– Можно просто «Алекс».

– Александра Ивановна, какой сегодня день?

Она задумалась, села по-турецки и стала заплетать волосы в косички. Медсестра ушла, женщина с капельницей прикрылась рукой от света.

– Понедельник? Нет, вторник. – Александра повернулась к Галактионовой. – У тебя нет зеркальца? Мой телефон забрали ваши питекантропы.

Галактионова полезла карман пальто, пошебуршала там и достала чёрное зеркальце-расческу.

– Год? – спросил Станислав.

Александра взяла зеркальце, открыла. Посмотрелась. Надула губы бантиком.

– Ну, прекратите, сударь. Я в своем уме.

– Год!

– Сумма цифр года – 21, – Александра поправила выпавший локон. – Корень квадратный… 44 с чем-то. Как ты думаешь, я симпатичная?

– Александра Ивановна…

– Алекс.

Станислав почувствовал, что теряет терпение и постарался говорить максимально четко и твёрдо:

– Александра Ивановна. Два ведомства разбираются с вашей вчерашней свистопляской. Вы это будете как-то объяснять?

Александра опустила зеркальце.

– Ты не ответил на вопрос.

В солнечном сплетении что-то вспыхнуло. Станислав шагнул вперёд, и в этот момент ему на плечо легла забинтованная рука Галактионовой. От бинтов неприятно пахло какой-то мазью, но этот простой жест успокаивал, заземлял.

– Алекс, ты симпатичная девушка, – сказала Галактионова.

Александра улыбнулась.

– Ты тоже. Насчет чудовища я пошутила.

– Нам надо понять, что вчера случилось. Это какое-то недоразумение или?..

Александра чуть повернула зеркальце, и у Станислава мелькнуло в голове, что она не собой любуется – наблюдает за улицей.

За кем? Кого она ищет?

– Не помню. А ты не знаешь, где мои серьги? И одежда?

Станислав открыл рот, но Галактионова крепче сжала руку на его предплечье и спросила:

– Ты знаешь, что с твоей сестрой?

Александра защелкнула зеркальце и протянула обратно.

– Догадываюсь ли я, что с ней все плохо? Догадываюсь. Говорили ли мне что-то о ней? Нет.

– Ее оперируют. Са… Алекс, мы должны понять, почему все это произошло.

Александра застонала, бухнулась на постель и натянула одеяло на голову.

– Да что ты с ней?.. – Станислав рванул одеяло и швырнул на пол.

Александра, кажется, впервые за разговор растерялась и заметно покраснела.

– Больной?

– Здоровый! Дальше выкобениваться будем?

Женщина с капельницей поднялась, всполошилась, запричитала.

– Слав, децибелы, – попыталась успокоить Гагактионова. – Алекс, что вчера случилась?

Александра приблизила свое лицо к лицу Станислава и прошептала с вызовом:

– Не. Пом. Ню.

Он отшатнулся, будто на пружине; в сердцах махнул рукой.

Александра, сердитая, красная, демонстративно поправила прическу, глянула в окно.

– Так, пока закончим, – примирительным тоном сказала Галактионова. – Мы вернемся позже. Идет?

Она взяла Станислава за плечо и потянула к двери.

– А… а можно мне как-то на улицу? – донеслось сзади.

Когда Станислав оглянулся на Александру, она сидела с невиннейшим видом. Ангелочек, блин. Солнышко.

В этот раз Станислав сдержался – достал из портфеля два листа и шлепнул на колени девушке.

– Ставь автограф и вали.

– Не думаю, что это… – начала Галактионова, но Станислав так посмотрел, что рот у неё закрылся.

Александра проглядела подписку. Перевернула. Перевернула снова.

– «…не скрываться от предварительного следствия и суда, не заниматься преступной деятельностью… не покидать пределы следующих муниципальных образований…». Простите, конечно, но вы меня за кого принимаете?

– Нарушение правил движения в нашей стране считается административным преступлением. А причинение вреда здоровья – уголовным.

Александра насупилась и снова просмотрела бумагу.

– Ручка есть?

Станислав достал из портфеля одну из бесплатных синих ручек, которые выдавали раз в месяц и которые никогда, кажется, не писали, и кинул на простынь.

– Алекс, могу я задать тебе… ну, задачку? – спросила Галактионова.

Александра подобрала ручку, брезгливо осмотрела.

– Логарифмы и дискриминанты? Увольте.

– Нет-нет… – Галактионова бросила взгляд на Станислава, и тот почуял неладное. – Скажем, ты увидела раненую, умирающую… ну, козочку. Которой сломали позвоночник. И ты знаешь, что ей не жить, но мучиться она будет… долго будет мучиться. Что ты…

– Галактионова, блин, – перебил Станислав, – тебе что сказали про лошадиные тесты?

– Так козочка же.

Александра с интересом смотрела на них и, кажется, не думала расписываться.

– Никаких лошадей, коз, рептилий, птиц и остальных представителей живого и неживого мира. Включая вирусы и… и компьютерные вирусы.

Галактионова открыла рот, но Станислав недвусмысленно показал на дверь.

– Иди, узнай о Евгении, потом за экспертизой. Потом к нам в отдел.

Галактионова снова открыла рот.

– Ясно? – спросил он угрожающе.

– Одно слово…

– Ясно?!

Галактионова подняла руки, мол, «ладно», и, переглянувшись с Александрой, вышла из палаты. У Станислава в голове мелькнуло, что девушки чем-то неуловимо похожи. Не внешностью, нет – если у Галактионовой и имелось обаяние, то отрицательное, темное.

Может, дело было в одинаковых жестах?

В языке тел?

В глазах с чертовщинкой?

#5. ИННОКЕНТИЙ

Сквозь дремоту он услышал восхищенные возгласы, затем кто-то навис над ним. Иннокентий приоткрыл глаза: телефон… рука… подросток с прической-ананасом.

– И-извините, – прохрипел юный фотограф.

Собственного говоря, весь автобус от мала до велика снимал вид из окон. Было душно, тесно, шумно. Иннокентий снял через голову свитер и, ощутив блаженную прохладу, огляделся.

Автобус пылил по новенькому мосту. Слева тянулось железнодорожное полотно – некоторые секции ещё достраивались и жёлтыми насекомыми вертелись плавучие краны. Рябили в глазах отбойники, искрилось море. Под сахарными облаками вытянулись сизые ленты кораблей: грузовые баржи, паромы, теплоходы, катера. Далеко на горизонте синел Крым в белых пятнышках городской застройки.

Керченский пролив, экая невидаль.

Иннокентий, конечно, радовался, что за время его отсидки построили мост, но куда больше восхищался теми стеклянными дощечками, в которые за пятнадцать минувших лет превратились телефоны.

Он уже знал, что фотоаппараты в них ничуть не уступают «зеркалкам», а ещё там музыка, игры, кино… видеозвонки; сотовыми меряют расстояние, оплачивают счета, рисуют карты. Это приводило его в почти детский восторг – словно Иннокентий вдруг зашёл через экран в научно-фантастический фильм.

А потом он вспоминал про колонию, и грозовым облаком наползали мрачные мысли.

Тебе за пятьдесят.

Ты бывший зек.

Он посмотрел в окно. Железнодорожный мост вырастал на бетонных быках над уровнем автомобильной трассы. Справа рыжели отмели, затем потянулись искусственные насыпи – с волноотбойной стеной из булыжников. По насыпи ездили синие и красные грузовики и ссыпали щебень, а рабочие в оранжевых жилетках выравнивали щебень в ровное, как зеркало, полотно.

Иннокентий подумал, что неплохо бы устроиться на такую работу, и немного повеселел. Ну уж щебень то грузить с судимостью можно?

Ведь можно же?

Мост выгнулся дугой над судоходным каналом, затем опять пошел вниз. При въезде на полуостров автобус встретило информационное табло с гербом, ограничением в 90 км/ч и четырьмя красными надписями:

Дорога сухая

Видимость хорошая

Ветер 9м/с

Температура 16С

Табло почему-то показалось Иннокентию насмешкой. Потянулись пригороды Керчи. Он помнил, что раньше здесь были пустыри, дорожки из бетонных плиток и жиденькие домишки – теперь все смела новая трасса с шумовыми заслонами. Вдалеке белыми замками высились новостройки: крыши синие, крыши красные, белые.

Автобус покружил по подъездным дорогам и повернул к автовокзалу. Сама Керчь, в отличие от федеральных трасс, изменилась мало. Казались ярче вывески, стало больше иномарок и вообще – машин, но дома и люди – это было прежним, знакомым. Вот показался чёрный горб крытого рынка, вокруг которого голубой колбасой выстроились ряды палаток. Слева белело здание вокзала с надписью «Керчь», чем-то неуловимо похожее на научный институт. Мелькали рои желтых и белых газелей, которые все время отъезжали и подъезжали.

Автобус обогнул вокзал и свернул к зоне высадки. Пассажиры засуетились, зашумели, стали снимать сумки с багажных полок; зашипели и открылись двери.

Иннокентий сошёл на тротуар, засмотрелся на женщину с длинными волосами. Он все никак не мог привыкнуть к ним – словно после пятнадцати лет изгнания оказался в обществе инопланетян, – и приходилось делать усилие, чтобы не пялиться, не замечтаться.

Тебе за пятьдесят.

Ты бывший зек.

Ну какая баба позарится?

Иннокентий отошёл подальше, огляделся: тут цвела фиолетовая вывеска «Торговый центр Таир», там – ярко-красная «Московская ярмарка». «Кофейня» и «Парихмахерская» – блеклые, старые, прямо на здании вокзала. Лохматые тополя. Холм.

– Какая следующая? – послышалось сзади.

– Феодосия! – угрюмо ответил водитель. – «Айвазовская».

Иннокентий сообразил, что вышел слишком рано, и хотел лезть обратно в автобус, когда кто-то крикнул командным голосом:

– Мужчина!

Он дёрнулся, но в последний момент решил, что нет, не ему – и направился к водителю.

– Мужчина! С ушами проблемы?

В солнечном сплетении похолодело. Иннокентий повернулся. Метрах в пяти шёл «красный» – в пропотевшей форме, толстый, с тупым бульдожьим лицом. Он остановил парня с ананасом и прочеканил:

– Документы, предъявите, пожалуйста.

«Пожалуйста» было максимально нейтральным – ни толики вежливости, ни презрения. Просто форма речи, вроде союза или предлога.

Иннокентий наконец понял, что звали не его, и стал загибать пальцы, успокаиваясь: 1, 2, 3…

Парень что-то невнятно отвечал бульдогу. Бульдог уверенно лаял.

4, 5, 6…

Долетел обрывок фразы «красного»:

– … так пошли, прокатимся до отделения.

– На каком основании? – вырвалось у Иннокентия. Он тут же пожалел, что влез, но «Красный» оглянулся и скривил губы:

– Что-что?

– На каком основании документы спрашиваешь?

– Да ничего, – пролепетал ананас, – я… я…

«Красный» холодно улыбнулся Иннокентию.

– Вы, гражданин, закон сначала изучите, а потом уже лезьте.

– Верту… Сотрудник при обращении обязан представиться.

Улыбка «красного» несколько испортилась, от искусственной вежливости не осталось и следа:

– Ты, дедуля, борзятины объелся?

Иннокентий набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул.

– Никому лучше не станет, если ты его в отделение заберешь.

– Я не понял, дедуля, мне твои документы проверить?

Иннокентий положил сумку на асфальт, достал паспорт и направление в уголовную инспекцию. Протянул.

– Пятнадцать лет в колонии строгого режима. За два убийства. А этот мальчишка еще и женщину голую не видел.

– Вообще-то видел, – вставил зачем-то паренёк, – но…

«Красный» подозрительно смотрел на Иннокентия и не отвечал. Казалось, в его зажиревшем мозгу что-то не стыковалось, не срабатывало.

– Закончили? – спросил Иннокентий.

Тот кивнул.

– Так и быть. Поедете в отделение оба.

#6. АНЯ

Аня вышла из больницы, ища по навигатору автостанцию. Этот район она знала плохо и откровенно злилась на Рыжего, который оставил ее здесь одну. Минуты две стрелочка тупила, кидаясь то в серёдку Феодосийского залива, то Симферополь, а потом повела Аню через стоянку «Скорой помощи». Кто-то истерически сигналил, воняло выхлопными. Экипажи без конца отъезжали и приезжали.

Аня с трудом выбралась из этого ада к трапецевидному скверу, в узкой части которого застыл полубарельеф-полубюст советского деятеля: взгляд – печальный, причёска – лохматая, бородка – козлиная. Мимо деятеля шла девушка в кумачовом пальто и вертела головой, будто высматривала кого-то. Ветерок играл хвостиком ее волос, полами изорванной, грязной одежды.

Аня хотела, было, пройти мимо, затем узнала:

– Алекс?

– Че? – Саша оглянулась, хмурая, мрачная, насупленная. Несколько секунд она рассматривала Аню, будто надоевшего комара, потом лицо в ссадинах разгладилось, на щеках возникли ямочки, на губах – улыбка. – А, чудовище.

Аня решила пропустить подколку мимо ушей:

– Ты знаешь, куда идешь?

– А ты?

– Я серьезно.

– Вперед, только вперёд. Что, кстати, с рукой?

Аня посмотрела на бинты, подкрашенные запекшейся кровью, пошевелила пальцами.

– У тебя есть, где остаться до суда?

– Ну, явно не дома. – Саша похлопала по карману, из которого торчал сложенный лист. – Передай «спасибо» своему питекантропу.

Аня не нашлась с ответом, и они перешли дорогу.

Сюда, видимо, ремонтники не добрались – асфальт напоминал спину мертвого и покрытого пылью слона, с которого медленно сходила кожа. Дул холодный ветер, пропахший известкой. Справа тянулись дома в оттенках песчаника, по большей части одноэтажные, с бежевой черепицей. Менялись только вывески и памятные таблички, вроде «Чебуреки», «Парикмахерская» или «Здесь жил великий композитор», «Здесь жил великий художник», «Здесь жил великий поэт». Слева желтели изгороди, стриженные под батон хлеба; за ними осыпались восточные руины, торчал ветками парк и белела буква «Я» с алым сердечком в кружке.

– Тебе нужна какая-то помощь? – спросила Аня.

– Ох, ну прекратите, сударыня.

– Что?

– Сама разберусь.

На последних словах Саша помрачнела, оглянулась. Аня отвела от лица волосы и проследила за ее взглядом: «Самса», «Гемотест», «Аптечный склад» – ничего интересного. Кивнув с досадой, она ускорила шаг, как бы отделяясь в этой прогулке от Саши.

– Ты очень добрая, – сказала та тихо и как-то искренне, без своей обычной манеры.

Аня приостановилась, оглянулась.

– Вовсе нет.

– И, видимо, скромная.

Ане сделалось до страшного неловко. Хотелось по-детски закрыть уши и переменить разговор на какую угодно тему.

– Ты правда ничего не помнишь?

Саша покачала головой и в который раз осмотрелась.

– И почему сестра приехала к тебе – тоже не помнишь? После такого перерыва?

Саша вытянула шею, словно заметила кого-то на другой стороне улицы, и прошептала:

– Не поняла?

– Твои родители сказали, что вы не общались.

Саша резко обернулась и смерила Аню грозным, если не злым взглядом.

– Мои родители плохо разбираются в современных технологиях. И тем более – в отношениях.

Аня растерялась на несколько секунд, поражённая резко сменой тона и настроения девушки. Что-то заделу Сашу, но что?

Напоминание о родителях?

Мимо прогромыхал красный «жигуль», и они перешли на другую сторону по зебре. Слева показался голый сад, потянулась ограда из каменной кладки и синих решёток. Тротуар раздолбался в труху, от нормальной дороги оставался только прерывающийся ручеек, окруженный гравием и песком, где не хватало только памятной таблички "Когда-то здесь лежал асфальт".

– Какой вопрос ты хотела задать?

– А? – не поняла Аня.

– Ну, козочка, что-то там… Пока твой питекантроп не вмешался.

– Да… глупость.

– Как хочешь.

– Ага. А то я… – Аня отмахнулась, – а то мне опять влетит.

В молчании они прошли улицу, другую, наконец обнаружили невидимую остановку. Знаков здесь не было, навеса не было, и догадаться о ней можно было лишь по метке на Яндекс-картах да по толпе людей, ожидающих автобуса.

Судя по навигатору, ожидать предстояло и Ане. Она размяла спину, посмотрела на слепящее солнце, которое бесконечно медленно двигалось по безоблачному небу. Один мужчина курил, другой, помоложе, договаривался о покупке квартиры в Алуште.

Было нестерпимо скучно.

– Ладно, слушай, – обратилась Аня к Саше, – умирает животное… лошадь. Ей сломали хребет. Умирает мучительно и долго. Умрет.. ну, точно умрет. Что делать?

Саша отодвинулась, нахмурилась.

– Ты сама как бы ответила?

– Я? Ам-м… Не знаю. Может, помогла бы животному умереть, чтобы оно не мучилось от боли. А может… стояла бы, наблюдала, как учёный. Не знаю.

Глаза Саши расширились.

– Интересная ты. Я бы… я бы отвезла, наверное, в ветклинику.

– Даже если не поможет?

– Ну, хоть спать буду спокойно.

Аня улыбнулась.

– Кажется, самая ненормальная здесь – я.

Саша улыбнулась шутке. К остановке подъехал даже не автобус – сарай на колёсах: пыхнуло раскалённой резиной, громыхнули двери, высыпали люди, будто семечки из перезрелого арбуза.

– «Семёрка», – высмотрела Саша номер. – Счастливое число. Пойду, покатаюсь по городу. Посплю на скамейке.

– Если что…

– Вспомню – позвонить тебе. – Саша козырнула. – Есть, мон женераль.

– Я… другое. Если что, есть лишняя койка.

Саша немного удивилась и остановилась в шаге от подножки, пропустила мужчину.

– Койка?

– Долгая история.

– О, понятно. – Она посмотрела на автобус, на Аню, и по-птичьи наклонила голову. – Ну, «койка» мне нравится больше скамейки.

#7. ИННОКЕНТИЙ

Боль начиналась где-то за глазами и раскаленной дугой уходила в затылок. Спертый воздух опорного пункта полиции душил, задница онемела от бесконечного сидения.

– Снова спрашиваю, Галактионов, – повторил старший лейтенант и упер указательный палец в стол, – почему в десятидневный срок не явились в инспекцию?

Иннокентий не ответил – упёр локти в колени и устало свесил раскалывающуюся голову вперёд. Ему уже не хотелось ничего: ни Крыма, ни дома, ни дочери – только бы поспать или смочить пересохшее горло.

Мелкие глаза лейтенант поблескивали в свете из окна. Было ему около тридцати: подбородок волевой, волосы прилизанные, с первыми намеками на лысину; плечи квадратные.

Почти весь стол, в который уперся палец лейтенанта, занимал огромный, похожий на комбайн принтер. Периодически эта махина что-то исторгала из себя, и вскоре открывалась дверь, протягивалась рука и забирала бумаги. Еще был шкаф с чередующимися черными и белыми дверцам, еще – телефон с таким количеством кнопок, будто в числе их функций был запуск космического шаттла. Прогнивший стол, покосившийся стул; вешалка с закинутой наверх фуражкой, отрывной календарь «МВД России».

«СЛУЖИМ РОССИИ!»

«СЛУЖИМ НАРОДУ!»

«10 НОЯБРЯ – ДЕНЬ СОТРУДНИКА ОРГАНОВ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ».

– Посчитали, Галактионов? – поинтересовался старлей.

Где-то в душе хотелось сказать, мол, десятый день – сегодня, но Иннокентий знал, что это бесполезно. Он выдвинул вперед нижнюю челюсть и ничего не ответил.

– Вышли вы 17. Сегодня 27. Считаем: 17 – раз. 18 – 2. 19 – 3. 20 – 4… – На каждую цифру лейтенант стучал указательным пальцем в стол, но Иннокентию казалось, что стучат по его голове.

– 21 – 5, – продолжал лейтенант. – 22 – 6. 23 – 7. 24 – 8. 25 – 9. 26 – 10. 27… Сами скажете?

Иннокентий смотрел в его поросячьи глазки и не отвечал, надеясь, что этот инквизитор хоть когда-нибудь заткнется. Не заткнулся:

– Не успели выйти и уже нарушаем досрочное?

Постучали. Дверь за Иннокентием заскрипела на петлях, и лейтенант проворчал «кого ещё несёт». В следующую секунду маленькие глазки расширились, их хозяин вскочил, открыл рот…

– Выйди, покури, – донёсся зычный голос. Что-то в нем показалось Иннокентию знакомым.

– Да… я не курю, но… конечно. Да!

Лейтенант задергался, схватил фуражку и поспешно вышел.

На его место прошествовал высокий мужчина за пятьдесят. В одной руке он нес чёрный портфель, в другой – удостоверение. Лицо было открытым, благородным, рыжие волосы на висках посветлели от седины, но следов лысины Иннокентий не увидел, как ни всматривался.

– Значит, досрочное… – проговорил мужчина, садясь и убирая в карман брюк удостоверение.

Карие глаза, белая рубашка с коротким рукавом, с гербами и погонами подполковника юстиции. Руки здоровые, как кувалды, волосатые. Руки снежного человека. На подбородке темнел шрам – словно выщерблина на лице каменной статуи.

Иннокентий почувствовал холодок. Он помнил, как и когда появился этот шрам.

Костян.

Нет, наверное, уже Константин. Если не Константин Михайлович.

Ладонь словно бы сама потянулась для рукопожатия, но усилием Иннокентий остановил ее, опустил.

Ну какие тут, к черту, вежливости?

– С повышением, – сипло сказал Иннокентий.

– Здесь направление на постановку на учет в инспекцию Ростова. – Костян положил на стол портфель, достал бумаги. – И новая регистрация. Ростовская.

Иннокентий потер затылок. Боль в голове усиливалась, и приход Костяна казался нереальным – будто шёл волнами, размазывался и ускользал.

– Какой Ростов?

Костян моргнул, сцепил пальцы в замок. Расцепил.

– Так всем будет спокойнее.

Иннокентий почувствовал, что лоб у него собирается гармошкой от удивления.

– Что я, по-твоему, сделаю?

– Давай не будем! – Костян шлепнул свою лопату-ладонь на бумаги и передвинул их к Иннокентию. – Деньги на дорогу я дам.

К горлу что-то подкатило, обожгло, ошпарило. Иннокентий стиснул челюсти и усилием воли смолчал.

Принтер загудел, захрустел пластиковыми внутренностями.

Открылась дверь, женский голос пискнул «Ой, здравствуйте, Константин Михайлович!», рука с аккуратными, как конфеты, ногтями схватила распечатку, и снова все затихло.

Костян достал из кармана телефон, покопался там и положил перед Иннокентием.

– Что? – не понял тот.

Рука-лопата протянулась через стол и ткнула толстым пальцем в экран. Закрутился белый кружок, и появилась девушка – лет пятнадцати, изможденная, анорексичная, болезненная. Скелетик, а не человек.

Аня?

У Иннокентия сдавило горло, рука дернулась, будто сквозь телефон он мог коснуться дочери.

– … у Марины Леонидовны на могиле не были, конечно? – спросил скелетик. – Туплю, вы и у мамы не были. Вас же сразу арестовали… – дочка помолчала, затем с гордостью сообщила: – Цветы для клумбы я сама выбирала. Мы бы как-нибудь вместе сходить могли. Ну, на годовщину. Отметить, что одной гнидой на земле стало меньше. Нет?

Иннокентий обмер и застыл от этой «гниды». Секунду или две спустя он сообразил, что до треска сжимает в руке телефон, едва не раздавливая его. Запись приостановилась от прикосновения к экрану, скелетик дочери открыл рот и молчал.

– Хочешь и дальше ей жизнь ломать? – спросил Костян и добавил после паузы: – Не поедешь сам – попадешь под нарушение условно-досрочного. Все официально оформлено на Ростов.

Иннокентий медленно опустил телефон на стол, разжал пальцы. Посмотрел в карие глаза Костяна, окруженные морщинками, красноватые, усталые. Выпятил подбородок.

Молчать.

Молчать.

– Да ешь твою! – выругался Костян и отвернулся, посмотрел в окно, за которым блестело сквозь голенькую иву беспощадное солнце. Потом он резко встал и вышел.

Секунд через десять загудел принтер, и сквозь его шум донесся злой голос Костяна:

– Этого в СИЗО!

Иннокентий закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. Перед внутренним его взором стояла бледная, как призрак, Аня. На видео ей было лет пятнадцать. Сейчас…

Сколько же ей? Двадцать шесть или двадцать семь?

Какая она сейчас?

Какая?

#8. АЛЕКС

Слепило солнце. Налево и направо тянулся покосившийся, проржавшей проволочный забор. Полицейская направилась к едва различимой калитке с табличкой «Проход на причал закрыт». Табличка была грязно-белая, буквы – красные, написанные от руки. Ниже была еще одна:

СОБАКА

БЫСТРАЯ, ХИТРАЯ, ОПЫТНАЯ,

АГРЕССИВНАЯ И ЗЛОПАМЯТНАЯ

– Алекс?

Саша вздрогнула, оглянулась на подъездную дорогу и двинулась следом. Полицейская достала ключи, стала открывать ржавый замок, но забинтованная рука не слушалась, и она вполголоса ругалась:

– Блин. Блин. Блин…

Пальто ее хлопало от ветра, черные волосы швыряло по белому лицу. Было в ней что-то от Возрождения, подумала Саша, только не золотоволосого, не весеннего, а мрачного и болезненного – босхианского. Глаза расставлены чуть дальше, чем надо; щеки чуть круглее, чем принято. Нос кнопкой, на губах – недоулыбка, под нижними веками складка от легкого прищура. Будто полицейская всегда что-то знала про тебя, и знала что-то нехорошее.

Замок наконец щёлкнул, и калитка заскрипела, открываясь; задребезжала ржавая проволока.

Они прошли на убитую набережную, где – не будь такой солнечный день – все навевало бы мысли о конце света. Слева гнил дом охраны; под ногами зияли трещины и провалы, будто после землетрясения. Асфальт выламывали пучки пожухлой травы, нагие деревца, кустики. Вдали набережная переходила в бетонный причал. Одна из его секций просела под воду, а другая плавала посреди залива, превратившись в остров чаек. Тут и там тянулись граффити и надписи белой краской: «Опасно!», «Аварийная зона!», «Проход воспрещён!».

Саша кивнула на дом охраны и спросила:

– Надеюсь, ты не тут живешь?

– Это о… отца. Я теперь там. – Полицейская показала на старую баржу за причалом. На борту ее виднелась надпись: «Завод Ленинская кузница. Судно № 966, Построено в 1966 г.». Дальше вытянулся к голубому небу ржавый портовый кран, который своей стрелой перекрывал шар солнца, а еще выше и дальше темнело в соснах здание не то отеля, не то санатория – тоже на вид заброшенное.

– Ты милая. Ты живешь в заброшенном порту на грузовой… галоше.

Полицейская покачала головой.

– Это не порт, это затон. Сюда приходили корабли, которые ждали груз или… окончания карантина. Или… запоя.

– Скамейка в парке уже не кажется такой ужасной.

Полицейская дернула бровями, но ничего не ответила.

Они миновали дом охраны, на пороге которого желтели слипшиеся письма, извещения, уведомления. Ветер временами тормошил их и утаскивал бумажку-другую в полет по набережной.

– Дай угадаю, – предложила Саша. – Твой отец – моряк, который подолгу не возвращается домой.

Полицейская чему-то улыбнулась.

– Ну почти. А твой?

– Он… он ваш коллега.

– То есть? – удивилась полицейская и даже замедлила шаг.

– Ну кто вы там все?

Саша неопределенно взмахнула рукой и вновь посмотрела на дорогу – пусто.

Полицейская заметила этот взгляд и заметно напрягалась.

– Алекс…

Саша сделал вид, что не слышит, и поднялась по громыхающему трапу на баржу. Под ногами мелькнула тёмная полоска воды, на поверхности которой колыхалась пленка ржавчины – видимо, из-за гниющего корпуса судна. Сашу передернуло, но она отвернулась и вопросительно показала на кабину:

– Мм?

Полицейская кивнула налево, и они спустились по двум лестницам в жилой отсек. Окна здесь были занавешены жалюзями и царил солнечный полумрак. Слева угадывалась кухня – к удивлению Саши, с вполне современными батареями и индукционной плитой. На дверце духового шкафа висело вафельное полотенце, мятое, в красную и черную полоски. В раковине горой возвышалась грязная посуда: остатки наггетсов, салата, недоеденный «Наполеон». Гудел холодильник, желтела бутылка оливкового масла, блестела микроволновка, отражая в себе, как в зеркале, кофемашину и электрический чайник. Только гниловатые стены, крытые панелями из полупалстика-полуДСП – Саша так и не смогла опознать материал – ясно говорили, что барже стукнул не первый десяток лет.

Полицейская вдавила зелёную кнопку в стену, и где-то под ногами загудело. Запищала микроволновка, моргнула плита, засветился синим неоном чайник.

– Обувь здесь, – Полицейская показала на резиновый коврик в коридоре, где стояли тапочки-лягушки, сняла ботинки и прошла направо.

Там ютилась не менее современная спальня: угловой стол, угловой диван, угловой комод – все из IKEA. На пирамиде из трех полок восседала плазма дюймов в пятьдесят. На сушилке висело с дюжину трусов и лифчиков всех цветов радуги – полная противоположность верхней одежды полицейской, которая на людях погребала себя под черными и серыми цветами.

Саша подошла к аквариуму, который стоял на комоде, и всмотрелась: коряги, песок, разбитый горшок. Постучала.

– Лучше так не делать.

– У тебя злые рыбки? – Саша снова постучала по стеклу.

– Говорю же…

«Бум!» – ударил в стекло нос змеи. Саша вскрикнула-отшатнулась и плюхнулась на диван.

– А… африканская плюющаяся кобра, – объяснила полицейская. – Она пугливая.

Сердце колотилось, как безумное, и Саша приложила руку к груди, потерла.

– Господи! Ты будто в фильме ужасов живешь.

Полицейская ничего не ответила на это: достала из шкафа ключи, перебрала.

– Открою тебе каюту неподалеку. Она более-менее обжитая. Была…

– Ага, – выдавила Саша, решив не уточнять, что стало с предыдущим жильцом.

Хозяйка вышла в коридор, вскоре за стенкой лязгнул замок, скрипнула дверь, пробухали шаги. Туда – сюда. Туда – сюда.

Саша поднялась и подошла к окну, выглянула за занавеску. По залитому солнцем пирсу гуляли взъерошенные чайки, над заливом возвышался башенный кран, похожий на инопланетного монстра. Красотища.

– Принесешь веник? – крикнула полицейская. – В углу?

Саша со злорадным удовольствием сделала вид, что не слышит. Снова послышались шаги, и полицейская вернулась в спальню.

– Алекс?

– Да? – Саша вздрогнула и повернулась. – Чт… что?

– Ты чего там увидела?

Саша покачала головой. Полицейская задумчиво посмотрела на нее, затем начала подбирать слова:

– Послушай… если тебе и твоей сестре грозит опасность… Если кто-то тебя преследует…

– То я могу тебе довериться, – насмешливо ответила Саша. – Ты меня защитишь, как Зена-Королева воинов. Хотя нет – скорее, как Алая ведьма.

– Алекс, я хочу тебе помочь.

Саша поправила занавеску, села на диван, закинула ногу на ногу.

– Я знаю. Спасибо.

Барочная полицейская смотрела хмуро, с явным недоверием, и пришлось объяснить:

– Я на портовый кран смотрела. Спорю, вид с него обалденный.

– Он в плохом состоянии.

Саша чуть дернула бровью, но ничего не сказала. Полицейская продолжала смотреть на нее, и тянулась невыносимая, напряженная пауза.

#9. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Столовая называлась – кто бы мог подумать? – «Столовая» и находилась в одноэтажном черепичном здании, бок о бок с аптекой. Окна скрывала бирюзовая решетка, внутрь вели две ступеньки и две створки дверей. За ними толпились металлические стулья «хрен-поднимешь» и деревянные столы, крытые пахучей клеенкой. Одну стену украшала картина с видом на тропический остров, явно не имеющий ничего общего с Крымом, другую – раковина, чтобы помыть руки после туалета.

Меню, как и во всех подобных заведениях, писали от руки – на блестящих табличках, заламинированных отпечатками пальцев. Суп с пельменями здесь стоил 100 рублей. Салат «огурец-помидор» – 45. Пирожки 30-50 руб.

Как говорится, дёшево и сердито.

И в общем-то вкусно.

Константин Михайлович заезжал сюда на обед, иногда и на ужин – с тех пор, как Слава жил отдельно. Пришел Константин Михайлович и сегодня – с сыном, и теперь их чёрные портфели, похожие, как близнецы, лежали друг напротив друга на клеенке с бежевыми цветами. Тут же стояли две тарелки: суп с пельменями и эспрессо для Константина Михайловича, окрошка и зелёный чай – для сына.

Выслушав новости о «дяде Кеше», Слава так и застыл – не донес белого хлеба до рта и только помаргивал.

– С условно-досрочным? – повторил сын. – И где он?

Константин Михайлович опустил вилку зубьями вниз и клацнул по тарелке.

– В смысле?.. – не понял Слава. – Ты че, его в СИЗО запендюрил?

Константин Михайлович выловил из супа раскалённый пельмень, оглядел, пожевал, дыша открытым ртом, когда пельмень особенно обжигал небо. На языке остался солоноватый, лавровый вкус мясного бульона; между зубами – нежующийся хрящ.

– Бать, – Слава наконец положил несчастный хлеб и нарочито отодвинулся к спинке стула, – тебе погоны не жмут?

– Ты сначала проживи, сколько батька прожил. И прослужи…

– Зачем ему ехать в Ростов?

Константин Михайлович вытащил хрящ изо рта и положил на салфетку. Вытер пальцы.

– Ты хочешь, чтобы этот человек рядом с Аней жил?

– А учет?

– Я все переоформил.

– Сколько законов ты при этом нарушил? – спросил Слава, потом вздернул бровь. – Так-так, я-то тебе зачем?

– Отвезёшь его на вокзал и проследишь, чтобы он уехал в Ростов. Там уже не выпустят. – Константин Михайлович закинул в рот последний пельмень. – Сам понимаешь, нашим остолопам я такое не доверю.

Слава смотрел с недоумением.

– Бать, ты в своем уме?

– Ты с отцом-то повежливее.

– Дай ему спокойно встретиться с дочерью!

Константин Михайлович допил бульон из тарелки, вытер рот салфеткой и полез в портфель. На клеёнку с бежевыми цветами легли две старых фотографии: лужа крови на полу и труп мужчины.

– Это, – Константин Михайлович постучал пальцем по луже, – что он сделал с ее матерью.

– Бать…

– Это – с сокамерником, – палец постучал по трупу мужчины. Я еще не говорю про все штуки с контрабандой.

– Ты сестер вчерашних видел?

– То есть, ты его спокойно с Аней оставишь. Никаких проблем.

Слава шумно выдохнул носом. Взял фотографии, тут же швырнул на их стол и отвернулся к окну. Константин Михайлович проследил за его взглядом, но ничего интересного не увидел. За занавеской рекой тек туман: клубился, изгибался и норовил залезть в столовую. Эти туманы всегда приходили неожиданно – падали на город сырым, холодным облаком тревоги и держали в молочных тисках по несколько дней.

– Сделаешь? – уточнил Константин Михайлович.

– Носимся с их семьей, как с писаной торбой…

– Я не ради себя прошу.

Слава встал, вытащил двести рублей и, несмотря на протесты отца, бросил на стол. Во взгляде сына мелькало что-то ядовитое, сердитое.

– Бать, а ты никогда не думал, что это ТЕБЕ не плевать на нее? А для меня она – чужой человек. Не родня, не сестра… какая-то дочь какого-то ТВОЕГО дружка.

– Ширинку застегни?

Слава открыл-закрыл рот, схватил несчастный кусок хлеба и будто хотел швырнуть о стол, но в последней момент остановился. Хлеб шлепнулся в недоеденную окрошку, взвизгнула ширинка, хлопнула дверь.

Константин Михайлович взял чашку и стал пить подостывший эспрессо. Кофе чересчур горчил, на душе было тревожно.

В окно затекал белёсый туман.

#10. СТАНИСЛАВ

Когда Станислав вошёл к себе, Галактионова уже сидела на его стуле, за его столом, за его компьютером и прокручивала записи с шоссе. Сёстры вновь и вновь перебегали дорогу, вертелся вновь и вновь тупой ДПС-ник, тормозил грузовик. Галактионова кликала мышкой и покачивалась на стуле влево-вправо.

СКРИП-СКРИП.

СКРИП-СКРИП.

– Где тебя носило? – раздраженно спросил Станислав и грохнул дверью.

Галактионова вздрогнула и оглянулась.

– Я… что?.. Я дома… домой заехала.

– «Домой»… – повторил зло Станислав. – У тебя отгул? Отпуск? Больничный?

– Я же приехала. Чего ты?

– Через три часа? Я говорил тебе «Галактионова, приезжай ко мне, продрыхнув часа три на своем чертовом катамаране»?

– Какая муха тебя укусила?

Станислав хрустнул шеей и открыл сейф, стал перебирать вещи.

– Такая.

– Что ты ищешь?

– Галактионова, у тебя дел нет?

Она обеими руками показала на монитор, где сёстры и полицейский застыли за мгновения до трагедии.

Как маленькая девочка, подумал Станислав, и отцовским тоном бросил:

– Версии?

– Мм… теория.

Он оставил в покое сейф и посмотрел на неё в упор.

– Галактионова…

– Теория описывает большое число наблюдений. – Галактионова крутанулась на офисном стуле, и тот опять жалобно заскрипел. – Но одно несоответствие говорит о том, что теория неверна.

– Чего-чего? – не понял Станислав и стал открывать ящики стола.

– Скажем, теория притяжения Ньютона работает для видимых объектов, но ломается для планетарных… При этом она удобна в сравнении с теорией относительности, и мы ее используем там, где она не ошибается – на нашей планете. И все же она… ну, неверна.

– Галактионова, если мне понадобится лекция по физике, я включу Discovery.

– Я не могу ничем этого доказать, но у меня четкое ощущение, что Александра кого-то боится. И боится сказать.

– Етить! – Станислав с победным видом вытащил из ящика наручники, положил в карман пиджака и посмотрел на Галактионову. – Вот тебе новая «теория»: ты с ней без меня говорила.

Она медленно отвела взгляд.

– Нет?..

– Что она сказала?

Галактионова молчала. Станислав вопросительно наклонил голову, прищурил левый глаз.

– Да ну… ничего такого. Ты пойми, не в словах дело… она все время в каком-то напряжении, кого-то высматривает… – Галактионова указала пальцем на наручники, свисающие из кармана Станислава. – У тебя свидание с продолжением?

Он подумал, что неплохо бы сказать ей об отце, но подумал вскользь, вполсилы, и вместо правды съязвил:

– У меня они хотя бы бывают.

Карие глаза расширились, губы бантиком вздрогнули.

Перебор, подумал Станислав. Конечно, он не особо интересовался ее жизнью, но того ухажёра, который оставил ей трещину в скуле и едва не сломал руку, помнил отлично.

Сколько уже прошло? Год? Нет, полтора.

Забыла она этого урода?

Нашла нового?

Сердясь на Галактионову, на себя и больных ушлепков, Станислав стал печатать документы на Ростов.

– Аа… – Она крутанулась на офисном кресле. – Я немного восстановила их путь.

– Быстро и по делу, – бросил Станислав, стараясь встать между нею и принтером.

– Быстро… В 11.30 они сели на автобус на вокзале Феодосии. Водитель сразу заметил их сумки и попросил убрать в багажное отделение. Они отказались. Мм… По дороге они постоянно что-то высматривали, тискали эти сумки, и ему пришло в голову, что они могут быть смертницами. На ближайшей автостанции он сообщил об этом начальнику. Тот вызвал полицию.

Станислав отвлёкся от гудящего принтера и повернулся к ней.

– Серьезно?

– Они стали просить их отпустить, а наряд не ехал. Звонок не зарегистрировали или стерли. Не знаю. Помнишь, вызовов много было? На станции ждали-ждали, сестры чуть не умоляли… их отпустили. Автобус уже уехал, и они пошли пешком. И шли до самого съезда на Горловинку.

Принтер все печатал, и Станислав сложил руки на груди, прошёлся.

– Ну, скажи, – настаивала Галактионова, крутясь следом за ним со стулом, – ведь есть ощущение, будто они чего-то боятся?

– Если бы ты не шастала домой, то знала бы, что дали ответ из Виноградного.

На лице Галактионовой проступило усталое, даже досадливое выражение.

– Я зашла на десять минут… ну, пятнадцать.

– Утром они явились в отделение полиции и попросили бланк заявления. Дежурный спросил, зачем. Одна из сестер ответила, что из-за насилия в семье.

Она наконец прекратила мучить стул и приложила три пальца к виску… опустила.

– Отец! Я говорила?.. Нет, вроде, не говорила. Ее… их отец – из ваших.

Станислав нахмурился. Сквозь суету дня пробилась тревога.

– СК?

Галактионова кивнула, повернулась к монитору и перемотала до броска Жени через дорогу. Включила воспроизведение: сёстры, полицейский – все те же лица, те же позы.

– И чего? – не понял Станислав.

– Видишь, куда они смотрят?

Он наклонился к экрану, вгляделся. Сёстры таращились против движения – на что-то за кадром камеры.

– Туда же, куда и ДПС-ник, – объяснила Галактионова. – Вспомни наш разговор с его коллегой? Тот как раз сказал посмотреть на машину следственного комитета.

Женя на видео бросилась через дорогу. Грузовик вильнул, замер.

– Они нас испугались, – догадался наконец Станислав.

Галактионова кивнула и потянулась, чтобы забрать распечатки из замолчавшего принтера.

– Я сам! – Станислав подскочил и, опередив ее, вытащил листы. – Значится так… узнай, что сможешь, об их родителях. Кто-где, почему развелись. Как у него на службе. Без официальных. Упрешься в кого-нибудь – попроси моего отца. Жду тебя… – Он посмотрел на часы и полупрорычал-полупростонал: – Жду завтра.

На ходу запихивая документы в портфель, Станислав пошагал к двери.

– Куда ты? – спросила Галактионова.

– Надо.

– Это секрет какой-то?

Станислав обернулся. В голове у него вновь мелькнуло рассказать ей об дяде Кеше, но лезть в эту петлю не хотелось, как не хотелось и чувствовать себя виноватым и вообще думать о гадкой ситуации. И Станислав – сам не понимая зачем – опять выдал другое, с каким-то вызовом, с издёвкой:

– Что ты на барже своей делала?

– Да… ничего?.. – ответила Галактионова после паузы и неопределенно помахала забинтованной рукой.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

– Делом займись! – сердито сказал Станислав и вышел.

Сердился он, конечно, не столько на неё, сколько на самого себя.

#11. ИННОКЕНТИЙ

Сквозь толщу воды солнце казалось не шаром, а ртутной лужицей. Бледная, едва различимая она дрожала далеко-далеко над головой, а сбоку от нее нависала исполинская корабельная тень. Едва достигнув границы темноты, Иннокентий разворачивался на несколько градусов по компасу, перекладывал в другую руку крюк с тросом и плыл прочь, внимательно разглядывая дно.

Голова слегка кружилась, в ушах стоял непрекращающийся гул. Каждый вдох через трубку отдавался болью – не то в связках, не то в небе.

Слишком долго под водой.

Слишком.

Фонарь выхватил из темноты немецкий бомбардировщик – он едва угадывался под наростами ила и раковин. Сбоку от него что-то сверкнуло, и Иннокентий направился в ту сторону.

Груз? Обычно это были контейнеры 70x30x21 – крытые нержавейкой, завёрнутые в водонепроницаемую упаковку. Иннокентий цеплял их крюком, дергал трос, и контрабандный товар весело плыл наверх. Никто в жизни бы не догадался, что это делается под видом прогулки на катере.

Фонарь прорезал придонный мрак и, к удивлению Иннокентия, очертил не ящик, а человека.

Тело парило метрах в шести от поверхности, видимо, достигнув в такой странной точке нулевой плавучести. На голове человека была дыхательная маска, за спиной – темно-зелёные кислородные баллоны.

Иннокентий задвигал отяжелевшими ногами и поспешил вперед и вверх, когда увидел еще одного участника сцены – небольшую акулу. Она кружила вокруг тела, поглядывая холодными, нечеловеческими глазами. Заметив Иннокентия, животное свернуло по широкой дуге, и пришлось выставить в ее сторону руку. В перчатку ударило прохладное рыло. Иннокентий замахал ластами, чтобы удержать равновесие, и направило голову животного вниз, под себя. Акула недовольно вильнула хвостом, но проплыла под ним и скрылась в темноте.

Куда? Зачем? Здесь было слишком пустынно для нее.

Так и не найдя ответа на этот зоологический парадокс, Иннокентий подплыл к телу и стал разворачивать к себе. Сквозь маску проступили черты дочери.

– Аня? Аня?! – закричал он, забыв о дыхательной трубке и только чудом не заглотил воды.

Сбоку надвинулась тень. Снова акула? Он оглянулся и увидел что-то вроде серебристо-радужного студня, который приближался из темноты. Прежде чем Иннокентий сообразил, что это, его окружили сотни маленьких рыбок – они, вихляя единым строем, шли мимо, скользили по ногам, по туловищу, задевали голову.

И уносили Аню – туда, в темноту, в глубину.

Иннокентий задергал ногами, пытаясь ухватить ее руку, но косяк стали рвать хищники: сверху трассирующими снарядами били птицы, оставляя после себя реактивные дорожки из капель воздуха; сбоку и снизу резали студень дельфины. В ушах не смолкал их пронзительный писк.

– Аня?

Что-ударило сбоку, и в глазах потемнело. Акула? Иннокентий успокоил себя, что она слишком маленькая, не укусит, но следующий же удар и вовсе выбил Иннокентия из сна: в реальность, в серый зал, облицованный плиткой из ракушечника и известняка.

Дородная женщина устраивалась на скамейке рядом, и ее громоздкие сумки долбили Иннокентия в бок, точно носы голодных, разогнавшихся дельфинов. Рядом барражировал какой-то мужик, тараторя по телефону.

Иннокентий поморгал, гоня туман из глаз. Сон отступал медленно, будто вязкое болото, которое не хотело выпускать жертву.

Было шумно и душно. От ног Иннокентия тянулась желтая дорожка с противоскользящим покрытием – сворачивала к пальме в каменной кадке, на бортике которой дремал чоповец в зимнем камуфляже. Через зал спешил полицейский в фуражке и голубой рубашке. Слева резал взгляд баннер ремонта техники, справа, в нише, бурлили очереди: одежды белые, синие, в цветочек, в горошек…

Пахло чебуреками и выхлопными газами.

– Да, Серег! – кивнул мужик с телефоном, и что-то в его голосе или чертах показалось знакомым. – Две дочери. Одна с ним живет, другая с женой… Да. Жду.

Он убрал телефон и остановился, потер лицо, затем глаза, затылок. Хрустнул шеей.

Иннокентий вспомнил сутуловатого подростка с наглой усмешкой, с ирокезом – он так же хрустел шеей, пряча в пальцах сигарету. Разглядеть этого подростка во взрослом мужике напротив казалось делом непростым. У мужика было вытянутое, красивое лицо, намек на брюшко и на раннюю лысину. Девки наверняка к нему липли, но возраст уже понемногу высасывал жизненные соки, и Иннокентий почему-то испытывал от этого постыдное, злорадное удовольствие.

– Вырос ты, Славка.

Конвоир пожал плечам, явно не зная, что ответить. Было видно, что ему неловко, что лучше бы он под землю провалился, чем занимался этим извозом.

– Какая она? – спросил Иннокентий после паузы.

Славка моргнул, снова достал телефон, нашел снимок Ани. На фотографии она стояла у ленты ограждения – в мундире, мокрая, как мышь. Одной рукой дочка убирала волосы с лица, в другой держала рацию. В лице читалась обморочная усталость – без толики радости, без возмущения.

Без жизни.

– Она с вами? Как бы… служит?

– Параллельные ведомства.

Иннокентий покачал головой и снова всмотрелся в фото.

– Красивая. В мать…

Это была неправда. В Ане очень мало что напоминало об Агате, и красота дочки была иной – не такой вызывающей, не такой раскаленной, не навыпуск.

Горло пережала невидимая рука, Иннокентий стиснул зубы и отвернулся.

Славка убрал телефон, сел рядом, задвинув женщину с ее баулами. Беззлобно поругался с ней, встал, прошелся, снова сел. Снова встал и вновь принялся топтать известняковые плитки.

– Тебе надо куда-то? Спешишь?

Славка дернул щекой, неопределенно махнул.

– Если хочешь, иди. Я сяду на автобус.

– Я отцу обещал.

Показалось, что он хочет продолжить фразу или задать вопрос, но Славка не сделал ни того ни другого. Достал телефон, быстро посмотрел на экран – вернее, куда-то сквозь него, на автомате – убрал.

– Зачем вы мужика-то?..

Иннокентий сперва не понял, о чем речь, затем поморщился и отвернулся.

– Не лезь под кожу.

– Дядь… Кешь, – Славка с трудом выговорил это детское обращение, – вы… только помните, где вы. Сейчас никому ни до чего…

– А она добрая?

– В смысле? – Славка остановился.

– Ну… человек добрый? Или… – Иннокентий пожал плечами. – Или как я?

Славка долго молчал, затем открыл рот, будто хотел что-то сказать… зазвонил телефон.

– Да, Серег? – он с явным облегчением приложил к уху сотовый. – Узнал?

Из динамика послышался едва различимый голос. Славка заметно удивился, затем посыпал вопросами. Речь шла о какой-то семье: будто бы дочь втягивала одноклассников в опасные игры, и отец с трудом замял жалобы школы.

– Погоди-погоди: ты уверен, что именно на Александру? – уточнил Славка напряженным голосом. Выслушал ответ, кивнул. – Понял. За мной должок, Серег. Я перезвоню.

Он сбросил вызов, ринулся к выходу из вокзала, но на полпути остановился и полурастерянно-полусердито оглянулся на Иннокентия.

– Иди если надо. Я сяду на автобус.

Славка переложил телефон из руки в руку, потер едва намечающуюся лысину.

– Если вы туда не приедете, вы попадете под нарушение досрочного. Отец уже все переоформил на Ростов.

Иннокентий кивнул.

– Я сяду на автобус. Только… – Он поднял руки в наручниках.

Славка потряс в руке телефон, затем шагнул к Иннокентию, достал ключ.

– Вы должны там встать на учет, дядь Кешь. Иначе вас…

Иннокентий прикрыл глаза в знак согласия. Славка покивал несколько раз, точно убеждая самого себя, снял наручники и, отдав билет, пошел прочь.

Облегчения не наступило. Иннокентий потер руки, встал и сходил в туалет, который был не в самом вокзале, как у всех нормальных людей, а сбоку, за углом.

Вернувшись, он долго разглядывал табло, где высветилось, что рейс перенесен на час. Иннокентий спросил охранника, объявляют ли все посадки и услышал множество слов, ни одно из которых не было цензурным.

Промолчал.

Где-то внутри, в кишках – Иннокентий сам не мог понять – скреблась тревога. Он терпел ее, сколько мог, затем вышел из вокзала и купил пирожков в чебуречной напротив. Отдавая сдачу, кассирша обсчитала его на сотню, и Иннокентий долго, безмолвно смотрел на суку-обманщицу, пока та не вернула деньги.

За дегустацией выпечки прошло двадцать минут. Затем еще полчаса. Волны людей разбивались о кассы и растекались в стороны, затем накатывали новые. Воздух будто тяжелел, и на душе тяжелело.

– Объявляется посадка на рейс «Керчь» – «Ростов-на-Дону», – послышалось из громкоговорителей.

Иннокентий поднялся и распрямил спину, потянулся. Вышел. В зоне посадки царил его величество ремонт: вместо асфальта лежала щебенка, а белые решетки, призванные разводить потоки людей, сбились в кучку, точно испугавшись неведомого зверя.

Иннокентий встал в очередь, как и обещал. Сел в автобус.

Он всегда выполнял свои обещания.

Слышались голоса, грохали сумки, топали ботинки. Иннокентий, закрыв глаза, ждал отправки – ждал, как расстрела, как пули, бьющей в висок, – а перед внутренним взором парила Аня, зависшая где-то в его снах, в точке нулевой плавучести. Дышать было нечем, сердце билось, как безумное.

Иннокентий снова и снова повторял себе, что обещал.

#12. АНЯ

Аня постучалась в дверь Саши.

– Алекс?

Баржа была темна и безжизненна – как и всегда, когда Аня приходила домой. Она давно привыкла к этому и приучилась неделями обходиться без людей, но сейчас прислушивалась к тишине за дверью так, будто от этого зависела жизнь.

– Алекс?

Голосили чайки, и ветер задувал в щелях старой баржи, словно играя на ненастроенной флейте. Человеческих звуков не было.

Спит?

Нельзя же спать при сотрясении.

Или что?

Или можно?

Аня занесла кулак над дверью, чтобы ещё раз постучать, поводила им воздухе, покачала головой. И пошла к себе.

Мертвое око плазмы неподвижно смотрело на диван, сушилка щеголяла всеми трусами и лифчиками… надо будет их когда-нибудь убрать, но потом, потом… Все выглядело по-прежнему, и только недозакрытый ноутбук на угловом столике светил тревожной красно-синей полосой.

Аня подошла ближе, придавила здоровой рукой клавиатуру, а правой, морщась от боли в ссадинах, подняла скрипучую крышку. На рабочем столе цвели знакомые ярлыки, а под ними, заполняя и углубляя фон, спускался на глубину алый батискаф.

Аня постучала по тачпаду ногтями, открыла «Пуск», затем – интернет-браузер, затем – историю посещенных сайтов.

Ремонт дизеля, макароны с песто… кстати, вкусно, да, приготовить бы ещё; новости, музыка, опять ремонт дизеля…

Все бы ничего, но список обрезался десятью часами вчерашнего дня.

Вчерашнего.

ВЧЕРАШНЕГО.

Аня никогда не ложилась раньше одиннадцати.

Сейчас она села и набрала в поиске «Как восстановить историю в браузере?». Быстро проглядела статью, нажала правой кнопкой мыши по «Пуск» и выбрала «Выполнить». В появившейся строке вбила cmd, кликнула «Ок».

Открылось чёрное окно, где Аня напечатала «ipconfig /displaydns», ударила по «Enter», и получила длинный, как пожарный шланг, список.

94-130-220-44.witstroom.com

––

Имя записи. . . . . . : 94-130-220-44.witstroom.com

Тип записи. . . . . . : 1

Срок жизни. . . . . . : 1645

Длина данных. . . . . : 4

Раздел. . . . . . . . : Ответ

А-запись (узла) . . . : 94.130.220.44

r2–sn-8ph2xajvh-n8ve.googlevideo.com

––

Имя записи. . . . . . : r2–sn-8ph2xajvh-n8ve.googlevideo.com

Тип записи. . . . . . : 5

Срок жизни. . . . . . : 1266

Длина данных. . . . . : 8

Раздел. . . . . . . . : Ответ

CNAME-запись. . . . . : r2.sn-8ph2xajvh-n8ve.googlevideo.com

…

sun1-88.userapi.com

––

Имя записи. . . . . . : sun1-88.userapi.com

Тип записи. . . . . . : 1

Срок жизни. . . . . . : 16

Длина данных. . . . . : 4

Раздел. . . . . . . . : Ответ

А-запись (узла) . . . : 95.142.204.163

ogs.google.com

––

Имя записи. . . . . . : ogs.google.com

Тип записи. . . . . . : 5

Срок жизни. . . . . . : 125

Длина данных. . . . . : 8

Раздел. . . . . . . . : Ответ

CNAME-запись. . . . . : www3.l.google.com

www.porog.com

––

Имя записи. . . . . . : www.porog.com

Тип записи. . . . . . : 5

Срок жизни. . . . . . : 8931

Длина данных. . . . . : 8

Раздел. . . . . . . . : Ответ

CNAME-запись. . . . . : porog.com

im.vk.com

––

Имя записи. . . . . . : im.vk.com

Тип записи. . . . . . : 1

Срок жизни. . . . . . : 154

Длина данных. . . . . : 4

Раздел. . . . . . . . : Ответ

А-запись (узла) . . . : 87.240.129.186

Ничего не понимая, Аня перекопировала список в Word и начала открывать адреса один за другим. Свои сайты она удаляла, незнакомые – оставляла в файле: инстаграм, вконтакте, youtube. Еще несколько сайтов. Среди них – porog.com.

Когда Аня открыла его, она увидела белую страницу с девизом «переступи порог». Справа отображались фото Саши и ее рейтинг (186 баллов, 4 место). Слева темнели ссылки на выполненные задания и на текущее задание, что бы оно ни значило. Следом за курсором по экрану летал красно-синий попугай.

Аня кликнула по «выполненным». Загрузился список из перечёркнутых фраз, в конце которого шли: «убедить родных, что кто-то тебя преследует», «убедить полицию, что кто-то тебя преследует». Рядом с каждым пунктом подгружалось фото: Женя и Саша с сумками в автобусе, Саша с подпиской о невыезде. Саша, Саша… Саша.

Живот стянуло.

Аня оглянулась на дверь, резко встала.

– А… Алекс? – позвала она. Не дождалась ответа и снова прокрутила сайт. Перешла в раздел текущих заданий.

УБЕДИТЬ ВСЕХ В СВОЕЙ СМЕРТИ

Что-то внутри задрожало, Аня медленно подошла к соседней каюте.

– Алекс?!

Она подняла руку, чтобы постучаться, но передумала и с силой толкнула дверь.

Никого.

На миг у неё мелькнула мысль, что Саши тут никогда и не было, что Аня выдумала ее – так, от скуки или одиночества. Потом взгляд, наученный десятками мест происшествий, отметил примятую постель, незадвинутый стул, незадернутую занавеску.

Аня вышла из каюты, оглянулась и на деревянных ногах поднялась наверх, сошла с баржи. Заброшенный причал заливало лунным светом, шумело море – тихо и размеренно. Стенали чайки. С каждым шагом в груди будто расползалась ядовитая лужа. Аня зашагала в одну сторону, в другую, затем – на пике отчаяния – набрала Рыжего.

– Галактионова, – ответил он через пару гудков, – заеду через минут тридцать. Надо найти эту Александру. Новая информация.

Его голос звучал на фоне однообразного гула. Шум мотора? Автотрассы?

Аня с трудом разлепила губы и хрипло проговорила:

– Слушай… я…

– Не слышу!

– Я… Я, кажется, облажалась.

В динамике раздавался монотонный гул.

– Ты слышишь?

– Она у тебя? – спросил Рыжий низким, едва не рычащим голосом.

– Ей было некуда пойти, а…

– Она у тебя или нет? Можешь ты не квакать, а четко ответить?

Ане захотелось бросить на это «квакать» что-то резкое и гадкое, но она только вертелась на месте и мямлила:

– Я не знаю, я…

Голос ее оборвался. Она заметила краем глаза исполинский скелет, вздымающийся вдали на фоне луны и облаков, и с трудом узнала портовый кран. Рука с телефоном опустилась, из динамика доносился тихий, невнятный голос Рыжего.

***

Аня быстро шла: ничего не соображая, задыхаясь, спотыкаясь о трещины и края ям. Свет телефона нервно скакал по бетону: влево-вправо, влево-вправо, пока не вырвал из полумрака исполинскую опору. Ее поверхность покрывал узор из ржавчины, граффити и скорлупок синей краски; у основания лежало кумачовое пальто.

– Алекс?

Аня посветила вокруг: опоры, уходящие вверх, во тьму ночного неба; растрескавшийся бетон с штырями арматуры; тёмные волны. Она подошла к концу причала и посмотрела на воду – ничего, никого.

– Алекс? Ты здесь?

Море тихо дышало на просевшие сваи, подвывал ветер. Аня напрягла слух, и ей показалось, что сквозь этот равномерный шум едва пробивался не то крик чайки, не то стон?..

Аня наклонила голову, прикрыла глаза и пошла на звук.

– Алекс?

В свете телефона проступил ржавый отрезок крановой лестницы – он лежал на бетоне чуть в стороне от опор, словно упал откуда-то с высоты.

У Аня сбилось дыхание. Она ускорила шаг, посветила в одну сторону, в другую…

Ледяной волной окатил ужас. Парализовал на миг и схлынул, не оставив ни мыслей, ни эмоций.

Саша лежала за отломом лестницы – ноги естественно вывернулись, кожу прорывали обломки костей, блестела кровь. Лицо посинело, шея вздулась. Было что-то нереальное в этом, чрезмерное, неестественное.

– …не чувству… ю…

Ветер налетел и заглушил остаток фразы. Аня молча смотрела на Сашу. Стояла и смотрела – так долго, что глаза ее заболели и заслезились. Нужно было позвонить в неотложку, нужно было принести одежду и накрыть тело, но Аня не могла сдвинуться – она почему-то больше всего боялась отвернуться, отвести взгляд. Словно боялась упустить тот момент, когда Саши не станет. Каким он будет? Душа вырвется с выдохом? Появится лучик света? Искорка? Тело полегчает на двадцать один грамм?

Или Саша возьмёт и выживет?

Аня с трудом сосредоточилась и стала мысленно перечислять видимые травмы: переломы нескольких рёбер, позвоночника… перелом ноги – открытый. Вздулись вены на шее, дыхание частило… начался пневмоторакс, он и грозил убить Сашу первым. Нужно было вызывать «скорую», туго перевязать грудь, чтобы лёгкое не спадалось дальше или сделать дренаж, чтобы вывести воздух из плевральной полости. Это не спасло бы Сашу, но дало бы шанс дождаться медиков.

Мизерный, но шанс.

Аня не делала ничего. Она смотрела и ждала, и под сердцем у неё что-то чесалось, свербело от ожидания?.. предвкушения?.. Она не делала ничего и так и не поняла, в какой момент Саша умерла. Просто Аня осознала: глаза Саши перестали двигаться, остановилась переломанная грудь, и только ветер еще играл волосами.

Ане сделалось жарко, дурно. Ноги понесли ее в одну сторону, в другую, будто пьяные. В руках завибрировал телефон. Аня на автомате приняла вызов и стала что-то говорить.

Пнемвторакс… Аня куда-то побежала, потом уже раскручивала шариковую ручку и всаживала ее корпус в рану между рёбрами, словно вафельную трубочку… Со свистом пошёл воздух. Неподвижные прежде глаза Саши задрожали, закрылись. Что-то захрипело в изломанном теле и продолжило хрипеть – неправильно, болезненно, но ритмично, – и Аня села рядом, тоже пытаясь отдышаться.

Потом уже были какие-то сигнальные огни, сирены, «Скорая». Рыжий, который нарочито не замечал и не слышал Аню – как это глупо и по-детски – машины, люди, вопросы. Машины, люди… они накатывали подобно волнам и затапливали пирс, заполняли щели, ямы и трещины, а потом стекали обратно во тьму, чтобы уступить место волнам новым.

В какой-то момент это закончилось, и Аня обнаружила себя в одиночестве, в своей каюте, в своей постели, в темноте.

С причала не доносилось не звука, тихо плескалось море у места падения Саши. Она все-таки умерла. Она ждала очень долго и все-таки умерла, когда ее носилки втаскивали в «скорую» – та приехала с опозданием на час, потому что обслуживала и города, и села вокруг, а дежурила лишь одна бригада.

Врачи сказали, что при таких переломах шансов не было и не могло быть, как ни спеши.

Значит, на роду написано.

Аня встала и прошлась по комнате. Босые ноги холодил пол, из открытой двери тянула ночная свежесть и кусала щиколотки. Она села за стол и разбудила ноут, на котором так и светилась страница Саши. Аня машинально нажала «Выйти» и лишь потом спохватилась.

Было уже поздно: исчезли фото и задания Саши, исчезли списки ее друзей и достижений, и остался чёрный экран. На его фоне проступил красно-синий попугай и спросил – облачком, как в комиксе:

Ищешь новых впечатлений?

[Да] [Нет]

Аня долго смотрела на вопрос, затем неуверенно подвела курсор к «Да». В комнате сделалось светлее. Аня оглянулась: сияние шло со стороны причала, снизу – озаряло занавеску и бледным квадратом ложилось на стену и потолок.

Рыжий?

Эксперты?

Аня погладила тачпад пальцем, затем поднялась и выглянула в окно.

Казалось, невозможным, но светились окна в заброшенном доме охраны. В доме, где давным-давно жила Аня с родителями. В доме, где ее отец убил ее мать.

ГЛАВА 2. ЧЁРНАЯ КОРОБКА. #1. СТАНИСЛАВ

Руководителю Главного следственного управления СК России по Республике Крым и городу Севастополю

генерал-лейтенанту юстиции

Г.С. Агасарову

Р А П О Р Т

об обнаружении признаков преступления

28 октября 2018 года, 08.00, следователь следственного отдела по Кировскому межрайонному отделу следственного управления СК России по Республике Крым и городу Севастополю капитан юстиции Герасимов С.К., рассмотрев материал проверки анонимного сообщения о преступлении КРСП №1023пр-18 от 27 октября 2018 г. и другие материалы,

установил:

27 октября 2018 г. около 22 часов на аварийной территории технического причала затона им. Кирова, находящегося по адресу: г. Феодосия, Новообразцовая улица, 127, литер А-Ж, мною обнаружен труп Бероевой Александры Валентиновны (17 лет) проживавшей по адресу: пгт. Виноградное, ул. Октябрьская, д. 63, кв. 2.

Первичный диагноз: многочисленные травмы верхних и нижних конечностей, позвоночника, сотрясение головного мозга, ушибы мягких тканей головы.

Принимая во внимание, что имеются достаточные данные, указывающие на признаки преступления, предусмотренного п. п. «а», «в» ч. 2 ст. 110 УК РФ, а также возможную связь вышеуказанного преступления с имеющимися в производстве делом 01-0703/18,

Постановил:

возбудить уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного п. п. «а», «в» ч. 2 ст. 110 и ч. 1 ст. 119 УК РФ.

Уголовное дело принять к своему производству и приступить к расследованию.

Копию настоящего постановления направить прокурору Кировского района и прокурору г. Феодосии.

Следователь Кировского межрайонного следственного отдела следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по Республике Крым и городу Севастополю

Капитан юстиции С.К. Герасимов

28 октября 2018 г.

#2. АНЯ

Аня прогремела кроссовками по металлическому трапу и, стараясь не расплескать кофе из чашки, переступила порожек машинного отделения.

Спиной она еще ощущала, как пылает утреннее солнце, но сюда тепло не доходило, и по рукам побежали мураши.

– Я… я принесла кофе.

Удушливый полумрак пропитался холодом и едким запахом старого масла, у одного из дизелей угадывался силуэт человека.

– Кофе, – повторила Аня. Из теней ей ответил скрипучий, как ржавая петля, голос:

– Доделать надо.

Она раздраженно дернула плечами, громко отпила из чашки и выдохнула облачко кофейного пара. В полумраке, словно в ответ, что-то металлически звякнуло.

Галактионов Иннокентий, ее «отец». То есть, биологически он им и был, и фактически был – но этим, подобно жутковатой матрешке, не исчерпывался.

– Так в-вы встали на учёт? – прервала Аня молчание и опёрлась спиной о металл дверной рамы.

– Мне все объяснили.

– Там десятидневный срок.

На это Галактионов не ответил.

Что ж, он пятнадцать лет провёл в тюрьме, ему ли не знать.

А ещё убил сокамерника.

А ещё – ее мать.

– Где думаете жить? – спросила Аня. – Там все строго.

– Человек должен жить дома, – Галактионов загремел чем-то в дизеле и добавил: – И тебе не помешает.

– А-га.

Аня с холодком представила кабинку охраны: разбитое зеркало, засохшая лужа маминой крови на полу, черная плесень на когда-то отштукатуренных саманных стенах. В детстве Ане нравилась эта избушка, но сейчас…

В детстве Аня и по отцу скучала. Перед первым в жизни дежурством она так тряслась и нервничала, что выключила свет и заперлась в туалете отделения. И вспомнила о папе. Там, в темноте, казалось, что он вот-вот придёт и откроет дверь, и заберёт из этой жизни. И будет немного добрый, немного виноватый…

Он не пришёл.

Потом ее отправили на воспроизведение показаний: надо было с обвиняемым и двумя понятыми ехать на очистные, чтобы описать детали кражи. Там Аня составила протокол и повезла вечером начальнику. Он его молча порвал, и ей пришлось ехать снова – с понятыми, с обвиняемым, за двадцать километров от УВД, – чтобы начальник порвал и второй протокол, и третий… К четвертому Аня снова заперлась в туалете, рыдала и представляла, как придет ее отец и всем настучит по голове.

Он не пришёл.

Галактионов сидел в тюрьме за убийство мамы, и постепенно Ане началось казаться, что настоящий ее отец остался где-то в прошлом, в лоскутах воспоминаний, в беспокойных снах, а его координаты в пространстве и времени занял чужой человек.

Аня отпила кофе и тщетно всмотрелась в сумрак, где возился Галактионов. Она не могла избавиться от смеси восхищения, отторжения и ледяного ужаса. Что-то похожее Аня испытывала в детстве, когда читала о безрадостной судьбе Вселенной. Как Солнце сначала превратится в красный гигант, выжигая ближние планеты, затем – в белый карлик, остывающий; как потом Вселенная сожмется в точку или распадется из-за нестабильности протона, и будут только вечная тьма и вечный холод.

– Кто тебе сказал лезть в него рукой? – донеслось из полумрака.

Аня вздрогнула и с трудом сообразила, что речь о дизеле. Она подняла правую руку в горячую полосу света и ме-е-едленно покачала: бинт, засохшая кровь, кожа… снова бинт. Ссадины уже не болели, но стоило бы признать, что техника не входит в число ее талантов.

– В видео на «ютубе» было.

– На чем?

– Ну… интернет. – Аня задумалась о пятнадцати годах Галактионова в колонии и неуверенно спросила: – Вы же знаете, что такое интернет?

Что-то лязгнуло, заскрежетало в полумраке.

– Написала бы… я бы объяснил, что к чему.

– И про маму? – не удержалась Аня и тут же пожалела о своих словах.

Галактионов на секунду замер – она догадалась по резко наступившей тишине, – затем шум ремонта возобновился.

– И про маму вы бы объяснили? – повторила Аня с упорством камикадзе.

– Не лезь под кожу.

– Я на самом деле… я понимаю, почему вы её… это сделали. – Аня ни черта не понимала, просто было неловко и гадко, и не по себе, и она не могла заткнуться:

– Правда, понимаю. Повзрослела, наверное.

– Я её не убивал.

Аня ощутила, как ее лицо искажает саркастическая улыбка.

– Ага.

Галактионов щёлкнул тумблером на щитке. Дизель застонал, металлически прокашлялся и загудел: чисто, ровно, без призвуков.

– Для справки: что значит «не убивал»? – уточнила Аня.

Галактионов выключил двигатель, щёлкнул другим тумблером, и загорелись аварийки на стенах. Их ярко-красный свет окружил фигуру отца демоническим ореолом.

– У тебя найдётся тряпка? – спросила фигура.

Аня наконец различила черты Галактионова, очерченные алыми тенями: обвисшие, как у Сталлоне, глаза; рыбий взгляд, гладкий череп, тонкие губы, сжатые, будто перед плевком.

Старая, как мир, футболка «Deep Pirple».

Ничего приятного или красивого в этом человеке давно не было – казалось, Аня смотрит на обветшалый фасад, на оболочку, которую некая чуждая людям сущность износила до дыр.

– Тряпка?.. – повторила оболочка.

– Вы хотите мне все объяснить пантомимой с тряпкой?

– Ты мне объяснишь, почему за столько лет не нашли ее тела? Или почему моя дочь обращается ко мне на «вы»?

Щеки у Ани вспыхнули. Она беззвучно пошевелила губами, но так и не нашла, что ответить.

– Принеси тряпку, Аня, – напомнил Галактионов и посмотрел на свои руки. – Грязь.

#3. СТАНИСЛАВ

Даже в туалете больничного морга стоял этот визгливый гул. Казалось, сверлили не стены отделения – барабанные перепонки. Этого, видимо, было мало, и через некоторое время стали отвечать с другой стороны.

– Ррррррр.

– Уииии.

– Рррр?

– УИИИИИИ!

Большинство приняло бы звуки за дрель, но Станислав давно понял, что столь долгих ремонтов в моргах не бывает – так работала хирургическая пила патологоанатома. Может, вскрывала грудную клетку. Может, череп.

Наверное, родным лучше было думать про ремонт.

Он застегнул ширинку, направился к раковине и ополоснул руки. «Зеркала нет», – походя, отметил мозг. В этом наверняка была виновата какая-то местная примета, но ни одной подходящей в голову не приходило. Станислав отряхнул воду с рук и зашагал прочь: коридор, поворот, коридор… лестница.

В зале для прощания навязчивой пилы уже не слышалось. За столом похоронного агента по-прежнему сидели мать Саши, заплаканная женщина сильно за сорок, и бледный сыч-отец. Оба, и отец, и мать, старались не смотреть друг на друга и даже будто развернулись в разные стороны.

За родителями – на возвышении, нависая и как бы давя, чернели гробы сестёр. Рядом застыла Галактионова. То ли из-за места допроса, то ли еще почему, но под пиджак она сегодня надела не серую, а чёрную водолазку.

Нарядилась.

Какаду, блин.

– Мне кажется, – тихо сказала Галактионова, видимо, почувствовав его взгляд, – надо перенести этот разговор в более… в следственный отдел.

– Давайте еще раз. – Станислав сделал вид, что не слышал Галактионову, сел за стол и облокотился о него. – Жалобы школы на Александру: почему, зачем, почему замяли? К сайту это имеет отношение?

Мать Саши подняла на Станислава злой, очень злой взгляд. Это была, по-своему, еще красивая женщина, и что-то львиное, хищное, даже опасное проглядывало из-под налета возраста и горя.

– Почему он ещё не закрыт?

– За это отвечает другое ведомство, – сказал отец, по-прежнему смотря в одну точку.

– Я не у тебя спрашивала.

– Не начинай, а?

Мать открыла рот, но Станислав её перебил:

– Мы этим занимаемся. Заявление на Александру…

– Вы пытались отнять у подростка мобильный телефон? – сухо перебила мать. – Если сможете сделать это без криков, рукоприкладства и крови…

Станислав хрустнул шеей.

– Что-то ещё было в последние месяцы, что могло повлиять… способствовать?.. Новые знакомые? Молодой человек?

Галактионова показала ладонью вниз, призывая быть мягче, но Станислав вновь сделал вид, что ничего не замечает.

После вчерашнего она его бесила больше обычного, и хотелось позлить ее в ответ. Клин клином, так сказать.

– Был какой-то… недолго, когда Саня в океанариум устроилась, – тяжело, медленно сказала мать и каким-то полуавтоматическим жестом провела пальцами по волосам. – Но она сразу сказала, что все несерьезно.

Отец проследил взглядом за ее движением, усмехнулся.

– Да проверял я этот "Аквамарин"! Думаешь, я бы пустил её на работу в какой-то притон?

– Я думаю о том, как хоронить своих детей. О тебе думать у меня нет никакого желания.

– Поехала с горы телега…

Смачный шлёпок разорвал тишину. Отец моргнул, коснулся щеки, и тут мать начала лупить изо всей силы – по лицу бывшего мужа, по плечам. Молча, наотмашь, без слез.

– Давай! Давай! – заорал отец. – Что так слабо-то?

В этом исступлении сквозило больше злости и обид, чем горя. Станислав задумался над этим, пока они с Галактионовой разнимали родителей.

– Пойду, покурю, – тяжело дыша, прошептал отец, успокоившись. Он бросил ненавидящий взгляд на бывшую жену и вышел на улицу.

– Давайте я сделаю вам травяной чай, – обратилась Галактионова к его супруге, – и вы…

– Не надо мне никакого чая. Где здесь… дамская комната?

Станислав хотел сказать про туалет для работников морга, но Галактионова его опередила:

– В соседнем корпусе. Направо и по тропинке.

Мать кивнула, снова оправила волосы хищным жестом и скрылась за дверью. Наступила тишина. Галактионова в задумчивости постучала кроссовком по полу, затем словно бы очнулась от мыслей: подошла к гробу Саши и поправила ткань обивки.

– Развод явно болезненный, – резюмировал Станислав и пошлепал по карманам пиджака в поисках блокнота. – В таких случаях дети неосознанно делают все, чтобы снова объединить родителей. Часто болеют. Или…

Оба посмотрели на гробы.

– Подвергают свою жизнь опасности, – закончила за него Галактионова. – То есть, дело в сайте.

– Ты не будешь обвинять ножницы в том, что кто-то запихнул их в розетку. Дело всегда в людях.

– А если на ножницах написано «запихни меня»?

– Галактионова, это ножницы.

Она хотела что-то вставить, но Станислав ей не дал:

– Первая очередность – ближний круг. Друзья, парни, работа, учёба… сайт-сайтом, но что-то заставило Александру устраивать эти игрища. Что в школе, что с сестрой.

Галактионова повела бровями: мол, услышала, но не очень согласна. Станислав почувствовал, что теряет терпение.

– Послушай… – он не смог спрятать раздражение, и голос его задрожал. – Твои выходки уже стоили жизни человеку. Хочешь продолжать? Под внутреннюю проверку хочешь?

– Мы можем работать в двух направлениях.

– Галактионова, ты глухая?

Ему до коликов хотелось увидеть в этих карих иллюминаторах хоть тень вины за смерть Александры, но там показалось что-то другое. Что-то шевельнулось, подержалось на плаву и тут же пропало – словно гигантский спрут ушёл на дно.

– Кстати, ты помнишь, когда мою мать перестали искать среди погибших?

– Чего? – удивился Станислав. Его всегда бесила эта привычка Галактионова скакать с темы на тему. – Мне почем знать?

– В архиве сказали, что дело у твоего папы.

Станислав сложил руки на груди и сделал лицо кирпичом.

– Ладно. Я поняла. Ближний круг.

Галактионова покивала какой-то своей мысли и вышла.

Станислав оглянулся на гробы, поежился. На душе было гадко и противно, и висело какое-то предчувствие, что нет, не «ладно», что эта циркачка, эта юродивая так не успокоится.

– Как же меня все это задолбало, – шепнул Станислав.

Мёртвые сестры, конечно, ему не ответили.

#4. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Солнце пробивалось сквозь желтеющие листья алычи: нагревало то руки Константина Михайловича, то панамку на голове. Он недовольно ёрзал на складном стуле и посадочным совком выкапывал в земле одинаковые, как шеренги солдат, кубические ямки.

Приближался шум шагов.

Константин Михайлович оглянулся и ладонью прикрыл глаза от солнца. Сперва он увидел только силуэт на фоне золотого сияния, затем различил лысую голову, перистые облака за ней и синее, до боли синее небо.

– Ну, здравствуй, – сказал глухо Константин Михайлович и продолжил копать.

Человек за спиной молчал, но молчал тяжело, так что делалось не по себе.

– Хорошо на свободе? – не выдержал первым Константин Михайлович и выдрал тугой корень из земли.

– Сочувствую с Мариной.

Ответ неприятно кольнул. Жена умерла так давно, что это казалось привычным, данностью. Не вызывало чувств и эмоций. Тем более – стыда.

За что?

Перед кем?

Константин Михайлович совком округлил ямочку в центре, подровнял края и подтащил рассаду лимонных и оранжево-жёлтых бархатцев.

– Ты Славе обещал уехать.

Собеседник молчал – с годами он явно не стал разговорчивее.

– Больше слово не держишь? – поддел Константин Михайлович.

– Дай сдохнуть нормально. По-человечески прошу.

Константин Михайлович вытащил из емкости один цветок и не без восхищения осмотрел корневую систему кубической формы.

– Поскольку ты не встал на учёт, инспекция вынесет постановление о твоём приводе. – Он вставил квадратное основание цветка в ямку и похлопал вокруг совком. – Постановление направят в Ростовский МВД с ходатайством об оказании помощи в доставке. Ростовский МВД перешлёт документы нам.

Константин Михайлович взял следующий цветок и вставил в соседнюю ямку, затем второй. Третий.

– Через пару дней вся местная полиция будет ездить с твоей фотографией в бардачке.

Спиной он ощущал тяжесть – если не тени, если не взгляда, то холодной злости, которая исходила от собеседника.

– Может, я принесу фотографию получше?

– Не смешно, Кеша. Ты сам залез в петлю, сам затянул её и встал на табуретку. Что бы ты ни делал дальше – ты только раскачиваешь табуретку.

Константин Михайлович поменял пару цветков местами, чтобы они лучше сочетались оттенками. Пустой оставалась лишь круглая ямка в центре.

– Ну? Продолжай, – донеслось сзади.

– Я сказал все, что хотел.

Константин Михайлович достал из пакета бутылочку, побрызгал на рассаду водой.

– Састер, – тихо произнёс собеседник.

– Что?

– Не делай вид, что не расслышал.

Константин Михайлович в самом деле не разобрал слово, но потом звуки сложились в слоги, а слоги – в единое облако угрозы. Солнечное сплетение закололо десятками игл, руки вспотели. Все же он совладал с собой и достал из пакета толстую свечу, зажигалку.

– Перешёл к шантажу? – спросил Константин Михайлович как можно насмешливее и чиркнул колёсиком. Ветер погасил пламя.

В памяти поплыли клубы порохового дыма, потекла кровь.

– Хочешь держать меня подальше от Ани, отправлять в Ростов, ловить патрулям, сажать в тюрьму – черт с тобой. Только не веди себя так, будто ты чист, как младенец.

Свечка вспыхнула, и Константин Михайлович осознал, что все это время чиркал зажигалкой.

За спиной звучали удаляющиеся шаги: шуршала сухая земля, хрустели ветки. Даже не оглядываясь, Константин Михайлович знал, что видел человек: синие горы и холмы; ржавые ограды, бледно-голубые скамейки с облупившейся краской; полустертые имена, эпитафии и даты. Упавшие кресты, расколотые плиты.

Забытые жизни.

Дрожащими, как у старика, руками Константин Михайлович вставил свечку в круглую ямку среди лимонных и рыжих бархатцев. Свет пламени, едва заметный солнечным днем, отразился в мраморе могильной плиты, заблестел на годах жизни, на фотографии Марины и стихотворении, которое Константин Михайлович когда-то сам написал для жены. Первый и последний раз.

Я, твою исполняя волю,

Отдаю тебя в тихую тьму,

В чёрным камнем укрытое поле

В нашем старом, любимом Крыму.

#5. АНЯ

Лестничная площадка, прямо скажем, угнетала: гнилые рамы не давали ни грамма воздуха, под ногами хрустели трупики мух и мошкары, в углу серебрилась паутина.

Аня поморщилась, вытащила на лестницу пилот и воткнула в него чайник.

– Инвентарный номер? – крикнули из коридора.

Она застонала.

– Личный чайник! Господи Боже!..

Следом из кабинета явились чашка и банка кофе (личные! Личные!!!), а вместо седушки на ступеньки легла нераспакованная пачка А4.

Прикрыв дверь из коридора на лестницу, Аня устроилась на ступеньках, верхом на А4, и открыла в планшете зелёную таблицу контактов. Первой значилась «Сулемханова А.Р., педагог».

Какой ещё педагог, разозлилась Аня. По какому предмету? Из какой школы?

Она мысленно поставила столб – для стажёра, который составлял список. Подумала и прибила к столбу правую балку. Когда ее кто-то особенно раздражал, Аня всегда играла с этим человеком в «виселицу». Сначала делала фундамент, затем втыкала столб и крепила поперечную балку.

Набрасывала верёвку.

Завязывала петлю.

Вешала тело.

Некоторые – не один десяток раз.

Воткнув в уши гарнитуру, она набрала непонятную учительницу. Минут семь ушло на разговор. Пару секунд – перечеркнуть фамилию. Секунд двадцать – записать в ячейки бессмысленные ответы.

– Когда вы последний раз видели Александру и ее сестру?

– Они рассказывали о новых знакомых, друзьях, парнях?

– Они кого-то боялись?

– Вам знакомо название «Порог»?

Тусклый свет пробился из-за пыльного окна, согрел колени и растаял в тенях. Закипел чайник. Наполнилась и опустела чашка кофе.

– «Следствие Сурков, ОУР Дербень, ЭКЦ Сулемханов, – раздалось по громкоговорителю, – в дежурную часть на выезд, следственно – оперативной группе, в дежурную часть на выезд».

– Спасибо, что не меня, – ответила Аня громкоговорителю и продолжила обзвон.

Голоса в наушниках менялись, но ответы их отличались мало: «недавно», «нет», «нет», «нет».

Аня методично вычёркивала из таблицы бесполезные фамилии, и самодельный стилус с ластиком-троллем стремительно тупел следом за хозяйкой.

– … что ответили на вопросы. Да. Спасибо, – поблагодарила Аня одноклассника Александры и сбросила вызов. – И отдельное спасибо за то, что ни капли не помогли.

Она позевала-потянулась до хруста в позвоночнике и начала заполнять таблицу разговора. На вопросе о «Пороге» пальцы пробарабанили по планшету, затем вбили в браузер нехитрый адрес.

Загрузился чёрный экран. Сперва Аня подумала, что сайт не работает, но затем проступил тот же красно-синий попугай и спросил тем же комиксовым облачком:

Ищешь новых впечатлений?

[Да] [Нет]

Аня покусала губу. Вспомнился сегодняшний морг и два гроба на возвышении. Застывшее, какое-то пластиковое лицо Саши, глупые родители сестёр.

Попугай помахал крыльями.

Аня закрыла сайт и снова покрутила список контактов.

Самохин Алексей, школьный друг

8 921 456 47 54 (не отвечает)

Она без особой охоты стала набирать телефон, затем остановилась и отложила сотовый. Пальцы постучали по планшету, вновь вбили адрес «Порога».

Ищешь новых впечатлений?

[Да] [Нет]

Аня коснулась стилусом «да».

Тебе есть 18?

[Да] [Нет]

Ещё раз – да.

Зарегистрируешься?

[имя] [email]

[место работы/учебы]

Слуха коснулся звук шагов, и краем глаза Аня увидела, как с площадки внизу поднимается мужчина. Что-то в нем казалось знакомым – то ли осанка, то ли манера движений, будто его все в конец и надолго достало.

Аня дёрнулась и, едва не выронив планшет, свернула браузер.

– А? – спросила она.

– Я ничего не говорил. – Рыжий приблизился к Ане, наклонился и включил чайник. – Дай, угадаю: у вас на этаже опять ремонт?

– Инвентаризация.

Они помолчали. Чайник зашипел, запукал пластиком. Аня побарабанила пальцами по планшету.

– Что у «киберов»? – спросила она.

– Ты вышла из страницы Александры.

Аня скорчила рожицу.

– Обязательно это повторять?

– Ключи шифрования без постановления суда никто не даст. Для регистрации требуется выполнить задание. Все, что есть – твои же показания, по которым…

– Не обязательно все повторять по десять раз. Я не глухая.

– … – по которым прямых призывов к суициду на сайте нет. Есть проверка на 18+. Есть галочка об обработке персональных данных. Это, ешкин кот, идеальный сайт, с точки зрения надзорных органов. Поэтому, пока кто-то не зарегистрируется и не…

Аня робко подняла руку, как ученик.

– Не ты! – отрезал Рыжий.

– Чем я хуже «Кашек»?

Чайник вскипел и затих. Рыжий налил кипяток в чашку Ани, засыпал кофе и загремел ложкой по стенкам.

– Слав?..

– За тебя мне голову отвернут. Сначала мой отец, потом твой.

– Мы никому не скажем.

– Есть что-то непонятное в слове «не ты»?

– Это два слова.

Рыжий понюхал смесь, зажмурился и отпил. Выдохнул.

– Галактионова. Обзвон закончи, а?

Аня открыла, было, рот, но почувствовала холод внизу живота. Что-то…

Мозг отмотал назад разговор с Рыжим и прокрутил в памяти по второму кругу.

Инвентаризация, отдел «К», скрутка головы…

– Ну-ка, ну-ка. – Аня нахмурилась. – То есть, ты знаешь, что мой отец вышел?

Рыжий поперхнулся кофе и изобразил что-то нелепое руками.

– И не сказал, – заключила Аня. – Значит, сообщил тебе Константин Михайлович. И сказал молчать…

– Давай я куплю тебе торт, и…

– … и о выходе отца я узнаю, когда он появляется на пороге…

Рыжий заметно удивился.

– На чем-на чем?

– … и заявляет, что невиновен.

– То есть на твоём теплоходе?

– Это баржа, – раздраженно заметила Аня. – Не катамаран, не «Титаник», не речной трамвайчик и не теплоход. Это грузовая баржа, Слав.

Рыжий беззвучно выругался и поставил недопитый кофе на пол.

– Ещё и днюха мамина. Ну конечно же…

Он прикрыл лицо рукой, затем развернулся и поспешил вниз по лестнице.

– И куда ты?

– На откручивание головы, – с досадой ответил Рыжий и скрылся за поворотом лестницы. – Обзвон закончи, чучело!

Ане захотелось запустить в него не то чайником, не то пачкой А4, но было поздно. Она неохотно взяла планшет, просмотрела фамилии и одним залпом допила кофе Рыжего.

– Обзвон, ага.

Аня бросила взгляд вниз по лестнице и развернула сайт «Порога». Красно-синий попугай моргнул.

Зарегистрируешься?

[имя] [email]

[место работы/учебы]

«Аня».

«galaktionovaAI@mvd.gov.ru».

«Студентка педа».

Стилус Ани завис над сенсорным «Enter», затем она передумала: стёрла «студентку» и напечатала «научный работник». Подумала еще и заменила работника на «оперативник МВД».

Экран потемнел, когда Аня нажала «зарегистрироваться», и медленно проступили буквы гигантской анкеты: дата рождения, привычки, родители, взгляды на политику, религию; какие-то этические задачки в духе «проблемы вагонетки».

Вагонетка мчится по путям, к которым привязаны пять человек. Чтобы спасти их, ее можно перевести рычагом на запасной путь, где привязан педофил.

[переключить рычаг] [не трогать рычаг]

Облачко «ПРОПУСТИТЬ ОПРОС» рядом с попугаем недвусмысленно намекало, что можно сразу перейти к вступительному заданию, но Аню что-то останавливало от этого. Она покусала губу, поставила курсор в первое поле и стала печатать ответ.

#6. ИННОКЕНТИЙ

Причёска инспектору ФСИН не шла. Слишком пышная, слишком вылизанная: прямая чёлка скрывала брови, длинные-длинные волосы обгладывали уши.

Парик?

Иннокентий сел удобнее. С тех пор, как он облысел, было трудно удержаться, чтобы не искать недостатки в чужих волосах. Хотя, казалось бы, ну какая разница?

– Почему регистрация и направление в Ростов, а прописка здесь?.. – холодно спросила инспектор.

Она листала бумаги уже несколько минут, но ни теплоты, ни понимания в ее глазах не прибавилось.

– Здесь я хочу встать на учёт, – медленно, как можно отчётливее произнёс Иннокентий и упёрся взглядом в серые глаза женщины.

– У вас куда направление?

Инспектор подняла одну из бумажек и покачала ею в воздухе.

– Визит уже просрочен. То есть будет вынесено предупреждение. Если будете упрямиться дальше, вынесут второе, и материалы пойдут в суд. Вас как: с конвоем отправлять в Ростов? Или пешочком сразу в колонию?

Иннокентий перевёл взгляд на стену, где висела грамота от дирекции ФСИИН «Ледковской Марии Яковлевне». Под ней искрила проводка и корячился синий стул, задавленный неровной стопкой из желтых и белых папок. Собственно, эти папки забили весь кабинет: ещё два стула, стол, шкаф с календарём-распашонкой, подоконник. За подоконником открывался вид на мусорный бак, платан и желтую трубу газопровода. Платан бесшумно покачивался, в мусорном баке копался облезлый кошак.

– Моя дочь здесь, – тихо сказал Иннокентий. Ему не хотелось говорить об Ане, не хотелось просить, выпрашивать, но иного в голову не приходило. – Я много совершил в жизни, чего… о чем жалею, это…

– Я не священник, давайте без исповедей.

Иннокентия будто ошпарило. Шея у него вспотела, в солнечном сплетении жгло. Он посмотрел в лицо инспектора – спокойное, равнодушное, пустое, как бы обескровленное ежедневными очередями из бывших и настоящих зэков.

Это же лицо висело в коридоре, на доске почета.

Наверное, хороший работник, подумал Иннокентий.

Приходит за пятнадцать минут на службу, уходит в десять вечера. Показатели перевыполняет.

Отличный работник.

– Знаете, сколько вас, – инспектор очертила взглядом Иннокентия, – вот таких, являются сюда и говорят этими же словами? А на второй день вы прирезаете кого по пьянке. Или тащите телевизор у соседа.

Она вновь взялась за бумаги, но уже на постановлении суда ее лицо изменилось.

– Ну, да ещё с такими наклонностями. Езжайте-ка вы лучше в Ростов. Пусть там с вами возятся, разбираются…

Холодные ее глаза лениво изучали документы. Холодные глаза человека, который мастерски научился не замечать чужую беду. Который ежедневно «проходит мимо». Глаза чиновников, кадровиков, бухгалтеров, депутатов и президентов.

Костян смотрел так же.

Нет, это со зла. Костян только притворялся частью этой своры, но, кажется, еще сохранил подобие души. Иннокентий тоже притворялся – в тюрьме иначе никак.

При мысли о колонии навалилась тяжесть, бессилие.

Ну что он рыпается? Куда? Зачем? И не таких ломали – и более сильных, и более умных. Можно только смириться или подстроиться. Прогнуться.

– Я могу починить проводку.

Инспектор замерла. Губы ее вздрогнули.

– Что, простите?

– Отопление. Канализацию, – продолжил Иннокентий. – Заменю унитаз, раковину. Все, что плохо работает. Кроме, компьютеров. В них я не силён. Как-то не успел…

Она, явно растерявшись, взяла одну из бумаг, положила обратно. Глаза ее слегка округлились, улыбка удивления рисовала ямочки на щеках.

– Вы осознаете, что лицу при исполнении предлагаете взятку унитазом?

– Все когда-то ломается.

Секунд тридцать они молча изучали друг друга, затем инспектор подняла трубку городского телефона и набрала «8», «8», «9», «7»… Трубка упала обратно на базу. Женщина проредила пальцами густую, как шторы, челку, приосанилась.

– Вы, насколько я понимаю, знаете Герасимова? – спросила она.

Иннокентий медленно кивнул.

– Не отца – сына. – уточнила инспектор. – Следователя.

Чуть помедлив, Иннокентий снова кивнул.

– У нас с ним некоторая договорённость… – она для вида выровняла бумаги и переложила с места на место. – Скажем, есть какой-то знающий, умудрённый годами… так сказать, «альтернативно» одарённый человек. И этот человек использует свои «знания» во благо государства и общества. Сообщает, когда надо. Предупреждает, когда надо. И за это получает…

Инспектор взяла из пачки листовку каких-то праймериз и отпустила над мусоркой. Листовка скользнула вниз, громко стукнула о край ведра и повалилась на бок.

– Ну, некоторые поблажки.

Иннокентию сделалось противно до тошноты.

– Стучит.

– Название зависит от того, на чьей вы стороне. И от того, кем вы хотите быть. Для всякой швали – ну, конечно, стукач. Для обычных людей – не стукач, а человек, который помогает сохранять порядок в государстве.

Они помолчали.

– Вы кем хотите быть? Швалью? Стукачом? – Инспектор взяла ещё одну листовку, занесла над мусоркой и вопросительно приподняла бровь. – Человеком?

Листовка полетела вниз. Ей сменила следующий. Рука инспектора слегка дрожала.

– У нас слишком разное понимание о том, что такое «Человек», – твёрдо ответил Иннокентий.

Инспектор моргнула, заторможенно вернула бумажку на стол, разгладила.

– Распечатаю-ка вам путеводитель по Ростову.

#7. АНЯ

Аня с трудом продиралась сквозь броуновское облако посетителей, которые рассаживались по местам в амфитеатре. Перед шоу людей набралось столько, что в нее то и дело врезались в чьи-то плечи, ноги, руки; перед ней извинялись, ее обзывали.

Аня наконец увидела сотрудницу дельфинария и окликнула.

– Парень? – переспросила девушка, когда Аня показала удостоверение, фото Саши и объяснила ситуацию. – Я с ней не особо дружила. Кажется… кажется, в «Титанике» пару раз они встречались. Потом она его в игнор. Вроде, в Интернете познакомились.

– «Титаник», который в Феодосии? На Айвазовского?

Сотрудница кивнула и, извинившись, поспешила на вызов по рации.

Аня огляделась. За спинами едва виднелся бассейн, в толще воды мелькали серо-синие тела дельфинов, рядом со взрослыми барахтался детеныш: повизгивал, попискивал и напрочь не слушал инструктора.

«Аквамарин» не капли не напоминал тот дельфинарий, который Аня посещала в детстве. Там был бетонный пирс и открытое море. Здесь – пластик и крыша. Вдоль круглого, как монета, бассейна тянулся амфитеатр с белыми, желтыми, красными сиденьями, над водой нависали три перламутровых шара. Синюю стенку-задник, откуда выходили дрессировщики, украшали цветные барельефы кораллов, медуз и дельфинов – явно из пластика.

Аня протиснулись на свободное место у бортика и, вытерев пот над губой, достала телефон.

14:03.

Под датой и временем на экране светилась инструкция вступительного испытания «Порога»: купить черную ленту и в 14:00 быть у бассейна с дельфинами в «Аквамарине».

Как будто здесь был еще какой-то бассейн.

Аня обновила сайт, нащупала в кармане черную ленту, и тут же устыдилась: что она здесь делает с этой лентой, что забыла?

Кто-то толкнул ее спину, извинился.

Она ещё раз обновила сайт. 14:04.

Справа пробежал охранник. Щеки его тяжело раздувались, живот трясся, подобно желе, кепка едва не падала с головы. Он придерживал ее рукой и что-то говорил в рацию.

14:05.

Аня в третий раз обновила сайт и увидела, что текст изменился:

«Брось ленту в воду и сделай селфи».

Ей сделалось смешно и неуютно. В голове бешеной бегущей строкой неслись вопросы: зачем, к чему, для кого?

Зарегистрироваться.

Для дела?

Для следствия?

Чтобы изучить «Порог» изнутри.

Плохо соображая, она нащупала в кармане ленту и замерла – из воды высунул веселую мордочку дельфинёнок. Аня машинально отступила, и в этот момент воздух над бассейном потемнел от лент.

– Прекратите немедленно! – раздался мужской голос сбоку.

Еще несколько десятков лент взмыли в воздух. Сердце у Ани застучало, и в груди поднялся полубандитский восторг. В последний раз она чувствовала его, когда сбегала с лекций и упивалась в хлам – до амнезии, до обнимашек с унитазом.

Люди подходили к бортику, бросали ленты, уступали место следующим. Вода почернела, какой-то ребёнок заплакал. Повсюду носились работники океанариума – пытались остановить странный флешмоб и не могли.

Вбежала охрана.

Или сейчас, или…

БУХ – ударило сердце и приостановилось.

Легкие горели без воздуха.

Аня, как зачарованная, медленно вытащила ленту, направила телефон на себя и неловко бросила воду.

Щёлкнул затвор диафрагмы, лента мягко опустилась на нос дельфинёнка.

– А ну стой! – прорычали в ухо, и предплечье Ани до боли стиснула чья-то горячая рука.

Она повернулась и увидела молодого охранника с родимым пятном на щеке. Губы его шевелились, но в общем бедламе слов не было слышно.

Что-то тяжелое навалилось на Аню. Представился осуждающий взгляд крестного, очередные подколки Рыжего. Резким, сильным движением Аня вырвалась и бросилась в прочь.

– Стой! – донеслось сквозь крики и топот.

Аня оглянулась и увидела, как молодой охранник поскальзывается на ленте и падает. Она засмеялась и юркнула в боковой проход между сиденьями, свернула в служебный коридор, в еще один.

На ходу Аня открыла телефон и подцепила фото на свою страницу в «Пороге». В плечо больно ударился косяк, заорала сигнализация, и тут что-то с силой толкнуло Аню в спину.

Она упала на бок: телефон отлетел в сторону, в локоть и бедро ударил небесно-голубой, в цвет волн, линолеум. Проскользив по нему по инерции, Аня с трудом развернулась и увидела пузатого охранника. Лицо его перекосило от ярости, он до боли заламывал Ане руки, хотя она даже не сопротивлялась.

– Посмотрим, как ты в полиции побегаешь!

Телефон Ани, лежащий на полу, бренькнул, и она выгнулась дельфином, чтобы посмотреть на экран. Высветилась надпись, что регистрация пройдена, и следом отобразилась страница Ани: пустой список выполненных заданий, пустой список друзей, рейтинг пользователей.

На первом месте, с нелепой и жуткой золотой короной, висело фото Саши. Ее красивое лицо перечеркивала лента – черная, как могильный гранит.

#8. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Автоматические двери поскрипели и разъехались, в лицо подул прохладный ветерок. Константин Михайлович вышел из супермаркета на одноэтажную старокрымскую улочку, перехватил удобнее пакет с торчащими из него багетом и панамкой, закурил. Тёплый дым заполнил грудь, на сердце полегчало. Уже на ходу Константин Михайлович надел гигантские, как осиные гнезда, наушники, которые ему на пятидесятилетие подарили Слава и Аня. Казалось бы, дурацкий подарок для руководителя следственного отдела, но куда теперь без музыки? Без музыки – тоска, хтонь, увядание. Без музыки…

Константин Михайлович включил радио. Был перерыв между передачами, и играла песня: что-то западное, тяжеловатое. Константин Михайлович такое не любил, но голос вокалиста звучал приятно и бодрил шаг. Менять частоту не хотелось.

Позади осталась четырехэтажная гимназия и банк, у халяльного магазина Константин Михайлович свернул на Горького и с удивлением заметил сына. Слава подпирал их забор из красного оргстекла и, как подросток, что-то бездумно тыкал в телефоне.

За сыном и забором выглядывал типичный старокрымский домик из самана: побеленные известью стены; черепица "татарка"; деревянные красные окна; застекленная веранда, на которой раньше так любили сидеть и Марина, и Слава.

Константин Михайлович стряхнул пепел с сигареты и попытался придать лицу невозмутимое выражение. В последние годы Слава всегда пропускал дни рождения матери, стоило уже привыкнуть.

– Знаешь, кто поёт? – спросил Константин Михайлович, подойдя. Он снял и протянул наушники.

Слава послушал, театрально покивал головой в такт ударным.

– Аннушку спрошу. Я не настолько стар душой.

– Голос приятный.

– Уже знаешь про Иннокентия Александровича?

Константин Михайлович затянулся сигареткой.

– Вы на особом контроле.

Слава на секунду растерялся, и Константин Михайлович почувствовал легкое и стыдное злорадство – что хоть какая-то вещь ещё волновала его балбеса.

– Мстишь? – с легким вызовом поинтересовался сын и рывком протянул наушники обратно.

– Две девушки, Слав. При очень странных обстоятельствах. И на всех документах – ваши с Аней фамилии.

– Мстишь, что я не вывез его.

Константин Михайлович снова затянулся.

– Слав, послушай. Знаешь, когда пишут на полях фамилию какой-нибудь погонистой лысины, а под ней – «на контроль»? Так вот: на вас такую написали. Сейчас погонистая лысина положила вас в шкаф и на время забыла – ровно до того момента, пока не придёт ещё один документ с такой же пометкой. И вот, кладя второй отчёт в шкаф, погонистая лысина увидит две одинаковые пометки и две одинаковые фамилии. Понимаешь, что дальше?

– Посиделки старых пердунов.

Константин Михайлович в последний раз затянулся и с раздражением потушил сигаретку о фонарный столб. Бычок полетел в пакет.

– Станислав, – он чудом успокоил себя, – у меня всего один голос. А зная Аню и, особенно, её отца…

– Я не нянька.

– Не перебивай меня! Следователь должен что? Направлять ход расследования! А не быть печатной машинкой… к неопытному оперу.

– УПК я знаю.

– Тебя Аня почему всюду за руку водит? Почему? Вот и получаешь. И получать будешь дальше. Кто кем руководит?

Слава заметно покраснел.

– Бать, я…

– Что «бать»? Ну что?! – голос зазвенел, и Константин Михайлович усилием воли замолчал, перевёл дыхание. – Ты почему к матери не пришёл?

– Нормальные люди день рождения празднуют, а не ходят на кладбище.

– Один раз в году, Слав. Все, что я прошу – прийти и поставить со мной свечку.

– Ба…

– Единственное, о чем я прошу.

– Ау? – Слава пощелкал пальцами перед лицом Константина Михайловича. – Она не видит твою свечку. Там ее нет. Там пусто.

От слов сына будто ледяная, влажная рука скользнула по затылку и спине. Константин Михайлович почувствовал, что вот-вот сорвется, но тут раздалась навязчивая трель. Слава неловко достал телефон, едва не уронил его и наконец принял вызов.

– Герасимов. Да. – Слава кивнул на вопрос невидимого собеседника. – Ну, конечно, сын! По голосу не ясно?

Константин Михайлович дернул головой, резким жестом надел наушники и направился в калитку из синего, как кровь, оргстекла. В груди все кипело, бурлило – будто чайник выключили, но он ещё не успел остыть.

– Кого вы задержали в океанариуме? – донёсся сквозь музыку в ушах возмущённый голос Славы.

Вопрос был, конечно, риторический.

#9. АНЯ

Темно-синяя машина с поцарапанной дверцей нетерпеливо посигналила, подгоняя Аню и Рыжего.

– По голове себе погуди, – огрызнулся Рыжий и пошёл еще медленнее.

– Конечно. Пешеход всегда прав, даже когда размазан по асфальту.

Рыжий скосил на Аню взгляд, но ничего не ответил.

Они пересекли «зебру», и машина, рыкнув, разметав палые листья и пыль, помчалась вдоль набережной.

– Варенья и блинчиков, – сказала Аня и попыталась убрать волосы, упавшие на лицо. В наручниках это оказалось не очень удобно.

– А?

– Ты спрашивал, чего меня не устраивает в их меню. Нет варенья и блинчиков.

Аня подошла к витрине «Титаника» с неуместным французским триколором и двумя руками потянула дверцу. В отражении блеснуло небо в кружевах облаков, белые красавицы-березы вдоль дороги и синяя чаша залива.

– Только представь: блинчики с маслом, блинчики с мясом, блинчики с икрой…

В помещении было чисто и ухожено. Пастельно-голубые стены оттеняли фотографии круизных лайнеров начала XX века, с карнизов тяжелым волнами свисали кремовые занавески. Деревянные стулья, старинные шкафы с псевдоантиквариатом… у двери – доска объявлений. Они хлопали на сквозняке, будто маленькие ладошки: экскурсии и отели, такси и прогулочные катера, пропавшие без вести люди и щенки.

– … блинчики с зеленью. Блинчики с грибами, блинчики с шпинатом… – Желудок утробно заурчал и окончательно прилип к позвоночнику. – … блинчики с сыром, блинчики с ягодами…

– Галактионова, мать твою! Сядь уже.

Аня сделала вид, что закрывает рот на замок, и оглядела кафе. Ее внимание привлёк столик между стеной и окном: ближний к выходу стул задвинули, дальний – стоял едва ли не в проходе. На стене блестели бежевые потёки. Эта неправильность притягивала, раззадоривала, и Аня села на ближний к выходу стул, закинув ногу на ногу.

Рыжий швырнул куртку на вешалку, упал на место у стены и тут же вскочил, закружился, словно пёс, который ловил свой хвост. На пятой точке Герасимова-младшего стремительно темнело пятно.

– Какого?..

– Седушки кусаются? – поинтересовалась Аня.

Рыжий наклонился и понюхал стул. Ласточками полетели салфетки.

– Кофе!

– Все субъективно. Представь, что его нет.

– Опять за свое? – пропыхтел Рыжий, вытирая след чьего-то ботинка на батарее.

Аня с дребезгом положила сцепленные руки на стол, щелкнула средним пальцем по мятой бумажке, оставленной прошлыми посетителями. Та проехала пару сантиметров и ударилась в заляпанную рекламодержалку. Аня задумалась, как называется эта стойка на самом деле – должна же вещь, которая встречается в любом кафе, продаваться в магазине, учитываться в бухгалтерии и плане закупок.

Вертикальное меню?

Рекламный щиток?.. щиточек?..

– Напоминаю: я зарегистрировалась на «Пороге».

– Слышать об этом не хочу! – Рыжий замолчал, было, но потом не выдержал: – Господи! Как можно быть!.. Такой!.. Тупой!..

– Максимум, что мне можно дать, это выброс отходов в неположенном месте. Сколько там… Две тысячи? Могу скинуть на Сбер-онлайн.

Рыжий приостановил уборку и вытянул в ее сторону длинный, как гарпун, указательный палец.

– Больше ни слова о службе. Мы обедаем. Иначе я за себя не ручаюсь.

Аня изобразила, что закрывает рот на замок и глотает ключ. Тут к столу подошла официантка. Некрасивая, усталая, без макияжа. По виду ей казалось лет шестьдесят, по факту она училась в школе Ани, класса на два младше. Даша… не то Парамонова, не то Сафронова. Вежливость у нее была усталая, с примесью недокуренной в перерыве сигареты.

С вежливой, будто приклеенной улыбкой Даша успокоила Рыжего, заменила грязный стул на чистый и вытерла следы со стены – лениво и не до конца.

– Ох, вы не хотите пересесть? – зевая, спросила она и показала на алую лужицу под сапогом Ани.

– Не хотим, – ответил Рыжий, пока Аня передвигала стул от лужицы. – Аннушка наказана. Мне «бизнес».

– Аннушке, которая наказана, что-нибудь на твой вкус, Даш. И пару твоих воспоминаний.

– Галактионова!..

– Александра здесь работала.

– А я обедаю!

Взгляд Рыжего сделался угрожающим, и Аня обреченно застонала. Официантка покачала головой, словно мама, уставшая от проказней детей, и ушла на кухню.

По кафе растеклось ледяное молчание.

– Могу сказать одно, кому-то здесь не обломилось, – прервал тишину Рыжий.

– И чему-то.

Аня взглядом показала на стену, и Рыжий, будто послушная овчарка, понюхал потеки.

– Кофе.

– Он тут, видимо, только что не летал.

В ожидании заказа Аня развернула мятую бумажку, которую Даша так и не убрала со стола, – в билет на Юрия Лозу. На белом фоне пылали губы из ярко-красной помады.

– Говорят же, не злите девушку во время еды. – Аня продемонстрировала билет Рыжему. Тот взял его, вытянул подальше, сощурился подслеповато. Надел очки и быстро снял, точно до сих пор стеснялся их носить на людях.

– С Лозой? Скорее уж, пенсионерку.

– Я не то что бы очень настаиваю, но ты меня собираешься расцеплять? – Аня подняла руки и позвенела наручниками.

– Я – думаю, – Рыжий постучал пальцем по своему виску. – И тебе бы это тоже не помешало, прежде чем…

Аня решила не слушать и не отвечать.

Они помолчали, вернулась Даша. Загремели ложки-вилки, запелёнатые в салфетки; стаканы, тарелки, блюдца. Рыжий тоскливым взглядом проследил за чашкой кофе Ани: весь путь от подноса до стола, от стола до губ.

– Мм, – довольно замычала Аня, когда распробовала кремовую пенку с кусочками арахиса.

Рыжий скривился и долго, механически пил апельсиновую бурду. Временами хмурился, временами взмахивал руками, будто мысленно спорил с собой.

Аня поглядывала на него, отщипывала черепички шоколада с пирожного и думала, что Рыжий являет собой яркий пример необратимого роста энтропии. Ему исполнилось уже тридцать пять, и год от года Герасимов-младший разъезжался в стороны. Округлялся. Ка-ба-нел. Сидячая следячая работа помогала мало, как, впрочем, и переизбыток желчи в поведении, и единственный на свете друг Ани медленно подыхал. И это волновало ее куда меньше, чем следовало бы.

Потому что ее отец – убийца?

Живот стянуло холодком.

– Она неуверенна в себе, – выдал Рыжий и стукнул пустым стаканом о столешницу.

Аня покачала пальцем.

– А-а. Домыслы. Ты не можешь определить это по билету.

– Да что ты мне пальцем водишь?! «Домыслы»! Домыслы – это буянить в океанариуме, в тупейшей надежде, что это приблизит к преступнику. Домыслы – это селить у себя девку с неустойчивой психикой. Домыслы…

Рыжий замялся и заглох. Аня подождала продолжения, затем двумя руками подняла чашку и глотнула кофе. Горячая жидкость ошпарила язык, пробежала по пищеводу и согрела желудок. Во рту остался легкий ореховый вкус.

– Я вся – внимание.

– Помада на билете слишком яркая для её возраста; место выбрано так, что лицо всегда в тени. Черты от этого сглаживаются, она выглядит моложе.

Аня покачала головой.

– Ну, я тоже сюда села, разве я неуверенна в себе?

Рыжий фыркнул, подцепил ветку зелени из салата и пожевал. Его глаза с вожделением смотрели на кофе Ани – на кофе, который Рыжему запретили во время последнего медосмотра, как и все жареное, копченое и перченое.

– Коротышка, – начал он с набитым ртом. – Неудачница. В школе была похожа на Винни-Пуха. Друзей нет. Твой отец…

– Меняем пластинку, – резко перебила Аня. – Женщине за сорок, она неуверенна в себе. Что мужчина?

– Да, что?

Аня дернула бровью. Подумав, доела торт, допила кофе и промокнула губы салфеткой.

– Ладно… эм-м… Он и есть причина её неуверенности. Он ставит ногу на батарею… Изображает из себя?.. Ему лет двадцать, отсюда её желание выглядеть моложе. То есть, мать и сын.

– Красная помада на билете для сына? Ты в своём уме?

Аня закатила глаза.

– Ну, хорошо, любовник.

Рыжий кивнул и снова без выражения, без удовольствия вгрызся в свой салат. Захрустели огурцы и капуста, зачавкали помидоры. Наконец он поднял вилку и помахал ею в воздухе, как дирижёр – палочкой.

– Бывший. Они давно не виделись.

– Это почему?

– Кофе, когда я сел на стул, ещё не высох. Они были тут буквально перед нами.

Аня наклонила голову и вопросительно посмотрела на него.

– И-и?

– Сколько сейчас времени?

– Я бы достала телефон, но… – Аня приподняла руки и поклацала наручниками. Стянутая кожа на запястьях отозвалась болью. – Ай-й… ты снимешь их когда-нибудь?

– Сейчас два часа дня. Рабочий день. Самое время для встречи в отеле или дома. Но они в кафе.

Рыжий вытянул руку и своим пальцем-гарпуном постучал Аню по голове.

– Мозги, ау?

– Больно же.

– Думай! Научись работать мозгами, а не… не…

Аня предплечьем оттолкнула его руку.

– Женщина, по-твоему, приносит билеты, чтобы возобновить знакомство. Доволен?

– И он ей отказывает, – Рыжий кивнул.

Аня улыбнулась и продолжила – продолжила то, что он хотел услышать – ровным, безэмоциональным голосом:

– Она обижена и обливает его кофе. Она сильно его любит, раз надеялась, что он пойдёт с ней на такой концерт.

Рыжий подался вперед.

– Он вскакивает и уходит, не поправив стул. Он в ярости.

– Она сидит ещё немного. Мнёт билет…

– Затем успокаивается. Аккуратно встаёт. Задвигает стул. Уходит.

Небо за окном слегка очистилось от темнеющих облаков, и выглянуло солнце, засверкало на волнах, на машинах, на стакане Рыжего, на вилках, ложках и ножах.

– Почему же он ей, по-твоему, отказал? – поинтересовалась Аня.

– Любой ребёнок поймёт.

– Ну?

Все внутри завыло от его грубости. Аню всегда бесило, если Рыжий вёл себя так – бесило с детства, когда она ещё была пузаном с косичками, а Герасимов-младший – противным подростком. Сейчас ей хотелось послать его к черту и уйти, и больше никогда не здороваться.

– Другая женщина, – выдал Рыжий как само собой разумеющееся. – Что ещё могло так разозлить нашу знакомую, что она ошпарила молодого любовника? Скажи, легко найти ей будет ещё одного? В полтинник-то.

Аня попыталась отпить кофе, но на донышке было пусто. Она смутилась, поставила чашку на стол и нарочито улыбнулась.

– Окей, ты знаешь опыт Шредингера?

Рыжий посмотрел на нее со скептическим видом. Аня покачала ногой под столом и решила все же попытаться:

– Шредингер пихал кошку… не на самом деле, это мысленный эксперимент… пихал ее в чёрную, взглядонепроницаемую коробку. Мм-м, там яд и возможность отравления один к двум, потому что деление атома, запускающее яд, за час происходит именно с такой вероятностью. По законам физики получается, что состояние кошки представляет суперпозицию двух состояний – дохлого и живого.

Рыжий моргнул и запихнул в рот ещё немного салата.

– Это парадокс, – добавила Аня, когда поняла, что вся ее тирада не возымела эффекта.

– Ну положим. Дальше-то что?

– Дальше представим, что наблюдатель может влиять на коробку.

Рыжий кивнул, но тут же спохватился:

– Галактионова, это ахинея.

– На волновом уровне. На уровне микромира, не знаю. Скажем, я желаю, чтобы твоя пожилая мегера оказалась милой девушкой.

Рыжий замахал вилкой, и мимо Ани пролетел кусочек моркови.

– Все, уймись! Стыдно было бы рот открывать. Я тебе по логике объясняю, а ты мне… Волновой уровень! Господи, какая же ты… шляпа, сил нет. Только ленточки швырять и…

– Ну и сиди один, – глухо сказала Аня и резко, не поспевая мыслями за своими же действиями, поднялась. – Д-даша, сколько с меня?

Рыжий опомнился, схватил её за наручники и потянул вниз.

– Стой.

– Отпусти! – она вырвала руки. – Даша?

– Галактионова!.. Сядь и прекрати меня бесить!

Рыжий посмотрел в глаза Ане, затем опустил взгляд: на её губы, её грудь, её бедра. Видно было, что он сделал это на автомате, но Аню пробрала дрожь, будто шершавый ледяной язык прошелся по ее загривку.

– Даш, – обратилась Аня не своим, высоким и звонким голосом к официантке, которая черепашкой тащилась к ним, – до нас здесь сидела МОЛОДАЯ пара?

Судя по лицу, Даше было все равно, кто, где и когда сидел.

– Ну да, МОЛОДАЯ.

Аня сверху посмотрела на Рыжего. Тот перекатил челюстями и опустил взгляд.

– Галактионова, сядь. Я сниму наручники.

– Сама разберусь, – глухо ответила Аня и направилась к выходу.

– Я достану дело твоей матери.

Она приостановилась, и Рыжий добавил:

– Я знаю, где батя его держит. И я куплю тебе ещё одно кофе, хотя ты столько его глушишь, что скоро начнёшь чесаться как твой вшивый кот Шре… Шру… тьфу!

#10. ИННОКЕНТИЙ

Пахло спертостью и гнильцой. Свет едва пробивался сквозь грязные окна, но даже его хватало, чтобы очертить неуютное, неухоженное, давно не жилое помещение.

Иннокентий потянул на себя раму. Она заскрипела, затрещала и впустила в дом охраны узкую полосу света. Солнце озарило пылинки, танцующие в воздухе, и косой трапецией скользнуло на пол. Потянуло свежим воздухом затона.

Иннокентий сделал пару шагов и остановился у огромного пятна засохшей крови, когда-то давно обведённого мелом. Рядом подрагивала на сквозняке заскорузлая бумажка. Тусклый, от руки написанный номер вещественного доказательства напоминал цифру «3».

– Ну здравствуй, Агата.

Иннокентий с треском, с облаком пыли открыл второе окно, и в помещении заметно посветлело. Из дыр на месте отвалившейся штукатурки смотрели кирпичи из глины с соломой, усаженные на глиняный раствор и затянутые металлической сеткой.

Когда Иннокентий только поселился здесь, он лично сбивал старую штукатурку до основы и укреплял, и штукатурил стены наново. Тогда саманные стены ему нравились. Дюбеля не проваливались в них, как в ракушечнике, и полочки держались крепко.

Теперь нутро из глиняных кирпичей выглядело мерзко, отталкивающе, будто Иннокентий вернулся доживать век в сырой земле.

В могиле.

Он тряхнул головой, отгоняя образ, направился в каморку с раковиной и покрутил ручку крана. Воды не было.

И ванной не было, лишь стоял высокий, как трибуна, толчок. Иннокентий усмехнулся. Они всегда жили без ванной – перебивались чайниками, тазиками и мокрыми полотенцами. Аня не возражала, но Агата… Агата припоминала эту ванную при каждой ссоре.

Чего-чего, а припоминать она умела.

Иннокентий вытащил из-за толчка красное ведро и прогулялся до края причала, где зачерпнул морской воды.

Вместо тряпки он намочил свою старую футболку и взялся за пыль.

Тёмные влажные полосы прочертили подоконники и табуретки, и гнилую клеенку на столе. Заблестел дисковый телефон, умылся старый телевизор. Иннокентий поотрывал куски лопнувших обоев и, нехотя, принялся за пятно Агаты.

Оно не смывалось.

Ему вспомнилась сказка о Синей бороде. Мрачная, страшная сказка – Иннокентий никогда ее не любил, но Аня в детстве просила читать снова и снова, а потом засыпала как ни в чем не бывало.

Он намылил воду, потер сильнее, с остервенением, а, когда и это не помогло, отправился в город, к магазину знакомого грека, которого помнил ещё по дотюремной жизни.

Солнце вовсю припекало, несмотря на осень и густые черные облака; одежда прилипала к телу. Грека на месте не оказалось. Вместо него покупателей встречал супермаркет «Одиссей»: в зелёно-желтых оттенках, в буйстве красок и товаров. Битый час Иннокентий ходил туда-сюда, пытаясь найти чистящее средство и не понимая логики продавцов. Голова разболелась, кассиры поглядывали на него, будто он собирался что-то украсть.

Наконец, в одном из рядов Иннокентий с облегчением схватил бутылку «Domestos», голубого, как тропическое море.

Честно отстояв в очереди, он узнал, что денег на тропическое море нет, и купил за полтинник соду, которую посоветовала кассирша.

Снова пошёл хоровод: пятно Агаты – сода – тряпка. Солнце раскаляло затон, нагревало дом охраны, и пот ручейками сбегал по спине. Иннокентий до остервенелости тёр паркет, в боку кололо, спина ныла, и хотелось напиться в рога холодным пивом.

Агата не уходила.

Казалось, она поселилась здесь навечно – впиталась, всосалась, клеймила собой, словно издеваясь, словно мстя за их неудачное замужество.

Брак – как там?.. – «хорошую вещь подобным словом не назовут»?

В глазах поплыл туман, на пальцах вздулись мозоли.

Агата-Агата.

За окнам потемнело, когда облако нашло на солнце, и стену напротив озарили красно-синие огни пятнадцатилетней давности. В дом охраны вошёл молодой Костян со своими операми – вплыл, будто уточка с утятами – что-то заорал, закрякал, показывая на пятно.

Тогда оно ещё блестело, тогда ещё только сворачивалась и коркой подсыхала кровь. У Иннокентия болели кулаки, осколки зеркала торчали из костяшек, и была жгучая обида: на Агату, на Костяна, на судьбу.

А больше ничего память не сохранила – ни холод наручников, ни допросы, ни приговор.

С годами все слилось в серую муть, в мутную реку без начала и конца.

– Сука!..

Облако ушло, и солнце вновь наполнило золотым сиянием дом охраны. Заблестел-заискрился пропитанный кровью паркет, по которому перебирала ножками сколопендра, здоровенная, так что хотелось убежать от нее по потолку. Осенью, когда ночи становились холодными, вся эта мелькая живность – пауки, мухоловки, сколопендры – стремилась к теплу и превращала в ад любой дом, стоящий на земле. И только Ане почему-то нравилось брать их на руки.

Иннокентий швырнул тряпку в ведро и вытер вспотевший лоб.

Сода тут не поможет.

И хлорка. И все возможные «чистины-доместосы».

Он обыскал карманы в поисках монет и выложил их на дырявую клеенку.

38 рублей.

Он обшарил тумбочку, ящик в столе, старую одежду в старом, как затон, чемодане. Нашел иконку Николая Угодника – приятно удивился и помолился.

Смирился, что новый паркет в ближайшее время не грозил.

Если только…

Иннокентий поднял руку и посмотрел на истертые в мозоли пальцы.

Если только…

Он тяжело, хрустя коленями встал, подошёл к тумбочке и достал из неё кнопочный телефон «Samsung», похожий на пузатого зверька сине-чёрной леопардовой окраски.

Зарядка… Розетка…

Экран мобильника моргнул и показал батарейку. Она медленно заполнилась серыми делениями и опустела.

Заполнилась вновь, вновь опустела.

Было в этом что-то успокаивающе. Иннокентий возблагодарил Бога, что электричество в дом охраны проводил сам, в обход коммунальных служб, и зажал кнопку включения сотового.

Экран засветился неоново-оранжевым и написал «HELLO».

– Какие мы вежливые.

Контакты… Егор… вызов.

В памяти мелькнула породистая морда, и в синих глазах, как всегда, заблестело что-то неуловимо-хохляцкое.

– Данный номер больше не обслуживается, – сообщил женский голос.

Плечи опустились будто сами собой, руки налились тяжестью. Саднили мозоли, ныла спина.

Иннокентий постоял в задумчивости: в тишине, в пытке и боли собственного тела, угасавшего с годами все быстрее и страшнее. Затем он выгреб из шкафчика старый пиджак, с хрустом раздавил гуляющую по полу сколопендру и вышел – из дома, из затона, из города.

#11. СТАНИСЛАВ

За окном стремительно плыли тёмные, как деготь, тучи. Станислав следил за ними и ковырял полупустую тарелку. На душе было не по себе. Ему не нравилась странная пара, которая сидела до их прихода; ему не нравилось, что он зачем-то давил на Галактионову, когда надо и не надо. Наконец, ему не нравилась эта псевдоеда, от которой только пучило живот, но сытости не прибавлялось.

– Вся твоя теория, как Титаник, пошла ко дну, – заметила Галактионова. Она растирала обескровленные и поцарапанные запястья, теперь свободные от наручников. – Кошка сдохла, ядра занялись управляемым синтезом.

– Это ещё более странно.

– Управляемый синтез?

– Билет на Лозу у молодой пары.

Галактионова пожала плечами. Станислав втянул носом воздух и откинулся на спинку стула, задумчиво постукивая вилкой по тарелке.

– Парень не станет делать поцелуй помадой. Так? Билет точно для него… так? Наш герой любит Лозу, а девушка хотела сделать ему приятное. Так… – Станислав ещё сильнее стукнул по тарелке. – Дедок в молодом теле. То есть родителей не было, жил с бабкой или с дедкой. Друзей тоже не было, иначе вместо Лозы было бы что-то поновее. Замкнутый дедок в молодом теле.

– Мне нравится старая музыка.

– Да что ты говоришь! Ты была общительным ребёнком?

– Ну…

Галактионова явно хотела добавить что-то еще, но тут подошла корова-официантка, и на столе образовались две чашки. Станислав опустил нос к своей, закрыл глаза. Кофейный пар плыл по лицу, пощипывал щеки, нос.

– Даш, – обратилась Галактионова, прихлебывая. – Молодой человек, который здесь сидел, был похож на старика?

– То есть как?..

– Повадками, – уточнил Станислав и открыл глаза. – Жесты, осанка. Рожа молодая, а говорит и движется… ну, дед.

Официантка наморщила лоб. Казалось, она мечтает об одном – выкурить сигарету, и чтобы всех остальных снесло ветром в Гондурас.

– Ну он хотя бы все доел. Весь такой из себя… «А это что? А это?». Дотошный. Аккуратный… весь такой. Но так же не только старики…

– А она доела не все? – Галактионова подалась вперёд. – Девушка на моем месте?

– Ну-у, да. У неё из зубика кровь пошла, а-а… а потом и из носика. В общем, не до тортиков.

Станислав подумал, что еще немного, и его стошнит от «зубиков», «носиков» и «тортиков».

– Ни с того ни с сего пошла кровь? – с недоверием спросила Галактионова.

– Я за ними не следила.

– Ну, она выглядела больной?

Официантка с тоской посмотрела на подсобку и тоном ребенка, которому очень-очень скучно, начала перечислять:

– Бледненькая, тощенькая. Вялая. Сонная. Раза три бегала в туалет. Чихала постоянно. Одета не по сезону. Допрос окончен?

Галактионова закатила глаза, но Станислав повторил вопрос:

– Болела или нет?

– Я похожа на врача?

Ему захотелось придушить эту корову, но тут Галактионова, словно учуяв невидимый разряд своим встроенным в жопу амперметром, зашла с другой стороны:

– Она вела себя нормально?

– Вот вы нормально ведёте себя?

– Даш…

– А! Она сначала на твоё место села, – вспомнила официантка и кивнула на Станислава. – Ей там свет глазики резал, и они местами поменялись. Мм… перед уходом спросила, где автовокзал. Все! Мне пора!

Донеслось что-то про других посетителей, и официантку сдуло прочь. Других посетителей, конечно, в зале не было.

За окном потемнело, как перед грозой, изредка поднимался ветер и бесшумно гнул березы.

Станислав потер грудь, пытаясь избавиться от какого-то ноющего, нехорошего ощущения внутри.

– Как она сказала? «Аккуратный»? Зачем аккуратный человек делает так?

Станислав задрал ногу и поставил ботинок на след посреди батареи. Сидеть подобным образом было тяжело, и мышцы задрожали от напряжения.

Галактионова приоткрыла рот, будто заметила что-то, но промолчала.

– А? – спросил он и с кряхтением уселся нормально. – Слишком неудобная поза. Ну-ка, поменяемся местами, и поставь сюда ногу.

Она со стоном опустила голову. Станислав поднялся и повторил:

– Меняемся.

– Не хочу.

– Галактионова… а?

Она отпила кофе и посмотрела ему в глаза. В ее голосе зазвучало что-то глухое, мрачное:

– Я устала.

– Ну так отдохнула бы в КПЗ?..

Станислав тут же пожалел об этих словах, но было поздно: лицо Галактионовой окаменело. Она медленно сложила пальцы в кулачок и подняла к его носу фигу.

Не долго думая, Станислав схватил ее за подмышки и рывком поднял. Ему хотелось, чтобы это выглядело забавно и легко, но лицо Галактионовой исказилось, глаза расширились.

– Отпусти! Ты мне бол…

Она зацепилась ногой за стул и с грохотом упала в проход. Краска бросилась Станиславу в лицо, сделалось нестерпимо жарко. Все должно было получиться не так, все шло не так.

Он застыл в нерешительности, что-то промычал. Донёсся топот коровы-официантки, кричащей:

– Ты чего? Я полицию вызову!

– А мы кто, по-твоему? – огрызнулся Станислав и попытался помочь Галактионовой, но она оттолкнула его: с трудом поднялась сама и села на место у стены.

Станислав некоторое время глупо стоял над ней, затем грузно бухнулся напротив. Сердце закололо, и он потёр грудь.

– Поставишь ногу?

– Извинись, – сухо ответила Галактионова и повернулась к официантке. – Даша, мы разберёмся, не стой над душой.

Даша ушла, настороженно оглядываясь, и Станислав тихо сказал:

– Извиняюсь. Ставь свою тощее копытце на след. Пожалуйста.

Галактионова сложила руки на груди и некоторое время сидела молча, затем подняла ногу на батарею. Штанина ее задралась, и открылся кольцевой шрам, будто от кандалов.

Станислава передернуло. Он слышал от отца, что Иннокентий Александрович запирал дочь на замок, но почему-то всегда верил: дальше закрытой двери дело не заходило.

А если заходило?

Если бывало и хуже?

Он же ее мать до смерти забил.

Галактионова с вызовом смотрела на Станислава, он – с жалостью – на неё. Затем Галактионова наклонилась к щиколотке и будто отстегнула что-то невидимое.

Кандалы? Наручники?

Словно в странном спектакле, она раскрыла невидимый предмет, достала из его ещё один и… передернула?..

– А если без пантомимы?

– У твоего парня – ножная кобура.

#12. ИННОКЕНТИЙ

В Старом Крыму проводились учения, и у худенького заборчика на Комсомольской улице, тарахтели моторами БТР и бронированный грузовик. Два солдата – они напомнили Иннокентию заключенных во время «трудоадаптации» – наносили на асфальт белую разметку. Рядом курил и тихо, беззлобно матерился лейтенант.

Иннокентий обогнул военных и перешел на другую сторону дороги, где под сизым небом скрючился домишко: ярко-желтый, с деревянным павлином в мезонине. Из-за бирюзовой калитки выглядывал здоровенный сенбернар: положил лапы поверх и высунул язык. Надпись на заборе утверждала, что «собака злая»; а листовка рядом – что начинаются никому не нужные дебаты никому не нужных «праймериз».

Иннокентий достал клетчатый платок, вытер вспотевшую шею и постучал в калитку кулаком.

– Вуф! – гавкнул сенбернар приветливо. Они с Иннокентием поглядели друг на друга, затем послышался женский голос:

– Кто там? Ляпис, брысь.

Пёс повернул голову, проворчал что-то невразумительное и пропал за забором.

– День добрый! – крикнул Иннокентий. – К Егору я.

– Какому-такому Егору?

За забором качнулась бельевая веревка, усаженная, словно воробьями, разноцветными прищепками. Захрустел гравий.

– Как я понимаю, он тут больше не живёт.

– Да вы гений.

Иннокентий наклонился и увидел женские кроссовки в щели под калиткой.

– И, куда он переехал, вы тоже не знаете?

– Далеко пойдёте, мужчина.

Он усмехнулся бойкости хозяйки, аккуратно сложил и убрал платок. Прищурился на солнце. Огляделся. В лицо подул холодный ветерок.

– Дружи-нин Е-гор! Точно не знаете?

– Дружинин? – кроссовки за калиткой переступили с ноги на ногу. – Ляпис, цыц! Дружинин… Кандидатик, что ли?

Иннокентий кивнул на автомате и лишь потом понял смысл фразы. Он поднял руку, опустил. В голове что-то застопорилось, зацепилось – словно фигурки тетриса, не подходящие друг к другу.

– Знаете, где его искать? – наконец спросил Иннокентий и, пока женщина объясняла дорогу, сорвал листовку. Перед глазами замелькали «дебаты-кандидаты», под ними – фотографии. Одна из морд казалось смутной знакомой: на ней долбил лыбу моложавый мужик в синем костюме и красном галстуке; подбородок покрывала идеальная трехдневная поросль, хитрые глазки прищурились, промеж зубов темнела щербинка, через которую лет пятнадцать назад Егор омерзительно сцыкивал насвай.

#13. АНЯ

Воздух потемнел, будто поздним вечером; на несколько минут воцарилась тишина, потом за окном загудело, и бешено полетели желтые листья, ветки, песок.

Аня поёжилась и сказала тихо:

– Он угрожал ей. Он носит на ноге оружие, он поставил ногу на батарею и угрожал, и она плеснула в него кофе.

– Много ты знаешь людей, которые так носят пистолет? – Рыжий покачал головой, огляделся вокруг, наклонился под стол. – Это что?

Аня тоже наклонилась под стол и увидела, что он указывает на алую лужицу.

– Малина или клубничка. Попробуй.

– Ты мне все уши прожужжала, что тут нет варенья. – Прежде, чем она успела возразить, Рыжий зачерпнул ложкой Ани жидкость, принюхался. – Это…

– Это моя ложка!

– Это кровь, – озадаченно закончил Рыжий и медленно выпрямился. – У него не пистолет, а нож.

По спине Ани пробежали мурашки. Порывы ветра снаружи усиливались: окно поскрипывало, рекламная тренога упала под напором воздуха и заскрежетала по асфальту.

Аня еще раз наклонилась под стол и увидела, что капли крови рассыпались по полу тут и там – до туалетной комнаты.

– От такой раны она бы закричала. Вспомни, девушка три раза бегала в туалет. – Аня показала на след из капель. – Промывать резаную рану? Это кровь носом шла, Даша же сказала.

Рыжий пожевал губы и машинально, незаметно для себя отпил из чашки Ани.

– А это был мой кофе, – заметила она.

– А?

– У неё зуб кровоточил. Ты сам бы не накапал лужу, когда у тебя вампирская вакханалия в носу и рту?

– Ладно. Ладно! – Рыжий зло махнул рукой. – Почему она боится света? Почему сонная? Вялая?

– Ну…

– Бледная, вялая, боится света, во рту шла кровь, из носа кровь. Она болела? Болеет? Заболевает?

– Цинга, – сказала Аня первое, что пришло в голову.

– Двадцать первый век. Как можно довести себя до авитаминоза?

На Аню нахлынули воспоминания из детства: холодные ужины, вечные консервы и макароны – на большее у Галактионова не хватало денег. Это продолжалось несколько лет, пока у Ани не стали рушиться зубы. Буквально рушиться – как песочные замки по время прилива.

– Диета. Нарушения в работе кишечника. Б-бедность.

– И она купила билеты, но не витамины? – Рыжий поднял билет и помахал им. – Не нормальной еды?

– Она спрашивала, где автовокзал. Не местная.

– Еще раз: двадцать первый век. Даже не двадцатый. Курорт. Море. Солнце. Какого хрена она… Бухенвальд?

Страшный удар сотряс окно рядом с Аней – она едва не вскрикнула, но поняла, что это голубь влетел в стекло. Ветер снаружи поднялся такой, что ломал ветки, переворачивал рекламные плакаты. Птица попыталась взлететь, но ее вновь швырнуло в раму. Раздался скрип, и ломаные линии поползли по окну, точно гремучие змеи. Голубь сполз на тротуар и, волоча отбитым крылом, поковылял прочь.

Рыжий и Аня синхронно приподнялись и отодвинули свои стулья от окна.

– Она бледная, боится света, у неё авитаминоз, любит его; он слушает Лозу, дотошный, аккуратный, замкнутый. Возможно, носит оружие. – Рыжий залпом допил кофе Ани, затем, не задумываясь, на автомате, взял свою чашку. Глаза его выжидательно уставились на нее, правая рука терла грудь рядом с сердцем.

– Ну не-ет, – угадала она намек. – Сначала похитил, потому отпустил? И еще дал денег? Эм-м…

– Стокгольмский синдром. Не слышала? Они примерно одного возраста. Она не уехала, осталась тут, купила билет. Позвала его. Он пришёл, но отказался. Может, нагрубил, и она стала угрожать, что расскажет о похищении. Он показал оружие, она плеснула кофе, они разошлись.

Заскрипело треснувшее окно, снаружи дуло так, что стекло, казалось, вот-вот лопнет. Рыжий отхлебнул из чашки, и лицо его исказилось, точно от боли. Ане сделалось не по себе.

– Тебе не многовато кофе?

Рыжий только отмахнулся. Тяжело дыша, он встал и подошел к вешалке, достал из куртки пластиковую баночку. Хрустнула крышка в дрожащих руках, таблетки фонтаном брызнули на пол. Рыжий с отчаянием выругался, губы его посинели и тряслись.

Аня встала, и аккуратно, как у малыша, взяла у него баночку. Вытряхнув одну таблетку, Аня вложила ее в ледяную руку Рыжего, затем подошла к доске объявлений и сорвала листки о пропавших без вести.

– Даша! – позвала Аня и повторила, громче, когда ответа не последовало: – Даша!!!

– Иду я, иду.

Официантка выкарабкалась из подсобки и бесконечно медленно направилась к ним. Во взгляде ее читалась благостная тупость человека, который докурил свою сигарету и больше ничего в жизни не хотел. Свет горел, а дома было пусто.

– Та девушка есть здесь? – спросила Аня и протянула объявления.

Благостное выражение наконец сошло с лица официантки. Она бросила взгляд на Аню, на Рыжего.

– Что это значит?

– Ты узнаешь или нет?

Даша прикусила губу, всмотрелась в объявления. Рыжий закинул таблетку в рот и скривился, пытаясь проглотить. Его взгляд метался по сторонам в поисках воды.

– Вот, кажется. С веснушками, – Даша вытащила одно из объявлений.

Рыжий, так и не найдя воды, титаническим усилием проглотил таблетку насухо.

– «Переверзева Ангелина, – прочитала вслух Аня. – Двадцать один год… Татуировка в виде цветочного узора… Уличная художница… Муниципальное образование «Ленинское»». Это километрах в девяноста к северу, кажется. «Ушла из дома и не вернулась».

От окна донесся хруст – трещины пронизывали стекло, множились. Рыжий несколько раз глубоко вдохнул и сдавленным голосом обратился к Даше:

– Ты сможешь описать парня? Видела его раньше?

– Да я же говорила?.. Аккуратный… Дотошный.

– Куда пошла девушка из кафе? – спросила Аня. – В какую сторону?

Даша потерла лоб тыльной стороной ладони.

– Я не следила… не помню.

– Да ешь твою! – сказал Рыжий тоном своего отца. – Кафе пустое, куда ты ещё могла смотреть?

– Я…

Несколько секунд все не двигались и словно бы не дышали, только ветер гудел за окном. Асфальт потемнел от первых капель.

– Вышла, – медленно проговорила Даша. – Дорогу перешла.

– А он?

– Н-не… я не… он вышел. Я не помню! Я… Подошёл к ней. Да, подошёл. Хромал немного. Они вместе уехали. Вы как раз подходили.

– Какая машина? Марка? Цвет? Номер?

Глаза Даши округлились, она открыла рот, закрыла.

– Ну… синенькая, с поцарапанным крылом. Ещё, когда он счёт платил, него в кошельке был скидочный купон на заправку, которая с красной ракетой… ну, ракетой…

– «Redpetrol». Это «ТНК». – закончила за нее Аня и посмотрела на Рыжего.

– Р-23?

– Или Р-29. Частный дом с подвалом или погребом где-нибудь в Первомайском или в Грушевке. И синяя поцарапанная машина.

#14. ИННОКЕНТИЙ

Повсюду блестело стекло современного офиса. У окна вытянулся штендер, зазывающий на сегодняшние дебаты. В углу просторного, если не пустынного помещения сидела секретарша – за стеклянным, кто бы сомневался, столом. Это была блондинка лет двадцати пяти: закованная в жизнерадостно-синюю тройку, вылизанная до блеска, немного СТЕКЛЯННО-взглядая.

Она вежливо поприветствовала Иннокентия и на вопрос о Егоре уткнула ручку в ежедневник.

– Галак… что?

– Галактионов.

Иннокентий принюхался. Он чувствовал вонь костюма, который зачем-то напялил на себя, и не знал, куда от неё деться. Вонь была спертая, с кислицей, костюм – коричневый, мешковатый и не очень чистый.

Мечта, а не костюм.

– Вы не по поводу курортного сбора? – спросила секретарша, листая ежедневник.

Иннокентий покачал головой, нахмурился.

– Вы представляете какое-то общественное объединение? Или фракцию?

– Себя.

Она замерла, закрыла ежедневник, отложила ручку. В красивом личике проступило что-то решительное – словно бы захлопнулась дверь.

– Для граждан есть онлайн-запись через сайт. Выбираете дату, дожидаетесь оповещения.

Иннокентий покачал головой.

– Егор Максимович – очень занятый человек, – добавила секретарша.

С минуту они смотрели друг на друга, затем девушка опустила взгляд и постучала ярко-синими коготками по стеклянной столешнице.

– Какое у вас дело к Егору Максимовичу? Это касается девелоперской компании, стройки…

– Он должен мне денег.

Лицо ее вытянулось. Волосок выбился из идеального хвостика и повис, покачиваясь надо лбом.

– Он… что?

– Я оставил ему на хранение мои деньги. Пятнадцать лет назад.

Секретарша медленно кивнула, взяла ручку, положила обратно на стол.

– А он об этом в курсе?

Иннокентий чуть наклонил голову набок и стал ждать.

Секретарша продержалась секунд десять. Затем она неохотно встала, поправила цветастую юбку и, захватив пачку корреспонденции, скрылась в кабинете.

За окном темнело, набегали тучи. Иннокентий рассматривал штендер дебатов и умирал от духоты в своём старом вонючем костюме.

АДРЕС ПРОВЕДЕНИЯ ДЕБАТОВ: УЛ. ЛЕНИНА, 101с1, НОВЫЙ ДОМ КУЛЬТУРЫ

ВХОД СВОБОДНЫЙ

Щёлкнул замок, секретарша вернулась за стол и натянула виноватую улыбку.

– Егор Максимович просил передать, что, очевидно, вы его перепутали с кем-то… с каким-то…

– Сомневаюсь.

Она улыбнулась ещё натянутее, опустила взгляд. Помолчала.

– У вас пятно.

Секретарша показала на рукав Иннокентия, и тот увидел чёрную бляшку, поскрёб грязь ногтем.

– Дать вам адрес химчистки? – с неискренней заботой спросила девушка. – Дёшево и качественно.

Иннокентий отпустил рукав и с лёгким подозрением посмотрел на неё.

– Зачем вам давать мне адрес?

– Да… – она смущенно улыбнулась. – Просто так. Помочь…

– Вы знаете, что означает «просто так»?

– То есть? – Секретарша отодвинулась.

– Представьте самое худшее.

– Послушайте… – В красивом лице проступила злость. – Послушайте, я всего лишь хотела, чтобы у вас… вы разобрались с этим пятном. Не хотите – не надо.

Иннокентий почувствовал себя до предела гадко. Он посмотрел на дверь в кабинет Егора, и эта блестящая, как будто напомаженная дверь показалась ему бесконечно далекой – подобной свету маяка на горизонте.

– Некоторые пятна, похоже, не смываются.

#15. АНЯ

Дождь хлестал Аню по голове, по шее, струями бежал по лицу. Стены воды размазывали стоянку перед проржавелыми корпусами облицовочного цеха. На противоположной стороне тянулись пожухлые виноградники, которые осенью всегда напоминали странное кладбище, а за ними выгибались горбы Агармыша.

Аня бросила взгляд на последнюю машину в ряду – нет, конечно, и эта не синяя, – подняла воротник плаща и побежала промеж луж к шоссе, где в своём «Ниссане» уже прятался Рыжий.

Дыхание с паром вырывалось из рта, ботинки, несмотря на все усилия, наполнялись водой, тяжелели и увязали в размокшей глине.

– Мимо! – крикнула она, открыв дверцу, и полезла внутрь. – У тебя?

Рыжий покачал головой.

В отдалении прокатился гром. Аня вытянула ноги наружу и побила кроссовками друг об друга. Комья глины полетели в мутную лужу под машиной.

– Иголка в стоге сена, – резюмировала она и показала на табличку через дорогу.

ПЕРЕВАЛОВКА 4

ЛЕСНОЕ 10

СУДАК 22

– Три часа, и он в Севастополе.

– Я дело возбуждать не буду, – угрюмо сказал Рыжий.

– Машина может быть откуда угодно.

– «Следствие по мусору»? Посмешище сделать из меня хочешь?

Аня ещё тяжело дышала после бега и только махнула рукой.

Рыжий завёл двигатель, и «Ниссан» покатил вперёд – мимо одноэтажных домов за извечными бирюзовыми заборчиками, мимо памятников советским бойцам и шин с белыми буквами «ШИНОМОНТАЖ»; мимо цехов, крытых проржавелой жестью; сквозь аллеи голых тополей.

Осмотр – опрос – поездка минут в десять, и снова осмотр – опрос…

Час.

Второй.

Аня замёрзла, отупела и ничего не понимала. В голове все слилось, смешалось с нескончаемым дождем, с потоками ледяного ветра, с гиблыми болотами луж и размокших дорог.

– Поцарапана! – донеслось как бы сквозь туман.

Аня оглянулась: Рыжий показывал на синюю машину, которая стояла между деревянным домом и синей цистерной. Вокруг царили рыжеватые холмы и пустынные пашни с редкими вкраплениями теплиц, вагончиков и табличек «САЖЕНЦЫ ЕЖЕВИКА КЛУБНИКА ГРУШИ ВИШНЯ ФУНДУК».

Аня перешла вброд очередную по-колено-лужу и вместе с Рыжим поднялась на крыльцо.

– Следственный комитет! – крикнул он и трижды грохнул в дверь так, что затрещали косяки. – Пара вопросов!

– Строго говоря, парой вопросов тут не обойдёшься, – заметила Аня, выжала волосы и устало прислонилось спиной к столбику.

Они подождали, наконец Рыжий показал на хлипкий фундамент:

– А если погреба нет?

– А если помешана на диетах? А если билет с помадой от других посетителей? А если в округе не одна-единственная поцарапанная синяя машина?

Рыжий покачал головой и снова ударил кулаком в дверь.

Аня с кряхтением спустилась с крыльца и пошла вдоль левой стороны дома. В занавешенных окна ничего не было видно, ноги по щиколотку уходили в грязь и воду.

С обратной стороны обнаружился черный ход. Она огляделась, хотела постучаться, занесла руку… опустила. Голова ее повернулась как сама собой, взгляд нацелился на что-то вдали, между голеньких тополей. Шум дождя оттуда шел такой, будто капли били по гулкому, пустому ящику.

Аня сглотнула, убрала с лица волосы и поспешила на звук.

Люк в земле. Темный металл едва различался под водой и палой листвой, но ошибиться было невозможно – характерный вентиль, как на дверях баржи, Аня узнала сразу.

Быстрым шагом, забыв о ливне и холоде, она поспешила к Рыжему.

Тот продолжал стучать – уже слабее и зануднее, как для проформы:

– Следственный. Комитет. Есть кто? Как дурак с дверью разговариваю.

– Там в деревьях!.. Там что-то вроде двери в земле.

Рыжий недоверчиво посмотрел на Аню.

– Берётся цистерна, – раздраженно пояснила Аня. – Закапывается на два метра и засыпается землей. Остается только вход. Ну, как бомбоубежище.

– Если шибанёт ядерка, два метра не спасут.

– Зато они очень подходят, чтобы держать человека в плену.

Рыжий открыл рот, выдвинул челюсть, словно перед речью, но так ничего и не сказал. Он снова повернулся к двери и шибанул кулаком.

– Кто есть дома?! Следстве…

Что-то треснуло оглушительно – Рыжего сшибло с крыльца, ударило головой о землю. Треск повторился, и щепки вылетели из столбика крыльца над Аней, воздух над ее головой завибрировал.

Она удивлённо подняла руку к волосам и лишь тогда сообразила, что в них стреляют из дома. Опомнившись, Аня присела – медленно-медленно, бесконечно медленно – схватила за ногу Рыжего и попыталась вытащить из зоны обстрела. Тяжелое, неподъемное тело не сдвинулось ни на миллиметр, ноги Ани поскользнулись в грязи, и она шлепнулась попой в лужу.

– Рряв! – взвизгнула новая пуля и вышибла фонтантчик рядом.

В ушах засвистело. Аня прижала руку ко рту, затем рванула Рыжего под лестницу крыльца, рванула еще раз, разорвав ему куртку. Правый бок Рыжего намок красным, но больше ран видно не было. Под мышкой блестела черной кожей наплечная кобура. Непослушными, замерзшими пальцами Аня вытащила из нее маленький пистолет и огляделась, прислушалась.

Шлепал, ревел дождь.

Аня на получетвереньках, то и дело падая коленями в грязь, перебежала к левому углу дома и бросилась вдоль левой стены.

Одно окно… второе… все шаталось, скакало перед глазами. Воздуха не хватало.

Показался задний двор, дверь черного хода. Аня едва не поскользнулась на повороте и посмотрела на пистолет. Руки тряслись, дуло дрожало. Она вытащила обойму, посмотрела на патроны и ткнула ее обратно. Мимо. Аня повторила попытку – снова неудачно: руки так тряслись, что обойма не попадала в гнездо, а на третий раз и вовсе упала под ноги.

Из дома донесся грохот. Аня судорожно подобрала мокрую, в грязи обойму и на это раз вставила в пистолет. Неловко, с огромным трудом она передернула тугой затвор и, помедлив, сняла оружие с предохранителя.

Взгляд на черный ход.

Набрать воздуха…

Аня подлетела к двери, толкнула ее и провалилась в сумрачную кухню.

На плите исходила паром кастрюлька, на холодильнике кто-то начал узор из цветов: половину раскрасили, половина оставалась черно-белой.

Повсюду царил идеальный, доведённый до абсурда порядок: сковородка к сковородке, тарелка к тарелке, ложка – к ложке. Даже упаковки фастфуда хозяин сложил в ровные, аккуратные конструкции, похожие на спальный район мегаполиса.

Дотошный порядок.

Чрезмерный.

На столе светился экран ноутбука – с открытым письмом об отказе:

«Здравствуйте, Максим Леонидович!

Большое спасибо за интерес, проявленный к вакансии "Тестировщик ПО". К сожалению, в настоящий момент мы не готовы пригласить Вас…»

Сердце бухало по ребрам, лёгкие горели. Аня, не дыша, двигалась к коридору: одной рукой упиралась в пол, в другой стиснула оружие.

В полумраке мелькнуло что-то белое, и пистолет дёрнулся в пальцах Ани, а потом, запоздало, донёсся грохот выстрела.

Она бросилась в сторону от дверного проёма, ударилась плечом в холодильник. Тот опасно зашатался, наклонился к ней… откинулся прочь, к стене. Из коридора донесся глухой удар.

Так человек падает на пол.

Аня судорожно поднялась, выставила пистолет перед собой и выглянула из кухни.

В нескольких метрах впереди лежала бледная, с веснушками девушка. Одна рука её сжимала грудь – так сильно, что пальцы побелели. Из-под них выступала кровь. Другая рука держала открытую бутылку молока, и оно растекалось по полу, смешиваясь с кровью. Девушка мычала от боли, все сильнее сжимала бутылку, и пластик отвратительно хрустел.

Аня почувствовала холодок в солнечном сплетении.

– Боже…

Она опустила руку с пистолетом, и тут в дальнем конце коридора показался силуэт мужчины. Грохнуло, свистнуло над ухом, и щепки полетели на Аню. Она взвизгнула и выстрелила в ответ.

Преступник выронил оружие, схватился за предплечье и бросился вперед – сквозь облака порохового дыма. Аня на миг впала в ступор, затем с силой на нажала спусковой крючок… осечка!

Мужчина перепрыгнул раненую девушку, навис над Аней – она зажмурилась и выстрелила.

На несколько бесконечных секунд все затихло и замерло, затем раздался шум падения.

Аня открыла глаза. Похититель лежал в метре от нее: слабо упирался ногой в пол, но та проскальзывала. Он не то пытался отползти, не то найти опору и елозил, елозил этой ногой, а кровь толчками вытекала из его груди.

#16. ИННОКЕНТИЙ

– … лучше сдохнуть, чем жить так, – подытожил Егор. Голос, усиленный микрофоном, наполнил дом культуры резонирующим эхом и сменился гулом дождя за стенами.

В помещении было душно и людно. Иннокентий в очередной раз достал платок, промокнул лицо.

Егор стоял за одной из белых, футуристичного вида трибун. За его спиной возвышался складной задник с крупными надписями «Волна перемен», «Праймериз», «Выбираем единого кандидата». Поджарый, спортивный, лощёный, несмотря на сорок с лишним лет, Егор неплохо смотрелся с оппонентами – тридцалитетним додиком, стариком в красной водолазке и тучным мужчиной, похожим на Черно… Черномордина? Черномырдина?

Пока Иннокентий вытирал пот и вспоминал фамилию бывшего премьера, ведущая – сушеная вобла в пиджачке и короткой юбке – что-то сказала Егору.

– Подождите, Маша, – ответил он и повторил: – Подождите. Некоторые из вас, кто знаком с избирательными технологиями, наверное, решили, что для меня эту фразу написали. Что технологи заранее продумали, как лучше воздействовать на аудиторию. Да?

Он сделал паузу, выждал ее до упора, до немоготы и достал из кармана скомканную бумагу.

– Вот речь, написанная технологами.

Тучный оппонент усмехнулся и что-то шепнул – видимо, забыв о микрофоне. Впрочем, слов его Иннокентий не разобрал, потому что в зале послышали негромкие голоса: слева, справа, сзади.

– Сейчас, – продолжил Егор и указал пальцем себе под ноги. – Сейчас я говорю то, что думаю сам, и мне не важно, покажут меня вечером или нет. Понравится это аудитории или нет.

Он кивнул и постучала себя кулаком по груди.

– Да. Да! Я – я сам! – считаю, что лучше сдохнуть, чем жить в стране глухих. А сейчас у нас именно такая страна: страна глухих и слепых. – Егор накрыл уши ладонями. – «Ничего не вижу и не слышу». Вот как мы живём. Главное, чтобы пожрать и чтобы тебя не трогали, а на всех остальных, на страну – «гори ясным пламенем». У нас за шоссе курортную территорию застроили – почему? А?

– Какой парк хороший был, – прошептала пожилая женщина через сиденье от Иннокентия и закивала. Закивал и старичок-оппонент на сцене.

Егор заметил это и обратился прямо к нему:

– Потому что никто слова против не сказал. Вы не сказали. Я не сказал. Никто не сказал, пока туда грузовиками возили песок и щебень. И вот была у нас курортная территория, а теперь у нас… что? Господин и.о. главы администрации, что у нас там?

«И.о.» прозвучало с таким ядом, что не заметить его было невозможно. Иннокентий хмыкнул – как был Егор балабол-балаболом, так и остался, но говорил складно, бойко. Тучный оппонент встрепенулся, прочистил горло, помычал, подбирая слова.

– Простите, Егор Максимович, – обратилась в микрофон вобла-ведущая, – но в соответствии с регламентом речи кандидатов не прерываются.

Егор посмотрел на неё слегка безумно.

– Вот вы, Маша, знаете ответ?

– Егор Максимович, пожалуйста, давайте следовать регламенту.

– Да вы и не хотите знать! Вот! Вот наша страна.

Он показал на ведущую и демонстративно закрыл уши.

– «Ничего не слышу, ничего не вижу». Так? Живём в курортном регионе. В средиземноморском климате. И все… просираем.

– Прошу…

– И знать ничего не хотим! – голосом заглушил ее Егор. – У нас река превратилась в канализацию из-за частных домовладений – хоть кто-то задумался? Там дерьмо плавает. Вы думаете я шучу? К реке подойти нельзя. Это же не артерия города – это… прямая кишка какая-то. У нас разводящая сеть Северо-Крымского канала стоит в руинах. Кто-то пальцем пошевелил? У нас детские сады строят на полигонах бытовых отходов – хоть кто-то замерил там уровень радиации? Там ваши – ваши! – дети.

Он снова подождал ответа. Кроме веселящегося чему-то «и.о.», все остальные кандидаты стояли серьезные, хмурые.

– Вы в такой стране хотите жить? Вы лично? Я – нет. Я не хочу. – Егор оглядел зал, качая головой, взял бутылочку и жадно отпил. Вид у него был слегка ошалелый.

– Спасибо! – поспешно вставила ведущая и посмотрела на ручные часы. – Да. За такую речь… проникновенную. Думаю… Думаю, мы можем перейти к вопросам от аудитории.

У Иннокентия забухало в груди. Ведущая обернулась к зрителям, нервно улыбнулась и сделала приглашающий жест рукой.

– Пожалуйста. У кого есть вопросы к кандидатам – поднимайте руки. К вам подойдёт наш сотрудник с микрофоном.

Несколько человек подняли руки, и Иннокентий, набрав полную грудь воздуха, последовал их примеру. Ведущая приложила ладонь козырьком ко лбу и вгляделась, затем показала на левый ряд.

– Давайте начнём отсюда.

У Иннокентия замерло сердце, когда к нему направилась девушка с бейджем. Он неуверенно взял у нее микрофон и поднялся. Девушка кивнула, шепнув:

– Просто говорите. Вас все услышат.

– Д-добро. – Раздался звук заводки. Иннокентий мигом вспотел в своем мешковатом, вонючем костюме. Пальцы дрожали, тяжелый микрофон оттягивал руку вниз, но Иннокентий нашел в себе силы перехватить его и громко произнести: – Здравствуйте, Егор… Максимович. Вот вы так складно говорили про глухих и про… ну про тех, которые… а местные менты… я хочу сказать, полиция… так они теперь называются?.. реформа, да?.. выживают меня из города.

По залу прошелся ропот. Егор опустил бутылку и вытянул шею, всматриваясь в Иннокентия. Открыл рот.

– Давайте ближе к теме дебатов, пожалуйста, – попросила вобла-ведущая. – Это все-таки не президентская линия.

Иннокентий кивнул и взял микрофон другой рукой.

– Вот на фоне всего этого приснился тут мне сон, такой, будто я смотрю на икону святого. И лицо… Лик у него, такой, чистый, светлый, как у всех святых, и только на щеке пятно.

– В чем вопрос? – несколько раздраженно перебила ведущая.

– Я хочу стереть пятно, а оно не стирается. И от моих попыток только растёт. И открывается под иконой вторая картина, на которой одно лишь слово. Знаете, какое, Егор?.. М-максимович?

Егор покачал головой, затем еще раз, третий, будто заевшая кукла. Ведущая сделала знак девушке с бейждем, и, пока та отнимала микрофон, Иннокентий проговорил – громко, четко, заглушая всех:

– «Састер».

#17. АНЯ

В луже из молока и крови лежали два неподвижных тела: похититель и похищенная – рядом, будто влюблённые. Чуть поодаль сидел на табуретке белый, как смерть, Рыжий – он прижимал окровавленную тряпку к своей ране и повторял:

– Четыре тела за два дня.

– Эта родинка у него, – Аня, стоящая в углу, показала на парня. – Под глазом. Он будто плачет, да?

Рыжий покачал головой и повторил в сотый раз:

– Четыре тела за два дня.

– Я просто не видела… Свет и… не видела. Только бы скорая…

Он тяжело встал и наклонился. Стон вырвался из его стиснутых зубов, лицо перекосилось от боли. Полами куртки Рыжий поднял оружие похитителя и протянул Ане.

– Что… что ты делаешь?

Вместо ответа Рыжий вытащил пистолет, из которого стреляла Аня и стал разбирать, вытирать составные части.

– Что ты делаешь?!

– Спасаю. Твою карьеру. Может, и жизнь.

– Но… не так же?

Рыжий собрал пистолет, наклонился с гримасой боли и вдавил его в ладонь и пальцы похитителя.

– Мой пистолет не зарегистрирован, а она не сообразит, откуда стреляли.

– Слав! Ну не так же!

– А селить подозреваемых у себя на барже? – Рыжий исподлобья посмотрел на нее. – А забрасывать мусором дельфинов?

Послышалась далёкая сирена. Аня дернулась и оглянулась в сторону входной двери.

– Думай сама, – сухо сказал Рыжий. – Я предложил.

Не зная, что делать, Аня пододвинулась к девушке: поправила повязку вокруг раны, поискала пульс.

Слабый.

Неровный.

Аня покачала головой, и в эту секунду по коридору пронеслись жёлтые отсветы фар. Девушка на полу тихо открыла глаза и посмотрела на Аню, но взгляд ее казался пуст, будто Ангелина Переверзева видела что-то другое.

– Ты лежи, – тихо сказала Аня. – «Скорая» сейчас…

Горло пережало. На секунду или две в голове смешался этот и прошлый день, Ангелина и Саша. Голова закружилась, стены наклонились под углом.

Аня вышла в кухню на дрожащих ногах и без сил опустилась на стул. Тыльной сторона ладони потянулась ко лбу и застыла.

Несколько минут Аня сидела так, затем пробудила ноутбук и набрала адрес «Порога». Шлепнула по «Enter».

Загрузилась страница похитителя: фото, рейтинг, «задания» – где последним пунктом шло выполненное «похитить человека»; «друзья» – среди которых темнело фото Саши с черной лентой.

Саши.

«Вроде, в Интернете познакомились».

Саши.

«Кажется, в «Титанике» пару раз они встречались. Потом она его в игнор».

Ане казалось, что его голову стискивают две огромные, тяжелые стены.

Какая бы судьба ждала Сашу, если бы она не задинамила похитителя?

Стокгольмский синдром, как у Ангелины?

Смерть в бункере?

Счастливая семья с «дремлющим» маньяком?

Двери открывались-закрывались, по дому носились врачи, полицейские и пожарные, которых зачем-то направили на вызов.

– Девушка стабильна, рана неопасная, – донесся чей-то голос.

Аня отпустила мышку и закрыла глаза. Перед внутренним взором плясали вспышки света – не то зрительное эхо выстрелов, не то галлюцинации. Ане представляла, что это зажигались и гасли звёзды, а рядом со звездами зарождалась и гибла жизнь – каждая в своей черной взглядонепроницаемоей коробке, со своим больным на голову наблюдателем и обреченной кошкой. Тысячи, миллионы черных коробок. Миллиарды, триллионы черных домов с мертвецами.

ГЛАВА 3. НЕТЕРПЕНИЕ СЕРДЦА. #1. АНЯ

Зал заседаний республиканского СК более всего напоминал Ане модель атома по Резерфорду. Во-первых, этим феерическим столом-кольцом, в центр которого запихнули четыре экрана для видеоконференцсвязи. Во-вторых, деревянными стульями с обивкой из чёрного дермантина, чьё однообразие разбавляло ортопедическое кресло председателя (в магазинах такие модели обычно называли «Людовик XV» или «Королева Виктория»). Наконец, самими заседаниями, где вокруг крохотного ядра очередного замруководителя, подобно планетам вокруг Солнца, вращались электрончики районного масштаба: начальники отделов, замы начальников отделов, члены оперштабов, заезжие туристы в виде зампредседателей судов и мелюзга, вроде самой Ани. Последних приглашали только по особым случаям и размещали на обочине Круглого стола, то есть, на стульчиках вдоль стен.

Вопреки протестам крестного, Аня выбрала место у окна, полузадушенного зеленоватой гардиной, и теперь наблюдала, как в стекло с жужжанием и остервенением бьется бегемотоподобная муха.

Все это разительно отличалось от совещаний в районе. Там, в тесном кабинете с рядами сваренных в линию зелёных стульев, все сидели только что не на головах, там не было встроенных в столы микрофонов и Георгия Победоносца, а вместо него криво висел двуглавый российский орёл и росла всеобщая любимица пальма (финиковая, Phoenix dactylifera).

А ещё там обычно не было мундиров.

Аня вытерла зелёной гардиной лоб и потянула за ворот рубашки, словно так могла получить хоть немного прохлады.

Две вещи она ненавидела более всего на свете: жару и свой мундир. Крестный подарил ей эту пыточную машину ещё для выпуска из академии, и с тех пор Аня использовала любую возможность ходить в штатском – без квадратных плеч и водопадов под мышками.

Что ж, не вышло.

Аня достала телефон и посмотрела на часы.

8:48.

Официально оперативка началась уже минуты три назад. Неофициально… председателя этого горе-совещания все не было, и районная знать потела и ерзала на стульях, с шипением открывала зеленоватые бутылки Ессентуков, холодные, с каплями конденсата, и обмахивалась распечатками докладов. Звучали негромкие разговоры, кто-то покашливал, кто-то смеялся, скрипела мебель. Крестный, как он сам это называл, «подбивал клинья» к коллеге из Красного Перекопа и временами бросал на Аню настороженные взгляды.

«Не забыла о чем мы договорились?»

«Не забыла?!»

Вся эта показная суета бесила и нервировала.

Аня снова полистала дело отца, которое прятала от крестного в гербовую папку. Из-за духоты и мандража мозги плыли, и текст, написанный корявым до неприличия почерком, не воспринимался.

Сейчас перед глазами повисла схема затона: тянулись жирные линии забора, чернел прямоугольник дебаркадера. Красным цветом горели квадратики дома охраны.

Предположительное место убийства мамы, зубчатый овал, заштриховали красной ручкой. Предположительная траектория выноса тела шла красным пунктиром.

Следы крови на полу, частицы волос и кожи мамы на зеркале…

Аню передернуло, по спине пошел холодок.

– Аня, встань! – зашипел крестный.

Она с трудом оторвала взгляд от дела и поняла, что в зале повисла тишина. Один за другим присутствующие вскакивали и вытягивались по струнке, к месту председателя уверенно шагал мужчина с погонами генерал-майора.

– Сидите, дорогие мои, – мягким, кошачьим голосом, попросил он. – Сидите.

Аня медленно, как сонная муха, начала подниматься и спрятала за спину документы.

Скрипнуло ортопедическое кресло, стрельнули манжеты кипельно-белой рубашки. Благостно взмахнула рука – мол, сядьте уже, сядьте, – и финальным аккордом дотянулся запах мужских духов. Аня перестала дышать. Аромат был настолько сильным, словно вылили полфлакона. Тот случай, когда приятный аромат переходит в категорию «вонь», а ухоженный мужчина – в категорию павлинов.

Аня опустилась, так полностью и не выпрямившись, и пригляделась к генерал-павлину внимательнее. Лет сорок, максимум – сорок пять. Лысина. Животик. Выглядел он моложе большинства присутствующих, кроме разве что Ани и мальчика-майора из Симферополя. Лицо генерал-майора казалось знакомым, но фамилию Аня вспомнить не могла, как ни пыталась, и про себя обозначила председателя «Погонистой лысиной».

– Давайте с самого перченого, а потом… – начал он, но тут же перевел взгляд на крестного. – Константин Михайлович, как сын?

Крестный включил микрофон и завёл – быстро, без пауз, как по шпаргалке:

– Доброе утро, Евгений Геннадьевич, доброе утро, коллеги. Благодарю, сын поправится, органы не задеты. Начну сразу с этого случая. Вчера сотрудником подконтрольного мне межрайонного следственного отдела, а также сотрудником отдела Министерства внутренних дел по Кировскому району в неслужебное время выявлены признаки преступления, предусмотренного пунктами «в, г, з» части 2 статьи 126 УК РФ. В ходе провер…

Погонистая лысина подняла ладонь и крестный, как по мановению дирижёрской палочки, затих.

– Константин Михайлович, погоди. Вашу «бойню» – пунктом два. Сперва о насущном.

На лице крестного отразилось непонимание.

– Праймериз, – подсказал генерал-майор, навёл пульт на кондиционер и нажал красную кнопку.

Кондиционер не отреагировал.

Крёстный растерянно осмотрел присутствующих, задержался взглядом на Ане. Она округлила глаза и пожала плечами.

– Прошу прощения, Евгений Геннадьевич, я вчера был настолько занят, что, видимо…

Крестный не закончил фразу. Погонистая лысина вытащила батарейки из пульта, осмотрела их и запихнула обратно.

– Понимаю-понимаю. МВД?

Аня не сразу осознала, что генерал-майор обращается к ней.

– Да, я к вам, спящая красавица, – с кошачьей улыбкой уточнил он. – Откройте окно, будьте добры. Иначе мы превратимся в бульон.

Аня бледно улыбнулась, встала и повернула ручку окна.

ДЕРГ.

Окно не далось.

– Вчера в прямом эфире одному из кандидатов поступила жалоба… – продолжила погонистая лысина. – Якобы наши церберы выживают человека из города.

ДЕРГ.

ДЕРГ.

Створку как пригвоздили. Аня попробовала повернуть ручку в одну сторону, в другую.

ДЕРГ-ДЕРГ.

– «Га-лак-ти-о-нов И.». – зачитал по слогам генерал-майор. – Что-нибудь говорит?

Аня замерла.

– Замок заело? – поинтересовался он. – Попробуйте соседнее.

Аня на автомате перешла к «соседнему» окну, повернула ручку и в очередной дернула створку.

ДЕРГ-ДЕРГ.

ДЕРГ-ДЕРГ.

– Евгений Геннадьевич, – хрипло начал крестный и прочистил горло, – по поводу Галактионова. С целью минимизации контактов Галактионова с криминальной средой, а также в связи с аварийным состоянием дома условно осужденного под мою личную ответственность и по договоренности с МВД Кировского района и МВД по Ростовской области…

ДЕРГ-ДЕРГ.

ДЕРГ-ДЕРГ.

– … а также с УИИ УФСИН России по Республике Крым и г. Севастополю… – пыхтел крестный, – а также с… с УИИ УФСИН России по Ростовской области принято решение о направлении Галактионова И. до истечения условного срока в Ростовскую область.

ДЕРГ-ДЕРГ.

ДЕРГ-ДЕРГ.

– Все соответствующие документы надлежащим образом… Ан… Анна Иннокентьена! Отцепитесь уже от него!

Аня остановилась и медленно, как через трубочку, выдохнула. Подошла к третьему окну и, к собственному удивлению, легко распахнула. По залу пронёсся сквозняк, взлетели бумаги. Чины блаженно вздохнули. Аня исподлобья посмотрела на крестного и села на своё место.

– Так, спокойно, – поднял руку генерал-майор и кивнул делопроизводителю с кипой бумаг, который немым знаком вопроса торчал в дверном проёме. – К трем часам мне список всех, кто говорил с Галактионовым. По каждому: что говорили, чем грозили, что он отвечал.

Крестный неохотно кивнул.

– Так точно.

– Главное без охоты на ведьм… – погонистая лысина пролистала принесённые бумаги. – В 58-й «место жительства» или «регистрации»?

– Место жительства, – донеслись голоса с разных сторон.

– Ладно, будем разбираться. – Генерал-майор снова вчитался в документы. – Так, тут некая Нелюдова, бывший советник по градостроительной политике, утонула у себя в ванной. Насколько я понимаю, признаков насильственной смерти не выявлено, из администрации просят доследственную проверку закончить побыстрее, так как она мешает рабочему процессу, особенно в свете грядущих праймериз… на каждом шагу эти праймериз… Константин Михайлович? Район твой.

– Так точно. Посмотрю, оформим прекращение.

– Теперь по вашей стрельбе…

– Как я уже говорил, сотрудниками подконтрольного…

– Константин Михайлович, – погонистая лысина подняла руку, останавливая словесный поток, – что ты мне скажешь, я и так знаю. Давай послушаем участника. Или, ты думаешь, я просил ее в качестве мебели?

Генерал-майор нарочито повернулся в своём ортопедическом кресле и уставился на Аню.

– Пожалуйста, МВД. Надеюсь, говорите вы лучше, чем открываете окна.

Аня неуверенно поднялась, но и тут крестный умудрился вставить свои пять копеек:

– Мой сын также здесь, если…

– Что скажет твой сын, я знаю. МВД, прошу.

– Я… – начала Аня и замялась. От духоты и нервов она забыла все фразы, которым ее, как попугая, учил крестный. – Все сначала?

– Сначала давайте познакомимся, – председатель расплылся в кошачьей улыбке. – Как зовут? Где служим?

– Галактионова Анна Иннокентьевна, лейтенант полиции.

Крестный зашипел «Аня-я-я», и она запоздало поняла, что не назвала ни отдел, ни должность.

– К «Галактионову И.» вы, надеюсь, никакого отношения не имеете?

Аня бросила взгляд на крестного, но тот, закусив губу, уставился в стол.

– Это… – Аня потёрла шею. – Это мой отец.

«Вроде как».

Погонистая лысина прищурилась, затем усмехнулась.

На минуту или две все замолчали, и слышалось, как поскрипывает открытая створка.

– Что такое «састер»? – спросил генерал-майор.

– Н-не поняла?

– Это слово вчера ваш, мм, батюшка употребил, когда обращался к кандидату. «Сас-тер».

Аня облизнула губы. Ей до смерти хотелось пить.

– Кажется, это из клятвы граждан Херсонеса.

На лице погонистой лысины отразилось веселое удивление. По залу пронеслись голоса, заскрипели стулья. Крестный молчал по-прежнему – он сидел неподвижный и белый, как мел, что особенно выделялось на фоне рыжей шевелюры.

– Там… – Аня вытерла потный лоб. – Там много версий, что оно значит, но других примеров употребления нет. Перевода, то есть… «Клянусь хранить састер народа». Каждый понимает по-своему. Не знаю, что мой… мой отец имел в виду.

Генерал-майор с минуту молча разглядывал Аню, отчего ей начало казаться, что она не на оперативке, а на колоноскопии.

– Оружие, как я понимаю, не табельное, – произнёс вдумчиво он. – Зарегистрировано?

Аня бросила взгляд на крестного. Голова помнила, что нужно сказать, – не зря они с Рыжим полночи зубрили этот «экзамен», – но какая-то вредная и непослушная часть Ани противилась заготовленной фразе.

– Я про перестрелку, – уточнила погонистая лысина, и крестный тут же вставил, не включая микрофона:

– Все документы в норме, Евгений Геннадьевич. Все в…

– Константин Михайлович, давай без чревовещания. Я сейчас говорю с Анной… Анной Иннокентьевной. – Генерал-майор посмотрел на Аню и предельно серьезно, даже холодно спросил:

– Какова вероятность, что подозреваемый подаст иск, если выживет?

Аня и на это знала ответ, но выдала несуразное «Что-что?».

– В школе вас, надеюсь, учили считать проценты?

– Ммм… – Аня неопределенно замычала и бросила взгляд на крестного. Ей определённо хотелось ему насолить, но понять причину этого она не могла. История с отцом? История с перестрелкой?

– Все ясно. – Погонистая лысина вздохнула и с досадой простучала пальцами по столу. – Привели нам теленка.

Крестный потянулся включить микрофон, но генерал-майор заметил это: поднял руку и покачал головой.

– Проверку – организовать. В комиссию включить эту… в каждой бочке которая…

– Слесаренко, – подсказали с другой стороны стола.

– Точно. Результаты докладывать мне каждое утро. Переходим к следующему пункту…

#2. ИННОКЕНТИЙ

Под ударами молотка стамеска все глубже погружалась в щель между досками. Иннокентий бил коротко, пружинисто и с каждым разом чуть наклонял полотно ближе к полу.

Наконец он отложил молоток и обеими руками надавил на стамеску. Доска затрещала, выгнулась и выскочила из паза, обнажая лежащие в нахлест балки.

Иннокентий поднял ее. Свет из узкого окошка отражался от воды затона и двигался на дереве золотистыми волнами. За годы дерево вздыбилось от перепадов влажности, но сохранило буро-коричневый цвет запекшейся крови.

В этом была типичная Агата – она, подобно морилке, пропитывала собой все слои.

Иннокентий скривился, отбросил доску в горку ей подобных и нагнулся, чтобы выдуть из паза пыль.

Замер.

Под дверью, в косой и неуютной щели, двигалсь чьи-то тощие ноги: блестели черным воском начищенные туфли, по носками прыгали разноцветные Микки-Маусы.

ТУК.

ТУК.

Незакрытая дверь скрипнула и на миллиметр приоткрылась внутрь. Правая туфля повернулась подошвой наружу, словно человек проверял, не налипла ли жвачка.

ТУК.

ТУК.

Иннокентий воткнул стамеску в щель между досками, неохотно поднялся и потянул дверь на себя.

На пороге вытянулся хлыщ лет двадцати восьми, закованный в темно-синий костюм. В одной руке хлыщ сжимал черный кожаный портфель и салфетку, другую сжал в виде кулака – видимо, для стука. Галстук блестел металлической нахлобучиной, из нагрудного кармана выглядывал угол сине-черного платка. Все сверкало, все было в тон, как на показе мод.

Иннокентий со стыдом представил, как сам выглядит на фоне этого хлыща – с дверью, обитой пуховым одеялом, с самодельным столом, клеенка на котором прогнила и приклеилась намертво ещё до рождения Ани. С выцветшей картой причала-затона, выцветшим перечнем номеров аварийных служб и выцветшей инструкцией по подъёму шлагбаума на въезде. С кроватью, которая прогнулась едва не до пола. С дисковым телефоном годов 90х. С аквариумом-телевизором, который не работал даже пятнадцать лет назад. Наконец с самим Иннокентием – старым хреном в одежде, что не менялась после выхода из тюрьмы,

И дело было даже не во времени и не в буйстве магазинов, от которого кружилась голова – в деньгах.

Не у дочери же просить на новую футболку?

– День добрый, – хлыщу первым надоели гляделки, и он уверенным жестом протянул руку. – Петр Соломонов, юридический поверенный. От Егора Максимовича.

Иннокентий не ответил и продолжил смотреть гостю в глаза.

Хлыщ смутился, прочистил горло. Рука, протянутая для рукопожатия, опустилась на пару сантиметров.

– Егор Максимович очень занят, но он тщательно меня проинструктировал.

Иннокентий отошел, сел на пол, взял стамеску, молоток и стал подбивать очередную доску.

– Я тщательно изучил ваш случай, – продолжил хлыщ. – Нет сомнений, что здесь идет прямое нарушение конституции. Таким образом… В-вы меня слушаете?

Иннокентий посмотрел хлыщу в бледный лоб, поддел доску и бросил ее в кучу мусора.

– Наверное, слушаете. Было бы, конечно, лучше, если бы вы отвечали, но…

Хлыщ оглядел комнату, затем поднял колено и на нем, как акробат, открыл портфель. На свет появились две папки.

– Вот. Я все подготовил… Как я уже сказал, нет никаких сомнений в успехе.

Иннокентий раздвоенной частью молотка выдернул гвоздь, торчащий из балки обрешетки.

– Есть только одно условие… – продолжил хлыщ. – Вы должны подписать договор о неразглашении.

Иннокентий выдернул второй гвоздь, поддел доску и одним глазом заглянул в дыру. Тьма-тьмищей.

– Договор о неразглашении, – повторил хлыщ и протянул папку. – Вы берете на себя обязательство не разглашать любую информацию, касающуюся слова «састер»… – он сделал паузу и продолжил поспешно: – Я не знаю, что это значит и не хочу знать. Это ваше с Егором Максимовичем дело, поэтому прошу не давать мне никаких намеков, никаких.

Иннокентий запустил руку под пол и пошарил там.

– И что будет, если я нарушу твой договор?

Рука с папкой вздрогнула.

– Разглашение сведений, составляющих охраняемую законом тайну, влечет за собой материальную ответственность в полном размере причиненного ущерба.

Иннокентий нащупал что-то округлое под досками и после недолгих мытарств вытащил за хвост дохлую мышь. Хлыщ брезгливо поморщился.

– Я не собираюсь ничего разглашать, – твёрдо сказал Иннокентий. Он оглядел мумифицированную мышь, швырнул в гору мусора и снова запустил руку под пол.

– Конечно-конечно, но договор все-таки необходимо подписать. Это ключевое условие.

Иннокентий покачал головой и снова что-то нащупал. На этот раз находка напоминала по форме книгу.

– Это ключевое условие Егора Максимовича. В противном случае я не смогу вам помочь.

– Что ж, останемся при своих, – подытожил Иннокентий и вытащил из-под досок записную книжку.

Хлыщ в недоумении всплеснул руками, постоял так, затем достал что-то из портфеля.

– По крайней мере, возьмите это. Егор Максимович сказал отдать вам. Я не знаю, что это… и не хочу знать. Это ваши дела. Просто заберите и…

Едва не зажмурившись, хлыщ протянул предмет. Иннокентий с досадой отвлёкся от записной книжки и посмотрел на конверт.

– Что это?

– Я ничего не вижу, я ничего не знаю…

– Разверни.

– Это ваши дела, я не хочу…

– Раз-вер-ни.

Хлыщ судорожно стянул резинки и тут же отвернулся, как от вида крови – потому что из-под бумаги выглянула толстая пачка пятитысячных.

– Здесь слишком много, – наконец сказал Иннокентий.

– Что-что?

Хлыщ открыл глаза и испуганно осмотрел пачку.

– По всей видимости, Егор Максимович решил, что я его шантажирую, и дал с перевесом. Передай ему, что он ошибся. Мне нужны только мои деньги.

– Нет-нет-нет. Меня – это не касается. Я ничего не хочу знать. – Хлыщ собрался с духом и протянул свёрток Иннокентию. – Верните ему сами, если хотите.

– Жена есть?

– Какая?.. – растерянно спросил хлыщ.

– Девушка?

– Да причем тут это?

– Собака, кошка?

– Попугай у меня есть! Довольны? По-пу-гай!

– Потрать эти деньги на своего попугая. Купи ему что-нибудь приятное. Манго. Семечки.

С минуту хлыщ хлопал глазами, затем в его лице проступило что-то решительное.

– Я… я отказываюсь. Я не для этого учился шесть лет, чтобы…

Он не закончил и шлепнул свёрток на стол – купюры веером разлетелись по скатерти, заскользили на пол. Хлыщ дёрнулся, было, их подбирать, но потом в сердцах махнул рукой и выскочил наружу.

Иннокентий долго смотрел на планирующие деньги, затем набрал полную грудь воздуха и с хрустом открыл записную книжку. Цветы на ее обложке потускнели, и различалась лишь буква «А», стилизованная под Эйфелеву башню.

#3. АНЯ

Ссадина под бинтом чесалась – не то проходила, не то ее терзали капли пота.

Жара не утихала, и Аня с тоской вспоминал Питер, каким его запомнила по учебе – вечно промозглый, сырой, продуваемый всеми ветрами, дождями и ураганами. Там эта непогодица бесила, но сейчас Аня отдала бы руку или ногу за лёгкий вздох северной прохлады.

Нынешний октябрь в Крыму напоминал что угодно, только не Питер.

День в пустыне Гоби?

Неделю в пустыне.

– … возьмете больничный. – Крестный открыл горловину бензобака и вставил заправочный пистолет. – Я разберусь с этой проверкой. Если будете нужны, позвоню. Чужих номеров не брать. Лучше вообще отключите телефоны. Услышите фамилию Слесаренко – притворяйтесь глухонемыми. слепыми. Беженцами из Сирии.

Аня открыла дверцу заднего сиденья и выставила ноги на некое подобие сквозняка. На переднем сиденье, свесив руку в открытое окно, шевельнулся бледный, одетый в мундир Рыжий и что-то пробурчал под нос.

Переспрашивать было неохота.

Вокруг раскинулась типичная заправка: белели терминалы с зелёной крышей, пыхала труба придорожного кафе с нечитаемым татарским названием. Стеклобетонные одноэтажки краснели буквами «АРЕНДА» на окнах, рядом облетали деревья на обочине, а магазинчик на колёсах, судя по выцветшей надписи «ПРОДАЁТСЯ», в последний раз открывался ещё при Кучме.

– А «Порог»? – хриплым голосом спросила Аня.

– Аня? Ты меня чем слушаешь? «Порог» в течение пары часов заблокирует Роскомнадзор. Это не ваша проблема. Дальше им займется «К». Все! Финита!

Аня сдернула китель и бросила на заднее сиденье.

– Дальше любой подросток через прокси обходит блокировку и устраивает «Колумбайн».

Рыжий чуть повернул к ней голову, и до Ани донеслось: «Галактионова, схлопнись».

– Так, я кому говорю? – бросил раздраженно крестный. – Вам со Славой сидеть и не высовываться. Финита.

Аня потянула за свободный конец галстука и как между прочим спросила:

– Нам же никто не мешает запросить видео с океанариума? С камер.

На этот раз Рыжий повернулся к Ане всем корпусом, но крестный опередил сына:

– Аня! Ешь твою за ногу! Ты бы так на совещании чирикала. Все!

Аня обиженно замолчала: сдернула галстук, швырнула за спину. Расстегнула рукава, сунула палец под бинт и с наслаждением почесалась. Затем расстегнула две верхние пуговицы рубашки и вытерла ладонью шею – сначала внутренней стороной, потом тыльной. Ладонь сделалась мокрой, как мышь-утопленница.

В целом, без килограмма одежды стало лучше.

– Почему вы выгоняете Галактионова из города?

Рыжий прикрыл глаза рукой и прошептал что-то матерное. Крестный насупился, опустил заправочный пистолет и оперся рукой о крышу машины.

– Аня, твой отец убил двух человек.

Аня бросила на крестного короткий взгляд и открыла на телефоне сайт «Порога». Ну конечно, он не был заблокирован.

– Забил их до смерти, – уточнил крестный, как будто самого факта убийств было мало.

Аня обновила страницу – блокировка по-прежнему отсутствовала. Под Аниной аватаркой отобразилось новое задание.

ПОЖИТЬ В ЛИЧИНЕ ЧУЖОГО ЧЕЛОВЕКА

– Из того, что я видела в деле матери, все улики – косвенные.

– Ну твою же налево… – буркнул под нос Рыжий и отвернулся.

Крестный с минуту пристально разглядывал сына, пока тот не развел руками.

– Да, бать, я залез в твой сейф. У тебя «очень» сложный код.

На широких скулах крестного выступили желваки, он покачал головой и потряс заправочным пистолетом – словно хотел его бросить в сердцах, но сдерживался.

– Бать… – начал Рыжий.

– Кто вас просил читать это?

– Слава не… – попыталась встрять Аня, но крестный так резко шагнул к ней, что захотелось залезть в машину поглубже.

– Твой отец сознался!

– Бать, угомонись. Дай ребенку наиграться.

– Я – не ребенок, – сухо отрезала она.

Крестный с сердитым вздохом поднял пистолет и вставил в горловину бензобака.

– А если он сознался со зла? – предположила Аня. – С обиды? Вы лучше меня знаете Галактионова – разве он не способен на такое?

Крестный бросил на неё пристальный взгляд и начал говорить тихо, медленно, чуть наклонив голову:

– Ее кровь на его кулаках. Лужа ее крови на полу – в таких количествах, после которых не живут. Ее волосы в разбитом зеркале.

Крестный с силой выдернул заправочный пистолет и направился к терминалу.

– Тела нет, – тихо сказала Аня.

– Что, конечно, вызывает некоторые сомнения, – шепнул Рыжий.

Крестный повесил заправочный пистолет на место и некоторое время стоял спиной к машине.

– Оно там, Аня. Не знаю где, но он закопал или затопил ее в этом затоне. Мы проверяли. Через главный вход она не выходила. Через парк санатория?.. Это хуже Ливадийских лестниц. По воде?.. С ее-то кровопотерей?.. Вряд ли она вообще могла двигаться.

Крестный покачал головой и отправился оплачивать заправку.

– Обязательно было меня подставлять? – поинтересовался Рыжий.

Аня ответила «прости», даже не пытаясь изобразить угрызения совести, и снова уткнулась в телефон. В описании задания от «Порога» мелькнула аватарка некой женщины, перечеркнутая черной лентой – видимо, одежду этого человека и предлагалось носить. Фамилия казалась знакомой. Чувствуя тревогу, Аня ткнула в карточку пользователя и пробежала взглядом анкету.

– Напишешь мне поручение на осмотр?

– Чего?

– Факт первый: человек из градостроительной отрасли. Фактор второй: предварительное следствие кому-то явно пришлось не по душе – сегодня на совещании просили прекратить.

Рыжий со скрипом сиденья повернулся к Ане.

– Галактионова, тебе мало, а?

Вместо ответа Аня показала телефон с открытой анкетой «Порога»: «Нелюдова Нелюдова, советник по градостроительной политике. Статус: мертва».

#4. ИННОКЕНТИЙ

Свет дробился в окнах баржи на десятки солнечных зайчиков. Они скользили по борту, спрыгивали на щербатый бетон причала, а потом снова забирались вверх: по ногам Иннокентия, сидевшего на швартовочной тумбе, по его рукам, по страницам записной книжки Агаты.

Буквы у неё были корявые, как у ребёнка из коррекционного класса, и Иннокентий чаще догадывался о смысле, чем различал его в этом чернильном месиве.

Зачеты, дискотеки, сессия… археологическая экспедиция.

Вспоминался девяносто четвёртый год, пышное лето. Они с Костяном тогда ехали из Путиловки на громыхающем «запоре». К приборной панели скотчем была приклеена фотокарточка Славки: сердитый мальчик в школьной форме; с зеркала заднего вида свисали кресты на цепочках, иконки – покачивались, поблескивали на солнце и тихо звякали.

Потянулся мост через Бельбек. Были июльские паводки, и вода поднялась под железобетонные арки. У балюстрады стояла девушка лет восемнадцати и глядела на неспокойные волны.

Иннокентий засмотрелся на неё – летний ветер играл чёрными волосами, отблески солнца скользили по джинсам, по бело-розовой футболке – и пропустил какой-то вопрос Костяна.

О чем они тогда говорили? О чемпионате мира? Шёл же девяносто четвёртый, лето… Или о доносе? О вечерней школе? Иннокентий, как ни пытался, вспомнить не мог. Ему показалось, что Константин отрастил тогда пышные усы и больше всего напоминал детектива Магнума из американского сериала, но… но в тот ли год это было? Или нет?

Так или иначе, едва мост закончился, Иннокентий посмотрел в зеркало заднего вида – ему захотелось ещё раз увидеть девушку.

На мосту никого не оказалось. Поначалу он решил, что это игра света или воображения, а потом попросил Костяна съехать на обочину и вышел из машины к берегу Бельбека.

Волны блестели, катились-переливались одна в другую. Тихо плескали об опоры моста.

И сделалось страшно.

Костян что-то крикнул, Иннокентий не ответил и, помедлив, спустился в холодную воду. Шёл сначала медленно, затем все быстрее, тяжелее, борясь с весом и сопротивлением толщи. Нырнул.

Кажется, ничего он толком не увидел – река была глинистая, мутная – и пришлось глотать воздух на поверхности и нырять вновь.

Иннокентий делал так несколько раз, а потом в бурой взвеси колыхнулась бело-розовая ткань.

Он схватил и потянул ее изо всех сил вверх. Ткань с треском порвалась, Иннокентий, не глотнув воздуха, нырнул глубже. В груди загорело, в глазах потемнело, запульсировало, а в следующий миг Иннокентий уже вытаскивал девушку на берег. Ни тогда, ни сейчас он не мог сказать, как это сделал, остались только две отсечки: рвущаяся ткань и тяжелое, скользкое тело в его руках, на глинистой земле.

Потом, когда девушка пришла в себе, они сидели в «запоре». Ее потряхивало, взгляд серых, почти бесцветных глаз был пустой.

В крышке от термоса, которую самоубийца еле держала, дымился Костянов чай. Костян все подливал, все что-то говорил – говорить он был мастак, – а девушка сухо и тихо отвечала и порывалась уйти.

Поначалу она отрицала, что пыталась навредить себе, но потом – постепенно, исподволь, из молчания девушки и синяков на ее руках – выплыла грязная и некрасивая история с однокурсником из археологической экспедиции. Тем же вечером Иннокентий крепко поговорил с «однокурсником» и научил, как следует обращаться с женщиной.

Кто ж мог знать, что восемь лет спустя сам Иннокентий окажется на месте парня? Что проблема была в самой Агате, в ее перезревшей, прогнившей душе?

Тогда, в 1994-ом, Иннокентий и не думал об этом. Он любовался девушкой с крышкой от термоса в руках и не мог отвести взгляд. Только было обидно, что смотрела она больше не на него, не на своего спасителя, а на усы «детектива Магнума». Как понял Иннокентий позже – ему понадобилось для этого почти шесть лет – Агата тоже любовалась.

Иннокентий с силой захлопнул записную книжку и некоторое время с раздражением рассматривал цветы на обложке. Подул ветерок, зашелестел страницами, и открыл их где-то посередине.

«… я представляла, как его большое тело склоняется надо мной».

По спине Иннокентия побежали мураши. Память заколыхалась, будто желе от удара, и Агата, ещё совсем молоденькая, ещё не злобная, погладила его по плечу, а ее загорелые руки забрались ему под рубашку.

Сердце сжалось. Вест ужас лет, которые прошли с той поры, катил на Иннокентия, подминал бульдозером под себя. Ужас жизни, прожитой зря, вхолостую, в пустоту.

«Мне хочется его обхватить. Укрыться им».

Иннокентий попытался, было, закрыть страницу, но тело против воли вспоминало, как Агата двадцати пяти лет от роду жмется к нему щекой, точно кошка, а взгляд против воли пробегал корявые строчки.

«… невыносимо – знать, что Костя женат. Что я замужем. За этим грубым, похотливым, несдержанным…»

«Костя».

КОСТЯ.

Ветерок играл страницами записной книжки, солнечные зайчики отражались от окон баржи и радужными переливами скользили по причалу. Летали чайки и камнями обрушивались в воду. Кричали, орали. Чего-то требовали.

Иннокентий тяжело поднялся и зашёл внутрь. Он уронил на гнилую скатерть записную книжку, сел на пол, взял молоток, стамеску и начал выкорчевывать окровавленную доску.

Что-то мешало ему, давило на горло, на грудь, но Иннокентий не обращал внимания – отдирал доски, ржавые гвозди, швырял их в мусор.

– Сука!

Молоток промазал мимо стамески и с размаху въехал в пальцы. В глазах побелело, рука онемела от боли.

Иннокентий стиснул зубы, аккуратно положил инструменты и поднялся за пластырем. Что-то мелькнуло слева, и он оглянулся на разбитое зеркало. Пятнадцать лет назад с его острых краев криминалисты собирали кровь и волосы Агаты. Сейчас из кривого отражения смотрел старый хрен – в грязной, мятой футболке, с похожей на яйцо лысой головой. Кровь блестела на разбитых пальцах, тонкие губы сжались в гримасе нечеловеческого презрения.

Презрения к миру и к самому себе.

#5. АНЯ

«Мимоза» башней стояла на тарелке. Из салата уже вырезали два сектора: один вернули в целости, а второй, судя по виду, долго и мучительно ковыряли ложкой, но так и не доели.

Аня переложила себе на блюдце нетронутый кусок, понюхала. Пахло вкусно: рыбой, майонезом, сыром. Желудок заурчал. Аня прицелилась и вилкой откромсала немного «Мимозы». Кинула в рот, покачала на языке сардинно-желточную смесь и впервые за сутки почувствовала себя человеком.

Еда.

Еда-а-а.

Аня коброй заглотила ещё кусок и мысленно похвалила кулинарные способности бывшего советника по градостроительной политике Нелюдовой.

Послышалось пыхтение. В кухню, держась за бок, вошёл Рыжий: доковылял до балконной двери, подергал занавеску с цветущими вишнями, посмотрел на чернеющее небо и голые ветви акаций.

– «На юго-западе Австралии в ночь на 23 октября выбросились на берег более 150 дельфинов-гринд», – прочитала Аня в телефоне и закинула в рот ещё «Мимозы». – «Длина дельфинов от четырёх до восьми метров». Что вызывает резонный вопрос: зачем мерить мёртвых дельфинов?

Рыжий окинул Аню тяжёлым взглядом, подошёл к буфету с ассиметричными ящиками из бамбука и стал их открывать-закрывать.

– Ого. – Она зацепилась за следующую новость и повысила голос: – «Дерзкое ограбление, случившееся две недели назад на Лазурном берегу Франции, так и осталось бы в криминальных сводках местной полиции, если бы до нас не дошло имя хозяина виллы в городке Ионвиль». Угадаешь с трёх раз?

– Галактионова!.. – Рыжий закрыл очередной ящичек и вышел в прихожую. – А?..

Прокручивая новость, Аня встала и направилась к холодильнику, обклееному магнитами-иероглифами и открытками Японии до той степени, когда уже боишься прикоснуться к дверце – что-нибудь да отвалится. Среди всей этой мути бельмом на глазу висел зелёный стикер: «Симонова, чт, 15:30, с анализами».

– «Супруга Макара Щепетнова, Анна, продолжает лечение в больнице Ионвиля, в то время, как и.о. главы администрации уже вернулся на Крымский полуостров и успешно продолжает подготовку к праймериз». Это не человек, а робот какой-то. Вас на эти праймериз тоже загоняют?

Не дождавшись ответа, Аня с чавканьем открыла дверцу и оглядела Нелюдовский бедлам: закрытую бутылку немецкого пива, полупустой майонез, японские пирожные-«Моти», начатое сливовое вино, фиолетовый фрукт как с другой планеты, соленые орехи, шпроты, а также – Берём! – параллелепипед апельсинового «J7». В морозилке было не лучше: пельмени и малина, говядина для стейков и полуфабрикатный рататуй.

Из прихожей вернулся Рыжий и сухо посмотрел на «мимозу», на Аню, на сок в ее руке.

– У тебя дренаж торчит, – заметила она.

На лице Рыжего выступили желваки.

– Я дважды осмотрел квартиру, пока ты сидишь тут и жрешь, как хренов Винни-Пух.

– Ты – то, что ты ешь. Еда много говорит о человеке. О пре… преступлении.

Аня решила не добавлять, что была голодна, как слон. Она закрыла холодильник и пошла к столу, откручивая крышечку сока.

– «Преступлении»? – с издёвкой спросил Рыжий.

Аня вопросительно посмотрела на него.

– «Преступлении»? – повторил он язвительно.

– Ну…

– От проблем с сердцем ежегодно умирают семнадцать миллионов человек. Половина бабы. Половина от половины – одинокие бабы, вроде тебя. И ее.

Аня поморщилась.

– Откуда мы знаем, что она одинокая?

– Из свидетельств о смерти ее отца и матери и о расторжении брака, которые лежат в стойке спальни. В спальне, которую ты даже не удосужилась посетить.

Аня закатила глаза, оторвала наконец крышечку и поискала взглядом мусорку. Ничего похожего на кухне Нелюдовой не виднелось.

– Ладно, а откуда проблемы с сердцем?

Рыжий подошёл к холодильнику, дернул зелёный стикер и помахал им в воздухе.

– Это может быть любой врач, – заметила Аня.

– В больнице Амосова, которая обслуживает этот адрес, есть только одна Симонова. Сказать специальность?

– Если она записалась к кардиологу, это ещё не значит…

– ЭКГ в мусорке.

– Где ты нашел мусорку? – искренне удивилась Аня.

Рыжий наклонил голову набок и ответил взглядом, полным скепсиса.

Помедлив, Аня подошла к раковине и дёрнула дверцу. Пошёл запах гнилья, за сифоном обрисовалось чумазое ведро.

– Ох… – Аня прикрыла нос и вытащила из-под яичной скорлупы миллиметровую бумагу с распечаткой ЭКГ. Судя по расшифровке, размазанной пятном жира, Нелюдовой двенадцатого октября вызывали «скорую» и ничего ужасного не нашли. – То есть, ты предполагаешь, что ей стало плохо.

– Я не предполагаю, я оперирую фактами. Что и тебе советую.

– Слав…

– «Скорая» делала ЭКГ – раз. «Скорая» вызвала терапевта из районной – два. Терапевт записал нашу девицу на анализы, – Рыжий снова помахал зелёным стикером, – и к кардиологу. Это три. Что скажет терапевт девице тридцати лет? «Ничего серьёзного, девушка, магнитные бури». Девица успокаивается и лезет в горячую ванную, чтобы расслабиться. А потом…

«А потом ЭКГ уходит на финишную прямую», – мысленно закончила Аня и закрыла дверцу под раковиной. Осмотрелась.

«Мимоза» руинами возвышалась над столом, но аппетит куда-то улетучился. Аня вздохнула, достала из буфета восточную чашку без ручки и налила сок. Отпила. Апельсиновая бурда затопила язык, рот, и кисло-сладким штормом обрушилась в желудок.

– Живёт одна, – напомнил Рыжий, – вызвать вторую «скорую» некому. Вот твоё «преступление».

Аня пополоскала рот соком и качнула пальцем в воздухе.

– Я тебе этот палец сломаю когда-нибудь, – раздраженно ответил Рыжий. – ЧТО???

Аня знаком показала следовать за ней, вышла из кухни и подошла к ванной. По душевой занавеске летали журавли и лепестки сакуры, на крючках висели розовое и белое полотенца для рук, зелёное и белое – для лица. На полу сброшенной кожей застыл сиреневый халат, у зеркала блестел новенький ирригатор, и выстроилась шеренга масел, шампуней, гелей. За этим косметологическим фейерверком отражалась сама Аня: бледная немощь в нимбе чёрных волос. Серая водолазка, чёрные джинсы, бинт на руке с идиотским смайликом от Рыжего. Красота.

– Как можно «утонуть» в этом? – Аня ткнула в ванную, на бортике которой лежал смятый в загогулину кусок фруктового мыла.

– Ты читала, что я прислал?

– Ну-у…

– На теле нет следов борьбы. В квартире нет следов борьбы. Здесь нет преступления.

С минуту они глядели друг на друга, затем Аня открыла тугой кран и попробовала воду. Тёплая струя заскользила по пальцам, обрушилась в ржавый слив.

– Здесь хоть до верха наполни – будет по колено. Не больше. А причина смерти – утопление, не сердце. Это я прочитала.

Аня все смотрела на воду, и та медленно заполняла ванную, скрывала Нелюдову: голова девушки ушла под воду, одна рука приподнялась, сжимая кусочек мыла; ноги вытянулись будто от дикого напряжения и поднялись так, что стопы торчали над краем ванной.

Страшная смерть – в судороге, в приступе, в боли.

– Чего ты там лепечешь? – раздраженно спросил Рыжий.

Нелюдова пропала. Аня вздрогнула и осознала, что взяла искорёженный обмылок. Руки погибшей оставили в нем глубокие борозды, в которые точно попали пальцы Ани.

– Абсолютно здоровая, молодая девушка тонет в своей ванне, и…

– Упало давление, потеряла сознание, ушла под воду. Здесь нет состава преступления.

– ЭКГ – нормальное.

– Чего-чего? – в интонации Рыжего промелькнуло грубое «С каких пор ты в ЭКГ разбираешься?», но Аня на эту грубость не ответила. Она положила на место несчастное мыло, развернула ленту миллиметровки, которую так и держала в руке, и снова проглядела зигзаги интервалов, расшифровку, ЧСС.

– Норма, – убедилась Аня и продемонстрировала ЭКГ Рыжему.

– Структурные аномалии. Экстрасистолы. Ты их увидишь?

– Судмедэксперт обнаружит хоть что-то при вскрытии и отметит в отчёте.

На секунду воцарилось молчание, затем Рыжий недоверчиво сморщил нос. Аня достала из внутреннего кармана своего пиджака мятые распечатки по делу и нашла отчёт о вскрытии. Быстро проглядела и продемонстрировала Рыжему.

– Слишком высокая температура воды – и начинается фибрилляция желудочков, – медленно, с паузами ответил он. – Сердце не справляется, девица теряет сознание и захлёбывается. Синдром внезапной смерти.

– «В воде растворена морская соль…», – нарочито прочитала Аня.

– Ты вообще в курсе, что одинокие люди умирают чаще? От одиночества, от тоски…

Не слушая, Аня заткнула слив, поискала взглядом пакет морской соли и высыпала половину в воду. Снова сверилась с распечаткой.

– У одиноких уровень фиброгена в крови выше, – продолжил гнуть своё Рыжий. – В курсе, что делает фибриноген?

Аня досыпала ещё немного соли и показала на ванную. Рыжий, словно не замечая, ответил на свой же вопрос:

– Отвечает за образование тромбов!

Аня сунула распечатку ему в лицо – так, что бумага едва не уперлась в горбатый нос.

– Закон Архимеда: чем соленее вода, тем больше выталкивающая сила. Утонуть сложнее.

Рыжий сморщился, будто гнилой пенек, и выглянул из-за края листа.

– В курсе, что делают тромбы? Закупоривают коронарные сосуды. Хлоп! – и нет…

– Тромбы были бы в отчёте судмедэксперта. Но у него утонула здоровая девушка с морской солью. – Аня взяла распечатку двумя руками и растянула, как транспарант. – В которой не слишком утонешь.

Рыжий шлёпнул рукой по распечатке.

– Да убе… убери! Галактионова, чего ты от меня хочешь? Жрать салаты? Играть в свой «Порог»?

Он помолчал, затем показал на выход из ванной.

– Вперёд и с песней. Только помни, что мы здесь по одной причине: это сотрудница администрации. Была бы твоя Нелюдова обычной уборщицей в школе, ты бы здесь не стояла. О ней вообще бы не вспомнили. Компрендо?

Аня заглушила волну раздражения, поднявшуюся внутри, и вновь не ответила на грубый тон. Она кивнула и вышла из ванной в прихожую. На фотообоях клочья утреннего тумана обвивали цветущую вишню и беседку в японском стиле, скользили по воде озерца. Аня разглядывала эту пастораль, пытаясь успокоиться, затем прошла в комнату.

Здесь, казалось, разразился ураган: выдвинул ящики, пооткрывал дверцы, перевернул ковёр, уронил ноутбук.

– Это ты устроил обыск с пристрастием? – крикнула Аня и подняла компьютер. Из ванной донеслось «Чего?».

– Дом вверх дном. Вот чего.

– Галактионова, я, по-твоему, не умею место осматривать? Как было, так и оставил. Черт!..

Аня закатила глаза и медленно выдохнула. Нетронутым в комнате выглядело только черешневое платье-кимоно, которое висело на дверце шкафа. Аня приблизилась, коснулась шелковистой ткани.

Екатерина Нелюдова, танцуя, сняла платье с вешалки, приложила его к плечам, повернулась туда-сюда.

Аня не удержалась: стащила платье с дверцы и повторила движение Нелюдовой. В отражении мелькнуло бледное пятнышко над поясом. Аня пригляделась, ногтем поскребла кружок, и посыпались серые кристаллы. Аня потёрла их между пальцами, понюхала.

Соль.

Аня стёрла ее остатки с шелка и втянула носом запах самого пятна.

Ускус?

Жир?

Майонез?

Аня бережно положила ткань на диван и только сейчас обратила внимание на его странную конструкцию. Два матраса, салатовый и темно-синий, лежали почти на полу – на очень низком бамбуковом основании; поверх матрасов вместо спинки торчали четыре подушки-подружки. В целом, от дивана веяло все тем же японским духом, который буквально поработил квартирку Нелюдовой, но духом современным, прошедшим сквозь горнила западных дизайнеров.

Нелюдова, видимо, очень любила Страну восходящего солнца.

Аня покачала головой и снова осмотрела пятнышко. В мыслях замелькали картинки: Нелюдова на кухне делает салат, и кусочек «Мимозы» падает на черешневое платье. Нелюдова посыпает пятно солью, снимает платье и лезет в ванную.

Что-то не вязалось.

Зачем делать салат в вечернем платье?

Аня в задумчивости прошла на кухню и с чавканием открыла морозилку. Подвигала говядину, пельмени, ледяной брусок с чем-то темным внутри. Открыла холодильник.

– Подойди сюда, пожалуйста? – позвала она Рыжего. Тот ответил откуда-то из прихожей:

– Ты когда-нибудь утихомиришься?

– Ты подойдёшь, или мне прислать именное приглашение?

Рыжий со стоном, держась за бок, зашёл на кухню и демонстративно вытаращил глаза на Аню.

– Ну? Ещё одна идиотская теория?

Аня показала внутрь холодильника.

– Да, куча жратвы, – кивнул Рыжий. – Но я лучше пожру у грузин с Советской.

Аня залезла внутрь и выставила на стол бутылку пива, вино, шлепнула майонез, положила лопающийся по швам фиолетовый фрукт, затем орехи и шпроты.

– Пиво и вино? – Аня расставила бутылки порознь. – Это фиолетовое не-пойми-что, орехи и… шпроты? Шпроты??

Аня подняла банку и потрясла ею перед носом у Рыжего. Тот скосил взгляд на шпроты, затем взял их и взвесил в руке.

– С пивком потянут.

Аня показала два сектора, вырезанные в «Мимозе».

– Вечернее платье. Еда для двоих. Для разных двоих. Еда, Слав, для женщины и мужчины.

#6. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Константин Михайлович подул на кофе в пластиковом стаканчике и неторопливо вышел из магазина.

Небо затянули угольно-чёрные тучи, прорезанные на горизонте длинным горбом Агармыша. Одноэтажные домишки Старого Крыма, и без того коренастые, низкие, прижимались к земле своими щербатыми фасадами, прятались за деревья и желтые трубы газопровода. Воздух тяжелел, набухал.

Залезать в душный салон «Патриота» не хотелось, и Герасимов поставил стаканчик на крышу. Достал плитку «Альпенгольд» с фундуком и изюмом, разодрал обертку с фольгой и вгрызся в шоколад. Орехи сочно хрустели на зубах и с глотками дешевого, сладкого кофе падали в полупустой желудок. Очередной приступ изжоги захлебнулся, так и не начавшись, но Константин Михайлович пообещал себе все-таки сходить к гастроэнтерологу.

Это «сходить к гастроэнтерологу» он обещал ещё Маринке – пятнадцать лет назад, но слова не сдержал. Впрочем, и она не сдержала – не пережила ту зиму.

Маринка-Маринка. Была жена, а теперь пустота, одиночество, хтонь.

Шоколад комом встал поперёк горла, и Константин Михайлович залпом отпил половину стаканчика – точно налил туда не кофе, а самопальной водки по сто рублей за бутылку.

По улице прогромыхал на крымских ухабах начищенный до блеска «ляхус». Такие машины никогда не предвещали ничего хорошего, вот и теперь: «ляхус» остановился строго напротив – через дорогу от Константина. Дверца щёлкнула, открылась. Вылез типичный водитель-охранник формата 2х2 и осмотрелся. Кивнул. Следом из «ляхуса» высунулась плотная фигура в приталенном костюме, застегнула верхнюю пуговицу на пиджаке и тоже посмотрела по сторонам.

– Приятного аппетита! – донеслось до Константина Михайловича.

Лица он без очков не видел, но интонации узнал. Узнал и поморщился.

– Благодарю.

– Поговорим? – поинтересовался костюм, перебежав дорогу.

Константин Михайлович принюхался.

– Что-то тухлятиной завоняло.

«Костюм» шумно выдохнул, помолчал, проскрипел по асфальту начищенными туфлями.

– Послушай… признайте ошибку.

Константин Михайлович скосил на фигуру взгляд и наконец различил черты. Дружинин буквально лоснился. Его квадратное, с голливудским подбородком лицо темнело загаром, на котором особенно выделялись голубые глаза. Редеющие волосы он зачёсал назад, чистые ногти блестели, как у женщины.

– Мой юрист посмотрел, – продолжил Дружинин. – У вас никаких шансов.

Константин Михайлович кивнул и вгрызся в шоколадку. Дружинин заглянул ему в лицо.

– Мне теперь на попятную никак. Я перед всеми обещал. Теперь, если на попятную – голоса.

– Ох и воняет же.

– Да ты пойми! Я сам бы рад, чтобы он куда-нибудь убрался, но мне теперь как? А тебе – что? Пожурят и…

Константин Михайлович молча пил кофе.

Дружинин подождал ответа, развёл руками.

– Ну повесь на кого.

– По-моему, это из твоего рта воняет.

– Неужто нет никого на примете? Какого-нибудь бестолкового опарыша, которого давно хотелось придавить?

– Ты бы на дебатах так говорил.

Дружинин стиснул зубы и долго прожигал взглядом Константина Михайловича.

– Сам-то лучше?

– Ну-ну…

– Сидите годами на своих местах. Жопой приросли, показатели выполняете, отчетики строчите и только детишек своих… всюду, в каждую щель.

Константин Михайлович покачал головой, откусил шоколад и едва не подавился. Закашлялся.

– А для людей вы что-то сделали? – шипел Дружинин. – Хоть что-то изменили?

– Оставь это для избирателей.

– Преступность уничтожили? Ах да, у нас прямо-таки Исландия, где ни убийств, ни комаров.

Константин Михайлович повернулся к нему корпусом и смерил взглядом. Нет, не камеры полнили Дружинина – жратва в пятизвездочных ресторанах и ежедневные походы в СПА.

– Пожертвовать собой ради твоего крестового походика? Сейчас. Кофе допью и пожертвую.

– Я хочу знать, что меня не ударят в спину. Что «састер» останется… – Дружинин замахал пальцем. – Останется…

Константин Михайлович докончил кофе, продемонстрировал пустой стаканчик и по-баскетбольному кинул его в мусорку.

– Ты мне ответишь? – сухо спросил Дружинин.

– Если мне представится возможность без риска для близких засадить тебя как можно дальше, я не премину ею воспользоваться.

Константин Михайлович улыбнулся акулой, завернул остатки шоколадки в фольгу и полез в «УАЗик».

Уже отъезжая, он заметил, как Дружинин подходит к своему «ляхусу», замирает, а потом вдруг хлопает по крыше и начинает отдирать дворники. Охранник мягко пытался вразумить начальника. Бабуся, проходящая мимо, остановилась и осуждающе смотрела на горе-бандита.

– Да, – донеслось до Константина сквозь рычание мотора. – Да, кандидат устраивает беспорядки! Довольны?

Бабуся покачала головой, что-то заговорила. Константин усмехнулся и завернул за угол. В боковом зеркале уменьшенная копия Дружинина гнула о колени выдранные дворники.

#7. АНЯ

Едва Рыжий отправился с участковым на поквартирный обход, Аня почувствовала облегчение. Такое обычно испытывает хозяин, когда гости уходят из дома, но сейчас Аня была в чужой квартире, и это ощущение казалось неуместным… чужеродным.

С лестничной площадки донёсся грохот ударов в соседнюю дверь.

– Следственный комитет! – крикнул Рыжий.

Вряд ли кто-то видел кавалера Нелюдовой, но зато в ближайший час Герасимов-младший не будет гундеть над ухом Ани.

Это безмерно радовало.

Аня зашла в ванную и выключила воду, которая уже набралась выше середины. Вытерла руки розовым полотенцем и повесила рядом с белым.

Два полотенца.

Для двоих.

Сама она повесила бы второе полотенце, если бы хотела, чтобы парень остался на ночь. Но парень, который даже не пришел узнать, что случилось с Нелюдовой, явно того не стоил.

У Ани запершило в горле.

Она сняла белое полотенце, швырнула в корзину для белья. Грязные носки, грязные стринги и грязные лифчики.

– Труселя. Куда без них.

Аня натерла руки тальком и достала из заднего кармана упаковку одноразовых перчаток: вскрыла, надула, надела. Села на корточки и медленно, неохотно, стараясь не дышать, стала перебирать чужие портки.

Одежда как одежда. Одинокой тридцатилетней женщины, которая понемногу отходила от принципа «красота требует жертв» к «чем удобнее, тем лучше».

Задвинув корзину под раковину, Аня направилась на кухню и принялась за мусорку.

Все те же яйца, морковь, шкурка картофеля, упаковка майонеза… смятая пачка от сигарет «Marlboro Red». Аня озадаченно вытащила ее из-под луковой шелухи и повертела в руках.

Она попыталась припомнить, видела ли пепельницу.

Кажется, нет.

Да и сигареты, скорее, мужские.

Гостя?

Кавалера?

Аня перебрала гору продуктов на столе, снова открыла и закрыла холодильник. Снова открыла морозилку, где прятался брусок с чем-то темным. В этот раз она постучала пальцем по грубому краю ледового кирпича, посмотрела его на просвет – без особого толку – и кинула в миску для мисо-супа, размораживаться.

Кожа уже горела под одноразовыми перчатками, и Аня с облегчением стянула синий латекс, помахала руками. Прошлась до балконной двери и обратно.

Со стола игриво посматривали бутылка сливового вина и пачка «Моти». Зазывали.

Помедлив, Аня с громким «Чпок» вытащила пробку, налила японца в бокал и в компании пирожных отправилась в спальню.

Включить музыку на ноутбуке Нелюдовой? О, да.

Сбросить кроссовки и прилечь рядом с платьем на чудной диван? Да-да.

Аня закрыла глаза и потянулась. Рядом лежала Нелюдова: на черешневом платье жирно блестело пятно майонеза, она попивала вино и то и дело проверяла часы.

Ждала.

Очень ждала своего мужчину.

Аня медленно выпрямилась и покачала сливовое полусладкое в бокале.

– Море волнуется раз. Море волнуется… Моё здоровье.

Она сделала глоток и, во рту сделалось чуть кисло, чуть медово. Сделалось хорошо.

Нелюдова тоже сделала глоток и улыбнулась. Сняла платье, надела сиреневый халат.

Пошла в ванную.

Сбросила халат на пол.

Напоказ. Для зрителя, для которого накупила вагонетки еды, для которого надела черешневое платье.

Для этого зрителя дверь ванной осталась открытой.

Мол, заходи. Все для тебя.

Весь мой мир для тебя.

Аню надкусила шоколадный «Моти» и озадаченно пожевала. На вкус японское пирожное напоминало резиновое тесто с арахисовой пастой внутри. Сама бы Аня такое не купила, но от голода принялась заглатывать рисовые лепешки одну за другой: не делая перерывов, запивая сливовым вином, жмурясь от удовольствия – кислое и орехово-шоколадное сочетались во рту идеальным браком.

Аня лениво подумала, что, пока Рыжий опрашивает соседей, она успела бы и выспаться, и принять ванную.

И выполнить задание «Порога».

В животе кольнуло от страха, и Аня замерла, не доев очередное пирожное. Затем она открыла глаза, перекатила рисовый мякиш на другую сторону рта и скосила взгляд на платье.

Оно, конечно, манило.

Аня никогда не носила ТАКИЕ платья. То есть, иногда она вспоминала о своей гендерной идентичности и красила губы, и подводила глаза, и натягивала на себя что-то более эротичное, чем серые олимпийки и серые водолазки… но вечернего кимоно в шкафу Ани отродясь не бывало.

Аня удавом проглотила остатки пирожного, поставила бокал на столик и встала. Черешневое платье будто само поднялось и прильнуло к ее плечам и талии, и Аня испытала странное дежа-вю. На секунду показалось, что это ее, Ани, кимоно. И ее квартира. И утонул здесь не другой человек, а она, Галактионова Анна Иннокентьевна, оперуполномоченный группы уголовного розыска отделения МВД России по Кировскому району, лейтенант полиции.

Аня задумчиво посмотрела в сторону прихожей. Прислушалась. С лестничной площадки не доносилось ни звука.

Со смутным, полувосторженным страхом Аня развязала пояс платья и набрала воздуха.

В груди застучало.

Аня скользнула правой рукой в правый рукав кимоно, набросила ткань на плечи, отметив про себя, что шов на боку немного разошёлся.

Нелюдова потолстела?

Давно не надевала платье?

Аня присмотрелась в зеркало, хитро улыбнулась себе и надела кимоно на левую руку. Завязала пояс, поскребла пятно от салата.

Голова у Ани кружилась – то ли от вина, то ли от непривычного ощущения шелка на коже.

Она вышла в прихожую, посмотрела на входную дверь. Прислушалась. В голове шумело, и хотелось нервно смеяться.

Аня постояла несколько секунд, теребя пояс, затем вернулась: подхватила ноут и налила себе ещё сливового вина. В ноуте открыла браузер и нашла через историю вк-страницу Нелюдовой.

Там кладбищенскими ландышами цвели одинокие фото погибшей: в зрительном зале театра; на море, с заходящим солнцем в ладони; на выставке, посвящённой японской культуре; на фестивале японских фильмов. В японском ресторанчике, в магазине японских ножей, на уроке по каллиграфии. Не было там одного – настоящей Японии, словно она так и осталась для Нелюдовой несбыточной мечтой.

Ане стало не по себе.

Тридцать лет Нелюдова жила этой грезой, окружала себя ее суррогатами, а теперь они перейдут к какой-нибудь троюродной тетке из Могилёва, которая распродаст все к чертям и сдаст квартиру очередным армянам, евреям или грекам.

Аня залезла в раздел альбомов и прокрутила вниз, к самым старым фотографиям. В 2015 пошли снимки с молодым человеком: на чьей-то свадьбе, явно от профессионального оператора. Лицо поклонника было резкое, орлиное, с шрамом под глазом.

У Ани одеревенела шея. Шрам мужчины цеплял, и лицо цепляло, и Аня поддалась его странному отрицательному обаянию – просмотрела всех пользователей из раздела «на этой фотографии», пока не нашла кавалера Нелюдовой.

Каракозов Александр Кириллович

Страница умершего человека

Ни статусов, ни интересов он не заполнил, только в графе «Место работы» значился Следственный комитет, а в горле рождения – 1980-й. Аня удивилась и стала вспоминать, слышала ли о нем раньше, но в голову ничего не приходило. Ей представился уверенный в себе, волевой человек, который не терпит возражений. За таким, наверное, чувствуешь себя как за стеной, но перечить ему страшно. Как бы Рыжий, но без флера раздолбайства, зазнайства и «батя все равно вытащит».

Аня прокрутила альбомы дальше. На более ранних фотографиях – видимо, ещё конфетно-букетного периода – Нелюдова позировала с Каракозовым в том же черешневом платье, что сейчас надела Аня. В ушах погибшей девушки горели рубиновые серьги, на губах рдела помада в тон ткани.

Аня сфотографировала экран на свой телефон.

В 2013 году этот образ удивительно шёл Нелюдовой.

В 2018… Аня посмотрела на разошедшийся шов и с грустью подумала, как удивительно хрупки люди. Как фарфор или как стекло, которое кажется твёрдым веществом, но на самом деле очень-очень медленно стекает вниз. Человеческие тела с годами так же стекали вниз: мозги становились все меньше, задница – все больше.

Вот и сейчас с вк-страницы на Аню смотрели Нелюдова и Каракозов, такие счастливые, такие молодые… теперь они оба были мертвы, и это пугало Аню своей лёгкостью. Будто кто-то большой и всемогущий походя наступил на пару чашек из сервиза – раздавил и пошёл дальше, ничего не замечая.

Аня сердито закрыла вк, перешла в историю бразуера и стала покручивать в прошлое. Новости из Страны восходящего солнца, паблики о Японии, рецепты рамена. Японская мебель, японская одежда, япон…

2018.

2017.

2016.

2015.

среда, 21 июля 2015

Квесты в реальности и не только… 23:34

https://porog.com

Аня втянула носом воздух и несколько минут сидела неподвижно, будто загипнотизированная коротким веб-адресом. В голове плескалось сливовое вино вперемешку с последними днями: «Порог», сёстры, похищение, перестрелка, оперативка…

Аня откинула голову назад, тяжело посмотрела в потолок, затем кликнула по ссылке.

Блокировки ещё не было. Браузер потормозил секунду-другую, а потом отобразил страницу Нелюдовой на «Пороге»: фото: перечёркнутое чёрной лентой, статус «новичок» и короткий список выполненных заданий.

Сердце Ани пропустило удар. Она закусила губу и щелкнула по последней записи.

УКРАСТЬ ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ С РАБОТЫ

Подгрузились фотографии о выполнении задания в 2015 году. Нелюдова сделала несколько селфи в кабинете какого-то руководителя: перед лакированным столом, за лакированным столом, с флешкой в виде японской куклы.

Аня резко поднялась и стала осматривать открытые ящики.

Белье, документы, массажёр, рюкзак, игральные карты… ни следа флешки.

Лекарства. Платья, джинсы. Снова труселя.

Украшения.

Аня остановилась. Она открыла на телефоне фото 2013 года, где Нелюдова позировала в черешневом платье, нашла рубиновые серьги со снимка и после короткой внутренней перепалки с самой собой надела. В ванной отыскала помаду вишнёвого оттенка и накрасила губы. Из отражения на Аню взглянула странная, пугающая ксерокопия Нелюдовой Екатерины.

Аня сфотографировала ее на телефон и совместила со снимком Нелюдовой: слева – оригинал, справа – подражатель. Загрузила на свою страницу «Порога», под заданием о чужой личине. Приблизила палец к зелёной кнопке «Отправить», но внутренний голос замычал что-то протестующее.

Аня нахмурилась.

Она и сама бы не смогла объяснить, зачем ей это. Подыграть? Поймать на живца, пока сайт не заблокировали? В голове не звучало никакого плана, никакой четкой схемы – только обида за чужую оборвавшуюся жизнь. За неслучившуюся Японию, за неслучившегося мужа, за…

Телефон завибрировал, и на экранчике возник незнакомый номер.

Аня вздрогнула и нажала на зелёную трубку.

– Алло?

– Анна Иннокентьевна? – спросил женский голос.

У Ани кольнуло в животе.

– Да.

– Дина Исааковна Слесаренко. Мне поручено проведение проверки…

В голове у Ани заревело. Она прошептала «Извините, я занята» и застучала пальцем по телефону – только бы выключить, выключить. Экран звонка пропал, и палец Ани вместо красной кнопки отмены вдавил «отправить» с сайта «Порога».

Страница моргнула, и иконка двойной фотографии Ани/Нелюдовой отобразилась под заданием. Статус поменялся на «идёт проверка модератором».

– Блинский!.. Блин! – выругалась Аня и недобро посмотрела на сотовый.

Дина Исааковна больше не звонила, но было понятно, что это не надолго.

Отключить телефон?

В кои-то веки хотелось послушаться крестного.

Аня потрясла одеревеневшими руками, сбрасывая напряжение, прошлась по квартире и через балконную дверь вышла на свежий воздух.

Вдо-о-ох.

С неба невразумительно капало, и налетал промозглый, влажный ветер – качал простыню на верёвке, ворошил пепел в банке из-под шпрот.

Рядом стоял Мужчина. Он курил – здесь, на балконе – и постукивал сигаретой по краю банки. Лица у Мужчины не было: ни глаз, ни рта, ни носа – пугающее однородное ничто с «Marlboro Red» в зубах.

Аня некоторые время наблюдала за ним, а потом стала повторять его движения: достала воображаемые зажигалку и «Malboro», закурила, затянулась.

Ей вспомнился мальчик из школы, кажется Ваня. Его компашка вечно пила, курила, и рядом всегда крутились какие-то девахи, а Аня, никем не замечаемая, бродила вокруг – будто огромная, неповоротливая планета вокруг Солнца. Аня подбирала и докуривала бычки Вани, и представляла, что они будут вместе.

Не сложилось.

Это был эпический провал, поражение по всем фронтам. Ваня просто ее не замечал – толстого, некрасивого бочонка с двумя чёрными косичками. Мальчики, вроде Вани, видели только девочек вроде Нелюдовой Екатерины. Только с ними ходили на вечеринки и дискотеки, на свадьбы, дни рождения и похороны…

Вот и Кора… Коро?.. как его?.. Аню наверняка не заметил бы.

Кара?..

Аня достала телефон и долго не могла вспомнить имя Нелюдовского кавалера. Оно все вертелось на языке и ускользало, пока Аня не вспомнила к чему-то смерть Александра II.

Каракозов?

Аня набрала фамилию в поиске. Добавила «следственный комитет Крым».

«теперь уже бывшему следователю СК Каракозову А.К. предъявлено обвинение (часть 2 статьи 163 УК РФ) по факту вымогательства 1 млн рублей у директора департамента межбюджетных отношений городской администрации Шепетнова М.И. под угрозой распространения порочащих сведений…»

«бывший следователь СК Каракозов бросился с моста в прямом эфире…»

Ого.

Аня открыла последнюю новость и проглядела, все быстрее куря воображаемую сигарету.

«… вымогательств проходили в кабинете директора департамента межбюджетных отношений Макара Ивановича Щепетнова…

очередной шантаж Каракозова засняли на камеру…

грозит до пятнадцати лет…

Каракозов бросился с «моста самоубийц»…

проверка не показала нарушений со стороны городской администрации…»

Аня в задумчивости выключила экран и некоторое время осмысливала прочитанное.

Парень Нелюдовой шантажировал сотрудника администрации, а затем покончил с собой.

Это… это каким же придурком надо быть?

Из противоположного дома вышел полицейский в бронежилете и с автоматом, сел в патрульную машину, уехал. Аня прищурилась и разглядела синюю вывеску опорного пункта полиции.

Безлицый Мужчина затушил сигарету в пепельнице и зашёл обратно в квартиру.

Аня щелчком отправила невидимую сигарету вслед патрулю и погрузила руку в пепел. Вытащила бычок, другой – оба с надписью «Marlboro» у рыжего фильтра, – а затем подушечки пальцев ощутили что-то твёрдое.

Она отряхнула комок фольги и развернула его в обёртку от французской жвачки – с кофейным вкусом.

– И где тебя черти носят! – донеслось из квартиры.

От звука чужого голоса Аня вздрогнула и едва не выронила обертку.

Ладони вспотели, сердце заколотилось.

Рыжий? Ну конечно, Рыжий, кто ещё?

– Т-ты помнишь дело Каракозова? – спросила она, и услышала в ответ сердитое «Чего?».

– Следователь-вымогатель. В 2015.

– Галактионова, ешь твою!.. – продолжал орать из квартиры Рыжий. – Я всех оборотней помнить должен, по-твоему?

– Каракозов. Вымогатель. Ты не мог не слышать.

– Ты, может, сюда пойдёшь? Или ноги сломаются?

Аня посчитала до десяти, чтобы спрятать раздражение, и неохотно направилась внутрь.

В прихожей Рыжий счищал кошачьи волосы с брюк. При виде Ани он замер и, казалось, несколько секунд не узнавал ее.

– Ты… Ты на кой ляд это на себя напялила?

Ане, к собственному удивлению, стало обидно. Ей шло кимоно, точно шло, и Рыжий вместо этого «напялила» мог бы сказать хоть что-нибудь приятное. Хоть раз в жизни.

«Галактионова, неплохо выглядишь».

«Почаще надевай платья».

«Аня?.. Я тебя не узнал».

Но Рыжий никогда не говорил приятные вещи.

Никогда.

Человек, вечно и всем недовольный. Homo subflatus. Аня знала это все годы, что были знакомы их семейства, но менее обидно не становилось.

– В-видел у нас в продаже такие? – Аня совладала с собой и протянула обёртку от жвачки.

Рыжий попытался отвести взгляд, но не удержался и снова осмотрел Аню – тяжело, даже сально.

– Ты ещё бы трусы её надела.

Он выхватил у Ани обёртку и вытянул в руке, сощурился. Скривил губы, достал очки, нацепил на нос.

– Не знаю… жвачка.

– Что соседи сказали? – поинтересовалась Аня, закатив глаза.

– Ничего не слышали, ничего не видели. Брылов с бригадой «скорой» говорил.

Рыжий взял руку Ани – она похолодела – и шлепнул в её ладонь обёртку.

– Девица была здорова, как бык, – продолжил Рыжий, не отпуская Аню. – В «скорой» уверены, что она притворялась больной, чтобы их подольше задержать.

Аня неловко вытащила свою руку из руки Рыжего. Тот наконец сообразил, что бесстыдно пялится, и отвел взгляд. Снял очки. Нервно убрал.

– Ты не ответил насчёт Каракозова, – напомнила она.

– Зачем ей задерживать «скорую»?

Аня сложила руки на груди и стала ждать. Рыжий сдался первым:

– Ну, был такой. Сплыл. С моста прыгнул. Себе на уме. Батя говорил держаться от него подальше. Все!

Аня моргнула, кивнула. Сфотографировала обёртку телефоном и выбрала «поиск по картинке».

– Чтобы дождаться, когда приедет кавалер, увидит «скорую» и испугается за Нелюдову. Это я про «задержку».

Аня прокрутила результаты, ощущая на себе пристальный взгляд Рыжего.

MADE IN FRANCE

– Она их держала минут тридцать, пока не припёрся какой-то мужик. – Рыжий потёр лицо. – Его они не видели, но слышали мужской голос. Едва мужик понял, что кто-то, кроме неё, есть в квартире, так… Может ты на меня посмотришь, когда я с тобой говорю???

Аня подняла взгляд.

– Французского производства.

– Платье?

Аня покачала головой, задумалась.

– Он испугался, что его увидят.

– Кто? Кого?

– Он испугался, что его увидят. Почему?

– Галактионова, ты можешь не скакать, как горная коза, с темы на тему? Почему?.. Потому что он наверняка в розыске. Так что сейчас ждём, пока дозвонятся до водилы машины «скорой». Он мог видеть входящего в подъезд и… Чего?

Аня осознала, что на ее лице возникла гримаса скепсиса, и посерьёзнела.

– Не знаю. Если ты в розыске, ты будешь искать безопасное место. Уедешь за город. В другой город. Ты не будешь курить на балконе с видом на опорный пункт полиции и жевать французские жвачки.

Аня показала смятую «Marlboro Red» и фольгу.

– Да неужели? – оскалился ядовито Рыжиы. – А если ты работаешь в органах правопорядка, то не жрёшь еду умерших. И шмотки их – не носишь.

Аня закатила глаза и стала снимать рубиновые серьги Нелюдовой.

– Нет, что-то другое. Сам подумай: с чего «скорой» знать список розыскных?

Взгляд Рыжего не предвещал ничего хорошего, и Аня поспешила развить мысль:

– Она позвонила в «скорую», чтобы его напугать. Почему?

– Потому что у бабы что в голове, что в жопе. Такой вариант устроит?

– Потому что почувствовала, что теряет. Ну, на что это похоже? На роман с женатым. Женатый мужик сет сорока пяти. Поразвлекался и остыл. И тут она устраивает этот театр со «скорой».

Щека Рыжего дернулась.

– Ну, конечно. Ты у нас такой спец по романам с женатиками.

Аня отстранённо подумала, что сейчас самое время обидеться. Иногда казалось, что Рыжий считает ее чем-то вроде служебной собаки, зверушки, которая не способна понять человеческие отношения.

– У неё ничего не выходит со «скорой». Что она сделает дальше? – Аня задумалась над своим же вопросом и направилась к ванной. – Попытается соблазнить. Так? Отчаянно попытается.

Она показала на брошенный халат, потрогала подостывшую воду и открыла кран горячей.

– Салат, платье. Вино. Пирожные. Она его ждала. Ждала долго. Пиво было закрыто. Салат и вино почти не тронуты – он явно все не приходил. Пирожные не тронуты. Начала есть салат без него – испачкала платье.

Аня показала на пятно.

– А когда он все же появился, устроила ему сцену в ванной.

– Чокнутая любовница – ещё не повод убивать.

Со стоном человека, который понимает, что ему предстоит, Аня направилась в комнату и вернулась с купальником Нелюдовой. Потянула за пояс кимоно.

– Могу я поинтересоваться, что ты удумала? – спросил Рыжий.

– Иначе этот день никогда не кончится. Шапочку принеси.

Аня вытолкала его за дверь и закрылась, чтобы надеть купальник.

– Ч-чего? – донеслось с той стороны.

– Она утонула. Либо с Божьей помощью, либо…

– Галактионова, ты сдурела? Сама себя топи!

– Так будет быстрее и проще. Если он это действительно сделал, мы поймём, как. Если поймём, как, поймём, кто и почему. Или… или поймём, что это невозможно, и разойдёмся по домам.

Аня предусмотрительно не стала добавлять, что в случае неудачи Рыжего ждала длинная объяснительная «Как утопить коллегу на месте преступления».

#8. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

– Его гарантийное письмо, – Константин Михайлович выложил ксерокопию рядом с золотыми часами пресс-папье, – его паспорт, заявление…

Молокосос изучал документы, ведя обычной шариковой ручкой по строкам. Вертикальные жалюзи постукивали от сквозняка; шевелились стопки бумаг на столе.

В кабинете замруководителя СК было прохладно, но, на взгляд Константина Михайловича, слишком воняло мужскими духами.

Слишком.

– Переговоры сотрудников готовы частично, – прервал затянувшуюся паузу Константин Михайлович и положил на стол последние документы. – Остальное будет в ближайшее время.

Молокосос на секунду поднял взгляд, затем двинул ручку дальше. Рукава мундира были молокососу заметно коротки, и смуглые волосатые запястья с шорохом скользили по бумагам. За длинные конечности руководителя следственного комитета называли «орангутангом». Он, кажется, о прозвище знал и, если и обижался, то виду не подавал.

И все же мундир ему был не по размеру. Как и кабинет… И если бы на верхах больше смотрели на опыт и показатели, а не на родственные связи, то за этим столом, с этой шариковой ручкой куда уместнее сидел бы Константин Михайлович. Но… что случилось, то случилось, и он годами учился прятать полудивление-полураздражение, что им командует сапог откуда-то из Новопердомска.

– Про повышение… – не отрывая взгляда от документов, бросил молокосос. Константин Михайлович не сразу понял интонацию, а потом в животе похолодело. И не то что бы мир клином сошёлся на этих полканских лычках, но из них получился бы хороший итог службы. Дело было даже не в доплате – 1%, смех да и только, – а в приятной и чёткой черте. Ты подводишь ее под годами службы и спокойно отправляешься на пенсию. Нет, не в черте – в отсечке. В точке. В жирной такой точке, вместо которой выходило теперь невнятное многоточие.

– Все понимаю, – сухо ответил Константин Михайлович, стараясь сделать голос максимально нейтральным, спокойным.

– Это не моя позиция…

– Понимаю.

Константин Михайлович втянул носом воздух и сел ровнее. Молокосос добавил, не поднимая головы:

– Принесешь официальные извинения. Дальше посмотрим по реакции наверху. Если удастся, сохраним тебя на плаву. Еще раз – это не моя…

Ручка остановилась и постучала кончиком по бумаге.

– У тебя опечатка.

– Где?

Константин Михайлович с удивлением вгляделся в документ, но без очков буквы расплывались в мутное пятно.

Молокосос снова постучал по листу.

– Новообразцовая улица. Где Галактионов твой. Она теперь Новая, «дефис», Образцовая. Мне Мурзаев всю плешь с ней проел.

Константин Михайлович взял характеристику, приблизил к глазам и быстро проглядел.

«… проживавший по адресу Новообразцовая улица, 127Б…»

– Так это не у меня ошибка. В гарантийном письме так же.

Константин Михайлович порылся среди документов и показал нужный адрес. Молокосос изучил гарантийное письмо, на автомате обвёл ручкой нужное место, нахмурился.

– Ладно. Не наша проблема…

Он принялся дальше изучать бумаги, затем моргнул и поднял взгляд на Константина Михайловича.

У того екнуло сердце.

На этот раз Константин Михайлович взял гарантийное письмо и перечитал.

Новообразцовая улица, 127Б

Они посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, начали судорожно проглядывать бумаги в поисках ошибки.

– Паспорт, – Константин Михайлович отложил ксерокопию в сторону.

– Справка, – эхом ответил молокосос. – Выписка из домовой книги.

– Ходатайство.

– Трудовая.

Не прекращая водить ручкой по листам и не глядя на телефон, молокосос поднял трубку и набрал внутренний номер.

– Отбрехаемся.

У Константина Михайловича в груди поднялась тёплая и унизительная волна благодарности, которую обычно испытывает пёс, когда хозяин разрешает зайти домой после наказания. Константин Михайлович ненавидел себя в такие моменты, но ничего поделать не мог.

– Евгений Геннадьевич…

– От Галактионова отстать.

Константин Михайлович почувствовал, как улыбка на его лице гаснет. В трубке что-то сказал женский голос, молокосос поднял взгляд и увидел замешательство на лице Константина Михайловича.

– Второй раз я тебя не вытащу.

Молокосос принялся надиктовывать поручение, но его серые глаза пристально, тяжело изучали лицо Константина Михайловича.

Ждали ответ.

Это ожидание было так невыносимо, что Константин Михайлович неохотно кивнул и отвёл взгляд.

#9. СТАНИСЛАВ

Когда Галактионова, наконец, открыла дверь, ее тушку обтягивал цельный купальник для спортивного плавания, синий, с белыми полосами. Станислав вновь попытался не пялиться, но теперь это оказалось ещё сложнее. Глаза словно бы парализовало, и они недвусмысленно сообщали мозгу, что пигалица, которую он знал ещё в размерах «от горшка – два вершка», созрела.

Поспела.

Соком, прости Господи, налилась.

– Я же просила шапочку, – напомнила Галактионова, как ни в чем не бывало.

– За идиота меня принимаешь?

Она посмотрела с укоризной и попробовала пальцами воду. Усилила напор горячей, залезла и погрузилась с головой, оставив над водой забинтованную руку. У Станислава в голове что-то куда-то поехало, и возникла ощущение полной нереальности происходящего. Казалось, он или выпил, или обкурился, или застрял в четырехмерной компьютерной игре.

В матрице, которая дала сбой.

Рябь смазала лицо Галактионовой на секунду или две, затем она вынырнула обратно.

– Ну давай. Сейчас, только воздуху…

Она действительно набрала воздуха, ушла на дно и выжидательно уставилась из-под толщи.

«С места не сдвинусь», – подумал он.

Галактионова сделал забинтованной рукой нетерпеливый жест, мол, начинай.

– Иди к черту, – услышал он свой голос.

Галактионова села, перевела дыхание.

– Сама я себя не утоплю.

Станислав сердито сорвал розовое полотенце с крючка и протянул ей.

– Кончай этот балаган. Мне нужно, чтобы ты…

Галактионова схватила его за руку – рану на боку пронзило болью, – положила себе на плечо и опустилась под воду. Кивнула.

Он отскочил, как ужаленный.

– Галактионова!.. черт тебя!.. А ну вылезай!

Она демонстративно осталась под водой – выдыхая редкие пузырьки.

Буль.

Буль.

Пять секунд.

Десять.

Буль.

Буль.

Двадцать.

Сердце его забилось часто-часто.

– Да твою же мать… – выругался Станислав.

Кряхтя от боли, он наклонился и потянул ее на себя, отдирая от дна. Галактионова резко вырвалась из его рук, поднялась.

– Ты меня гладишь, а не топишь. – она судорожно вдохнула. – Топи!

Галактионова ещё раз вдохнула и ушла под воду. Снова проступило ожидание в карих глазах, снова пошли пузырьки из губ, накрашенных темно-красной помадой.

Это превращалось в какое-то безумие.

Станислав покачал головой, не зная, как себя вести. Он ненавидел ее за подобные моменты. Да, иногда от выходок Галактионовой был толк, но чаще ему или бате приходилось расхлебывать ее дерьмо.

Возы дерьма.

Горы.

Ради спасённой девицы, которую сами же и ранили?

Ради чего?

Станислав потянулся вперёд и, плохо понимая, что и зачем делает, прижал ее ко дну. Галактионова попыталась вырваться, но не смогла – он буквально вдавил её в дно ванной.

Хватит?

Наигралась?

Сердце застучало сильнее, рану пульсировало, жгло.

Галактионова забарахталась, больно царапнула его забинтованной рукой.

– Что ты… делаешь? – возмутился он.

Чокнутая села, хватая ртом воздух.

– Ца… царапаюсь.

– Зачем, можно узнать?

– Затем, что ты меня топишь. Топи меня так, чтобы я не царапалась. И не защищалась. – Галактионова потерла плечо и скривилась от боли. – Если бы он топил ее так, как ты, были бы синяки или ссадины. Ты неправильно топишь.

– А уснуть она, по-твоему, не могла? Сознание потерять?

Галактионова взяла мыло со следами пальцев Нелюдовой и показала ему.

– Если бы она уснула, мыло бы выпало.

Мыльная загогулина легла обратно на бортик, а Галактионова вылезла из ванной, чтобы взять из шкафчика новый кусок. С хрустом разодрала упаковку.

– Она была в сознании. И она держала мыло. – Галактионова продемонстрировала брусочек, от которого веяло апельсиновым ароматом. – А потом что-то заставило ее раздавить его. Что?

Станислав не стал отвечать: включил кран над раковиной и сунул руки под холодную воду. Уже через пару секунд ссадины, которые пробороздили ногти Галактионовой, зудели меньше, но пальцы онемели.

В зеркале отражение Галактионовой легло в ванной, выставило наружу забинтованную руку с мылом, как у трупа Нелюдовой. Выглядело это жутковато.

– Похоже? – спросила Галактионова, подняв голову из-под воды.

Станислав сморщил нос и промолчал.

Галактионова переползла ниже, чтобы ноги поднялись над краем ванной. Точь-в-точь, как на фото из отчета.

– А так?

Его передернуло.

– Галактионова, иди ты знаешь куда со своими игрищами?!

– Что-то совсем неудобно. Ну-ка…

Пигалица легла, как в первый раз, и снова вытянула руку с мылом.

– Дёрни меня за ноги.

– И не подумаю.

Станислав начал вытирать руки розовым полотенцем, но увидел, что оставляет красные следы на ткани. Он осмотрел руки, рубашку – заметил алое пятно над раной и беззвучно выматерился.

– За ноги, – повторила Аня. – Дерни. Изо всей силы.

– Чтобы ты меня и ногами оцарапала?

– Чтобы хоть как-то оправдать вашу семью.

Станислав похолодел от гнева, но потом понял намёк.

– Посмотрел бы я на тебя, когда бы ты без батиной помощи проверку по огнестрелу проходила.

– Зато людей я не выселяю.

– Галактионова…

– Это же так благородно. Пятнадцать лет держать человека за решеткой и потом отправить его куда подальше от дома. И ни слова его дочери не сказать.

Лицо и шея у Станислава горели.

– Так, или вылезай, или…

– Да дерни меня за ноги! Резко. Чтобы я не успела…

Он со злостью, не успев подумать, дернул ее за холодные, мокрые ноги. Голова Галактионовой скользнула под воду, забинтованная рука добела стиснула мыло.

– Довольна? – спросил Станислав, вытираясь.

Галактионова не шевелилась. Он усмехнулся, подождал.

– Добилась, чего хотела?

Ни шороха, ни движения. Рябь на воде прошла, стало очень тихо. Карие глаза закатились, кожа посинела.

– Галактионова!

Станислав не выдержал и, перекосившись от боли в ране, потащил пигалицу из ванной. Безжизненное тело – обмякшее, неповоротливое, тяжелое – выскользнуло из его рук и с грохотом, с брызгами упало обратно в воду. Он по инерции поскользнулся на мокром кафеле, комната завертелась, в затылок что-то больно, с силой ударило – до оцепенения, до искр в глазах.

– О-ох…

Станислав застонал, потом замычал, поднялся. Рубашка над раной отяжелела от крови, бок горел. Сквозь боль, чертыхаясь, он кое-как подсунул руки под мышки Галактионовой и снова потащил – на себя, из ванной, на пол.

Темноволосая, красивая голова пигалицы стукнулась о кафель, из носа потекла вода.

Искусственное дыхание?

Массаж сердца?

Станислава затрясло, но он пересилил себя: дрожащими руками вытащил телефон и стал набирать «скорую».

#10. АНЯ

Сумрачный коридор затопило по пояс, и каждый шаг давался Ане с огромным сопротивлением. По поверхности воды скользили блики – будто вдали поднималось солнце. Стоял гул.

– Галактионова! – донёсся сзади голос Рыжего.

Аня медленно повернулась и посмотрел в его сторону, но там никого не было – коридор уходил во тьму, и слегка серебрилась поверхность воды. Аня подождала немного и двинулась прочь, на свет, и вдруг, разом оказалась в ванной.

Она не сразу узнала дом охраны и того человека, который называл себя ее отцом.

Галактионов И.

«Отец» держал под струёй маму – смывал макияж. Мама барахталась, визжала и, кажется, была пьяна. Когда вода заливала ее красивое лицо, она кашляла, и у Ани тоже першило в горле.

– Не надо, – попросила Аня.

«Отец» оглянулся, зло посмотрел на неё.

– Тоже намалеваться хочешь?

Мама захлёбнулась и закашляла сильнее. Аня кашляла следом – мокро, хрипло, вытирая рот от воды.

– Мало мне одной куклы? – не унимался «отец».

Мама захлебнулась вновь и подавилась, и Аня подавилась следом. Осела на пол. В горле запершило нестерпимо, до тошноты, и Аня открыла глаза в ванной Нелюдовой.

Изо рта хлынула вода, Аня повернулась на бок, чувствуя, как кто-то ей помогает.

– Ну-ну, сейчас полегчает, – донеслось сквозь гул в ушах.

Аня закачала головой и попыталась повернуться. Сквозь белую пелену в глазах угадывались двое мужчин в утрамариново-синей одежде.

– Галактионова! Твою… блин!… мать! – раздалось из угла. Там сидел белый, с синюшным лицом и пальцами человек. Под ним натекла лужа крови.

Рыжий.

Аня попыталась сесть, но ванная бешено завертелась, и голову словно бы придавило к полу силой тяжести.

– Не двигайтесь! – громко сказал один из утрамариновых.

Он открыл оранжевый ящик, в котором что-то металлически заблестело, и вытащил чёрный цилиндр.

Яркий свет больно ударил Ане в глаза. Она отвернулась и уставилась под ванную. Тяжело вдохнула.

– Дура малолетняя! – ругался Рыжий. – Водолаз чертов! Говорил же…

– Девушка? – спросил третий голос. Наверное, фельдшер. – Руками-ногами пошевелить можете?

Аня покачала головой, затем кивнула. Под ванной что-то блеснуло.

– М-мне вода в нос полилась, – гундосо начала она, – и я куда-то…

Разум ее на миг помутился, но Аня пересилила слабость: потянулась к блестящему предмету и вытащила запонку в виде компаса.

– Что с рукой? – спросил врач.

– А?

– Подвигайте.

Аня посмотрела на бинт, оставшейся после неудачной починки дизеля, на свой кулак, в котором смялось мыло, – точь-в-точь, как у трупа Нелюдовой.

О какой руке спрашивали?

Аня решила не уточнять и пошевелила обеими. Врач попытался осмотреть рану под бинтом, но она отмахнулась.

– Д-да оставьте меня. Ему помогите.

– Он нам сказал то же самое. Давайте вы оба помолчите и дадите вас подлечить.

– Все со мной нормально!

Аня вывернулась, выронила на кафель запонку и мыло, встала на дрожащих ногах. Снова показала на Рыжего бригаде «скорой». Врач и фельдшер переглянулись и переместились в угол; она стала вытирать волосы.

– Так… – голос ее осип и звучал низко, в нос, совсем незнакомо. – Так можно дёрнуть со злости. Не с холодным… мм, умом.

Она без сил опустилась на край ванной.

– Да ну? – Рыжий сморщился, когда манжета манометра сдавила ему руку. – И чем может НАСТОЛЬКО разозлить голая, красивая баба…

– Не говорите, – оборвал его врач.

Аня тяжело вдохнула – ей все не хватала воздуха.

Врач кинул манометр в рыжий ящик и задрал рубашку Рыжему, чтобы осмотреть рану. Тот застонал.

– Промой, – скомандовал врач фельдшеру.

Фельдшер достал бинт, полил чем-то из пластиковой баночки и приладил к ране. Рыжий скорчился от боли.

– Представь, что он ж-женат. – предположила Аня и сплюнула воду, оставшуюся во рту, в ванную. – Что страшнее всего для женатика?

– Не убивают из-за такого.

– Убивают из-за пядиде… пятидесяти рублей.

Аня вновь тяжело вдохнула. Сердце бухало в груди, легкие горели.

– А если брак жизненно важен? – она наклонилась и, едва не упав от приступа головокружения, подняла запонку. – О-ох… Если т-ты публичное лицо?

Фельдшер отмыл бок Рыжего от крови, и врач посветил фонариком на рану.

– Запонки носят не только публичные лица, – заметил Рыжий.

– Нелюдова работала в администрации. Сейчас эти праймериз, в которых участвует глава администрации. Что сделает с кандидатом скандал про интрижку?

На белом лице Рыжего проступила улыбка, с которой смотрят на сумасшедшего.

– Белыми нитками.

Аня с трудом встала и взяла свой телефон с полки над раковиной. Руки дрожали, она промахивалась мимо кнопок – лишь попытки с десятой открылась статья о Щепетнове и ограблении его дома во Франции.

– А теперь?

– Девушка, не мешайте, – сухо сказал врач и щипцами раскрыл рану Рыжего.

Аню замутило, она отвернулась, отошла.

– Жвачка из Франции. Жена в больнице во Франции. Что бы случилось, узнай общественность, что он в это время развлекается с молоденькой сотрудницей?

– Галактионова, ты бледная, как…

– У вас там дренаж. – прервал фельдшер. – Вы в больнице быть должны, вы в курсе?

У Ани скрутило живот от плохого предчувствия.

– Все будет нормально? – спросила она врача.

– Надо везти. Если открылось внутреннее кровотечение, счёт идёт на минуты.

Аня с тревогой посмотрела на Рыжего. Тот слабо улыбнулся и пожал плечами.

– Галактионова, докажи хотя бы мне. Но докажи железно.

#11. ИННОКЕНТИЙ

За панорамными, в пол, окнами лил дождь. Сквозь его завесу угадывалась улица тремя этажами ниже: убитые одноэтажки бежевого, бирюзового и желтого цвета, на одной из которой красным светилась вывеска салона-парикмахерской «Креатив». С фотографий слева и справа от входа смотрели парень и девушка, оба с модными, как в женском журнале стрижками. Парень, на взгляд Иннокентия, выглядел голубовато, но уверенно, как человек, полностью довольный собой и жизнью. Иннокентий не удержался и потрогал свою лысуху. Волос там, конечно, не прибавилось – была пустыня, пустыня и осталась.

По улице проехала чёрная иномарка и завернула к бизнес-центру. Моргнула фарами и скрылась за нижнем краем окна – видно, заехала на местную парковку.

Иннокентий повернулся и уставился на дверь, которую едва различал за толпой посетителей.

ФОНД ПОДДЕРЖКИ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА КРЫМА

Е.М. ДРУЖИНИН

пн-пт: 9-18

сб: 10-13

Наконец, она открылась, и вошли двое: усач с шрамом под глазом и Егор.

Егор был в синем костюме и красном галстуке, прямо голливудский актёр, и Иннокентий узнал его не сразу – больше по голосу и округлым движениям.

В крохотном, обитом темным деревом предбаннике все засуетились, но Егор замахал руками и ещё ближе наклонил ухо к жутковатому усачу, с которым пришел.

– … нам нужно хоть что-то на него, – бубнил тот. – Авторитет, связи… – все у него.

Егор заметил Иннокентия и остановился, вцепился ладонью в усача. Иннокентий переложил свёрток из одной руки в другую и коротко кивнул.

– Егор Максимович, я говорила ему… – запищала длинноногая секретарша и выскочила из-за своего стола.

– Что у меня весь день расписан? – закончил за неё Егор и медленно перевёл взгляд на девушку.

– Да. А он ни в какую. Сказал, что…

– Пришел отдать мне деньги, – снова закончил Егор.

Секретарша растерянно посмотрела на своего шефа.

– Ну да…

Иннокентий молча ждал. Егор бросил на него взгляд, огладил красный галстук и шепнул усачу:

– Подожди в селекторной.

Тот кивнул и, набирая кого-то по телефону, покинул предбанник.

Егор открыл дверь в кабинет и кивнул Иннокентию.

– Ну, заходи. Чего сопли толочь.

Внутри царил овальный стол, за ним вытянулись к потолку флаги России и Крыма. В углу гудели два компьютера. Поодаль мигала красным огоньком жирафоподобная кофеварка всех цветов радуги – казалось, ее украли с детского праздника. Над входом моргало несколько экранов, отображая предбанник, фойе, парковку и ещё какой-то кабинет, где в одиночестве уселся усач.

Иннокентий остановился у овального стола. Егор бухнулся на первый попавшийся стул, прикрыл глаза и вытянул ноги, как человек, который даже не устал – в конец задолбался целый день ходить, говорить и слушать.

Иннокентий сжал свёрток и открыл рот.

– Сейчас ты скажешь, что пришел отдать лишнее, – опередил его Егор, не поднимая век.

Иннокентий кивнул.

– А потом добавишь, что это не было шантажом и рассказывать ты ничего не собирался.

Рука Иннокентия со свертком опустилась.

– Да, – продолжил Егор, – я знаю, что это не было шантажом. Дело не в этом. Дело в спокойствии.

– Мне нужны только мои деньги, – твёрдо сказал Иннокентий.

– А мне было бы спокойнее, если бы бывший зэк не припирался ко мне в офис во время подготовки к праймериз.

Егор открыл глаза и продолжил, не давая Иннокентию вставить и слова:

– Мне было бы спокойнее, если б он не вылезал, как прыщ на жопе, посреди публичных дебатов. Если бы подписал договор о неразглашении. Если бы он взял деньги, которые ему наверняка нужны после… сколько? пятнадцати? – лет отсидки и потратил их на какую-нибудь шалаву вместо того, чтобы таскать бабло ко мне у всех на виду. Мне – было бы спокойнее. Потому что мне и так есть, о чем переживать.

– Мне тебя пожалеть?

Иннокентий посмотрел на сверток в свои руках и бухнул его на стол.

С минуту они молча глядели друг на друга.

– Все? – спросил Егор. – Меня с десяток людей ждут.

Иннокентий бросил взгляд на дверь, на экраны, где шло видео с камер наблюдения.

– Я хочу остаться в городе.

Егор слабо усмехнулся.

– А я хочу, чтобы «састер» остался… чтобы… – он неопределенно махнул рукой, тяжело поднялся и подошёл к столу. – Но я должен сказать в новостях, что справедливость восторжествовала, и что мы приложили все правовые усилия, дабы жопа господина Галактионова отбывала окончание условного срока на своём любимом диване.

Егор схватил сверток, открыл ящик. Сверток с грохотом полетел туда.

– Иначе какая-нибудь тупая баба из числа избирателей решит, что я не держу своего слова. И буду я сидеть не с гарантом Конституции за спиной, а в сельском туалете посреди деревни Мимопролетаево.

Иннокентий медленно кивнул и направился к выходу. Дернул ручку, но она оказался заблокирована. Ему сделалось не по себе.

Это было глупо – бояться Егора, да ещё в бизнес-центре посреди города, но Иннокентию вспомнилось другое: колония, желтый свет, захлопнувшаяся дверь. Блеск ржавой заточки.

Можно ли этого было избежать?

Обычно доставалось насильникам и педофилам. «Простым» заключённым не грозило ничего, если они держали слово, не доносили и не грубили. То есть если вели как нормальные мужики. Поэтому Иннокентий искренне удивился, когда к нему пришли в первый раз: в промзоне. Потом он уже узнал, что там не ставили камер и администрация закрывала глаза на любые разборки, пока никого не убивали.

Иннокентия избивали методично, целенаправленно, с холодным умом. Сначала он пытался сопротивляться, но их было больше. Ему сломали ребро и палец на ноге, потом били током. Все молча.

Когда Иннокентий вернулся из лазарета, они пришли вновь, и все повторилось: «тёмная», врачи, долгое и мучительное лечение. Потом ещё раз. И ещё. Лишь в четвёртый или пятый визит один из нападавших шепнул Иннокентию: «Передавай привет Константину Михайловичу».

Это звучало, как насмешка. Сперва Иннокентий подумал, что Костян такими средневековыми методами ищет тело Агаты, но затем бригадир шепнул: мол, так и так – сидит тут хороший человек из-за твоего товарища. Уж лучше сделай, как просит.

Иннокентий, конечно, задумался, но никому «приветов» не передал и не стал объяснять, что с «Константином Михайловичем» дружеские отношения закончились ещё задолго до смерти Агаты.

Поэтому «тёмную» устроили вновь. И повторили, и повторяли до тех пор, пока Иннокентий не понял: убить не убьют, но доведут до петли.

Что тут сделаешь? Напугать так, чтобы больше не приближались. Сделать в промзоне заточку, устроить в бараке пожар, подкараулить одного, самого авторитетного…

Бить его голову о камни, пока череп не расколется, как перезревший арбуз. Выдрать щипцами ногти, зубы, переломать суставы – сделать труп таким, чтобы напугались не только в администрации, но и во всей колонии.

Чтобы больше не смели.

Не подходили.

Не говорили.

Можно ли этого было избежать? Наверное, да. Наверное, следовало объясниться или прогнуться. Или ещё что-нибудь – что помогло бы избежать лишних пятнадцати лет.

– Сейчас, – Егор наконец сообразил, почему дверь не открывается, и зашарил руками по бумагам. – Извини. Предвыборная паранойя.

Он нашел пульт и нажал кнопку. Замок металлически щелкнул.

Иннокентия отпустило. Он нервно потянулся к ручке, но тут сзади раздался неуверенный голос Егора:

– Убери его.

Иннокентий обернулся и посмотрел на бывшего подельника. Загар на квадратном лице был что надо, на зависть.

– Ты понял, – Егор наклонил голову.

Иннокентий ни черта не понимал, но предпочёл смолчать. Хотя бы к концу жизни он научился иногда давать себе время на раздумья.

– Убери, уничтожь… – настаивал Егор, – сделай, чтобы его там не было.

В первую секунду Иннокентию подумалось, что Егор говорит о Костяне, но «там» звучало слишком явно, слишком громко.

Слишком глубоко.

– Ты о чем? – уточнил Иннокентий.

Вместо ответа Егор достал обратно свёрток и швырнул на овальный стол. Свёрток как в слаломе проехался по гладкой поверхности и остановился перед Иннокентием.

– Тут хватит. Вот и возьми на него. На ремонт баржи, на… на взрывчатку… не знаю, как ты это сделаешь, но сделаешь же? Чтобы мне не надо было вот так обсираться от каждого упоминания… чтобы бульдог этот на жопу сел в следующий раз… чтобы…

Егор потряс рукой, силясь передать свои эмоции.

Иннокентий бросил взгляд на сверток, на окно, за которым выглянуло солнце. Оно блестело в лужицах, на машинах, проезжающих по улице Чехова; искрами зажигалось в пожухлой траве и словно обещала что-то новое, хорошое. В груди защемило, горло сдавило, и перед глазами понеслись последние пятнадцать лет – понеслись в никуда, без порядка и смысла.

Иннокентий снова подглядел на свёрток и глубоко-глубоко вдохнул.

– Это будет непросто.

#12. АНЯ

Аня вошла в свой тёмный кабинет, неся на сгибе здоровой руки ноутбук Нелюдовой, а в полиэтиленовом пакете – подтаявший брусок из ее морозилки. В окно лилось оранжевое сияние одинокого фонаря, освещавшего грязную улицу, одноэтажный склад напротив и заросли можжевельника. Аня по памяти обогнула Эверест папок, ставший ещё выше после инвентаризации, носом включила чайник, локтем – свет и вывалила скарб на стол.

Прежде всего – кофе.

Аня нашарила под оползнем бумаг чашку и придирчиво осмотрела мусор на дне. Вытряхнула.

Всыпала ложку кофе.

Ложку сухих сливок.

Ложку сахара… Нет, две и чего-нибудь сладкого – для восстановления сил.

Когда чайник вскипел, Аня кинула ледовый кирпич в тарелку и залила кипятком – размораживаться. Поднялся пар, на бруске выступили капли влаги и заскользили по стенкам. Аня минуту или две смотрела за их неспешным движением, затем устало бухнулась на стул.

Кофе.

Зефир.

Закрыть глаза.

Ее наконец перестало трясти, только в ногах ещё ощущалась слабость – когда забиралась в автобус и когда сейчас поднималась на крыльцо.

Очередной глоток кофе обжег горло, но придал немного сил.

Аня подтащила за провод телефон – вставать не хотелось – и набрала начальника подстанции, которая высылала «скорую» Нелюдовой.

– Поговорили с водителем? – без особых предисловий спросила Аня.

В трубке зашуршала бумага, кто-то зашептался.

– В общем, Анна Иннокентьевна, так: машина выезд тогда перегородила. Чёрный «мерин» S 500. «Припёрся этот козел и встал посреди дороги». Я цитирую Сергеева почти дословно.

Аня широко открыла глаза. На таких машинах ездили обычно бизнесмены, депутаты и прочие не от мира сего. Люди с запонками.

– Вы слушаете?

– Да-да, продолжайте. Задумалась.

– Из «мерина» вышел мужчина. Быстро вернулся. Ну, и уехал.

– Приметы?

– Наш Сергеев не особо людей запоминает. Больше по машинам, – начальник подстанции прочистил горло. – Ну… молодой, вроде бы. Сергеев как бы и не смотрел в его сторону. Мм… да, молодой. Больше ничего. Извините.

Аня разочарованно посмотрела на телефон.

– Надеюсь, мы вам помогли, Анна Иннокентьевна?

– Ваш «кандидат» по возрасту не подходит.

– Простите?

– Нет, ничего. Благодарю. Позже позве… позвоню.

Трубку рухнула на базу, Аня со вздохом откинулась на спинку кресла и покачалась. Мышцы спины блаженно растягивались, стул поскрипывал, этажом выше гудела дрель. Она никогда не затыкалась. Сколько Аня здесь служила, столько и продолжался ремонт: в ее кабинете, над ее кабинетом, в коридоре, над коридором; ремонт проводки, ремонт труб отопления, ремонт выделенной сети для компов…

Аня села нормально и открыла ноутбук. Внутри – между экраном и клавиатурой – блестела запонка-компас в пакете для улик. Аня отложила ее в сторону, открыла вк-страницу Нелюдовой и покрутила фотографии в альбомах.

Иероглифы, японский театр, чужая свадьба…

Аня замерла.

Сперва она не поверила глазам: увеличила масштаб снимка, пригляделась и увеличила ещё. Посмотрела на запонку. На тающий в тарелке брусок.

Залпом допив горько-сладкий кофе, Аня схватила брусок и грохнула об пол. Лед раскололся, и она вытащила из-под обломков термопакет, а из термопакета – флешку в виде японской куклы.

#13. СТАНИСЛАВ

Это было длинное, как банан, помещение. У окна в ряд лежали голые – только простынки да плед – пациенты. Слева валялись мужчины. Справа – женщины. У каждой койки мигали-пищали аппараты для контроля жизненных показателей и стояли капельницы.

Станислав – босиком, с перебинтованным торсом, кое-как прикрыв наготу простыней – топтался у стойки постовой медсестры. От лекарств и потери крови его пошатывало, но раздражения хватало, чтобы держаться на ногах и повторять заплетающимся языком:

– Верните мою одежду.

– Таковы правила, – голосом буддисткого монаха отвечала медсестра. – Люди тут под лекарствами, и все равно ведут себя приличнее вас.

– Трясут причендалами?

– Если вас что-то не устраивает, дождитесь врача.

– Дайте мои штаны. Иначе я…

Станислава бросило в пот, к горлу подкатил приступ дурноты. Он пару секунд собирался с силами, а потом откуда ни возьмись в отделение вошла Галактионова. В руках у неё моргал ноутбук, она на ходу накидывала одноразовый халат для посетителей, синий, как васильки.

– Хоты ты скажи им, чтобы вернули одежду, – попросил Станислав, не растерявшись.

Галактионова, конечно, не сказала.

Она мягко отвела его к койке и посадила, и налила воды в стакан, и поставила на колени проклятый ноутбук с куклой-флешкой, вампиром присосавшейся сбоку.

Станислав посмотрел на экран, скривился.

– У тебя день безумных идей?

– Такая тайна уж наверняка стоит жизни. Тела его так и не нашли, я проверила.

Станислав ответил взглядом, полным скепсиса.

– Зачем надевать старое платье, которое тебе мало? – риторически спросила Галактионова. – Ради человека, которого любила в этом платье… кому нравилась в этом платье.

– Галактионова, честно, я плохо сейчас улавливаю…

– Хорошо, как тебе «праймериз»? В 2015 Нелюдова украла какие-то документы из администрации по заданию… – Аня попыталась войти на сайт «Порога», но открылась страница блокировки.

Доступ к информационному ресурсу ограничен на основании Федерального закона от 27 июля 2006 №149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информацииъ

– В общем, на «Пороге», – с досадой подитожила Галактионова. – В том же 2015 Щепетнова шантажируют. Муж Нелюдовой. Совпадение? А если нет? Что за цену будут иметь документы, украденные ею ТОГДА, если Щепетнов теперь – не сотрудник заштатного департамента, а «и.о.» главы администрации, с шумом и фанфарами идущий на праймериз?

Станислав аккуратно, чтобы не повредить рану, махнул на Галактионову и отдал ей ноутбук.

– Будь человеком, попроси у них мою одежду.

– Почему все ящики открыты в комнате?

– Санитары труповозки занимались золотодобычей. Соседи шарили. Она сама что-нибудь потеряла. Галактионова, мне нужны мои штаны!

Станислав нацелился и попытался ткнуть пальцем ей в голову. Она легко отмахнулась, как от назойливой мухи.

– А нападение на Щепетнова во Франции? Тебе не кажется, что кто-то настойчиво что-то ищет? Что-то вроде компромата на противника?..

Галактионова снова поставила ноутбук на колени Станислава и ткнула в экран.

На экране светилось фото Нелюдовой и Каракозова: белая беседка, шампанское, веселые гости… не улыбался только этот хрен с шрамом под глазом.

Станислав посмотрел на Галактионову, на Каракозова. Определено, счастливым тот не выглядел, но и свадьба была чужая.

– Приблизь, – попросила она. – Пожалуйста.

Станислав прокряхтел, неохотно увеличил масштаб и стал двигать картинку, отображая детали. В руках Каракозов держал немецкое пиво и тарелку… ну да, с «Мимозой». Из кармана пиджака выглядывала смятая пачка «Marlboro Red», манжеты…

Манжеты украшали запонки в виде компаса.

Станислав моргнул. О невероятных совпадениях он наслушался ещё от бати да и сам на службе видал немало. И все же…

И все же…

«Мимоза».

«Marlboro»

Запонки.

Три из трёх.

Станислав растерянно посмотрел на Галактионову. Она показала на флешку-куколку, торчащую из бочины ноутбука, и хотела что-то сказать, но ее опередил женский голос:

– Герасимов?

Станислав поднял взгляд. В отделение вошла женщина лет тридцати пяти. Крашенные волосы она собрала в хвост, а на плечи накинула медицинский халат – не то как врач, не то как человек, который хорошо знает больничные порядки. Глаза гостьи были, на взгляд Станислава, мелковаты, а подбородок крупным, но на вечеринке он легко посчитал бы ее «хорошенькой». А ещё – не русской. Не то молдаванка, не то боснийка… Еврейка?

– Смотря, какой Герасимов вам нужен, – ответил Станислав. – Отец или сын?

– Тот, который едва не утопил коллегу.

Станислав бросил скептический взгляд на Галактионову. Та напряглась, подобралась, насупилась, будто кошка перед прыжком.

– Ну, вы по адресу, – нервно усмехнулся Станислав.

– Вас непросто найти. – Женщина подошла ближе, повернулась к постовой медсестре и голосом, не терпящим возражений, потребовала: – Карту Герасимова.

В напряженном молчании все ждали, пока медсестра найдет и отдаст карту, пока женщина просмотрит записи.

– Давайте начнём с кафе. Что вы там делали и как…

– Как это относится к его лечению? – не выдержала Галактионова.

Женщина, не обращая внимания на вопрос, наклонилась и легонько ощупала бинты вокруг раны Станислава.

– Уммм… – он скорчился от боли. – Вы врач или инквизитор?

– Ни то, ни другое. Хотя первое образование у меня медицинское.

Станислав нахмурился, отодвинулся. Женщина холодно улыбнулась.

– Ну что вы. Я вас не покусаю.

– Да кто вы такая?

– Слесаренко Дина Исааковна. Майор юстиции, следователь по особо важным делам службы собственной безопасности Следственного комитета по Республике Крым.

ГЛАВА 4. ПРИВЯЖИ ЕЕ К СТУЛУ. #1. АНЯ

Рыжий сидел на койке, опустив голову на грудь. Бледное лицо блестело от пота, из груди вырывалось тяжелое, сиплое дыхание. Справа от него стояла эта крашеная мымра и надувала манжету, чтобы измерить давление. Слева замерла Аня, не зная, чем помочь и чем мымру стукнуть.

– Все есть в протоколе, – слабым, неровным голосом повторил Рыжий. – Зачем эти вопросы?

– Не говорите.

Слесаренко приложила фонендоскоп под манжету. Приспустила воздух, послушала. Черты лица у нее были, вроде бы, правильные, но какие-то тяжелые: тяжелый нос, тяжелый подбородок, тяжелые глаза. Брови широкие, неровные, пышные. Аня всегда мечтала о таких.

– Повышенное, – резюмировала Слесаренко. – При кровопотере.

С треском она оторвала липучку манжеты.

– Вы ему еще десяток таких вопросов задайте, – заметила Аня. Слесаренко и ухом не повела, будто в палате не было никого, кроме Рыжего.

– Вы очень нервничаете, – задумчиво сказала она. – Почему?

– Потому что вы меня задолбали.

– Шш-ш! – зашипели пациенты со всех сторон. – Реанимация!

На пару минут Слесаренко замолчала, сворачивая фонендоскоп. Рыжий совсем сгорбился, будто от слабости не мог держать спину.

– У него давление, – обратилась Аня к постовой медсестра. – Попросите прийти врача. Настоящего.

Медсестра бросила недовольный взгляд, медленно-медленно поднялась, будто делала огромное одолжение, и вышла. Слесаренко посмотрела на Рыжего с некой жалостью.

– На кого зарегистрировано оружие?

Указательный палец Рыжего быстро-быстро застучал по колену – больше нервозный жест, чем что-то осмысленное. Слесаренко перевела взгляд на Аню, и та замычала, силясь придумать правильный ответ.

– На меня… – выдавил наконец Рыжий. – Не совсем то есть, но…

– Каким образом оружие оказалось у вашей коллеги?

– Я не… я его… – начала Аня, но Рыжий ее перебил:

– Взяла. Когда меня ранили.

– Вы ее об этом просили?

Аня непроизвольно качнула головой. Рыжий поднял голову, облизнул губы.

– Да. – Палец на его руке опять застучал по колену. – Дайте воды?

Аня направилась к кулеру и набрала воды в одноразовый стаканчик.

– Вам нельзя пить, – сказала Слесаренко Рыжему и добавила для Ани: – Ему нельзя пить.

Взгляд Рыжего, казалось, заволакивает туманом.

– Ему нельзя! – повторила Слесаренко, когда Аня попыталась подойти к Рыжему. Он слабо засмеялся.

– Вы меня пытаете?

– Не хочу, чтобы у вас начался перитонит.

Аня переводила взгляд с одного на другой и не знала, что делать. У неё возникло тревожное ощущение катастрофы, будто она оказалось в шахматной партии – где-то посередине матча, когда расклад уже понятен и проигрыш неизбежен.

– С какой целью вы попросили Анну Иннокентьевну взять оружие? – Слесаренко подошла к столу постовой медсестры и, противно слюнявя палец, принялась листать журнал.

– В нас стрелял полу… полоумный псих.

– Сколько выстрелов он сделал?

– По-вашему, я считал? – Рыжий опять повысил голос, и пациенты возмущённо забубнили. – Да молчу-молчу. Галактионова, дай уже воды.

Прежде, чем Слесаренко сказала ещё что-то, Аня протянула стакан. Рыжий сделал жадный глоток и покачал головой, словно не соглашаясь с какой-то мыслью.

– Сколько выстрелов сделала ваша подчиненная? – сухо спросила Слесаренко.

– Достаньте обойму и посчитайте. – Рыжий осмотрел стакан на просвет. – Тут таракан.

Пока Аня пыталась понять, откуда взялся таракан, Рыжий его выловил, кинул на пол и допил воду.

– Был предупредительный выстрел?

Ане стиснула зубы и отвернулась к окну. Реанимация была первом этаже. Одинокий фонарь над козырьком едва освещал больничный двор, в котором на границе света и тьмы курили два фельдшера.

– А вы бы стали делать предупредительный в такой ситуации? – поинтересовался Рыжий.

– Я не бывала в такой ситуации. Как вы думаете, почему он попытался убить свою жертву?

– Галактионова? – услышала Аня и обернулась. Рыжий протянул ей стакан.

– Ещё принеси. Он псих.

Аня подошла к кулеру и надавила на рычажок. Прозрачная струйка застучала по дну стаканчика. Новых тараканов видно не было.

– Что тут у нас? – В кабинет вошёл высоченный врач с мушкетерской бородкой, бегло осмотрел бинты Рыжего и стал измерять давление.

– Согласно вашему протоколу, – обратилась к Рыжему Слесаренко, – тем утром он отпустил ее. Вернулась она сама. Почему он захотел ее убить?

– Спросите у него. Если очнется.

– Можно ее убрать отсюда? – спросила Аня врача.

Слесаренко насмешливо прищурилась. Врач снял манжету и шумно почесал бородку. Аня смотрела на него снизу вверх и думала, что, встань она рядом, будет дышать ему в пупок.

– Скачет. М-да… Ложитесь-ка. Сейчас будем делать вам хорошо. – Врач помог Рыжему лечь и повернулся к медсестре. – Давай-ка капельницу ему повторим.

– Последний вопрос. – Слесаренко сняла халат и повесила на руку. – Это вы ранили Ангелину? Случайно, как я понимаю.

Аня дала Рыжему отпить из стакана, медсестра ставила капельницу.

– Если я скажу «да», вы отстанете? – спросил Рыжий, вытерев рот тельной стороной ладони.

– Я знаю около десятка физиогномических признаков лжи.

– Я тоже, – шепнула Аня, но ее никто не услышал. Врач подключал аппараты, а Рыжий недоверчиво смотрел на Слесаренко.

– Например? – хрипло спросил он.

– Вы дергаете указательным пальцем на правой руке, когда врете.

Рыжий посмеялся – мол, что за чушь, – но Ане сделалось не по себе.

– Девушка, – обратился врач-мушкетёр к Слесаренко. – У человека давление под 200. Хорошо, что у него хоть что-то дергается.

– По-вашему, палец означает ложь? – уточнил Рыжий.

– В вашем случае и в данном контексте. Ваша коллега подстрелила Ангелину?

– Да что вы пристали? – усмехнулся Рыжий, плохо играя непонимание.

Врач приложил палец к губам и аккуратно подтолкнул Слесаренко и Аню к выходу из отделения.

– Так, закончили… Это реанимация.

– Да или нет? – спросила Слесаренко полуобернувшись, откуда-то из-под плеча доктора.

– Нет.

Голос Рыжего прозвучал напряжённо. Ане показалось, даже слишком напряженно, но палец его не пошевелился. Она уже расслабилась и, поворачиваясь, скользнула взглядом по левой руке Рыжего.

Мизинец был неестественно выгнут вверх, и Слесаренко, пятясь прочь из реанимации, смотрела именно на него.

#2. ИННОКЕНТИЙ

Неделю спустя

Консультант за прилавком «Рыболова» был седой и бородатый татарин. Немного квадратный, немного развязный – во всяком случае, улыбка не сходила с его губ, будто ее приклеили на двусторонний скотч. Раскручивая чёрный шарик эхолота на две половины, он объяснял Иннокентию:

– Кидаете, подключаетесь к его wi-fi и сканируете дно. Глубина, температура, рельеф дна, расположение рыбы…

Толстый палец консультанта ткнул антенну на одной половине шарика.

– Через эту малютку передаётся на экран смартфона или планшета.

Иннокентий никак не мог привыкнуть, что планшетами все называли не подставки для черчения, а плоские, как блин, ноутбуки с экранной клавиатурой. Вот и сейчас ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем речь.

– На таком будет работать? – Иннокентий показал свой старый телефон.

Консультант с заметным усилием сдержал улыбку.

– Нет, тут что-то поновее надо.

Телефон в руке Иннокентия вздрогнул и заиграла электрическая мелодия. Номер оказался незнакомый.

– Кто это?

Женщина в трубке прокашлялась и ответила вопросом на вопрос:

– Галактионов Иннокентий Александрович?

– Да. С кем я говорю?

Иннокентий жестом попросил у Консультанта шарик-эхолот, зажал телефон между плечом и ухом и стал рассматривать половинки эхолота.

– Родионова Елена Павловна, пресс-секретарь отдела МВД России по городу.

Иннокентий нахмурился, поддел ногтем антенну.

– Ал…ло? – сказала растерянно Елена Павловна.

– Слушаю вас.

Иннокентий закрутил половинки эхолота и взвесил в руке.

– Понятно. Отдел МВД России по городу Феодосии совместно с УИИ УФСИН России по Республике Крым и г. Севастополю хотят принести вам официальные извинения касательно некорректной постановки вас на учет. Где вам будет удобно это сделать?

– Сделать что? – он прикрыл рукой микрофон и шепотом спросил консультанта-татарина. – Шестьдесят-семьдесят метров возьмет?

Тот кивнул.

– Метров?.. – уточнила пресс-секретарь. – Извините, я не расслышала.

– Это не вам.

– Что? Мне… я… Вам подойдет место работы?

Иннокентий открутил ушко для лески, которое держалось в корпусе эхолота на крошечном шурупе, и консультант мизинцем показал еще два отверстия для установки ушка.

– Алло? – раздалось в динамике. – Меня слышно?

– Вы не ответили на вопрос.

– К-какой?

Иннокентий закрутил ушко в соседнее отверстие.

– Вы собираетесь ставить меня на учёт или приносить извинения?

Он повертел в руках эхолот, подергал ушко, проверяя натяг, и шепотом спросил консультанта:

– Сколько?

– Шестнадцать девятьсот девяносто.

Иннокентий нахмурился.

– Что? – спросила, прочистив горло, пресс-секретарь. – Я не слышу… То есть, следует принести извинения у вас дома?

Иннокентий вернул эхолот консультанту и, продолжая смотреть тому в глаза, переложил телефон в другую руку.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Мну-у, – промычал татарин и улыбнулся в бороду, – договоримся на тринадцати, и дам поцарапанный. Работает нормально, дефект внешний.

Иннокентий кивнул.

– Иннокентий Александрович! – пресс-секретарь, теряя терпение, повысила голос. – Вы можете назвать конкретное место, чтобы мы принесли вам официальные извинения?

Иннокентий достал деньги Егора и стал отсчитывать нужную сумму.

– Девушка. Мне жаль вас расстраивать, но мне не нужны эти «официальные» извинения. Я бы предпочел обычные человеческие, но, насколько я понимаю, у вас таких в ассортименте нет. Так что поступайте, как хотите.

Консультант показал знаком подождать и скрылся во внутреннем помещении.

– Как вам угодно, – прошипела пресс-секретарша и громко стукнула трубкой.

Иннокентий вздохнул, убрал телефон и стал разглядывать рыболовную одежду. Прошелся туда, прошелся сюда. Камуфляжные штаны и толстовка выглядели неплохо. По составу – хлопок, полиэстер; по цене…

Он прошелся еще раз и вернулся к камуфляжной одежде. Достал деньги, отсчитал четыре тысячи и до возвращения консультанта пытался вспомнить, когда покупал себе в последний раз хоть что-то, кроме еды.

#3. СТАНИСЛАВ

Из проектора вырывался конус света, и в нем, будто в огнях софитов, кружилась пыль. На стене подрагивало изображение человека с размозженным черепом.

– Цветок?.. – неуверенно соврал Слава.

С щелчком появился новый кадр – повешенной женщины. Слава поёжился и бросил взгляд на психолога. В кабинете было темно: шторы задёрнуты, люминесцентные лампы выключены, так что собеседник казался сгустком темноты.

Да пошли вы все, подумал Слава и снова соврал:

– Плакучая ива.

С щелчком появился кадр комнаты, залитой кровью.

– Утро?.. Мм-м… Рассвет? – Слава чуть наклонил голову, и в тошнотворном изображении на стене проступило пятно Роршаха. – То есть…

– Первое, что приходит в голову, – напомнил психолог.

Слава заерзал на месте. Зрение продолжало разыгрывать диковатую шутку: снимок убийства перетекал в пятно Роршаха и обратно. Туда и обратно.

– Что именно вы видите на изображении? – спросил врач.

Слава раздраженно хрустнул шеей.

– Не знаю.

Врач поднялся, выключил проектор и раздвинул шторы. Слава прикрыл глаза рукой от хлынувшего света. За окном предстал двор санатория: в открытом бассейне плавали палые листья, тускло сияло солнце и сохли пальмы в кадках. Дальше темнел песок, и бушевало в чаше Феодосийского залива серо-стальное море.

Зима.

Конец года.

Рыжего пробрал озноб.

– Давайте перейдем к тесту Люшера, – сказал психолог и сел за стол.

Это был розовощекий мужчина, круглый, с круглым лицом и жидкой бородкой. Славе он напоминал младенца-переростка.

– Хватит уже ваших тестов, – огрызнулся Слава. – Когда я могу на службу?

Психолог опустил взгляд на анкету, и Слава вспомнил, как десять минут назад исчеркал там пункт «Испытываете ли вы стресс вне службы?» до дыры.

– Станислав Константинович, вы уверены, что хорошо себя чувствует?

– Все прекрасно.

Розовощекий врач просунул в дыру анкеты синий карандаш и поднял в солнечный свет.

– Господи!.. – застонал Слава. – Да все нормально. Меня бесят тесты. Любые.

– Санаторно-курортное лечение, – тоном занудного лектора забубнил психолог, – является третьим этапом медицинской реабилитации, необходимым для восстановления адаптационных ресурсов организмов. Длится оно обычно от 14 до 21 дня.

– Мой организм в норме. Головой за него отвечаю. Зуб даю.

Врач взял со стола карту Славы и долистал до последнего осмотра.

– Давление 160 на 95… во вторник на 110… лейкоцитоз … Повышен сахар… Холестерин повышен…

– У меня с детства холестерин повышен.

– Станислав Константинович, на вашем лечении настаивает ваш отец. Почему – вы можете ответить сами. Спорить с ним у меня нет никакого желания. Почему – опять же вы можете ответить сами.

Слава закатил глаза. Телефон завибрировал, и на экране отобразилась плашка с рожицей Галактионовой.

РУЧНОЕ ЗОМБИ сейчас

Знаешь место?

– Мы на службе, а не… не… – Слава так и не придумал окончания фразы и открыл сообщение, к которому крепилось фото девушки в чёрном платье. Она подняла руки и немного напоминала саму Галактионову.

– Обычно люди на службе не пытаются утопить своих коллег.

Ещё девушка была маленького роста, с криво обкорнанными черными волосами; из-за уха выглядывал букетик сухих, мертвых цветов. Сначала Слава не увидел в этом ничего особенного, а потом с ознобом сообразил, что платье не просто чёрное – траурное. И что в серых глазах – испуг, и что руки девушка поднимала, будто защищалась от чего-то.

От кого-то?

– Вы со мной? – поинтересовался доктор. Слава с трудом вспомнил тему разговора.

– Она сама… ну, просила.

На заднем плане снимка угадывалось заброшенное здание, и желтели полустертые цифры «34» на стене. Ничего знакомого ни в девушке, ни в месте не было.

– Какие у вас отношения с Анной Иннокентьевной?

Слава поморщился, поднял взгляд на врача.

– Вот лежит у вас дел штук десять, бывает и двадцать, в каждом пяток свидетелей, в каждом экспертизу назначить, сопроводиловку написать, приобщить результаты, все это с понятыми. Всех свидетелей вызвать или к ним ехать. А вас при этом просят присмотреть за котом, который ссытся, жрет все подряд, дерёт все подряд и орет благим матом.

– Насколько мне известно, ваши семьи тесно связаны.

– О, это к отцу. Я считаю, что этих Галактионовых давно надо…

Слава неопределенно махнул рукой и стал набивать в телефоне «Галактионова, отстань».

– То есть ваши отношения можно охарактеризовать как… больше служебные, чем близкие… или дружеские?

– Как проклятие на моей шее.

Врач вздернул бровь и, подумав, написал что-то в своём блокноте. Славе это совсем не понравилось.

– Мне ее отец навязал. Неужели не понятно?

– Конечно-конечно.

«Младенец» задумчиво постучал ручкой по бумаге, снова что-то черкнул, и Слава недовольно нахмурился.

– Да что вы там строчите?

Розовощекий поднял на секунду взгляд и тут же продолжил скрипеть ручкой по бумаге.

– У вас с коллегой очень интересный случай.

– Можно без писанины?

– Это на пользу науке и…

Слава вскочил, выхватил блокнот и с треском выдернул последние страницы. Поначалу врач наблюдал за ним с удивлением, затем удивлением сменилось искренним восторгом.

– Великолепный случай.

– Для тех, кто не понял с первого раза. – Слава смял выдранные листы и сунул в карман. – Про меня и Галактионову ничего писать не надо!

– Даже если вы пытались ее задушить?

– Да не пытался я! Хотел бы задушить – задушил.

«Младенец» понимающе закивал.

– Конечно-конечно. Как бы то ни было, вам следовало подумать о последствиях для своей репутации и, что куда важнее, для здоровья. Так что теперь у вас двадцать один день на восстановление сил. А конкретно сейчас… – врач протянул Славе лист с разноцветными квадратами и лучезарно улыбнулся, – … тест Люшера.

#4. ИННОКЕНТИЙ

Из-под ног с криком выпорхнула чайка, и Иннокентий, вздрогнув, поднялся по трапу. Скрипнула под ногами палуба. Плеснула вода о борт, а потревоженная чайка все кружила-кружила в сером небе. От жилых помещений приглушенно доносилась тяжёлая музыка.

– Аня? – позвал Иннокентий и, не дожидаясь ответа, спустился к жилым отсекам.

Музыка сделалась громче. Из кухни пахнуло поджаренным хлебом и кофе, жирно блеснуло немытой посудой. На двери в каюту Ани неприятно мигал новенький кодовый замок.

От него?

От отца?

Под сердцем неприятно засосало.

Иннокентий потянулся к ручке, но она оказалась заблокирована. Повыше висела задачка, которую требовалось решить, чтобы узнать шифр: первые четыре числа от предела суммы обратных квадратов.

Иннокентий сжал зубы и постучал. Музыка тише не стала, и дочь не ответила, не вышла.

Он поднял взгляд к потолку с полоской ржавчины, затем посмотрел на формулу.

Предел… В голове замелькали полузабытые фамилии – Эйлер, Бернулли, Лейбниц – потом бесконечной цифровой лентой пошел математический ряд: единица плюс единица, делённая на квадрат двойки; единица, делённая на квадрат тройки… четвёрки… Ряд сходился? Ну, конечно, сходился – иначе к чему вопрос? Сходился… сходился… разложение синуса в сумму… разложение синуса в произведение… сходился к квадрату числа «пи», деленному на шесть.

Пи – 3,14159. Допустим, пяти знаков хватит.

В квадрате – 9,86959.

Поделенное…

Иннокентий пошевелил пальцами и вбил на циферблате 1644. Загорелся красный огонёк.

ERROR

Удивлённый и даже пристыженный этим «error», он прикрыл глаза и повторил в уме вычисления. Получалось, округлить следовало иначе. Иннокентий поменял последнюю четверку на пятерку, замок щёлкнул, загорелся зелёный датчик.

– Аня? – Иннокентий осторожно вошёл.

Задернутые занавески придавали каюте сумрачный, неуютный вид.

Кобра в террариуме – будь он проклят с подарившей его Агатой – подняла голову и теперь медленно поворачивалась, следя за гостем.

На угловом столе работал ноутбук, бросая отсветы на стены. Аня сидела за ним боком ко входу. Глядя на какое-то фото, она нервно примеривала ножницы к своим волосам, а между указательным и средним пальцем другой руки зажимала прядь.

Будто собиралась стричься и никак не решалась.

– Аня? – повторил Иннокентий, но голос его потонул в гитарном реве.

Он коснулся ее плеча, и тут дочь сорвалась, будто лопнувшая пружина: взвизгнула, шарахнулась вниз, больно запустила в него ножницами.

Иннокентий от неожиданности оцепенел.

– Не подхо… – начала она, но затем в чёрных глазах проступило узнавание.

Иннокентий успокаивающе поднял руки, потёр поцарапанные ножницами рёбра. Аня, тяжело дыша, разглядывала его, будто привидение. Потом она приложила руку к груди и села на полу, опустила голову вниз. Черные волосы упали ей на лицо, скрывая глаза и эмоции.

– Ты могла бы?.. – громко сказал Иннокентий и ткнул указательным пальцем вниз.

Дочь не сразу поняла, о чем речь, наконец, протянула руку к ноутбуку и выключила музыку. Механическим движением стянула волосы в хвост.

– Вы… ты меня до смерти напугали. Нельзя же так!

– Чем ты тут занимаешься?

Нахмурившись, он поднял со стола бледное фото девушки в траурном платье. Девушка чем-то напоминала Аню, а ещё было в снимке что-то напряжённое, пугающее.

– Это что?

Аня встала и сердито отняла фото.

– Сама не знаю.

Иннокентий молча смотрел на неё, ожидая объяснений, и вдруг осознал: в детстве он так смотрел, когда Аня не приходила домой вовремя.

И вот ей двадцать с лишним, а для него Аня – та же маленькая девочка.

– Такой сайт, «Порог»… – неохотно сказала дочь. – Может, слышали в новостях? С его домена прислали.

– Волосы-то зачем кромсать?

Аня спрятала фото под ноутбук и направилась на кухню.

– Чтобы понять ее. Кофе?

– Чай.

Иннокентий с неприятным чувством последовал за дочерью. Она включила чайник, поставила на стол чашку и бросила пакетик «Lipton». Заметила его взгляд.

– Я не знаю!.. Оно меня пугает. Это фото. Как будто с ней случилось что-то плохое… И сам сайт этот… – Аня взяла вторую чашку и насыпала себе кофе. – Ты… вы что-то хотели?

Иннокентий кивнул, вспомнив о цели визита. Опустил взгляд.

– Нужна баржа на время.

– Зачем?

– Подвернулась кое-какая работа с исследованием дна.

Чайник щелкнул термодатчиком. Аня сняла его с подставки, налила кипяток в чашки, и те задышали белёсым паром.

– Вроде той, что… когда я была маленькая?

Иннокентий покачал головой. Аня отпила кофе, скуксилась и потянулась за сахарницей.

– То есть законная?

– Вреда она никому не принесет.

Аня наложила сахар в кофе, помешала и отпила. Кивнула.

– Баржу не дам. Но штаны классные. «Арми-стайл», все такое.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем Иннокентий кивнул.

– Я против, чтобы ты занималась этой ерундой с волосами.

Аня замерла с поднесённой к губам чашкой. Брови ее удивленно приподнялись.

– Учту, – насмешливо сказала она.

Иннокентий постоял секунду-другую, затем направился из кухни.

– Чай, – донеслось вслед.

Он опомнился, вернулся, залпом отпил половину. Рот обожгло кипятком, на языке затлел деревянный аромат «Lipton». Иннокентий вспомнил колонию, и как его угощали каким-то дорогим китайским Дунхуном… Данханом?.. Бог знает, кто и что продал, пронося подобное богатство за колючую проволоку, но «Lipton» по вкусу удивительно походил на тот чай.

– Константин Михайлович… – начала Аня.

Иннокентий с трудом вырвался из душного барака, из памяти и поднял на дочь взгляд. Та неопределённо дёрнула плечами.

– Он считает, вы спрятали маму где-то здесь. Или затопили. Это никак не связано с вашим исследованием дна?

Вопрос звучал ехидно, если не насмешливо.

Иннокентий выпятил подбородок и поводил туда-сюда, затем залез во внутренний карман куртки, достал записную книжку Агаты. Тетрадка плашмя шлепнулась на стол, проехалась по гладкой поверхности и стукнула чашку Ани – так, что звякнула ложка внутри.

– Раз интересуешься, почитай.

#5. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

В руках Константина Михайловича голубем трепыхались страницы протокола. За ними, в расфокусе, громоздился его собственный заваленный стол и сидела эта заштукатуренная еврейка.

С видом хозяйки – но кабинет то был его, его! – она собирала разложенные документы в синюю папку-портфель и медленно, даже размеренно объясняла своим гундосым голосом:

– На основе всего этого… в особенности – несоответствия местоположения найденных на территории вокруг дома пуль и показаний сотрудников – подтвердить правомерность действий сотрудников в отношении пострадавших я не могу. Более того, вынуждена делать вывод о предумышленном сокрытии реального положения дел.

Константин Михайлович положил распечатку на стол и потёр глаза. Было утро, но казалось, что кто-то уже насыпал в них песку. А еще в уши и за шиворот, и в желудок.

– Сколько? – устало спросил он.

Здоровенные и жалобные, как у собачки, брови шевельнусь.

– Лет? Форму наказания выбирает суд.

– За молчание.

Что-то пробежало по ее лицу – не то удивление, не то омерзение.

– Я сделаю вид, что не поняла вас. В противном случае мне придется заявить о попытке дачи взятки должностному лицу Следственного комитета, находящемуся при исполнении.

– Дина Исааковна, прекратите шапито. Вы сами ко мне пришли. Не куда-то еще. Ко мне. Ну так говорите – что нужно? У каждого своя цена. У кого – деньги, у кого – власть, у кого…

– У вас профессиональная деформация, Константин Михайлович, – холодно сказала Слесаренко и продолжила собираться: закрыла и убрала в портфель папку, поправила крашеные в платиново-белый волосы.

Идеально спланированный спектакль.

Идеальная игра.

Идеальная пауза.

И все же Константину Михаловичу почему-то приходили в голову не великие актеры, а мангусты, которые притворяются мертвыми перед нападением.

– Насколько я знаю, – Слесаренко поднялась, набросила пальто и завозилась с рукавами, – по поручению вашего сына задержан подозреваемый в убийстве сотрудницы мэрии.

Константин Михайлович с трудом сдержал усмешку и кивнул.

– Вместе с тем вашей чудо-парочкой был найден пакет с документами, касающимися проверки, проводившейся подозреваемым в мэрии несколько лет назад.

– Вы хорошо осведомлены.

– Я могла бы сделать иной вывод в проводимой мною проверке, если бы пакет был передан мне.

Константин Михайлович в задумчивости подвигал челюстью, складывая в голове факты: возможный компромат, его место обнаружения и грядущие праймериз.

– Интересных вы выбираете покровителей.

Брови ее вздрогнули, на лице мелькнуло насмешливое выражение.

– У меня нет покровителей. У меня есть… скажем, инициативы.

Константин Михайлович задумался и для вида переложил бумаги на столе, разблокировал компьютер.

– На данный момент у меня нет вашего пакета.

– Константин Михайлович, я очень легко определяю ложь.

Он скептически посмотрел на нее.

– Меня предельно устраивает нынешний партийный состав и меня абсолютно не устраивает ваш вывод касательно проверки. Я проверю информацию о пакете и сообщу.

– Вы не поняли, – в прежде спокойном голосе зазвенела сталь, но и эта сталь показалась Константину Михайловичу сыгранной. – Наша сделка действует только здесь и сейчас.

– Думаю, вы недооцениваете заинтересованность вашего нанимателя. Труднее всего в жизни – отдать что-то в чужие руки. Особенно бразды, которые столько лет держал в руках.

Слесаренко застегнула пальто и подошла к двери. Красивое пальто. Красивая, вроде, женщина. Что же в ней было не так?

– У меня нет нанимателя, Константин Михайлович. Жду до захода солнца. И только из-за ваших прошлых заслуг.

– Повторяйте это себе почаще перед сном. Лет через двадцать вы себя убедите.

На это лошадь в пальто не ответила.

#6. СТАНИСЛАВ

Больше всего камера депривации напоминала огромный гроб. Белый, скошенный с одного конца, где чернела дверца и куда, видимо, следовало залезать. На сенсорном экране светились нежно-голубые цифры: «35С».

Слава опасливо заглянул в черноту люка, оперся на металлический поручень и потрогал воду внизу.

Она была тёплой и какой-то густой, как кисель.

– Психические расстройства, проблемы с сердцем, легкими и ушами, гипотония? – уточнила медсестра.

«Все вместе».

Ему вспомнились пятна Роршаха, но Слава покачал головой.

– Раны, порезы? – она показала на баночку вазелина, которая стояла на тумбочке. – Вода очень соленая, будет щипать.

– Огнестрел подойдет?

На миг медсестра растерялась, потом попросила снять халат.

– Ну, это мы заклеим, – с облегчением сказала она, осмотрев бинты, и очень быстро облепила Славу кусочками водонепроницаемых пластырей. – Главное, старайтесь держать их над водой. Это под шею.

В руку ему ткнулась подушка – вроде тех, что выдавали в самолете. Слава скептически оглядел ее и корягой пополз в камеру. В темноте было непонятно, какой она глубины, и он долго, боязливо, вцепившись в поручень, опускал ноги, пока стопы не коснулись дна, скользкого и шершавого. Слава завертелся на месте. Он никак не мог поднять, где кончается вода и начинается воздух, но камера была просторнее, чем представлялось снаружи – хоть вставай во весь рост.

– Ложитесь, не бойтесь, – сказала медсестра. Голос ее звучал глухо.

Он повернулся к люку и опустился спиной во что-то маслянистое, обволакивающее. Не горячее, не холодное… приятное.

– Я приду через час. Отдыхайте.

Медсестра опустила крышку камеры, и все затопила глухая темнота. Поначалу он слышал удаляющиеся шаги, а потом и их не стало. Откуда-то из динамиков полился мягкий, ровный шум. Дождь? Вентилятор?

Слава принюхался. Воздух в камере ничем не пах, но дышалось тяжеловато, как в жару после дождя.

Как будто его поместили в горячую, сырую могилу. Сердце забилось чаще, пальцы похолодели.

Он попытался расслабиться, устроиться поудобнее, но не мог почувствовать границу воды и воздуха и не мог понять: тонет или нет, под водой ноги или снаружи.

Шею начало сводить от напряжения – Слава боялся, что раствор натечет в уши и держал голову повыше, над поверхностью. Потом он вспомнил о подушке в правой руке и подложил ею под голову. Стало удобнее.

Минут пять Слава висел крякозяброй в толще воды, и не было ни звуков, ни ощущений, ни запахов. Он попытался соединить руки и не смог – пальцы не находили друг друга в темноте, и только будто менялась плотность… сопротивление… жидкости?.. воздуха?..

Невесомость. Неопределенность.

Славе показалось, что его перемещает в сторону, потом это прекратилось и подул лёгкий ветер – лишенный температуры поток. Тело уносило куда-то в звёздное небо, в вышину.

Слава осторожно вытянулся, расправил руки – раны заныли, но постепенно пришло расслабление. Казалось, будто невидимая рука снимает ремни с его мышц: с шеи, спины, поясницы.

Стало сложно думать. Слава пытался ухватиться за какую-то мысль, но они убегали, ускользали… тонули. В темноте промелькнула ванная утопленницы, мыло, Галактионова в отключке.

Ему сделалось не по себе. Слава зажмурился, но ничего не изменилось. Темнота была под веками и снаружи век. В нем и вовне его. Беззвучная, глухая, засасывающая темнота.

Липкий страх скользнул и снова сковал спину железными обручами. Слава попытался вытянуться, расслабиться, и тут перед ним возникла девушка в траурном платье. Или Галактионова?

Их лица плавно перетекали друг в друга, будто пятна Роршаха в кабинете психолога. Слава замотал головой, и волосы Галактионовой стали обрезанными. Лицо ее побледнело, туго обтянуло кости черепа.

Галактионова, мертвая, на полу ванной.

Галактионова, мертвая, в белом гробу.

Слава завертелся на месте, попытался встать и упал обратно – и снова будто не в воду, а в кисельный, маслянистый матрас.

– Можно открыть? – крикнул он, и его обдало теплым эхом собственного голоса, волосы стали дыбом.

Слава подождал немного, затем вытянулся вбок, отвёл руку и стукнул.

Бум.

Бум.

БУМ.

– Откройте!

Откуда-то из бесконечной дали донеслись шаги, затем чавкнул люк, впуская поток света и воздуха.

– Что случилось? – спросил женский голос.

Слава, как ужаленный, стал выбираться – не слушая медсестру, падая и снова поднимаясь. Наконец он вылез из камеры и почти побежал к себе.

Кожа покрылась цыпками, забил озноб. Пациенты оборачивались на него, показывали друг другу, и Слава со стыдом сообразил, что забыл надеть халат. Он шёл в одних плавках.

– Что, голого мужика не видали? – раздражённо крикнул он седой женщине в инвалидной коляске и пошёл ещё быстрее.

У себя Слава упал на постель и попытался отдышаться. Его будто укачивало, кожа зудела, тело трясло. Перед мысленным взором стояли лица Галактионовой и неведомой девушки в траурном платье, и что-то тревожное, неприятное, колючее ворочалось в груди.

Руки, будто сами, нашарили телефон.

«Заброшенный дом 34».

[Найти].

Слава бегло просмотрел результаты, перешел в «Картинки».

Не то. Не то. Не то.

Кожа чесалась все сильнее, надо было сходить в душ, но Слава уже не мог остановиться. Он снова открыл сообщение Галактионовой и всмотрелся в здание позади девушки. Бежевые стены. Цифра 34. Военный объект? Недострой?

«Заброшенные объекты Крыма 34».

[Найти].

Слава проглядел картинки одну за другой: телеграф, усадьба, усадьба… радиотелескоп, база подводников… здание с цифрами 34 на стене.

«Аэродром Мирный, Евпатория».

Он сфотографировал экран, залез в контакты и нажал «Ручную обезьяну», «Позвонить». Пошли гудки, но Галактионова не спешила брать трубку.

Слава сбросил вызов и набрал ее вновь.

Ответа по-прежнему не было.

– Да чтоб тебя! – выругался Слава.

В голове у него замелькали цифры: десять минут на душ, чтобы перестать наконец чесаться; пять минут одеться; десять – пожрать… да определённо пожрать… два с половиной часа до Евпатории.

Хрен знает сколько до заброшенного аэродрома.

#7. ИННОКЕНТИЙ

«ГАЗель» Иннокентий сторговал за пятнашку и не знал, радоваться или нет. Особа эта была грязно-белая, с пыльным синим капотом, с полугнилым днищем, по которому ползли нити ржавчины. При езде дуло из всех щелей: в руки, в ноги, в рожу. Бардачок открывался, только если задать ему леща. Дыру в водительском сиденье смущенно прятало махровое полотенце в серо-зелёную полоску. Ручник служил декорацией. Ремни безопасности лепились где-то под сиденье. Что-то постоянно кряхтело, скрипело, дребезжало и грозило развалиться на ходу.

Иннокентий полдня регулировал высоту сиденья гаечным ключом на 24, но все равно не мог устроиться удобно: рычаг переключения скоростей шатался, педали были разной глубины, и приходилось елозиться туда-сюда. Спина уставала, кривилась, поясница ныла, а у него никогда – никогда! – не ныла поясница. Даже в КПЗ, где тело стегали сквозняки, а отопление включали только ради смеху.

Иннокентий кое-как доехал до хозяйственного, где купил по двадцать пять килограмм аммиачной селитры и опилок, затем на склад «Химпрома», где взял сто двадцать пять килограммов глицерина. Ему никто не помогал, и пришлось самому взваливать бочку на тележку и тащить к «ГАЗели» – по-крабьи, спиной вперёд. Потом открывать задние дверцы, потом вытаскивать ржавый трап и снова тянуть спиной вперёд, взмокая, задыхаясь и мыча.

Все это он отвез на затон, помолился у Николая Угодника и поехал по причалам и яхт-клубам. Там удалось договориться за семьдесят пять: на темно-салатовый катер с утяжелённым прицепом и моток лески.

В целом, дела шли неплохо, пока, возвращаясь к «ГАЗели», Иннокентий не услышал:

– Иннокентий Александрович, можно вас на секундочку?..

Иннокентий невольно вздрогнул и замер. И подумал, что так уже будет вздрагивать до конца своих дней от каждого официального обращения.

У шлагбаума порыкивал темно-синий внедорожник «УАЗ», на удивление современный, красивый; заднюю дверцу подпирал Костян.

Иннокентий ничего не ответил ему – прошёл к «ГАЗели» и швырнул внутрь леску. Послышались шаги.

– Иннокентий Александрович, – говорил Костян без эмоций, будто что-то заученное и скучное, – мы знаем о том, как прошли ваши недавние встречи с сотрудниками органов внутренних дел и следственного комитета. Мы знаем, что вас унизили и силой пытались направить на другое место жительство, но государство эти нарушения зафиксировало, провело проверку и признало вас потерпевшим.

Иннокентий так и стоял спиной к Костяну, приоткрыв дверцу, и не знал, повернуться или нет. Тот продолжал своим ровным, скучающим голосом:

– Разумеется, нам известно, что от вашего имени неким юридическим поверенным затребованы извинения и компенсация моральных страданий. Несмотря на то, что пятеро сотрудников получили выговор, в том числе и руководитель межрайонного следственного отдела Константин Михайлович Герасимов, прослуживший в органах правопорядка тридцать три года, то есть я… я считаю своим долгом удовлетворить требования тех, кто говорит от имени российского гражданского общества.

Иннокентию сделалось смешно, он захлопнул дверцу и повернулся. Котян был в мундире, при параде. Гладко выбритый, причёсанный. Глаза – злые-злые. Глаза обиженного гамадрила.

– Иннокентий Александрович, я извиняюсь публично. За себя и от лица моих подчиненных и коллег. Искренне сожалею о случившемся и надеюсь, что этот скандал не подорвет вашу веру к государственным органам в целом и к полиции в частности.

– Все? – спросил Иннокентий.

– Надеюсь, я удовлетворил ваши требования.

– «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего», – говоря, Иннокентий обошёл «ГАЗель» и открыл дверцу водителя, уселся. Костян столбом стоял с другой стороны.

– Я был верен в браке, – глухо сказал он.

Иннокентий завёл двигатель и посмотрел на бывшего друга.

– Мысль тоже греховна.

#8. СТАНИСЛАВ

Подул ветер, и сухие красные ягоды закачались на ветках шиповника. Слава сорвал одну и ощупал пальцами огрубевшую кожицу, затем переступил красно-белую ленту ограждения. Ее натянули между бетонными блоками бывшего КПП аэродрома. Ленту продавливала до земли табличка «Проход закрыт», и тропинка за ней выглядела утоптанной, будто ходили здесь часто и по несколько человек. Будто дискотеки здесь устраивали.

Слава осторожно пошел вперёд и вскоре пожалел, что не отыскал объезд: пространства были обширные, пустынные, и дорога пешком занимала много времени и сил.

Чокнутой видно не было. Чекушка, одинокий кирзач на плацу, череп птицы с одним-единственным пером, дрожащим на ветру; вечный Ленин.

Заныла рана, скреблась тревога внутри. Солнце иногда выглядывало из-под туч и ярко-желтым освещало пыльную степь, озеро, насыпные валы, рулежные дорожки, редкие постройки в скелетах деревьев. Вдали серой сталью блестел лес ветряков: одни крутились, другие стояли без лопастей, без движения, в потёках ржавчины и грязи.

В подлеске блеснули глаза совы: жёлтыми зеркалами, фарами. Слава кинул ей шиповник, и та тяжело, шумно сорвалась, куда-то полетела. Вновь сделалось тихо.

В голове смутно подрагивал детский образ: Слава с родителями гуляет по какому-то аэродрому, и над ними нависает ноздреватый самолет, изъеденный временем, потерявший крылья и хвост. Было страшно пройти мимо, но батя все уговаривал-уговаривал…

Здесь это было? Или в другом месте?

Накатила грусть – светлая, приглушенная, по матери. Слава помнил ее обрывками: фигура в парке, фигура дома, фигура на больничной койке. В гробу.

Что-то колючее зашевелилось внутри, в горле, и Слава зашагал быстрее. Скоро он зашел в казарму с просевшим потолком. На стенах облезала жёлтая и синяя краска, на полу загорались и гасли квадраты солнца, переплетенные тенями оконных рам. Ни коек, ни мебели, ни Галактионовой – только ржавые опоры-столбы.

Когда Слава выбрался наружу, небо в очередной раз потемнело, на горизонте вырос узел смерча, соединил небо и озеро. Слава поёжился, двинулся через аэродром по широкой дуге.

Бетонка взлетной полосы дрожала пожухлой травой, и пусто зевали самолетные ангары. Диспетчерская вышка стояла немая, безжизненная, заколоченная, и только в оконном проеме будто темнел силуэт.

– Галактионова? – крикнул нервно Слава.

Свет переменился, силуэт растворился в тенях, будто его там и не было.

Слава поспешил внутрь. За порогом пахнуло сыростью и холодом. Тут безоговорочно царила разруха: окна выбили, провода вырвали под корень. Валялись переломанные стулья, доски, дверные проемы вели в серое небо.

Он осторожно поднялся по полуобвалившейся лестнице и замер. Спиной к нему стояла девушка в траурном платье.

– Галактионова?

Нет ответа. Славе сделалось не по себе, но он приблизился и в паре шагов от нее различил тихую-тихую музыку. Барабаны, тяжелые аккорды…

Девушка, словно почувствовав взгляд, повернулась. У Славы отлегло от сердца – да, Галактионова, полоумная Галактионова, одетая в точности, как на фотографии. Карие глаза расширились, она вынула наушники, выключила плеер, скрытый в кармане платья.

– Ты что здесь делаешь? – спросила она даже не с удивлением, а как будто с досадой.

Слава потер грудь рядом с сердцем и неопределенно фыркнул.

– На черта ты как на кладбище оделась?

Галактионова опустила взгляд, потеребила юбку.

– В прошлый раз помогло.

– Послушай-ка… – Слава потряс пальцем, мысленно собираясь с силами, но понял, что слишком устал для нравоучений и лекций: – Мы отстранены.

– Ты проехал два часа, чтобы сказать мне это?

Слава не нашелся с ответом. Он и сам бы не смог объяснить, почему испугался за неё, будто чокнутая мамаша за нерадивого ребёнка. Почему вообще пугался за нее? Почему нянчился? Прикрывал? От этих мыслей Слава разозлился и на Галактионову, и на самого себя, но тут она подняла с пола рюкзак и протянула ему бутылку воды.

– Ты бледный.

– Я скорее сдохну в этом санатории, чем вылечусь. – Слава резким движением открутил крышечку. Бутылка захрустела в руках, вода оказался солоноватой и била в нос пузырьками газа. Вкусная минеральная вода. – Или от скуки, или от процедур, или от бесконечных вопросов моего мозговеда.

– Каких вопросов?

Слава дернул плечами и отпил еще. В животе приятно потяжелело, злость притихла.

– Ты нашла место съемки?

Галактионова покачала головой, и Слава велел ей рассказать все по порядку. Говоря, они вышли из диспетчерской, направились к ангарам, замаскированным под холмы.

Выяснилось, что девицу с фотографии зовут Марией. Что у нее начались дрязги с родителями, когда она привела молодого человека лет на пять старше. Что, наконец, пропала без следа.

– Не такая уж большая разница, – заметил Слава. – И где тут состав преступления?

– Ее фото пришло мне с «Порога».

– Он же заблокирован.

– Вот именно.

Они посмотрели друг на друга.

– Ну и как ты все это вызнала? – устало спросил Слава.

– Двадцать первый век. Находишь странички в сетях, общаешься с ее друзьями.

– Любишь ты себе приключения на жопу.

Галактионова резко остановилась, и Слава закатил глаза.

– Только не начинай ныть, что я тебя оскорбляю.

– Да нет, я…

Она достала фото и посмотрела на ближайший ангар с полустертыми цифрами «34», затем приблизилась ко входу, подняла руки, будто кого-то испугалась.

– Похоже?

Слава пожал плечами.

– На клоуна ты похожа.

– Я пытаюсь изобразить Машу, – устало, даже с раздражением ответила Галактионова, – которая боится фотографа.

– Актриса из тебя никакая.

Что-то дернулось в ее лице, и это было приятно. Впрочем, больше она ничего не сказала – сердито махнула рукой и ушла вглубь ангара. Слава, зевая, обошел холм по кругу и, стал ждать.

Наконец она появилась и подняла руки, закрываясь от выглянувшего солнца.

– Стой, – вырвалось у него.

Галактионова замерла. Руки ее медленно опустились.

– Что?

– Вот сейчас было похоже. Дай фото?

Он приблизился, забрал у неё снимок и вытянул подальше, чтобы не мешала близорукость.

– Твоя Маша с Уралмаша не от человека защищалась, а от солнца.

Галактионова оглянулась по сторонам, отряхнула пыль с платья. Вздохнула.

– Думаешь, это ее задание «Порога»? Ну, фото.

– Тогда на кой хрен тебе ЕЕ задание прислали?

Она пожала плечами. Как всегда, нормального, человеческого ответа у Галактионовой не было.

#9. ИННОКЕНТИЙ

Иннокентий с силой вкрутил шуруп в корпус радиопередатчика. Затем вкрутил второй и третий, затем попробовал каждый отвёрткой – крепко ли держатся. С треском разорвал упаковку батареек АА и вставил их в пазы.

Солнце ушло за тучи, и в доме охраны сделалось сумрачно, холодно, печально. Иннокентий достал из сумки принимающую часть, которая заканчивалась двумя оголенными проводками, и положил на стол.

Отодвинувшись, он щёлкнул тумблером на радиопередатчике, и между проводками принимающей части с треском ударила искра.

– Добро.

Где-то в вышине, вдали заголосила чайка. Взяв канистру с надписью «Крымпромхим» и банку из-под огурцов, Иннокентий вышел из дома и обогнул «ГАЗель». Скрипнули задние двери, в полумраке кузова проступили «древесные опилки для грызунов», желтый пакет аммиачной селитры и синяя бочка.

Иннокентий шлепнул ладонью по правой стенке, где закрепил светодиодный фонарь, и залез внутрь.

Первым делом он открыл окно со стороны водителя, чтобы сквозь машину потянул сквозняк. Встал по ветру, щелкнул металлическим хомутом на бочке, чавкнул прорезиненной крышкой. Маслянисто, желтовато заблестел глицерин.

Иннокентий зачерпнул его на треть огуречной банки, добавил селитры и дымящейся жидкости из канистры. Ноздри защипало сквозь марлевую повязку, на спине выступил пот.

Порывшись по карманам, Иннокентий вытащил пластиковую ручку и аккуратно помешал содержимое банки. Потом он всыпал опилок, размешал вновь. К крышке от банки прилепил на двусторонний скотч принимающую часть передатчика – так, что искра между проводками прошла бы внутри смеси. Наконец Иннокентий привязал к горлышку конец лески, завинтил крышку на банке и с облегчением вышел наружу.

Он только сейчас заметил, что сдерживал дыхание, и долго, с наслаждением прогонял холодный морской воздух через легкие.

По небу шли сизые тучи, прибой с силой лупил в ограждение, взбивался в пену, обдавал брызгами. Иннокентий направился к купленному катеру. Мотор закашлялся, будто заядлый курильщик, но потом загудел ровно и лягушкой запрыгал по волнам.

С непривычки замутило, закружилась голова. Иннокентий отплыл подальше от причала, от баржи, от галдящего острова чаек. Широко расставив ноги, он поднял банку и, держа за леску, на весу, стал опускать в воду. На руках вздулись вены, мышцы заныли. Море с легким плеском приняло жертву и потянуло в себя, в глубь, то помогая, то будто выталкивая обратно.

Иннокентий обвязал поникший конец лески вокруг швартовочного кнехта, вытер мокрые руки о штаны и достал из кармана передатчик.

Щелкнул тумблером.

Орали у берега чайки, плескали волны о борт. Больше ничего не происходило.

Неужели ошибся?

Несколько пузырьков поднялось в том месте, где Иннокентий опустил банку, и вновь все затихло.

Иннокентий нахмурился, и тут фонтан шумно выстрелил вверх и в стороны. С треском дернуло борт, палуба опрокинулась, и Иннокентий спиной рухнул в холодное море.

Вода накрыла лицо, хлынула в нос. Он закашлялся, замахал руками, и тут стало глухо, гулко. Несколько секунд нельзя было понять, где верх, где низ. Потом за спиной возник свет, и Иннокентий кувыркнулся, потянулся туда всем корпусом.

Звуки прибоя коснулись ушей, едва он вынырнул на поверхность. Катер был в метрах десяти – накренился углом кормы и неумолимо уходил на дно.

Тяжело дыша, Иннокентий поплыл к причалу.

К тому времени, когда ему удалось выбраться из воды, катер с тихим «буль» скрылся под волнами.

– Идиот. – Иннокентий, отряхиваясь от воды, вылез у портового крана. – Круглый идиот.

Он долго смотрел на место своего кораблекрушения, затем вытер лицо и огляделся. Красно-белая лента ограждения хлопала на ветру, и в солнечном свете были хорошо видны бурые пятна засохшей крови – все, что осталось от той девочки.

Иннокентий давно хотел спросить о ней у дочери, но сначала не решался, а потом уже было не с руки. Ее, Ани, дело. Ей разбираться.

А ему… ему очень не хотелось брать баржу против воли дочери.

#10. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Он потянул на себя тяжелую, серо-стальную дверь, над которой тускло поблёскивали две таблички с искусственной позолотой. Одна – с номером кабинета, «126», и одна с названием: «Камера хранения вещественных доказательств». Над косяком горела красная надпись «АВТОМАТИКА ОТКЛЮЧЕНА».

Внутри пахло пылью, чем-то китайским, ширпотребным и пряталась еще одна дверь – на этот раз с окошком, за которым уходили вдаль, в глубину бурые стеллажи: с картонными коробками, с чёрными папками, с черными, белыми и синими пластиковыми мешками на 50 килограмм.

– Сиди, – махнул рукой Константин Михайлович, когда ответственный судорожно вскочил и вытянулся по стойке. – Дай журнал учёта.

Константин Михайлович пролистал страницы в поисках Ани. Она нашлась где-то на середине: запонка, мыло, обёртка от жвачки…

Флешки-куклы не было.

– Больше ничего она не сдавала?

Ответственный неопределенно замычал. Это был круглолицый, немного туповатый на вид мужик лет тридцати. Сквозь щеки у него пробивалась седая щетина, голова топорщилась шапкой волос, похожей на щётку для обуви. Более всего он напоминал мешок из своей же камеры хранения – залежалый, пыльный, который доставали раз в месяц для заседания суда.

– Вот эта. – Константин Михайлович раздраженно постучал пальцем по подписи «Галактионова» в журнале.

Ответственный повернул список к себе. Полистал вперёд, назад.

– Только то, что здесь. Разве что… хотите, я в базе посмотрю?

– Нет, я просто так спрашиваю.

Ответственный долго глядел на него, потом широко улыбнулся.

– А, вы шутите. – Он опустил взгляд, защелкала невидимая клавиатура. – Галактионова?

– А.И. Галактионова.

Ответственный, не глядя, протянул руку за журналом. Утащил его вниз, положил перед собой. Взгляд забегал туда-сюда.

– Не знаю… вроде как, все там.

Константин Михайлович удержался от ещё одной порции сарказма, только стиснул руку в кулак и мягко постучал по полке у окошка.

Собравшись с мыслями, он вышел на улицу, достал телефон и набрал Аню. Потянулись гудки, подул ветер, гоня по небу серые тучи. Где-то вдали, на горизонте, шёл ураган и висели косые линии дождя.

Аня не отвечала.

Константин Михайлович сбросил вызов и открыл на телефоне приложение «Где мои дети».

Загрузилась карта полуострова, переместилась на северо-запад, увеличила масштаб. Село Уютное, улица Протасова. Стрелочка с литерой «А» замерла у пятьдесят пятого дома, рядом с ней двигалась ещё одна стрелочка – туда-сюда, будто не находила себе места – с литерой «С».

Константин Михайлович до боли сдавил пальцами переносицу и замер так на несколько секунд. Потом он зашёл в «избранные» контакты…

(C) Слава

(A) Аня

(ЕГ) ЕГ

(М) Марина

Набрал сына.

#11. СТАНИСЛАВ

Ветер трепал подол траурного платья, и Галактионова, придерживая его, встала на цыпочки, заглянула через стену.

– Ну? – крикнул Слава.

– Не вижу никого.

Стена был светло-зеленая, из крашеного бетона. Рядом с двухстворчатой калиткой, от которой внутрь вела аллея из самшита, висела синяя табличка «ул. Протасова|55». К беспокойному серо-черному небу тянулся дом из бетонных блоков, серых и коричневых. Они складывались в узоры, напоминающие не то венецианский карнавал, не то костюм Арлекина. На краю участка прятался светло-зеленый гараж с шиферной дверью и баскетбольным кольцом. Дома вокруг стояли похожие: слегка обветшалые, но уютные, с белыми стенами из самана, ракушечника и бетона, с черепичными крышами, иногда с колоннами и портиками. Маленький одноэтажный город, в котором тишину ночную нарушал только лай собак, а утреннюю – крики петухов.

Вкуса у Машиной семейки явно не было, решил Слава, и тут у него в кармане завибрировало.

– Че, бать? – принял он вызов.

– Дай Аню.

Калитка со скрежетом открылась, и показалась женщина лет сорока: толстая, некрасивая, в ватной безрукавке. Она заговорила с Галактионовой, но слов было не разобрать.

– Всмысле? Я на процедуре. Грязевые обертывания.

В доказательство он наступил ботинком на лужу и почавкал жижей.

– Слав, дай Аню!

– У тебя программа отслеживания? – Слава беззвучно выругался. – Мы что, дети малые, чтобы следить за каждым шагом?

– Слава, – угрожающе начал батя, – можно не спорить, а…

– И давно ты в «Штази» играешь?

Галактионова достала и показала фото. Женщина подняла руки, будто защищаясь от чего-то, и шагнула назад. Донёсся ее хрипловатый голос.

– Где пакет с документами из тайника Неклюдовой? – судя по голосу, батя начинал закипать. – Почему не сдан на хранение?

Из калитки появился седой мужчина со сварочным щитком. Он что-то прокричал, с яростью вытолкал Галактионову на дорогу и захлопнул калитку.

– Слава, етить твою!..

Слава закатил глаза и подошёл к Галактионовой, которая в растерянности топталась на месте.

– Там мой батя… – сказал он, протягивая телефон, – насчет тайника из морозилки.

Галактионова вжала голову в плечи, и Слава почувствовал некое злорадство, что ей наконец прилетело.

– Да? – сказала она в сотовый, послушала вопрос и ответила: – Телефон в платье некуда положить.

Слава хрустнул шеей, посмотрел на дом пропавшей девушки и ничего не почувствовал. Вот ведь ерунда, он давно уже научился отодвигать от себя чужое горе, разделять на «их» и «мое», но что-то все равно его настигало – потом, исподволь, запоздало: удушливыми кошмарами по ночам, пугающими картинками в пятнах Роршаха, в чайной заварке, в кофейной гуще, в узорах облаков.

– На барже, – сказала в трубку Галактионова и помолчала, слушая очередную реплику Славиного бати. – Ну, лежит. Что ещё флешка может там делать?

Слава нахмурился, чувствуя недоброе. Галактионова говорила непривычно борзо, если не озлобленно.

– Ну, я хотела изучить эти доки, а потом нас отстранили.

– Дай, лучше я… – Слава протянул руку за телефоном, но Галактионова отступила на шаг и сказала в трубку:

– Хорошо, я пришлю пароль от замка.

Она выслушала ответ, насупилась.

– То есть? Я не понимаю. Если хотите, привезу.

– Галактионова… – Слава вновь попытался забрать телефон, но что-то задергалось в ее лицо, заходило ходуном.

– С кем говорю? – голос ее зазвенел. – С предметом эротических фантазий моей матери.

Она будто хотела еще что-то сказать, но сдержалась и непослушными пальцами сбросила вызов.

Славе показалось, что-то склизкое проползло по его шее и теперь дышит в ухо.

– Это что было? – проговорил он.

– Не спрашивай.

– Да ты понимаешь, какой ор будет?

Ему ответил усталый и злой взгляд карих глаз.

– Этот человек… мой отец где-то нашел дневник… Не дневник, даже не знаю… Моей мамы. Иногда жалею, что я не сирота.

Асфальт будто зашатался под ногами Славы.

– Мой отец с твоей матерью?..

– Не знаю. Нет. Там ничего такого. Только ее чувства. Чув-ства. Чувства.

Галактионова повторяла и повторяла это слово, обсасывала его, как леденец. Подул ветер, гоня песок по дороге; застучали ветки деревьев по стене участка.

– Что там… – Слава потёр лицо, – что с родителями этой Маши?

Галактионова посмотрела на калитку и пожала плечами.

– Отец у нее какой-то нервный. Насколько я поняла, когда он узнал, что Маша завела парня, он потребовал с нее оплаты питания и проживания.

– Парень или отец?

– Отец. «Раз она достаточно взрослая, чтобы обжиматься с парнями, то должна быть достаточно взрослой, чтобы платить за себя».

Слава подумал, что даже их с Галактионовой родители после такого покажутся нормальными, но вслух ничего не сказал.

– Ее мать думает, что Маша ушла к своему парню, и назло отцу не пишет, не звонит. У них там какой-то любительский театр, что-то такое… – Галактионова неопределенно махнула рукой. – Я не очень поняла, потому что в этот момент меня вытолкали взашей.

– Немного.

– Спросил бы сам, вместо того, чтобы…

– Что?! – с вызовом спросил Слава.

Ему захотелось много чего добавить, непечатного и эмоционального – например, что он вообще должен быть в санатории или что их отстранили по ее вине, по ее сраной, взбалмошной прихоти, но тут Галактионова махнула рукой и предложила:

– Давай-ка, я твоему отцу код от двери напишу.

– Давай-ка, мы привезем ему эти документы, пока он головы нам не оторвал.

Галактионова отвела взгляд, прикусила губу.

– Я – не хочу его видеть.

Слава на миг растерялся, а потом его захлестнуло раздражение и несколько секунд он варился в этом раздражении, как в прогорклом масле.

– Мне тогда код напиши. И делай, что хочешь, со своим «Порогом».

Галактионова с некой обидой посмотрела ему в глаза, затем разблокировала его же телефон и стала набирать текст.

#12. ИННОКЕНТИЙ

Шарик эхолота скрылся на секунду под водой, затем появился вновь и весело закачался на волнах. Они были тусклые и крупные, к непогоде.

Иннокентий отошёл от борта баржи, достал из водонепроницаемой упаковки новенький смартфон и неловко, со второй попытки разблокировал.

Программы эхолота на экране не нашлось, хотя консультант в салоне связи ее точно установил и показал.

Иннокентий с досадой выключил телефон, включил снова, разблокировал. Ничего не изменилось. Он ткнул пальцем в экран, поводил туда-сюда и с облегчением увидел, что экран программ сдвигается. Иннокентий пролистал его раз, другой и наконец нажал на схематичный рисунок эхолота.

Отобразился рельеф дна, скорость и температура воды. Иннокентий кивнул, и, обойдя ящик с запасными гребными винтами, зашагал по широкой и бесконечной палубе к корме, к рубке. Холодные брызги летели в лицо, бил ветер. Тучи клубились, бугрились и напоминали смятое ватное одеяло.

Хорошую погоду он выбрал. Умел.

Под ногами загремела лестнице, скрипнула дверь. Если жилой отсек дочка отремонтировала, то в ходовой рубке все облупилось и заскорузло. Из-под штурвала натекла и давно засохла лужа масла, у кресла не поднималась спинка.

Иннокентий запустил двигатель на передний ход, протер плашку с надписями «малый ход», «средний ход» и «холостой ход»; включил пыльную магнитолу. Он уже хотел, было, отплыть под первые аккорды Lady in black, когда дизель заглох.

Пальцы добела стиснули рычаги ЦПУ, в животе что-то всколыхнулось и поднялось к горлу.

Это знак, мелькнуло у Иннокентия, ведь дочь не разрешала. И все же он поспешил в машинное отделение и битый час провозился с дизелем: перебирал цилиндр, заменял уплотнители, обезжиривал поверхности и делал пробные запуски сжатым воздухом.

Наконец баржа с неприятным придыханием закряхтела, и струя носового двигателя оттолкнула левую скулу прочь от причала, в неспокойное море. Чайки с криками полетели с палубы прочь.

#13. АНЯ

Озарённая желтым светом, пиала с курицей медленно, с низким гулом крутилась в окошке микроволновки.

Микроволка приютилась в кабинете Евпаторийского театра «На берегу». Ещё в этом кабинете, лишенном окон, уюта и какого-то подобия дневного света, располагались: n-ое количество стульев, стол побольше с ворохом фольги, столик поменьше с придавленным диваном; мозаика грамот-наград-благодарностей на стене и, наконец, правительница всего этого – в серьгах-люстрах, в чёрном платье с глубочайшим декольте. Не столько толстая, сколько крупная женщина сильно за пятьдесят: властная, с чем-то нахрапистым в лице и в движениях.

За журнальным столиком уныло хрустел грушей ее сын и, по совместительству, ухажёр Маши. Смазливый Пётр лет тридцати. У Петра был лишний вес, водопад чёрных волос и нечто лицедейское во всем облике.

– Извини, – сказала директриса Ане, когда еда сделала еще один оборот, – у нас обнаружили диабет, и теперь, как в аэропорту, все по расписанию.

– Обязательно всем рассказывать про диабет? – спросил Петр.

Аня примирительно подняла руки.

– Ничего… Вы говорили, Маша «странная». В чем?

Петр открыл рот, но тут микроволновка звякнула, и директриса вытащила тарелку. Рис и запеченные грудки шли паром, и Аня почувствовала, как ее ноздри шевелятся сами собой, ловя запах обеда. Директриса заметила это и вопросительно показала на еду, но Аня через силу качнула головой.

– Опять курица, – проворчал Петр, когда мать стала накрывать стол.

Они коротко переглянулись, будто вели на минималках давний и бесполезный спор, и занялись каждый своей порцией.

– Ну, в чем-то она на тебя похожа, – жуя, сказала Ане директриса. – Такие же святые мощи. Но из тебя пара недель на солнце и нормальная еда сделают человека.

Аня подавила желание сказать «спасибо», и женщина закончила мысль:

– Из неё – нет. Это актриса по жизни. Может, даже не странная, я не совсем правильно выразилась, а волшебная?.. в отрицательном смысле.

Директриса помахала в воздухе куриной ножкой, подбирая слово.

– Она… – начал Пётр. Его мать продолжала исследовать мир прилагательных:

– Претенциозная?.. Взбалмошная?

– Она…

Женщина вытащила из фольги огурчик и сунула сыну.

– Ешь, я все расскажу. Мария…Такие прямо перед спектаклем уйдут из театра из-за того, что на них косо посмотрели.

Пётр косо смотрел на мать и хрустел огурцом.

Рот у Ани наполнился слюной, она как можно тише сглотнула и уточнила:

– У нее был с кем-то конфликт?

Пётр поднял руку и замычал с набитым ртом что-то очень эмоциональное.

– Ешь, я сказала! – оборвала его директриса и повернулась к Ане. – Не то что бы. Ну… Нет, я понимаю. Театр у нас любительский, денег мы не платим, но… Один раз она подвела, и я подстраховалась. Попросила сына подобрать запасную Джульетту. И где наша Маша? – Она швырнула обгрызенную куриную ножку в мусорку и стала вытирать руки и рот салфеткой. – Правильно, нигде.

Тем временем Пётр поспешно прожёвывал еду и хлопал себя по груди – будто был не согласен или будто ему кость встала поперёк горла.

– А вы – режиссер этого спектакля? – обратилась к нему Аня.

Лицо директрисы посерьезнело.

– Так! Мой сын тут ни при чем. Больше ему делать нечего, как похищать какую-то прошмандовку. Думаешь, профессиональный актёр испытывает проблемы с поиском девушек?

Пётр непомерным усилием заглотил недожеванный огурец и стукнул по столику кулаком. Посуда жалобно звякнула.

– Мама! Ну мама! Я сам за себя могу ответить!

– Можешь-можешь. Поешь только сначала, – ответила директриса и сунула ему хлебец с пастой. Пётр раздраженно затряс хлебцом, наконец, сдался и оторвал зубами кусок.

– Я немного запуталась, – честно призналась Аня и перевела взгляд с директрисы на Петра. – Вы – режиссер? Или актер?

Он снова поспешно зажевал и тыкнул себя пальцем в грудь. Аня не поняла пантомиму.

– Дорогуша, – ответила за него мать. – Ты считаешь, что профессиональный режиссер будет ставить Шекспира в любительском театре?

Аня неуверенно пожала плечами. О любительских театрах о знала так же мало, как и профессиональных. Другой континент, если не другая планета. Люди, стоящие в неестественных позах; длинные монологи… для этого ей хватало заседаний в райотделе.

– Ты бы лучше поговорила с ее отцом, – предложила директриса, наводя чай. – Приходил тут, говорил на повышенных, чтобы я Петю от его дочери подальше держала. Будто мне – мне! – его Маша сдалась. С такого станется дочь в гараже закрыть, чтобы она по парням не шлялась.

Пётр снова хлопнул по столику. На пол со звоном упала вилка.

– Мама! Я сам решу, кто кому сдался и зачем.

– Не нервничай, стресс повышает сахар.

Они ещё спорили, но Аня отвлеклась. Что-то внутри нее неприятно заскребло от слов про гараж. В голове замелькали полувоспоминания, полуобразы из детства – отец, мама, их ссоры. Как Аня тайком убегала к маме – уже после их разъезда – и как отец Аню, узнав об этом, запирал.

Запирал бы он Аню от парней, если бы не убил маму, если бы не сел в тюрьму и увидел взросление дочери?

Были бы эти «парни» вообще?

– Я хочу быть актером, – сказал Пётр Ане. – Вся идея этого режиссерства – ее.

Он кивнул на мать, но та лишь отмахнулась.

– Ну что ты ерунду говоришь?

– Ты… Дай мне сказать!

Директриса повела бровями, мол, пожалуйста, и Пётр вновь посмотрел на Аню.

– Конфликт у Маши был со мной. Со мной! Потому что она залетела и не знала, как быть.

Его мать шумно выдохнула и стала поправлять рукава платья. Губы ее сжались.

– Она беременна? – уточнила Аня.

Пётр скосил взгляд на мать и покачала головой.

– Меня убедили, что у нас с Машей нет будущего. Так что Маша сделала аборт. Ну, и… – он округлил глаза, – пропала.

***

Когда Аня вышла из приземистого здания театра, небо слегка очистилось. Солнце играло в окнах старинного особняка через улицу, но асфальт и трамвайные пути были темные, мокрые. Дул влажный ветер.

В носу ещё сидел запах курицы, и Аня завертела головой в поисках кафе или, на худой конец, продуктового и тут же была вознаграждена за свои «театральные» мучения: столовая, пельменная, кинотеатр и бар при нем – все это находилось здесь же, буквально в двух шагах.

Аня уже направилась, было, к кинотеатру, когда над ней громом раздалось возмущенное, яростное:

– Вы к ней ходили?

Она повернулась и с трудом узнала в седом мужчине отца Маши.

– К к-кому?

– К Мельпомене этой! Что она вам сказала?

– Да ничего. Простите, но вы…

– Что Машу похитили? Так она сказала? – не унимался мужчина. Судорожным жестом он достал сигареты и принялся раздирать пачку.

Аня искренне удивилась:

– Почему вы так решили? То есть…

– Я ни гроша не дам на выкуп.

Он нервно, быстрыми, бешеными затяжками закурил, и Аня озадаченно всмотрелась в его лицо. Брыли, мешки под глазами, морщины… морщины…

Неприятный человек: что внешне, что, видимо, внутренне.

– Да пока, – Аня пошла через дорогу, на ходу доставая деньги, – вроде бы, никто выкупа и не просит.

– И прекрасно! Ни денег, ни чего другого от меня не будет.

Мужчина яростно потащил из своего кармана какой-то листочек и сунул Ане под нос.

– Вот! Посмотрите!

Это оказался чек на покупку «Свободного ярусного платья черного цвета New Moon», что бы оно ни значило.

– Притворяется, чтобы выжать из нас деньги! – продолжал неистовствовать отец Маши. – Вот! Вот это – цена вашим поискам. Гроша не дам!

С этими словами он зашагал прочь, дымя сигаретой и матерясь.

– Да, я понимаю ваше… – Аня почувствовала облегчение, что он уходил, и все же закончила фразу: – … Вашу реакцию, но требований не было!

Отец Маши так решительно повернулся и подбежал, что Аня отступила на шаг и уперлась спиной в холодное окно кинотеатра.

– Знаете, где я работал до развала СССР? – спросил он, тыча себе в грудь пальцем.

Аня не нашлась с ответом и молча покачала головой. Ей хотелось, чтобы мужчина скорее ушел, а она поела и немного отдохнула, и свела все обрывочные знания о Маше к какому-то единому знаменателю. Но, конечно, никто не дал Ане такого счастья.

– А на той самой базе, с фотографией которой вы приперлись! – сам себе ответил отец Маши. – А знаете, куда пропал мой ключ от бункера офицерского состава?

– Я не…

– А вы головой своей подумайте четырехугольной!

#14. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Электрическая бритва жужжала, вибрировала в руке, и эта вибрация отдавала в кожу Константина Михайловича.

Приятное, бодрящее ощущение.

Шнур от бритвы тянулся к разъему в приборной панели. Над приборной панелью дворники елозили по ветровому стеклу, размазывая тихий дождик. Где-то там, за стеклом и дождем, урчал трактор – он пытался развернуться на улице перед новенькой, синенькой Успенской церковью и раз за разом терпел неудачу. На воротах соседнего дома, ржавых, с темно-бирюзовой, полуоблпившейся краской белела надпись «ПРОДАМ», а под ней – номер телефона. Константин Михайлович усмехнулся. Как он убедился сам, лучшим способом продать что-то в Крыму был не звонок риэлтору и не объявление в интернете – надпись на заборе.

ТУК. ТУК-ТУК-ТУК.

Константин Михайлович скосил взгляд в бок и разблокировал двери.

Обдав сыростью и холодом, Слава бухнулся на пассажирское место, покосился на бритву.

– Позднее утро?

– Вещдоки, – не терпящим возражений тоном сказал Константин Михайлович, выдернул провод и тяжело посмотрел на сына.

Тот потер лоб.

– Ну, как тебе сказать…

– Вещдоки, Слава!

– Ну, я приехал в это ее корабельное лежбище. С паролем от ее замка и схемой ее барахла на столе, и с инструкцией покормить чешуйчатую девицу. А баржи нет. И чешуйчатой девицы нет. И стола нет. И вещдоков твоих, соответственно, тоже.

– Вы надо мной издеваетесь? – глухим голосом спросил Константин Михайлович.

– Бать…

– Это подсудное дело! Где… – он беззвучно выругался и прокричал: – Где вещдоки?!

Лицо Славы почерствело.

– Да что ты разорался? Я что могу сделать? Вытащить из штанов волшебную палочку и наколдовать баржу?

– Звони Ане.

– Не знает она! Говорит, ее отец с утра про баржу спрашивал. Ну и…

Слава не закончил, и Константин Михайлович в сердцах швырнул бритву на приборную панель. Та подскочила на пластике и шлепнулась на колени Славе.

Некоторое время они молча смотрели на мучения трактора, наконец Константин Михайлович процедил:

– Стадо… баранье стадо.

Загудел телефон, и Слава вытащил сотовый из кармана. Покачал его в руке, читая сообщение.

– Сам расскажешь, что за дела с Агатой Валерьевной? – не поворачиваясь, спросил сын. – Или мне от чужих узнавать?

Константин Михайлович непонимающе посмотрел на Славу. Агата Валерьевна? А… Агата?.. В груди что-то зашевелилось от трудно скрываемого раздражения, потянуло невидимые щупальца к горлу.

– Почему ты не в санатории?

– Дышу свежим воздухом.

– Ты едва не утопил свою…

– Она. Сама. Просила, – повторил, как глухому Слава. – Ответь на вопрос.

Щупальца сдавили сильнее.

– Ответь! – повторил сын, и Константин Михайлович глухо, медленно, едва не по слогам произнес:

– Я был верен твоей матери.

– Поклянись.

Константин Михайлович хотел деланно усмехнуться, но не совладал: лицо окаменело, подергивался уголок рта.

– Пошел вон.

Косматые брови сына поползли вверх.

– Да я и не горю оставаться.

– Щенок. Неблагодарный… Щенок! Поживи столько, сколько я, и потом уже проси клясться. Ты…

Слава открыл дверцу и стал выбираться наружу.

– Бать. Мне тридцать пять. Я кто угодно, только не щенок.

Дверца захлопнулась, и Константин Михайлович остался один. Перед глазами все будто побелело от гнева, в ушах стучало. Пытаясь успокоиться, он перевел взгляд на трактор – тот стоял без движения, понурый и мокрый. Дождь усиливался, и по улице неслись потоки воды. Ливневки в городе не было, а весь Старый Крым стоял на склоне. Дороги, от которых и так осталось одно название, скоро превратятся в реки, а дворы без пандусов затопит по колено.

Константин Михайлович некоторое время злорадно наблюдал за буйством погоды, затем достал телефон и набрал в контактах «КАПИТАН ПОРТА».

Ему ответили через два гудка:

– Константин Михайлович? Как здоровье?

– Ген, нужно срочно задержать одно судно и изъять документы. Срочно.

#15. СТАНИСЛАВ

Капли воды красили асфальт тёмными кругами, потом пропадали, потом начинали сыпать вновь. Мелкий, занудный дождик.

Слава сидел в своей машине, слушая музыку и стараясь ни о чем не думать.

Не получалось. Намеки на что-то – происходившее? Возможное? – между батей и Агатой Валерьевной попадались ему давно, и с каждым разом на них становилось все сложнее закрывать глаза.

И вот снова.

Что ему с этим знанием делать? Зачем оно вообще?

Скривившись от досады, Слава достал телефон и перечитал сообщение Галактионовой, которое пришло еще в машине бати.

РУЧНОЕ ЗОМБИ 14:02

Она аборт сделала.

Она – Маша?

И чего, что аборт? Жопу рвать из-за этого аборта?

Кряхтя от ноющей боли в боку, Слава открыл бардачок и вытащил записную книжку со сменными листами. Он заполнял ее по старинке, ручкой, как учил батя – планируя вызовы свидетелей, обыски, экспертизы; собирая под фамилией пострадавшего или подозреваемого все сведения и контакты.

Сейчас нужна была буква «Б». Слава щелкнул кнопкой авторучки и начал набрасывать сведения за день.

Мария Бессонова, 19 (возм. 1999)

образование начальное

высшего нет

занимается в любительском театре

сделала аборт

– Семья… – сказал сам себе Слава. – Корень зла – всегда семья.

Он провел стрелку от Марии и написал «отец: Анатолий Бессонов, 48», подчеркнул.

дурной

мужчинка – трезвенник (!)

первая жена подала иск за побои

он платит по итогу суда

Слава зачеркнул две последние строки и вместо них написал «Платит за избиение первой жены». Затем нарисовал еще одну стрелку и начал заполнять столбик «Первая жена Бессонова».

Тайком сделала аборт (довел?)

Сломал ей нос, ключицу, что-то еще?

– Аборт, – прошептал Слава и подчеркнул это слово в столбиках первой жены и Маши.

Телефон загудел.

РУЧНОЕ ЗОМБИ сейчас

Еду с ее отцом на базу

Мы пропустили подемный бункер

Слава долго смотрел на сообщение, водя пальцем по экрану, затем медленно вставил сотовый в держатель.

– Как же ты меня достала.

Он набрал в навигаторе «Мирный» и, мысленно проклиная Галактионову и все ее семейство, завел двигатель.

#16. ИННОКЕНТИЙ

Профиль дна отображался на экране телефона желто-красными холмами, будто нарисованными баллончиком, а в низине между двух таких холмов угадывался силуэт катера.

Иннокентию сделалось жарко. Несколько секунд он пытался совладать с собой, затем непослушной рукой остановил двигатель.

Он был в открытом море – берег давно пропал из виду, и со всех сторон виднелись только серое небо и темно-синее море, разделенные идеально ровной линией горизонта.

Выйдя из ходовой рубки, Иннокентий поспешил к носу баржи. Грузовая палуба напоминала узкое футбольное поле: длинное, ровное, поросшее ржавчиной вместо травы. Бурый железный настил ухал под ногами, выглянувшее из-за туч солнце слепило глаза. Волны били о низкие борта, и в воздухе висела водяная взвесь.

Минут через пять быстрой ходьбы Иннокентий, немного вспотевший, поднялся на погрузочную платформу. Ветер холодил затылок, пузырил камуфляжные штаны и толстовку. Синяя бочка стояла в ожидании и словно бы в немом укоре, мол, почему так долго. Он пропустил цепь крана через заушья на ее крышке и включил подъемник. Металлически завизжало, цепи натянулись, и бочка, словно подвешенная за хвост китовая туша, поднялась в воздух. Тут же тяжелая стена волн ударила в правый борт баржи, и огромное судно зашаталось, словно пушинка, и бочка закачалась по инерции – страшно, грузно, перебирая звенья цепи.

В солнечном сплетении закололо.

Если она упадет…

Иннокентий дождался затишья между гребнями волн и быстро повернул стрелу крана вбок, чтобы она оказалась над водой. Включил обратный ход цепи.

Баржа вновь качнулась, но бочка уже тихо, юзом скользнула в воду, погрузилась по центр, наконец, исчезла в бурунах. Иннокентий резким движением вытащил блок цепи: взвизгнуло, лязгнуло, свободный ее конец грохнул в палубу, проскрежетал по железному настилу и скрылся за бортом.

Теперь можно было выдохнуть – бочка опускалась на дно рядом с затонувшим катером и помешать ей могли разве что рыбы.

Повернув стрелу крана обратно, Иннокентий направился в ходовую рубку. Сел там на протёртый диван, из дыр которого выглядывал желтый поролон, положил рядом радиопередатчик, включил магнитолу и засек на секундомере пятнадцать минут.

Забренчал Элис Купер, потом кто-то пронзительно перепел «Солдата удачи» Deep purple.

Иннокентий сделал пробный запуск двигателя и включил его на передний ход. Дизель заурчал, заставляя вибрировать пол под ногами, и почти тут же заглох. Иннокентий снова попробовал его запустить, но ничего не вышло.

Огромная баржа словно онемела и бездумно дрейфовала в неспокойном море.

– Будь другом, а?

Иннокентий ещё раз попытался запустить двигатель, затем выскочил из рубки и поспешил к машинному отделению. Из его неплотно прикрытой двери вился дымок, воздух наполнял запах гари.

#17. АНЯ

Красное сияние авариек залило бетонный коридор и растеклось по металлическим пластинам укрепленной двери. Отец Маши отошел от электрощитка, где запускал освещение, и с несколько гордым видом спросил:

– Ну, чего ждёте?

Тон слегка покоробил, но Аня ничем внешне этого не показала и повернула тугой штурвал против часовой стрелки. Металлически защелкало, скрежетнули петли. С потолка на волосы посыпалась известка. Аня потянула дверь на себя, и ей предстала глухая металлическая стена.

– Да стеллаж это, – подсказал отец Маши. – Ложных тупиков никогда не видели?

Они уперлись в стеллаж плечами и со скрежетом сдвинули его внутрь помещения.

Аня первой протиснулась сквозь пелену паутины и оказалась в бетонном цилиндре из облупившейся белой и синей краски, в потёках ржавчины. В красном свете аварийной лампы тянулись ряды стеллажей с меткой «34», пульты, выключенные мониторы. Посреди, точно нелепый трон, стоял металлический стул с обрывками скотча на подлокотниках и ножках. От стула тянулась бурая полоса, будто здесь волокли раненого человека. Откуда-то сверху доносился ритмичный грохот.

У Ани закололо в желудке. Она огляделась – из помещения уводила бетонная лестница – и направилась наверх. На первых трёх пролётах горела красным аварийка, на четвёртом Аня уперлась в еще одну дверь.

Снаружи вновь грохнули. Аня втянула носом воздух и уже привычно прокрутила штурвал. На этот раз вместо задней стенки стеллажа стоял Рыжий. Вид у него был задолбанный и усталый. Волосы облепили лоб, будто он попал под дождь, с подбородка капала вода.

Увидев Аню, он вытянул палец, потряс им… смолчал. Аня была ему за это чрезвычайно благодарна.

– Ну? – спросил Рыжий.

Аня кивком головы показала следовать за ним, и они спустились вниз. Отец Маши брезгливо разглядывал стул с обрывками скотча и полосу крови.

– Показуха, – сказал он, но в голосе его прозвучала неуверенность.

Аня и Рыжий переглянулись.

– Вам лучше подождать в машине, – сказал Рыжий. Надев одноразовые перчатки, он потрогал засохшую кровь, перевернул стул. Под стулом валялись обрезанные волосы. Много обрезанных волос.

– Да вы что не видите? – возмутился отец Маши. – Ну показуха же!

– Мне очень жаль… – неуверенно начала Аня, но ее тут же перебили:

– Чего вам жаль? Вы думаете, это кровь? Да бутафория! Вот…

Мужчина нагнулся и провел пальцами по кровавому следу, сунул Ане под нос. Вдруг губы его задрожали, ноги подкосились.

Рыжий подхватил его, рывком вернул в стоячее положение и, поморщившись от боли, потащил наружу.

– Помочь? – спросила Аня.

Ответом ей послужил лишь сердитый взгляд Рыжего.

Настаивать она не стала: сделала пару кругов по помещению, осмотрела стеллажи, пульт. Понажимала кнопки, пока один из экранов не загорелся серым бельмом. Большего ей добиться не удалось.

Сев на стул, Аня закрыла глаза, и уставшие мышцы приятно натянулись в ногах и пояснице. Она устроилась поудобнее и попыталась успокоиться. В голове ходуном ходили события дня: мешались, толкались и не давали сосредоточиться.

Аня вдохнула, задержала дыхание на «8» и медленно стала выдыхать.

Секунда.

Две.

Три.

Четы…

– И какого ты расселась? – раздался от лестницы голос Рыжего.

Аня вздрогнула, рассеяно посмотрела на него. Выглядел он бледновато и часто дышал, словно вынес отца Маши на руках.

– Пытаюсь почувствовать то же, что и она, – сказала Аня.

– Почувствовала?

– Ты пришёл.

– Какие мы щепетильные.

Аня сердито прищурилась на него, но Рыжий, не обращая внимания, прошелся по помещению, бегло осмотрел стеллажи.

– Твои соображения? – спросила она.

– Топить я тебя точно не буду.

– Я всего лишь прошу мысли по делу.

Рыжий повернулся к ней и, судя по меняющемуся выражения лица, долго подбирал слова.

– Галактионова, тебе одного отстранения мало?

– Да я же не говорю ничего такого.

Рыжий сердито отмахнулся и направился в ряды стеллажей.

– Хотя в прошлый раз помогло! – сказала Аня невинным голосом, сунула руки в карманы и сползла на стуле до полулежачей позы.

– Я тебя не слышу.

– И, скажем, если ты меня привяжешь… ну, как ее привязали – ничего страшного не случится.

Что-то поскрипывало, погромыхивало в стеллажах, будто Рыжий перебирал предметы на полках.

– Думаешь, следственная группа справится быстрее?

– Вот и узнаем, – сказал он, возвращаясь. – Я уже вызвал.

– Тогда что мы теряем? Часа два у нас в распоряжении точно есть.

В его зелёных глазах отразилась безмерная усталость, и Аня подумала, что, наверное, до смерти ему надоела.

– Что непонятного в словах «нет, не хочу»? Я – не хочу тебя привязывать. Мне это неприятно. Я не люблю привязывать людей, делать им больно, душить, топить, пытать…

Голос его оборвался, словно где-то закрыли невидимые шлюзы. Бледное лицо дрогнуло, и в глазах промелькнуло не то презрение, не отвращение. Аня не поняла эту эмоцию – так быстро она исчезла и так мимолётна была – но какое-то неприятное, грязное чувство передалось ей и заскребло внутри, под сердцем.

– У тебя есть идеи, где ее искать? – с напором спросила Аня, когда он присел на корточки, чтобы соскрести кровь на вату и положить в бумажный конверт.

– Галактионова, отвали.

– Тогда ты жертвуешь ее жизнью из-за своей щепетильности.

– Да ну? – на его губах заиграла насмешка, но глаза оставались холодны.

– Ну что случится, если ты меня привяжешь? Небо обрушится?

Рыжий посмотрел на потолок, будто в самом деле боялся этого, затем невозмутимо продолжил изучать мазки крови. Аня дрыгала ногой и буравила его взглядом. Несколько минут он терпел, затем тяжело встал, подошёл к стеллажу и со вздохом взял черную клейкую ленту. Направился к Ане.

Она села ровно, положила руки на подлокотники стула, и Рыжий крепко примотал их. На Аню он нарочито не смотрел, словно вместо неё был незнакомый человек или пуще того – манекен.

– Ноги тоже.

Рыжий исподлобья взглянул на неё, но выполнил просьбу.

– Так?

– Покажи фото.

Он достал фото Маши и показал.

– Краснота на запястьях, – показалось ей. – Нет?

Рыжий вгляделся, прищурившись и вытянув снимок подальше.

– Свет тут красный. Не знаю. Надо при обычном освещении. – Он помолчал. – Причёска.

– А?

– Ну давай уже все сделаем в точности.

Рыжий наклонился, поднял с пола черную прядь и растер в пальцах, роняя по одному волоски.

– Предлагаешь постричь меня? Спасибо, я уже отказалась от этой идеи.

Он порылся в карманах и достал маленький складной ножик, раскрыл.

– Уверена?

– Мне нравится моя прическа. И ты замусоришь место преступления. Ты же сам всегда бухтишь, что я «насилую» места преступлений.

Рыжий несколько секунд хмуро молчал, затем зачерпнул прядь ее волос. Аня отшатнулась, насколько позволяли примотанные руки и ноги.

– Да я же сказала…

Он переместился за ее спину, и Аня почувствовала, что волосы на макушке натянулись. Лёгкий треск – и голову отпустило.

Аня похолодела.

– Слава!

Она замотала головой во все стороны головой, когда Рыжий попытался захватить еще одну прядь. Взвизгнула. Раздался звук шага, будто Рыжий отступил.

Аня не видела его, только чувствовала, что его фигура нависает сзади, над ней. Сердце лупило в груди.

– Ты хочешь почувствовать то же, что и она? – без эмоций, ровным голосом спросил Рыжий.

Аня не отвечала и тяжело дышала, словно бежала куда-то. Боковым зрением она уловила, как его рука зачерпнула следующую прядь и тут же обрезала – лишь голова Ани чуть дернулась, когда Рыжий ударил лезвием по волосам.

Ее затошнило, но она ничего не сказала и словно потянулась в дурной сон. Чёрным дождем сыпались на пол локоны. Голова дергалась туда-сюда, как у болванчика. Потом Рыжий заклеил ей рот чёрной лентой.

Потом – глаза.

Она сидела в темноте, дрожа то ли от нервов, то ли от холода, и ноздрей касался неуловимый запах… чего?

– Ну? Тебя посетили новые озарения? – раздался извне голос, какой-то чужой и незнакомый.

Аня не ответила, опустив голову ниже и сосредоточившись на запахе.

– Нет? – продолжал издеваться голос. – Ничего? Как удивительно!

В голове ее возник горный склон, утопающий в весеннем цвету.

– Мм, – замычала Аня.

– Прости, я не понимаю телячий язык.

Она замычала снова. Раздался шорох, и ленту больно рвануло с губ.

– Ну?

– Цветы… цветами пахнет.

Молчание. Затем донесся шорох ткани, шаги. Через некоторое время звуки повторились. Потом снова: шорохи, шаги. Заскрежетал отодвигаемый стеллаж.

– Кто-то наступил на цветы и принес на ботинках, – сказал Рыжий.

Аня подняла голову и посмотрела в его сторону.

– Какие? Как выглядят?

– Цветы. Розовые. Пестик-тычинка. Че ты от меня хочешь? Биологическое деление?

Аня замотала головой, будто так могла освободиться от ленты.

– Отлепи, дай я…

Приблизился звук шагов, а с ним и запах. Кожу вокруг глаз дернуло, из век рвануло ресницы, и алый свет ударил в Аню, ослепляя и обжигая.

Она заморгала, гоня слёзы, наконец различила широкую, точно лопата, ладонь Рыжего, кусок слипшейся грязи на ней, а в грязи – смятые лиловые лепестки.

– Лесные цикламены.

– Очень ценное открытие.

– Это Кубалач… Белогорка, может.

– Цветы растут везде.

– И исчезающие виды?

Рыжий задумчиво смотрел на Аню, размышляя, зачем начал срывать ленту с ее ног, рук.

Аня изловчилась и пнула его по голени. Бледное лицо Рыжего исказилось от боли и гнева, он отшатнулся и стал остервенело тереть место удара.

– Галактионова! Охренела?!

– Это за стрижку.

Она с неприятным предчувствием посмотрела на обрезки своих волос, что валялись вокруг стула, поднялась и, разминая затёкшие мышцы, пошла к лестнице.

#18. ГЕННАДИЙ ПЕТРОВИЧ

В окулярах бинокля чуть покачивалась на волнах старая, ржавая посудина. Длиной метров семьдесят, шириной около семи. Неприлично старая и грязная, с надписью «Завод Ленинская кузница. Судно № 966, Построено в 1966 г.» и абсолютно неподходящим названием «ФЛОРА». К ней на полном ходу шла быстроходная лодка морской пехоты, и кильватерная струя белым швом резала море надвое. Доносились приказы по громкоговорителю – приглушенные расстоянием и оттого неразборчивые.

– Приближаемся, – с шипением раздалось из рации в нагрудном кармане. – На борту никого не видно.

Геннадий Петрович, не отпуская бинокля, нашарил кнопку на боку рации, и втиснул в корпус.

– Продолжайте.

Палуба под ним вздрогнула, и морской тральщик проекта 02668 «Витязь» начал поворачивать свою исполинскую тушу обратно к берегу.

Геннадию Петровичу хотелось одного – чтобы это поскорее закончилось, и он смог погулять с дочерью. Больше ничего. Непостижимым образом, но к сорока двум годам Геннадий Петрович разучился отдыхать иными способами. Солнце, мурлыканье детей, ветер в ветвях парковых деревьев. Чем больше этого хотелось, тем сильнее Геннадий Петрович злился на Герасимова-старшего.

На свои долги перед ним.

На глупые обещания верности.

Собачьей преданности.

Геннадий Петрович нащупал кольцо фокусировки и слегка повернул влево. Лодка, сделавшаяся чёткой, боком подошла к борту баржи, и досмотровая группа закрепила абордажные лестницы. Часть морпехов устремилась к ходовому мостику и ходовой рубке, часть разбежалась по палубе.

– В ходовой рубке никого, – послышалось из рации. – Двигатель был остановлен. Выставляю наблюдение.

Геннадий Петрович опустил бинокль и потёр саднящие от недосыпа глаза. Если отдыхал он только с детьми, то и страдал бессонницей тоже с ними – благо дома кричала младшая исправно, каждые полчаса. Понять, чем домашняя кроватка была хуже коляски и парка, было невозможно в принципе. Но факт: к концу недели служба превращалась в какое-то непреодолимое испытание, когда малейший отдых тяжелил веки, подкашивал ноги и куда-то… куда-то…

– На сигнальном крыле выставлено наблюдение, – сообщила рация.

Геннадий Петрович поднял отяжелевшую голову, поморгал, гоня белую муть из глаз, и посмотрел в бинокль.

На барже открылась дверь машинного отделения, повалил дым, и из его клубов появился человек. К нему бросились несколько морпехов, скрутили, повалили на палубу.

– Задержан член экипажа. Мужчина лет пятидесяти. При себе оружия нет.

Ветер уносил дым к ходовой рубке баржи, перекрывая обзор. Геннадий Петрович нажал кнопку на рации и не без труда вспомнил цель операции:

– Ищите документы. С экипажем потом.

Застучали ноги по трапу, на палубе рядом с Геннадием Петровичем появился вахтенный. Он протянул свежую, тёплую распечатку.

– Посмотрите, Геннадий Петрович? Это то, что сейчас под баржей.

Геннадий Петрович поморщился, как от занудной мухи, но оглядел эхограмму.

– Корабль? – опознал он очертания.

– Вы приглядитесь, что за корабль.

Палец вахтенного ткнулся в линии корпуса и поелозил туда-сюда. Геннадий Петрович постарался сосредоточиться. Судя по всему, под ними спал вечным сном перестроенный речной теплоход. Годов восьмидесятых, тип – «Москва». Последний такой шнырял в здешних краях лет пятнадцать-двадцать назад, что вызывало у Геннадий Петрович невольные подозрения и чёткое понимание: дома он будет нескоро.

– Вызови-ка подводников.

#19. АНЯ

В свете фар тянулись две колеи грунтовки, стиснутые деревьями, еле заметные в волнах палой листвы. Справа и впереди стенами тьмы вставали склоны гор, между голыми ветвями буков, грабов и дубов проступала в ночном небе белая пыль звёзд. «Ниссан» скакал на ухабах, кренился под сорок градусов то в одну, то в другую сторону, и Рыжий каждые пятый минут повторял:

– Дно сама ремонтировать будешь.

– Давай тут, – попросила Аня.

Рыжий, скосив на неё недружелюбный взгляд, съехал в просвет между стволами. Под колёсами зашуршали камни, машину накренило.

Аня, борясь с силой тяжести, включила свет в салоне и достала с заднего сиденья новенький «Атлас цветения», который взяла в книжном. Плотные страницы вкусно пахли типографской краской, на каждом развороте шли фотографии, ареалы и описания – подробные, с фразочками в духе «стенотопность вида», с мерами охраны и научными источниками. Не очень было понятно, зачем печатать такие подробности в туристической книге, но сейчас Аня мысленно поблагодарила составителей и открыла разворот «Конской дряквы» – между Трагакантом колючковым и Астеролинумом звездчатым.

Она ткнула пальцем в заштрихованное пятно на карте ареала и сварилась с местоположением машины по телефонному навигатору.

– Где-то здесь.

– Плюс-минус километр?

Вместо ответа Аня повернула к нему атлас, на странице которого устроилась поляна нежно-фиолетовых цветов, затем указала на похожую по форме, хоть и едва видную сейчас, поляну справа.

– Натерплюсь я с тобой, – без особой злобы сказал Рыжий и открыл бардачок в поисках фонарика. – Мичурин, блин.

Они вышли из «Ниссана» в ледяной, кусачий воздух и пошли вдоль дороги, загребая ботинками желто-бурую листву. На ветвях блестел иней, на стволах ярко-зелеными сарафанами выделялся мох. GPS барахлил, стрелочка то и дело убегала в разные концы полуострова, у Ани замёрзли до онемения руки. Она жалела, что не оделась теплее, но возвращаться в ближайшее село было слишком долго.

Они раз за разом обходили участки возможного цветения. Деревья били по лицу, под ногами чавкала и упруго прогибалась палая листва. Влажно блестела рыхлая почва в просветах, рос уклон. Справа из полумрака поднималось награждение скал, и в какой-то момент, когда Аня уже засыпала на ходу, свет телефона Рыжего очертил чёрное жерло грота или пещеры.

– Давай-ка сюда, – показал на вход Рыжий, и они осторожно протиснулись внутрь.

Стенки грота блестели от влаги, сверху выступали желто-белые малыши сталактитов.

– Галактионова! – шепотом, полуобернувшись, позвал Рыжий.

– Что?

– Башку свою ненаглядную береги, а?

Наклонившись и подняв руку над головой, чтобы не удариться, Аня медленно двигалась за ним.

Круги света плясали по стенам, Рыжий шёл и шёл, и вдруг замер. Он опустился на колени, и Аня с тревогой разглядела через его плечо девушку, прикованную к вбитому в стену крюку.

– Она? – спросила Аня. В горле запершило.

– Пульс слабый.

Рыжий снял куртку, завернул в неё девушку, затем достал телефон и поднял его, ища сигнал.

– Не ловит. Выйду, спасателей вызову. Термос принеси.

Аня кивнула. Рыжий взял ее руку своими горячими руками, шлепнул ей что-то в ладонь и направился к выходу.

Это оказалась записка.

Я была бы жива, если бы хоть кому-то была важна моя судьба. Я сама себя приковала и умереть могла только от обезвоживания или обморожения. Пусть это будем вам уроком.

Мария Николаевна Бессонова

15 декабря 2018

***

Они допивали чай, наблюдая, как светлеет небо. Дул сильный северный ветер. Из грота доносились голоса, визжала пила по металлу.

В небе парил сокол. Внизу, у подножия гор желтела пустынная равнина, по которой медленно шла отара овец. Рядом с ней гулко-гулко, далеко-далеко и пронзительно тарахтел мотоцикл пастуха.

– Ну, – с щелчком закрыв термос, сказал Рыжий, – по домам?

Аня не ответила, и он без выражения заметил:

– Ах да, твой дом уплыл.

– Нет, все думаю…

– Опять?

– «Порог» заблокирован, а фото прислали мне.

Рыжий застонал, и она продолжила:

– Сомневаюсь, что Маша могла узнать мою электронную почту. Тот, кто прислал фото, хорошо изучил и Машу, и меня. Прочитал в анкете, что я из полиции. Знал, что она…

– Галактионова, я хочу спать и на грязевые обертывания.

– Слава, услышь меня! Это не конец. Он… он будто управляет нами. Ею, мной. Александрой. Тем психом. Управляет или… играет? Ведет нас куда-то. К какому-то пределу… какой-то границе… – Аня посмотрела на Рыжего, обмякшего, отяжелевшего от усталости и, несмотря на протест в его глазах, закончила: – Хуже всего, я не понимаю: хотел ли он, чтобы мы нашли ее живой? Или вёл к будущему трупу?

ГЛАВА 5. НИЗКОЕ ЗИМНЕЕ СОЛНЦЕ. #1. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Кипяток хлынул в чашку, затопил сушеные цветы и листья. Белый пар поднялся к лицу и покусывал щеки, дразнил запахами ромашки, календулы, чабреца.

Константин Михайлович вернул чайник на подставку и нетерпеливо прошёлся по кабинету. Ярко светили лампы дневного света, за окном темнело. Было 18:09, время выходило, песком сыпалось сквозь пальцы, и фото учителя смотрело из-за стеклянной дверцы шкафа сурово и пристально. Не осуждающе, но… Константин Михайлович поёжился и подумал, что Александр Семёнович, земля ему пухом, точно не довёл бы до такого – благо и не ввязывался, и время было другое, и люди.

А тут – нате.

В коридоре послушался топот, лязгнула дверная ручка, и запыхавшийся, раскрасневшийся Разгуляев кубарем ввалился в кабинет.

– Ну? – пряча раздражение, спросил Константин Михайлович и бросил взгляд на часы.

Полицейский, тяжело дыша, сунул руку в портфель и вытащил полиэтиленовый пакет, сквозь полупрозрачные складки которого проглядывала японская кукла.

– Вот, передали.

– Спортом займись, что ли, – заметил Константин Михайлович. – Скоро пузо в тачанке таскать будешь.

Разгуляев осклабился, покивал и вывалился обратно в коридор.

Ну что за люди?

Константин Михайлович со вздохом надел одноразовые перчатки, вытащил куклу и разделил ее на две половины, одна из которых заканчивалась разъемом флеш-карты.

Глотнув раскалённого чая, он вставил карту в USB. Моноблок заурчал и открыл папку накопителя. Внутри лежало несколько документов, в которых внешне не было ничего необычного или тем более – противозаконного – какие-то счета, какие-то госконтракты, площадки…

– Ладно, сами перегрызутся, – сказал под нос Константин Михайлович. Подул на чай, отпил пару глотков и скопировал файлы к себе.

Нашел в телефоне Слесаренко.

#2. СЛЕСАРЕНКО

В тридцати шести километрах от него, получасом ранее Дина Исааковна вышла из ванной. Привычным движением она намотала полотенце на голову, запахнула и завязала халат.

Номер пронизывали закатные лучи, тлела палочка благовоний. Дина Исааковна разблокировала ноутбук, и высветилась папка с двумя файлами: «Отчет_проверка_Галактионова-Герасимов_обвин.» и «Отчет_проверка_Галактионова-Герасимов_оправд.».

Она открыла браузер, проверила почту. Обновила.

Новых сообщений не было.

Курсор скользнул в поисковую строку, пальцы мягко заклацали по плоской клавиатуре: «время захода солнца».

17:31

Четверг, 17 декабря 2018 г. (GMT+3)

Заход солнца – Феодосия

Она отклонилась на спинку стула и посмотрела в окно: горело море, горели крыши, сквозь голые тополя мигал красный шар солнца. Веяло одиночеством, тянулись тени. Закрытые кафе, забытые аттракционы… Было немного грустно и тепло, и приятно после ванной. В теле, будто в широком бокале, плескалась меланхолическая леность.

Дина Исааковна неохотно встала и переложила ноутбук и стопки документов на кресло. Проверила телефон – ни звонков, ни смс.

– Никому-то ты не нужна.

Вытерев и высушив волосы, Дина Исааковна надела белое платье, которое возила и надевала только что перед Шабатом. Она платье и называла так про себя – субботнее. Наверное, можно было в нем сходить куда-нибудь ещё, на свидание или на свадьбу, но свидания всегда длились недолго, пока женихи не узнавали отчество. Свадьбы оказывались и того хуже – все каких-то троюродных братьев и дядьев, да все на этих тощих шиксах с вавилонскими башнями на головах.

И стоило пачкать такое платье?

Она открыла туристическую сумку и вытащила несколько пакетов.

На чистый стол с шелестом легла белоснежная скатерть, стукнулись два серебряных подсвечника. В подсвечники воткнулись две свечи. Рядом взгромоздилась тарелка с двумя халами, блюдо с водой, пенек-копилка и серебряный бокал. В бокал полилось вино, ударило в нос терпкой кислотой, засверкало рубинами, когда солнце коснулось горизонта и исказило, прогнуло линию крыш.

Часы на телефоне показывали 18:07. Дина кивнула сама себе, взяла ноутбук и на весу проверила почту – там снова не было новых сообщений. Это даже не раздражало, а вызывало недоумение. Бессмертные они, эти Герасимовы?

Она развернула папку с файлами и удалила «Отчет_проверка_Галактионова-Герасимов_оправд.», а из имени второго файла убрала «_обвинит.». Закинула в почту, отправила Евгению Геннадиевичу, закрыла ноутбук.

Ну, вот и все.

На секунду Дина Исааковна прикрыла глаза, нежась в солнечных лучах, затем достала из пальто мелочь и стала по одной бросать монеты в копилку.

ДЗИНЬ.

ДЗИНЬ.

Так брат кидал деньги в банк, когда в детстве они крутили дрейдл. Дина Исааковна потянулась к этому воспоминанию и немного подержала в себе, покатала туда-сюда, будто кубики льда во рту. За годы эмоции стёрлись, и осталась только легкая грусть да вопросы.

Где он? Как умер? Почему?

Завибрировал телефон, и на экране высветилось «Герасимов КМ». Дина Исааковна с досадой выключила сотовый, ополоснула лицо и руки в блюде, зажгла свечи. Сделав рукой круг над пламенем, она вспомнила, что теперь разведена, и густо покраснела. В голове замелькало: развод, разъезд, дележ квартиры… Дина зло задула одну свечу, прикрыла глаза ладонями и стала молиться над второй.

Перед мысленным взором снова возникло лицо брата.

#3. СТАНИСЛАВ

Слава, подперев кулаком щеку, сидел за своим столом, в своём кабинете и мечтал о своей постели. Принтер гудел и хрюкал, исторгая одинаковые белые листы. Галактионова зевала. За окном светлело, и часы мягко, округло тикали, показывая 7:20 утра. Повсюду валялись папки и стопки дел: женоубийцы, отравители, расчленители, один каннибал. С противоположной стены угрюмо смотрел «красный» убийца Дзержинский, Бог знает каким макаром доживший здесь до нынешних времен. Слава все порывался его снять и выбросить, но почему-то руки не доходили. Да и что вешать вместо?

От усталости в голове все мешалось, прорастало ватой, и бродили неповоротливые мысли: утро… Дзержинский… царская семья… технический прогресс… космонавты… восходы-закаты… выстрелы похитителя сквозь дверь…

Слава дернулся, как от боли, и вскинул тяжёлую голову, выпучил глаза на тёмный экран служебного компьютера.

Выстрелы были давно, это сон.

Кошмар.

Принтер выплюнул последний листок и затих. Галактионова вытащила распечатку из лотка, наклеила розовые пластиковые стикеры на места для подписей, черкнула свою фамилию.

– Какая же ты медленная.

Она холодно посмотрела на него и сцепила половину листов скрепкой. Вторую половину – второй скрепкой. Третья скрепка увенчала половины, и вся эта пачка шлёпнулась перед Славой на стол.

Он тупым взглядом пробежал первые строчки отчета, ногтем открыл страницу со стикером и, читая, пошарил по столу в поисках ручки.

«Согласно предварительному осмотру тела и близлежащих ходов пещеры Тихомирова М.И. приковала себя самостоятельно…»

Слава шумно втянул носом воздух, и Галактионова застонала:

– Что?

– Запятую пропустила.

Она заглянула ему через плечо, и Слава средним пальцем указал на пробел между «пещеры» и «Тихомировой М.И.».

– Здесь не ставится, – сказала она тоном учительницы младших классов.

– Почему все ставят? Перепечатай.

– Зачем?

Слава повернулся и посмотрел на неё. Вблизи Галактионова выглядела, прямо сказать, ужасно: обкорнанные волосы, воспалённые глаза. Кожа желтовато-белая, как музейная керамика. Мёртво-белая.

– «Согласно предварительному осмотру тела и близлежащих ходов пещеры… – Слава сделал паузу, – смерть Тихомировой М.И. наступила от переохлаждения…»

– Не ставится здесь запятая.

– Галактионова! Тебе сложно перепечатать одну страницу?

– Тебе же сложно оставить мой абзац про «Порог».

Слава прикрыл глаза и театральным голосом прочёл:

– «Из чего можно заключить, что смерть Тихомировой М.И. стала результатом деятельности темных сил»?

– Психологических качелей, созданных владельцами «Порога».

– Звучит как «тёмные силы». – Он открыл глаза и посмотрел в ее осунувшееся, усталое лицо. – Исправь запятую.

– Верни мой абзац.

– Галактионова, ты меня довести хочешь?

– Я хочу спать. И помыть голову после твоей стрижки.

Она провела рукой по своему «каре» и продемонстрировала Славе волоски, которые прилипли к ладони.

– Все, иди. – Слава замахал на неё тяжёлыми руками, разблокировал компьютер и развернул файл отчета с панели задач. – Иди-иди. Станислав за всех будет служить. Ему спать не надо. Это фигня, что дежурство у него пять часов как закончилось, а ещё надо ехать в прокуратуру, где очередной весь-из-себя зам будет гавном исходить, что у него нет времени подписывать эту муру, хотя все знают, что он ее рано или поздно ее все равно подпишет. Но мы же не можем так просто подписать, нам гавна подлить надо. Круговорот гавна устроить.

Галактионова вздохнула, зевнула и, сгребя своими крокодильими ручонками пальто, почесала прочь.

– Зараза.

Слава хрустнул шеей, поставил в файле запятую, пустил на печать.

Заменил страницы, переклеил стикеры, переставил скрепки.

Ответ полетел в папку, папка в портфель. Слава накинул мятый, как из жопы, пиджак и посмотрелся в зеркало у двери.

М-да-а…

Тридцать пять, гастрит, стопка благодарностей на лакированных листах А4. Собственная квартира, собственная машина – спасибо бате. Полная неспособность поверить, что у человека напротив нет за душой пары уголовных статей – спасибо профессиональной деформации.

– Красавец.

На рукаве темнел длинный каштановый волос.

Галактионовой?

В голове поплыл день в обратном направлении: стрижка в бункере, беготня за флешкой утопленницы, ссора Галактионовой и бати.

Было все-таки у бати с ее матерью?

Или нет?

Слава снял волос с ткани, понёс к мусорке и нажал ногой на педаль бачка, чтобы открыть крышку.

А если было, то когда?

До рождения Галактионовой или после?

Он потёр лоб свободной рукой и сел за стол.

Посмотрел на волос в ладони. Хрустнул шеей, резко встал, вернулся к мусорке…

До или после?

Слава закрыл глаза, потёр переносицу, уже каким-то нервическим, повторяющимся жестом, застряв в нем, как в замкнутом круге.

Он вернулся к столу, разблокировал компьютер. Пальцы вбили в поисковую строку «Лаборатория ДНК-анализов».

Курсор ткнулся первую же ссылку, и загрузилась статья «Анализы на биологическое родство родной/сводный брат/сестра».

Слава открыл раздел цен, быстро проглядел.

Анализы на родство для личного пользования

Анализ ДНК Сестра/Брат – Сестра/Брат 12 дней 14 900 руб

Анализ ДНК Дедушка/Бабушка 12 дней 14 900 руб

Анализ ДНК Дядя/Тетя 12 дней 14 900 руб

– Это ж сколько зарабатывать надо?..

Слава открыл «контакты», карту. Построил маршрут.

«г. Феодосия, ул. Галерейная, 19» – 46 минут. Пальцы задумчиво забарабанили по мышке.

#4. ЕВГЕНИЙ ГЕННАДЬЕВИЧ

Евгений Геннадьевич поджал губы и положил отчёт на лакированный, как темно-коричневое зеркало, стол.

Выходило, не очень. Очень не очень. Герасимовы ему нравились: об отце и говорить нечего, старая школа; сына сдержанно, но хвалили.

И вот получай. Ранение гражданской, сокрытие улик, опыты какие-то садо-мазохистские…

Еврейка сидела молча и холодно смотрела на золотые часы пресс-папье, будто задумалась о чем-то или просто отключилась. Постукивали вертикальные жалюзи от сквозняка, слабо шевелилось знамя с государственным флагом, гудел маршрутизатор. Вкусно, едва заметно пахло женскими духами.

Евгений Геннадьевич мягко постукивал пальцами по столешнице, а в кишках бурлило, будто вскипал там какой-то суп.

– Сработано на совесть, – мягко сказал он наконец и откинулся на спинку кресла.

Дина Исааковна заморгала, подняла взгляд.

– Иначе не умею, Евгений Геннадьевич.

– За это вас и ценят.

Она улыбнулась, и он не удержался, добавил:

– Особенно, как я заметил, в администрации.

Это было правдой лишь отчасти. Ценили ее куда выше, кто-то на федеральном уровне, и, судя по слухам, отправляли в наиболее проблемные субъекты: Сахалин, Хакасия, Дагестан…

Теперь вот Крым. И пойди пойми, в чем тут дело: то ли она вернулась в родные пенаты, то ли Евгений Геннадьевич опростоволосился с теми дольщиками. Или с закладчиками? Ну, что тут сделать, если к вечным дуракам и дорогам в России современной добавились еще две беды: легкие наркотики и недобросовестные застройщики.

Дина Исааковна чуть усмехнулась, будто поняла его мысль.

– Я заметила, там любят тех, в чьих подразделениях перестают исчезать… – ее рука легла на синий ежедневник и повернула на девяносто градусов. – Менять содержание… документы.

Евгений Геннадьевич вопросительно вскинул брови, но Дина Исааковна будто бы ничего и не заметила.

– Поэтому я лично прошу вас проследить, чтобы мои отчеты не постигла столь печальная судьба.

– Да что же у нас такого пропало?

– Ну, разное. Например, отчеты по «Ласточке».

– Какая еще «Ласточка»?

Она не ответила, и он догадался сам:

– Вы про ту, что в новостях? На дне нашли?

Дина Исааковна кивнула. На ее губах снова появилась улыбка. Улыбка следователю шла, но Евгений Геннадьевич почувствовал досаду и скрывать ее не стал:

– Вам следовало бы знать, что я на полуострове недавно. По – «Ласточке» говорить надо с Герасимовым. – Евгений Геннадьевич посмотрел на отчет и снова поджал губы. – Хотя не думаю, что он будет чересчур словоохотлив в нынешних обстоятельствах.

#5. АНЯ

Жизнь любила подбрасывать Ане сюрпризы, видно, не удержалась и на этот раз: там, где годами стояла баржа, зияла пустота. Солнце дробилось и взлетало куда-то вверх и вширь на волнах; задувал резкий ветер. Тяжелая прозрачная вода хлестала бетонные культи причала. Ржавел кран, блестел вымытыми окнами домик охраны, голосили чайки на своём острове – все было, а баржи не было.

Аня в растерянности прошлась туда-обратно, почесала немытую голову. На руке снова остались короткие чёрные волоски. Она потёрла их между пальцами, отдавая на волю ветра и нестройно подумала о стенах и людях, и страхе открытых пространств.

Так и не придя ни к каким экзистенциальным выводам, Аня направилась к домику охраны.

В тени его ржавела убитая ГАЗель, на крыльце лежала посылка в коричневой обёрточной бумаге. Аня подняла ее и постучалась. Не дождавшись ответа, постучалась громче; потом достала телефон и нашла в контактах запись «Вроде как мой отец».

Звонок донёсся из-за двери.

Аня пересилила себя и толкнула ее, и что-то ледяное поползло на спину, склизко потянулось к загривку.

Более всего домик охраны напоминал изувеченный труп, который пытались напомадить к похоронам. Хотя в окна лился чистый серебристый свет, не испачканный пылью и разводами на стёклах, пол лежал в руинах. Тут и там валялись горки гнилых вздыбленных досок, обои на стенах были полусодранны, сбита штукатурка. Склизко глядели саманные кирпичи.

Аня не смогла удержаться и поискала взглядом то место, где доски пропитала кровь мамы.

Где он убил ее.

В детстве Аня очень долго считала Галактионова кем-то вроде супермена: самым сильным, самым храбрым, самым высоким. Его карманы были забиты конфетам, а мозолистые руки легко поднимали Аню в небо и крутили в воздухе, будто она была самолетом-истребителем. В первый раз это впечатление пошатнулось, когда однажды – мама тогда еще жила с ними – он отвез их лес после ссоры. Глаза его сделались безумные, руки тряслись. Мама кричала и расцарапала ему щеку в кровь. Галактионов час таскал их по ночной чащобе, а потом, ничего не объясняя, развернулся и поехал домой.

Когда он все-таки убил маму, Аню и Галактионова целые сутки допрашивали в разных кабинетах. Она почти ничего не запомнила из тех дней – только бесконечный кошмар, бесконечные вопросы, вопросы, одни и те же вопросы, и жуткую головную боль. Первое время она вообще не понимала, о чем речь, а потом почувствовала себя одинокой. В один миг у неё не стало родителей.

Потом она просила Константина Михайловича, чтобы Галактионова не забирали в тюрьму. Потом чувствовала себя виноватой, много, сильно виноватой, что не остановила, не уберегла. Потом много-много лет что-то умирало внутри Ани. Это не было сразу, это было гниение мучительное и долгое. Чувство вины уходило, но оставалась бессонница, которая приходила иногда, длинными запойными ночами, когда разум барахтался в тревожной черноте, окруженный сонмом призраков: мама, Галактионов, наркоман с размозженной головой на первом вызове… убитые, убийцы…

Саша, переломанная бетоном у крана.

Аня поёжилась и, стараясь не смотреть на пол, направилась на звук. Телефон нашёлся тут же, на столе, промеж отверток, упаковки батареек и Николая Угодника. «Вроде как отца» нигде не было.

Аня шлепнула посылку на стол и направилась к двери, уже боковым взглядом заметив надпись на обёрточной бумаге. У порога она остановилась и задом наперёд вернулась к столу. Перечитала.

Галактионовой Анне Иннокентьевне

Аня взвесила посылку в руке, потрясла.

Увесистое.

Плотное.

Телефон ее зазвонил, отображая неизвестный номер. Она с облегчением вышла на солнце, зажала сотовый между плечом и ухом и начала сдирать оберточную бумагу.

– Алло?

Собеседник представился капитаном порта, наскоро обрисовал непонятную ситуацию с арестом баржи и принялся сутолочно расспрашивать о просроченных судовых документах, об «угонщике».

Аня ничего не понимала и отвечала сухо, с досадой, будто стреляла по банкам.

«Да, живу там».

«Да, мои вещи».

«Да, мой отец. Наверное».

Из-под обертки показалась обложка книги «Там, за Демерджи. Путеводитель». Старое, потертое издание.

Аня повертела его в руках, ничего не соображая, ещё больше злясь, и перебила очередную тираду капитана:

– Просто объясните, куда подъехать?

***

Через полчаса она шла по бетонным плитам причала – мимо гор серого песка, промеж исполинских ног козловых кранов. Трехэтажное белое здание венчала надпись на английской «Port of Theodosia», под ногами блестела многополосица рельс. Все гудело, скрежетало, лязгало. Все было настолько огромное, гигантоманское, что Аня чувствовала себя маленькой букашкой.

Она спросила дорогу, и потянулось ущелье из красных и синих контейнеров. Между квадратных ног грузового крана серело небо, седели горы, ехали грузовики.

– Девушка, а девушка? Далеко собрались?

Аня подняла взгляда на солдата и шлагбаум. За шлагбаумом стояла группа военных, в стороне присел на тумбу Галактионов, наряженный в нелепый камуфляж. Лысый старик на фоне лысой, старой баржи. Они были так похожи, старик и баржа, что надпись «Завод Ленинская кузница. Судно № 966, Построено в 1966 г.», казалось, относилась к ним обоим.

– Туда, – угрюмо ответила Аня. Солдат усмехнулся и смерил ее взглядом, достойным дальнобойщика в притоне.

– Это ж по каким-таким преференциям?

– Я там живу.

Она мысленно посчитала до трех, и на лице языкастого солдата, как по волшебству, отразилось недоумение.

Тем временем Галактионов заметил Аню, поднялся и что-то сказал в сторону военных. От них отделился мужчина с похожим на гоблина лицом и голубыми глазами – он был в брюках и одной голубой рубашке с погонами, словно только вышел из тёплого помещения.

– Карась, пропусти! – крикнул он, и Аня узнала по голосу капитана порта.

Охранник отступил, она прошла к военным. Галактионов поспешил к ней и негромко, смотря в бетон, буркнул:

– Извини.

Аня неопределенно посмотрела на него, но ничего язвительного придумать не успела, потому что голубоглазый капитан порта резко спросил:

– Как я понимаю, ваша змея в каюте?

Она рассеянно кивнула.

– К-кобра.

– Что?

– Кобра, – повторила Аня. – Африканская. Плюющаяся.

Она решила не уточнять, что от испуга та встаёт на дыбы, раздвигает ребра, как капюшон, и плюётся ядом.

Военные молчали и недоверчиво смотрели на Аню.

– Все это прекрасно, – сказал наконец капитан порта, – но свидетельства, предъявленные вашим отцом, устарели. До устранения нарушений баржа пробудет на штрафстоянке. Вместе с коброй и всем остальным.

– Ночевать мне тоже на штрафстоянке?

– Ваш отец обещал позаботиться о вашем ночлеге.

Аня нервно засмеялась и посмотрела на «отца». Тот глядел под ноги, словно и не принимал участия в происходящем.

– Покормить можно? – спросила она с вызовом.

– Кого?

– Кобру. Африканскую. Плюющуюся. Или вы это сами будете делать?

Военные переглянулись, заспорили. Наконец капитан порта поднял руку, останавливая разговоры:

– Вы можете покормить ее при условии, что дадите осмотреть каюту.

Галактионов резко повернулся и шагнул к капитану порта.

– Послушайте, это уже какой-то перебор…

– Перебор – плавать с просроченными документами во время условно-досрочного. Девушка, решать вам.

Аня подняла руки, сдаваясь, и вся толпа нестройно погромыхала по трапу к барже. По лестницам они спустились в жилой отсек, и сгрудились в узком коридорчике между кухней и спальней. Один мужчина стоял ботинками прямо на тапочках-лягушках Ани. От кого-то ощутимо пахло потом, и она не сразу поняла, что от неё. Сделалось гадко, стыдно и зло.

– Ладно, осмотрели, – решил капитан порта, скептически оглядывая шеренги трусов на сушилке. – Кормите вашу змею.

– Да что уж, обыскивайте, – не сдержалась Аня.

– Нарываетесь?

– Ну, вдруг я храню наркотики? Или я исламский террорист?

– Аня!.. – зашипел Галактионов, и ей захотелось от злости и бессилия заорать «Аллах Акбар».

– Что ж, желание женщины – закон. – Капитан раздраженно дернул губами и кивнул на комнату. – Мужики, начинаем.

Галактионов тронул Аню за руку, но она сделала вид, что занята и демонстративно открыла книжку о Демерджи.

«Мужики» пощупали плазму, открыли комод, похихикали над сушилкой и трусами. Когда они приблизились к террариуму, навстречу им поднялась кобра. Змея расправила капюшон и шипела, а военные топтались в метре от неё и подглядывали на капитана.

– Что? – Тот пожал плечами. – Вдруг у нее там пояс смертника.

Аня все листала путеводитель и наткнулась на заложенную страницу. Ей сделалось не по себе: на сгибе лежала чёрная лента, вроде тех, что люди бросали в дельфинарии.

Кто-то из «Порога» знал, где она жила?

Кто-то прислал посылку ей? Специально?

Пока Аня боязливо ворочала в голове эту мысль, военные столь же боязливо подняли террариум, чтобы осмотреть стол под ним. БУМ! – Кобра от испуга ударила головой в стенку. Один мужчина дёрнулся в сторону и выпустил свой край…

Грохот, звон разбитого стекла. Кобра выползла, зависла над мужчиной, который неуклюже присел на пятую точку и от страха, от неожиданности вжимался в пол.

Выстрел! Ножка стола за коброй переломилась, стол осел. Кобра резко развернулась и раскрыла пасть в сторону людей. Пистолет дымился в руке бойца, бледное лицо покрывал пот.

– У нее железы удалены! – Аня бросилась к змее и схватила, закрыла собой.

– Я почем знаю? – сердито спросил стрелявший.

Аня отошла в угол, гладя кобру пальцем по голове. Змея извивалась, шипела. Капитан приказал снайперу убрать оружие и обратился к Ане:

– Забирайте ее к чертям, пока я не вызвал ветеринарный контроль. Ешкин-кошкин, развели зоопарк! Ладно бы кошку, так нет… слона бы ещё завели! Ты чего расселся?

Последнее относилось к упавшему мужчине. Тот, красный, раздосадованный, неуклюже встал. Военные взялись за разбитый террариум и хотели поставить на место, но капитан жестом остановил их:

– Ну-ка. Поднимите.

Они подняли корпус на вытянутых руках. Снизу болталась доска. Капитан оттянул ее, открывая паз под дном террариума, заглянул внутрь и, к удивлению Ани, вытащил что-то. На диван упал розовый телефон-раскладушка с блестками, полетели какие-то кругляши.

– Ваше? – спросил ее капитан.

Аня растерянно покачала головой, подняла древнюю монету, перевела взгляд на «вроде как отца». Тот напряжённо, если не испуганно рассматривал находки – будто увидел мертвеца, восставшего из могилы – и тоже качал головой.

#6. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Перед зданием управления гудела и громыхала пробка, долбили асфальт. Солнечный луч лежал на поручнях турникета, на рамке металлоискателя. Константин Михайлович кивнул охране, поправил мундир, перебрал заготовленные фразы. Дверь с лестничной площадки открылась, и в холл вышла Слесаренко.

– Доброе утро, Константин Михайлович, – ровно, без выражения сказала она, оправила волосы и постучала низкими каблуками по плитам. Потянулся шлейф женских духов, пискнул турникет, проверяя карточку на выход.

– Утро добрым не бывает. Дина Исааковна.

Слесаренко приостанавливалась посреди рамки металлоискателя и удивленно приподняла бровь. Отмеренный, отточенный жест.

– Вас что-то не устраивает?

– Меня слишком много не устраивает, Дина Исааковна, чтобы обсуждать это с утра.

– Мы договорились об определенном лимите времени. – Она прошла наконец к дверям и остановилась, чтобы убрать пропуск в портфель. – Вы в этот лимит не уложились.

– Так точно.

Она кивнула, но все стояла и будто бы медлила. Давала шанс. А значит, ей что-то очень-очень требовалось.

– Дина Исааковна?

– Знаете, я, быть может, и могла бы сказать Евгению Геннадьевичу, что перепутала текст отчета при копировании… Скажем, что ваш сын не топил коллегу и не подменял оружие, а ваша крестная дочь не стреляла в похищенную… – бровь Слесаренко приподнялась. – Если бы у меня оказались материалы по одному делу. Другому. Менее важному в текущей политической обстановке.

– Давайте без вокруг-около.

– Катер «Ласточка».

Горло пережало. Константин Михайлович подвигал туда-сюда челюстями, пытаясь сбросить спазм.

В голове неслись вопросы: «Откуда? Зачем? Что знает?»

– Исчез пятнадцать лет назад. При непонятных обстоятельствах, – пояснила Слесаренко.

– Вот как, – выдавил он.

– Материалы об этом случае тоже исчезли. При еще более непонятных обстоятельствах.

Они с полминуты смотрели друг на друга, наконец Константин Михайлович уточнил:

– У вас-то какой интерес, Дина Исааковна?

– Это слишком глубокий вопрос, чтобы обсуждать с утра.

– Так или иначе, я вряд ли смогу помочь.

Слесаренко удивлённо вскинула брови, затем полупоклонилась-полукивнула – птичье, насмешливое движение – и направилась на улицу. Константин Михайлович выдохнул.

Он проводил ее взглядом и, стараясь унять бьющееся сердца, прошел через турникет.

#7. СТАНИСЛАВ

Грязные бахилы окружали бачок для отходов, будто лава – жерло вулкана. Сетка с чистыми бахилами висела на стене почти пустая. Слава выматерился. Он их терпеть не мог. Всякий раз, когда он пытался надеть бахилы на свои ботинки 46 размера, на ум приходило выражение о натягивании глаза на задницу. Вот и сейчас тонкая ткань порвалась, и Слава, матерясь под нос, подметая синим спанбондом пол, вошёл в стеклянную дверь.

Звякнул колокольчик. Бирюзовые, глазированные стены разъедали глаза; пахло лекарствами и едва заметно – кофе. Над стойкой ресепшена нависала немолодая женщина, похожая на стенобитную машину; с другой стороны прозрачного барьера пряталась миниатюрная девушка в медицинском халате и платочке на шее, завязанном, как у стюардессы. Улыбка у «стюардессы» была до того ненатуральной, что тоже напоминала выражение о глазе и заднице.

– …два результата, – говорила посетительница сердито, – которые полностью противоречат друг другу!

Девушка успокаивающе подняла руки:

– Так бывает. Все зависит от оборудования, от самого материала, от…

– То есть, вы меня обвиняете, что я принесла плохой материал?

– Нет-нет, я вовсе…

– Позовите сюда администратора!

«Стюардесса» покраснела. Секунду она медлила, затем взяла бирюзовый телефон и набрала номер из трёх цифр, видимо, внутренний. Посетительница заметила Славу и окинула оценивающим взглядом. Вздёрнула подбородок.

– Не советую здесь что-то заказывать.

– Сам как-нибудь разберусь.

Женщина фыркнула и отвернулась.

– Сергей Александрович, вы могли бы подойти? – попросила девушка в трубку и выслушала ответ. – Да… Да, спасибо.

Она положила телефон на базу, посмотрела на посетительницу и обратилась к Славе:

– Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?

Слава поскрёб подбородок и приблизился к пластиковому барьеру.

– Ну да… Тут такое дело…

– Девушка, – оборвала женщина, – вы со мной вообще-то не закончили.

Слава почувствовал острое желание наорать на неё, но сдержался. Ресепшионистка несколько нервно показала на бирюзовые стулья для посетителей и предложила женщине посидеть.

– Я никуда присаживаться не собираюсь!

Лицо посетительницы побагровело от возмущения, но прежде, чем она что-то еще добавила, Слава достал из кармана увесистый свёрток, взвесил в руке и с размаху, громко шлепнул на стойку.

Все трое посмотрели на мятый конверт. Слава – закусив губу. Девушка – сморщив лоб. Посетительница – с презрением.

– Вы хотите… – начала «стюардесса».

– Я еще здесь! – загремела посетительница, но Слава только отмахнулся.

– Вы можете узнать, насколько я… мы – родственники?

Девушка кивнула.

– Вам нужен тест на отцовство.

– Мне… Я должен узнать, сестра она мне или нет.

Славе сделалось жарко, душно. Он потянул галстук, чтобы немного ослабить узел, и зачем-то ещё раз кивнул на конверт.

Девушка взяла его, надорвала. Появилась прозрачная баночка для анализов, в которой завис, будто в невесомости, тонкий волос Галактионовой.

– Вы сделаете анализ? – нетерпеливо спросил Слава.

Ресепшионистка подняла виноватый взгляд и несколько секунд подбирала слова.

– Дело в том, что требуется определенный материал, чтобы анализ был точен. В данном случае… – Она бросила взгляд на посетительницу. – Результат может быть ложноположительным или неопределенным.

– С этим волосом что не так?

– Волосы нужны с волосяными луковицами. Мм, несколько штук. Иначе анализ будет неточен. Вы только зря потратите деньги.

– По моему опыту общения с этой конторой, – вставила посетительница, – вы их в любом случае потратите зря.

Все помолчали. Слава, чувствуя досаду, сгрёб конверт, баночку и уже собрался идти, когда девушка остановила его жестом.

– Подождите, я дам вам памятку.

Она поправила прическу и протянула буклет из стопки.

– То есть мне что, выдирать из неё волосы с этими луковицами?

– Можно принести платок. – Девушка осторожно улыбнулась. Зубную щётку. Жвачку. Расческу. Там… – тонкие пальцы с бирюзовым лаком мягко коснулись буклета. – На второй странице.

В кармане завибрировал телефон. Слава нахмурился и, направляясь к двери, поднёс сотовый к уху.

– Герасимов.

В динамике раздалась трескотня Галактионовой. Слава попытался одновременно слушать ее и читать список биоматериалов. Получалось не очень.

– Галактионова… Галактионова?..

Тра-та-та-та-та.

– Галактионова! – проорал Слава в телефон. – Ешь твою!.. Тебя никогда не учили делать паузы между словами?

Пулеметная очередь наконец иссякла, и наступила блаженная тишина.

– Блестяще! – Слава удовлетворенно кивнул. – А теперь медленно и с паузами: что с твоей ехидной и что за книгу тебе прислал «Порог»?

#8. АНЯ

Палец Ани вжался в кнопку звонка, и из-за двустворчатых деревянных дверей приглушенно защебетало. Левую руку ее оттягивала термосумка с коброй, рядом стоял Галактионов. Тянулась долгая пыточная тишина.

Лестничная площадка выглядела чистой, аккуратной, будто жители квартиры каждый день мыли здесь полы. Стены были наполовину белые, наполовину голубые, лестницу украшали деревянные поручни. Все казалось немножечко старым, но ухоженным, и Ане это нравилось в отличии от компании навязавшегося Галактионова.

– Я все исправлю с баржей, – сказал он наконец.

Аня удержалась от язвительного совета исправить ее детство и снова нажала на звонок.

– Бегу-бегу! – раздался из-за дверей женский голос.

– Это был мамин телефон? – спросила Аня. Галактионов долго молчал, потом заметил, что не держит в тайниках монеты тысячелетней давности.

«Двух с половиной тысячелетней».

– А?

Аня догадалась, что сказала это вслух, и принялась сбивчиво объяснять, злясь на себя и на Галактионова:

– Сколько я помню, мама… Боспорское царство. Пятый век до нашей эры. Две с половиной тысячи лет.

Ей хотелось добавить, что брак родителей, видимо, и не сложился из-за этой разницы в тысячи лет, но тут одна створка дверей открылась, и на пороге возникла девушка с синей помадой на губах, дредами и большими голубыми глазами. По ногам забил сквозняк.

– Здрасте-здрасте!

– Здравствуйте. – Аня приподняла термосумку. – Я… мы звонили насчет передержки. Кобра.

Зооняня перевела взгляд с Ани на Галактионова и обратно, потому шумно хлопнула себя по лбу.

– Анна. Кобра. Да-да. – Она поморгала и взяла сумку. – Какой милый домик. Так… Змейка спокойная?

Аня покачала головой.

– Ее напугали.

– А в спокойном состоянии буянит?

– Поилку может закопать. Цветы выкорчевывает. Декорации…

У девушки округлились глаза, и без того огромные.

– Звучит как татаро-монгольское нашествие.

Аня пожала плечами, и тут, к ее досаде, Галактионов полез в разговор:

– Так вы возьмете?

– Возьмем, конечно. Корм ваш или наш?

– Ваш. У меня… – начала Аня и бросила взгляд на Галактионова. – Татаро-монгольское нашествие.

Зооняня покивала и повертела термосумку.

– Что любит?

– Цыпленка. Жаб. Мышек.

– Жаб не обещаю, но курочка – без проблем.

С минуту все смотрели друг на друга. Первой не выдержала девушка:

– Ну, договорились?

Аня кивнула, и тут Галактионов вмешался вновь:

– Сколько стоит?

– Триста в сутки.

– Подешевле нельзя?

– Не обращайте на него внимания. – Аня сердито махнула в его сторону рукой. – Я заплачу.

– Тогда уж я заплачу, – с вызовом сказал он.

Зооняня примирительно подняла руку с вязаной фенечкой на запястье:

– Не обязательно сейчас, я вижу, что вы приличные люди… можно потом, когда будете забирать.

Аня покачала головой и достала деньги. Были только крупные купюры, и она протянула тысячу. Зооняня как будто смутилась.

– Если можно, без сдачи.

– Я найду, – заявил Галактионов и поспешно полез за деньгами, уронил их, бросился поднимать. Все это было суетливо, пошло, стыдно.

Аня, краснея, протянула тысячу девушке.

– Сдачи не надо.

Зооняня двумя пальцами, как сигарету, взяла деньги. Галактионова наконец поднял свои и держал их веером, со смущенным и немного презрительным видом.

– Ну… ваша змейка в надежных руках. – Зооняня улыбнулась и хотела закрыть дверь, когда Аня не выдержала:

– Один момент…

– Да?

– Не верьте внешности людей. Вот этот приличный человек… Она кивнула на Галактионова. – Сидел за убийство моей матери.

#9. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Кофемашина гудела, сцеживая напиток. По кабинету плыл густой аромат, и Константину Михайловичу втайне хотелось, ему предложилм чашечку-другую.

– Зачем пожаловал, Константин Михайлович, с утра пораньше?

Молокосос выключил кофемашину и переставил чашку на стол. Движения были точные, быстрые, как если бы человек повторял их по десятку раз за день. Взгляд казался рассеянным.

– Обсудить титанический труд Дины Исааковны, – осторожно начал Константин Михайлович.

– Ну, обсуждай.

Молокосос залез в портфель и стал там копаться.

– Они по дурости. Сами понимаете.

– Понимаю.

Константин Михайлович почувствовал себя гимнастом, который ногой нащупал канат. Он по-ленински поднял руку и подался вперёд, припоминая заготовленную речь.

– А ты этот цирк покрывал по какой причине? – Молокосос нахмурился, словно не мог чего-то найти. – Тоже «по дурости»?

– Семья. – Константин Михайлович вежливо улыбнулся.

– Ну, семья – святое. У воров в законе вон тоже семьи.

Улыбка Константина Михайловича потяжелела. Заготовленная речь куда-то посыпалась разрозненными буквами и слогами.

– За маму они так вообще… – добавил молокосос, с облегчением вытаскивая из сумки бело-синюю упаковку сгущёнки.

– Евгений Геннадьевич, я же не мафию развожу.

– Всего должно быть в меру.

– Так точно.

– Переборщишь – будет слишком сладко, – молокосос выдавил сгущёнки в кофе. – Не додавишь – слишком горько.

– Я понял, не обязательно…

– Всего должно быть в меру.

Константин Михайлович закатил глаза.

– Так точно.

Молокосос закрыл молоко, кинул на тумбочку. Отпил кофе с блаженным видом. Раздражающе выдохнул, причмокнул.

– Ты меня пойми. Когда на носу праймериз сам-знаешь-куда… когда наша евреечка втерлась в доверие к… ко всем, кажется, втерлась… когда позарез всем нужны «показатели»… Когда в стране борьба с «оборотнями»… С ветряными мельницами… Все решают показатели.

Невидимый канат под Константином Михайловичем зашатался.

– Поставлено на учет столько-то, – продолжал молокосос, попивая кофе. – Привлечено за взяточничество столько-то… осуждено столько-то.

– Евгений Геннадьевич, может, как-то?..

– Так далеко мы, конечно, не пойдем, но твою парочку придётся уволить.

Канат оборвался, и Константин Михайлович куда-то полетел. Он поводил челюстью туда-сюда, подбирая слова:

– Может, все же между собой договоримся?

Молокосос допил кофе, стукнул чашкой о блюдце и посмотрел Константину Михайловичу в глаза.

– Для всего есть мера. Подстрелили бы случайно гражданскую и сказали бы – это одно. Но скрыли же? Скрыли. С пулями эту карусель устроили. С утоплением. Ну что это вообще такое? Ты представляешь, что будет, если в новостях вылезет?

Константин Михайлович шумно выдохнул носом, медленно кивнул.

– Вот и славно, – резюмировал молокосос и заглянул в свою чашку, допил капли со дна. – Не будем дожидаться, когда позвонит человек сверху и будет говорить одними фамилиями. М-да… Уже слышал, что твой флотский камрад нашёл?

От резкого перехода Константин Михайлович на миг растерялся.

– Евгений Геннадьевич, все в курсе, что у вас поразительная способность узнавать новости раньше других.

– Это вопрос выживания, – молокосос довольно улыбнулся. – Намекну. Экскурсионный катер. Возил спиногрызиков из международного еврейского лагеря.

Константин Михайлович замер, вспотел и будто шлепнулся с размаху во что-то ледяное, колючее.

– Нет? – продолжал молокосос. – Пятнадцать лет назад… ушёл по сигналу бедствия… Да ну «Ласточка» же!

Константин Михайлович моргнул.

– И где?.. нашли?..

– Ну где? На дне. Сигарева вон отправили помогать с организацией подводников.

Константин Михайлович стоял ни жив ни мёртв. В голове было какое-то отупение, мысли бестолково терлись друг об друга и не могли найти выхода.

Слесаренко… «Ласточка»… подвоники…

Састер.

– Новости закончились, – подытожил молокосос. – Кофе будешь?

Пауза тянулась, кофе хотелось, но Константин Михайлович не мог вымолвить ни звука. Молокосос развёл свои длинные, орангутаньи руки.

– Я – уволюсь. Вместо ребят. – Константин Михайлович сначала сказал это и только потом понял, что именно сказал. И тут же понял, что иного пути и нет да и не нужно. – На меня все спишите, Евгений Геннадьевич.

Молокосос коснулся чашки, отдернул руку, как от горячего, отстранился.

– Константин Михайлович, ты… котлеты с мухами не путай, а?

– Надо место и молодым давать.

– Ты мне насильственное омоложение коллектива хочешь сделать? Не пойдет. Нет.

Молокосос покачал головой и снова схватился за чашку. Посмотрел на дно, отставил ее.

– Ну так я с ними уволюсь, – твердо сказал Константин Михайлович и посмотрел собеседнику в глаза.

– Шантаж?

– Шантаж.

– Подумай-ка.

– Подумал.

Молокосос провёл в задумчивости рукой по щеке и с досадой стукнул пальцами об стол.

– Зараза ты, Константин Михайлович.

– Так точно.

– С твоих голубков по заявлению на увольнение. Будут лежать у меня до следующей выходки. Это край. Крайний край.

Константин Михайлович кивнул, чувствуя мерзкую, щенячью благодарность и ненавидя себя за неё.

– И чтобы вместе я их больше не видел.

– Благодарю, Евгений Геннадьевич.

Молокосос вытащил из принтера документы и принялся листать.

– И стол накрывай. Будем тебя провожать. Как положено настоящему офицеру.

#10. ИННОКЕНТИЙ

«Инспекция портового надзора», – темнели буквы на пластиковой табличке. Было жарко, душно, пахло нитрокраской. Иннокентий поднял руку, намереваясь постучать, и тут дверь открылась. В коридор, пятясь с пачкой документов, вышел капитан порта в дутой зелёной курточке: увидел Иннокентия, сморщился и замотал головой.

– Галактионов, для вас меня нет.

– Я вас вижу.

– Вы видите голографическое изображение.

Иннокентий подождал, пока капитан положит свою пачку на пол и закроет дверь. Чему-чему, а терпению тюрьма учила хорошо. Годами.

Капитан подергал ручку, прошел до поворота и скрылся из поля зрения. Шаги удалялись пару секунд, затем замерли и стали возвращаться.

– Ну? – спросил он, выйдя из-за угла, и забирая забытые документы.

– Верните телефон? Добро?

– Штраф оплатите.

– Оплатил.

– Документы поправьте.

– Они будут делаться еще месяц. Минимум.

Иннокентий не стал уточнять, что баржа принадлежала по документам не ему и не Ане, а той липовой конторе, которую Егор организовал лет двадцать назад. Была ли теперь баржа в судовом реестре? Не была? Была ли еще та контора в реестре юридических лиц? Что называется, концов не сыскать.

– Ваша дочь сказала, что те вещи не ее. – Капитан выровнял стопку. – Вкупе с монетами… я предпочитаю сохранить это до ответа соответствующих органов. До свидания.

Он кивнул и решительно направился прочь.

– Сколько, по-вашему, будут работать водолазы?

Шаги затихли.

– А вот это вас не касается, – донеслось из-за поворота. Затем капитан снова выглянул из-за угла, будто чёртик из какой-то детской игры. Верхний листок сорвался с его пачки и медленно полетел вниз. – Думаете, я не понимаю, что вы там оказались «не» случайно?

В уме и догадливости отказать ему было нельзя. Иннокентий прищурился и сложил руки на груди.

– Хотя бы лекарства забрать можно?

– Галактионов! Решите проблему с документами, – устало, как учитель тупому ученику, повторил капитан.

– Они от эпилепсии. В машинном отделении оставил, когда ваши меня повязали.

– Вам больше негде было ваши таблетки оставить? Кроме как в машинном отделении?

Иннокентий пожал плечами. Судя по лицу, капитан порта очень хотел выругаться трехэтажной конструкцией, но все же совладал с собой и раздражённо велел ждать. Вернулся он спустя минут сорок и нехотя повёл гостя из здания порта, через рельсы погрузочных платформ и насыпи песка, угля и доломита – на баржу. Она все также терлась у причала, словно ребенок у мамкиных ног.

Под ногами заскрипел трап, протянувшийся от лацпорта; ветер разбушевался и дул плотным, сырым потоком в лицо, в грудь, в шею. Небо было чистое, но какое-то холодное, злое. На двери машинного отделения белела пломба – что-то невнятно-официальное с печатью и подписью. Капитан сердито сорвал бумажку и поднял стержни запора, открывая проход.

– Ну? Где ваши лекарства?

Иннокентий шагнул через порог и для вида оглянул помещение.

– Не посмотрите там? – Он показал в тёмный угол и потёр поясницу. – У меня спина побаливает. Вон там не закатилась баночка?

Капитан порта, бурча, бормоча, стал искать лекарства. Иннокентий без спешки подошел к дизель-генератору, открыл боковую стенку и вытащил радиопередатчик. Он спрятал его там, едва заметил военных, и процентов на девяносто был уверен, что тайник никто не найдёт.

Что ж, ставка сыграла.

– Нет тут ничего, – сердито заметил капитан.

Иннокентий отвлёкся, и боковая стенка генератора лязгнула, возвращаясь в исходное положение. Капитан резко повернулся к Иннокентию, который клал рацию в карман.

– Что ж, видимо, я оставил лекарства где-то еще.

– Что в руке?

Иннокентий с замирающим сердцем нащупал в кармане конфету и показал ее.

– Желейные. Хотите?

Судя по взгляду, капитан порта хотел стукнуть его по голове.

#11. АНЯ

Очередной пакет-майка с шуршанием опустился на пол кабинета и обмяк. Солнечные зайчики скользнули по нему, по кучке таких же пакетов вокруг. Константин Михайлович загремел бутылками, расставляя их в стареньком холодильнике «Саратов», который, по версии Рыжего, крестный еще лет десять назад привез со свалки.

«Мусор вытащил мусор из мусора, Галактионова!»

– Бать? – с подозрением спросил Рыжий, прикрывая дверь.

Константин Михайлович отмахнулся и запихнул очередную бутылку «Jack Daniels» между водкой «На березовых бруньках» и великобританским джин-тоником, подаренным Аней на очередное 23 февраля. Он был в белой рубашке с погонами и брюках и казался Ане непривычно худым.

– Бать! – громче повторил Рыжий.

– Константин Михайлович? – позвала Аня.

Они переглянулись одинаково непонимающими взглядами. Константин Михайлович захлопнул холодильник и стал оттаскивать пакеты к стене.

– По какому поводу поляна? – поинтересовался Рыжий.

– Так… Сядьте.

Константин Михайлович махнул рукой, и Рыжий, помедлив, бухнулся на стул для посетителей. Аня аккуратно присела на тумбочку под кулером. Константин Михайлович закинул на подоконник пакет с соками, нашарил на столе по ручке, вытащил из принтера листы А4.

– Пишем в шапке руководителей подразделений.

Аня и Рыжий переглянулись. Он первым взял ручку и начал писать. Аня, глядя на него, тоже взяла ручку – но, во-первых, кончик стержня только чертил бесцветные борозды по бумаге, а, во-вторых, прижимать А4 к кулеру было не очень удобно. Аня подошла к столу Константина Михайловича, вытащил ручку из подставки и в позе буквы «Г» принялась заполнять шапку.

Неведомо зачем, ну и ладно.

За немногочисленные годы службы Аня прекрасно научилась отключать мозги, когда сопротивление бесполезно, потому что знала: бюрократическая машина съест и не подавится… а ещё потому что в конце все можно сделать по-своему.

Тем временем Константин Михайлович достал из пакета банку красной икры и нарезанный ломтями батон «нарезного».

– Звание. ФИО, – подиктовал он и принялся мазать хлеб икрой, выкладывать на одноразовую тарелку. Рыжий втянул носом воздух.

– Без масла?

– Надеюсь, им икра эта поперек горла встанет. «Исходя из положений ТК РФ, а также ст. 84 ФЗ № 342, прошу уволить меня по личному желанию». Название ведомства. Место для даты.

Аня на миг приостановилась, хмыкнула и продолжила писать. Где-то под сердцем замахало крылышками легкое, веселое недоумение. Рыжий нахмурился.

– В смысле?

– Пишем, – невозмутимо ответил Константин Михайлович, размазывая икру тонким-тонким слоем: – «От прохождения медкомиссии отказываюсь».

Теперь запах икры дошёл и до Ани. Она, прикусив губу, посмотрела на бутерброд в руках Константина Михайловича – почувствовала слюну во рту и пустоту в желудке.

– Бать, давай ты сначала все объяснишь.

– «От прохождения медкомиссии отказываюсь», – повторил Константин Михайлович и постучал пальцем по листу Ани.

Она усилием воли отвела взгляд от бутерброда и продолжила писать, но Рыжий, к досаде, тут же отнял у нее ручку.

– Так. Что происходит?

– Да, бери. Конечно! – Аня скосила на него недовольный взгляд, выпрямилась и сложила руки на груди. – Берите у меня все – баржи, вещи, мать, отца…

Константина Михайлович раздраженно шлепнул очередной бутерброд на тарелку и обвел Рыжего и Аню ножом, обмазанным в икре.

– По-вашему, я вас всегда могу прикрыть? Ну вот вам урок: не всегда. Иногда нужно думать заранее. – Константин Михайлович неопределенно дернул углом рта и принялся намазывать следующий бутерброд. – Пришел отчет на вашу перестрелку. На ваше утопление. На все ваши «шалости».

Он твёрдо, долго, пристально посмотрел на Аню, и та сделала непонимающие глаза, а лицом – что-то максимально невинное.

– В смысле? – Рыжий угрожающе наклонился вперед. – Ну взыскание я еще понимаю, но мы вообще-то похитителя задержали. Убийство раскрыли. Девицу спасли.

– А подстрелили ее в виде бесплатного бонуса? А оружие поменяли – для антуража?

Аня открыла рот, намереваясь вставить что-то об аналитическом параличе и шаблонных моделях поведения; Рыжий рубанул ладонью воздух, явно приготовившись к гневной отповеди, но Константин Михайлович опередил их обоих:

– Тут или вы, или я. Я выбрал себя. Точка. С вас – по заявлению. Точка. Будут лежать до следующей шалости. От кого-то одного – заявление на перевод. Вместе вы больше не ни над чем не работаете. Ни на одном дежурстве.

– Погоди-ка… – начал Рыжий.

– Спорить не хочу и не собираюсь. Пишите.

Константин Михайлович положил последний бутерброд и убрал тарелку в холодильник. На Аню пахнуло морозом, колбасами, соленьями, желудок сжался и заурчал.

– Да что мы, дети? – возмутился Рыжий. – К чему эти жертвы… библейские? С какого вообще заговорили про увольнение?

Константин Михайлович выгреб салями с нижней полки холодильника и показал батоном на буклет праймериз. Рыжий развел руками.

– А если я переведусь к нашим киборгам? – поинтересовалась Аня. – Вы поможете?

Рыжий ошалело посмотрел на нее. Константин Михайлович принялся чистить колбасу.

– В киберпреступления, в экономические, в контроль наркотиков – куда хочешь.

– Я согласна. – Аня улыбнулась, вытащила у Рыжего ручку, и продолжила писать заявление. – «От про-хож-де-ни-я…»

– На хрена? – взбычился тот.

– Хочу заниматься «Порогом без давления со стороны.

– А то ты им мало занимаешься.

– «Ввиду моего ухода с работы, – продиктовал Константин Михайлович, – опираясь на ст. 140 ТК РФ, прошу…». Место для даты.

Рыжий посмотрел на него, на Аню и снова выхватил у нее ручку.

– Ну чего ты? – удивилась она.

– «Чего»? «Чего»?! Мой отец увольняется ради твоего «Порога»?

Аня посмотрела на Константина Михайловича, и тот весело подмигнул.

– Так Константин Михайлович сам…

– Это я за свои косяки отвечу – сам. Мне этих… – Рыжий вскочил, показывая не то на заявления, не то на бутерброды. – Не надо!

Он швырнул ручку на стол – та отлетела в сторону и стукнулась об пол – и с грохотом вышел в коридор. Аня посмотрела ему в след, затем на Константина Михайловича, который протягивал ей бутерброд с колбасой.

Она снова задумалась о выборе и выборах вообще. И об аналитическом параличе Адама, который думал, кусать ли яблоко.

Это решение было за ним. Но он не мог выбирать, желать этот плод или нет. Это желание Бог зародил в людях, когда посадил дерево. И тогда, строго говоря, не змей выходил искусителем, и Ане почему-то хотелось верить, что Адам мог пересилить себя и не кусать яблоко.

Возможен ли вообще выбор в мире, где существует Бог? Возможен ли Бог, в мире где существует выбор?

И что, если детерминирована не траектория, а точка? И тогда Аня может прийти в нее по прямой, без лишних усилий, а Рыжий может бегать, носиться влево-вправо, пока все равно не свалится к тому же результату.

– Спасибо, – она взяла бутерброд, аккуратно откусила и вдруг замычала, будто вспомнила что-то: – Мм! М-м-м… Извините, что сорвалась вчера.

Константин Михайлович вопросительно поднял брови.

– Насчет дневника матери.

– А…

Из коридора донесся удар об стену, и оба посмотрели на дверь. Аня подняла ручку с пола и хотела, было, продолжить заявление, но потом снова посмотрела на Константина Михайловича.

– Вы же знаете, что при обыске на барже нашли тайник?

Константин Михайлович нахмурился и качнул головой. Побледнел.

– Что внутри?

Из коридора снова донесся удар и следом – приглушённый голос Рыжий:

– Твою же мать! Твою же налево… мать!

– Там был телефон моей матери.

Константин Михайлович на автомате доделал очередной бутерброд и, казалось, без выражения, без реакции посмотрел на Аню.

– Ну точно не мой, – ответила она на этот взгляд. – Я к тому, что вы могли бы, наверное, через свои связи получить его… пока есть возможность. В смысле я вас прошу…

Аня поморщилась от своего косноязычия, и в этом момент дверь распахнулась, в кабинет ворвался Рыжий. Он молча обрушился на стул, схватил ручку и стал быстро, дерганными движениями заполнять заявление. На костяшках пальцев алым и белым блестела содранная кожа.

#12. ИННОКЕНТИЙ

Кафе было дороговатое, но невзрачное. С потёртыми деревянными столами, центр которых выложили керамической мозаикой; с обоями под кирпичную кладку и усатыми рисованными хинкалями на окнах. На полках возвышались глиняные пастухи в папахах и черкесках. Одну из стен покрывали восточные ковры. Кормили здесь в основном грузинскими блюдами, между которыми этакими мухоморами прорастали в меню «цезари», «чизкейки», «фонданы». Кофе подавали в маленьких чашках: с густой пенкой, с порционнным сахаром в пакетике и маленьким квадратиком шоколада.

Иннокентий доел вкусный хачапури по-аджарски, вытер пальцы салфеткой и теперь подозрительно ковырял мягкий, как пух, тирамису. Было сытно, томно-солнечно и гадливо. По столу бродили золотые лучи, кружилась пыль в снопах света. В голове на бесконечном повторе звучали слова дочери. На стене светилась плазма, по экрану беззвучно бродил Егор в очередном ролике – почти невидимом из-за бьющего в окна солнца.

Вдруг Егор, словно выйдя из ролика, и сам вошёл в кафе и огляделся, не снимая чёрных очков. Он был в сером костюме и синем галстуке с тонкой красной полоской.

У Иннокентия возникло ощущение нереальности происходящего.

Они переглянулись, гость подошел, сел и с минуту устраивался. Ему было неудобно, и Иннокентий задумался, в геморрое ли дело, в каком-нибудь простатите или в характере.

– Ну? Как все это понимать? – сказал Егор, снимая очки.

Иннокентию не хотел ни слышать, не отвечать. Он смотрел на тирамису и вспоминал, как сложно, как почти невозможно было достать в колонии пирожные. Да, они продавались в РАЙПО соседнего поселка, но кому-то требовалось туда сходить. Или родным, или «красным». Последнее, как легко догадаться, вылетало в копеечку, а навещать Иннокентия никто не навещал. Вот и получалось, что доставались ему только объедки с чужих столов. Магазинные, просроченные и засохшие, как ДСП. И ничего вкуснее их не было.

Теперь Иннокентий мог есть настоящий тирамису, свежий и мягкий, но ходил по дешевым магазинам и кафе, чтобы найти тот самый, тюремный. Его нигде не было, и от этого странно щемило сердце.

– Састер! – прошипел Егор и потянул узел галстука, точно он ему давил. – Ничего не забыл?

– Случается всякое.

– Европа дохнет от беженцев, в Америке люди расстреливают друг друга. Донбасс, Украина… в тот момент, когда люди должны объединяться перед внешней угрозой, ты говоришь «случается всякое»?

Вместо ответа Иннокентий с ненавистью надавил на пирожное ложкой, и то полезло из тарелки на стол.

– У меня праймериз!

– Сложно не заметить. – Иннокентий неохотно полез в карман и достал радиопередатчик от взрывателя. Показал.

– В ребусы играть будем?

– Люди делятся на две категории. Тех, кто обещает, но ничего не делает, – он выразительно посмотрел на Егора, – и тех, кто доводит начатое до конца.

Взгляд Егора брезгливо изучал переключатель, по лицу бродила тень недоверия.

– Занимайся своими праймериз. Чтобы довести все до конца, мне достаточно щёлкнуть.

– Ну?!

– Как только уйдут водолазы.

– Дай! – он сердито выдернул у Иннокентия радиопередатчик – так быстро, что тот не успел отреагировать.

Это начинало раздражать.

– Положи обратно.

Иннокентий протянул вперёд ладонь, но Егор вскочил, вертя в руках передатчик.

– Вот этим щёлкнуть? Вот этим?

– Это не детская игрушка.

– Думаешь, мне слабо? Думаешь, не насрать на твоих водолазов?

Иннокентий помолчал и как следует подумал перед следующим ответом.

– Думаю, не насрать. Когда много раз повторяешь благородные девизы, понемногу начинаешь в них верить.

– Да неужели?

Егор поднял руку, будто готовился вот-вот нажать на переключатель, но Иннокентий поспешил остудить его пыл:

– Там нет батареек.

Егор замер на секунду, а потом начал сдуваться, как проткнутый шарик. Руки его опустились, уголки губы потянулись вниз, плечи ссутулились.

– Послушай, мой дорогой философ. – Он скорчил болезненную гримасу и кинул передатчик на стол. – Если это дерьмо полезет, то забрызгает, в первую очередь, тебя.

Он сделал паузу, видимо, для Иннокентия, но тот молчал, и Егору пришлось продолжать самому:

– Потому что, в отличие от тебя, Кеша, последние пятнадцать лет я не строил храмы в серой униформе, а чистил своё имя. Знаешь, на что влияет твоё имя?

– Это набор звуков.

– На твою дочь.

Иннокентий почувствовал, как живот стянула невидимая когтистая рука.

– У неё на службе, знаешь ли, – Егор одернул костюм и стрельнул манжетами, – не слишком любят семейные связи с преступниками. И, если одного ей готовы простить, то двух…

Он многозначительно поднял брови. Идеально ровные брови, как у женщины. Или как у человека, который входит в специальные места для выщипывания бровей.

Раздалась мелодия звонка. Егор взглянул на свой мобильный и, прикладывая его к уху, поспешно вышел.

– Клоун.

Иннокентий задумчиво взял передатчик и повертел в руках. Отпил кофе, открыл корпус и от греха подальше вытащил из пазов батарейки. Перекрестился.

#13. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Квартира его была тиха и безжизненна. Константин Михайлович облизнул пересохшие от выпитого губы, пультом включил радио на музыкальном центре и поплелся в подвал. По квартире тихо забубнили новости, заиграл Bon Jovi.

Под бодрые барабаны «Моей жизни» Константин Михайлович проверил цистерну на две тысячи литров и насосную станцию. Воды в Старом Крыму, как и на всем полуострове, не хватало, и давали ее только по ночам – несколько раз в неделю. Чтобы не сторожить подачу, Константин Михайлович приспособил к цистерне поплавок с запором, как в бачке унитаза. Минувшей ночью налило до краев, в самый раз.

Поднявшись в ванную, он пустил воду и непослушными пальцами достал из пакета тяжёлую упаковку йодобромной соли. Лязгнули ножницы, и розовато-коричневые крупинки посыпались под струю. Следом отправилась пена с ароматом кокоса, лавандовая бомбочка и упало несколько капель цитрусовых масел. Все это зашипело, забулькало, запузырилось; вспыхнула ароматическая свеча, и пламя ее огненным лезвием отразилось в зеркале, словно углубляя и раздвигая его.

Пошатываясь, Константин Михайлович проковылял на кухню, со второй попытки достал из холодильника бутылку раухбира и открыл. По радио, словно услышав громкий «Чпок», понеслись «Yardbirds».

Проводы только предстояли, а уже было весело. Хе-хе.

Он вернулся в ванную и стал одной рукой развязывать галстук. Раз, другой – у него все не получалось растянуть узел.

– Да шоб вас всех!.. – сказал он неизвестно кому, мотнул ватной головой и прямо в мундире, с бутылкой полез в воду. Лёг. Одежда отяжелела и обмякла на нем, но сделалось тепло, даже жарко.

Он выпил. Дымный, подкопченный вкус скатился по языку; захотелось чего-то мясного и жареного.

Минут пять Константин Михайлович лежал с открытыми глазами и тихо подпевал. В голове мелькали события дня – словно по небу неслись рваные облачка. Молокосос… Исааковна… Проводы им устраивай…

Жалел он об увольнении? Нет. Была какая-то досада, даже не на детей, а на эту еврейку со странными принципами и еще более странными сторонними интересами. Еще была некая легкость, а где-то подо всем этим – страх, что спустя пару месяцев на огороде он бросится в беспорядочный просмотр вакансии на hh.ru, будет еле вставать по утрам и кончит охранником в захудалом торговом центре.

Молокосос. Дети. Еврейка. Катер.

Катер.

Ласточка.

Константин Михайлович замолчал и резко посмотрел в сторону спальни.

Ласточка.

Тело, словно само, на веревочках, поднялось из ванной и в мокрой одежде, заливая пол лавандовой пеной, направилось к сейфу.

Пальцы простучали по клавишам день рождения Славы, повернули рычажок.

Не то.

Константин Михайлович крякнул и снова ввел код – на этот раз тщательнее нажимая на нужные цифры.

1207

Щелкнула и открылась дверца. Три полки за ней полнились папками, пачками денег, медалями и пистолетами. Константин Михайлович пробежался взглядом по корешкам и вытащил старую папку – выцветшего оттенка голубого цвета. На бумагу закапала вода с руки, оставляя темные впадины. Он зашелестел страницами и остановился на блеклой фотокарточке экскурсионного катера, по борту которого шла надпись «Ласточка».

– Ну да, ну да…

Он полистал дальше, пока не добрался до снимка помощника капитана – мужчины лет сорока с ямочкой на подбородке и красной печатью «пропал без вести».

– Ну да…

Перевернув страницу, Константин Михайлович обнаружил фотографию мальчика. В углу багровела та же страшная печать «пропал без вести». Секунду он разглядывал неказистую мордашку и хотел, было, уже закрыть папку, когда взгляд зацепился за что-то. Живот стянуло колючей проволокой, сделалось дурно, жарко, нехорошо.

В строке «ФИО» чернели подозрительно знакомые фамилия и отчество: «Александр Исаакович Слесаренко».

#14. СТАНИСЛАВ

Погода испортилась, и Слава в десяти шагах уже не видел ни зги. Мокрый туман оседал инеем на камнях, скалах и буках с редкой бежево-желтой листвой. Бурую листву под ногами кое-где покрывал снег. Было промозгло, неуютно, и без перчаток мерзли руки. Где-то в белёсой дымке глухо, недовольно журчал по камням ручей, и надо всем этим призрачным лесом мутно алело красноватое солнце.

Слава сложил руки на груди, оперся спиной о дерево и скептически слушал хруст мерзлой листвы и удаляющий голос Галактионовой:

– «Дорога, спускаясь, преодолевает сырой овражек…». Преодолели. «… ныряет под упавшее…». Ныр… – послушалось кряхтение, и из-под дерева, которое зависло ниже по склону в невесомой, белой мгле, с раскрытой книгой вылезла Галактионова. Она была в шарфе и с накинутым на голову капюшоном олимпийки. – Нырнули. «Перепрыгиваем через Малую Бурульчу…».

Пигалица разбежалась и перепрыгнула из белого в белое. Взметнулись полы плаща, завихрились клубы тумана.

– Перепрыгнули, – зазвучал уже совсем глухо и тихо ее голос. – «Идем среди огромных лопухов…».

Простучало несколько шагов, стихло.

– Не понимаю. Все есть, а лопухов нет. – Галактионова помолчала. – Вот: «До метра в диаметре». Я же не слепая?

Слава не стал уточнять, что на дворе зима, и спросил другое:

– А ты не думала, что этот псих заложил страницу с иной целью?

– Предлагаю начать с очевидного, – донеслось из тумана. – С самого очевидного.

– Зачем ему указывать место?

– Он привёл нас к Бессоновой.

Слава угрюмо «угукнул». Послышались шаги, тихий бубнеж Галактионовой.

Он слушал ее с минуту, затем украдкой достал упаковку «Орбит» – хотел еще раз посмотреть, ещё раз обдумать, но замерзшие пальцы не послушались, и пачка шлёпнулась в снег.

– Черт!

Слава нервно поднял ее и отряхнул.

– С каких пор ты жуешь жвачку? – раздался голос Галактионовой. Она стояла совсем рядом, полусъеденная туманом, – видимо, проходила маршрут в обратном направлении.

Он растерялся и судорожно запихнул упаковку обратно в карман.

– Захотелось.

Еще час назад идея собрать ДНК Галактионовой на жвачку казалась ему чем-то забавным, но теперь под кожу пробирался страх. Перед Галактионовой? Перед правдой?

Слава достал жвачку снова и неуверенно протянул:

– Будешь?

– Только поели же.

В лице Галактионовой проступило подозрение, и Слава отвел взгляд. Ему сделалось стыдно и неприятно, и он вспомнил, как начал интересоваться своим происхождением. Это было перед 9 мая, когда все суматошно вспоминали родню, пропавшую в окопах Второй мировой. Слава лазил по разным сайтам, проверял списки погибших, заполнял генеалогическое дерево на каком-то штатовском ресурсе, а там глаза мозолил баннер с ДНК-тестом. Скупых познаний английского хватало, чтобы понять – тест определял этническое происхождение.

Неделю пробирки шли из Хьюстона. Слава кинул по инструкции волос, залил консервирующим раствором и отправил в Америку.

Результат вызвал недоумение. На 51 % Слава оказался, как и ожидал, восточно-европейцем, но на 33% прибалтом, на 2% греком, на 0,5% скандинавом; на 1,5% евреем-ашкинази, на 12% выходцем из Маньжурии или Монголии.

Не было понятно, что с этим делать, от слова «совсем».

– Что там дальше? – Слава кивнул на книгу. – После инопланетных лопухов.

Галактионова перевернула страницу, прочитала.

– Развилка. Правая тропа… потом поляна… проезжая часть… озерцо, родник… сосны, ели… это все на поляне. Какая-то сказочно прекрасная поляна.

– Проезжая часть.

– А?

– Ты сказала, там есть проезжая часть. Ты сама себя слушаешь?

Галактионова всплеснула руками.

– Я не спала ночь. Не мыла голову. У меня чешется… все.

– Где твоя проезжая часть?

Она сердито прищурилась на него, затем посмотрела в книгу.

– Рядом с поляной.

– Сусанин, ты не догадываешься, что можно пойти к дороге и поискать поляну от неё?

– Сусанин еще разок пройдется в лес.

Пальчиком она показала вниз по склону, в туман, и снова пошла прыгать через невидимую воду.

Слава вздохнул. Достал жвачку, уныло открыл и запихнул две подушечки в рот. Пожевал.

– Нашла! – донеслось совсем глухо, совсем издалека.

– Что?!

– Репейник! Это же лопух?! Да? Одно и то же?!

Слава поморщился, неохотно отделился от дерева и пошел на неуверенный звук ее голоса.

– И две тропинки!

Он ускорил шаг, перепрыгнул ручей, двинулся почти на ощупь, спускаясь все ниже по лесистому склону, все ниже уходя в тучу. В воздухе клубилась мокрая взвесь из тумана и снега: налипала на одежду, лицо, резала глаза.

У высохших кустов репейника Слава заметил развилку: левая тропа почти скрылась в полумгле, правая виднелась хорошо, будто кто-то недавно прошел здесь.

– Галактионова?!

Нет ответа.

Слава сделал несколько шагов по правой тропе, приостановился.

– Галактионова?

Туман и тишина.

– Как же она меня достала.

Слава тихо выругался и, проскальзывая на камнях, пошел по правой тропе. Среди буков, обвитых сухим плющом, показался просвет. Слава пошел быстрее, и открылась поляна: космы пожухлой травы причесывал набок ветер, под скальными останцами стояла палатка, облепленная корками льда; темная фигура замерла у входа.

– Галактионова, твою налево! Вынимай бананы из ушей!

Она повернулась и показала Славе под ноги. Вовремя – он едва не споткнулся о тело мужчины, залитое кровью, покрытое инеем.

Волосы на затылке стянуло, в носу засвербило. Слава отступил, инстинктивно прикрываясь от чего-то, и только сейчас заметил, что полог палатки смят и отяжелел от крови.

Галактионова собралась с духом и отдернула ткань в сторону. Из выходного отверстия выпросталась женская рука и тяжело шлепнулась о землю. Кожа посинела, набухла вокруг порезов, фиолетовые ногти были обломаны в кровь.

ГЛАВА 6. МЁРТВЫЕ ДУШИ. #1. АНЯ

Взвизгнула молния, закрывая от Ани заиндевелую руку с фиолетовыми ногтями. Санитары подняли носилки и понесли тело погибшей к дороге – через поляну и буковый лес.

Всего нашли четыре трупа: двое детей, мужчина и женщина.

Семья.

Гудели переносные генераторы, снопами били прожекторы; поляну заполняли сигнальные огни и люди. Эксперт уныло водил по земле металлоискателем; врач осматривал тела, егеря ворошили старые кострища, слишком старые, чтобы сыграть какую-то роль в этом деле. Палатка невезучих туристов, смятая, отяжелевшая от крови и льда, казалось, пыталась заползти под скальные останцы, чтобы спрятаться от шума и толпы. Выл ветер, с тёмного неба летел колючий снег. В щелях между каменными гребнями клубились облака, вместо которых в хорошую погоду открывались просторы горного Крыма и побережья, но сейчас была только серость и мгла.

Аня полистала заляпанную кровью книгу, найденную в обледенелой траве неподалёку. Руки в садовых перчатках промерзали от холода до костей; челюсти устали сжимать ручку фонарика.

Николай Васильевич Гоголь.

Мертвые души.

Том 2.

Ветер рвал пожелтевшие страницы и будто хотел что-то сказать Ане.

Мёртвые души и четыре безымянных трупа.

В этом была какая-то созвучность: незавершенная книга и незавершенные жизни, прерванные убийцей. Черновики людей, оставшиеся черновиками.

– Что там? – спросил Рыжий. С видом человеком, у которого яростно болела голова, он бегал туда-сюда с дальномером и фотоаппаратом и заполнял протокол. Лицо его побледнело и походило на творог; руки дрожали от холода, и шариковая ручка тоже дрожала, словно усик гигантского насекомого.

Аня сняла одну перчатку и вытащила изо рта фонарик.

– Гоголь. Не знаю, – добавила она, когда Рыжий посмотрел на неё и на книгу одинаково непонимающе. – Варианта два: или принес кто-то из погибших, или это еще одна подсказка «Порога».

– Скорее, тут кто-то кому-то насолил. По самые…

Он не закончил и обвёл желтой ручкой поляну.

– А путеводитель? – напомнила Аня.

– Ага, «Порог» взял нож и пошел кромсать.

– Я не это имела в виду.

– Да ну?

Аня нарочито застонала-вздохнула, закрыла книгу и, решив не пререкаться попусту, ещё раз обошла поляну.

Она выглядела соответствующе. Котелок у кострища валялся на боку, словно морское животное, выброшенное на берег; чернели смолистые шишки и колючие стволы шиповника – донельзя странный растоп. Тут и там росли буки, некоторые совсем чудные, ажурные, извитые, похожие на кованные решётки. Под углом торчала выцветшая табличка «Геофак МГУ, 2 курс, 2002». Палатка… в палатке пахло смертью, кровью и гнилью. У дальней стены лежал огромный рюкзак и два рюкзака поменьше, а вместо четвёртого – сумка-тележка, на ручку которой намотали ремень фотоаппарата.

– Дай свою жвачку, – сказала она, вернувшись к Рыжему. – Во рту до сих пор этот привкус…

Аня имела в виду запах внутри палатки, и Рыжий ее понял. Глаза его расширились, он поспешно вытащил и протянул упаковку. Аня забросила в рот две сладкие подушечки, раздавила их зубами и немного расслабилась. И вдруг поняла, как сильно устала.

– Это задание, уверена, – решила она и потёрла большим пальцем посеребрённый профиль Николая Васильевича, вытесненный на книге.

Рыжий посмотрел на нее, на ее обкорнанные волосы, и Аня с трудом подавила желание почесаться.

– Галактионова, ближе к сути.

– Надо изучить путеводитель в лаборатории. Напишешь постановление?

– Напишу. А пока лаборатория будет работать, давай-ка ты мне хотя бы личности погибших установишь. Ага?

Они посмотрели с вызовом друг на друга, и Аня в который раз подумала, что в глубине души Рыжий ее ненавидит. Как ни скрывай этого, в минуту усталости что-то да вылезет.

Аня первой отвела взгляд, вытащила серый комок изо рта и оглядела. Она подумала, что на самом деле не любит жвачку. Два-три укуса – и во рту остается безвкусная резина. Типичный товар эпохи перепроизводства, когда важно количество, но не качество. Обесценивание смыслов, объектов. Людей.

Рыжий сделал полудвижение к Ане.

– Давай, выброшу.

– Я уже взрослая.

– Да давай! Моя же жвачка.

Все-таки ненавидит или нет?

– Я выброшу, – сухо ответила Аня и голосом поставила жирную точку.

Точка выросла в длинную, как серпантин, паузу. Рыжий поморгал, помахал своей шариковой ручкой.

– Куда? В лес? Она тут сто лет гнить будет.

Аня искоса посмотрела на него, затем поглубже натянула на голову капюшон олимпийки и достала платок.

– Я возьму ее с собой… – Она демонстративно положила жвачку в платок и завернула. – Положу в кармашек. И выброшу в мусорку, когда мы вернемся в город. Экологическая полиция может спать спокойно.

Рыжий проводил платок взглядом, и Аня, чувствуя себя как осмотре у гинеколога, достала путеводитель по Демерджи, попыталась сравнить книги.

– Ты личности устанавливать собираешься? – ядовито поинтересовался Рыжий.

Аня подняла книги повыше, и страницы их яростно зашелестели на ветру.

– Одежда и обувь обычные. – продолжил Рыжий, стуча ручкой по планшету с протоколом. – Не трекинговые. Палатка дорогая, новая. Значит редко ходят в походы. У женщины болит плечо, иначе вместо сумки-тележки был бы рюкзак. Что-нибудь скажешь поверх, думалка-пердумалка?

Аня хмуро посмотрела на Рыжего, и хотела заметить, что горы здесь образованы наносами древнего моря. То есть все в Крыму когда-то было морем, так говорила мама…

– Один живой! – раздался голос.

От неожиданности Аня дернулась, и путеводитель шлепнулся на мерзлую траву. Говорил фельдшер скорой. Он мерил пульс у мужчины, лежащего на носилках и похожего на вареную свеклу – так много на его руках и лице было синяков, ушибов и запекшейся крови.

– В соз… – Аня наклонилась за книгой, но продолжала смотреть то на фельдшера, то раненого мужчину. – В сознании?

Не видя, она скребла мёрзлыми пальцами по обложке, но все не чувствовала край. Наконец Аня опустила взгляд на левый форзац путеводителя – видимо, томик раскрылся при падении или от ветра. Что-то зацепило взгляд…

– Кома, – ответил фельдшер. – Но, может, выкарабкается.

– Я бы на его месте не спешил, – заметил Рыжий. – Хотя с установлением личностей это бы помогло.

Аня положила рядом с путеводителем «Мертвые души» – прямо на ледяную корку – и тоже открыла левый форзац. «Что-то» оказалось и там.

– Да мы и сами можем, – сказала она.

Рыжий нахмурился и подошел к Ане. Она придавила пальцами уголки страниц и показала форзацы. В путеводителе чернила почти стерлись, и угадывалось лишь место, где некогда был рисунок, зато в томике Николая Васильевича различался синий глобус, синий книжный шкаф и, конечно тоже синяя, стилизованная буква «R».

Экслибрис личной библиотеки.

#2. ИННОКЕНТИЙ

Табличка на кабинете указывала, что за ней сидит Герасимов Константин Михайлович, руководитель Кировского межрайонного следственного отдела. Тем не менее за порогом никакого Константина Михайловича не было, а подметала пол женщина в мундире и форменной юбке. Она стояла против утреннего света: тревожный, угрожающий силуэт без деталей.

Иннокентий посмотрел на номер кабинета, на табличку, на повестку, которая трепыхалась в руке от сквозняка.

«Следственный комитет Российской Федерации

Следственное управление по Республике Крым

Кировский межрайонный следственный отдел

297300, пгт. Кировское, ул. Розы Люксембург, д. 19.

ПОВЕСТКА

о вызове на допрос

В соответствии со ст. 188 УПК РФ Вам надлежит прибыть 22.12.2018 к 10 ч 00 мин в Кировский межрайонный следственный отдел Следственного управления Следственного комитета по Республике Крым

по адресу: 297300, пгт. Кировское, ул. Розы Люксембург, д. 19.

К врио руководителя Кировского межрайонного СО СУ СК РФ по Республике Крым майору юстиции Слесаренко Д.И.

для допроса в качестве свидетеля

При себе иметь паспорт или иной документ, удостоверяющий…»

– Сюда-сюда, – сказала женщина. – На пороге не стойте?..

Иннокентий зашёл, огляделся и принялся выбирать, куда положить повестку. Это оказалось непросто – слишком уж много бумаг, коробок и папок скучилось на столе.

– Галактионов, вы в метро родились? – спросила хозяйка, оставляя веник в угол.

Все-таки повестка была по адресу.

Он сложил руки на груди и стал изучать женщину: лет тридцать пять, крашеная блондинка. Тяжёлый овальный подбородок, маленький рот. Судя по носу, еврейка.

Она не выдержала первой:

– Дверь закройте. Будьте любезны.

Иннокентий перебрал в уме ответы – ни один из них ей бы не понравился, – шагнул назад и прикрыл дверь. Сквозняк утих.

– Что-то вы не очень похожи на Константина Михайловича.

– Я вашего мнения не спрашивала, – резко ответила женщина и высыпала мусор в корзину.

Иннокентий поднял табличку «Дина Исааковна Слесаренко» с угла стола и повертел в руках.

Точно, еврейка.

– Надо написать заявку… – уже мягче объяснила Дина Исааковна, – не до этого.

– Вам нужно написать заявку, чтобы скрутить два шурупа?

– Предлагаю перейти к насущной проблеме. – Дина Исааковна отряхнула руки и достала из сумочки пачку одноразовых салфеток. – Понимаете, зачем я вас вызвала?

Иннокентий порылся в карманах и достал отвертку.

– ЗАО… – собеседница на секунду замялась. – ЗАО «Пароходное товарищество»…

Не особо слушая ее, Иннокентий направился к двери и снова открыл. Поднялся сквозняк, зашелестели бумаги. Иннокентий приладил новую табличку поверх старой, проверяя, совпадают ли отверстия.

– Что… – Дина Исааковна явно растерялась. – Что вы делаете?

– Заменяю вам заявку.

Он положил новую табличку на пол и начал откручивать первый шуруп.

– Галактионов, вы осознаете, где вы? – спросила Дина Исааковна холодным голосом.

Иннокентий не ответил, осмотрел ржавый шуруп и положил в карман. К женщине он не поворачивался, но чувствовал ее пристальный, буравящий взгляд. Красные всегда смотрели именно так – будто в глаза им врезали рентгеновские излучатели.

Послышался хлопок фрамуги, сквозняк исчез. Собеседница зашуршала бумагами и наконец перешла к делу:

– Согласно этим документам, из сотрудников ЗАО «Пароходное товарищество» остались только вы. На вас нет заявления на увольнение.

Иннокентий не стал отвечать, что сидел в тюрьме. Наверное, Дина Исааковна и так это знала. Он открутил второй шуруп и положил в карман, а табличку – на пол.

– Согласно запросу в ФНС ваше ЗАО «Пароходное товарищество» является действующим юридическим лицом.

Взяв новую табличку, Иннокентий наметил шурупами отверстия.

– Галактионов, вы теперь – представитель «Пароходного товарищества». «Ласточка» принадлежит вам.

Он остановился и недоверчиво посмотрел на Слесаренко. Она не отвела взгляд и кивнула:

– Да. Именно та, что в новостях.

Ему сделалось одновременно смешно и не по себе. Бывший зек завладел на склоне лет пароходным товариществом?

– Как исчезла? Когда? Почему? – Она постучала указательным пальцем по бумагам. – Все, что касается ее исчезновения.

Иннокентий отвернулся и принялся с вкручивать первый шуруп. Что-то в дереве мешалось – отвёртка соскользнула и царапнула лак на дереве.

– Я уже рассказывал все пятнадцать лет назад.

Он нахмурился, еще раз вставил отвертку в углубления на шляпке, надавил изо всей силы… сорвал шлиц.

В кишках закипело от раздражения.

– Учитывая возраст, вам полезно тренировать память, – заметила Дина Исааковна.

Иннокентий посмотрел на шуруп, на пальцы. Все было в ржавчине. Ему подумалось, что память похожа на ржавчину: также памятью обрастает человек, также память делает его ломким и хрупким.

Он повел плечом и снова принялся вкручивать шуруп. Дина Исааковна не унималась:

– … учитывая, что вы по-прежнему числитесь работником товарищества, именно на вас падает ответственность за несдачу налоговой отчетности, а также, – при этих словах зашелестели бумаги, – за несвоевременное внесение информации в реестр юридических лиц касательно изменения статуса вашего товарищества.

Иннокентий докрутил первый шуруп до упора и посмотрел на хозяйку кабинета. Сейчас она напоминала ему какую-то птицу.

– Для человека, который просрочил постановку на учет, а также совершил административное правонарушение… – Дина Исааковна наклонила голову, точь-в-точь как птица. – Недальновидно. Галактионов, в ваших интересах рассказать мне о «Ласточке».

Иннокентий закрутил второй шуруп и потянул на себя табличку, проверяя, насколько плотно она сидит. В животе трепыхалась тревога.

– Не говоря о том, что владелец судна обязан обеспечить его подъем, – добавила хозяйка кабинета.

– Я, конечно, не знаток, но для этого судно должно мешать другим кораблям.

Он поднял табличку Костяна и повертел в руках. В отверстиях для шурупов темнели ободки ржавчины – следы долгих лет, только чего? Работы? Жизни?

– Так что извините, барышня, ничего я вам не должен.

– Галактионов, вы… – она запнулась от возмущения. – Вы…

Он подошел к столу, и Дина Исааковна замолчала, немного отодвинулась, будто испугалась, что ее ударят. Ему сделалось смешно и в то же время неприятно.

Жил себе человеком, жил, а под конец превратился в циркового зверя.

– И рассказывать я вам ничего не хочу. Может, и рассказал бы, если б по-человечески попросили… – Он посмотрел на табличку в руках и поскрёб ржавчину ногтем большого пальца. – Но такие, как вы, не умеют быть с людьми – людьми. Разучились.

«Ржавчиной обросли», – хотел добавить он, но не стал. Хозяйка кабинета холодно усмехнулась.

– Человек, который убил свою жену и сокамерника, по-вашему, заслуживает, чтобы его упрашивали, как ребенка?

– Да не убивал я ее.

Он с досадой бросил табличку Костяна в мусорку и пошел к двери.

– Я вас не отпускала, – донеслось вслед. – Галактионов, я вас…

Иннокентий полуобернулся и посмотрел на блондинку-еврейку.

– Ну а что вы скажете, барышня? Будете угрожать? Так мне столько людей за жизнь угрожало, что не дай вам Бог… Или тоже опуститесь до угроз моей дочери?

Дина Исааковна нахмурилась и чуть отвернула лицо, словно не расслышала. Затем она медленно произнесла:

– Не судите по себе. Мне нет дела до вас и ваших родственников, пока ваши действия находятся в правовом поле.

– Добро. Телефон у меня есть, если что-то вспомню…

Иннокентий потряс повесткой и вышел в коридор. Спиной он еще долго чувствовал тяжелый, как бетонная плита, взгляд и еле-еле сдерживался, чтобы не обернуться. В голове похоронным звоном звучало одно и то же слово: «Ласточка»… «Ласточка»… «Ласточка»…

#3. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Накануне

Воздух квартиры сотрясал смех, звенели стаканы, ударяясь лоб в лоб, будто бараны перед случкой. Из музыкального центра сипел Лепс. Под его завывания очередной день, подобно Сизифову камню, катился куда-то в ночь и высекал из сумерек редкие искры фонарей.

– Константин Михайлович, – доносился поверх музыки маслянистый, хриплый от выпивки голос, – дай тебе Бог внуков и правнуков, и…

Ох уж эти проводы.

Голова гудела. Плыли клубы сигаретного дыма, и Константин Михайлович смотрел сквозь них на оранжевую икринку. Она медленно-медленно засыхала на ободе тарелки, и ему казалось, что он – такая же икринка, маленькая, бесконечно маленькая, никчемная, засыхающая на обочине галактики.

Тарелку накрыла тень, и перед Константином Михайловичем закачался молокосос: ворот мундира был расстегнут, волосы взлохмачены, глаза блестели. Рот двигался, будто молокосос что-то говорил.

Бла-бла-бла.

Бла-бла.

Бла-бла-бла-бла.

– У… – Константин Михайлович с трудом разлепил тяжёлые, горячечные губы. – Уже уходите, Евгений Геннадьевич?

– Семья, Константин Михайлович. – донеслось как будто из тумана. – Семья… тебе как не знать.

Константин Михайлович кивнул, а потом уже, с задержкой, услышал в ответе укол. Вспомнился давешний разговор – о семье, о мафии, – губы его вздрогнули, и наружу запросились ядовитые, оскорбительные слова. Каким-то чудом он пересилил себя и смолчал.

– Вот ты мне одно скажи… – Молокосос покачнулся и схватился за спину Камышова, которого некоторые уже прочили на место Константина Михайловича, но абсолютно зря. Не по сеньке шапка. Вот и Камышов не к месту заржал. Мало кто знал, что года два назад эта морда, пьяная в стельку, стоя в одних трусах и носках, обоссала коридор следственного отдела. Ещё меньше людей знало, что за несколько месяцев до того случая Камышов потерял жену и дочь.

– Вот ты мне одно скажи… – повторил молокосос. – Виновен твой Галактионов или нет?

Константин Михайлович моргнул и с очередной задержкой кивнул.

– Ну и хрен с ним, – сказал молокосос, раздражающе по-отечески хлопнул Константина Михайловича по плечу и был таков.

Константин Михайлович рассеянно посмотрел вслед бывшему руководителю и перевёл взгляд на старый ковёр на стене. Восточные узоры на нем будто задвигались и муторной спиралью потянули в себя.

Он закрыл глаза, чтобы остановить эту качку.

Нет, ну конечно, Галактионов виновен!

Ну как тут не быть виновным?

Шум пьянки накатывал и стихал, подобно волнам прибоя. Гремели стаканы, бутылки, лицемерные тосты лицемерных рож. Потом они стихали, чтобы набраться сил на новый круг; все повторялось.

Из головы не выходили слова молокососа.

Ешкин кот! Конечно, виновен!

Наваливалась духота, дурнота, что-то немело то ли в груди, то ли в солнечном сплетении. В какой-то момент Константин Михайлович уснул а, открыв глаза, обнаружил, что сидит один.

Ему сделалось страшно. За окном стемнело; пахло перегаром, на столе воняла гора из объедков и одноразовой посуды. Он со второй попытки встал и случайно задел ногой бутылку водки. Та тяжело, шумно покатилась по полу, ударилась в плинтус.

Стало очень-очень тихо.

Константин Михайлович сел обратно.

Ну вот и все. Все. Парадный китель будет убран в шкаф, и он сам, Константин Михайлович, тоже в общем-то будет убран в шкаф.

Дверцы закроются, осядет пыль. Сядет моль на плечо, заберётся под лацкан и начнёт грызть. Грызть…

Константин Михайлович больно скрипнул зубами.

Но ведь есть и хорошее. Он теперь будет гражданским не только, когда спит. И не нужно оценивать обстановку каждые пять минут и опасаться каждого шороха, и продумывать все, как в шахматах.

Просто жизнь. Серая. Усреднённая до обыденности. Спорт? Пожалуйста. Книги? Сколько угодно.

В Совете ветеранов можно преподавать, благо уже звали. Можно и в администрацию – туда звали тоже, да ещё и с перспективой.

Пенсия никуда не уйдёт. Не шикарная, но хоть не десять тысяч, как у гражданских.

Все нормально.

Терпимо.

Он может цитировать федеральные законы. Он может щёлкать, как орехи, любые своды правил, СНИПы и СанПины.

Семью можно завести. Ну, ещё одного ребёнка. Славка побесится, а потом смирится.

Не поздно ведь.

И силы есть, и возраст – не так что бы уж совсем велик. Он же видел, женщины до сих пор на него заглядывались. Не молодые, конечно, но все-таки и ему не двадцать.

Но что же так не по себе?

Тело гудело, в затылок будто вкручивали шуруп.

Пьянка… молокосос…

К чему все-таки была та подколка о Галактионове?

Кому убивать Агату, как не ему?

Ну кому?

Аня ещё эта… то ей не то, это ей не это. «Тайник»! Шило в попе. Кот в капоте.

Тьфу.

Константин Михайлович сунул руку в один карман, в другой, слепо пошарил по столу, ища мобильный. На улице глухо залаяла собака.

Вот. С минуту он слеповато смотрел на сенсорный экран, затем зашёл в «Контакты» и прокрутил список. От выпитого буквы троились, размывались; пальцы не слушались.

ПОРТОВАЯ КРЫСА

Ну да. Она самая.

Вы-зов.

– Какие люди! – раздалось в динамике через пару гудков. – Неужто в гости решил?

Константин Михайлович на секунду забыл, зачем вообще звонил, а потом проговорил глухо:

– Слушай. Твои на барже нашли какой-то тайник? – Он выслушал до раздражения бодрый ответ и кивнул. – Содержимое тайника… у-удружи? П-по старой дружбе.

На этот раз ответ был куда менее бодрый и даже немного досадливый.

– Нет, я понимаю, – сказал Константин Михайлович сухо. – Переназначение, да.

Он сбросил вызов и посмотрел на телефон, поводил рукой туда-сюда.

– Переназначения…

Константин Михайлович встал и шагнул к сейфу. Его понесло куда-то вправо, но непослушными пальцами он зацепился за шкаф, восстановил равновесие. Вбил день рождения Славы, потянул дверцу на себя, перебрал документы.

Вернувшись к столу с бежевой папкой, Константин Михайлович открыл ее и сфотографировал шестнадцатую страницу.

Со звуком пневмопочты улетело сообщение, утяжелённое снимком: капитан порта Феодосии пожимает руки основателю одной из крупнейших крымских ОПГ.

– На теплоходе музыка играет… – запел телефон минуту спустя.

Константин Михайлович принял звонок и предусмотрительно положил сотовый на стол. Из динамика заревел нечленораздельный ор, мат-перемат, суки-пересуки.

Константин Михайлович подождал, пока собеседник выдохнется, и поднёс телефон к уху.

– Где сейчас вещи из тайника?

#4. АНЯ

Аня натерла руки тальком, сунула в латексные перчатки и открыла тумбочку. Приподняла женские шорты, стопку футболок; пошарила рукой по задней стенке.

Ни-че-го.

От усталости болела голова, тяжелели веки, Аня прислонилась лбом к холодному дверце и на миг закрыла глаза.

Рыжий больно схватил ее за волосы и поволок в ванную, разорвал рубашку… щелкнула фотовспышка, и Аня проснулась, дёрнулась. Прошла минута, не больше. Рыжий не хватал ее и никуда не тащил – его вообще тут не было. Криминалист включил источник экспертного света и что-то негромко сказал ППС-никам, которые, пыхтя, несли в машину опечатанный сейф. ППС-ники заржали, бухнула входная дверь.

Наступила тишина.

О чем они шутили? Обсуждали Аню? Ее общипанный вид? Ее запах?

Она принюхалась, но, к облегчению, не уловила никакой вони, и похлопала себя по щекам, чтобы взбодриться.

Это был сонный Крымский городок, где не ходили ни автобусы, ни троллейбусы, ни трамваи. Дом тоже был сонный: одноэтажный, из ракушечника, крытый круглой черепицей, которую – Аня никогда не понимала почему – все называли «татарка». Окна кухни выходили на шоссе, застланное клочьями утреннего тумана, окна спальни смотрели в тихий двор с вечнозеленым самшитом, высаженным по периметру участка идеально ровной трапецией.

В большой спальне царила духота, но сквозь спертый воздух ещё веяло ускользающим уютом: розовыми лоскутами осыпались когда-то свежие пионы на тумбочке, покрывались пылью вазочки из тонкого фарфора и бесчисленные фотографии. Самая новенькая, яркая из них запечатлела пять людей на фоне белого зуба Агармыша: мужчина, высокий, бородатый, уже начинающий седеть; красивая женщина лет сорока пяти, двое жмурящихся детей лет десяти-двенадцати; насупленный подросток.

Аня опять начала засыпать, и тут позади с металлическим скрипом открылась входная дверь. Аня крикнула, не поворачиваясь, больше чтобы разбудить себя:

– Ноутбук!

С фотографией гор она перешла к книжному шкафу, закрытому на замок. Голова не соображала, и Аня лишь минут пять спустя увидела, что ключ торчал тут же. Перед торцами выцветали несколько снимков – те же мужчина, женщина и двое детей, только в разные годы.

Аня провернула ключ в замке и вытащила одну книгу с экслибрисом «R» на форзаце, другую.

– Ноутбук! – крикнула она громче, чувствуя лёгкий прилив адреналина.

Из прихожей послышалось ворчание Рыжего:

– Пошла бы и сама взяла.

– Слав?..

– Пророк Моисей.

– Что там с соседями?

– Пошла бы и спросила. Почему вообще я хожу их опрашивать?

– Слав… – застонала Аня.

– «Слав»!.. «Слав»… Соседи за последний месяц раз пять вызывали полицию из-за ора.

Аня повернулась к входящему в спальню Рыжему и прищурилась.

– Что? – хмуро спросил он, а она ответила «пока не знаю» и подумала, что показания соседей звучат как песня британских панков из Exploited. В одном треке вокалист там орал минуту без перерыва: «Ааааааааа! ААААААААА! ААААААААА!»

– Больше ничего?

Рыжий сунул руки в карманы и прошёлся по комнате.

– Участковый сказал, у Романовых благотворительная столовая для бездомных. Ещё в одном доме вообще не знают, что тут живет семья. Соседи!..

– Больше не живет.

Аня перешла в угол и потянула вбок дверцу раздвижного шкафа. Одежда… одежда. Очень много одежды, что неудивительно при такой большой семье. Хотелось упасть в эту одежду и заснуть.

– Где ночуешь? – спросил Рыжий, как показалось, с некой насмешкой. – У отца?

– Спасибо, нет.

Аня представила домик охраны, и ее передернуло. Она вытащила из шкафа и бросила на кровать олимпийку, футболку с принтом. Укороченные штаны. Кислотными цветами и кричащими принтами эта троица явно выделялась из общей массы.

– Можешь у меня остаться, – предложил Рыжий.

Аня скосила на него взгляд. Нет, пару раз она, конечно, заезжала в холостячник, который Рыжий обустроил для себя на Белинского, но ночевать там не было никакого желания.

– Спасибо, я… я приму во внимание, – она постаралась звучать вежливо и зарылась в карманы укороченных штанов.

– Да прекрати. Не так уж у меня и грязно.

Из карманов появилась жвачка и презервативы. Зажигалка с полуголой девицей.

– И тараканы в чайнике не топятся от тоски, – прошептала Аня под нос.

– Какие тараканы? – возмутился Рыжий. – Ну, плита… ну, помою.

Аня недоверчиво покосилась на него и продолжила поиск.

– Чайник прокипячу с содой, – настаивал он и звучало это донельзя странно, слишком гостеприимно для Рыжего. – Помоешься.

– Я воняю?

– Нет, ну где тебе еще мыться?..

– То есть воняю.

– Галактионова!

– Что? – с вызовом спросила она и подавила желание почесать под мышкой.

– Короче, едешь со мной и отмываешься, и делаешь все, что, там… хочешь.

– Не. На. До.

Он засопел носом и подошел ближе к кровати, на которую Аня выложила одежду из шкафа.

– Инсталляция для музея современного искусства?

Вместо ответа она поочередно показала на жвачку и на презервативы, на ню-зажигалку, на одежду. На старые фото, где было только четверо. На новое фото, где откуда-то появлялся насупленный подросток.

Был он тощий, угловатый, со взглядом исподлобья. Нос уточкой, прическа «ежиком», скошенный подбородок. На бледной коже выделялись густые черные брови и карие глаза. Точь-в-точь Аня в семнадцать лет. Болезненное, грустное сходство.

#5. СТАНИСЛАВ

Красивые ноги в белых кроссовках ритмично топтали беговую дорожку. Чёрная футболка из флиса вспотела, обтягивая и выделяя силуэт; по коже Слесаренко – по вискам, по шее, по ключицам – бежали капельки пота.

Слава рассеяно следил за ними и столь же рассеяно слушал бубнеж Галактионовой, которая выдавала очередную версию о «во всем виноватом «Пороге»». Фитнес-зал в дневное время был почти пуст, и только усатый мужик, похожий на сутенера из штатовских фильмов о семидесятых, уныло жал от груди.

Славе было донельзя дико. Дико, что они тут, а не в отделе. Что вместо бати эта крашеная дамочка. Что батя в самом деле уволился.

Взял и уводился. Как так?

Батя всегда был чем-то незыблемым, вроде скалы или Ленина на Красной площади. Ну да, возраст, но знавал Слава руководителей следотдедов и старше. Вон, из Каменск-Уральского приезжал один мухомор.

Пятьдесят пять. Пятьдесят пять лет, и ни намёка на старческий маразм.

– Н-нет, – тяжело дыша, ответила Слесаренко на тираду Галактионовой. – Неубедительно. Никакой причины объединять дела и создавать спецгруппу я не вижу. Скорее, наоборот, учитывая ваши совместные «заслуги».

Она посмотрела на Славу. Тот посмотрел на часы.

– Погодите!.. – попыталась вставить реплику Галактионова, но Слесаренко покачала головой.

– В одном случае девушка приковала себя в пещере. В другом – кто-то вырезал семью. «Зазубренным лезвием». Между преступлениями нет чёткой связи.

– Книга, «Порог»… – начала перечислять Галактионова, загибая пальцы, но потом остановилась и в растерянности на Славу. Усталая, бледная, с обрезанными волосами, она напомнила ему взмыленного ежа.

Чувствуя себя каким-то предателем и от этого раздражаясь ещё больше, он покачал головой.

– Я тоже не уверен, что «Порог» связан с Романовыми. Слишком там… слишком.

Слесаренко переключила скорость на беговой дорожке и теперь шла пешком. У Галактионовой пискнул телефон, и она, сердито хмурясь, достала его, прочитала.

– Наши связались с двоюродным братом Михаила. Тот не в курсе, что за «пятый лишний».

– Чудесно, – заметил Слава, и Галактионова скосила на него недовольный взгляд. – Имеется некий социально неумелый полудурок на семейном фото, но никто не знает, откуда он там.

– В общем, дамы и господа… – Слесаренко сошла с дорожки взяла полотенце с поручня и принялась вытирать лицо, грудь, шею. – Все, что я услышала, очень мало связано на доказательном уровне. Будь жертвы – дети, я бы еще поняла. У них восприимчива психика. Но взрослые люди…

Галактионова сделала протестующий жест.

– В отрыве от остальных случаев мы упускаем самое главное. То есть…

– Анна Иннокентьевна, если я не ошибаюсь, вы числитесь в другом ведомстве, а со вчерашнего дня и в другом подразделении. С другими категориями преступлений. Рекомендую обратиться к руководителю этого подразделения за дальнейшими указаниями. А от себя лично рекомендую следить за внешним видом.

У Галактионовой что-то дёрнулось в лице, будто она получила пощёчину, и Слава едва удержался, чтобы не вступиться за нее.

– Да подумайте! – не сдавалась Галактионова. – Уж «Порог»-то знает про семью Романовых. Наверное, и про неведомого парня – знает.

– Анна Иннокентьевна, вы свободны.

– Нам надо не вестись на «Порог», а искать его.

Теперь уже не выдержал Слава:

– У тебя есть варианты, как это сделать?

– Мм…

– Пойти в церковь и поставить свечку?

– Он наводит нас на случаи, ну, душевных, что ли, патологий. Он хорошо понимает, как влиять на поведение людей. Какая профессия приходит вам в голову?

– Галактионова. Закончили.

– Программист, – рассеяно бросила Слесаренко и стала отжиматься от поручня. Слава залюбовался, как ходят ее лопатки под футболкой, и подумал, что ему, наверное, тоже не мешает сходить в зал. Иначе будет мощная мышца одна, но на пузе, а сердце еще чаще начнет колоть по ночам.

– Психологические патологии… – снова начала Галактионова, но Слава уже схватил ее за руку и, несмотря на протесты, потянул прочь.

– Так, – зашипел он. – Галактионова. У меня двадцать дел на столе… насильник в троллейбусе ездит; ребенок-инвалид, который не может даже объяснить, что с ним произошло; черные риэлторы… Я не хочу слышать слова «Порог», пока материалы по Романовым не уйдут в суд. Это ясно?

Она стиснула челюсти – Слава со стыдом понял, что слишком больно стиснул ее запястье – и достала телефон, на который снова пришло сообщение.

– Ну тогда это снова тебе! Готовы анализы. У Михаила повреждения от удара тупым предметом… Следы древесной смолы… Порезов совсем мало. – Галактионова нахмурилась и подняла удивлённый взгляд на Славу. – И 1,4 промилле.

#6. ГЕННАДИЙ ПЕТРОВИЧ

Геннадий Петрович Климов, некогда подававший лет двадцать назад все возможные надежды, а ныне беспросветно застрявший капитаном порта Феодосии, не то что бы плохой, но далеко не самой крупной российской гавани, более всего на свете не любил стричь ногти. Вернее, левой рукой – пишущей – у него это получалось неплохо, но правой…

– Инспекции с замечаниями составили 73,7%, – начитывал он в телефон параллельно с маникюром. – В связи с недостатками по обеспечению безопасности… безопасности мореплавания и загрязнения окружающей среды… задержано до устранения замечаний двое российских судов и тринадцать иностранных…

Доклад о сделанном за три года предстоял только через неделю, но именно этот доклад решал судьбу на следующие несколько лет, и Геннадий Петрович подписал сам себе несколько отгулов для подготовки.

Капитан порта или нет? Феодосия или Новороссийск?

Ножнички в очередной раз смяли пластину ногтя, и та побелела, словно от злости.

Геннадию Петровичу захотелось что-то разбить на кухне, но дети ещё спали после обеда, и жена спала, и он продолжил напряжённо:

– Служба капитана морского порта провела совещания с судовладельцами, стивидорными компаниями, лоцманскими службами и другими… другими участниками транспортного процесса по зимнему периоду. Проводятся…

Крякнул дверной звонок. Жена вскрикнула в спальне, как всегда вскрикивала от громких звуков – не просыпаясь, но будя всех вокруг; наступила тревожная послеобеденная тишина.

– Приперся… – прошептал Геннадий Петрович. Он отложил ножницы, пригладил недорезанный ноготь, чтобы тот не цеплялся заусенцами за одежду, и включил в телефоне преобразование звука в текст. Причесать в Word‘е – и доклад в черновом виде будет на руках.

Причесать, ага.

Геннадий Петрович подошел к двери и набрал в грудь воздуха. Крякнул замок, лязгнула ручка.

От Герасимова-старшего разило застоялым перегаром. Покачиваясь, словно окосевшая водонапорная башня, он стоял за порогом: в кожаных перчатках, в спортивном костюме поверх белой футболки, чего за ним отродясь не водилось.

– За данью пришел, – сказал Геннадий Петрович. Он постарался, чтобы это звучало шутливо, но вышло сухо и как-то раздражённо.

– Для кого дань. Для кого – просьба.

Несмотря на запах, говорил Герасимов-старший без запинки, только глаза его блестели – маслянисто и лукаво.

Геннадий Петрович унял, как мог, ответную колкость, приложил палец к губам и пошёл на кухню. Там он достал с антресолей газетный свёрток величиной с кулак, положил на стол и сел у ведра – мучить дальше свой ноготь.

– Телефон? – спросил Герасимов-старший.

– Посмотри.

Скрипнул линолеум, зашуршали газетные листы.

– Ты бы подумал, – не выдержал Геннадий Петрович. – Как ты к людям, так и они к тебе.

– Ещё должны быть монеты.

Ножнички соскочили и прорвали кожу. Геннадий Петрович стиснул зубы и сдавил палец, пока не набухла алая капля.

– Жирно не будет? – поинтересовался он. – Мы на них дали официальный запрос. С указанием количества.

– Я у тебя не мешок прошу, а одну монету. Скажешь, в цифре ошиблись.

Герасимов-старший с приятным щелчком открыл розовый телефон-раскладушку. Выглядело чудо техники примечательно: от цвета, до округлой формы корпуса. Из верха торчал пенёк антенны, снаружи и внутри было по трапециевидному экранчику. Геннадий Петрович и сам несколько раз изучил любопытную находку, но не нашел ничего интересного – необычный, старый Siemens, главным в котором, конечно, была начинка: сообщения, звонки, контакты.

Герасимов-старший, видимо, понял это сразу – завернул раскладушку обратно в газету, сунул свёрток в карман.

– Опасный из тебя товарищ, – только и нашёлся Геннадий Петрович.

– Зато переназначения мне теперь неважны.

Прозвучало это холодно и взвешенно, но сопровождалось типичной Герасимовской улыбкой, которая странным образом передалась и сыну. Геннадий Петрович видел того несколько раз – с тех пор, как началась вся эта история с ОПГ. Да и не история, а недоразумение, из которого раздули Бог весть что.

В конце концов, даже преступники занимаются более-менее официальной транспортировкой грузов, и Геннадий Петрович легко бы доказал свою правоту, если бы лучше знал текущего Министра транспорта и если бы вопрос о переназначении на должность не решался через неделю.

Геннадий Петрович дернул плечами и в который раз отложил ножнички. Медленно, как можно медленнее смыл кровь над раковиной, подошел к холодильнику и достал из морозилки заиндевевший пакет с монетами.

– Другого места не нашел? – поинтересовался Герасимов-старший.

Он оторвал кусок газетного листа, завернул монету и положил в карман.

– У меня к тебе просьба, – сказал Геннадий Петрович.

– Ну?

– Больше не звони.

Герасимов-старший кивнул и протянул для прощания широкую, как лопата, ладонь. Геннадий Петрович дёрнулся ответить, но в последний момент сдержал жест и застыл: стиснув зубы, не шевелясь, смотря мимо собеседника.

Загудел холодильник; на улице проехала машина, и отраженное солнце скользнуло по стенам и потолку.

Рука Герасимова-старшего медленно опустилась. Он будто что-то хотел сказать, но в итоге кивнул и, немного шатаясь, пошёл к двери.

#7. АНЯ

За окнами выглянуло солнце и лужицей собралось на кафельном полу. Стало душнее, и сильнее запахло щами. В животе заурчало.

Это была не первая и даже не вторая в жизни благотворительная столовая, которую видела Аня. В последний раз она забредала в подобные места лет десять назад, в Питере, куда ее сослали после суда над Галактионовым. Аня тогда поютилась у родственников матери, а потому устроила истерику и сбежала: мыкалась по заброшкам, таскала с места на место отцовские книжки по физике и простаивала в очередях перед благотворительными столовыми.

Работали они одинаково: раз в полчаса охранник запускал человек n-десят по талонам и человек десять без талонов. Талоны выдавали там же, на определённый день и время, на три месяца вперед. Внутреннее пространство столовых обычно напоминало что-то среднее между студенческим кафетерием и грузинским ресторанчиком: дешевые пластиковые стулья, из тех, что покупают для дачи, грубые деревянные столы, грубые деревянные панели на стенах, икона Богоматери.

У Романовых все выглядело чуть щеголеватее: белели стены с бра, и цвели маленькие репродукции русских живописцев девятнадцатого века. По телевизору шёл документальный фильм о Византии. Еду, в отличие от других мест, не заранее расставляли на столах, а выдавали баландеры. Каждому посетителю доставался выцветший красный поднос с одноразовыми тарелками, одноразовыми ложками и вилками. В прозрачных одноразовых стаканчиках, в густом омуте чёрного чая, плавали одноразовые пакетики «Lipton».

Баландером в столовой Романовых работал здоровенный детина с лысой головой. Лицо его покрывали оспины, на шее блестел свежий порез от бритья.

Когда Аня показала ему фото подростка с семейной фотографии Романовых, детина лишь качнул головой и продолжил флегматично плюхать щи в тарелки.

Мойщик посуды, повар, уборщица – никто не узнал подростка. Аня сняла куртку, оставшись в серой олимпийке, выставила стул на середину столовой и, ненавидя себя за мелкий рост, забралась на него. От недосыпа рука с фотографией казалась неподъемной, будто выдолбленной из гранита.

– Есть кто-то, кто его знает?!

Несколько посетителей посмотрели равнодушно и промолчали. Большинство носило потрёпанную, старую одежду и явно нуждалось в бесплатном обеде. Некоторые выглядели более-менее прилично: старики в плащах и клетчатых шарфах, отдававшие чем-то советским, нафталиновым; женщины среднего возраста – в пуховиках, женщины постарше – в пальто и мохнатых беретах. Был пожилой мужчина, у которого не двигалась одна рука, а щека обвисла, будто после инсульта; есть ему помогала сотрудница столовой в темно-зеленом переднике. Была семейная пара, которая о чем-то перешучивалась. Ближе к концу выдачи появилась опрятная, нарядно одетая девушка, и Аня подумала, что та пришла за талонами для родственников.

Так прошло с полчаса. Все люди, которые заходили в столовую, тихонько здоровались с охранником, вытаращивались на фото подростка и мычали отрицательно. За окнами гудел ветер; слышались негромкие голоса, стучали пластиковые приборы о пластиковую посуду. Аня чувствовала себя неуместной, ненужной и безмерно, нечеловечески уставшей.

– Пожрем, что ли? – шепнул Рыжий и продолжил малевать квадратики на испорченном протоколе. Больше он не делал ничего. Аня так же ничего не ответила. Было ли дело в бессонной ночи, но Рыжий сегодня ее до смерти раздражал. Формально она вообще могла бы взъерепениться после разговора со Слесаренко и сгинуть с окончанием дежурства, но бросать Романовых на полпути не хотелось, и «Порог» бросать не хотелось. Да и Рыжий, в отличие от большинства следователей-полипов, хотя бы иногда выползал из кабинета.

– Спасибо за помощь, – буркнула Аня. Рыжий нахмурился, но гадостей, как обычно, говорить не стал. Он поправил галстук, посмотрел куда-то вбок и поднялся:

– Минутку внимания! Я ко всем обращаюсь, да. И к вам тоже, в кепке, да. Если хотите, чтобы сюда приехала два наряда для проверки документов, можете и дальше жрать свои харчи. Но я бы порекомендовал ещё раз посмотреть на фото и напрячь память. Ага?

– Спасибо, Слав. Теперь они точно заговорят.

– У тебя какая-то гадина на голове.

– Что? Ку… – не успела Аня договорить, как рука Рыжего нырнула куда-то ей в прическу и больно дернула волосок. – Ай! Дурак? Что ты делаешь?!

Рыжий потряс волоском.

– Ну, мусор…

– Сам ты мусор!

– Угомонись уже.

Он повернулся и пошлепал к железному баку с надписью «отходы 4 класса», как-то странно пряча волосок в руке, но Аня попросила:

– Слав, верни.

– Ага, с процентами…

– Верни! – то ли от усталости, то ли еще от чего, но Аня едва не перешла на крик. Рыжий вздрогнул и посмотрел на нее с удивлением.

– Что ты нервная такая?

– Ничто! У себя повыдергивай. Из-под мышек.

Аня забрал свой несчастный волосок и оглянулась. Весь зал смотрел на нее, посетители и сотрудники шептались. Захотелось зажмуриться и куда-то провалиться от стыда, но тут раздался голос за спиной:

– Ну так-то на Данилу похож.

Говорил старик, беззубый, с пронзительным взглядом, с густыми бровями и волосами, зачесанными вперед, как у римского императора. Аня подумала, что в молодости он, наверное, был очень красивым мужчиной. Ещё от старика ощутимо пахло – Рыжий подергал носом, прикрыл ноздри пальцем и только потом спросил:

– По порядку. Кто, откуда, где найти?

– Да я же сказал.

– Ну так ещё разок скажешь. Язык не переломится.

Глаза старика округлились, голос задрожал:

– Данила! На раздаче тут стоял! Зенки у него еще красные всегда, как… как вот у упыря. Сказал бы больше, но не знаю.

Он забрал свою порцию у баландера, гордо поклонился и уселся за ближайший стол. Аня снова подошла к сотрудникам столовой.

– Еще р-раз, – язык у неё заплетался. – Внимательнее. Пожалуйста. Возможно, он был с другой прической, с бородой…

На этот раз фотографию взял мойщик посуды, щеголявший тонкими усиками. Он всмотрелся в Данилу, повернул под углом. Подошел пожилой повар и, вытирая руки полотенцем, тоже вгляделся в снимок.

– Мм… даже не знаю. Карачаров, может? Вроде, Данилой звали. Уволили его с месяц назад.

– Почему уволили? – спросил Рыжий, но Аню интересовало другое:

– Вы знаете, кем он приходится Романовым?

Повар растерянно смотрел на Рыжего и Аню, не зная кому отвечать первым.

– Увольнение. Родня, – напомнил Рыжий и нетерпеливо постучал ручкой по изрисованному протоколу.

– Мм… да не ходил он. А кем приходится… – Повар потёр седой висок. – Михаил Альбертович попросил взять на обучение – я взял. Мне как раз нужен был человек, на выпечку. А кем он там…

Он помычал неопределенно, и тут поднял руку парень-мойщик с усиками.

– Спросите у Надежды Вячеславовны. Она с Натальей Николаевной дружит… дружила.

Рыжий хрустнул шеей и угрюмо посмотрел на парня.

– Что? – не понял тот.

– Мне в поручении так и писать? Просто «Надежда Вячеславовна»?

– Кадровичка наша. Вот такая… – мойщик поднял большой палец вверх, – … женщина.

– Я счастлив! Где найти эту бесподобную женщину?

Мойщик оглянулся на остальных, словно ища совета или поддержки.

– Как бы… уволилась она.

Аня переглянулась с Рыжим. Тот закатил глаза и начал перечислять:

– Фамилия. Телефон. Адрес. Что-то…

Парень замялся и нервно отер усы.

– Это Наталья Николаевна знает… знала. Или Михаил Альбертович.

Аня застонала и пошла по столовой, ища любые намеки на отдел кадров. На ближней стене висели распечатки меню – обычный Word из обычного принтера.

СЕГОДНЯ

«уральские" щи с майонезом

горошница

консервированный огурец

булочка с изюмом

чай с сахаром

хлеб

бананы

Рядом трепыхалось объявление о графике выдачей талонов (с 10 до 15 часов), время прихода бесплатного юриста, бесплатного психолога и сотрудника центра занятости. На другой стене была инструкция, как инвалидам получать питание на дому; адреса реабилитационных центров, инструкция по сдаче и получению одежды.

– Должностные у вас есть? – спросила Аня баландера, тщательно пряча раздражение.

Сотрудники столовой стали шептаться.

– Там, в подсобке? – предложил повар. Мойщик согласился:

– Да, вроде, лежит.

– Серьезно? – съязвил Рыжий, и Ане стало нестерпимо стыдно за его тон. – Так сходите в свою подсобку, поднимите последнюю страницу инструкций и прочитайте фамилию и подпись кадровика. Ага?

Парень с заметным усилием проглотил грубость и направился в подсобное помещение.

– Данила… – обратилась Аня к пожилому повару, – какой он?

Мужчина надолго задумался.

– Карачаров? Карачаров… Да как вам сказать? Каши с ним не сваришь. Поначалу еще что-то делал, а потом… – Он махнул рукой. – Положил на все… ну, вы понимаете.

Аня вежливо угукнула, мысленно пытаясь разнести эту информацию между «относительно бесполезной» и «полностью бесполезной».

– Конфеты благотворительные жрал, – продолжал повар. – Пил, как насос…

Аня вспомнила лишние промилле в крови Романова-старшего и посмотрела на Рыжего. Судя по его вздёрнутой брови, он тоже чувствовал в этой истории некий душок.

#8. СЛЕСАРЕНКО

Ветер завыл и понёс водяную взвесь в сторону Дины Исааковны. Она отвернулась, выше подняла воротник плаща и вгляделась в серый горизонт, в наползающие тучи. Близ Феодосиийского порта было сыро и промозгло. Метрах в ста, в просвете между голыми деревьями, качалось море за балюстрадой набережной, и портовый кран снимал желтый контейнер с грузового корабля. Мелькали редкие прохожие – в зимних пальто, в шапках и накинутых по самый подбородок капюшонах.

– Дина Исааковна? – донеслось сквозь ветер.

Между рядами высоких берез шёл симпатичный мужчина лет за сорок: глаза голубые, курточка голубая, брюки – серые, форменные. В руке он сжимал туго свёрнутый пакет, капюшон накинул на голову. Рядом с мужчиной, оставив руки назад, будто крылья реактивного истребителя, быстро шагала голубоглазая девочка лет семи, тоже с накинутым капюшоном, только ярко-фиолетовым.

– Дина Исааковна? – повторил мужчина громче.

– Вы тут видите кого-то ещё, Геннадий Петрович?

Она ответила резковато, и капитан порта Феодосии остановился в нерешительности. Брови его слегка приподнялись, и у неё внутри что-то неприятно кольнуло от этого взгляда: неприязненного, удивлённого, даже презрительного. Девочка тоже остановилась и лукаво посмотрела на отца, на Дину Исааковну.

– Я знаю, что не похожа на Константина Михайловича. Ближе к делу.

– Ну как?.. Осмотрели парни вашу «Ласточку». Уж как могли. Пока сворачиваемся.

– То есть?

Капитан порта наклонился к девочке, которая встала на цыпочки и что-то ему говорила.

– Пять минут, – ответил он ей и рассеяно посмотрел на Дину Исааковну.

Дочка насупилась.

– Через пять минут я не захочу, а сейчас хочу.

– Ну значит, не будешь сегодня пить.

– Ребёнку надо пить.

Капитан порта посмотрел куда-то в сторону, на мозаику цвета морской волны, покачал головой.

– «Ласточка», – напомнила Дина Исааковна.

Он снова рассеяно посмотрел на неё, открыл рот… закрыл.

– Что вы знаете о подъеме судов?

– Без лекций, пожалуйста.

– Ну тогда никаких проблем. Не нужно ни оборудования слежения, ни грузового крана. Подводники поработают бесплатно, они же герои, им привычно…

– Вы у меня денег просите? – перебила Дина Исааковна ещё холоднее. Что-что, а опускать разговор ниже нуля она умела прекрасно. Тем более – разговор, который с ходу пошёл не так.

Капитан порта зевнул и протянул пакет. Лёгкий. Почти невесомый. В нем оказался прозрачный «файл» для бумаг, а внутри его – череп: без нижней челюсти, с серым, склизким налетом ила и водорослей. «Файл» для бумаг сшили скрепками, на внутренней поверхности блестели потеки грязной воды. Пахло донной гнилью.

Дина Исааковна обмерла. За время службы, но даже больше за время студенческой практики она насмотрелась на трупы разной степени разложения: от чистеньких скелетов до кожаных мешков, переполненных газом. Но этот череп…

Она едва не выронила посылку. Девочка уже кругами носилась вокруг отца и изображала гул двигателя, и этот назойливый, тревожный звук бередил что-то внутри Дины Исааковны.

– Ну, что достали, – сказал капитан порта. – Уж не обессудьте.

Сердце колотилось в груди, в ушах – во всем теле. Разум говорил, что это не детский череп, но холод под сердцем не отпускал. Руки, будто сами, стиснули пакет.

– Останки? – спросила она непринуждённо, ей хотелось так думать. – Чьи?

– Это уж по вашей части.

– Мне судмедэксперта приглашать для осмотра половины черепа?

Капитан порта снова наклонился к говорившей что-то девочке и выслушал ее.

– Саня, ты можешь подождать пять минут? Пять минут.

– А это очень долго?

– Посчитай до трёхсот.

– Раз. Два. Три… – девочка методично принялась считать, периодически сбиваясь и пропуская десятки и сотни.

Дина Исааковна перевела взгляд на череп. Взрослый же?

Ну, конечно, взрослый.

Ей захотелось выбросить череп в мусорный бак, но капитан порта смотрел на неё и молчал. Смотрел веско, весомо, тяжело, и Дине Исааковне будто заползала на спину тварь размером с портовый кран.

– Вы собираетесь что-то делать или нет? – спросила она резко, грубо, без тени вежливости. Девочка испуганно замолчала.

Капитан порта покачал головой и потрепал дочку по голове.

– Зона опасная. Вечером и ночью усиление ветра. Фарватер проверен, контрольные замеры сделаны – угрозы судоходству нет. Денег на зарплату подводникам в таких условиях – тоже.

– Вы осознаёте, что вымогаете деньги у официального лица?

Капитан порта подвигал челюстью, будто языком выковыривал что-то из зубов.

– Дина… как вас там?

– Исааковна. Исполняющая обязанности началь…

– Мне нужно реконструировать причалы, углублять дно… пятьдесят судов будут в дрейфе на время непогоды. Ваша «Ласточка» меня волнует сейчас меньше всего.

Стена, подумала она. Глухая, тупая, непроходимая стена, которая выгуливает свое чадо в служебное время. Такие нужно бить тараном, в лоб, или… или обходить.

– Вы подумайте о родных пропавших, – сменила она тон. – Люди могли бы найти успокоение.

– Меня беспокоят живые.

Дина Исааковна почувствовала, как уголки ее губ потянуло вниз. Ей надоел глупый разговор, и этот упрямый осел, и дочка его, которая с воплем понеслась за чайкой.

– Я буду говорить об этом вопросе лично с Министром транспорта, – глухо сказала Дина Исааковна. – А также о вашем соответствии должности.

Что-то зашевелилось в голубых глазах собеседника, будто на секунду-другую его одолела робость или страх. Он долго размышлял над ответом:

– Насчёт монет не забудьте.

– Каких монет? – разозлилась она. – Каких, Геннадий Петрович? Я уже сказала, что…

– Греческих. С баржи Галактионова. Антиквариат-нет, отдавать-нет? Мы ждем ответа на запрос.

Дина Исааковна покусала нижнюю губу и не к месту вспомнила, как отец, старый шамес, всегда ругал за эту привычку. Потом вспомнился чокнутый Галактионов с табличкой и невнятная история с владельцами «Ласточки», с причалом-затоном, с дочерью его…

– Галактионов? – повторила она тихо.

Капитан порта промычал утвердительное «угу», и девочка тоже промычала «угу», словно понимала, о чем речь.

– Расскажите-ка мне все по порядку, – попросила Дина Исааковна и, когда он поморщился, добавила: – Чем больше будет деталей, тем больше даст Минтранс на финансирование работ. Я буду лично ходить по всем инстанциям.

#9. АНЯ

Коридор ГПП «Теплосеть» змейкой попетлял перед Аней, разделился на перекрёстке, нырнул через лестницу на второй этаж. Стены покрыла бело-серая краска; под ногами заблестела плитка под мрамор. Квадраты ламп дневного света отмеряли пройденные метры: первый, второй… двенадцатый… сорок четвёртый… Аня немного поспала в машине, но помогало это слабо, и лампы сливались в поток белого сияния, ватные ноги еле-еле тащили тело вперед.

Донеслись голоса, и куртка Рыжего с серебристой надписью «СЛЕДСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ РОССИИ». свернула в новый коридор, где столпилось с десяток мужчин. Все они были в старых и плохо сидящих костюмах – явно непривычная, не ладная для них одежда, – все заполняли анкеты. Было душно, пахло дикой смесью дешёвых духов и пота.

Аня через силу ускорила шаг и вошла за Рыжим в кабинет с серебристой-чёрной табличкой «Начальник отдела кадров». Это было светлое, просторное помещение на четырёх человек. Приятно пахло кофе, гудел и плевался распечатками принтер. По стенам висели корпоративные фото: реки, моря, озера, гейзеры. В хрустальной вазе торчали три бледные розы, длинные, как копья.

День рождения?

Подарок поклонника?

Аня не удержалась и понюхала пышные бутоны. В носу сладко защекотало, а сердце сдавило – она вспомнила, как давно ей самой дарили цветы.

– Простите, вы что делаете?

У дальнего стола переговаривались три женщины – все «за сорок», ухоженные, ощетинившиеся шариковыми ручками. Одна в костюме, вторая – в свитере из пастельных полос розового, желтого и голубого, третья – в темно-синем платье и с папкой в руках, кажется, главная. Волосы она покрасила в платиновый блонд, а лицо напудрила до такой степени, что кожа казалась покрытой слоем белой пыльцы. Не давая Ане ответить, блондинка бросила холодным, но повелительным голосом:

– Выйдите оба за дверь и заполните анкеты.

Ручка в ее пальцах, будто сама по себе, показала на три чёрных лотка для бумаг с приклеенными стикерами: «оператор котельной», «аппаратчик ХВО», «машинист (кочегар) котельной».

Брови Рыжего сошлись к переносице, на скулах выступили желваки. Выглядел он зло, устало, взъерошенно – бомба за секунду до взрыва. Аня потёрла лицо и поспешила объясниться:

– Надежда Вячеславовна, у нас споросы… извините, вопросы по поводу…

– У меня собеседование на два десятка человек. – Более не оборачиваясь, ответила женщина и стала показывать коллегам что-то в папке, которую держала в руках. – Заполните, пожалуйста, анкету и не входите без приглашения.

Рыжий наклонился вперед – будто собираясь не то зарычать, не то кинуться на Надежду Вячеславовна. Аня опередила его: вытащила удостоверение и метнула прямо в открытую папку, которую хозяйка кабинета держала в руках.

– Мы насчет убийства Романовых…

– И вашего от них увольнения, – добавил Рыжий угрожающе.

Сотрудницы заозирались, отпрянули. Помедлив, кончики пальцев Надежды Вячеславовны коснулись удостоверения; блеснул лак на ногтях: темно-синий, в тон платью. Серые глаза ее расширились, побледнело лицо.

– М-мое увольнение – мое личное дело.

– Не в том случае, если это касается убийства.

Она повернулась к Рыжему, руки с папкой безвольно опустились, и удостоверение Ани, скользнув по бумагам, шлёпнулось на пол.

– У меня собеседование. На два десятка человек. Все вопросы вы можете направить по почте.

– Я не пойму, вызвать вас повесткой?

Пока Аня поднимала своё удостоверение с не самого чистого пола, Надежда Вячеславовна отошла от шкафа и почти упала в офисное кресло. Сотрудницы юркнули в стороны и только переглядывались со значительным видом.

– Вы меня слышите? – напомнил о себе Рыжий.

Надежда Вячеславовна с плохо скрываемой болью посмотрела на него, и Аня невольно задалась вопросом: знала ли женщина о гибели подруги до их прихода?

Казалось невозможным держать в себя в руках после таких новостей, но эмоции едва-едва пробивались через маску Надежды Вячеславовны: немного дрожал подбородок, немного дрожал тихий голос:

– У каждого своя работа. Вы делаете свою. Я делаю свою. Я руководствуюсь Трудовым кодексом и другими нормативно-правовыми актами. Вы – принципом «нам все можно». Общий язык мы не найдём.

Аня нарочито округлила глаза и, показав ладонью вниз, чтобы Рыжий приостановился, сама обратилась к Надежде Вячеславовне:

– Мы извиняемся, если пришли в такой тяжелый день… по такому непростому вопросу. Возможно, вы что-то знаете про этого юношу?

Она показала фото Данилы и добавила:

– Нам пригодится любая помощь.

– Знаете, в «Собачьем сердце» профессору Преображенскому хотят что-то впарить, а он отвечает просто: «Не хочу».

– Я такое не смотрю.

– Там речь о ненужной подшивке на газеты, – вставил Рыжий, – а не о поиске преступника.

– Смотрите внимательнее.

– Хорошо, – кивнула Аня, теряя терпение. – Хорошо! Мы скачаем ваше «сердце». Идёт? Ещё вы просили нас выйти и заполнить анкету. Знаете, я именно так и сделаю. Выйду, заполню анкету и дождусь очереди. Я две ночи не спала, меня обрили, как овцу, времени у меня полно, вся жизнь впереди. – Аня вытащила из лотка верхний лист и взглянула на заголовок. – Да, вот, всегда мечтала стать кочегаром.

Надежда Вячеславовна почти рассмеялась, но как-то горько, сардонически и посмотрела в окно, за которым синело зимнее небо.

Наконец она неохотно положила папку, взяла фото Данилы. Всмотрелась. Лицо ее напряглось, губы вытянулись в прямую линию.

– Ну? – не вытерпел Рыжий.

– Бомж.

Он наклонился в ее сторону ухом, точно прислушивался, и Надежда Вячеславовна объяснила:

– Ната его на улице подобрала.

– В смысле?

– На вокзале побирался. Она решила ему помочь. Не просто накормить, а… ну, дать новую жизнь?.. Шанс?..

Аня поймала недоуменный взгляд Рыжего и почесала немытые волосы.

– Конкретика, – бросил он.

– Купила ему одежду. Сняла комнату. В столовую устроила.

Надежда Вячеславовна звучала раздражённо. Затем, будто очнувшись, она зашарила руками по столу и пошевелила мышкой, чтобы разбудить компьютер.

– Одна проблема – таких людей не исправишь. Они не привыкли работать. Побираться – да. Получать готовенькое. А работать, что-то делать… стараться…

В голосе прорезались злые, металлические нотки, она покачала головой.

– Вы знаете, где его найти? – спросила Аня.

– Ната сняла ему комнату. Не знаю, где… кажется, он там давно не появлялся.

– Роман мог поднять руку на своих? – бросил Рыжий.

Надежда Вячеславовна пристально взглянула на него и машинальным жестом отвела волосы со лба – будто вытирала пот, которого там не было.

– Он никогда бы не поднял руку… в трезвом состоянии.

– А в другом?

– Я слышала от Наты разное.

Надежда Вячеславовна замолчала, и Рыжий нетерпеливым жестом показал продолжать. Было видно, что говорить той не хочется, но она пересилила себя:

– Что-то видела… сама видела. В последнее время – особенно часто. С плечом ее… она врала, что сама вывихнула, но врала… я же знаю, когда она врет… врала… Когда столько знаешь человека, ты знаешь… До поры я это терпела, а потом высказала все Михаилу. – Надежда Вячеславовна подняла взгляд на Аню, которая открыла, было, рот для нового вопроса, и добавила: – Больше я в их столовой не работала.

#10. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Без часов он бы никогда не угадал время суток: солнце давно пряталось за набухшими иссиня-чёрными тучами, было темно и холодно. Жгучий, плотный ветер ревел в лицо и расшвыривал по бетону ворохи выцветших рекламок. Старые весельные лодки дробно стучали бортами о причал, о шины, подвешенные вместо кранцев, и захлебывались в потоках воды.

Константин Михайлович смотрел на место, где раньше стояла баржа, и никак не мог заставить себя двинуться. Он помнил это место другим, не таким заброшенным. С беленьким катером «Ласточка», с бельевыми веревками у домика охраны, где сушились разноцветные носки Ани и ее матери, и – всегда чёрные – Галактионова.

Дружининский автомат с кофе, навес с золотистой рекламой какого-то пива, с колосками хмеля и пенистыми, вспотевшими кружками…

Сейчас ничего этого не было. Казалось, причал-затон пережил эпидемию чумы, и находиться здесь не хотелось, а ещё меньше хотелось идти в дом охраны, который одним своим убогим видом вытягивал из глубин памяти далекую, но страшную мысль: Агата была мертва.

Убита.

Константин Михайлович не месяц и не два искал тело. Водолазы проверяли дно у причала. Две собаки с кинологами вынюхивали следы. Снова и снова повторялся допрос Галактионова.

Потом умерла Марина, и стало не до того. Агата потускнела, и боль о ней потускнела, и только изредка что-то рубило внутри – эхом, отголоском какой-то чужой, не случившейся судьбы.

И вот Константин Михайлович снова, как и пятнадцать лет назад, шел по причалу-затону. Неохотно, морщась, он поднялся на крыльцо дома охраны и отбил по рассохшейся двери начало «Smoke on the water».

Ребячество? Ну и пускай.

– По голове себе постучи, – посоветовали изнутри.

Голос звучал слишком знакомо, и Константин Михайлович едва удержался, чтобы не уйти. Он пересилил себя и вновь забарабанил по двери.

– Да кто ж такой вежливый? Открыто.

Константин Михайлович окинул взглядом мёртвый причал и зашёл в полутьму дома.

Что-то шипело, трещали помехи. Содранной кожей лежала у стен старая штукатурка, белыми пятнами светилась новая, наложенная поверх «волосатых» саманных кирпичей. В полу – там, где когда-то засохла кровь Агаты, – зияла дыра. Разбитое зеркало пропало, и гнилая скатерть пропала со стола. Тускло блестела иконка, какие-то приборы. Пахло сыростью и гипсом, мигал свет. Это было не место для жизни – это была готовая могила.

Лысый старик, в котором так трудно угадывался бывший друг, искал волну на черном радиоприемнике. Радиоприёмник напоминал голову стрекозы, а старик – бродячего пса в камуфляже, облезлого, голодного и злого. При виде гостя он на миг застыл, а потом невозмутимо продолжил своё дело.

– Аня? – громко позвал Константин Михайлович и, стараясь не смотреть на дыру в полу, уставился в просевший потолок.

Помехи пропали, и из радио пошел чистый звук:

– …Омнибус-Крым – пассажирские перевозки по всему полуострову. Телефон восемь девять два…

Старик ещё покрутил ручку частоты, и новые помехи съели голос диктора.

– Аня!? – громче позвал Константин Михайлович и, поняв, что крестницы нет, почувствовал себя донельзя глупо.

Он дёрнулся уйти, потом вопросительно и немного растерянно уставился на лысину старика. Было какое-то злорадное удовольствие лицезреть, как заживо сожрала и обглодала убийцу жизнь.

Одногодки! Да ведь никто не поверит.

– Нарядился, смотрю, – походя сообщил Галактионов.

Константин Михайлович бездумно поглядел на свои бело-синие спортивки, на рукава олимпийки и спросил напрямую:

– Аня где?

– Она не так что бы говорит людям, где ночует.

– Прекрасный отец.

– Ну, хоть родной. – Галактионов выдержал паузу и добавил тише: – Пока.

Они пристально посмотрели друг на друга, старик кивнул чему-то и нашел новую частоту.

– … от глаукомы, катаракты и других глазных заболеваний. Наша мазь – первая российская космическая…

Очередные помехи скрыли название чудесной мази, и Константин Михайлович вытащил из кармана свой мобильный, набрал крестницу.

Она оказалась вне зоны доступа.

– Тьфу, ешь!

Константин Михайловича набрал сына и, получив ровно тот же ответ, стиснул от досады телефон.

Как говорится, лучше десять раз позвонить, чем один приехать.

Подумав, он достал и развернул газетный свёрток с розовой раскладушкой и ткнул под нос старику.

– Чьё это?

Лоб Галактионова и без того напоминал старую потрескавшуюся картофелину, но сейчас кожу мигом пропахали новые морщины. Он холодно посмотрел на телефон, стиснул челюсти и продолжил искать свою волну.

– Чьё?!

Старик делал своё дело. Старик знал свое дело, каким бы идиотским оно ни было, и больше ничем не интересовался.

– Кто тебя вообще просил лезть за «састером»? – Константин Михайлович не выдержал и повысил голос. – А?

Галактионов молча наклонил голову вбок и снова покрутил ручку частоты.

– … Егор Дружинин, первый в истории кандидат, определивший вектор движения…

И снова все съели помехи. Константину Михайловичу начинало казаться, что это «шшш» скребется уже где-то в его горле.

– На твоём месте, – подал голос старик, – я узнал бы, кто просил твою барышню встроиться это дело.

– Чего?

– Вызывала тут меня одна. Опрашивала.

– Кто? Фамилия?

– Сидит в твоём кабинете.

В голову будто забили клин. Секунд десять Константин Михайлович окольными путями шёл к мысли, что Галактионов говорил о еврейке, и тут же начался ступор новый – с ее фамилией. Ярошенко? Лярошенко? Дарья? Константин Михайлович за годы, казалось, смирился со своей способности забывать имена и даты, но сейчас возненавидел себя лютой ненавистью.

Шум из радио ничуть не помогал. Вот мелькнул Dio, будто дельфин над водой, и тут же скрылся в какофонии помех.

– Ты можешь прекратить вот это?! – Константин Михайлович завертел рукой, пародируя, как Галактионов крутил ручку настройки.

– Знаешь другой способ услышать прогноз погоды?

– Ты… ты… телефон тебе на что?

Старик наконец оставил радио в покое и, прищурившись, недоверчиво посмотрел на Константина Михайловича.

– Я могу куда-то позвонить с сотового, и мне скажут погоду?

Константину Михайловичу захотелось расхохотаться. В голове замелькали ответы один ядовитее другого, с намеками на колонию, прямыми и не очень прямыми, с лекцией о приложениях для мобильных телефонов, о десятках приложений. В итоге он не сказал ни того, ни другого, а вытянул палец в сторону окна.

– На нас идет туча размером с Мадагаскар. Какой тебе ещё прогноз?

Галактионов поднялся, обогнул дыру и гору досок, выглянул наружу. Морщинистые руки провели по растрескавшейся от времени раме – старость по старости – застыли. Прошло секунд двадцать, тридцать. Глаза старика подрагивали, будто за ними, как за непрозрачным экраном, двигался и двигался бесконечный конвейер мыслей.

– Что Ане передать? – спросил он.

На секунду за этим камуфляжем, в полутенях, в полупамяти мелькнул Кеша. Кент. Кентавр. Константину Михайлович сделалось нестерпимого жаль кого-то или чего-то ушедшего, ушедшего безвозвратно, и он устыдился этой жалости и разозлился пуще прежнего:

– Не вешай ей на уши этими телефонами… монетами.. что, там, тебе еще в голову придет!.. Это понятно? Мы оба знаем, что ты сделал.

Старик был невозмутим:

– Ты бы Слесаренке своей для начала доказал, что на «Ласточке» нечего ловить.

Константин Михайлович мотнул головой, зашагал к двери и, уже прикрывая ее за собой, бросил:

– Брата она своего ищет.

– Какого? – Галактионов обернулся и повторил тише: – Какого?

«Которого ты не досчитался», – хотел, было, ответить Константин Михайлович, но пересилил себя и назло промолчал.

Кажется, последние лет пятнадцать они с Галактионовым только так и общались – злым, отравленным молчанием.

#11. АНЯ

Ночь властвовала над лесами Демерджи: ухала совой, трещала старыми мшистыми буками, выла ледяными ветрами в оголенных зимой ветвях. Тяжелый походный рюкзак резал плечи Ани, от холода немели пальцы и лицо. Перед глязами плясал овал тропы, обрезанный краями капюшона, и белел пар от собственного дыхания. Больше всего хотелось домой, на баржу.

– Могли бы футбол смотреть, – доносилось сзади. – Могли бы выспаться нормально. В тепле! Пожрать…

Аня старалась не слушать Рыжего и вяло карабкалась по крутой тропинке – из тьмы во тьму, от дерева к дереву, и проваливалась куда-то, и выныривала, и какая-то птица кружила над ее телом, и было непонятно – снится ли птица Ане, или птице снится тело, потерявшееся внизу.

Она замотала головой, вырываясь из грёз, и вышла на поляну, где под скальными останцами еще недавно пузырилась ярко-желтым палатка Романовых. Свет отразился в зеленых глазах бродячей кошки, та дернулась и куда-то понеслась. На резком ветру хлопала лента ограждения, но людей уже не было, и палатки не было – все давно покинуло место преступления, и живое, и неживое, и мёртвон.

– Да неужели? – саркастично удивился Рыжий. – Мы пришли?

Комментировать это было выше сил. Аня приблизилась к вытоптанному кругу под останцами и стала вытаскивать палатку из рюкзака Рыжего.

– Галактионова, ты совсем?

Она посмотрела вопросительно, и тот угрюмо пояснил:

– Я на крови спать не буду.

– Утро… Завтрак овсянкой со сгущенкой… над облаками. Место красивое.

– Продристаешься с твоей сгущенки.

– Как хочешь…

Она бросила на землю свой рюкзак со спальным мешком и начала повторный осмотр. Аня обошла поляну в третий раз, в четвёртый, пока Рыжий чертыхался и возился на краю зрения, пытаясь поставить палатку.

У него ничего не получалось, он злился и матерился. У неё тоже ничего не получалось, но она не собиралась ему помогать и молчала.

Потом кто-то из них развел костер и поставил алюминиевую кастрюльку с водой – в затуманенном, будто пропитанном наркотиками сознании Ани, не отпечаталось ничего. Вскоре крышка прыгала, громыхала, из-под нее подтекала рыжеватая пена; пахло чем-то пряным. Костёр приятно грел руки и лицо, и в подушечках пальцев покалывало.

Аня нашла в рюкзаке оловянную ложку и попробовала обжигающее варево. По консистенции оно напоминало что-то среднее между супом и кашей, по вкусу – не то гречку, не то фасоль… не то гречку с фасолью и сыром.

Откуда?

Ответа в голове не было.

Аня поправила крышку, чтобы та не гремела, и полезла в криво собранную палатку, внутри которой уже лежали спальные мешки, серые снаружи и ярко-красные, как свежее мясо, изнутри.

Как они там оказались, ответа тоже не нашлось, но из правого высовывался Рыжий в бежевой штормовке и черной балаклаве и, бухтя, составлял в записной книжке план работ: кого вызывать по каждому из дел, какие назначить экспертизы, какие материалы передавать в суд.

Аня сняла капюшон, впихнулась в левый мешок и вытянулась во весь рост. Волосы шевелил сквозняк, перед глазами клубилась темнота. Спина благодарно расслабилась, но бугристая земля давила на кости, дышала льдом, пробирала дрожью, перестукивала зубами – спальник был слишком тонкий.

– Что, замёрзла? – зашуршал соседний мешок.

– Н-нет.

– Свитер дать?

– Все н-нормально.

Они помолчали, потом он спросил о каше.

– Н-не знаю, – ответила Аня. – Ещё пусть поварится.

– Пока дождёшься, копыта отбросишь.

Она мысленно согласилась: ей делалось все холоднее, и Аня сунула ноги в рюкзак, чтобы хоть немного сохранить тепло. Потом обложила спальник полиэтиленовыми пакетами – закон Ньютона-Рихмана в действии – опять натянула капюшон олимпийки, спрятала шарф под футболку. Потом Рыжий молча сунул ей свитер, и через двадцать минут возни Аня более-менее согрелась. Осоловела, поплыла… вокруг заколыхалось, задышало бескрайнее темное море… и тут Аня почувствовала взгляд.

ВЗГЛЯД.

Вырвавшись из дремы, Аня выкорчевала из кармана фонарик и направила луч вбок.

Рыжий сидел в мешке, уставившись на неё, и прятал в кулаке ватную палочку.

– Галактионова! – Он отвернулся как ни в чем не бывало. – Глаза мне сожжешь!

– Ты чего?

– Сижу тут с тобой!

– А это?.. – Аня кивнула на палочку.

– В геморрое поковыряться! Никогда ушные палочки не видела?

Стало неуютно и не по себе. Сон неохотно, медленно отступил, и Аня уставилась в потолок. Она представила палатку Романовых, и желтую крышу запятнила засохшая кровь, затемнили следы разрезов. Аня сняла перчатку, подняла руку к одному из них и почти почувствовала на пальцах холодный воздух. Она никак не могла понять, сон это или явь.

– Галактионова… – простонал Рыжий. – Уже десять раз осмотрели.

Пятна и разрезы мигом пропали, и осталась только обычная ткань. Плохо соображая, что делает и зачем, Аня вылезла из нагретого мешка, из палатки. Снаружи было еще промозглее и ветренее; шёл мелкий, колючий снег. Она мигом замёрзла и задрожала, и пошла по кругу. Потом взяла перочинный ножик из рюкзака и ударом распорола стенку.

– Галактионова! – завопили изнутри. – Я ее только купил!

– Тихо.

Она надавила вниз – так сильно, что одна из жердей подогнулась, и палатка приняла ту неправильную форму, которая была у Романовых.

– Да ешь твою! – раздалось изнутри. – Ты мне глаз проткнуть хочешь?

– Иди домой.

– Ага, чтоб ты тут свалилась в темноте или тебя кабан задрал, и мне же потом следствие вести – чья это, сука, тазовая кость из расщелины торчит.

Аня закатила глаза и прошлась до деревьев, выдирая из наледи на земле упавшие ветки. Ими она проткнула стенку палатки. Челюсть трясло от холода, но Аня прошлась за ветками еще раз и наткнулась на запачканный кровью буклет: синие буквы, желтые страницы. Аня почти испытала облегчение – что их поход имел хоть какой-то смысл.

Анонимные Алкоголики © – это содружество, объединяющее мужчин и женщин, которые делятся друг с другом своим опытом, силами и надеждами, чтобы решить свою общую проблему и помочь другим избавиться от алкоголизма.

• Единственное условие для членства в АА – это желание бросить пить. Члены АА не платят ни вступительных, ни членских взносов. Мы содержим себя сами благодаря нашим добровольным пожертвованиям.

• АА не связано ни с какой сектой, вероисповеданием, политическим направлением, организацией или учреждением; стремится не вступать в полемику по каким бы то ни было вопросам, не поддерживает и не выступает против чьих бы то ни было интересов.

• Наша главная цель – оставаться трезвыми и помочь другим алкоголикам обрести здоровый, трезвый образ жизни.

@ AA Grapevine, Inc. Перепечатано с разрешения

Copyright © 1984

Alcoholics Anonymous World Services, Inc.

475 Riverside Drive

New York, NY 10115

Mail address:

Box 459, Grand Central Station,

New York, NY 10163

Она полистала буклет, но одеревенелые пальцы не слушались, буквы расплывались в белёсом тумане. Досадуя на себя, Аня полезла в палатку. Из-за воткнутых веток та стала изнутри похожа на макет средневекового пыточного механизма. Рыжего не было, но было тепло.

Пошел «в кустики»?

Свалился?

Ане сделалось страшно. Она сняла с огня кастрюльку и стала есть, чувствуя, как в желудке повисает приятная, горячая тяжесть и мертвенный холод сползает со спины. За стенкой плясало размазанное оранжевое пятно, потрескивали в огне ветки.

Несколько ложек спустя зашуршали шаги, возникла тень мужчины. Он поднял руку, чтобы откинуть полог, но Аня крикнула:

– Нет! Погоди! Стой!

– Чего? – недовольно ответила тень. – Ты, там, переодеваешься, что ли?

– Изобрази, мм… будто нож вонзаешь в палатку.

– Чего-чего?

– Ну, как… Нападение.

– С меня хватило твоих игр, – Рыжий попытался откинуть полог, но Аня уцепилась в ткань, мешая ему.

– Изобрази.

– Галактионова, иди-ка ты знаешь куда? Да дай ты…

– Цена прохода должна быть уплачена, – ответила Аня низким голосом и вдруг захохотала.

Тень растерянно замолчала. Аня и сама не смогла бы объяснить, что смешного нашлось в ситуации, и веселье выходило неестественным, истеричным, но остановиться было невозможно.

– Галактионова, ты меня иногда пугаешь до чертиков. Ты знаешь?

– Прости! Прости!.. – выдавила Аня сквозь хохот и долго еще приходила в себя, подергиваясь в нелепых приступах.

Рыжий помолчал, потому неуверенно вытащил что-то длинное из стенки палатки. Он поднял и резко опустил руку, будто втыкая длинный нож.

Аня инстинктивно пригнулась, и ветка зависла, закачалась над ее головой.

– Довольна?

– Еще раз.

Ее «ещё раз» припечатали матом, но тень подняла и опустила руку. Перед глазами промелькнуло что-то узкое и темное, и на Аню брызнула горячая кровь… нет, каша, конечно, каша. Просто ветка, которой орудовал Рыжий, ткнулась в кастрюлю.

Аня смотрела, как палатка ходит ходуном от ударов, и представляла крики Натальи Романовой, ее детей, брызги реальной крови. И почему-то хотелось поднять руку, подставить под удар, почувствовать, как острие пронзает мякоть ладони насквозь… Потом перед мысленным взором возникла вторая тень, которая была стройнее и ниже – тень юноши. Она бросилась на тень мужчины и двинула его… Камнем?

Экспертиза сообщала об ударах тупым предметом и следах древесной смолы…

Ветка?

Тени в воображении Ани боролись, удары шли с той и другой стороны… Вот тень мужчины упала, а тень юноши, хромая, приблизила ко входу в палатку, заглянула внутрь.

Аня смотрела на Рыжего в черной балаклаве, но видела окровавленное лицо Данилы: бледная кожа, густые брови, карие глаза.

Это совмещение было неприятным, шершавым, неправильным.

– Ну? Могу я пожрать? – спросил Рыжий-Данила.

Аню замутило.

– Д-да, я сейчас…

Она отставила тяжелую кастрюльку и вылезла наружу. Ветер охладил разгоряченное лицо, оцарапал снежинками, заворчал голосом Рыжего.

Стих.

Аня пошла к деревьям, в сторону дороги. Свет фонарика прыгал по сторонам, отмечая высохшую и оледенелую траву в пудре снега, нагромождения скал. Под одежду заскользили змейки холода.

– Мать твою! Галактионова? Припадошная! И куда ты?..

На коре бука темнел отпечаток ладони. Аня приостановилась, сняла перчатку и потерла его пальцами. Кровь?

Данила перед мысленным взором пошатнулся, оперся о ствол, чтобы не упасть.

Она двинулась дальше, светя то на деревья, то на землю. Данила в ее голове тоже двинулся вперед, достал окровавленными, трясущимися руками… телефон? Сигареты?

Аня наклонилась к земле и повела ладонью по колючему, ледяному дерну. Кожа немела от холода, перед глазами плыл туман, но вот что-то блеснуло под смерзшейся листвой.

Она подцепила и вытащила металлический прямоугольник с девушкой в алых стрингах… вернее, с филейной частью некой девушки. На гладком корпусе отпечатались кровавые пальцы, крышечка отделилась от корпуса и открыла сопло зажигалки.

Сердце застучало. Аня на автомате сунула находку в карман и пошла вперед. Где-то рядом угрожающе хрюкнул кабан. Заворчал сильнее, затрещал ветками, но она не остановилась – слишком устала, чтобы бояться.

Деревья расступились, выпуская ее на дорогу. Та убегала в темноту, следуя изгибам склона, и было в этой темноте что-то притягательное, засасывающее. Фатальное.

Кабан снова хрюкнул, но уже дальше, тише; под ногой что-то звякнуло.

Аня наклонилась, посветила на брелок с черно-белой стриптизершой, взвившейся вокруг шеста, на пару обычных ключей и магнитный ключ от домофона, на бурые пятна тут и там.

В голове заискрило-застопорилось, но Аня попыталась сосредоточиться.

Ключ был от двери. Где находились эти двери, знал Данила и мёртвая Наталья.

Магнитный ключ открывал магнитный замок, например, домофона. В такие ключи записывали уникальный код, а дубликаты хранили на фирме-изготовителе – на случай утери. Там знали адрес дома.

Аня повернула домофонный ключ, посветила фонариком, и сердце сжалось – на пластике желтели заветные буквы «Bellcom».

#12. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Было раннее, волглое утро. Из радио гнусаво выл Клаус Майне, и горел весь доступный свет: люстра, бра, лампа настольная и лампа на прищепке. Не кухня – сцена.

Константин Михайлович, так и не спавший толком всю ночь – ни сын, ни крестница не ответили – выгреб из кладовки килограммовую банку магнитного порошка, лет пять назад списанного из криминалистической лаборатории, кисточкой нанёс рубиновую пыль на телефон-раскладушку и на монету из тайника. Затем он наклеил скотч поверх и перенёс ярко-красные следы на бумагу. Фотография со звуком пневмопочты улетела знакомой даме в Республиканский центр судебных экспертиз.

07:42 КОНСТАНТИН

с меня коробка конфет

Пока Константин Михайлович рылся в старых зарядках для телефонов – ни одна не подходила к раскладушке, – дама присвоила отпечаткам шифр и дорисовала линии, чтобы упростить поиск по дактокартам. Четверть часа спустя биометрическая программа «Папилон» прошерстила список наиболее вероятных кандидатов. Через сорок минут томительного ожидания дама написала Константину Михайловичу, что все отпечатки с телефона совпадают с дактокартами Галактионовой Агаты Сергеевны и Галактионова Иннокентия Александровича, хранившимися в базе ещё с убийства матери Ани.

Кто бы мог подумать.

К досаде Константина Михайловича оказалась ненамного информативнее и монета. Ее держала в руках только Агата. Это был неровный диск из потемневшего серебра: на одной стороне выгравировали профиль женщины в короне, на другой – оленя. Сперва у Константина Михайловича мелькнула мысль, что монету отчеканили в Древнем Риме, но женщин-правительниц там не было. Вторым вариантом стала Великобритания – уж слишком профиль напоминал о королеве Виктории. Константин Михайлович поискал в интернете образцы английских монет конца XIX века, потом периода Крымской войны…

Ничего похожего.

Понадобилось ещё с полчаса, чтобы Константин Михайлович вспомнил о Боспорском царстве – им Агата интересовалась ещё на практике.

Он хлопнул себя по лбу, а в голове уже трепыхались полустершиеся картинки: все ещё молоденькая Агата в белом сарафанчике, Марина, Аня… Таврический Херсонес. Агате оставалось жить немногим больше года, Марине – лет пять. Марине тогда было плохо от жары и от болезни, которая медленно и незаметно выедала тело, а Агата все рассказывала Константину Михайловичу о древнегреческих трагедиях и каких-то ступенях в скалах. Он ничего не понимал, но ему нравилось ее слушать, нравилось на неё смотреть, и не хотелось уходить.

И вот теперь у него на столе лежала древняя монета, и что-то невидимое больно давило на грудь.

Прошлое?

Пятьдесят с лишним лет?

То письмо?

Константин Михайлович решил отвлечься и включил телевизор, но утренние программы только пуще прежнего нагоняли тоску. Он снял со стены и пропылесосил ковёр, постирал постельное белье с мятным кондиционером, погладил рубашки – куда их теперь надевать? – и к десяти часам делать было совершенного нечего. Скука смертная.

Он позавтракал позавчерашней нарезкой, побрился. Хотел позвонить знакомому по поводу работы в администрации, хотел выпить кофе, но так и не позвонил и не выпил – задремал. И проснулся в необъяснимом беспокойстве. Пронзительно свистел чайник, окно кухни запотело от пара, а Константин Михайлович смотрел в это туманное окно, пытаясь ухватить обрывок сновидения: Агата, летний сарафан, Ифигения…

Телефон.

Он завернул розовую раскладушку обратно в газету, накинул спортивный костюм, такой удобный и лёгкий после тридцати лет в форме, и, вовсе забыв про чай, поехал в салон связи.

Ближайший находился на вьезде в Старый Крым, с торца нового отеля, кажется, вечно пустующего и обдуваемого всеми ветрами. Голубые стекла чередовались на фасаде с песочными и жёлтыми панелями, небо висело над головой тяжёлым, серым матрасом, а солнце совсем не показывалось.

На дверях салона связи трепыхалось объявление «Ты нужен нашей команде». Внутри пылились два консультанта, толстый и тонкий, как в рассказе Чехова. Оба были в фирменных голубых футболках с бейджиками: тонкий «Продавец Роман» ровными рядочками выставлял в витринах телефоны, толстый «Продавец Сергей» читал неподъемную пачку листов и равнодушно подглядывал на посетителя. Гудела муха, чудом дожившая до зимы, блестели экраны смартфонов, упаковки наушников, зарядок. На планшете, повернутом лицом к покупателям, шёл по кругу рекламный ролик сотового оператора: парусники и каяки вновь и вновь скользили по бирюзовому морю, а солнце вновь и вновь слепило камеру и золотом зажигало брызги.

– Для такого найдётся зарядка? – спросил Константин Михайлович и развернул газетный свёрток.

«Продавец Роман» лениво отложил пачку листов и потянулся к розовой раскладушке, но Константин Михайлович остановил его жестом.

– Без рук.

– Мне как бы «гнездо» надо, – несколько грубо ответил толстяк и оглянулся на коллегу. «Продавец Сергей» театрально закатил глаза.

Константин Михайлович сделал вид, что не заметил этих переглядок. Он положил свёрток на витрину, достал из кармана шариковую ручку и повернул телефон так, чтобы «гнездо» зарядки смотрело на консультанта.

Роман наклонился, прищурился и, хмыкнув, махнул коллеге:

– Серёг, погляди на динозавру.

– Даже с рогом, – удивился тонкий, подойдя, и машинально потянулся к коротенькой и толстой антенне.

– Без рук, – повторил Константин Михайлович.

Ладонь Сергея задвинулась обратно в карман, он покивал, посмотрел на толстяка.

– Cl50, что ли?

– Похоже. Поищу в каталоге, но… – Роман неторопливо вернулся за компьютер и столь же неторопливо набрал на клавиатуре запрос. Смачно ударил по «Enter», цокнул. – Ну да. Слишком старая динозавра.

Было что-то скулосводящее и раздражающее в этой «динозавре», словно бы консультант очень тонко намекал на возраст Константина Михайловича. Впрочем, Константин Михайлович и сейчас сделал вид, что ничего не заметил:

– Сколько за зарядку?

– Да нет у нас такой, – с раздражением ответил Роман. – Разъём индивидуальный, ни с одним Siemens’ом тех лет не совпадает. Давайте подберем вам что-нибудь посовременнее?

Роман и Сергей весело переглянулись, и Константину Михайловичу сделалось неуютно, не по себе. То ли он был такой старый, то ли телефон.

– А этот никак? – Константин Михайлович шариковой ручкой постучал по корпусу раскладушки.

Роман надул щеки и медленно, на «п-п-у-у-ф», выдохнул.

– Музей, – тихо пошутил Сергей, Константин Михайлович резко повернулся к нему.

– Не понял?

– Форумы старых… телефонов, «Авито», все дела.

– Что?

– «Авито».

– Говорите громче, я не понимаю.

– «А-ви-то». Машину никогда не продавали, что ли?

В голосе Сергея звучало такое пренебрежение, что у Константин Михайлович похолодело под сердцем. Он конечно мог бы разобраться в этом «Авито», мог бы Славу попросить, в конце концов, или Аню, но зачем говорить в таком тоне?

– Нет, не продавал, – зло ответил он.

– Ну, внуков попросите.

Константин Михайлович посмотрел на Сергея, с усмешкой повернувшегося к витрине, на тележку запакованных телефончиков, и в груди что-то заскреблось, заворочалось, запросилось на волю. Не глядя, Константин Михайлович ткнул в коробку от смартфона, темно-синюю, с ярко-желтым боком.

– Ладно. Давайте этот.

В глазах консультантов будто зажглось по лампочке. Они значительно посмотрели друг на друга, Сергей кашлянул, улыбнулся и стал выковыривать смартфон из коробочки, попутно что-то пространно объясняя про экран, выдвигающиеся камеры и самую быструю в мире зарядку. Константин Михайлович убрал раскладушку Агаты и благостно кивал, тщательно скрывая злость.

– Восемьдесят девять… Давайте я вам скидочку сделаю, – предложил Роман. – Хоть десяточку скинем. Надо только сим-карты оформить, акция такая. Сим-карты бесплатно, не волнуйтесь.

Константин Михайлович согласился и на это, и потянулось бесконечное заполнение паспортных данных, гарантийного талона. Наконец, он оплатил покупку кредиткой, и терминал весело заурчал.

Кассовый чек Роман тут же выкинул в мусорку и принялся что-то кликать в компьютере. Константин Михайлович отвернулся и улыбнулся, чувствуя себя рыбаком, у которого «клюнуло». Вылез товарный чек – с ценой телефона под восемьдесят с лишним тысяч, скидкой в десять процентов и четырьмя бесплатными сим-картами.

– Видите, немного сэкономили, – улыбнулся Роман и в который раз переглянулся с Сергеем.

– Какие молодцы.

Константин Михайлович перегнулся через прилавок и потащил на свою сторону мусорную корзину.

– Вы… вы что? – растерялся толстяк, но попытался перехватить ее. – Эй!.. Да что вы делаете?

Подбежал Сергей, одной вцепился в предплечье Константина Михайловича, другой упёрся ему в шею. Секунду или две продолжалась вольная борьба, потом Константин Михайлович рванулся корпусом и, тяжело дыша, отскочил к двери.

Сердце стучало, болела шея, на которую давил Сергей.

– Корзину верните! – приказал Роман дрожащим голосом.

– Сейчас ты у меня вернёшь, – ответил Константин Михайлович и с трудом сосредоточился на мусоре: упаковка батареек, квитанция… кассовый чек.

Как и ожидалось, цена телефона в нем была на двадцатку ниже, зато цены на сим-карты выросли до заоблачных – по 2500 рублей каждая. Откуда-то взялись услуги по настройке и установке программ, наклейке защитного экрана. Подобные схемы с некоторыми вариациями встречались настолько часто – в автомастерских, частных клиниках, сотовых салонах и салонов красоты, – что Константин Михайлович удивился бы куда больше, если бы Роман и Сергей оказались честными работягами.

– Статья 159 уголовного кодекса Российской Федерации. – Константин Михайлович победно поднял повыше чек, и горе-консультанты замерли. – Мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору… вы двое точно в курсе, а, скорее всего, и региональный директор… совершенное с причинением значительного ущерба… двадцаточка все-таки, ребятки… жадность сгубила…

– Ты чего несёшь? – не слишком уверенно пробормотал Роман и шагнул вперёд, пытаясь выхватить чек.

Константин Михайлович увернулся и машинально достал удостоверение. Только потом он вспомнил об увольнении, и стало душно, дурно, стыдно, и голос дрогнул:

– Наказывается… наказывается штрафом до трёхсот тысяч рублей… либо лишением свободы на срок до пяти лет.

Сергей молчал, открыв рот. Роман отступил и пролепетал:

– Успокойтесь, а? Все хорошо.

Константин Михайлович продолжил с напором перечислять все круги уголовного ада, пока Роман не потерял окончательно самообладание:

– Ну давайте без этого!

– Первое – оформляем возврат. Второе – я живу рядом, буду заезжать и проверять. Третье… – Константин Михайлович достал из кармана и вновь положил на витрину газетный свёрток.

Роман посмотрел на коллегу и почесал шею.

– Я жду, – напомнил Константин Михайлович.

– Зарядку эту у нас не найти… разве что запихнуть в него заряженный аккумулятор от другой модели.

– Драйвер защиты переставить, – подсказал Сергей. Роман закивал и поспешил добавить, заметив взгляд Константина Михайловича. – Через пару дней будет готово.

#13. СЛЕСАРЕНКО

Симферополь, как обычно, встречал Дину Исааковну пробками. Гудели и пыхтели троллейбусы, пищали легковушки; над головой чёрной мантией клубилась смесь смога и неба.

Припарковав машину на стоянке отдела, она почистила салатовым роликом форму, взяла тяжёлую папку и прошлась до академии.

Кафедра криминалистической антропологии находилась на третьем этаже. Посреди его чернела лакированная дверь с одноименной табличкой, а за ней пряталось захламлённое помещение. Было там холодно и пыльно. Гипсовые бюсты кроманьонцев и неандертальцев чередовались с пластиковыми моделями рук, коричневые черепа в шкафах смотрели друг на друга оскаленными челюстями. Скособенившись, стояли белые скелеты и модели тел: красно-синие из сосудов и желтые из нервов. Столы венчали тяжёлые бронзовые лампы под античность, и за одним из них работал дедок в белом халате, похожий на мухомора. Поблескивала копия черепа с «Ласточки», на пластиковых костях серели столбики-маячки, рядом лежали раскрытые таблицы Герасимова и сделанная наспех, от руки, графическая реконструкция. Сейчас чудо-дедок соединял маячки бурыми гребнями из пластилина, и под его руками постепенно обрисовывались лицевые мышцы.

– Как долго еще, Евгений Вахтангович? – пряча нетерпение, спросила Дина Исааковна и шлепнула папку на стол. – Я принесла наш список.

Учёный хитровато сощурился.

– Берите пример, с нашего гостя. Он, вот – никуда не спешит.

Дина Исааковна несколько секунд раздраженно следила за размеренными движениями Евгения Вахтанговича, потом села на скрипучий стул неподалёку и уставилась в окно.

Старичка-мухомора ей посоветовали вчера как лучшего специалиста, но прошло уже больше двенадцати часов, а дело сдвинулось мало. Да и сам старичок Дине Исааковна не нравился: от него пахло, ходил он, наклонившись вперёд и вбок, будто в поясницу ему вступило, а кустистые белые брови почти скрывали глаза.

– От того, что вы будете смотреть на меня, я не ускорюсь, – словно прочитал мысли Евгений Вахтангович.

Дина Исааковна вежливо, но очень холодно извинилась и прошлась, и обнаружила за очередным шкафом-стеллажом заформалиненное глазное яблоко. Потом она направилась в столовую и пообедала макаронами с гуляшом. Потом поехала в прокуратуру, где ей не хотели подписывать карточки по надуманному предлогу. Устав от этой мышиной возни, Дина Исааковна позвонила маме и услышала все, что может услышать разведённая еврейская женщина в тридцать семь лет. Когда несколько часов спустя Дина Исааковна вернулась на кафедру, Евгений Вахтангович заполнял промежутки между гребнями пластилином. Ее появлению он явно не обрадовался и что-то недовольно пробурчал. У Дины Исааковны начинала болеть голова, и она молча занялась проклятым наследством Герасимова-Старшего – тремя десятками дел, переданных в прокуратуру, возвращённых на доследование и вовсе зависших в межведомственном лимбе. Иногда Дина Исааковна бросала напряжённый взгляд на ученого. Евгений Геннадьевич то мерил что-то штанген-циркулем, то срезал. Крепил модель ушной раковины к черепу, потом снимал, срезал, крепил снова. Бубнил под нос что-то нелицеприятное в ее, наверное, адрес и каждые полчаса, как по будильнику, заваривал на химической плитке густейший кофе. Дина Исааковна без особого желания проверяла процессуальные документы следователей: добавляла свои вопросы, вычеркивала неудачные формулировки, исправляла опечатки.

В час она выпила сладкого чаю в столовой и закусила вкусным, на удивление свежим пирожком с яблоком. За окном лил дождь, смешанный со снегом, и в щели старых окон ощутимо дуло. На кафедре Евгений Вахтангович вставил последние зубы в модель нижней челюсть и стал крепить ее к черепу.

– Все? – с надеждой спросила Дина Исааковна.

– Терпение, – ответил Евгений Вахтангович и, почесав щеку с пигментными пятнами, резюмировал: – По высоте ошибся.

– Мы можем как-то ускорить процесс? Я могу привести людей.

Впервые за долгое время в глазах старика мелькнуло что-то похожее на гнев.

– Вы с какой просьбой ко мне пришли?

– Евгений Вахтангович, я жду уже пятнадцать лет, – голос Дины Исааковны против воли задрожал. – Я не могу ждать ещё столько же.

– Тамерлан умер в XV веке. Герасимов восстановил его внешность в середине XX-го, – глухо ответил мухомор и уверенным движением отцепил нижнюю челюсть от реконструкции.

Конца этому было не видать.

#14. СТАНИСЛАВ

Комната, которую Наталья Романова сняла для этого дебила, находилась неподалёку от благотворительной столовой, на втором этаже высохшего, как вобла, дома. Фасад его покрасили наполовину в розовый и наполовину в голубой – как делали обычно, если под одной крышей жили разные владельцы. Хозяйка голубой половины была лощёная баба немного за сорок, Комарова Нина Анатольевна, при взгляде на которую Станиславу приходила на ум поговорка о «ягодке опять». Она носила красный комбинезон, от которого на сетчатке оставалось долго таящее пятно, и раздражающе трещала, трещала, трещала. Ресницы ее порхали вверх-вниз, будто опахала, а духи пахли советским «дюшесом». Под это назойливое «тра-та-та-та-та» и томные взгляды Станислав описал в протоколе дом, адрес, количество этажей, указал, на какую дорогу выходит розово-голубые ворота, а также отметил полное отсутствие камер наблюдения. Велев Комаровой ждать внизу, Станислав поднялся по шаткой лестнице к Галактионовой.

Та высоко задрала подбородок, и из ноздри у неё, будто тряпка из выхлопной трубы, торчал одноразовый платок. В руке гремели ключи.

– Что? – простонал он.

– Что-то… – невнятно ответила она и подергала запертую дверь.

– Замок целый? Проверила?

– Ну…

Станислав искренне и беззаветно выругался. В списке ее грехов уже значились «порезанная палатка», «бессонная ночь на Демерджи» и «отмороженный зад» – видимо, было пора добавить новый пункт.

– Дай я! – Станислав раздраженно отобрал у Галактионовой ключи и вставил в замок. Дернул дверь.

– Наверное, нужно отжать или прижать. Там…

– А то я не знаю!

Деревянная дверь заскрипела под его весом, ключ бессильно поелозил в замке.

– Попробуй от себя?.. – предложила Галактионова.

– Давай ты будешь своим новым сослуживцам из киберпреступлений советовать! Я уж сам как-нибудь…

Дверь с визгом открылась и грохнула об стену, Станислава по инерции пронесло несколько шагов.

– Да твою же мать!

Он с трудом восстановил равновесие и зло пнул дверь. Та ударилась об стену, мотнулась в обратную сторону.

– Лучше? – спросила Галактионова и вытащила из ноздри платок. Шмыгнула для проверки.

Станислав молча протянул руку за платком, но Галактионова закатила глаза.

– Я постираю и верну.

– Он одноразовый.

– Тогда выброшу.

Он не нашёлся с ответом и подумал, что, наверное, проще получить ДНК доисторического динозавра, чем Галактионовой.

Ну и черт с ней.

Они были в душной комнатке: окна забили фанерой, внутрь проникала бледная полоска света, слабо очерчивая кровать, кособокий стул с наваленной на спинку одеждой, треснувшую раковину. Рядом с раковиной урчал маленький белый холодильник, увенчанный одиноким магнитом и микроволновкой; на стене висел старый-старый кондиционер из пожелтевшего от времени пластика. Воздух наполнял неприятный запах, вроде гнилого мяса, и густые тени.

– Так, ну Карачарова тут нет, – резюмировал Станислав.

– Если он оказал сопротивление Михаилу, он или в больнице, или все ещё в лесу.

– Ой, хватит. Ни один нормальный мужик не зарежет детей.

– Девяносто процентов всех убийств происходит по пьянке.

– Галактионова, все! Иди возьми у этой, что не возражает против осмотра.

Станислав с досадой шибанул по выключателю верхнего света, и тени сжались; отчётливо проступила грязь на кремово-розовых обоях и желтоватых занавесках.

– Буклет анонимных алкоголиков, – перечисляла за спиной Галактионова, которая, конечно, и не думала никуда уходить. – Слова Надежды про рукоприкладство..

– И понятых найди.

– 1,5 промилле.

– Я тебе что сказал?

Станислав холодно, зло посмотрел на Галактионову, но она только почесала грязную голову и залезла в тумбочку.

– В прошлый раз ты говорила 1,4, – напомнил он едко.

– При 1,4 промилле начинаются все поножовщины. Человек себя не контролирует, и…

– Вот именно. Вот именно! Он в унитаз мочой не попадет. Не то что ножом…

Станислав показал на раковину, где над горой немытой посуды лесом вставала чёрная плесень. При взгляде на неё хотелось надеть не то медицинскую маску, не то противогаз.

– По ориентировке на Данилу уже есть совпадения, – не унималась Галактионова. – Два от транспортной полиции насчёт вокзальных бездомных, одно от морга, одно от следственного изолятора в Евпатории.

Станислав осознал, что видит именно раковину. Глаза его округлились, брови поползли вверх.

– Сходи-ка за квартирной хозяйкой, – тихо, угрожающе сказал он.

– Ты слышишь про ориентировку?

– Комарова, заявление, понятые.

Карие глаза Галактионовой, воспалённые от недосыпа, сверлили его с полминуты, затем она медленно-медленно подошла к порогу.

– Ирина Викторовна?

Ответа не последовало.

– Я не пойму: ноги отвалятся сходить? – поинтересовался Станислав и сам вышел на лестницу. – КОМАРОВА!

– Да-да? – раздался снизу игривый ответ.

– Сюда идите! «Да-да».

В комнате Галактионова уже осматривала кровать. Она показала багровые пятна крови на простыне, затем сняла чёрные джинсы со спинки стула и стала проверять карманы. На тумбочку шлепнулись презервативы, сигареты, колода эротических карт. Со звоном упал жетон с цифрой «24», на котором был выгравирован треугольник из слов «единство», «служение», «исцеление». По бортику жетона шла надпись «будь честен с самим собой», в маленьком кружке внизу виднелся логотип «АА».

Галактионова подняла вопросительный взгляд на Станислава, и тот достал из кармана бумажный пакет для хранения вещдоков. Внутри его лежал желтый буклет анонимных алкоголиков – с таким же логотипом «АА».

Послушались шаги по лестнице, и в двери показался красный комбинезон Комаровой.

– Да, Станислав Константинович? Чем я?..

Он молча показал на раковину, но Комарова не ответила – с полуудивлением-полувозмущением хозяйка следила, как Галактионова заглянула под кровать, перевернула тяжёлый матрас, стала трясти и нюхать подушки.

– Это что? – спросил Станислав, не дождавшись ответа.

Та с заметным трудом отвела взгляд от Галактионовой и смущенно улыбнулась.

– Как? Ну… руки мыть?..

– Это СанПиН. Пункт 3 и 8.

– Что-что?

Галактионова приблизилась к пресловутой раковине и открыла дверцу под нею. Очертилась чёрная мусорка; запах гнилого мяса сделался ещё сильнее – так что все в комнате прикрыли носы, а Станислава ощутимо замутило.

– В жилых зданиях не допускаются санузлы над жилыми комнатами, – гнусаво отчеканил он.

Комарова заметно растерялась.

– Да? А я и не знала… Что же делать?

– Снимайте к хренам эту раковину и уводите трубы!

Галактионова опустилась на колени и заглянула под трубу слива. Брови ее поднялись, лицо вытянулось.

Комарова пролепетала:

– Я вечером поговорю с мужем. Бывшим.

– Вечером? Сейчас!

Галактионова сунула руку за трубу, пошебуршала там и вытащила свёрток фольги.

– Так он на работе… – не сдавалась Комарова.

– Мне понятых позвать?

– Станислав Константинович… – позвала Галактионова странно-официальным голосом.

– Что, Анна Иннокентьевна?

Станислав с раздражением повернулся и развёл руками. На полу перед Галактионовой лежал развёрнутый комок фольги. За ломкими, позванивающими краями угадывался грязный шприц, закопченная ложка, рыжий жгут. Станислав сказал: «Ого». Комарова сказала: «Ой!» и «Что же это?»

– Когда вы последний раз видели Данилу? – спросила хозяйку Галактионова.

– М-месяц. Может… Как Романовы перестали деньги за него перечислять. Мой муж его тогда не пустил, и… и все.

– Они объяснили, почему перестали оплачивать комнату? – уточнил Станислав. – Да чем так воняет? Галактионова, закрой!..

Пигалица понюхала фольгу, шприц, затем заглянула под раковину и, снова понюхав, вытащила мусорку. Станиславу показалось, что его сейчас стошнит от запаха. Он не выдержал и отвёл Комарову к порогу, где можно было вдохнуть немного чистого воздуха.

– Ну? – напомнил Станислав. – Перестали платить – сказали почему?

– Ну, как я поняла, он как-то некрасиво себя повел. Михаил Альбертович сказал: «Он сам по себе, мы сами по себе».

Галактионова вытащила из мусорки багровые от засохшей крови тряпки, грязный шприц, новые багровые тряпки.

– С такой вонью от перевязок, – она сморщила нос, – у него была гангрена. А как Данила отреагировал – что вы его пустили?

– Ну, не очень. Ругался. Ну, некрасиво. А с неделю назад влез в окно – видите, фанерой заделать пришлось. Мы уж не стали в полицию звонить, но было очень неприятно… извините, я больше не могу!

– Романовым, полагаю, тоже было неприятно, – заметил Станислав, когда побледневшая Комарова выбежала.

Галактионова посмотрела на него и стала стягивать за пальцы одноразовые перчатки.

– Не знаю, как ты, но я бы объявила Данилу в розыск. И учитывая гангрену… – Она бросила мерзкую тряпку обратно в корзину и вдохнула ртом. – Я бы искала его по моргам.

#15. СЛЕСАРЕНКО

– Еще бы красоту навести, но в целом… – донёсся голос Евгения Вахтанговича.

Дина Исааковна оторвалась от очередных материалов и потёрла глаза. Евгений Вахтангович большим пальцем поправил форму носа у реконструкции, затем карандашом подрисовал линию губ. Получался мужчина средних лет, обычный, ничем не примечательный.

Такого Дина Исааковна слепила бы и сама.

Она тяжела встала, подошла к папке и, предчувствуя неудачу, принялась листать. Старая бумага сладко пахла и ломалась под пальцами. Над каждой фотографией и досье рдели печати «Пропал без вести» и даты – за год до и через год после исчезновения «Ласточки». Дина Исааковна покачала головой, не видя ни одного похожего лица, и уточнила:

– Вы уверены?

Евгений Вахтангович кивнул, подправляя на реконструкции крылья носа.

– Точнее некуда. Компьютер – и тот хуже делает. Знаем. Соревновались.

Дина Исааковна просмотрела папку несколько раз, и плечи у неё опустились, а под сердцем похолодело от разочарования.

– Мне нужны родинки, шрамы. Приметы.

– Знаете, сколько информации теряется при разложении мягких тканей?

Дина Исааковна открыла рот, чтобы ответить порезче, но Евгений Вахтангович закончил фразу сам:

– Девяносто процентов. На данный момент, при всех достижениях нашей цивилизации, мы можем работать только с оставшимися десятью.

Будто топором ударили по голове.

Дина Исааковна молча, яростно пролистала папку с самого начала, потом ещё раз. В этом ворохе выцветших лиц взгляд неожиданно уцепился за милицейские погоны. Оперуполномоченный… пропавший без вести…

Она вчиталась в детали, и в животе узнаваемо кольнуло.

– Евгений Вахтангович, вы сейчас начнёте спорить, поэтому просто прошу. – Дина Исааковна подняла раскрытую папку, перенесла на соседний стол и поставила вертикально перед учёным. – Сделайте мне его. Пожалуйста.

#16. АНЯ

Оба гремучих металлических стола уже приготовили для вскрытия, и на каждом находилось по белому, будто восковому, телу. На запястьях трупов висели бирки с номерами, головы были завёрнуты в пакеты и положены на деревянные колоды, потемневшие, пожелтевшие от времени, иссечённые скальпелями и пилами. Третий труп – в чёрном мешке – лежал прямо под раковиной. Над ней, на кафельной плитке было написано красной краской: «Чистая Д/рук». Пахло хлоркой и словно бы прокисшим супом; холодный воздух цыпками пробегал по коже.

Санитар-пенсионер с шуршанием снял пакет с головы левого покойника, и на Аню уставилось бледно-синюшное лицо. Сетка сосудов отчётливо выделялась под кожей мертвеца, голубые глаза побелели.

Аня сонно моргнула и попыталась сосредоточиться. Хотя она снова подремала в машине Рыжего, накрывшись, как попугайчик, олимпийкой, но бодрости не прибавились. Под волосами чесалось, на затылке волосы стояли дыбом и не причесывались; глаза налились тяжестью, и взгляд то и дело перекрывал белый туман. Ей катастрофически требовалась нормальная кровать, душ и ужин.

Нормальный ужин, а не эта шаурма, которой они перебились по дороге.

Нормальный отец.

Нормальная мать.

Нормальный парень, который не станет по пьяни выкручивать ей руки.

Но из всего этого было только белое лицо мертвеца в сетке сосудов и Рыжий, не менее злой и усталый, чем сама Аня.

– Что-то не очень похож, – заметила она наконец.

– М-да, – невнятно ответил Рыжий.

Пенсионер скривил губы и холодно изрёк:

– Смерть искажает лица.

Санитар был в серой форме, пожухлый и желтоватый, как осенний лист. На животе у него жирно блестело пятно; под носом щеткой топорщились седые усы, будто привезённые машиной времени из другой эпохи.

– Это точно Карачаров? – спросил Рыжий.

– Телефон в вещах трупа – его. А ДНК-экспертизу я, извините, не проводил. Не обучен.

– Лучше не говорите мне про ДНК-экспертизу.

Аня с вялым удивлением посмотрела на Рыжего: зелёные глаза, идеальная трехдневная небритость, намёки на залысины. Почему-то он выглядел лучше Ани. Рыжий спохватился, будто ляпнул лишнего, и замахал руками.

– Да ну не он это! Мы что, слепые?

Санитар сжал губы и не ответил. Аня ещё раз посмотрела на фото из дома Романовых, на труп. Глаза мертвеца были другого цвета, подбородок – другой формы, нос изгибался вверх, а не немного вбок, как после перелома. Нет, дело было не в усталости.

– Вы не могли перепутать вещдоки?

– Я очень внимательно слежу за вещами умерших, – резко, твёрдо ответил санитар. – Единственное, что я ещё могу для них сделать – обеспечить нормальный процесс хранения тела и вещей.

Звучало это пафосно и глупо. Аня закатила глаза, Рыжий прищурился и проговорил вполголоса:

– Ну да, ну да. Ну только это не Карачаров.

– Это не моя проблема.

– Конечно. Главное – спихнуть лажу на другого.

– Я сказал!.. – Санитар на пару секунду замялся от возмущения, затем неохотно признал: – В этом бардаке вполне могли перепутать на «скорой».

– А… каком бардаке? – уточнила Аня.

– Нажрутся наркоты и режут друг друга в капусту… королевская битва. Так тот фильм назывался?

– Я не смотрю такое.

– Ну зря.

– Предпочитаю что-то более вдумчивое.

– Очень зря.

– А «бойцы» все здесь? – прервал киноспор Рыжий.

Пенсионер неохотно подошел к столу, пролистал журнал, затем повёл всех в ледяной подвал.

Тут в полутьме стояли гробы: красные, коричневые и зелёные, христианские и мусульманские, стандартных размеров и «колоды» для тучных людей. Шаги гулко резонировали в дереве и странным эхом неслись по коридору. На одном из гробов умывалась серая кошка, и глаза ее будто светились в темноте. Тут же блестела боком забытая каталка, две медсестры курили электронные сигареты у барокамеры на колёсах, и красные огоньки мерно покачивались в полумраке. Шёпот женщин вызывал мурашки страха на коже, пахло сладко-сладко – не так как должен пахнуть морг. Аня засмотрелась, замерла. Она уже давно не курила – но сейчас что-то замкнуло в голове, и ее сознание нырнуло в давнюю летнюю ночь. В лицо дул тёплый ветер, Аня затягивалась, лёгкие наполнял горячий дым. Потом она пила вино из горла и смотрела, как корабли плывут по Неве, как целуются парочки туристов, и чувствовала себя бесконечно одинокой.

Ничего же не изменилось. Снова было море, ну Чёрное, а не Балтийское, снова одолевало одиночество, эта чёрная плесень, разъедающая изнутри. Менялся только антураж, а червоточина внутри осталась прежней.

– Галактионова!

Аня вздрогнула и двинулась за Рыжим.

– Устала? – спросил он без своего обычного яда.

– Да нет. Нормально.

– Завезём вещдоки, и поедешь ко мне.

– Слав…

– Все, не спорь, – тоном крестного сказал Рыжий, и Аня не стала спорить.

Ей очень нужен был отдых.

На двери в конце коридора блеснула стальная табличка «Холодильная камера №1». Рядом синей ручкой на обычном листе написали «не работает».

– Не сюда, – покачал головой пенсионер и указал на дверь за поворотом.

В холодильной камере №2 лежали на тележках шесть тел. Резкими движениями, с лязгом, с визгом ржавых колесиков санитар выдвинул к центру четыре тележки, снял пакеты с голов.

– Выбирайте.

– Девушку закрыть не хотите? – показал Рыжий на ближайшее тело. – Или, по-вашему, Карачаров сменил пол?

Санитар, охнув, завернул девушку обратно. Оставалось три поддона. В двух из них лежали обросшие жидкими бородками молодые парни. В третьем – выбритый молодой человек, чем-то похожий на Данилу, но отдаленно, как вообще напоминали друг друга разные люди. Пальцы на ногах у него были странно и неприятно скручены.

Перелом?

Врожденный порок?

Аня поймала себя на странном желании распрямить эти пальцы и едва успела остановиться. В голове мелькнуло изломанное, вывернутое тело Саши, застывшее под башенным краном. Его тоже хотелось вывернуть обратно, распрямить, пересобрать…

Сейчас Аня бы и не сказала, когда у неё появилось это особое отношение к мертвецам. После гибели матери?

Нет, Ане не нравилось на них смотреть, и жалость она испытывала мелкую, жиденькую, промытую видом десятков тел, увиденных во время дежурств.

Была какая-то хрусткая болезненность, и что-то щекотало внутри, и накатывала грусть, и обдавал липким холодом страха… нет, ужаса перед этой интимностью тела, обращённой в шоу, в цирк. Фермы гробов, фермы трупов… документы по трупам, отчётность по трупам, температура трупа, стадия разложения, фиксация окраски, центрифуга… целые отрасли наук трудились над тем, чтобы лучше научиться регистрировать смерть. Люди копили бессмысленное и бессильное знание, чтобы оно в итоге свелось к одной точке.

К паузе.

К порогу.

Аню прошибло потом. Она потёрла лицо и тупым взглядом посмотрела на фото из дома Романовых, на мертвецов. Она скорее почувствовала, чем увидела, как к ней приблизился Рыжий и заглянул через плечо. Пахнуло шаурмой, и Аню ощутимо замутило.

– Я схожу с ума или все трое чем-то его напоминают? – проговорила она.

– Вещи их покажи… те, – обратился Рыжий к санитару-пенсионеру.

Тот ответил взглядом исподлобья, затем открыл журнал регистрации, который предусмотрительно захватил с собой. Полистал, слюнявя палец.

– Побыстрее можно?

Аня шикнула на Рыжего, но тот, лишь кивнул на трупы:

– Иди вот им пошикай.

– Очень смешно.

Пенсионер тем временем открыл сейф и перебирал полиэтиленовые мешки с бирками. Аня обошла одного бородача, другого. Кроме порезов и проколов, у второго виднелись зеленовато-фиолетовые гематомы, чернела гангрена на ноге. Запах был соответствующий.

Аня взбодрилась, показала ее Рыжему, и тот закивал, оглядел бритого. На этом теле зияли те же гематомы и прорезы, но с едва выраженной реакцией. Голова его была как будто сплющена, правый висок и глаз запали, из носа, рта и уха натекла сукровица.

Санитар один за другим выложил на столик три мешка с вещами.

– Разбирайте подарки.

– Вот его вещи – какие? – Аня показала на бородача с гангреной.

Санитар посмотрел бирку трупа и выбрал крайний слева мешок.

Внутри, среди прочего, лежала зажигалка с полуобнаженной девушкой и зазубренный нож в пятнах крови.

#17. КОНСТАНТИН МИХАЙЛОВИЧ

Константин Михайлович который час вертел в руках старинную монету. В окна кухни ломила непогода: дождь дребезжал в стёклах, с подоконника капало. Ветви деревьев летали вверх-вниз, словно сошедшие с ума.

Света не было. Константин Михайлович к такому привык – пока в 2016 не протянули энергомост с материка, электричество давали от силы часа на три, и люди справлялись свечами-генераторами, печками, каминами…

Сейчас он рассеяно наблюдал из своей темноты за буйством темноты наружной, а в голове заезженной пластинкой повторялся разговор с Галактионовым.

«Ласточка».

«Лас-точ-ка»

Что знала Слесаренко?

Почему вызвала отца Ани?

Константин Михайлович годами видел, как люди заметали следы – по эту и по ту сторону закона – и понимал, что все по «Ласточке» подчистили давным-давно. Все былью поросло. Ладно, почти все.

И тут явился Галактионов.

Лысый черт.

Б-бедоносец.

Стиснув в пальцах монету, Константин Михайлович поднялся и прошёл в спальню, к дорогим когда-то югославским полкам, подаренным ещё отчимом.

Нужная книга пряталась во втором ряду – «Письма Незнакомке» Андре Моруа. Дама в чёрном застыла на фоне парижских окраин: среди безликих синих томиков Мопассана, багровых толмудов Флобера и бесконечного Золя. Константин Михайлович никогда не читал эти книги, слишком дремуче и скучно они были написаны, но смотрелись советские издания внушительно и придавали домашней библиотеке солидности.

А вот «Письма Незнакомке» он по совету Агаты листал, да, и знал, что таится внутри.

Константин Михайлович покачал головой и сменил спортивный костюм на домашние штаны и футболку. Потом поел тушёной оленины, сунутой накануне соседкой, и решил, что хорошая оленина похожа на хорошую говядину. Потом помыл посуду, вытер плиту, стол, почистил газовые конфорки от нагара.

Он не заметил, как снова оказался у югославских полок: сердце пропускало удары, а рука тянулась к томику Андре Моруа.

Пальцы сжали корешок, потянули маленькую книгу на себя.

Страница пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят… на развороте лежал сложенный вдвое тетрадный лист с надписью «Косте».

Константин Михайлович, не глядя, убрал Моруа обратно в стеллаж, и втянул ноздрями запах письма. Что-то сладкое, ускользающее щекотнуло память и растаяло в воздухе.

Взяв красную зажигалку и папку «Ласчточки» из сейфа, Константин Михайлович пошёл на кухню.

Домиком легли бумаги в раковину. Чиркнуло колесо зажигалки… ноздри щекотал запах Агаты… нет, конечно, не сам запах – невозможно было его помнить. Константин Михайлович чиркнул вновь, и тут из сотового захрипел Nazareth.

Словно Агата сторожила его и не давала поджечь листок. Словно видела с того света.

Константин Михайлович подождал немного, но мелодия звонка не утихала.

Выругавшись покрепче, Константин Михайлович отложил зажигалку и пошёл за мобильным в спальню. Звонили по поводу работы в администрации: мол, когда, мол, ждём, мол, ваши бы руки да к нашему делу – в общем, лили мёд в уши, но лили добротно, заготовленными липучими фразочками.

Константин Михайлович сослался на занятость с увольнением и обещал приехать на днях. Попрощался. Вернувшись на кухню, он долго не мог вспомнить, что делал, затем медленно поднял письмо и пробежал взглядом по первым строчкам. Подбородок затрясло, сердце сжалось. Показалось, что в доме зазвучали шаги, голоса; что само время, скрипя и лязгая, наматывая кишки Константина Михайловича на свои шестерни, стало прокручиваться назад.

Костя, я давно должна была тебе сказать, только случая все как-то не прикладывалось…

Да и от Марины ты все одно не уйдешь.

Ведь не уйдешь? Будешь хранить верность до гроба. Никому не нужную честь свою беречь.

Так что терять мне уже нечего. Все что нашла – потеряла.

Константин Михайлович посмотрел в окно, за которым хлестал дождь, перемешанный со снегом. По улице летели пакеты, доски, пробегали люди, держась за шапки, кепки и капюшоны. В голове обрывками летели воспоминания. Константин Михайлович видел, как сейчас, лицо Галактионова, когда Агата сбежала от него и Ани. Видел лицо Агаты – в Питере, где она пряталась у родни и безуспешно пыталась восстановиться в университете. Константин Михайлович тогда убеждал себя и Марину, что поехал за Агатой ради Ани, но сейчас уже мог честно признаться – он поехал ради себя.

Ради ее запаха и робких, как будто случайных прикосновений. Он хотел, чтобы она вернулась в Крым и стала жить у них с Мариной, и тайком от Галактионова виделась здесь с Аней. Это была странная жизнь на троих, недолговечная, хрупкая, опасная. Странный тригонометрический союз, закончившийся ничем.

И Константин Михайлович раньше всегда гордился, что оставался верным Марине до гроба. А сейчас? Марина умерла, Агата погибла, и внутри ядом разливалось сожаление.

Константин Михайлович втянул носом воздух и опустил взгляд на письмо.

Костя? Послушай внимательно.

Представь, что мой муженёк и его ненаглядный Егорка вывозят предметы старины на своём экскурсионном катере. Представь, что завтра они повезут очередной груз, и от того, вернётся ли в он в своё святилище, или отправится в Турцию… ещё куда-то, зависит здоровье Марины. Не спрашивай, как и что… просто поверь мне и меня не ищи, только помни: я тебя очень-очень…

Константин Михайлович не дочитал, смял письмо. Опустил его в раковину и чиркнул колесом зажигалки.

Ну!

Руку будто сковало бетоном.

Ну!!!

Агату не вернёшь, а замести последние следы никогда не помешает, уговаривал он себя.

Агата… лето… сарафан… комок в горле.

А если не Галактионов?

Да ну как, не Галактионов?

Положим, Агата как-то связалась с контрабандой. Положим, все пошло наперекосяк. Дальше-то? Ещё с девяностых в Крыму было множество схем по вывозу оружия, икон, людей, доставке наркотиков, алкоголя, одежды. Кого-то ловили, и сам Константин Михайлович ловил, кто-то создал легальный бизнес. Единицы ушли в тень и в этой тени взрастили свою невидимую империю. Что для них письмо и архивное дело пятнадцатилетней давности?

Смешно же.

А вот потопить его эти бумаги сумели бы.

Константин Михайлович пересилил себя и поднёс зажигалку к письму.

Пламя лизнуло край, потекло по сгибам. Смолистый дым коснулся ноздрей, папка стала чернеть и пеплом посыпалась в слив.

Громом раздался звонок в калитку – Константин Михайлович дернулся, сердце застучало быстрей. Он с трудом вышел из ступора и включил кран – вода потушила остатки письма, затемнила и отяжелила бумагу. Заурчал слив, звонок повторился.

– Да не трезвонь ты!

Константин Михайлович открыл форточку, чтобы проветрить кухню. Пахнуло свежестью, занавески встали дыбом. Он надел вонючие резиновые сапоги и вышел из дома. Ветер размашисто захлестал водой и снегом, от холода заломило в носу. Дорожку в саду замело белым, и в слякоть ложились тёмные ребристые следы. Константин Михайлович миновал трёх Стариков – старый миндаль, старый абрикос и старую грушу. Деревья, изъеденные короедами и уховертками, давно не плодоносили, а Константин Михайлович их не спиливал – это было что-то вроде пакта о ненападении.

Звонок повторился в третий раз.

– Да сейчас! – крикнул Константин Михайлович и непослушными, замерзшими пальцами разблокировал замок калитки.

Гостьей оказалась женщина: в бежевом плаще, с радужным зонтом, который мало ее спасал, с искусственной головой в прозрачном пакете.

– Дина Исааковна! – Константин Михайлович невольно отшатнулся, но постарался звучать шутливо. – Что же вы себя не бережёте? В такую погоду и плохой хозяин собаку….

– Не узнаете? – перебила она и подняла принесенную голову повыше.

Константин Михайлович бросил взгляд на находку. Сердце пропустило удар. Он моргнул и, пуще прежнего стараясь себя не выдать, качнул головой.

– Странно, – заметила Дина Исааковна. Левая бровь ее поднялась вверх, глаза похолодели ещё на несколько градусов, а голос зазвучал металлом: – Согласно базе, это ваш подчиненный.

#18. ИННОКЕНТИЙ

Море гремело: страшное, тяжелое, ледяное. Пространства неба и воды бешено колыхались, и вся неизмеримая власть стихии вырастала от минуты к минуте. Потоки упругого ветра пронизывали холодом, перехватывали дыхание, раздували дождевик. На губах была соль, глаза облепляло снегом. Небо было черно, и чёрные волны все остервенелее, яростнее рушились о борт лодки, перекатывались через край и шли дальше, словно не замечая сошек-людей.

– Возвращаемся! – сквозь шум стихии донёсся голос рыбака, у которого Иннокентий еле-еле арендовал катер за сотку. – Перевернёт!

Хозяин судёнышка был в синем спасжилете – неопределённого возраста, краснолицый, пропахший табаком.

Иннокентий проверил координаты по навигатору в рубке и молча покачал головой.

– Да говорю же, перевернёт! – рассердился рыбак.

Иннокентий не любил таких. В колонии они вопили «красные», едва слышали шаги в коридоре и кололись от простого взгляда.

Вот и рыбак сломался от взгляда Иннокентия: передернул растерянно плечами и выровнял катер к военному кораблю, что смутно темнел вдали. Иннокентий пошире расставил ноги, чтобы не шататься от качки, и нашарил в кармане радиопередатчик. Несколько красивых, почти идеальных по форме снежинок упали на металлический переключатель. Иннокентий задумчиво раздавил их пальцем.

Ему представилась другая палуба – пятнадцать лет назад: шеренга закопченных мальчишек, крики чаек и солнце, дробленное в мелкой ряби. Иннокентий держал написанный от руки список мелюзгы и привычно зачитывал имена, фамилии. Их не нужно было запоминать – лишь проконтролировать, что взял на борт столько-то и вернул столько-то, как любой груз, но некоторых Иннокентий назвал бы и сейчас.

Бережной Роберт.

Засулич Иосиф.

Каганова… Дарья?

Дюжины, сотни детей – а брата еврейки к полнейшей досаде вспомнить не получалось.

Иногда казалось, что туман прошлого густел, и в нем проступали линии лица, очертания угловатых плеч, но потом все муторно смазывалось. Ускользало.

– Все! Поворачиваю! – прорвался откуда-то извне голос рыбака. – Тонуть я не подвязывался!

Он и в самом деле дернул рулевое колесо вбок, и Иннокентий с отвращением поморщился. Хороший был экземпляр, ничего не скажешь – и слов не держал, и боялся всего на свете. Иннокентий подошел к нему и сказал прямо в бежевое ухо, обросшее седыми волосками:

– На восток возьми.

– Да верну я твои деньги! На! – рыбак засуетился, вытащил из карманов пачку пятитысячных и комом стал пихать Иннокентию. – На! Забирай! Взял на свою голову!

Иннокентий разгладил намокшие деньги и протянул обратно хозяину катера. Тот нарочито отвернулся.

– Или ты возьмёшь их, или я разобью твою голову.

Плечи рыбака напряглись. Вокруг вырастали и падали водяные горы. Катер упруго размахивало вверх и вниз, заваливало на бок. Скрипели старые переборки, палуба подрагивала. Шум мотора звучало все неувереннее, жалобнее – идти дальше было и в самом деле опасно, но Иннокентий ждал, и рыбак все-таки не сдюжил, сдался. Судорожным жестом он схватил деньги и вернул катер на курс. На обветренном лице проступила глухая обида.

Иннокентию стало противно. Он снял с вешалки увесистый бинокль и поднял к глазам. На фоне тёмного неба дрейфовал серый небоскрёб военного корабля. Туда-сюда спешили моряки в дождевиках, медленно вращались радиолокационные вышки. На парадной палубе под навесом грелись водолазы, завёрнутые в белые полотенца поверх чёрных гидрокостюмов. Гигантские волны бухали в гигантские борта, провисшее небо вдавливало судно в воду, точно не давало вдохнуть.

Момента лучше было не придумать.

Иннокентий открыл отделение в передатчике, достал из кармана новые блестящие батарейки и поспешно вставил, проверив полюса.

Перекрестился.

Он снова попытался вспомнить лицо или имя мальчишки, но не смог – еврейчик так и остался безлицей, безголосой фигурой.

Извини, пацан.

Пальцы нащупали переключатель.

Хлестнул ветер, и стена воды толкнула Иннокентия откуда-то сбоку, опрокинула горизонт, больно поволокла об оледеневшую палубу.

В этой бешеной круговерти мелькнул леер, и Иннокентий вцепился в него, подтянулся, напрягая мышцы до предела, и тут катер будто окунули поглубже в море – свет померк, навалилась тяжесть воды, и все вокруг скрыла бурлящая масса. Ни вдохнуть, ни двинуться.

Лёгкие горели, сердце размашисто лупило в рёбра. Волна схлынула, катер боком вынесло куда-то наверх и в сторону. Иннокентия поволокло к другому борту. Он упёрся в переборку дрожащей ногой, сплюнул солёную воду, набрал в грудь ледяного воздуха. Одна рука вцепилась в швартовочный кнехт, другая каким-то чудом ещё стискивала передатчик. Иннокентий попытался нащупать переключатель, но тут шибануло снова, и палуба заскользила из-под спины. На миг Иннокентий полностью утратил ощущение верха и внизу. Где-то сбоку горбилась тёмная, пузырящаяся масса, в лицо льдом свистел ветер, голова кружилась. Иннокентий хотел встать, но его грохнуло о палубу, обдало ледяной водой. Дыхание перебило, в голове гудело. На секунду или две в яростной пульсации волн возникла пауза, и онемевшие пальцы Иннокентия нашли переключатель.

ЩЕЛК.

Внешне ничего не изменилось: волны шли на катер бесконечной, чёрной грядой, море ревело, булькало, захлёбывалось. Потом палуба слегка вздрогнула не в такт буре.

Иннокентий замотал головой – он хотел позвать рыбака – но никого не увидел.

Да как же?

В груди будто разверзлась чёрная бездна.

Иннокентий с трудом встал на слабые, дрожащие ноги, шатнулся к одному борту, к другому, огляделся вновь, и синий жилет мелькнул в воде, метрах в пяти. Иннокентий отцепил и кинул спасательный круг, но новая волна боднула катер в противоположную сторону, завертела… Борясь с силой тяжести, Иннокентий потянулся к рулевому колесу и стал поворачивать судно обратно…

Синего спасжилета уже не было. На секунду разум охватила паника: где искать рыбака? В какой стороне? Как далеко? Как его вообще звали?

Иннокентий наскоро обвязался веревкой, вдохнул и бросился в ледяную круговерть сам. Его окунуло с головой и тут вынесло прочь, на поверхность.

Дождевик мешался, капюшон облепил лоб, кожа горела от холода. Течение потянуло Иннокентия под катер, и он сильным гребками рванулся прочь. Один, второй… выдохся. Сил не осталось, и его катало вверх-вниз на волнах, обдавало брызгами. Пальцы ничего не чувствовали, и тепло все быстрее покидало тело. Иннокентий рванулся влево, вправо… в полутьме, на грани видимости мигнуло синее пятно.

Он яростно забил руками и ногами. Сверху ударила волна, потащила ко дну, закружила… он рванулся наверх, глотнул влажного, студеного воздуха и дёрнулся к синему спасжилету. Схватил и, закашлявшись, стал подтягиваться за веревку к катеру. Иннокентия швыряло по волнам, хлестало, окунало, захлебывало солёной водой. Руки и ноги сводило от холода, мышцы горели от напряжения, но думал Иннокентий не о спасении себя и рыбака – о мертвом мальчишке.

О безликой фигуре с чертами, будто смазанными растворителем. Она открывала рот, но не произносила ни звука. Жуткая, навязчивая кукла, которой было суждено преследовать Иннокентия до самой смерти.

#19. АНЯ

Чайник с синей подсветкой закипал и трещал пластиком. За окном бушевала непогода, ревел ветер, скрипели водостоки, но в кабинете Рыжего было тепло и сонно.

И тесно. Весь монитор был обклеен жёлтыми, розовыми и зелёными, стикерами с именами, номерами телефонов и дел. На тумбочке стопкой лежали гипсовые слепки следов – килограмм на двадцать. На полу и на составленных боком столах громоздились компьютеры и ноутбуки, каждый в своём вещдок-пакете. Повсюду валялись папки, распечатки, запросы – в каком-то одному Рыжему ведомом порядке.

Сам он уехал брать показания с очнувшегося Михаила Романова, теперь уже очевидно невиновного, и Аня в ожидании глушила травяные чаи, грызла прогорклые сухофрукты, описывала вещи Данилы. Мечтала о кофе. Она уже разобралась с ножом убийцы, кошельком и зажигалкой и, яростно зевая, высыпала на стол содержимое очередного пакета.

Наркотики жидкие, наркотики-таблетки… визитка.

Аня вытянула шею, моргнула. Спереди на шершавой бумаге поднимал крылья красно-синий попугай. Сзади было написано синей ручкой: «Какие три слова?».

Аня фыркнула. Она повертела визитку туда-сюда, осмотрела под лупой, подумала о цианокрилатной камере и написала за Рыжего сопроводиловку криминалистам. Распечатала, положила на видное место, и тут позвонили из ее нового кибер-подразделения. Новое дежурство – какое счастье! – начиналось уже завтра:

– Прибыть в 7 утра, пройдёте тест и ко мне, – напутствовал новый начальник. Голос у него был писклявый, неприятный. – Опозданий, Анна Иннокентьевна, не терплю. В тесте больше одной ошибки не прощу. Внешний вид привести в порядок. Все ясно?

Аня кивнула и запоздало сообразила, что собеседник ее не видит.

– Да, спасибо за… за возможность.

– Благодарите Константина Михайловича, – сухо ответил начальник и завершил вызов.

От короткого разговора на душе остался неприятный осадок. Аня смутно представляла, как сможет встать завтра в шесть, а, тем более, как успеет привести себя в порядок. И тесты?..

Она сняла одноразовые перчатки, подошла к зеркалу и посмотрелась. «Внешний вид» оставлял желать лучшего. Аня убрала прядь волос за ухо, повернулась боком, но красоты не прибавилось. Кареглазая девушка в отражении выглядела так, будто ее пару дней пытали. А ещё ей передалось куда больше тёмного, отталкивающего – Галактионовского, чем хотелось бы. Не маминого. Неужели это можно было исправить за неполные сутки?

– «Что видим мы и что видят в нас, есть только сон внутри другого сна», – ответила она портрету Дзержинского и в задумчивости вернулась к столу.

Попугай на визитке «Порога» будто улыбнулся.

«Какие три слова».

Что это вообще значило?

Три слова… тригонометрия… триангуляция… шифр? Послание?

От кого – кому?

Аня чувствовала, что не в состоянии сегодня разгадывать какие бы то ни было шифры, и хотела уже отложить визитку до лучших времён, когда руки сами потянулись к компьютеру и вбили заветную фразу в поиск.

What3words: три слова, которые могут спасти вам жизнь

<https://www.bbc.com> › russian › features-49360698

18 авг. 2019 г. – Например, место, где находились Джесс Тинсли и ее друзья, было обозначено словами Kicked.Converged.Soccer (пинок.сошлись.футбол). Эти три слова, …

Три слова вместо координат: как работает what3words

<https://ichip.ru> › Технологии

23 мая 2018 г. – С помощью стартапа what3words можно найти любое место в мире, используя всего три слова. Простая в использовании система определяет место с …

Три слова, способные изменить мир – what3words – Habr

<https://habr.com> › company › blog

28 янв. 2015 г. – Эти три слова всегда английские, или заменяются на переведенные при локализации? Откуда взят список слов? Что, если какое-то

Аня кликнула по первой ссылке проглядела текст и поспешно перешла на заветный what3words.com. Отобразилась невзрачная карта мира, поделённая на квадраты в три квадратных метра. Если описание не врало, каждый квадрат, то есть его координаты, кодировался именно тремя словами.

Например, здание следственного отдела, в котором находилась Аня, обозначалось «///зуммер.портнихи.смета».

Аня побарабанила пальцами по мышке, снова взяла визитку и повертела.

Попугайчик по-прежнему улыбался, но было что-то жуткое, вымораживающее в его облике. Что-то мертвое пряталось за этими яркими красками.

«Какие три слова».

«///Попугай.порог.нож»?

Карта переместилась и предложила квадрат с адресом «///попугай.порог.ножны».

«///Попугай.порог.палатка»?

Снова мимо.

Красный?

Синий?

Гоголь?

Мёртвый?

Душа?

Авиабаза?

База?

Нет, нет и нет.

– Логика, включайся.

Аня почесала виски, затылок, и на пальцах опять остались волосинки. Она зло растерла их между пальцами, включила чайник.

Визитка вела куда-то. Но куда и зачем?

Зачем ее дали Даниле?

Чтобы он пришёл в определённое место?

Аня покачала головой.

Для наркомана-убийцы загадка была слишком сложна – делали ее разве что для человека, который нашел бы Данилу.

Для нее?

Ане стало жарко. Она помахала на себя ладонью и вбила в поиск на сайте «///попугай.порог.анна».

Сайт заменил «анну» на «манну», «порог» на «порох» и отобразил австралийский континент.

Промазала, хмыкнула Аня.

Какое слово могло бы заменить ее?

«///попугай.порог.баржа»?

Нет.

Дочь убийцы?

Два слова.

«///попугай.порог.убийство»?

Нет.

«///попугай.порог.агата»?

«///попугай.порог.мать»?

«///попугай.порог.отец»?

Все было мимо.

Веки тяжелели, голова и шея наливались свинцом.

Аня откинулась на спинку стула и уставилась на портрет Дзержинского воспалёнными, саднящими глазами.

«Какие три слова?»

Где вообще искать эти слова?

Где бывают слова?

В статьях, в газетах, в интернете, в книгах…

В книге?

Книга…

Аня медленно выпрямилась, нашла среди горы вещдоков «Мёртвые души. Том 2» с места убийства Романовых и начала просматривать страницы.

Первое подчёркнутая фраза нашлась в самом начале у Тенетникова: «…ты знай свое место, стой у порога».

В заключительной главе обвели: «Князь позвонил и дал приказ позвать ту женщину».

А третье предложение Аня найти не смогла. Она потёрла глаза и стала листать книга заново. Первая глава, вторая… Вот: «Видишь вещи, которых бы не видел, встречаешь людей, которых бы не встретил».

Аня замерла.

«///порог.женщина.встреча»?

Карта дёрнулась и, медленно прогрузившись, отметила дом неподалёку от Судака.

Глаза Ани расширились, кровь быстрее понесла кислород по сосудам, и в голове немного прочистилось. Она повторила запрос, потом нашла адрес в съемке со спутника. Фото мутно показывало черепичную крышу и окружении зелени.

Что там пряталось?

Дверная ручка скрежетнула, и Аня поспешно закрыла браузер, вскочила. В животе закололо от страха.

– Что? – спросила она.

– Что? – нахмурился Рыжий, стряхивая мокрые снежинки с пальто. – Собирайся.

Они с полминуты смотрели друг на друга. Рыжий – хмуро и недовольно. Аня – отчаянно думая: как объяснить «три слова», чтобы это не выглядело бредом?

– Какая ж ты страшная, – сказал он наконец.

Аня будто обожгло кипятком. Она открыла было рот, но передумала и, спрятав визитку в карман, направилась к вешалке.

– Вся в отца.

От авторов

Спасибо, что прочитали первую часть «Састера»! Если вам понравилась история Ани и ее странной семьи, поделитесь ссылкой с друзьями или оставьте отзыв на странице книги в Литрес: https://www.litres.ru/andrey-sergeevich-terehov-12885089/sasthra-saster-chast-i/

Вторая часть «Састера» планируется к выходу весной-летом 2023 года.

На livelib можно почитать мой блог, в том числе и о создании «Састера»: https://www.livelib.ru/business/vCsXaTxK1M/author/1078639/blog

Моя страница в вк (я веду ее очень лениво): https://vk.com/publicterehov

Здесь можно подписаться на новинки: https://www.litres.ru/andrey-sergeevich-terehov-12885089/

Другие книги

«В девяти милях от жилища дьявола» – сборник из трех детективных новелл, основанных на реальных событиях.

В первой из них Вера, бывший офицер разведки, во время эвакуации обнаруживает мертвым человека, который хотел с ней встретиться. Экстренные службы не занимаются трупом, и она вынуждена сама разбираться с обстоятельствами гибели мужчины. С каждым витком расследования судьба незнакомца оказывается все сильнее связана с прошлым Веры.

В новелле «Прощай, детка, прощай» вы обратитесь к убийству, произошедшему в Техасе 60-х годов.

В новелле «Черный георгин» пофантазируете о предпосылках известного дела Элизабет Шорт.

https://www.litres.ru/andrey-terehov/v-devyati-milyah-ot-zhilischa-dyavola/

«Волк в ее голове» – Young adult детектив. Десятиклассник пытается наладить отношения с бывшей подругой, которую некогда предал. Одновременно на ее семью по непонятным причинам открывает охоту коллекторское агентство. Слово за слово, шаг за шагом – он начинает собственное расследование, раскаляющее отношения между героями до предела. Тайны прошлого грозят похоронить всех вокруг, живые завидуют мертвым: https://www.litres.ru/andrey-sergeevich-terehov-12885089/volk-v-ee-golove-kniga-i/