Саша Вайб

Глава 1. Хористка

Кирсан шел по булыжной мостовой к храму Хвенья.

Ветер трепал темно-бордовый плащ за спиной. Колокол бил тревожным набатом, призывая верующих. Пропускать вечернюю службу во славу верховного бога считалось дурным тоном. Насильно никого не гнали, но люди шли сами. Кто-то отдавал дань традициям, кто-то боялся кары, кто-то привык, кому-то было положено по статусу.

Бывали среди прихожан и такие, кто всем сердцем любил и от всей души почитал Хвенья.

Но с каждым годом их становилось все меньше.

Кир чувствовал это. Он всегда ощущал силу веры, определял ее каким-то внутренним мерилом. В главном храме Хвенья этого добра давно было в дефиците. Зато по праздникам можно было поглазеть на Короля всея Равии, изучить наряды городских модниц или послушать разговоры вельмож, которые не стеснялись перекрикивать чтеца и хористок.

Народу на улице почти не было, но Кир все равно натянул капюшон, ссутулился и опустил голову, считая булыжники под ногами.

Он не любил привлекать внимание.

Белые, как снег на вершинах нездешних гор, волосы сразу приковывали взгляды. Люди невольно оборачивались, если Кир шел с непокрытой головой. Мало кому он позволял рассмотреть больше, чем густые черные брови, чаще сдвинутые, и острый подбородок. Почти никто не видел пронзительно синих глаз.

Разве что избранным дамам он разрешал вдоволь изучить правильные черты лица. Потому что утром они считали все произошедшее сном. Волшебным астральным приключением с юношей, прекрасным, как бог.

Кир поморщился.

Он слишком давно никому не дарил свою искру. Давно не видел, как ее чудесное семя прорастает в избранной, дарит благодать и долгие годы счастливой жизни.

На то была причина.

Именно поэтому он и шел в самый роскошный, монументальный храм столицы, где люди не умели ни любить, ни верить.

Но там была она.

Прекрасная, загадочная, непостижимая.

Грубая, дерзкая, бессовестная.

Его Избранная.

Он хотел ее, но не мог получить.

Кирсан стал адептом, ревностным почитателем, безумным преследователем. Много раз пытался разорвать эту связь. Уезжал на войны. Исчезал на годы. Служил королям, лечил бедняков, возвращался к Великому Наставнику, чтобы раствориться в служении Хвенья подальше от грехов и людей.

Не помогло.

Всех его сил и умений оказалось недостаточно.

Кир вернулся в столицу и каждый день снова шел в храм, чтобы увидеть ее. Услышать. Он бы хотел пропустить хоть одну службу с песнопениями, но неведомая сила приказывала присутствовать на каждой, где солировала его хористка.

Его Айви.

Имя ей шло.

Отрава.

Она действительно была ядом его души, но таким сладким, что Кирсан не мог отказаться от него. Как пьяница, который знает, что вино погубит, но все равно пьет. Чревоугодие и малодушие — грехи, за которые карает Хвенья.

Кир вошел в храм, когда звонарь в последний раз дернул язык колокола.

Двери сомкнулись за спиной, запирая его в душной гудящей толпе. Пономарь спустился с вышки и занял место возле чтеца, который тут же громко запел слова хвалы верховному богу.

Тонкий, как волосок, миг.

Мгновение ценой дороже всех богатств Равии.

Огромный зал затих, давая чтецу несколько минут для самозабвенного моления. Зашуршали капюшоны, которые откидывали хористки. Солирующая набрала полную грудь воздуха, чтобы начать.

Кир много чего повидал за свою долгую жизнь, но каждый раз сам задерживал дыхание в этот миг.

Он пробежал глазами по пурпурному плащу, скрывавшему хрупкую фигуру, скользнул взглядом по оголенной шее, заметил новую длинную серьгу в ухе. Камень был того же цвета, что и волосы Айви, яркие, как закат на берегу штормового моря.

Кир замер, готовясь к чуду.

И оно началось.

Он блаженно прикрыл глаза, благоговейно опустил голову, едва Айви запела. Хористки подтягивали, перекладывали на голоса последние слова песни ведущей, оттеняя ее чистый, глубокий голос.

Кир слушал ее часто.

Но всегда как в первый раз.

Между запевами чтец монотонно тараторил молитвы, исполнял свою работу как следует, но без души. Прихожане слушали его с теми же мотивами.

Так надо.

Но едва солистка открывала рот, каждый расправлял плечи и поднимал голову, чтобы впитать ее песню, полностью проникнуться.

— Голосистая девка, — услышал Кир мужской шепот.

Он поднял голову и увидел двух юных курсантов военной школы. Один наклонился к уху другого.

Обостренный нечеловеческий слух тут же сосредоточился на разговоре.

— Да, хороша. Но ты поосторожнее с выражениями. Она дочь Главного Стража Короля.

— Дочь Стража — послушница Терины? Ты ничего не путаешь, Гот? Она должна служить Хвенья.

— Я не путаю, Ладин. Это Айви Шторм, единственная дочь Тигвина Шторма, прославленного воина, мудрого предводителя, а сейчас Главного Стража Короля всея Равии Аполонета Великого. Ты первый раз в столице, я понимаю.

— Как Король допустил такое? Разве не должна она следовать учениям Хвенья, а не коварной Терины? Дочери воина не к лицу эти знания. Ее удел — смирение и служение солдатам.

— Ты разве не слышишь, как она поет, кузен? Король тоже слышал. Поэтому и одобрил ее желание стать хористкой, а их учат только в семинарии Терины. Но она поет в храме Хвенья. Ее приходят слушать со всего города.

«Я бы поспешил и с того света, чтобы послушать мою Айви», — подумал Кир.

Он ухмыльнулся разговору юношей.

Айви часто обсуждали. В провинции послушницу Терины не пустили бы на порог храма Хвенья, а в столице сам Король приказал слить молитву и песнь в одну службу. Возможно, Аполонет так пытался соединить двух богов и их служителей.

Но Кир подозревал, что это был просто хитрый ход, чтобы заманить больше народа в храм, который до появления хористок редко бывал полон.

Хвенья, хоть и считался главным богом, последнее время особой популярностью не пользовался. Народ устал от войн за святую чистоту людской крови под святыми флагами. В столице его культ еще был крепок, но в провинции все больше людей предпочитали служить веселой Терине, которой не было дела до битв.

— Гот, а правда, что семинаристки Терины обязаны отдать свою невинность Королю, чтобы поступить на учение? — снова заговорил приезжий кузен.

Гот рассмеялся громче, чем позволяли приличия, и тут же прикрыл рот рукой.

— Нет, конечно. Говорят, они рождаются порочными и идут по рукам, едва вырвутся из родного дома в семинарию.

— Разыгрываешь? — укорил его Ладин.

— Во имя Хвенья.

Гот сложил руки крестом на груди, отдавая дань верховному богу. Символ запрета, отказа от вожделения и знак Хвенья трактовался как великая клятва, хотя давно уже таковой не считался.

Кир прикрыл глаза, стараясь не реагировать остро на святотатство.

Сам он клялся знаком Хвенья лишь раз — перед Верховным, обещая служить Господу на забытой богами земле. Поэтому мальчишки, которые глумились над семинаристками и разбрасывались высокопарными клятвами, мягко говоря, возмущали.

Кирсан давно смирил гнев и гордыню.

Лишь в первую сотню лет рвался переделать людей, образумить, наставить на истинный путь. Теперь стал мудрее и выдержаннее, хотя руки так и чесались надавать юнцам подзатыльников.

Наверное, он позволил бы себе аккуратно огреть каждого на выходе легким взмахом силы. Гот непременно наступил бы на плащ кузена, Ладин повалился бы на землю и захватил с собой столичного родственника.

Но не сегодня.

В грязных словах курсантов была доля правды.

Последовательницы Терины никогда не отличались суровым целомудрием. Они не считали любовь, которой была сама богиня, греховной и грязной. Не избегали прикосновений, не отворачивались от поцелуев, а иногда шли до конца, прекрасно понимая, что дело вряд ли закончится свадьбой.

Кир прекрасно знал, что слухи о шабашах, королях и обязательной порочности — чушь.

Но и правду не мог игнорировать.

— Есть у этой Айви кто-то сейчас? — снова подал голос Ладин.

Кирсан сузил глаза, уговаривая себя не терять голову.

— Говорю тебе, забудь, — настаивал Гот.

— Просто скажи, кузен.

— Я не знаю. Ромин бывал у нее не раз. Но давно не хвастал скорым родством с Главным Стражем, поэтому…

— Хочу с ней поговорить, — продолжал зачарованный Ладин, не сводя глаз с прекрасной хористки.

— Ой, дурак, — только и фыркнул Гот.

Кир был с ним согласен.

Связь Ромина и Айви тяжело ему далась.

Курсант-выпускник нравился Тигвину, пользовался его доверием и часто бывал в доме Штормов. Ромин не был грубым и наглым. Он происходил из хорошей семьи, имел надлежащее воспитание и добрые намерения.

Он любил Айви.

И Кир ненавидел его всей своей чистой душой, которая не имела права на это жуткое, разрушительное чувство.

Ромин владел тем, что для Кира оставалось недосягаемым.

Айви.

Когда она отдала жениху свою невинность, Кирсан был рядом.

Стоял и смотрел, не в силах уйти или отвернуться. Зависть сковала разум и тело. Он мог подарить ей намного больше, чем плотские утехи смертных, чем нелепая возня, которую демонстрировал Ромин.

Во власти Кира был духовный экстаз.

Сколько женщин поднимались с ним в обетованные небеса, оставаясь чистыми духовно и телесно.

И лишь Айви Шторм словно выстроила стену для его благодати.

Иногда Кир ловил себя на мысли, от которой самому становилось не по себе.

А если у нее нет души?

Он не слышал Айви. Не чувствовал ее так, как чувствовал остальных людей. Ее внутренняя суть оставалась для него закрытой, будто под кожей и кровью не было ничего.

Или, наоборот, было слишком много.

А еще язык.

С языком у Айви были явные проблемы. Она болтала без умолку и совершенно не стеснялась в выражениях. Всегда говорила то, что думала.

Тигвин давно привык. Бесконечная трескотня была меньшим из зол, отличавших его дочь. Он смирился с хором, поэтому длинный язык Айви его не беспокоил. Скорее забавлял. Главный Страж даже замечаний ей не делал. Только улыбался в бороду, словно вспоминал что-то очень приятное, когда дочь несла очередную околесицу.

Ромина, напротив, это раздражало.

Лишь в этом Кир полностью разделял его чувства. Айви могла уболтать кого угодно. Даже у бессмертного начинала кружиться голова от ее быстрой речи.

Кир не знал точно, почему они расстались, но был рад однажды увидеть Айви одну в спальне, когда вернулся из очередных скитаний.

Возможно, она заговорила жениха до смерти.

Вот было бы здорово.

Кир опустил голову и глубоко вздохнул, смиряя низменные чувства к Ромину.

Грех желать смерти.

Он сжал кулаки, сложил руки крестом на груди, призывая на себя смирение Хвенья.

На одно короткое мгновение ему показалось, что кто-то смотрит в ответ.

Кир медленно опустил руки.

Нет. Господь давно перестал говорить со своими детьми.

И тут же, словно благодать на грешную душу, полилась заключительная песня.

Айви солировала.

Без аккомпанемента и поддержки хора.

Она пела хвалу всем богам, которые создали дивный мир и ушли, чтобы подарить совершенство другим уголкам необъятного сущего.

И когда боги вернутся, мы подарим им себя: Жизнь в любви и гармонии. Наша мечта. Помни, боги вернутся. Верь, что боги вернутся. Мы не забыты. Наша мечта.

Кирсан ощутил мощный прилив силы и веры.

Только когда Айви замолчала, он понял, что буквально впитал духовный подъем всех, кто находился в храме. Они могли грешить за его стенами, вести во время службы грязные разговоры, сплетничать, завидовать и лгать.

Но песнь хористки очистила души от шелухи, заставила задуматься о вечном, раствориться в вере.

Мы не забыты. Наша мечта.

В этот момент каждый верил, что боги вернутся и все мечты сбудутся.

Кир открыл глаза.

В храме снова зашумели люди. Кто-то спешил домой. Кто-то обсуждал наряд Короля. Кто-то смеялся, уже забывая слова, от которых еще мгновение назад трепетало сердце.

Никто из них не заметил, что сегодня Айви пела иначе.

Никто, кроме него.

Глава 2. За закрытой дверью

Кир устроился на скамейке в самом углу. Капюшон все еще скрывал его волосы и лицо, а сам он склонил голову, чтобы свет лампад не резал глаз.

Никому не было дела до одинокого путника в чернильном плаще с малиновым подбоем. Путника, который сидел ссутулившись, вытянув длинные ноги в солдатских высоких ботинках. Замаливал он грехи или просто не желал покидать стены храма – не все ли равно.

Простой люд и знать расходились. Кто-то задерживался переговорить с настоятелем или поблагодарить пономаря за службу. Многие курсанты зажигали свечи у лика Хаила, любимого Ангела Хвенья. Скрестив руки на груди и склонив головы, они пятились к выходу что-то шепча под нос. Просьбы или покаяния. Кир не слушал. Обычно его забавляли молитвы юных убийц, но сегодня он не обращал на них внимания. Все его существо тянулось к Айви, которая не отказала Ладину в знакомстве и разговоре.

Кир понял, что ему было почти спокойно, когда Ромин грел постель хористки. Он не смел думать гадости о невесте, уважая ее выбор, ее отца и самого себя. Теперь же Киру приходилось выносить этих наглых юнцов, которые мнили себя завоевателями, хотя едва ли справлялись со сталью оружия и собственной похотью. Они не знали боя, не знали женщин, но не могли не попытаться забраться в постель к семинаристке Терины. Айви Шторм действовала на таких проходимцев, как мед на медведей.

Склонив голову на бок и поправляя яркие пряди волос цвета малины, солистка хора улыбалась провинциалу, что впервые пришел сюда. Она с удовольствием слушала о его поступлении в академию и мечтах о подвигах и славе. Даже лестные и лживые восторги об отце Айви принимала с радостью. Хотя откуда ей было знать, что он лукавит. Это Кир читал Ладина, как открытую книгу. Он не только слышал разговор во время службы, но и прекрасно чувствовал, что движет юношей.

Но что ему с того?

Все они хотели от Айви одного.

А вот чего хотела она? Почему позволяла? Неужели не понимала?

Этого Кирсан знать не мог.

Столько раз он пытался до нее достучаться, но разум и душа хористки не откликались на его зов, не поддавались прочтению. Это убивало. Сильнее, чем злость, что он испытывал, Кира уничтожала беспомощность.

- Дай сил, Хвенья. Убереги… - хотел попросить за нее, но передумал, - Огради меня. Не дай вновь…

- Отец на дежурстве сегодня, - донесся до ушей звонкий голос Айви, - Будь гостем в моем доме, Ладин.

Она сама взяла курсанта за руку и повела из храма. Пономарь смотрел им вслед укоризненно и зло. Он качал головой, но не думал останавливать хористку или наставлять. Дитя Терины. Что с нее возьмешь?

Кирсан сжал кулаки, крестил руки на груди, напрягшись и согнувшись почти пополам. Он не должен был… Но не мог. Встав со скамейки, он расправил плащ, широкими шагами последовал к выходу.

Кир ускорил шаг у лика Хаила. Просить у ангела смирения? Нет. От него оно может быть даровано с лихвой. Другое дело, если сам Хвенья не дал ему сил для равнодушия. Возможно, в этом проклятии есть высшее провидение.

Кто бы знал. До богов не докричаться за ответом.

Кирсан шел по брусчатой мостовой, чуть отстав от Айви и Ладина. Он чувствовал себя таким же забытым богами, как и все живущие на земле. На него не снизошло желанное смирение, не утихла ненависть к везучему деревенскому мальчишке, никуда не делась зависть.

«Хвенья всемогущий, я завидую сопляку первокурснику», - клял себя Кир, призывая силу, чтобы невидимым пробраться в дом Штормов.

Сколько таких юнцов бывали гостями прекрасной хористки? Не сосчитать. Всех их Айви ублажала настоем из ветвей малины и задушевной беседой. Некоторым даже перепадали касания, особым счастливчикам - поцелуи. Такие вольности заставляли Кира корчится от невыносимой душевной боли. Словно кто-то тыкал в него горящей головешкой, проворачивая и заставляя нутро шипеть.

Лишь Ромину посчастливилось увидеть спальню Айви, но каждый ее поклонник горел желанием оказаться наверху, где почивала хористка. Каждый раз Кир мучился неизвестностью. А вдруг этот? Вдруг сегодня она решится?

Но Айви не спешила. Из ее исповедей Кирсан знал, что никто более не трогал ее сердце после жениха. Да и Ромин теперь не казался Айви достойным. Она не жалела о близости, но часто говорила в ночной молитве Терине, что желала большего от Ромина. Страсти, удовольствия, внимания. А он скорее думал о себе, чем о том, чего желает невеста. Не принято было у воинов уделять деве много внимания.

Кир подозревал, что именно это и послужило причиной для разрыва. Можно было бы найти Ромина и убедиться, но вновь встречаться с ним не возникало желания.

Сегодня Кир был почти спокоен. Айви, хоть и болтушка, но далеко не глупа и уж точно не дура, чтобы подпустить к себе такого проныру, как Ладин.

Не ошибся.

Хозяйка дома весьма скоро устала от гостя и не стеснялась это показать. Однако Кир недооценил самого Ладина. Похоже, он твердо вознамерился провести ночь с Айви Шторм. Его убеждения о доступности семинаристок были непоколебимы. И раз уж она сама позвала…

Ладин был дерзок и напорист. Он быстро понял, что разговор утомил Айви и перешел от слов к делу. Его ладонь искала ее руку, которую она одернула. Пальцы юноши касались волос, лица хористки, а губы норовили целовать. Айви сначала уклонялась, а потом словно смирилась со своей участью и позволила себя поцеловать.

- Ты прекрасна, - бормотал Ладин, отрываясь на секунду от ее губ.

Кир стоял, сжав кулаки, но не смея призвать смирения Хвенья. Он не хотел смиряться. Хотел выбить дух из дерзкого курсанта, спустить его с лестницы, придав ногой такой скорости, чтобы Ладин долетел даже не до казарм, а до родного дома. Кир видел, что Айви неприятны эти лобзания, но она почему-то не сопротивлялась.

«Ударь его», - мысленно орал он, - «Тебя же учил отец. Не позволяй».

Но девушка вцепилась в складки на юбке, зажмурилась. Она словно ждала чего-то. Но ничего не происходило, пока Ладин не насытился ее ртом. Он оторвался с жалобным стоном, слово страждущий в пустыне от благословенного источника. Тут же его руки сковали оковами запястья Айви. Он буквально потащил ее к лестнице, что вела на второй этаж, где располагались спальни. Айви была сама не своя и словно зачарованная следовала наверх, не сопротивляясь.

Лишь в своей комнате у кровати она очнулась.

- Ладин… - заговорила хористка, стараясь вывернуть руки из его хватки.

- Тихо-тихо, - заворковал он, снова целуя ее, полагая, что это лучший способ вернуть девушку в транс вожделения. - Не надо слов, прекрасная Айви. Позволь мне любить тебя. Блистательная. Восхитительная. Невероятная.

С каждым восхищением он расстегивал пуговички на платье. Умело и быстро, не давая усомниться в своих намерениях.

Кир снова все видел. Он не мог уйти. Как в ту ночь с Ромином обрек себя на созерцание, которое убивало его глаза и выжигало душу. Но покинуть ее сейчас был не в силах.

Ладин продолжал целовать, гладить и раздевать Айви. Если бы Кирсан не был вне себя от боли и злости, то вполне отдал бы честь ловкости и напору парня.

Он действовал торопливо и нагло. С той убежденностью, которая бывает у людей, не привыкших получать отказ. Видимо уже имел опыт и весьма удачный по соблазнению юных дев.

Да и лицом Ладин вышел хорош, фигурой статен. Таким и отдаются наивные девы.

Но Айви не была наивной. Эксцентричной, взбалмошной, своевольной, но никогда в ней не замечал Кир покорного безмолвия глупой овцы, которую ведут на заклание.

Когда Кир уже отчаялся и прикрыл глаза, которые жгли сухие слезы, он услышал.

- Довольно, Ладин, - мягко проговорила Айви.

Она сделала шаг назад отступая, выбираясь из объятий гостя, который уже праздновал победу и ослабил хватку. Ладин полагал, что Айви сдалась и никуда от него не денется.

Кир был несказанно рад, что она противится, но тут же его сердце сжалось от страха, потому что глаза курсанта блеснули безумием. Так просто он не выпустит добычу.

Ладин снова прижал к себе Айви, продолжая целовать и уговаривать. Пока по-хорошему, но Кир чувствовал, что он на этом не остановится. Ярость от отказа буквально сочилась из Ладина, отравляя воздух в комнате. Его мысли путались.

- Брось, красавица. Я оценил твою неприступность. Не надо играть со мной в невинность. Ты хороша без этих глупостей. Поверь, я доставлю тебе удовольствие.

- Я не желаю твоих удовольствий, курсант, - ее голос стал тверже.

Айви уперлась ладонями в грудь парня, отодвигаясь от его губ.

Она склонила голову и обожгла Ладина взглядом, в котором была твёрдость решения, угроза и последнее предупреждение. Курсант замер, пронзённый ее взором, даже ослабил хватку, но потом рассмеялся и опять сжал тонкую талию хористки.

Айви не отводила глаз, а он все хохотал так зло и мерзко, что Кир моментально понял. Он станет свидетелем не ночи любви, а насилия. Подтверждая эту догадку, Ладин пролаял сквозь смех.

- Меня не волнует твое удовольствие, блудливая дочь Терины. Ты могла бы его иметь, но если против, то я все сделаю сам.

Он потянулся к вороту расстегнутого платья, схватил ткань, собираясь дернуть и разорвать, но Айви задрала голову и повторила:

- Довольно!

Теперь в ее голосе не было просьбы. Она приказывала. Кир ушам не поверил, услышав стальные повелительные нотки. А потом и глазам, узрев, как Ладина буквально отбросило от Айви. Он попятился, врезаясь спиной в шкаф. Мотнув головой, словно стряхивая морок, курсант снова упрямо пошел в наступление.

- Назад, - промолвила Айви.

Ее голос наполнил всю комнату, сгустился где-то под потолком и ударил по Ладину, отбрасывая его снова к шкафу. Даже Кира зацепило рикошетом, и он сделал три шага назад, нашел спиной стену. Его сущность позволяла просочиться сквозь стены. Он вовремя собрался, цепляясь за пространство комнаты незримыми нитями.

Возможно, Кира не выкинуло на улицу лишь потому что Айви заговорила, обращая силу на своего обидчика, а не на тайного горе-созерцателя.

- Уходи, Ладин.

Лицо курсанта скривилось, а тело словно сопротивлялось неземной боли. Ладин открыл рот, но Айви не дала сказать.

- Ты наговорил лишнего, курсант. Вон из этого дома, пока я отпускаю тебя с миром.

Парень развернулся и буквально выбежал из спальни. Кир повернул голову, увидев, что он почти кубарем слетел с лестницы, выкатился во двор и помчался прочь по улице в сторону казарм.

Кир услышал, как курсант шепотом себе под нос поносит Айви на все лады. Гулящая девка и проклятая ведьма были самыми лестными прозвищами в адрес хористки.

Глава 3. Молитвы и грезы

Кир с трудом приходил в себя. За несколько минут он пережил столько ужаса, сколько не видел во время сражений. Оказалось, что трагедия одного человека, который ему дорог, страшит сильнее, чем массовая резня.

Впервые он видел Айви такой. Сильной и властной. Откуда все это взялось в юной девушке? Где прятала она свою силу? Кир сразу провел параллели. Она излучала нечто подобное, когда пела. Но волшебство ее голоса не ранило, а исцеляло. Когда приказ, обращенный к Ладину, буквально парализовал его и заставил корчиться в муках. Определенно, с Айви было что-то не так. Неужели она и правда владела какой-то силой Терины?

Кир мысленно рассмеялся, отвесив себе воображаемых тумаков за такие глупости. Быть не может. Ему показалось. Ведь слушались ее и раньше отвергнутые юнцы. Уходили по своей воле. А Ладин просто перепугал сам себя. Склонить силой к близости дочь главного стража – все равно что поставить крест на своей не начавшейся военной карьере.

В отличие от своих гостей (зримых и незримых) Айви ни капли не переживала. Она, как ни в чем ни бывало, спустилась в гостиную, прибрала со стола посуду и сладости, вернулась в спальню, чтобы приготовиться ко сну.

Кир целомудренно прятал глаза, чтобы не видеть ее обнаженной. Не подглядывать он приходил в спальню Айви Шторм. Его светлой душе была чужда похоть. Он хотел хористку иначе, желал совсем по-другому. Светлое слияние не чета слюнявым мальчишечьим потугам завладеть телом девушки.

Его учили воспевать женскую суть. Святую и светлую. Учить юных дев и зрелых женщин принимать свой удел матери, жены, женщины. Кир помогал им рвать внутренние оковы, поднимал на своих крыльях к Обетованным Небесам, где они напитывались благодатью.

Не так часто он встречал избранницу, поэтому помнил их всех. Айви была избранной, но только ей он не мог вручить свой дар, свою любовь и небесную благодать. Это убивало.

Семинаристка как всегда не знала, какие неудобства причиняет Кирсану. Она вообще не имела понятия о нем. Перед сном она обратилась к Хвенья, чей суровый образ стоял в красном углу комнаты.

- Спасибо за этот день, Господи. За песни, что я могу петь в твоем храме, за урок, который я получила. Храни отца на службе. Избавь его от подлостей и коварства двора. Храни короля. Он наша опора и сила. Позволь завтра проснуться и жить тебе во славу.

Айви сложила руки крестом на груди и задернула завесы, что спряли лик Хвенья. Она забралась в постель и откинула бархат с небольшого лика Терины, что стоял на тумбочке у кровати. Кир всегда удивлялся, откуда у нее этот образ. Лики Терины редко писали, а уж такую миниатюрную работу он никогда прежде не видел.

Богиня была изображена в облаках и цветах. Ее глаза светились добром, любовью и силой. Кир моргнул. Нечто подобное сегодня исходило из взгляда Айви. Он запретил себе думать об этом. Святотатство.

Хористка заговорила вновь. Ее молитву Терине Кирсан никак не хотел пропустить. Каждый день перед сном она говорила с богиней. Не молилась, не просила, как в обращении к Хвенья, а именно разговаривала с ней. Словно с подругой.

- Что не так с мужчинами, Терина? Почему они все одинаковы? Жаждут тела, но ничего не хотят дать взамен. Если я твоя последовательница, то должна отдаться этому курсанту? Где это написано? Кто так придумал? Покажи мне фолиант или найди заповедь в писании. Нет ничего подобного ни в одном источнике знаний. Откуда они взяли, что Терина благословляет на прелюбодеяния? Ты любовь, моя богиня. Ладин хотел любить меня сегодня? Очень сомневаюсь. Ты благодать, моя богиня. Ты светлая сила, а не разврат и похоть. Я знаю, что ты чиста. И близость невозможна, если этого желает лишь мужчина.

Кир прикрыл глаза, растворяясь в простой мудрости, что озвучивала Айви. Откуда она знает столько о богине? Оставалось лишь догадываться.

Айви тяжело вздохнула. Похоже, сегодняшний инцидент тронул ее сильнее, чем показалось Кирсану. Он поморщился, как никогда желая излечить ее от боли и показать счастье. Пусть на одну ночь, но она как никто заслуживала видеть чистый свет.

Он владел силой света Хвенья, а не Терины, но тот был не менее чист и ярок.

Пока он мечтал, Айви продолжала болтать с богиней.

- Я думала, с Ромином будет на всю жизнь, но он устал слишком быстро. Не знаю, любила я его или это была детская привязанность. Хорошо, что мы расстались. Я не смогла бы слышать его упреки до конца дней. Да и на поле брани, похоже, у него больше подвигов, чем в моей постели. Познаю ли я желание, Терина Светлая? Пошли мне мужчину, который зажжет мое сердце и тело. Все бы отдала, чтобы ощутить любовь и желание.

Она снова глубоко вздохнула, прикрыла лик, потушила лампадку, укрылась почти до носа и уснула буквально сразу.

Кир качал головой, не одобряя прошений Айви. Она должна была думать не о том, чтобы ублажить тело, что есть вместилище греха. Хвенья осуждал плотские утехи, признавая их лишь для необходимости зачатия.

Сам Кир морщился, вспоминая, как Ромин впервые прикасался к ней, целовал, соединялся. Это было ужасно. Людские постельные игры в принципе казались Киру отвратительными. Он сам был плодом греха и не имел желания даже размножением оправдывать слияние тел.

На Земле Обетованной хорошо внушали эту истину. Они созданы пороком, но и благодать не оставила их. И теперь цель Кира служение и просветление дев, которые достойны света.

Хвала Хвенья, что учитель не знает о его наваждении. Вряд ли он поощрил бы зависимость подобного рода и зацикленность, которая длится столько лет. От одной мысли о том, что Светлейший призовет его, Кир ощущал страх и трепет. Благо ему доверяли в Обетованной Земле и уже около сотни лет не требовали отчета.

Кир подошел к кровати, взглянул на Айви. Сколько всего она заставила его пережить. Но все треволнения меркли, когда наступала ночь и тусклый свет луны освещал прекрасное лицо хористки. В этот момент Кир понимал, что у самого Хаила не хватит сил оторвать его от волшебного созерцания.

Кир знал, что будет приходить сюда снова и снова, чтобы смотреть ее, чтобы звать. Он сел в кресло напротив кровати, снова уставился на Айви гипнотическим взглядом, изо всех сил стараясь призвать астральное тело девушки к себе. И опять потерпел неудачу.

Она не слушалась его. Даже во сне.

Он не мог читать ее мысли и чувства. Даже во сне.

Он не мог прекратить желать ее. Даже во сне.

Особенно во сне.

Она была такая красивая, когда спала. Особенно, когда спала. Потому что молчала. Пожалуй, он мог бы назвать это чувство любовью. Особенно сейчас, когда она спала и была идеально прекрасна в своей молчаливой красоте.

Хотя и в болтливой Айви Кир находил свою прелесть. Редко женщины даже высокого положения и достойного возраста позволяли себе откровенно и смело говорить с мужчинами. Похоже, это была заслуга ее отца, который не придерживался в воспитании строгих нравов, что диктовало общество.

Кирсан иногда был готов заткнуть уши, чтобы не слышать крепких, а иногда и богохульных ругательств из уст своей аномалии, но уважал ее смелость и дерзость.

И снова в этом было что-то от Терины. Она тоже всегда шла своим путем, умудряясь потом уверить самого брата Хвенья, что это единственно верная, праведная дорога. Во всяком случае, так говорил Светлейший.

В который раз Кирсан прикрыл глаза и позвал душу Айви. Ответа не услышал и астрального облика тем более не узрел. Поморщился, но не удивился. Ему предстояла очередная ночь со своими грезами о непостижимой хористке. Кир уже привык к фантазиям и мечтам о том, как хорошо им было бы вдвоем. Постичь темперамент Айви на тонких материях, проникнуть в нее, наполнить благодатью.

«Хвенья, она была бы прекрасна в любви. Я бы разбудил в ней все самое лучшее. Она и так почти совершенство. Волшебная, сказочная», - думал Кир, поглядывая сквозь ресницы на спящую девушку. Но она молчит.

Айви спала и видела сны, не зная, не подозревая, что в ее комнате в очередной раз постигает суть отчаяния странное существо.

Кир звал ее снова и снова. Он выгнал из себя душу, чтобы докричаться. Но девушка оставалась безмолвной. Лишь к утру он как всегда забылся в каком-то странном трансе, словно сам видел сон. В этой грезе, как будто наяву, Кирсан различал сплетенные в экстазе тела, ее горящие глаза, слышал стоны и крики наслаждения, чувствовал обжигающие волны пика страсти.

Волшебное видение, где они были вместе. Физически.

Когда он впервые осознал, что пережил, то умчался из ее дома, едва не прозевав пробуждение хозяйки спальни.

Знак. Или рок. Или проклятие. Отчаяние. И впервые неудовлетворенное желание. Грех. Но даже это не остановило.

Кир следовал тенью за ней по пятам. Он морщился, но все же слушал болтовню Айви, ища в каждом слове ключ к разгадке. Каждый день он приходил в храм Хвенья, послушать ее песни, которые лечили душу. Каждую ночь Кир возвращался к ней в спальню, смотрел на нее, звал ее.

А в ответ - тишина.

А в награду за охрану ее сна - греза.

Сплетенные в экстазе тела. Крики. Страсть. Шепот. Пик наслаждения. Это было неплохо. Но мало.

От этого подобия самоудовлетворения он стал зависим. Даже когда в спальне Айви ночевал Ромин, Кир все равно был там. Злился, бесился, но не мог оторваться от этой странной девушки.

У Ромина всегда был выбор, и однажды он им воспользовался. Ушел, оставил Айви. Киру такой роскоши никто не предоставил. У него не было сил уйти от нее. Тот год, что он был вдали, показался вечностью мук. Без ее глаз, улыбки, смеха. Кир скучал даже по болтовне. Не было прекраснее дня, чем его возвращение в дом хористки.

Теперь он покидал ее спальню лишь, когда вставало солнце, чтобы вернуться ночью. Чтобы смотреть на нее, звать ее, слышать в ответ тишину и ждать, когда же отчаяние подарит ему очередное видение.

И с каждой ночью становилось все тяжелее оставаться в кресле.

Однажды Кир задержался у кровати и едва не коснулся ее волос пальцами. В последний момент одернул руку. Он знал, что не сможет остановиться, лишь раз потрогав, почувствовав.

Он знал, что возьмет ее. Знал, что она будет рада. Знал, что это будет в миллионы раз прекраснее всего вместе взятого, что он переживал с другими избранницами.

Но еще он знал, что это удовольствие убьет Айви.

Люди не могут такое перенести. На тонких материях - да. Приятно и полезно. Физически - это слишком много. Венец такой близости - смерть.

Время от времени хотелось придушить Айви, чтобы не слышать ее болтовню, но смерти он ей не желал.

Осень сменилась зимой, наступила весна. И вот он снова в ее комнате.

Кресло.

Взгляд.

Зов.

Тишина.

Кирсан прикрыл веки, покорно ожидая очередное видение, вспоминая те, что были ранее. Его лицо осветила блаженная улыбка, когда поймал за хвост ускользающую грезу. Но в этот раз тишину ночи разрезал вопрос:

- Ты кто, Хвенья тебя задери, такой?

Глава 4. Попался

Кир распахнул веки и встретил ее яростный взгляд. Ни в голосе, ни в глазах Айви не было страха. Он знал, что это чувство ей неведомо. Открывая рот, чтобы попытаться заморочить чарами, Кир произнес совсем не то, что хотел:

- Я - нефилим.

- А? – не поняла Айви.

Нефилим тихо захныкал. Он знал, ее ступор будет длиться секунд пять, а потом она изведет его миллионом вопросов. На которые он, похоже, не сможет промолчать. Как и не сможет применить спасительную силу, что обычно помогала ему успокоить проснувшихся дев.

Сила, что проснулась в хористке сегодня, похоже, действовала не только на Ладина.

Кир сложил руки крестом, защищаясь от Айви. Он искал в себе силы противостоять той, которой хотел сдаться. Молитва превратилась в исповедь.

- Пречистый Хвенья, спаси и помилуй. Нужно было сразу бежать от нее. Не могу ее читать - это должно было насторожить. Почему, боже? За что ты меня наказываешь? - бормотал Кир себе под нос, не в силах даже встать с кресла.

- Что еще за нефилим? Прозвище, что ли? Какого лысого кентавра ты сидишь тут и глазеешь? Думаешь, я тебя не знаю?

- Ты меня знаешь? - выдохнул Кир, готовый уже к любым новостям от непредсказуемой Айви.

- Конечно, знаю. Ты таскаешься в храм, как на вахту. Не пропускаешь ни одной службы с моим хором. Я наблюдательная, знаешь?

- Теперь знаю, - Кир покорно опустил голову. Как можно было так нелепо попасться? Она видела его, запомнила.

Эта мысль показалась неуместно приятной.

Айви тем временем продолжала угрожать ему.

- Мой отец Главный Страж Короля. Ты понимаешь, чем тебе грозит проникновение в его дом? Клянусь, если тронешь меня, я тебе все кости переломаю. Ну чего молчишь? Отвечай!

Кир тяжело вздохнул. Он бы очень хотел призвать силы, чтобы раствориться в воздухе. Но сил не было. А голос Айви приказывал отвечать.

- Я - нефилим, дитя любви ангела и человеческой женщины, - начал Кир. - Я обречен вечно странствовать по свету, даря девам благодать и вдохновение. Я смотрю на тебя, потому что не могу не смотреть. Ты мой рок, мое наказание. Я не могу читать твои мысли, не могу слиться с тобой на астральном уровне. Поэтому я сижу и смотрю на тебя, ожидая каждую ночь, что ты услышишь мой зов, и твоя душа сольется с моей. А не отвечал я, потому что ты не спрашивала. Спроси, и я не смогу ничего от тебя утаить.

Он проговорил все это, словно опоенный неведомым зельем откровения, а когда выдохся, закрыл себе рот обеими руками, обреченно заскулив.

Айви во время его пламенной речи таращила глаза, не веря собственным ушам. Она никак не могла закрыть рот и начать моргать.

Кир никогда не видел ее такой. И он точно знал, что ничего хорошего ему это не принесет. Как будто мало было того, что он исповедовался этой девчонке, как на духу, и буквально врос в кресло, не имея сил пошевелиться. Паника потихоньку завладевала им, но будучи существом высокой душевной организации, нефилим отдался в руки Создателя Хвенья, не смея противиться его воле.

Если Айви - наказание за грехи, он примет его.

Безропотно.

Казалось, они одновременно пришли к какой-то точке душевного равновесия. Изумление постепенно уступило место любопытству.

Нефилим клял себя на чем свет стоит за то, что прозевал ее пробуждение. Он был уверен, что Айви думает, чем бы потяжелее его оглушить. Но она быстро пришла в себя, протерла глаза и теперь сидела на кровати, скрестив ноги, и внимательно рассматривала незваного гостя.

- В приюте для умалишённых, видимо, кончились койки, - наконец начала она нести свою привычную чушь.

Кир даже обрадовался, услышав ее голос. Бодрствующая молчаливая Айви пугала.

- Если бы ты хотел меня взять, то уже попытался бы сделать это, - рассуждала хористка слишком трезво и здраво для юной девы в беде.

- Я хочу до безумия, Айви. Ты даже не представляешь... - Кир снова прижал руку ко рту. А ведь она даже не спрашивала, просто размышляла вслух.

- Грабить и убивать тоже не стал.

Он лишь помотал головой, подтверждая ее слова.

- Значит, сидишь тут каждую ночь, смотришь и фантазируешь?

Нефилим поморщился, но соврать не мог.

- Я бы не стал это так называть...

- Ну конечно. А как бы ты это назвал, ангел мой?

- Я хочу слиться с тобой на астральном уровне.

- Что?

- Душевно соединиться, Айви. Тонкие материи позволяют мне взаимодействовать с душами человеческих женщин, даря им экстаз.

- Мм, звучит красиво. Но, мне кажется, ты банально каждую ночь тут укрощаешь своего кожаного коня, мой красноречивый ангел-хранитель.

Кир опять не сдержал вздоха.

- В твоих словах есть смысл, но он низкий, грубый и очень... человеческий. Я не могу слиться с тобой, но меня посещают видения, которые услаждают мою душу. И немного тело. Жаль, что твоя астральная суть безмолвна, иначе... - он снова вздохнул. - Я бы хотел подарить тебе это счастье, Айви, но не могу. Ты закрыта. И к слову, я не ангел, а Нефилим. И уж точно я не твой ангел-хранитель. Хотя с ним мы виделись пару раз. Он на редкость приятное существо. Как ни странно.

- Хочешь сказать, у меня нет души? Серьезно? Ты тут сидишь и глазеешь на меня, от всей своей широкой астральной сущности удовлетворяешься, а я - бездушная тварь, да?

- Я не сказал, что ты бездушна. Просто твоя душа молчит. И, пожалуйста, не обижайся на меня. Мне становится больно... почему-то.

Кир впервые почувствовал ее в этот момент. Он даже не понял, был ли это отклик силы или ему просто стало неприятно оттого, что он ранил Айви словами.

- Ах, серьезно? Тебе больно?

- Да... впервые. Это неприятно.

- Привыкай, - ядовито бросила хористка, словно плюнула ему в лицо. - Мир жесток, урод.

Это показалось Кирсану столь ребяческим и наигранным, что он даже заулыбался, забыв о страхе, панике и прочих атрибутах личного знакомства с Айви.

- Не ври.

- Что?

- Я не урод. Нефилимы прекрасны. И я тебе нравлюсь. А мою красоту ты отрицаешь только из низменных чувств, желая уколоть.

- Отшлепай меня, Хвенья, какой же ты самодовольный гад.

- Грубо, но тут ты права. И советую не обращаться к господу с такими восклицаниями. Он не поклонник телесных наказаний и брани.

- Правда что ли? Тогда пусть придет и вымоет мне рот с мылом, а заодно и отшлепает своего сынка.

- Я не Божий сын, Айви. Я дитя ангела и...

- Ой, прекрати. Надоел.

Нефилим тяжело вздохнул в сотый раз за эту ночь. Айви замолчала, и ему снова стало не хватать ее болтовни. Но все же здравый смысл подсказывал уносить ноги, хотя зад упрямо пускал корни в кресло. И его осенило.

- Айви, ты не хочешь, чтобы я ушел?

Она не спешила отвечать.

- Айви, пожалуйста, отпусти меня. Утром тебе все покажется сном, а я больше никогда не приду. Клянусь. Ты же хочешь спать спокойно всю ночь? Так и будет, обещаю. Просто позволь мне уйти.

Она подняла на него глаза, опалив нездешним огнем, и тихо, но твердо сказала:

- Нет.

И ее голос звучал властно, хотя был тихим и спокойным. Точно так же она велела Ладину уйти и не возвращаться. А сейчас приказывала Киру остаться.

Нефилим замер. Значит, не показалось.

- Ты никуда не уйдешь. Я не позволю.

Она встала с кровати и приближалась к нему мучительно медленно. Кир закрыл глаза и шептал молитвы Хвенья, прося сил противостоять неведомым чарам. Для Айви он молил о мудрости и трезвости, а себе стойкости и сил бороться с искушением. Но хористка подходила ближе и ближе, он не в силах был пошевелиться, чтобы бежать от нее.

- Не дай мне коснуться ее, господи. Не позволь ей коснуться меня, господи. За что ты наказываешь нас так жестоко? Она умрет от моей любви, а я не смогу существовать, если ее не станет. Отпусти нас, прошу. Разорви эту связь. Дай ей красивого мужа, здоровых детей, достаток и долгие лета. Или хотя бы одари золотом молчания, но не наказывай ее за мои грехи. Она всего лишь человек. Позволь ей выбирать.

- Как тебя зовут? - услышал он голос Айви.

- Кир... Кирсан, - сквозь тугой кисель прожитых веков всплыло в памяти имя. Он давно не был там, где знали его истинное имя, а людям представлялся иначе, пряча за прозванием свою суть.

- Кииииирсан, - протянула Айви, наклоняясь к его лицу, касаясь его губ своими.

Кир вздрогнул, обжегшись о ее губы. Он ждал, что разверзнутся небеса или качнется земля под ногами, что перед ним предстанет Наставник, а то и сам Хвенья, чтобы наказать, покарать, уничтожить. Но ничего этого не произошло. Лишь внутри у самого Кира что-то рвалось, билось, обжигало. Похоже, это было его сердце.

- Айви, - шепнул он, открывая глаза, глядя на нее снизу вверх.

Нужно было сказать ей.

Возможно, одно мимолетное касание губ не убьет ее, не погубит его.

Но слова застряли в горле, все тело сковало незримыми ремнями, а душа просила – еще.

- Встань, - приказала хористка, прежде, чем он очнулся, - Поцелуй меня, Кирсан.

Он не мог ослушаться. Забывая обо всем на свете, Кир поднялся, подошел к Айви, привлек к себе и поцеловал. Так, как видел в своих грезах. И она ответила. Пылко и горячо, как он всегда желал.

Разум покинул их обоих. Осталась лишь бессмысленная, сумасшедшая потребность обладания, слияния. Тела вспыхивали, соприкасаясь. Голоса охрипли от криков мольбы и удовольствия. А души, взлетев к потолку, танцевали свой собственный танец страсти и любви, отражая суть сущностей в астральном мире.

Айви увидела, как за спиной Кира расправляются крылья. Они были почти прозрачными, словно призрачные. Она вскрикнула, когда они раскрылись. Кир стиснул ее в объятиях.

Взмах крыльев - они оба приподнялись над ложем.

Их ослепило вспышкой экстаза.

Ночь или век? Час или день? Миг или вечность?

Все кончилось так быстро и одновременно тянулось бесконечно долго.

Время перестало существовать.

Кирсан очнулся в темноте. Он не смел открыть глаза, боясь увидеть бездыханное тело Айви. Нефилим лежал без движения и трусливо ждал, когда горячее тело любимой начнет остывать в его руках. По щекам текли слезы, а проклятия так и рвались с губ. Но он молчал. И ждал. До самого утра.

Глава 5. Забытый и счастливый

- Ох, Кир, подвинься. Руку мне отлежал, - капризно захныкала Айви.

Солнце посылало теплые лучи сквозь тонкую занавеску, грея тела любовников.

Кир вскочил с кровати, едва не спихнув с нее Айви.

- Сдурел? Чего прыгаешь? Что за мужчины пошли! – возмущалась хористка спросонья.

Кирсан рассмеялся, утирая слезы, подлетел к ней, схватил за плечи и затряс, как тряпичную куклу, приговаривая:

- Ты жива? Жива! Хвенья Всемогущий! Спасибо.

- Да-да, - промямлила Айви, чуть отпихивая его. - Господь каждый день дарует мне пробуждение. Ненавижу утро…

Кир поспешил перебить ее, чтобы не погрязнуть в рутине утреннего ворчания.

- Ты хоть понимаешь, что произошло? Ты не человек. Ты такая же, как я. Это невозможно, но факт. Кто твой отец? – продолжал бесноваться от счастья нефилим.

- Господи, я же говорила. Он в королевской страже главный. Ты тут со мной не первый день, а узнать про родителей не мог?

- А... да-да. Точно, - припомнил Кирсан. - А мать?

Он ничего не знал о матери Айви.

- Ну... мама, она... ммм умерла. В детстве отец говорил, что она ангел, и Хвенья забрал ее обратно.

- Невероятно, - пробормотал нефилим. - Это просто невероятно. Вот почему я не слышу тебя и не могу постичь твою душу. Ты открываешься, только если сама хочешь. Боже... Ты дитя ангела.

Айви попыталась отмахнуться.

- Брось, Кир. Папа говорил так, чтобы меня утешить.

Но Кир не унимался.

- Нет, Айви, ты нефилим. Только женщина. Я не встречал таких. Нефилимы – мужчины. Только мужчины.

- Как-то обидно звучит, – возмутилась Айви.

Но он продолжал размышлять вслух:

- Возможно, ты прожила бы жизнь, как человек, если бы мы не встретились, но теперь...

- О, кентавр тебя лягни, замолчи хоть на секунду! - взмолилась Айви, прижав ладони к ушам.

Он тут же послушался, а потом разразился смехом.

Кирсан так давно не разговаривал. Кто бы знал, что он такой же болтун, как и его возлюбленная. А то и хлеще. Нефилим хохотал так заразительно, что его избранница тоже стала хихикать, а потом и вовсе залилась вместе с ним.

- Иди ко мне.

Айви протянула руки, лучисто улыбаясь. Кир сам не понял, был ли в ее голосе приказ или это он сам так отчаянно радостно рванул обратно в постель, чтобы зацеловать румяные щеки и запутать пальцы в волосах цвета зари.

Она была такой теплой и мягкой, податливой и покорной в его руках. Юное тело прижималось к нему, льнуло, жаждя ласки и нежности. Кир желал того же, он не мог ей отказать. Кем бы она ни родилась, прежде всего она была Айви. Его Айви, которая наконец принадлежала ему целиком и полностью. А может, он принадлежал ей. Это было не столь важно, пока губы целовали, а руки гладили.

- Ребенок, я дома. Ты еще спишь? Скоро занятия, - зазвучал низкий голос Тигвина из гостиной.

- Отец, - шепнула Айви, - Кир, ты должен уйти. Или спрятаться.

Нефилим и сам понял, но прекратил целовать, лишь когда Айви дала команду. Почти мгновенно он натянул одежду и воззвал к силе, чтобы исчезнуть. Вовремя. Отец Айви уже стучал в дверь спальни, а она спешно натянула сорочку, стараясь не удивляться мгновенному исчезновению своего любовника.

- Да, отец. Я встаю, - крикнула Айви.

- Я зайду?

- Конечно.

Он открыл дверь и прошагал к постели, где сидела Айви, прикрывшись одеялом. Тигвин поцеловал дочь в лоб, слегка пожурил:

- Надеялся, что встретишь завтраком, а ты все нежишься. Вставай, лентяйка. Я принес теплый хлеб и джем из лавки на углу.

- Ты лучше всех, папочка, - улыбнулась ему хористка хитро и мило, как подобает нашкодившей дочери.

- Ты сама лучше всех, душа моя, - проговорил Главный Страж и вышел из комнаты, улыбаясь.

Тут же Айви ощутила на щеках поцелуи, а потом снова увидела Кира.

- Ты просто фокусник, ангел мой, - не сдержалась она от ехидства. - Предупреждать надо.

- Я мог бы уйти в окно, но остался, чтобы предупредить и попрощаться, - парировал Кир. - И я говорил, что не ангел.

- Угу, но зануда знатный.

- А ты болтушка, - продолжал шептать Кир, - И ведьма, похоже.

- Ты же сказал, что я тоже нефилим.

- Уже не уверен. Айви, мне нужно уйти.

- Иди, - отпустила она, - Но ты вернёшься?

Кир хотел сказать, что вряд ли сможет держаться в стороне, тем более теперь, но Айви снова хитро прищурилась и сама продолжила без вопроса в голосе.

- Ты вернешься сегодня ночью.

Нефилим закатил глаза, понимая, что она осознает свою власть над ним. Отчего-то его это не волновало. Принадлежать Айви он и сам был рад.

- Я вернусь, - шепнул он, снова облекая тело незримой вуалью и выпрыгивая окно.

Кир должен был сразу пойти в храм Хвенья, где хранились древние писания и манускрипты. Утро было столь прекрасным, а его настроение впервые за долгие годы не менее отличным.

Нефилим позволил себе завернуть в булочную, откуда отец Айви принес свежий хлеб. Он не нуждался в еде, но мог вкушать человеческую пищу, и сегодня ему хотелось быть человеком.

Насладившись горячей ароматной выпечкой и свежим молоком, Кир почти до самого обеда просто гулял. Он незримо проводил Айви до семинарии, улыбаясь ее болтовне с однокурсницами, а потом просто бродил по солнечным улицам. Кирсан старался не думать, просто впитывал в себя этот день и острое ощущение счастья.

Он не испытывал подобного даже после своих сеансов с астральными телами, когда доставлял девушкам благодать с неба. Да, нефилим испытывал подъем духа и был в отличном настроении, но не настолько. Сейчас он буквально парил и не желал разбираться, почему это так разительно отличалось от всего, что происходило с ним раньше.

«Наверно, потому что я так долго ее ждал, звал», - попытался успокоить себя Кир. Здравый смысл тут же отравил его эйфорию. Он ведь так и не достучался до души Айви. Да, он видел ее, чувствовал, слился с ней, но не смог постичь. К тому же слияние произошло на физическом уровне.

Грех – вот что сразу пришло на ум. Светлый нефилим согрешил. Он не убил Айви чудом.

«Разве может столь светлый и прекрасный акт нашего союза быть греховным, нечистым?» - спрашивал сам себя Кирсан.

Он знал ответ.

Может.

Даже помыслы о физической связи с человеком карались. Но ведь и Айви, похоже, не очень человек. Ее слова о матери-ангеле настораживали. Кир просто обязан был все рассказать Наставнику, но не хотел. Он решил, что сам попытается найти суть и ответы.

Люди хранили столько тайн за замками древних библиотек. Но в этот день Кир так и не добрался до хранилищ храма Хвенья. Он шатался по улицам, думая об Айви, размышляя о ее странном и таком сильном даре. А потом его позвал колокол на вечернюю службу.

Кир стоял, как всегда, позади, слушая ее голос. В первом ряду сегодня был ее отец и несколько представителей знати. Нефилим слышал, как Тигвин принимает похвалы от них. Айви не могла оставить никого равнодушным.

Как обычно, курсанты шептались и сплетничали о ведущей солистке хора, но сегодня никто не посягал на ее тело и честь.

Это радовало. Хотя не так, как случайный взгляд Айви, который скользнул по нему и задержался. Кирсан не опустил голову, не спрятался, как обычно. Он смотрел на нее, впитывая божественные звуки голоса и странное тепло, которое связывало их через расстояние, словно нитью.

Айви пела для него сегодня. И ее песня была, как никогда, прекрасной, а - голос волшебным и сильным.

И когда боги вернутся, мы подарим им себя:

Жизнь в любви и гармонии. Наша мечта.

Помни, боги вернутся.

Верь, что боги вернутся.

Мы не забыты. Наша мечта.

Сегодня Кир впервые не хотел, чтобы боги возвращались. Ему и без них было хорошо со своей мечтой. Забытый и счастливый.

Вечером он пришел к Айви и незримым оставался в ее доме до ночи. Он хотел пережить этот вечер, зная, что ночью не будет мучений и грез в утешение. Ему нравилось переживать предвкушение, наблюдая, как Айви тихо разговаривает с отцом, рассказывая о семинарии, а Тигвин говорит о службе. Простые семейные разговоры.

- Пап, а мама… Она давно умерла? – аккуратно спросила Айви.

Она редко задавала отцу вопросы о матери, потому что ему каждый раз было очень тяжело говорить. Тигвин был еще молод и хорош собой, а о его подвигах, славе и положении при дворе можно было и не упоминать.

Сам Король благоволил своему стражу и частенько намекал на дам, которые с удовольствием скрасили бы его ночи и дни. Но Главный Страж всегда отшучивался или вовсе игнорировал эти намеки.

Поговаривали, что войны сделали его суровым и научили жить без женщин. И только дочь знала, что отец просто не может смириться с кончиной жены.

- Я же говорил, Айви. Она не умерла. Просто ушла. Ее позвал Хвенья.

Айви вздохнула. С детства отец говорил ей эти слова. Со временем она смирилась с мыслью о смерти матери, но Тигвин продолжал настаивать на версии с вознесением к верховному богу.Айви полагала, что таким образом отец справляется с потерей. Наверно, он очень ее любил. Но сегодня она хотела знать больше.

Заинтересовался словами Тигвина и незримый Кирсан.

О матери Айви в доме Штормов говорили так редко, что он впервые слышал упоминания о ней. И не только здесь – вообще. Обычно жизнь знати, вельмож и приближенных короля обсуждалась всеми и вся.

Кир слышал много историй, пока воевал или в храме. Он был бы рад не знать этого, но слухи и сплетни просачивались сквозь стены, как воздух. Фаворитки короля, измены герцогов и тайные связи фрейлин. Но вот о жене Тигвина никто никогда ничего не говорил. Молчал и он.

Словно и не было у Айви матери. Казалось, ее никто не знал и никогда не видел.

- Какая она была, па?

Айви знала, что прямые вопросы останутся без ответа, поэтому решила схитрить. Отец улыбнулся, глядя в стену позади дочери невидящим взглядом.

- Добрая, веселая, очень красивая. И болтушка, как ты.

Тигвин рассмеялся, щелкнул дочь по носу, а потом стал очень серьезным.

- Ты сегодня особенно сильно на нее похожа. Светишься…

- Мама светилась?

- Конечно, мы ведь были влюблены. Влюбленные всегда светятся.

- Ой, па… - Айви тут же поняла, куда клонит отец.

- Говорят, ты вчера ушла из Храма с юношей. В нем дело?

- Дело? Нет никакого дела, - оправдывалась дочь изо всех сил. - что ты напридумывал?

- Я мог бы рассказать, что напридумывала молва, но…

- Но ты выше этого, и я тебе благодарна.

- Не стоит, - улыбнулся страж в бороду. - Это я буду благодарен и счастлив, если ты снова откроешь свое сердце для любви.

- Мое сердце открыто для песен, па.

- Твоему сердцу этого мало, милая. И ты светишься.

Он посмотрел на нее так, словно знал, чем дочь занималась ночью. Даже Киру стало не по себе от проницательности Тигвина.

«Он всего лишь человек. Он не может знать», - уговорил себя нефилим.

Однако странные разговоры о матери и, собственно, сама Айви не давали Киру покоя. Он вознамерился выяснить тайну происхождения хористки.

Глава 6. Аудиенция

Ладин не спал всю ночь.

Сначала метался по казарме, как раненый пес, потом сидел на койке, уставившись в стену, а под утро и вовсе не выдержал — вскочил, оделся и помчался к дяде, будто сам Хвенья гнал его в спину.

То, что случилось в доме Айви Шторм, не укладывалось в голове.

Ладин не был трусом. Во всяком случае, сам он так о себе думал. Не первый раз девица ломалась, не первый раз приходилось быть настойчивым. В провинции хористки Терины, вдовы, трактирные служанки и просто скучающие жены местных торговцев куда быстрее понимали, что красивому, крепкому курсанту военной школы не отказывают. А если и отказывают, то не слишком долго. Так устроен мир. Мужчина берет, женщина позволяет. Иногда сразу, иногда после уговоров.

Но вчера все было не так.

Вчера его вышвырнули из дома, даже не коснувшись.

Он до сих пор помнил, как тело само отлетело к шкафу. Как в ушах зазвенел ее голос. Как каждая мышца будто налилась свинцом, а внутри все сжалось от такого ужаса, какого Ладин не испытывал даже в детстве, когда на его глазах волки загрызли старую кормилицу. Айви не ударила его, не закричала, не позвала стражу. Просто сказала: «Назад». Потом — «Уходи». И он ушел.

Нет. Не ушел.

Сбежал.

И чем дольше Ладин вспоминал эту сцену, тем сильнее убеждал себя: дело не в нем. Не в испуге, не в вине, не в том, что он перегнул. Дело было в ней. В этой проклятой девке с волосами цвета заката и языком острее ножа.

Ведьма.

Только ведьма могла заставить мужчину дрожать от одного слова.

Первосвященник Дамир уже встал. Он сидел за столом в своих покоях при малом храме и завтракал так чинно, будто не жил на свете, а служил примером благочестия. Белоснежная ряса без единой складки, темная борода тщательно расчесана, на пальцах тяжелые перстни с символом Хвенья. Перед ним стояли мед, мягкий сыр, хлеб, миска с фруктами и кувшин подогретого вина со специями. Ладин, ворвавшийся без доклада, в эту картину не вписывался.

— Ты похож на человека, которого ночью либо избили, либо обокрали, — заметил Дамир, не поднимая глаз от тарелки. — Надеюсь, второе. Первое было бы позором для нашей семьи.

— Меня околдовали, — выпалил Ладин.

Первосвященник медленно отложил нож, поднял на племянника тяжелый взгляд и вздохнул так, словно Хвенья в очередной раз испытывал его терпение на прочность.

— Опять женщина?

— Не женщина. Послушница Терины.

— А, — протянул Дамир с таким видом, будто это все объясняло. — Тогда неудивительно, что ты пришел с таким лицом. Полагаю, не сошлись в цене?

— Дядя!

— Что? — он промокнул губы салфеткой и только теперь посмотрел на Ладина внимательнее. — Ты сам пришел ко мне на рассвете с безумными глазами. Я имею право предположить худшее. Садись и говори внятно.

Ладин сел, но спокойно говорить не вышло. Он путался, сбивался, перескакивал с одного на другое, то бледнел от злости, то начинал повышать голос. Пришлось рассказывать все с самого начала: службу, знакомство, разговор, приглашение в дом, поцелуи, спальню Айви и тот момент, когда она заговорила так, что у него кровь застыла в жилах.

Дамир слушал молча. Только однажды поднял бровь, когда племянник с жаром принялся уверять, что действовал исключительно из лучших побуждений и вовсе не собирался брать девушку силой.

— Конечно, — сухо кивнул первосвященник. — Ты лишь волок дочь главного стража на кровать, расстегивая на ней платье. Пример благородства.

Ладин вспыхнул.

— Она сама меня позвала! Сама привела в дом! Целовала, не сопротивлялась, а потом... потом словно стала другой. Я говорю тебе, дядя, это не женщина. В ней что-то есть. Нечистое. Она велела мне уйти, и я не смог ослушаться. Я вообще ничего не мог! Меня швыряло по комнате, будто я щенок.

— По комнате тебя швыряло от похоти и дурости, — отрезал Дамир. — Ты был в спальне один на один с девицей, которую весь город считает распущенной. Мог испугаться скандала, вот и померещилось.

— Мне не померещилось!

Ладин стукнул ладонью по столу так, что подпрыгнула ложка в блюдце.

— Я не мальчишка, которого можно выставить дураком. Она колдовала. Ее голос... дядя, клянусь Хвенья, это было не по-человечески.

При этих словах Дамир наконец посерьезнел.

Он не любил, когда именем верховного бога прикрывали всякую чушь, но еще больше не любил, когда кто-то клялся слишком уверенно. Ладин был глуп, тщеславен, избалован и ужасно похож на своего покойного отца, но не настолько хорошим актером, чтобы так убедительно изображать ужас.

— И ты хочешь, чтобы я что? — медленно спросил первосвященник. — Пошел к Королю и доложил, что любимая хористка столицы отшила моего племянника при помощи чар?

— Не так, — процедил Ладин. — Скажи, что в храме Хвенья служит ведьма. Что она позорит имя верховного бога. Что дочери Терины не место у алтаря.

Дамир откинулся на спинку стула и долго молчал.

На самом деле он и сам недолюбливал затею Короля со смешанными службами. Храм Хвенья должен был оставаться храмом Хвенья, а не театром, где голоса девиц Терины услаждают слух знати и отвлекают прихожан от истинной веры.

Но Айви Шторм была не простой хористкой. Король любил ее голос. Горожане любили ее голос. А главное, Айви была дочерью Тигвина Шторма, человека, которому Аполонет доверял больше, чем половине своего совета.

Напасть на такую девчонку без весомого повода, значит самому выставить себя дураком.

И все же слова племянника неприятно царапнули.

— Ты уверен, что она не касалась тебя? — спросил он.

— Уверен.

— Не подсыпала ничего в вино? Не поила отварами? Не давала нюхать благовония?

— Нет. Ничего. Только смотрела и говорила.

Дамир постучал пальцами по столу.

Только смотрела и говорила.

Ему не понравилось, как это прозвучало.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Я поговорю с Королем. Но если выяснится, что ты просто не вынес отказа и решил опорочить женщину, я сам велю выпороть тебя на храмовом дворе. Для смирения.

Ладин побледнел, но кивнул.

— Я говорю правду.

— Посмотрим.

К полудню они уже поднимались по белокаменным ступеням королевского дворца.

Ладин успел сменить мундир, выпрямить спину и придать лицу выражение оскорбленного достоинства, которое, как ему казалось, делало его старше и внушительнее. На деле он просто выглядел так, будто очень хотел, чтобы его пожалели, но не решался попросить прямо.

Дамир шел рядом, сложив руки за спиной. При дворе он бывал часто и не испытывал ни трепета, ни восторга. Дворец для него был не местом славы, а сборищем надушенных лжецов, которые одинаково хорошо умели улыбаться, кланяться и вонзать нож в спину. Просто одни делали это ради короны, другие — ради бога, а третьи — ради того, чтобы урвать кусок пожирнее.

И все же Аполонет Великий был человеком, с которым следовало считаться.

Короля они застали не в тронном зале, а в малой приемной, где тот обычно разбирал дела, не требующие церемоний.

Стража не пустила просителей сразу. Первосвященник и курсант ждали до вечера.

- Возмутительно, - повторял Дамир каждый час и мерял приемную шагами.

Стража и служка игнорировали недовольство первосвященника.

Только когда из зала вышли советники государя, им позволили войти.

Аполонет сидел у открытого окна в кресле с высокой резной спинкой, просматривал бумаги и лениво слушал седого советника, который что-то бубнил о поставках зерна на север. При виде первосвященника король поморщился не сильнее, чем от зубной боли, а это уже можно было считать теплым приемом.

— Дамир, — протянул он, отложив бумаги. — Неужели храм рухнул, раз ты явился ко мне в такой час?

— Пока еще нет, Ваше Величество.

— Уже обнадеживает. А это кто? — Король перевел взгляд на Ладина. — Очередной родственник, который срочно нуждается в моем милосердии?

— Мой племянник, курсант Ладин Орс.

— По лицу видно, что Орс, — усмехнулся Аполонет. — У вас в роду у всех такое выражение, будто мир должен вам три мешка золота и одну невинную девицу в придачу.

Ладин залился краской. Дамир едва заметно кашлянул, призывая его к благоразумию.

— У нас важное дело. Нужно поговорить, государь, — произнес первосвященник.

— Все неприятные дела почему-то всегда начинаются с этой фразы, — вздохнул Король и жестом отпустил советника.

Седой вельможа вышел из зала, пятясь, чтобы выказать уважение своему Сюзерену.

Дамир прекрасно понимал, что отсылая свидетеля, король избегает лишней огласки. Что бы мы ни сказали государю, он один будет принимать решение.

Как только за ним закрылась дверь, Аполонет, нарочито игнорируя курсанта, снова обратился к Дамиру.

— Говори.

Дамир не стал ходить кругами. Он изложил историю сухо, почти бесстрастно, будто докладывал о неурожае в южных провинциях. Служба. Хористка. Приглашение в дом. Странное воздействие голосом. Нечеловеческая сила приказа. Подозрения в колдовстве.

Аполонет слушал, подперев кулаком щеку. Чем дальше говорил Дамир, тем веселее становились глаза Короля. Когда первосвященник закончил, тот несколько мгновений молчал, а потом расхохотался так громко, что советник у окна осуждающе поджал губы.

— Ох, Хвенья всемогущий... — выдохнул Аполонет, утирая уголок глаза. — Значит, Айви Шторм ведьма, потому что не захотела раздвинуть ноги перед твоим племянником?

— Государь, я бы не позволил себе...

— Позволил, Дамир. Именно это ты сейчас и сказал, просто завернул в благочестивую обертку.

Король поднялся из кресла, неспешно подошел к Ладину и остановился так близко, что тот инстинктивно вытянулся еще сильнее.

— Ну? — мягко спросил Аполонет. — Ты и правда пришел жаловаться мне на девушку, которая отказалась с тобой спать?

— Она околдовала меня, Ваше Величество, — упрямо выдавил Ладин. — Я не мог пошевелиться. Не мог ослушаться. Это было против воли.

— Ах, бедняжка, — почти ласково произнес Король. — Первый отказ — тяжкое испытание для мужского самолюбия. Но, уверяю тебя, Орс, все как-то переживают.

Ладин стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

Дамир шагнул вперед.

— Государь, я понимаю, как это звучит. Но обвинения в колдовстве против Айви Шторм звучат не впервые.

— Разумеется, — отмахнулся Аполонет. — С тех пор как дочь Тигвина научилась петь и выросла достаточно, чтобы юнцы теряли от нее разум, каждая третья ханжа в городе зовет ее ведьмой, блудницей или исчадием Терины. Обычно в таком порядке. Что дальше? Предлагаешь выгнать лучшую хористку столицы из храма, потому что твой племянник не сумел совладать с руками?

— Я предлагаю проявить осторожность, — холодно отозвался Дамир. — Девица, воспитанная в семинарии Терины, уже сама по себе...

— Осторожность, Дамир, — перебил Король, — следовало проявить твоему племяннику, когда он тащил дочь моего главного стража в постель. Вот там я вижу реальную угрозу. Причем не магическую, а вполне земную. Если Тигвин узнает подробности, мальчишка не отделается исповедью.

Ладин побелел так стремительно, что Аполонет даже пожалел его — на одно короткое мгновение.

— Ваше Величество...

— Нет, — оборвал Король уже без улыбки. — Это я должен говорить, а ты — слушать. И слушать внимательно. Айви Шторм поет в моем храме по моему приказу. Она дочь человека, который не раз спасал мою жизнь и жизни моих солдат. Если я услышу еще хоть одну грязную сплетню, распущенную по казармам или по храмовым коридорам, я решу, что кто-то слишком увлекся заботой о нравственности и забыл о субординации. Это ясно?

— Да, государь, — сквозь зубы выдавил Ладин.

Дамир поклонился, но взгляд его остался тяжелым.

— Мы услышали вас, Ваше Величество.

— Вот и славно. А теперь ступайте и молитесь о смирении. Оба.

Король уже повернулся к окну, явно считая разговор оконченным, когда двери приемной распахнулись с такой силой, что один из стражников едва не схватился за меч.

В зал буквально вкатился первосвященник Улар.

Обычно безупречно спокойный, он сейчас был белее мела. Тяжелая золотая цепь на груди сбилась набок, седые волосы растрепались, белоснежная ряса испачкана и порвана, а дыхание срывалось так, будто он не шел, а бежал через весь дворец.

— Государь, — выдохнул он, даже не поклонившись как положено. — Простите... простите, что без доклада, но в храме... в храме Хвенья...

Аполонет медленно обернулся.

Улыбка сползла с его лица.

— Что в храме?

Улар сглотнул, и впервые в жизни Дамир увидел в глазах старого первосвященника настоящий, неприкрытый ужас.

— Во время службы произошло страшное. Это Айви… Все из-за нее. Чертова ведьма! — захлебываясь, проговорил он.

В приемной повисла мертвая тишина.

Ладин медленно повернул голову к дяде. На его лице отразилось торжество, смешанное с суеверным страхом.

Глава 7. Голос бога

Кир пришел в храм задолго до начала службы.

Вечер медленно опускался на город, густел в узких улицах сизыми тенями. В главном храме Хвенья как всегда пахло горячим воском, ладаном, холодным камнем и людьми. Пономари зажигали лампады у ликов, служки расставляли тяжелые подсвечники, а первые прихожане входили внутрь с тем особым видом, который Кир ненавидел всей душой. Смиренные лица, опущенные глаза, сложенные крестом руки — и ни капли веры под этой шелухой. Страх, привычка, расчет, желание показаться благочестивыми. Все что угодно, только не любовь к богу.

Сегодня этого было особенно много.

Кир чувствовал.

Он стоял в дальнем приделе, скрытый тенью высокой колонны, и наблюдал, как храм постепенно наполняется людьми. Знать занимала места ближе к алтарю, жены советников шептались за кружевными платками, курсанты толпились у стен, чинно переговаривались пожилые купцы, в углу плакала над свечой какая-то вдова. Ничего нового. Обычная служба. Обычный вечер в столице.

И все же что-то было не так.

Кир не сразу понял, что именно тревожит его. Лишь когда колокол ударил в первый раз и по мраморным плитам прокатился тяжелый, тягучий гул, он осознал: Айви еще не появилась, а его уже трясло так, словно она стояла рядом и шептала ему на ухо очередную дерзость.

Смешно.

Еще вчера он бы решил, что всему виной бессонная ночь, близость, после которой мир до сих пор казался слишком ярким, а воздух — сладким, как мед. Но дело было не в этом. Не только в этом.

Он чувствовал Айви.

Не так, как раньше, когда мог лишь смотреть, желать и беситься от собственного бессилия. Не как ночью, когда ее тело дрожало под его руками, а душа взмывала к потолку вместе с его собственной. Сейчас все было иначе. Тоньше. Опаснее.

Словно между ними протянулась нить, и эта нить дрожала.

Кир прикрыл глаза, пытаясь ухватить ощущение. Айви была где-то рядом, в стенах храма, за несколькими коридорами и дверями, в комнате, где хористки готовились к службе. Он не слышал ее мыслей, не чувствовал настроения, не видел душу. Но знал, что она взволнована. И знал, что волнение это не девичье, не пустое.

Сила.

Он распахнул глаза.

— Хвенья, — пробормотал едва слышно. — Только не сегодня.

Но Хвенья, как водится, не спешил отвечать.

Люди все прибывали. К началу службы храм был полон до отказа. Кто-то даже остался стоять на ступенях у входа. Кир машинально отмечал лица, как делал это всегда. Первый советник короля с супругой. Казначей. Командир северного гарнизона. Несколько приближенных к двору вельмож. Первосвященник Улар, как обычно, занял место по правую руку от алтаря. Дамира видно не было. И Тигвина Шторма тоже.

Это удивило.

Отец Айви не ходил на каждую службу, но если мог — приходил. Особенно после того, как дочь стала ведущей солисткой хора. Он стоял обычно в первом ряду, как скала среди всей этой разодетой придворной своры, и смотрел на Айви так, будто остальные вообще не имели права дышать в ее сторону.

Сегодня его не было.

Кир сам не понял, почему эта мелочь кольнула так неприятно.

Колокол ударил снова.

Пономарь поднялся на возвышение и запел первые строки молитвы. Люди затихли. Волна шепота прокатилась по храму и схлынула. Служка отворил боковую дверь, и хористки одна за другой вошли в зал.

Кир перестал дышать.

Айви шла первой.

Алый плащ скользил по камню, как пролитое вино. Волосы, убранные в тугую косу, отливали медью и закатом в свете лампад. На бледной шее мерцала тонкая золотая цепочка — он видел ее впервые и почему-то сразу невзлюбил. Словно кто-то чужой осмелился коснуться того, что принадлежало только ему.

«Принадлежало».

Кир поморщился от собственной мысли. Айви принадлежала самой себе. Слава богам, она слишком хорошо это понимала.

Она встала на привычное место, чуть впереди остальных хористок, подняла голову — и Кир напрягся всем телом.

Лицо у нее было спокойное. Слишком спокойное.

Айви всегда держалась в храме иначе, чем в жизни. Мягче. Тише. Собраннее. Но в ней даже во время службы оставалось что-то живое, насмешливое, едва заметно дерзкое. Сегодня этого не было. Она стояла так неподвижно, будто слушала что-то внутри себя. Что-то, чего больше никто не слышал.

Кир вцепился пальцами в каменный выступ колонны.

Нет.

Только не это.

Пономарь закончил вступление. Чтец шагнул вперед и начал молитву Хвенья. Голос его разливался под сводами храма ровно и гулко, как всегда. Слова о смирении, долге, чистоте, милости верховного бога. Люди слушали вполуха. Кир чувствовал, как одни думают о вечерней трапезе, другие о любовниках, третьи о налогах, четвертые о том, как бы удачнее попасться на глаза королю. Ничего нового. Обычная служба.

А потом Айви вдохнула.

И мир качнулся.

Она запела тихо. Настолько тихо, что в первый миг несколько человек в задних рядах даже не расслышали слов и подались вперед. Но именно эта тишина заставила всех замереть.

Кир знал ее голос. Знал до последней ноты, до последнего перелива, до последнего дрожащего выдоха. Слышал, как он лечит, поднимает, будит веру даже в тех, кто давно разучился молиться. Но сейчас это был не просто голос.

Это был приказ.

Нет — не приказ. Зов.

Песня текла под сводами храма, и вместе с ней по камню, по воздуху, по людским телам расползалось что-то невидимое, теплое и страшное. Не сила Хвенья. Кир знал ее слишком хорошо. Свет верховного бога был строгим, чистым, холодноватым. Он упорядочивал, усмирял, подчинял. То, что исходило сейчас от Айви, было совсем другим.

Оно обволакивало.

Проникало под кожу.

Заставляло сердце биться быстрее.

Вспоминать.

Желать.

Страдать.

Любить.

Кир судорожно втянул воздух. Невидимая нить между ним и Айви натянулась так сильно, что стало больно. Он стиснул зубы, стараясь удержать себя в человеческом облике. Под ребрами будто вспыхнуло солнце. Если бы кто-то сейчас взглянул на него внимательно, то увидел бы, как под кожей на висках проступает холодное серебряное сияние.

Айви пела.

И с каждым словом в храме становилось тяжелее дышать.

Сначала Кир подумал, что это чувствует только он. Но потом увидел, как пожилая дама в первом ряду схватилась за грудь и тихо ахнула. Молодой дворянин у алтаря побледнел и вытер вспотевший лоб. Один из курсантов резко опустил голову, будто стыдясь собственных мыслей. Даже Улар нахмурился и чуть подался вперед, не сводя глаз с Айви.

Она не замечала.

Или делала вид, что не замечает.

Песня лилась дальше, становясь все глубже, сильнее, ярче. Хористки за ее спиной сначала честно пытались поддерживать мелодию, но уже ко второму куплету начали сбиваться. Одна пропустила вступление, вторая дрогнула на высокой ноте, третья и вовсе замолчала, уставившись на Айви с таким ужасом, будто рядом с ней стояла не подруга по семинарии, а сама Терина во плоти.

Кир понял почему.

Айви светилась.

Сначала едва заметно — легким золотисто-розовым ореолом вокруг лица и плеч. Потом сильнее. Словно внутри ее тонкого тела разгоралось что-то живое, жаркое, слишком большое для человека. Свет скользил по волосам, по шее, по пальцам, которыми она сжимала край плаща. Отражался в камнях серег. Пульсировал в такт голосу.

— Хвенья... — выдохнул кто-то совсем рядом.

И в ту же секунду пожилая дама в первом ряду всхлипнула и повалилась на колени.

— Прости меня, Марек! — закричала она так громко, что у ближайших прихожан вытянулись лица. — Прости, сынок! Я солгала! Я солгала тебе, когда сказала, что денег нет! Они были! Были, но я отдала их господину Вейсу, чтобы он списал долги твоего брата! Я думала, тебя не возьмут на войну без нового доспеха, а тебя все равно забрали! Прости меня! Прости!

Храм ахнул.

Женщина рыдала, билась лбом о каменный пол, цеплялась пальцами за подол собственного платья и кричала уже бессвязно, не замечая, что люди шарахаются от нее, как от чумной.

Айви не замолчала.

Она словно вообще не услышала этот вопль.

Ее голос стал только сильнее.

У алтаря зашатался сухой седой мужчина в дорогом синем камзоле — казначейский советник, чье лицо Кир видел при дворе не раз. Он хватал ртом воздух, будто его душили. Потом вдруг ткнул пальцем в стоявшего рядом командира гарнизона и прохрипел:

— Это ты! Ты велел убрать Ротена! Сказал, будто он слишком много знает про поставки зерна в северные крепости! Я дал денег, я все устроил, но приказ был твой! Твой!

— Замолчи! — взревел командир, бледнея.

— Ты обещал, что никто не узнает! — уже почти визжал советник. — Ты обещал!

И вцепился ему в ворот.

Кто-то закричал. Кто-то бросился их разнимать. Кто-то в ужасе попятился к выходу. Молитвенный строй службы рассыпался, как трухлявое дерево от удара топора.

Кир оттолкнулся от колонны.

Что бы сейчас ни происходило, это было не просто пробуждение силы. Это был разрыв. Прорыв чего-то, что слишком долго сидело внутри Айви, не имея выхода.

Она продолжала петь.

С закрытыми глазами.

С чуть запрокинув голову.

С таким выражением, будто не стояла сейчас посреди разрушающейся службы, а говорила с кем-то, кого кроме нее никто не видел.

«Айви».

Кир не произнес ее имя вслух, но позвал всей своей сутью. Он рванулся к ней через толпу, расталкивая людей плечами. Женщины вскрикивали, мужчины ругались, кто-то попытался схватить его за рукав, но Кир лишь стряхнул чужую руку и пошел дальше. Подойти ближе. Удержать. Остановить. Пока не поздно.

Он был уже почти у первых рядов, когда услышал новый крик.

На этот раз мужской. Громкий, сорванный, полный такого отчаяния, что у Кира по спине побежали мурашки.

Первосвященник Улар стоял у алтаря, белый как смерть, и смотрел не на Айви.

Уоаг взирал на младшего брата-служителя, который сорвал с груди знак Хвенья и швырнул его на пол.

— Я лгал! — орал тот, захлебываясь слезами. — Лгал им всем! Хвенья не отвечает! Я молился, когда жена умирала в горячке, я молился, когда дочь ослепла, я молился ночами, пока колени не начали кровоточить! А он молчал! Всегда молчал! Мы говорим людям, что бог слышит каждого, а я не знаю, слышит ли он хоть кого-нибудь!

— Замолчи! — рявкнул Улар, но в его голосе не было власти. Только ужас.

— Я ненавижу этот храм! — захлебывался служитель. — Ненавижу эти лживые молитвы! Ненавижу...

Он не договорил. Свалился на колени, сжал голову руками и завыл, как зверь.

Хористки за спиной Айви уже не пытались петь. Две плакали. Одна, совсем юная, прижалась к колонне и шептала молитву Терине так быстро, будто хотела убежать в слова от происходящего. Еще одна пятилась к выходу, не сводя с Айви круглых от ужаса глаз.

А Айви все пела.

И только теперь Кир понял, что слова изменились.

Он слышал эту заключительную хвалу сотни раз. Знал наизусть каждую строку. Но сейчас Айви пела не то. Точнее, не совсем то. Мелодия осталась прежней, а вот смысл... смысл будто ускользал, выворачивался, распускался новыми оттенками.

- И когда боги вернутся, мы подарим им себя...

Голос Айви дрогнул, но не сорвался. Наоборот — стал глубже, ниже, опаснее.

- Жизнь в любви и гармонии. Наша мечта... - Любовь.

Это слово ударило по храму, как молот.

Не в уши — в грудь. В сердце. В самые грязные, самые спрятанные тайники души, куда люди не пускали даже самих себя.

Кир почувствовал это на собственной шкуре. Перед глазами на миг вспыхнула та ночь. Айви в его руках. Ее выгнутая спина. Рассыпавшиеся по подушке волосы. Влажные губы. Крик, от которого хотелось умереть и воскреснуть одновременно. Любовь, похоть, нежность, страх, жажда — все смешалось в один невыносимо яркий удар.

Он споткнулся.

Не он один.

По храму словно прокатилась невидимая волна. Люди хватались за колонны, за скамьи, друг за друга. Кто-то рыдал. Кто-то смеялся, как безумный. Кто-то орал чужое имя. Молодая жена купца бросилась к какому-то юноше в толпе и вцепилась ему в лицо, крича, что любила только его и ненавидит собственного мужа. Старик у стены сполз на пол и шептал, что отравил брата ради лавки. Один из курсантов вдруг развернулся и, глядя на лики святых, признался, что не хочет на войну, что боится крови и каждый раз блюет после тренировок, а в военную школу пошел только потому, что отец грозил выгнать его из дома.

Храм тонул в правде.

Грязной, стыдной, болезненной, многолетней правде, которую голос Айви выдирал из людей вместе с мясом.

— Айви! — крикнул Кир уже вслух.

Она не слышала.

Или слышала, но не могла остановиться.

Свет вокруг нее вспыхнул ярче. Алый плащ затрепетал, будто по храму прошел ветер, хотя двери были закрыты. Волосы выбились из косы и тяжелой волной упали на спину. Она подняла лицо к сводам, и Кир похолодел.

Ее глаза были открыты.

Но смотрела Айви не на людей, не на алтарь, не на мир вокруг.

Она смотрела куда-то выше.

Туда, где под самым куполом вились струйки ладана и мерцал золотом лик Хвенья.

Кир увидел, как дрогнули ее губы на последней строке. Как на шее натянулась тонкая жила. Как пальцы разжались, выпуская край плаща.

И услышал.

Смех.

Женский.

Тихий. Мягкий. Невыносимо красивый.

Он раздался будто отовсюду сразу — из-под сводов, из лампадного огня, из самого воздуха. Его услышал не только Кир. Весь храм замер на вдохе. Даже самые обезумевшие от внезапных признаний люди оборвали крики и подняли головы.

Айви замолчала.

Тишина обрушилась такая, что стало слышно, как капает воск со свечей.

Кир смотрел на нее, не в силах пошевелиться.

На ее лице медленно проступало изумление. Словно она сама не понимала, что только что сделала.

А потом над главным алтарем сухо треснул камень.

Звук прокатился по храму, как удар кнута.

Лик Хвенья — огромный, вырезанный из белого мрамора, строгий и неподвижный, — дал трещину от самого венца вниз, через лоб, переносицу и щеку, словно невидимая рука полоснула его острым ножом.

Кто-то закричал.

Кто-то рухнул ниц.

Первосвященник Улар побелел так, что Кир решил — старик сейчас отправится докладывать Хвенья лично на небесах. Или где там носит нашего всемогущего бога?

А Айви стояла посреди этого кошмара, тонкая, светящаяся, с распущенными волосами и глазами, в которых медленно гасло что-то чужое, древнее и слишком прекрасное для смертной девушки.

И в этот миг Кир понял две вещи.

Первая — он обязан ее защитить. Любой ценой.

Вторая — Хвенья, где бы он ни был, только что услышал дочь Терины.

Глава 8. Грехи отца

Кир успел подхватить Айви прежде, чем она рухнула на пол.

Еще мгновение назад она стояла посреди храма — тонкая, светящаяся, с распущенными волосами и взглядом, устремленным куда-то выше людских голов, — а в следующую секунду вся сила будто разом вытекла из нее. Колени подломились. Плечи дрогнули. Голова беспомощно качнулась вперед.

Кир рванулся к ней через последние ступени у алтаря и поймал в последний момент.

Айви была горячей. Не просто теплой — обжигающе горячей, словно под кожей у нее до сих пор тлел тот странный свет, что вырвался наружу во время песни. Ее ресницы дрожали, дыхание сбивалось, а пальцы, вцепившиеся ему в рукав, были ледяными.

— Айви, — выдохнул он, прижимая ее к себе. — Слышишь меня?

Она не ответила.

Только едва заметно повела головой, будто пыталась стряхнуть тяжелый сон, и тихо, совсем по-детски, уткнулась лбом ему в плечо.

В храме творилось безумие.

Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то орал, перекрикивая всех сразу. Несколько служек пытались поднять с пола рыдающую женщину, которая все звала своего мертвого сына. Командир гарнизона, красный от ярости, тряс за ворот казначейского советника, а тот уже не отбивался, только смотрел перед собой совершенно безумными глазами и бормотал что-то про зерно, взятки и кровь. Хористки жались к колоннам, как перепуганные птицы. Молодой брат-служитель, тот самый, что швырнул знак Хвенья на пол, сидел на ступенях у алтаря и выл, раскачиваясь из стороны в сторону.

Но Кир смотрел не на них.

Он искал Улара.

Первосвященник стоял у главного алтаря, белый как мел, и не сводил глаз с трещины на лике Хвенья. На миг Киру показалось, что старик сейчас рухнет рядом со своими прихожанами. Слишком долго он стоял, словно каменный, слишком пустым стал его взгляд. Но нет. Улар моргнул, резко втянул воздух и, словно очнувшись, развернулся.

Их глаза встретились.

Кир видел, как в лице первосвященника сменяют друг друга ужас, неверие и что-то еще — уже не религиозное, а очень земное. Холодный расчет человека, который понимает: случилось не просто чудо, а скандал, способный уничтожить его храм. А может и всю церковь.

Улар посмотрел на Айви в руках Кира.

На ее распущенные волосы.

На алый плащ, сползший с плеча.

На едва заметное золотистое сияние, которое еще теплилось под ее кожей.

И сорвался с места.

Не к ней. Не к алтарю. Не к служителям.

К выходу.

Кир тихо выругался.

Он слишком хорошо понял, что это значит.

Улар не собирался спасать службу, успокаивать людей или выяснять, что произошло. Он бежал во дворец. К королю. А значит, у них оставалось совсем мало времени до того, как имя Айви Шторм начнут произносить уже не в молитвах и сплетнях.

А на допросах.

— Проклятье, — процедил Кир.

Айви шевельнулась у него на руках.

— Кир...

Он опустил взгляд.

Глаза у нее были закрыты, губы побелели, но она все-таки узнала его голос. Это почему-то ударило сильнее, чем весь кошмар в храме.

— Я здесь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Все хорошо.

Ложь. Грубая, глупая ложь. Ничего не было хорошо. Но сейчас ему нужно было только одно — унести ее отсюда, пока кто-нибудь не опомнился и не решил, что дочь Тигвина Шторма удобнее всего сжечь прямо на ступенях храма.

— Идти можешь? — спросил он.

Айви попыталась кивнуть и тут же поморщилась так, словно даже это движение причинило боль.

— Нет, — честно выдохнула она. — Кажется... нет.

— Тогда не спорь.

Он подхватил ее одной рукой под колени, другой под спину, и быстро пошел к боковому выходу.

Несколько человек шарахнулись с дороги. Кто-то окликнул его — кажется, одна из хористок. Кто-то из служителей попытался заступить путь, но Кир даже не замедлил шаг. Он был в шаге от того, чтобы сорваться и показать больше, чем должен.

Крылья рвались наружу. Напрямую, по воздуху будет быстрее.

Не сейчас.

Только бы не сейчас.

Слишком много глаз, чтобы увидеть и ртов, чтобы разболтать.

Они вышли в узкий боковой коридор, потом на каменную лестницу, ведущую во внутренний двор храма. Здесь было тише. Лишь гул голосов доносился изнутри, приглушенный толстыми стенами. Вечерний воздух ударил в лицо сыростью и дымом. Айви вздрогнула всем телом и сильнее прижалась к Киру.

— Холодно? — спросил он.

— Нет, — еле слышно ответила она. — Наоборот.

Он посмотрел на нее внимательнее.

Щеки Айви пылали, а по виску стекала тонкая капля пота. Ресницы отбрасывали тени на слишком бледную кожу. Она дышала часто и неглубоко, как человек в горячке. Кир чувствовал, как под тонкой тканью платья бешено колотится ее сердце.

— Что с тобой случилось? — вырвалось у него.

Айви слабо усмехнулась, не открывая глаз.

— Если бы я знала…

Кир стиснул зубы.

Он быстро пересек внутренний двор, понес Айви к узкой улице за храмом и только там позволил себе остановиться на пару мгновений. Над городом уже сгущались сумерки. Небо на западе догорало багровой полосой, крыши темнели, в окнах зажигались огни. Обычный вечер. Слишком обычный для дня, когда дочь главного стража расколола лик Хвенья в главном храме столицы.

— Кир, — прошептала Айви.

— Мм?

- Я могу… идти.

Айви заерзала в его руках и сползла на землю.

Кир все еще придерживал ее. Ноги держали, но хористка шаталась.

Айви открыла глаза. Взгляд у нее был мутный, будто она до сих пор не до конца вернулась в реальность.

— Она смеялась, - проговорила Айви.

Кир замер.

— Кто?

— Я не знаю, — выдохнула она. — Но... она была здесь. Словно рядом. И ей было весело.

По спине Кира прошел холодок.

— Кто — она?

Айви слабо качнула головой.

— Не помню... или не понимаю. Все было как во сне. Я пела, а потом... будто кто-то подхватил песню изнутри. Не отобрал. Просто... продолжил за меня.

Кир стиснул ее крепче.

— Больше ничего не говори. Дома расскажешь.

— Если отец меня не убьет, — пробормотала Айви и снова закрыла глаза.

Несмотря ни на что, у него дернулся уголок рта.

— Не убьет. Сначала убьет меня.

— Это утешает.

Айви тихо засмеялась и сделала первый шаг. Потом второй. Кир продолжал обнимать ее на всякий случай.

Дальше они шли молча.

До дома Штормов было недалеко, но дорога показалась Киру бесконечной. Айви снова стало нехорошо, и он снова подхватил. Сначала она просто лежала у него на руках, потом начала дрожать — мелко, противно, так, что у него внутри все сводило от бессилия. Один раз она тихо застонала, и Кир едва не сорвался на бег. В другой — сжала его ворот так сильно, что тонкие пальцы побелели.

— Не спи, — приказал он, когда понял, что она проваливается все глубже. — Айви, смотри на меня.

— Я и так... смотрю, — пробормотала она, не открывая глаз.

— Шутим?

— Всегда.

Вот теперь он все-таки усмехнулся.

— Это уже больше похоже на тебя.

Когда он поднялся по ступеням к дому Штормов, дверь распахнулась прежде, чем он успел постучать.

Тигвин стоял на пороге так, будто все это время ждал удара судьбы и наконец дождался.

Тигвин Шторм был именно таким, каким и должен быть человек, способный много лет удерживать при себе доверие короля и уважение солдат. Высокий, широкоплечий, с тяжелым, прямым взглядом и лицом, которое когда-то, наверное, было красивым, но война и годы вырезали из него все лишнее, оставив только жесткость. Сейчас на нем не было ни доспеха, ни мундира — лишь темная рубаха, заправленная в брюки, и ремень с ножнами. И все равно он выглядел опаснее половины королевской стражи.

Но в тот миг Кир увидел в нем не воина.

Отца.

Тигвин смотрел не на него, а на Айви.

На бледное лицо дочери, на растрепанные волосы, на безвольно повисшую руку, на то, как ее голова лежит у чужого мужчины на плече.

— Что с ней? — спросил он.

Голос прозвучал глухо. Слишком спокойно. Так спокойно, что у Кира внутри все настороженно сжалось.

— В храме... — начал он, но Тигвин уже шагнул вперед.

— Я вижу, что в храме, — оборвал он. — Что с моей дочерью?

Айви шевельнулась, словно узнала голос.

— Па...

И только тогда Тигвин по-настоящему побледнел.

Кир не успел даже договорить. Тигвин молча, без лишних слов, забрал у него Айви. Так быстро и уверенно, будто вырывал из огня. На миг их руки соприкоснулись на ее спине, и Кир едва удержался, чтобы не стиснуть пальцы крепче. Глупый, бессмысленный порыв. Айви не была его. Не сейчас. Возможно, никогда.

Но отпускать ее оказалось неожиданно тяжело.

— Она жива, — сказал Кир, пока Тигвин уже разворачивался к лестнице. — Просто переволновалась. Ей нужен отдых.

Тигвин бросил на него короткий взгляд через плечо.

— Если ты ошибся, юноша, отдых понадобится уже тебе.

И понес Айви наверх.

Кир остался внизу один.

Он слышал быстрые тяжелые шаги по лестнице, скрип двери, приглушенный голос Тигвина, потом тишину.

Кир стоял у двери, не зная, что делать с руками, с собственной тревогой, с крыльями, которые все еще чесались под кожей.

Бежать - поздно.

Оставаться — опасно.

Но уйти сейчас означало бросить Айви в тот самый момент, когда вокруг нее уже начинала смыкаться западня.

Кир провел ладонью по лицу и вздохнул.

Тигвин вернулся минут через десять.

За это время Кир успел представить себе несколько вариантов разговора, дважды передумать и возненавидеть их все. Но когда отец Айви спустился по лестнице, стало ясно: никакая заготовка его бы не спасла.

Тигвин остановился напротив, скрестил руки на груди и несколько секунд просто молчал и смотрел.

Не как на мальчишку, притащившего домой полуживую дочь. Не как на случайного знакомого. И даже не как на потенциального любовника Айви.

Он смотрел так, будто пытался вспомнить.

И вот это Киру не понравилось больше всего. Он надеялся, что те годы стерлись из памяти воина.

— Уснула, — наконец произнес Тигвин. — Даже сапоги снять не успела.

Кир кивнул.

— Это хорошо.

— Не уверен.

Тигвин шагнул ближе. Теперь их разделяло не больше вытянутой руки.

— Кто вы, юноша?

Вот оно.

Кир знал, что этот вопрос прозвучит. Знал с той самой секунды, как поднял Айви на руки в храме и увидел впереди дом Штормов. И все равно внутри неприятно кольнуло.

Он выдержал взгляд Тигвина и ответил ровно:

— Меня зовут Кирсан.

— Это я уже понял.

— Я тот, кто вынес вашу дочь из храма, — сказал Кир. — И тот, кто не позволит причинить ей вред.

Брови Тигвина едва заметно дрогнули.

— Смелое заявление для человека, которого я вижу… впервые.

— Возможно.

— И все же? Кто вы для Айви?

Кир помолчал всего мгновение.

— Я влюблен в вашу дочь.

Слова прозвучали проще, чем он ожидал. И честнее, чем следовало.

Тигвин не усмехнулся. Не разозлился. Даже не удивился. Он продолжал смотреть на Кира так пристально, что у того под лопатками пробежал холодок.

— Мне знакомо ваше лицо, — тихо сказал Тигвин.

Кир почувствовал, как внутри все напряглось.

— Мой отец служил в Тралии.

Тигвин вздрогнул.

Почти незаметно. Чуть сильнее вдохнул, чуть жестче сжал челюсть. Но Кир все равно увидел. И увидел слишком много. Не просто удивление — память. Старую, болезненную, такую, от которой человек не избавляется даже спустя годы.

— Я слышал, вы тоже начинали там, — добавил Кир.

На этот раз молчание затянулось.

Кир сам едва удержался, чтобы не поморщиться. Разумеется, в Тралии служил не его отец. Там был он сам. Тигвин тогда был моложе, яростнее и куда менее осторожен, чем сейчас. Они дрались бок о бок, видели друг друга в крови, грязи и свете дозорных костров.

Это было давно по человеческим меркам. Тигвин должен был забыть его лицо. Но он помнил.

— Тралию трудно забыть, — наконец произнес Тигвин.

Голос его стал другим. Тише. Холоднее.

— Полагаю, вашему отцу было что рассказать.

— Достаточно, чтобы я понял, как сильно он не хотел бы туда возвращаться.

— Умный человек.

Кир коротко кивнул, хотя внутри неприятно скрутило. Его не радовала ни собственная ложь, ни то, как легко она ложилась на язык.

Тигвин еще несколько секунд молчал, потом неожиданно спросил:

— Что произошло в храме?

Вот здесь Кир понял, что врать дальше бессмысленно.

Не полностью, конечно. Но хотя бы в главном.

— Айви начала петь, — сказал он. — Сначала все было как обычно. Потом... нет, не так. Сначала уже было не как обычно. В ней словно что-то проснулось. Сила. Чужая. Слишком большая для человека.

Тигвин не шелохнулся.

— Продолжай.

— Люди начали говорить правду. Такую, которую не собирались говорить никому и никогда. Один из служителей сорвал знак Хвенья и признался, что больше не верит. Несколько дворян обвинили друг друга в убийствах, взятках, предательстве. А потом Айви изменила слова последней хвалы.

— Что именно она сказала?

— «И когда боги вернутся, мы подарим им себя. Жизнь в любви и гармонии. Наша мечта - любовь».

Тигвин закрыл глаза.

Совсем ненадолго. На один вдох. Но этого хватило, чтобы Кир понял: слова ему знакомы.

— После этого, — продолжил он, — весь храм будто обезумел. А потом над алтарем треснул лик Хвенья.

В прихожей стало так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в дальней комнате.

Тигвин открыл глаза.

Теперь в них не осталось ни усталости, ни растерянности. Только жесткое, собранное внимание человека, который много раз видел, как мир рушится, и давно понял, что паника в такие минуты бесполезна.

— Преподобный Улар что сказал на это? — спросил он.

— Ничего. Побежал к королю.

— Разумеется.

Тигвин отвернулся, прошелся по прихожей, провел рукой по затылку. На миг он стал выглядеть старше. Будто за несколько минут на его плечи навалилось слишком много того, что он годами удерживал в одиночку.

— Вы знали, что это может случиться, — тихо сказал Кир.

Тигвин вздохнул.

— Я видел ваше лицо, когда вы услышали слова песни, — продолжил Кир. — И когда я сказал про силу. Вы не удивились. Вы испугались. Значит, ждали чего-то подобного.

— Осторожнее, Кирсан, — очень тихо произнес Тигвин, не оборачиваясь. — Вы в моем доме и говорите о вещах, которых не понимаете.

— Тогда объясните мне.

— Не обязан.

— Обязаны, если хотите спасти Айви.

Вот теперь Тигвин резко повернулся.

Взгляд у него был таким, что обычный человек отшатнулся бы. Кир не моргнул.

— Не смейте, — процедил Тигвин, — говорить мне, что я должен делать ради моей дочери.

— Тогда перестаньте делать вид, что она просто переутомилась на службе, — так же тихо ответил Кир. — Я видел, что с ней было в храме. Это не колдовство. Не истерика. Не бред. В ней проснулось что-то, чего не должно быть у смертной девушки. И если Улар уже добрался до дворца, к утру за ней могут прийти. Люди короля, храмовая стража, кто угодно. Вы можете и дальше молчать, но это не отменит того, что Айви в опасности.

Тигвин молчал. Кир шагнул ближе.

— Кто была ее мать?

Вопрос повис между ними, как натянутая тетива.

Тигвин дернул щекой.

— Вы слишком много на себя берете, юноша.

— Возможно. Но именно вы много лет скрываете правду от собственной дочери.

Это был удар наугад, и Кир попал.

Тигвин побледнел так резко, что на мгновение стал похож на человека, которого ударили под дых.

— Ты ничего не знаешь, — глухо прошипел Тигвин.

— Так расскажите, Командор.

— Я не обязан отчитываться перед мальчишкой, который вчера еще не существовал в жизни моей дочери.

— А перед тем, кто сегодня вынес ее из храма живой?

Тигвин стиснул зубы.

Кир уже сам чувствовал, что перегибает. Но останавливаться было поздно. Слишком многое сошлось в одну точку. Айви, ее голос, смех под сводами храма, трещина на лике Хвенья, знакомые слова песни и это лицо Тигвина — лицо человека, который давно живет рядом с чудом и делает вид, будто это обычная жизнь.

— Вы знали, что она не такая, как другие, — сказал Кир уже тише. — С самого детства, да? Знали, что в ней может проснуться сила. Знали, что это связано с ее матерью. И все равно молчали.

Тигвин отвернулся. Он дошел до окна, уперся ладонями в подоконник и долго смотрел в темноту за стеклом, где качались голые ветви сада.

Когда он заговорил снова, голос прозвучал хрипло.

— Я не знал, что именно проснется, — сказал он. — И проснется ли вообще. Думал... надеялся, что обойдется.

Кир молчал, стараясь не спугнуть откровения Главного Стража. Тигвин невесело усмехнулся.

— Глупо, да? Главный страж короля, прошедший Тралию, войны, мятежи и придворные заговоры, всерьез надеялся, что боги просто забудут о его дочери.

— Кто была ее мать? — повторил Кир.

На этот раз Тигвин ответил не сразу.

— Я встретил ее в Арике, — сказал он наконец. — В полевом госпитале после осады. Мне тогда распороли бок почти до костей, и лекарь уже честно объяснил, что если к утру не начнется чудо, придется отправиться в гости к Мори. А ночью в палатке появилась женщина.

Кир не шевелился.

— Я решил, что брежу от боли, — продолжал Тигвин, не оборачиваясь. — Она была слишком красивой для этого проклятого места. Не как придворные красавицы. Иначе. Словно принесла с собой другой воздух. Другой свет. Она коснулась меня, и к утру лихорадка ушла. Через два дня я уже сидел. Через неделю — мог держать меч.

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тепла, ни радости. Только память.

— И вы решили, что она была ангелом Терины? — тихо спросил Кир.

— Ты слишком быстро догадался, - сразу заметил Тигвин.

— Потому что я видел, что сделала Айви. И она сама говорила, что я ее мама была ангелом.

Тигвин долго молчал, потом все-таки кивнул.

— Медички так не исцеляют, Кирсан. Но тогда мне было все равно. Я видел перед собой женщину, которая спасла мне жизнь. Остальное казалось неважным.

Теперь он смотрел не на Кира, а куда-то сквозь него, в ту ночь, которая так и не закончилась.

В прихожей потрескивали дрова. За окнами шумел ветер. Наверху, за закрытой дверью, спала Айви — живая, горячая, опасная, чужая и своя одновременно.

— А если вы ошиблись, Командор? — тихо спросил Кир. — Если ее мать была не ангелом Терины?

Тигвин вскинул голову.

— Тогда я не хочу знать, кем она была на самом деле.

— Но Айви должна знать.

Тигвин криво усмехнулся.

— В этом и проблема, Кирсан. Боюсь, выбора у нее уже не осталось.

Они замолчали.

Кир первым отвел взгляд. На лестницу. На темный пролет, уходящий наверх. Что-то царапнуло внутри — не мысль даже, а ощущение. Слишком тихо.

Он повернул голову.

Айви стояла на лестнице.

Босая. В тонкой светлой рубашке, едва прикрывающей колени, с распущенными волосами и совершенно белым лицом. Одной рукой она держалась за перила так крепко, будто без них просто упала бы. Вторая безвольно висела вдоль тела.

Кир не понял, как давно она там стоит.

Судя по лицу Тигвина — достаточно.

Айви смотрела только на отца.

Не на Кира. Не на комнату. Только на Тигвина, и в ее взгляде было столько боли и недоверия, что Киру стало не по себе.

— Значит, — сказала она тихо, — ты все это время знал, что моя мать была Ангелом Терины. Не Хвенья. Ангелом настоящим, а не для красного словца.

Тигвин дернулся к лестнице.

— Айви...

— Ты ничего мне не рассказывал.

Она не повысила голос. Не заплакала. От этого стало только хуже.

— Я хотел защитить тебя.

— От чего? — спросила Айви. — От правды? Или от нее?

Тигвин остановился у первой ступени.

— Тебе нельзя сейчас вставать. Вернись в постель.

— Не смей, — перебила Айви так тихо, что у Кира по спине пробежал холодок. — Не смей сейчас говорить со мной как с ребенком.

Тигвин застыл.

Айви медленно перевела взгляд на Кира. В глазах у нее стояла такая усталость, что ему захотелось подняться, взять ее на руки и унести обратно в комнату, даже если потом за это придется получить нож под ребра от ее отца.

Тигвин молчал. Кирсан - тоже.

И этого молчания оказалось достаточно.

— Потрясающе, — прошептала Айви. — Просто потрясающе.

Она сделала шаг вниз. Пальцы соскользнули с перил.

Кир успел первым.

Глава 9. Ангел и пепел

Айви качнулась вперед, словно у нее вдруг разом исчезли кости. Через мгновение она оказалась на руках у Кира. Слишком легкая, слишком горячая, слишком тихая. Он поймал ее, прижал к груди. От волос пахло ладаном и чем-то еще — жаром, дымом, остатками той невозможной силы, которая совсем недавно расколола лик Хвенья.

— Осторожно, — глухо бросил Тигвин, уже поднимаясь к ним по лестнице.

Кир глянул на него и пообещал:

— Я не уроню.

— Это я уже понял.

Кир вернул ее в спальню на кровать. Айви открыла глаза и тут же поморщилась, будто даже тусклый свет свечей резал их до боли.

— Не надо... — прошептала она.

— Что именно? — тихо спросил Кир, усаживая ее удобнее.

— Не смотрите на меня так, словно я сейчас умру.

— Хорошо, — так же тихо ответил он. — Тогда просто перестань падать в обморок каждые пять минут. Это начинает входить у тебя в привычку.

Уголок ее рта дрогнул. Не улыбка — только слабая тень. Но и этого хватило, чтобы почувствовать каплю облегчения.

Тигвин вошел следом.

Айви попыталась приподняться на локте.

— Нет, — одновременно сказали они с Тигвином.

Айви закрыла глаза и раздраженно выдохнула.

— Обожаю, когда мужчины в моей жизни внезапно объединяются.

— Мы не объединялись, — сухо заметил Тигвин.

— Это ненадолго, — добавил Кир.

Айви слабо фыркнула, но больше спорить не стала. Она позволила отцу сунуть ей под спину подушку и уставилась в потолок, на несколько секунд прикрыла глаза, будто собиралась с силами. Лицо у нее было белым, почти прозрачным, только на скулах горел болезненный румянец. Волосы темным огнем рассыпались по подушке. Одна ладонь лежала поверх одеяла, и Кир видел, как мелко подрагивают пальцы.

Тигвин подтащил стул к кровати и сел, опершись локтями о колени.

— Пить хочешь? — спросил он.

— Хочу не сойти с ума, — пробормотала Айви, не открывая глаз. — Но если в доме нет такого отвара, можно воды.

Кир взял со стола кувшин, налил в кружку и поднес к губам. Айви сделала пару жадных глотков и отстранилась.

— Спасибо.

— Не за что.

Она снова откинулась на подушки и наконец посмотрела на отца.

Вот теперь в комнате стало по-настоящему тихо.

Не было уже ни храмового шума, ни поспешных шагов, ни спасительной суеты. Только Тигвин, Айви, Кир — и правда, которая догнала их всех.

— Я жду, па, — сказала Айви.

Тигвин не сразу ответил.

Он сидел, сцепив руки так крепко, что побелели костяшки пальцев, и смотрел на дочь так, будто пытался понять, сколько боли она выдержит, если вывалить на нее всё разом. Кир впервые видел его таким. Не грозным, не собранным, не опасным — уставшим. По-настоящему уставшим человеком, который слишком долго нес что-то в одиночку и теперь не знает, как это отдать.

— Ты должна лежать, — произнес он.

Айви повернула голову к Киру.

— Он всегда так делает, — проговорила она устало. — Когда не хочет отвечать, начинает говорить о моих сапогах, еде или постели.

Кир, вопреки всему, едва заметно усмехнулся.

— Верю.

Тигвин смерил его таким взглядом, что у любого другого пропало бы желание открывать рот до конца жизни. Но Кир только оперся плечом о резной столбик кровати и спокойно выдержал этот взгляд.

— Она все равно не отстанет, — сказал он Стражу.

— Знаю, — мрачно отозвался Тигвин.

Айви сдвинула брови и тихо проговорила:

— Тогда перестань тянуть.

Тигвин выдохнул. Будто вместе с воздухом пытался выпустить из груди годы молчания.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты выслушаешь меня до конца. Не перебивая.

— Не обещаю.

— Айви.

— Ладно, — буркнула она. — Постараюсь.

Тигвин помолчал еще мгновение, потом начал. Он не смотрел ни на Кира, ни на дочь, будто рассказывал это не им, а самому себе.

— Я встретил твою мать в Арике, — сказал он. — Шла третья зима моей службы на материке, и к тому времени я уже успел возненавидеть там все: жару, грязь, кровь, зверолюдей, которые вечно восставали, людей, которых ссылали умирать, и тех, кто отправлял нас держать эту проклятую землю под Короной. В один из рейдов меня зацепило. Серьезно. Мы нарвались на засаду, я получил копытом в висок и клинок под ребра, потерял много крови, а потом еще и лихорадка началась. Меня дотащили до полевого госпиталя и честно сказали, что если к утру не случится чудо, можно начинать собираться к Мори.

Айви молчала.

Кир видел, как пристально, не мигая, она смотрит на отца. Будто боится пропустить хоть слово.

— Чудо случилось ночью, — продолжил Тигвин. — Я проснулся потому что кто-то коснулся моего лба. Подумал, лекарь пришел проверить, жив ли я еще. Открыл глаза, и увидел женщину.

Он замолчал. Ненадолго, но этого хватило, чтобы в комнате будто сгустился воздух.

— Она не была похожа ни на одну женщину, которую я знал, — тихо сказал Тигвин. — Даже сейчас не знаю, как объяснить это так, чтобы не прозвучать идиотом. Красота тут ни при чем. Да, она была красивой. Но дело не в этом. Рядом с ней... становилось легче дышать. Словно все вокруг вдруг делалось чуть тише, чище, правильнее. Как будто тебя ненадолго вытащили из Арики и показали, что где-то в мире все еще существует весна.

Айви моргнула. Кир заметил, как ее пальцы сжали край одеяла.

— Она лечила раненых, — продолжил Тигвин. — Не как обычный лекарь. Просто касалась, и жар спадал, кровь останавливалась, люди, которые еще утром хрипели на последнем дыхании, к вечеру уже просили еды. Я сначала решил, что брежу. Потом решил, что мне все равно. Если прекрасный ангел хочет спасти мне жизнь, я не стану спорить.

На этот раз Айви все-таки фыркнула. Тихо, но вполне узнаваемо.

— Очень на тебя похоже.

— Не перебивай.

— Я стараюсь.

Тигвин покачал головой, и в этом движении мелькнуло что-то мучительно живое — не суровый страж короля, а тот молодой мужчина, которым он когда-то был.

— Ее звали Кахани, — сказал он.

Тигвин провел ладонью по лицу и продолжил:

— Я пробыл в госпитале почти месяц. За это время мы разговаривали... много. О глупостях, о войне, о книгах, о музыке, о столице, которую она никогда не видела, и об Арике, которую, как оказалось, видела лучше меня. Она запоминала имена людей после одной встречи. Помнила, кто чего боится, кто кого потерял, кто притворяется сильным, а кто просто устал. И пела. Иногда по вечерам, когда умирали слишком часто и даже лекарям хотелось выть на луну, она садилась у костра и пела так, что в лагере становилось тихо. Солдаты переставали ругаться. Раненые — стонать. Даже те, кто не верил ни в богов, ни в чудеса, слушали ее как дети.

Айви не отводила глаз от его лица.

— Ты ее любил, — тихо сказала она.

Это не был вопрос. Тигвин опустил взгляд.

— Да.

Одно короткое слово. И столько в нем было, что у Кира невольно свело челюсть.

— Когда я оправился, меня вернули в строй, — продолжил Тигвин. — Я пытался остаться при госпитале, но кто бы мне позволил. Тогда я решил, что заберу ее, как только смогу. Глупый, самоуверенный мальчишка. Мне казалось, стоит только закончить этот проклятый поход, и все наладится. Я построю дом где-нибудь у моря, она будет лечить людей или петь, я стану приходить с дежурств и делать вид, что не замечаю, как половина города в нее влюблена. Очень простая, очень удобная сказка.

Айви судорожно втянула воздух.

Кир видел, что ей уже тяжело слушать — не только из-за слабости. Из-за того, как спокойно отец рассказывает о женщине, которую любил так, что до сих пор не может произнести ее имя без паузы.

— Она уехала с тобой? — спросила Айви.

Тигвин покачал головой.

— Нет. Сказала, что не может. Что есть вещи, которые держат ее в Арике. Но пообещала дождаться. Я пропал в сражениях, не помнил ни числа, ни месяца. А потом мне приснился сон.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как в камине осыпается зола.

— Я никогда не верил в вещие сны, — глухо сказал Тигвин. — До той ночи. Она пришла ко мне. Не как призрак, не как тень, а так ясно, будто стояла рядом. Смотрела на меня и говорила, что лечила кентавров и теперь за ней идет Хвенья. Просила вернуться. Просила спешить.

Айви села на постели.

Кир хотел было уложить ее обратно, но она даже не посмотрела в его сторону.

— Хвенья? — переспросила она шепотом.

— Да.

— Но почему?

— Я не знаю.

Зато знал Кирсан и не стал молчать.

- Зверолюди - нечистые. Они рождены от союза падших ангелов и животных. Падшие желали создать свою армию. Король по воле Хвенья повелел очистить Арику для людей. Командор был в священном походе. Любая помощь зверолюдям карается смертью.

Тигвин усмехнулся безрадостно.

- Твой друг знает слишком много о военных делах королевства. От отца? - Командор заломил бровь.

Кир пожал плечами и ничего не ответил. Айви вообще не заинтересовалась этими подробностями. Ее больше впечатлил рассказ отца.

- Ты поверил сну?

- Я был влюблен, почти одержим, Айви. Конечно, я поверил.

Он поднялся со стула и подошел к окну и встал спиной к ним, глядя в темный сад, а потом заговорил снова:

— На следующее утро я дезертировал. Бросил отряд, украл лошадь и помчался обратно так, словно за мной гналась сама смерть. Возможно, так и было. До госпиталя я добрался через три дня. Вернее, до того места, где он должен был стоять.

Тигвин замолчал.

Айви смотрела на его спину. Она так сильно сжала губы, что они побелели.

— Там ничего не осталось, — сказал он. — Ни палаток. Ни людей. Ни лекарей. Ни раненых. Ни ее.

Кир почувствовал, как по комнате прокатилась невидимая волна холода.

— Только выжженная земля, — продолжил Тигвин. — Будто огонь прошелся по ней кругом, выжигая все подчистую. И тишина. Такая, что у меня в ушах звенело.

Он обернулся.

Лицо у него было спокойным. Так спокойны бывают только люди, которые давно прожили свой худший день и с тех пор носят его в себе, как осколок под сердцем.

— Я подумал, что опоздал, — сказал Тигвин. — Но потом услышал крик.

Айви закрыла глаза.

— Это была я, — прошептала она.

— Да.

Тигвин подошел ближе. Медленно, будто боялся спугнуть ее даже сейчас.

— Ты лежала на обгоревшем плаще посреди этого пепла, — сказал он тихо. — Совсем крошечная, злая, красная от крика. Я сначала решил — это чья-то дурная шутка. Рядом не было никого. Ни записки. Ни следов. Только ты.

Айви подняла на него глаза.

— И ты сразу понял, что я... ее дочь?

Тигвин усмехнулся одним уголком рта.

— Когда я взял тебя на руки, ты перестала орать. Посмотрела на меня так, будто я опоздал к ужину, а не к концу света, и схватила за палец. А еще у тебя были волосы цвета заката… Как и у нее. У моей Кахани.

— А потом? — спросила Айви, едва сдерживая слезы.

— Потом я забрал тебя и уехал. Меня должны были казнить за дезертирство, но повезло вернуться в тот момент, когда кентавры напали с трех сторон. Короне срочно понадобились все, кто еще умел держать меч. Я соврал командиру, что нашел сироту в разоренном поселении. Мне поверили. Или сделали вид, что поверили. Не знаю.

— Но ты ведь не видел тела. Вдруг она выжила? Ты не пытался найти ее? — в голосе Айви впервые прозвучала злость. — Узнать, что с ней стало? Понять, кем она была на самом деле?

Тигвин посмотрел на дочь долгим, тяжелым взглядом.

— Пытался, — сказал он. — Первые годы — постоянно. Я расспрашивал тех, кто бежал и был сослан в Тралию.

Тигвин мельком глянул на Кира. Тот и бровью не повел, хотя теперь прекрасно понял, зачем молодой Командор попросился служить на материке-тюрьме.

- Я искал следы в старых записях. Спрашивал жриц Терины, не знают ли они женщину с таким именем. Иногда мне казалось, что я почти нащупал что-то важное, но все рассыпалось в руках. Слишком много совпадений, слишком мало правды. А потом ты начала расти.

Он помолчал.

— И я испугался.

Айви горько усмехнулась.

— Меня?

— Нет. За тебя.

Он сел обратно на стул и, сцепив руки, продолжил уже тише:

— Ты была странным ребенком, Айви. Красивым, упрямым, невыносимым — это ладно, это как раз объяснимо. Но иногда с тобой происходили вещи, которые не должны происходить с обычными детьми. Ты пела, и люди успокаивались. Плакала — и в доме начинали трескаться стекла. Один раз, когда тебе было шесть, ты обиделась на садовника за то, что он срезал розы, и на следующее утро весь сад зацвел посреди заморозков. Я тогда три дня не мог решить, радоваться или звать священника.

Кир едва заметно усмехнулся. Айви бросила на него убийственный взгляд, но спорить не стала.

— Я возил тебя к лекарям, — продолжил Тигвин. — К жрицам. К одной старой ведунье в горах, которая, кажется, ненавидела людей больше, чем мороз. Все говорили разное. Кто-то видел благословение Терины. Кто-то — проклятие. Кто-то советовал отдать тебя в храм, пока не поздно. Я послал всех к Мори и решил, что если уж боги захотят забрать мою дочь, им придется сначала избавиться от меня.

Айви резко вдохнула.

— Поэтому ты отдал меня в семинарию Терины?

— Поэтому, — спокойно ответил Тигвин. — Там хотя бы знали, как обращаться с девочками, у которых голос может свести с ума половину столицы. И там на тебя не смотрели как на чудовище. Тебе там разрешили петь, и ты больше не хулиганила.

— Зато теперь чудовищем меня считает весь храм Хвенья, — прошептала Айви.

— Не весь.

Она подняла брови.

— Хочешь сказать, у меня еще остались поклонники после сегодняшнего?

— У тебя их станет только больше, — сухо сказал Кир. — Люди любят чудеса. Особенно если сами при этом стоят в стороне и ничем не рискуют.

Айви повернула к нему голову.

— Спасибо. Это невероятно утешает.

— Всегда пожалуйста.

Тигвин помассировал переносицу.

— Вы можете не обмениваться колкостями? Мне и без того есть от чего свихнуться.

— Нет, — хором ответили Айви и Кир.

На этот раз Тигвин даже не удивился. Только устало махнул рукой, будто спорить с ними обоими было бессмысленно.

Потом его лицо снова стало серьезным.

— Я не знаю, кем была твоя мать на самом деле, — сказал он, глядя на Айви. — Не знаю, была ли она ангелом Терины, ее посланницей, чудом или чем-то еще, чему у нас просто нет названия. Но я знаю одно: сегодня в храме проснулась не просто твоя сила. Проснулось что-то, что слишком долго спало внутри тебя. И если Улар добрался до дворца, к утру об этом будет знать король.

Айви опустила взгляд на свои руки.

— Я не хотела этого, — тихо сказала она. — Я не собиралась... Я вообще не поняла, что происходит. Сначала просто пела. Потом словно провалилась куда-то. Будто кто-то стоял у меня за плечом и шептал слова прямо в рот. Я слышала смех. Чувствовала... радость.

Тигвин и Кир переглянулись.

— Смех? — переспросил Тигвин.

Айви кивнула.

— Женский. Красивый. И очень довольный.

Тигвин побледнел.

Кир заметил это сразу. И Айви тоже.

— Что? — спросила она резко. — Ты знаешь, кто это был?

— Нет, — слишком быстро ответил Тигвин.

— Врешь.

— Айви...

— Не смей, — оборвала она. — Не смей опять делать вид, будто это просто мои причуды. Если ты что-то знаешь — говори.

Тигвин сжал челюсть.

— Я не знаю наверняка, — произнес он. — Но твоя мать тоже иногда смеялась так, что у меня мурашки шли по спине. Особенно когда собиралась сделать что-то, после чего мне потом приходилось разбираться с последствиями.

Айви смотрела на отца еще несколько секунд, а потом вдруг закрыла лицо ладонями.

Сначала Кир подумал, что она плачет.

Но нет. Она просто сидела так, согнувшись, с тонкими плечами, дрожащими то ли от слабости, то ли от ярости, и пыталась собрать себя обратно по кускам. Девушка, которая еще утром думала, что ее главная проблема — настырные курсанты и необходимость петь на службе, а к ночи узнала, что ее мать, возможно, не была человеком, отец всю жизнь скрывал это, а в храме Хвенья она, кажется, впустила в себя чужой голос.

Кир сел на край кровати рядом с ней.

Не слишком близко. Ровно настолько, чтобы, если она оттолкнет, можно было сделать вид, будто он и не собирался утешать.

Но Айви не оттолкнула.

Наоборот — опустила руки и вдруг прислонилась виском к его плечу. Всего на секунду. Словно сама не заметила, что делает.

У Кира внутри все болезненно сжалось.

Тигвин это тоже увидел. Взгляд у него стал мрачным, но сейчас он промолчал.

— И что теперь? — спросила Айви, не поднимая головы.

Вопрос повис в воздухе.

Тигвин ответил не сразу.

— Теперь, — сказал он, — мы переживем эту ночь. А утром я поеду к Королю раньше, чем за тобой пришлют стражу.

Айви резко выпрямилась.

— Нет.

— Да.

— Ты не пойдешь туда один.

— Еще как пойду.

— Зачем? — в ее голосе снова вспыхнула злость. — Встать перед Аполонетом и сообщить: «Ваше Величество, моя дочь, возможно, наполовину божественное недоразумение, но, клянусь, в остальном она вполне приличная девушка»?

Кир не выдержал и фыркнул.

Тигвин одарил его тяжелым взглядом.

— Очень смешно.

— Немного да, — признал Кир.

— Я серьезно, — отрезал Тигвин, снова глядя на Айви. — Если я приду первым, у нас будет шанс удержать это в рамках разговора, а не ареста.

— А если Король уже все знает?

— Тогда он услышит мою версию.

Айви покачала головой.

— Я не позволю тебе идти одному.

— Я у тебя разрешения не спрашивал.

Тигвин поднялся. Айви заерзала, пытаясь поймать отца за рукав.

— Прекрасно. Значит, объясню проще. Ты останешься дома.

— Попробуй меня удержать.

— С удовольствием.

Кир перевел взгляд с одного на другого и тихо сказал:

— Если вы закончили семейную сцену, у меня плохая новость.

Оба одновременно посмотрели на него.

— Если первосвященник действительно побежал к королю сразу, — продолжил Кир, — то у нас может не быть времени до утра.

В комнате стало тихо. Тигвин нахмурился.

— Думаешь, пришлют людей ночью?

— Я бы на месте Короля именно так и сделал, — ответил Кир. — Пока город спит, пока слухи не расползлись, пока главная виновница не успела исчезнуть.

Айви побледнела еще сильнее.

— Ты умеешь утешать хуже, чем я, — пробормотала она.

Тигвин больше не слушал их. Он подошел к окну и внимательно смотрел вниз.

За окном, где-то далеко глухо ударил колокол.

Не храмовый, а дворцовый.

Глава 10. Личный визит

Дворцовый колокол ударил еще раз.

Айви вздрогнула и подняла голову.

Кир сидел на краю кровати, Тигвин стоял у окна, вглядываясь в темноту сада, и от этого звука будто весь дом подобрался, напрягся, затаил дыхание. За окнами было тихо. Ни криков, ни топота, ни лязга оружия. Только ветер шевелил ветви деревьев да где-то далеко лаяла собака.

— Это уже за мной? — спросила Айви.

Голос у нее был хриплый, усталый. Не испуганный, а скорее злой.

Тигвин не обернулся.

— Не знаю.

— Врешь, — пробормотала она.

— Не сейчас, Айви.

Кир видел, как напряглись у Тигвина плечи. Он и сам чувствовал — что-то не так. Кто-то приближается к дому.

Если бы Король хотел просто забрать Айви после храмовой катастрофы, сюда давно примчались бы люди из дворца или храмовая стража. Тихо, без шума, без свидетелей, но примчались бы. А вместо этого дом словно застыл в ожидании чего-то зловещего.

Айви спустила ноги с кровати.

— Куда ты? — тут же спросил Кир.

— Вниз.

— Ты едва стоишь.

— Прекрасно. Значит, упаду уже перед Королем, а не у себя в спальне. Это хотя бы будет выглядеть драматично.

Она попыталась встать, и мир тут же качнулся. Кир подхватил ее под локоть раньше, чем Айви успела рухнуть обратно на подушки.

— Осторожнее, — тихо сказал он.

— Убери руки, - рявкнул Тигвин.

- Перестаньте, пожалуйста, - взмолилась Айви. - Папа, он может ко мне прикасаться. Я не против.

Главный страж точно не обрадовался этой новости, но возразить или возмутиться не посмел.

— Если хочешь дойти до лестницы своими ногами, придется смириться с тем, что я рядом, - проговорил Кир.

Айви смерила его раздраженным взглядом, но спорить не стала. Слишком устала. Слишком плохо ей было даже для привычного упрямства и независимости.

Тигвин наконец отвернулся от окна.

— Гости уже на пороге, — сказал он. — Если это стража или посланник, я разберусь сам.

— Как ты разберешься со стражей, если они за мной? — спросила Айви.

Тигвин замолчал.

Этого красноречивого молчания хватило, чтобы по спине у Кира пробежал холодок.

Айви тоже все поняла. Она выпрямилась, держась за его руку, и спросила уже тише:

— Меня могут арестовать?

— Могут, — глухо ответил Тигвин. — Через мой труп.

Кир встретил взгляд отца Айви и кивнул ему едва заметно. Он не носил оружие, но в его арсенале было кое-что поострее стали.

А еще у него были крылья и желание спрятать прекрасную хористку на краю света.

Прислушавшись к движению в саду, Кир не без облегчения понял, что битвы не будет. Пока.

Кир слышал неторопливые, уверенные шаги. Так ходят люди, которые не ждут, что им преградят путь. Несколько секунд, и шаги затихли у двери.

Тигвин снова взглянул в окно. Теперь он прекрасно видел гостя.

— Проклятье, - выругались мужчины одновременно.

Айви судорожно втянула воздух.

Кир сам не понял, почему сжал ее локоть чуть крепче. Может, потому что почувствовал, как она напряглась. Может, потому что теперь уже и без слов было ясно: в их дом пришел не слуга и не стражник.

Король явился лично.

Тигвин резко провел ладонью по лицу, будто стирал усталость, и снова стал тем, кем привык быть на службе — Главным Стражем Короны, человеком, который умеет держать спину прямо даже тогда, когда мир рушится ему на голову.

— Останься здесь, — сказал он Айви.

— Нет.

— Айви.

— Нет, — повторила она. — Если Аполонет действительно пришел сам, я не стану прятаться под одеялом, пока вы с ним решаете, что делать с моей жизнью.

— Ты едва стоишь на ногах.

— Но стою.

Тигвин открыл рот, явно собираясь рявкнуть что-то по-отцовски жесткое, но в этот момент в дверь коротко постучали.

Тигвин стиснул челюсть и шагнул к двери.

- Я встречу его. Дай нам несколько минут наедине, Айви.

Положив ладонь на ручку, Тигвин замер и обернулся к дочери. Взгляд у него был тяжелый, почти обреченный.

— Если попытаешься упасть с лестницы, — сказал он, — я лично свяжу тебя и запру в этой комнате.

— Какая трогательная забота, папа.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он коротко выдохнул, спустился и распахнул дверь.

Аполонет вошел без свиты.

Точнее, почти без нее. Где-то в саду остались люди — Кир чувствовал чужое, тихое и дисциплинированное присутствие. Но в дом Король явился один.

Аполонет был не в парадном облачении и без короны. Темный дорожный плащ лежал на плечах поверх простого черного камзола, расшитого только по вороту тонкой золотой нитью. Волосы, обычно убранные слишком тщательно для придворного блеска, сейчас были стянуты на затылке небрежно, словно он действительно собирался в спешке. На лице — усталость. Под глазами легли тени.

И все же даже без трона, без регалий, без церемоний Аполонет оставался королем. Это чувствовалось в том, как он держал голову, как входил в чужой дом, как одним взглядом успел охватить гостиную.

- Скромное жилище, друг мой, - проговорил он, небрежно сбрасывая плащ на кресло.

Тигвин склонился в легком поклоне и ответил:

- Солдату не к лицу вензеля и позолота, мой Король.

Аполонет хлопнул Главного Стража по плечу и попросил:

- Давай без церемоний, Тиг. Я пришел как друг, а не твой государь.

Король снял перчатки и бросил их поверх плаща.

- Я признателен, - кратко ответил Тигвин.

Аполонет усмехнулся, замечая:

- И ты готов вцепиться мне в глотку прямо сейчас, да?

- Вы проницательны, мой старый друг. - Тигвин склонил голову, подтверждая догадки Короля. - Я буду защищать дочь любой ценой.

- Я не собираюсь нападать на Айви. Но я бы хотел ее видеть. Мне необходимо лично говорить с ней.

Тигвину не пришлось торговаться. Айви появилась на лестнице. Кир помогал ей спуститься, крепко держал за руку.

Король посмотрел на Айви — бледную, босую, с распущенными волосами, и в лице мелькнуло беспокойство.

Хористка подошла к королю и сделала попытку присесть, но ее колени дрогнули. Отец бросился к дочери, но Кир оказался быстрее. Он подхватил Айви, встал стеной позади, набросив ей на плечи съехавший плед.

— Хвенья всемогущий, — тихо сказал Король. — Ты выглядишь так, будто храм решил убить тебя раньше, чем я успел приехать.

Айви сдвинула брови. Кажется, она ожидала чего угодно — холодного приказа, обвинения, гнева, даже страха. Но не этого почти домашнего тона.

— Я тоже рада вас видеть, Ваше Величество, — отозвалась она хрипло.

Аполонет подошел ближе.

Тигвин тут же встал между ними. Любой другой человек уже отступил бы. Любой, кроме Короля.

Аполонет только перевел взгляд на Тигвина и тихо, почти устало спросил:

— Ты сейчас охраняешь ее от меня или меня от нее?

— Вы спрашиваете своего Главного Стража или отца? — мрачно ответил Тигвин.

Аполонет усмехнулся.

— Я спрашиваю по-человечески, Тиг.

Он снова посмотрел на Айви, долго и внимательно. Так, будто искал в ней не знакомую с детства девочку, а следы чего-то другого, нездешнего.

— Сядь, — сказал Король. - Этикет сейчас не кстати.

Айви вскинула подбородок.

— Я могу стоять.

— Вижу, — спокойно ответил Аполонет. — Из чистого упрямства и исключительно назло мне. Но если ты сейчас упадешь в обморок, я сочту это личным оскорблением Короны. А у меня и без того тяжелая ночь.

У Айви дрогнули губы.

Кир почти физически почувствовал, как в комнате чуть ослабло напряжение. Айви выдохнула и позволила ему усадить себя на край дивана.

Тигвин не сводил с Короля глаз.

— Почему ты пришел сам? — спросил он Короля, наконец без всяких церемоний.

Аполонет присел в кресло.

— Потому что не доверяю истерикам Улара. Потому что слишком давно знаю тебя. Потому что, — он коротко взглянул на Айви, — если уж твоя дочь решила устроить конец света в главном храме, я предпочитаю сначала услышать об этом от вас, а не от толпы перепуганных клириков.

— Это был не конец света, — пробормотала Айви.

— Пока нет, — мягко согласился Аполонет. — Но у тебя хороший потенциал.

Тишина в комнате снова натянулась струной.

Кир смотрел на Короля и понимал, почему люди ему подчиняются. Не из-за Короны. И даже не из-за страха. А потому, что Аполонет умел входить в комнату так, будто с ним вместе входил порядок. Даже если на деле он приносил не порядок, а приговор.

— Рассказывай, — сказал Тигвин.

— Ты не изменился, — вздохнул Аполонет. — Даже спустя столько лет по-прежнему уверен, что Королем в этой комнате назначили тебя.

— Если бы меня назначили Королем, было бы меньше проблем.

— Неправда. Просто все проблемы ты решал бы мечом.

— И это сэкономило бы нам кучу времени.

Айви устало прикрыла глаза.

— Если вы сейчас начнете вспоминать юность, я правда упаду в обморок. Уже не из вредности, а от тоски.

На этот раз Аполонет улыбнулся по-настоящему, тепло и почти ласково.

— Вот теперь я узнаю ту самую Айви, которую помню, — сказал он. — А то, признаюсь, на секунду испугался, что храм все-таки сумел сделать из тебя смиренную девицу.

— Храм пытался, — буркнула она. — Но, как видите, провалился.

— Вижу.

Аполонет перестал улыбаться.

Лицо его стало другим. Все еще спокойным. Все еще мягким. Но теперь перед ними сидел не человек, который помнит, как Айви в детстве воровала пирожные с королевской кухни и пряталась за мундиром Тигвина. Перед ними сидел король Равии. И он впервые мазнул взглядом по Киру, присутствие которого до этого игнорировал.

— Теперь, — сказал он, — давайте без шуток. Что произошло в храме?

Айви первой отвела взгляд.

Тигвин не знал, с чего начать, ведь его не было в храме.

Зато Кир был. Но и он не спешил рапортовать. Аполонет не мог не заметить их молчаливого сговора. Ему пришлось начать первым.

— Улар рассказал мне свою версию, — сдался Король. — По его словам, дочь моего Главного Стража, ведущая солистка храма Хвенья, во время вечерней службы впала в одержимость, изменила слова хвалы, заставила прихожан признаваться в грехах и расколола лик верховного бога. После чего рухнула на руки неизвестному юноше, а храм превратился в балаган.

Кир слегка поднял бровь.

— Неизвестный юноша - это я, - проговорил он.

Аполонет повернул к нему голову.

Вот теперь Король по-настоящему увидел его. Не мимоходом, не как часть мебели в комнате, а как человека, которого почему-то не представили.

Взгляд у него был цепкий, очень светлый и очень внимательный.

— Кирсан, — коротко представился Кир.

— Приятно познакомиться, Кирсан.

— Взаимно, Ваше Величество.

— Он был в храме, — вмешался Тигвин. — Видел все своими глазами и привел Айви домой.

Аполонет кивнул.

— Это хорошо. Тогда вы можете остаться.

Кир склонил голову. Разрешения он не спрашивал, но подыграл привычкам Короля.

— Как прикажете.

Король снова перевел взгляд на Айви.

— Итак?

Айви облизнула пересохшие губы.

— Я... не знаю, как это объяснить.

— Попробуй.

— Я начала петь, как обычно…

- Все было как обычно, - перебил ее быстро Кир. - Только свечи в этот раз поставили перед хором. Слишком близко к Айви. Они освещали ее немного зловеще. Казалось, что она сама светится.

- Чертовы клирики одержимы свечами, - мгновенно подыграл Тигвин. - Айви часто жалуется, что жар ей мешает.

Айви медленно кивнула.

- Да, мне было жарко. Все время.

Аполонет чуть сузил глаза.

- Может и народ помешался из-за свечей? - процедил Король.

- Мы не можем отвечать за всех, кто пришел на мессу. Вам стоит спросить у них, - дерзко выпалил Кир.

Он знал, что Король им не поверит. Но рассказать все как на духу про силу Айви и рискнуть ее жизнью - неприемлемо. Король не дурак, и вроде неплохой человек, но такая информация в его руках может однажды или даже очень скоро превратиться в оружие против Айви.

Кирсан по опыту знал: политикам доверять нельзя.

- Предлагаете мне лично опрашивать всех свидетелей? - поинтересовался Аполонет, чуть наклоняясь вперед.

Кир развел руками.

- У вас есть все возможности. Подключите сыск, стражу.

- И Главного Стража, - подсказал Король.

Он обжег Кира взглядом, но тот даже не моргнул.

- Айви плохо себя почувствовала, Ваше Величество. Всем в храме было не по себе. Вам точно нужно разобраться с этим происшествием.

Тигвин резко отвернулся к окну. Король это заметил мгновенно.

— Тигвин, — очень спокойно сказал он. — Повернись ко мне.

Тигвин не двинулся.

— Тигвин.

В комнате стало так тихо, что Кир услышал собственное дыхание.

Тигвин обернулся.

Аполонет смотрел на него без раздражения. Почти без выражения. И именно поэтому становилось особенно неуютно.

— Ты что-то знаешь, — произнес Король. — И, судя по твоему лицу, знаешь давно.

— Мой Король…

— Не надо. Не сейчас. Я приехал ночью не затем, чтобы слушать байки о свечах и ладане. Улар уже готов выть на весь дворец, что в Равии объявилась ведьма или хуже. И если в этот момент ты решишь, что можешь по привычке прикрыться молчанием, я очень быстро перестану быть твоим другом.

Он говорил тихо, почти ласково, но Киру стало не по себе. Айви тоже побледнела.

Король назвал ее ведьмой. Не прямо, но озвучил версию. Это очень плохо.

Тигвин выдержал взгляд Короля, устало провел ладонью по лицу и сказал:

— Я рассказал тебе все, Пол. Кирсан принес Айви еле живую. Что еще ты хочешь от меня?

Король медленно выдохнул и спросил прямо:

- Кто ее мать, Тиг?

- Медичка из госпиталя. - Тигвин попытался звучать небрежно, но его голос дрогнул.

Аполонет заметил это мгновенно. Он также понял, что ничего больше старый друг ему не скажет.

Вместо лишних расспросов он глянул на Айви и как будто что-то посчитал.

- Ты был в Арике тогда.

Тигвин кивнул.

Кирсан невольно отдал должное памяти и математическим способностям Аполонета.

— Только не говори, что я сейчас среди ночи приехал выяснять, не влюбился ли мой главный страж в зверолюдку. — Во имя Хвенья, Пол, — мрачно отозвался Тигвин. — У Айви человеческая мать. - Поклянись!

- Во имя Хвенья. - Тигвин сложил руки на груди крестом.

Король вытер со лба воображаемый пот. Но ни Кир, ни Тигвин не купились. Главный Страж знал своего сюзерена слишком хорошо, а нефилим прекрасно читал его.

Веселье быстро улетучилось из гостиной. Король теперь выглядел не властным, не собранным, а просто уставшим человеком, который боялся услышать от друга страшную тайну.

— Я так и думал, — сказал он. — Только все равно сложно отрицать, что с тобой происходит нечто необычное.

Айви вскинула голову.

— Вы знали про мой дар?

Уставшая девочка мгновенно разрушила башню лжи из хрусталя.

— Нет, — честно ответил Аполонет. — Но я давно знал, что твой голос действует на людей сильнее, чем должен действовать просто талант. И, признаться, предпочитал считать это благословением Хвенья и хорошей школой. Так было спокойнее.

Айви моргнула.

— Это не магия. Я просто хорошо пою.

— О, я в этом не сомневался, — сухо сказал Король. — Но суть не меняется.

Он встал, оперся ладонями на спинку кресла и на несколько секунд прикрыл глаза, словно собирался с мыслями.

— Хорошо, — произнес Аполонет. — Значит, так. Прямо сейчас я на вашей стороне.

Никто не ответил. Он усмехнулся безрадостно.

— Не благодарите за милость.

— Мы слушаем, — сказал Тигвин, игнорируя насмешку Короля.

— Прямо сейчас, — повторил Аполонет, — я не позволю Улару или кому бы то ни было прикоснуться к Айви. Ни храму, ни совету, ни особенно тем идиотам, которые уже наверняка решили, что лучшее решение любой проблемы — костер. Пока речь идет о слухах, страхе и непонятной вспышке силы, я могу держать это в своих руках.

Айви облегченно выдохнула.

Кир заметил, что ее пальцы, сжимавшие край пледа, чуть разжались.

Но Аполонет не закончил.

— Только не путайте это с победой, — тихо сказал он. — Сегодня ночью я пришел сюда как человек, который знает ваш дом слишком давно и не хочет отдавать дочь своего главного стража перепуганным клирикам. Но завтра утром все изменится.

Айви нахмурилась.

— Что значит — изменится?

— Значит, утром ты и Тигвин явитесь во дворец на аудиенцию.

Тигвин выпрямился.

— С кем?

— Со мной, — ответил Аполонет. — И не только. Будут Улар, двое советников, лекарь, возможно, кто-то из жрецов, если паства сочтет это необходимым. Я хочу услышать все заново — уже официально. При свидетелях. В рамках двора, а не семейной беседы посреди ночи.

— Нет, — сразу сказал Тигвин.

Аполонет медленно повернул к нему голову.

— Нет?

— Айви никуда не поедет утром, если к тому времени не сможет стоять без посторонней помощи.

— Тогда ее внесут на руках, — сухо сообщил Король. — Но она будет там.

Айви дернулась, будто ее ударили.

— Вы же только что сказали, что на моей стороне.

— Сказал.

— Тогда почему звучит так, будто вы уже решили, что я опасна?

Аполонет посмотрел на нее долго и пристально.

— Потому что я не имею права не рассматривать этот вариант.

Он сказал это мягко, почти с сожалением. Но слова все равно упали на пол как камни.

Айви побледнела еще сильнее.

— Сегодня в храме произошло нечто, чего я не понимаю. И чего, если честно, не понимает никто из нас. Возможно, это было благословение. Возможно — проклятие.

- Или это знак, что боги вернутся, - перебил Кир.

Король вздрогнул и смерил его взглядом.

Аполонет посмотрел на него дольше, чем требовал простой этикет. Будто откладывал это лицо в память. На потом.

Больше он не пытался давить на Кира. Словно понял, что это бессмысленно.

Он даже не стал указывать на дерзость. Просто сказал:

- Богов здесь никто не ждет, сынок. Ни во дворце, ни в храме. Здесь все верят мне. Я не позволю храму объявить Айви чудовищем. И точно так же не могу позволить себе роскошь закрыть глаза и сделать вид, будто ничего не случилось.

Он замолчал.

Айви смотрела на него так, будто впервые по-настоящему увидела разницу между Аполонетом, который мог подарить ей в семь лет белую кобылу за красивую сонету, и Аполонетом, который сидит на троне.

— Значит, завтра вы будете меня судить? — спросила она.

— Нет, — ответил Король. — Завтра я буду решать, как не дать судить тебя другим.

И это прозвучало страшнее любого обвинения.

Тигвин скрестил руки на груди.

— А если мне не понравится то, как ты собираешься это делать?

Аполонет посмотрел на него с усталой нежностью человека, который слишком давно знает чужой характер.

— Тогда ты, как всегда, начнешь огрызаться, — сказал он. — Но все равно сделаешь то, что я велю. Потому что прекрасно понимаешь: пока это в моих руках, у Айви еще есть шанс. Если дело уйдет к храму — шансов не останется вовсе.

Тигвин промолчал.

А это уже было ответом.

Король перевел взгляд на Кира.

— А вы, Кирсан?

Кир чуть приподнял бровь.

— Я?

— Вы ведь тоже не случайно здесь, — спокойно сказал Аполонет. — И, судя по тому, как моя хористка вцепилась в вас, когда я вошел, за последние часы вы стали для нее важнее, чем положено незнакомому юноше. Поэтому спрашиваю прямо. Она контролировала себя?

Айви резко повернулась к нему.

Кир помолчал.

Он чувствовал взгляд Тигвина, настороженный и тяжелый. Чувствовал взгляд Аполонета — внимательный, цепкий, безжалостно спокойный. И Айви, которая смотрела так, будто от его ответа сейчас зависит слишком многое.

— Нет, — сказал Кир наконец. — Айви ничего и никого не контролировала. Она просто пела.

Кир выдержал взгляд Короля, не отвёл глаз.

Аполонет кивнул так, будто услышал именно то, чего ожидал.

— Благодарю, Кирсан. Тебе завтра тоже стоит присутствовать.

Кир был только рад. Он готов был лгать и завтра тоже. Лишь бы все оставили Айви в покое.

Король подошел к дивану, но остановился на расстоянии вытянутой руки — не вторгаясь в пространство Айви, не нависая, не давя своей властью сильнее, чем уже давил.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Айви не сразу, но все-таки подняла голову.

Король чуть склонил голову набок и попросил почти тем же тоном, каким говорил с ней в детстве:

— Очень тебя прошу, оденься скромно, не дерзи первосвященникам и не пой до аудиенции.

Айви смотрела на него, а потом — совершенно неожиданно — тихо фыркнула.

Тигвин прикрыл глаза с явным облегчением. Кир тоже позволил себе расслабиться.

Аполонет выпрямился.

— Вот и хорошо.

Он надел перчатки и снова стал Королем. Сейчас он выйдет за дверь и начнет двигать фигуры по доске так, чтобы к утру двор не разорвало на части.

— За вами пришлют экипаж, — сказал он, набрасывая плащ. — Не стражу. Обычный дворцовый экипаж, без гербов.

— А Улар? — спросил Тигвин. - Он не начнет действовать до рассвета?

— Улар до утра будет молиться, писать доносы и убеждать себя, что я сошел с ума, раз я не позволил ему немедленно запереть твою дочь в храмовом подвале. Пусть занимается.

— И тебе этого хватит?

Аполонет посмотрел на него прямо.

— Должно хватить.

Тигвин усмехнулся безрадостно.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

Кир невольно опустил взгляд, пряча усмешку. Айви тоже едва не улыбнулась.

Только на этот раз Аполонет этого не поддержал.

Он уже шел к двери, когда вдруг остановился и, не оборачиваясь, произнес:

— Сегодня ночью я пришел как человек, который знает ваш дом слишком давно и слишком хорошо помнит, кем вы оба были до всего этого, — сказал он. — Завтра вы увидите меня на троне. И я очень советую вам не путать одно с другим.

После этих слов в комнате стало холодно. Ни угрозы. Ни крика. Ни приказа.

Слова предназначались по большей части Киру. Тигвин давно перестал путать Пола и Короля. Айви тоже всегда соблюдала этикет, но все равно сжалась, будто ее ударили.

Тигвин молча кивнул.

Аполонет обернулся, задержал взгляд на Айви — всего на секунду. Потом на Тигвине. Потом на Кире, словно мысленно ставя и его на доску, где уже давно шла партия, о правилах которой он сам пока знал слишком мало.

— До встречи, — сказал Король.

Дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно.

Тишина, которую Аполонет оставил после себя, оказалась громче любого дворцового колокола.

Глава 11. Между Храмом и Короной

Айви давно не была во дворце. В детстве это место пахло старыми книжками из библиотеки, акацией в саду и теплыми пирогами с локвой, которыми всегда угощал повар на кухне.

Сегодня Айви почувствовала запах ладана, едва переступила порог западного крыла. Именно от этого запаха ее замутило сильнее, чем от бессонной ночи и пустого желудка.

Церковники уже здесь.

Они шли по длинной галерее вслед за дворцовым секретарем.

Тигвин — на полшага впереди, такой прямой и собранный, будто не провел ночь без сна и не слушал до рассвета, как дочь ворочается за стеной.

Кир — чуть позади, молчаливый, настороженный, слишком спокойный для человека, которого в любой момент могли выставить за дверь или, наоборот, втянуть в это разбирательство глубже, чем ему хотелось бы.

Айви старалась смотреть только вперед.

Не на витражи в высоких окнах. Не на придворных, которые при их появлении опускали головы, но слишком уж внимательно следили за каждым шагом. Не на собственные руки, стиснутые так крепко, что ногти впивались в ладони. Если начать думать о том, что они идут не на обычную аудиенцию, а на суд, можно развернуться и побежать. А бегать от королей, Айви подозревала, еще опаснее, чем падать в обморок у них на глазах.

— Не молчи так выразительно, — тихо сказал Кир за ее плечом.

Айви не обернулась.

— Я не молчу выразительно. Я молчу из последних сил.

— Это я и имел в виду. Это пугает.

— Ох, Кир, отстань. Я умираю от страха.

— Знаю. Я не позволю им обидеть тебя. Отец - тоже.

Она улыбнулась, кивнула и сжала руку нефилима чуть крепче.

Тигвин не повернул головы, но Айви все равно почувствовала, как он уловил этот обмен репликами. Вчера ночью он хотя бы пытался быть отцом. Сегодня в нем вернулся Главный Страж Короны.

Секретарь остановился у высоких дверей, обитых темным деревом и бронзой.

— Его Величество ожидает, — произнес он сухо.

Тигвин кивнул. Айви невольно расправила плечи.

Двери распахнулись.

Это был не тронный зал — слишком маленький, слишком закрытый для публичной аудиенции. Но и не кабинет, не семейная гостиная, не место для дружеских разговоров. Узкое высокое помещение с двумя окнами, затянутыми серым утренним светом, длинным столом у стены и креслом на возвышении в глубине, где уже сидел Аполонет.

Вчера, когда король сидел напротив нее в дорожном одеянии и устало шутил про тяжелое утро, он казался почти человеком. Сейчас от него не осталось ничего.

Он был в темно-синем камзоле с серебряной вышивкой по вороту, без плаща, без следов ночной усталости, без единой лишней морщины на лице. Если бы Айви не видела его несколько часов назад в собственном доме, она бы решила, что тот человек ей просто приснился.

Справа от Короля стоял первосвященник Улар — белый, сухой, как оголенный корень, с тем выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он собирался назначить кого-нибудь еретиком во имя всеобщего блага. Рядом с ним стоял толстый Дамир. Как антоним фанатичного Улара. Две крайности церкви: суровый аскетизм и бескрайняя власть.

Чуть поодаль, у окна, расположился пожилой советник с пергаментами в руках — Айви смутно помнила его лицо по дворцовым приемам. У стены, почти не двигаясь, стоял лекарь в темной мантии. И только когда двери за ними закрылись, Айви заметила Ладина.

Он стоял слева, ближе к клирикам.

Лицо у него было бледное, почти серое, но взгляд — жесткий, воспаленный, слишком внимательный. Он смотрел только на нее. Так, будто весь этот зал, Король, Улар, даже собственный дядя перестали существовать с той минуты, как она вошла.

Айви тут же захотелось сделать что-нибудь глупое. Например, показать ему язык. Или плюнуть под ноги. Или спросить вслух, не устал ли он таскаться за ней по всему дворцу.

Вместо этого она присела в реверансе.

Тигвин и Кир склонили головы.

— Подойдите, — сказал Аполонет.

Вот и все.

Ни приветствия, ни мягкости, ни даже тени вчерашнего почти ласкового тона. Только ровный голос короля, который вызвал подданных и собирается решить, что с ними делать дальше.

Они подошли ближе.

— Это закрытая аудиенция, — произнес Аполонет, когда все заняли свои места. — Все, что будет сказано здесь, останется в этих стенах до моего отдельного распоряжения. Любая попытка вынести наружу подробности вчерашней службы будет расценена как прямое неповиновение короне. Надеюсь, я говорю достаточно ясно.

Он смотрел не на Айви, а на Улара и Дамира.

Худой первосвященник едва заметно поджал губы.

— Более чем, Ваше Величество.

— Прекрасно. Тогда начнем.

Аполонет перевел взгляд на Айви.

— Вчера во время вечерней службы в главном храме Хвенья произошло событие, которое уже к полуночи успело породить больше слухов, чем некоторые войны за год. Я хотел бы избежать и того, и другого. Поэтому сначала выслушаю официальную версию храма, затем — вашу, командор Шторм. После этого задам вопросы госпоже Айви и, если сочту нужным, свидетелям. Только потом будет принято решение. Всем все понятно?

— Да, Ваше Величество, — первым ответил Тигвин.

Айви просто кивнула. Говорить было опасно: в горле стоял сухой ком, и она не была уверена, что голос не дрогнет.

— Тогда, Улар, — сказал Король. — Прошу.

Первосвященник шагнул вперед.

— Ваше Величество, — начал он, сложив руки перед собой. — Вчера во время службы, посвященной Хвенья, госпожа Айви Шторм, состоящая при храме как ведущая хористка, изменила ход священного песнопения. Текст гимна был нарушен, присутствующие в зале люди пришли в состояние крайнего возбуждения, а затем начали публично выкрикивать сведения, которые, мягко говоря, не предназначались для храмовых сводов. После чего лик Хвенья, стоявший за алтарем, дал трещину и раскололся.

Он говорил спокойно. Почти безэмоционально. И именно поэтому по спине у Айви медленно полз холод.

— Я не берусь утверждать, что речь идет о сознательном колдовстве, — продолжил Улар. — Но факт остается фактом: девушка, стоявшая в центре храма, стала причиной осквернения святыни и массового наваждения. В подобных случаях долг храма — изолировать источник угрозы до выяснения обстоятельств.

— Источник угрозы, — повторил Аполонет. — Вы говорите о дочери моего Главного Стража так, будто речь идет о бочке с горючим маслом.

— Если бочка с горючим маслом взрывается в главном храме столицы, я тоже предпочел бы не держать ее посреди города, — невозмутимо отозвался Улар.

Айви вскинула глаза.

Тигвин рядом даже не шевельнулся, но воздух вокруг него словно стал жестче.

— Осторожнее, Улар, — тихо сказал он. — Вы сейчас говорите о моей дочери.

— Я говорю о том, что видел весь храм.

— Вы сами не понимаете, что видели.

— Именно поэтому и прошу передать ее под надзор тем, кто имеет дело с подобными вещами столетиями.

— Вы предлагаете запереть мою дочь в храме, пока вы будете решать, ведьма она или нет, — голос Тигвина звучал все так же ровно, но Айви слишком хорошо знала этот тон. Еще немного — и кто-то останется без головы. — И называете это надзором?

— Я называю это осторожностью.

— А я — бредом.

— Довольно, — спокойно произнес Аполонет.

И оба замолчали.

Король сплел пальцы перед собой и перевел взгляд на Улара.

— Что именно вы требуете от Короны?

— Временной изоляции Айви Шторм, — немедленно ответил первосвященник. — Запрета на появление в храме, участия в любых службах и, до выяснения обстоятельств, передачи ее под совместный надзор короны и храма.

— Под чьим именно надзором? — уточнил Аполонет.

Улар замялся всего на долю секунды.

— Моим.

Аполонет чуть склонил голову набок.

— Разумеется, вашим.

В голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Но у Айви отчего-то по спине побежали мурашки.

— Теперь ты, Тигвин, — сказал Король.

Тигвин шагнул вперед.

— Моя дочь вчера потеряла сознание прямо в храме, — произнес он. — К моменту, когда ее доставили домой, она едва держалась на ногах. Ночью ее осматривал лекарь. У Айви сильное истощение, жар и полное отсутствие сил на то, чтобы сознательно устраивать заговор против храма и короны. Она не меняла гимн намеренно. Не пыталась причинить вред присутствующим и, скорее всего, рухнула бы на пол прямо у алтаря.

— Вы хотите сказать, что все случившееся было простым обмороком? — спросил Улар.

— Я хочу сказать, что в вашем храме никто даже не попытался помочь девушке, пока она пела до потери сознания, — отрезал Тигвин. — Если уж говорить об ответственности, начать стоит с того, как храм довел до этого собственную хористку.

Айви невольно покосилась на Аполонета.

Тот слушал, не перебивая. Только взгляд у него становился все внимательнее.

— Вы были в храме? — спросил он вдруг у лекаря.

Тот выступил вперед и поклонился.

— Нет, Ваше Величество. Но ночью я осматривал госпожу Айви по вашему приказу. У нее действительно был жар, сильное нервное истощение, спазмы в мышцах и признаки полного переутомления. В таком состоянии человек может не помнить часть происходившего и действовать не вполне осознанно.

— Не вполне осознанно, — повторил Улар с плохо скрытым раздражением. — Это не объясняет, почему лик Хвенья раскололся.

— А вы можете объяснить? — очень вежливо поинтересовался Аполонет.

Первосвященник сжал губы.

— Нет, Ваше Величество. Но...

— Вот именно. Не можете.

Он сказал это тихо, но слова прозвучали как удар.

— Айви, — король впервые обратился к ней напрямую. — Подними голову.

Она послушалась.

Аполонет смотрел на нее так, как, наверное, смотрел на карты перед сражением — пытаясь понять, где слабое место, где ложь, где тот ход, который еще можно просчитать.

— Расскажи, что помнишь о вчерашней службе.

Айви медленно вдохнула.

— Я вышла к алтарю как обычно, — сказала она. — Начала петь. Первые строфы помню хорошо. Потом... стало тяжело дышать. Как будто в храме вдруг стало очень жарко. У меня закружилась голова. Я помню лица людей в первом ряду, свечи, музыку. А потом все как будто поплыло.

— Ты изменила текст хвалы сознательно?

— Нет.

— Помнишь, что говорили прихожане?

— Нет.

Это было не совсем правдой. Она помнила обрывки. Чужие голоса, хриплый смех, чье-то отчаянное «только не говорите жене». Но этого было слишком мало, чтобы складываться в цельную картину, и слишком много, чтобы рассказывать вслух.

— Ты помнишь момент, когда раскололся лик?

— Нет, Ваше Величество.

Аполонет не сводил с нее глаз.

— Что ты помнишь последним?

Айви замялась. Кир едва заметно переступил с ноги на ногу у нее за спиной.

— Песню, — сказала она наконец. — И то, что в какой-то момент мне стало страшно.

— Почему?

— Потому что я боялась сломать хор. Боялась подвести прихожан и Храм.

Тишина в зале стала вязкой.

Улар тут же подался вперед.

— Вот видите, Ваше Величество. Она сама признает, что боится Храма. Боится гнева божьего. Без сомнения, она одержима!

— Я пока вижу только девушку, которая не до конца понимает, что с ней произошло, — перебил Аполонет. — Уверен, многие прихожане чувствуют то же самое. Они тоже все одержимы?

Первосвященник осекся.

Айви не успела даже выдохнуть, когда из левого ряда раздался голос Ладина.

— Ваше Величество, позвольте мне сказать.

Вот теперь Аполонет повернулся к нему.

— Говори.

Ладин шагнул вперед. Свет из окна упал на его лицо, и Айви увидела, как плохо он выглядит. Серое лицо, лихорадочный блеск в глазах, слишком крепко стиснутые руки. Он был похож не на человека, который пришел свидетельствовать, а на человека, который слишком долго сдерживал что-то внутри и вот-вот сорвется.

— Хористка лжет. Вчерашняя служба не была простой случайностью. Странности вокруг нее происходят не впервые. Это ведьмина суть лезет наружу.

Айви похолодела.

- Ублюдок, - шепнул Кир у нее за спиной еле слышно.

Что-то подсказывало, нефилим видит Ладина не в первый раз.

Не желая, чтобы Кир вмешивался, Айви сама поспешила ответить

— И ты, разумеется, решил, что лучшее решение — прийти сюда и обвинить меня в колдовстве? — спросила Айви, глядя Ладину прямо в глаза.

— Я решил, что лучшее решение — не делать вид, будто ничего не происходит, — резко ответил Ладин. — Вчера люди в храме сходили с ума, Айви. Лик Хвенья раскололся у тебя за спиной. Ты сама слышишь себя?

— Слышу, — огрызнулась она. — И, в отличие от некоторых, не бегаю по дворцу с криками «ведьма!»

— Довольно, — сказал Аполонет.

На этот раз жестче.

Айви прикусила язык. Ладин тоже замолчал, но взгляд не отвел.

— Вы утверждаете, что госпожа Айви и раньше вызывала у вас подозрения? — спросил Король.

— Да, Ваше Величество.

— И сообщали об этом кому-либо из старших?

Ладин запнулся на миг. Но Айви увидела, как Аполонет это заметил.

— Накануне я обсуждал это с первосвященником Дамиром, моим дядей, — ответил Ладин.

— Речь шла исключительно о безопасности храма? — голос Короля оставался ровным. Почти мягким.

Ладин побледнел еще сильнее.

— Разумеется.

Аполонет откинулся на спинку кресла и несколько мгновений молчал, разглядывая его с тем самым опасным спокойствием, от которого Айви еще в детстве хотелось либо провалиться под землю, либо признаться сразу во всем, включая украденные пирожные и разбитую вазу.

— Скажите мне, Ладин, — произнес король наконец. — Вы сейчас говорите, как прихожанин Храма, обеспокоенный безопасностью паствы, или как отвергнутый поклонник?

В зале стало так тихо, что Айви услышала, как Улар втянул воздух.

Ладин застыл.

— Ваше Величество...

— Я задал очень простой вопрос.

— Мои чувства здесь ни при чем, — выговорил он, и Айви поняла: попал. Король попал точно в цель. — Речь идет о храме. О Хвенья. О том, что случилось вчера.

— Вот и держитесь этого, — отрезал Аполонет. — Потому что как только в обвинении начинает звучать личная обида, ревность или, не дай боги, отвергнутая привязанность, оно перестает быть обвинением и превращается в дурно скрытую травлю. А я не люблю, когда в моем присутствии пытаются сводить личные счеты под видом благочестия.

Ладин стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Он был бы рад напомнить Королю о колдовстве Айви в его сторону лично. Но даже своими куриными мозгами понимал, что эти обвинения будут обращены против него же.

Особенно в присутствии Главного Стража, который мог бы быстро открутить ему голову за посягательство на дочь. И вряд ли его спасет присутствие Короля, Улара, даже дядя не вступится.

Айви, наверное, должна была почувствовать торжество. Вместо этого внутри стало только тяжелее. Потому что Ладин сейчас выглядел не побежденным, а раненым. И такие люди редко успокаиваются после одного удара.

— Благодарю, — холодно сказал Аполонет. — Можете отойти.

Ладин отступил на шаг. Не поклонился. Не поднял глаз. Он скрылся за тучным дядей, но Айви все равно чувствовала его присутствие почти физически, как занозу под кожей.

Король перевел взгляд на Кира.

— Теперь вы, Кирсан.

Кир вышел вперед легко, почти лениво. Но Айви слишком хорошо уже знала его лицо, чтобы не заметить, как он собран.

— Вы находились в храме во время службы?

— Да, Ваше Величество.

— Где именно?

— У западной колоннады, недалеко от хора.

— И что вы видели?

Кир чуть пожал плечами.

— То же, что и остальные. Госпожа Айви начала петь, потом ей стало плохо. Люди в храме повели себя так, будто с них разом сорвало все приличия. Кто-то смеялся, кто-то орал, кто-то признавался в таком, что я бы на их месте немедленно покинул столицу. Потом треснул лик, а сама госпожа Айви едва не рухнула на пол.

— Вы считаете, она действовала осознанно?

Кир помолчал. Айви невольно задержала дыхание.

— Осознанно лишилась чувств? Это вряд ли…

Улар раздраженно дернул щекой и не сдержался:

- Мальчишка врет! Он видел то же, что и я. Она светилась, смеялась. Она наслала морок на толпу и бросила вызов Хвенья.

- Уймись, Улар. Мы все это слышали, - оборвал его Аполонет.

- Мальчишка взял себя в руки и помог хористке выйти на воздух, а не помчался докладывать во дворец. Кажется, милосердие проявил именно я, а не служитель Храма, - метко приложил Улара Кир.

Лицо Улара вытянулось. У него не нашлось, что ответить.

- Разве не этому нас учил Хвенья, братья, - продолжил Кирсан звучно. Его голос стал громче и торжественнее. - Помоги ближнему, если он в беде. Не отвернись от нуждающегося. Вопреки гордыне и корысти - протяни руку помощи.

Его слова разлетелись по зале эхом. На мгновение всем стало не по себе. Даже Король зябко повел плечами. Тигвин поморщился, а первосвященники сгорбились, сжались в комок. Даже огромного Дамира стало меньше.

Ладин вообще закрыл лицо руками.

Только Айви не шелохнулась. Она буквально впитала в себя отповедь Кира.

- Я исполнял волю Хвенья, первосвященник, - проговорил Кирсан уже тише. - Пока вы бежали наперегонки с ветром, бросив свою паству.

Айви едва не фыркнула. Она опустила голову, изо всех сил пряча усмешку.

Улар, кажется, был готов его убить.

Аполонет не улыбнулся, но что-то в его лице на миг смягчилось.

— Благодарю. Пока достаточно.

Кир отступил назад.

И тогда Король замолчал надолго.

Он смотрел на них всех по очереди — на Улара, Дамира, на Тигвина, на Айви, на Ладина, даже на старого советника у окна, будто собирал в голове не просто слова, а весь рисунок вчерашнего вечера. Айви в этот момент поняла, что больше всего боится именно этой тишины. Не обвинений. Не храма. Не Ладина. А человека, который сидит перед ними и решает, что теперь считать правдой.

— Хорошо, — сказал Аполонет наконец. — Моё решение будет следующим.

Улар чуть подался вперед. Тигвин, наоборот, застыл.

— На данный момент у меня нет оснований признавать госпожу Айви Шторм виновной в сознательном осквернении храма или умышленном причинении вреда присутствующим, — произнес король. — Вчерашнее происшествие остается предметом разбирательства, а не приговором. Следовательно, никаких храмовых подвалов, тайных изоляций и прочих проявлений чрезмерного рвения не будет.

Улар открыл рот.

— Ваше Величество, но…

— Я еще не закончил.

Он сказал это негромко. Но первосвященник мгновенно замолчал.

— До окончания разбирательства Айви Шторм остается под покровительством короны и под личной ответственностью командора Тигвина Шторма, — продолжил Аполонет. — Храм не имеет права предпринимать в отношении нее никаких действий без моего прямого распоряжения. Госпоже Айви временно запрещается участие в публичных службах, выступлениях и любых церемониях в главном храме Хвенья. Она не покидает столицу без моего дозволения и обязуется являться по первому требованию короны.

Айви почувствовала, как что-то внутри нее медленно сжимается.

Не оправдали. Не отпустили. Просто пересадили из одной клетки в другую, чуть просторнее и с более красивой решеткой.

— Кроме того, — Аполонет перевел взгляд на Кира, — свидетель Кирсан остается в столице до дальнейшего распоряжения. Мне могут понадобиться его показания.

Кир чуть склонил голову.

— Разумеется, Ваше Величество.

— Лекарь будет наблюдать состояние госпожи Айви в ближайшие дни, — добавил король. — Если ее самочувствие ухудшится или случится нечто, хоть отдаленно напоминающее вчерашний вечер, Командор Шторм немедленно сообщает об этом мне. Не Храму. Мне.

Тигвин кивнул.

— Да, Ваше Величество.

— А теперь, — Аполонет повернулся к Улару, — если у вас есть еще доказательства, что девушка представляет сознательную угрозу, а не стала жертвой того, чего пока не понимает никто из нас, я готов принять их позже. В письменном виде. После того, как вы сами успокоитесь и перестанете предлагать мне запереть половину столицы в подвалах ради душевного равновесия второй половины.

Советник у окна едва заметно кашлянул, пряча смешок.

Улар побелел.

— Как прикажете, Ваше Величество.

— Вот и прекрасно. Аудиенция окончена.

Все произошло слишком быстро.

Еще секунду назад Айви казалось, что сейчас решается ее жизнь. А теперь зал уже рассыпался на отдельные движения: Улар отступил, сжимая губы; советник собрал пергаменты; лекарь поклонился и отошел к двери. Ладин не смотрел ни на кого. Только на Короля — так, будто хотел что-то сказать, но не смел. Или не успел. Дамир тянул его за локоть к выходу.

Тигвин положил ладонь ей между лопаток.

— Идем, — тихо сказал он.

Она кивнула.

Ноги были ватными, голова — пустой и тяжелой одновременно. Они с Киром и Тигвином уже почти дошли до дверей, когда голос Аполонета остановил их.

— Командор Шторм. На пару слов.

Тигвин замер.

Айви тоже. Кир едва заметно напрягся.

— Айви, - добавил Король, - тебя встретит камердинер и проводит в покои. Кирсану тоже выделят комнату рядом. Отец навестит тебя позже.

Айви хотела возразить, но сил спорить не осталось. Они с Киром вышли в коридор и двери за ними закрылись.

Несколько секунд они просто стояли молча.

Потом Айви прислонилась плечом к стене и выдохнула.

— Ненавижу дворец.

— А я только начал проникаться, — отозвался Кир.

Она повернула к нему голову.

— Тебе смешно?

— Нет. Но если я сейчас начну говорить серьезно, ты снова решишь, что мир кончился.

— Он и так, кажется, кончился.

Кир взял обе ее руки в свои и сказал:

— Если бы кончился, нас бы уже тащили в храмовые подвалы. А так - всего лишь официально посадили на поводок.

Айви невольно хмыкнула.

— Спасибо. Стало гораздо легче.

— Я очень стараюсь.

Он выглядел почти расслабленным. Но Айви уже научилась различать в нем это состояние — когда внешне все спокойно, а внутри он натянут как струна.

— Что? — спросила она тихо.

Кир не ответил.

Он смотрел куда-то ей за плечо.

Айви обернулась.

В конце галереи, у окна, стоял жрец в темной дорожной мантии. Ничего примечательного — высокий, худой, с убранными назад волосами и лицом, которое легко потерялось бы в любой храмовой процессии.

Айви почувствовала, как Кир рядом с ней каменеет.

Не вздрагивает. Не дергается. Именно каменеет — будто из живого человека разом вынули тепло.

— Кир? — тихо позвала она.

Он не ответил.

Жрец склонил голову в вежливом, почти безупречном поклоне, как если бы приветствовал случайно встреченных знакомых. А потом развернулся и пошел прочь по галерее. Только тогда Кир выдохнул.

— Кто это? — спросила Айви.

— Неприятности, — сказал Кир хрипло.

Он перевел на нее взгляд, и на одно короткое мгновение она увидела в его лице то, чего раньше не видела никогда.

Страх.

Не тревогу. Не раздражение. Не злость, а настоящий страх.

— Что за неприятности? - Айви дергала его за рукав, пытаясь добиться подробностей.

Кир посмотрел в пустую галерею, где уже исчезла темная фигура жреца, и сжал челюсть так, что на скулах проступили резкие тени.

— Разрушенный храм покажется нам мелочью…

Глава 12. Старший

Айви не сразу поняла, как вообще дошла до своих покоев.

Коридоры дворца тянулись один за другим: одинаково светлые, одинаково тихие, одинаково чужие. Под ногами мягко пружинил ковер, за высокими окнами полыхал полдень, где-то вдалеке звенела посуда и смеялись люди, словно в этом мире не было ни расколотого божественного лика, ни первосвященников, готовых упрятать ее в подвал, ни странного жреца, от одного взгляда на которого Кир побледнел так, будто увидел не человека, а собственную смерть.

Камердинер открыл перед ними дверь, поклонился и исчез так тихо, будто растворился в стенах.

Покои оказались просторными, светлыми и слишком красивыми для клетки. Узкие окна выходили в сад, на низком столике уже ждали кувшин с водой, фрукты и чашка с чем-то дымящимся, пахнущим мятой и медом. У стены стояла ширма, за ней угадывалась ванная ниша. На спинке кресла лежал тонкий плед.

Айви остановилась посреди комнаты.

Кир закрыл дверь.

Он скользнул взглядом по окнам, по второй двери в смежную комнату, по камину, по тяжелым шторам. Слишком быстро. Слишком привычно. Как будто не в гостевые покои вошел, а оценивал место, из которого в случае чего придется выводить ее силой.

— Ненавижу дворец, — сказала она устало.

— Ты уже говорила, — отозвался он.

Голос звучал почти ровно, но Айви слишком хорошо запомнила его лицо в галерее, чтобы поверить этому спокойствию.

— А ты так и не ответил мне, кто это был.

Кир промолчал.

Он подошел к окну, отдернул край шторы ровно настолько, чтобы увидеть двор, и тут же отпустил ткань. Потом обернулся.

В обычный день Айви, наверное, разозлилась бы. Сейчас злость смешивалась с усталостью и липким страхом, который так и не ушел после аудиенции.

— Кир.

— Тебе надо отдохнуть, — сказал он.

— Не переводи разговор.

— Айви.

— Нет, — она шагнула к нему, сама не понимая, откуда взялись силы. — Не смей опять делать это. Не смей смотреть на меня так, будто я маленькая и мне лучше не знать. Во дворце какой-то жрец просто кивнул тебе, и ты побелел так, словно храм обрушился второй раз. Кто. Это. Был?

Он стиснул челюсть.

В солнечном свете лицо у него казалось слишком спокойным, почти бесстрастным, но Айви видела, как напряжены плечи, как неподвижно лежат вдоль тела руки. Так замирают хищники перед прыжком — или перед ударом, который еще нельзя отразить.

- Скажи мне, Кирсан, - попросила Айви. В этой просьбе был тот самый приказ.

После скандала в храме он почти забыл о странной силе Айви. Кир не мог солгать ей, но и всю правду сразу не выдал.

— Человек из моего прошлого, — сказал он наконец.

— Это я уже поняла.

— И этого пока достаточно.

— Для тебя, может быть.

— Для тебя — тоже.

Айви уставилась на него. Она попыталась снова вырвать у него признание, но прикрыла глаза. У нее снова кружилась голова. Киру ее слабость была на руку.

Он надавил ей на плечи, заставляя присесть на кушетку.

- Ты снова бледная, как мел, Айви. Не стоит сейчас испытывать свои силы. Не здесь и не сейчас.

Кир присел к ней рядом и взял за руку. Он прижал к губам чуть подрагивающие пальчики. Айви не сопротивлялась, лишь проворчала:

— Прекрасно. Значит, мы снова играем в «поверь мне на слово, а объяснения я выдам когда-нибудь потом»?

— Я не играю, — резко ответил он.

Она вздрогнула.

Не от громкости, Кир почти не повысил голос. От того, как это прозвучало. Слишком жестко. Слишком натянуто. Словно что-то внутри него наконец треснуло.

Он прикрыл глаза и коротко выдохнул.

— Прости.

Айви молчала.

Кир провел ладонью по лицу, будто пытался вернуть себе привычное спокойствие.

— Я не хочу втягивать тебя в это раньше времени.

— А, конечно. Нам же так прекрасно удается держать меня в стороне от всего, что происходит.

Он едва заметно дернул уголком рта, но улыбки не вышло.

— Ты права.

Несколько секунд он просто смотрел на нее. Айви коснулась его щеки, погладила и попросила:

- Скажи мне, Кир. После всего, что рассказал ночью отец, еще одна тайна меня не убьет.

Кирсан в этом сомневался, но все же ответил, как на духу.

— Это мой наставник. Раз он здесь, значит, все стало хуже, чем я надеялся.

Айви нахмурилась.

— Наставник? Жрец?

— Не совсем.

— Он тоже нефилим? - быстро догадалась Айви.

Кир кивнул.

Айви закусила губу.

- Зачем он здесь? - спросила она, едва слышно, придвинувшись к нему ближе.

Кир почувствовал ее близость и невольно потянулся вперед. Его губы мазнули по губам Айви. Она охнула и прикрыла глаза, позабыв о своем вопросе.

Кир невесело усмехнулся, понимая, что у него тоже есть власть над Айви.

Он бы хотел сейчас целовать ее до умопомрачения. Хотел снова слиться с ней, освободить крылья и взлететь к небесам.

Абсолютно неуместное желание, но такое сильное. Кир начал терять контроль. Агония догнала его совершенно не вовремя.

И новый страх обжег душу.

Что, если это последние минуты рядом с Айви?

Он успел пожалеть обо всем, что натворил.

Все это - его вина. Айви могла жить спокойно свою дерзкую человеческую жизнь.

Он наблюдал бы за ней, упиваясь видениями.

И не было бы их слияния. Не пробудились бы ее силы. Тигвин унес бы в могилу историю о Кахани.

- Кирсан, - позвала его Айви, выдыхая в губы нефилима. - Наставник пришел за тобой. Не за мной. Так ведь?

Кир зажмурился, прижался к ее лбу своим. Он молчал мучительно долго, но все же ответил.

- Я не знаю.

После такого ответа ей стало по-настоящему не по себе.

Не потому, что она вдруг осознала присутствие в чудовищного наставника из прошлого. А потому, что Кир, который еще час назад стоял перед королем и первосвященниками так, будто сам мог разогнать их одним словом, сейчас говорил с осторожностью, почти похожей на старую боль.

Айви открыла рот, собираясь спросить еще что-то, но в дверь постучали.

Три коротких удара.

Кир отшатнулся от Айви, мгновенно оказался у двери. Словно невидимая сила выдернула его из ее объятий.

Кир повернул голову так быстро, будто ждал именно этого.

— Не открывай, — сказал он тихо.

Айви вскинула брови.

— А если это отец?

— Это не он.

Стук повторился.

На этот раз за дверью послышался спокойный голос камердинера:

— Госпожа Айви, к вам жрец. Он утверждает, что Его Величество позволил ему осмотреть вас после вчерашней службы.

Кир закрыл глаза на долю секунды.

Вот и все.

Айви почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Сказать, что вы отдыхаете? — спросил камердинер из-за двери.

Кир уже смотрел на нее.

Нет, не смотрел — предупреждал.

Не впускай.

Не надо.

Айви сама не поняла, почему в следующую секунду сказала:

— Пусть войдет.

Если бы он попытался спорить, она, наверное, уступила бы. Но Кир только отступил на шаг, и именно это молчаливое согласие напугало ее сильнее любых возражений.

Дверь открылась.

Жрец, которого они видели в галерее, вошел так уверенно, словно не врывался в чужую жизнь, а действительно пришел справиться о здоровье после тяжелой службы. Темная дорожная мантия, светлая перевязь на рукаве, никаких драгоценностей, никаких знаков высокого сана. Лицо — слишком обычное, чтобы запомниться с первого взгляда, и слишком собранное, чтобы принять его за рядового служителя храма.

Он поклонился Айви.

— Госпожа Шторм. Прошу простить за вторжение. Я не отнял бы у вас покой после такого утра, если бы обстоятельства позволяли ждать.

Голос у него был низкий, ровный. К нему хотелось прислушиваться и почему-то отвечать тише.

— Вы...? — Айви вопросительно посмотрела на него.

— Мигель, — сказал жрец. — Я прибыл в столицу этой ночью и имел неосторожность сразу попасть в самую гущу ваших неприятностей.

Айви глянула на Кира. Он так и стоял у двери, сложив на груди руки. Словно каменный страж или памятник невозмутимости.

— Вы служите в главном храме? — спросила Айви у жреца.

— Нет. Скорее... бываю полезен там, где Храм сталкивается с тем, чего не понимает.

Он произнес это спокойно, даже без намека на важность. И все же в комнате стало душно, как если бы в ней коптили потолок сто свечей.

Айви невольно нахмурилась.

— Боюсь, я не очень понимаю.

— Простите. Я не хотел показаться загадочным. Это дурная привычка тех, кто слишком много времени проводит среди жрецов.

В уголках его губ мелькнула почти незаметная улыбка. Совсем не похожая на улыбку Улара или придворных. И все же Айви не стало легче.

Мигель перевел взгляд на нее — внимательный, собранный, удивительно ясный.

— Как вы себя чувствуете?

— Как человек, которого только что едва не заперли в храмовом подвале.

— Значит, лучше, чем могло быть, — заметил он.

Он говорил так ровно, что Айви никак не могла понять, издевается он или нет.

— Король сказал, вас осматривал лекарь, — продолжил Мигель. — Но я хотел бы задать несколько вопросов, если вы позволите.

— А если не позволю?

— Тогда я поклонюсь и уйду, — ответил он без колебаний. — Но, боюсь, вернуться мне все равно придется. А я предпочитаю не надоедать людям дважды в один день.

Айви фыркнула.

Она сама не ожидала от себя этого звука. Видимо, утро и правда выжало из нее все силы, включая осторожность.

— Спрашивайте, — сказала она.

Мигель кивнул.

— Что вы помните о службе?

— Это уже спрашивал Король.

— И все же?

Айви опустилась в кресло у окна. Ноги дрожали слишком заметно, чтобы и дальше делать вид, будто она прекрасно держится.

Кир остался стоять у двери. Не вмешивался. Не двигался. Только следил за Мигелем так, будто ждал, что тот в любую секунду сорвет с лица чужую кожу и покажет что-то гораздо хуже обычного жреца.

— Я начала петь, — сказала Айви. — Потом мне стало плохо. Жарко. Странно. Словно воздух в храме вдруг стал слишком густым. Дальше все как в тумане.

— Вы слышали что-нибудь кроме собственного голоса?

Вопрос прозвучал слишком быстро, слишком точно.

Айви вскинула глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Эхо. Второй голос. Чужое присутствие в песне.

Кир у двери не шевельнулся, но воздух в комнате будто дрогнул.

Айви покачала головой.

— Я не знаю. Не помню.

Это не было ложью. Скорее полуправдой, от которой уже начинало ломить виски.

Мигель смотрел на нее несколько секунд, потом спросил:

— Вам было страшно в тот момент?

— Да.

— Почему?

Айви отвела взгляд к окну.

Сад под ним был залит солнцем. На дорожке шевелились тени акаций. Где-то внизу щебетали птицы — слишком обыденно для мира, в котором какой-то незнакомый жрец задает вопросы так, будто заранее знает половину ответов.

— Потому что я не понимала, что происходит, — сказала она. — И потому что... все смотрели на меня.

— Нет, — произнес Мигель мягко. — Это не то.

Айви резко подняла голову.

Он по-прежнему стоял сложив руки за спиной, и говорил без малейшей грубости. Но что-то в этой тихой уверенности царапнуло ее изнутри.

— Простите? — холодно переспросила она.

— Вы боитесь не толпы, госпожа Шторм, — сказал он. — И не гнева Храма. Вчера в храме вас напугало нечто другое. Я пытаюсь понять, что именно.

Айви уставилась на него. Кир наконец отлепился от двери.

— Довольно, — сказал он негромко. — Она устала. И не обязана отвечать на допрос, который не сумел закончить даже Король.

Мигель повернул голову.

Впервые с той минуты, как вошел в комнату, он посмотрел на Кира.

Айви не поняла, что именно изменилось. Лицо жреца осталось бесстрастным. Но в комнате словно стало меньше воздуха.

— Я не допрашиваю ее, — сказал Мигель. — Я пытаюсь понять, не нужна ли ей помощь.

— Помощь ей окажут без тебя.

— Не сомневаюсь, — кивнул жрец. — Ты, Кирсан, всегда был удивительно самоуверен в вопросах, которые не понимаешь до конца.

Тишина ударила в стены. Айви перевела взгляд с одного на другого.

Кир улыбнулся.

Это была очень нехорошая улыбка: красивая и пустая.

— А вы всегда приходили туда, куда вас не звали.

— Меня звали, — возразил Мигель. — Просто не ты, Кир. К сожалению, не ты, мой мальчик.

Айви резко встала.

— Так. Нет. Хватит. Может, кто-нибудь из вас наконец объяснит, что происходит?

Оба повернулись к ней почти одновременно.

На лице Кира мелькнуло что-то похожее на досаду. На лице Мигеля — ничего.

— Правда, госпожа Шторм, иногда убивает быстрее лжи, — произнес он все тем же спокойным голосом. — Позвольте мне украсть у Кирсана несколько минут. Боюсь, у нас с ним накопилось слишком много невысказанного.

Айви посмотрела на одного, потом на другого. Она задрала нос и облизала губы. Кир мгновенно почувствовал, как сила забурлила вокруг них. Он попытался воззвать к собственным способностям, но почувствовал себя скованным по рукам и ногам.

Знакомая беспомощность в присутствии Старших.

Зато Айви действовала. Она собралась с духом и вложила в голос все, что могла собрать после бессонной ночи и изнуряющего допроса.

- Кто вы? Отвечайте, - потребовала она у жреца.

Но прежде, чем ее звонкий голос разрезал комнату, Мигель сложил руки на груди крестом. Приказ Айви врезался в щит и разлетелся вдребезги. Жрец потянул к ней руку. Айви окаменела.

Кир рванул к ней, чтобы закрыть собой, но Мигель уже коснулся лба хористки большим пальцем.

Глаза Айви медленно закрылись. Она обмякла в руках Кира, теряя сознание.

- Какого лысого кентавра, Хаил! - рявкнул на Наставника Кирсан.

- Успокойся. Она хотела спать. Я лишь немного помог. Ничего не случится с твоей хористкой, Кир.

Кирсан проглотил проклятья, за которые мог лишиться крыльев, а то и головы.

Игнорируя Хаила и его беззвучный зов, он поднял Айви на руки и перенес с кушетки на постель.

- Я должен быть здесь, когда она проснется, - потребовал он, нарушая все правила.

Он их нарушил уже миллион раз, так что уже неважно.

Кир легко коснулся губами лба Айви.

Хаил ждал у двери, будто знал, что разговор закончится именно так.

Кир посмотрел на него с откровенной неприязнью. Впервые за сотни лет он почти ненавидел Наставника.

Они вышли.

Дверь закрылась мягко, почти бесшумно.

Айви осталась одна в постели посреди слишком красивой комнаты.

Хаил молчал, пока они шли по галерее.

Он не торопился, не пытался заговорить первым, просто шел рядом, сложив руки за спиной. От этого молчания у Кира сводило зубы сильнее, чем от любой угрозы.

Он знал этот шаг. Эту ровную, почти ленивую походку. Это спокойствие, за которым обычно скрывалось решение, уже принятое задолго до разговора. Когда-то давно Кир научился различать настроение Наставника по тому, как тот держит плечи. Сейчас плечи были расслаблены.

Хуже некуда.

Они свернули в боковую галерею, пустую и тихую. Здесь не было ни слуг, ни придворных, только длинный ряд высоких окон, пыльное солнце на плитах пола и каменные ниши в стенах.

Хаил остановился у одной из них.

— Ну? — спросил Кир. — Ты доволен?

— Смотря чем.

— Тем, что нашли меня? Тем, что я соврал? Тем, что вытащили меня за шиворот из очередной неприятности, как в старые добрые времена?

Хаил посмотрел на него с тем самым бесстрастным вниманием, которое Кир ненавидел с юности.

— Ты никогда не умел лгать тихо, — сказал он. — Даже странно, что на этот раз продержался так долго.

Кир коротко усмехнулся.

— Я польщен.

— Не стоит. Я почувствовал тебя еще на подъезде к столице. Ложь Нефилима слышно слишком далеко, когда он повторяет ее достаточно часто.

— И поэтому ты примчался проверять, не нарушил ли я правила?

— Нет, — ответил Хаил. — Ты пришел бы ко мне, солгав. Я бы отпустил тебе этот грех. Мы же всегда так поступали. Верно, мой мальчик?

Кир закусил губу, не желая соглашаться с Наставником. Он и не нуждался в подтверждении своих слов.

- Я примчался, потому что почувствовал ложь нефилима рядом с чем-то, что не должно было проснуться в главном храме Равии.

Воздух в галерее дрогнул. Кир продолжал хранить молчание, но сделал шаг вперед и расправил плечи.

Впервые ему не хотелось каяться. Он знал, что согрешил, но не сожалел об этом.

Хаил даже не шелохнулся, только поднял глаза.

По праву старшего Хаил мог спросить с него, мог наказать, мог низвергнуть. Но именно Кир потребовал сейчас:

- Оставь Айви в покое.

Хаил склонил голову, словно не поверил своим ушам и сдержанно и мрачно посмеивался.

- Ты же был с нами в одной комнате. Айви пыталась воздействовать на меня, Кир. Ты можешь заливать первосвященникам и Королю хоть до второго пришествия, но меня не проведешь.

Кир сжал зубы так, что заболела челюсть.

— Ей не нужна твоя помощь, — сказал он, почти жалко.

— Поздно, — ответил Хаил. — Я уже здесь.

— Вы понимаете, о чем я.

— Прекрасно понимаю. И именно поэтому я не спрашиваю Ладина, как сильно он отбил зад, вылетая из дома Штормов. Я не допрашиваю за кагором Улара, чтобы понять, откуда лился свет. Я задаю другой вопрос - тебе: что ты увидел в храме?

Кир отвернулся к окну.

За стеклом качались ветви акации. Во дворе кто-то смеялся. Мир выглядел оскорбительно обычным.

— Ничего, с чем не справился бы сам, — бросил он.

— Ложь.

— Тогда зачем спрашивать?

— Потому что хочу понять, насколько глубоко ты уже в это влез.

Кир медленно выдохнул.

— Достаточно глубоко, чтобы не отойти.

— Из-за нее?

— Да.

— Глупо, Кирсан.

— Знаю.

— И все равно стоишь здесь с таким лицом, будто собираешься спорить со мной до вечера.

— Если понадобится — до утра. Или пока боги не вернутся, - едко прибавил Кир.

Хаил мог дать ему по губам за такую ремарку, но неожиданно усмехнулся.

У Кира внутри что-то болезненно дернулось. Слишком много лет прошло с тех пор, как он видел эту усмешку без приговора следом.

— В этом ты весь, — сказал Хаил. — Лезешь туда, где опасно, привязываешься не к тем людям и каждый раз искренне удивляешься, что за это приходится платить.

— Не самый удачный момент для проповеди, Наставник, - огрызнулся Кир.

Он тотчас пожалел о своей дерзости, но не мог вернуть покорность. Наверно, заразился от Айви ее человеческой несдержанностью.

Или нечеловеческой…

— Я пришел не судить вас, Кир, - неожиданно снизошел Старший.

— Тогда зачем?

Хаил перестал улыбаться.

— За правдой.

Он произнес это просто, без нажима, но Кир почувствовал, как по спине медленно стекает холод.

— В храме проснулось нечто, чего там быть не должно, — продолжил Хаил. — Ты оказался рядом раньше всех. Ты не ушел после службы. Ты стоишь возле этой девушки так, будто уже решил, что умрешь за нее, если понадобится. И ты лжешь так отчаянно, что это слышно за сотни миль. Поэтому я спрошу еще раз, Кирсан. Что ты видел вчера в храме?

Кир молчал.

Он мог солгать. Мог уйти. Мог сделать еще тысячу вещей, на которые у обычных людей не хватило бы ни наглости, ни силы.

Но Хаил знал его слишком давно.

— Я видел гнев Богини, — сказал Кир наконец. - Или ее торжество. Не могу точно сказать, но это точно было проявление Тер…

- Не надо, - оборвал его Хаил, подняв руку. - Не произноси ее имя.

Кир прищурился, припоминая, что Наставник всегда кривился, если рядом кто-то звал Богиню по имени.

- Она вещала через Айви? - сразу спросил Хаил.

- Похоже на то.

Хаил снова поморщился, словно брезговал одной мыслью о Терине.

- Айви твоя избранная? Ты был с ней астрально близок?

- Нет, - ответил Кир лишь на последний вопрос. - Я звал ее душу, но она закрыта. Она не избранная. Просто… просто Айви, Хаил.

- Просто Айви не смогла бы противостоять моей воле. Да и твоему зову.

Кир сдавил переносицу пальцами. Он быстро устал от разговора с Наставником. Словно по тонкому льду ходил.

- Мы действительно собираемся обсуждать ее природу и зов Богини посреди дворца?

Хаил несколько секунд смотрел на него молча, потом согласился.

— Пожалуй, ты прав. Обсудим в другом месте. Ты можешь идти и раскрыть Айви мое имя и мою суть.

Кира снова передернуло.

- Это плохая идея.

— Это не просьба, Кирсан.

— А я не подчиняюсь тебе больше.

На этот раз Хаил улыбнулся почти печально.

— Подчиняешься, — сказал он. — Просто тебе не нравится это помнить.

Кир почувствовал, как внутри поднимается знакомая, почти юношеская ярость.

— Я не уйду от Айви.

— Я пока и не прошу.

— Пока?

— Пока, — подтвердил Хаил. — Сначала я хочу понять, что именно она такое. И почему рядом с ней у нефилима, который всегда ставил служение выше свободы, вдруг появляется желание умереть красиво и глупо.

Кир шагнул к нему вплотную.

— Если она будет страдать по твоей воле, — сказал он очень тихо, — мне будет плевать, чему учили меня все эти годы.

Хаил выдержал его взгляд.

— В этом я не сомневался, — ответил он. — И именно поэтому мне нужно, чтобы ты перестал вести себя как слепой фанатик и понял: я не желаю зла ни тебе, ни Айви. Я хочу помочь.

Хаил отвернулся к окну.

Солнце ложилось на его профиль подсвечивая бледную кожу золотым.

- Вас ждет много испытаний, Кирсан. Вы лишь в начале пути.

Кир не мог не согласиться. Ему бы очень хотелось не верить Наставнику, но он и сам это чувствовал.

— Теперь, — сказал Хаил, — ты вернешься к Айви, расскажешь ей, кто я. Думаю, она оценит твое откровение.

- Если не сойдет с ума из-за ожившей иконы, которой еще и нагрубила, - мрачно вставил Кир.

- Не сойдет, - уверил его Хаил. - А еще, Кирсан, ты постараешься хотя бы один вечер не лгать так громко. А я поговорю с Королем, посмотрю на храм и выясню, кто еще успел сунуть нос в эту историю.

Кир нахмурился.

— Разве вы еще не говорили с Аполонетом?

— Пока нет. Но собираюсь.

— Не смейте говорить ему об Айви и Богине.

— О ней я пока и сам знаю слишком мало.

Хаил повернул к нему голову и впервые за весь разговор Кир увидел в его лице то, что скрывалось под спокойствием.

Тревогу.

Настоящую. Глубокую. Очень старую.

Кир смотрел на Наставника и вдруг понял, что самое страшное начнется, когда Хаил начнет действовать против них.

Однако сейчас Кир не чувствовал от него угрозы. Он на нашей стороне.

— До встречи, Кирсан, — проговорил Хаил.

И, кивнув так, будто разговор был временно завершен, развернулся и пошел прочь по галерее.

Кир остался стоять у окна, глядя ему вслед.

На ладонях проступили отпечатки от собственных ногтей. Сердце билось ровно, но слишком тяжело. Во рту стоял металлический привкус беспомощности.

Хаил может помочь. Но он же способен уничтожить его суть. Тогда на защиту Айви встанет не крылатый нефилим, а смертный Кирсан.

Кир предпочел бы обойтись без такого могущественного союзника, но кто бы его спрашивал.

Глава 13. Крылья и кровь

Айви проснулась в тревоге.

Не открывая глаз, она несколько секунд лежала неподвижно, слушая собственное дыхание, тихий шелест занавесей у окна и далекую жизнь за стенами. Где-то звякнула посуда. Где-то глухо хлопнула дверь. За окном кричала птица. Слишком бодро для утра, которое Айви собиралась ненавидеть всей душой.

Постель была слишком мягкой. Воздух пах чужим домом.

Дворец.

Она вспомнила все разом.

Аудиенцию. Холодное лицо Аполонета. Улара, который требовал запереть ее в храме. Ладина с его больным взглядом. Мигеля. Как он коснулся ее лба, и мир погас.

Айви резко открыла глаза.

Кир сидел у ее постели в кресле, откинув голову на спинку. Глаза закрыты, ресницы темными тенями лежат на скулах. Одна рука свисала с подлокотника, другая лежала на краю одеяла, почти касаясь ее пальцев. Он не спал по-человечески. Айви уже знала это. Скорее провалился в свои странные нефилимские грезы, где, наверное, тоже страдал с красивым лицом и раздражающим достоинством.

Она долго смотрела на него.

Слишком красивый. Слишком родной. Слишком виноватый даже во сне.

Айви осторожно приподнялась на локте. Голова тут же закружилась, но уже не так страшно, как вчера. Тело ныло после слабости, будто ее били всю ночь мешками с песком, зато мысли стали яснее. А вместе с ясностью вернулась злость.

— Кирсан, — позвала она.

Он открыл глаза сразу.

Без сонного моргания, без растерянности. Просто был в грезах — и в следующее мгновение уже полностью здесь. Взгляд острый, собранный, почти нечеловеческий. Но он моргнул и снова стал тем милым хмурым парнем, что таскался на каждую ее службу.

— Доброе утро.

— Правда? — спросила Айви. — Доброе?

Кир помолчал.

— Относительно.

— Прекрасно. Тогда начнем с того, что вчера какой-то жрец усыпил меня пальцем в лоб, как капризного младенца. Я ничего не забыла?

— Ты еще пыталась силой узнать, кто он на самом деле.

— Вот это как раз была здравая часть вечера.

Кир едва заметно усмехнулся и сел ровнее.

— Как ты себя чувствуешь?

— Обманутой.

— Физически, Айви.

— Физически - тоже обманутой. Меня насильно уложили спать.

— Тебе нужен был сон.

Айви села, натянув одеяло до груди, и смерила его взглядом.

— Сейчас ты скажешь, что Мигель сделал это ради моего же блага?

— Да.

— Не говори.

— Хорошо.

— И объясняй.

Кир опустил взгляд на ее руку, лежавшую на одеяле. Как будто хотел взять ее пальцы, но не был уверен, что ему позволят. Это раздражало еще сильнее. Он мог спорить с Королем, огрызаться первосвященникам, угрожать собственному Наставнику, но рядом с ней вдруг начинал вести себя так, будто одно резкое слово могло отправить его на казнь.

Айви вздохнула и сама протянула руку.

Кир тут же накрыл ее ладонь своей.

Тепло от его пальцев разлилось по коже, знакомое и опасное. Айви приказала себе не таять. Получилось плохо, но она попыталась.

— Мигель — не Мигель, — сказала она. — Так?

— Так.

Кир облизал губы и не сразу продолжил. Имя Хаила слишком долго не звучало рядом со смертными, чтобы он мог произнести его легко. Слишком долго было тайной, которую берегли не из суеверия — из страха. Но Айви уже и сама стояла слишком близко к тому миру, где подобные тайны переставали быть роскошью.

Так что…

— Мигель — лишь земное имя, — сказал он тихо. — На самом деле его зовут Хаил.

Имя будто сделало комнату тише. Айви сглотнула, и сама испугалась этого звука. Она невольно коснулась горла, словно сам Хаил мог явиться сейчас и вытащить через него ее сердце.

Кир добил подробностями:

— Хаил - Старший нефилим. Любимый слуга Хвенья. Он мой наставник, Айви.

Айви молчала несколько секунд.

— Любимый слуга Хвенья, — повторила она. — То есть вчера я нагрубила живой иконе?

— Несколько раз.

— И попыталась приказать ему отвечать?

— Да.

— И он уложил меня спать, вместо того чтобы обратить в пепел?

— У Хаила сложные отношения с милосердием, но оно у него есть.

Айви потерла лицо ладонью.

— Чудесно. Просто чудесно. Вчера я почти стала ведьмой для церкви, сегодня — невоспитанной дурой для любимого слуги верховного бога. Прекрасный карьерный рост.

— Ты не дура, - поспешил успокоить ее Кир.

— Спасибо. А невоспитанная?

— Скорее несдержанная. Чуть импульсивная.

Она бросила в него подушкой.

Кир поймал ее на лету и впервые за утро улыбнулся почти нормально. Айви хотела разозлиться сильнее, но губы предательски дрогнули.

— Почему ты ему подчиняешься? — спросила она уже тише.

Улыбка исчезла.

Кир положил подушку на край постели и некоторое время смотрел на собственные руки.

— Потому что он Старший. Потому что он был рядом, когда я еще не умел быть тем, кто я есть. Потому что он постиг мою суть так, как не может почти никто. Потому что его воля... — он запнулся, подбирая слова. — Скажем так, его приказы трудно не услышать.

— Он может приказать тебе?

— Может.

Айви похолодела.

— И ты послушаешься?

Кир поднял на нее глаза.

— Не во всем.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ.

Она сжала его пальцы.

— Он пришел за тобой?

— Не только.

— За мной тоже?

Кир помолчал.

И это молчание было хуже прямого “да”.

— Он почувствовал ложь нефилима, — сказал он наконец. — Мою ложь. Я слишком много раз говорил то, что не было правдой. Про Тралию. Про твоего отца. Про то, кто я и почему рядом с тобой. Хаил услышал это.

— Ложь слышно?

— Такую — да. Если умеешь слушать.

— А еще он почувствовал меня, - догадалась Айви.

Кир отвел взгляд и нехотя подтвердил ее слова:

— В храме проснулось что-то слишком сильное. Он не мог не прийти.

— И что он понял?

— Почти все, что нам невыгодно.

Айви выдохнула.

— Я — проводник.

Кир посмотрел на нее, прищурившись.

— Не произноси это так легко.

— А как мне произносить? Торжественно? С припевом? Может, снова расколоть что-нибудь для убедительности?

— Айви.

— Что?

Он подался ближе.

— Не пользуйся силой.

Она застыла.

— Что?

— Не пытайся приказывать. Не зови. Не пой, если чувствуешь, что песня начинает вести тебя сама. Не тянись туда, откуда шел голос в храме. Что бы ни случилось — не пользуйся даром.

— Моим даром?

— Да.

— Ты сейчас правда запрещаешь пользоваться тем, что, возможно, единственное мое оружие?

— Я прошу не хвататься за клинок, если не знаешь, за какой конец его держишь.

Айви всплеснула руками.

— Ненавижу, когда ты указываешь, что мне делать.

— Знаю, — тихо ответил Кир. — Мне, кстати, тоже не очень нравится подчиняться твоим приказам. Но я не жалуюсь.

Она вскинула подбородок.

— Даже если я приказываю меня поцеловать?

Взгляд Кира потемнел. Он смотрел на нее так горячо и страстно, что у Айви перехватило дыхание.

— Об этом, — сказал нефилим, — не надо даже просить.

Айви торжественно улыбнулась. Через секунду Кир уже целовал ее.

Не осторожно, не как больную, не как девушку, которую только что едва не растерзали все силы мира. А так, словно все страхи, все священники, все короли и все боги наконец остались по другую сторону двери.

Айви охнула ему в губы, вцепилась пальцами в рубашку и потянула ближе. Кир подчинился с такой готовностью, что она рассмеялась, но смех утонул в следующем поцелуе.

В ее объятиях Кир был теплым, живым, пылким.

После холодного приема дворца, мертвых взглядов и слов суда их близость казалась почти невозможной.

Кир оторвался первым. Только на вдох. Уткнулся лбом в ее висок, провел губами по скуле, по краю уха, по шее. Айви дрожала, и это уже не имело ничего общего со слабостью.

— После той роковой службы я сделал еще одну ужасную вещь, — выдохнул он ей в кожу.

— Какую? — спросила она, с трудом вспоминая, как вообще складывать слова.

— Я сказал твоему отцу, что люблю тебя.

Айви замерла. Кир тоже.

Он отстранился и посмотрел на нее так, будто вот сейчас она могла ударить его, выгнать, рассмеяться или разбить ему что-нибудь важное.

— Что в этом ужасного? — спросила Айви.

— Я должен был сказать тебе первой.

У нее внезапно стало тесно в груди.

Кир поднял руку и осторожно, почти благоговейно коснулся ее щеки. Большой палец скользнул по скуле, задержался у уголка губ.

— Я люблю тебя, Айви Шторм, — сказал он.

У нее перехватило дыхание. Не потому, что она не ждала этих слов. А потому, что ждала — и все равно оказалась к ним не готова.

Он не улыбался, не шутил, не пытался спрятаться за вычурным словом или дерзостью.

Просто сказал.

И от этой простоты у Айви внутри что-то дрогнуло так сильно, что она на секунду испугалась. Не его. Себя. Того, как легко можно было бы сейчас броситься в эти слова и утонуть. Она могла назвать это судьбой, волей богов, чем угодно, лишь бы не думать.

Только Айви Шторм не была наивной дурочкой.

Она накрыла его руку своей.

— Кир, — сказала тихо.

Он кивнул, будто уже понял, и сказал:

— Я не жду ответа, Айви.

— А я все равно скажу.

— Тогда будь жестокой аккуратно. Я сегодня плохо держу удары.

Айви не удержалась и улыбнулась.

— Ты очень красивый, нефилим.

— Мне уже страшно.

— Мне приятно твое признание, Кирсан, - продолжила Айви, игнорируя его реплики.

— А вот это уже совсем ужасно.

Она сжала его пальцы.

— Я сейчас не отвечу тем же. Не потому, что ты мне безразличен. Не потому, что я не хочу тебя рядом. Я хочу. Очень. Но я тебя почти не знаю. Я не знаю, кто ты был до меня, чего боишься, кому служил, от кого бежал и сколько раз уже лгал ради того, что считал правильным. Я не скажу “люблю” только потому, что мне страшно, а ты сидишь у моей постели и смотришь так, будто готов украсть меня у всех богов сразу.

Кир долго смотрел на нее. Он прожил много веков, повидал всякое. Мало что могло его удивить. Но он точно не ждал от юной хористки такой зрелости и мудрости.

Кир знал, что сейчас говорит сама Айви. Никакой богини нет в этой комнате. Только - его любовь.

— Я и не рассчитывал на столь быструю взаимность, душа моя, - проговорил он, блаженно улыбаясь.

— Правда?

— Правда. Мне достаточно, что ты позволила быть рядом и беречь тебя от всех богов и людей.

Айви задумчиво склонила голову, усмехнулась.

— Это — всегда пожалуйста.

Она скомкала в кулаке его рубашку, притянула к себе и поцеловала сама.

На этот раз поцелуй длился дольше.

Гораздо дольше.

Он разгорался не сразу, а как огонь под сухими ветками — сначала теплом, потом жаром, потом невыносимым светом под ребрами. Кир сел на край постели, подхватил ее за талию, притянул к себе так осторожно, будто все еще боялся сломать. Айви возмутилась прямо ему в губы, и сама забралась к нему на колени, доказывая, что не такая уж хрупкая.

— Айви, — выдохнул он, когда она провела пальцами по его шее.

— Что?

— Ты должна отдыхать.

— Я отдыхаю.

— Очень спорно.

— Не нуди, ангел мой.

— Я говорил, что я не ангел.

— Сегодня простим тебе этот недостаток.

Он рассмеялся — низко, хрипло, почти беззвучно — и снова поцеловал ее.

Мир сузился до его рук, до его дыхания, до того, как тонкая ткань ее рубашки сминалась под его пальцами. Айви чувствовала, как внутри нее отзывается что-то горячее и светлое, но теперь это было не то страшное храмовое сияние, не чужой голос, не сила, которой она не понимала.

Это был Кир.

Только Кир.

Его губы, его ладони, его дрожь, которую он пытался скрыть хуже, чем любую ложь.

Айви отстранилась, тяжело дыша.

— Хочу снова увидеть твои крылья, — прошептала она.

Кир моргнул, в его взгляде вспыхнуло что-то между страхом и восторгом.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Айви...

— Ты же сказал, мне нельзя пользоваться даром. Про твои крылья запретов не было.

Он посмотрел на нее и покачал головой.

— Ты погубишь меня.

Кир выдохнул со стоном и обнял ее крепче.

Воздух в комнате стал гуще, теплее, будто солнце за окном вдруг подошло ближе. Потом за спиной Кира дрогнула тень. Айви затаила дыхание.

Крылья раскрылись медленно.

Почти прозрачные, сотканные из света, воздуха и чего-то, чему у Айви не было имени. Они вспыхнули за его плечами мягким серебром, прошли сквозь солнечный луч и заставили комнату стать обетованным раем.

Айви подняла руку и коснулась одного крыла кончиками пальцев.

Кир дрогнул всем телом.

— Больно? — шепнула она.

— Нет.

— Тогда почему ты так смотришь?

— Потому что никто не должен касаться.

Она не знала, что ответить. Поэтому просто поцеловала его снова.

Кир прижал ее к себе, и в следующий миг постель, комната, пол, стены — все будто отдалилось. Не исчезло, нет. Но стало неважным. Айви снова почувствовала тот невозможный подъем, как тогда, когда его крылья впервые раскрылись над ней, только теперь не было ужаса, не было слепого провала, не было ощущения, что она вот-вот сгорит.

Было небо.

Не настоящее, наверное. Не то, что видят из окна. А другое — внутреннее, огромное, темное и звездное. Там не было дворца. Только Кир, его руки, его крылья и ее собственное сердце, которое билось слишком громко, слишком счастливо.

Айви не знала, сколько это длилось.

Может, минуту.

Может, вечность.

Когда мир вернулся, она лежала на подушках, Кир нависал над ней, опираясь на локти, а прозрачный свет его крыльев постепенно гас. Он выглядел таким потрясенным, будто именно его только что вынесли из-под обломков храма.

Айви слабо улыбнулась.

— Вот теперь утро стало лучше.

Кир закрыл глаза и уткнулся лбом ей в плечо.

— Ты невыносима.

— Уверена, ты со мной справишься. - Она провела пальцами по его белоснежным волосам, спросила: — Ты ведь останешься со мной, Кир?

Он поднял голову.

— Пока ты позволяешь.

— А если перестану?

— Все равно буду где-нибудь рядом очень незаметно страдать.

— Благородно.

— Я стараюсь.

Айви хотела продолжить бодрящую перепалку, но в дверь постучали.

Они оба замерли.

Стук был осторожный, почти виноватый.

За дверью кто-то тихо переговаривался, потом послышался глухой шорох, будто что-то двигали по полу.

Айви нахмурилась.

— Завтрак?

Кир поднялся.

Крылья исчезли мгновенно, словно их и не было. Лицо снова стало собранным, спокойным, почти обычным. Только рубашка была смята, волосы растрепаны, а губы слишком красные, чтобы изображать невинность.

— Лежи, — сказал он.

— Это не завтрак, готова поспорить. - Айви начала вставать.

— Айви! Ни шагу из постели, - рявкнул Кир негромко.

— Я лежу. Лежу.

Она действительно осталась в постели, натянув одеяло выше, но глаза не отвела Прислушавшись, Кир понял: за дверью стояли двое слуг с подносом.

Только тогда он открыл дверь.

Помощники выглядели так, будто хотели провалиться сквозь землю вместе с серебряным чайником, тарелками и корзиной теплых булочек. Один был бледен до зелени, второй смотрел куда угодно, только не на Кира. Поднос дрожал в руках.

— Господин, — пролепетал первый. — Завтрак для госпожи Шторм. Мы... простите, мы не хотели тревожить.

— Что случилось? — спросил Кир.

Слуга открыл рот, но вместо ответа только перевел взгляд вниз.

Кир тоже посмотрел.

Айви увидела, как изменилась его осанка.

Еще секунду назад он был просто насторожен. Теперь — окаменел. Не от страха. От ярости.

— Кир? — позвала она.

— Не вставай.

Конечно, она тут же попыталась встать.

— Я сказал, не вставай, — повторил он уже жестче.

— А я не глухая.

Она спустила ноги с постели, но головокружение ударило сразу, и пришлось сесть обратно. Проклятое тело предательски выбрало самый неподходящий момент, чтобы напомнить о слабости.

Кир вышел в коридор на полшага.

Слуги зашептали одновременно.

— Мы не знали, господин...

— Уже убирают...

— Простите, это не должно было...

— Что это? — спросил Кир.

Ответил второй. Почти шепотом.

— Соловьи, господин.

Айви похолодела.

Она все-таки поднялась, игнорируя легкое недомогание, и подошла ближе, прежде чем Кир успел ее остановить.

На светлом каменном полу перед дверью лежали птицы.

Маленькие, серые, с тонкими лапками, прижатыми к телу. Их было много — слишком много для случайности. Они были разложены в форме креста у самого порога. Будто кто-то заботливо разложил их там ночью, пока дворец спал.

Под перьями темнела кровь. Несколько капель успели впитаться в ковер у двери. Одна птица лежала отдельно, почти у носка сапога Кира, с раскрытым клювом, словно умерла во время песни.

Айви вцепилась пальцами в косяк.

Мир качнулся. В этот раз ей стало дурно не от слабости, а от отвращения.

— Кто это сделал? — спросила она.

Голос прозвучал тихо. Слуги перепуганно переглянулись

— Мы не знаем, госпожа.

— Их нашли только что.

— Утром у дверей ничего не было, клянусь Хвенья.

— Не клянитесь, — резко оборвал Кир.

Слуга вздрогнул и замолчал.

Айви смотрела на птиц и не могла отвести глаз. Соловьи. Певчие. Маленькие горла, которые больше никогда не издадут ни звука. Это было не просто оскорбление. Не просто жестокая шалость. Это было послание, и оно попало точно в сердце.

Кир опустился на корточки.

— Не трогай, — выдохнула Айви.

— Не буду.

Но он уже рассматривал пол, перья, кровь, то, как птицы были уложены.

Один из слуг тихо сказал:

— Госпожа, простите... мы позовем кого-нибудь. Это сейчас уберут. Вам не нужно смотреть.

— Поздно, — сказала Айви.

Кир протянул руку не к птице, а к чему-то рядом.

Между перьями и кровью, почти под крылом мертвого соловья, лежал лепесток.

Один.

Бледный, почти белый, только край его был тронут красным — то ли кровью, то ли природным румянцем цветка.

Кир не коснулся его.

И Айви вдруг поняла: он узнал этот знак.

— Что это? — спросила она.

Кир поднял на нее глаза. В них больше не было утреннего тепла, только тревога и очень плохое предчувствие.

Глава 14. Друзья, враги

Командор Шторм шел по дворцовому коридору так быстро, что за ним едва поспевали двое стражей.

Каменный пол глухо отдавал шаги. Сквозь высокие окна лился холодный свет, хотя день уже давно перевалил за полдень. Воздух в коридорах стоял густой, почти осязаемый — как перед штурмом.

В такие дни Тигвин особенно ненавидел дворец.

Он не был придворным. Он был солдатом. И очень хорошо знал, как пахнет город перед бедой.

Этим утром столица пахла именно так.

Прошла неделя после того, как беловолосый парень принес Айви домой. Тигвин мечтал, чтобы дочь скорее оправилась и все волнения забылись. Но вести о новых знамениях расползлись по улицам быстрее огня по сухой соломе.

Еще три лика Хвенья дали трещины — все в храмах, ближайших к дворцу. В нижнем городе люди уже спорили на площадях до хрипоты: одни клялись, что хористку нужно вернуть в храм, иначе бог окончательно отвернется от столицы; другие, наоборот, требовали суда и казни, уверенные, что беды начались именно с нее.

У главного храма, где Айви пела в последний раз, толпа собралась с самого утра. Те, кто пришел на службу, увидели, что хористки нет, и часть людей просто развернулась и ушла. Другая часть осталась орать под дверями, требуя вернуть «голос Терины» обратно к алтарю.

Хуже всего реагировали казармы.

Ночной доклад от капитанов лежал у Тигвина на столе до сих пор, будто мог сам собой переписаться во что-то менее отвратительное. Воины спорили, ругались, дрались из-за пустяков. Кто-то повторял слухи о ведьме. Кто-то — о святой деве. Кто-то шепотом передавал, что Ладин ходит по казармам, беседует с курсантами, давит на их благочестие и страх, напоминая, что корона не имеет права прикрывать ту, из-за которой гневается Хвенья.

Тигвин не боялся мечей. Он боялся момента, когда люди перестают понимать, кого должны защищать.

По сравнению с этим почти круглосуточное присутствие Кира в покоях Айви казалось мелочью. Неприятной, раздражающей, временами откровенно бесившей — но все же мелочью. Парень хотя бы не пытался причинить его дочери вред. Более того, пока что именно он стоял между Айви и половиной бед, валившихся на нее одна за другой.

Это было меньшее из зол.

Хотя Тигвин предпочел бы мир, в котором у дверей его дочери не дежурят ни влюбленные юноши, ни вооруженные храмовники.

Он остановился у нужной двери и на миг прикрыл глаза, постучал.

Один раз. Коротко, резко.

Из-за двери почти сразу послышались шаги. На пороге возник Кир с таким невозмутимым выражением лица, будто Тигвин не отрывал его от дочери, а пришел просить милостыню. В растрепанном юноше проступили черты старого друга: ясный взгляд, острые скулы, орлиный нос и волосы, белые, как снег на вершинах нездешних гор.

— Добрый день, Командор, — сказал Кир.

— Не настолько доброе, чтобы я поверил в твою вежливость, — отрезал Тигвин и вошел, не дожидаясь приглашения.

Айви сидела у окна в светлом платье, с распущенными волосами, сердитая и подозрительно свежая для девушки, которую рвали на части храм и дворец. На столике рядом с ней стоял нетронутый завтрак. У ее ног лежал плед, а в глазах уже горел тот самый упрямый огонь, который Тигвин знал слишком хорошо.

Если Айви смотрела так, значит, собиралась спорить до крови.

— Отец, — сказала она. — Если ты пришел еще раз сообщить мне, что город сошел с ума, то я уже в курсе. Я знаю про дворцовую часовню и людей, которые чуть не снесли алтарь главного храма.

— Тогда сэкономим время, — сухо ответил Тигвин. — Король собирает большой совет.

Айви мгновенно подобралась.

— И?

— И ты на него не идешь.

Тишина повисла такая, что даже Кир перестал изображать невозмутимость.

Айви встала.

— Прости?

— Ты останешься здесь.

— Это шутка?

— Похоже, я сейчас шучу?

— Это совет из-за меня! Из-за того, что случилось в храме, из-за того, что происходит в городе, из-за того, что половина столицы хочет вернуть меня в хор, а вторая — спалить на площади.

— Именно поэтому тебе там не место.

— Что за чушь?

— Это не чушь, а приказ Короля.

— Король может приказывать своим придворным, но не мне.

— Айви, он может приказывать всем. Даже храмовники не в силах спорить, когда он повелевает.

— Нет. — Она шагнула к нему, сжав руки в кулаки. — Хватит. Хватит решать за меня, где мне быть, что мне знать и кого мне бояться. Это моя жизнь, мой храмовый скандал и, если уж на то пошло, моя казнь.

— Не смей так говорить, — резко бросил Тигвин.

Кир тихо выдохнул.

Тигвин даже не посмотрел на него. Сейчас он с трудом удерживался, чтобы не рявкнуть на обоих.

— На совете будет Король, его советники, члены малого двора, первосвященники, старшие стражи и половина тех, кто уже мечтает посмотреть, как ты оступишься, — сказал он жестко. — Я не потащу тебя в этот змеиный клубок только потому, что тебе не нравится сидеть в безопасности.

— В безопасности? — Айви рассмеялась коротко и зло. — У моих дверей выкладывают мертвых птиц, в городе трещат лики Хвенья, а церковь требует суда. Какая восхитительная безопасность.

Тигвин шагнул к ней ближе.

- Это не обсуждается.

Она открыла рот, но Кир вмешался раньше.

— Я могу остаться с Айви, — предложил он.

Тигвин повернулся к нему.

— Не выйдет. Король велел явиться и тебе.

— Зачем? Я сказал все, что знаю.

— Тот жрец, Светлейший, настоял на твоем присутствии.

Айви сразу вскинула голову.

— Мигель?

Тигвин скривился.

— Он самый. Король к нему прислушивается, а храмовые крысы едва не лижут пол, по которому он прошел. Мне это не нравится.

Кир нахмурился. Ему это тоже не нравилось.

— Почему Айви запрещено присутствовать? — спросил он.

— Потому что она обязательно что-нибудь выкинет, — отрезал Тигвин. - Король так решил, и я с ним согласен.

Айви уставилась на него так, будто он только что предложил запереть ее в чулане до конца зимы.

— Прекрасно, — сказала она с ледяной вежливостью. — По-вашему, лучше сидеть у окна, вышивать и ждать, пока мужчины решат мою судьбу без меня.

— Айви...

— Нет, отец. Не надо. Иди на свой совет. Возьми с собой Кира, жреца, Короля, всех, кого сочтешь нужным. Раз уж вы так любите решать за меня, наслаждайтесь.

Тигвин слишком хорошо знал этот тон.

Когда Айви начинала говорить так спокойно, беды следовало ждать в ближайшие полчаса.

Он перевел взгляд на Кира.

— Не спускай с нее глаз до прихода стражи.

— С удовольствием, — отозвался тот.

Тигвин стиснул зубы. Из них двоих Кир сейчас раздражал его даже больше, чем Айви, — просто потому, что имел наглость говорить слишком прямо.

— Через четверть часа будь в тронном зале, — бросил Тигвин. — Один.

Тигвин коротко кивнул дочери и вышел раньше, чем спор разгорелся снова.

Айви повернулась к Киру, едва за Тигвином закрылась дверь.

Тот уже смотрел на нее с тем выражением лица, которое она начинала ненавидеть. Он прекрасно знал, какая именно мысль только что пришла ей в голову.

— Нет, — сказал Кир.

— Ты даже не знаешь, что я собираюсь предложить.

— Знаю.

— И?

— Нет.

Айви скрестила руки на груди.

— Кирсан, я не собираюсь сидеть в этих покоях, пока Хаил, Улар, отец и Король решают, что делать с моей жизнью.

— Я и не прошу тебя сидеть здесь до старости. Я прошу хотя бы раз не делать самую опасную вещь из всех возможных.

— Тайно пробраться на совет — не самая опасная вещь из всех возможных. Сидеть взаперти и ждать вестей или еще мертвых птиц у порога намного страшнее.

— Айви, ты недавно оправилась. На совете будут первосвященники, храмовники, стража, люди короля. Я очень хорошо представляю, что начнется, если кто-то из них увидит тебя раньше времени.

— Разве правильно решать мою судьбу без меня?

Кир прикрыл глаза и выдохнул.

Она шагнула ближе, почти ткнувшись ему в грудь.

— Ты сам говорил, что не позволишь никому решать мою судьбу. А сейчас делаешь ровно это.

— Душа моя...

— Не смей сейчас быть нежным. Это нечестно.

— А устраивать побег — честно?

— Абсолютно.

Он открыл глаза.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — упрямо, зло, слишком близко, чтобы притворяться, будто речь идет только о совете.

Кир вдруг тихо усмехнулся.

— Хорошо.

Айви моргнула.

— Что?

— Я сказал «хорошо».

— Ты так быстро сдался?

— Не льсти себе. Я просто понял, что если запру тебя здесь, ты полезешь на совет через карниз, кухню или священный розарий, а потом мне придется объяснять твоему отцу, почему его дочь свалилась на голову первосвященникам прямо с потолка.

Айви не удержалась от улыбки.

— То есть ты поможешь мне?

— Нет.

— Кирсан.

— Я помогу тебе быть незаметной по дороге, — поправил он. — Это разные вещи.

— Сойдет.

— Не радуйся раньше времени. Если все станет слишком опасно, я вытащу тебя оттуда за шкирку и унесу обратно.

— Какая грубость.

— Это не грубость, а компромисс.

Айви быстро шагнула к нему, обняла за шею и коротко поцеловала в губы.

— Спасибо.

Кир посмотрел на нее так, будто очень старался не улыбаться.

— Я еще не согласился окончательно.

— Уже поздно.

— Айви...

— Все, — отрезала она. — Я знаю, как попасть в тронный зал. Ты должен лишь отвлечь на минутку стражников.

Кир прекрасно понимал, что совершает глупость.

Нарушает обещание, данное Тигвину, идет наперекор Королю и Хаилу. Но запереть ее в покоях он все равно не смог.

***

Большой тронный зал гудел, как улей перед бурей.

Сегодня здесь не было ни музыки, ни придворной ленивой болтовни, ни того натянутого блеска, которым обычно прикрывали любые неприятности. Воздух стоял тяжелый, горячий от десятков голосов, от шелеста одежд, от раздражения, страха и злобы, которые уже никто особенно не пытался скрывать.

Аполонет сидел на троне, но выглядел не Королем на празднике, а человеком, которого с самого утра пытаются разорвать на части. По правую руку от него стояли несколько советников и командующие стражей. По левую — первосвященники, среди которых Улар выделялся особенно мрачным, почти торжествующим лицом. Чуть поодаль, словно не принадлежа никому из присутствующих, стоял Хаил — все еще в облике жреца Мигеля, спокойный до такой степени, что это начинало раздражать всех. Даже храмовников, которые, казалось, боялись дышать в его сторону.

Тигвин занял место ближе к Королю.

Кир остался чуть позади него, молчаливый и собранный, с таким видом, будто его вообще не касалось, что половина зала обсуждает судьбу девушки, ради которой он готов был перегрызть половине столицы глотки.

Айви, спрятавшаяся на верхнем балконе за тяжелой колонной и резной решеткой, стиснула перила так сильно, что пальцы побелели.

Отсюда она видела почти всех.

И слышала тоже.

— Я повторяю, — говорил один из советников, нервно перебирая бумаги, — лик Хвенья треснул еще в трех храмах. Все они находятся в пределах ближайших кварталов к дворцу. Город уже считает это продолжением знамения в главном храме.

— Город считает много чего, — холодно бросил Аполонет. — Обычно это не повод терять голову.

— А если голова уже потеряна? — процедил Улар. — У дверей храма с утра толпа. Люди требуют вернуть певчую в хор. Они не хотят слушать никого другого.

— Другие же требуют ее суда, — заметил кто-то из придворных.

— Именно, — подхватил Улар. — Столица расколота. И все это из-за одной девчонки, которой следовало бы давно ответить перед богом за то, что натворила.

Тигвин шагнул вперед.

— Осторожнее в выражениях, первосвященник.

— Я выбираю их очень осторожно, Командор. В отличие от вашей дочери.

— Моя дочь не связана с разрушением храмов.

— Очень спорно, — огрызнулся Улар. — Может, в ней говорит не Терина, а нечто совсем иное? Может, мы все уже слишком долго закрываем глаза на очевидное?

— Очевидное? — тихо повторил Аполонет, потирая висок. — Очевидно пока только то, что город готов взбеситься от любого слуха, а храм подливает масла в огонь вместо того, чтобы его тушить.

— Храм требует правды.

— Нет, Храм требует крови, — отрезал Тигвин.

В зале поднялся шум.

Кто-то заговорил о волнениях в казармах. Кто-то — о том, что часть стражи отказывается идти к главному храму, опасаясь толпы. Один из советников торопливо сообщил, что на утренней службе прихожане действительно начали уходить, не увидев в хоре Айви, и теперь возле церковных ворот собрались уже не десятки — сотни людей.

Аполонет слушал все это с лицом человека, который отлично понимает: любое решение сейчас будет плохим.

Если он отдаст Айви храму, половина двора сочтет это слабостью, а Тигвин, возможно, вообще перестанет ему служить.

Если встанет на ее сторону открыто — первосвященники разнесут по стране слух о Короле, который покрывает ведьму.

Если попытается тянуть время — город сам решит все за него. Выпускать на волю толпу он точно не станет. Толпа сметет и храм, и дворец, оставив после себя только хаос и выжженную землю.

— Нельзя идти на поводу у фанатиков, — сказал Король. — Но и делать вид, что ничего не происходит, я не могу.

— Тогда дайте церкви то, чего она требует, — произнес Улар. — Публичный суд. Божий суд.

— Нет, — сразу сказал Тигвин.

Он изменился в лице, уже догадываясь, куда клонит Улар.

— Командор Шторм, вы смеете отвечать за Короля? Или за богов? — ехидно поинтересовался первосвященник.

Аполонет нахмурился. Ему тоже не нравился пыл Главного Стража.

— Я собираюсь отвечать за свою дочь, — проговорил Тигвин упрямо.

— Мы не можем знать, кто говорит через нее теперь, — произнес Улар. — Та ли это девочка, которую вы растили, или уже сосуд для чего-то иного.

Кир дернулся так быстро, что Айви едва заметно вздрогнула.

Но раньше него заговорил Мигель.

— Возможно, нам всем стоит умерить пыл и вспомнить, что в подобных случаях церковь уже сталкивалась с вещами куда более опасными, чем юная певчая.

Шум в зале стих.

Даже Улар обернулся к нему настороженно.

Мигель, как и прежде, стоял чуть поодаль, спокойно сложив руки за спиной. Но стоило ему заговорить, воздух в зале изменился. Айви почувствовала это сразу — по коже побежали мурашки, и вдруг стало холодно, будто кто-то распахнул двери в зимнюю ночь.

— Вы хотите что-то предложить, Светлейший? — спросил Аполонет.

— Лишь напомнить о старом обряде, Ваше Величество.

Тигвин напрягся.

— О каком еще обряде?

Мигель перевел на него взгляд.

— Об Испытании Роз.

Тишина ударила в зал тяжелее крика.

Айви почувствовала, как пальцы сами собой сильнее впились в дерево перил.

Улар расплылся в улыбке. Нехорошей. Почти хищной. И каждый храмовник, стоявший за ним, повторил ее.

— Вот видите, — сказал Улар. — Светлейший понимает, что без суда богов нам не обойтись.

— Это не суд, — холодно возразил Мигель. — Это проверка.

— Которая вполне может закончиться смертью, — с удовольствием заметил Улар.

— Замолчите, — рявкнул Тигвин.

— А разве я не прав? — первосвященник даже не повернул к нему головы. — Пусть пройдет дорогой Хвенья. Пусть вознесет ему дары на святом холме. Если она чиста — бог примет ее. Если нет...

— Я не позволю издеваться над моей дочерью, — отчеканил Тигвин.

— Она издевалась над всеми нами! — сорвался Улар. — Над храмом, над столицей, над самим богом! Из-за нее трещат лики, из-за нее толпа воет под церковными воротами, из-за нее воины шепчутся в казармах, будто Король прячет у себя новую святую или новую ведьму! Пусть пройдет испытание. Пусть Хвенья сам решит, достойна ли она жить!

— Или испепелит ее прямо там, — негромко сказал кто-то из жрецов.

— Или, — мягко заметил Мигель, — простит свою слугу.

Улар зло рассмеялся.

— Вы правда в это верите?

— Я, в отличие от вас, предпочитаю прислушаться к господу, а уже потом говорить от его имени.

Улар сгорбился и запричитал что-то неразборчиво. Слова Светлейшего слегка притушили его пыл.

Да и каждый в зале внимал теперь Хаилу.

Аполонет поднялся с трона. Этого хватило, чтобы все замолчали.

Король спустился на одну ступень ниже, оглядел зал и сказал:

— Испытание Роз — древний обряд.

Он обращался уже не к залу, а к Мигелю-Хаилу. В отличие от храмовников, Король не прятал глаза, но выражения подбирал осторожно.

— Да простят меня слуги Хвенья, но это больше похоже на жестокое суеверие, чем на справедливость.

— Хвенья рассудит, — только и сказал Мигель. — На все его воля.

Аполонет покачал головой.

Ему не нравилась идея с ритуалом. Но после него Храм обязан будет принять исход — по крайней мере, публично. Народ тоже почувствует свою причастность и успокоится этим. А значит, появится шанс удержать город от раскола. Но какой ценой…

Король колебался.

Тигвин заметил это и не сдержался.

— Нет, — сказал он глухо. — Никаких чертовых испытаний моя дочь проходить не будет.

— Тогда город обезумеет окончательно, Командор, — сказал Улар. — Вы пристрастны. Вас вообще не должно быть на этом совете.

Тигвин стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Кир не сводил глаз с Хаила. Сам Хаил, как назло, выглядел спокойным. Даже почти довольным.

— В Испытании Роз нет ничего страшного, если девушка чиста, — неожиданно сказал до того молчавший военный советник Аполонета.

— Розы не убьют госпожу Айви, и она вернется к нам, — вторил ему представитель купечества.

Слова полетели по залу, как искры. Гул одобрения обряда заразил почти всех присутствующих.

Король смотрел на Главного Стража. Он колебался.

Айви поняла, что больше не в силах молчать. Она выпрямилась, вышла из-за колонны и шагнула к перилам.

— Я приму испытание.

Голос прозвучал над залом как набат.

Слишком громко для женщины, которой велели сидеть в покоях и ничего не знать о собственной судьбе.

В зале вздрогнули все.

Тигвин резко вскинул голову. Кир обернулся и Айви встретила его взгляд. Он обжег ее яростью, но сразу в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

Аполонет замер на ступенях.

Айви стояла на балконе, положив руки на резные перила и гордо задрав подбородок. Снизу она видела десятки лиц, обращенных к ней. Жрецов. Стражей. Придворных. Отца. Кира. Хаила.

Последний приветствовал ее улыбкой одобрения.

О, да.

Он был очень доволен.

— Я пройду Испытание Роз, — повторила Айви так же громко, чтобы никто не усомнился.

На этот раз никто не заговорил сразу.

Тигвин сделал шаг вперед, но остановился, будто сам не понял, что собирался сделать: броситься к балкону, сорвать ее вниз, закрыть собой от всех взглядов или просто встряхнуть за плечи, чтобы она забрала свои слова обратно.

Кир смотрел на нее снизу вверх.

В его лице было то самое страшное понимание, которое появляется у тех, кто видит, как любимый человек сам ступает туда, куда его нельзя было пускать.

Король не смотрел на нее. Он смотрел на своего главного стража — старого друга, человека, которому сейчас предстояло пережить худшее из всех поражений: не потому, что дочь отняли у него силой, а потому, что она сама вышла вперед.

— Быть посему, — сказал Аполонет тихо.

Но его услышали все.

Глава 15. Решения

Тишину нарушил Улар.

Он шагнул вперед первым — довольный, выпрямившийся, почти сияющий от благочестивого торжества. Первосвященник низко поклонился Аполонету, затем повернулся к храмовникам.

— Братья, — произнес он, не скрывая улыбки. — Его Величество принял мудрое решение. Откланяемся. Нам нужно подготовить святой холм.

Подготовить.

Слово ударило Айви сильнее, чем она ожидала.

Она все еще стояла на балконе, держась за резные перила. Пальцы онемели. Лицо, наверное, было уверенным. Она очень старалась, чтобы оно таким оставалось. Но внутри все разом провалилось куда-то вниз, в темное, пустое место, где уже не было ни гордости, ни злости, ни той странной ясности, с которой она минуту назад сказала: «Я приму испытание».

Храмовники один за другим склонились перед Королем и двинулись к выходу.

Улар уходил последним.

Он не взглянул на Айви. Словно она уже перестала быть человеком и стала частью обряда. Камнем на дороге Хвенья. Добычей. Доказательством.

Следом потянулись военные, придворные, советники. Кто-то перешептывался. Кто-то прятал улыбку. Кто-то, наоборот, старательно изображал тревогу, но Айви видела облегчение в этих лицах. Все они получили решение. Город успокоится. Храм получит обряд. Король — отсрочку. Советники — компромисс. Стража — приказ.

У каждого внезапно появилось что-то, за что можно держаться.

Кроме нее.

Когда двери тронного зала наконец закрылись за последними придворными, огромная комната будто стала еще больше и холоднее. В ней остались только Аполонет, Хаил, Тигвин, Кир и Айви, которую никто так и не позвал вниз.

Тигвин первым нарушил тишину.

— Отмени решение.

Он сказал это негромко.

Не как подданный. И даже не как Главный Страж.

Как отец, которому уже нечего терять, кроме дочери.

Аполонет медленно повернул к нему голову.

— Тигвин…

— Отмени, Пол, — повторил тот. — Она не должна проходить никакие испытания.

Король спустился еще на одну ступень.

Лицо у него было бледным, усталым, очень человеческим. Айви стало не по себе. Король на троне с каменным лицом пугал ее гораздо меньше. Каменного короля можно было ненавидеть. С человеческим — приходилось понимать, как именно он тебя предает.

— Ты слышал ее, — сказал Аполонет. — Она сама приняла решение.

— Она ребенок, которого загнали в угол.

— Она давно не ребенок.

— Она моя дочь.

— И моя подданная.

Тигвин шагнул к нему.

Кир напрягся, но не двинулся. Хаил, стоявший чуть поодаль, только повернул голову.

— Не смей прикрываться Короной, — сказал Тигвин. — Не сейчас.

Аполонет побледнел еще сильнее.

— Я как раз не имею права о ней забывать.

— Ты имеешь право остановить это.

— И что потом? — спросил Король. — Улар и его фанатики объявят, что я боюсь суда Хвенья. Казармы поднимут бунт. Толпа потребует, чтобы Айви пела в храме. К вечеру у нас будут мертвые уже не птицы у дверей, а люди на площадях.

— Значит, ты решил отдать им мою дочь.

— Я решил дать им зрелище, после которого они замолчат.

— Кровавое зрелище?

— Ее раны заживут, — отрезал Аполонет.

И в зале стало так тихо, что Айви услышала собственный вдох.

— Ее раны заживут? Ты серьезно? - произнес Тигвин с неподдельным недоумением.

Аполонет не отвел глаз.

— Город успокоится, Тиг…

Тигвин сжал кулак, занес руку, но Король уклонился от удара.

Если бы Тигвин действительно ударил его, Король, наверное, рухнул бы со ступеней. Но даже промах оказался унизительнее пощечины. Айви вздрогнула на балконе.

Хаил даже не моргнул.

Кир рванул к Главному Стражу, схватил его за руки, чтобы не позволить ему ударить снова.

- Опомнитесь, Командор. Мы во дворце, а не на поле брани. Да и там покушения на Короля не сойдет с рук.

Аполонет выпрямился. Как ни странно, он не злился на старого друга.

— Моя дочь, — сказал Тигвин, — не обязана успокаивать твой город своей кровью.

Аполонет подошел и положил руку ему на плечо, крепко сжал, призывая к спокойствию.

— Тигвин, уймись.

— Я запрещаю. Слышишь? Я запрещаю. Мы сейчас же уедем, - Тигвин рванулся из рук Кира.

Но тот держал крепко.

Тигвин повернулся к балкону, будто только теперь вспомнил, что Айви стоит наверху, одна, все еще вцепившись в перила. В его лице было столько боли, что у нее наконец сорвалось дыхание.

— Айви, иди ко мне.

Она подалась вперед, но сразу замерла снова.

Ей отчаянно хотелось послушать отца, она хотела взять свое слово назад, хотела сбежать. Туда, где даже в самом страшном мире еще оставалось что-то надежное и незыблемое.

Но Аполонет поднял руку.

— Стража.

Двери распахнулись. Двое воинов вошли в зал и остановились на пороге.

— Заключите Командора Шторма под стражу, — сказал Аполонет.

Айви не сразу поняла смысл слов. Хотя непонятно, на что надеялась.

— Нет, — выдохнула она.

Тигвин повернулся к Королю.

— Пол...

Король дернулся, словно имя ударило больнее пощечины.

Стражи подошли к Тигвину осторожно, почти виновато. Было видно, что каждый из них предпочел бы выйти в одиночку против десяти вооруженных мятежников, чем положить руку на плечо своему командору.

Тигвин не сопротивлялся больше, и тогда Кирсан его отпустил.

Он поднял голову и посмотрел на Айви.

— Не бойся, — сказал ей отец.

Вот тогда она заплакала.

Слезы хлынули сразу, горячие, злые, унизительные. Айви всхлипнула и бросилась к лестнице, но Кир уже был там. Он оказался у основания балкона быстрее, чем она успела сделать три шага вниз, и перехватил ее на середине пролета.

— Пусти! — закричала она, ударив его кулаком в грудь. — Пусти меня!

— Айви...

— Это мой отец!

— Я знаю.

— Тогда пусти!

Кир держал крепко. Не грубо. Но так, что вырваться было невозможно.

Внизу Тигвина уже вели к дверям.

Он шел прямо, не опуская головы. Не как арестованный. Как человек, которого временно заставили идти не в ту сторону.

У самой двери он остановился и снова посмотрел на Короля.

— Если с ней что-то случится, — сказал он, — ты потеряешь не только меня.

Аполонет ничего не ответил.

Двери закрылись.

Айви перестала бороться.

Она обмякла в руках Кира, будто из нее разом вынули все кости. Он прижал ее к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь, пытаясь вдохнуть и не могла. В горле стоял ком. Перед глазами расплывались золото, камень, королевский трон.

— Это временно, Айви, — сказал Король.

Аполонет стоял внизу, все еще очень бледный.

— Это временно, — повторил он. — После ритуала Тигвин будет свободен и вернется к своим обязанностям. Я не причиню ему вреда.

— Вы уже причинили.

Он сжал губы.

— Ради его блага, Айви.

Она рассмеялась тихо, почти безумно.

— Его блага?

Аполонет не отвел взгляд. И Айви смогла увидеть в его глазах бескрайнюю усталость человека, который выбрал меньшее зло и уже понял, что оно все равно зло.

— Отдохните, — велел он. — Завтра будет тяжелый день.

И вышел.

Дверь за ним закрылась.

В зале остались только трое.

Айви, Кир и Хаил.

Айви все еще стояла на лестнице, прижималась к Киру. Слезы текли по щекам, но рыданий больше не было. Только пустота. Кир держал ее одной рукой за талию, другой — за плечо, будто боялся, что если отпустит, она просто упадет.

Хаил даже не взглянул на нее. Он смотрел только на Кира.

— Вы довольны? — спросила Айви хрипло.

Хаил не повернул головы. Словно ее в зале не было.

— Твои мысли сейчас расстроили бы Хвенья, — сказал он Киру. — Хорошо, что он их не слышит.

Айви резко выдохнула. Кир медленно поднял голову.

— Я имею право сомневаться, Светлейший.

— Нет, — отрезал Хаил.

Голос его остался спокойным. Но в нем вдруг появилась такая власть, что воздух вокруг дрогнул.

— Не имеешь ты такого права, Кирсан.

Айви почувствовала, как напряглось его тело.

— Господь дал тебе крылья, — продолжил Хаил. — А ты до сих пор не можешь открыть сердце.

— Я открыл его.

— Нет. Ты спрятал туда любовь, страх и ярость. И ни капли смирения.

Кир прищурился. Айви перестала плакать.

Она чувствовала, как что-то происходит между ними. Конфликт страшнее, чем ссора отца с Королем. И последствия будут хуже.

Хаил требовал от Кира не ответа, а чего-то большего. Того, что она не могла увидеть, но почти ощущала кожей.

Кир отпустил ее плечо.

Не отстранился совсем, но свободная рука легла на грудь, будто он пытался сделать вдох глубже обычного. Его лицо стало странно неподвижным, сосредоточенным, уязвимым. Айви захотелось закрыть его собой, хотя это было смешно.

Как она могла спасти Кирсана от Хаила?

В зале стало светлее, но свет лился не из окон. Наоборот, на улице смеркалось, а свечи еще не зажгли.

Свечение шло от Кира.

Айви увидела тонкую серебряную линию под его кожей у горла, потом еще одну — у виска. Свет проступал медленно, словно кто-то изнутри приоткрывал тяжелую дверь. Кир сжал зубы. Его пальцы дрогнули на груди.

Хаил ждал.

Кир сделал вдох.

И серебро вспыхнуло.

На миг Айви снова увидела крылья. Они мелькнули тенью за его плечами. Светлой, огромной, почти невыносимой. Но вместе с ними в воздухе поднялось что-то другое. Ее имя. Ее страх. Ее лицо. Ее голос, смеющийся в подушку. Ее пальцы на его крыле. Ее кровь, которой еще не было, но которую он уже видел в каждом будущем.

Айви не знала, как смогла узреть это откровение. Но оно осталось с ней, впиталось в каждую ее клеточку.

Хаил тоже видел. И все же не разгневался, только устало прикрыл глаза.

— Вот теперь лучше, — сказал он. — Хуже, чем должно быть, но хотя бы честно.

Кир опустил руку.

Свет погас.

— Если вы хотели меня наказать, — сказал он тихо, — то выбрали неудачный день.

— А какой день был бы удачным, Кирсан? Я хотел убедиться, что за ее голосом и собственной похотью ты еще способен услышать Господа. Ты поможешь мне на святом холме.

Кир усмехнулся зло, коротко.

— Благодарю за милость, Наставник.

Айви наконец нашла голос.

— Вы оба можете перестать говорить так, будто меня здесь нет?

Хаил впервые посмотрел на нее почти ласково. И от этой ласки хотелось умереть.

— Могу, — сказал он. — Но боюсь, то, что я скажу, тебе не понравится, Айви.

— Удивите меня.

— Твой отец внезапно оказался прав.

Айви действительно удивилась и окончательно запуталась.

Кир тоже не ожидал от Хаила этих слов.

— В чем? — спросил он.

— Храм не оставит вас в покое после испытания, — сказал Хаил. — Какой бы исход ни признал Хвенья, людям Улара понадобится выкуп. Они уже слишком далеко зашли, слишком громко кричали о скверне и суде. Если Айви Шторм пройдет обряд, они назовут это милостью и потребуют надзора. Если оступится — потребуют крови. Если случится чудо — потребуют ее саму.

Айви похолодела.

— Тогда зачем вы предложили испытание?

— Потому что без него они потребовали бы тебя сегодня.

— И получили бы?

— Не сразу. Но город дал бы им достаточно силы, чтобы попробовать.

Кир шагнул вперед.

— И придется платить ее кровью?

Он не кричал, но от его голоса камень под ногами будто стал холоднее.

Хаил посмотрел на него.

— Господь залечит ее раны, если она дойдет.

— Не если, Хаил, — сказал Кир. — Она дойдет.

Впервые за все время Хаил улыбнулся почти одобрительно.

— После обряда я помогу вам исчезнуть.

Айви не сразу поняла.

— Что?

— Если Айви Шторм пройдет Путь Хвенья и дары будут приняты, я помогу вам покинуть столицу.

Кир молчал.

Он явно не доверял этим словам до конца, но и не отвергал их.

— А мой отец? — спросила Айви.

Ее голос стал тонким, почти детским. Она ненавидела себя за это, но ничего не смогла сделать.

Хаил прижал руку к груди.

— О нем я позабочусь, - пообещал он.

— Как?

— Он выйдет из-под стражи живым, злым и уверенным, что его дочь наконец в безопасности.

— Он никогда не решит, что я в безопасности, если меня не будет рядом.

— Значит, ему придется привыкнуть к мысли, что безопасность иногда выглядит как отсутствие.

Айви хотела возразить, но слова застряли в горле. Она не хотела соглашаться с Хаилом, но знала: Тигвин примет ее исчезновение, если поверит, что так она останется жива.

Кир тихо сказал:

— Он будет рад, что ты жива.

— Конечно, - хрипло прошептала Айви

— Тигвин скорее возненавидит меня, чем тебя, — сказал Кир.

Это было так похоже на правду, что Айви стало больно. Хаил поправил рукав своей темной мантии.

— У вас мало времени, — сказал он. — До рассвета Айви должна отдыхать. Кирсан — не делать глупостей. Я же попытаюсь убедить Короля, что после испытания исчезновение певчей будет не предательством, а самым удобным способом сохранить покой города.

— А если он не согласится? — спросил Кир.

— Тогда я найду менее красивую формулировку.

Он направился к выходу, но у самых дверей остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И еще, Кирсан. Не спорь с ней сегодня. Ей завтра идти на холм. Пусть хотя бы до рассвета рядом с ней будет не твой страх, а твоя вера.

Кир ничего не ответил. Хаил вышел.

Айви и Кир остались одни посреди огромного тронного зала.

Ненадолго.

Почти сразу двери снова открылись, и в зал вошли стражи. Уже не те, что увели Тигвина, другие. Эти воины были моложе и вели себя осторожнее. Они явно старались не смотреть Айви в глаза.

— Госпожа Шторм, — сказал один из них. — Нам велено проводить вас в покои.

Кир сразу шагнул рядом.

— Я с ней.

Страж замялся.

— Простите. Приказ Его Величества. Госпожу Шторм проводят отдельно.

Айви почувствовала, как Кир снова напрягся.

— Кир, — тихо сказала Айви.

Она протянула руки. Он взял их сразу, обе, сжал так крепко, будто пытался удержать не ее пальцы, а саму возможность остаться рядом.

— Хаил прав? — спросила Айви. — Мы можем ему доверять?

Кир посмотрел на ее руки в своих.

— Если не ему, — ответил он, — то и никому.

Это должно было успокоить, но тревога между ними никуда не делась.

— Я буду с тобой завтра. Пройду всю дорогу, — продолжил он. — Встречу на холме.

— Конечно, встретишь. - Она попыталась улыбнуться, но получилось плохо. — Даже если боги вернутся.

Кир смотрел на нее так, будто хотел запомнить каждую черту.

— Особенно если боги вернутся.

Стражи ждали. Айви первой высвободила руки.

Если бы этого не сделала она, Кир, наверное, не отпустил бы вовсе.

— До завтра, ангел мой, — сказала она.

— Я не ангел.

— Завтра разберемся.

Он не улыбнулся.

Айви повернулась и пошла к дверям между двумя стражами, заставляя себя не оглядываться.

Она почти справилась.

Почти.

У самого выхода все-таки обернулась.

Кир стоял посреди тронного зала один, неподвижный и слишком светлый для этого мрачного дворца. Он не пошел за ней, не спорил, не остановил стражу.

Только смотрел вслед, будто отпускал ее на край мира.

А может, и правда отпускал.

Глава 16. Путь Хвенья

Айви не спала.

Она лежала на спине, смотрела в темный потолок и считала удары дворцового колокола. Один прозвучал еще ночью. Второй — когда за окнами начало сереть. После третьего в коридоре послышались шаги.

За ней пришли.

Странно, но страха не было.

Наверное, он закончился еще вчера, когда отца увели под стражей, а Аполонет сказал, что все это ради его блага. Или ночью, когда Айви окончательно поняла: никто не откроет дверь и не сообщит, что Испытание Роз отменили. Король не передумает. Храм не отступит. Отец не ворвется в покои, чтобы забрать ее из дворца.

Даже Кир не придет.

Он обещал встретить ее на холме.

Айви держалась за это обещание с такой силой, будто оно могло заменить ей сон, отца и право самой распоряжаться собственной жизнью.

Шаги за дверью стихли, и сразу последовал короткий стук.

— Войдите.

Ее голос звучал удивительно твердо.

Дверь открылась, и в покои вошли храмовые сестры в белых одеждах. Ни одна не посмотрела Айви в лицо. Две несли сложенное одеяние, третья — серебряную чашу с водой, последняя держала деревянную шкатулку.

За ними появился Мигель.

Хаил.

В облике жреца он казался почти невзрачным: простая темная мантия, светлая перевязь через плечо, волосы убраны назад. Но Айви уже знала, кем он был на самом деле. И от этого обычное человеческое лицо пугало сильнее, чем могли бы испугать крылья или сияние.

Храмовые сестры молча поклонились. Хаил остановился у двери.

— Доброе утро, госпожа Шторм.

Айви села на постели.

— Вы уверены?

Он едва заметно улыбнулся.

— Пока нет. Надеюсь, оно станет таким позже.

— У вас странная надежда. Разве слуги Хвенья не носят белое?

— Это дорожная ряса. Другой у меня не осталось.

«Или же она испачкалась в пути», - подумала Айви. Ей представилось, что с душой Хаила произошло то же самое.

Айви откинула одеяло и встала. Ноги дрожали после бессонной ночи, но она выпрямилась, не дав никому подойти.

— Где мой отец?

— Под надежной охраной.

— Это не ответ.

— Он жив. Здоров настолько, насколько может быть здоров человек, который несколько часов обещает разобрать тюрьму по камню, если его немедленно не выпустят.

У Айви дернулись губы. Очень похоже на Тигвина.

— Его не приведут на холм?

— Нет.

— По приказу Короля?

— По моей просьбе. Ваш отец не сможет принять ритуал.

Айви хотела возразить, но представила Тигвина у подножия холма и промолчала. — Пожалуй, это единственное, за что я сегодня могу вас поблагодарить.

Хаил повернулся к храмовым сестрам.

— Начинайте.

Женщины разложили принесенные вещи на постели. Женщины разложили на постели длинное белое платье без рукавов и застежек, тонкое, почти прозрачное на свету. Ни вышивки, ни пояса, ни знаков дома Штормов. Простая ткань, в которой Айви выглядела бы не дочерью Главного Стража и не хористкой, а безымянной просительницей.

Или жертвой.

Одна из сестер подошла к ней с гребнем.

— Волосы должны остаться распущенными, госпожа.

— Почему?

— Перед Хвенья нельзя ничего скрывать.

Айви посмотрела на Хаила.

— Это правило бога или храмовников?

— Иногда разница не так велика, как нам хотелось бы, — ответил он. - Спешу оставить вас для омовения.

Хаил вышел за дверь. Айви хотелось, чтобы убрался к Хвенья на рога, подальше отсюда.

Вряд ли ей так повезет.

С нее сняли ночную рубашку. Обмыли руки и ноги холодной водой, в которой плавали белые лепестки. Распустили волосы и долго расчесывали, пока они не легли по спине тяжелой волной. Потом надели белое платье. Оно доходило до щиколоток и было больше похоже на широкую сорочку.

Обуви не принесли.

Айви посмотрела на собственные босые ступни.

— Я должна идти так?

— Да, — ответила одна из сестер.

— До самого холма?

Женщина опустила глаза.

— До вершины.

Айви усмехнулась.

— Как трогательно.

Последняя сестра открыла деревянную шкатулку.

Внутри лежала белая роза.

Она была слишком совершенной. Крупной, свежей, без единого поврежденного лепестка. Только шипы на длинном стебле казались неестественно темными, почти черными.

Женщина протянула цветок Айви.

— Его нельзя выпускать из рук до окончания испытания.

Айви взяла розу.

Первый шип сразу впился в ладонь, хотя Айви была аккуратна.

Она вздрогнула, но пальцы не разжала. На коже выступила маленькая алая капля.

Храмовые сестры собрали чашу и одежду Айви, затем одна за другой вышли из комнаты.

Айви сжала розу в руке и последовала за ними.

В коридоре ее ждал Хаил. Айви до последнего надеялась увидеть рядом с ним белые волосы Кира.

— Где Кир? Он придет за мной?

Хаил покачал головой, отказывая ее надежде.

— Нет. Он будет ждать у дороги.

— На холме?

— Где сможет.

— Что это значит?

— Король позволил ему присутствовать, но не приближаться к дороге.

— А вы?

— Я буду наверху.

Ей не понравилось, как он это сказал.

— Разве меня не должны встречать первосвященники?

— Должны.

— Тогда почему будете вы?

— Потому что Улар будет слишком увлечен зрелищем, а я хочу услышать ответ.

Айви нахмурилась.

— Чей?

Хаил не ответил.

Он подошел ближе, взял ее за руку, развернул ладонью вверх и посмотрел на кровь, выступившую вокруг шипа.

Прикосновения почти не чувствовалось. Только холод, который медленно пробрался под кожу.

— Запомни одно сейчас, девочка.

Он впервые обратился к ней так. Не ласково, а как к существу младше и слабее.

- Не используй силу, — сказал Хаил. - Не пой. Лучше не говори ничего.

— Кир уже говорил мне то же самое.

— Кир просил. Я предупреждаю.

— И что случится, если я вас не послушаю?

— Я не знаю.

Это был первый его ответ, который прозвучал совершенно честно.

Айви выдернула руку.

— Очень обнадеживает.

Хаил отошел к двери, но перед тем, как открыть ее, задержался.

— На дороге ты можешь услышать голоса.

— Чьи?

— Тех, кого любишь сильнее всего.

В груди болезненно дернулось.

— Моего отца?

— Возможно.

— Кира?

— Возможно.

— И мне нельзя отвечать?

— Нельзя оборачиваться. Нельзя останавливаться. Нельзя идти на голос, если он сбивает с дороги.

— А если голос будет настоящим?

Хаил посмотрел на нее через плечо.

— Настоящий не станет просить повернуть назад.

***

Утро оказалось ослепительно ясным.

Солнце поднялось над дворцовыми башнями, и весь город под ним выглядел почти праздничным. Белые стены, золотые шпили, зеленые крыши, расшитые знаменами улицы. Если бы не колокола, бившие медленно и тяжело, можно было подумать, что столица готовится к коронации или великому храмовому празднику.

Наверное, для многих это и был праздник.

Айви вывели из дворца через восточные ворота.

Путь Хвенья начинался не у подножия холма, а от самого дворцового порога.

Впереди шли храмовники с белыми хоругвями. За ними — Улар в праздничном облачении, таком тяжелом от золотой вышивки, что первосвященник едва не сгибался под его весом. Следом шла Айви. С обеих сторон от нее двигались храмовые сестры. Позади — королевская стража.

Аполонет ехал верхом в нескольких шагах, окруженный советниками и офицерами. Он ни разу не посмотрел на Айви.

Хаила поблизости не было. Кира - тоже.

Но стоило процессии выйти на главную улицу, как Айви перестала думать о них.

Люди заполнили все.

Они стояли вдоль дороги, на ступенях домов, на балконах, на крышах. Свешивались из окон. Залезали на фонари и деревья. Королевской страже едва удавалось удерживать их за натянутыми канатами.

Одни молились, другие проклинали.

— Ведьма!

— Голос Терины!

— Покайся!

— Верните ее в храм!

— Хвенья рассудит!

— Смерть осквернительнице!

В Айви полетела первая роза. Белая. Она ударила в плечо и упала под ноги.

За ней — другая.

Потом еще десятки.

Кто-то бросал цветы с благоговением. Кто-то — с такой силой, будто хотел попасть шипами в лицо. Белые, алые, розовые лепестки закружились в воздухе, цеплялись за волосы и платье, ложились на мостовую.

Под ногами образовался цветочный ковер.

Айви быстро поняла, что розы не делают ее путь проще.

Стебли ломались под ступнями. Шипы впивались в кожу. Первый порез появился еще до того, как процессия свернула к площади. Второй — у основания большого моста. К тому времени, когда они достигли площади, белый подол платья уже был испачкан красным. У ворот, что вели из города, Айви уже не чувствовала ног, только боль.

Она смотрела только вперед и шла.

Святой Холм возвышался впереди. Каменная дорога поднималась к вершине широкими уступами, а по обе стороны от нее росли священные розовые кусты. Сейчас они цвели так буйно, будто весь холм был залит белой пеной. Каждый мог сорвать розу и бросить ей под ноги. Айви казалось, что каждый так и сделал.

У подножия ее остановили.

Шум толпы схлынул не сразу. Голоса еще звенели в ушах, разбивались о каменные плиты, путались с колокольным звоном. Потом Улар поднял руки.

Наступила тишина.

Первосвященник повернулся к Айви. Он выглядел счастливым.

— Айви Шторм, — громко произнес он, чтобы слышали все, — ты добровольно приняла Испытание Роз и предстанешь перед Хвенья, дабы он судил твои деяния.

Добровольно.

Айви едва не рассмеялась.

— Грешнице надлежит пройти святой дорогой до вершины холма. Идти босиком. Не выпускать из рук розу. Не обращаться к толпе. Не принимать помощи. Не оборачиваться, какие бы голоса ни звали назад.

Он сделал паузу.

— Если упадешь — поднимешься сама. Если покинешь дорогу — испытание будет провалено. На вершине ты вручишь Хвенья последний дар. Если Господь примет твой дар, страдание очистит тебя от вины. Если отвергнет...

Улар улыбнулся.

— Его воля станет ясна.

Айви посмотрела мимо него. Она увидела Кира.

Не рядом с Королем и не среди храмовников. Его удерживали у бокового ограждения двое стражей. Не касались, но находились достаточно близко, чтобы вмешаться, если он попробует выйти на дорогу.

Кир смотрел только на нее.

Мертвенно бледный и собранный, он был в черном, без плаща и капюшона, за которым всегда прятался. Белые волосы сияли под солнцем так ярко, что Айви заметила его сразу, несмотря на толпу. Он был прекрасен сейчас, как никогда.

Она улыбнулась, едва дыша. Кир не улыбнулся в ответ.

Только беззвучно произнес: «Ты дойдешь».

Айви поняла по губам и сделала первый шаг.

Камень был холодным. После нагретой солнцем площади холод казался противоестественным, будто дорога начиналась не у подножия холма, а где-то глубоко под землей. Айви поставила ногу на первую ступень и почувствовала, как острый осколок стебля впивается в пятку.

Второй шаг.

Третий.

Храмовники за ее спиной начали петь монотонно и громко. Низкие мужские голоса тянули древние слова, похожие не на молитву, а на предупреждение. Толпа подхватила припев. Сотни голосов слились в один гул, который подталкивал Айви вверх.

Сначала идти было почти легко.

Она привыкла к боли. Камни резали ступни. Шипы цеплялись за подол. Роза в ладони колола пальцы при каждом движении. Но это можно было выдержать.

Айви злилась.

На Улара. На короля. На Хаила, который предложил этот обряд. На Тигвина за то, что позволил себя запереть, хотя прекрасно понимала: отец не позволил, его заставили. На Кира за то, что он не сорвал ее с дороги в первую же секунду.

На себя сильнее всего.

Она сама вышла на балкон.

Сама сказала, что примет испытание.

Сама сейчас поднималась по дороге, усыпанной розами, пока город смотрел, сколько крови способна отдать хористка ради его спокойствия.

На первом повороте кто-то из толпы, что осталась позади выкрикнул:

— Айви!

Голос был родным, любимым. Она едва не остановилась.

— Дочь!

Тигвин.

Айви дернула головой, но вспомнила предупреждение Хаила.

Не оборачиваться.

За спиной снова прозвучал голос отца:

— Айви, вернись! Я здесь!

Она закрыла глаза.

Это не он.

Настоящий Тигвин не стал бы звать ее так. Не стал бы просить вернуться туда, где ждали Улар и толпа. Он бы сам поднялся, разнес дорогу, статую и половину Святого Холма, лишь бы забрать ее.

Айви открыла глаза и пошла дальше.

Голос исчез.

На втором повороте боль стала сильнее.

Каменная дорога сузилась. Кусты приблизились к краям, и длинные ветви свешивались над ступенями. Шипы цеплялись за платье, будто пытались удержать. Один полоснул по голени. Другой впился в запястье.

Айви дернула руку.

Роза в ладони качнулась.

Несколько лепестков отделились и упали на камень.

Толпа ахнула.

Айви опустила взгляд на лепестки, не прекращая движения.

В правилах ничего не говорилось о лепестках. Только нельзя выпускать цветок.

Она стиснула стебель крепче и двинулась дальше.

Кровь потекла между пальцами.

На середине подъема ветер стих.

Сначала Айви заметила, что волосы больше не бьются о лицо, потом исчезло пение храмовников. Не стало слышно колоколов, криков, шелеста тысяч людей.

Тишина была неестественной в этом месте. Какой-то гробовой.

Айви обернулась бы, если бы могла. Не назад — хотя бы посмотреть в сторону, чтобы увидеть город, убедиться, что площадь никуда не исчезла. Но кусты сомкнулись вокруг дороги белыми стенами.

Впереди она увидела Кира. Он стоял на площадке у второго поворота.

Как оказался так высоко, Айви не поняла. Возможно, стража позволила ему подняться вдоль внешней дорожки. Возможно, он просто не спрашивал разрешения.

Кир приложил ладонь к груди.

Айви сделала то же самое.

Он был здесь.

Этого хватило.

Она снова пошла.

С каждым шагом камни становились острее. Или ступни просто перестали защищать ее. Кровь оставалась за спиной темными следами. Белое платье потяжелело от пота и липло к коже. В горле пересохло.

Айви не знала, сколько еще идти.

Вершина казалась близкой, но дорога снова поворачивала, открывая новые ступени. Розы больше не пахли цветами. Их аромат стал густым, сладким до тошноты, похожим на запах разлагающихся фруктов.

— Остановись.

На этот раз голос принадлежал Киру.

Айви стиснула зубы.

— Хватит. Иди ко мне.

Она не смотрела назад.

— Душа моя.

Сердце дрогнуло.

Голос звучал совсем рядом. Так, будто Кир шел в одном шаге, протягивал руку к ее плечу.

— Ты уже доказала достаточно.

Айви продолжала подниматься.

— Пожалуйста.

Настоящий Кир никогда не сказал бы ей, что она доказала достаточно. Он сказал бы, что она дойдет.

Она сделала еще один шаг.

И голос сорвался на крик:

— Айви!

Она не остановилась. Мертвенная тишина снова загудела в ушах.

На последнем повороте колени подогнулись.

Айви оступилась и упала на камень. Роза почти выскользнула из пальцев, но она успела перехватить стебель. Шип глубоко вошел в основание большого пальца.

Боль пронзила ее до плеча. Перед глазами потемнело.

Снизу донесся далекий гул толпы. Мир вернулся рывком: ветер, колокола, крики, белое пламя розовых кустов.

Айви стояла на четвереньках посреди дороги. Под ладонью расползалось красное пятно.

Она попыталась встать, но ноги не слушались.

Толпа зашумела громче. Кто-то засмеялся. Кто-то начал молиться. Снизу донесся голос Улара, но слов Айви не разобрала.

Потом увидела Кира.

Он стоял у края дороги ниже, удерживаемый теперь уже четырьмя стражами. На его лице не осталось ничего человечески спокойного. Губы двигались.

Вставай.

Айви оперлась окровавленной рукой о камень, поднялась на одно колено.

«Вставай».

На этот раз голос прозвучал внутри нее. Женский.

Айви встала и едва не рухнула снова.

Кир рванул вперед. Стражи отшатнулись, будто вокруг него на мгновение вспыхнул жар. За его плечами проступила серебряная тень.

Крылья.

Совсем ненадолго.

Но Айви увидела.

Она сделала шаг, другой и пошла вперёд к вершине.

Последние ступени она почти не помнила.

Только камень. Боль. Розу в руке. Белые волосы Кира, мелькающие внизу между людьми. Один шаг. Еще один. Еще.

А потом дорога закончилась. Айви вышла на вершину.

Здесь было тихо.

Не так, как на середине пути, где тишина казалась ловушкой. Здесь она была глубокой, древней, почти торжественной. Толпа осталась далеко внизу. Храмовников не было слышно. Даже ветер едва касался розовых кустов.

В центре круглой каменной площадки стоял Хвенья.

Глава 17. Святое пламя

Айви всегда казалось, что статуя огромная. На самом деле она оказалась чуть выше нее. Фигура Хвенья в длинном балахоне была высечена из темного камня. Бог смотрел поверх города безглазым лицом. Его руки были распростерты, ладони обращены вверх, словно он собирался то ли принять дар, то ли обнять весь мир.

У подножия статуи находился низкий алтарь.

Возле него стоял Хаил.

И Кир - чуть поодаль.

Айви остановилась.

Она ожидала увидеть Улара, братьев храма, королевских свидетелей. Но здесь не было никого, кроме двух нефилимов.

Кир шагнул к ней.

— Айви.

Она споткнулась и почти упала.

Кир собирался поймать ее за локоть, но Хаил поднял руку.

— Не помогай.

— Она дошла, - сказал Кирсан.

— Еще нет.

Айви выпрямилась, тряхнула волосами и посмотрела на Хаила.

— Что теперь?

Он указал на статую.

— Последний дар.

Айви подошла к Хвенья.

Каменные ладони находились чуть выше ее груди. На них лежала пыль и несколько высохших лепестков. Вблизи статуя показалась еще более жуткой, чем обычно.

Айви встала между распростертыми руками бога.

— Отдай Отцу нашему розу и соедини свои ладони с его, — велел Хаил.

Она положила цветок на правую каменную ладонь Хвенья и накрыла ее своей. Левую — на другую каменную ладонь.

Камень оказался теплым. Айви вздрогнула.

Кровь с ее порезанных ладоней размазалась по темному камню. Несколько капель потекли по запястьям статуи.

А потом исчезли.

Они не высохли, не стекли, а буквально сразу впитались.

Камень жадно принял кровь, словно это была не твердая порода, а сухая земля. Алые следы истончились и растворились в черных ладонях. Роза превратилась в прах.

Где-то позади зашелестел ветер. Айви показалось, что сам Хвенья вздохнул.

— Испытание пройдено, — снова сказал Кирсан.

В его голосе было столько облегчения, что Айви почти поверила. Он протянул к ней руку.

— Господь принял ее страдания.

— Принял, — согласился Хаил. — Только этого мало.

Айви медленно отняла руки от статуи. На каменных ладонях не осталось ни капли крови.

— Что значит — мало? — спросила она.

Хаил смотрел на статую.

Не на нее.

Человеческое лицо Хаила осталось прежним, но что-то в нем изменилось. Линии стали резче. Тени — глубже. В глазах больше не было холодной отстраненности жреца Мигеля.

В них горел голод.

— Дети мои… - Хаил рассмеялся звонко, почти радостно. - Милые мои дети. Вы оба до сих пор думаете, что речь шла об испытании.

Кир шагнул вперед, помогая Айви сойти с алтаря.

— Хаил, ты сам просил Испытания, - напомнил он. - Чтобы защитить Айви от церкви.

— Церковные игры не имеют значения. Не им решать, чиста ли она. Не Улару. Не Королю. Даже не мне.

— Тогда зачем? — спросила Айви.

Хаил наконец посмотрел на нее.

Его глаза больше не были человеческими.

Они светились золотом, а зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели. В них отражались небо, статуя и Айви, маленькая, окровавленная, стоящая между ладонями сурового бога.

— Хвенья нужна ее кровь, — сказал Хаил. — Поющая кровь вероломной Терины. Именно она поет твоим голосом.

У Айви остановилось сердце. Кир закрыл Айви собой, и она была рада спрятаться от жутких глаз Хаила хоть на миг.

— Ты не знаешь наверняка, - процедил беловолосый нефилим.

— Теперь знаю, - спокойно ответил Хаил. — Ее кровь рассказала достаточно.

Айви посмотрела на каменные руки Хвенья и все поняла. Это было не испытание, а проверка. Не для Храма - для Хаила.

Старший нефилим распростер руки, повторяя за своим каменным отцом.

— Я открыл дверь, - проговорил Хаил с удовлетворением. - А кровь укажет путь. Скоро, Отче.

В голосе Хаила впервые прозвучало благоговение. Не показное, храмовое, а настоящее, безумное.

— Нет, — сказал Кир.

Хаил будто не услышал. Он протянул руку к алтарю.

В воздухе вспыхнуло серебро, и в руке Хаила появился небольшой нож. Рукоять была обвита белой нитью. Такой же белой нитью храмовники перевязывали жертвенные цветы.

Нож звякнул о камень и замер у ног Айви.

— Возьми, — приказал Хаил.

Она не пошевелилась.

— Зачем?

— Открой вены. Наполни его ладони и горло. Дай Хвенья кровь, чтобы он услышал ту, которая прячется.

— Этого не будет, - громко заявил Кирсан.

— Я не спрашивал твоего разрешения, мой юный ученик.

Серебряный свет взорвался над площадкой. Огромные полупрозрачные крылья распахнулись за спиной Кира, разметали кровавые лепестки, заставили воздух задрожать. Кир приподнялся над землей закрывая Айви от наставника.

- Этого не будет, - повторил он громовым голосом, пугая Айви сильнее, чем Хаил. - Тебе придется меня убить.

Старший лишь покачал головой и с улыбкой проговорил:

- Хорошо.

Он выбросил руку вперед и сжал пальцы.

Кир остановился в воздухе.

Его голова запрокинулась назад так резко, будто кто-то дёрнул нефилима за волосы. Крылья судорожно затрепетали. Серебряный свет от них ослепительно вспыхнул.

- Нет! - закричала Айви.

Хаил захохотал, поднял руку выше и резко бросил вниз.

Кира приподняло невидимой силой и швырнуло о землю. Он попытался подняться, но смог лишь встать на колени и схватился за горло. Воздух вырвался из груди хрипом. Крылья ударили по камню, разбрасывая серебряные искры.

— Оставьте его! — закричала Айви.

Хаил смотрел на ученика почти с сожалением.

— Ты слишком долго берег сердце, Кирсан. А когда наконец открыл, то пустил туда не Отца. Лишь грех!

Кир попытался подняться, но невидимая сила сжала его сильнее. Спина выгнулась. Крылья затрепетали, как у пойманной птицы.

Он казался огромным и одновременно беспомощным.

Котенком в руке великана.

Айви оттолкнулась от статуи.

Ноги дрожали. Каждый шаг отзывался болью до самого позвоночника, но она двинулась к Хаилу.

— Отпустите его.

Старший нефилим перевел на нее взгляд.

— Помоги ему, девочка.

— Как?

Он указал взглядом на нож.

— Дай моему Отцу то, зачем он позвал тебя. Раскрой себя. Наполни его ладони кровью, и Кирсан останется жить.

Айви тяжело дышала. Глаза горели от сдерживаемых слез. Она больше не чувствовала боли от порезов. Предательство Хаила и муки Кира оказались страшнее любых порезов.

— Вы обещали помочь нам, - всхлипнула она.

— Я и помогаю.

Айви задохнулась от ярости.

— Это вы называете помощью?

— Без меня тебя растерзали бы у подножия холма. Король отдал бы тебя Храму. Улар сжег бы на площади, чтобы успокоить толпу.

Хаил приподнялся над землей.

Темная мантия перестала касаться камня, расправилась вокруг ног. Волосы трепетали, хотя ветра не было.

Черты Хаила изменились, стали резче, прекраснее и страшнее. Человеческая оболочка Мигеля истончалась, как маска из воска возле огня.

— Слишком мало роз бросили тебе под ноги, — произнес он. — Я ожидал ненависти. Но ты действительно любимица города. Они хотели видеть в тебе святую, ведьму, спасение. Что угодно, только не жертву.

Айви посмотрела на Кира.

Он все еще стоял на коленях, удерживаемый за горло невидимой рукой. На губах выступила кровь.

— Только их любовь не спасет тебя, — продолжил Хаил. — И Кирсана тоже. Давай, девочка. Возьми нож.

— Айви, нет, — прохрипел Кир.

Хаил сжал пальцы, и Кир захлебнулся воздухом.

— Не смей, — выдавил он. — Он не может сам тебя убить.

Хаил повернул к нему голову.

— Замолчи.

— Иначе уже сделал бы это, — продолжил Кир, каждое слово вырывая с усилием. — Если он прольет твою кровь своей рукой, Хвенья не примет жертву. Хаил будет проклят. Только ты сама можешь...

Айви посмотрела на нож. Белая нить на рукояти была чистой, яркой. Пока что.

— Беги, — хрипел Кир. — Не думай обо мне. Спускайся. Толпа увидит тебя. Король не позволит ему...

Хаил снова сжал его горло.

Кир дернулся, запрокинул голову. Крылья ударились о землю, и по серебряным перьям пробежали трещины света.

Айви не могла смотреть на его страдания. И бежать тоже не могла. Она наклонилась, и ее пальцы сомкнулись вокруг рукояти ножа.

— Нет, — выдохнул Кир.

Лезвие блеснуло, отражая серебряный свет.

Хаил довольно улыбнулся.

— Вот так. Я привел тебя туда, где твоя кровь спасет твою душу. Хвенья примет смиренную дочь, простит ошибки. Ты постигнешь его благодать.

Айви посмотрела на Кира: на его окровавленные губы, на серебряные крылья, распластанные по камню. В его глазах полыхали ярость и ужас.

Он обещал встретить ее на холме.

И встретил.

Сдержал слово.

Теперь очередь была за ней.

Айви улыбнулась своему любимому нефилиму.

Ее сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в висках.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Кира сковал ужас.

— Айви, нет, - успел заорать он, захлебываясь кровью, что пошла горлом.

Она шагнула вперед и всадила нож в сердце Хаила.

- Встретиться с твоим богом я не тороплюсь, - проговорила Айви со злой усмешкой.

Лезвие вошло пугающе легко. Будто человеческая плоть Хаила была последним слоем личины.

Хаил завис над землей. Его пальцы разжались.

Кир рухнул на камень, жадно втягивая воздух.

Айви все еще держала нож обеими руками. Рукоять упиралась в ладони, острие исчезло в груди старшего нефилима почти полностью. Между ее пальцами проступил свет.

Не кровь, а огонь.

Золотое пламя потекло из раны Хаила, обвило клинок и заползло на руки Айви. Она отшатнулась, выпуская оружие.

Хаил опустил взгляд на собственную грудь и поднял глаза.

В них не было боли, только ярость и восторг.

— Ошибка, — сказал он.

Человеческое лицо треснуло. Тонкая линия света прошла от лба к подбородку. Затем еще одна — через щеку, шею, руки. Кожа разломилась золотыми швами, будто тело Мигеля оказалось лишь каменной оболочкой, внутри которой слишком долго держали солнце.

Мантия вспыхнула.

Не загорелась — превратилась в огонь.

Хаил расправил плечи, и за его спиной раскрылись крылья.

Огромные. Огненные. Не похожие на невесомые серебристые крылья Кира. Каждое перо было выковано из пламени и раскаленного металла. Они закрыли половину неба, отбрасывая на статую Хвенья дрожащие алые тени.

Хаил вырос, сравнявшись с каменным отцом.

Теперь над Айви возвышался воин, сложенный из света, жара и божественного гнева. Его лицо стало прекрасным до ужаса — нечеловеческим, безжалостным, сияющим. Там, где нож пронзил грудь, горело белое пламя.

Хаил взялся за рукоять и вынул клинок из сердца.

Лезвие вспыхнуло и вытянулось в его руке, превращаясь в длинный огненный меч.

Кир поднялся. Его шатало, горло было в крови, но он снова раскрыл крылья и бросился между ними.

Хаил взмахнул мечом, и удар света разорвал воздух.

Кира отбросило через всю площадку. Он врезался в каменный край алтаря и рухнул на землю. Серебряные крылья охватило пламя.

Огонь побежал по ним мгновенно. Кир закричал.

Этот звук Айви запомнила навсегда.

Не человеческий крик. Не голос мужчины. Будто само небо разорвали пополам.

Нефилим корчился на камне, пытаясь сбить пламя руками, но огонь держался за крылья, впивался в светлые перья, пожирал их, превращая серебро в черный дым.

Айви рванулась к нему, но не смогла сделать и шага.

Хаил оказался перед ней.

Теперь он не шел — парил над землей. Огненные крылья заслоняли дорогу, жар обжигал лицо. Айви попятилась, пока спиной не уперлась в каменную статую Хвенья.

Руки бога все еще были распростерты.

Будто ждали.

— Ты могла сделать это проще, — сказал Хаил, нависая над ней.

Голос звучал отовсюду: из огня, из камня, из воздуха, из самой груди Айви.

— Вы убили его.

— Нет. Пока нет.

Кир больше не кричал. Он лежал у алтаря, окутанный дымом. Крылья еще тлели за спиной. Одна рука судорожно сжималась, будто он пытался подняться.

Айви хотела позвать его, но из горла не вышло ни звука.

Хаил обнял ее. Огненные руки и крылья сомкнулись вокруг тела.

Платье вспыхнуло. Жар впился в кожу, добрался до мышц и костей. Запахло горелой тканью, волосами, плотью. Мир сделался белым от боли.

Но Айви не закричала.

Хаил прижал ее к статуе, заключив между собственным пламенем и каменными руками Хвенья.

За ее спиной статуя дрогнула.

— Прими, Господи, душу рабы твоей грешной, — произнес Хаил.

Он молился за нее и хохотал.

— Прими кровь дочери. Ее сердце. Ее последний голос. Она укажет путь к сестре твоей падшей.

Каменные ладони Хвенья за спиной Айви сдвинулись. Одна рука легла на ее плечо. Другая — на живот.

Статуя обнимала ее вместе с Хаилом.

Боль была такой сильной, что перестала помещаться в теле. Вышла за его пределы, заполнила небо, холм, город, тронула каждую розу на дороге.

Айви закрыла глаза и услышала голос.

Женский. Теплый. Далекий. Знакомый и родной. Будто Айви слышала его каждую ночь своего детства, но забыла к утру.

Не кричи, дитя. Пой со мной.

Айви вдохнула огонь и запела.

Первый звук вышел слабым, сорванным, почти неслышным.

Хаил дрогнул.

Айви запела снова. Громче.

Она не знала этих слов. Никогда не слышала мелодию. Но песня жила внутри нее раньше, чем она научилась дышать. Поднималась из крови, которую выпили ладони Хвенья. Из сердца, которое Кир пытался защитить. Из боли, превращавшей тело в пепел.

Пламя дрогнуло. Хватка Хаила ослабла.

— Нет, — прогромыхал он.

Айви продолжала петь.

Статуя Хвенья за ее спиной затряслась. По камню побежали трещины. Сначала тонкие, потом глубокие. Из них вырвался не огонь, а золотой свет.

Розы на холме раскрылись разом. Все до единой.

Белые лепестки взлетели в небо и закружились вокруг вершины, смешиваясь с огнем, пеплом и кровью. Толпа внизу закричала. Колокола ударили на всех звонницах разом. Земля под холмом дрогнула.

Хаил сжал Айви сильнее.

— Замолчи!

Она пела.

Его огонь пожирал ее платье и кожу, но больше не мог добраться внутрь. Песня стояла между ними — живая, огромная, не принадлежавшая ни храму, ни Хвенья, ни самому Хаилу.

Кир открыл глаза. Мир плыл в дыму.

Он видел Хаила — гигантского, огненного, прижавшего Айви к статуе. Видел, как горит ее платье. Как темнеет кожа на руках и лице. Как камень за ее спиной раскалывается золотым светом.

Но Айви не кричала. Она пела.

Ее голос проходил сквозь огонь, входил под обугленную кожу Кира, касался того места, где еще оставались крылья.

Нефилим попытался подняться и не смог.

Пахло жженой кровью и перьями. Розовые лепестки падали на лицо и мгновенно превращались в пепел.

Последнее, что увидел Кир, прежде чем темнота забрала его, — лицо Айви среди пламени.

Она смотрела прямо на него и продолжала петь.

Глава 18. Свободен

Тигвину снова снилась Кохани.

Во сне она была прежней. Теплой. Живой. С растрепанными волосами и усталой улыбкой женщины, которая всю ночь помогала раненым и все равно находила силы смеяться над его упрямством.

Она стояла у дверей госпиталя и протягивала к нему руки.

Тигвин шел к ней.

Но сколько бы он ни шагал, расстояние не сокращалось.

— Подожди, — просил он.

Кохани улыбалась, кивала, но за ее спиной уже поднимался огонь.

— Я пришел, — говорил Тигвин. — Слышишь? Я вернулся за тобой.

Она что-то отвечала, но он не разбирал слов. Пламя становилось выше, окружало госпиталь, пожирало белые стены и деревянную крышу. Тигвин бежал, проваливаясь ногами в пепел, но Кохани оставалась далеко.

Потом на ее месте появилась Айви.

Босая, в белом платье, с розой в окровавленной руке.

— Отец, — позвала она.

Тигвин рванул вперед. Между ними выросла каменная стена.

Он ударил в нее плечом, потом кулаками. Кожа на костяшках лопнула, кровь потекла по камню, но стена не сдвинулась. Она вспыхнула красным пламенем.

— Айви! - закричал Тигвин.

Тигвин проснулся с ее именем на губах.

Несколько мгновений он не понимал, где находится.

В камере было темно. Только из узкого окна под потолком падала серая полоса света, разрезая стену и край деревянной койки. Воздух пах сыростью и плесенью. Тигвин лежал поверх тонкого одеяла. Руки все еще болели после вчерашней попытки выбить дверь. Костяшки распухли, на коже запеклась кровь.

Сколько времени прошло?

Ночь?

День?

Он потерял счет после того, как стражники перестали отвечать на вопросы. Сначала за стенами слышались колокола. Потом крики. Потом что-то ударило так сильно, что пыль посыпалась с потолка, а каменный пол дрогнул под койкой.

После этого наступила тишина.

Тигвин сел и понял, что в камере он не один.

В дальнем углу, там, куда не доходил свет из окна, сидел кто-то.

Тигвин вскочил. Рука привычно метнулась к поясу, но меча не было. Пальцы сомкнулись на пустоте.

— Кто здесь?

Ответа не последовало. Тигвин подался вперед и почувствовал запах.

Дым. Жженая ткань. Что-то сладковатое и тяжелое, от чего желудок мгновенно сжался.

Так пахло на войне.

Так пахло, когда он пришел за Кохани.

— Выходи на свет, — приказал Тигвин.

Человек в углу поднял голову.

— Прости меня, старый друг.

Он узнал голос не сразу. Слишком хриплый. Слишком слабый. Будто каждое слово царапало обожженное горло.

Потом фигура подалась вперед, и серый свет упал на лицо.

Кирсан.

Только совсем не тот, которого Тигвин видел в покоях Айви или в тронном зале.

Белые волосы обгорели почти до корней. То, что осталось, слиплось от сажи и крови и казалось серым, местами черным. Одна бровь была опалена. На щеке темнел ожог, уходивший под ворот разорванной рубашки. Одежда превратилась в лохмотья, словно Кир прошел сквозь ад и только чудом не остался там.

Запах шел от него. От одежды, от волос, от кожи.

Тигвин сглотнул и спросил:

— Откуда ты здесь?

Кир смотрел на него молча.

— Как ты прошел? — Тигвин оглянулся на тяжелую дверь. Засов находился снаружи. В коридоре стояла стража. — Что происходит? Сколько времени прошло? Ритуал окончен?

Кир опустил глаза.

И вот тогда Тигвин увидел главное.

Не ожоги. Не кровь. Не почерневшие волосы.

Скорбь.

Она была настолько глубокой, что все остальное перестало иметь значение.

— Где Айви? — спросил он.

Кир закрыл глаза.

— Где моя дочь?

— Тиг...

Имя прозвучало тихо и слишком знакомо.

Так его называли только те, кто знал много лет назад. До столицы. До звания Главного Стража.

Тигвин смотрел на обожженное лицо и вдруг увидел за ним другое.

Белые волосы. Молодые глаза. Старого сослуживца, с которым делил дорогу, воду и редкие часы сна на проклятом материке. Человека, чей «сын» никогда не существовал, потому что все это время перед ним стоял он сам — неизменившийся, нечеловеческий, спрятавшийся за удобной ложью.

Правда ударила коротко и почти безболезненно.

В другой день она бы потрясла его. Сейчас ему было все равно. Сегодня Тигвин хотел знать одно.

— Где Айви?

Кир поднялся с трудом, держась ладонью за стену. Его тело качнулось, и Тигвин машинально рванул к нему, но Кир удержался.

Он выставил руку, давая понять, что не нуждается в помощи.

— Прости меня, — повторил Кир.

Тигвин схватил его за плечи. Кир болезненно дернулся, но не попытался освободиться.

— Не проси прощения. Отвечай.

— Я подвел тебя, Командор.

— Где она?

Кир молчал. Тигвин встряхнул его.

— Где моя дочь?!

— Я не уберег ее.

Тигвин едва разбирал шепот Кирсана.

— Что значит — не уберег?

По грязной щеке Кира скатилась слеза, оставила светлый след среди сажи и исчезла у подбородка.

Тигвин смотрел в лицо старого друга, не веря собственным глазам.

— Расскажи, — потребовал он.

— Тиг...

— Расскажи мне все.

Кир опустил голову. Несколько мгновений слышалось только их дыхание.

— Испытание было ловушкой, — сказал он наконец. — Хаилу не нужен был суд храма. Ему нужна была кровь Айви. Ее связь с Териной.

Тигвин сжал его плечи сильнее.

— С Кохани?

Тигвин не почувствовал ничего. Словно имя ударилось о стену внутри и упало на пол. Сейчас оно не могло быть важнее Айви.

— Дальше, - потребовал он.

Кир сглотнул.

— Айви дошла до вершины, отдала кровь статуе. Я думал, испытание закончилось. Но Хаил потребовал больше. Он хотел, чтобы Айви сама принесла себя в жертву. Чтобы Хвенья смог найти Терину через ее кровь и голос.

— И ты позволил?

Кир устало прикрыл глаза.

— Нет.

— Тогда почему ты здесь один? Ты обещал мне, что защитишь ее.

— Знаю.

— Говорил, что любишь.

— Я люблю.

— Тогда где она?!

Кир вскинул голову.

В его лице мелькнула боль — не от ожогов, не от пальцев Тигвина, впившихся в плечи.

Истина терзала его больнее.

— Я пытался, — выдохнул он. — Хаил остановил меня. Я был низложен. Айви... Она ударила его ритуальным ножом.

Тигвин не пытался понять, что случилось между Киром и Хаилом. Он зацепился за главное.

— Что? Айви? Ударила ножом? Моя Айви? Она мухи не обидит!

— Она защищала себя. И меня…

Кир задохнулся.

Его силы иссякли. Несколько секунд он просто стоял, дрожа всем телом.

У Тигвина потемнело в глазах. Он отпустил Кира и отступил на шаг.

— Дальше, - потребовал он.

— Последнее, что я видел, как Хаил держал ее в огне и молился Хвенье.

Тигвин не дышал.

- Хаил? - уточнил он. - Ты сказал - Хаил? Но ведь Мигель…

- Я сказал то, что сказал, - проговорил Кирсан очень тихо. - И это истина. Любимый слуга Хвенья пришел за Айви, чтобы подарить отцу ее душу.

Имена ничего не значили. Тигвин не мог сейчас понять ни Кира, ни Хаила. Ему было важно только одно.

— Она кричала? - спросил он Кира.

— Нет, - ответил он сразу. — Она пела.

В камере стало холодно. Тигвин схватился за стену.

— Когда я очнулся, — продолжил Кир, — догорали кусты роз. Статуя раскололась. Хаила не было.

— А Айви?

— Я искал ее.

— Где она?

— Искал, пока не перестал чувствовать руки. Пока люди не начали подниматься на холм.

— Кир, ты нашел ее?

— Там были обгоревшие розы. Кровь. Куски белой ткани. Камень еще плавился от жара.

Тигвин почувствовал, как колени становятся мягкими.

— А она?

Кир покачал головой.

— Ее не было.

— Значит, ушла.

Он произнес это быстро, чтобы не думать о самом страшном. Уцепился за слова, как за край пропасти.

Что бы ни сказал ему Кир, он не хотел верить в смерть дочери.

— Она могла спуститься другой дорогой. Могла потерять сознание. Кто-то мог ее унести.

Кир снова покачал головой.

— Ты не видел того огня.

— Тела нет.

Кир смотрел на него, и слезы снова текли по его лицу.

— Потому что там нечему было уцелеть, Тиг. Святой огонь не оставляет тела, даже праха, даже следа и памяти.

Эти слова разрушили все, что еще позволяло Тигвину держаться.

Перед глазами снова возникла Кохани.

Выжженная земля. Черный пепел. Обугленные остатки госпиталя. Ни тела, ни могилы, ни последнего прощания.

И плач младенца среди мертвого поля.

— Как Кохани, — прошептал он.

Кир поднял голову, но Тигвин уже не видел его.

Ноги подломились. Он сел на койку, потом согнулся, закрывая лицо руками.

Первый звук вырвался из груди глухо, почти сердито. Будто Тигвин пытался вытолкнуть боль обратно и не смог.

Он рыдал так, как не рыдал даже на выжженной земле много лет назад.

Тогда у него на руках была Айви. Крошечная, живая, кричащая. Ради нее нужно было подняться, найти воду, добраться до людей и научиться дышать заново.

Теперь не осталось никого.

Тигвин почувствовал ладонь на своём плече

— Прости меня, — проговорил Кирсан снова.

Тигвин зарыдал сильнее.

Неизвестно, сколько прошло времени. Слезы высохли, рыдания стихли. Осталась только боль в груди и тяжесть горячей ладони на плече.

Тигвин вытер лицо, поднял голову.

Камера была пуста.

Командор коснулся своего плеча. На пальцах остался темный след от ладони Кира.

Из коридора послышались шаги. Тигвин сразу понял, что идут к его камере.

Не ошибся.

Засов лязгнул. Дверь открылась.

На пороге стояли четверо стражей. Они не смотрели Тигвину в глаза.

Старший держал в руках его пояс и меч.

— Командор Шторм, — сказал он, протягивая оружие. — По приказу Его Величества вы освобождены.

Тигвин принял меч молча.

— Король ждет вас в тронном зале. Срочно.

Он пристегнул пояс. Пальцы не дрожали.

— Подождет, - проговорил Главный Страж, расправляя плечи.

Год спустя

Поселок встретил Королеву тишиной.

Не той мирной тишиной, которая бывает ранним утром, когда люди еще спят, а печные трубы только начинают дымить над крышами. Здесь тишина была кладбищенской.

На главной улице не играли дети, не ругались торговцы. Никто не торопился к колодцу с ведрами. Двери многих домов были заколочены, ставни закрыты, а на некоторых порогах еще лежали высохшие ветки можжевельника — старый знак, которым пытались отогнать мор.

Не помогло.

Королева спустилась с повозки и плотнее запахнула простой серый плащ.

Год назад она ни за что не поверила бы, что однажды приедет в забытый Хвенья поселок без свиты, гербов и охраны, в одежде небогатой горожанки.

Оставив кучера за последними домами, Августа отправилась искать женщину, о которой шептались по всей восточной Равии.

О целительнице говорили разное.

Что она умеет вытягивать горячку одним прикосновением.

Что после ее песен перестают кашлять умирающие.

Что она берет за лечение столько, сколько человек может дать, а иногда не берет ничего.

Королева не верила слухам. Она давно перестала верить.

Но ее сын умирал, поэтому она приехала.

— Есть кто-нибудь? — позвала она.

Голос прокатился между пустыми домами. Никто не ответил.

Королева пошла дальше.

Возле маленькой хижины на краю улицы висело выстиранное белье. Первое доказательство жизни во всем поселке.

Она остановилась и позвала:

— Эй! Кто дома?

Дверь приоткрылась. На пороге появилась девчушка лет пятнадцати.

На ней было простое темное платье, слишком широкое для ее худого тела. На плечах лежала видавшая виды шерстяная шаль. Она повязала голову платком, спрятав волосы. Лицо казалось уставшим, почти изможденным, кожа бледной после долгой болезни или голода.

Но глаза смотрели ясно.

Слишком ясно для деревенской девчонки, пережившей мор.

Королева решила, что ошиблась домом, но хотя бы нашла тут живых, чтобы спросить.

— Мне нужна хозяйка дома, — сказала Августа.

Девушка прислонилась плечом к косяку.

— Зачем?

— Мне сказали, здесь живет целительница.

— Может быть.

Королева почувствовала раздражение. Девчонка то ли шутила, то ли издевалась. Время для этого было, мягко говоря, неподходящее.

— Позови мать, - потребовала Августа.

— Моя мать давно умерла. - Девушка усмехнулась.

В этих словах не было ни боли, ни жалобы. Только констатация чего-то давно пережитого.

Она окинула незнакомку взглядом и добавила:

— Но, может, я на что сгожусь.

Королева сомневалась, но спросила:

— Ты целительница?

— Иногда.

— Мне сказали, она может прогнать недуг.

— Смотря какой.

Девушка сошла с крыльца. Босые ноги утонули в высокой траве возле дома.

— Ты просишь за всех или за кого-то одного?

Королева открыла рот и вдруг поняла, что не может ответить сразу. Она почти год училась говорить об этом без слез.

Но так и не научилась.

— Все мои дети умерли, - проговорила Августа сипло. Ее глаза сразу защипало, а сердце заныло от боли.

Девушка перестала улыбаться.

— Они умерли от мора? - спросила она.

Королева кивнула.

— Да, все трое. Остался только сын. Самый младший. - Горло Августы сдавило, но она продолжила. — И он тоже заболел. Лекари говорят, ему осталось недолго.

Девушка смотрела молча. Она не спешила сочувствовать или осуждать, а просто слушала.

Королева закрыла лицо ладонью, чтобы спрятаться от ее пронзительных глаз и стереть свои слезы.

— Если ты знаешь, где целительница, прошу, проводи меня к ней. Я заплачу. Сколько угодно. Только пусть посмотрит на него.

— Где твой сын? - спросила незнакомка совсем недетским голосом.

Королева едва дышала.

— Что?

— Мальчик. Где он?

Она указала на дорогу.

За последними домами виднелась повозка. Кучер стоял поодаль, отвернувшись, будто заранее знал, чем закончится еще одна бессмысленная попытка.

Девушка поправила платок.

— Пойдем.

Они дошли до повозки молча. Королева несколько раз пыталась спросить, кто она и почему живет здесь одна, но каждый раз слова не шли с языка.

Когда они приблизились, кучер отошел еще дальше.

В повозке на мягких подушках лежал мальчик лет пяти.

Еще месяц назад он смеялся так громко, что слуги жаловались на шум во всем западном крыле дворца. Теперь ребенок почти не открывал глаз.

Кожа была белой, губы пересохли. Каждый вдох давался с усилием.

Королева забралась внутрь первой.

— Вот он.

Девушка поднялась следом. Несколько мгновений смотрела на ребенка, потом села рядом и положила ладонь ему на лоб.

Мальчик не пошевелился. Королева сжала кулаки и впилась ногтями в ладони, чтобы не расплакаться.

Незнакомка нахмурилась и спросила:

— Давно так?

— Шесть дней.

— Жар не спадает?

— Нет.

— Кровь?

Королева вздрогнула.

— Сегодня утром пошла горлом.

Девушка прикрыла глаза. Ее ладонь осталась на лбу ребенка.

— Чем же ты так прогневала Хвенья, моя Королева? - проговорила она едва слышно.

Королева перестала дышать. Мертвенная тишина окутала их. Слышался только тяжелый вдох мальчика.

— Что ты сказала?

Селянка открыла глаза.

— Я спросила, чем вы прогневали Хвенья, Ваше Величество.

Королева отшатнулась.

На ней не было ни короны, ни драгоценностей, ни герба дома. Простое платье. Серый плащ. Даже кольцо Аполонета она оставила во дворце. Деревенские жители ни за что не узнали бы ее. Мало ли матерей из города ищут помощи для своего ребенка…

— Ты знаешь меня? - спросила Августа тихо.

— Я многое знаю.

— Кто ты?

Девушка отвела взгляд к ребенку.

— Сейчас это неважно.

Королева схватила ее за запястье.

— Ты можешь помочь моему сыну?

Та посмотрела на ее пальцы, потом в глаза. От ее взгляда Королеве самой стало худо.

— Могу, - проговорила незнакомка.

Королева всхлипнула, поднесла грязную ладонь целительницы к губам и взмолилась.

— Любые деньги. Земля. Дом. Золото. Я дам тебе все, что попросишь.

— Деньги оставьте себе, - ответила селянка, забирая руку.

— Тогда что?

— Отдайте их тем, кто пережил мор. Здесь десятки детей остались без родителей. В соседних деревнях еще больше. Постройте приюты. Найдите семьи. Не отдавайте их храму только потому, что так проще.

Королева часто закивала.

— Хорошо. Я поняла. Я все сделаю.

— И еще одно…

— Что угодно. - Ответ вырвался слишком быстро. Голос мужа в голове предостерег ее от поспешных клятв. Но сердце матери рыдало громче.

Целительница посмотрела на нее внимательно.

— Однажды я попрошу вас об услуге, - проговорила она.

Королева почувствовала неприятный холод под ребрами.

— Ты хочешь, чтобы я дала обещание, не зная цены?

— Нет. - Селянка улыбнулась устало и немного насмешливо. — Я хочу, чтобы вы дали обещание, зная цену.

Она посмотрела на мальчика. Он дышал все реже.

Цена - перед глазами.

— Я согласна, — прошептала Августа.

— Ваше слово?

— Слово Королевы Равии.

— Хорошо.

Целительница снова положила ладонь на лоб ребенка, закрыла глаза и запела.

Королева не знала этой песни, не понимала слов.

Сначала ей показалось, что девушка просто тихо напевает старую деревенскую колыбельную, потом ее голос изменился.

Он стал глубже, окутал тесную повозку, проник под кожу, в кровь, в самые болезненные воспоминания.

Королева хотела спросить, что происходит, но не смогла.

Тело стало тяжелым. Она прислонилась к стенке повозки и вдруг почувствовала невероятную усталость.

Усталость женщины, которая похоронила трех детей и каждый раз возвращалась во дворец, где десятки людей склоняли головы и делали вид, будто Королева обязана пережить горе достойно.

Августа закрыла глаза. Песня укутала ее. На мгновение показалось, что рядом смеются дети.

Все четверо. Такие, какими были до мора.

Королева всхлипнула и провалилась куда-то между сном и явью.

Когда она пришла в себя, песня уже закончилась. Мальчик лежал рядом. Королева схватила его за руку.

Пальцы сына были теплыми. Он дышал ровно. Слабый румянец проступил на щеках.

Его ресницы дрогнули.

— Мама...

Королева вскрикнула.

— Я здесь, Марк.

Мальчик приоткрыл глаза.

— Попить.

— Далтон! Далтон! — позвала она кучера. — Где вода?

Извозчик прибежал, сломя голову и сразу стал копаться в дорожном ящике.

Королева рассмеялась и заплакала одновременно, схватила флягу, расплескивая воду на платье.

— Ему будто лучше, — шепотом заметил Далтон. - Как будто на поправку пошел.

Королева ничего не ответила. Она боялась спугнуть свое счастье.

Только когда сын сделал несколько глотков и снова закрыл глаза, Королева вспомнила о девушке.

Ее не было.

— Где она?

Кучер обернулся.

— Кто, Ваше Величество?

Королева выглянула из повозки. Целительница уже уходила к поселку.

Небольшая темная фигура среди золотого вечернего света.

— Подожди! - крикнула Августа.

Королева спрыгнула на землю.

Та не обернулась, лишь подняла руку, давая понять, что за ней следовать не нужно.

Ветер налетел со стороны полей. Платок на голове девушки сбился на мгновение. Солнце уже касалось горизонта и заливало улицу густым багряным светом.

Под платком блеснули короткие волосы, яркие в лучах заходящего солнца. Алые?

Королева не успела рассмотреть. Может быть, это закат окрасил их в цвет пламени.

Девушка поправила платок и скрылась за дверью маленькой хижины.

Королева еще долго смотрела ей вслед. А из повозки позвал сын:

— Мама?

Она обернулась и впервые за последний год побежала на голос живого ребенка.