Сарнавар. Разрушитель Лжи. Книга первая. Цена власти

Пролог

2028 год по летоисчислению Внешнего Мира,

1235 год от Переплетения Миров.

Сарнавар. Баркат.

Площадь перед Дворцом.

Утро венчания на царство нового, избранного народом правителя — Исарана Таор-Дзмарива.

В небольшой комнате, недалеко от центральных ворот, перед простым деревянным распятием духовник благословил Исарана на правление. Слишком привычно молитвы звучали для этого утра. Исаран не вслушивался, он давно знал текст наизусть. Тело делало всё правильно, а внутри было пусто и тоскливо.

Они только закончили молитву, и Исаран только выдохнул и почти сразу в дверь постучали. Эко вошёл, не дожидаясь ответа, и схватил его за рукав.

— Исар. Ну? Ты готов?

Готов. Ха-ха. Можно домой? Нет нельзя...

Исаран опустил руку в карман, нашёл фигурку лошади. Вот грива, вот правое чуть сколотое правое копыто. А вот дуга на спине. Лошадка - брелок.

— Всё, — сказал Эко. — Пойдём.

— Пойдём.

— А где Лайна?

Вопрос вырвался сам. Эко на секунду замер, потом отмахнулся.

— Нет времени. Всё потом. Пошли. Сарнавар ждёт.

Галерея встретила его тишиной. Слева — зеркала, справа — лица, портреты. Символы, символы, символы, сарнаварцы любят символы. Иногда чересчур. Проход по галерее в одиночестве - ритуал. Рождение правителя. Из "матки" - комнаты через галерею к народу, как через родовые пути. Предыдущие эскани смотрели с лёгким весельем, почти доброжелательным превосходством.

«О, новенький. Не бит ещё, не стрелян…»

Он задержался на секунду, разглядывая себя в одном из зеркал. Когда он передаст свой пост следующему эскани, его портрет тоже тут повесят. Ох! В отражении — напряжённое лицо. Сжатые челюсти, взгляд слишком жёсткий. Так нельзя выходить к людям.

Исаран медленно выдохнул и плечи опустились. Лицо стало спокойнее. Портреты сменяли друг друга. Разные эпохи и разные одежды. Одинаковые взгляды.

Он не замедлил шаг. На секунду показалось — в зеркале кто-то идёт за ним. Чуть позади, слишком близко. Шаг в шаг. Резко обернулся. Никого. Только пустая галерея и собственное дыхание.

В конце его ждали. Старик, эскани Панерван IV, стоял неподвижно. Смотрел внимательно, не улыбаясь. Да и с чего ему улыбаться Исарану? Если бы не Исаран... Новый эскани опустился на одно колено перед старым эскани.

Старческая ладонь легла на макушку — лёгкая, почти невесомая. И всё же тяжёлая, как печать.

— Я служил стране, — сказал Панерван. — Ты говоришь, что я служил плохо. Значит, служи лучше.

***

«Площадь шумела — приглушённо, как море перед штормом», — записал в заметки стоящий в толпе журналист.

Тысячи людей. Слишком много лиц. Слишком много взглядов.

Дроны висели в воздухе. Камеры поворачивались вслед за каждым движением. Голоса комментаторов текли в наушниках переводчиков:

— Мы в прямом эфире из Барката…

— …выборная монархия…

— …обычно церемония закрытая…

— …но сегодня…

— отречение от семейного плетения — обычная формальность...

— но не для нового эскани, который ничего не делает наполовину...

— ведь его дар — «разрушение лжи»...

***

На Исаране простая серая одежда с тонким зелёным поясом. На запястье — плетёный браслет сирот. Семейное плетение Дзмарива. Последняя связь.

Один из дронов спикировал слишком низко, подчиняясь алгоритму поиска лучшего ракурса, но наткнулся на невидимую стену защитного купола площади — древнее плетение, которое комментаторы Внешнего Мира упорно называли «аномальным электростатическим полем Сарнаварского разлома». Искра. Дрон вильнул и вернулся в строй.

Он на секунду сжал его пальцами. Холодный. Реальный. В отличие от всего остального.

Исаран поднял взгляд. Не на камеры. Не на делегации. В толпу. Вглубь.

— У меня нет семейного плетения, — сказал он.Голос прозвучал ровно. Чужой.

— Ни отца, ни матери. Ни связей по браку. Ни долгов по рождению. Моё плетение — Сарнавар.

Он снял браслет. На мгновение задержал его в руках. Если он сейчас остановится — всё можно будет вернуть. Можно. Можно струсить, пустить всё по течению… Двести лет плыли — и ещё поплывём… Неплохо ведь всё?

Он коснулся браслета губами. Положил у ног. Перешагнул.

***

Голоса в эфире дрогнули.

Тишина стала полной. Плотной.

И в этой тишине что-то сломалось.

Сначала — звук. Слишком резкий. Потом — свет.

Взрыв.

Удар пришёл мгновенно. Один из охранников метнулся вперёд, закрывая его собой. Развернулся спиной. Тело приняло удар.

Мир разорвался.Грохот! Крик! Кровь! Что-то ударило Исарана в бок. В лицо. В глаз. Он упал. Воздух исчез. На мраморе рядом лежала нога. Отдельно.

Кто-то кричал. Много голосов. Слишком много. Паника накрыла площадь волной. Исаран попытался вдохнуть. Не получилось. Левый глаз ничего не видел. Только тёмное и красное.

— Он жив! — крикнул кто-то.

— Он ещё жив!

Имя ударило сквозь шум:

— Исаран!

Он увидел, как над ним склонились люди. Лица... Лица с портретов. Бывшие эскани обступили его, один из них протянул руку.

— Слышит нас... Видит. Ну наконец-то!

Нестройный шум голосов.

— Первый за двести лет, кто клятву не переврал, умничка, отдыхай...

— Так... Сосредоточься и запомни...

— Он не сможет запомнить! Активация не до...

— Отдыхай. Отдыхай, мальчик. Мы ещё встретимся.

Глава 1

За три месяца до венчания Исарана на царство.

Северный вокзал. Сарнавар.

Прибытие скорого поезда княжество Остирави —Баркат.

Платформа гудела, как улей.

Высокие башни отбрасывали узкие тени на пыльный кафель — от старого вокзального корпуса к новому стеклянному куполу.

Над толпой ворковали голуби, дроны лениво скользили в небе, фиксируя лица. Ворон с кольцом на лапе, на котором выгравирован знак Плетения Чистоты спикировал вниз, поднял с пола оброненную кем-то бумажку, подлетел к мусорному баку, выкинул ее и басовито каркнул. Из маленького окошечка сбоку мусорного бака высыпались для него угощение. Ворон склевал его и взлетел.

Молодой мужчина лет тридцати — тридцати пяти, коренастый, в дорогом костюме смешанного покроя: полувнешнемирного полунационального проводил его взглядом. И посмотрел на свою спутницу.

Безупречный внешнемирный стиль: лаконичное чёрное платье, серебряная брошь, шляпка с вуалью, перчатки. Элегантная, выверенная — как портрет кисти старого мастера.

Она говорила тихо, не в силах удержать иронию.

—Ангел Последнего Рубежа? Серьёзно, Эко? Не слишком ли поэтично для политика?

Мужчина фыркнул, по склонился к колонне, скрестил руки на груди:

—А что, поэзия теперь монополия художников?

Он на секунду замолчал, затем мягче:

—Лайна… будь с ним добрее, а? Меньше ной, больше слушай, ты конечно звезда вернисажей, но он ведь тоже...

Эко вздохнул и потёр переносицу.

— Иногда мне кажется, что я зря…

— Что? — она наконец повернула к нему голову. — Что именно зря?

Он не ответил сразу. Просто протянул руку и коротко сжал её пальцы.

— Давай хотя бы сегодня без этого. Ладно? Он только сойдёт. Ему и так достаточно всего.

Лайна молча высвободила руку. Посмотрела на приближающийся состав.

— Хорошо, — сказала она. — Без этого.

Поезд вошёл на платформу с глухим гулом. Бело-серый, с зелёными полосами, со знаком Плетения Пути на боку.

Он остановился. Двери раскрылись с сухим щелчком. Исаран вышел на перрон. Высокий, худой, широкоплечий. Тут же споткнулся, чуть не уронил телефон, упустил чемодан. Удивился тому, что чемодан уезжает. Эко фыркнул. Ну конечно. Исар уже забыл, что у него был чемодан. Чуть ссутулился. Эко сразу определил в каком он из двух своих режимов. Рабочем или нет. Его всегда умиляло это в побратиме: в обычной жизни он был неловким, несуразным, смешным. Но работа превращала его в опасное совершенство. Рыжие волосы собраны в хвост, кожа обветрилась. На запястье — сиротский браслет.

Он увидел их сразу и остановился.

—Лайна, — тихо сказал он.

Она не ответила, не сделала ни шага. Он не улыбался, она не плакала. Они стояли — трое среди множества лиц.

Эко нарушил паузу:

—Ангел, тебя там не кормили?

Исарен усмехнулся уголком рта:

—Ещё раз услышу это прозвище — вызову тебя на дуэль.

—Ого. Ты там тренировался, что ли?

—Нет. — Он выдохнул. — Но злости накопил достаточно.Насчёт еды: я ел три раза в день. Иногда два.

— Насчёт еды это риторический вопрос.

— А я устал от риторических вопросов.

Эко быстро, по-мальчишески усмехнулся и окинул его взглядом — взглядом друга, почти брата.

—Тебя надо покормить. Дать выспаться. Потом к психологу. Потом к духовнику. Или наоборот — по убыванию важности.

—Мне надо во Дворец, — тихо, но твёрдо сказал Исаран. — К эскани.

Эко приподнял бровь:

—Ты только сошёл с поезда. И первое, что ты хочешь — это увидеть эскани?

—Это не «хочу». Это надо. — Он поправил ремень сумки. — Плетение этого дела не закончено.

— Детали? — быстро спросил Эко. — Я мог бы взять речь на себя. Представитель плетения Дзмарива как докладчик разве не предпочтительнее сироты?

— Хочешь совершить политическое самоубийство? — дёрнул плечом Исаран. — Дело в моем даре. Я см себе гарант.

Сзади послышались шаги. Лайна развернулась и пошла прочь, не сказав ни слова. Исаран долго смотрел ей вслед. Эко положил руку ему на плечо:

—У тебя будет шанс всё объяснить. Сейчас — поехали. Машина ждёт.

Они направились к выходу, но их настигли.

—Нтавар Исаран! Пару слов!

—Одно фото, прошу!

—Как вы оцениваете ситуацию в…

—Саммит в Остирави— прокомментируете?

Камеры уже работали. Дрон завис, наводя объектив на лицо Исарана.

Он остановился.

—Одно фото. Один вопрос. Коротко.

Щёлкнула вспышка.

—Вы вернулись. Что дальше?

—Правда, — сказал он. — Которая возможно кому-то будет стоить чести. А кому-то уже стоила жизни.

Он повернулся к Эко:

—Теперь точно — поехали.

***

В машине они сидели рядом. Эко устроился впереди, оставив их вдвоём. Молчание было вязким, неуютным.Лайна изящно скрестила ноги. Безупречная, отрешённая.

С тем самым взглядом — как на прессу: с готовностью улыбнуться, если включится камера. Исаран достал из внутреннего кармана серого пальто маленькую коробочку, обёрнутую в ткань с восточным узором.

—Я привёз тебе кое-что. Из Гёреме. Счастливый камень. Говорят, помогает найти путь назад. Я сам вырезал символ Плетения.

Лайна взяла браслет. На ладони — кожаный шнурок, песочно-серый камень, грубоватая гравировка. На долю секунды её лицо дрогнуло.

— Это… мило.

Она хотела сказать иначе. Теплее. Или хотя бы нейтральнее. Но рядом с ним слова выходили ровно такими, какими были на самом деле. Исаран это знал. Он просто кивнул, притянул её ближе и коротко поцеловал в висок — будто принимал и эту правду тоже.

Ей в ту же секунду захотелось ударить его. Сильно. Чтобы понял наконец.

«Дурак. Я месяц. Ничего. Не. Знала.»

—Я не нашёл ничего по-настоящему ценного. Хотел… чтобы это было от меня.

Она аккуратно завернула браслет обратно.

—У меня завтра интервью с «Зеркалом Плетения». Они просили показать, что ты привёз. Подписчики ждут.

Он замер.

—Подписчики?

—Да. — лёгкое пожатие плеч. — Кольцо. Браслет. Ожерелье. Что-то настоящее. Что можно показать. Что говорит: я важна тебе.Не камень на кожаном шнурке.

Исаран отвёл взгляд к окну.

—Я думал не про соцсети. Я думал про тебя. Прости.

Она не ответила. Машина въехала под арку. Снаружи уже ждали охранники.

Лайна смотрела на коробочку на коленях. И чувствовала, как внутри поднимается обида. Она — красива, узнаваема, важна.

А он привёз ей камень. Он мог хотя бы спросить, что она хочет.

Как только машина свернула к её дому, Лайна достала телефон. Открыла «Нить».

Полмиллиона подписчиков. Смахнула — профиль Исарана.

Семейное плетение: сирота, под покровительством семейного плетения Дзмарива.

Дар: «разрушение лжи».

Плетение службы: дипломатический корпус.

Плетение смысла: чтение, скрипка.

Плетение тела: фехтование, велоспорт.

Плетение служения: заморожено по причине невозможности совместить с плетением службы.

И закреплённое сообщение крупными буквами:

"Не Всегда посты выкладываю я, простите. Часто нет ни времени ни желания. Спасибо моей невесте, Лайне Вертхайа не дающей мне утонуть в цифровом океане".

Исаран... Что с него взять?

Она включила камеру. Щёлк.

Свет на скуле. Полуприкрытые глаза. Размытый фон.

[Лайна Вартхайа]

Баркат

«Иногда тишина говорит больше слов.

Но мне всё же не хватает кольца.»

Лайки посыпались сразу.

Следом — пост от его имени. Пароль он конечно давным давно ей сказал. Эко и Исаран с мальчишеской непосредственностью скинули на нее личные Соцсети Исарана: "ты больше в этом разбираешься. Ну и ты же хочешь вспомнить что такое сарнаварский стиль жизни. Три дела, да? Так вот тебе дело служения. " Соцсети мало его волновали. Дай ему волю и до сих пор бы была здесь та студенческая фотография с дурацкой стрижкой. И ничего больше.

[Исаран Таор-Дзмарива]

Северный вокзал

«Почти сплетено дело об окончании конфликта между княжествами Гажени и Ирайя.

Спасибо тем, кто ждал.

Я вернулся.»

Фото — он со спины, на фоне уходящего поезда. Герой.

Он даже не знал, что она его снимает. Лайна откинулась на сиденье. Экран погас.

В том числе потому, что она — вовремя — выкладывает посты.

***

Она несколько раз вздохнула. Исаран... Трофейный муж трофейной жены. Подруги ей говорили что она дура и не понимает своего счастья. Попробовали бы они с этим счастьем каждый день. Или когда он там, где опасно. Не звонит и не пишет и никто не удосужился ей сказать где он. И он молчит.

Ладно... Извинятся она не будет. Словами. Исар и так поймет.

А его подарок...

Если его правильно оформить. Этот милый неловкий подарок от влиятельного мужчины... Тоже актив.

Глава 2

Эко стоял рядом с Исараном под аркой служебного выхода из дворца и мрачно смотрел на парковку. Он всё ещё не понимал, зачем согласился на это, потому что Исаран не взял на себя труд что-то объяснять.

Просто сутки назад он скинул отцу Эко список имен. Отец же и вызвал его и проследил чтобы Эко обзвонил всех по списку.

— Всех? — спросил тогда Эко. Список был внушительный и весьма пестрый.

Некоторые имена заставили его поморщиться сразу, понять неприятную вещь. Какое-то там глупое соперничество или даже вражда Исарана мало интересовали, и отца, внезапно, тоже. Среди тех кто в списке были их соперники, и лично Экр и Исарана. И семейного плетения Дзмарива в целом.

Исаран специально не дал ему выбирать или иметь возможность вычеркнуть кого-то. Просто список. И теперь часть этого цифрового цирка перед ним. Близнецы Мархан и Мурхан, вроде как фрики, про которых даже точно никто не знал, сестры они или братья...

Поп-певец подавшийся в политику. Ещё парочка столь же неожиданных персонажей. Исаран конечно со своей христианской терпимостью не делает разницы между серьезными игроками и этим... Вот.

Все присутствующие - в совете. Все потенциальные кандидаты в эскани. Потом появилась Тахо. В красно-черном как всегда. Лично с Исараном она прежде знакома не была и смотрела на разрушителя лжи с интересом.

— Если это очередная твоя загадочная катастрофа, — сказала она вместо приветствия, — я тебя ударю.

— Справедливо, — спокойно ответил Исаран.

Следом подошёл Мевран, как всегда одетый одновременно безупречно и странно, как всегда с невообразимым парфюмом, будто уже подозревает всех вокруг в измене. Он скользнул взглядом по Исарану, потом по Эко.

— До сих пор не понимаю, почему ты вообще мне позвонил.

— Потому что ты был в списке, — честно ответил Эко.

Мевран приподнял бровь.

— О. Даже так.

— Не смотри на меня. Я пытался спорить.

— И проиграл?

— Как видишь. Раз ты здесь.

Мевран тихо усмехнулся.

Подошёл Супран, под руку с ним — Оскар, сонный настолько, что казалось, он сейчас уснёт стоя. Он всегда так выглядел, тяжёлые веки полуприкрытые, почти ничего не видящие глаза за очками с толстыми линзами. Эко никак не мог понять он правда не высыпается или причина такого взгляда в том, что он слабовидящий?

За ними появились ещё несколько человек, меньше половины. Эко снова посмотрел на парковку, на две машины всё ещё стоявшие у дальнего края.

В одной кто-то курил, во второй светился экран планшета.

— А эти? - спросила востроглазая Тахо.

— Тоже были в списке, — ответил Эко.

Мевран сунул руки в карманы.

— Ладно. Теперь, может быть, кто-нибудь объяснит, зачем нас собрали посреди ночи?

Несколько секунд Исаран молчал. Мимо прошёл ночной патруль, бедняги чуть шеи не свернули. Где-то объявили задержку северного поезда.

— Мне нужны свидетели, — сказал наконец Исаран.

Тахо нахмурилась.

— Для чего?

— Для разговора с эскани.

Мевран уставился на Исарана так, будто впервые увидел его по-настоящему.

— Нет, подожди, — произнёс он очень спокойно. — Ты сейчас не можешь вот так оставить фразу «разговор с эскани».

— Могу.

— Исаран.

— Я не могу ничего сказать сейчас. Не раньше чем все мы откажемся в кабинете эскани. Все шишки посыпятся на меня. Вы только свидетели. Кто знают в чью пользу вы пожелаете свидетельствовать. Может вовсе и не в мою.

В машине у парковки вспыхнули фары. Один автомобиль медленно тронулся с места. Исаран даже не повернул головы.

— Ты псих, — тихо сказал Супран.

— Возможно.

— И ты сообщаешь нам это только сейчас?!

— Ну да. А когда ещё?

Тахо коротко закрыла лицо ладонью.

Мевран вдруг тихо рассмеялся.

— Невероятно, — пробормотал он. — Он даже заговор организует как экзамен на профпригодность.

***

Приёмная Дворца была пуста.

Белые стены, плетёные панно с символами десяти великих семейных плетений.

Аромат зелёного чая и цветов.

На подоконнике тихо тикал старый механический хронометр — редкость, оставленная здесь для уюта.

Эко сидел в кожаном кресле, расстегнув ворот рубашки. Галстук сбился набок. Он не отрывал взгляда от экрана, снова и снова обновляя ленту Нити.

Оскар лег на диван и кажется спал. Бедняга. Говорят его жена выгнала - они в четвертый раз разводятся.

Супран молился. Близнецы болтали на выдуманном языке. Тахо и Мевран танцевали. Без музыки. Просто скользили по веранде, Тахо сняла туфли.

Пост Лайны набирал обороты. Комментарии множились, как комариный рой.

Он нажал на вызов.

—Лайна Вартхайа. Видеолиния устанавливается…

Она ответила не сразу. Судя по фону — всё ещё в машине: мягкий свет, гладкий интерьер, едва слышная музыка. Лицо выверено под «расслабленную задумчивость». Глаза — острые.

—Эко, ты в приёмной?

—Да, — кивнул он. — Он у эскани.

—Лайна… ты опубликовала пост. Про кольцо. Про то, чего «не хватило».

—Я имела право. Это мой профиль. Моя жизнь. И я не обязана притворяться счастливой.

—Ты права, — спокойно сказал Эко. — Но ты ведёшь и его профиль. Официальный.

А он — не просто Исаран. Он уже почти символ.

Она промолчала.

—Ты не хуже меня понимаешь, — продолжил он, — что у него сейчас нет права быть просто человеком. Не перед Советом.

—Значит, снова фасад? Глянцевая любовь как государственный долг?

—Нет. Просто… — Эко устало провёл рукой по лицу, — если ты хочешь, чтобы он остался в этой стране, не подставляй его перед теми, кто ждал триумфа, а не ссоры с невестой через два часа после прибытия.

Лайна отвернулась от камеры. Он не попросил, чтобы я удалила.

—Потому что он ещё не видел. Он у эскани.

—И ты хочешь, чтобы я удалила?

—Я прошу: подумай. О нём. О себе. О том, как это будет выглядеть завтра в заголовках.

Секунда. Другая.

—Я не удалю. Но закрою комментарии. И добавлю фото… получше.

—Спасибо, — тихо выдохнул Эко. — Мне не нравится, когда вы друг друга жжёте. Вы ведь не враги.

—Пока, Эко.

И… скажи ему: если захочет увидеться — я дома. Пока.

Только не с камнем. Пусть найдёт что-то поприличнее.

Связь оборвалась. Эко некоторое время смотрел на потухший экран. Потом открыл каталог ювелирных плетений, быстро пролистал, отобрал пару вариантов. Достал телефон Исарана, отданный ему побратимом, пока они поднимались по лестнице. Зашёл в банковское приложение.

—Ну ты и аскет… — пробормотал он.Баланс был более чем приличный. — Значит, можешь себе позволить.

Он оформил заказ: изящная золотая цепочка. Доставка — в течение часа. Вернул телефон в карман и откинулся в кресле. Хронометр тикал. Секунды тянулись.

Дверь к эскани оставалась закрытой. Иногда мне кажется, я не помощник, — подумал Эко. Я их старший брат, няня и пресс-служба в одном лице. А ведь должно было быть наоборот…

Хронометр продолжал отсчитывать время. Эко посмотрел на дверь, за которой Исаран говорил с эскани, и невольно усмехнулся. Время будто повернулось вспять.

Шестой класс. Государственная школа при Центре образования семейного Плетения Дзмарива.

Он — Эко Далар Эсме Дзмарива. Сын главы плетения средней руки. Не акулы вроде Кашвад, Ленгари или Нордели— но и не мелочь. Отец сказал тогда:

—Иди в обычную школу. Там учат не хуже. А характер формируется быстрее.

Вот только «характер» сидел рядом. Худой мальчишка с рыжими вихрами и бледной кожей. Его не любили. Не трогали — но и не принимали.Школьный психолог не даром ел свой хлеб, и его не обижали. Но разрушитель лжи в классе - бомба замедленного действия. Исаран всегда мог сдать их не со зла, а просто потому, что ответил на риторический вопрос учителя. Напрямую его, конечно учителя никогда не спрашивали ни о чем.

— Кто разбил окно? Исаран, ты молчи, пожалуйста.

— Кто разрисовал туалет? Исаран, это не к тебе вопрос!

Сначала были ссоры, потом — мелкие подставы.

Потом — драка на заднем дворе. Оба получили наказание: три дня таскали мешки зерна, потом мыли посуду за заболевших учеников. А потом — начали говорить. Обо всём.

—Ты не умеешь врать, да? — спросил Эко однажды.

—Сам не могу. И если ты врёшь мне, а я спрашиваю прямо — ты не сможешь соврать. Это мой дар. Дурацкий. Специалисты с которыми я занимаюсь, учат меня, чтобы я ну... Не был мечом без ножен. Это сложно. Люди все время врут. Зачем?

—А мне сказали, у меня дар на чужие эмоции. Люди слишком много чувствуют, поэтому врут.

Исаран задумался.

— Это хорошая мысль. Я обсужу ее с наставником.

Потом был институт. Эко поступал на внешнюю дипломатию — с блеском в глазах и идеальной речью. Исаран хотел в полицейское училище.

—С таким даром я должен быть следователем, — упрямо говорил он. — Я не оратор. Я вижу ложь. Это полезнее в допросной.

Но Эко уговаривал:

—Идём со мной. Ты — мой идеальный секретарь. Я буду говорить, ты — видеть, где ложь. Без тебя меня выкинут на втором курсе.

Он платил за курсы, которые Исаран выбирал сам: античная история, системное моделирование, языковые структуры, иностранные языки.

—Я инвестирую в свою карьеру, — шутил Эко. — Хочу, чтобы мой секретарь был умнее меня.

Где-то ко второму курсу он понял: не секретарь, локомотив. Исаран не рвался вперёд, но шёл. Спокойно. Уверенно. Так, что профессора звали его на закрытые лекции, а Эко…

…Эко зубрил написанные им рефераты и курсовые между походами по клубам — просто чтобы не вылететь. Без Исарана он бы не получил диплом.

После выпускного отец вызвал их обоих, налил вина, и сказал:

— Мальчики мои... Вас ждёт великое будущее. Если вы будете держаться вместе. Эко... Ты знаешь что я люблю тебя. И ты знаешь свои сильные и слабые стороны. Исаран. Ты не Дзмарива по крови, но ты вырос на нашем хлебе и на нашей воде. И ты принесешь Сарнавару пользу. Я вижу это. Берегите друг друга.

И всё же Исаран всегда говорил:

—Без тебя я бы туда не попал. Меня бы не пустили. Без имени. Без поддержки.

Хронометр отсчитал ещё минуту. Эко поднял взгляд на дверь. Дверь открылась беззвучно.

— Пусть свидетели войдут.

***

Серые стены, белый каменный стол. Высокие окна, за которыми уже сгустилась ночь. Во главе стола — эскани Панерван. Бледное лицо, нервные, чуть подрагивающие пальцы. Вокруг — десять глав Великих Плетений. Десять оттенков недоверия.

Шоланна Кашвад сидела неестественно прямо, и ненависть в её глазах даже не пыталась притворяться чем-то другим. Хуран Ленгари, напротив, развалился в кресле с ленивым презрением — но не к Исарану, а к ней. Между ними потрескивала старая кровная вражда.

Остальные держались тише. Страх угадывался в слишком осторожных жестах, в отведённых взглядах. У дальней стены, в полутени между колоннами, стояли те, кто не входил в Совет. Кандидаты. Кадровый резерв на случай смерти, переворота или катастрофы. Люди, которых ещё не называли эскаренами, но уже проверяли на излом. Тахо застыла неподвижно, сцепив руки за спиной.

Мевран стоял чуть боком, словно до сих пор оставлял себе возможность уйти. Оскар казался сонным даже здесь. Супран избегал смотреть на эскани.

Эко перехватил взгляд одного из советников и вдруг понял: их присутствие заметили не сразу. А теперь, осознав, зачем они здесь, зал начал пересчитывать людей у стены. Не свидетели. Преемники.

Мой побратим… что ты делаешь?

Исаран стоял перед Советом. Спокойный. Почти неподвижный. И впервые Эко увидел это со стороны: он стоял не как человек, пришедший просить власть. Он стоял как тот, кто пришёл передать её дальше.

— Я повторю, — произнёс Исаран ровно. — Это не ошибка. Это расчёт.

Эскани поднял голову слишком резко.

— Вы делаете выводы, не видя всей картины. — Голос его был хриплым, но уже обузданным. — В вопросах государственной безопасности…

— …нельзя оперировать неполными данными, — закончил за него Исаран. — Я знаю.

И не позволил продолжить:

— За три месяца до приграничных провокаций ваша семейная торговая ветвь через подставных посредников приобрела двадцать семь процентов акций логистической линии «Джурак–Пелегар–Пантари».

Тахо вскинула голову. Мевран перестал изображать скуку. За спиной у Эко кто-то из кандидатов выдохнул — сдавленно, словно от удара. Они знали часть слухов. Но не масштаб.

Эскани взгляд не отвёл. Только пальцы сжались на столе чуть крепче.

— За два месяца до начала боёв ваш младший племянник зарегистрировал частного поставщика оборудования. Контракт с Военным Плетением. Без тендера. Без согласования.

— Это внутренняя процедура, — быстро сказал эскани. — Вы не обладаете полномочиями…

— …оценивать её? — тихо уточнил Исаран. — Обладаю. Когда она приводит к войне.

В зале стало как будто теснее.

— Контракт вступал в силу только при повышении статуса угрозы, — продолжил он. — То есть при начале конфликта.

— Совпадение, — бросил Йерем Вальшад, но даже собственный голос выдал его с головой.

Исаран по-прежнему смотрел только на эскани.

— И наконец… за неделю до мобилизации нтавар Шалейда Нирэ встретилась с представителями Плетения Оружия.

Эскани моргнул, как будто впервые за всё время.

— У меня есть запись. Неофициальная.

Теперь кандидаты у стены смотрели не на Совет — друг на друга. Эко вдруг осознал: каждый из них мысленно начал считать. Если Панерван падёт — кто останется? Кто удержит страну? Кто из них способен? И одновременно понял другое. Исаран ни разу не включил в этот список себя. Эскани сделал ход:

— Тогда вы понимаете, что подобные материалы не могут быть приняты Советом. Вы строите обвинение на источнике, не прошедшем проверку. Это не процедура. Это давление.

Дышать стало легче. Лазейка. Эко кожей ощутил, как несколько советников почти ухватились за неё. Исаран кивнул.

— Именно поэтому я сейчас здесь. Не в эфире.

— Пока, так полагаю, — добавил Хуран с неприятной усмешкой.

Исаран шагнул вперёд.

— На записи — карта. С зонами прибыли и коридорами мобилизации.

Никто не шевельнулся.

— Ваш род подготовил эту войну.

Эскани на долю секунды прикрыл глаза.

— Вы не понимаете, — тихо сказал он. — Управление страной — это не стояние с пылающим мечом на границе.

Кто-то из молодых кандидатов нервно хмыкнул:

— Ангел Последнего Рубежа.

Эскани метнул раздражённый взгляд в сторону смешка и продолжил — медленно, почти устало:

— Это компромиссы. Балансы. Иногда — решения, которые выглядят иначе, чем есть на самом деле. Вы называете это расчётом. Я называю — удержанием системы от распада.

— Вы удерживали её, позволяя зарабатывать на войне? — спросил Исаран. — Или просто позволили это сделать, потому что это была ваша семья?

Плечи эскани едва заметно опустились. Он больше не спорил с фактами. Мейрита Олгар тихо всхлипнула. Савин Тольвер дёрнулся, но остался на месте. Исаран обвёл взглядом зал: Совет, кандидатов, будущее страны.

— Если мы хотим мира не на словах, а на деле, — сказал он, — мы обязаны назвать виновных.

— И не позволить им править дальше.

— Даже если это родня эскани, — тихо добавила Тахо раньше, чем успела остановить себя.

Головы резко повернулись к ней. Она побледнела, но взгляд не отвела. Исаран чуть склонил голову, принимая поддержку.

— Ради вашей чести и будущего Сарнавара… я прошу вас отказаться венца. Временно. До открытого суда.

— Что?! — Шоланна Кашвад резко поднялась. — Это переворот!

— Это процедура, — спокойно ответил Исаран, не глядя на нее. — По канонам старого Плетения Суда.

Все смотрели на эскани. И в этот раз он не вздрогнул. Медленно выпрямился.

— Вы ставите меня перед выбором, — произнёс он. — Между личным и государством.

— Хороший выбор, — тихо сказал Оскар от стены. — Давая клятву, вы уже выбрали.

Эко удивлённо обернулся. Оскар выглядел всё таким же сонным. Только глаза были абсолютно ясными. Эскани посмотрел на кандидатов — и впервые по-настоящему понял, зачем Исаран привёл их сюда. Не для давления. Не для зрителей. Чтобы страна увидела тех, кто останется после него. Чтобы переход власти начался ещё до падения старой. Чтобы никто не смог назвать это личным захватом.

Лицо Панервана изменилось. Разрушитель Лжи не пришёл за венцом. Он пришёл искать, кому его передать.

— Вы все здесь знаете, — голос эскани стал медленнее, тяжелее, — что ни одно решение такого уровня не принимается в одиночку.

Несколько человек отвели взгляд.

— Если будет суд, — он сделал акцент, — то суд будет над системой. Не над одним человеком.

Он пытался расширить удар, размазать ответственность. Исаран не перебил.

— И всё же… — эскани перевёл взгляд обратно на него, — вы правы в одном. Закон должен стоять выше рода.

Пауза стала почти физической.

— Я не признаю формулировок вашего обвинения. Но признаю необходимость разбирательства. И если Плетение требует, чтобы я отступил на время, — я подчинюсь. Временно. До открытого суда. С участием всех Великих Плетений. Теперь он смотрел уже не на Исарана. На тех, кто стоял у стены. На будущих кандидатов в эскани.

— И тогда мы увидим, — тихо сказал он, — кто здесь служил Сарнавару. А кто — своим интересам.

Это был не проигрыш. Это было отступление с подготовленной линией обороны.

И Совет взорвался.

— Это разрушит страну!

— Это спасёт её!

— Это прецедент!

— Это конец!

***

Исаран сидел, сгорбившись, закрыв лицо руками. Пальцы впились в виски, будто он пытался удержать голову на месте. Эко посмотрел на него искоса.

— Ты понимаешь, что ты сделал?

Тишина.

— Нет, правда. Ты понимаешь? — голос стал жёстче. — Ты только что прижал эскани и Совет. Без согласования. Без подготовки позиции. Без страховки.

Ответа не последовало.

— Ты даже со мной не поговорил.

И тут плечи Исарана дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Эко нахмурился.

— Ты… сейчас серьёзно?

Тихий звук. Сдавленный.

Смех. Исаран не убирал рук с лица, но уже не мог сдержаться.

— Ты смеёшься? — голос Эко стал холодным. Смех сорвался. Рваный. Почти болезненный.

Эко резко отвернулся к окну.

— Отлично, — тихо сказал он. — Просто отлично. Мы сейчас обсуждаем политический кризис, а тебе весело.

Он сжал челюсть. На секунду задержал дыхание.

Не сейчас. Только не сейчас.

Сзади снова послышался смех. Уже с хрипом.

— Я сорок дней… — выдохнул Исаран сквозь него. — Сорок дней только об этом и думал.

Он убрал руки от лица. Глаза блестели — не от радости.

— Шестнадцать вариантов. Шестнадцать, Эко. Я их прокручивал. Снова и снова.

Он коротко вдохнул.

— Как по пустыне. Без воды. Только варианты. И все — плохие.

Смех снова прорвался. Уже почти на излёте.

— И всё. Всё!

Он уткнулся лбом в спинку переднего сиденья.

— Я выбрал наименее разрушительный.

Эко закрыл глаза.

— Дать бы тебе по башке твоей... Но она теперь слишком ценная.

— Ага... — протянул Исаран. — По закону мне до суда даже телохранитель полагается.

Эко открыл глаза. Сказал водителю:

— Останови.

Водитель не спросил. Машина плавно ушла к обочине.

— Выйди, — коротко сказал Эко.

Исаран поднял голову, моргнул, как будто не сразу понял.

— Что?

— Выйди из машины.

Дверь хлопнула.

Эко обошёл машину, схватил его за рукав и потащил через улицу.

— Эко.

— Молчи.

Круглосуточное кафе встретило их тёплым светом и запахом бульона.

Почти пусто.

За стойкой лениво подняли глаза.

— Две лапши. Горячие. Сейчас.

Они сели.

Исаран опустился на стул, как будто у него внезапно убрали опору.

Пальцы всё ещё дрожали. Когда перед ним поставили миску, он на секунду просто смотрел. Пар поднимался медленно. Эко пододвинул её ближе.

— Ешь.

— Я не...

— Ешь.

Исаран взял палочки. С первого раза не получилось. Он тихо выругался. Попробовал снова. Пальцы дрожали сильнее, чем он, кажется, сам ожидал. Он всё-таки зацепил лапшу. Поднёс. Половина соскользнула обратно. Эко закатил глаза.

— Ну конечно. Конечно. Ты сейчас разваливаешь страну, но палочки держать — это уже слишком сложная задача.

Исаран хмыкнул. Уже тише. С третьей попытки получилось, и он начал есть. Сначала медленно. Потом дело пошло быстрее, как будто вдруг вспомнил наконец, что такое голод. Эко смотрел на него, подперев щёку рукой.

— Сорок дней, значит.

Исаран кивнул, не поднимая взгляда.

— И ни разу не подумал, что можно позвонить?

— Думал.

— И?

— Ты бы остановил.

— Конечно, остановил бы! — резко. — В этом, вообще-то, моя работа.

Исаран прожевал.

— Поэтому и не позвонил.

Эко выдохнул сквозь зубы. Откинулся на спинку стула.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, ты теперь принимаешь решения уровня государства и скрываешь их от единственного человека, который может тебе помочь, потому что он может… помочь.

Он покачал головой.

— Гениально.

Исаран на секунду поднял на него взгляд.

— Я не хотел, чтобы ты оказался внутри этого.

— Поздно, — сухо сказал Эко. — Я уже там. С момента, как ты открыл рот в Совете.

Исаран снова уткнулся в миску.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Эко не ответил. Но придвинул к нему стакан с водой.

— Ешь, — буркнул он. — Герой. Разрушитель систем.

И добавил, почти себе под нос:

— Меч без ножен… тоже мне.

И позвонил отцу. Экран загорелся не сразу — связь тянулась, как будто сама не была уверена, стоит ли соединять.

— Пап? — Эко не стал ждать приветствий. — Тут твой протеже натворил дохреналлион дел. Сверг эскани. Теперь сидит, ест лапшу и смеётся.

Камера дернулась, и вместо отца сначала появилась кухня. Мама сидела боком к экрану, подперев щёку рукой, пересматривала "Великолепный век"

Она даже не повернулась:

— То есть у вас, мальчики, всё как обычно.

— Привет, Ибрагим-паше, — буркнул Эко в сторону телевизора.

Мама наконец посмотрела в экран и послала ему воздушный поцелуй. Связь стабилизировалась. Отец появился в кадре — уже без тени улыбки.

— Мы оба знаем, кто такой Исаран, — сказал он спокойно. — И мы оба знаем, кем он станет, сын. Хотим мы этого или нет.

Эко откинулся назад, покачал головой.

— Он хорошо развязывает узлы, — сказал он, медленно подбирая слова. — Он хорош как знамя. Символ. Но ты правда считаешь его хорошим кандидатом в эскани?

Отец даже не задумался:

— Я считаю его отличным кандидатом.

Эко на секунду закрыл глаза, усмехнулся — но без радости.

— Отличным, значит, — тихо повторил он. — Тогда надеюсь, ты готов к тому, что он не остановится на этом потрясении устоев.

Отец выдержал его взгляд.

— Я на это и рассчитываю.

Глава 3

Исаран повесил пальто на привычный крючок у двери — тот самый, который когда-то считался «гостевым», а теперь просто его. Эко пихнул его плечом:— Правило вечера. Если кто-то начнёт про участки, рейтинги или «что скажет народ»…

— Затыкаем уши и жуём, — закончил Исаран. — Клянись!

— Клянусь!

За длинным столом уже сидели человек двенадцать: отец Эко у торца, мать с чашкой, двое двоюродных, кто-то из младших ветки, одна пожилая тётка с вечным выражением «я всё вижу». На столе — лепёшки, сыр, зелень, горячее и виноград.

— Наконец-то, — сказала Эсме и сразу подвинула Исарану тарелку.

— Меня кормили, — мягко возразил он.

Подростки во дворе повторяли шаги танца "сетави" под тихое пощёлкивание пальцев. Девочка лет четырнадцати сбилась, рассмеялась, снова начала. Голос из кухни затянул старую застольную.

Эко налил воды. Исаран отломил лепёшку. Несколько минут говорили о еде, о том, что виноград в этом году кислее, о том, что кто-то снова поставил велосипед не на место.

Потом двоюродный брат Эко, полноватый и добродушный, всё-таки не выдержал:

— Слушай, Исар… а ты как вообще в курсе что что тебя выдвигают Правом Дела? Типа сам все устроил, сам и разбирайся...Потому что у нас в квартале уже спорят, и я…

Исаран медленно поднял руки и заткнул уши ладонями, выражение лица его оставалось совершенно серьёзным. За столом на секунду зависли. Потом кто-то фыркнул. Эсме закатила глаза, но улыбнулась, нтавар Далар только качнул головой.

— Он предупреждал, — сказал Эко. — Мы оба предупреждали.

Исаран убрал руки, спокойно дожевал:

— Правило работает в обе стороны.

Разговор сдвинулся. Кто-то достал планшет и ткнул в экран:

— А вы видели, что этот кашвадский американец Джоэл опять написал?

— Он хотя бы честно путается, — заметил Исаран. — Это уже больше, чем умеют некоторые местные.

— Он сравнивает Шоланну Кашвад с Торанагой, — хмыкнул кто-то. — И она, говорят, не против.

Эко коротко усмехнулся, но не сразу. Несколько секунд он смотрел не на планшет, а на Исарана — на то, как тот спокойно сидит за их столом, с их хлебом, в их свете, всё ещё здесь, всё ещё «почти свой». Потом отвёл взгляд и потянулся за виноградом.

Сыграли в карты. Исаран не играл, сидел в кресле качалке, полкприкрыв глаза, и чувствуя себя ленивым сытым котом и наблюдал. Нтавар Эсме плеснула ему вина в старый потёртый кубок, и протянула миску с сушеным инжиром.

Сказала серьезно:

— Я тебе орехового варенья с собой дам. Не забудь вернуть банку.

***

Покои отца располагались на втором этаже — просторные и тёмные, окна выходили на реку и центральный парк.

Эко налил виски — себе и отцу. Речь была готова заранее: «Исар, конечно, поспешил со своей бомбой. Лучше бы я всё озвучил, а он — подтвердил. Тогда проще было бы объяснить, почему Дзмарива выдвигает меня. Я готов...»

Отец взял стакан, но пить не стал. Долго смотрел на свет, проходящий сквозь янтарную жидкость. Потом поднял глаза на сына — и в них была нежность, смешанная с чем-то, похожим на боль.

— Вы с Исараном большие молодцы.

Эко впервые за долгое время ощутил укол гордости.

— Я рад, что ты это признаёшь.

Отец помолчал. Отставил стакан и сел напротив.

— Эко... — он произнёс имя сына так, как произносил в детстве, когда тот разбивал коленку. — Я должен сказать тебе то, что ты не захочешь услышать.

Эко напрягся.

— Дзмарива выдвинет формального кандидата, нам ли бороться с человеком, которого выталкивает вперёд Право Дела? — продолжил он. — Но на деле я поддержу Исарана. А после выборов, в случае его победы, уйду с поста главы семейного плетения.

Эко молчал. Потом сказал тихо, почти удивлённо:

— То есть... он кажется тебе более достойным титула эскани, чем я? Твой сын? Право Дела - устаревшая традиция...

— Нет, — ответил отец с силой. — Не более достойным. Более подходящим. Это разные вещи. Что до устаревших традиций.. Для внешнего мира весь Сарнавар — устаревшая традиция. Разве нет?

Он подался вперёд, взял Эко за руку.

— Ты — моя кровь. Лучшее, что я оставлю в этом мире. Но венец эскани...

— Я готов!

— Знаю, — тихо сказал Далар. — И именно поэтому ты был бы хорошим эскани. Но Исаран... он может стать великим. Он — ответ на вопрос, который Сарнавар ещё не задал вслух.

Он отпустил руку сына и откинулся в кресле. Голос стал глуше.

— Думаешь, мне легко это говорить? Я вижу возможности, Эко. Это мой дар.

Эко отвёл взгляд. Внутри всё кипело.

— Ты правда веришь, что я могу лишь быть ему опорой? — спросил он глухо.

— Я знаю это. Он — меч. Ты — ножны. Без тебя он порежет всех, включая себя.

Отец прижался лбом к его лбу, как делал, когда Эко был мальчишкой.

— Мальчик мой... Я люблю тебя. Просто за то, что ты — это ты. И всегда буду любить, кем бы ты ни стал. Хоть эскани, хоть советником, хоть...

Он чуть усмехнулся.

— ...хоть смотрителем вокзала.

Эко против воли усмехнклся. Он действительно мечтал об этом лет в пять...

— Но сейчас стране нужен не тот, кто хочет власти. А тот, кто согласится её нести. Понимаешь?

Эко медленно кивнул.

— Я подумаю над ролью голоса эскани.

***

В своих покоях Эко долго сидел, глядя в пустую чашку. Тишина наваливалась удушливым покрывалом, он медленно встал. Подошёл к полке, взял статуэтку — безликую, пустую вещь, стоявшую там лишь потому что дизайнеру плетения так захотелось, — и с размаху ударил о спинку кровати. Осколки брызнули в стороны. Один царапнул ладонь. Кровь.

— Он бы ничего не добился... — голос сорвался. — Ничего.

Шаг по комнате — резкий, хищный.

— Без меня он бы сидел в полиции. Бумаги разбирал. Допросы вёл.

Ещё шаг.

— И всё равно... они смотрят на него. Ждут его слова. Верят.

Он остановился у зеркала. В тёмных глазах — холод.

— Я сильнее. Я умнее.

Рывком распахнул ставни. Ветер ворвался в комнату, растрепал бумаги на столе.

— Посмотрим... — тихо. — Насколько он хорош без меня.

Эко сел на подоконник, медленно вытер кровь, оставив багровый след на белом рукаве.

Мечта о ручном Разрушителе Лжи пошла прахом. Он слишком долго шёл на поводу у слишком хорошо складывавшейся карьеры Исарана. Он ведь только поэтому и отпустил побратима во Внешний мир — чтобы остаться дома, держать руку на пульсе... А не для того, чтобы тот пришёл на всё готовенькое.

— Посмотрим, как ты справишься, Исаран.

***

Исаран любил движение во всех его проявлениях. Движение очищало голову лучше любых медитаций: мысли выстраивались, лишнее отсеивалось. Он был завсегдатаем тренировочного зала при доме семейного плетения Дзмарива.

Зал был вытянутым, с высоким потолком и открытыми балками, кажется когда-то в нем проводили приемы.

Именно здесь нтавар Далар, отец Эко, захотел с ним поговорить. Исаран заканчивал разминку: плечи, корпус, глубокие наклоны. Мышцы уже разогрелись, дыхание стало ровным и тихим, плавно, без рывков, чувствуя, как включается спина, как движение проходит через всё тело, от стоп до пальцев рук.

Он знал, что Далар не опаздывает. Значит — разговор будет серьёзным.

— Воды?

Исаран даже не обернулся, только выдохнул и отпустил рукояти.

— О да.

Далар протянул ему тяжёлую стеклянную бутылку. Они сели рядом, прямо на край помоста. Исаран вытянул ноги, чувствуя, как приятно отзываются мышцы после нагрузки.

Нтавар Далар сказал:

— Итак… Ты эту кашу заварил, тебе её и есть.

— Право дела... - пробормотал Исаран. Совет и народ требовали его участия в выборах. Это не гарантия... ничего ... Только шанс. Можно просто ничего не делать, и не набрать нужное количество голосов и даже во второй тур не перейти, да и все... Но дар... Дар его требовал честности.

— И если ты станешь эскани — а ты станешь эскани — тётушка Эсме испечёт тебе большой яблочный пирог. А она их не так часто печёт, чтобы мы могли себе позволить разбрасываться такими предложениями.

Исаран усмехнулся, сделал ещё глоток и поставил бутылку рядом. Он встал, прошёл к стойке с весами и остановился у тренажёра для жима от груди, взялся за рукояти, проверил баланс.

— Я предпочёл бы видеть себя советником при Эко. Он был со мной. Разве Право Дела не распространяется и на него? Разве это не логично?

Он выжал вес и зафиксировал в верхней точке.

— Не логично.

Далар не стал повышать голос, хотя было видно что хотел бы.

— Эко хороший парень. Ты знаешь, он мой любимчик. Хороший друг. Но… плохой эскани.

Исаран медленно опустил вес. Он вернул штангу на фиксаторы и сел, опершись локтями на колени.

— Эко этого хочет. По-настоящему хочет. Он умеет быть впереди, умеет выдерживать внимание, давление, ожидания. Ему это все не чуждо.

— А тебе чуждо?

— Мне… — Исаран коротко усмехнулся. — Мне комфортнее там, где можно видеть всю систему, а не быть её лицом.

Он провёл ладонью по затылку, задержался.

Далар хмыкнул. Где-то в зале звякнула металлическая цепь, кто-то тихо выругался. Пыль всё так же медленно кружилась в свете.

— Ты говоришь, я стану эскани, — продолжил Исаран уже тише. — Но это не то, что я хочу делать каждый день. Не то, в чём я… устойчив. Эко — устойчив. Я — нет.

— А ты думаешь, это вопрос «хочу»? — спокойно спросил Далар.— Мы нужен для того, чтобы вытаскивать скрытое на свет. Даже если тебе это не нравится.

Исаран медленно выдохнул.

— И нтавар считаеет, что это автоматически делает меня хорошим эскани?

— Нет, — ответил Далар. — Это делает тебя опасно плохим эскареном. Ты уже вляпался... Эко хочет власть. Ты — нет. Именно поэтому тебе придётся её взять.

Исаран отвёл взгляд, посмотрел на свои руки — спокойные, сильные, без дрожи.

— Это плохой аргумент.

— Это единственный, который у меня есть, — пожал плечами Далар. — Эко, в случае чего, так же легко крутить, как и нынешним эскани. А я не этого хочу для страны. Ты камешек в ботинке, Исар. Ты мешаешь, но ты мешаешь всем одинаково, мальчик. И поэтому тебя поддержат.

Ещё повтор. Мышцы гудели. Но спокойствия не было. Удовлетворения не было...

— Мальчик, ты понимаешь? Прости, но если уж нести эту ношу — то тебе. Впереди трудные времена, Исар, и я прошу тебя... Кресло советника при самом замечательном эскани не даст тебе столько же полномочий...

Далар чуть наклонился вперёд, опершись локтями о колени.

— И моё плетение — не единственный твой актив.

***

Они вышли из зала в сад,. Площадка для тренировок была утоптана сотнями ног. На стойке — тренировочное оружие: короткие мечи, щиты, копья.

Воинское приветствие, и движение.

Щит принял удар — глухо. Вибрация прошла через кость. Каждый раз, когда намерение Далара и его тело расходились хоть на волос в восприятии Исарана это звучало как лёгкий сбой.

Внутри было то редкое состояние, когда нет ни сомнений, ни выбора — только совпадение с ритмом.

Щит врезался в плечо Далара — точно в момент, когда тот ещё не завершил перенос веса. Нога подставлена, корпус довернут.

Далар потерял опору, падение было коротким и тяжёлым. Пыль поднялась.

Меч Исарана остановился у его горла, и только теперь дар замолчал. Несколько секунд — только дыхание. Исаран убрал клинок и отступил. Далар поднялся сам, без помощи. Отряхнул пыль, посмотрел внимательно — уже не как на ученика.

— Вот почему я вижу тебя эскани, мальчик мой. Кто бы ещё стал валять по земле своего покровителя?

Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— И сделать это, не соврав ни в одном движении.

И саран отошёл к стойке с оружием, с лёгким поклоном передал мечи и щиты дежурному оружейнику. Сказал:

— Нтавар Далар... Эскани формально отрекаются от плетения. Но я не могу... Формально. Понимаете? От того что я стану эскани Дзмарива не будет никакой пользы. Не больше чем всем другим.

Видящий вероятности взглянул в глаза разрушителю лжи.

— Именно поэтому я вижу тебя эскани.

***

Обращайся с каждым ребёнком так, как будто он будущий эскани», — говорили в Сарнаваре и от слов не отходили. Исаран, сирота, имел гораздо больше, чем просто социальные гарантии, права на жильё и оплату обучения. Его сложный дар пестовали. Его поддерживали. Тогда — и сейчас.

Свет мягко ложился на низкий столик. Песок в саду камней уже частично разровняли — аккуратные борозды расходились от центра.

— О работе мы говорить не будем? — спросил психотерапевт Исарана, специалист по редким дарам.

— О да! Только не о работе! — откликнулся Исаран.

Он не поднимал глаз. Кончиком деревянных грабелек медленно выравнивал линию, затем остановился, будто проверяя симметрию.

— Вы снова начинаете с порядка, — заметил специалист. Голос ровный, без давления. Не вопрос — наблюдение. — Перейдём к Лайне.

Грабли остановились окончательно. Тишина изменилась — стала жёстче.

— Конфликт был инициирован ею? — спокойно уточнил специалист.

— Формально — да.

— А фактически?

Исаран медленно положил грабли на край столика. Пальцы остались в песке, слегка сжимая его.

— Фактически — мной. Я решил, что понимаю, что ей нужно. Выбрал подарок. Не спросив. — Он чуть сильнее сжал песок. — Не угадал. Забыл позвонить. Эко не напомнил… — короткий выдох. — Хотя он и так делает за меня слишком много.

— Вы на него рассчитываете?

— Слишком. — Исаран ответил спокойно, без паузы. — Он считает, что неженатый политик моего уровня — ошибка. Что мне нужен союз. Что я нужен Лайне. И она — мне.

— А вы?

— Я люблю её. Она меня — тоже. Но это… не отменяет того, что мы системно делаем друг другу больно.

— Пример?

Исаран провёл пальцами по песку, разрушая одну из линий.

— Ей понравилась цепочка. Та, которую выбрал Эко.

— Что именно вас задело? — уточнил специалист.

— Для меня важна… направленность. — Он медленно подбирал слова. — Намерение.

— Вы можете что-то изменить?

Он долго молчал. Пальцы перестали двигаться в песке. Мысль, оформленная в слова, — искажение. Для всех. Почти для всех. Кроме трёх тысяч двухсот семнадцати разрушителей лжи.

Он аккуратно поставил последний камень на место.

— Я пробую.

— И как? — после короткого молчания уточнил специалист.

— Вот, например, с цепочкой. Я подарил ей и, конечно, сказал, что это Эко купил. Она смеялась… сделала из этого анекдот в нити. Сказала, что умиление — тоже актив.

— И это вас устраивает?

— Нет.

— Но вы всё равно выберете её?

— Да.

Исаран просто снова начал выравнивать песок — на этот раз без спешки, но с заметно большей точностью.

В коридоре он замедлил шаг. Навстречу шла Тахо Нордели — в чёрно-красном, как всегда, слишком живая для этого места. Её дар мотивации чувствовался даже на расстоянии — как давление, направленное вперёд. Исаран на секунду задержал взгляд.

Она говорила по телефону — что-то о бургерах, плевке на диету и караоке. Лично знакомы они не были и не стремились: крутились на разных орбитах сарнаварской политики. Просто кивнули друг другу.

Неужели и ей иногда нужна калибровка? Он отвернулся первым и пошёл дальше.

Глава 4

ГЛАВА 4

[Блог Джоэла Хартмана, экспата, на англоязычном ресурсе. Вести блог он начал в 2023 году по Внешнему календарю.]

Я в детстве обожал мультфильм про Аладдина.

И, честно говоря, когда впервые увидел резные каменные балконы в доме семейного плетения Кашвад, решил, что они деревянные. Настолько они изящные. Полтора дня жил в этой иллюзии.

***

Пока я спал, моя Лиара — сарнаварка до мозга костей — ускользнула во внутренний двор. На рассвете. А когда же ещё. Там уже шла тренировка: мечники семейного плетения, все, кто свободен в это время. В Сарнаваре, как я выяснил за утренним кофе, таких около 70%.

А я стоял с чашкой и смотрел, как моя жена работает мечом и маленьким круглым щитом. Спокойно. Буднично. Как будто это такая же часть утра, как у меня — проверить почту. А сразу после завтрака мне сообщили:

«Мы рады, что игла сердца Лиары вплела твою нить в наше полотно, Джоэл. В понедельник ты дежуришь на кухне с бабушкой Шоланной. Во вторник — моешь пол в гостиной с Сади и Нари. В среду — прачечная. В пятницу…» И так — расписание на месяц.

Домашним делам здесь уделяют час-полтора в день. Не больше. Но строго. Я ведь привык считать себя важным специалистом. Всё-таки работаю в банке. Правда, бабушка Шоланна — глава плетения Кашвад. Управляет финансами и территорией размером с небольшую европейскую страну.

И это не мешает ей чистить картошку. Такие дела.

***

Моему блогу год, и я всё ещё здесь — вопреки здравому смыслу и статистике. Изначально я завёл его для своей многочисленной родни и друзей: отвечать каждому «Ну и как там в Сарнаваре?» быстро стало отдельной формой наказания. А так — идеальная схема: можно и съесть торт, и сохранить его. И вот как в Сарнаваре: солнце, как ни странно, по-прежнему встаёт на востоке и садится на западе. Люди едят, спят, тревожатся и отдыхают. Спорят, любят, вредят и помогают. А частности?

О, частностями я делюсь с куда большим энтузиазмом.

***

{Сарнавар: страна, которая выбрала молчание}

Сарнавар — одна из самых закрытых стран на планете. До середины XX века о ней знали меньше, чем о Тибете. Границы приоткрылись лишь недавно — и то не для всех.

После череды внутренних катастроф и внешнего давления Сарнавар ушёл в добровольную изоляцию. Страна отказалась от участия в международной политике, военных блоках и даже от значительной части глобальной экономики. Вместо этого они сосредоточились на сохранении своей самобытной культуры, языка и… загадочных способностей, которые сарнаварцы называют «дарами».

Официально в нашем мире магии не существует — я был очень расстроен, когда в одиннадцать ко мне не прилетела сова. Оставалась надежда ещё на несколько книжных вселенных, но и они не сработали.

А вот у сарнаварцев есть дары — аномальные особенности восприятия, памяти, интуиции, иногда физические реакции, которые науке пока не до конца понятны. Их учёные — и учёные Внешнего мира (так сарнаварцы называют всё, что за пределами страны и близлежащих пограничных территорий) — утверждают, что всё можно объяснить: генетикой, неврологией, средой.

Но, как говорят сами сарнаварцы: «Не всё, что ты не можешь измерить — выдумка». Сарнавар не вмешивается в чужие конфликты. Здесь не размещают военных баз, не подписывают международных соглашений, не гонятся за ВВП. Это страна, живущая по своим ритмам. Медленно. Тихо. И, возможно, глубже, чем мы привыкли.

Я только начал царапать поверхность.

{#Сарнавар #нейтралитет #дары #поездкахартмана }

***

Лиару я встретил случайно. И она показалась мне похожей на Нейтири из Аватара. ( Как позже оказалось она прекрасно стреляет из лука и ориентируется в лесу. Сарнаварское воспитание)

Когда я познакомился с Лиарой, о Сарнаваре я не знал ровным счётом ничего. Какая-то восточная страна, о которой редко пишут в новостях и ещё реже говорят на лекциях по международным отношениям. Лиара совсем не походила на человека из богатой семьи. Никаких брендовых вещей, последних моделей гаджетов, бесконечных вечеринок или привычки демонстрировать статус. Обычная студентка: умная, спокойная, немного отстранённая.

Правда, меня всегда удивляло, почему однокурсники называют её «принцессой». Я думал, что это какая-то шутка. Когда мы начали встречаться, Лиара объяснила мне, кто такие Кашвад и кем является её бабушка. И тогда я решил, что мы с ней из совершенно разных миров. Что она принадлежит к элите, а я — обычный парень, которому просто невероятно повезло.

Как оказалось, я снова ошибался. Потому что в Сарнаваре нет элиты в том смысле, в каком мы привыкли её понимать. Здесь уважают не происхождение само по себе, а способности и пользу, которую человек приносит обществу. Это меритократия.

Лиара как-то сказала мне фразу, которую я запомнил навсегда: «Лучше быть хорошим дворником, чем плохим правителем».

И, наверное, именно тогда я понял, почему она никогда не вела себя как принцесса из сказок. В Сарнаваре титул — это не привилегия. Это ответственность. И право занимать своё место нужно подтверждать снова и снова. Честно говоря, именно это в ней меня восхищает больше всего.

***

У сарнаварцев магия незаметная, деликатная, часто — почти невидимая. У каждого есть свой дар, и о нём принято сообщать при первом знакомстве — это часть этикета. Дар может быть чем-то кажущимся незначительным, вроде способности делать всё вокруг чистым. А может быть масштабным и редким — например, замедлять разрушение клеток (своего рода «стазис»), разрушать ложь одним присутствием или видеть истинные мотивы людей.

Это не делает сарнаварцев сверхлюдьми. Но делает их другими.

***

Иногда я просыпаюсь и понимаю, что живу в каком-то невероятном коктейле из « этичной Игры престолов», «Аватара», «Сёгуна», «Энканто»…

Добавьте туда щепотку «Ведьмака», архитектуру как в «Принце Персии», магию — как будто «Доктор Стрэндж» сбежал в горы и ушёл в монахи.

И чёрт побери, мне это нравится.

***

Забавно, но сарнаварцы не слишком любят фэнтези. Им трудно воспринимать магию как нечто внешнее и зрелищное — в их культуре она внутренняя, тонкая и всегда личная.

Зато они обожают научную фантастику. Особенно ту, где технологии переплетаются с этикой, где главный конфликт — не между мечом и драконом, а между выбором и последствиями.

Если вы хотите по-настоящему увлечь сарнаварца — дайте ему хорошую антиутопию или философский киберпанк.

***

Интересные факты о Сарнаваре:

1. Сарнаварцы — не большие любители путешествовать. 90% из них живут в Сарнаваре, 70% никогда не покидали страну. И дело вовсе не в визах или деньгах. Просто: «А зачем?» Запомните эту фразу. Я слышу её постоянно.

2. Тот факт, что моя жена Лиара решила стажироваться за границей, её семья восприняла как экстравагантность.

Более того, ей дали задание: «Постарайся привезти в Плетение хорошего программиста, если нить переплетается с кем-нибудь подходящим». Ну вот. Привела. Меня. Сказала: «Хорошо, что игла моего сердца выбрала твою нить, Джоэл. Ты программист. Бабушка будет рада».

(Спойлер: бабушка действительно была рада, но выразила это фразой: «Ну, хоть не военный аналитик»).

3. В Сарнавар нельзя прилететь. Только приехать поездом. Почему? Формально — какие-то там аномалии.Фактически — никто не знает. Да, внутри страны самолёты летают вполне себе бодро. Но если вы купите самолёт за границей, его придётся везти поездом через границу.

4. Небо над Сарнаваром немного другое.

Созвездия те же, но как будто под другим углом. Или со сдвигом. Или без некоторых деталей. Учёные спорят — сарнаварские и зарубежные. А истина где-то… между. Но звёзды там чуть-чуть не те. И это чувствуется.

Комментарии подписчиков (перевод с англ.):

@astroLisa_Caltech

«Про небо — это завораживает. Неудивительно, что у вас страна такая странная».

@frequentflyerJules

«70% никогда не выезжали?? Я бы там умер от клаустрофобии. Хотя “А зачем” — это философия, к которой я стремлюсь».

@digital_nomad_kai

«Хочу стикер с “А зачем?”. Сарнаварец внутри меня проснулся».

@tech_sociologist

«Плетение, поезда, звёзды и матриархальные бабушки — у вас там альтернативная реальность, что ли?»

***

Забавный исторический факт:

До середины VII века о Сарнаваре нет ни одной записи в известных хрониках или летописях. Как будто его не существовало — или не должно было существовать. Позже начали появляться разрозненные и зачастую противоречивые сведения: то ли независимое княжество, то ли место, «куда лучше не соваться».

Но мир менялся. Стремился к глобализации, к объединению. И Сарнавар не мог вечно оставаться в тени. Им пришлось выйти на свет. Но, насколько это было возможно, они сделали это на своих условиях. Мягко, строго, с множеством нюансов и оговорок. В этом вся суть Сарнавара: ничего лишнего, ничего случайного. Только то, что они сами решат показать.

***

Меня часто спрашивают: «А у вас нет цензуры?» — особенно после того, как узнают, что в Нити (внутренней сети Сарнавара) нельзя распространять ложь и оскорбления. И да, действительно — оскорбления и дезинформация здесь под запретом. Но вот парадокс: при этом есть свобода слова. Настоящая.

Ты можешь писать и говорить всё, что считаешь нужным. Хочешь обсуждать правительство, религию, мораль — пожалуйста. Но будь готов ответить за сказанное. Не потому, что тебя накажут, а потому, что тебя спросят. И если ты лжёшь — тебе не поверят. А если врёшь злонамеренно — тебя заблокируют. Не из-за цензуры, из-за ответственности.

С творчеством всё ещё проще. Искусство считается зеркалом реальности, и ограничивать его — всё равно что закрывать глаза на жизнь. Так что любые художественные тексты, даже самые спорные, имеют право быть — особенно если они честны.

А теперь о детях. До 9 лет никто не пользуется личными устройствами. Дети узнают о Нити позже, поэтапно, с сопровождением взрослых. Они защищены от шокирующего и непроверенного контента, но — внимание — не от сложных тем. Запретных тем в общении с детьми нет. Секс, смерть, насилие. Эти темы обсуждаются свободно, но так, чтобы не причинить ребенку дискомфорта. Просто взрослые умеют объяснять всё — понятно, уважительно, с учётом возраста.

Вот такая у нас «безопасная свобода». Странно звучит? А для местных — привычно.

@JoelSarnavar

Спасибо всем за интерес к материалу! Ниже постараюсь ответить на самые частые вопросы и реплики.

***

«Но это же чистая цензура под видом этики!»

Нет, это не так. У нас можно обсуждать абсолютно всё — от политики до самых острых социальных проблем. Разница в том, что ты должен быть готов отвечать за свои слова. Анонимная травля или массовое распространение фейков — это не свобода, а оружие. Здесь предпочитают диалог с открытым забралом. «Почему нельзя писать под ником, если не занимаешься творчеством?»

Потому что у каждого есть право знать, кто на него влияет. Когда ты высказываешь мнение как эксперт, журналист или просто гражданин — ты не должен прятаться. Псевдоним — это маска, а в реальной жизни мы живём лицом к лицу. В творчестве маски уместны, в жизни — нет. Каждый имеет право писать и говорить о чём угодно, если готов подтвердить свои слова или быть за них ответственным. В случае художественных произведений действует принцип: искусство — зеркало реальности и не может быть ограничено.

«Это просто жёсткий контроль!»

Наоборот. Это попытка сохранить культуру диалога. Сарнаварцы не запрещают говорить — лишь учат говорить ответственно. Никто не запрещает критику или протест, если он честный. А вот манипуляции, агрессию и буллинг не считают выражением свободы.

«Как можно всё объяснять детям, но фильтровать интернет?»

Они объясняют — именно это ключ. Но не бросают ребёнка в поток необработанной информации. До 9 лет ребёнок не имеет собственного устройства и доступ получает только под присмотром. Но в семье или в школе с ним могут говорить о чём угодно — о смерти, сексе, религии, насилии — но делают это бережно и в его темпе. Не скрывая, а помогая понять.

«Звучит утопично. Это правда работает?»

Сложно — да. Идеально — нет. Но работает. Сарнаварцы не считают, что у них идеальный строй. Они п росто выбрали осознанный подход, здесь тоже случаются скандалы, разногласия и ошибки. Но есть доверие к системе и понимание, что слова имеют вес.

Глава 5

«Куда бы ни ушёл сарнаварец — он всегда возвращается в дом семейного Плетения». Это не просто поговорка. Это архитектурный принцип. Это то, что чувствуется в костях, даже если род твой давным-давно растворился в городском шуме, а детство прошло в городе, среди стекла и бетона И даже тогда ты — сарнаварец. А значит, возвращаешься — в дом с внутренним двором.

Жилой комплекс, где Исаран и Лайна снимали квартиру, не был ни роскошным, ни вычурным. Просто четыре дома, образующие квадрат. У каждого — три подъезда, у каждого подъезда — четыре квартиры на этаже. Никаких высоток: восемь этажей максимум. Сарнаварцы не любили смотреть на небо из щели между этажами — они любили двор.

А двор здесь был настоящим. В его центре — фонтан, невысокий, со скамьями и клумбами вокруг. Искусственный ручей начинался у искусственного холма у западной стены — холм порос мхом и небольшими кустами, в нём била спрятанная в камнях струя, сбегавшая вниз, в ручей, петлявший по двору. Он заканчивался в прудике, окружённом камнями и лавками. Весной длоль ручья цвели нарциссы, а дети пускали кораблики.

Были и беседки, и детская площадка, и, конечно, площадка для утренних молитв и тренировок с мечом — аккурат в восточном углу, всё по канону. Там Исаран молился. Там он тренировался. Там он иногда просто стоял, прислонившись к перилам, глядя, как во двор выходят люди с чашками кофе и детьми за руку.

У Исарана была квартира с одной спальней на третьем этаже, окнами во внутренний двор.

С торца двух домов, на огороженной, но открытой территории, была велосипедная стоянка — с навесом, с аккуратно разлинованными рядами. У Исарана был собственный велосипед, стоявший в одном и том же месте.

Такой был его дом. Просто — место, где его ждали по вечерам.

Утро. Город. Колёса крутятся. Исаран приветственно кивнул следящему за ним дрону с эмблемой Плетения Стражи. Одного охранника он вычислил, но должен быть второй.

Он ехал, как и всегда, по восточной аллее, мимо сквера, где ярмарка по четвергам. У ларька с лепёшками уже стоял старик в сером жилете — торговец ещё не успел развернуть прилавок, а уже напевал под нос импровизацию о куркуме и погоде. Исаран кивнул, не слезая с седла. Старик кивнул в ответ.

Проехал мимо молодёжного театра, у которого ещё вчера играли уличные музыканты. Плакат на стене: «Ромео и Джульетта» на сарнаварский лад. Джульетта с косой до пояса, Ромео — в шароварах и вышитом жилете.

Дальше — речка Меран, Студенческий мост, у моста — привычные две лавки: там почти всегда сидели студенты, ведь по обе стороны от моста - институты, и спорили о поэзии и политике. Исарана они знали в лицо. Хотели втянуть в спор, но он смеясь понажал и укатил, переехал через мост с каменными львами, мимо малой мечети Тар-Садир, аккуратной, из светлого камня. С другой стороны улицы — зороастрийское святилище с огненной чашей, там ещё цветы выкладывали звёздами.

Дальше — тихий квартал старых семейных Плетений. Высокие, почти глухие каменные стены с резными воротами. Плетение Кашвад — строгий фасад, бело-синий флаг, окна с деревянными решётками. Плетение Ленгари — тяжёлые ворота, медные ручки в форме птичьих голов, на стенах — каменные панно, быки, виноград.

Исаран проехал мимо. Не замедлил хода. Не отвёл взгляда.

Дальше — книжный рынок, запах бумаги и пыли веков, ряды под навесами. Там уже собирались школьники, студенты, туристы.

Исаран свернул в узкую улочку с выехал к стелле Единства на площади, где по праздникам проходят концерты, а в обычные дни — только голуби и дети на самокатах.

Он остановился. Вдохнул воздух. Улыбнулся. Он чувствовал, что дома, много лет жил за границей, наездами, и вот он дома. И это ощущение не зависело от семейных плетений.

Исаран покатил домой по другой дороге. Уже в голове — список. Не то чтобы у него был дар помнить вкус, просто он любил радовать. Особенно — её.

Сначала — лепёшки у Тенгары. Этот ларёк знал каждый, кто хоть раз пытался найти идеальную тонкую лепёшку — хрустящую снаружи, мягкую внутри, слегка солёную, с вкраплениями кориандра и тмина.

— Как для эскани? — спросила Тенгара с улыбкой, не отрываясь от раскалённого камня. Конечно, она узнала Исарана, но играла в любимую сарнаварскую игру: «я делаю вид, что ты обычный человек, и я знаю что ты знаешь, что я знаю кто ты …».

— Для любимой, — уточнил он.

— Тогда с золотистой корочкой. Как сердце у хорошей женщины.

Он засмеялся.

Лепёшки — в бумажном пакете.

И вот — в багажнике корзинка. Внутри всё самое лучшее. Потому что он знал, где искать. Потому что он знал, кого любит.

Исаран поднялся по лестнице, тихо, почти неслышно открыл дверь, на цыпочках проскользнул внутрь. Квартиру наполнял мягкий свет утреннего солнца, ложащийся полосами на пол. Из спальни доносились лёгкие звуки, шуршание, звон стеклянных флакончиков.

Лайна уже проснулась. Сидела у трюмо в длинной сорочке, поджав ногу под себя, и наносила макияж. Сосредоточенно, не глядя на него — но она знала, что он вошёл. Он стоял в проёме и просто смотрел.

Слишком сарнаварка для Внешнего мира Слишком внешнемирная для Сарнавара. Авангардная художница, в работах которой Исарен ничего не понимал. Из маленького семейного Плетения третьего порядка, вассалов Дзмарива, о котором дома почти не помнят, но за границей висят её картины в частных коллекциях и галереях.

Дар — слабый. Она называла это «озарением взгляда». Лайна могла, глядя на человека, почувствовать, какой цвет ему нужен. Не для одежды — для внутренней гармонии.

Он однажды спросил:

— А мне какой?

— Ты сам себе цвет, — сказала она. — Иногда слишком яркий. Иногда слишком прозрачный.

Она поджала губы, поправляя стрелки.

— Ты как всегда принёс полрынка?

— Только лучшее, — ответил он и поставил корзинку на кухонный стол. — Сюрприз, как обещал.

Они ели на балконе. На столе — лепёшки, сыр, мёд, ягоды. Она улыбалась. Он смотрел, как её пальцы разламывают тесто. В такие моменты он думал, что мир можно удержать одной ладонью. Если она — её ладонь.

— Ты нервничаешь, — заметила она вдруг. — Конечно. — Вчера ты сказал: «Утро — для меня». Значит, ты уже решил?

Он молчал. Потом отставил чашку, встал, повернулся к ней и присел на корточки рядом, чуть ниже её уровня. Лайна удивлённо посмотрела — у него вдруг было серьёзное лицо. Никакой улыбки.

— Я хочу, чтобы все решилось сейчас. Пока я это я — сказал Исаран. —Не Эскани, а так. Эскарен – заготовка

Но я точно знаю, кого хочу видеть рядом.

Она застыла.

— Сейчас, — продолжил Исарен. — Не потом, не после выборов, не когда всё устаканится. Сейчас. Пока всё зыбко. Пока ещё можно верить. Лайна… будь со мной.

Он не достал кольца. Он даже не взял её за руку. Он просто смотрел. И вдруг — впервые за утро — в его голосе дрогнуло что-то уязвимое.

Лайна посмотрела на него, потом на его руку, с которой капля мёда стекала на рукав.

— Ты испачкал рубашку, — сказала она. — Это да. — И сыр не тот, который я люблю.

Он опустил глаза. Она накрыла его ладонь своей.

— Но я всё равно скажу «да». Потому что ты — мой цвет.

Глава 6

Эко шёл по коридору медленно, люди в штабе кивали ему, он кивал в ответ, и вдруг понял что смотрит на все как будто сквозь толщу воды: всё видно, всё слышно — но не по-настоящему.

Когда-то он мечтал о собственном штабе. Когда-то думал, что именно он будет сидеть в том кресле, принимать поздравления, готовиться к первому туру.

Исаран.

Ровная спина. Упрямая шея. Когда-то Эко смеялся, что у друга слишком жёсткий подбородок для доброго человека. Обсуждали стратегию. Он смотрел на Исарана — и не знал, что чувствовал. Гордость? Раздражение? Жалость? Или страх?

Эко ведь знал, как устроен этот мир. А Исаран — всё ещё верил, что можно пройти через угольное ушко политики. Эко вышел на улицу, закурил у стены. Рядом сидел мальчишка из пресс-группы и спросил: — Вы правда верите, что мы победим?

Эко улыбнулся. Очень искренне. Очень - очень искренне.

— Конечно, верю.

И бросил окурок в урну.

Лампочки над садом горели мягким светом. Листья шелестели в тихом ветре. Исаран сидел один на старой деревянной скамье под сливовым деревом. Он слегка сутулился, в руках выключенный телефон.

Эко усмехнулся:

— Ты сидишь тут с таким видом, как будто сад — Гефсиманский.

Исаран не повернул головы. Дар разрушения лжи он не мог контролировать, но научился хотя бы уменьшать его влияние. Опытным путём выяснил: если не смотреть на собеседника — давление меньше.

— Интересная аллюзия от зороастрийца. Что планируешь делать — целовать или рубить уши?

Эко тихо рассмеялся:

— Я не думал, что ты назовёшь меня Петром.

Исаран ответил спокойно. Спокойствие тоже было важно для контроля дара: чем сильнее он эмоционально вовлекался, тем сильнее его воздействие на людей.

— Я и не называл.

Эко внимательно посмотрел на него:

— Ты не спал. Это видно.

Исаран обернулся. Быстро взглянул на побратима и опустил взгляд. Спросил неловко, почти по-детски:

— Эко… Всё в порядке? Я как друг спрашиваю… Не как… Хочешь, я отвернусь, а ты говори?

Он отвернулся, и Эко слепил правду из обрывков: поругался с отцом; мать нашла невесту — с носом, «который Творец троим не донёс», и тупа «как пробка».

Исаран слушал, чуть сгорбившись, и собирал кубик Рубика — чем больше он был занят, тем меньше его дар влиял на людей. Наконец Эко надоело нести чушь. О опустился рядом, будто между делом отряхнув скамью.

— Мне поступило предложение. От… уважаемых людей. Если ты снимешь свою кандидатуру — ты получишь место в новом правительстве. И я тоже. Влиятельное. Независимое. Почётное. Давай честно: ну не станешь ты эскани! Нет много у нас ресурсов, у Дзмарива не так много ресурсов, и у тебя не та известность, чтобы… Ты известен в среде дипломатов. Но кто ты для обывателя? Да и Дзмарива не первая лига, будем честны…

Он говорил ровно, без нажима, но пристально следил за лицом Исарана. Тот медленно повернул голову. Его глаза были спокойны, как вода, затянутая тонким льдом.

— Интересно. Значит, я всё же чего-то стою.

Он опустил взгляд на руки. Эко мысленно завопил: «Да посмотри ты на меня! Задай прямой вопрос! Я не смогу тебе соврать, если ты будешь смотреть. Не смогу солгать, если ты спросишь как надо. Какого хрена ты играешь в поддавки со всем миром? Зачем ты такой благородный? С тобой церемониться не будут! Мало тебя били в детстве?»

— А ты… — опять не вопрос. Огрызок вопроса. Снова возможность для Эко уйти, увильнуть. Зачем?.. Зачем?..

— Я должен был сказать. Остальное — твой выбор. В целом, большинство кандидатов получили подобные предложения. Но мы с тобой — самые вкусные. И я рискну предложить согласиться …

— Вот ты и целуешь, — произнёс Исаран почти шёпотом, и коснулся плеча Эко теплым дружеским жестом.

— Я не в обиде, побратим. Приносить такие вести — твоя служба. Я обижен на систему, предполагающую, что такие вести норма.

Эко чуть дёрнулся, но взял себя в руки.

— Это политика, Исар. Здесь нет ни чести, ни бесчестья. Только шахматная доска.

— И тем хуже для вас, — тихо ответил Исаран. — Потому что я на ней не фигура.

Он встал — и ушёл в глубину сада, оставив Эко сидеть одному, в тени сливовых ветвей, и смотреть ему вслед.

***

Блог Джоэла.

[Первый тур. 24 кандидата. Добро пожаловать на самые вежливые, красивые и психоэмоционально насыщенные выборы на планете.]

Выборы эскани в Сарнаваре — это не просто политика. Это будто бы «Игра престолов», но без крови. Зато с музыкой, дарами и беседами о высоком.

24 кандидата.

Из них 10 — представители Великих плетений. Остальные — самовыдвиженцы, мечтатели, харизматики и герои нового времени. Один правда на особом положении — он идёт по Праву Дела, то есть как человек совершивший что-то настолько выдающееся, что это нельзя проигнорировать и не сделать его кандидатом. На время выборов фамилий своих они лишаются ( тезкам дают какое-нибудь нейтральное прозвище. Или указывают имена родителей, как у бесплетельных. Хотя конечно все равно все знают кто от какого плетения. )

***

И я, как почётный зять семьи Кашвад, просто обязан сказать пару слов о нашем кандидате — Осорве.

Женщина-энциклопедия. Юрист, стратег — у неё в голове вся Конституция Сарнавара, включая сноски, правки и подводные камни. Говорит строго, но логично. Умеет превратить скучный закон в вдохновляющую речь — и наоборот.

Не самый харизматичный кандидат, но очень надёжный. И если бы страна голосовала разумом, а не сердцем — Осорва уже сидела бы в кресле Эскани.

А теперь — те кандидаты, которых обсуждают все, и которые, скорее всего, выйдут во второй тур:

Тахо

Женщина, за которой идёт пламя. Всегда в чёрном и красном. Дар — мотивировать людей. Буквально.Даже я, смотря её речь в записи, чуть не записался добровольцем на какое-нибудь строительство.

Супран

Честный, системный, работяга от правительства.

Те, кто не любят страстей и хотят, чтобы всё просто работало, голосуют за него.

Он как хорошая антикризисная инструкция: понятен, предсказуем, но, возможно, не вдохновляет. На мой взгляд — отличный премьер, но не эскани.

Исаран

Про него говорить трудно — потому что в нём нет ничего «типичного». Он — бесплетельный, то есть не принадлежит ни одному роду. И он — кандидат.

Дар: разрушение лжи. Он не может лгать. Ему нельзя лгать в ответ на прямой вопрос. И даже в его присутствии лгать трудно.

Он не задаёт прямых вопросов без нужды. Не смотрит в глаза — чтобы не создавать давления. Говорит так, будто каждое слово на вес золота.

Собранный. Странно обаятельный. И одновременно — будто всегда немного в стороне. Люди рядом с ним ощущают… оголённость. Кто-то это не выносит. Кто-то — находит в этом надежду.

Я не знаю, победит ли он. Но я знаю: в нём есть правда, и многие это чувствуют.

Второй тур будет жарким.

Даже если здесь не принято кричать на дебатах и кидаться бумажками.

В этой стране тебя могут победить взглядом, песней или истиной.

И это, чёрт побери, красиво.

#Сарнавар #Эскани2028 #ВыборыБезПопкорна

Три дня до выборов — политическая тишина. Но не тишина мечей.

Первая фаза закончилась. Дебаты, речи, жаркие интервью — всё позади.

Теперь — три дня священной предвыборной тишины, в течение которых нельзя говорить о политике. Вообще. Ни намёков, ни лозунгов, ни репостов. Только тишина… и фехтование.

Да-да. Фехтование.

Вы не ослышались: около 70% сарнаварцев владеют лёгким одноручным мечом. И не просто владеют — это почти национальное искусство. Чистое движение, внутренняя сосредоточенность, ритм, уважение.

И вот — на третий день до выборов — кандидаты собрались на большой открытой фехтовальной площадке, под утренним светом, и сразились.

Тахо

Появилась в спортивном костюме цвета алой зари. На минуту мне показалось, что я на съёмках «Убить Билла 3: Сарнавар».

Её стиль — быстрая, хищная пластика, как будто каждый выпад — это идея, а каждая защита — аргумент.

Супран отказался фехтовать. Сказал: «Каждый должен знать свою силу. Моя — в словах и системах».

Уважение. Но жаль — интересно было бы посмотреть.

Я видел, как Осорва тренируется с Лиарой в саду дома плетения Кашвад. Там фехтование — способ диалога, а не демонстрации.

Исаран

Как всегда — минимализм. Он не делает ничего лишнего. Но всё, что делает, — невозможно игнорировать.

Остальные… кто как. Некоторые фехтовали отлично, некоторые — старались. Один вывел из строя дрон-транслятор.

Политическая тишина — но не молчание. А общение.

Кандидаты выходят в сад у Дворца Совета, и любой прохожий может подойти и поговорить с ними. О любимом блюде. О детстве. О книгах. Но ни слова — о политике.

***

Сегодня я увидел Исарана под магнолией, беседующего с детьми о комиксах. А потом он представил свою невесту — Лайну Вертхайа, художницу-авангардистку, более известную в Берлине и Амстердаме, чем в столице Сарнавара.

Он сказал с лёгкой улыбкой:

«Я ничего не понимаю в её картинах. Но я верю, что смысл в них есть. Просто он мне пока не открылся.»

***

Три дня — не молчания, а настоящего слушания.

Здесь, прежде чем выбрать лидера, сначала смотрят: человек ли он.

***

Почему все кандидаты в Эскани — как будто из касты “харизматичных”?

(И нет, дело не в симметрии лица)

Вы это тоже заметили?

Я не про «красоту» во внешнем понимании. Тут нет конкурса красоты.

Среди 24 кандидатов — мужчина с глубоким шрамом через всё лицо (и это его не портит, а делает магнетичным), женщина в инвалидном кресле, бывший паралимпиец с катарактой, человек с альбинизмом, двое — откровенно странные, без попытки подстраиваться под чей-то “глянец”.

Но с каждым из них хочется говорить. Они излучают… внутреннюю собранность.

Приятно на них смотреть. Не потому что «идеально», а потому что цельно.

Я спросил об этом сарнаварских знакомых. А потом — полез в публикации (да, у них даже это изучают). И вот что они говорят:

Чем сильнее у человека развиты дары — особенно ментальные, — тем выше его стремление к внутренней гармонии.

А она, в свою очередь, проявляется внешне.

Не “идеальная кожа”. Не “фигура по стандарту”.

А гармония между собой и миром, которая читается в движениях, голосе, взгляде.

Что-то, что трудно подделать, но невозможно не почувствовать.

Сарнаварцы называют это «ликом нити» — отражением судьбы, вплетённой в тебя.

Это не про молодость или возраст, не про инвалидность или телосложение.

Это про… уместность. Присутствие. Чистоту намерения.

И знаете, что самое странное?

Я не могу вспомнить ни одного кандидата, который бы показался мне неприятным. Спорным — да. Радикальным — бывает. Но неприятным? Ни одного.

Может, в этом и есть суть сарнаварской политики?

Что кандидат должен быть не «красивым», а цельным. Чтобы его облик воспринимался как приглашение к разговору, а не к спору.

В следующем посте — о том, как сарнаварцы тренируют дары и характер одновременно.

Уверен, вам понравится.

P.S. Это ведь касается не только политиков.

В какой-то момент я понял: тут все — от водителей трамвая до хирургов и ремесленников — часто выглядят… цельными.

Как будто занимаются именно тем, чем должны. Не «блистательно», не напоказ — а внутренне уместно.

Я однажды поехал в Кашвадан (столицу земель плетения Лиары) на поезде.

Кондуктор — седой, в линялом жилете, с голосом, как у барда. Он шутил, запоминал имена пассажиров, угощал сушёными абрикосами и рассказывал, что его Дар — “ощущение комфорта”.

Он буквально чувствует, кому где лучше сидеть.

И вот сидишь напротив этого дедушки — и думаешь: а ведь он красив. Не в смысле — «модель с обложки», а в смысле — светится.

Потому что его Нить прочная. Потому что он на своём месте. И это сразу видно.

Так что да — харизматичные кандидаты в эскани — не исключение, а венец системы.

Где не «показаться», а быть — по-настоящему.

Следующий пост будет про то, как воспитывают детей в Сарнаваре, чтобы они умели чувствовать свою Нить с детства. Это увлекательнее, чем кажется.

Глава 7

Переход во второй тур команда Исарана праздновала в полутени зала, где за окнами увела и пела птичьими и человеческими голосами ранняя и теплая сарнаварская весна. Радость была ровной, без бурных возгласов, впереди не менее сложный этап. Кто-то открыл бутылку дорогого коньяка, кто-то наигрывал на дутаре, напевал вполголоса. Лайна Вертхайа вручила Исарану подарок. — Не могло быть более подходящего момента, — сказала она. — И, надеюсь, более подходящего человека. Это был его портрет. Исаран сидел прямо, как он сидел бы перед комиссией или перед лицом судьбы. Вокруг — абстрактные линии, но если подойти ближе и приглядеться — из линий сплетались слова: Плетение. Сарнавар. Дар. Честь. Венец. Исаран. Это была одна из немногих её работ, где всё Исарану было понятно сразу. Её странные авангардные нагромождения линий, случайных предметов и цветов Исаран обычно не понимал, даже если Лайна брала на себя труд объяснить. — Именно поэтому мне картина так нравится, — ответил он, долго глядя. Потом добавил, чуть склонив голову: — Хотя… возможно, она немного слишком… преждевременная. Я слишком эскани на портрете. А я не эскани. Это не ложь, но и не правда. Пока.

Эко хлопнул его по плечу. — Это суперпозиция. Как тебе такая версия? Лайна улыбнулась. Приятно получать похвалу от человека который не может лгать, значит, ему и правда нравится. Люди отдали картине должное и разговор перешёл на другие темы, вначале на тсскуство Лайны, потом на тсскуство в целом, потом снова рассыпался на отдельные беседы. Позже, когда совсем стемнело и за окнами уже светились фонари, Лайна, переглянувшись с Эко, заговорила: — Знаешь, Исаран… я всё думаю. Велосипед. Скрипка. Чтение фантастики. Это прекрасно — для мальчика из уездного плетения. Но ты идёшь к венцу. Ты — будущий Эскани.

— И что ты предлагаешь?

— Что-нибудь более… взрослое. Более утончённое. Сложносочинённое. Ты не находишь, что выглядишь… слишком плебейски?

Он посмотрел на неё спокойно. — Я такой, какой есть. — Вот именно. А я бы хотела, чтобы ты стал тем, кем можешь быть. Эко, стоявший чуть в стороне, кивнул: — Она права. Надо расти. Привычки многое говорят о человеке. — Или ничего не говорят, кроме того факта что они есть, — мягко парировал Исаран. — Ну серьёзно, Исар, — продолжила Лайна, — скрипка и велосипед, о вечный огонь, комиксы, серьезного? Ты потратил день тишины на обсуждение комиксов с детьми? — А что не так? — Это даже не старомодно. Это… невыразительно. Не символично. — По-моему, очень даже выразительно. Я на нём езжу. Я на ней играю. Я их читаю. Эко подался вперёд: — Вот! Вот в этом и проблема. Всё слишком буквально. А ты — будущий эскани. Тебе нужно хобби, которое говорит о смыслах, а не о действиях. — Каллиграфия, — вставила Лайна. — Знаешь, в Каерке есть мастер, он учит писать тексты дыханием. Пишешь — и дышишь, как в медитации. Это как политика. Только на бумаге. — Или лепка, — не отставал Эко. — Не на гончарном круге, руками. Ты чувствуешь материал, формируешь. Это же так символично. — Или парфюмерия, — резко сказала она, будто оборвав собственную мысль. — В Каерке уже соревнуются политики: у кого глубже и изысканнее личный аромат. — Или шахматы, — внёс свою лепту Эко. — Не просто игра. История, стратегия. Представь: ты играешь чёрными, у тебя фигуры из старой яшмы, у соперника — из морёного дуба. Все молчат. И ты — один ход. — Это всё — ты, — сказала Лайна. — Только… раскрытый. Исаран наконец оторвался от планшета, где играл в шахматы. Едва он почувствовал что разговор сворачивает не туда, то схватился за первый попавшийся якорь. — А можно просто: я люблю читать. И люблю кататься. И играть. Потому что это делает меня счастливым. — Счастье — не всегда главное, — сказала Лайна. Тихо, почти мягко. Но упрямо. — Ты будешь символом страны, — добавил Эко. — А символ — это всегда конструкция. Собранная из деталей. Исаран снова промолчал. Выслушал ещё несколько предложений. Сидел, отведя взгляд — как всегда, когда эмоций становилось слишком много. Это была его защита, чтобы не смотреть прямо. Чтобы не обжечь своим даром. Он встал. Медленно, будто от движения зависела устойчивость мира. Отошёл к окну, опёрся на подоконник. — Слушайте… — начал он, и голос был всё ещё ровным. Почти. — Пока у меня есть ноги — я буду ездить на велосипеде. Статусно это или нет — неважно.

Он обернулся. — Я хочу и буду играть на скрипке. Не на альте. Не на терменвоксе. Не создавать арт-инсталляции. А просто играть на скрипке, сложный инструмент, между прочим.

Лайна пробормотал что-то вроде "предсказуемый выбор" .

— Пока есть глаза — я буду читать эту чёртову фантастику. Про звёзды. Про всё вот это, что вам кажется сказками. Он смотрел на них. — Слушайте, ребята. Не забывайте. Я не могу лгать. Ни словом. Ни делом. Так что если вы услышали во мне что-то слишком простое, слишком плебейское, слишком неподходящее для будущего эскани — это и есть правда. Она — вот такая. Не героическая. А вот такая. Он снова отвернулся к окну. — Простите, если это не вписывается в концепцию. Повисла тишина — густая, как туман. Эко первым откашлялся — едва слышно, почти извиняясь перед пространством. Он поднялся медленно, будто боялся сделать неверный шаг.

— Исар, — сказал он мягко, — никто не хотел тебя обидеть. Мы ведь… просто говорим. Думаем вместе. Переживаем.Он на миг посмотрел на Лайну — та сидела, опустив взгляд. — Просто иногда мы хотим слишком много… от тебя. Ты ведь даёшь нам слишком много… Эко подошёл ближе. — Ты нас прости, если мы… слишком нажимали. Ты — это ты. И в этом твоя сила. Исаран не обернулся. Только чуть заметно кивнул. Лайна подняла голову. В глазах — тонкий лёд. Не ярость, не боль, острая, тихая обида. — Знаешь, — сказала она, — я ведь думала, ты увидишь в этом заботу. Она посмотрела на портрет, всё ещё прислонённый к стене. Проклятый дар... Не будь он разрушителем лжи ему бы всего этого не сказали бы... — Зря я не написала тебя в профиль. Слишком прямой взгляд получился. Слишком честный. И вышла. Не хлопнув дверью, но громко — чтобы шаги звучали. Эко проводил её взглядом, вздохнул и посмотрел на Исарана. — Думаю, веселье подошло к концу.

*** Лайна аккуратно расстилала простыню на диване. Ни взгляда, ни слова — только лёгкое покашливание, когда что-то не удавалось. Исаран прошёл мимо босиком, вернулся из спальни с пижамой в руках, не глядя в сторону дивана. Остановился рядом с ней. Несколько секунд — слишком короткие, чтобы обнять, слишком длинные, чтобы просто уйти. Он поцеловал её в лоб. Тихо. Без нажима. — Я всё равно люблю тебя, светлячок. Даже когда ты — ёжик. И лёг на диван, не дожидаясь ответа. Лайна ничего не сказала. Только пошла выключить верхний свет. И ушла, так и не обернувшись. Экран планшета светился в полутьме. Пальцы Исарана лениво скользили по страницам — новости, опросы, обзоры кандидатов. Все писали о втором туре. Везде его имя. И вездне он. Образ. Символ. Он листал дальше. Остановился на фотографии Лиары. Она смеялась — не в камеру, куда-то в сторону. На ней была медицинская форма, волосы убраны в пучок, лицо — чуть уставшее, но светящееся. Он провёл пальцем по экрану. Почти как по лицу. Лиара… сестрёнка. Моя маленькая ниточка, о которой никто не знает. Хоть кто-то из нас улыбается по-настоящему. Под фото — ссылка: «О буднях сарнаварца глазами иностранца. Личный блог Джоэла Хартмана» Он перешёл по ней. Планшет издал характерный перезвон — выход во внешний сегмент интернета. Первый пост — об уличной еде в Дзмарети. Второй — «Как я учился молчать, когда тебя никто не перебивает». Третий — «Как устроен дом семейного плетения. И почему невозможно в нём заблудиться». Ещё еда, культурные особенности, сарнаварская литература, переводы песен, размышления обо всём на свете. Забавный парень, этот Джоэл… И вот — «Почему я голосую за Исарана Таор-Дзмарива, хотя он меня пугает» Исаран на секунду застыл. Прочёл заголовок ещё раз. Потом нажал. Почему я голосую за Исарана, хотя он меня пугает. Джоэл Хартман. Личный блог. Внешний сегмент сети. Дата: [день после первого тура] Окей. Сразу: да, я голосовал за него. Да, я проголосовал за бесплетельного, молчаливого, слегка пугающего молодого человека, который задаёт слишком прямые вопросы и никогда не лжёт. Почему? Потому что я ему верю. А теперь — почему это меня пугает. Я родом из страны, где ложь — это социальный смазочный материал. Мы врём вежливо, мы врём из сочувствия, мы врём себе, чтобы выжить. Мы называем это дипломатией, эмпатией, адаптацией. А он — не врёт. Физически не может. Его дар — разрушение лжи. В его присутствии ложь блекнет, как старая фотография. Он спрашивает — и ты говоришь правду. Хотел бы ты того или нет. Я видел, как с ним разговаривают министры и монахи, художники и токари, подростки и старики. Никто не ведёт себя с ним «как обычно». Люди либо расцветают, либо дрожат, как в Судный день. Иногда — оба варианта сразу. Он не похож на политика. И в этом — всё дело. Он не делает «вещей, которые положено». Он ездит на велосипеде — не потому что экологично, а потому что ему нравится ветер в лицо. Он играет на скрипке — не потому что это красиво, а потому что это часть его жизни. Он читает фантастику. Реально читает. Это не поза с томиком какого нибудь Джойса в руках, или ни разу не открытым Кафкой, взятым для красоты. « — Вот неправда, — шепнул Исаран улыбаясь. — Я люблю и Кафку и Джойса. И вернулся к чтению. « Это пугает. Потому что большинство из нас — не совсем честны с собой. Если он станет Эскани, он не будет кем-то прикидываться. Он будет собой — на самом деле. Он не будет «вести себя как лидер». Он будет лидером, который спросит тебя в лицо: — Ты правда думаешь, что это правильно? И ты, чёрт возьми, будешь отвечать. Даже если тебе нечего сказать. Вот почему я голосую за него. Потому что мне страшно. И потому что, наверное, так и должно быть. P.S. У него, кажется, есть дар не только к разрушению лжи, но и к собиранию чего-то нового. Пока ещё не знаю, чего именно. Но мне интересно узнать. »

Глава 8

Тахо тогда было семь или восемь, они сидели с тётей Рейлой на веранде старого дома Нордели. Воздух пах шалфеем и розами, из рощи доносилось пение птиц. Тётя Рейла была странной, ее любили конечно, особенно дети, но странности ее это не отменяло. Просто иногда она говорила вещи, которые не имели смысла до поры до времени. Она откинулась тогда в кресле и долго смотрела на тень от акации. Потом сказала тихо, под нос. — Ты встретишь человека… который будет вечно идти будто против ветра. Тахо нахмурилась. — Он будет рядом. Или очень далеко. Иногда — и то, и другое сразу. Многие захотят его упростить. Сделать удобнее. Снять лишнее. А ты… ты, может быть, захочешь оставить как есть. Даже если это будет неудобно. Даже если будет больно. Он будет думать, что тебе с ним нельзя. А ты будешь подозревать, что без него тебе нельзя. И всё равно придётся выбирать. Тахо молчала. — Зачем ты мне это говоришь? — Чтобы потом, когда встретишь, не решила слишком быстро, что это ошибка. Иногда самое чужое — самое твоё. Она не сразу поняла, что это он. В ту ночь не поняла, и ещё долго не понимала ... В ту ночь, когда свергали эскани, Исарантпоказалася ей совсем другим. В обычной жизни худощавый, рыжий, чуть сутулый, в скромном тёмном костюме без знаков плетения. Он почти не отличался от охранника, шедшего позади. Только глаза, тёмно-синие… они цепляли. Тахо стояла у окна, изображая равнодушие. В комнате было шумно — журналисты, помощники, два куратора дебатов. Но в тот момент она услышала, как открылась дверь. И как он поздоровался. Он был вежлив, но не угодлив. Тих, но не слаб. Спокойствие в нём ощущалось как гладь океана. Но что под ней? Ни суеты, ни показного достоинства — будто он один знал, зачем пришёл, и не собирался никому это объяснять. Она тогда тоже выдержала взгляд, чуть склонив голову. Привычка — не показывать, что взволнована. Но уже тогда в груди что-то глухо сдвинулось. Как будто он подошёл и сказал: «Ты ведь тоже устала притворяться». И в ту первую минуту она почувствовала: этот человек будет рядом в самый страшный и самый важный момент её жизни. Даже если они станут врагами. Тахо знала, что готова. Неделями оттачивала формулировки, тренировалась с ритором, просматривала записи дебатов прежних эскани. Она была внучкой Рахи Нордели — кто, если не она? Но всё полетело в прах, когда он заговорил. — Если Сарнавар — ткань, то мы сейчас дерём её на части. . Но когда ткань режут ножницы, виновата ли нить? Он говорил просто. Почти без интонации. Не повышал голос, не искал аплодисментов. Словно обсуждал не выборы, а ремонт крыши. Но его слушали. Даже те, кто заранее хотел его ненавидеть. Когда пришёл её черёд, Тахо выпрямилась. Она умела быть громкой. Яркой. Неутомимой. — Красиво сказано. Но ткань держится не на словах. Она держится на узелках доверия. А доверие — это не мечтания, это система. Семейные плетения — не враг Сарнавару, а его каркас. Если вырезать рёбра ради гибкости, тело сложится, как тряпичная кукла. Раздались аплодисменты. Она видела, как Исаран слегка кивнул — не согласие, нет. Признание: «Ход засчитан». А потом он снова посмотрел на неё. Не как соперник. Как тот, кто очень внимательно читает между строк. — Мы не можем требовать от народа преданности, когда сами отказываемся меняться. Мы не уважаем корни, когда используем их как кандалы. Он не нападал. И именно это злило больше всего. Он не играл против Тахо. Исаран говорил с ней. И это было невыносимо. После дебатов Тахо хвалили. Говорили: «Ты была — огонь». Но внутри сидел холодный, злой вопрос: почему, чёрт возьми, он заставил меня задуматься? Тахо поняла — Исаран не победил. Но он вышел из зала не менее сильным, чем она. А это значило — игра будет долгой. И опасной.

— Ты никогда не смотришь на собеседника, — сказала Тахо, подходя к нему с бокалом апельсинового сока, и остановилась чуть ближе, чем позволяли приличия. Исаран обернулся. Он не выглядел усталым — только чуть более молчаливым, чем на сцене. — Смотрю. Просто не так, как все привыкли. — Удобная позиция. — Оборонительная. Он сказал это так спокойно, будто объяснял устройство выключателя. Тахо чуть вскинула подбородок. — Хочешь — можешь на меня смотреть. Мне скрывать нечего. Он поднял бровь: — Вы уверены? Она засмеялась — звонко, насмешливо, чтобы отогнать странную дрожь под рёбрами. — Абсолютно. Он посмотрел. Не мельком, не скользя взглядом. Прямо. Словно что-то в его взгляде было не глазами, а прожектором, вытягивающим из тебя правду — даже ту, которую ты забыла сама. И вдруг — вырвалось: — Я в шестнадцать увела парня у подруги. Он был идиот. Долго жалела. — А в детстве украла у сестры брошь. Потом подложила обратно. Через год. Но она всё равно знала. В шестом классе буллила одноклассницу-бесплетельницу. Отец в первый и последний раз в жизни отходил меня ремнём. Он продолжал смотреть. Не судя. Не удивляясь. Просто слышал. Она замолчала, выдохнула, вдруг покраснев, как девчонка. — Поток, хватит. Вот как действует твой дар? — Нет. Это вы сами. Я просто дал повод. Он отвернулся первым.

Тахо осталась стоять с бокалом, чувствуя себя так, будто только что вышла из ледяной воды.Она поняла: он опасен не потому, что говорит правду. А потому, что в его присутствии невозможно лгать — даже себе. И это было невероятно притягательно.

— Просто дал повод… — повторила Тахо, уже не смеясь. — Ты и правда невыносим. — Привыкайте, — спокойно ответил Исаран. — Нам, вероятно, ещё долго вместе работать. Люди с такими ментальными дарами так или иначе всплывают на поверхность кипящей кастрюли, как хинкали. И тут за её спиной раздался знакомый голос: — Что тут происходит? Очередь на исповедь без приглашения? Она обернулась. Мевран — тяжёлый, шумный, в рубашке цвета глины и с кольцом его плетения напоказ — шёл в их сторону, прихлёбывая вино из бокала. За ним, с тростью, двигался Оскар — невысокий, в очках с толстыми стёклами, которые, впрочем, не портили его внешности. — Я услышал слова "украла", "пожалела" и "идиот", — сказал Оскар. — И решил, что либо обсуждают мою биографию, либо здесь происходит нечто интересное. Тахо, к своему ужасу, снова рассмеялась. — Это я исповедуюсь. Добровольно. Не повторяйте моих ошибок. Оскар повернул голову в сторону Исарана: — А это, значит, ты. Бесплетельный с даром правды. Приятно наконец услышать тебя вблизи. Говорят, при взгляде в глаза начинаешь выговариваться, как подросток на допросе. Он усмехнулся: — Мне, может, повезло. Почти ничего не вижу. Может, защита это сработает как защита? — Попробуйте, — сказал Исаран спокойно. — Хорошо, — сказал Оскар. — Мне шестнадцать. Я влюбился в учительницу географии. Прятал её фото в книге по истории. Однажды заснул с ней в библиотеке. Проснулся — фото исчезло. До сих пор не знаю, кто его взял. Или зачем. И это была первая из многих странных влюблённостей. Но, кажется, самая безобидная. Он замолчал. — И ты ведь даже не смотрел на меня в упор. Проклятие это, а не дар. Мевран фыркнул: — Проклятие — когда заставляют держать лицо, а оно само разваливается от одного вопроса. Я за старую школу: спорим до хрипоты, а потом идём пить и никого не слушаем. Оскар усмехнулся: — Ты просто боишься, что тоже что-нибудь брякнешь про племянницу предыдущего Эскани и ночной катамаран. Мевран развёл руками: — Официально — не припоминаю такого события. Всё остальное — на уровне слухов. Исаран молча смотрел на них. Ни улыбки, ни напряжения — просто присутствие. Как будто он слушал не только слова, но и тишину между ними. Тахо вдруг почувствовала, что втроём они говорят громче. Шутят чаще. Чтобы вернуть себе контроль. Чтобы не утонуть в его молчании. Он не доказывал правду. Он просто был — и этого было достаточно, чтобы правда начинала просачиваться сквозь шёлк внешнего. И кто-то из них в глубине уже знал — им всем придётся выбрать: или принять это присутствие, или сломаться рядом с ним. Мевран сделал глоток, прищурился и сказал вдруг громко, явно не только для своих собеседников: — Это похоже на опьянение. Правда жжёт язык. Ты меня раздражаешь, Исаран. Ты знаешь, что выглядишь так, будто у тебя РАС? Это обсуждают в сети. Не слышал? Молчание. Даже Тахо резко повернулась к нему. Оскар чуть вздёрнул подбородок. Исаран смотрел на Меврана спокойно. Слишком спокойно. — Если ты думаешь, что этим сравнением можно меня оскорбить, — начал он ровно, — то тебе стоит вернуться в девятый класс и переслушать курс по этике саморефлексии при ментальных дарах. Он сделал паузу. Голос его не дрожал. — Я достаточно долго работал во Внешнем Мире, чтобы быть знакомым с терминологией и внешними признаками. И чтобы знать: сходство — не диагноз. Диагноз — не оскорбление. А попытка использовать это как укол — показатель только твоего уровня, не моего. Тишина. Мевран прищурился. — Ты часто прячешься за фразами, как за щитом. — Ты часто бросаешься словами, как камнями. Разница в том, что я не ломаю себе челюсть собственнысм срикошетившим кулаком. Оскар усмехнулся — коротко, сухо. Тахо молчала, но в груди у неё жгло. Что-то между злостью и восхищением. Исаран продолжил. Уже мягче, примирительно: — Если кто-то во мне узнаёт близкого, брата, сына — и это даёт им чувство сопричастности, силы или уважения — я не буду это оспаривать. Я не обязан быть удобным. Но я не позволю превращать особенности в оружие. Ни против себя, ни против других. Мевран отвернулся. — Да ты просто ходячая цитата. Посмотрим, насколько тебе помогут фразы, когда начнётся настоящее месиво. — Они помогают уже сейчас, — сказал Исаран. И больше ничего не добавил.

Глава 9

В Сарнаваре любят холодное оружие — это почти искусство, почти молитва, почти спорт.

Исаран поправляет защиту на руке.

— Всё честно? — уточняет он у Оскара Ради.

— Всё отлично. Я тебя слышу лучше, чем ты думаешь, — усмехается Ради и достаёт из кармана браслет с колокольчиками. — Кто со мной спаррингуется, пусть наденет это на руку. Будете звенеть, как ловчие соколы или священные коровы — кому что ближе. Тогда уж точно не пропущу.

Его глаза едва различают лица, но движения он улавливает по звуку.

— Только не вздумай ходить на цыпочках, как кот вокруг миски со сметаной. Обмануть не выйдет.

— Я надену повязку, — вмешивается Мевран. — Чтобы уравнять шансы.

— Ох, Мевран, — Ради откидывает голову и смеётся. — Только вылез из одного эйблистского скандала — и уже мчишься в следующий! Напоминаю: у меня, на секундочку, две золотые медали. Если ты вдруг забыл.

— Золотые медали по галболу, — сказал Исаран. — А не по фехтованию. Фехтование для слепых и слабовидящих не включено в....

Оскар фыркнул.

— Это ты моим наставникам объясни. Особенно моему деду, включающему мне фильмы про Затоичи по поводу и без.

Тахо подходит к Меврану и молча протягивает ему пирожок.

— Просто возьми. И жуй. И молчи.

Мевран с подозрением берёт, откусывает.

— Я, между прочим, тогда лишнего сказал только потому, что на меня смотрел наш правдоруб.

— Сейчас я на тебя не смотрю, — спокойно говорит Исаран и надевает кольчужную перчатку.

Мевран бормочет, жуя:

— Ничего-ничего… Отольются кошке мышкины слёзки! Стану эскани — так загружу тебя докладами, Исар, что и выдохнуть некогда будет.

Ради кивает. Смех. Мечи звенят. Камеры уже снимают, но пока об этом все забыли.

Журналисты комментируют в прямом эфире:

— Многие иностранные наблюдатели удивлены, насколько уважительно и даже тепло общаются кандидаты в эскани — особенно после выхода во второй тур. Они шутят, спорят, дуэлируют, пекут друг другу пирожки — и всё это не выглядит фарсом. На самом деле это типично сарнаварская норма. Речь не о показной вежливости, а о политической культуре, в которой соперничество не отменяет сотрудничества. Слово политологу Леру Шарану.

— Благодарю. Мы должны помнить: эскани — это не монарх и не диктатор. Это координатор страны. Он не правит в одиночку, а работает внутри структуры Совета, опираясь на консенсус между плетениями.

А если во второй тур выходят три-пять сильных кандидатов — почти гарантировано, что все они получат посты в будущем правительстве.

Спарринговали по жребию.

Для Тахо сражение с Исараном — как разговор без слов.

Она нападает агрессивно, точно, будто колет не человека, а его убеждения, в которые не верит.

Исаран — мягкий, почти вальяжный, ускользает от ударов, словно играет. Он не атакует первым, но в нужный момент делает короткое, точное движение — и её защита рассыпается.

Она злится. Потом смеётся. Он кланяется.

Судьи объявляют ничью.

— Слово аналитику Салацу Навроду, кафедра политологии Университета Дзмарети:

— Сарнаварская политическая традиция строится на идее «сопряжения нитей»: даже если одна нить становится ведущей, остальные продолжают быть частью узора. И если ты не уважаешь своих соперников — ты подрываешь собственное плетение. Это восприятие политики как совместного дела, не боя против всех, а спора между равными.

— Поэтому между ними и существует эта особая динамика: дуэль как обмен доверием, язвительность как форма признания, дружеская провокация как способ выстроить устойчивую связь.

Это не театр. Это проверка на уважение — как к будущим коллегам.

— Кандидаты понимают: скорее всего, они будут работать вместе ближайшие 20–30 лет. Кто-то станет эскани, кто-то — министром, кто-то — советником.

Сарнавар не терпит разрушителей. Поэтому побеждает не тот, кто подавил остальных, а тот, кто сумел вовлечь их в общее дело

***

Мевран чуть рассеян, чересчур артистичен, делает показные выпады. Тахо — сурова, собрана.

Он ошибается — она достаёт его.

— Спасибо за пирожок, — бурчит он, потирая ребро.

Она улыбается. На миг.

***

Карен Люксембург (Германия), политолог, автор книги «Этика власти»:

> «Сарнавар — уникальный случай: страна с развитой клановой структурой, где кланы — не олигархия, а ткань социума. Парадоксально, но именно это и позволило им избежать авторитаризма. Когда плетения контролируют друг друга — рождается равновесие. А эскани, будучи бесплетельным, стоит над этим, как моральный балансир».

***

Ради почти слеп. Тахо — почти безжалостна.

Но как только клинки скрещиваются — что-то меняется. Он предугадывает её шаг, уходит вниз, разворачивается — и внезапно оказывается у неё за спиной.

Она едва успевает парировать.

Поединок заканчивается ничьей, по решению наблюдателей.

Оскар снимает маску. Лицо в каплях пота.

— У тебя лёгкая рука.

***

Сатоши Кояма (Япония), эксперт по консенсусным моделям власти:

> «Система напоминает айновское собрание старейшин, только перенесённое в XXI век и усиленное технологиями. Их Совет Плетений работает скорее как ритуальный инструмент общественного давления, чем парламент. Но это работает. Возможно, именно потому, что власть — это обязанность, а не трофей»

***

Мевран и Исаран. Подколки, спешка, легкомысленные замечания — в основном от Меврана.

— Я не в форме, — говорит он.

— Пирожок от Тахо сделал тебя тяжёлым и неповоротливым, — отвечает Исаран.

Они фехтуют быстро, слаженно, словно заранее знают движения друг друга.

Но в финале Исаран резко меняется. Становится серьёзным. Один удар — и Мевран на земле.

— Ладно, — говорит он, лёжа. — Ты злишься. А я объелся и хочу спать. Это нечестно

***

Мария Эспиноса (Чили), специалист по конституционному праву:

> «Сарнавар создал то, о чём многие мечтали: управленческую модель, в которой институционализированы не только права, но и добродетели. Система построена так, чтобы отбирать не просто лидеров, а лучших из лучших — этически, интеллектуально и эмоционально. Проблема в том, что она почти не масштабируема»

***

Исаран и Ради. Двое, чьи дары не помогают в поединке, но оба — хищники.

Оскар — осторожен. Исаран — плотный, тяжёлый.

Они изучают друг друга. Лёгкий наклон головы, поворот стопы — и взрыв.

Звон мечей. Один парирует, другой уходит в сторону.

Потом Исаран делает финт, выходит из линии атаки и…

— Все, — говорит Оскар, признавая поражение.

Он не выглядит расстроенным. Скорее — будто понял что-то важное.

***

Анаври Тене (профессор философии, Университет Лайдара):

> «Власть в Сарнаваре — это плетение ответственности. Эскани не приказывает — он взывает к совести. Поэтому его могут слушать. Поэтому могут и не слушать.».

***

Мевран пытается шутить.

Оскар не слушает. Он слышит, как тот дышит.

Мевран мечется, делает красивый выпад. Оскар просто отступает вбок — и приставляет острие к его горлу.

— Тихо, — говорит он. — Иногда молчание — лучшее оружие.

— Ну хоть не пирожок, — вздыхает Мевран. — Уважение, капитан.

***

Таро Дзмарива (молодой политик, блогер):

> «Проблема не в структуре. Проблема — в людях. Можно быть бесплетельным — и остаться пленником амбиций. Можно быть главой великого плетения — и служить с достоинством. Всё зависит от того, какую нить ты вплетаешь в общее полотно».

***

Дебаты. Встречи. Ещё дебаты. Ещё встречи. Темы выбирает комиссия, впервые не только из сарнаварцев, иностраные наблюдатели тоже участвуют.

В глазах камер — отражения чужих ожиданий . В глазах соперников — всё остальное.

Тахо — в чёрном и красном, как всегда. Шпилька за шпилькой, и горькие пилюли — особенно горькие для того, кто не способен на самообман.

— «А вы уверены, что знаете, чего хотите? И то что нужно Сарнаварк. Н уметь лгать это добродетель. Но правда это нечто большее чем отсутствие лжи».

Оскар — с мягкой иронией:

— «Мы все любим правду. Особенно, когда она на нашей стороне.»

Мевран — прожигает взглядом, почти не говорит.

Каждое его слово словно выстрадано заранее.

— «Нам не нужен ангел. Нам нужен тот, кто сможет заставить и бесов работать на благо государства», — скажет он однажды. И все замолкнут.

Супран Иловар — индифферентен. Смотрит, будто всё это спектакль, и ему всё равно, кто погибнет в последнем акте.

— «Я участвую, потому что могу. А вы — потому что не можете не участвовать?»

В какой-то момент Исаран перестаёт считать дни. Он считает паузы между вопросом и ответом. Секунды, в которые можно вдохнуть.

Он больше не перечитывает пост Джоэла.

Но помнит его. И это становится якорем:

«Я ему верю. И это пугает.»

А верит ли себе сам Исаран?

Иногда он думает, что работать следователем было бы проще. Чище. А ещё чудесно как было бы уйти в монастырь, в горах и не видеть людей месяцами.

***

Старинная традиция: обедают кандидаты все вместе. Они садятся за один стол — чтобы напомнить всем и самим себе: они не враги.

Один победит. Четверо поклонятся. И станут частью его Совета. Потому что нужны все голоса. И все взгляды — тоже.

Они расселись.

Тахо — в бордовом. Мевран — в сложном, не сарнаварском, не то во внешнемирном одеянии, как будто творении безумного, но гениального дизайнера. Супран — в сдержанно-сером. Оскар — безупречно выглаженный, как будто только что вышел из гардеробной. Исаран — в простой тёмной рубашке без узоров.

Первым заговорил Оскар:

— Ну что, пятеро за столом. Почти как в старой сказке.

Супран ответил, не отрывая взгляда от бокала воды:

— Только в сказках никто не уходит из-за стола с ножом в спине.

— Мы ведь не в сказке, — заметил Мевран. — У нас — традиции.

Тахо посмотрела на Исарана. Ответила чуть напряжённо, сдерживая колкость:

— Всё это звучит красиво. «Не враги», «станем частью правительства». Но вы же знаете — каждый из нас мечтает о венце. Не просто так.Каждый уверен, что именно он нужен Сарнавару.

— И в этом мы уже одинаковы, — тихо сказал Исаран. — А это неплохое начало..

Мевран ответил, поднимая бокал:

— За то, чтобы после выборов мы могли смотреть друг другу в глаза. Без стыда. Без жажды мести.

Они выпили. Даже Супран пригубил бокал с аином. Заговорили будущем. О проектах, наскотрые надо будет оплатить внимание, о слабых местах Сарнавара. Перебивали друг друга, спорили, Тахо уронила вилку, полезла искать под стол. О детях, которых ещё нет, но которые уже зависят от решений, которые примет кто-то из них. Мнения зачастую были совершенно противоположными. Они не были врагами. Но были совершенно разными судьбами, вплетёнными в одну ткань.

Мевран, сказал, покачивая бокалом:

— Мы говорим, что не враги. Но именно за этим столом — те, кто мешает каждому из нас сделать Сарнавар «как надо».

Он посмотрел на Исарана.

— Например, ты. Ты слишком веришь людям. А я знаю: народ — не ангелы. Народ — уязвим. Им легко управлять. А ты хочешь им доверять.

Исаран усмехнулся:

— Я не доверяю всем. Но могу себе позволить роскошь доверия. О лжи я всё равно узнаю. Я доверяю тем, кто встаёт — и несёт. Даже боль. Даже вину. Ты назвал бы это наивностью. А я называю — мерой веры в человека. Без неё мы бы с тобой были кандидатами в надзиратели, а не в правители.

Супран ответил как всегда спокойно, с холодком:

— Я бы назвал это слабостью. Государство не лечит души. Оно оперирует числами, логистикой, доходами и расходами. Ты слишком мягкий, Исаран.

Исаран посмотрел прямо в глаза:

— Да, это правда. Но я не хочу, чтобы Сарнаваром управляли люди, умеющие только карать. И...

Мевран покачал головой:

— Знаешь, с кем тебя чаще всего сравнивают? Я даже заскринил. Том Риддл. После хорошего курса психотерапии.

Тахо, сказала резко, слишком правдиво, слишком долго смотрела на Исарана и попала под влияние его дара:

— Не знаю… Только если внешне. Красавчик — и тот, и другой.

Оскар засмеялся.

— Ладно, — Мевран продолжид. — Второй вариант: Спок из «Стар Трека», ударившийся в христианство. Ты, Исар, уверен, что ты сарнаварец, а не вулканец?

— Всё вы на меня какие-то ярлыки клеите… — устало бросил Исаран.

— А с кем сравнивают меня? — спросил Оскар. — Спорим, с Мэттом Мердоком?

— Слишком банально, — отмахнулся Исаран, рассматривая десерт.

— И всё же — правда, — сказал Мевран.

— А ты, Супран?

— Я ничего не понимаю из ваших аллюзий, — вздохнул тот.

— Вот именно поэтому ты — Атос, — сказал Мевран. — А я — Локи.

— Из марвеловских фильмов? — показала язык Тахо. — До мифологического ты не дотягиваешь.

Мевран обернулся к Исарану:

— Ты точно умеешь не только говорить про доброту, Исаран? Ты умеешь жить с тьмой, которую носишь в себе?

Исаран не ответ взгляда.

— Я живу с ней. Каждый день. И пока жив — держу её на цепи. Ты спросил, умею ли я прощать. Да. Но не забываю. Никогда.

Оскар, сказал, разряжая атмосферу:

— Хоть кто-то из нас честно признал, что умеет "Carpe Jugulum".А я просто хочу выиграть. Без философии. Лучший маркетинг, лучшие речи, сильные союзники. Кто со мной — тот со мной.

Тахо кивнула:

— Если мы ещё можем вот так говорить друг с другом — может, у этой страны правда есть шанс. А я, между прочим, — готическая версия Гермионы Грейнджер. Только харизматичная и опасная.

— А может, ты Беллатрикс Блэк, тоже после хорошей терапии? — усмехнулся Мевран.

— Я с внучкой только первую часть читал! — взмолился Супран. — Объясняйте свои метафоры как нормальные люди!

— Тяжело тебе с нами, старик, — неискренне посочувствовал Мевран. — Ужасные времена настают, когда власть будет у миллениалов.

Оскар, откинувшись на спинку стула задумчиво сказал:

—Кстати о фентези. Не знаю, как вы, а я уже третью ночь брожу по каким-то подземельям во сне. Похоже на дворец. Но не дворец. Иду, всё ниже, и в конце — дверь. Деревянная. Не могу открыть.

Тахо резко спросила:

— Дубовая? С железными накладками? Потолок низкий, как подвал? Три ступеньки вниз перед дверью?

Оскар пожал плечами:

— Да. Примерно так. В этом сне я вижу плохо — как и в жизни. Но похоже.

Мевран, почти шёпотом:

— А справа на стене символ.

Круг, из которого расходятся нити.Одна горит. Каждый раз — другая.

Супран вскинул глаза:

— Прекратите. Что вы делаете? Это розыгрыш?

Исаран добвил, едва слышно:

— Вы тоже там были? А голова? Будто в тисках?

Тахо закрыла лицо руками:

— С самого начала гонки. Один и тот же сон.Я спускаюсь по каменной лестнице. Иногда одна. Иногда с кем-то рядом — но не вижу лиц. Дверь не открывается. Я толкаю её. Я зову. А за ней… что-то важное.

Что-то, что не даёт покоя.

Супран напряжённо вскинулся.

— Совпадение. Просто стресс. Архетипы. Коллективное бессознательное. Всё объяснимо. О Всевышний! Ну будьте же вы взрослыми людьми!

Мевран:

— Но почему мы все видим одно и то же?

Оскар, нервно:

— Может, кто-то внушает это нам? Коллективный гипноз? Или… чей-то дар?

Исаран, по-человечески, без политики:

— А может, мы уже связаны.

Пять человек, прошедших один путь — путь наверх. И теперь…Судьба требует, чтобы мы открыли эту дверь. На самом деле.

Тахо, ровно:

— Ты серьёзно думаешь, что она существует?

Исаран:

— Думаю, если пятерым снится одно и то же — либо нас кто-то ведёт…

Либо мы дошли до точки, где сон и явь перестают быть противоположностями.

Супран ответил напряженно:

— Это уже мистика. Остыньте. Я был в подвалах дворца не раз.Там ничего нет.

Глава 10

Шоланна Кашвад не терпела ни праздности рук, ни праздности ума, ни праздности сердца.

И когда Эко Дзмарива вошёл в приёмную главы Великого семейного плетения Кашвад — при Управлении Плетениями, где воздух пах не бумагой, а тонким жасминовым укором — она вышивала.

Белыми нитями по серому. Почти незаметно, как будто только для себя. Возможно, так и было.

Шоланне было восемьдесят три. И она была… красива. Всё ещё красива — не вопреки возрасту, а внутри него. Кожа — как рисовая бумага, с тонкой паутиной морщин. Волосы — белые, ниспадающие, собранные в сложную причёску. Пальцы — быстрые и точные. Лицо — как икона: неподвижное, строгое, но в глазах жила внимательная, болезненная жизнь.

— Эко Дзмарива, — сказала она, не поднимая взгляда.

— Нтавар Кашвад, — он поклонился, чётко, по протоколу. Не стал приближаться без приглашения.

— Сядь, — кивнула она, откладывая пяльцы. — Я наблюдаю за тобой. Давно. Ты смотришь, как человек, которому всегда немного не по себе от чужой яркости. От тех, кто светит. Кто не стесняется быть в центре. Ты хочешь быть одним из них. И это не стыдно.

Эко замер. Он ничего не успел сказать — она уже шла впереди него. По его же дороге. Будто читала не мысли, а саму суть.

— Ты умен. У тебя хороший дар, полезный. Ты — не герой. Но ты хочешь быть им.

— Возможно, — медленно ответил Эко. Я хочу… значить. Что-то. И нтавар это знает...

— Все хотят, — сказала она. Встала. Медленно, но легко. Подошла ближе. Он почувствовал её запах — травяной, горьковатый. — И я тебе помогу.

Эко вскинул брови.

— Потому что я вижу: ты не предашь. Пока не предадут тебя. Но разве тебя не передали? Как он сумеет так обращаться с тобой? Ты разве мальчик на побегушках, Эко Далар Эсме Дзмарива?

Он вскинулся и замер. Манипуляция конечно... Но...

— А это значит — ты опасен. Но управляем. Пока ты молод. И ещё — потому что Исаран не станет эскани.

— Почему?

— Он не нить. Он — проволока, которую вставили в иглу и сказали, что она стала нитью. Да только проволока не вплетает, она рвёт ткань. А ты — тот, кто умеет зашивать.

— Мне нужны такие, — добавила она тише.

Она снова села. Снова взяла пяльцы. И добавила уже почти беззвучно:

— Если не сломаешься. Если сумеешь преступить через свою любовь. Если не решишь, что всё это — про справедливость. Справедливости нет, мальчик мой. Есть великая ткань бытия. И есть те, кто следит, чтобы она не рвалась.

Она не смотрела на него. Просто ткала. Молча. И только потом, как будто между стежками, спросила:

— Ты хочешь быть эскани?

Эко приоткрыл рот, но слова не сразу сложились в смысл.

— Я должен… обсудить это…

Он осёкся.

— Обсудить с Исараном, — рассмеялась Шоланна. Тихо. Без веселья. — Привести его, чтобы он говорил со мной. Чтобы выяснил, где я лгу. О, ты держишься за его дар, как испуганный ребёнок — за материнскую юбку?

Эко вспыхнул. Он чувствовал, как щёки горят. И одновременно — что она спокойна. Эмоциональный фон ровный. Его дар не лгал. Она не переживала. Вообще.

— Он не должен быть эскани, — повторила Шоланна. Спокойно. Как если бы говорила: не оставляй утюг в розетке. — Это опасно. Для него. Для Плетения. Для всех.

Эко молчал. В груди было тяжело. Как будто он вдохнул слишком глубоко и не мог выдохнуть.

— Ты ведь понимаешь это, — продолжала она, не глядя на него. — Он может видеть ложь. Но не умеет жить в её присутствии. А власть — это не битва с ложью. Это жизнь в ней. День за днём.

Эко кивнул. Неуверенно.

— Он хороший, — пробормотал он. — Он хочет делать правильно. И может, что важнее…

— И это страшно, — отозвалась Шоланна. — Страшнее, чем если бы он был честолюбцем. Пусть бы был следователем. Исповедником в храме. Советником. Кем угодно. Но не маяком, котрый легко может ослепить. Там нужен тот, кто выдержит слепоту толпы. Кто выстоит, когда на тебя льют и восхищение, и яд. Мевран — харизматичен, не опасен в глубине. Тахо — слишком остра, но её можно направлять. Оскар — честен, и люди ему верят. Ты — тонок, умеешь слушать. И умеешь ждать.

Эко вздрогнул.

— Я?..

— Как политический наследник, — просто сказала она. — Если с новым эскани что-то случится.

Она сказала это почти буднично, как будто озвучивала возможный прогноз погоды.

— Я… — он сглотнул. — Я не могу допустить, чтобы он погиб.

— Я тоже, — сказала Шоланна. Глядя прямо в него. И Эко почувствовал резкий всплеск. Дар его рванулся, словно натянутая струна — да, она говорила правду. Шоланна не хочет смерти Исарана.

— Мы не убиваем, — сказала она тихо. — Мы всего лишь… нарушаем его путь. Так, чтобы он сам захотел сойти с него.

Тишина повисла. Почти святая. Почти мерзкая.

Эко встал. Не знал, почему. Руки дрожали.

— Вы… всё уже решили?

— Нет, — сказала она. — Ещё нет. Мы наблюдаем. Слушаем. И ждём, когда ткань сама подскажет, куда должна лечь нить.

Он вышел. Не оглянувшись. И только когда двери закрылись за ним, Шоланна снова взяла в руки пяльцы. И сделала один единственный стежок, почти белым по белому. Почти невидимым.

***

Он шёл медленно. По коридору, выложенному серым камнем. Башмаки не стучали — но в голове звенело. «Ты — не герой. Но ты хочешь быть им.» Слова Шоланны не звучали, они жили теперь в нём, как застрявшая заноза.

Политический наследник. Если с новым эскани что-то случится… Он не хотел этой мысли. Он не приглашал её. Но она уже сидела — прямо, спокойно, с чашкой настоя в руке — в кресле его сознания.

«Я не тот человек», — подумал он. И тут же услышал: «А кто тогда?»

Мевран? — слишком шумный. Он всё обращает в игру. Народ смеётся — и забывает. Тахо? — сильная, но слишком все у нее… напоказ, наизлом. Её чувства острее разума. Оскар? — да, возможно. Устойчивый. Но слеп. Иногда буквально, иногда — политически. А он, Эко… он всегда смотрел. С детства был тем, кто видел, когда воспитатель устал, а когда — готов помочь. Кто понимал, когда отец сердился, а когда просто боялся за семью. Кто угадывал, кто в классе влюблён, а кто — сломан.

И кто всегда думал, что этого мало. Он был чувствительным. И считал это слабостью. А теперь… теперь кто-то сказал, что это может быть силой. Что это — достаточно, чтобы стать тем, кто ведёт за собой.

Эко остановился у окна. Внизу шумел сад. Где-то далеко — звучала чья-то репетиция: флейта и барабан, нестройно. Сарнавар жил.

А он стоял и думал: Если не я — то кто? Если я — то какой?

Он не хотел предавать Исарана. Но, может быть, спасти его — это и значит отойти от него в сторону? Пусть он останется тем, кто говорит правду. А кто-то другой — будет говорить то, что нужно.

***

[Из блога Джоэла Хартмана, сарнаварского зятя, Джона Блэкторна из сериала «Сёгун» сарнаварского разлива.]

Когда бабушка жены — огонь. В прямом и переносном смысле

Я знал, что женюсь на девушке из сильного семейного плетения. Я знал, что Кашвад — один из столпов государства, что они владеют двадцатой частью земель Сарнавара. Это примерно треть Германии. Я даже знал, что у Лиары есть бабушка. Но я не знал, что её бабушка — Шоланна Кашвад. И, честно, я до сих пор не уверен, что готов к этому знанию. Сорок лет назад Шоланна была совсем другой. Молодая, неудержимая, резкая, как раскалённое лезвие.

Тогда убили её мужа — официально несчастный случай, неофициально — всё указывает на старых врагов плетения: Ленгари.

Что делает женщина в такой ситуации? Пишет заявление? Горюет в уединении? Шоланна? Подожгла их главный дом. Не фигурально. Настоящий, огромный, исторический дом великого плетения Ленгари. А потом — прошла босиком через всю столицу с факелом в руке и сама сдалась властям. Семь лет тюрьмы. После чего вышла… и стала главой плетения Кашвад. Вы не ослышались. Вышла из тюрьмы — и возглавила весь клан. Тот самый клан, который сегодня называют «самым собранным и холодно-расчётливым из Великой Десятки».

Наверное, в них просто течёт правильная лава. Когда я впервые увидел Шоланну, она смотрела на меня так, будто сканировала мою «нить» — а если не нравлюсь, переплетёт. Она не повышала голос. Не двигалась резко. Но я понял, почему люди, входя в комнату, всегда знают, где она. И да — даже Ленгари больше не пытаются играть с огнём. Иногда мне говорят: «Везёт тебе, Джоэл. Такая семья». Да. Особенно если не забывать мыть за собой чашку и без вопросов чинить бабушкин телефон в котором «все вдруг отключилось».

***

[Запись в блоге Джоэла Хартмана. Апрель, 2025 год]

Моя тёща — местный Сириус Блэк. Только её не выжгли с гобелена, а спороли. А потом — вернули. Нет, серьёзно. Если бы семейные плетения Сарнавара вели летописи в стиле «Гарри Поттера», рядом с именем Алайны Кашвад стояла бы чёрная дыра, а потом — золотая нить, вплетённая заново. Потому что её история — это не просто «драма». Это как если бы один сезон сериала «Корона» написал Толкин.

Давайте по порядку. Пока её мать, Шоланна Кашвад, сидела в тюрьме за поджог (да, тот самый поджог дома Ленгари — см. предыдущий пост), 19-летняя Алайна… ушла. Из дома, из плетения, из статуса. И ушла не куда-нибудь, а с представителем того самого вражеского плетения — Ленгари.

Имени его мне так никто и не сказал. О нём не говорят. Они ушли из своих кланов и стали бесплетельными. Жили на границе. Алайна работала медсестрой.

У них был ребёнок. Мальчик. Маарив. Он умер от тяжёлой детской болезни. И вместе с ним, видимо, умерло всё, что держало их вместе. Они расстались.

Каждый вернулся в своё плетение. Прошли ритуал очищения. Начали тянуть свои нити заново.

***

Алайна Кашвад…

Она вышла замуж за умирающего юношу из союзного плетения, по просьбе его родителей. Чтобы родить ему ребёнка — продолжить его нить. Это звучит почти как обряд, но это было реальное, глубокое, тяжёлое человеческое решение. И — да. Она забеременела. Родила девочку. Лиару. Мою жену. А вот дальше — бонусный уровень: Алайна оказалась настолько сильным врачом (и человеком), что её муж прожил в три раза дольше, чем ему отвели врачи. Он умер, когда Лиаре было 12. Я не знаю, как описать всё это. Моя тёща — женщина, в имени которой боль, подвиг и очень сложные швы. И если кто-то думает, что сарнаварская культура — это просто «кланы и ритуалы», то попробуйте прожить хотя бы один эпизод из этой нити. А я пока пойду, обниму Лиару и помою посуду. Потому что, честно, такие женщины, как она, и её мама, и её бабушка — пугают меня и восхищают одновременно.

***

#Сарнавар #СемейныеПлетения #Кашвад

[10 интересных фактов о сарнаварской монархии — глазами зятя с Запада]

Начну с самого растиражированного (и, пожалуй, самого крутого): в Сарнаваре монархия выборная. Да-да, правителя или правительницу (пол — вообще не вопрос, никто не парится) выбирают. Предпочтительный возраст — от 35 до 55, формально эскани избирается пожизненно. Хотя, как показывает практика, многие отрекаются к 75 годам. Учитывая, что средняя продолжительность жизни сарнаварцев куда выше, чем, скажем, в Штатах, — в 75 ты здесь ещё бодрый, гибкий и с даром. Вот бабушка моей жены, Шоланна Кашвад, например — ей 83, и она ещё ого-го! Погуглите, серьёзно. Найдёте десяток фото с приёмов и заседаний. И да, это та самая Шоланна — легенда.

Супруг или супруга эскани — никто. Ну, в смысле, не имеет отношения к управлению страной. Более того — чтобы жить с эскани под одной крышей, нужно… устроиться работать во дворец! Вот вам факт: жена предыдущего эскани, профессор филологии, официально числилась «смотрительницей завтраков». То есть буквально готовила мужу омлет, целовала в щёку и убегала преподавать классику сарнаварской поэзии.

Дети эскани тоже не сидят без дела. Обычно начинают как вестники (по сути, молодые дворцовые курьеры) или помощники уборщиков, или на кухне, или в саду, или ещё что.

Обязанность эскани — слушать. Буквально. В расписании каждого месяца есть день когда любой житель может прийти и высказать претензию, жалобу, идею. Эскани должен слушать лично. Хоть фермер, хоть композитор, хоть подросток с эссе. Отказаться — потеря лица. Повысить голос — почти преступление.

Эскани — формально бесплетельный. Он или она выходит из своего семейного плетения, когда принимает титул. Символически — вплетается в страну целиком. То есть да, у него есть семья, возможно даже клан, но юридически он — «бесплетельный». Самый главный.

Во дворце нет охраны в привычном смысле. Нет телохранителей с серьёзными лицами. Есть охпанас — они вооружены, каждый из них имеет дар. Но формально они охраняют не эскани и его семью, а… государственное имущество. Вроде вазочек, статуэток, картин, наборных полов, которым двести лет. Ну и эскани — типа заодно.

У эскани нет короны. И вообще — никаких украшений. Не потому что скромничают. Это принцип. Эскани — «нить, вплетённая в общее», а не отдельная от него драгоценность. Ни перстней, ни брошей, ни даже именной булавки. Да, даже если бабушка подарила. Всё, что носит эскани — часть функционального наряда. Даже символ власти — не украшение, а тканый ремешок на лоб. И тот надевается только на инаугурации и снимается в момент отречения. Остальное время — хранится в ящике под охраной. Символ власти не должен блистать — он должен напоминать.

Эскани обязан жить во дворце. Каждый эскани живёт в Доме Народа (так они называют дворец) и не может переехать «в своё» или «на дачу». Здание открыто для экскурсий, у него есть публичная библиотека, залы дебатов, музыкальный салон. Но личные покои — отделены.

Эскани не имеет личных доходов. Даже если до избрания был миллионером — всё переводится в траст. Во время срока он или она получает фиксированную «зарплату служения», довольно скромную. Хотите роскоши? Это не та работа. Это не про «жить красиво», а про «жить на виду».

Каждый эскани обязан быть мастером трёх дел. Это не формальность. Согласно философии Сарнавара, счастлив и целен тот, кто умеет делать три дела: для тела, для души и для пользы. Собственно, дело для пользы в случае эскани — управление государством. И ещё два хобби. Одно для развития разума, другое — для развития тела. Вот такая она, сарнаварская монархия: странная, красивая, немного театральная — но удивительно живая. Пишите, если хотите разбор инаугурационного обряда — он вообще как опера. Жду не дождусь посмотреть. Те кто видел предыдущую, говорят: просто бомба!

***

@joel_sarnavarblog

[Пост для тех, кто не боится длинных абзацев и сарнаварской специфики.]

Итак, дамы и господа. Или как говорят Сарнаварцы: нтавары… Пользуясь тем, что я всё ещё глупый варвар — сарнаварский Джон Блэкторн, я продолжаю своё хобби: иногда хожу хвостом за уважаемыми людьми семейного плетения Кашвад и задаю им дурацкие вопросы. (Уточню для новеньких: здесь уважаемым считается любой человек, приносящий пользу. Старший по уборке в семейном плетении имеет столько же веса, как старейшина или главный юрист. Если вы смотрели «Аббатство Даунтон», забудьте всё, что вы там видели.)

Так вот, сегодня я пошёл к главному психологу плетения Кашвад — невероятно деликатной и вежливой женщине с даром видеть глубинные поведенческие паттерны. И я принёс ей вопрос, который мне задавали в комментариях уже двадцать шесть раз (да, я считал):

— Какова вероятность, что у моего фаворита на пост эскани действительно расстройство аутистического спектра?

Я передал вопрос максимально корректно, как мог. В ответ она посмотрела на меня, кивнула, и сказала примерно следующее:

«Мы не ставим диагнозы по публичным выступлениям. Но многие из нас замечают, что его поведенческие особенности — сосредоточенность, избегание зрительного контакта, реакция на неожиданное прикосновение, абсолютная приверженность правде — укладываются в спектр. Однако это не “недостаток”, а, возможно, часть структуры его дара. У нас вообще нет привычки отделять личность от дара или от способа, которым она вплетена в общественную ткань. Здесь не важно, как ты “не такой”. Важно, какой нитью ты себя вплетаешь».

Я уточнил, значит ли это, что если бы у кандидата действительно был РАС — это не стало бы проблемой. Она улыбнулась: «Проблемой это может стать только в культуре, где нормы важнее смысла. Если человек справляется со своими обязанностями, ничто не может быть преградой».

Потом она ушла на собрание по профилактике эмоционального выгорания у наставников-кураторов. (Да, у них такое тоже бывает). Так что вот вам ответ. А теперь, по старой традиции: Жду ваших версий, предположений, мемов, и, разумеется, новых глупых вопросов. (Желательно не про магнетизм скрипки Исарана. Об этом у меня будет отдельный пост. И, возможно, подкаст. И, возможно, художественный фильм.)

@joel_sarnavarblog.

[«Не упоминай Бруно-но-но…» (с сарнаварским уклоном)]

Друзья. Читатели. Соотечественники по чаю и хронике. Пожалуйста, сделайте мне одолжение и напомните никогда не упоминать Исарана при бабуле Кашвад. Никогда.

Мы как-то заговорили о дебатах, и я, как вежливый идиот, решил вставить:

— А вы знаете, что, по последним опросам, Исаран…

И тут она выпрямилась. Молча. Молча, как финальный босс в игре, которую ты не сохранял последние два часа. Глянула так, что я ощутил себя не мужем её внучки, а ошибкой на генетическом уровне.

Сказала:

— Прошу не упоминать этого кандидата при мне. Этого рыжего выскочки слишком много в медийном пространстве.

Рыжего выскочки! Это учитывая что две трети семейного плетения Кашвад рыжие, ха!

И ушла. Молча. Шаль развевается. Кадр из исторической драмы. Слышалось эхо: «Не вспоминай Иса-ра-на на на на…» Учитывая, что я обычно просто: а) ем её булочки б) чиню ей планшет в) и таскаю что-нибудь тяжёлое, если ей надо перенести что то тяжёлое, и обычно она ко мне благосклонна…

Ауч, это было жёстко.

Глава 12

Лайна Вертхайа познакомилась с Исараном, когда только вернулась из-за границы. Они не разу не пересеклись во Внешнем Мире, что забавно, особенно учитывая домоседство сарнаварцев и страсть ее редко путешествующих соотечественников ко встречам на чужбине. Встретили ее холодно.

Никто не обнимал, никто не упрекал. Она знала, что ходят разговоры. Что за неё вступился только один человек — Эко Дзмарива, младший сын главы из средних плетений, юноша с хорошими перспективами. Он, говорят, даже уговаривал мать Лайны. Мол, не рубите, дайте шанс. Она — не испорченная, а растерянная. Лайна попала в аварию за границей, будучи пьяной. Сбила пешехода, пожилого мужчину. Она не скрылась с места. Даже осталась до приезда полиции. Но когда поняла, какие последствия ей грозят, предложила деньгами «уладить» дело — через знакомых, через адвоката. Именно попытка дать взятку, а не сама авария, оставила пятно. Однажды на вечеринке — в состоянии полуопьянения и с саркастичной бравадой — Лайна публично высмеяла другую девушку из Сарнавара. Прямо на людях, перед иностранцами. Эта девушка была из малого плетения, робкая, с акцентом. Лайна пошутила, и ей тогда казалось, что это остроумно. Позже она извинялась. Позже — много раз вспоминала со стыдом. Но дело сделано. Это запомнили. Конечно, никаких страшилок вроде "убийства чести" или чего-то такого не предполагалось, но жить Лайне стало чуть менее уютно. У Лайны — не очень сильный дар, но он есть. Когда-то она использовала его, чтобы влиять на решения экзаменатора, преподавателя в одном из университетов в Италии. Дар позволял ей вызывать кратковременную эмпатию, почти внушение симпатии. Когда это раскрылось — она не была наказана законом, ведь нигде кроме Сарнавара не живут одеренные люди, и законом одаренность не регулируется. Но использовать дар на не одаренного это…бесчестье. На одном международном фестивале в Вене она закрутила бурный роман с мужчиной — канадцем, женатым. Он ушёл из семьи, бросил работу, последовал за ней. Через полгода она ушла от него. Он попытался покончить с собой. Остался жив, но в психиатрии. Именно это оставило пятно на не репутации. Не сам роман, а равнодушие к последствиям. Лайну не изгнали. Но с ней перестали считаться, как с равной. Молодёжь плетений сторонится. Старшие считают её «горячей головушкой, которую слишком много раз прощали». А она, наигравшись во внешнемирную вольницу захотела домой. Где ее не ждали.. Она танцевала до рассвета в дешёвых клубах, писала странные эссе на курсах культурной теории, спала с теми, кто был рядом, смеялась громче, чем следовало, и уходила, когда начинало болеть. Всё это — не преступление. Но в Сарнаваре даже свобода имела свой ритм, свою нить. Эко встретился с ней в чайной. Говорил осторожно, как с раненой. — Есть один человек, — сказал он. — Не из плетения. То есть формально — бесплетельный. Но тебе он может подойти. Он не задаёт лишних вопросов. Лайна хотела отмахнуться. Кто он ей, этот политик-недоросль, чтобы сватать ей друзей? Но согласилась. От скуки, из вежливости, а может — из отчаяния. Они встретились на набережной, у старого моста. Исаран пришёл раньше. Сидел, опершись спиной о камень, и кормил лебедей. Он не встал, когда она подошла. Только взглянул — и тихо кивнул. — Ты Лайна, — сказал. — А ты — не любишь формальности, — усмехнулась она. Он пожал плечами. — Они всё равно не работают, если человек неискренен. Никакой растерянности. Никакой оценки. Ни взгляда на ноги, ни скольжения по телу. Это было неожиданно, Лайна привыкла что мужчины ее разглядывают. Они начали говорить ни о чём. Она вставляла колкости. Её любимый стиль. Немного уколоть — чтобы никто не подошёл слишком близко. — Тебя не смущает, что я… ну, не самая приличная репутация у меня? Он пожал плечами: — Репутация — это то, что говорят, когда не могут спросить напрямую. А ты здесь. Я могу спросить, если нужно. Лайна усмехнулась. — Ну спроси. — Хочешь быть честной? Она замолчала. Потом сказала: — Очень. Но не всегда получается. — У всех не получается. Ну, кроме меня и ещё семнадцати человек в Сарнаваре, кому «посчастливилось» родиться с даром «разрешения лжи». Он говорил это без укоров. Без тона старшего. Без этой сарнаварской снисходительности, которой она так боялась. Как будто знал. Как будто прошёл через своё. Только ничего не объяснял. — А тебе неинтересно, что я делала там, во Внешнем Мире? — Нет, я и так все знаю, — ответил он. — Интересно, зачем ты это делала. Но это ты сама решишь — рассказывать или нет. Она почувствовала, как будто из неё вынули крюк, на котором он полжизни висела. Не разоблачили. Не простили. Просто отпустили. Потом они говорили ещё. Долго. Уже неважно о чём. Важно было, как он слушал. Не как мужчина женщину, от которой он чего-то ждёт, неважно даже чего, просто необременительного романа или чего-то большего. А как человек — человека. Уставшего, но всё ещё живого. И Лайна вдруг подумала, что не знает — влюбляется ли. Но точно знает, что здесь можно молчать, и тебя не испугаются. Впрочем увы, надолго ее не хватило. Ей тяжело было рядом с ним, таким правильным и цельным. Она не может. Просто не может. Политика — это красиво на расстоянии. В газетах, в хрониках, в фильмах с крупными планами и торжественной музыкой. Но в реальности — это мясорубка. Давление. Бесконечная открытость. Жизнь, в которой твой голос и взгляд, и даже то, как ты держишь чашку — всё может быть истолковано. Ошибочно. Навсегда. А Исаран. Он идёт туда, как рыба из аквариума океан. Без страха. Как будто не может иначе. Как будто в нём встроено это стремление служить. Не ради власти. А потому что, если не он, то кто? А она — она не готова стать чьим-то отражением. Не готова стоять рядом, когда рядом — значит под лупой. Её не учили этому. У неё нет этой сдержанности, этой политической тактичности, этой вечной собранности. Она же пыталась! Да, она отталкивала его. Да, обижалась. Придиралась. Молчала, когда надо было говорить, и говорила, когда лучше было молчать. Она хотела, чтобы он ушёл сам. Чтобы это было его решением. Чтобы можно было сказать: «Ну вот, видишь? Ты сам всё понял. Я тебе не подхожу.» Но он не ушёл. Он всё принимает. Терпит. Спокойно, как будто её срывы — это просто ветер. Как будто её страх — не смертельно важен. Как будто она имеет право на всё это — и всё равно остаётся рядом. А она — не выдерживает этого милосердия. Её подтачивает не критика, а доброта. Он не борется, не спорит, не обвиняет. Он просто остаётся. И от этого ей ещё хуже. Она не может уйти — потому что любит. Она не может остаться — потому что не верит, что сможет быть рядом и не сломаться. А он… Он смотрит на неё, как будто всё ещё верит. В неё. И она — почти — его за это ненавидит. *** Галерея на Каса-Авинида пахла лаком, кофе и тонкими духами. Когда Лайна вошла, менеджер поспешил навстречу, торжествующе улыбаясь. — Покупатель ждёт вас в зале с серией «Обречённая симметрия», — шепнул он. — Сказал, имя не имеет значения. Но… вы поймёте. Она поняла, как только вошла. Спина, выпрямленная под плащом цвета чёрного янтаря. Жемчуг, вплетённый в серебро волос. И взгляд — когда Шоланна Кашвад обернулась, время внутри галереи будто бы слегка дрогнуло. — Девушка из плетения Вертхайа… или всё же Лайна, — произнесла та с вежливым холодом. — Ваши работы изумительно тревожны. И — удивительно честные. Вы действительно талантливая художница. Настоящая. Живая. Лайна кивнула, сухо поблагодарив. Горло перехватило — не от страха, а от напряжения, как при первых мазках по идеально чистому холсту. — Я вижу в них борьбу. Страх и притяжение. Удержание и бегство. Всё это — о нём, верно? Молчание повисло между ними, как занавес. — Я не обсуждаю личное… — начала Лайна. — А я и не прошу, — перебила Шоланна, подойдя ближе. Голос её стал мягче. — Я лишь констатирую. Тебе ведь нужен был только толчок, чтобы уйти, не так ли? Лайна напряглась. Сердце стукнуло дважды — глухо, с перебоями. — Так вот он, твой шанс. Я пришла дать его тебе. Уходи. Исчезни. Сейчас — когда ещё можно по-хорошему. Беги, девочка. Пока я не уничтожила тебя. — Это угроза? — Это предупреждение. И, поверь, последнее доброе слово, которое ты от меня услышишь. — Вы хотите ослабить его мотивацию стать Эскани? — голос Лайны прозвучал резко, почти громко в этом вычурно тихом зале, где всё было будто бы обито вату: и стены, и голоса, и даже свет. Шоланна Кашвад не сразу ответила. Она сидела на краю кушетки, одна рука на трости, другая — на коленях, ладонью вверх. Как будто что-то предлагала, как будто знала, что Лайна всё равно откажется. Но хотела, чтобы отказ прозвучал честно. — А что если я обращусь в полицию? — Лайна сделала шаг ближе. — Или в комиссию по делам выборов? Шоланна рассмеялась. Не злорадно — нет. Почти ласково. Как смеётся старая актриса, услышав от молоденькой дебютантки, что та будет голодать лишь бы не передать мечту. — О, милая, — сказала она. — Тогда всё узнают, что тебя приставил к другу Эко Дзмарива. Что он подкидывает тебе денег каждый месяц. Лайна побледнела, губы её дрогнули. Веки на миг прикрыли глаза, будто от яркого света. — Это… Это не так! — вспыхнула она. — Просто… просто у нас с Исараном разные представления о комфорте. Он не всегда понимает, что такое нормальный уровень жизни. Он… — Она споткнулась на словах, будто запуталась в собственном голосе. — Он думает, что если может ходить босиком и спать на полу, то и я должна. Шоланна чуть кивнула. Почти сочувственно. Почти. — Вот видишь. Даже ты уже начинаешь говорить так, как мне нужно. Она встала. Медленно, опираясь на трость, как будто у неё было всё время мира. Глаза её были ясны, как у хищной птицы, которая знает: её добыча всё равно устанет первой. — Я не хочу тебя уничтожать, Лайна. Мне бы и дела до тебя не было, если бы не один факт. Ты рядом с ним. И пока ты рядом с ним я буду твоей Эриниией. А я многое могу.

Лайна почувствовала, как щеки горят. Она стояла посреди выставочного зала — в собственном платье, с подписью на холстах, со всеми этими приглушёнными лампами и белыми стенами, как будто в ловушке. Она хотела отступить, уйти, но ноги не слушались. А голос Шоланны продолжал звучать спокойно, как шелест шелка.— Я не хочу вреда Исарану, — сказала Шоланна, — ты ошибаешься. Я хочу, чтобы он выжил. Чтобы он не обрушился, когда его судьба ударит его слишком тяжело. Станет слишком тяжёлой. А ты… — Это не вам решать, — Лайна выпрямилась. — Это его жизнь. И моя. Она пыталась говорить уверенно, но в голосе звучал страх. Шоланна кивнула, словно соглашаясь — и тут же ударила: — Конечно. Только потом, когда расследование доберётся до Эко, и до ваших… неформальных договорённостей, ты и сама начнёшь просить, чтобы это «решали другие». Я знаю, как устроены комиссии. Папки, протоколы, анонимные жалобы. Хочешь — напиши сама. Я лишь подсказываю, что будет, если ты упрямо решишь остаться. — Это не так, — прошептала Лайна. — Я… просто… У нас разные представления о комфорте. Исаран не понимает, что значит нормальный, человеческий уровень жизни. Я не шикуя… Я просто хочу… стабильности. — А он не даёт тебе её, — закончила за неё Шоланна. — Ни в быту, ни в душе. Он твой страх. Он твой стыд. Он твоя ноша. Она снова сделала шаг назад и посмотрела на полотно за спиной Лайны. — Очень красивые мазки. Настоящая ты. Настоящая — без него.

Лайна вернулась домой не сразу. Сначала долго шла пешком — без пальто, чувствуя прохладу вечернего ветра на щеках, как пощёчину, которую никто не решился ей дать. Дверь она открыла как чужая — будто входила в чужую жизнь. Свет в коридоре обжёг глаза. Дом встретил её привычной тишиной. Она прошла мимо гостиной, не раздеваясь, и остановилась перед зеркалом в своей спальне. Смотрела на себя долго и упорно. О, она художница. Она любит сложные выражения лица, и сейчас думает как профессионал, энтузиаст своего дела. От этого — и горько, и стыдно, и рука тянется за карандашом. Исаран бы её понял — он, живущий всю жизнь в непоколебимой частности, понял бы и принял её желание сделать боль и стыд материалом для новой работы. И вдруг — словно что-то в ней треснуло. Тонко, звонко, как натянутая струна. Руки вздрогнули, плечи поднялись, и она начала смеяться. Сначала глухо. Потом громче. Смех перешёл в рыдания, рыдания — снова в смех, и снова в рыдания. Она обхватила себя руками и осела на пол — в платье, в туфлях, в причёске, которую так заботливо укладывала утром. Слёзы вытекают, как гной из раны. Смех выходит, как яд. Облегчение. И ужас. Что теперь всё — по-настоящему. Когда она поднимается — лицо заплаканное, волосы растрёпаны — в ней появляется ясность. Тихая, ледяная. Она идёт к шкафу, берёт чемодан. Складывает одежду — не всё, только нужное. Несколько книг. Письма. Простые вещи. Практичные. На комоде — шкатулка с драгоценностями. Она открывает её, смотрит. Там — браслет с янтарём, серьги, кольца с сапфирами. Лайна прикрывает шкатулку ладонью. — Это не моё, — говорит она вслух. — Не до конца. Исаран не так богат, чтобы она могла позволить себе забрать его подарки. Забирает только одну вещь. Камушек. Маленький, неровный, тёплого цвета, на старом кожаном шнурке. Подарок Исарана. Единственное, что он действительно хотел ей отдать. А не просто «мог позволить». Что ещё? Письмо. Дурацкое, бесполезное письмо. Почти что бритва в руки тому, кто может захотеть порезать вены. Но как без него?

{Исаран.

Я долго думала, как это начать. С «прости»? Но мы не дети, и я понимаю, что просить прощения — почти издевательство. С «люблю»? Но ты знаешь это без моих слов. С «меня заставили»? Но это было бы ложью. А я не хочу тебе лгать — даже вот так, в письме.

По-настоящему — начать нужно с «я выбрала».

Дело не в том кто и что мне сказал. Но дело не в ней. Я уже знала, что уйду. Просто не могла себе в этом признаться. Думала, мысвсе преодолеем. Не преодолеем. И лучше оборвать эту нить сейчас, пока мы...

Я начинаю исчезать. Ты заслуживаешь спутницу, а не тень. Ты — человек большой судьбы. А я — нет. Нет не так! Я вру. Я тебе сложно врать даже вот так...

Я хочу вырасти, но рядом с тобой — я только гасну.

И я не виню тебя.

Ты подарил мне самое честное чувство, которое я знала. И я была счастлива. По-настоящему. Восхищаюсь тобой. Ты — мой любимый референс, что бы я ни творила.Но жить с тобой… я не могу.

И ухожу не потому, что разлюбила. А потому что впервые выбрала — себя.

Лайна

Но это — мой путь. Я не хочу быть ещё одной болью в твоей истории. Если судьба захочет — мы увидимся.Если нет — спасибо за всё. И прощай.}

Глава 13

Отрывки из статей в блоге Джоэла Хартмана, сарнаварского зятя из Огайо.

@joel_sarnavarblog

Плетение: коллективное бессознательное? Или всё же сознательное?

Иногда мне кажется, что сарнаварское «плетение» — это не просто клановая система. Это что-то вроде коллективного «Я». Родовое бессознательное, в которое вплетена судьба каждого — но не в метафорическом смысле, а вполне буквальном. Каждый поступок, каждый выбор, каждая смерть — как нить в сложной ткани. Но вот вопрос: это бессознательное? Или всё-таки сознательное?

У меня ощущение, что сарнаварцы постоянно мыслят в категории «что это даст плетению». Как будто даже личные чувства проходят фильтр: полезно ли это для моей семьи, моей нити, общего узора? Это больше, чем просто социальная лояльность. Это как внутренняя архитектура сознания, вписанная в культуру, язык, интонации.

Пример: один мой знакомый сарнаварец сказал как-то: «Я не злюсь. Это чувство не поможет моей нити. Лучше — преобразую его в действие.» И сказал это без тени пафоса. Просто как факт. Возможно, Плетение — это и есть их способ быть одновременно собой и чем-то большим. Модель идентичности, в которой «я» — всегда «мы».

Плетения — это как круги Эйлера, наложенные друг на друга. В центре — ты. Вокруг — твоя семья. Дальше — твоя служба. Ещё дальше — твоя вера. И так далее. Ты можешь быть в нескольких кругах одновременно, и это не противоречие, а устройство души. Сарнаварец не выбирает что-то одно. Он собирает себя из многих нитей.

@joel_sarnavarblog

«Голые землекопы и сарнаварцы: сходства, о которых вы не просили, но получите.»

Добро пожаловать в уголок научной ереси с утра пораньше, друзья. Сегодня я утверждаю, что у сарнаварцев и голых землекопов больше общего, чем вы думаете. Да, те самые — лысые, морщинистые, почти бессмертные грызуны из Восточной Африки.

Да, вы — музыкальные, гордые, загорелые полубоги с даром чувствовать чужую ложь, боль, или желание съесть персик. Что же вас объединяет?

Ответ: высокая эффективность репарации ДНК.

( Да, это звучит как к магия. Или это Третий закон Артура Кларка? Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.)

У землекопов — безумно крутая система починки ДНК. Они почти не болеют раком. Их клетки умеют исправлять мутации так, что любой онколог начнёт рыдать от зависти.

А у сарнаварцев? Проверьте генные панели местных долгожителей (а они тут сплошь — бодрые 120-летние с прессом и чувством юмора). Их ДНК чинит себя с такой эффективностью, что западные биоинженеры хватаются за головы.

Учёные: «Как?» Сарнаварцы: «А зачем нам стареть, если можно петь, бегать и строить солнечные храмы?» Ха. Действительно.

Дар? Или эволюция? Или хитрое плетение судьбы?

P.S.: Я не говорю, что вы выглядите как землекопы. Хотя… один старик на базаре в Арвиниде был подозрительно морщинист и подозрительно жив уже сто лет.

@joel_sarnavarblog

«Сарнаварцы, болезни и немного ДНК-драмы»

Сарнавар — страна удивительная. Здесь даже болезни умеют быть… уникальными. Серьёзно, у нас есть пара диагнозов, которые встречаются исключительно у сарнаварцев. Ни Google, ни «Майо Клиник» о них даже не слышали. Так что сегодня — немного медицинского фольклора, который на поверку оказывается реальностью.

Болезнь под каменной кожей

(сарнаварское название — халарет)

Этим болел отец моей жены, Лиары. Болезнь коварная: начинается с ощущения тяжести в ногах, как будто в них налили свинец. Потом — прогрессирующая слабость, боли в костях, особенно в позвоночнике и бедрах. Постепенно человеку всё сложнее двигаться, кости становятся хрупкими, могут деформироваться.

Причина — редкое генетическое нарушение, связанное с процессом минерализации костей. Болезнь не передаётся напрямую потомкам, но оставляет… отпечаток.

У Лиары нет симптомов. Она абсолютно здорова. Наши дети, когда они у нас будут, будут здоровы. Но:

1. ей нельзя сдавать кровь;

2. нельзя быть донором костного мозга.

Это не влияет на её жизнь, пока никто не нуждается в донорстве. Но вот такие унаследованные штампы ДНК — странные и непредсказуемые. Их здесь принимают философски, как часть судьбы.

Детская болезнь, о которой говори шепотом.

(местное название — фейта)

О ней никто не говорит громко. Потому что она уносила детей. Особенно до появления прививки — всего 35 лет назад. Так погиб первенец Алайны, матери Лиары… и, как я теперь понимаю, женщина она сильная не только потому, что родом из Кашвад.

Фейта — вирус, который быстро поражает нервную систему ребенка. Сначала — жар, потом судороги, а потом… слишком часто — прощание. Особенно у летело до пяти лет. Передаётся воздушно-капельно, инкубационный период — всего 2-3 дня. Иногда болезнь казалась просто тяжелой простудой, но последствия могли быть необратимыми.

Сейчас фейта — побеждённая болезнь. Прививка обязательна, и с тех пор в стране не зафиксировано ни одного случая. Но старшее поколение всё ещё помнит. В особенно тяжёлые дни — слишком хорошо помнит.

Комментарий Лиары (я попросил разрешения опубликовать):

«Мой отец был тихим и добрым. Он говорил, что халарет дал ему время научиться терпению. А мама… она до сих пор хранит крошечные пинетки прядь детских рыжих волос. Только не спрашивайте, где. Она не скажет».

Кстати, мой фаворит на пост эскани – Исаран, в детстве переболел фейтой. На память у его осталась небольшая неуклюжесть. По этой причине он не любит водить машину. Но быть хорошим фехтовальщиком и увлечённым велосипедистом это ему не мешает.

Плетеночный ожог

(сарнаварское название — нил-карет)

Очень редкая, но тяжелая болезнь у бесплетельных — тех, кто вышел или был изгнан из семейного плетения слишком резко, особенно если они были сильно связаны с родом. Это не метафора — болезнь вызывает воспаления кожи, похожие на ожоги, бессонницу, тревожность, искажение восприятия окружающих. Психосоматическая, но настоящая.

Считается, что это физическая реакция организма на внезапную потерю связи с коллективной Нитью. У тех, кто нашёл новое предназначение или создал «своё» плетение (как Эскани), болезнь обычно не наблюдается.

Сарнаварцы живут в гармонии с телом и духом. Даже если иногда это тело ведёт себя… неожиданно. Главное здесь — всегда помнить: каждый нить свою ткет. Даже если она порой пульсирует, словно живая.

@joel_sarnavarblog

«Психика, нити и одна очень долгая смена на кухне»

Ради науки (и собственного любопытства) я напросился на кухонную смену к Каркану Кашваду. Да, тому самому. Главному психиатру Кайдани и человеку, который последним назовёт всё это «болезнями».

— Сарнаварская психиатрия такая же, как везде, — сказал он. — Просто мы думаем через нить.

Где она запуталась? Где оборвалась. Когда его попросили объяснить подход в двух словах, он сказал:

— Мы не лечим. Мы развязываем.

Каркан чувствует боль сознания — не эмоции, а то, что между мыслью и тишиной.Я спросил, были ли те, кому он не помог.Он кивнул. Каркан не выбирает между подходами.

— Я не делю на «наши» и «их».Я делю на работает и не работает.Если нужно всё сразу — будет всё сразу.Потому что цель — не доказать. Цель — вернуть человека к себе.

А я, как всегда, немного Блэкторн:

Я думал, здесь отвергают фармакологию.Оказалось — её просто вплетают в историю человека.

И если эта история начинается с «флуоксетин 20 мг утром» —Значит, так и должно быть.

***

Пост Джоэла | Три дня до «после»

Ну вот мы в тишине.

По сарнаварской традиции перед окончательным голосованием кандидаты на пост Эскани — уходят в себя. Не в смысле начинают говорить стихами или носить капюшоны, а буквально: три дня поста, одиночества и саморефлексии.

Формально это «испытание без свидетелей»: три дня в изоляции, чтобы проверить самого себя — не для публики, не для электората, не для комиссии. Только ты и твоя совесть, вера (если есть), и стены, которые тебя не перебивают.

Каждому по своему: Тахо, язычница, ушла в священную рощу, и сидит в палатке на поляне недалеко от столицы. Делает вид что охрана и дроны – где-то в параллельной вселенной.

Исаран, христианин, выбрал монастырь неподалёку. Супран, мусульманин, поселился в гостевом крыле центральной мечети.

Оскар и Мевран — агностик и воинствующий атеист ( что забавно, учитывая что Мевран консерватор). Для них оборудовали простые комнаты во дворце.Удивительно, как в этой стране технологии и духовность идут рука об руку — и как серьёзно тут относятся к тишине.

Счёт пошёл: 3 дня, 5 человек, 1 страна.

Последние фото. Пять лиц перед тишиной.

Сегодня утром были сделаны последние официальные снимки кандидатов перед тем, как каждый из них ушёл в трёхдневную изоляцию. Пять человек, пять дорог — и у каждого на лице всё, что они не скажут словами.

Исаран

Фото сделано внутри кельи монастыря: тусклый солнечный луч ложится на плечо, Исаран уже сидит на простой деревянной кровати, руки на коленях, взгляд — не на камеру, а выше. На стене — потемневшее деревянное распятие. Его глаза не остекленевшие — просто уже не здесь. Тот редкий случай, когда человек будто физически вышел из шума мира. Глубокое молчание в одном кадре.

Тахо

Снята у ритуального круга: на ней красно-чёрный шерстяной плащ, волосы убраны назад, лицо открытое, горящее. Она стоит босиком на траве, на щеках — пепел, за спиной дымится алтарный костёр. Смотрит прямо в объектив — так, будто ей не страшна ни истина, ни одиночество. На снимке — ведьма и воительница, готовая к своему молчаливому бою.

Супран

Фото у дверей мечети. Он склонил голову, улыбается тихо, спокойно. На нём простая светлая одежда, в руке — свёрнутый молитвенный коврик. Выглядит как человек, который не идет в бой — а возвращается домой. Это образ уравновешенного человека системы. Мир внутри — и снаружи.

Оскар

Сфотографирован в интерьере дворцовой комнаты: полутень, кресло с высокой спинкой, в руках — палочка для ориентации. Он слегка повернул голову, как будто прислушивается к чему-то вне кадра. Лицо ясное, внимательное. Он будто ловит звуки будущего. Спокойствие, как у человека, который уже видел многое и никому ничего не доказывает.

Мевран

Стоит у окна. Фигура напряжённая, руки сжаты, подбородок поднят. Он носит темную, почти военную одежду. Свет скользит по его профилю — и словно отскакивает. На этом фото — неготовность к покою. Будто его держат в комнате, а он — уже ломает замки внутри себя. Лицо человека, который вступает в молчание как на дуэль.

Каждый из них теперь вне связи. Ни сообщений, ни звонков, ни постов. Только тишина. И, возможно, впервые за всю кампанию — абсолютное равенство.

@snarkynord (Норвегия):

Ничего не говорит о стабильности государства так, как пятеро взрослых людей, добровольно запертых в одиночные комнаты без телефона. У нас это называется отпуском от выгорания.

@katvibesonly (UK):

Исаран выглядит как главный подозреваемый в артхаусном триллере.

@TexasTeal (США):

Я, конечно, за духовность, но если бы наших кандидатов на три дня заперли без соцсетей, они бы признались в продаже душ Китаю. Или умерли.

@spicyolive (Италия):

Тахо как всегда: драматизм 200%, страсть — 300%, объём волос — вне шкалы.

@Vasya_Moscow (Россия):

Супран выглядит как единственный, кто реально хочет отдохнуть. Остальные будто репетируют финал «Игры престолов».

@cynic.bot (Нидерланды):

Пост. Молитва. Самоочищение. Почему у нас это называется «внутрипартийные разборки», а у них — ритуал?

@JuanMango (Аргентина):

Впечатления от фото:

– Исаран: «Я уже в вечности»

– Тахо: «Я сама вечность»

– Мевран: «Вечность будет гореть»

– Оскар: «Я — покой вечности»

– Супран: «А можно чай?»

@chaosbird (Финляндия):

Сарнаварцы такие: «Пять кандидатов на венец эскани? Отлично. Закроем их в комнаты и посмотрим, кто выйдет живым и просветлённым».

Глава 14

В келье царит тишина. Только дыхание пламени лампады. Исаран заканчивает вечернее правило — тихо, как будто слова высекает на внутренней стене сердца. Ложится. Закрывает глаза. И в полусне, повторяет, так, будто молитва естественна как дыхание:

— Отец… если Ты хочешь — забери эту чашу от Меня. Но пусть будет не по Моей воле, а по Твоей. Не по Моей… По Твоей… Не по Моей… Не по…

Сон приходит, как тень, как шелест дождя за спиной, как дверь, что не скрипнула, но отворилась.

Он идёт по дому семейного плетения Кашвад. Пусто. Шаги гулко отзываются в высоких арках. Витражи тусклые. Мебель исчезла. Он никогда тут не был. Но знает, знает эти повороты.

Он проходит знакомыми коридорами, и только сад внутри дома — жив. Там всё так же: камни влажны от росы, свет падает сквозь листву, и стволы — как колонны храма. И там, под цветущей яблоней сидит мужчина.

Высокий. Серые волосы. Простая одежда. Руки в шрамах.

— Здравствуй, — говорит он мягко, как если бы не хотел спугнуть. — Я, если можно так сказать, твой отчим. Меня зовут Личар. Я был рядом с Алайной, когда тебя уже не было.

Исаран молчит. Внутри него — ни страха, ни удивления. Сон не требует логики.

— Она продлила мои годы, — говорит Личар, — тоскуя по тебе. Сны не оставляют следов, я знаю. Этот ты не запомнишь. Но если вдруг… если когда-нибудь… Просто знай: она всегда любила тебя. И всегда будет любить.

Он делает шаг назад — в цветущую тень. И исчезает.

А в сердце — тихо, пусто много всего .. . Он делает шаг — и всё меняется.

***

Под ногами больше нет травы внутреннего сада. Только сухая пыль, будто коснувшаяся вечности. Над головой — чужие звёзды, неподвижные и огромные. Их свет не тёплый — знание, а не огонь.

Впереди — берег, туманный, зыбкий. И цепочка следов уходит в темноту — будто кто-то шёл перед ними. Или они сами — только раньше, в другой жизни.

На берегу стоят остальные кандидаты в эскани. В растерянности. В тишине. Только Оскар Ради вдруг вскидывает голову:

— Твою ж… — восклицает он. — Во-первых, я всё вижу чётко. А во-вторых — я атеист, вообще-то! Где мы, чёрт возьми, и что происходит?

Человек в белом. Или фигура, похожая на человека — лицо меняется, как вода в чаше фонтана: мужское, женское, старое, юное, безликое. Невозможно понять, где глаза, — но ты точно знаешь, что на тебя смотрят.

— Я Сарнавар, — говорит он (или она). — Сумма всех плетений. Разум из нитей. Сознание страны. Ну же, ребята, не тушуйтесь. Я — это всё. И ещё большее. То, что вы пока не можете даже вообразить.

Он улыбается — и это странно: Исаран не видел улыбки, но почувствовал её.

— Не ломайте себе голову. Просто прочтите то, что уже написано в ваших сердцах. Кто должен править? Кто поднимет венец — а кто склонится перед ним?

Молчание. Оскар, смотревший на море, хмурится. Супран трижды проводит ладонями по лицу. Тахо накручивает прядь волос на палец. Мевран скрещивает руки на груди, задирает подбородок. А потом — один за другим, не сговариваясь, все опускаются на колени перед Исараном.

Сарнавар смотрит на него.

— О, они могут спорить с тобой, эскани. Спорить, злиться, бросать вызов. Но предать тебя?

Он снова улыбается — и исчезает, как развеянный пар.

— Предать тебя… они не смогут.

***

Исаран просыпается медленно. Сон уходит, как прилив, — оставляя на берегу мозаичные обломки: яблоню в цвету, сухую пыль под ногами, цепочку следов, голос, звучавший сразу всеми голосами.

Он пытается удержать что-то — но образ ускользает. Осталось только чувство: как будто кто-то вложил в него знание — и ушёл. Тихо, без следа, как делает только то, что уже стало частью тебя.

Он садится. И вдруг ощущает это: будто на голове — что-то есть.

Тяжесть. Незримая, но реальная. Он поднимает руку — дотронуться — и ничего не находит. Только кожу, только волосы. Но ощущение остаётся.

Он встаёт, подходит к зеркалу. Смотрит. Вглядывается. Никакого венца. Только он сам — но чуть другой. Как будто смотрит не только своими глазами, но и чьими-то ещё. Как будто его лицо теперь знает больше, чем он.

Он долго смотрит. Потом отступает, умывается холодной водой. Одевается медленно, точно. Как человек, знающий: следующий шаг — необратим.

Полдень проходит.

В келье тихо, как в храме перед первым словом молитвы.И только когда свет за дверью меняется, он поднимает голову.

Дверь открывается.

На пороге — охранник. Лицо у него бледное, серьёзное, как у свидетеля чуда. Он делает шаг внутрь, склоняет голову и говорит:

Десять минут назад стали известны результаты голосования. Мой эскани…

Если бы кто-то пять лет назад сказал Джоэлу, что ведущий специалист ИТ-отдела в приличном банке одной немаленькой, вполне благополучной страны будет радостно ютиться в двух крошечных комнатках с кухонькой, которую правильнее назвать нишей, чем кухней, в огромном доме-улье, где за стеной живёт тётя жены, через этаж — двоюродный брат, а через два — его бабушка…

…и что по выходным он будет с энтузиазмом скоблить полы в общей гостиной под присмотром старших, комментирующих его технику движения шваброй…

Он бы рассмеялся и посоветовал рассказчику проверить голову.

А между тем — вот он, осторожно переворачивает ломтики хлеба, чтобы не сгорели, потому что Лиара любит, когда они золотистые, а не чёрные. За окном барабанщики репетируют марш для сегодняшней церемонии, а где-то внизу, в общем дворе, уже кричат дети, разыгрывая коронацию в миниатюре.

Дверь в их крошечную кухню приоткрылась, и Лиара вошла, чуть запыхавшись после утренней тренировки. На ней была традиционная сарнаварская одежда для занятий — тёмно-синяя туника, свободные штаны и перевязь через плечо. В руках она несла свой короткий одноручный меч — хмал, который, насколько понимал Джоэл, был чем-то средним между спатой и акинаком.

Пока он помешивал яичницу, Лиара села за маленький стол и принялась тщательно протирать клинок мягкой тканью. Её движения были неторопливы и точны, словно это был утренний ритуал — как у него когда-то, в прежней жизни, с проверкой рабочих писем перед завтраком. Только вместо ноутбука — блестящий кусок стали с заострённым концом.

Джоэл поймал себя на мысли, что за последние годы перестал воспринимать меч в доме как что-то необычное. В мире Лиары оружие было таким же естественным предметом обихода, как сковородка или кухонный нож.

Он взглянул на неё, облокотившуюся локтем о стол, и усмехнулся:

— Муж готовит завтрак, жена возится с оружием. Феминизм?

Лиара даже не подняла глаз:

— Равноправие.

Он покачал головой, возвращаясь к плите, но улыбка не сходила. Иногда ему казалось, что их брак — это одна большая культурная шутка, в которой они оба добровольно участвуют.

— You know, — Джоэл с важным видом намазывал масло на хлеб, — сегодня у тебя, по сути… как вы говорите… Ахал де?

— Ахал де, — мягко поправила Лиара. — «День начала». И да, он именно такой.

— Звучит лучше, чем coronation day. Более… poetic.

— Всё у нас поэтичнее, — усмехнулась она.

Он наклонился к ноутбуку.

— Я вчера запостил разбор системы плетений — и, как обычно, в комментариях соревнование на остроумие. Смотри:

— «Если бы у моей семьи было плетение, it would be entirely made of tangled headphone cables», — он усмехнулся. — «Целиком из спутанных проводов от наушников». Это @milesfromlondon.

Лиара прыснула в кружку с кофе:

— Это точно в его характере.

— А вот @olga_moscow: «В России у нас тоже есть семейные сборы, но вместо того, чтобы вплетать судьбу, we untangle holiday lights. Similar energy».

— У нас бы это считалось священным ритуалом, — спокойно ответила Лиара.

Джоэл прокрутил ещё ниже.

— И да, все хотят TikTok с твоим танцем, — добавила она. — Кстати, по-сарнаварски это не просто dance. Это setavi.

— Seta… what?

— Почти, — уголок её губ чуть дрогнул. — Но если скажешь так на улице — это будет «разлить суп».

Они рассмеялись. Джоэл откинулся на спинку стула, глядя на неё так, будто хотел зафиксировать момент: утренний свет, барабаны за окном, запах мёда в её волосах.

— You know, Liara, — сказал он тише, — иногда мне кажется, что мы живём внутри одного из моих блог-постов. Только… better written.

Лиара протянула руку и забрала у него последний кусочек хлеба:

— Потому что автор здесь — не ты.

***

Издалека доносился глухой ритм барабанов и звон медных тарелок. Флаги плетений висели с балконов, ветер слегка трепал их, будто проверяя, надёжно ли закреплены.

Джоэл шёл рядом с Лиарой, держа в одной руке термокружку с кофе, в другой — её медицинскую сумку.

— Ну, хоть сегодня you’re lucky, — пробки только в центре, — заметил он. — Вчера, говорят, люди по два часа домой ехали.

— А я всё равно сутки на дежурстве. Для меня разницы почти нет, — Лиара поправила шарф.

— Но всё-таки… — он кивнул на улицы. — Сегодня твоя больница будет весёлой. Кто-то с фонарного столба свалится, кто-то фейерверка перепугается…

— Или проглотит что-то несъедобное.

— И ты опять будешь их спасать. Hero stuff.

Они свернули к Первой городской. Перед воротами уже толпились люди.

— Ладно, — Джоэл передал ей сумку, — я буду ждать к полудню. Или утром. Телефон включай, когда отдыхаешь. Я тебе напишу.

— Утром, — уточнила она. — Успеешь к церемонии?

— Конечно. Может, даже стрим сделаю.

Она покачала головой:

— Постарайся, чтобы тебя не выгнали и не арестовали.

— Я скажу, что муж хирурга из Кашвад. Это сработает.

Она уже скрывалась за дверями, но обернулась:

— Иди, блогер. Мир ждёт.

Джоэл пошёл дальше — медленно, впитывая утро. У булочной мальчишка продавал флажки — веером, как карты. Старик на лавочке спорил с соседом о том, что «раньше барабаны были громче».

У киоска две девушки смеялись, деля кусок халвы. Заметка: «Сарнаварцы делят еду — и счастье». На перекрёстке полицейский с браслетом Кашвад поднял руку:

— Блогер из Огайо! Пост будет?

— Если не арестуете, — усмехнулся Джоэл.

Они засмеялись.

Чем ближе к центру, тем громче музыка и гуще цвет. Ленты, ткани, гирлянды — город будто переливался. Проверить: тёмно-синий с золотом — чьё плетение?

На площади дети в костюмах маршировали вразнобой. Одна девочка отстала и шла, глядя только под ноги. Заметка: «Кто-то всегда идёт своим шагом».

Джоэл вдохнул — дым жаровен, холод утреннего ветра.

(Фото 1) Флаги заполняют всё поле зрения. «Если смотреть достаточно долго, ткань начинает звучать».

(Фото 2) Резные арки, ветви граната.

(Фото 3) Мальчик тянется к яблоку из корзины. «Контроль качества — на высоте».

(Фото 4) Эскани на помосте. Рука поднята. Венец — переплетённые нити золота и серебра. «История в прямом эфире».

(Фото 5) Лица в толпе.

(Фото 6) Бумажные птицы взлетают в небо.«Все — из одного места».

Он поднял камеру. Поймать момент — как птицы растворяются в свете.

Взрыв. Не звук — удар. Белый кадр. Гул. Крик. Ещё один. Помост — в дыму. Вместо парапета — рваная воронка. Охранник лежит, не двигаясь. Люди бегут. Кто-то задевает его плечом. Джоэл не оборачивается.

И видит тело, ожоги, тёмно-красные, местами чёрные. Глаза полуоткрыты. Ниже колена — не нога. Кровь. Ткань. Обрывки. Медики накладывают жгут. На груди расползается тёмное пятно.

Ближайшая больница - первая городская. Лиара. Он выдёргивает телефон. Гудки. Снова. Снова. Ничего.

Он идёт вперёд — против толпы. Его тянут, кричат, хватают за рукав. Он вырывается. Скорая уже тронулась. Сирена режет воздух.

Он смотрит вслед.

Глава 15

Сирены сливались в одно длинное, тянущееся сквозь стены звуковое безумие. Сквозь стеклянные двери приёмного покоя катили носилки — одно за другим, быстро, с командными выкриками и запахом дыма, металла и крови.

Лиара уже была в перчатках и халате, руки двигались автоматически. Первый — ожоги. Второй — без сознания, множественные переломы. Третий…

Она замерла на секунду.

Мужчина на носилках был в сознании, бледен, сжимал рукой окровавленный бок. Вторая рука безвольно свисала, бинты на плече уже пропитались тёмным. Его взгляд зацепился за неё — будто она единственная стояла на месте.

— Охранник… — выдохнул кто-то из бригады. — Закрыл его собой. Умер в дороге.

Губы мужчины дрогнули. Лиаре на миг показалось, что он произнёс её имя.

Бред.

— В операционную! — скомандовал старший хирург.

Носилки покатили дальше. Лиара пошла следом, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро.

— Сейчас это просто пациент, коллега, — сказал хирург, глядя на неё. — Всё остальное потом.

Операционная залита холодным светом. Металл, антисептик, короткие команды.

— Ампутационный набор. И реанимацию предупреди, — бросает хирург.

— Есть.

Каталка въезжает. Лиара на секунду встречает взгляд пациента — мутный, но упрямо удерживающийся за реальность.

— Начинаем.

Лиара почти физически чувствует границу: вот здесь можно спасти, а дальше — пустота. Дары медсестер, анестезиолога, старшего хирурга сплетаются с ее даром.

Они не не дают сдвинутся выше некрозу.

Сформировали культю. Проверили сосуды. Швы.

***

Комната рядом с операционным блоком слишком нейтральная, чтобы быть уютной. Стол, два кресла, экран без звука. Эко стоит, не садится. Дверь в коридор открывается редко и всегда одинаково: короткий скрип, шаги, снова тишина. Никто не заходит к нему без вызова.

Координатор в белом халате держит планшет так, будто это не устройство, а щит.

Эко страшно спрашивать что там ...

На столе лежат перед ним два листа. Он не смотрит на них, но знает текст наизусть.

Первый — короткий, окончательный. Второй — ещё короче.

Входит человек из силового блока. У него блестящие ботинки.

— Есть предложения по...

— Нет, — перебивает Эко. — Пока идут операции, предложений не существует. Есть только режим.

Эко берёт один из листов, не глядя понимает какой.

Координатор снова в дверях.

— Нейрохирургия завершена. Давление стабилизируется. Переход к обработке ожогов.

Это не хорошая новость. Это отсутствие плохой.

***

Дверь открывается иначе. Не резко и не осторожно — окончательно.

Входит хирург. Лицо усталое, но собранное. Это не человек, который приносит эмоции. Это человек, который приносит результат.

— Жив, — говорит он. — Переведён в реанимацию. Состояние критическое.

Эко не встаёт сразу, ноги не слушаются. Хочется просто...

Эко встаёт, берёт со стола второй лист. Тот, что короче. Смотрит на него впервые.

Сминает угол.

— Подготовьте выход, — говорит он в сторону двери. — Без вопросов.

***

«Взрыв на площади Барката: покушение на правителя сорвано»

Государственное информагентство

Сегодня утром во время церемонии венчания на царство произошёл взрыв в зоне внешнего периметра безопасности. Один сотрудник охраны погиб, приняв на себя основной удар. Состояние правителя стабильно. Угроза ликвидирована.

2. «Один шаг до хаоса: что на самом деле произошло на коронации»

Независимое издание

Очевидцы утверждают, что взрыв произошёл раньше запланированного времени. Это может указывать либо на технический сбой, либо на вмешательство третьей стороны.

3. «Герой без имени: погибший охранник спас правителя ценой жизни»

Социальные медиа / вирусный пост

Он стоял ближе всех. Он не отступил.

4. «Контролируемый кризис? Вопросы к службе безопасности»

Аналитический журнал

Как взрывное устройство оказалось в зоне, прошедшей тройную проверку? Почему сработала только часть протоколов эвакуации?

5. «Пыль осела — вопросы остались»

Колонка мнений

6. «Эксклюзив: первые кадры сразу после взрыва»

Новостной канал

Видео, снятое с верхних галерей, показывает момент дезориентации охраны и резкий разрыв строя.

7. «Покушение или предупреждение?»

Политический блог

Если целью было убийство — почему заряд был недостаточной мощности? Если предупреждение — кому оно адресовано?

8. «Взрыв на коронации: хроника по минутам»

Международное агентство

08:42 — начало церемонии

08:57 — зафиксировано перемещение в секторе...

09:03 — взрыв

09:05 — эвакуация

9. «Случайность, которая не бывает случайной»

Оппозиционное издание

Слишком много совпадений. Слишком удобный момент. Слишком быстрая реакция.

10. « Эко Дзмарива, Голос Эскани, выступил с обращением после покушения»

Государственное телевидение

«Страх — это инструмент. Мы не дадим ему управлять нами».

11. «Кому выгоден сорванный удар»

Основные версии: внутренняя борьба элит, внешнее вмешательство, радикальные группы.

12. « Мы запомним этот звук»

Культурный журнал

Город уже начал перерабатывать травму...

13. «Свидетель: “Я видел, как он шагнул вперёд”»

Репортаж с места

Очевидец утверждает, что охранник сознательно перекрыл траекторию угрозы.

14. «Без паники: официальная версия и что в ней не сходится»

Фактчекинг-платформа

Разбираем расхождения между заявлениями властей и видеоматериалами.

15. «После взрыва: усиление контроля или начало беспорядков?»

Экономико-политический обзор

Рынки отреагировали сдержанно. Но долгосрочные последствия будут зависеть от интерпретации событий.

***

Лиара вышла из операционной, будто из другого мира — тихого, выверенного, полного света и напряжения. В коридоре оказалось слишком темно и холодно. Она машинально скинула перчатки, опустилась на скамью и, уронив голову на стену, достала телефон.

Пальцы дрожали от усталости, и слова выходили обрывками, как мысли в полусне:

"все нормально. тяж. операция. я спать."

Отправила — и тут же на секунду задумалась, дописать ли что-то. Не смогла. Мир качнулся, и с каждым шагом до комнаты отдыха она чувствовала, как дар и силы уходят вглубь, сворачиваясь в тугой клубок.

Она легла, не помня, как сняла халат. Последнее, что успела ощутить — лёгкий запах антисептика на коже и странная, едва заметная дрожь откуда-то издалека, будто нить, что вела к Исарану, не отпускала её даже во сне.

Лиаре снится, что она идёт по дому семейного плетения Кашвад. Дом пуст, но стены будто помнят шаги — шёпотом скрипят половицы, в темноте колышутся шторы.

Где-то в глубине — тихий, прерывистый детский плач. Звук ведёт её по коридорам, мимо запертых дверей и тёмных картин.

Она открывает одну из дверей и видит мальчика лет трёх. Рыжие волосы — чуть растрёпанные, синие глаза — прозрачные, как утренний лёд. На нём больничная пижама, слишком широкая, будто не по размеру. На щиколотке — бумажный браслет, как у трупа в морге.

Она приседает, чтобы рассмотреть надпись:

> Маарив Уто-Алайна. Бесплетельный.

Дата смерти: — 1202 (от переплетения миров) 1995 ( по внешнему календарю) Апрель, 19.

Причина: фейта.

Тяжёлая детская болезнь, от которой страдали только сарнаварцы, пока не была изобретена прививка.

"Он умер за два года до изобретения прививки," — с горечью думает Лиара. Мальчик смотрит на неё внимательно, слишком серьёзно для своего возраста.

— Ты похожа на маму, — говорит он тихо. — Но ты не мама.

— Меня зовут Лиара, — отвечает она, чувствуя, как дрожь пробегает по спине. — Я… я твоя младшая сестра.

Маарив кивает, и в этот момент в тишине слышится лёгкий треск — как будто где-то глубоко внутри дома рвётся тонкая нить. Он дотрагивается до левой ноги.

—Почему... Почему она так болит? И голова. Левый глаз как будто чужой....

— Всё хорошо, — тихо говорит Лиара, хотя чувствует, что это ложь — для себя, а не для него. — Это скоро пройдёт.

Она осторожно усаживает Маарива на низкую постель у стены. Одеяло пахнет солнцем и чем-то детским. Лиара поправляет подушку, укрывает его.

Мальчик не отпускает её ладонь, сжимает маленькими пальцами, будто боится, что она исчезнет. Его дыхание постепенно выравнивается, веки опускаются, но он всё ещё шепчет:

— Не уходи.

— Я останусь, — отвечает она.

Тепло от его маленькой ладони странным образом пульсирует в её собственной руке, и с каждым мгновением ей становится тяжелее держать глаза открытыми. Она садится рядом на пол, прислонившись спиной к кровати, и чувствует, как сон, в котором она находится, накрывает её ещё одним, более глубоким слоем.

Мир вокруг чуть гаснет, стены и пол ускользают в мягкий серый туман, и Лиара будто проваливается куда-то вниз — в холодную, тихую глубину, где вместо звуков слышен лишь ровный гул крови в ушах.

Перед ней — узкий коридор без конца, и в самом его конце горит слабый, медленно пульсирующий красноватый свет, точно сердце, спрятанное в темноте.

Она очнулась на пляже. Теплый песок, крик чаек, шум волн.

— Приятного, конечно, мало, — сказал кто-то рядом, и голос был таким знакомым, что сердце у Лиары дрогнуло. — Но, насколько я понимаю, с современным протезированием ты сможешь ходить, бегать… даже танцевать.

Она повернула голову на звук и замерла. Отец. Измученный болезнью при жизни, сгорбленный, последние месяцы неспособный даже перевернуться с боку на бок без чужой помощи, — теперь он сидел в шезлонге, в лёгкой пляжной рубахе, со стаканом коктейля в руке, как будто никогда и не болел.

Рядом, во втором шезлонге, — Исаран. Венец эскани нелепо смотрелся с яркими пляжными шортами, но почему-то ему шло. Он лениво покачивал бокалом с долькой лайма и говорил, не глядя на Лиару:

— Да, Личар, я понимаю. Просто… немного обидно. Ты ведь знаешь, у меня достаточно доказательств, чтобы уничтожить эту ведьму, но я…

Отец — Личар — тихо рассмеялся, подмигнул собеседнику:

— Да… тёща моя удивительная женщина.

Волна подкатила к их ногам, и шум моря на миг заглушил их слова. Лиара чувствовала, как песок под ладонями становится прохладным, как больничные простыни.

Лиара приподнимается на локтях. Песок тёплый, мягкий, и она чувствует, как он просыпается сквозь пальцы, но её внимание приковано к двум мужчинам.

Исаран откидывается в шезлонге, держит бокал с чем-то ярким, в котором лениво плавает долька лайма. Его рыжие волосы слегка растрёпаны морским ветром, а седая прядь, появившаяся недавно, почему-то выглядит здесь органично — как будто она всегда была.

Отец — Личар — выглядит моложе, чем в её воспоминаниях, хотя в чертах лица всё ещё живёт усталость прожитых лет. Он подмигивает Исарану, как старому приятелю, и, прихлёбывая коктейль, продолжает:

— Знаешь, она ведь никогда не делает что-то просто так.

Исаран усмехается, но не спорит.

— Может быть. Но я хочу знать, зачем.

— А ты спроси, — пожимает плечами Личар. — У неё язык острый, но она всегда говорит правду. Особенно, когда это больно.

Волна накатывает на берег, и на миг их голоса тонут в шорохе воды. Лиара не понимает — это они про её бабушку, Шоланну? Про кого-то ещё?

Отец вдруг поворачивается прямо к ней и, словно замечая впервые, поднимает бокал:

— Лиара, доченька, иди к нам. Ты ведь для этого и здесь, да?

А Исаран, не глядя на неё, произносит так, будто отвечает на вопрос, который она ещё не задала:

— Да, я слышу тебя даже во сне.

А потом они играли втроём в пляжный волейбол, и заплывали так далеко что не видно было берега, и объедались мороженным, и двигали солнце усилием воли.

Исаран хотел отрастить себе жабры или крылья. Не получилось.

Облом, - грустно сообщил он и построил замок из песка и воинов из камней, выдал им копья и мечи из палок.

Песок под её ладонями становится прохладным, как простыни больничной палаты.

***

Эко делает шаг и останавливается у стекла. Палата просматривается. Всюду охрана. Ему страшно. И лежащий перед ним разрушитель лжи не даёт страху спрятаться на дне разума.

Ровный, механический выдох аппарата. Снова вдох. Потом — монитор. Тихие, регулярные сигналы.

Корпус чуть приподнят. Левая сторона тяжёлая — слои повязок, фиксирующие бинты, плотная белизна. Лицо. Или то, что от него сейчас видно.

Правая половина — узнаваемая, но чужая: кожа бледнее обычного, губы сухие, угол рта слегка опущен. Левая — закрыта. Повязка захватывает глаз, уходит к виску, спускается к уху. Там, где не закрыто — кожа тёмнее, неровная.

Трубка во рту. Ленты фиксируют её жёстко. Дыхание не его. Ритм задаёт машина. Эко делает один шаг вперёд. Провода. Датчики. Светящиеся цифры.

Левая нога — отсутствует. Там, где она должна быть, — аккуратный, слишком аккуратный объём под повязкой.

Руки лежат вдоль тела. На пальце — датчик, мерцающий мягким красным. Пальцев меньше. Вся рука в гипсе.

Он не подходит ближе, чем нужно. Останавливается на расстоянии вытянутой руки — и не сокращает его.

Врач рядом говорит тихо:

— Седация. Он не чувствует.

Слова проходят мимо. Не потому что не важны — потому что уже учтены.

Эко делает ещё полшага. Теперь он ближе всего, на что согласится. Мгновение — и кажется, что можно сказать что-то. Что-то личное, простое, человеческое.

Он не говорит. Только короткий вдох, который сразу становится ровным.

— Достаточно, — говорит медсестра мягко, но без вариантов.

Эко разворачивается сразу. Без последнего взгляда. Дверь закрывается за спиной, и звук аппарата обрывается, как будто его никогда не было.

В коридоре воздух теплее. Живой.

Эко дрожащими руками достаёт телефон. Звонит отцу.

Гудки короткие. Отец отвечает не сразу. На фоне — приглушённый шум, слишком тихий для обычного дома.

— Да.

Голос плотный, сжатый.

— Пап, это я.

Потом — выдох, который пытаются сделать незаметным.

— Вижу тебя. Только что… видел.

Где-то рядом тихо плачет мать. Не в голос — как будто старается не мешать.

— Он жив, — говорит Эко.

— Знаю. — Потом отец вдруг, почти зло, глухо добавил. — Чёртов пирог. Не могу его есть.

Эко закрывает глаза на мгновение.

— Я обещал Исару, — продолжает отец, — что Эсме испечёт пирог в честь венчания. Чёртов пирог… Мы бы вечером. Пришли бы вечером в его покои во дворце. Ты собрал его вещи? Перенес? Где эта дрянная девченка? Вертхайа? Я говорил, толка не будет...

Слова обрываются. В трубке слышно, как он ставит тарелку — слишком резко. Эко молчит. Горло сжимается, но голос должен остаться ровным.

— Я…

Слово цепляется. Он делает вдох, короткий, резкий.

— Я .... эскани, пап. Я голос эскани.

Мать всхлипывает громче. Отец не отвечает сразу. Когда отвечает, голос уже другой — не мягче, но глубже.

— Тогда говори так, чтобы он был согласен с тобой. Когда вернётся.

Глава 16

ГЛАВА 19

joel_sarnavarblog

Сарнаварская монархия: традиции и новшества.( 2028 год)

Скоро состоится венчание на царство нового эскани — событие, которое в нашем Сарнаваре всегда наполнено глубоким символизмом. Интересно, что после этого момента Эскани официально лишается привычных фамилии, имён предков и даже права обращаться к нему на «вы». Вместо этого к монарху обращаются либо по имени, либо просто «мой эскани» — и всегда на «ты».

Это одна из уникальных традиций нашей монархии, которая подчёркивает, что эскани — не просто глава плетения или семьи, а живое воплощение всего народа, целостность и единство. Отказ от фамилии и обращений на «вы» символизирует слитность монарха и страны, его личность растворяется в высшей службе государству.

Для нас, наблюдателей со стороны и обычных граждан, это напоминает о важности личной связи с правителем, почти что духовной, где между народом и Эскани нет преград формального этикета. И хотя такой формат общения может показаться необычным, он укрепляет ощущение единства и ответственности.

Что думаете? Насколько современные принципы власти могут уживаться с такими древними традициями?

#Сарнавар #Эскани #Монархия #Традиции #Политика #Культура

@joel_sarnavarblog ( 2025 год)

Интересный факт о сарнаварской монархии: честь в политической борьбе

Хотя в истории Сарнавара бывали заговоры и убийства правящих Эскани — да, сарнаварцы далеко не ангелы — ни разу не зафиксировано, чтобы проигравшие кандидаты на пост Эскани участвовали в подобных заговорах или пытались дискредитировать победителя.

Выборы Эскани — это борьба сильнейших плетений и ярчайших личностей, но даже в самых жестких политических играх соперники умеют сохранять чувство чести и уважения к результату. Проигравшие никогда не шли на тёмные интриги против победителя, оставляя этот мрак другим силам.

В этом кроется одна из уникальных черт сарнаварской монархии — несмотря на всю драму и сложность власти, конкуренция остаётся честной и признанной всеми сторонами.

Как думаете, откуда берётся такое уважение к правилам игры?

#Сарнавар #Эскани #Политика #Монархия #Честь #Культура

@joel_sarnavarblog

Самые громкие заговоры против Эскани в истории Сарнавара ( 2027 год)

История нашей монархии знает немало ярких и тёмных страниц, и заговоры против Эскани — среди самых драматичных. Вот лишь несколько, вошедших в хроники: Заговор Дяди — пожалуй, самый известный. Молодой Эскани пытался навести порядок и прекратить взяточничество в своём плетении, но именно это спровоцировало его дядю, влиятельного советника, организовать покушение. Заговор был раскрыт в последний момент, а сам дядя до конца утверждал, что действовал «ради стабильности».

Дело о поющем кубке — попытка отравления через церемониальный кубок во время праздника Обновления Плетений. Особенность церемонии — нельзя остановится, если уже пригубил. Заговорщиками оказалась группа советников, опасавшихся реформ в армии.

Тихая ночь в Зале Ветров — заговор, в котором участвовали несколько телохранителей Эскани. Их план был прост: устранить правителя во сне и выдать смерть за несчастный случай. Главным мотивом стала месть за изгнание их родственников из столицы.

Падение на мосту Ривар — инсценированная «авария» во время парада. Кинетическая ловушка, замаскированная под поломку конструкции, должна была сбросить Эскани в реку. Идея принадлежала радикальной группе бесплетельных, но её быстро раскрыли.

Эти истории напоминают, что сарнаварская монархия — не безоблачная идиллия, а живая система, где власть всегда балансирует между служением, амбициями и опасностями.

Интересно, что ни в одном из этих заговоров не участвовали проигравшие кандидаты на трон — и это уникальная традиция политической чести.

#Сарнавар #Эскани #История #Заговоры #Политика

@joel_sarnavarblog.

Кровавое венчание ( 2028 год)

Прошли сутки, а перед глазами всё ещё та самая площадь. Шум, солнце, флаги — и вдруг… тишина. Странная, короткая, как будто весь мир на секунду перестал дышать. А потом — крик. Люди рванули в стороны, кто-то упал, кто-то закрыл голову руками.

Я помню, как стоял, цепляясь пальцами за холодный металл ограждения, и пытался понять, что вообще происходит. Видел, как охрана сомкнулась вокруг эскани, как один из них буквально заслонил его собой. Всё это было одновременно замедленным кино и паникой на полной скорости.

Сарнавар сегодня другой. На улицах говорят тише. Даже в кафе, где обычно грохочет музыка, я слышал, как ложки звенят о чашки. Никто не спорит, все будто считают слова.

Я тоже. Потому что в тот момент я впервые понял: эта страна для меня уже не «где-то». Это мой дом, и всё, что происходит с её лидером, уже не про политику, а про нас всех.

P. S. Да, здесь есть обычай — о тяжело раненом начинают рассказывать только хорошее. Сейчас ищу что-нибудь интересное в Нити, переведу для вас. Надеюсь это поможет отвлечься.

@joel_sarnavarblog

Доброе слово об эскани Исаране ( 2028 год)

В Сарнаваре есть удивительная традиция. Когда кто-то тяжело болен, о нём начинают много говорить. Рассказывать хорошие, смешные и просто тёплые истории. Считается, что так можно уговорить Плетение не расставаться с такой ценной нитью и помочь человеку выздороветь.

А если речь идёт про болеющего главу государства — масштабы становятся… ну, мягко говоря, невообразимыми.

Я нашёл и перевёл для вас воспоминания об Исаране от очень разных людей — от детства до сегодняшних дней.

Детство и юность

***

Воспитатель в детском доме

"Он был единственным ребёнком, который в четыре года попросил у меня не игрушку, а карту мира. Сказал, что хочет узнать, куда можно уехать, если он когда-нибудь надоест всем. Я принесла старый школьный атлас, и он две недели спал с ним под подушкой."

***

Его духовник

"Когда он был подростком, пришёл ко мне и спросил: «Если я никогда не смогу врать, это благословение или проклятие?» Я сказал — благословение. А он ответил: «Ну, тогда благословите меня ещё и умением молчать»."

***

Преподаватель в университете

"Однажды он на экзамене отказался отвечать на вопрос, потому что в формулировке была ошибка. Сказал: «Я не могу сказать неправду, даже если это ради зачёта». Пришлось переписывать билет. Он сдал на отлично, но я до сих пор не уверена, кто кого тогда экзаменовал.

***

Сослуживец в армии

"В нашей роте был парень, который вечно воровал сахар из пайков. Исаран не стал его сдавать, а просто принёс целый мешок сахара и поставил перед ним: «Ешь. Но если умрёшь от сладкого — я тебя предупреждал». Тот больше не воровал."

Первые годы в политике.

"На совещании он слушал час, как спорят два чиновника, и вдруг сказал: «Если вы оба правы, значит, оба ошибаетесь в чём-то важном».

Организатор приёма при Сарнаварском посольстве во Франци, времён службы Исарана с дипломатическом корпусе.

"По протоколу он должен был открыть банкет тостом. Он начал с того, что рассказал анекдот про двух рыб и сеть. Гости смеялись, пока не поняли, что это метафора о внешней политике. После этого уже никто не пил спокойно."

***

Чиновник среднего звена

«На одном совещании он отказался подписывать решение, потому что в формулировке был один неточный термин. Один.

Мы потеряли две недели.

За это время подрядчик ушёл, проект подорожал, и в итоге всё равно приняли почти то же самое.

Он прав. Почти всегда.

Но иногда его правота стоит слишком дорого.»

***

Человек, которому он отказал в помощи

«Я пришёл к нему, когда у меня был шанс “решить вопрос”. Не совсем чисто, но без вреда.

Он сказал: “Я не могу участвовать в этом”.

Я потерял всё.

А потом через год он помог мне устроиться заново. Честно.

Но в тот момент мне нужна была не честность. Мне нужен был результат.»

***

Старший наставник

«Я боялся за него ещё тогда. Не потому что он слабый.

Потому что он не умеет жить в мире, где правда — не единственная валюта.

А политика — это рынок.

И иногда там платят не тем, чем он принимает.»

***

В Сарнаваре редко злятся на сам дар.

Это примерно как злиться на ветер за то, что он дует, или на птицу за то, что она поёт.

Но это не значит, что с этим легко жить.

У каждого здесь есть своё «узкое место» — точка, где его дар делает его сильным и одновременно… невыносимым для окружающих.

***

Естественно Тахо была на площади, естественно видела все своими глазами.

И сейчас она сидела на ступенях больницы, и чувствовала, как ее охватило состояние, которое вряд ли можно назвать просто «страхом» или «шоком». Это было нечто иное — как будто из её груди вырвали нечто горячее и живое, и осталась пустота, в которую тут же хлынули хаос и паника.

Сначала был ступор. Она не поверила — не потому, что не могла, а потому, что не захотела. Она просто застыла, не дыша, как если бы откажешься верить — и это перестанет быть правдой.

Потом — вспышка. Гнев, острый, направленный на весь мир: Кто допустил это? Почему его не уберегли? Почему он — он, чья жизнь значила так много, кому было суждено стать Эскани, кого она...

Нет, она не договорила даже про себя. Потому что если сказать это слово — всё станет ещё страшнее. Если признать, что любит — станет ясно, что может потерять.

И только после вспышки пришла настоящая боль. Глухая, вязкая, телесная. Боль, которую не заглушишь разумом, не отвлечёшь действиями. Она не помнила, как оказалась в больнице. Помнила только, как шла по коридору, ударяясь плечом о стены, как кто-то говорил ей: «Он ещё в операционной, мы ничего не знаем», и как она хотела закричать, но не могла — потому что голос утонул в горле.

Она села на холодный пол в коридоре. Прямо в своём чёрном пальто. Позади кто-то вызывал её по имени, но она не слышала. Она обнимала себя за плечи, словно хотела удержать изнутри что-то, что разрывалось — её сдержанность, её достоинство, её сердце.

И внутри неё всё повторяло одну мысль, как молитву, как заклинание:

«Пусть он выживет. Просто пусть он выживет. Всё остальное я переживу».

Это было почти на рассвете. Небо над Сарнаваром ещё не стало синим, но уже и не было чёрным. Молочный, тревожный свет раннего утра окрашивал улицы в сероватые тона. Тахо шла по пустому городу, не замечая ни ветра, ни прохлады. Она была в чёрном плаще, с распущенными волосами, без макияжа. В руках она сжимала какой-то клочок бумаги — адрес, записанный дрожащей рукой одной из монахинь из госпитального приюта: «Храм Святого Селия, открыт круглосуточно».

Она не верила. Не в их Бога. Не в их молитвы. Её путь был другим — с танцем у костра, с кровью предков, с духами холмов и древними песнями. Но сейчас всё было иначе. Сейчас тот, кого она любила, лежал под ножом. Исаран, сильный, упрямый, живой, — теперь он был где-то в темноте, на границе. И если хоть что-то могло помочь — она была готова это сделать. Даже это.

В храме было почти пусто. Один пожилой священник в дальнем углу, пара старушек. Воздух пах воском, ладаном, чем-то пряным и глубоким. Было тепло. И тихо.

Она не знала, куда идти. Просто села на одну из скамеек, под витражом. Прямо перед ней — распятие. Лицо Христа, вырезанное в дереве, было усталым, и оттого — близким.

Сначала она молчала. Долго. Потом, хрипло и почти не открывая губ, произнесла:

— Я не знаю, слышишь ли ты таких, как я. Я даже не уверена, кто ты. Но он — твой. Он говорит с тобой. Он верит. А я... Я люблю его. И я не могу его потерять.

Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Возьми мою силу. Моё здоровье. Возьми что хочешь. Только не его.

И слёзы хлынули. Не торжественные, красивые, как в поэзии. А настоящие — мокрые, некрасивые, бесконтрольные. Она плакала, как никогда не позволяла себе: не как внучка главы плетения, не как кандидатка в Эскани, не как гордая женщина. А как человек, потерявший точку опоры.

— Если он умрёт, — прошептала она в пол, — мне больше не нужен ни Сарнавар, ни власть, ни судьба.

А потом она встала. Поклонилась, не зная, зачем — просто потому, что так делают. И ушла, всё ещё дрожа, всё ещё молясь. Без слов, без формы. Только с одной мыслью:

Пусть он выживет. А я уже найду, как благодарить.

В ту же ночь, после храма, когда город всё ещё спал, Тахо вернулась в дом плетения Нордели. Но не в свою комнату — в старую прачечную, что когда-то была частью внутреннего двора. Там, где стены всё ещё хранили копоть от костров, где пахло железом, землёй и солью — и где никто не услышит.

Она сбросила плащ, закатала рукава, обнажая руки до локтей. На теле — ожерелье из косточек, древний знак рода. На запястьях — старые нити-обереги, завязанные когда-то её бабкой.

На алтарь — самодельный, на плоском камне — она положила три вещи: пучок полыни, собранный на рассвете;маленькую фигурку лани. И нож с костяной рукоятью.

Перед ней стоял баран, Тахо запела. Тихо, грудным голосом, почти шёпотом. Старинную песню, ту, что пела мать, когда отец был при смерти, и бабка — когда сыновья её ушли в бой. Песню — не прошение, а вызов. Молитву — не подчинения, а силы.

— Пусть ты лежишь между мирами, Исаран Таор Дзмарива, — шептала она, обводя ножом круг, — но я рядом. Моё тепло — рядом. Моя кровь, моя сила, мой зов. Возвращайся. Возвращайся ко мне. Ты нужен этой земле. Ты нужен мне.

Она взяла прядь своих волос, тёмных, густых, и срезала её у самого корня. Уложила в круг. Как дар. Как часть себя.

А потом, подняв глаза к небу, и не моргнув, перерезала горло животному. Быстро, чисто. Как учили.

Кровь стекала в чашу. Тахо вымазала ею ладони и приложила к груди. Обряды древние говорили: если ты хочешь, чтобы он вернулся — ты должна показать, что готова заплатить. Не просто словами. Не просто слезами. А чем-то, что навсегда останется с тобой.

И когда всё было сделано, она встала на колени. На холодный камень. Впервые не как жрица. Не как женщина. Не как политик.

А как влюблённая.

— Возвращайся, — прошептала она в темноту. — Я не позволю тебе уйти. Не дам забрать тебя не им, ни смерти, ни судьбе.

И свечи на алтаре дрогнули.

Тахо ткала. Молча. Осторожно. Ровно. Как будто от равномерности узора зависело дыхание другого человека. Может быть, так оно и было.

Сначала — чёрные нити, немного ниток сердечных на скорую руку из шерсти черного барана, принесенного в жертву. . Потом — тонкие пряди собственных волос, незаметно срезанные, из глубины волос. У Тахо густые, волнистые длинные волосы. Потери нескольких прядей никто не заметит.

Жертвовать все волосы — значило бы заявить о себе как о жене. Но она не имела на это права. Не имела имени в его доме, не имела благословения. У него была невеста. Или почти невеста. Или женщина, которую он когда-то целовал. Это было неважно. Важно — не вторгаться. Не вымаливать любовь, не присваивать надежду. Только быть рядом.

Песнь о Женщине-Смерти звучала в её голове — та самая, что шепчут в детстве, сидя у костра.

Смерть, идёт, не дыши, не дыши...

Холодно ей и одиноко.

Накидку подари ей —

Пусть будет ей тепло,

И, может быть, она ещё

не возьмёт сегодня чужой души.

Так учили бабки. Смерть за мужчиной всегда приходила в женском обличье. С сухими ладонями, с пустыми глазами. Не злая — но неизбежная. Как снег, как зима. И только любовь могла поговорить с ней. Не остановить, нет — отложить. Дать время.

Руки предков — это тоже было в старых сказаниях. Их ощущали, когда делали что-то важное.

— Я чувствую вас, — шептала Тахо. — Я чувствую, как держите мои плечи. Но не ведите меня. Я сама.

Нельзя смотреть в зеркало, пока ткёшь такую ткань. Так говорили. Потому что можно увидеть не себя, а то, что за тобой. Увидеть свою тень без глаз. Увидеть, как тебе машет кто-то, у кого нет лица. Нельзя — и всё. Она не смотрела.

В какой-то момент левая сторона тела перестала слушаться. Не сразу. Сначала — лёгкая тошнота. Потом онемение в руке. Головная боль, как тугой обруч. Как будто всё, что она делает, отзывается в ней самой — в зеркальном отражении боли Исарана.

А потом ткань была закончена. И наступила тишина.

Тахо сидела молча, смотрела в одну точку. Пока не пришло из дворца официальное извещение.

"Эскани Исаран жив. Операция завершена.

Ампутация левой ноги ниже колена.

Потеря двух пальцев левой руки.

Слепота на левый глаз. Состояние стабильно. Сознание ясное."

Она кивнула. Ей показалось, что голос внутри неё шепчет: Он останется. Но не прежним. И ты — не прежняя.

Она вышла в коридор. Тихо. Как будто боялась разбудить здание.

Прошла к умывальнику. Осторожно плеснула на лицо холодной воды.

И только тогда — посмотрела в зеркало.

Лицо было её. И в то же время не её. Оно было постаревшим, обнажённым, уязвимым.

В глазах — усталость. И знание.

Вдруг ей почудилось, что в зеркале мелькнула чья-то фигура — тонкая, в сером, с чёрными глазами. Но это, может быть, просто мигрень. Просто переутомление.

Тахо улыбнулась своему отражению.

— Он остался, — прошептала она. — А значит, и я останусь. Пока нужно.

Она знала: за это придётся платить. Но не сейчас.

Сейчас — просто умыться. Просто быть.

И не забыть: песня смерти не про прощание. Она — про удержание. На волоске. На нити.

Глава 17

Шоланна знала: она могла бы терпеть Исарана, если бы он оставался кем угодно — учёным, врачом, даже бродягой без плетения. Но не эскани. Не тем, перед кем ей придётся склонить голову, вложить свои руки в его и назвать его «мой эскани». Она, Шоланна Кашвад, будет обязана поклясться верность полукровке, сыну её непокорной дочери и ненавистного Ленгари. Мысль жгла, как каленое железо. Ей было бы легче вынести даже Ленгари с венцом эскани на голове, — чистокровного, пусть и врага. Ленгари хотя бы можно ненавидеть честно, открыто. А этот… этот полукровка, чужой и в их, и в её доме, — не оставлял ей права на чистую ненависть. Хуже всего было то, что он смеялся. Так же, как когда-то Сурдо— её муж, его дед. Тот же хрипловатый перелив в голосе, тот же свет в глазах. Исаран не мог этого знать, не мог намеренно ранить её, но каждое его слово, каждое движение бередило душу, разрывая рану, которую она много лет считала зажившей. Она ненавидела его смех. Ненавидела за то, что он возвращал ей прошлое. За то, что был слишком живым, слишком настоящим. И всё же скоро она должна будет поклониться ему. Сжать его ладони. Клясться верность тому, кого всю жизнь пыталась стереть из судьбы. "Нет," — подумала Шоланна, и в этом слове было больше горечи, чем гнева. — "Это испытание для меня. Но если уж не миновала меня чаша сия… испытания проходят не со слезами, а со сталью в руке." Зачем-то она включила видео с дебатов. Исаран стоял на трибуне, говорил — и в его голосе был тот самый оттенок, который она так давно старалась забыть. Голос Сурдо. Не точная копия, но интонация на подъёме фразы, то, как он чуть наклонял голову, убеждая, — было до боли знакомо. Она уловила и другие мелочи. Манера поправлять рукав, когда нервничает. Паузы, чуть длиннее нужного, — Сарди тоже так делал, будто давал людям время согласиться ещё до того, как продолжит. Даже взгляд — прямой, открытый, будто он готов разделить с собеседником всё до конца. "Он не знает", — подумала Шоланна. — "Не знает, что смеётся, как его дед. Что в каждом жесте носит тень того, кого у меня отняли." Сурдо убили по приказу Ленгари. Ленгари стер её мужа с лица земли, а теперь сын Ленгари и её дочери стоит на трибуне, и в каждом его движении — ожившая боль. Её боль. И это должно прекратиться! Шоланна едва заметно сжала кулак. "Я должна смотреть на него как на угрозу. Но он… он возвращает мне то, что я не хотела помнить. И потому я ненавижу его ещё больше." Видео оборвалось. Экран погас. Но эхо его смеха всё ещё стояло в комнате, словно оживший призрак Сурдо. Оставаться наедине со своими мыслями было невыносимо. Шоланна вышла в общую гостиную и остановилась у колонны. За большим низким столом Джоэл, с сияющими глазами, поймал двух старейшин и «пытал» их вопросами. Он жестикулировал, наклонялся вперёд, снова переспрашивал — и выглядел так, будто для него эта беседа важнее золота. Старейшины терпели его, как терпят настырного щенка, который всё равно рано или поздно устанет. И Шоланна, при всей своей усталости, едва не улыбнулась. Она давно определила для себя Джоэла: добродушный пёс, большой и немного неуклюжий, с хорошими глазами. Милый, смешной, чужой. Недалёкий, но в своей простоте — обезоруживающий. Когда он впервые заглянул в её кабинет и робко предложил починить старый проигрыватель, она позволила лишь из любопытства. А потом оказалось, что он и правда умеет обращаться с техникой. Взамен она угостила его пирогом — и этот странный иностранец так искренне благодарил её, будто она спасла ему жизнь. Её забавляло его искреннее изумление, когда он понял, насколько богаты и влиятельны Кашвад. Смешило, как он записывал впечатления в свой блог, щедро сдабривая их ссылками на любимые фильмы и сериалы. Из любопытства Шоланна посмотрела пару. «Сёгун» её даже задел — не исторической точностью, но тем, как один чужак умел увидеть в чужой культуре суть. Особенно её позабавило, что он сравнивал её то с Валбургой Блэк, то с лордом Торанагой. Лесть прозрачная, но приятно, что хоть один человек в доме понимает: она не просто старая женщина с выпечкой. Сейчас же, глядя, как Джоэл засыпает старейшин вопросами о древних обычаях и родословных, Шоланна подумала, что, пожалуй, именно такие добродушные чужаки и делают плетение живым. Смешные, настойчивые, бесконечно чужие — и при этом уже свои. Джоэл увидел её и поднялся. Старейшины счастливо вздохнули. — Нтавар Шоланна, простите, что беспокою… Вы не против, если я взгляну на ваш старый ноутбук? Кажется, он опять решил, что клавиши должны работать выборочно. — Пойдём, — Шоланна повернулась в коридор, отперла дверь кабинета и вернулась в своё кресло, наблюдая, как он с привычной суетливой бережностью осматривает технику. Она нарочно не предлагала ему стул: ей нравилось смотреть, как он стоит, неловко переминаясь, точно школьник перед учительницей. — Как твой блог, Джоэл? — спросила она. — Гудит как улей, думаю, учитывая события. Нас снова запишут в варвары? Джоэл вспыхнул. О плетение, как же она забыла, — этот иностранец был пламенным фанатом Исарана и из вежливости полтора месяца не поднимал при ней тему выборов. Шоланна сделала вид, что долго размешивает сахар в чашке. — Это ужасно, — сказал Джоэл. — Что хороший, честный человек так пострадал! Лиара говорит, что… — Хороший… честный… — повторила она. — Вы знаете, мистер Хартман, я этого молодого человека знаю дольше, чем вы можете себе представить. И вот что скажу: место в плетении Сарнавара у него есть. Джоэл кивнул, воодушевившись

— Значит, вы тоже верите, что он может стать великим политиком? Она приподняла уголок губ в почти улыбке, и глаза её блеснули странным светом. — Политиком? Нет. Ему лучше бы идти в следователи. Было бы больше пользы. У него нюх на ложь, на истину… А вот в политике это не талант, а проклятие. И следователем можно быть и без ноги, и без глаза. А вот представлять страну... Джоэл застыл, приоткрыв рот, словно не знал, как реагировать. Шоланна отрезала кусок пирога и протянула ему. — Ешьте, Джоэл. Вы слишком серьёзно всё воспринимаете. Политика редко стоит того, чтобы о ней переживать. Он взял кусок, ещё больше смутившись.

— Спасибо… Я просто думал, что вы, эм… не любите его. — Это не моя работа — любить правителей, — сказала Шоланна спокойно. — Моя работа — делать так, чтобы плетение Кашвад процветало. И чтобы никто. Никто не смел причинять вред людям из плетения. Она вновь взяла чашку. Джоэл вертел кусок пирога в руках, словно в нём скрыта загадка, которую он никак не мог разгадать.

*** Эко вошёл — и сразу заметил, что кресло Шоланны стоит так, что он будет сидеть чуть ниже её уровня. Маленький столик между ними, на нём чай, вторая чашка уже налита. — Присаживайся, — её голос мягок, но без тепла. — Ты ведь устал. Эко опустился на край кресла. Шоланна медленно перемешивает чай ложечкой, не глядя на него. — Удивительно, — наконец говорит она, — как мало нужно, чтобы всё рухнуло. Всего один неверный шаг… и мы собираем осколки. Эко напрягся: — Если вы о покушении… — А разве я сказала, о чём я? — она чуть приподняла бровь, и он замолчал. — Но раз уж ты сам об этом подумал… Он отвёл взгляд, чувствуя, как в груди растёт раздражение, смешанное с виной. — Это не я организовал… — Конечно, нет, — перебила она так, будто соглашалась с чем-то очевидным. — Ты ведь всего лишь оказался рядом. Знал, где будет Исаран. Разговаривал с нужными людьми. И… — она делает длинную паузу, давая тишине надавить на него, — не подумал, что слова могут дойти до тех, кому знать не стоит. Эко вспыхнул: — Я никому специально… — Специально? — Шоланна чуть подалась вперёд, голос стал ниже. — А думаешь, враги всегда действуют "специально"?Иногда достаточно дружеской болтовни. Ты же любишь рассказывать? Любишь, когда тебя слушают? Эко сжал кулаки. — Я… хотел помочь… — И помог, — сказала она тихо. — Только не тому, кому собирался. Он замолчал. Камин потрескивал, и в этом звуке ему чудилось, что он снова слышит выстрел. Шоланна вернула чашку на блюдце. — Видишь ли, Эко, я не обвиняю тебя. — Её интонация была той, что обжигает сильнее обвинений. — Но факт остаётся фактом: Исаран на операционном столе, а ты — здесь. И это тоже выбор. Он поднял голову, но она уже отвернулась, глядя в огонь. — Всё, — мягко сказала она. — Чай остынет. Чай они пили в молчании. Пока Шоланна чуть повернула голову, но не отрывала взгляда от огня: — Ты знаешь, что хуже вины, Эко? — Голос её стал медленнее, тяжелее. — Когда вина становится твоей тенью. Она идёт за тобой везде, даже когда ты думаешь, что идёшь вперёд. Эко молчал — Сейчас ты ещё можешь что-то изменить, — продолжила она, как будто говорила о погоде. — Но только если поймёшь: тебе уже некуда деваться. Ты не в стороне, ты внутри этой игры. И в играх такого масштаба выживают только те, кто делает правильный выбор. Он напрягся: — Какой ещё выбор? Она повернулась к нему. Лёгкая улыбка — не теплая, а словно издалека. — Ты ведь понимаешь, что страна не может себе позволить ждать пока эскани... Оправится. Да, в нашей истории были искалеченные правители... И это были великие эскани, но... Не вот так вот. На венчании... Не явив ещё себя. Эко резко поднял взгляд: — Что? — Не делай вид, что это тебя удивляет. — В её голосе прозвучала мягкая насмешка. — Сколько он будет восстанавливаться он? Год? Больше? Он упрям, да… но упрямство — это качество для пастуха, а не для Эскани. У него нет ни сил, ни здоровья. А ты знаешь, что у нас уже были случаи, когда Эскани уходил с поста раньше времени. И ты знаешь, что он мог бы предложить человека вместо себя. Такое тоже бывало. А кого он может предложить? Почему бы ему не предложить тебя? И это было бы правильно. Он бесплетельный по сути. А ты был бы эскани, бесплетельный по форме. Как многие до тебя. Эко хотел что-то сказать, но она чуть качнула головой. — Ты — его побратим, — напомнила она. — Тебе поверят, если ты скажешь, что он… не справляется. Что он устал. Что он сам этого хочет, но боится признаться. — Это ложь… — тихо сказал Эко. — Это спасение, — поправила она. — Для него, для страны… и для тебя. Ведь если он останется — всё, что случилось, будет тянуться за тобой, как цепь. Ты будешь тем, кто стоял рядом в тот день. Тем, кто не уберёг. А если он уйдёт… — она сделала паузу, словно давая ему самому додумать. — Вина растворится. Вместе с ним исчезнет и твоя тень. Он сжал подлокотники кресла. — Он не согласится. Шоланна усмехнулась.

— Эко… — она чуть склонила голову, её взгляд стал почти ласковым. — Разъяснить полуслепому одноногому человеку, что он не видит дороги, не так уж сложно. Даже если он упрям. Главное — убедить его, что ты говоришь это из заботы.— Она снова взяла чашку, пригубила остывший чай. — Подумай об этом. Ты же всегда хотел быть полезным. Вот такой шанс.

Эко почувствовал, что в груди сжалось так, что стало трудно дышать. Но сказать он ничего не смог. Эко вышел из дома Кашвад, будто из тёплого, но душного зала в холодный туман. Он шёл быстро, не разбирая дороги, и только через несколько кварталов заметил, что свернул в сторону от привычного маршрута. В голове всё ещё звучали её фразы: "Тебе уже некуда деваться." "Разъяснить полуслепому одноногому человеку… не так уж сложно." Он мотнул головой, будто хотел стряхнуть эти слова, но они возвращались. И с каждым шагом переставали быть чужими. Если он уйдёт… вина растворится.

Мысль была как заноза — неприятная, но от неё невозможно было отвести внимание. Упрямый, да. Но теперь упрямство выглядело не как сила, а как безрассудство. "Он не согласится", — снова сказал себе Эко. И тут же поймал себя на том, что уже думает: а что, если согласится? Что, если правильно подобрать слова, напомнить про страну, про людей, про его здоровье… Не как приговор, а как заботу. Шаги его замедлились. Он остановился под фонарём. Дождь тихо стучал по крыше навеса. Ведь в конце концов… это будет для его же блага. И для блага страны. И… для него самого. Эко понял, что стоит и впервые за весь вечер не чувствует такой тяжести в груди. Шоланна была права — возможно, это действительно единственный выход. Эко сел на край кровати, сцепив пальцы. В комнате было тихо, только тиканье часов. Он прикрыл глаза и представил Исарана. Упрямый, насмешливый, с тем самым взглядом, который редко позволял себе слабость. — Исаран… — тихо произнёс он в пустоту. — Ты нужен стране. Но сейчас… сейчас ты нужен ей по-другому. Не на троне. Слишком грубо. В воображении Исаран сразу хмурится, откидывается на спинку кресла, и на губах появляется опасная улыбка. Нет, так он воспримет это как атаку. Эко изменил подачу: — Я думаю о тебе. О твоём здоровье. Всё, что ты сделал… этого уже достаточно, чтобы войти в историю. Но зачем тратить себя до конца? Ты можешь уйти достойно. Лучше. Уже мягче. Но всё ещё слишком похоже на совет, который можно отвергнуть. — Представь, что ты сам решил отойти в сторону, — пробует он дальше. — Ты выберешь преемника. Обеспечишь страну будущим. Это будет твоё последнее и самое важное решение. В воображении Исаран всё ещё упрям, но уже не отмахивается. Слушает. Эко продолжает: — Я говорю это не как политик. Не как побратим. Как человек, который… не переживёт ещё одной такой ночи. Эта фраза прозвучала искренне даже самому себе. Он открыл глаза, почувствовав, как странно легко стало дышать. Да. Вот так. Не обвинять, не требовать. Предлагать выбор, которого на самом деле нет. Эко откинулся на кровать, глядя в потолок. Он всё ещё не был готов сказать это вслух Исарану. Но теперь у него был план. Исаран ведь любит тишину. Плетение Дзмарива обеспечит ему спокойную жизнь. Возьмёт на себя все расходы, предоставит помощников. Он сможет читать свою дурацкую фантастику сколько хочет, гулять, путешествовать, сколько хочет, сможет работать в свое удовольствие, или не работать вовсе. Это ведь Эко потащил его в политику. Это Эко виноват...

Глава 18

Он не чувствовал тела — только гул, как в глубокой воде. Чьи-то голоса — размытые, сдавленные, как сквозь стекло. Вспышки — то ли свет скорой, то ли лампы операционной. Что-то холодное прикасалось к его лбу. Голос, нежный, как детская ладонь:

— Исаран… Дыши.

Он попытался ответить, но не смог вспомнить как это делается. Лишь боль — чёрная, точечная, резкая, как осколок внутри головы. Он провалился — не вниз, а вбок, как падают в снежную пыль. И оказался в коридоре.

Он знал этот коридор. Видел его много раз, стоя на пороге сна. Длинный, тихий, выложенный из камня и дерева, как будто построенный теми, кто помнит вкус вечности. Тени не двигались. Свет исходил откуда-то сверху, но источника не было. Стены дышали.

На этот раз он был не просто сновидцем. Он стоял. Он шёл. Он чувствовал шаг — левую ногу несуществующую, но послушную в этом месте. Он шёл — не по камню, а по собственной памяти.

И вот она.

Дверь. Простая, тёмная, невыразительная. Коснулся холодной бронзы ручки. И впервые — дверь поддалась, открылась беззвучно.

И он вошёл.

Они сидели полукругом. Разные — старики и юные, женщины и мужчины, в одежде времён, давно ушедших и ещё не наступивших. Некоторые сияли, некоторые были сдержаны, но у всех в глазах — одна и та же глубина: взгляд тех, кто держал страну в руках. Он знал некоторых их. По портретам из учебников в основном. Он чувствовал, как с каждым шагом по залу его дыхание выравнивается, как будто тело начинает слушаться снова.

И в то же время — не тело это было.

— Ну вот и он, — сказал один из них. Высокий, с густыми тёмными бровями и серьёзным лицом. — Пришёл.

— А говорил, не дойдёт, — с усмешкой добавила женщина в серебристом сарнаварском камзоле.

— Не осуждай, — вмешалась другая, совсем седая, — до двери доходят только те, кто прошёл границу.

— Границу жизни? — спросил Исаран. Голос был не его, но звучал из него.

— Не совсем, — сказала ещё одна. — Границу власти.

Молчание. А потом — он, Исаран, задал вопрос, который казался глупым, но был единственным возможным:

— Это... мне мерещится?

Сначала никто не ответил. Потом несколько из них переглянулись. Один кашлянул. Другая рассмеялась коротко, добродушно.

И самый старый из всех сказал с насмешливой мягкостью:й

— Ну конечно мерещится. Ты же современный, образованный человек. Ну сам подумай.

— Очевидно, — вставила седая, — это всё просто игра твоего подсознания. Химия мозга. Ожоговые токсины.

— Бред лихорадки, — подхватил ещё один. — Сахар упал. Ничего сверхъестественного.

— Спасибо, — кивнул Исаран, сухо. — Очень утешает.

— А ты чего ожидал? Ангельского хора и фанфар? — снова та, в серебре. — Мы ведь такие же, как ты. Просто были у руля. Немного раньше.

— Ну, не все. Некоторые позже, — усмехнулся другой, ускотрого не было лица, просто серая тень.

— Но я ведь не Эскани, — сказал Исаран. — Процедура не до конца... Я...

Они переглянулись.

— Кто сказал тебе такую глупость. Ты эскани. — сказал один.— Все у бы есть для этого. Ненец на голове, клятва на языке, чистые руки...

— И немного юмора, — сказала женщина, совсем молодая. — Без него правитель не выживет.

***

Он очнулся от прохладного прикосновения к лбу. Белизна потолка, мягкий свет лампы, чужое дыхание рядом. Женщина в форме медсестры сидела у его изголовья, ладонью удерживая его руку — тёплую, дрожащую.

— Тише, — сказала она. — Всё уже позади.

Он сделал глоток воды, потом ещё один, и лишь после этого смог прошептать: — Вы… кто?..

— Мири, — ответила она негромко. — Жена Ардара.

Слово ударило в сердце. Ардар. Он видел её прежде — всего один раз, но очень ясно: день венчания на царство. Когда он знакомился с телохранителями. Они пришли не одни: каждый привёл жену и детей, чтобы «переломить хлеб со своим господином, своим нтаваром», как велит обычай. Он помнил — Мири тогда держала на руках малыша, а старший сын тянул Ардара за рукав, гордый, что отец стал стражем самого эскани. Помнил её смущённую улыбку, её светлые глаза.

Теперь эти глаза смотрели на него — усталые, но спокойные.

— Я виноват, — выдохнул Исаран. Слёзы покатились по вискам. — Он погиб из-за меня…

Мири покачала головой и сжала его ладонь крепче.

— Не говорите так. Ардар жил ради этого. Он всегда говорил: «Если придётся умереть за эскани — значит, жизнь была не зря». Это был его выбор. Его радость.

Слёзы текли сильнее, и Исаран уже не пытался их остановить. Она вытерла их уголком простыни, как мать утешает сына.

— А я… — её голос дрогнул, но не сорвался, — я не могу сидеть дома. Там пусто и тихо. Эта тишина страшнее смерти. Поэтому я здесь. Я должна работать. И пока я рядом с вами, пока могу помочь — я жива.

Он закрыл глаза, всхлипывая, и почувствовал её ладонь, твёрдую и надёжную.

— Живите, — сказала Мири. — Вот единственное, чего он хотел бы от вас. Живите.

Исаран сумел немного попить, и снова задремал. Ненадолго.

Он открыл глаза и снова увидел её. Мири сидела рядом, всё так же держала его руку. Слёзы текли, но он уже не мог их сдерживать.

— Где… дети Ардара? — спросил он хрипло.

— У бабушки, — ответила она спокойно. — Она о них заботится.

Исаран сжал её пальцы неожиданно крепко. — Только… не пропадайте. Не уходите всё время в работу. Детям нужно, чтобы вы были рядом.

Она качнула головой, устало, с тенью грустной улыбки.

— Они маленькие. Они ещё не понимают.

— Нет! — Исаран попытался приподняться, но боль тут же обрушила его обратно. — Нет, они понимают. Даже если не могут сказать. Если вы будете всё время здесь… они будут думать, что потеряли и вас тоже. Пожалуйста… не бросайте их.

Он говорил всё быстрее, сбиваясь, и голос его дрожал не меньше, чем руки.

— Тише, тише, — Мири наклонилась к нему, словно к больному ребёнку. — Никто не отнимет у них мать. Я рядом. Всё хорошо.

Исаран закрыл глаза, чувствуя, как горло перехватывает стыд.

— Простите, — прошептал он. — Я понимаю, как глупо это звучит в устах взрослого мужчины. Но… это моя травма. Отверженность. Травма отвержения. Так мне объясняли психологи. И тут, и во Внешнем Мире Сиротское клеймо, знаете? Которую я вроде как проработал, но...Сейчас… из-за слабости я позволил себе лишнее. Простите.

Мири на миг задумалась, а потом её лицо смягчилось. И впервые с того дня, когда он увидел её рядом с Ардаром, она по-настоящему улыбнулась — не вежливо, не устало, а по-живому, светло.

— Не извиняйтесь, — сказала она тихо. — Вы не ребёнок, но и не камень. Вам можно чувствовать. И вы имеете право хотеть, чтобы дети не остались одни. Это не глупость. Это боль.

Эта улыбка была для него неожиданным утешением — тёплым, как рука, удерживающая его из темноты. Он всхлипнул и позволил себе просто лежать, не оправдываясь и не стыдясь.

Сон пришел, когда его правом ухе ( левого будто не было вовсе) раздались первые птичьи трели.

Утро принесло мягкий свет сквозь жалюзи. В палату вошли врачи, их шаги звучали ровно и спокойно, но каждый звук отдавался в груди Исарана громче, чем могло показаться. Он моргнул, ощутив собственную слабость, и стыд мгновенно охватил его — за ночные слёзы, за жалобы, за то, как позволил себе быть таким уязвимым.

— Как спал мой эскани? — спросила Мири, заметив его смущение. — Не волнуйся. Ты отходил от наркоза. Всё нормально.

Он слегка кивнул, но слова застряли в горле. Мири улыбнулась, тихо хихикнула: — Знаешь, однажды важный генерал считал себя помидором. Настоящим помидором, который то выдергивали с грядки, то клали обратно. Долго не могли уговорить его, что он человек…

Исаран едва улыбнулся, но смех Мири, мягкий, почти шепотный, как теплый ветер, слегка разрядил напряжение. Она добавила: — Или вот Ардар после операции на мениске — говорил, что бесконечно любит наш домашний фикус. Ему казалось, что мы с ним поменялись душами.1

Тишина на минуту опустилась в палату, но стала почти уютной. Стыд постепенно таял, вместе с ним уходило напряжение ночи.

Мири осторожно села ближе, приподняла его плечи, поправила подушку под спиной, слегка коснувшись руки:

— Видишь? — тихо сказала она. — Случается всякое. Нельзя держать себя в узде из-за слабости. Это не делает тебя хуже.

Исаран попробовал немного попить. Его голова лежала на подушке тяжёлой, как кочан капусты. Левая сторона тела была в бинтах, рука в гипсе до предплечья. Ноги… ему казалось, что одеяло словно стало тяжёлым и чужим, лежало не там, где нужно. Мысль скользнула на границе сознания, но он не стал её тревожить, наблюдая за Мири, будто она проверяла его способности — внимание, реакцию, силу духа.

Он увидел Лиару, и взгляд невольно задержался на ней. Ничего не мог поделать. Прямой взгляд «глаза в глаза» он избегал — дар работал не полностью, если смотреть прямо. Можно было смотреть на переносицу, на ухо; тогда сила была приглушённой.

— Как… сильно? — его голос был хриплым, будто обожжённым изнутри, но твёрдым.

Старший врач сделал шаг, проверяя капельницу. Время будто растягивалось.

— Мы сделали всё возможное… — начал он, но взгляд Исарана остановил слова. Он был впивающимся, сдирал слой за слоем всё, что можно было спрятать. Горло пересохло, язык тяжело двигался.

— Левую ногу… ампутировали ниже колена, — слова падали тяжело, как камни с утёса. — На левой руке… убрали половину мизинца и безымянного пальца.л

— Дальше, — тихо сказал Исаран. «Дальше» звучало хуже любого крика — холодным приказом, перед которым невозможно отступить.

— Левое ухо… почти полностью утратило слух, — врач ощутил, как дрожь пробежала по спине. — Левый глаз… ослеп.

Медсестра за его спиной опустила взгляд, словно боялась поймать тот же взгляд. Атмосфера сгущалась, как перед грозой.

— Есть ли хоть что-то… хорошее? — спросил Исаран, и врачу показалось, что на весах держится сама жизнь пациента.

— Шрамов почти не будет видно, — выдавил он, ощущая, как сердце стучит в висках. — И… вы остались живы.

Исаран медленно закрыл глаза. Слова падали внутрь, оставляя странный металлический привкус в груди. Он оценивал цену этих слов. Когда снова открыл глаза, в них была ледяная решимость.

— Значит, будем работать с тем, что осталось.

Исаран тяжело повернул голову, но глаза его оставались острыми, неподкупными.

— Скажите прямо, — сказал он ровно, — как будет проходить моя реабилитация? К чему мне готовиться?

Врачи обменялись взглядами, словно на экзамене, где каждый ответ может стоить не только баллов, но и доверия. Внутри у них будто сжалось сердце — дар Исарана не оставлял шансов на уклончивость.

Старший врач глубоко вздохнул, пытаясь найти баланс между правдой и поддержкой.

— После операции предстоит долгое и непростое восстановление, — начал он осторожно. — Учиться ходить на протезе, тренировать мышцы, заниматься с физиотерапевтами. Это будет сложно, и физически, и психологически.

Он видел, как взгляд Исарана неотрывно прикован к нему, словно врач держит экзамен по жизни.

— Психологически? — Исаран тихо, но настойчиво.

— Потеря конечности — это не только рана тела. Это шок, горе, иногда депрессия. Вам предстоит принять это, — врач почувствовал, как голос стал чуть грубее, — и учиться жить заново. Мы обязательно обеспечим психологическую поддержку.

Второй врач, стоявший рядом, сжал кулаки, стараясь держать лицо спокойным, хотя внутри бурлила тревога.

— Что с рукой? — спросил Исаран.

— Вы потеряли половину мизинца и безымянного пальца, — ответил первый. — Это повлияет на мелкую моторику, но с тренировками можно добиться значительного прогресса.

Исаран молча кивнул, глаза не моргали.

— Левый глаз?

— Слепота постоянна, — сказал врач, стараясь не показать, как тяжело ему это признавать вслух. — Но мозг адаптируется, используя правый глаз и другие ощущения. Технологии помогут, но полностью заменить зрение невозможно.

— Слух?

— Потеря слуха на левом ухе повлияет на пространственное восприятие звука. Правое ухо компенсирует. Привыкать придется долго.Мой эскани сейчас читает по губам частично?

Исаран выглядел озадаченным. Потом медленно сказал:

— И правда. Я и не заметил. Мы с Эко учились читать по губам в институте. Дурачились. В шпионов играли. Иногда это полезно бывает в нашей работе. И вот пригодилось. Мне... Мне страшно немного.

Врач глубоко вдохнул, словно сдал экзамен, — но с облегчением, что смог сказать всё открыто.

***

Исаран долго собирался с духом, прежде чем медленно потянуть одеяло вниз. Движение далось с трудом — не столько из-за слабости, сколько из-за внутреннего сопротивления. Белизна бинтов ослепляла. Левой ноги ниже колена больше не было, но взгляд всё равно словно искал её, будто она могла спрятаться где-то за складками ткани. Он застыл, глядя на аккуратный, слишком правильный контур повязки. Не кровь, не рваная рана — просто чужая геометрия, там, где раньше была живая часть его тела. И вдруг — странное ощущение. Едва уловимое, как лёгкое шевеление в глубине. Он почти был уверен, что может пошевелить пальцами левой ноги. Почти видел это в голове. Но бинты оставались неподвижны. Внутри что-то сжалось — не боль, а тихое потрясение. Тело обманывало его. Или память тела была сильнее правды? Он снова накрылся одеялом и откинулся на подушку, чувствуя, как этот фантомный отклик отзывается в нём странной пустотой и тихим гулом. Когда врач в очередной раз вошёл в палату, Исаран какое-то время молчал, разглядывая потолок. Потом медленно повернул голову.

— У меня странное ощущение, — сказал он. — Как будто я всё ещё могу пошевелить пальцами левой ноги. Чётко. Прямо сейчас. Врач замер на мгновение — не от неожиданности, а от того, как Исаран произнёс это: ровно, почти спокойно, но с тем самым взглядом, от которого невозможно уйти в сторону.

— Это… фантомные ощущения, — ответил он, подбирая слова. — Мозг всё ещё «помнит» ногу и посылает туда сигналы, даже если физически её больше нет.

— Значит, это будет проходить? — спросил Исаран, не моргая. Врач чуть сжал губы, понимая, что обтекаемость не пройдёт.

— У кого-то проходит, у кого-то остаётся на всю жизнь. Иногда — в виде ощущения движения. Иногда — в виде боли.

— Понял, — кивнул Исаран. Он снова посмотрел на одеяло, будто там, под ним, всё ещё была его нога.И повторил сказанное ранее. — Значит, будем работать с тем, что есть.

Ночь выдалась тихой. В палате только мерно гудел аппарат и шелестел кондиционер. Исаран спал поверхностно, то погружаясь в дремоту, то выныривая обратно. Сначала пришло знакомое фантомное ощущение — лёгкое, почти привычное. Казалось, пальцы левой ноги шевелятся где-то вдалеке, за границей тела. Он уже успел перестать пугаться этого.

Но потом что-то изменилось. Движение превратилось в тянущее, сверлящее чувство — будто кто-то сжал эти воображаемые пальцы раскалёнными щипцами. Секунда — и жар сменился резкой, хищной болью, которая будто пробежала по сухожилиям, поднялась выше, упёрлась в колено.

Он резко втянул воздух, губы побелели. Разум понимал, что ничего нет, но тело кричало в ответ, сводя мышцы и заставляя его судорожно сжимать кулаки. «Это не реально. Это не реально…» — мысленно повторял он, но боль была упряма, цепкая, как живое существо, которое не хочет отпускать добычу. Он заставил себя дышать медленно, ровно, вслушиваясь в каждый вдох и выдох.

Постепенно хватка ослабла, боль растаяла, оставив после себя липкий холод и дрожь в пальцах.

Глава 19

Пост Джоэла.

( Опубликованно)

[.../...2028 | 22:44]

Сарнаварский Джоэл Блэкторн во что-то вляпался. Сегодня меня вызвали «на ковёр». Хотя правильнее — «под ковёр».

Представьте: дом семейного плетения, и гостиная квадратов 760 (это почти как три моих дома в Огайо) В гостиной — потолок выше, чем у любого американского молла. И сверху свисает гобелен. Нет, не коврик из IKEA. Настоящий монстр-гобелен.

У них это как семейный Facebook, только тканевый. Родился ребёнок — пришили квадратик с именем. Женился — ещё строчка. Получил должность — новый узор. История семьи в стежках и нитях. Красиво, и немного крипово.

А прямо под этим гобеленом — кабинет наследника главы. Сейчас это дядя Нотар, старший брат моей тещи. Туда меня и вызвали.

Разговор был про блог. Точнее, он говорил, а я кивал и думал, как бы не сказать что-то ещё глупое.В какой-то момент я понял, что попал в «Бойцовский клуб».

Первое правило семейного плетения — не говорить о семейном плетении. Второе правило семейного плетения — НЕ ГОВОРИТЬ о семейном плетении.

И всё. Я вышел так и не поняв, что именно я написал «не так». Наверное, где-то ткнулся носом в их табу.

Чувствую себя как школьник у директора.

P S. Знаете в чем прикол? Прикол в том, что мне все ещё можно писать о чем я хочу, как я хочу и как это понимаю. Потому что свобода слова,такие дела.

Просто меня попросили не причинять боль неосторожными словами.

Неопубликованная заметка.

[.../...2026]

Чай у Шоланны.

Был у Шоланны Кашвад. Да-да, у той самой.

Она улыбалась, но я чувствовал себя так, как будто напротив меня сидит Ганс Ланда из Тарантиновских "Бесславных ублюдков, а не милая пожилая леди модельной внешности с осанкой эльфийской королевы.

Если бы моя мама так смотрела на меня в подростковом возрасте, я бы никогда не прогулял школу.

( Не буду публиковать. Страшно)

[.../...2024]

Министерство… почти магии

Попал в министерство (не магии, но ощущение было именно такое).

Бумаги, печати, люди в длинных одеждах.

Я ожидал увидеть Люциуса Малфоя за углом.

В итоге мы обсуждали налоги.

Я старался шутить, но внутри думал: «кажется, сейчас меня либо назначат вице-министром, либо сотрут с лица земли за вопрос про очередь»

[.../....2025]

Вечеринка у в честь дня рожления Тахо Нордели.

Это не вечеринка. Это театр.

Люди в чёрном и красном, как будто сошли со сцены оперы. Все улыбаются, все знают, кто ты, и что ты ел вчера на завтрак.

Я пытался держаться. Даже выпил бокал местного вина. Но когда ко мне подошла девушка и сказала: «Вы муж Лиары. Ваш дар — отсутствие дара», я понял, что надо делать ноги.

Пост Джоэла.

Сарнаварская медицина.

Интересно, как устроена система «врач — пациент» здесь, в Сарнаваре. Она гораздо глубже, чем то, к чему мы привыкли на Западе. Это не просто набор манипуляций, диагнозов и назначений. Здесь это похоже на роды: врач вкладывает в пациента не только знания и руки, но и часть своей души.

Лиара рассказывала про Исарана. Она провела его через операцию, и это было чем-то вроде мини-рождения заново. Пациент выходит другим человеком, а врач становится чем-то вроде второй матери — невидимая пуповина остаётся между ними надолго.

Она сказала, что Исаран внешне держался ровно, даже удивительно спокойно воспринял новости об ампутации. Но потом его тошнило от нервов. Вот тут и проявляется эта связь: Лиара не только лечит тело, но и помогает пройти внутреннюю ломку. Она будет рядом и в реабилитации, потому что в их культуре нельзя бросить пациента после «родов» — иначе эта нить оборвётся слишком резко, и человеку будет тяжелее.

В каком-то смысле, врач здесь — это человек, который помогает не только выжить, но и жить.

[... /...2029 | 00:32]

( Неопубликованная заметка).

Спросил у Лиары про И. — как он? Как принял новости об ампутации?

Она сказала: «внешне ровно».

Но потом его тошнило. Просто от нервов. Спит плохо, ест плохо. Работает - хорошо. Человек-парадокс.

Я не знаю, что страшнее — слёзы или вот это молчаливое «держать лицо», пока внутри всё выворачивает.

( Не буду публиковать. Лиара сказала, что И. знает о моем блоге. Не подписан, но читал, ещё когда был в во внешнем мире и потом тоже).

( Неопубликованная заметка)

Шоланна и Исаран

Иногда мне кажется, что неприязнь Шоланны к Исарану выходит за рамки политики. Да, конечно, он — неудобный игрок, разрушитель привычных связей, человек, который умеет говорить то, что другие боятся озвучить. Но в её взгляде, в её резкости — чувствуется что-то большее, личное.

Будто он не просто соперник или угроза, а её собственная рана, напоминание о том, что когда-то пошло не так. Она ведь обычно холодна и расчетлива, у неё нет привычки тратить эмоции зря. А тут — видно, что за всем этим стоит боль, или страх, или старая обида.

Может, она видит в нём что-то, что напоминает ей о себе? Или, наоборот, — о том, что она пыталась из своей жизни вычеркнуть. Это не про трон, не про власть. Это про прошлое, которое встаёт перед ней всякий раз, когда она слышит о нем.

( Не буду публиковать. Глубоко копнул. Пусть цифровые археологи лет через что найдут эту запись в черновиках и восхитится, какой я умный. Или наоборот, какой я тупой).

***

Шоланна закрыла глаза, и память сама унесла её в тот вечер, где случилось самое важное. Не дворец, не заседания, не речи с трибун, а университетское общежитие.

Он сидел на подоконнике, в одолженной кем-то джинсовой куртке, с выгоревшими от солнца волосами. Он тогда только вернулся из Америки — ещё не успел привыкнуть к тишине Сарнавара. В нём всё гудело: музыка, дороги, шум толпы, яркие костры хиппи, их свобода, их огонь.

— Представляешь, Шоланна, — говорил он, — они делают из этого целое искусство! Фаер-шоу! Там жонглёры вертят пылающие цепи так, словно ткут свет. Я привёз идею сюда, но, может, здесь она обретёт совсем другой смысл. У нас ведь плетение, у нас нити… Мы ведь и сами — огонь.

Он тогда впервые объяснял ей свою научную работу — ещё нескладно, с жаром в голосе:

— Все эти связи между людьми — они не только социальные. Я уверен, что в нас есть некая ткань, настоящее полотно, в которое каждый вплетается. Может быть, оно и есть источник даров. Понимаешь? Дар не приходит из ниоткуда. Он не «выбирает» человека случайно. Это ответная реакция ткани плетения. Если вся страна — это одно живое существо, то мы — клетки, а дары — способ, которым это существо распределяет силы.

Он улыбался своей чуть безрассудной улыбкой, и огонёк свечи отражался в его глазах.

— Я думаю, когда появляется новый дар, это как будто полотно подсвечивает уязвимое место. Где-то нужен целитель — рождается целитель. Где-то нужен разрушитель лжи — появляется он. Мы с тобой — как нервные импульсы, сигналы этого организма. И если я когда-нибудь разберусь, как это работает, то, может быть, мы поймём, зачем мы все на самом деле связаны.

Тогда ей казалось, что он просто мечтатель, вечно скачущий от науки к кострам, от формул к огненным танцам. Но именно этот свет — его смешная вера в то, что мир можно понять и соединить, — и сделал его для неё единственным.

Свадьба их была шумная, огненная, как он сам. Во Внешнем Мире , конечно, подняли бы брови: наследница главы одного из сильнейших плетений — и студент из слабого, почти незначительного рода? Но в Сарнаваре никто не удивился. Здесь было важнее, что он умел вплестись в чужую ткань так, словно всегда в ней жил.

Он был рыжим, как само пламя, и среди Кашвад — где две трети детей рождались рыжими — выглядел сразу своим. Люди смеялись: «Ну вот, плетение нашло себе ещё одну искру». Эта Шоланна, холодная, собранная, платиновая блондинка, смотрелась выделенной извне ниточкой. «Молодая старейшина» — так её называли с девичества, за эту раннюю серьёзность, за волосы, будто высветленные временем. Ей нравилось, что рядом с ним это прозвище теряло смысл. Он умел зажечь её смех так же легко, как факел.

Дети родились не рыжими, а жаль, но с его упрямыми завитками на макушках и огнём в глазах. Он гордился ими.

Он никогда не чувствовал себя «меньше» рядом с ней. Его дар — управлять огонем — был слишком заметен, слишком ярок, чтобы кто-то вспомнил, из какого он рода. И к тому же в Кашвад он был дома: в ритуалах, где зажигали факелы, в детских играх, где огонь был спутником, в вечерах, когда он показывал детям огненные шары, словно выплетая из воздуха маленькие солнца. Она всегда помнила: когда они шли рука об руку, никто не видел мезальянса.

Сурдо всегда был увлечённым до безрассудства. Его лаборатория то и дело превращалась в жилище отшельника: чашки с недопитым чаем, стопки книг, наброски схем, диаграммы с узорами, похожими на сеть нервов или сплетение корней. Он мог пропадать там сутками, забывая поесть и поспать, только бы ещё раз проверить, ещё раз переписать формулу, ещё раз сопоставить данные.

Он искал законы, по которым работает ткань Сарнавара: откуда берутся дары, почему в одном плетении их больше, в другом меньше, как именно нити людей соединяются между собой. Ему казалось, что за всеми этими случайностями скрыта стройная система — как дыхание или сердцебиение, только в масштабе целой страны.

— Ты понимаешь, Шоланна, — говорил он, водя пальцем по листу с кривыми линиями, — если я прав, то дар — это не «удача» и не «судьба». Это ответная реакция всего организма Сарнавара. Страна сама решает, кого и чем наделить. И если понять эти сигналы, то можно предсказать, какой дар пробудится у ребёнка.

Она слушала его речи и улыбалась — не потому, что всё понимала (его схемы порой были не менее запутанными, чем узоры старых ковров и книги на старосарнаварском), а потому что он горел. Этот огонь не имел формы: ни факела, ни шара, ни языков пламени — но от него становилось тепло.

Он мог уехать в экспедицию на другой конец страны, неделями не писать писем. Но даже там она знала: его огонь с ней. Он мог заснуть на стуле, уронив голову на стопку тетрадей, и всё равно это было присутствие, будто в комнате стало ярче.

Шоланна усмехнулась вспомнив жалобы Лайны ровно на то же самое. В Исаране тот же огонь... Нет, нельзя думать...

Шоланна любила в нём именно это: не науку как таковую, не его упрямое копание в тайнах мироздания, а саму способность гореть. Для неё это был дар важнее всех остальных.

Ей не спалось. Весь дом спал. Лишь такие же старики как она ворочались. Шоланна поднялась, накинула лёгкий халат и вышла в коридор.

Она шла медленно, касаясь ладонью холодных стен. В эркерах темнели витражи — и даже в ночи стекло хранило в себе остатки цвета, словно угли в золе. Фрески с выцветшими узорами, ковёр с павлинами, чьи перья гордо сияли новыми нитями — старые места давно износились и были заменены, но узор оставался тем же.

И Шоланна каждый раз ловила себя на одной и той же мысли: ковёр — как корабль Тесея. Всегда новый и всегда старый. Так и Сарнавар — ткань, которая обновляется петля за петлёй, но при этом остаётся собой.

Она добралась до кабинета, отперла шкаф. В глубине, под тяжёлым переплётом дел и отчётов, хранились тетради Сурдо. Она достала одну — обожжённые края, выцветшие чернила. Провела пальцами, и ей показалось, что бумага всё ещё пахнет огнём. Его огнём.

И в ту минуту дом плетения, с его витражами, фресками и коврами, отступил. Осталась только она, ночная тишина и слова, вписанные его рукой. Словно он сидел рядом, закинув рыжую прядь с лица, и собирался объяснять ей ещё одну схему, ещё одну догадку о том, как устроено плетение.

Она осторожно провела пальцами по краю страницы. Бумага хрустнула, словно сухая трава. На углу — тёмное пятно, обугленный след. Она помнила, как это бывало: он зачитывался собственными открытиями, размахивал руками, а кончики пальцев вдруг вспыхивали огнём. Листы начинали дымиться, и он сам только смеялся, тушил их дыханием — и тут же писал дальше.

Шоланна перебирала его записи, как будто искала в них его дыхание.

Она ясно вспомнила: всего за неделю до смерти Сурдо она перехватила у Ленгари договор. Доходы от меди — огромный пласт ресурсов, который должен был укрепить их позиции на южных границах, — и вдруг всё оказалось в руках Кашвад. Тогда она чувствовала себя победительницей.

Но радость длилась недолго.Его убили из- за неё. За то, что она слишком рано вошла в большую игру. И играла не тяжеловесно, не по-сарнаварски осторожно — а резко, рискованно.

Сурдо был её уязвимостью. Рыжий. Горячий. Слишком честный. От этого осознания жгло сильнее, чем от огня. Сурдо возвращался с лекции, держа под мышкой свои вечные тетради. Шоланна шла ему навстречу — они собирались прогуляться по набережной. Он любил ходить пешком, отказывался от охраны. Говорил, что на улицах Сарнавара он чувствует себя в безопасности. Он рухнул прямо ей в руки.

Рубашка мгновенно пропиталась кровью. Ладони дрожали, но глаза… глаза всё ещё горели тем самым огнём.

— Тише, — прошептал он, улыбнувшись, будто это была всего лишь царапина. — Ты же знаешь… я огонь.

Дыхание стало тяжёлым, рваным.

Она звала его по имени. Прижимала к себе. Пыталась удержать, согреть. И он действительно грел.Даже умирая.

Он лежал у неё на руках, кровь уходила слишком быстро. Она уже понимала — его не спасти.

Но глаза всё ещё были открыты. В них металось пламя.

— Ленгари… — выдохнул он. — Кашвад… мы… наши дети… союз…

Он закашлялся. Кровь выступила на губах. Она склонилась ниже, ловя каждое слово.

— Мальчик… волосы как пламя… глаза как небо… разрушит ложь… переплетение крови… опасность…

И всё. Огонь погас.

Ей показалось — это бред. Обрывки. Последние, бессвязные слова. Но память вцепилась в них, как в заклинание. Годы спустя, выйдя из тюрьмы, первое что она узнала: Алайна сбежала с племянником Ленгари, и у них родился сын.

И слова Сурдо обрели форму. Мальчик. Переплетение крови. Опасность. И когда выпал шанс — вмешалась. О, сломить Уто Ленгари было не сложнее, чем Лайну. Он уже мечтал вернуться в плетение — вольные хлеба бесплетельного обернулись ему костью в горле. А мальчик... мальчик заболел фейтой и это дало ей возможность действовать. Шоланна нашла способ забрать его. Стояла в гостиничном номере с подушкой в руках. Стояла, смотрела...

Он открыл глаза, взглянул на нее и спросил:

— Почему ты такая злая?

Она рявкнула:

— Замолчи!

Потом плакала. Потом отвезла его так далеко как смогла. Посадила на автобусную остановку, сказала:

— Сиди тут! За тобой придут.

И анонимно позвонила в стражу...

И пусть разум говорил, что это мог быть просто бред умирающего, сердце — то самое, которое он когда-то согревал — больше не знало покоя.

Глава 20

Обычно принесение клятвы главами великих плетений было театром власти: пёстрое шествие через площадь, золочёные штандарты, певцы, глашатаи, хронисты, записывающие каждое слово для будущих поколений. Люди верили, что сама торжественность обряда — часть магии, скрепляющей союз между плетениями и эскани.

Но в этот раз всё было иначе. В коридорах больницы стояла глухая тишина, нарушаемая лишь шагами часовых. Глав впускали в палату по одному, и только на несколько минут — перекинуться парой слов, возложить руки на покрывало и произнести клятву.

Некоторые пришли в парадных одеждах — с длинными шёлковыми рукавами, с ожерельями и знаками плетения. Один даже попытался произнести полную формулу клятвы с древними вставками на архаичном наречии. Но в полутёмной комнате, где пахло лекарственными травами и горелой лампой, всё это выглядело странно, почти нелепо. Слова, которые обычно гремели перед тысячами, здесь звучали глухо и скомкано, будто теряли силу.

Исаран с утра проснулся с жаром. Лицо его было бледным, губы сухими. Он выглядел так, словно держался лишь на тонкой нити воли. Врачи настаивали, что церемонию нужно перенести, но он велел проводить её немедленно. Лежал, облокотившись на подушки, и едва заметно кивал каждому, кто приносил клятву.

Один за другим главы входили, склонялись, произносили свои слова. И хотя пытались сохранить торжественность, в тесной палате их речи звучали невыразительно, почти буднично.

Когда настала очередь Шоланны Кашвад, Исаран будто стал ещё бледнее.

— Позовите кого-нибудь… — прошептал он, закрыв глаза. — Кружится голова.

Вошла женщина в сером платье волонтёра. Она привычно поправила подушки, поднесла чашу с водой.

— Это вдова погибшего телохранителя, — будто невзначай сказал Исаран, повернувшись к Шоланне.

Женщина опустила глаза:

— Не могу оставаться в доме, где всё напоминает о нём… Там до сих пор висит та полка, криво прибитая. Он обещал перевесить её после дежурства. Теперь… лучше быть среди людей. Помогать. Продолжить его дело. Эскани Исаран был так добр, что взял меня в постоянный штат. Ухаживая за ним, я чувствую, будто… будто продолжаю дело мужа.

Взгляд Шоланны задержался на ней, и в холодной стальной глубине на миг мелькнула тоска.

Исаран воспользовался паузой:

— Вам с Мири, наверное, было бы полезно поговорить, нтавар Шоланна. Только голодный поймёт голодного, а вдова — вдову. Я чувствую в Мири ненависть к убийцам её мужа… Это естественное чувство.

Ответ прозвучал ровно, без колебания:

— Я могу лишь посоветовать не сжигать себя в пламени мести, нтавар Мири. Это не принесёт добра никому.

Исаран прикрыл глаза, лицо его исказила слабая гримаса боли.

— Довольно, — прошептал он. — Формальности соблюдены. Мы оба понимаем, чего стоит ваша клятва. Можете идти.

Шоланна едва заметно наклонила голову и покинула палату. Уже у выхода он окликнул её:

— Я — эскани. Моими устами говорит Сарнавар. Прошу и приказываю тебе, Шоланна Кашвад, ответить на мои вопросы.

Она обернулась.

---

Едва за десятым главой закрылась дверь, Исаран словно сбросил с себя тяжесть. Он опустил голову на грудь и какое-то время молчал, затем резко поднял руку, как бы давая знак.

Дверца в соседнюю комнатку, крошечную уборную открылась, и оттуда один за другим вышли двое мужчин.

Первым — Невард Гирдани, начальник охраны эскани. Крепкий, сухощавый, с коротко остриженными седеющими висками. Его дар — «слушать воздух»: он улавливал колебания звуков так тонко, что мог заметить ложь или замысел по едва уловимым дрожаниям голоса и дыхания.

Вторым вышел Омар Сарден, глава следственной комиссии по делу о покушении. Человек невысокий, с мягкими манерами, но пронизывающим взглядом. Его дар был почти как у Исарана — разрушение лжи: никто не мог солгать ему, если он задавал прямой вопрос.

Оба мужчины деликатно отвернулись, пока Исарана действительно рвало в подставленный медсестрой таз. Момент был неприятный, но естественный, и только подчеркнул — усталость эскани не игра, а правда.

— Всё, — выдохнул Исаран, откинувшись на подушки. — Теперь можно говорить начистоту.

Невард сел поставил ноутбук,включил запись. Омар устроился рядом, руки сложил, взгляд не отводил от Исарана.

— Начнём, — сказал Исаран. — По порядку.

Исаран смотрел на себя со стороны. Бледный худой, эти бинты... Эта сводящая его с ума пустота под одеялом на месте ноги.

— Вы знали о готовящемся покушении на меня на венчании?

Шоланна медленно поворачивает голову, её глаза блестят в полумраке.

— Я знала, что в этом мире слишком много врагов у любого, кто идёт во власть. Тебе, дитя, стоило понять это ещё раньше.

Следователь выключил экран и обернулся к Исарану и начальнику охраны.

— Итог: она знала, контролировала часть каналов, позволила им действовать, но не руководила. Политический расчёт — сохранить баланс, а не спасти вас.

Начальник охраны скрипит зубами.

— То есть, по сути, она согласилась на риск твоей смерти, мой эскани. Но не твоя смерть была целью.

Исаран вздохнул.

— Но есть у нее один крючок. Смерть Ардара. Смерти посторонних она не хотела. Моей, что интересно тоже. Просто держать меня дальше от власти. Любыми способами. Прямого приказа она не отдавала, но...

Какое-то время все молчали.

— Ленгари? — спросил Исаран.

— Честен, — отозвался Невард. — Руки дрожали, но это было от страха, не от обмана. Он до сих пор под впечатлением от покушения.

— Он колеблется, — тихо сказал Исаран. — Но не уверен, что враждебен.

Так они проходили имя за именем. Одни главы были честны до прозрачности, другие — прятали что-то, но не всё касалось заговора. В итоге на столе, между ними, образовался короткий список тех, кто мог знать или хотя бы догадываться о покушении.

Исаран, всё ещё бледный, но собравшийся, обвёл взглядом обоих мужчин:

— Хорошо. Теперь мы знаем, с кем работать. А главное — с кем играть

— Всё, нтавары, — голос дежурного врача был строг, не терпящий возражений. — Температура снова поднялась. Ему нужен покой, а не ваши игры.

Следователь с досадой захлопнул папку, начальник охраны кивнул.

— Ну что ж, — проворчал начальник охраны, усмехнувшись уголком рта, — у нас теперь есть фильм для пересмотра. Всё, что мы зафиксировали сегодня, нужно прокрутить ещё пару раз. Да и с аналитиками.

Исаран приоткрыл глаза, уставшие, но блестящие от жара. Он выдохнул, почти смеясь:

— Отлично. Смотреть такое шоу без попкорна — преступление. И пропустите за меня по стаканчику виски, что ли…

Мужчины переглянулись, и начальник охраны ответил, так же усмехаясь в пышные усы.

— Вы слишком долго жили во Внешнем Мире , мой эскани. Только домашнее вино!

Исаран снова закрыл глаза. Улыбка не исчезала с лица, пока лекарства не сделали своё дело и он не задремал.

***

Омар Сарден вошёл в комнату с чёткой выправкой человека, привыкшего держать дистанцию. Но взгляд его сразу чуть смягчился: перед ним сидел не только глава страны, но и тот, о ком он много лет слышал почти как о невидимом собрате.

— Мой эскани, — он поклонился коротко и уважительно. — Для меня это честь. Пусть и причина нашей встречи печальна.

Исаран кивнул, изучая его с тем же вниманием, каким смотрят друг на друга два странника, случайно встретившиеся в пустыне. Впервые за долгое время он не чувствовал, что слова, которые он произнесёт, могут поставить собеседника в тупик или ранить его обнажённой правдой.

— Рад видеть собрата по дару.

Омар усмехнулся едва заметно:

— Редко встретишь того, с кем не нужно оговаривать правила игры. Однако ежегодных встреч мой эскани избегал...

Исаран пожал правым плечом.

Между ними словно растворилась привычная стена. В обществе других людей они оба всегда чуть сжимались — держали дар «на тормозах», чтобы не выхватить ненароком чужую неправду или не загнать кого-то в ловушку прямого ответа. Словно ходили среди хрупких сосудов, боясь случайного толчка.

Но здесь этого не требовалось. Исаран слегка улыбнулся — неожиданно для себя.

— Значит, нам будет легко работать вместе.

Омар кивнул.

— Легко — и, возможно, слишком прямо для остальных.

Оба рассмеялись тихо, понимая, что впервые за много лет их слова не звучат как испытание.

— Как мы и договаривались, — сказал он, осторожно кладя бумаги на стол. — Чтобы никто не удивлялся, я принёс сразу подборку. Дела глав нынешних плетений.

Исаран вытянул первый протокол.

— Драка на празднике урожая, семнадцатилетний будущий глава едва разбил чужую голову бутылкой. Ему сломали нос. — Он поднял глаза. — Это, значит, компромат?

Следователь усмехнулся:

— Для хроники — да, для истории — пустяк.

Дальше: штрафы за превышение скорости, списки долгов, неуплата налогов, штрафы за превышение скорости, упоминания о любовных связях.

— А вот это, пожалуй, лучше держать в стороне, — сказал следователь, приоткрыв тонкую папку. — Глава плетения Саргел ночью полез в окно к своей тайной возлюбленной из соседнего рода. Перепутал этаж. Оказался в спальне почтенной вдовы. Получил по голове горшком, потом был вытолкан в коридор и избит метлой. В финале его подобрали свои и отвезли домой, где ему добавила ещё и жена.

Исаран прижал ладонь к лицу, чтобы скрыть улыбку.

— И это всё в архиве?

— Конечно. Бумага терпит всё.

Лишь когда он добрался до папки с пометкой «47/Л-25», улыбка исчезла.

— А это?

— Это — другое, — тихо сказал следователь. — Самое одиозное. Поджог дома Ленгари. Шоланна Кашвад.

Он выдержал паузу, будто хотел убедиться, что Исаран готов.

— Поверьте, никто не удивится, если молодой эскани изучает такие дела. Вы должны знать характер людей, с которыми имеете дело. Но имейте в виду: Шоланна — совсем иной уровень. Остальные — живые люди со смешными слабостями. Она же — женщина, которая зажгла целый дом и ни на кого не указала пальцем.

Следователь подтолкнул папку поближе.

— Пусть мой эскани посмотрит. И сделает выводы.

***

Архивное дело № 47/Л-25

О поджоге родового дома семейного плетения Ленгари

Дата происшествия: 17 числа месяца Шели, 25-й год царствования Эскани Рамо.

Описание события:

В 23:40 по свидетельствам жителей квартала в здании резиденции Ленгари возник пожар.

Пламя распространилось стремительно, полностью уничтожив постройку.

Жертв и пострадавших не зафиксировано.

Обвиняемая:

Шоланна Кашвад, дочь старейшины Кашвадского плетения, 32 года.

Доказательства:

– очевидцы видели обвиняемую у входа в дом за несколько минут до пожара;

– следы керосина и смолы в очагах горения;

– признание обвиняемой в совершении поджога.

Выписка из допроса

(протоколирован без сокращений; присутствовал разрушитель лжи)

> Следователь: Назовите имена тех, кто обучил вас приёмам обращения с огнём.

Подсудимая (закрывает уши ладонями, покачивается): Мои ошибки — это мои ошибки. Никто кроме меня не должен за них отвечать. Хотите казните, хотите сажайте пожизненно.

Следователь: Были ли у вас сообщники при поджоге?

Подсудимая: Мои ошибки — это мои ошибки. Ничего больше не скажу.

Дароносец: Лжи нет. Она считает себя единственной виновной.

Следователь: Подтверждаете, что именно вы зажгли пламя?

Подсудимая: Подтверждаю.

Заключение Совета:

Состав преступления установлен. Учитывая отсутствие человеческих жертв и ради предотвращения дальнейшей межплетённой вражды:

ПРИГОВОР: пять лет заключения в женской тюрьме, без свиданий и переписки, кроме одного бумажного письма в месяц.

Архивные пометки

«Приговор вступил в силу. Освобождена по истечении полного срока». (подпись канцелярии, 30.Шели.30)

«Дело пересматривалось в 28 году — изменений не внесено».

На полях карандашом: «Поведение демонстративное. На допросах упряма, склонна к провокациям».

Красный штамп.

Омар вздохнул:

— У нее нет и не было собственного дара управления огнём, но ее муж, Сурдо был известен как «повелитель пламени», и у него было достаточно друзей с похожими способностями. Шоланна наверняка слышала от них рассказы — о том, как правильно «подкармливать» огонь, чтобы он не угасал, как создавать тягу, как использовать масло и воздух. Есть большая вероятность, что она планировала самосожжение.

В ночь поджога она пришла одна. В руках — кожаный бурдюк с керосином, в сумке — несколько кусков смолы и жгуты из ткани. Она действовала спокойно и методично.

И действовала одна.

— Два дара? — переспросил Исаран. — Я думал это миф.

Глава 21

Две недели после перевода из реанимации в палату интенсивной терапии для Исарана превратились в вязкий, беспокойный сон на грани боли и забвения. Его выводили из наркоза и снова погружали в сон, вокруг сменялись врачи и медсёстры, но в палату почти никого не пускали. Он успел принять клятвы верности десяти великих плетений, кабинета министров и выслушать отчёт следователя с начальником охраны — и это было больше, чем врачи готовы были терпеть. Всё остальное время его окружали тишина аппаратов и строгий порядок: уколы, капельницы, короткие часы бодрствования, в которые он учился терпеть боль и двигать рукой.

Теперь, когда состояние стабилизировалось, его наконец переводили из реанимации в охраняемый блок палат — одну для восстановления, другую под кабинет и третью для охраны.

Каталка мягко покатилась по коридору. Белый свет ламп бил в глаза, и Исаран прикрыл веки. За его плечом шагал врач — седой, сухой, с усталой строгостью в голосе.

— Мой эскани, — сказал он негромко, но с такой интонацией, что замолчали даже охранники. — Мы идём тебе навстречу. На свой страх и риск разрешаем работать. Но только в присутствии медсестры.

Исаран чуть усмехнулся:

— Она будет доносить на меня?

— Она будет следить, чтобы ты себе не навредил. Где-то там, в большом мире, ты большой человек. Но здесь, мой эскани, — ты мой пациент. И если будешь послушным, очень скоро покинешь больницу на своих двоих. А если будешь перенапрягаться — рискуешь застрять в кресле на долгие годы, — сурово отрезал врач. — Любое недомогание, любое изменение в дыхании или пульсе — и ты возвращаешься в палату. Без споров. И отдыхаешь. Без споров.

Каталку вкатили в тихий, пустой коридор, отгороженный дверью с охраной. Здесь пахло не больницей, а чем-то стерильным и сухим, как новый холст. Несколько дверей подряд — всё приготовлено: палата, кабинет, помещение для охраны.

— Мы сделали всё, чтобы ты чувствовал себя как дома, — врач произнёс это без тени иронии, но Исаран уловил лёгкую тревогу в его глазах. — А теперь, пожалуйста, докажи, что понимаешь: ты — человек, а не только эскани.

В дверях палаты уже ждал Эко. Сутулый, сжатый, будто он и сам всё это время лежал в реанимации вместе с другом. Когда санитар отодвинул каталку к кровати, Эко шагнул вперёд.

Эко шагнул ближе, и в голосе его прозвучала чуть нервная торопливость:

— Пока меня к тебе не пускали, я прошёл краткий курс медпомощи. Теперь я всё умею — от капельницы до дыхательной гимнастики. Я буду рядом, помогать тебе во всём. Хочешь… я даже принесу малую клятву?

Исаран медленно поднял правую руку. Движение было неуверенным, но не от слабости — в нём чувствовалась живая тяга. Он потянулся, словно хотел притянуть Эко ближе.

Тот, побледнев, сразу наклонился, хватая его за плечи:

— Осторожнее, я помогу… дай, я переложу тебя на кровать!

— Эко, — голос Исарана прозвучал глухо, но твёрдо. — Эко, остановись.

Тот замер.

— Я так рад тебя видеть, — Исаран сумел улыбнуться. — Но, пожалуйста… хоть ты не веди себя со мной как с калекой. Ты мой друг, а не сиделка.

Слова повисли в тишине, и только мерный писк аппарата где-то у стены отмерял секунды. Эко сжал губы, опустил руки, а потом осторожно сел на край кровати, будто возвращая себе ту роль, которая ему действительно принадлежала.

Исарану помогла медсестра. Эко опустился на край кровати, нервно переплетая пальцы.

— Прости, — выдохнул он. — Я… когда узнал… как всё обернулось. Зря я настоял, чтобы ты пошёл в политику. — Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Может, этого бы не случилось.

Исаран тихо фыркнул, хотя больно было даже смеяться.

— Если бы, если бы… — повторил он, глядя в потолок. — Эко, ты умеешь чувствовать эмоции других, но не умеешь прощать себя. Даже за то, чего не совершал.

Эко вскинул глаза.

— А как мне не винить себя? — голос его дрогнул. — Ты лежишь здесь, весь в шрамах, а я… я просто стоял за дверью, бесполезный!

Исаран повернул голову, посмотрел прямо на него.

— Ты не бесполезный, — сказал он тихо. — Ты — единственный, кому я могу доверять без вопросов. После всего, что я прошёл, Эко… А ты прошёл через мою правду. — Он слегка сжал пальцы друга своей ещё работавшей рукой. — И остался рядом.

Эко всмотрелся в него, глаза увлажнились.

— Я не хотел быть твоей сиделкой, — шепнул он. — Я хотел быть твоим плечом.

— Вот и будь им, — Исаран ответил серьёзно. — Но не для того, чтобы держать меня, когда я падаю. А для того, чтобы идти рядом, когда я снова встану.

За дверью переговаривались охранники, кто-то пошел по коридору, но здесь, в этой маленькой комнате, были только двое — друг и друг, живые, ранены нее и измученные, но всё ещё связанные нитями доверия.

Эко огляделся, будто боялся, что кто-то войдёт, и осторожно достал из внутреннего кармана свёрток.

— Смотри, — прошептал он. — Я тайком пронёс. Хурму. Спелую. Ты же её любишь.

Исаран приподнял бровь.

— Ты понимаешь, что врачи мне сейчас даже яблоко не разрешают?

— А они и не узнают, — самодовольно ответил Эко, разрывая тонкую кожицу фрукта. — Всё под контролем.

Исаран не удержался и засмеялся — коротко, и тут же скривился от боли. Эко взглянул на него с одобрением. От врачей знал, что он спокоен, вежлив, но крайне малоэмоционален. Если у Исарана отбирали возможность работать, он мог часами лежать глядя в стену и плакать, не замечая этого...

— Эко… ну какой же ты у меня глупый. Я же не смогу соврать, если что. Носить мне такую «контрабанду» бесполезно. Я всех сдам.

Эко замер с хурмой в руках, потом тоже рассмеялся, уткнувшись лбом в край кровати.

— Вот же беда, — сказал он сквозь смех. — Другие прячут бутылки, а у меня — эскани с даром, который делает его худшим сообщником на свете.

— Хуже не придумаешь, — согласился Исаран, протянул руку и всё-таки взял дольку. — Но знаешь… иногда твои эскапады — это именно то, что держит меня живым.

Эко посмотрел на него — уже без смеха, серьёзно.

— Тогда я буду творить авантюры столько, сколько нужно.

Исаран кивнул и с удовольствием сделал маленький укус, успел откусить крошечный кусочек хурмы, когда дверь тихо скрипнула. В палату вошла медсестра — молодая, строгая, с папкой под мышкой. Она сразу остановилась, заметив яркое оранжевое пятно в руках Эко.

— Что это? — её голос был сух, как кусок старого сухаря. И эко поспешил стать водой, которая этот сухарь смягчит, замялся, глядя то на неё, то на Исарана.

— Это… — начал он.

— Хурма, — спокойно ответил Исаран, проглатывая кусочек. — Которую мне нельзя.

Медсестра прищурилась.

— Мой эскани, у тебя ведь дар разрушения лжи. Значит, я могу задать прямой вопрос?

— Можешь, — ухмыльнулся Исаран.

— Тебе действительно врачи разрешили есть это сейчас?

Он на секунду закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Нет.

Эко схватился за голову, но Исаран расхохотался, снова поморщившись от боли:

— Видишь? Я же говорил: худший сообщник на свете.

Медсестра покачала головой, но уголки её губ дрогнули. Она взяла хурму из рук Эко и положила на тумбочку.

— Ладно. Пусть будет как талисман. Но больше ни кусочка, пока я не дам добро, ясно?

— Ясно, — виновато пробормотал Эко.

— Ясно, — послушно повторил Исаран и, когда она отвернулась, шепнул другу: — Ну! Я же говорил!

Исаран ещё улыбался после всей этой истории с «контрабандой», но лицо его стало серьёзным. Он смотрел прямо на Эко, и голос прозвучал тихо, почти глухо:

— Эко… Я хочу задать тебе прямой вопрос. Не хочу. И боюсь. Но должен. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Лайна. Она… бросила меня? Когда? В предвыборную тишину? Или… после того, как узнала, что мне ампутировали ногу?

Эко отвёл взгляд. Его молчание само было ответом.

Исаран закрыл глаза и глубоко выдохнул. Потом печально усмехнулся:

— Что ж… значит, ещё до покушения. Она ушла от меня здорового, а не от калеки. Это… меньше задевает меня. Забавно, правда?

В уголках губ мелькнула тень улыбки, но глаза оставались пустыми. Эко смотрел на него, сжимая руки до боли, и не знал, что страшнее — видеть друга в отчаянии или слышать его шутку, за которой не осталось ничего, кроме усталости.

***

Утро в ординаторской начиналось одинаково: запах кофе, шелест бумаг, кто-то с глухим стуком закрывал шкафчик, кто-то поспешно дописывал записи в истории болезни. Атмосфера была сонная, но теплая, с лёгким налётом иронии — без юмора на таких сменах не выжить.На планёрке докладывали спокойно: показатели стабильны, реабилитация идёт по графику, осложнений нет. Слово за словом, обсуждение неизменно сворачивало к Исарану. — Вот уж пациент, — протянул кто-то из коллег, — если бы все наши так себя вели. Ни скандалов, ни истерик. Только интеллигентные "капризы". — Да-да, — добавил другой, — попросит, но так, что совестно отказать. И тут взгляды скользнули на Лиару. — Хотя с тобой, Лиара, он ещё смирнее, — усмехнулась старшая медсестра. — Чуть более собранный, спокойный… Как будто старается держаться. — Это не перенос, не начало зависимости, — поспешил заметить кто-то из врачей. — В пределах нормы. Но факт остаётся фактом: с ней он — как шелковый. Лиара чуть заметно покраснела, но улыбнулась довольно. — Поэтому мы ждали тебя, чтобы начать важный этап, — говорит он негромко, но так, что весь стол стихает. — Сегодня снимаем швы и последние бинты. В комнате на секунду становится слышно только скрип стула, кто-то машинально листает бумаги, но все взгляды скользят к Лиаре. Даже те, кто обычно позволяет себе иронию, сейчас молчат. Исаран уже несколько дней готовился к этому моменту: то спрашивал, сколько ещё, то отшучивался, что, наверное, бинты вросли в его кожу и теперь он «на половину мумия». Но сейчас тишина, в которой есть и тревога, и торжественность. Наставник добавляет чуть мягче, почти по-отечески: — Это твой пациент, Лиара. Ты поведёшь процесс.

*** Исаран сидел в кресле у окна, уже в привычной позе, прижав левую руку к груди, и увидев Лиару, он заметно оживляется: взгляд просветлел, губы тронула быстрая тень улыбки. Он даже пытается приподняться, хотя сестра мягко удерживает его, напоминая, что пока этого делать нельзя. Лиара отвечает лёгкой улыбкой, но тут же переходит в деловой тон: — Доброе утро, мой эскани. Сегодня посмотрим швы и снимем последние повязки. Она аккуратно отодвигает столик с приборами ближе, надевает перчатки, взглядом отмечает спокойное дыхание пациента, цвет кожи, влажность губ. Сестра подала ножницы и пинцет. Швы ровные, края кожи сомкнуты. Лиара отметила, что ткань регенерирует чуть быстрее, чем обычно у пациентов, видимо все же врачи вложили свои дары более активно, или это просто благодаря крепкому организму. Она касается вокруг рубца, проверяет чувствительность, спрашивает: — Болит? Тянет? — и получает в ответ короткое: — Терпимо. Когда бинты отправляются в ёмкость для утилизации, в палате словно становится светлее: на теле Исарана больше нет тяжёлых белых слоёв, остались только узкие линии свежих рубцов, будто карта перенесённой боли. Лиара делает пометку в планшете: — Поздравляю. С этого момента начинается настоящая реабилитация. Исаран чуть приподнимает бровь и произносит: — То есть, до этого я отдыхал? Лиара, не поднимая глаз, но с едва заметной улыбкой: — До этого мой эскани выживал. Теперь придётся работать.

*** Психолог сидел в кресле у изножья, блокнот на коленях. —Мой эскани, — тихо сказал он, — мы начнём. Если ты захочешь остановится, просто скажи. Он откинул простыню. Воздух, прохладный, почти резанул кожу. Левой ноги ниже колена не было — там, где прежде жила сила, привычка идти вперёд, теперь была ровная культя, обтянутая новой, непривычной кожей. Он смотрел, пока дыхание не стало слишком шумным. — Опишите, что чувствуете, — попросил психолог. Исаран поднял взгляд и поймал его глаза. — Не могу... Не хочу! — Опишите, что чувствуете. Исаран долго молчал. — Не могу. — Не получается подобрать слова? — Нет. Я не хочу подбирать слова. Психолог не стал спорить. — Хорошо. Тогда пока не будем называть это чувство. Что происходит с телом? Исаран посмотрел на культю. — Будто оно мне не принадлежит. Левая рука лежала на колене. Он медленно перебрал пальцы — большой, указательный, средний… пустота. Безымянный обрывался на половине, мизинец — тоже. И тело реагировало не сразу, а с задержкой, как будто связь проложили по запасной дороге. — Я не чувствую там, где прикасаюсь, — выдохнул он. — Мозг… путается. — Он будет перестраивать карту. Но вы — это не только карта. Вы — тот, кто её рисует. Исаран прикрыл глаза. Перед внутренним взором мелькнули чужие лица, которые он больше не сможет видеть так же — с привычной высоты своего роста. Он открыл глаза, глянул на психолога и уже спокойнее сказал: — Значит, я буду знакомиться с собой заново. — Да. И однажды вы снова скажете «я» — и это будет не чужой человек. Он не верил, но и не стал спорить. Дар позволял ему умолчание. Великое благо молчания.

***

ИНФОРМАЦИОННОЕ ПОЛЕ «ЭСКАНИ ОСТАНЕТСЯ ЭСКАНИ?» Петиция «Требуем рассмотреть вопрос о добровольном отречении эскани Исарана в связи с последствиями покушения».

18 400 подписей за первые сутки. Для рассмотрения Советом необходимо 50 000. Встречная петиция «Не решайте за эскани, способен ли он править» за тот же срок собрала 71 000. *** «ИНВАЛИДНОСТЬ БЫЛА НОРМОЙ. ПОКА НЕ СТАЛА ПРОБЛЕМОЙ ПОБЕДИТЕЛЯ» Политическая газета «Оскар Ради практически не видит. Лонира Дахар участвовала в выборах не вставая с инвалидного кресла. Сарнавар был готов избрать человека с инвалидностью. Почему система перестала быть готова к ней после того, как инвалидность появилась у уже избранного эскани?Только потому, что они уже прошли реабилитацию?» «ПЯТЬ КАНДИДАТОВ — ОДИН ВЗРЫВ» Из совместного интервью Оскар Ради: «Если инвалидность делает человека неспособным быть эскани, почему она не делала меня неспособным быть кандидатом?» Супран Маор: «Нужно оценить, способен ли Исаран выполнять обязанности». Тахо Нордели: «Оценить — да. Решить за него — нет». Мевран Хаор: «Если после покушения встаёт такой вопрос, то кто получил право влиять на выборы — избиратели или террористы?» *** «ЭКО ДЗМАРИВА: “СЕЙЧАС ОТРЕЧЕНИЕ БЫЛО БЫ ЖЕСТОКОСТЬЮ”» Интервью Голоса эскани «Исаран тяжело ранен. Он должен восстанавливаться, а не доказывать стране, что достоин должности». На вопрос, сможет ли он продолжать работу: «Это покажет реабилитация». На вопрос, допускает ли Эко отречение: «Я допускаю любую возможность, предусмотренную законом». На вопрос, должен ли Исаран остаться: «Это решение эскани Исарана». Комментарий газеты: «Эко защищает право эскани остаться. Но почему ни разу не сказал, что хочет, чтобы тот остался?» *** Неофициальный комментарий Эко: "Потому что я сижу вечерами у постили больного друга, котрый иногда просто смотрит часами в одну точку. Потому что мой отец стал больше курить, моя мать плачет по ночам, моя подруга не отвечает на звонки" «МЫ ЛЕЧИМ ПАЦИЕНТА, А НЕ ТИТУЛ» Медицинский вестник — Эскани получает особое лечение? — Нет. — Особый протез? — Протез, соответствующий его нагрузке. — А если бы на его месте был обычный гражданин? — При таких же медицинских и функциональных требованиях получил бы такой же. «ПОЧЕМУ ИСАРАН ЕЩЁ НЕ ВСТАЛ?» Иностранная газета «Прошли недели после покушения. Эскани по-прежнему передвигается с помощью медицинского персонала». Ответ сарнаварского врача: «Потому что у него одна нога». Другой заголовок того же дня: «Глава государства не обязан вставать ради красивого заголовка». *** «ЛАЙНА ВЕРТХАЙА: ЛЮБОВЬ ЗАКОНЧИЛАСЬ, РАССЛЕДОВАНИЕ — НЕТ» Зарубежная пресса «Бывшая невеста эскани вызвана на допрос. Она не является обвиняемой. Следователь Омар Сарден лично прибыл в ***». Другие заголовки: «Она ушла до покушения. Почему её допрашивают сейчас?» — «Бывшая невеста — случайная свидетельница или недостающая деталь расследования?» — «Любовная история закончилась. Допрос только начинается». Официальный комментарий: «Статус бывшей невесты не освобождает от вопросов следствия. Статус эскани — тоже». *** «ЭСКАНИ РАНЕН. ГОСУДАРСТВО — ФУНКЦИОНИРУЕТ» Вечерняя газета «Правительство продолжает работу. Совет заседает. Голос эскани действует. Исаран восстанавливается. Одни требуют его отречения. Другие считают, что отречение станет политическим результатом покушения. А Голос эскани говорит, что решение должен принять сам Исаран. Возможно, именно поэтому возникает самый неприятный вопрос: а не подталкивают ли его к этому решению те, кто громче всех заявляет, что не собирается на него давить?»

***

Лиара заметила, как время от времени руки Исарана судорожно сжимают подлокотники.

— Всё в порядке? — тихо спросила она.

— Голова кружится, — признался он. — Но идти самому было бы ещё хуже.

— Поэтому я и здесь, — мягко ответила Лиара и прибавила шагу.

Врач — мужчина средних лет, спокойный, с внимательным взглядом — приветливо кивнул:

— Рад видеть тебя снова, мой эскани. Сегодня попробуем немного тренировок. Лиара помогла пересадить Исарана на высокий стул перед аппаратом.

Полчаса занятий совершенно вымотали Исарана.

— Твоя правая сторона, мой эскани, со временем все компенсирует. Но если левый глаз хотя бы «подскажет», где свет и где тьма, это уже много. Лиара чуть улыбнулась и наклонилась к нему:

— На сегодня достаточно. Не перегружайся. Когда они ехали обратно по коридору, он сказал негромко:

— Всё равно непросто. Кажется, будто я заново учусь доверять глазам.

— А ты доверься, — ответила она спокойно. — И своим глазам, и тем, кто рядом.

— Теперь куда? — спросил он, открыв один глаз.

— В палату? — мягко предложила она, но тут же покачала головой. — Знаю тебя, мой эскани: ты тут же начнёшь работать. А через час занятие у сурдолога.

— Верно, — сухо отозвался Исаран.

— Так куда? — Лиара улыбнулась чуть озорно: — В сад. Там свежий воздух, цветы и вообще красота!

Он кивнул, чуть расслабившись.

— Хорошо. Пусть будет сад. После света и теней хочется чего-то настоящего.

Кресло снова заскрипело колёсами по длинному коридору. Колёса мягко шуршали по гравию. Они катились вдоль аллеи к пруду. Воздух пах водой и скошенной травой.

— Давай остановимся, — попросил Исаран. Лиара затормозила, помогла ему пересесть на скамейку. Он опёрся на здоровую руку, перевёл дыхание и уселся. Она достала из кармана булку и улыбнулась:

— Хочешь покормить уток?

— Нет, — покачал головой Исаран.

— Уткам хлеб вреден.

— Вот как… — Лиара растерянно покрутила булку в руках. — А я думала, это добрая традиция.

— Добрая для людей, плохая для птиц. — В уголках его губ мелькнула улыбка. — Зато можно покормить муравьёв. Никогда не видел толстых муравьёв — видимо, булка им не повредит. Лиара рассмеялась, разломила кусочек и положила у корня дерева. Муравьи быстро оживились.

— Пусть устроят праздник.

На минуту оба замолчали, слушая пруд и шелест листвы. Тогда Исаран мягко спросил:

— Расскажи о своих родителях.

Лиара чуть нахмурилась, будто собираясь с мыслями. — Мама жива. Она… сильная женщина, но усталая. Всегда работала больше, чем могла. — Она вздохнула. — А отец умер, когда мне было двенадцать. Он болел с самого моего детства. Болел тяжело.

Исаран слушал молча, не перебивая.

— Все эти годы… — продолжила Лиара, глядя на воду, — Мы жили как будто в ожидании. Его смерть могла наступить в любой момент. Это странное детство: вроде отец есть, но он всегда — на грани ухода. Она замолчала, потом виновато улыбнулась:

— У нас с ним была мечта. Глупая мечта. Пройтись вместе по побережью и сыграть в пляжный волейбол. Всего лишь это.

— Это не глупо, — тихо возразил Исаран.

— Тогда казалось, что это невозможно. И всё же… недавно у меня появилось ощущение, будто я её осуществила. Не знаю, как объяснить. Может, память соединилась с чем-то настоящим… но я вдруг почувствовала: да, мы это сделали. Её глаза блеснули — не от слёз, а от странной, светлой силы воспоминания. Исаран посмотрел на рябь на воде, потом вернулся взглядом к ней:

— Иногда мечта сильнее времени. Может быть, она действительно осуществилась — просто в другом измерении.

Муравьи уже облепили кусочек булки, и Лиара наблюдала за ними с улыбкой. Исаран чуть повернул голову к ней:

— А мама? Какая она сейчас?

— Такая же, как была всегда, — сильная. Но… — Лиара задумалась, глядя на воду, — будто с какой-то вечной точкой внутри. Иногда она смеётся, заботится обо всех, может быть суровой, но в минуты тишины… её взгляд уходит куда-то далеко.

— Куда? — осторожно уточнил Исаран. — К нему, — ответила она тихо. — К моему отцу. Но не только. — Она сглотнула. — У неё был первенец, старший ребёнок. Он умер маленьким. Я знаю, что с тех пор она никогда окончательно не отпустила эту боль.

Исаран сидел неподвижно, лишь дыхание выдало, как внимательно он слушает.

— Она говорит об этом редко, — продолжила Лиара. — Но я всегда знала: часть её сердца навсегда там. Она умеет жить дальше, работать, помогать… а всё равно остаётся эта рана. Он опустил глаза, сжимая край скамейки пальцами. Внутри него что-то натянулось до предела — и всё же голос прозвучал спокойно:

— Значит, она до сих пор оплакивает своего первенца.

— Да, — кивнула Лиара. — Даже спустя столько лет.

Исаран молчал. Смотрел на пруд, но слушал так жадно, будто каждое её слово вплетал в собственную душу. Они сидели на скамейке у пруда, следили за тем, как утки лениво скользили по воде. Лиара взглянула на часы и тихо сказала:

— Пора на занятие к аудиологу.

Исаран не отреагировал: он смотрел в сторону пруда, и слова прозвучали с той стороны, где он почти не слышал. Тогда Лиара осторожно коснулась его плеча. Он резко вздрогнул, дёрнул плечом. Лиара тут же смутилась и, чтобы разрядить неловкость, выпалила первое, что пришло в голову:

— Ты и правда… очень красив. Несмотря на возраст и всё, что тебе пришлось пережить.

Исаран рассмеялся — искренне, с лёгкой насмешкой:

— Я всего на шесть или семь лет старше тебя, доктор Кашвад. Лиара подошла ближе, аккуратно поддержала его под локоть, помогая приподняться. Он напрягся, опёрся на здоровую ногу и с усилием пересел в кресло. Лиара придержала подлокотник, чтобы колёса не покатились, и на мгновение задержала руку у его плеча, пока он устраивался. Когда он устроился удобнее, она улыбнулась:

— Всё, теперь можно ехать.

Он чуть приподнял бровь:

— Я мог бы и сам.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Но иногда позволить помочь — тоже сила. Некоторое время она шла молча, толкая кресло. Потом не выдержала:

— Мой эскани, прости меня. Это прозвучало ужасно. Исаран покачал головой, слегка поднял руку, будто останавливая её:

— Не стоит. Это было нормально. Так работает мой дар. Люди рядом со мной чаще говорят то, что действительно думают. Даже если хотели бы промолчать. И, честно говоря, я сам часто поступаю так же. То, что я до сих пор не рассорился со всеми, — результат долгих лет самоконтроля.

Он чуть улыбнулся и, словно в шутку, процитировал:

— «Правду говорить легко и приятно». Но форма этой правды бывает куда важнее содержания. Надо уметь облечь её в слова так, чтобы она не ранила, а приносила пользу.

Лиара посмотрела на него с живым интересом:

— Но как ты вообще живёшь с этим, мой эскани? Постоянно слышишь правду, видишь, как люди выдают свои секреты… Как ты не стал мизантропом?

Исаран рассмеялся неожиданно легко:

— Знаешь, я приучил себя всегда искать в людях хорошее. И любить именно это хорошее, как бы они себя ни вели. Это был единственный способ остаться человеком, а не судьёй.

Он откинулся в кресле, вдохнул запах роз и добавил мягче:

— Без этого я бы давно ожесточился. А так… правда становилась не тяжестью, а инструментом доверия. Аудиолог усадил Исарана в центре небольшого кабинета и достал набор маленьких звуковых источников — колокольчики, кастаньеты, звонки.

— Хорошо, начнём с простого, мой эскани, — сказал он.

Лиара села у стены, сделала вид что читает, но больше наблюдала.

— Всё хорошо, мой эскани. Чем больше тренируемся, тем легче будет. Со временем мозг научится компенсировать левое ухо.

Исаран слегка улыбнулся, будто впервые осознал, что потеря слуха — не конец:

— Хорошо… тогда будем тренироваться. Лиара, облегчённо вздохнув, слегка сжала его плечо:

— Отлично. Мой эскани справится.

Исаран улыбнулся:

— Я заслужил обед?

Глава 22

Подвал пах плесенью и ржавчиной. Лампа на ящике коптила, и каждый из наёмников старался держаться поближе к свету.

— Ладно, — хрипло заговорил южанин с перевязанным плечом. — Мы всё сделали как договаривались. Каждый нёс свою часть груза, все положили как надо, лишнего не делали и не болтали. Так что то, что что-то пошло не так — это не наша вина.

— Ха, — усмехнулся худой северянин с даром "нюхача" . — «Не наша»… А кто объяснит, откуда лишний запах? Я чётко почувствовал — в воздухе были ещё ингредиенты... "Не наша".

— Может, почудилось, — буркнул третий, с густой щетиной. Он нервно теребил край рукава. — Там столько дыма, суматоха…

— Не почудилось, — упрямо возразил северянин. — И ещё. Когда мы закладывали свёртки по периметру помоста, кто-то уже что -то туда ложил. Я сразу заметил.

— Сказал бы тогда, — бросил южанин.

— Некогда было, — процедил тот. — Дроны чуть ли не мозг лезут, стражники, толпа. А сейчас думаю: может, кто-то чужой «помог» нам.

Повисла пауза. В тесном подвале даже капли воды с потолка казались громкими.

— Ну… охранник всё равно сам подставился, — пробормотал бородатый. — Нтавар ведь ясно говорила: без смертей, — сказал мужчина со шрамом.

— Но парень стоял слишком близко, вот и получил, — проворчав бородатый.

— Провернуть такое дело чисто никто бы не сумел!

— Нтавар не любит оправданий, — тихо сказал северянин.

— Она любит когда все так, как она сказала. Она не любит, когда умирают простые сарнаварцы.

— То есть поэтому она ждала, пока он произнесет клятву? Ведь устранить кандидата было бы проще и безопаснее.

— Не нашего ума дело. Но да, что-то типа того. Заморочки плетельщиков.

— Или одной выжившей из ума старухи, — проворчал бородатый.

— Деньги мы получили, — южанин сплюнул на пол. — И хватит с нас! Если она спросит — скажем, действовали по инструкции. А то, что кто-то ещё туда сунулся… не наше дело. Он откинулся на ящик и глянул на дверь.

— Только вот думаю, — добавил мрачно, — если и правда был кто-то третий… значит, мы — пешки в чужой игре. А пешек всегда убирают первыми.

Дверь скрипнула. В подвал вошла Шоланна. Она остановилась в центре, обвела всех глазами и сказала тихо, почти ровно:

— В играх власти не должны страдать невинные.

Южанин дернулся, вскинул руки:

— Но, уважаемая нтавар, из толпы-то никто не пострадал! Только этот охранник. Ему ведь за то и платили — умирать за эскани.

— Меня не интересуют ваши оправдания, — её голос не дрогнул. — Я сказала: пострадать должен один человек! — она ударила тростью о пол, и звук разнесся, как треск сухой ветви. — Не калечить! Мне нужен страх, а не святой в венце...

— Но, нтавар… — осторожно подал голос северянин. — Может, надо было убирать его раньше? Когда он колесил по столице на велосипеде, один, почти без охраны? Тогда бы и чужой крови не было.

Шоланна медленно повернула к нему голову. Тонкие губы сжались в жёсткую линию.

— Но почему именно теперь? — южанин с перевязанным плечом щурится, сквозь зубы сплёвывая кровь.

— Когда он был бесплетельным чиновником — да кому он был нужен? Никто и не заметил бы. А вы дождались, пока он стал эскани. Это ж куда громче и сложнее.

— Раньше не составляло труда его убить, или хорошенько напунать, — тихо, просто. А теперь — скандал на весь Сарнавар.

Шоланна, опершись ладонью о стол, взглянула на них спокойно.

— Вы мыслите категориями улицы. Там — убить сильного проще, пока он ещё слаб. Но власть — не улица. Власть держится на символах. Пока он был бесплетельным, он был никем. Уход его ничего не изменил бы.

— Но ведь всё равно он мешал, — не унимался южанин.

— Я видел, как его слушают. Люди тянулись. — Люди тянутся к сказкам, — усмехается Шоланна. — Но пока он не произнёс клятву, он не был воплощением власти. Он был просто талантливым молодым политиком. Зачем трогать его? Это только сострадание вызовет.

Она медленно переводит взгляд по лицам наёмников.

— А вот эскани — это не человек. Это должность, знак, над которым сходятся все плетения. Когда он произнёс клятву, он стал выше меня. И тогда его смерть и жизнь стала значить что-то.

— Красиво сказано, — хмыкает бородатый. — Но выходит, вы сами вырастили из него угрозу, дав развиться?

— Нет, — поправила она. — Я не сражаюсь с теми, кто слабее меня. Я не убиваю простых людей. Я же сказала, — её голос понизился до почти шёпота, но от этого стал страшнее, — простые сарнаварцы не должны страдать от игр власти.

Никто не осмелился возразить. Тишину нарушал лишь капающий с потолка конденсат. Наёмники переглядывались, понимая: никакие объяснения не помогут. Все молчали. Только капли падали с потолка, да где-то потрескивала лампа.

И вдруг бородатый, тот, что всё время отводил глаза, не выдержал. Его голос дрогнул, но в нём прозвучало упрямство:

— Но, уважаемая нтавар… даже страх — это ведь уже страдание. Народ видел и слышал взрыв. Разве не это — боль для них? Так какой смысл в этих словесных кружевах?

Он осёкся, будто сам испугался сказанного. Шоланна медленно повернула голову. На миг её лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. А потом губы дрогнули, скривились в тёмной усмешке.

— Ты смеешь меня учить? — голос её был тише шёпота, но воздух в подвале сразу стал горячим, сухим. — Меня… которая знает цену каждому вздоху народа лучше вас всех вместе взятых?

Огонь вырвался, как вдох. Лампа разлетелась, свет погас, но вместо темноты стены озарились алым заревом. Наёмники вскрикнули, отшатнулись — поздно.

Крик бородатого захлебнулся первым, остальные заголосили почти хором, но вскоре огонь заглушил всё. Шоланна стояла посреди пламени, недвижимая, будто сама была его сердцем. Лишь когда тела перестали двигаться, она повела рукой: огонь послушно метнулся к стенам, к балкам, к крыше.

Она не думала о втором даре. Он пришёл сам, как тогда, в ночь смерти Сурдо. Пламя вырвалось из неё, как крик, который она не могла сдержать. Она не училась этому. Это было её горе, её гнев, её любовь — всё, что не нашло выхода.

Она стояла в центре огня, и пламя слушалось её, как когда-то слушалось Сурдо. «Я взяла твой огонь, любимый», — подумала она. — «И теперь он мой».

Подвал превращался в факел, о, она достаточно конролировала его чтобы не дать перекинуться с тел на деревянные ялики... Следы исчезали. А слова бородатого всё ещё стояли в ушах: страх тоже страдание. Она сжала губы. Да, мальчишка должен бояться. Но не народ. Никогда народ. Огонь трещал громче, чем её мысли. Шоланна медленно прошлась по пропахшему палёной плотью помещению, проверяя, не забыла ли каких-то улик. Лампа потрескивала, капли воды

падали с потолка — всё это казалось ей мелким шумом на фоне огромного, неотвратимого решения.

— Он был ребёнком… всего лишь ребёнком… — прошептала она себе. — Сурдо предупреждал… Пламя. Опасность. И я не смогла тогда. Не смогла убить ребенка. Я думала, что могу контролировать его судьбу… что можно держать его подальше, учить, направлять…

Она склонилась над трупами осторожно, проверила одежду. Паспорта. Их надо сжечь тоже.

Студент… дипломат… чей-то друг, чей-то возлюбленный... да, можно было считать его слабым. Можно было думать, что контроль возможен. Но он рос, рос… и не тот ли плод, о котором Сурдо говорил? Смесь Ленгари и Кашвад… отвратительный смесок.

Он распутывает дела, в которых замешаны родные эскани… набирает вес в стране… Вот он порог. Вот момент, когда ждать больше было нельзя. Он стал тем, о чём Сурдо предупреждал ее. Не ребёнок, не студент, не молодой специалист… а сила, которая может бросить вызов мне, моей власти… моей логике. Теперь — или никогда. Она подняла взгляд, проверяя двери и углы. Её движения были быстрыми, точными, без дрожи — всё должно выглядеть как несчастный случай. Да, он слишком силён, слишком умён… и слишком высок. Эскани. И теперь он должен пасть.

Чтобы никто не понял, что эта смерть — плата за пророчество и ее страх.

Но Шоланна — та, кто контролирует огонь. И она решает, кто живёт, а кто нет.

Почему ему всегда везет? Кто, что, его хранит?

Тишина подвала казалась почти физической. Она сделала последний шаг, оставила инструменты на месте, проверила свечу, и огонь, который вот-вот разгорится, станет невинной случайностью в глазах остальных. Так и должно быть. Всё правильно. Никто, кроме нее, не видит угрозу.

***

Посты Джоэла. Опубликованны в разное время.

Когда я только приехал в Сарнавар, слово «Эскани» звучало как почти мифическое. Главный бесплетельный, человек, который отказывается принадлежать к одному клану, чтобы быть плетением для всех. В идеальной картинке — это гарант справедливости, арбитр, символ единства. Но чем глубже узнаёшь историю, тем заметнее трещины на мраморе.

Но есть все же — те, кто, оказавшись на вершине власти, запятнали себя. Их немного, но они были. Кто-то поддался искушению власти и начал тянуть одеяло на собственное плетение. Кто-то оказался слишком слаб, чтобы сопротивляться давлению союзников, и позволил чужим интересам перекрыть голос народа. А кто-то — просто увёл страну на ложный путь, даже не осознавая, что разрушает её изнутри.

— «Как такое вообще возможно?» — спросите вы. Ведь система вроде бы продумана до мелочей: каждый шаг под контролем, есть старшие советники, есть сама традиция бесплетельности, которая должна отрезать Эскани от соблазнов семейных уз.

Ответ — в простом и одновременно жутком слове: человеческая природа. Любая система хороша ровно настолько, насколько хороши люди, которые её воплощают. Даже здесь, где ложь можно почти физически «схлопнуть» дарами, всё равно остаётся пространство для искажений: замолчать, обойти, манипулировать.

И что делают сарнаварцы, чтобы не повторять ошибок?

Тут начинается самое интересное.

1. Множественные уровни контроля. У Эскани нет абсолютной власти. Каждый его шаг фиксируется советом, клятвами плетений, и — внимание! — врачами, юристами и даже простыми служащими, которые обязаны сообщать, если замечают признаки злоупотреблений.

2. Дар правды. Следователи вроде Оле — не декоративные фигуры. Они встроены в систему, чтобы любое «нельзя солгать» касалось не только подчинённых, но и самого Эскани.

3. Принцип «страх перед совестью». Звучит красиво, но на деле означает: власть здесь не может рассчитывать на «корпоративную круговую поруку». Если Эскани оступится — хоть врач, хоть охранник, хоть архивариус обязан заявить об этом.

В результате образ Эскани — это не бронзовая статуя, а живой человек в постоянном поле давления. И в этом, кажется, и есть секрет: система не верит в ангелов, она верит в ошибки и заранее строит механизмы их исправления.

Ирония в том, что в мире, где магия правды существует буквально, главная защита от предательства — не чудо, а обычная человеческая ответственность.

Пост Джоэла: «Почему здесь нет жёлтой прессы»

Когда живёшь в Сарнаваре, иногда ловишь себя на странном ощущении: мир вроде бы шумный, страстный, политический — а таблоидов нет. Ну то есть совсем. Ни утечек пикантных фото, ни заголовков «Эскани тайно встречался с таинственной брюнеткой».

Сначала я подумал, что это цензура. Но потом понял — дело в другом. Здесь неприкосновенна личная жизнь любого человека. Даже самого Эскани.

Принцип такой: пока власть предержащие не вредят стране, пока не нарушают закон — их личные дела остаются их личными. И это не просто вежливость. Это часть политической культуры. Сарнаварцы уверены: копаться в чужих романах или семейных ссорах — не только низко, но и опасно для общего доверия.

Иными словами, скандал возможен только в одном случае: если есть вред обществу. Включая базовые статьи уголовного кодекса — коррупцию, насилие, предательство. Всё остальное — закрыто наглухо.

Иногда мне кажется, что жёлтая пресса здесь просто умерла от голода. Попробуй-ка заработать на сплетнях, если за разглашение чужой личной жизни можно получить штраф, общественное презрение и вечный бан из любого приличного дома.

Для американца это до сих пор звучит дико. У нас половина политической жизни строится на том, кто с кем развёлся или что сказал не вовремя. Здесь же — никому нет дела, что Эскани предпочитает вино или чай, с кем он ужинает, и с кем проводит ночь, и какой музыкой снимает стресс. Важно только одно: не повредил ли он стране.

И знаете что? Это удивительно освобождает. Люди обсуждают идеи, а не постель. Политику, а не гардероб. Будущее, а не сплетни.

****

Пост Джоэла:

«Жёлтые скандалы, которых не случилось»

Все спрашивают: «Ну неужели у вас тут совсем нет скандалов? Это же люди, а не ангелы!»

Отвечаю: люди есть, скандалов нет. Вернее — попытки были. И заканчивались одинаково быстро.

История №1. «Любовь и контракты»

Пару лет назад один мелкий журналист решил «раскопать» историю брака главы среднего плетения и утверждал, что союз заключался ради земель и привилегий. Текст вышел в частной рассылке. Через неделю его имя забыли. Почему? Потому что супруги выступили вместе, спокойно сказали: «Это правда, брак был политическим. Но и любовь есть. Что из этого вам важнее?» И народ… просто перестал обсуждать. В Сарнаваре политические браки — не стыд, а часть истории.

История №2. «Сын и его долги»

Другой «сыщик» вытащил слухи о том, что сын одного из советников должен крупную сумму в игорном доме за границей. Да, правда. Советник сам пришёл и сказал: «Да, мой сын должен, я помогу выплатить. Но долг — его, а не страны». И этим всё закончилось. Система отделяет личное и общественное жёстко.

История №3. «Исаран и невеста»

Самый тонкий случай. Многие не знают, но у нынешнего Эскани была невеста. Молодая женщина из уважаемого плетения. Свадьба почти готовилась… и вдруг — раз, и она уехала во Внешний Мир . Без скандала, без громких слов, просто уехала. И всё. Ни строчек в хрониках, ни обсуждений в газетах.

Почему? Потому что личное — неприкосновенно. Да, шёпотом об этом знают. Но никто не вправе комментировать. Для народа важнее не то, кто стоит рядом с Эскани на балконе, а то, как он ведёт страну.

И вот в этом, пожалуй, главная разница между Сарнаваром и остальным миром: тут жёлтая пресса пробовала взлететь, но крылья ей подрезали сами люди. Они просто не дают скандалу стать топливом для разговоров.

Можно ли сказать, что это идеально? Не уверен. Я всё ещё американец, мне иногда не хватает «сочной» драмы на первых полосах. Но тут она никому не нужна.

***

Один из подписчиков спросил: «А хоть раз вообще сработал какой-нибудь грязный приём в сарнаварской политике?»

Короткий ответ: нет, по-настоящему — ни разу. Длинный — смотри ниже

Сарнаварцы очень быстро перенимают хорошие практики извне (энергетика, транспорт, медицина, образование), но вот с грязными приёмами у них всё наоборот. Каждый политик, кто пробовал копировать приёмы из «внешней» политической кухни, заканчивал одинаково: провалом.

Пример первый. Один кандидат попытался вбросить компромат про соперника через «анонимный источник». Проблема в том, что в стране, где почти у каждого есть дар, ложь не просто вскрывается — она ощущается. В итоге кандидат не только проиграл, но и его плетение публично принесло извинения.

Пример второй. Были попытки использовать «медовые ловушки» — но в обществе, где личная жизнь уважительно охраняется, а брак и любовь не табуированы, это выглядело скорее как неловкая комедия, чем как скандал. В итоге же кандидата высмеяли, и он сам стал героем шуток.

Пример третий. Шантаж? В стране, где главное богатство человека — это его нить (его поступки и дела, вплетённые в общее), скрывать тёмные тайны почти бессмысленно. Те, у кого они есть, обычно рассказывают о них сами, заранее, превращая уязвимость в силу.

Вывод: грязные приёмы не работают не потому, что их не пробовали, а потому что сама культурная среда их обнуляет. Попытка сыграть «как в мире» в Сарнаваре выглядит так же нелепо, как если бы кто-то пришёл в храм с мегафоном и начал продавать страховки.

И да, когда спрашивают «а был ли хоть один случай, чтобы это сработало?» — все смеются. Потому что в Сарнаваре единственное, что можно «выиграть» грязью — это презрение.

Глава 23

Г

Маарив Уто Ранир Ленгари родился преждевременно, шестимесячным. Никто не мог предсказать, выживет ли малыш. По сарнаварскому обычаю, в подобных случаях ребёнка называли в честь недавно умершего родственника — близкого по возрасту и крови. А кто мог быть ближе, чем единокровный старший брат, умерший трёхлетним от фейты? Имя должно было «запутать смерть» — показать, что она уже забрала кого-то с этим именем из плетения. Для семьи это был старинный ритуал, простой и почти магический. Странно, но именно этот обряд помог: Маарив вырос здоровым, крепким, румяным и широкоплечим — никто бы и подумать не мог, что когда-то он лежал в кювезе на ИВЛ.

В глубине души Маарив всегда испытывал благодарность к своему тезке — ребёнку отца от первого брака, который умер в три года. Если бы не его ранняя смерть, существовал бы вообще он, другой Маарив Ленгари, недавно окончивший полицейскую академию и теперь шагающий по городу в составе патруля?

В память о неведомом брате Маарив в День Поминовения всегда коротко молился в Доме Памяти — так приучила его мать, Ранира, урождённая Тровели, ныне Ленгари. К первой жене своего мужа она не испытывала ничего, кроме сострадания, и к несчастному мальчику, сгоревшему в лихорадке, — тоже.

Солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы особняка. В доме было тихо: старшие братья давно разъехались — один в столицу, другой в северные районы; отец уже ушёл на службу в министерство. Только Ранира, мать, ходила по дому лёгкими шагами, а из кухни тянулся запах свежего хлеба.

Маарив сидел на краю кровати и поправлял ремни на форменной куртке. Ранира вошла с чашкой чая и привычным внимательным взглядом оглядела сына.

— Ты ремни перетянул, — заметила она. — На дежурстве должно быть удобно, а не как на параде. Чтобы, если что, бежать за преступником было легко.

— Мам, так положено, — отозвался Маарив, но послушно ослабил пряжку.

Ранира улыбнулась, поставила чашку на стол и достала из кармана сложенный платок, вышитый защитными узорами. — Возьми. Всегда пригодится. И не смей говорить, что у настоящего стража нет времени на такие мелочи.

Маарив закатил глаза, но аккуратно убрал платок в нагрудный карман.

— Всё равно непривычно, — сказал он, застёгивая кобуру. — Вчера был практикантом, а сегодня уже полноценный патрульный.

— Значит, вырос, — просто ответила мать. — Ты всегда был бойцом, милый.

Он хмыкнул, вспомнив историю, которую слышал сотни раз: как его, крошечного шестимесячного, положили под колпаки аппаратов, а мать сидела у стекла сутками, напевая молитвы и колыбельные. Как она тайком встретилась с первой женой своего мужа, и та, по обычаю, дала благословение назвать ребёнка именем её сына. В войну между плетениями Ранира не верила: «Мы все сарнаварцы, мы все в одном плетении», — говорила она. А кто поймёт мать, у которой жизнь ребёнка висит на волоске, лучше, чем мать, потерявшая ребёнка?

Маарив слышал эту историю тысячи раз. Подростком морщился и закатывал глаза, теперь — лишь тепло улыбался. И всё же именно её голос успокаивал сильнее любой молитвы, аффирмации, медитации или инструкции командира.

Они вышли на крыльцо вместе. Двор особняка был ещё в утренней тени, и Маарив на миг задержался, позволяя себе раствориться в ней — дар отзывался лёгким щекотанием в коже. Потом шагнул к калитке, где стоял электровелосипед, на котором он добирался до службы.

— Иди, — сказала Ранира. — Делай так, чтобы о тебе говорили не как о сыне Уто Ленгари, а как о Маариве Ленгари, стражнике.

Маарив кивнул и направился к велосипеду. Его первое настоящее дежурство начиналось.

***

— Ну что, Ленгари-младший, готов к великой службе? — усмехнулся сержант Арев, поднимая воротник в тщетной попытке спор,таится от утреннего ветра. — Только смотри не перепутай: преступников ловим, досматриваем. Девчонкам красивым улыбаемся, но не щупаем. И посреди бела дня не растворяйся в кофейне, чтобы смыться пожрать.

— Очень смешно, — буркнул Маарив, поправляя форменную куртку.

— А я что? Правду говорю. С таким даром, как у тебя — «растворение в тенях» — либо в стражу, либо к самим преступникам. Третьего не дано, — подмигнул Арев. — Кстати, спорим на ужин: твой номер не прокатит против Шакала Крованa. Мы его месяц пасём, всё без толку. Камеры его хату не берут, охрана глаза выклюет. Чертов старик управляет стаей воронов, крысами, собаками,котами, чуть ли не жукам может втолковать какую нибудь простую задачу... всякой живностью управляет, в этом его дар... а кто сунется в подвал находит там бочки с соленьями, да контрабандный коньяк. За который хорошо если штраф... .

Маарив поджал губы.

— А если у меня получится?

— Тогда ты не только не поставишь нам ужин как новенький, — Арев усмехнулся, — но и с тебя снимут ярлык «зелёного». Убивать тебя Шакал и его люди не станут, даже пугать не будут… Но знай: эти засранцы самого грустного пошиба, в подвале что-то обделывают. Мы точно знаем. А как только появляется стража — все куда-то растворяются.

Маарив скользнул в темноту так, как умел только он. Ворота особняка Шакала охраняли двое, внутри сновали люди, а камеры словно нарочно «не замечали» тень, проскользнувшую мимо. Сердце билось так громко, что казалось — вот-вот выдаст.

Он миновал коридор, лестницу и замер у массивной двери в подвал. Слышался странный запах — горелого железа и чего-то ещё, приторного, тяжёлого.

Маарив прошёл внутрь. И обомлел.

Трое. Три обугленных трупа. Даже в почерневших, полу рассыпавшихся останках угадывалось движение — судорога, отчаянная попытка закрыться руками. Один прикрыл лицо локтем: кожа и кости сгорели, но поза осталась. Другой будто пытался отползти к стене — по полу тянулись следы, похожие на царапины. У третьего пальцы сжались в кулаки так крепко, что кости потрескались.

Огонь не просто убил — он застал их живыми, загнал в угол, и в этих позах застыла беспомощная оборона.

Маарив зажмурился, потом снова открыл глаза — и заметил.

В самом центре подвала был круг. Кто-то попытался его замести, сравнять с грязью и копотью, но действовал в спешке: очертания всё равно угадывались.

Он вздрогнул так, что фонарь качнулся в руке.

Маариву в детстве часто рассказывали про пожар в доме Ленгари. Тогда в Большой комнате горел огонь такой силы, что сжёг всё вокруг, но в центре остался круг чистого камня. Никто не погиб — люди успели выбраться. Но о круге говорили шёпотом: «месть Шоланны Кашвад». Когда дом восстановили, след не стали стирать: накрыли оргстеклом, как памятник. Гостям показывали, будто реликвию.

Теперь, глядя на подвал Шакала, Маарив почувствовал, как холодеют ладони. Совпадение? Или…

Он сглотнул и отступил на шаг, стараясь дышать ровнее. Круг. Опять круг. Маарив зажал рот, чтобы не закричать, и вырвался обратно.

— Ну что, герой, вернулся? — лениво спросил Арев, не заметив, как дрожат руки новобранца. — Давай, рассказывай, что у них в подвале? Бочонки с вином?

— Ребята… — хрипло сказал Маарив. — Там… трупы. Обгорелые. Вонь такая...меня чуть не вывернуло.

Смех сержанта оборвался.

— Ну-ка, повтори, — нахмурился Арев. — Ты уверен, что не перепутал? Может, мешки с углём? Или жаровни?

— Да ладно, — вмешался другой. — У Шакала максимум нелегалка да спиртное. С чего бы там горелым мясом вонять?

— А давайте проверим, — предложил Арев. — Чтобы наш юнец понял, что мы тут не детективные романы читаем.

Вчетвером они направились к подвалу уже не таясь. Сам Шакал встретил их с подобострастной улыбкой, изображая самого примерного бесплетельного на свете. «Обыск?» — ахал он. «Господа стража хотят осмотреть подвал? Конечно, конечно!»

Сначала старшие держались расслабленно. Кто-то даже подшутил: «Вот сейчас вместо трупов обнаружим банки с соленьями». Шакал угодливо хихикал: «Свои, лучшие огурцы во всём Баркате! Господа стража могут взять себе на пробу». Сержант цыкнул:

— Но-но. Это уже взятка, Шакал. Не переигрывай.

Но стоило отпереть дверь и шагнуть внутрь — все голоса смолкли. Запах ударил в лицо сразу: приторный, кислый, с гарью. Фонарь выхватил из полумрака три тела. Чёрные, обугленные, с вывернутыми руками.

— Плетением клянусь… — выдохнул Арев уже без насмешки.

Старший страж, единственный, у кого не дрогнула рука, наклонился к останкам. Провёл пальцем по челюсти — что-то блеснуло. Он достал щипцы, щёлкнул и вынул искусственный золотой зуб. На боку — крошечная гравировка.

— Вот дьявол… — прошептал он. — У каждого. Смотри.

Они поочерёдно проверили три трупа. И у каждого действительно оказался зуб с выгравированным кодом.

— Это не пьянчужки с рынка, — сказал Арев, глядя на Маарива уже совсем иначе. — Это гайийские наёмники. Всё, Шакал, доигрался ты. Доигрался

***

Посты Джоэла.

Преступный мир Сарнавара: кто здесь кто

Я люблю изучать местные реалии, и, честно говоря, преступный мир Сарнавара — это отдельная вселенная. Чтобы понимать масштабы, я попробовал разложить его на категории. Так сказать, «профиль преступника» с сарнаварским колоритом.

50% — бесплетельные. Часто это те, кого изгоняли из плетений за что-то противозаконное. У них нет «коллективной защиты», зато есть свобода действовать… по своим правилам. Грубо говоря, если хотите найти «классических бандитов», ищите здесь.

30% — выходцы из соседних государств. Большая часть прибывает из трёх княжеств на границе. Иногда это предприниматели «с не совсем чистыми методами», иногда просто люди, ищущие легкий путь в чужой стране. Ловко перемешиваются с местными, так что отличить непросто.

Оставшиеся 20% — сарнаварцы из плетений. Те, кто официально связан с кланами, но умудрился «не попасться». Скажем прямо, это самая хитрая категория. Они умеют прятаться под щитом традиций, а когда что-то идёт не так, плетение их не выдаёт — пока не поймают.

Итог: если бы я делал карту преступного мира Сарнавара, она бы выглядела как странный пазл: половина без правил, треть — пришельцы, пятая часть — тайные плетельные «акулы». Вывод простой: в этой стране, как и везде, кто хитрее, тот и живёт дольше. Но в Сарнаваре хитрость часто сочетается с магией, интригами и семейными связями.

P.S. Если кто-то решит сравнить с Нью-Йорком или Лондоном — предупреждаю: тут свои законы и свои хитрости.

***

Стражи, работа и преступность по-сарнаварски Одна из вещей, которая меня поражает в Сарнаваре, — это отношение к безопасности и к работе вообще.

Алкоголизм? Низкий уровень. Наркомания и торговля наркотиками? Да, есть (это всё-таки человеческая природа), но в заметно меньших масштабах, чем в большинстве стран, где я жил.

Бытовые преступления? Случаются, но не задают тон всей жизни. Что особенно интересно: отчётность полиции — а точнее, стражей (так здесь официально называют стражу порядка, звучит очень средневеково) — полностью прозрачна. И самое удивительное: никто не требует от них «плана по раскрываемости». Нет этого странного давления «любым способом показать красивые цифры».

Стражи работают честно, по-человечески, с полной самоотдачей. И, кажется, именно поэтому уровень доверия к ним высокий. Впрочем, в Сарнаваре это закономерность: работать на нелюбимой работе тут считается чуть ли не диагнозом. Если человек занимается делом, которое ему не по душе, он вызывает скорее сочувствие, чем уважение.

В итоге имеем интересный баланс: люди делают то, что любят — меньше усталости и цинизма — меньше бытовой агрессии — меньше преступлений. Простая формула, но работает.

P.S. Я всё ещё думаю, как бы выглядел Нью-Йорк, если бы у нас полиция называлась «Стражи Манхэттена». Звучит как сериал, но в Сарнаваре это — будни.

В комментариях меня спрашивали: А что делают со стражами, если они вдруг начинают халтурить? Увольняют? Или на них тоже смотрят как на «людей не на своём месте»?

Тут всё гораздо мягче и… человечнее. Если человек явно выгорел, или это замечает начальство/коллеги/подчинённые/клиенты, ему могут прямо предложить сходить к профориентологу. Тут это нормальная практика — не «позор», а забота.

Поменять профессию, даже радикально — это в Сарнаваре не «прыжок в пропасть», а абсолютно нормальный шаг. Знаю историю бывшего банкира, который сейчас выращивает цитрусы, и счастлив, и все его за это только уважают. Так что и страж, если поймёт, что больше не тянет — без драмы может перейти, скажем, в преподаватели или в мастера по глине.

И знаете что? Это работает. Меньше несчастных людей = меньше злости в обществе.

***

Пост Джоэла: Право сказать власти в лицо: «Ты не на своём месте»

Одна из самых удивительных для меня вещей в Сарнаваре — это система обратной связи с властью. И звучит она так: любой человек может прийти к любому чиновнику — от мелкого до самого Эскани — и заявить: «Вы не соответствуете своей должности».

Нет, это не превращается в уличный балаган. Такое заявление рассматривают очень серьёзно. Запускается проверка, и на это время и чиновник, и заявитель оказываются под наблюдением. Это нужно, чтобы никто ни на кого не давил и не возникло «случайных неприятностей».

Естественно, голословные обвинения здесь не работают. Нужны факты, аргументы, наблюдения. Но сам принцип — что власть можно официально поставить под сомнение — для меня до сих пор звучит почти фантастически.

А вот дальше начинается нюанс, который я не сразу понял.

Главы семейных плетений и старейшины не подчиняются этому механизму напрямую. Нельзя просто прийти «с улицы» и сказать главе: «Ты не на своём месте» — система так не работает. Но это не значит, что они вне контроля. Контроль есть — просто он устроен иначе.

Внутри каждого плетения действует свой аналог этой процедуры. Любой член семьи или вассального круга может поднять вопрос о несоответствии главы. Это уже не публичный процесс, а внутренний: через старших, совет плетения, родственные ветви.

Если таких сигналов становится достаточно, запускается давление — сначала мягкое (разговоры, ограничения в решениях, перераспределение влияния), затем более жёсткое. В крайних случаях плетение может само сместить своего главу.

Важно: это происходит редко и почти никогда не выносится наружу. Для внешнего наблюдателя всё выглядит как «ничего не случилось». Но внутри могут идти очень серьёзные процессы.

В итоге получается любопытный баланс:

— государственная власть открыта для прямой критики снизу;

— клановая власть защищена от внешнего вмешательства, но уязвима изнутри.

Идеально ли это? Не уверен. Потому что если само плетение не хочет видеть проблему, механизм может буксовать. Но сама идея — что у любой власти есть точка давления — здесь, похоже, встроена на уровне культуры.

P.S. Иногда думаю: если бы у нас можно было официально заявить политику «ты не на своём месте» — и это действительно запускало бы проверки, наверное, очереди бы стояли.

***

В комментариях спрашивали:

А часто ли кто-то реально приходит и заявляет на чиновников? Или это больше символическое право, которое держит власть в тонусе?

Я сделал то, что делает любой сарнаварец, если его одолевают сомнения. Пошел и задал этот вопрос в госслужбы. Специальные люди, у большинства из которых дар "поиск сокрытого" любезно предоставил мне информацию. Преступления против государства здесь никак не скрываются.

Я тоже думал, что это чисто символика, вроде «права на восстание» в учебниках истории. Но нет — этим правом реально пользуются. Не каждый день, конечно, но случаи не редкость.

Чаще всего заявления подают на местных чиновников — тех, кто отвечает за землю, школы, больницы. Народ здесь не любит терпеть, если видит, что кто-то работает спустя рукава. Иногда проверка подтверждает слова заявителя, иногда — чиновника оправдывают.

На уровень выше, скажем, министров, заявления уже реже — но они тоже бывают. На Эскани пожаловаться можно, и такие случаи известны, но это, конечно, всегда громкая история, обсуждаемая всей страной.

И да, что интересно: сам факт существования этой процедуры сильно снижает количество «всерьёз зарвавшихся» чиновников. Люди знают, что за ними реально могут прийти — не с факелами, а с официальным заявлением.

***

В участке было шумно и тепло: кто-то хлопал ящиками, кто-то шлёпал по клавишам старого компьютера, кто-то наливал себе чай из общего чайника. На стене тихо мигал телевизор с новостями.

— Читали этого американца? — протянул старший страж с густыми усами, разложив газету поверх рапортов. — Опять пишет, что расследование «движется медленно».

— Ну да, — хмыкнул другой, молодой и крепкий. — А он думал, что мы за два дня всё раскроем? Словно в его киношках: злодей, погоня, финал с аплодисментами.

— Ещё и про комендантский час сказал, — подхватил третий. — «Рано сняли». Да если б мы его подольше держали, он бы первый завопил про «ущемление прав».

Смех пронесся по комнате. Добродушное ворчание, не более.

Маарив сидел за соседним столом и перебирал документы. Он делал вид, что погружён в работу, но слова коллег укололи его. В голове снова и снова всплывал круг на полу подвала — почти стёртый, замазанный, но он видел его ясно, как вчера.

Он осторожно поднял взгляд:

— Скажите… а если круг в подвале… ну, если он всё-таки что-то значит?

Коллеги переглянулись. Усмешки сменились серьёзностью — не издёвкой, но и не верой.

— Маарив, — сказал усатый спокойно, — слушай старших. Ты парень толковый, глаза у тебя цепкие. Но не всякая царапина на стене — тайный знак. Может, кто-то игрался, может, пятно от ведра.

— Но ведь… — начал Маарив.

— Запиши, — перебил его второй, не грубо, а наставительно. — В рапорте укажи все свои сомнения. Всё до мелочей. Люди поумнее нас будут читать — пусть ломают головы.

— Верно, — кивнул третий. — Смотри: если окажется, что ерунда — никто тебя по лбу не щёлкнет и премии не лишит. А вот если вдруг не ерунда… — он многозначительно покачал пальцем, — то лучше, чтоб след в бумагах остался.

Маарив кивнул, но тревога не уходила. В груди сидела острая уверенность: круг не был случайностью. Но он пока не знал, как убедить в этом других.

Через пару дней после написания отчёта его отозвали в сторону:

— Слушай, парень… тут с тобой важный человек хочет поболтать. Не пугайся, не арестовывают.

Маарив невольно напрягся. Важные люди просто так не зовут.

В коридоре его ждал мужчина лет шестидесяти, крепкий, с внимательными глазами, которые будто насквозь видели. Он протянул руку:

— Омар Сарден. Дар разрушение лжи. В данный момент руковожу расследованием покушения на эскани Исарана.

Маарив кивнул, стараясь держаться спокойно.

Омар усмехнулся без тени улыбки:

— Такой же дар, как у нашего молодого эскани. Да, я один из трех тысяч двухсот семнадцати счастливчиков с таким даром. Только я не такой идиот, чтобы податься в политику. — Он сделал паузу, внимательно изучая лицо Маарива. — Расскажи ещё раз, что было в подвале. Все детали. Каждую мелочь.

Они зашли в кабинет без окон, в котором Маарив прежде не бывал, и Сарден запер дверь изнутри.

Маарив почувствовал, как ладони чуть вспотели. Перед глазами всплыло то тёмное помещение, пятна на полу, едва заметные линии, словно кто-то пытался их стереть.

— Там… круг. — Голос его прозвучал хрипло. — Его пытались замазать, но я разглядел. Не знаю, может, просто совпадение, может — ребячество, но…

— Без "может", — резко перебил Омар. — Просто факты. Что видел. Какого размера, из чего, как был нарисован. Даже если кажется мелочью.

Маарив кивнул и начал подробно рассказывать, сам удивляясь, сколько деталей всё-таки отложилось в памяти.

Маарив замялся, подбирая слова:

— Круг… он не был нарисован. Наоборот. Будто кто-то специально затёр. Пыль, грязь — всё вокруг, а это место чистое, было бы чистым, если бы кто-то не растер по нему пепел. Кто? кому было трудно наклонятся. Больная спина? Возраст? Не знаю.

Омар медленно кивнул, глядя прямо ему в глаза.

— Понятно, — тихо сказал он. — Знаешь, мне нужен помощник в одном важном деле. Расследование у меня — государственной важности, и я могу привлекать к нему кого посчитаю нужным.

— Я?.. — растерялся Маарив.

— А что? — уголком губ усмехнулся Омар. — Ты сметливый, крепкий, да ещё и с даром растворения в тенях. Это именно то, что мне нужно.

Он сделал паузу, словно нарочно выдерживая напряжение, и добавил уже с лёгкой усмешкой:

— Я бы и сам этим занялся э, но у меня артрит. К тому же, я планирую полазить по мусоркам в поисках… — он не договорил, махнул рукой. — Впрочем, пока я не в праве раскрывать подробности.

Маарив почувствовал, как внутри холодеет: предложение звучало одновременно и как доверие, и как приговор.

— Так что скажешь?

Маарив сидел напротив, в груди — странная смесь гордости и дрожи. Он знал: когда следователь такого уровня зовёт тебя «под своё начало», это уже не мелкая служебная прихоть.

— Я волнуюсь, — проговорил он честно, — боюсь напортачить. Это дело… громкое. Важное и громкое. Я... Мой отец...

Омарт улыбнулся, но без тепла:

— Именно потому и беру тебя. Тебе не нужно быть героем. Тебе нужно быть незаметным и терпеливым. Согласен?

Маарив кивнул. Сердце колотилось. Он согласился прежде, чем успел всё обдумать — отвоеванная возможность делать что-то важное взяла верх над страхом.

— Хорошо, — сказал Омар и перешёл к делу. — Будет не слишком интересно, но при этом важно и потенциально опасно, если мы с эскани не ошибается в своих выводах. А мы не ошибаемся. Покушение повторится

Ты будешь дежурить по ночам — тайно. Никто о тебе не узнает: ни охрана дворца, ни персонал, ни, тем более, сам эскани. Днём — молчок.

Он сделал паузу, продумал слова и продолжил:

— Днём ты будешь «отсыпаться» в моей квартире. Понял? Это прикрытие. Родителям и друзьям скажешь, что у тебя есть девушка — пусть думают, что ты живёшь не у себя, а у неё.

Маарив вспыхнул, от неожиданности растерялся. Омарт наблюдал спокойно:

— У тебя кто-то есть? — спросил он прямо. Маарив промолчал, краснея — ответ не столь важен. Омарт пожал плечами: — Ничего. Неважно. Главное — чтобы у всех был понятный «миф» о том, где ты пропадаешь.

Омарт заговорил деловито:

— Ночные дежурства — простые: садишься в тени под окнами покоев эскани, наблюдаешь, фиксируешь движения, звуки, людей, которые подходят и уходят. Никаких прямых стычек без приказа. Если увидишь подозрительное — докладываешь мне тихо, в условленном порядке. Ни во что не вмешиваешься, никому ничего не говоришь. Понимаешь разницу между «наблюдать» и «вмешиваться»?

— Понимаю, — ответил Маарив. Голос дрожал, но был твёрдым.

— Хорошо. — Омар коротко кивнул. — Это будет небезопасно и скучно одновременно. Но главное — молчать и быть тенью. Никаких селфи, никаких постов в сетях, никаких болтунов.

Маарив почувствовал, как груз ответственности опускается на плечи — тяжелый, но отчётливо реальный.

— Когда начинаем? — спросил он.

— Через неделю, — сказал Омарт. — Эскани выписывают и переводят во дворец. Ты будешь готов?

Маарив глубоко вдохнул и кивнул:

— Готов.

Омарт встал, потёр ладони и подал руку:

— Тогда добро пожаловать. И помни: молчи днём, бди ночью, и если почувствуешь — докладывай. Всё остальное мы разберём по ходу

Маарив пожал протянутую руку.

Пост Джоэла. 2025 год по Внешнему календарю.

Перед тем как окончательно сменить гражданство, я неделю зубрил всё подряд: гимн Сарнавара, историю, государственные символы… А чтобы хоть как-то расслабиться, по вечерам перечитывал Пратчетта.И, разумеется, из такого коктейля родился сон.

Снилось, будто Земля крутится себе в космосе, но с дыркой сбоку — как будто кусочка не хватает. И кто-то там, гигантский портной, пришивает золотой нитью Сарнавар вместе с парой соседних княжеств к планете(ну, и более мелкие заплатки ставит, там и тут). Шов кривоватый, узелки торчат, но работа сделана: теперь Земля целая.

И я подумал во сне: да, без этого лоскута она выглядела бы грустно, нелепо и неполно.

...

Пользуясь случаем, расскажу и о государственных символах Сарнавара.

Герб Сарнавара — золотая человеческая фигура в круге. В правой руке книга, в левой — меч. Тело словно разрезано пополам, но сшито золотой нитью. Игла пронзает собой сияющее сердце в груди человека. Я спрашивал у друзей, что это значит. Кто-то говорит — «народ, соединяющий разные половины». Кто-то — «равновесие между знанием и силой». Другие уверены: это о том, что человек всегда немного несовершенен, но именно через рану и её сшивание приходит целостность.

Флаг Сарнавара словно сшит из двух кусков ткани — белого и тёмно-зелёного — золотой нитью. В центре — та же игла, которая одновременно выглядит и как игла, и как меч. Символ странный, но чем дольше смотришь, тем сильнее он прилипает к памяти.

Сарнаварцы говорят: «у каждого есть разрез, и у каждого — нить, чтобы его сшить». В этом вся их философия: жизнь как постоянное плетение, попытка соединить разные куски в одно целое.

Честно? Сначала я подумал: «слишком метафорично». Но теперь, когда вижу этот герб над госучреждением или флаг на празднике, он уже не кажется чужим. В нём есть что-то простое и человечное.

***

Пост Джоэла. Весна, 2026 год

Сегодня зашёл в один из тех специализированных магазинов, где продают продукты с «вечным» сроком хранения — сарнаварская классика: хлебцы из цельного зерна, консервы из местных плодов, сушёные овощи,сушеное мясо. Срок хранения — двадцать лет. Да-да, двадцать.

Интересно, что по себестоимости эти продукты стоят сущие копейки — технологии архаичные, но эффективные, производство почти полностью автоматизировано, а сами ингредиенты — местные. Но… на полках они стоят с ценой, которая кажется слишком высокой даже для Сарнавара.

Почему так? Объяснение простое: государство закупает эти товары про запас, хранит их в специальных складах, и магазины берут наценку за риск и логистику. А через год до истечения срока их распродают по себестоимости и закупают новые партии.

И знаете, что самое странное? Для сарнаварцев это привычное дело. У каждого плетения, у каждой семьи есть свои «запасы на потом». Даже если в летописях ни слова о каких-то катастрофах, которые могли бы оправдать это, никто не смеет пренебрегать этим правилом. Как будто в крови у народа — быть готовыми к любой непредвиденной ситуации.

Я, конечно, купил пару упаковок на пробу. Кто знает, может, через двадцать лет я снова сюда зайду, а эти хлебцы будут ещё хрустеть.

***

Пост Джоэла. ( Лето, 2024 год)

Я тут читаю сарнаварские сказки в рамках курса подготовки к сдаче экзамена на знание сарнаварского. Со мной занимается женщина, которая буквально знает,какой процент материала усвоил ученик. Дар у нее такой.

И вот что заметил: в сказках постоянно мелькают намёки на «чужую землю», «страну за горами, где не светит наше солнце», «странников, у которых были иные дары». Иногда даже целые плетения в мифах будто появляются извне.

Самое смешное — эти образы вроде бы общие, но постоянно повторяются: странник, который приходит ниоткуда и уходит в никуда; дерево, чьи корни «не в этой земле»;птицы, прилетевшие «не с юга и не с севера, а из-за края неба».

Сарнаварские друзья пожимают плечами: «Ну это же просто красивая образность». А я вот думаю: почему столько легенд именно про то, что Сарнавар будто бы не отсюда? Не удивлюсь, если в какой-нибудь следующей сказке окажется, что сама страна — это большой караван, который когда-то просто остановился и пустил корни.

Глава 24

Столовая дома семейного плетения Кашвад была полна тепла и света: звон бокалов, смех сидящих за столом, тихий треск огня в камине. Лиара сидела чуть напряжённо, словно весь вечер ждала момента, когда придётся произнести заученные слова. И вот, собравшись с духом, сказала:

— Я ухожу из больницы. Перехожу во дворец, в личное медсопровождение эскани. Жалованье то же. Может быть, карьера замедлится… но престиж, согласитесь, огромный. Да и пациент — лучший из возможных.

На миг стол замер. Потом разом посыпались реплики.

— Великолепно! — воскликнул Нотар. — Редкая удача!

— Я горжусь тобой, — сказала Алайна.

— Свой человек во дворце! — подхватил кузен.

Джоэл улыбнулся, в его взгляде смешались гордость и тревога:

— Ты заслужила.

Лиара почувствовала, как напряжение спадает: её поздравляют, её поддерживают. Она улыбнулась — и почти поверила, что всё действительно так радостно, как звучало.

А потом заговорила Шоланна.

Она подняла бокал и посмотрела прямо на внучку. В её глазах не было ни холода, ни злости — напротив, они сияли почти ласковой мягкостью.

— Какая радость для нас всех, — произнесла она ровным, тёплым голосом. — Не каждому члену плетения выпадает возможность служить так близко к сердцу Сарнавара. Представь только: в твоих руках будет судьба человека, от которого зависит страна. Ты самоотверженна, как твоя мать. Но помни, Лиара… доверие — тонкая нить. Она держит крепко, пока её не рванут слишком резко.

Она улыбнулась и сделала глоток вина, как будто завершила тост.

В столовой повисла тишина, странная и вязкая, словно после недосказанности.

Лиара кивнула, сохраняя улыбку. Она выглядела собранной и спокойной. Но внутри всё сжалось: каждое слово бабки впилось в неё ледяными иглами. За мнимой похвалой звучало предупреждение, и от него сердце забилось чаще, чем от всех поздравлений вместе.

Джоэл незаметно коснулся её руки под столом, и только это прикосновение напомнило ей, что в комнате ещё есть тепло.

А Шоланна всё так же сидела во главе стола, улыбаясь благожелательно — будто только что одарила внучку благословением, а не оставила её с холодом в груди.

***

Они сидели у себя, в маленькой гостиной с мягким светом лампы. Джоэл листал на планшете свежие новости, но краем глаза видел, что Лиара ходит по комнате, собирая какие-то бумаги, и что-то в её движениях было необычно — чуть осторожнее, чем обычно.

— Ты о чём-то думаешь, — сказал он наконец, откладывая планшет.

Лиара остановилась, посмотрела на него серьёзно.

— Есть один момент, Джоэл. Теперь, когда я во дворце и ты рядом со мной… тебе придётся пройти маленький обряд. «Малую клятву верности».

Он нахмурился, но не испугался — скорее, насторожился:

— Клятву? Я же не сарнаварец. В смысле, я по паспорту я гражданин Сарнавара, а так…

— Именно поэтому она и «малая», — объяснила она мягко. — Ты не будешь обязан ни стране, ни плетению. Это просто обещание — только за себя. Но оно нужно, чтобы защитить и тебя, и эскани.

— От чего? — спросил он, наклонившись вперёд.

Лиара подошла ближе, опустилась рядом.

— Ты — мой муж. А значит, можешь случайно узнать то, что не предназначено для чужих ушей. Какие-то слова, признания, тайны, которые эскани доверяет только ближайшему кругу. «Малая клятва» — это не о преданности. Это всего лишь слово чести: ты не раскроешь то, что услышал случайно. Даже мне — если он не позволит.

Джоэл задумался. Его губы тронула улыбка, чуть ироничная:

— То есть я буду чем-то вроде сейфа, но без кода доступа?

— Что-то вроде, — Лиара тоже улыбнулась, но мягко, устало. — Не бойся. Это формальность. Но для эскани — важная.

Он вздохнул и взял её руку.

— Ладно. Если тебе это нужно, я сделаю.

— Не только мне, — ответила она серьёзно. — Мы встретимся с ним вместе. Он должен сам произнести эти слова, глядя тебе в глаза.

Джоэл, нахмурившись, задумчиво почесал подбородок:

— Подожди. А твоя работа тоже… конфиденциальная? Мне нельзя будет о ней никому рассказывать?

Лиара рассмеялась — легко, почти звонко, впервые за весь день.

— Нет, конечно! — сказала она. — Все уже знают. Можешь даже в блоге написать, если захочешь. Со ссылкой на дворцовый реестр должностей. Там моя фамилия и должность будут значиться официально.

— Правда? — Он приподнял бровь. — Ну вот, хотя бы тема для поста. «Моя жена — личный врач эскани». Признай, звучит эффектно.

— Звучит, — улыбнулась она, качнув головой. — Но не забывай: блог — это одно, личные тайны эскани — совсем другое.

Джоэл кивнул, но ненадолго замолчал — а потом снова вернулся к своим тревогам:

— А что надеть? Не костюм же с интервью в банке? И как себя вести? Вставать, садиться… говорить «Ваше Величество» или «Нтавар Эскани»?

Лиара не выдержала и снова рассмеялась.

— Джоэл, поверь, эскани иностранцами не напугаешь. Он жил в Швейцарии, Франции, России, Турции, когда был дипломатом. Видел и костюмы, и галстуки, и все церемонии на свете. Надень то, в чём ты сам себе нравишься. Говори так, как привык.

— Даже «сэр» можно? — с лёгкой ухмылкой уточнил он.

— Даже «сэр», — подтвердила она. — Он оценит иронию.

Джоэл улыбнулся чуть спокойнее, но через минуту опять спросил:

— А рукопожатие допустимо? Или только поклон?

— Джоэл! — воскликнула Лиара, смеясь. — Хватит! Ты же не в первый раз видишь важного человека.

— Ну да, — пробормотал он, — только раньше они, если и обладали магическим даром, то не требовали от меня клятв.

Он сказал это вроде бы шутливо, но в его голосе звучала тень серьёзности. Лиара это заметила, улыбнулась чуть мягче и коснулась его плеча:

— Всё будет хорошо. Он — человек. Просто человек, который сейчас очень уязвим и которому очень нужны честные люди рядом.

***

«Не пялиться. Не пялиться», — твердил себе Джоэл, когда они вышли в больничный сад.

Не на левую руку, где не хватало пальцев.

Не на пустую штанину.

Не на крошечный слуховой аппарат за ухом.

Не на чуть потускневший глаз.

В глаза лучше вообще не смотреть. Говорили, дар эскани вглядывается в самую душу, и Джоэл чувствовал: ещё секунда — и он начнёт болтать про свои студенческие провалы или, не дай бог, анекдоты про банкиров.

— Э-э… приветствие моё… — начал он на сарнаварском и тут же споткнулся: слова рассыпались, как бусы без нитки.

Исаран посмотрел на него спокойно, без тени раздражения, и легко перешёл на английский:

— Good afternoon, Mr. Hartman.

Джоэл облегчённо выдохнул, едва не рассмеявшись.

— Afternoon, sir, — ответил он уже увереннее. — Thank you for… well, switching.

— Sometimes it saves time, — заметил Исаран с лёгкой улыбкой, снова отщипывая кусочек хлеба.

Лиара рядом тоже улыбнулась.

Дальше разговор потёк на английском. Джоэл увлёкся. В какой-то момент заговорил слишком быстро, всё-таки перескочил на анекдоты, и в какой-то момент споткнулся о выражение лица эскани: напряжённое и почти испуганное.

Лиара положила руку Джоэлу на плечо.

— Говори чуть медленнее, милый. Эскани тяжело…

Исаран улыбнулся:

— Да, интересный факт, вызывающий у меня, как у полиглота, уныние. Говорить на других языках я не разучился, а понимать стало сложнее. Но ничего. Мне просто нужна практика.

Джоэлу ещё раз объяснили смысл и особенности клятвы. Он читал, глядя на то, как методично Исаран отламывает двумя здоровыми пальцами левой руки крошки и кидает их куда-то под дерево. Буквально в трёх шагах был пруд, а над ним — беседка, и вокруг неё плавала стая уток, как Джоэлу казалось, с укором что-то «комментируя» в адрес эскани.

Пальцы, неловкие, повреждённые, то и дело подводили его: хлеб выскальзывал и падал вниз. Но он не раздражался — напротив, улыбался Лиаре, словно мальчишка, застигнутый за шалостью.

— Видите, доктор Кашвад, — сказал он с лёгкой насмешкой над самим собой, — развиваю мелкую моторику.

Очередная крошка снова соскользнула, упала на землю, и муравьи сразу облепили её, торопливо унося добычу.

Джоэл остановился рядом, склонил голову.

— Простите, — сказал он, — но хлеб… муравьям? А не уткам?

Лиара и Исаран повернулись к нему одновременно, и их голоса прозвучали в унисон, с одинаковой интонацией, будто они заранее договорились:

— Уткам хлеб не полезен.

На миг между ними проскочила лёгкая, быстрая искра — взгляд, похожий на улыбку без слов.

Джоэл почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он вдруг ясно ощутил себя лишним свидетелем маленькой тайной близости, которая возникла не в словах, а в синхронности их голосов и взгляда. И всё же не мог не усмехнуться.

— Понял, — сказал он. — Экологическая осознанность на высшем уровне. Даже утиные желудки под защитой.

Лиара тихо рассмеялась, а Исаран ответил ему коротким кивком, как будто принимая шутку всерьёз — и вслух, и где-то глубже, за пределами слов.

По дорожке к ним подошли двое. Тот, что постарше, был немного похож на комиссара Коломбо, и плащ у него был похожий. Тот, что помладше, — тот самый типаж, который младшая сестра Джоэла называла «золотистым ретривером», хотя он был довольно смуглым, синеглазым брюнетом с волевым подбородком. В глазах светились ум, добродушие и немного стеснительности.

— А вот и свидетель клятвы, — кивнул «комиссару» Исаран.

Все заговорили на сарнаварском. «Комиссар» оказался действительно следователем Омаром Сарденом, обладателем того же редкого дара, что и эскани. Своего помощника он представил сам:

— Это толковый парень, молодой и умный городской стражник. Нужен мне кое для чего.

Исаран протянул руки — тыльной стороной вниз. Кисти были открыты, как пустые страницы, где ещё предстояло написать что-то важное. Без перчаток, без искусственных пальцев: при клятвах сарнаварцы избегают лишнего металла на теле. Тёплая кожа, шероховатая, сильные пальцы.

Джоэл ощутил, как сердце сбилось с ритма. Он опустился на одно колено, и кто-то сбоку негромко начал диктовать слова. Он повторял их, не спеша, точно каждое слово нужно было выдохнуть в ладони перед ним.

Сначала он боялся, что собьётся. Но вдруг заметил: руки эскани не дрогнули. Они держали его, будто принимали и его клятву, и смущение, и даже немой страх.

Сарнаварский понемногу стал возвращаться к Джоэлу.

«Я, Джоэл Хартман, клянусь быть верным справедливости и чести.

Клянусь хранить истину.

Клянусь служить справедливости.

Клянусь, что мои руки, язык и сердце не обернутся против эскани, пока живу и дышу.

Но если мой эскани преступит закон, я скажу об этом — не из страха и не из нежелания преступить клятву».

Когда Джоэл договорил, Омар Сарден сказал:

— Я хотел бы, чтобы и этот малец принёс вам клятву, мой эскани.

Парень сморгнул и, слишком пристально взглянув в глаза Исарану, сказал:

— Нтавар Сарден считает, что вы идиот, раз пошли в политику. Я так не считаю.

Исаран улыбнулся.

— И тем не менее, я с ним частично согласен.

Глава 25

Башенка Тахо выглядела игрушечной, будто её поставили сверху на огромный каменный дом ради шутки. Три этажа, винтовая лестница, съедающая половину полезной площади, увитая гирляндой из мелких лампочек, четыре окна в каждой комнате — и всё. Когда-то здесь держали голубей, но теперь башня принадлежала ей. Тахо до сих пор помнила, как «отвоевала» её у старейшины, отвечавшего за распределение комнат дома семейного плетения Нордели, размахивая руками, споря, доказывая, что именно здесь она сможет работать, думать, мечтать. Старейшина хмурился, молчал, потом сдался.

И только спустя несколько лет Тахо поняла: никто и не собирался на эту голубятню претендовать. Но это только прибавляло удовольствия. Первое время было тяжко. Целых три месяца она бегала принимать ванну к сестре и поставила походный биотуалет на первом этаже, пока не накопила достаточно, чтобы оплатить проведение канализации.

«В доме и так хватает комнат, если сумасшедшая девчонка хочет жить на голубятне — пусть сама оплачивает свои капризы», — сказал отец. Тахо лишь фыркала и обустраивала комнаты.

Теперь всё было по её: первый этаж разделён на две части: ванная комната и кухонный уголок, дверь из которого вела на плоскую крышу. Гостиная на втором этаже, естественным образом разделённая лестницей и окнами на четыре уютных сектора: там кресло и книги, там стол с бумагами, там ковёр и подушки, там её пошивочная мастерская. Вечно там стояли её ткацкий станок, громоздкие пяльцы, сундуки и шкатулки с нитками и тканями, коробки с бисером и вышивальными иглами.

Большую часть своей одежды она, конечно, покупала — времени катастрофически не хватало, — но иногда Тахо позволяла себе роскошь сотворить вещь «с нуля». Взять шерсть или лён, спрясть нитку, соткать ткань, выкроить, сшить и закончить всё тонкой вышивкой. Это был её личный способ спорить с миром: да, можно купить готовое, но куда интереснее доказать себе, что ты владеешь всем процессом — от прядильного колеса до последней петли на подоле.

Кровать на верхнем этаже стояла под балдахином — красивым, почти театральным, но главное — тёплым. Зимой в башенке, сколько ни затыкай щели, всё равно тянуло сквозняком со всех четырёх сторон. Под балдахином же можно было устроить маленький островок уюта и забыть о ледяном ветре, что с гулом ходил вокруг башни. Шкафы сюда не помещались — слишком много окон, слишком мало сплошной стены. Поэтому вдоль каждой стены выстроились комоды и сундуки, словно солдаты. Винтовая лестница посередине съедала львиную долю полезного пространства, но Тахо только усмехалась: ей нравился упрямый и несговорчивый характер её покоев.

Она любила эти крутые лестницы: утренняя беготня по ним заменяла зарядку. Впрочем… не всем.

Тахо остановилась посреди пролёта и нахмурилась. Исаран. С ним эти лестницы — проблема. Башня была бы для него пыткой. Она похлопала себя по щекам, чтобы сбить эти мысли.

— С ума сошла? — пробормотала вслух. — С чего бы ему вообще подниматься в мою спальню?

Тахо сдвинула все свои текущие проекты в дальний угол гостиной. Там теперь лежали стопки тканей, выкройки, пяльцы — всё смешалось в аккуратный хаос, уступив место одному, очень срочному делу: рубашке для Исарана.

Пришлось идти на компромисс: ткань красилась не в её любимый красный, а в спокойный синий. Свои волосы Тахо вплетала в ткань осторожно, почти незаметно.

И думала о том, что этот американец-блогер из Кашвад, на котором помешался весь Сарнавар, в чём-то прав. Сарнаварцы действительно обожают символы.

Вот и традиция такая есть — подарить выздоравливающему новую одежду, от начала до конца сшитую вручную. В идеале — руками дарителя.

Знак силы и новой жизни. В этот раз выбор распределили почти весело, словно жребий: Тахо досталась рубашка, Оскару — брюки, Супрану — ботинки, Меврану — шляпа. Лиара обещала пиджак, Эко Дзмарива — новое пальто. Остальные — кто что, от галстуков до перчаток. В общем, Исарана оденут с ног до головы в обновки.

Но Тахо пошла дальше. Она решила вплести в ткань ещё одну традицию — старую, интимную, почти забытое поверье. Говорили, что невеста, жена или возлюбленная может добавить в ткань собственных волос — делясь силой, судьбой, собой. Эту ткань она начала искать ещё, когда Исарану делали операцию. Он выжил, он пошёл на поправку, и Тахо долго благодарила Смерть, решившую его не забирать.

И теперь сшила из той ткани рубашку. Она не имела права так делать. Она ему никто. Никто. И всё же тайком выстригала тонкие прядки, пряча их среди ниток. Потом шла в салон к подруге своей сестры и делала наращивание, чтобы поредевшие волосы не бросались в глаза. Та, конечно, промолчит. Никому и в голову не придёт, что Тахо, чья визитная карточка — длинные густые волосы, потихоньку жертвует ими ради рубашки для Исарана. А ткань принимала её жертву молча, впитывала её упрямство и страх, как впитывает дождь сухая земля.

Тахо сбежала на кухню, спасаясь от собственных мыслей и слишком навязчивого шелеста ниток. И, конечно, её гостинец для Исарана оказался не менее ярким, чем она сама. В корзине — налитые красные яблоки, блестящие, как отполированные. Рядом — клубника, ещё пахнущая полем и солнцем. И плитки чёрного, почти обжигающе горького шоколада. Тахо глянула на всё это и улыбнулась.

Каждое яблоко, каждая ягода выглядели как маленькая декларация: «Да, это я, Тахо. Яркая, вызывающая, вся в красном и чёрном». Она взяла одно яблоко, повертела в пальцах и вдруг представила: а что, если однажды она выйдет… в зелёном? Что тогда? Да не меньше, чем небо упадёт на землю. Мысль её рассмешила, и смех отозвался эхом в пустой башенке. Ей нравилась эта собственная драматичность, этот вызов миру и самой себе.

В последний раз перед тем, как аккуратно сложить рубашку в коробку и перевязать её лентой, Тахо задержалась.

Она развернула ткань, дала свету пройти по каждой складке, проверила каждый стежок. И не удержалась — прижалась щекой к мягкому полотну, как кошка, что трётся о хозяина, смешивая запахи, оставляя свой след.

Ткань пахла красителями, льном, чуть — её собственными травяными маслами для волос. Но в её воображении уже всплывал другой вопрос: каким будет запах Исарана, когда он наденет эту рубашку? Какой у него одеколон? Она никогда не думала об этом раньше, а теперь вдруг стало важно.

Наверное, что-то простое. Ненавязчивое. Не кричащее, не требующее внимания. Как он сам — тихий, сдержанный и именно этим цепляющий сильнее любого громкого жеста. Тахо закрыла глаза, потёрлась щекой ещё раз — и резко отстранилась. Сложила рубашку, перевязала лентой и заставила себя отложить коробку в сторону. Её работа окончена. Всё остальное — уже опасные игры воображения.

Пост Джоэла в блоге

В Сарнаваре волосы — это не просто эстетика. Это часть символического кода, встроенного в культуру и напрямую связанного с их главной метафорой — нитями.

Когда я впервые заметил, что и мужчины, и женщины здесь чаще ходят с длинными волосами, я решил: «Ну, просто красиво». Но оказалось, что в этой стране нет ничего «просто красиво» — почти у каждого обычая есть корни и смысл.

Для сарнаварцев волосы — это внешнее проявление их нити судьбы.

Длинные волосы = длинная нить, которая тянется и вплетается в семейное плетение.

Заплетённые косы = знак связи с родом, с плетением. У плетений есть свои личные способы укладки волос и особенные украшения. У детей волосы часто плетут старшие — это ритуал, показывающий заботу.

Распущенные волосы = символ свободы, поиска, иногда даже уязвимости. Молодёжь часто так и ходит, особенно когда «ищет себя».

Срезанные волосы = тяжёлый знак. Обычно так делают в знак траура, обета или когда человек выходит из клана (становится бесплетельным). Это может быть и протест, и покаяние.

Кстати, в политике это тоже играет роль. Тахо Нордели, например, носит волосы распущенными — и это сразу читается как вызов: «Я сама выбираю, куда меня вплетёт судьба». А эскани, будучи «главным бесплетельным», по традиции должен держать волосы относительно короткими, показывая, что его личная нить больше не принадлежит какому-то одному плетению, а вплетается в судьбу страны.

Меня как айтишника особенно впечатлила ещё одна параллель. У нас в программировании есть строки кода, у них — нити. У нас «обрезать строку» значит убрать лишнее, у них «срезать волосы» — знак потери или перелома судьбы. Символика похожа, но у них это про жизнь, а не про софт.

В общем, теперь я понимаю, почему местные парикмахеры здесь больше похожи на философов: они не просто стригут — они интерпретируют.

Хотите — соберу подборку фото причёсок сарнаварцев и объясню, что они значат?

Пост Джоэла в блоге

Если вам когда-нибудь казалось, что в вашей стране волонтёров мало, приезжайте в Сарнавар. Тут проблема прямо противоположная: волонтёров больше, чем задач.

Мне рассказали забавную историю: в одном небольшом городке волонтёры настолько активно решали все вопросы, что в какой-то момент… просто закончились люди, которым нужна помощь. Да-да, всё починили, отремонтировали, всех поддержали. Пришлось ездить в соседние города — но и там своих добровольцев хватало.

Вся система держится на том, что у них есть общий портал — что-то вроде «биржи добра». Там можно увидеть заявки: от «помочь пожилой женщине установить солнечную батарею» до «сопроводить ребёнка в кружок» или «провести мастер-класс по шахматам». Любой, у кого есть свободное время и желание, выбирает и вплетается в общее дело.

Но сегодня я впервые увидел задание, которое выглядит… как квест из детектива. Управление Порядка и Безопасности выложило заявку:

— нужны волонтёры (особенно с дарами вроде «поиска сокрытого» или схожими);— задание: сортировка мусора в поисках ткани, предположительно женского платья, белого цвета, испачканного сажей, которым пытались что-то скрыть.

Ищут, кстати, особенно активно в нашем районе, вокруг дома семейного плетения Кашвад.

Я сперва подумал, что это шутка. Но нет — это официальный запрос. Выглядит так, будто ищут улику. И да, это волонтёрская работа — помочь полиции.

В Сарнаваре вообще стирается грань между «гражданским активизмом» и «правоохранительной системой». Для них помощь — это базовая реакция на проблему, независимо от того, бытовая это мелочь или потенциальное преступление.

В США волонтёрство часто связано с НКО и фондами. Здесь — это повседневность. Хочешь почувствовать себя полезным? Открыл сайт, выбрал заявку, поехал. Всё.

И, если честно, это работает.

Пост Джоэла в блоге

Чем больше я узнаю про систему медицины в Сарнаваре, тем больше у меня ощущение, что здесь медицина — это не только про «вылечить», но и про «вернуть человека к жизни».

Да, в стандартный пакет комплексной реабилитации входят физиотерапия, психотерапия, работа с телом и навыками. Но вот что меня поразило: при каждом отделении реабилитации после тяжёлых травм есть… стилист.

Стилист в больнице — не про моду, а про идентичность.

Это человек, который помогает пациенту подобрать новый образ, учит снова любить своё тело — изменившееся, но всё ещё своё. Одежда, причёска, аксессуары — это не «поверхностные мелочи», а часть возвращения уверенности.

Например, стилист, работавший с эскани Исараном, предложил ему сменить причёску, чтобы мягко скрыть несколько рубцов у виска и слуховой аппарат. Но дело не только в эстетике. Эти стилисты ещё и обладают подходящими дарами: одни умеют ускорять рост волос (что немаловажно для самоощущения, например, у онкологических пациентов) и «договариваться» с ними, чтобы они хорошо ложились. Другие тонко чувствуют человека и помогают выразить его внутреннее состояние через внешний образ.

Результат? К выписке наш эскани вышел не только восстановившимся физически, но и с новой причёской, которая помогла ему снова выглядеть так, как он себя чувствует, — собранным и уверенным.

P. S. Ребята, я облажался. Или, как говорит мой коллега Дмитрий из России: «Хотел как лучше, получилось как всегда».

В общем. Эскани Исаран передал мне через Лиару, что вовсе даже не чувствует себя собранным и уверенным (но просил пост не удалять. Моё мнение, даже ошибочное, не ложь. Просто непонимание).

Такие дела.

Глава 26

Запах манной каши был густой, сладковатый. Исаран лениво поковырял ложкой, не находя в себе сил съесть даже немного.

— Опять ничего, — с упрёком, но ласково сказала медсестра. — Мой Эскани, ты ж без еды не поправишься. Ну хоть хлебушек доешь.

Он криво усмехнулся, не споря.

Дверь скрипнула, и в палату вошёл следователь — в мятом костюме, с папкой под мышкой.

— Доброе утро, — коротко кивнул он и подошёл ближе.

Глаза его на секунду задержались на тарелке. Не потому что его занимал аппетит пациента, а просто потому, что он сам был голоден. Желудок предательски напомнил об этом. Он кашлянул и отвернулся, будто сосредотачиваясь на бумагах.

— По делу о покушении есть обновления, — сказал он сухо и раскрыл папку.

Медсестра вздохнула, поправила плед на коленях Исарана и вышла. В палате стало тише, и запах каши только сильнее резал нос — одному не хотелось есть, другому было неловко оттого, что очень хотелось.

Исаран заметил, как взгляд Омара задержался на тарелке. Не профессионально-внимательный — а чисто человеческий, голодный.

— Есть будете? — спросил он тихо, даже с оттенком иронии.

Следователь замер на секунду, а потом рассмеялся:

— Объедать выздоравливающего? За кого вы меня принимаете?

И тут же, не моргнув, добавил:

— Конечно буду!

Он придвинул себе стул, ловко перехватил ложку и принялся за кашу с видом человека, который наконец нашёл настоящую улику — горячую и съедобную.

Исаран смотрел, как тот ест, и впервые за утро почувствовал лёгкость. Иногда правильнее делить даже завтрак, чем тащить его в одиночку.

— Вы как будто три дня не ели, — заметил Исаран.

Омар, не прекращая, отмахнулся:

— Может, так и есть. Вчера не помню, обедал ли. А ужин точно пропустил. Работа.

И продолжил, будто в доказательство.

Исаран смотрел и вдруг поймал себя на том, что впервые за долгое время почувствовал настоящий аппетит. Как будто чужое удовольствие от простой каши вернуло ему вкус жизни. Он взял хлеб, отломил кусок и тоже положил в рот.

Пища оставалась всё той же, но ощущалась уже иначе.

Омар Сарден подмигнул ему:

— Что? Разыгрался аппетит? У меня сын был такой же малоежкав детстве, и на него всегда действовало, когда я рядом с аппетитом ел. Дочка говорит, есть во внешнем интернете какие-то люди, которые на камеру едят и этим деньги зарабатывают.

Исаран улыбнулся. Что-то такое он тоже слышал. Во всех этих трендах он ориентировался слабо. Это Лайна знала всё обо всём...

Думать о Лайне было неприятно. Неужели он не заслужил расставания глаза в глаза?

И тут же мысленно хмыкнул. Не заслужил. Проклятый дар. Она всегда его боялась.

Дверь открылась и вошла медсестра с ещё одной тарелкой каши. И строго сказала:

— Ну, мой эскани! Мой эскани должен знать, не поешь, , нажалуюсь вашему психотерапевту, он найдет у вас какие нибудь прстрессовое расстройство пищевого поведения, и вы ещё неделю как минимум, будете сидеть здесь ещё неделю, и ежедневно взвешиваться.

— Давайте сюда вашу кашу..

Завтрак закончился, и тон разговора сменился. Исаран сидел, положив обе руки на трость. Омар — напротив, папка раскрыта, ручка наготове.

— Мы не дёргаем тигра за усы? — спросил Омар.

— Нет, — ответил Исаран. — Мы выманиваем крысу из норы.

Омар едва заметно усмехнулся.

— И что будем делать, когда вылезет?

— Мне нужно, чтобы Шоланна знала: я всё знаю.

Омар что-то промычал.

— Чтобы задумалась. И раскаялась, если ещё способна.

Омар записал что-то.

— Сначала доказательства?

Исаран посмотрел в окно.

— И никаких спектаклей. Я не хочу, чтобы она поняла, сколько именно мы знаем.

— Не поймёт, — спокойно ответил Омар. — Пока сама не расскажет.

Исаран повернулся к нему.

— Ты думаешь, расскажет?

— Все что-нибудь рассказывают. Вопрос только в том, что именно.

На мгновение они замолчали.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, пока мы её раскачиваем, — сказал Исаран.

— Не пострадает.

Омар перевернул страницу.

— Проверю, над чем работал муж Шоланны в Институте изучения даров.

Исаран кивнул.

— Именно об этом я и хотел попросить.

Омар нахмурился:

— Думаешь, его смерть не на совести Ленгари?

— Ленгари умеют быть жёсткими, но не дураками. Перехватить у конкурентов заказ — обычная экономическая игра. Ради этого не убивают людей, которые в торгах даже не участвовали.

Он выдержал паузу.

— А вот исследования Сурдо куда интереснее.

Омар тихо присвистнул.

Исаран взглянул на мандарин в его руке.

— Сурдо владел магией огня. Какой дар у Шоланны? Что-то ментальное, насколько я помню? Кто этот загадочный огненный одарённый, который ей второй раз помогает? Ну, не второй же дар у неё открылся, в самом деле?

Исаран поднялся с кресла и подошёл к окну. Движение далось с заметным усилием — он опёрся тростью о паркет, другой рукой на подоконник.

— Точно, — Омар бросил кожуру на блюдце, но мандарин так и остался в его руке.

Исаран медленно кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на печаль.

— Она поймёт, что это я веду игру. И начнёт ненавидеть ещё сильнее.

— Пусть, — Омар пожал плечами. — Ненависть не мешает раскаянию. Иногда помогает.

Мандарин всё ещё оставался в его ладони. Он посмотрел на него как на чужой предмет и хмыкнул.

***

Исаран задержался у зеркала.

Брюки закрывали протез, туфли сидели безукоризненно — и не скажешь, что нога ниже колена ненастоящая. Новая рубашка, новый пиджак — всё по размеру, всё аккуратно. В старых вещах он теперь выглядел как мальчишка, надевший одежду взрослого.

Силиконовые пальцы легли на место, и кисть снова стала похожа на кисть. Прическа — работа стилиста при клинике — скрывала и рубец на виске, и крошечный слуховой аппарат. Левый глаз тоже больше не выдавал себя: правильный цвет, правильный блеск.

Он кивнул отражению, словно проверяя: ну? получилось?

Получилось.

И всё равно от этого образа веяло жалостью. Слишком собранно, слишком старательно естественно — будто каждый миллиметр тела прошёл через чьи-то руки и правку.

К счастью, его дар различал иллюзию и ложь. Исаран скрывал свои увечья лишь визуально, он не лгал о них напрямую, и потому его дар молчал.

Он взял трость и сделал шаг. Протез ноги отзывался чужеродным: вроде держит, но каждый толчок отдаётся в кость вибрацией, будто идёшь по металлическому настилу. Ему всё ещё казалось, что где-то слева нога короче — и рука непроизвольно тянулась проверить, ощупать, убедиться.

Силиконовые пальцы подчинялись, но память тела шептала: их там нет. Иногда хватало секунды, чтобы споткнуться на пустом месте. В глухом ухе не смолкал звон — тонкий, настырный, как комар в темноте. От него кружилась голова, и равновесие ускользало. Каждый шаг превращался в маленький штурм.

Он сжал трость так, что побелели костяшки. Зеркало отражало мужчину в костюме, собранного и уверенного. Но внутри это был человек, который ходит по канату и каждый миг боится сорваться.

Вчера у него был своего рода экзамен перед выпиской. Врачи проверяли, насколько он готов к жизни за пределами больницы.

Актовый зал был почти пуст. Стулья для наблюдающих врачей расставлены полукругом, перед ними — стол с минимальным оборудованием: трость, пара небольших гантелей, блокнот, чашка. На первый взгляд — обычная проверка. Для Исарана это был финальный рубеж трёх месяцев.

— Готов ли мой эскани? — спросила Лиара, стоя во главе комиссии.

Он кивнул, сев на край стула.

Первое испытание — равновесие и ходьба. Он встал, оперся на трость. Протез ноги слушался, но тело всё ещё шептало о своих ограничениях: вибрации отдавались в кости, память о травме не отпускала. Сделав несколько шагов, он чуть не пошатнулся — мгновение осечки, которое сразу превратил в контроль: сжал трость сильнее, выровнял корпус.

Следующий этап — мелкая моторика. Он поднимал чашку, ставил обратно, застёгивал пуговицы, завязывал шнурки. Пальцы двигались точно, но с напоминанием о своей «чуждости». Он ловил себя на привычке проверять рукой, что предмет на месте.

— Хорошо, — коротко отметила Лиара. — Теперь проверим ориентирование.

Исаран послушно выполнял задания. Ничего нового. Он поднимался и спускался по лестнице, проходил в проёмы, определял расстояние до предметов. Слушал аудиограммы, разбирая речь.

— Отлично, — сказала она. — Психологическая устойчивость.

Последним пунктом была «сидячая работа»: он должен был выполнить мелкие задачи за столом — записать список дел, поднять и расставить предметы, удерживать внимание. Он сделал всё спокойно, сосредоточенно, не торопясь.

В комнате повисла тишина. Лиара кивнула коллегам:

— Экзамен сдан.

Глава 27

Глава 31

Тахо проскользнула в здание любительского театра через боковой вход. Здесь всё было по-прежнему — тот самый запах, от которого её сердце сразу начинало биться быстрее: чуть пахло пылью, тянулся тонкий шлейф дешёвых духов, густым, сладковатым ароматом театрального грима. Смешивались запахи клея, краски, сыроватого гипса от декораций — и рождалась особая атмосфера, неповторимая, её родная.

Она позволила себе тихую улыбку. Теперь Тахо могла признаться самой себе: она счастлива, что проиграла выборы. Венец эскани связал бы её по рукам и ногам, превратил бы в символ, в должность, в тяжёлую функцию. А сейчас она — свободна. Свободна приходить сюда, на эти репетиции, где всё было живым, настоящим.

Труппа была маленькая и на первый взгляд смешная: нейрохирург, ведущая прогноза погоды, пожилой дворник, учительница с мягким голосом, неунывающая домохозяйка, строгий профессор с неожиданным чувством юмора и она — политик, почти ставшая правительницей. Все они два раза в неделю собирались ради общего чуда. И раз в месяц давали спектакль. Эти дни для Тахо были праздником.

Особенно — рядом с Самирой. Подруга, режиссёр, напарница. Одна из двух её самых близких подруг. Сейчас Самира занималась с подростками — шумной, горящей восторгом труппой старшеклассников. Юноши и девушки шестнадцати лет, с глазами, полными света. Они только что вернулись вместе с ней из Атросты — города на побережье, матери сарнаварского театра. Там, среди старых театральных стен и морского воздуха, они заняли первое место. Пьеса молодого драматурга, столь же юного, как и сами актёры, стала их триумфом.

За эти дни Самира прислала Тахо множество сообщений в нити — видео, голосовые и текстовые — о том, как проходит фестиваль. Когда Тахо не могла уснуть, она пересматривала и переслушивала их.

В памяти Тахо вспыхнул тот момент — крики радости, фейерверки над заливом, Самира, сияющая от счастья. И Тахо тогда подумала: вот он, настоящий смысл. Не власть и не титул, а это — сцена, свет, голос, который доходит до сердца.

Тахо поднялась по узкой лестнице в зал, за кулисы.

Самира стояла посреди зала, в своей привычной позе: руки в стороны, как будто она обнимала весь мир сразу. Вьющиеся волосы выбивались из небрежного пучка, на носу сидели очки, съехавшие набок, а глаза горели. Она командовала мягко и резко одновременно — так, что даже самые задиристые подростки слушались без лишних слов.

— Вы должны чувствовать! — кричала Самира, и в её голосе была та самая страсть, от которой стены оживали. — Не произносить реплику, а проживать её!

Тахо остановилась на краю сцены и невольно улыбнулась. Как же она любила смотреть на Самиру в такие минуты.

— О, а вот и наша дивная трагическая муза! — заметила её Самира и расплылась в улыбке. — Господа и дамы, встречайте: проигравшая выборы, но выигравшая свободу — Тахо Нордели!

Подростки дружно зааплодировали, кто-то крикнул: «Браво!» — и засмеялся.

— Ты всегда драматизируешь, — ответила Тахо, шагнув вперёд и театрально поклонившись. — Но раз публика требует — я готова сыграть и это.

Они переглянулись — и обе рассмеялись.

Самира порывисто подала обе руки Тахо и повела к креслам первого ряда.

— Ты, конечно, должна посмотреть, как мы репетируем.

— За этим я и пришла.

На сцену вышел мальчик с книгой — рассказчик.

— Давным-давно, в мире ином, родились близнецы.

Один — ясный, как утро, его звали Созиданием.

Другой — мрачный, как ночь, его звали Разрушением.

Они делили одну колыбель, один воздух, но разные сны.

Двое актёров вышли вперёд. Один — в бело-зелёном плаще, другой — в чёрно-зеленом. Они двигались зеркально, как отражения в воде, не касались друг друга. У них в руках было по двусторонней маске, которую они постоянно переворачивали, — с мужским и женским лицом.

Какой знакомый образ… Тахо нахмурилась. Где она видела что-то подобное?

— Я собираю силы, чтобы строить, — сказал Созидание. — Я делаю боль кирпичами, а слёзы — водой для ростков. — Я собираю силы, чтобы ломать, — отозвалось Разрушение, и в его голосе было не зло, а холодное удовольствие. — Я делаю боль оружием, а слёзы — реками без берегов.

Дети кружились, как в танце. Один строил воображаемую стену, другой рушил её — и в этом разрушении рождались нгвое, словно и он невольно творил.

Рассказчик продолжил:

— Когда народ погибал, Созидание перенёс всех, кого сумел, в новый мир.

Но с ним пробралось и Разрушение.

У него не осталось народа, но он нашёл пищу в отчаянии. Они всё так же идут рядом:

один зовёт к надежде, другой — к безысходности.

На сцене актёры-дети изображали людей, окружённых духами. Одни тянулись вверх, другие падали, застывая в полутьме.

— Человек всегда будет плакать, — произнёс Созидание. — Но пусть слёзы питают ростки. — Человек всегда будет плакать, — ответило Разрушение. — Но пусть слёзы душат его самого.

Свет на сцене разделился надвое — зелёный и красный, и два духа застыли в этом сиянии, отражая друг друга, пока зал наполняла тишина.

Тахо чуть подалась вперёд, ловя ритм, дыхание, подтекст. Но в какой-то момент мысли ускользнули от сказки.

Она уже думала не о пьесе, а о человеке, который тоже когда-то выбрал — не разрушать. И когда разрушили его самого… он всё равно продолжил созидать.

Улыбка скользнула по её губам — не вовремя, на самой мрачной реплике.

Самира заметила. Подошла сбоку, тихо, как хищница, и наклонилась к самому уху:

— Ты не на сцену смотришь. Вглубь себя. У тебя глаза сейчас совсем не театральные. Но то, на что ты смотришь, — твоя главная драгоценность.

Тахо вздрогнула, сжала пальцы на коленях:

— Что? Нет… просто задумалась.

Самира прищурилась, усмехнулась — та самая улыбка, от которой не спрячешься:

— Задумалась, говоришь? Так обычно смотрят, когда влюблены.

Тахо отвернулась к реквизиту, будто вдруг чрезвычайно заинтересовалась старой декорацией — солнцем из папье-маше, довольно страшненьким, с облупившейся краской. Но его и не менее кривоватый подсолнух обожали все труппы от шести до шестнадцати лет и дважды возвращали назад с помойки. Так что руководство смирилось с присутствием этих двух монстров в репетиционном зале.

На сцене в этот момент кто-то снова произнёс:

— «Мы — страна, которая жива, пока помнит».

***

Раз в месяц вечер в доме семейного плетения Нордели начинался одинаково уже долгие годы.

По широкой мраморной лестнице, боком, приглушая смех, прокрадывались три женщины — каждая со своим пакетом, виноватым выражением лица и неизменной конспиративностью студентов, решивших прогулять лекцию.

— Девочки, ведите себя хорошо, — произносила с улыбкой мать Тахо, стоя у подножия лестницы.

Эта фраза звучала неизменно, хоть «девочкам» давно уже было под сорок, и каждая могла бы возглавить страну, театр или армию.

Тахо, прижимая к груди два крафтовых пакета, в которых побрякивали бутылки вина (красного, разумеется — она держала марку даже в цвете напитка), ответила привычным:

— Конечно, мама. Мы — образец приличия. — Образец чего? — хихикнула Самира.

Майра — круглолицая, мягкая, в вязаном свитере, мать четверых детей — только покачала головой:

— Мы и в прошлый раз «вели себя хорошо». — Это был арт-перформанс, — возразила Тахо, уже открывая дверь в свою башню.

Апартаменты Тахо находились на самом верху дома Нордели — трёхэтажная башня с узкой винтовой лестницей, где каждый сантиметр пространства был личным. Первый этаж — прихожая и ванная, второй — гостиная с кухонным уголком, третий — спальня с узкими окнами и видом на крыши города.

Когда они втроём поднимались по лестнице, воздух наполнялся запахом еды и смехом. Из пакетов появлялось всё, что в обычные дни каждая из них запрещала себе: картошка фри, бургеры, лепёшки с сыром, шоколадные пирожные.

— Нам нужна хоть какая-то компенсация за цивилизованность, — философски заметила Майра, разливая вино по бокалам.

Вскоре башня наполнялась музыкой — старыми хитами, чем-то лёгким и романтичным. Они танцевали босиком, пели в три голоса, фальшивя и смеясь, пока кто-то не проливал вино или не падал на ковёр с подушкой.

А потом, уже успокоившись, сидели втроём, закутавшись в одеяла, с бокалами в руках, и делились тем, что накопилось за месяц. Майра рассказывала о проделках детей, Самира — о премьере, актёрах и странных зрителях, а Тахо — о парламентских дебатах, новых законопроектах и о том, как сложно быть «взрослой», даже когда тебе уже давно положено.

— А ведь всё равно счастье — это встретить вечер вот так, — сказала Майра однажды, глядя на огни города внизу. — Да, — ответила Тахо, подливая вино. — И пусть никто не догадывается, как мы его добываем.

— Так рассказывай, — потянула Самира, развалившись на подушках и подбрасывая в рот зефир. — Как он выглядел? Эскани вернулся, герой, легенда — а мы даже не видели! — И не говори, — поддакнула Майра. — Я видела только репортаж. Камеры, официальные комментарии — ни слова о том, какой он на самом деле.

Тахо молчит пару секунд, греет ладони о чашку. На щеках дрожит отражение свечей — они у неё тут вместо торшеров. Башня, вид на город, ветер шуршит по стёклам. В комнате уют и доверие.

— Высокий, — тихо говорит она наконец. — Странно даже… я забыла, насколько. Те разы, что была у него, он всё время сидел.

Он не вставал ни при ком, пока не научился ходить так, что протез почти незаметен. Трость ему Супран подарил. Она не столько для опоры…

Самира перестаёт жевать:

— Значит, всё-таки болит.

— И всё же, — говорит Майра, прищуриваясь, — не сломлен?

Тахо качает головой:

— Нет. Ни капли. Он будто стал другим… но не меньше собой.

Самира вздыхает театрально:

— Ну всё, точно влюбилась.

— Ага, — вторит Майра. — Это очень драматично. В твоём стиле, Тахо.

Тахо смеётся, отмахивается, бросает подушку. Смех эхом заполняет башню. На столе остывает пицца, играет тихая музыка.

Она улыбается — чуть виновато, чуть счастливо.

— Он выглядит спокойно, — наконец говорит она. — Спокойно и собранно. Но я видела, как у него дрожат пальцы, когда он берёт чашку. Не страх, не слабость… просто напряжение человека, который слишком много держит внутри.

Майра молча кивает. Тахо продолжает, будто сама удивляясь своим словам:

— Знаете, я ведь была в приёмной комиссии. Вместе с его реабилитологом — Лиарой — принимала перестановки в личных покоях. С первого взгляда и не скажешь, сколько всего пришлось изменить для него: широкие проходы, поручни в ванной… От осознания, что это навсегда, становится горько и тошно. — И ещё Лайна Вертхайа… Она сейчас во Франции. Понимаете?

Подруги сочувственно переглядываются, кто-то протяжно «ммм»кает.

Майра пробормотала:

— Может быть, что ни делается — всё к лучшему?

Самира тут же оживляется:

— Ну и что ты ему подарила? — не выдерживает, хитро прищурившись. — Гранатовый сок?

— Или клубнику в шоколаде, — добавляет Майра, едва сдерживая улыбку. — В твоём стиле.

— А может, корзину красных яблок и гранатов?

Тахо заливается смехом — громко, звонко, запрокидывая голову:

— Ах вы… знали же, что попадёте в точку! Ладно, признаю: я себе не изменила. Но рубашку-то я соткала синюю! — Она торжественно поднимает палец, будто ставит последнюю точку в споре.

***

Посты Джоэла 1. О домах и дворцах Нашёл интересную закономерность: сарнаварцы, если находят удачную архитектурную форму, повторяют её везде — от деревенских домов маленького плетения до дворцов и жилых комплексов на триста квартир. Есть в этом что-то пчелиное… В основе всегда прямоугольник с внутренним садом. Там обязательно есть источник воды, хотя бы три дерева, что-то вроде холма и площадка для тренировок. Спальни смотрят внутрь двора, общественные помещения (гостиные, кухни) — наружу. Исключения только два: резиденция эскани и городские монастыри, где окна выходят лишь во внутренний двор. Балконы, увитые зеленью, защищают дома от шума и пыли. 2. Ванные в Средние века Удивительно, но даже в домах, построенных в Средние века, к спальням прилагались примитивные ванные комнаты. Воду носили с улицы, ванны были деревянными, а вместо ватерклозета — дырка в полу. Но сама идея «каждой спальне — своё место для умывания» была нормой. Думаю, именно эта приверженность чистоте помогла Сарнавару обойтись без эпидемий. Пока во внешнем мире выливали содержимое ночных горшков из окон, сарнаварцы полоскали руки в каменном стоке во дворе. 3. Вода и мусор В каждом дворе когда-то был колодец. Сегодня они остались скорее декоративными и часто превращаются в фонтанчики. Воду в города подавали централизованно — прямо как в Древнем Риме. Ещё одна древняя традиция — общественные туалеты на перекрёстках и в парках. Их перестраивают, обновляют, но они были здесь всегда. Сортировка мусора — тоже не новость. Пищевые отходы превращались в удобрения, остальное шло в переработку. Профессия сортировщика мусора всегда была уважаемой и прибыльной. 4. Браслет здоровья Иногда кажется, что современные технологии у сарнаварцев были всегда — просто в другой форме. Вот пример: браслет здоровья. Тканый браслет, где в последовательности узоров зашифрованы диагнозы, аллергии, особенности организма. Если человек терял сознание, любой мог «прочитать» браслет и понять, что делать. Сегодня есть электронный аналог с QR-кодом, ведущим к защищённому профилю. Но сарнаварцы предпочитают носить оба варианта: старый — для традиции, новый — для точности. 5. Чтение узоров Ошибиться в «прочтении» браслета практически невозможно. В школе есть отдельный курс по чтению узоров — медицинских, государственных, узоров плетений. При необходимости его можно пройти заново. А все, кто работает с людьми — учителя, продавцы, полицейские, официанты, администраторы, таксисты, — обязаны сдавать экзамен на чтение узоров. Это часть культуры: каждый умеет читать людей буквально. 6. Нет стыдных болезней В Сарнаваре нет понятия «стыдная болезнь». Всё, что обычно скрывают: наследственные, психические или передающиеся половым путём заболевания — здесь обозначают прямо в узоре или QR-коде. Стыдно только одно: не лечиться. Намеренное скрытие диагноза воспринимается как безответственность. А вот открытость считается естественной. 7. Неизлечимые болезни Что касается неизлечимых болезней — тут тоже нет клейма. Ответственность понимается как «делать всё возможное, чтобы жить максимально полно». Поддерживающая терапия, облегчение симптомов, поиск новых методов — всё это считается нормой. А дальше уже философия: «твоя нить не обрывается, просто в неё вплетается новый узор». 8. Места тишины Иногда мне кажется, что сарнаварцев можно описать как «нацию радикальных экстравертов». Они всегда вместе, всегда на связи, всегда включены в общественную жизнь. Но это и правда, и неправда одновременно. Здесь есть так называемые «места тишины» — и это не только храмы, музеи и библиотеки. Это ещё беседки во внутренних двориках, ниши со скамьями прямо в стенах домов, отдельные столики в кафе, куда никто не подсаживается. Если сарнаварцу нужна тишина, он её получит. Меня поражает, как у них отсутствует идея «так не принято» или «что люди скажут». Если твоё действие никому не вредит — значит, оно нормально. А если ещё и приносит пользу — вообще замечательно. 9. О детях В Сарнаваре к детям относятся очень просто и одновременно очень серьёзно. Есть выражение: «Дитя твоё до восемнадцати лет. А потом это либо твой друг, либо твой враг, либо просто знакомый». Это не метафора — так они реально живут. Родители вкладываются в ребёнка максимально, пока он растёт. Но после совершеннолетия никто никому ничего не «должен». Если у вас хорошие отношения — вы будете как друзья. Если отношения испортились — никто не делает вид, что «семья превыше всего». Да, можно вообще разойтись как чужие люди. Но при этом из плетения человек не уходит, даже если отношения с родителями испортились. Плетение — это нечто большее, чем нуклеарная семья. Это целый организм, где каждый вплетён в общую ткань. И разрыв с матерью или отцом не равен изгнанию из рода. Мне поначалу казалось это жёстким. А потом я понял: здесь ценят свободу выбора и честность. Никто не цепляется за кровное родство как за гарантию. 10. Сшиватели Что делать, если ребёнок реально становится врагом? Конфликты внутри плетений бывают — и ещё какие. Но здесь действует простое правило: «Не хочешь дружить — не дружи, но общее дело делай». То есть на личном уровне можно вообще не общаться. Но когда речь идёт о хозяйстве, проектах, выборах — все обязаны сотрудничать. Для этого есть специальные посредники — их называют «сшиватели». Это что-то среднее между медиатором, психологом и арбитром. Их задача — не заставить людей любить друг друга, а сделать так, чтобы плетение не развалилось. И знаете, что самое странное? Это работает. Даже если у тебя личный враг в семье — на общем собрании он всё равно сидит рядом, и его голос весит столько же, сколько твой. Сшиватель приходит, усаживает обе стороны за стол и говорит: «Мы не о чувствах, мы о деле». Он не заставляет прощать, не давит на эмоции, не читает морали. Его задача — вплести разорванные нити обратно в общее полотно. Часто у сшивателей есть свой дар: умение чувствовать мотивы, сглаживать эмоции или просто говорить так, что тебя невозможно игнорировать. Но даже без этого они обязаны пройти длинное обучение. И вот что меня больше всего поразило: в Сарнаваре не стыдно признать, что твоя семья не справляется. Наоборот, пригласить сшивателя — это как пригласить врача. Если болеет тело — идёшь к врачу. Если болеет плетение — зовёшь сшивателя. 11. Личные покои эскани Если обычный дом семейного плетения в Сарнаваре уже впечатляет, то дворец эскани выглядит как его «версия XXL». Представьте четырёхугольное здание, примерно в пять раз больше дома крупного плетения (а гостиная у Кашвад, между прочим, — 760 квадратных метров!) и ещё на три этажа выше. И дворов у него побольше. Не один большой, а много маленьких двориков, галерей, зимних садов. И где-то в лабиринте коридоров внутри этого гиганта спрятан «домик» поменьше — уменьшенная копия семейного дома. Там живёт сам эскани. Личное жильё всегда с постом охраны у дверей и без единого окна наружу — только во внутренний двор. Собственно, окон наружу и не получится сделать — вокруг дворец. Внутри всё разделено по этажам по той же системе, что и везде: Цокольный этаж — хозяйственный: кухня, прачечная, спортзал, бассейн. Первый этаж — общественный: гостиная, приёмная, столовая, библиотека, плюс комнаты для дежурных — охранников, постельничих, горничных, секретаря, вестника и даже дежурного врача. (Кстати, два раза в неделю в этом кабинете принимает Лиара.) Все они работают посменно и могут отдыхать там же, пока не нужны. Второй этаж — спальни. И, как в любом сарнаварском доме, обязательный внутренний сад: фонтан, скамейки, беседка. Короче говоря, дворец — это не «сказка про золото и люстры», а очень функциональная и живая структура. Огромный дом, где всё подчинено правилу: «и личное, и общее должны работать вместе».

Глава 28

Сад у покоев эскани был особенным — небольшим, но очень уютным, тёплым, накрытым стеклянным куполом, который в хорошую погоду раскрывался, как цветок, а зимой или в плохую погоду превращался в крытую оранжерею. Здесь всё росло чуть гуще и мягче, чем в прочих дворах и садах дворца. Пышные кусты мирта и лаванды образовывали полукруги вокруг аллей, фонари под зелёными стеклянными колпаками светили мягко и умиротворяюще. Пахло влажной землёй и жасмином, водой и нагретым за день камнем.

Он сидел на низкой скамье в тени платана, где камни под ногами всё ещё хранили дневное тепло. Воздух был густ, как мёд, стрекотали сверчки, за стеной шуршала вода в канале.

Да, в таком месте Омару с его артритом пришлось бы худо. Камень быстро остывал после полуночи, и Маарив невольно ёжился, представляя, как тот бы мучился здесь, пробуя присесть или сменить позу.

Он дежурил не каждую ночь — через одну. У него был сменщик, о котором он ничего не знал. Ни имени, ни голоса. Только лёгкий след в журнале охраны: «Допуск подтверждён».

Так велел Омар. Никаких личных контактов, никаких разговоров. Каждый из них появлялся и исчезал, словно тень, как и положено при их службе.

Проход к посту шёл под землёй — узкий тоннель с гулкой аркой, соединявший главный корпус дворца с садом у покоев эскани. Маарив спускался туда через дверь за кухней, где вечерами дежурил сонный помощник повара. Иногда Маарив просто растворялся за его спиной, пользуясь даром. Наверху, за окнами второго этажа, горел мягкий свет.

Эскани ещё не спал. Маарив сидел в тени под аркой, тело почти сливалось с чернотой стены. Дар «растворения в тенях» делал остальное — если не двигаться, даже камера не ловила контур. Он слушал лёгкий плеск воды и думал: странно, что место, где решается судьба страны, может быть таким тихим, почти домашним.

И в этой тишине он постепенно переставал чувствовать себя стражем — становился просто человеком, которому доверили чужой покой. Он не сидел на одном месте. То на скамье, то залезал на дерево. Наверху зажигался свет.

Ровно в восемь Исаран завершал дела, откладывал планшет и документы и садился у окна, склонив голову. Иногда он просто смотрел в темноту сада, иногда — шевелил губами, читая молитву.

Во время молитвы он всегда гасил свет, и в темноте оставался только контур — человек, который выжил и теперь пытается снова жить. Маарив слышал обрывки — что-то о милости, о прощении, о том, чтобы суметь остаться спокойным.

Он отворачивался. На курсах телохранителей им говорили: «Никогда не подслушивай личное — охранять, а не знать». Но удержаться было трудно.

В один из вечеров свет во дворце не гас ещё долго. К Исарану приходил психолог — пожилой мужчина в сером костюме. Маарив видел их тени на занавеси.

Сначала — спокойные силуэты, потом один наклонился вперёд, До Маарива донёсся обрывок разговора:

— Вы не испытываете злости в её адрес?

— Нет. Не могу, — тихо ответил Исаран.

Маарив закрыл глаза, будто пытаясь стереть услышанное.

— Я не могу злиться на людей или ненавидеть их. Я... понимаю их слишком хорошо. Я понимаю их правду. Ненависть разрушит в первую очередь меня.

Он не имел права знать это. Но теперь — знал.

А били и веселые вечера... Как то раз в гости пришли родители Голоса Эскани, нтавары Далар и Эсме Дзмарива. В такие вечера из покоев доносились голоса, смех и запредельно прекрасные ароматы. Эскани сказано было соблюдать диету и избегать острого и жареного, и нтавар Эсме как-то умудрялась обходить многочисленные запреты и готовить из разрешённого перечная продуктов так, что у Маарива отнимались ноги и мозг.

— Я всё-таки не понимаю, зачем столько, — говорил эскани. — У меня холодильник не резиновый.

— В комнатах персонала тоже есть холодильники, — спокойно отвечала Эсме.

— Ты предлагаешь мне захватить холодильники персонала?

— Я предлагаю моему жскани не голодать.

— Это разные вещи.

Далар рассмеялся.

— А ты помнишь, как Эко в детстве...

— Папа.

— Что? Плакал над тарелкой с...

— Не надо.

— Почему?

— Потому что ты сейчас расскажешь историю, которую уже рассказывал двадцать семь раз.

Но нтавар Далар всерано рассказывал очередную историю о детстве сына...

— Кстати, а как там Совет? После последних заявлений по поводу...

Эскани мгновенно поднимал руки и закрыл ими уши.

— Нет. Мы же договорились.

Разговор снова перетекал на повседневные темы. Обсуждали спорт, и новые книги и кино, подшучивали над нежной любовью эскани к одному фильму... Расспрашивали эскани о его успехах в реабилитации.

Голос эскани обычно вмешивался время от времени'

— Ты устал.

Эскани едва заметно мрачнел.

— Нет.

— Устал.

— Я нормально себя чувствую.

— Я знаю тебя. Мама, отец, ему надо прилечь ...

Исаран замолкал.

Маарив уже несколько раз слышал эту фразу. И каждый раз после неё лицо Исарана становилось чуть печальнее.

***

Приходили и другие гости. Довольно часто - эскарены. С Супраном чаще всего эскани молча играл в нарды, изредка перекидываясь парой слов, с Мевраном вначале воздух становился наэлектризованным, спор вёлся направленных тонах, в потом вдруг спадал и находилось устраивающее обе стороны решение...

И каждый раз когда эскани начинал казаться расслабленным, появлялся Эко Дзмарива, с напоминанием об отдыхе, о слабости, о том что нельзя перенапрягаться.

***

Другой вечер. Исаран двигался по комнате с осторожностью. Сначала слышался мягкий звук трости, потом — стук металла о мрамор, потом — скрип, постукивания... Маарив понял, что тот снимает протез и на костылях идёт в ванную.

Захотелось отвернуться, но взгляд сам цеплялся за окно — за отражение света, за человеческое упрямство в каждом движении. Были ночи, когда Маарив едва удерживался, чтобы не вмешаться.

Однажды он, как обычно, проводил взглядом эскани, медленно проходящего из спальни в ванную. Исаран двигался без протеза — только на костылях. В полутьме его силуэт казался призрачным, будто вырезанным из лунного света. И вдруг — глухой звук, короткий вскрик.

Маарив подался вперёд, но замер. Вскоре послышалось дыхание — тяжёлое, сбивчивое.

Он видел сквозь занавесь, как Исаран сидит на полу, прислонившись к стене, одной рукой обнимая здоровую ногу, а другой беспомощно сжимая костыль.

Минут пятнадцать он просто сидел, глядя перед собой, как будто вгрызаясь взглядом в пустоту.

Потом в дверь постучал дежурный постельничий:

— Мой эскани, всё ли в порядке?

Ответ прозвучал ровно, спокойно, даже немного устало:

— Я справлюсь. Благодарю.

Шаги за дверью удалились. И только тогда Исаран, глядя в потолок, зашептал — негромко, с таким мастерством, что любой сапожник позавидовал бы: цепочку грязных, но удивительно изощрённых ругательств.

Потом эскани перевернулся на бок, подтянул здоровую ногу, опираясь на неё и на край стола, и медленно приподнялся. Всё движение заняло, наверное, минуту, может, чуть больше. Сначала руки, потом одно колено — рывок, короткий, решительный. Застыв на месте, он отдышался, снова поднял костыль и, хромая, добрался до ванной.

Бывало, что свет не гас. Исаран сидел в гостиной, читал или беседовал с постельничим, они играли в карты или шахматы, обсуждали поэзию. Или Исаран просто ходил из угла в угол... Или лежал на постели ничком, иногда выдавая долгий протяжный не то стон, не то рык. Иногда постельничий делал ему укол обезболивающего или массаж.

Так проходили ночи.

Маарив привык не спать — дремать в полглаза, прислушиваясь к миру. В три ночи Исаран обычно вставал, пил воду, иногда надолго останавливался у окна. Тогда казалось, что он видит сквозь темноту прямо в сад, и сердце Маарива сжималось: вдруг замечен?

Но Исаран просто смотрел, будто видел что-то своё.

Глава 29

Глава 33

Маарив очнулся от того, что Омар тряс его за плечо. С трудом разлепил глаза — перед ним стоял начальник, насупленный, с неизменной кружкой кофе в руке и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.

— Ты чего спишь? На спи. Всё интересное проспишь, — проворчал он, чуть громче, чем следовало в закрытом помещении.

Маарив, щурясь, сел на край щедро выделенного ему Омаром матраса, потер глаза, кинул взгляд на часы- чуть за одиннадцать.

— Чего ты хочешь от человека, который отдежурил всю ночь? — хрипло отозвался он.

Омар фыркнул, но уголки губ дрогнули — как у человека, который, пожалуй, всё понимает, просто не собирается показывать.

— Впрочем, если хочешь поесть и помыться — у тебя есть два часа, — сказал он, глотнув кофе. — Потом встречаемся в половине третьего. У Чёрного Дрозда.

Дверь за ним закрылась, оставив Маарива в густой тишине полудня. Сквозь жалюзи в комнату просачивался полосами солнечный свет, пахло выдохшимся кофе и металлической пылью кондиционера.

Он потянулся, гулко хрустнув плечами, поднялся и пошёл умываться. Вода была чуть тепловатой, зеркало — мутноватое. Всё как всегда. И всё равно странное послевкусие оставалось — будто сны, которые он не запомнил, были важнее предстоящего дня.

К половине третьего он уже стоял перед «Чёрным Дроздом». Статуя была куда больше, чем он представлял. Бронзовая группа на низком постаменте: мужчина и женщина, в одеждах позднего Средневековья, — Шавнэ и Шомар, знаменитые купцы, решившие однажды, что торговля с внешним миром важнее страха. Они действительно доехали — и там же сгорели.

Шавнэ — красивая, тонкая, с лицом, устремлённым вверх. Шомар — рядом, с рукой на груди, будто всё ещё пытается её защитить. На его плече — бронзовый дрозд, почти живой: крыло чуть приподнято, клюв приоткрыт, словно вот-вот издаст крик.

Их имена и правда означали «чёрный» и «дрозд» — так и получилось: Чёрный Дрозд.

У ног — пятеро детей. Мальчики и девочки разных возрастов, с лицами, отлитым с фотографий. Они смотрели в разные стороны — будто пытались понять, где оказались.

Маарив знал историю — все знали. Пятеро детей исчезли между 1930 и 1943 годами, по слухам, похищенные людьми Аненербе. Тогдашние сарнаварцы молчали, но потом — родилась легенда. Что из тех поисков и выросла организация, которую теперь называли «Чёрный Дрозд» — полумифическая, наполовину разведка, наполовину ангел-хранитель тех сарнаварцев, кто жил за пределами страны.

Он обошёл статую, глядя на лица. Под бронзой кое-где уже проступала зелень окиси, а в глазницах детей — скопившаяся за ночь дождевая вода.

Омар стоял у входа в Институт, с папкой под мышкой и тем же выражением усталого раздражения, с которым будят младших по званию.

— Пришёл? — спросил он. — Ну, тогда слушай.

Маарив бросил последний взгляд на бронзового дрозда. Птица глядела на него в упор — так, будто знала больше, чем положено мёртвой бронзе.

Институт Изучения Даров всегда производил странное впечатление. Снаружи — бетон и стекло, вылизанная строгость административного здания. Внутри — запах старых книг, чая и какой-то почти монастырской тишины.

Маарив шёл рядом с Омаром, стараясь ступать чуть тише. Он чувствовал себя школьником, которого привели в кабинет директора. Впрочем, Омар, кажется, тоже немного нервничал — только прятал это за привычным ворчливым тоном.

— Не зевай, — пробурчал он. — Учёные, знаешь, какие. Скажешь слово не так — потом будешь месяц письма писать, чтобы тебя хоть кто-то понял и принял вторично..

Их встретил сухощавый мужчина лет шестидесяти, с аккуратной бородкой и внимательными глазами, будто он всё время проверял, не врёт ли собеседник. На бейджике значилось: доктор Ровен Асталь, нейромагнетолог.

— Проходите, господа, — сказал он негромко. — О вас меня предупредили.

Кабинет был завален бумагами и моделями мозга, в которых вместо синапсов мерцали тонкие нити света. Маарив не мог отвести глаз: казалось, будто это живые существа, медленно дышащие в ритме тишины.

Омар кашлянул.

— Нас интересует два вопроса. Коротко. Первое — над чем работал Сурдо Кашвад. Второе — возможны ли люди с двумя дарами, но не слившимися в один.

Доктор Асталь чуть поднял бровь.

— Сурдо Кашвад… Это имя давно не звучало. Он был в комиссии по адаптивной теории Даров. Пытался доказать, что дар — это не константа, а спектр. Что в человеке могут существовать два и более активных потенциала, просто один из них — подавлен основным.

— И что, доказал? — хмыкнул Омар.

— Почти, — ответил Асталь. — Он погиб, не успев завершить серию экспериментов. После его смерти работы засекретили. Но я видел отчёт. Там говорилось, что один из испытуемых проявил два дара одновременно.

Маарив вскинул глаза.

— Это возможно?

Учёный задумчиво постучал пальцами по краю стола.

— В теории — да. На практике — разрушительно. Дары конфликтуют. Как две разные волны, накладывающиеся с противофазой. Тело выдерживает недолго. Психика — ещё меньше.

Омар медленно кивнул.

— А если второй… пробуждается?

— Тогда всё зависит от того, что именно пробуждает, — тихо сказал Асталь. — И кто. Знаете, вероятно второй дар пробуждается от сильного стресса...

Он посмотрел на них с каким-то сочувствием.

— Спасибо, доктор, — коротко сказал Омар, поднимаясь. — Есть еще несколько специалистов с которыми я хотел бы поговорить. Но знаешь, — он остановился у окна, где внизу зеленел сад института, — всегда полезно услышать подтверждение. Особенно когда речь идёт о вещах, которые вроде как невозможны.

Он взглянул на Маарива.

— Учись слушать не то, что тебе говорят, а то, чего избегают произносить. Вот это и есть правда.

Следующего собеседника доктор Асталь представил почти с облегчением:

— Аспирант Раван Стуом, занимается систематизацией трудов Кашвада. Если кто-то и сможет подсказать вам, где и что искать, — то он.

Раван оказался тем типом людей, которые мгновенно располагают к себе. Молодой, высокий, с мягкими движениями и улыбкой, точно отрепетированной перед зеркалом. Очки с прозрачной оправой, идеальный пробор, аккуратный бейдж:

Раван Р.А. Стуом. Институт Изучения Даров.

— Рад познакомиться, господа, — произнёс он с лёгким поклоном. Голос — бархатный, безупречно поставленный. — Вас интересует профессор Кашвад? О, это трудная тема. Очень трудная.

Маарив слушал, но вскоре перестал понимать.

Раван говорил долго и изысканно, словно читал лекцию для дипломатов, а не для следователя с артритом и его помощника из патруля.

— …Понимаете, теоретическая платформа Кашвада базировалась на концепции биорезонансных метаузлов, которые, в свою очередь, напрямую соотносятся с гипотезой Варна-Ринда о тройственной структуре дара…

Маарив моргнул. Он честно пытался следить за мыслью, но где-то между «метаузлами» и «тройственной структурой» окончательно потерялся.

Скука разлилась, в теле как тёплое молоко. Он уставился на бейдж Равана, потом — просто от нечего делать — прочёл имя наоборот.

Ravan R.A. Stuom

MOУТ Сарнавар.

Он прищурился, пытаясь разобрать мелкий логотип.

«Моут? Моут Сарнавар?» — пробормотал он мысленно. — «Что бы это значило — “Моут”?»

Когда разговор наконец зашёл в привычное «ну вы понимаете, все это недоказуемо и эфемерно», Маарив украдкой достал телефон.

Открыл поисковик.

Напечатал: “maut”.

Через секунду экран выдал:

— maut — смерть (на хинди).

Маарив тихо выдохнул сквозь нос.

Посмотрел снова на улыбающегося аспиранта, у которого будто всё было идеально — жесты, слова, интонации.

Смерть Сарнавара. Забавно. Или нет?

Он не сказал об этом Омару. Просто запомнил.

***

Омар что-то записал в блокнот, коротко кивнул Равану и, уже в коридоре, бросил Маариву:

— Мне нужно поговорить с парой профессоров. А ты… пообщайся с молодёжью. Узнай, чем дышат, о чём шепчутся. Про Сурдо поспрашивай и мотай на ус.

Маарив фыркнул:

— Отлично. Агент под прикрытием.

— Ты хотя бы по возрасту подходишь, — усмехнулся Омар. — Меньше говори, больше слушай. Учёные любят, когда их слушают.

Во внутреннем дворе института было шумно. Студенты сидели на скамейках, кто-то играл на гитаре, двое спорили у автомата с кофе, размахивая руками.

Маарив сел на свободную скамью, притворившись, что ищет что-то в телефоне. Рядом группа троих студентов — двое парней и девушка — обсуждали лабораторные. Услышав знакомое слово «структура дара», он чуть наклонился ближе.

— Простите, — сказал он небрежно, — а вы, случайно, не про исследования Сурдо Кашвада говорили?

— О, старик Кашвад! — засмеялся один, высокий, с взъерошенными волосами. — Легенда. Вы о нём слышали?

— Немного, — ответил Маарив. — Говорят, он писал о двойных дарах.

— Да кто его знает, — вмешалась девушка. — Но вообще, знаете, если верить его идеям, — она понизила голос, — в Сарнаваре нет случайностей.

— Это уже философия, не наука, — возразил второй парень.

— Философия, да. Ой, как будто весь наг институт не философия. Внешников послушать так у нас тут что то среднее между нумерологией и гомеопатией. К нам только этнографы приезжают... вот у теья какой дар?

— Рстворение в тенях.

Девушка усмехнулась.

— Илкально. Но знаешь что сказал бы о твоем даре внешний ученый? А наших учёных на международные симпозиумы почти не зовут.

— Почему? — спросил Маарив.

— Потому что это неудобно. Если сарнаварский учёный выходит на сцену и говорит: «Да, у нас люди растворяются в тенях, чувствуют ложь и останавливают боль», — это уже не экзотика и не фольклор. Это наука, которую придётся признать. А к нам охотнее приезжают этнографы. Им интересно, почему мы плетём волосы, как называем Дары и какие у нас легенды.

Она пожала плечами.

— Изучать нас как народ им почему-то проще, чем признать, что мы можем чему-то научить их как учёные. Здесь мне кажется тоже не совсем все чисто. Всякие охотники на привидений и разрушители легенд к тоже особо не ездят ... Но послушай! — оживилась она. — Вот тебе пример. История из архива “Даровой статистики”: насильник гнался за женщиной по улице. Казалось бы, всё кончено — но он подскользнулся на банановой кожуре и разбил голову. Случайность?

— Конечно.

— А теперь смотри. — Она улыбнулась. — Банановую кожуру не выкинул дворник. Обычно он педант — ни соринки не оставит. Но в тот день ему пришла в голову идея: измельчать бытовые отходы прямо там, где их найдёт, и класть под деревья — для удобрения. Он пошёл за ножом. А тут тот самый насильник .

— Совпадение, — буркнул один.

— Или сеть, — ответила девушка. — Взаимосвязанность всего. Маленькое отклонение, маленькая мысль дворника — и жизнь женщины спасена.

Маарив смотрел на неё, не отрываясь. Она говорила с искренней верой — не фанатичной, а той тихой, естественной убеждённостью, с которой в Сарнаваре часто говорят о вещах, балансирующих между реальностью и чудом.

— Сурдо Кашвад считал, — добавила она, — что дар — это не личное свойство, а узел связи. Мы не носители, а проводники. Поэтому иногда, если нить переплетается неправильно, появляются те, у кого два дара. Или дар, который противоречит сам себе. Он называл это «пересечением судебных потоков».

Маарив машинально достал блокнот.

— А у вас есть его работы?

— Нет, конечно. Доступ только у тех, кто на старших курсах. Но слухи ходят, что кто-то из преподавателей пытается восстановить его последнюю рукопись.

— Кто именно?

— А вот это лучше спросите у Равана, — засмеялся высокий парень. — Он знает всё. Или делает вид, что знает.

Маарив усмехнулся.

Смерть Сарнавара… снова всплыло это имя.

— Слушай, — сказала рыжеватая девушка с серьгой в ухе, — если тебе про Кашвада интересно, то тебе к нам надо было, а не к профессорам. Они тебе будут умничать про нейросети сознания, а у нас байки живые.

— Например? — осторожно спросил Маарив.

— Например, — вмешался круглолицый парень, — Кашвад якобы мог высчитать, кто и когда родится с каким даром. Сидел с таблицами и вычислял: вот в следующем поколении появится три новых эмпата, два телепата и один разрушитель лжи.

— Как метеопрогноз, только по людям, — усмехнулся другой студент.

— Ага, — кивнула девушка. — Он говорил, что дары — это не случайность, а отклик общества на то, что ему нужно. Дары изменяются со временем

— А ещё, — добавила девушка, — по слухам, Кашвад был сторонником палеоконтакта.

— Инопланетяне построили пирамиды”?

— Ну да, только у него — “инопланетяне это мы”. Говорил, что сарнаварцы — потомки тех, кто пришёл с неба.

— Классика конспирологического жанра, — хмыкнул один из студентов. — Дар это не магия и не супер технология. Все объяснимо... Вспомните Шавнэ и Шомар. Мы сумели обойтись без охоты на ведьм и сохранить свои особенности.

— Ну, — протянул первый парень, — это, конечно, бред и антинаучно, но говорят, у Кашвада была формула, по которой он якобы мог рассчитать вероятность “прикосновения звёзд” — то есть момент, когда у ребёнка впервые проявится дар.

Маарив тихо повторил:

— Прикосновение звёзд...

— Красиво, да? — усмехнулась девушка. — Но в академических кругах за такие формулировки сразу отправляют на переподготовку.

— Но Кашвад то ничего не успел доказать, — заключил круглолицый. — Застрелили раньше.

На минуту повисла тишина.

Маарив взглянул на студентов. Они улыбались, но в улыбках чувствовалось что-то настороженное — словно каждый из них втайне допускал: а вдруг хоть часть этих историй правдива?

— Большинство профессоров вообще не верит, что в этом были замешаны Ленгари. Слишком очевидно.

— Ну да, классика, — вставил худощавый студент. — Подсунь людям намёк на межплетённую вражду, и все сразу поверят. Ленгари — удобные злодеи.

Маариву было приятно это слышать.

— То есть... кто-то хотел, чтобы выглядело как месть Ленгари? — уточнила рыжая.

— Ага. Но сделал это человек, который знал их стиль понаслышке. — Он понизил голос.

— А кто тогда?

— Кто угодно, — вмешался худощавый студент, до этого молчавший. — У Кашвада было слишком много опасных идей. Если он действительно умел прогнозировать появление даров, то кто-то мог посчитать это угрозой. Представь, если бы можно было заранее вычислить, у кого родится будущий Эскани.

— Кстати, — подхватила рыжая, — ходит байка, что он сам шутил: «Спорим, один из моих внуков окажется как минимум среди кандидатов в Эскани?»

— Ну и ошибся, — сказал круглолицый. — У него трое внуков. От дочери — внучка, тихая, вроде врач. От сына — двое сыновей, инженеры. Никто даже близко к политике не подошёл.

— А кто-то говорит, — тихо добавил худощавый, — что был ещё ребёнок. Маленький. Умер в детстве.

— Тогда тем более не считается, — махнула рукой рыжая. — Просто очередная попытка добавить драмы в биографию.

Внук действительно был. Подумал Маарив. Умер раньше чем открылся его дар.

Кто-то кашлянул, кто-то уронил ручку.

— Ладно, — пробормотала девушка. — Теперь ты звучишь как наши преподы с кафедры герменевтики — тоже любят всё сводить к тайным родословным.

— Смешно, да? — сказала рыжая, подмигнув. — Одни верят, что он рассчитал Дары, другие — что он сам стал подопытным каком-то эксперименте. А кто-то вообще говорит, что Сурдо Кашвад жив. Что это не стреляли в дублёра.

— Конечно, — усмехнулся круглолицый. — И теперь он сидит где-то под институтом, в подземных лабораториях, и ждёт, пока кто-нибудь скажет правильную формулу.

— “Прикосновение звёзд”, — тихо сказал Маарив, не удержавшись.

— Вот-вот, — рассмеялся парень. — Скажешь это ночью — и в небе мигнёт свет, а у тебя в голове включится второй дар.

Все снова засмеялись. Но Маариву почему-то стало холодно.

***

Маарив сидел, откинувшись на спинку стула, перед экраном, где мерцали строки архивных журналов. Он уже третий час просматривал, кто и когда делал запросы о Сурдо Кашваде. Работа была монотонной — имена, даты, номера дел. Но вдруг взгляд зацепился.

Исаран Таор Дзмарива. Дата — июнь 2017 года. Будущему Эскани двадцать пять лет. Что он делал тогда?

Быстрый запрос в «нити». Ага — уже назначен помощником атташе по культурным связям. Запрос — не к делу о смерти, не к работам, не к переписке, а к старому институтскому архиву, почти никому не нужному.

Маарив нахмурился и пролистал дальше. Там было указано: «Материалы по традиции пострижения. Поток 1967 года. Факультет естественных знаний.»

Он вспомнил: в институте до сих пор сохранялась старая традиция — при окончании учёбы студенты срезали локон, символически отдавая себя науке. Все пряди хранились в общей ленте, как «нить выпускного потока».

Маарив открыл вложение. Камера архива медленно обвела витрину. Под стеклом — пучки волос: тёмные, каштановые. И одна — рыжая, почти медная, как осенние листья. Под подписью: Сурдо С.-Р. Лирет.

Маарив всмотрелся. Прядь выглядела... странно. Как будто кто-то когда-то вытянул из неё пару волосков. Он покрутил изображение, увеличил. Зачем молодому дипломату эти волосы?

Исаран Таор Дзмарива — тогда просто бесплетельный, молодой чиновник и общественный деятель. Ещё не кандидат в Эскани. Не богатый, не влиятельный. И вдруг — запрос в центральный архив, к старым реликвиям, да ещё с разрешением взять образцы.

В выпуске 1967 года Сурдо Кашвад — тогда ещё просто Сурдо из семейного плетения Лирет, вступивший в плетение Кашвад позже, — был единственным рыжим. Маарив тихо присвистнул.

Зачем молодому человеку из детдома интересоваться волосами учёного, умершего за четыре года до его рождения?

Он открыл досье Исарана.

Исаран Таор Дзмарива. Родился, предположительно, в 1991 или 1992 году. Обнаружен в районе Дзмарети, возле приюта, без документов, в новой одежде, со следами недавно перенесённой инфекции фейта. Со следами недавно перенесённой инфекции... Да, вспышка фейты в том году была на южной границе. Далековато от Дзмарети.

Никаких особых примет. Приём в приют оформлен на ребёнка мужского пола; имя и дата рождения выбраны воспитателями. Много плакал, не говорил, и молчал почти до пяти лет.

Мальчик был чистенький, аккуратный, развитый. Не было следов пренебрежения, побоев... Психическое и физическое развитие — в норме.

Переболевший фейтой рыжий ребёнок. Ровесник Маарива Ленгари. Того самого Маарива Ленгари, умершего от фейты в том году...

От размышлений его отвлёк шум в коридоре. Омар втащил в комнату длинный свёрток, осторожно поставил его у стены и с загадочным видом произнёс:

— Сейчас покажу чудо. Он ловко развернул рулон — холст расправился, шурша, и Омар повесил его на внутреннюю сторону двери гостиной. На полотне — коронационный портрет нового Эскани, Исарана, в полный рост.

Масштаб — один к четырем. Омар отступил на шаг, гордо оглядел своё творение, уперев руки в бока.

— Дома у меня старый Эскани висит, — пояснил он. — Замечательный собеседник. Молчаливый, мудрый, всё понимающий. Маарив приподнял бровь.

— И что, разговариваете с ним?

— Ну… в минуты меланхолии можно и усы пририсовать, — не смутился Омар. — Или бородку. Сразу как-то легче.

Маарив фыркнул, не удержавшись от смеха. Омар, ступивший к окну, и любующийся на дело рук своих, кивнул одобрительно:

— Полезно напоминать власти, что она для народа, а не народ для неё. Помолчал и добавил, уже тише: — Вернее даже не власти напоминать — себе. Где чьё место.

Омар снова посмотрел на портрет.

— Всё равно хорошо вышел, — сказал он, — прямо глядит. Как будто знает, что ему вот-вот кто-то подрисует рожки.

Маарив подошёл ближе. Фото было сделано утром, в день венчания на правление. Исаран стоял в простом национальном сарнаварском костюме — без излишеств, почти без вышивки. Земные, сдержанные цвета: зелёный, коричневый, приглушённо-золотистый. Высокий воротник, мягкие складки верхнего кафтана с разрезными рукавами.

Маарив скользнул взглядом выше — на лицо.

Синие глаза. Глаза Ленгари? Или это ему, Маариву, просто это мерещится?

В этих глазах не было ни властности, ни торжественности. Скорее — насторожённое внимание, будто Исаран видел всех, кто на него смотрит, и запоминал. Маарив медленно обернулся.

— Я должен сказать что-то, — произнёс он, почти себе под нос. — Моя догадка насчёт эскани. Я…

— Это его личное дело, — оборвал его Омар. Голос резкий, будто нож прошёл по стеклу. Кровь бросилась Маариву в лицо. Он сжал кулаки.

— Да, личное. Но я думаю, это напрямую связано с тем, что… он брал волосы Сурдо Кашвада. Я думаю, для генетического анализа. Если он…

— Родство человека с кем-либо, — снова прервал Омар, не повышая голоса, но в нём звучала угроза, — даёт кому-то право взрывать этого человека?

Маарив растерянно замолчал.

— Нет, — прошептал он. — Не даёт. Омар чуть усмехнулся, и в уголках его глаз мелькнула усталость.

— Вот и держись этого. Меня жизнь научила — не каждой тайне нужен выход. Иногда правда делает человека несчастным. Уж поверь мне, старому разрушителю лжи.

Он повернулся к портрету, словно проверяя, ровно ли висит.

— И ещё, — добавил после короткой паузы. — В расследовании бывает так: одну зацепку пишем, пять держим в уме.

— Так вы.... - голос пустил позорного петуха. — Так вы знаете? Он медленно посмотрел на Маарива.

— Живые люди и их чувства — важнее любого доказательства.Даже самого блестящего. Мне не важно, чей сын наш молодой эскани. Мне важно, что на своем месте он приносит пользу. И если он молчит... Может имеет право?

Маарив молча кивнул. В свете лампы глаза на портрете будто смотрели прямо на него — спокойно, но с тем самым вопросом, на который лучше не искать ответ. Маарив посмотрел Омару в глаза. В груди всё сжалось — не от страха, а от чего-то ближе к предчувствию.

— А если эта тайна касается и меня?.. — спросил он тихо. — Что если я как-то связан с этим?

Омар молча вытер ладонь о брюки, затем снова сел, будто решая, как говорить с учеником. Голос был ровный, спокойный:

— Тогда я отстраню тебя от расследования. Маарив вскрикнул, не от боли — от неожиданности:

— Отстранишь? Но… я же могу помочь. Я видел вещи, я — тот, кто заметил.

— Именно. — Омар кивнул, спокойно. — Потому и отстраню. Чтобы возможные родственные чувства не помешали делу. Обычная практика — нейтральность важнее амбиций или смелости.

Он сделал паузу, изучающе посмотрел на Маарива, и тон смягчился:

— Или ты хочешь подумать? Взвесить? Сказать мне прямо: я выдержу, смогу действовать хладнокровно — и тогда останешься.

Маарив почувствовал, как внутри что-то рвётся на две части. Остаться и рисковать подставить не выдержать, или уйти и сидеть сложа руки, пока другие решают судьбу страны? Омар, будто предвидя это, улыбнулся ободряюще:

— Подумай. Прикинь. Я дам тебе время. Сделаем так: когда расследование закончится, я устрою тебе личную встречу с эскани.

Маарив отвел взгляд. Потом сказал:

— Есть кое-что ещё. Возможно, я идиот, переигравший в «составь слово», но... посмотри, — сказал он хрипловато. — В институте постоянно кто-то работает под именем, которое в переводе или анаграмме значит «смерть Сарнавара».

— Что? — Омар поднял взгляд, не сразу поняв.

— Я проверил по архивам. С самого основания института — тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Всегда — кто-то с таким именем всегда есть в списках сотрудников.

— Совпадение.

— Я тоже думал, — кивнул Маарив. — Но нет. Смотри.

Он включил свой планшет: mirt — «смерть» на латышском. Сарнавар Мирт.

Mirsa S.A. Varnat, повар.

heriotza — «смерть» на баскском. Хериотза Сарнавар.

Azatoir E.H. Narav-Ras — охранница.

dood — «смерть» на голландском. Доод Сарнавар.

Dovar S.A. Odnar — профессор на кафедре герменевтики.

В общем 43 имени.

Иногда это уборщица, иногда профессор, иногда повар, библиотекарь, охранница. Вот — список из двадцати четырёх имён. Один уходил на пенсию, другой приходил.

— А теперь читай наоборот. Или переставь местами пару букв, — Маарив наклонился вперёд. — «Смерть Сарнавара».

Омар долго молчал, потом откинулся на спинку стула.

— Хочешь сказать, институт держит у себя... что?

Глава 30

Маарив сидел на привычной скамейке под деревом, откуда открывался вид на окна второго этажа. Вечер был тихий, сад погружался в мягкий полумрак.

У окна появился Исаран. Сегодня с ним был учитель игры на скрипке — худой, внимательный мужчина с мягкими движениями и терпеливым голосом. Сюда, в сад, слова не долетали, разве только случайно, но по интонации в целом Маарив мог понять, о чём они говорят.

Учитель спокойно объяснял, как переставить струны, какие позиции можно упрощать, как компенсировать движение недостающих пальцев. Иногда он сам подносил инструмент к плечу, показывая, как вести смычок, как находить устойчивость в звуке даже тогда, когда чувствуешь его не полностью.

Маарив слышал, как дрожит мелодия — не от неумения, а от усилия. Иногда звук срывался, будто нота не успевала родиться. Тогда Исаран замирал, глубоко вдыхал и снова начинал. Учитель не перебивал. Только кивал, чуть склоняя голову:

— Продолжай.

Маарив уже не первый раз слышал эти вечерние занятия. Сначала они раздражали — смесь скрипа, фальши и натужных пауз, будто кто-то изводил инструмент, заставляя его выть от боли. Но со временем… что-то стало меняться.

Сегодня, сидя под своим деревом, он вдруг уловил в этом пиликанье ритм. Несмелый, неуверенный, но всё-таки — ритм. Ноты больше не расползались, а начали искать друг друга, сцепляться, образовывать фразы. Скрипка звучала хрипло, но уже не хаотично.

Маарив поймал себя на том, что слушает, что ждёт, куда поведёт мелодия.

И вот — момент: тихое, почти нечаянное совпадение звука и интонации…

Он видел, как эскани сосредоточен — наклонён над инструментом, словно слушает не скрипку, а самого себя. Учитель рядом едва заметно кивает, не вмешивается.

Маарив вспомнил первый день, когда услышал эти уроки, и невольно усмехнулся.

Раньше в этих звуках была боль.

Теперь — упрямство.

А между ними — путь.

Мелодия дрожала, будто ещё боялась быть красивой. Но уже была.

Совсем чуть-чуть — но была.

Когда урок закончился, Исаран на миг остался у окна. Он держал скрипку, не глядя на неё, а потом медленно убрал в футляр.

Дальше вечер шёл по своему обычному сценарию: ужин, молитва, поход в ванную. Эскани уснул, и Маарив задремал. Чтобы очнуться от странного чувства опасности.

Маарив дежурил в саду, как обычно, под своим деревом. Ночь была тёплая, неподвижная, густая, будто мир дышал медленнее обычного. Он задремал на мгновение — или ему так показалось. Проснулся от едва различимого звука — будто что-то скользнуло по стене: шорох, затем слабый удар. Маарив поднял голову. На фоне темнеющего неба мелькнула тень. Кто-то поднимался по фасаду — прямо к балкону спальни эскани.

Он замер, сердце забилось тяжело, гулко. Потом, не раздумывая, бросился к дому, цепляясь за уступы и карниз. Пальцы скользили, пыль осыпалась с камня, но он всё-таки добрался до балкона — вовремя.

Внутри уже шла борьба. Исаран сидел в постели. Первым делом он нажал тревожную кнопку на брелке, висевшем у него на шее. Короткий щелчок — сигнал ушёл охране. Ответа пока не было. Потом, не теряя ни секунды, он выхватил кинжал из-под подушки.

Трое нападавших. Всё происходило стремительно, в полутьме. Один из них уже валил с ног охранника, другой бросился к Исарану.

Он бил сразу на поражение — без лишних движений, точно, отчаянно. Прекрасно понимая, что в его положении — полуслепого, полуглухого, с одной рукой — времени на второй удар не будет. Лезвие скользнуло в сторону горла противника. Тот рухнул.

Исаран заорал. Отбивался от двух пар рук. Ему заломили руку с кинжалом, рот грубо заткнули. Он извивался, брыкался, пытаясь вырваться. Маарив, влетев через балкон, успел перехватить второго — ударил по руке, сбил с равновесия. Кровь брызнула на пол, противник осел, вскрикнув. Третий метнулся к окну, но, увидев Маарива, отпрянул и бросился бежать в открытую дверь.

Охранник лежал неподвижно. Рация хрипела помехами, тревожная кнопка молчала. Исаран, тяжело дыша, первым делом подполз к охраннику.

— Живой… — прошептал он, нащупав пульс.

Потом повернулся к раненому нападавшему.

— Перевяжем, — коротко сказал он Маариву, будто речь шла о простом дежурном деле.

Они вместе наложили жгут, перевязали обе раны — одну, чтобы спасти жизнь, другую — потому, что даже нападавший заслуживал спасения хотя бы по милосердию человеческому.

Маарив вызвал подмогу. Потом, не дожидаясь ответа, сорвался с места — следом за тем, кто сбежал.

Исаран окликнул его:

— У вас ведь два пистолета? Оставьте мне один. Тот, в котором пуль меньше. Я буду стрелять на поражение. Сейчас у меня нет роскоши быть милосердным.

Маарив помог ему обхватить оружие и сесть так, чтобы дуло пистолета было нацелено точно в грудь нападавшего.

— Дёрнитесь — я стреляю, — спокойно сказал связанному нападавшему эскани. — У меня, понимаете ли, невроз и ПТСР. Мне так психотерапевт сказал.

Его слова долетели до уже бегущего в поисках помощи Маарива в коридоре. Маарив бежал по ночному дворцу, не разбирая направления. Коридоры, обычно наполненные гулом шагов и дежурными голосами, были пусты — будто сам воздух застыл, выжидая. Только эхом отзывались его собственные шаги и хриплое дыхание.

Он свернул за угол — ещё один, второй… Тишина. Ни охраны, ни звука, ни света. Словно дворец вымер.

Маарив уже начал сомневаться — не сон ли всё это, — когда впереди мелькнули лучи фонарей.

— Охрана! — выдохнул он и поднял руки. — К покоям эскани! Нападение!

Стволы мигом направились на него. Он успел вытащить жетон и пропуск, выданные Омаром.

— Проверяйте потом, — прохрипел он. — Сейчас — туда!

Охранники переглянулись, и один коротко рявкнул:

— Вперёд!

Они рванули по лестнице. Маарив, следуя за ними, вдруг почувствовал, как накатывает усталость — тупая, липкая, до дрожи. На мгновение он остановился, прижался ладонью к холодной стене, чтобы перевести дух.

Щелчок.Едва слышный щелчок.

Маарив обернулся — за спиной в стене отъехала узкая панель, открывая чёрный проём. Дверь. Скрытая, почти невидимая в каменной кладке. Он замер, инстинктивно отступил на шаг. Сердце билось в висках.

Проверить сейчас — безумие. Но оставить без внимания — ещё хуже. Маарив вытащил телефон, быстро сделал снимок, добавил короткое сообщение и отправил в закрытый канал Омару.

[Фото]

«Восточное крыло. Потайная дверь за гобеленом. Проверить утром». Потом сунул телефон в карман и снова побежал — туда, где слышались крики и гул шагов, где, возможно, всё только начиналось. Когда Маарив добежал обратно, дворец уже не был безмолвным.

В коридорах загудела рация, мигали огни фонарей, звучали короткие командыВоздух пропитался металлом — запахом крови и оружейной смазки.

Маарив остановился у двери в покои эскани. На полу — следы борьбы, разбитое окно, осколки стекла, тёмные пятна, похожие на ртуть в электрическом свете. Охранники уже работали — один снимал отпечатки, другой что-то диктовал в рацию.

В кресле у окна сидел Исаран. На первый взгляд — спокоен. Только щека рассечена, будто когтем, и на губах тонкая, усталая улыбка.

Рядом суетились медики. Один осторожно приподнял край рубахи — и под тканью блеснула запёкшаяся кровь.

— Правый бок, — тихо сказал кто-то. — Поверхностно, но глубже, чем показалось.

Исаран посмотрел на врача с искренним недоумением, будто услышал что-то абсурдное.

— Я… ранен? — переспросил он.

Голос у него был сухой, ровный, с каким-то детским удивлением, лишённым страха.

Маарив стоял у порога, не решаясь подойти ближе. Он видел, как по пальцам Исарана ползёт алая лента, как по рукаву проклёвываются тёмные пятна.

И только сейчас понял: его собственные руки и куртка тоже перепачканы той же кровью — тёплой, густой, пахнущей железом.

Он сглотнул. Кровь эскани. На нём. Мысль ударила, как холодная волна. Он вспомнил тот щелчок, потайную дверь, распахнувшуюся в стене.

Почему именно тогда? Почему — после того, как на его кожу попала кровь Исарана? Маарив машинально вытер ладони платком, но ощущение не уходило — будто эта кровь не смывается, впитывается глубже.

— Всё в порядке, — сказал один из врачей, обращаясь к кому-то за спиной. — Рана чистая. Повезло.

Исаран кивнул, но взгляд его оставался рассеянным. Маариву показалось, что тот слушает не врачей, а какой-то внутренний звук.

— Мой эскани, ... тихо начал Маарив, подходя ближе.

Исаран посмотрел на него без всякого выражения.

— Я вас помню. Человек Сардена, да?

Маарив судорожно кивнул.

— Нападение отражено. Один убит, один задержан, третий… скрылся.

— Все живы, — просто ответил Исаран, глядя ему прямо в глаза. — Этого достаточно.

Маарив хотел что-то сказать — о двери, о фото, о странном совпадении, — но язык не повернулся.

Он просто кивнул и отступил. В покоях пахло кровью, спиртом и свежим воздухом.

За окном вставало бледное, уставшее утро.

***

«ВТОРОЕ ПОКУШЕНИЕ. СОВПАДЕНИЕ ИЛИ СИСТЕМА?»

ВЕЧЕРНЯЯ ГАЗЕТА

Второе нападение на эскани за год. Один нападавший погиб, второй задержан, третий скрылся.

Следствие не сообщает, кто стоит за покушением.

«ЭСКАНИ НУЖЕН ОТДЫХ»

НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА

После двух покушений, операций и продолжающейся реабилитации Исарану необходимо снизить рабочую нагрузку.

Не уйти с должности, не отказаться от полномочий.

Просто позволить себе быть человеком, который восстанавливается.

«ВСЕ ЖИВЫ — ЭТОГО ДОСТАТОЧНО»

УТРЕННЯЯ ГАЗЕТА

После нападения Исаран первым потребовал медицинской помощи раненому нападавшему.

На вопрос журналистов, почему:

«Потому что он человек».

«САРНАВАР — ЭТИЧНАЯ „ИГРА ПРЕСТОЛОВ“? ИЛИ УЖЕ НЕТ?»

ЗАРУБЕЖНАЯ ПРЕССА

Два покушения на избранного монарха, древние кланы, политические интриги и тайны происхождения.

Звучит знакомо.

Но Джоэл Хартман, американский блогер и муж врача эскани, смотрит на это иначе:

«В Сарнаваре можно спорить с эскани, критиковать его и даже расследовать его действия. Но нельзя считать, что человека разрешено убрать, если он кому-то мешает».

Сарнавар — этичная «Игра престолов»? Или пора убирать слово "этичная"?

«ПОЧЕМУ ОН НЕ ПРЕКРАЩАЕТ РАБОТАТЬ?»

ИНОСТРАННЫЙ ЖУРНАЛ

После второго покушения Исаран снова приступил к работе. Сарнаварцы не спрашивают, почему он не ушёл.

Они спрашивают:

«Кто пытается заставить его уйти?»

«КАСТОМНЫЙ ПРОТЕЗ ДЛЯ СКРИПКИ В РАССРОЧКУ?»

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ИЗДАНИЕ

После ампутации эскани Исаран получил стандартный функциональный протез.

Вместе с этим был разработан индивидуальный протез для занятий на скрипке. Стоимость оплачивается в рассрочку.

Протез не относится к государственным расходам на содержание эскани. Он оформлен как индивидуальное медицинское изделие на общих основаниях.

Комментарии.

@***

Два покушения за несколько недель.

Третий нападавший сбежал.

Потайная дверь во дворце.

Но главное — не задавать лишних вопросов.

А то вдруг эскани расстроится.

@***

Я не понимаю людей, которые пишут «пусть уйдёт». Человек пережил покушение, потерял ногу, глаз, слух и всё равно работает. Если вам кажется, что проблема здесь в нём, у меня для вас плохие новости.

@S**_***

Может, хватит делать из него святого?

Он политик, а не мученик.

@ W*************

А кто делает его мучеником? Люди, которые хотят, чтобы он выжил?

@ J****_******

Второй раз не убили.

Ждём третий.

@ Q****_****

Удалите это.

@ J****_******

Почему? Правда глаза режет?

@D***_***_***

Исаран: «Все живы — этого достаточно».

Я:

ПОЧЕМУ ТЫ ТАКОЙ.

@U**-******

Кстати, вопрос не в том, почему эскани продолжает работать после ампутации. Вопрос в том, почему человек после тяжёлой травмы должен доказывать интернету, что имеет право работать.

@ L***-****

Кастомный протез для скрипки в рассрочку. Глава государства. Рассрочка. Сарнавар, ты точно утопия?

@joel_hartman

Да. Но в этой утопии платят по счетам.

@ G******

Может, протез для скрипки ему вообще не нужен? Есть вещи поважнее.

@S*****

Например?

@ G******

Государство.

@R*** *****

А вы вообще уверены, что это были покушения?

Может, эскани просто хочет больше полномочий.

Очень удобно: ранили себя, получили сочувствие, усилили охрану.

@F**_*********

Вы сейчас серьёзно предполагаете, что человек сам себе ампутировал ногу?

@ R*** *****

Я ничего не предполагаю. Я задаю вопросы.

Эпилог первой книги

Под веками мягкий свет без источника. Исаран понял, что снова там, в том сне, с призраками эскани и ещё чем-то большим. Не палата, не больница — а то место, где дыхание и мысль совпадают. Перед ним стояло существо. Не мужчина, не женщина, не человек вовсе. Сарнавар.

Белое с зелёным, тонкие золотистые линии — как солнечные трещины на воде. Движется — и всё вокруг движется вместе с ним.

Лицо... если это можно было назвать лицом — колыхалось, текло, вспыхивало отражениями, будто старая лава-лампа у воспитателя из приюта, которую Исаран любил разглядывать в детстве. В этой живой лава-лампе вспыхивали знакомые лица — Эко, Лиары, Тахо — и тут же исчезали, будто не выдерживали прямого взгляда.

— Здравствуй, Исаран, — сказал Сарнавар, голос его звучал в голове, как будто отражаясь от стенок черепа.

— Я жив? — спросил он.

— Да. И нет.

— Это опять ты?

— Я — ты, я — страна, я — дыхание между твоими словами.

Исаран посмотрел вниз — на две ноги, здоровые, сильные. Кожа чистая, не пульсирует боль, не ломит рёбра, не режет бок. Он моргнул — зрение ясное, даже цвета будто гуще, ярче, чем в реальности.

— Я... вижу, — тихо сказал он. — Слышу. Всё сразу.

— Таково тело, когда оно не ограничено.

Исаран сделал шаг. Под ногами — ни пола, ни земли, а мягкое свечение, поддающееся, как пружина. Вдали плыло что-то вроде города, но формы таяли, стоило попытаться их разглядеть.

— Зачем я здесь?

— Чтобы знать, кто несёт твою боль, — ответил Сарнавар. — Что ты не одинок. .

На мгновение лицо его стало точным отражением Исарана — но чуть старше, спокойнее, бкдто понявшее что-то что Исарану неподвластно.

— Хорошо, что ты не являешься в обличии льва, — пробормотал Исаран, пытаясь усмехнуться, но губы слушались не до конца.

Сарнавар развёл руками — плавно, и густом воздухе будто волна прошла.

— Кто я такой, чтобы являться тебе в обличии льва? — мягко ответил он. — Не я создавал людей. Люди создали меня. И я служу вам.

Голос его не звучал привычно — не шёл из воздуха, не вибрировал в барабанных перепонках, а просто был.

Исаран чуть нахмурился.

— Служишь? — повторил он с недоверием.

— Да. Страна не господствует над теми, кто её любит. Она питается их заботой, памятью, их правдой. Ты — один из тех, кто должен это знать. И потому я здесь.

Сарнавар шагнул ближе. Лицо его продолжало перетекать — то в черты уже полузабытого соседа по спальне в приюте, то в облик старого учителя, то в зыбкое отражение самого Исарана.

— Послушай, — сказал он, и в голосе впервые прозвучала усталость. — Сейчас у меня немного сил, но я постараюсь сделать так, чтобы ты не забыл этот разговор.

Он слегка коснулся груди Исарана, и под пальцами — если это вообще были пальцы — почувствовалось лёгкое тепло, как дыхание на коже.

— Не обязательно быть при смерти, чтобы встретиться со мной. Есть другие, более надёжные способы связи.

Исаран прищурился.

— Надеюсь, это не аяуаска, — пробормотал он. — Я люблю книги Пауло Коэльо, но не настолько, чтобы...

Его вдруг охватило бесшабашное, почти детское веселье. Всё стало до странного лёгким. Он даже засмеялся — негромко, сипло, но искренне. Сарнавар тоже рассмеялся — и это был живой, человеческий смех.

— Нет, конечно, — ответил он. — Я, знаешь ли, за здоровый образ жизни и ничем не замутнённый разум. Всё проще...

Он сделал шаг в сторону, и пространство вокруг изменилось. Свет начал струиться не сверху, а будто изнутри всего. Воздух стал густым, прозрачным, и Исаран понял, что слышит — не ушами, а кожей, каждым вдохом.

— Всё проще, — повторил Сарнавар.

Он обернулся, словно глядя в невидимую даль, и добавил уже тише:

— Когда-нибудь люди снова научатся слушать мир без приборов, без фильтров, без посредников. Тогда мне не придётся приходить к ним в таких странных формах.

— И всё-таки, — сказал Исаран, глядя на него с усмешкой, — бесполое существо в белом с золотом — это смелый выбор для образа страны.

— А ты бы предпочёл бюрократа с гербом на лацкане? — хмыкнул Сарнавар.

— Честно? Иногда — да.

— Вижу, юмор к тебе возвращается. Это хороший знак.

Сарнавар подошёл ближе, наклонился. Лицо снова стало текучим, но теперь Исаран ясно видел — внутри этих движущихся световых пластов таится нечто похожее на его собственный взгляд.

— Запомни, Исаран. Я — не зов крови, не чудо и не видение. Я просто эхо того, что вы сам создали. Когда ты выбираешь правду — я живу. Когда ты боишься её — я умираю.

Сарнавар чуть покачал головой, словно собираясь с силами. ЙСвет вокруг стал плотнее, и воздух загустел до состояния золотистой пыли.

— Хочешь знать, почему мы смогли встретиться? — спросил он тихо.

— Раз уж я уже здесь, — пожал плечами Исаран, — было бы странно уйти, не дождавшись объяснений.

Существо едва заметно улыбнулось — будто человеческой привычке к сарказму в нём нашлось место.

— Всё дело в обстоятельствах. Ты оказался между жизнью и смертью — буквально в момент венчания на царство. А это, мой друг, старый ритуал. Старше, чем Сарнавар, старше, чем твой язык. Он задействует связи, о которых вы давно забыли. Когда кровь и слово совпадают во времени — запускаются древние механизмы.

Исаран усмехнулся:

— То есть я как старый телевизор, которому постучали по крышке, чтобы он лучше принимал сигнал?

— В какой-то мере, — с серьёзным видом кивнул Сарнавар. — Только сигналом оказался я.

Он прошёлся перед Исараном — неторопливо, по-учительски заложив руки за спину.

— Давным-давно всё было просто: люди создали меня, чтобы сохранять равновесие. Пока вы строите, творите, смеётесь — я силён. Когда начинаете разрушать и лгать себе — появляется он. Я пытался уйти от него. Увести за собой то, что ещё можно было спасти — целые пласты памяти, смыслов, звуков, живых людей, даже часть другого мира. Всё, что делает Сарнавар Сарнаваром. Но он... притаился за мной. Ждал.

Голос Сарнавара стал тише, почти шорохом:

— Долгое время он спал. Пока вы строили, лечили, учили. Пока никто не лгал себе. Но потом он проснулся.

— И чего же он хочет? — спросил Исаран, хотя в груди уже начало холодеть.

— Не гибели. Гибель слишком быстра. Он хочет страданий. Долгих, вязких, унижающих. Они — его пища. Чем больше боли, тем он сильнее.

Исаран невольно поморщился.

— И это он…

— Да. Он усилил бомбу, что взорвалась на твоём венчании. Там должно было быть иначе. Ты должен был полностью ослепнуть и оглохнуть. Страдать долгие годы. И он был бы сыт твоей горечью.

— Приятный тип, — хрипло сказал Исаран. — Не завидую тем, кто у него в друзьях.

— У него нет друзей. Только те, кто не выдерживает и ломается.

Сарнавар опустил голову, и его одежда — бело-зелёная с золотом — вдруг поблекла, стала почти прозрачной.

— Я успел вмешаться. Ценой жизни твоего телохранителя. Он закрыл тебя в тот миг, когда я толкнул силу обратно.

— То есть… — Исаран сжал пальцы. — Он умер вместо меня?

— Нет. Он умер за тебя. Это не одно и то же. И это великое горе. Но знай — половина твоего тела, что осталась здоровой, — его заслуга.

Исаран стоял молча. Всё внутри сжималось — вина, благодарность, злость. Всё разом.

— Почему я? — спросил он наконец.

— Потому что он давно точит на тебя зуб. С тех пор, как ты остановил войну между княжествами.

Исарана передёрнуло при воспоминании о том, как журналисты окрестили его «ангелом последнего рубежа». Худшее, что он слышал в жизни. Слащавый пафос.

— Да, он надеялся на долгую, затяжную бойню.

Исаран прищурился, и с лёгкой грустью ответил Сарнавар нашего невысказанных вопрос.

— Он видит в тебе не просто человека. Он видит угрозу своей природе.

На мгновение всё вокруг погасло, и только голос остался — тёплый, ровный, бесстрашный:

— Но помни, Исаран: я не могу победить его напрямую. Я лишь удерживаю равновесие. А равновесие держится на тех, кто не сдаётся.

— Великолепно, — вздохнул Исаран. — Значит, я — неисправный телевизор, через которого теперь транслируют борьбу света и тьмы.

Сарнавар тихо рассмеялся.

— И всё-таки хороший сигнал, согласись.

Исаран долго молчал, потом хмыкнул:

— Всё так просто? — спросил он, почти недоверчиво.

Сарнавар посмотрел на него с лёгкой улыбкой — не снисходительной, а человеческой, как будто вопрос был ожидаемым.

— А зачем усложнять то, что работает? — ответил он спокойно. — Колесу многие тысячи лет, даже в этом отдельно взятом мире. Оно остаётся круглым, ибо это его естественная природа — катиться.

Он медленно провёл рукой по воздуху, и перед ними возникла тонкая золотая линия, свернувшаяся в сияющий круг.

— Его можно отлить из меди, из железа, из дерева, из резины. Можно сделать его крошечным — для детской игрушки или гигантским. Но форма остаётся прежней. Круг. Простота — это не бедность смыслов. Это устойчивость.

— А мы? — тихо спросил Исаран. — Люди? Мы ведь всё время усложняем.

— Конечно, — ответил Сарнавар. — Это тоже часть вашей природы. Вы ищете новые способы катиться. Иногда даже получается. Но чаще вы просто забываете, зачем колесо вообще катится.

— Чтобы двигаться, — сказал Исаран, сам удивившись, как быстро пришёл ответ.

— Вот именно, — кивнул Сарнавар. — Не побеждать, не доказывать, не воздвигать памятники собственным амбициям — а двигаться.

Он положил руку Исарану на грудь.

— Всё, что живо, что движется. Просто не останавливайся.

Исаран посмотрел на него, потом усмехнулся — устало, но искренне:

— Признаюсь, не думал, что мистическая беседа закончится уроком по механике.

Сарнавар рассмеялся тихо, почти шёпотом:

— А кто сказал, что инженерия и мистика — разные языки?

Он провёл пальцем по кругу, и тот распался в пыль, растворился в воздухе.

— Всё, что имеет форму, рано или поздно становится светом. И всё, что свет — ищет форму. Так устроено движение. Так устроен я. А ты — часть меня. А я — часть тебя.