Сарнавар. Книга вторая. Цена Правды

Пролог

Вторая книга. Цена Правды.

Пролог

Внешний мир. Россия. Санкт-Петербург.

За шесть лет до венчания на царство эскани Исарана.

***

Ольга узнала о существовании Сарнавара совершенно прозаично — когда пустырь через дорогу, вечно заросший борщевиком и служивший местом выгула сомнительных шаурмичных котов, внезапно обнесли высоким глухим забором. Сначала она грешила на очередной человейник, но потом на заборе повесили баннер: «Здесь будет посольство Сарнавара».

Сарнавар. Она даже проговорила это слово вслух, пока варила утренний кофе, пробуя его на язык. Звучало как название затерянного храма из фильма про Индиану Джонса. Или как имя древнего демона.

В школе вроде бы изучали. А может, и нет. Поди разбери, когда географичка, вечно пахнувшая «Красной Москвой», пол-урока отводила под рассказы о том, как она танцевала твист в студенческом отряде, а вторую половину — на диктовку параграфа скороговоркой.

Ольга открыла карту в телефоне, пролистала, увеличила. Нашла.

Надо же. Большая страна. Солидный такой кусок суши, зажатый между горным хребтом и морем, которое она по привычке путала с соседним. Но что самое удивительное — о Сарнаваре ничего не было слышно. Вообще. Ни тебе разрушительных цунами, ни государственных переворотов, ни смешного и тупого закона, ставшего мемом. Тишина.

«Неудивительно, что не помню, — хмыкнула Ольга, выключая плиту. — Я вон только полгода назад узнала, что рядом с Индией до сих пор живут племена, которые ни разу не видели белого человека и кидают копья в вертолёты. И ничего, мир не перевернулся».

Подумаешь, какая-то очередная страна. Не воюют, гуманитарку не просят — вот и молодцы. А слухи... Про Россию вон тоже много кто думает, что у нас тут медведи в ушанках по Красной площади строем ходят.

Стройка, кстати, оказалась на удивление тихой и быстрой. Ни тебе бетономешалок, воющих на рассвете, ни гор грязного щебня. Просто однажды утром забор упал, явив миру небольшое, но изумительно красивое здание. Этакий ларец из белого камня с синей, словно кусочек южного неба, черепицей.

Но главное расположилось справа — огромный прозрачный купол зимнего сада. Сарнаварцы, видимо, народ щедрый или тонко понимающий в дипломатии: ворота в их ботанический рай были распахнуты для всех желающих.

Вокруг разбили аккуратный сквер с лавочками, и Ольга, гуляя с Мани, своей старой таксой, невольно стала сворачивать именно туда.

Внутри купола царило вечное влажное лето. Пахло незнакомо, пряно — не то ванилью, не то нагретой на солнце древесной смолой, смешанной с чем-то горьковатым. Цветы, привезённые с родины, завораживали: Ольга не была сильна в ботанике, но эти растения явно жили по каким-то своим законам.

В посольстве тем временем иногда случался натуральный аншлаг. Ольга пару раз видела целые кортежи чёрных автомобилей, перекрывавших и без того тихую улочку. Местные кумушки шептались, что приезжали какие-то звёзды. То ли голливудский актёр, неожиданно оказавшийся урождённым сарнаварцем, то ли наследный князь. Ольга в эти сплетни особо не вникала.

До того самого дня, когда она, сидя на своей любимой скамейке в сквере и рассеянно доедая круассан, не увидела, как из резных дверей посольства вышел человек.

Он не был похож на чиновника. Высокий, в странном длинном пальто, расшитом серебряной нитью, напоминающей то ли руны, то ли просто абстрактные узоры. Ветер шевелил его тёмно-рыжие волосы. Мужчина остановился на ступенях, прикрыл глаза, глубоко вдохнул сырой питерский воздух, словно пробуя его на вкус.

По утрам, проходя мимо стеклянного купола, она нет-нет да и бросала быстрый взгляд на двери посольства. Проверяла. Сама не зная, что именно хочет там увидеть.

А увидела она его совершенно не там, где ожидала.

Это случилось во вторник, в самом безблагословенном месте на свете — в её собственном подъезде. Пахло, как обычно, сырой штукатуркой и чьим-то пережаренным луком. Лампочка на площадке между вторым и третьим этажом традиционно перегорела месяц назад, и в этом интимном полумраке, подсвеченном только пыльным окошком на лестничном пролёте, стоял он.

Вернее, он тащил на третий этаж велосипед.

Ольга застыла на ступеньках, инстинктивно придерживая сумку. Первой мыслью было: «Господи, какой велосипед».

Матовый, хищно поблёскивающий карбоном, с какими-то космическими амортизаторами, явно стоящий как её заработок за полгода, умноженный на чувство глубокой финансовой безнадёжности.

Второй мыслью, вытеснившей первую напрочь, было:

«Господи, какой мужчина».

Это был тот самый человек из посольства. Но сегодня он выглядел совершенно иначе. Никакого серебряного шитья — простые тёмные джинсы, свободная футболка, открывающая жилистые, рельефные руки. И эти руки сейчас сжимали руль велосипеда с какой-то особой, хищной грацией.

Тёмные волосы, влажные после улицы — накрапывал мелкий дождь, — были небрежно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и линию скул, которой позавидовал бы любой голливудский злодей.

И когда он, почувствовав её взгляд, поднял голову и посмотрел прямо на неё...

Короткое замыкание. Она открыла рот, и наружу, минуя все фильтры приличия, логики и здравого смысла, вырвалось:

— А мне вчера продавщица... Неправильно сдачу дала. В мою пользу. На сто рублей. А я не сказала ничего.

В подъезде повисла звенящая тишина.

Ольга почувствовала, как краска стыда заливает лицо, шею и, кажется, даже колени. Что она несёт? Почему? Зачем?!

Она только что призналась незнакомому человеку в мелком бытовом грехе, будто он священник на исповеди, а не мужик с велосипедом!

Но самое поразительное было в другом: её язык, её губы произнесли это помимо её воли. Как будто что-то вытолкнуло эту глупую правду наружу.

Мужчина моргнул. Его глаза смотрели чуть расфокусированно, словно он глядел не на неё, а на ту сотню рублей из её вчерашней сдачи. Затем он едва заметно покачал головой, будто стряхивая наваждение, отвёл взгляд и улыбнулся.

Улыбка у него оказалась открытая, почти мальчишеская, с ямочкой на левой щеке.

— Очень добрый день! — произнёс он громко, радостно и с таким чудовищным акцентом, что Ольга вздрогнула. Звучало это не как русское приветствие, а как название какого-то экзотического блюда. — А, нет. Прошу извинения.

Он на мгновение прикрыл глаза, пошевелил губами, будто перебирая в уме словарные карточки, и поправил сам себя, на сей раз старательно выговаривая каждую букву:

— Просто добрый день. Я учу русский. Русский язык. Но... пока не выучил.

От этого «не выучил», произнесённого с обезоруживающей, искренней печалью, Ольгу прорвало. Весь стыд, всё напряжение схлынули разом, и она рассмеялась — легко, звонко, сама удивляясь своему смеху.

— Добрый день! — ответила она, всё ещё улыбаясь. — Вы не стесняйтесь. Вы здорово говорите. Серьёзно.

Мужчина склонил голову набок, будто анализируя сказанное, глаза снова блеснули, но теперь в них плясали смешинки. Он явно понял комплимент. Улыбка стала шире, а взгляд снова скользнул куда-то чуть в сторону от её лица, словно он стеснялся смотреть прямо.

И тут он заговорил снова. Но это была уже совсем другая речь. Акцент пропал. Исчез без следа, будто кто-то щёлкнул тумблером. Голос стал глубже, приобрёл какой-то рокочущий, обволакивающий тембр. Очевидно, эту фразу он выучил идеально, до последнего звука, и она давалась ему легко, как родная:

— Позвольте представиться. Я Исаран Таор-Дзмарива, служащий в сарнаварском посольстве. Атташе по культуре.

Он сделал крошечную паузу, ровно на вдох. И добавил, чуть поведя плечом, словно это было само собой разумеющимся уточнением:

— Разрушитель лжи.

Последние слова он произнёс с особым, тяжёлым нажимом. Не похваляясь. Просто констатируя факт, как «бухгалтер» или «сантехник».

Ольга смотрела на него во все глаза, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

«Разрушитель лжи».

В голове вихрем пронеслось её недавнее, дурацкое, вырванное наружу признание про сдачу.

Он что, почувствовал эту ложь? Исаран Таор-Дзмарива — атташе по культуре, разрушитель лжи и, судя по всему, её новый сосед с третьего этажа, — смотрел на неё всё с той же мягкой, рассеянной улыбкой, опять как будто искоса.

Они стали пересекаться. Без системы, без расписания, просто иногда лестничная площадка сводила их вместе: Ольга спускалась за хлебом, Исаран поднимался с велосипедом. Или наоборот. Это стало частью быта, как утренний кофе или привычный звук капели с перегоревшей лампочки.

— Добрый день, — говорил он.

— Добрый, — отвечала она, стараясь не разглядывать его слишком откровенно. Получалось плохо.

Перекидывались парой фраз. Исаран, видимо, просто использовал любую возможность попрактиковаться в языке.

Каждый раз, когда они сталкивались, Ольга отмечала про себя одну и ту же деталь: он говорит чище. Буквально от встречи к встрече исчезали крошечные запинки, смягчались жёсткие согласные, интонация из вопросительно-осторожной становилась всё более естественной, ленивой, почти родной. Если в первые полгода это был иностранец, старательно собирающий фразу по кирпичикам, то через три — просто человек с лёгким, едва уловимым акцентом неизвестного происхождения. Как будто он откуда-то с югов, но непонятно, с каких именно.

А ещё через год Исаран сразил её наповал.

Дело было в субботу. Ольга, в драных домашних джинсах и с мусорным пакетом в руке, вышла на площадку и буквально врезалась в соседа. Велосипеда на этот раз не было. Исаран стоял, прислонившись плечом к подоконнику, и читал что-то с телефона. Увидев Ольгу, он поднял голову, улыбнулся своей фирменной улыбкой с ямочкой и произнёс:

— Ольга, вы не находите, что в архитектуре этого подъезда есть определённая брутальная честность? Никаких излишеств. Голый бетон, облупившаяся краска... Это почти конструктивизм.

Ольга замерла с пакетом на вытянутой руке. Она слушала эту тираду — плавную, ироничную, с правильными паузами и абсолютно русскими интонациями, — и не верила своим ушам. Акцент исчез. Не почти. Не едва заметно. Полностью. Будто его никогда и не было.

— Исаран, — сказала она медленно. — Вы... ты... Вы говорите без акцента.

— Правда? — Он склонил голову набок с довольным видом кота, объевшегося сметаной. — Я старался.

— Да тут не «старался», тут... — Она покачала головой. — Год назад вы «очень добрый день» говорили, а сейчас выдаёте рецензию на подъезд в стиле архитектурного критика. Как?!

Исаран пожал плечами — всё с той же лёгкой, чуть отсутствующей улыбкой.

— Я действительно старался. Очень. Русский язык... Он удивительный. Сначала сопротивляется, как крепостная стена, а потом вдруг впускает, и оказывается, что за стеной — целый мир. Я начал с «Повести временных лет».

Ольга поперхнулась воздухом.

— С чего?!

— С «Повести временных лет», — повторил он без тени иронии. — Вы ведь в курсе, что это один из древнейших памятников восточнославянской письменности? Я подумал: если хочешь понять народ, начни с его летописей. Узнай, с чего всё начиналось.

— Исаран, — Ольга прижала ладонь ко лбу. — Это же... Господи, это же невозможно читать.

— Да, поначалу было непросто, — признал он с таким спокойствием, будто речь шла не о литературной пытке, а о лёгкой разминке перед завтраком. — Но знаете, в летописях есть своя, суровая музыка. А когда я закончил с летописями, перешёл к девятнадцатому веку. Толстой. Достоевский. Тургенев. Потом двадцатый — Булгаков, Платонов. Ну и завершил Стругацкими, потому что понял: без них картина будет неполной.

Ольга просто молча смотрела на него. В её голове не укладывалось. Полгода. За полгода человек прошёл путь от «очень добрый день» до цитирования Стругацких. В то время как она сама до сих пор путалась в ударении слова «звонит» и искренне считала «Повесть временных лет» орудием пытки.

— Вы вообще спите когда-нибудь? — спросила она наконец.

— Сплю, — ответил Исаран. — Но я привык работать с языками. Это не первый. И, думаю, не последний. Я рад, что добавил его в свой арсенал.

— В арсенал, — повторила Ольга почти шёпотом. — Значит, вы полиглот? Сколько языков?

Он слегка замялся, будто вопрос был не совсем удобным.

— Зависит от того, как считать диалекты. Но основных — больше пяти. Меньше десяти.

Ольга издала короткий смешок — не обидный, скорее восхищённо-беспомощный.

— Ну конечно. Меньше десяти. Кто бы сомневался. А что дальше?

— Я больше не занимаюсь с преподавателем, — подтвердил Исаран. — Дальше буду поддерживать уровень сам. Чтение, общение, может быть, подкасты какие-нибудь. Этого достаточно.

Она кивнула, всё ещё переваривая услышанное, и вдруг, сама не зная зачем, спросила:

— А что теперь будете делать в освободившееся время? Ну, когда не надо больше сидеть над учебниками?

Вопрос был дурацкий, праздный. Она ожидала услышать что-нибудь про работу, про новые проекты в посольстве, про спорт, в конце концов — не зря же он таскает этот космический велосипед.

— Ходить к психотерапевту, — сказал он просто.

Ольга моргнула.

— Что, простите?

— К психотерапевту, — повторил Исаран и перевёл на неё взгляд. Теперь он смотрел прямо — впервые за долгое время не мимо, не чуть в сторону, а ровно в глаза. И от этого прямого, спокойного взгляда ей вдруг стало не по себе. — При моих особенностях это вопрос... гигиены.

Ольга помолчала немного. В подъезде было тихо, только где-то наверху хлопнула дверь и послышались шаги — сосед с пятого этажа выгуливал таксу. Шаги удалились, стихли. А она всё стояла, прижимая к груди дурацкий мусорный пакет, и смотрела на Исарана.

Потом сказала:

— Я... психотерапевт.

Слова упали в тишину, как камешки в глубокий колодец. Ольга сама не поняла, зачем это сказала. Может быть, потому что он только что признался в уязвимости — так спокойно, так буднично, словно речь шла о визите к стоматологу. Может быть, потому что ей вдруг захотелось тоже что-то дать взамен. Какой-то кусочек себя. Или просто предложить помощь — профессиональную, взрослую, без всей этой мистической чепухи, которая начинала клубиться вокруг их встреч.

— Вы? — переспросил он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую Ольга уже научилась распознавать: он не просто слушал слова, он слушал правду. — Вы действительно психотерапевт.

— Да, — сказала она, чувствуя, как предательски начинают гореть щёки. — Вообще-то да. У меня кабинет тут, недалеко, в бизнес-центре. Небольшая практика. В основном тревожные расстройства, панические атаки, выгорание... Ничего экзотического. Я не то чтобы...

Она запнулась, потому что Исаран смотрел на неё иначе, чем обычно. Теперь он не прятал взгляд. Не уводил его в сторону. Он смотрел прямо, и в этом взгляде читалось что-то, чему Ольга не могла подобрать названия.

— Вы не то чтобы что? — мягко подтолкнул он.

— Я не то чтобы специалист по... по разрушителям лжи, — закончила она, нервно усмехнувшись. — Я... Я читала про Чарнавар и дары, и не очень в это все верю, но... Но выслушать могу. И, знаете, профессиональная этика, конфиденциальность, всё такое. Если вам действительно нужен психотерапевт, а не... не знаю... шаман или кто там у вас в Сарнаваре этим занимается.

Исаран молчал несколько секунд. Потом прислонил велосипед к стене — аккуратно, почти нежно, как пристраивают дорогой музыкальный инструмент, — и скрестил руки на груди. Поза стала закрытой, но лицо оставалось открытым, живым.

— В Сарнаваре, — сказал он медленно, — есть и шаманы, и жрецы, и... специалисты иного толка. В двадцатом веке все они стали получать и медицинское образование. Ирония в том, что именно сейчас, в посольстве, вдали от дома, мне нужен кто-то, кто не связан с Сарнаваром. Кто не смотрит на меня как на... — Он замялся, подбирая слово...

Ольга переложила мусорный пакет из руки в руку. Ситуация становилась сюрреалистичной. Она, в драных джинсах и старой футболке с Микки-Маусом, стоит в подъезде и обсуждает профессиональные услуги с атташе по культуре загадочной страны.

— Значит, вы хотите сказать, что согласились бы? — спросила она. — Пойти ко мне как к специалисту?

Исаран чуть склонил голову. Его улыбка стала мягче.

— Я хочу сказать, что уже год живу в стране, где каждый второй носит в себе маленькую личную ложь, как монетку в кармане. Где люди улыбаются, когда им грустно, и говорят «всё нормально», когда всё катится к бездне. И я слышу это. Постоянно. — Он провёл ладонью по воздуху, будто очерчивая невидимую стену. — Это не их вина. Так устроен мир. Но для меня это... шум. Белый шум неправды, от которого иногда хочется закричать.

Он замолчал, и Ольга вдруг увидела то, чего не замечала раньше, — лёгкую тень под глазами, чуть заметную складку у губ. Он действительно выглядел уставшим. Не измученным, нет. Но уставшим — как человек, который слишком долго тащил на плечах невидимый груз.

— Я плачу по стандартному тарифу, — добавил Исаран, и ямочка на левой щеке снова проявилась. — Если берёте бартером, могу предложить уроки сарнаварского. Но предупреждаю: там четырнадцать падежей, а сослагательное наклонение выражается через интонацию. Это вам не «Повесть временных лет».

Ольгу это неожиданно для себя рассмешило. Они договорились о графике и разошлись.

***

Через год Исарана перевели.

Это было ожидаемо: дипломаты не сидят на одном месте вечно. Но Ольга всё равно ощутила лёгкий, чуть горьковатый укол, когда он сообщил ей об этом — не в кабинете, а на лестничной клетке, по-соседски, прислонившись плечом к косяку.

Новая должность, новая страна. Какое-то длинное, труднопроизносимое название, которое Ольга тут же забыла. Где-то в Азии, кажется. Или в Восточной Европе? Она так и не уточнила.

— Когда уезжаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Через две недели, — ответил он. — Велосипед, к сожалению, не влезает в дипломатический багаж. Придётся скучать, пока не приедет.

— Это, наверное, самое грустное во всей истории, — сказала Ольга, и он рассмеялся.

Они договорились не теряться. И не потерялись.

Сначала переписывались часто — почти каждый день. Исаран рассказывал о новой стране с той же дотошностью, с какой когда-то изучал русский: обычаи, странные законы, местные диалекты. Ольга отвечала новостями из Питера, смешными историями с работы, жалобами на погоду.

Иногда она ловила себя на мысли, что ждёт его сообщений чуть больше, чем следовало бы. Но вслух эту мысль не проговаривала даже себе.

Потом частота переписки снизилась — это было естественно. У него работа, у неё работа. Но раз в месяц-два обязательно всплывало сообщение: то смешная фотография, то вопрос о русской идиоме — он продолжал оттачивать язык даже на расстоянии, — то просто: «Как вы, Ольга?»

И она отвечала — честно, без риторики, зная, что ему можно.

Через год он написал коротко:

«Добавил в арсенал ещё один. Теперь — фарси. Красивый, как ковёр ручной работы. Почти не сплю от восторга».

Ольга покачала головой, улыбнулась и ответила что-то про то, что он невозможный человек.

Исаран прислал в ответ смеющийся смайлик. Пару раз от него приходили посылки.

Первая появилась на пороге совершенно неожиданно — курьер вручил Ольге небольшую, но увесистую коробку, перевязанную бечёвкой. Внутри, аккуратно упакованные в вощёную бумагу, лежали два круга сыра — твёрдого, золотистого, с вкраплениями каких-то душистых трав. Запах стоял одуряющий: пряный, немного острый, с нотками горного разнотравья.

К сыру прилагалась записка — всего несколько слов, написанных тем же старомодным почерком:

«Этот делают в моей родной провинции. Ешьте с мёдом. Исаран».

Ольга попробовала. С мёдом, как велено. И на минуту закрыла глаза от удовольствия.

Через полгода пришла вторая посылка — на этот раз лёгкая, почти невесомая. Внутри лежала изящная безделушка: стеклянный шар размером с грецкий орех, внутри которого, казалось, медленно кружился крошечный вихрь — золотые и синие искры. Никакой записки на этот раз не было, только короткое сообщение в мессенджере:

«Традиционный подарок от разрушителя лжи. Говорят, что рядом с ним спится спокойнее. Эффект плацебо, конечно же».

Ольга поставила шар на прикроватную тумбочку. И, кажется, действительно стала спать лучше. Эффект плацебо, разумеется. Ничего более.

Потом Исаран написал, что возвращается в «свой регион» — так он туманно обозначил родные края. Переводят на другую работу. В посольствах он больше не нужен, сказал он. Или нужен по-другому. Ольга не стала допытываться — просто пожелала удачи.

Ещё через несколько месяцев — короткое сообщение: «Уезжаю в Сарнавар». И всё.Ни объяснений, ни подробностей.

А потом он пропал.

Сначала Ольга не волновалась. Дипломатическая работа, переезды, обустройство — мало ли. Но прошла неделя. Потом две. Потом месяц. Сообщения оставались непрочитанными, звонки сбрасывались. Второй месяц. Третий.

Ольга поймала себя на том, что каждый вечер проверяет новости — не случилось ли чего в этом загадочном Сарнаваре. Но новости молчали. Сарнавар, верный своей репутации, не давал поводов для заголовков.

А потом, на исходе третьего месяца, телефон звякнул.

Ольга открыла новостную ленту — и застыла. С экрана на неё смотрело лицо Исарана. Серьёзное, без привычной улыбки с ямочкой, в каком-то невероятном, расшитом серебром парадном одеянии. На голове — тонкий обруч, напоминающий то ли корону, то ли венец. Подпись под фотографией гласила:

«Сарнавар готовится к историческому событию: завтра состоится коронация нового Верховного Правителя — эскани Исарана Таор-Дзмаривы».

Ольга прочитала это трижды. Потом ещё раз. Потом отложила телефон, подышала в стену, снова взяла телефон. Новость никуда не делась.

Её сосед по лестничной клетке. Человек, который таскал велосипед на третий этаж и одалживал у неё соль. Атташе по культуре, который учил русский по «Повести временных лет» и честно ходил к ней на сессии, чтобы не сойти с ума от чужой лжи. Эскани. Верховный Правитель. Почти что король.

Она долго смотрела на экран. Потом открыла чат с Исараном. Последние сообщения — ещё трёхмесячной давности, от неё, без ответа. Она подумала, подышала ещё немного и отправила короткий набор символов: вопросительный знак, восклицательный знак, смайлик с выпученными глазами, корона, ещё один вопросительный.

Полная чушь. Не дипломатично. Не профессионально. Но чертовски искренне.

Ответ пришёл через минуту.

«Ольга. Простите, что пропал. Я... сам не ожидал, что всё так повернётся. Если бы мне кто-то сказал год назад, что я стану эскани, я бы ответил, что это риторический вопрос, и вежливо промолчал. Я вообще не хотел, честно. Но истина вытолкнула меня наверх. Смешно, правда?»

Ольга перечитала сообщение. Перечитала ещё раз. Взяла кружку с чаем, сделала глоток и ответила:

«Обалдеть. Просто обалдеть. А велосипед-то с вами?»

«Конечно. Это единственное, что спасало меня от сумасшествия во время предвыборной гонки. Это и новая книга... Вы читали?»

«Её ещё не перевели на русский. Я жду».

«Коронация, кстати, будет в прямом эфире. Впервые. Запаситесь чипсами и попкорном, если будете смотреть. Это долго. Но красиво».

И скинул ссылку.

И Ольга, конечно, смотрела...

И когда прогремел взрыв, она вскочила, заметалась, выскочила в домашних тапках из подъезда, готовая бежать...

Куда бежать? В посольство Сарнавара?

Вернулась домой, позвонила.

Секретарь в посольстве, девушка с вежливым голосом, в котором чувствовалась паника, ответила, что им пока самим ничего не известно, и поблагодарила за участие. Неловко добавила, что новый эскани — христианин, а русские же в основном христиане? Можно за него помолиться.

Ольга кивала. Она была скорее атеисткой, но не стала ничего говорить.

Потом на сайте посольства появилась информация.

Операции закончены. Искусственная кома. ИВЛ. Дышит сам. Принял клятвы глав Плетений. Перевод из реанимации в палату. Провёл первое совещание онлайн. Примерка протеза...

Ольга не писала ему. Каждый день открывала мессенджер, иногда перечитывала их шутки, беседы ни о чём.

Потом наконец он сам написал:

«Ольга, здравствуйте. Спасибо, что переживали за меня».

Глава 1

Через восемь месяцев после венчания эскани Исарана на престол. За сутки до второго покушения.

С первыми лучами Тахо открыла глаза — не от звука, не от тревоги, а потому, что воздух изменил плотность. В Сарнаваре рассвет приходит не столько в небо, сколько в тела: тепло медленно разливается изнутри, будто в мире включили тихий, живой свет. Она встала, коснулась ладонью холодного пола.

— Благодарю, что держишь, — сказала тихо. Вдохнула воздух полной грудью. — Благодарю за дыхание, что ты даёшь, за звук и свет, за тепло и холод, за дождь, за снег, за пустоту и наполненность бытия. Трижды умыла лицо — за прошлое, за настоящее и за будущее. Всё просто, и в то же время — ритуал переплетения: мир отвечает, если к нему обращаться не словами, а вниманием. Тахо вышла на террасу, села перед чашей с углями и следила, как дым поднимается вверх — будто невидимая рука вплетает новый узор дня.

«Что я вплету в мир сегодня — пусть будет прочным и принесёт пользу», — подумала она.

Дар откликнулся мягким теплом где-то за грудиной. В этот миг она знала: внизу, в городе, кто-то просыпается с той же мыслью, кто-то ставит чайник. Всё это — нити одной ткани. Она вернулась в свою башню, приготовила кофе — крепкий, терпкий. Завтракала она всегда в гостиной: маленький стол у окна, фрукты, ломтик хлеба с мёдом и сыром.

На стене — портрет Эскани. С автографом, чтобы всё выглядело официально: «С благодарностью за службу Сарнавару». Для посторонних — формальность, знак уважения. Но только Тахо знала, почему этот портрет висит именно здесь, где утренний свет ложится на его лицо.

Зелёно-серое с бежевым одеяние Эскани выбивалось из гаммы комнаты — у Тахо всё выдержано в холодных тонах: чёрный и белый мрамор, алый текстиль, тёмное дерево. Но она вдруг перестала переделывать мир под себя. Повзрослела?

Она просто пила кофе и смотрела на него — спокойно, без улыбки, будто на свет, отражённый в воде. Иногда ей казалось, что это тоже часть ритуала: смотреть, не касаясь; помнить, не привязываясь. Так день начинался правильно — в равновесии между личным и вечным.

***

Улицы ещё полны утренней тишины. Воздух прохладен, пахнет глиной, яблоками и камнем, который уже начал пить солнечный свет. Тахо идёт не спеша, её бархатное платье чуть шелестит о мостовую — как дыхание ткани. В такие часы Сарнавар кажется живым существом: сонным, но доброжелательным.

У ворот дворца, как всегда, её ждёт дворник — седой мужчина с вечно торчащими в разные стороны усами и неизменным веником. Он, кажется, принадлежит этому месту так же, как сами ворота.

— Опять раньше всех, эскарен Тахо, — усмехается он. — Хоть раз дайте солнцу победить, обогнать.

— Не могу. Вдруг будет хвастаться, — отвечает Тахо, улыбаясь.

— И всё же сегодня вы рано как никогда.

— Ага. Четверг же. Великие цели, малые надежды и среднего качества кофе.

Он смеётся, потом выуживает из корзины яблоко — крупное, розоватое. Тахо принимает, вытирает яблоко о подол алого бархатного платья. Кусает, прижмуривается от удовольствия.

Дворник довольно хмыкает, и они садятся на лавочку, как делают это каждое утро. Несколько мгновений сидят молча, наблюдая, как солнечные лучи скользят по плитам у дворца, зажигая на них отблески золота.

Потом говорят обо всём на свете: о ценах на продукты, о классической поэзии, о рецептах и о том, какая полироль лучше подойдёт антикварной — а если положить руку на сердце, просто вытащенной с чердака — мебели в башне Тахо.

Вестибюль встречает её мягким, ровным светом. Воздух свежий, пропитан холодом камня и влажным ароматом растений из внутренних садов.

Сюда не доходят уличные звуки — только эхо шагов, похожих на удары сердца под мрамором.

На пути к залу Тахо встречает нескольких советников.

— Эскарен Тахо, — кивает ей Арен Ленгари, строгий мужчина с узким лицом, больше похожий на скрипку, чем на человека.

— Арен, — отвечает она. — Сегодня мы спорим или соглашаемся?

— Я собирался спорить, но если вы выпьете со мной кофе, могу пересмотреть убеждения.

— Тогда решено: один кофе — минус один конфликт, — улыбается Тахо и проходит дальше.

У колонны останавливает её Лайша Кашвад — высокая женщина в бирюзовом, с голосом, будто всегда на грани смеха.

— Тахо, дорогая, будет у тебя пять минут? Я насчёт инициативы дома Ленгари, мне не нравится, что...

Тахо разводит руками. Как друг к другу относятся Ленгари и Кашвад, знают все.

— Ты же знаешь, милая. Я всегда выбираю то, что на пользу Сарнавару, а не Ленгари, Кашвад или Нордели.

Они смеются — коротко, без показной близости.

***

Зал — овальный, высокий, но не торжественный. Вместо тяжёлых кресел — лёгкие полукруглые стулья. В центре — круглый стол из прозрачного кварца, под ним медленно вращается карта Сарнавара: горы, города, потоки рек, дороги.

На стенах — живые панели из мха и барельефы с узорами всех плетений. Свет льётся сверху, через купол, где лазурное стекло переливается с зеленью — напоминание о принципе переплетения: небо и земля, дух и материя.

Она идёт по проходу, и от её алого платья в отражениях на стенах вспыхивает короткий отблеск — словно кто-то внёс живое пламя в дом ветра и света.

— Совет начинается через три минуты, — сообщает ей секретарь, молодой бесплетельный с мягким голосом.

— Тогда успеем выдохнуть, — говорит Тахо. — Пусть мир подождёт, пока мы вспомним, зачем мы здесь.

Она занимает своё место, кладёт ладони на холодную поверхность стола — и чувствует, как под ней тихо вибрирует карта страны, будто Сарнавар сам дышит в унисон с Советом.

В этот момент всё снова соединяется: яблоко, смех дворника, ветер улицы, слово, решение. Большое и малое — одно. Она подняла взгляд — и сразу нашла глазами кресло Эскани.

Исаран уже был на месте. Разумеется. Он всегда приходил первым и уходил последним. Честно признавал, что не хотел, чтобы кто-то лишний раз видел, как он ковыляет. Хотя, по мнению Тахо, он ходил вполне нормально. Трость и лёгкая хромота только придавали ему особую основательность — и чуть-чуть театральности, что в его случае не портило, а подчёркивало силу.

Тахо сдержала улыбку. Иногда ей хотелось сказать ему прямо: «Да брось ты это геройство. Ты и так весь из легенды». Но не сказала бы, конечно. Она не из тех, кто рушит равновесие ради остроты момента. Впрочем, мысль упрямо скользнула в сторону — к странной игре воображения.

Хоть сейчас надень на него костюм Мефистофеля — чёрный, с алыми вставками, чуть театральный — и пусть поёт: «Люди гибнут за металл». Пойдёт же, чертовски пойдёт.

В нём было что-то дьявольски уравновешенное: ум, самоирония и тот особый свет, который виден не каждому.

Рядом с ним стоял Мевран, облокотившись о спинку кресла Эскани, как человек, чувствующий себя в чужой роли слишком комфортно. Его костюм, вдохновлённый явно «звёздновойновской» эстетикой — серебристые вставки, мягкие наплечники, вычурный крой, — навевал мысли о Сенате далёкой галактики. Он говорил с воодушевлением, размахивая ладонью, а Исаран кивал, иногда возражал — коротко, сдержанно, но так, что каждое слово врезалось в воздух, как удар камертоном.

Она отвела взгляд, чтобы не улыбнуться слишком явно. На столе вспыхнула карта страны, и линии рек зажглись тонкими искрами.

Тахо глубоко вдохнула — пора снова быть советницей.

Но где-то в глубине, под слоем законотворческих инициатив и формул, всё ещё звучала тихая музыка утреннего разговора с дворником, и — едва заметно, почти на грани мысли — смех Исарана, который она слышала всего пару раз, но запомнила навсегда.

Заседание началось.

С тех пор как Исаран стал эскани, всё изменилось. Раньше заседания тянулись, как густой мёд: благородные речи, завуалированные угрозы, поклоны вежливости, за которыми никто не видел сути. Теперь всё было иначе — яснее, холоднее, честнее. И быстрее. Исаран не любил пустых слов. В его присутствии любое притворство рассыпалось, как тонкий налёт на стекле.

Она бросила взгляд влево — туда, где сидел Гедеван Пантари. Когда-то этот человек входил в зал так, будто под ним прогибалась сама земля. За пятнадцать лет правления его двоюродного брата Гедеван привык к тому, что любое его слово весит больше, чем закон. Теперь от прежнего величия не осталось и тени. После вскрывшихся пресловутых схем их плетения — тех самых, что отравили Совет на годы вперёд, — он будто усох: посерел, осунулся, глаза стали водянистыми, руки — беспокойными.

Тахо поймала его взгляд — точнее, тот быстрый, хищный миг, когда он встретился глазами с Эко Дзмаривой.

Эко, выполнявший обязанности секретаря при Эскани, выглядел внешне безупречно — спокойный, внимательный, чуть склонённый над планшетом. Но угол его губ чуть дрогнул — знак того, что он тоже заметил этот взгляд.

Тахо невольно усмехнулась. Да, Совет теперь другой. Но привычки прошлого живучи. Иногда они цепляются за людей, как шрамы — уже не болят, но всё ещё видны.

Заседание шло своим чередом — ровно, но с подспудным током, как река под тонким льдом. Говорил новый глава плетения Дзмарива — с тем самым напором, за которым всегда угадывалась надежда быть услышанным новым эскани. И надежда на то, что его поймут особенно хорошо. Он говорил вдохновенно, вкрадчиво, с расставленными акцентами. Он всё ещё верит, что Исаран кому-то обязан. Что дружба одним из Дзмарива для эскани поколеблет чаши весов его верности стране.

Исаран сидел неподвижно. Слушал, не кивая, не перебивая, не выказывая ни малейшей реакции. Его лицо — как гладкий камень в потоке: на него падают волны слов, но он остаётся камнем. Только пальцы левой руки чуть сжимали трость.

Тахо уловила шёпот за спиной — чей-то сдержанный, с прикусом злорадства:

— Бесплетельный мальчишка... Где бы он был без наших голосов и поддержки?

Она едва заметно усмехнулась. Исаран был неудобным кандидатом.Но — ирония судьбы — именно этим и оказался идеальным. Для всех одинаково неудобным, непредсказуемым, неподкупным. После того разоблачения, которое он устроил прежнему Эскани, никто не смел считать его «своим». А потому все поддержали.

Из страха. Из расчёта. Из надежды на новую честность — или хотя бы на равные правила игры.

— …И потому, — завершил свою речь глава Дзмарива, — я полагаю, что стоит вернуть плетениям право утверждать внутренние бюджеты самостоятельно. Мы ведь знаем, как лучше распределить свои ресурсы.

— Вы говорите — мы знаем, как лучше, — произнёс Исаран наконец, негромко, будто между прочим. — Только вот, нтавар Дзмарива, если бы вы знали, как лучше, мне не пришлось бы неделю назад закрывать три ваших проекта по запросу Счётной палаты.

Кто-то кашлянул. Кто-то замер. Дзмарива чуть напряг плечи, но не сдался.

— Там была ошибка в отчётах, эскани. Мы сами её нашли и исправили.

— Конечно, — кивнул Исаран, — нашли. После того, как проверка её показала.

Он поднял взгляд — спокойный, почти равнодушный. Левый глаз чуть светлее правого, смотрит чуть в сторону.

— Так вот. До тех пор, пока у нас ошибки находят после, а не до, самостоятельное распределение средств будет оставаться на бумаге.

Мевран, стоявший сбоку, хмыкнул, но быстро скрыл улыбку, уткнувшись в планшет. .

— Эскани, — вмешался Гедеван Пантари, — вы ведь не хотите сказать, что нам нельзя доверять?

Исаран чуть повернул к нему голову:

— Я хочу сказать, что доверие — это кредит, нтавар Пантари. А кредиты в Сарнаваре выдают под залог.

Кто-то тихо рассмеялся. Тахо отметила, как быстро взгляды в зале переместились от Пантари к Исарану.

— Предлагаю, — добавил Эко Дзмарива с ровным голосом секретаря, — зафиксировать решение Эскани в протоколе.

— Зафиксируйте, — кивнул Исаран. — И отправьте проект изменений в течение суток.

Он снова опустился в кресло, положив ладонь на трость. Совет тихо зашевелился, кто-то записывал, кто-то смотрел вниз. Тахо не отвела взгляда.

Вот почему они его боятся, — подумала она. Не потому, что он властен. Потому что он помнит всё, что они стараются забыть.

***

Обед во дворце всегда начинался одинаково — с тишины, в которой звенели приборы, и с улыбок, за которыми прятались мысли. Тахо медленно размешивала мятный соус в тарелке и наблюдала. Эко Дзмарива, как всегда, оказался рядом с Исараном.

Вился вокруг него, комментировал, подхватывал фразы, повторял вопросы от советников. Тахо смотрела, как он мягко перебивает кого-то из финансового департамента:

— Эскани имеет в виду, что стоит рассмотреть устойчивые показатели, а не разовые вливания, — и, не дожидаясь ответа Исарана, уже поворачивался к следующему собеседнику.

Как квочка, подумала Тахо. Потом усмехнулась про себя: или как ястреб, который отчаянно хочет, чтобы его приняли за квочку. Оберегает цыплёнка, чтобы что? Зачем коршуну оберегать цыплёнка?

— Поразительно, как слепы мы бываем к тому, что у нас прямо перед носом, — раздалось рядом.

Она повернулась.

Рядом стоял Оскар — как всегда, в безупречном костюме, с лукавой улыбкой и походкой отчаянного бретёра, раскрыться во всю мощь которому не даёт крайне слабое зрение.

— Что? — переспросила Тахо.

— Да ничего, — ответил он спокойно и демонстративно поправил очки с очень толстыми линзами. — Просто… я, например, вижу только то, что у меня под носом.

Он улыбнулся краем губ.

— Но зато хорошо слышу.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос:

— И то, что я услышал в голосе Эко Дзмарива, хотя хотел услышать голос Эскани… мне не понравилось.

Тахо чуть замерла, продолжая глядеть на них — Исарана и Эко.

Действительно, разница слышалась: мягкий баритон Исарана звучал редко, спокойно, как колокол, а поверх — суетливая вязь слов Эко, словно кто-то пытался отрегулировать громкость мира под себя.

— Может, просто привык, — тихо сказала Тахо, не отрывая взгляда. — Он был голосом Эскани больше трёх месяцев.

— И ему очень понравилось, — заметил Оскар.

Он поднял бокал, прищурившись через линзы. Тахо ответила короткой, почти невидимой улыбкой. Обед закончился, подали кофе, кто-то закурил.

Они стояли у высокого окна, откуда виден был сад — струящийся зеленью и белыми арками переходов.

Тахо уже собиралась сделать глоток кофе, когда кто-то сзади неожиданно обнял их обоих — её и Оскара — за плечи.

— О плетение, — выдохнула она, смеясь и отпрянув. — Чем ты надушился на этот раз?

Мевран — во всём своём безупречном великолепии — стоял перед ними, сияя духами, шарфом и самоуверенностью.

— Духи по индивидуальному заказу, — сообщил он, демонстративно втягивая аромат своего запястья. — Не все же тебе одной оригинальничать, Тахо.

Он подмигнул.

— Хотите свежую сплетню?

Оскар вздохнул, но угол его губ дрогнул.

— Только если с доказательной базой, — пробормотал он.

— Ах, база есть, — с удовольствием ответил Мевран. — Знаете, как развлекается наш Эскани по вечерам? Просит принести ему стопку отчётов, читает и с удовольствием сообщает, кто где соврал.

Он рассмеялся.

— Говорит, что это — его единственная доступная форма спорта.

Тахо приподняла брови.

— Спорт, говоришь?

— Ну да. Аудит как вид медитации, — парировал Мевран. — Зря его столько лет держали за границей. Его бы запустить с проверкой по всем министерствам — и страна засияла бы, как новенькая монета.

— Держали? — переспросила Тахо.

Мевран пожал плечами, глядя куда-то поверх их голов, как человек, который говорит о том, что и так всем известно.

— Ну да. Старуха Кашвад, — он произнёс имя почти уважительно, но с тем оттенком, каким в Сарнаваре говорят о бурях. — Делала всё, чтобы держать его как можно дальше от Сарнавара.

Он помолчал, отпил из бокала и добавил уже тише:

— С чего бы ей влиять на его жизнь?

— Не с чего, — согласился Оскар. — Но она влияла...

— Да и Эко хорош! — продолжил Мевран. — Ты же знаешь, я люблю знакомиться с людьми, у которых редкие Дары. И с ним пытался. Эко всегда отсекал от него любые знакомства, если они не были связаны с ним. Даже девицу нашёл ему из «своих».

— Что о ней слышно? — насторожилась Тахо.

Мевран пожал плечами.

— Живёт в Париже, пишет картины, делает вид, что не имела ничего общего ни с каким Исараном Таор-Дзмарива. А он очень просил СБ и следователей не очень «трясти» её в связи с расследованием покушения. Она уехала ещё в дни молчания.

Он усмехнулся:

— Так вот, я же не просто так покопался с вопросом про РАС. Проверял, чего он стоит.

Оскар хмыкнул.

— Мевран — в авангарде общественного мнения... Хотя, знаешь, действительно. Я ведь пересекался с Таор-Санаром по своей деятельности, во время Олимпиады в Париже, — он улыбнулся. — Он произвёл на меня серьёзное впечатление, но сам держался так, будто ничего не стоит. Должность у него была явно мелковата — помощник атташе по культуре. Делал гораздо больше. Просто... незаметно.

— Да, — поддакнул Мевран. — Вон, те переговоры в двадцать шестом...

Он изменил голос:

— Просто сплошное «Это не меня заперли с вами, это вас заперли со мной».

Перехватив непонимающий взгляд, добавил:

— Ну вы чего, это же цитата Роршаха из фильма «Хранители». Лучший супергеройский фильм.

— Твои вкусы весьма специфичны, — медленно ответил Оскар. И, подумав, добавил: — Не вздумай меня в них посвящать.

После обеда Исаран встал не сразу — как будто слушал что-то внутри себя, а потом, чуть морщась от боли, позволил Эко подхватить его под руку и мягко увести. В зале стало заметно тише. Без него разговоры пошли вразброд — кто-то обсуждал налоговую реформу, кто-то шептался о кандидатах на посты в новом Совете.

Тахо проводила их взглядом, выдохнула, пригладила складку на рукаве. Рабочий день ещё не закончился.

***

Она вернулась в свой кабинет — узкий, высокий, с окном на внутренний сад. Разложила бумаги, отметила на планшете несколько срочных поручений. Приём следовал за приёмом: отчёты, уточнения, переговоры с двумя кураторами из провинций. С каждой минутой шум во дворце стихал, вечер входил в свои права.

Когда она наконец осталась одна, секретарь осторожно постучал в дверь.

— Нтавар Нордели, — сказал он, — с вами хочет поговорить психотерапевт Эскани.

Тахо приподняла брови.

— Сейчас?

— Он говорит, что это займёт всего несколько минут.

— Хорошо. Пригласите.

Секретарь исчез, и через пару минут на пороге появился мужчина лет сорока, в тёмной одежде без знаков принадлежности к какому-либо плетению. Голос — мягкий, с лёгким акцентом северян.

— Благодарю, что нашли время, нтавар Нордели, — сказал он и склонил голову в приветствии. — Моё имя доктор Сайм. Я веду наблюдение за Эскани.

Тахо чуть кивнула.

— Слушаю вас, доктор.

Он замялся — не от робости, а будто подбирая слова.

— Я не стану говорить, что беспокоюсь. Он в порядке… по-своему. Но есть моменты, которые стоит учитывать тем, кто рядом.

— Например?

Он помолчал и добавил:

— На самом деле причина моего визита иная. Эскани упоминал, что знает о вашем интересе к его состоянию. Он ценит это.

«Он ценит это», — мысленно повторила Тахо.

Психотерапевт продолжал:

— И потому Эскани счёл, что никому не покажется странным, если вы пожелаете встретиться со мной, советница. Я хотел рассказать вам один случай. Примерно неделю назад он пришёл ко мне с вопросом: «Так ли я беспомощен?»

Он сделал короткую паузу.

— Я не считаю его беспомощным. Наоборот. Я видел, какой путь он прошёл.

Я видел, какой путь он прошёл. Как выкладывается на физиотерапии под наблюдением доктора Кашвад. Как борется за каждое движение. Но тогда он показал мне тетрадь.

— Тетрадь? — уточнила Тахо.

— Да. Там были записи. Он отмечал, сколько раз Эко Дзмарива сказал ему, что он слаб; сколько раз сам Исаран ощущал слабость; и сколько раз эта слабость имела последствия. Всё — с датами, контекстом, цифрами.

Тахо медленно выдохнула.

— Скрупулёзно.

— Очень. — Доктор кивнул. — А потом он подвёл итог: «Да, у меня может закружиться голова, я могу что-то уронить. Но это неопасно. Ведь и здоровые люди роняют предметы и оступаются. Это нормально».

Он помолчал, потом тихо добавил:

— Я поддержал его. И спросил: почему для него так важно, что думает Эко? Ведь доктор Кашвад хвалит его прогресс, он почти полностью вернулся к работе. Разве этого мало?

Тахо опустила взгляд на стол, где свет от окна ложился узкой полосой.

— И что он ответил?

— Вздохнул. Сказал: «Эко — мой единственный близкий друг. Потерять его страшно. Но я не способен лгать себе. Очевидно, что дружбу я уже потерял».

Доктор Сайм чуть наклонился вперёд, переплетая пальцы.

— Есть ещё одна деталь, нтавар Нордели. Я тоже заметил, что то, как ведёт себя Эко Дзмарива… как бы сказать корректно… можно квалифицировать как газлайтинг.

— Газлайтинг? — переспросила Тахо, приподняв бровь. — Это вы сейчас поставили диагноз секретарю при Эскани? Его голосу? Его, до последнего времени, руке?

— Я ставлю диагноз поведению, не людям, — спокойно ответил он. — Хотя ирония тут очевидна. Газлайтить человека, который чует ложь, — занятие почти акробатическое.

Он на мгновение позволил себе улыбку, но тут же посерьёзнел.

— Тем не менее, даже несмотря на свой Дар, Эскани сумел выбраться из этой паутины только благодаря… скрупулёзным записям. Эта тетрадь — единственное, на что он может сейчас опереться.

Тахо откинулась в кресле.

— Вы хотите сказать, что он живёт между строк этой тетради?

— В каком-то смысле, да. — Сайм кивнул. — Она — его защита от сомнений. Но это плохая опора. Опора должна быть снаружи, в людях.

Он помолчал.

— Я думаю, было бы очень полезно, если бы Эко Дзмарива на некоторое время покинул дворец. Хотя бы взял отпуск. Но у меня нет доказательств, чтобы настаивать. А он — сын главы плетения, да и секретарь Эскани. Такая комбинация пахнет… дурно.

Тахо коротко усмехнулась.

— То есть дурно пахнет, но законно.

— Я не имею права вмешиваться в политику. Но иногда граница между политикой и психикой проходит слишком близко.

Тахо посмотрела на него пристальнее:

— Вы боитесь, что он навредит Эскани?

— Нет, — тихо сказал доктор. — Боюсь, что он заставит его сомневаться в себе. А для Эскани это равносильно подрыву. Позвольте, я приведу несколько примеров. С моими комментариями.

Тахо с большим интересом выслушала импровизированную лекцию по психологии. Психотерапевт нервничал, но под взглядом Тахо и попав в поле её дара успокоился, расцвёл. Немного ушёл в частности...

— Это самый коварный уровень — эмоциональная зависимость с подменой понятий.

Тахо нахмурилась.

— Вы могли бы воспользоваться своим правом и долгом сарнаварца и заявить о психологическом давлении на эскани. Заявить, что видный сановник злоупотребляет властью.

Психотерапевт живо откликнулся:

— Да, конечно. Но на время расследования меня бы отстранили от терапии Эскани. Эко, конечно, тоже бы отстранили бы... Но это могло бы плохо сказаться на его состоянии. Мы с ним неплохо поладили, и потерять сразу две опоры...

Тахо кивнула.

— Поняла. Спасибо, доктор. Я сделаю вид, что этот разговор не состоялся.

— Ещё кое-что, — добавил доктор Сайм. — Разобравшись в себе, Эскани решил, что кто-то должен знать об этом разговоре.

Он протянул ей тетрадь.

***

Тахо осталась одна. Несколько секунд она сидела неподвижно, потом тихо произнесла в пустоту:

— Газлайтить того, кто чует ложь… Эко, ты, оказывается, талант.

Тахо возвращается домой, усталая, но собранная. В доме — как всегда — многолюдно. Гостиная полна голосов, запахов пряных блюд и смеха. За большим овальным столом сидят отец, мать, две тётушки, младшая сестра с мужем, трое кузенов и пара племянников, которые всё время шепчутся и хихикают.

Разговор идёт обо всём и ни о чём: кто-то обсуждает ремонт в старом крыле, кто-то спорит о погоде, отец рассказывает анекдот про плетение Ленгари.

Тахо кивает, улыбается — автоматом. Её глаза скользят по окну, где уже темнеет, а где-то в глубине сознания продолжает звучать голос Исарана.

Когда стол наконец опустевает, она поднимается в свою башню. Ванная пахнет эвкалиптом и мёдом. Вода обволакивает тело теплом. Тахо сидит неподвижно, глядя, как по стене скользит отражение свечи.

Потом — привычные процедуры под сериал: крем на руки, масло на волосы, маска на лицо. Плотный халат.

Она ложится в постель, проверяет телефон — несколько новых сообщений, ни одного важного. Какое-то время бесцельно листает ленту — болезнь современного человека. Мевран в своём репертуаре выложил семь новых анекдотов об Эскани. Милый, чуть наивный кашвадский американец снова смотрит на Сарнавар под иным углом. Самира выложила видео с репетиции, ещё пара хороших знакомых что-то интересное...

Выдыхает.

Засыпает быстро.

04:07.

Звонок режет тишину.

Она подскакивает, вслепую ищет телефон на прикроватном столике.

— Тахо Нордели? — голос в динамике сухой, официальный. — На Эскани совершено покушение, прошу вас прибыть во дворец немедленно.

Сердце будто падает в пустоту.

Тахо сжимает телефон так, что белеют пальцы.

Холл был залит холодным светом, как операционная. В воздухе — тишина, прерываемая только шагами охраны.

Тахо вошла быстро, не глядя по сторонам.

У длинного стола уже сидели: следователь Омар Сарден, начальник охраны дворца Кеир Данари, несколько членов Совета и женщина в сером — разрушительница лжи. Она не представилась, просто взглянула на Тахо и кивнула — можно начинать.

— Нтавар Нордели, — начал Сарден, — расскажите, когда вы в последний раз видели эскани.

— Сегодня, то есть уже вчера, за обедом. После этого — нет.

Вопросы задавались размеренно, как удары метронома.

Тахо отвечала спокойно, сдержанно. Каждый ответ — коротко, по сути.

Разрушительница лишь изредка шевелила пальцами, будто проверяя на вес каждое слово.

Наконец Сарден закрыл папку:

— И последний вопрос. Кого вы могли бы заподозрить?

Тахо сделала паузу. В зале было слышно, как кто-то тихо перевёл дыхание.

— Эко Дзмарива, — сказала она.

— Почему?

— Я видела, как он... отгораживает эскани от всех. Контролирует каждый разговор, даже взгляды. — Она вздохнула. — И разговор с психотерапевтом Исарана только подтвердил мои опасения.

Сарден наклонился вперёд.

— Это всё?

Тахо покачала головой:

— Нет. Ещё — Гедеван Пантари.

На мгновение в комнате стало совсем тихо.

Кеир Данари даже приподнял голову.

— Обоснуйте.

— Его двоюродный брат был предыдущим эскани. Ушёл в отставку с позором. После расследования, инициированного Исараном, двенадцать членов семейного плетения Пантари оказались за решёткой. Некоторые — пожизненно. И по очень серьёзным статьям: коррупция, госизмена, торговля оружием, разжигание военного конфликта... Гедеван потерял почти всё — влияние, положение, уважение.

Разрушительница лжи подняла взгляд.

— Истина.

Сарден закрыл папку.

— Спасибо, нтавар Нордели. Вы можете идти. Я так понимаю, вам снова придётся брать на себя некоторые дополнительные обязанности, пока эскани не поправится.

***

Они собрались в боковом зале дворца — там, где когда-то проходили приёмы для иностранных делегаций. Теперь стол был застелен зелёным сукном, на нём — чай, папки, тетради и усталость.

Мевран, вечно ироничный, сегодня был серьёзен.

Оскар, в толстых очках, выглядел как человек, который видит слишком много, даже сквозь стекло.

Супран, старший из них, не говорил ничего лишнего, только наблюдал, подперев подбородок рукой.

Тахо вошла последней.

— Все уже?

— Все, — отозвался Мевран. — Кроме Эко. Но его мы и не звали.

Наступила короткая тишина. Только тихий звон чашек.

— Значит, — начала Тахо, — пока эскани не в состоянии вести дела, власть фактически разделена между нами.

— И между голосом эскани, — вставил Оскар. — То есть Эко Дзмарива.

— Голосом? — Мевран фыркнул. — Громкоговорителем, скорее. И фильтром, очень избирательным.

Тахо кивнула.

— Вот именно. Эко решает, кто может поговорить с эскани, какие бумаги проходят, какие «теряются».

Супран тяжело вздохнул.

— Он слишком быстро оброс влиянием. И слишком часто прикрывается заботой. Это тревожный симптом.

— Эко всегда был... опекающим, — заметил Оскар. — Но сейчас это уже не забота, а контроль.

Мевран склонился вперёд:

— У кого-то из вас есть ощущение, что он готовится заменить Исарана? Не формально, конечно, но по факту?

Тахо посмотрела на него долгим взглядом.

— Не заменять. Управлять им.

— Хочешь правду, Тахо? — Мевран наклонился к ней через стол, почти шёпотом, но с тем особенным азартом, который бывает у людей, для которых слухи — профессия. — Я ведь не просто член Совета. Я первый сплетник Сарнавара, как ты любишь говорить. Так вот.

Тахо улыбнулась краешком губ.

— Тогда говори, первый сплетник.

Мевран фальшиво обиделся:

— Эко Дзмарива вообще бы не закончил институт, если бы не Исаран. Тот писал за него курсовые, договаривался о пересдачах, даже защищал его перед комиссией, когда тот завалил экзамен по истории плетений.

— Да ну? — тихо удивилась Тахо.

— Да, ну. И это все знали. Только никто не говорил вслух. Эко тогда и начал называть его «мой идеальный секретарь». В шутку, конечно. Но шутка — это ведь просто вежливая форма презрения.

Тахо кивнула, задумавшись.

— Потом он уверял всех, что именно его — Эко Дзмарива — выставит на выборах их семейное плетение. Но Дзмарива сделали финт ушами: выдвинули максимально блеклого, нейтрального кандидата, а сами поддержали Исарана.

Мевран наклонился ближе, на лице — почти сожаление.

— Вот тогда Эко и поругался с отцом. Сильно. Говорят, ушёл из дома ночью, хлопнув дверью. Жил пару недель где-то на съёмной квартире. А потом…

— Потом? — подалась вперёд Тахо.

— Потом его видели у старухи Кашвад. — Мевран понизил голос почти до шёпота. — Да-да, у той самой. Никто не знает, о чём они говорили, но все знают, как Шоланна взъелась на Исарана. Непонятно за что, но явно не без повода.

— Уж точно не просто из-за политики, — пробормотала Тахо.

Мевран пожал плечами.

— В Сарнаваре ничего не бывает просто политикой. Всегда вплетено что-то личное.

Он сделал паузу и добавил:

— Так что, если ты ищешь мотив, Тахо, он вот он — смесь обиды, уязвлённого самолюбия и старых плетёных узлов. А такие вещи рвутся только кровью.

Тахо долго молчала. На стене отражался мягкий свет, капала вода из вазы на подоконнике.

— Спасибо, — наконец сказала она. — Первый сплетник сегодня превзошёл самого себя.

— Мы должны быть осторожны, — сказал Супран. — Если он действительно утратил границы — это не просто внутренняя драма. Это угроза стабильности Совета. И Сарнавара в целом.

— Так и скажем? — уточнил Мевран, приподняв бровь. — «Голос» не должен перекрикивать того, от чьего имени говорит?

Тахо усмехнулась.

— Мягче. Но по смыслу — именно так.

Мевран откинулся на спинку стула, глядя в потолок.

— Ирония судьбы. Мы все проиграли выборы, а теперь снова сидим за одним столом.

— Мы не проиграли, — сказала Тахо спокойно. — Мы просто выбрали другую форму влияния. Только в Сарнаваре, пожалуй, тот, кто выиграл выборы, может опереться на своих соперников. Проиграли мы или выиграли — нить уже вплетена.

Она посмотрела на остальных.

— Главное, чтобы наш новый эскани не стал пленником тех, кто говорит от его имени.

Глава 2

Невард Гирдани, начальник охраны дворца, сидел напротив Исарана, листал документы на планшете и тяжело вздыхал.

— Мой эскани, — начал он, — с Эко Дзмарива всё понятно.

— Задержан.

— Да, и ещё несколько человек, прямо связанных с попыткой…

Он сделал паузу, словно выбирал слова.

— …собственно, с самим покушением.

Исаран кивнул, слушая.

— Хорошо. А разрушителей лжи хватает?

Нтавар Невард скривился:

— М-м… Их мало. Очень мало. И… честно говоря, многие не особенно хотят копаться в деталях этого дела… Слишком оно… Конечно, если не найдём добровольца, придётся взывать к ответственности перед государством…

Исаран закрыл глаза на секунду. Он и сам в студенческие годы был добровольцем.

Он был молод, горяч, жаждал событий.

Он открыл глаза.

— Понимаю, — сказал он спокойно. — Молодость делает нас любопытными, а опыт — осторожными. Сам был добровольцем в юности. Так хотелось чего-то… резонансного. Но чтобы при этом никто не пострадал всерьёз. Но ни одного маньяка или террориста по мою душу тогда не нашлось.

Начальник охраны поднял бровь, слегка улыбаясь в ответ.

— А я ведь тоже гражданин, — улыбнулся Исаран.

Общий реестр добровольцев гражданской помощи Сарнавара.

Давненько он сюда не заходил, на этот сайт… Да с тех пор, как отправился на стажировку за границу в двадцать пять, так всё и завертелось…

Простой интерфейс — зелёный, белый, золотой. Слева перечень направлений, несколько десятков от различных служб Сарнавара: «Помощь при эвакуации», «Сопровождение», «Проверка достоверности показаний».

Он выбрал последнее.

Появляется форма входа.

Имя уже есть — Исаран Таор Дзмарива.

Под ним, серым шрифтом:

«Редкий дар: разрушение лжи.»

Статус: «Профиль неактивен с 13.IV.2014 по Внешнему календарю.»

Он смотрит на эту дату, слегка усмехается.

«Активировать профиль?»

«После активации вы будете получать вызовы автоматически по территориальной близости.»

Он на секунду задумывается, потом щёлкает «Да».

На экране появляется приветствие:

«Добро пожаловать, Исаран Таор Дзмарива.

Ваш профиль активен.

Роль: волонтёр с редким даром.»

И ниже:

«Свободные добровольцы в радиусе 5 км: 1.

Исаран Таор Дзмарива.»

— Один — тоже число, — сказал он тихо себе под нос.

Экран мигает новым уведомлением:

«Заявка №18476: Проверка достоверности показаний.

Место: Центральное следственное управление, сектор 3.

Статус: активен.»

Через пару секунд всплыло окно чата.

Оператор (Сиар): Добрый день! Мы видим, что ваш профиль отмечен как «особый дар». Подтвердите, пожалуйста, тип способности, чтобы завершить активацию.

«Разрушитель лжи», — напечатал Исаран.

Сиар: Принято. Не скрою — вы сейчас пол-Сарнавара в ступор введёте, когда увидят вашу фамилию.

— Я участвую не как эскани, а как человек.

Сиар: В Реестре мы не различаем ранги. Только добрую волю. Рады снова видеть вас среди действующих добровольцев, нтавар Исаран.

На экране мигнула надпись:

«Аккаунт активирован. Дар подтверждён. Статус: готов к назначению».

На шее висел небольшой брелок, кнопка вызова — на случай, если что-то пойдёт не так. Исаран нажал кнопку.

— Мне нужна небольшая помощь, — вызывая сидящую в соседней комнате сиделку, сказал он спокойно. — Одеться, привести себя в порядок. И чтобы было на кого опереться в походе до соседнего здания.

Из соседней комнаты донёсся вздох. Мири появилась в дверях и посмотрела на него с некоторым неудовольствием. Вероятно, на неслушающихся своих детей она смотрела похоже.

— Ах, мой эскани! Ты что, забыл, что тебе положено лежать? — проворчала Мири.

— Ну… а я хочу, — мягко ответил он. — Прогуляться. Небольшая прогулка, буквально полквартала.

— Полквартала?! — прорычала она. — После твоего ранения?! Ты, мой эскани, себя не бережёшь и меня сбиваешь с пути. Другого я бы уже к постели привязала, клянусь семейным плетением, вот что я скажу — ты отдыхать должен!

— Я знаю, что должен, — сказал он с лёгкой улыбкой, — но мне нужна помощь только с одеванием. Всё остальное могу сам.

Минуту спустя Мири, тихо ворча, проверила повязку, помогла с одеванием.

Обнаружив, что он планирует идти пешком, окончательно расстроилась.

— Ну куда? Куда? Ох уж эти герои, на мою голову!

На демонстративно поставленное у кровати инвалидное кресло Исаран даже не взглянул. Поджал губы.

— Ну уж нет. В него я не вернусь. Это пройденный этап.

— А я моего эскани из покоев на ногах не выпущу. Хоть режьте меня! Я клятву давала, мой эскани, уже не слабее твоей.

Исаран прищурился. Мири сложила руки на груди. Оба внимательно оценивали соперника.

Возможно, Исаран продавил бы её, но в покои вошла Тахо и мигом оценила поле боя и тот самый холм, на котором оба противника планировали умереть.

И ничего не стала говорить. Просто подала ему руку и помогла пересесть с кровати в кресло. Просто села на корточки перед креслом, взяла его руку в свои — его холодную руку в свои тёплые, заглянула в глаза.

— Послушай. Совсем неважно, как ты явишься. Важно, что ты явишься. Куда бы ты там ни собрался. А я буду за твоей спиной. Знала бы, надела бы платье покороче и поярче. Тогда бы вообще никто не заметил, стоишь ты или сидишь.

— Ты умеешь мотивировать, — пробормотал Исаран.

— Да, — легко согласилась Тахо. — Это мой дар. Так куда мы идём?

***

Покушение на Эскани автоматически относилось к делам резонансного уровня. Это означало, что допросы проходят по полной процедуре и совершенно открыто — с представителями десяти великих плетений, обязательной записью, официальными наблюдателями и коллегией разрушителей лжи.

Разрушителей в Сарнаваре редко когда было много — и во время резонансных дел они имели право на анонимность: они сидели за матовыми перегородками, чтобы их лица не видели ни обвиняемые, ни публика.

На этот раз в зале яблоку было негде упасть: присутствовали наблюдатели всех великих плетений, представители нескольких средних, журналисты и родственники Эко — старшие братья, двоюродная тётка и кузен, внезапно вспомнивший о родственных чувствах. Пришли и его многочисленные друзья, Эко легко заводил друзей, в отличие от Исарана, который вне своей службы был, как шутил Эко, а за ним повторяла Лайна — «очень вежливым букой». Взгляд Исарана зацепился за одного из них. Раван… Раван Стоум… Кажется. При знакомстве обязательно упоминает инициалы, забавная привычка. Учёный из института Изучения Даров. Даже пришёл в халате с бейджем. Раван Р.А. Стоум. Исарану даже показалось, что он разглядел эту надпись, что, конечно, было невозможно.

Исаран от перегородки отказался сразу.

— Мне прятаться не от кого, — коротко сказал он, и этим оборвал все попытки секретариата уговорить его «всё же подумать о безопасности».

Перед началом допроса по процедуре тестировали самого разрушителя лжи. Специальная комиссия из трёх членов задавала простые вопросы, проверяя, работает ли его дар и способен ли он сам лгать.

Стандартные попытки заставить проверяемого назвать белое чёрным, сказать «да» вместо «нет». Привычный металлический привкус во рту и онемение.

«Дар подтверждён».

Таков был ритуал — сухой, формальный, но абсолютно необходимый. Над тем, насколько сарнаварцы любят перестраховываться и подстилать мох везде, где можно, посмеивался весь мир, но, учитывая специфику некоторых даров, подстраховываться по несколько раз было необходимо.

Эко сидел за прозрачной перегородкой.

Без привычных своих пиджаков полувнешнемирного покроя, в серой одежде арестованного, волосы растрёпаны, на лице следы усталости и… обиды. Когда двери за Исараном закрылись, Эко поднял глаза — и мгновенно побледнел.

Он не ожидал увидеть именно его.

— Разрушитель лжи, назначенный на дело, — представил секретарь, не поднимая головы от планшета. — Исаран Таор Дзмарива.

Эко смотрел на него так, будто пытался найти хоть намёк на прежнюю дружбу — от того, кто когда-то подсовывал ему шпаргалки, договаривался о пересдачах и выгораживал перед ректором.

Но вместо этого видел того, кто теперь задаст вопросы, на которые нельзя солгать.

Исаран чуть наклонил голову, без улыбки:

— Доброе утро, Эко.

— Тебе… тебе нельзя здесь быть, — выдохнул тот.

— Мне? Почему? — Исаран спокойно уселся, положив трость рядом. — Видимо, можно. Да, я твой друг… Но истина мне дороже.

Эко отвёл взгляд.

В зале стало тихо, как бывает только перед грозой.

Первый вопрос прозвучал спокойно, почти буднично:

— Твоё имя и плетение?

— Эко Дзмарива, — ответил тот глухо. — Среднее плетение Дзмарива.

— Дар?

— Эмпатия. Чувствую эмоции других.

— Что я чувствую сейчас? — спросил Исаран.

— Сейчас я чувствую, что ты злишься.

— Неверно. — Исаран склонил голову чуть набок, словно отмечая про себя. — Я устал. Это не одно и то же.

Секретарь отметил что-то в протоколе.

Исаран кивнул.

— Теперь формальная часть. Подтверждаешь ли ты, что готов отвечать на вопросы разрушителя лжи?

— Подтверждаю.

Тонкая дрожь пробежала по воздуху — дары сарнаварцев резонировали друг с другом, создавая общее поле. Пара-тройка иностранцев были единственными, кто это не ощутил… Говорить с ними о дарах всё равно что рассказывать про невидимую третью руку…

— Хорошо, — сказал Исаран. — Тогда начнём.

— Эко, ты знал, что на меня готовится покушение?

— Нет. Это не было покушением.

И… звонко фальшиво. Но, вероятно, слово «покушение» при Эко действительно не говорили. Неудивительно, ведь Эко предстояло общаться с Исараном каждый день. Но Эко не дурак. Прекрасно знал, что там скрывается за эвфемизмами.

Резонанс сорвался. В зале раздался тихий треск, будто разряжался статический ток.

Все взгляды устремились к стеклянной перегородке.

Эко дёрнулся, понял, что произошло, и прошептал:

— Я… слышал… слухи. Только слухи, Исаран.

— Вот, — спокойно сказал Исаран, — теперь правда.

— Почему ты думаешь, что это я? — с притворным спокойствием спросил Эко, глядя прямо в глаза. — Я ведь просто хотел, чтобы всё было правильно. Это не твоё место, Исар. Прости, но это не твоё место.

Он усмехнулся.

— Ты сирота, Исаран. Без меня чего бы ты добился? Без меня, без благоволения моего отца?

Он наклонился вперёд, чуть небрежно:

— Да, тебе досталась стипендия, да, обучение бесплатное. Но все эти твои курсы — дипломатия, этика, языки, история, — их кто оплачивал, помнишь? Плетение Дзмарива. Мой отец. Мои связи. Мои подарки. Это всё стоило не дешевле моих вечеринок, которые ты считал расточительством.

Он выдохнул.

— Я хотел, чтобы ты был рядом, ручной разрушитель лжи — идеальный трофей для любого политика.

Исаран тихо улыбнулся, почти грустно.

— Я благодарен тебе, Эко. Тебе и твоей семье. Без вас многое было бы другим. Но… я не могу. И не хочу быть чьим-то.

Эко резко дёрнул плечом.

— Не можешь, не хочешь… — повторил он. — А когда мой отец сказал, что на выборах поддержит тебя, а не меня — я понял, насколько ты лукав. Чем я хуже? Мы же всё делали вместе! Разве мы не равны?

— Мы равны, — спокойно ответил Исаран. — Были равны. И остались равны.

Кто-то всхлипнул — мать, нтавар Эсме, сидевшая в дальнем ряду, закрыла лицо руками.

Эко сжал кулаки.

— Мне сказали, что только напугают тебя. Чтобы ты отступил, чтобы ты понял, как легко всё это может кончиться. Тогда у меня был бы шанс. Один-единственный!

Он ударил ладонью по столу.

— Но всё пошло не так. Они сказали, ты выживешь. Что тебя просто ранят. Я не хотел… не хотел этого.

Исаран чуть кивнул.

— Я верю. Но всё это не способ любить страну, Эко. И не способ доказать, что достоин быть эскани.

Эко смотрел на него, словно не узнавая — и только потом, тихо, почти неслышно, сказал:

— Значит, не судьба.

Исаран ответил тем же тоном:

— Судьба — это то, что мы выбираем, когда перестаём винить других.

В горле пересохло. Исаран бросил взгляд на стоящего рядом судейского, кивком попросил налить воды. Эко тоже пил жадно, будто бы зеркало Исарана.

— Что ты слышал? — тихо спросил Исаран.

Эко отвёл взгляд, уставился в стол.

— Что… кое-кто хотел заставить тебя отступить. Просто… необычным способом.

— Необычным, — повторил Исаран, чуть кивнув. — Как именно?

— Без крови, — поспешно сказал Эко. — По крайней мере, так я понял. Я думал, это что-то вроде… жёсткой дипломатии.

В зале кто-то негромко кашлянул.

— Ты лжёшь, — спокойно произнёс Исаран.

— Я не знал, что они… — Эко резко вдохнул, осёкся. — Что это выйдет из-под контроля.

— Тогда назови, кого ты называешь «они».

— Люди, — тихо ответил тот. — Люди, которые не хотели перемен. Ты сам их заставил…

— Кто предложил этот «необычный способ уговорить»?

— Я… не знаю, кто первый сказал. Это… гуляло по определённым кругам… Пара обсуждений, пара намёков. Все думали, что это просто слова.

— Но ты передавал эту идею конкретным людям, — продолжил Исаран.

— Я…

Эко судорожно выдохнул.

— Я поделился с Гедеваном. Только с ним.

Исаран откинулся в кресле.

— Эко, ты понимаешь, что сейчас сам назвал покушение покушением, хоть и пытался избежать этого слова?

Эко поднял взгляд. Глаза — растерянные, почти детские.

— Я просто не хотел… признавать, что это так.

— Ты утверждаешь, что идея «жёсткой дипломатии» не принадлежала тебе, — уточнил следователь. — Тогда откуда она взялась?

— Я… не знаю. Говорили все. Это витало в воздухе.

Исаран тихо перебил:

— И всё же. Кто?

Эко не ответил. Только пожал плечами.

— Хорошо, — продолжил Исаран, — тогда проще. Кто сказал фразу, после которой перестали считать это просто словами?

Эко помедлил, потом прошептал:

— Женщина.

— Какая?

— Умная. Очень влиятельная.

Следователь чуть склонился вперёд:

— Имя?

— Я не… я не могу, — Эко сглотнул.

В зале зашевелились. Несколько представителей великих плетений обменялись короткими взглядами.

— Она не приказывала, — пробормотал Эко. — Просто сказала, что ты не должен править. Что ты опасен. Что я более удобный кандидат. Я не посмел возражать. Да и не хотел! Я согласен с ней!

— Сколько людей было при этом разговоре? — спросил следователь.

— Мы говорили наедине.

Пальцы Эко дрогнули, губы шевельнулись:

— Ш…

Исаран краем глаза заметил, как привстал приятель Эко. Учёный, этот… Раван. Как Шоланна Кашвад встряхнула руками. Сейчас. Сейчас правда выйдет наружу!

Эко не успел закончить. Зазвучали сирены массово пришедших на телефоны уведомлений от Службы ЧС.

Здание затряслось.

Кто-то вскрикнул.

Стеклянная перегородка дрогнула, зазвенела, лопнула.

Люди вскочили, стулья полетели, лампы качнулись.

Пыль и треск смешались в единый гул, будто само здание рычало.

Исаран попытался подняться, но ударная волна бросила его обратно в кресло. Боль в боку вспыхнула, как нож. Перед глазами — Эко, прижатый к полу упавшей перегородкой. Он жив, глаза широко раскрыты, рот шевелится, но звука не слышно.

Мир стал рваным — крики, звон, ритмичные толчки под ногами.

Исаран, кашляя, попытался подняться. Охранник уже подбежал, схватил его за плечи.

— Эскани, нужно эвакуироваться!

— Эко?

— Жив. В сознании. Мы вытащим его.

Исаран кивнул, но взгляд оставался прикован к тому месту, где несколько секунд назад звучало то самое и… — незавершённое, оборванное.

Глава 3

Исаран сидел, засунув левую руку в карман и перебирая безделушку. Та самая лошадка — её нашли на площади и вернули ему. Лошадка даже не пострадала…

На экранах перед ним — проекции улиц: красные зоны — разрушенные, жёлтые — опасные, зелёные — условно безопасные.

Исаран слушает, собирает, соединяет.

— Энергосеть восточного сектора восстановлена на сорок процентов, — докладывает инженер.

К нему обращается нтавар Невард:

— По погибшим — сто двадцать семь подтверждено, ещё сорок числятся пропавшими.

— Сколько детей?

— Семнадцать.

Исаран закрывает глаза на секунду.

— Каждого ребёнка — в отдельный список, — говорит он тихо.

Он делает пометки на планшете.

Всё время рядом — медик, помощник, сотрудники гражданской обороны.

Покушение на Эскани больше не обсуждают. Не до того.

Даже слово «покушение» теперь звучит неуместно — слишком мелко на фоне руин и крови. В штаб заходит Лиара Кашвад — в форме добровольного медкорпуса, с повязкой на рукаве.

— Мы развернули третий временный госпиталь у озера. Не хватает рук, но волонтёры уже идут.

Он кивает. Он поднимается, тяжело опираясь на трость, и выходит на балкон.

Исаран достаёт из кармана телефон. Открывает Нить, заходит в профиль Эко. Свидетельство о смерти уже выдано, и Нить отреагировала соответственно: фото в профиле стало чёрно-белым, появилась траурная рамка, а внизу горел огонь, и переливалась пламенем цитата из Ясны, зороастрийской литургии:

«Подайте, Бессмертие и Здравие, вашу долговечную долю!»

(Ясна 33.8)

Исаран долго смотрел на фотографию. И на эту — серую, и на другие в профиле.

Фото, подписи, старые комментарии.

Эко улыбается, подмигивает, жмурится на солнце. Вечно немного в центре кадра, вечно с жестом: «Я здесь главный».

И вдруг — древний снимок, зернистый, снятый на первый телефон с камерой.

Два юных парня на фоне серого общежития. У обоих одинаковые смешные причёски, одинаковый восторг в глазах.

«Снято на телефон! Настоящий! С камерой!» — подпись под фото, сделанная шутливо, с нарочито неправильной орфографией, как тогда было принято в мессенджерах.

Исаран улыбается, а глаза мокрые. Он помнит, как тогда Эко бегал по коридору, показывая это чудо всем подряд.

«Теперь мы — прогресс!» — кричал он.

И действительно, тогда им казалось, что будущее перед ними на ладони.

А теперь — из того будущего остались лишь пиксели. Он проводит пальцем по экрану. Медленно закрывает глаза. Шепчет:

— Прости меня, друг. Прости, что не смог уберечь тебя от самого себя.

Экран гаснет. Тишина.

Только лёгкий шум города после катастрофы, будто дыхание раненого мира. После землетрясения Эко доставили в госпитальный блок Стражи Безопасности — по протоколу всех участников допроса проверяли.

Он шёл сам, смеялся, даже успел отпустить шутку:

— Кажется, Сарнавар сам не хотел слышать, что я собирался сказать.

Врачи уложили его на кушетку. Давление — чуть повышенное, пульс ровный, дыхание чистое. Но при осмотре травматолог нахмурился:

— Слегка несимметричная реакция зрачков. Сделаем МРТ, на всякий случай.

Дежурный врач вышел из кабинета реанимации, снял перчатки и устало потёр переносицу.

— Переломов нет, ушибы, лёгкое сотрясение, — сообщил он дежурной медсестре. — Но вот снимки с МРТ мне не нравятся.

— Гематома?

— Возможно. Что-то у основания черепа. Очень странное пятно. Будем наблюдать.

Эко лежал в отдельной палате, под охраной. Медсестра заглянула — он уже спал.

Ночь прошла спокойно. Камеры наблюдения записали, как в три часа восемнадцать минут Эко повернулся на бок, затем внезапно дёрнулся, словно от внутреннего толчка. Монитор на тумбочке коротко пискнул, линии на экране дрогнули — и выровнялись.

Дежурная прибежала через минуту, но уже было поздно. Давление — ноль. Зрачки — неподвижны.

«Редкое, почти невозможное осложнение — разрыв тончайшего сосуда в мозжечке, спровоцированный микровибрацией при землетрясении».

Но Исаран, стоя сейчас на балконе, знал, что это не случай.

Он слишком ясно помнил, как губы Эко шевельнулись перед землетрясением — и почти произнесли имя.

***

Шоланна редко запоминает свои сны. Они накатывают и отступают, как волны, смывая следы мучивших наяву мыслей и оставляя лишь лёгкое напряжение в груди.

Но один возвращается — снова и снова, из года в год… В том сне приходит Сурдо — кто-то, что-то, нечто, собранное из света и гнева. Его лицо — ослепительно яркое, глаза — две искры, пылающие изнутри. Он требует. Не просит, не молится, не говорит. Требует. Мсти. Исполняй долг. Не прощай.

Когда Шоланна просыпается, она никогда не помнит слов, но ощущение остаётся — жгучее, как ожог. Это не память сна — это приказ.

Эти сны кормят её гнев. А гнев кормит её жизнь. Но сегодня сон идёт не по привычной колее.

Вместо света — стекло. Холодное, матовое, с каплями влаги по внутренней стороне. За ним — Сурдо. Он стоит тихо, неподвижно, и его глаза не горят: они грустные, усталые, как у того, кто слишком долго кричал в пустоту.

Шоланна хочет спросить: «Что ты хочешь от меня?» Но голос не слушается. И тогда она просто смотрит.

Сурдо открывает рот. Слова не слышны — только движение губ: «Остановись. Ты не так поняла… Я не хочу этого. Не хочу разрушения. Не хочу мести».

Мир содрогается. Стекло трескается, и сквозь трещины в комнату врывается ветер — густой, как дым. Из него вырастает рука.

Пальцы вцепляются в её волосы. Холодные, но сильные. Её рвёт вниз — колени ударяются о камень. Шоланна — на коленях, впервые в жизни.

Она поднимает голову. Перед ней — человек без лица.

Точнее, не человек, а силуэт. Мрак в форме человеческого тела.

Где должно быть лицо, — туман, вязкий и чёрный.

И в этом тумане мелькают знакомые очертания: губы мужа, глаза дочери, брови брата, профиль врага — всё вместе, всё сразу.

Он наклоняется ближе.

От него пахнет гарью, пеплом, железом и чем-то древним, почти живым.

— Детка, — говорит он. Голос — шелестящий. — Ты жива, пока нужна мне.

Он проводит пальцем по её щеке, и кожа там леденеет.

— Пока пылает гнев и течёт яд — не сбавляй градус.

Он улыбается.

— Ты жива… пока я этого хочу.

Слова не ударяют — впиваются, будто иглы под кожу.

Шоланна чувствует, как тьма вокруг становится плотной, как ткань, и на секунду ей кажется, что она тонет.

Шоланна никогда не клялась ни перед кем — ни перед богами, ни перед людьми.

И потому, когда существо без лица протягивает ей руку для поцелуя, она склоняется и кусает.

Челюсти смыкаются на чужой плоти — вкус холодный, металлический.

Существо отшатывается. Туман вокруг густеет, становится вязким, как смола.

Шоланна делает шаг — и вязнет. Второй — и падает на четвереньки. Мимоходом отмечает, что тело её — молодое, почти сорокалетней давности…

Страх сжимает грудь, но она, как всегда, глушит страх гневом: рычит, вырывается, бьёт по пустоте.

И вдруг — прикосновение.

Тёплые руки ложатся ей на плечи. Она поднимает голову — перед ней другое безликое существо. В нём нет злобы, нет жадного жара. Только усталость и спокойствие.

— Быстрее, Шоланна, — говорит оно мягко, словно ветер в развалинах. — После землетрясения у меня почти не осталось сил. Я редко вмешиваюсь индивидуально, но ты — в узле. А я стараюсь развязывать узлы.

— Кто ты?.. — шепчет она, чувствуя, как туман вокруг дрожит.

Существо усмехается. Без губ, без глаз — но усмешка ощущается, как лёгкий ток под кожей.

— А ты как думаешь?

Она пытается ответить — и просыпается.

Сон распадается на осколки: вкус железа, запах пепла, тёплые руки на плечах. И тихий отзвук — будто где-то под сердцем кто-то ещё развязывает узел.

Шоланна просыпается, давя в горле всхлип или рычание. Несколько секунд лежит с открытыми глазами, пытаясь понять, где кончился сон и началась реальность.

Потом привычное движение: тянется к тонометру. Давление — 128 на 74, терпимо. Сердце барабанит чуть чаще, чем надо.

Восемьдесят четыре года — возраст, когда забота о здоровье уже не добродетель, а рутина.

Таблетки, утренний набор.

Открывает семейный чат:

" Кто сегодня дежурный по кухне? Принесите завтрак в мои комнаты. Кофе, не чай. И фрукты, не кашу."

Пока ждёт, идёт к зеркалу. Лицо — ровное, светлое, ни одной морщины, которая не была бы заслужена. Да, снежная королева, эльфийская королева, как говорит Джоэл. А что? Стареющая красиво. Но сколько за этим «красиво» — труда.

Никаких хирургических вмешательств, никогда. Да — массажи, маски, кремы, дыхательные практики, контрастный душ, гимнастика.

Но не более.

Она тщательно расчёсывает волосы — белые, всё ещё густые. В зеркале мелькает отражение — на миг кажется, будто за плечом кто-то стоит. Тень.

Шоланна не оборачивается. Просто смотрит на себя:

— Узлы, значит. Развязывать…

День — обычный. Как будто и не снилось ничего. Пока Шоланна занимается лицом — крем, массаж, — на телефон приходит сводка новостей. С землетрясения прошло три дня.

Эксперты обсуждают случившееся, подбирая слова осторожно, будто боятся потревожить хрупкое равновесие.

— Магнитуда была выше семи, — говорит ведущий. — Но разрушения оказались значительно меньше ожидаемых. При моделировании подобных событий жертв прогнозировали втрое больше.

— Много случаев… чудесного спасения, — добавляет корреспондент.

Шоланна слушает, не поворачивая головы.

Внутренне отмечает сухо, почти деловым тоном: «Всем не везёт просто так».

Наносит сыворотку. В зеркале мелькает её отражение — спокойное, собранное, безупречное.

Только пальцы дрожат, когда она выключает экран. Всем везёт, думает Шоланна. А первой — мне.

На губах появляется тень усмешки.

Гордыня — думать, что ради тебя сдвинулись горы. Гордыня — и слабость.

Но чудес не бывает… правда? Если это правда — сама земля на её стороне. Сам Сарнавар её защищает. Значит, она всё делает правильно.

Она выключает свет в ванной, и зеркала на секунду отражают не её, а кого-то без лица, в туманном контуре.

Когда она выходит из комнаты, сон, воспоминание о сне, всё ещё владеет ею.

В гостиной шумно. Молодёжь семейного Плетения — её внуки, сыновья Нотара, дочь дочери, Лиара со своим очаровательно неуклюжим мужем-американцем Джоэлом — носятся туда-сюда, возбуждённые, пыльные, в грязных сапогах, с обветренными лицами. На столе тарелки, оброненные ложки, брошенные сумки.

Они забежали лишь на полчаса — поесть, смыть пыль, переодеться, узнать у старейшин, сколько Кашвад могут выделить на восстановление города.

Шоланна останавливается у порога, не вмешиваясь. Смотрит на них. Все живые. Все красивые. И от этого пусто и больно в груди.

Ей вдруг кажется, где-то там, под завалами, лежит не кто-то чужой, а часть её самой. Будто бы она виновата — не в землетрясении, не в гибели, а в том, что не там, где боль.

Когда-то, в молодости, когда был жив Сурдо, она бы уже стояла на месте этих ребят. Среди них. Пальцы дрожат. Она поправляет кольца, браслеты, как будто это поможет вернуть контроль.

И неожиданно для самой себя говорит:

— Я иду с вами.

Шум стихает. Несколько человек оборачиваются.

Лиара и Джоэл переглядываются.

— В нашем отряде есть Ленгари, — тихо говорит Лиара.

Имя — как камень в воду. Шоланна поджимает губы, взгляд твердеет.

— Сейчас это не важно, — отвечает она.

***

Пост Джоэла

Сарнавар переживает землетрясение — и делает это в своём стиле. То есть не просто переживает, а организовывает катастрофу так, будто это ещё один рабочий проект. Я тоже записался в волонтёры. Разгружаю ящики, сортирую медикаменты, помогаю с генераторами.

И знаете что? Здесь никто не говорит «молодец». Здесь просто говорят: «Ты же с нами?» И это самый сарнаварский способ сказать «спасибо».

Сарнаварцы вообще живут по принципу: «если может случиться — значит, мы к этому готовы». Не пессимизм, а инженерный оптимизм. Любят перестраховываться — и, похоже, именно это и спасает их.

Второй пост Джоэла.

Сегодня я видел эскани Исарана. Он ходил по районам медленно, с тростью, в за ним постельничий таскался со складным стулом.

И я вдруг понял — он ведь сейчас точно как город. Немного неуклюж, но стоит на обеих ногах.

Третий пост Джоэла.

Третьи сутки после землетрясения. Город всё ещё шумит — не от паники, а от работы. Гул генераторов, стук инструментов, запах мокрой пыли и свежего бетона.

Сарнаварцы реагируют, как будто всю жизнь только и ждали, чтобы проверить свои протоколы готовности к апокалипсису.

В правительстве — все на связи, в штабе, но и простых вещей не чураются: переносят ящики, сортируют медикаменты, помогают на местах. Я в одном отряде с Шоланной Кашвад и Мааривом Ленгари, и это странно. Она согласна терпеть человека из ненавистного плетения ради города. Женщина в чьих руках двадцатая часть всех ресурсов - органична в старых брюках и куртке, в пыли и поту.

Каждое плетение работает автономно, но при этом — удивительно слаженно. У них нет «своей» специализации, зато есть общая привычка — быть готовыми ко всему.

Я уже не удивлюсь, если у сарнаварцев есть планы на случай форс-мажора в виде войны с роботами, второго пришествия, затухания солнца и открытие портала во вселенную желейных мишек.

Четвертый пост Джоэла

У сарнаварцев, кажется, есть врождённая тяга превращать любую эмоцию в музыку. Специалисты из Института Изучения Даров даже как-то пытались это объяснить научно — мол, их нервная система реагирует на гармонию почти как на обезболивающее.

Жизнь, конечно, не мюзикл.

Но вот уже несколько дней после землетрясения — и музыки на улицах больше, чем обычно.

Мне кажется, у них это не про «веселье вопреки», а про то, чтобы вибрация жизни не остановилась.

Город пока неуклюж, но он уже снова поёт.

Пятый пост Джоэла.

Сегодня в одном из кварталов я случайно оказался свидетелем того, как эскани играл на скрипке. Да, играл. На площади, среди прохожих. Просто как один музыкантов, почувствовавших, что сейчас их музыка может помочь.

Играет он теперь по особенному. Учитывая его руку... Чуть ли не заново научился.

Мелодия была простой, народной. И всё же, на каждом её переходе было видно, сколько это ему стоило. Лоб — в поту, пальцы дрожат, дыхание сбивается.

Я потом посмотрел старые записи в Нити. Когда-то он играл сложнейшие вещи — легко, вдохновенно, как будто скрипка и есть его голос.

Шестой пост Джоэла.

Ребята, я ошибся. Сегодня узнал, что та мелодия, которую эскани Исаран сыграл на площади — вовсе не старинная песня, как я подумал. Это была импровизация.

Но импровизация внутри канонов сарнаварской народной традиции — когда структура и ритм настолько вплетены в коллективную память, что даже случайная мелодия звучит как древняя.

И что удивительно — другие музыканты подхватили её буквально через несколько часов.

К вечеру в разных районах города уже играли ту же тему — кто на свирели, кто на струнных, кто на синтезаторе. (сарнаварцы в этом беспощадно современны).

А потом появились слова. Никто не знает, кто написал первые строки — но по старой сарнаварской привычке текст тут же начали дополнять и развивать.

Теперь это уже полноценная песня, «Песня стоящих на земле».

Я не знаю, есть ли ещё где-то на планете место, где новая народная песня может родиться за один день — из боли, импровизации и взаимного узнавания.

Но если где-то и есть — то, скорее всего, под тем же небом, где землетрясение не смогло заставить людей молчать.

Седьмой пост Джоэла

Кажется, я впервые понимаю, почему сарнаварцы редко фиксируют ноты. За последние три дня я услышал восемнадцать вариантов одной и той же песни — и все они прекрасны по-своему.

Тахо Нордели спела немного театрально, а чего ждать от актрисы мюзиклов, пусть и в любительском театре? У старейшин семейного плетения Дзмарива — низкий, гулкий хор, будто сама земля отвечает. Студенты сделали электронную версию. Все они начинались одинаково: «Послушай, это земля дрожит» — и дальше расходились, как ручьи с гор, пока не сливались в общий поток на строчке «Повторять всё заново».

Я не знаю, как правильно звучит эта песня.

Но, похоже, в Сарнаваре «по-своему» — это просто одно из бесконечных «по-правильному».

Глава 4

Исаран сидел во внутреннем саду покоев эскани. Сад выжил — выстояли даже старые каменные скамьи. С ним рядом — отец Самуил, его духовник.

— Спокойная жизнь возвращается, — сказал священник, глядя на ровные линии вновь включённых фонарей. — Люди удивительно умеют собираться.

— Люди умеют, — кивнул Исаран. — Я вот — нет.

— А ты пробовал?

Исаран усмехнулся, устало, без привычной иронии, сказал глядя на свои отполированные ботинки, и раздумывая сколько сил платит постельничий чтобы обувь так выглядела:

— Я пробовал всё, отче. Спать. Говорить. Играть. Даже смеяться. Но будто что-то внутри сдвинулось. Как дом, у которого стены на месте, а фундамент ушёл.

Вспомнились наивные рассуждения Джоэла Хартмана в его блоге:

— Хотя если завтра объявят, что из-под земли вылезут роботы, солнце погаснет и портал в мир желейных мишек откроется, — Сарнавар, я уверен, и это переживёт.

Отец Самуил рассмеялся.

— Конечно переживёт. Потому что такие, как ты, стоят рядом, даже если не верят, что стоят прочно.

И Исаран молча кивнул. Впервые за неделю — без напряжения.

Исаран опустил взгляд.

— Я чувствую, будто в груди камень. Не только из-за него. Один из тех, кто напал на меня… я убил его. Просто… чтобы остаться живым., я же не паниковал, я не был в ярости! И с тех пор не могу сказать, что живу.

Отец Самуил вздохнул.

— Ты убил не во имя мести, а во имя жизни. Это тяжесть, да. Но не вина.

Он наклонился ближе, голос стал мягким, почти отеческим:

— Ты ведь не искал смерти тому человеку. Ты остановил зло, не желая его. Это не грех, это боль. А боль — не то, что нужно исповедовать, а то, что нужно исцелить.

— Как? — спросил Исаран. — Я ведь разрушитель лжи. А теперь… мне кажется, что я сам живу в ней.

— Тогда начни с того, чтобы простить себя, — ответил Самуил. — Разрушь ложь о своей вине. Это тоже часть твоего дара.

Самуил сел напротив и долго смотрел.

— Тяжело, сын мой? Ведь есть ещё потеря... Эко Дзмарива.

— Да, — кивнул Исаран. — Я ведь видел, как он колебался. За мгновение до того… он почти сказал правду. И тогда — земля ушла из-под ног.

Он закрыл глаза.

— Мне кажется, я убил его тем, что не успел простить вовремя.

— Ты не Бог, Исаран, — спокойно ответил духовник. — И не тот, кто карает и милует. Дар твой разрушает ложь, но не воскрешает.

— Я понимаю, — сказал Исаран. — Но мне страшно, что правда тоже убивает. Что она не всегда целительна. Мне больно. Потому что он был живой. Потому что я любил его, как брата.

Самуил помолчал, потом ответил:

— Истина не убивает, сын мой. Её просто не всегда выдерживает человек.

Исаран кивнул, сжал пальцы трости.

— И всё равно — больно.

— Тогда плачь, — сказал священник просто. — И когда закончишь, помолись не за прощение — а за покой. Его и свой.

Исаран опустил голову. Отец Самуил не трогал его, просто сидел рядом, пока не остался лишь тихий звук дыхания.

***

Встречи с родителями Эко Исаран ждал и боялся. Он знал их с детства. Они дарили ему подарки на день рождения и на праздники. Мать Эко навещала его в детстве в больнице, когда ему вырезали гланды, приносила книги и мороженое. Они гладили его по голове, иногда говорили, что он хороший мальчик и хорошо влияет на их шалопая Эко. И вот... Влияния... Влияния не хватило. В приюте Исаран любил делиться игрушками. Если он делился его не трогали... Пока это не заметил воспитатель, что Исаран оставляет себе все самое малоценные и неинтересное. И с тех пор следил чтобы Исаран был справедлив к себе.

"Возлюби ближнего как самого себя", как самого себя. Иначе не полюбишь других. Но что если это то урок не пошел Исарану впрок? Если не надо было думать о себе? Пусть бы Эко был эскани... Они бы спорили, может быть даже дрались... Но все были бы живы...

Когда они вышли в сад, Исаран обернулся, но не пошёл навстречу. Отец — Далар Дзмарива, бывший глава плетения, человек, привыкший командовать и не показывать эмоций. Мать — тётушка Эсме, вся в слезах.

— Мой Эскани. Мы… благодарим за то, что вы разрешили забрать тело и похоронить его так, как принято...

— Я не мог иначе, — тихо ответил Исаран. — Он был не просто ваш сын. Он был моим другом.

Эсме сделала шаг вперёд, сжимая в руках носовой платок.

— Мы знаем, что он виновен, — сказала она с хрипотцой. — Он мертв ты жив ... Я не жалею!

Она вдруг перешла на крик.

— Мне больно, но я не жалею что все так. Ты на своем месте. Исар, мальчик мой, ты мне так же дорог как он... Кто там из ваших кристианских святых так терял? Ева? Только камень упал на голову убийце, как его?

Исаран подсказал имя. Она кивнула, не выдержала, и обняла его, и ещё что-то пыталась сказать и не могла. Далар гладил жену по голове.

— Ошибок было много. И моих тоже.

Исаран хотел добавить что далеко не всегда эскарены выбранные правом дела становились эскани. Можно было... не так усердствовать. Им всем...

— Когда мы были студентами, я часто спасал его от глупостей, — он чуть улыбнулся. — Но однажды кто-то должен был сказать ему «нет». И я сказал слишком поздно.

Далар вздохнул, сел, опершись на трость. Это был новый аксессуар в его образе. Смерть сына стоила ему микроинсульта.

— Эко хотел быть вами. А я — не видел, что он перестал быть собой. Мой эскани прав, это наша вина не меньше его.

— Нет, — Исаран покачал головой. — Каждый плетёт свою нить сам. Ваш сын сделал выбор. Но в нём было и доброе...

Тётушка Эсме немножко успокоилась.

— Мой эскани прощает моего сына? — спросила она.

— Я не умею не прощать, — ответил Исаран просто. — Дар разрушает ложь, но что с этим делать это выбор каждого.

Он посмотрел на них прямо.

— Пусть он покоится в Дзмарети. Среди своих.

Далар встал.

— Спасибо, мой эскани, — сказал он глухо. — Вы сильнее нас всех.

— Нет, — мягко возразил Исаран. — Просто я уже заплатил за правду слишком дорого.

Эсме погладила его по руке, робко сказала.

— А я... Я пирог принесла. Вернее я его вчера прислала, но там такой рецепт, что пара дней сделает только вкуснее. Его проверили... — она вздохнула. — На яды.

***

Кабинет, выделенный Омару Сардену во дворце, как всегда, больше напоминал полевую лабораторию после урагана: бумаги вперемешку с флешками, чашки с остывшим кофе, планшеты с треснувшими экранами и один-единственный живой кактус на подоконнике — «для уравновешивания хаоса», как говорил сам Омар.

Стул тут тоже был один, и следователь поспешно встал, уступая место высокому гостю. Исаран не стал кокетничать, благодарно опустился на сидение и вытянул больную ногу. Лестницы всё ещё давались с определённым трудом.

— Мне нужно, чтобы вы собрали всё, что только можно, на одного человека, — спокойно сказал Исаран. — Раван Р. А. Стуом.

Омар усмехнулся, не глядя.

— То ли у дураков мысли сходятся, то ли все гении мыслят одинаково.

Он сел на край стола и, лениво пролистывая на планшете список дел, продолжил:

— Мой помощник уже третью неделю не ест, не спит и копает под этого вашего Равана. Так что вы, мой эскани, в хорошей компании — подозреваете тех же людей, что и мы.

— Вы тоже считаете, что он... — начал Исаран.

— Я ничего не считаю, мой помощник там мистики накрутил, — отмахнулся Омар. — Я просто смотрю, кто слишком старается остаться незамеченным. А Стуом именно из таких.

Он пролистал пару файлов, потом вдруг сменил тему:

— Кстати, мой эскани, я обещал Маариву Ленгари встречу с тобой.

— Маарив хочет встречи?

— Верно. И, между прочим, работает лучше половины офицеров городской стражи. Мальчишка заслужил внимание. И кое-что интересное хочет рассказать.

— Что именно?

— Вот пусть мой эскани сам и узнает, — хмыкнул Омар. — Это тот самый парень, в ночь покушения привел помощью. Мой эскани помнит?

Исаран медленно кивнул. В темноте он не слишком-то хорошо разглядел лицо, не узнал своего младшего единокровного брата...

Омар постучал пальцем по планшету:

— Я устрою встречу завтра. Но совет — не задавайте слишком прямых вопросов. Мальчишка с характером. И с совестью. А такие иногда говорят больше, чем хотят.

— Я привык к такому. — спокойно ответил Исаран.

Он сделал короткую паузу, прищурился:

— Я бы посоветовал моему эскани готовьтся. Мне кажется, эта история с Раваном только начинается.

Через час дворцовый вестник доставил Исарану досье.

Раван Стоум. Родился двадцать девятого мая, тридцать лет. Гражданство — сарнаварское, мать — из плетения Тавири, отец — не указан. Его мать пожелала основать собственное, малое плетение и получила на это разрешение. Говорит, что имя для сына и имя для плетения увидела во сне.

С девятнадцати лет обучался в Институте Изучения Даров, с двадцати шести — аспирант. Специализация — очень много слов, которые Исарану ничего не сказали. Как будто там в институте кубик бросают когда придумывают тему научной работы. Неудивительно что весь мир считает сарнаварцев немножко помешанными на дарах, а Институт - сборищем шарлатанов.

Дар Равана тоже впечатлял. У него было зарегистрировано несколько несовпадающих показателей. Разные тесты показывают разные профили. В один день — как будто чувствующий мотивацию, в другой — подавляющий эмоции, в третий — без отклика вовсе. Похоже было что система его не «читает». Такое случается, но редко. Бывает, что рождаются люди с дарами «не ко времени».

Вердикт — статистическая погрешность. Но среди студентов он имеет репутацию... как бы это сказать… «отзеркаливающего». С кем общается — тот будто бы становится ярче, увереннее, даже сильнее. А потом — выгорает... Со всеми с кем он близко контактировал, что-то случалось. Один бросил аспирантуру, другой заболел, третий — исчез, уехал за границу.

Что-то было в этом человеке, в Раване... Знакомое и пугающее одновременно. В голову лезли сумбурные мысли о каком-то давным-давно просмотренном кино, из которого Исаран помнил только то, что там были два брата-близнеца: один хороший, другой плохой.

Глава 5

Уборщик достал из кладовки самые обычные предметы: тряпку из микрофибры, флакон с раствором и новый пылесос — бесшумный. Исаран вытирал пыль. Левая рука слушалась плохо, плечо тянуло при наклоне, и иногда он задерживался на мгновение — переводя дыхание, словно взвешивая, стоит ли тянуться дальше.

Он стоял у стеллажа и протирал фоторамки. Попросил убрать из личных покоев всё, что можно уронить и разбить: изящные статуэтки, вазочки и прочее — сразу после того, как чуть не разбил антикварную вазу. С помощником по уборке они обменялись парой фраз; тот работал расслабленно, но сосредоточенно. Мысли Исарана текли плавно — он любил физический труд и любил наводить порядок. Порядок вокруг — порядок в голове. Мужчина склонился над ведром, будто проверяя тряпку, и негромко произнёс:

— Пепел не забывает огня.

Исаран машинально ответил:

— И огонь не судит пепел.

Он замер. Фраза вырвалась автоматически. Мужчина выпрямился, посмотрел прямо в глаза и сложил руки — три коротких жеста, один за другим: круг, спираль, касание груди. Первая волна памяти всколыхнулась — кабинет без окон в Париже, длинный стол, запах металла и голоса тех, кто не мог солгать.

Исаран отступил на шаг.

— Кто вы? — спросил он уже без привычной мягкости. — Ваш куратор, — ответил тот просто. — Отдел гражданских консультантов, «Чёрный Дрозд».

Рамка выскользнула из рук. Стекло небьющееся, специально для криворуких эскани, у которых все вечно падает.

— Мы ждали, пока вы оправитесь после травмы, мой Эскани.

Исаран закрыл глаза, глубоко вдохнул.

— Вы осознаёте, что готовы вспомнить?

— Да.

— Вы помните, что за этим последует?

— Да.

— Вы всё ещё хотите помочь?

Исаран посмотрел прямо в глаза своему куратору.

— Всегда хотел.

И в тот миг — будто невидимая стена внутри рухнула. Возвращение началось.

Голова у Исарана закружилась мгновенно — он попытался сделать шаг, но ноги подломились. Куратор успел подхватить его за локоть и усадил в кресло у окна.

Он всё ещё держал в руке тряпку; пальцы непроизвольно поглаживали гладкую ткань — тот самый механический жест, который помогает не думать. Но память уже раскрывалась сама, как разрезанный конверт.

— Мы не ищем врагов, — когда-то сказал ему куратор. — Мы ищем способ защитить своих. Нам чужого не надо. Но своих мы должны защищать. И вы... Во внешнем мире разрушитель лжи — ценная добыча.

Впрочем, никогда эта защита не выходила за пределы морали. Сарнаварец, чтец памяти, решивший продавать свои услуги мафии, сидит в тюрьме и будет сидеть ещё долго. Сарнаварка, умеющая придавать неблагородным металлам временные свойства благородных — тоже.

Сотрудничество оформлялось просто: несколько вопросов, договорённость, а потом — блок памяти. Для него, для разрушителя лжи лично такой протокол.

— Просто представьте, сказали ему — подходит к вам в баре мужчина и спрашивает: "это ты помог посадить того самого". А что вы можете ответить? Любой ваш ответ - да.

Связной как будто почувствовал перемену.

— Всё в порядке, мой Эскани? Всё-таки рановато, — пробормотал он, проверяя пульс. — Надо было подождать ещё, пока вы оправитесь. Но время не ждёт.

— Я в порядке… — выдавил Исаран. — Просто… слишком много.

— Знаю, — тихо ответил тот. — Но вы должны быть в курсе. Эскани не может идти вслепую.

Он усмехнулся коротко, почти нежно:

— Давненько среди эскани не было наших.

— Так вот откуда у меня такие навыки… — голос у него сел, и он добавил чуть тише: — Я неплохо справился с нападавшим.

Связной мельком посмотрел на его левую руку, на то, как она дрожит при движении, и ответил ровно, без эмоциональной окраски:

— Да. «Чёрный Дрозд» остаётся «Чёрным Дроздом». Вас конечно в оперативники никто не готовил... Программа специально для тех, кто остаётся на гражданке.

Связной пожал плечами, как человек, привыкший к двусмысленности профессии.

— Мы вас учили выживать и защищать. Как вы этим распоряжаться — дело ваше.

Исаран кивнул и снова посмотрел на тряпку в руках, как на маленькую опору.

— Надеюсь, мне не придётся их больше применять.

— Надеемся все, — сухо ответил связной, убирая тряпку в ведро. — Но если придётся — вы не растеряетесь.

Исаран извинился и снял протезы ноги и пальцев. Протезы давили, без них было пусто, но в голове было тесно от мыслей, и хотелось немного пустоты. Сил не было изображать из себя целого человека — хотелось избавиться от всего лишнего. Память вспыхивала фрагментами — кусками, без логики, будто два слоя фильма наложились друг на друга. Первый обычная его жизнь, рутина.

Второй — допросы. Холодные комнаты, сотрудничество с Интерполом и местной полицией, когда требовалось. Сарнавар не совал нос в дела чужих государств — но если можно было помочь, помогал. Иногда — спасти человека, иногда — отследить наркотрафик, иногда — закрыть лабораторию, где пытались изучать «свойства сарнаварской крови».

Исарана гримировали так, что даже если он столкивлся с кем-то из своей обычной жизни, — его бы не узнали. Три образа. Блондин — шумный, разговорчивый, уверенный в себе. Брюнет — тихий, собранный, с чуть заметным акцентом. Седой старик — с мягкой походкой, окладистой бородой и привычкой цитировать рубаи Хайяма к месту и не к месту.

Каждому прописали мимику, походку, жесты. Всё — вплоть до того, как они морщат лоб. Специалисты «Чёрного Дрозда» заложили эти поведенческие блоки прямо в подсознание, чтобы тело само помнило, кем быть. Исаран мог проснуться другим человеком — и сам верил в это до последнего слова, пока не возвращался «домой». Куратор, Нонор, Исаран вспомнил имя наконец, принес воды, и в голове прояснилось.

Теперь они сидели на полу у низкого стола. Ведро с водой, тряпки. Влажные следы серебрились в свете ламп. Исаран, уже пришедший в себя, продолжал полировать подсвечник.

Нонор полировал подоконник, будто и правда был частью дворцовой уборочной команды.

— Забавно, — усмехнулся куратор. — Прошлому эскани тоже приходил связной под видом уборщика. Традиция, можно сказать.

— И как он это воспринял?

— Как неудобное недоразумение. Для него уборка была формальностью. Пару раз махнул пипидастром чисто из уважения к традиции, и все. Исаран дёрнул уголком губ.

— Мой Дар формальностей не признаёт. Да — да. Нет — нет. Всё остальное от лукавого.

Куратор тихо хмыкнул.

— Помню, вы и тогда не любили полутонов. Даже в дипломатии.

Исаран кивнул, глядя на свое отражение в полированном металле. Они помолчали. Потом куратор вдруг усмехнулся, будто вспомнил что-то по-настоящему тёплое.

— А знаете, что я вспомнил? Как вы зимой однажды чуть не потребовали у посольства персонального врача.

— Это когда?

— Когда посчитали, что за год болели простудой шесть раз. Исаран тихо рассмеялся.

— Ни одна из них не была настоящей, верно?

— Одна была, но тоже по нашей вине: вы слишком долго в подвале сидели, — подтвердил куратор. — Мы подменяли воспоминания после каждой операции. На фоне вашего отменного здоровья вы выглядели как законченный ипохондрик.

— А потом я потребовал разнообразия. Припоминаю. «Сделайте хоть одну историю не про насморк, ради блага искусства». — Исаран наклонил голову, усмехаясь. — И вы придумали роман.

— С блондинкой. В баре на Монмартре. Без обязательств, с хорошим кофе. С букетом фиалок, купленных в тридорога, рассветом на берегу Сены, поцелуями на заднем ряду кинотеатра и прочими милыми безумствами.

— А я, дурак, потом искал её полтора месяца.

— Знаю, — куратор покачал головой. — Нам пришлось следить, чтобы вы случайно не нашли кого-то похожего.

Они оба рассмеялись. Куратор отжал тряпку и бросил короткий взгляд на Исарана:

— Вы изменились, став эскани. Но вот смех — остался прежним.

— Хорошо, — ответил Исаран, — пусть хоть что-то останется прежним. — Ну, теперь ты можешь признаться, зачем пришёл. Неужели ностальгиия замучила?

Куратор кивнул чуть виновато.

— Хотел бы сказать, что просто соскучился, но у нас всё по уставу.

Он вытащил из нагрудного кармана тонкую чёрную карту — плотная, без надписей, с выгравированной на углу птицей.

— Доклад для эскани. Не для консультанта. Исаран взял карту, почувствовал, как она холодит пальцы.

— Понял. — Восстановление памяти было необходимо не ради старых дел. Просто... Теперь по долгу службы мой эскани снова должен знать то, что именно уже когда-то знал Исаран Таор-Дзмарива.

Исаран улыбнулся. Да, сразу изменилась манера речи. Та самая архаичная лёгкая витееватость и обращение одновременно на ты и обезличенная.

— Всё по протоколу, — тихо повторил Исаран.

— Да, но всё равно странно видеть в венце Эскани бывшего консультанта. Давненько среди них не было наших.

— И вряд ли будет, — отозвался Исаран. — Я теперь не из ваших.

— Возможно, — согласился тот. — Но «Дрозд» помнит своих. И знает, что моему эскани понадобятся наши отчёты.

Он вздохнул, устало и спокойно, и снова посмотрел на Исарана.

— Мы не собираемся втягивать вас обратно, мой Эскани. С тех пор, как вы приняли этот титул, для нас вы не оперативник, а объект защиты. Но есть кое-что, что касается лично вас. Почему вас интересует Раван Стоум? — уточнил связной, не отрывая взгляда от планшета.

— Раван Р. А. Стоум, — машинально поправил его Исаран. Тот приподнял бровь. — Три дня назад этот человек покинул Сарнавар.

Воздух будто стал плотнее.

— Где его видели в последний раз? — спокойно спросил Исаран.

— В компании Лайны Вертхайа, — ответил связной, глядя поверх очков. — И видели, надо сказать в несколько... Интимной атмосфере. Он замолчал на прежде чем добавить: — Все сарнаварцы, живущие за границей, находятся под наблюдением «Чёрного дрозда». Слишком часто внешние спецслужбы пытаются разобраться, что такое наши дары.

Исаран коротко кивнул, жестом показал, что эту тему развивать не надо.

— Что делать с Раваном? — уточнил Нанор.

— Продолжить наблюдение, — ответил Исаран. — Никаких контактов, пока не выйдет сам. Вмешательство превратит меня не то в параноика не то в ревнивца.

— То что он связался с бывшей невестой моего эскани уже говорит о том, что у него рыльце в пуху.

— Это действительно сделало его неприкосновенным. Он умен.

— О том, что Равана видели с вашей бывшей невестой, — сказал связной. — Простите, не знаю, сочувствовать разрыву или поздравить моего эскани?

Исаран грустно улыбнулся:

— Сочувственно поздравить, видимо. И не будем об этом. Мне и психотерапевта с его вопросами хватает за глаза…

— Так вот, этого ты знать не можешь, мой эскани. Но Раван чем-то заинтересовал.

— Предположим, — Исаран задумчиво потер переносицу, — моя интуиция говорит, что он как-то связан с землетрясением. И нет, это не последствия ЧМТ. Я знаю: по всем параметрам землетрясение это было явлением совершенно естественного происхождения. Но…

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — усмехнулся Нонор. — Мы не отметаем даже самые параноидальные идеи. Он протянул тонкий планшет: — А теперь, мой эскани, о другом. Доклады по основным направлениям. Ознакомьтесь.

« Россия, Москва. Академия наук направила запрос на открытый обмен данными по этике Дара. Рекомендация — отклонить.»

«Германия, Берлин. Зафиксированы попытки имитации сарнаварского ритуала раскрытия дара под видом психотренинга. Инцидент закрыт по дипломатическим каналам.»

«В Турине — попытка вербовки сарнаварских студентов местной контрразведкой. Пресечено.»

«В Женеве — запрос МАГАТЭ о встрече с представителями Иснститута Изучения Даров. Рекомендация: отказать, сославшись на дипломатическую нагрузку.» «Ожидается публикация аналитической статьи в The Atlantic: «Сарнавар — этика трансгуманистического просвещения или новый милленаризм?»

Он листал дальше. Отчёт был выверен, нейтрален — но под сухими формулировками чувствовался привычный нерв разведки: настороженность перед тем, что другие народы называют «чудом». «Рекомендации: мягкое спокойное продолжение реагирования на интерес к дарам. Прямых угроз нет. Интерес к Дарам стабилен. Прирост — восемь процентов.»

Глава 6

Маарив остановился у той самой стены, сердце билось, как у кролика. Сейчас дверь возьмёт да и не откроется — и он выставит себя перед эскани полным идиотом. Перед эскани, перед его секретарем, и перед тремя другими охранниками, и ещё кучей людей. Он присел, провёл рукой по каменной кладке, где в ту ночь чувствовал лёгкий поток холодного воздуха.

— Здесь, — сказал он. — Я услышал щелчок, когда… Когда прижался к стене рукой, испачканной в твоей крови, мой Эскани.

Исаран ничего не ответил. Только слегка приподнял бровь и шагнул ближе.

— Покажите.

Маарив отошёл в сторону. Исаран провёл пальцами по стене — легко, будто перебирал струны. И в тот же миг что-то щёлкнуло внутри механизма. Плита отъехала вбок, открывая тёмный проём.

Охранники тут же подняли оружие, один включил фонарь. Лучи света прорезали пыльную темноту, высветив низкое помещение — зал с каменными стенами, уставленный шкафами и массивными ящиками.

Они спустились внутрь. Секретарь достал по просьбе эскани заготовленную камеру и включил запись.

Воздух был густой, чуть сладковатый, на полках лежали тома, обтянутые кожей, исписанные вязью старосарнаварского — настолько древнего, что даже буквы казались живыми, шевелящимися в свете.

— Никто об этом не знал? — спросил Маарив тихо.

— Похоже, никто, — ответил один из охранников, проверяя пол. — Здесь пыль десятилетиями не трогали. Если не столетиями.

Обнаружился большой глобус. Очертания континентов мало напоминали земные.

И в самом центре — алтарь. Каменный, с резным краем и углублением посередине, в котором застыла тёмная стекловидная субстанция, будто расплавленный обсидиан. Рядом — металлическая чаша, несколько жезлов, испещрённых знаками.

— Это что-то религиозное? — спросил один из охранников.

Другой покачал головой:

— Похоже на… лабораторию. Или место ритуала. Или и то, и другое.

Исаран стоял неподвижно. Свет фонаря выхватывал его профиль. Он провёл пальцем по краю алтаря, потом вытер его о платок — кровь на подушечке пальца оставила слабый след на холодном камне. Щёлкнул тихий механизм — будто алтарь «вдохнул».

Маарив вздрогнул.

— Эскани…

— Тише, — сказал Исаран. — Что ж, думаю, эта находка слишком драгоценна, чтобы мы молчали. Но и говорить слишком много...

В воздухе что-то шевельнулось — как колебание жара над пламенем.

Когда специалисты прибыли во дворец, уже перевалило за полдень. Эскани, пользуясь тем, что формально он всё ещё на больничном, выбрал местом отдыха коридор дворца. Он сидел в кресле-качалке, с интересом наблюдая за тем, как суетятся представители нескольких институтов.

Горели лампы, тянулись кабели и штативы. Люди в перчатках и очках передвигались почти бесшумно. Каждая книга снималась с полки отдельной командой, каждая страница — фотографировалась под микроскопом.

Один из учёных покосился на эскани и продолжил:

— То, что я скажу, звучит как бред. Но это правда. Эти предметы создавались не на Земле.

Он смешался, пробормотал, глядя на свои ботинки:

— Чувствую себя третьестепенным персонажем из блокбастера. Чёрт побери, в детстве я обожал воображать себя на месте таких учёных — из фильмов, где они говорят что-то подобное!

В этот момент один из археологов позвал их к алтарю. Лингвисты, археологи, историки — все сгрудились вокруг камня, будто вокруг живого существа, которое вот-вот заговорит.

На столике рядом стояли ноутбуки, приборы, сканеры — всё бесполезно. Камень не реагировал ни на тепло, ни на давление, ни на ультразвук.

Пожилой филолог со следами чернил на пальцах поднял глаза от планшета:

— Надпись сделана бустрофедоном, — сказал он негромко, почти с благоговением.

Он провёл указкой по резным символам.

— Старосарнаварский.

Потом прочёл:

“Тому, кто выше всех плетений и ниже всех плетений.

Кто есть Сарнавар и кто есть слуга его вечный,

на этот камень лечь надлежит и получить совет.”

— Интересно, — добавил он, — что слово “Сарнавар” везде пишется дважды, зеркально, всегда с новой строки: “Сарнавар” — “Раванрас”. Никогда такого не видел.

— Раван Р.А. Стоум… — вспомнил Маарив и быстро взглянул на эскани. Тот остался бесстрастен.

— Очевидно, — произнёс Исаран после короткой паузы, — что речь идёт об эскани.

Учёные молчали. Кто-то уже заносил что-то в протокол, кто-то просто смотрел на него, словно пытаясь понять, шутит ли он.

***

Они спорили уже вторые сутки. Один утверждал, что алтарь — сложный энергетический прибор. Другой — что это мемориальная конструкция. Третий — что всё гораздо проще: древний психологический ритуал, способ проверки готовности к власти.

Исаран, приходивший каждый раз, как выдавалась свободная минута, слушал их молча.

— Если это алтарь для эскани, — наконец произнёс он, — логично, если бы я лёг на него.

Кто-то неловко откашлялся.

— Мой эскани, — осторожно начал археолог, — мы уже проводили эксперименты. Несколько добровольцев ложились. С ними всё в порядке.

— Тем более, — спокойно сказал Исаран. — И я попробую.

Археолог, седовласый и сухой, пробормотал:

— Мы… уже пробовали. Были добровольцы. Камень… не принимал никого.

— Не принимал? — переспросил Маарив.

— Да. Люди ложились — и будто между телом и камнем оставался тончайший слой воздуха. Даже под тяжестью — зазор сохранялся. Датчики фиксировали отсутствие контакта. Поверхность не касалась кожи вообще.

Исаран медленно обошёл алтарь, вглядываясь в тёмную, стекловидную массу в центре.

— Значит, — тихо сказал он, — он ждёт кого-то конкретного.

Он положил ладонь на край камня — спокойно, без вызова.

***

Он лёг. Камень под спиной был неожиданно тёплым.Пальцы сжались — и в ту же секунду всё исчезло. Мир вокруг него перевернулся не со вспышкой, не со звуком — просто перешёл в другое состояние.

В одно мгновение Исаран лежал на холодном камне, в следующее — стоял посреди огромного зала, светящегося мягким, ровным сиянием, будто изнутри.

Перед ним — десятки людей. Мужчины и женщины разных эпох: в одеждах из шёлка, войлока, металла; лица с чертами, знакомыми по портретам и легендам. Эскани прошлого.

Они разговаривали, смеялись, спорили — словно собрались на совете, который длится веками.

Исаран моргнул, разглядывая их.

Из глубины пространства раздался спокойный голос — не мужской и не женский, но знакомый до дрожи:

— Этот способ лучше тем, что ты всё помнишь.

Исаран обернулся. Свет сгустился, образуя контуры — не человека, не тени.

— Здесь ты не теряешь времени, — продолжал дух. — Всё, что услышишь, увидишь и поймёшь, останется с тобой.

После активации камня связь не прервётся. Ты можешь спать в любой комнате дворца — и мы будем рядом. Совет будет приходить, когда ты будешь готов слушать.

Он на мгновение ощутил странное присутствие — не телесное, но реальное: спокойствие множества сознаний, мягкое, поддерживающее, как если бы за его плечом стояли все, кто когда-то держал эту страну на своих руках.

— И всё же, — сказал Исаран, оглядывая собравшихся, — надеюсь, у вас тут не дежурство без выходных.

— Мы уже вне графика, — ответила женщина в белом плаще, улыбаясь. — Но ты, Исаран, пока ещё на испытательном сроке. Пока жив — срок всё ещё испытательный.

Он рассмеялся, и смех отразился в пространстве как звон множества струн.

С ним знакомились. Пожимали руки, говорили:

— Ну ты молодец, держись...

— Двести лет прямой связи между правящим Эскани и Сарнаваром не было. Клятву-то как попало произносили...

— Конечно, для тебя это был просто символ... Этот как его? Гештальт закрыл, да?

— Но смотри, как вышло здорово!

Здесь были все, кто правил Сарнаваром до него. Не всех он знал по учебникам истории. Здесь были те, кого уже занесло песками памяти, о ком не помнили люди. Сарнавар помнил.

Все, кто правил до него.

Только двух последних не было — живущих ещё в мире людей.

Зато были другие — странные фигуры, зыбкие, будто сотканные из отражений.

Лица их не удерживались: черты менялись, перетекали одна в другую, как вода, принимающая форму сосуда. Только сосуда ещё не было.

Одна из фигур улыбнулась:

— Мы — ещё не ставшие. Заготовки. Матрицы сознаний будущих Эскани. Мы не знаем о себе ничего, но набираемся опыта. Даже если по какой-то причине связь снова оборвётся, мы всё же будем готовы служить Сарнавару. И ты был среди нас. Просто не помнишь.

Голос её звучал мягко, как ветер в листве.

— Будущее зыбко, потому и мы зыбки. Мы формируемся из опыта тех, кто был. Из памяти народа, из выбора каждого. Когда приходит новый Эскани, его сознание соединяется с той матрицей, что ближе всего по сути.

— А после смерти?

— После смерти матрица остаётся здесь. С накопленным опытом, с памятью управления, с пониманием, что такое Сарнавар. Душа идёт дальше, а отражение её помогает живым.

Исаран стоял посреди света, и вдруг понял, что это — не просто зал.

Это — Сарнавар.

Не страна, не земля — а живое существо, сплетённое из судеб, голосов, мыслей людей, смыслов их жизней.

Перед ним мерцала сеть — огромная, уходящая в бесконечность. Тысячи, миллионы тонких нитей сходились и расходились, пульсировали, как дыхание. Каждая нить — жизнь. Каждая вибрация — выбор.

Он видел, как узоры меняются: где-то тьма сжимала петлю, но мягкое движение — невидимое, заботливое — ослабляло её. Где-то один человек почти терял надежду, и вдруг рядом вспыхивала другая нить, тёплая, поддерживающая.

Никто не заставлял, никто не толкал. Просто — создавалось пространство, в котором можно выбрать добро.

— Сарнавар жив, — произнёс Исаран, не осознавая, что говорит вслух.

— Да, — ответил голос, и он не знал, кому он принадлежал — древнему Эскани или самому свету. — Сарнавар это люди. Люди величайшая драгоценность. Все остальное — казна, недра, урожаи, армия, место на международной арене — оправа для этой драгоценности, не более.

— Вы направляете их?

— Нет. Мы лишь подправляем узоры, когда кто-то рвёт их. Но выбор остаётся за ними. Даже боль — это их путь.

Перед ним возникла сцена: подросток, почти ребенок, стоящий на мосту в маленьком городе, дрожащий от страха, готовый шагнуть вниз. И вдруг ветер — лёгкий, почти неощутимый — толкнул ветку дерева.

С неё упала капля, блеснула в воздухе и упала мальчику на руку. Он вздрогнул, посмотрел вверх и в это время из проезжавшей мимо машины донеслись строчки песни "Всегда есть выход".

Исаран видел, как тонкая нить мальчика затрепетала, вновь вплетаясь в общий рисунок.

— Вот так действует Сарнавар, — сказал другой Эскани. — Мы не вмешиваемся. Мы только помним. Помним, что мир держится на малом — на улыбке на доброте, на упрямстве тех, кто выбирает свет.

Исаран провёл рукой по ближайшей нити. Она дрожала под пальцами — живая, теплая. Он почувствовал, как через него проходит пульс страны — не магия, не власть, а тихое, устойчивое сердце, бьющееся в каждом человеке.

— А если кто-то решит разрушать? — спросил он.

— Тогда мы не мешаем, — ответил голос. — Но делаем так, чтобы рядом всегда был тот, кто может построить.

Сарнавар не судит. Он принимает всех.

Исаран стоял молча.

Перед глазами шёл нескончаемый поток судеб, переливался как ткань, сотканная из света и боли, надежды и упрямства. Он вдруг понял, что слышит — не звуки, а дыхание страны.

Гул дорог, смех детей, шелест листвы, звон колоколов, шум дождя — всё это сливалось в одно, большое, мирное дыхание.

И среди этого дыхания — тихий, но ясный голос:

— Ты не хозяин. Ты — хранитель. Помни это, когда проснёшься.

Исаран молчал. Слова казались слишком простыми для того, что он чувствовал: лёгкое головокружение, будто он смотрит вниз с высоты — и видит не пропасть, а реку времени.

— Ты — в череде, в цепи идущей через поколения. Но не узник её. Каждый из нас был свободен выбирать, как использовать власть. Это не цепь неволи. Это — узор. И твоя нить теперь вплетена в него.

Исаран посмотрел на свои руки. Свет вокруг казался плотным, почти осязаемым.

Когда Исаран открыл глаза, он снова лежал на холодном камне. Учёные столпились вокруг, кто-то проверял пульс, кто-то снимал показания приборов.Он медленно сел, приложил руку к груди, будто проверяя — здесь ли он.

Глава 7

Лиара вошла в зал чуть позже, чем обычно. Исаран уже был там — на беговой дорожке, в шортах и футболке, с беговым протезом.

— Приветствую моего Эскани, — сказала она. — Прошу прощения за опоздание.

Лиара включила систему наблюдения — датчики сердечного ритма, давления, сенсоры распределения нагрузки.

Глаз его почти не различал глубину, ухо не ловило направление, а внутреннее ухо подбрасывало сигналы, как неисправный гироскоп. На обычной земле это превращалось бы в хаос — одно неверное движение, и он упадёт. Но беговая дорожка давала стабильную ось, лишённую непредсказуемости: идеальная прямая.

Шаг — с короткой отдачей, компенсаторное напряжение в пояснице, плечи чуть завалены влево, в поисках опоры, в попытке рассмотреть и расслышать то, что он уже не мог рассмотреть и расслышать.

Лиара наблюдала, как он находит новый ритм, как мышцы медленно перестраиваются под изменённую геометрию тела. Мозг принимает это неохотно, но принимает.

— Темп четыре километра в час, — сказала она негромко.

Он кивнул, не поворачивая головы. Его дыхание стало глубже. Он подался вперёд — включил режим лёгкого бега.

Он выключил дорожку, удержался за поручни, видно было что устал, плечи дрожали. Сел на скамью, снял протез. Лиара подошла, присела рядом, проверила пульс и давление.

— Пульс всё ещё чуть выше нормы, — сказала она. — Но в остальном — идеально, мой Эскани.

Он кивнул, глядя в одну точку, словно сквозь стену.

— Технически, — сказала она, — ты готов к общему залу. Баланс вернулся, давление в норме, ногу ты уже не щадишь.

Он хмыкнул.

— Да, только психика пока хромает.

— Что именно беспокоит моего эскани?

Он провёл рукой по протезу — короткое движение, будто проверял, всё ли на месте.

— В общем зале люди. Взгляды.

— Ты — эскани. На тебя всегда смотрят.

— Да, но обычно как — на человека, а не на полу киборга.

Лиара ничего не сказала — слишком врач, чтобы давить. Он задумчиво кивнул на свои ноги.

— Могу, конечно, просто натянуть поверх протеза спортивные штаны. Но тогда не видно амортизатора, не видно, как ступня работает.

— Да, неудобно, я бы не рекомендовала, — добавила она.

— И глупо, — согласился он. — Все всё знают. В стране нет человека, который не слышал, что у Эскани одна нога искусственная.

— Тогда в чём вопрос?

Он подал плечами. Что-то прорывалась в нем беззащитное и детское в такие моменты. Лиара едва заметно улыбнулась.

— Это ты всё ещё пытаешься быть симметричным, мой Эскани. А живые всегда асимметричны.

После дорожки она предложила диагональные подъёмы: правая рука — левая нога. Классическое упражнение на перекрёстную координацию, где мозг заново учится чувствовать симметрию.

Он поморщился, но сделал. И сделал лучше, чем она ожидала: чётко, без рывков, спокойно.

Кисть дрожала — двух пальцев нет, и хват неполный. Но он компенсировал движение за счёт лучезапястного сгибателя и сухожилий предплечья. Отличная адаптация — природная и трудовая.

Лиара мысленно добавила в план больше упражнений на мелкую моторику: мяч, эспандер, возможно, блок с биоуправлением через мышцы предплечья. Она двигалась вокруг него почти бесшумно, наблюдая за синергией движений. Где-то лопатка уходила в защитное смещение, где-то поясничный отдел слегка входил в гипертонус, но в целом картина была хорошая.

Мозг начинал строить новые связи, искать обходные пути, и тело следовало за ним. Она не мешала: знала, что сейчас включается глубинная проприоцепция, память тела, не требующая слов.

Когда он открыл глаза, посмотрел в пустоту, Лиара уже понимала, какой вопрос последует.

— Мой Эскани большой молодец.

Он улыбнулся. И в этот момент Лиара увидела, как внутренние опоры — невидимые, но реальные — начинают формироваться заново. Он не просто возвращался к жизни. Он выстраивал новую биомеханику — новое равновесие, новый центр тяжести, новый ритм существования.

И она знала: это тело не станет прежним. Но может стать его. Он менял спортивный протез на повседневный — привычно, точно, будто собирал оружие.

Лиара уже собирала свои вещи, но Исаран вдруг спросил, не поднимая глаз:

— Никаких шансов, что я вернусь к велоспорту, нет, правда?

— Вестибулярка, — мягко напомнила она. — И слепая зона слева. И глухая тоже.

— Улечу в кювет?

— В лучшем случае, прости, мой эскани.

Он коротко кивнул. Движение было не отчаянным — просто подтверждением того, что внутри уже всё понял.

— Вот ведь, — сказал он после паузы. — Не могу придумать, кому бы отдать мой велосипед.

Лиара села рядом на скамью. Он всё ещё смотрел в пол, крутя в пальцах болт от фиксатора.

— Не хочу продавать. И не хочу, чтобы он потом торчал в музее под табличкой «на этом катался Эскани Исаран».

— Хочешь, чтобы он умер своей смертью? — тихо уточнила она.

Он усмехнулся.

— Да. Прожил честную жизнь хорошего механизма — и упокоился на свалке. Чтобы на него пролился дождь, попала пыль, а потом он попал бы в переплавку, и из него сделали бы что-то новое.

Лиара сжала его руку.

— Всё, что живёт честно, имеет право умереть честно.

Он посмотрел на неё — спокойно, без грусти.

— Да. Это здорово, правда?

Она ничего не ответила. Просто сидела рядом, пока он разбирался с обувью.

***

Начальник смены, нтавар Гаташи, хлопнул в ладони:

— Ну что, знакомьтесь, господа. Маарив — новый в первой смене.

— Такой молодой? — кто-то присвистнул. — Так сразу к Эскани? Повезло. Или наоборот.

Маарив усмехнулся краешком губ:

— Поживём — увидим.

— Узнаешь, узнаешь, — сказал светловолосый парень у стены. — Кормят нас тут хорошо, на полчаса раньше Эскани. Но если выживаем — наливают из той же кастрюли, что и ему. Привилегия.

Посмеялись.Нтавар Гаташи показал жестом:

— Первая смена — ты, Серан, Дорик, Вайтен, Сора и наблюдающие Тар и Кара.

Маарив оглядел их. Мужчины и женщины разного возраста, он — самый младший, но все однотипно спокойные, крепкие.

— Остальные шесть прибудут с Эскани, ещё шестёрка отдыхает, — пояснил нтавар, разглядывая Маарива. — Теперь о нашем подопечном. Между нами: он дисциплинирован, точен, без лишнего пафоса. Не капризный, не требует «подай-принеси».

— А сложности? — спросил Маарив.

Серан потёр подбородок:

— Сложности не в нём, а в том, что у него возможностей меньше, чем задач. Но характер… — он качнул головой.

Тар бросил взгляд поверх монитора:

— Эскани не любит, когда его жалеют. Просто знай: если он говорит «оставь» — лучше оставь.

— Всё просто, — хмыкнул Вайтен. — Наш подопечный может быть без ноги, но не без характера.

Маарив улыбнулся и почувствовал что-то вроде гордости. Да, он такой, его... Но даже мысленно сказать это слово у Маарива не вышло.

Начальник смены глянул на часы:

— Через двадцать минут — площадка. Два модуля, как я говорил.

Он помолчал, потом добавил, глядя на Маарива:

— Здесь не место для паники. И не место для фанатизма. Здесь — работа. Понял?

Маарив кивнул:

— Понял.

Вайтен хлопнул его по плечу:

— Тогда добро пожаловать в ряды тех, кто стоит между его сердцем и выстрелом.

Начальник смены, высокий, с коротко остриженными висками и спокойным взглядом человека, привыкшего видеть смерть и не драматизировать её, поднял голову от планшета.

— При Эскани такого не ляпни, — сказал он негромко, но в комнате сразу стихло. — Есть у него пунктик: бережёт нас больше, чем себя. А должно быть наоборот.

Кто-то шевельнулся, шумно выдохнув.

— Но ведь не он же стрелял, — пробормотал Серан. — А в него…

— Его психотерапевт уже сколько говорит то же самое. Но наш Эскани упрям. Овен, что с него взять?

— Ну, Овен он теоретически, — сказала Кара. — Дата рождения такая, что первое в голову пришло... Может, он вообще Скорпион — то всё меняет. Или Козерог. Но точно не Рак.

— И не Близнецы. Может, Телец?

Нтавар Гаташи фыркнул.

— Неважно. Он, может, и не самый удобный подопечный, но он человек. И наш нтавар. Не забывайте об этом. Он старается никому не быть обузой. Даже нам. Даже когда не может идти сам, и мы обязаны его нести.

Маарив повёл плечами.

— Ладно, — подытожил начальник, — через пятнадцать минут — на площадке. Не опаздывайте. Эскани не любит, когда опаздывают, даже если сам не может бегать.

Смех — короткий, нервный — прошёл по комнате.

Начальник усмехнулся краешком губ:

— Всё. Кофе допивайте — и пошли.

Тир находился в нижнем блоке комплекса. Исаран уже был там.

Без пиджака, в чёрной рубашке с закатанными рукавами и облегающими перчатками, чтобы зафиксировать кисть. В шумоподавляющих наушниках и защитных очках. На левом глазу — чёрная повязка.

Сделал вдох, задержал дыхание и выстрелил. Пуля ушла чуть выше мишени.

— Ещё, — тихо сказал сам себе.

Снова выстрел — теперь ближе к центру.

Маарив стоял в стороне с остальными. Они не вмешивались — просто наблюдали.

Омар стоял рядом, руки в карманах:

— Он стрелял плохо, сам говорит, — произнёс он негромко. — До ранения. А теперь стреляет ещё хуже.

Исаран сделал ещё серию выстрелов. Пули летели вразнобой. Наконец он всё же сумел всадить одну в мишень довольно близко к центру. Выдохнул — и только тогда заметил присутствие охранников.

— Доброе утро, господа, — произнёс он спокойно. Голос мягкий, без командного давления, но с тем оттенком, от которого люди автоматически выпрямляются. — Маарив Ленгари?

— Да, мой Эскани, — шагнул вперёд он. — Маарив Ленгари. Рекомендован для первой смены.

Исаран посмотрел на Маарива. Короткая, деловая оценка — не взгляд сверху вниз, а будто бы сквозь, внутрь Маарива.

— Выше меня, — сказал Исаран, будто констатируя факт. — Это хорошо. Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы на вас иногда падали.

Маарив усмехнулся:

— Если вовремя предупреждать — не буду, мой Эскани.

— Иногда не будет времени предупреждать, — сухо отозвался Исаран и принялся чистить оружие. Чистить оружие у него получалось так же ужасно, как стрелять.

На бетонной разметке стояли пять человек: четверо охранников и Исаран, без протеза, опирающийся на костыли.

— Работаем, модуль первый, — сказал инструктор. — Эвакуация при ночном нападении, из спальни. Сценарий: взрыв, потеря связи, Эскани без протеза. Маарив, твой выход.

Маариву подали ремни. Он молча надел систему — широкие крепления на плечах, спина в кресте из нейлона, стяжка на поясе.

— Готовы? — спросил Серан.

— Готов, — коротко ответил Исаран.

Маарив опустился перед ним на одно колено, повернувшись спиной.

— Руками за плечи, — сказал тихо.

Исаран положил ладони на его плечи — правая уверенно, левая неуклюже.

— Левую чуть ниже, чтобы не вывихнуть, — подсказал Маарив.

Маарив встал. Исаран повис на нём неожиданно легко.

— По сигналу — три шага назад, два влево, укрытие, — сказал Тар в микрофон. — Готовность: три, два, один — пошли.

Грохот — вспышка света, искусственный дым. Маарив двинулся, чувствуя, как Исаран напряг спину, чтобы не мешать движению.

— Нормально держишься, мой Эскани?

— Лучше, чем на прошлой тренировке — коротко ответил Исаран.

Через секунду на площадке включились прожекторы. Маарив пригнулся, сменил траекторию, шагнул влево, прикрываясь спиной.

Серан крикнул:

— Смена направления, правый коридор!

Маарив развернулся, чувствуя, как тело на спине слегка смещается. Исаран не дёргался, только выдыхал — тихо, почти беззвучно.

Они достигли условной «укрытой точки».

— Двадцать три секунды, — сказал Тар. — В норме. Снять крепления.

Маарив опустился на колено, помог Исарану соскользнуть. Тот встал на одну ногу, опираясь на плечо Серана — устало, но без раздражения. Пот с висков стекал по лицу, на руке — мелкая дрожь.

— Пойдёт, — сказал Омар, — но надо отработать ещё вариант с лестницей.

Исаран кивнул.

— Можно чуть позже, — сказал он спокойно. — Хочу попробовать пройти отрезок сам, без опоры.

— Протез или без?

— Без. Костыли. Они всегда рядом с кроватью.

Он встал, без лишних слов ухватился за костыли. Шаг — выдох, шаг — выдох. Маарив рядом, помогать не стал — только готов был поймать.

— Упрямый, — шепнул Вайтен.

— Потому и жив, — ответил Серан.

Исаран дошёл до отметки, развернулся и вернулся обратно. Встал, отдышался. Его усадили и почти насильно влили в него воды.

— Второй модуль, — объявил нтавар Гаташи. — Работа в условиях потери связи и дезориентации. Без звука, без видимости.

Он повернулся к Исарану:

— Слуховой аппарат снимаем, повязку — на глаза. Командование только через касания. Маарив, ты ведущий.

Тот кивнул. Исаран снял аппарат аккуратно, будто это не устройство, а часть его тела. Передал начальнику смены. Тот проверил, выключил, отложил. Повязку завязали туго, но без дискомфорта.

— Готов.

— Система сигналов стандартная, — тихо сказал Маарив. — Одно касание — «вперёд»; два коротких — «остановись»; ладонь на плечо — «наклон», на спину — «вниз», на руку — «в сторону».

— Принято, — ответил Исаран.

Омар посмотрел на Тара:

— Поехали.

Загорелись боковые лампы — это был их «шторм»: случайные звуки, сбивающие с толку вибрации.

Маарив встал позади Исарана. Коснулся его лопатки — коротко, уверенно.

Исаран сделал шаг вперёд, потом второй, его постоянно заносило влево. Маарив чуть поправил его, касаясь плеча.

Исаран мгновенно среагировал — шаг в сторону, выравнивание. Движения неровные, но решительные. Маарив дал сигнал «стоп» — два лёгких нажатия на лопатку. Исаран застыл мгновенно.

— Теперь имитация падения препятствия, — скомандовал Омар.

Маарив провёл ладонью вниз по его спине — «опустись». Исаран сел, опираясь на руку. Промахнулся. Маарив подхватил локоть, помог стабилизировать.

Они двигались дальше. Тренировка заняла всего десять минут, но выжимала из обоих больше, чем бой. Никаких слов — только дыхание, тепло и тяжесть касаний.

В конце Маарив снял с него повязку. Исаран моргнул, словно возвращаясь из-под воды.

На скулах — след от ткани, глаза чуть покраснели.

— Что скажешь, мой Эскани? — спросил инструктор.

— Сложно, — ответил тот, вытирая лоб. — Теперь с протезом, да?

Маршрут короткий, но насыщенный: лестничный пролёт, узкий коридор, выход на площадку.

Исаран шел на протезе — без трости, впервые в учебном сценарии. Маарив — рядом, на полшага позади, контролирует равновесие. Разрешено только касание плеча — если потеряет координацию.

Первые метры прошли уверенно. Исаран дышит ровно, взгляд направлен вперёд. Маарив молчит, но держит темп. Всё слажено, пока в конце коридора не срабатывает учебная шумовая граната.

Глухой хлопок. В воздухе — вибрация, короткая вспышка.

Исаран мгновенно замирает. Правая нога делает лишний шаг, равновесие уходит. Маарив ловит его за плечо. Тот отталкивает руку, выпрямляется — слишком резко.

Дыхание сбивается, глаза застывают на стене.

— Поставь таймер заново, — говорит он сипло. — Пройду ещё раз.

Инструктор колеблется:

— Эскани, пульс за сто тридцать.

— Я сказал — заново.

Второй проход.

Он идёт медленнее. Каждый шаг — с предельной концентрацией.

Протез стучит тихо, но равномерно. Маарив рядом, почти не дышит. Когда срабатывает тот же звук — Исаран не вздрагивает. Только пальцы сжимаются и снова отпускают.

В конце маршрута он опирается на стену — лицо бледное, губы пересохли, но на них довольная улыбка.

Глава 8

В отделе международного анализа кипела работа, заголовки сменяли друг друга. США: «Сарнавар: прозрачность как стиль жизни»… восхищение с тревогой… Британия: «Мягкая власть Сарнавара». Опять эта фраза — «мораль экспортируется без пошлины». Германия: «Живая лаборатория достоинства»… Франция: «Где будущее строят по законам красоты и меры»… — Россия: «Слишком правильные, чтобы быть просто страной».

Экран сменился: блок «О личности Эскани».

— Исаран Таор-Дзмарива: «моралист эпохи данных»

— The Atlantic.

— Le Monde: «Человек, который отказывается быть символом».

— Ему не нравятся эти романтические формулировки. Свое прозвище он терпеть не может. Хорошо, что что-то нем забыли.

Стажёр встрепенулся:

— Почему? Это ведь его заслуга…

— Ему не нужна слава, — сухо сказал старший аналитик. — Пафоса он терпеть не может. И вообще — ему неприятно, когда о нём так говорят.

Один из младших сотрудников поднял голову:

— Простите… но… это интервью…

На экране открылось французское издание «L***». Заголовок: «Лайна Вертхайа: я ушла прежде, чем стало страшно».

— Это не для сводки, — тихо сказал кто-то. — Личное.

— Но оно уже в топе «Монд» и «Гардиан». Обсуждают не её — его…

Секретарь Исарана заметил тихо, как подтверждая известное:

— Не нужно включать. Он уже читал. Нтавар Шоланна, глава плетения Кашвад прислала ссылку. Полная прозрачность. Иногда её слишком много…

— Надеюсь, он не видел полную версию, — пробормотал кто-то.

— Какую полную?

— Там есть видеофайл, черновая запись. Вопрос личный.

На экране всплыло: «Смогли бы вы полюбить Исарана таким, какой он есть теперь?»

Лайна теребит браслет. Смотрит куда-то мимо. Ответ — дрожащий, почти шёпот:

— Нет. Я художница. Я люблю красоту. А не всё это… медицинское, страшное… Шрамы, протезы, костыли, кресло… Нет.

— Фиксировать в отчёте? — спросил кто-то.

— Нет, — вздохнул старший аналитик. — Это не о нём.

Экран погас. Только отражение заголовков ещё мигало на стекле: «Моралист эпохи данных», «Государь без страха». «Идеи Макиавелли пора отправить на помойку? Сарнаварцы создали свою версию "Государя"»

***

Исаран видел видео полностью. Сначала думал, что ничего не чувствует. Потом понял — злости и обиды слишком много. Сидел теперь у окна, в лучших традициях героев драм и трагедий смотрел в сад. Всегда успокаивало.

День прошёл странно. Шутки Меврана раздражали. От черно-красной Тахо рябило в глазах. Вопросы Совета казались нелепыми и дурацкими.

Ещё и Лиара подкинула сюрприз ... И выбила его из колеи окончательно.

В одном из внутренних садов дворца его уже ждал ответственный за транспорт и… ручной велосипед.

Сохранять хладнокровие удалось с большим трудом, пока Лиара рассказывала обо всех его достоинствах: о возможностях, нагрузке, безопасности, о том, как он позволяет людям с нарушением работы ног продолжать заниматься велоспортом.

Плюсы Исаран знал и сам. В Париже, в 2024-м, он курировал паралимпийскую сборную и прекрасно представлял, что это за техника и какие возможности она даёт.

Но всё это не имело к нему лично никакого отношения.

Он хотел свой велосипед. Или никакого. Как бы по-детски это ни звучало.

Как-то он дожил до вечера, с трудом поужинал, по новой его дурацкой привычке: после травмы от нервов его тошнило.

Ванная была тёплой, пар мягко стекал по зеркалу. На мраморной полке лежала открытая опасная бритва. Он всегда предпочитал такую: чисто, точно, под контролем. Безопасные бритвы, станки для бритья, не нравились ему. Немного эксцентрично и старомодно, но в целом обычная причуда.

Он провёл лезвием по коже, проверяя угол. Руки дрожали едва заметно — обычная работа мышц, ничего больше. Он знал.

Но мысль пришла тихо, почти равнодушно: а если просто… дальше не жить так? Не как крик или просьба о помощи как обычно пишут в статьях.. Как инженерный расчёт. Как гипотеза.

Он наклонил голову, посмотрел на вену — её тонкая голубая линия была такой понятной, такой простой в плане механики. Один точный порез. Две минуты тишины. Никаких комментариев прессы. Никаких протезов. Никаких чужих взглядов. Лезвие замерло.

И только тогда пришло что-то похожее на чувство, ощущение, не страх смерти или боли, а сухая выжженная злость. На мысль. На себя. На весь этот неуместный спектакль боли.

— Идиот… — сказал он вслух. Почти как выговор себе за ошибку в документе. — Ты что выжил ради того, чтобы сдаться из -за чужого чувства прекрасного?

Он закрыл бритву — щёлкнул металлом, будто точка в конце фразы. Рука всё ещё дрожала — теперь уже не от мысли, а от возвращённого контроля.

Он вылез из ванной — почти акробатический трюк, и эти чёртовы поручни. Накинул халат на мокрое тело. Он не стал выходить из ванной комнаты, сел на складной стул, которым пользовался в душе или когда быстро приводил себя в порядок. Сгорбился, упёрся локтем в колено и открыл телефон.

Пальцы зависли на секунду, потом он написал одно короткое сообщение, без вступлений, объяснений или попыток казаться железным:

«Срочная внеплановая сессия нужна. Сейчас плохо. Мысли суицидные. Контроль есть — но мне плохо»

Отправил. Сел глубже. Медленно вдохнул. Пар всё ещё стелился по зеркалу — как будто скрывал его отражение на время. И это, неожиданно, было комфортно. Пока телефон не завибрировал коротким сообщением:

«Пять минут. Оставайтесь там. Я с вами.»

В дверь постучали коротко.

— Мой эскани… можно? — голос Лахи был ровным, спокойным.

Исаран сидел там же — в полотенце, у стены, телефон рядом, дыхание уже более ровное.

— Всё в порядке?

Не будь он разрушителем лжи, сейчас бы мог поставить разговор на паузу как делают большинство людей, когда возникает желание соврать, смягчить, скрыть. Но он не был «большинством».

— Нет, Лахи. Не в порядке. — Голос был уставший, но устойчивый. — Но я держусь. И понимаю, что ты для того, чтобы… ну, в общем, удостовериться, что я не…

Охранник вздохнул. Не формально — человечески.

— Как там говорят? Не в мою смену? То есть... Это шутка, мой эскани...

Исаран усмехнулся.

— Хочешь — расскажу тебе байку из моего студенчества? Тебе будет по протоколу достаточно слышать мой голос?

— Конечно.

Исаран принялся сушить полотенцем волосы. Феном пользоваться не стал, представляя как будет напрягаться за дверью Лахи. Под шум фена... много чего можно сделать... Чего делать Исаран уже не намеревался, но Лахи откуда знать?

— Я и Эко как-то пытались пронести алкоголь в общежитие. Комендант нас поймал. Серьёзный, как налоговая. Спрашивает: «Что несёте?» И добавляет: «Пусть отвечает Исаран.»

— И? — в голосе Лахи слышалась улыбка.

— Я пробурчал что-то. Он говорит: «Громче.» Я повторяю: «Вода».

Лахи хохотнул.

— Так просто? Вы сумели солгать, мой эскани?

— Ну… — Исаран поднял палец. — Я сказал: «огненная вода». Просто первое слово очень тихо.

Охранник коротко фыркнул.

Исаран вытерся и нашёл в себе силы одеться.

— Комендант сказал: «Ну раз Исаран так сказал — несите.»

Эко потом смотрел на меня так, как будто я мир перевернул. А я сказал: «Ребята, пейте быстро. Пока мой дар не заставил меня пойти и во всём признаться. Или… привяжите меня.»

Лахи уже смеялся.

— В итоге меня и правда привязали — ну, символически, на ночь. А утром я пошёл сознаваться.

— И комендант?

— Ответил: «Я со сменщиком спорил — на сколько тебя хватит.»

Оба рассмеялись — тихо, но искренне.

Исаран открыл дверь, кивнул Лахи. Дохромал до любимого кресла в своей гостиной уже одетый и даже причесанный.

— В следующий раз я сказал коменданту, что мы несём сок, но не уточнил, что сок виноградный. И забродивший. Дошёл до конца коридора и вернулся сознаваться. Ребята меня чуть не прибили: «Что бы мы ещё раз связались с разрушителем лжи!»

И в этот момент дверь снова тихо открылась. Психотерапевт вошёл без суеты, без драматического выражения лица.

— Доброй ночи, — произнёс он негромко. — Я рад, что вы не одни.

Исаран кивнул.

— Я тоже.

***

Исаран сидел прямо, почти неподвижно. Только пальцы правой руки — живой руки — едва заметно шевелились на подлокотнике.

— Да, — сказал он после долгой тишины. — Меня это задело. — Мою мужскую гордость, — продолжил он. — Когда-то я сказал Эко, что тот факт, что Лайна ушла от меня здорового, хоть как-то спасает моё эго от полного разрушения. А теперь я знаю — от покалеченного она бы сбежала ещё быстрее. Он усмехнулся, коротко и невесело. — Это обидно. И… неприятно. Я только начал привыкать к себе. Сегодня поймал себя на том, что снова прячу левую руку, хотя уже почти перестал стесняться протезов. Они хорошие — лёгкие, удобные, сливаются с кожей, не бросаются в глаза. Он посмотрел на руку, будто впервые. — Хотел надеть солнечные очки на заседание совета. Вдруг показалось, что мой левый глаз — неживой. Хотя это неправда. И ещё... не хотелось надевать спортивный протез. Он показался мне страшным, похожим на копыто. Он выдохнул, глухо. — Я понимаю, что это всё откат. Мы ведь боролись — вы, я, моя реабилитолог — за то, чтобы я принял себя. Своё тело. Чтобы перестал видеть в нём ущербность. Отвернулся, сжал губы. — И теперь… что? Одна фраза женщины, которая больше не имеет ко мне отношения, всё рушит? Психотерапевт, не ответил сразу, сидел напротив, спокойно, почти неподвижно, только взгляд был живой — внимательный, тёплый. — Это не разрушение, — сказал он наконец. — Это эхо. Оно приходит, когда кто-то случайно попадает в старую рану. Но вы ошибаетесь, мой эскани. Она говорила не о вас. Она говорила о себе. О своих границах, о своём страхе. А вы услышали — будто о себе. Исаран посмотрел на него. — Иногда разницы нет, — тихо сказал он. — Когда тебе больно, всё звучит одинаково. — Возможно, — мягко ответил терапевт. — Но боль — не всегда враг. Иногда она просто напоминает: ты жив. Исаран чуть усмехнулся, устало, с тем самым оттенком самоиронии, который у него появлялся, когда разговор касался слишком личного. — Прекрасно. Значит, я жив. Поздравляю себя с этим открытием. — Только иногда я думаю… жив ли тот, кто остался после. — После покушения? — уточнил терапевт. — После всего, — ответил он. — После боли, после потери, после этих протезов, после того, как каждый жест приходится планировать, как военную операцию. После того, как тебя называют “человеком света”, а ты просто хочешь один день прожить, не вспоминая, где у тебя начинается металл. Он сказал это спокойно. Без надрыва. Просто как факт. Терапевт кивнул. — Вы начали говорить о себе не как о функции, а как о человеке. Это важный сдвиг, мой эскани. — Не уверен, что мне это нравится, — отозвался Исаран. — Когда я был функцией, было проще. Не нужно было чувствовать. Он замолчал, потом добавил уже тише: — А теперь я чувствую, и это невыносимо обыденно. Даже боль — не героическая. Просто… бытовая. Как будто я стал человеком, которому больно, когда его не любят. — Потому что вы — человек, которому больно, когда его не любят, — спокойно сказал терапевт. — Это не деградация. Это возвращение. — Возвращение к чему? — поднял взгляд Исаран. — К слабости? К зависимости от чужого взгляда? — К человечности, мой эскани, — ответил терапевт. — Вы путаете слабость с открытостью. Сарнавар учит владеть собой, но не закрываться. Принятие тела — только половина пути. Теперь нужно принять, что вам больно. Исаран откинулся в кресле, посмотрел в окно — на редкий дождь, тонкий, будто прозрачные нити. — Принять боль, — повторил он. — Вы говорите, как будто это возможно. — Возможно, если перестать делать из неё врага. А интервью… Оно не отменяет вас. Ни ваш путь, ни вашу силу, ни вашу боль. Оно просто показывает, что кто-то не смог выдержать ту высоту, на которой вы живёте. Исаран медленно провёл пальцами по линии протеза. — А я… я, похоже, всё ещё думаю о ней, — признался он тихо. — Не как о женщине, которую потерял. А как о человеке, который не смог. И мне больно не оттого, что она ушла. А оттого, что я не смог сделать её сильнее. Терапевт посмотрел на него внимательно, но без жалости. — Вы снова пытаетесь спасать. Даже тех, кто выбрал уйти. — Да, — тихо сказал Исаран. — Наверное, это и есть моя настоящая болезнь. Психотерапевт сидел в кресле, спокойно, чуть склонив голову. Дождь за окном стих, и в комнате стояла прозрачная тишина, такая, в которой любой звук кажется признанием. — Знаете, чего мы с вами никогда не делали? — вдруг сказал он. Исаран поднял глаза, удивлённо, даже настороженно. — Безрассудного, — уточнил терапевт. — Неправильного. Нечеловечески человеческого. — Например? — голос Исарана был сух, но в нём мелькнула искра любопытства. — Например… кричать. Когда вы в последний раз кричали, мой эскани? Он приподнял бровь. — В детстве, наверное. Будь я футбольным болельщиком — возможно, и во взрослом возрасте. Но как-то не срослось. Терапевт кивнул. — Тогда срастётся сегодня. Я предлагаю — выйти в сад. И хорошенько прокричаться. Исаран хмыкнул, коротко, с оттенком иронии. Достал телефон. — Тогда я хотя бы предупрежу охрану. Через минуту они уже шли по каменной дорожке. Воздух пах мокрыми травами и водой из фонтана. Сад был пуст, и звук шагов Исарана — отдавался эхом. Он остановился у фонтана. Смотрел в воду, потом — на терапевта. Тот молчал, просто слегка кивнул. Первый крик сорвался хрипом. Слишком тихо, слишком сдержанно. Голос дрогнул и сломался, будто в горле застряло железо. — Громче, — спокойно сказал терапевт. — Вы никому ничего не должны. Никому. Исаран вдохнул — и крикнул снова. Хрип, потом рывок воздуха. Ещё. И ещё. И вдруг прорвало. Он топнул правой ногой — живой, сильной — и закричал: — Ааааа! Да за что мне всё это?! Голос эхом пошёл по аллее, вспугнув птиц. — Я ненавижу всё это! — выдохнул он. — То, что я не могу как нормальный человек просто встать утром и пойти в туалет без костылей, без помощи, без этих... — он сорвался на кашель — ремней, привязок, кнопок! Он снова ударил ногой по камню. — Я ненавижу это! — закричал он почти детским голосом. — Я ненавижу вас, двуногие! Чёртовы вы… целые! Я завидую вам! Я тоже хочу так! Он крикнул — и голос сорвался в рыдание. Хрип, словно рваный металл внутри. Терапевт подошёл ближе, не говоря ни слова. Просто стоял рядом, на расстоянии шага. — Ааааа! — выдохнул Исаран, уже тише. — Я хочу просто... не быть этим! Не быть наполовину железом! Он стоял, тяжело дыша, с руками, сжатыми в кулаки. Потом опустился прямо на камни, выдохнул. — Всё, — сказал тихо. — Я закончил. Терапевт присел рядом, смотрел не на него — на воду. — Нет, — мягко сказал он. — Вы только начали. Тишина была густой. В фонтане журчала вода. И впервые за долгое время Исаран не сдерживался. Только сидел и дышал. Живой. Он встал, чуть пошатываясь, — не от боли, а от усталости, от какого-то бесконечного, вязкого выгорания. На лице — ровное спокойствие, как у человека, которому больше не нужно ничего доказывать. — На самом деле я вас не ненавижу, — сказал он тихо. — Просто… обидно. Психотерапевт медленно кивнул. На секунду будто хотел что-то добавить, но вместо этого просто подошёл ближе и протянул руку. — Я знаю, — ответил он. И, чуть сжав пальцы Исарана, повторил мягче, почти шёпотом, — я знаю. Молчание затянулось, но не было неловким.