Саримайз Хелинд и Посох равновесия

Глава 1

Пролог.

Ночь в лесу

Лорд Эртон стоял у окна, глядя на лес.

За стеклом было темно — Хамфа спряталась за тучами, и только Храм мерцал в вышине, холодный и далёкий. В кабинете пахло воском и старым деревом. На столе лежала бумага с печатью — приказ, который он подписал час назад.

Дверь скрипнула. Вошёл Вейл — молодой, широкоплечий, с1 короткой щетиной и лицом, будто вырубленным из камня. Остановился в трёх шагах от стола.

— Вызывали, господин?

Эртон не обернулся.

— Отец умер.

Вейл помолчал. Потом сказал:

— Соболезную.

— Не надо. — Эртон наконец повернулся. Глаза у него были сухие, голос — ровный. — Он умер утром. Сердце. И знаешь, что он сказал перед смертью?

Вейл молчал.

— Он сказал: «Передай Эрбосу, что теперь он — лорд». — Эртон усмехнулся. Криво. Зло. — Эрбосу. Не мне. Ему. Старшему. Любимчику. Тому, кто ушёл в леса и живёт там, как дикарь, с женой и дочерью.

Он подошёл к столу, взял бумагу, протянул Вейлу.

— Читай.

Вейл взял, пробежал глазами. Потом поднял взгляд:

— Господин... вы уверены? Это же ваш брат.

Эртон ударил ладонью по столу. Так, что чернильница подпрыгнула.

— Заткнись! — заорал он. — Заткнись и выполняй! Я двадцать лет ждал! Двадцать лет был тенью! А теперь — хватит! Он не хочет власти? Прекрасно. Значит, не получит. Ни власти. Ни жизни. Ни семьи.

Он шагнул к Вейлу. Близко. Так, что тот почувствовал запах вина.

— Ты понял?

Вейл кивнул. Медленно.

— Понял, господин.

— Тогда иди. И не возвращайся, пока всё не будет кончено.

Вейл развернулся. Вышел. Дверь закрылась тихо.

Эртон остался один. Подошёл к окну. Посмотрел на лес.

— Прости, брат, — прошептал он. — Но ты сам виноват. Ты не должен был быть первым.

Дом стоял на берегу реки — небольшой, сложенный из толстого бруса, с крышей, поросшей мхом. Вокруг — лес. Густой, старый, полный дичи.

На поляне перед домом играла девочка. Лет семи. Светлые волосы, острые коленки, в руках — венок из полевых цветов, кривой, неровный, но старательно сплетённый.

— Папа! Смотри! — крикнула она.

Эрбос обернулся. Молодой. Широкоплечий. С тёмными волосами и глазами, в которых было что-то спокойное, тёплое. Присел на корточки, принял венок, надел на голову.

— Ну как? — спросил он.

Девочка засмеялась. Звонко, взахлёб.

— Ты как король! Только смешной!

— Смешной король — самый лучший король, — сказал Эрбос. — Серьёзные короли скучные. Они всё время воюют и ни с кем не играют.

Алера подошла сзади. Обняла его за плечи. Поцеловала в висок.

— Ты и правда смешной, — сказала она. — С этим венком.

— Это подарок дочери. Я буду носить его вечно.

— Вечно — это долго.

— Вечно — это как раз про меня.

Они сидели на траве. Арена забралась к матери на колени. Эрбос смотрел на них — на жену, на дочь — и улыбался. Тихо. Счастливо.

А потом лес затих.

Эрбос не сразу понял, что не так. Просто вдруг стало тихо. Птицы замолчали. Ветер стих. Только река шумела — ровно, спокойно.

Он выпрямился. Прислушался. Рука сама потянулась к поясу — к мечу. Но меча не было. Оставил в доме.

Из-за деревьев вышли люди.

Много. В тёмных куртках, с ножами. Впереди — широкоплечий, с короткой щетиной. Вейл.

Эрбос узнал его.

— Вейл? — сказал он. — Что это значит?

Вейл не ответил. Махнул рукой. Люди двинулись вперёд.

Эрбос рванулся к дому. К мечу. Но двое солдат перехватили его. Один ударил по ногам — Эрбос упал. Второй навалился сверху, прижал к земле.

— Папа! — закричала Арена.

— Не трогайте её! — заорал Эрбос. — Она ребёнок!

Вейл не слушал. Подошёл к Алере. Она стояла, прижав к себе Арену. Смотрела на него без страха. Только с ненавистью.

— Эртон передаёт привет, — сказал Вейл.

Алера плюнула ему в лицо.

Вейл вытер щёку. Медленно. Потом ударил её ножом. В живот. Один раз. Два.

Она осела на землю. Арена закричала.

Эрбос рванулся. Изо всех сил. Вырвался. Вскочил. Ударил одного солдата кулаком в горло — тот захрипел, упал. Второго — локтем в висок. Третий бросился на него с ножом — Эрбос перехватил руку, вывернул, ударил головой в лицо. Солдат отлетел.

Четвёртый. Пятый. Он не считал. Просто бил. Как учил отец. Как учился сам, годами, в лесах, где не было ни учителей, ни наставников — только опыт и страх смерти.

Он пробивался к дочери. Она лежала на земле, рядом с матерью. Смотрела на него. Плакала.

— Папа...

Вейл стоял над ней. Нож в руке.

— Не смей, — выдохнул Эрбос. — Не смей!

Он рванулся вперёд. Но Вейл был быстрее. Опустил нож.

Арена замолчала.

Эрбос замер. Мир вокруг остановился. Он видел только её — маленькую, светловолосую, с венком, который она сплела для него. Венок лежал рядом. В крови.

Меч выпал из его руки. Он не заметил, когда успел его подобрать. Просто выпал.

А потом нож Вейла вошёл в его бок. Глубоко. Под рёбра. Эрбос охнул. Осел на колени. Потом на бок. Потом на землю. Кровь текла из раны — тёплая, липкая. Он смотрел, как Вейл подходит к Алере. Как наклоняется. Как перерезает ей горло.

Он хотел закричать. Но не мог. Горло сжалось. Только хрип.

А потом — темнота. Он затих.

Вейл выпрямился. Посмотрел на тело. Потом сказал своим:

— Ну всё, сдох. — Он вытер нож о траву. — Выкиньте тело в реку. Пусть рыбы поедят, и дело с концом. А жену и девочку — в дом. И сожгите здесь всё. Пусть будет несчастный случай.

Солдаты взялись за работу. Тело Эрбоса подняли, потащили к реке. Женщину и девочку — в дом. Через минуту из окон повалил дым.

Вейл стоял на поляне. Смотрел, как горит дом. Как дым поднимается к небу — чёрный, тяжёлый.

— Дело сделано, — сказал он. — Пошли. Лорд ждёт.

Он развернулся и ушёл в лес. Солдаты — за ним.

А на берегу реки тело Эрбоса качнулось на воде — и медленно пошло ко дну.

Глава 2

Глава 1.

Зелёное сердце

Курица обосновалась на лице Мола с уверенностью существа, которое платит за жильё натурой — теплом.

Сначала он почувствовал приятное: пух, мягкий, как перина, и живое куриное тепло, от которого затекший за ночь нос начал оттаивать. Потом пух забился в ноздри. Мол чихнул — курица возмущённо кудахтнула, вспорхнула и оставила после себя белое пёрышко, застрявшее у него в волосах, как маленький флаг капитуляции.

— Дерк! — заорал Мол. — Твоя птица!

Из-за печи высунулась рыжая физиономия. Дерк жевал лепёшку, и крошки сыпались на пол, как опилки.

— Не моя. Общая. И она тебя любит, между прочим. Вон как к тебе тянется.

— Она на меня села!

— Значит, ты тёплый. Куры — они как женщины, Мол. Любят тёплых. — Дерк подмигнул и скрылся за печью.

Мол сел на топчане, стряхивая с одеяла перья. Курица уже деловито топталась в углу, что-то склёвывая. Вчера Нида приволокла её с рынка — сказала, птица хромая, надо подержать в тепле, пока не поправится. Мол тогда не придал значения. Он вообще редко придавал значение тому, что говорила Нида. Нида говорила много, и большая часть сказанного была указаниями.

На кухне пахло так, что у Мола заурчало в животе. Гарт стоял у печи, помешивал в котле. Делал он это молча, как всё, что делал. Просто стоял — большой, широкий, с седой щетиной на подбородке — и водил ложкой по кругу. Пар поднимался над котлом, и в этом паре плавали крошечные капли жира, блестящие, как бусины.

— Ешь, — сказал Гарт, не оборачиваясь. — Через час выходим.

Хлеб был тёмный, плотный, с запечённой внутри шелухой — вчерашний, но ещё мягкий. Мол отломил кусок, обмакнул в кашу. Каша густая, с репой и какими-то травами, от которых горчило на языке. Он жевал медленно. Отец всегда говорил: ешь быстро — до обеда не доживёшь. Мол проверил на собственном опыте: не доживал.

Питер выполз из спальни — сонный, всклокоченный, с ложкой в руке. Он всегда просыпался с этой ложкой. Мол не знал, зачем она ему. Но Питер без неё не мог.

— Ты чего с ложкой спишь? — спросил Мол.

Питер посмотрел на ложку так, будто впервые её видел. Пожал плечами:

— Не знаю. Привык.

— Он её вчера до ночи строгал, — сказал Дерк, садясь напротив. — Всё вырезал что-то. Я думал, он себе палец отрежет.

— Не отрезал, — буркнул Питер.

— Пока не отрезал. Но всё ещё впереди.

Нида появилась в дверях — худая, быстроглазая, с мокрыми руками. Она уже успела выйти во двор, проверить бельё. Мол не знал, когда она всё успевает. Наверное, вообще не спит.

— Опять дождь собирается, — сказала она. — Гарт, ты бы хоть тряпку на крышу накинул. В прошлый раз протекло.

— Накину, — ответил Гарт. — Только доем.

— Ты это уже третий день говоришь.

Гарт ничего не ответил. Просто продолжил есть. Нида вздохнула — так, как умеют вздыхать только старшие сёстры, — и ушла обратно во двор.

Завтрак тянулся долго. Мол смотрел в окно — серое небо, серый двор, серая изгородь. Всё серое. Как всегда. Он уже привык не замечать, но иногда, вот как сейчас, что-то внутри сжималось, и хотелось встать и уйти. Куда-нибудь. Где небо другого цвета.

— Дерк, — сказал Гарт, отставляя миску. — Коровы?

— Накормлены. Ветка хромает.

— Посмотрю.

Гарт вышел. Дерк подождал, пока за ним закроется дверь, и повернулся к Молу:

— Слышал? На ярмарку едем.

Мол встрепенулся:

— В Плёс?

— Ага. Праздник Урожая. Отец сказал — всем можно. — Дерк подмигнул. — Может, найдёшь себе кого. Вон, ты у нас парень видный. Волосы есть, глаза есть. Хоть и тощий.

— Я не тощий.

— Ты жердь. Но это ничего. Девчонкам нравятся жерди. Говорят, они гибкие.

Мол швырнул в него ложкой. Дерк увернулся, заржал и выскочил во двор.

Мол доел, вышел следом.

Ферма стояла на склоне холма. От крыльца открывался вид на долину. Внизу блестела Ветлуга — широкая, спокойная, с илистыми берегами, поросшими осокой. За рекой тянулись поля — квадраты пшеницы, ячменя, овса. Между ними — живые изгороди из боярышника, которые Гарт подстригал каждую весну. Дальше темнела полоса леса, и над ней висело небо — низкое, серое, с одним просветом на востоке, где сквозь тучи пробивался слабый багровый свет Хамфы.

Мол остановился. Просто стоял и смотрел. В такие моменты ему казалось, что мир больше, чем кажется. Что за этой полосой леса есть что-то ещё. Не просто поля и деревни. А что-то настоящее.

Он слышал рассказы. Бродячие торговцы иногда заходили на ферму — продавали иголки, нитки, дешёвые украшения. Мол подсаживался к ним и слушал. Они рассказывали о портовых городах, где пахнет рыбой и солью. О кораблях, которые уходят за горизонт и не возвращаются месяцами. О воде в море — солёной, такой, что пить нельзя. О волнах выше самого высокого дома. И об острове Горгат — огромном, скалистом, где никто не живёт. Только камни и ветер.

Мол не мечтал о море так, как мечтают герои в сказках. Просто знал: однажды он уйдёт. Не сейчас. Может, через год. Может, через два. Но уйдёт.

— Мол! — крикнул Дерк из-за амбара. — Хватит стоять. Пошли, дел полно.

Он вздохнул и пошёл.

День был как день. Мол таскал воду из колодца — вёдра тяжёлые, коромысло врезается в плечи, вода плещется через край, оставляя на штанах тёмные пятна. Чистил хлев — вилы, навоз, мухи, которые лезут в лицо, сколько ни отмахивайся. Потом помогал Питеру чинить изгородь на дальнем лугу. Питер приколачивал доски, которые сам же выстругал, а Мол держал их, чтобы не съехали.

— Ты когда-нибудь уедешь? — спросил вдруг Питер.

Мол посмотрел на него. Питер не поднимал глаз — сосредоточенно вбивал гвоздь.

— Может быть, — сказал Мол.

— Куда?

— Не знаю. К морю.

Питер замер. Гвоздь торчал из доски, наполовину вбитый. Потом Питер сказал тихо:

— Возьми меня с собой.

Мол не сразу нашёлся с ответом. Питер был младше. Тихий. Такой, что его легко было не заметить. Но он умел делать руками то, чего Мол не умел. И он смотрел на Мола так, будто верил ему. По-настоящему верил.

— Ладно, — сказал Мол. — Возьму.

Питер кивнул и снова взялся за молоток. Больше они об этом не говорили.

Вечером, когда все собрались в доме, Мол залез на чердак.

Чердак был его местом. Здесь пахло пылью и сушёными травами, которые Нида развешивала под потолком. В углу стоял старый сундук — дедов. Мол перебирал его каждый раз, когда хотел побыть один.

На самом дне, под слоем тряпья, лежала карта. Он нашёл её два года назад и с тех пор не переставал рассматривать. Пергамент пожелтел, края обтрепались, но линии были чёткими. Четыре острова. Хелинд — большой, зелёный, с извилистой Ветлугой. Сечер — поменьше, с пометкой «шахты». Шторм — с пометкой «воры». И Горгат — огромный, серый, покрытый штриховкой, с надписью «не плавать».

Мол водил пальцем по карте. Вот он выходит из устья Ветлуги. Вот плывёт вдоль берега. Вот видит Сечер — город с высокими домами. Вот Шторм — порт, где полно кораблей. Вот Горгат — серые скалы, ветер, тишина.

Он не знал, сбудется ли это. Но ему нравилось представлять.

Ужин был скудным — похлёбка с репой, хлеб, немного сыра. Гарт ел молча, глядя в стол. Дерк рассказывал про ярмарку:

— В Плёсе народу будет — не протолкнуться. Говорят, в этом году даже из Устья торговцы приедут. Привезут ткани, ножи, всякое.

— Нам бы плуг новый, — сказал Гарт. — Старый совсем развалился. И инструменты — молоток сломался, пила затупилась.

— И мне бы нож, — вставил Питер.

Гарт посмотрел на него. Питер опустил глаза, но не отступил.

— Посмотрим, — сказал Гарт. — Если зерно продадим хорошо — может, и нож.

Мол слушал и чувствовал, как в груди что-то шевелится. Праздник. Музыка. Толпа. Может, он увидит Веру — девчонку из соседнего села, которая в прошлом году победила на состязании лучников. Она была быстрая, острая на язык и смотрела на него так, будто видела насквозь. Мол не знал, нравится ему это или пугает.

— А мне можно? — спросил он.

— Всем можно, — сказал Гарт. — Праздник. Люди должны отдыхать.

Мол лёг спать с мыслью о Плёсе. А за окном снова собирался дождь.

Глава 3

Глава 2.

Праздник Урожая

В Плёс выехали затемно.

Гарт хотел добраться до полудня, пока на ярмарке ещё есть место для телеги. Ветку запрягли в повозку, нагрузили мешками с зерном — прошлогодним, самым лучшим, которое Нида отобрала ещё с осени. Дерк сидел на облучке, Гарт рядом. Мол, Питер и Нида устроились в повозке, среди мешков, укрывшись от мороси старым парусиновым тентом.

Дорога вилась между холмами. Мол смотрел по сторонам и чувствовал, как внутри что-то подпрыгивает — не от тряски, а от предвкушения. Он редко бывал в Плёсе. Раз в год, на праздник, — и каждый раз это было как попасть в другой мир.

— Долго ещё? — спросил Питер, прижавшись к борту. Он пытался что-то строгать, но от тряски нож соскакивал.

— К полудню будем, — ответил Гарт, не оборачиваясь. — Не гони.

Дерк хлестнул Ветку вожжами — скорее для порядка, чем всерьёз. Кобыла даже ухом не повела. Она знала эту дорогу не хуже Дерка.

Плёс показался внезапно. За поворотом дороги лес расступился, и открылась долина — широкая, зелёная, с рекой, блестящей в свете Хамфы. А в долине — село. Не такое, как их ферма, не маленькое, как соседние деревни. Плёс раскинулся на двух холмах, и Ветлуга огибала его с трёх сторон. Дома — крепкие, каменные, с черепичными крышами. На главной площади, у слияния двух рек, возвышался каменный круг — старый, поросший мхом, с алтарём посередине.

Мол привстал, держась за борт.

Вокруг каменного круга уже толпился народ. Торговцы раскладывали товар, дети бегали с воплями, женщины в нарядных платьях несли корзины с едой. Где-то играла скрипка, где-то стучал барабан. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и пряностями.

— Ничего себе, — выдохнул Питер.

— Ага, — согласился Мол. — Каждый год одно и то же. И каждый год — как впервые.

Гарт остановил повозку на краю ярмарки. Дерк спрыгнул, начал распрягать Ветку. Нида тут же взялась командовать:

— Мол, помоги Дерку. Питер, не сиди, разгружай мешки. Гарт, ты куда? Нам ещё место для торговли найти надо.

Гарт молча пошёл искать место. Мол взялся за мешок — тяжёлый, зерно ссыпалось в одну сторону, и мешок перекосило. Он потащил его к телеге, которую уже освобождали.

— Эй, осторожнее! — крикнул кто-то. — Не рассыпь.

Мол обернулся.

Перед ним стояла девчонка. Примерно его возраста, может, чуть старше. Худая, но жилистая, с острыми локтями и коленками, которые торчали из-под короткого платья. Волосы тёмные, заплетённые в две косы, которые торчали в стороны, как рога. В руках — лук. Настоящий, не игрушечный. И смотрела она на него так, будто он был не мешком с зерном, а чем-то интересным.

— Ты чего? — спросил Мол.

— Ничего. Просто смотрю, как ты мешок таскаешь. Спина прямая, ноги на ширине плеч. Правильно. Не надорвёшься.

Мол опустил мешок. Уставился на неё.

— Ты кто?

— Вера. Из Сосновки. — Она кивнула на лук. — Собираюсь сегодня выиграть состязание. Опять.

— Опять?

— В прошлом году выиграла. И позапрошлом. — Она ухмыльнулась. — Ты, наверное, тот парень, который в прошлом году на меня смотрел, как баран на новые ворота.

Мол почувствовал, как краснеет. Он действительно смотрел на неё в прошлом году. Она тогда победила в стрельбе — попала в яблоко на столбе с тридцати шагов, и толпа ревела так, что у Мола заложило уши.

— Я не смотрел, — соврал он.

— Смотрел. У тебя лицо было такое… — она вытаращила глаза и приоткрыла рот. — Как у рыбы.

— Ничего подобного.

— Подобного. — Она засмеялась — звонко, необидно. — Ладно, не обижайся. Я просто запоминаю лица. А твоё… ну, у тебя волосы смешные. Торчат в разные стороны.

Мол машинально провёл рукой по голове. Волосы действительно торчали — он с утра не причесался.

— У тебя тоже, — буркнул он.

— Знаю. — Вера ничуть не обиделась. — Мне так удобнее. Ветер в лицо не задувает.

Она повернулась и пошла прочь, к стрелковому полю, где уже собирались лучники. Мол смотрел ей вслед и чувствовал, что краснеет ещё сильнее.

— Это кто была? — спросил Питер, подходя с мешком на плече.

— Вера. Из Сосновки. — Мол поднял свой мешок. — Она будет сегодня стрелять.

— Она тебе понравилась?

— Заткнись.

Питер ухмыльнулся — точно как Дерк, — но ничего не сказал.

К полудню ярмарка гудела. Мол никогда не видел столько народа сразу. Торговцы кричали, расхваливая товар. Покупатели торговались, размахивали руками, уходили и возвращались. Где-то играла скрипка, где-то стучал барабан.

Гарт нашёл место у каменного круга — не самое лучшее, но с него было видно всё. Он разложил мешки с зерном, поставил табличку с ценой. Нида встала рядом, скрестив руки, готовая торговаться до последней монеты.

— Мол, — позвал Гарт. — Сходи посмотри, что почём. Мне нужен плуг. И молоток. И пила.

— А мне нож! — крикнул Питер из-за мешков.

— Посмотрим, — повторил Гарт.

Мол пошёл вдоль рядов. Он не собирался ничего покупать — просто смотреть. Но глаза разбегались. Вот торговец тканями — красные, синие, зелёные отрезы, которые блестели в свете Хамфы. Вот кузнец — молотки, пилы, гвозди, ножи. Вот женщина с горшками — глиняными, расписными, таких Мол не видел даже у богатых соседей.

— Эй, парень!

Мол обернулся. На краю ярмарки, у большого шатра, стоял человек. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке. На левой щеке — шрам. Глубокий, кривой, от угла глаза до подбородка. Он улыбался — широко, добродушно, — и в этой улыбке не было ничего злого.

— Ты из «Тихого колоса»? Гарта сын?

Мол кивнул, не понимая.

— Хороший урожай в этом году? — Человек подошёл ближе, всё так же улыбаясь. — Я слышал, у вас дожди. Многие жалуются.

— Не очень, — ответил Мол. — Вода стоит в низинах. Но отец говорит, что-то соберём.

— Это хорошо. — Человек кивнул. — Передай отцу, что если что — пусть заходит. Я тут по торговой части. Могу помочь с долгами. Или с отсрочкой.

Мол нахмурился. Он не понимал, о чём речь.

— Какие долги?

— Разные. — Человек подмигнул. — Ну, ты не бери в голову. Просто передай. Гарт знает.

Он хлопнул Мола по плечу — тяжело, но не больно — и ушёл к шатру, где его уже ждали двое. Мол смотрел ему вслед и чувствовал что-то нехорошее. Что-то, чему не мог дать названия.

Потом он забыл об этом.

Состязание лучников началось после полудня. Мол пробрался поближе к стрелковому полю — длинному лугу за каменным кругом, где поставили мишени. Вера стояла среди других лучников — пять парней и три девчонки. Она была самой младшей, но держалась так, будто уже выиграла.

— Смотри, — сказал Питер, который увязался за Молом. — Она сейчас как начнёт.

Вера вышла первой. Натянула лук — плавно, без усилия. Прищурилась. Выпустила стрелу. Та вонзилась в центр мишени — прямо в яблоко, нарисованное углём.

Толпа ахнула. Мол тоже ахнул — не смог удержаться.

— Видишь? — Вера обернулась и подмигнула ему. — А ты говорил — волосы смешные.

Мол не нашёл, что ответить. Питер рядом захихикал.

Вера выиграла. Конечно, выиграла. Она получила приз — небольшой кожаный кошель с монетами и венок из сухих колосьев, который ей надела на голову какая-то важная тётка. Вера надела венок, но он съехал ей на одно ухо, и она шла по ярмарке с этим венком на ухе, и ей было всё равно.

— Поздравляю, — сказал Мол, когда она проходила мимо.

Она остановилась:

— Спасибо. А ты, я смотрю, так и не научился стрелять.

— Не научился.

— Хочешь, научу?

Мол удивился:

— Ты серьёзно?

— Ага. — Вера сняла венок и надела его на Мола. — Держи. За победу. И приходи завтра на луг за околицей. Научу тебя стрелять. Заодно расскажешь, почему ты смотришь на меня, как рыба.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Мол остался стоять с венком на голове, и сердце у него колотилось так, что он слышал его в ушах.

К вечеру, когда Хамфа начала клониться к закату и небо стало совсем багровым, к каменному кругу вышел старик. Старый-престарый, сгорбленный, с длинной седой бородой, которая волочилась по земле. Он опирался на палку, но глаза у него были острые, как у молодого.

— Слушайте! — крикнул он. — Слушайте, люди! Я расскажу вам о Старом мире.

Толпа начала собираться. Мол тоже подошёл. Питер встал рядом.

— Давно это было, — начал старик. — Так давно, что никто не помнит. Тогда люди летали по небу, как птицы. У них были машины, которые двигались сами. Они говорили с богами — и боги отвечали им. А потом люди возгордились. Начали воевать. И боги рассердились и сожгли весь мир. Остались только мы — дети пепла. И острова. И звёзды над головой.

— А правда, что на Горгате кто-то живёт? — спросил Мол.

Старик посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся:

— На Горгате? Там только камни и ветер. Никто там не живёт, парень. И не жил никогда. — Он развёл руками. — Но это сказки. А вы — ешьте, пейте, веселитесь. Праздник ведь.

Толпа начала расходиться. Мол стоял и думал. Про Горгат. Про Старый мир. Про то, что где-то там, за горизонтом, может быть, есть что-то ещё.

— Пойдём, — сказал Питер. — Нида зовёт. Ужин.

Мол пошёл за ним. Но слова старика не выходили из головы.

Ночью, когда все спали — кто в повозке, кто прямо на земле под тентом, — Мол лежал с открытыми глазами. Смотрел на звёзды — Хамфу, которая уже скрылась, и Храм, который мерцал в вышине, тусклый и далёкий. Думал про Веру. Про её улыбку. Про венок, который она надела ему на голову.

А где-то на краю ярмарки, у большого шатра, человек со шрамом считал монеты. И улыбался — широко, добродушно, как человек, у которого всё под контролем.