Сарез

Глава 1. Родовое бремя

В нос ударил пряный аромат полыни — сладковатый, с примесью других горных трав. Воздух здесь как будто иной. Прохладный и слишком чистый, не похожий на городской, но и не такой как в деревне. Поначалу кажется, что трудно дышать, но с каждой минутой тело всё больше привыкает, и начинаешь ощущать этот особенный запах…

Запах свободы.

Я замираю от восторга. Рассвет… но не тот привычный городской, который я знал с детства. Вдали возвышаются огромные снежные вершины, окрашенные в нежный розовый цвет. Постепенно оттенок переходит в насыщенный алый, а затем — в медно-золотистый.

На лице — мягкое тепло первых солнечных лучей. Становилось сложнее смотреть вперёд. Внезапно кто-то коснулся моей руки.

Рядом со мной стояла она.

Я не мог разглядеть её лица — видел лишь длинную чёрную косу и плечи, на которых красовалась одежда с незнакомым мне узором. Ярко-красные зигзагообразные линии искусно переплетались с чёрными, зелёными и золотыми полосами. Её рука крепко сжимала мою, а голова нежно прильнула на плечо.

Мне так спокойно.

С этой неведомой спутницей я словно сбросил оковы. Впервые за долгие годы я там, где должен быть.

Глаза почти привыкли к яркому солнечному свету. Передо мной открылся поистине захватывающий вид — десятки величественных горных вершин, увенчанных снежными шапками, а внизу расстилалась бескрайняя гладь чистейшей голубой воды. Настоящее море среди гор, уходящее далеко за пределы видимого горизонта.

Я сомкнул веки, пытаясь удержать это мгновение. Темнота окутала меня, затем растаяла, и вместо яркого горного солнца проявились тусклые лучи, пробивающиеся через запылённое окно.

Сон. Просто сон.

Я в своей постели. Надо мной пожелтевший от времени и сырости потолок — некогда белоснежный, украшенный красивой лепниной. Она потрескалась, местами обсыпалась, сохранив лишь призрак былого величия.

Давно я здесь не был… целых три долгих года. Думалось, что когда я уезжал учиться, всё здесь было в куда лучшем состоянии. Впрочем, и дед тогда казался не столь дряхлым и больным.

После выпуска из Константиновского военного училища я наконец вернулся домой. Если, конечно, можно назвать домом это место. Родовой особняк, что на Моховой улице в Москве. Когда-то один из самых роскошных домов первопрестольной, теперь медленно, но неуклонно разрушающийся от времени и запустения.

Поднявшись с постели, я подошёл к высокому окну и взглянул во внутренний двор. Заросший бурьяном садик, покосившиеся хозяйственные постройки, облупившаяся краска на ставнях — всё говорило о нужде. Даже фонтан, гордость усадьбы, пересох и превратился в жалкое каменное корыто, заполненное грязью и листвой.

Князья Заозерские... Мои предки оставили заметный след в русской истории.

Прадед героически пал под Бородино в двенадцатом году, защищая родное Отечество от наполеоновских полчищ. Дед верно и честно служил при высочайшем дворе государя Николая Павловича. Отец сражался под Плевной.

А я… последний представитель мужской линии нашего древнего и славного рода, двадцати лет, просыпаюсь в комнате с протекающим потолком и отсыревшими стенами.

Практически всё ценное и нажитое многими поколениями стало экспонатами городских ломбардов или ушло с молотка за долги. Всё, кроме одного — моего великого родового имени. Алексей Николаевич Заозерский…

Князь Сергей Николаевич, мой дед, твердил мне ежедневно, как молитву: мы — потомки Рюриковичей, основателей Руси, в жилах наших течёт благородная кровь. Фамилия должна восстать из пепла, а не прозябать в нынешнем безвременье и — чего уж скрывать— в полном безденежье.

Я рано осиротел. Отец погиб после тяжелого ранения, мать от чахотки, которая свела её в могилу через год после кончины супруга. Остались мы с дедом вдвоём…

Все остальные родственники сгинули кто где — кто в войнах, кто от болезней, кто растворился в бескрайних просторах Империи. Никого более не осталось из княжеского рода Заозерских.

Сергей Николаевич воспитывал меня с малых лет как будущего генерала, с железной дисциплиной старой гвардейской школы. Никаких поблажек юности: ни в карты поиграть с товарищами во дворе, ни в кабак сходить с приятелями, ни с уездными барышнями время проводить на балах. Только учёба, ежедневная строевая подготовка, старательное изучение военного дела и истории сражений — всё ради одного: восстановить былое величие нашего княжеского имени.

И для достижения этой «высокой цели», как неустанно твердил он, все средства хороши. Одно из главных — найти подходящую невесту из богатой купеческой или дворянской семьи и залатать дыры в семейном бюджете приданым.

Не понимаю до сих пор, что с этим упрямым стариком не так? Неужели он действительно не видел, что времена кардинально изменились? И не только времена, но и сами люди, их устремления и взгляды на жизнь. Меня никто никогда и не спрашивал о том, чего я сам хотел. Я просто делал что велели.

Лишь в стенах Константиновского военного училища я впервые почувствовал себя относительно свободным от этого тяжёлого груза родовой ответственности. Несмотря на все горячие чаяния и ожидания деда, во мне так и не проснулся будущий полководец или военачальник. Зато необузданное желание познавать новые земли и неизведанные края увлекло меня с необычайной силой.

Пока однокашники прилежно зубрили военные уставы и штабные инструкции, я не мог оторваться от увлекательных трудов Пржевальского, Козлова, Роборовского и других отважных исследователей. Как сейчас помню тот день, когда в библиотеке училища впервые увидел изображения Тянь-Шаня… и почувствовал необъяснимое ощущение внутри.

Будто там, на этих чёрно-белых снимках, среди диких горных вершин, должен находиться именно я. Будто те далёкие и неприступные горы настойчиво звали меня к себе.

Но мои необычные чувства и стремления товарищи по училищу почему-то совершенно не понимали. Лишь ротмистр Всеволод Игнатьевич Вельяминов, опытный преподаватель географии и этнографии, заметил мою искреннюю тягу к дальним краям.

— Заозерский, у тебя несомненный талант к восточным языкам, — как-то сказал он, поймав меня в библиотеке. — За два года ты освоил татарский язык лучше, чем иные служивые за десять лет в Казани или Оренбурге. Подумай серьёзно о службе в Средней Азии — там молодого способного офицера ждёт быстрая карьера и серьёзные дела.

«Быстрая карьера» — это заветное словосочетание следовало преподнести деду как главный аргумент. Тогда я мысленно зацепился за эти слова. Это именно то, чего ждал от меня Сергей Николаевич — быстрого роста в чинах. Я же в глубине души ждал совершенно другого — возможности побывать в тех загадочных местах, которые до сих пор видел только на фотографических карточках в училищной библиотеке.

Благодаря связям и рекомендации Всеволода Игнатьевича меня определили в Туркестанский военный округ.

Осталось лишь сообщить об этом важном решении Сергею Николаевичу. Я не писал об этом в своих письмах домой и не решился сказать вчера вечером.

Встреча после трёх лет разлуки оказалась на удивление сухой. Он встретил меня в прихожей, мы отужинали, попили чай в гостиной и разошлись по комнатам, словно и не было того времени, что мы провели порознь.

И вот настало это утро. Мне предстояло отбыть через неделю. Сказать о своём решении нужно сегодня.

Внутри всё сжималось от предчувствия предстоящего разговора. Я знал, что новость повергнет его в глубокое разочарование. Но я не мог поступить по-иному. У меня не было сомнения, что поступаю правильно. Словно кто-то незримый в самой глубине моей души настойчиво говорил мне, что это и есть истинный путь. Я должен быть там, в далёких азиатских землях.

Завтрак ничем особенным не отличался от вчерашнего молчаливого ужина. За столом хлопотала Настасья Васильевна — единственная женщина в опустевшем доме. Бывшая гувернантка, оставшаяся с нами с незапамятных времён моего детства. Почти ровесница деда, она тянула на себе остатки хозяйства и искусно создавала для старика иллюзию — будто он по-прежнему князь с голубой кровью, а не разорившийся дворянин.

В доме оставались лишь кучер Степан и слуга Тимофей. Пожалуй, это всё, что мы могли себе позволить при более чем скромном бюджете.

Сергей Николаевич в это утро пребывал в хорошем настроении. Хотя он всегда старался не показывать истинных чувств на людях. Но я его слишком хорошо знал. Он сохранял спокойствие, не ворчал на прислугу, не критиковал мою одежду или манеру держаться за столом, как обычно.

— Через сколько дней тебе нужно отбывать к новому месту службы? — спросил он, неторопливо отхлёбывая овсяной каши из фарфоровой тарелки.

— Через неделю, — ответил я, чувствуя, как учащается сердцебиение.

— В Петербурге сейчас будет значительно холоднее, чем здесь, в Москве. Стоит взять с собой хорошие шерстяные подштанники и тёплое бельё.

— Сергей Николаевич, — начал я, заметно смутившись от волнения, — дело в том, что я не еду в Петербург.

Повисла тягостная тишина. Затем раздался резкий звук ударившей о край тарелки серебряной ложки.

— Я специально хлопотал о твоём переводе в столичную гвардию и был совершенно уверен, что ты благополучно будешь там делать достойную карьеру.

— Я это знаю и ценю ваши старания, — произнёс я осторожно, — однако по собственному желанию изменил первоначальные планы о назначении.

— Что?!

— Стремительное продвижение по службе, — начал я неуверенно, вспоминая слова ротмистра Вельяминова, — ждёт молодых офицеров в Туркестане.

— Где?! — Сергей Николаевич отложил ложку и впился в меня пронзительным взглядом.

— В Средней Азии, дедушка.

— Какая ещё Азия?! — взорвался он, резко поднимаясь из-за стола. — Тебе необходимо быть в столичных гвардейских полках! Там настоящие деньги, полезные связи, выгодные партии для женитьбы!

— Я уже сделал свой выбор, — произнёс я твёрдо, чувствуя, как во мне нарастает неожиданная уверенность. — Я должен быть там, среди тех земель.

— Кто тебе вбил в молодую голову эту романтическую ересь? — гневно воскликнул Сергей Николаевич. — Ты потомок великого Рюрика, и у тебя совсем иное предназначение!

— Я прекрасно это знаю! — сказал я, повысив голос. — Я не ударю в грязь лицом, и честь древнего рода Заозёрских будет по-прежнему восхваляться. Но я другой человек. Не такой воинственный, как прадед, не такой выдающийся, как отец, и не такой расчётливый политик, как вы. Я хочу сделать тот единственный выбор, о котором не буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Выбор — прозябать в диких кишлаках среди горных дикарей и разбойников?

— Я не прирождённый воин, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — я исследователь по натуре. Я хочу ступать там, где ещё не было ни одного русского человека, хочу открывать новые земли, неизвестные горные перевалы, тропы и торговые пути. Нашему великому государству необходимо расширять влияние в этих краях и ни в коем случае не позволить британцам опередить нас в этой важной игре. И я буду среди тех немногих, кто поможет стране. В этом я вижу своё истинное предназначение. И я не отступлюсь от принятого решения.

Сергей Николаевич медленно сжал кулаки, и я ясно видел, что он готов гневно возразить мне. Однако в следующее мгновение он понял самое важное — я действительно не отступлюсь от своего. Недовольство читалось в каждой черте его осунувшегося лица.

Мне стало очень стыдно перед этим стариком. Невыносимо стыдно. Я всегда беспрекословно следовал его мудрым наставлениям и указаниям. Всё лучшее, что у меня есть в жизни — это его заслуга и труды. Он один воспитывал меня после смерти родителей.

Но то необъяснимое чувство, которое я впервые ощутил в училищной библиотеке среди географических карт… я не мог остановиться и свернуть с этого пути. Мне казалось, что точно знаю — поступаю единственно правильно для себя.

Глава 2. Прощание

Неделя пролетела быстро. Гордость деда не позволяла ему просить меня остаться. Несмотря на некоторое напряжение в наших ежедневных трапезах и вечерних беседах, ничего не изменилось. Сергей Николаевич по-прежнему интересовался моими планами, давал практические советы, хотя в его голосе чувствовалось едва скрываемое разочарование.

Настасья Васильевна время от времени просила меня помочь ей в хозяйственных делах, где требовалась грубая мужская сила.

Один раз я выехал в город и встретился со своими товарищами из училища. Мы условились собраться в трактире «Москва» на Тверской. Почти всех моих однокашников направили служить в Петербург — кто в лейб-гвардии Преображенский полк, кто в Измайловский, кто в артиллерийские части. Мой выбор казался им странным.

— Алексей, — обратился ко мне Николай Верещагин, аккуратно поправляя свой новенький поручицкий мундир, — неужели тебя не прельщают перспективы, что предлагает столица? Ведь там и театры, и балы, и общество блестящее. А какие там дамочки… С каждым годом мода всё откровеннее, и глаз радуется каждый раз, когда выходишь в свет.

— А главное — быстрое продвижение по службе, — добавил Павел Долгорукий, потомственный гвардеец. — Мой дядюшка за пять лет дослужился до полковника именно благодаря столичным связям.

Снова это быстрое продвижение… Видимо, эта фраза звучит на любом военном поприще.

— Там же только восстание кончилось, — изрядно захмелев, вмешался в разговор Илларион Макаров, размахивая рюмкой с водкой. — Горы, снег, эти горцы — как их там, эмиры и падишахи всякие. И чего тебе на исконно русской земле не сидится?

Илларион всегда задавал вопросы не в бровь, а в глаз, и сейчас его прямота особенно резала слух.

— Там есть что-то, что зовёт меня, — произнёс я, тоже поддавшись хмелю и почувствовав необходимость высказаться.

— Да ты у нас был не от мира сего с самого училища, — засмеялся Илларион. Его настроение подхватили остальные. — Помнишь, как ты часами корпел над картами Памира, когда мы готовились к балу у графини Шуваловой?

— И всегда читал эти свои отчёты путешественников, — подхватил Верещагин. — Пржевальского, Семёнова-Тян-Шанского...

Их слова по поводу моей неординарности уже не задевали. Я привык к тому, что был чудаком в их глазах.

— Господа, — сказал я, поднимая рюмку и решив поставить точку, — позвольте мне провозгласить тост за то, чтобы каждый из нас нашёл свой путь к славе России. Вы — в гвардейских полках столицы, а я — в далёких азиатских землях.

Товарищи поднялись, и мы выпили. Далее разговор пошёл на другие темы, в основном касавшиеся дамских нарядов и новой моды на облегающие платья.

Я веселился со всеми. Однако ощущал тревогу. Словно в глубине моей души что-то подсказывало, что это наша последняя встреча и я их никогда больше не увижу.

Может быть, от выпитого в трактире, а может — от переизбытка мыслей перед отъездом, ночь была беспокойной и полной странных видений. Внутри я находился в мучительных тисках сомнений. Сон приходил урывками, и каждый раз мне являлась одна и та же картина.

Я видел своих друзей из училища — они стояли в стороне и грустно смотрели на меня, прощаясь навсегда. Рядом с ними дед, и это зрелище потрясло меня до глубины души — Сергей Николаевич стоял на коленях и плакал горько, безутешно.

Никогда прежде я не видел его таким сломленным. Даже на похоронах отца он не пролил ни слезы, оставаясь опорой для всей семьи. Настасья Васильевна рыдала навзрыд, всхлипывая и утирая передником заплаканные глаза. Она пыталась поддержать деда, как могла, но сама едва стояла на ногах от горя.

А я стоял поодаль и смотрел на все происходящее, не понимая причины такого отчаяния. Во сне мне казалось, что я уже мертв, что именно поэтому все так скорбят. Внезапно я ощутил позади себя легкий, приятный прохладный ветерок. Он нес в себе незнакомые, но удивительно притягательные ароматы. Я медленно обернулся.

Лучи восходящего солнца ласково согревали лицо, окрашивая окружающий мир в золотистые тона. В ноздри ударил терпкий запах полыни, смешанный с ароматом неведомых цветов. Передо мной простирались огромные горные хребты, уходящие далеко за горизонт, их вершины тонули в утренней дымке.

У подножий расстилались цветущие поля и долины, зеленые и плодородные. Посреди этой райской картины я увидел девушку в ярком платье из шелка невиданных расцветок. Ее длинная черная коса развевалась на ветру, а руки элегантно двигались в неизвестном мне, но прекрасном танце. Она словно призывала меня за собой, в эти неизведанные земли...

Я проснулся от первых петушиных криков. Сердце колотилось, а в голове еще звучали отголоски удивительного сна. Взглянув в окно, я понял — пора.

Сборы заняли не более часа. Все необходимое подготовлено заранее. Дорожный сундук с одеждой, словари и труды по азиатской культуре, карты Средней Азии, личные вещи. Он аккуратно ждал меня в прихожей, уложенный заботливыми руками бывшей няни.

За завтраком мы втроем молча ели овсяную кашу и пили чай. Дед был сосредоточен и молчалив, лишь изредка бросал на меня тяжелый взгляд. Настасья Васильевна то и дело вытирала глаза кончиком платка.

Наконец настал момент прощания. В отличие от обычного холодного разговора, я решительно подошел к деду и крепко обнял его. Старик сначала напрягся, но затем ответил на мое объятие.

— Сергей Николаевич... Дедушка, — сказал я тихо, — клянусь вам честью офицера и дворянина, что все будет хорошо. Я не опозорю наш род, не подведу вас. И обязательно вернусь.

Сергей Николаевич молча кивнул, сжав мое плечо жилистыми руками. В его глазах я прочел и гордость, беспокойство и печальную покорность судьбе.

— Береги себя, — произнес он хрипло.

Настасья Васильевна не выдержала и громко всхлипнула, прижав меня к своей груди.

— Ах, Алексей! Что же ты делаешь с нами, старыми! Далеко же ты забираешься, соколик наш ясный!

Извозчик уже ждал у крыльца. Москва провожала меня хорошей июльской погодой. Впереди меня ждет долгий путь через всю Россию в Ташкент.

Глава 3. Путь в Туркестан

Мое бесконечно долгое путешествие началось на Курском вокзале в теплое июльское утро 1907 года. Паровоз Самаро-Златоустовской железной дороги тяжело дышал паром, создавая клубы белесого дыма. Машинист в засаленной синей блузе и фуражке деловито проверял последние детали перед отправлением.

Я не спешил заходить внутрь вагона. Предпоч ел постоять на перроне и размяться после дороги от дедовского дома.

На этом составе мне предстояло добираться целых четыре дня до самого сердца азиатских владений России. Конечная станция — Оренбург, ворота в неведомый мир Востока, где начиналась настоящая граница между европейской цивилизацией и бескрайними степями Туркестана.

Мне повезло занять нижнюю полку в четырехместном купе. Я, как и десятки других молодых офицеров, направлявшихся к местам службы, ехал в вагоне второго класса. Полка напротив занята незнакомцем, который крепко спал, повернувшись ко мне спиной. Он был укрыт казенным походным одеялом серо-зеленого цвета. По форменной гимнастерке, висевшей на крючке, я определил в нем капитана.

Стараясь не шуметь, я уложил пожитки в сетку над головой и уселся возле широкого окна, разместив на складном столике несколько книг — «Историю» Геродота в переводе Мищенко, томик персидской поэзии в оригинале и служебные наставления об обустройстве казачьих поселений, а также блокнот с карандашом. Пожалуй, это все, что мне действительно нужно в предстоящем путешествии.

Через стекло я наблюдал за запоздавшими солдатами, которые торопливо грузили вещмешки в товарные вагоны. Молодые, полные надежд, распределенные судьбой по различным гарнизонам нашей необъятной Родины. Многие из них, судя по акценту, призваны из южных губерний — слышались украинские и донские говоры. Из невольно подслушанных разговоров на платформе я понял лишь одно — все до единого ждут быстрого продвижения по службе и боевых наград.

Хотя я и говорил об этом деду перед отъездом, сам никаких желаний карьерного роста не питал. Меня влекло совершенно иное — увидеть и познать новую культуру, новые земли, так разительно отличающиеся от привычных среднерусских лесов и бескрайних равнин.

Я мечтал заговорить на языке Хафиза Ширази и Омара Хайяма, прочувствовать музыку их стихов не только в переводе. Но пока все мои познания оставались сугубо теоретическими, почерпнутыми из университетских лекций и чтения классических текстов. Даже татарский язык, тексты на котором я прекрасно понимал при чтении, в произношении вызывал у меня затруднения.

Наконец, под гул голосов и протяжный свисток машиниста, поезд медленно тронулся с места. Массивные колеса заскрежетали по рельсам, и началось мое великое путешествие на Восток. Платформа поплыла назад, и Москва осталась позади.

Состав неторопливо катил через знакомые среднерусские пейзажи — древнюю Рязань с ее величественными соборами и крепостными валами, раскинувшиеся хлебные поля под Пензой, промышленную Самару с дымящими заводскими трубами и пароходной пристанью на Волге. Все это казалось по-своему прекрасным и родным, но вскоре должно смениться совершенно иным пейзажем.

Я взял в руки блокнот и карандаш, чтобы запечатлеть увиденное. Во время коротких остановок успевал делать небольшие зарисовки наиболее интересных видов и строений — церквей, мостов, станционных зданий. Для меня это что-то вроде тайного увлечения, о котором не знал даже дедушка. Не скажу, что рисовал красиво, однако в целом мне удавалось передать общие очертания того, что поражало взгляд и западало в душу.

Я носил с собой и записную книжку потолще, в добротном кожаном переплете. На её страницах я собирал то, что по-настоящему волновало душу: народные предания, поверья, удивительные истории из уст простых людей. Фольклор завораживал меня с юных лет. Русалки, ведьмы, вурдалаки и домовые. весь этот потусторонний мир находит приют на страницах моего дневника. И вскоре его потеснит совершенно другой.

Спутник мой по купе почти все время спал, лишь изредка вставая, чтобы справить нужду или покурить крепкий табак на площадке между вагонами. Мужчина лет сорока, загорелый азиатским солнцем, с проседью в темно-русых волосах и аккуратно подстриженными усами. Его глаза серые, проницательные, привычные внимательно оценивать обстановку. На левой щеке виднелся длинный шрам, словно от сабельного удара — такие раны, к сожалению, мне хорошо знакомы.

Сейчас он вновь дремал, откинувшись на спинку полки, и я, поддавшись искушению, решился без согласия набросать портрет. Карандаш послушно скользил по бумаге, передавая резкие черты бывалого военного.

— Я бы предпочел портрет без шрама, — не открывая глаз, негромко произнес он.

От неожиданности я вздрогнул и чуть не выронил свой пишущий инструмент.

— Прошу меня простить за бестактность, — виновато пробормотал я, готовясь закрыть альбом.

— Все в порядке, молодой человек, — он зевнул, а затем открыл глаза. — Можешь продолжать. Только постарайся передать мое лучшее выражение лица. Капитан Иван Михайлович Корнилов, Туркестанский военный округ.

— Алексей Николаевич Заозерский, подпоручик, направляюсь в Ташкент в Восточное отделение, — представился я и вежливо протянул руку.

— Востоковед значит, — товарищ по купе ответил крепким, характерным для строевого офицера рукопожатием, — небось по ускоренным курсам будешь проходить подготовку?

— Я не имею ни малейшего понятия, — знаю лишь точку назначения.

— Погоди-ка Заозерский? Николаевич... — Он задумчиво прищурился, словно пытаясь что-то вспомнить. — Твой батюшка случайно не служил под Плевной Полковником Белгородского полка в отставку вышел?

— Служил, именно в Белгородском, — подтвердил я, удивляясь такому совпадению.

— Как же тесен мир! — воскликнул офицер, заметно оживившись и приподнимаясь на локте. — Николай Петрович был моим непосредственным начальником! Человек героический, настоящий русский офицер старой закалки! Он собой моего младшего брата Петра прикрыл во время вылазки турок, сам тяжелое ранение в грудь получил. Мы ему до самого гроба жизни обязаны. Как батюшка поживает, здравствует ли?

— Его уже нет на этом свете, — тихо ответил я, опустив глаза.

— Царствие ему небесное! Искренне соболезную, Алексей. Твой отец был выдающимся человеком и храбрым воином, достойным примером для подражания!

— Благодарю, — произнес я. Иван Михайлович много рассказал о моем покойном батюшке. Многие из историй я услышал впервые. Было приятно окунуться в эти воспоминания.

С каждым днем пути русская природа словно сбрасывала с себя последние покровы цивилизации, обнажая первозданную суровость. За Уфой, где состав замер на несколько часов — меняли паровоз на более мощный, пополняли запасы угля и воды.

За окнами развернулась подлинная Азия. Бескрайние степи желто-бурых тонов, над которыми на распластанных крыльях парили орлы и коршуны, выслеживая добычу в высохшей траве. Воздух здесь обжигал ноздри непривычной сухостью, дышалось труднее, будто сама атмосфера стала плотнее и горячее.

Время от времени в степи проступали казачьи станицы — белёные хаты под рыжими камышовыми крышами, да мелькали походные кибитки киргизов-кочевников, что неспешно брели по пыльным тропам в сопровождении блеющих отар и конских табунов. Позади остались большие города с их мощёными улицами и каменными особняками. И что удивительно — эта первобытная простота не только не пугала, но даже радовала глаз. В ней жила какая-то исконная, не тронутая цивилизацией красота, которой так недоставало шумным губернским центрам с их вечной суетой.

За время поездки капитан Корнилов и я заметно сблизились. Человек он оказался на редкость образованным — одинаково свободно беседовал о военной тактике, истории и географии далёких земель. С ним было легко и интересно разговаривать, а он, в свою очередь, щедро делился опытом, накопленным за годы службы в азиатских краях.

Рассказывал о климате Туркестана, о сложных взаимоотношениях с населением, о бытовых трудностях службы в далеких пограничных гарнизонах. Как выяснилось из наших долгих бесед, он возвращался в Ташкент после краткосрочного отпуска в Санкт-Петербурге по секретным делам Главного штаба, о которых, по его словам, мне пока знать не стоит.

Вторые сутки путешествия уже близился к концу. Тело изнывало от постоянной монотонной тряски вагона, и хотелось как минимум пробежать несколько верст по твердой земле, чтобы размять затвердевшие от долгого сидения мышцы. Сосед по несчастью, также страдавший от заточения в купе до конца поездки, со мной согласился.

— Что ты знаешь о месте назначения, мой дорогой друг? — спросил он меня, пристально глядя в запыленное окно на проплывающие степные дали.

— Читал подробные отчеты генерала Скобелева о взятии Коканда и Хивы, изучал научные труды Северцова о природе Тянь-Шаня и исследования Федченко о флоре края, — ответил я с неподдельным энтузиазмом. — Знаю, что там открываются огромные возможности для географических исследований неизученных горных перевалов и восстановления Великого шелкового пути. Мне искренне кажется, что именно там, в Средней Азии, пролегает будущее нашей империи!

Корнилов задумчиво покачал поседевшей головой и прищурил проницательные серые глаза, словно вспоминая что-то неприятное.

— Романтические представления молодости, — произнес он не без отеческой доброты, но с заметной долей горечи в голосе. — Позволь мне, дорогой Алексей Николаевич, рассказать о суровой жизненной реальности, с которой неизбежно придется столкнуться уже в ближайшие месяцы. Туркестан — это прежде всего воинское бремя. Крайне тяжкое, чрезвычайно ответственное в природных и политических условиях, к которым русский человек привыкает не сразу, а многие вообще не привыкают никогда.

Он закурил папиросу и продолжил серьезным тоном:

— Жара летом доходит до сорока пяти градусов по Реомюру в тени, которой, между прочим, найти весьма непросто в безлесной степи. Пыльные бури — «афганцы», как их называют местные жители, — засыпают мелким едким песком все вокруг на десятки верст, забиваются в глаза, в легкие, в оружие и механизмы. А туземцы, несмотря на внешнее показное подчинение русской административной власти, относятся к нам с плохо скрываемым недоверием.

— Я твердо уверен, что справедливое отношение и знание здешних языков помогут нам преодолеть этот досадный барьер со временем, — улыбнулся я, все еще полный юношеского оптимизма.

Попутчик лишь горько усмехнулся.

— Хороший офицер в тех краях должен стать отчасти этнографом, отчасти лингвистом, отчасти искусным торговцем, умеющим находить общий язык с самыми разными людьми — от знатных беков до простых кочевников-скотоводов. И... — он затих.

— И? — с нарастающим любопытством переспросил я.

Капитан долго смотрел на меня оценивающим взглядом опытного военного, затем спросил без тени шутки:

— Веришь ли ты, Алексей, в потусторонние силы?

— Никак нет, считаю подобные суеверия досужим вымыслом невежественных людей, которые не получили должного научного образования, — ответил я, хоть это не совсем правда. Все же, я направился в Среднюю Азию ведомый своими снами, о чем, конечно же, не стоит говорить первому встречному.

— Значит, меня тоже отнесешь к числу таких невежд, подпоручик? — в голосе капитана прозвучала едва заметная ироническая усмешка.

— Нет, что вы, Иван Михайлович... — смутился я, понимая бестактность сказанного. — Просто я привык доверять только научным фактам...

— За те долгие годы, что я несу службу в Туркестанском крае, — проговорил он, затягиваясь, — многое успел повидать... о чем не каждому решишься рассказать. Есть в тех древних землях силы и тайны, которые разум православного славянина не всегда способен постичь. Но что-то мне подсказывает, что тебе можно доверять. Впрочем, не сегодня, — он закончил разговор, потушил папиросу и выбросил в открытое окно, а затем повернулся на бок и накрылся одеялом, оставив меня в недоумении и с массой новых тревожных вопросов.

Весь оставшийся день Корнилов обстоятельно знакомил меня с тонкостями предстоящей службы. С терпением опытного наставника он рассказывал о специфике военной администрации в азиатских условиях. О необходимости изучения не только тюркских языков и арабской письменности, но и запутанных местных обычаев.

Особое внимание он уделил сложнейшим отношениям между различными народностями обширного региона — оседлыми узбеками и таджиками, кочевыми киргизами и воинственными туркменами. У каждого свои традиции, территориальные претензии и исторические счеты с соседями.

В Оренбурге нас ожидал совершенно иной вид транспорта. Железная дорога здесь заканчивалась, и дальше предстоял долгий изнурительный путь по почтовому тракту через до самого Ташкента.

Мы вместе с капитаном пересели в крепкий почтовый тарантас, запряженный тройкой выносливых степных лошадей под управлением ямщика-казаха. Погода невыносимо жарка даже для июля. Это я заметил еще находясь в поезде, но верил в то, что на открытом воздухе будет прохладнее. Корнилов лишь снисходительно посмеивался над моим оптимизмом.

По ночам мы останавливались в грязных постоялых дворах, где спали на жестких деревянных нарах под овчинными тулупами, а днем мучительно тряслись по разбитым глубокими колеями дорогам под палящим беспощадным азиатским солнцем.

Последней преградой, отделявшей меня от настоящей Азии, стало пересечение реки Сырдарьи. За ней начинались казахские степи, а дальше — земли Туркестанского генерал-губернаторства.

Забавное для русского уха название, вводящее в заблуждение — никакого отношения ни к сыру, ни к сырости оно не имеет. «Дарья» на тюркских наречиях означает попросту «река», поэтому Азия щедро усыпана водными артериями с таким окончанием.

Размышляя об этом, я потягивал кумыс, предложенный веселым старичком, с которым любезно беседовал мой товарищ по дороге. Карнилов умел находить общий язык с любым местным жителем. Он превосходно знал традиции и обычаи края, мог без труда влиться в любое сообщество.

Старичку он помог донести тяжелый мешок до пристани. Я слабо понимал, о чем они разговаривают, улавливая лишь обрывки знакомых слов и выражений. Как выяснилось, Бобои Саид путешествовал по торговым делам и теперь возвращался в Ташкент домой.

Разобравшись с багажом, мы вновь встретились с торговцем и расположились за низким столиком, где он угостил нас кумысом собственного приготовления. Честно говоря, этот своеобразный напиток я пробовал впервые. Вкус показался необычным — далек от привычной сметаны, слишком жидкий и терпкий. Однако из-за изнуряющей жары солоновато-кислый привкус казался довольно освежающим.

За неспешной беседой я понял, что дед хорошо говорил по-русски, хотя и с заметным акцентом.

— Вижу на пароходе много молодых ребят. Служба зовет? — поинтересовался он, указывая на палубу.

— Да. Выпускники военных училищ — сейчас как раз время выпуска, всех направляют по разным частям империи. Алексей оказался одним из очень немногих, кто сам вызвался служить в Ташкент.

— Правда? Ну это хорошо, очень хорошо! У нас город красивый, как цветущий сад весной.

— Но в цветущих садах нередко шипастые растения попадаются, — с легкой улыбкой заметил Корнилов.

— Вай, не надо так пугать молодого человека! — посмеялся старец, махнув рукой. — Алексей, у нас очень красиво, и люди добрые — как дорогого гостя примут.

— Не сомневаюсь, — кивнул я. — Бобои Саид, мне интересно слушать разные легенды. Вы знаете что-нибудь об этой реке?

— О, это хорошая история! — оживился дед, и глаза его заблестели. — Жили в здешних краях два брата — Агыбай и Арнабай, пасли овец у богатых баев в дальних аулах. Однажды в тех местах объявился страшный дракон. Налетел, огнём пыхнул и потребовал: либо кормите меня, либо сам всех сожру!

Братья от страха начали швырять ему овец из стада — одну за другой. За несколько дней дракон слопал всю отару подчистую. Сидят братья, горюют: овец больше нет, а чудовище всё голодное рыщет. Теперь их самих съест! Но и бежать некуда — вернутся к баю без стада, тот живьём шкуру спустит.

И тут откуда ни возьмись — старик в белых одеждах. Спрашивает, чего они так убиваются. Братья всё ему выложили. Старец подумал и говорит: «Идите на восток, через пески Кызылкума. Там найдёте землю благодатную, где почва щедрая и каждого труженика богатством одаривает». — «А как называется та земля?» — спросили братья. «Имя ей — Сир, что значит «тайна»», — ответил мудрец и растворился в воздухе, будто его и не было вовсе.

Послушались братья совета, преодолели пустыню и достигли берегов великой реки. Напившись студеной воды, они повстречали людей, обитавших вдоль речных берегов и занимавшихся земледелием. Братья присоединились к ним, начали сеять хлеб, выращивать плоды и овощи. Трудясь усердно день за днем, они смогли обзавестись семьями и собственным скотом. Так, благодаря наставлениям мудрого старца и неустанному труду, обрели они счастье и достаток на земле у реки тайн — Сырдарьи.

— Драконы и в вашей культуре встречаются? — я был безумно воодушевлен. Честно говоря, это станет первой азиатской легендой, которую я запишу в походный блокнот. Чуть позже обязательно занесу ее туда целиком.

— Еще как есть, — произнес капитан. При этих словах он посуровел, взгляд стал серьезным. — Неприятные существа, скажу я вам

— Иван Михайлович, вы так говорите, словно сами лицезрели существо вживую, — я решил немного пошутить, надеясь разрядить внезапно сгустившуюся атмосферу. Однако лица деда Саида и Корнилова продолжали оставаться напряженными

— Аждаха лучше не гневать, — тихо сказал дед Саид, качая седой головой. — Много бед будет от этого. Очень много.

Старик говорил без тени улыбки. В его голосе слышалась искренняя тревога, даже страх. Офицер молча кивнул, соглашаясь. Или же они вдвоем задумали разыграть доверчивого столичного юнца? Этого я так и не понял до конца, но в душе склонялся к тому, что оба мужчины были искренни.

В какой-то момент я почувствовал, как под моей форменной гимнастеркой прошлись мурашки. Дурак я, честное слово — испугался обычной байки. Мысленно я сам над собой посмеялся.

Глава 4. Женщина в черном

Впереди нас ждал Аулие-Ата — приличных размеров город, притулившийся в объятиях предгорий. Приютились на окраине, в караван-сарае для проезжих купцов. Дёшево, никто не задаёт лишних вопросов, и главное — не нужно ловить на себе настороженные взгляды горожан, которые явно не горели желанием видеть европейцев в русских мундирах под своими крышами.

До конца нашего маршрута оставалось совсем немного — пара дней по каменистым склонам до станции Карабулак, где проходит недавно построенная железная дорога. По ней мы доберёмся до столицы Туркестанского края — Ташкента всего за несколько часов. Мысль о скором финише грела душу. Дорога, которая уже кажется бесконечной, заметно измотала всех.

А ещё эта невыносимая среднеазиатская жара, от которой одежда не просыхала от пота даже в тени. Каждый день температура поднималась выше тридцати градусов, а к полудню воздух раскалялся настолько, что дышать становилось тяжело. Уверен, что на камнях, под палящим солнцем можно спокойно приготовить яичницу с беконом. Воспоминания о родных краях, оставленных далеко позади, приятно обволокли разум. Я уже успел забыть, как выглядит домашняя русская еда.

Корнилов отправился в центральную часть города по служебным делам — ему предстояло встретиться с уездным начальником и получить необходимые документы для дальнейшего следования. Я же остался рядом с другими участниками нашего небольшого каравана — проводниками-киргизами и казаками конвоя.

Мы наконец смогли перевести дух, основательно подкрепиться горячей пищей и стряхнуть с себя дорожную пыль после утомительного перехода. Солнце нещадно палило с безоблачного неба, заставляя искать любую доступную тень.

Рядом с нашей временной стоянкой я заметил небольшую горную речку с чистой и прозрачной водой, которая, огибая холм и переходила в небольшое озерцо. Оно выглядело настолько заманчиво, что я, не раздумывая, решил этим воспользоваться и заодно отмыться от въевшейся в кожу пыли и засохших солёных разводов пота.

Никто из моих спутников не разделил желания окунуться в прохладу. Как я понял, молва об этом месте среди здешних жителей шла недобрая. Многие из моих спутников уже останавливались в этих местах не в первый раз и относились к купанию в нём с явным недоверием и некоторой суеверной брезгливостью, предпочитая довольствоваться скудными омовениями из дорожных бурдюков. Но при этом толком не могли объяснить, что в нём было не так.

Я же, истомлённый многодневной дорогой, не мог устоять перед соблазном искупаться в проточном ручье. Убедившись, что никто из караванщиков не наблюдает за мной я пошел за холм. У берега разделся и аккуратно сложив форменную одежду на плоском камне, осторожно погрузился в бодрящий поток.

Первое прикосновение студёной влаги к разгорячённому под палящим солнцем телу вызвало невольную дрожь, но уже через несколько мгновений наступило поистине блаженное облегчение. Вода здесь удивительно чистая и прозрачная — каждый мелкий камешек на песчаном дне просматривался с поразительной ясностью даже на приличной глубине. Лёгкое, но настойчивое течение нежно омывало натруженные усталые мышцы, постепенно смывая с них накопившуюся за долгие походные дни усталость и напряжение.

Местность здесь уже значительно отличалась от бескрайних степей, через которые мы проходили ранее. Небольшие холмы встречались нам всё чаще, а овраги становились глубже и круче. Растительность заметно изменилась — появились первые арчовые рощицы и горные травы.

Я уже рядом... вот-вот окажусь там, куда зовут меня мои странные сны. Внутри росло волнение, которое разливалось по всему телу. Хотя внешне я старался не показывать своего нарастающего восторга перед товарищами по путешествию.

К слову, моя таинственная незнакомка в последние несколько дней не посещала меня. Да и в целом те яркие, вещие грёзы, что одолевали меня в Москве, исчезли. Возможно, это связано с тем, что я уже на подходе к месту назначения. Есть твёрдое предчувствие того, что я иду именно туда, где должен быть.

В какой-то момент, когда я расслабленно плескался, наслаждаясь прохладой и редкой роскошью настоящего купания, я вдруг ощутил, что за мной кто-то пристально наблюдает.

Я обернулся.

На холме, возвышавшемся прямо над озерцом, неподвижно стояла молодая девушка. Лицо скрывала тёмная паранджа — не грубая чёрная материя, какую носят простолюдинки, а тонкая ткань с мелким золотым узором, что змейкой вился по краям. Стройный стан укутан в просторное платье из плотного чёрного шёлка, расшитое золотыми нитями. Такие наряды по карману лишь дочерям богатых беев.

Она смотрела на меня, не отрываясь. В этом неотступном внимании чувствовалось что-то необычное, тревожное, почти гипнотическое по своей силе воздействия. Но больше всего меня поразил цвет её зрачков — совсем не такой, как у красавиц, что встречались мне прежде в этих краях. Ярко-голубые, удивительного небесного оттенка, подобных я никогда не видел среди здешнего населения. Такие глаза встречались разве что у русских переселенцев или казаков.

Её взгляд поражал своей выразительностью и намертво врезался в память. Он пронзал насквозь, лишая способности нормально думать и двигаться. Я застыл, не в силах пошевелиться, ощущая себя словно пойманным в невидимые сети. Время будто остановилось, и в этой неестественной неподвижности было что-то откровенно пугающее. В глубине души начало зарождаться и крепнуть странное тревожное предчувствие неизвестной опасности, которую я не мог объяснить разумом.

Внезапно пришло запоздалое осознание всей вопиющей неловкости создавшейся ситуации — я, взрослый офицер русской армии, стоял совершенно обнажённый, едва прикрывая руками свою наготу, а эта молодая мусульманка без малейшего видимого стеснения продолжала спокойно разглядывать меня. Щёки моментально вспыхнули жаром от острого стыда и растущего негодования. Барышне полагалось тут же потупить взор, развернуться и поспешно скрыться. Но она продолжала стоять неподвижно, не проявляя ни смущения, ни желания покинуть это место.

Тишину разорвал резкий ружейный выстрел. Свинцовый заряд из армейской винтовки угодил точно под ноги незнакомки, подняв фонтанчик мелких камешков и сухой травы.

Девушка резко развернулась на месте и мгновенно исчезла за округлым холмом с почти нечеловеческой быстротой, оставив после себя лишь лёгкое облако пыли.

Я обернулся в сторону, откуда прогремел выстрел. Это был капитан Корнилов, вернувшийся из города раньше запланированного времени. Его загорелое суровое лицо выражало крайнюю настороженность, а в натруженных руках он крепко держал ещё дымящуюся винтовку.

— Вы что делаете! — закричал я возмущённо, поспешно выбираясь из реки на скользкие прибрежные камни, покрытые зелёным мхом. — Зачем стреляли по безоружной женщине?

— Вылезай оттуда быстрее! — произнёс он тяжёлым, хриплым голосом, по-прежнему настороженно направляя оружие в сторону холма, где секунду назад стояла смелая наблюдательница. — И одевайся немедленно.

Я не понимал, что происходит и чем вызвана такая бурная реакция опытного офицера. Корнилов не склонен к необдуманным поступкам или панике. Полностью выскочив из речки и почувствовав под босыми ногами твёрдую каменистую землю, я наспех натянул нижнее бельё и холщовые штаны, всё ещё недоумевая по поводу странного поведения своего спутника.

— Иван Михайлович! — крикнул я, торопливо выхватывая свой армейский револьвер и направляя его туда же, куда смотрел мой опытный товарищ. Рука дрожала от волнения. — Это была засада? Она из отряда местных басмачей? Неужели разбойники используют женщин для разведки наших передвижений?

Корнилов медленно покачал головой, всё так же был наготове. Его загорелое смуглое лицо оставалось напряжённым и настороженным, а глаза продолжали внимательно изучать окрестности:

— Нет. Кое-что по хуже... — проговорил он хриплым голосом, и в его интонации прозвучала нотка, которую я раньше не слышал. Это не страх — Корнилов не из пугливых, — скорее глубокая настороженность человека, повидавшего многое за свою военную службу.

— Неужели это вражеская акция? Англичане? — произнёс я с трудом, тяжело дыша и не решаясь опустить заряженное оружие.

— Эти дни обещают быть беспокойными, — мрачно заключил капитан и наконец опустил трёхлинейку. Он умело передёрнул затвор для извлечения стреляной гильзы. Капитан всматривался в даль, туда, где исчезла загадочная наблюдательница.

Я не понимал, что происходит. Но тревожные нотки в голосе опытного офицера определённо не предвещали ничего хорошего. За время нашего совместного путешествия я успел понять, что Корнилов — человек немногословный, но крайне практичный. Если он считает ситуацию опасной, значит, на то есть веские основания.

На мои многочисленные настойчивые расспросы о таинственной женщине он так ничего толком и не прояснил. Капитан упорно уходил от ответа. Бормотал что-то невнятное — дескать, от подозрительных личностей лучше держаться подальше, и вообще по округе теперь опасно разгуливать в одиночестве, особенно в тёмное время суток. Больше ничего вразумительного и конкретного из него выудить не удалось, сколько я ни пытался давить на него прямыми вопросами.

Поначалу я решил, что это очередная необъяснимая странность моего спутника, которых у него было предостаточно. Однако нападение на жителя, а уж тем более стрельба в направлении беззащитной женщины, вполне могла вызвать серьёзное негодование и даже открытую агрессию среди местных. Что еще хуже перерасти в настоящий межнациональный конфликт с непредсказуемыми последствиями. Но, как ни удивительно, за весь оставшийся день к нам никто не подошел с претензиями.

Я тайком разглядывал местных женщин, питая слабую надежду снова увидеть ту, что смотрела на меня тогда, у речки. Но не нашлось даже близко похожих. Да и повседневная одежда здешних жительниц иная по покрою и качеству — более простая, грубоватая, без вышитых золотом узоров и дорогой отделки, которые я успел запомнить в те короткие мгновения.

Желание зарисовать её стало навязчивым. Я достал блокнот — страницы пестрели набросками пройденного пути — и принялся воссоздавать образ незнакомки. Каждую деталь. Особенно глаза — тот взгляд, от которого ёкнуло внутри.

Портретное искусство никогда не было моей сильной стороной — в училище мы изучали в основном топографическое черчение и техническое рисование. Но в данном случае рука двигалась по шероховатой бумаге с непривычной уверенностью, словно кто-то невидимый направлял движения карандаша.

Когда работа была завершена, мне показалось, что я точно изобразил эти необычайные глаза под тёмной паранжой. Линии ложились на бумагу с удивительной лёгкостью — форма бровей, разрез век, даже тонкие морщинки в уголках.

Изображение получилось на удивление живым и выразительным, хотя техника исполнения оставляла желать лучшего. Но главное — она смотрела с бумаги точно так же, как с того холма несколько часов назад.

Я сидел подальше от остальных на низком деревянном топчане под широким полосатым тканевым навесом, защищавшим от палящих лучей послеполуденного солнца. Настолько увлёкся рисованием, что не заметил, как со стороны главной улицы к моему месту под навесом бесшумно подошёл мальчишка лет десяти-одиннадцати.

Худощавый смуглый ребёнок с любопытными большими карими глазами и густой копной чёрных непослушных волос молча стоял рядом со мной и внимательно следил за моими руками, которые методично водили простым графитовым карандашом по шероховатым страницам походного блокнота.

Заметив юного наблюдателя, я дружелюбно поднял голову и улыбнулся ему. В Средней Азии дети обычно проявляли живой интерес к действиям европейцев, особенно когда те занимались чем-то необычным для местных традиций.

— Ассалам алейкум! — произнёс малец чётким детским голосом. По особенностям произношения и чертам лица я определил, что передо мной таджик — представитель одного из народов, населяющих этот пёстрый в национальном отношении край. Аулие-Ата издавна считался перекрёстком торговых путей, где встречались киргизы, казахи, таджики, узбеки и представители других среднеазиатских племён.

— Ва алейкум ассалам, — ответил я, используя выученную формулу вежливости. Мой акцент, впрочем, как и внешний вид, конечно, выдавали во мне чужестранца, но мальчик, похоже, остался доволен моей попыткой соблюсти восточный этикет.

Мальчик сосредоточено следил за моими руками. Вероятно, рисование — редкое зрелище в этих краях, где немногие умели читать и писать.

Решив показать свой получившийся рисунок непрошенному, но приятному гостю, я дружелюбно улыбнулся юному наблюдателю и аккуратно повернул блокнот в его сторону, демонстрируя только что законченный портрет.

Реакция мальчика оказалась совершенно неожиданной и откровенно пугающей. Увидев рисунок незнакомки, он задрожал всем худощавым телом, словно его пронзил внезапный озноб. Большие карие глаза ещё больше расширились, а смуглое детское лицо побледнело. Резким движением своей ручонки он с силой ударил по моему раскрытому блокноту, отчего тот выскользнул из моих пальцев и упал с глухим шлепком.

— Парихои хунхор! — прошептал он дрожащим голосом, и в этих незнакомых мне таджикских словах отчётливо слышались нотки панического ужаса.

После произнесения этих слов мальчишка стремительно развернулся и побежал прочь. Растерянный, я смотрел на его быстро удаляющуюся фигурку, испытывая непонятную растущую внутреннюю тревогу. Что могло так напугать обычного ребёнка в простом портрете?

Я наклонился и осторожно поднял свой блокнот, тщательно отряхивая с потёртой кожаной обложки налипшую грязь и мелкие камешки. Страница с рисунком немного помялась от падения, но изображение осталось узнаваемым.

Я ещё раз внимательно рассмотрел свою художественную работу, пытаясь понять, что именно могло вызвать такую неожиданно бурную реакцию у ребёнка. Портрет казался мне вполне обычным и безобидным — женское лицо в традиционной парандже с проникновенным выражением. Ничего особенно пугающего, оскорбительного или неприличного я в своём изображении не находил.

Не разбираюсь я в здешних обычаях и религиозных запретах. Может, в исламе нельзя рисовать людей — какое-то табу существует, о котором я, как чужеземец и христианин, попросту не подозреваю.

Аккуратно закрыв блокнот, спрятал его во внутренний карман гимнастёрки. Но странное ощущение не покидало меня.

Глава 5. Дедушка дракон

До железнодорожной станции Карабулак оставалось совсем немного — не более дневного перехода по каменистому предгорью. Мы прибыли к последней стоянке нашего долгого караванного пути, где нам предстояло провести финальную ночь перед долгожданным прибытием в административный центр Туркестанского края — Ташкент.

Кишлак, в котором мы остановились на ночлег, был совсем крохотным поселением — не более двух десятков жителей. Несколько низких глинобитных домов с характерными плоскими крышами, крытыми жёлтым степным камышом, да ветхий придорожный караван-сарай составляли всё его скромное хозяйство. Это убогое пристанище для путешественников представляло собой нечто среднее между походной палаткой и заброшенным сараем, как с нескрываемым пренебрежением отозвался о нём капитан Корнилов. Стены этого приюта были сложены из необожжённого кирпича-сырца, местами осыпавшегося от времени, дождей и постоянного степного ветра.

Небольшое поселение располагалось у подножия двух покрытых редкой растительностью холмов, которые постепенно поднимались всё выше, перетекая в настоящие горы Тянь-Шаня, синевшие на горизонте. Отсюда уже был виден дымок паровозов, курсировавших по недавно построенной Среднеазиатской железной дороге — этому чуду современной инженерной мысли, связавшему отдалённые окраины империи с центральными губерниями.

В этом тесном и душном помещении площадью не более двадцати квадратных саженей нам, двенадцати усталым путникам, предстояло провести ночь, укрывшись потёртыми походными одеялами в такой тесноте, что приходилось чувствовать на собственном затылке дыхание ближайшего соседа. Спёртый воздух был густо пропитан запахами немытых за долгую дорогу тел, махорки, овечьего жира от пищи и того особого кислого духа, который неизбежно возникает в местах скопления людей без должной вентиляции.

Хозяин караван-сарая — тщедушный узбек средних лет с жидкой седеющей бородкой и умными, но усталыми глазами — выдал каждому путнику по войлочному коврику местной выделки и пожелал спокойной ночи на ломаном, но понятном русском языке. За ночлег в этом скромном пристанище он взял с каждого по три копейки — цена довольно немалая для такого убежища, учитывая, что дневной заработок простого рабочего составлял около двадцати копеек, но альтернативы у нас попросту не существовало.

Ночь выдалась особенно душной и тягостной. В голове назойливо крутились яркие образы прошедшего дня — загадочная женщина в дорогой чёрной парандже, внезапный выстрел Корнилова, испуганный до смерти мальчишка-таджик и те странные слова, которые он произнёс с таким неподдельным ужасом.

Парихои хунхор... Мне удалось выяснить значение этих таинственных слов. Пари — так на фарси и таджикском языке называют особую разновидность злых духов, которые в буквальном переводе с персидского означают «падших пери», или злых волшебниц. Это кровожадные женские существа, нечто вроде падших ангелов в христианской традиции, но значительно более жестокие и коварные. Об этом я узнал во время дневного привала в разговоре с Бобои Саидом.

Старый купец рассказал, что эти мистические создания регулярно являются одиноким путникам на пустынных дорогах и неизменно навлекают на них страшную беду, а чаще всего — неминуемую и мучительную смерть. Самое ужасное, что может случиться с неосторожным путешественником — поцелуй такой демонической твари. Согласно древним поверьям, она высасывает всю жизненную силу из своей жертвы, после чего человек неизбежно сходит с ума от нестерпимого ужаса и отчаяния, а затем умирает в страшных мучениях.

Большинство людей из нашего разнородного каравана — русские казаки, киргизские проводники, торговцы — громко посмеялись над этой мрачной легендой, пренебрежительно назвав её типичным глупым суеверием тёмных азиатских народов. Однако реакция самого Бобои Саида и капитана Корнилова меня несколько озадачила и даже встревожила. Старый опытный торговец после своего подробного рассказа внезапно стал угрюм и необычайно молчалив, а Корнилов лишь мрачно кивнул, молча почистил своё оружие и молча вышел из общей палатки именно тогда, когда остальные участники каравана после этой жуткой истории совершенно спокойно стали укладываться спать.

Обычно мне очень нравилось слушать подобные увлекательные рассказы о богатом местном фольклоре и древних традициях. Мне не было страшно — наоборот, возникало приятное ощущение соприкосновения с чем-то совершенно неизведанным, по-восточному таинственным и экзотическим.

Но я никак не мог поверить в то, что опытный кадровый офицер вроде капитана Корнилова мог быть серьёзно обеспокоен народными фольклорными страшилками. Здесь определённо кроется нечто совершенно иное и куда более практическое. Не исключаю реальной возможности британских диверсий и провокаций. Англичане уже много лет упорно пытаются закрепиться в Средней Азии, активно используя свои владения в Индии и влияние в Афганистане как стратегический плацдарм для систематического наступления на русские геополитические позиции в регионе. Большая игра — именно так называют эту скрытую, но весьма ожесточённую войну опытные дипломаты и разведчики обеих империй.

Вполне возможно, что Корнилов знает что-то конкретное — что-то непосредственно связанное с его секретным служебным заданием, о котором он докладывал в петербургских министерских кабинетах.

Мне привиделось, что я снова стою где-то на вершине. В нос вновь ударил запах полыни и горных трав, а также большой воды. Впереди раскинулось огромное озеро, настолько обширное, что казалось — передо мной бескрайние водные пространства. Вокруг возвышались пики и вершины десятков гор, уходящие к самому горизонту. Не припомню, чтобы я читал о подобном месте в каких-либо книгах или географических описаниях. Что-то невероятное, на грани фантазии.

Вновь почувствовал человеческую теплоту рядом с собой. Повернул голову. Меня обнимала она — та самая загадочная незнакомка из прежних видений. Черные волосы, заплетенные в длинную косу, сверху покрыты темно-зеленым платком, искусно расшитым золотыми нитями.

— Давно ты не приходила, — произнес я, удивляясь собственной смелости.

— Ты ведь сам идешь ко мне, — ответила она тихо. Ее голос был нежным и мелодичным, в нем слышались нотки какого-то древнего напева. Впервые мне удалось с ней заговорить, хотя я отчетливо понимал, что нахожусь во сне.

Она подняла взгляд и посмотрела на меня. Яркие голубые глаза смотрели прямо в душу. Но они отличались от глаз той девушки в черном, что встретилась мне у озера. Эти были более глубокими и прекрасными, в них читалась древняя мудрость. Черты лица девушки были восточными: большие выразительные глаза под тонкими черными бровями, пухлые губы и красивая нежная кожа цвета слоновой кости. Над верхней губой слева виднелась небольшая родинка, придававшая лицу особое очарование.

— Я скоро доберусь до тебя? — спросил я, чувствуя, как сердце бьется все учащеннее.

— Не знаю, — ответила она, и в голосе послышалась тревога. — Но сейчас вас подстерегает опасность. Мои сестры тебя не тронут, хорус. Они будут оберегать тебя, пока мы не встретимся.

— Почему ты зовешь меня к себе? Кто ты такая? — спросил я, но так и не получил ответа. Образ прекрасной девушки растворился в утренней дымке, оставив лишь легкий аромат горных трав и едва уловимое ощущение присутствия чего-то неземного.

Я вновь оказался в душном караван-сарае. После такого видения заснуть больше не получалось. Тревога не отпускала, а в голове крутились вопросы, на которые не было ответов.

От скуки и бессонницы я принялся мысленно перебирать своих спутников, лежащих вокруг в различных позах.

Взгляд упал на Бобои Саида, который уже давно привык к подобным путешествиям, несмотря на свой почтенный возраст. Он изрядно похрапывал недалеко от меня. К слову, Бобо — это не имя, а вежливое обращение местных жителей к пожилым мужчинам, что означает «дед» или «дедушка». Саид торговал между Акмолинском и Ташкентом уже более двадцати лет и знал пустынные тропы лучше любого казенного проводника. Путешествие с этим опытным дедком придавало немало уверенности в благополучном исходе нашего предприятия.

С нами также находились еще двое офицеров, которых я приметил еще на московском вокзале. Они устроились у дальней стены, подложив под головы свои походные сумки. Рядом с ними спали два таджика — отец и сын, везшие лекарственные травы на продажу в Коканд.

О других я знал мало — казаки, да местные жители. Мы практически не общались.

Духота в помещении становилась совершенно невыносимой. Я осторожно выбрался наружу, стараясь не разбудить товарищей по несчастью, и достал папиросу. Табачный дым должен был успокоить расшатанные нервы и прогнать навязчивые мысли о том загадочном видении и о том, что нас может ожидать впереди на этой пустынной дороге.

На востоке уже забрезжил рассвет — бледная полоска света едва проступала за кажущимися далекими горными хребтами. Должно быть, около четырех утра по местному времени. Воздух был прохладным и чистым, совсем не похожим на спертую атмосферу караван-сарая.

В этот предрассветный час мир казался особенно безжизненным и тревожным, словно сама природа замерла в ожидании чего-то неотвратимого. Не знаю, отчего мне так представлялось, однако что-то внутри неотступно подсказывало, что должно вот-вот произойти нечто важное. Может быть, это было связано с тем странным сном и словами незнакомки об опасности? Чтобы отогнать это тревожное предчувствие, я решил направить мысли в другое русло.

Я вспомнил деда — сейчас он наверняка крепко спит в своей комнате в московском доме. На огромной кровати красного дерева. Роскошь давно минувших времен, чудом не тронутая ростовщиками после смерти отца. А Настасья Васильевна, наверное, уже поднялась и торопится к колодцу за свежей водой для утреннего чая, как делала это каждый день последние двадцать лет.

Впрочем, нет — по пути из Москвы я несколько раз переводил стрелки часов вперед. В общей сложности получилось около полутора часов разницы. Там сейчас глубокая ночь, и все мирно спят в своих постелях. Но довольно скоро московские колокола возвестят о начале нового дня. Сердце сжалось от острой тоски по родному дому, по привычным звукам и запахам, по размеренной жизни. Я обязательно вернусь к деду, когда закончу это странное дело.

Но не сейчас... Сейчас какая-то непонятная, почти мистическая сила удерживала меня здесь, в этой выжженной солнцем земле, вела вперед к диким горам, которые теперь уже буквально возвышались перед моими глазами. Каждый день приближал меня к разгадке тайны, которая началась в моих снах…

Рассвет постепенно разгорался, окрашивая небо в багровые и золотистые тона. Где-то далеко прокричал горный орел, нарушив утреннюю тишину. И вдруг, словно материализовавшись из утреннего тумана, впереди проступил чей-то силуэт. Издалека я не смог разобрать, кто это. Возможно, кто-то из наших вышел по нужде или не может спать, как и я? Решив проверить, я осторожно двинулся вперед, стараясь ступать бесшумно по каменистой почве.

Чем ближе я подходил, тем яснее становилось — это была она. Та самая загадочная женщина в черном одеянии. Ее глаза светились даже в этом полумраке утреннего света и были уже не голубыми, а похожими на тлеющие угли.

По спине пробежался неприятный холодок. Я бросил недокуренную папиросу и тщательно потушил ее ногой. Рука машинально потянулась к кобуре с револьвером. Внутри крепло стойкое, тревожное ощущение, что сейчас случится что-то нехорошее.

Нас разделяло шагов пятнадцать. Она стояла неподвижно и лишь смотрела в мою сторону немигающим взглядом. Не знаю почему, но от этой женщины я не чувствовал прямой угрозы. Опасность витала в воздухе, но исходила она не от нее. Несмотря на все рассказы про кровожадных пери и джинов, которые я слышал в дороге, и вспоминая свои странные сны... «Мои сестры будут оберегать тебя», — пронеслось в голове эхом слов той девушки с голубыми глазами.

Сейчас самое время узнать, насколько стоит доверять своим видениям. Я медленно убрал руку с рукояти оружия и осторожно пошел вперед. Горящие глаза с каждым моим шагом становились все более отчетливыми и пугающими, но я заставил себя не останавливаться.

— Доброе утро, — почти шепотом произнес я, стараясь никого не разбудить в караван-сарае.

Силуэт молчал, однако ее глаза вспыхнули ярче, словно кто-то раздул угли в очаге.

— Вы...

Но не успел я договорить, как она подняла руку и указала куда-то вперед, за холмы, произнеся странные слова:

— Аджахо бобо... — ее голос был неестественным, словно говорили не один человек, а несколько голосов одновременно.

— Аджахо — это же дракон? — спросил я, вспоминая местные легенды о Сырдарье, которые рассказывал Бобои Саид. — И бобо — дедушка... дедушка-дракон?

Я хотел подойти ближе и получить ответ, но силуэт, словно утренний мираж, начал расплываться на глазах. Ткань черного одеяния затрепетала и стала разлетаться хлопьями, превращаясь в блестящие перья, а сама женщина... сама она на моих глазах превратилась в огромного черного ворона с размахом крыльев больше человеческого роста. Птица тяжело взмахнула крыльями и поднялась в воздух, издав протяжный, почти человеческий крик, от которого кровь застыла в жилах. Она полетела прямо к холму, возвышавшемуся над нашим караван-сараем.

В ту же секунду из-под земли донесся глухой, утробный гул. Жуткий, неприятный звук, словно сама преисподняя стонала где-то в недрах горы. Я застыл на месте, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки, а волосы на затылке встают дыбом.

Лошади, которые буквально минуту назад мирно спали в загоне, внезапно начали бесноваться. Они ржали, вставали на дыбы и рвали поводья с такой силой, словно чувствовали приближение чего-то ужасного.

Земля дрогнула под ногами. Сначала это была лишь легкая дрожь, почти незаметная, но затем толчки стали сильнее и отчетливее. Я с трудом схватился за торчащий из склона камень, пытаясь сохранить равновесие, когда почва заходила ходуном под моими ногами.

Я с нарастающим ужасом заметил, как с холма, к которому был прислонен наш караван-сарай, начали осыпаться мелкие камни. Сначала несколько штук, потом целый каскад серого щебня. В груди разлилось нехорошее, животное предчувствие неминуемой катастрофы. Инстинкт самосохранения кричал — нужно бежать, и немедленно.

Я со всех ног бросился к импровизированному жилищу, крича что есть мочи:

— Все наружу! Просыпайтесь! Выбирайтесь немедленно! Землетрясение!

Моих слов почти не было слышно из-за нарастающего подземного рева, который, казалось, исходил из самых недр земли. Почва теперь тряслась постоянно, мощными волнами, каждая из которых была сильнее предыдущей. Из караван-сарая выскочили сначала несколько человек — солдаты нашего эскорта, привычные к быстрому подъему по тревоге, потом остальные, с испугом и недоумением озираясь по сторонам. Многие еще не до конца понимали, что происходит.

Я вбежал внутрь и помог подняться бобои Саиду, который с трудом ворочался на своей подстилке, явно не сразу сообразив, в чем дело. Старик был тяжел, но адреналин придавал силы.

— Что случилось, сынок? — спросил он, хватаясь за мою руку.

— Горы рушатся, бобо! Быстрее!

Я повел его наружу, практически волоча за собой. За нами выбирались последние — таджики с мешками лекарственных трав и один из извозчиков.

В эту секунду, с оглушительным грохотом, заглушившим даже подземный гул, с вершины холма сорвался огромный валун — чудовищная каменная глыба величиной с крестьянскую избу. Он катился прямо на нас, круша и сминая все на своем пути, поднимая облака пыли, и я с парализующим ужасом понял, что если бы мы остались внутри хотя бы на минуту дольше...

Валун с сокрушительным ударом обрушился точно на то место, где секунду назад находился караван-сарай. Все, что было внутри — наши пожитки, запасы, подстилки — мгновенно превратилось в бесформенную груду обломков под многотонной каменной махиной. От строения не осталось и следа.

В наступившей после грохота тишине слышалось лишь наше тяжелое, прерывистое дыхание и далекое карканье воронов, словно насмехавшихся над нашим чудесным спасением. Я невольно поднял взгляд и увидел среди птиц одну особенно крупную, мне показалось, что ее глаза сверкнули алым. Была ли это та же самая? Я смотрел на нее, недоумевая — было ли это предупреждение о спасении, или же, напротив, нечто подстроенное темными силами...

Издалека мы услышали несколько выстрелов — глухие хлопки, эхом отдававшиеся в горах. Я осмотрелся и понял, что капитана Корнилова нет рядом с нами. Схватив свое оружие, я и офицеры с казаками поспешили вперед, к месту, откуда доносилась стрельба.

Корнилов оказался там, стоя с дымящейся винтовкой в руке среди скал. Но кроме него — никого больше не было видно.

— Капитан, где противник? — испуганно произнес один из офицеров, все еще не отошедший от пережитого землетрясения.

— Сбежал в горы, — коротко ответил Корнилов, вставляя новые патроны в барабан. — Всем удалось выбраться из завала?

— Да, всем удалось, — ответил я. — А кто это был?

— Разбойники, скорее всего. Хотели поживиться на нашей беде, — капитан оглядел нас внимательным взглядом. — Хорошо, что земля вовремя предупредила об опасности.

— Кто именно стрелял? Сколько их было? — вновь спросил я, но капитан лишь махнул рукой.

— Неважно. Главное, что отбились. Теперь собирайте все, что можно достать из-под завалов. Нужно двигаться дальше.

Я ему не поверил. Я знал во что он целился, но решил промолчать.

Собрав все, что возможно было извлечь из-под каменных обломков, и наскоро перевязав несколько ушибленных, мы успокоили лошадей и двинулись вперед по горной тропе. Потери оказались не такими уж страшными. Главное пострадавших как среди нас, так и среди местных — не было.

Мое сердце до сих пор колотилось в груди, словно пытаясь выскочить наружу. Казалось, что я совершил что-то нехорошее, заговорив с этой загадочной пари... И я не мог понять — на самом деле это было, или мне лишь привиделось? Может быть, я еще спал и все это кошмарный сон? Но тогда я мог не проснуться вовремя... как и многие со мной... Все бы погибли под тем валуном, если бы... Об этом «если бы» мне меньше всего хотелось сейчас размышлять, но мысли возвращались к этому снова и снова.