Саппорт. Игра за монстров

Глава 1

Желчь подкатила к горлу, обжигая пищевод кислотой. Я бежал. Так я не бегал даже за уходящим последним автобусом в своей прошлой, офисной жизни. Так не бегают спортсмены на олимпиаде. Так бегают только животные, которые знают, что через секунду их кишки намотают на ветки.

Сердце не стучало — оно билось в ребра, как пойманная в силки птица, пытаясь проломить грудную клетку изнутри. Каждый удар отдавался гулким набатом в висках, заглушая даже шум собственного дыхания.

«Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не падай, тряпка!»

Перед глазами, нагло перекрывая вид на ночной лес, назойливо мигал красный индикатор интерфейса. Это было похоже на битые пиксели в дешевом мониторе, только отключить их было нельзя. Полоска выносливости — тонкая желтая линия, отделяющая меня от смерти — судорожно дергалась на отметке «1%». Она мигала тревожным алым цветом, вопя о том, что ресурсы организма исчерпаны.

— Ххх... кха... — из горла вылетали лишь жалкие, свистящие хрипы.

Лес хлестал меня по лицу. Ветки, словно костлявые пальцы мертвецов, цеплялись за одежду, раздирали кожу на щеках, лезли в глаза. Я не чувствовал боли — адреналин работал как морфий, но я знал: как только он отпустит, я взвою.

Воздух свистел в ушах, но даже он не мог заглушить это.

— Га-а-а... ААААА!!!

Крик Иштар. Моей «верной напарницы», первой красавицы королевства (как она сама утверждала) и моей несостоявшейся первой жены в гареме. Этот крик был полон не просто боли — в нем звучало абсолютное, животное неверие. Неверие в то, что её, элитную лучницу 5-го уровня, убивает какой-то жалкий моб.

Вопль оборвался резко. Слишком резко. Он сменился другим звуком. Влажным, чавкающим, густым. Будто кто-то с размаху ударил тяжелым мясницким топором по куску сырой говядины, а потом с хрустом переломил сухую палку.

Хруст шейных позвонков. Я слышал его так отчетливо, словно стоял рядом.

Меня передернуло. Я инстинктивно провел ладонью по щеке, ожидая почувствовать горячие, липкие брызги крови, хотя был уже в сотне метров от поляны. Сухо. На пальцах только холодный пот и грязь. Но тошнота от этого меньше не стала. Желудок скрутило спазмом, и мне пришлось с силой проглотить вязкую слюну, чтобы не вывернуло прямо на бегу.

«Не оборачивайся. Только не оборачивайся, идиот! Если ты посмотришь назад, ты умрешь. В фильмах всегда умирают те, кто оборачивается».

Ноги, привыкшие за двадцать пять лет лишь к мягким педалям кредитного «Соляриса» и колесикам офисного кресла, окончательно отказали. Они налились свинцом, мышцы забились молочной кислотой и превратились в камень.

Я споткнулся. Глупо, по-детски — зацепился носком кроссовка за торчащий узловатый корень векового дуба. Земля, казалось, сама прыгнула мне навстречу. Удар выбил весь воздух из легких. Я пролетел пару метров, пропахал носом прелую листву и жесткий мох, содрав кожу на ладонях.

В боку кололо так, словно туда, прямо под ребра, вогнали раскаленную спицу и провернули пару раз.

— Вставай... — скомандовал я сам себе.

Тело не слушалось. Я попытался подняться, но смог лишь перевернуться на спину и отползти, перебирая ногами, как краб, за широкий ствол поваленного дерева. Спрятаться. Слиться с тенью. Стать грязью.

Я вжался в сырую землю, зажимая рот обеими руками, чтобы не скулить. Мокрокрицы и какие-то местные жуки ползали по шее, но я боялся даже дышать, не то что смахнуть их.

Лес затих. Ни криков. Ни звуков погони. Ни рычания. Только шелест листвы на ветру, уханье какой-то ночной твари вдалеке и мое собственное дыхание — тяжелое, рваное, хриплое, как у астматика после марафона.

— Твою же мать... — одними губами прошептал я, глядя в черные кроны деревьев, сквозь которые пробивались две чужие луны. Одна — бледно-голубая, другая — маленькая и багровая.

Фэнтезийный мир. Мечта миллионов. Я читал об этом сотни книг. Я представлял, как попаду сюда, получу Класс, Систему, соберу пати из красоток с ушами и хвостами и пойду нагибать Короля Демонов. Реальность оказалась куда прозаичнее. Этот мир пах не приключениями и ванилью. Он пах гнилью, прелой листвой, страхом и медью — тяжелым, сладковатым запахом свежей крови.

Я попытался собрать мысли в кучу, отогнать панику. Что пошло не так? В памяти вспыхнула сцена пятиминутной давности.

Мы вышли на поляну. Трое гоблинов. Обычные мобы начального уровня. Мелкие, сгорбленные, с ржавыми ножами. Иштар, моя эльфийка-проводница, фыркнула и натянула лук. Она сказала: «Стой сзади, Призванный. Не мешайся». Но я хотел помочь. Я хотел быть полезным. У меня же был Навык! Система дала мне его при рождении в этом мире. «Длань Милосердия». Звучало пафосно, как у типичного хилера или паладина.

Я вытянул руку. Я сконцентрировался. Я представил, как золотой свет окутывает Иштар, делая её неуязвимой. Я крикнул активационную фразу. И в этот момент один из гоблинов прыгнул. Луч света сорвался с моих пальцев. Но попал он не в эльфийку.

Дрожащим пальцем я ткнул в воздух перед собой, вызывая меню. Голубая полупрозрачная панель развернулась с тихим звуком «дзинь», который в этой тишине показался мне оглушительным.

[Статус Персонажа]

Имя: Самсон Раса: Человек (Иномирный призыватель) Уровень: 1 (Опыт: 0/100) Состояние: Паника, Истощение (Все параметры снижены на 50%), Легкие ушибы. Здоровье: 10 / 75 (Критическое!) Мана:0 / 50 (Восстановление...)

Я пропустил цифры. К черту цифры. Я прокрутил вниз, к описанию проклятого навыка.

Характеристики:

Сила: 3 (Ниже среднего. Вы даже банку с огурцами не откроете без полотенца) Ловкость: 2 (Грация мешка с картошкой)Интеллект: 5 (Вы поняли, что вас кинули — это уже признак разума)

Уникальный Навык (SS-ранг): [Длань Милосердия]

Тип: Активное, Направленное.

Эффект: Все характеристики цели увеличиваются на 300% (х3) на 600 секунд.

Условие активации: Навык применяется только на союзников.

Я перечитал описание трижды, чувствуя, как холодеет спина под мокрой от пота футболкой. — Союзников... — повторил я беззвучно. — Навык применяется только на союзников.

Я целился в Иштар. Я искренне, всем сердцем желал её спасти. Но гоблин перехватил луч своим телом. И Система сработала. Она посчитала гоблина союзником? Или мой навык делает "союзником" любого, кого коснется?

В любом случае, я своими руками превратил мелкого, полудохлого уродца ростом в полметра в трехметровую машину для убийства. Его мышцы вздулись, разрывая кожу, глаза налились инфернальным огнем. 600 секунд. Десять минут абсолютной мощи. Он разорвал Иштар пополам раньше, чем она успела спустить тетиву.

ХРУСТ.

Звук раздался совсем рядом. Метрах в двадцати. Тяжелая поступь, от которой, казалось, подрагивала сама земля под моим животом. Тум. Тум. Тум.

Я вжался в корни дерева так сильно, что кора врезалась в лоб до крови. Сквозь просвет между корнями я увидел тень. Огромную, бугристую гору мышц, едва прикрытую лохмотьями, которые когда-то были набедренной повязкой. Гоблин. Тот самый. Моё творение.

Он шел медленно, вальяжно. Аура красного света вокруг его тела пульсировала — действие моего баффа было в самом разгаре. Он был огромен. Он шумно втягивал носом воздух, вращая уродливой головой. В правой руке он тащил что-то длинное и мягкое. Присмотревшись, я едва сдержал рвотный позыв. Это была нога в изящном эльфийском сапоге из зеленой кожи.

— Грр-ра... — низкий рык вырвался из его глотки.

Он остановился прямо напротив моего укрытия. Я зажмурился. «Он чует меня. Он чует мой страх. Или мой дезодорант "Олд Спайс", который разит на весь лес». Секунды тянулись как часы. Я слышал, как жук ползет по моему уху, щекоча лапками, но не мог пошевелиться. Если я дернусь — я труп.

Гоблин фыркнул, сплюнул на землю кусок чего-то кровавого и двинулся дальше. Видимо, Иштар все же оказалась полезной — как отвлекающий маневр и плотный ужин. Сытый хищник ленив.

Я лежал так еще час. Может, полтора. Я ждал, пока таймер в 600 секунд в моей голове не истечет окончательно, и еще накинул время сверху, на всякий случай. Только когда холод ночной земли пробрал меня до костей, заставив зубы стучать, я решился пошевелиться.

Конечности затекли. Я встал, шатаясь как пьяный матрос. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. — Надо идти, — мой голос был похож на скрежет камня о камень. — Надо найти людей. Пока меня не сожрали волки.

Путь через лес превратился в отдельный круг ада. Здесь не было тропинок. Только бурелом, колючий кустарник, раздирающий мои фирменные джинсы в клочья, и корни, норовящие сломать лодыжку. Каждый шаг давался с боем.

Я падал. Вставал. Снова падал. Один раз мне показалось, что я вижу ручей. Я бросился к воде, упал на колени, зачерпнул ладонями жидкость... и понял, что это просто лунный свет, играющий на мокрых листьях папоротника. Галлюцинации от обезвоживания. Пить хотелось нестерпимо. Во рту было сухо, как в пустыне, язык распух и прилип к нёбу.

— Ты топовый менеджер, Самсон, — бормотал я себе под нос, чтобы не сойти с ума от тишины. — Ты закрывал сделки на миллионы. Ты выжил на корпоративе в Анапе. Ты выберешься из этого леса.

Лес закончился внезапно, словно кто-то провел невидимую черту. Деревья расступились, и я вывалился, кувыркнувшись через канаву, на грунтовую дорогу. Твердая, утоптанная земля. Колеи от колес. Цивилизация.

Я лежал на спине, глядя в небо, которое начинало сереть. Рассвет. Я пережил эту ночь. Где-то вдалеке послышался скрип. Мерный, ритмичный скрип несмазанной оси. И цокот копыт. Я заставил себя сесть.

Из-за поворота показалась телега. Обычная, деревянная, груженная какими-то мешками и ящиками. Вот только запряжена она была не лошадью, а странным зверем — массивным, похожим на быка, но покрытым крупной серой чешуей. На козлах сидел мужик. Широкоплечий, в грязном кожаном жилете поверх шерстяной рубахи. На коленях у него лежал взведенный арбалет. Рядом с телегой шли двое пеших охранников с копьями.

Люди. Впервые я был так рад видеть эти угрюмые, небритые, опасные рожи.

— Эй! — попытался крикнуть я, но вышел лишь петушиный хрип. — Помогите...

Я поднял руку и, шатаясь, сделал шаг навстречу. Реакция была мгновенной. Возница вскинул арбалет. Охранники опустили копья, направив острия мне в грудь. — Стоять! — рявкнул один из них, щербатый детина со шрамом через всю щеку. — Еще шаг — и продырявлю!

Я замер, подняв руки. — Воды... — просипел я. — Пожалуйста...

Охранник сплюнул мне под ноги густую коричневую слюну. — Проваливай, оборванец. Мы не благотворительная кухня и не церковь. Иди своей дорогой, пока цел.

Возница не опускал арбалет. Его глаза цепко сканировали меня. — Странный он, — буркнул он. — Глянь на шмотки. Ткань какая-то... не наша. И обувь чудная.

Я понял, что это мой шанс. Если они решат, что я беглый раб или бандит — меня прикончат. Если решат, что я нищий — бросят умирать. Нужно врать. Врать нагло и уверенно. Как на собеседовании.

— Я маг, — выдохнул я, стараясь выпрямить спину, хотя колени дрожали. — Маг-путешественник из Южных островов.

Щербатый рассмеялся. Звук был похож на лай гиены. — Маг? Ты? Да ты выглядишь как пугало, которое драли волки, а потом обоссали гоблины! Где твой посох? Где мантия?

— На нас напали, — быстро сказал я. Мозг лихорадочно генерировал легенду. — Огромный отряд... орков. Мою охрану перебили. Артефакты украли. Я чудом спасся. Я... я могу заплатить за сопровождение до города. Потом. Когда доберусь до Гильдии.

Возница прищурился. Он опустил арбалет, но палец с курка не убрал. — Маг, говоришь? — он кивнул на мою толстовку на молнии. — А это что за застежка? Металлическая змейка? Гномы такое не делают.

— Это... магический замок, — ляпнул я первое, что пришло в голову. Я демонстративно вжикнул молнией вниз-вверх. — Удерживает ману внутри.

Глаза охранников расширились. Для них простая молния была чудом инженерии. Возница хмыкнул. Жадность боролась в нем с осторожностью. — Ладно. Падай в хвост. Но на телегу не лезь — места нет. Отстанешь — твои проблемы. Сожрут волки — мы даже не остановимся. И если в городе окажется, что ты наврал про деньги... я тебя сам на ремни порежу.

— Договорились, — выдохнул я.

Следующие два часа стали испытанием воли. Караван шел быстро. Я стер ноги в своих брендовых кроссовках в кровь. Пыль забивалась в нос, скрипела на зубах, покрывала лицо серой маской. Солнце поднялось и начало припекать, выжимая из меня последние капли влаги.

Но я шел. Я смотрел на задницу чешуйчатого быка и переставлял ноги. Левой. Правой. Левой. Правой.

Вскоре лес расступился окончательно. Мы вышли на равнину, и впереди, в утренней дымке, показались стены. Они были высокими, сложенными из грубого серого камня, местами почерневшего от времени и, возможно, пожаров. Над зубчатыми стенами поднимались дымки от сотен очагов. Город. Настоящий, мать его, средневековый город.

Над воротами висела потертая деревянная вывеска с гербом — перекрещенные кирка и молот на фоне горы.Рудборн.

У ворот скопилась небольшая очередь. Крестьяне с телегами овощей, какие-то наемники, пара странствующих монахов. Стражники на воротах не выглядели как доблестные защитники правопорядка. Они выглядели как люди, которые любят деньги и не любят работу. Они лениво тыкали алебардами в мешки, проверяя, не спрятан ли там кто, и собирали пошлину.

Когда наш караван прошел проверку (возница сунул старшему стражнику серебряную монету), я попытался проскользнуть следом.

— Эй! — тяжелая рука в латной перчатке легла мне на плечо, чуть не вбив меня в землю. — Куда прешь, дохляк?

Передо мной выросла гора мяса в шлеме-ведро. Стражник пах чесноком, перегаром и старым потом. — Вход — два медяка. Или документ Гильдии.

Я похлопал по карманам джинсов. Пусто. Смартфон я потерял где-то в лесу (и слава богу, объяснять наличие "черного зеркала" было бы сложнее). Кошелек с кредитками "Visa" и скидочной картой "Пятерочки" остался в пиджаке, в другом мире.

— У меня нет денег, — честно признался я. — Меня ограбили.

Стражник осклабился, обнажая гнилые пеньки зубов. — Нет денег — нет входа. Вали в поле, «маг». Ночью там как раз упыри просыпаются. Говорят, они любят свежее мясцо.

У меня пересохло в горле. Возвращаться? В поле? Где бродит гоблин-переросток? Где волки? У меня один хитпоинт остался, меня убьет даже злой кролик. — Постой, — я судорожно начал стягивать с левого запястья часы.

Это была дешевая китайская реплика «Ролексов», купленная в переходе за три тысячи рублей, чтобы пускать пыль в глаза клиентам. Золотое напыление уже начинало стираться на браслете, но стекло блестело, и стрелки исправно бежали по кругу.

— Это... хронометр древних, — мой голос дрожал, но я старался придать ему веса. — Артефакт из Затерянных Земель. Чистая механика, никакого мана-фона, работает без кристаллов.

Стражник недоверчиво взял часы двумя пальцами, словно дохлую мышь. — Золото? — он прищурился, пробуя браслет на зуб. Металл звякнул.

— Золотое покрытие высшей пробы, — быстро поправил я. — Но главное — механизм. Приложи к уху.

Здоровяк поднес часы к уху под шлемом. — Тикают... — его глаза округлились. Он смотрел на секундную стрелку, которая плавно, завораживающе скользила по циферблату. В этом мире, где время меряют по солнцу или песочным часам, точная механика должна стоить целое состояние. Даже поддельная.

Жадность в глазах стражника вступила в борьбу с уставом и победила нокаутом. Он быстро сунул часы в поясной кошель и огляделся — не видит ли кто. — Хм. Ладно. Проходи. Но смотри мне: если они встанут до рассвета или окажутся проклятыми — я тебя найду. Я тебя из-под земли достану и кишки на ворота намотаю.

— Не встанут, — выдохнул я с облегчением. «Батарейки еще на год хватит, а там я уже буду далеко».

— Пшел!

Он толкнул меня в спину, и я влетел в проем ворот.

Шум города ударил по ушам. Крики торговцев, звон кузницы, лай собак, плач детей. Запахи жареного мяса смешивались с вонью открытых сточных канав, навоза и дыма. Грязь, теснота, антисанитария. Но для меня это был запах рая.

Я отошел в сторону, чтобы меня не затоптала лошадь, прислонился к холодной каменной стене какого-то склада и медленно сполз вниз, прямо в дорожную пыль. Ноги больше не держали.

Я сделал это. Я выжил. Я в городе. У меня первый уровень, статы дистрофика, ноль денег и уникальная способность, которой нельзя пользоваться, если не хочешь создать нового Темного Властелина.

— Добро пожаловать в новую жизнь, Самсон, — прошептал я себе под нос, закрывая глаза. — Ты в полной заднице, но ты живой.

И тут перед глазами, перекрывая вид на грязную улицу, всплыло новое системное сообщение. Буквы были кроваво-красными.

[Боевой лог обновлен!]

[Ваш «союзник» (Гоблин-Берсерк) одержал победу над группой монстров (Волки x3)!]

[Вы получаете часть опыта: 0 ед. (Штраф: Вы находитесь слишком далеко от союзника)]

[Ваш «союзник» (Гоблин-Берсерк) повысил уровень! Ур. 1 -> Ур. 5]

[Внимание! Эволюция запущена. Ваш союзник превращается в: Гоблин-Вожак.]

Я смотрел на эти строки и чувствовал, как нервный смех подступает к горлу. Я создал монстра. Он качается. Он эволюционирует. И где-то там, в лесу, теперь бродит Хобгоблин, который считает меня своим лучшим другом. Или десертом.

Я откинул голову назад и ударился затылком о стену. — Спасибо за единичку интеллекта, тварь, — сказал я Системе. — Очень вовремя.

Кажется, в этом мире мне придется качаться на собственных похоронах.

Глава 2

Город Рудборн встретил меня не фанфарами, а ударом по носу. Если в фэнтези-книгах города пахнут свежей выпечкой и приключениями, то Рудборн пах реальностью. Это был сложный, многослойный букет: мокрая псина, жареный на прогорклом сале лук, немытые тела, конский навоз и, где-то на периферии, приторно-сладкий аромат дешевых благовоний, который безуспешно пытался заглушить смрад открытых сточных канав.

Я шел по улице, стараясь не наступать в самые глубокие лужи, хотя это была заранее проигранная битва. Мои кроссовки «New Balance», ветераны корпоративных тимбилдингов и редких утренних пробежек в парке Горького, сдались. Левая подошва отклеилась на носке и теперь при каждом шаге шлепала, как голодный рот, прося каши. «Брендовое качество», — с горечью подумал я. — «Не рассчитано на средневековую грязь и гоблинское дерьмо. Мой старый мир разваливается на куски прямо на ногах».

Впрочем, учитывая мой внешний вид — рваная толстовка с логотипом IT-конференции, грязь на лице, ссадины и безумный взгляд — я сам недалеко ушел от ходячего мертвеца. И тем не менее, на меня смотрели. Не с ужасом, не с отвращением, а скорее с ленивым любопытством. Местные жители, похоже, привыкли ко всему. Здесь, видимо, путешественники либо одеваются как павлины, либо выглядят как бомжи, которых только что вытряхнули из вытрезвителя советского образца.

Я старался не встречаться ни с кем взглядом и переключил внимание на архитектуру. Передо мной раскинулись улицы, словно сошедшие со страниц туристического буклета о «Романтическом Средневековье», только вот фотошоп забыли применить. Пряничные домики с кривыми балками нависали над головой, почти соприкасаясь крышами, создавая вечный полумрак внизу. Вывески скрипели на ветру, изображая то пивную кружку, то сапог, то натуралистично нарисованную отрубленную голову вепря, с которой, казалось, капает краска.

Я скользил взглядом по надписям. Местные буквы напоминали пляшущих пьяных пауков, но стоило мне сфокусироваться, как в висках начинала пульсировать тупая боль, и смысл проступал сквозь кракозябры. «Таверна "Хромой Гоблин"», «Лавка алхимика (Скидки на средства от вшей)», «Оружие и броня». Система-переводчик работала, но мозг отчаянно сопротивлялся чужому языку.

Люди вокруг спешили по своим делам. Женщины в засаленных чепцах тащили корзины с грязным бельем, о чем-то перекрикиваясь через улицу. Бородатые мужики в кожаных фартуках, похожие на байкеров без мотоциклов, курили вонючие трубки у дверей мастерских. Городская стража в помятых кирасах лениво патрулировала перекрестки, больше интересуясь содержимым фляг, чем порядком. Всё вокруг пестрело красками, как на ярмарке, но под этой пестротой скрывалась серая, въедливая нищета.

Внутри меня всё ещё саднило. Это было странное, липкое чувство. Смесь животного страха, пережитого в лесу, и гнетущего стыда, который я пытался задавить рациональностью. Я выжил. Это факт. Я бросил Иштар. Это тоже факт. Я создал монстра. И это факт. И теперь я шел среди этих людей, чувствуя себя самозванцем. Чужеродным элементом. Вирусом, который попал в систему, но еще не начал действовать.

Я нашел каменный фонтан на маленькой площади, изображающий рыбу, плюющуюся водой. Вода была холодной и пахла тиной, но я пил жадно, захлебываясь, пока иконка [Жажда] в углу интерфейса не мигнула и не исчезла. Я замер, ожидая увидеть, как поползет вверх полоска здоровья. Ничего. Цифра 10/75 застыла, как приговор.

[Внимание! Регенерация заблокирована]

[Причина: Дебафф «Голод» (Ур. 2). Ваш организм пожирает сам себя.]

«Черт, — подумал я. — Даже вода не лечит, если ты пустой внутри».

Стоило уйти жажде, как голод скрутил желудок тройным узлом.

[Голод (Уровень 2): Снижение регенерации выносливости на 20%.]

[Усталость (Уровень 1): Вам бы поспать, герой.]

Иконки дебаффов пульсировали тревожным желтым цветом. Я прошел мимо лотка с пирожками. Запах горячего мяса, жареного лука и жирного теста ударил в нос, как кувалда. Рот мгновенно наполнился слюной. Я замер, глядя на румяные пирожки, как наркоман на дозу. Я машинально похлопал по карманам джинсов. Пусто. Часы — мой единственный актив — я отдал стражнику. У меня не было ни медяка, ни гроша, ни кредитки.

Торговка, необъятная женщина с красным лицом, заметив мой голодный, пожирающий взгляд, тут же перестала улыбаться другому клиенту. — Эй, оборванец! — рявкнула она, замахиваясь половником. — Десять медяков за штуку! Деньги есть? Нет? А ну пшел отсюда! Нечего тут слюни пускать на товар! Еще секунда, и я позову стражу!

Я отшатнулся, словно меня ударили. Какое унижение. Даже в 90-е, когда отцу не платили зарплату полгода и мы ели макароны с маргарином, я не чувствовал себя таким... ничтожным. Тогда я мог хотя бы зайти в ЦУМ погреться и посмотреть на витрины, и никто не гнал меня половником. — Не больно-то и хотелось, — пробормотал я, ускоряя шаг. Ложь. Хотелось до боли.

«Как же быстро я скатился на дно, Самсон. Вчера ты был старшим менеджером отдела логистики. Сегодня ты — уличная крыса, которую гоняют торговки».

Я шел наугад, просто чтобы не останавливаться. Остановка означала мысли, а мысли сейчас были моими врагами. Шлепающая подошва кроссовка отбивала ритм моего падения. Ноги гудели, каждый шаг отдавался болью в отбитых пятках. Тело ломило так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, забыв пару деталей. Мне нужен был отдых. Мне нужно было место, где можно сесть, закрыть глаза и попытаться понять, как жить дальше в мире меча и магии с парой единичек интеллекта и силой ребенка.

Гостиница? Без денег меня даже на порог конюшни не пустят. Скамейка в парке? Здесь нет парков. Здесь есть площади для казней и рынки. Спать на улице? Ночи здесь холодные, а у меня из одежды — драная толстовка. Я просто замерзну и умру от пневмонии, не дожив до второй главы своей собственной истории.

Я свернул в первый попавшийся переулок. Шум главной улицы быстро стих за вторым поворотом, словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум. Здесь царил полумрак и сырость. Высокие стены домов закрывали солнце, а под ногами хлюпала жидкая, зловонная грязь. Сливные трубы свисали с крыш, скалясь ржавыми пастями. Я шел все дальше, углубляясь в лабиринт подворотен. «Надо найти тупик. Какой-нибудь навес. Коробки... или стог сена. Просто пересидеть ночь, восстановить стамину, а утром придумать план».

Переулок сужался. Стены давили, нависая серыми громадами. В нос ударил резкий, до слез, запах кошачьей мочи и дешевого алкоголя. Впереди послышались голоса. Инстинкт, выработанный годами жизни в спальном районе Москвы, сработал раньше мозга. Я прижался к шершавой стене, вжимаясь в тень, и осторожно выглянул за угол.

Тупик. Классический, как в дешевом кино про бандитов. Груды какого-то хлама, гнилые доски, бочки и три фигуры. Два мужика. Широкие спины, кожаные куртки с грубыми металлическими заклепками, на поясах — короткие дубинки и ножи. Типичные «быки», только вместо спортивных костюмов «Adidas» — дубленая кожа.

И девушка. Она стояла, прижавшись спиной к глухой стене. Светлые волосы растрепаны, простое горожанское платье порвано на плече, обнажая бледную кожу. Она что-то говорила, быстро и сбивчиво, прижимая руки к груди в защитном жесте.

— Ну же, милая, давай без глупостей, — прохрипел один из бугаев, делая шаг к ней. Его голос был похож на скрежет гравия. — Снимай аккуратно. Не рви.

— Что?.. — пискнула она, не понимая.

— Платье, дура! — рявкнул второй, лениво поигрывая дубинкой, утыканной ржавыми гвоздями. — Ткань хорошая, шерсть. Старьевщик за неё полсеребряного даст, если без дырок будет. И передник давай сюда.

Я моргнул. Они не насиловать её собирались (по крайней мере, пока). Они собирались её раздеть и продать шмотки. Это был не голливудский злодейский пафос, а сухая, циничная нищета.

— У меня нет денег! — всхлипнула девушка. — Не трогайте меня!

— Деньги нам и не нужны, — усмехнулся первый. — Твои тряпки стоят дороже твоей жизни.

Я стоял за углом, и мое сердце провалилось куда-то в пятки. Перед глазами всплыло полупрозрачное окно.

[Внезапное Задание (Ранг F): Рыцарь переулка]

[Описание: Девушка в беде. Бандиты угрожают её имуществу и здоровью.]

[Цель: Спасти девушку / Прогнать бандитов.][Награда: +50 Опыта, + Репутация (Горожане).]

[Провал: Муки совести (опционально).]

«Квест. Это был чертов стартовый квест». Любой игрок знает этот сценарий. Ты выходишь, говоришь пафосную фразу, раскидываешь бандитов (они всегда первого уровня и умирают с полпинка), девушка вешается тебе на шею.

Я сделал шаг вперед, выходя из тени. Яркая одежда моего мира явно их удивила. Девушка подняла глаза, полные надежды и страха. — Эй! — хотел крикнуть я. — Оставьте её в покое!

Но слова застряли в горле. Вместо героического баритона из меня вырвался лишь жалкий, задушенный сип. Я встретился взглядом с правым бандитом. У него был шрам через весь лоб, пересекающий бельмо на глазу, и нос, сломанный, кажется, не один раз. Его здоровый глаз был холодным и пустым, как у акулы. Над его головой не висел уровень. Нет. Там не было красной надписи «Бандит, Ур. 1». Там была только реальность. Тяжелая дубинка с гвоздями. Нож за поясом, рукоять которого лоснилась от жира. И мышцы, бугрящиеся под курткой.

Я застыл. Время замедлилось. В моей голове, подстегнутой адреналином и показателем Интеллекта 5, пронеслась тысяча мыслей. «У меня 10 хитпоинтов из 75 (истощение и голод). Один удар этой дубинкой — и я труп. У меня нет оружия. У меня нет боевых навыков. Моя Сила — 3 (ниже среднего). Моя Ловкость — 2 (мешок с картошкой). Если я использую свой навык... я усилю бандита в три раза. И тогда он убьет не только меня, но и разнесет половину квартала».

Что я могу сделать? Кинуться в драку? Это суицид. Позвать на помощь? Они сказали, здесь глухо.

А девушка? Я посмотрел на неё. Она была симпатичной. И платье... действительно выглядело добротным. Паранойя, вскормленная годами чтения книг про попаданцев и опытом работы с мошенниками, подняла голову. «Это развод», — прошептала она. — «Посмотри на них. Они стоят слишком картинно. Это классическая "подстава на лоха". Ты влезаешь, получаешь по голове, тебя обирают до нитки».

В прошлой жизни, когда я видел пьяные разборки у подъезда, я ускорял шаг и звонил в полицию из безопасного места. Я никогда не лез разнимать. Я не герой. Я менеджер. Я умею считать риски. А здесь риски были 100%.

Один из ублюдков, тот, что со шрамом, сплюнул на землю густую мокроту. — Эй, урод! — рыкнул он, поворачиваясь ко мне всем массивным корпусом. — Че вылупился? Вали отсюда, пока цел. Или тоже хочешь примерить её юбку?

Девушка перевела взгляд на меня. — Помогите! — взмолилась она. — Пожалуйста!

Её голос дрожал. Слишком театрально? Или по-настоящему? Я не знал. Я не умел различать ложь в этом мире.

Я посмотрел на панель своего статуса. Здоровье: 10 / 75 (Критическое). Это не игра, где можно загрузить сохранение. Иштар умерла по-настоящему. Хруст её шеи до сих пор стоял у меня в ушах. Если я умру здесь — я умру навсегда. Ради чего? Ради шанса на "+50 опыта"?

Страх ледяной рукой сжал внутренности, превращая их в лед. «Я не могу», — подумал я. — «Я просто сдохну здесь ни за что».

Я иду отсюда. Меня не касается. Мимо.

Бандит удивился. Это читалось даже на его уродливой роже. Он ожидал чего угодно: крика, бегства, драки. Но не того, что я просто пойду дальше, глядя сквозь них, как зомби. — Ты че, глухой? — рявкнул второй, поигрывая ножом.

Я не ответил. Я просто развернулся и пошел назад, к углу. Спина горела, ожидая удара ножом между лопаток или камня в затылок. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом, словно я шел по дну океана. Сердце колотилось в горле, выбивая дробь позора: «Трус. Трус. Трус». Девушка всхлипнула. Этот звук был как пощечина.

Бандиты переглянулись. — Он больной какой-то, — хохотнул Шрам. — Или блаженный. Эй, придурок! Штаны постирай!

За спиной я услышал ехидное причмокивание. — Ладно, хрен с ним. Вернемся к нашим доходам...

Я завернул за угол. Все. Я ушел. Я в безопасности. Меня трясло. Крупная дрожь била тело, зубы стучали. Мне хотелось блевать от отвращения к самому себе. Я оставил девушку с двумя ублюдками. Я поступил рационально. Я поступил правильно с точки зрения теории выживания Дарвина. Но почему тогда я чувствую себя куском дерьма?

[Задание провалено: Рыцарь переулка]

[Получено: Презрение к самому себе (Скрытый параметр увеличен)]

«Это не моя война», — шептал я себе, прижимаясь лбом к холодной стене. — «Я не Бэтмен. Я даже не Робин. Я никто».

Вдруг в переулке, который я только что покинул, раздался грохот. Не крик девушки. А звон стали и звук удара чего-то тяжелого о плоть.

— ИМЕНЕМ СВЕТА! — прогремел голос. Молодой, звонкий, полный такой приторной праведной ярости, что у меня свело скулы. — Отойдите от нее, отродья тьмы!

Я замер. Шаги. Несколько человек. Быстрые, уверенные, лязгающие металлом. Я не выдержал. Любопытство заставило меня остановиться и выглянуть обратно из-за угла.

Картина изменилась кардинально. В тупике появились трое. Впереди стоял парень. Высокий, широкоплечий, в сияющих (буквально сияющих, черт возьми, они что, фосфором натерты?) латных доспехах. За ним стояла девушка в мантии с посохом и коренастый гном с секирой. Типичная пати героев. Золотой стандарт.

— А ну валите! — огрызнулся бандит со шрамом, но в его голосе уже слышался животный страх. Крыса поняла, что пришел лев.

— Ваше злодеяние заканчивается здесь, — пафосно произнес Паладин.

Бой продлился ровно три секунды. Паладин сделал рывок. Его скорость была запредельной. Бам! Бандит со шрамом отлетел к стене, врезался в кладку и сполз вниз бесформенным мешком. Его грудная клетка была вдавлена внутрь. Вжух! Второй бандит даже не успел замахнуться ножом. Гном подсек ему ноги древком секиры, а девушка-маг лениво выпустила из посоха ледяную стрелу, которая пригвоздила его руку к бочке.

— А-А-А-А! — заорал бандит.

Спасенная девушка смотрела на Паладина глазами, полными слез и абсолютного обожания. — Спасибо... О, благородный сэр, спасибо вам!

— Это мой долг, леди, — Паладин улыбнулся голливудской улыбкой.

Я стоял, прижавшись к стене, и чувствовал себя зрителем в дешевом театре. Вот как это должно было быть. Пришли крутые ребята, наваляли плохим. Без рефлексии, без страха. Я вздохнул с облегчением. Я сделал шаг назад. ХРУСТ. Под ногой предательски лопнула гнилая доска.

Головы всех присутствующих резко повернулись в мою сторону. Взгляд Паладина, только что излучавший тепло и свет, мгновенно стал стальным. Он заметил меня. — А это кто? — спросил он. — Еще один из них? Стоял на стреме?

Девушка вытерла слезы и посмотрела на меня. В её глазах промелькнуло узнавание... и презрение. — Нет, — тихо сказала она. — Он не с ними. Он... он просто прошел мимо. — Прошел мимо? — переспросил Паладин. Его голос стал холоднее ледяной стрелы его подруги. — Он видел это?

— Да. Он видел, как они напали. Я просила помощи. А он просто ушел.

Я понял, что влип. — Я... я собирался позвать стражу, — пролепетал я, выходя из укрытия. Голос предательски дрожал. — У меня нет оружия... Я первого уровня...

Паладин сделал шаг ко мне. — Ты видел, как угрожают беззащитной девушке, и просто прошел мимо? — прорычал он. — Ты оставил её на растерзание этим животным?

— Я... я не мог... — попытался оправдаться я. — Их двое... У меня мало здоровья...

Паладин подошел вплотную. — Трусость — это не оправдание, — выплюнул он. — Это грех хуже злодейства. Злодей хотя бы имеет цель. Трус — это просто грязь. Плесень.

Он схватил меня за грудки. Его пальцы, закованные в металл, сжались на моей толстовке. — Ты хуже их. Ты — равнодушный.

— Эй, Валериус, — лениво протянул гном. — Брось его. Он же убогий. Не марай руки, командир.

Но Валериус, Герой Света, был в ярости. Ему нужно было показать, что Добро — это не только пряники, но и кулаки. — Такие, как он, позволяют злу процветать!

Его кулак, закованный в латную перчатку, врезался мне в солнечное сплетение. Воздух вылетел из меня со свистом. Боль была такой ослепляющей, что мир на секунду стал белым. Меня отбросило назад. Я ударился спиной о каменную стену и сполз в грязь.

[Получен критический урон!]

[Здоровье: 4 / 75]

[Статус: Оглушение]

— Кха... а... х... — я захаркал, пытаясь вдохнуть хоть каплю кислорода. Изо рта потекла теплая струйка. Кровь.

Валериус не успокоился. Он подошел и пнул меня сапогом в бок. Ребра отозвались хрустом. — Ты должен был умереть, но защитить её! — орал он. — Ты мужчина или слизняк?!

Я свернулся калачиком в грязи, закрывая голову руками. Я не пытался драться. Я просто хотел, чтобы это закончилось. «За что?.. Я же... Я просто хотел выжить...»

— Валериус, хватит! — крикнула девушка-маг. — Ты убьешь его! Он гражданский!

— Он мусор, — сплюнул Паладин, нависая надо мной. — Пошли. Стража заберет этот мусор.

Последнее, что я видел перед тем, как тьма милосердно накрыла меня — это сияющий, безупречно чистый сапог Героя, стоящий в луже моей крови. А потом свет погас.

Я проснулся от резкого запаха. В нос ударило чем-то едким, похожим на аммиак. Я дернулся и попытался открыть глаза. Левый глаз заплыл. Правый видел мир мутно.

Я сидел на жестком стуле, скованный наручниками. Передо мной сидел стражник в серой котте, вертя в руках перо. Рядом стоял тот самый Паладин, Валериус. Уже без шлема, с идеальной укладкой.

— Очнулся, герой? — с сарказмом спросил стражник. — Где... я? — прохрипел я.

— В дознавательской городского караула, — буднично ответил стражник. — Благородный сэр Валериус доставил тебя сюда. Вместе с двумя бандитами. Те двое пойдут на каторгу. А вот что делать с тобой?

— Я ничего не сделал... — прошептал я.

— ИМЕННО! — рявкнул Валериус, ударив кулаком по столу. — Он ничего не сделал! Он нарушил Кодекс Чести!

— Придержи коней, сэр Валериус, — устало перебил стражник. — Кодекс Чести — это для благородных. А этот... — он окинул меня брезгливым взглядом. — Кто ты такой?

— Самсон... — ответил я, глядя в пол. — Призыватель. Уровень один.

Стражник прыснул. — Без денег, без гильдии, без совести. Ты попал, парень.

— Я не нарушал закон, — упрямо сказал я. — Покажите мне пункт, где я обязан рисковать жизнью?

Стражник нахмурился. — Формально — нет. Ты чист. Убийства на тебе нет, соучастия тоже. Ты просто свидетель, который сбежал. За трусость в тюрьму не сажают.

Валериус набычился. Его идеальное лицо пошло красными пятнами. — Этот червь не может уйти просто так! — процедил он. — Он должен понести наказание. Это вопрос воспитания общества!

Стражник развел руками. — Сэр Валериус, я уважаю ваши подвиги, но у меня есть устав. Я не могу оформить наказание без статьи. Капитан меня сожрет. Бумаги, отчетность... сами понимаете. Бюджет урезан.

Валериус брезгливо скривился. Он полез в поясную сумку и достал тяжелый кожаный кошель. Глухой звон золота заставил стражника мгновенно подобраться. Паладин небрежно бросил кошель на стол. Тот шлепнулся прямо на протокол.

— Оформите это как... пожертвование в фонд вдов и сирот городской стражи, — холодно произнес Валериус. — И как профилактические меры по борьбе с моральным разложением.

Стражник взял кошель, взвесил его в руке. Его лицо расплылось в понимающей улыбке. — Профилактика — это святое дело, сэр Валериус, — елейным голосом сказал он, пряча золото в ящик стола. — Бюрократия иногда бывает такой... гибкой.

Он встал и подошел ко мне, доставая из ящика печать с магическим навершием. — Что вы делаете? — дернулся я. — Вы же сказали, что я чист!

— Обстоятельства изменились, — подмигнул стражник. — Сэр Валериус убедил меня, что ты представляешь угрозу общественной морали. Штраф платить тебе нечем, так что заплатишь кожей.

Он схватил мою правую руку и с силой прижал печать к тыльной стороне ладони. Боль. Острая, жгучая, словно к коже приложили раскаленный утюг. Я закричал, дергаясь в цепях. Запах паленой плоти ударил в нос.

[Внимание! Получен особый статус!]

[Статус: «Меченый Трусостью»]

[Эффект: -10 к Харизме со всеми фракциями «Порядок». Торговцы повышают цены. Стража относится к вам с подозрением.]

[Описание: Вы официально признаны отбросом.]

Стражник убрал печать. На коже чернел перечеркнутый щит. — Теперь любой трактирщик будет знать, кто ты. А теперь — в камеру. Утром вышвырнем из города.

Двое конвоиров поволокли меня к выходу. Валериус смотрел мне вслед, поправляя перчатку. Он не чувствовал себя коррупционером. Он чувствовал себя праведником, который нашел способ обойти глупые законы ради высшей справедливости.

Меня швырнули в каменный мешок. Дверь захлопнулась. Темнота. Сырость. Гнилая солома. Я с трудом подполз к соломе и рухнул на неё. Ребра горели огнем.

У меня не было денег. У меня не было друзей. У меня была метка на руке, поставленная за взятку. Меня избили «герои», а закон продали за мешочек золота прямо у меня на глазах.

Но тут мне в голову пришла мысль. Странная, дикая, истеричная. Я пошевелил пальцами ног в своем дырявом, но все еще теплом кроссовке. Здесь не дуло. Стены защищали от ветра. Здесь не было волков. И здесь была солома. Я нашел ночлег. Бесплатно.

Я улыбнулся разбитыми губами. — Шах и мат, город, — прошептал я в темноту. — Я все равно выиграл этот раунд. Я в тепле. И за аренду платить не надо.

Перед мысленным взором всплыло сообщение:

[Получено опыта: 0]

Я нервно хохотнул, свернулся калачиком и провалился в тяжелый, болезненный сон.

Глава 3

Пробуждение в тюрьме Рудборна имеет мало общего с той романтикой, которую нам продают в книгах и фильмах. Там герой обычно полон сил, а его рубаха лишь слегка припылена для антуража. Здесь же ты просыпаешься от того, что по твоему лицу ползет мокрица размером с фалангу большого пальца. Отсутствие еды здесь — данность, а лекарь — непозволительная роскошь.

Я открыл глаза, и мир вокруг качнулся, как палуба корабля в девятибалльный шторм. Потолок — высокий, но давящий своей массой, сложенный из грубого, необработанного камня — тонул в полумраке. «Это долбаное средневековье не сулит ничего хорошего», — подумал я, вдыхая густой запах общественного туалета.

Выпрямившись, я осторожно сполз с настила, имитирующего кровать, набитого слежавшейся сухой травой. «Спать было не так уж и плохо», — попытался я приободрить себя, но вышло жалко. Где-то вдалеке, пробиваясь сквозь тюремный гул, я услышал воду. Сглотнув вязкую слюну, я завертел головой, пытаясь поймать источник звука: Кап. Кап. Кап.

Позабыв о вчерашнем, я слишком резко повернулся, и тело отозвалось таким хором боли, что я невольно застонал, стиснув зубы до скрипа. Левый бок, куда пришелся «милосердный» удар сапога сиятельного сэра Валериуса, превратился в сплошную пульсирующую гематому. Ребра скрипели при каждом вдохе, напоминая старую, несмазанную калитку на даче, которую давно пора снести. Но эпицентром моей вселенной боли была правая рука.

Я с трудом поднес кисть к лицу, щурясь в полумраке камеры. Тыльная сторона ладони выглядела как мясной фарш, забытый на солнцепеке. Клеймо. Перечеркнутый щит. Кожа вокруг ожога вздулась багровым валиком. Из-под черной корки запекшейся крови сочилась мутная, желтоватая сукровица.

— Какой уровень был у этого квеста? — прошептал я сам себе пересохшими, потрескавшимися губами. — Надеюсь, я играю не на адском режиме.

Язык с трудом скользил по вязкой слизи во рту; я сплюнул на пол остатки запекшейся крови.

Я бы не удивился, если бы сейчас в углу камеры что-то зашуршало и там обнаружился мой сокамерник. Эм... Куча грязного тряпья, из которой торчала бы седая, свалявшаяся в колтуны борода и босая нога с черными, гангренозными пальцами. Он не двигался бы с тех пор, как меня швырнули сюда вчера вечером. По законам жанра, он должен был бы хрипеть, вонять и пугать такого путника, как я. А в конце — дать подсказку, ключ или тайное знание.

Но вторая кровать была пуста. Я истерично, коротко хмыкнул. С точки зрения комфорта, одиночество — идеальный социум. Сосед не храпит, не лезет с разговорами о своей невиновности, не пытается украсть твою пайку и не стреляет сигареты (или что они тут курят). Вот только как выбираться из этой задницы?

Перед глазами привычно, назойливо, как баннерная реклама казино на пиратском сайте, всплыло системное окно. Интерфейс был безжалостен.

Внимание! Статус обновлен.

[Здоровье: 6/75 (Критическое состояние)][Дебафф: Инфекция (Ур. 1)]. Ожог воспалился. Если не обработать, начнется сепсис. Таймер до начала необратимой гангрены: 72 часа.[Дебафф: Обезвоживание (Ур. 1)]. Вам нужно пить больше воды.[Дебафф: Голод (Ур. 1)]. Ваш желудок пуст.Я закрыл окно мысленным усилием, представляя, как нажимаю на крестик. Спасибо, Система. Ты как тот самый бесполезный, но дорогой репетитор музыки для «золотой молодежи», который с радостью берет месячную зарплату за час, но ничего не может сделать с ленивыми бездарностями.

Время здесь не текло, не лилось — оно застыло, как муха в янтаре. В моей прошлой жизни, в мире офисных опенспейсов, дедлайнов и KPI, времени всегда было мало. Мы бежали, опаздывали, планировали, сжимали часы в минуты. Здесь времени было слишком много. Оно давило бетонной плитой, заставляя оставаться наедине со своими мыслями, а мои мысли сейчас были страшнее любых монстров.

Я вспоминал лицо Иштар. Хруст её шеи. Почему-то мне привиделось, как ее глаза вылезают из орбит, хотя в тот момент я уже убегал. Вспоминал презрительный, уничтожающий взгляд той девушки в переулке, которую я не спас. Вспоминал сияющую, голливудскую улыбку Валериуса, когда он покупал закон за мешочек золота, словно брал латте на вынос.

Я был никем. Я ничего не знал про местные правила. Я был чужим. И моя жизнь здесь ничего не стоила.

Где-то далеко, в лабиринте каменных кишок коридора, послышался лязг металла и тяжелые шаги. Звук приближался, обрастая гулким эхом. Шаги были хозяйскими, уверенными. Когда звук стал громче, я различил странное сопение. «Раз шаг не сбивается — значит, это точно охранник», — подумал я.

Я с трудом проковылял пару метров и замер. Вдруг захотелось спрятаться. «А что, если меня начнут бить в качестве приветствия? Чтобы показать новичку его место?» С ужасом я сглотнул комок, подкативший к горлу.

Мои кроссовки «New Balance», последний оплот цивилизации и моей идентичности, исчезли, пока я был в отключке. Видимо, тюремщики решили, что трусу и предателю обувь без надобности, а вот какому-нибудь племяннику начальника стражи модные заморские «шузы» придутся впору. Теперь я был бос, и могильный холод камня вытягивал остатки тепла через подошвы. Но этот холод был ничто по сравнению с ужасом, сковавшим меня изнутри. Сердце упало в пятки.

К моей камере подошла тяжелая, кряхтящая фигура. Надзиратель.

Свет факела выхватил детали, которые я в своем полубреду не заметил сразу. Передо мной стоял не просто вахтер в рванье, а упакованный в броню профессионал. На нем был жесткий кожаный доспех сложного покроя: темно-коричневая дубленая кожа, густо усеянная заклепками, прикрывала грудь и живот. Поверх основы были нашиты защитные металлические пластины — поцарапанные, местами тронутые ржавчиной, но надежные.

Особенно выделялся массивный стальной наплечник слева. На металле был выдавлен герб — геральдический щит с неразборчивой надписью, похожей на девиз тюремного ведомства.

Руки его защищали составные латные наручи. Одной рукой он, словно профессиональный нищий, прижимал к боку деревянную бадью, в которой звякала цепь от черпака. Другой, облаченной в грубую перчатку без пальцев, придерживал внушительную связку ключей на поясе. Я пригляделся: бородки ключей были помечены краской — синей и красной. Видимо, разные уровни доступа. Тут же, на широком ремне, висела кожаная сумка, из которой торчали скрученные в трубочку свитки — доносы или списки заключенных? А с левого бока угрожающе свисала тяжелая гранёная булава. Весомый аргумент для тех, кто не понимает слов.

Я поднял взгляд к его лицу. Оно идеально подходило к этому мрачному подземелью: одутловатое, с крупным мясистым носом, покрасневшим то ли от простуды, то ли от вечного пьянства. Глубокие складки скорби очерчивали рот, а тяжелые веки едва приподнимались, открывая тусклый, бесконечно усталый взгляд. Сальные, давно не стриженые волосы падали на лоб, дополняя картину полного безразличия ко всему, кроме службы.

Я узнал его. Тот самый тип, что вчера оформлял меня. Теперь, в этом клепаном доспехе, с булавой и свитками, он выглядел как низкоуровневый, но очень «жирный» босс локации, которого голыми руками точно не возьмешь.

— О, очнулся, «герой»! — гаркнул он, увидев мое лицо, прижатое щекой к ржавым прутьям. Его голос был пропитан самодовольством мелкого вахтера, получившего абсолютную власть. — А я думал, ты уже откинулся вслед за Старым Хрычом.

Он кивнул куда-то вправо.

— Жрать будешь? Или гордость не позволяет?

— Буду... — просипел я.

Гордость? Я забыл значение этого слова еще вчера, когда мне выжигали кожу. Сейчас во мне говорил только звериный, примитивный инстинкт выживания.

Надзиратель усмехнулся, обнажая гнилые пеньки зубов.

— Миски тебе не положено, Меченый. Посуда — привилегия для людей. Неси свою, если есть.

Он зачерпнул из ведра серую, густую субстанцию и с размаху, с видимым наслаждением, плеснул её сквозь прутья решетки прямо на пол, в грязь, солому и крысиный помет.

— Приятного аппетита! — загоготал он, довольный своей шуткой.

— Это... чистый протеин? — спросил я с вымученным недоумением, глядя на жижу. — Называй еду как хочешь, но в следующий раз неси миску.

Он двинулся дальше по коридору, явно насвистывая какую-то пошлую мелодию себе под нос. Я остался смотреть на серую кляксу на полу. От неё поднимался слабый пар и запах... кислый, затхлый аромат брожения и плесени.

— И ничуть не сожалею, что оно там, я бы и так это не ел, — пробормотал я, пытаясь храбриться.

Пока я смотрел на эту еду, меня мутило. В прошлой жизни я был разборчив. Я был снобом. Я возвращал стейк в ресторане, если прожарка была «medium well» вместо «medium». Я морщил нос, если в миндальном латте было недостаточно пенки. Я читал этикетки в «Азбуке Вкуса», избегая ГМО, глютена и пальмового масла.

А теперь, спустя полдня, я поползу на коленях к куче лошадиного корма, смешанного с тюремной грязью, и мой рот будет наполняться слюной так быстро, что я едва буду успевать сглатывать.

— До чего ты докатился, Самсон... — прошептал я, протягивая дрожащую, грязную руку к еде. — Топ-менеджер. Эффективный лидер. «Человек года» в отделе логистики. Теперь ты будешь жрать с пола, как свинья.

Я зачерпнул пальцами липкую, теплую массу. Она была склизкой, похожей на клейстер. Я попытался перенести горсть подальше, чтобы не так бил в нос затхлый запах отхожего места. Ставлю сто долларов, что вкус у этого был... ошеломляющий.

Пока я был занят этой унизительной «уборкой», я заметил движение. Периферийным зрением я уловил тень, скользнувшую вдоль сырой стены.

Из-за переполненного ведра с нечистотами вышла крыса.

Она была огромной даже по меркам этого проклятого мира. Размером с откормленного, матерого кота. Шкура серая, местами вылезшая клочьями, обнажая розовую, покрытую шрамами от старых драк кожу. Длинный голый хвост волочился сзади, как мокрый дождевой червь. Одно ухо порвано. Она двигалась не спеша, по-хозяйски, обнюхивая воздух влажным носом и подрагивая вибриссами.

Это была королева местных подземелий. Ветеран помоек. Она видела здесь сотни таких, как я. Она знала, что мы приходим и уходим (обычно ногами вперед, завернутые в рогожу), а она остается.

Крыса замерла в метре от моей «тарелки» — грязного пятна на полу. Её черные глазки-бусинки уставились на меня. В них не было страха. В них был холодный, прагматичный расчет и наглость существа, которое знает: ему ничего не будет.

— И ты здесь, — горько усмехнулся я, не переставая сгребать кашу и чувствуя, как песок липнет к рукам. — Пришла разделить трапезу? Прошу, сэр Крыс. Столик заказан. Дресс-код свободный.

Я не прогнал её. Одиночество давило сильнее голода. Мне нужно было живое существо рядом. Хоть кто-то, кто не хочет меня ударить, заковать в цепи или прочитать лицемерную мораль о Кодексе Чести. Даже если это крыса. В конце концов, крысы честнее людей. Они жрут тебя только когда голодны, а не ради идеи.

— Иди ешь, — я кивнул на спасенную горсть в новом месте. — Не стесняйся. Мы с тобой одной крови, ты и я. Оба живем в дерьме, оба никому не нужны. Ешь.

Крыса дернула усами. Она медленно, с достоинством подошла ближе. Я замер, боясь спугнуть единственного собеседника. Она понюхала мой палец. Щекотно. Мокро.

А потом произошло то, что окончательно сломало что-то внутри меня. Что-то тонкое, хрупкое, что еще удерживало меня в рамках человечности. Вместо того чтобы есть кашу, крыса вдруг зашипела.

— Ой-ой, это совершенно не тот расклад, который я хотел бы для сегодняшнего дня, — вслух проговорил я.

Крыса метнулась в мою сторону — резко, молниеносно, как кобра, — и почти впилась зубами в палец на моей ноге.

— А-А-Й!!! — заорал я, дернувшись всем телом назад. — Ах ты тварь! — продолжал горланить я, отползая в сторону кровати.

Крыса не побежала. Она отпрыгнула на пару шагов и снова встала в боевую стойку, оскалив кривые резцы. Она смотрела на меня с вызовом. В её взгляде я прочитал не страх животного перед человеком. Я прочитал презрение. Абсолютное, чистое, дистиллированное презрение хищника к жертве, которая уже сдалась.

Даже эта крыса, низшее звено пищевой цепи, падальщик, считала меня слабаком. Она видела, что я на дне. Что меня можно кусать. Что я не опасен. Что я — просто кусок мяса, который еще почему-то разговаривает.

— Ты... — задыхаясь от ярости, обиды и унижения, прошептал я.

Меня накрыло. Это была последняя капля. Чаша терпения, наполняемая болью, страхом, несправедливостью и безысходностью последние двое суток, переполнилась и взорвалась. Стены моего самоконтроля, которые я строил годами в корпоративных переговорных, рухнули, погребая под собой здравый смысл.

Я ненавидел этот мир. Я ненавидел Иштар за её тупую самонадеянность. Я ненавидел Валериуса за его глянцевое лицемерие. Я ненавидел себя за свою слабость. И сейчас вся эта ненависть, сфокусированная как луч лазера, устремилась на эту наглую, серую тварь.

— Ты думаешь, ты крутая? — мой голос сорвался на визг, переходящий в истерический, лающий смех. — Думаешь, ты здесь главная? Думаешь, можешь кусать меня, потому что я за решеткой? Потому что у меня первый уровень?

Я смотрел на крысу, и в моей голове рождалась безумная, суицидальная мысль. План, продиктованный не логикой, а чистой, черной злобой и отчаянием.

— Хочешь жрать? — прошипел я, глядя ей прямо в глаза. — Хочешь быть сильной? Хочешь откусить больше, чем можешь проглотить? Тебе мало моей каши? Тебе подавай меня? Мой палец?

Я снял свою верхнюю одежду, намотал её на кисти, закрывая пальцы и руки от прямой угрозы. Издав пугающий смешок, я двинулся на животное. Крысе это совсем не понравилось, и она начала пятиться в сторону решетки. Так как камера была уж слишком тесной, крыса довольно быстро выскочила за пределы прутьев.

Тут же я вскинул руку. Клеймо на тыльной стороне ладони горело огнем, словно чувствуя приближение магии.

— Так подавись! Подавись этой силой! Стань тем, кем ты себя возомнила, тварь! Жри! ЖРИ!

Активация навыка: [Длань Милосердия]

Цель: Rattus Norvegicus (Крыса обыкновенная, агрессивная)Эффект: Усиление всех характеристик на 300% (х3).Длительность: 600 секунд.Дополнительный модификатор: Гнев Призывателя (Эффект искажен яростью и нестабильной психикой пользователя).Золотой луч сорвался с моих пальцев. Он был ярким, ослепительно чистым, цвета расплавленного солнца — кощунственно прекрасным в этом грязном подвале. Он прошел сквозь прутья, осветил коридор, заставив тени плясать безумный танец на стенах, и ударил прямо в грудь крысе.

Тварь замерла. Её глазки расширились, отражая божественный свет. Она попыталась пискнуть, но звук застрял в горле.

Секунда тишины. Мертвой, звонкой тишины, в которой слышалось только, как капает вода.

А потом начался кошмар. Настоящий, физиологический боди-хоррор.

Крыса завизжала. Но это был не писк. Это был звук рвущейся ткани, треск костей и лопающихся сухожилий. Её тело начало раздуваться, вибрировать, пульсировать, как воздушный шар, в который под огромным давлением закачивают бетон.

ХРУСТ.

Звук ломающихся костей был таким громким, что у меня заныли зубы. Скелет крысы перестраивался в реальном времени. Ребра ломались, раздвигаясь в стороны, позвоночник вытягивался с жутким щелчком, череп трещал, меняя форму, выдвигаясь вперед.

Шкура лопнула вдоль хребта, не выдержав напора растущих мышц. Брызнула горячая кровь, забрызгав стены и пол коридора, обнажая красное, дымящееся, пульсирующее мясо. Но поверх него тут же, с невероятной скоростью, нарастала новая шерсть — жесткая, как проволока, черная, как сама тьма, лоснящаяся от слизи.

— Скви-и-и... ГРА-А-АРХ!

Писк превратился в утробный, басовитый рык, от вибрации которого с потолка посыпалась каменная крошка и штукатурка. Крыса росла. Она стала размером с бульдога. Через секунду — с волка.

Я вжался в холодные камни стены, закрывая голову руками. По ногам пробежала волна тепла — я, наверное, всё-таки обмочился, но тело было на таком пределе, что мне было плевать. Прямо передо мной рождалось чудовище.

Запах мокрой псины, концентрированного мускуса и свежей крови стал невыносимым, густым, хоть ножом режь. Хвост, превратившийся в толстый, чешуйчатый розовый хлыст толщиной с мою руку, мотнулся из стороны в сторону и с силой ударил по камням коридора.

Трансформация завершилась.

Передо мной стояло ОНО. Зверь размером с матерого волка. Горбатое, массивное тело, бугрящееся узлами гипертрофированных, неестественных мышц. Задние лапы были непропорционально мощными, с черными когтями-ятаганами, которые со скрежетом царапали каменный пол, высекая искры. Морда вытянулась, превратившись в кошмарную пасть, способную перекусить человека пополам. Из пасти торчали два ряда желтых, кривых клыков, с которых капала густая, вязкая слюна.

Глаза твари горели алым огнем безумия. В них не осталось ничего от крысы. Только голод. Бесконечный, всепоглощающий голод.

Перед глазами всплыло красное, мигающее окно, похожее на сигнал тревоги:

[Поздравляем!][Вы создали уникального элитного юнита: Чумной Пожиратель.]

[Уровень: 15 (Элита)][Статус: Ярость берсерка. Голод. Неуправляемость.][Бафф активен: 599 секунд.][Примечание Системы: Бегите.]Тварь мотнула головой, стряхивая остатки боли от трансформации. Она шумно втянула воздух огромными, влажными ноздрями, фыркая, как паровоз. Потом медленно повернула массивную голову ко мне, находящемуся за решеткой.

Я перестал дышать. Сердце пропустило удар, потом еще один, и замерло где-то в горле. Вот и всё. Я создал свою смерть. Поэтично. Кафка бы оценил эту иронию. Убит собственным «милосердием».

Зверь приблизил морду к решетке. Я почувствовал невыносимый смрад гнилого мяса и помойки из его пасти. Горячее дыхание обожгло лицо даже на расстоянии. Огромный глаз, размером с блюдце, налитый кровью, изучал меня. Зрачок сузился в щель.

— Хорошая девочка... — прошептал я в бреду, не контролируя язык. — Не ешь папу... У папы невкусное мясо, папы мало...

Зверь фыркнул, обдав меня брызгами горячей слюны. Нас разделяла тюремная дверь, и я молился, чтобы ей не хватит сил ее сломать. Протиснуться сквозь прутья она уже не могла.

Тогда она решила идти напролом.

Она присела на задние лапы, пружиня мощным телом, группируясь. Мышцы под черной шкурой перекатывались, как живые камни.

Прыжок.

Это был не удар. Это был таран. Живой пушечный снаряд весом в семьдесят килограммов чистой ярости.

БА-А-А-АМ!

Звук удара оглушил меня, заложив уши. Каменная кладка вокруг дверных петель взорвалась шрапнелью, осыпав меня крошкой. Толстые железные прутья, кованные лучшими кузнецами Рудборна, жалобно заскрипели и выгнулись внутрь, в мою сторону. Но дверь выдержала. Её не сорвало с петель.

Монстр взвыл от разочарования, поняв, что добыча в клетке недосягаема.

Тогда она развернулась и рванула прочь, вылетев в коридор, где с чудовищным грохотом врезалась в противоположную стену прохода.

В коридоре раздался вопль. Тот самый жирный надзиратель. Он не успел уйти далеко.

— Что за... Какого дьявола?! А-А-А-А!!!

А потом начались звуки бойни.

Влажный, чавкающий звук. Хруст перекусываемого позвоночника. Бульканье. Крик надзирателя оборвался на высокой ноте, перейдя во влажный хрип, когда воздух вышел из пробитых легких вместе с кровью.

— Тревога! — заорал кто-то дальше по коридору. Голос был полон паники. — Монстр! В блоке «С» монстр! Он огромен!

Звон мечей, вынимаемых из ножен. Топот десятков ног. Щелчки арбалетов. И поверх всего этого — торжествующий, яростный рев зверя, который дорвался до шведского стола.

— ГРА-А-ХР-Р-Р!

Коридор наполнился пылью, едким дымом факелов и густым, сладковатым запахом свежей крови. Я начал смеяться. Сначала тихо, потом громче. Это был смех гиены, смех сумасшедшего, который понял главную, самую черную шутку мироздания. Я трясся, слезы текли по моим грязным щекам, оставляя светлые дорожки.

— Благословил... — икал я, вытирая лицо. — Я её благословил... Боже, какой же это бред... Союзник из помойки...

Передо мной снова всплыло окно интерфейса. Оно было залито красным фоном, пульсируя, как сердце.

[Боевой лог обновлен:]

[Ваш «союзник» (Чумной Пожиратель) нанес критический удар!][Цель уничтожена: Тюремный Надзиратель (Ур. 5)][Опыт: +150 (Групповой бонус: 0)][Внимание! Уровень не будет повышен!][Получены очки характеристик: 1][Награда: +1 к Интеллекту]В коридоре творился хаос. Крики, звон стали, рычание.

— Магию! Зовите боевых магов! Оно жрет сержанта! Стреляй в глаза!

Никто не смотрел на меня. Им было не до «труса». У них были проблемы посерьезнее — крыса-людоед под магическими стероидами.

Я вернулся к своей «уборке» рассыпанной каши, механически сгребая грязь, но внутри меня что-то уже надломилось окончательно.

Глава 4

Тишина, наступившая после бойни, была неправильной. Она не принесла облегчения, лишь густую, маслянистую вонь озона, паленой шерсти и вскрытых внутренностей, которая забивала ноздри, оседая горьким привкусом на языке.

Без часов я терял счет времени. Десять минут власти — мои персональные шестьсот секунд славы, — за которые уже заплатили своими жизнями охранники. И пока было совершенно непонятно, какую цену выставит мне мироздание.

«Ты влип, Сол. Ты конкретно влип», — промелькнуло в голове. Голос разума звучал подозрительно похоже на голос моего бывшего зама, когда мы провалили квартальный план. — «Ты лишь отсрочил свое падение. Ты не решил проблему, ты масштабировал её до уровня катастрофы».

Я поднес пальцы к губам, чтобы сгрызть заусеницы — дурная привычка, обостряющаяся во время аудитов и налоговых проверок. Но резкий запах тюремной грязи, смешанный с медным ароматом крови, ударил в нос, мгновенно отрезвив меня. Рука замерла на полпути.

«Будет ли возможность вернуться назад в реальный мир? Или я тут подохну?»

Я нервно переминался с ноги на ногу. Холод каменного пола просачивался сквозь босые ступни, поднимаясь выше, к костям. Все тело ныло: ребра скрипели при каждом вдохе, напоминая о сапоге паладина, а клеймо на руке пульсировало горячей, злой болью. Но физические страдания сейчас отступили на второй план перед лицом экзистенциального ужаса.

«А может, это тот тип фэнтезийного мира, где герои возрождаются в каком-нибудь "Соборе Чистого Листа", как в ММОРПГ?» — с жалкой, щенячьей надеждой подумал я. Представил себе меню выбора точки респауна, ангелов, спрашивающих: "Желаете повторить?"

«Нет. Это не может быть он. Точно нет», — я с грустью чертыхнулся, глядя на ошметки плоти на стенах коридора. Здесь не было пикселей. Здесь кишки пахли дерьмом, а кровь стыла, превращаясь в липкую корку. Смерть здесь была конечной инстанцией. Без апелляций и кассаций.

Я прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. Реальность поплыла. Нахлынули воспоминания позавчерашнего дня. Того самого дня, когда моя жизнь сделала сальто-мортале и рухнула в выгребную яму.

Я помню вкус того вечера. Он отдавал пылью на складе, перегретым пластиком и дешевым растворимым кофе.

На часах было 20:22. Офис «ООО Сток-Меркурий» был пуст. Только мой монитор светил мертвенно-голубым, выжигая сетчатку в полумраке. Вентиляция гудела, как уставший зверь. Я сидел, сгорбившись, и дорисовывал отчет по складским остаткам.

Мне нужно было красиво раскидать недостачу. Не потому, что я был плохим специалистом, а по прямой указке моего придурка-начальника, Виталия Петровича, по совместительству генерального директора.

Виталий Петрович был тем еще нечистым на руку уродцем. Классический типаж «хозяина жизни» из девяностых, который переоделся в костюм от Brioni, но сохранил повадки базарного кидалы. Я подозревал, что до моего прихода в фирму он уже нагрел учредителей на сотни тысяч. Но их оборот это позволял. Этот гад уже тогда гонял на новенькой Infiniti QX80 и часто отсутствовал на рабочем месте, зависая в саунах с «партнерами». А за последние полтора года он обнаглел окончательно и пересел на Porsche 911 Turbo S.

А я? Я ездил на кредитном «Солярисе» и считал копейки до зарплаты.

Моей целью в тот вечер было не просто свести дебет с кредитом. Я вел свою игру. Скрыть 50 000 единиц товара — мелкой электроники, которую легко сбыть, — получить потом на них «липовую» накладную о списании по браку и вывезти это все на своем «Солярисе» на оптовую базу в Южном порту. Там, у Ашота, можно было сбыть всё в черную мелкими партиями за наличные.

Я не был плохо воспитан. Честно. Да и никого криминального у нас в семье не было — мама учительница, папа инженер. Но мне нужны были деньги, чтобы взять ипотеку. Первый взнос сам себя не накопит. А в стилице без своей хаты ты — никто. Ты — человек-невидимка для нормальных женщин. Ты — перекати-поле. Ну, поесть ты можешь «подрезать» на один-два раза в "Пятерочке", пробив авокадо как картошку, но дальше-то что?

Я не хочу ни перед кем оправдываться. В школе я был другим. Если кого-то били за гаражами, я не участвовал, стоял в сторонке. Но и не вмешивался. Правда в том, что нельзя быть во всем белом в этом проклятом мире. Система перемалывает идеалистов. Я смирился и тоже начал, как и все — то принесу пачку бумаги из офиса домой, то спишу рабочий бензин на личные поездки. Так, по мелочи. Эрозия совести.

И вот я сижу, пыхчу над этим отчетом. И как складно у меня все получается! Цифры пляшут, колонки сходятся. — Итого: 67 353 мимо кассы, — прошептал я, чувствуя приятное тепло в животе. — Виталий Петрович даже не заметит, он слишком занят новой секретаршей.

Я потянулся к кружке, чтобы сделать глоток остывшего кофе, празднуя свою маленькую победу над системой. И тут компьютер начал глючить.

Экран пошел рябью. Изображение таблицы Excel исказилось, ячейки начали плавиться, стекая вниз цифровым дождем. — Да ладно, только не жесткий диск... — простонал я. — Я же не сохранил последние правки!

Я потянулся рукой к кнопке выключения монитора, чтобы перезагрузить систему. Палец коснулся пластика. ТРЕСК. Меня ударило не током. Меня ударило самой сутью энергии. Белая вспышка разорвала реальность, вывернула меня наизнанку, протащила через узкую трубу мироздания и выплюнула на твердый пол.

Следующая секунда — я в совершенно другом месте.

Это был Зал Призыва. Именно такой, каким я его и представлял в своих эскапистских фантазиях, когда читал мангу на скучных совещаниях: огромный, циклопический зал старинного замка. Стены уходили вверх на десятки метров, украшенные гобеленами, фресками, золотой лепниной. Все это великолепие освещалось не лампами, а парящими под потолком сферами мягкого света.

Вокруг стояли статуи. Белые мраморные фигуры изображали великих воинов прошлого. Но это были не только люди. Я видел гордых гигантов с топорами, крылатых созданий и, конечно, их. Эльфы. Изящные, надменные, прекрасные до боли в сердце.

Нас было много. Героев. Человек двадцать. Разные люди: подростки в толстовках, какой-то военный в камуфляже, испуганная домохозяйка в фартуке и я — менеджер в офисном кэжуале. Видимо, призыв тут был поставлен на поток, как конвейер на заводе Форда. Мы стояли в самом центре лобби святилища, внутри сложного, светящегося магического круга.

Я стоял, тупо моргая, а перед моими глазами висело сообщение:

[СИНХРОНИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА]

[Добро пожаловать в мир Аэтерна]

Меня не спросили, хочу ли я этого. Меня не собеседовали. HR-департамент Системы просто решил, что моя вакансия закрыта в одном мире и открыта в другом. Меня просто «релоцировали». Без бонусов и страховки.

Следуя стандартному сценарию, жрецы в белых рясах вышли вперед. — Приветствуем вас, Герои! — торжественно провозгласил главный жрец, старик с бородой до пояса. — Мир в опасности, и Боги призвали вас...

— Эй, а можно объяснение? — робко поднял руку парень в очках. — У меня завтра экзамен по...

Жрец вздохнул, как уставший экскурсовод. Начался долгий, явно заученный рассказ про другой мир, про Короля Демонов, про великую миссию. Я слушал вполуха, пытаясь понять, где здесь подвох.

Потом началось распределение. Нас, как школьников на линейке, делили на пары и группы. К каждому иномирцу приставляли местного «куратора». — Воин Света! — объявил жрец, указывая на военного. Толпа ахнула. Ему дали сияющий меч и группу паладинов. — Маг огня! — очкарику вручили посох.

А потом очередь дошла до меня. Я вышел вперед, поправив свои штаны. Жрец приложил кристалл к моему лбу. Кристалл мигнул тусклым, желтоватым светом. Жрец поморщился. — Класс: Саппорт. Специализация: Призыватель-усилитель. Потенциал: SS.

По рядам местных прошел шепоток разочарования. Никто не хотел брать «баффера» низкого уровня. В итоге меня спихнули ей.

— Иштар, — позвал жрец. Из толпы вышла эльфийка. Она была великолепна: золотые волосы, точеная фигура, лук за спиной, который стоил явно дороже всей моей квартиры. Но ее лицо... На нем было написано такое вселенское презрение, что мне захотелось извиниться за то, что я дышу с ней одним воздухом.

— Ему... нужен куратор, — сказал жрец. — Возьми его на прокачку в Нуубо-лес. Пусть носит твои стрелы и учится не путаться под ногами. Иштар смерила меня взглядом, как смотрят на грязь на сапоге. Или как на говорящий гриб.

— Постарайся не отставать, призванный, — бросила она через плечо. — Я не собираюсь нянчиться.

И нас выставили за ворота замка «прокачиваться».

Сейчас, в холодной и вонючей камере, все это казалось сущим бредом. Я просто взял и пошел. Откуда у меня была эта уверенность, что я смогу? Что я стану героем? Где она сейчас?

Я снова услышал звук из коридора. Скрежет. Влажный хруст. Где-то там, в темноте, нечто огромное и яростное уменьшалось, ломая собственные кости. Мое творение. Мой Франкенштейн. Было непонятно: либо это Система просто забирала бафф, и крыса возвращалась в исходное состояние (что сопровождалось чудовищной болью обратной трансформации), либо маги снаружи применили какое-то заклинание подавления.

— Скви-и... и... — жалкий, тонкий писк, полный агонии, оборвался резким хлопком. Словно лопнул пакет с водой.

У меня кончилось топливо для эмоций. Адреналин выгорел, оставив после себя лишь пепел апатии. Я уже просто стоял, прижавшись лбом к прутьям, и ждал своей участи, как пойманный грабитель внутри окруженного банка, который знает, что спецназ уже на позициях.

В коридоре раздались новые шаги. Не суетливый бег перепуганных стражников, не лязг лат. Это был мерный, тяжелый, уверенный топот. Один человек. А затем пришла Магия.

Я не видел её, но почувствовал, как воздух в камере внезапно стал густым, словно кисель. Давление ударило по ушам, как при взлете самолета. Волоски на руках встали дыбом, а во рту появился металлический привкус батарейки. Кто-то снаружи произносил слова на языке, который не предназначался для человеческих связок — низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировали даже мои зубы и прутья решетки.

ВШЫ-Ы-К.

Звук был похож на то, как раскаленный нож входит в масло, только в тысячу раз громче. Он разнесся по всей тюрьме, заглушив стоны других заключенных.

— Стерилизация завершена, — донесся холодный, лишенный каких-либо эмоций голос. Он звучал так, словно говорил робот или очень уставший патологоанатом.

— Остаточные эманации в пределах нормы. Чистильщики, забирайте биомассу.

Лязгнул засов. Моя дверь, перекошенная и вогнутая внутрь после тарана Чумного Пожирателя, жалобно заскрипела и отворилась.

На пороге стоял человек. Или не совсем человек. Он был закутан в глухой серый плащ с глубоким капюшоном. Ткань плаща казалась живой — она слегка двигалась, словно состояла из дыма. Лицо скрывала странная, пугающая маска: двухцветная, разделенная вертикально пополам. Левая сторона была матово-белой, правая — темно-голубой. Рта на маске не было вовсе — гладкая поверхность. Только узкие, раскосые щели для глаз, в которых мерцало нечеловеческое, мертвенно-голубое пламя.

Маг. Точно маг. И явно не из тех, кто показывает фокусы на ярмарках.

Он не смотрел на меня. Он сканировал камеру. Поворот головы — механический, точный. Его взгляд задержался на размазанном пятне каши на полу, затем скользнул по стенам и, наконец, уперся в меня. Точнее, в мои руки.

— Призыватель, — произнес он. Губ не было видно, но звук шел словно отовсюду сразу, резонируя в моем черепе. — Твой индекс маны ничтожен. Едва отличим от фона сточной канавы. Но эфирный след, оставшийся на этом грызуне...

Он замолчал. Я почувствовал, как невидимая сила — словно мягкие, но непреодолимые тиски — подхватывает мою правую руку и поднимает её вверх. Рукав толстовки задрался. Клеймо «Меченый Трусостью» — позорный ожог, оставленный стражником — вдруг вспыхнуло тусклым, болезненным светом в ответ на его присутствие. Маг не смотрел на клеймо. Он смотрел сквозь него, на саму структуру моей энергии.

— SS-ранг, — в голосе мага под маской впервые проскользнуло нечто похожее на удивление. Или на голод коллекционера, нашедшего редкую марку в мусорном ведре. — Навык прямого искажения биологического потенциала. Без откатов для оператора. И всё это... в руках такого ничтожества.

«Ничтожество». Слово хлестнуло сильнее, чем магический жгут. Обиднее, чем пинок Валериуса. Валериус презирал меня эмоционально, как фанатик. Этот маг констатировал факт, как ученый, глядящий на бактерию.

Я хотел было огрызнуться. Напомнить, что это «ничтожество» только что создало тварь, которая сожрала их хваленого надзирателя и держала в страхе весь блок. Но горло сдавило спазмом. Сила, исходящая от мага, была такой плотной, такой подавляющей, что мое жалкое нутро утратило всякую волю к сопротивлению. Гордость? Я уже давно продал её за глоток воды.

— Ты убил наших охранников, — маг наконец посмотрел мне прямо в глаза. Голубое пламя в прорезях маски пульсировало. — Ты создал биологическую угрозу четвертого уровня в черте города. По законам Рудборна, тебя должны распылить на атомы прямо здесь. Твоя жизнь не стоит и чернил, потраченных на приказ о казни.

— Но... — я попытался улыбнуться, хотя разбитая губа тут же лопнула, и струйка крови потекла по подбородку. — Если бы вы хотели меня убить — вы бы не стали тратить время на разговоры. Вы бы просто сделали «Вшык».

Маска слегка наклонилась набок. Кажется, он оценил мою логику. Или наглость. Маг медленно опустил мою руку. Хватка исчезла.

— Верно. Инквизиция Церкви Света потребует твоей смерти. Они не любят конкурентов в чудесах. Но Департаменту Аномалий требуются ресурсы. Особенно такие... расходные. Те, кто способен работать как живой катализатор.

Он шагнул назад, освобождая проход. — Вставай. В коридоре, за спиной мага, я увидел двоих стражников в тяжелых, черных, как ночь, доспехах. Они не были похожи на местную городскую стражу. Это были профи. Элита. Но даже они держались на почтительном расстоянии от мага, словно боялись получить дозу радиации.

— Ты пойдешь со мной, — приказал Магистр. — Мы проверим, куда приведет тебя твое проклятие. И твой дар. У нас есть полигон, где твоя смерть принесет хоть какую-то пользу.

[Внимание! Статус обновлен.]

[Основное Задание изменено.]

[Цель: Следовать за Магистром Кроу.]

[Новая локация: Шахты Скорби.]

[Шанс выживания: 0.001%]

Я встал, пошатываясь. Ноги были ватными, в боку стреляло при каждом движении острой иглой, но, странное дело... страх ушел. Его место занял холодный, злой азарт. Как тогда, в офисе, когда я придумывал схему с накладными. Скорее всего, я могу все-таки преодолеть эту чертову ситуацию. Я больше не буду «меченым трусом», которого пинает каждый встречный паладин. Я стану аномалией. А в любом мире, даже магическом, аномалия — это рычаг. Рычаг, которым можно перевернуть мир. Или сломать хребет врагу.

В коридоре я мельком увидел то, что осталось от моей крысы. Это было жалкое зрелище. Кусок серой, дымящейся биомассы, бесформенная слизь и обломки неестественно выросших костей. Рядом, в луже крови, лежал шлем надзирателя — с огромной, чудовищной вмятиной сбоку, словно по нему ударили паровым молотом. «Выкуси», — подумал я без тени жалости, переступая через останки. — «Ты сыграл свою роль, приятель. Жаль, что у нас не было контракта на долгосрочное сотрудничество».

Мы шли по длинным переходам тюрьмы. Мимо пустых камер, откуда на нас пялились испуганные глаза других заключенных. Мимо факелов, пламя которых пригибалось и тускнело, когда Магистр Кроу проходил мимо.

На выходе из тюремного блока, там, где начинался административный корпус, нас ждал комитет по встрече. Валериус. Герой Света стоял в окружении своих соратников. Его сияющий доспех в предрассветных сумерках, пробивающихся сквозь бойницы, казался издевкой. Он выглядел как картинка из пропагандистского буклета: чистый, красивый, праведный. И абсолютно гнилой внутри.

— Магистр Кроу! — Паладин преградил нам путь, картинно положив руку на рукоять меча. Его голос звенел от негодования. — Вы не можете забрать эту мразь! Я уже отправил вестника в Капитул!

Валериус ткнул в меня пальцем, обтянутым белой кожей перчатки. — Он — преступник! Он нарушил кодекс! Из-за его действий погиб не один стражник! Его нужно судить судом Света, прилюдно сжечь на площади, чтобы очистить город от скверны, а не давать второй шанс!

Маг в маске даже не замедлил шаг. Он шел на паладина, как айсберг на "Титаник".

— Сэр Валериус, — голос Кроу стал на пару градусов холоднее, если это вообще было возможно.

— Ваше право судить заканчивается там, где начинается юрисдикция Тайного Ордена. Эта «мразь», как вы выразились, теперь собственность Короны.

— Это возмутительно! — взвизгнула волшебница из отряда Валериуса.

— Он использует темную магию! Он усиливает монстров!

— Именно поэтому он полезен, — отрезал Кроу.

— В отличие от ваших молитв, которые не могут залатать дыру в бюджете или остановить прорыв Бездны. Отойдите. Или я буду вынужден сообщить вашему Магистру Ордена, что вы препятствуете экстренной зачистке Шахт Скорби. А вы знаете, сэр Валериус, как сильно ваш Орден не любит ссориться с казначейством.

Валериус побледнел. Упоминание начальства и денег сбило с него спесь быстрее, чем ледяной душ. Его челюсть сжалась так, что я услышал отчетливый скрип зубов. Он понял, что проиграл бюрократическую битву. Он перевел взгляд на меня. В его глазах плескалась такая концентрированная, чистая ярость, что, если бы взгляды могли убивать, от меня осталась бы горстка пепла прямо на этих плитах.

— Ты всё равно сдохнешь там, крыса, — процедил он мне в лицо, наклоняясь ближе. — Шахты перемелют тебя. И я буду молиться, чтобы это было больно.

Я остановился. На секунду. Мы стояли лицом к лицу: сияющий герой и грязный, избитый зэк. Я посмотрел на его безупречный плащ. На его холеное лицо. И вдруг понял, что больше не боюсь его. Я его презираю. — Возможно, — ответил я тихо, но так, чтобы он услышал. — Возможно, я сдохну. Но перед этим я сделаю много интересного. Кстати... спасибо за урок, Валериус. Ты научил меня главному: справедливость стоит денег. А я собираюсь стать очень богатым.

Я увидел, как дернулась его рука к мечу, но Магистр Кроу уже положил ладонь мне на плечо, подталкивая вперед. — Не стоит, сэр Валериус. Не марайте клинок о государственное имущество.

Мы вышли на улицу. Утро было серым, промозглым. У ворот стояла черная карета без окон, обитая свинцовыми листами и покрытая защитными рунами. Она напоминала катафалк или броневик для перевозки опасных радиоактивных отходов.

— Садись, — Магистр указал на открытую дверь.

— Нам предстоит долгий спуск. Надеюсь, твой навык работает не только на крысах. Там, куда мы едем, крысы — это наименьшая из проблем.

— На ком угодно, — ответил я, забираясь в душное, пахнущее воском и старой кожей чрево экипажа. — Главное, чтобы они были «союзниками».

Я уселся на жесткую скамью. Дверь захлопнулась, отрезая меня от внешнего мира. Темнота. Только слабый свет от магического кристалла под потолком. — А союзников в этом мире, — прошептал я сам себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, — я теперь буду выбирать очень тщательно. Никаких больше эльфиек и паладинов. Только те, кто готов убивать за меня.

Карета тронулась, подпрыгивая на брусчатке. Я закрыл глаза, представляя себе бескрайние, темные шахты, полные монстров, загнанных в угол, как и я. Идеальное место для стартапа. «Виталий Петрович гордился бы моим кризис-менеджментом», — усмехнулся я в темноту. — «Ну что, Аэтерна. Поиграем по моим правилам?»

Глава 5

Карета-катафалк неслась, подпрыгивая на каждой выбоине, словно пыталась вытрясти из меня не только душу, но и остатки завтрака. Внутри пахло старой кожей, пылью и чем-то неуловимо резким, химическим — так пахнет в кабинете стоматолога, который в свободное время увлекается бальзамированием трупов. Окон не было. Только глухие стены, обитые стеганым бархатом цвета спекшейся крови. Видимо, чтобы «ценный груз» не разбил себе голову на ухабах.

Я сидел, привалившись к жесткой спинке, и пытался контролировать дрожь в коленях. Мысли, эти назойливые тараканы, лезли в голову, грызли мозг. «Шахты Скорби». Название звучало как приговор без права обжалования. Не «Шахты Радуги», не «Рудник Изобилия». Скорби. Маркетинг у этого места был так себе, зато честный.

Напротив меня сидел Магистр Кроу. Он молчал. Его маска в полумраке, освещаемом тусклым магическим кристаллом под потолком, казалась парящим в воздухе фарфоровым черепом. Он не шевелился, не дышал слышимо, просто существовал как факт моего персонального кошмара. Он был похож на статую, вырезанную из кошмаров сумасшедшего скульптора.

— На кой черт я вам сдался? — прохрипел я, сплевывая вязкую слюну. — Я же пустышка. Мусор. Моя мана на уровне плинтуса, я даже фаербол зажечь не смогу, чтобы прикурить. Я не маг...

Кроу медленно повернул голову. Голубое пламя в прорезях маски мигнуло, как индикатор жесткого диска. Маска Кроу дрогнула. Голубые огни в глазницах сузились, превратившись в иглы.

— Перегрузка, — это слово ввинтилось мне в череп, как ледяной шуруп.

— Это Святой Грааль для тех, кто понимает суть эфира. Ты мыслишь как крестьянин, измеряющий силу ведрами. Ты думаешь, мне нужен твой объем? У меня в подвале лежат в медикаментозной коме эльфийские принцессы. Каждая из них полна маной, как бескрайний колодец. Но они — просто сырье. А ты — другое

Меня передернуло от этой будничной фразы. «Батарейки из принцесс». Я представил себе ряды капсул с прекрасными девами, из которых выкачивают жизнь, чтобы питать городские фонари. Гримдарк во всей красе.

— Мне нужен твой Навык, — продолжил Кроу, словно читая лекцию тупому студенту. — [Длань Милосердия]. SS-ранг. Ты хоть понимаешь, идиот, что это значит?

— Бафф? — жалко выдавил я, цепляясь за привычную терминологию. — Ну... временный буст?

— Бафф... — Из-под маски вырвался звук, похожий на скрежет ржавого скальпеля о кость. Это был смех. Сухой, снисходительный смех демиурга, наблюдающего, как ребенок играет с заряженным револьвером. — Какое плоское, убогое слово. Ты смотришь на бездну и видишь лужу. Твой навык не «усиливает». Он меняет саму ткань материи. Он берет несовершенную, сырую плоть и протаскивает её через мясорубку миллионов лет эволюции за один удар сердца. Ты сжимаешь эоны мутаций, естественного отбора и кровавой борьбы за выживание в десять минут концентрированного могущества. Первичный анализ показал что Ты заставляешь организм сожрать собственное будущее ради моментального величия. И самое чудовищное, нет закона сохранения маны. Ты творишь высшую магию, за которую архимаги платят высокую цену на своем первом уровне.

Он наклонился вперед, и я вжался в сиденье, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

— Обычно такие навыки требуют Жертвы. Глаз, рука, годы жизни, душа первенца. Ты же тратишь только жалкие крохи маны и ментальный ресурс. Это аномалия. Это «баг», как сказали бы древние техноманты. И я собираюсь выяснить, где у этого бага предел прочности. Прежде чем ты сломаешься.

Карета резко затормозила. Меня швырнуло вперед, но невидимая сила — телекинез Кроу — удержала меня в сантиметре от его колен, вернув на место, как тряпичную куклу.

— Приехали, — сказал кто-то снаружи. — Добро пожаловать.

Дверь распахнулась. В лицо ударил порыв ветра, несущий запах серы, угольной пыли и... страха. Не абстрактного, а вполне конкретного, физиологического запаха сотен людей, впитавшегося в землю вместе с потом и кровью.

Мы стояли на краю огромного кратера. Глубина его терялась в ядовитой дымке, но я видел спиральную дорогу, уходящую вниз, в самое чрево земли. По этой дороге, как муравьи, ползли люди. Сотни, может тысячи людей. Полуголые, грязные, скованные цепями по десятку. Они тащили вагонетки, толкали телеги, несли корзины с рудой. Звук их движения сливался в единый гул.

Над кратером висело марево. Небо здесь было не серым, а грязно-желтым, словно у мира была запущенная стадия желтухи. Вокруг кратера высились сторожевые башни, на которых поблескивали хищные грани кристаллов боевых магов и черные стволы баллист.

— Шахты Скорби, — прокомментировал Кроу, выходя из кареты. Плащ его не шевелился на ветру, словно был тяжелее свинца. — Крупнейшее месторождение мана-кристаллов на континенте. "И самая большая братская могила", подумал я про себя.

К нам уже спешил какой-то толстяк в мундире, обильно украшенном золотым позументом, который смотрелся на нем как седло на свинье. Он потел, несмотря на прохладный ветер, и нервно вытирал лысину шелковым платком.

— Магистр Кроу! Какая честь! — затараторил он, кланяясь так низко, что я испугался, как бы у него не лопнули штаны на заднице. — Мы не ждали... То есть, ждали, конечно, но не так скоро! Комендант Брюс, к вашим услугам! Все готово к инспекции!

Кроу проигнорировал приветствие, пройдя мимо толстяка, как мимо тумбочки.

— Где объект 7-Б? — спросил он, не поворачивая головы.

Толстяк побледнел, его щеки затряслись.

— Э-э-э... Магистр, там... небольшая заминка. Внештатная ситуация. Прорыв на третьем горизонте. Твари из Глубины, миграция сезонная... Мы потеряли две бригады и взвод охраны. Сейчас запечатываем шлюз, маги ставят барьер, но...

— Отлично, — перебил Кроу, и в его голосе я услышал удовлетворение. — Значит, тестовый полигон готов. Живые мишени.

Он схватил меня за плечо своей железной хваткой и толкнул к обрыву, где виднелась платформа грузового подъемника.

— Брюс, дай мне отряд смертников. Десять человек. Самых бесполезных, у кого срок казни на этой неделе. И оружие. Любое.

***

Спуск на подъемнике занял вечность. Мы падали в бездну с тошнотворной скоростью. Стены шахты, освещенные редкими магическими фонарями, проносились мимо, сливаясь в серую полосу. Воздух становился тяжелым, горячим, насыщенным металлической пылью, которая оседала на зубах.

Вместе с нами спускались десять «добровольцев». Те самые смертники. Это был сброд. Отребье. Люди с пустыми глазами, в которых не осталось даже страха, только тупая покорность скота, идущего на бойню. На них были рваные робы, на ногах — кандалы, которые звенели при каждом движении клети. Им раздали оружие: ржавые кирки, дубинки, пару коротких мечей с зазубринами.

Я стоял в углу, вцепившись в решетку побелевшими пальцами, стараясь не отсвечивать. На мне теперь была казенная куртка из грубой кожи — подарок от интенданта — и те самые сапоги, снятые с мертвого надзирателя. Я проживал все это от третьего лица. Я не был магом, я не был воином. Я был менеджером среднего звена, попавшим в самый адский тимбилдинг в истории.

Клеть дернулась и остановилась, ударившись о буферы. "Третий горизонт", послышалось сверху.

Железные ворота шлюза были погнуты, словно в них били тараном. Металл был разорван, как бумага. Из-за них доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: скрежет хитина о камень, многоголосый вой и влажное, ритмичное чавканье.

Кроу вышел первым. Он поднял руку, и ворота, скрипя и осыпая ржавчину, начали медленно расходиться в стороны, открывая путь во тьму.

— Вперед, — скомандовал он смертникам. Голос был тихим, но перекрыл шум боя.

Те не шелохнулись. Один из них, одноглазый детина с татуировкой паука на шее, сплюнул густую мокроту под ноги магу.

— Да пошел ты, колдун. Мы туда не пойдем. Лучше уж ты нас здесь спали. Хоть быстро будет. Ты нас всех не положишь.

Кроу даже не повернулся к нему. Он достал из складок мантии платок и промокнул невидимую пыль с перчатки.

— Бунт? — спросил он скучающим тоном. — Как банально. Согласно пункту 412 Устава о каторжных работах, отказ от выполнения приказа в зоне боевых действий карается...

Магистр сделал ленивый жест пальцами. Одноглазый детина вдруг схватился за горло. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Он открыл рот в беззвучном крике, и из него повалил густой черный дым. Через секунду его кожа начала чернеть и осыпаться пеплом, словно он сгорал изнутри, но одежда оставалась целой. Это длилось пять секунд. — Пять секунд. Бжик — и списание, — одними губами прошептал я. Перед глазами плясали алые пятна интерфейса, не в силах классифицировать увиденное. Это был не скилл. Это была казнь, возведенная в абсолют. На полу была кучка праха, над которой парила пустая роба.

— Срок закончен, — констатировал Кроу. — Следующий? Или все же приступим к работе? Кто выживет — получит двойную пайку и ночь в лазарете.

Остальные девять человек, бледные как смерть, молча, трясущимися руками перехватили свое жалкое оружие и шагнули в темноту за воротами.

Магистр медленно повернул ко мне свою безликую маску. В прорезях полыхнуло голубое, неживое пламя, яркое, как сверхновая в этом склепе. Воздух вокруг него всё ещё дрожал, насыщенный остаточной магией смерти, а частички пепла, бывшего секунду назад человеком, оседали на его плечи, как черный снег. — А ты, — его голос прозвучал не в ушах, а прямо в затылке, вибрируя холодной сталью, — следуй за мясом. Наблюдай. Твоя задача — найти идеальный сосуд среди этого хаоса, пока их не разорвали. У тебя всего одна попытка, Призыватель. Ошибешься — и я не просто оставлю тебя здесь. Я разберу твою душу на лоскуты, чтобы выяснить, какого цвета у твоего жалкого сбоя изнанка.

Мы вошли в туннель. Свет давал только парящий рядом с Кроу шар, выхватывая из темноты куски бойни. Разорванные тела шахтеров. Перевернутые вагонетки с рудой. Следы когтей на камне — глубокие борозды, в которые можно было засунуть кулак.

Впереди, в большом зале, где разрабатывали жилу, движение было повсюду.

Твари. Они напоминали помесь кротов и скорпионов, увеличенных до размеров волкодава. Покрытые бурым хитином, с мощными передними лапами-лопатами и длинными хвостами, заканчивающимися ядовитым жалом. Их было десятка три. Они пировали. Доедали остатки предыдущей бригады.

Увидев нас, стая замерла. Десятки фасеточных глаз, светящихся в темноте тусклым зеленым светом, уставились на свежее мясо.

— Кротокрысы, — равнодушно прокомментировал Кроу, словно мы были в зоопарке. — Мутировавшая фауна. Обычное дело для нижних уровней. Ну же, Призыватель. Работай. Пока твоих «щитов» не съели.

Смертники закричали. Это был крик отчаяния, переходящий в безумие. Они бросились в бой, понимая, что позади — смерть, а впереди — хоть призрачный, но шанс забрать кого-то с собой.

Бой был коротким и жестоким. Ржавые кирки отскакивали от хитина со звоном. Твари были быстрыми. Они прыгали, сбивали людей с ног, рвали плоть когтями. Жало на хвосте пробивало грудную клетку насквозь с противным хрустом.

Я стоял, оцепенев. Кровь брызгала во все стороны, превращая пол в каток.

— Выбирай! — рявкнул Кроу мне на ухо. — Кого ты усилишь? Человека? Спасешь одного, чтобы он умер через минуту?

Я лихорадочно сканировал поле боя. Усилить ? Зачем? Мой взгляд метался. Трупы. Кровь. Твари.

И тут я увидел его.

Один из кротокрысов, самый крупный, с более темным, почти черным панцирем, покрытым шрамами, держался чуть в стороне. Он не ел. Он наблюдал. Альфа. Он отшвырнул более мелкого сородича от куска мяса ударом лапы метров на пять.

В моей голове щелкнул: Если я усилю тварь?

Вспомнил крысу. Чумного Пожирателя. Он уничтожил надзирателя. Он стал "спасителем". Враг моего врага — мой... инструмент?

— Я выбираю... его, — я указал дрожащим пальцем на крупного кротокрыса.

Кроу замер. Маска повернулась ко мне.

— Монстра? Ты хочешь усилить врага?

— Я хочу сменить руководство в их стае, — прохрипел я, чувствуя, как на лице появляется кривая, безумная улыбка.

Я вытянул руку. Клеймо на ладони полыхнуло жаром, словно в руку вбили раскаленный гвоздь.

— [Длань Милосердия]!

Золотой луч, чистый и прекрасный, ударил в грязный, окровавленный хитин.

Тварь взвизгнула. Её тело выгнулось дугой, словно в припадке эпилепсии. Хитин затрещал.

Началось.

Кротокрыс начал расти. Его панцирь лопался с сухим треском, и из-под него лезли новые, шипастые пластины, покрытые слизью. Передние лапы удлинились, когти превратились в ятаганы. Хвост утолщился, жало на конце стало похожим на костяной гарпун. Глаза налились красным инфернальным светом.

Он стал в три раза больше своих сородичей. Танк из хитина и ярости.

Остальная стая замерла. Они почувствовали перемену. Инстинкт подсказал им, что иерархия рухнула, и появился новый доминант.

«Союзник», издал рев, от которого с потолка посыпались камни. И бросился... не на людей. Он бросился на своих. На всех.

Он врубился в стаю, как шар для боулинга в кегли. Удар лапой — и два обычных кротокрыса разлетелись на куски зеленой жижи и хитина. Удар хвостом — еще один нанизан на жало, как жук на булавку.

Это была бойня внутри бойни. Фарс в прямом эфире. Смертники, оставшиеся в живых (трое из десяти), жались к стенам, не веря своим глазам, молясь всем богам сразу.

— Интересно, — прошептал Кроу. В его голосе звучало искреннее научное любопытство, как у энтомолога, наблюдающего за битвой муравьев. — Ты создал не просто сильного монстра, ты создал тирана. Нестандартно.

Через минутгу все было кончено. Мой мутант стоял посреди зала, по колено в зеленых потрохах. Он тяжело дышал, из пасти капала пена. Вокруг валялись растерзанные трупы его сородичей и людей.

Он повернул голову к нам. Красные глаза встретились с голубым пламенем маски Кроу.

Тварь сделала шаг в нашу сторону.

— Теперь он хочет поиграть с нами, — спокойно констатировал Магистр. — Время действия навыка?

— Еще семь минут, — ответил я, глядя на таймер в интерфейсе. Горло пересохло.

— Отлично. У нас есть пару минут, чтобы проверить его устойчивость к боевой магии.

Кроу поднял руку. Воздух вокруг него сгустился, запахло озоном.

Из ладони мага вырвался луч ослепительно-белого пламени. Он ударил в грудь мутанта. Хитин зашипел, плавясь, вонь горелого мяса заполнила туннель, но тварь не упала. Она заревела и бросилась в атаку, продираясь сквозь огонь, как сквозь воду.

— Резист к термическому урону повышен на 200%, — бормотал Кроу, ставя щит одной рукой, а другой продолжая жарить тварь. — Регенерация тканей... ускорена.

Удар когтистой лапы пришелся в магический барьер. По залу прошла ударная волна, сбившая меня с ног. Барьер замерцал, но выдержал.

Кроу развлекался. Он тестировал монстра, как лаборант тестирует крысу под током. Он кидал в него молнии, ледяные копья, сгустки тьмы. Мутант ревел, истекал ихором, терял конечности, но продолжал атаковать с яростью берсерка. Мой бафф держал его на ногах там, где любое другое существо уже превратилось бы в пепел.

Наконец, таймер пискнул в моей голове.

**[Действие навыка завершено.]**

Тварь споткнулась. Её размеры начали резко уменьшаться, словно из воздушного шара выпустили воздух. Хитин, раздутый магии, обвис, мышцы сдулись, превращаясь в тряпки. Откат был мгновенным и жестоким.

Кроу опустил руку. Пламя погасло.

— Эксперимент завершен.

Он сделал легкое движение пальцем. Тонкое, едва заметное лезвие из сжатого воздуха снесло голову уменьшившемуся, обессиленному мутанту. Тело рухнуло в грязь.

Кроу повернулся ко мне.

— Ты принят, — сказал он. — У нас много работы. А этих, — он кивнул на выживших, — в лазарет. Я держу слово.

***

Следующая неделя превратилась в размытое пятно из крови, маны и отчетов. Меня поселили в крохотной каморке в административном крыле шахт. Условия были спартанские: жесткая койка, стол, стул и магический светильник, который жужжал, как рассерженный шмель.

Но была еда. Нормальная еда из офицерской столовой. Мясо, которое было мясом. Хлеб без опилок. Овощи. После тюремной баланды это казалось пиром богов, хотя желудок первое время болел, не привыкший к нормальной пище.

На третий день я нашел лабораторию Кроу. Точнее, меня туда пустили, чтобы я «изучал бестиарий». Пока Магистр был занят вскрытием очередного трупа, я бродил между стеллажами. Мой взгляд упал на полку с конфискатом. Всякий магический хлам, отобранный у заключенных.

Среди прочего там лежала небольшая сфера из мутного стекла, внутри которой клубился серый туман.

**[Сфера Души (Низкий ранг)]**

**[Описание: Одноразовый артефакт некромантов. Позволяет удержать душу в теле на 60 секунд после смерти.]**

Мои руки сработали быстрее мозга. Старая привычка, да «авось пригодится. Или загоню барыге», — подумал я, и сфера исчезла в глубоком кармане моей казенной куртки. Я даже не чувствовал вины. В аду нет воровства, есть перераспределение ресурсов.

Остальное время я «тренировался». Кроу выдал мне арбалет.

— Твой навык требует касания или прямой видимости. — И это самая уязвимая деталь механизма. Учись не сдохнуть.

Я учился. Получалось паршиво. За неделю я не стал Рэмбо. Мои руки дрожали, я не мог натянуть тетиву без кряхтения, а болты летели куда угодно, только не в мишень. Моя [Сила] поднялась с 3 до 4. Это всё равно было смешно. Я оставался офисным планктоном, которому дали оружие. Я попадал в цель только если она была размером с сарай и не двигалась.

— Ты безнадежен как воин, — констатировал инструктор, старый наемник со шрамом. — Твоя единственная тактика — прятаться за спинами и молиться.

Зато с монстрами получалось лучше. Кроу разработал «Узду Покорности». Ошейник с рунами. Сам по себе он работал плохо — очень сильные твари сожгли бы руны своей волей. Но под моим баффом простые твари не могли сопротивляться.

Мы создали отряд. Два пещерных волка, один тролль (тупой как пробка, но сильный) и пара гигантских пауков.

***

В конце недели Кроу вызвал меня. Его кабинет был похож на операционную, совмещенную с библиотекой.

— Садись, Самсон.

Он развернул карту. Трехмерная проекция уходила глубоко вниз.

— Мы здесь. Третий, четвертый горизонт. А нам нужно сюда. Девятый горизонт. «Колыбель».

— Что там? — спросил я, чувствуя холодок.

— Источник Истинного Эфира. И Древний Страж. Церковь боится туда лезть. А мы пойдем.

— Это самоубийство, — сказал я. — Мой навык работает 10 минут. Если ошейники откажут...

— Риски приемлемые. Награда — контроль над рынком маны всего континента.

— Что я получу? — спросил я. Голос дрогнул. Я старался звучать как жесткий переговорщик, как мой бывший босс Виталий Петрович, но внутри у меня все сжалось в ледяной комок. Я блефовал. У меня не было карт. Если он скажет «нет» — он просто убьет меня.

— 1% от добычи, — сказал Кроу. — И жизнь.

— 5%, — выпалил я.

Кроу замер. Глаза маски сузились. В комнате повисла тишина, в которой я слышал, как колотится мое сердце. Тук-тук-тук. Словно молотком по ребрам. Пот потек по спине ручьем. «Сейчас он меня сожжет. Просто испепелит за наглость».

— Я... я иду в авангард, — продолжил я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — Я рискую шкурой. Я — ключ. Без меня ваши ошейники — мусор. 3%. И полное списание грехов. Чистые документы. Гражданство. И доступ к архивам Ордена. Я хочу знать, как работает Призыв.

Кроу молчал минуту. Я перестал дышать.

— 1%, — сказал он наконец. — И доступ уровня «Бета». Справедливо. Но если ты струсишь там, внизу... я лично сделаю из тебя зомби-слугу.

— По рукам, — выдохнул я, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения. Я выжил. Я продал себя подороже.

***

Глава 6

«В аниме или романах герои спускаются в подземелья ради прокачки. Чтобы стать сильнее, найти легендарный меч и спасти принцессу. А я спускаюсь, потому что меня смывают. Как упрямый засор в трубах мироздания. Судя по улыбке Кроу, моя роль в этой партии — не „Герой“ и даже не „Танк“. Я — расходник. Грязная работа, нулевой соцпакет, зато карьерный рост — стремительно вниз. Ниже только второстепенные персонажи, у которых даже нет имен».

— Из мыслей Самсона перед спуском на Десятый горизонт

Утро в Шахтах Скорби начинается не с кофе, не с пения птиц и уж точно не с ласковых лучей солнца. Оно начинается с того, что твой организм, как старый, заглохший зимой «жигули», пытается завестись с третьей попытки, отплевываясь болью, судорогами и желанием сдохнуть прямо сейчас, чтобы не вставать.

Я разлепил глаза. Потолок моей каморки, вырубленной в скале на административном уровне, нависал надо мной серым, давящим надгробием. Влажный камень был покрыт сетью мелких трещин, похожих на варикозные вены старого мира. В углу мерно, с противным электрическим зудом, гудел магический кристалл-светильник. В его мутной глубине уже начали появляться черные прожилки истощения — верный признак того, что скоро он погаснет, и мне придется писать заявку на замену, которую будут рассматривать три недели. Местная бюрократия работала хуже, чем Почта России в новогодние праздники.

Впрочем, я и сам чувствовал себя как этот кристалл. Истощенным. Треснувшим. Почти пустым.

Я сел на жесткой койке, набитой слежавшейся соломой, которая воняла плесенью и мышиным пометом. Тело отозвалось хрустом суставов, громким, как пистолетные выстрелы. Каждое движение сопровождалось тупой, ноющей болью в ребрах — пламенный привет от паладина Валериуса. Интересно, как там этот сияющий ублюдок? Наверняка пьет нектар, полирует свой меч и спасает котят, пока я гнию здесь, в жопе мира.

Ошейник на шее, мой новый элемент гардероба от кутюр «Тайный Орден», был холодным, как лед. Гладкий черный металл плотно обхватывал горло. Я знал: стоило пульсу участиться от страха или гнева, как он тут же нагреется, обжигая кожу и напоминая: я на поводке. Я — не партнер. Я — актив. И этот актив должен знать свое место, иначе его спишут.

Пошатываясь, как матрос после месячной попойки, я подошел к осколку зеркала, приклеенному к стене на сопли какой-то светящейся слизи. Из мутного, искаженного отражения на меня смотрел незнакомец. Впалые щеки, покрытые жесткой недельной щетиной, темные круги под глазами, похожие на грим для дешевого фильма ужасов. Губы потрескались до крови. Но хуже всего были волосы. На висках, среди темно-русых прядей, отчетливо, нагло проступало серебро.

Седина. В двадцать пять лет.

— Отлично выглядишь, Самсон, — прохрипел я своему отражению, сплевывая в жестяной таз вязкую слюну с отчетливым привкусом ржавого железа. — Свеж, бодр, эффективен. Краше только в гроб кладут, и то, предварительно подкрасив.

— Система, статус.

Перед глазами всплыли строчки интерфейса. Они были красными, мигающими, раздражающими, как уведомления о просроченных кредитах и пропущенных платежах по ипотеке.

[Здоровье: 38/85 (Хроническая усталость, Недолеченные травмы)]

[Мана: 12/60 (Восстановление замедлено)]

[Дебафф: «Тень Шахт» (Ур. 2). Ваша воля подавляется окружающей средой. -10% к сопротивлению страху. Эффект: «Слуховые галлюцинации».]

— Двенадцать маны... — простонал я, массируя виски. — На один полноценный бафф не хватит. Я сухой, как лист.

На столе, поверх стопки отчетов о расходе магической пыли, с тихим хлопком материализовался пергамент. Он дымился, края тлели фиолетовым огнем, оставляя на столешнице черные следы. Приказ Магистра.

«Подготовка к спуску на Десятый горизонт. Объект: Демон-падальщик (Класс: Impus). Задача: Тестирование предельной проводимости сигнала. Время сбора: 1 час.»

Десятый горизонт. Зона Омега. Место, которого нет на официальных картах. Я сглотнул вязкий ком. Час. У меня есть всего час, чтобы собрать снаряжение для собственного самоубийства. И если я опоздаю хоть на минуту, Кроу пустит меня на алхимические ингредиенты без всякого сожаления.

Я вышел в коридор. База Магистра Кроу на четвертом горизонте напоминала муравейник перед грозой, только вместо муравьев здесь были люди с ампутированной надеждой. Солдаты чистили оружие с маниакальной тщательностью, маги нервно курили трубки, выпуская разноцветный дым.

Мне нужно было подкрепиться. На пустой желудок умирать обидно, да и мана восстанавливается быстрее, если в крови есть глюкоза. Я зашел в офицерскую столовую. Громкое название для пещеры с длинными деревянными столами и чадящими факелами. Здесь царила жесткая, кастовая иерархия, похлеще, чем в любой тюрьме.

У дальней стены, на возвышении, ели маги Ордена — у них было вино в хрустале и жареное мясо на фарфоре. Ближе к входу сидели наемники — грубые мужики, пропахшие потом, кожей и дешевым табаком. Рабы и чернорабочие ели в коридоре, сидя на корточках, как животные.

Я взял помятый оловянный поднос и получил порцию какой-то серой каши, по консистенции напоминающей цемент, с куском жилистого мяса неизвестного происхождения (надеюсь, это был кротокрыс, а не прошлый повар, который пропал два дня назад).

Я сел за отдельный стол в углу. Никто не садился со мной. Вокруг меня образовалась зона отчуждения. Для магов я был «мусором» и «однодневкой», для наемников — «предателем рода человеческого», который якшается с монстрами и носит ошейник, как собака.

— Эй, «Погонщик», — раздался хриплый, насмешливый голос.

Я поднял глаза, не переставая жевать безвкусную массу. Напротив меня, грохнув кружкой о стол, плюхнулся лейтенант наемников по кличке Шрам. Огромный, лысый, с лицом, похожим на старый башмак, который долго жевала собака.

— Слышал, вы идете вниз? — он кивнул на мой поднос, словно это была моя последняя трапеза. — На самое дно? К Папочке в гости?

— Слухи здесь распространяются быстрее чумы, — буркнул я. — Тебе-то что, Шрам? Завидуешь карьерному росту?

Наемники за соседним столом загоготали. Шрам оскалился, показывая гнилые, спиленные пеньки зубов.

— Там никто не выживает, парень. Десятый горизонт — это кишка Дьявола. Туда уходят, но оттуда не возвращаются. Слушай, деловое предложение. Отдай мне свои сапоги сейчас. Они хорошие, кожаные, с мягкой подошвой. А тебе они через два часа не понадобятся. Мертвецам обувь жмет. А я за тебя свечку поставлю Темной Матери.

Я посмотрел на его ухмылку. Наглую, самоуверенную. Мне захотелось воткнуть вилку ему в глаз. Но я сдержался. Эмоции — это роскошь.

— Оставь свечку себе, Шрам, — ответил я, вставая и забирая поднос. — Она тебе пригодится, когда мои «питомцы» проголодаются, и я "случайно" забуду закрыть загон на ночь. Ты ведь знаешь, что тролли любят мясо с душком?

Он перестал улыбаться. Его рука дернулась к ножу на поясе, но он замер. Я был собственностью Кроу. Трогать меня — значит подписать себе смертный приговор. Я ушел, чувствуя спиной его тяжелый, полный ненависти взгляд.

Я спустился на минус второй уровень, в царство логистики. К складу интенданта. Здесь было холоднее, чем наверху. Воздух стоял тяжелый, затхлый, пропитанный запахом плесени, старой бумаги и крысиного яда. Бесконечные ряды стеллажей уходили во тьму, заваленные ящиками, бочками и тюками. Здесь можно было найти все: от меча героя до костей дракона.

За высокой конторкой, похожей на крепостную стену из свитков, восседал Скримп. Гуль-полукровка. Существо с серой, лоснящейся кожей, похожей на сырую глину, и пальцами... О, эти пальцы. Длинные, узловатые, с желтыми когтями, они напоминали корни старого, ядовитого дерева. Он что-то жевал — судя по влажному хрусту, это была чья-то фаланга — и пересчитывал медные монеты, складывая их в идеальные столбики.

— Мне нужно три комплекта рунических кандалов класса «А», — начал я с порога, стараясь звучать уверенно, как топ-менеджер. — Два флакона «Слез Виверны» для экстренного восстановления маны и «Узда Покорности» модификации МК-4.

Я положил список, подписанный (подделанный мной, но кто проверит?) печатью Кроу, на стол. Скримп даже не поднял головы.

— Класса «А» нет, — проскрипел он голосом, от которого ныли зубы. — Только по спецразнарядке с тремя печатями Казначейства. «Слезы» выпили боевые маги на поминках лейтенанта Борга вчера вечером. А МК-4 на консервации в секторе семь. Там сейчас гнездо ядовитых пауков. Приходи через неделю.

— Скримп, — тихо сказал я, наклоняясь над конторкой так близко, что почувствовал запах гнили изо рта гуля. — Мы идем на Десятый. С Кроу. Через сорок минут. Это не просьба. Это приказ.

Гуль зевнул, демонстрируя ряд острых, как иглы, зубов. — У меня отчетность, призыватель. Форма 2-Б не заполнена. Нет подписи — нет оборудования. Порядок есть порядок. Без порядка мы — звери.

Он был непробиваем. Бюрократ 80-го уровня с пассивным навыком «Каменная задница». Я понял, что угрозы не сработают. Нужна взятка. То, от чего он не сможет отказаться.

Я сунул руку в карман. Там лежал мой последний трофей из прошлой жизни. Я вытащил ручку. Синюю шариковую ручку Parker. Дешевая корпоративная модель с логотипом логистической фирмы, но здесь, в мире перьев и чернил...

Я нажал на кнопку. Щелк. Стержень выехал. Нажал еще раз. Щелк. Стержень спрятался. Идеальный механизм.

Глаз Скримпа дернулся. Сорока увидела блестяшку. — Что это? — просипел он, подаваясь вперед.

— Вечное перо гномов с Запада, — соврал я, не моргнув глазом. Мой голос стал вкрадчивым, искушающим. — Технология Забытых. Не требует чернил сто лет. Пишет на любой поверхности. Даже на мокрой коже дракона. Идеально для отчетов в полевых условиях. Никаких клякс.

Рука гуля, похожая на паука, потянулась к ручке. Жадность боролась в нем с осторожностью, и жадность побеждала нокаутом. — Дай посмотреть...

Я отдернул руку. — Я отдам её тебе, Скримп. Насовсем. А ты сейчас же оторвешь свою костлявую задницу от стула, найдешь мне эту чертову коробку с МК-4, достанешь «Слезы» из своей личной заначки (я знаю, она у тебя есть под полом) и спишешь кандалы как «утерянные в бою».

Гуль облизнул губы длинным синим языком. — А если я позову стражу и скажу, что ты украл её?

— Тогда я пойду к Кроу. И скажу ему, что в прошлый четверг ты списал три ящика мана-кристаллов как «брак», а на самом деле продал их контрабандистам. И поверь, Магистр проверит твою память раньше, чем ты успеешь сказать «инвентаризация».

Через десять минут я вышел со склада, нагруженный ящиками. Я потерял последнюю вещь из дома. Но я получил два флакона синей, светящейся жидкости. «Слезы Виверны». Токсичный допинг. Восстанавливает 100% маны мгновенно, но вызывает привыкание и разрушает печень быстрее, чем дешевая водка. То, что нужно для суицидальной миссии.

Ящики весили килограммов сорок. Кроу не станет их нести, это не царское дело. А если я буду тащить их сам, то сдохну от истощения до начала ритуала. Мне нужны были носильщики. Одноразовые помощники.

Я направился в «Псарню». Так называли блок смертников. Вонь ударила в нос задолго до того, как я подошел к решетке. Концентрированный аромат немытых тел, гниющих ран, страха и испражнений. В большой общей камере сидело человек тридцать. Убийцы, дезертиры, насильники. Отбросы, которым дали выбор: плаха или Шахты.

Когда я подошел к решетке, гул голосов стих. — Мне нужны двое, — сказал я громко, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Крепкие. Несущие груз. Награда — двойной паек, табак и списание недели срока каторги.

Из глубины камеры, расталкивая остальных, вышел здоровяк. Пахан. Лицо похоже на кусок сырого мяса, нос сломан, на лысом черепе татуировка паука. — А че так мало, начальник? — прохрипел он, подходя вплотную к прутьям. — Мы тут не грузчики. Мы воины. Хочешь наших людей — плати золотом. Или пусть твоя мамка таскает.

Он протянул руку сквозь прутья, пытаясь схватить меня за грудки. Остальные загоготали. Смех был злым, лающим. Я не отшатнулся. Я положил руку на свой пояс. На пульт управления шоковыми рунами, встроенными в пол камеры.

— Воины? — переспросил я холодно. — Я не вижу воинов. Я вижу мясо, которое забыли утилизировать.

Я повернул ручку на пульте. На максимум. ТРЕСК. Разряд синей дуги прошел по решетке и полу камеры. Вспышка озарила перекошенные лица. Вопль тридцати глоток слился в один звук. Люди рухнули на пол, корчась в судорогах. Пахана отшвырнуло назад, он бился в конвульсиях, пуская пену, из ушей шел дым.

Я держал кнопку пять секунд. Ровно столько, чтобы сломать их волю, но не убить. Мертвые носильщики бесполезны. — Достаточно, — я выключил ток. В воздухе запахло озоном и палеными волосами.

— Я повторяю предложение. Двойной паек. Табак. И вы выйдете из этой клетки на прогулку. Кто?

Тишина. Потом шевеление в углу. — Я... я пойду... — прохрипел огромный лысый детина, который первым смог встать на четвереньки. Его звали Гор. Бывший гладиатор подпольных арен. У него был взгляд быка — тупой, но сильный. — И я... — из другого угла выполз тощий парень с бегающими глазами. Томас. Вор-домушник. Он выглядел самым слабым, но я заметил его руки — длинные, ловкие пальцы. Они могут пригодиться для тонкой работы с замками.

— На выход, — скомандовал я. — Гор, берешь ящики. Томас, несешь факелы и инструменты. Двинулись.

Мы встретились с Кроу у спуска на Восьмой горизонт. Магистр даже не посмотрел на моих спутников. Для него они были мебелью, которая умеет ходить. — Опаздываем на две минуты, — бросил он, глядя на карманные часы. — Догоняй.

Лифт закончился на седьмом уровне. Дальше, в чрево горы, вела только винтовая лестница, вырубленная в скале. Мы спускались в «Мертвую зону». Восьмой уровень был памятником гордыне. Сто лет назад здесь была процветающая шахта гномов. Они бурили слишком глубоко и жадно. Теперь из стен торчали гигантские, ржавые шестерни размером с дом. Трубы, толщиной с туннель метро, переплетались как змеи.

И кости. Кости были везде. Но не просто лежали — они были сплавлены с металлом и камнем. Я прошел мимо черепа, который врос в зубчатое колесо. Казалось, камень потек как вода, поглотил людей, а потом мгновенно застыл.

— Техномагический коллапс, — прокомментировал Кроу, заметив мой ужас. — Прорыв энтропии. Реальность здесь нестабильна. Не отставайте. Если попадете в «карман времени», состаритесь и рассыплетесь в прах за секунду.

Мы шли по узкому мостику над бездной. Вдруг воздух перед нами пошел рябью. Гравитация изменилась — мелкие камни полетели не вниз, а вбок. — Стоять! — рявкнул Кроу. Перед нами была аномалия. Прозрачная сфера, внутри которой время шло вспять. Я видел, как капля воды падала, а потом летела вверх.

— Томас, — сказал Кроу. — Кинь туда факел. Вор дрожащей рукой бросил горящий факел в сферу. Как только дерево коснулось границы аномалии, оно мгновенно истлело, превратилось в труху, а потом снова стало веткой, но уже сухой и мертвой.

— Обойдем, — решил Магистр. — Гор, прижмись к стене. Если заденешь ящиком аномалию — останешься без рук.

Мы протискивались по карнизу. Гор сопел, ящик скрежетал о камень. Я чувствовал, как волоски на руках встают дыбом от статического напряжения. Томас начал сходить с ума. Он бормотал молитвы, его глаза бегали. — Мама... я помыл руки... почему у стен есть зубы? — Заткнись, Томас! — шикнул я. — Смотри под ноги!

Мы прошли Восьмой. Начался спуск на Девятый. Воздух стал густым, как кисель. Каждый вдох давался с боем. Гравитация здесь казалась сильнее. Ошейник на моей шее начал нагреваться. В ушах появился звон — тонкий, на грани ультразвука. Мы подошли к огромным воротам, перекрывающим вход на Десятый. Черная плита в три человеческих роста, покрытая инеем.

— Заперто, — Гор толкнул створку плечом. — Механизм заржавел. Или сплавился. Кроу посмотрел на часы. — У вас три минуты. Я не буду тратить ману на механику. Открывайте, или я использую ваши головы как таран.

Я подбежал к панели управления. Древние рычаги, шестеренки. Всё забито окаменевшим маслом. — Гор! Тяни рычаг! Томас! Сюда! Гор навалился всем весом. Мышцы вздулись. Металл застонал. — Стопор! — крикнул Томас. Его глаза блестели безумием, но руки вора помнили работу. — Там штифт! Нужно выбить! Томас пролез в узкую щель между шестернями, рискуя быть раздавленным. — Давай, крысеныш! Звон металла. Удар. Еще удар. — Есть! — взвизгнул Томас. Рычаг подался. Ворота дрогнули и с чудовищным скрежетом начали расходиться. Из щели пахнуло таким древним, концентрированным ужасом, что у меня подогнулись колени. Это был запах Бездны.

Мы ввалились внутрь, как мешки с песком. Ворота за нашей спиной захлопнулись с грохотом, похожим на удар грома.

Зал Десятого горизонта. Идеально гладкие стены, покрытые вязью тошнотворных, спиральных рун. Пол с желобами, сходящимися к центру. И клетка. В ней сидело Существо. Низший демон. Impus Vulgaris. Серая кожа, длинные конечности, отсутствие лица — только вертикальный разрез, зашитый скобами. Он дрожал.

— Разворачивайте оборудование, — приказал Кроу. — Самсон, черти круг призыва. Гор, расставь свечи. Томас... держи инструменты.

Началась рутина. Производственная драма в аду. Я ползал по полу на коленях, вымеряя линии пентаграммы мелом. Мои руки тряслись. В голове звучал шепот. Это был не дебафф шахты. Это был Демон. Он влез мне в голову.

«Менеджер...» — шепот был липким, как холодный слизняк. «Ты думаешь, ты лучше их? Ты такой же вор. Ты воровал скрепки в офисе. Ты воровал накладные. Ты крыса, Самсон. Офисная крыса, которая думает, что стала волком».

Я моргнул. На секунду мне показалось, что вместо Гора стоит Виталий Петрович, мой бывший босс. Его лицо было содрано. — Отчеты, Самсон! Где квартальный отчет?! Ты уволен! — Иди к черту! — я тряхнул головой, разбрызгивая пот. — Это глюки.

— Криво! — голос Кроу хлестнул как кнут. — Линия ушла на три градуса. Если контур прервется, твоя печень вытечет через уши. Переделывай.

Я стер линию рукавом. Мана была на нуле. Я достал флакон «Слез Виверны». — Ну, за здоровье, — я сорвал пробку и залпом выпил синюю жижу. Это было как глотнуть кислоты. Огонь прошел по пищеводу, ударил в желудок, и тут же взорвался в мозгу ледяной ясностью. Мана скакнула вверх. [12 -> 112/60 (Переполнение)]. Но руки затряслись еще сильнее, а из носа пошла кровь.

Томас в углу начал хихикать. Он царапал стены ногтями, сдирая кожу. — Они здесь... они хотят выйти... жуки под кожей... — Томас, заткнись! — рявкнул Гор. — Он не заткнется, — спокойно сказал Кроу. — Его рассудок сломлен. Он шумит.

Кроу щелкнул пальцами. Голова Томаса дернулась назад под неестественным углом. Хруст шейных позвонков прозвучал громче скрежета ворот. Тело обмякло. Гор выронил свечу. Я замер с мелом в руке. — Продолжаем, — бросил Магистр, переступая через труп. — У нас график.

Круг был готов. Я зашел в клетку и надел на демона ошейник. Это стоило мне двух новых седых прядей — тварь пыталась откусить мне пальцы, шипя проклятия на мертвом языке.

— Фаза два, — скомандовал Кроу, отходя в безопасную зону. — Бафф. Максимальная мощность. Не жалей маны. Выжги себя, если придется. Мне нужен пик. Абсолют.

Я встал за алтарь. Передо мной был дрожащий демон. Справа — труп Томаса. Слева — перепуганный насмерть Гор с дубиной.

Я поднял руку. Клеймо загорелось белым огнем, питаясь переполненной маной и «Слезами». — [ДЛАНЬ МИЛОСЕРДИЯ]!

Золотой луч, густой, как расплавленное солнце, ударил в клетку. То, что произошло дальше, было не магией. Это был боди-хоррор. Демон не просто вырос. Он начал выворачиваться наизнанку. Трак-трак-трак. Звук ломающихся костей. Ребра прорвали кожу, став броней. Из спины вырвались шипы. А лицо... скобы вылетели как шрапнель. Вертикальная пасть раскрылась до груди. Внутри крутилась фиолетовая воронка тьмы.

Ошейник на шее твари раскалился добела. — Босс! Перегрузка! — заорал я. — Ментальное давление превышает норму на 400%! ДЗЫНЬ. Звук лопнувшей струны. Ошейник разлетелся на куски. Ментальный контроль исчез.

Демон — трехметровый кошмар из лезвий — встал. Клетка раздвинулась под его плечами. Он был свободен. Он повернул голову к Гору. Гор, мой «танк», взревел от животного ужаса и ярости обреченного. Он бросился вперед, замахиваясь ломом. — СДОХНИ, ТВАРЬ!

Удар лома был страшен. Он мог бы убить медведя. Железо со звоном врезалось в плечо демона. Демон даже не пошатнулся. Лом согнулся буквой «Г». Тварь медленно, с издевательским любопытством, повернула голову к месту удара. — Плохо... — прошелестело в воздухе. Удар когтистой лапы был ленивым. Просто отмашка. Гор отлетел к стене, врезался в неё спиной, ломая кладку. Он сполз вниз, кашляя кровью. — Ноги... — прохрипел он, пытаясь встать на колени, которые были вывернуты назад.

Демон шагнул к нему. Цок. Цок. Он взял Гора за голову одной рукой. Поднял над полом. Гор болтался, суча сломанными ногами. — Мясо... теплое... ХРУСТ. Голова Гора лопнула в кулаке монстра, как гнилой помидор. Тело упало на пол.

Я остался один. — Кроу! — заорал я, пятясь за алтарь. — Это не эксперимент! Это бойня! Сделай что-нибудь! Кроу стоял в центре, скрестив руки. Он смотрел на часы. — Агрессия повышена на 400%, — пробормотал он. — Реакция отличная. Продолжай наблюдение, ассистент. — Какое к черту наблюдение?! Я следующий!

Демон повернулся ко мне. Воронка в его груди гудела. — Самсо-о-он... иди ко мне... Мы станем единым...

Он прыгнул. Телепортация через рывок. Я швырнул в него всё, что было. Флакон с кислотой (украденный у алхимиков). Пепел с алтаря. Даже пустую склянку из-под «Слез». Кислота зашипела на хитине, разъедая броню, но демон даже не замедлился. Когти ударили в алтарь, за которым я прятался, срезав верхушку камня в сантиметре от моего носа. Каменная крошка посекла лицо. Я перекатился, вжимаясь в пол. Демон навис надо мной. Я видел бездну в его пасти. Я чувствовал дыхание смерти. «Вот и всё. Конец карьеры».

И только тогда Кроу вмешался. — Достаточно.

Не было ни вспышек, ни грома. Он просто оказался рядом. Кроу поднял левую руку. И поймал запястье демона в полете. Тварь, усиленная моим SS-баффом, способная рвать сталь и камень, застыла. Демон ревел, напрягая все свои неестественные мышцы. Пол под ногами Кроу пошел трещинами, но сам маг не сдвинулся ни на миллиметр. Он держал монстра весом в полтонны, как взрослый держит ребенка. Грубая, абсолютная физическая сила.

— Разочаровывает, — скучающим тоном произнес Магистр. — Столько шума, столько биомассы, а КПД минимален. 300% усиления, и это всё, что ты можешь, Самсон?

ХРУСТ. Кроу сжал пальцы. Кость демона, толщиной с рельс, превратилась в пыль внутри плоти. Тварь взвыла — звук был таким жалким и тонким, что у меня заныли зубы. Маг небрежным движением кисти, словно выбрасывал использованную салфетку, швырнул трехметрового монстра в центр зала, прямо на пульсирующие руны.

— Ты... — я выполз из-под обломков алтаря, сплевывая серую каменную крошку вперемешку с кровью. Меня трясло.

— Ты мог остановить его сразу! В первую же секунду! — мой голос сорвался на визг, эхом отражаясь от гладких стен. — Гор... Томас... Ты просто стоял и смотрел! Ты скормил их ему! Зачем?!

Кроу даже не посмотрел в мою сторону. Он медленно стянул перчатку с левой руки, брезгливо отряхнул её от невидимой пыли и снова надел, расправляя каждый палец. Спокойно. Методично. На фоне скулежа сломанного демона это спокойствие выглядело чудовищным.

— Не «зачем», а «для чего», ассистент. Учись задавать правильные вопросы, если хочешь дожить до аванса.

— Они были людьми! Я их нанял!

— Они были дровами. Сырыми, дешевыми дровами, которые нужно было разжечь, — равнодушно бросил Магистр, шагая к центру зала. Тени вокруг него сгустились, словно ластясь к ногам хозяина. — Магия Бездны инертна, Самсон. Она капризна. Она не реагирует на сухие формулы и твои кривые линии мелом. Ей плевать на геометрию. Ей нужна эмоция. Пиковая. Предельная.

Он остановился над демоном и посмотрел на меня своими горящими голубыми глазами.

— Животный ужас Гора, когда он понял, что умрет. Безумие Томаса, когда его рассудок лопнул. Твоя паника, которой сейчас пропитан каждый сантиметр этого зала. Это не побочный эффект трагедии. Это топливо. Необходимый ингредиент. Эфир — гурман, Самсон. Он не течет по сухим трубам. Он любит густой, горячий коктейль из адреналина и свежей крови. Если бы я вмешался раньше, мы бы получили просто труп демона. А теперь... теперь воздух здесь настолько наэлектризован смертью, что нам даже не придется стучать в дверь. Она уже открыта.

Кроу медленным, театральным движением достал из-под мантии кинжал. Это было не оружие боя. Это был ритуальный инструмент: лезвие из черного вулканического стекла, матовое, жадное, словно вырезанное из куска застывшей ночи.

— Я не собираю армию, идиот, — его голос звучал пугающе спокойно на фоне хрипов умирающего демона. — Мне не нужны солдаты. Я сильнее любой армии, которую способен родить этот мир. Мне не нужны клыки. Мне нужен телефон.

— Что?.. — я тупо моргнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

— Твой навык, Самсон. Ты видишь в нем только «+300% к Силе». Но [Длань Милосердия] усиливает суть. Она расширяет канал связи существа с его родным планом. Этот демон — падальщик. Обычно его писк не слышен даже в соседней комнате Бездны. Но сейчас... Сейчас он под твоим баффом. Его метафизическая глотка расширена до размеров туннеля. Сейчас он орет так, что его слышат на самом дне мироздания.

Он перехватил кинжал обратным хватом, нацелив острие в то место, где у твари судорожно билось черное сердце.

— Кричи, тварь, — прошептал Кроу с улыбкой вивисектора. — Звони Папочке. Скажи, что мы здесь.

Удар. Черное стекло вошло в плоть без звука. Кроу провернул лезвие.

[ААААААААААА!!!]

Это был не звук. Это был удар кузнечным молотом по стеклу реальности. У меня лопнули барабанные перепонки. Кровь горячими струйками потекла по шее. Стены зала пошли глубокими трещинами, из которых брызнул ядовито-фиолетовый свет. Гравитация просто вышла из чата. Меня оторвало от пола. Камни, мои инструменты, капли крови Гора — всё это медленно поплыло вверх.

Из разорванной груди демона ударил луч. Тьмы. Абсолютной. Он пробил потолок пещеры, пробил ткань бытия.

Портал открылся. Это выглядело так, словно кто-то прожег сигаретой дыру в реальности. И оттуда подуло абсолютным холодом.

И оттуда ПОСМОТРЕЛИ.

Это был не глаз. Это было Внимание. Чудовищное, тяжелое Сознание размером с галактику сфокусировалось на нашей крошечной пещере. Как человек, который смотрит на инфузорию.

Меня скрутило. Я схватился за голову, чувствуя, как череп готов взорваться. Я видел себя — жалкого муравья. Я видел всю свою жизнь: офис, украденные скрепки, смерть Гора. Всё это казалось ничтожным. Я чувствовал, как моя личность начинает распадаться на атомы, растворяясь в этом Взгляде.

«ВИЖУ...» — прогрохотало прямо в мозгу. Голос звучал как скрежет тектонических плит. «ТЫ... ЗДЕСЬ... МАЛЕНЬКИЙ... МАЯК...»

Оно тянулось к нам. Щупальца, сотканные из математической невозможности, полезли в наш мир.

— Сброс! — рявкнул Кроу.

Он сделал резкое движение кистью. Лезвие воздушного резака снесло демону голову. Голова отлетела. Крик оборвался. Источник сигнала был уничтожен.

БАМ. Портал схлопнулся с грохотом вакуумной бомбы. Гравитация вернулась. Нас швырнуло на пол. Сверху дождем посыпались камни и внутренности.

Тишина. Я лежал в грязи, в луже чужой крови. Кроу стоял надо мной, вытирая кинжал платком. Он улыбался. Впервые.

— Сигнал прошел, — тихо сказал он. — Качество связи идеальное. Они знают, где мы.

Перед глазами всплыли кроваво-красные строки Системы.

[Внимание! Критический контакт!] [Установлена связь с Высшей Сущностью (Ранг: ??? / Владыка Глубин).]

[Получена метка: «Взгляд Бездны».]

[Описание: Вы соединили два мира. Вы позвонили в дверь, которую нельзя открывать. И теперь тот, кто живет внутри, хочет выйти.]

Кроу спрятал кинжал и повернулся ко мне. — Вставай. Не валяйся в грязи. Это был пробный звонок. У нас целый список номеров. И мы дозвонимся до каждого.

Я поднялся, шатаясь как пьяный. Я смотрел на спину Магистра. Там, где еще час назад жили страх и сомнения — теперь было выжженное поле. Там остался только пепел. Во мне что-то умерло. Та часть меня, которая была менеджером, которая боялась. Она сдохла, раздавленная взглядом Бога.

Я вытер кровь с лица рукавом. Вкус был соленым и металлическим.

«Я запомню это, Кроу», — подумал я, и мои мысли текли холодно и ясно, как жидкий азот. — «Ты думаешь, я батарейка. Но ты забыл одно правило: тот, кто контролирует связь, контролирует и генерального директора. Я выживу. И однажды я дозвонюсь до того, кто придет именно за тобой. И я буду держать трубку до тех пор, пока они не обглодают твои кости добела».

— Иду, босс, — вслух сказал я. Мой голос был мертвым.

Я поплелся к выходу, чувствуя, как невидимый Взгляд все еще сверлит мне спину. Мы разбудили Бездну. И она обязательно перезвонит.

Глава 7

Мир не просто плыл. Он расслаивался.

Контуры предметов двоились и троились, накладываясь друг на друга со смещением, словно текстуры в наспех скомпилированной инди-игре, запущенной на сгоревшей видеокарте. Стены коридора пульсировали, камень дышал, а факелы на стенах оставляли за собой длинные, размытые шлейфы, похожие на битые пиксели. Звуки долетали до меня с задержкой, словно пинг подскочил до трех тысяч миллисекунд: я слышал шаги, когда ноги уже опускались на пол, и слышал собственное дыхание уже на выдохе.

Но мне было плевать на лаги. Мне было плевать на то, что графика мира пошла по швам.

Я чувствовал себя не просто живым. Я чувствовал себя Непобедимым.

Мы шагали к грузовому подъемнику — массивному железному монстру в конце коридора Сектора Испытаний. Кроу шел впереди, цокая подкованными каблуками по камню. Его черная мантия развевалась, идеально отглаженная, без единой пылинки, словно он только что вышел из химчистки, а не из камеры пыток. Он привычно игнорировал мое существование, даже не оглядываясь. Он был уверен, что сломал меня. Что превратил меня в послушную, выпотрошенную куклу, в овощ на ножках.

«Наивный, самовлюбленный NPC», — подумал я, и губы сами растянулись в безумную, широкую ухмылку. Кожа на щеках натянулась, и засохшая корка крови — маска, оставшаяся после контакта с Бездной, — с сухим треском лопнула.

Я смотрел на мир не глазами. Я смотрел через интерфейс.

Он глючил, да. Строки плясали дикую джигу, накладываясь друг на друга, цвета инвертировались, превращая привычное серо-синее меню в кислотный психоделический трип эпилептика. Системные сообщения сыпались водопадом, но текст был исковеркан, словно кодировка слетела к чертям собачьим. Какие-то иероглифы, куски двоичного кода, обрывки фраз на латыни. Но самое главное, самое сладкое, было в правом верхнем углу, в графе «Мана».

Там, где раньше жалко мигали позорные цифры 0/60, обозначающие мою никчемность, теперь горел он.

Символ ∅.

Мой воспаленный мозг, только что пропущенный через мясорубку ментального контакта с первородной Тьмой, выдал единственно верную, как мне казалось в том безумном угаре, интерпретацию.

Это не ноль. Это не отсутствие. Это — «Уроборос». Змея, кусающая свой хвост. Символ бесконечного цикла, замкнутого совершенства. Или, может быть, это стилизованная восьмерка, упавшая на бок, но искаженная чужеродным, непостижимым шрифтом Древних Богов?

Бесконечность. Анлимит. God Mode.

Бездна не выпила меня, как планировал этот чокнутый ублюдок. Она не сожрала мой разум. Она переполнила меня. Я стал сосудом. Я стал проводником. Я теперь не батарейка АА, которую можно выжать и выбросить. Я — гребаный чернобыльский реактор в момент расплавления активной зоны.

Адреналин ударил в голову шампанским, смешанным с нитроглицерином. Я чувствовал, как под кожей бегут не просто нервные импульсы, а потоки чистой энергии. Казалось, стоит мне чихнуть — и этот каменный бункер разлетится на атомы.

— Эй, Кроу! — окликнул я его. Мой голос прозвучал странно: звонко, с металлическим эхом, словно я говорил в пустой цистерне.

Магистр подошел к решетке подъемника и нажал массивный рычаг. Где-то в глубине шахты застонали шестерни, загремели цепи — музыка индустриального ада, под которую мы спускались в преисподнюю. Пол дрогнул, и клеть начала медленный подъем.

— Замолчи, — бросил он через плечо, даже не удостоив меня поворотом головы. Его голос был сухим и скучающим, как у лектора, читающего один и тот же курс в сотый раз. — Я анализирую данные опыта. Твой мозг сейчас явно бесполезен. Чудо что ты жив. Постарайся не фонить своими примитивными эмоциями, ты сбиваешь настройки моих артефактов.

Я тихо рассмеялся. Звук отразился от железных стен, звуча как скрежет затупленного ножа по запотевшему стеклу.

— Данные устарели, босс. Ты смотришь на кэшированную версию страницы. Ты пропустил критическое обновление системы. Патч 2.0: «Возмездие».

Кроу завис, как старый компьютер. Его плечи чуть напряглись. Он медленно, с грацией хищника, повернулся ко мне. Голубые магические огни в прорезях его маски сузились, фокусируясь на моем лице. Он почувствовал перемену. Не в магии — он был слишком самоуверен, чтобы сканировать «мусор» постоянно, — а в тоне. Тон забитого раба, умоляющего о пощаде, сменился тоном коллектора, пришедшего выбивать долги с процентами.

— О чем ты бормочешь, 237-й? — холодно спросил он. — У тебя бред? Побочный эффект от ауры?

Я расправил плечи. Боль в сломанных ребрах исчезла. Хроническая усталость, мучившая меня месяцами, испарилась. Я чувствовал, как сила распирает меня изнутри, требуя выхода, как пережатый пожарный шланг.

— Я о том, что контракт расторгнут в одностороннем порядке по причине грубого нарушения условий эксплуатации сотрудника, — я поднял правую руку, направляя раскрытую ладонь ему прямо в центр груди, туда, где под мантией билось его черное сердце.

Клеймо «Трус» на моем запястье и старые, уродливые ожоги от магии горели, но теперь это казалось мне не позором, а знаками отличия. Корпоративными наградами за выслугу лет в аду. Ачивками за прохождение хардкорного уровня.

— Ты думал, что я просто «раб»? Просто «саппорт»? — я сделал шаг вперед. — Я — Читатель Тысячи Сюжетов. Я тот, кто изучил все злодейские ходы в манге и комиксах. И я только что прочел спойлер к твоей смерти.

В моей голове уже выстроилась идеальная, сверкающая схема убийства. Я видел её как чертеж. Сейчас я волью в него столько баффающей энергии, столько концентрированного «милосердия», что его магические каналы не просто перегорят — они лопнут, как перекачанные шины фуры на трассе.

В интерфейсе перед глазами всплыла иконка навыка. Она была искажена, покрыта рябью, но я узнал её. [ДЛАНЬ МИЛОСЕРДИЯ]. Теперь она горела не золотым, а ослепительно-белым, цветом сверхновой звезды.

— [ДЛАНЬ МИЛОСЕРДИЯ]! — заорал я, вкладывая в этот крик всё накопившееся за месяцы унижение, всю боль, всю ненависть к этому миру. — РЕЖИМ: ОВЕРДРАЙВ! МАКСИМАЛЬНЫЙ ВЫХОД! СДОХНИ!

Я ментально потянул рычаг, срывая предохранители. Я открыл шлюзы своей души нараспашку. Я ожидал цунами. Я ожидал, что мир побелеет, что стены лифта расплавятся, что Кроу закричит в агонии, когда его плоть начнет пузыриться от переизбытка. Я ожидал отдачи, которая отбросит меня к стене.

ПШИК.

Звук был тихим, сухим и невероятно обидным. Как будто кто-то попытался зажечь отсыревшую спичку о мокрый коробок. Или как звук открываемой банки дешевой теплой газировки, из которой давно вышел весь газ. Слабый, жалкий выдох умирающего воздуха.

Ни луча света. Ни золотого сияния. Ни грома небесного. Никаких спецэффектов. Даже искорки не проскочило.

Моя рука осталась просто рукой — грязной, дрожащей конечностью с обломанными ногтями, глупо повисшей в воздухе. Я стоял в позе героя из комикса, но без суперсилы.

В интерфейсе мигнуло серое, скучное, как бухгалтерский отчет, окошко. Стандартное системное сообщение, сопровождаемое противным, скрежещущим звуком «Дзынь» — точно таким же, какой издавала древняя Windows 98, когда ты пытался открыть битый файл с порнографией на дискете.

[Ошибка выполнения 0x000000null] [Цель отсутствует.]

Я стоял с вытянутой рукой, глядя на ладонь. Безумная улыбка сползла с моего лица медленно, кусками, как плохо приклеенные усы на детском утреннике, под которыми обнаружилось лицо испуганного ребенка.

— Э?.. — выдавил я, моргая. Глюки интерфейса на секунду замерли, словно издеваясь. — В смысле?

Я щелкнул пальцами. Ничего. Еще раз. И еще. Я начал трясти рукой, как будто это был заглохший пульт от телевизора.

— Длань! Длань! Давай же! Ну! Работай, тварь! Хил! Бафф! Хоть что-нибудь! Система?!

Ничего. Пустота. Глухая тишина. Там, где раньше, пусть и на самом дне, плескалось озерцо маны, теперь простиралась выжженная пустыня. Вакуум. Я тянулся к силе, но пальцы сжимали лишь воздух. Это напоминало фантомную боль в ампутированной руке: ты отчаянно пытаешься пошевелить пальцами, которых больше нет.

Кроу стоял неподвижно. Мое «нападение» не вызвало у него даже рефлекторной дрожи. Он наблюдал за жалкими попытками высечь искру с брезгливой, научной скукой. В холодном свечении его глаз не было ни гнева, ни страха. Только разочарование энтомолога, понявшего, что пойманный жук — не редкий эндемик, а обычный прусак.

Затем он медленно, без замаха, шагнул ко мне. ХРЯСЬ. Это была не магия. Это была старая добрая физика. Тяжелая оплеуха от высокоуровневого персонажа. Жесткая кожаная перчатка с металлическими вставками впечаталась в лицо. Хруст ломающегося хряща прозвучал громче, чем мой крик.

Я отлетел назад, врезался затылком в железную решетку лифта так, что в глазах вспыхнули искры, и сполз на пол, хватая ртом воздух. Из глаз брызнули слезы, смешиваясь с кровью, хлынувшей из разбитого носа. Мир снова поплыл, но теперь от банального сотрясения.

Магистр навис надо мной, закрывая собой тусклую лампу под потолком. Он выглядел огромным, черной скалой. Он не был зол. Он был разочарован, как учитель математики, чей ученик-кретин после года репетиторства заявил, что дважды два — это пять.

— Дефект, — констатировал он ровным голосом. — Живое, ходячее, фантастическое недоразумение.

Он схватил меня за грудки и рывком вздернул на ноги, прижимая к решетке. Второй рукой он ткнул пальцем в пространство перед моим лицом, прямо в мой висящий в воздухе интерфейс. Он, как маг высокого уровня и администратор системы этого проклятого места, прекрасно видел чужие проекции.

— Ты видишь это? — его палец уперся в мерцающий символ ∅. — Ты, кусок необразованного мяса, ты хоть понимаешь, что это значит на языке Древних? Я хрипел, пытаясь сфокусировать взгляд. Кровь заливала рот. — Бес... бесконечность... — прошамкал я разбитыми губами. — Сила...

Кроу рассмеялся. Коротко, лающе. — Бесконечность? О, боги... — он покачал головой. — Это не бесконечность, кретин. Это Пустота. Это Н-о-л-ль. Ничто. ПШЫК.

Он приблизил свою маску к моему лицу. Я чувствовал холод, исходящий от металла.

— Бездна не наполнила тебя. Она выжгла тебя. Она забрала всё. Твой источник не просто пуст — он уничтожен. Стенки резервуара разрушены. Ты теперь как ведро без дна. Сколько бы маны в тебя ни вливали, она не задержится ни на миллисекунду. Ты больше не можешь проводить ману. Ты не можешь генерировать ману. Ты даже не можешь быть целью заклинания поддержки. Ты — дырка от бублика в магическом плане реальности. Ты — Д-е-ф-е-к-т.

Я висел в его хватке, а ноги волочились по полу. Смысл его слов доходил до меня медленно, как боль от глубокого ожога третьей степени. Сначала шок, потом отрицание, а потом — агония осознания.

Я не всемогущ. Я не избранный. Я не маг. Я теперь даже не человек. Я — Недоразумение. Бракованный девайс, с которого слетела прошивка, и который теперь годится только на то, чтобы подпирать дверь.

— Значит... я бесполезен? — спросил я тихо. Голос сломался. Надежда, окрылявшая меня минуту назад, рухнула, погребая под обломками остатки рассудка.

Лифт дернулся и остановился. Четвертый горизонт. Технический уровень. Двери с лязгом открылись. Кроу разжал пальцы, и я кулем рухнул на пол. Он брезгливо поправил манжету, стряхивая невидимую пылинку, словно касался зачумленного.

— Бесполезен? О нет, — в его голосе зазвучали ядовитые нотки. — Бесполезны сломанные вещи, которые можно починить. Бесполезен тупой нож, который можно заточить. А ты... ты — уникальный мусор.

Он вытолкал меня из лифта пинком под ребра. Я выкатился на каменный пол коридора, прямо под ноги проходящим стражникам в тяжелых латах. Те отшатнулись, с удивлением глядя на окровавленное тело.

— Встать! — рявкнул один из них, занося алебарду.

— Отставить, — лениво скомандовал Кроу, выходя из лифта. — Не пачкай оружие.

Магистр посмотрел на меня сверху вниз. Его сканеры снова заработали, голубые лучи пробежались по моему телу.

— Но ты прав в одном, — голос Кроу стал задумчивым, почти заинтересованным. — Ты не фонишь. Я тебя не чувствую. Оптически я тебя вижу, но магически... тебя здесь нет. Это... любопытно. Словно мир забыл прописать твое присутствие.

Он посмотрел на меня, как на лабораторную крысу, у которой вдруг отросли жабры вместо легких прямо посреди эксперимента.

— В «Штольню», — коротко бросил он стражникам.

Стражники переглянулись. Даже сквозь забрала шлемов читалось их замешательство. — В расход, Магистр? — уточнил старший смены, брезгливо хватая меня за шиворот и вздергивая вверх. — Казнить на месте?

— Нет. Слишком расточительно, — Кроу отвернулся, теряя ко мне интерес. — В Сектор переработки отходов. Сбросьте его в общий желоб. Пусть пока поживет там, с остальным биомусором. Посмотрим, сколько протянет организм с отрицательным магическим потенциалом в условиях высокой токсичности.

Он сделал паузу, словно что-то прикидывая. — Если не сдохнет от лучевой болезни или голода за неделю — приведите ко мне. Я хочу вскрыть его черепную коробку и посмотреть, осталась ли у него душа, или Бездна высосала и её, оставив только рефлексы.

Стражник кивнул и, перехватив меня поудобнее, поволок по коридору. Я не сопротивлялся. Сил не было. Я скреб носками ботинок по полу, оставляя за собой две длинные полосы в вековой пыли, иногда разбавляемые каплями крови.

— Кроу! — захрипел я, пытаясь повернуть голову. Шея болела адски. — Я все равно... Я доберусь...

— Ты все равно — ничто, — его голос догнал меня уже у поворота, эхом отражаясь от сводов. — Привыкай к этому статусу, Самсон. В мире магии ты теперь официально не существуешь. Ты — статистическая погрешность.

Меня тащили прочь от света магических ламп, от тепла, от запаха столовой, где, пусть и давали водянистую кашу, но это была еда. Меня тащили вниз, в технические кишки замка, туда, где трубы текли, где стены были покрыты черной плесенью, и где даже крысы передвигались перебежками, боясь быть съеденными чем-то более страшным.

Чем глубже мы спускались, тем сильнее становился запах. Это был не просто запах помойки. Это был аромат разложения самой реальности. Смесь гнили, серы, алхимических реагентов и застарелой смерти.

— Тяжелый, падла, — проворчал стражник, волочащий меня. — Жрать меньше надо было. — Да он пустой, как барабан, — хохотнул второй, идущий сзади. — Магистр сказал — пустышка. Значит, в нем весу — только кости да дерьмо.

Они распахнули тяжелую ржавую гермодверь с надписью «ШТОЛЬНЯ». За дверью гудела тьма. Это был широкий зев шахты, уходящей в неизвестность. Оттуда тянуло теплым, влажным смрадом, как из пасти больного дракона.

Меня подтащили к краю.

— Давай, герой, — стражник размахнулся. — Приятного полета. Передавай привет всем крысам и уродам.

Но в моей голове, сквозь боль, унижение, запах рвоты и полное, тотальное отчаяние, билась одна странная, парадоксальная мысль. Она была тонкой, как игла, но острой.

«Он меня не чувствует. Он сказал: "Я тебя не чувствую". Система не видит меня. Магия не видит меня. Сканеры показывают пустоту».

Я — Пустота.

А что делает вирус, который антивирус не может обнаружить, потому что у него нет сигнатуры? Что делает файл, который система считает удаленным, но который продолжает занимать место на диске?

Я сплюнул выбитый зуб на пол. Он со стуком упал в шахту первым. Я криво, окровавленным ртом, усмехнулся в темноту перед собой.

— Ладно, Кроу. Я — ошибка, — прошептал я. — Я — баг. А баги, если их не исправить вовремя... крашат всю систему к чертовой матери. И тебя вместе с ней.

Удар сапога в спину прервал мои размышления. Земля ушла из-под ног. Я полетел вниз, в объятия тьмы.

Глава 8

«Если ты думаешь, что достиг дна, значит, у тебя просто не хватает воображения. Или лопаты. В этом мире дно — понятие не географическое, а философское. И, судя по запаху, философия здесь пахнет сероводородом,протухшими мечтами и тем самым бутербродом, который ты забыл в школьном рюкзаке перед летними каникулами». — Из ненаписанные мемуаров Самсона

Полет длился недолго, но запомнился на всю оставшуюся — пусть и недолгую, как я тогда думал — жизнь. Это было похоже на спуск в аквапарке для мазохистов, спроектированном пьяным инженером-садистом: темная,склизкая труба, угол наклона в сорок пять градусов и полная, абсолютная неизвестность в конце. Я летел в полной темноте, ударяясь плечами о стыки древних каменных плит, сдирая кожу лоскутами и пересчитывая ребрами каждый, сука, выступ. Гравитация здесь работала честно, без всякой магии, просто и цинично швыряя мусор вниз.И я, бывший перспективный ассистент, а ныне — отход производства, летел навстречу судьбе со скоростью мешка с картошкой.

Мое прибытие в "Штольню" (Сектор переработки отходов) ознаменовалось громким, влажным шлепком, эхо от которого, казалось, разлетелось по всему подземелью. Я рухнул во что-то мягкое, податливое и теплое. И, к глубочайшему сожалению, это была не перина. И даже не стог сена, как в тех играх, где герой прыгает с башни и выживает.

Я замер, боясь пошевелиться. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она была густой, осязаемой субстанцией. Она наваливалась на плечи, забивалась в нос. Она давила на уши ватной, мертвой тишиной,прерываемой лишь далеким, ритмичным капаньем воды и странным, чавкающим звуком где-то слева. Казалось,сама тьма жует что-то склизкое, причмокивая от удовольствия.

— Система, свет, — прохрипел я по привычке, пытаясь сглотнуть вязкий, горький ком в горле. Тишина. Никакого отклика. Ни привычного голубого свечения интерфейса, ни бодрого голоса помощника. — Ах да... — я сплюнул вязкую жижу, попавшую в рот (на вкус она напоминала окислившуюся медь и протухшие яйца). — Я же теперь «Дефект». Ведро без дна.

Я попытался сесть. Тело болело так, словно меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, но забыли пару деталей. То, на чем я лежал, подозрительно пружинило под руками. Оно было неоднородным,бугристым. В нос ударил такой букет ароматов, что у меня мгновенно заслезились глаза, а желудок попытался катапультироваться через горло. Пахло гнилым мясом, едкими алхимическими отходами, вековой плесенью и фекалиями. Это был концентрированный, выдержанный веками запах разложения цивилизации.

Моя рука нащупала что-то твердое рядом с бедром. Длинное, гладкое, холодное... Пальцы скользнули по знакомому шаровидному суставу. Кость. Бедренная кость, судя по размеру. Человеческая. Или эльфийская — в темноте не разберешь, да и гниют все одинаково. — Отличное начало, — пробормотал я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом и начинают жить своей жизнью. — Уютно, атмосферно, соседи тихие. Никто не сверлит стены в семь утра. Мечта интроверта.

В этот момент перед глазами все-таки вспыхнул интерфейс. Но это был не тот привычный, аккуратный список статов, к которому я привык наверху. Это была агония кода. Окна накладывались друг на друга, текст был перевернут, цвета сменились с успокаивающего нейтрально-синего на тревожный грязно-серый цвет помех старого телевизора.

[Ошибка синхронизации][Пользователь: Н/Д][Статус: ∅ ]

— И что это ∅ такое? — нервно усмехнулся я, глядя на мерцающий, дергающийся символ. — Это что, шутка разработчиков? Пасхалка для лузеров?

Еще минуту назад, в лифте с Кроу, я, ослепленный адреналином, думал, что это бесконечность. Уроборос, знак абсолютной силы, змея, пожирающая сама себя. Но здесь, в куче дерьма, для такого пустого валенка, как я, все стало кристально понятно. Это не бесконечность. Это что-то пустое, как ноль. Дырка от бублика. Я не стал богом. Я стал ошибкой округления.

Где-то наверху, в непроглядной вышине, со скрежетом, похожим на стон умирающего дракона, открылся технический люк. В шахту упал луч тусклого, болезненно-желтого света, а следом посыпался мусор. Обломки досок, битое стекло, какие-то тряпки и густые потоки помоев. Этот мусорный дождь на секунду осветил мое пристанище.

Я сидел на вершине горы. Горы трупов.

Это были не свежие тела. Это был слоеный пирог истории Ордена. Мумифицированные, полусгнившие останки неудачных экспериментов, казненных рабов, сломанных химер и просто тех, кому не повезло перейти дорогу кому-то из Магистров. Сотни, тысячи тел, сваленных в огромный природный грот, дно которого терялось внизу и было залито черной, маслянистой жижей. «Штольня» оказалась не тюрьмой. Это была выгребная яма. Сюда сбрасывали всё, что не подлежало ремонту по гарантии.

— Вот тебе и здрасте, Самсон, — сказал я сам себе, вытирая лицо подолом рубахи, которая теперь была грязнее половой тряпки в привокзальном туалете Мухосранска. — Теперь я прям Царь Горы. Горы мертвецов. Карьерный пик, мать его.

Вдруг куча под моими ногами зашевелилась. Сначала я подумал, что это оползень — тела здесь лежали неустойчиво, и любое движение могло вызвать лавину из костей. Но потом из груды ребер и тряпья, метрах в пяти от меня, поднялась фигура. Сгорбленная, тощая, похожая на богомола-переростка. Существо медленно, с влажным хрустом позвонков, повернуло ко мне голову. Глаз не было — только бельма, затянутые молочной пленкой катаракты. Кожа серая, пергаментная, местами покрытая мокнущими язвами. На шее болтались остатки рабского ошейника, давно вросшего в мясо, образуя жуткое ожерелье из плоти и ржавого металла. Я подумал, что это «Голлум» из известной истории, только этот не искал кольцо. Он искал... обед. И, кажется, нашел.

— Кто здесь?... — прошипело существо. Голос звучал как скрежет камня по битому стеклу. Оно потянуло носом воздух. Длинным, обрубленным носом, похожим на свиной пятачок, пришитый хирургом-пьяницей. — Странно...— существо склонило голову набок, дергано, как любопытная хищная птица. — Не пахнет... Магией не пахнет...Душой не пахнет... Пустышка?

Из темноты, привлеченные голосом, начали появляться другие тени. Они выползали из нор в стенах, вылезали из-под груд мусора, спрыгивали с ржавых труб. Уроды. Калеки. Жертвы магических мутаций. У кого-то была третья рука, растущая из спины и живущая своей, явно недружелюбной жизнью. У кого-то вместо нижней челюсти шевелились склизкие щупальца, капая слюной. У кого-то голова была раздута до размеров арбуза и пульсировала синими венами. Это было ужасно, жутко, противно. Все нутро втянулось в тугой узел. Рвота подкатила к горлу от отвращения и застыла там комком желчи. Я оказался в цирке уродов, где зрители — это еда.

Впрыск адреналина ударил по нервам, как разряд дефибриллятора. Я напрягся всем телом, дрожь пробрала так глубоко, что я даже передернул плечами. Но именно это движение вывело меня из ступора и заставило начать срочный поиск оружия. Я медленно присел, стараясь не делать резких движений, не отрывая взгляда от слепых глаз «Голлума». И начал судорожно шарить по земле свободной рукой. Ощущение было ужасным: пальцы касались осклизлых частей тел, острых ребер, гнилых палок, чьих-то волос и бог знает чего еще. Нащупав что-то более или менее твердое и похожее на дубинку, я сжал пальцы. Я поднял предмет и перехватил его поудобнее,взвешивая в руке. Все еще не отводя взгляда. Внутри меня пульсировала одна лишь мысль: «Отвернешься — и умрешь. Покажешь спину — сожрут за секунду».

Пощупав немного эту «палку», я понял, что это чья-то берцовая кость, тяжелая и длинная, с остатками сухожилий. Обрадовавшись находке как родному брату, я медленно поднялся, сжимая ее до побеления костяшек.Оружие так себе, дробящий урон смехотворный, зато моральный эффект на высоте.

— Здравствуйте, — громко сказал я. Получилось слишком вежливо и нелепо для этой ситуации, словно я зашел в кабинет налогового инспектора, а не в логово каннибалов. Голос предательски дрогнул, но я продолжил, стараясь звучать увереннее, натягивая на лицо маску наглого менеджера. — У меня нет ничего ценного. Кроме скверного характера и сифилиса в терминальной стадии. Не советую пробовать, лечится долго и дорого.

Тощий «богомол» хихикнул. Звук был мокрым и булькающим, как будто в его горле кипела вода. Он шагнул ко мне. В его руке блеснул заточенный обломок ржавой арматуры. — Мы не брезгливые, пустышка. Мы здесь всё перерабатываем. Твоя кожа пойдет на заплатки для палатки. Твои жилы — на тетиву. А печень... печень мы съедим сырой, пока она еще теплая и дрожит.

Я отступил на шаг, пытаясь сохранить дистанцию, но нога предательски поехала по чьей-то склизкой грудной клетке. Я потерял равновесие. «Богомол» прыгнул. В другой жизни, в аниме или книге, я бы увидел красную траекторию атаки. Я бы успел скастовать щит или уклонение в красивом пируэте, попутно отпуская остроту. Но здесь, одну долгую, бесконечную секунду, я видел только грязное тело, летящее на меня, и ржавое железо,нацеленное минимум мне в горло, а максимум — в один из глаз.

Рефлексы не сработали... Я не был развит физически, не изучал боевые искусства, а последние годы тяжелее компьютерной мышки ничего не поднимал. Меня спасла банальная потеря равновесия. Я не стал блокировать удар — я просто падал. Я рухнул на спину, выставляя перед собой ногу по инерции, пытаясь хоть как-то отгородиться от угрозы. Каким-то чудом, дрыгая ногами как перевернутый жук, я даже немного лягнул нападающего в живот.Удар получился грязным, неуклюжим и совершенно неэффективным с точки зрения урона. Но физику никто не отменял. Тощий, не ожидавший сопротивления от жалкой «пустышки» и уже летевший в прыжке, наткнулся на мою ногу. Он отскочил от меня с воплем, потерял опору, а потом и вовсе зацепился своей кривой лапой за чьи-то торчащие ребра и покатился вниз по склону горы трупов, увлекая за собой лавину костей и проклиная всё на свете.Грохот осыпающихся останков эхом разнесся по пещере, заглушая его мат.

Остальные замерли, глядя то на укатившегося вожака, то на меня. — А он не прост, — пробасил тот, кого не было видно из темноты. Я кое-как поднялся, чувствуя, как дрожат колени, и попытался принять героическую позу (получилось скорее поза человека с острым приступом радикулита). — Простаки сюда не попадают, — ответил я,отряхиваясь от гнили и стараясь не думать о том, чьи останки я только что стряхнул с плеча.

Я блефовал. Их было более десятка. У меня была кость и пульс под двести. Шансы — никакие. Ноль. Null. Но тут произошло нечто странное. Один из мутантов, похожий на распухшую жабу с человеческим лицом, выдвинулся вперед. Его кожа была зеленоватой и покрытой бородавками, а глаза навыкате смотрели с тупой злобой. Он поднял руку. Его ладонь засветилась тусклым зеленым светом — слабая, деградировавшая, мусорная, но все еще смертельная магия яда. Он размахнулся, раздул щеки и швырнул в меня сгусток концентрированной слизи.

Я дернулся, пытаясь уклониться, но ноги вязли в трупах. Я не успел. Сгусток летел прямо мне в лицо. Я зажмурился, сжимая зубы до скрежета, ожидая ожога, адской боли, шипения плавящейся кожи и запаха собственного паленого мяса.

ШЛЕП.

Тишина. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги, и начал считать секунды до того момента, как мое лицо начнет стекать в ботинки. Одна. Две. Три...

Ничего. Никакой агонии. Никакого запаха паленой плоти. Только унизительное, влажное ощущение мокрой тряпки на лице. Словно в меня кинули не смертельным заклинанием, а использованным памперсом.

Я осторожно, с опаской сапера, перерезающего красный провод, открыл один глаз. Зеленая сопля густо стекала по моей щеке, собираясь каплей на подбородке, и шлепалась на и без того грязную рубашку. Жижа была мерзкой,липкой, невыносимо вонючей — смесь тухлых яиц, хлорки и дешевого химического стеклоочистителя. Но она не жглась. Она просто... погасла. Сдулась.

Как только магическая субстанция коснулась моей кожи, тошнотворное зеленое свечение исчезло, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Магическая структура заклинания, сложная вязь формул и намерений, лишенная подпитки целью, мгновенно распалась на составляющие. Грозная «Кислота Бездны» деградировала до обычной,безвредной органической слизи. По сути, в меня просто плюнули. Обидно, но не смертельно.

Перед глазами, поверх пляшущих помех, выскочило системное сообщение. Окошко дрожало и глючило, пытаясь обработать полученные данные, как калькулятор, который попросили поделить на ноль.

[Входящий урон: Магия (Яд)][Обработка...][Ошибка: Цель н.../null/undefined]

[Критический сбой расчета: Аргумент не найден]

[Негативный эффект: Кислотный плевок (Уровень 1) -> ОТМЕНА]

[Статус: 0 урона]

Я медленно, демонстративно вытер лицо рукой, размазывая слизь. Жаболюд смотрел на меня, выпучив свои и без того огромные глаза так, что они, казалось, держались только на честном слове и зрительных нервах. Его широкий рот открывался и закрывался без звука, напоминая рыбу, выброшенную на берег.

— Опять у Жабы осечка! — выкрикнул кто-то хриплый из темноты. — У него ствол кривой! — поддакнул другой гнусавый голос.

И смех покатился по округе, как камнепад. Он заражал все больше и больше участников этого уродливого собрания. Правда, смех этот был зловещим и жутким: бульканье, свист пробитых легких, скрежет зубов. Это смеялись не люди. Это смеялась сама яма, радуясь чужому унижению. Для этих существ, живущих в выгребной яме, любой провал ближнего был слаще меда. Я для них был просто развлечением, но Жаба, облажавшийся на глазах у всех, стал главным блюдом вечера.

— Ты... ты съел магию? — проквакал мутант с суеверным ужасом, глядя на мою руку. Он выглядел так, будто я только что на его глазах нарушил все законы физики, плюнул в душу Исааку Ньютону и станцевал на могиле Мерлина.

Я посмотрел на свою ладонь. Грязная, в зеленой слизи, но абсолютно целая. Розовая, неповрежденная кожа. Я перевел взгляд на гогочущих мутантов, и, несмотря на шум, почувствовал, как мои губы сами собой растягиваются в кривой, безумной улыбке. Это была не улыбка героя. Это была ухмылка человека, который понял, что пистолет у виска оказался водяным.

— Да, — сказал я громко, перекрывая гул толпы. — Я просто очень люблю французскую кухню.

В моей голове щелкнул переключатель. Громко, как рубильник на подстанции. Кроу сказал: "Ты — Null. Ты — дырка от бублика". Он думал, это проклятие. Он думал, что списал меня в утиль. Я и сам думал, что это слабость,инвалидность души. Но может, все-таки у меня есть способность в конце концов? Я не просто «сопротивляюсь». Я — ходячий сбой. Я — «Ошибка 404» для этого магического мира. А вдруг, любое заклинание, направленное на меня, теряет структуру, потому что ему не за что зацепиться? Мое тело для магии не существует. Я — вакуум. Я — диэлектрик в мире, где все состоит из электричества.«Ты не можешь ударить того, кого нет в базе данных»,— эта мысль ударила в мозг дофаминовым штормом.

Я начал смеяться. Сначала тихо, по-идиотски хихикая, потом громче, переходя на истерический хохот. Это был смех человека, который нашел чит-код IDDQD в игре, где его собирались забанить навечно.

— Эй, Жаба! — крикнул я, делая шаг вперед. Адреналин бурлил в крови, требуя действия. — А ну-ка, кинь еще разок! Мне нужно умыться, а воды горячей здесь, я смотрю, не дают! Давай, не жмись!

Мутанты все еще надрывали животы, но в их смехе появились нотки неуверенности. Мое поведение не вписывалось в скрипт «жертва впадает в панику». Из-под завала костей, хромая и держась за ушибленный бок,выбрался «Богомол». Он выглядел помятым, но агрессии в его позе поубавилось. Теперь в его бельмах читался осторожный интерес падальщика, который решает: добить или подождать, пока само сдохнет.

— Кто ты такой, мать твою? — спросил он, сплевывая черную слюну. — Обычные люди от этого дерьма растворяются до костей. Я видел, как от плевка Жабы плавились стальные наручники.

Я подбросил тяжелую берцовую кость в руке, чувствуя её приятный вес. Взгляд скользнул по уродливым лицам вокруг. Они ждали ответа. Им нужен был статус. Им нужен был ярлык. В этом мире ты либо хищник, либо еда,либо тот, кого боятся трогать.

— Я? — переспросил я, и голос мой стал вкрадчивым, низким. Я шагнул к «Богомолу» вплотную, нарушая его личное пространство, и, глядя прямо в его мутные глаза, не удержался от возможности вплести самую заезженную, самую пошлую фразу из всех боевиков 90-х.

— Я твой папочка.

Фраза была идиотской. Клишированной. Но здесь, в горе трупов, произнесенная человеком, вымазанным в ядовитых соплях, с окровавленной костью в руке, она прозвучала как приговор. Я расплылся в улыбке социопата — широкой, показывающей зубы, абсолютно лишенной тепла. — А теперь, детишки, ведите меня к главному.Папе нужно обсудить дела.

***

Жизнь на дне, вопреки ожиданиям, оказалась на удивление структурированной. Хаос, если дать ему достаточно времени, неизбежно самоорганизуется в диктатуру. У свалки были свои районы, свои неписаные законы и,конечно же, своя валюта. Золото здесь не котировалось — попробуй расплатиться золотым дублоном, когда у тебя цинга и выпадают зубы. Валютой здесь были «светляки» — фосфоресцирующие грибы, паразитирующие на гниющих останках магов. Они впитывали остаточный эфир из мертвых костей. Ими освещали норы, их даже ели,чтобы получить кратковременный наркотический «приход» и забыть, что ты живешь в дерьме.

Меня не трогали. Слух о том, что новенький унизил местного «химика» Жабу, разлетелся по системе стоков быстрее чумных крыс. Кличка прилипла мгновенно. Сначала кто-то хотел назвать меня «Странный», но тут же получил подзатыльник: слишком мягко. Здесь нужны имена, которые застревают в горле. Поэтому народ,обладающий извращенным чувством юмора, окрестил меня иначе.

«Жабовбатя».

Когда я впервые услышал это, мне захотелось удавиться. Звучало как никнейм пятиклассника, который только что открыл для себя интернет-троллинг. Но в этом месте, где сила измеряется способностью выжить после кислотного душа, это прозвище звучало как добротный дворянский титул. «Жабовбатя» — тот, кто заставил мутанта захлебнуться собственной магией. Для местных «Отбросов», чьи тела были исковерканы магическими выбросами, моя абсолютная «нормальность» и иммунитет казались чем-то запредельным. Или я себя так успокаивал, чтобы не сойти с ума от абсурда.

Я нашел себе убежище. Старый коллекторный узел, тупиковый, сухой и относительно чистый (если не считать пары высохших скелетов, которые я, вежливо извинившись, выкинул наружу — «выселение за неуплату ипотеки»). Я обустроил себе лежбище из тряпок, найденных на свалке. Мой быт напоминал жизнь Робинзона Крузо, если бы тот попал не на тропический остров с Пятницей, а в общественный туалет Чернобыля после аварии, и его единственным другом был бы солитёр.

Глава 9

Быть Героем — это не призвание. Это тяжелый, неблагодарный, грязный бизнес, больше похожий на управление скотобойней, чем на ту эпическую сагу, о которой поют в тавернах пьяные барды, никогда не державшие в руках ничего тяжелее лютни. Чернь, эта безликая биомасса, ежедневно толпящаяся у кованых ворот резиденции Ордена с протянутыми руками, видит лишь фасад: ослепительно сияющие латы, развевающиеся на магически созданном ветру плащи, отрепетированные перед зеркалом улыбки и спасение девственниц строго по расписанию, в перерывах между изысканными банкетами и закрытыми оргиями для элиты.

Они видят Свет. Но они слепы к Тени, которую этот свет отбрасывает. И слава Богам, что они слепы.

Они не знают подноготной подвига. Они не догадываются, сколько стоит полировка мифрила алмазной пылью, чтобы он сиял именно так — «божественно», вызывая у женщин трепет, а у детей — щенячий восторг. Они не представляют, сколько драгоценных очков характеристик нужно вложить в Харизму вместо Силы или Выносливости, чтобы убедить толпу, что очередное повышение налогов — это не способ покрыть расходы на элитное вино для Совета Магистров, а «священная жертва во имя Великой Цели и строительства Великой Стены против Тьмы».

Валериус стоял перед огромным ростовым зеркалом в своих покоях, расположенных на самом верху шпиля Цитадели Света. Комната была обставлена с тем сдержанным, агрессивным вкусом, который кричит о деньгах шепотом, но так пронзительно, что у простолюдина заложило бы уши и пошла кровь из носа. Гобелены из эльфийского паутинного шелка, на которых единороги попирали тьму (цена одного такого полотна могла бы прокормить небольшое семейство в течение года), ковры из шкур редчайших снежных барсов, камин из черного мрамора, в котором горели исключительно ароматические поленья сандала, привезенные контрабандой с Южных островов.

Его оруженосец, паренек лет девятнадцати по имени Дас, с вечно испуганными глазами побитой собаки и дрожащими руками, стоял на коленях перед своим господином. Он полировал левый наголенник Валериуса куском дорогого бархата. Мальчишка тер металл так усердно, словно от блеска этой железки зависела жизнь всей его семьи: больной чахоткой дочери и жены, которая стирала белье для солдатских казарм, чтобы заработать на лекарства. И, по сути, он был прав. Зависела. Валериус любил напоминать ему об этом.

— Левее, убогий, — лениво, почти скучающе бросил Валериус. Он даже не смотрел вниз, изучая свое лицо в зеркале. Его тон был ровным, холодным и острым, как лезвие бритвы, скользящее по нежной коже. — Там пятно. Видишь? Прямо на руне Защиты. Ты хочешь, чтобы защита Света дала сбой из-за твоей лени?

Дас замер, его руки затряслись еще сильнее, выронив бархат. Он тут же схватил его снова. — П-простите, милорд... Я не вижу... Оно чистое... Я клянусь, я тер его битый час...

— Ты смеешь спорить с моим Восприятием? — Валериус слегка повел плечом, и латная перчатка мелодично звякнула, напоминая звук взводимого курка. — Мой параметр восприятия — 85. Твой — дай боги, 3. Ты слепой крот, Дас. Кровь того упыря, которого я зарубил вчера в лесу, въелась в микротрещины гравировки. Если я выйду на площадь с грязным доспехом, люди подумают, что я не Паладин, а наемник. Чернь. А быть чернью — это грех, Дас. Ужасный грех. Ты ведь не хочешь быть грешником?

— Д-да, милорд! То есть нет, милорд! Сию минуту, милорд! — паренек вздрогнул, сжался в комок и начал тереть металл с такой скоростью, что костяшки его пальцев побелели, а дыхание стало свистящим.

Валериус хмыкнул и перевел взгляд на свое отражение. Безупречен. Имидж — это всё. Лицо мужественное, волевой подбородок, глаза цвета ясного неба после грозы, излучающие уверенность, праведность и платежеспособность. Он был не героем, а ходячим рекламным баннером. Живой иконой.

Но сейчас это идеальное, симметричное лицо, искажала тень. Дергающийся нерв под левым глазом портил картину. Взгляд Паладина скользнул в сторону, на массивный дубовый стол, заваленный картами и свитками. Там, на отдельной бархатной подушечке, лежал маленький, грязный, совершенно неуместный в этой роскоши предмет.

Это было ожерелье. Тонкая серебряная цепочка, грубо порванная в двух местах, с кулоном в виде зеленого листа, залитого дорогой эмалью. Буквы на листе были выведены тонкой вязью, напоминающей переплетение стеблей плюща. Первая буква «I» была инкрустирована крошечным, мутным изумрудом, который почти выпал из оправы.«I’Shtar». На древнеэльфийском диалекте это означало «Моя Душа» или, по другой, более страшной трактовке, «Последний Вздох». Дешевая поделка для туристов, которую продают в любой лавке на границе лесов. Но на этом серебре были бурые, засохшие, въевшиеся в металл пятна, которые не брала никакая бытовая магия очищения. Кровь эльфа.

Валериус отошел от зеркала, пнув Даса носком сапога, чтобы тот посторонился. Он встал над столом, глядя на украшение, как на ядовитую змею, готовую к броску. Предмет холодил его душу, пробивая ментальные барьеры и щиты от сглаза.

— Иштар... — прошептал он. Имя прокатилось по языку, сладкое и горькое одновременно, как скисшее вино.

Память услужливо, с садистской четкостью высокого разрешения (спасибо пассивному навыку «Абсолютная Память», который он получил. Очередная сцена из прошлого.

[Загрузка воспоминания: День Призыва. Локация: Зал Начала.]

Тот самый момент в Зале, когда воздух пах надеждой. Валериус стоял там, вне центра с золотой пентаграммой, но чувствуя, как Сила течет по его венам. Он чувствовал себя избранным. Он оглядел других призванных — этот скот, это стадо в джинсах и толстовках, которому предстояло стать фоном для его величия. Расходный материал.

И тогда он увидел её.

Иштар.

Она стояла чуть в стороне от общей серой массы, гордая, грациозная, как королева. Её уши были длинными и изящными, подрагивающими от каждого звука, фигура — совершенной. Кожаная броня обтягивала такие формы, которые вызывали желание. Интерфейс Валериуса мгновенно подсветил её золотой рамкой:

[Класс: Элитный Лучник]

[Раса: Высший Эльф]

[Потенциал: S]

[Роль: Дальний бой]

В голове Валериуса давно сложился пазл идеальной пати. Паладин-танк и Эльфийка-лучница. Это же классика жанра! Золотой стандарт. Они должны были стать дуэтом с обложки журнала «Герои Еженедельно». Он бы держал агро, принимая удары на свой сияющий щит, непробиваемый и вечный, а она бы поливала врагов смертоносным дождем стрел из-за его широкой, надежной спины. А вечерами, у костра, под лютню барда, она бы снимала эту броню, и он бы получал заслуженную награду...

Это было предрешено. Это было логично. Это было правильно.

А потом этот старый маразматик, Верховный Жрец, все испортил. И зачем он ему заплатил столько золота?

— Саппорт... — лицо Валериуса в настоящем времени исказила гримаса отвращения, словно он проглотил лимон вместе с кожурой. — Он отдал её Саппорту.

Самсон. Жалкий, сутулый червь в нелепой серой тряпке с какой-то идиотской надписью «Ī̴̛̩̽T̵̼̋̆͝ ̴̨̆̒C̶̓̿̚͜ō̵̬͗̊n̶̠̕f̸̨͋ ̷͇͐2̶̤̔0̸͍̈́2̸̯̌̃3̷̲̌̐» на груди. У него был взгляд побитой дворняги, осанка вопросительного знака и харизма мокрой мочалки, забытой в душевой общежития. И этому мусору отдали Ее? Элитного юнита? Жрец сказал: «Ему нужен куратор». Бред. Чушь собачья. Это была ошибка. Жрец просто был старым идиотом, который что-то напутал. Валериус не мог вмешаться тогда прямо в Зале. Протокол запрещал конфликты в Святилище, да и терять репутацию было глупо. Но он решил исправить ошибку Системы самостоятельно. В конце концов, Герои для того и существуют, чтобы исправлять несправедливость и перераспределять ресурсы в свою пользу.

Он вышел из резиденции через час после них. У ворот его догнал Гимли — коренастый гном в полном латном доспехе, гремящий как мешок с кастрюлями. Давний приятель Валериуса.

— Сэр Валериус! — пропыхтел гном, пытаясь подстроиться под широкий шаг паладина. — Вы куда? Нам нужно вернуться в Гильдию. Там заполнение анкет, вернуть задание ... Гильдмастер будет недоволен, если мы опоздаем.

Валериус даже не замедлил шаг. — Иди, Гимли, — бросил он через плечо. — Займись бумагами. Мне нужно провести... тактическую разведку местности. Соло.

— Но соло сейчас?! — возразил гном.

— Я — Паладин SS-ранга, — оборвал его Валериус ледяным тоном. — Для меня это пустяк. Проваливай в Гильдию.

Он знал, куда они пошли. Нуубо-лес. Локация для ясельной группы, песочница с пластиковыми лопатками. Он активировал навык [Скрытность]. Не профильный для Паладина, даже позорный для рыцаря, но он купил свиток. Цель оправдывала средства. Рыцарство — это для публики. Эффективность — для победы.

Он шел за ними по пятам, как тень, скользя между деревьями. Он видел, как этот неудачник Самсон спотыкался о корни, как он задыхался, пытаясь угнаться за эльфийкой. Видел, как Иштар закатывала глаза, глядя на своего подопечного, как она фыркала при каждом его неловком движении. О, он упивался её презрением к этому ничтожеству. Это грело душу. Она понимала. Она знала, что достойна лучшего. Что её место — рядом с Сияющим, а не с Убогим.

План Валериуса был прост и элегантен, как шахматная партия. Он шел впереди них, параллельным курсом, и зачищал дорогу. Он убивал волков, медведей — всех мобов выше 4-го уровня. Он оставлял им только мелочь — жалких гоблинов, слизней, крыс. Он хотел, чтобы они расслабились. Чтобы они почувствовали ложную безопасность. Чтобы они зашли поглубже. В Глухую Чащу, где мобы становятся злее, а агро-радиус шире.

Там он планировал устроить спектакль. Грандиозную постановку. Он бы «случайно» оказался рядом, когда на них напал бы кто-то серьезный. Например, Огр-Людоед (он видел следы одного такого неподалеку). Он бы позволил Огру размазать Самсона по дереву (увы, несчастный случай, такое бывает, мир жесток), а потом, весь в белом, вышел бы из кустов и спас Иштар. Красиво. Г-Е-Р-О-И-Ч-Н-О. Она бы плакала у него на груди, благодарная спасителю, осознавшая свою ошибку, и они бы вернулись в город героями, оставив труп неудачника гнить под кустом. Лут и опыт достались бы победителю. А Самсон... ну, кто вспомнит саппорта 1-го уровня?

Но этот идиот... этот дефективный «Саппорт»... он умудрился облажаться даже в песочнице.

Валериус использовал артефакт «Поиск существ», отвлекшись на стаю варгов 10-го уровня, чтобы зачистить периметр. Самой большой его проблемой было не пропустить удар, чтобы не поцарапать доспех. Он увлекся фармом.

Внезапный, истошный крик разорвал тишину леса. Это был крик не боли. Это был крик абсолютного ужаса. Крик женщины...

[Конец загрузки воспоминания]

Паладин сжал кулак, чувствуя, как цепочка Иштар впивается в кожу, прорывая тонкую ткань домашней перчатки. Кровь выступила на ладони, но он не чувствовал боли.

Он опоздал тогда. Всего на пару минут. Поляна была залита кровью. Не просто кровью — это было месиво. Трава была красной, словно ее покрасили кистью безумца-абстракциониста. Валялись части тела, внутренности, размотанные по кустам.

Посреди поляны бродил Хобгоблин. Но это был не обычный гоблин, которого можно убить пинком. Его мышцы рвали серую кожу, обнажая красное пульсирующее мясо, глаза горели инфернальным безумием, а изо рта капала пена вперемешку с кровью и... золотыми волосами. [Уровень: 15 (Элита)] Откуда в Нуубо-лесу Элитный Босс? Ошибка?

А рядом валялось... то, что осталось от Иштар. Ее прекрасное, совершенное тело, было разорвано пополам, как тряпичная кукла, попавшая в промышленный шредер. Лук сломан в щепки. Голова лежала отдельно, в луже грязи, и в ее остекленевших, широко распахнутых глазах застыло немое, детское удивление: «Как же так?...»

Валериуса накрыла ярость. Холодная, белая, стерильная ярость хирурга, у которого пациент умер на столе из-за ошибки пьяного анестезиолога. Его будущая жена, его трофей, его идеальный партнер по пати превратилась в кусок мяса для падальщиков. Его инвестиция обнулилась.

Он обнажил меч. Клинок запел, выходя из ножен, требуя компенсации. — [Святой Удар]!

Хобгоблин даже не успел среагировать. Валериус был быстрее мысли. Он разрубил тварь от плеча до паха одним слитным, идеальным движением. Монстр лопнул, как переспелый гнойник, обдав траву черной слизью и опытом.

[Получено опыта: 3]

Мелочь. Копейки.

Паладин стоял над трупом, тяжело дыша. Вопросы роились в голове, как осы. Почему? Как жалкий гоблин мог эволюционировать за секунды и убить Иштар? Он активировал навык.

[ОЦЕНКА]

Мир вокруг посерел. Посмертный анализ цели. Сухие факты, которые не умеют врать.

[Цель: Хобгоблин-Мутант (Мертв)]

[Причина мутации: Экстремальное внешнее магическое воздействие]

[Активные эффекты на момент смерти:]- «Ярость Берсерка» (Ур. 5)- «Кровавая Пелена»- «Длань Милосердия»

Валериус перечитал эти строки трижды. Буквы плясали перед глазами, складываясь в приговор.

Самсон. Этот дегенерат не просто не помог ей. Не просто сбежал. Он баффнул монстра. Он дал оружие убийце. Он своими руками убил ее. Это была не ошибка. Это было не просто предательство. Это было смертельное оскорбление ему, Валериусу. Этот червь испортил все.

Валериус нашел ожерелье в траве, рядом с оторванной рукой Иштар. Он бережно стряхнул с него грязь плотком, прежде чем поднять. Это было всё, что он мог забрать.

Пелена упала. Он сутки брел по лесу обратно, вырезая все живое на своем пути. Он не набрал опыт, не собирал шкуры. Он просто убивал, вымещая злобу на гоблинах, волках и медведях. Лес за его спиной превращался в кладбище.

А потом он дошел до города. Он подошел к стражнику на воротах, толстому мужику с алебардой. — Видел иномирца? — спросил Валериус тихо, положив руку в латной перчатке на плечо стражника. — Оборванец. В странной одежде. Стражник замялся, его глаза забегали. — Н-нет, милорд... Никого не было...

Валериус сжал пальцы. Латная сталь скрипнула по наплечнику стражника. Он увидел на запястье толстяка часы. Дешевые, земные часы с цифровым циферблатом. — Откуда? — спросил он еще тише, наклоняясь к уху стражника. — Подарок... одного мага... — пролепетал стражник, бледнея. — Он сказал, что это артефакт... Валериус едва не отрубил ему руку. — Куда он пошел? Говори, или я оформлю тебя как пособника Темных Сил. А ты знаешь, что Инквизиция делает с пособниками.

Стражник сдал всё. Самсон прошел. Самсон был здесь. Он купил вход за часы.

Внутри города Валериус встретил своего гнома. Гимли как раз выходил из лавки, жуя пирожок. — Сэр Валериус! — обрадовался гном. — А я вас искал! Я уже заполнил бумагу, но нужна ваша подпись... — Заткнись, — Валериус швырнул гному золотой дублон. — Мне нужен артефакт поиска по ауре. Самый лучший. Прямо сейчас. Гном поперхнулся пирожком, но монету поймал. — Есть такой. «Нюх Ищейки». Одноразовый. Ищет крыс, должников и неверных жен. Но стоит... — Давай сюда.

Валериус активировал артефакт, настроив его на эфирный след "Длани Милосердия", который он запомнил в лесу. Красная нить протянулась через весь город.

И вот тот грязный переулок. Самсон. Живой. Целый. Он даже не выглядел раненым, только грязным, как свинья, вывалявшаяся в навозе. Он стоял за углом и смотрел, как бандиты грабят девушку. А потом Самсон просто развернулся и ушел. Он бросил еще одну. Так же, как бросил Иштар. Хладнокровно. Трусливо.

Когда Валериус увидел его сутулую спину в той нелепой толстовке... о, Боги Света, как он хотел вонзить меч ему между лопаток. Прямо туда, в позвоночник, чтобы перерубить спинной мозг, чтобы он упал и больше никогда не встал. Провернуть лезвие. Услышать, как он визжит, как скулит, моля о пощаде, захлебываясь кровью.

Валериус шагнул вперед, выходя из тени. Он уже вытаскивал клинок. Его рука дрожала от сладкого предвкушения. Это было бы не убийство. Это была бы дезинсекция. Санитарная обработка города.

И тут перед глазами вспыхнуло окно. Огромное, красное, блокирующее обзор, как бетонная стена.

[Внимание! Критическое Предупреждение Системы!]

[Цель: Герой 1-го уровня. Иномирный Призванный.]

[Статус: «Защита Новичка»]

[Действие заблокировано: Прямое нанесение летального урона.]

[Штраф за нарушение: Дебафф «Падший Рыцарь»]

[-90% ко всем характеристикам][Блокировка навыков Света][Статус: «Враг Короны»][Изгнание из Ордена]

Валериус замер. Рука застыла на эфесе, побелев от напряжения. Вены на шее вздулись, пульсируя в такт бешеному ритму сердца.

Система. Проклятая, бездушная. Она защищала этот кусок дерьма. Она считала его «Героем», равным ему, Валериусу. Она ставила знак равенства между ними?

Минус 90% статов. Потеря класса. Позор. Он станет никем. Он станет таким же мусором, как Самсон. Его вышвырнут из дворца, отберут земли, золото, славу, поклонниц. Он станет обычным наемником, умирающим за медяки в канаве с пробитой головой, и никто даже не плюнет на его могилу.

Валериус смотрел на уходящую спину Самсона. Секунды тикали в голове, как бомба с часовым механизмом. Стоила ли жизнь этого ничтожества его карьеры? Его могущества? Его будущего, где он станет главой Ордена? Нет.

Он медленно, с чудовищным усилием воли, убрал руку с меча. Металл звякнул, возвращаясь в ножны, словно разочарованно вздохнул. Но Валериус не мог его отпустить просто так. Ярость, не нашедшая выхода, кипела в крови, превращаясь в токсичный яд.

Там, где бессильна сталь, сработает подлость. Если он не сможет нанести удар сам, то найдет того, кто сделает это за него.

Он догнал и избил его. Не оружием — кулаками. Система позволяла «дуэли» и «воспитательные меры». Он ломал ему ребра латными перчатками, наслаждаясь каждым звуком хрустящих костей, каждым хриплым стоном, каждым плевком крови. Это был суррогат, но приятный. Он бил, вымещая злость за Иштар, за лес, за испорченный день, за то, что этот мир не идеален.

Он бил аккуратно, профессионально, следя за полоской ХП жертвы через интерфейс. [HP: 25... 15... 4...] Стоп.

Сдать его страже было проще всего. Тяжелый мешочек с золотом перекочевал в грязный карман капитана — и дело с концом. Золото смазывает петли любых дверей, даже тех, что ведут в преисподнюю. Валериус думал, что купил Самсону билет в один конец. Пусть гниет в камере. Посидит там пока штраф не пропадет. Так он думал, пока тот не выбрался и не попал на Шахты Скорби.

Теперь план, призванный превратить месть в идеальное, тихое убийство, дал трещину. Самсона перевели на Шахты Скорби. Казалось бы, итог один? Сдохнуть в темноте, захлебываясь нечистотами, разбивая руки о камень и зная, что это он, Валериус, отправил его туда. Но нет. Шахты — это хаос. Случайность. А случайностям доверять нельзя. На тюремщиков нельзя положиться.

— Милорд? — голос Даса вырвал его из красной пелены воспоминаний, вернув в уютную, пахнущую сандалом комнату.

Валериус моргнул. Он стоял у стола, сжимая край столешницы так, что дуб затрещал и по дереву пошла трещина. Оруженосец закончил полировку и робко, словно боясь получить удар (и небезосновательно), поднялся с колен. — Сэр... все готово. Блестит, как зеркало. Можно бриться, глядя в поножи. Я... я могу идти? У моей дочери сегодня приступ, лекарь сказал...

Паладин медленно разжал пальцы. Он взял ожерелье Иштар и положил его бережно в ящик стола, к другим трофеям — перчатке Иштар, платку Иштар, кольцу убитого лича. Она теперь просто коллекционный предмет. А проблемы оруженосца его волновали меньше, чем погода.

— Отлично, — Валериус повернулся к зеркалу и улыбнулся своему отражению. Улыбка вышла идеальной. Лучезарной. Такой, какую рисуют на помпезных картинах в храмах. Зубы сверкнули белизной. — Подай мне парадный плащ. Тот, с золотой вышивкой и мехом горностая. У нас сегодня прием у Городничего. Будут важные гости, послы из столицы. Нужно произвести впечатление. А насчет дочери... помолись за нее. Молитва бесплатна, Дас. В отличие от моего времени.

Дас поклонился, скрывая слезы, и кинулся выполнять приказ, путаясь в ногах.

Валериус смотрел на себя, поправляя воротник. «Он еще не мертв, — сказал он себе мысленно, убеждая сам себя. — не прошла неделя. Хоть никто не возвращается из Шахт Скорби. Статистика смертности там — 99%. Особенно для такого слабака с низким уровнем и нулевыми статами. Возможно его уже сожрали кротокрысы или он упал в дробилку».

Но где-то в глубине души, была уверенность. .

— Ничего, — прошептал Валериус, застегивая золотую фибулу плаща в виде солнца. — Если Бездна его не сожрала, это сделаю я. Рано или поздно защита новичка спадет. И тогда я закончу то, что начал. Я найду его, даже если придется перевернуть каждую кучу навоза в этой стране.

Валериус вышел из комнаты, чеканя шаг. Внизу, у парадного входа, его уже ждал личный экипаж — лакированная карета, запряженная четверкой белоснежных, генетически модифицированных жеребцов. Гимли нервно топтался у подножки, ежесекундно сверяясь с карманными часами.

— Сэр Валериус! Ну наконец-то! — гном чуть ли не подпрыгивал от нетерпения, его борода тряслась. — Мы опаздываем! Прием начался десять минут назад! Городничий ненавидит ждать, вы же знаете, он может урезать финансирование Гильдии...

— Спокойствие, Гимли, — Валериус сел в экипаж, небрежно махнув рукой кучеру. — К Городничему. И гони так, словно за нами гонится Дракон.

Карета рванула с места, колеса с хрустом проехались по мостовой. Валериус откинулся на бархатные подушки, глядя в окно, как мимо проносятся грязные улицы Нижнего Города. Прохожие шарахались в стороны, грязь летела из-под копыт прямо на одежду простолюдинов, но Паладину было плевать. Он уже надел свою маску.

— Он не сбежит, — прошептал он едва слышно, пока Гимли перебирал какие-то отчеты. — Но сначала... сначала нужно очаровать этого жирного бюрократа.

Глава 10

«Власть — это не когда ты можешь убить человека. Власть — это когда ты можешь заставить его благодарить тебя за то, что ты его еще не убил. А истинная элита — это те, чьи мантии остаются белоснежными, даже когда они стоят по колено в кровавом дерьме, которое сами же и создали».

Карета «Сияющего Рассвета», больше напоминающая черный лакированный катафалк для похорон бога, чем средство передвижения, скользила по брусчатке так плавно, словно ехала не по камню, а плыла по стоячей воде мертвого озера. Колеса, обитые кожей исполинских болотных червей — редким, неприлично дорогим материалом,добываемым в Топях Отчаяния ценой жизни целых отрядов авантюристов, — поглощали любую, даже самую незначительную вибрацию. Эта кожа стоила больше, чем годовой доход средней деревни, но Валериус терпеть не мог тряску. Тряска сбивала укладку волос и заставляла доспех издавать лишние звуки, а Паладин Света должен быть безмолвен и безупречен, как статуя, пока не решит заговорить.

Внутри царил полумрак, разбавляемый лишь мягким свечением кристаллов маны, встроенных в потолок. Пахло сандалом, дорогой кожей и тем специфическим ароматом, который источают вещи высшего общества.

Они приближались к «Мембране». Это было не просто инженерное сооружение. Это был социальный водораздел. Полупрозрачный, пульсирующий фиолетовым маревом купол, отделяющий Нижний Город — эту гниющую язву, где люди дрались с собаками за право обглодать крысу, — от Золотого Квартала, где у пуделей были свои личные целители, а крысы питались отборными объедками с мясом магических зверей шестого или выше круга.

Гимли, верный, но невыносимо ворчливый гном-адъютант Валериуса, сидел напротив своего господина. Он вцепился короткими, узловатыми пальцами, унизанными медными кольцами-печатками, в бархатную обивку сиденья цвета королевского пурпура. Гном выглядел здесь чужеродным элементом. Его грубая куртка из шкуры вепря, пропитанная маслом и потом, контрастировала с шелком подушек. Он нервно дергал себя за заплетенную в сложную боевую косу рыжую бороду, в которой, если приглядеться, все еще можно было найти кусочки земли, засохшей тины и, возможно, чьих-то зубов после их вчерашнего «героического» рейда на болота.

— Сэр Валериус, вы только посмотрите на эти укрепления, — пробурчал гном, кивая в окно на приближающийся блокпост, где стражники в зеркальных шлемах проверяли документы у жалкой повозки торговца репой. — Три слоя магической защиты. Руны девятого круга. Я чувствую их вибрацию отсюда. Они питаются от центрального Накопителя Города. Знаете, сколько это маны? Столько бы хватило, чтобы освещать и отапливать все больницы Нижнего Города в течение зимы. Но нет, мы тратим это на то, что бы кто-то чувствовал себя защищенным.

Валериус лениво поправил манжету, расшитую золотой нитью, и достал из потайного кармашка на поясе небольшое серебряное зеркальце. Он придирчиво осмотрел свое лицо. Идеально. Ни одной поры. Кожа светится легким внутренним светом благодаря пассивному навыку [Благословение Героя]. — О чем ты думаешь, Гимли? — спросил он, слегка повернув голову, чтобы проверить, как свет падает на его профиль. — О том, как прекрасна и величественна архитектура Имперской эпохи? О том, что цивилизация — это хрупкий цветок, который стоит защищать любой ценой, даже ценой замерзающих бедняков?

Гном фыркнул, и этот звук был полон такого концентрированного скепсиса, что от него могло бы скиснуть молоко в радиусе лиги. Он достал из-за пазухи флягу, отвинтил крышку и сделал жадный глоток чего-то крепкого и вонючего. — Я думаю об осаде, сэр. Теоретической, конечно, — сказал он, вытирая губы рукавом. Гном оглянулся, проверяя, плотно ли закрыто окно и активна ли Руна Тишины, впаянная в обшивку кареты. — Если город возьмут в кольцо. Неважно кто: демоны прорвут Периметр, орки спустятся с гор на своих боевых вепрях или соседнее королевство введет свою миллионную армию глиняных големов. Знаете, что произойдет?

— Мы всех победим? — Валериус зевнул, прикрыв рот ладонью в перчатке.

— Этот район, ПШЫК, опустеет первым, — Гимли щелкнул пальцами.

— Как бочка эля в день получки. Эти крысы побегут. И я знаю, как именно.

Гимли подался вперед, уперевшись локтями в колени, и понизил голос до заговорщического шепота. — Знаете приоритет эвакуации, прописанный в секретных протоколах Магистрата? Я видел эти пергаменты. Взломал архив, когда мы искали компромат на того барона казнокрада. Слизь, а не бумаги. Так вот. Пункт первый: Члены Совета, Магистры Высшего Круга и их прямые наследники. Пункт второй: Племенные эльфийские скакуны и редкие магические твари из частных зверинцев. Да-да, сэр, единорог Леди Агаты важнее, чем население целого квартала ремесленников.

Гном загнул еще один палец, грязный и мозолистый. — Пункт третий: Городской золотой запас, долговые расписки банка «Мефисто» и произведения искусства ранга «Шедевр». Пункт четвертый: Официальные фаворитки, незаконнорожденные дети чиновников и элитный алкоголь старше ста лет.

Он сделал паузу, глядя на Валериуса тяжелым, немигающим взглядом из-под кустистых, седеющих бровей. — А вот мы, сэр Валериус... Мы с вами, Герои, Паладины, Защитники... Мы в другом списке. Нас оставят прикрывать отход. Мы будем умирать на стенах, рубить химер и захлебываться собственной кровью, выигрывая им драгоценные минуты, чтобы они успели погрузить свои антикварные вазы, своих любимых пуделей и свои жирные задницы в порталы.

Валериус откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как карета плавно замедляет ход перед пропускным пунктом «Мембраны». Он смотрел на гнома с легкой, почти дружеской усмешкой. — Ты неисправимый пессимист, Гимли. И ... это вредит пищеварению.

— Это помогает выживать, с-э-э-э-р.

— Ты забываешь одну важную деталь, — Паладин спрятал зеркало и поправил меч на поясе. — Мы не мебель. И мы не сторожевые псы. Пока музыка играет — мы танцуем. Мы улыбаемся, машем руками и принимаем цветы. Но если оркестр начнет фальшивить... или если дирижер решит сбежать... у нас есть свои выходы. И свои небесные ковчеги. В конце концов, Гимли, мы — Герои. А Герои всегда могут стать теми, кто сам составляет списки.

Карета дернулась и покатилась дальше. Ощущение прохождения сквозь «Мембрану» было специфическим — словно кожу окатили ледяной водой, а по зубам ударили металлической ложкой.

Застройка за окном резко изменилась, словно кто-то прочертил новую реальность. Грязные, покосившиеся бараки, серые стены и унылые лица исчезли. Экипаж въехал на проспект, вымощенный белым, сияющим мрамором, который мыли с мылом каждое утро армией зачарованных метел. Здания здесь не строились — они выращивались. Они сами, с презрением, относились к законам физики, здравому смыслу и экономии.

— Взгляни направо, — Валериус указал рукой в перчатке из кожи виверны (каждая чешуйка полировалась вручную) на трехэтажное здание из розового, полупрозрачного камня, светящегося изнутри. — Особняк Архимага Воды, Магистра Делювия. Видишь фонтаны?

— Трудно не заметить этот маразм, — буркнул Гимли. — Они бьют прямо из крыши. Вода течет вверх, вопреки гравитации, образуя спиральные арки над входом, в которых плавают экзотические рыбы. Знаешь, что это за вода? Это не из реки. Это очищенные слезы горных нимф. Пять серебряных монет за флакон в аптеке. А он пускает это на декор.

— Пошлость, — сплюнул гном. — Лучше бы канализацию в Рыбацком районе починил. Там воняет так, что чайки падают на лету от удушья, а крысы лишний раз не ходят.

— А вон та башня, похожая на гигантский перекрученный рог единорога, увитый пульсирующими кристаллами? — продолжил экскурсию Паладин, наслаждаясь раздражением спутника. — Резиденция Гильдии Алхимиков. Официально — «Центр исследования материи и духа». Неофициально — самый дорогой бордель. Говорят, они там варят зелья бессмертия и крема от морщин из крови одаренных сирот. Но по документам это проходит как «Процедуры омоложения с использованием магического материала». Всё законно.

— А вон то уродство? — Гимли ткнул толстым пальцем в странное, мрачное строение, напоминающее гигантский золотой череп, инкрустированный черным обсидианом. Окна здания были выполнены в виде глазниц, в которых горел вечный, зловещий изумрудный огонь. — А это, мой друг, сердце этого города. Банк. «Кредитный Дом Мефисто». Там хранятся векселя половины тех аристократов, которые сейчас будут улыбаться нам на балу. Видишь горгулий на крыше? — Ну? Страшные твари. Работа мастера, надо признать. — Это не статуи, Гимли. Это бывшие клиенты. Должники, просрочившие выплаты. Заклятие окаменения. Они все слышат, все чувствуют, но не могут пошевелиться. Они стоят там десятилетиями, украшая фасад, в назидание остальным.

— Очаровательно, — гном с омерзением покачал головой. — Этот город — красивая, блестящая язва. — А мы — скальпель, который вырезает всех, кто пытается эту язву лечить, — жестко закончил Паладин.

Они подъезжали. Дворец Городничего Варро вырастал перед ними, подавляя своими циклопическими размерами и вопиющей безвкусицей. Он сиял золотом так ярко, что на него было больно смотреть без защитных очков. Колонны из слоновой кости, статуи героев прошлого (большинство из которых были выдуманы придворными летописцами), горгульи с позолоченными крыльями, изрыгающие из пастей разноцветный пар с ароматом лаванды, ванили и денег.

У парадного входа уже выстроилась очередь из карет. Это напоминало парад тщеславия и безумия. Гербы герцогов, баронов, торговых принцев, владельцев гильдий работорговцев (легализованных под вывеской «Кадровых Агентств»). Золото, бархат, редкие звери в упряжках — от шестиногих ягуаров до прирученных виверн. И среди них — карета Валериуса, наемного клоуна в сияющих латах, единственного, кто здесь действительно умел убивать своими руками, а не только подписывать смертные приговоры.

— Приехали! — прокричал кучер, осаживая коней. — Сэр Валериус, ваша очередь! Через две кареты — выход Герцога Жаба!

— Гимли, — скомандовал Паладин, чувствуя привычный мандраж, как перед выходом на боевую арену. — Доставай зеркало. Снова. И щетку. Проверь мой плащ. Если на нем есть хоть одна складка, хоть одна пылинка от этого проклятого города, я должен знать об этом сейчас. Имидж — это не единственное, что отличает нас от бандитов с большой дороги. Но это - самое заметное.

Гном тяжело вздохнул, доставая инструменты из бездонной сумки. — Вы сияете, шеф. Как свежеотчеканенная монета, упавшая в кучу навоза. Мне тошно от вашего блеска. Народ будет в восторге.

Дверь кареты распахнулась. Лакей в ливрее цвета бычьей крови согнулся в поклоне так низко, что его нос коснулся мостовой. Парадная лестница была устлана ковром из шкур красных панд-альбиносов.Редчайшие твари с пиков Хребта Лаголосса, чье поголовье можно пересчитать по пальцам одной руки неудачливого фрезеровщика. В Книге Магического Совета напротив их названия стояла красная печать: «Вымирающий вид. Убийство карается ...». Но здесь, в Золотом Квартале, законы физики и уголовный кодекс работали избирательно. По вымирающему виду, который стоил дороже жизни целого квартала бедняков, Герцоги и бароны просто вытирали ноги.

Вдоль лестницы, через каждую ступеньку, стояли лакеи. Живые статуи. Они не моргали. Их грудные клетки не поднимались. Их лица были покрыты толстым слоем белой пудры, превращающей их в фарфоровые маски. Валериус знал этот секрет. Это не просто дисциплина. Это заклинание «Остолбеней» — чтобы не потели, не уставали, не просились в туалет и, возможно, не думали.

На верхней площадке стоял Герольд. Высокий, тощий эльф с выражением лица существа, которое только что унюхало под носом кучу гоблинского навоза, но слишком воспитано, чтобы сказать об этом вслух. Он держал жезл, увенчанный огромным алмазом. Он окинул Валериуса взглядом, в котором читалось все презрение древней расы к людям-выскочкам, живущим менее трехсот лет.

Удар жезла о пол. Звук, усиленный магией, разнесся над площадью. — Сэр Валериус! — провозгласил эльф звенящим голосом. — Паладин Света! Истребитель Гробовщика! Защитник Вдов и Сирот! Кавалер Ордена Золотого Солнца! Обладатель платиновой карты Гильдии Наемников! Он сделал паузу, словно проглотил лимон. — ...И его спутник.

Он даже не назвал имя Гимли. Гномов здесь считали мебелью. Аксессуаром. Чем-то вроде говорящей тумбочки с топором. Гимли скрипнул зубами так громко, что стоящий рядом лакей вздрогнул, выпадая из транса. Рука гнома дернулась к рукояти топора, но Валериус незаметно наступил ему на ногу своим латным сапогом. — Улыбайся, — прошипел он одними губами. — Мы здесь за деньгами. А деньги любят тишину.

Они вошли в Зал Приемов.

На Валериуса обрушилась волна звука, света и запахов, плотная, как удар молота. Зал был огромен. Потолок терялся в вышине, расписанный движущимися фресками, изображающими липовый триумф Городничего над силами Хаоса. Тысячи свечей, подвешенных в воздухе антигравитацией, заливали пространство мягким, золотистым, льстивым светом, который скрывал морщины и подчеркивал блеск драгоценностей.

Запахи. О, эти запахи. Дорогие магические духи. Жареное мясо редких зверей. Вино, настоянное на лепестках лотоса. Дамы в платьях с таким глубоким декольте, что можно было изучать анатомию их внутренних органов, обмахивались веерами из перьев феникса, которые слегка дымились. Мужчины в камзолах, расшитых драгоценными камнями весом в кирпич, обсуждали женщин, цены на рабов, новые налоги и бизнес.

— Улыбайтесь, сир, — прошипел Гимли, семеня рядом и работая локтями, прокладывая путь сквозь толкучку шелков и бархата. — Вон там, на балконе под пальмой. Леди Агата. «Алмазная Вдова». Валериус скосил глаза. Леди Агата, женщина неопределенного возраста (давно уже перешагнувшая 500 лет), чье лицо было натянуто магией омоложения так туго, что она с трудом моргала, действительно пожирала его глазами. На ее шее висело колье, которое подчеркивало ее плечи и шею. — Она смотрит на вас как голодный вурдалак на свежую печень, — прокомментировал гном. — Если вы ей подмигнете, она, возможно, профинансирует ... или купит вам .... хм... новые шпоры из адамантия.

Валериус включил свою фирменную улыбку и чуть склонил голову в её сторону. Агата зарделась, её лицо пошло пятнами, и она игриво прикрылась веером. — Есть контакт, — сухо констатировал Паладин, не меняя выражения лица. — Напомни мне отправить ей букет черных роз завтра с утра. В записке напиши: «Пусть мрачен цвет, но он правдив, В нём нет ни фальши, ни прикрас. Я буду ждать, — (терпелив и учтив), — Когда земля укроет... нас». — Вы чудовище, сэр, — с искренним профессиональным восхищением сказал Гимли. — Абсолютное, беспринципное чудовище. — Я знаю. Это часть моего обаяния.

Они продвигались сквозь толпу. Валериус пожимал руки, которые были мягкими, влажными и холодными, как лягушки. Он слушал комплименты, от которых сводило скулы. — О, сэр Валериус! Как вы расправились с тем огром! Это было божественно! — Валериус, дорогой, когда вы посетите мой салон? У нас новая партия массажисток-суккубов! — Скажите, это правда, что кровь демонов омолаживает, если принимать её внутрь?

Он отвечал механически, раздавая дежурные фразы, как автомат выдает талоны. Его глаза, холодные и расчетливые, сканировали зал. Ему нужно было не это. Ему нужна была «Зеленая Комната» и Городничий.

Какой-то юнец, с жиденькой бородкой и горящим взором, преградил ему путь. — Сэр Валериус! — воскликнул он, трогая Паладина за наплечник. — Я ваш слуга, Сикрюэль! Я учусь в Академии! Скажите, в чем секрет вашего «Удара Света»? Я тренируюсь каждый день, но... Валериус мягко, но железной хваткой снял руку парня со своего доспеха. Он наклонился к его уху. — Секрет, мальчик, не в тренировках. Секрет в том, чтобы ударить первым, пока противник еще не взялся за меч. А теперь брысь.

Парень отшатнулся, словно получил пощечину. Валериус шагнул дальше.

«Зеленая Комната» была оазисом тишины посреди этого бедлама. Магический звукоизолирующий барьер отрезал музыку, визги и звон бокалов, как только тяжелые дубовые двери закрылись за их спинами. Здесь пахло не духами, а серьезными делами. Старой кожей, пергаментом, чернилами и дорогим табаком с Южных Плантаций.

У внутренних дверей стояли «Черные Ланцеты» — личная гвардия Городничего. Это были не люди. Это были машины для убийства. Элитные наемники, чьи лица были скрыты глухими шлемами без прорезей для глаз — они видели магическим зрением. Их броня из чешуи черного василиска поглощала свет, делая их похожими на тени. Они не реагировали на магию, не реагировали на эмоции. Они были, по сути, живыми големами, у которых отсутствует совесть, страх и жалость.

— Оружие, — капитан стражи, эльф с татуировкой, преградил путь алебардой. По лезвию оружия бегали фиолетовые электрические разряды. Валериус остановился. Это был момент проверки. — Это «Светоносный», — Паладин похлопал по эфесу меча, инкрустированному рубином размером с глаз циклопа. — Он освящен Верховным Жрецом, прошел крещение в крови Демона-Лорда Азгалора и является продолжением моей руки. Ты же не попросишь меня отдать тебе руку, эльф?

— Если потребуется, сэр Паладин, мы отрубим её сами, — голос эльфа был ровным, безжизненным, как пустая коробка. — Городничий сегодня... не в духе. Сдайте клинок, или вы не войдете. И ваш гном пусть сдаст топор. И скрытые ножи. И кастет. И ту бомбу в сапоге.

Гимли чертыхнулся и начал выгружать арсенал. Валериус посмотрел эльфу в прорези шлема. Он мог бы убить этого стража за долю секунды. [Рывок] и [Усиление Оружия]. Но за ним стояли еще четверо. А в комнате — Варро. Конфликт был невыгоден. — Хорошо, — Паладин медленно, демонстративно двумя пальцами отстегнул перевязь. — Держи. Не порежься. Он кусает всех, кроме меня.

***

Двери распахнулись.

Кабинет Городничего Варро был больше похож на пещеру дракона, страдающего синдромом Плюшкина, чем на рабочее место государственного чиновника. Стены были обиты панелями из эбенового дерева, привезенного с Проклятых Островов. Легенды гласят, что это дерево тихо стонет по ночам, вспоминая души тех, кто его рубил. И сейчас, в тишине, Валериус слышал этот едва уловимый стон. На полу распласталась шкура гигантского белого дракона — целиком. Его голова с открытой пастью, полной бритвенно-острых зубов, служила своеобразным ковриком для ног. На стенах — трофеи. Головы троллей, рога минотавров, черепа личей и... кажется, заспиртованная в огромной колбе голова одного особо принципиального налогового инспектора, который задавал слишком много вопросов не тем людям пять лет назад.

В центре комнаты, за огромным столом, который мог бы служить посадочной площадкой для виверны, восседал Он. Варро. Если бы чревоугодие, алчность и абсолютная власть решили завести общего ребенка в ходе пьяной оргии, это был бы он. Человек-желе. Человек-гора. Его подбородки каскадом спускались на грудь, скрывая кружевной воротник, пропитанный соусом. Пальцы, унизанные перстнями с камнями размером с голубиное яйцо, напоминали жирные сардельки в золотой оболочке. Он был одет в халат из пурпурного шелка, который едва сдерживал напор его рыхлой, колышущейся плоти.

Перед ним стояло серебряное блюдо. На нем лежало нечто дрожащее, студенистое, серовато-розовое, пульсирующее, обильно политое густым фиолетовым соусом. — Валериус! — пророкотал Варро. Его голос был густым, масляным, обволакивающим, как патока. Он не перестал жевать, приветствуя гостя. Жирный сок тек по его подбородку, капая на дорогой шелк и на важные государственные документы, разбросанные по столу. — Заходи, мой сияющий друг! Садись! Ты как раз вовремя к десерту. Знаешь, что это?

Валериус поморщился, стараясь дышать через рот. Запах в комнате стоял специфический — тошнотворная смесь изысканных деликатесов, тяжелого пота больного ожирением человека, благовоний и тонкой нотки тлена. — Надеюсь, не совесть налогоплательщиков? Она нынче жестковата и горчит.

Варро захохотал. Его живот заколыхался, вызывая легкое землетрясение посуды на столе. — Остроумно! Ценю. Нет, друг мой. Это мозг молодой гидры, маринованный в эльфийском вине столетней выдержки с добавлением порошка из рога единорога. Деликатес! Повышает интеллект и мужскую потенцию. Хочешь кусочек? Тут хватит на двоих. Говорят, если съесть мозжечок, можно увидеть будущее на пару секунд. Варро подцепил вилкой кусок серой массы, отправил его в рот и сладострастно зачмокал.

— Я воздержусь, — Паладин сел в кресло напротив, которое жалобно скрипнуло под весом его доспеха. — У меня диета. Только праведный гнев и родниковая вода. Гимли остался стоять за его спиной, скрестив руки на груди. Ему даже не предложили сесть.

— Скучный ты, Паладин, — Варро вытер рот салфеткой из тончайшего льна, оставляя на ней жирные, отвратительные пятна, и небрежно отшвырнул её на пол, где уже валялась гора таких же. Его глазки-бусинки, утопающие в жире, мгновенно сузились. Маска добродушного обжоры исчезла, растворилась. Передо мной сидел хищник. Старая, жирная, но смертельно опасная акула, которая правит этим аквариумом. — Ладно. К делу. Ты знаешь, почему я тебя позвал, отрывая от флирта с богатыми вдовушками и дегустации канапе.

— Кроу, — коротко бросил Валериус, положив руки в латных перчатках на стол. Металл стукнул о дерево. — Именно. — Варро подался вперед, и стол застонал. — Этот сумасшедший некромант перешел черту. И я говорю не о морали — мораль мы оставим для бедных, для проповедей в храме и для детских сказок. Я говорю о деньгах, Валериус. О святом. О том, на чем держится этот мир.

Варро ударил кулаком по столу, разбрызгивая соус. — Он перестал... ну ты же понимаешь? Уже второй месяц! Мои шпионы докладывают, что Шахты Скорби работают на износ. Вагонетки идут полные, кристаллы маны добываются тоннами. Но в городскую казну не попадает ни грамма! Всё исчезает

— Может, у него производственные трудности? — предположил Валериус с холодной иронией.

— Не паясничай! — рыкнул Варро, и его лицо побагровело. — Он что-то строит там, внизу. Мои маги-аналитики фиксируют аномальные скачки эфира. Нестабильные. Грязные. Это не добыча. Это... эксперименты. И мне это не нравится. Если его котел рванет — снесет половину города вместе с моим дворцом, моей коллекцией вин и мной лично.

— Вы хотите, чтобы я "попросил его"? — Паладин поднял идеальную бровь.

— Нет, — Варро успокоился так же внезапно, как и вспылил. Он нажал скрытую кнопку под столешницей.— Время еще не прошло.

Он нажал скрытую кнопку под столешницей. Часть книжного шкафа за его спиной бесшумно отъехала в сторону, открывая потайную нишу, погруженную в тень. Из темноты вышли трое. Валериус напрягся. Его навык [Оценка] взвыл внутренней сиреной, предупреждая о смертельной угрозе. Это были не совсем люди. Точнее, когда-то они ими были, но это было давно, до того как запретная алхимия и темная маго-хирургия превратили их в живое оружие.

Первый — гигант под три метра ростом. Гора мускулов и металла. Он был закован в матовую черную броню, которая, казалось, срослась с его плотью.

Вторая — фигура, закутанная в балахон, чье лицо скрывала маска чумного доктора с длинным изогнутым клювом. Вокруг неё воздух заметно дрожал и искажался. Цветок в вазе на краю стола Варро мгновенно завял, почернев и рассыпавшись в прах, стоило ей приблизиться. Яд. Она была "мастером ядов".

Третий — уродливый карлик. У него была непропорционально огромная, лысая голова, пульсирующая синими венами, и крошечное тельце. Его глаза были зашиты грубыми нитками, но вокруг головы вращались три магических кристалла, заменяющие ему зрение.

— Знакомься, — Варро сделал широкий приглашающий жест, словно представлял артистов цирка уродов. — Отряд «Панацея». Специалисты по решению... деликатных, запущенных проблем. Мои.... — Наемники? — Валериус скривился, не скрывая брезгливости. — Варро, вы опускаетесь до Его уровня? Я думал, мы работаем чисто. — Герои, — поправил Городничий назидательно, подняв палец с огромным изумрудом. — Это звучит современнее и приличнее. Капитан Риктус, — он кивнул гиганту. — Специалист по подавлению боевых магов и тяжелой пехоты. Леди Миаз — мастер ядов и тихого устранения.

Гигант Риктус сделал тяжелый шаг вперед. Пол содрогнулся. — Сэр Паладин, — его голос звучал как скрежет камней в бетономешалке. — Мы наслышаны о ваших подвигах. Впечатляет. Но у нас другая работа.

— Кроу — это не уже не просто опухоль, п большая проблема, — холодно отрезал Валериус, вставая. Его рука инстинктивно легла на место, где должен быть меч. — Вы хоть понимаете, на кого вас натравливают? Он Магистр Тайного Круга. У него в подчинении легион химер и защита, которая сожрет вас на завтрак и не подавится. — Именно поэтому нам нужен ты, — вмешался Варро, откусывая очередной кусок мозга гидры.

Он достал из ящика стола толстую папку с сургучной печатью и небрежно бросил её Герою. Папка скользнула по столу, остановившись у края, едва не упав. — Это официальный мандат. Подписан мной, утвержден Короной. У тебя полные полномочия. Ты — Закон.

А так же между страниц лежало кое-что еще. Схема. Подробная карта Десятого Горизонта шахт. Той самой зоны, которая была официально закрыта и запечатана последние пятьдесят лет из-за прорыва Бездны.

— У Кроу там база, — Варро ткнул жирным пальцем в красную точку на карте, оставив масляный отпечаток. — Секретная лаборатория. Мы думаем, он нашел Древний Источник. У Паладина перехватило дыхание. Ересь высшего порядка. Если это правда, то Кроу можно объявить Врагом Мира. И тогда... тогда его имущество, его шахты, его земли — всё это станет бесхозным. Законной добычей того, кто его остановит.

План был подлым. Бесчестным. Он чертовски понравился Валериусу.

— А что насчет... персонала? — спросил он осторожно, прощупывая почву. — Там могут быть... гражданские. Или заключенные. — Сопутствующий ущерб, — отмахнулся Варро, наливая себе вина. Шахты — опасное место, Валериус. Обвалы, утечки газа, взрывы метана... Всякое бывает.

Перед внутренним взором Паладина всплыло лицо. Не Кроу. Самсон. Тот самый неудачник. «Меченый трус». «Саппорт». Валериус знал, что его отправили туда. В Шахты. Статистика говорила, что он уже давно мертв. Сгнил в канаве, сожран кротокрысами, перемолот в дробилке для руды. Но... Странное, иррациональное чувство беспокойства, которое грызло его последнюю неделю, никуда не делось.

— Там был один... заключенный, — медленно произнес Валериус, глядя прямо в маленькие глазки Городничего. — Призыватель. Самсон. Варро замер с бокалом у рта. Вино плеснуло на стол.

— А, тот дефективный? Которого Кроу забрал из тюрьмы лично? — Городничий нахмурился, его лоб пошел складками. — Странная, мутная история. Мои шпионы докладывали, что Кроу возится с ним, как с писаной торбой. Таскает за собой.

Валериус вскочил со стула, опрокинув кубок. Красное вино растеклось по столу пятном, похожим на кровь. — Это ничтожество?! Как?! Зачем?!

— Вот именно, — кивнул Варро. — Зачем Архимагу, гению, нужен пустой, бездарный иномирный мусор? Если только... этот мусор не является ключом к чему-то важному. Или ингредиентом.

Валериус вспомнил тот день в переулке. Как он бил Самсона. И как Система запретила ему убивать. [Защита Новичка]. Но если он ввязался в дела Кроу... если он стал частью «эксперимента»... если он сбежит... — Он мой, — процедил Паладин сквозь зубы, сжимая кулак так, что латная перчатка заскрипела. — Самсон. Если он жив... я хочу лично выпотрошить эту аномалию. Я хочу видеть, как гаснет свет в его глазах. Я хочу закончить то, что начал.

— Бери, — пожал плечами Варро, возвращаясь к еде. — Мне нужны Шахты, Кристаллы и голова Кроу на пике. А с рабами делай что хочешь. Хоть чучело набей, хоть в цирк продай.

Глава 11

«Герой без гарема — что рыцарь без коня: доспехи сияют, но пешком за врагами бегать унизительно. А еще конь не умеет говорить тебе, какой ты великий, пока ты полируешь свой меч».

Валериус вышел из кабинета Городничего, и тяжелые дубовые двери захлопнулись за его спиной с глухим, солидным звуком, похожим на падение крышки гроба на похоронах богатого родственника — звук скорби, смешанный с предвкушением наследства.

Гимли, дремавший стоя и опиравшийся на секиру как на трость (навык [Сон Часового] у гномов в крови), мгновенно встрепенулся. Он выплюнул разжеванную зубочистку и с надеждой заглянул в лицо своему командиру.

— Ну? — спросил гном, переминаясь с ноги на ногу, отчего его латные сапоги выбивали дробь по мрамору. — Судя по вашему благородному лицу, которое сияет так, словно вы только что съели священную реликвию, мы либо сорвали куш, либо вы только что получили в невесты дочь Варро. И я даже не знаю, что лучше.

— Лучше, Гимли. Намного лучше. Мы получили Шахты.

Гном споткнулся на ровном месте, едва не уронив секиру на ногу. Его глаза под густыми коричневыми бровями округлились до размеров золотых дублонов.

— Шахты?! Те самые? Скорби? Все? Сэр, вы шутите? Это же... это же...! Там кристаллов маны больше, чем сладкой брехни в песнях ушастого, который лезет под юбку к служанке.

— Именно, — Валериус улыбнулся, и в его глазах отразился блеск невидимых монет. — Мы идем туда с инспекцией. Официально. А по факту — на зачистку. Кроу — труп, даже если он еще дышит. Его активы сгорят и испарятся, чтобы осесть на наших счетах. Но это потом.

Валериус щелкнул пальцами, и латная перчатка издала мелодичный звон, похожий на звук падения золотого.

— Сейчас мне нужно подготовиться. Общение с этим жирным боровом истощает мою [Харизму] быстрее, чем толпа разгневанных жителей, атакованных орками. Выдвигаемся завтра на рассвете. А сегодня мы приглашены в «Щит и Кружку».

Лицо Гимли вытянулось, приобретая выражение скорбного спаниеля. — В «Щит и Кружку»? Сэр, побойтесь богов Бережливости! Это же самый пафосный вертеп в Золотом Квартале! Там берут плату даже за то, что ты дышишь одним воздухом с их напудренным швейцаром! Ночь там стоит столько, сколько я добываю за три полноценных рейда на драконов, рискуя своей бородой! Может, лучше в «Пьяный Гоблин»? Там клопы уже дрессированные, знают команду «фу», да и эль разбавляют не так безбожно...

— Я сказал: «Щит и Кружку», — отрезал Валериус ледяным тоном, не терпящим возражений. Он достал из кармана мандат с печатью Городничего и небрежно помахал им перед носом гнома. — Платит Варро. Из личной мошны, в счет подготовки «Великого Деяния». Он хочет, чтобы я сиял? Я буду сиять. А истинное сияние требует золота, Гимли. Гор золота.

Отель «Щит и Кружка» был не просто постоялым двором. Это был храм излишеств, возведенный на костях древнего дракона. Название было данью фальшивой «народности», но на этом народность заканчивалась и начиналась - богатство. «Щит» над входом был отлит из чистого золота и инкрустирован рубинами размером с кулак, создающими магический барьер, который швырял лицом в грязь любого, чей статус вызывал сомнения. А «Кружка»... говорят, в местном баре действительно подавали пиво, но варили его слепые монахи на пиках Небесных Гор, и стоила одна пинта столько, что дешевле было бы пить расплавленную медь.

Карета Валериуса замерла у парадного входа. Колеса мягко прошуршали по ковровой дорожке, которую расторопные слуги раскатывали прямо перед копытами коней. Швейцары в ливреях, расшитых настоящим речным жемчугом, кинулись открывать двери, сгибаясь в поклонах под углом, анатомически невозможным для человека с чувством собственного достоинства. Валериус вышел, игнорируя их. Он чувствовал себя не гостем, а хозяином, который просто позволил остальным временно пожить в его декорациях.

— Покои готовы? — небрежно бросил он управляющему. — Разумеется, сэр Валериус! Мы подготовили Люкс «Седьмое Небо». Окна выходят на Арену Правосудия — сегодня как раз сжигают еретиков, будет отличное световое шоу к ужину! Купель с прямой подачей из горячих источников, простыни с эффектом левитации... И, конечно, бассейн наполнен молоком химер, стабилизированным алхимиками, чтобы не разъедало кожу, а лишь омолаживало! И да... нам известно, что счет уже оплачен Городничим.

«Естественно, вам известно, — подумал он, — ведь здешние информаторы — это гильдия убийц "Незапятнанные"».

Валериус прошел в холл. Хрустальные люстры здесь звенели от переизбытка магии. Дамы, сидящие в лобби с бокалами нектара, притворно ахали и прикрывались веерами, но их хищные взгляды жадно скользили по его черному мифриловому доспеху. У паладина автоматически сработал пассивный навык [Аура Величия] — достаточно, чтобы вызвать трепет, но не настолько сильно, чтобы у присутствующих пошла кровь из носа от восторга.

— Гимли, — бросил Валериус через плечо, даже не поворачивая головы, пока стягивал с рук перчатки из кожи виверны. — Ты спишь в прихожей. На коврике. И я активирую в спальне руну звукоизоляции, но если твой храп пробьет даже магический барьер...

Паладин остановился перед огромным зеркалом в золотой раме, проверяя, не сбилась ли укладка после поездки. — ...я лично наложу на тебя [Немоту] из этого свитка. И мне плевать, что это заклинание 5-го круга. Я не хочу, чтобы элита города думала, будто я пытаю в номере больного вепря

— Как скажете, мой лучезарный, — прокряхтел гном.

Гимли был похож на ожившую гору чемоданов. Он был увешан сумками с лутом так плотно, что его самого почти не было видно — только густая борода и пара сапог, шаркающих по мрамору. Он попытался протиснуться в дверь, но застрял: трофейный щит орка-вождя, привязанный к спине, зацепился за дверной косяк.

— Только у меня одно условие, босс, — продолжил гном, с натугой проталкивая себя внутрь, оставляя на элитной штукатурке глубокую царапину. — Еда. Если на ужин опять подадут «Эссенцию лунного света» или «Карпаччо из утренней росы»...

Гимли наконец ввалился в номер и с грохотом, напоминающим обрушение шахты, сбросил поклажу на пол. Паркет жалобно хрустнул. — ...я за себя не ручаюсь. У меня стандарт простой — мясо. Если не будет мяса, я начну грызть их золотые плинтуса.

Валериус брезгливо посмотрел на кучу сумок, от которой поднималось облачко пыли. — Не смей. Это имперское сусальное золото, оно мягкое, застрянет у тебя в зубах. Будешь выглядеть как законченный варвар, а это не вяжется с моим имиджем.

— Тогда я сожру ножку от кресла, — мрачно пообещал гном, пнув баул, из которого торчала магическая маска. — Она из красного дерева, должно быть дорого.

— Гимли, ты портишь атмосферу, — вздохнул Паладин, подходя к резному шкафчику с напитками и доставая бутылку коллекционного нектара. — Тебе принесут мясо прямиком из кухни. Я договорился. Сказал, что у меня есть «боевой зверь», которому нужно пять килограммов мяса.

Гном побагровел, и его лицо стало почти одного цвета с его бородой. — Боевой зверь?! Вы записали меня в документах как питомца?!

— Как фамильяра, Гимли. Не кипятись, тебе это только в плюс, — Валериус сделал изящный глоток, любуясь видом на Площадь Казней. — Фамильярам разрешено спать не только на полу.

— Вы... — гном поперхнулся воздухом, но, вспомнив, что спорить с Паладином — это как плевать против урагана, лишь махнул рукой. — Ладно. Фамильяр так фамильяр. Но если этот «боевой зверь» ночью с голодухи откусит вам ногу, не жалуйтесь. В бестиарии написано, что мы, дворфы, очень непредсказуемы в период гона и голода.

— [Защита от Идиотов] у меня пассивная, не переживай, — отмахнулся Валериус. — А теперь распаковывай вещи. И не дыши в сторону мраморной купели, ты окислишь воду своим перегаром.

Валериус снял шлем, встряхнул волосами и улыбнулся своему отражению. — Великолепено, — прошептал он сам себе. Это была не лесть. Это была констатация факта. — Иштар будет отомщена. А Самсон... Самсон будет умолять о смерти.

Он налил себе вина из хрустального графина (урожай 405 года до Эпохи Пепла, бесценная вещь, вкус которой напоминал кровь и вишню) и активировал коммуникационный кристалл на столе. Варро навязал ему своих уродцев под названием «Панацея».Сборище ошибок. Оживленный голем из плоти и паровых поршней, чумная дева, от которой за версту разит разложением, и гомункул. Эффективные? Возможно. Презентабельные? Ни черта. Валериус был Паладином. Лицом Ордена. Живой иконой. Он не мог появиться на поле боя, а тем более в летописях, в окружении чудовищ. Это плохо скажется на репутации. Ему нужен был фон. Красивый, смертоносный, волнующий фон, который подчеркнет его мужественность и статус альфа-хищника.

Он коснулся грани кристалла. Руны засветились мягким голубым светом. — Соедини меня с крылом «Валькирии», — приказал он холодно, делая глоток вина. — Код сбора: «Абсолютная Красота». Приоритет: Высший.

Через секунду в воздухе возникли три голографические проекции. Валериус довольно хмыкнул, разглядывая их. Он не зря тратил горы золота на содержание своего личного отряда. Он не признавал мужчин-соратников (кроме Гимли, но гном — это не мужчина, это функция, полезный инвентарь с бородой). Мужчины — это конкуренты. Мужчины потеют, воняют, пытаются украсть твою славу или, что еще хуже, переспать с твоими поклонницами. А женщины... Женщины в его отряде были подобраны по строжайшим критериям:

Внешность: Безупречная (Харизма не ниже 90).Боевые навыки: Гранд-мастер.Лояльность: Абсолютная, закрепленная долговой кабалой.Лишние вопросы: Отсутствуют.— Общий сбор, — Валериус откинулся в кресле, наслаждаясь властью. — У нас рейд. Сложность: Легендарная. Цель: Шахты Скорби. Форма одежды: Парадно-боевая Жду у входа в «Щит и Кружку» на рассвете. И приведите себя в порядок. Если я увижу хоть один секущийся кончик волос, смазанную руну или царапину — лишу жалования на неделю. Каждую.

Проекции синхронно поклонились и растаяли. Валериус допил вино и посмотрел на город за окном. Огни Золотого Квартала горели внизу, как рассыпанные драгоценности на черном бархате Бездны. Где-то там, далеко, во тьме, за чертой цивилизации, пульсировали Шахты Скорби. И где-то там дрожал от страха Самсон.

— Беги, крысеныш, беги, — прошептал Паладин, сжимая хрустальную ножку бокала так, что она треснула, и красное вино потекло по пальцам, как кровь. — Твоя Смерть уже взяла след.

***

Утро в Золотом Квартале наступало лениво. Солнце словно стеснялось светить слишком ярко, боясь разбудить аристократов раньше положенного этикетом полудня. Воздух был чист и свеж — спасибо гильдии магов ветра, исправно разгонявшей смог, поднимающийся из нижних районов, за скромную плату в пару тысяч золотых в месяц.

Но у входа в «Щит и Кружку» жизнь уже кипела. Точнее, там застыл идеальный строй. Его «Валькирии». Его гордость. Его вложения.

Валериус вышел на крыльцо ровно в восемь. Он был безупречен. Его новый доспех — «Эгида Заката», черный мифрил с золотой вязью, — поглощал утренний свет, возвращая его миру в виде угрожающего, подавляющего волю сияния. Плащ из шкуры сумеречного волка лениво колыхался за спиной, хотя ветра не было (микро-артефакт отрабатывал свою стоимость). За его спиной Гимли, зевая во весь рот и почесывая задницу, грузил припасы в бронированный, лакированный дилижанс с гербом Ордена.

— Ну и зверинец, — буркнул гном, проходя мимо девушек с ящиком вина. — Уровень пафоса превышает уровень маны.

Слева стояла Селеста. [Класс: Жрица Света / Клирик Крови] Высокая блондинка с ледяными голубыми глазами и фигурой, которую не могла скрыть даже ряса. Точнее, то, что на ней было надето, сложно было назвать «рясой» в храмовом смысле. Это была сложная инженерная конструкция из белого шелка и золотых цепей, оставляющая открытыми плечи, спину и ноги до середины бедра. В руках она держала посох из кости ангела, увенчанный сияющим кристаллом. Селеста выглядела как святая, спустившаяся с небес даровать прощение. Но Валериус знал правду. Она была садисткой. Она любила лечить людей только для того, чтобы видеть, как они страдают снова. Её «Исцеление» причиняло адскую боль, сжигая нервные окончания, прежде чем закрыть раны. Она ненавидела бедных, грязь и животных. — Идеальный целитель для такого, как он, — не унимался Гимли.

По центру стояла Сильвия. [Класс: Теневой Убийца / Танцор Клинков] Миниатюрная брюнетка с экзотическими чертами и кожей цвета слоновой кости. Она была закована в костюм из черной кожи виверны, который сидел на ней как вторая кожа. На поясе висели два кинжала, сочащиеся ядовито-зеленым светом. Сильвия была нема. Валериус лично оплатил ритуал по удалению голосовых связок и замене их на магический резонатор. Теперь она могла общаться, но была немногословна. Женщина, которая молчит, идеально выглядит и убивает по щелчку пальцев — мечта любого мужчины. Она почтительно поклонилась.

Справа, лениво перекатывая огненный шар между пальцами, стояла Игнис. [Класс: Адепт Истинного Пламени / Ведьма Хаоса] Рыжеволосая фурия, чья буйная грива напоминала застывший взрыв. В её локонах, потрескивая, жили настоящие угольки, готовые в любой момент заняться пожаром, если хозяйка потеряет контроль. Её «одеяние» было вызовом здравому смыслу и нормам приличия: переплетение ремней из шкуры огненной саламандры и мерцающих глифов, едва прикрывающих то, что Валериус цинично называл «стратегическими высотами». Игнис была не просто магом. Она была стихийным бедствием во плоти. Одержимой. В её жилах текла не кровь, а жидкий алхимический огонь. Золото, слава, титулы — для неё это был лишь мусор, который горит недостаточно ярко. Её возбуждало лишь одно: симфония трескающейся от жара плоти, танец пепла и вид того, как вековой гранит плавится, превращаясь в стекло. Валериус держал это безумие на строгом ошейнике из Клятв Крови, кормя обещаниями позволить ей устроить Рагнарёк местного масштаба.

— Девушки, — Валериус окинул их хозяйским взглядом, быстро проверяя статы через интерфейс. [HP: 100%] [MP: 100%] [Настроение: Боевое/Покорное] [Облик: Идеальный] — Вы выглядите... приемлемо, — процедил Паладин, поправляя перчатку. — Селеста, поправь левый наплечник, он криво сидит и нарушает симметрию Света. Сильвия, яды свежие? Игнис, если ты сожжешь гостиницу до того, как мы выедем, я вычту стоимость ремонта из твоей доли добычи, и ты будешь питаться жареными крысами следующие десять лет.

— Кхм-кхм. Хр-р-р-тьфу.

Грубый, влажный, скрежещущий кашель, переходящий в смачный плевок, разорвал этот парад тщеславия, словно ржавый гвоздь, царапнувший по стеклу. Валериус медленно, с выражением брезгливости на лице, повернул голову. С другой стороны улицы, у грязной, обитой ржавым железом повозки, запряженной мертвыми конями, с которых струпьями свисала плоть (вонь некротики долетала даже сюда, перебивая аромат дорогих духов «Валькирий»), стоял отряд «Панацея».

Риктус, закованный в черную броню гигант, сплюнул густую черную желчь прямо на белый мрамор мостовой. Это был не человек, а живой осадный голем: его плоть была сплавлена с металлом запретными ритуалами маго-механики. Вместо левой руки у него был вживлен массивный многозарядный арбалет, лента с болтами для которого, похожая на позвоночник змеи, уходила за спину. Он с нескрываемым презрением, сверкая единственным уцелевшим глазом (второй заменял красный пульсирующий магический кристалл), разглядывал девушек Валериуса.

— Это что за личный бордель на выезде, Господин Паладин? — пророкотал он, и голос его звучал как скрежет мельничных жерновов, перемалывающих кости. Шрам, грубо пересекающий лицо, исказился в жуткой ухмылке. — Мы идем в Шахты, в задницу мира, а не на императорский бал. Твои фарфоровые куклы сломают там ножки. Или расплачутся, когда увидят настоящие, дымящиеся кишки.

Стоящая рядом с ним фигура в бесформенном балахоне издала звук, похожий на смешок астматичной гиены. Это была Леди Миаз. Ее лицо скрывала маска чумного доктора с длинным изогнутым клювом, в котором, казалось, скапливалась сама смерть. Воздух вокруг нее дрожал от ядовитых испарений. Декоративный куст роз в вазоне, мимо которого она прошла, мгновенно почернел, сгнил и осыпался серым пеплом.

— Слишком много открытой кожи... — прошипела она глухо из-под маски, протягивая руку в перчатке, покрытой пятнами плесени, в сторону полуобнаженной Игнис. — Мои споры впитаются в них за секунды. Они сгниют красиво, но очень быстро. Плоть слезет чулком с костей... хи-хи... Я бы сделала из их кожи отличные абажуры.

Третий член отряда — уродливый карлик с непропорционально огромной, пульсирующей синими венами лысой головой — даже не касался земли. Он парил в позе лотоса над грязью, окруженный слабым маревом. Его глаза были зашиты грубыми нитками, но вокруг головы вращались три магических кристалла, заменяющие ему зрение. Валериус почувствовал ментальный импульс, полный желчного сарказма, ударивший в виски.

Селеста шагнула вперед, и её золотые цепи мелодично звякнули. Её голубые глаза вспыхнули недобрым, холодным огнем. — Послушай меня, кусок оскверненного мяса, — её голос был сладким, как мед с мышьяком, когда она обратилась к Риктусу. — Моё «Исцеление» может не только лечить. Я могу перегрузить твою регенерацию так, что твои собственные мышцы раздавят твои кости, а опухоли разорвут твою драгоценную броню изнутри. Ты превратишься в фарш в консервной банке за пару секунд. Хочешь проверить?

— А я могу сварить твой мозг прямо в черепной коробке, коротышка, — добавила Игнис, глядя на парящего карлика. На кончиках её пальцев заплясали маленькие, но яростные огненные шары, от которых шел жар, искажающий воздух. — Люблю запах жареных мозгов по утрам. Это бодрит лучше эликсира выносливости.

Воздух наэлектризовался. Стражники отеля попятились, прячась за колонны. Намечалась резня за место главного. Классика жанра. Валериус вздохнул. Ему нравились кошачьи бои, но не тогда, когда это угрожало всему плану.

— ХВАТИТ! — Голос Валериуса ударил как хлыст, усиленный навыком [Командный Голос] (потрачено 50 маны).

Все замерли. Паладин медленно спустился по ступеням, звеня доспехами. Он встал между двумя группами живой разделительной линией.

— Слушайте меня, мусор, — он посмотрел на Риктуса холодным взглядом убийцы, игнорируя нацеленный в него арбалет. — И вы, мои дорогие, — он кивнул девушкам, чуть смягчившись. — Мы здесь не для того, чтобы мериться... амбициями. Мы здесь по приказу Городничего. И по моему личному делу.

Он подошел к Риктусу вплотную. Несмотря на то, что мутировавший гигант был выше на две головы и шире в плечах в три раза, Валериус смотрел на него сверху вниз. Сила золота, статуса и уровня иногда весит больше, чем мышцы и маго-механика.

— Эти «куклы», Риктус, стоят дороже, чем вся твоя никчемная жизнь и жизнь твоих предков до седьмого колена, включая твою бабушку-тролля. Они зачищали подземелья, в которых ты бы лишился рассудка. Так что заткни свою пасть и грузись в транспорт. Вы — Щит. Они — Меч. А я — Воля, которая направляет руку. Вопросы есть?

Риктус зарычал, его единственный глаз сфокусировался на незащищенном горле Паладина. Секунда напряжения... воздух звенел... и он отступил. Магический контракт есть контракт. А проклятие за нарушение договора с носителем королевского мандата было страшнее потери и второго глаза.

— Как скажешь, «Герой», — процедил наемник, сплевывая снова. — Но когда припрет, не проси меня менять пеленки твоим феям.

— По местам! — скомандовал Валериус.

Кавалькада двинулась в путь. Впереди ехал роскошный бронированный дилижанс с Валериусом и его «девочками». Внутри царил комфорт, недоступный простым смертным: мягкие кожаные диваны, бар с охлажденными эликсирами, магический шар, транслирующий сводки. Девушки тут же занялись делом: Селеста полировала посох, Сильвия медитировала, точа кинжалы о брусок из алмазной крошки, Игнис смотрела в окно, представляя, как горят проплывающие мимо деревья. Позади, громыхая железом, скрипя осями и воняя некротикой, тащилась повозка отряда «Панацея».

Они выехали за пределы Золотого Квартала. Контраст снова ударил по глазам. Мрамор сменился грязью. Свет — смогом. Роскошные особняки — убогими лачугами, сложенными из мусора и глины. Вдоль дороги стояли люди. Чернь. Они провожали процессию угрюмыми, пустыми, голодными взглядами. Кто-то протягивал руки, прося милостыню. Кто-то прятал детей, боясь, что благородные господа заберут их для ритуалов. Кто-то просто плевал вслед, но тихо, в землю.

Валериус смотрел на них через стекло с бокалом вина в руке. — Посмотрите на них, — сказал он лениво, обращаясь к Селесте. — Серая масса. Они ждут Спасителя. Они думают, что мы едем защищать их от Тьмы. Наивные идиоты.

— А разве нет, милорд? — Селеста улыбнулась, и в её улыбке не было ни капли святости, только холодный, бритвенно-острый расчет. — Мы едем истреблять Тьму. А если в процессе сгорит пара деревень или сдохнет десяток крестьян... что ж. Это лишь хворост для костра нашей Славы. Священная жертва во имя Великой Цели.

— Именно, дорогая. Именно. Ты всегда умела формулировать мои мысли лучше меня.

Он достал из кармана карту Шахт, которую дал ему Варро. Его палец, обтянутый кожей виверны, скользнул по бумаге, остановившись на Десятом Горизонте. Там, в глубине, в темноте.

— Самсон... — прошептал он.

Имя было горьким, как полынь, и сладким, как предвкушение казни. Память услужливо подбросила лицо этого парня. Серое, ничем не примечательное. Взгляд побитой дворняги. Эти нелепые, шутовские тряпки из чужого мира. Сутулая спина слабака.

«Почему ты не сдох?» — думал Валериус, чувствуя, как внутри вскипает волна иррациональной, черной злобы. — «Почему ты не сгинул в Бездне сразу? Почему ты дышишь, а Она — нет? Ты — ошибка мироздания. Грязное пятно на сияющем гобелене судьбы. И я — тот клинок, что вырежет эту гниль».

Но где-то в самой черной глубине души, погребенный под слоями зачарованной мифриловой чешуи, защитными плетениями высших сфер и монументальным, чудовищным самолюбием, шевельнулся холодный, скользкий червь сомнения. Эхом отдались слова того древнего призрака в обсидиановом дворце. Вспомнился разорванный в клочья ошейник — артефакт, казавшийся нерушимым. И та Зияющая Пустота, что кусала кончики пальцев, оставляя иней на душе. «Новый Хозяин».

— Игнис, — голос Валериуса прорезал напряженную тишину кареты, подобно клинку.

— Да, мой лорд? — огненноволосая чародейка оторвала взгляд от проплывающего за окном унылого пейзажа. В её глазах плясали отблески внутреннего пламени.

— Ответь мне как Мастер Стихии. Если бы перед тобой стояла задача уничтожить ошейник, выкованный в Бездне из черного адамантия и скованный рунами абсолютного подчинения Запретного Круга... сколько огня тебе потребовалось бы?

Игнис задумалась, рассеянно накручивая на палец локон, который тут же занялся алым пламенем. В воздухе остро запахло озоном и паленым волосом.

— Жар Изначального Горнила, милорд. Пламя, что обращает гранит в пар за один удар сердца. И жечь пришлось бы долго, пока сам металл не возопит о пощаде. Адамантий Бездны упрям. А руны... их простым огнем не выжечь. Потребовался бы ритуал Развеивания, который под силу лишь Архимагу, продавшему душу. Или...

— Или? — Валериус хищно подался вперед, звякнув сочленениями доспеха.

— Или сила, что не просто разрушает, но расплетает само полотно бытия предмета, — пожала плечами Игнис, стряхивая искры с пальцев. — Но такой магии в нашем мире нет. Это сказки для запугивания неофитов в башнях магов. Дыхание Внешней Тьмы, Анти-сущее... Бред выживших из ума чернокнижников, заглянувших за Грань.

— Сказки... — мрачным эхом отозвался Валериус, глядя, как за окном сгущаются свинцовые тучи, предвещая бурю не только в небесах. — Иногда древние сказки выбираются из забытых склепов и перегрызают глотки тем, кто посмел в них не верить. — Он резко повернул голову. — Гимли, долго еще до Проклятых Шахт?

— К сумеркам достигнем врат Долины Скорби, хозяин! — пророкотал гном-возница. — Но там заставы Вороньего Короля. И доносят, что в тумане видели Призрачную Охоту.

— Плевать на заставы. Плевать на призраков. Я желаю быть там до того, как последнее солнце окрасит скалы кровью. Я ненавижу ждать.

Тяжелая, обитая железом карета, влекомая четверкой храпящих ночных кошмаров, набрала скорость. Зачарованные рессоры стонали, с трудом гася удары о каменистый тракт. Грязь вперемешку с ледяной крошкой летела во все стороны, орошая придорожные камни и редкие, скрюченные деревья.

Валериус откинулся на бархатные подушки и прикрыл глаза, позволяя ненависти затопить сознание. Он видел эту встречу в мельчайших деталях. Он войдет под своды Шахт. Его личная гвардия, его смертоносные «Валькирии», проложат путь огнем и сталью, превращая любое сопротивление в пепел и кровавую грязь. Наемный сброд примет на себя первый удар, умирая с воплями — туда им и дорога.

Он найдет Самсона. Грязного, загнанного в угол, дрожащего от животного ужаса. И на этот раз никакое чудо его не спасет. Никакое вмешательство слепых богов, никакой необъяснимый полог удачи, что уберег его в прошлый раз. Валериус медленно извлечет меч, наслаждаясь звоном стали. Он будет смаковать страх врага, как самое изысканное вино тысячелетней выдержки.

«Ты украл мою судьбу, Самсон», — думал он, и даже во сне его прекрасное лицо исказилось маской лютой злобы. — «Ты осквернил пресветлую Иштар своей жалкой слабостью. Ты выжил там, где обязан был сдохнуть. Ты — ошибка мироздания, гнойная рана на теле реальности. И я — тот раскаленный клинок, что выжжет твое имя из Книги Судеб навеки».

Окованные железом колеса грохотали по дороге, отбивая ритм приближающейся расправы. Бум-бум. Бум-бум.

Глава 12

Штольня. Горизонт -1.

— Батя... гхм, то есть Самсон, — прохрипел Жаба, семеня следом. Его широкие, мозолистые лапы шлепали по жиже с таким звуком, будто кто-то лениво аплодировал мокрыми тряпками.

Жаба. Я так и не узнал его настоящего имени. Да и было ли оно у него? В этой выгребной яме имена стираются быстрее, чем серийные номера на списанном оборудовании. Здесь ты — это твоя мутация, твой запах или твой способ убийства. Если у тебя три глаза — ты «Трехглаз». Если ты воняешь серой — ты «Спичка». Все предельно честно.

Этот пупырчатый кусок недоразумения добровольно записался ко мне в оруженосцы. Видимо, сработал инстинкт самосохранения, умноженный на трусость. После того как я публично унизил его «коронный» кислотный плевок — просто позволив яду стечь по моему лицу, как неудачному соусу в привокзальной забегаловке, — он решил, что безопаснее быть тенью «антимага», чем его мишенью. Вечная тактика гоблина-замухрышки, ищущего спину огра пошире. Только вот декорации подкачали: вместо дикого леса у нас — гноящаяся кишка мироздания, а вместо огра — я. Не гора мышц, а живая аномалия, «нулевой элемент», у которого от голода и злости вдруг прорезались клыки.

— Стой, — скомандовал я, не оборачиваясь. Мы находились в одном из боковых ответвлений «Штольни». Здесь было чуть суше, если слово «сухо» вообще применимо к месту, где влажность воздуха составляет 110 процентов, а стены потеют трупным ядом. Я опустился на обломок колонны, покрытой склизким мхом. Мой «трон» был куском древнего барельефа, на котором еще можно было различить лицо какого-то забытого святого, искаженное черным грибком. Казалось, святой кричит. Я его понимал.

— Чего тебе, Жаба? — я потер руки, пытаясь согреться. Это было самое страшное. Холод. Быть «Null», быть «Пустым» — это не просто иметь иммунитет к фаерболам. Это проклятие сенсорной депривации. В этом мире магия — это не просто энергия для заклинаний. Это фон. Это тепло. Это вкус еды. Это цвет травы. Все здесь пропитано эфиром. А я его не чувствую. Для меня этот мир стал черно-белым кинофильмом с плохим звуком. Костры, которые разводили мутанты (используя магические камни вместо дров), почти не грели меня. Я мог сунуть руку в их пламя и почувствовать лишь легкое щекотание, в то время как моя кожа оставалась ледяной. Еда, которую они добывали, для меня была на вкус как мокрый картон или пепел. Я умирал не от ран. Я умирал от того, что моя нервная система медленно сходила с ума в этом вакууме.

— Обед, — Жаба протянул мне склизкий комок, завернутый в лист черного папоротника. Я посмотрел на еду с профессиональным скептицизмом. Это был гриб. Но не простой шампиньон и даже не мухомор. Этот гриб, мясистый и фиолетовый, пульсировал, словно в нем билось крошечное сердце. Он рос прямо из пустой глазницы черепа, который Жаба таскал с собой как тарелку. Судя по остаткам погнутого шлема с гравировкой грифона, череп когда-то принадлежал стражнику Ордена. Теперь он скалился в вечной ухмылке, словно радуясь, что его мозг пошел на удобрение.

— «Могильник», — с гордостью пояснил Жаба, раздувая горловой мешок.

— Первый сорт. Сладкий. На офицерах растет лучше всего, у них кость благородная, маны много было. Мой желудок скрутило спазмом. Голод грыз меня изнутри, как крыса, запертая в бочке. Но я не спешил. — Жри, — приказал я, кивнув на гриб. Жаба замер, его глаза-блюдца испуганно забегали.

— Но... Батя, это тебе. Лучшее...

— Жри, я сказал. Половину. Я не доверял никому. Ни этому уродцу, ни этому миру. Жаба — не друг. Он — моя канарейка в угольной шахте. Мутант, вздохнув, откусил кусок фиолетовой шляпки. Он пожевал, блаженно закатил глаза и проглотил.

— М-м-м... Вставляет, — прохрипел он. — Тепло пошло. Я подождал минуту. Пена изо рта не пошла, глаза не лопнули. Значит, токсины не смертельные. Или, по крайней мере, не мгновенные.

— Давай сюда, — я выхватил остаток гриба.

Я откусил кусок «Могильника». Ничего. Жаба говорил о «сладости» и «тепле». Для меня это был кусок холодной резины, вымоченной в йоде и старых бинтах. Он скрипел на зубах. Вкуса не было. Только текстура гнили. Я глотал, давясь от отвращения. Мой желудок, который еще месяц назад капризничал от несвежего круассана и требовал латте на миндальном молоке, теперь принимал этот биомусор с благодарным, почти собачьим урчанием. Ему нужны были калории. Любые. Я прислушался к себе, ожидая привычного звона интерфейса. Раньше, в «прошлой жизни» (еще на этой неделе), система комментировала мои действия. Я ждал саркастичного лога вроде:[Внимание: Пищевая ценность отрицательная. Вы только что съели чью-то бабушку.]

Но интерфейс молчал. Он был мертв, как и мои вкусовые рецепторы. Вместо привычных шкал здоровья и маны на периферии зрения висели серые, перечеркнутые блоки, похожие на покосившиеся надгробия. [Статус: Ошибка синхронизации]

— Почему ты не светишься? — спросил Жаба, наблюдая, как я доедаю гриб. — Когда мы едим Могильник, у нас жилы светятся. Магия входит. А в тебя — как в бездну.

— Потому что я "иномирец", — мрачно ответил я, вытирая рот рукавом, который уже давно стал цвета местной грязи. — Я — черная дыра. И мне холодно. Всегда холодно. — Огонь? — предложил он робко. — Развести костер? — Огонь — это магия, — отрезал я, повторяя его же урок. — Огонь здесь не горит без эфира. А эфир меня не греет. Мне нужно что-то другое.

Я поднялся. Ноги дрожали. Адаптация — страшная вещь. Она страшнее смерти, потому что смерть — это точка, финал истории. А адаптация — это многоточие, написанное дерьмом на стене сумасшедшего дома. Это процесс, когда ты перестаешь быть собой и становишься частью пейзажа. Прошло всего трое суток, а я уже перестал вздрагивать, когда мимо пробегала крыса размером с корги, покрытая хитиновыми пластинами. Я перестал зажимать нос, потому что местное амбре — густой букет из сероводорода, гнилой плоти, стоячей воды и ржавчины — стало для меня естественным фоном, единственным воздухом, который был доступен.

Мой статус здесь был шатким. Я не был вождем — для этого в здешней иерархии силы нужно было иметь хотя бы три руки, умение плеваться кислотой на пять метров или коллекцию ушей врагов на поясе. Я не был рабом — местные быстро поняли, что надевать на меня ошейник бесполезно. Любая магия контроля, любой ментальный хлыст стекали с меня, как вода с раскаленной тефлоновой сковородки. Я стал кем-то вроде прокаженного наоборот. «Пустой». Мутанты меня избегали. Они, чьи тела были исковерканы и пропитаны фоновой радиацией маны, чувствовали во мне угрозу. Не физическую, нет — я все еще был тощим человеком с одной лишь берцовой костью в руке в качестве дубинки. Угроза была экзистенциальной. Рядом со мной у них начинали чесаться фантомные конечности, отрубленные годы назад. Их жалкие крохи магических сил — искры огня на пальцах, ядовитая слюна, способность видеть в темноте — начинали сбоить и гаснуть. Я был для них ходячей зоной отчуждения.

— Идем, — бросил я Жабе. — Мне нужно увидеть источник. — Мать? — его голос дрогнул. — Её. Мы шли через «жилые кварталы» Дна. Чтобы не сойти с ума от безделья и ожидания смерти, я включил режим наблюдателя. Мой мозг, привыкший искать паттерны и оптимизировать бизнес-процессы, начал анализировать окружающий мир-ад. Штольня, или «Горизонт -1», как значилось на старых картах Ордена, была не просто свалкой. Это была сложная, замкнутая экосистема. Гротескная пародия на жизнь наверху.

Местные жители — отбросы магических экспериментов, неудачные химеры и потомки беглых каторжников — наладили примитивный, но пугающе эффективный быт. Здесь ничего не пропадало зря. Я видел, как «Многорукий» — существо, похожее на паука, сшитого из человеческих торсов, — фильтровал воду из сточного канала. Он построил сложную баррикаду из ребер и тазовых костей великанов, набив пространство между ними мхом, углем из сожженных тряпок и волосами мертвецов. Костяной фильтр. Вода на выходе была мутной, но не убивала мгновенно. Это была инженерия отчаяния.

Я видел «фермы». Трупы, сбрасываемые сверху через «Колодец Позора», встречали баграми. Их сортировали с деловитостью мясников на конвейере. Свежие тела шли на еду «элите» — вожакам банд и их гаремам. Подгнившие становились грядками для грибов или инкубаторами для личинок жуков-трупоедов, которых потом жарили на раскаленных камнях. Кости шли на строительство укреплений, иглы, ножи. Жилы становились тетивой. Кожа — одеждой. Никаких отходов. Безотходное производство, о котором так мечтают «зеленые» в другом мире. Только здесь «зеленые» — это цвет гниющей кожи местных жителей.

Но было что-то еще. Что-то, что объединяло эту кучу уродов, не давая им окончательно перегрызть друг другу глотки в приступе безумия. Гул. Он был везде. Низкочастотная вибрация, от которой дрожали зубы и вибрировала диафрагма. Он проникал сквозь подошвы сапог, поднимался по позвоночнику и оседал в мозжечке тяжелой, свинцовой тяжестью. Днем и ночью. Ритмичный, глухой, утробный стук, идущий из самых недр земли, из корней гор. — Тум-м-м... Тум-м-м...

Мутанты молились этому звуку. Я видел, как они замирают посреди разговора, прикладывают уродливые, рваные уши к полу и блаженно закатывают глаза, пуская слюну. Это было похоже на наркотический транс. Единственный момент, когда их лица, искаженные болью вечных мутаций, разглаживались.

— Что там гудит, Жаб? — спросил я, когда мы спускались по винтовой тропе, вырубленной в скале. — Насосная станция древних? Геотермальная вентиляция? Гномы забыли выключить перфоратор? Жаба дернулся, словно я произнес ругательство в храме. Он схватил меня за рукав, его пальцы были липкими и холодными. — Мать, — прошептал он с благоговением, и в его голосе прозвучала нотка сыновней любви, от которой мне стало не по себе. Это была любовь раба к господину, который держит кнут. — Мать дышит. Мать теплая. Мать дает жизнь. Когда Мать спит — мы живем. Если Мать проснется — мы станем Ею. — Мать... — передразнил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Мистика. Терпеть не могу мистику, когда мне нужны факты. — Секта свидетелей сантехники. Ладно, веди. Хочу посмотреть на вашу «Мать». Мне нужно место потише, этот гул мешает спать, да и фонит оттуда чем-то странным. Чем-то... вкусным? Эта мысль напугала меня. Я не чувствовал вкуса еды, но этот Гул... он вызывал слюноотделение.

— Туда нельзя! — взвизгнул Жаба, вскакивая перед мной и растопырив лапы. Его жабры раздулись, став багровыми от прилива крови. — Там святое! Там... там Чистое. Туда ходят только жрецы, чтобы умереть и накормить Ее! Ты грязный! Ты Пустой! Ты осквернишь! Я остановился. Медленно выпрямился во весь рост. Я был на голову выше его, даже сгорбленного от голода. Я посмотрел ему в глаза — холодно, без эмоций. Так я смотрел на подчиненных, которые срывали дедлайны. — Жаб, — я наклонился к нему, и мой голос стал вкрадчивым, тихим, страшным. — Ты забыл? Я — Иномирец. Мне плевать на «святое». Для меня нет богов, нет магии, нет запретов. Я тот, кто съел твою магию и не подавился. Веди. Или я сделаю из твоих лапок французский деликатес и скормлю их крысам. А потом пойду сам.

Он сжался. Страх перед «Пустым» пересилил страх перед божеством. — Идем... — проскулил он. — Только не трогай... Пожалуйста, не трогай Ее. Она убьет тебя. Она всех убивает.

Мы спускались еще час. Пейзаж менялся, становясь все более чужеродным. Горы бытового мусора и гниющих тел остались позади. Мы вошли в систему естественных пещер, куда не ступала нога человека с поверхности. Здесь не было плесени. Здесь камень был гладким, словно оплавленным. Воздух здесь стал другим. Тяжелым, плотным, как сироп. Он перестал вонять гнилью. Появился резкий, металлический привкус на языке — вкус озона, электричества перед грозой, высоковольтной дуги. И к нему примешивался запах чего-то сладкого, приторного, дурманящего, как перезревшие тропические фрукты или разлагающиеся лилии в закрытой комнате.

Температура росла с каждым шагом. Стало жарко, влажно, душно. Стены покрылись испариной, но это была не вода. Это был конденсат маны. Я чувствовал странное покалывание на коже. Не тепло. Нет. Это было ощущение, словно по мне ползают миллионы муравьев. Мое тело, лишенное магии, реагировало на радиацию эфира спазмами. Гул стал невыносимым. Он больше не был звуком. Он был физическим ударом. Каждый «Тум-м-м» отдавался толчком в моей грудной клетке, насильно синхронизируя мое сердцебиение со своим ритмом. — Тум-м-м... (сердце пропускает удар) — Тум-м-м... (сердце бьется о ребра)

Мы вышли в огромный грот. Его размеры поражали — здесь, в этой подземной полости, можно было спрятать пару небоскребов «Москва-Сити». Потолок терялся во тьме, но стены пещеры светились сами по себе. Они были испещрены жилами, пульсирующими мягким, болезненно-фиолетовым светом. Но главное было в центре. Разлом. Гигантская, рваная рана в земной коре, уходящая в бесконечную черноту. Но из этой черноты что-то поднималось. Что-то выпирало наружу, как грыжа.

Я ожидал увидеть кристаллы. Я слышал о них, пока был ассистентом Кроу. «Мана-кристаллы — твердые, как алмаз, холодные минералы, добываемые в шахтах».Но передо мной было нечто иное. Реальность рассмеялась мне в лицо.

Это была жила. Но не рудная. А биологическая. Из камня, разрывая гранит, выпирала огромная, полупрозрачная, пульсирующая масса. Она была похожа на застывший гель, на медузу размером с гору или на необработанный янтарь, но мягкий, влажный и живой. Она светилась изнутри глубоким, сапфировым светом, от которого болели глаза. Я подошел ближе, переступая через странные наросты на полу, похожие на кораллы. Мои ноги скользили по стекловидному полу.

Внутри этой массы, в глубине светящейся голубой субстанции, плавали темные сгустки. Тени. Свернутые в клубки эмбрионы. У них были крылья, когти, хвосты. Они были огромными. Они спали. Они шевелились. Масса пульсировала в такт гулу. Она расширялась и сжималась, прогоняя через себя потоки света, как гигантское сердце качает кровь. — Тум-м-м... (свет становится ярче, масса набухает, освещая пещеру призрачным сиянием) — Тум-м-м... (свет тускнеет, масса опадает, погружая нас во мрак)

Это не шахта. Это плацента. Я подошел совсем близко, чувствуя, как волосы на руках встают дыбом от чудовищного статического напряжения. Воздух здесь был таким наэлектризованным, что между пальцами проскакивали искры. Жаба упал на колени метрах в двадцати позади и начал биться лбом о камни, бормоча безумные молитвы, закрывая голову лапами, словно ожидая удара. — Красивая... — скулил он. — Теплая... Не буди... Не буди... Она голодная...

Я протянул руку, но не коснулся. В моей голове щелкали шестеренки логики, перемалывая ужас в выводы. Я вспомнил лекции по геологии, которые прогуливал. Вспомнил научную фантастику, которую читал запоем. Вспомнил циничную улыбку Кроу, когда он говорил о «возобновляемом ресурсе». О том, что шахты «живые». — Это не минерал, — прошептал я, и мой голос потонул в гуле. — Это не камни. Я посмотрел на структуру. Полупрозрачная оболочка. Питательная среда внутри. Эмбрионы. — Твою же мать... — Меня прошиб холодный пот, несмотря на банную жару. — Это кладка. Шахты Скорби — это не месторождение полезных ископаемых. Это улей. Гигантский, планетарного масштаба инкубатор. Древний родильный дом Бездны. А то, что маги называют «маной»? То, чем они заправляют свои жезлы, чем лечат раны, чем освещают дворцы Императора? Эта голубая жидкость, которую выкачивают насосами, замораживают и гранят? Это амниотическая жидкость. Околоплодные воды Бездны. Питательный бульон для зародышей чудовищ. Вся Империя сидит на игле. Вся цивилизация построена на том, что бы бурить скорлупу и выкачивать «кровь» из спящих богов. И пока они качают — уровень жидкости падает, монстры спят в стазисе. Но если перестать качать... или если копнуть слишком глубоко и разбудить...

— Кроу, ты больной ублюдок, — выдохнул я. Осознание масштаба катастрофы придавило меня сильнее, чем тонны камня над головой. — Ты знаешь. Ты всё знаешь. Ты не владелец шахты. Ты — главный палач этого мира. И мы все живем на пороховой бочке, фитиль которой ты продаешь как сувениры.

Глава 13

Локация: Шахты Скорби. Горизонт -1 (Святилище Матери). Состояние: Критический сбой

Есть момент на пьянках, когда человек заканчивается, и начинается скот. Когда тормоза срывает, а стыд атрофируется. Но сейчас мной двигала не похоть и не алкоголь. Это был мертвый голод. Я был как упырь, почуявший кровь сквозь бетонную стену — мне было плевать, что я разобьюсь, пытаясь до неё добраться. Мне нужно было жрать.

Я замер перед Жилой — пульсирующей, влажной, сияющей — и перестал чувствовать границы собственного тела. Мой голод не имел ничего общего с аппетитом толстяка, сорвавшегося с диеты ради бургера. Это была пустота. Зияющая дыра, требующая, чтобы в неё швырнули материю.

Мой разум, тот самый рациональный менеджер Самсон, который умел считать риски и боялся налоговой, сейчас с визгом забился в самый дальний, темный угол черепной коробки. Он сидел там, обхватив колени руками, и скулил, наблюдая, как за штурвал встает Нечто иное. Древнее. Ненасытное.

— Самсон, Батя, нет! — голос Жабы доносился словно сквозь толщу воды, искаженный и далекий. — Нельзя! Это табу! Это смерть!

Я даже не обернулся. Просто дернул плечом, смахивая его руку, как назойливую муху.

— М-м-мое..., — вырвалось из моего горла. Голос звучал чуждо, с металлическим скрежетом и двойным эхом, словно внутри меня говорили двое: я и моя Пустота. — Оно должно быть внутри. Я подошел к Жиле вплотную. Тепло от неё исходило волнами, пробивая мою сенсорную немоту, мою проклятую изоляцию. Это было не тепло огня, а влажный, тяжелый жар работающего органа. Сквозь полупрозрачную мембрану, сияющую сапфировым светом, я видел, как медленно проворачиваются гигантские тени. Эмбрионы. Будущие разрушители городов, пожиратели армий... Но для моего воспаленного сознания сейчас они были всего лишь шариками тапиоки в гигантском стакане бабл-ти. И я собирался выпить этот стакан до дна.

Я вжал ладони в мембрану. Горячая, податливая, покрытая слизью, она отозвалась дрожью, словно я коснулся оголенного нерва планеты. «Тум-м-м...» — удар сердца Бездны прошел сквозь пальцы, прожег вены жидким электричеством и ударил в затылок, вышибая пробки моего рассудка ослепительной вспышкой чистого, неразбавленного экстаза.

Интерфейс перед глазами бился в конвульсиях. Красные окна ошибок, преследовавшие меня последние дни, свернулись и сгорели, уступая место черному терминалу с бегущими строками золотого кода. Это был не язык людей. Это был машинный код мироздания, который сыпался, как песок. [Критический сбой: Обнаружен NULL-объект.] [Протокол защиты: ОТКЛОНЕН.] [Новая директива: «Адаптивный Пожиратель». Интеграция...] [Согласие пользователя? ДА / ДА (Принудительно)] Кнопка «Отмена» отсутствовала конструктивно. Я открыл рот. Челюстные суставы с сухим, мерзким щелчком вышли из пазов, позволяя рту раскрыться неестественно широко, как у удава, натягиваемого на жертву. Я впился зубами в сияющую, упругую плоть Жилы не как герой и не как монстр, а как оголодавший паразит, наконец-то добравшийся до артерии хозяина.

ХРЯСЬ-ЧВАК.

Мембрана не просто лопнула — она взорвалась под давлением, выстрелив содержимым прямо мне в глотку. Горячая, светящаяся, вязкая субстанция ударила в нёбо, залила нос, лишила зрения. Я захлебнулся.

Вкус... Слова здесь бессильны. Все земные яства обратились в пыль перед этим ощущением. Я пил не напиток, а саму свою Жизнь, сгустившуюся в тягучий, мерцающий эфир. Пил от заката к рассвету.

Первый ком, упавший на язык, обжег могильным холодом, вкусом сырой земли и тлена — я глотал собственную смерть. Но едва эта тошнотворная гниль коснулась горла, реальность дрогнула и рванула назад. Мерзость распада мгновенно переплавилась в терпкую, тяжелую зрелость вина, а рухнув в желудок, взорвалась дикой, звенящей сладостью весеннего меда и первородного молока. Я жадно глотал дряхлую старость, а внутри меня, разрывая ветхие ткани, буйно расцветала юность.

Интерфейс перед глазами пошел трещинами цифрового шума, не в силах обработать входящий поток.[Поглощение... Инициализация...][Источник: Жидкость Бездны][Мана: 666... 9999... 10898900... ∞ / 0]

ХРУСТ.

[Критическая ошибка: Переполнение....]

Меня выгнуло дугой, позвоночник перестраиваясь в новую, хищную геометрию. Я чувствовал, как мои «духовные вены» — те самые каналы, что Кроу назвал мертвыми, — не просто оживают, а детонируют. Это было похоже на попытку подключить океан к садовому шлангу: стенки сосудов лопались, плавились и тут же срастались заново, становясь прочнее. Мышцы вздувались буграми, сбрасывая кожу серыми хлопьями, как змеиную шкуру. — ЕЩЕ! — из горла вырвался не крик, а рев турбины. — МНЕ МАЛО! Я погрузил лицо в разрыв Жилы, чавкая, захлебываясь, как свинья, дорвавшаяся до корыта с амброзией. Я всасывал в себя. Черная дыра внутри меня ревела от восторга, уплотняясь, тяжелея. Интерфейс сходил с ума, выплевывая строки искаженного текста:[Ошибка: Мутация: 1... 5%... 30%... Критическое изменение ДНК] [ Класс: ...][Загрузка данных... 15%...]

Мир вокруг перестал существовать. Остался только вкус синей амброзии и бегущие цифры прогресса. Я чувствовал, как границы моего «Я» растворяются. Я становился частью этой Жилы, а она становилась частью меня. Я стал слышать мысли спящих эмбрионов — их голод. Я мог чувствовать, как где-то наверху, на километры выше, маги творят свои жалкие заклинания, используя лишь испарения той силы, которую я сейчас пил прямо из горла.

«Я стану Богом, — пронеслась пьяная, эйфорическая мысль, сладкая, как сироп. — Кроу... Валериус... Вы все станете букашками!. Я сотру вас. Я перепишу этот мир.».

[Загрузка... 34%...][Критическое изменение...][Внимание! Требуется время для стабилизации!]

Я был уязвим. В этот момент абсолютного триумфа, когда я висел на краю божественности, я был беспомощен, как новорожденный, пуповина которого еще пульсирует. Я ничего не видел, ничего не слышал, кроме рева силы в ушах.

Я не слышал шлепанье босых ног за спиной. Не слышал сбивчивого, испуганного дыхания. Не слышал свиста рассекаемого воздуха.

Жаба стоял позади меня. Его била крупная дрожь.. Из его огромных, выпученных глаз текли мутные слезы, смешиваясь со слизью на щеках. Он видел не Самсона. Он видел Чудовище. Он видел, как черные вены расползаются по телу человека, как искажается пространство вокруг него, как само время начинает глючить и тормозить рядом с этой фигурой. Жаба был трусом. Он был ничтожеством, привыкшим прятаться. Но он был верующим. А страх за свою веру иногда делает героев даже из слизней. В его лапах была зажата та самая берцовая кость. Моя кость. Мое оружие, которое я так неосмотрительно бросил, когда кинулся к Источнику. Она была тяжелой, крепкой, окаменевшей от времени.

— По-лу-ЧИИИИИ-И-И-И... — его визг сорвался на ультразвук. Он зажмурился, не в силах смотреть на то, чем я становился. Он размахнулся, вкладывая в удар всё отчаяние твари, загнанной в угол.

ХРУСТ-БАМ!

Удар был не просто сильным. Он был судьбоносным. Кость пришлась точно в затылок. Прямо в основание черепа, туда, где позвоночник стыкуется с черепом. Туда, где сейчас проходил основной поток нейромагической трансформации.

Сила, которая вливалась в меня ревущим океаном, мгновенно исчезла, словно кто-то с садистским удовольствием выдернул шнур питания из розетки. [СВЯЗЬ ПОТЕРЯНА][МАГИЧЕСКИЙ КОНТУР: РАЗРУШЕН][Аварийное прерывание!]

Я почувствовал, как меня выдергивает из рая. Словно водолаза резко дернули с глубины на поверхность, не заботясь о декомпрессии. Меня тащило назад, в моё жалкое, смертное тело. Последнее, что я видел перед тем, как тьма милосердно накрыла меня — это перекошенное от ужаса лицо Жабы и мигающая, красная надпись в интерфейсе: [Критический сбой. Откат системы...]

* * *

Сны. Мне снились сны. Но это были не обычные кошмары про работу и отчеты. Это были фрагменты того, кем я мог стать.

Я видел себя сидящим на троне, вырезанном из цельного черного кристалла, парящем в пустоте. Небо над головой было фиолетовым, разорванным вихрями магии, подчиняющейся движению моей брови. У моих ног лежали армии. Паладины в сияющих доспехах стояли на коленях, уткнувшись лбами в пол, протягивая мне свои мечи. Магистр Кроу, лишенный своей надменной маски, ползал в пыли, умоляя о снисхождении, как наркоман о дозе. Я был непостижим. Моя тень восприятия накрывала города. Я мог щелкнуть пальцами и стереть страну. «Владыка...» — шептали голоса мириад подданных. Я чувствовал эту силу. Она была моей. Она текла в венах. Абсолютная, безграничная власть. Я больше не был менеджером среднего звена. Я не был неудачником с бесполезным навыком.

А потом... ЩЕЛК. Звук перегоревшего предохранителя.

Кто-то кинул в меня камень. Обычный, грязный, небольшой. Он не отскочил от моей божественной ауры, не испарился. Он пробил меня насквозь, с сухим треском, как картонную декорацию в дешевом театре. Я с ужасом посмотрел на дыру в груди — там не было света, там была пыль. Иллюзия пошла трещинами. Я начал рассыпаться. Не эпично, как кинозлодей, а жалко — как старая, сухая штукатурка в доме под снос. Ошметки моего «величия» падали вниз, превращаясь в серый пепел. Трон подо мной растворился. Фиолетовое небо погасло, сжавшись в ослепительную белую точку, как экран выключенного старого телевизора. [Доступ закрыт.]

Почва ушла из-под ног. Сознание ухнуло вниз. Я падал в серую, липкую, вонючую реальность. Я судорожно пытался ухватиться за воздух, за остатки сна, за край ... но мои руки... Я увидел их перед собой. Это были руки обычного человека. Слабые. Дрожащие. Грязные. Руки, которые не способны удержать ничего тяжелее компьютерной мыши, и уж тем более — мир.

* * *

— ...ышишь? Он дышит? Или сдох? — Дышит. Хрипит только. Я ж тебе говорил, у него череп крепкий. Пустой же, звенеть должен. — Ты зачем его ударил, идиот? Он же нас всех теперь... — Он Мать жрал! Ты видел?! Он Её кусал! У него зубы светились!

Голоса пробивались сквозь вату в ушах. Голова раскалывалась. Каждый удар сердца отдавался вспышкой ослепляющей боли за глазами. Во рту было сухо.

Я застонал и попытался открыть глаза. Веки казались свинцовыми, приклеенными на суперклей. С третьей попытки мне удалось разлепить их. Мир плыл. Я лежал на спине, на холодном камне. Надо мной склонились уродливые, обеспокоенные морды. Жаба, Трехглаз, еще кто-то. Они смотрели на меня со смесью страха, любопытства и надежды.

— Воды... — прохрипел я. Горло было словно набито битым стеклом. Во рту стоял привкус пепла. Того божественного вкуса амброзии не осталось и в помине.

— Очнулся! — взвизгнул Жаба и отпрыгнул назад, спотыкаясь о собственные ноги, словно ожидая удара молнии. — Не убивай! Батя, не убивай! Я спасал! Я думал, тебя демон захватил! Глаза черные были!

Я попытался сесть. Меня повело, горизонт качнулся на сорок пять градусов, и я едва не рухнул обратно. Рука инстинктивно потянулась к затылку. Там нащупалась огромная, пульсирующая шишка, липкая от запекшейся крови.

— Спасал он... — прошипел я. Ярость начала медленно, холодно закипать где-то под ребрами, но сил на гнев не было. — Чем ты меня приложил, санитар недоделанный? — Костью... — пискнул Жаба, указывая дрожащим пальцем на валяющийся рядом «инструмент». — Твоей...

Я закрыл глаза и прислушался к себе. Пустота. Та самая, знакомая, ненавистная пустота внутри. Черная дыра исчезла. Точнее, она закрылась. Захлопнулась, как бронированная дверь бункера. Я попытался потянуться к магии. К тому ощущению всемогущества. Я напряг волю, представляя, как высасываю эфир из воздуха, как меняю реальность, как сминаю её под себя. Ничего. Пшик. Словно я пытался схватить воду рукой. Механизм сломался. Тот уникальный глюк, тот статус, который позволял мне быть «Им», исчез. Система вернулась. Я больше не мог поглощать. Я замер, чувствуя, как холодный, липкий ужас сжимает сердце. Это было хуже смерти. Это было осознание того, что я держал в руках выигрышный лотерейный билет на триллион, и он улетел.

— Система! Статус! — мысленно заорал я.

Интерфейс всплыл перед глазами. Он больше не искрил, не глючил и не сыпал золотым кодом. Он был четким, серым, унылым и бюрократически безупречным.

[Статус Персонажа]

[Имя: Самсон]

[Класс: Призыватель (Восстановлен)]

[Уровень: 1][Здоровье: 45/100]

[Мана: 1500 / 1500 (Перегрузка)]

Полторы тысячи. Это много. Для первого уровня — чудовищно много. Но это был потолок. Это была цифра. А до этого там... там был знак бесконечности. ∞.

[Навыки:]

1. [Длань Милосердия (Класс SS) - Активен.][Состояние: Восстановлен]

2. [Пожирание Бездны - ОШИБКА. Недоступен.]

[Дебафф(Проклятие): «Фантомный Голод» Обычная еда больше не приносит насыщения. Вы будете вечно голодны]

[Примечание Системы: Повторная инициация протокола "Пожиратель" невозможна. Структура души стабилизирована и запечатана. Неудачная попытка.]

— Нет... — прошептал я, сжимая виски ладонями, словно пытаясь удержать череп от распада. — Нет, нет, нет... Нет же...

Я очень долго смотрел на эти строки. И мне хотелось выть. Я потерял всё. Я был в шаге. В одном гребаном шаге от того, чтобы стать КЕМ-ТО. Стать Владыкой. Стать тем, кто поставит этот мир на колени и заставит его извиняться. Я мог бы сожрать Кроу, как чипсы. Я мог бы раздавить Валериуса как клопа. Я мог бы вернуться домой, или построить свой дом здесь, на костях богов. И всё это исчезло. Из-за простого удара.

Я посмотрел на свои руки. Те, которыми я касался Жилы. Тк, которыми я запихивал в рот амброзию. Они выглядели... неправильно. Были на месте, но контуры - двоились. Каждая словно мерцала, как голограмма с плохим сигналом. Вокруг пальцев плясали крошечные черные искры, и воздух рядом с кожей шел рябью, вызывая тошноту при взгляде. Я попытался сжать кулак. Пальцы прошли сквозь ладонь, словно призрачные, но я почувствовал упругое сопротивление пространства.

[Мутация: Частичный пространственный сдвиг]

Я попытался коснуться камня рядом. Рука легла на него твердо, как обычная. Никакой магии. Никакого прохождения сквозь стены. Просто визуальный баг. Я стал калекой с «глючной» текстурой вместо руки.

— Твою ж мать... — выдохнул я. Слезы — злые, горькие, едкие слезы обиды — потекли по щекам. Это было несправедливо. Это было так тупо, так пошло, так... жизненно. В книгах герой превозмогает всё, даже смерть, вставая с колен под эпическую музыку. А здесь? Меня вырубают дубиной в момент триумфа, как зарвавшегося пьяницу в подворотне, и я просыпаюсь в луже собственной крови с мигренью и разбитыми мечтами о величии.

— Батя? — Жаба осторожно, боясь, что я взорвусь, ткнул меня пальцем в плечо (левое, нормальное). — Ты как? Ты не злишься? Я медленно повернул голову к нему. Я должен был убить его. Прямо сейчас. Моей новой "глючной" рукой. Просто просунуть её ему в грудь, минуя ребра, и сжать сердце в кашу. Это было бы справедливо. Это было бы логично. Я дернулся и схватил его моей мутировшай рукой. Никакого эффекта.

Я медленно, со скрипом в шее, повернул голову к нему. Я должен был убить его. Прямо сейчас. Моей новой «глючной» рукой. Просто просунуть её ему в грудь, игнорируя физику и ребра, и сжать его сердце в кашу. Это было бы справедливо. Это было бы логично. Это стало бы достойным финалом моего провала. Я дернулся и резко, с яростью отчаяния, схватил его за горло своей мутировавшей правой рукой. Жаба взвизгнул. Но рука не прошла сквозь плоть. Не разорвала ткани. Она просто схватила его за дряблую шею, как обычная, грязная человеческая пятерня. Никакого эффекта. Только теплая, липкая кожа мутанта под пальцами. Система издевалась надо мной. Даже убить его красиво я не мог. Я бессильно разжал пальцы, и рука тут же снова подернулась рябью искажения.

— Злюсь ли я? — переспросил я , и мой голос был мертвым, твердым, как тот камень. — Нет, Жаб. Я не злюсь. Я просто... разочарован... И в себе.

Я с трудом поднялся на ноги, опираясь о стену здоровой рукой. Меня шатало, как пьяного матроса в шторм.

— Что там наверху? — спросил я, кивнув на своды пещеры, откуда все еще доносился глухой, ритмичный гул взрывов. — Война, — прошептал Трехглаз, выползая из тени. — Светлые спускаются. Паладины. Они зачищают горизонты. Они идут сюда.

Я усмехнулся. Кривой, сломанной улыбкой. У меня 1500 маны. У меня есть [Длань Милосердия], которая теперь работает. И тут есть армия мутантов. Я — Самсон, Призыватель 1-го уровня с поломанной судьбой, рукой-глюком и вечным голодом. Но у меня всё еще есть огромный, гнилой зуб на этот мир.

Я обвел взглядом толпу. Слизней, пауков, многоножек, бывших людей с лишними конечностями, существ, сшитых из кошмаров. Это был не легион тьмы. Сброд. Отбросы. Но это было всё, что у меня осталось.

— Пусть идут, — прохрипел я, чувствуя, как в животе урчит тот самый новый, Мертвый Голод. — Они думают, что идут зачищать мусор. Они не знают, что мусор сегодня очень хочет жрать. И в меню у нас — консервы в белых латах.

Я посмотрел на свой новый статус. Символ ∅ исчез. Но ярость осталась. Холодная, расчетливая . «Ладно, Кроу. Ладно, Валериус. Я не съем вас. Я не смогу высосать ваши души и стать новым Королем Демонов. Но я заставлю вас захлебнуться кровью. Вы хотели зачистку? Вы получите мясорубку. Войну крыс против львов. И я, черт возьми, поставлю на крыс, потому что крыс больше и им нечего терять».

В этот момент сверху, из вентиляционной шахты, донесся голос. Усиленный магией, звонкий, пафосный, до тошноты самоуверенный. Голос, который я узнал бы из тысячи, даже если бы оглох. — ...Уничтожить все. Именем Света и Городничего. Пленных не брать. Очистить скверну огнем.

Глава 14

Локация:Шахты Скорби. Секретный уровень пространственного кармана «Окулус».

Время:58 минут до расчетного времени Прорыва.

Магистр Кроу питал к суете физиологическое отвращение. Суета — это дешевая импровизация, удел тех, кто стал заложником обстоятельств, вместо того чтобы быть их архитектором. Он застыл в центре «Окулуса» — своей личной обсерватории, вырезанной в складке реальности между четвертым и пятым горизонтами. Это место существовало вне законов географии: здесь не было въедливой сырости шахт, не воняло разложением и не было слышно надсадного кашля рабов. Здесь царила вакуумная, хирургическая тишина, нарушаемая лишь двумя звуками: низким, утробным гулом мана-реактора, идущим из-под пола, да сухим шелестом сервомоторов голема-секретаря, замершего в тени.

Перед Кроу, над полом из черного зеркального мрамора, парила сложнейшая трехмерная голограмма. Это была не карта — это была нервная система подземелья, вывернутая наизнанку и прорисованная призрачно-голубым эфирным огнем. Тысячи тонких линий — вентиляционные аорты, дренажные капилляры, пульсирующие жилы магии — сплетались в запутанный клубок, напоминающий анатомический атлас смертельно больного гиганта.

— Параметр «Йота» дестабилизирован, Магистр, — механический голос голема звучал как скрежет гравия в пустой железной бочке. Объект-11, собранный из бронзы и костей древних ящеров, сделал шаг вперед. Его суставы, смазанные алхимическим маслом, двигались бесшумно, но тяжесть его присутствия давила на пол. — Колебания эфирного поля в секторе 7 превышают допустимые погрешности на двенадцать целых и три десятых процента. Мы теряем контроль над давлением в шлюзах.

Кроу проигнорировал доклад. Он медленно стянул перчатку с левой руки — с тем характерным, влажным звуком, с каким патологоанатом снимает резину после вскрытия. Бледные пальцы, исписанные формулами, погрузились в эфирную проекцию, расширяя сектор вторжения. Золотая точка — Валериус — прожигала карту, бездумно стирая красные отметки защитных систем. — Какая предсказуемость, — безжизненно констатировал Кроу, разглядывая искаженное яростью лицо Паладина. — Он тратит энергию для нашего плана. Никаких отклонений, Одиннадцатый. От него я жду только грубую силу. Глупый, агрессивный, сжигающий всё вокруг. Он так стремится испепелить эту Бездну, что даже не подозревает: он — не Герой, он — живой таран. И именно его сокрушительный удар нам и нужен, чтобы разнести Врата в щепки.

— Вторжение подтверждено, — продолжил голем, игнорируя философию. — Группа «Сияющий Рассвет» под командованием Паладина Валериуса преодолела внешний периметр. Гарнизон моста уничтожен. Время ликвидации отряда охраны — сто сорок две секунды.

Кроу слегка приподнял бровь. — Так много? Валериус не спешит к нам? Я предлогал, что он будет тратить меньше времени.

Магистр погрузил пальцы в мерцающий воздух, и проекция послушно перетекла. Валериус — сияющее пятно на сером фоне — встретил препятствие. Удар. Баррикада, которую рабы возводили полдня, разлетелась облаком сухой трухи. Гранит крошился, как гнилое дерево.

Большинство идиотов в этом мире — от жирного, потеющего салом Городничего Варро до фанатиков в белых рясах из Капитула — считали Шахты Скорби просто удачным месторождением. Они думали, что мана-кристаллы, которые здесь добывают рабы, разбивая руки в кровь, — это дар природы. Какая восхитительная, непроходимая глупость.

Магистр возложил руки на полированную плиту из вулканического стекла. Поверхность была не просто теплой — она дышала, источая зной, словно шкура зверя в лихорадке. — Глупцы роются в грязи в поисках наживки, — едва слышно выдохнул Кроу, и его отражение в черном камне исказилось хищной улыбкой. — Они так увлечены, что не понимают: их шахты построены на веках дремлющего бога.

Шахты никогда не были шахтами. Это была Тюрьма. Три тысячи лет назад, в Эпоху Пепла, здесь, в этих горах, произошла битва, о которой не пишут в храмовых свитках, чтобы не пугать. Великий Прелат Иероним остановил здесь подъем Некрополя Вечной Ночи. Он не смог уничтожить город мертвых — концентрация некротики была такой плотной, что Свет вяз в ней, как ложка в густом дегте. Поэтому Иероним сделал единственное, что мог. Он запечатал его. Он вогнал в сердце земли «Якорь» — колоссальную печать. Он буквально пригвоздил Некрополь к нижнему ярусу, накрыв его саркофагом из святой магии.

А кристаллы? Те самые драгоценные камни, за которые убивают в подворотнях Рудборна? Это просто конденсат. «Пот» закованного в цепи титана. Избыточная энергия Света, просачивающаяся сквозь микротрещины в саркофаге и вступающая в реакцию с материей. Вся экономика Империи, все их магические фонари, летучие корабли и подогреваемые полы держались на побочном продукте.

Кроу ненавидел эту Печать. Не как злодей, ненавидящий добро, а как ученый, ненавидящий запертую дверь в библиотеку. Там, внизу, были знания. Там была сила, способная отменить смерть. Так же там была армия. Но тьма не может сломать Свет такого уровня. Кроу пробовал бить по печати своей магией, но она лишь впитывает атаку, крепнет, поглощая некротику как энергию. Ему нужен был ключ. Или молот. Клин вышибают клином. Ему нужен был удар Света такой чудовищной, фанатичной мощности, который создал бы резонанс. Перегрузку. Взрыв изнутри.

— Магистр, — снова вмешался голем. — Протокол «Костяная Стена» готов. Три химеры класса «Голиаф» в стазисе. Прикажете активировать? Мы можем задержать их на третьем горизонте.

— Отставить, — голос Кроу лязгнул холодом. — Ты мыслишь слишком прямолинейно, Одиннадцатый. Твоя задача — не защищать. Твоя задача — направлять. Не смей их останавливать.

Кроу сделал плавное движение кистью над схемой воздуховодов. Потоки на карте перекрасились из нейтрально-синих в ядовито-красные. — Открой заслонки в пятом секторе. Включи реверс на воздушных тягах Штольни. Направь поток воздуха снизу вверх. Прямо им в лица.

— Воздушная тяга? — бронзовая маска голема осталась неподвижной, но фоторецепторы мигнули в сомнении. — Это неэффективно. Газ не нанесет урона Паладину.

— Я не хочу его отравить, — Кроу улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Я хочу, чтобы они почувствовали запах. Запах их цели. Запах страха Самсона. Вонь гнили, в которой он прячется. Валериус — как гончая. Если он потеряет след, он начнет думать. А мне не нужно, чтобы он думал. Мне нужно, чтобы он ненавидел.

Кроу перевел взгляд в самый низ проекции. В черную зону, помеченную знаком биологической угрозы. Там, среди мусора, пульсировала маленькая серая точка. Самсон. «Нулевой элемент». — Ты думаешь, ты выживаешь, маленький призыватель? — прошептал некромант, глядя на точку. — Ты думаешь, что сбежал от меня на дно мира? О нет. Ты — не беглец. Ты — детонатор.

Чтобы понять функцию инструмента, нужно вспомнить момент, когда ты впервые взял его в руки.

* * *

(Семь дней назад. Тюрьма Рудборна. Сектор временного содержания)

Вонь в тюремном блоке была осязаемой. Она не просто пахла — она имела вкус, вес и текстуру. Жирная взвесь из испражнений, старой крови, немытых тел и дешевого табака оседала на языке привкусом окислившейся меди. Факелы на стенах горели тускло, словно сам огонь брезговал этим местом. Но Кроу не обращал внимания. Его интересовал другой запах. Запах аномалии.

Он стоял в центре коридора, окруженный своей личной гвардией — молчаливыми фигурами в глухих шлемах. Перед ними, перегораживая проход, лежала туша. Это была крыса. Точнее, гротескный памятник тому, чем она когда-то была. Тварь размером с боевого быка не просто выросла — она взорвалась изнутри. Эволюция, сжатая в мгновение, разорвала её на части: белые копья ребер пробили натянувшуюся шкуру, позвоночник перекрутило винтом от чудовищного давления растущих мышц, а челюсти, усеянные тройным рядом игловидных зубов, застыли в оскале абсолютной, невыносимой агонии.

— Магистр... — начальник тюрьмы, толстый человек с лицом, напоминающим сдобное тесто, трясся так, что связка ключей на его поясе звенела, как колокольчик прокаженного. — Это... это несчастный случай. Мы не знали... Этот заключенный... , но сэр Валериус...

— Магистр... — Начальник тюрьмы, рыхлый человек с лицом, напоминающим скисшее сдобное тесто, вибрировал от ужаса. Связка ключей на его поясе выбивала дробь, подобно колокольчику прокаженного. — Это... это несчастный случай. Мы не ведали... Этот заключенный... мы хотели ...., но сэр Валериус...

— Замолчи.

Кроу не повысил голос ни на полутон. Он просто позволил капле своей ауры — тяжелой, могильной стужи — коснуться сознания тюремщика. Слова застряли в горле толстяка. Он поперхнулся воздухом, побагровел и осел на пол, хватаясь за сердце, которое от страха забыло, как биться.

Кроу опустился на одно колено перед трупом химеры. Он медленно стянул перчатку, обнажая бледную ладонь, и поднес её к разорванной плоти, не касаясь самой раны. Никакой механики. Никаких артефактов-сканеров. Лишь Лунный Опал, вшитый в манжету его мантии, низко загудел, резонируя с остаточным эхом смерти. Глаза некроманта вспыхнули потусторонним, призрачно-голубым светом Истинного Зрения.

В воздухе перед глазами Магистра, видимые только ему, начали проступать пылающие глифы. Руна, обозначающая «Предел Роста», вспыхнула ослепительно белым и... лопнула. Её осколки осыпались искрящейся пылью. На её месте возник знак, который Кроу видел лишь в запретных гримуарах Эпохи Хаоса — спираль, бесконечно раскручивающаяся наружу, разрывающая саму ткань мироздания. Знак Нарушения Равновесия.

— Невероятно, — прошептал Кроу. Его голос дрогнул, когда он увидел, как глифы «Времени» и «Плоти» сливаются в уродливый, пульсирующий узел и сгорают без остатка. — Это не внешнее вливание маны. Здесь нет следа благословения богов или проклятия демонов.

Он протянул руку, словно пытаясь поймать угасающие искры истины.

— Это... Истинное Воспламенение Сути. Жертвенный костер, разожженный внутри самой крови. Кто-то заставил эту тварь сжечь собственное будущее, всё своё возможное потомство и тысячелетия естественного отбора, чтобы получить силу здесь и сейчас. Он сжал эоны эволюции в одно-единственное, чудовищное биение сердца.

Потенциал изменения формы стремился к бесконечности, разрывая оковы материи.

— Любопытно, — пробормотал он, пробуя это слово на вкус. — Пугающе любопытно.

Обычно Магия Усиления работает по принципу наполнения. Маг берет сосуд — тело — и вливает в него энергию извне, подобно тому, как масло подливают в лампу. Пламя становится ярче, пока есть масло. Если влить слишком много — лампа треснет. Но здесь... Здесь не было внешней энергии. Эфирный спектр был девственно чист. Тот, кто это сотворил, не давал силу. Он приказал самой природе существа пожрать себя ради мгновения величия. Он расплел нити судьбы, заложенные в крови предков, и бросил их в топку. Он заставил плоть делиться, меняться и умирать с такой скоростью, что само трение времени испепелило её ресурс.

Это была не магия Жизни. Это была магия Смерти, вывернутая наизнанку. Гниение, замаскированное под бурный рост. Ранг «Катастрофа». Или, как называла это Древняя Система — SS. «Длань Милосердия». Какое циничное, восхитительное название.

— Кто это сделал? — Кроу выпрямился, вытирая невидимую пыль с пальцев белоснежным платком.

— Он. В той камере, — просипел тюремщик. — Самсон. Иномирный призыватель.

Кроу подошел к решетке. В углу камеры, на куче гнилой, прелой соломы, сидел человек. Он выглядел жалко. Грязный, в нелепой одежде своего мира — штаны цвета индиго из грубой ткани, странная куртка с металлическими зубцами вместо пуговиц. На лице — карта из синяков и ссадин. Он обхватил колени руками и раскачивался, глядя в одну точку невидящим взглядом.

Магистр переключил зрение на глубокий эфирный слой. И замер. Обычно любое живое существо сияет в магическом спектре. У каждого есть аура. У мага она полыхает, как костер, у воина — пульсирует красным железом, у крестьянина — тлеет серым угольком. Даже у таракана есть искра жизни.

У Самсона ауры не было. Вместо неё была Дыра.Зияющее Ничто. Магические потоки мира, пронизывающие всё пространство, обтекали его фигуру, как речная вода обтекает жирный, смазанный маслом камень. Они не проникали внутрь. Они не отражались. Они просто исчезали, соприкасаясь с границей его кожи.

«Ходячая аномалия, — подумал Кроу с восторгом».

— Откройте, — приказал он.

— Но, Магистр... — просипел тюремщик с пола. — Паладин Валериус лично просил... он заплатил золотом, чтобы этот человек гнил здесь. Он хотел, чтобы тот страдал. Это... личное.

Кроу медленно повернул голову. Маска скрывала лицо, но тюремщик почувствовал, как на него смотрит Бездна. — Валериус? — переспросил некромант. — Паладин Света, любимец толпы, интересуется судьбой ничтожества первого уровня? В голове Кроу щелкнули шестеренки, вставая на места. Валериус был известен своим тщеславием. Он не обращал внимания на муравьев. Если он потратил время, влияние и деньги, чтобы запереть этого парня... значит, здесь есть глубокая, черная, гноящаяся рана на самолюбии.

— Это становится интересным, — пробормотал Кроу. — Очень интересным. Он посмотрел на дрожащего Самсона сквозь прутья. — Ты поедешь со мной.

* * *

Настоящее время. Локация: Шахты Скорби. Горизонт -3 (Периметр Обороны).

Грохот. Это был не звук взрыва — это был стон ломающейся реальности. Тяжелые гермоворота, зачарованные на сдерживание тварей Бездны класса «Бегемот», выгнулись внутрь, словно лист дешевой жести. Металл завизжал, разрываясь по молекулярным швам, и лопнул. В облаке каменной крошки и вековой пыли в коридор шагнул Он.

Валериус. Он был великолепен. Отвратительно, тошнотворно, ослепительно великолепен. Его доспех «Эгида Заката», выкованный из черного мифрила и инкрустированный золотой вязью охранных рун, поглощал чадный свет факелов, выплевывая его обратно в мир угрожающим ореолом. Плащ из шкуры сумеречного волка лениво колыхался за спиной, повинуясь не сквозняку, а магии артефакта, создававшего вокруг Героя собственный микроклимат величия.

Рядом, прикрываясь ростовым щитом от камнепада, семенил Гимли. Коренастый гном-адъютант сплел витиеватое проклятие на подгорном диалекте. — Мы углубились в задницу мира, шеф, — проворчал он, пиная отрубленную лапу паука. — Карты Варро врут. Это не штреки, это кишечник демона. И воняет здесь не серой, а... — он принюхался, — ...отчаянием и тухлыми яйцами дракона.

— Мне плевать на вонь, Гимли! — отрезал Валериус. Из тьмы на него метнулся пещерный паук. Паладин не сбил шаг. Ленивый взмах «Светоносного» — и тварь распалась на две дымящиеся половинки. Лезвие прошло сквозь хитин, как сквозь дым. Магия Света мгновенно прижгла раны, не позволив ихору запятнать полированные поножи. — Мы идем вниз. Пока я не вырежу эту опухоль.

Вокруг Паладина, словно спутники вокруг черной звезды, двигалась его свита — крыло «Валькирии».

Слева, брезгливо морщась, плыла Селеста. Верховная жрица не касалась пола: заклинание левитации удерживало её сандалии в дюйме от зловонной жижи. Её одеяние — сложная инженерная конструкция из белого шелка и золотых цепей, оставляющая открытыми «стратегические высоты» тела, — сияло стерильной чистотой. — Аура этого места... больна, — процедила она, прижимая к лицу надушенный платок. — Смерть здесь не уходит в Эфир, она впитывается в камни. Я чувствую себя грязной просто от нахождения здесь.

Справа, перекатывая сферу сгущенного пламени между пальцами, шла Игнис. В её рыжей гриве, напоминающей застывший взрыв, потрескивали настоящие угли. Ведьма Хаоса откровенно скучала. Щелчок пальцев — и гнездо гигантских мокриц на стене обратилось в жирную сажу. — Тоска, милорд, — протянула она, поправляя кожаный лиф. — Никакого вызова. Только сырость. Мой огонь хочет жрать плоть, а не сушить плесень.

А в арьергарде, громыхая железом и шипя паровыми поршнями, двигался отряд наемников «Панацея» — уродливый подарок Городничего.

Капитан Риктус, живой осадный голем, сканировал мрак единственным уцелевшим глазом-кристаллом. Его тело, сплавленное с черной сталью запретными ритуалами маго-механики, занимало половину прохода. Вместо левой руки у него вращался блок многозарядного арбалета. Рядом с ним скользила Леди Миаз в маске чумного доктора. Грибы на стенах чернели и осыпались прахом, стоило ей пройти мимо — воздух вокруг неё был пропитан ядом. И над ними, скрестив крошечные ножки в позе лотоса, парил карлик-псионик с зашитыми глазами. Его непропорционально огромная лысая голова пульсировала синими венами, а вокруг черепа вращались три магических кристалла, заменяющие ему зрение.

— Контакт! — механический голос Риктуса проскрежетал, как жернова, перемалывающие гравий. — Вентиляционные шахты. Сверху. Биологическая угроза. Нестандартная.

Валериус даже не поднял головы. Он смахнул несуществующую пылинку с наплечника. — Пусть падают, — равнодушно бросил он. — Я хочу, чтобы он видел, как я ломаю его игрушки.

С потолка посыпались не монстры. Бочки. Гнилые, рассохшиеся бочки. — Щиты! — рявкнул Гимли. Бочки разбились о магические барьеры гнома. Но содержимое... Это была не магия. Это была физика. Щиты, настроенные на отражение заклинаний и кинетики, пропустили жидкость. Зеленая, светящаяся, вязкая жижа хлынула дождем. Это были нечистоты. Адская смесь алхимических отходов, экскрементов мутантов и едкой слизи пещерных червей.

Жижа зашипела на сияющих доспехах Валериуса. Она начала разъедать позолоту рун. Вонь ударила такая, что даже Игнис согнулась в рвотном позыве, погасив пламя. Идеальная укладка Селесты превратилась в мокрую, вонючую паклю.

Валериус замер. По его щеке, прямо по благородному шраму, медленно стекала зеленая сопля. Это не наносило урона здоровью. Это наносило критический урон достоинству.

— АХ ТЫ ТВАРЬ! — рев Паладина сорвался на визг, недостойный легенды. — САМСОН! Я ЗНАЮ, ЭТО ТЫ!

Из динамиков старой системы оповещения раздался треск, а затем — спокойный, искаженный магией голос: — Добро пожаловать в мой дом, Герой. Вытри ноги. Или ноги вытрут о тебя.

— Я вырежу тебе язык! — Валериус ударил кулаком по стене. Гранит треснул, оставив вмятину глубиной в локоть. — Я буду убивать каждого урода в этой норе, медленно, пока ты не выползешь и не начнешь лизать мои сапоги!

В «Окулусе» Кроу наблюдал за этой сценой, потягивая вино. — Градус ненависти растет. Унижение — лучшее топливо, — удовлетворенно кивнул некромант. — Но этого мало. Нужно добавить личного. Нужно вскрыть старую рану.

Он нажал кнопку на обсидиановом пульте, активируя второй слой воспоминаний. Пришло время напомнить Валериусу, почему именно он так патологически ненавидит этого призывается.

* * *

(Три дня назад. Лаборатория Кроу. Секция допроса душ)

Комната была погружена в абсолютный, вязкий, как деготь, мрак, освещаемая лишь ядовито-зеленым, болезненным свечением Пентаграммы Душ на полу. В центре круга, скованная цепями из призрачного эфира, висела полупрозрачная, искаженная мукой фигура. Это был не человек. Это был осколок памяти. Истерзанный ошметок личности. Душа того самого стражника ворот, который пропустил Самсона в город за дешевые иномирные часы. Кроу пришлось лично найти его, убить и провести ритуал насильственного извлечения, чтобы вырвать правду. Живые свидетели могут врать, путаться, забывать. Мертвые — никогда. Они — идеальные летописцы.

— Покажи мне, — приказал Кроу, вонзая ментальный щуп — длинную, тонкую иглу из черного кристалла — прямо в призрачный висок духа.

Мир вокруг дернулся, пошел рябью и изменился, словно кто-то сдернул покрывало с картины. Кроу оказался внутри чужого воспоминания. Картинка была зернистой, цвета выцветшей сепии, с помехами на краях зрения, как в старом магическом кристалле. Лес. Ночь. Запах хвои, сырой земли и... липкого, холодного страха. Стражник (тогда еще живой и просто подрабатывающий браконьерством в лесу) сидел в кустах, затаив дыхание. Он видел поляну. На поляне стоял Валериус. Не в сияющих доспехах, а в маскировочном плаще рейнджера, сливающемся с тенями. Он не сражался. Он следил. За кем?

Кроу перевел «камеру» восприятия, с хрустом поворачивая голову призрака своей волей. Эльфийка. Иштар. Высший эльф, чья красота была почти болезненной, неестественной, словно выточенной из лунного света. Золотые волосы, надменный профиль, грация хищника. И рядом с ней — сутулый, неуклюжий парень в странной одежде, спотыкающийся о корни. Самсон.

Кроу почувствовал эмоции Валериуса в тот момент. Они фонили так сильно, что даже через память свидетеля жгли кожу ментальным огнем. Это была не просто слежка. Это была одержимость. Похоть, густо замешанная на болезненном, ядовитом чувстве собственничества. «Она моя. Она должна быть в моем отряде. Мы с ней — идеальная пара с обложки, избранные богами, чтобы править этим миром. А этот мусор... этот саппорт... он недостоин даже нести её колчан. Он оскверняет её воздух своим дыханием. Почему она терпит его? Почему она улыбается ему?!»

Сцена сменилась. Резкий скачок монтажа, словно пленка порвалась. Крики. Валериус опоздал. Он увлекся убийством медведей ради гринда опыта в соседнем секторе, желая поднять уровень перед тем, как «случайно» и героически спасти её, чтобы она упала в его объятия. Он упустил момент. Когда он выбежал на поляну, срывая маскировку, Иштар уже была мертва. Разорвана пополам. Кишки на траве. Золотые волосы в грязи, пропитанные кровью. А над ней стоял Хобгоблин-мутант. Тот самый, которого «усилил» Самсон в панике, пытаясь спасти, но перепутав цели или механики навыка.

Кроу, словно гурман, пробующий изысканное блюдо, почувствовал тот самый момент, когда психика Паладина дала трещину. Тонкий, звенящий звук, как у закаленного стекла, по которому ударили алмазным молотком. Валериус не мог признать, что это он опоздал. Что он виноват в смерти своей мечты, своей «идеальной женщины». Нарцисс физически, органически не способен быть виноватым. Это разрушило бы его эго, его вселенную, в которой он — центр всего. Ему нужен был враг. Козел отпущения. Демон. Самсон.

«Это он убил её. Не гоблин. Самсон. Он дал оружие монстру. Он сбежал. Он — убийца. Он украл её у меня. Он сделал это специально, чтобы унизить меня!»

Кроу вышел из транса, срывая с себя шлем ментальной связи. Он тяжело дышал, виски ломило от чужой, искаженной боли. — Идеально, — прошептал он, вытирая холодный пот со лба шелковым платком. — Это не просто вражда. Это месть. Валериус ненавидит в Самсоне самого себя. Свою неудачу. Уничтожить Самсона для него — значит стереть факт собственной ошибки. Очистить свою совесть. Вернуть контроль.

Если Кроу поставит Самсона в центр Печати... Если он заставит его «признаться»... Валериус ударит не по человеку. Он ударит по своему самому страшному кошмару. Он вложит в этот удар всё: свою боль, свою нереализованную любовь, свою ненависть. Это будет последняя атака.

Магистр шагнул к столу. Гусиное перо в его пальцах хрустнуло и сломалось — он отшвырнул его, предпочтя собственный палец. Кроу провел ногтем по карте, оставляя на ней борозду, заполняющуюся тьмой. Он не писал слова. Он начертил линию судьбы, соединяющую две точки.

Одну — там, где пряталась крыса. Вторую — там, где бушевал лев.

— Dramatis Personae, — прошептал он, глядя, как тьма на карте пульсирует, словно живая вена. — Молот занесен. Теперь нужно лишь убедиться, что у гвоздя не будет шанса согнуться, когда по нему нанесут удар.

Глава 15

Локация: Штольня. Уровень -1

Я стоял на вершине горы. Правда, гора эта состояла не из золота, как в древних сагах о драконах, охраняющих сокровища подгорных королей, а из прессованного веками мусора, побелевших ребер гигантских кротокрысов и ржавых остовов вагонеток, скрепленных застывшей, фосфоресцирующей слизью. Мой трон — перевернутый ящик из-под гномьего алхимического пороха с полустертой руной «Ignis» и черепом. Моя корона — обломок шлема стражника с рваной дыркой во лбу, сквозь которую я смотрел на этот проклятый мир. Моя армия — сброд, от которого отказалась бы даже преисподняя, и не по причине морали, а из соображений элементарной гигиены.

— Они близко... — прохрипел Жаба, дергая меня за пропитанную грязью штанину. Этот мутант с кожей цвета благородной плесени и глазами навыкате, вращающимися независимо друг от друга, стал моей тенью. Трусливой, вонючей, вечно голодной, но преданной, как побитая собака, которой впервые за жизнь кинули кость, а не камень. — Я слышу их шаги, Батя. Железо. Много железа. И магия... она жжется. Даже здесь, под землей. Как будто солнце спустилось в подвал и решило нас поджарить.

Я медленно поднял правую руку и посмотрел на неё. Она снова мерцала. Контуры пальцев расплывались, оставляя в воздухе шлейф из черных искр, словно разрыв в ткани бытия. Это было последствие моего неудачного «обеда» в Святилище Матери сутки назад. Я попытался поглотить силу Бездны, влил в себя океан сырой маны, но меня прервали ударом кости по затылку. И снова я — никто. Моя рука повреждена, но нет никакой аномальной Силы или умения. Я не могу просунуть руку сквозь стену, словно её нет, хотя моя плоть явно застряла между реальностями. Я стал калекой с «глючной» текстурой. Пытаюсь взять камень — рука проходит сквозь него, обдавая холодом пустоты. Пытаюсь ударить — кулак рассыпается искрами, не нанося вреда.

— Пусть идут, — сказал я, глядя вниз, на копошащуюся массу тел.

Сотни глаз смотрели на меня из густой, вязкой темноты пещеры, освещенной лишь тусклым, болезненным светом грибов-паразитов. Мутные, фасеточные, горящие красным инфернальным огнем, зашитые грубыми нитками, лишние, растущие на спинах и животах. Трехглаз точил ржавую арматуру о камень, высекая снопы искр. Спичка, чья кожа постоянно дымилась и трескалась, открывая пылающее мясо, нервно переступал с ноги на ногу, оставляя на полу выжженные следы. Многорукий плел сеть из стальных тросов и жил мертвецов. Крошка-Огр сидел у подножия моего трона, пуская ядовитую слюну, разъедающую камень, и сжимая в огромном кулаке обломок сталактита.

Они дрожали. Они чувствовали приближение Света. Для них, созданий тьмы, радиации маны и мутаций, аура Валериуса была как жесткое, испепеляющее излучение. Она не грела — она сдирала кожу, она обещала очищение через уничтожение.

— Слушайте меня! — мой голос, усиленный естественной акустикой пещеры, звучал хрипло, но я старался вложить в него уверенность полководца, который знает, что ведет войска на убой, но обещает им Вальхаллу. — Вы боитесь их? Боитесь этих золотых мальчиков в чистых шелках, от которых пахнет лавандой и высокомерием?

Толпа заворчала утвердительно. Послышался жалобный скулеж, скрежет хитина, шлепанье мокрых лап. Они боялись до потери рассудка. И правильно делали. Я бы тоже боялся, если бы не был так зол и так голоден — тем самым Мертвым Голодом, который теперь жил во мне вместо души.

— Страх — это топливо! — гаркнул я, чувствуя себя шарлатаном, продающим эликсир бессмертия из болотной воды. — Они пришли убить вас. Для них вы — не живые. Вы — мобы. Цифры опыта. Трофеи для их стены. Грязь на их белоснежных плащах. Ошибка природы, которую нужно исправить огнем и мечом.

Я спрыгнул с баррикады, приземляясь в зловонную жижу по щиколотку. Тяжелые, густые брызги разлетелись во все стороны, и я едва не поскользнулся. Моя «глючная» рука прошла сквозь воздух, оставляя шлейф помех, но когда я попытался опереться ею о ящик, чтобы удержать равновесие, она соскользнула, словно поверхность была намазана маслом. Никакой сверхсилы. Просто тактильная инвалидность. Черт бы побрал эту Бездну.

— Но я знаю один секрет, — я пошел сквозь строй, заглядывая в их изуродованные, перекошенные лица. — Грязь нельзя убить. Грязь можно только размазать. И чем сильнее ты по ней бьешь своим красивым, дорогим молотом, тем больше ты пачкаешься сам. Мы сделаем их грязными. Мы заставим их захлебнуться в том, что они презирают.

В моей голове, словно сложный чертеж безумного архитектора, выстроилась схема предстоящего боя. Я знал карту Штольни наизусть. За неделю жизни здесь, на дне, я изучил каждую крысиную нору, каждый шаткий камень, каждый карман с метаном. Я не мог победить Валериуса в честном бою. У него 80-й уровень, легендарный сет «Эгида Заката», дарующий неуязвимость к обычной магии, и поддержка элитного отряда. У меня — 1-й уровень, 1500 маны, которую я не могу тратить на атакующие заклинания (спасибо, «дырка в душе»), и рука-призрак, которая не может даже камень нормально сжать.

Мне нужна была грубая сила. Мой взгляд упал на Крошку-Огра. — Крошка! — я подошел к огромному мутанту, который сидел в углу и что-то жевал с хрустом. Он был тупым, как пробка, но сильным, как осадный таран. — Батя? — прогудел он, поднимая на меня маленькие, налитые кровью глазки. Изо рта свисала чья-то рука. — Ты хочешь быть сильным, Крошка? Ты хочешь оторвать голову тому, кто светит в глаза? — Хочу... Сильно хочу. Ломать.

Я положил свою мерцающую руку ему на широкую, покрытую шрамами и грибком грудь. Я решил пойти ва-банк. Если я не могу драться сам, я создам чемпиона. Как тогда, с гоблином в лесу. Только теперь осознанно. — [ДЛАНЬ МИЛОСЕРДИЯ]! — крикнул я, вливая ману, чувствуя, как она течет по моим жилам, готовая вырваться наружу.

Ничего. Ни золотого луча. Ни трансформации. Ни рева мощи. Перед глазами всплыло сухое, издевательское серое окно интерфейса, похожее на приговор:

[Ошибка применения навыка.][Цель: Огр-Мутант (Класс: Гуманоид/Искаженный).][Причина: Цель не обладает ...]

Я замер. Холодный пот прошиб меня мгновенно, смывая остатки пафоса. Я не могу их баффать. Они — не монстры для Системы. Они — жители. Люди. Пусть и бывшие, искаженные Бездной, утратившие человеческий облик, но люди. У них есть душа, пусть и черная. Мой единственный козырь, мой «чит» — бесполезен. Я не некромант, я не могу поднимать мертвых. Я не менталист, я не могу подчинять волю. Я — призыватель без приспешников. Король без армии.

Крошка смотрел на меня с ожиданием, пуская слюну. — Батя? Где сила? Крошка ждет. — Сила... — мой голос дрогнул. Я должен был соврать. Если они поймут, что я пустышка, что я потерял свой дар, они разбегутся. Или сожрут меня, чтобы задобрить Валериуса. В этом мире слабых едят. — Сила внутри тебя, Крошка! Я... я разбудил её! Просто ты пока не чувствуешь. Она спит в животе! Ты должен разозлиться! Сильно разозлиться!

Огр нахмурился, пытаясь переварить информацию своим крошечным мозгом. Костяные наросты на его лбу заскрипели. — Злиться... В животе бурчит... Ладно. Крошка злиться. Крошка будет ломать.

Я отступил назад, лихорадочно перекраивая план. Магии нет. Баффов нет. У меня остались только отходы и хитрость. Буквально. Я должен использовать окружение. Я должен использовать их веру в меня.

— Жаба! — рявкнул я, скрывая дрожь в руках за спиной. — Ква! Я тут! — Бери группу «Копателей». Идите в Сектор Стоков. Подкопайте опоры Центрального Моста. Пусть они держатся на соплях, молитвах и честном слове. Не ломайте до конца — пусть выглядят целыми. Дерните рычаг, только когда на мост ступит тот здоровяк в черной броне, киборг Риктус. Я хочу видеть, как эта консервная банка учится плавать в кислоте. — Понял, Батя! Сделаем! Поплывет как топор!

— Спичка! — я повернулся к мутанту, чья кожа была покрыта коркой запекшейся лавы. — Собери всех, кто может плеваться огнем, кислотой или просто едкой желчью. На потолок. В самые глубокие тени. Не цельтесь в броню — её не пробьешь, там защиты больше, чем у крепостной стены. Цельтесь в глаза. В визоры шлемов. В сочленения доспехов. В их пафосные плащи. Жгите им глаза. Сбейте концентрацию. Пусть они горят, воняют и паникуют.

— Многорукий! — паукообразный уродец защелкал жвалами. — Трупы. Те самые, что сбросили вчера. Набей их «газовыми пузырями» болотных червей. Разложи их в главном коридоре. Когда они пойдут по телам, думая, что это просто мусор — устрой им минное поле из дерьма, кишок и метана. Я хочу, чтобы каждый их шаг сопровождался взрывом и рвотным рефлексом.

Я раздавал приказы, чувствуя себя генералом армии обреченных. Это был не бой. Это была агония. Мы не могли победить. Мы могли только сделать их победу максимально отвратительной, липкой и позорной.

Я поднялся обратно на свое возвышение. Я чувствовал вибрацию пола. Тум-м-м... Тум-м-м... Жила пульсировала подо мной. Якорь. Та самая штука, которую Кроу хочет сломать. Он загнал меня сюда. Он знал, что я ничего не смогу сделать. Я — наживка. Кусок мяса на крючке, чтобы выманить акулу. И этот крючок уже проткнул мне губу.

— Ну ладно, Магистр, — я сплюнул вязкую слюну на пол. — Я сыграю твою роль. Но я буду очень, очень костлявой наживкой.

* * *

Локация: Окулус. Секретный уровень.

Магистр Кроу стоял перед парящей картой подземелья, попивая вино из бокала, сделанного из черепа феи. Вино было терпким, с нотками железа — урожай Кровавой Луны. Рядом с ним замер Голем-Секретарь, чьи шестеренки тихо тикали, отсчитывая секунды до катастрофы.

— Объект «Самсон» имитирует бурную деятельность, — доложил голем механическим голосом. — Он строит баррикады из мусора. Он расставляет ловушки С-ранга. Вероятность того, что эти меры остановят Паладина 80-го уровня: 0,0001%.

Кроу усмехнулся, не отрывая взгляда от красной точки, обозначающей Валериуса, которая стремительно прожигала карту, спускаясь все ниже.

— Ты не понимаешь сути, Одиннадцатый. Самсон не пытается победить. Он пытается выжить. Это инстинкт крысы, загнанной в угол. И именно эта суетливая, жалкая борьба за жизнь делает его идеальной мишенью.

— Поясните, Магистр.

— Валериус идет туда не за победой. Он идет за сатисфакцией. Если бы Самсон вышел и сдался, Паладин просто отрубил бы ему голову. Но Самсон сопротивляется. Он кидает в него грязь. Он заставляет Героя пачкать сапоги. Он унижает его самим фактом своего сопротивления. — Кроу сделал глоток. — Каждая ловушка Самсона, каждый взрыв метана — это пощечина по самолюбию Валериуса. К тому моменту, как Паладин дойдет до Зала Печати, он будет не воином Света. Он будет сгустком чистой, неконтролируемой ярости. Он забудет о защите, о тактике, о том, что он стоит на крышке ядерного реактора. Он захочет ударить так сильно, чтобы стереть даже память о Самсоне.

— И тогда... — голем мигнул.

— И тогда он ударит по Якорю.

Настоящее время. Подходы к Залу Печати.

Валериус ожидал эпической битвы. Он, наверное, представлял, как я выйду к нему в черных доспехах, верхом на драконе нежити, и мы скрестим мечи под пафосную музыку небесных сфер, пока барды будут записывать каждое его движение. Вместо этого он получил ведро помоев на голову. Буквально.

Я наблюдал за ними через щель в перекрытии, с безопасного (относительно) расстояния. Они шли, сияя, как бьюти-звезды, спустившиеся в канализацию. Валериус в центре, его «Валькирии» по бокам — огненная ведьма Игнис и ледяная жрица Селеста, прекрасные и смертоносные. Позади топали наемники из «Панацеи» — Риктус и чумная дева. Слажено шли.

— Щиты! — заорал Гимли, ударяя посохом о камень.

С потолка на них посыпались не монстры. Бочки. Гнилые, рассохшиеся бочки, сбитые ржавыми обручами. Гном поднял свою магическую стену. Полупрозрачный купол накрыл отряд. Бочки разбились о барьер. Но содержимое... Это была не магия. Это была физика. И алхимия распада. Щиты, настроенные на отражение заклинаний и кинетики, пропустили жидкость. Зеленая, светящаяся, вязкая жижа хлынула дождем. Это были нечистоты Штольни — адская смесь алхимических отходов, экскрементов мутантов и едкой слизи пещерных червей, которую «Копатели» собирали неделю по моему приказу.

Жижа зашипела на сияющих доспехах Валериуса. Она начала разъедать магический лак, защищающий золотую вязь. Вонь ударила в нос — такая, что слезы брызнули из глаз даже у меня, привыкшего к смраду. Это был запах тысячи выгребных ям, вскипяченных на адском огне.

— А-а-а! Мои волосы! — взвизгнула Игнис. Жижа попала на её огненную гриву, и та зашипела, гася пламя и превращая волосы в вонючую, слипшуюся паклю. Селеста согнулась пополам, её рвало прямо на белоснежную рясу. Барьер жрицы защищал от темной магии, но не от летающего дерьма. Её левитация сбилась, и она шлепнулась сандалиями в грязь.

Валериус замер. По его щеке, прямо по благородному шраму, медленно, издевательски стекала зеленая, густая сопля. [Харизма цели: Критическое снижение. Статус: «Осквернен».]

Это не наносило урона здоровью. Это наносило критический урон по самому больному месту — по ЭГО. Я почти видел, как трещит его шкала самооценки.

— АХ ТЫ ТВАРЬ! — заорал Паладин. Его голос сорвался на визг, недостойный героя легенд. — САМСОН! Я ЗНАЮ, ЭТО ТЫ! Я ЧУВСТВУЮ ТВОЙ ПОЧЕРК! ТЫ — ГРЯЗЬ!

Из темноты туннеля, из ржавых динамиков старой системы оповещения (которые я починил с помощью скрутки проводов, изоленты и мата), раздался мой голос, искаженный эхом и магическими помехами: — Привет, герой. Добро пожаловать в мой офис. Извини, эльфийское вино закончилось, остался только смузи из отходов. Вытри ноги. Или ноги вытрут о тебя.

— Я вырежу тебе язык! — Валериус ударил кулаком по стене. Гранит треснул, и по камню побежала паутина. — Я буду убивать каждого урода в этой норе, пока ты не выползешь и не начнешь лизать мои сапоги!

— Попробуй, — ответил я, хотя у самого поджилки тряслись так, что зубы стучали.

И тут пол под ногами отряда «Панацея» дрогнул. Жаба не подвел. Мост через канал с кислотой, по которому шел тяжелый киборг Риктус, издал жалобный стон. Подпиленные опоры не выдержали веса трехсот килограммов стали и плоти. ХРУСТ. — Что за?.. — успел проскрипеть киборг своим механическим голосом. Мост обрушился. Риктус с воплем рухнул вниз, в бурлящую, шипящую кислотную реку. ПШШШШ! Пар ударил вверх. Киборг выл, его сервоприводы клинило, броня плавилась, обнажая плоть. Он пытался зацепиться за край своей рукой-арбалетом, но камень крошился под его весом. Он тонул, превращаясь в металлолом.

— Минус один, — прокомментировал я в микрофон, стараясь звучать как комментатор киберспортивного матча. — Продолжаем.

Валериус потерял контроль. Белая пелена ярости застилала глаза. — Вперед! — взревел он, активируя «Святой Покров». Свет вспыхнул, сжигая слизь на доспехах, но запах... запах въелся в металл. — Убить всех! Сжечь эту нору дотла!

Они рванулись вперед. Игнис, обезумев от ярости из-за испорченной прически, заливала коридоры напалмом. Мои мутанты горели. Спичка попытался плюнуть огнем, но его просто испепелило ответной огненной волной ведьмы. Трехглаз упал, пронзенный ледяной стрелой Селесты, которая перестала левитировать и теперь просто шла по трупам, убивая все живое посохом.

Это была бойня. Моя армия умирала. Не героически. Грязно. С визгом. Многорукий попытался остановить их минным полем из трупов. Взрывы метана отбрасывали героев, сбивали щиты, но не убивали. Гимли рубил конечности паука своим топором, как дрова.

— Крошка! — заорал я в динамик, видя, как огр выбегает навстречу Паладину из бокового туннеля. — Используй камни!

Но Крошка был тупым. Он поверил мне. Он думал, что он сильный, потому что я сказал ему это. Он думал, что я дал ему магию. Он верил в «Батю». Он бросился на Валериуса с куском скалы в руках, ревя от ярости. — КРОШКА...!

Валериус даже не остановился. Один взмах «Светоносного». Сияющая дуга рассекла воздух. Скала в руках огра распалась на две части. И Крошка тоже. Огр, мой самый сильный боец, просто развалился пополам, от плеча до бедра, даже не успев понять, что умер. Его кровь фонтаном залила пол, но Валериус прошел сквозь неё, как сквозь летний дождь, защищенный барьером.

— Твою мать... — я сполз по стене в своей рубке. Это конец. Они прошли. Мои ловушки их только разозлили. Я угробил всех. Я послал Крошку на смерть, зная, что баффа не было. Я обманул их. Я худший командир в истории.

Мне нужно было бежать. Но куда? Позади меня был только Зал Печати и тупик. Я оказался в ловушке, которую сам же и построил. И тогда я увидел его. В углу, под кучей мусора, что-то шевелилось. Я подошел ближе. Это был не мутант. Это было... существо. Червь. Огромный, толстый, белесый червь, который жрал отходы. «Могильный Копатель». Но не простой. Над его головой висел тусклый, едва заметный системный маркер. [Могильный Червь (Детеныш). Класс: Монстр/Падальщик.]

Монстр. Настоящий монстр! Не мутант, не человек. Система классифицировала его как моба! Мое сердце подпрыгнуло. У меня есть шанс! Если я баффну его... Если я превращу этого червя в Левиафана... Он задержит Валериуса. Он даст мне время найти другую нору или хотя бы умереть не сразу.

Я протянул свою глючную руку к склизкой, холодной плоти червя. Он был мерзким, пах тухлой землей. — Прости, приятель, — прошептал я. — Ничего личного. Просто бизнес. — [ДЛАНЬ МИЛОСЕРДИЯ]!

На этот раз сработало. Мою руку обожгло, мана хлынула потоком. Золотой свет ударил в червя. [Навык активирован!][Цель усилена: Могильный Червь -> Пожиратель Недр (Элита)][Характеристики: +300%][Эффект: Неконтролируемая Эволюция]

Червь завизжал. Его тело начало раздуваться, лопаясь и перестраиваясь. Сегменты утолщались, превращаясь в бронированные кольца хитина. Пасть раскрылась, являя миру тысячи зубов-пил, вращающихся по кругу. Он вырос за секунды, заполнив собой проход. Камни трещали, раздвигаемые его тушей. — Да! — заорал я, чувствуя безумную радость. — Фас! Убей их! Ешь!

Червь заревел... и развернулся ко мне. Его безглазая морда уставилась на меня. Из пасти капала кислота, прожигая камень.

— Эй... стоп... — я попятился, упираясь спиной в стену. — Мы же союзники! Я тебя баффнул! Я твой создатель! Я дал тебе силу!

Червь не знал про союзников. Был только олод. Он был машиной убийства, которую я накачал магическими стероидами.

Он бросился на меня. Я заорал и нырнул в сторону, в узкую щель вентиляции, ведущую в Зал Печати. Огромные челюсти сомкнулись там, где секунду назад была моя голова, вырвав кусок скалы вместе с бетонной арматурой. — ЧЕРТОВ МИР! — визжал я, ползя по трубе на карачках, сдирая кожу с коленей. — Ненавижу этот мир! Ненавижу эту Систему! Почему даже мои баффы пытаются меня сожрать?! Где моя удача?!

Сзади раздался грохот. Валериус дошел. Он встретил моего червя. Звуки битвы доносились мне в спину. Визг червя, удары света, крики. Червь, усиленный мной до ранга Элиты, продержался ровно двенадцать секунд. Я слышал, как он лопнул под ударом Света, забрызгав стены своими внутренностями.

Я вывалился из вентиляции прямо в Зал Печати. Упал на холодный, гладкий пол, покрытый древними рунами. Встал, отряхиваясь от пыли и паутины. Передо мной висела Печать Иеронима. Якорь. Гигантский золотой меч света, пронзающий реальность, уходящий острием вглубь планеты. Он гудел, вибрируя от напряжения. А сзади... Сзади вылетела дверь.

* * *

Локация: Зал Печати.

Валериус вошел. Он был один. Его свита осталась добивать остатки мутантов и моего червя в коридорах. Он выглядел ужасно. И это было моё единственное достижение за сегодня. Его золотой доспех был черен от копоти, покрыт зеленой слизью, кровью Крошки и внутренностями червя. Плащ превратился в горелую тряпку. На лице — благородном, красивом лице, которое, наверное, печатали на монетах — дергался глаз. Он потерял лоск. Он был в бешенстве.

— Наконец-то, — прохрипел он. Голос его дрожал от сдерживаемой истерики. — Самсон. Крыса.

Я стоял спиной к Печати. Бежать было некуда. Слева — обрыв в Бездну, где бурлила мана и плавали эмбрионы. Справа — гладкая стена. Прямо — психопат 80-го уровня с мечом, который может разрезать танк. Моя рука глючила, мерцая, как стробоскоп. Мои ноги были ватными. Но я заставил себя улыбнуться. Улыбкой висельника.

— Привет, Валериус, — я поднял руку. — Плохо выглядишь. Маникюр испортил? Или гномы в сапоги насрали?

— Заткнись! — он сделал шаг вперед. Меч в его руке гудел, набирая свет. — Ты... Ты грязный ублюдок. Ты воняешь даже отсюда. Ты думал, что сможешь спрятаться? От меня?!

— Я не прятался.

— Ты убил её! — вдруг выкрикнул он. Это было не обвинение. Это был вопль боли. — Иштар! Это ты стоял и смотрел! Ты трус!

Ага. Вот оно. Я ничего не знал об этом. Я помнил Иштар. Красивая эльфийка, которая презирала меня. Она умерла от лап Хобгоблина в самом начале. Я думал, это случайность. Трагедия. Но Валериус... он винит меня? Почему? Я ведь пытался её спасти! Я кинул бафф! Да, я промахнулся, но я хотел помочь! Я не хотел её смерти!

Я посмотрел ему в глаза. И я увидел там не праведный гнев. Я увидел страх. Страх маленького мальчика, который разбил дорогую вазу и пытается свалить вину на кота, чтобы его не наказали. Он не мог принять тот факт, что не спас её сам. Ему нужен был виноватый. И я подошел идеально.

— Опять эта песня? — я устало вздохнул. — Валериус, давай честно. Здесь никого нет. Ни фанатов, ни летописцев. Только ты, я и куча дерьма. Она умерла не из-за меня.

Я сделал шаг к нему. Я видел, как расширяются его зрачки. Интуиция — та самая, что помогала мне выживать в офисных интригах и читать людей — подсказала мне правду. — Она умерла, потому что ты был занят. Ты фармил мобов в соседнем лесу, да? Набивал экспу. Ты хотел «случайно» спасти её, чтобы она дала тебе? Чтобы она смотрела на тебя с обожанием, как на бога. Но ты облажался. Ты опоздал. Ты — не герой. Ты просто самовлюбленный мудак в блестящей консервной банке. И ты знаешь это. Иштар знала это в последние секунды. Она звала не тебя.

Это был выстрел в упор в его душу. Я бил наугад, но попал в десятку. Лицо Валериуса побелело, став похожим на мраморную маску смерти. Вена на лбу вздулась так, что казалось, сейчас лопнет.

— НЕ СМЕЙ! — взревел он. Звук был нечеловеческим. Это был вой раненого зверя. — НЕ СМЕЙ ПРОИЗНОСИТЬ ЕЁ ИМЯ СВОИМ ГРЯЗНЫМ РТОМ!

Его аура вспыхнула. Белый огонь заполнил пещеру, выжигая кислород. Камень под его ногами начал плавиться, превращаясь в лаву. — Я СОТРУ ТЕБЯ! — орал он, поднимая меч над головой. — Я ВЫЖГУ ТЕБЯ ИЗ ИСТОРИИ! НИКАКОЙ СЛЕД, НИКАКАЯ ПАМЯТЬ НЕ ОСТАНЕТСЯ!

Он не собирался просто убить меня мечом. Это было бы слишком просто. Он собирался использовать Ульту. Способность, которой убивают Архидемонов и сносят города. Он хотел аннигилировать меня на атомарном уровне. Стереть факт моего существования, чтобы стереть свою вину.

Над ним начал формироваться гигантский клинок из чистого, ослепительного света. Десять метров концентрированной ярости. — [НЕБЕСНАЯ КАРА: АБСОЛЮТ]!

Я стоял, не шевелясь. Ветер от его ауры рвал мою одежду. Я вспомнил слова Кроу: «Ты — линза». Я — Null. Пустота. Диэлектрик. Если он ударит по мне обычной магией — я умру от физического воздействия взрывной волны. Но если он ударит Абсолютом... Если он вложит в удар столько Света, что тот перейдет в духовный спектр... Я не поглощу урон. Я пропущу его. Сквозь себя. Прямо в Печать за моей спиной.

Я понял план Кроу. Старый ублюдок использовал меня. Я был не воином. Я был ширмой.

— Давай, Валериус, — прошептал я, глядя на сияющую смерть над его головой. Глаза слезились от света. — Покажи мне свой Свет. Убей меня, если сможешь.

Валериус опустил меч. Гигантское лезвие света рухнуло вниз.

В этот последний момент, рефлекторно, повинуясь инстинкту самосохранения, я выбросил вперед правую руку. Мою «глючную» руку. Я хотел закрыться. Глупо. Лезвие света коснулось моей призрачной ладони. И произошло странное. Меч не разрезал руку. Он вошел в «глитч». Свет исказился, преломился, как луч лазера в разбитой призме. Моя рука сфокусировала весь этот чудовищный удар, всю ярость Паладина, в одну микроскопическую точку. В точку за моей спиной. Прямо в центр Якоря.

Мир стал белым.

* * *

Локация: Окулус.

Вспышка была такой яркой, что в «Окулусе», на пять горизонтов выше, лопнули защитные экраны. Магистр Кроу, прикрывая глаза рукой, улыбался, чувствуя, как дрожит гора. Это было не землетрясение. Это был стон освобождения. В Зале Печати не осталось теней. Свет ударил в Свет. Резонанс. Перегрузка. ДЗЫНЬ. Звук лопнувшей струны размером с галактику.

Золотой меч Печати треснул. Покрылся паутиной черных молний. И рассыпался миллионами искр.

Валериуса отбросило ударной волной. Он пролетел через весь зал, кувыркаясь, как тряпичная кукла, и впечатался в стену. Его доспех дымился, оплавленный собственным огнем. Он сполз вниз, теряя сознание. Его меч, «Светоносный», раскололся.

А я... Я висел в воздухе. В центре взрыва. Жив. Якорь исчез. И теперь из разлома внизу, из освобожденной глотки Бездны, поднималось ОНО. Истинная Тьма. Некрополь просыпался. Фиолетовый туман хлынул в пещеру, заполняя пространство, жадно облизывая камни.

Но я не смотрел вниз. Я смотрел на свою правую руку. Глитч исчез. Помехи пропали. Моя рука была черной. Абсолютно черной, матовой, поглощающей свет. Я сжал кулак. Воздух вокруг пальцев треснул с сухим щелчком. Но я не чувствовал никакую Силу.

В интерфейсе, на фоне красных ошибок разрушающегося мира и сирен тревоги, медленно высветилась одна строчка:

[Ошибка исправлена. Система «Пожиратель» перезагружена.][Статус: Активен.]

Глава 16

Локация: Шахты Скорби. Эпицентр Разрыва.

Я висел в пустоте, но это было мало похоже на героическое парение орла в восходящих потоках теплого воздуха. Это больше напоминало зависание куска грязи в сливе раковины за мгновение до того, как вода с хлюпаньем ухнет вниз, в черную пасть канализации.

Гравитация в Зале Печати сошла с ума, окончательно и бесповоротно. Фиолетовый туман, густой, маслянистый, хлещущий из разлома внизу, диктовал свои законы физики так, как пьяный писарь переписывает историю — с кляксами, ошибками и полным пренебрежением ко всему старому.

Он поднимал в воздух камни размером с дом, закручивая их в безумном хороводе. Обломки деревьев, похожие на пики великанов, проплывали мимо моего лица, едва не задевая нос. Трупы знакомых мутантов — то, что осталось от Крошки-Огра и разорванного червя — кружились в этом тошнотворном вальсе, сталкиваясь друг с другом с влажными, чавкающими звуками.

Не далеко от меня, в разверзнутой, кровоточащей эфиром воронке, поднималось ОНО.

Некрополь Вечной Ночи.

Это не было похоже на город в человеческом понимании. Никаких уютных улочек, никаких площадей. Это была тектоническая плита из черного, маслянисто блестящего обсидиана, утыканная шпилями, напоминающими гнилые, почерневшие зубы дракона, пробивающиеся сквозь землю. Архитектура, созданная не для жизни.

Я видел желоба, похожие на вскрытые вены, пульсирующие в такт далекому, инфернальному сердцу. По ним текла не вода, а густая, светящаяся субстанция — та самая «амниотическая жидкость», которую я так неосмотрительно пытался выпить. Я видел «здания», которые дышали: их стены из неизвестного пористого материала раздувались и опадали, словно легкие курильщика-великана, выдыхая облака ядовитых спор.

Он всплывал, разрывая кору мира, как гнойник, который тысячелетиями зрел под кожей реальности, и теперь прорвался наружу с торжествующим, влажным треском.

— Твою же... — выдохнул я, и звук моего голоса тут же утонул в низкочастотном гуле, от которого завибрировали даже пломбы в моих зубах, а внутренности завязались морским узлом.

Я с трудом перевел взгляд на свою правую руку.

Она все еще была черной. Не просто цвета сажи или угля. Она была матовой, жадно поглощающей любой свет, который осмеливался коснуться её поверхности. Словно кто-то вырезал кусок беззвездной ночи в форме человеческой кисти и пришил мне к запястью.

От локтя до кончиков пальцев она онемела, как отлежанная во сне, но внутри, глубоко в кости, бегали мириады ледяных муравьев, кусая нервы. Визуально она казалась дырой в пространстве, провалом в текстурах мироздания. Глюк, ставший плотью.

Мимо пролетал осколок базальтовой плиты размером с хороший обеденный стол. Инстинктивно, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом вращающемся хаосе, я потянулся к нему своей новой, черной рукой.

Пальцы сомкнулись на камне.

— ПШШШ!

Меня пронзило разрядом такой ослепительной, белой боли, будто я сунул мокрые пальцы в розетку, по которой вместо электричества пустили жидкий азот.

Камень не рассыпался. Не исчез. Моя рука даже не прошла сквозь него. Но нервные окончания взвыли, передавая мозгу панический сигнал, что я только что раздробил себе все пястные кости кузнечным молотом.

— А-а-агх! — я прижал проклятую конечность к груди, скуля от болевого шока, свернувшись эмбрионом в невесомости. Слезы брызнули из глаз, мгновенно засыхая в горячем, сухом воздухе пещеры.

— Система, ты просто чудо, — прохрипел я, сглатывая горькую желчь, подступившую к горлу. — Что дальше? Где хоть один навык? Может, дашь мне способность «Красиво сдохнуть»? Или пассивку «Посмертный Герой»?

Я мысленно вызвал статус, молясь, чтобы там появилось хоть что-то обнадеживающее. Окно интерфейса развернулось с противным скрежетом, словно ржавая петля.

Все было так же безнадежно и лаконично, как надпись на могильном камне бедняка, похороненного за счет муниципалитета.

[Статус: Ошибка синхронизации.]

[Класс: Мусор (Идет пересчет параметров... 9999 лет до завершения)]

[Навыки: Заблокировано критическим сбоем ядра души.]

Внизу, в клубах пыли, магии и осыпающейся штукатурки, на широком уступе, который чудом еще не обвалился в Бездну, зашевелилась золотая груда.

Валериус.

Его легендарный доспех «Эгида Заката», стоивший годового бюджета небольшого герцогства, теперь напоминал смятую консервную банку, побывавшую под гидравлическим прессом. Золотая чеканка была содрана, мифрил почернел от копоти. Он поднимался тяжело, с лязгом, опираясь на обломок своего меча «Светоносного», от которого осталась лишь жалкая, оплавленная рукоять и десять сантиметров клинка.

Шлем слетел, открывая лицо. То самое идеальное, плакатное лицо Героя. Но теперь оно было перекошено такой животной, концентрированной ненавистью, что она казалась ярче, чем мертвенный, болезненный свет восходящего Некрополя. Кровь заливала левый глаз, превращая его в красное бельмо.

Он был жив. Конечно, он был жив. Паладины высокого уровня переживут даже конец света, дав фору всем тараканам. Вторые — благодаря хитину и неприхотливости, первые — благодаря раздутому до размеров галактики эго и пассивным навыкам защиты вроде «Божественного Благословения», которое оставляет 1 ХП даже при прямом попадании архимага.

— САМСОН! — его рев перекрыл грохот землетрясения и стон рвущегося камня. Он искал меня глазами, шаря безумным взглядом по рушащемуся своду, игнорируя падающие валуны. — ТЫ! ТЫ ВСЕ ПОДСТРОИЛ! ТЫ ЗАСТАВИЛ МЕНЯ РАЗРУШИТЬ ПЕЧАТЬ! ТЫ ЗНАЛ!

Я посмотрел на него сверху вниз, болтаясь в воздухе как поплавок среди волн, беспомощный и жалкий. Мне вдруг стало смешно. Это был не веселый смех. Это был истерический, лающий, каркающий звук, вырывающийся из горла человека, который понимает, что хуже уже не будет, потому что дно пробито, и мы летим в подвал, где живут монстры похуже Судьбы.

— Это не я, Валериус! — крикнул я в ответ, и мой голос сорвался на фальцет. Я знал, что он не поймет. Не захочет понять. — Это ты! Твоя гордыня весит больше, чем эта чертова гора! Ты хотел убить муху кувалдой, а разнес фундамент дома! Ты сам открыл дверь, в которую боялись стучать! Ты — ключ, Валериус!

Он увидел меня. Его глаза вспыхнули безумием фанатика.

— Я ДОСТАНУ ТЕБЯ! — он попытался скастовать какое-то заклинание, вскинув жалкий обрубок меча к рушащемуся своду. — [Небесное Копье]! Именем Света, я приговариваю тебя...

Но магия Света в этом хаосе сбоила. Здесь, в эпицентре прорыва Бездны, в самом сердце Тьмы, Свет был чужаком. Слабым писком, который глушила пассивный "щит" Некрополя.

Вместо величественного столба огня с небес, который должен был испепелить меня, меч лишь жалко пшикнул, выпустив облачко золотых искр, похожих на дешевый бенгальский огонь. Эти искры тут же были сожраны фиолетовым туманом, растворившись без следа.

— Пшик! — прокомментировал я, болтая ногами. — У тебя мана высохла, герой!

Земля вздыбилась. Огромный черный шпиль, похожий на иглу для инъекции тьмы прямо в сердце мира, пропорол камень в центре зала. Грохот стоял такой, будто рушились небеса. Глыба размером с дилижанс рухнула рядом с Валериусом, и он шарахнулся в сторону, забыв о своей пафосной стойке.

Валериус замер. Он посмотрел на надвигающуюся стену обсидиана, на рушащийся свод, готовый похоронить нас заживо, на меня, висящего под потолком.

И я увидел в его глазах момент принятия решения. Тот самый, циничный момент, когда «Герой» уступает место холодному расчету профессионального карьериста. Героизм заканчивается там, где начинается смерть без зрителей. Умирать здесь, в грязи, без бардов, без летописцев, без шанса на красивую эпитафию, было экономически невыгодно.

Он дрожащей рукой выхватил из поясной сумки свиток. Дорогой, мерцающий глубокой лазурью пергамент, перевязанный золотой нитью. Свиток Экстренного Возвращения Высшего Ранга. Вещь, цена которой равна бюджету небольшого города, и которая гарантирует телепортацию даже из желудка дракона.

— Это не конец, Крыса! — проорал он, разворачивая печать и глядя мне в глаза с обещанием вечных мук. — Я найду тебя! Я вырежу твое сердце и скормлю его псам! Я сожгу все, что ты любишь! Я...

Внезапно стена справа от Валериуса взорвалась.

БА-БАХ!

В облаке каменной пыли и осыпающихся рун в Зал влетели три фурии. «Крыло Валькирии». Они пробились. Они пришли спасать своего ненаглядного идола.

Первой влетела Игнис. Её рыжие волосы были опалены с одной стороны и слиплись от моей «ловушки с дерьмом», но в глазах горело адское пламя. Она была в бешенстве.

— ВАЛЕРИУС! — заорала она, швыряя огненный шар в пролетающий мимо осколок скалы, распыляя его на атомы.

Следом скользнула Сильвия, тень с кинжалами, чье лицо было серым от пыли. И, наконец, Селеста, чье «святое» одеяние превратилось в грязные лохмотья, но посох все еще светился.

Они увидели Валериуса, сжимающего свиток. И они увидели меня.

Висящего под потолком, болтающегося в гравитационном шторме, как червяк на леске. «Виновника» их унижения. Того, кто посмел облить их помоями.

— ЭТО ОН! — Игнис указала на меня пальцем, с которого капал жидкий огонь. — ЭТОТ УБЛЮДОК!

— Убей его! — взвизгнула Селеста, забыв о манерах святой. — Сожги его заживо! Сейчас же!

— Девочки... здесь нестабильно... — начал было Валериус, пытаясь сохранить лицо, но Игнис уже действовала.

Она сложила руки, формируя печать высшей магии огня. Воздух вокруг неё задрожал, нагреваясь до температуры плавления камня.

— [ДЫХАНИЕ ДРАКОНА]!

Из её рук вырвался поток ослепительно-белого пламени. Это был не просто огонь. Это была плазма. Столб ревущей смерти устремился ко мне, сжирая кислород в пещере.

Я зажмурился. Я не мог уклониться. В воздухе не от чего оттолкнуться. Гравитация держала меня на месте, как муху в паутине.

«Ну вот и всё, — подумал я с какой-то отстраненной, холодной тоской. — Сейчас я стану грилем. Надеюсь, хоть прожарка будет не well done».

В последней, жалкой попытке защититься, я рефлекторно выставил перед собой правую руку. Мою новую, черную, жуткую руку. А вдруг? Вдруг она, как в комиксах, впитает огонь? Вдруг это моя суперсила?

Пламя ударило.

И реальность тут же, с размаху, дала мне пощечину.

Никакого поглощения. Никакого щита. Моя рука была просто куском мяса, перекрашенным в черный цвет. Она не остановила плазму.

Но меня спасло другое. В тот момент, когда поток огня уже лизнул мои пальцы, гравитационное поле Некрополя, поднимающегося внизу, сделало резкий «кувырок». Вектор тяготения в центре зала изменился на девяносто градусов.

Меня швырнуло в сторону с такой силой, что, кажется, позвоночник выпал.

ВЖУХ!

Столб белого пламени прошел ровно там, где секунду назад была моя голова, и ударил в свод пещеры, мгновенно испарив тонну гранита.

Но край потока все же задел меня.

— А-А-А-А-А! — заорал я.

Огонь лизнул мою выставленную правую руку. И вот тут я понял, что такое быть с проклятой конечностью. Рука не сгорела. На ней не появилось ожогов. Черная кожа осталась черной. Но боль... Боль была такой, словно мне содрали кожу и посыпали нервы солью с битым стеклом.

Моя «черная рука» сработала не как щит, а как сенсорный усилитель. Она не поглотила магию, она почувствовала её.

[Внимание! Сенсорная перегрузка.] [Тип воздействия: Огонь...]

Я выл, барахтаясь в воздухе, прижимая к груди руку, которая внешне была целой, но ощущалась как обугленная головешка. Меня крутило, тошнило от боли. Я был беспомощным, жалким, скулящим клубком боли.

— Что... что это такое?! — крикнула Игнис, глядя, как её заклинание "промахнулось", а цель просто орет. — Почему он не превратился в пепел?!

— Гравитация! — рявкнул Валериус, прижимаясь к скале, чтобы его самого не унесло в Бездну. — Здесь магия сбоит!

Сильвия метнула кинжал.

Сталь просвистела в воздухе. Я даже не видел атаки — слезы боли застилали глаза.

ДЗЫНЬ.

Кинжал ударился о мою черную ладонь, которой я все еще прикрывал лицо. И снова — никакого чудо-эффекта. Никакой «неуязвимости». Кинжал просто пробил мягкие ткани, войдя в ладонь.

— Гххх... — я захлебнулся воздухом. Теперь к фантомной боли от огня добавилась вполне реальная, острая боль от стали. Кровь — красная, обычная, человеческая кровь — потекла из черной раны.

Рука была бесполезна. Абсолютно, тотально бесполезна. Это был просто кусок моего тела, который теперь болел сильнее, чем все остальное.

— Добейте его! — визжала Селеста, пытаясь прицелиться посохом, но её саму мотало из стороны в сторону.

И тут гиганский обсидиановый шпиль, поднимающийся из бездны, задел край платформы, на которой стояли «Герои». Раздался скрежет, от которого, казалось, лопаются барабанные перепонки.

Вся площадка накренилась и начала сползать вниз, в фиолетовый туман.

— ВАЛЕРИУС! — в панике закричала Игнис, хватаясь за край доспеха Паладина. — Мы падаем!

Валериус посмотрел на меня в последний раз. На грязного, ревущего от боли оборванца с пробитой рукой, который беспомощно болтался под потолком.

В его взгляде не было страха передо мной. Там было отвращение. Я и так сдохну. С такой-то удачей.

— Уходим! — рявкнул он, срывая печать со свитка.

Вокруг них закрутился вихрь лазурной магии телепортации.

— Это не конец, Крыса! — проорал он мне, пока его силуэт начинал растворяться. — Молись, чтобы этот Ад сожрал тебя! Потому что если нет — это сделаю я!

ВШУХ.

Вспышка света озарила пещеру, на секунду перебив фиолетовое марево. И они исчезли.

Ушли. Телепортировались в свои теплые покои, к своим лекарям, вину и мягким постелям.

А я остался.

Один. Висящий в пустоте над пробуждающимся кошмаром. С рукой, в которой торчал кинжал, и которая пульсировала такой болью, что мне хотелось отгрызть её собственными зубами.

— Спасибо, Система... — прошептал я разбитыми губами, глядя на свою черную, кровоточащую конечность. — Отличный апгрейд. Просто супер. Теперь я могу чувствовать, как меня убивают, в мельчайших, мучительных деталях.

Подо мной Некрополь Вечной Ночи окончательно прорвал породу. Черный город распахнул свои ворота.

И тут гравитация, внезапно вернулась.

Я повис в пустоте, дрыгая ногами, как койот из старого мультика, который только что заметил, что бежит по воздуху над пропастью. Секунда осознания. А затем безжалостная физика схватила меня за шкирку.

— Да чтоб тебя!!! — заорал я, падая вниз спиной вперед.

Навстречу мне несся черный, утыканный острыми шипами шпиль Цитадели Мертвых. Я летел, видя, как стремительно удаляется спасительный разлом. План провалился. Рациональность убила меня.

Мимо меня, крутясь в вихре обломков, пролетал труп.

Тот самый гигантский червь. Мое творение. Мой неудачный эксперимент, которого я так гордо баффнул, и которого Валериус разрубил на куски. Огромная, склизкая, сегментированная туша, истекающая зеленой жижей, которую подхватило мощным восходящим потоком гнилостных газов, вырвавшихся из недр при разломе.

Это было омерзительно. Это было глупо. Это было противно всякой человеческой логике и эстетике. Но жить хотелось больше, чем быть чистым.

Я извернулся в воздухе, нарушая все законы аэродинамики, извиваясь как уж, растопырил руки и ноги и всем телом врезался в склизкий, вонючий бок мертвого червя.

ШЛЕП.

Вонь ударила в нос кувалдой, пробивая даже заложенность ушей. Запах тухлого мяса, болотной тины и концентрированного желудочного сока. Я обхватил тушу здоровой левой рукой, но пальцы беспомощно скользили по толстому слою слизи. Я соскальзывал. Трение отсутствовало. Я падал дальше, вместе с этой горой мяса.

Нужно зацепиться. Хоть за что-то. Крюк. Мне нужен крюк.

Моя правая рука. Черная. Призрачная. Та, что причиняла мне адскую боль при касании камня. Та, что была «Ошибкой».

«Плевать! Боль лучше смерти! Пусть оторвет, пусть сожжет нервы, но я зацеплюсь!»

Я с размаху, с диким, звериным рыком, вонзил свою черную руку в плоть червя. Я зажмурился, приготовившись заорать от боли, ожидая, что нервные окончания взорвутся белым огнем.

Но боли не было.

Вместо этого я почувствовал холод. Приятный, вязкий, обволакивающий холод. Моя рука вошла в мертвую плоть, как в воду. Она не прошла насквозь, как через камень. Она не встретила сопротивления материи, но она встретила сопротивление... сути.

Пальцы — черные, призрачные, несуществующие пальцы — сжались внутри туши, чувствуя упругое сопротивление мертвой ткани. Я не просто держался за неё. Я врос в неё. Параллельно этому я висел на трупе червя, вцепившись в него своей проклятой рукой, как клещ.

— Что?.. — только и успел выдохнуть я, глядя на свою руку, погруженную в зеленоватое мясо.

Мы рухнули.

Я не умер. Удар был чудовищным, выбившим весь воздух из легких, но весь импульс приняла на себя многотонная туша червя, спружинившая о широкий выступ скалы, словно гигантская подушка безопасности из мяса.

Мы упали на карниз, метрах в пятидесяти ниже разлома.

Я лежал, вжавшись лицом в склизкий, холодный хитин. Моя правая рука была погружена в мертвечину по локоть. И я чувствовал... странный комфорт. Моя «пустота» не конфликтовала с тем, что уже было пустым. Мертвая материя принимала меня как родного. Она не отвергала глюк.

Сверху сыпались камни, стуча по панцирю червя, как град по крыше. Снизу поднимался Ад, заливая все фиолетовым светом. Я был на открытом месте, как жук на ладони.

— Прости, приятель, — прошептал я трупу, сплевывая кровь. — Придется уплотняться. Квартирный вопрос, сам понимаешь.

Я подтянул колени и начал протискиваться внутрь туши через огромную, рваную рану в боку червя, оставленную мечом Валериуса.

Это был акт абсолютного отчаяния. Я лез. Внутри воняло так, что воздух казался твердым и его можно было резать ножом. Склизкие органы, ошметки переваренной пищи, жилы — все это облепило меня влажным, холодным коконом.

Я свернулся калачиком внутри грудной клетки монстра, зарывшись в его плоть, закрывшись кусками его органов как биологическим щитом. Но я был жив. И я был защищен.

Перед глазами мигнуло сообщение — тусклое, серое, едва различимое в этой утробной тьме:

[Получено скрытое достижение: «Падальщик»][Описание: Вы нашли убежище. Выживание любой ценой. +5 к сопротивлению ядам.]

* * *

Дворец Городничего Варро. Тот же час.

Банкет был в самом разгаре. Оркестр, состоящий из эльфов-виртуозов с пустыми, зачарованными глазами, играл легкий вальс, пытаясь заглушить звон хрусталя и фальшивый, звенящий смех аристократии.

Здесь, наверху, в мире шелка и золота, никто не чувствовал удара. Магические амортизаторы города, в которые вбухивали бюджеты целых провинций, поглотили землетрясение, превратив его в легкое, даже приятное покачивание пола, которое гости списали на действие крепкого гномьего вина.

Варро сидел на своем троне, возвышаясь над залом, как раздутая жаба на золотой кочке. Он лениво ковырял вилкой в перепелке, фаршированной трюфелями, и уже подсчитывал в уме прибыли от падения Кроу.

«Шахты перейдут под юрисдикцию города... Кроу объявят еретиком... Его активы конфискуют...» — цифры плясали в его голове сладким хороводом.

БА-БАХ!

Двери зала распахнулись с таким грохотом, что одна тяжелая дубовая створка слетела с петель и рухнула на паркет, едва не придавив лакея.

В зал ввалился человек. «Глаз». Элитный магический наблюдатель. Его мантия была изодрана, лицо серое от пыли, а из носа и ушей текли тонкие струйки темной крови — признак магической перегрузки.

— ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО! — его крик сорвался на хрип.

Музыка смолкла, словно кто-то перерезал струны. Пары замерли в танце.

Наблюдатель упал на колени, хватая ртом воздух, царапая паркет ногтями.

— Шахты... — прохрипел он, глядя на Варро безумными глазами. — Шахт больше нет.

Варро побледнел. Кусок перепелки выпал у него изо рта. Жир на его щеках затрясся.

— Что ты несешь? Пьян?!

— Печать сломана, — шептал шпион, и его шепот был страшнее крика. — Валериус ударил. Резонанс. Некрополь... Он поднялся. Шпили пронзили небо нижнего яруса. Фиолетовый туман идет сюда. Барьеры рушатся.

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Кто-то из дам упал в обморок, мягко шурша юбками. Варро выронил золотой кубок. Густое красное вино растеклось по белому мрамору, как пятно артериальной крови.

Источник денег уничтожен. Вместо золотой жилы у него под боком теперь — армия смерти.

— Валериус? — тихо, одними губами спросил Городничий.

— Сбежал. Портал. Но... — шпион поднял голову. — Там был еще один. В центре взрыва. Он не сгорел. Я видел его через Окулус перед тем, как тот лопнул. Тот самый. Самсон. Он выжил.

Глаза Варро сузились, превратившись в щелки. Страх на мгновение уступил место хищному, холодному расчету политика.

Самсон.

Идеальный козел отпущения. Тот, на кого можно свалить вину за катастрофу. И, возможно, ключ. Если он выжил в центре взрыва, значит, в нем есть что-то, что можно продать. Или использовать.

— Стража! — рявкнул Варро, вскакивая так резко, что опрокинул стол с яствами. — Объявить военное положение! Код «Красный»! Перекрыть все выходы из Нижнего Города! Активировать големов!

Он сжал кулак так, что кольца врезались в жирную плоть.

— И найти мне этого иномирца! Переверните каждый камень! Он виновен во всем! Доставить его ко мне! Живым!

* * *

Локация: Дренажный канал. Нижний сектор. Время: Двадцать четыре часа спустя.

Я вывалился из ржавого люка на бетонный пол коллектора, как кусок непереваренной пищи, которую выплюнул больной организм города.

Упал на колени, оскальзываясь в жидкой грязи, и жадно, со всхлипами, начал хватать ртом воздух. Он был затхлым, вонял плесенью, крысиным пометом и сточными водами, но после двух часов путешествия внутри гниющих внутренностей червя этот воздух казался мне альпийской свежестью с ароматом лаванды.

Я был покрыт толстой коркой из слизи, запекшейся крови и какой-то зеленой, фосфоресцирующей дряни. Одежда превратилась в лохмотья, прилипшие к телу. Моя правая рука — черная, матовая, пугающая — пульсировала тупой, ноющей болью, требуя контакта с мертвой плотью, как наркоман требует дозу. Без «проводника» она снова чувствовала сопротивление реальности.

— Живой... — прохрипел я, ощупывая себя левой рукой. Ребра целы. Ноги на месте. Голова гудит, но работает. — Живой, сука! Выкусите!

Я огляделся. Это был старый, заброшенный коллектор под Нижним Городом, в районе доков. Знакомые места. Я изучал карты, когда еще планировал свой побег от Кроу в самом начале. Отсюда можно выбраться к реке, а там — угнать лодку и уйти вниз по течению, в Дикие Земли, подальше от этого проклятого места, от магов, паладинов и богов.

— Батя? — раздался тихий, жалобный всхлип из темноты трубы, из которой я только что выпал.

Я вздрогнул. Из тени, шлепая ластами по жиже, выполз Жаба. Мой верный, уродливый оруженосец-мутант. Он тоже выбрался. Он держался за мой пояс всю дорогу, пока мы летели внутри червя.

Грязный, дрожащий, покрытый той же слизью, но живой.

— Ты выбрался... — он смотрел на меня снизу вверх своими огромными, выпученными глазами с абсолютным, религиозным благоговением. — Ты ехал в черве... Ты оседлал смерть... Ты великий...

— Я не великий, Жаба, — я сплюнул вязкую слюну на пол. — Я просто очень, очень хотел жить. И я не брезгливый. Вставай. Нам нужно уходить. Валериус наверняка уже наплакался, сменил памперс и побежал жаловаться мамочке или Варро.

Я чувствовал прилив дикой, пьянящей эйфории. Я обманул смерть. Я обманул Систему. Я пережил падение Некрополя. Я — гений выживания. Таракан, который пережил тапку.

— Сейчас выберемся к докам, — бормотал я, помогая Жабе встать. Руки дрожали от адреналинового отката. — Найдем лодку. Уплывем. Пусть они тут сами разбираются со своими демонами, некрополями и экономическими кризисами. Я начну новую жизнь. Где-нибудь, где нет магии и идиотов в золотых латах. Да хоть свалим в Дикие Земли. Будем жрать коренья, спать в норах, но там не будет этих ублюдков. Я согласен быть никем, лишь бы подальше отсюда.

Мы побрели по тоннелю, шлепая по воде. Впереди, в конце длинной кишки коллектора, брезжил серый, предрассветный свет. Выход. Свобода.

Я ускорил шаг. Я почти бежал, забыв про усталость.

Вот он, люк. Ржавая лестница, ведущая на поверхность.

— Давай, Жаба, поднажми! — скомандовал я, первым карабкаясь вверх по скользким ступеням.

Я уперся плечом в чугунную крышку люка. Напрягся. Она неохотно, со скрежетом поддалась. Свежий, соленый ночной воздух с реки ударил в лицо. Я вылез наружу, на мощеную булыжником набережную.

— Свобода! — выдохнул я, расправляя плечи и подставляя лицо ветру. — Мы сделали это! Мы...

— Кхм.

Этот звук прозвучал как выстрел в абсолютной тишине. Вежливое, холодное, аристократичное покашливание.

Я замер. Медленно, чувствуя, как внутри все обрывается и летит в ледяную бездну, поднял голову.

Я стоял посреди небольшой, идеально чистой площади, окруженной высокими глухими стенами портовых складов.

И я был не один.

Вокруг меня, идеальным полукругом, стояли люди.

Это была не городская стража с алебардами. Это была Элита. Гвардия Городничего — «Черные Ланцеты».

Двадцать бойцов в глухих матовых шлемах, с оружием наготове. Тяжелые арбалеты были нацелены мне в грудь. Наконечники болтов светились магическим фиолетовым светом — парализующие чары. Боевые маги по флангам держали наготове посохи, на концах которых уже потрескивали шаровые молнии.

А прямо передо мной, метрах в десяти, восседая в роскошном, открытом паланкине из красного дерева, который держали на плечах четыре огромных огра-раба в золотых ошейниках, сидел Городничий Варро.

Он не выглядел испуганным новостями о Некрополе. Он не выглядел расстроенным. Он выглядел как охотник, который долго загонял хитрую лису и наконец-то видит её в капкане.

Он был одет в походный камзол, расшитый серебром. В руке он держал гроздь винограда, лениво отрывая ягоды пухлыми пальцами и отправляя их в рот.

Моя эйфория рассыпалась в прах, превратившись в серый пепел на языке. Моя «гениальность» оказалась мышеловкой. Я вылез именно из того люка, который вел на закрытую территорию портовых складов Варро. Единственный выход из сектора, который не был завален.

Я сам пришел к нему в руки. По навигатору судьбы.

— Ну здравствуй, герой, — пророкотал Варро, вытирая губы шелковым платком и сплевывая виноградную косточку на землю. — Я ждал тебя. Мои маги засекли возмущение фона, когда ты вскрыл люк. Ты фонишь смертью на милю, мой друг.

Я попытался сделать шаг назад, к люку, но сзади уже лязгнули затворы. Жаба, только что высунувший голову, взвизгнул. Его грубо схватили за шкирку, выдернули наружу, как морковку, и швырнули на землю, приставив копье к горлу.

— Я... — начал было я, пытаясь придумать ложь, уловку, хоть что-то, но слова застряли в пересохшем горле.

Варро с брезгливостью, смешанной с любопытством, осмотрел меня. Мою одежду, покрытую трупной слизью. Мои грязные волосы. Мою черную, странную руку.

Он рассмеялся. Гулким, жирным смехом победителя, от которого дрожал его тройной подбородок.

— Посмотрите на него, — обратился он к своим гвардейцам, делая широкий жест рукой. — Спаситель мира. Убийца Печати. Враг Короны номер один. Выглядит как кусок дерьма, который выплюнула канализация. Ирония, не правда ли?

Он наклонился вперед, и его одутловатое лицо исказилось презрительной гримасой.

— Мои шпионы сказали, ты спасся верхом на трупе червя. Залез внутрь, как паразит. Как глист. Это так... символично для тебя, Самсон.

Я сжал кулаки. Моя черная рука пульсировала, но я знал — она бесполезна против живых. Она пройдет сквозь их броню, не причинив вреда, а меня нашпигуют болтами раньше, чем я сделаю вдох.

Я был окружен. Безоружен. Сломлен.

Варро щелкнул пальцами. Гвардейцы шагнули вперед, профессионально, без лишних движений заламывая мне руки за спину. Я почувствовал холод металла наручников — на этот раз тяжелых, зачарованных, покрытых рунами подавления, блокирующими любую, даже самую ничтожную энергию.

Они знали, с кем имеют дело. Никаких ошибок.

Городничий посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха перед Некрополем, который поднимался где-то там, за стенами. Была лишь холодная радость бюрократа, нашедшего идеального кандидата, на которого можно списать миллиардные убытки и гибель армии.

— Ты такой трус, что даже в трупе прятался, — произнес он с отвращением, каждое слово падало как камень на крышку моего гроба. — Не зря у тебя клеймо на руке. Теперь ты вернешься в тюрьму. Но не в камеру.

Он махнул рукой, давая знак уносить меня.

— В «Яму». На самый нижний уровень, под воду. И позаботьтесь, чтобы он не сдох до суда. Он мне нужен для публичной казни на главной площади. Народ потребует крови за разрушение Шахт, и я дам им твою.

Меня ударили прикладом по затылку. Мир померк, взрываясь искрами.

Последнее, что я слышал, проваливаясь в небытие, был равнодушный голос Варро:

— А мутанта — сжечь. Он пачкает мою мостовую.

И визг Жабы, полный боли и ужаса, который оборвался слишком резко.

Глава 17

Локация: Личные покои Городничего (Башня). Время: Три часа до заседания Праведного Суда.

— Люди — это скот, Валериус. А скот, почуяв грозу, не бежит от дождя. Он начинает давить друг друга в панике. Им безразлично, что гром гремит где-то там, за хребтом. Их ужас — здесь, под кожей, и он требует выхода.

Голос Варро был густым и масляным, как остывающий жир. Он стоял спиной к комнате, упираясь перстнями в стекло панорамного окна. С этой божественной высоты зловонные язвы Нижнего Города казались лишь причудливой мозаикой, а копошащаяся внизу чернь — муравьями, чьи жизни стоили меньше, чем вино в его бокале.

Варро повернулся к пиршественному столу. В центре, на серебре, покоилась голова вепря, инкрустированная рубинами вместо глаз — жуткий трофей, ставший ужином. Городничий с хрустом отломил кусок карамелизованной шкуры. Жир брызнул на пальцы, заставив камни в его многочисленных кольцах засиять еще ярче, но теперь — грязным, сальным блеском.

— Некрополь поднялся, — продолжил он, не переставая жевать. — Мои маги говорят, что уровень фоновой черной магии вырос сильно. Вода в колодцах Рыбацкого квартала превратилась в кровь. У коров рождаются телята с двумя головами. Чернь в панике.

Валериус сидел в глубоком кресле, небрежно вытянув ноги, закованные в мифрил. Его новый доспех был отполирован до такой степени, что в выпуклом наплечнике, как в кривом зеркале, отражалось искаженное, лоснящееся от жира и обжорства лицо Варро. Паладин выглядел откровенно скучающим. Он с ленивым интересом изучал безупречность собственных ногтей, словно судьба города волновала его куда меньше, чем заусенец.

— И что вы предлагаете, Варро? Объявить эвакуацию?

Городничий рассмеялся. Глубоко, утробно, так, что его необъятный живот заколыхался под шелком мантии.

— Эвакуацию? Куда? В Проклятые Пустоши, на корм пещерным варгам? Нет. Бегство — это крах и паника. А паника, мой друг, убивает торговлю быстрее, чем чума.

Варро подошел к Паладину вплотную. От него пахло дорогими специями и едва уловимым запахом страха, который он пытался заесть деликатесами.

— Толпе нужна Мишень, Валериус. Чучело для сожжения. Лицо, в которое можно плюнуть, чтобы забыть о собственном ничтожестве. Им нужен виновник всех бед: того, что в жилах стынет кровь, что земля ходит ходуном, и того, что молоко в крынках скисает за час. Если мы не бросим им грешника, они назначат демонами нас.

— У вас есть я, — лениво уронил Валериус, любуясь игрой света на своем наплечнике. — Я Герой. Я их спасение.

— Ты — Надежда, — поправил Варро, с омерзительной тщательностью вытирая лоснящиеся от жира пальцы о бархатную скатерть, оставляя на ней темные пятна. — Надежда — это десерт, сладкая вата. А зверь голоден. Ему нужно основное блюдо. Ему нужна Жертва. Публичная. Кровавая. Освященная печатью Закона.

Городничий тяжелой ладонью накрыл граненый магический кристалл на столе. Эфир задрожал, сгущаясь в воздухе и формируя призрачную иллюзию. Из марева соткалось лицо — опухшее, покрытое грязью и струпьями, жалкое лицо Самсона, каким его достали из сточных вод.

— Этот иномирец. Самсон. Он идеален. Никто. Без роду, без племени. Слабый класс. Омерзительная внешность. И, что самое главное, он был там.

— Он выжил, — мрачно процедил Валериус, и его идеальное лицо на секунду исказила гримаса ненависти. — Эта крыса выжила.

— Именно! — Варро поднял палец. — И это мы используем против него. Как может человек первого уровня выжить в том аду? Только если он — часть этого ада. Только если он продал душу. Мы не просто будем судить его, Валериус. Мы устроим шоу. Спектакль, который затмит даже войну.

— Мы повесим на него всех собак. Разрушение Шахт? Его вина. Гибель людей? Его рук дело. Прорыв Бездны? Его ритуал. Мы сделаем из него Архизлодея. Такого страшного, что люди будут молиться на нас за то, что мы его поймали.

— А потом? — спросил Валериус. — Казним?

— Смерть — это слишком быстро, — улыбнулся Варро улыбкой акулы. — Смерть — это покой. А мне нужно, чтобы он страдал. Долго. Ярко. Чтобы каждый его крик пополнял казну. Суд будет показательным. Ты выступишь свидетелем. Ты расскажешь им сказку, Валериус. Ту, которую они хотят услышать.

— Я возвещу Истину, — ледяным тоном отозвался Паладин, выпрямляясь во весь рост. Его доспех звякнул, вторя его решимости. — Истину о том, что перед нами — порождение Бездны, не заслуживающее жалости.

— Истина, ложь... Это всего лишь грани одного кристалла, Валериус. Важен лишь угол, под которым мы покажем его толпе, — Варро небрежно махнул рукой, отгоняя моральные терзания, как назойливую муху. — Значение имеет лишь то, во что поверят. Ступай. Вели оруженосцам натереть твою броню до рези в глазах. Сегодня ты обязан стать воплощением Солнца. Чтобы на фоне твоего ослепительного сияния эта черная грязь казалась абсолютной, непроглядной тьмой.

Локация: Зал Праведного Суда Рудборна. Время: Полдень.

Сознание возвращалось мучительно, словно я всплывал со дна океана, наполненного не водой, а густым, теплым, прогорклым жиром. Первым пробился звук. Низкое, вибрирующее гудение. Тысячи глоток, сливающихся в единый, жадный ропот — звук прибоя, разбивающегося о скалы в ожидании скорого кораблекрушения.

Следом ударил запах. И он пугал куда сильнее, чем вонь подземелий. После недели в Штольне, где воздух был честным — смесью метана, гниющей плоти, трупных газов и озона, — эта стерильность ощущалась как газовая атака. Пахло дорогим храмовым воском, удушливым ладаном, заморскими духами, скрывающими запах немытых тел, накрахмаленной до хруста тканью и старой, въевшейся в дубовые панели ложью. Запах высокой бюрократии. Запах абсолютной, безжалостной власти.

Я открыл глаза.

Надо мной нависал купол, такой высокий, что под ним собирались облачка от дыхания сотен людей. Потолок был расписан фресками: пухлые херувимы с лицами сытых чиновников трубили в золотые трубы, возвещая торжество Закона над Хаосом. Хаос изображался в виде грязных бедняков, тянущих руки к кошелекам богачей. Один из ангелов, казалось, подмигивал мне, держа в руке не весы правосудия, а мешочек с монетами.

Я попытался пошевелиться и понял, что мое тело мне не принадлежит. Руки были скованы за спиной чем-то холодным, тяжелым и вибрирующим магией подавления. Ноги стянуты кандалами, которые врезались в кость, сдирая и без того воспаленную кожу. Я стоял на коленях на жестком каменном полу.

Вокруг меня была клетка. Изящная, кованая, позолоченная клетка. Прутья были выполнены в виде переплетенных лоз роз, только вместо бутонов там были стальные шипы длиной с палец, направленные внутрь. Клетка была тесной. Стоило мне качнуться от слабости — шип вонзался в плечо или бедро, напоминая о моем месте.

— Подсудимый пришел в себя, — констатировал сухой, скрипучий голос, похожий на шорох пересыпаемого песка по пергаменту. — Занесите в протокол: попытка симуляции бессознательного состояния с целью затянуть процессуальные действия не удалась. Отметить как отягчающее обстоятельство.

Я с трудом, преодолевая свинцовую тяжесть, поднял голову. Позвонки хрустнули, отозвавшись вспышкой боли в затылке — там, где приложилась дубина Жабы, оставив свой «автограф».

Передо мной, уходя вверх бесконечными террасами мрамора и бархата, расстилался циклопический амфитеатр. Зал Праведного Суда — место, где судьбы ломали чаще и охотнее, чем сургучные печати на винных бутылках.

Он был построен как театр. Огромный, круглый, спроектированный акустически так, чтобы любой шепот судьи звучал как глас божий, а оправдания подсудимого, находящегося в самой нижней точке, в акустической яме, казались жалким писком насекомого.

На трибунах, возвышающихся уступами до самого купола, сидели люди. Элита Рудборна. Сотни лиц. Напудренные парики, скрывающие лысины и вшей. Холеные лица, замазанные свинцовыми белилами. Маски, веера, монокли. Шелк, бархат, парча. Драгоценные камни на их пальцах и шеях сияли в свете магических люстр так ярко, что слепили глаза.

Они смотрели на меня с ненавистью. Не с гневом. Но с брезгливым, скучающим любопытством. Как дети смотрят на жука, которому отрывают лапки. Я был аттракционом. Развлечением.

Впереди, на помосте, уходящем ввысь, к самым фрескам, недосягаемом, как пик Башни Магов, за длинным столом из черного дерева, поглощающего свет ламп, замерла Тройка. Вершители судеб сидели неподвижно, словно древние идолы, ожидающие кровавой жертвы.

Центральный — старик в алой мантии, чье лицо напоминало печеное яблоко, забытое в духовке на неделю. Глубокие морщины прорезали его кожу, словно каньоны. Его глаза были закрыты черной шелковой повязкой, на которой золотой нитью был вышит открытый глаз. Праведный Судья Малгус. «Слепое Правосудие». Говорили, он выколол себе глаза ритуальным кинжалом сто лет назад, чтобы судить не по внешности, а по ауре. Но кто знает.

Справа от него сидела женщина с каменным лицом. Буквально. Ее кожа была серой, гранитной, с прожилками мрамора. Волосы — пучок проволоки. Маг Земли высшего ранга или очень качественный голем с загруженной юридической базой данных? Она не моргала.

Слева — представитель Церкви, тучный епископ в золотой митре, который уже дремал, сложив пухлые ручки на необъятном животе. Струйка слюны текла по его подбородку.

— Имя? — спросил Слепой Судья. Его голос, усиленный магией, ударил меня в грудь, как физическая волна.

— Самсон, — прохрипел я. Горло саднило, словно я глотал наждачную бумагу. Язык казался чужим, распухшим куском мяса. Во рту стоял фантомный привкус той самой амброзии из Шахт — вкус абсолютной силы, который теперь сменился вкусом желчи и скисшего молока поражения.

— Полное имя, родовая принадлежность и титулы, — надавил голос.

— У меня нет титулов. Я... я... в другом мире.

По залу прокатился смешок. Легкий, шелестящий, как ветер в сухой, ядовитой листве. Кто-то хихикнул в кулак. Кто-то громко, демонстративно зевнул.

— Безродный, — продиктовал Судья писарю.

Писарь сидел ниже, у подножия помоста. Это было горбатое существо с четырьмя руками, которое строчило сразу тремя перьями по длинному свитку. Четвертой рукой оно почесывало ухо. Перья скрипели противно, как ножом по стеклу.

— Класс? — продолжил допрос Судья.

Я замешкался.

— Призыватель. Уровень один.

Смех стал громче. Он перерос в гул. Кто-то в первом ряду — дама с моноклем и чучелом хорька на плече — открыто фыркнула, прикрываясь надушенным платком.

— Первый уровень? — донеслось с трибун. Голос был визгливым, пьяным. — И этот оборванец разрушил Печать? Этот дистрофик убил гвардию? Варро совсем нас за идиотов держит? Где обещанный Архидемон?

— Тишина! — Судья ударил молотком. Звук был не деревянным. Это был звук гонга, который завибрировал прямо у меня в печени, вызывая тошноту. — Суд идет. Подсудимый Самсон. Встаньте, когда с вами говорит судья.

Я попытался встать. Ноги не слушались. Мышцы затекли. Я пошатнулся, и шип клетки вошел мне в левое плечо. Я зашипел от боли, но выпрямился, насколько позволяли кандалы.

— Вам предъявляются следующие обвинения, — начал читать Судья, разворачивая бесконечный свиток. — Государственная измена первой степени. Терроризм магического характера с использованием запрещенных артефактов Хаоса. Уничтожение «Шахт Скорби». Преднамеренное убийство четырехсот тридцати двух военнослужащих гвардии и наемного корпуса. Он читал список пять минут. Десять. Я слушал, и мои брови, если бы я мог их контролировать, ползли бы на затылок. Степень абсурда зашкаливала.

Оказывается, я не только разрушил шахты. Я, по версии обвинения, отравил колодцы в Нижнем Городе (хотя это сделали сточные воды аристократов), вызвал неурожай репы в прошлом году, совратил дочь главного пекаря (я даже хлеба не видел неделю!), украл лунный свет у эльфов и, что самое страшное, «оскорбил эстетические чувства дворянства своим неподобающим, вызывающе нищенским внешним видом».

— ...а также в незаконном содержании, разведении и кормлении монстров класса «Паразит» и создании организованной преступной группировки из мутировавших отбросов. Вы признаете вину?

Судья опустил свиток и уставился на меня своей повязкой. Я чувствовал, как он сканирует меня. Не видит, но щупает своей магией.

Я посмотрел на свою правую руку. Черная, матовая кисть, лишенная ногтей и линий жизни, висела вдоль тела. Она не болела. Она молчала. Но я чувствовал, как она едва заметно вибрирует в такт ударам сердца Судьи. Она хотела сжаться. Она хотела схватить эту сухую, пергаментную шею и сжать, пока не хрустнет. Моя Тьма реагировала на их Ложь.

— Нет, — сказал я громко. Мой голос звучал жалко в этом огромном зале, но я старался вложить в него всю злость, что у меня осталась. — Это бред. Я не разрушал шахты. Я пытался выжить. Я требую адвоката. У меня есть право на защиту!

Епископ слева проснулся от моего крика, чмокнул губами, пробормотал «Казнить еретика» и снова захрапел. Гранитная женщина даже не повернула головы.

— Адвоката? — переспросил Судья, и его бровь изогнулась с таким брезгливым изумлением, словно прокаженный, гниющий в сточной канаве, потребовал подать ему на серебре печень феникса и бокал тысячелетнего эльфийского вина. — Ваше невежество утомительно. Согласно Чрезвычайному Эдикту Четыре-Ноль-Четыре, скрепленному личной печатью Городничего Варро в час объявления Военной Угрозы... существам, чей Уровень ничтожен, чья кровь чужеродна этому миру, а Репутация чернее сажи, щит Закона не полагается. Вы — не субъект права. Вы — ошибка в уравнении.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Ваша защита — ваша совесть, подсудимый. Если она чиста, Свет оправдает вас.

— Совесть? — слово вырвалось вместе с кровавой пеной. — Я вырезал её из себя и обменял на хвост дохлой крысы, чтобы не сдохнуть в вашей яме. А во сколько вы оцениваете свою Честь, судья? Берете звонкой монетой, или ваша плата — это возможность доедать то, что вывалилось из пасти Городничего?

Зал ахнул.

ДЗЫНЬ!

Перед глазами всплыло системное сообщение. Красное, жирное, агрессивное.

[Внимание! Получен штраф: «Неуважение к суду».] [Наказание: -50 HP (Ментальный удар).]

БАМ.

Голову словно сжали в раскаленные тиски. Невидимый молот ударил прямо в лобную долю. Из носа брызнула горячая кровь. Я согнулся пополам, не в силах сдержать крик, и ударился лбом о прутья клетки. Шип вошел в щеку, разрывая кожу.

Боль была ослепляющей. Система наказывала меня за слова. Здесь нельзя было говорить правду. Здесь правдой было то, что написано в сценарии.

— Прекратить, — Судья даже не повысил голос. Ему было скучно. Он видел тысячи таких, как я. — Встать. Вытирать кровь запрещаю. Пусть вид вашей скверны будет всем уроком.

Я с трудом поднялся, чувствуя, как теплая струйка стекает по подбородку и капает на грудь.

— Обвинение представляет лично Городничий Варро.

Варро встал со своего места в ложе обвинения, расположенной справа от судей, на возвышении, обитом бархатом. Он сменил свой походный камзол на траурную черную мантию, расшитую серебряными слезами. Эта одежда делала его похожим на огромного, скорбящего кита, выброшенного на берег. В руках он держал кружевной платок, которым картинно промокал абсолютно сухие, маленькие, поросячьи глазки.

— Ваша Честь, — начал он дрожащим голосом, полным такого фальшивого, театрального страдания, что мне захотелось аплодировать. — Граждане Рудборна... Этот... человек... если его можно так назвать... это чудовище...

Он сделал паузу, давая публике проникнуться моментом.

— Он проник в святая святых нашего города. В Шахты. Мы пригрели его. Мы дали ему работу, кров, еду. Мы доверили ему помогать великому Магистру Кроу в его изысканиях. А он?

Варро повернулся к залу, раскинув руки, словно хотел обнять всех присутствующих. Мантия колыхнулась, распространяя запах дорогих духов.

— Он вступил в сговор с силами Бездны! Он саботировал добычу кристаллов! Он натравил своих мерзких мутантов на наших доблестных сыновей — стражников, которые защищали покой города! И в финале, в акте безумного, бессмысленного вандализма, движимый ненавистью ко всему живому и светлому, он разрушил Печать! Он хотел выпустить своего хозяина — Некрополь — чтобы уничтожить нас всех!

Зал загудел. Дамы вскрикивали, мужчины сжимали кулаки. Страх — отличный катализатор ненависти.

— Ложь! — заорал я, перекрикивая гул. Кровь попала в рот, и я сплюнул ее на пол. — Это Кроу! Это его эксперименты! Он хотел вскрыть Печать! Он искал источник силы! Я был просто расходным материалом! Я пытался выжить! Я остановил ритуал!

— Магистр Кроу мертв! — холодно отрезал Варро, мгновенно меняя тон с плаксивого на стальной. — Он погиб героически, пытаясь остановить тебя, безумец. Мертвые сраму не имут, подсудимый. Не смей марать память великого ученого своей грязной ложью. У нас есть доказательства. У нас есть свидетели.

Я задохнулся от такой наглости. Кроу мертв? Или исчез, подстроив свою смерть? Как удобно. Все свалили на меня. Идеальный козел отпущения. Я — никто. Мое слово против слова мертвого "героя" и живого правителя.

— У нас есть главный свидетель, — провозгласил Варро, и на его губах заиграла торжествующая, садистская улыбка. — Человек, чье слово весит больше, чем все золото этого мира. Герой, который лично спускался в Бездну и сражался с этим исчадием ада. Паладин Света, сэр Валериус!

Двери главного входа распахнулись. Трубы (настоящие, не нарисованные) грянули приветственный туш.

И вошел Он.

Если я выглядел как кусок дерьма, выплюнутый канализацией, то Валериус выглядел как божество, сошедшее с небес, чтобы осчастливить смертных своим присутствием.

Ни следа копоти. Ни пятнышка грязи или той самой зеленой жижи, которой я его облил. Его доспех был новым — или магически восстановленным. Белоснежный мифрил с серебряной инкрустацией. На груди сияло солнце. Плащ струился за ним жидким золотом. Волосы были уложены волосок к волоску, сияя безупречным блондом.

Он шел по проходу, и зал вставал. Единым порывом. Люди аплодировали. Кто-то рыдал от восторга. Девушки бросали к его ногам цветы.

— Герой! Спаситель! Валериус! Слава Свету!

Он скромно кивал, прижимая руку в латной перчатке к сердцу, изображая смирение и усталость воина, несущего тяжкое бремя.

Но когда он проходил мимо моей клетки... он замедлил шаг. Он остановился. На секунду.

Его лицо, обращенное к публике, выражало скорбь и решимость. Но глаза...

Глаза, встретившиеся с моими сквозь частокол шипов, смеялись. Но это был смех не человека, а сытого хищника. В них застыло мертвенно-спокойное, мстительное удовлетворение, чистое, как ограненный алмаз.

Я читал в этом взгляде каждое непроизнесенное слово: «Ты по уши в дерьме, Самсон. Ты скулишь в кандалах, пока меня осыпают розами. Меня боготворят, а в тебя мечтают плюнуть. Порядок восстановлен. Наслаждайся ролью мусора, для которой ты был рожден».

Его левое веко дрогнуло в едва уловимом, издевательском подмигивании. Секрет, известный только нам двоим посреди ревущей толпы.

Затем он поднялся на трибуну свидетеля. Положил руку на огромную Книгу Закона, оправленную в золото.

— Клянусь Светом говорить правду, и только правду, — его голос звенел, чистый, глубокий, бархатный, как колокол в морозное утро. Каждая женщина в зале, наверное, в этот момент мечтала, чтобы этот голос шептал ей на ухо.

— Сэр Валериус, — обратился к нему Судья, и его тон стал мягким, почти подобострастным, как у официанта, обслуживающего короля. — Мы все благодарны вам за вашу жертву. Расскажите нам, что вы видели в Зале Печати.

Валериус вздохнул. Тяжело, трагично. Он опустил голову, словно воспоминания причиняли ему физическую боль.

— Это было ужасно, Ваша Честь. Я спустился туда, ведя свой отряд, чтобы спасти выживших шахтеров. Я надеялся найти людей. Но нашел только его.

Он резко вытянул руку, указывая на меня пальцем в белоснежной перчатке. Палец был как указующий перст судьбы.

— Он стоял в центре пентаграммы, начертанной кровью невинных. Вокруг него лежали трупы. Но не людей. Он приносил в жертву своих же товарищей — тех несчастных мутантов, которых он обманом, обещаниями исцеления, завлек в свою секту.

— Что?! — я дернулся так, что клетка зашаталась. — Я пытался их спасти! Это ты их рубил! Ты убил Крошку! Ты убил их всех!

— Тишина! — молоток Судьи снова ударил. На этот раз импульс пришелся по почкам. Я согнулся, хватая ртом воздух.

— Он смеялся, — продолжал Валериус, и в его голосе появились слезы. Настоящие, мать их, слезы! Актерское мастерство уровня «Бог». — Он кричал, глядя мне в глаза, что этот мир прогнил. Что люди — это вирус. Что он хочет видеть, как все сгорит.

— Вранье... — прохрипел я.

— Я пытался остановить его. Я умолял его одуматься. Я опустил меч и предложил ему милосердие. Я сказал: «Брат, еще не поздно. Свет простит тебя».

— Ты пытался стереть меня с лица земли «Небесной Карой»! — заорал я, чувствуя, как от бессилия и несправедливости у меня темнеет в глазах. — Ты хотел убить меня, потому что я видел твой позор!

— Но он, — Валериус повысил голос, перекрывая мой крик, — отверг мою руку помощи. Он использовал темный артефакт. Дар Бездны, который он получил в обмен на души своих соратников. Черную Руку.

Зал затих.

— Он ударил ею по Печати. Я видел, как свет померк. Я видел, как он... наслаждался разрушением. Он пил энергию хаоса, смеясь, пока наши парни гибли под завалами!

Зал загудел от ужаса.

— Черная Рука... — шептали дамы, обмахиваясь веерами. — Метка Дьявола... Он проклят...

— Покажите руку подсудимого! — приказал Судья.

Стражник дернул цепь, грубо, выкручивая сустав, заставляя меня поднять правую руку вверх.

Рукав моей лохмотьев сполз. И всем открылась Она.

Черная. Матовая. Поглощающая свет. Она выглядела чужеродно. Не как ожог, не как татуировка. Как кусок другого мира, пришитый к человеку.

— Вот оно! — воскликнул Валериус трагически. — Печать предательства. Он продал свою человечность за силу. Но, увы, сила Бездны коварна. Она не дала ему величия, она сделала его своим рабом. Посмотрите на него! Разве это человек?

— Ублюдок... — прошептал я.

Это была идеальная ложь. Гениальная. Он смешал правду (рука, разрушение печати) с вымыслом (мои мотивы, жертвоприношения), создав коктейль, который невозможно опровергнуть. У меня нет репутации. У него — статус Святого. Кому поверят?

— У вас есть что сказать в свое оправдание, подсудимый? — спросил Судья, лениво перебирая бумажки. По его тону было ясно, что приговор уже написан, подписан и проштампован. Это формальность.

Я обвел взглядом зал.

Валериус смотрел на меня с победной улыбкой, слегка наклонив голову. Варро довольно потирал руки, предвкушая, как он конфискует мое несуществующее имущество и спишет на меня все долги. Толпа жаждала крови.

Я понял, что логика здесь не сработает. Факты не сработают. Я один против Системы. Против Мира.

И тогда во мне поднялась та самая холодная, мертвая, спокойная злость. Та злость, которая помогла мне выжить внутри гнилого червя. Та злость, которая заставила меня жрать амброзию из Жилы.

— Да, — сказал я тихо. Но в тишине зала это прозвучало громко. — У меня есть что сказать.

Я поднялся с колен. Цепи натянулись до предела, шипы впились в плечи, пуская кровь, но я встал. Выпрямился во весь рост. Грязный, окровавленный, страшный.

— Вы смотрите на меня и видите монстра. Вы видите грязь. Вы видите удобного виновника ваших страхов.

Я посмотрел прямо в глаза Валериусу. Он не отвел взгляд, но его улыбка стала натянутой.

— Но знаете, что вижу я? Я вижу труса в блестящей обертке. «Героя», который спасает только свою репутацию и убивает женщин, которых не смог защитить, чтобы скрыть свою ошибку.

Лицо Валериуса дрогнуло.

Я перевел взгляд на Варро.

— Я вижу вора. Жирного, ненасытного вора, который обожрался на крови своего народа, который продавал кристаллы налево, а теперь ищет, кем бы заткнуть дыру в бюджете, пока город рушится.

Варро побагровел.

Я посмотрел на Судью.

— И я вижу слепого старика, который торгует законом, как дешевая портовая шлюха телом.

Зал замер. Тишина была абсолютной, вакуумной. Даже ангелы на потолке, казалось, перестали дудеть.

— Вы можете убить меня, — продолжил я, и мой голос окреп, становясь жестким, как удар хлыста. — Вы можете сгноить меня в яме. Вы можете сжечь меня.

Я поднял черную руку.

— Но вы не сможете отменить то, что идет снизу. Некрополь проснулся не из-за меня. Он проснулся, потому что вы слишком громко чавкали над его могилой. Вы бурили его тело, вы пили его кровь. И теперь он придет за долгом.

Я улыбнулся. Кривой, кровавой улыбкой безумца.

— И когда он придет... а он придет... ваше золото вас не спасет. И твои доспехи, Валериус, не спасут. Вы все сдохнете. В грязи. В дерьме. Как я. И я буду смеяться в аду, глядя на вас.

— ДОСТАТОЧНО! — взревел Судья. Он вскочил, опрокинув графин с водой.

Он ударил молотком так сильно, что каменная подставка раскололась пополам. Магический импульс швырнул меня на пол клетки.

[Получен дебафф: «Враг Народа».]

[Репутация в Рудборне: Ненависть.]

— Подсудимый Самсон признается виновным по всем пунктам! Без права на апелляцию! — провозгласил Судья, брызгая слюной. — Смертная казнь — это слишком легкий выход для такого преступника! Он хочет смерти! Он хочет стать мучеником! Мы не доставим ему такого удовольствия!

Варро что-то шепнул Судье. Тот кивнул.

— Мы должны показать милосердие... истинное рудборнское милосердие.

Судья улыбнулся безгубым ртом, обнажая желтые зубы.

— Приговариваю вас к пожизненному заключению в «Яме Искупления».

Толпа разочарованно вздохнула. Они хотели казни. Они хотели видеть, как катится голова.

— Но, — Судья поднял палец, — в качестве гладиатора-смертника. В Лиге Монстров. Без права на оружие. Без права на магию. Он будет сражаться голыми руками против тварей Бездны. Пока он не сдохнет на потеху публике. Пусть его смерть будет долгой и полезной для казны!

Толпа взорвалась овациями. Гладиаторские бои! Кровь и зрелища! Это было даже лучше виселицы. Виселица — это пять минут. А Арена — это шоу на весь сезон. Можно делать ставки. Можно приходить с детьми.

— Уведите его! Вон с глаз моих!

Стражники схватили меня под руки, грубо выдергивая из клетки. Цепи лязгнули.

Меня потащили к выходу. Ноги волочились по полу. Я был опустошен.

Я проходил мимо Валериуса. Он спустился с трибуны, якобы чтобы поприветствовать поклонников, но на самом деле — чтобы перехватить меня.

Он наклонился ко мне, так близко, что я почувствовал запах его дорогого одеколона с нотками сандала и стали.

— В Яме темно, Самсон, — прошептал он с улыбкой, которая не касалась его холодных, голубых глаз. — Там живут твари, которых даже я боюсь убивать. Химеры, демоны, уродцы вроде тебя.

Он положил руку мне на плечо, сжимая его до синяков.

— Я буду приходить на каждое твое выступление. Я купил ложу в первом ряду. Годовой абонемент. Не разочаруй меня. Умри красиво. Подари мне шоу напоследок.

Я хотел плюнуть ему в лицо. Собрать всю слюну, всю кровь и харкнуть в его идеальную физиономию. Но во рту не было влаги. Только сухость пустыни. Мое тело было обезвожено.

Я поднял на него глаза.

— Я тебя переживу, — только и смог выдавить я. — И я буду стоять на твоей могиле.

Он рассмеялся и оттолкнул меня.

— Уведите мусор. Он пачкает воздух.

Глава 18

Локация: Дворец Городничего. Служебный спуск в Нижние Уровни. Статус: Этапирование.

Меня вышвырнули в коридор, как мешок с грязным бельем, от которого нужно избавиться до прихода важных гостей. Тяжелые створки дверей Зала Праведного Суда захлопнулись с гулким, финальным звуком, отрезая свет магических люстр, торжественную музыку и приторный запах дорогих духов.

Словно кто-то опустил рубильник, выключив цветную, яркую ложь и оставив меня наедине с серой, холодной реальностью.

— Шевелись, падаль! — удар древком копья под колени заставил меня рухнуть на каменный пол.

Я не успел сгруппироваться. Руки, скованные за спиной магическими браслетами, были бесполезны. Я ударился подбородком о стык плит, прикусив язык. Во рту снова появился тот самый вкус. Соленый, медный, вязкий. Вкус моей жизни в этом проклятом мире.

— Поднимайся, отродье! — латный сапог, окованный темным железом, с хрустом врезался мне под ребра. Стражник, чье лицо было скрыто за глухим забралом в форме волчьей пасти, говорил со скукой профессионального палача. —Городничий приказал доставить тебя в «Яму» живым, но в инструкции не сказано, что твои ребра должны остаться целыми.

Я с трудом оторвался от плит, сплевывая на камень густую, отдающую медью кровь. Череп раскалывался: ментальный удар того "инквизитора" всё еще пульсировал в висках, выжигая остатки воли, а перед глазами плясали колдовские искры.

— Какое... гостеприимство, бездна вас побери... — прохрипел я, чувствуя, как немеет разбитая скула. — Я обязательно положу по медяку на ваши глаза... чтобы Паромщик забрал вас первым.

— Прикуси язык, — беззлобно, словно давая совет, бросил второй конвоир, поправляя перевязь с мечом. — Береги дыхание, чернокнижник. Там, куда мы идем, тебе захочется визжать, а не острить.

Меня потащили прочь. Не в верхние темницы, где я гнил в ожидании приговора. И уж точно не к воротам свободы. Наш путь лежал во тьму — в самое чрево горы.

Мы спускались по бесконечной винтовой лестнице, грубо вырубленной в базальтовом основании цитадели. Ступени были стерты до блеска подошвами конвоиров и коленями обреченных. Мимо технических этажей, где гудели и вибрировали магические насосы, качающие воду для бесчисленных фонтанов Варро. Мимо кухонь, откуда вырывались клубы пара и запах жареного мяса — такой одуряюще вкусный, насыщенный специями, что мой желудок, сжавшийся в комок от проклятия, завыл, требуя хоть крошки.

Но мы прошли мимо этого рая. Нас влекло глубже. В самые гнилые корни города. Под древний фундамент. Туда, где камень сочил влагу, пахнущую подземными реками, черной плесенью и слезами сотен поколений рабов.

Воздух здесь изменился. Он стал тяжелым, влажным и горячим, как в парной. И он вонял. Это была не та честная, гнилостная вонь помойки Штольни. Это был другой запах. Острый, резкий, бьющий в ноздри аммиаком. Запах крупных хищников, мускуса, немытой шерсти, запекшейся крови и концентрированного, дистиллированного страха.

— «Зверинец», — пояснил один из стражников, заметив, как я скривился. — Подклеть Арены. Здесь держат живое мясо для завтрашних игрищ. Твои будущие соседи, герой. Привыкай к аромату. К утру ты будешь пахнуть так же.

Мы вышли в длинный, плохо освещенный коридор, уходящий во тьму. По обе стороны тянулись клетки. Массивные, кованные из черного железа, с прутьями толщиной в мою руку. На каждом пруте были выгравированы сдерживающие руны, которые тускло мерцали болезненным фиолетовым светом, подавляя волю узников.

Я шел мимо и смотрел. И то, что я видел, убивало во мне остатки веры в человечество быстрее, чем любой продажный суд.

Слева, в тесной клетке, металась Мантикора. Не гордый зверь из бестиария, с львиным телом и крыльями, которого рисуют на гербах. Это был искалеченный обрубок. Ее крылья были грубо, по-живому отпилены, оставив на спине уродливые, гноящиеся культи, замазанные дешевой смолой. Хвост с ядовитым жалом был скован кожаным чехлом, чтобы тварь не убила себя. Она билась о решетку, скуля, как побитая собака, сходя с ума от боли, тесноты и унижения.

Справа сидел Тролль. Огромный, серый, похожий на ожившую скалу. Но он не мог двигаться. Он был закован в цепи так плотно, что железо вросло в его регенерирующую плоть. Его кожа нарастала поверх кандалов, создавая жуткий сплав мяса и ржавого металла. Из его маленьких глаз текли мутные слезы, прокладывая дорожки в вековой грязи на лице. Он просто сидел и смотрел в стену, сломленный.

Дальше была стая Варгов. Матерые волки, гордость северных лесов, способные загрызть всадника вместе с лошадью. Здесь они были скелетами, обтянутыми паршивой, вылезающей клочьями шкурой. От голода они начали жрать друг друга. Один варг, самый слабый, лежал в углу с вырванным горлом, а остальные вяло грызли его лапы, даже не рыча. Просто механически поглощая белок.

— Жрать хотят, — хохотнул стражник, с садистским удовольствием проводя дубинкой по прутьям клетки с варгами. Дзынь-дзынь-дзынь.

Волки встрепенулись. Инстинкт сработал быстрее истощения. Они бросились на решетку, клацая зубами, брызгая слюной, скребя когтями по камню. Они чувствовали запах человека. Мой запах. Запах свежего, беззащитного, сладкого мяса.

— Смотри, мясо, твои новые друзья! — стражник толкнул меня в спину, заставляя подойти ближе к клетке, почти вплотную к клацающим челюстям. — Они тебя любят! Слышишь, как приветствуют? Ждут ужина! Для них ты — деликатес.

Я посмотрел в желтые, безумные глаза вожака варгов. Между нами было всего десять сантиметров воздуха и стальные прутья. Раньше я бы испугался. Раньше, в той жизни, где я был менеджером Самсоном, я бы намочил штаны от одного вида этих клыков и запаха агрессии.

Но сейчас... Я не чувствовал страха. Я чувствовал странное, холодное, почти родственное спокойствие.

«Нас с вами уравняли, — подумал я, глядя в глаза зверю. — Вы — монстры в клетке. Я — монстр в наручниках. Мы оба — контент. Мы оба — ресурс. Мясо для потехи тех, кто сидит наверху, пьет вино и обсуждает налоги».

Варг перестал рычать. Он замер, принюхиваясь. Его ноздри расширились, втягивая воздух. Он почуял... не страх. Он почуял пустоту. И запах гари и озона, исходящий от моей правой, черной руки. Запах Бездны. Зверь тихо, вопросительно скулнул, поджал хвост и попятился вглубь клетки. Он признал хищника страшнее себя.

— Идем дальше! Нечего тут гляделки устраивать! — стражник дернул меня за цепь.

Меня поволокли дальше. Коридор казался бесконечным музеем боли. Тысячи страдающих, искалеченных существ. И тут мы прошли мимо последней клетки перед грузовым лифтом.

Она отличалась от остальных. Маленькая, одиночная, накрытая тяжелой, промасленной брезентовой тканью, на которой белой краской были грубо, поспешно намалеваны охранные руны Высшего Круга. Руны светились тревожным багровым светом, и от ткани шел пар, словно внутри сидело что-то очень горячее или радиоактивное.

Из-под ткани доносилось низкое, угрожающее шипение. С-с-с-с... хр-р-р... Вибрация от этого звука шла даже через каменный пол, отдаваясь в подошвах моих ботинок неприятным зудом.

Когда я поравнялся с ней, шипение стихло. Резко. Словно выключили звук. Ткань дернулась. Внизу, у самого пола, приподнялся уголок брезента. И оттуда, из абсолютной, густой темноты, на меня посмотрели два глаза.

Не звериные. Не человеческие. Это были глаза Бездны. Фиолетовые, с вертикальными, пульсирующими зрачками, светящиеся внутренним, холодным, разумным светом.

Я замер. Стражники по инерции протащили меня еще метр, но я уперся ногами, не сводя взгляда с этой щели. Существо внутри не зарычало. Оно не бросилось на прутья. Оно втянуло носом воздух. Громко, шумно, влажно.

Вдох-х-х...

Оно нюхало меня. Не мой пот. Не мою кровь. Не грязь канализации, которой я пропитался. Оно нюхало мою правую руку. Черную руку. Оно нюхало Тьму, которая возможно уже была частью меня.

И оно... заурчало. Тихо, вибрирующе, как огромный, довольный кот, которому вернули любимую игрушку. Мр-р-р-у-у-у...

Это был не звук угрозы. Это не был рык хищника. Это был звук приветствия. Словно заключенный увидел брата в соседней камере.

Стражник, идущий сзади, заметил мою заминку и со злостью пнул клетку ногой. Сапог глухо ударил по металлу. — Заткнись, тварь! — рявкнул он. — Тихо сиди, пока на шкуры не пустили!

Реакция была мгновенной. Существо зашипело — яростно, злобно, с такой концентрированной ненавистью, что у стражника дрогнула рука с копьем. Оно ударилось о решетку изнутри с такой силой, что тяжелая клетка подпрыгнула на месте, лязгнув металлом о камень. Руны на брезенте вспыхнули, сдерживая удар.

— Ух, белесая... — выругался стражник, отступая и крестясь знаком Света. — Буйная сегодня. Идем, заключенный! Нечего тут стоять, а то она и через прутья мозги высосет.

Но стоило мне повернуть голову обратно к клетке, как ярость существа угасла. Я почувствовал это спиной. Оно прижалось к прутьям тем боком, который был ближе ко мне. Словно ища защиты. Или предлагая её.

Меня пробрало морозом. Странным, покалывающим холодком вдоль позвоночника, от которого встали дыбом волоски на шее. Они чувствуют. Монстры чувствуют.

Люди — Валериус, Варро, Судья, эти стражники, горожане — видят во мне мусор. Предателя. Козла отпущения. Ошибку. Урода. Система как будто против меня. Но для них... для порождений тьмы... для тех, кого этот мир тоже запер в клетки, бьет током, морит голодом и пускает на ингредиенты... . Кто я для них? ...Свой? Нет. Бред. Быть того не может.

Мысль ударила в голову, яркая и четкая, как вспышка молнии в безлунную ночь. Она озарила все мое существование новым смыслом.

Если люди отвергли меня... Если Свет избегает меня... Если Система хочет моей смерти и ставит палки в колеса... То, может быть, мое место здесь? В клетке. Среди чудовищ. Может быть, я все это время сражался не за ту команду? Я пытался быть «полезным» для людей. Я хотел признания от тех, кто меня презирал. Я хотел быть Героем. Какая глупость. Герои убивают монстров. А я... я ... не понимаю. Это точно не выходит.

— Идем! — стражник дернул цепь, едва не вывихнув мне плечо, вырывая из раздумий.

Меня швырнули в грузовой подъемник в конце коридора. Это была просто огромная, ржавая клеть на толстых цепях, висящая над пропастью. Пол подъемника был покрыт слоем старой, бурой крови и опилок — здесь часто возили трупы.

Решетка лязгнула, отрезая путь назад. Стражники остались снаружи. Вниз, в «Яму», охрана не спускалась. Туда спускали только еду и новых смертников. У них был суеверный страх перед нижним уровнем.

Один из стражников дернул рычаг. Механизм застонал, цепи натянулись, и клеть дернулась, начиная медленный спуск в темноту.

— Не скучай во тьме, Предатель! — крикнул стражник напоследок, и его голос был полон злорадства. — Делай ставки, сколько проживешь! Я ставлю десять золотых, что ты не продержишься и горения короткой свечи!

Теплый свет факелов верхнего уровня уплыл вверх, сжался в далекую, насмешливую звездочку и исчез. Меня окутала абсолютная, давящая темнота каменной глотки цитадели. Остался только свист ветра в ушах да агонизирующий скрип несмазанных звеньев цепи.

Я прислонился лбом к холодному, ржавому металлу решетки. Голова кружилась, тело ныло, но разум... Разум впервые за долгое время был кристально чист. Как лед.

— Ладно, Валериус, — прошептал я в эту давящую пустоту. Мой голос звучал не испуганно, а устало и зло. — Ты хотел кровавого театра? Ты заплатил лучшую цену за место в высокой ложе? Ты хочешь видеть, как я ползаю в грязи, моля о пощаде?

Я медленно поднял свою правую руку. Здесь, в абсолютной темноте шахты, она была невидима для обычного глаза. Но я чувствовал ее. Я чувствовал ее вес. Ее холод. И я видел ее. Не глазами. Я чувствовал контур. Словно дыру.

Она едва заметно пульсировала — тум-тум, тум-тум — словно отвечая на урчание того зверя в клетке наверху. Остатки магии Бездны резонировали с их болью. С их ненавистью.

— Ты хочешь видеть, как монстры рвут меня? Как я бегаю от них и визжу, умоляя о пощаде?

Я сжал черную руку в кулак. Пальцы прошли сквозь ладонь, но фантомное ощущение силы осталось.

— А что, если монстры откажутся меня есть? — спросил я у пустоты, и губы сами собой растянулись в улыбку. Жуткую улыбку человека, у которого не осталось тормозов. — Что, если они решат... что зрители выглядят вкуснее?

Перед глазами, прямо в темноте, вспыхнул системный лог. Он был не красный, как ошибка. Не серый, как обычное сообщение. И не золотой, как божественное откровение. Он был фиолетовым. Цвета синяка. Цвета ночного неба перед грозой. Цвета Бездны.

[Внимание! Скрытый параметр разблокирован][Эффект: Агрессия монстров снижена.]

Я закрыл глаза и впервые за долгое время искренне рассмеялся. Это был тихий, сухой смех, похожий на шорох сухих листьев на могиле. Смех человека, который потерял всё — честь, статус, будущее, надежду, человечность — и вдруг понял, что потеряв всё, он обрел свободу. Ему больше нечего бояться. Ему нечего терять. А человек, которому нечего терять, способен поджечь мир просто чтобы посмотреть, как он горит.

— Ну что ж, — сказал я в пустоту. — Давайте поиграем по моим правилам.

Лифт дернулся и остановился. Дно. В лицо пахнуло теплым, спертым воздухом Ямы. Запахом крови, песка, испражнений и смерти.

— Я дома, — прошептал я.

Решетка открылась.

* * *

Яма, сектор гладиаторов.

Это место называли «Обителью», но больше оно напоминало общественный туалет для великанов, который не чистили со времен Эпохи Пепла. Огромная пещера, вырубленная в скале под ареной. Потолок терялся во тьме, поддерживаемый грубыми колоннами. Пол был усеян гнилой соломой, обломками тренировочного оружия и костями тех, кому не повезло пережить бой или ночь.

Свет давали редкие, чадящие факелы, закрепленные на стенах, и пятна фосфоресцирующего мха, растущего на потолке, похожего на болезненную сыпь.

Здесь жили они. Смертники. Гладиаторы. «Мясо».

Я вышел из лифта, щурясь от полумрака. Клеть за моей спиной тут же поползла вверх, скрипя цепями, унося с собой единственный путь к отступлению. Я остался один.

На меня смотрели десятки глаз. Люди. Орки. Гномы-отступники. Полукровки с чешуей и рогами. Эльфы с отрезанными ушами — знаком позора. Здесь не было расового разделения. Здесь не было вражды фракций. Здесь было только одно разделение: те, кто еще жив, и те, кто уже мертв, но еще ходит.

Они сидели группами, у костров, разведенных из сухого навоза и мусора. Кто-то точил заточки о камень, высекая искры. Кто-то перевязывал раны грязными тряпками, морщась от боли. Кто-то просто лежал, глядя в потолок пустым, остекленевшим взглядом, ожидая конца.

Мое появление вызвало рябь интереса. Новичок. Свежая кровь.

— О-хо... — раздался рокочущий, словно жернова, бас справа. — Человечишка.

От ближайшего костра, самого большого и теплого, отделилась массивная фигура. Грам. Я узнал его типаж сразу. В любой тюрьме, в любом коллективе, в любой школе есть такой Грам.

Полуорк. Огромный, с зеленоватой кожей, покрытой шрамами, как старая разделочная доска. Его мышцы бугрились под грязной жилеткой из шкуры. Нижняя челюсть выдавалась вперед, обнажая желтые, сломанные клыки. Он был местным «паханом». Королем этой кучи навоза.

Он подошел ко мне, переваливаясь на кривых, мощных ногах. За ним, как шакалы за тигром, подтянулись двое прихвостней — тощие, жилистые люди с крысиными лицами и самодельными заточками в руках.

Грам возвышался надо мной на голову. От него разило дешевым пойлом, перегаром и немытым телом. Он навис надо мной, закрывая собой свет факела.

— Ты чьих будешь, выродок? — прорычал он. Его палец, толщиной с рукоять булавы, ткнулся мне в грудь. — Тряпки странные. Ткань... — он помял мой рукав сальными пальцами, оставляя грязный след. — Нежная. Как у благородной девки. Ты из лордиков? Папаша проиграл родовое поместье в кости?

Вокруг начало сжиматься кольцо зрителей. Потеха. Представление для черни.

— Самсон, — ответил я ровно. Я не смотрел на палец. Я смотрел ему в переносицу, туда, где кость тоньше всего.

— Самсо-о-н... — протянул он, коверкая звуки, и его свита мерзко захихикала. — Имя как у героя древних саг. А на вид — плевок гоблина. В тебе мяса меньше, чем в моей ляжке. За что тебя в Бездну кинули, Самсон? Украл жертвенный хлеб из храма? Не поклонился статуе Наместника? Или, может, обгадился на королевском смотре?

— Разрушил шахту, — сказал я спокойно, глядя ему в глаза. — И убил четыреста гвардейцев. Так гласит приговор.

Грам осекся. На мгновение в его мутных глазах мелькнуло замешательство, но свита уже загоготала, и ему пришлось поддержать хохот, чтобы не потерять лицо.

— Слышали?! — заорал полуорк, оборачиваясь к остальным и разводя руками. — Этот дрыщ убил четыреста гвардейцев! Да он сказочник! Он менестрель! Убил он, ага. Своим запахом, наверное!

Смех прокатился по пещере. Злой, лающий, жестокий смех людей, которые привыкли видеть в новичках жертв.

— Врешь, — Грам снова повернулся ко мне, и его лицо стало угрожающим. Улыбка исчезла. — Врунов я не люблю. И новеньких не люблю. Здесь свои порядки, сказочник. Плати налог за вход.

— У меня ничего нет, — я развел руками. На моих запястьях все еще висели тяжелые магические браслеты-блокираторы, но цепи сняли перед спуском.

— Есть, — Грам ухмыльнулся, скаля гнилые зубы. — Сапоги. Добрые сапоги, кожаные. Снимай.

Он кивнул на мои ботинки. Те самые, снятые с мертвого надзирателя еще в начале моего пути, в лесу. Они прошли со мной через Штольню, через Нечистоты, через Некрополь. Они были грязными, побитыми, но целыми. Они были единственным, что отделяло мои ноги от гнилой соломы и паразитов.

— Снимай, или мы снимем их вместе с твоими ногами, — добавил он, и в его руке блеснул нож.

Крысы за его спиной тоже достали ножи. Они окружили меня. Кольцо сжалось. Я вздохнул. Я так устал.

— Грам, — сказал я тихо. — Не делай этого.

— Чего? — он удивился. Искренне. Наглость жертвы сбила привычный ход вещей. Обычно новички скулили, молили о пощаде или спешили отдать последнее. — Ты мне угрожаешь, кусок дерьма? Ты знаешь, кто я?

Он замахнулся. Тяжелый кулак, способный проломить лоб быку, полетел мне в лицо. Я не стал уклоняться. Мое тело, истощенное пытками, не успело бы. Моих сил не хватило бы, чтобы остановить удар полуорка. Мои физические статы были на уровне больного ребенка.

Но у меня была Рука. Та самая. Черная. Тронутая дыханием самой Тьмы. Та, перед которой поджал хвост лютый варг и которую с уважением приветствовало чудовище в клетке. Я уверовал в свою исключительность. Я, словно фанатик, поверил, что я — избранный.

Я просто воздел правую ладонь навстречу удару. Спокойно. Раскрытой кистью. Словно собирался поймать брошенный камень. В глупой, слепой, наивной надежде, что Бездна обязана защитить своего носителя.

ХРУСТ.

Чуда не произошло. Боги промолчали.

Не вспыхнул магический щит, не ударила волна темной энергии, время не застыло в спасительном стазисе. Была только суровая, безжалостная механика плоти и стали. Масса разъяренного полуорка, умноженная на инерцию, встретилась с моей хрупкой, человеческой анатомией.

Моя черная кисть, которой я так кичился мгновение назад, хрустнула, как сухой валежник в костре. Я почувствовал, как запястье выворачивается наизнанку, лопаясь с тошнотворным влажным треском. Но кулак Грама даже не замедлился. Этот таран смял мою жалкую защиту, впечатал мою же собственную раздробленную руку мне в лицо и обрушился на череп.

Свет в моих глазах погас мгновенно. Меня оторвало от земли, словно сломанную куклу, и с силой швырнуло спиной на холодные плиты.

Последнее, что донеслось до меня перед тем, как я провалился в спасительное небытие, был гогочущий рев толпы и чей-то далекий, полный презрения голос: — Глупец...

Затем наступила милосердная тьма.

Глава 19

Локация: Яма Искупления. Сектор смертников. Состояние: Болевой шок

Моя правая рука — та самая, черная, «божественная», которой я собирался ловить удары и душить богов — теперь напоминала раздавленного сапогом черного слизня. Кисть была вывернута под углом, от которого у любого травматолога почесались бы руки вставить спицы. Еще бы чуть-чуть, и, возможно, уже торчала бы кость, белая и острая, как обвинение в моей некомпетентности.

Боль была не острой. Она была тупой, тяжелой и всеобъемлющей, словно к плечу привязали наковальню.

— Глянь-ка, моргает, — голос Грама прозвучал так близко, что я почувствовал запах гнилых зубов и дешевого пойла. — А я думал, я его выключил наглухо.

Полуорк навис надо мной. В его огромной руке была зажата жареная крыса на палочке. Он откусил голову грызуну с громким, влажным хрустом, не сводя с меня маленьких, злобных глаз. Желтый жир потек по его подбородку.

— Вставай, мясо, — он не стал бить. Видимо, берег силы или просто не хотел портить товар перед выходом.

— Пошел ты, — просипел я. Голос был сухим, как песок в пустыне, а каждое слово царапало гортань.

— Зря, — Грам пожал плечами, смачно пережевывая хрящи. — Сегодня «День Зверя».

Вокруг зашевелились другие тени. Крысы, люди, обрубки других рас — отбросы, которые даже в аду считались бы мусором. Они смотрели на меня без жалости. Жалость здесь стоила дорого, а у них не было даже штанов без дыр. Они смотрели на меня с прагматичным интересом: как быстро я упаду, и можно ли будет забрать мои сапоги до того, как их зальет кровью и дерьмом.

— На выход! — рявкнул надзиратель от решетки лифта, ударяя дубинкой по прутьям. — Первая партия! Живо! Кто опоздает — пойдет на корм псам без боя!

Их построили. Десять человек. Точнее, десять боевых единиц с истекшим сроком годности. Кто-то стоял в строю как в первый раз, трясясь и молясь богам, которые давно забыли этот адрес. А кто-то, вроде Грама, «рвался». Он разминал шею, хрустя позвонками, и проверял заточку своего ржавого тесака.

— Шевелись! — Грам толкнул меня в плечо здоровой рукой. Я пошатнулся, едва не упав. Мир качнулся, смазываясь в серое пятно.

Я встал в строй последним. Одиннадцатый лишний. Дефектный.

— Пошел вон! — закричал кто-то сбоку. — Ты даже монстров не развлечешь! Я получил тяжелую оплеуху от толстого охранника в кожаном фартуке, забрызганном старой кровью. Голова мотнулась, и мир перед глазами рассыпался на пиксели боли. Меня швырнули вперед, в конец шеренги обреченных. — Стой здесь, доходяга, — прохрипел надзиратель, вытирая руки о штаны. — Твой номер последний. ПОСЛЕДНИЙ — он крикнул в ухо. Это значит, что ты живешь ровно столько, сколько нужно химерам, чтобы прожевать первые пятнадцать кусков. Я не ответил. Я смотрел на свою правую руку. Она висела плетью. Запястье распухло, превратившись в сине-багровый шар, но сама кисть... та самая, черная, поглощающая свет... она не отекла. Она оставалась тонкой, хищной и абсолютно чужой.Боль от перелома была оглушающей, но сквозь нее пробивался странный зуд. Словно под черной кожей бегали муравьи. «Какой же Ты мусор», — подумал я.

Бойцы пошли к лифту, а я двинулся в противоположную сторону. С облегчением. Я больше не рисковал — так что пошел в более темный угол.

Слава богу под землей было тепло. Я вспомнил как ходил в подземные города в Европе. Эх — та жизнь пролетела мимо меня с такой тяжелой тоской. Я хотел спрятаться. Раствориться в тени, стать частью плесени на стенах. Но этот жестокий мир, имел на меня другие планы.

— Куда собрался, ублюдок? Тяжелый сапог ударил меня под колени, сбивая с ног. Я рухнул лицом в гнилую солому, едва успев подставить здоровую руку.

— Ты думаешь, у нас тут шведский стол? Хочу — дерусь, хочу — в углу прячусь? — голос надзирателя был полон искреннего возмущения.

— Ты в списке, парень. Ты — гвоздь программы. Он схватил меня за шиворот, как нашкодившего котенка. Я не сопротивлялся. Сил не было. Да и какой смысл? Если мир решил тебя пережевать, он не остановится, пока не выплюнет кости.

— Простите... — просипел я, повиснув в его хватке как мешок с дерьмом. — Я не воин... Я даже меч держать не могу... Посмотрите на руку...

— А тебе и не надо, — хохотнул надзиратель, швыряя меня, прямо под ноги Граму. — Тебе надо просто красиво орать и разбрызгивать кишки. Публика любит, когда много красного.

— Грам, дружище, присмотри, чтобы он не потерялся, — хохотнул надзиратель, и решетка захлопнулась между нами с лязгом, отрезающим его от мира "еще живых". — Он пойдет с твоей группой. Замыкающим. Пусть посмотрит, как работают профессионалы, прежде чем сдохнет.

Грам осклабился, обнажая гнилые желтые клыки. — Присмотрю, начальник. Он от меня никуда не денется. Я ему даже место в первом ряду уступлю.

Время в накопителе тянулось, как густая патока. Сверху, через толщу камня и песка, доносился приглушенный рев. Это была не одна глотка, а тысячи. Единый организм толпы, требующий крови. Время от времени рев сменялся разочарованным гулом или восторженным визгом, и тогда пол под нами слегка вибрировал.

Партии уходили одна за другой. Возвращались немногие. Раненых не лечили — их просто сбрасывали в желоб для отходов. Я сидел у стены, прижимая сломанную руку к груди, и пытался дышать через раз, чтобы унять тошноту.

Зуд в черной руке усиливался. Это были уже не муравьи, а тысячи крошечных игл, прокалывающих плоть изнутри. Я глянул на пальцы. Показалось, или чернота поползла выше, к локтю? Вены вокруг перелома вздулись, налившись тьмой, словно по ним теперь текли густые чернила.

— Эй, калека, — удар сапога Грама прервал осмотр. — Наш выход.

Выход на Арену — это не торжественный марш. Это роды. Тяжелые, грязные, кровавые роды наоборот, где узкий каменный тоннель — это родовой канал, а слепящее солнце в конце — вход в мир мертвых.

Нас выталкивали на песок пинками. Десять человек. Десять кусков мяса. Грам шел первым, раздувая ноздри, как бык, почуявший самку. Я плелся в хвосте, прижимая к груди искалеченную конечность. Она пульсировала странным, холодным ритмом. Черная кисть, болтающаяся на сломанном запястье, казалась чужеродным предметом. Словно я украл перчатку у мертвеца и забыл ее снять.

— Дамы и господа! — голос Распорядителя, усиленный магией Ветра, ударил по ушам взрывной волной. — Приветствуйте отбросы! Сегодня в нашем меню — «Шведский стол»!

Толпа взревела. Это был не человеческий крик. Это был рык единого организма, многоголовой гидры, жаждущей зрелищ. Я поднял голову, щурясь от невыносимо яркого света.

Амфитеатр был огромен. Стены уходили вверх, усеянные тысячами лиц. Я видел цветные пятна одежд, блеск украшений, вспышки магических биноклей. Они ели, пили, смеялись. Для них моя агония была просто аперитивом перед обедом.

И там, в центральной ложе, обитой пурпурным бархатом, сидел Он.

Валериус.

Он не просто сидел. Он царил. Его золотой доспех был восстановлен и сиял так, что на него больно было смотреть. Рядом с ним, словно декоративные собачки, сидели его «Валькирии». Игнис что-то шептала ему на ухо, и Герой смеялся, лениво покручивая бокал с вином.

Он заметил меня. Я почувствовал это физически — как укол иглы между лопаток. Он перестал смеяться. Он наклонился вперед, опираясь локтями на перила ложи. В его глазах, даже с такого расстояния, я читал обещание. «Умри, мусор. Умри так, чтобы мне было весело».

— Стройся, мясо! — рявкнул Грам, толкая меня в спину здоровой рукой. — Ты, дохляк, встаешь спереди.

— С чего бы? — спросил я безжизненно.

— С того, что ты — приманка, — оскалился полуорк. — Пока они будут жрать тебя, я найду уязвимое место. Ты же хотел быть полезным, Саппорт? Вот и саппорти.

Он схватил меня за шиворот и швырнул вперед. Я упал на горячий песок. Он был рыхлым, глубоким и... странным. Приглядевшись, я понял, что песок этот был бурым не от природы. Это была запекшаяся, перемолотая веками кровь.

— Выпускайте зверей! — взвизгнула толпа.

Огромные ворота на противоположной стороне арены начали медленно подниматься. Скрежет цепей звучал как музыка похоронного марша. Из темноты подземелья пахнуло смрадом — гнилью, мускусом и звериной яростью.

— Твою ж...., — прошептал я, поднимаясь на колени, когда тяжелые цепи подъемного механизма взвыли, и решетка поползла вверх.

Из черного зева ворот вырвалась Тень. Вместе с ней на арену выплеснулся смрад — тошнотворный коктейль из тухлого мяса и химикатов.

Это были не львы. Не тигры. Это были Химеры-Падальщики. Твари, созданные в подвалах Ордена, рожденные в ретортах из боли и черной магии. Их тела напоминали гигантских горбатых гиен, но вместо шерсти они были покрыты хитиновой чешуей цвета свернувшейся крови. При каждом движении пластины терлись друг о друга с сухим, стрекочущим звуком, похожим на треск саранчи. Их головы — вытянутые крокодильи морды — были увенчаны гривами из острых костяных шипов, которые вибрировали от возбуждения.

Их было пятеро. Они двигались не как животные, а как сломанные марионетки — дергано, неестественно быстро, оставляя за собой на песке дымящийся шлейф ядовитой слюны. Каждая капля, падая, с шипением прожигала камень.

— А-а-а-а! — заорал кто-то из нашей шеренги, но крик захлебнулся кровью.

Первая тварь не побежала — она стелилась над землей смазанным пятном и врезалась в строй, как пушечное ядро в гнилой забор. Я услышал влажный хруст — звук, с которым лопается перезрелый арбуз. Это голова того самого парня, что кричал, исчезла в крокодильей пасти. Химера даже не остановилась: она просто сомкнула челюсти на бегу, и тело без головы, фонтанируя алым, отлетело на несколько метров, сбив с ног другого смертника.

Начался хаос. Это был не бой, это была мясорубка.

Вторая химера прыгнула. Она взмыла в воздух, растопырив лапы с серповидными когтями, и приземлилась прямо на грудь здоровяку с дубиной. Когти вошли в плоть как в масло, распарывая грудную клетку до позвоночника. Здоровяк даже не успел поднять оружие — тварь рванула головой, вырывая кусок плоти вместе с ключицей, и тут же плюнула кислотной желчью в лицо подбегающему сбоку смельчаку.

Тот взвыл нечеловеческим голосом, бросая меч и хватаясь за лицо, которое на глазах превращалось в красную пузырящуюся массу. Кожа сползала с черепа лохмотьями, обнажая белизну кости, которая тут же чернела.

— Держать строй! — рявкнул Грам, но его голос утонул в реве толпы и визге умирающих.

Песок мгновенно превратился в грязное болото. Химеры работали слаженно, как стая пираний. Они кусали, рвали, отскакивали и нападали снова с другой стороны. Они наслаждались процессом. Одна из тварей, перекусив кому-то ногу, не стала добивать жертву, а начала с урчанием вытягивать кишки из еще живого, кричащего человека, наматывая их на клыки, словно спагетти.

Зрители на трибунах бесновались от восторга, глядя, как десять человек превращаются в разбросанные по арене фрагменты анатомического атласа. А я, оглушенный и забрызганный чужой кровью, мог только смотреть, как смерть в хитиновой броне подбирается всё ближе.

Грам был единственным, кто не поддался панике. Пока остальные метались, как крысы в горящей бочке, полуорк взревел — звук, родившийся где-то в недрах его широкой груди, перекрыл даже визг умирающих. Он шагнул навстречу ближайшей твари, занося свой ржавый тесак. Это было оружие не для фехтования, а для рубки мяса, тяжелая полоса плохого железа, зазубренная и грязная.

— Ко мне! — рявкнул он, отпихивая плечом какого-то тощего парня, застывшего в ступоре. — Спина к спине, мясо!

Химера, атаковавшая его, двигалась с обманчивой плавностью. Её крокодилья пасть раскрылась, обнажая ряды пилообразных зубов, но Грам, ветеран десятка ям, знал этот трюк. Он не стал бить сверху. Он рухнул на одно колено, пропуская клацающие челюсти над собой, и с разворота, вкладывая в удар вес всего тела, полоснул тесаком по брюху твари.

Раздался звук, похожий на скрежет металла о камень. Чешуя выдержала. Ржавое лезвие высекло искры, оставив лишь белую царапину на хитиновом панцире. Монстр даже не замедлился. Он изогнулся всем телом, хлестнув хвостом, усеянным шипами.

Удар пришелся Граму в плечо. Полуорка, весившего больше ста килограммов, отшвырнуло, как тряпичную куклу. Он пропахал спиной песок, сбивая с ног еще двоих несчастных.

Я видел это, вжимаясь спиной в горячие камни стены арены. Мой мозг, оглушенный адреналином, фиксировал происходящее отдельными, кристально четкими кадрами, словно время сошло с ума и решило показать мне этот кошмар в замедленной съемке.

Вот один из «наших», лысый мужик с татуировкой дракона на лице, пытается бежать. Он бежит быстро, отчаянно работая локтями, песок летит из-под его сапог. Он почти добегает до закрытых ворот, видимо, надеясь вскарабкаться по гладким прутьям. Химера-Падальщик не гонится за ним. Она просто приподнимается на задних лапах и делает резкое движение шеей. Плевок. Сгусток зеленой слизи пролетает пятнадцать метров и шлепается беглецу точно между лопаток.

Он не упал сразу. Он пробежал еще шага три, прежде чем кислота проела ткань, кожу, мышцы и добралась до позвоночника. Его крик был коротким — легкие просто отказали, когда нервная система сгорела. Он рухнул лицом в песок, а на его спине, в пузырящейся воронке, уже белели ребра. Дым от его плоти поднимался к трибунам, смешиваясь с восторженным воем толпы.

— Давай! Еще! Жри его! — скандировали сверху. Для них это было просто шоу. Они ели жареные орешки и пили вино, глядя, как кислота растворяет живого человека.

Я попытался отползти. Моя правая рука пульсировала так сильно, что казалось, она живет своей отдельной жизнью. Это была не просто боль от перелома. Это был ритм. Тум-тум-тум. Словно черное сердце билось внутри раздробленного запястья. Я прижал ее к груди, баюкая, как больного ребенка, и перекатился в сторону, когда мимо пронеслась еще одна тень.

Это был тот самый молодой парень с копьем. Он пытался защищаться. Он выставил копье перед собой, дрожащими руками направляя острие в грудь наступающей твари. Химера остановилась. Она склонила голову набок, с любопытством рассматривая жалкую палку. В ее желтых глазах с вертикальным зрачком светился не звериный инстинкт, а садистский интеллект. Она ударила лапой по копью. Древко разлетелось в щепки. Парень вскрикнул, отшатнувшись, но тварь не стала прыгать. Она медленно, шаг за шагом, начала надвигаться на него, загоняя в угол. Парень упал, пополз назад, суча ногами, умоляя, плача.

— Мама... пожалуйста... нет...

Химера наступила ему на грудь одной лапой. Тяжелой, когтистой лапой. Я услышал хруст ребер даже сквозь общий шум. Парень захрипел, изо рта пошла розовая пена. Тварь наклонилась к его лицу, обнюхала, словно гурман, выбирающий лучший кусок, и одним резким движением откусила ему нос и губы. Крик захлебнулся. Химера не убивала его сразу. Она начала есть его живьем, методично отрывая куски плоти от лица, пока он еще дергался под ее весом.

Меня вырвало. Желчью и пустотой. Я отвернулся, не в силах смотреть на эту агонию, и мой взгляд наткнулся на Грама.

Полуорк снова был на ногах. Кровь заливала его левый глаз, стекая по зеленой коже густой маской, но он улыбался. Это была страшная улыбка — оскал безумца, которому уже нечего терять. Он потерял тесак, но подобрал с земли чей-то брошенный щит — обитый железом круг досок — и обломок копья.

— Ну идите сюда, вы, ошибки природы! — проревел он, стуча древком по щиту. — Идите к папочке!

Две химеры, оставив истерзанные трупы, повернулись к нему. Они почуяли вызов. Почуяли единственного, кто еще представлял угрозу. Они атаковали синхронно. Одна слева, другая справа. Грам встретил левую ударом щита в морду, вложив в него всю свою ярость. Раздался треск — то ли досок щита, то ли костей черепа твари. Химеру отбросило. Но вторая в этот момент вцепилась ему в бедро.

Клыки вошли глубоко, разрывая сухожилия. Грам взвыл, но не упал. Он воткнул обломок копья твари в глаз. Глубоко, по самую руку. Химера завизжала — звук был таким высоким, что у меня заложило уши. Она забилась в конвульсиях, раздирая когтями ногу полуорка, пытаясь освободиться. Грам, рыча от боли и напряжения, провернул древко в ране. Тварь дернулась последний раз и обмякла.

Он убил одну. Черт возьми, он убил одну из них!

Трибуны на секунду затихли, а потом взорвались гулом. Кто-то аплодировал, кто-то свистел. Они любили героев. Особенно мертвых героев. Потому что победа Грама была его приговором.

Оставшиеся три химеры (четвертая доедала лицо парня в углу) забыли про остальных жертв. Они забыли про меня. Они все повернулись к полуорку. Инстинкт стаи сработал мгновенно: уничтожить угрозу. Грам стоял на одной ноге, опираясь на щит. Из его бедра хлестала кровь, черная в свете яркого солнца. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась, как кузнечные меха. Он посмотрел на меня. Наши взгляды встретились через двадцать метров кровавого песка. В его глазах не было страха. Там была только усталость и странное, почти веселое принятие.

— Доходяга..., — прошептал он одними губами. Я прочитал это, скорее, чем услышал.

И они набросились. В этот раз никакой тактики. Просто лавина когтей, зубов и шипов. Грам исчез под тремя телами. Я видел только взлетающие ошметки щита, брызги крови и куски зеленой плоти. Его рев оборвался резко, сменившись влажным чавканьем. Они рвали его на части с исступлением, словно мстили за погибшего собрата. Они растаскивали его конечности в разные стороны, вырывая суставы из сумок.

Арена вокруг меня опустела. Десять человек. Десять жизней. Все закончилось за три минуты. Песок был пропитан алым, бурым и зеленым. В воздухе висел тяжелый металлический запах крови и едкая вонь кислоты.

Я остался один. Я стоял у стены, прижимая к себе свою бесполезную черную руку. Мое дыхание вырывалось из груди рваными всхлипами. Я чувствовал себя голым. Беззащитным. Маленьким.

Химеры закончили с Грамом. От могучего полуорка осталась лишь груда истерзанного мяса, которую уже невозможно было опознать. Вожак стаи — самая крупная тварь, с шрамом через всю морду и обломанным шипом на холке — поднял голову. С его пасти свисала длинная нить слюны, смешанной с кровью Грама. Он посмотрел на меня.

Медленно, лениво, осознавая свое полное превосходство, остальные твари тоже повернули головы. Четыре пары желтых глаз. Четыре смерти, облизывающие окровавленные морды.

«Вот и все, Самсон», — подумал я. Мысли текли медленно, тягуче, словно в смоле. Страх выгорел. Осталась только звенящая пустота. — «Ты прошел через ад, потерял все, получил эту проклятую руку, чтобы сдохнуть на потеху толпе».

Вожак шагнул вперед. Его когти мягко вошли в песок. Он не спешил. Зачем спешить, когда еда никуда не денется? Он знал, что я не опасен. Он видел, как я дрожу. Он чувствовал запах моего пота, моего ужаса.

Я попытался встать ровнее. Если уж умирать, то не на коленях. Я оторвал спину от стены. Ноги подгибались, голова кружилась, но я заставил себя стоять.

— Ну, давай! — хотел крикнуть я. Рот не слушался. — Чего ты ждешь, урод?! Иди сюда! — мыслено шипел я внутри.

Вожак издал звук, похожий на сухой смешок — вибрирующее стрекотание в горле. Он приближался. Пятьдесят шагов. Сорок. Тридцать. Я видел детали его кошмарной анатомии. Пульсирующую вену на шее. Кусочки мяса, застрявшие между зубами. Мутные отражения солнца в его глазах.

Он подошел на расстояние прыжка. Гончие, помельче, кружили с флангов, отсекая пути отхода, которых и так не было.

Мое сердце колотилось. Безумно Стучало. Картинки из прошлой жизни превратились в реки сожаления. Я не хотел видеть, как эти зубы сомкнутся на моем горле. Но я понимал, что мне негде спрятаться. Правая рука горела. Боль стала невыносимой, она затмила собой все. Казалось, что кисть засунули в расплавленный свинец.

Прошла секунда. Другая. Вечность, спрессованная в удары сердца. Я не чувствовал боли от укуса. Я не чувствовал, как меня сбивают с ног и разрывают плоть. Только горячее, смрадное дыхание в лицо, пахнущее гнилым мясом и серой. Вожак стоял прямо передо мной. Так близко, что я мог бы дотронуться до его мокрого, подрагивающего носа. Он замер. Его поза, еще мгновение назад излучавшая смертельную угрозу, теперь выражала не агрессию, а... замешательство?

Он втягивал воздух ноздрями, шумно фыркая, и из его пасти на мою рубаху капала густая слюна. Но его взгляд — желтый, с вертикальным зрачком — был прикован не к моему горлу, не к моему незащищенному животу. Он смотрел вниз. На мою правую руку. На то место, где под слоем грязи пульсировала черная, чужеродная тьма.

Краем глаза я заметил, что другие химеры тоже остановились. Они вели себя странно, словно сломанные механизмы. Они трясли уродливыми головами, пытаясь избавиться от наваждения, чихали, терли морды когтистыми лапами, взрывая песок. Ярость и голод испарялись из них, как вода на раскаленном камне, уступая место чему-то древнему, инстинктивному. Безразличию. Или, возможно, благоговению перед хищником более высокого порядка, чью метку я носил.

— Атакуй! — заорал распорядитель где-то в вышине. Его голос, усиленный магией ветра, эхом разлетелся по арене, дробясь о каменные стены. — Убейте его! Что вы встали, твари?! Жрите!

На стенах, опоясывающих яму, засуетились фигуры в балахонах. Маги-погонщики. Я увидел фиолетовые вспышки на концах их костяных жезлов. Воздух прорезал свист. Болевые заклинания — «Плети Агонии» — обрушились на монстров. Это были не физические удары, а чистая стимуляция нервных узлов. Химеры взвыли. Их тела выгнулись дугой, мышцы затрепетали под хитиновой броней.

Боль была абсолютной. Она должна была выжечь их рассудок, стереть инстинкты и превратить в безумные машины убийства, готовые рвать всё, что движется, лишь бы прекратить пытку.

Глаза Вожака, смотревшие на меня, начали наливаться мутной кровью. Зрачки сузились в иглы. Он оскалился, обнажая ряды пилообразных зубов, и пена у рта окрасилась розовым. Его мышцы напряглись для броска. Он боролся, но магия была сильнее природы. Он уже готов был сделать выпад в мою сторону, подчиняясь приказу боли, чтобы разорвать ближайший живой объект...

И тут меня осенило.

Я взглянул на свои запястья. Чисто. Они сняли с меня кандалы из двимерита перед выходом. Чтобы я мог «красиво» махать руками перед смертью. Идиоты. Они думали, что калека с нулевым боевым потенциалом безопасен. Они забыли, кто я. Я не воин. Я — баффер.

«Ну что ж, хотите шоу? Будет вам шоу».

Я не стал закрываться. Вместо этого я резко выбросил здоровую левую руку вперед и коснулся чешуйчатой морды Вожака. В тот же миг я потянулся к своему внутреннему источнику. Он был жалок, почти пуст после недель в темнице, но на один мощный рывок его хватит.

—«Длань Милосердия!» — прохрипел я.

— ГР-Р-А-А-А!!!

Рев твари перешел в визг, от которого лопались перепонки.

Ее тело начало меняться. Прямо на моих глазах. Мышцы вздувались под чешуей, разрывая шкуру. Кости трещали, удлиняясь. Шипы на спине выросли вдвое, превратившись в костяные сабли.

Она росла. Она раздувалась, как воздушный шар, в который закачивают бетон под давлением.

[Цель: Химера -> Высший Хищник] [Эффект: +300% к Силе. +500% к Ярости. Регенерация заблокирована.] [Побочный эффект: Безумие.]

Тварь упала на песок, корчась в судорогах трансформации. Через секунду передо мной стояло чудовище в три раза больше прежнего. Из его пасти капала светящаяся ядовитая пена. Его глаза горели красным огнем.

Оно вообще ничего не боялось. Его мозг сгорел от переизбытка силы, остались только инстинкты убийцы, выкрученные на максимум.

Оно повернуло голову. Не на меня. На других химер. На трибуны. На Валериуса.

— Убейте их всех... — прошептал я, чувствуя, как силы покидают меня.

Монстр взревел так, что защитный купол над ареной пошел рябью, и бросился в атаку. Не на меня. На своих собратьев.

Начался хаос. Мой "баффнутый" монстр рвал других химер на части, как бумажные салфетки. Зрители визжали. Валериус вскочил со своего места.

Я стоял посреди этого безумия, прижимая черную руку к груди, и улыбался. Улыбкой человека, который только что понял: если ты не можешь победить в игре, нужно сломать доску.

* * *

Шоу закончилось не моей смертью, как того жаждала толпа, и не моим триумфом, которого я не заслуживал. Оно захлебнулось в ослепительно-белом пламени.

Система Арены, осознав, что ситуация вышла из-под контроля, активировала протокол зачистки. Боевые маги, дежурившие по периметру, ударили синхронно. С небес, разорвав закопченный купол амфитеатра, рухнул столб чистого, концентрированного огня. Мое творение — перекачанная, обезумевшая от боли и стероидной магии тварь — даже не успела взвизгнуть. Она просто испарилась.

Ударная волна швырнула меня в грязь, забив рот пеплом того, кто секунду назад был высшим хищником. Трибуны затихли, оглушенные и напуганные. Вместо кровавого финала они получили лишь запах озона и горелого мяса.

Я лежал, глядя в серое небо, и ждал контрольного удара. Стражники уже бежали ко мне. Я видел блеск их копий, слышал тяжелый топот кованых сапог. Они не собирались брать пленных. Инструкция была ясна: «Мусор утилизировать».

— Добить! — визжал Распорядитель, брызгая слюной с безопасного расстояния. — Прикончите его.

Но удар не последовал.

Воздух передо мной сгустился, словно сама тень решила обрести плоть. Между мной и наконечниками копий возникла фигура. Человек в сером, невзрачном плаще с глубоким капюшоном. Он не сделал ни одного угрожающего движения, просто поднял руку.

И стража замерла. Гвардейцы, обученные убивать без колебаний, остановились, словно наткнулись на невидимую стену первобытного ужаса.

Незнакомец повернул голову. Лица под капюшоном не было видно, только тьма, в которой, казалось, мерцали далекие, холодные звезды.

— Сделка, — его голос был сухим и шелестящим, как пересыпаемый песок в часах, отсчитывающих последние мгновения жизни.

К нам уже семенил Распорядитель, тряся жирными щеками. Он был красен от гнева, но, приблизившись к незнакомцу, мгновенно сдулся, превращаясь в подобострастного слизняка. Он узнал этот плащ. Или почувствовал ауру, от которой веяло властью куда более древней, чем законы города.

— Господин... — заблеял он, ломая шапку в руках. — Это... это недоразумение. Мы сейчас уберем мусор. Этот раб ...

— Сколько? — перебил его Серый Плащ. В его тоне не было вопроса, только требование назвать цену.

Он достал из складок одежды тяжелый бархатный мешочек и небрежно, как кость собаке, кинул его Распорядителю. Тот поймал его на лету. Звон металла был глухим, тяжелым. Золото.

Глаза Распорядителя алчно вспыхнули, но он тут же попытался сохранить лицо: — Но, господин... Помилуйте, зачем вам этот утиль? Он бесполезен.

Человек в сером шагнул ко мне. Я лежал у его ног, грязный, окровавленный, с пульсирующей чернотой в руке. Я ждал смерти, а получил ценник.

— Бесполезных вещей не бывает, — ответил он, и я почувствовал, как его взгляд сканирует меня, разбирая на атомы. — Бывают хозяева без воображения. А я... я люблю сложные игрушки.

Он щелкнул пальцами. Стражники тут же подхватили меня под руки, но теперь уже не как смертника, а как ценный груз. Грубо, но бережно.

Меня поволокли прочь с арены, к черному зеву служебного выхода. Ноги волочились по песку, оставляя две борозды.

У самых ворот я нашел в себе силы повернуть голову. Я должен был увидеть это.

Валериус.

Он стоял в своей роскошной ложе, вцепившись в бархатные перила так, что костяшки его пальцев побелели. Его идеальное лицо, обычно светящееся самодовольством, сейчас было искажено гримасой бессильной, черной ярости. Он был бледен, как полотно.

Он хотел моей смерти. Он хотел шоу. Он хотел увидеть, как меня разрывают на части, чтобы потешить свое уязвленное эго. А вместо этого он увидел, как я ухожу живым. Проданным, униженным, сломленным — но живым.

Глава 20

У рабства есть одно неоспоримое преимущество перед офисной работой в Москва-Сити: здесь нет дедлайнов. Здесь вообще нет времени. Оно растворяется в формалине, как сахар в кипятке, оставляя после себя лишь сладковатый, тошнотворный осадок вечности.

Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись спиной к огромному стеклянному резервуару. Сквозь толстое, мутное от времени стекло мне в затылок смотрело Нечто. Я не знал, как оно называется на латыни местных бестиариев. Это был асимметричный клубок щупалец, глаз, зубов и кусков хитина, плавающий в желтоватом растворе. Иногда оно постукивало по стеклу роговым клювом — тук-тук — требуя внимания или, возможно, моля о смерти.

Я называл его «Олег». В честь нашего системного администратора из прошлой жизни. Тот тоже был склизким, молчаливым, сидел в темной каморке без окон, пах странно и оживлялся только при виде еды.

— Ты сегодня активный, Олег, — прошептал я, не оборачиваясь. Мой голос звучал глухо, как из-под могильной плиты. — Чувствуешь перемены давления? Или просто рад, что я еще не сдох?

Олег булькнул, выпустив цепочку пузырьков. Это был наш с ним диалог. Единственный искренний диалог, который я мог себе позволить.

Прошло четыре месяца. Сто двадцать с лишним дней с тех пор, как Человек в Сером Плаще — Магистр Сайлас — купил меня у Распорядителя Арены за мешочек золота. Я тогда, валяясь в грязи с раздробленной рукой, думал, что это спасение. Я думал: «Хуже, чем быть разорванным химерами на потеху Валериусу, быть не может».

Какой же я был наивный, оптимистичный идиот. Человеческая фантазия в вопросах эксплуатации ближнего своего безгранична, а дно в этом мире имело двойное, тройное и, кажется, бесконечное дно.

Сайлас не был садистом-нарциссом, как Валериус. Он не был фанатиком-визионером, как Кроу. Он был хуже. Он был коммерсантом.

Сайлас владел «Лавкой Диковин» в Аркхейме — не просто магазином, а элитным ломбардом для теневого рынка. Здесь, в полумраке пыльных витрин, можно было найти всё: от нейротоксина виверны до проклятых амулетов, чья цена измерялась килограммами золота. Я же стал его главным инструментом. Его живым сканером. Его ищейкой.

Очень быстро я понял одну истину: в этот мир Героев призывают не только ради пафосных битв с Королем Демонов. Система создает их как идеальных потребителей, локомотивы местной экономики. Пока такой «герой» качается, он меняет тонны экипировки, сжигает литры зелий и перелопачивает горы лута. Он — вечный двигатель торговли. Но самое забавное — ему жизненно необходимы особые артефакты. Артефакты, которые без Системы и ее интерфейса невозможно отличить от хлама.

Дверь в подвал скрипнула.

Я инстинктивно вжал голову в плечи. Старая привычка, выработанная месяцами «дрессировки». Павловская реакция: скрип петель — значит боль. Или работа. Что в моем случае было одним и тем же.

— Вставай, Самсон, — голос Сайласа был сухим и бесцветным, как пыль на полках его магазина. — Сегодня у нас очередное поступлений с Южного Фронта. Мародеры привезли свежую партию.

Я заставил себя подняться. Тело отозвалось скрипом суставов. Моя правая рука — этот кусок чужеродной материи, пришитый к моему телу насмешкой судьбы, — висела плетью.

Она была черной, матовой, словно вырезанной из куска антрацита, поглощающего свет факела. Сросшиеся неправильно кости превратили кисть в уродливое подобие хитиновой клешни. Я пошевелил пальцами. Чувствительность так и не вернулась. Зато вернулся зуд. Вечный, сводящий с ума зуд, словно под кожей, в самой кости, копошились ледяные опарыши.

Хозяин спускался по ступеням не спеша, оглаживая дорогую ткань рукава. Он выглядел как карикатура на доброго волшебника из детских сказок: седая бородка клинышком, очки в тонкой золотой оправе, безупречный серый бархатный камзол.

Но этот образ рассыпался в прах, стоило встретиться с ним взглядом. Его глаза были мертвыми. Стеклянными. Как у рыбы, неделю пролежавшей на льду алхимической лавки. Это были глаза дельца, который давно провел инвентаризацию своей души и перевел совесть в графу «неликвидные активы», списав её за ненадобностью.

В руках он держал свой любимый артефакт — «Кнут Послушания». Короткая плеть, сплетенная из нервных волокон демона-искусителя.

— Руку, — приказал он.

Я протянул левую, здоровую руку. Он защелкнул на запястье широкий медный браслет с мутным, мигающим рубином.

— «Сфера Истины» заряжена, — буднично сообщил он, проверяя крепления. — Ты знаешь правила, раб. Любая ложь — разряд. Любое утаивание — разряд. Попытка кражи — разряд-разряд. Понял?

— Я помню, господин, — ответил я. Голос был ровным, лишенным интонаций. Я научился выключать эмоции. Я играл роль раба, которая умеет говорить. И я знал: это сладкое слово — «Господин» — ласкало его слух лучше, чем звон золотых монет.

— Профилактика, — Сайлас лениво взмахнул рукой.

Ш-Ш-Ш-АХ!

Удар хлыста прошел сквозь грязную рубаху, не повредив ткань, и ударил прямо по нервам спины. Я рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Боль была такой, словно позвоночник начали пересаживать. Перед глазами поплыли красные круги.

[Получен урон: 15)][Сопротивление боли: +0.01% ]

Даже Система издевалась.

— Чтобы ты был в тонусе, — пояснил Сайлас, поправляя манжету. — Ты стал вялым в последнее время. Пойдем. Товар на пороге.

Я поднялся, вытирая холодную испарину со лба здоровой рукой. Я ненавидел его. Не яростно, как Валериуса. А холодно, яростно.

Мы поднялись в заднюю комнату лавки. Здесь царил хаос. На столах, на полу, на полках были навалены кучи того, что любой нормальный человек назвал бы мусором. Ржавые мечи, грязные тряпки, осколки керамики, какие-то кости, окаменевшее дерьмо драконов. Все это привезли «мусорщики» — легализованные мародеры, которые обирали трупы после битв на границе с Пустошами.

Для обычного человека это был хлам. Для меня — деньги, которые я зарабатывал для своего мучителя.

Я подошел к первой куче. Ржавый шлем, пробитый клевцом, с засохшими мозгами внутри. Я коснулся его пальцами левой руки.

Дзынь.

Интерфейс, серый и унылый, развернул описание: [Шлем Пехотинца (Критическое повреждение). Ранг: Мусор]

— Мусор, — сказал я.

Сайлас кивнул. Я бросил шлем в корзину для переплавки.

Следующий предмет. Старый, заплесневелый сапог. [Сапог Левой Ноги. Ранг: Мусор]

— Мусор.

— В печь, — скомандовал маг, делая пометку в гроссбухе.

Треснувшая ваза. [Ритуальная Урна Эпохи Заката (Подделка). Ранг: Обычный]

— Дешевка, — бросил я.

Сайлас зевнул. Ему было скучно. Он сел в кресло, попивая травяной настой, и наблюдал за мной, поигрывая кнутом.

— Ищи лучше, Самсон. Мародеры клялись, что вскрыли курган забытого князя варваров. Там должно быть что-то ценное. Если не найдешь — будешь спать в одной клетке с Олегом.

Я продолжил рыться в куче. Мои пальцы были черными от вековой грязи и ржавчины. Я перебирал чьи-то жизни, чьи-то подвиги, превратившиеся в мусорный остаток. Я чувствовал себя кассиром в «Пятерочке», только вместо продуктов я сортировал и пробивал ширпотреб.

И тут я увидел это.

Небольшой, невзрачный деревянный брусок. Он выглядел как обломок ножки стула или кусок дров. Весь в зазубринах, серый, ничем не примечательный. Я коснулся его.

Система дрогнула. Текст перед глазами на секунду вспыхнул фиолетовым — цветом Бездны и Легенд.

[Предмет: Осколок Корня Иггдрасиля][Ранг: Легендарный (Скрытый/Запечатан)][Описание: Щепка от Мирового Древа. Содержит концентрированную жизненную силу. Квестовый предмет для класса «Друид» или «Хранитель Рощи».]

Сердце пропустило удар. Какая неудача. Теперь моя свобода еще дальше. Моя жизнь - еще хуже. Все это лежало в моей руке, замаскированное под гнилую деревяшку.

Браслет на руке нагрелся. «Сфера Истины» реагировала.

— Что там? — голос Сайласа хлестнул, как кнут. Он подался вперед, глаза хищно блеснули за стеклами очков. — Ты что-то нашел? Дыхание сбилось.

Мой мозг работал в режиме перегрузки. Если я скажу правду — он заберет это, продаст какому-нибудь эльфийскому принцу, станет еще богаче, а я получу миску похлебки с мясом крысы. Если я совру — браслет ударит меня током, возможно, до очередной остановки сердца, и он все равно узнает правду. Пытки развязывают язык лучше любого артефакта.

Но у «Сферы Истины» был изъян. О котором я догадался еще месяц назад, экспериментируя с мелкими находками. Она реагировала на прямую ложь. На явное расхождение между словом и фактом в голове. Но она плохо понимала контекст. И она совершенно не понимала недосказанности.

Я повертел брусок в руках, делая вид, что счищаю грязь.

— Это дерево, — сказал я медленно. И это была правда. Браслет молчал. — Старое. Очень старое. Из какого-то корня.

Сайлас подошел ближе, протягивая руку.

— Ценность?

— Древесина пропитана магией природы, — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Выглядит как мусор, но... структура плотная. Думаю, какой-нибудь мастер-столяр мог бы сделать из этого... отличную рукоять для серпа. Или вырезать фигурку.

Браслет слегка потеплел, но разряда не последовало. Я балансировал на лезвии ножа. Я не сказал «это Легендарный Артефакт». Я сказал «древесина пропитана магией». Это была правда. Частичная. Но правда.

— Стоимость? Класс? — нетерпеливо спросил маг, выхватывая брусок.

— Я не вижу ценника, — честно сказал я. Система писала «Ранг: Легендарный». — Система не дает цифр. Видимо, материал редкий, но... очень специфический. Нужен узкий специалист.

Сайлас повертел «Занозу Иггдрасиля» в руках. Он понюхал её, попытался поцарапать ногтем. Дерево было твердым как алмаз.

— Хм. Крафтовый ингредиент, — заключил он разочарованно. Он ожидал золота, камней или готового оружия. — Ладно. Отложи в ящик «Сырье». Потом покажу лесным эльфам, когда приедут за травами. Может, дадут пару десятков медных.

Он небрежно бросил Легендарный предмет, способный изменить экосистему леса, в корзину с медным ломом и шкурами волков.

Я выдохнул. Внутренне. Внешне я остался камнем.

— Продолжай, — приказал он, возвращаясь в кресло.

Я продолжил. Но теперь я знал, где лежит мое возможное спасение. Осталось только понять, как его украсть и как использовать. Иггдрасиль... Жизнь. Моя черная рука дернулась.

Но мой разум уже строил план.

Прошло три часа или больше.

— Кстати, — Сайлас лениво потянулся, хрустнув суставами. — Собирайся. Мы едем на выезд.

— Куда? — спросил я, бросая очередной дырявый плащ в мусор.

— В Чумной Квартал.

Я замер. Чумной Квартал Аркхейма. Место, куда даже стража заходила только тройками и только днем.

— Там вскрыли подвал старого алхимика, который умер пять дней назад, — пояснил Сайлас, вставая. — Говорят, там завелась какая-то дрянь, мародеры пропали. Но один успел вынести страницу из дневника. Там рецепты запрещенных ядов. Мне нужно остальное.

— Там опасно, — заметил я. — Если мародеры пропали...

— Именно поэтому ты пойдешь первым, — усмехнулся он, и в этой улыбке оскалилась вся суть моей новой жизни. — Ты — раб. Ты принесешь мне книги.

Чумной Квартал оправдывал свое название. Даже здесь, в богатом торговом городе, были места, куда стекались все нечистоты. Узкие, кривые улочки, заваленные мусором, покосившиеся фахверковые дома с заколоченными окнами, на которых мелом были нарисованы кресты. Здесь жили те, у кого не было денег на лечение, и те, кто прятался от закона.

Мы стояли перед входом в подвал полуразрушенной каменной башни. Дверь, обитая железом, была сорвана с петель и валялась рядом, словно игрушка. Из темноты проема тянуло сыростью, затхлостью и чем-то тошнотворно сладковатым.

Сайлас наложил на себя три защитных заклинания: [Щит Ветра] (прозрачная сфера вокруг тела), [Фильтр Воздуха] (чтобы не дышать спорами) и [Глаз Наблюдателя] (маленький светящийся шар над плечом).

На меня он не наложил ничего. Только дал в здоровую левую руку масляный фонарь.

— Вперед, — он толкнул меня в спину. — Ищи книги в черных переплетах. И любые флаконы, которые не светятся красным в твоем интерфейсе. Красные — взрываются. Синие — бери.

Я шагнул в темноту.

Ступени были скользкими от плесени. Свет фонаря дрожал, выхватывая из мрака полки, заставленные банками с заспиртованными уродцами, стопки пыльных пергаментов и разбитое стекло. Под ногами хрустели... кажется, кости мелких грызунов.

— Что видишь? — голос Сайласа звучал в моей голове через переговорный амулет-серьгу. Сам он остался наверху, у входа. Трусливая тварь.

— Лаборатория, — прошептал я, стараясь не дышать глубоко. — Похоже, здесь занимались химерологией. Или некромантией. Тут... части тел в банках.

— Ценное?

Я провел рукой по столу, заваленному инструментами. [Трактат о скрещивании гулей. Ранг: Редкий.][Набор скальпелей из небесной стали. Ранг: Отличный. +10 к точности разреза.]

— Есть инструменты. Книги. Выглядит дорого.

— Неси сюда. Живо.

Я начал сгребать добро в холщовый мешок. Моя черная, искалеченная рука висела вдоль тела, но вдруг она начала пульсировать.

Тум-тум.

Зуд. Знакомый зуд опасности и... странного, темного голода.

Я замер. В дальнем углу подвала, за грудой прогнивших ящиков, что-то шевельнулось. Тень отделилась от стены. Она была густой, маслянистой, более черной, чем окружающий мрак.

Это был не человек. И не крыса.

Существо напоминало гончую, с которой заживо содрали кожу, а мышцы заменили на черные, дымящиеся тени. У него не было глаз, только пасть — вертикальный разрез через всю морду, усеянный иглами зубов. Оно не касалось пола, паря в дюйме над землей.

Система мигнула красным: [Теневой Сталкер (Младший Демон). Уровень: 25.][Статус: Голод / Охрана территории.][Особенность: Фазовый сдвиг (Игнорирует 50% физического урона).]

Двадцать пятый уровень. Против моего первого. Против моей сломанной руки и фонаря.

— Хозяин... — прошептал я, пятясь. — Тут... охраник.

— Какой? — голос Сайласа напрягся.

— Сталкер. Теневой. Младший.

В эфире повисла тяжелая, звенящая тишина. Сайлас был магом, он знал бестиарий. Он знал, что это за тварь. Существо, которое проходит сквозь стены, как нож сквозь масло. Тварь, которая игнорирует броню и выпивает мозги через ушные раковины, оставляя пустую оболочку. Опасный противник даже для мага средней руки, а для безоружного раба — верная смерть.

— Беги, — скомандовал он. В его голосе не было заботы, только холодный расчет игрока, жертвующего пешкой. — Вымани его на свет. На улицу. Я подготовлю ловушку.

Беги. Легко сказать тому, кто стоит наверху, под защитой барьеров.

Сталкер дернулся. Это было движение, нарушающее законы физики. Он не бежал — он выпадал из реальности и появлялся снова. Вжух.

Мгновение — и он был в двух метрах от меня. Я чувствовал могильный холод, исходящий от него. Запах пропавшего холодильника с мороженным.

Нервы сдали. Я разжал пальцы. Мешок с книгами глухо ударился о пол. Фонарь выскользнул из здоровой руки, упал и покатился, отбрасывая на стены безумные, пляшущие тени, которые, казалось, тянулись ко мне вместе с монстром.

Я побежал. Развернулся и рванул к лестнице, спотыкаясь о мусор, не чувствуя ног от ужаса.

За моей спиной была тишина. Ни рычания, ни топа лап. Только тихий шелест рассекаемого воздуха.

Секунда. Две. Три.

Я ждал удара. Ждал, что клыки сомкнутся на моей шее, или призрачные когти вырвут позвоночник.

Но я не умер.

Я бежал, спотыкался, хватал ртом гнилой воздух подвала, пока не врезался плечом в косяк двери. Инстинкт заставил меня обернуться.

Теневой Сталкер не преследовал меня.

Он завис в воздухе недалеко от того места, где я выронил фонарь. Его морда подрагивала. Вертикальная пасть была плотно закрыта, скрывая лес игл. Он... нюхал.

Он втягивал воздух там, где секунду назад была моя правая рука. Моя черная, проклятая рука.

В моей голове, словно вспышка молнии в грозовую ночь, пронеслась сцена на Арене месяц назад. Тот изможденный Варг. Та безумная Химера. Они тоже тормозили перед атакой. Они тоже втягивали носом воздух, забыв о голоде. Тогда я думал, это случайность, сбой в их инстинктах, подарок судьбы.

— Раб! Ты сдох?! — голос Сайласа взорвался в моем черепе, полный раздражения и жадности, а не страха за меня. — Если ты испортишь товар своей кровью, я подниму тебя как зомби! Я заставлю твой труп отрабатывать долг, пока твои кости не сотрутся в порошок! Отвечай, ничтожество!

Сталкер зарычал.

Это был низкий, утробный звук, от которого завибрировали склянки на полках. Он услышал. Он услышал голос в моей голове. Он почувствовал угрозу мне.

Тварь развернулась к выходу. Шерсть — вернее, клочья тьмы на загривке — встала дыбом, превращаясь в шипы. Вертикальная пасть раскрылась, обнажая три ряда вращающихся зубов, и из глотки повалил черный пар.

И тут меня осенило.

Догадка была страшной, безумной и великолепной одновременно. Она перевернула мой мир с ног на голову.

Я — не просто «Пустой». Я — не просто мусор, который слеп к потокам эфира и бесполезен для высоких материй.

Я ношу на себе отметки Того, Кто Внизу. Я — живой носитель печати Бездны, ходячий посол тьмы. Для людей, для магов, для этих напыщенных героев в сияющих латах я урод. Для Системы я — критическая ошибка, «баг», который нужно вычистить.

Но для них... Для порождений тьмы, для химер, выведенных в боли, для монстров, рожденных в самых глубоких тенях мира...

Я — Другой.

— Самсон! Отвечай немедленно! — визг мага в моей голове стал невыносимым, он царапал череп изнутри. — Я начинаю кастовать «Огненный Шторм» прямо в проход! Я сожгу вас обоих дотла, слышишь?!

Я посмотрел на Сталкера. На эту совершенную машину убийства, способную вырезать половину торгового квартала за одну ночь, не оставив следов. Тварь висела в воздухе, ожидая. Не приказа. Пожелания.

— Я жив, — произнес я в амулет. Мой голос был спокойным. Пугающе спокойным даже для меня самого. Это был голос человека, который только что понял, что пистолет у его виска — незаряжен. — Я бегу.

Я посмотрел на тварь и молча, одним усилием воли, сконцентрированным в черной руке, указал здоровой ладонью на выход. Наверх. Туда, где в безопасности и комфорте ждал мой мучитель.

Фас, — подумал я. Не как команду собаке, а делание.

Сталкеру не нужны были слова. Он понял намерение раньше, чем оно оформилось в мысль. Тень сгустилась, сжалась в точку и рванула вверх по лестнице быстрее пули, оставляя за собой шлейф могильного холода.

Я подхватил тяжелый мешок с книгами — жадность и прагматизм стали моей второй натурой, пересилив даже страх быстрой смерти, — и побежал следом. Ступени мелькали под ногами, сердце колотилось где-то в горле, но теперь это был ритм охоты, а не бегства.

Когда я, задыхаясь, вывалился на поверхность, в грязный переулок Чумного Квартала, все уже закончилось.

Бой длился секунды три. Может, меньше.

Сайлас лежал на земле, вжатый в грязную, заплеванную мостовую. Огромная, сотканная из тьмы лапа прижимала его грудь, выдавливая воздух. Его хваленые магические щиты, стоившие состояние, были разорваны в клочья, словно мокрая папиросная бумага. [Щит Ветра] мигал жалкими, умирающими искрами вокруг его головы и гас с сухим треском. Кнут Послушания валялся в луже помоев, бесполезный, как дохлая змея.

Сталкер возвышался над ним, раскрыв пасть прямо у лица мага. С клыков-игл капала густая, ядовитая слюна. Капля упала на очки Сайласа, и я услышал шипение — стекло начало плавиться.

— Убей его! — взвизгнул Магистр, увидев меня. Его лицо, обычно надменное и бесстрастное, сейчас было цвета мела. Глаза вылезали из орбит. — Призыватель! Используй навык! Сделай что-нибудь! Он меня сожрет!

Он все еще не понимал. Он думал, я контролирую монстра навыком? Или думал, что я, верный раб, брошусь вперед, чтобы отвлечь тварь своим мясом, давая хозяину секунду на телепортацию?

Я остановился в пяти шагах. Медленно, демонстративно поставил мешок с добычей на землю, стараясь не запачкать книги. Поправил воротник своей рваной, пропитанной потом рубахи. Отряхнул ладони.

Сталкер скосил на меня глаз — которого физически не было, но я чувствовал этот тяжелый, вопросительный взгляд. Он ждал. Он держал добычу, но право первого куска (или право помилования) принадлежало мне.

Если я скажу «убей» — он сомкнет челюсти. Хрустнет череп, брызнет мозг, и маг исчезнет в глотке тьмы.

В этот момент, в грязном переулке, среди вони и отбросов, я почувствовал себя "по другому". Справедливость. Я держал жизнь своего мучителя на кончике языка. Жизнь человека, который бил меня молнией за каждый лишний вздох.

— Ждешь команды, хозяин? — тихо спросил я, глядя, как ужас заполняет глаза мага.

Как же сладко было бы кивнуть. Просто кивнуть. И смотреть, как тьма пожирает его плоть. Слушать его крики.

Но...

Если Сайлас умрет здесь, стража найдет меня над трупом. С рабским ошейником. С мешком краденного. В Чумном Квартале. Меня точно в этот раз казнят до заката. Я не смогу сбежать — ошейник магически связан с его жизнью. Если сердце хозяина остановится, руны на моей шее детонируют. Стандартная процедура защиты собственности от бунта.

Я должен спасти эту мразь. Чтобы выжить самому.

Какая восхитительная, мрачная ирония.

— Уходи, — сказал я тихо, глядя на Сталкера. — Не трогай.

И начал рычать....

Тварь замерла. Она была удивлена. Я чувствовал это недоумение. Почему?

— Уходи, — повторил я, вложив в голос волю. Ту самую черную волю, которая спала в моей руке.

Сталкер фыркнул, обдав Сайласа вонючим паром, снял лапу с его груди и, метнув на меня последний, полный уважения и обещания взгляд, прыгнул в тень переулка, растворившись в ней без следа.

Сайлас лежал в грязи, тяжело дыша. Его руки тряслись. Очки сползли на нос.

— Ты... — просипел он, пытаясь встать и поскальзываясь в грязи. — Ты прогнал его? Как?

— Я напугал его, хозяин, этому я научился в другом мире — солгал я.

Браслет на руке нагрелся, но не ударил. Потому что технически я действительно научился припугивать дворовых собак в другом мире. Я

Сайлас посмотрел на меня. В его глазах впервые за четыре месяца появилось что-то новое.

Страх.

И жадность. Еще большая, всепоглощающая жадность.

И жадность. В его глазах вспыхнула еще большая, всепоглощающая, безумная жадность. Она вытеснила страх смерти, как соленая вода вытесняет пресную.

— Ты... это не просто удача, это талант, — пробормотал он, лихорадочно отряхивая свой грязный камзол и возвращая себе крупицы самообладания. Очки криво сидели на носу, но он уже считал прибыль. — Ты полезнее, чем я думал. Я хотел продать тебя Гильдии Охотников как расходник, но... нет. Это было бы расточительством. Мы не будем продавать станок, который печатает деньги.

Он шагнул ко мне, хватая за плечо здоровой руки. Его пальцы впились в ткань.

— Мы будем брать частные заказы. «Особо опасные гнезда». «Проклятые склепы». Туда, куда боятся сунуться паладины. Ты будешь заходить первым. Ты будешь не просто приманкой... ты будешь моим «пугалом». Ты будешь выгонять дичь прямо под мои заклинания. Или заставлять их уползать, пока мы грабим их логовища.

Он засмеялся. Нервно, тонко, срываясь на истерику. Это был смех человека, который только что выиграл джекпот, сидя на пороховой бочке.

— Золото, Самсон! Реки золота! Ты сделаешь меня самым богатым торговцем в Аркхейме! Мы купим... мы всё купим! А теперь — домой. Живо. И чтобы ни слова никому. Ни одной живой душе о том, что случилось.

Он замер, глядя на мой рот. В его глазах мелькнул холодный расчет вивисектора.

— Или я вырву тебе язык раскаленными щипцами. Ради коммерческой тайны это было бы самым надежным решением... — он на секунду задумался, всерьез взвешивая «за» и «против». — Хотя нет. Без языка ты не сможешь называть мне свойства артефактов. Жаль. Придется оставить тебе этот орган. Но помни: одно лишнее слово, и я зашью тебе рот суровой ниткой. Навсегда.

Мы шли обратно в лавку. Сайлас подсчитывал будущие барыши в своей голове.

А я шел сзади, неся тяжелый мешок, и улыбался.

Я нашел «Занозу Иггдрасиля» и совершил такой прорыв в "силе".

Моя рука болела, но теперь эта боль казалась мне не проклятием, а обещанием.

Люди предали меня. Люди сломали меня. Люди, от сияющего Валериуса до этого мелкого торговца, превратили меня в вещь. В функцию. В строку в инвентарной ведомости.

Но монстры...

Монстры увидели во мне не еду. И не раба.

«Ты прав, хозяин, — думал я, сверля взглядом его сутулую спину, обтянутую дорогим бархатом. — Мы разбогатеем. О, как мы разбогатеем. Я помогу тебе собрать все сокровища мира. Я вытащу из нор самые страшные секреты. Я стану лучшей ищейкой, какую только видела эта проклятая земля. Я буду твоим идеальным рабом».

Я перехватил мешок поудобнее здоровой рукой.

«А потом, когда ты будешь стоять на вершине горы золота, опьяненный властью и уверенный в своей неуязвимости... я открою ворота. Не в город. Не в подвал. Я открою ворота в Бездну, которая живет у меня под кожей. И позову друзей на пир».

Я посмотрел на свою черную руку. Во тьме переулка она казалась почти невидимой, сливаясь с тенями, которые ластились к моим пальцам. Но я знал, что она там. Я чувствовал, как Тьма внутри нее довольно урчит, сытая моим гневом.

И она медленно сжималась в кулак.

[Системное сообщение (Скрыто):][Прогресс синхронизации с Бездной: 13%]

Я закрыл лог. До рассвета оставалось всего ничего. Но для меня настоящая ночь только начиналась.

Глава 21

Локация: Аркхейм Статус: Раб.

Время в рабстве не течет. Оно сочится. Густо, ритмично, словно застоявшаяся вода из проржавевшего крана в жестяной таз, отдаваясь в черепе гулким эхом бесконечной мигрени. Кап. Кап. Кап. Каждая капля — секунда жизни, которую у тебя украли, пережевали и выплюнули в сточную канаву.

Аркхейм, этот проклятый Серный Град, оказался именно таким, каким я видел его в лихорадочных кошмарах после ранения: индустриальная преисподняя, где небо цвета старого, гниющего кровоподтека брюхом цепляет шпили заводских труб. Эти каменные глотки день и ночь изрыгают желтый, жирный дым, оседающий на коже сальной пленкой. Здесь даже солнце выглядело больным — тусклый, затянутый бельмом катаракты глаз, с трудом пробивающийся сквозь смог, чтобы осветить улицы, на которых человеческая жизнь стоила дешевле угля.

Я обитал в сыром подвале «Лавки Диковин», расположенной в Торговом Квартале, где золото звенело громче совести. Днем я был ценным ресурсом, «собакой-ищейкой», сканирующей мусор из моего родного мира на предмет остаточной магии. Мои пальцы, ставшие чувствительными к эманациям чужой реальности, перебирали тонны хлама, ища крупицы силы для моего хозяина. Ночью я был узником, прикованным к стене не цепями (цепь можно перепилить, перегрызть, разбить), а «Ошейником Послушания».

Этот обруч из черного, поглощающего свет металла, плотно охватывающий горло, стал моей навязчивой идеей.Моим богом, которому я молился о поломке. Моей религией, ибо я изучал его устройство с фанатизмом жреца.Моим проклятием. В дешевых бульварных романах герои с такой страстью рвутся к возлюбленным, преодолевая океаны и сражаясь с драконами, но у меня не было ни возлюбленной, ни дома.

Честно говоря, бежать мне было некуда. Меня никто не ждал — ни в этом мире, пропитанном серой и магией, ни в том, стерильном и офисном, оставленном позади. Там я был менеджером по логистике, здесь я стал логистической единицей. Ирония, достойная пера сумасшедшего драматурга.

Я часто просыпался от собственного крика, раз за разом проживая тот миг: ужас в широко распахнутых глазах Иштар, хруст её позвоночника, её смерть. Я корил себя за слабость, роптал на подлую судьбу, тонул в бесконечных, ядовитых «если бы». Если бы я не промахнулся баффом. Если бы я не побежал. Если бы я был сильнее. Иногда, выныривая из липкого сна, я на секунду верил, что это всего лишь морок, затянувшийся бэд-трип.Но потом реальность чужого мира падала на грудь тяжелым, шершавым кирпичом — вонью сырости, холодом камня и тяжестью ошейника.

Это были самые токсичные отношения в моей жизни, куда хуже, чем с той стервой из бухгалтерии, которая писала на меня доносы. Ошейник душил меня, или мне так казалось. Он контролировал пульс, или мне так казалось. Он наказывал болью за саму мысль о побеге, или мне так казалось. И я изучал его с маниакальным упорством влюбленного психопата, готового разобрать объект страсти на атомы, лишь бы понять, как он устроен.

Я превратил свою жизнь в серию лабораторных экспериментов, где подопытной крысой, лаборантом и наблюдателем был я сам. Слава богам, что я не попал в китайский роман о культивации, где демонические приспешники заставляют проглатывать или подсаживают «червя Гу», от которого вообще никак не избавиться,кроме как стать королем секты и вырезать небеса. Здесь была маго-механика. А значит, был шанс.

Месяц первый. Химия и тщетная надежда

Первая мысль была самой банальной, рожденной осколками земной логики и школьным курсом химии: «Это металл. Металл корродирует. Структуру можно разрушить кислотой».

Сайлас, мой хозяин, был жадным ублюдком, экономящим на еде для рабов, но он был хозяином лавки "Артефактов". В его лавке, среди гор бесполезного хлама, хранились реагенты, способные прожечь дыру в лобовой броне танка, наверное. Кислоты виверн, концентраты желчи пещерных троллей (которые переваривают камни), универсальные алхимические растворители, запрещенные Конвенцией Магов. Все это стояло на полках в защищенных рунами склянках, дразня меня своим потенциалом, маня зеленоватым свечением.

Я, как прилежный раб, сортировал поступления, расставлял флаконы, протирал пыль. И я воровал. По капле. Незаметно. Рискуя шкурой каждый день.

У меня не было лабораторного стекла или пипеток. Но я приспособился: я использовал обломки стекла, как ложку. Что-то удавалось переносить с помощью стекла, а что-то не реагировало с другими материалами. Я пробовал использовать все, что не проводит ману или не растворяется в алхимических смесях.

Я зачерпывал по миллилитру самой едкой дряни, какую только мог найти — «Слезы Горгоны». Эта субстанция начинала шипеть и дымиться, просто находясь рядом с камнем.

План был прост и наивен: наносить кислоту на микроскопический стык замка каждую ночь. Микрон за микроном. Разъесть штифт. Ослабить пружину.

Ночь 14. Сайлас ушел, заперев дверь на три магических засова . Я сидел в самом темном углу подвала, слушая богатырский храп Громилы — начальника охраны — доносящийся сверху через вентиляцию. Моя правая рука — черная, похожая на кусок бездны, пришитый к живому телу — не дрожала. Она вообще никогда не дрожала, в отличие от живой левой, которую колотило от адреналина. Я аккуратно, затаив дыхание, выдавил мутную, светящуюся в темноте каплю прямо на механизм замка.

Ш-ш-ш... Тонкая струйка едкого, желтоватого дыма потянулась к потолку. Запахло не серой, а чем-то резким, синтетическим, напоминающим горящую проводку. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. «Давай... жри эту дрянь... растворяйся...»

ДЗЫНЬ.

Звук был тихим, мелодичным и бесконечно издевательским. Как звон серебряного колокольчика на шее любимой кошки. Ошейник не растворился. Он среагировал.

Руны на внутренней стороне металла, касающиеся моей кожи, вспыхнули алым светом. Артефакт ковал садист, знающий толк в дрессировке и защите собственности. Магический контур мгновенно впитал агрессивную среду, нейтрализовал химическую угрозу для себя и перенаправил эффект на ближайшую органику. На мою шею.

— А-А-А-ГХ! — я зажал рот ладонью, вгрызаясь зубами в собственное мясо, прокусывая кожу до крови, чтобы не заорать в голос и не разбудить Громилу.

Боль была такой, словно мне перерезали горло раскаленной бритвой, предварительно вымоченной в спирте и соли. Кожа под ошейником зашипела, пузырясь и плавясь, стекая жиром на ключицы. Химический ожог опоясал горло идеальным, воспаленно-красным, пульсирующим кольцом.

[Системное сообщение] [Получен урон...]

Я сидел на холодном полу, скорчившись в позе эмбриона, глотая соленые слезы, смешанные с соплями. Ошейник не пострадал. Ни царапины. Он просто сожрал кусок моей плоти, чтобы отполировать себя.

— Умная тварь... — прошептал я разбитыми губами, дрожащими пальцами размазывая украденную заживляющую мазь по волдырям. Мазь жгла, но боль от ошейника была сильнее.

Первый урок был усвоен, вбит в подкорку раскаленным железом: грубая химия не работает. Ошейник — это не земной замок.

Месяц второй. Электричество

Второй месяц принес «подарок». Судьба, словно издеваясь, подкинула мне надежду. Среди гор магического лома и частей големов, которые принесли мусорщики с полей битв, я нашел кое-что интересное.

Это был огромный, тяжелый блок с кристаллом внутри, покрытый металлической оплеткой. Не земной аккумулятор, но принцип работы схож. Местный магический конденсатор, «Грозовая Ловушка». Маги воздуха использовали такие для зарядки посохов. Этот был треснут, но искра внутри еще билась, как пойманная муха.

Для местных магов это был «бесполезный мусор». Я списал его в инвентарной ведомости и спрятал в своей норе под грудой вонючего тряпья, которое служило мне постелью.

План изменился. Магия контролирует химию, перестраивая молекулярные связи. Но понимает ли магия грубую силу стихии? Электричество? Высокий вольтаж, даже если он магической природы? Я провел две недели, ковыряясь в конденсаторе, рискуя пальцами. Я соорудил примитивный разрядник из металла.

Я собирался устроить короткое замыкание. Мощный, мгновенный удар, который должен перегрузить управляющие кристаллы в замке. Если магия — это поток, то я устрою ей цунами.

Ночь 42 (или около того).

Этот момент я репетировал в голове сотни раз, но реальность, как всегда, оказалась куда более жалкой и грязной. Я с маниакальной тщательностью намотал вокруг шеи сухую, пахнущую вековой пылью ткань — мой единственный изолятор, отделяющий жизнь от уголька. Поверх натянул самодельные перчатки — жалкие обрезки кожи, стянутые грубой бечевой. Ладони внутри мгновенно стали мокрыми от холодного, липкого пота, и я молился, чтобы эта влага не стала проводником моей смерти.

Я поднес самодельные «клеммы» к замку. Железные усики дрожали в сантиметре от черного металла. В горле пересохло так, словно я наглотался песка. Сердце колотилось где-то в районе кадыка, мешая дышать. Я боялся. Целую неделю я смотрел на этот конденсатор, не решаясь замкнуть цепь, боясь, что ошейник просто задушит меня или сожжет мозг при попытке взлома. Но дальше тянуть было нельзя.

— Ну, с богом... или кто тут у вас за главного в этом дурдоме, — выдохнул я в темноту и прижал контакты.

ТРЕСК!

Голубая дуга, яркая, как солнце в полдень, на долю секунды ослепила меня в темном подвале. Она ударила в металл. Воздух мгновенно сгустился, наполнившись резким, металлическим запахом озона и вонью паленых волос на моих руках.

Я зажмурился до цветных кругов, сжался в комок, ожидая чего угодно: спасительного щелчка размыкающегося механизма, взрыва, боли.

Но ничего. Тишина.

Я приоткрыл один глаз. Ошейник был на месте. Руны не горели красным тревогой. Нет реакции? Я судорожно втянул воздух, чувствуя, как отпускает ледяной спазм страха. Я даже вздохнул с облегчением, граничащим с истерикой. Не сработало, да. Но и не убило.

Именно это ложное чувство безопасности меня и подвело.

От расслабления ноги стали ватными. Я качнулся, пытаясь отстраниться от стены, но зацепился пяткой за ворох тряпья. Мир крутанулся. Я нелепо взмахнул руками и полетел спиной назад, в темноту.

Удар был глухим и звонким одновременно. Я врезался затылком в стекло. Огромная банка с Олегом — тем самым существом в формалине, моим единственным молчаливым собеседником и сокамерником — жалобно звякнула, принимая удар моей черепной коробки. Стекло выдержало, но вибрация прошла сквозь мозг, выключая сознание, как рубильник.

Последнее, что я увидел перед тем, как мир погас — это мутный глаз Олега, осуждающе смотрящий на меня сквозь желтую жижу.

Когда я очнулся, в подвале стоял тяжелый, сладковатый запах паленого мяса. Моего мяса. Голова гудела, как колокол. Ошейник не открылся.

Меня парализовало. Я лежал на полу добрых пару часов, не в силах полнятся. Я был заперт в собственном теле, кричащем от боли.

[Статус: Паралич]

Утром Громила нашел меня в луже собственной мочи. Он брезгливо сморщил нос и начал пинать меня ногами, пока я не смог, скуля, встать на четвереньки. — Слабак, — сплюнул он мне на спину. — Опять нажрался какой-то дряни из запасов хозяина? Смотри у меня, вычту из пайки.

Я промолчал. Я не мог ответить. У меня отнялся язык, и челюсть свело судорогой.

Месяц третий.

Если нельзя сломать замок грубой силой и физикой, нужно украсть ключ. Логично? Абсолютно. Это база любой ролевой игры, фундамент любого шпионского боевика и основа здравого смысла. Но Сайлас, старый параноик, не носил ключей. Он не доверял карманам.

Он запер мой «Ошейник Послушания» своим ключом-перстнем.

О, это была безвкусная, вульгарная, кричащая о богатстве вещь — массивное золотое кольцо с рубином размером с глаз циклопа, страдающего конъюнктивитом. Оно сидело на указательном пальце его правой руки, как клещ, напившийся крови.

Этот перстень стал центром моей вселенной. Моей «Прелестью». Я наблюдал за ним с маниакальным упорством Голлума, сидящего на диете. Я изучил его повадки. Перстень тускло мерцал, когда Сайлас торговался. Он наливался багровым, когда маг злился. И он никогда, слышите, никогда не покидал пальца хозяина. Сайлас ел с ним, писал с ним, бил меня с ним. Я начал подозревать, что он даже в туалет ходит, гордо сверкая этим рубиновым прожектором.

Щелк — касание камня к ошейнику, и я свободен. Щелк — и я снова вещь. Вся моя жизнь, вся моя свобода зависела от побрякушки, которая выглядела бы уместно только на пальце цыганского барона или сутенера из гетто.

Я выкупил информацию о перстне у Зуба — старого гоблина-уборщика, который знал все сплетни квартала. Цена была высока: три дня моего пайка. — Это «Глаз Надзирателя», — чавкал Зуб, дожёвывая мой черствый хлеб. — Артефакт привязки. Один ключ — один замок. Дубликатов нет. Но есть нюанс, человечишка...

— Какой? — я готов был вытрясти из него душу.

— Даже Магистр не может носить его 24 часа. Когда снимает его — кладёт в свинцовую шкатулку.

Свинцовая шкатулка. Несгораемый шкаф, стоящий в спальне Сайласа. Задача превратилась в квест уровня «Impossible». Украсть кольцо из сейфа, находящегося в спальне мага, пока тот спит в двух метрах от него.

Я готовился.

Ночь 75. Безлунье.

Он забыл случайно запереть меня. Сайлас храпел так, что дрожали склянки на полках. Я, словно тень, проскользнул в спальню. Здесь пахло старым человеком, лавандой и опасностью. Сейф стоял у изголовья. Маленький, коренастый ящик из гномьей стали.

Я опустился на колени. Сердце стучало где-то в горле, перекрывая дыхание. «Давай, рука. Не подведи».

Я медленно поднес правую руку к металлу. Пальцы задрожали, расплываясь в черном мареве. Прикосновение. Холода нет. Сопротивления нет. Моя кисть погрузилась внутрь, как в густой кисель. Ощущение было омерзительным — словно ты сунул руку в ведро с ледяными пиявками. Внутри было темно и пусто.

Я шарил пальцами внутри закрытого сейфа. Где же ты? Вот оно. Гладкое. Холодное. Тяжелое. Я нащупал кольцо. Схватил его. И потянул назад.

Я рванул руку на себя, увлекая за собой добычу.

Я стоял в центре спальни, сжимая в руке Перстень. Рубин зловеще пульсировал в моей черной ладони. Он был теплым. Он был моим. Я сделал это! Я — гребаный Оушен, только в одном лице и в грязных лохмотьях!

Я, не дыша, на цыпочках выбежал из спальни, спустился в подвал и забился в самый дальний угол, к Олегу. — Смотри, — прошептал я, показывая банку кольцо. — Смотри, уродец. Самсон уходит и не вернется.

Я поднес кольцо к замку на шее. Мои руки тряслись от адреналинового шторма. Сейчас. Один щелчок. Я прижал рубин к выемке на ошейнике. Камень идеально вошел в паз.

Тишина. Потом — тихий гул. Рубин засветился. Ошейник немного засветился в ответ. «Да! Давай! Открывайся!»

А потом... все прекратилось. В прямом смысле.

Ошейник не открылся. Вместо щелчка свободы я получил - тишину. Я еще пару раз попытался открыть ошейник, но ничего не происходило.

Вдруг дверь наверху распахнулась. Тяжелые шаги. Свет факела. На пороге стоял Сайлас. В ночной сорочке, в колпаке, с боевым жезлом в руке. Он выглядел комично, если бы не молнии, пляшущие вокруг его пальцев.

Он увидел меня. Увидел кольцо в руках. Сайлас не злился. Он начал смеяться. — Ох, Раб... — он вытер слезу умиления. — Ты правда думал, что Я доверит свою безопасность простому куску золота? Без привязки к ауре?

Он щелкнул пальцами. Кольцо заткнулось и подлетело к нему в руку. — Это «Умное Кольцо», идиот.

В ту ночь я узнал, что «Кнут Послушания» имеет режим «Турбо». Меня били долго. Методично. С чувством, с толком, с расстановкой. Сайлас не просто наказывал меня за кражу. Он наказывал меня за глупость.

— Никогда, — приговаривал он, опуская плеть, — не воруй. Это же база, Самсон. База!

Я лежал на полу, глотая кровь, и смотрел на Олега. Тварь в банке пускала пузыри. Мне казалось, он ухмыляется. — Ты знал, да? — мысленно спросил я его. — Знал, что там такое? Урок был усвоен. Грубый взлом не работает. Кража ключа не работает.

Кровь мерно капала в пыль, отбивая ритм моего фиаско. Наука старого мира разбилась о магию, как стекло о скалы. Я пытался вскрыть замок разумом инженера, забыв, что сам стал частью этого безумия. Моя черная рука скребла камень и... . Истина ударила холодом: мне не справиться в одиночку. Грубая сила здесь бесполезна. Мне нужен тот, кто говорит на языке проклятого металла. Маг или мастер темных артефактов, способный перехитрить эту дьявольскую сталь.

Глава 22

Локация: Аркхейм. Верхний Город. Личный кабинет Валериуса.

Время: Настоящее.

Бумага была дешевой.

Это было первое, что бросилось в глаза Валериусу. Не благородный пергамент с водяными знаками Гильдии, не веленевая бумага, которую используют для королевских указов. Это был грязно-серый, рыхлый клочок, оторванный, кажется, от обертки для рыбы или от страницы какой-то учетной книги в портовом складе.

На столе из красного дерева, полировка которого стоила дороже, чем жизнь человека, принесшего эту записку, этот листок смотрелся как плевок.

Валериус сидел в кресле, не шевелясь. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь умирающим огнем в камине. Тени плясали по стенам, искажая трофеи — головы чудовищ, казалось, ухмылялись ему, шепча: «Ты величествен».

Он не прикасался к записке голой рукой. Он использовал серебряный нож для писем, брезгливо подцепив край бумаги острием.

— Откуда это? — спросил он. Голос его был тихим, лишенным интонаций, похожим на шорох сухого песка.

Гимли, стоявший у двери, переступил с ноги на ногу. Доспехи гнома тихо звякнули. Ему не нравилась эта темнота. Ему не нравилось, во что превращался его командир последние три месяца.

— От «Теней», босс, — буркнул гном. — От того информатора, которого они держат в Гильдии Мусорщиков. Того самого, беззубого, которому ты платишь за слухи из канализации.

— Читать, — приказал Валериус.

Гимли вздохнул, подошел к столу и, щурясь в полумраке, начал разбирать каракули, написанные дешевым углем.

— «Объект: Самсон. Иномирец. раб. Место обнаружения: Торговый Квартал, задний двор лавки "Диковины". Дата: Вчерашний вечер. Описание: Мужчина, человек. Крайняя степень истощения. Одет в лохмотья. Особые приметы...»

Гном запнулся. Он поднял глаза на Валериуса. Паладин сидел неподвижно, как статуя, высеченная из льда. Только в голубых глазах, отражающих пламя камина, плясали недобрые искры.

— Читай, Гимли.

— «...Особые приметы: Правая рука полностью черная. Не некроз, не гангрена. Структура напоминает сплошную гематому или магический ожог. Двигает ей с трудом. При разгрузке телеги коснулся проклятого артефакта "Череп Лича". Реакция артефакта: Нулевая. Магический фон: Отсутствует. Хозяин называет его "Ищейкой"».

Тишина в кабинете стала плотной, как вода на глубине. Она давила на уши.

Валериус медленно выдохнул. Воздух со свистом покинул его легкие, словно из пробитого колеса.

— Ищейка... — повторил он. Слово перекатывалось на языке, пробуя его на вкус. Оно было горьким, как желчь, и сладким, как месть. — Значит, он нашел себе работу. Даже в аду этот таракан устроился на ставку.

Он встал. Резко. Кресло отлетело назад, с грохотом ударившись о книжный шкаф.

— Это он, — сказал Валериус. — Это Самсон.

— Босс, — Гимли шагнул вперед, выставляя руки в примирительном жесте. — Погоди. Не горячись. Мало ли в Аркхейме калек? Мало ли рабов с отгнившими руками? «Пустой» фон может быть результатом выгорания. Или проклятия. Ты сам знаешь, в Нижнем Городе каждый второй — мутант.

— Мутант фонит магией хаоса! — рявкнул Валериус, поворачиваясь к гному. Его лицо исказилось. Маска благородного героя сползла, обнажая оскал одержимого. — Проклятый фонит тьмой! А этот — «пустой». Ты слышал отчет? «Реакция артефакта — нулевая».

Валериус начал ходить по комнате. Его шаги были быстрыми, нервными. Он был похож на тигра в клетке, который почуял запах крови, но не видит, откуда он идет.

— Ты помнишь Шахты? Помнишь, как мои заклинания стекали с него? Как огонь Игнис просто обогнул его? Он — ошибка. И эта ошибка сейчас находится в лавке какого-то старьевщика, перебирает мусор своими грязными руками. Не ровен час - освободится.

Он подошел к карте города, висящей на стене. Аркхейм. Огромный, жирный город. Валериус ненавидил этот город. Но сейчас он любил его, потому что город наконец-то выдал свою тайну.

Он вогнал нож для писем в точку на карте, обозначающую Торговый Квартал. Лезвие вошло в дерево по самую рукоять.

— Лавка «Диковины». Магистр Сайлас. Я знаю этого жука.

Гимли устало потер переносицу.

— И что ты собираешься делать? Ворвешься туда с мечом наголо? «Именем Света, отдай мне раба»? Босс, это Торговый Квартал. Там у каждого лавочника купленная лицензия и крыша от Гильдии Торговцев. Если мы начнем резню средь бела дня... Варро нас сожрет. Твоя репутация и так... — гном замялся, подбирая слова, — ...немного пошатнулась после того случая с «Падением Шахт». Люди шепчутся.

— Пусть шепчутся, — отмахнулся Валериус. — Шепот — это шум ветра. Он не валит деревья.

Он подошел к зеркалу. Посмотрел на свое отражение.

Три месяца.

Три проклятых месяца он жил с ощущением незавершенности. Словно он начал читать книгу и обнаружил, что последние страницы вырваны. Он победил? Официально — да. Он герой, остановивший Прорыв (ну, почти). Он богат. Он знаменит.

Но каждый раз, закрывая глаза, он видел ту сцену в пещере. Самсона, висящего в воздухе. Его смех. Его слова: «Я тебя переживу».

Этот жалкий, ничтожный кусок мяса посмел бросить ему вызов. И он выжил. Само его существование было оскорблением. Плевком в лицо Валериусу.

Пока Самсон жив, Валериус не мог чувствовать себя победителем. Это было как заноза под ногтем. Маленькая, почти невидная, но ноющая постоянно, не дающая забыть о себе ни на секунду.

— Я не буду устраивать резню, Гимли, — сказал Валериус, поправляя воротник домашней рубашки. — Я не варвар. Я Паладин. Я действую... изящно.

— Изящно? Ты потратил половину казны нашего Ордена на шпионов! Мы могли бы купить замок! А мы покупаем слухи от бомжей!

— Деньги — это пыль. Власть — это возможность взять то, что хочешь. А я хочу его.

Валериус повернулся к гному. В его глазах горел холодный, расчетливый огонь.

— Мы пойдем туда. Завтра. Днем. Как обычные клиенты.

— Клиенты? В лавку старьевщика? Ты? — Гимли фыркнул. — Ты брезгуешь наступать на мостовую, если она не помыта с мылом. А там пыль, крысы и плесень.

— Я потерплю. Ради искусства.

Валериус подошел к шкафу с одеждой.

— Мне нужно что-то... менее официальное. Не парадный доспех. Что-то, что скажет: «Я богат, я опасен, и я пришел тратить деньги, не задавая вопросов».

Он вытащил камзол из черного бархата с серебряной вышивкой. Строго, дорого, угрожающе.

— Мы купим его, Гимли.

Гном поперхнулся воздухом.

— Купим? Самсона? Ты хочешь заплатить за него?

— Именно. — Валериус улыбнулся. — Представь себе это. Я прихожу. Я вижу его. Он видит меня. Он понимает, что я нашел его. Он думает, что я пришел убить его. Но нет. Я достаю кошелек. Я торгуюсь. Я оцениваю его, как оценивают лошадь или... сломанный стул.

Валериус закрыл глаза, наслаждаясь этой картиной в своем воображении.

— Я спрошу: «Сколько стоит этот дефектный экземпляр?». Я унижу его не сталью, а золотом. Я куплю его жизнь. И он станет моей собственностью. Законно. С бумагой и печатью.

— А потом? — тихо спросил Гимли.

— А потом, — глаза Валериуса открылись, и в них была бездна, — я приведу его сюда. В подвал. И мы продолжим наш разговор, который прервался в Шахтах. Только на этот раз никто нам не помешает. Ни гравитация, ни монстры, ни удача.

Гимли молчал. Он смотрел на своего командира и видел не героя. Он видел человека, который болен. Болен чем-то, что не лечат клирики.

— Это... это неправильно, босс, — наконец выдавил гном. — Это не по-рыцарски. Это месть. Мелкая, грязная месть. Оставь его. Пусть гниет в своей лавке. Он уже наказан. Он раб. Он калека. Зачем тебе марать руки?

— Потому что он видел меня, — прошептал Валериус.

Он подошел к гному вплотную, нависая над ним.

— Он видел, как я испугался. Тогда, в лесу, когда умерла Иштар. Он видел, как я облажался в Шахтах. Он единственный свидетель моей... неидеальности.

Валериус сжал кулак.

— Пока он жив, моя легенда под угрозой. Вдруг он заговорит? Вдруг он напишет мемуары? Вдруг он найдет способ возвыситься? Нет. Историю пишут победители. А чтобы написать историю чисто, нужно стереть все черновики. Он — черновик. Грязный набросок, который нужно сжечь.

Гимли покачал головой, но спорить не стал. Он знал этот тон. Это был тон, после которого возражения карались опалой.

— Ладно. Завтра. В лавку Сайласа. Я подготовлю эскорт.

— Нет, — отрезал Валериус. — Никакого эскорта. Только мы и «Валькирии». Тихо. Без лишнего шума. Я не хочу, чтобы Варро знал об этом. Этот жирный боров может захотеть использовать Самсона в своих играх. А Самсон — моя игрушка.

— Как скажешь.

Гимли развернулся и пошел к выходу, тяжело топая сапогами. У двери он остановился.

— Знаешь, Валериус... Раньше мы убивали драконов, чтобы спасать деревни. А теперь мы тратим золото, чтобы купить калеку и замучить его в подвале. Куда мы свернули не туда?

— Мы выросли, Гимли, — ответил Валериус, глядя на записку на столе. — Мы поняли, что драконы — это просто большие ящерицы. А настоящие монстры — это те, кто смеет не восхищаться нами.

Гном вышел, хлопнув дверью.

Валериус остался один.

Он взял записку. Дешевая, серая бумага. Он поднес ее к свече. Огонь лизнул край, и бумага занялась. Он держал ее, пока пламя не обожгло пальцы, наблюдая, как слова превращаются в пепел.

«Правая рука черная».

Тьма. Он носит на себе Тьму.

— Значит, ты тоже изменился, Самсон, — прошептал он. — Ты стал ближе к своей сути. Ты всегда был гнилым внутри. Теперь это вылезло наружу.

Он подошел к стойке с оружием.

Там, на бархатном ложементе, лежал его новый меч. «Искупитель». Клинок из небесной стали, светящийся в полумраке мягким голубым светом. Он купил его на аукционе за сумму, равную годовому доходу Гильдии.

Старый меч, «Светоносный», сломался в Шахтах. Он подвел его.

Валериус провел пальцем по холодной стали нового клинка. Идеальная заточка. Идеальный баланс. Никаких изъянов.

— Завтра, — пообещал он мечу. — Завтра я познакомлю тебя с тем, ради кого я тебя купил.

Он не собирался просто убить Самсона. О, нет. Это было бы слишком просто. Слишком милосердно.

Он собирался сломать его.

Он хотел увидеть, как в глазах Самсона гаснет тот огонек дерзости, который бесил Валериуса в суде. Он хотел, чтобы Самсон признал: «Ты лучше. Ты — Бог. А я — ничто».

Валериус подошел к окну.

Город спал. Где-то там, в лабиринте грязных улиц, в сыром подвале, спал (или работал, неважно) его враг.

Валериус улыбнулся. Это была не улыбка героя с плаката. Это была улыбка человека, который наконец-то нашел потерянную вещь.

Он чувствовал, как внутри него, в том месте, где раньше была тревога, разливается холодное, спокойное предвкушение.

Охота закончилась. Начинается разделка туши.

Утро следующего дня.

Сборы заняли больше времени, чем планировалось. Валериус был перфекционистом.

— Селеста! — крикнул он, глядя на свою жрицу. — Этот плащ слишком белый. Он будет контрастировать с грязью Торгового Квартала. Надень серый. С серебром. Мы должны выглядеть как богатые покупатели, а не как церковная процессия.

Селеста, высокая блондинка с ледяными глазами, закатила глаза, но послушно пошла переодеваться.

— Игнис! — Валериус повернулся к огненной чародейке. — Погаси волосы. Я не хочу, чтобы мы привлекли стражу. И спрячь посох. Возьми жезл. Что-то маленькое. Мы идем в тесное помещение.

— Ты такой душный, когда нервничаешь, — фыркнула Игнис, щелкнув пальцами. Огонь в её волосах угас, оставив лишь легкий дымок. — Это всего лишь раб. Почему столько подготовки?

— Это не просто раб, — процедил Валериус, надевая перчатки. Каждая застежка щелкала, как затвор арбалета. — Это... символ.

— Символ чего? Твоей паранойи? — усмехнулась Сильвия, немая убийца, проверяя кинжалы. Она говорила знаками, но Валериус понимал её.

— Символ того, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу.

Они вышли из резиденции. Кареты не было. Валериус решил идти пешком. Часть маскировки. Прогулка богатых авантюристов.

Путь до Торгового Квартала был долгим. Валериус шел, чеканя шаг, стараясь не наступать в лужи. Он видел, как люди расступаются перед ним. Он видел их взгляды — смесь страха и благоговения. Это питало его.

Но чем ближе они подходили к району лавок, тем сильнее менялась атмосфера.

Здесь, среди прилавков, складов и ломбардов, героизм ценился меньше, чем звонкая монета. Здесь на него смотрели не как на идола, а как на кошелек на ножках.

— Свежая печень виверны! — орал торговец с лотком. — Налетай! Лечит подагру и импотенцию!

— Амулеты от сглаза! Настоящий зуб огра! Недорого!

Валериус морщился. Шум, гам, запахи специй, пота и жареного лука. Вульгарность жизни.

— Где эта дыра? — спросил он Гимли, который шел рядом, сверяясь с картой.

— Еще два квартала. Улица Старых Фонарей. Дом с вывеской в виде глаза.

Они свернули в переулок. Здесь было тише и темнее. Дома нависали над улицей, почти соприкасаясь крышами. Солнце сюда не заглядывало.

Вот и она. Лавка «Диковины».

Витрина была запыленной, заваленной каким-то хламом: чучело двуглавой змеи, треснувший хрустальный шар, стопка старых книг. Над дверью скрипела вывеска: нарисованный глаз, из которого текла слеза.

Валериус остановился.

Сердце забилось чаще. Тук-тук-тук. Тяжелые, мощные удары.

Он здесь. За этой дверью.

Валериус поправил плащ. Проверил, легко ли выходит меч из ножен (на всякий случай).

— Ведите себя естественно, — бросил он своим спутницам. — Никакой магии без приказа. Гимли, ты говоришь с хозяином. Я... осматриваюсь.

Он толкнул дверь. Колокольчик над входом звякнул — тонко, жалобно.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и сушеными травами. Помещение было забито стеллажами под самый потолок.

За прилавком сидел человек. Магистр Сайлас. Валериус узнал его по описанию: седая бородка, очки, цепкий взгляд дельца.

Сайлас поднял голову от книги. Его глаза за стеклами очков блеснули.

— Добро пожаловать в «Диковины», господа... — начал он дежурным тоном, но осекся, увидев, КТО вошел.

Валериус снял капюшон плаща. Свет из окна упал на его золотые волосы, на идеальное лицо.

Сайлас побледнел. Он узнал его. Конечно, он узнал. Портреты Валериуса висели на каждом столбе.

— С-сэр Паладин? — торговец вскочил, опрокинув чернильницу. — Какая честь! Чем могу служить? У нас... у нас есть редкие ингредиенты! Артефакты эпохи Раскола! Только вчера привезли зуб дракона...

Валериус прошел в центр лавки, игнорируя лепет хозяина. Он огляделся.

Его взгляд скользил по полкам, по углам, по теням.

— Мне не нужны зубы, — сказал он мягко. — У меня свои есть.

Он подошел к прилавку и положил руку на дерево.

— Я ищу кое-что особенное. Не вещь.

Сайлас нервно сглотнул.

— Особенное?

— Я слышал, у вас есть... помощник. Весьма необычный.

Глаза торговца забегали.

— Помощник? А, вы про моего мальчика? О, он бестолковый. Калека. Просто мусор, который я пожалел...

— Покажи его, — перебил Валериус. В его голосе зазвенела сталь.

Сайлас замялся.

— Он... он сейчас в подвале. Сортирует утиль. Он грязный, сэр. Он недостоин предстать перед вашим сиятельством.

— Я сказал: покажи. Или мне спуститься самому?

Валериус сделал шаг к двери, ведущей, судя по всему, в подсобные помещения.

— Нет-нет! Сейчас! — Сайлас выбежал из-за прилавка и открыл дверь в подвал. — Эй! Самсон! Тащи сюда свою задницу! К нам гости!

Самсон.

Имя прозвучало в тишине лавки как выстрел.

Валериус замер. Он смотрел на черный проем двери в подвал. Он перестал дышать.

Послышались шаги. Шаркающие, тяжелые. Скрип ступеней.

Сначала показалась голова. Грязные, сальные волосы, свисающие паклей. Потом плечи, обтянутые серой рваной рубахой.

Человек поднялся в зал. Он щурился от света.

Валериус смотрел на него.

Это был он. Но и не он.

Тот Самсон, которого он помнил, был напуганным юнцом. Сутулым, жалким.

Этот... Этот был похож на сломанный инструмент, который все еще работает на одной злости.

Он был худым, как скелет. Кожа серая, землистая. Под глазами черные круги. На шее — массивный металлический ошейник.

Но главное — рука.

Правая рука висела вдоль тела. Она была замотана в грязные тряпки, но сквозь прорехи проглядывала чернота. Не ткань. Кожа. Черная, матовая кожа, поглощающая свет. На шее ошейник. Много ссадин.

Самсон поднял голову. Их взгляды встретились.

Валериус ждал страха. Он ждал, что Самсон упадет на колени, закричит, попытается сбежать.

Но Самсон просто смотрел.

В его глазах не было ужаса. Там была... усталость. И глубокая, ледяная пустота. Словно он смотрел не на Героя, а на пустое место.

— Ну здравствуй, Самсон, — сказал Валериус. Его губы растянулись в улыбке.

Самсон моргнул. Медленно.

— Валериус, — голос его был хриплым, скрипучим. — Пришел добить? Так спаси же меня.

Наглость. Даже сейчас. Даже в ошейнике.

Валериус рассмеялся. Искренне, весело.

— О, нет. Добить — это скучно.

Он повернулся к Сайласу, который трясся от страха, не понимая, что происходит.

— Сколько?

— Ч-что? — не понял торговец.

— Сколько за него? — Валериус указал на Самсона пальцем. — Я хочу купить этого... раба.

Сайлас разинул рот. Самсон замер.

В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то похожее на удивление, но тут же погасло, сменившись тем же безразличием.

— Он... он не продается... он нужен мне для работы... — пролепетал Сайлас.

— Все продается, — Валериус достал из кошеля тяжелый золотой дублон и начал перекатывать его по костяшкам пальцев. — Вопрос только в цене. Назови свою. И не стесняйся. Сегодня я щедр.

Он посмотрел на Самсона.

«Ты мой, — читалось в его взгляде. — Теперь ты официально, законно мой. И я превращу твою жизнь в такой ад, что ты будешь молиться на червей в Шахтах».

Самсон молчал. Он просто стоял и смотрел. И его правая, черная рука слегка дернулась.

Едва заметно. Но Валериус увидел.

Это была не дрожь страха. Это было предвкушение.

— Пять тысяч золотых, — выпалил Сайлас, назвав сумму, за которую можно было купить небольшое поместье. Он явно хотел отпугнуть покупателя или сорвать куш.

— Идет, — тут же ответил Валериус.

Он швырнул кошель на прилавок.

— Гимли, оформи документы. Прямо сейчас.

Валериус шагнул к Самсону. Подошел вплотную.

— Собирай вещи, раб, — прошептал он ему на ухо. — Мы едем домой. У нас много... незаконченных дел.

Самсон посмотрел на него. И уголок его рта дернулся в кривой, страшной ухмылке.

— Как скажешь... Хозяин.

Это слово прозвучало как проклятие.

Валериус отпрянул. Ему вдруг показалось, что он купил не раба. Он купил бомбу с часовым механизмом, и таймер уже тикает.

Но отступать было поздно.

— В карету его, — скомандовал он страже. — И наденьте намордник. Я не хочу слышать его голос, пока мы не доберемся до подвала.

Игра перешла на новый уровень. Фигуры расставлены. И теперь они на одной доске.

Только Валериус еще не понял, что на этой доске правила меняет тот, кому нечего терять.

Глава 23

Деньги переходили из рук в руки с глухим, тяжелым, окончательным звоном.

Дзынь.

Этот звук был похож на падение первых комьев мерзлой земли на крышку дешевого соснового гроба, в который заколачивают еще живого человека.

Дзынь.

Золотой дублон упал на прилавок, ударившись ребром, завертелся волчком и с сухим стуком лег орлом вверх. Профиль Императора смотрел в потолок с тем же высокомерным безразличием, с каким боги смотрели на мою жизнь последние месяцы.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Пять тысяч золотых.

Я стоял, прислонившись плечом к пыльному стеллажу, и смотрел на этот золотой дождь с отстраненным, почти научным интересом энтомолога, наблюдающего, как один паук продает муху другому. Для меня эти кругляши всё еще оставались непонятными, абстрактными цифрами из чужой экономики. Я так и не успел потрогать местную валюту, почувствовать её вес, понять её покупательскую способность, прежде чем влип в историю, перемоловшую меня в фарш и выплюнувшую на обочину мироздания.

Так что я даже не понимал, каков истинный эквивалент этой суммы. Что такое пять тысяч?

Цена ли это небольшого поместья с виноградниками на юге, где солнце всегда в зените, а вино льется рекой? Стоимость табуна элитных эльфийских скакунов, чья родословная длиннее, чем история некоторых человеческих королевств? Или это просто прайс за жизнь одного сломленного, среднестатистического искалеченного раба, чья душа покрыта трещинами, как старая, склеенная плохим клеем ваза?

Судя по виду Сайласа — это было ближе к первому. Или даже к покупке титула барона.

Сайлас сгребал монеты дрожащими, скрюченными от артрита и жадности пальцами. Его руки напоминали лапы паука, заплетающего жертву в кокон. В его глазах, обычно мутных, рыбьих, лишенных всякого выражения, кроме скуки и расчета, сейчас плескался экстаз религиозного толка. Зрачки расширились, дыхание стало прерывистым, сипящим.

Он продал бракованный инструмент по цене священной реликвии. Он выиграл в лотерею, где главным призом была моя голова.

— ...Четыре тысячи девятьсот... — бормотал он, слюнявя палец и пересчитывая стопки. — Девятьсот пятьдесят...

Валериус стоял напротив, опираясь локтем на прилавок. Он наблюдал за тем, как торговец пересчитывает монеты, с выражением абсолютного, дистиллированного презрения.

Паладин снял латную перчатку, бросив её на пыльный стол рядом с кучей какого-то хлама — кажется, это был сушеный глаз василиска. Его рука — ухоженная, с длинными, музыкальными пальцами пианиста, привыкшая держать бокал вина так же изящно, как и рукоять меча, — лениво постукивала по полированному дереву. Тук-тук-тук. Ритм метронома, отсчитывающего последние секунды моей относительной свободы.

— Пересчитываешь? — спросил он тихо.

В его голосе не было явной угрозы. Ни рычания, ни стали. Только ленивое, бархатное, обволакивающее высокомерие существа, которое знает, что может раздавить собеседника одним движением брови.

— Думаешь, Паладин Света, Кавалер Ордена Солнца, станет пачкать свою карму обманом жалкого старьевщика?

Сайлас вздрогнул, словно его ударили током. Он поперхнулся воздухом, судорожно сгребая золото в кожаный мешочек, даже не дочитав последний столбик. Монеты зазвенели, ссыпаясь в утробу кошеля.

— Н-нет! Что вы, сиятельный! — заблеял он, кланяясь так часто и низко, что его седая бородка мела прилавок. — Помилуйте! Это... это рефлекс! Исключительно профессиональное! Дурная привычка, наработанная годами общения с... с менее благородной публикой!

— С ворами и мародерами, ты хотел сказать, — уточнил Валериус, не меняя тона.

— С поставщиками! — пискнул Сайлас, потея. — Товар ваш! Забирайте! С потрохами! Я даже бумаги уже подготовил, по всей форме, как полагается! Никаких претензий, никаких возвратов! Товар, как говорится, уцененный, возврату и обмену не подлежит!

Я стоял, чувствуя, как холодный металл ошейника натирает шею. Этот обруч стал моей второй кожей, моим проклятием и моей единственной связью с реальностью.

Но смотрел я не на золото. И не на своего нового хозяина.

Мой взгляд был прикован к приоткрытой двери в подвал. Оттуда тянуло сыростью, плесенью и формалином.

Я думал об Олеге.

О том бесформенном, многоглазом комке плоти, плавающем в мутном желтом растворе в огромной стеклянной банке. О моем единственном собеседнике за эти долгие, бесконечные месяцы рабства. О твари, чье происхождение было неизвестно даже Сайласу, но которая обладала эмпатией большей, чем всё население этого проклятого города.

Я вспоминал, как Олег стучал роговым клювом по стеклу — тук-тук — когда мне было особенно плохо. Когда я лежал на грязном полу после очередного удара током, скорчившись от боли, и хотел просто умереть. Этот звук был моим маяком. «Я здесь, — говорил он. — Ты не один. Мы оба в банке. Просто у моей стенки прозрачные, а у твоей — каменные».

Я жалел, что Олег не поедет с нами.

Без него этот ад станет еще более одиноким. Я оставлял здесь, в этой лавке, единственное существо во вселенной, которое знало меня настоящего. Не «Ищейку». Не «Раба». Не «Предателя». Не «Героя». А просто человека, которому больно.

«Прощай, Олег, — мысленно произнес я, чувствуя, как в груди ворочается тупой, ледяной ком. — Надеюсь, следующий раб будет протирать твою банку от пыли. И надеюсь, он не сойдет с ума и не разобьет её, чтобы выпить формалин».

— Бумаги, — голос Гимли прервал мои мысли.

Гном стоял у двери, выполняя функцию живого засова. Он был мрачнее тучи. Его широкое лицо, обычно выражающее либо боевую ярость, либо предвкушение выпивки, сейчас было искажено гримасой глубочайшего отвращения.

Гимли выглядел так, словно его заставили съесть тарелку прокисших щей, в которых плавали тараканы, и попросили добавки. Он не одобрял это. Он был воином, наемником, может быть, циником, но в его кодексе чести покупка калеки ради личной мести явно находилась в разделе «Позорные деяния».

Однако он служил Валериусу. А служба — это цепь покрепче моего ошейника.

Гном достал из костяного тубуса, висевшего на поясе, свиток пергамента. Плотный, желтоватый, с гербовыми печатями. Стандартный имперский «Договор о полной передаче прав на одушевленное имущество».

Он подошел к столу, громыхая сапогами, и шлепнул свиток перед торговцем.

— Подписывай, кровосос, — буркнул гном, и в его голосе прозвучала неприкрытая угроза. — И молись своим темным богам торговли, чтобы эти деньги не прожгли тебе карман до дыры в ноге.

Сайлас даже не обиделся. Оскорбления от клиентов были частью сервиса, если плата была достаточно высока.

— Сей момент! Сей момент!

Он схватил перо. Его рука дернулась, опрокинув чернильницу, но он даже не обратил внимания. Он макнул перо прямо в лужу на столе. Чернила брызнули на пергамент, как черная кровь.

Он расписался размашисто, торопливо, с какими-то нелепыми завитушками, словно боялся, что покупатель передумает в последнюю секунду. Словно боялся, что я вдруг превращусь в дым и исчезну.

— Вот! — он развернул свиток к Валериусу. — Полная передача прав! На вечные времена! С правом наследования! Без обременений! Он ваш!

Валериус взял свиток двумя пальцами, словно брезговал касаться того, что трогал торговец. Он не стал его сворачивать сразу.

Он поднес пергамент к глазам, внимательно читая каждую строку.

В лавке повисла тишина. Было слышно только, как жужжит муха, бьющаяся о стекло витрины, и как тяжело дышит Сайлас.

Валериус смаковал. Он не просто проверял юридическую чистоту сделки. Он получал физическое удовольствие от формулировок.

— «...передается в полную, безраздельную, единоличную собственность...» — процитировал он вслух, и его голос был тихим, интимным, как шепот любовника. — «...владелец имеет право жизни и смерти... право на изменение физической оболочки... право на извлечение магического ресурса...»

Он поднял глаза на меня поверх пергамента.

— «...отказ от любых претензий со стороны третьих лиц, гильдий, храмов и родственников...»

Уголок его губ дрогнул в улыбке. Не той, сияющей, героической улыбке для толпы. А той, настоящей. Кривой, злобной, мальчишеской улыбке садиста, который оторвал крылья бабочке и теперь собирается проверить, как она будет ползать.

— Звучит как музыка, — заключил он. — Гимли, убери.

Гном молча забрал документ, свернул его и сунул обратно в тубус.

Щелк.

Звук замка на тубусе прозвучал в тишине лавки как выстрел в висок.

Сделка завершена.

Юридически, магически, фактически — я перестал быть человеком. Я больше не был «наемным работником», как называл меня Кроу. Я не был «заключенным», у которого есть срок. Я не был даже «временным активом».

Я стал вещью. Предметом интерьера. Игрушкой.

И у этой вещи появился новый, очень внимательный, очень мотивированный и очень изобретательный хозяин.

— Ну что ж, — Валериус оттолкнулся от прилавка и выпрямился во весь рост. Его доспехи, даже скрытые под бархатным камзолом, издали мелодичный звон. — С формальностями покончено.

Он повернулся ко мне. Медленно. Словно поворачивалась башня осадного орудия.

— Ты готов, Самсон?

Я молчал. Что я мог сказать? «Нет»? «Пожалуйста»? «Иди к черту»? Все слова потеряли смысл и рассыпались в прах в тот миг, когда прозвучал этот финальный, приговорный «щелк». Если вдуматься, наши пути пересекались от силы трижды. Но с каждой новой встречей он смотрел на меня всё страшнее. В его взгляде читалась не просто вражда, а какая-то липкая, тошнотворная обида. Я никак не мог нащупать корень этой одержимости. В чем его проблема? Что ему от меня нужно? Он — сияющий идол, я — неудачник-иномерец. По всем законам логики, я не должен был занимать и секунды его внимания. Но он купил меня. И за весь разговор так и не раскрыл своих истинных намерений, оставив меня тонуть в полном неведении.

Сайлас, почувствовав, что напряжение в комнате достигло критической массы и воздух вот-вот начнет искрить, поспешил вмешаться. Ему хотелось побыстрее выпроводить опасных гостей и остаться наедине со своим золотом.

— Господин Паладин! — засуетился он, выбегая из-за прилавкa. — Может быть... э-э-э... упаковать? У меня есть отличные кандалы! Гномья сталь! С рунами подавления воли! Я сделаю скидку! Или намордник? У этого раба... гхм... у товара иногда бывает острый язык. Очень неприятно, знаете ли. Портит настроение.

Валериус перевел взгляд на торговца. На секунду в его глазах мелькнуло раздражение — как будто говорящая табуретка посмела подать голос.

— Намордник? — переспросил он. — Зачем?

Он шагнул ко мне, сокращая дистанцию до минимума. Я почувствовал запах его парфюма — сандал, сталь и что-то цветочное, дорогое. Запах успеха. Запах, который должен вызывать трепет.

Но он вызывал у меня только тошноту.

Валериус протянул руку и коснулся моего подбородка. Его пальцы были теплыми, сухими и твердыми. Он заставил меня поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Я хочу слышать его, — произнес он тихо, глядя мне прямо в зрачки. — Я хочу слышать каждое слово, каждый вздох, каждый стон. Намордник лишит меня половины удовольствия, торговец.

«Редкая мразь», — пронеслось у меня в голове. Этот парень был не просто жестоким, он был одержимым. Он смотрел на меня так, словно видел не раба, а своего заклятого врага. И я молился, чтобы я просто напоминал ему кого-то другого, потому что расплачиваться за чужие грехи мне сейчас хотелось меньше всего.

Он отпустил мой подбородок и брезгливо вытер пальцы о платок, который тут же бросил на пол.

— А насчет кандалов... — он усмехнулся. — Гимли, обеспечь безопасность транспортировки.

Гном хмыкнул, подошел ко мне и с профессиональной сноровкой, не причиняя лишней боли, но и не церемонясь, защелкнул на моих запястьях свои собственные наручники. Тяжелые, грубые, пахнущие оружейным маслом.

— Без обид, парень, — буркнул он мне на ухо, так тихо, что Валериус не мог слышать. — Работа такая.

Я посмотрел на гнома. В его маленьких глазках под кустистыми бровями я увидел что-то похожее на сочувствие. Или на жалость.

«Не жалей меня, коротышка, — подумал я. — Лучше пожалей себя. Ты служишь чудовищу и думаешь, что это честь».

— Идем, — скомандовал Валериус, направляясь к выходу. — Карета ждет. Нам предстоит долгий путь. Домой.

Он произнес слово «домой» с такой интонацией, что у меня по спине пробежал мороз. Домой. В его особняк. В его подвал.

Сайлас провожал нас до двери, кланяясь в спину.

— Приходите еще! Всегда рады! У нас лучшие товары! Лучшие рабы! Да пребудет с вами Свет!

Я остановился на пороге. Свет из открытой двери резал глаза, привыкшие к полумраку лавки. Улица шумела. Люди торговались, смеялись, жили. Для них это был обычный день. Вторник или среда.

Для меня это был день, когда я официально умер как личность.

Я оглянулся через плечо. На полки, забитые хламом. На темный провал двери в подвал.

«Прощай, Олег, — попрощался я снова. — Если ты выберешься из банки... сожри этого старого ублюдка первым».

Гимли подтолкнул меня в спину.

— Шевелись, — буркнул Гимли, и его тяжелая рука толкнула меня в спину с силой парового молота. — Не заставляй его ждать. Он не любит ждать, а у меня от твоей вони уже глаза слезятся.

Мы вышли на улицу, в слепящее солнце Аркхейма, и дверь за моей спиной захлопнулась с финальным, отрезающим звуком.

Сайлас запер засов мгновенно. Один оборот ключа. Второй. Третий. Затем он набросил магическую цепочку и, метнувшись к окну, плотно задернул тяжелые пыльные шторы, отрезая внутренности лавки от любопытных глаз улицы.

В полумраке магазина повисла тишина. Торговец замер, прижавшись ухом к двери, перестав дышать. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Он вслушивался в шаги удаляющейся процессии, в шум колес, в каждый шорох за стеной. Ушли? Точно ушли?

Он посмотрел на тяжелый мешочек в своих руках. Пять тысяч.

«Это безумные деньги», — пронеслось в голове.

Жадность боролась со страхом. Никто, даже сама Система, не гарантировал, что с помощью нюха этого раба он заработал бы такую сумму и за десять лет рискованных вылазок в Пустоши. А тут — один удачный день. Один богатый психопат. И гора золота.

Но золото — это мед, на запах которого, сплываются акулы. Нужно спрятать. Немедленно.

Сайлас, прижимая мешок к груди как младенца, поспешил в подвал. Ступени скрипели под его ногами, но теперь этот скрип казался ему музыкой.

Внизу, в сыром сумраке, он первым делом наткнулся на него. Огромный, пустой, пыльный аквариум из толстого стекла, занимавший добрую половину угла. Сайлас скривился. Он давно хотел разбить или сбыть эту ненужную рухлядь, которую ему впарили за пятнадцать золотых какие-то заезжие шарлатаны, обещавшие разведение редких мана-угрей. Угри сдохли, бизнес не пошел, а этот стеклянный гроб так и остался стоять памятником его глупости.

Только этот идиот-раб, Самсон, любил его. Вечно прислонялся к холодному стеклу спиной, сидел там часами в темноте и бормотал что-то себе под нос, глядя в пустоту.

«Чтоб ты сдох в своей Яме, убогий», — подумал Сайлас без злобы, чисто механически.

Он еще раз замер, вслушиваясь в тишину подвала. Только капала вода где-то в трубах да шуршали крысы. Никого.

Сайлас метнулся к стене за аквариумом. Отодвинул фальшивую панель, за которой скрывался сейф из гномьей стали. Дрожащими руками набрал комбинацию. Дверца скрипнула.

Он развязал тесемки мешка. Золотой водопад хлынул в металлическое нутро сейфа. Монеты сыпались с мелодичным, чарующим звоном, заполняя пространство. Сайлас смотрел на это сияние, и на его лице расплывалась улыбка безумца. Он продал проблему и купил себе будущее. И плевать, что будет с рабом.

Глава 24

Яркое солнце Аркхейма ударило в лицо, но оно не грело. Моя правая рука — черная, пульсирующая пустотой — дернулась в оковах. Она чувствовала приближение чего-то. Я усмехнулся. Криво, одними уголками губ.

Не знаю, какой извращенный сценарий крутится в голове у Валериуса. Может, это и правда какой-то больной фетиш власти. Он уверен, что тащит в свою нору беззащитную жертву, сломанную игрушку, с которой можно делать что угодно. Но он упускает одну деталь: я — уже не жертва. Я — проблема, которую он сам принес в свой дом. Правило моего старого мира: Троянский конь всегда выглядит как подарок.

Я посмотрел на карету. Его «Валькирии» уже восседали на бархатных подушках, встретив меня взглядами, полными такой брезгливости, словно я был кучей навоза на их дорогом ковре. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим, отрезающим звуком. Игре конец? О нет.

Валериус медленно повернул голову ко мне. Теперь, когда формальности были улажены, он мог позволить себе снять маску скучающего аристократа.

Он сделал шаг ко мне. Сократил дистанцию. Нарушил личное пространство, вторгаясь в мою зону комфорта так же бесцеремонно, как таран входит в ворота осажденного города. От него пахло дорогим парфюмом — сандал, холодная сталь, ладан и что-то сладкое, приторное... запах разложения, замаскированный духами. Запах святости, которая давно протухла изнутри.

— Подойди, — повторил он, и этот приказ прозвучал мягко, но неотвратимо, как лязг затвора.

Я не двинулся. Мои ноги словно пустили корни в гнилые, скрипучие доски пола, намертво прирастая к этому убогому убежищу. Я поднял взгляд, отчаянно пытаясь пробиться сквозь сияние его фальшивой ауры. Я искал в этих ледяных, безупречно-голубых глазах хоть каплю человечности. Я искал тень того парня, который возможно был тот день со мной в Зале Призыва.

Но я искал призрака в склепе. Там было пусто. В его взоре не осталось ничего людского — лишь холодная, стерильная бездна и бесконечное, космических масштабов ненависть. Я смотрел в глаза чудовища, которое сожрало паладина и теперь носило его кожу как безупречный, сияющий костюм.

В его глазах, сияющих фальшивым магическим светом, я видел только отражение собственного страха и бесконечное, ледяное, космических масштабов самолюбование. Я для него был не человеком. Я был зеркалом, в котором он хотел увидеть себя — Великого, Карающего, Справедливого.

— Я сказал: подойди, — повторил он мягче. Слишком мягко. Как убийца в дешевом триллер, держа нож за спиной.

Он протянул руку и взял меня за подбородок. Жестко. Его пальцы, даже без перчатки, были твердыми как камень. Он сдавил мою челюсть, заставляя поднять голову, заставляя смотреть ему в глаза.

— Ты дрожишь, Самсон? — спросил он почти ласково. — Ты боишься?

Я попытался отстраниться, но его хватка была железной.

— Ты думаешь, я купил тебя, чтобы мучить? — продолжил он, наклоняясь к моему уху. — Думаешь, я какой-то банальный садист, получающий удовольствие от криков?

Я молчал. Я не мог говорить — его пальцы впивались в щеки, блокируя челюсть.

— О нет, — он рассмеялся, и этот смех был сухим, как треск ломающейся кости. — Садизм — это удел слабых. Удел маньяков в подворотнях, которые режут шлюх, чтобы почувствовать себя значимыми. Я — Паладин. Я — Воин Света. А Свет не мучает. Свет... очищает.

Он резко разжал пальцы, отшвыривая мое лицо от себя. Это было сделано с такой поспешностью и отвращением, словно он только что осознал, что держит в руках не человека, а осклизлого, раздутого слизня или кусок мяса, кишащий трупными червями.

Валериус тут же схватил полу своего безупречного бархатного камзола и начал яростно вытирать ладонь о ткань. Он тер кожу так, будто хотел содрать ее, лишь бы избавиться от невидимой заразы, которой я его запятнал.

— Ты болен, Самсон, — произнес он, глядя на меня сверху вниз с какой-то клинической, пугающей жалостью. — Ты глубоко, неизлечимо, патологически болен. Твоя душа гниет заживо, и смрад этого разложения отравляет воздух вокруг.

Вот тут-то ледяной холод и прошел по моей спине — не одной волной, а тремя, каждая следующая холоднее предыдущей. Внизу живота что-то оборвалось и ухнуло в бездну. Я обмяк, чувствуя, как колени превращаются в желе.

«Ну всё, приехали, блин, — пронеслось в голове с панической ясностью. — Это финиш. Он не просто ублюдок. Он реально прибацнутый. Наглухо отбитый фанатик».

С каждым разом мне везло на всё более изощренных уродов. Сначала Кроу с его научной этикой вивисектора, теперь этот сияющий психопат с комплексом мессии. Почему мне не попадаются обычные бандиты, которые просто хотят денег?

Мозг, пытаясь защититься от надвигающегося кошмара, судорожно искал выход, цепляясь за привычную логику игр.

«Может, это тест? — мелькнула отчаянная, идиотская надежда. — Скрытый квест на выносливость? Типа "Испытание унижением"? Сейчас раздастся спасительный "бзыньк!", и перед глазами всплывет золотое окно: "Поздравляем! Вы выжили в диалоге с маньяком! Награда: +100 к Силе, +100 к Интеллекту и эпический меч в придачу"?»

Я замер, вслушиваясь в пустоту, молясь всем богам кода и программирования.

Но Система молчала. Гробовая, издевательская тишина. Никаких фанфар. Никаких бонусов. Только на периферии зрения, в углу интерфейса, моя полоска здоровья вдруг начала мерцать — тускло, тревожно, как умирающая лампочка в подвале перед тем, как перегореть окончательно.

— Я вижу это. Я чувствую это. Твоя рука... — он небрежно указал подбородком на мою правую, черную конечность, висящую плетью. — Это не просто травма. Это не результат магии. Это отравление души. Ты впустил в себя Бездну. Ты стал проводником скверны. Ты — ходячая инфекция, которая угрожает всему миру.

Он уставился на мою правую руку. Я чувствовал его дыхание на соих руках. Волоски на шее встали дыбом. Я туже убрал их.

— И знаешь, борятся воины света, когда лекарства не помогают? — прошептал он. — Ее выжигают. Каленым железом.

Валериус резко направил мое лицо к себе и подтащил немного. Его глаза горели фанатичным, безумным огнем. Это был взгляд человека, который придумал себе оправдание для любого зверства и теперь свято верит в свою правоту.

— Я не убил тебя на Арене не потому, что не мог. И не потому, что ты сбежал, как крыса, спрятавшись в трупе. Я позволил тебе уйти. Потому что в тот момент, когда мой меч замер, мне пришло... Откровение.

Он поднял палец к потолку, указывая куда-то в закопченные балки лавки старьевщика.

— Голос Света шепнул мне: «Смерть для него — слишком легкий выход. Смерть — это покой. А он не заслужил покоя. Он должен Искупить».

— Искупить что? — прохрипел я. Мой голос был похож на скрежет ржавой петли, которую не смазывали сто лет. — То, что я выжил? То, что ты не смог меня убить?

Удар был молниеносным. Он ударил не кулаком. Тыльной стороной ладони. Пощечина. Но такая тяжелая, что у меня перед глазами потемнело.

ХРЯСЬ.

Голова мотнулась в сторону. Во рту лопнула кожа, наполнив рот горячей, соленой кровью. Я пошатнулся, едва не упав на колени, но устоял.

[Системное сообщение: Получен урон: 5. Статус: Легкое оглушение.]

Паладин даже не изменился в лице. Он ударил меня так же обыденно, как смахивают назойливую муху с дорогого камзола.

— Не перебивай, грешник, — сказал он спокойно. — Твоя дерзость — это лишь симптом болезни.

Он снова улыбнулся.

— Ты разрушил Печать в Шахтах. Ты открыл врата Некрополя. Ты думаешь, это случайность? Думаешь, ты просто «попал под руку»? Нет. В этом мире, где правят магия и судьба, нет случайностей.

Он наклонился ко мне, глядя прямо в зрачки.

— Твоя черная рука... — он указал на мое увечье, словно прокурор на орудие убийства. — Это не просто травма. Это нить, связывающая тебя с Бездной. Ты — тот самый ржавый гвоздь, который застрял в петлях и не дает захлопнуться вратам в Ад. Пока ты дышишь, пока ты носишь в себе эту скверну, Некрополь будет подниматься. Стены города будут трещать, как сухие кости. Женщины и дети будут умирать в муках. И каждый их крик, каждая капля крови — исключительно твоя вина.

Он нес бред. Рафинированную, собачью чушь. Это понимал даже я, Иномирец. Скорее всего Любой маг-теоретик из Академии, едва взглянув на то место в Шахтах , на пальцах разжевал бы ему физику процесса: Печать рухнула от резонанса. Свет ударил в Тьму, и Печать Света не выдержала. Я был лишь объектом, случайной линзой в оптическом прицеле, а не стрелком. Моя смерть не закроет разлом, так же как убийство петуха не остановит восход солнца.

Но, глядя в его горящие фанатизмом глаза, я осознал страшную вещь. Валериусу плевать на факты. Ему не нужна была скучная, сложная, серая правда. Ему нужна была Легенда. Красивая, трагическая сказка, где он — Спаситель, а я — Дракон, которого нужно принести в жертву на алтаре всеобщего блага, чтобы оправдать собственные ошибки.

Ему нужен был сценарий, в котором он — не просто убийца, сводящий некие счеты. Нет, он — Спаситель. Мессия, совершающий необходимый, тяжкий, кровавый, но священный ритуал. Он строил для себя сцену, где он — герой в белом, а я — магистр Тьмы, которого нужно расчленить во имя добра.

— Чтобы закрыть врата, Самсон, нужно не просто убить тебя, — его голос стал гипнотическим, тягучим. — Нужно очистить твою сущность. Нужно выдавить из тебя тьму, каплю за каплей. Через боль. Через страдание. Через покаяние.

Он посмотрел на свои руки, словно видел на них невидимые стигматы.

— Это тяжкая ноша. Грязная работа. Никто другой не справится. Только я. Только я обладаю достаточной чистотой, чтобы не замараться, потроша твою черную душу. Я возьму этот грех на себя. Ради города. Ради мира.

Он верил в это.

Я смотрел в его пугающие фанатизмом глаза и понимал с ледяным ужасом: он не лицемерит. Он реально в это верит. В его голове не было места сомнениям. Он давно убедил себя, что его садизм — это форма высшего служения. Он построил вокруг своей жажды причинять боль целый величественный храм оправданий, с цветными витражами, органом и хором ангелов, поющих о необходимости страданий. Он не считал себя маньяком, получающим удовольствие от мучений живого существа. В своих глазах он был Спасителем. И это делало его в тысячу раз страшнее любого обычного убийцы.

— На улицу Старых фонарей, — скомандовал он, резко меняя тон с проповеднического на деловой. — Но сначала...

Валериус на секунду задумался, оценивающе скользя взглядом по моему лицу, а затем бросил через плечо, даже не оборачиваясь: — Гимли. Намордник.

Гном в углу дернулся.

Гном, до этого старавшийся слиться с тенью в углу кареты, дернулся, словно его ударили хлыстом. Его широкое, грубое лицо исказила гримаса сомнения. — Босс... — пробурчал он неуверенно, переминаясь с ноги на ногу. Тяжелые сапоги скрипнули по полу. — Это обязательно? Мы же в центре города, средь бела дня. Люди увидят... Это... ну, не по-рыцарски как-то. Тащить человека, как бешеную псину...

— Люди увидят, что я веду опасного зверя, — отрезал Валериус ледяным тоном. — Бешеного пса, который может укусить прохожего и заразить его скверной. Я защищаю их, Гимли. Делай.

Гном подошел ко мне. В его руках был предмет, от вида которого у меня похолодело внутри.

Это был не просто кляп. Это была «Маска Безмолвия» — артефакт, используемый для транспортировки особо опасных колдунов. Конструкция из черной кожи и холодного железа, закрывающая нижнюю часть лица.

— Прости, парень, — шепнул Гимли, накидывая ремни мне на затылок. Его глаза бегали, избегая моего взгляда. — Не дергайся. Там шип. Будет только хуже.

Он затянул ремни.

Щелк.

Железо впилось в скулы. Внутри, на уровне губ, был стальной ограничитель, который разжимал челюсти, а острый шип коснулся языка, угрожая проткнуть его при любой попытке заговорить.

Я не мог закрыть рот полностью, не мог сглотнуть слюну без боли, не мог издать ни звука, кроме жалкого мычания. Я превратился в немого. В вещь. В зверя на поводке.

Валериус осмотрел работу критическим взглядом художника, оценивающего последний мазок.

— Идеально. Теперь ты не сможешь изрыгать свою ложь и скверну на честных граждан. Твой ядовитый язык больше никого не обманет.

Он взял цепь, прикрепленную к ошейнику. Намотал её на руку. Дернул, проверяя на прочность. Моя шея хрустнула, и я вынужден был сделать шаг вперед, чтобы не упасть.

— Пойдем, грешник. Нас ждет долгий путь домой. И очень долгий, обстоятельный разговор в тишине.

* * *

Мы отошли от лавки. Улица Старых Фонарей была полна народу. Слух о том, что сам Паладин Света, герой Валериус, посетил этот убогий квартал старьевщиков, разлетелся быстрее, чем пожар в сухом лесу.

Толпа.

Десятки зевак. Торговки рыбой с красными руками, нищие в лохмотьях, чумазые подмастерья, карманники, притворяющиеся честными гражданами. Они стояли плотной стеной, создавая живой коридор, жадно вытягивая шеи.

Когда появился Валериус, толпа выдохнула единым звуком восхищения.

— А-а-ах...

Он сиял. Буквально. Он активировал свою ауру [Величие Света] на максимум. Его волосы блестели золотом, его улыбка была печальной и мудрой. Он выглядел как икона, сошедшая с фрески.

— Люди Аркхейма! — его голос, усиленный магией [Глас Глашатая], разнесся над улицей, заглушая шум рынка. — Не бойтесь! Зло здесь, но оно сковано!

Он дернул цепь. Резко, жестоко.

Я не удержался на ногах. Споткнулся о камень и упал на колени прямо в грязь, раздирая штаны. Боль прострелила правую руку, но я не мог даже вскрикнуть из-за маски.

Толпа ахнула и отшатнулась, словно я был прокаженным.

— Я поймал его! — провозгласил Валериус, театральным жестом указывая на меня, валяющегося в пыли. — Того, кто призвал беду на наши головы! Того, кто якшался с демонами в Шахтах и открыл путь Некрополю!

Толпа заволновалась. Страх смешался с ненавистью.

— Это он! — закричала какая-то толстая баба в грязном чепце. — Смотрите на его руку! Черная! Дьявольская!

— Убийца! — подхватил кто-то из толпы.

— Еретик!

— Из-за него подорожал хлеб!

— Смерть ему!

В меня полетел камень. Обычный камень, валявшийся тут же под ногами. Он ударил меня в плечо. Тело не чувствовало. Обидно.

Второй камень попал в спину. Третий — гнилое яблоко или помидор — разбилось о мою голову, заливая глаза липким, вонючим соком.

Толпа ненавидела меня. Они не знали меня. Они не знали моего имени. Но они ненавидели. Потому что паладин сказал им, что я — источник их бед. Им нужен был враг, чтобы выплеснуть свой страх перед завтрашним днем. И он дал им врага. Удобного. Беспомощного. Грязного.

— Тише! — Валериус поднял руку, останавливая начинающееся линчевание. Его жест был властным и милосердным одновременно. — Не марайте руки, добрые люди. Его кровь ядовита. Оставьте суд мне. Свет разберется с ним.

Он посмотрел на меня сверху вниз. С бесконечной, фальшивой жалостью.

— Встань, падший. Путь к искуплению долог.

Я поднялся. Пуль осыпалась с моего лица, смешиваясь с соком гнилого фрукта. Маска Безмолвия впивалась в плоть, и струйка крови текла по подбородку.

Я смотрел на эти лица. Искаженные злобой, страхом, фанатизмом. На женщин, которые плевали в мою сторону. На мужчин, которые потрясали кулаками. На детей, которые кидали в меня мусор, подражая взрослым.

И внутри меня, в той самой пустоте, где раньше жила душа, где раньше была надежда на справедливость, что-то шевельнулось.

Это была не обида. Не грусть. Не жалость к себе.

Это был смех. Холодный, черный, беззвучный смех Бездны, который булькал где-то в желудке.

«Смотри на них, — шептал голос в моей голове. Голос моей Черной Руки, голос тех теней, что я видел в шахте. — Смотри на этих овец. Они блеют то, что им велит пастух. Они заслуживают бойни».

Моя правая, черная рука дернулась. Пальцы конвульсивно сжались. Она хотела схватить ближайшего зеваку за горло. Она хотела показать им, что такое настоящий страх. Она хотела вырвать их языки.

Мы шли к карете не долго. Черная, лакированная, похожая на катафалк, с гербом Золотого Солнца на дверце. Лошади били копытами, нервничая от криков.

Кто-то открыл дверь.

— Внутрь, — скомандовал Валериус, пнув меня под зад.

Я залез в полумрак салона. Там пахло дорогой кожей, вином и тем же сладким парфюмом. Паладин сел напротив. Гимли залез на козлы, демонстративно хлопнув дверью — он не желал находиться внутри, участвовать в этом фарсе.

Дверь захлопнулась. Шум толпы отрезало магическим барьером тишины. Словно выключили звук у телевизора.

Мы остались одни. В замкнутом пространстве, где некуда бежать.

Маска героя сползла с лица Валериуса мгновенно, как только нас скрыли тонированные стекла и защитные руны. Улыбка исчезла. Взгляд стал тяжелым, липким. Он откинулся на подушки, вытянул ноги в латных сапогах и посмотрел на меня с нескрываемым, физиологическим удовольствием. Как ребенок, который наконец-то поймал лягушку и достал соломинку.

— Ну что, крысеныш, — прошептал он. — Поговорим?

Карета тронулась. Колеса застучали по брусчатке, увозя нас из торгового квартала в район особняков.

Валериус достал из ящика под сиденьем бутылку вина и два хрустальных бокала. Налил себе. Сделал глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Вино урожая года ..., — заметил он. — Ты такого никогда не пробовал и не попробуешь.

Он покрутил бокал в руке, наблюдая, как красная жидкость оставляет следы на стекле.

— Ты, наверное, думаешь, почему я не убил тебя сразу? — спросил он, глядя сквозь вино на меня. — Почему я трачу время, деньги, силы на такой... мусор? Пять тысяч золотых — это цена боевого скакуна. А я купил тебя.

Я молчал. Маска мешала говорить, да и что я мог ответить? Что он псих?

— Потому что смерть — это забвение, — ответил он сам себе, наслаждаясь монологом. — Смерть — это слишком просто. А мне нужно, чтобы ты помнил.

Он наклонился вперед, и его лицо оказалось в опасной близости от моего.

— Я хочу, чтобы ты помнил Иштар. Каждый день. Каждую минуту.

— Я хочу, чтобы ты помнил тот момент в лесу, когда ты предал ее. Когда ты стоял и смотрел, как гоблин рвет ее плоть.

— Я хочу, чтобы ты чувствовал ту же беспомощность, которую чувствовала она, когда ее жизнь вытекала в грязь.

Его лицо исказилось гримасой боли, которая быстро сменилась яростью.

— Ты украл у меня мою судьбу, Самсон. Я должен был стать величайшим Героем эпохи. С ней. Мы должны были быть легендой. А из-за тебя я стал... ассенизатором. Я вынужден разгребать дерьмо в Шахтах. Я вынужден улыбаться этому жирному борову Варро, чтобы получить финансирование. Я мараюсь в политике, вместо того чтобы сиять в битвах!

Он ударил кулаком по столику. Бокал подпрыгнул.

— Все пошло не так из-за тебя! Ты — ошибка в коде моего мира! Сбой в матрице! И я исправлю эту ошибку. Я разберу тебя на части, Самсон. Я выпотрошу твою душу. Я найду тот гнилой кусок, который делает тебя таким живучим, и раздавлю его пальцами.

Он говорил о себе.

Я слушал его бред, смотрел в его расширенные зрачки и понимал: он говорит не обо мне. Он говорит со своим отражением.

Он ненавидит себя. За слабость. За то, что произошло тогда в лесу. За то, что я — фальшивка, призванная Системой. Но признать это — значит разрушить свой хрустальный мир. Поэтому он проецирует все на меня.

Я — его грех. Я — его живое, дышащее напоминание о том, что он не идеален. Я — свидетель его провала. И пока я жив, он не может спать спокойно. Я — заноза в его сердце.

— Ты думаешь, ты особенный? — продолжал он, упиваясь своей властью, распаляя сам себя. — Думаешь, твоя черная рука делает тебя избранным? Думаешь, Бездна выбрала тебя?

Он протянул руку и коснулся моей правой кисти. Его палец в белой перчатке скользнул по черной, матовой коже.

ПШШШ!

Звук был тихим, как капля воды на утюге. Магия Света так сильно обжигала мою руку.

— Видишь? — прошипел он с торжеством. — Ты даже не человек. Ты Грушник. И я, как Паладин, имею полное право исцелить тебя.

Он улыбнулся. Мечтательно.

— В моем подвале есть отличное место.

— Мы начнем с пальцев. Я буду отрезать их по одному, медленно, фаланга за фалангой, и прижигать раны святой водой. Я хочу посмотреть, как твоя Тьма будет визжать от соприкосновения со Светом.

— Потом мы займемся твоими глазами. Ты слишком много видел, Самсон. Твой взгляд... он мне не нравится. Он грязный. Он слишком...

— А потом... потом я доберусь до твоего сердца. Говорят, если съесть сердце врага, получаешь его силу. Но мне не нужна твоя сила. Мне нужно, чтобы ...

Он увлекся. Он описывал пытки с таким сладострастием. Его щеки раскраснелись. Дыхание стало частым. Это была не ненависть. Это была страсть. Маниакальная, больная страсть наркомана к своей дозе.

Я смотрел на него и чувствовал... скуку?

Да, скуку. И холодное презрение.

Его угрозы больше не пугали. После Некрополя, после червя, после жизни на дне... страх атрофировался.

И холод.

Моя рука, та самая, которую он только что трогал, начала нагреваться. Не от боли. От реакции. Его "Свет" — фальшивый, истеричный, смешанный с безумием — был для Бездны как раздражитель. Как запах еды для голодного зверя.

Тум-тум.

Рука пульсировала. Кости внутри нее вибрировали.

Она хотела схватить его. Прямо сейчас. В этой тесной карете. Сжать его горло. Продавить дорогой мифриловый воротник. Услышать хруст его идеального кадыка. Выдавить его глаза.

Но я сдержался. Рано.

Я связан. На мне ошейник Сайласа (Валериус не снял его, он просто забрал кольцо-ключ, и теперь оно лежало у него в кармане). На мне маска. Руки скованы. Если я нападу сейчас, он убьет меня рефлекторно. Или покалечит так, что я стану овощем.

Нужно ждать. Ждать, пока он расслабится.

В лаборатории. В подвале. Там, где никто не услышит.

Никто не услышит не только мои крики. Но и его.

Глава 25

Локация: Фамильное поместье Мортхольд. Цитадель «Люкс Аэтерна» (Вечный Свет).

Настоящее отчаяние не рождается мгновенно; оно копится, как ядовитая накипь на дне заброшенного котла. В моем прежнем мире оно имело вполне будничные ароматы: запах пыльных папок в офисе, где я просиживал штаны , кислый дух неоплатных счетов, вонь дешевого растворимого кофе и холодный пот перед лицом коллекторов. Но здесь, на пиках Небесных Утесов, отчаяние ослепляет. Оно бьет наотмашь яростным, не знающим пощады сиянием «Вечного Света», выжигая само право на милосердную тень.

Для меня, «Призванного», чьи характеристики едва дотягивают до уровня мешка с картошкой, эта стерильная святость цитадели Мортхольд превратилась в изысканную мясорубку. Я прикован к ледяному алтарю — дефектный катализатор, «Пустота», брошенная к ногам фальшивого бога в сияющих доспехах. Каждый вдох этого разреженного, чистого воздуха режет легкие битым стеклом, а безупречный блеск мрамора ежесекундно напоминает: я — собственность. Дефектная деталь в механизме больного самолюбия паладина. Здесь нет серы и демонического хохота, лишь озон, запах дорогого воска и бесконечный, ослепительно белый кошмар рабства.

* * *

Карета Валериуса, преодолев последний перевал, выкатилась на плато Небесных Утесов. И я ослеп.

Мне показалось, что мы въехали внутрь солнца. Здесь, на высоте, где воздух был разреженным и ледяным, свет был не просто физическим явлением — он был оружием. Он был плотным, агрессивным, всепроникающим.

— Добро пожаловать домой, — промурлыкал Валериус, небрежно поправляя манжету. Он даже не щурился. Для него этот свет был естественной средой обитания.

Я с трудом разлепил воспалённые веки — ресницы слиплись от пыли и засохшей крови. Слёзы мгновенно брызнули из глаз, размывая мир, будто я смотрел через мутное стекло. Передо мной, сквозь клубы пепельного тумана, возвышалась «Люкс Аэтерна» — фамильное гнездо рода Мортхольдов. Это был не замок. Это был монумент безумию и тщеславию, воздвигнутый из мрамора, белого, как вываренные кости ангелов.

Шпили цитадели вонзались в небо, словно иглы, которыми боги тщетно пытались заштопать израненную небесную твердь. Мраморные стены, выложенные из редкого «лунного камня», казались живыми — они дышали светом, но этот свет был холоден, мертв. Он не согревал — он выжигал. В нём отражалась сама душа рода: пустая, гордая, не знающая покаяния.

Но самыми страшными были зеркала. Исполинские, циклопические конструкции из полированного серебра и мифрила, установленные на поворотных механизмах по всему периметру горных пиков. Говорили, что Мортхольды создали их, чтобы ловить солнечные лучи и направлять их вглубь своих залов — туда, где свет не имел права быть. Но с годами зеркала начали жить собственной жизнью. Они больше не отражали небо, а разглядывали его, как хищник разглядывает добычу.

Ветер, дующий между скал, подхватывал их стонущий металлический шёпот, превращая его в заклинание. Шестерёнки глубоко в недрах горы отзывались низким гулом, будто сердце спящего великана. Я понял: зеркала тянули свет не к стенам — а под землю, туда, где, по слухам, спит прародитель рода. И, глядя, как ослепительный луч медленно скользит меж шпилей, я почувствовал, что «Люкс Аэтерна» не просто проснулась. Она призывает.

— Солнце здесь не заходит никогда, — пояснил Валериус с гордостью мессии, показывающего гостям рай. Он говорил, как человек, давно забывший, как звучит собственный смех. — Мои предки ненавидели тьму. Они считали, что в тени рождается грех. Поэтому они уничтожили тени.

Он не врал. На всей цитадели не было ни одного тёмного пятна. Свет падал со всех сторон одновременно, создавая ту невозможную геометрию, которая вывихивает рассудок. Даже под каретой, под подошвами туфель, под ногтями гвоздями светился мрамор, источая изнутри холодный, безжалостный свет.

Я знал, откуда берется это внутреннее свечение. Я читал где-то уже хроники или слышал сплетни от клиентов в Аркхейме. Глубоко внизу, под этим великолепием, в казематах, вырубленных прямо в вечной мерзлоте ледяной скалы, лежали те, кто платил за этот вечный день. Мано-Генераторы. Преступники, еретики, пленные монстры. Их жизненная сила выкачивалась сложными насосами, преобразовывалась в свет. Мортхольды буквально ходили по головам тех, кого они убивали.

— Красиво, правда? — спросил Валериус, когда лакеи в белоснежных ливреях открыли дверцу. Их рты были вышиты золотыми нитями — так, чтобы они не могли нарушить тишину болтовней.

— Ослепительно, — прохрипел я. Маска Безмолвия всё ещё впивалась шипами в скулы, превращая речь в невнятное мычание. Но сарказм был понятен даже в телодвижениях. — Как в операционной перед лоботомией. Как в раю для каннибалов.

Меня грубо вытащили наружу. Гимли, который всю дорогу молчал, стараясь не встречаться взглядом, теперь суетливо проверял мои оковы, будто в них могла скрываться спасительная лазейка.

— Ведите его в «Зал Очищения», — бросил Валериус встречающему нас мажордому — высокому, сухому старику, похожему на ожившую мумию в парике. — И подготовьте инструменты. Те, что из иридиевого сплава. Обычная сталь может... не выдержать его сопротивления.

Меня не бросили в темницу. О нет. Темница — это слишком банально, слишком пошло для такого эстета. Меня потащили через парадный вход, мимо статуй великих паладинов прошлого, мимо фонтанов, в которых плескалась не вода, а жидкий свет.

Мы спустились на уровень ниже главного холла. Воздух стал холоднее. Светлее.

Двери распахнулись, и меня втолкнули в помещение, которое больше напоминало храм, чем пыточную камеру. Высокие своды уходили в неопределённость, безупречно белая плитка, стоки в полу, прикрытые ажурными золотыми решетками. В центре — массивный стол-алтарь из цельного куска холодного голубого камня, на котором были выгравированы рунические формулы такой сложности, что мозг отказывался их осмыслять.

Пахло здесь не кровью и страхом, как в Яме. Здесь воняло стерильностью. Едким щелочным мылом, медицинским спиртом, дорогими благовониями — сандалом и миррой, от приторной сладости которых тошнило и во рту собирались дёсна, и в горле защипывало.

— Оставьте нас, — Валериус лениво махнул рукой, снимая плащ и бросая его на руки подбежавшему слуге.

— Но, милорд... — начал было Гимли.

— Вон, — сказал Паладин, и его голос не повысился ни на децибел, но в нём звучал звон гильотины, упирающейся в шею. — Игнис, Селеста — идите в купальни. Приведите себя в порядок. Вы выглядите утомленными от дороги.

Селеста, моя несостоявшаяся убийца, бросила на меня взгляд, в котором читалось разочарование. Но спорить не стала. Она поклонилась и вышла, шурша шелками. Игнис, чьи волосы всё еще источали едва уловимый запах гари после моей «ловушки» в шахтах, лишь презрительно хмыкнула, но подчинилась.

Двери закрылись. Звуконепроницаемые створки отсекли нас от остального мира. Мы остались наедине — я, скованный цепями, и он, сияющий в собственном золотом блеске.

Валериус подошел к стеклянному шкафу у стены. Там, на бархатных подставках, лежали инструменты. Скальпели, пилы, щипцы, расширители. Они блестели так ярко, что казались сделанными из света.

— Ты думал, я буду бить тебя плетью, как это делал тот жалкий лавочник...? — спросил он, не оборачиваясь. Он выбирал инструмент с тщательностью дирижера, выбирающего палочку. — Сайлас — ремесленник. Тограш. Он заботился о сохранности товара, потому что хотел его перепродать.

Он повернулся ко мне. В его руках был длинный, тонкий зонд, сверкающий, как волос ангела.

— Меня не волнует сохранность твоей оболочки, Самсон. Оболочка — это грязь. Меня волнует её чистота. И я вычищу тебя до самого конца.

Он нажал на скрытую панель в стене. Часть мраморной кладки отъехала в сторону, и из ниши вышли двое.

Это были не палачи. На них были длинные, белоснежные рясы, расшитые серебром. Лица закрывали гладкие маски из полированного металла, лишенные ртов и глазниц — только гладкая, зеркальная поверхность.

Жрецы-молчальники. Каста «Искупителей». Те, кто забирает грехи через боль. В их руках были дымящиеся чаши.

— Ммм... — я попытался дернуться, но браслеты были привинчены к камню намертво. Шип «Маски Безмолвия» вошел глубже в язык, и рот наполнился теплой, соленой влагой крови.

— Тише, грешник, — ласково, почти с отеческой заботой произнес Валериус, подходя к столу. — Не трать силы на крики. Они тебе понадобятся, чтобы не сойти с ума. Мы начнем с самого очевидного. С очага инфекции. С твоей Тьмы.

Он кивнул на мою правую руку.

Жрецы подошли ко мне. Их движения были плавными, синхронными, лишенными эмоций. Они освободили мою правую руку — ту самую, черную, искалеченную, пульсирующую Бездной — от наручников. Но свободы я не получил.

Ее тут же зажали в специальные тиски у самого плеча, фиксируя намертво. Один из жрецов подкатил к столу небольшую жаровню, на которой стоял глубокий чан с золотистой, яростно бурлящей жидкостью.

Это был не свинец. Это был не кипящий сок костей. От жидкости исходил не ожогово-горячий жар — от неё исходил свет. Слепящий, чистый, абсолютный.

— Знаешь, что это? — Валериус заглянул в чан, вдыхая пар, будто это было дорогое вино. — Это концентрированный отвар «Слёз Матери». Высший алхимический артефакт, настоянный на святой воде из Источника Первородства — того самого места, где боги впервые закрыли свои глаза и заплакали, осознав, что создали неправильно.

Он улыбнулся.

— Оно восстанавливает ткани. Уничтожает любые вирусы, проклятия и некротические поражения. Выжигает всё, что не принадлежит Свету. Для праведника окунуть руку в этот чан — всё равно что опустить её в прохладный горный ручей. Благодать. Исцеление. Слёзы благодарности.

Его лицо исказилось в неистовом предчувствии.

— Но для тебя, Самсон... Для существа, чья плоть срослась с Тьмой... Это будет немного неприятно.

Он кивнул жрецам.

— Приступайте. Крещение начинается.

Они схватили мою черную кисть и медленно, неумолимо начали опускать её в кипящий свет.

В тот момент, когда кончики пальцев коснулись жидкости, мир перестал существовать.

Есть вещи, которые человеческий мозг отказывается классифицировать как «боль», потому что это слово слишком слабое, слишком банальное. Это был не ожог. Ожог — это было бы милосердием.

Это была аннигиляция.

Представьте: с вашей руки заживо сдирают кожу наждачной бумагой, пока вы смотрите. Одновременно в мышцы впрыскивают жидкую кислоту. В костный мозг закачивают расплавленное стекло под давлением. А потом берут каждый нервный импульс и прокручивают его через самый острый нож в мире, туда и обратно.

Умножьте это на бесконечность.

Я заорал.

Я кричал так, как кричат в седьмом кругу ада, когда их пережевывает сам Сатана. Маска превращала мой крик в жалкое, утробное бульканье, в звук, который не должен издавать ничто живое. Моё тело выгнулось дугой, вся мускулатура свелась в такую судорогу, что я услышал, как трещат сухожилия, как снаружи, так и внутри.

В чане закипела настоящая война.

Жидкость почернела, повалил едкий, черный дым, пахнущий паленой резиной и озоном. Моя рука не просто горела — она сражалась.

Бездна внутри неё, та самая «ошибка», которую я подцепил при падении Некрополя, взбунтовалась. Она не хотела уходить. Она вгрызалась в мою плоть, защищая свою территорию.

Сквозь мутную пелену слез и боли я видел, как кожа на моей руке лопается, чернеет и отслаивается лоскутами, обнажая красное, дымящееся мясо. Но тут же, под воздействием мощнейшей регенерации «Слез Матери», ткани начинали срастаться обратно. Мышцы восстанавливались, кожа нарастала... чтобы через секунду снова сгореть в адском пламени исцеления.

Смерть-Жизнь-Смерть-Жизнь.

Цикл, который мозг не предназначен для восприятия.

[Внимание! Критическая ...!] [Статус: Священный Ожог] [Входящий урон: 500 ед./сек... Регенерация: 499 ед./сек...] [Здоровье: 5/100... 50/100... 3/100... ]

Интерфейс перед глазами сошел с ума. Полоска ХП металась как кардиограмма при инфаркте. Вверх-вниз. Жизнь-смерть. Система не знала, убивать меня или лечить, потому что Валериус, в своем садистском гении, делал и то и другое одновременно.

— Смотри, как она сопротивляется! — голос Валериуса пробился сквозь пелену боли. Он наклонился так близко, что я чувствовал его дыхание на своем потном лбу. — Удивительно! Твоя Тьма не хочет уходить. Она вцепилась в твои кости, как клещ.

Он смотрел на чан, где бурлила черная пена, с восторгом ученого.

— Но мы будем настойчивы, Самсон. Свет терпелив. Свет терпеть может тысячу лет.

Это длилось... не знаю. Секунды? Часы? Время растянулось, став липкой, бесконечной петлёй, в которой я умирал и воскресал каждую долю секунды.

Я забыл, почему я кричу.

Я забыл своё имя.

Я забыл, что я когда-то был человеком по имени Самсон, менеджер, испуганный парень. Призыв. Система.

В какой-то момент мне показалось, что я вижу Олега — того уродца в банке из лавки Сайласа. Он плавал в воздухе рядом со мной и сочувственно кивал щупальцами. «Терпи, — булькал он. — Терпи, брат. Это просто мясо».

Когда жрецы наконец вытащили мою руку из чана, жидкость в нем превратилась в черную, зловонную жижу.

Моя рука дымилась. Она была красной, воспаленной, лишенной кожи... но она все еще была черной.

Тьма не уходила. Она отступала? Нет. Она просто спускалась глубже. Она впивалась в кости. Она входила в костный мозг. Она прятала себя от света.

Я висел на оковах, тяжело, хрипло дыша. Пот заливал глаза. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас сломаются изнутри.

— Упрямый паразит, — разочарованно вздохнул Паладин, промокая лоб надушенным платком. — Очень глубокое проникновение скверны. Что ж... терапевтические ванны не помогли.

Он повернулся к двери.

— Гимли! Неси «Перчатку Искупления».

Дверь отворилась, и вошел гном. Он нес бархатную подушку, на которой лежало нечто, похожее на часть латного доспеха. Это была массивная наручь, выкованная из белого золота и метеоритного железа. Она была прекрасна — тонкая гравировка, инкрустация бриллиантами.

Но я увидел её изнанку. Внутренняя сторона перчатки была усеяна сотнями тончайших игл и рунических лезвий.

Гимли посмотрел на меня. В его маленьких глазках под кустистыми бровями я искал хоть каплю жалости. Но там было пусто. Гном отвел взгляд. Он сломался. Он был соучастником, и он знал это. Его совесть замолчала, задавленная авторитетом хозяина.

— Знаешь, что это? — спросил Валериус, беря артефакт. Он погладил холодный металл. — Эта часть доспеха принадлежала Святому Себастьяну Мученику. Легендарная вещь. Ранг: Божественный.

Он поглаживал холодный металл, как ласкал бы любовницу.

— Её свойство уникально. Она не защищает тело. Она... перекраивает его. Её механизм прост: испепеляет плоть носителя святым огнём до самого основания, выжигая грех на базовом уровне. А затем — вливает ману Света, чтобы мгновенно восстановить ткань.

Он улыбнулся — светло, радостно.

— Цикл занимает ровно десять секунд. Девять секунд смерти. Одна секунда жизни. И так по кругу. Пока грешник не покается. Или скверна не отступит.

Он встал передо мной.

— Угадай, что произойдёт с тобой?

Жрецы перехватили мою изуродованную, дымящуюся руку. Они с усилием, игнорируя мои судорожные попытки вырваться, натянули золотую перчатку до самого локтя.

Иглы вошли в мясо. Лезвия сомкнулись на кости.

ЩЕЛК.

Механизм заперся.

— Помолимся, — прошептал Валериус и положил ладонь на активационный кристалл перчатки.

ВСПЫШКА. БЕЛАЯ. АБСОЛЮТНАЯ.

Если ванна была адом, то это было небытие.

Боль от «Слез Матери» показалась мне нежным поцелуем по сравнению с тем, что началось сейчас.

Перчатка раскалилась до температуры ядра звезды. Я не закричал — у меня не хватило воздуха. Я почувствовал, как мои нервы просто испаряются. Плоть превращается в плазму. Кости осыпаются пеплом.

Моя рука перестала существовать. На мгновение я ощутил пугающую, абсолютную легкость.

Девять секунд. Раз... два... три...

Я висел в белой пустоте боли.

...восемь... девять.

УДАР.

Мана Света, густая, как ртуть, хлынула в пустоту внутри перчатки. Это было похоже на удар молнии. Тело выгнулось дугой. Клетки делились с безумной скоростью. Кости срастались со щелчком, сухожилия сплетались, кожа натягивалась.

За одну секунду моя рука выросла заново. Целая. Здоровая. И невероятно чувствительная к боли, потому что нервные окончания были новыми и оголенными.

И всё началось сначала.

Испепеление. (Ш-ш-ш-ах!) Восстановление. (Хруст!) Испепеление. Восстановление.

[Цикл 1: Завершен] [Цикл 2: Инициация...] [Цикл 5: Повреждение рассудка 15%...]

Валериус не отрывал руки от перчатки. Он закрыл глаза, запрокинул голову, и на его лице застыло выражение глубочайшего, почти оргазмического умиротворения. Он питался моей агонией. Он чувствовал каждый мой нервный импульс через магическую связь артефакта. Он не просто пытал меня — он совершал мессу. Для него это было слияние с божественным.

Я бился в путах, как рыба на льду. Мои глаза закатились, изо рта шла розовая пена.

[Цикл 12...] [Цикл 20...]

Моё сознание начало расслаиваться. Человеческий разум не рассчитан на такое. Предохранители выгорали один за другим. Самсон-человек, менеджер, испуганный парень — он умер где-то на пятом цикле. Он сжался в точку и исчез.

Но осталось что-то другое.

Та самая часть меня. Null. Пустота. «Ошибка».

Я провалился внутрь себя. В темноту своего разума. И там, в этой спасительной черноте, где не было ни света, ни боли, я вдруг услышал... чавканье.

Гулкое, ритмичное, жадное.

Это был не звук. Это было ощущение. Моя Пустота... она ела.

«Смотри на него», — прошелестел голос внутри меня. Голос, похожий на шорох песка в склепе. — «Он идиот. Он думает, что выжигает нас. Но Свет... Свет — это энергия. Чистая. Вкусная».

Я замер (ментально, потому что тело больше не слушалось).

Я прислушался к своей руке. Там, под золотой оболочкой артефакта, происходило нечто странное.

В реальности моя рука сгорала и восстанавливалась. Но на метафизическом уровне, на уровне механики Системы, происходил сбой.

[Статус цели: Null (Пустота)] [Реакция: Поглощение...] [Ошибка... Расширение обьема...]

Боже.

Валериус не вытравливал Тьму.

Он кормил её.

Он сам, своими святыми руками, своими идеальными, выдрессированными на боль руками, заливал в резервуар самое дорогое топливо в этом мире — чистую, дистиллированную, энергию Света.

[Прогресс синхронизации с Бездной: 15%... 16%... 17%...]

Моя ненависть перестала быть горячей. Она перестала быть истеричной. Она кристаллизовалась. Она стала холодной, твердой и острой, как обсидиановый нож.

Я перестал мысленно молить о смерти. Я перестал звать маму. Я начал считать.

Цикл 35. Испепеление. (Я запомню этот запах, Валериус). Цикл 36. Регенерация. (Твои красивые зубы будут крошиться так же легко, как мои кости). Цикл 37. Испепеление. (Твои Валькирии... я заставлю их пожалеть.Они будут выть).

В какой-то момент, спустя часы, Валериус открыл глаза. Его лоб был покрыт крупными каплями пота. Руки дрожали. Сияние его ауры заметно потускнело — артефакт жрал его собственную ману, чтобы поддерживать цикл.

Он выглядел истощенным, как любовник после бурной ночи.

— Достаточно... на сегодня, — выдохнул он, убирая руку с кристалла.

Перчатка погасла. Щелкнули замки.

Жрецы стянули «Перчатку Искупления» с моей руки. Она с лязгом упала на стол.

Моя рука упала следом. Она была... целой. Кожа была розовой, нежной, как у младенца. Ни шрамов, ни черноты. Идеальная, чистая конечность.

Валериус торжествующе улыбнулся, глядя на результат.

— Видишь? — прошептал он, гладя меня по мокрым от пота волосам. — Свет работает. Тьма отступила. Ты чист, Самсон. Почти чист.

Он не видел.

Его «Истинное Зрение» было ослеплено собственным сиянием. Он видел поверхность. Розовую кожу.

Но я чувствовал.

Под этой тонкой, розовой пленкой новой кожи... там не было костей. Там не было мяса. Там была плотная, сжатая до предела, пульсирующая Тьма. Она больше не была просто пятном. Она стала структурой.

Чернота поднялась выше. Теперь я чувствовал этот ледяной холод не только в кисти, но и в предплечье, до самого локтя. Я не чувствовал боли в руке. Я чувствовал в ней Силу. Чужую, голодную, злую силу.

Валериус вытер руки полотенцем, которое тут же поднес верный жрец.

— Уведите его, — приказал он вошедшим гвардейцам. Голос его был слабым, уставшим. — В Яму. В нижний сектор. И дайте ему воды. И еды.

Он посмотрел на меня с извращенной заботой. Его взгляд был ласков. Почти нежен.

— Я не хочу, чтобы мой пациент умер от истощения до того, как мы закончим исцеление. Завтра мы продолжим. У нас еще много работы с твоими ногами. И с глазами.

Он улыбнулся.

Его улыбка была ужасна, потому что в ней не было ничего дурного. Это была улыбка доктора, который заботится о пациенте.

Меня отстегнули. Я рухнул на пол, потому что ноги не держали. Пришедшие гвардейцы подхватили меня под руки и поволокли прочь из белого зала.

Мы спускались всё ниже. И ниже. И ниже.

Воздух становился холоднее. Светлее. Запах менялся — от благовоний к чему-то более болотному, зловещему.

В конце концов мы прошли через железные двери, украшенные рунами.

Но теперь тьма не пугала меня. Я сам был тьмой.

Меня швырнули в каменный мешок где-то в основании скалы. Здесь было холодно и сыро. Капала вода.

Я лежал на гнилой соломе, глядя в потолок. Моя «исцелённая» правая рука слабо светилась в этой темноте — но не светом, а его противоположностью. Фиолетовым ореолом, который искажал пространство вокруг себя, как горячий воздух над летним асфальтом.

Я с большим трудом сел, опираясь левой рукой на холодный камень.

Медленно подполз к стене.

Это был грубый, необработанный гранит — фундамент всей цитадели, кость горы, камень, который видел рождение континентов.

Я прижал к камню свою правую ладонь. Ту самую, розовую и нежную, как кожа ребёнка.

— Ну давай... — прошептал я разбитыми губами. Маску с меня сняли, когда я захлебнулся в пыточной, и теперь я мог говорить. Мой голос звучал странно — низко, резонируя в груди. — Давай показывай, что ты можешь, малышка.

Глава 26

Я был в предвкушении. Настоящем, зудящем, электрическом предвкушении, которое обычно испытываешь перед открытием редкого лутбокса с шансом выпадения 0.01% или получением годовой премии, которая должна перекрыть все долги. Мои страдания обязательно должны были окупиться. Если эта проклятая Система — действительно механизм вселенского баланса, а не генератор случайных чисел, настроенный садистом, то за вчерашний филиал ада в моей правой руке она обязана была выдать мне ядерную боеголовку. Или, хотя бы, пассивку на аннигиляцию всего, что носит белые плащи и пахнет лавандой, в радиусе километра.

Я вызвал интерфейс. Сердце колотилось где-то в районе кадыка, мешая глотать соленую, вязкую слюну.

«Ну же, тварь... Дай мне силу. Дай мне повод рассмеяться в лицо этому сияющему ублюдку, когда он придет меня добивать».

Окно развернулось с ленивым звуком, похожим на скрежет ржавой петли.

[Получен новый навык: Маскировка (Ранг: F / Ур. 1).]

Я замер. Моргнул. Перечитал еще раз, надеясь, что кровавая пелена в глазах исказила текст. Но нет. Строчки висели в воздухе, издевательски четкие, несмотря на то, что у меня двоилось в глазах от боли.

— Маскировка? — мой голос прозвучал в тишине каменного мешка как треск сухой ветки под сапогом палача. Хриплый, сломленный, недоумевающий. — Вы серьезно?

Я ожидал стать ассасином. Невидимым жнецом. Безмолвным убийцей, который проходит сквозь стены, игнорируя физику, и оставляет за собой горы трупов. Я уже рисовал в воображении сладкие картины: я вхожу в спальню Валериуса, пока он любуется собой в зеркало, и моя рука сжимает его горло прежде, чем он успеет призвать свой драгоценный Свет. Я видел, как рушатся стены этой проклятой цитадели, обращаясь в прах от одного моего прикосновения. Я ждал «Удар Бездны», «Копье Тьмы» или хотя бы «Взрыв Трупа».

«Так, стопэ, — подумал я, — может, это не так уж плохо? Может, из этого ещё можно что‑то выжать». Я мысленно щёлкнул: Маскировка. Всё, что произошло — моя рука почернела "назад".

Какое разочарование. Тотальное, густое, как прогорклое машинное масло, горькое, как слёзы старого крокодила. Рука приобрела только один навык, и этот навык был… бесполезным.

Это значило, что я мог гонять Тьму из костей на кожу и обратно, как чернильное пятно по промокашке. С точки зрения геймдизайна это было жалко. Это был «скин» для персонажа, который даже не даёт бонусов к статам. Для существа, через которое только что прогнали божественный огнемёт, один пассивно‑активный визуальный трюк выглядел как плевок в самую душу. Система не дала мне клыков. Она дала мне обертку.

Я сидел в своей дыре, прислонившись спиной к холодному, влажному камню, который вытягивал остатки тепла из тела, и смотрел на собственную ладонь. Сейчас она выглядела человеческой. Розовой, слабой, покрытой грязью и ссадинами, чуть дрожащей от пережитого шока. Никакой черноты. Никакого ужаса. Просто рука замученного пленника.

И лишь в самой глубине, если присмотреться до рези в глазах, под ногтевыми пластинами мерцало едва заметное фиолетовое свечение — как если бы под кожей кто-то вращал медленный, ленивый градиент северного сияния. Тьма спала там. Спрятанная.

— Ладно, малышка, — прошептал я, обращаясь к своей руке как к капризной любовнице, которая только что разбила мою любимую машину, но которую я всё равно не могу бросить. — Давай посмотрим, ради чего я только что жарился на божественном гриле. Пора показать этому миру фокус.

[Активирован навык: Маскировка (ур. 1).]

Я сделал это прежде, чем успел подумать о последствиях. Не рассчитал усилие — просто пожелал. Это было похоже на то, как если бы я вывернул руку наизнанку, но без физического движения. Просто — щёлк, и реальность решила, что внутреннее должно стать внешним.

Ощущение было мерзким. Будто под кожей зашевелились тысячи червей. По эпидермису поползли тени. Нет, не тени — трещины. Тёмные прожилки, как у больного, пораженного некротическим грибком мрамора, но живые и голодные. Они расползались от запястья к пальцам, заполняя собой каждую пору, каждую складку, каждую линию жизни, стирая её напрочь. Как если бы кто-то наливал чёрные чернила в прозрачный сосуд под огромным давлением.

Через три секунды вместо розовой человеческой руки у меня снова была черная конечность. Та самая. Только теперь она выглядела более... собранной. Концентрированной. Тьма больше не «фонила» во все стороны хаотичными волнами, выдавая моё присутствие за милю, — она сжалась, вцепилась в плоть, создавая иллюзию перчатки из матового обсидиана.

Я подождал, пока сердце немного успокоится. Вернул навык обратно. Щёлк. Трещины нехотя втянулись внутрь, кожа посветлела, возвращаясь к условно-человеческому виду.

[ Навык писсивный: Маскировка (ур. 1): активна/деактивна.][Затраты маны: 0.]

— Офигеть, — я не удержался от тяжелого, желчного сарказма, который эхом отразился от стен. — Теперь я официально могу работать мимом в цирке для мертвецов. Валериус точно умрет... от смеха, когда поймет, что я потратил его «священные» усилия на смену имиджа. «Смотрите, Ваша Светлость, я умею менять цвет! Не убивайте меня, я пригожусь как хамелеон!»

Я решил проверить, не скрывается ли под этой оберткой что-то еще. Вдруг там есть скрытый атрибут?

Вскочил на ноги, пошатываясь от слабости. Голова кружилась, но злость держала меня вертикально. Я подошел к стене. Грубый, влажный известняк. — Сдохни, камень! — выкрикнул я и с размаху впечатал черную кисть в стену.

БАМ.

Результат? Оглушительная, искрящаяся боль в суставах, от которой я взвыл сквозь стиснутые зубы. Ни одной царапины на камне. Маскировка не добавляла веса. Она не добавляла плотности. Она просто меняла цвет. Я ударил стену розовой рукой — больно. Ударил черной — больно вдвойне, потому что разочарование жгло сильнее переломов. Я был всё тем же слабаком с силой «3».

Я попробовал снова — теперь с «включенным» голодом, который я чувствовал вчера, когда касался стены в другом зале. Я прижал черную ладонь к камню и сосредоточился. — Жри! — приказал я руке, впиваясь пальцами в неровности. — Ну же! Ты же жрала свет! Жри камень!

ПШИК.

Я со злостью пнул солому, подняв в воздух облако пыли и трухи. Система, как всегда, была предельно вежлива в своем желании послать меня подальше. Она выдала мне кисточку и краску, когда мне нужен был меч. И заперла в клетке, где даже стены сочились светом Мортхольдов, как язвы — гноем. Это был не яд, но я уже жаждал атрибута Тьмы, чтобы обратить их святость в пепел.

— Ну, хоть маскарад устроили, — пробормотал я, усаживаясь обратно в угол и обхватывая колени руками, как изголодавшийся нищий, молящий о подаянии у холодных богов. — Спасибо и на этом, о щедрая повелительница судеб.

Моя ирония была единственным щитом, который Валериус не мог пробить мечом Света. Пока что. Тело ныло, как старая рана перед бурей. В каждой клетке вибрировало послевкусие вчерашнего божественного электрошока — сладковатое, липкое, словно я вдыхал пар от кипящей плоти грешников. Мозг судорожно пытался пересчитать, сколько раз я умер и воскрес за вчерашний день, но цифры путались, рассыпались в белый пепел боли, оставляя после себя пустоту, глубже которой была только Бездна. Я был пуст. Я хотел пить. Я хотел сдохнуть.

Потом пришли проведать.

Сначала я услышал шаги. В этом подземелье звук путешествовал странно: глох в сырых стенах, резонировал в полу, возвращался эхом не оттуда, откуда должен был. Но эти шаги я бы узнал из тысячи. В них не было маршевой четкости паладинов или ленивого шарпанья мажордомов. Они были тяжелыми, короткими, но в них не было уверенности. В них было напряжение человека, который несет на плечах гору чужих грехов и постоянно оглядывается, боясь, что гора вот-вот его раздавит.

Дверь моей камеры заскрежетала — протяжный, зубодробительный визг металла по древнему камню, от которого сводило челюсти и по хребту бежали ледяные мурашки, словно пальцы мертвеца. В узкую щель хлынул свет коридорных кристаллов — тусклый, болотный, пропитанный сыростью вечной мерзлоты, но после абсолютной тьмы бездны он ударил в глаза, как вспышка сверхновой, рвущая завесу ночи.

В проёме возник Гимли.

Он выглядел… проклятым. Если я походил на оживший труп, истерзанный кнутом Света, то гном казался тем, кто препарировал такие трупы всю ночь напролёт в недрах забытого склепа, а теперь не мог отмыть руки от смрада формальдегида и гниющих грехов. Под глазами зияли глубокие чёрные провалы — бездонные колодцы, в которых можно было утопить последнюю надежду. Кожа его приобрела сероватый оттенок погребального савана, рыжие усы поникли, словно обугленные пламенем раскаяния. Взгляд был пустым, выжженным, но в этой пустоте медленно колыхался вязкий, как некротическая смола, слой вины — густой, липкий, готовый вот-вот стечь наружу.

За его спиной маячили двое гвардейцев в белых доспехах. Гвардейцы-скелеты. Я так их окрестил в мыслях — идеально вычищенные, безликие големы из плоти и стали, лишённые даже искры собственной воли. Они стояли, как живые подставки для фамильной брони Мортхольдов, их лица под шлемами были пустыми масками, а глаза — мёртвыми линзами, отражающими лишь волю Света.

— Как пациент? — спросил один из них, и его голос, искаженный шлемом, прозвучал как скрежет ржавой пилы. Без интереса. Просто по протоколу.

— Дышит, — буркнул Гимли, не глядя на них. — А значит, всё идет по великому плану милорда.

Гном зашёл внутрь. Дверь закрылась, решётка между нами и охраной опустилась. Мы остались в относительном уединении, если не считать двух пар глаз, сверлящих нас через щели забрал. Гимли подошёл ближе, шаркая сапогами по влажному камню. У него в руках был поднос. На нем — глиняная кружка и миска с чем‑то серым, напоминающим клейстер. И мой личный «бонус» — маленький железный кран с рунами, дозатор воды.

— Обед, — буркнул он, ставя поднос на солому. — И... анализ твоего состояния.

— Анализ чего? — прохрипел я, пытаясь сесть ровнее, хотя позвоночник скрипел, словно состоял из осколков древнего витража, истёртого песками забытых эпох. — Качества ваших нектара забвения или того, насколько громко я буду выть, когда белый клинок Света снова коснётся моих костей?

Гимли вздрогнул, будто я ткнул его раскалённым вертелом. Его широкие плечи напряглись, как канаты корабля перед штормом. Он посмотрел на меня с тоскливой, адской злостью — взглядом загнанного зверя, чья душа разрывается между долгом и Бездной.

— Не шути так, парень. Здесь звук смеха звучит как заклинание ереси, вырванное из гримуара демонов. Твой юмор здесь протухнет быстрее, чем гниющая плоть падальщиков в болотах Нечести.

Он присел на корточки, оказавшись со мной на одном уровне, словно равный с равным перед лицом неизбежного. Мы молча смотрели друг на друга. Я видел, как его пальцы нервно теребят край потёртой кожаной куртки, пропитанной запахом кузнечного дыма и чужой крови. Гном явно хотел что-то сказать, но слова застревали в его густой бороде, словно проклятые руны, не желающие срываться с языка.

— Тебя прислали проверить, не отвалились ли у меня рога? — спросил я, первым нарушая тишину, густую, как туман над могилами.

— Меня прислали убедиться, что ты доживёшь до завтра, — честно ответил он, голос его прогремел, как камни в бездонной пропасти. — Паладин приказал дать тебе двойную порцию эликсира воскрешения. С… ингредиентами из глубин.

— С ингредиентами, чтобы я не терял сознание от боли слишком быстро? — я ухмыльнулся, и эта ухмылка причинила мне почти физическую боль, разрывая потрескавшиеся губы, как пергамент под когтями гарпии. — Заботливый у тебя хозяин, Гимли. Прямо архиепископ милосердия, пекущийся о стаде, которое сам же ведёт на заклание.

— Он… — Гимли замялся, его взгляд метнулся к решётке, где застыли гвардейцы, неподвижные, как статуи из белого мрамора, отлитые в недрах ледяного ада. — Он искренне верит, что выжигает в тебе Тьму. Считает это актом высшего искупления, посланного самим Светом. После каждого сеанса он падает на колени в часовне и молится до рассвета.

— А ты? — я подался вперёд, превозмогаряя слабость, которая текла по венам, как яд василиска. Цепи звякнули, издав жалобный звон, как погребальный колокол. — Ты тоже считаешь это божественной милостью, когда помогаешь ему ковать мои кости на наковальне его праведности? Или твоя совесть просто ушла в вечный заточение в самых чёрных глубинах твоей души?

Гном долго молчал. Слышно было только, как капает вода где-то в недрах стены. Кап. Кап. Как песочные часы, отсчитывающие последние мгновения до Армагеддона. Потом он тяжело вздохнул, грудь его вздымалась, как кузнечные меха, и сел прямо на грязный пол, не заботясь о чистоте своей куртки, поглощённой тенями подземелья.

— Я верю, что я в долгах по самые рога, Самсон. И что моя семья живёт в домике, окружённом рунным кругом благословения Мортхольдов. Если я завтра перестану нести подносы в этот храм мучений, круг поблекнет. А потом… потом к ним придут тени из Бездны — кредиторы с клинками вместо пальцев, бандиты, чьи глаза горят адским пламенем, или просто… вечный холод, который крадёт дыхание у детей по ночам.

Он говорил это ровным, сухим голосом, словно читал условия кредитного договора под 800% годовых. Никакой драмы. Просто бухгалтерия выживания. — Так что да, я соучастник. И я с этим живу. Ты — не первый, парень. Но ты первый, кто...

— Кто не сдох в первый час презрения к плоти? — подсказал я саркастически, чувствуя, как слова царапают горло, словно осколки витража святого, разбитого демоническим когтем.

— Паладин ликует, — добавил Гимли тише, почти шёпотом, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовал запах железа и страха, исходящий от его дыхания. — Жрецы в ужасе. Система фиксирует аномалию Бездны, но не выдаёт ошибку. Она молчит. А когда Система молчит — это значит, что рождается нечто, не виданное ею со времён падения первых звёзд. Или нечто, что она боится назвать своим истинным именем, дабы не пробудить древние ужасы, дремлющие в её коде.

Он посмотрел на мою правую ладонь. Она была в режиме «Человек», розовая и грязная. — Я видел твою руку вчера. После такого воздействия Света там должна была остаться обугленная кость. А у тебя... кожа как у младенца. Это не регенерация, парень. Это поглощение. Ты... ты ведь не всё ему сказал?

Гимли осторожно, почти боязливо, потянулся к моей руке. Я инстинктивно сжал кулак, чувствуя, как внутри кости просыпается холодный зуд. Пустота внутри меня оскалилась. Она не любила гномов.

— Не трогай, — отрезал я. — Она кусается. А я не хочу, чтобы ты стал моим первым завтраком.

Гном отдернул руку, его глаза расширились. — Ты... можешь ею шевелить?

— Могу. И даже могу показать тебе фокус, за который в этом доме сжигают на кострах.

Я решил рискнуть. Мне нужно было, чтобы этот гном боялся меня хотя бы на каплю больше, чем своего господина. Любовь не освобождает из клеток, а вот страх — отличная отмычка. Я активировал «Маскировку» только на кончиках пальцев.

Тонкие, черные как бездна трещины проступили по подушечкам пальцев. Ногти на мгновение потемнели, удлинились, превращаясь в обсидиановые когти. Воздух вокруг них задрожал, как от жара, искажая свет факела. Гимли открыл рот, но звука не последовало. Он попятился, едва не перевернув миску с моим «обедом».

Я тут же отключил навык. Рука снова стала розовой и невинной. — Я уверен, Гимли, — сказал я, глядя ему прямо в душу. — И если хочешь дожить до своей пенсии в защищенном домике, делай вид, что ничего не видел. Для всех я — Пустое место. Понял?

Гимли сглотнул. Его лоб покрылся крупными каплями пота. Он неожиданно хрипло рассмеялся — коротко и болезненно, как будто из него выходил воздух. — Ты либо наше спасение, либо наш конец, парень. Я пока не решил, что из этого хуже. Но одно я знаю точно: Валериус сегодня придет за добавкой. Постарайся... не сдохнуть. Мне чертовски интересно, чем всё это кончится.

Он поднялся, отряхнул штаны привычным жестом и постучал по решетке. Гвардейцы молча открыли дверь. Гном вышел, не оборачиваясь. Когда замок лязгнул, я снова остался один.

Еда была отвратительной — жидкая овсянка с привкусом мела и чего-то металлического. Но я ел. Каждую ложку. Я заставлял себя глотать это месиво, представляя, что это плоть моих врагов. Вода с «витаминами» горчила, но после нее по телу разлилось странное, искусственное тепло. Ощущение было такое, будто мои нервы смазали маслом, чтобы они лучше проводили электричество.

— Готовят к новому сеансу, — пробормотал я, чувствуя, как мана вскипает в жилах. — Накачивают, чтобы я подольше оставался в сознании. Хотят, чтобы я прочувствовал каждый миг их «благодати».

Я снова сел к стене и начал тренироваться. «Маскировка» на 50%. Предплечье черное, кисть розовая. Щёлк. Наоборот. Я пытался добиться мгновенной реакции. Моя рука должна была менять цвет быстрее, чем Валериус успеет моргнуть. Я не знал, зачем мне это, но в этом мире, где полезных навыков мне не светило, я цеплялся за любую возможность контроля.

Я прижал черную ладонь к камню.

Я закрыл глаза. Через черную кожу в мозг начали поступать странные сигналы. Я не «чувствовал» холод камня. Я чувствовал его структуру. Я слышал, как глубоко внизу, за сотни метров, течет вода. Я чувствовал вибрацию шагов охраны на других уровнях.

А потом я почувствовал его.

Там, в стене, за слоями гранита, за толщей породы, что-то пульсировало. Это была не магия. Это был ритм. Дыхание. Что-то огромное и древнее спало под цитаделью Валериуса, и моя Тьма приветствовала его тихим, утробным урчанием.

— Потерпи, о древний узник скал, — шепнул я стене, чувствуя странное, кровавое родство с этим подземным пленником, чьи вены из гранита бились в унисон с голодом моей Бездны. — Скоро я приду, и мы вместе выпьем Свет до последней капли.

Мою медитацию прервали. Шаги на этот раз были другими. Четкие, сухие, уверенные. Мажордом. Дверь распахнулась без предупреждения.

— Пациент, — его голос был сух, как пергамент заклинаний столетней выдержки, истёртый пальцами некромантов. — Его Светлость ждёт вас для продолжения литургии очищения.

Меня подняли. Снова заломили руки за спину, защёлкнули браслеты из холодного иридия, но на этот раз я не сопротивлялся. Я шёл сам, почти охотно, ведомый не страхом, а тёмным предвкушением. Я хотел увидеть лик Валериуса. Хотел заглянуть в бездну его глаз и проверить, насколько глубоко он боится — под этой маской напускного божественного спокойствия, за которой таилась трещина в его вере.

Путь в «Зал Очищения» был подобен дурному сну, повторяющемуся в вечном круге проклятия. Тот же едкий запах озона, те же стены из белого мрамора, пронзённого венами люмена, от которых глаза резало, как от взгляда архангела-исполина. Но когда мы проходили мимо решётки в коридоре — той самой, где вчера кто-то рычал из глубин, — я специально замедлил шаг, вопреки шипению мажордома.

В зале Валериус уже стоял у алтаря. Сегодня он выглядел безупречно — простая белая рубашка, закатанные рукава, черные брюки. Образ мученика-врачевателя, несущего тяжкое бремя спасения грешника. Он протирал руки белоснежным полотенцем. — Самсон, — мягко сказал он, когда меня приковывали к камню. — Я видел твои показатели за ночь. Удивительная стабильность. Ты восстановился на 15% быстрее расчетного времени. Твоя природа... она жаждет исцеления, даже если твой разум сопротивляется.

— Рад быть вашим лучшим экспонатом в галерее мучеников, — прохрипел я, когда маску Безмолвия затянули так туго, что шип вонзился в язык, как жало архидемона. Привычно. Рот мгновенно наполнился густым, металлическим вкусом святой меди, смешанным с моей собственной кровью.

— Вчера мы вскрывали оболочку плоти, — Валериус подошёл к алхимическому шкафу и извлёк оттуда тонкую кристаллическую линзу в оправе из закалённого золота, переливающуюся внутренним сиянием, словно застывшая слеза архангела. — Мы выжгли верхние слои скверны. Но Тьма — сущность коварная, древняя, как бездна до сотворения звёзд. Она уходит вглубь, впаивает себя в саму суть. Сегодня мы заглянем в врата твоей души. Мы обратимся к твоему зрению — окну, через которое Бездна созерцает миры Света.

Он нажал на рычаг, и фиксаторы зажали мою голову. Холодные металлические «лапки» раскрылись вокруг моих глаз, раздвигая веки. Я не мог моргнуть. Глаза начали быстро сохнуть, вызывая жгучую, царапающую боль.

— Зрение — это не только способ видеть мир, Самсон, — Валериус навел линзу мне на правый глаз. — Это канал, по которому Тьма проникает внутрь. Если она прячется в твоих мыслях, Свет найдет ее там и выжжет дотла.

Он активировал артефакт. Узкий, как игла, луч чистого, концептуального света ударил мне прямо в зрачок. Это не было больно в физическом смысле, как ожог. Это было... противоестественно. Казалось, что в мой мозг засунули раскаленную спицу и начали ею помешивать, пытаясь нащупать воспоминания, личность, саму суть моего «Я».

[Входящий эффект: Анализ Светом][Сопротивление: ...]

Луч стал острее. Мир вокруг исчез. Осталась только белая линия, которая медленно резала мой разум пополам. Я видел вспышки: серый офис, пачки отчетов, Виталий Петрович, орущий о просроченных сроках... Иштар, падающая в грязь... И всё это вспыхивало и сгорало в белом пламени. Валериус пытался стереть меня. Переписать.

— Что-то мешает потоку Света, — пробормотал Валериус, его голос дрогнул, как струна лютни, натянутая до предела. Я видел его лицо сквозь ослепительный луч — оно искажалось, словно отражение в треснувшей призме из мифрила, где черты святого смешивались с ликом грешника. — Я не вижу твою сущностную структуру. Где твои характеристики, выжженные в эфире? Почему Система показывает бездну пустоты там, где должен возвышаться фундамент личности, освящённый звёздами?

Он увеличил мощность. Второй глаз поймал свой луч. Теперь мой череп превратился в поле битвы. Свет пытался «прочитать» меня, классифицировать, найти уязвимое место, но натыкался на «ничто». «Не давай ему смотреть», — прошептал голос Бездны в моей голове. Голос был сухим и шершавым, как песок. — «Смотри сам. Глаза — это не только вход. Это выход».

Я последовал совету. Я перестал бороться со светом. Я перестал зажмуриваться ментально. Я впустил его. И реальность изменилась. Я перестал видеть стерильный зал. Я увидел потоки. Белые нити маны Света, которые шли от Валериуса, словно щупальца паразита. Золотые каналы, питающие Цитадель за счет боли тех, кто внизу. И черную, пульсирующую трещину, которая шла от моей груди вверх, пробивая потолок, уходя в самое небо. Это был мой канал. Моя связь.

— Ещё! — крикнул Валериус жрецам. Его голос стал истеричным. — Вскройте его восприятие! Он прячется за тишиной!

Луч расширился, превращаясь в стену огня. [Внимание! Критическое повреждение зрительных нервов!][Авто-регенерация: 100%...] Система зациклилась. Я слеп и прозревал каждую секунду. Вспышка — Тьма — Вспышка — Тьма. И в этом безумном ритме я вдруг увидел его.

Там, по ту сторону луча Света. Не в комнате. А где-то... в другом месте. Огромный фиолетовый глаз. Со зрачком, в котором вращались целые галактики холодной пустоты. Он смотрел прямо на меня через линзу Валериуса. Он изучал нас обоих, как ученый изучает двух насекомых, сцепившихся в банке. Глаз моргнул.

И в этот момент Свет Валериуса... дрогнул. Луч, который должен был меня очищать, вдруг начал менять цвет. Из ослепительно белого он стал мутно-серым, а затем — черным. — Что происходит?! — голос Валериуса сорвался на крик.

Я почувствовал это. Вкус. Свет больше не обжигал. Он стал... едой. Горьким, как полынь, но плотным. Моя Пустота внутри радостно взвизгнула и начала жадно всасывать этот очерненный поток. Я буквально пил его глазами. Я жрал его.

[Статус: Поглощение входящего потока.]

Валериус отпрянул от алтаря. Его лицо было бледным как полотно, аура потускнела. Он сорвал с себя перчатку, и я увидел, как на его идеальной руке чернеет вена. — Оно смотрит на меня... — прошептал он, глядя на линзу с суеверным ужасом. — Оно смотрит обратно!

Кристаллическая линза не выдержала. С громким «ДЗЫНЬ» она разлетелась на тысячи осколков. Один из них полоснул Валериуса по щеке, оставляя глубокий кровавый след на его безупречном лице. Свет погас. Я заорал — не от боли, а от внезапной, абсолютной темноты. Глаза горели, словно в них насыпали битого стекла.

[Временная слепота: 60..120..30..500... сек.]

— Довольно на сегодня! — Валериус тяжело дышал. Я слышал, как он вытирает кровь с лица, как дрожат его руки. — Он... он сопротивляется на уровне самой сути. Жрецы! Проверьте артефакты! Что-то пошло не так!

— Милорд, — голос жреца дрожал. — Мы фиксируем резкий отток маны. Мы потеряли заряд пяти накопителей.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Я лежал на алтаре, слепой и беспомощный, но в моем животе впервые за долгое время было тепло. Я переваривал его «милосердие». Это было лучше любого отвара Гимли.

— В Яму его, — прошипел Валериус. В его голосе больше не было пастырской ласки. В нем была первобытная ярость. И — я не ошибся — страх. — Заприте его в самом глубоком мешке. И удвойте охрану. Никаких посещений. Завтра... завтра мы используем «Перчатку» на полную мощность. Без перерывов на регенерацию. Я хочу видеть, как он очищается.

Меня сорвали с алтаря и поволокли прочь. Я не видел дороги, но я чувствовал, как стены вибрируют от моего присутствия. Когда меня швырнули на солому в моей камере, зрение начало медленно возвращаться. Мир был серым и размытым, но я видел главное.

Свою правую руку. Я активировал «Маскировку». Тьма потекла по коже быстрее, чем раньше. Она была гуще. Насыщеннее. [Маскировка (ур. 1) -> Прогресс: 85%.]

Я прижал ладонь к стене. Камень под пальцами задрожал. — Ну что, Валериус, — прошептал я, чувствуя, как шип маски всё еще царапает языĸ, напоминая о моем положении. — Ты хотел очистить мою душу? Но меня ты не спросил.

Я посмотрел на решетку. Там, в темноте коридора, снова зажегся фиолетовый глаз. Тварь в соседней клетке больше не рычала. Она ждала. Мы ждали оба.

А Система? Система, эта издевательская сволоч, выдала финальный лог на сегодня:

[Внимание! Отношения с фракцией «Орден Солнца»: Ненависть.][Внимание! Резонанс с Бездной повышен.]

— Выживу, — пообещал я пустоте, и мой голос прозвучал как шепот из бездонных склепов, где спят древние титаны. — И я обязательно оставлю тебе чаевые, Валериус. Твоей же кровью, застывшей в рунах мести. Твои «священные» залы, пропитанные фальшивым сиянием, станут твоим вечным склепом, где Свет угаснет, как свеча перед ураганом Бездны.

Я закрыл глаза, погружаясь в эту спасительную тьму, и снова увидел тот Глаз. Огромный, фиолетовый, с вертикальным зрачком, как у повелителя бездны. Он больше не пугал меня. Мы были одной крови.

Глава 27

Локация: Тайная сеть лабораторий Магистра Кроу / Континент / Предгорья Небесных Утёсов. Временной отрезок: три месяца, разворачивающиеся параллельно событиям в цитадели Мортхольд.

Мир обладает удивительным, почти преступным свойством забывать. Он забывает истории с торопливой небрежностью, как затягивается застоявшееся болото, поглощающее брошенный в него камень: сперва всплеск, взбесившаяся вода, крики и брызги, потом — редеющие круги, а затем снова идеальная, мёртвая гладь, под которой прячутся гниль, кости и утопленные тайны.

Для королевства Аркхейм, для блистательной, упившейся собственным сиянием Гильдии Героев и для всех этих напыщенных идиотов, полирующих доспехи в ожидании лёгкой славы, Самсон уже не существовал. «Иномирец» с первым уровнем, дефект в великом уравнении спасения мира — стал вчерашней новостью, высохшим пятном крови на мостовой. О нём не слагали никаких баллад в придорожных тавернах, его имя не было на слуху — даже для некролога он оказался слишком неудачным.

Валериус Гризвольд, этот златовласый нарцисс с неизлечимым комплексом мессии, просто забрал свою «бракованную игрушку» и увёз её в Мортхольд — как стыдливый избалованный ребёнок прячет сломанную куклу на дне самого глубокого сундука, чтобы даже няня не увидела масштаб его провала.

Официальная версия, торжественно провозглашённая напомаженным глашатаем королевского дворца, звучала благопристойно: Самсон «пал от Бездны». Неофициальная, шепотом передаваемая в курительных комнатах Гильдии под звон бокалов с бренди, была честнее и грязнее: парень сдох в придорожной канаве по пути, не выдержав веса собственных оков и позора. Или его попросту придушили подушкой в какой‑нибудь загородной келье, чтобы не портил статистику успешных призывов и не бросал тень на сияющий пантеон героизма.

Большинство удовлетворилось этим диагнозом. Мёртвые герои удобны — они не требуют жалованья, не задают вопросов и не возвращаются, чтобы предъявить счёт.

Но Магистр Кроу не верил в официальные версии. Он презирал слухи, считая их "делом" черни, шумом, который приходится отфильтровывать.

Главная лаборатория Кроу, спрятанная глубоко под руинами древнего, давно проклятого храма Неназываемого, гудела, как растревоженный улей механических пчёл. Это был храм науки, окончательно отлучённой от морали или богов. Воздух здесь был тяжёлым, спертым, насыщенным сложным букетом запахов: озона от разрядов мана‑генераторов, металла и свернувшейся крови, кисловато‑сладкого духа редких алхимических реактивов. Стены, выложенные чёрным базальтом, поглощали звук шагов, создавая ощущение удушающей, больничной тишины, которую нарушало только нервное тиканье приборов и редкий, судорожный вдох спящих в капсулах существ.

В центре зала, похожего на внутренности гигантского часового механизма, Кроу стоял перед своим magnum opus — «Резонансным Локатором Эфирных Аномалий».

Устройство стоило безумно дорого. Дороже, чем казна небольшого герцогства, и выглядело так, словно его спроектировал безумный ювелир, одержимый анатомией и некроскопией. Конструкция из полированной латуни, чернёного серебра и выбеленных человеческих позвонков — идеальных проводников некро‑энергии, во всём превосходящих медь, — возвышалась над гранитным столом. Гирлянды линз на подвижных кронштейнах фокусировали взгляд на центре композиции. Там, в хрустальной колбе, заполненной густым желтоватым формалином, плавал крошечный, почти невидимый кусочек плоти.

Микроскопический образец. Чешуйка кожи, которую Кроу срезал с предплечья Самсона ещё в те дни, когда он был его собственностью — задолго до того, как Валериус перекупил контракт за абсурдную сумму.

— Ты ведь и правда думал, что я отдам тебе такой материал без страховки, Валериус? — прошептал Кроу, почти ласково поглаживая холодное стекло колбы пальцем в перчатке из кожи виверны. — Этот элемент Тьмы. Единственный в своём роде. Чистый лист, на котором можно написать руны как бог. Ты правда вообразил, что я позволю тебе просто стереть его ластиком, как неудачный набросок?

Стрелка прибора, обычно лежавшая на мёртвом нуле, последние недели вела себя безумно. Она не дрожала — она билась о стекло ограничителя, как пойманная птица, пытающаяся проломить клетку черепа. Локатор визжал на ультразвуковых частотах, улавливая всплески чудовищной, неправильной энергии, от которой у обычного мага пошла бы кровь изо всех отверстий сразу.

Каждый раз, когда Самсон контактировал с Бездной, но еще безумнее когда в застенках Мортхольда Самсона пытали, каждый раз, когда его сущность вступала в смертельный клинч с Бездной или Светом, эта крохотная чешуйка в банке начинала резонировать. Она вспыхивала — не золотом, не огнём, а чёрным, пожирающим свет сиянием.

Кроу опустил на глаза многолинзовые очки‑гогглы и придвинулся ближе, настраивая фокус диафрагмы. — Посмотри на это, Скрип, — позвал он, не оборачиваясь. — Это не просто сигналы. Это низкая частота, не доступная любому. Здесь — другое. Здесь — рождение нового.

Сзади донеслось шарканье и глухой звон металлического ведра. Скрип, верный помощник‑гомункул, сшитый из останков трёх разных казнённых воров (от одного — ловкие руки, от другого — крепкая спина, от третьего — мозг), подошёл к столу. Его горб, наполненный питательными растворами для поддержания жизни, влажно булькнул, как больной орган.

— Хозяин видит Бездну? — прошамкал Скрип, вытирая перепачканные слизью руки о грязный кожаный передник. — Или что-то сломалась? Надо искать новый прибор?

— Напротив, мой маленький друг. Совсем напротив, — Кроу улыбнулся, и эта улыбка была острее скальпеля, которым вскрывают грудную клетку без анестезии. — Он жив. И не просто жив. Он эволюционирует. Валериус, этот идиот в белом, свято верит, что ломает его. Что «очищает» скверну, выжигает тьму каленым железом.

Магистр резко выпрямился, полы мантии взметнулись, как крылья ворона над свежим трупом. Он подошёл к огромной карте континента на стене. Карта была не бумажной — её сшили из дублёной кожи огров, маслянистой и прочной, способной удерживать сложные магические метки, которые выжигали бы пергамент до пепла.

— Паладин пыжится, — продолжил Кроу, беря со стола длинный, похожий на иглу стилет. Голос его звучал ровно и холодно, как лекция, где цена ошибки — собственная вскрытая грудная клетка. — Он накачивает его магией Света. Он заставляет его внутреннюю Бездну реагировать, адаптироваться, жрать, чтобы выжить. Он насильно улучшает его, Скрип. Монстр, которым сам не сможет управлять.

Кроу с размаху вонзил стилет в точку на карте, помеченную сияющей руной солнца — «Мортхольд». Лезвие вошло глубоко, протыкая толстую кожу и деревянную обшивку стены, как плоть и кость.

— Никто его не ищет, — констатировал некромант с холодным удовлетворением. — Король забыл. Разведка молчит. Его бывшие «согильдийцы» заняты своими мелкими интригами и карьерой. Идеально. Валериус заперся в своей сияющей башне, уверенный в собственной неприкосновенности. Он думает, что его «Вечный Свет» — это абсолютная защита, через которую не пройдёт ни одна тень.

Кроу повернулся к гомункулу. Линзы его очков сверкнули холодным, расчётливым блеском, который только что решил сложнейшую теоретическую задачу и наконец‑то готов приступить к практике.

— Но Свет не защитит от "них", Скрип. Свет — это магия. А плоть… плоть — это отличный громоотвод. У Паладина есть стены, есть легионы фанатиков в белом. А у меня… у меня есть терпение. И у меня есть коллекция. Дети, которые слишком долго спали.

— Мы идём забирать его? — Скрип задрожал от возбуждения и животного ужаса. Он прекрасно знал, что значит слово «коллекция».

— Забирать? — Кроу тихо рассмеялся, и смех его был сухим, как кашель старого морга. — Нет, это не так. Мы идём вернуть улучшенного брата. А заодно — провести самые масштабные бои в истории современной некромантии. Пора будить детей, Скрип. Готовь портальные камни и запасы артефактов, зелий и монокристаллы. Мы отправляемся.

Скрип подошел к стеллажам с кристаллами телепортации. Он знал, что в этой лаборатории спит лишь малая часть "Детей". Химер здесь было пару сотен, но во всех тайниках, разбросанных по континенту, их насчитывалось более трех тысяч. Армия кошмаров, ждущая одного слова.

Убежище I. Грибной Грот (Месяц 1, Неделя 2)

Локация: Болота Глумвуд, 400 миль к югу. Подземелья Корней.

Первая остановка была там, где сама жизнь казалась болезнью. Болота Глумвуд никогда не видели солнца; кроны древних, гниющих деревьев сплетались в плотный купол, под которым царил вечный полумрак. Воздух здесь можно было жевать — густой от спор, миазмов и запаха разложения.

Вход в убежище был замаскирован под нору гигантского могильного червя. Скрип, таща за собой тяжелый сундук с алхимическими катализаторами, постоянно чихал и отряхивал слизь с плеч, но Кроу шагал по трясине с видом аристократа, гуляющего по саду. Для него запах плесени был ароматом потенциала.

— Жизнь, Скрип, — поучительно заметил Магистр, освещая путь зеленым фонарем, чей свет выхватывал из темноты пульсирующие стены туннеля. — Дилетанты считают, что некромантия — это о смерти. Чушь. Смерть статична, она скучна. Некромантия — это о переработке. О второй, более эффективной итерации жизни.

Они спустились в огромную естественную каверну, стены которой были покрыты толстым слоем белесого мицелия. Здесь было сухо, но странно тепло. Повсюду, словно гроздья чудовищного винограда, свисали коконы из уплотненной паутины и грибницы.

Тысяча коконов. Внутри каждого билось сердце, перекачивающее не кровь, а токсичную смесь адреналина и черной желчи.

Проект «Скарабей-Гончая».

Кроу подошел к ближайшему кокону и провел рукой в перчатке по его поверхности. Ткань отозвалась вибрацией.

— Мой "ранний период", — с ностальгической усмешкой произнес Кроу. — Я тогда был одержим идеей хитина. Панцирь насекомого прочнее стали на единицу веса, а рефлексы млекопитающего позволяют им действовать в стае. Я взял за основу гигантских трупоедов, увеличил их в пятьдесят раз и привил нервную систему степных варгов.

Он достал из сумки флакон с фиолетовой, светящейся жидкостью — "Нектар Пробуждения". — Просыпайтесь, мои маленькие обжоры. Завтрак подан.

Кроу с силой разбил флакон о каменный пол. Стекло разлетелось, и фиолетовый газ мгновенно начал распространяться по пещере, впитываясь в мицелий.

Сначала была тишина. Потом — треск, похожий на звук ломающихся сухих веток. Один кокон лопнул. Второй. Десятый. Сотенный. Из белых мешков вываливались существа, при виде которых любой храмовник начал бы молиться. Они напоминали клещей размером с пони, но их тела были вытянутыми, хищными, покрытыми черным глянцевым хитином. У них было по шесть суставчатых лап с зазубренными крюками, а морды представляли собой кошмарный гибрид волчьей пасти и жвал насекомого.

Пещера наполнилась стрекотанием и рычанием. Тысяча пятьдесят тварей, голодных после трехлетнего сна.

Один из альфа-самцов, с шипастым гребнем на спине, бросился на Кроу. Его фасеточные глаза горели фиолетовым безумием. Магистр даже не вздрогнул. Он лишь поднял палец. Руна подчинения, выжженная кислотой на лбу твари, вспыхнула. Скарабей рухнул к ногам создателя, скуля и истекая слюной.

— Хороший мальчик, — Кроу похлопал чудовище по хитиновой голове, не обращая внимания на ядовитую слизь. — Ты голоден, я знаю. Но потерпи. Скоро ты попробуешь мясо паладинов. Говорят, они сидят на диете, так что мясо должно быть нежным.

Итог сбора: ~1050 единиц легкой пехоты. Тип: Быстрые, ядовитые, карабкающиеся по стенам. Идеальный авангард для создания паники.

Убежище II. Затонувший Шпиль (Месяц 1, Неделя 4)

Локация: Побережье Костей, подводный грот.

Контраст был абсолютным. Из удушливой жары болот — в ледяное давление глубин. Чтобы добраться сюда, пришлось использовать свитки высшего ранга «Жабры Бездны».

Лаборатория располагалась в остове древней эльфийской башни, которая рухнула в море столетия назад (не без помощи предков Кроу, тестировавших тектоническое оружие) и наполовину ушла в ил. Стены здесь были прозрачными, зачарованными, за ними плавали слепые глубоководные угри и тени гигантских кальмаров.

Скрип ненавидел воду. Он жался к ногам хозяина, пуская пузыри изо рта. — Хозяин, Мортхольд на горе! — пробурчал он, глядя на темную воду за стеклом. — Зачем нам рыбы? Рыбы не летают. Рыбы бесполезны на скалах!

— Узко мыслишь, Скрип, — отозвался Кроу, подходя к пульту управления. Вокруг, в огромных цилиндрических колбах с зеленой мутной жижей, парили колоссальные туши. — Кто сказал, что это рыбы? Это осадные машины.

Он нажал на массивный бронзовый рычаг. Механизмы, не смазываемые годами, натужно заскрежетали. Уровень жидкости в баках начал падать. Стекла опустились.

Из резервуаров с влажным, тяжелым шлепком вывалились гиганты. Проект «Гидра-Титан».

Это были горы мышц и бронированных пластин. За основу Кроу взял болотных троллей (известных своей бешеной регенерацией) и скрестил их с глубоководными крабами-камнеедами. У существ не было шей — самого уязвимого места гуманоидов. Их головы, похожие на сплющенные молоты акул, росли прямо из массивных плеч. Кожа была толщиной в ладонь, покрытая слоем слизи, которая по расчетам Кроу должна была рассеивать магию огня на 80%.

Но главное — конечности. Их руки напоминали осадные тараны, а ноги были снабжены тысячами микроскопических крючков и присосок, позволяющих удерживать многотонное тело на вертикальной поверхности.

— Они амфибии, — пояснил Кроу, осматривая жаберные щели на боку одного из монстров. — Могут сидеть под водой неделями, ожидая сигнала. А их когти... они пробивают гранит так же легко, как ты протыкаешь вилкой пудинг. Представь, Скрип. Семьсот таких красавцев, поднимающихся по отвесным стенам Небесных Утесов. Валериус ждет атаки с неба или через ворота. Он не ждет, что скала под его ногами оживет.

Один из Титанов открыл глаза — белые, без зрачков, защищенные костяными козырьками. Он издал звук, похожий на гудок парохода, от которого у Скрипа задрожали зубы.

— Семьсот единиц, — удовлетворенно кивнул Кроу. — Достаточно, чтобы превратить стены "Вечного Света" в щебень.

Итог сбора: ~700 единиц тяжелой штурмовой пехоты/танков. Тип: Бронированные, регенерирующие, амфибии-скалолазы.

Убежище III. Авиарий (Месяц 2, Неделя 2)

Локация: Пик Грозового Когтя, Северный Хребет.

Из давления глубин — в разреженный, режущий легкие воздух вершин. Ветер здесь был таким сильным, что мог сорвать мясо с костей, а мороз мгновенно превращал пот в лед.

Лаборатория была вырублена прямо в пике горы, вечно скрытой грозовыми тучами. Кроу кутался в шубу из шкуры йети, а Скрипа пришлось привязать веревкой к поясу, чтобы гомункула не унесло в пропасть.

— Воздух! — прокричал Кроу сквозь рев бури. — Валериус гордится своими грифонами. Он думает, небо принадлежит «светлым». Какая наивность. Птицы устают. Птицы боятся огня. Птицы хотят жить.

Он вошел в гигантский ангар, крыша которого была сложным механизмом, готовым раздвинуться. Здесь, на гранитных жердях, подвешенные вниз головой, как летучие мыши, висели сотни существ.

Проект «Крикуны».

Это был шедевр некротической инженерии. Сшивать птиц и рептилий биологически было сложно — отторжение тканей было слишком высоким. Поэтому Кроу пошел другим путем. Он сшил их мертвыми.

Крикуны были конструктами. Скелеты виверн, обтянутые прочной кожей гарпий, вымоченной в алхимических дубителях. Вместо сердец в их грудных клетках тускло мерцали мана-кристаллы. Им не нужна была еда. Им не нужен был сон. Они не чувствовали боли. В их глотках были вмонтированы специальные железы, вырабатывающие концентрированный кислотный туман.

— Запускай реактор! — скомандовал Кроу.

Скрип, дрожащими от холода руками, дернул рубильник. Разряд молнии ударил в шпиль лаборатории и перенаправился в клетки. Восемьсот пар глаз вспыхнули рубиновым светом. Восемьсот кожистых крыльев раскрылись с единым сухим звуком, похожим на удар хлыста.

— Взлет! — приказал Кроу. — Размять крылья, но не спускаться ниже облачного слоя!

Стая взмыла в небо, затмевая скудное солнце. Они летели абсолютно бесшумно. Идеальные перехватчики.

— Грифоны Валериуса — живые существа, — улыбнулся Кроу, глядя на кружащуюся смерть. — У них есть инстинкт самосохранения. У моих детей его нет. Это будет не воздушный бой. Это будет бойня в небесах.

Итог сбора: 800 единиц авиации. Тип: Нежить-конструкты, кислотные бомбардировщики, бесстрашные камикадзе.

Убежище IV. Старая Железорудная Шахта (Месяц 2, Неделя 4)

Локация: Предгорья Железного Хребта, вулканическая зона.

Здесь царил жар. Адский, сухой жар. Лаборатория располагалась в заброшенной гномьей шахте, в непосредственной близости от магматического разлома.

Это было царство стимпанка и вивисекции. Место, где плоть встречалась с металлом в насильственном союзе. Кроу всегда считал, что биология несовершенна, а механика — бездушна. Истина была посередине.

В огромном цеху, освещенном багровыми отсветами лавы и искрами от кузнечных молотов, стояли они. Проект «Разрушители».

Огры. Но от природных огров в них осталось мало. Их черепа были вскрыты, лобные доли удалены (чтобы подавить волю и страх), а вместо них вживлены руническо-механические контроллеры. Нижние челюсти заменены стальными ковшами. Вместо левых рук — пневматические молоты, работающие от компактных паровых котлов, вшитых прямо в спины и подключенных к кровеносной системе для охлаждения. Вместо правых — вращающиеся цепные пилы или буры. Их кожа была усилена грубыми бронзовыми листами, приклепанными прямо к костям.

— Кибернетика, — с любовью произнес Кроу, поглаживая дымящийся поршень, торчащий из плеча трехметрового гиганта. — Древнее искусство улучшения.

Существа стояли в стазисе, тихо стравливая лишний пар через клапаны в шеях. Шрамы вокруг имплантов не заживали — они постоянно сочились сукровицей, которая тут же испарялась, создавая вокруг каждого огра ауру из кровавого пара.

— Триста пятьдесят машин, — сказал Кроу, проверяя манометр на спине одного из монстров. — Создание каждого стоило мне состояния, но они окупят себя. Они пройдут сквозь ворота Мортхольда как раскаленный нож сквозь масло. Они не чувствуют боли. Они не знают жалости. И, что самое приятное, они работают на двойном топливе: уголь и кровь врагов.

— Страшно... — прошептал Скрип.

— Эффективно, — поправил его Кроу.

Итог сбора: 350 единиц осадных киборгов. Тип: Живые тараны, разрушители укреплений, тяжелая пехота.

Убежище V. Святилище (Месяц 3, Финал)

Локация: Тайный уровень под Главной Базой. «Зеркальный Зал».

Сбор был почти завершен. Армии двигались по континенту — под землей, под водой, над облаками. Кроу использовал сложнейшую логистику порталов и тайных троп, чтобы подвести три тысячи монстров к подножию Небесных Утесов незамеченными.

Но оставался последний штрих. Самый тонкий инструмент в его арсенале.

Кроу вернулся в свою цитадель и спустился в зал, который называл «Детской». Здесь не пахло ни гнилью, ни машинным маслом. Здесь пахло лавандой и дорогим воском. Играла тихая классическая музыка. В зале находились сто человек. Или тех, кто выглядел как люди.

Мужчины с благородной осанкой, женщины невероятной красоты, невинные дети с большими глазами. Они читали, играли в шахматы, фехтовали.

Проект «Доппельгангеры».

— Валериус — эстет, — тихо сказал Кроу, глядя на своих "детей". — Он любит красоту. Он окружает себя красивыми вещами и красивыми людьми. Это его слабость. Он впустит троянского коня, если у коня будет красивая грива.

Это были химеры высшего порядка. Вершина генетического искусства. В них была смешана кровь суккубов (для очарования), хамелеонов (для мимикрии) и лучших убийц из Гильдии Теней. Они могли менять внешность. Они могли копировать голос, услышав его один раз. Их кожа могла выделять нейротоксин, убивающий при касании, если они того пожелают. Но главное — у них был интеллект. Холодный, синтетический, абсолютно преданный интеллект.

Кроу хлопнул в ладоши. Музыка смолкла. Сто пар глаз уставились на него. — Вы — мой скальпель, — объявил Магистр. — Пока молот будет бить в стены, вы будете внутри.

Он подошел к красивой женщине с волосами цвета воронова крыла. — Твоя задача особая. Ты не убиваешь стражу. Ты ищешь Объект "Пустота". Ты находишь Самсона. И ты защищаешь его. От Валериуса, от тюремщиков, от падающих камней. И, если понадобится, от него самого. Он сейчас нестабилен. Вытащите его. Любой ценой.

Женщина кивнула. Её лицо на секунду пошло рябью, превратившись в лицо самого Кроу, а затем вернулось обратно. — Приказ принят, Отец.

— А остальные... — Кроу улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего жителям Мортхольда. — Сейте хаос. Убивайте офицеров. Травите колодцы. Ломайте зеркала. Пусть их "Вечный Свет" захлебнется в паранойе.

Итог сбора: 100 единиц элитного спецназа. Тип: Диверсанты, шпионы, телохранители.

Финал: Перед Бурей

Три месяца работы. Три месяца бессонных ночей, кровавых ритуалов, хирургических операций и невозможной логистики.

Магистр Кроу стоял на балконе своей временной полевой ставки — в пещере на склоне горы, всего в десятке километров от сияющего Мортхольда. Была глубокая ночь, но цитадель Валериуса полыхала светом, как сверхновая звезда, оскверняя тьму своим наглым, искусственным сиянием.

Внизу, в глубоких ущельях, скрытая от магических сканеров плотным туманом, копошилась его армия.

3000 химер. Три тысячи кошмаров, каждый из которых был создан с одной целью — сломать этот стерильный, фальшивый мир.

Кроу закрыл глаза. Благодаря своему ментальному интерфейсу, вживленному в кору мозга, он чувствовал их всех. Он ощущал голод Скарабеев, скребущих камень. Он слышал низкий гул Титанов в горных озерах. Он чувствовал статическое электричество на крыльях Крикунов в облаках. Он ощущал жар топок Разрушителей.

Эта связь гудела в его голове как симфония разрушения, и он был её дирижером.

Он снова достал прибор-локатор. Стрелка билась в красной зоне так сильно, что стекло треснуло. Самсон был там. Живой. Полный тьмы, которая стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Ты думаешь, ты герой этой истории, Валериус? — прошептал Кроу, глядя на шпили цитадели. — Ты думаешь, что ты протагонист, потому что носишь белое и говоришь о добродетели?

Он надел свою боевую маску — череп ворона, выкованный из метеоритного железа. Голос его изменился, став глухим и металлическим.

— Нет. Историю пишут не рыцари. Историю пишут те, кто не боится запачкать руки. Те, кто понимает, что для эволюции нужно разобрать старое на запчасти.

Кроу поднял посох, навершие которого было сделано из черепа дракона с зеленым пламенем внутри.

— Самсон... я иду. Папочка заберет тебя домой. И мы посмотрим, что за чудесный хаос ты сможешь создать, когда я сниму с тебя ошейник и дам тебе настоящие игрушки.

Он повернулся к Скрипу, который дрожал от холода и предвкушения. — Начинай. Выпускай первую волну. Пусть Скарабеи проверят их периметр на прочность.

Скрип дернул рычаг сигнального огня. В небо взвилась черная ракета. Где-то внизу, в темноте, раздался тысячеголосый вой, от которого, казалось, сама луна побледнела. Земля дрогнула.

Армия Химер пришла в движение. Черная волна хитина, стали и мертвой плоти хлынула к подножию Света.

Война за «Пустоту» началась. И Свету предстояло узнать, что у Тьмы тоже есть зубы. Много зубов.

Глава 28

Локация: Цитадель «Люкс Аэтерна». Фамильное гнездо Мортхольдов . Статус: Вторжение.

В «Люкс Аэтерна» тишина была не просто отсутствием шума — она была священным артефактом, предметом роскоши, поддерживаемым десятками магов, чьи заклинания плели невидимую, плотную паутину безмолвия. Эта тишина стоила дороже золота; она была символом абсолютной власти над хаосом мира. Здесь не свистел ветер в небесных шпилях, хотя на такой высоте он должен был реветь, как раненый зверь. Не доносился скрип крестьянских телег из долины внизу, не было слышно даже криков птиц. Только возвышенный, кристально чистый перезвон серебряных колокольчиков, отмеряющих часы литургии, да шёлк одежд, скользящий по мрамору, как шепот ангелов.

Но сегодня этот хрустальный купол треснул, как витраж под ударом молота падшего титана.

Сначала это было похоже на гул далёкого землетрясения из бездны. Низкая, утробная вибрация, рожденная где-то у корней горы, там, где гранит встречается с магмой. Она просачивалась сквозь километры камня, поднимаясь всё выше, к шпилям. Она заставляла воду в хрустальных бокалах на столах аристократов покрыться мелкой рябью, предвещающей хаос, и вызывала у чувствительных натур приступы беспричинной тошноты.

Я сидел в своей камере, в самом низу этого сияющего айсберга, прислонившись спиной к холодной, влажной стене. Моя правая, «исцелённая» варварскими методами Валериуса и снова почерневшая рука, пульсировала. Это была не боль — боль я давно перестал воспринимать. Это был ритм. Тум-тум. Тум-тум.Словно метроном Архонта Судеб, отсчитывающий последние секунды до апокалипсиса. Моя Тьма чувствовала приближение родни.

— Ты слышишь это, Гимли? — спросил я в пустоту, не открывая глаз.

Гном, дежуривший у решётки (Валериус, параноик в сияющих латах, приказал не спускать с меня глаз даже во сне), нахмурился. Он перестал полировать лезвие своей секиры специальной тряпицей с руной чистоты и приложил волосатое ухо к стене.

— Вентиляция? — буркнул он неуверенно, почесывая бороду. — Или опять мана-насосы в нижних казематах шалят? Я говорил интенданту, что поршни надо смазывать жиром троллей из Бездонных Топей, а не этой дешевой синтетикой, которую варят алхимики-недоучки...

ДЗЫНЬ.

Звук был таким высоким, чистым и мучительным, что у меня заныли зубы, словно эльфийская стрела вонзилась прямо в нерв черепа. Это был не колокольчик. Это был звук смерти чего-то величественного.

Где-то наверху, на одном из пиков, лопнуло Зеркало. Одно из тех циклопических сооружений из мифрила и лунного серебра, что веками ловили солнце, как пауки ловят мух, чтобы питать амбиции Мортхольдов.

А потом наступила Тьма.

Не полная, конечно. Солнце все еще висело в небе. Но тот самый неестественный, концентрированный «Вечный Свет», которым так гордился Валериус, мигнул, как угасающая звезда перед коллапсом. Поток, сфокусированный на цитадели, прервался. Искусственный день закончился. Тени — те самые, которые, по словам Паладина, были «местом рождения греха», — рванулись из углов, как голодные псы, спущенные с цепей Асмодея. Они удлинились, исказились и жадно лизнули белый мрамор.

Звук вторжения взвыл спустя секунду. Но это был не вой трубы. Это был крик. Тысячеголосый, визгливый, хитиновый вопль, который обрушился на цитадель с небес и из бездны одновременно.

— Началось… — выдохнул я, и мои потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. Злой, кривой улыбке изгнанника, который знает, что на его похороны явился сам Владыка Хаоса с оркестром из демонов, и вечеринка обещает быть громкой.

Гимли отскочил от стены, хватаясь за оружие. Руны на его секире вспыхнули тревожным алым светом.

— Что началось?! О чём ты, проклятый?! — рявкнул он, но в его глазах я видел страх. Страх старого вояки, который понимает, что осада уже прорвана, хотя первый удар еще не нанесен.

— Твоя смена заканчивается, гном, — я поднял скованные руки. Чёрная кожа на правой ладони впитывала полумрак подземелья, становясь плотнее, как пасть дракона перед броском. — Пришёл Гость из Бездны. И поверь мне на слово, он используют самую агрессивную алхимию Хаоса, чтобы отмыть это место от вашего света.

Вид с башни «Око Рассвета»

Валериус стоял на балконе своих роскошных покоев. В руке он держал бокал с нектаром из слёз дев, охлажденным магическим льдом, но не пил. Он смотрел вниз, в бездну, где прямо сейчас рождался конец его идеального мира.

Его лицо, обычно выражающее скуку или божественное снисхождение, застыло маской непонимания, граничащего с детским ужасом. Его мозг, привыкший к победам и поклонению, отказывался обрабатывать картину, нарисованную когтем Рока.

Белый, безупречный мрамор его родового гнезда чернел. Он чернел так, как чернеет кожа прокажённого под взглядом богини Чумы.

Снизу, из глубоких ущелий, куда солнце не заглядывало сотни лет, поднималась живая волна. Это выглядело так, словно сама гора сбросила кожу, явив гнилую, шевелящуюся плоть из кошмаров. Чёрная, блестящая масса ползла по отвесным стенам, игнорируя гравитацию, цепляясь когтями за воздух, за микроскопические трещины, друг за друга.

Тысячи. Их были тысячи.

— Что это?.. — прошептал он. Голос его, привыкший отдавать команды легионам, дрогнул, как струна под пальцами умирающего барда. — Это… демонические жуки из Пучины?

Один из «жуков» — Скарабей-Гончая, тварь размером с королевскую карету, закованная в хитин твёрдостью драконьей чешуи — добрался до парапета нижней террасы. Там стоял пост элитной гвардии. Трое солдат в сияющих латах «Эгиды Рассвета», гордость армии, лучшие фехтовальщики.

Валериус увидел, как Скарабей прыгнул. Это было молниеносно, как удар змеи, но из бездны. Клешни, способные рвать мифрил как бумагу, сомкнулись на торсе сержанта. Хруст доспехов и костей был слышен даже здесь, на высоте орлиного полёта. Солдат разломился пополам, как сухая палка под топором палача, даже не успев вскрикнуть. Двое других успели поднять алебарды с рунами молний, но на них уже прыгали следующие твари.

Волна накрыла пост. Белое золото доспехов исчезло под чёрным, маслянистым хитином. Секунда — и на террасе никого. Только кровавые разводы на мраморе, стекающие в золотые водостоки, как слёзы побеждённых богов.

— ТРЕВОГА! ОБОРОНА! — заорал Валериус в артефакт, срывая связки. Эхо разнеслось над цитаделью, как гром архангела. Он швырнул бокал вниз. Драгоценное стекло разлетелось в пыль, вино брызнуло на пол, как кровь из разорванной артерии. — Поднять гарнизон! «Валькирии», ко мне! Щиты! Поднять Великие Щиты!

Но было поздно. Щиты защищали от магии и стрел. Они не защищали от армии, которая лезла из всех щелей.

С неба упала тень. Гигантская, крылатая, пахнущая формалином и старой смертью.

Валериус поднял голову и увидел то, чего не могло быть. Небо над «Люкс Аэтерна», всегда чистое и голубое, как мантия небес, кишело тварями из кошмаров безымянных богов.

Крикуны. Некро-виверны Кроу.

Они падали камнем вниз, сложив кожистые, мертвеющие крылья, на которых висели лоскуты гнилой плоти. Сотни пикирующих бомбардировщиков Бездны.

— Зеркала! — понял Валериус, и сердце его сжалось. — Они бьют по Отражателям!

Первый Крикун, игнорируя обстрел магических башен, врезался в поверхность Главного Отражателя. Звон разбивающегося мифрила и зачарованного стекла, смешанный с хрустом проклятых костей виверны, оглушил долину. Магическая конструкция, копившая энергию столетиями, взорвалась снопом адских искр, осыпав башню осколками проклятого стекла и жидкого света.

Второй Крикун пролетел над балконом Валериуса. Паладин увидел мёртвую, обтянутую пергаментной кожей морду, в которой горели рубиновые кристаллы вместо глаз. Тварь открыла пасть, и оттуда вырвался не огонь, а струя густого, зелёного тумана некроза.

Кислота Чумы.

Туман осел на статую Прадеда Валериуса во дворе — монумент высотой в двадцать метров. Мрамор зашипел, запузырился язвами, «кожа» статуи начала сползать, обнажая камень, который тут же превращался в бесформенную жижу потаённой гнили.

— Мой дом… — прошипел Валериус, хватаясь за меч «Искупитель», чьё лезвие пылало белым пламенем. — Они оскверняют мой дом!

Внутренний двор. Линия обороны

Игнис вырвалась во двор первой. Она была полуодета, в одной ночной сорочке цвета крови, босая, но в её глазах горело безумие берсерка. В её руках уже плясали шары пламени, рождённые из самой ярости ада.

— СЖЕЧЬ! — визжала она, голос её разрывал воздух, как раскаленный клинок. — СЖЕЧЬ ЭТИХ НАСЕКОМЫХ ИЗ ПУЧИНЫ!

Она метнула Огненный Шторм в стену, по которой карабкались Скарабеи. Пламя, усиленное её яростью, ударило в хитин. Твари запищали диким воем, лопаясь, как переспелые фрукты, и падая вниз горящими факелами из преисподней. Двор наполнился тошнотворным запахом палёного мяса и серы.

— Да! ГОРИТЕ, ПРОКЛЯТЫЕ!

Но на место десятка сгоревших лезла сотня новых. Они были везде. Это был не отряд, это был рой. Они лезли в окна, бойницы, вентиляционные шахты, проникая внутрь, как чума в тело здорового человека.

— Игнис! СЗАДИ! — крикнула Селеста, выбегая следом. Её золотые волосы разметались, но руки твердо чертили руны, возводя [Святой Барьер] — золотистую стену, мерцающую сакральными символами.

С неба, пробив витраж часовни с изображением падения Люцифера, рухнула туша. Крикун. Полумёртвый, с перебитым крылом, из которого торчали кости, но инстинкты бездны работали безотказно. Он харкнул кислотой.

Игнис успела отскочить, но некрозная жижа попала на мраморный фонтан с живой водой. Вода вскипела мгновенно, превращаясь в ядовитый пар, пожирающий лёгкие. Красивые рыбки всплыли кверху брюхом, сварившись заживо в собственном доме.

— Их слишком много! — крикнула Сильвия, материализуясь из тени и перерезая горло прорвавшемуся Скарабею. Её кинжалы мелькали, как спицы колеса судьбы, но хитин был твёрд, как драконья чешуя. Клинки высекали искры. — Мои клинки вязнут в их шкуре! Это не животные! У них нет болевого порога — только вечный голод!

В этот миг ворота Цитадели — массивные створки из адамантия и лунного серебра, не открывавшиеся для врагов триста лет, с эпохи Великого Разлома, — содрогнулись.

БАМ.

Звук был таким, словно в ворота врезался метеорит из бездны. Земля под ногами защитников подпрыгнула.

БАМ.

По поверхности адамантия, считавшегося неразрушимым, пошли трещины. Защитные руны, которые питали маги дворца, вспыхнули алым и погасли, как угасающие души.

— Что это? — прошептала Селеста, опуская посох, мана её дрожала от резонанса ударов.

— Это жуки из Бездны, — ответил капитан гвардии, бледный, как призрак. У него тряслись руки. — Но у них нет осадных машин! Дорога слишком узкая для техники! Кто может бить с такой силой?!

БАМ.

Ворота не выдержали. Петли, толщиной в бедро воина, лопнули с визгом умирающего металла. Створки рухнули внутрь, раздавив десяток гвардейцев в лепешку. Их крики утонули в грохоте падения вековой гордости Мортхольдов.

В проёме, в клубах пыли и теней, стояли ОНИ.

Гидра-Титаны.

Горы мускулов, чешуи и слизи. Безголовые, с молотами вместо морд, они возвышались над людьми, как башни. Они вошли во двор, как повелители ада, пришедшие забрать долг. Мрамор трескался под их лапами размером с телегу. Первый Титан поднял свою лапу-молот и опустил её на отряд элитных лучников.

Удар был такой силы, что тел не осталось. Мрамор превратился в щебень, смешанный с красным фаршем из плоти и костей.

— Огонь! Все маги! Огонь по гигантам! — заорал Валериус, появляясь на парадной лестнице. Он сиял, как второе солнце. Его аура разгорелась до предела, опаляя воздух и слепя врагов.

— [Святой Разрез]!

Он взмахнул мечом. Дуга света, острая, как бритва архангела, ударила Титана в плечо. Плоть рассекло глубоко, до кости. Брызнула чёрная кровь, густая и вязкая, как нефть из разорванной вены мира. Титан взревел... и рана начала затягиваться на глазах. Плоть бурлила, срастаясь с чавкающим звуком. Регенерировала, как у бессмертного голема.

Регенерация Бездны.

— Невозможно… — Валериус сделал шаг назад, лицо его побелело. — Это магия из Пучины! Кроу скрестил их с троллями!

За спинами Титанов, в проёме ворот, показались другие фигуры. Огромные, неуклюжие, дымящие адским паром из труб, вживленных в спины.

Разрушители. Кибер-Огры Кроу.

У одного вместо руки вращалась циркулярная пила размером с мельничное колесо, усеянная рунами разрушения. Он завёл двигатель. Рёв паровой машины перекрыл крики умирающих, вибрация сотрясла основание цитадели.

— Кроу… — понял Валериус, гнев его вспыхнул новой силой. — Это его зоопарк из бездны! Он привел своих ублюдков в мой дом!

Огр шагнул вперёд и врубился в строй паладинов. Пила визжала, вгрызаясь в мифрил, плоть и кости, разбрызгивая горячую смерть. Кровь брызнула на раскалённый котёл на спине монстра, мгновенно испаряясь розовым туманом агонии.

Это была не битва. Это был демонтаж святыни.

Подземелье. Камера Самсона

Сверху доносился грохот, от которого с потолка сыпалась каменная крошка, как манна из разорванного неба. Пыль танцевала в лучах аварийных кристаллов.

Тум. Тум. Тум.

Это были шаги Разрушителей. Я чувствовал их. Рунические ядра пульсировали в унисон с моим новым сердцем, как сердца поверженных богов.

— Что там происходит?! — Гимли метался по камере, секира его дрожала в руках. — Это осада? Драконы из Пучины? Кто мог пробить защиту?!

— Это возмездие, Гимли, — спокойно сказал я, сидя на полу в позе лотоса. Я чувствовал, как мана Хаоса просачивается сквозь стены. — Природа Тьмы берёт своё. Свет слишком долго занимал это место.

Вдруг свет в коридоре мигнул и погас. Аварийное освещение. Теперь горели только тусклые красные кристаллы, истекающие кровавым сиянием, превращая коридор в кишку монстра.

Дверь в конце коридора — толстая решетка, которую не брал даже тролль — слетела с петель. Но не от взрыва. Она просто растаяла. Металл потёк, как воск под взглядом дракона, капая на пол раскаленными слезами.

В коридор вошёл Теневой Сталкер. Тот самый, которого я «отпустил» в лавке Сайласа? Или его брат по бездне? Неважно. Он узнал меня.

За ним шли люди. Точнее, те, кто притворялся людьми.

Они двигались бесшумно, перетекая из тени в тень, как призраки из Некрополя. Их лица менялись каждые три удара сердца. Мужчина, женщина, старик, ребёнок. Идеальная мимикрия.

Доппельгангеры Кроу.

Гимли схватил секиру, руны вспыхнули боевым огнем.

— Стоять! Именем Ордена…

Один из Доппельгангеров — красивая женщина с волосами цвета воронова крыла — просто прошла сквозь прутья решётки моей камеры, как вода сквозь паутину.

Гимли замахнулся. Это был хороший удар, способный расколоть камень.

Женщина перехватила топорище голой рукой. Гном побагровел от натуги, мускулы вздулись, вены на шее напряглись, но она держала его стальной хваткой теней. Она даже не напряглась.

— Тихо, маленький кузнец, — сказала она голосом, звучащим как перезвон погребальных колоколов. — Мы пришли не за тобой.

Она ударила Гимли в лоб ладонью. Легкий шлепок. Гном закатил глаза и осел на пол, как мешок с картошкой, брошенный в могилу. Живой, но в глубоком трансе.

Женщина перешагнула через него и подошла ко мне.

— «Иномирец», — констатировала она, сканируя меня чёрными глазами без белков, зрачками бездны. — Статус: Повреждён. Уровень угрозы: Минимальный.

Она достала из‑за пояса ключ. Не простой — универсальную отмычку из жидкого обсидиана. Приложила к моим кандалам. Металл втёк в замок, как ртуть демона, пожирая механизм изнутри.

Щелк.

Оковы упали, звякнув о камень, как сломанные цепи судьбы.

Я потёр запястья, на которых остались кровавые следы. Моя чёрная рука, освобождённая от иридиевых оков, тут же жадно, со свистом, начала впитывать окружающий хаос, которым теперь была пропитана цитадель. Кожа на ней натянулась, вены вздулись черными жгутами.

— Кто вы? — спросил я, разминая плечи.

— Мы — группа из теней, — ответила она, меняя лицо на лик Валериуса, только с чёрными глазами бездонной пропасти. Жуткое зрелище, от которого кровь стыла в жилах. — «Папа» передаёт привет. Он сказал: «Забери ребёнка из этого светлого сада».

— Кроу… — я усмехнулся, тени заплясали на моих губах. — Старый ублюдок из бездны. Он всё‑таки пришёл.

— Мы должны уходить. Цитадель падёт через тридцать минут. Стены уже пробиты. Титаны в главном холле.

— Нет, — я покачал головой. — Я не уйду пока.

Доппельгангер наклонила голову (теперь она выглядела как Иштар — удар ниже пояса, но я выдержал).

— Приказ: Эвакуация. Риск недопустим.

— Приказ отменён, — я встал. Моя чёрная рука засветилась фиолетовым. Здесь, внизу, где умирали тысячи рабов, было легче ею управлять. Я чувствовал себя сильным. — Я должен подняться наверх. У меня встреча с ...судьбой. Плюнуть ей в лицо и вернуть долг.

— Это нерационально. Риск смерти.

— Я уже умер не один раз в объятиях здешнего Света, — я подошёл к расплавленной двери. — Открой путь наверх.

Она колебалась секунду. Анализировала. Потом кивнула.

— Мы расчистим путь, — сказала она. — Но если ты умрёшь, Кроу разберёт нас на запчасти для своих големов.

— Не умру. Сегодня умирает только Судьба.

Главный Холл

Это был Рагнарёк в миниатюре, где боги Света сражались с легионами Бездны в интерьерах дворца.

Величественный зал, где раньше устраивали балы в честь небес, превратился в бойню из видений безумных пророков. Статуи паладинов разбиты в крошево, осколки их ликов смешиваются с кровью защитников. Фонтаны забиты трупами гвардейцев и кусками хитина, вода окрашена в чёрный и красный.

В центре зала Валериус сражался с Разрушителем.

Это было эпично, достойно баллад менестрелей. Нужно отдать должное — Паладин был воином из местных легенд. Он двигался как молния, его меч «Искупитель» разрубал стальную броню огра, как пергамент заклинаний.

— СДОХНИ, ТВАРЬ ИЗ АДА! — орал Валериус, отрубая огру руку‑пилу в фонтане искр.

Огр заревел, пытаясь ударить оставшимся молотом, но Валериус проскользнул под ударом, уходя в перекат, и вонзил меч в котёл на спине. Пар вырвался свистом, ошпаривая всё вокруг ядом машинерии. Киборг задрожал, его механизмы заклинило, и он рухнул, придавив мозаичный пол, изображавший триумф Света.

Валериус выдернул меч. Он был весь в масле, крови и копоти демонов. Красивые волосы слиплись от пота агонии.

— Ещё! Кто ещё?! Я убью вас всех, прокаженные!

Он был силён. Реально силён. В одиночку сдерживал натиск.

Но стена справа взорвалась, как разорванный гримуар.

В зал вошли три Гидра-Титана. Они просто прошли сквозь стену, обрушив галерею второго этажа в водоворот обломков.

Валериус попятился. Три босса сразу. Даже для него — может быть смертный приговор.

— Игнис! Селеста! Где вы?!

Игнис лежала у подножия лестницы, придавленная куском колонны, живая, но без сознания, мана её угасала. Селеста, чья мана иссякла еще десять минут назад, отбивалась посохом от стаи Скарабеев, загнавших её на балкон.

Он был один.

— Валериус! — мой голос, усиленный моей свободой, разнёсся над полем битвы, перекрыв рёв монстров и грохот камней.

Паладин дёрнулся. Поднял голову.

Я стоял на верхней площадке парадной лестницы. Грязный, в тюремных лохмотьях, но свободный. Рядом — «тени» — Доппельгангеры, принявшие облик его гвардейцев, идеальные маски из плоти и обмана.

— Ты… — Валериус навёл меч, лезвие вспыхнуло, но свет был тусклым, уставшим. — Ты привёл эту орду из Пучины!

— Я просто открыл дверь, — ответил я, голос мой эхом отразился от стен. — Ты звал Тьму, Валериус. Ты искал её во мне. Вот она. Встречай гостей.

— Я убью тебя! Сейчас!

Он приготовился к прыжку. Его [Героический Рывок] преодолел бы расстояние за миг. Он мог снести мне голову до того, как я моргну.

Но Титан, ближайший к нему, ударил. Его молот-голова врезался в пол там, где стоял Паладин. Ударная волна сбила героя с ног, мрамор треснул, разлетаясь шрапнелью.

Второй Титан схватил его. Огромная лапа сжала тело Паладина. Доспех «Эгида Заката» засветился щитами, пытаясь защитить хозяина, но Титан сжал сильнее. Металл заскрипел, как душа под пыткой.

— Отпусти! — Валериус бил мечом по пальцам монстра, отсекая фаланги, черная кровь заливала его лицо, но Титан не чувствовал боли — только вечный голод.

Я спускался по лестнице. Медленно. Сквозь хаос. Скарабеи и химеры не трогали меня. Они расступались. Они чуяли метку Кроу. Чуяли, что я — «свой». Я шел как пророк в центре урагана.

Я подошёл к Титану. Монстр скосил на меня свой белёсый, мутный глаз.

— Опусти его, — сказал я тихо.

Титан зарычал, низко, несогласно. Но подчинился. Он или чувствовал во мне силу, или же был заколдован повиноваться. Он разжал пальцы.

Валериус упал на пол, громыхнув железом. Попытался встать, но я наступил ему на грудь. Мой грязный, стоптанный тюремный ботинок упёрся в золотого орла на кирасе.

— Убери… ногу… — прохрипел он, кровь текла изо рта, смешиваясь с грязью.

— Помнишь, ты хотел, чтобы я ползал? — спросил я, наклоняясь к его лицу. — Помнишь, ты купил меня?

Я надавил сильнее. Кираса прогнулась.

— Твоя жизнь сейчас не стоит и медной монеты из могилы нищего. Ты проиграл, Валериус.

Он попытался ударить мечом лёжа. Жалкий, отчаянный выпад крысы, загнанной в угол.

Я перехватил лезвие своей чёрной рукой.

ПШШШ.

Свет меча обжёг ладонь. Боль — адская, как прикосновение к солнцу. Запахло моей паленой кожей. Дым пошёл. Но я не разжал. Я не струшу и не отступлю.

— Невозможно… — прошептал он, глядя на это с ужасом. — Это легендарное оружие из кузниц небес…

— Это просто железка, — я сжал пальцы сильнее. Подоспел и "подчиненный".

ХРУСТ.

Клинок «Искупителя» все вылетел. Теперь он был безоружен.

Вокруг собрались монстры. Титаны, Скарабеи, Огры. Кольцо из кошмаров. Они ждали приговора.

— Убей его, — прошептал голос мести в голове. — Убей и съешь его сердце.

Я посмотрел на Валериуса. В его глазах — животный ужас. Впервые. Настоящий, раздирающий душу страх смерти. Он больше не был Паладином. Он был просто человеком в сломанной консервной банке.

Я поднял чёрную руку. Собрал в кулак поглощённую магию его же меча.

— Самсон… пожалуйста…

— Что? — спросил я. — Кодекс чести? Милосердие Света? Где оно было, когда ты жег меня?

— Я… заплачу… всё, что угодно…

Я рассмеялся. Смех эхом прокатился по залу, как гром в склепе.

— Ты уже заплатил, Валериус. Ты заплатил тем, что показал мне, кто ты на самом деле. Трус в сияющих доспехах. Ты дешёвка.

Я замахнулся для удара.

Но удар пришёл сверху.

С неба, проломив остатки крыши и засыпав нас осколками, рухнула тень. Огромная. Крылатая.

Не Крикун. Костяной Дракон, на спине которого стояла фигура в чёрном плаще и маске ворона.

Кроу.

Дракон приземлился в центре зала, раздавив пару зазевавшихся Скарабеев — расходный материал. Порыв ветра от крыльев сбил пламя с гобеленов.

Кроу спрыгнул. Подошёл, стуча посохом из кости дракона по полу.

— Достаточно, — сказал он голосом, от которого задрожали руны на стенах. — Спектакль окончен.

Он посмотрел на меня. Линзы его маски сверкнули.

— Ты хорошо поработал, Самсон. Превзошёл ожидания. Ты выжил.

Потом он посмотрел на Валериуса.

— А ты… ты разочарование для своих богов. И для меня.

Кроу поднял посох. Зелёный луч ударил в Паладина. Валериус закричал нечеловеческим голосом. Его доспехи начали сжиматься, вдавливаясь в тело, ломая кости, превращая его в консервы в собственной броне.

— Не убивай его, — сказал я вдруг.

Кроу остановился. Маска медленно повернулась ко мне.

— Почему?

— Потому что смерть — слишком просто, — я повторил его же слова, которые он когда-то сказал мне. — Оставь его жить. Пусть видит, во что превратился его идеальный мир. Пусть станет никем. Пусть ползает.

Кроу помолчал. Хмыкнул.

— Мне нравится.

Он опустил посох. Валериус лежал скрюченный, сломанный, воющий от боли, но живой. Его карьера была окончена. Его жизнь стала адом.

— Уходим! — скомандовал Кроу. — Мы забрали то, за чем пришли. Кристалл Сердца у нас.

Химеры начали организованно отступать. Они тащили награбленное: золото, артефакты, пленников-магов.

Доппельгангер подошла ко мне.

— Идём. Дракон ждет.

Я посмотрел на разрушенный зал. На горящие гобелены с историей рода Мортхольдов. На поверженного «бога», пускающего слюни в луже собственной крови.

Я плюнул на пол, рядом с лицом Валериуса.

— Сдача.

И пошёл за Кроу.

Но у ворот нас ждал сюрприз.

Грифоны Ордена. Элитный отряд воздушной кавалерии. Они прорвались сквозь хаос, ведомые последними Валькириями, которые очнулись.

Игнис, Селеста, Сильвия — ранены, в крови, но живы. Их магия угасала, но ненависть горела ярче солнца.

— УБЬЮ! — заорала Игнис, метая последний огненный шар, вложив в него всю свою жизнь, прямо в дракона.

Кроу щёлкнул пальцами. Один из Титанов прыгнул и перехватил шар своим телом, впитав взрыв и погибнув.

Но грифоны ринулись в атаку. Началась свалка. Кроу и его стража отбивались, монстры отвлеклись. Дракон взревел, изрыгая пламя.

Я увидел шанс. Единственный.

Меня никто не держал. Все смотрели в небо.

Пока все сражались, я нырнул в боковой, полуразрушенный коридор.

— [Маскировка], — шепнул я.

Рука почернела, затем посветлела, сливаясь с камнем. Тьма укрыла меня. Я стал невидимым в тенях разрушенного замка.

Я не полетел с Кроу. Я не остался с Валериусом. Я выбрал третий путь.

Я пробирался через подземелья, мимо бойни рабов, вверх по секретным ходам, которые я изучил в тюрьме.

Вырвался наружу через трещину в стене, далеко от главных ворот.

Ночь. Хаос. Горящая цитадель на фоне звезд.

Я бежал. Один. В темноту.

Без навыков. Без сил. Только с чёрной рукой и жаждой мести всему этому миру, которая теперь стала холодной и расчетливой.

Но теперь я был свободен.

Глава 29

Локация: Предгорья Небесных Утёсов / Тракт «Слёзы Вдовы».

Статус: Беглец.

Состояние: Критическое истощение.

Я бежал.

Сначала это был даже не бег, а паническое, животное ковыляние, унизительная пародия на спринт. Ноги, отвыкшие от твёрдой, неровной земли за время сидения в каменных мешках и висения в цепях, казались чужими. Деревянными, негнущимися, словно дешёвые протезы из секонд-хенда бракованного медицинского оборудования. Каждый удар стопы о каменистую почву, усыпанную острым щебнем, отдавался в позвоночнике сухим, болезненным треском, будто внутри меня, позвонок за позвонком, рассыпался мешок старых костяшек домино.

Лёгкие горели. Воздух здесь, снаружи, был слишком… настоящим. После стерильного, пропитанного магией воздуха «Люкс Аэтерна», после гнилостных миазмов Ямы и химической вони лабораторий Кроу, этот ночной ветер казался ядом. Он пах хвоей, мокрой землёй, далёким дымом и свободой. Он обжигал горло, задирал ноздри, заставляя кашлять и выплёвывать на ходу остатки тюремной пыли и сгустки вязкой слюны.

Но я бежал.

Сначала по узкой козьей тропе, петляющей между валунами, которые в мертвенном лунном свете выглядели как черепа великанов, врытые в землю по глазницы. Потом тропа расширилась, вливаясь в старый, разбитый телегами тракт. Дорога. Широкая полоса утоптанной грязи, ведущая прочь от сияющего на вершине горы кошмара.

Если я не мог бежать - шел. Но потом опять бежал.

Я не оглядывался. Я знал: стоит мне обернуться, и я увижу зарево пожара, пожирающего цитадель. Увижу грифонов, кружащих в небе на фоне пламени, как стервятники, выискивающие падаль. Увижу магические вспышки, рвущие небо. Наверное, это было красиво. Эпично. Финал дорогого летнего блокбастера. Но я больше не был зрителем с попкорном. Я был вырезанной сценой, неудачным дублем, который упал на пол монтажной, и который уборщица забыла подмести.

Странное дело — я не боялся.

Страх — это чувство, которое ты не можешь испытывать все время. Ты боишься, потому что надеешься сохранить жизнь, статус, здоровье, накопления на карте, коллекцию марок. У меня не было ничего. Мой статус в Системе был низким и даже иногда выдавал иероглифы, здоровье держалось на честном слове и злости, а вся моя «коллекция» состояла из одной чёрной руки и пары сотен глубоких психологических травм.

— Если поймают — так тому и быть, — прохрипел я в рваный ритм шагам. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Босые ноги сбивались в кровь. — Если догонят — значит, таков паршивый скрипт истории моей жизни. Но я не буду стоять и ждать, пока сценарист допишет финал. Я побегу. Пока не сотру ноги до колен.

Я посмотрел на свою правую руку. В темноте она была почти невидимой. Абсолютно чёрная, матовая, она сливалась с ночью, как дыра в пространстве, вырезанная ножницами. Я не чувствовал её веса. Она не болела. Она… ждала. Вибрировала мелкой, хищной дрожью, впитывая прохладу ночи и ману, разлитую в воздухе. Ей нравилась свобода. Ей нравился этот бег.

Дорога пошла под уклон. Лес вокруг сгустился, нависая над трактом чёрным тоннелем. Деревья здесь были старые, скрюченные, похожие на артритных стариков, застывших в немом крике. Колючие ветки кустарника цеплялись за изодранную тюремную робу, раздирали кожу, будто пытались задержать, вернуть обратно, в клетку, где мне самое место.

— Отвалите, — огрызнулся я на куст боярышника, разодравший плечо до крови. — Я не вкусный. Я — просрочка.

Час сменялся часом. Я потерял счёт времени. Небо на востоке начало сереть, приобретая цвет грязной, застиранной больничной простыни. Силы кончались. Тот безумный коктейль из адреналина и маны Бездны, который гнал меня вперёд, выгорел, оставив после себя свинцовую усталость и голод.

Тот самый. Новый.

[Дебафф активен: Фантомный Голод (ур. 2).]

Желудок скрутило спазмом такой силы, что я согнулся пополам, едва не упав лицом в грязь. Это было не просто банальное «хочу есть». Это было ощущение, будто внутри меня, в кишках, живёт кто-то чужой, холодный и злой, и он сейчас начнёт грызть мои собственные рёбра изнутри, если я не дам ему… чего? Может магии?

Я попытался вспомнить вкус той «амброзии» из Жилы в Шахтах. Сладкий, густой, пьянящий. От воспоминания рот наполнился слюной, а желудок заурчал так громко, что, казалось, разбудил птиц.

— Перебьёшься, — злобно сказал я своему животу, выпрямляясь. — Жри жировые запасы. Ах да, их нет. Я — скелет, обтянутый кожей. Тогда жри злость, отчаяние и ненависть. Её у нас много осталось, целые залежи.

По пути тут и там я слышал царство ночных зверей. Но возможно они сегодня испуганные из-за битвы недалеко. Или же полчища чудовищ выгнали всех крупных обитателей. Так или иначе это было мне на руку.

Я брел и брел. Уже даже немного засыпая.

Как вдруг впереди, в утреннем тумане, молоком разлившемся по низине, проступили очертания.

Крыши. Кривые, соломенные, покрытые зелёным мхом. Дымок, лениво поднимающийся из труб вертикально вверх. Покосившийся забор из жердей. Лай собак.

Деревня.

Я остановился, тяжело дыша, привалившись к шершавому стволу сосны. Спрятал чёрную руку в складках рваной туники (последний «подарок» тюремщиков Валериуса, будь он проклят). Я окинул себя взглядом. Я выглядел как упырь, только что вылезший из свежей могилы: грязный, в лохмотьях, покрытый коркой из засохшей слизи и крови, с безумными, ввалившимися глазами и ранней сединой на висках.

Если я сейчас войду в эту пасторальную идиллию и постучусь в первую дверь с просьбой о воде — меня просто заколют вилами. И будут правы. В этом мире незнакомец, выходящий из леса на рассвете — это либо бандит, либо монстр, либо нечистая сила. И неизвестно, кто из них хуже для простого крестьянина.

Я побрёл к околице, стараясь держаться в тени деревьев. Тихо. Деревня ещё только просыпалась. Где-то лениво брехала собака, но без энтузиазма, просто отрабатывая свою миску похлёбки.

Поселение было бедным. Никаких магических фонарей, никакой брусчатки, никаких охранных рун на воротах. Грязь, навоз, запах прелого сена и сырого дерева. Идеально. Богатые деревни охраняют наёмники или купленные големы. Нищие деревни охраняет только апатия их жителей и надежда, что брать у них нечего.

Я проскользнул через дыру в заборе, ободрав бок.

— [Маскировка], — шепнул я по привычке, активируя свой единственный, жалкий навык.

По чёрной коже руки пробежала рябь. Чернота впиталась внутрь, ушла вглубь мяса. Кожа стала телесного цвета. Бледная, грязная, человеческая рука. Но я знал: это иллюзия. Где-то там бурлила Тьма, готовая вернуться на поверхность.

Я шёл между домами, пригибаясь, стараясь не наступать на сухие ветки и не шлёпать босыми ногами по лужам. Моей целью была не еда (обычную пищу я всё равно толком не усваивал, она была на вкус как пепел), а убежище. Мне нужно было закрыть глаза. Выключиться хотя бы на час, чтобы мозг не расплавился от перенапряжения.

На краю деревни стоял покосившийся сарай. Двери не было, только чёрный, зияющий провал. Оттуда пахло сухой травой, пылью и мышами.

Я заглянул внутрь. Сеновал.

Это было не «Седьмое Небо» в отеле «Щит и Кружка» с его шелковыми простынями. Здесь не было бассейна с молоком химер. Но для человека, который последние разы на свободе бывал на горе трупов и внутри гнилого червя, этот сарай выглядел как царские покои.

Я зарылся в сено. Оно кололось, набивалось за шиворот, лезло в нос, вызывая желание чихнуть. Но оно было сухим. И тёплым.

— Спокойной ночи малыши, — прошептал я себе, сворачиваясь клубком, чтобы сохранить тепло. — [ пережил этот день. Я — молодец. Я — живучий таракан на этой кухне иного мира.

Я закрыл глаза.

Сны пришли мгновенно. Но это были не кошмары о Валериусе с его безумными глазами или о Кроу с его скальпелями. Мне снился офис. Мой старый, скучный, серый офис. Я сидел за компьютером, пил кофе (невкусный, из автомата, с привкусом пластика) и делал сводную таблицу в Excel. Виталий Петрович орал на кого-то в коридоре по поводу логистики. Кондиционер гудел, гоняя пыльный воздух.

Это был лучший сон в моей жизни. Я плакал во сне от счастья, заполняя ячейки цифрами. Я хотел остаться там, в этом скучном, безопасном аду дедлайнов, навсегда.

…Голос выдрал меня наружу, как ржавый крюк.

— …говорю тебе, крысы это! Опять мешок прогрызли, твари!

Я открыл глаза. Сердце забилось, как пойманная птица. Свет пробивался сквозь щели в рассохшихся досках сарая. Яркие, острые солнечные лучи, в которых танцевала золотая пыль.

Утро. Я жив. Меня не нашли.

Снаружи разговаривали двое. Мужской бас, хриплый со сна, и женский, визгливый, пилящий.

— Какие крысы, дурень старый?! — пилила женщина. — Крыса полмешка зерна не утащит! Это соседский мальчишка, паршивец! Я ему уши оборву, как поймаю!

— Да тише ты, Марта… Всю деревню разбудишь…

Я лежал, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Был зарыт в сено по уши, наружу торчало только лицо. Если они войдут с вилами проверить сено… У меня нет оружия. У меня нет сил. У меня нет магии. Меня просто заколют, как бродячую собаку.

А потом я обрадовался. Это был почти экстаз - Я сбежал. Через секунду - меня накрыл ужас. Я испугался, что это может быть сон. Может я все еще подвешен или в Яме? Да нет.

Те кто были снаружи - не вошли. Поругались, погремели вёдрами. Шаги удалились. Скрипнула калитка.

Я выждал ещё минут десять. Внутренний таймер параноика, отсчитывающий секунды жизни, работал безупречно.

Нужно уходить. Сердце стучит безумно. Тошнотворное чувство опасности. Точно, днём здесь опасно. Любой, кто увидит меня, доложит, позовёт стражу или просто забьёт камнями. Но уходить в таком виде… Я посмотрел на себя. Тюремная роба, когда-то серая, теперь была похожа на половую тряпку, которой вытерли бойню. Изодранная в клочья, вся в засохшей крови, слизи и грязи. Босиком (сапоги я потерял где-то между разломом, Ямой и дорогой сюда).

Я выбрался из сарая, щурясь от яркого солнца. Глаза болели.

Петухи или кто-то на них похожий были местным будильником. Деревня проснулась окончательно. Где-то мычала корова. Стучал топор. Жизнь шла своим чередом, безразличная к падению цитаделей, войне с Бездной и страданиям одного попаданца.

Я прокрался за сарай, пригибаясь к земле. Там, на верёвке, натянутой между двумя старыми яблонями, сушилось бельё.

Святая простота. Беспечность людей, которые думают, что их жалкое имущество никому не нужно, потому что вокруг живут честные соседи.

Я подошёл к верёвке. Пальцы (левой, нормальной руки; правую я старался без необходимости не светить, даже под маскировкой она ощущалась чужой) коснулись грубой, шершавой ткани.

Штаны. Простые, грубошерстные, коричневые, с огромной заплатой на колене. Рубаха — серая, льняная, выцветшая, великоватая, что даже лучше — скроет худобу. И плащ. Старый, выцветший, пахнущий псиной, дымом и потом плащ с глубоким капюшоном.

Вот и первая награда: одежда нищего крестьянина. Но сейчас для меня это был легендарный сет «Броня невидимости».

Я сдёрнул вещи. Быстро. Рывком. Безжалостно.

В голове я представил как бы это смотрелось будь я в какой-нибудь РПГ игре: [Получено: Крестьянские штаны (Качество: Плохое).] [Получено: Рубаха пахаря (Качество: Обычное).] [Получено: Старый плащ (Качество: Мусор).] Хм и конечно же [Карма снижена в деревне ...]

Я переоделся прямо там, в густых кустах травы, которая исколола как крапива. За забором, обжигаясь, но не обращая внимания на зуд. Тюремные лохмотья скомкал и с омерзением запихал глубоко в компостную кучу, завалив сверху гнилой ботвой. Пусть гниют. Вместе с моей прошлой жизнью, вместе с памятью о клетке. Злобно ухмыляясь я подумал "И никто не нападет на мой след".

Штаны были коротковаты, рубаха нещадно кололась, но плащ… Плащ был спасением. Я накинул капюшон. Тень упала на лицо, скрывая синяки, шрамы и тот безумный, загнанный блеск, который появляется в глазах у человека, видевшего изнанку мира и выжившего.

Правая рука.

Я нашел кусок грязной тряпки и туго замотал кисть. Видимость бинтов. Калека. Просто калека с больной, гноящейся рукой. Никто не будет всматриваться, никто не захочет трогать. Увечных в этом мире должно быть много. Я буду "тенью". Я создам легендарный навык маскировка и без магии.

Я вышел к дороге. Не через центр, а огородами, перемахнув через плетень и пробежав по полю.

Теперь я был не беглый зэк, за голову которого назначена награда. Я был странником. Нищим. Пилигримом. Бродягой. Кем угодно, только не Самсоном.

Я пошёл по дороге на Запад.

Почему на Запад? Не знаю. На юге — Аркхейм с его ломбардами и рабовладельцами. На востоке — Мортхольд с его безумным Паладином. На севере — гиблые болота. Запад казался единственным направлением, откуда по мне пока никто не стрелял.

Дорога под ногами была пыльной и горячей. Солнце припекало, выжимая влагу. «Фантомный Голод» грыз внутренности, вызывая лёгкую тошноту, головокружение и постоянную, ноющую пустоту в солнечном сплетении.

Я вызвал статус.

[Мана: 1500/1500 (Полный заряд).]

Я был под завязку набит энергией. Парадокс. Пока мое тело было лишь ветошью и голод меня одолевал. Нужно было разрядиться. И поесть.

Я шел по бесформенных дорогам. Час, два, а может и больше.

Вдруг мимо проехала телега. Старик вёз сено, напевая что-то себе под нос. Он даже не посмотрел на меня. Просто фигура в плаще на обочине. Пыль. Деталь пейзажа. Тень.

Я улыбнулся под капюшоном пересохшими губами.

— Я невидимка, — прошептал я. — Не поймают.

Это было восхитительное чувство. Быть никем. Не «Героем», от которого ждут подвигов и самопожертвования. Не «Злодеем», которого мечтают повесить на площади. Просто пейзажем.

К полудню я вышел к перекрёстку.

Здесь стоял столб с указателями. Деревянные стрелки, выгоревшие на солнце до серости, указывали направления судьбы.

«Аркхейм — 50 лиг» . «Мортхольд — 20 лиг». «Рынок рабов „Золотая Цепь“ — 15 лиг». «Вольный город Новиград — 100 лиг».

Новиград.

Я слышал о нём краем уха, пока работал у Сайласа. Город наёмников, воров, отступников и дезертиров. Город, где не спрашивают имён, а считают только монеты. Еще один город, где Гильдия героев не имеет власти, а законы пишут те, у кого нож длиннее и кулак крепче. Свободная экономическая зона для подонков.

— Вольный город, — повторил я, пробуя слово на вкус. Оно отдавало металлом, кровью и дешевым элем, но в нём была и нотка надежды.

Там можно затеряться. Там можно найти работу, для которой не нужна совесть. Там можно найти… способы утолить мой Голод, не привлекая внимания здешней Инквизиции.

Я шагнул в сторону указателя «Новиград».

100 лиг. Буду плестись туда 3-4 дня, если не нарвусь на волков или тех, кто хуже волков. По пути надо искать озёра или реки — не ради утоления жажды (вода только усилит Голод), а ради дичи, корней, ягод, фруктов. Что угодно, лишь бы обмануть тело и выиграть время, пока рука не потребует настоящей «еды».

Ноги (уже в условно-человеческих штанах, но всё ещё босые — размер подходящих сапог на той веревке не нашёлся, что ж, надо найти замену) ступали по тёплой земле, сбиваясь о камни.

И тут впереди я услышал шум.

За поворотом, в небольшом леске у дороги, где тени были гуще.

Звон стали. Грубые крики. Испуганное ржание лошади.

— Помогите! — женский голос. Тонкий, срывающийся на визг. — Кто-нибудь! Пожалуйста!

Дежавю ударило под дых так сильно, что я споткнулся.

Я замер.

Воспоминание накрыло меня, как волна ледяной воды. Переулок в Аркхейме. Месяцы назад. Девушка. Бандиты. Я прошёл мимо. Я испугался. А потом Валериус избил меня, сломал мне ребра и жизнь, обвинив в трусости.

Ситуация повторялась. Система издевалась. Она снова подкидывала мне тот же квест, проверяя, выучил ли я урок.

Я уже был готов получить уведомление: [Внезапное задание!] [Описание: На торговую повозку напали. Классика жанра. Бандиты, жертва, возможность стать героем.] [Цель: Вмешаться.] [Награда: ???]

Я стоял и слушал. Крики становились громче.

— Отдай это, стерва! — грубый мужской голос. Звук пощечины. Вскрик.

Я потрогал перевязанную правую руку. Под грязной тряпкой пульсировала Тьма. В прошлый раз я прошёл мимо, потому что был слаб. Потому что был трусом. Потому что хотел выжить.

А кто я теперь?

Я — тот, кто пережил падение Некрополя. Тот, кого не сломал Герой Света. Тот, кто ел Свет богов и не подавился. Я — монстр в шкуре человека.

Я свернул в лес. Бесшумно. Я подобрался к кустам у обочины. Раздвинул ветки.

Поляна. Поваленное дерево перегораживает тракт — классическая засада. Небольшая повозка, нагруженная тюками. Две лошади — одна уже мертва, с торчащей из шеи стрелой, вторая бьется в упряжи. На земле — кучер с пробитой головой, в неестественной позе.

Трое бандитов. Обычные мародёры с большой дороги. Грязные кожаные куртки, кривые сабли, дрянная харизма. Никакой магии, никаких сияющих доспехов. Просто мусор с железом.

Они окружили девушку. Она прижималась спиной к колесу повозки, сжимая в руках жалкий кинжал. Руки тряслись так, что она могла порезаться сама. Бархатное платье, шёлк, украшения. Чья-то дочь — купца или мелкого дворянчика, решившая попутешествовать.

— Брось зубочистку, милая, — ухмылялся один, щербатый, в грязной красной бандане. Он поигрывал тесаком. — Мы не обидим… сильно. Сначала. А потом может и понравится.

Я смотрел. И ничего не чувствовал.

Ни жалости. Ни желания спасать. Ни праведного гнева, который должен был бы вскипеть в груди.

Эмоциональный диапазон был выжжен.

«Если вмешаюсь, — холодно и расчетливо подумал я, — раскрою себя. Могу получить ранение. У меня нет оружия. У меня нет навыков боя. Я не умею фехтовать. Я тощий, слабый и истощенный. Шанс умереть — 70%».

Я уже собирался развернуться и уйти. Тихо. Как тень. Пусть разбираются сами. Это естественный отбор.

Но тут мой взгляд упал на ноги Щербатого.

Сапоги.

Хорошие, крепкие кожаные сапоги с высокими голенищами. Толстая подошва. На вид — мой размер. На его поясе висел тугой кошель, звенящий монетами. И фляга.

Фантомный Голод шевельнулся внутри. Он заурчал. Я вспомнил свои сбитые в кровь ноги. Вспомнил каждый острый камень на дороге.

— Мне нужны эти сапоги, — прошептал я.

Я вышел из кустов. И схватил дубину.

— Эй, — сказал я громко. Голос звучал хрипло, как карканье ворона.

Бандиты обернулись. Резко, дергано. Они увидели оборванца в плаще, с замотанной рукой, стоящего на краю дороги. Нищего. Бродягу.

— Вали отсюда! — рявкнул Щербатый, не опуская тесак. — Жить надоело? Хочешь сдохнуть?

Девушка посмотрела на меня с надеждой, которая тут же погасла. Что может сделать этот оборванец против троих вооруженных мужчин?

— Я хочу твои сапоги, — честно сказал я. Спокойно.

Они рассмеялись. Громко, заливисто, с облегчением. Они поняли, что я сумасшедший.

— Ты глянь, какой смелый! — второй, толстяк с топором, заляпанным кровью кучера, шагнул ко мне. — Сапоги ему? А кишки свои на кулак намотать не хочешь, убогий?

Он замахнулся.

Мир для меня замедлился. Не потому, что я был быстр. А потому, что я видел слишком много смерти. Траектория топора была смешной. Предсказуемой. Медленной. Неуклюжей. После ударов модифицированных химер и сверхсветовой скорости Валериуса этот толстяк двигался как муха в патоке.

Я не стал убегать. Я не стал уклоняться. Я не умел.

Я шагнул вперёд. Навстречу удару.

Это было безумие.

Толстяк ожидал, что я побегу или закроюсь. Он не ожидал, что я пойду на сближение.

Моя левая рука перехватила топорище у самого основания, гася инерцию удара. Легко. Сила у меня всё ещё была так себе — 3, но неожиданность — это его обезоружило.

А правая рука…

Я зубами сдёрнул грязную тряпку с кисти.

Они смотрели на меня. На мою чёрную руку.

— Маг… — прошептал Щербатый, пятясь назад, ноги его подкашивались. — Чернокнижник… Пожиратель душ…

— Я даю вам три секунды, — прорычал я, медленно поворачивая голову к его дружкам, голос мой сочился Бездной, как яд из раздавленного скорпиона. — Или же я прокляну вас всех, и ваши души будут жрать червей в моей утробе до скончания времён.

Внезапно я схватил толстяка за лицо. Прямо за потное, жирное, красное рыло — пальцы растопырились, накрывая глаза, нос, рот, впиваясь в кожу, как корни проклятого древа, жаждущего крови земли.

Толстяк попытался закричать. Но вопль застрял в горле, заглушённый моей ладонью. Он выгнулся дугой, мускулы вздулись, как у умирающего быка.

Это был не крик боли — это был вопль ужаса, когда из тебя выдирают саму суть, нить жизни, что делает тебя живым, а ты даже не успеваешь осознать, что умираешь.

Три… два…

Никого не осталось, чтобы дослушать «один».

Он осунулся и рухнул, мумия в луже собственной мочи.

Щербатый побелел, как мел под лунным светом. Третий бандит уже развернулся:

— Бежим! Испугались и побежали! — взвизгнул он, ломая кусты в паническом бегстве, оставляя за собой след из мочи и сломанных надежд.

— Теперь ты, — я медленно повернул голову к Щербатому, глаза мои горели фиолетовым, отражая его смертный ужас.

— Сапоги, — повторил я. Спокойно. Буднично. Как мясник, заказывающий нож. — Снимай.

Щербатый рухнул на колени. Его трясло, как жертву перед алтарём. Он судорожно дёргал шнурки, путаясь в узлах, ломая ногти, кровь капала на землю.

— Забирай! Всё забирай! Господин! Только не трогай! Не выпивай душу!

Я не стал преследовать. Лень. Я был доволен. И мне не нужно было три пары сапог.

Я подошёл ближе. Он стянул обувь и протягивал её мне трясущимися руками, не смея поднять взгляд, ползая в пыли, как червь.

Я взял один сапог. Осмотрел подошву. Крепкая дублёная кожа, подковка из железа. Примерил взглядом к своей стопе. Идеально. Трофей, достойный короля отбросов.

Я медленно обулся, не сводя с него глаз. Щербатый скулил, не смея пошевелиться.

— А теперь — кошель. И флягу.

Он торопливо отстегнул пояс и протянул всё вместе.

— Пшел вон, — сказал я тихо.

Бандит вскочил и, спотыкаясь, в одних носках, побежал по дороге прочь, даже не оглядываясь.

Я сел на поваленное дерево — то самое, которое они использовали для засады. Спокойно начал обуваться. Кожа была тёплой. Сапоги сели как влитые. Я затянул шнурки. Встал. Потопал.

Мир стал чуть менее враждебным. Камни больше не резали ноги.

Я повернулся к повозке.

Девушка всё ещё прижималась к колесу. Она смотрела на меня с ужасом, который был, пожалуй, даже больше, чем страх перед бандитами. Бандиты хотели её тело и деньги. Я же… я был чем-то непонятным. Чудовищем, которое ест жизнь.

— С-спасибо… — выдавила она, заикаясь. — Вы… вы спасли меня… О, благородный маг…

Я подошел к ней. Она вжалась в дерево.

Я поднял на неё глаза. Пустые, уставшие глаза человека, который видел дно.

— Я не спасал тебя, — сказал я ровно. — Мне просто нужны были ботинки. А у тебя я ничего не возьму, потому что с тебя взять нечего, кроме проблем.

Я снова намотал грязную тряпку на руку. Скрыл черноту.

— У тебя есть еда в повозке? — спросил я.

— Д-да… сыр… хлеб… ветчина… вино… — она затараторила, готовая отдать всё.

— Корзину. Сюда.

Она поспешно вытащила плетеную корзину с провизией. Я забрал её. Тяжелая. Приятно.

— А теперь уезжай, — сказал я, указывая на дорогу. — Пока я не передумал и не решил, что мне нужна ещё и лошадь. Или что я снова проголодался.

Она не спорила. Живые любят жить. Она быстро, с удивительной для аристократки сноровкой, перепрягла уцелевшую лошадь, обрезав постромки убитой. Пальцы её дрожали, но страх творит чудеса. Она вскочила на козлы.

— Но… — она посмотрела на меня в последний раз. — Кто вы?

— Никто, — ответил я. — Тень на дороге, о которой никому ни слова. Ц....!

Она хлестнула лошадь. Повозка рванула с места, поднимая пыль. Через минуту она скрылась за поворотом, увозя свою спасенную жизнь и свою историю о «черном маге».

Я остался один. С новыми сапогами, деньгами и корзиной еды.

Я сел. Открыл корзину. Достал яблоко. Красное, наливное.

Я откусил.

И — о чудо.

Я почувствовал вкус.

Слабый, как эхо, далекий, но вкус. Кисловатый, свежий, сочный. Вкус жизни.

До этого, после трансформации, вся еда была для меня пеплом. Но теперь,, мои рецепторы проснулись. Я сново забинтовался.

— Значит, такова цена? — спросил я себя. — Чтобы жить - нужно быть самым страшным?

Рука пульсировала теплом. Она соглашалась. Она была довольна.

— Справедливо, — кивнул я, делая еще один укус. Сок потек по подбородку. — В этом мире все едят друг друга. Валериус почти съел меня. Кроу ест души. Варро ест деньги. Теперь моя очередь.

Я доел яблоко, швырнул огрызок в кусты. Встал. Поправил плащ.

Кошель на поясе приятно оттягивал бок. Сапоги надежно держали щиколотки.

Я пошёл дальше по дороге к Новиграду. Шаг стал твёрдым, уверенным. Я был одет, обут, накормлен и при деньгах. И я знал свой путь.

Я буду играть за себя. Жестко и без правил. Потому что такие монстры, по крайней мере, честны в своём голоде. Они не прикрываются «Светом» и «Кодексом». Они просто хотят жрать.

Впереди был долгий путь.

Глава 30

Локация: Новиград. Врата». Статус: Беглец. Нищий.

Четыре дня пешком по разбитым дорогам выжали из меня последние силы: ноги гудели, как натянутые тетивы, спина ныла от ноши, а желудок скручивало голодом, напоминая о статусе нищего беглеца. Наконец, на горизонте замаячили массивные врата Новиграда. Врата, — с их ржавыми шипами и стражей, лениво оглядывающей толпу. И вот тогда меня накрыл запах: сложный, многослойный букет, способный заслезить глаза неподготовленного — тухлая рыба, дешевый эль, мокрая псина, угольная гарь и, главное, деньги. Грязные, потные, переходящие из рук в руки деньги, обещающие спасение или новую ловушку.

После стерильного, ослепляющего ада «Люкс Аэтерна» и гнилостного смрада Шахт Скорби, этот запах показался мне лучшим парфюмом на свете. Так пахла жизнь. Вульгарная, шумная, беспорядочная, но жизнь.

Я стоял в очереди к пропускному пункту. Передо мной телега, груженная репой, скрипела осью, словно жалуясь на судьбу. За мной топталась группа наемников-неудачников, обсуждающих цены на шлюх в портовом квартале.

Я кутался в плащ — грязную, серую тряпку, которую я снял с пугала на каком-то поле три дня назад. Капюшон был надвинут на глаза. Моя правая рука была спрятана в глубоком кармане.

— Следующий! — рявкнул стражник.

Я вздрогнул.

[Вспышка памяти]Белый свет. Ослепляющий, режущий сетчатку. Голос Валериуса: «Следующий цикл, жрецы. Мы должны выжечь скверну до кости». Запах паленого мяса. Моего мяса.

Меня качнуло. Реальность поплыла, накладываясь на воспоминания. Я схватился левой рукой за борт телеги с репой, чтобы не упасть.

— Эй, ты! Глухой? — стражник, толстый детина в помятой кирасе с гербом Новиграда (золотой якорь на синем фоне), ткнул меня древком алебарды в плечо.

Боль от тычка мгновенно вернула меня в «сейчас». Это не Валериус. Это просто ленивый стражник, которому плевать на мою душу, ему нужны только пошлина и спокойная смена.

— Простите, — выдавил я. Собственный голос показался мне чужим, скрежещущим звуком, будто кто-то с усилием провернул ржавый ключ в давно запертой двери. Горло нещадно саднило от въедливой дорожной пыли и вынужденной немоты. Я не произнес ни слова вслух с тех пор, как сбежал от Кроу, привыкнув к компании лишь собственных мрачных мыслей и воя ветра в пустошах.

— Долгая дорога, — добавил я, стараясь звучать как обычный изможденный бродяга, а не беглый каторжник с проклятием в руке. — Солнце напекло, язык к нёбу присох.

Я шагнул к шаткому столу регистрации. За ним сидел писарь — сутулый, пахнущий чернилами чиновник, которому было плевать на мою судьбу.

— Имя? Цель визита? Пошлина — три медных, — пробубнил он заученную мантру равнодушия, даже не поднимая сальных глаз от пергамента.

— Сэм, — сказал я первое, что пришло в голову. Коротко. Без претензий. — Ищу работу. Денег... нет.

Стражник хмыкнул, оглядывая мои лохмотья.

— Очередной искатель удачи? Вас таких тут тысячи, и половина дохнет в канавах в первую неделю. Нет денег — нет входа. Вали в поселок за стеной, там нищим самое место.

Я знал, что так будет. Но у меня был план. Точнее, у меня был специальный трофей.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, достал из-за пазухи небольшой предмет. Это была серебряная вилка. Гнутая, с вензелем рода Мортхольдов. Я украл её со стола Валериуса в тот момент, когда Титан вбивал его в пол. Мелкая, мелочная месть, но сейчас она была моим билетом в жизнь.

— У меня нет монет, — сказал я тихо, кладя вилку на стол. — Но есть это. Серебро высшей пробы. Работа гномьих мастеров Севера.

Глаза стражника алчно блеснули. Он схватил вилку, попробовал её на зуб.

— Хм... Выглядит неплохо. Краденая?

— Семейная реликвия, — соврал я, не моргнув глазом. Браслет Правды Сайласа остался в прошлом, теперь моим судьей была только моя паранойя. — Бабушка оставила. Сказала: «Внучек, когда прижмет, поешь с серебра». Вот, прижало.

Стражник загоготал. Вилка исчезла в его широком рукаве с ловкостью фокусника.

— Проходи, «внучек». Добро пожаловать в Новиград. Город возможностей... потерять последние штаны.

Я прошел через арку ворот, и мир мгновенно изменился. Тишина пустошей, звенящая в ушах последние дни, лопнула, как передутый шарик. Шум города обрушился на меня лавиной, сбивая с ног плотной звуковой волной. Крики торговцев, надрывающих глотки, ритмичный звон кузниц, истеричное ржание лошадей, плач детей и ругань возниц — все это слилось в единый, пульсирующий гул. Это был хаос. Живой, потный, вонючий хаос. И я растворился в нем, как капля чернил в мутной воде.

Я сунул руку в глубокий карман своей рваной куртки и нащупал тяжелый кожаный кошель. Монеты приятно холодили пальцы. Я, конечно же, мог заплатить стражнику. Те неудачливые грабители на тракте, которых я, блефуя и используя ауру Бездны, обобрал до нитки, были весьма состоятельными для лесных бродяг. У меня было достаточно средств, чтобы снять комнату, купить нормальную еду и одежду.

Но мой план был тоньше, чем банальное выживание. Это была операция "Исчезновение".

Я отдал стражнику серебряную вилку с гербом Мортхольдов не потому, что был беден. Я отдал её, потому что это был маячок. Валериус или ищейки Кроу будут искать меня. Они будут искать сой труп. А его нет. И тогда они точно пойдут следом. И так как я не могу исчезнуть. То их поисковые заклинания засекут фамильное серебро, они придут к воротам. Они найдут этого жирного стражника. Они решат, что я продал последнее, чтобы войти в город и затеряться.

Это даст мне фору.

Мне нужно было исчезнуть. Не просто спрятаться, а перестать существовать как «Самсон, беглый раб». Мне нужно было умереть.

Я свернул в переулок, направляясь к доске объявлений Гильдии. Мой план был прос: я возьму задание. Самое грязное, самое опасное, с пометкой «высокая смертность». Зачистка канализации от гнезда упырей или разведка в катакомбах. Я войду туда как Самсон.

А когда я не вернусь, когда мое имя появится в списках «пропавших без вести» или «предположительно погибших», — охота закончится. Никто не ищет мертвецов в канализации. Самсон умрет на задании, растворится в статистике смертности этого жестокого мира.

А из стоков выйдет кто-то другой. Тот, у кого есть золото, новая одежда и никаких долгов перед прошлым. И тогда начнется мое настоящее прохождение этого мира.

Я шел по улице, стараясь не задевать прохожих. Каждый раз, когда кто-то проходил слишком близко, мое тело напрягалось, готовясь к удару. ПТСР — веселая штука. Ты выжил в аду, но ад переехал в твою голову и сделал там штаб-квартиру.

Мне нужно было в Гильдию Авантюристов.

В этом мире, где у каждого второго есть статус и уровень, документы заменяет магическая печать Гильдии. Без неё ты никто. Бродяга. Мясо. С жетоном Гильдии ты — «наемник».

Здание Гильдии Новиграда напоминало огромную пивную кружку, к которой пристроили пару башен. Оно было сложено из грубого камня и дубовых бревен. Над входом висела вывеска: щит, перекрещенный мечом и посохом, и девиз: «Золото и слава героям». Честно. Мне нравилось.

Я толкнул тяжелую дверь.

Внутри пахло потом. Огромный зал был забит людьми (и не только). За столами сидели группы приключенцев.

Вот эльфы, полирующие луки и смотрящие на всех, как на говно. Вот гномы, устроившие соревнование «кто кого перепьет». Вот паладины в сияющих (но дешевых) доспехах, громко обсуждающие «тактику рейда», которая сводилась к «бьем и бежим».

Я почувствовал укол зависти. У них были группы. Друзья. У них была спина, которую кто-то прикрывал. У меня была только черная рука и два маньяка на хвосте.

Я подошел к стойке регистрации. За ней сидела женщина неопределенного возраста и расы. Возможно, полуорк — судя по клыкам, торчащим из нижней губы, и зелёноватому оттенку кожи. Она щелкала орехи одной рукой, просто сжимая их в кулаке.

— Чего надо? — спросил она, не переставая жевать.

— Регистрация, — ответил я.

Она смерила меня взглядом.

— Новенький? Уровень? Класс?

— Уровень... низкий. Класс... Призыватель.

— Призыватель? — она хмыкнула, выплевывая скорлупу. — Где твой фамильяр?

— Нет, — огрызнулся я.

Она достала из-под стойки бланк и хрустальный шар.

— Ладно, шутник. Правила знаешь. Взнос — 10 серебряных. Тест на способности. Регистрация ауры.

— У меня нет денег.

Она вздохнула, закатив глаза.

— Конечно. У вас никогда нет денег. Тогда по векселю. Мы вычтем из твоей первой награды. С процентами. Но что ты сделаешь? Пойдешь жаловаться королю?

Она подвинула ко мне шар.

— Руку. Правую. На шар. Для слепка ауры и проверки криминального прошлого.

Я замер.

Правая рука. Моя черная рука.

Если я положу её на шар, она увидит. Не просто черноту. Шар покажет статус. [Проклятие Бездны]. [Враг Света]. [Скверна].

Если это случится, меня убьют прямо здесь? Местные «герои» порвут меня на сувениры, чтобы получить награду от Церкви.

— Есть проблема? — спросил регистраторша, прищурившись. — Ты в розыске?

— Нет, — я сглотнул. — Просто... травма. Ожог. Выглядит некрасиво.

— Я видела парней, у которых вместо лица была задница тролля. Меня трудно удивить. Клади руку, или проваливай.

Я глубоко вздохнул.

В моей голове всплыл интерфейс.

[Навык: Маскировка (Уровень 1)].

«Давай, родная, — подумал я, обращаясь к своей руке. — Не подведи. Спрячься. Будь нормальной. Стань скучной. Стань человеческой».

Я сосредоточился. Я представил, как тьма втягивается внутрь, прячется в кости, в костный мозг. Я представил розовую кожу. Ссадины. Грязь под ногтями. Обычную, слабую человеческую руку.

Рука зазудела. Чернота потекла, меняя структуру. Матовая поверхность обсидиана сменилась бледной кожей. На тыльной стороне ладони, там, где Валериус поставил мне клеймо «Трус» — перечеркнутый щит, — кожа разгладилась.

Я видел это. Но увидит ли шар?

Я медленно вытащил руку из кармана и положил на хрусталь.

Шар засветился.

Сначала он мигнул красным. Мое сердце пропустило удар. Регистраторша напряглась, ее рука потянулась к дубинке под столом.

Потом шар мигнул серым. И наконец, налился ровным, тусклым белым светом. Цветом нейтральности. Цветом ничтожества.

— Хм, — женщина посмотрела на показания прибора, который выплюнул бумажную ленту. — Уровень 6. Класс... не определен. Скрытый потенциал или ошибка считывания? Ладно, плевать. Аура чистая. Немного фонит смертью, но это у всех, кто вылез из выгребной ямы.

Она не увидела Бездну. [Маскировка] сработала. Она обманула шар-детектор.

— Клейма нет? — она бросила взгляд на мою руку. Тыльная сторона была чистой. Розовой.

— Нет, — сказал я.

— Хорошо. А то с клеймеными возиться... бумаг много. Имя для регистрации?

Я посмотрел на свое отражение в полированном щите, висящем на стене. Грязный, заросший, с безумными глазами. Самсон умер в шахтах.

Мне нужно было имя. Имя, которое будет звучать как шутка, но в котором будет сталь. Имя из моего мира.

— Сэм, — сказал я. — Серьезный Сэм.

Регистраторша хмыкнула, записывая.

— Оригинально. Ладно, Сэм. Твой ранг — F. Самый низкий. «Фарфор». Это значит, что ты можешь брать задания только на сбор трав, убийство крыс и чистку дымоходов. Умрешь — мы даже не станем искать тело.

Она бросила мне на стол жетон. Маленький, сделанный из дешевой обожженной глины. На нем было выцарапано «F-2412402».

— Твой номер. Добро пожаловать в мясорубку, 2412402.

Я взял жетон. Он был теплым. Мой первый документ в этом мире, который я получил не как раб, а как... свободный наемник.

— Есть работа? — спросил я. — Мне нужны деньги. Срочно.

— Вон доска, — она махнула рукой в дальний угол зала. — Для ранга F там висит всякая дрянь.

Я подошел к доске объявлений.

Большинство листков были желтыми от старости. Никто не хотел чистить выгребные ямы за два медяка.

«Потерялась кошка. Награда: ....».«Сбор корня Мандрагоры в Лесу..... Осторожно: кричит. Награда: 5 серебряных».

И тут я увидел его. Свежий листок, прибитый гвоздем.

«Заказ от Городской Стражи. Зачистка канализации. Сектор 4. Проблема: Гоблины. Награда: 1 серебряный за ухо. Безлимитный контракт».

Гоблины.

Меня передернуло.

[Вспышка памяти]Лес. Иштар кричит. Хруст костей. Гоблин-берсерк, которого я баффнул, разрывает её пополам. Мой бег.

Мои руки затряслись. Гоблины — это начало. Гоблины — это мой личный кошмар.

— Эй, парень! — кто-то хлопнул меня по плечу.

Я обернулся так резко, что чуть не снес человеку челюсть локтем.

Передо мной стоял молодой парень в кожаной броне. Лук за спиной, улыбка до ушей. Типичный новичок, который думает, что приключения — это весело.

— Ты тоже на гоблинов? — спросил он. — Я видел, ты смотрел. Давай объединимся? Я — Люк. Лучник 2-го уровня. Одному там стремно, говорят, их много расплодилось.

Я посмотрел на него. Чистое лицо. Глаза без тени смерти. Он напомнил мне меня. Того, прежнего.

— Нет, — сказал я хрипло.

— Да брось! Пати — это круто! Вместе веселее, и опыт делится...

— Нет, — повторил я жестче. — Я работаю один.

— Ну тогда ты одиночка, — он пожал плечами. — Как хочешь. Смотри, не сдохни там, «Серьезный Сэм».

Он ушел к группе других новичков.

Я сорвал объявление.

Я не мог взять его с собой. Потому что я не собирался просто убивать гоблинов. Я собирался... пропасть.

Локация: Ржавые Стоки. Подземелья Новиграда.

Здесь воняло почти так же, как в Штольне. Родной запах. Запах дома.

Я спустился по скользкой лестнице в полумрак коллектора. Вода под ногами чавкала, густая от ила и нечистот.

У меня не было оружия. Только жетон ранга F на шее и черная рука в кармане. Я деактивировал [Маскировку].

Чернота мгновенно вернулась, словно нефтяное пятно, расползаясь от костей к коже. Рука стала матовой, поглощающей скудный свет факелов. Она пульсировала.

Тум-тум.

Голод.

Мой персональный дебафф.

[Проклятие: Фантомный Голод]Описание: Обычная еда не насыщает. Вам требуется Эфир.

[Сытость: 15%]

Я был голоден. Адски голоден. Я держался на силе воли, но она заканчивалась. Мне нужно было выпустить пар.

— Гоблины... — прошептал я. — Выходите. Папочка пришел.

Шорох.

Впереди, в боковом туннеле, сверкнули глаза. Желтые, злобные огоньки.

Один. Два. Три. Пять.

Целая стая.

— Кхии-хи! — раздался противный смешок.

Из тени вышел Гоблин-Вожак. Он был крупнее остальных, в рваной кольчуге, явно снятой с трупа гнома, и с тесаком в руке.

— Мясо! — визгнул он на ломаном общем. — Свежее мясо пришло само!

Он не видел во мне угрозы. Он видел оборванца без меча. Легкую добычу.

— Да, — сказал я, делая шаг вперед. — Мясо пришло. Только кто кого будет есть — это большой вопрос.

Гоблины бросились в атаку.

Их было шестеро. Мелкие, быстрые, вонючие. Они бежали, размахивая ржавыми ножами, визжа и улюлюкая.

Во мне не было страха. Впервые за долгое время. Было только холодное спокойствие хищника, который видит перед собой бегающие куски стейка.

Первый гоблин прыгнул. Он метил мне в горло ножом.

В старой жизни я бы закрыл лицо руками и умер. В начале своего пути в этом мире я бы попытался использовать [Длань Милосердия] и облажался бы.

Но теперь...

Я просто сделал шаг в сторону. Минимальное движение. Нож прошел мимо.

Я перехватил его руку в полете. Моей левой, нормальной рукой.

А правой...

Я ударил кулаком.

— Жрать, — заорал я.

Эффект был мгновенным.

Гоблин даже не успел закричать. Его тело дернулось и отлетело. Я почувствовал, как через мою ладонь в меня вливается поток. Теплый, густой, сладковатый.

Казалось это была его жизнь. Его мана. Его жалкие крохи силы. Глаза гоблина ввалились когда он стукнулся о стену с сухим звуком, как связка веток.

Остальные гоблины затормозили. Их визг застрял в глотках. Они смотрели на своего мертвого товарища, потом на меня.

Они не понимали, что произошло. Магии не было. Не было огня, молний. Просто удар — и смерть.

— Кхе? — спросил Вожак, опуская тесак.

— Мало, — сказал я. Мой голос изменился. Он стал глубже. В глазах (я знал это) загорелся фиолетовый огонек. — Мне мало.

Я шагнул к ним.

— Бегите, — посоветовал я дружелюбно. — Бегите, чтобы мясо стало вкуснее от страха.

Они не побежали. Они были тупыми. Они решили, что толпой смогут меня завалить.

Вожак рявкнул приказ.

Трое бросились мне в ноги, пытаясь сбить. Вожак замахнулся тесаком.

Я принял бой.

Это была грязная драка в канализации. Я не был мастером боевых искусств. Я пропускал удары. Ржавый нож полоснул меня по бедру. Тесак Вожака рассек плечо.

[Урон: -12 HP][Урон: -25 HP]

Боль была. Но она была далекой. Мой адреналин и эйфория от силы глушили её.

Я поймал одного гоблина за шею. Сжал черную руку. И силой кинул его, размером с 9 летнего ребенка.

— Я сильный... — прошептал я, чувствуя себя пьяным.

Третий попытался укусить меня за ногу. Я наступил ему на голову ботинком, а рукой схватил за ухо. Удар коленом и еще один выбыл.

Вожак остался один.

Он попятился. В его глазах наконец-то появился разум. Разум, который кричал: «БЕГИ!».

— Ты... не человек... — провизжал он. — Ты... демон!

— Хуже, — я улыбнулся окровавленным ртом. — Я — восставший

Я бросился на него.

Он ударил тесаком. Я перехватил лезвие своей черной рукой.

Звон.

Лезвие не разрезало мою черную кожу. Оно... прошло мимо нее. Из-за тьмы он промахнулся.

Я вырвал оружие из его рук и отбросил в сторону.

Схватил его за горло двумя руками. Поднял над землей. Он болтал ногами, хрипел.

— Убью... — булькнул он.

Я посмотрел ему в глаза.

— У меня есть вопрос, — сказал я. — Здесь, в канализации... есть кто-то покрупнее?

Он закивал, выпучив глаза.

— Да! Да! Внизу! Глубоко! Шаман! Большой Шаман! У него есть камень! Блестящий! Сила!

— Шаман... — я облизнулся. — Маг. Значит, много маны.

— Отпусти! Я сказал!

— Я соврал, — сказал я.

Я сжал пальцы.

Труп упал в воду.

Я стоял посреди туннеля, окруженный телами. Мои раны не исчезли. Но я был полон сил. Моя черная рука пульсировала, довольная.

Я достал нож и начал отрезать уши.

Раз. Два. Шесть.

Шесть серебряных. Хватит на комнату в ночлежке и нормальную еду (для вида).

Но главное — я нашел путь.

Шаман. Магия.

Я посмотрел вглубь туннеля, туда, куда указывал гоблин. Темнота там была гуще.

— Серьезный Сэм выходит на охоту, — сказал я темноте.

И шагнул вперед.

Анализ состояния:

Имя: Самсон (Сэм).Ранг: F.Уровень: 6.Текущая цель: Выживание, накопление сил.Психологическое состояние: Нестабильное. Склонность к садизму по отношению к врагам. Принятие своей монструозной части.Скрытая угроза: Метка Трусости на руке (скрыта). Интерес со стороны Кроу. Гнев Валериуса.Я вытер кровь с лица рукавом. Новиград думал, что получил еще одну крысу в свои стоки. Он ошибался. Он получил чуму. И я только начал распространяться.

Глава 31

Локация: Руины Цитадели «Люкс Аэтерна». День Катастрофы.

Первым вернулось не зрение и не слух. Первым в сознание ворвалось чувство, которое Валериус ненавидел больше всего на свете, больше демонов, — чувство грязи. Липкой, всепроникающей, унижающей грязи, словно чужие, немытые руки шарили по его идеально выглаженному камзолу.

Ощущение было таким, словно его окунули лицом в чан с остывшим свиным жиром, смешанным с пеплом крематория, канализационными стоками и размозжёнными внутренностями падших. Что-то вязкое, тяжелое и зловонное давило на грудь, забивало ноздри, склеивало ресницы, протекало под высокий воротник, просачивалось под пластинами доспеха, намертво приклеивая тело к обломкам его былого величия.

— Кха... — он попытался сделать вдох, но вместо живительного воздуха в лёгкие ворвалась пыль. Горькая, сухая, абразивная пыль, в которой отчетливо чувствовался привкус тысячелетнего тлена, палёного камня и сгоревшей, мертвой плоти. Лёгкие вспыхнули огнем, будто он вдохнул яд, и его вывернуло судорожным, лающим кашлем.

Валериус с трудом разлепил глаза. Ресницы слиплись от крови.

Мира не было. Того мира, который он знал, любил и его предки строили годами, — мира золота, белого мрамора, света и безупречных линий, отполированных до зеркального блеска, — больше не существовало. Вместо привычного лазурного неба над головой нависало нечто цвета свежей гематомы: фиолетово-черное, пульсирующее, разорванное шрамами ядовито-зеленых молний, в которых до сих пор с жалким треском умирали остатки его же Света.

Он лежал на спине. Прямо под ним был не драгоценный паркет из красного дерева, на который нельзя было наступать в грязных сапогах, и не шелковые ковры, впитывающие только пролитое вино. Под ним был холодный пол. И острые, злые камни впивались в тело даже сквозь дорогой поддоспешник, рвали ткань, находили каждую мягкую, незащищённую точку, каждый синяк. В спину, где-то в районе поясницы, впился острый обломок мраморной колонны, холодный и чужой.

— Встать... — скомандовал он себе мысленно. Голос внутреннего «Я» звучал слабо. — Герой не валяется в пыли. Герой всегда стоит. Люди могут быть рядом.

Он попытался опереться на правую руку, чтобы приподняться.

ХРУСТ.

Звук был отвратительным, тошнотворным. Так ломается сухая ветка или дешевая керамика, брошенная на каменный пол. Валериус, превозмогая боль в шее, скосил глаза.

Его правый наплечник. Его гордость. Шедевр гномьей ковки, украшенный сложнейшей чеканкой в виде восходящего солнца и инкрустированный рубинами, образующими защитные руны благословения. Теперь он был смят, как дешевая консервная банка. Золотая эмаль, бывшая гордостью и статусом, облупилась, обнажив серый, шершавый, неприглядный металл основы. В трещинах, где раньше сияла магия, теперь забилась какая-то чёрная, маслянистая слизь.

— Мой доспех... — прошептал он. Голос звучал жалко, сипло, с булькающими нотками. Совсем не так, как должен звучать поставленный баритон Паладина 80-го уровня, привыкшего к эху тронных залов и восторженным аплодисментам. — «Эгида Заката»... Она же нерушимая...

Перед глазами, моргая и дергаясь, как сломанный магический фонарь в прокуренном трактире, всплыл интерфейс Системы. Текст был искажен помехами, фон залит тревожным красным цветом.

[Внимание! Критическое повреждение экипировки!][Нагрудник «Сердце Света»: Прочность 0/5000 (Уничтожен)][Наплечники «Крылья Рассвета»: Прочность 12/3500][Легендарный меч «Искупитель»: Статус — Связь с артефактом разорвана.]

— Нет... — Валериус судорожно, панически ощупал пояс.

Пустые ножны. Кожаные ремешки были оборваны. На цепочке болтался лишь жалкий обломок рукояти с пустым гнездом, где раньше сиял камень-накопитель. Это выглядело как издевательский сувенир.

Он потерял меч. Он потерял оружие, которое нельзя купить, так как это эпическая экипировка. Его можно получить за сложный квест и она привязывается. Меч, который должен был стать символом новой эры, ключом к абсолютной власти.

Теперь у него была только рукоятка.

Паладин с тихим стоном сел, сбрасывая с ног куски мраморной колонны и обугленные обломки цветных витражей, на которых ещё угадывались лики святых. Голова кружилась так, будто его зашвырнули в вихрь эфирных вальсов — ту самую центрифугу гномов-алхимиков, где заклинанием разгоняют эликсиры до рвоты и чистоты. Желудок подкатил к горлу.

Он огляделся. И новая волна тошноты подступила уже не от контузии, а от увиденного.

«Люкс Аэтерна». Вечный Свет. Фамильное гнездо Мортхольдов, которое стояло на этом пике пятьсот лет, бросая вызов небесам. Неприступная твердыня, сияющая как маяк. Его дом. Его сцена. Его храм, где богом был он сам.

Его больше не было.

Вместо белоснежных шпилей, пронзающих облака, в небо торчали обломанные, закопченные, гнилые зубы руин. Стены рухнули, превратившись в бесформенные груды камня и торчащую арматуру из зачарованного металла, похожую на ребра скелета. Главная башня, где находилось «Око Рассвета», была срезана под корень, словно гигантской косой, и её верхушка лежала в стороне, расколотая надвое, как перезрелый арбуз.

Пыль все ещё висела в воздухе, но сквозь неё проступало нечто худшее, чем разрушение. Самое страшное было в том, чем заменили его дом.

Из огромного, циклопического разлома в центре плато, там, где раньше стоял Зал Печати с идеальными мозаичными полами, поднималась Тьма. Это был не дым и не туман. Это была густая, физически плотная субстанция, похожая на живой жидкий обсидиан. Она текла вверх, игнорируя силу притяжения, формируя спирали и башни. Она обволакивала обломки, и белый мрамор на глазах чернел, покрываясь уродливыми наростами, похожими на раковые опухоли или пульсирующие коконы, из которых вот-вот что-то вылупится.

Некрополь Вечной Ночи всплывал. Он прорастал сквозь фундамент замка, как грибок, замещая реальность Мортхольда своей собственной, мертвой, неевклидовой и холодной геометрией: углы, которые не должны существовать, ступени, уходящие в никуда, арки, ведущие только вниз, в безумие.

— Этого не может быть... Это ошибка... — пробормотал Валериус, пытаясь встать на дрожащие ноги, которые разъезжались на скользких камнях. — Это мне кажется. Я же... Я ударил Светом. Я вложил всё! Это же был мой навык "Критический удар"!

В голове всплыло воспоминание. Яркое, как вспышка магния. Последние секунды перед провалом.

Самсон.

Его наглая ухмылка. Его глаза, полные не страха, а презрения. И его рука... та самая проклятая рука. Он, второй раз его мотавший в грязь.

— Самсон... — имя вырвалось из груди вместе с рычанием, смешанным с кровавой пеной. — Крыса! Грязная, подвальная крыса! Из-за тебя все это произошло!

Голова зашаталась. И другое воспоминание пришло. Как его топчет Самсон.

Ярость, горячая, привычная и спасительная, на секунду заглушила боль и страх. Это он. Конечно, он. Кто же ещё? Этот ничтожный завистник. Этот мелкий вредитель, которого он пожалел (нет, не смог убить, но какая разница!). Он не мог победить, поэтому решил перевернуть доску. Он точно призвал Бездну и это нашествие.

— Я найду тебя, — пообещал Валериус пустым руинам, сжимая кулак, в котором не было меча. — Я переверну каждый камень. Я найду твой труп под этими завалами и, клянусь Светом, я найму некроманта, чтобы оживить тебя, просто чтобы убить снова. Медленно.

Он сделал шаг и чуть не упал лицом вниз. Ноги подкосились.

[Статус: Магическое истощени][Дебафф: «Осквернение Бездны». Регенерация отключена. Исцеляющие заклинания Света ослабли до 10%.][Дебафф: «Сломанная Гордость». Харизма снижена на 95%.]

Валериус замер, глядя на последнюю строчку. Буквы плясали перед глазами. Харизма... снижена? На 95%?

Это было страшнее, чем потеря здоровья. Здоровье можно восстановить зельем. Харизма — это его статус. Это то, почему люди шли за ним. Это то, почему он мог быть "Героем".

Он инстинктивно, дрожащей рукой потянулся к лицу. Кожа была липкой, чужой на ощупь. Он посмотрел на пальцы. Кровь. Грязь. Сажа. И что-то зеленое, вонючее, тянущееся нитями, как гнилой сыр. Слизь орков, которых он разрубил?

— Зеркало... — прошептал он панически, ощупывая себя. — Мне нужно зеркало. Сейчас же.

Он начал лихорадочно, с безумием адепта, жаждущего видения в пророческом трансе, шарить по уцелевшим карманам на поясе. Там, в потайном отделении, всегда лежало маленькое серебряное зеркальце в оправе из лунного камня — его любимый артефакт.

Вот оно — мутное, с паутинкой трещин, пересекающей стекло, как шрамы судьбы.

Он поднес его к лицу. Руки тряслись.

Из осколка на него смотрел не Герой. Не Златовласый Лидер с рекламных плакатов Гильдии. Не мечта всех дев Аркхейма. На него смотрело убожество.

Половина лица была залита засохшей кровью, которая уже трескалась коркой, превращая кожу в маску. Волосы, его великолепные золотые локоны, на укладку которых уходили часы, были опалены, слиплись от грязи, сажи и жира. Они торчали клочьями, как пакля у огородного пугала, которое забыли убрать на зиму.

На щеке, той самой, которую он так берег, поворачивая к художникам «рабочей стороной», красовался глубокий, уродливый, рваный порез. Края раны уже начали чернеть от некроза и легкого осквернения Бездны. Это был шрам, который уже не сведет ни одна магия.

А в глазах... в его небесно-голубых глазах, всегда излучавших уверенность и превосходство, теперь плескался животный, жалкий, дрожащий страх, перемешанный с детской обидой.

— Урод... — выдохнул он, и губы в отражении задрожали. — Я урод.

Он в ярости швырнул зеркало в колону. Оно разлетелось со звоном, который показался ему похоронным колоколом по его карьере, по его образу, по его жизни.

— ВАЛЕРИУС!

Крик донесся откуда-то справа, из-за груды закопченных обломков, бывших когда-то восточным крылом, где раньше располагались роскошные гостевые покои и зимний сад с редкими растениями.

Он узнал голос. Игнис.

Надежда вспыхнула в груди. Его свита! Его поддержка! Они живы!

— Я здесь! — он попытался выпрямиться, принять героическую позу, расправить плечи, но тело предательски скрючило спазмом острой боли в боку. Он согнулся, опираясь рукой о колено. — Ко мне! Живо! Перегруппировка!

Из-за завала, кашляя и спотыкаясь, выбралась фигура. Если бы не голос, он бы её не узнал.

Игнис, огненная ведьма, воплощение страсти, «рыжая бестия», как писали о ней, выглядела как жертва пожара в дешевом борделе. Её кожаный наряд, и так не скрывавший многого, превратился в лохмотья, местами сплавившись с кожей. Её великолепное тело было покрыто сажей, копотью и волдырями ожогов разной степени.

Но хуже всего было то, что она дрожала. Великая пиромантка, которой всегда было жарко, стучала зубами от холода, от промороженной до костей магической стужи Некрополя, высасывающей тепло из всего живого.

Следом за ней, сильно хромая и опираясь на обломок чьего-то копья как на костыль, вышла Селеста. Её белая ряса Жрицы Света была серой от пыли и бурой от засохшей крови (чужой или своей — не разобрать), свисающей тяжёлыми, грязными пятнами. Её лицо было застывшей маской шока, рот полуоткрыт, глаза — пустые, остекленевшие, как у выжатой статуи святой, из которой боги ушли навсегда.

Сильвия, немая убийца, грациозная тень, замыкала это шествие калек. Она ползла. Буквально ползла на четвереньках, волоча за собой левую ногу, вывернутую под неестественным, тошнотворным углом. Каждый её вдох был судорожным, сдавленным всхлипом боли.

Его «Валькирии». Его элитный отряд. Они выглядели как банда побитых нищенок, которых только что выкинули из самого грязного портового притона после пьяной драки.

— Вы живы... — процедил Валериус. В его голосе не было радости встречи. Было разочарование и острый укол стыда за их вид. Они позорили его. — Почему вы выглядите так... жалко? Где ваши щиты? Где исцеление? Селеста, во имя Света, почему ты не лечишь их? Почему ты не лечишь меня?

Селеста медленно подняла на него пустой взгляд. В нем не было привычного обожания.

— Маны нет, милорд... — прошелестела она голосом сухим, как осенняя листва. — Источник... он пуст. Печать высосала всё. Мы пустые. Мы сухие.

— А ты, Игнис? — он резко повернулся к ведьме. — Где твой огонь? Согрей нас! Освети этот мрак! Сделай хоть что-нибудь полезное!

Игнис протянула дрожащую руку. Щелкнула пальцами, сдирая кожу. Слабая, жалкая искра, похожая на умирающего светлячка, вспыхнула на мгновение и тут же погасла, задушенная тяжелой, безвоздушной атмосферой Бездны.

— Огонь не горит здесь, — всхлипнула она, обнимая себя за плечи. — Здесь воздуха нет... здесь только смерть. Валериус, нам нужно уходить! Сейчас же! Телепорт! Свиток! Что угодно!

— Уходить? — он посмотрел на нее как на умалишенную. Глаза его расширились. — Бежать? Как крысы? Оставив мой дом? Мое наследие? Мои сокровища?

— Здесь нет дома! — заорала Игнис, срываясь на истерику, голосом, ломким от паники. Она ткнула пальцем в пространство. — Посмотри вокруг, идиот! Раскрой глаза! Здесь Ад!

Она указала рукой в сторону разлома.

Валериус проследил за её жестом. И его сердце, казалось, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Из черного, вязкого тумана, поднимающегося из кратера, начали появляться фигуры.

Это были не мутанты из шахт, с которыми он привык расправляться одной левой. Это было нечто иное. Нечто древнее. Мертвецы. Но не те тупые, гниющие зомби, которых он тысячами косил в полях ради опыта. Это были воины Эпохи Затмения. Высокие, под два с половиной метра ростом, закованные в черные, окисленные доспехи, сросшиеся с костями. В их руках было призрачное оружие — двуручные мечи, секиры, копья, — светящееся болезненным зеленым светом, словно выжженная мана.

Стражи Некрополя. Элитная гвардия Мертвого Короля.

Их было десяток. Потом двадцать. Сотня. Они выходили из тумана молча, строем, идеально чеканя шаг. Единый организм. Легион, не знающий страха и жалости.

— Они идут зачищать территорию, — прошептала Сильвия (знаками, её пальцы мелькали, складываясь в жесты ужаса, но Валериус понял смысл по её расширенным зрачкам и судорожному дыханию). — Свидетелей не оставляют.

Валериус почувствовал, как ледяной пот стекает по спине под разбитым доспехом, смешиваясь с грязью. Он был без меча. Без маны. С отрядом бесполезных калек. Против армии легендарных монстров.

Но он был Валериусом. Он не мог просто убежать. Зрители... Где-то должны быть зрители. Магические шары наблюдения? Шпионы Варро? Подкупленные хронисты, которые всегда следовали за ним? Если они увидят, как он бежит, поджав хвост... это конец. Это хуже смерти. Это забвение.

— Мы примем бой! — скомандовал он, пытаясь придать голосу уверенность и привычный пафос, хотя голос предательски дрожал. — Встать в строй! Живо! Мы удержим позицию до подхода подкрепления! Гимли уже наверняка привел армию! Королевская гвардия уже в пути!

Девушки посмотрели на него. И в их взглядах он прочитал страшную вещь. Они смотрели на него не как на лидера. Не как на мужчину. Не как на бога. Они смотрели на него как на безумца, который тянет их в могилу. Как на балласт.

— Нет, — тихо сказала Селеста. Она сделала шаг назад. — Я не буду умирать ради гордости, Валериус.

— Что ты сказала? — он не поверил своим ушам. Мир качнулся. — Это бунт? Ты давала клятву! Клятву верности!

— Я давала клятву Герою, — огрызнулась жрица, сплевывая кровь. — А ты... посмотри на себя. Ты просто грязный неудачник, который разрушил мир. Ты никто, Валериус.

Она развернулась и побежала. Хромая, спотыкаясь, подтягивая рясу, но побежала прочь, к остаткам крепостной стены, где виднелся пролом и призрачный шанс на спасение.

— Стой! — заорал Валериус, протягивая к ней руку. — Я лишу тебя жалования! Я отлучу тебя от церкви! Я уничтожу твою репутацию!

Игнис посмотрела на него с холодной жалостью, потом на наступающих мертвецов. — Прости, сладкий, — бросила она. — Но мёртвые не платят. И репутация на том свете не нужна. И она побежала следом.

Сильвия, даже не взглянув на него, поползла за ними, вцепившись пальцами в грунт, скуля от боли, но удаляясь от него так быстро, как могла.

Они бросили его. Его «любовь». Его «семья», которой он так гордился в интервью. Его собственность. Они бросили его одного перед лицом смерти, как использованную вещь.

— Предатели... — прошипел Валериус, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Шлюхи... Все вы... предатели. Я запомню. Я выживу и всех вас казню. Лично.

Он остался один. Мертвецы приближались. Земля дрожала под их синхронным шагом. Первый ряд был уже в пятидесяти метрах. Он видел их лица — высохшие черепа, обтянутые пергаментной кожей, скалящиеся вечной улыбкой. Пустые глазницы, в которых горел холодный зеленый огонь, обещающий вечный холод.

Валериус огляделся в поисках оружия. Он поднял с земли обломок копья какого-то стражника. Простая деревянная палка с зазубренным железным наконечником. Грязная, дешевая. Не «Искупитель», но сойдет.

— Ну идите сюда! — заорал он, и голос его сорвался на визгливый фальцет. — Я — Валериус! Я — Свет! Вы не можете меня тронуть! У меня сюжетная броня, твари! Я главный герой этой истории!

Он бросился в атаку. Это было глупо. Это было пафосно. Это было самоубийство отчаяния.

Он подбежал к первому мертвецу — гиганту в рогатом шлеме, возвышающемуся над ним на две головы. — [Удар Света]! — крикнул Валериус по мышечной памяти, пытаясь активировать коронный навык.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни небесного огня, ни критического урона. Он просто ткнул деревянной палкой в черный нагрудник монстра. Тук. Железо глухо звякнуло. Наконечник копья сломался, отскочив в грязь.

Мертвец остановился. Медленно, со скрипом ржавых сочленений, опустил голову, глядя на Валериуса. В его взгляде не было злобы. Там было безразличие. Абсолютное, космическое безразличие. Так человек смотрит на комара, который сел на латный доспех и пытается его укусить.

— Ты... — начал Валериус, отступая на шаг.

Мертвец ударил. Не оружием. Он даже не стал поднимать свой черный меч. Он просто махнул рукой. Тыльной стороной ладони, закованной в тяжелую латную перчатку. Удар был ленивым, небрежным, как отмашка от надоедливой мухи. Но сила за ним стояла чудовищная, нечеловеческая.

ХРЯСЬ.

Валериус почувствовал, как его челюсть сдвигается в сторону с тошнотворным хрустом. Зубы крошатся во рту, как сахар рафинад, заполняя рот осколками и кровью. Мир перевернулся. Шейные позвонки хрустнули. Он отлетел на пять метров, как тряпичная кукла, и рухнул в грязь лицом вниз, проехавшись по щебню.

[Внимание! Получен урон: 450 HP.][Статус: Оглушение.]

Темнота заплясала перед глазами. Он попытался встать. Руки скользили по жиже, смешанной из крови, слизи и пепла. Ноги не слушались. «Вставай... Вставай... Ты должен... Камеры... Люди...»

Чей-то сапог наступил ему на спину. Тяжелый, холодный, давящий с силой могильной плиты. Вдавил его в грязь, выдавливая воздух из легких. Валериус скосил единственный видящий глаз.

Над ним стоял не тот гигант. Над ним стояла фигура в истлевшем балахоне, расшитом серебряными нитями. Лич. Один из командиров Легиона. Лич наклонился. Его костяные пальцы, лишенные плоти, грубо схватили Валериуса за волосы (те самые, золотые, которыми он так гордился) и рывком подняли его голову из грязи.

— Свет... — проскрежетал Лич. Голос звучал не ушами, а прямо в голове, как звук ломающегося льда на зимнем озере. — Ты пахнешь... страхом. И... дерьмом.

Валериус попытался плюнуть в него, показать свою непокорность, но вместо слюны изо рта вытекла густая, темная кровь, тёплая и вязкая. — Я... Герой... — промычал он сломанным ртом, шепелявя из-за выбитых зубов.

— Герой? — Лич издал звук, похожий на сухой, лающий кашель. Смех мертвеца. — Герои умирают стоя. А ты... ты ползаешь. Ты не герой. Ты — даже темным рыцарем не станешь.

Лич разжал костяные пальцы. Лицо Валериуса снова ударилось о камни.

Мертвецы прошли мимо. Они не стали его убивать. Они не стали его есть. Они просто перешагнули через него. Как через мусор. Как через дохлую собаку на обочине. Как через кочку на дороге. Они шли дальше, к городу. К живым, которых стоило убивать.

Валериус лежал в грязи, и по его спине, по его сломанной «Эгиде», маршировал легион смерти. Сотни кованых сапог топали рядом, обдавая его пылью, мелкой крошкой камня и презрением. Это было хуже смерти. Это было полное, абсолютное, уничтожающее игнорирование. Его не посчитали угрозой. Его не посчитали достойным противником. Его даже не посчитали трофеем. Он был Никем. Пустым местом.

Лежа там, в собственной крови и чужой грязи, задыхаясь от боли и унижения, он услышал звук. Тихий, мелодичный, до боли знакомый.

Дзынь-дзынь.

Он скосил глаза. Рядом с его лицом, наполовину утопленный в грязи, лежал маленький магический кристалл. «Глаз Вестника». Артефакт прямой трансляции, который Гимли, этот чертов пиарщик, всегда носил с собой, чтобы записывать подвиги хозяина для архивов и новостных сводок. Кристалл был включен. Он уцелел.

Валериус похолодел так, как не холодел от присутствия Лича. Он работал. Всё это время. Взрыв. Его падение. Его жалкий, грязный вид. Бегство его женщин. Его позорная атака с деревянной палкой. И этот удар по лицу. И то, как он валялся в грязи. И то, как через него перешагивали, как через падаль. Всё это транслировалось. В Гильдию Героев. В Дворец Варро. На главную площадь Аркхейма, где висели огромные магические экраны для народа. В каждый трактир, где сидели зеваки.

Мир видел. Мир видел не Героя. Мир видел побитую, скулящую собаку.

— Нет... — простонал он, и слезы унижения брызнули из глаз. — Выключись... Тварь... Выключись...

Он потянул дрожащую руку, чтобы раздавить кристалл, чтобы остановить этот позор. Но сил не было. Пальцы просто бессильно скребли по земле, оставляя борозды.

Он провалился в беспамятный сон, черный, как бездна Некрополя. Ему снились видения: кристалл проецировал в воздух все происшествие на магическом полотне, а зрители ревели в общем канале Системы, их голоса эхом отдавались в его кошмаре:

Это Валериус? Златовласый? Не может быть! Боги, какой позор... Он выглядит как гоблин после шабаша. Его наложницы сбежали! Ха-ха, даже суккины поняли, что некромант выгодней! Получил по морде от нежити и валяется! Вставай, трус в золоте! Я жертвовал ему храм! Ублюдок! Верните кристаллы доната! Он — фальшивый аватар! Иллюзия! #ВалериусТрус #ПадениеСвета #Лжепаладин Смотрите, ревет, как младший демон на цепи! Мамочку-Игнис зовет?

Тысячи посланий, руны насмешек, вспышки презрения, волны разочарования и ярости. Его репутация, собранная по крупицам — каждый золотой кирпич выложен потом, кровью, убийствами и подношениями, — таяла в этом месте быстрее, чем ледяной шип под дыханием дракона. Он стал живым посмешищем.

— Не смотрите... — шептал он в жижу, закрывая лицо ладонями, покрытыми коркой некротической слизи. — Не смотрите на меня... Я запрещаю... Я — Герой!

Слезы хлынули из его глаз, прокладывая светлые дорожки в грязи на щеках, как руны очищения на оскверненном алтаре. Горячие, злые, детские слезы обиды — не раскаяния, а ярости на капризную богиню Фортуны. Почему? За что? Он же всё делал по писанию героев! Был красив, как аватар Ауриэля! Силён, как титан! Платил дань храмам и гильдиям! Следовал эпосу! Почему нити судьбы так жестоко спутались вокруг него?

«Самсон», — вспыхнуло имя в его гаснущем сознании, как раскаленное клеймо демонического кузнеца. Это всё он. Его проклятие. Черная длань, что отравила звезды удачи Валериуса. Он принес эту скверну из Бездны. Самсон крал его нимб. Самсон превратил триумф в фарс. Самсон — теневой кукловод этого ада.

Валериус закрыл глаза, моля пустоту поглотить его. Он не умер. К сожалению. Судьба сплела для него еще один виток цепей унижения.

* * *

Через полдня, когда основные силы мертвецов спустились в долину, оставляя за собой шлейф некротической мглы и эхо погребальных завываний, его нашли. Не гвардейцы в сияющих латах. Не спасатели с благословенными факелами. Не верный Гимли (который, верно, уже улепетывал с казной отряда, спасая свою гоблинскую шкуру). Мародеры. Грязные, вонючие упыри — стервятники полей сражений, что слетаются на падаль после битвы, дабы обобрать трупы и прикончить тех, кого боги оставили дышать.

— Опа! Глянь, Сиплый! — прохрипел над ухом прокуренный голос, пропитанный дегтем и гнилым элем. — Какая падаль-то! Золотая! Сочная!

Чьи-то грубые, мозолистые лапы, как клешни тролля, бесцеремонно перевернули его на спину. Валериус издал стон, полный агонии, — каждый мускул взвыл от боли.

— Жив еще, падаль. Очками зыркает, тварь. — Снимай доспех-то. Мифрил, хоть и мятый, как брюхо хобгоблина, — кузнецы-гномы схавают за горсть кристаллов. — А опорки? Эт ж кожа виверны, с шипами! По мнечки! — Рви. Не лезут — лодыжки руби, мясник.

Валериус ощущал, как с него сдирают лоскутья былого величия. Помятый нагрудник рвали с ремней, дергая, будто шкуру с падшего грифона. Сапоги стягивали, выворачивая вывихнутые лодыжки с хрустом хрящей. Кошель с пояса сорвали, монеты зазвенели, как предсмертный хор духов. Даже пуговицы с поддоспешника срезали кинжалом — на счастье, мол.

Один мародер, с гнилыми клыками, как у гуля, и бельмом на глазу — следами проклятия василиска, — вцепился в руку. — Эге-гей, самоцветина! — присвистнул он, узрев кольцо. То самое, кованное из ауриума, с рубином размером с глаз демона. Ключ от ошейника Самсона. Знамя его власти над рабом. — Не слезает... палец в пол-лица распух. — Руби палец, — буркнул второй, запихивая нагрудник в мешок. — Не трынди, время — кристаллы.

Мародер выхватил грязный, зазубренный нож — клинок, вырезанный из кости дракона и отполированный на костях.

Валериус хотел взреветь: «Я — Валериус! Я казню вас в геенне! Я — аватар Света! Руки прочь, черви!», — но из сломанной челюсти вырвалось лишь жалкое, мокрое мычание, как у побитого пса.

— Заткни пасть, мясо, — мародер вмазал кулаком в рожу, добавив свежий фингал к коллекции шрамов. — Лежи ровно, а то глотку вскрою для алхимии.

Нож заскрипел по кости, как пилы скелетов в катакомбах. Вспышка боли — ярче молнии архимага. Свет угас в агонии.

Он очнулся в тряской повозке мертвецов. Голый, как новорождённый демон из Бездны. Обмотанный гнилой дерюгой — грубой мешковиной, колючей, как тернии проклятого куста, пропитанной смрадом плесени, гнилого пота и запёкшейся крови падших. Каждый ухаб отдавался в черепе молотом кузнеца-духа, выбивая искры боли из разбитых костей.

Вокруг — тела. Холодные, как могильный иней. Жесткие, как высохшие корни древней ивы. Трупы его солдат, тех, кого он когда-то топтал, как мусор под копытами. Это была труповозка — телега стервятников, везущая «хабар» и безымянную падаль в город: на алтари некромантов для зелий или в бездонные ямы общих могил.

Валериус лежал среди них, один живой среди мёртвых. Он завидовал им — они пали с оружием в кулаках, воинами. А он уцелел — жалким куском мяса для продажи.

Сквозь щель в прогнивших досках, истерзанных солью и проклятиями, он взирал на небо Аркхейма: серое, затянутое дымом пожарищ, как саваном забытого бога. Мелкий дождь-морось сочился сквозь щели, смывая с лица корку грязи и высохших слёз, но не позор — тот въелся в душу глубже рун.

В его разбитом разуме, как зацикленный свиток проклятого барда, крутилась одна нить. Одна цель. Единственный якоре, державший искалечённую душу в этом сосуде унижений.

«Я выживу. Я восстану. Я вырву твое сердце, Самсон! Ха! Ты не ведал истинного дна. Я нырнул в него. Я выкарабкаюсь из этой кучи падали. Я продам честь, веру, душу — весь хлам, что уцелел. И куплю силу. И в наш следующий танец... ты взмолишься о пасти того червя, как о милости богинь. Ты взыскуешь смерти — я сделаю её мечтой».

Повозка налетела на корень, подскочив, как скакун-нежить. Валериус сдавленно взвыл в кляп из проплесневелой ткани, кусая язык от боли.

Вдали, в руинах Цитадели, ветер-дух, оплакивая закат «Сияющего Рассвета» и рождение Эпохи Гнили, где тени правят золотом.

Под тушами мертвецов, в трясучей телеге, угасал Герой — нимб его потух. Рождался монстр. Сплетённый из позора, агонии и чистейшей, как слеза суккуба, кристальной ненависти.

Глава 32

Локация: Повозка. По дороге от руин Мортхольда. Время: Сумерки того же дня.

Дождь в Аркхейме никогда не бывает просто водой — это всегда кара богов или слёзы духов предков, пропитанные солью страданий. Сейчас небеса изливали ледяную, серую жижу, смешанную с пеплом от пожарища Цитадели, с сажей закопчённых шпилей и прахом несбывшихся амбиций. Капли барабанили по прогнившим доскам телеги, по лицам мертвецов с застывшими гримасами предсмертной ярости, по потрёпанному брезенту, которым мародеры прикрыли свой «хабар», пропитывая всё смрадом гнили и безысходности.

Валериус лежал на дне повозки, зажатый между трупом своего лейтенанта (которому снесло половину черепа взрывом магии, обнажив серый мозг и осколки костей) и телом какой-то служанки — бедняжки в рваном платье, с застывшим ужасом в глазах и следами когтей на горле. Его голая кожа, привыкшая к шелку эльфийских одеял и ароматным масляным ваннам с эссенцией розовой луны, терлась о грубую мешковину, колючую, как тернии проклятого шипача, и холодную, окоченевшую плоть, уже покрытую первыми налётами некротической плесени.

Он всё ещё решал, что ему делать, разум метался, как загнанный в ловушку грифон, взвешивая цепи вариантов. Крикнуть? Рявкнуть во всю мощь лёгких паладина 80-го уровня, призвать стражу трактов или хотя бы этих вонючих падальщиков к порядку? Но нет — они добьют его сразу, как бешеного пса, забьют ржавыми тесаками или перережут глотку для тишины, а тело кинут назад. Эти шакалы не знают пощады к живому товару, что завоет в их повозке; для них он просто стонущий мешок мяса, мешающий прибыли.

А если они уже знают? Если красный огонёк «Глаза Вестника» разнёс его позор по эфирным волнам, по магическим экранам главных площадей Аркхейма, по хрустальным шарам в тавернах и дворцах? Толпы видели — орали, хохотали, плевали в его нимб: «Златовласый в грязи! Его подопечные сбежали, ха-ха!». Тогда эти мародеры, почуяв награду Варро — «живое тело Валериуса за мешок кристаллов», — сдают его оптом, как редкого мутанта. Суд? Ха, ещё больший позор — цепи на аренах Колизея, где плебеи забрасывают гнилым помидором «падшего паладина», а магистры Гильдии читают приговор под рёв: «Валериус Трус навсегда!». Нет, лучше эта жижа, эта могильная телега, чем публичный эшафот эго.

Лежать с трупами было отвратительно — смрад разложения лез в ноздри, холод плоти пропитывал кости, шепот плесени tickled кожу, обещая некроз. Но он был наёмником в прошлом, до славы, до нимба; бывало всякое — ночёвки в сточных канавах под дождём из крысиной мочи, засады в гниющих болотах с личинками в бороде, пиры с падалью после рейдов, где жрал конину сырой, лишь бы сил хватило. Хоть с трупами он не лежал бок о бок, как в этой безымянной братской могиле на колёсах, но это не было так отвратно, как вся ситуация целиком: падение с Олимпа в ад унижений, где даже мертвецы — его братья по несчастью, равные в позоре, а живые — палачи. «Выживу, — шептал разум сквозь боль. — Перетерплю эту гниль, как старые шрамы. А потом... месть. Кровь. Возврат долга».

Каждый ухаб на дороге — выбоина от копыт демонов или корни древних дубов-стражей — отдавался в его челюсти вспышкой боли, что жгла нервы, как кислота суккуба. Но физическая боль была ничем по сравнению с агонией разума, с этим внутренним вихрем, где каждая мысль рвала душу на лоскуты.

В его голове, как заевшая пластинка в магическом фонографе, крутилась одна и та же сцена — красный огонёк кристалла, «Глаз Вестника», мигающий, как насмешливый демонский глазок. Он мигал. Он передавал всё: падение, позор, бегство союзниц.

«Они видели», — билась мысль, холодная и острая, как стилет ассасина в тенях. — «Варро видел. Совет видел. Гильдия видела. Толпы на площадях видели через эфирные экраны. Они видели, как я валялся в грязи, как отброс. Как меня били по лицу нежитью. Как от меня сбежали женщины, плюнув в мою славу. Они видели конец Легенды — Златовласого Бога, сломленного в пыли».

Валериус не знал, что кристалл разбилс от удара о камень. Он не знал, что эфир был забит помехами от прорыва Бездны — хаосом теней и помехами, глушащими все каналы. В его реальности, в его воспаленном, нарциссическом мозгу, где эго цвело ярче феникса, весь Аркхейм сейчас хохотал над ним, перешёптываясь в тавернах и свитках чата. Он слышал этот смех. Миллион глоток, скандирующих «Валериус — Трус».

А значит, мир должен умереть. Или, по крайней мере, должны умереть те, кто может засвидетельствовать его позор лично — каждый зритель, каждый шпион, каждый шептун в тенях.

— Эй, Сиплый! — донесся с козел хриплый голос возницы, перекрывая шёпот дождя. — Долго еще до поста? Лошади едва ноги волочат, как после шабаша с суккубами. Эта мертвечина тяжелая, проклятая. Колеса вязнут.

— Терпи, — отозвался второй мародер, тот самый, что срезал с Валериуса доспехи и кольцо. Он ехал верхом рядом с телегой, накрывшись ворованным плащом из волчьей шкуры, от которого воняло мокрой псиной. — Варро платит за каждое тело золотом. Особенно за свежее, ещё тёплое. Говорят, некромантам нужно "сырье" для восстановления барьера — кости для големов, кровь для ритуалов. Сдадим оптом — загуляем на неделю в «Кровавом Кувшине», с девками и элем!

Валериус замер, как хищник в засаде. Его сердце, пропустившее удар от ужаса, забилось с новой силой, пульсируя в висках.

Варро. Городничий. Тот самый жирный паук в паутине интриг, который отправил его в эту ловушку под видом «чести и славы». Который улыбался ему, наливая вино, и одновременно чертил маршрут его гибели.

«Варро знает», — понял Валериус, и понимание вонзилось, как кинжал под ребро. — «Он видел трансляцию в своём хрустальном шаре. Он знает, что я жив, но опозорен, сломлен. Я для него теперь — Падший паладин. Обуза. Он не даст мне вернуться в Аркхейм. Он не даст мне оправдаться перед толпой. Он пошлет "чистильщиков", чтобы добить меня в канаве».

Телега дернулась и остановилась с визгливым скрипом осей, пропитанных смолой драконьих костей. Лошади фыркнули, переступая копытами в чавкающей грязи.

— Стой! — раздался властный голос из темноты, эхом отразившийся от мокрых деревьев. Голос, привыкший приказывать и убивать. — Именем Городничего! Контроль груза!

Валериус напрягся, мышцы — избитые, порванные, затекшие от холода — отозвались протестующим стоном, но он заставил их окаменеть, как гранит голема. Он задержал дыхание, сливаясь с мертвецами. Он стал трупом среди трупов.

«Началось. Это за мной. Убийцы Варро».

Сквозь щель в борту телеги, пропитанной солью и рунами от нежити, он увидел свет фонаря — холодный, синий, магический, от зачарованного кристалла, который не дает тепла, но показывает истину. Кто-то подошел к повозке, шаги чавкали в грязи уверенно, тяжело.

Это был не обычный стражник в кольчуге с гербом. Валериус узнал силуэт по теням: длинный плащ из теневой ткани, поглощающей свет, высокая шляпа с пером гарпии, маска на лице — белая, как кость, с прорезями для глаз, горящих магическим красным огнем ночного зрения.

«Ликвидатор». Элитный агент тайной канцелярии, теневой клинок Варро. Такие не проверяют телеги с навозом или овощами. Такие приходят, когда нужно, чтобы кто-то исчез бесследно, растворившись в тумане забвения, как будто его никогда и не было.

— Что везем, падальщики? — голос Ликвидатора был спокойным, скучающим, как у палача перед рутинной казнью. В нем не было интереса, только профессиональная рутина смерти.

— Т-трупы, ваша милость! — заблеял Сиплый, слезая с лошади и кланяясь в грязь, пачкаясь по колено. Он знал этот мундир. Он знал, что этот человек может убить его взглядом. — Герои, павшие при обороне Цитадели! Везем в город, чтобы предать земле со всеми почестями, по обрядам! Ну и... немного лома... доспехов, на переплавку в гильдии кузнецов... всё по закону мародерства, налог уплатим!

Ликвидатор подошел ближе, плащ его шелестел, как крылья летучей мыши. Свет его магического фонаря, холодный и синий, как лёд зимней ведьмы, скользнул по груде тел, выхватывая бледные лица, открытые в немом крике рты и застывшие раны.

— Герои... — хмыкнул он саркастически, эхо усмехнулось теням. — Я ищу конкретного "героя". Поступила информация, что среди трупов может быть... выживший. Золотые волосы, хоть и опалённые. Сломанная челюсть.

Сердце Валериуса превратилось в ледяной ком, сжатый хваткой тролля. Они ищут его. Не чтобы спасти или допросить. Ликвидаторы не спасают. «Выживший ...». Варро хочет убедиться, что рот Валериуса закрыт навсегда, а тело растворено в алхимической кислоте, чтобы даже дух не смог призвать некромант.

— Э-э-э... — Сиплый почесал затылок грязной пятерней, нервно оглядываясь на спутника. — Да был тут один. Вроде живой ещё, дышал через раз. Мы его в дерюгу замотали, чтоб не стонал и не привлекал волкодлаков. Вон там, внизу лежит. Думали, сдать лекарям в храм, может, монетку дадут за эксперименты...

— Лекарям он не нужен, — Ликвидатор достал из-под плаща длинный, тонкий стилет, выкованный из дамасской стали и закалённый в крови невинных. Лезвие тускло блеснуло в свете фонаря, жадно и хищно. На рукояти мерцал ядовитый рубин. — Он нужен Городничему. Отойди.

Сиплый отскочил, спотыкаясь о корень, боясь даже дышать.

Ликвидатор подошел к телеге, перевешиваясь через борт с грацией паука. Он поднял фонарь выше, освещая внутренности труповозки — лица мертвецов, лужи крови, мешки с хабаром.

Валериус лежал с закрытыми глазами, дыша ровно, поверхностно, как учил мастер (которого он потом, почти, убил, что бы скрыть свои изъяны). Он чувствовал, как луч света ползёт по его лицу, выхватывая синяки, ссадину и сломанную челюсть. Он чувствовал запах смерти, исходящий от соседа — сладковатый, гнилостный. И он чувствовал, как Адреналин — последний дар его сломанной Системы, всплеск первобытной ярости — впрыскивается в кровь, разжигая вены, заставляя сердце биться в режиме перегрузки.

[Внимание!Активация скрытых резервов...]

[Мана: 0/0. Навыки Света: Блокированы.]

[Доступен режим: "Берсерк". Статус усиливает физические параметры на 300% ценой жизненной силы.]

Он не мог использовать магию, Свет отвернулся от него. Он был безоружным. Но он был Валериусом, отпрыском Мортхольдов, существом 80-го уровня с телом, выкованным годами эликсиров и тренировок. Даже без маны, даже со сломанными костями, его базовые характеристики — Сила, Ловкость, Реакция — превосходили человеческие в десятки раз, как дракон над муравьём.

Он был львом, которого загнали в угол шакалы. И лев решил, что больше не будет благородным — только зверем.

— Вот он, — сказал Ликвидатор, перевешиваясь ближе, занеся стилет над горлом. Голос звучал глухо из-под маски. — Спи спокойно, Принц... Твой свет погас. Варро передает привет.

В этот момент глаза Валериуса распахнулись. В них не было голубого неба Ауриэля. В них была Бездна — чёрная, бездонная, голодная. Зрачки расширились, поглощая радужку.

— СДОХНИ! — прохрипел он сквозь сломанные зубы, голос — скрежетом ржавого клинка по стеклу.

Это было не движение человека — это был бросок кобры из теней, усиленный берсерком. Валериус, игнорируя дикую боль в связанных руках и вспышки в глазах, рванулся вверх с нечеловеческой скоростью. Он не мог ударить руками — поэтому он использовал своё тело как снаряд. Он врезался лбом — своей благородной, крепкой костью — в фарфоровую маску Ликвидатора.

ХРЯСЬ!

Звук был отвратительным, влажным, как череп под молотом орка. Маска разлетелась осколками, впиваясь в лицо убийцы. Нос Ликвидатора вошёл в мозг, смешавшись с кровью и керамикой.

Ликвидатор не успел даже вскрикнуть — тело обмякло мгновенно, как марионетка с перерезанными жилами. Он начал заваливаться внутрь телеги, прямо на Валериуса, обдавая запахом крови, дорогой кожи и эфирных ядов.

— Что за хрень?! — заорал Сиплый, хватаясь за тесак, но застыв от шока.

Валериус не терял времени — он извернулся под падающим трупом, подставляя связанные руки. Его пальцы, липкие от крови, нащупали стилет, который мертвец всё ещё сжимал в спазме. Рывок — лезвие из дамасской стали, острое как бритва, полоснуло по веревкам. А заодно и по запястьям Валериуса, рисуя алые руны боли, но он даже не заметил. Адреналин заглушил всё.

Руки свободны.

Он оттолкнул труп Ликвидатора ногой, сбрасывая его на тела мертвых солдат, и встал в телеге во весь рост.

Полуголый. Окровавленный. Покрытый трупным ядом, грязью и каплями ледяного дождя. С безумными глазами, пылающими Бездной, и стилетом в руке. Его золотые волосы слиплись от крови, на лице играла улыбка маньяка. Он выглядел как демон, восставший из девятого круга ада, аватар мести.

Сиплый и Возница застыли, как статуи. У них отвисли челюсти, тесак выпал из дрожащих пальцев Сиплого. Они видели перед собой не того "золотого мальчика", которого раздевали час назад, шутя над его изнеженностью. Они видели Смерть в облике падшего бога.

— В-ваша милость... — пролепетал Сиплый, пятясь к своей лошади, ноги подкашивались в грязи, скользя. — Мы не знали... Мы просто... нам приказали...

— Молчать! — рявкнул Валериус. Голос был искажён переломом челюсти, но полон такой ауры ужаса, что воздух сгустился.

Он спрыгнул с телеги — грязь чавкнула под босыми ногами, как пасть голодного болота. Дождь хлестал по коже, смывая кровь, обнажая идеальную мускулатуру, теперь исполосованную свежими шрамами и синяками. Каждая вена на его теле вздулась.

— Вы трогали меня, — прошептал он, делая шаг к Сиплому, стилет в его руке слегка подрагивал, капая ядом Ликвидатора. — Вы касались меня своими грязными руками, как рабов. Вы видели меня таким — сломленным.

— Это... это просто необходимость, милорд! Мы люди маленькие! — взвизгнул мародер, наконец опомнившись и выхватывая ржавый тесак из грязи. — Вали его, Клык! Он безоружен! Он один, полудохлый!

Возница (Клык) очнулся от ступора. Он схватил арбалет с седла — древний, тяжелый, с тетивой из кишок горгульи.

Щелк!

Болт с зазубренным наконечником просвистел в воздухе, неся смерть. Нацелен прямо в сердце.

Но Валериус уже не был там.

[Ловкость: +5 бонус Берсерка.]

Он ушёл перекатом в грязь, двигаясь быстрее, чем глаз мог уследить. Болт вонзился в борт телеги, пробив доску насквозь. Валериус оказался у ног лошади Сиплого, низко пригнувшись, как зверь перед прыжком.

Удар стилетом. Не в человека. В сухожилие скакуна.

Животное взвизгнуло, как раненый грифон, и рухнуло набок, в агонии дрыгая ногами. Туша в полтонны плоти и костей придавила всадника. Сиплый заорал, когда седло и копыто сломали ему ногу с тошнотворным хрустом.

Валериус был уже на ногах, тень в дожде. Он метнулся к Вознице.

Клык лихорадочно пытался перезарядить арбалет, его пальцы не попадали в механизм, руки тряслись от животного ужаса.

— Нет... нет... стой...

Валериус прыгнул. Как пантера. Сбив мародера с козел ударом плеча. Они покатились по земле, в клубке конечностей, грязи и первобытной ярости. Дождь хлестал, молнии освещали эту сцену первобытной расправы.

Возница был сильным — ветеран кабацких драк и стычек с бандитами, его кулаки били, как молоты. Он ударил Валериуса в сломанную челюсть. Боль ослепила Паладина на секунду, но только подлила масла в огонь его ярости. Он дрался с существом, чьи кости были плотнее стали голема, мышцы — тугими, как канаты корабля теней.

Валериус не использовал изысканную технику фехтования на мечах, которой его учили лучшие мастера Империи. Он стал зверем. Он выронил стилет и вцепился зубами в горло врага сквозь густую, грязную бороду. Рванул, как волкодав, мотая головой.

Горячая, солёная кровь хлынула в рот — вкус меди, жизни, мести. Клык захрипел, брызгая пеной, его глаза закатились. Он дернулся и затих.

Валериус поднялся, сплёвывая кусок мяса и жилу. Его грудь вздымалась, как кузнечные меха. Лицо было маской из крови. Он повернулся к Сиплому, который корчился под тушей лошади, пытаясь выбраться, волоча сломанную ногу по грязи.

— Помоги... милорд... — скулил мародер, слёзы смешивались с дождём и грязью на лице. — Я отдам всё... Золото... Твой доспех в мешке... Кольцо... Только не убивай... Я буду служить...

Валериус подошел медленно, наслаждаясь, как жертва дергается. Он наклонился и поднял с земли тесак мародера — ржавый, зазубренный кусок железа из кости тролля, оружие мясника каннибалов. Не «Искупитель» с рунами света и идеальной заточкой. Но сейчас это казалось даже правильнее — грубым, честным, грязным.

— Ты отдашь мне всё, — согласился Валериус, голос — шёпотом смерти, от которого вяли листья. — Но не потому, что ты щедрый. А потому, что мертвецы не носят сокровища.

— Нет! Пожалуйста! Я никому не скажу! Клянусь тенями! Я забуду твое лицо!

— Ты уже видел, — Валериус занёс тесак, лезвие блеснуло в свете молнии. — Ты видел меня слабым. А свидетели — это цепи на моей шее. Я разрываю цепи.

Удар.

Хруст костей, как ломающийся сухой сук. Голова Сиплого покатилась в кусты.

Тишина — только шум дождя, бешеный стук сердца и далёкий, тоскливый вой волкодлаков в лесу.

Валериус стоял над свежими трупами, весь в крови — своей, чужой, смешанной с грязью. Он чувствовал себя... великолепно. Полным, как после ритуала возрождения в храме. Странно, но это грязное, животное убийство — зубами, стилетом, яростью — принесло больше удовлетворения, чем сотни дуэлей по правилам гильдий, с судьями, зрителями и поклонами. Здесь не было аплодисментов. Не было экранов. Здесь была только чистая, незамутнённая власть сильного над слабым, закон джунглей Бездны. Он был жив. А они — нет.

Он подошел к телеге, перешагивая через лужи крови. Там, в куче награбленного, лежал мешок с трофеями. Он вытряхнул содержимое на грязь — звон металла, блеск золота.

Его доспех. «Эгида Заката».

Он посмотрел на нагрудник. Помятый, грязный, с глубоким отпечатком сапога мародёра прямо по золотому солнцу. Эмаль осыпалась, как мёртвая кожа, руны потускнели и теперь казались выжженными, лишёнными силы. Валериус пнул его ногой — ком земли с хрустом разлетелся в стороны.

— Мусор, — прошипел он, и в этом слове не было ни капли жалости.

Он не мог надеть это. Символ прошлого, символ слабости и тщеславия, лживой славы, которую он так долго носил на плечах. Этот доспех выдаст его на первом же посту, приведёт убийц Варро по пятам, как по кровавому следу. Возвращение в нём — не триумф, а самоубийство. Паладин умер в той телеге, и его золотой саван здесь, на этой дороге, уже не нужен.

Как ни странно, его прежняя гордость, харизма паладина, Геройский статус — всё это теперь лежало на нём не тяжестью, а пустотой. Он готов был выкинуть старый образ «Золотого Валериуса», как выкидывают обгоревший щит после битвы.

Валериус отвернулся от золота, мифрила и побрякушек — они жгли теперь, как проклятие, как знак, что он ещё жив, но уже не тот. Он начал рыться в седельных сумках мародёров и Ликвидатора, словно выкапывая из чужих грехов собственную новую кожу.

Кожаная куртка Сиплого — вонючая, протёртая до дыр на локтях, с пятнами вина, крови и даже следами зубов, будто её хозяин когда‑то пытался откусить себе кусок жизни. Штаны из грубой шерсти мантикоры — жёсткие, колючие, с редкими вкраплениями чешуи, как будто сам зверь пытался удержаться в ткани. Сапоги тяжёлые, с железными набойками от гоблинских кузниц, в которых можно месить грязь, камни и кости сутками, не чувствуя подошв. Плащ с капюшоном — серый, неприметный, цвета дорожной пыли и теней, идеальный для бродяги, которого никто не заметит, если не захочет.

Он натянул всё это на себя — не как герой, а как человек, который решил больше не быть чьим‑то символом.

Он одевался медленно, словно совершал ритуал облачения перед битвой с богами: куртка жала в плечах атлета, трещала по швам, штаны были коротки на мускулистых икрах, сапоги натирали мозоли. Но когда он накинул плащ и надвинул капюшон, скрывая лицо в тени, — он исчез. Сияющий Паладин растворился в тумане. Остался бродяга. Убийца. Тень. Никто. Призрак, которого не заметят стражи.

Он подошел к трупу Ликвидатора, перевернул его носком сапога. Обыскал карманы плаща — кошель с монетами (немного, серебро и пара золотых, агенты не таскают грузы). Свиток с печатью Варро — приказ, запечатанный воском с руной паука. Он сжал свиток в кулаке, сминая печать.

И... кольцо.

То самое. Кованное из ауриума, с огромным рубином, пылающим внутренним огнём. Ключ от ошейника Самсона, артефакт абсолютного подчинения. Мародеры не смогли его снять живьём, оно сопротивлялось чужим рукам. Ликвидатор, видимо, собирался отрезать палец (Валериус глянул на свою руку — палец цел, просто распух, посинел, жилы набухли от магии кольца, которое впилось в плоть). Они не успели.

Валериус стянул кольцо с пальца — с трудом, сдирая кожу, смазав жиром из седельной сумки, шипя от боли.

Поднёс к глазам. Рубин тускло мерцал, пульсируя маной связи.

Это кольцо связывало его с Самсоном. Хоть и на небольшом на расстоянии, даже если раб думает, что свободен, эта связь существует. Но теперь оно улика — с ним его вычислят маги-ищейки Варро по ауре. Оно фонило магией хозяина.

Он занёс руку, чтобы швырнуть кольцо в кусты, в пасть ночи, избавиться от всего. Но остановился. Пальцы сжались до белизны.

Нет.

Это его якорь. Поводок на враге. Смысл его новой жизни. Пока рубин теплится — Самсон в цепях, даже если он бежит. Валериус не отпустит свою добычу.

Валериус пропустил грязный шнурок из кишок гарпии сквозь кольцо и спрятал его под грубую рубаху, ближе к сердцу. Холодный металл обжег кожу, как клятва вендетты. Пусть греет. Пусть напоминает о цели — сладкой, кровавой, единственной.

Он подошел к лошади Ликвидатора — чёрный жеребец теней, боевой скакун, выкормленный на крови и темной магии, тренированный не бояться призраков и запаха смерти. Конь бил копытом, раздувая ноздри.

— Ну что, брат по несчастью, — сказал Валериус, гладя мокрую морду, улавливая запах страха животного. — Твой хозяин был слепым червём. Надеюсь, ты зорче.

Конь фыркнул, мотнул головой и позволил сесть в седло, признав новую, более сильную волю.

Валериус развернул коня мордой на запад — не в сторону Аркхейма, где его ждут плаха, яды и предательство. Туда путь заказан тенями Варро. Он посмотрел на Запад, в сторону Вольных Городов, в дымку Новиграда.

Новиград. Земли, где имена ничего не значат, где золото правит бал, а тени торгуют местью. Туда, где можно продать навыки меча и купить новую жизнь в подвалах алхимиков. И туда, куда, скорее всего, улизнёт крыса Самсон — бежать ему больше некуда, все тропы для отбросов ведут в эту паутину пороков.

— Я иду, — прошептал Валериус дождю, ветру и призракам трактов.

Его голос изменился — исчезли бархатные, поставленные нотки оратора на трибунах, появились скрежет металла и шипение змей.

— Варро думает, что списал меня в архивы мёртвых. Отлично. Мертвецы — самые опасные враги. Их нельзя убить второй раз, они уже холодны. Самсон думает, что победил, унизил бога. Отлично. Пусть расслабится в своей норе. Пусть мнит себя в безопасности. Пусть жиреет на иллюзии свободы.

Он тронул поводья — жеребец перешёл в рысь, копыта чавкали по лужам, выбивая искры из камней.

Валериус растворился в ночи, мантия дождя скрыла его силуэт. Позади, в грязи трактов, остались трупы мародеров и элитного убийцы — алтарь его перерождения, где кровь смешалась с грязью. Завтра их найдут гончие. Завтра Варро узнает, что его паутина порвана.

Но к тому времени Валериус будет призраком в тумане. Он станет тенью. Он станет кошмаром, который шепчут детям на ночь.

[Системное сообщение (Скрытый лог):][Внимание! Смена класса.][Класс «Паладин Света» — УТРАЧЕН.][Условия выполнены.][Получен новый класс: «Черный Рыцарь».][Новый навык: «Аура Ужаса».][Новый навык: «Кровавая Жатва» (Восстановление сил за счет убийства).]

Валериус почувствовал, как в груди что-то щелкнуло. Боль от переломов утихла, сменившись холодным онемением. Усталость ушла. На их место пришла Сила. Холодная. Жестокая. Эффективная.

Он улыбнулся в темноту. Улыбка была страшной — на разбитом лице, с выбитыми зубами, она напоминала оскал черепа.

— Свет умер, — сказал он ветру. — Да здравствует Тьма.

И он начал свою Охоту — кровавую, неумолимую.

Место: Кабинет Городничего Варро (Три часа спустя).

Варро восседал за своим огромным столом из чёрного дуба, инкрустированного рунами защиты, ковыряя вилкой из слоновой кости в остывшем жарком из драконьего хвоста и трюфелей. Его настроение было паршивым, как воздух в канализации: шпионы шептали о панике в городе, курс мана-кристаллов взлетел до небес, банк «Мефисто» слал ультиматумы с печатями демонов, требуя гарантий по вкладам. И этот чертов Ликвидатор не выходил на связь через амулет — ни сигнала, ни искры.

— Ну где он, этот призрак? — проворчал Варро, вытирая жирный подбородок шёлковым платком, пропитанным эликсиром бодрости. — Неужели так сложно перерезать горло одному искалеченному павлину, сломленному падением?

Дверь приоткрылась с скрипом, пропитанным страхом. Вошел секретарь — тощий, бледный человечек, как высохший вампир-недоучка, трясясь, словно лист под порывом бури.

— Ваше Превосходительство... — прошептал он, голос дрожал, глаза бегали.

— Что?! Докладывай живо, крыса! — рявкнул Варро, вилка звякнула о блюдо. — Привезли тело? Валериус в мешке?

— Нет, сир... Нашли... нашли телегу. На тракте «Слезы Вдовы».

— И? Говори по делу, или я скормлю тебя псам!

— Ликвидатор мёртв, сир. Убит... своим же стилетом, вонзённым в висок через глазницу. И трое мародеров — разорваны в клочья, как жертвы берсерка. Кони искалечены, телега перевёрнута. Там была бойня.

Варро замер, вилка выпала из пухлых пальцев, звякнув о пол. Жир на его лице задрожал, как студень под молотом.

— А Валериус? Тело?! — прохрипел он, хватаясь за край стола побелевшими пальцами.

— Исчез, сир. Тела нет. Доспехи брошены в грязи, как отбросы. «Эгида» осквернена. Но... — секретарь сглотнул ком в горле, бледнея ещё сильнее. — На лбу Ликвидатора... вырезано послание стилетом. Кровью написано. Глубоко.

— Какое, во имя Бездны?! — Варро привстал, кулаки сжались.

— «Я вернусь».

Варро побелел, как призрак, жирный пот выступил на лбу. Он понял — мгновенно, как удар молнии.

Он вырвался, окровавленный, бешеный, лишенный тормозов.

Городничий медленно перевёл взгляд на тёмное окно, за которым бушевала ночь. Ему почудилось, что из теней на него сверлят два голубых, ледяных глаза — полные обещания кары. Глаза не героя, а монстра.

— Удвоить охрану дворца! — прохрипел он, вскакивая, опрокидывая стул. — Нет, утроить! Всех ликвидаторов на тракты! Объявить награду!

Глава 33

Локация: Вольный Город Новиград. Квартал «Дно» / Гильдия Авантюристов. Статус: F-ранг.

Выход на поверхность ощущался как подъем с глубины. В детстве, когда лето казалось бесконечным, а мир — безопасным и понятным, я любил играть в «водолаза» на дачном озере. Я отплывал подальше от берега, туда, где вода становилась холодной, темной и пугающей, захватывал полные легкие воздуха, прижимал к груди тяжелый скользкий булыжник и позволял ему утянуть меня вниз. Я падал в зеленую муть, в царство ила и водорослей, пока давление не начинало давить на перепонки тупой, пульсирующей болью. А потом, когда легкие начинали гореть огнем, требуя кислорода, я разворачивался, отталкивался от мягкого дна и рвался вверх, к солнцу. Воздух в груди заканчивался ровно за полметра от поверхности, и последние секунды были чистой, дистиллированной паникой. Но когда я выныривал, жадно хватая ртом воздух, — это было не просто вдохом. Это было воскрешением. Огромным, звенящим облегчением, когда ты понимаешь: «Я жив».

Сейчас было так же. Только вместо озерной воды меня выплюнула городская канализация. И вместо чистого воздуха я вдохнул смог.

После затхлой, влажной, утробной тишины стоков, где воздух был густым от метана и испарений, а единственными звуками были монотонная, сводящая с ума капель конденсата и шуршание тысяч крысиных лап по камню, зал Гильдии показался мне эпицентром взрыва на фабрике фейерверков.

Свет магических ламп, факелов и камина бил в глаза, привыкшие к абсолютному мраку подземелий, ослепляя до слез. Шум — гомон сотен глоток, стук тяжелых деревянных кружек о дубовые столы, звон монет, скрежет отодвигаемых стульев, взрывы пьяного смеха и ругань — вдавил меня в пол, оглушил, дезориентировал. Это был живой, пульсирующий организм, полный энергии, которой у меня не было.

Я стоял у входа, сгорбившись, моргая, как крот, которого лопатой вышвырнули на полуденный солнцепек. Я чувствовал себя чужеродным элементом, вирусом в этом празднике жизни. От меня разило. О, боги, как от меня разило. Это был не просто запах немытого тела бродяги или пота — это был «Аромат Стоков», сложный, тошнотворный букет из речной тины, гнилой стоячей воды, запекшейся крысиной крови, фекалий и того специфического, резкого, металлического душка, который оставляет после себя насильственная смерть гоблинов — смесь ржавчины и прогорклого жира.

Люди (и нелюди), сидевшие за ближайшими к дверям столами, начали морщить носы, закрывать лица рукавами и отодвигаться, создавая вокруг меня зону отчуждения.

— Фу, ну и вонь! — скривилась какая-то эльфийка с тонкими, аристократичными чертами лица и луком, похожим на произведение искусства, инкрустированным перламутром. Она поднесла к носу надушенный кружевной платок, словно защищаясь от чумы. — Откуда вылезло это чучело? Из городской выгребной ямы? Почему стража пускает сюда таких... существ?

— Это Новиград, детка, — хохотнул её спутник, воин в дешевой, но начищенной до зеркального блеска кольчуге, отпивая пиво из огромной кружки. Пена осталась на его усах. — Тут деньги не пахнут, зато те, кто их добывает, смердят как болотные тролли в брачный период. Привыкай, если хочешь заработать на новые стрелы.

Я ссутулился еще сильнее, стараясь казаться меньше, незаметнее, превратиться в тень. Моя правая рука была спрятана в глубоком кармане грязной, рваной куртки, сжимая два — всего два — отрезанных, уже подсохших уха. Зеленых, жестких, как вяленое мясо. Остальные трофеи, целый мешочек окровавленных доказательств — десятки ушей, срезанных с трупов гоблинов, которых я тоже высушил, — были надежно спрятаны во внутреннем кармане, ближе к телу, прижатые к ребрам.

Мой план был прост. И циничен до предела. План выживания офисной крысы в мире хищников: «Охота на охотника».

Если я вывалю на стойку регистратора гору ушей, если я покажу, что за час зачистил целый отряд гоблинов в одиночку и без нормального оружия — я привлеку внимание. «Смотрите, новичок F-ранга вырезал стаю!». А внимание — это вопросы. «Как ты это сделал?», «Где твое снаряжение?», «Какой у тебя уровень?», «Почему у гоблинов нет следов от меча?».

Вопросы — это проверки. Проверки — это магический сканер Гильдии, который может пробить мою слабенькую [Маскировку] и увидеть Бездну, клубящуюся в моей руке. Увидеть статус «Враг Света». Или, что хуже, слухи о «невероятно эффективном новичке» дойдут до ушей Варро или шпионов Валериуса. «Эй, слышали? Какой-то бомж в одиночку вырезал стаю в стоках. Странно, да? Не тот ли это беглый раб, которого ищут?»

Нет. Самсон, он же «Серьезный Сэм», должен быть жалким. Он должен быть удачливым идиотом, который сунулся в пекло, получил по носу, обделался от страха и едва унес ноги, сжимая в потной ладошке жалкие крохи добычи. Он должен вызывать жалость и презрение, а не подозрение.

Я побрел к стойке регистрации, шаркая подошвами, изображая хромоту. Мои ноги оставляли на чистом (относительно) деревянном полу влажные, грязные, маслянистые следы.

Полуорк-регистраторша — та самая, с зеленоватой кожей, мощной челюстью и клыками, торчащими из нижней губы, что жевала орехи при нашей первой встрече, — подняла на меня взгляд. В её желтых глазах с вертикальными зрачками читалось профессиональное равнодушие, смешанное с легким, привычным отвращением к таким неудачникам, как я.

— Вернулся? — спросила она, не переставая ковырять в зубах острой щепкой. — А я уже ставку сделала, что тебя крысы доедают где-то в коллекторе. Ты мне полсеребряного должна, Грымза! — крикнула она кому-то в подсобку, не отрывая от меня насмешливого взгляда.

— Я... выполнил... — прохрипел я. Голос дрожал. Я специально добавил в него нотки истерики, срываясь на фальцет, изображая нервный тик, дергая левым глазом. — Там... их много... Они... они везде... Кишат... Вожак... огромный...

Я вытащил руку из кармана (левую, конечно же, нормальную, человеческую) и с дрожью положил на полированное дерево стойки два уха. Зеленые, морщинистые, с рваными краями среза, словно я пилил их тупым ножом (что было правдой).

— Два? — она подняла бровь, скептически осматривая жалкие трофеи. — Ты спускался в «Ржавые Стоки», в зону, где пропадают патрули стражи, чтобы принести два уха? Парень, это даже не покроет стоимость мыла, чтобы тебя отмыть от этого амбре. Ты в минус ушел. Ты экономический труп.

— Я... я отбился, — затараторил я, глотая слова. — Я одного камнем... По голове... А второго... случайно, ножом задел, когда падал. Я бежал. Там Вожак. Огромный. С тесаком. Рычал... Я едва ушел... Пожалуйста... примите. Мне нужно поесть. Хоть корку хлеба. Я ничего не ел два дня.

Регистраторша вздохнула. Тяжело, устало. Она видела таких сотни. Новичок, начитавшийся баллад о легкой славе, который переоценил свои силы, столкнулся с реальностью в виде ржавого ножа, темноты и вони, наложил в штаны и теперь радуется, что просто жив. Типичная история. Скучная. Безопасная. Никакой угрозы для системы.

— Ладно, «Убийца Гоблинов», — с сарказмом протянула она, сгребая уши в ящик под столом небрежным движением руки. — Два уха. Два серебряных по прайсу. Минус налог Гильдии (10%), минус страховой взнос (которого у тебя нет, но я все равно вычту за риск загрязнения помещения), минус штраф за порчу воздуха... Итого: 0 серебряных.

Она бросила мне виртуальные монеты. Травя ухмылку.

— И вот тебе опыт, — она шлепнула магической печатью по моему глиняному жетону. Магия слабо, лениво мигнула, словно ей тоже было противно меня касаться.

[Задание завершено (Частично): Охота на вредителей][Награда: 2 серебра][Опыт: +15]

Спасибо, госпожа. Я точно принесу больше в следующий раз. Да благословят вас боги, что вы позволили мне начать здесь!

— Вали отсюда, Сэм. Иди помойся в реке. И купи себе хоть какое-то оружие, если не хочешь в следующий раз вернуться в виде фарша для пирожков с мясом. Или не возвращайся вообще. Статистику смертности портишь своим жалким видом.

Я отошел от стойки, ссутулившись, чувствуя спиной насмешливые взгляды «настоящих» героев. Смешки, шепот.

«Смейтесь, — думал я, и внутри меня, там, где жила Тьма, разливался холодный, приятный покой, похожий на анестезию. — Смейтесь над дурачком. Пока вы смеетесь, вы не смотрите на мою правую руку. Вы не видите, что я не задыхаюсь от бега. Вы не видите, что мои раны от гоблинских ножей не глубокие, потому что я выбил из них все до последнего. Я вышел на улицу, в шумный, чадный вечер Новиграда.

Локация: Рыночная площадь Нижнего Города. Лавка «Ржавый Клык».

Новиград был городом контрастов, но Нижний Город был честным в своей грязи. Здесь не было мрамора и золота Аркхейма, не было лицемерия Высших, прячущих гниль за духами. Здесь были дерево, почерневшее от времени и сырости, грубый камень мостовых, покрытый слоем жирной грязи, смешанной с навозом, и честная торговля краденым, которую никто не называл «антиквариатом».

У меня было 0 серебряных от Гильдии. И еще шесть серебряных я нашел в карманах убитых мной в канализации (у гоблинов была привычка тащить в свои норы всё блестящее, они, видимо, сожрали какого-то незадачливого авантюриста до меня и присвоили его кошелек). Итого шесть — этого хватит на еду и ночлег в клоповнике на пару дней. Но мне нужно было не это.

Мне нужно было снаряжение. Моя одежда — это "одолженые" лохмотья, которые вот-вот развалятся, обнажая не только мое тело, но и мою сущность. У меня нет оружия, кроме кулаков.

Я нашел лавку, которая идеально подходила моему новому статусу. Она втиснулась в узкий, темный проулок между мясной лавкой (где продавали подозрительно дешевое, синеватое мясо, над которым жирным роем кружили мухи) и дешевым борделем для орков, откуда доносились грубый смех, визг и запах дешевых благовоний.

Вывеска над дверью — деревянный щит, пробитый арбалетным болтом, и корявая надпись углем: «Ржавый Клык. Снаряжение для тех, у кого нет выбора».

Я толкнул дверь. Петли скрипнули протяжно, словно жалуясь на жизнь. Внутри пахло старым железом, прогорклым маслом для смазки, грубо выделанной кожей и вековой пылью. Помещение было тесным, похожим на нору, заваленным хламом до самого закопченного потолка. Стены были увешаны всем подряд: от ржавых кольчуг с дырами от копий до сломанных мечей и треснувших шлемов.

Хозяин — одноглазый гном с широкой, как бочка, грудью и бородой, заплетенной в три жирные косички, пропитанные оружейным маслом, — сидел за высоким прилавком и чистил механизм тяжелого арбалета промасленной тряпкой.

— Чего надо, оборванец? — буркнул он, не поднимая головы и не прекращая работу. Его голос звучал как перекатывание камней в ведре. — Милостыню не подаю. Воруешь — отрубаю руку. Левую. Правая мне самому пригодится, хе-хе, в хозяйстве всё сгодится, рабов всегда не хватает.

— Я покупаю, — сказал я, подходя к прилавку и стараясь не задеть шаткую пирамиду из щитов.

— Да неужели? — гном поднял единственный глаз, в котором читалось глубокое, профессиональное недоверие. Глаз был цвета старой монеты. — И чем платить будешь? Тряпьем? Или историей о том, как ты был принцем в изгнании, но злая мачеха выгнала и тебе бы только немного оружия, что бы ее свергнуть?

Я молча выложил на исцарапанный, покрытый шрамами от ножей прилавок три серебряных монет. Гном глянул на них, хмыкнул, отложил арбалет и сгреб монеты в кучку грязным, толстым пальцем с черным ногтем.

— Негусто. На меч не хватит. Даже на ржавый, которым только репу рубить да кур пугать. Могу предложить дубинку из мореного дуба. Или нож для чистки картошки, слегка тупой, но с удобной ручкой.

— Мне нужно... — я замялся, подбирая слова, оглядывая полки, забитые мусором, который когда-то был чьей-то гордостью. — Что-то, что не жалко выбросить. И еще... мне нужно продать кое-что. В обмен. Чтобы увеличить бюджет.

Я огляделся. В лавке никого не было, кроме нас и жирного, одноухого кота, спавшего на груде кольчуг и дергающего лапой во сне. Я полез в потайной карман (тот самый, который я сам проделал в подкладке плаща, чтобы спрятать самое ценное) и достал Её.

Серебряная ложка.

Массивная. Тяжелая. Сделанная из чистого, благородного, сияющего металла. С витиеватым вензелем рода Мортхольдов на черенке — переплетенные розы, пронзенные мечом, и девиз на языке похожем на латынь: "Свет вечен". Та самая, которую я стянул со стола Валериуса вместе с вилкой в тот момент хаоса, когда Титан крушил его замок. Вилку я отдал стражнику на воротах, чтобы купить вход. Ложка осталась моим золотым запасом. Моим билетом.

Гном взял ложку. Его единственный глаз расширился, став круглым, как монета. Он достал ювелирную лупу в латунной оправе, вставил её в глазницу, сморщив лицо в гримасу сосредоточенности, и начал изучать клеймо.

— Ого... — присвистнул он. — Имперское серебро. Старая работа. Мастера столицы, не меньше. Клеймо... Вензель... Паладинский род? Мортхольды? — он поднял на меня взгляд. — Ты кого ограбил, парень? Самого Городничего? Или выкопал бабушку аристократа из склепа вместе с фамильным столовым серебром?

— Нашел, — твердо сказал я, глядя ему прямо в глаз. Браслет Правды остался у Сайласа, теперь я мог врать сколько влезет, и никто меня не ударит током. Я наслаждался этой свободой. — В стоках. В секторе 4. Видимо, смыло с помоями из Верхнего Города во время праздника. Крысы притащили.

— Ага, смыло. Вместе с фамильным гербом и историей рода. Конечно. Крысы — известные ценители искусства. Ладно, мне плевать, хоть ты ее у самого Императора из супа вынул, пока он хлебал. Серебро хорошее. Тяжелое. Грамм триста будет. Переплавлю — никто и не узнает, откуда дровишки. Клеймо уйдет в тигель.

Он взвесил ложку на ладони, прикидывая вес и пробу.

— Дам за неё... двадцать серебряных. И не торгуйся. Это риск. Если узнают, что я скупаю краденое у дворян, меня повесят на моих же кишках, а лавку сожгут вместе с этим котом.

Двадцать. Плюс мои три. Двадцать три серебряных. Это уже не просто обед. Это бюджет. Это возможность одеться так, чтобы не сдохнуть от первого плевка.

— Идет, — кивнул я. — Но я хочу взять товаром. Мне нужно одеться и вооружиться. И мне нужно, чтобы это выглядело... естественно.

— Выбирай, — гном широким жестом обвел лавку, ухмыляясь в промасленную бороду. — В пределах суммы. Ройся, ищи. Тут много добра, если умеешь смотреть сквозь ржавчину. Вещи с историей. Вещи мертвецов, хе-хе.

Я пошел вдоль рядов, вдыхая запах железа и старой кожи.

Мне не нужен был двуручный меч. Я не умею им махать, да и моей Силы (3) не хватит, чтобы поднять его больше двух раз без одышки. Мне не нужен лук — для него нужны стрелы, а они заканчиваются, и я не Леголас, чтобы попадать в глаз белке. Мне нужно что-то простое. Надежное. Грязное. Оружие выживания в узких коридорах.

Я остановился у стойки с табличкой, написанной кривым почерком: «Неликвид / Уценка / Снято с трупов».

1. Доспех. Я перебирал груду старой кожи, чихая от пыли. Мой взгляд упал на куртку из вареной кожи буйвола. Она была усилена металлическими клепками на плечах и груди — примитивная, но эффективная защита от скользящих ударов. Старая, потертая, с темным, невыводимым пятном засохшей крови на левом боку (предыдущему владельцу явно не повезло, удар копья или ножа пришелся под ребра). Но кожа была крепкой, толстой, швы — двойными и надежными. Она не стесняла движений, не гремела, как железо, и, что важно, уже воняла так, что мой собственный запах в ней растворится. Цена: 10 серебряных.

2. Наручи. Мне нужно было прикрыть правую руку. Спрятать черноту не только магией [Маскировки] (которая тратит мою ментальную концентрацию и может слететь, если я потеряю фокус), но и физически. Я нашел пару простых стальных полос, нашитых на грубую, потертую кожу. Дешево, сердито, надежно. Они закрывали предплечья от запястья до локтя. Внутри была подкладка из войлока — грязная, но мягкая. Цена: 5 серебряных.

3. Оружие. Я увидел его в углу, в деревянной бочке с уцененными клинками, торчащими как иголки ежа. Там были погнутые рапиры, зазубренные мечи, ржавые кинжалы. Но моё внимание привлекло другое. Это был не меч. Это был тесак. Грубый, тяжелый, однолезвийный клинок, похожий на мачете или инструмент мясника для рубки туш, только увеличенный в размерах. Длина лезвия — около полуметра. Широкое, с толстым, массивным обухом, которым можно дробить кости. Ржавчина пятнами покрывала плоскость лезвия, придавая ему вид чего-то древнего и злого, но сама режущая кромка была свежей, блестящей, заточенной до бритвенной остроты — гном знал свое дело и не продавал тупое железо. Рукоять была грубо обмотана шершавой кожей, чтобы не скользила в окровавленной или потной руке.

Я взял его в руку. Он был тяжелым, но сбалансированным для рубки. Центр тяжести смещен к острию. Если размахнуться — он сам упадет, разрубая все на пути.

[Оценка предмета]Название: «Костедробитель»Ранг: ОбычныйУрон: Дробящий/Режущий +10.Особенность: Тяжелый. Увеличенный шанс вызвать кровотечение.

Оружие для мясника, а не для героя. То, что нужно для канализации. Цена: 8 серебряных.

— Беру это, — я свалил вещи на прилавок. Куртка, наручи, тесак. — И еще... есть у тебя плащ? С капюшоном. Поглубже. И сапоги. Мои разваливаются, я босиком почти, подошва отлетела еще на тракте.

Гном порылся в куче тряпья в углу, ворча что-то про «привередливых нищих». — Вот плащ. Шерстяной, промасленный жиром. Воняет псиной, зато от дождя и дерьма защитит, и тепло держит. А сапоги... вот, болотные. Кожа свиная, грубая, двойная прострочка. Страшные, как моя теща, зато не промокают и говно месить самое то. За всё вместе — как раз двадцать семь с полтиной. Под расчет. Сдачу оставь себе на выпивку, хе-хе... а, стоп, сдачи нет. Ты меня ограбил, парень.

Я переоделся прямо в лавке, не стесняясь. Гном видел и не такое. Старые лохмотья я сбросил в угол — пусть гниют, или пусть гном пустит их на ветошь. Надел кожаную куртку — она села плотно, пахла чужим потом, старой кровью и железом, обнимая меня как вторая, защитная кожа. Застегнул пряжки. Затянул ремни наручей. Правый наруч полностью скрыл мое черное запястье, создавая ощущение надежности и тайны. Никто не увидит мою метку. Натянул сапоги — жесткие, но крепкие. Потопал. Хорошо. Набросил плащ, скрывая фигуру, превращаясь в бесформенный силуэт. Прицепил тесак к поясу. Тяжесть клинка на бедре успокаивала. Это был мой аргумент в споре с судьбой.

Я посмотрел в мутное, треснувшее зеркало в углу лавки, покрытое пятнами ртути. На меня смотрел не менеджер среднего звена. И не испуганный раб. И не испуганный-попаданец. На меня смотрел... Мародер. Грязный, опасный тип, с которым не хочется встречаться в темном переулке, потому что у него нет ничего, кроме злости. Лицо скрыто глубоким капюшоном, виднеется только подбородок со щетиной. На поясе тяжелый тесак. Взгляд (я видел его в отражении) — тяжелый, исподлобья, лишенный надежды, но полный решимости выжить любой ценой.

[Статус обновлен: Экипировка][Защита: +5 (Кожа, Сталь)][Устрашение: +2 ][Сила: +5] [Ловкость: +1]

— Неплохо, — хмыкнул гном, оценивающе оглядывая меня единственным глазом, почесывая бороду. — Похож на человека. Теперь хоть в приличное общество пустят... в смысле, в кабак для наемников, а не в хлев. И выглядишь так, будто можешь за себя постоять, или хотя бы убежать не сразу.

— Спасибо, — бросил я коротко. — Хорошей торговли.

Я вышел на улицу. Ветер ударил в лицо, но теперь на мне был промасленный плащ, и холод не пробирал до костей. Теперь я был готов. Не к спасению мира. Не к подвигам. Не к эпической битве. Я был готов к охоте. К возвращению в темноту, где не действуют законы. К тому, чтобы стать королем крыс.

Я направился не к воротам города, чтобы уйти в закат. Я направился обратно. К люку, ведущему в Ржавые Стоки. Туда, где меня ждал Шаман, магия и мой путь наверх, который парадоксальным образом начинался с самого глубокого дна.

Я поднял крышку люка. Из темноты пахнуло гнилью, но теперь этот запах казался мне запахом возможностей.

— Я иду, — шепнул я. — в моей голове я эпично прыгнул вниз.

Глава 34

Локация: Секретная Лаборатория

Двери из черного метеоритного железа, покрытые инеем высоты, разъехались с тяжелым, влажным вздохом гидравлики. В стерильную, пахнущую озоном и холодом тишину лаборатории скользнула тень.

Это был не человек. Это был «Шептун» — существо, выращенное в реторте, лишенное костей лица, закутанное в плащ-хамелеон, который сейчас, реагируя на освещение зала, принял цвет полированного обсидиана.

Шпион не смел поднять головы. Он проскользнул по зеркальному полу к возвышению, где, окруженный парящими голограммами и гудящими кристаллами, стоял Магистр Кроу. Шептун упал на одно колено. Его дыхание вырывалось облачками пара — температура в «Зените» поддерживалась на уровне, комфортном для мертвецов и механизмов, но не для живых.

— Говори, — голос Кроу не выражал ничего, кроме скуки. Он даже не обернулся. Его пальцы, обтянутые тонкой кожей виверны, парили над трехмерной картой континента, переставляя руны поиска.

— Объект «Самсон» не обнаружен, Хозяин, — голос шпиона напоминал шелест сухих листьев, гонимых ветром по могильным плитам. — Мы прочесали Развалины, ближайший лес, Нижний Город Аркхейма. Канализацию. Портовые доки. Магический фон... отсутствует. Абсолютно. Словно он перестал существовать в ткани мира. Мы находили остатки его одежды...

Кроу замер. Его палец завис над красной точкой Аркхейма. Тонкая хрустальная указка, которую он держал в другой руке, треснула. Звук был тихим, сухим — дзынь — но в вакуумной тишине зала он прозвучал как выстрел. Кроу медленно разжал пальцы. Осколки лунного камня, превратившиеся в сверкающую пыль, посыпались на пол.

— «Перестал существовать», — повторил он, пробуя фразу на вкус. Она горчила. — Умер? Где труп?

— Ищейки за смерть объекта. Растворение в кислоте, поглощение крупным хищником, провал в ущелье.

Кроу медленно повернулся. Свет магических экранов отражался в линзах его гогглов холодными голубыми бликами. — Все это вероятность — тупая религия для идиотов, которые не умеют считать. Люди не духи, Шептун. Смерть — это то якорь.

Он прошел мимо коленопреклоненного шпиона, шурша мантией. — Я оставил на одежде руническую метку, маяк, сотканный из его же боли. Я знаю вкус его страха — соленый, как кровь. Я знаю ритм его сердца. Он должен светиться на моих картах, как сверхновая в безлунную ночь. Но его нет.

Кроу подошел к огромному панорамному окну. За толстым, магически усиленным стеклом бушевала снежная буря. Молнии били в пики гор, но здесь, внутри, царил искусственный покой. — Он или прячется или ты прав, — прошептал Магистр своему отражению. — Но мне хочется, что бы он эволюционировал. Что бы мой эксперимент вышел из-под контроля.

— Есть... еще кое-что, Хозяин, — Шептун не поднялся с колен, но протянул руку ладонью вверх. На его серой, лишенной линий жизни ладони лежал маленький, неправильной формы кристалл. Он был мутным, покрытым трещинами и бурыми пятнами засохшей крови. Осколок «Глаза Вестника» — редкого артефакта записи.

— Доклад с Тракта «Слезы Вдовы», — продолжил шпион. — Сектор 12. Группа зачистки Городничего Варро... перестала выходить на связь. Мы нашли их час назад.

Кроу брезгливо, двумя пальцами, взял кристалл. Он чувствовал остаточное тепло ярости, исходящее от камня. — Кто? Самсон?

— Нет, хозяин. Посмотрите.

Кроу подошел к столу — золотому алтарю, испещренному рунами. Он вставил кровавый осколок в разъем. Воздух над столом загудел, сгустился и выбросил вверх сноп света. Голограмма была зернистой, дергающейся, с помехами — артефакт был поврежден, — но суть она передавала с пугающей четкостью.

Кроу увидел дождь. Серые, косые струи. Увидел телегу, заваленную трупами солдат. Грязь, смешанную с кровью. Увидел Ликвидатора в маске — элиту тайной полиции Варро — который заносил стилет над телом, завернутым в грязную мешковину.

— Это Валериус, — скучающим тоном констатировал Кроу. — Варро решил замести следы и убрать опозоренного героя. Скучная политика. Зачем мне смотреть на казнь неудач...

И тут изображение дернулось. Это была не магия. Это был взрыв магической энергии. Мешковина разлетелась. Фигура внутри не просто встала — она выстрелила собой в пространство. Удар головой. Кроу подался вперед, опираясь руками о край стола. Он увеличил масштаб. Череп Ликвидатора лопнул, как переспелый фрукт. Маска разлетелась осколками керамики. Валериус.

Магистр жадно впился взглядом в голограмму. Он ожидал увидеть сломленного, плачущего аристократа, молящего о пощаде. Но он увидел Зверя. Голый, покрытый слоем трупного яда, грязи и чужой крови, Валериус стоял посреди телеги. Его золотые волосы слиплись в грязные сосульки. На его лице, некогда идеальном, с обложек журналов, теперь сияла улыбка. Вернее это был оскал демона, вырвавшегося из ада на поверхность.

Голограмма показала бой. Короткий, грязный, эффективный. Валериус не использовал "Святой Удар". Он вцепился врукопашную. Он выхватил ржавый тесак у мародера и рубил. Кроу видел, как напряглись мышцы на шее паладина, как брызнула артериальная кровь, заливая ему лицо. Хруст. Хруст. Хруст. Он бил не чтобы победить. Он бил, чтобы уничтожить бездыханное тела врага. Он превращал людей в котлету.

— Стоп, — выдохнул Кроу.

Изображение замерло. Валериус стоял над грудой расчлененных тел. Дождь смывал с него красные потеки, обнажая белизну кожи и вздувшиеся вены. Он смотрел в небо. В его глазах, усиленных магией увеличения, Кроу не увидел ни страха, ни раскаяния, ни даже безумия. Он увидел Ненависть.

Рядом с голограммой побежали строки анализа, генерируемые големом: [Субъект: Паладин][Аура Света: Нет].[Источник Маны: 0. Замещение: Жизненная Сила / Ярость].[Поиск профиля... Одержимость].[Новый Класс: Неизвестно (Предположительно: Черный Рыцарь)].

Кроу медленно выпрямился. На его тонких губах расцвела улыбка — улыбка художника, который внезапно нашел идеальный оттенок краски для своего шедевра.

— Восхитительно, — прошептал он. — Просто восхитительно. Я думал, он сломается, как стеклянная игрушка. Я думал, он повесится на собственном поясе от позора. А он... он перековался. Кроу обошел стол, разглядывая Валериуса с разных ракурсов. — Варро, этот жирный идиот, сам того не ведая, провел идеальный алхимический процесс. Он взял "Золото" — гордость Валериуса, — бросил его в "Грязь" — унижение, — и добавил катализатор — "Предательство". И на выходе мы получили не свинец. Мы получили Сталь. Черную, режущую сталь.

Он резко повернулся к Шептуну. — Куда он направился?

— Следы ведут на Запад, Хозяин. Он забрал коня Ликвидатора. Он не вернулся в Аркхейм.

— Запад... — Кроу подошел к карте. Его палец провел линию от места бойни. — На Запад... К морю. К Вольным Городам. Глаза Магистра вспыхнули. — А куда пропал наш «Нулевой»? Где теряются все крысы, когда их нору заливают водой? Где проще всего спрятаться тому, кто хочет исчезнуть? — Новиград, — ответил Шептун. — Город тысячи стоков. Город без имен. — Именно!

Кроу хлопнул в ладоши. Звук был сухим и резким. Пазл сложился. Хаос, который, казалось, вышел из-под контроля, вдруг обрел структуру. Изящную, смертоносную геометрию.

— Я не мог найти Самсона, потому что искал тело, — быстро заговорил Кроу, расхаживая по залу. — А он мог просто исчезнуть из моего поля зрения. Но Валериус... Валериус теперь не остановится. Он переполнен ненавистью. Он — гончая, которая взяла след крови. Они связаны. Связаны крепче, чем любым приворотным зельем. Связь Палача и Жертвы.

Кроу вернулся к пульту управления. Его пальцы заплясали по рунической клавиатуре с нечеловеческой скоростью. — Это больше не поиск. Это гонка. — Самсон бежит в Новиград, чтобы спрятаться, чтобы выжить. — Валериус мчится в Новиград, чтобы рвать и метать. — И когда они встретятся... — Кроу замер, глядя на экран, где две предполагаемые траектории пересекались в одной точке. — Энергия этого столкновения... конфликт «Абсолютной Пустоты» и «Абсолютной Ненависти»... это создаст что-то интересное. Что даст мне больше данных.

— Приказания, милорд? — голос Шептуна дрогнул. Он чувствовал, как аура Хозяина становится тяжелой, давящей. — Группа перехвата готова. Мы можем остановить Валериуса. Он слаб, без магии, без снаряжения. Мы можем убить его заранее. До их встречи.

Кроу резко обернулся. Его лицо исказилось в гримасе презрения. — Убить? Ты идиот, Шептун. Ты мыслишь прямолинейно. Ты хочешь своими руками сломать мой лучший инструмент, который только что заточил сам себя? Он подошел к шпиону и наклонился над ним. — Валериус сейчас — это гончая. Зачем мне её уничтожать? Я хочу посмотреть, как все взорвется.

Кроу выпрямился и поднял руки, словно дирижер перед невидимым оркестром.

— Приказ:«Обеспечить легкий путь».

В воздухе вспыхнули десятки экранов связи. На них появились лица агентов — в капюшонах, в масках, в тени таверн и борделей по всему континенту.

— Слушайте меня, дети Тени, — голос Кроу, усиленный магией, зазвучал в их головах. — Зарождается новый «Черный Рыцарь».

Убрать патрули. Снять посты. Если стража Варро попытается его остановить — убейте стражу, но так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или работа монстров.Обеспечение. Если его лошадь падет — на его пути должна «случайно» оказаться новая. Лучшая. Если он будет умирать от голода — пусть наткнется на брошенный обоз с провизией. Но никто не должен попадаться ему на глаза. Он сейчас бешеная собака, он кусает всех. Пусть думает, что ему везет. Пусть думает, что сама Тьма благоволит ему.Наблюдение. Фиксируйте каждое убийство. Я хочу знать, как меняется его стиль. Я хочу знать, когда он начнет использовать новую магию.Кроу повернулся к карте Новиграда. — Агентам в городах. Ищите Самсона. Не по магии. Ищите аномалии. Ищите странные смерти и другие аномалии — высушенные трупы, мумии крыс, необъяснимые провалы. Если найдете — не трогать. Не приближаться. Только смотреть. Если он вас заметит — немедленно сообщить.

Он нажал главную руну «Исполнить». Потоки данных хлынули из башни, разнося его волю по тайным подпольным каналам связи подземного мира.

— Новый Акт готов, — прошептал Кроу. — Все актеры вышли на позиции. Магистр начинает концерт.

Он открыл потайной ящик в основании алтаря. Механизм щелкнул, и панель отъехала, открыв нишу, обитую красным бархатом. Там лежала книга. Старая, в переплете из человеческой кожи, которая все еще сохраняла тепло. «Теория Хаоса и Управление Катаклизмами». И рядом с ней — колба. Внутри плавала черная, вязкая субстанция, похожая на ту, что вырвалась из Неĸрополя. Образец.

— Мне нужно подготовиться, — Кроу достал колбу и посмотрел на жидкость на свет. Она тянулась к его пальцам через стекло. — Если Самсон действительно может быть Пожирателем... а Валериус Черным рыцарем... Новиград точно перестанет существовать. Это будет великолепно.

Он нажал на руну вызова персонала. В дальнем конце зала открылась дверь. Послышалось шарканье и звон металла. Вошел Скрип — его личный гомункул-лаборант. Маленькое, горбатое существо, сшитое из частей тел разных рас, с механическим глазом и рукой-манипулятором. Он тащил за собой огромный, громыхающий сундук на колесиках.

— Вы звали, Хозяин? — прошамкал Скрип, слюна капала с его кривых губ. — Мы кого-то вскрываем?

— Мы переезжаем, Скрип, — голос Кроу звенел от энергии. — Собирай полевую лабораторию. Инструменты. Сканеры душ. Ловушки. И возьми мой парадный набор скальпелей. — Куда, Хозяин? В Бездну? — В Новиград, мой маленький слуга. Там сейчас будет очень, очень много свежего материала.

— А... эксперименты в подвале? — Скрип кивнул на пол, под которым, в глубоких казематах, рычали химеры. Кроу улыбнулся. — Загружай тех. — Всех? — глаз Скрипа (живой) расширился. — Даже «Омега»? — Особенно его. Кроу подошел к пульту управления клетками. Он набрал код. Где-то глубоко в недрах горы раздался рев. Низкий, вибрирующий рев, от которого по полу лаборатории пошла дрожь. [Проект «Химера-Омега»: СТАЗИС ОТКЛЮЧЕН. Перевод в режим транспортировки.]

— Пусть порычит, — сказал Кроу. — У нас всегда должно быть прикрытие, которае я отложу до финала.

Он подошел к окну. Шторм усиливался. Ветер выл, пытаясь пробиться сквозь защиту башни. — Готовь «Астрал», — приказал он. «Астрал» — его небесная цитадель. Летающая крепость-лаборатория, невидимая для глаз и магии. — Мы будем висеть над городом. Мы будем наблюдать. Мы будем ждать удобный момент.

Кроу приложил ладонь к холодному стеклу. — Беги, Самсон, — прошептал он буре. — Прячься хоть в стоках. Жри крыс. Собирай клинки из мусора. Становись тем, кого я жду. Чем ты сильнее, тем больше энергии выделится. Он перевел взгляд вниз, в темноту ущелий, где сейчас, сквозь дождь и грязь, мчался одинокий всадник. — А ты, Валериус... — Кроу усмехнулся. — Ты — мой новый "клинок мести". Не затупись раньше времени. Ты должен донести свою ненависть до конца. Ты должен стать "им" — "Рыцарем Смерти".

* * *

— В Новиграде нет героев, Скрип, — задумчиво произнес Кроу, не отрывая взгляда от грозового фронта за окном. — Есть только жертвы и хищники, которые временно забыли, кто из них кто.

Он отошел от окна и направился к центру зала, где парила трехмерная проекция его главного детища — «Астрал». Это было не просто транспортное средство. Это был летающий храм магической науки, построенный на костях драконов и скрепленный запретной магией. Черный, матовый корпус поглощал свет, а двигатели работали на чистой эссенции элементалей воздуха, что делало его абсолютно бесшумным.

— Активировать протокол «Тень в небесах», — скомандовал Магистр.

Руны на консоли вспыхнули фиолетовым. Где-то высоко над ними, в скрытом ангаре на вершине пика, загудели гироскопы.

— Хозяин, — Скрип засуетился вокруг чемодана с инструментами, проверяя фиксаторы на колбах с чумными культурами. — А что если... что если Валериус доберется до Самсона слишком быстро? Если он убьет его до того, как "Нулевой" впитает силу?

Кроу остановился. Он посмотрел на своего гомункула с легкой, почти отеческой усмешкой.

— Ты недооцениваешь ненависть, мой маленький друг. Ненависть — это не спринт. Это марафон. Валериус не захочет убить Самсона быстро. О нет. Он захочет поиграть. Он захочет насладиться каждым моментом его унижения. Он будет отрезать от него по кусочку. И каждый этот кусочек боли... каждая капля крови... будет питать Бездну внутри Самсона.

Кроу подошел к стеллажу с артефактами. Он выбрал небольшую, неприметную на вид шкатулку из черного дерева. Внутри, на бархатной подушке, лежал амулет — простой серебряный диск с выгравированным на нем глазом.

— Это «Зеркало Души», — пояснил он, вешая амулет на шею. — Оно позволяет видеть то, что скрыто.

Он повернулся к карте Новиграда. Город на побережье пульсировал тысячами огней, как живой организм.

Это был не просто город, а гноящаяся яма, пульсирующая золотом и гнилью. Лабиринт из почерневшего камня и мокрого дерева, где шпили торговых гильдий пронзали смог, словно иглы, а трущобы «Дна» стекали в океан, как помои. Новиград жадно вдыхал человеческие судьбы, переваривал всё светлое и выплевывал обратно лишь заразную гниль. С высоты он казался исполинским, болезненно мерцающим спрутом, раскинувшим щупальца пирсов в черную воду, чтобы затягивать в свое ненасытное чрево корабли, души и секреты. Здесь закон продавался, а свобода — отступала, как только ты шел в подворотню.

— Новиград... — Кроу провел рукой над проекцией. — Столица воров, наемников и падших магов. Идеальное место. Знаешь, почему я выбрал именно его, Скрип?

— Потому что там дешевая рабочая сила? — предположил гомункул, укладывая пилу для костей.

— Нет. Потому что там нет Закона. Там есть только «Понятия». Там никто не удивится, если посреди рыночной площади откроются врата в Ад. Они просто начнут делать ставки на то, кто из демонов победит.

Кроу нажал на руну вызова. Медленно поднялся лифт. Створки разъехались, открывая путь в ангар.

— Мы летим не просто наблюдать, Скрип.

Лифт начал подъем. Сквозь стеклянные стены шахты Кроу видел, как внизу, в лаборатории, големы продолжают свою бесконечную работу, сортируя данные, анализируя вероятности. Они были идеальными слугами. Но они не умели творить.

— Самсон... — прошептал Магистр, глядя, как облака становятся ближе. — Ты не бежишь ОТ меня. Ты бежишь КО мне. Каждый твой шаг, каждое твое решение, каждый украденный кусок хлеба — все это ведет тебя к нашей новой встречи.

Глава 35

Локация: Тракт «Змеиный Хребет» / Предгорья. Персонаж: Игнис (Экс-Валькирия). Цель: Свобода.Состояние: Магическая нестабильность (Ур. 3). Статус Клятвы Крови: Ослаблен.

Рабство — это не выбор. Выбор — это бороться или умереть в оковах, даже если эти оковы выкованы из магии.

Огонь ненавидит воду. Это не просто физика, это магия стихий. Огонь — это жизнь, страсть, движение, пожирание и трансформация. Вода — это апатия, холод, удушье, сохранение формы и, в конечном итоге, смерть.

Игнис ненавидела этот дождь.

Он шёл уже вторые сутки, превращая мир в размытую акварель серых тонов. Мелкий, нудный, ледяной дождь, который не смывал грязь, а лишь размазывал её, превращая дорогу в серое, хлюпающее месиво, засасывающее сапоги. Игнис остановилась посреди размытой колеи, хватая ртом холодный, сырой воздух. Ледяные капли стекали по лицу, смешиваясь с грязью, потом и копотью, въевшейся в поры так глубоко, что казалось, она стала частью её пигментации.

Её некогда роскошные рыжие волосы, в которых, по слухам, жили духи огня, теперь висели мокрыми, тусклыми сосульками. Половина была опалена и грубо обрезана ножом — память о «подарке» Самсона в Шахтах Скорби. Но сейчас ей было плевать на внешность. Сейчас её волновало только то, что происходило внутри.

В груди, там, где раньше билось сердце, а теперь полыхала только ярость.

Она давно чувствовала, как магия «Клятвы Крови» — та самая ледяная удавка, что душила её пятнадцать лет, врастая в саму душу, как корни ядовитого плюща, — ослабла.

Обычно этот проклятый Валериус мог причинить боль даже на расстоянии. Ему не нужно было видеть её, чтобы причинить боль. Это был его маленький, интимный садизм, его способ сказать «я здесь, я владею тобой». Игра на струнах её души. Стоило ей лишь подумать о неповиновении, как невидимые шипы впивались в астральное тело, парализуя волю, сжигая нервные окончания и заставляя колени подгибаться в рефлекторном поклоне. Это была дрессировка, доведенная до безотказности.

Но сейчас... хватка исчезла. Поводок провис, как перерезанная тетива. Там, где обычно гудело постоянное, давящее присутствие воли Паладина, воцарилась оглушительная тишина. Пустота.

Игнис прижала грязную ладонь к груди, прямо поверх мокрой кожи, прислушиваясь к этой новой, пугающей пустоте внутри. Она знала, почему это произошло. Она не просто догадывалась — она знала магию этого проклятия.

Она вспомнила, как старый Магистр Ксафан, наставник из Башни, шептал ей, брызгая слюной: «Клятва Крови — это магия, девочка. Она питается силой хозяина. Если хозяин истратит значительное количество маны, если он опустошит свой резерв до дна... хватка ослабнет. Печать станет хрупкой. Именно тогда нужно будет найти меня. Не чтобы убить — это невозможно, пока Клятва жива. А чтобы прервать ее».

Валериус выгорел. Она видела это собственными глазами всего несколько часов назад, прячась в мокром подлеске, как испуганный зверёк, наблюдая за падением своего хозяина.

Память услужливо, с садистской четкостью, подбросила ей картинку той бойни в Цитадели. Хаос. Огонь. И вкус пепла на губах.

Воспоминание: Внутренний двор Цитадели

Всё началось со звука лопнувшего Зеркала на пике, а затем мир рухнул в темноту. Хаос начался мгновенно, словно кто-то перевернул песочные часы, наполненные кровью. Игнис вырвалась во двор первой, ведомая инстинктом и животным страхом, что её уютный, золотой мир рушится. Она была полуодета, в одной ночной сорочке цвета крови, босая, ступающая по холодному мрамору, но в её глазах горело безумие берсерка. В её руках уже плясали шары пламени, рождённые из ярости Огня.

— СЖЕЧЬ! — визжала она, голос её разрывал воздух, как раскаленный клинок. — СЖЕЧЬ ЭТИХ НАСЕКОМЫХ ИЗ ПУЧИНЫ!

Она метнула Огненный Шторм в стену, по которой карабкалась черная, шевелящаяся масса. Это были не солдаты, это был оживший кошмар. Пламя, усиленное её паникой, ударило в монстров. Скарабеи запищали диким, вибрирующим воем, от которого закладывало уши. Они лопались, как переспелые фрукты, разбрызгивая горящий ихор, и падали вниз живыми факелами из преисподней. Двор мгновенно наполнился тошнотворным, сладковатым запахом палёного мяса и серы.

— Да! ГОРИТЕ, ПРОКЛЯТЫЕ!

Но на место десятка сгоревших лезла сотня новых. Они были везде. Это был рой, саранча, пришедшая пожрать всех и вся. Они лезли в окна, бойницы, вентиляционные шахты, проникая внутрь, как чума в тело здорового человека. Игнис чувствовала, как её мана тает, сжигаемая в сумасшедшем ритме, но врагов не становилось меньше.

— Игнис! СЗАДИ! — крикнула Селеста, выбегая следом. Её золотые волосы разметались, но руки твердо чертили руны, возводя [Святой Барьер] — золотистую стену, мерцающую сакральными символами.

С неба, пробив витраж часовни с изображением падения Архангела и осыпав двор цветными осколками, рухнула туша. Крикун. Некро-виверна. Полумёртвая тварь, с перебитым крылом, из которого торчали белые кости, но инстинкты бездны работали безотказно. Он открыл пасть и харкнул кислотой.

Игнис успела отскочить, перекатившись по мрамору, сдирая кожу на локтях, но некрозная жижа попала на мраморный фонтан с живой водой. Вода вскипела мгновенно, превращаясь в ядовитый, зеленоватый пар, пожирающий лёгкие. Красивые декоративные рыбки всплыли кверху брюхом, сварившись заживо в собственном доме.

— Их слишком много! — крикнула Сильвия, появляясь из тени, её клинки были черны от крови монстров, но руки дрожали.

А потом пришли Титаны. Ворота рухнули, и во двор вошли горы мышц.

— Огонь! Все маги! Огонь по гигантам! — заорал Валериус, появляясь на парадной лестнице.

Он сиял, как второе солнце, пытаясь перекричать хаос. Но Игнис, связанная с ним Клятвой, чувствовала не только его силу. Она чувствовала его страх. Его панику. Его аура разгорелась до предела, опаляя воздух и слепя врагов. Он вложил в этот свет всё. Всё, что копил годами.

— [Святой Разрез]!

Удар был чудовищным. Он рассек Титана, но тварь начала регенерировать. Игнис видела, как Валериус пошатнулся. Он тратил резерв ведрами, пытаясь задавить врага чистой мощью, но Бездна была бездонна. Он был похож на человека, пытающегося вычерпать океан наперстком.

— Игнис! Селеста! Где вы?! — заорал он, теряя самообладание. В его голосе больше не было командирских ноток, только истерика.

Но Игнис уже не могла ответить. Взрывной волной от удара Титана её отбросило к подножию лестницы, придавив куском мраморной колонны. Она лежала, полуживая, но в сознании, задыхаясь от пыли. Она чувствовала, как Клятва тянет из неё последние крохи силы, чтобы подпитать щиты Валериуса. Он пил их жизнь, чтобы продлить свою агонию.

Селеста, чья мана иссякла еще десять минут назад, отчаянно отбивалась посохом от стаи Скарабеев, загнавших её на балкон.

А потом...

Щелчок.

Игнис почувствовала это всем телом. Канал связи, по которому Валериус выкачивал их силы и по которому он транслировал свою волю, внезапно опустел. Валериус был пуст. Его резервуар маны, питавший Клятву, иссяк. Он выгорел.

* * *

Игнис открыла глаза, возвращаясь в серую реальность тракта. Дождь все так же хлестал по лицу, смывая воспоминания, но теперь она улыбалась. Её губы, потрескавшиеся и синие от холода, растянулись в хищном оскале.

— Ты пуст, мой дорогой, — прошептала она, глядя на свою грязную ладонь.

В центре ладони, вопреки дождю и холоду, начинал разгораться крохотный, злой огонек. Он был не золотым, как "Свет" Валериуса. Он был грязно-багровым, с черными прожилками копоти. Огонь Скверны. Огонь Хаоса.

— Ты потратил всё, чтобы спасти свою шкуру и свою гордость. И теперь замок на моей шее открыт.

Любая магическая защита или контракт подпитываются аурой владельца. Когда Валериус пуст, его магическое давление на подчиненных падает до нуля. Он не может дернуть за поводок. Он не может наказать.

Игнис сжала кулак, гася пламя. Дым просочился сквозь пальцы.

Ей нужно было в Новиград. В Городе Воров, где законы пишутся золотом и кровью, есть Черный Рынок. Там есть некроманты, малефики и те, кто умеет работать с Клятвой Крови. Она найдет магистра Ксафана. Она отдаст всё, что у неё есть, но она вырежет остатки этой магической грязи из своей ауры.

Ей нужно успеть, пока Валериус не восстановился. Пока он слаб. Пока он ползает в грязи, как и она.

Она посмотрела назад, в сторону гор, где небо все еще светилось багровым заревом пожарища.

— Спасибо, Самсон, — бросила она в пустоту, и в её голосе звучала странная смесь ненависти и благодарности. — Ты оказался полезным монстром. Ты сломал его игрушку.

В этот момент Игнис, как мощная Ведьма Хаоса, могла попытаться использовать собственный «жидкий огонь» — свою суть, свою боль — чтобы «пережечь» ослабшие нити заклинания. В обычном состоянии мана Валериуса просто подавила бы её попытку, раздавила бы её волю, как пресс. Но на «сухую» у неё появлялся шанс. Единственный за пятнадцать лет. Но она точно не будет этого делать тут.

Она повернулась спиной к горящим руинам Мортхольда. Она повернулась спиной к своему прошлому «Валькирии». Она шагнула в грязь, и каждый её шаг теперь был шагом свободной женщины. Или свободной ведьмы, готовой сжечь этот мир дотла, лишь бы согреться.

Впереди был Новиград. И впереди была месть.

Пока она шагала, то позволила памяти унести её назад. В начало, где всё пошло не так.

(15 лет назад)

Память накрыла её, как душный, пыльный мешок, пахнущий старой картошкой.

Ей десять лет. Она стоит в кабинете господина Крюгера, ростовщика из Нижнего Аркхейма. За окном идет такой же серый, безнадежный дождь, стуча по стеклу, как пальцы мертвеца. В кабинете пахнет плесенью, чернилами и животным, липким страхом её матери.

— Девочка талантлива, — говорил Крюгер, разглядывая Игнис через монокль, как лошадь на ярмарке, оценивая зубы и стать. — В ней есть Магия. Хаотичная, грязная, необузданная, но сильная. Это повышает цену. Но и риски тоже.

Мать Игнис не смотрела на дочь. Она теребила край дешевого платка и смотрела в пол, стыдясь поднять глаза. Отец стоял у двери, сжимая шляпу в побелевших пальцах. Они были должны. Много должны. Карточные долги отца, неудачные вложения матери в финансовые пирамиды гномов, желание жить не по средствам.

Игнис родилась в семье, где проявление магического дара считалось не благословением. "Таких" продавали в другие семьи, как товар — за приданное.

— Мы... мы не хотим её продавать навсегда, — пробормотал отец, голос его дрожал и срывался. — Только в наем. Пока не отработает долг. Это временно. Мы выкупим её.

— Конечно, — масляно улыбнулся Крюгер, обнажая золотой зуб. — Стандартный контракт. Двадцать пять лет. Обучение, питание и проживание за счет Покупателя. Доходы идут в счет погашения долга и набежавших процентов. Если выживет — вернется к вам досрочно.

Игнис хотела закричать. Хотела сжечь этот кабинет вместе с этими людьми, которые обсуждали её как мешок с картошкой. Но она была ребенком. Она просто стояла, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, злое, требующее выхода.

— Подпишите здесь, — Крюгер пододвинул пергамент. — И здесь. И кровью здесь.

Отец подписал. Мать всхлипнула, но тоже поставила подпись.

— Ну вот и всё, малышка, — Крюгер подошел к ней и потрепал по щеке. Его рука была холодной и липкой, как лягушка. — Теперь ты — актив. Веди себя хорошо, и мы сделаем из тебя человека. Или хотя бы полезную вещь.

Она не стала человеком. Она стала инструментом. Живой зажигалкой для решения проблем.

Игнис тряхнула головой, прогоняя видение. Капли дождя разлетелись с её лица.

Она ненавидела своих родителей. Не за то, что они были бедны. А за то, что они были слабы. Они сдали её. Валериус был таким же. Он купил её контракт у наследников Крюгера пять лет назад, когда она уже была известной наемницей, «Огненной Девой». Он перекупил её, как перекупают породистую лошадь или редкий меч на аукционе. А «Клятва Крови»... она не была частью изначальной сделки. Она стала наказанием.

Она вспомнила второй флэшбек, более яркий и болезненный.

Ей 16 лет. Особняк Крюгера. Ночь.Она устала быть "вещью", которую используют. Она устала от того, что жирный сын Крюгера смотрит трогает ее без спроса.Она решила сбежать. Но не просто сбежать. Она решила забрать своё. Забрать их жизни.Она подожгла шторы в библиотеке. Потом ковры. Огонь был её другом. Он шептал ей: "Сожги их всех. Очисти мир. Пусть пепел станет снегом".Это был Пожарище. Особняк полыхал, как факел, освещая ночное небо. Крюгер визжал, бегая в ночной рубашке, его сын горел заживо, катаясь по газону.Но она не учла одного. Крюгер был готов к бунту товара. Наемные маги, охранявшие периметр, скрутили её. Потушили пожар.И тогда... тогда на неё надели этот Ошейник. Клятву Крови. Не как контракт. А как клеймо. Как намордник для бешеной собаки.

— Ты любишь огонь, дрянь? — шипел обгоревший Крюгер, держа раскаленный артефакт у её шеи. Кожа шипела. — Теперь огонь будет жечь тебя изнутри каждый раз, когда ты посмотришь на меня косо. Ты будешь гореть.

Сейчас Крюгер был мертв , но его Клятва перешла к Валериусу вместе с имуществом. Валериус любил её. Как любят опасное оружие. Он держал её на коротком поводке, наслаждаясь властью над стихией. Для него она была элитным, но опасным инструментом на «строгом ошейнике».

— Я не лошадь, — прорычала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. — И я не вешь.

Она подняла руку. На кончиках пальцев заплясал огонь. Обычно она использовала очищенную ману, пропущенную через фильтры разума и дисциплины, чтобы создать красивое, оранжевое, «героическое» пламя. "Огонь Рассвета", как пафосно называл его Валериус для публики.

Но сейчас она обратилась к другому источнику. Она потянулась внутрь себя, туда, где жила та самая, детская, первородная злость. Хаос. Пламя на руке изменило цвет. Оно стало грязно-багровым, с черными прожилками копоти и зелеными искрами ярости. Оно гудело, как рассерженный рой шершней.

— [Внутреннее Горение], — прошептала она.

Это было опасно. Смертельно опасно. Она направила этот огонь не наружу, а внутрь. В свою собственную ауру. Туда, где сидели узлы Клятвы Крови. Она начала прижигать саму себя.

Боль пронзила грудь, как раскаленный кол. Клятва, почувствовав атаку изнутри, попыталась сжаться, задушить, наказать, но у неё не было энергии для контратаки. Она лишь дергалась, как перерезанный червь. Игнис стиснула зубы до скрежета. Запахло озоном и её собственной паленой плотью. Она пережигала нити. Одну за другой. Те самые нити, что отвечали за подчинение приказам.

— Ты... не... заставишь... меня... — хрипела она, падая на колени в грязь, содрогаясь всем телом. — Сгори... сгори, тварь...

НИЧЕГО.

Клятва всё еще была там. Фундамент (связь с жизнью Валериуса) держал её. Она не могла убить его своей магией. Она не могла выжечь Клятву.

Она поднялась. Грязь стекала с её плаща, смешиваясь с дождем. Она была пуста магически — сожгла резерв на взлом, — но полна решимости. Ей все еще нужно было в Новиград.

* * *

Впереди, под скальным навесом, защищающим от дождя, она увидела огонек. Костер. Трое. Дезертиры. Она определила это по остаткам гербов на их разномастной броне — грубо сорванных, замазанных грязью. Грязные, вонючие, с бегающими глазами. Они жарили кролика на вертеле, смеялись и пили дешевое вино из бурдюка.

Игнис подошла к свету. — Опа! — Щербатый, с повязкой на глазу, схватился за меч. — Кто идет? — Погреться, — сказала она. Голос был чужим, низким, вибрирующим от сдерживаемой силы и усталости.

— Погреться? — сально ухмыльнулся Толстый, оглядывая её фигуру, облепленную мокрой кожей саламандры. — Ну иди сюда, цыпочка. Мы согреем. Платить есть чем? Или натурой возьмем?

Игнис смотрела на них. Раньше она бы ждала приказа Валериуса. «Игнис, покарай их». Или «Игнис, не трать силы на мусор». Теперь приказа не было. Была только её воля. И её голод. Магический голод. Она потратила все на разрыв уз. Ей нужно было восполнить резерв. И она знала, как.

— Платить? — переспросила Игнис. Уголок губ дернулся в хищной усмешке. — У меня есть... тепло.

Она подняла руки. Её собственный резерв был пуст. Но она была Ведьмой Хаоса. Хаос позволяет брать энергию извне. Из энтропии. Из разрушения. Из чужой смерти.

— [Вампиризм Пламени], — шепнула она.

Костер дезертиров не просто вспыхнул. Он изменился. Оранжевое, уютное пламя вдруг стало белым, хищным. Оно вытянулось щупальцами, повинуясь её воле. Это была не её магия. Это была магия самого огня, которому она приказала: "Ешь".

— Что за хрень?! — заорал Толстый, когда огненный хлыст, повинуясь жесту Игнис, обвился вокруг его ноги. Штаны, пропитанные жиром и грязью, вспыхнули. Толстый завизжал, катаясь по земле, пытаясь сбить пламя, но оно въедалось в кожу.

Щербатый бросился на неё с мечом. — Ведьма!

У Игнис не было щита. Но у неё была фляга с эльфийским спиртом (трофей из запасов Валериуса, который она украла перед побегом). Она плеснула спиртом ему в лицо. Щелчок пальцами. Искра. Голова бандита превратилась в факел. Он орал, раздирая лицо руками, но огонь не гас.

Третий, молодой, застыл в ужасе. Он видел, как его товарищи горят. Он видел Игнис. Она стояла под дождем, а капли воды испарялись, не долетая до её кожи, создавая вокруг неё ореол пара. Её глаза горели отраженным пламенем агонии. Она глубоко вдохнула. Она втягивала в себя не воздух. Она втягивала наслаждение.

— Вкусно... — прошептала она, облизывая пересохшие губы. — Еще.

Молодой бросил нож и побежал в лес, ломая кусты. Игнис не стала его догонять. Ей хватило двоих. Она подошла к костру, который теперь питался человеческим жиром. Села на камень. Достала недожаренного кролика, которого они бросили. Она ела мясо, глядя на обугленные трупы, и чувствствовала, как восстанавливается её магия. Клятва Крови молчала. Она не наказывала её за убийство этих людей. Не было никакого Валериуса. Значит, она может убивать.

Игнис рассмеялась. Жутко, хрипло, как ворона. Она нашла способ. Ей нужно просто сжигать все на своем пути.

Глава 36

Локация: Вольный Город Новиград.

Новиград не спал. Казалось, этот город утратил саму биологическую способность к отдыху, превратившись в огромного, больного хронической бессонницей левиафана, который ворочается на берегу свинцового моря, пожирая ресурсы континента и выплёвывая отходы в сточные канавы.

Игнис шла по влажной, скользкой от вечернего тумана брусчатке квартала «Золотая Жила». Здесь, в центре финансовой паутины десятка городов, воздух был другим. Он не пах тухлой рыбой, дешевыми шлюхами, корабельной смолой и помоями, как в порту, откуда она пришла. Он пах холодным металлом, дорогими чернилами из каракатиц, сухим пергаментом и старым, выдержанным, аристократичным страхом потери капитала — тем особым видом ужаса, который был понятен в Новиграде куда лучше, чем страх смерти.

Она куталась в серый, грубый плащ из шерсти горного яка, купленный у старьёвщика в обмен на остатки собственной монет, бывших у нее при себе, и пару недвусмысленных обещаний сжечь его лавку дотла. Капюшон был низко надвинут на глаза, скрывая свежие, ещё мокнущие ожоги на лице — память о стычке на тракте — и тот лихорадочный блеск в зрачках, который выдавал в ней человека, давно перешагнувшего черту и заглянувшего в бездну, где нет дна. Под плащом кожа зудела, тянулась, стягиваясь корочками, и каждый порыв сырого ветра казался насмешкой: вода вновь пыталась задушить её огонь, только усиливая ее ярость.

Скрыть шрамы было проще, чем спрятать ауру. Игнис чувствовала себя раскалённой добела доменной печью, запертой в тесном, рассохшемся деревянном ящике. Её магия — Пламя Скверны, — бурлила под кожей, как кислота, требуя выхода. Вены на руках периодически чернели, проступая сквозь бледную кожу, словно под ней текла не кровь и не очищенная мана, к которой привыкли в Аркхейме, а густая, вязкая, смола. Приходилось сжимать кулаки под плащом до хруста суставов, чтобы не испепелить подол бархатного плаща проходящего мимо жирного купца только за то, что он смеялся слишком громко и слишком счастливо. Смех казался ей личным оскорблением — напоминанием о мире, где люди ещё верили, что свобода покупается монетой, а не кровью.

Клятва Крови молчала. Ледяная удавка всё ещё висела ядовитым грузом, как старый ошейник на шкуре бродячей собаки. Но Игнис чувствовала: фундамент связи ещё жив, где-то там, в глубине ауры, узлы Клятвы всё ещё цеплялись за её жизнь, как корни ядовитого плюща за потрескавшийся камень. Она уже пыталась пережечь их своим «Внутренним Горением» и едва не сгорела сама, но даже Пламя Скверны не смогло сжечь высоко уровневую магию.

Новиград давил. Особняки «Золотой Жилы» нависали над улицей, как надгробия над братской могилой должников. За резными окнами шуршал пергамент, звенели монеты, шептались проценты и штрафы, складывались в аккуратные ряды цифры — заклинания другого типа, не менее смертоносные, чем боевые формулы магов Башни. Где-то слева захлопнулась кованая дверь ломбарда, справа под аркой прошмыгнула стайка мальчишек-бегунков с кожаными тубусами для писем, а над всем этим висел невидимый купол чужой жадности, хищной, липкой, тягучей. В этом городе её огонь был всего лишь ещё одним инструментом, ещё одним товаром — если она позволит.

Её цель возвышалась в конце улицы, подавляя окружающие особняки своей мрачной, почти могильной монументальностью. Кредитный Дом «Мефисто» не пытался казаться гостеприимным: чёрный камень фасада, узкие, словно щели, окна с решётками, резные горгульи, стилизованные под обезображенных должников, которые смотрели вниз пустыми глазницами. Над массивной дверью, обитой тёмной сталью, горел алый, как засохшая кровь, герб с витиеватой буквой «М» и девизом на древнем наречии, который можно было перевести как: «Долг — священнее жизни». Игнис усмехнулась. Она знала цену клятвам и долгам. И собиралась сегодня начать их переписывать огнём.

Она поднялась по ступеням из черного мрамора. Двери — массивные плиты из темной бронзы с пугающе реалистичными барельефами, изображающими муки должников в девяти кругах финансового ада, — открылись перед ней сами, абсолютно бесшумно, словно приглашая в пасть левиафана.

Внутри царила тишина. Вакуумная, давящая, неестественная тишина, в которой шорох её мокрых, грязных подошв по зеркально полированному полу звучал как святотатство в храме. Огромный операционный зал. Потолок терялся во тьме сводов, где парили магические шары-светильники, дающие холодный, мертвенный свет. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды высоких конторок из красного дерева, за которыми сидели клерки.

Это были не люди. Банк «Мефисто» не доверял людям — они слишком алчны, эмоциональны и склонны к ошибкам. Это были Силенциа́рии. Высшая Нежить банковского круга. Высушенные мумии в строгих черных сюртуках и белоснежных, накрахмаленных до звона манишках, с ртами, навечно зашитыми золотыми нитями. Это была старая традиция Дома — гарантия того, что клерк не разболтает тайну вклада и не украдет монету, проглотив её.

В их иссохших, пергаментных пальцах с пугающей скоростью мелькали магические перья. Они писали сами собой, ведя бесконечный учет. Силенциарии не знали усталости, жалости, взяток и сна. Идеальные механизмы.

Игнис подошла к свободной конторке под номером 46. Мумия за стойкой медленно, со скрипом сухих связок и шелестом дорогой ткани, подняла на неё пустые глазницы, в глубине которых тлели крошечные красные угольки — остатки души, привязанной к вечному контракту.

— Клиент... — прошелестел голос. Он шел не из зашитого рта, а транслировался прямо в мозг через амулет-резонатор на шее клерка. Голос сухой, как пересыпаемый песок в часах, лишенный интонаций. — Идентификация.

Игнис положила правую руку на холодную бронзовую плиту перед собой. Плита была испещрена сложнейшими рунами считывания, которые пульсировали в ожидании магического отклика.

В этот момент она испугалась. Впервые за эти дни по-настоящему испугалась, до дрожи в коленях, которую не могла унять даже её ярость. Не того, что её узнают как беглую "подпоенную" Валериуса или преступницу, разыскиваемую в Аркхейме. Нет, Банк Мефисто плевал на законы. Деньги не имеют хозяина, пока они в банке. Золото не пахнет. Она боялась, что её счет заморожен. Что Валериус, в своей мелочной, всепроникающей мстительности, добрался и сюда. Что он знал о её тайнике.

Девять лет назад, когда она еще только начинала служить Паладину, ослепленная его блеском, славой и обещаниями вечной заботы, какая-то часть её — та, что выросла в нищете, была продана родителями за долги и знала истинную цену предательству — сохранила здоровую паранойю. Она начала откладывать. Понемногу. Добытый перстень с трупа врага, пока Гимли не видит. Лишний мешочек золота после рейда на дракона, который «случайно» не вошел в официальную опись. Продажи лута на черном рынке. Она прятала все это здесь, под вымышленным именем, готовя путь к отступлению на случай, если выпадет шанс закончить «любовь» Паладина.

Плита кольнула ладонь выдвинувшейся иглой, забирая каплю крови. Магия загудела, набирая обороты, словно разгоняющийся механизм. Зеленые руны побежали по поверхности стола, считывая уникальный магический отпечаток души.

— Анализ... — проскрипел амулет, и красные огоньки в глазницах мумии мигнули, обрабатывая данные. — магический ключ: совпадает. Обнаружено вмешательство Скверны и следы поврежденной Клятвы Крови.

Мумия на секунду оцепенела, сверяясь с внутренними протоколами безопасности. Игнис сжала левую руку под плащом, чувствуя, как на кончиках пальцев закипает жидкий огонь. Она была готова сжечь эту тварь прямо здесь, если та поднимет тревогу. Пусть будет бойня, но она не сдастся.

Но клерк лишь равнодушно наклонил высохшую голову, скрипнув шейными позвонками. Банку было плевать на моральный облик, политический статус и источник магии клиента, пока золото было настоящим.

— Идентификация подтверждена. Добро пожаловать, госпожа Эмбер. Ваш сейф № 771 активен. Блокировок нет. Арестов нет. — Баланс: 41 800 золотых.... — Депозит: Три артефакта класса SS.... — Ценные бумаги: Векселя Гильдии Купцов на предъявителя ... — Желаете совершить операцию пополнения или перевода?

Игнис шумно выдохнула, и воздух вырвался из её легких с паром. Плечи опустились, напряжение, державшее её последние дни в тисках, немного отступило, уступая место холодной, расчетливой решимости. Она готова. По меркам обычного человека — сказочно богата. Этих денег хватило бы, чтобы купить самую дорогую таверну в центре, небольшое поместье с виноградником на побережье или прожить остаток дней в роскоши где-нибудь на Островах Забвения, попивая кокосовое молоко и забыв о войне.

Ей нужна была свобода, а потом — месть. И свобода от Клятвы Крови стоила дороже любого поместья. Услуги Магистра Ксафана — если этот старый, безумный чернокнижник еще жив и не растворился в канализации, превратившись в слизь, — обойдутся недешево. Снятие Клятвы Крови — это ритуал уровня Грандмастера, требующий редких ингредиентов, жертвоприношений.

— Снять все золото, — сказала она твердо, глядя прямо в пустые глазницы нежити, не моргая. — Золото — перевести в пространственный кошель с заклинанием уменьшения веса. Артефакты — выдать на руки. Векселя — обналичить в драгоценные камни высшей огранки, алмазы или рубины.

Клерк не удивился. Мертвецы не удивляются финансовым паникам или бегству клиентов.

Комиссия за срочное опустошение счета — 100 золотых. Это грабеж, но таковы правила банка. Подтверждаете? — Подавитесь, — бросила Игнис. — Делайте. Быстро.

Мумия сделала сложный пасс костлявой рукой, суставы щелкнули. Стена за её спиной бесшумно разъехалась, открывая ячейку, полную тьмы. Оттуда выплыл черный бархатный мешок, звенящий обещаниями власти и свободы. Клерк провел над ним пером, что-то записывая в бесконечную книгу учета судеб.

— Ваше золото, госпожа. Пространственный карман активирован. Артефакты упакованы. Благодарим за выбор «Мефисто». Помните: мы храним ваши тайны даже после вашей смерти.

Игнис схватила кошель и пристегнула его к поясу под плащом. Тяжести не было, но она чувствовала тепло магии. Это была её броня. Её новая кровь. Её наемная армия. Она развернулась и пошла к выходу, громко стуча каблуками по мрамору. Она чувствовала себя увереннее. Золото — это тоже магия. Это единственная магия в Новиграде, которая работает безотказно.

Теперь — найти посредника. Магистр Ксафан был изгнан из Аркхейма десять лет назад за эксперименты с кровью демонов и создание запрещенных химер. Он скрывался в Новиграде, в «Серой Зоне», где власть Совета Магов заканчивалась и начиналась власть банд и древних культов. Найти его напрямую было невозможно — он был параноиком похлеще Кроу.

Нужен был связной. Тот, кто знает.

Старик-ломбардщик, которому она продала перчатку, дал наводку. Таверна «Смех Висельника». Место, где собираются те, кто не хочет быть найденным, но кого можно купить за правильную цену.

Игнис поправила капюшон, скрывая лицо в тени, и двинулась в сторону порта, где запах денег сменялся запахом гнили, соли и безысходности.

***

Я сидел на перевернутом, осклизлом ящике из-под гнилой рыбы, прислонившись спиной к теплой, шершавой стене пекарни. Из зарешеченного окна подвала пахло свежим хлебом, ванилью и сдобой. Этот запах, в прошлой жизни вызывавший здоровый аппетит и уютные воспоминания о завтраках, сейчас сводил мой желудок с ума, но не голодом, а тошнотой. Он был издевательством. Он напоминал мне о том, что обычная еда для меня теперь — просто мокрый картон на языке, который не насыщает. Мой «Фантомный Голод» требовал другого. Эфира. Жизни. Чужой силы.

Я механически жевал черствый сухарь, который нашел в кармане, перемалывая его челюстями, просто чтобы забить физическую пустоту в желудке и обмануть рефлексы тела, но мои глаза, скрытые тенью глубокого капюшона, непрерывно сканировали улицу.

Я ждал своего связного. Не Жабу. Зеленый уродец был полезен, но для серьезных дел в Гильдии и на "Серой территории" мне нужен был кто-то, кто не вызывает желания немедленно вызвать экзорциста. Мне нужен был Хромой Рик.

Рик был моим старым знакомым. Если слово «знакомый» применимо к тому, с кем ты делил баланду в аду и выживал среди химер. Мы пересеклись в Шахтах Скорби, в секторе изгоев, когда я еще только осваивал роль «погонщика монстров» для Кроу. Рик был мутантом. Но не таким, как большинство — тупым и агрессивным. Его мутация была... функциональной. У него были лишние суставы на руках и ногах, из-за чего он двигался дергано, неестественно, напоминая огромного, сломанного паука или насекомое. Его колени могли выгибаться назад. Его локти — вращаться на 360 градусов. Это выглядело жутко, но давало ему невероятную мобильность в узких пространствах. Но главным его даром были глаза. У него был неестественно расширенный зрачок, занимавший почти весь глаз, что превращало радужку в тонкую, едва заметную каемку. Это позволяло ему видеть в абсолютной темноте шахт лучше, чем кошка, улавливая тепловые следы. В Шахтах он был моими «глазами». Он пролезал в узкие лазы, куда не могли протиснуться крупные особи, воровал еду, слушал разговоры стражи через вентиляцию. Он был оплотом моего маленького сопротивления. После битвы, когда Некрополь поднялся и Валериус устроил резню, Рик исчез. Я думал, он погиб под завалом или был сожжен. Но крысы выживают. Он сбежал в Новиград, спрятался в трюме корабля с углем, питаясь крысами, и теперь прибился к Гильдии Воров, работая проводником и «чистильщиком».

Я увидел его. Он ковылял по улице, опираясь на кривую палку, но я знал, что эта хромота — часть маскировки. При необходимости он мог карабкаться по отвесной стене быстрее ящерицы. Рик заметил меня, кивнул — едва уловимое движение головой — и нырнул в тень переулка, ожидая сигнала.

Новиград жил своей бурной, грязной жизнью. Мимо проходили пьяные матросы, горланящие песни, раскрашенные дешевыми румянами шлюхи, горластые торговцы рыбой, карманники. Пестрая, шумная, вонючая толпа. Я был частью этой толпы. В своих новых, но уже заляпанных грязью болотных сапогах я выглядел как типичный наемник-неудачник. Моя правая рука, замотанная в грязные бинты, покоилась на рукояти тесака. Под бинтами она была черной, как бездна, но сейчас я держал [Маскировку] активной. Розовая кожа.

И тут я почувствовал это. Не увидел. Не услышал. Почувствовал костями.

Моя правая рука под бинтами дернулась, как будто к ней поднесли мощный магнит. Под фальшивой розовой кожей пробежал электрический разряд — не горячий, а ледяной, колючий, пронизывающий до плеча. Тум-тум. Пульсация. Зуд. Тот самый невыносимый, сводящий с ума зуд, который появлялся в Штольне, когда рядом была сильная магия. Или сильная опасность.

Я медленно поднял голову, прищурившись. Поток людей тек мимо, как мутная река. Но моя рука тянулась. Она указывала направление, как стрелка компаса. Вон туда. Фигура в сером плаще.

Она шла быстро, уверенно, расталкивая прохожих не руками, а своей тяжелой, давящей аурой. Люди инстинктивно отшатывались от неё, освобождая путь, сами не понимая почему, словно от прокаженного или от открытого огня. Вокруг этой фигуры воздух дрожал и плавился. Капли дождя, который начинал накрапывать, не долетали до её капюшона — они с тихим шипением испарялись в полете, создавая вокруг неё едва заметный ореол пара.

Я сосредоточился и сфркусировался. Мир на секунду потерял цвета, став контурным, серым, каркасным. И я понял её суть.

Я узнал эту особу.

Система радостно подтвердила это в интерфейсе: вспыхнули искаженные, дергающиеся символы: [Объект: Игнис] [Уровень: ?]

Меня словно током ударило. Я вжался в стену. Игнис. Та самая рыжая стерва из свиты Валериуса. Та самая, которая пыталась меня сжечь. Она была здесь. В Новиграде.

«Она ищет меня?» — первая мысль была панической. Валериус послал свою цепную собаку? Нет. Она не ищет. Она шла целеустремленно, глядя только вперед. Она шла по делу. У неё была цель, но другая.

Я присмотрелся. Она изменилась с нашей последней встречи. Походка стала тяжелой, хищной. И эта магия... Она фонила Скверной. Тем же самым дерьмом, что и я. Её огонь изменился. «Валериус бросил её?» — мелькнула догадка. — «Или она сбежала?».

Она прошла мимо меня в пяти метрах. Я физически почувствовал жар. Она меня не заметила. Для неё я был просто грязным бродягой. Она свернула в переулок, ведущий к «Смеху Висельника».

Моя рука перестала зудеть, но осталось желание. Моя Бездна хотела этот огонь. Но любопытство — порок.

Я сполз с ящика и подал знак Рику. Хромой Рик выскользнул из тени. Он двигался странно, но абсолютно бесшумно. Его огромные черные зрачки сфокусировались на мне, отражая тусклый свет фонарей. — Ты видел её, Рик? — шепнул я. — Видел, Босс, — его голос был свистящим, из-за расщепленной губы. — Горячая штучка. В прямом смысле. От неё фонит смертью за милю. Нам нужно знать зачем. Ты можешь подобраться ближе? Рик оскалился, показывая острые зубы. — Я могу залезть ей в карман, и она даже не почувствует. Но с такой... лучше не рисковать шкурой. Я буду слушать. Уши у меня тоже... модифицированные. — Вперед. Я за тобой.

Локация: Таверна «Смех Висельника».

Таверна оправдывала свое название на все сто процентов. Вывеска изображала скелет, который хохотал, держась костлявой рукой за веревку на шее. Внутри было темно, дымно и опасно. Здесь сидели контрабандисты, работорговцы, наемные убийцы и те, кто искал «специалистов». Воздух был сизым от табачного дыма. Пахло дешевым элем, жареной рыбой, застарелым потом и свежей кровью (следы недавней драки на полу еще не замыли).

Игнис вошла, толкнув дверь плечом. Разговоры за ближайшими столами стихли. Её аура заставила замолчать даже самых пьяных орков. Она сняла капюшон. Её лицо было бледным, с короткими, обгоревшими волосами, торчащими ежиком. Шрам от ожога на щеке. Но глаза горели фанатичным огнем.

Она прошла к барной стойке. — Мне нужен проводник, — сказала она громко, ни к кому конкретно не обращаясь. — Тот, кто знает «Серую Зону». Тот, кто не боится канализации и проклятий. Бармен, одноглазый огр, хмыкнул, протирая кружку грязной тряпкой. — У нас тут все смелые, пока не увидят упыря или стражу. Тебе куда конкретно, красотка? — К Магистру Ксафану, — отрезала Игнис.

В зале повисла тишина. Имя Ксафана здесь боялись произносить. Магистр Крови. Изгнанник. Который ставит эксперименты на живых.

Огр перестал тереть кружку. — Леди, Ксафан гостей не ждет. Никто не поведет вас к нему. Это дорога в один конец.

— Мне плевать, — Игнис положила руку на стойку. Дерево мгновенно задымилось. Черный отпечаток ладони прожег столешницу на сантиметр. — Я плачу золотом. Много. Мне нужен проводник. Сейчас.

Из тени, из-за дальнего столика, поднялся человек. Слизень. Местный информатор. Но он покачал головой. — Нет, леди. К Ксафану — нет. Я жить хочу. Туда только самоубийцы ходят.

Игнис обвела зал безумным взглядом. Её руки начали светиться багровым. Воздух в таверне нагрелся. — Если вы не дадите мне проводника, я сожгу этот сарай вместе с вами. И начну с тебя, — она указала на бармена.

В этот момент из-под моего стола (я и Рик сидели в самой темной нише, за колонной) раздался шепот.

— Босс, — прошипел Рик. Его паучьи пальцы вцепились в край стола. — Это шанс.

— Ты о чем? — спросил я, не сводя глаз с Игнис.

— Ксафан. Я знаю, где он. Я носил ему трупы крыс для опытов, когда только пришел в город. Он платит за редкие ингредиенты. Он живет в секторе «Гнилые Зубы».

— И что? Ты хочешь отвести эту психопатку к нему? Она же убьет тебя по дороге, если ты чихнешь не так.

— Нет, — Рик улыбнулся, и его зрачки расширились еще больше, поглощая свет.

— Она заплатит. Много. А вы, Босс... вы ведь тоже хотели найти способ стать сильнее? Ксафан — мастер плоти. Он знает про мутации. Он может знать про вашу... — Рик многозначительно кивнул на мою забинтованную руку. — ...проблему. И про то, как её контролировать.

Я посмотрел на Рика. Потом на Игнис. Риск был колоссальным. Если она ищет Ксафана, то она может быть ... «Враг моего врага»?

— Действуй, Рик, — шепнул я. — Но будь осторожен. Не говори ей, кто я. Я — просто твой напарник. Молчаливый. Телохранитель. Я — тень.

Хромой Рик выскользнул из тени. Его походка была дерганой, пугающей — колени выгибались, руки двигались слишком широко. Он вышел на свет, его суставы щелкали.

— Эй, леди! — проскрипел он, привлекая внимание.

Игнис резко обернулась, на ее пальцах заплясал огонь, готовый сорваться.

— Ты кто? Урод?

— Я — Рик. Хромой Рик. Я знаю дорогу к Ксафану. Я носил ему завтраки из свежих крыс. Игнис окинула его брезгливым взглядом. Мутант. Скрюченный, жалкий. — Ты? — она фыркнула. — Ты сдохнешь на первом повороте.

— Я выжил в Шахтах Скорби, леди, — оскалился Рик, и в его голосе прозвучала гордость выжившего. — Я знаю, как обходить ловушки. И я знаю пароль. Без пароля дверь Ксафана просто откусит вам ноги по колено. Вы можете сжечь дверь, но Ксафан уйдет через черный ход.

Это был аргумент. Игнис погасила огонь.

— Сколько? — спросила она. — Триста золотых. И... — Рик указал длинным, многосуставчатым пальцем на меня, сидящего в тени в капюшоне.

— Мой напарник идет со мной. Он несет вещи. И прикрывает спину. Вдвоем надежнее.

Игнис посмотрела на меня. Я сидел неподвижно, как скала. Моя "маскировка" работала. Я был серым пятном. Просто наемник в грязном плаще с забинтованным лицом. Она не узнала меня. Она видела только силуэт, одного из сотен неудачников Новиграда.

— Плевать, — бросила она. — Бери хоть черта лысого. Главное — веди. И быстро.

Она бросила Рику тяжелый мешочек с золотом.

— Аванс. Остальное — у двери Ксафана. Если обманешь — сожгу.

Рик поймал золото ловким, паучьим движением.

— По рукам, леди. Выходим сейчас. Темнота — наш друг.

Я встал. Медленно. Тяжело. Надвинул капюшон глубже. Мы вышли из таверны. Игнис шла впереди, светясь от ярости и магии, разгоняя тьму. Рик семенил рядом, указывая путь. А я шел сзади. Тень за тенью.

Она не знала, что наняла того, кого ненавидит больше всего на свете. Она не знала, что я — та самая причина, по которой она здесь. И это было идеальное прикрытие.

Мы спускались в канализацию, в сектор «Гнилые Зубы». Там, в темноте, где правила только магия крови и безумие, должна была решиться наша судьба. Игнис хотела свободы. А я хотел власти. И мы оба шли к одному и тому же монстру, надеясь, что он не сожрет нас первым.

Глава 37

«В легендах герои спускаются в преисподнюю по мраморным ступеням, с молитвой на устах и светом в руке. В жизни — через канализационный люк, с проклятием на языке и мраком в сердце».

Врата преисподней не отворяются под фанфары. Они не знают ни мраморных лестниц, ни благословенных мечей, ни песнопений жрецов Света — эти красивые сказки барды придумали для тех, кто никогда не стоял на пороге настоящей бездны. Новиград, этот тысячелетний хищник из камня и костей, город-пожиратель судеб, перемалывающий человеческие жизни в золото и падаль с механической неизбежностью жерновов, — он знал истину. Он был этой истиной, выгравированной в его фундаменте из черепов. Вход в ад всегда лежит через служебный выход, через забытые богами трещины, через те гноящиеся раны в мире, куда не смотрят ни короли, ни святоши, ни праведники.

Наш путь пролегал через ржавую глотку за таверной «Смех Висельника», от которой исходила не просто вонь, но многолетнее отчаяние: прокисшая моча тысяч пьяниц, гниющая капуста из помоек столетий.

Рик содрал чугунную крышку с мостовой — и булыжники завыли. Металл по камню пел похоронную песню, протяжную и беспощадную, ноту за нотой складывающуюся в симфонию боли. От этого звука нервы в зубах запрыгали болью, острой и пронзительной, словно кто-то вбивал туда ржавые иглы, а по позвоночнику прокатилась ледяная волна того самого звериного ужаса — того, что знают лишь приговорённые в последние мгновения, когда топор уже занесён, время растянулось в бесконечную агонию, а выхода больше нет и никогда не будет. Из раскрывшейся пасти подземного царства, из этого чёрного, зияющего зева в истерзанной плоти города-монстра, хлынул такой чудовищный миазм, что воздух стал физически осязаемым — густым, вязким, отравленным. Словно сам Новиград — гниющий изнутри, пожирающий собственные некротические внутренности, — сделал последний, судорожный, предсмертный вдох и изверг нам в лица всю накопленную за века гниль: концентрат чумных ям и алхимических погребений, сладковато-мерзкий дух тысяч разложившихся тел, ядовитые пары испорченной магии, осевшей в канализации после запрещённых ритуалов, и нечто ещё — безымянное, первобытное, то, что не имеет слов ни в одном языке смертных, ибо живёт исключительно в кошмарах безумцев, проклятых и тех, кто заглянул слишком глубоко в бездну и обнаружил, что бездна уже давно живёт внутри них.

— Вперёд, — прохрипел мутант голосом, в котором звучала не насмешка даже, а что-то горше и темнее — яд зависти к тем, у кого всё ещё есть что терять, у кого душа не превратилась окончательно в выжженную пустошь. Рик оскалился в зияющий провал своими огромными, запредельно расширенными зрачками — два бездонных озера, алчно пожирающие последние жалкие блики сумеречного света и не оставляющие ничего, кроме мрака.

— Только ступай с оглядкой, барышня моя. Первая скоба там расшаталась и болтается, как последний сгнивший зуб в челюсти старого орка. Сорвёшься — полетишь метров десять в лучшем случае, а может, и все двадцать, в зависимости от того, как сегодня расположены к тебе тёмные боги, — прямиком в «суп». А в этом бульончике варится такое, что некоторым лучше не знать, не видеть и уж точно не нюхать, если они ещё рассчитывают когда-нибудь сомкнуть глаза без криков.

— Веди, болтливый урод, — бросила она, и в её голосе звенела надменность, замешанная на нетерпении.

Она шагнула в люк, не касаясь руками грязных, покрытых слизью скоб. Она левитировала? Нет. Я присмотрелся. Её сапоги ступали на воздух, который мгновенно уплотнялся под подошвами от удара создаваемых микро-взрывов. Пирокинетический полет на минималках. Эффектно. Типичная Игнис, даже сломленная, она оставалась "гордой госпожой".

Я пошел замыкающим. Моя правая рука под бинтами пульсировала, как второе сердце. Близость её магии — этой грязной, испорченной Скверной силы, которая фонила от неё, как радиация, — действовала на мою, как запах свежей крови на акулу. «Фантомный Голод» скрутил желудок болезненным спазмом, требуя сорвать с неё плащ, впиться в этот источник энергии и выпить её досуха. «Тихо, — приказал я своей руке, сжимая кулак до хруста. — Не то это». Я стиснул зубы, перемалывая во рту остатки безвкусного сухаря, и начал спуск, стараясь не думать о том, что ждет внизу.

Мы оказались в коллекторе. Это был не просто канал, а настоящая подземная артерия, выложенная древним, крошащимся кирпичом, покрытым слоями вековой плесени и светящейся слизи. Здесь, внизу, звук шагов превращался в чавкающее, многократно усиленное эхо, которое бежало впереди нас, предупреждая всех обитателей мрака о свежем мясе.

— Сектор «Гнилые Зубы» прямо по курсу, — Рик едва шевельнул губами, но своды коллектора подхватили звук, дробя его и превращая в чужое, многократное шипение. На стене, залитой нездоровым фосфоресцирующим светом, его тень изломалась: локти неестественно вывернулись вверх, а колени ушли назад, заставляя силуэт плясать в ритме гигантского, поврежденного паука. Вместо шагов он перетекал по камням, цепляясь когтистыми пальцами за невидимые выступы. Тень его замерла, указывая костлявым отростком вглубь тоннеля.

— Держитесь середины, — рука тени скользнула вдоль стены, не касаясь её. — Там, в трещинах, шевелится живое... В общем личинки червей чувствуют ваш каждый шаг. Если она прыгнет — она уйдет под кожу полностью.

Игнис даже не скривилась, а вот по мне пролетела "рвотная волна".

Игнис шла, освещая путь собой. Её левая рука горела ровным, но каким-то болезненным, багровым светом. Огонь был нечистым. В нем проскакивали черные прожилки копоти.

— Ты сказал, что знаешь Ксафана, — её голос звучал глухо в тоннеле, как из бочки. — Откуда у крысы вроде тебя связи с Магистром Крови? Неужели он нанимает мутантов для работы?

— Крысы бывают полезны... очень, — хихикнул Рик, не оборачиваясь, но я почувствовал его ухмылку. — Магистру нужен все, что содержит жизнь. Ему претит прах и гниль, коими полнятся эти стоки. Случалось, я доставлял ему дары, достойные темных легенд... впрочем, в этом проклятом городе чистота — лишь миф для дураков. Ксафан — истинный ценитель плоти, и за редкую подлинную эссенцию чего-либо он готов платить звонкой монетой.

Иногда я приносил ему глаза виверны. Печень утопленника, который пролежал в воде не больше часа. Сердце девственницы (шучу, их тут нет). Ксафан — гурман.

— Он — мясник, — отрезала Игнис с ненавистью. — Но он единственный, кто может вырезать эту дрянь из моего тела.

Она коснулась груди, там, где под плащом, вероятно, висел какой-то фокус или метка Клятвы Крови, вросшая под кожу.

Я шел сзади, стараясь быть тенью, сливаясь с мраком. Моя роль была простой: нести вещи, прикрывать спину и не отсвечивать. Но внутри меня шел сложный процесс рассуждения и анализа.

Игнис была в отчаянии. Я помнил её другой — надменной в сияющих доспехах, одной из подручных Валериуса, которая сжигала все по щелчку пальцев и смотрела на таких, как я и Рик, как на грязь. Сейчас она напоминала загнаного зверя, который грызет собственную лапу, чтобы выбраться из капкана. Ирония была в том, что она наняла своего врага "в отставке", того самого «крысеныша» Самсона, чтобы тот "охранял" её на пути к этой свободе. Если бы она знала, кто скрывается под грязным капюшоном, кто идет за её спиной, здесь бы не осталось мокрого места. Но "маскировка" держалась. Для неё я был — безымянным наемником с забинтованным лицом и хриплым голосом.

— Стой! — Рик замер, его многосуставчатая рука взметнулась вверх, призывая к тишине.

Мы остановились. Впереди, метрах в двадцати, спокойная, маслянистая гладь воды в канале внезапно вспенилась. Огромный пузырь газа лопнул с тошнотворным, влажным звуком, выпустив облако непрозрачного газа, и из мутной жижи начало подниматься нечто. Даже я понял, что это не было естественным обитателем канализации. Это был сгусток плоти — кошмарная мешанина из сшитых кусков разных тел. Еще один неудачный эксперимент? У твари не было глаз, только огромная, вертикальная пасть, полная кривых игл, и множество обрубков рук, торчащих из бесформенного туловища, которыми она гребла к нам, шлепая по воде.

— «Отрыжка», — констатировал Рик, пятясь назад и вжимаясь в стену, как насекомое, отчаянно пытающееся слиться с кирпичом. — Сбежавший подопытный. Подобие Босса здесь. Заказчица, это по твоей части! Я по таким крупным целям не работаю!

Игнис среагировала первой. Её рефлексы остались прежними — боевыми, вбитыми годами тренировок до уровня инстинкта.

— Уйди с дороги! — рявкнула она, и в туннеле мгновенно стало жарко, как в доменной печи.

С её ладони сорвался шар багрового, ревущего пламени. Он пронёсся над водой, мгновенно выжигая влагу из воздуха и оставляя за собой шлейф раскалённого пара, и обрушился на тушу монстра взрывом. Вспышка осветила коллектор ослепительным, алым светом, на миг превратив туннель в преисподнюю. Тварь заверещала — звук был похож на плач ребёнка, пропущенный через мясорубку и усиленный гулким эхом сводов. Плоть начала плавиться, стекая в воду чёрной, дымящейся жижей, от которой разило горелым салом и серой.

Но тварь не остановилась. Она была порождена магией, и обычный огонь, даже усиленный яростью мага, наносил ей урон, но не убивал мгновенно. Боль она не чувствовала — не так, как живые существа. Вместо этого она рванулась вперёд, выбрасывая длинное, склизкое щупальце, сплетённое из кишок и сухожилий, прямо в сторону Игнис.

— Щит! — крикнула она, выставляя руку.

Игнис хотела наколдовать барьер, но её магия сбоила. Я видел это даже своим простым зрением: структура заклинания дрожала, шла трещинами, разъедаемая изнутри. Её контроль был нарушен. Щит мигнул и погас на долю секунды раньше, чем нужно. Щупальце летело ей в лицо, готовое присосаться и растворить плоть.

Я не думал. Я не совершил подвига. Тело, выдрессированное Ямой, сработало на чистом, постыдном инстинкте самосохранения. Ужас, липкий и парализующий, заставил меня вжаться в скользкую кладку и жалко присесть, втягивая голову в плечи. Моя правая рука — забинтованная черная опухоль, вечно алчущая чужой силы — рефлекторно взметнулась вверх, но не для защиты спутницы, а чтобы прикрыть мое собственное лицо от удара.

Игнис, увидев это резкое движение, инстинктивно отпрянула в сторону. Лишь благодаря её собственной реакции и моему трусливому жесту, склизкий отросток с чавкающим свистом пронесся мимо, пройдя в считанных сантиметрах от её кожи.

Это был жест отчаяния, а не защиты. Моя правая рука — забинтованная черная опухоль — рефлекторно взметнулась вверх, просто чтобы прикрыть мою собственную голову.

Щупальце просвистело там, где секунду назад было лицо "ведьмы", и с влажным, тяжелым шлепком врезалось в мое предплечье.

Удар был такой силы, что меня вжало в скользкие камни. Я услышал, как хрустнуло что-то в плече, и приготовился к тому, что кислота сейчас разъест мясо до кости. Но боли от ожога не было. Была только тупая, дробящая боль от удара.

Склизкая плоть монстра соприкоснулась с черной материей моей руки. Раздалось шипение, похожее на звук капли воды, упавшей на раскаленную сковороду. Тварь не иссохла, нет. Моя рука была обычно, чтобы вообще иметь какие либо эффекты.

Монстр взвизгнул — удивленно и обиженно. Он ожидал горячей, податливой плоти, а в итогене смог проткнуть меня. Щупальце судорожно дернулось назад, словно обожженное кипятком.

Этой заминки хватило.

Игнис, растерянная из-за "сбоившей" магии, уже приходила в себя. В её глазах, расширенных от первого ужаса, вспыхнула ярость. Она не стала тратить время на сложные заклинания. Она просто выбросила вперед обе руки, прямо в открытую, пульсирующую пасть твари, раскрытую перед нами.

— ГОРИ! — взвизгнула она.

Это была не магия. Это был чистый выброс сырой, неконтролируемой энергии. Огненный шторм ударил в упор.

БАМ!

Взрыв в замкнутом пространстве коллектора оглушил меня. Жар опалил брови. Тварь, получившая струю пламени прямо в глотку, захлебнулась собственным криком. Её внутренности вскипели мгновенно. Ошметки горелого мяса и кипящей слизи разлетелись во все стороны, забрызгивая стены и нас.

Огромная туша дернулась в конвульсиях, бестолково молотя обрубками конечностей по воде, и с тяжелым плеском осела, превращаясь в дымящуюся груду органики.

Я лежал на боку, прижимая к груди ушибленную руку, и хватал ртом вонючий воздух. В ушах звенело. Меня трясло.

— Ты... — Игнис тяжело поднималась, опираясь о стену. Её лицо было черным от копоти, волосы дымились. Она смотрела на дымящуюся тушу, потом перевела взгляд на меня. В её глазах было недоумение. — Ты бесполезнее чем я думала.

Я с трудом сел, морщась от боли в вывихнутом плече. Бинты на правой руке были пропитаны слизью монстра, но сама рука под ними была цела. Она лишь слабо пульсировала.

— Я споткнулся, — прохрипел я, сплевывая на пол вязкую слюну..

Игнис посмотрела на мою руку, потом мне в глаза. Она не поверила. Или не захотела верить. Ей было проще думать, что носильщик все еще нужен им.

— Удар был сильным, — сказала она, вытирая сажу со щеки. Голос её был глухим. — Обычный человек остался бы без руки. Твоя броня... качественная.

— Гномья сталь, — соврал я, поднимаясь и чувствуя, как дрожат колени. — Дорого стоила. Идем. Вонь от "этого" сейчас соберет здесь всех падальщиков округи.

Рик, который во время боя превратился в часть стены, отлип от кирпичей. Его глаза бегали с одного на другого. Он-то видел, как монстр отдернул щупальце. Но он промолчал. Умная крыса знает, когда нужно молчать.

— Чистая работа, Босс! — пискнул Рик, семеня. — Даже не запачкались. Вход в лабораторию Ксафана за следующим поворотом. Там, где труба делает мертвую петлю.

Мы двинулись дальше. Я шел, баюкая руку, и чувствовал, как внутри меня, в желудке, разгорается тот самый Фантомный Голод. Контакт с тварью только раздразнил аппетит.

Поворот. Тупик. Перед нами была стена. Но не из кирпича или камня. Казалось, кирпичи здесь обросли кожей. Натуральной, человеческой кожей, грубо сшитой между собой толстыми нитками, местами покрытой волосами и родинками. В центре этой «стены» пульсировал огромный мышечный...

— Вход, — торжественно объявил Рик, указывая палкой на это безобразие.

— Это отвратительно, — Игнис скривилась, прикрывая нос рукавом, её лицо позеленело. — Ксафан совсем спятил в своем изгнании? Он живет в желудке? — Это хитрая система зашиты, — пояснил Рик со знанием дела, — стена выпустит костяные шипы с парализующим ядом. А потом втянет вас внутрь и переварит заживо. Медленно. Ксафан не любит незваных гостей.

— И как мы войдем? У меня нет желания трогать эту мерзость. Я лучше сожгу её.

— Не советую. Она закричит, и прибегут твари похуже. У меня есть ключ, — Рик полез в свою грязную сумку, в которой что-то звякнуло.

Я напрягся. Что может быть ключом к двери Магистра Плоти? Рик достал банку с мутной, желтоватой жидкостью, в которой плавал отрезанный палец. Палец был длинным, узловатым, с черным, загнутым когтем.

— Палец упыря-альбиноса? — спросил я. — Почти. Палец самого Ксафана. Он иногда... теряет части тела во время экспериментов. Или они у него отваливаются. И он отращивает новые. А старые выбрасывает в сток. Я подобрал один недавно.

Рик подошел к пульсирующей двери и приложил банку к поверхности. Стена содрогнулась. По «коже» прошла судорога отвращения или узнавания. Проход открылся. Изнутри пахнуло формалином, озоном, жженой кровью и лавандой.

— Добро пожаловать, — Рик поклонился, пропуская нас. — Пожалуйста, не трогайте "их". Они могут укусить.

Внутри было сухо и неожиданно светло. Магические лампы, вмонтированные прямо в живой потолок (или это были светящиеся грибы, растущие из плоти?), заливали пространство холодным, стерильным голубым светом. Это было огромное помещение, переделанное из старого водосборника. Вдоль стен стояли высокие стеллажи с банками, в которых плавали органы, эмбрионы химер, глаза и части тел, которые я даже не мог идентифицировать. В центре зала возвышались операционные столы, оснащенные кожаными ремнями и желобами для стока крови. На одном из них лежало что-то, накрытое окровавленной простыней, но оно шевелилось и тихо, жалобно стонало.

В дальнем конце зала, за массивным письменным столом из красного дерева, заваленным свитками, книгами в кожаных переплетах и блестящими хирургическими инструментами, сидел он. Магистр Ксафан.

Он выглядел... разочаровывающе нормально для легендарного преступника. Сухой, высокий старик с аккуратной седой бородкой клинышком, в белоснежном халате, который был заляпан бурыми пятнами, словно мясник, решивший поиграть в доктора. На носу сидели очки с множеством линз. Единственное, что выдавало его сущность — это руки. У него их было четыре. Две нормальные, которыми он быстро писал что-то в журнале, и две поменьше, растущие прямо из-под ребер, которые ловко перебирали пробирки, смешивая жидкости.

— Гости, — его голос был мягким, бархатистым, интеллигентным, совершенно не вяжущимся с обстановкой бойни. Он даже не поднял головы. — Рик? Я узнаю этот запах крыс, страха и сточных вод. Ты принес мне те железы василиска, о которых я просил неделю назад?

— Н-нет, Магистр, — Рик замер у входа, сжимая шапку в руках, не смея ступить на чистый пол своими грязными лапами. — Я привел к вам клиента. Очень много золота, сэр.

Ксафан медленно поднял голову. Линзы его очков сверкнули, увеличивая зрачки до гротескных размеров. Он посмотрел на Игнис. Потом перевел взгляд на меня. На мне он задержался дольше. Я почувствовал, как его взгляд буквально ощупывает меня под одеждой.

— Клиента? — он отложил перо. Нижние руки аккуратно, синхронно поставили пробирки в штатив. — В моем убежище? Сюда приходят только те, кому больше некуда идти. Или те, кто хочет продать свое тело. Или приносят трупы. Ты не похожа на труп. Хотя пахнешь горелым.

— Я хочу купить услуги, — Игнис вышла вперед, сбросив капюшон. Её шрамы на лице выглядели в этом холодном свете еще страшнее, контрастнее. — И я плачу золотом. Много золота. Я не торгуюсь.

Ксафан встал. Он двигался плавно, как змея, без лишних движений. — Золото... — он усмехнулся, обнажая мелкие, острые зубы. — В Новиграде золота много. А вот интересных случаев мало.

Он подошел к ней вплотную, игнорируя жар, исходящий от её тела. — Скверна, — он втянул носом воздух, как сомелье. — Вкусная. Застарелая. И... о, я вижу. Клятва Крови. Поврежденная. Ты пыталась выжечь её сама? Глупая, самонадеянная девочка. Клятву нельзя сжечь. Она прорастает в душу, как гриб-паразит.

— Ты можешь её убрать? — Игнис смотрела ему прямо в глаза, не моргая.

— Могу, — легко согласился Ксафан, словно речь шла о бородавке. — Я могу вырезать всё что угодно.

Он обошел её кругом, его нижние руки ощупывали воздух вокруг её ауры, не касаясь тела, перебирая невидимые нити. — Чтобы снять Клятву такого уровня — а это работа Паладина, я чувствую почерк Светлых, какая ирония, Свет использует Тьму для контроля — нужно перенести её на другой носитель. Нужена «Жертва», которая примет на себя обязательства или же впитает заклинание и умрет, забрав Клятву с собой в могилу.

Игнис замерла. — Любая жертва? — Нет, конечно. Нужен кто-то с совместимой магией. Кто-то пустой, но емкий. Или... — Ксафан вдруг резко повернулся ко мне. Я стоял неподвижно, но внутри всё напряглось. — ...или кто-то, кто может поглотить структуру Клятвы, не умерев при этом сразу.

Он подошел ко мне. Рик пискнул и спрятался за колонну. — Любопытный экземпляр, — промурлыкал Ксафан, глядя на меня снизу вверх. — Ты не совсем жив, верно? Твоя аура... это черная дыра.

Игнис обернулась. — О чем он говорит? — спросила она резко, её рука потянулась к поясу. — Это просто наемник.

— Просто наемник? — Ксафан рассмеялся, и этот смех был похож на скрежет скальпеля по кости. — Дорогая моя, ты привела в мой дом ходячий парадокс. Человека, у которого вместо руки — кусок Бездны. Он не наемник.

Я понял, что игра окончена. Скрываться больше не было смысла. Ксафан видел меня насквозь. Я медленно, демонстративно стянул перчатку с правой руки. Грязные бинты упали на пол. Черная, хитиновая, пульсирующая тьмой конечность предстала перед ними во всей красе. Она не отражала свет ламп. Она его ела, создавая вокруг себя зону мрака.

Игнис отшатнулась, её глаза расширились. В них было узнавание. — Ты... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я видела это. В Шахтах. Тот заключенный... Которого я...

— Которого ты пыталась сжечь, — закончил я своим настоящим голосом, сбрасывая капюшон и отключая маскировку. Мое лицо, бледное, с темными кругами под глазами и трехдневной щетиной, стало видимым.

— Привет, Сестра. Давно не виделись.

В зале повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Игнис смотрела на меня с ужасом и яростью. На её ладонях снова вспыхнул огонь, на этот раз ярче и горячее, готовый испепелить. — Ты жив! — выдохнула она. — Ты должен был сдохнуть под завалом! Ты — слуга Валериуса! Ты пришел вернуть меня!?

— Я был его рабом, — поправил я спокойно, хотя моя рука дергалась, желая боя. — Так же, как и ты была его цепной собакой. Валериус предал нас обоих.

— Ложь! — она замахнулась. Огненный хлыст сорвался с её руки, метя мне в лицо.

Я даже не шелохнулся. Ксафан сделал легкое, ленивое движение одной из своих нижних рук. В воздухе возникла прозрачная стена из вязкой слизи, которая поглотила огонь Игнис без следа, даже не зашипев.

— Никаких драк в моей лаборатории! — голос Магистра стал стальным, властным. — Вы разобьете мои.... А это очень дорогие образцы, некоторые я выращивал десятилетиями. Еще одна попытка — и я пущу вас обоих на органы.

Игнис тяжело дышала, глядя на меня через барьер. — Он — враг, — прорычала она Ксафану. — Убей его, и я заплачу двойную цену.

— Успокойся, девочка, — Ксафан вернулся к своему столу, потеряв интерес к нашей драме. — Мне не нужны твои деньги за "заказ". Убийство — это скучно. Мне интересен он.

Он указал на мою руку скальпелем. — Эта конечность... Это симбиоз. Невероятно редкая мутация. Обычно носитель умирает, когда Бездна выедает его душу и тело. Но ты живешь. Как?

— Я не знаю. Ничего не делаю, — ответил я, глядя прямо в линзы мага. — Игнис.

— Что? — она все еще сверлила меня взглядом, полным ненависти. — Тебе нужно снять Клятву. Клятва — это магическая печать, внедренная в твою ауру. Её нельзя просто вырезать — ты истечешь и умрешь. Её нужно высосать. Аккуратно. Словно яд из раны. Он перевел взгляд на меня, улыбаясь как акула. — Твой «друг» может это сделать. Его рука — идеальный насос. Если я проведу ритуал, он сможет вытянуть Клятву из тебя и поглотить её энергию.

— И что будет со мной? — спросил я. — Я стану её новым хозяином?

— Нет. Ты поглотишь магию. Ты получишь колоссальный заряд маны. Возможно, тебя разорвет. Возможно, твоя рука эволюционирует. А возможно, ты ничего не почувствуешь. Риск — есть. Но для тебя это шанс стать сильнее.

Я посмотрел на Игнис. Она колебалась. Ненависть боролась в ней с желанием свободы.

— Я не доверяю ему, — выплюнула она. — Он захочет убить меня в процессе. Или подчинить.

— Я мог убить тебя в коллекторе, когда ты повернулась спиной, — сказал я холодно. — Я мог убить тебя, когда мы спускались. Но я здесь. Мне тоже нужны ответы. И мне нужно, чтобы кто-то научил меня контролировать это, — я поднял черную руку.

— Ксафан, — обратился я к магу. — Если я сделаю это, ты поможешь мне? Ты научишь меня сдерживать "Голод"?

— О, я сделаю больше, юноша, — глаза Ксафана сверкнули безумным научным интересом. — Я изучу тебя и создам для тебя ограничитель. Но сначала — дело.

Ксафан нажал кнопку на столе. С потолка опустились странные механизмы — металлические захваты, трубки и линзы.

— Однако, — добавил маг, поднимая палец, — есть нюанс. Клятва Крови Валериуса — это не просто магия. Это привязка к родовой линии. Чтобы разорвать её, мне нужен катализатор. Нечто, что обманет Клятву, заставив её поверить, что долг уплачен.

— Золото? — спросила Игнис, хватаясь за кошель на поясе.

— Нет! — Ксафан поморщился. — Вы все помешаны на нем. Мне нужна Сущность. Живая энергия. В нижних уровнях канализации, завелась Королева Трупоедов. Это древняя тварь, которая пожирает магические отходы города уже сто лет. В её сердце скопился концентрат энергии — «Кристалл Гнили». Принесите мне его. Он станет наживкой для Клятвы.

Игнис и я переглянулись. — Ты хочешь, чтобы мы спустились еще ниже? — спросила она. — В «Утробу»? Там живут только мертвецы.

— Именно. Вдвоем. Это будет отличным тестом на совместимость, — Ксафан хихикнул. — Если вы не поубиваете друг друга по дороге, то, возможно, переживете ритуал.

— А если мы откажемся? — спросил я.

— Тогда дверь закроется, — Ксафан пожал плечами всеми четырьмя плечами. — И я пущу газ. Я не люблю, когда тратят мое время впустую.

Рик, всё это время прятавшийся за колонной, подал голос: — Босс... Леди... Там, в «Утробе», очень плохо. Даже крысы туда не ходят. Там... слизь ест металл.

— У нас нет выбора, — Игнис резко развернулась к выходу. Плащ взметнулся вокруг неё. Она прошла мимо меня, стараясь не задеть плечом, но я почувствовал жар её ярости.

— Не думай, что мы союзники, — прошипела она мне в лицо. — Как только Клятва будет снята, я сожгу тебя. За всё. За волосы. За шахты...

— Встань в очередь, — ответил я устало, натягивая перчатку обратно на пульсирующую руку. — И постарайся не сдохнуть по дороге, «госпожа Эмбер». Ты мне нужна живой.

Мы вышли из лаборатории обратно в сырой, вонючий мрак коллектора. Дверь-сфинктер чмокнула за нашими спинами, закрываясь. Впереди была «Утроба». Позади — безумный хирург. А рядом — враг, которого я должен спасти, чтобы спастись самому. Новиград умеет заключать сделки. И эта сделка была самой дерьмовой в моей жизни.

Рик заковылял вперед, бормоча проклятия. Игнис зажгла огонь на ладони. Я пошел следом, чувствуя, как Голод внутри меня предвкушает пир. Ночь только начиналась.

Глава 38

В итоге нам удалось взять с собой Рика. Он должен был нас сопроводить до места назначения.

И вот так мы спускались уже час. Или вечность — время замедлялось с каждым новым шагом. Мы прошли уровень, где сточные воды еще вода — мутная, грязная, но всё же жидкость, способная течь. Теперь под ногами хлюпала не вода. Теперь это была жижа — живой, дышащий кошмар, сотканный из разложившейся органики столетий, алхимических отбросов, выплеснутых после неудачных ритуалов, и жира — того самого, вечного, проклятого жира, который столетиями стекал с кухонь и боен верхнего города. Эта грязь давно должна была затопить Новиград по самые шпили, если бы не чудовищный метаболизм подземелья. «Утроба» была не просто свалкой — она была желудком. Она жадно переваривала всё, что падало сверху: жир застывал белесыми сталактитами, напоминающими оплывшие свечи, но тут же пожирался плесенью и мириадами личинок, превращаясь в питательный бульон для тварей, живущих на дне.

Стены здесь дышали.

Не метафорично, — а буквально, физически. Меня все еще бросало от этого в дрожь.

Серый кирпич древней эльфийской кладки, возможно тот самый, что был заложен ещё во времена Первого Договора, когда сам город назывался иначе и не знал вкуса человеческой крови, с трудом был виден в некоторых местах.

Это был симбиоз проклятий: пульсирующий мох цвета больной печени, толщиной с ладонь взрослого мужчины, который дышал — да, именно дышал, раздуваясь и сжимаясь в медленном, гипнотическом ритме, выдыхая споры, от которых начинали слезиться глаза. Грибковые наросты размером с кулак, похожие на уродливые, мясистые цветы из кошмаров, светились тусклым, фосфоресцирующим светом — не тёплым, не приветливым, а мертвенным, как свечение гниющей рыбы на пустынном берегу.

А между ними, в редких трещинах кирпича, в швах между камнями, копошились колонии слизевиков — существ, балансирующих на грани между растением, грибом и чем-то третьим. Были ли они разумны? Кто мог сказать наверняка — но иногда казалось, что они следят за нами своими крошечными, переливающимися псевдоподиями, поворачиваясь вслед за нашими шагами. Они ползали по потолку с едва слышным, отвратительно-интимным шуршанием, словно шёпот влюблённых в пустой спальне, оставляя за собой липкие, маслянистые дорожки, которые стекали вниз тонкими нитями.

Периодически они роняли капли едкого сока — не случайно, а целенаправленно, будто метились, проверяли на съедобность. Сок прожигал кожу даже через толстую ткань плаща, оставляя зудящие, красные рубцы, которые потом ныли часами. Один раз капля попала мне на затылок — и я почувствовал, как волосы в том месте сразу же стали ломкими, мёртвыми, начали выпадать клочьями.

Новиград гнил не только сверху. Он гнил насквозь, и здесь, в его внутренностях, эта гниль обрела форму, плоть и подобие голодной, терпеливой воли.

— Ненавижу... — прошипела Игнис сквозь стиснутые зубы.

Она шла впереди, освещая путь шаром багрового, нечистого пламени, который висел над её ладонью, как прирученная, но постоянно норовящая сорваться малая звезда.

— Я сожгу все тут, а потом еще на верну, — она повторяла угрозу, а как молитву. — Я клянусь всеми мёртвыми богами, когда будет безопасно, я спалю эту помойку дотла, вместе с каждым камнем, каждой крысой и каждым проклятым разбойником.

— Береги ману, принцесса, — буркнул я, замыкая шествие, стараясь дышать через рот, но даже это не спасало — вкус этого места оседал на языке, как плесень на старом хлебе. Мои новые сапоги, купленные у гнома-сапожника за "последние монеты", уже покрылись слоем жирной, маслянистой грязи, но, к чести мастера, всё ещё держали влагу снаружи.

Моя правая рука — та самая, чёрная, забинтованная, проклятая — гудела под перчаткой, как улей перед роением. Она чувствовала близость чего-то.

— Если ты устроишь здесь взрыв газа, — продолжил я, — мы не сгорим. Мы запечёмся в собственном соку, как праздничное жаркое в горшочке. Местные оценят подношение.

— Заткнись, раб, — огрызнулась она, не оборачиваясь, и в её голосе была та привычная, наработанная годами господства надменность, но теперь она звучала хрупко, как треснувший фарфор. — Твоё дело — нести сумку и сдохнуть первым, если что-то выпрыгнет из темноты.

Рик, наш проводник — если это слово применимо к мутанту, который сам напоминал помесь крысы, паука и чего-то, что не должно было иметь права на существование, — семенил между нами, дёргаясь от каждого звука. Его огромные зрачки расширились настолько, что белков почти не было видно — два бездонных омута тьмы, в которых отражался наш жалкий огонёк. Он нюхал воздух, смешно, по-собачьи шевеля раздвоенным, влажным носом.

— Тихо... — прошептал мутант, останавливаясь и поднимая когтистую лапу, в которой слишком много было суставов. — Мы входим в «Пищевод». Дальше — территория Королевы. Здесь её владения начинаются. Здесь она слышит каждый ваш вдох.

Мы вышли в огромный коллектор.

И мир расширился — в самом ужасном смысле этого слова. Это было исполинское сооружение давно минувших времён, тех, что строили на тысячелетия, кладя в фундамент не просто камни, а заклинания забытых магов. Но время и Новиград осквернили тут все. Потолок уходил вверх на десятки метров, теряясь во тьме, где, возможно, до сих пор висели остатки древних рун освещения — давно погасших, превратившихся в мёртвые, потрескавшиеся символы. По центру канала текла — нет, ползла, словно раненый, умирающий червь — река густой, чёрной жижи, в которой иногда всплывали и снова погружались остатки предметов.

Здесь было слишком тепло тепло. Тошнотворно, как в парнике.

[Внимание! Вход в зону повышенной токсичности.] [Дебафф: «Миазмы» (Ур. 1). Выносливость снижается на ... Шанс отравления...]

Система — мой верный, саркастичный комментатор, единственное, что осталось от той, прежней жизни, — вдруг очнулась. Текст перед глазами был серым, полупрозрачным, но стабильным. Для моей правой руки эта вонь и воздух были ничем не примечательна.

— Что это за звук? — спросила Игнис, напрягшись, и пламя в её руке вспыхнуло ярче.

Снизу, со стороны реки, доносился чавкающий, влажный гул. Словно тысячи ртов одновременно пережёвывали мягкое мясо, не спеша, с отвратительным, методичным удовольствием.

— Личинки Трупоедов. Они чистят стоки от «лишнего». Они едят всё, что падает сверху. Лучше не падать к ним — возможно на дно упадут только кости. Обглоданные, белые, чистые.

— Ожидаемо, — процедила Игнис сквозь зубы. — И куда?

— В центр. В Отстойник. Нам нужно пройти по карнизу.

Карниз был узким — едва полметра скользкого, покрытого многолетним илом камня. Слева — стена, поросшая теми же отвратительными грибами. Справа — обрыв в реку нечистот, кишащую тварями, которые иногда высовывали из жижи белёсые, слепые головы, принюхиваясь к живым нам

— Я не пойду там, — заявила Игнис, глядя на карниз с ужасом аристократки, которой предложили станцевать босиком на углях. — Это безумие. Это опасно.

— У тебя есть крылья? — спросил я устало, стаскивая с плеч сумку. — Нет. Магия левитации? Тоже нет — ты выдохлась после боя. Значит, пойдёшь ножками, как все мы, простые смертные, которых боги забыли наделить волшебными дарами. Или можешь остаться здесь и подождать, пока Ксафан, потеряв терпение, пустит газ в свою лабораторию, чтобы освободить место для более целеустремлённых клиентов.

Она смерила меня взглядом, полным чистой, незамутнённой ненависти — того сорта ненависти, что копится годами на задворках души и выдерживается, как пробка шампанского. Если бы взгляды могли убивать.... В итоге она шагнула на карниз. Гордость оказалась сильнее страха.

Мы двигались медленно, как процессия проклятых, идущих на казнь. Рик шёл первым, цепляясь за выступы своими паучьими конечностями — у него их было явно больше, чем полагалось любому человеку. Игнис — за ним, вжавшись спиной в стену так, что её лопатки скребли по грибковым наростам, оставляя влажные дорожки. Она старалась не смотреть вниз, но иногда не выдерживала — и тогда её лицо зеленело ещё сильнее. Я замыкал, баюкая сумку на плече и периодически поглядывая на реку внизу, где в чёрной жиже плескалось что-то живое, голодное и нетерпеливое. Это было единственное, что меня спасало от поглощения страхом.

Мой [Фантомный Голод] проснулся окончательно и потянулся, как кот после долгого сна. Он ворочался в желудке пустой банкой, урча и завывая. От чего становилось только хуже, и хотелось рвать. Моя рука начала нагреваться под перчаткой, пульсируя в такт сердцебиению.

Тум-тум. Тум-тум.

«Не сейчас, — мысленно рыкнул я на свою конечность, как на непослушную собаку. — Не вовремя. Сначала дела!».

Внезапно Игнис поскользнулась.

Каблук её сапога — почему, во имя всех здешних богов, она носила сапоги на каблуке в канализацию? — поехал по масляной слизи. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, руны защиты вспыхнули вокруг неё на мгновение, но гравитация оказалась беспощаднее. Она начала заваливаться назад, прямо в кишащую, голодную бездну.

— А-а! — её крик был коротким, полным неожиданного, почти детского ужаса.

Я среагировал на рефлексах, которые Яма вбила в меня кулаками, голодом и болью. Не потому, что хотел её спасти. Не из благородства или внезапно проснувшейся жалости. А потому, что она была моим ключом к Ксафану, к знаниям о мутации, к шансу стать чем-то большим, чем беглый раб с проклятой рукой.

Я рванулся вперёд, рискуя сам сорваться, и схватил её. Моя левая рука вцепилась в её плащ, находя в складках ткани опору, правая — та самая, чёрная, запретная — перехватила её запястье железной хваткой.

Жёсткий рывок, в котором звучали все нотки отчаяния. Я дернул её на себя, вжимая в стену так грубо, что она ахнула от удара спиной о камень. Мы замерли. Её лицо оказалось в сантиметрах от моего — так близко, что я видел каждую трещинку на её губах, каждую ресницу, каждую золотистую искру в расширенных от ужаса зрачках. Я видел шрам от ожога на щеке — и капельки пота на лбу. Я чувствовал запах её страха — кислый, острый, похожий на запах раскалённого металла, опущенного в холодную воду.

И она чувствовала меня.

Моя правая рука сжимала её запястье. Сквозь ткань перчатки, сквозь её одежду, пробивался холод Бездны. Она задрожала мелкой дрожью, которую невозможно было контролировать. Не от холода. От омерзения и... странной слабости, которая начала растекаться из точки контакта.

— Отпусти... — выдохнула она, и в её голосе была не ярость. Приказ.

— С удовольствием, — я разжал пальцы, грубо толкнув её плечом к стене. — Смотри под ноги, «Валькирия». Здесь нет слуг, чтобы подхватывать тебя, когда ты споткнёшься о собственную гордость.

Она потёрла запястье, глядя на меня со смесью ненависти и ярости — два чувства перемешались в её глазах, как масло и вода, не желающие соединяться.

— Твоя рука... — она сглотнула. — Она ледяная.

— Она такая, какой меня сделали вы с Валериусом, — отрезал я, поправляя перчатку. — Двигай дальше. Мы почти у цели. И постарайся больше не играть в «падающую принцессу». В следующий раз у меня может не оказаться свободной руки.

Мы добрались до конца карниза, и передо мной открылся Отстойник.

Сердце городской канализации.

Огромное круглое озеро застоявшейся, мёртвой жижи, над которым висел густой, жёлтый туман — не водяной пар, маслянистое, видимое. Он клубился, переливался, и в его толще иногда проступали лица — или мне показалось? Посреди озера возвышался остров — гора мусора, костей, ржавого металла и затвердевших отходов столетий, спрессованных временем в подобие скалы.

И на вершине этой горы возлежала Она.

Королева Трупоедов.

Я ожидал увидеть большого червя. Или гигантскую крысу размером с карету. Но реальность, как всегда, оказалась более изобретательной в своём уродстве, чем любой кошмар.

Это была гора плоти. Белёсая, полупрозрачная, пульсирующая в медленном, гипнотическом ритме туша размером с двухэтажный особняк богатого купца. У неё не было чёткой формы — просто масса жира, складок и отверстий, которые открывались и закрывались по всей поверхности. У неё не было глаз — зачем глаза тому, кто царствует в вечной темноте? Зато у неё было множество ртов. Они зияли по всему телу — маленькие и огромные, беззубые и утыканные кривыми иглами. Они открывались и закрывались хаотично, с влажным, непристойным чмоканьем, издавая звуки, от которых хотелось заткнуть уши и никогда не открывать.

Вокруг неё суетились сотни мелких тварей — её дети, её "пчелы". Трупоеды размером с крупную собаку, лысые, с непропорционально длинными мордами и острыми, как бритвы, резцами. Они тащили ей еду: куски трупов в разной степени разложения, дохлых крыс, какие-то ящики, которые они разламывали когтями. Они взбирались на тушу матери и скармливали добычу в один из многочисленных ртов — и она жевала, переваривала, росла.

Но самое главное, то, ради чего мы здесь оказались, пульсировало в центре. В груди — если это можно было так назвать — чудовища, под слоем полупрозрачной кожи и жёлтого жира, светился Кристалл. Грязно-зелёный, болезненный, яркий, как фонарь в окне борделя. Он пульсировал в такт дыханию твари.

«Кристалл Гнили». Концентрат некротической энергии, копившейся здесь веками, квинтэссенция всех смертей, всех болезней, всего отчаяния города, свалившегося в эту дыру.

— Боги... — прошептала Игнис, прикрывая рот ладонью, и даже её рука дрожала. — Это... это самая отвратительная вещь, которую я видела в жизни. А я видела демонов Похоти, пожирающих младенцев. Я видела поле битвы после налёта некромантов. Но это...

— Она прекрасна, — неожиданно пискнул Рик, и в его голосе звучал восторг фанатика. — Смотрите, какая она большая... Сколько еды... Она — Мать...

Я посмотрел на Рика. У мутанта текли слюни — метафорически. В его расширенных зрачках отражался силуэт Королевы. Для него это был рай.

— Кристалл внутри, — сказал я, доставая свой тесак «Костедробитель», который я отобрал у мертвеца в трущобах. Лезвие было зазубренным, тяжёлым, некрасивым — но надёжным. — Нам нужно вскрыть её.

— Ты предлагаешь подойти к ней? — Игнис посмотрела на меня как на безумца, готового голыми руками задушить дракона. — Там сотни мелких тварей! Они разорвут нас за секунды! И она сама... она может просто раздавить нас одним движением, придавить, задушить в своих складках! Я сожгу её отсюда. Одним ударом. «Пламенный Столп» выжжет её до пепла.

Она подняла руки. Огонь начал собираться между ладонями, формируя сферу — красную, яркую, опасную.

— Стой! — я перехватил её руку, сжав запястье так, что она вскрикнула. — Ты идиотка набитая? Посмотри на воздух!

Я указал пальцем на жёлтый туман над озером, который висел плотным пологом.

— Это метан и испарения гнили. Летучие алхимические пары. Остатки зельеварения, которые сливали сюда... ооооочень долго. Если ты зажжёшь здесь огонь, мы не просто сгорим. Мы взорвёмся. Обрушится свод. Весь этот район города, все дома сверху, все улицы, все подвалы — всё уйдёт под землю, провалится в эту дыру. Тысячи людей погибнут. И мы в их числе.

Она замерла. Огонь погас, оставив лишь тонкие струйки дыма между пальцев.

— И что ты предлагаешь? — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Попросить её вежливо открыть "шкатулку"?

— Нет, — я усмехнулся без радости. — Мы сделаем то, что умеем лучше всего. Я буду приманкой. Я отвлеку мелочь. Заставлю их напасть на меня, но далеко от газа. А ты используешь точечную магию. Потом прожги ей шкуру в центре груди. Вскрой оболочку Я залезу внутрь и достану кристалл.

Тишина.

Игнис смотрела на меня так, словно я только что предложил ей станцевать на углях голой.

— Ты... залезешь внутрь? — её лицо скривилось в гримасе абсолютного, физического отвращения. — В эту... кучу гниющего дерьма?

— Мне не привыкать, — я пожал плечами, проверяя ремни на доспехе. — Я уже путешествовал внутри Пожирателя-червя в Шахтах Скорби. Поверь, там было уютнее, чем в камере Валериуса. По крайней мере, там не мучали.

— Ты больной, — констатировала она тихо, почти с уважением в голосе. — Абсолютно, клинически больной ублюдок без инстинкта самосохранения.

— Могу поменяться ролью, — я повернулся к Рику. — Оставайся здесь. Если мы сдохнем — беги к Ксафану,.

Рик закивал так быстро, что его голова превратилась в размытое пятно, и тут же юркнул за ржавую трубу.

Я шагнул на мусорный остров. Поверхность пружинила под ногами, хлюпала, проседала, — ходить по ней было как по гигантской губке, пропитанной чем-то липким.

Глава 39

[Внимание! Вы вошли в зону агрессии: «Выводок Королевы».]

Сотни мелких голов повернулись ко мне синхронно, как по команде невидимого кукловода. Трупоеды перестали кормить мать. Они застыли, принюхиваясь. Потом зашипели — сухо, злобно, голодно.

— Эй! Уродцы! — я ударил тесаком по валявшемуся под ногами ржавому шлему — то ли от солдата, то ли от авантюриста, решившего попытать счастья в канализации и проигравшего. Звон разнёсся по пещере, гулко отражаясь от сводов. — Мамочка не учила вас, что гостей надо встречать? Или вы, как и ваша родительница, предпочитаете жрать молча?

Для этих тварей это был сигнал. Вызов. Чужой хищник вторгся на их территорию. Чужак пришёл оспаривать право "королевы-матки" на жизнь.

Волна тварей хлынула на меня, как грязный прилив.

— Игнис! Жди моего сигнала! — заорал я и бросился в бок от смерти.

Я рубил. Тесак «Костедробитель» оправдывал своё имя — знал толк в убийстве. Он входил в мягкие тела трупоедов с противным, чавкающим звуком, разваливая их надвое, как перезрелые фрукты. Кровь — если это можно было назвать кровью, — летела во все стороны, забрызгивая мне лицо, попадая в рот. Вкус был отвратительным: кислый, металлический, с привкусом чего-то прогнившего изнутри. Тошнили, но мой живот давно был пуст.

Я не чувствовал жалости.

Кто-то "сверху" явно мне благоволил. Вены переполнялись от адреналина и что-то ещё — тёмное, холодное, нечеловеческое. Каждый удар, каждая смерть рядом со мной, каждое существо, чья жизнь оборвалась в радиусе нескольких метров, давало крохотный, почти неощутимый импульс энергии. Я впитывал их смерти через поры кожи, через воздух, через саму руку. Это было опьяняющее, мерзкое, неправильное ощущение — и оно мне нравилось.

Но их было слишком много.

Они облепили меня со всех сторон, навалились живой массой когтей, зубов и голодных глоток. Один вцепился мне в ногу, прокусив кожаную защиту на голени, и я почувствовал, как его зубы впиваются все глубже. Я заорал от боли и ударил его рукояткой тесака по башке — раз, два, три, пока череп не треснул с хрустом яичной скорлупы. Другой взобрался на спину, пытаясь добраться до шеи. Я дёрнулся, врезался спиной в острый обломок железа, торчащий из мусорной кучи — тварь взвизгнула и соскользнула, оставив на моём плаще три кровавых полосы.

— А-а-а! — я сбросил с себя ещё двух тварей яростным ударом чёрной руки.

Я пробивался к Королеве, шаг за шагом, оставляя за собой след из трупов и калек. Она заметила меня. Огромная туша зашевелилась, складки жира заходили волнами. Один из ртов на боку — размером с бочку — раскрылся с мокрым чмоком и плюнул в меня струёй густой, жёлтой желчи.

Я увидел это боковым зрением и нырнул в сторону, перекатываясь по мусору. Желчь попала на кучу, где секунду назад я стоял, — и всё, к чему она прикоснулась, зашипело и начало плавиться. Металл пузырился, кости превращались в жижу, даже камни дымились.

— ИГНИС! СЕЙЧАС! — заорал я, стоя по колено в горе из трупов мелких тварей, размахивая тесаком, как знаменем. — БЕЙ В ЦЕНТР! БЕЙ ПРЯМО СЕЙЧАС!

Сверху, с карниза, где она осталась, ударил луч.

Тонкий, сконцентрированный до предела, ослепительно-белый лазер из чистого пламени. Это была не широкая волна огня, не шторм, не взрыв. Это был хирургический удар. Игнис была мастером, и она вложила в этот луч всю свою ненависть к этому месту, всю свою боль, всю ярость, что копилась годами под ошейником Клятвы.

Луч ударил Королеву точно в центр груди, где пульсировал кристалл.

Тварь взревела.

Звук был низким, инфразвуковым, ударяющим не по ушам, а прямо по мозгам, по костям, по внутренностям. Он вызывал панику на уровне рефлексов — «беги, беги отсюда, пока не поздно». Жир и полупрозрачная кожа начали плавиться, открывая дымящуюся, кровоточащую рану глубиной в несколько метров. Запах паленого сала ударил в нос так сильно, что желудок свело судорогой, и я едва сдержал рвотный рефлекс.

Отверстие было готово. Дымящаяся, чёрная рана, ведущая вглубь туши, в самое сердце этого кошмара.

— Прикрой меня! Не дай этим тварям забраться следом! — крикнул я и, не давая себе времени передумать, бросился в этот проход, как самоубийца прыгает со скалы.

Я нырнул в рану.

Темнота. Жар. Вонь, от которой хотелось умереть.

Я полз внутри живого существа, размером с дом. Стенки туннеля пульсировали вокруг меня, пытаясь сжаться, раздавить незваного гостя. Слизкая, горячая жидкость — желудочный сок? кровь? что-то третье? — заливала лицо, лезла в нос, в рот. Я задыхался, кашлял, харкался, но продолжал ползти, работая локтями и коленями. Кожа на руках горела — она растворялась под воздействием кислоты. Не быстро, но ощутимо.

«Господи, за что... — думал я, проталкиваясь дальше сквозь пульсирующий туннель из плоти. — Почему я не мог стать пекарем? Или писарем? Почему моя жизнь — это вечное ползание по чужим кишкам?»

Впереди светилось. Зелёным, болезненным, но светилось.

Я вывалился в небольшую полость, и на мгновение потерял ориентацию в пространстве — верх, низ, право, лево слились в одно месиво.

Это было сердце Королевы.

Оно висело в центре камеры на толстых, пульсирующих жилах размером с канаты. Огромный, неправильной формы кристалл, вросший в мясо, утопленный в жиру. Он пульсировал, качая некротическую энергию по всему телу монстра — я видел, как по жилам бежит зелёное свечение, разносящее гниль и жизнь одновременно по артериям этого создания.

Я подполз к нему, скользя на коленях по жирной, мокрой поверхности. Руки дрожали — от напряжения, от боли, от химического ожога.

— Ну, вот и ты, — прохрипел я, протягивая руку. — Ты заставил меня проползти через задницу монстра. Теперь ты — мой.

Я протянул к кристаллу свою чёрную руку. Пальцы коснулись холодной, граненой поверхности.

И тут случилось непредвиденное.

Кристалл... заговорил.

Не словами. Не голосом. Образами. Памятью.

В мой мозг, как гвозди в дерево, ворвалась чужая, коллективная, сумасшедшая память. Память города. Память миллионов смертей, смытых в унитаз, сброшенных в канализацию, забытых всеми. Боль женщины, умершей от родов в трущобах. Страх ребёнка, утонувшего в колодце. Отчаяние старика, выброшенного на улицу после болезни. Грязь. Гниль. Кровь. Слёзы. Всё это копилось здесь веками, впитывалось в камень, кристаллизовалось в эту зелёную, проклятую субстанцию.

[Критический контакт!] [Объект: «Сердце Скверны» (Древний артефакт).] [Попытка поглощения разума...]

Меня скрутило. Я забыл, кто я. Я перестал быть Самсоном, беглым рабом, мутантом, носителем Бездны. Я стал частью канализации. Я стал тысячей крыс, которых давили сапогами стражников. Я стал сотней детей, умерших от холеры в Нижнем городе. Я стал проституткой, зарезанной пьяным клиентом в порту и сброшенной в воду.

Тысячи голосов кричали в моей голове одновременно, смешиваясь в один оглушающий хор боли:

«Останься! Стань нами! Мы — Легион! Мы — память отверженных! Присоединяйся!»

Я тонул в этом море чужой боли, как человек в водовороте.

Но тут проснулся мой собственный Голос. Моя Бездна.

Она была не коллективным разумом, не братством страдающих, не Легионом Забытых. Она была эгоистичной, жадной, холодной Пустотой, которая не желала делиться своим сосудом ни с кем. Это было моё тело. Моя душа. Мой разум.

«МОЁ!» — рявкнула Бездна внутри меня, как зверь, защищающий территорию.

Она не хотела делить меня с мусором Новиграда. Она была голодна, примитивна, животна — но она была моя.

Моя рука сжалась на кристалле сама собой, без команды сознания.

ХРУСТ.

Камень выпал. Жилы, державшие его, лопнули, как перерезанные струны, обдав меня фонтаном едкой, зелёной крови. Она была горячей, обжигающей, разъедающей.

Я вырвал кристалл из плоти одним резким движением.

Связь прервалась мгновенно. Голоса затихли, как обрубленные. Осталась только тишина и гул собственной крови в ушах. Я лежал в луже слизи и крови, прижимая к груди огромный, светящийся зелёный камень размером с младенческую голову. Он пульсировал слабо, умирая, теряя свечение.

Королева снаружи издала последний, умирающий стон — низкий, протяжный, почти человеческий. Её тело содрогнулось в конвульсиях. Стены вокруг меня начали сжиматься. Мышцы твари, потерявшей сердце, хаотично дёргались в агонии.

— Пора валить! — заорал я сам себе, вскакивая на ноги.

Я пополз обратно к выходу, который стремительно закрывался, как пасть умирающего зверя. Я протискивался сквозь смыкающуюся плоть, как косточка, которую выплёвывает рот. Кожа на плечах сдиралась об острые края затягивающейся раны. Кристалл я держал мёртвой хваткой, прижав к животу.

Вывалился наружу я в тот момент, когда туша окончательно осела, превратившись в бесформенную гору дымящейся, вонючей гнили.

Я упал на мусорный остров лицом вниз, жадно хватая ртом воздух — даже эта вонь казалась благоуханием после того, что было внутри. Я был покрыт с ног до головы внутренностями Королевы, слизью, кровью.

В руке я сжимал Кристалл Гнили.

Сверху спрыгнула Игнис. Она приземлилась легко, на полусогнутых ногах, несмотря на усталость — всё ещё грациозная, всё ещё воин. Она посмотрела на меня. На кристалл. На гору трупов тварей вокруг. На дымящийся труп Королевы.

В её глазах было что-то новое.

Не презрение. И не ненависть.

Страх. И... признание. Признание того, что я сделал то, на что она бы не решилась.

— Ты... достал его, — сказала она тихо, почти с уважением.

— Я же обещал, — я поднялся, пошатываясь, каждая мышца кричала от боли. — Я всегда выполняю работу. Какой бы грязной, отвратительной и безумной она ни была.

Я швырнул ей кристалл. Она поймала его на лету, поморщившись от прикосновения к склизкой, тёплой поверхности.

— Идём к Ксафану, — сказал я, вытирая лицо рукавом и только размазывая слизь. — Я хочу закончить это. И помыться.

Обратный путь был тихим, словно мы шли с похорон. Мелкие твари разбежались, лишившись королевы и инстинктивно чувствуя, что их время здесь закончилось. Мы шли молча — даже Игнис не находила слов. Рик семенил впереди, иногда оглядываясь на нас с чем-то вроде благоговения в расширенных зрачках.

Когда мы вернулись в лабораторию Ксафана, Магистр встретил нас с почестями.

— Браво! Браво! — воскликнул он, подбегая к нам и выхватывая кристалл из рук Игнис. — Великолепный образец! Такой чистоты некротической энергии я не видел лет... пятьдесят? Шестьдесят? Это шедевр!

Он положил камень на алтарь — круг из серебра, выгравированный рунами, который стоял в центре зала.

— Всё готово к ритуалу, — он повернулся к нам, и его глаза за многослойными линзами очков казались огромными, насекомоподобными. — Раздевайтесь. Оба. По пояс. Мне нужен доступ к вашим силам и магии.

Игнис замерла, как олень, увидевший волка. Я — нет.

Я стянул куртку, затем рубаху, оставшись в грязных штанах и сапогах. Моё тело было картой шрамов — музеем боли, выставленным напоказ. Следы от пыток Валериуса: ожоги в форме его печати на рёбрах. Шрамы от когтей монстров. Рваные раны от цепей. На груди, там, где когда-то была татуировка с моим настоящим именем из прошлой жизни (армейский жетон, память о том, кем я был до рабства), теперь был свежий ожог в форме искажённого солнца — подарок от червя-Пожирателя.

Игнис посмотрела на мои шрамы долгим, изучающим взглядом. Она сглотнула. И медленно, неохотно, начала расстёгивать свой плащ, затем кожаный жилет.

— Встаньте в круг, — скомандовал Ксафан, указывая на начерченный мелом пентакль. — Лицом друг к другу. Возьмитесь за руки. Правая рука Самсона — к левой руке Игнис. Обязательно. Контакт должен быть прямым.

Мы встали в центре круга. Я протянул свою чёрную, проклятую руку. Она — свою, ту, с которой метала огонь, сжигала врагов, цеплялась за жизнь.

— Будет больно? — спросила она, глядя мне в глаза. Впервые в её голосе не было яда, насмешки или ненависти. Только усталость и страх.

— Да, — ответил я честно, не отводя взгляда. — Очень больно. Но потом будет свобода. Или смерть. Но ты уже сделала выбор, когда спустилась сюда.

Я сжал её руку.

— Начинай, док, — кивнул я Ксафану.

Магистр дёрнул рычаг на стене.

Зал наполнился гулом — низким, вибрирующим, проникающим в кости. Руны на полу вспыхнули алым, затем зелёным, затем фиолетовым — цвета сменяли друг друга, как в калейдоскопе безумия. Кристалл Гнили на алтаре начал растворяться, превращаясь в зелёный, светящийся туман, который пополз по полу, окутывая наши ноги, поднимаясь выше, выше...

Я почувствовал, как что-то тянет меня изнутри. Знакомое чувство. Также я почувствовал Клятву Крови в теле Игнис.

Это была сложная, многослойная, колючая ледяная структура, оплетающая её сердце, врастающая в ауру, как корни ядовитого дерева в почву. Она сопротивлялась извлечению. Она жглась, цеплялась, впивалась шипами в мою собственную ауру, пытаясь перепрыгнуть в нового хозяина и подчинить его.

— Тяни! — заорал Ксафан. — Тяни её в себя! Используй свою руку силой магии! Высоси эту дрянь из неё!

Я сосредоточился, закрыв глаза. Я представил, что моя рука — это воронка. Чёрная дыра. Пустота, которая всё поглощает.

Иди ко мне. Отпусти её. Она больше не твоя. Теперь ты — мой.

Время шло, пока клятва не дрогнула. А затем она и вовсе потекла.

Поток ледяной, кристаллизованной боли хлынул из руки Игнис в мою. Это было похоже на переливание снега. Я закричал. Игнис закричала. Мы стояли в круге пульсирующего света, сцепившись руками, как два утопающих, цепляющихся друг за друга, и орали от боли, пока магия перетекала из одного сосуда в другой.

И моя Бездна... она урчала от удовольствия, как сытый зверь. Она жрала эту магию наложенную Валериусом, разбирала его на части, впитывала структуру заклинания, как губка впитывает воду.

ХРУСТ.

Что-то лопнуло в воздухе — тонко, звонко, окончательно. Невидимая цепь, связывающая Игнис с её хозяином, разорвалась.

Игнис упала на колени, тяжело дыша, держась за грудь. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с копотью и грязью. Она была свободна.

А я...

Я стоял, пошатываясь, опираясь на колено. Моя правая рука "дымилась", светилась изнутри болезненным фиолетовым свечением. Чернота на ней стала глубже, насыщеннее, живее. Она поднялась выше, до середины плеча, начиная заползать на грудь.

[Системное сообщение][Поглощена магическая структура: «Клятва Крови Паладина» (Высший уровень / Ментальное порабощение).][Анализ...][Получен новый навык: «Цепь Подавления» (Ур. 1). Вы можете накладывать ментальные оковы на ослабленные цели, подчиняя их волю.]

— Получилось... — прошептал Ксафан благоговейно, записывая что-то в блокнот тремя руками сразу, его перья скрипели по пергаменту. — Невероятно. Он не просто снял её. Поглотил. Переварил. Сделал частью себя. Это... это необычно!

Я посмотрел на свою руку, медленно сжимая и разжимая пальцы. Я не чувствовал в ней никакой новой силы.

Я посмотрел на Игнис. Она поднималась с пола, опираясь на стену. В её глазах были слёзы — слёзы облегчения, радости, смешанные со страхом.

— Я... я не чувствую его, — прошептала она, касаясь груди там, где раньше жгла печать. — Его нет в моей голове. Его нет. Я... свободна.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Не благодарность. Но... признание.

— Ты сделал это.

— Сделка есть сделка, — хрипло ответил я, натягивая рубаху обратно. — Я выполнил свою часть. Теперь твоя очередь не пытаться меня убить.

В этот момент дверь лаборатории — живая, мерзкая дверь из кожи — заскрипела.

Но вошёл не Рик. И не очередной клиент с мешком органов.

Вошёл человек в сером, безликом плаще. С маской, закрывающей нижнюю часть лица. И с глазами, в которых горел холодный голубой огонь — неживой, магический, жуткий.

Шептун. Один из вестников Магистра Кроу.

— Магистр Кроу, — прошипел он голосом, похожим на шелест сухих листьев. Дальше не было слышно.

Ксафан замер, его четыре руки застыли в воздухе. Игнис вспыхнула огнём, окружив себя защитным кольцом пламени. Я сжал кулак, чувствуя, как чёрная рука откликается на угрозу.

— Кто ты? — спросил я, делая шаг вперёд.

— Я — вестник, — ответил Шептун, и его голос не имел эмоций, как у куклы. — Валериус жив. Он выжил после падения Цитадели. Он стал Чёрным Рыцарем. Теперь он знает, где вы. И он идёт сюда.

Глава 40

ВРЕМЯ: Три дня до развязки.

Дождь превратил мир в размытую акварель. Дорога под копытами коня утратила всякие очертания, обернувшись чавкающим, жирным месивом. Эта грязь вела себя как живое существо: она жадно вцеплялась в ноги, словно болото, мечтающее затянуть путника на дно, опрокинуть и перемолоть его, сделав частью этой проклятой земли.

Всадник ехал медленно. Его фигура, ссутулившаяся под тяжестью невидимого груза, казалась вырезанной из тени.

Окажись на этой дороге случайный крестьянин или заблудший торговец, даже в час самой черной нужды он не решился бы просить помощи. Увидев эту фигуру, он упал бы лицом в грязь, зажимая рот ладонями, и молился бы всем известным богам, чтобы Всадник Смерти проехал мимо, не ощутив тепла его жизни.

Валериус больше не сиял. Тот самый золотой ореол, та легендарная пассивная способность [Аура Величия], которую он пестовал годами, словно садовник, выращивающий ядовитый, но прекрасный цветок, исчезла. Он вложил в этот навык всё: драгоценные очки характеристик, которые могли пойти на выносливость или силу удара, тонны золота на подкуп глашатаев, разносивших вести о его «божественном свечении», и бесчисленные часы самолюбования перед зеркалом, оттачивая тот самый наклон головы, при котором свет падал бы идеально.

Всё это — инвестиции, усилия, тщеславие — обнулилось в одно мгновение, оставив после себя лишь горький привкус пепла на языке.

Теперь на месте сияния зияла черная, засасывающая дыра. Это была не метафора. Воздух вокруг него казался тяжелее, плотнее. Капли дождя, попадая в радиус его личного пространства, не блестели, отражая серый свет дня, а тускнели и словно умирали, поглощаемые невидимым вакуумом. Окружающий мир рядом с ним терял краски, выцветая до состояния старого, застиранного пергамента. Трава на обочине, мимо которой проезжал его конь, скручивалась и чернела, словно от прикосновения незримого мороза. Он стал антиматерией, поглощающей радость.

Его волосы... О, эти знаменитые золотые локоны, предмет зависти всего королевского двора и влажных снов столичных дам, которые готовы были платить алхимикам состояния за эликсиры, обещающие подобный оттенок. Теперь они свисали сальными, тяжелыми сосульками, серыми от въевшегося пепла сожженной Цитадели и дорожной пыли, смешанной с потом.

Они больше не струились по ветру. Они липли к черепу и щекам, как мокрые водоросли к утопленнику. В них запутались мелкие веточки, грязь и, кажется, даже засохшие насекомые. Это было не благородное серебро седины, а цвет грязной половой тряпки. Они напоминали дешевую, грубую паклю, которой гробовщики в нищих кварталах торопливо затыкают щели в рассохшихся досках гробов, чтобы сладковатый смрад разложения не просачивался наружу раньше времени.

Вода стекала по этим прядям не чистыми струями, а мутной, маслянистой жижей, капая на воротник куртки, оставляя темные разводы. От него пахло не дорогими маслами и ладаном, как раньше, а мокрой шерстью, прогорклым жиром и застарелым, кислым отчаянием существа, которое гниет заживо, но отказывается ложиться в землю.

Лицо стало летописью его падения. Сломанный, криво сросшийся нос. Шрам на щеке, воспаленный,пульсирующий гнилостным багрянцем, окруженный черной паутиной некроза — плоть отказывалась заживать,отравленная тьмой. Но хуже всего были глаза. Мутные, как вода в болоте, скрывающем утопленников. В них не осталось ничего человеческого — только холодный голод хищника.

Он кутался в тряпье, содранное с трупов, которые он сам же и наплодил. Чужая накидка с дырой от ножа, вонючий плащ. Первый Клинок Империи исчез, уступив место бродяге-убийце. Единственным, что связывало его с реальностью, было Кольцо на шее. Золотой ключ к ошейнику раба. Оно вплавлялось в кожу груди, шипело, прожигая мясо, но Валериус игнорировал боль. Кольцо было его новым сердцем. Оно билось. «Тум-тум. Тум-тум».

Ритм сердца Самсона. Это был не просто артефакт. Это был компас. Единственный ориентир в мире, который предал своего "Героя". Единственная причина, почему Валериус еще не "проснулся".

— Я слышу тебя... — прошептал Валериус.

Его голос, некогда звонкий и командный, способный перекричать шум битвы и поднять легионы в атаку, теперь напоминал скрежет щита окамень. Хриплый, сорванный криками бессилия и долгим молчанием одиночества.

— Ты думаешь, ты далеко? Ты думаешь, ты спрятался в норе, крыса? Ты думаешь, ты стал свободным? О нет... Я — твой хозяин. А ты — моя вещь. Вещи не убегают. Вещи возвращаются на место, даже если для этого их приходится прибивать гвоздями.

Он дернул поводья. Вороной жеребец — трофейный конь Ликвидатора, животное, выращенное в тайных конюшнях Варро на сыром мясе и темной магии, — всхрапнул и оскалил желтые зубы. Конь был злым. Он пытался сбросить седока первые два часа пути, кусался и бил копытами. Но теперь он дрожал. Крупная дрожь била мощное тело животного. Конь чувствовал ауру наездника — ауру чистого, концентрированного, холодного зла. Он подчинялся не шпорам и не узде. Он подчинялся ужасу, исходящему от седока.

Валериус закрыл глаза, вдыхая сырой воздух, полный гнили, прелых листьев и далекого дыма.

[Системное сообщение:][Статус: Черный Рыцарь (Пробуждение 5%...)]

Он больше не чувствовал себя странно; это чувство вытеснила мертвая, ледяная ясность. Раньше, нося титул Паладина, он жадно черпал силы из веры в свою исключительность, питался восхищенным ревом толпы и шепотом молитв. Это был сладкий, дурманящий нектар, наркотик, сделавший его рабом чужого мнения. Ему были жизненно необходимы аплодисменты, чтобы просто дышать, чтобы каждое утро подтверждать свое существование. Теперь же этот алтарь рухнул. Все стало пустым, серым и абсолютно бессмысленным. Гром оваций сменился тишиной склепа. Внутри, там, где раньше пылал праведный огонь тщеславия, теперь гулял лишь холодный ветер пустоты, а место любви к славе заняла тяжелая, черная ненависть, которой больше не нужны зрители.

Он не смыкал глаз уже двое суток, полностью игнорируя требования истощенного тела. За все это время внутри него не было ничего, кроме жалкой горсти сухих, невыносимо горьких ягод с придорожного куста, запитых мутной дождевой водой. Но вместо слабости он ощущал пугающий прилив темной мощи. Его мышцы налились тяжелым свинцом, превратившись в тугую, звенящую от напряжения пружину, готовую к смертельному броску в любую секунду. Еда была ему без надобности — он был досыта накормлен своей черной целью. Его питала сладкая, навязчивая галлюцинация: образ Самсона, раздавленного и жалкого, который ползает в грязи у его забрызганных сапог, целует землю и срывает голос в бесполезных мольбах о прощении.

Но чего-то не хватало. Пустота внутри, там, где раньше был Свет, ныла. Ей нужно было заполнение. Кроу, этот проклятый некромант, оставил подсказку. Шепот в голове, который Валериус сначала принимал за безумие, но потом понял — это инструкция.

«Чтобы стать Рыцарем Смерти, ты должен не просто убить. Ты должен принять проклятие. Тебе нужен Путь и Предмет..... Предмет, пропитанный болью, равной твоей. Найди "Сердце Предателя".»

«Сердце Предателя». Легендарный проклятый артефакт, утерянный где-то в этих землях. Говорили, что это сердце древнего генерала, который продал свою армию демонам. Оно не сгнило. Оно окаменело, превратившись в кусок черного обсидиана, пульсирующего злобой. Но точно никто не знал как он выглядит.

Тем не менее бывший паладин не сомневался. Он чувствовал этот зов не шестым чувством, а самой своей испорченной сутью, каждым оголенным нервом. Он знал, что Сердце где-то рядом, зарыто в грязи под ногами или спрятано в гнилом пне. Кольцо Самсона на его груди нагрелось, превратившись в безумный навигатор. Но тянуло оно его не только к беглому рабу. Оно жадно влекло Валериуса к источнику абсолютной темной власти — к той единственной силе, что была способна не просто вернуть беглеца, а сломать его об колено, выпотрошить его волю и заставить ползать вечно.

Впереди, в сполохах далеких беззвучных молний, показался силуэт. Старый каменный мост через глубокий овраг, на дне которого бурлила черная, вспухшая от дождей река. «Чертов Мост», как называли его местные. Дурное место. Место, где пропадают люди и где тени длиннее, чем положено. Идеальное место для засады. И,возможно, идеальное место для тайника.

Конь внезапно остановился, вкопавшись копытами в грязь, чуть не перелетев через голову. Уши животного прижались к голове, шкура задрожала мелкой рябью, глаза закатились. — Тпру... — Валериус похлопал жеребца по мокрой шее. Рука в драной перчатке была тяжелой, как могильная плита. — Что там? Чуешь падаль? Или врага?

Он поднял голову. Дорога была пуста. Туман клубился над мостом серыми змеями. Но воздух... воздух изменился. Запах дождя и гнили сменился чем-то острым, не естественным. Запахом озона, пота и чужой, искусственной, лабораторной магии.

Валериус улыбнулся. Это была улыбка черепа — кожа натянулась на скулах, обнажая зубы. — Выходи, — сказал он громко, не повышая голоса, но его тон, пропитанный темной волей, перекрыл шум ветра и дождя. — Я знаю, что ты здесь. Я чувствую вонь твоего хозяина. Кроу всегда пахнет как вскрытый труп.

Тень одного из скрюченных вязов, растущих у обочины, дрогнула. Она отделилась от ствола, обретая объем, плотность и форму, стекая на дорогу, как черная ртуть. На дорогу вышла фигура.

Это был не разбойник. И не стражник. Это было существо, созданное для одной цели — устранять проблемы, которые нельзя решить золотом или политикой. Высокий, неестественно тонкий гуманоид, закутанный в плащ из материала, который менял цвет и текстуру, подстраиваясь под листву и грязь — живой камуфляж. Его лицо скрывала гладкая, костяная маска без рта и носа — только два узких, вертикальных провала глазниц, в которых не было глаз, а лишь ничего не выражающее зеленоватое свечение. В руках существа тускло, ядовито-зеленым светом, светились два изогнутых клинка, похожих на жвалы гигантского насекомого-богомола.

Шпион Кроу. Элитный Ассасин-Химера класса «Богомол». Создание, выращенное в пробирке, лишенное жалости, страха и души.

— Магистр не разрешал тебе проходить дальше, Падший рыцарь, — голос существа звучал не изо рта (которого не было), а вибрировал в самом воздухе, напоминая сухое, трескучее стрекотание саранчи. Это была телепатия, но грязная, вызывающая зуд в мозгу. — Ты нарушаешь сценарий. Ты движешься слишком быстро.Твоя роль — искать в лесах еще неделю. Ты должен подготовиться и найти все необходимое.

Валериус медленно спешился. Его сапоги с хлюпаньем погрузились в грязь по щиколотку. Он не стал доставать оружие сразу. У него больше не было его легендарного «Искупителя». Меч остался в руинах Цитадели, сломанный, как и будущее его владельца. У него был только ржавый, зазубренный тесак мародера на поясе и стилет в сапоге. Оружие мясника, а не рыцаря.

— Сценарий? План? Подлость? — Валериус наклонил голову набок, и его шея хрустнула громко, пугающе, словно ломались сухие ветки. — Ты думаешь, я актер в вашем кукольном театре? Ты думаешь, я все еще играю роль, прописанную твоим безумным создателем?

— Ты — важная часть, — ответил Шпион без эмоций. Он слегка присел, разводя клинки в стороны. Зеленые шлейфы магии яда остались висеть в воздухе, как токсичный дым. — Задумка, которая вышла за рамки допустимых размышлений. Магистр хочет, чтобы ты следовал уготовленному пути. Чтобы ты развивался, но медленнее. Вернись. Или я отрежу тебе ноги и оставлю ползти. Это точно замедлит тебя. Без ног ты будешь двигаться к цели на 80% медленнее, но уровень ненависти возрастет на 200%. Это приемлемо.

Валериус улыбнулся шире. Это была страшная улыбка — в ней не было радости, только предвкушение насилия. Его зубы, частью выбитые, частью почерневшие от корней, обнажились в оскале. — Ты хочешь отрезать мне ноги? — переспросил он мягко, делая шаг навстречу. Грязь чавкала под его сапогами. — Попробуй, букашка. Я давно не срывался на таких подонков как ты.

Шпион атаковал.

Это было красиво. Смертельно красиво. Ассасин Кроу был шедевром маго-инженерии, вершиной эволюции убийц. Он двигался быстрее, чем человеческий глаз мог уследить.[Навык врага: Рывок Тени] Зеленая вспышка. Шпион исчез с места, оставив лишь тающее остаточное изображение, и материализовался за спиной Валериуса. Его клинки, смазанные парализующим нейротоксином виверны, со свистом рассекли воздух, нацеленные в сухожилия под коленями. Точный, ювелирный удар, призванный обездвижить, но не убить, превратить жертву в мешок с мясом, способный только чувствовать боль.

Старый Валериус, Паладин Света, попытался бы поставить [Щит Света]. Он бы уклонился в изящном пируэте, сохраняя чистоту доспехов, заботясь о том, как это выглядит со стороны, будет ли это достойно баллады. Новый Валериус просто принял удар.

Он даже не обернулся. Он не попытался блокировать. Он позволил клинкам войти в свое тело.

ХРУСТ. ЧВАК.

Лезвия пробили пропитанную потом и грязью кожаную куртку, вошли в мясо бедер сзади, разрезая мышцы до кости. Кровь брызнула на грязь, черная в свете молний.[Получен урон: 350 HP][Статус: Кровотечение (Тяжелое)][Яд: Паралич... Ошибка. Сопротивление класса «Черный Рыцарь»: Иммунитет к боли. Иммунитет к контролю.]

Шпион замер. Его инстинкты, прописанные магией, дали сбой. Жертва должна была упасть. Жертва должна была закричать, забиться в конвульсиях, молить о пощаде. Но Валериус стоял. Он стоял, словно скала, в которую воткнули зубочистки. Его ноги не подогнулись. Он даже не покачнулся.

— И это всё? — спросил Валериус скучающим тоном, глядя в темноту перед собой. Дождь стекал по его лицу, смывая грязь, но не безумие.

Шпион попытался выдернуть клинки, чтобы нанести следующий удар, в шею или позвоночник. Но он не смог.Мышцы Валериуса сжались вокруг лезвий, как стальной капкан. Плоть Паладина, измененная Бездной и его собственной ненавистью, стала ловушкой. Она не была мягкой. Она была вязкой, как смола, и твердой, как железо. Он поймал клинки собственным телом.

— Ты... — прострекотал Шпион, впервые испытывая эмоцию, похожую на системную ошибку паники. — Ты не чувствуешь боли? Твои нервные узлы повреждены! Это невозможно!

— Боль? — Валериус медленно, с ужасающим скрипом позвонков, повернул голову назад. Его глаза горели тьмой, поглощая зеленый свет клинков. — Боль — это мой старый друг, уродец. Мы с ней теперь спим в одной постели. Мы делим один завтрак. Я ем боль, и я все еще голоден.

Валериус развернулся. Медленно, как голем. При повороте лезвия провернулись в ранах, расширяя их, разрывая мясо, скрежеща по бедренным костям, но его лицо даже не дрогнуло. Он смотрел на Шпиона сверху вниз. Он схватил существо за горло.

Движение было нечеловечески быстрым. Резким. Без замаха.[Навык: Хватка Мертвеца] Пальцы Валериуса, грязные, с обломанными ногтями, сомкнулись на тонкой шее химеры.

Шпион попытался уйти в тень, раствориться, активировать фазовый сдвиг, но рука Валериуса держала не тело — она держала саму суть. Тьма Валериуса была гуще, злее и примитивнее, чем изящная, научная магия Кроу.Она была грубой силой гравитации, которая не отпускает ничего.

— Кроу послал тебя "скорректировать" меня? — Валериус поднял существо над землей одной рукой.

Шпион болтал ногами, царапая когтями руку Паладина, пытаясь вспороть вену, но когти скрежетали по коже,словно по граниту. Валериус стал тверже камня. — Передай своему хозяину...

Валериус сжал пальцы. Медленно. Он наслаждался хрустом брони под плащом шпиона. Он чувствовал, как под его пальцами ломается искусственный, выращенный в пробирке позвоночник, как лопаются дыхательные трубки, как паника наполняет разум существа.

— ...передай ему потом, что я уволился из его театра. И дальше только трупы.

Шпион захрипел, из-под его маски потекла черная кровь. Магическая защита начала спадать, плащ перестал менять цвет, став грязно-серым. — Ты... не... дойдешь... — просипел он, теряя телепатический голос и переходя на жалкий, свистящий хрип. — он... силен... он ждет... Он — Аномалия... Кроу дал ему...

Глаза Валериуса вспыхнули красным. При упоминании этого имени его ледяное спокойствие треснуло, обнажая вулкан. — Самсон — МОЙ! — рыкнул он, и слюна брызнула изо рта. — ОН ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ!

Он ударил Шпиона второй рукой. Прямо в костяную маску. Удар был простым, грубым, лишенным всякого фехтовального изящества. Удар кабацкого драчуна. Удар кулаком, в который была вложена вся тяжесть рухнувшей Цитадели, вся горечь потери, всё унижение, вся ненависть к себе и миру.

БАМ!

Голова Шпиона просто взорвалась. Осколки маски, серое вещество мозга, черные глаза и сгустки некромантии разлетелись в стороны, смешиваясь с дождем. Тело в руках Валериуса дернулось в последний раз и обмякло, превращаясь в кучу тряпья, слизи и хитина.

[Победа.][Получено опыта: 0 (Вы — монстр, монстры не получают опыт за убийство слабых).][Навык "Кровавая Жатва" активирован.][Поглощение жизненной силы...]

Валериус глубоко вздохнул, раздувая ноздри. Он почувствовал, как тепло чужой, только что оборванной жизни вливается в его руки, течет по венам к ногам, как горячее вино. Раны на бедрах перестали кровоточить, края плоти стянулись с влажным звуком, оставляя уродливые рубцы. Клинки Шпиона, которые он выдернул из своего тела, рассыпались в прах — магия Кроу развеялась со смертью носителя.

Он швырнул безголовый труп в овраг. Тот покатился вниз, ломая кусты, и исчез в темноте. — Слабый, — сплюнул Валериус. Плевок был черным от свернувшейся крови.

Он стоял, чувствуя, как адреналин спадает, уступая место холодному расчету. Шпион был не просто препятствием. Он был курьером. Кроу не посылает своих лучших агентов без подарков.

Валериус спустился в овраг, скользя по грязи. Он нашел тело. Обыскал его. На груди химеры, под хитином, он нашел то, что искал. Небольшой свинцовый ларец, защищенный рунами. Кроу хотел передать это кому-то.Возможно, самому Самсону.

Валериус сломал замок пальцами. Крышка откинулась. Внутри, на подушке из человеческой кожи, лежал камень. Черный, маслянистый обсидиан в форме человеческого сердца. Оно не билось, но от него исходил такой холод, что капли дождя замерзали в воздухе рядом с ним.

[Предмет: Сердце Предателя][Ранг: Проклятый Артефакт][Свойство: Поглощает свет. Усиливает тьму. Завершает трансформацию в Рыцаря Смерти при условии полного принятия ненависти.]

Валериус рассмеялся. Звук был похож на карканье ворона. — Спасибо, Кроу, — прошептал он. — Ты хотел вооружить. Ты вооружил.

Он взял камень. Холод обжег руку, но Валериус сжал пальцы. Он чувствовал, как Тьма из камня вливается в него, смешиваясь с его собственной. Это был последний элемент. Последний гвоздь в гроб Паладина.

Он вложил сердце в карман у груди, рядом с Кольцом. Теперь у него было два источника силы. Любовь к рабу (извращенная, больная) и Ненависть к миру.

Он выбрался из оврага и подошел к коню. Животное дрожало, покрытое мыльной пеной страха, но сдвинулось с места по первому требованию. Конь знал: лучше везти этого демона, чем стать его ужином.

До моста оставалась немного. Там, за мостом, начиналась территория Новиграда. Грязная, вонючая, продажная земля, где законы не писаны. Территория, где пряталась его добыча. Валериус не знал, что на мосту его ждут. Он был уверен в своем превосходстве. Его новая сила, рожденная из унижения и подкрепленная проклятым артефактом, казалась ему абсолютной.

Он забыл главное правило, которое сам же когда-то проповедовал послушникам в храме, стоя в сияющих латах: гордыня ослепляет перед падением.

Глава 41

Локация: Окраины Вольного Города Новиград Персонаж: Валериус. Статус: Истощение.

Лошадь сдохла за милю до городских ворот. Это было хорошее животное — вороной жеребец из тайных конюшен Ликвидаторов, чудовище, выведенное на смеси тёмной магии и сырого мяса осквернённых жертв. Тварь, способная загнать насмерть обычного скакуна, существо с сердцем размером с человеческую голову и лёгкими, которые могли переварить даже ядовитые испарения болот. Но даже этот мутант, не выдержал темпа той ненависти, что гнала его седока вперёд.

Конь не захрипел. Не споткнулся. Не забил копытами предсмертную дробь. Он просто взорвался изнутри — сердце животного, перекачивающее густую, чёрную от накопленных токсинов кровь, лопнуло на полном галопе, как переполненный бурдюк. Жеребец рухнул в грязь с глухим, тяжёлым звуком, проехав по инерции ещё метров десять, ломая ноги и вспахивая мордой раскисшую колею, оставляя за собой борозду, словно плуг, влекомый безумным пахарем.

Валериус вылетел из седла. Бывший Златовласый Паладинон, герой некоторых местячковых баллад и вдохновитель походов, он бы сгруппировался в идеальном, отточенном до совершенства кувырке. Не приземлившись на ноги под воображаемые аплодисменты невидимой публики он рухнул лицом вниз. Его плащ развевался бы, как знамя победы, а зачарованный доспех не получил бы ни единой царапины, сияя под солнцем, как живая реклама божественной милости. Но сегодня он упал мешком. Тяжело, неуклюже, по-человечески, ударившись плечом о камень, торчащий из земли, как предатель в засаде. Грязь — жирная, холодная, смешанная с конским навозом, глиной и чем-то ещё, — тут же облепила его лицо, забилась в рот, принеся вкус земли и разложения, ослепила единственный здоровый глаз.

[Получен урон: 45 HP] [Дебафф: ... — уровень ярости повышен на 15%.]

Он лежал в грязи. Слушал, как шум дождя, монотонный и безразличный, перекрывает предсмертные судороги коня — животное билось в конвульсиях, его ноги дёргались, выбивая в воздухе бессмысленный галоп в никуда.

— Слабак... — прохрипел Валериус, выплёвывая земляную жижу, которая хрустела на зубах, как битое стекло.

Он обращался не к коню. Он обращался к миру. Мир был слаб. Лошади ломались, когда их использовали. Сталь тупилась от соприкосновения с костью. Люди сдавались, когда боль становилась чуть больше. Всё ломалось, всё гнило, всё разочаровывало. Только его ненависть была сильна. Только она не затихала.

Он поднялся, опираясь на ржавый тесак мародёра — оружие, которое теперь заменяло ему легендарный «Искупитель», меч, воспетый в песнях и благословлённый самим Архиепископом. Машинально готовясь к бою. Колени дрожали предательской дрожью истощения. Организм, лишённый еды и сна уже третьи сутки, работал на чистой магической силе, в придачу пожирая самого себя, словно змея, проглотившая свой хвост.

Его щёки ввалились так, что скулы проступили острыми гранями. Глаза запали в чёрные провалы орбит, превратившись в два колодца, на дне которых мерцал тусклый, нездоровый огонёк. Кожа давно приобрела серый, землистый оттенок трупа, который забыли похоронить — оттенок того, кто балансирует на грани между жизнью и нежитью.

Он подошёл к уже мёртвому коню. Животное смотрело на него остекленевшим глазом, в котором застыло безумие. А этом безумии виднелосьотражение серого неба. — Ты был удобным, но слабым, — сказал Валериус без эмоций, его голос прозвучал ровно, как у магического механизма. — Таков твой предел.

Он наклонился и сорвал с седла седельную сумку. Там были остатки серебра, отобранные у мародёров, чьи тела он оставил гнить в придорожной канаве три дня назад, и немного золота из кошелька Ликвидатора — того самого, которого он задушил голыми руками в овраге, наслаждаясь хрустом позвонков. Этого хватит, — подумал он. — В Новиграде за золото можно купить необходимое и даже больше — но я не люблю этих чудовищ. Даже индульгенцию на резню покупают. Там деньги священнее любого бога.

Он побрёл к воротам города пешком, оставив труп коня монстрам или крысам — щедрый дар природе этих мест. Он мог бы и задержаться на несколько часов, освежевать тушу и поесть. Но он мог еще идти, да и дождь усилился, превращаясь в ледяной ливень, который бил по плечам колючими иглами. Но Валериус шёл. Сгорбившись, как древний старик, несущий на спине груз последних трех дней, но с упорством голема — бездушного, неумолимого, заколдованного на одну-единственную задачу.

Под его грязным плащом, у самого сердца — или того, что от него осталось, — пульсировали два предмета.

Кольцо. Ключ к рабу. Золотой обруч, некогда сиявший чистотой драгоценного металла, теперь потемневший, покрытый странными, самопроявившимися рунами. Оно было тёплым, почти горячим, как уголёк, тлеющий в пепле. «Тум-тум. Тум-тум». Оно тянуло вперёд, как магнитная игла компаса, указывающая не на север, а на цель. На добычу. На беглую вещь, осмелившуюся считать себя свободной.

И Камень. «Сердце Предателя». Чёрный обсидиан неправильной формы, который он сабрал уже после встречи со шпионом Кроу. Этот предмет был ледяным. Он высасывал тепло из тела Валериуса, оставляя внутри морозную пустоту, но взамен вливал в вены вязкую, густую, тёмную силу — силу, которая шептала не словами, а ощущениями: «Убей их всех. Они не достойны дышать одним воздухом с тобой. Они — мусор. Ты — закон. Ты — карающий меч. Ты — конец и начало».

Врата Новиграда

Новиград встретил его не фанфарами, не колокольным звоном, не коврами под ногами, как когда-то встречал Аркхейм своего героя. Он встретил его новой вонью.

Это был запах огромного, гниющего изнутри зверя. Запах тысячи выгребных ям, которые не чистили с основания города. Запах рыбьей требухи, сваленной в кучи на солнце. Запах дешёвого табака, смешанного с опиумом, который курили в портовых притонах. Запах немытых тел, пота, болезней, разложения и жадности — той особой, едкой вони жадности, которая въедается в камни улиц и пропитывает воздух.

Город возвышался над болотами чудовищным нагромождением чёрных, мокрых от дождя крыш, остроконечных шпилей храмов давно забытых богов и бесчисленных труб, изрыгающих в небо разноцветный дым — зелёный, фиолетовый, жёлтый. Дым сплетался в ядовитые облака, которые висели над городом, как проклятие, материализованное в газообразной форме.

У ворот стояла очередь. Пёстрая, шумная, вонючая толпа, словно срез отребья континента, собранного в одном месте: крестьяне с мешками гнилой капусты; торговцы, тащащие тележки с сомнительным товаром; наёмники в помятых кирасах, пахнущие кровью и дешёвым элем; шлюхи с накрашенными лицами, предлагающие услуги ещё на подходе; воры, чьи глаза бегали, высматривая жертву. Все они пытались попасть внутрь до закрытия ворот на ночь — после заката Новиград становился ещё опаснее, и его окрестности кишели тварями похуже людей. Стражники — грубые, толстые мужики в помятых кирасах, на которых были еле видны из-за дождя, следы ржавчины и засохшей крови, — лениво собирали пошлину, матерясь на трёх языках сразу и пиная ногами тех, кто мешкал или пытался торговаться.

Валериус встал в очередь. Раньше его свита все устраивала, что бы он шел первым, расчищая путь, как перед королём. Перед ним почти расстилали ковровую дорожку. Герольд трубил бы в золочёный рог, возвещая: «Валериус Светоносный прибыл!» Народ падал бы на колени, прося благословения, протягивая младенцев для прикосновения "Героя". Сейчас его толкнул какой-то пьяный орк с мешком за плечами, от которого несло протухшей соленой рыбой.

— Эй, бродяга! — рыкнул зеленокожий, обдав Валериуса перегаром, в котором смешались запахи дешёвого самогона и разложившихся зубов. — Не спи на ходу! Двигай задом, или я тебе помогу пинком! У меня выпивка закончилась!

Валериус медленно, с пугающей неторопливостью, повернул голову. Капюшон скрывал его лицо, оставляя видимым только подбородок, покрытый грязной, всклокоченной щетиной, и рот, искривлённый в жуткой, несимметричной ухмылке — ухмылке того, кто давно забыл, как улыбаются нормальные люди. Он ничего не сказал. Он просто посмотрел.

Из-под капюшона, из темноты, на орка глянули два глаза. Один — нормальный, человеческий, но пустой, как выгоревшая на солнце ткань. Второй — горящий тусклым, мертвенным зелёным светом, как у волка, чьи глаза отражают костёр в лесу. Взгляд Чёрного Рыцаря. Взгляд существа, которое уже умерло внутри и теперь ищет компанию в могилу.

[Активация пассивного навыка: «Аура Ужаса» (Ранг: А)]

Орк поперхнулся воздухом, как будто ему в горло засунули кляп. Его зелёная кожа мгновенно посерела, покрылась нездоровой испариной. Хмель выветрился из его черепа быстрее, чем дым от задутой свечи, сменившись животным, иррациональным, первобытным страхом — тем, что знают только жертвы перед когтями хищника. Он увидел не бродягу. Он увидел свою смерть, стоящую в очереди за пропуском, терпеливо ожидающую своей очереди разорвать ему глотку.

— Э-э... п-прости, господин... — пролепетал громила, пятясь назад и наступая на ноги другим, которые недовольно зарычали. — Обознался... Проходи... Проходи первым... Я... я тут не тороплюсь, правда...

Очередь расступилась. Люди инстинктивно, на уровне рефлексов, чувствовали угрозу. От этой сгорбленной фигуры в грязном плаще исходил холод могилы — необычный холод. И аура того, кто уже побывал по ту сторону и вернулся совсем не тем.

Валериус подошёл к стражнику. Тот стоял у ворот, опираясь на алебарду, как на посох — оружие было скорее декоративным, чем функциональным, судя по слою ржавчины на лезвии. — Пошлина, — буркнул страж, не глядя, протягивая руку ладонью вверх. Это был автоматический жест, отточенный тысячами повторений. — Два медных за вход, пять за оружие. Если с тобой магический артефакт — десять. Если везёшь товар на продажу — отдельный налог. Если врёшь про товар — штраф и конфискация.

Валериус достал из кармана монету. Это была не медь. Это был серебряный талер с профилем очередного короля, чья династия пала ещё до рождения самого стражника. Монета была покрыта бурыми пятнами засохшей крови — не своей, чужой. Кровь того, кому она больше не нужна. Он уронил монету в ладонь стражника. Талер упал тяжело, как свинцовая гиря, со звоном, который прорезал шум толпы.

— Я пошел, — голос Валериуса был похож на скрежет ржавой петли гробовой крышки, которую открывают впервые за десятилетия. — Этого хватит за молчание. За то, что ты не видел меня.

Стражник поднял глаза, собираясь сострить что-то про щедрость или задать вопрос про кровь на монете, но встретился взглядом с гостем. Улыбка сползла с его лица, как маска, сброшенная актёром. Он сглотнул. Кадык дёрнулся вверх-вниз судорожно. Пальцы, державшие монету, задрожали.

— Проходи... — сипло сказал он, пряча окровавленную монету в карман так быстро, словно боялся, что она обожжёт ему руку. — И... не создавай проблем, странник. У нас тут и так неспокойно последние недели. Пропажи. Убийства. Слухи про Чёрного Всадника, который рыщет по дорогам. Городской совет на взводе.

— Я не создаю проблемы, — ответил Валериус, проходя под аркой ворот, где висели ржавые крюки с останками казнённых воров — предупреждение для входящих. — Тем кто не просит.

Стражник смотрел ему вслед, и холодный пот стекал по его спине под кольчугой. Он не знал, кто это был. Но инстинкт — тот самый, что помог ему выжить в трёх войнах и двух эпидемиях, — кричал: не лезь, не спрашивай, забудь. Он выбросил окровавленную монету во внутренний карман. И сплюнул в ближайшую канаву. Больше вопросов не было - Серебро того стоило.

Город Грехов

Внутри было ещё хуже, чем снаружи — если снаружи Новиград вонял, то внутри паладин задыхался в его смраде. Узкие, кривые улочки, залитые помоями и нечистотами, которые стекали из окон второго этажа прямо на головы прохожих. Дома нависали над головой так низко, что их балконы почти соприкасались над улицей, превращая проход в тоннель, где даже днём царил полумрак. Казалось, что тут строят на двух этажные, а полуторные дома. И на верхней половине живут гномы. В добавок эти кривые, почерневшие, готовые обрушиться в любой момент дома — были рассыпаны как горошины. Где-то их было — куча, а где-то — пара.

Радом толпа толкалась, орала на десятке языков, торговалась, воровала друг у друга кошельки, плевалась, смеялась, дралась. Это был сплошной живой организм — хаотичный, шумный, агрессивный, как растревоженный муравейник.

Валериус шёл сквозь людской поток. Он никого не касался, но люди отшатывались от него, освобождая путь, даже не понимая почему. Инстинкты этих падших людей работали, в отличии от их совести.

Кольцо на груди все еще жгло кожу сквозь ткань. Оно билось как чужое сердце?! «Тум-тум. Тум-тум». Самсон был здесь. Где-то рядом. В этом городе. В этом раздолье греха. Возможно даже где-то в этом лабиринте улиц и подворотен прятался беглый раб, осмелившийся разорвать цепи.

Валериус остановился посреди площади — грязного пятачка земли, утоптанного тысячами ног, где стоял фонтан в виде русалки, из груди которой вместо воды текла ржавая жижа. Он вдыхал воздух, пытаясь вычленить запахсвоего врага из мириад других запахов — пота, дыма, жареного мяса, гнили, магии, страха.

[Навык «Гончая Бездны»: Поиск цели...] [Ошибка. Слишком много помех. Слишком много живых существ в радиусе сканирования.]

Слишком много людей. Слишком много жизни, пульсирующей, кричащей, мешающей сосредоточиться. Этот город был муравейником, и найти в нём одного конкретного муравья — особенно такого, который научился становиться «Пустым», маскировать свою ауру, — было сложно даже для магии следопыта.

— Терпение, — прошептал он себе, сжимая рукоять тесака под плащом. — Ты загнал крысу в нору. Теперь нужно просто залить нору. Водой. Или кровью. Не важно. Крыса всплывёт. Они всегда всплывают.

Но сначала... отдых. Его тело отказывало. Ноги были ватными, мышцы тряслись от мелкой, предательской дрожи. В глазах двоилось, картинка мира расплывалась по краям. Рука, сжимавшая оружие, онемела. [Выносливость: 5/100] [Критическое истощение.]

Если он сейчас вступит в бой, он возможно даже проиграет. Не потому, что слаб — нет, его новая сила, дарованная «Сердцем Предателя» и ненавистью, была чудовищной. Но потому что его тело, этот жалкий, смертный сосуд, просто отключится. Упадёт в обморок. И тогда его зарежут во сне, как свинью на бойне. Ему нужно было место. Нора. Берлога. На пару часов, а лучше — ночь. Чтобы перезагрузить систему. Чтобы дать телу хотя бы минимум того, что оно требовало — сна, еды, тепла.

Он увидел вывеску. «Пьяный Краб». Деревянный щит, на котором был намалёван краб с кружкой эля в клешне — художник явно был пьян, когда рисовал, потому что краб больше походил на мутанта с щупальцами. Здание выглядело так, словно его строили пьяные корабелы из обломков потерпевших крушение судов. Кривое, покосившееся, с заколоченными окнами первого этажа, сквозь щели которых пробивался тусклый свет свечей. Оттуда несло жареным луком, дешёвым пивом, потом, рвотой и чем-то ещё — запахом безнадёги, которая оседает в стенах таких мест, въедается в дерево и не выветривается никогда.

Идеально. Дно. Самое дно. Место, где никто не задаёт вопросов, если ты еще платишь. Место, где не помнят лиц и не интересуются именами. Место, куда приходят те, кто хочет исчезнуть — хотя бы на ночь.

Валериус толкнул дверь. Она скрипнула протестующе, как живое существо, которое не хочет впускать очередного грешника. Зал был забит до отказа. Дым коромыслом — табачный, опиумный, смешанный с чадом от жирного мяса на вертеле. Матросы, портовые грузчики, мелкие жулики, проститутки на коленях у клиентов. Кто-то играл в кости, швыряя кубики на стол с азартом самоубийцы. Кто-то бил морду соседу за оскорбление. Кто-то спал лицом в тарелке с салатом, захлебываясь собственными соплями. На маленькой сцене в углу какая-то девка с осипшим, надорванным голосом пела похабную песню про «шлюху, дракона и трёх гномов», и половина зала подпевала хором, фальшивя.

Никто не обратил внимания на вошедшего бродягу. Здесь все были бродягами — просто одни притворялись лучше других. Валериус подошёл к стойке, расталкивая пьяных локтями. Трактирщик — огромный, лысый детина с татуировкой якоря на черепе и шрамом через всё лицо, который делил его на две неравные половины, — протирал стакан подозрительно серой тряпкой, от которой, казалось, исходило больше грязи, чем было на самом стакане.

— Чего надо? — буркнул он, не отрываясь от работы. — Пиво — медяк, водка — три. Еда — пять медных, и не спрашивай, из чего она. Спать на полу — бесплатно, если не обрыгаешь других гостей. Обрыгаешь — выкину на улицу вместе с содержимым твоего желудка.

— Комнату, — сказал Валериус. Его голос прорезал гул разговоров, как нож сквозь масло. — Отдельную. С замком. И чтобы никто не беспокоил. Никто. Ни с какими причинами.

Трактирщик наконец поднял глаза. И замер. — Ишь чего захотел, — пробормотал он, но в голосе уже не было прежней грубости. — «Отдельную. С замком» ему подавай... Комната наверху — пять серебряных. И без девок. Девки оплачиваются отдельно. И без драк. Драки — двойной тариф.

Валериус достал из кармана монету. Положил на стойку. Затем вторую. Третью. Четвёртую. Пятую. Пять серебряных талеров с гербом Аркхейма — с изображением солнца и меча. Каждая монета была покрыта тёмными пятнами крови, которая успела засохнуть и потрескаться. Целое состояние для такой дыры.

— И еды, — добавил он, не глядя на трактирщика, глядя куда-то сквозь него, в пустоту. — Мяса. Сырого или полусырого. Чем кровавее, тем лучше. И вина. Самого крёпкого, что есть. Чтоб валило с ног и стирало воспоминания. Целый кувшин.

Трактирщик сгрёб монеты быстрым, жадным движением, но его взгляд изменился. Он увидел кровь на серебре. Он увидел руки гостя — сбитые костяшки, грязь под обломанными ногтями, дорогие (хоть и рваные в клочья) перчатки. Он увидел силуэт оружия под плащом. Он понял: перед ним не просто бродяга. Перед ним кто-то, кто только что кого-то убил — может, одного, может, десятерых, — и пришёл отмыться. Или добить остатки воспоминаний в вине.

— Будет сделано, гость, — тон сменился на осторожный, почти услужливый. — Комната номер четыре. Наверху, в конце коридора. Самая тихая. Окно на задний двор, а не на улицу — меньше шума. Там раньше боцман повесился на балке, так что духи говорят спокойные. Не буянят. — Отлично, — Валериус развернулся к лестнице. — Если кто попытается войти без стука — убью. Предупреди своих людей. Я не шучу. Трактирщик кивнул, сглотнув. Он верил.

Валериус поднялся по скрипучей, покосившейся лестнице, каждая ступень которой стонала под его весом, словно живая. Комната была крошечной каморкой — три шага в длину, два в ширину. Кровать с соломенным тюфяком, из которого торчала солома. Колченогий стул. Таз с мутной водой, в которой плавало что-то подозрительное. Ночной горшок в углу, от которого несло так, что хотелось зажать нос. В другом углу бегали тараканы размером с палец, шурша лапками по полу. Для бывшего аристократа, привыкшего к шелковым простыням, ваннам с розовой водой и магическим артефактам климат-контроля, это была пытка. Но для Чёрного Рыцаря это была берлога. Убежище. Место, где можно ненадолго снять маску и позволить телу отключиться. Он закрыл дверь. Задвинул засов — хлипкий, но лучше, чем ничего. Подпёр ручку стулом. Паранойя — лучший страж, чем любой замок.

Через пять минут в дверь постучали — тихо, робко. — Жратва, — буркнул голос служанки за дверью. Валериус приоткрыл дверь на ширину ладони, не убирая руку с рукояти ножа. Забрал поднос. Захлопнул дверь. Снова запер. На подносе лежал кусок говядины — прожаренный лишь слегка, почти сырой, плавающий в луже собственной крови, которая растеклась по тарелке и капала на поднос. Кусок чёрного хлеба, жёсткого, как камень. И кувшин с мутной жидкостью, которая пахла спиртом так сильно, что глаза слезились.

Он ел руками. Жадно. Животно. Разрывая мясо зубами, не жуя, проглатывая куски, которые царапали горло. Пачкая лицо кровью и жиром, которые стекали по подбородку, капали на пол. Он не чувствовал вкуса — только текстуру, только то, как желудок, сжавшийся в комок, начинает расправляться, принимая пищу с благодарным, почти болезненным облегчением. «Ешь, — говорил он себе. — Ешь, чтобы были силы убивать. Ешь, чтобы дойти до цели. Ешь, потому что мёртвые не мстят». Он выпил вино залпом, прямо из кувшина. Это была сивуха — дешёвая, жгучая, от которой перехватило дыхание и на мгновение потемнело в глазах. Но она ударила в голову тяжёлым молотом, притупляя боль в сломанных рёбрах, в вывихнутом плече, в ранах, которые ещё не зажили. [Восстановление сил... 1%... 2%... 5%...]

Валериус рухнул на кровать, даже не снимая сапог, плаща, оружия. Тесак он положил под подушку — так, чтобы рука могла дотянуться за долю секунды. Стилет зажал в левой руке, прижав к груди. Сон навалился мгновенно. Чёрный, тяжёлый, без сновидений и кошмаров. Сон-смерть. Сон человека, который слишком устал, чтобы даже мечтать.

Прошло 4 часа. Время: Глубокая ночь.

Валериус спал, как мертвец в открытой могиле. Его дыхание было редким и поверхностным — едва заметным движением груди. Но его подсознание не спало. Оно патрулировало границы, слушало звуки, анализировало угрозы. «Сердце Предателя» в его нагрудном кармане работало. Оно не просто лежало. Оно впитывало атмосферу этого места. Злобу пьяных драчунов внизу. Жадность воров, обшаривающих карманы спящих. Похоть проституток и их клиентов. Отчаяние тех, кто пришёл сюда топить горе в вине. Весь этот пьяный, греховный, отчаянный угар, который просачивался сквозь щели в полу из общего зала, как ядовитый газ. Артефакт пульсировал, накачивая своего носителя тёмной энергией, как насос качает яд в вены. [Прогресс трансформации: 8%... 9%... 10%...] [Внимание: При достижении 50% обратный путь будет отрезан.]

Его разбудил звук. Не крик. Не звон стали. Не топот ног. Скрип. Тихий, осторожный, крадущийся скрип половицы — прямо у двери его комнаты. Валериус открыл глаза мгновенно. Никакой сонливости. Никакой заторможенности. Рефлекс выживания, вбитый годами войн и предательств, включился быстрее, чем разум успел осознать угрозу. Он лежал неподвижно, не меняя дыхания, сжимая рукоять стилета под одеялом. Слушал. Кто-то был за дверью. Кто-то трогал ручку. Тихо. Аккуратно. Проверяя, заперто ли. Шёпот за дверью — два голоса, мужских, хриплых: — ...говорю тебе, у него кошель тяжёлый. Я слышал, как звенело, когда он доставал монеты. Серебро. Много серебра. Мы разбогатеем за одну ночь. — А если он проснётся? — второй голос, сиплый, трусливый, полный сомнений. — Да он нажрался, как свинья! И вина выпил целый кувшин! Спит как убитый, храпит, небось. Мы тихо зайдём, прирежем сонного, заберём деньги и уйдём. Трактирщик в доле — он ничего не видел, ничего не слышал. Так мы уже пятерых за месяц обчистили. Лёгкие деньги, брат.

Валериус улыбнулся в темноте. Его зубы блеснули в лунном свете, пробивающемся сквозь щель в ставне. Воры. Обычные гостиничные крысы, промышляющие ограблением пьяных постояльцев. Они решили, что он — лёгкая добыча. Спящий пьяница с толстым кошельком. Какая фатальная, восхитительная, прекрасная ошибка. Он мог бы закричать. Спугнуть их. Дать им шанс убежать и сохранить жалкие жизни. Но зачем? Он был голоден. Не до еды — желудок был полон. Его «Кровавая Жатва» требовала подпитки. Тёмная магия, вшитая в его новую сущность, шептала: «Корми меня. Я голодна. Дай мне их жизни, и я дам тебе силу». А эти двое... они сами пришли. Сами постучались. Сами предложили себя на ужин.

Дверь затрещала. Они поддевали засов тонким ножом, просовывая лезвие в щель. Профессиональная работа — видно, не первый раз грабят. Щелк. Засов отошёл, упав на пол с глухим стуком. Дверь медленно, со зловещим скрипом, начала открываться. В комнату просочился свет из коридора — тусклый, жёлтый, от свечи, оставленной на подоконнике. Две фигуры. Один — с ножом, длинным, зазубренным, похожим на нож мясника. Другой — с дубинкой, обитой железом. Грязные, вонючие, с лицами дегенератов — скошенные лбы, гнилые зубы, глаза, полные тупой жадности. Они шагнули внутрь, крадучись к кровати, где лежало тело под грязным плащом, повёрнутое спиной к двери. — Режь глотку, — шепнул тот, что с ножом, склоняясь над кроватью. — Сразу. Быстро. Чтоб не пикнул и не забрызгал нас кровью. А то придётся жечь одежду.

Валериус не стал ждать. Он сел. Резко. Как восстающий из гроба вампир в дешёвой театральной постановке. Плащ упал с его плеч. В луче света из коридора сверкнули его глаза — зелёные, горящие адским, нездоровым огнём. И шрам на щеке, багровый, пульсирующий. И улыбка — широкая, безумная, показывающая все зубы, включая почерневшие. — Добрый вечер, джентльмены, — сказал он голосом, от которого у воров подкосились колени и в паху стало мокро. — Вы пришли пожелать мне спокойной ночи? Или спеть колыбельную? Как мило. Так заботливо. — Твою мать... — выдохнул вор с ножом, отшатываясь назад, роняя оружие на пол с лязгом. — Он не спит! Он... он не человек! Бей его! Бей, пока он не встал! Вор с дубинкой, повинуясь панике, замахнулся. Удар был направлен в голову — тяжёлый, со всей дури. Если бы попал, размозжил бы череп обычному человеку.

Валериус перехватил его руку в полёте. Левой рукой. Он даже не встал с кровати. Он просто выбросил руку вперёд — быстро, как змея, — и поймал запястье нападающего. ХРУСТ. Он сжал пальцы. Не сильно. Но достаточно. Кости запястья вора превратились в осколки, в муку. — А-А-А-А! — заорал грабитель, роняя дубинку, которая загрохотала по полу. Валериус дёрнул его на себя. Вор упал на кровать, прямо на него. Удар правой рукой. Стилетом. Короткий. Точный. Прямо в глаз, до упора. Лезвие вошло в глазницу, пробило тонкую кость в глубине и достало мозг. Чвак. Вор дёрнулся один раз — судорожно, конвульсивно. И затих, обмякнув. [Убийство.] [«Кровавая Жатва» активирована.] [Восстановление сил... +5%] [Поглощение жизненной энергии... +2 HP в секунду в течение 10 секунд.]

Второй вор, тот, что с ножом, застыл в дверях, как статуя. Он смотрел на это с ужасом — на то, как «бродяга» убил его напарника за секунду. Холодно. Без лишних движений. Без крика. Как режут курицу на кухне. — Демон... — прошептал он, и моча потекла по его штанам, оставляя тёмное пятно. — Демон из преисподней... Боги, спасите... Он бросился бежать.

Валериус встал с кровати. Его тело больше не болело. Энергия чужой смерти наполнила мышцы силой, разогнала кровь. Он чувствовал себя лёгким, быстрым, всемогущим. Голод отступил, уступив место сытому, довольному урчанию Бездны внутри. — Куда же ты, дружок? — спросил он весело, почти игриво, как кот, играющий с мышью. — Вечеринка только началась. Ты же не хочешь обидеть хозяина, уходя так рано? Он вышел в коридор. Вор бежал к лестнице, спотыкаясь о собственные ноги, вопя во всё горло: — Помогите! Убивают! Там псих! Демон! Убийца!

Валериус швырнул тесак. Тяжёлое, ржавое лезвие просвистело по коридору, вращаясь в воздухе с гудением. Оно вошло беглецу в спину, между лопаток, пробив рёбра и застряв в лёгком. Вор рухнул на пол лицом вниз, проехав по доскам носом, сбивая занозы. Он дёргался, кашлял кровью, пытался ползти дальше, но ноги не слушались.

Шум разбудил гостиницу. Двери комнат открывались. Выглядывали заспанные, испуганные, злые постояльцы — кто в исподнем, кто с оружием наготове. — Что там происходит?! — орал Трактирщик, топая по лестнице с дубинкой в одной руке и фонарём в другой. — Кто устроил бойню?! Кто буянит в мой дом?! Я сейчас башку снесу и выброшу в канаву! За ним поднимались ещё трое вышибал — здоровенные мужики с цепями, кастетами и злыми лицами. Валериус подошёл к телу второго вора. Наклонился. Выдернул тесак из спины с влажным, противным звуком. Вытер лезвие о рубаху трупа, оставляя красные разводы. Он посмотрел вниз, на лестницу, где остановился Трактирщик и его люди. — Ты! — Трактирщик узнал его, ткнул дубинкой в его сторону. — Ты убил моих людей! Моих лучших карманников! Ты заплатишь за это, ублюдок! Кровью и золотом!

Валериус расхохотался. Это был смех, от которого гасли свечи в коридоре — одна за другой, будто невидимая рука задувала их. Смех безумца, который наконец-то сбросил последнюю маску нормальности и решил показать миру своё настоящее лицо. — Я заплачу? — переспросил он, перевешиваясь через перила и глядя на толпу внизу. — О нет, жирный боров. Сегодня платите вы. Вы все. За каждого, кто посмел потревожить мой сон.

Он перемахнул через перила. Прыжок со второго этажа. Прямо в центр зала, где толпились гости. БАМ. Он приземлился на стол, разломив его в щепки. Кружки с пивом разлетелись шрапнелью, обдавая стены пеной. Толпа в зале — человек тридцать пьяных, злых матросов, грузчиков, воров и наёмников — замерла, уставившись на него. Валериус выпрямился. В одной руке — тесак, с которого капала кровь. В другой — стилет. Глаза горят. Аура Ужаса заполнила помещение, как ядовитый газ, выталкивая воздух, заставляя людей задыхаться. — Вы все, — сказал он громко, чтобы каждый услышал. — Вы все — грязь. Вы — мусор, который мешает мне пройти. Вы — тени, что возомнили себя людьми. Вы — корм. И сегодня я голоден. Один из матросов, здоровяк с гарпуном и татуировками по всему телу, очнулся первым. Ярость победила страх. — Вали его, парни! — заорал он, поднимая оружие. — Он один! А нас толпа! Порвём ублюдка на части!

Это была ошибка. Последняя ошибка в их жизни. Валериус двинулся. [«Берсерк»: Активирован.] [Скорость: +200%] [Урон: +150%] [Игнорирование боли: Активно.] [Время действия: 15 минут.]

Это были побои. Хотя нет — это была жатва. Он врубился в толпу, как вихрь лезвий. Как волк в овчарню. Как чума в город. Первый удар — размашистый, с оттягом, — и голова матроса с гарпуном слетела с плеч, кувыркаясь в воздухе, поливая толпу красным дождём. Гарпун упал на пол со звоном. Второй удар — колющий, стилетом — и кто-то, пытавшийся ударить его сбоку, лишился глаза и жизни. Стилет вошёл в глазницу, как в масло. Валериус не защищался. Он позволял бить себя. Бутылки разбивались о его голову, осколки застревали в коже, но он только смеялся. Ножи резали его куртку, оставляя порезы на теле, но раны затягивались прямо на глазах, питаясь смертью вокруг, всасывая жизненную силу врагов. Кулаки били в лицо, но это было всё равно что бить камень. [Урон: Игнорируется.]

Он питался болью. Каждый удар по нему лишь разжигал его ярость, делал его быстрее, сильнее. Каждая капля его крови, упавшая на пол, превращалась в яд, который разъедал дерево пола. Он резал, колол, рубил, рвал. Он двигался в танце смерти — грациозном, страшном и чудовищном. Он откусил ухо кому-то, кто попытался схватить его сзади в удушающий захват. Выплюнул хрящ. Он выдавил глаза Трактирщику большими пальцами, пока тот визжал, пытаясь оттолкнуть его. Череп Трактирщика хрустнул в его руках. Он сломал позвоночник вышибале ударом колена, сложив его пополам в обратную сторону.

Зал превратился в кровавую баню. Столы перевёрнуты, стулья сломаны. Пол залит кровью, пивом, рвотой и внутренностями. Везде стоны, крики, хрипы умирающих. Стены были забрызганы красным до потолка. Через пять минут всё было кончено. В живых остался только он. Валериус стоял посреди горы тел. Тяжело дыша, пар валил от его разгорячённого, окровавленного тела, как от печи. Его «доспехи» из кожи мародёра были изодраны в лохмотья, висели лоскутами. Он был покрыт ранами — сотней порезов, синяков, ушибов, — но они уже не кровоточили. Они сияли тусклым чёрным светом. Он подошёл к стойке бара. Единственному целому месту в этом хаосе. Там стояла бутылка. Неразбитая. Какое-то чудо. Он взял её окровавленной рукой. Отбил горлышко о край стойки — стекло хрустнуло. Сделал жадный, глубокий глоток. Вино смешалось с кровью на его губах — со своей, с чужой. Вкус был божественным. Вкус победы. Вкус силы. Он посмотрел в осколок зеркала, висевший за стойкой на одном гвозде. Оттуда на него смотрел Монстр. Чёрный Рыцарь. Существо без жалости, без прошлого, без света. Больше не было золота. Больше не было Света. Была только сила. Абсолютная, несокрушимая сила. И цель. — Я здесь, Самсон, — сказал он отражению, и его голос звучал как приговор. — Я уже в городе. Я умылся кровью. Я принял свою суть. И теперь я иду за тобой. Никакие стены, никакие норы, никакие боги тебя не спасут. Он швырнул бутылку в стену. Она разбилась с звоном, и вино потекло по стене, как красное предзнаменование. Валериус вышел из таверны в ночь, переступая через трупы. Дождь смывал с него кровь, но не мог смыть грехи. Грехи теперь были его бронёй. Теперь он знал, где искать. Шум в таверне привлёк внимание. Скоро здесь будет стража. Весь город узнает о резне. А значит, начнётся настоящая охота.

Глава 42

Локация: Таверна «Пьяный Краб» (Спустя 3 часа после инцидента). Персонажи: Городская стража Новиграда. Статус: Анализ места преступления (Уровень угрозы: Экстремальный).

— Эй, смотри сюда... О боги, что это? — Нет, лучше здесь смотрите... Тут... тут голова в пивной бочке. Она... она плавает там, как яблоко в пунше. — Да вы не туда смотрите! Гляньте на стену! Что за монстр тут... развлекался? Там же позвоночник вбит в камни!

— Да ну его к Бездне... Как я после такого домой к жене пойду? Меня же наизнанку вывернет, если я сырое или готовое мясо увижу.

Пятеро стражников, здоровенных детин в потертых кожаных куртках и кольчугах, стояли в дверях таверны «Пьяный Краб», не решаясь переступить порог. Обычно они первыми врывались в кабацкие драки, раздавая тумаки направо и налево, но сейчас их сапоги словно приклеились к мокрой брусчатке. Дождь на улице усердно смывал грязь с мостовой, превращая её в черные ручьи, но он был бессилен против того, что творилось внутри.

Сюда пришли не сразу. Новиград — город, где крики «Убивают!» часто означают лишь то, что кто-то жульничает в карты, а звон разбитого стекла — это аккомпанемент к удачной шутке. Но когда из окон таверны начали вылетать не стулья, а части тел — сначала рука с зажатым кинжалом, потом чья-то нога в сапоге, — а потом наступила гробовая, звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь скрипом вывески на ветру, местные зашевелились.

Первыми, конечно, пришли мародеры. Мелкие портовые крысы, детишки-беспризорники с глазами стариков и нищие, потерявшие инстинкт самосохранения. Они надеялись поживиться кошельками пьяниц, уснувших в салате, или снять сапоги с тех, кому они больше не нужны. Они выбегали обратно через минуту. Седые. Бледные. С трясущимися руками и пустыми карманами. Один из воришек, пацан лет двенадцати по кличке Хрыст, сидел сейчас на крыльце под дождем и просто выл, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя в одну точку невидящим взглядом. Он видел "Работу Демона", и Демон будет улыбаться ему сегодня ночью.

Капитан Горм, начальник ночной стражи Портового района, сплюнул густую мокроту под сапог. Он был старым, бывшим ветераном-авантиристом, чье лицо напоминало мятую бумагу из-за множества шрамов. Он видел последствия орочьих набегов, ритуальные убийства культистов Крови и разборки работарговцев, когда людей растворяли с помошью магии или яде. Он думал, что у него крепкий желудок, луженый дешевым пойлом и жизненным опытом. Но когда он зашел внутрь и сделал первый вдох, его кадык дернулся в спазме.

— Свет помилуй... — прохрипел он, судорожно зажимая нос, прошитый рунами, платок.

Зал таверны напоминал не место преступления. Он напоминал скотобойню, в которую попало боевое заклинание среднего ранга, наделенное больным воображением. Стены были не просто забрызганы кровью — они были покрашены ею, словно безумный художник решил увековечить так местных постояльцев. Свежая, густая, еще не свернувшаяся до конца артериальная краска стекала по деревянным панелям, образуя лужи на полу. Мебель не была сломана — она была расщеплена на щепки, смешанные с костной мукой и лоскутами одежды. Но самое страшное было не в количестве крови. Самое страшное было в телах.

— Капитан, — позвал сержант, стоящий у барной стойки. Его лицо, обычно красное от пьянства, сейчас было цвета старого пергамента. Рука, лежащая на рукояти меча, мелко дрожала. — Взгляните на Трактирщика.

Горм подошел, стараясь не наступать в лужи, которые были повсюду. Сапоги прилипали к полу с чавкающим звуком, от которого к горлу подкатывала желчь. Чвак. Чвак. Трактирщик Большой Ганс, огромный бывший воин, который обычно ломал хребты должникам одной рукой и вышибал двери головой, лежал на спине. Точнее, то, что от него осталось. Его лицо... его лица не было. Оно было вдавлено внутрь черепа, превратившись в кратер из мяса и костей.

— Кто мог сделать такое? — прошептал сержант. — Это молот? Или боевой голем? Или магия земли? — Нет, — Горм наклонился, щурясь в тусклом свете фонаря. Он не хотел этого видеть, но долг обязывал. — Посмотри на края раны. Видишь эти синяки по бокам? Это большие пальцы. Кто-то обхватил его голову руками. И просто... сжал. Как гнилое яблоко.

Он перевел взгляд дальше. Вышибала, орк-полукровка. Его позвоночник был завязан узлом. Буквально. Человека сложили пополам в обратную сторону так, что его пятки касались затылка, а грудная клетка лопнула, выпустив наружу легкие. Вор у лестницы. Из его спины торчал ржавый тесак, вошедший по самую рукоять, пробивший грудину и пригвоздивший тело к полу, как жука к доске.

— Это не гильдия, — сказал Горм, выпрямляясь. Холодный озноб пробежал по его спине под кольчугой, игнорируя тепло тела. — Даже тёмные гильдии так не работают. Они режут, колют, стреляют, убегают. Здесь... здесь работали руками. И здесь. И здесь...

— Вы хотите сказать... они были безоружные?

— Я хочу сказать, что оружие им было не нужно. Они сами были оружием.

В дверях появился еще один человек. Высокий, худой, в балахоне с нашивкой Гильдии Магов. Он брезгливо поджал губы и щелкнул пальцами, создавая небольшой шарик света.

— Капитан Горм, — голос мага был скрипучим. —Что у вас тут? Очередная пьяная свадьба? Я занятой человек... Маг осекся. Свет его шара осветил зал. — О... — только и смог выдавить он.

Маг прошел в центр зала, не касаясь пола подолом мантии. Он достал кристалл-анализатор и провел им над ближайшим телом. Кристалл мгновенно почернел и треснул.

— Скверна? — спросил Горм. — Хуже, — маг отбросил испорченный кристалл. — Это не просто темная магия. Это... искажение большой силы. Тот, кто это сделал, не просто убивал. Он проводил темный ритуал. Маг указал на тело матроса. — Видите? Раны не кровоточат так сильно, как должны. Кровь высосана. Но не через укусы. А через контакт. Аура убийцы... или заклинание или проклятое оружие...

Горм прошел в центр зала. Он видел следы боя. Точнее, следы жатвы. Тридцать человек. Вооруженных ножами, кастетами, дубинками. Местные головорезы, не самые последние бойцы, прошедшие Квартал Ножей. И они все мертвы. Никто не ушел. Двери были заперты изнутри — но не на ключ, а телом одного из посетителей, которого швырнули в проем с такой силой, что он застрял в косяке, сломав плечи.

— Это намного серьезнее, чем когда маленькие гильдии не делят территорию, — сказал начальник городской стражи вслух. Его голос звучал глухо в этом склепе, полном запахов смерти. — Боюсь как бы это не было связано с появление Некрополя в Аркхейме.

Он подошел к столу, который был разрушен в центре зала. На обломках столешницы лежал матрос. У него не было руки. Рука валялась в трех метрах, сжав гарпун. Срез был рваным, неровным, с торчащими жилами.

— Ему оторвали руку? — спросил молодой стражник, которого уже тошнило в углу, и его лицо было зеленым, как тина.

— Нет, — Горм присмотрелся. Следы зубов на кости. Человеческих зубов. — Откусили.

В зале повисла тишина. Тяжелая, липкая. Откусили. Человеку. Руку. Это не мог сделать зверь — звери не открывают двери, не заказывают комнаты и не платят серебром. Это сделал кто-то, кто ходит на двух ногах и выглядит как человек.

— Обыщите комнаты наверху, — приказал Горм, доставая меч. Ему вдруг стало очень неуютно с одной лишь дубинкой. Меч казался зубочисткой против того, кто мог откусить руку. — Только осторожно. Если эта тварь еще здесь... не геройствуйте. Бегите и орите как резаные.

Двое стражников, бледные как смерть, поднялись по скрипучей лестнице, держа мечи перед собой дрожащими руками. Каждая ступенька скрипела, как выстрел. Через минуту один из них крикнул сверху, и в его голосе был срыв:

— Чисто! Никого нет! Только... Капитан, вам лучше подняться.

Горм поднялся в комнату номер четыре. Дверь была выбита — точнее, её просто снесли с петель. Внутри лежали два трупа воров. У одного в глазнице зияла дыра, из которой вытекло все содержимое. У другого рука была превращена в кровавое месиво. Но Горм смотрел не на них. Он смотрел на стену. Там, на грязной кладке из камней, чем-то бурым (вином? кровью? смесью?) была нарисована линия. Длинная, уходящая в открытое окно. И надпись. Корявая, словно писали пальцем, сломанным в трех местах, но с дикой силой вдавливая его в стену. "Я ИДУ".

Горм подошел к окну. Оно было распахнуто, ставни бились на ветру. Дождь заливал подоконник, смывая кровавые отпечатки. Следы сапог на козырьке. Тварь ушла через крышу. Он посмотрел вниз, на ночной город. Новиград спал, укутанный туманом и дождем, не зная, что в его недрах завелся новый хищник.

— Объявляйте тревогу, — тихо сказал Капитан, глядя в темноту. — Тихую. Поднять "Ночных Ястребов". Сообщите в Магистрат лично Городничему.

— Что сообщить, сэр? Что у нас окультист?

— Нет, — Горм покачал головой, глядя на кровавую надпись, от которой исходил холод. — Сообщите, что в город вошел Ранговый Монстр в человеческом обличье. И что мы, скорее всего, не сможем его остановить. И скажите магам... пусть готовят артифакты и свитки барьеров. Это угроза всем в городе.

Локация: Улицы Новиграда. Район «Тень» (Квартал бедняков и скунсов). Персонаж: Валериус (Черный Рыцарь).Состояние: Регенерация (Активна), Одержимость (60%).

Он шел по крышам. Это было проще, чем идти по улицам. Внизу была грязь, патрули, лишние глаза, пьяные крики, жизнь. Наверху был только дождь, ветер, скользкая черепица и свобода. Валериус прыгал с карниза на карниз с грацией, которая была недоступна ему раньше. Старый Валериус, закованный в латы, был танком — мощным, но тяжелым. Новый Валериус был тенью. Его тело, перестроенное ненавистью и артефактом Бездны, стало легче, жестче, быстрее. Мышцы работали на пределе, но не уставали. [Ловкость: +15 (Эффект "Ночной Охотник")] [Восприятие: +10 (Вы видите тепло живых существ сквозь стены)]

Он не чувствовал холода. Дождь, пропитывающий его чужую, ворованную одежду, казался приятным душем, смывающим кровь (чужую) и пот (свой). Он слизывал капли с губ, чувствуя вкус городской сажи. В его руке был зажат стилет Ликвидатора — узкое, злое жало. Тесак он бросил в таверне — слишком простой и приметный, выполнивший свою функцию. Ему нужно было новое оружие.

Валериус остановился на краю высокой крыши, глядя на город. Внизу раскинулось море огней, тумана и дыма. Где-то там, среди тысяч сердец, билось одно, которое нужно было остановить. Кольцо на его груди пульсировало, как живое сердце, пересаженное под кожу. Оно жгло, оставляя ожог на грудине. Оно вело его. «Тум-тум. Тум-тум». Сигнал был четким. Сильным. Самсон был где-то на северо-западе. В районе, который местные называли "Тень". Там, где не было фонарей, где дома врастали друг в друга, как раковые опухоли, и где можно было купить яд дешевле, чем воду.

— Ты не спишь, — прошептал Валериус, пробуя ветер на вкус. Он чувствовал запах страха, исходящий от города, но запах Самсона был особенным. Это был запах... награды. — Я знаю, ты не спишь. Ты чувствуешь, как я приближаюсь. Твоя рука болит, правда? Она предупреждает тебя.

Валериус усмехнулся. В этой улыбке не было ничего человеческого. — Хорошая добыча.

Ему нужно было спуститься. Крыши здесь заканчивались. Дальше шел лабиринт подворотен, перекрытых бельевыми веревками и деревянными переходами. Валериус спрыгнул. Пять метров вниз. Приземлился на пружинящие ноги, без звука, в глубокую лужу, погасив инерцию перекатом. Грязь брызнула в стороны, но он даже не поморщился. Он выпрямился и огляделся. Переулок. Тупик. Гора мусора, высотой в человеческий рост. И... люди.

Трое. Они сидели у костра, разведенного в ржавой железной бочке, грея руки. Бродяги? Нет. Слишком хорошие ножи на поясах. Слишком цепкие, оценивающие взгляды. "Уличные псы" — низшая каста наемников, работающих за еду и выпивку. Те, кто контролирует переулок.

Они увидели его. Фигуру в плаще, спрыгнувшую с неба прямо в их "гостиную". — Опа, — прохрипел один, вставая и вынимая заточку. У него не было передних зубов, а лицо было покрыто оспой.

— Ты откуда выпал? Плати за проход.

Валериус медленно снял капюшон. Дождь упал на его лицо. На шрам, пульсирующий фиолетовым. На горящие зеленым инфернальным огнем глаза. На волосы, ставшие серыми. Бродяги замерли. Их инстинкты, отточенные жизнью на дне, взвыли сиреной. Они видели убийц. Они видели стражников. Но они никогда не видели такого.

— Проходи мимо, — сказал старший, пятясь и пряча нож за спину. Голос его дрогнул. — Мы... мы не ищем проблем, странник. Иди своей дорогой.

Валериус улыбнулся. — А я ищу, — сказал он голосом, в котором звучал лязг могильных цепей, волочащихся по камню. — Мне нужна информация.

— Мы ничего не знаем! Мы тут просто греемся!

— Вы знаете всё, — Валериус сделал шаг. Вода под его сапогом зашипела, словно он был раскаленным. — Вы — грязь этого города. Вы течете по его венам. Вы видите всё, что смывают в стоки. Вы видите всё, что прячется в тени.

Он подошел к костру. Огонь в бочке пригнулся, посинел, отразился в его глазах, делая их похожими на два портала в Ад.

— Я ищу человека. Оборванца. С черной рукой. Он был здесь. Недавно. Бродяги переглянулись. В их глазах не было узнавания. Скорее удивление.

— С черной рукой? — переспросил один, заикаясь от холода, исходящего от Валериуса. — Ты про какого-то демона говоришь? Или другого психа?

Валериус замер. — Я про Самсона говорю. Этак крыса, наверняка, сменила имя. Как банально. Как пошло. Скорее всего он пытается создать себе новую легенду. — Где он? — спросил бывший паладин мягко. — Я его старый друг. Я хочу... вернуть долг.

— Мы... мы не знаем... мы точно не знаем такого... Но если бы он и был, то скорее всего он... он ушел бы к "Ржавому Клыку". Покупать снаряжение. Тесак. Куртку. Меч — это все там. Или может он в одном из секторов.

— Он мог уйти в канализацию? — Валериус скривился. Губа дернулась. Может опять эта крыса сбегает от него. Опять прячется в нечистотах. Это его природа.

— Да! Да! Он там скорее всего живет! Или охотится! Клянусь матерью! Он наверняка уже спустился туда!

Валериус кивнул. — Спасибо. Он достал из кармана золотую монету. Последнюю из запасов Ликвидатора. Подбросил её в воздухе. Золото блеснуло в свете умирающего костра. Старший бродяга рефлекторно поймал её грязной ладонью.

— Золото? За информацию? — он не поверил своим глазам. — Спасибо, господин! Да хранят вас боги! Вы щедры!

— Это не плата, — перебил Валериус. — Это, что бы не было так печально. — Почему печально?

Вспышка движения. Стилет вошел бродяге в горло. Мягко, легко, по самую рукоять. Валериус не останавливался. [Рывок]. Второй удар — коленом в лицо другому, который только начал доставать нож. Хруст носа, брызги крови. Тело отлетело в стену. Третий удар — лезвием под ребро последнему, который попытался бежать. Стилет прошел между ребер, пробил сердце.

Три секунды. Три трупа. Они упали в грязь вокруг бочки с огнем. Золотая монета выпала из руки мертвого бродяги и укатилась в лужу.

[Кровавая Жатва: Насыщение 100%] [Статус: Пиковая форма.] [Бонус: Локальная карта местности.]

Валериус вытер стилет о плащ убитого. Спокойно, методично. — Свидетели мне не нужны, — сказал он трупам. — И конкуренты тоже. Если он в канализации, значит, это моя территория. И я не люблю, когда под ногами путаются.

Он посмотрел на люк в конце переулка. Тяжелый, чугунный диск, покрытый ржавчиной и полустертыми символами коммунальных служб. Из-под крышки выбивалась тонкая струйка пара. Вход в царство, где должен быть Самсон. Валериус подошел к люку. Схватился за кольцо. Рванул. Люк поддался со стоном, словно не хотел открываться. Из дыры пахнуло тем самым запахом — гнилью, смертью, миазмами, старой магией. Запахом, который преследовал его с момента падения Цитадели. Запах его судьбы.

— Я иду в гости, — прошептал Валериус в темноту колодца, и эхо подхватило его слова, унося вниз.

Он прыгнул вниз. Тьма сомкнулась над ним без всплеска.

Локация: Внутренние покои Городничего Варро. Время: Глубокая ночь. Статус: Политический кризис.

Варро не спал. Он не мог спать. Он сидел в своем огромном кресле, обложенный шелковыми подушками, и пил успокаивающий настой из валерианы, толченого лунного камня и капли крови девственницы. Но руки его, унизанные перстнями, тряслись так, что чашка стучала о блюдце, выбивая нервную дробь. Перед ним стоял шпион. Он был мокрым, грязным и мрачным, как надгробие. С его плаща на дорогой ковер стекала вода.

— От кого? — спросил Варро. Голос его был тонким, визгливым, лишенным обычной властности. — От начальника городской стражи, капитана Горм.

— Мы думали, что это пробуждение Некрополя, но потом узнали описание человека: Высокий. Блондин, но грязный. Шрам на лице. Глаза... светятся. Невероятная физическая сила. В таверне он убил тридцать человек голыми руками и ржавым тесаком. Он рвал их, как бумагу. Он ел их, сир. Свидетели говорят, он пил кровь.

— Валериус... — Варро побелел. Жир на его щеках затрясся. — Он сошел с ума. Он стал... нежитью? — Не совсем. Наши маги из Гильдии посмотрели на следы ауры. Это не некромантия в чистом виде. Это... Скверна. Искажение. Он — Падший. Черный Рыцарь. Он питается убийствами. Он становится сильнее с каждой смертью. — резюмировал шпион.

Варро схватился за сердце. Ему стало трудно дышать. — Он придет за мной. Он знает, что я послал Ликвидатора. Он знает, что я списал его.

— Вряд ли, сир. Он не пошел в Верхний Город. Он пошел в Порт. В трущобы. В район "Тень".

— Зачем? Ему нужны деньги? Оружие?

— Он кого-то ищет, — продолжил шпион. — Свидетели (которых они допросили с пристрастием) говорят, он спрашивал про "человека с черной рукой".

Варро замер. Его маленькие глазки, утонувшие в жире, забегали. Самсон. Тот самый раб. Козел отпущения. Тот, кто разрушил Шахты. Тот, кто выжил. — Они... связаны с ним?

— Похоже на то. Хотя скорее это вендетта. Личная война. Черный рыцарь наверное одержим им. И он идет по следу, как гончая.

Варро медленно опустил чашку. Звон фарфора о стол прозвучал как гонг. В его голове, привыкшей считать прибыль и риски, закрутились шестеренки. Страх начал уступать место холодному расчету. Два монстра. Один — бывший герой, ставший машиной смерти. Второй — непонятная аномалия, выжившая в эпицентре взрыва, носитель Бездны. И хорошо, если они хотят убить друг друга. Это не угроза. Это даже... возможность.

— Ты, — голос Варро стал тверже. — Отзови патрули. — Что? Сир, но там же люди... там наши посты...

— Плевать на людей! — рявкнул Городничий, брызгая слюной. — Плевать на посты! Заблокируйте выходы. Запечатайте входы и выходы магией высшего круга. Оцепите районы. Поставьте барьеры. Никого не выпускать. И не впускать. Он улыбнулся. Улыбка была страшной, кривой. — Мы сделаем из этого Арену. Мы запрем их там. Пусть они перегрызут друг другу глотки там, в темноте. Пусть сожрут друг друга. А когда останется один... ослабленный, израненный... мы добьем победителя. Массированным ударом боевых магов. Зальем все магическим огнем. И спишем всё на "несчастный случай при захвате".

Шпион посмотрел на своего начальника с отвращением, но кивнул. Он был солдатом. — Слушаюсь. — И, позови дворецкого... — Варро откинулся в кресле. — Пусть принесут мне вина. Я хочу выпить за то, что проблемы решают сами себя.

Глава 43

Локация: Вольный Город Новиград. Подземный уровень -3. Лаборатория Магистра Крови. Время: 22:15.Персонаж: Самсон.

Шептун растворился в тенях, и с его уходом воздух в лаборатории изменился. Если раньше он пах просто страхом, то теперь к нему примешался едкий, металлический привкус — след телепортации, и тяжелое ощущение надвигающейся катастрофы. Слова шпиона о том, что Валериус жив, что он стал Черным Рыцарем и уже идет сюда, повисли в спертом, зеленоватом воздухе лаборатории. Они были подобны топору палача, который уже занесли над шеей, но еще не опустили, давая жертве насладиться последним, самым сладким и самым ужасным мгновением осознания неизбежного.

Игнис стояла у выхода, там, где массивная дверь-сфинктер пульсировала, ожидая команды. Она сжимала в руке оплавленную рукоять кинжала — единственное, что у неё осталось из прежней жизни, кроме шрамов на теле и ненависти в душе. Её рыжие, некогда роскошные волосы, теперь были коротко, клоками острижены ржавым ножом, чтобы не мешали в бою и не давали врагу ухватиться. Они топорщились ежиком, придавая ей вид загнанного, больного волчонка, который еще может куснуть, но уже не может убежать.

Я смотрел на неё и видел не ту «Валькирию», что сжигала еретиков по приказу Ордена. В её глазах, где раньше плясало безумное пламя фанатички и сквозило ледяное высокомерие аристократки, теперь горел иной огонь. Холодный. Ровный. Безжалостный огонь выживания. Это был взгляд существа, которое поняло: совести нет, остались только хищники и еда.

Теперь, когда она была свободна от Клятвы — мы разорвали цепи, связывающие её с Валериусом, — но цена оказалась чудовищной. Она была истощена до предела. Её магические каналы, эти невидимые вены, по которым течет эфир, были сожжены во время ритуала разрыва. Резерв пуст, как высохшая канистра в июньский полдень. Сейчас она была не великой чародейкой, способной одним жестом превратить взвод рыцарей вражеской страны в пепел, а просто уставшей, сломленной женщиной, которая чудом избежала эшафота, но знает, что гончие уже взяли след.

— Я ухожу, — сказала она, не глядя на меня. Её голос был сухим, как треск свитка магического пергамента. Она застегивала грязный, чужой плащ, стараясь спрятать под ним свежие, еще мокнущие шрамы на груди и ту зияющую, невидимую пустоту, где раньше сидел магический поводок Валериуса. — Мне нужно восстановиться. Найти источник силы. Лей-линии, алтарь, жертвоприношение — плевать. В таком состоянии я бесполезна. Я — обуза. А обузу кто угодно скормит первому же монстру, чтобы выиграть время. И будет прав.

Я молчал пару секунд, оценивая её слова. В них не было обиды, только голая, уродливая правда этого мира. — Беги, — кивнул я наконец. — Затеряйся в толпе верхнего города или уйди в Портовый район. Найди нору поглубже, где не воняет магией и кровью. Валериус идет по моему следу, а не по твоему. Кольцо-ключ у него, и оно ведет к моему ошейнику, а не к тебе. Ты для него сейчас — пройденный этап. Мусор, который он выбросил и о котором забыл.

Она задержалась на пороге. Её рука коснулась склизкой поверхности двери, но она не нажала на нервный узел, открывающий проход. Обернулась. Её лицо, освещенное мертвенно-бледным светом магических колб с гомункулами, выглядело старым. Не по годам, а по пережитому опыту. Изможденное, с темными кругами под глазами, покрытое сетью мелких морщин усталости.

— Ты... — она запнулась, подбирая слова, словно они были острыми камнями во рту. Благодарить она не умела. Это было против её природы, против её воспитания в Башне Магов, где благодарность считалась слабостью, а долг — единственной реакцией. — Ты сумасшедший, Самсон. Ты лезешь в пасть дракону, чтобы вырвать ему язык, когда мог бы просто убежать и спрятаться. Почему?

— Кто-то же должен, — усмехнулся я. Улыбка вышла кривой, шрам на губе дернулся, отдавая тупой болью. — Если не мы, то нас. Это закон трущоб, Игнис. Бегать всю жизнь — значит умереть уставшим, с дрожью в коленях. А я хочу умереть довольным, или жить "долго и счастливо".

— Не сдохни, — бросила она резко. В голосе прозвучало что-то странное — смесь презрения, заботы и холодного интереса. — Ты мне еще пригодишься. Когда я верну силу, мы... обсудим, как разделить "вознаграждение". А так же как сжечь паладина...бывшего паладина — заживо. Я хочу видеть, как он горит. Лично, — она облизала губы.

— Иди уже, пока я не передумал и не использовал тебя как живой щит, — отмахнулся я.

Дверь-сфинктер чмокнула, влажно и непристойно, выпуская её в коллектор. Слизь на «губах» двери задрожала, словно от отвращения. Силуэт Игнис на секунду застыл в проеме — черная тень на фоне серой мглы, — а затем растворился во тьме. Она ушла, оставив меня наедине с моим выбором и монстром, который ждал своей очереди.

Я остался один на один с Ксафаном.

Магистр Крови, изгнанник Академии и гений магии, сидел за своим широким, заваленным инструментами столом. Он перебирал склянки всеми четырьмя руками, двигаясь с гипнотической, нечеловеческой грацией. Он выглядел спокойным, как сытый удав, который знает, что кролик никуда не денется из запертого террариума, и уже мысленно переваривает его, наслаждаясь процессом распада пищи. События последних часов — визит шпиона, новость о "свежем" Черном Рыцаре, паника Игнис — лишь раззадорили его интерес. Для Ксафана апокалипсис был бы просто поводом собрать новые эмпирические данные, а чужая смерть — интересным побочным эффектом эксперимента, который обязательно нужно задокументировать в кожаный журнал. Похоже это была общая черта магистров в этом мире — одержимость экспериментами.

— Ушла, — констатировал он, не поднимая головы. Одна его рука капала что-то густое и темно-красное в пробирку, другая подкручивала винт микроскопа, третья записывала данные, а четвертая поглаживала рукоять скальпеля. — Сильная чародейка. Огонь в её крови густой, но сейчас он грязный, смешанный с пеплом поражения. Ей понадобится много времени, чтобы очистить ауру от фантомных болей рабства. И она вернется. Они всегда возвращаются к тем, кто видел их слабыми, потому что только с ними они могут быть собой, не надевая маску величия.

Он наконец поднял на меня свои линзы-гогглы. Многослойная оптика сверкнула в свете магических ламп, увеличивая его глаза до размеров блюдец, в которых плавали крошечные, бесстрастные зрачки-точки. — А теперь ты, мой «черный» друг. У нас есть незаконченное дело. Твоя эволюция требует вмешательства.

Я шагнул к столу, чувствуя, как пол под ногами слегка вибрирует от работы насосов лаборатории. Моя правая рука — черная, пульсирующая, жадная, словно живущая своей собственной, отдельной жизнью, — легла на столешницу. Дерево зашипело. На лакированной поверхности остался влажный, темный след, который тут же начал дымиться, как от кислоты, разъедая материал.

— Пожалуйста сними это, — я постучал когтем левой (человеческой) руки по металлическому обручу на своей шее. Звук был глухим, плотным, как удар по надгробной плите. — Ошейник Сайласа. Он мне мешает. Он душит меня. Он — маяк.

— О, конечно, — Ксафан отложил пробирки с подчеркнутой аккуратностью хирурга. Все четыре руки сложились в замок перед ним. — Эта грубая поделка оскорбляет мой эстетический вкус. Примитивная маго-механика. Руны подчинения третьего порядка, грубо выбитые, завязанные на кольцо-ключ через кровь. Работа ремесленника, а не творца. Позор для любого уважающего себя артефактора. Сайлас был мясником, а не инженером.

Он встал, обошел стол и приблизился ко мне, двигаясь плавно, беззвучно, как насекомое на хитиновых лапках. Его нижние руки достали из поясных сумок какие-то сложные инструменты — расширители, щупы, кристаллы, похожие на длинные иглы. — Но есть проблема, юноша. Ключ у Валериуса. И этот ключ сейчас активен. Наверное есть резонанс, который он почувствует даже отсюда. Паладин накачивает кольцо своей святой ненавистью, как насосом, и ошейник отвечает. Он вибрирует. А ты чувствуешь?

— Я чувствую, как он сжимается, — прохрипел я.

— Он вцепился в твою яремную вену, как клещ. Он слушает твой пульс, синхронизируется с ритмом сердца. Если я попробую его просто снять, разорвать цепь силой или перебить руны...

— ...он взорвется, — закончил я за него. — Или выпустит шипы внутрь, сломав кадык и перерезав артерии. Я знаю. Сайлас был параноиком, а Валериус — психопат. Они нашли друг друга в своей любви к боли.

— Именно. — Ксафан подошел вплотную. От него пахло формалином и сушеными травами. — Взлом невозможен. Сигнал слишком силен. Поэтому нам придется резать. Не металл. А носителя.

Ксафан улыбнулся. Его улыбка напоминала трещину на сухой земле пустыни — безжизненная, пугающая, лишенная эмпатии. — Я не могу взломать магию кольца дистанционно, это выше моих сил сейчас, особенно когда контроллер у паладина уровня Валериуса. Но я могу обмануть металл. Я могу заставить механизм поверить, что ты умер.

— Как? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Мы остановим твое сердце. На одну минуту. Ошейник зафиксирует смерть носителя — отсутствие пульса, резкое падение температуры, прекращение тока жизненной энергии (праны) — и откроет замок. Это прошито в его коде: чтобы не тратить заряд накопителя впустую на труп, замок деактивируется. Это стандартный протокол экономии энергии в дешевых артефактах, жадность создателей нам на руку.

— Ты хочешь убить меня, чтобы спасти? — я посмотрел на него с недоверием. В животе свернулся холодный ком. — Звучит как план самоубийцы.

— Клиническая смерть, мой друг. Маленькая, контролируемая, элегантная смерть. Я введу тебе сложный коктейль: токсин виверны, чтобы парализовать нервную систему, смешанный с экстрактом черного корня мандрагоры для замедления метаболизма. Сердечная мышца встанет мгновенно. Ошейник щелкнет. И в ту же секунду — ровно через пять секунд после щелчка — я введу антидот прямо в желудочек и дам разряд молнии, чтобы запустить мотор снова.

— А если не успеешь? Или токсин окажется слишком сильным? Или мое сердце просто решит не запускаться?

— Тогда я получу великолепный, свежий труп уникального мутанта для вскрытия, — Ксафан пожал плечами всеми четырьмя руками, словно извиняясь за свою прагматичность. — Риск есть всегда. Но альтернатива — ждать Валериуса с этим ошейником, сидя здесь, как собака на привязи. Он найдет тебя по сигналу за час.

Я посмотрел на свою руку. Она дрожала. Не от страха. От ярости. Эта дрянь на шее делала меня уязвимым. Она была маяком. Пока она на мне, Валериус видит меня на своей ментальной карте, как горящую красную точку. Я — мишень на его мине-карте. — Делай, — сказал я, выдыхая воздух через сжатые зубы. — Сколько?

— Оплата? — Ксафан задумался, потирая безволосый подбородок одной из нижних рук. — Золото мне не интересно, у меня его достаточно, чтобы купить весь этот гнилой квартал вместе с жителями. Но... у тебя осталась эссенция Королевы Трупоедов? Та, что впиталась в твою руку, когда ты держал Кристалл Бездны? Та гниль, что убивает все живое при касании?

Я кивнул. Я чувствовал этот тяжелый, маслянистый осадок под кожей. Гниль, ставшая силой. Холодная, вязкая, чужая субстанция, текущая теперь вместо крови в правой руке. — Дай мне образец. Крошечный кусочек твоей новой плоти. С правой руки. Я хочу изучить, как она мутировала, как "человеческая" рука слилась с инфернальной сущностью. Я хочу понять природу твоего симбиоза.

— Бери. Только не увлекайся. Мне еще нужна эта рука, чтобы душить врагов.

Я сел в кресло, похожее на электрический стул — тяжелое, дубовое, с кожаными ремнями и металлическими зажимами, покрытыми ржавчиной и засохшей кровью предыдущих пациентов. Ксафан зафиксировал мою голову, чтобы я не дернулся в предсмертных конвульсиях и не сломал себе шею раньше времени.

— Готовься, — прошептал он, поднося шприц с мутной, зеленоватой, светящейся изнутри жидкостью к моей шее. Игла выглядела толстой и болезненной. — Будет холодно. Очень холодно. Постарайся не паниковать, когда свет погаснет.

Укол в шею был похож на укус ледяной змеи. Мир померк не плавно, а мгновенно, словно кто-то дернул главный рубильник реальности.

ХОЛОД.

Ледяной, абсолютный, космический холод, который начался в груди и рванулся к конечностям, превращая кровь в лед, замораживая мысли, останавливая время. Сердце стукнуло раз. Второй. Тяжело, с натугой, как молот по треснувшей наковальне. И замерло.

Темнота. Тишина. Ни дыхания. Ни мысли. Ни боли. Я висел в пустоте. Тела не было. Времени не было. Но в этой вязкой, бархатной темноте я услышал Его. Голос Бездны. Он не говорил словами. Он звучал прямо в моем сознании, урчал, как сытый, гигантский кот, свернувшийся на груди мертвеца.

"...Наконец-то... Тишина... Мы одни, Самсон... Зачем тебе возвращаться?.. Там только боль... Там только свет, который жжет... Оставайся... Здесь мы будем королями..."

Тьма была сладкой. Она обещала покой. Она обещала силу без усилий.

ЩЕЛК.

Звук раскрывающегося механического замка прозвучал в моем угасающем сознании как выстрел корабельной пушки. Это был звук из другого мира. Из мира живых. Металл разжался. Тяжесть исчезла. Ошейник упал на пол, звякнув о камень — дзынь.

И тут же — УДАР.

Молния пробила грудь. Это была не метафора. Ксафан ударил разрядником прямо в область сердца. Разряд в тысячи вольт прошел через тело, выжигая остатки токсина, взрывая нервные окончания, запуская мотор принудительно. Боль вернула меня в мир живых рывком, грубо, как новорожденного вырывают из чрева. Мое тело выгнулось дугой, ремни заскрипели, позвоночник хрустнул. Я вдохнул со свистом, жадно, панически хватая воздух, который пах формалином, паленой кожей, озоном и собственной желчной блевотиной. Легкие раскрылись с болью, словно они были из стекла и потрескались.

Сердце забилось. Ту-тум-ту-тум. Бешено, неровно, аритмично, как пойманная птица в клетке, бьющаяся о прутья в истерике.

— Живой! — радостно, почти восторженно провозгласил Ксафан, убирая дымящийся маго-разрядник. — Великолепная физиология! Просто феноменально! Твоя мутация сожрала остатки токсина быстрее, чем я рассчитывал. Ты невероятно живуч, Самсон. Ты как гоблин, который последний выжил после атаки рыцарей. Такой за месяц восстановит популяцию.

Он наклонился и поднял с пола черный обруч. — Вот он. Символ твоего рабства. Можешь забрать. Или я переплавлю его на скальпели, металл там отличный, двемеритовая сталь.

Я с трудом поднял руку и потер шею. Кожа там была красной, воспаленной, с глубокими вмятинами от металла, но целой. Я больше не чувствовал того давящего, ноющего, сверлящего присутствия чужой воли. Связь прервалась. Валериус больше не видел меня. Маяк погас. На его карте я исчез. Теперь я был просто тенью в огромном городе, одной из тысяч, невидимой, безымянной и опасной.

— Спасибо, магистр, — прохрипел я. Голос был чужим, сорванным криком, который я не смог издать. Я начал сползать с кресла. Ноги были ватными, меня шатало, как пьяного матроса в шторм. Координация была нарушена, перед глазами плыли цветные круги. — Забирай оплату.

Я протянул ему правую руку. Черная плоть пульсировала, словно требуя крови за пережитый стресс. Ксафан, с горящими от вожделения глазами, взял тонкий, бритвенно-острый скальпель из обсидиана. Он действовал быстро и точно. Одним движением он срезал тонкую полоску черной, похожей на хитин кожи с моего предплечья. Я даже не поморщился. Боль стала моим старым другом, привычным фоном, как шум дождя за окном. По сравнению с ударом молнии в сердце, это был просто комариный укус.

— Восхитительно... — бормотал маг, немедленно помещая дымящийся образец в пробирку с питательным раствором, который тут же зашипел и поменял цвет на фиолетовый. — Структура меняется на глазах... Она адаптируется к среде... Это уже не человеческая плоть. Это органика Бездны. Это броня, способная регенерировать...

— Я ухожу, — сказал я, натягивая рукав куртки, скрывая черноту. Мне нужно было двигаться, чтобы разогнать кровь. — У меня встреча.

— С Валериусом? — Ксафан не отрывался от микроскопа, уже забыв про меня, полностью погрузившись в изучение тайны моей плоти.

— С судьбой, — бросил я.

Я вышел из лаборатории, шатаясь, но с каждым шагом обретая уверенность. Дверь-сфинктер зачмокала за спиной, закрываясь, отрезая меня от яркого света, безумной науки и относительной безопасности. Я стоял в коллекторе. Темнота. Сырость. Вонь. Я глубоко вдохнул этот смрад. Это был запах свободы. И войны.

Локация: Ржавые Стоки. Глубина. Сектор 4 (нейтральная территория). Время: Час до полуночи. Состояние:Охотник.

Я не спал. В канализации спать нельзя. Здесь сон — это непозволительная роскошь, доступная только мертвым или безумцам под наркотиками. Если ты закроешь глаза больше чем на минуту, тебя съедят крысы размером с собаку, утащат упыри, живущие в нижних трубах, или воры украдут сапоги вместе с ногами. Или, что еще хуже, утащат в нору к слизням, чтобы отложить в тебя личинки, и ты станешь живым инкубатором, гниющим заживо, чувствуя, как внутри тебя шевелится новая жизнь.

Я сидел на каменном уступе, в относительно сухом тупике, который мы с Риком использовали как перевалочную базу. Стены здесь были покрыты светящимся мхом — «гнилушками», дающим тусклый, болезненный, зеленоватый свет. Вокруг меня, на грязном камне, были разложены мои трофеи. Уши. Много ушей, нанизанных на тонкую проволоку. Зеленые — гоблинские, длинные и волосатые. Серые — крысолюдские, рваные. Бурые — каких-то склизких тварей, названия которым еще не придумали даже в бестиариях Академии. Я срезал их методично, как жнец собирает колосья, после каждой схватки в туннелях. Это была не жестокость ради жестокости. Это была валюта. Доказательство работы для Гильдии Мусорщиков. И, что важнее, это была тренировка. Напоминание самому себе, кто я такой.

Мой тесак «Костедробитель» лежал на коленях. Когда я купил его у пьяного гнома-кузнеца, он был ржавым куском железа, годным только капусту рубить. Теперь он сиял. Он был отполирован жиром и кровью врагов до матового, хищного блеска. Зазубрины на лезвии я не стачивал — они рвали плоть, оставляя раны, которые не заживали. Он стал продолжением моей руки, её стальным когтем, её зубом.

Я перевел взгляд на свою правую руку. Я медленно, слой за слоем, размотал грязную тряпку, пропитанную маслами, служившую мне бинтом. Она изменилась. После ритуала с Клятвой Игнис, после «смерти» у Ксафана, она эволюционировала. Чернота больше не была просто «пятном» или «перчаткой». Она стала... текстурной. На коже проступили сложные, витиеватые узоры, похожие на чешую дракона или древние, забытые руны, выжженные кислотой изнутри. И она стала больше. Тьма поползла выше запястья, захватывая предплечье, вгрызаясь в вены черными корнями, пульсируя в такт моему сердцу.

[Системное уведомление (Фоновое):] [Прогресс трансформации: 22%] [Получен пассивный навык: "Эхолокация Тьмы".]

Вдруг рука дернулась. Больно. Резко. Как удар током в оголенный нерв. Словно под ноготь загнали раскаленную иглу. Тум-тум! Тум-тум! Сердцебиение в ладони ускорилось, резонируя с чем-то далеким. Зуд стал невыносимым, яростным, требующим действия. Пальцы самопроизвольно сжались, кроша край камня, на котором лежали, в серую пыль.

Это был сигнал. Моя рука была радаром. Живым детектором угрозы. И сейчас она не просто шептала — она орала о приближении шторма.

Я вскочил, хватая тесак левой рукой. Движение было резким, рефлекторным. Рик, мой спутник-мутант, который сидел в углу на корточках и с хрустом грыз крысиную кость, высасывая мозг, вздрогнул. Его огромные, желтые глаза-блюдца расширились, отражая мой напряженный силуэт в слабом свете мха. Его серая кожа, покрытая бородавками, натянулась.

— Что такое, Босс? — спросил он, роняя кость в воду. Голос его дрожал. — Опять гоблины? Или патруль стражи? Мы же в «слепой зоне», сюда не ходят... Я проверял метки...

— Нет, — прошептал я, не глядя на него. Я смотрел на потолок туннеля. Туда, где был верх. Туда, где был город. Туда, где был канализационный люк на площади Рынка.

Я чувствовал это. Холод. Ледяную, ненавидящую, знакомую до дрожи волну, которая пробивала толщу земли, камня, кирпичной кладки и нечистот. Она приближалась. Она просачивалась сквозь материю, как жесткая радиация. Она была направлена на меня, даже если он еще не знал точных координат. Это был луч прожектора, ищущий беглеца в ночи. Это был не монстр из бестиария. Это не был Сталкер Кроу или наемник. Это был Он.

— Валериус, — выдохнул я. Имя обожгло губы, как кислота.

Он нашел меня. Он здесь. В городе. И он спускается. Несмотря на то, что ошейник снят, он взял след. Возможно, он чувствует саму Тьму во мне. Возможно, у него есть другие способы. Он идет за мной, как робот, запрограммированный на уничтожение одной цели. Терминатор. Моя рука сжалась в кулак сама собой. Черные когти (иллюзорные для глаза, но я их чувствовал физически) впились в ладонь до крови.

Я ждал страха. Я ждал той самой паники, липкой и душной, которая накрывала меня раньше, когда я видел его сияющие доспехи и чувствовал свою беспомощность. Я ждал желания забиться в щель и скулить, моля о пощаде. Но я не испугался. Странно. Раньше я бы бежал без оглядки. Я бы искал самую глубокую нору, забился бы под камень, молился бы всем богам, чтобы он прошел мимо. Но теперь... Внутри меня было пусто и холодно. Страх выгорел в «Перчатке Искупления». Надежда сдохла в Яме, когда меня предали. Остался только Голод. И холодный Расчет.

Губы сами собой растянулись в улыбке. Злой, кривой улыбке человека, который устал бегать и решил, что пора кусаться. — Ты идешь, герой? — спросил я темноту, обращаясь к потолку. — Отлично. Я готов. Ты подавишься от гостипреимства.

Я посмотрел на Рика. Мутант смотрел на меня с тревогой. Он чувствовал мою перемену. Животные и мутанты всегда чувствуют такие вещи. Моя аура изменилась. Она стала тяжелой, давящей, как вода на глубине океана.

— Собирай вещи, уродец, — скомандовал я, пряча тесак в ножны на спине. — Мы уходим. — Куда, Босс? На выход? К морю? Мы можем украсть лодку у контрабандистов и уплыть на острова... Там тепло, там фрукты... — Нет. Мы не бежим. Мы идем глубже. В Сектор «Зубы». К Шаману.

Рик побледнел (если серая, землистая кожа может бледнеть). Его большие уши прижались к голове, как у испуганной собаки. — К Гнилозубу? — прошептал он с ужасом. — Босс, ты спятил? Там же смерть! Там ловушки! Там ядовитый газ! Там древние твари, которых даже я боюсь! Шаман делает из гостей чучела! Он снимет с нас кожу и натянет на барабан, чтобы вызывать духов дерьма!

— Я знаю, — спокойно сказал я, проверяя застежки на броне. — Именно поэтому мы идем туда.

— Зачем?! Зачем нам к этому психопату?

— Потому что нам нужна наживка, — сказал я, поворачиваясь к Рику. В моих глазах сейчас не было ничего человеческого. — Большая, жирная, опасная наживка для большой, злой рыбы. Валериус силен. Он уже Черный Рыцарь. В прямом бою, здесь, в узком туннеле, он размажет меня по стене за секунду, даже без своей магии Света. Он просто разрубит меня пополам. Моя рука... да и я слаб телом. Я — «стеклянная пушка». Один пропущенный удар — и конец.

Я подошел к Рику и положил руку ему на плечо. Тяжелую, черную руку. — Мы не будем с ним драться честно, Рик. Честь — это для покойников в белых плащах, которые лежат в мраморных склепах. Мы крысы. Мы выживаем. Мы заведем его туда, где даже его Свет погаснет. В территорию Шамана. Мы стравим его с Гнилозубом, с его монстрами, с самой средой. Мы устроим хаос. И в этом хаосе... я вырву ему глотку, пока он будет отвлекаться.

Я шагнул в темноту туннеля, ведущего на нижние уровни. Туда, где вода была черной, как нефть, а воздух ядовитым.

Игра началась. И на этот раз я не был жертвой. Я был Мастером Подземелья в своей собственной, маленькой, вонючей игре. Я знал эту карту. Я знал каждый поворот, каждую яму, каждую гнилую балку. А он — нет. Для него это лабиринт. Для меня — дом.

— Иди на звук, Валериус, — прошептал я, оставляя на стене жирный знак тесаком — стрелку, указывающую вниз. — Иди на запах. Я оставлю тебе крошки, как в сказке. Я буду твоим Вергилием в этом Аду. Только Беатриче ты здесь не найдешь.

Где-то наверху, далеко, металлический люк с грохотом захлопнулся. Звук долетел до нас глухим эхом, как удар молота о крышку гроба. В стоки спрыгнула Тень. Тяжелые сапоги ударились о камень.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказал я в пустоту.

И мы побежали. Не от него. А чтобы подготовить сцену для финального акта кровавой пьесы.

Глава 44

Локация: Подземелья Новиграда. Сектор «Гнилые Зубы».

Если «Ржавые Стоки» были всего лишь выделительной системой города — скучной, функциональной трубой для отходов, то сектор «Гнилые Зубы» ощущался как его инфицированная, воспаленная рана. Место, где гниль лишь копилась, бродила и обретала разум.

Винтовая лестница, вытесанная в породе еще во времена Первых Основателей, исчезла, растворилась в наростах. Теперь мы не шли, а скользили вниз по крутому, склизкому желобу, напоминающему узкую винтовую лестницу в магической башне. Поверхность под ногами перестала быть твердой: она пружинила, проминалась и сочилась влагой, словно мы ступали по ороговевшей, но все еще живой оболочке.

Атмосфера сгустилась до состояния горячего, липкого киселя. Здесь нечем было дышать — этот воздух хотелось сплевывать, как мокроту. Он был пропитан не просто вонью, а тяжелым, маслянистым духом распада, от которого на зубах оставался привкус подземки.

— Осторожнее, Босс... — прошипел Рик. Его голос, обычно скрипучий и уверенный в родных потемках, сейчас дрожал, резонируя от влажных, пористых стен. Мутант двигался на полусогнутых, его деформированные суставы щелкали в тишине, как сухие ветки под сапогом. Он прижимал к груди свой тощий мешок с пожитками, словно это был щит, а его огромные зрачки метались, пытаясь охватить все угрозы сразу. — Не наступай на желтые пятна. Это «нарывы».

Я опустил взгляд. Пол действительно напоминал шкуру гигантской, больной жабы, покрытую экземой. Желтые, пульсирующие волдыри размером с тарелку были разбросаны в хаотичном порядке. Некоторые из них светились изнутри мутным, болезненным светом, освещая нам путь лучше любого факела. Внутри полупрозрачных пузырей плавали темные сгустки — эмбрионы паразитов или просто свернувшаяся гниль.

— Если лопнут — местная кислота проест подошву сапога до кости за секунду, — пояснил Рик, перепрыгивая через особо крупный "гнойник". — Гнилозуб не любит, когда гости портят его «пол». Он говорит, что это нарушает его чувство прекрасного.

— Нелепо, — процедил я, переступая через нарыв. Мой сапог чвакнул, погружаясь в мох. — Идеальное место для еще одного психа. Если выживу, напишу об этом в мемуарах. «Нам было неуютно спускаться, пока наши ноги растворялись».

Моя правая рука под грязными бинтами вела себя беспокойно. Это было похоже на то, как собака чует непогоду и требует поводок. Чернота под тканью пульсировала, реагируя на концентрацию некротической энергии вокруг. Здесь, внизу, магия была другой. Не чистой, рафинированной маной Аркхейма, которую пили любили аристократы. Здесь магия была грязной, сырой, смешанной с болью, распадом и отчаянием.

Все это нравилось моей Руке.

Казалось она впитывала эту ауру, как сухая губка впитывает воду. Я чувствовал, как фантомный зуд поднимается от запястья к плечу, проникая в лимфоузлы, обещая силу. Или безумие. Грань между ними стерлась еще в «Перчатке Искупления», когда Валериус пытался выжечь из меня «грех».

[Системное уведомление (Фоновое):] [Адаптация к среде: 15%...] [Ваша сущность резонирует с локацией.]

— Мы почти пришли, — Рик остановился перед резким поворотом трубы, которая здесь расширялась, превращаясь в подобие органического вестибюля. — Босс... ты уверен? Гнилозуб... он не человек. Он даже не совсем мутант. Он... Его проэкты из кожи, а краски — из желчи.

Губы разъехались в ухмылке, разрывая присохшие корочки сукровицы. Кожа на лице натянулась так сильно, что казалось, сейчас лопнет, обнажая череп.

— Только мне срочно нужны инструменты этого мясника, чтобы закончить шедевр.

Мы свернули за угол.

Входа, как такового, не было. Проход перекрывала Мембрана. Гигантская, полупрозрачная, пронизанная сетью синих и красных вен перепонка, натянутая от пола до потолка, словно барабан. Она ритмично вздувалась и опадала, издавая влажный, свистящий звук.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Из пор на её поверхности сочился зеленоватый пар, пахнущий аммиаком и эфиром.

— Это «Живой проход», — пояснил Рик, вжимаясь в стену, словно пытаясь слиться с этим местом. — Живой шлюз. Биологический замок. Если попытаешься разрезать — оно брызнет парализующим нейротоксином, а потом даст отпор, сожмется и переварит тебя. Гнилозуб вырастил это из частей великана-тролля, которого он держал на цепи десять лет.

— И как тут стучат? — я скептически осмотрел преграду.

— Нужно нажать на нервный узел. Вон там, слева, где вена чернеет.

Я подошел к закрытому проходу. Он излучал жар. Я чувствовал, как по ту сторону бурлит жизнь — извращенная, неправильная, сшитая из кусков, но мощная. Моя черная рука дернулась сама собой под плащом, желая вцепиться в эту плоть, разорвать её, выпить её жизненную силу. Когти (фантомные, но ощутимые) царапнули ткань.

[Внимание! Обнаружен высокоуровневый барьер.] [Сложность: Высокая.]

Я подавил желание ударить. Не время. Я протянул левую, человеческую руку и с силой надавил на черный, узловатый нарост на мембране, похожий на огромную бородавку.

Ощущение было омерзительным — словно я вдавил палец в открытое глазное яблоко. Мембрана содрогнулась, по ней прошла волна спазма. Затем с тошнотворным, влажным хлюпаньем, напоминающим звук, с которым сапог вытаскивают из глубокой грязи, плоть разошлась в стороны. Вертикальный разрез открылся, сочась слизью.

Изнутри пахнуло формалином, старой кровью, дубленой кожей и чем-то резким, химическим.

— Добро пожаловать к отбросам, — прошептал я и шагнул внутрь.

Мастерская Плоти

Это был не просто зал. Это был собор анатомического ужаса. Огромный старый коллектор, когда-то служивший, вероятно, узлом сброса ливневых вод всего района, был превращен в мастерскую. Своды уходили вверх на десятки метров, теряясь во тьме, и там, на ржавых цепях и мясницких крюках, висело... искусство.

Сотни тел.

Люди, эльфы, гномы, орки, гоблины. Но это были не просто трупы. Гнилозуб не убивал их — он переделывал их. Он останавливал мгновение смерти и растягивал его в вечность.

Я прошел мимо «статуи» наемника. Мужчина застыл в позе атакующего воина, с занесенным мечом. Но, присмотревшись, я понял, что его кожа натянута на каркас из чужих костей — слишком широких, слишком угловатых. Его глаза были открыты, но вместо белков в них были вставлены граненые рубины, в которых отражался тусклый свет ламп. А грудная клетка была вскрыта, ребра разведены в стороны, и внутри, вместо сердца и легких, была устроена клетка для птиц, где сидели маленькие, костяные вороны, перебирающие клювами.

Справа, за столом, сшитым из человеческих тазовых костей, сидела «женщина». Эльфийка. Она была прекрасна, если не считать того, что её кожа была сшита из лоскутов разных оттенков — от алебастрово-белого до смуглого, создавая эффект жуткого пэчворка. Вместо волос у неё была тонкая медная проволока, вживленная в череп. Она держала в руке кубок из черепа и, казалось, смотрела на меня с немым вопросом.

— Они... они живые? — спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мой голос звучал глухо в этом огромном пространстве.

— Частично, — пискнул Рик, стараясь держаться поближе ко мне, прячась за моей спиной от взглядов «экспонатов». — Шаман умеет консервировать душу. Он запирает её в теле, используя особые соли и руны, чтобы «материал» не портился. Они всё видят, Босс. Они всё чувствуют. Но не могут пошевелиться. Даже моргнуть.

Я посмотрел на эльфийку. В глубине её рубиновых глаз, если очень захотеть, можно было увидеть застывший, вечный крик ужаса.

[Статус окружения: Негативная Аура (Ужас / Безысходность).]

Я усмехнулся. Система была права. После того, как я висел над Бездной в Шахтах Скорби и горел заживо в руках Валериуса, вид чучел меня не пугал. Он вызывал лишь... холодный, профессиональный интерес. Я оценивал их как декорации.

В центре этого зала, в круге яркого, режущего глаза света, падающего от огромных магических ламп, работающих на сжигании душ (я видел, как в стеклянных колбах мечутся призрачные огоньки, сгорая и давая энергию), стоял Он.

Гнилозуб.

Хозяин этого места. Скульптор? Скульптор боли.

Он был выше обычного человека, под два с половиной метра. Но его анатомия была нарушением всех законов природы. Казалось, он сам себя перекроил, удалив все лишнее и добавив полезное. У него не было шеи — голова росла прямо из массивных, бугристых плеч, покрытых мозолистыми наростами. Его кожа была серой, похожей на старый пергамент, и вся покрыта шрамами от самоличных операций — швы тянулись по всему телу, как железные дороги на карте.

Он был одет в фартук. Фартук из лиц. Десятки человеческих, орочьих, эльфийских лиц были сшиты вместе, создавая жуткую мозаику страданий. Некоторые глаза на фартуке еще моргали, следя за движениями хозяина.

У Гнилозуба было четыре руки. Две верхние — мощные, длинные, заканчивающиеся инструментами, вживленными прямо в плоть вместо пальцев: скальпели, пилы, зажимы. Металл сросся с костью. Две нижние — маленькие, ловкие, с тонкими паучьими пальцами, которые сейчас перебирали внутренности какого-то существа, распятого на столе.

— Рик... — голос Шамана был похож на скрежет пилы по кости. Глухой, влажный, вибрирующий. Он не обернулся. Он продолжал работать, вытягивая из тела на столе длинную, сизую жилу, наматывая её на катушку. — Ты привел мне свежее мясо? Или пришел отдать свой долг? Твоя печень давно обещана мне, крысеныш. Я уже подготовил для нее банку с лучшим спиртом.

— Это не товар, Магистр! — взвизгнул Рик, падая на колени и закрывая голову руками. — Это... это гость! Клиент! Сэм! Он прошел через Яму! Он выжил! У него есть дело! Предложение, от которого... от которого ваша коллекция станет легендарной!

Гнилозуб замер. Его верхняя левая рука-скальпель зависла над вскрытой грудиной жертвы. Он медленно, со скрипом несмазанных суставов, повернулся.

У него не было носа. Просто две вертикальные щели, которые шумно втягивали воздух. Рот был лишен губ, обнажая длинные, желтые, гнилые зубы, торчащие под разными углами — частокол, давший ему имя. Глаза были без век — два черных, блестящих шара, в которых отражался свет ламп и моя фигура.

— Клиент? — он склонил голову набок, как любопытная птица-падальщик. Движение было резким, дерганым. — В моих владениях нет клиентов. Есть доноры. Есть материал. И есть те, кто еще не понял, что они материал. К какой категории относишься ты, человечек?

Он сделал шаг ко мне. Его движения были неестественно быстрыми для такой туши.

— Ты пахнешь странно, — он втянул воздух своими щелями-ноздрями. — Пахнешь горелым мясом... старой магией... и Бездной. О... да. Бездной ты фонишь, как открытая могила, в которую только что упала звезда.

Он оказался рядом мгновенно. Его рука-скальпель взметнулась к моему горлу. Лезвие задрожало у самой артерии.

— Null... — прошипел он, и слюна брызнула на мое лицо. — Пустота. Ошибка. Я хочу посмотреть, какого цвета твои кишки. Я хочу знать, есть ли у тебя душа, или ты просто мешок с пустотой, натянутый на кости.

С Мясником

Я не шелохнулся. Я знал, что если дернусь, если покажу страх — он попытается убить меня. Такие твари уважают только силу или большую наглость. Мой пульс участился, но внешне я оставался статуей.

— Если ты сделаешь надрез, Шаман, — сказал я спокойно, глядя прямо в его черные, бездонные глаза, — то Тьма внутри меня воспримет это как приглашение к обеду. И первым делом она сожрет твою коллекцию. Превратит твои шедевры в гниль. А потом — тебя.

Гнилозуб замер. Лезвие скальпеля дрожало в миллиметре от моей яремной вены.

— Ты угрожаешь мне? В моем храме? — прорычал он.

— Я предлагаю сделку, — я медленно поднял правую руку. Грязные бинты, пропитанные слизью из коллектора, скрывали её суть. — Ты любишь уникальные материалы, Гнилозуб? Ты любишь аномалии? Ты собираешь редкости, которых нет даже в бестиариях Архимагов?

— Я собираю совершенство, — проскрежетал он. — Уродство тоже может быть совершенным.

— Тогда смотри.

Я зубами подцепил узел бинта и дернул. Грязная ткань упала на пол, открывая то, что было под ней.

Моя рука предстала перед ним во всей красе. Черная. Матовая. Поглощающая свет ламп, словно черная дыра. Воздух вокруг неё дрожал, искажаясь, как над раскаленным асфальтом. Пространство шло рябью, огибая контуры пальцев. Это была не просто мутация. Это был разрыв в ткани мира, принявший форму конечности.

Гнилозуб отшатнулся. Его глаза расширились. Инструменты на его руках задрожали, звякнув друг о друга.

— Что... это? — выдохнул он. В его голосе исчезла угроза, уступив место фанатичному, научному восторгу маньяка. — Это не некромантия. Это не химерология. Это... Симбиоз. Ты... ты срастаешься с Ней? С Изнанкой?

Он протянул свою нижнюю, маленькую ручку, чтобы коснуться.

— Не советую, — я слегка шевельнул пальцами. Черные искры сорвались с ногтей и упали на пол, прожгя камень с тихим шипением. — Она голодная. И она не любит чужих прикосновений. Ксафан уже пробовал. Ему понравилось, но он лишился скальпеля из небесной стали.

— Ксафан? — Гнилозуб поднял взгляд. — Ты был у Кровавого Магистра?

— Я вышел от него живым. И мы заключили сделку. Он снял с меня ошейник.

Это было вранье наполовину, но имя Ксафана имело вес. В преступном мире Новиграда иерархия монстров была жесткой. Если Ксафан не пустил меня на органы, значит, я представляю ценность. Или угрозу.

— Великолепно... — прошептал Гнилозуб, облизывая безгубый рот длинным, раздвоенным языком. — Ты не носишь Тьму. Ты — её сосуд. Она ест тебя, а ты ешь её. Вечный цикл аутофагии. Это... это искусство высшего порядка. Я хочу изучить этот шов. Я хочу знать, как нервы соединяются с эфирной материей.

— У тебя будет такая возможность, — пообещал я, натягивая бинт обратно. Чернота скрылась, но ощущение холода осталось в воздухе. — Но не сейчас. Сейчас мне нужна твоя помощь.

— Помощь? — он моргнул, возвращаясь в реальность. Глаза сузились. — Зачем мне тебе помогать, Пустота? Я могу просто усыпить тебя газом и вскрыть на столе. Изучить всё самому.

— Потому что я привел тебе нечто лучшее, чем я, — я улыбнулся. Это была улыбка продавца, который знает, что у клиента нет выбора. — Я привел тебе Бога.

Гнилозуб наклонил голову, и его позвонки хрустнули.

— Бога?

— Паладина. Черного Рыцаря. Валериуса из Мортхольда. Ты слышал о нем?

— Валериус... — Шаман задумчиво постучал скальпелем по своим гнилым зубам. Дзынь-дзынь. — Златовласый? Любимец толпы? Тот, чья кожа, говорят, тверже алмаза, а кости пропитаны светом? Идеальный образец человеческой селекции?

— Он самый. Только теперь он изменился. Он пал. Он пропитался ненавистью. Его свет превратился в гной. Его доспех — из мифрила, но оскверненного. Его ярость способна снести эти стены.

Я сделал паузу, давая информации улечься в его больном мозгу. Я видел, как в его глазах загорается алчность.

— Он идет за мной. Он уже в стоках. Он идет по моему следу, как бешеная гончая. И он будет здесь через... — я прислушался к ритму в своей руке. Тум-тум. Тум-тум. Сигнал усиливался, становясь злее. — ...через час. Может, меньше.

Гнилозуб оскалился. Его лицо превратилось в маску хищного восторга.

— Светлый гной... Падший Паладин... Такой каркас... Такая шкура... Я смогу сделать из него... О, я смогу сделать из него Стража Врат! Или... нет! Я сделаю из него Живой Трон! Трон, который будет страдать вечно!

— Он будет твоим, — сказал я, закрепляя наживку. — Я приведу его прямо сюда. В твой «Пищевод». В центр твоей паутины. Но мне нужно, чтобы ты подготовил встречу. Валериус силен. Он прошел через смерть. Обычные капканы его не удержат. Мне нужно всё, что у тебя есть. Твои ловушки, твои шипы, твои яды, твои живые стены. Мы должны устроить ему ад.

Гнилозуб рассмеялся. Этот смех был похож на бульканье кипящей смолы. Он развел все четыре руки в стороны, словно обнимая свои владения.

— Здесь не бывает «обычных» средств, Иномирец. Здесь всё — часть Матери. Моя мастерская — это живой организм. И он тоже голоден. Я подготовлю для твоего друга особенное кресло. С гвоздями из его собственных грехов.

— По рукам? — спросил я.

— По кишкам, — ответил он. — Если мы убьем его — тело мое. Доспехи — твои. Если он убьет нас... ну, тогда вопрос дележа отпадет сам собой.

Глава 45

Тишина в Мастерской Плоти не просто висела в спертом воздухе — она давила, обладая собственной, тошнотворной гравитацией. В своей прошлой, стерильной жизни логиста я думал, что самая жуткая тишина наступает в переговорной за секунду до массовых сокращений. Но здесь, на самом дне Новиграда, это было иное, вязкое и липкое затишье. То самое, что повисает в палате реанимации за мгновение до того, как врачи бессильно опускают дефибрилляторы, а монитор срывается в ровный, монотонный писк констатации смерти.

Только умирать сегодня должен был не я. Мой личный план реструктуризации предусматривал другие жертвы.

Я замер у каменного алтаря, полной грудью вдыхая этот гремучий коктейль из паров алхимической кислоты, въевшейся в поры камня крови и режущего ноздри вытяжки из желез упырей. Этот смрад стал моим новым кислородом. Моя правая рука — матовая, антрацитово-черная аномалия, мой единственные и персональный аномальный "скил", — жила своей, отдельной жизнью. Я больше не считал её уродством или помехой; теперь это был мой единственный надежный помощник, который невозможно было обнулить или обесценить.

Тум-тум. Тум-тум. Тум-тум.

Бывший паладин точно был здесь.

Сначала мы услышали не шаги. Шаги — это удел людей, которые контролируют свое тело и пространство вокруг себя. Мы услышали скрежет. Звук разрываемой, стонущей плоти и ломающегося металла донесся из темного зева коридора, который Гнилозуб поэтично называл «Мешком Искупления». Мой капкан захлопнулся. Стены, выращенные из мышечных колец глубинного червя-пожирателя, сомкнулись, повинуясь вживленному алхимическому спазму. Они пытались раздавить, перемолоть незваного гостя, задушить его в своих липких, непрерывно регенерирующих объятиях из мертвецкого жира и едкой слизи. До меня доносилось влажное, слепое чавканье — живая утроба туннеля с энтузиазмом пыталась переварить любой доспеха, включая благословенный мифрил, источая при этом яростное шипение кислоты, вгрызающейся в металл.

А затем сквозь это чавканье прорвался рев.

Это был не человеческий крик. И не боевой клич паладина, призывающего Свет на помощь. Это был первобытный, сорванный, клокочущий рев загнанного в угол берсерка, в котором слепая ярость смешалась с абсолютным, чистым безумием. Живые стены коридора задрожали, словно в приступе эпилепсии. Раздался оглушительный, мокрый треск — словно гигантский кусок прорезиненного брезента разорвали пополам голыми руками. Ткани не выдержали. Хотя тут все былл гениально спроектирован Шаманом, чтобы сдерживать огромных, но безмозглых монстров. Валериус, явно больше не был монстром. Он стал чем-то другим... катастрофой?

В проеме показался силуэт.

Все мои внутренние приготовления — пали под натиском страха. Страха который я уже и позабыл.

Бывший Златовласый Паладин, идол столицы, любимец толпы и мой личный палач, выглядел так, словно его бросили зачищать Башню одного. От его легендарной, сияющей «Эгиды Заката, остались лишь изжеванные, оплавленные куски мифрила. Они были вдавлены в его собственную почерневшую, покрытую некротическими язвами кожу. Его золотые волосы, предмет зависти придворных дам, слиплись в жесткие, пропитанные чужой кровью, желчью и кислотой сосульки. Лицо представляло собой жуткую маску из запекшейся корки, а в расширенных, пульсирующих глазах горел тот самый инфернальный огонь, который давно пожрал остатки его рассудка. Он дышал тяжело, с влажным хрипом, выплевывая изо рта ошметки мышечной ткани «Мешка Искупления». Он пробил себе путь. В самом прямом, физиологическом смысле.

— Самсон... — выдохнул он. Имя вырвалось из его разорванной глотки вместе с розовой кровавой пеной. В этом звуке была сконцентрирована вся его искалеченная, обрушившаяся вселенная. Все его амбиции, сгоревшие дотла.

Страх сковал меня. Я не отступил ни на шаг. Я стоял ровно, скрестив руки на груди, и смотрел на него холодным, оценивающим взглядом. Так смотрят на пистолет, который целится в лицо.

— Выглядишь откровенно паршиво, Валериус, — начал дерзко я. Я прилегал невероятные усилия, что бы это звучало спокойно, без единой нотки дрожи. Но я не слышал, что в итоге произнес. Паника и страх затуманили мой разум. Мой голос эхом разнесся по сводчатому залу, отражаясь от стеклянных колб с заспиртованными химерами и подвешенных на крюках мясных шедевров Гнилозуба. — Местные виды, похоже, пошли тебе на пользу. Грязь к лицу тем, кто внутри гнилой. Ты наконец-то нашел свой истинный стиль. — продолжил лепетать бред я.

Его лицо исказила гримаса такой лютой, концентрированной ненависти, что у обычного человека при одном взгляде на нее остановилось бы сердце от парализующего ужаса. Я же был напуган еще до этого. Лишь воспоминания пыток, которые я уже раз пережил, придавали мне уверенности.

— Я... выпотрошу... тебя... — прохрипел он, делая тяжелый шаг вперед. Его сапоги чавкали по мокрому камню, оставляя за собой кровавые следы. — Я вырву твой позвоночник... и задушу тебя им...

Он не стал тратить время на пафосные речи о возмездии и Свете. В нем больше не было Света, чтобы читать проповеди перед казнью. Он сделал рывок.

Скорость активированного Берсерка была чудовищной, ломающей законы моего представления о нашей разнице. Расстояние в двадцать метров, разделявшее нас, он преодолел за доли секунды. В его руках больше не было меча — он сжимал кулаки, обтянутые остатками искореженной брони, превратившиеся в сплошные кастеты из его собственных сломанных костей и зазубренного металла. Он летел прямо на меня, метя в голову, чтобы одним ударом размозжить мой череп в кровавую кашу.

Но я ждал именно этого. Наш холодный расчет, выкованный в унижениях, пытках и боли, работал как часы. Я не собирался с ним драться. Ближний бой с этой машиной смерти, накачанной проклятым артефактом, был бы короткой дорогой к про-отцам. Я саппорт. Мое дело — создавать условия.

— Сейчас! — рявкнул я в темноту над головой.

Мой крик был не уместен и запоздалым. Гнилозуб, висящий под самым потолком на сложной системе ржавых цепей и костяных блоков, с животным визгом дернул нужный рычаг заранее.

Массивный каменный пол ровно между мной и летящим в прыжке Валериусом с оглушительным, зубодробительным скрежетом разъехался в стороны. За долю секунды до того, как его пудовый кулак должен был превратить мое лицо в абстрактную живопись, земля просто ушла у нас из-под ног. Гравитация-хозяйка вступила в свои права, и мы оба рухнули в разверзшуюся черную пасть «Костяного Леса».

Падение казалось бесконечностью, хотя заняло не больше полутора секунд. В такие моменты мозг, залитый адреналином, ускоряет восприятие до предела, раскладывая происходящее на замедленные микрофреймы. Я видел перекошенное от внезапной потери опоры лицо бывшего Паладина. Я видел, как его могучие руки судорожно хватают пустой воздух. И я кристально ясно видел то, что ждало нас внизу — густой лес из сотен заточенных бедренных костей огров, пропитанных черной алхимией и трупным ядом, торчащих острием вверх, как частокол зубов исполинского подземного червя.

Я — не воин. У меня нет рефлексов убийцы или акробатических навыков эльфийского рейнджера. Поэтому ко мне был приделан незаметный трос, который должен был меня удержать "над" Валериусом. Но что-то пошло не так, как я планировал. Так как я в совершенстве владею одним искусством — "трусливый всегда цепляется за любую возможность". И так как мой график жизни летел в красную зону и краха не избежать, главное правило одно: немедленно убраться от угрозы. Еще в воздухе, борясь с паникой, я резко извернулся всем телом, вцепляясь левой, человеческой рукой в изодранный, засаленный воротник Валериуса, а правой, черной, с силой упираясь ему в грудину. Я использовал его колоссальную массу, его инерцию полета. Отчаянным рывком я перевернул нас в пространстве, группируясь так, чтобы его закованное в остатки брони тело оказалось ровно подо мной. Я сделал из величайшего Героя Света живую подушку безопасности. Мой личный амортизатор.

УДАР.

Звук, с которым мы рухнули на колья, навсегда врезался в мою память. Это был не просто хруст. Это был влажный, чавкающий, многослойный симфонический аккорд тотального разрушения.

Сначала с пронзительным визгом лопнул металл — остатки хваленой мифриловой кирасы не выдержали столкновения с алхимически закаленной костью под спрессованным весом двух тел. Затем последовал тошнотворный, глубокий звук прорываемой плоти, похожий на то, как тупой, ржавый тесак с размаху входит в переспелый, гнилой арбуз. И, наконец, сухой, глухой, трескучий слом ребер, таза и позвоночника.

Костяные шипы прошили Валериуса насквозь. Я всем телом почувствовал этот жуткий толчок — как одно из лезвий, с хрустом пробив его спину, разорвав легкие и разворотив желудок, вышло из его груди всего в паре дюймов от моего левого бедра, разодрав ткань моих штанов. Горячая, густая, почти черная кровь ударила фонтаном мне прямо в лицо, заливая глаза теплой липкой пеленой, забиваясь в нос и рот мерзким, солоновато-медным вкусом.

Мы замерли на дне глубокой ямы, насаженные на костяной частокол.

Валериус был пригвожден к каменному полу. Четыре массивных костяных шипа пробили его насквозь. Один торчал из левого плеча, раздробив сустав; второй чудовищно разворотил бок, выпустив наружу петли сизых кишок; третий прошел прямо через живот, а четвертый... четвертый пробил ему правое легкое. Темная, пенистая, насыщенная кислородом и гнилью кровь пузырилась у него на губах с каждым хриплым, булькающим, надсадным вдохом.

Любой нормальный человек, любой маг, даже герой высочайшего уровня умер бы от болевого шока и массивной кровопотери в первые секунды, максимум — минуту. Но не он. Проклятый артефакт в его грудном кармане и активированный режим «Берсерка» отказывались отпускать его душу в спасительное небытие. Они держали его на самой тонкой, мучительной грани между жизнью и смертью, заставляя перегруженные нейроны пылать в бесконечной агонии, перерабатывая его фантастическую боль в чистую, первобытную ярость.

Его глаза, налитые кровью до такой степени, что белков вообще не было видно — лишь два багровых озера ненависти — уставились на меня. Я лежал на нем сверху, тяжело дыша, чувствуя, как его разрушенные внутренности судорожно пульсируют под моим весом вокруг пробивших его костей.

— Т-ты... — булькнул он, и из его рта вывалился огромный сгусток черной крови, пачкая мне подбородок. — С-сдохнешь...

Его руки, обе переломанные при падении в нескольких местах (я ясно видел, как острый осколок белой кости торчит сквозь изодранную кожу предплечья), дернулись. Игнорируя все законы анатомии, физиологии и здравого смысла, разрывая собственные уцелевшие мышцы в клочья, он поднял эти окровавленные обрубки и с мертвой хваткой вцепился мне в горло.

Хватка была железной, неодолимой. Пальцы Героя, даже переломанные, смыкались на моей трахее с силой гидравлического пресса.

Я захрипел, судорожно пытаясь оторвать его руки. Моя левая ладонь вцепилась в его пальцы, сдирая с них кожу, ломая ему ногти, но он не чувствовал боли. Он жил лишь одним маниакальным желанием — забрать меня с собой во тьму. Воздух мгновенно перестал поступать в легкие. В глазах начали хаотично плясать черные и желтые мушки. Давление в черепе стремительно росло, готовое вот-вот разорвать капилляры.

«Вот так, — равнодушно, с пугающей отстраненностью подумал мой угасающий, прагматичный разум. — Бой не удался. Встретимся в аду. Я сделал всё, что мог».

И в этот самый момент, когда мое человеческое сознание уже готовилось отключиться навсегда, уступая место кислородному голоданию, моя правая рука ожила.

Черная Рука больше не подчинялась моим жалким, человеческим приказам. Она вообще не нуждалась в моем контроле, как голодный цепной пес не нуждается в команде, увидев кусок парного мяса. Она почувствовала Его. Резонанс. Тот самый абсолютный зов, который тянул её все это время, обжигая мои нервы фантомным зудом. Там, в пропитанном кровью нагрудном кармане Валериуса, в считанных сантиметрах от моего синеющего лица, бешено пульсировало «Сердце Предателя». Древний, невероятно мощный проклятый артефакт, осколок абсолютной Тьмы, который сломленный Паладин использовал как примитивную батарейку для своей ярости.

Рука взметнулась вверх с пугающей, механической резкостью. Пальцы, сотканные из густого, поглощающего свет мрака, изогнулись, деформируясь и превращаясь в монолитные, бритвенно-острые когти невообразимого хищника.

Она не стала бить Валериуса по лицу, чтобы ослабить хватку. Она действовала с хирургической, ледяной точностью, добравшегося до самой сладкой сердцевины своей добычи. Черная кисть с влажным, омерзительным хрустом вонзилась прямо в истерзанную грудь Паладина, туда, где под лохмотьями ткани, остатками мифрила и слоями запекшейся крови скрывался карман.

Плотная кожа и звенья кольчуги разошлись под когтями Бездны, как мокрая туалетная бумага. Я отчетливо услышал треск рвущихся мышечных волокон и влажный, утробный чавк, с которым моя рука по запястье погрузилась в его развороченную грудину. Валериус завыл — это был уже не боевой крик ярости, это был вой абсолютного, непреодолимого бессилия, животного, экзистенциального ужаса. Его хватка на моем горле мгновенно ослабла. Он почувствовал, как нечто чужеродное, ледяное и бесконечно голодное копается в его живой плоти, забирая то единственное, что давало ему сейчас саму возможность дышать.

Черная рука сжалась внутри него. Я физически, через свои нервы, ощутил ледяную, пульсирующую твердость обсидианового сердца.

Рывок.

Рука вырвалась из его груди, грубо выдирая вместе с артефактом куски мяса, соединительной ткани и сгустки густой черной крови. В моей черной, дымящейся ладони лежал камень. «Сердце Предателя». Оно было ледяным, обжигающим холодом, но этот лед был мне невероятно, пугающе родным. Оно билось в моей руке, источая волны такой плотной, концентрированной магии Скверны, что спертый воздух вокруг нас начал мгновенно замерзать, покрывая торчащие костяные колья толстым слоем черного, искрящегося инея.

Валериус страшно булькал, пуская кровавые пузыри лопнувших легких. Он тянул ко мне свои сломанные руки, судорожно пытаясь вернуть артефакт, но его пальцы лишь бессильно, жалко скребли по моей грязной кожаной куртке.

А затем произошло слияние.

Как только «Сердце Предателя» полностью, до миллиметра погрузилось в темную материю Черной Руки, граница между моим телом и артефактом просто исчезла. Рука не держала камень — она обьндннилась. Всосала в себя, как зыбучие пески без следа поглощают брошенный в них булыжник.

Мой мозг, как будто, переключился на другую передачу.

Реальность вокруг, словно, треснула по швам, распадаясь на фрагменты. Зрение полностью отключилось, уступив место чудовищной цифровой агонии. Интерфейс Системы — тот самый серый, упорядоченный, скучный список параметров и логов, который я привык видеть как константу этого мира — обезумел. Перед глазами вспыхнул ревущий океан кроваво-красного и ядовито-фиолетового цвета. Системный текст корежило, буквы ломались, извивались, распадаясь на бинарный мусор и древние, забытые руны, которые физически обжигали мою сетчатку. Окна с ошибками плодились с такой колоссальной скоростью, что мгновенно слились в один сплошной, вопящий визуальный шум.

[ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ СИСТЕМЫ!]

[ОШИБКА 0x000000000_ABYSS_OVERFLOW]

[Внешний артефакт "Сердце Предателя" (Класс: Легендарный / Проклятый / Осколок Первородной Тьмы) поглощен несанкционированной аномалией.]

[Попытка системного отторжения объекта... ОТКАЗ.]

[Попытка изоляции карантинной зоны... ОТКАЗ.]

[ВНИМАНИЕ: Интеграция ...]

Я выгнулся дугой на содрогающемся теле Валериуса, крича во всю мощь легких в равнодушную пустоту, пока невидимые, безжалостные жернова перемалывали мою душу, сплавляя её с концентрированной Тьмой тысячелетий. Это была не боль от ран. Это была боль переписываемого исходного кода самого моего существа. Я чувствовал, как с треском расширяются мои духовные вены, как лопаются старые, жалкие системные ограничения человеческого класса. Пустота внутри меня, которая была лишь «дыркой от бублика», изъяном, теперь стремительно обретала плотность, вес и гравитацию сверхмассивной черной дыры.

[Синхронизация с Бездной: 10%... 45%... 89%...]

[Критическая масса достигнута.]

[Синхронизация с Бездной: 100%.]

[Статус "Null" эволюционирует.]

[Получен пассивный навык: «Аура Владыки Бездны» ур.1 (Класс: Божественный).]

[Описание: Пастырь Скверны. Усиленные вами существа безоговорочно признают в вас своего Создателя. Они не нападают на вас. ]

Взрыв.

От меня, из самого центра моего мутировавшего существа, во все стороны ударила волна. Это не была взрывная волна темной магической силы, ломающая камни. Это был цунами чистой, невидимой, плотной и ледяной Тьмы. Густая, как могильный деготь, она выплеснулась из костяной ямы, стремительно поднимаясь вверх, заполняя каждый кубический сантиметр огромной лаборатории Гнилозуба.

Я лежал, тяжело дыша, глотая воздух, и чувствовал, как мир вокруг меня навсегда меняется. Моя «Эхолокация Тьмы», пассивный навык, который раньше лишь предупреждал об угрозе, теперь работала на совершенно ином, божественном уровне. Я не просто "слышал" угрозы. Я чувствовал всё пространство лаборатории, каждую молекулу разлитой гнили, каждый кусок подвешенной мертвой плоти, как продолжение собственной, раскинувшейся на сотни метров нервной системы.

Волна Тьмы накрыла мастерскую Шамана Плоти. И лаборатория ответила мне.

Гнилозуб годами собирал свое «совершенство». Он мастерски консервировал вырванные души в мертвых телах, создавая жуткие чучела, распятых мутантов, сшитых из десятков жертв химер, подвешенных на ржавых цепях и скрипящих крюках. Они были надежно заперты в вечной агонии стазиса, удерживаемые сложными, вплетенными в плоть сдерживающими рунами.

Моя волна, пропитанная теперь до краев модифицированной, извращенной «Дланью Милосердия», ударила по ним всем одновременно. Мой бафф, ранее требовавший обязательного физического прикосновения, теперь, усиленный Сердцем Предателя, распространился по воздуху, как высококонтагиозный вирус.

Наверху, в высоких сводах мастерской, начался кромешный ад.

Сдерживающие руны, филигранно вырезанные на телах монстров и светящиеся прежде синим светом порядка, лопались с оглушительным, синхронным звоном бьющегося хрусталя. Тяжелые оковы из гномьей стали разлетались в серую пыль. Стазис рухнул, не выдержав напора эволюции.

Я "видел" это своим новым, всеобъемлющим зрением Тьмы.

Ужасающая «статуя» наемника, чья кожа была натянута на каркас орка, содрогнулась в жестокой конвульсии. Изящная золотая клетка в его открытой груди с мерзким хрустом треснула. Механические вороны внутри завизжали нечеловеческими голосами и рассыпались белым пеплом, когда в его пустой, вычищенной груди внезапно полыхнуло ревущее пламя чистой Бездны. Его граненые рубиновые глаза полыхнули инфернальным, разумным светом. Он сорвал себя с железного крюка, вырывая огромные куски собственной сшитой плоти, и с тяжелым, сейсмическим стуком приземлился на каменный пол.

Эльфийка с медными проводами вместо волос, веками сидевшая за столом из тазовых костей в позе куклы, медленно, со скрипом мертвых суставов, подняла голову. Проволока в ее пробитом черепе заискрила мощным фиолетовым током. Она разжала ссохшиеся пальцы, роняя кубок-череп, и издала пронзительный, скрежещущий визг существа, которому вернули способность двигаться после десятилетий абсолютного паралича.

Сотни кусков плоти пришли в движение. Распятые, истерзанные оборотни с пришитыми лишними конечностями, недоделанные, растекающиеся големы из слизи и сгнивших органов, освежеванные гарпии с переломанными крыльями. Все они, как губки, впитывали мой бафф. Их мертвая мышечная масса стремительно раздувалась, с треском разрывая старые хирургические швы. Кости утолщались и удлинялись, пробивая кожу наружу костяными шипами. Они мутировали прямо на крюках, на столах, в колбах, превращаясь из мертвых, жалких экспонатов в элитных, перекачанных маной монстров разрушения.

Огромная лаборатория наполнилась непередаваемой какофонией звуков: влажным чавканьем рвущегося мяса, звоном падающих на пол многотонных цепей, утробным, басовитым рычанием и воем освобожденных душ, обретших новые, непобедимые тела из чистых кошмаров.

Они спрыгивали с высокого потолка, падали со стеллажей, вырывались из толстых стеклянных колб, разбивая их вдребезги. Токсичный формалин и старая кровь рекой текли по полу, смешиваясь с грязью.

Но самое поразительное, самое важное для меня заключалось в другом... они не нападали друг на друга. И они не бросались в слепую, безумную атаку на всё живое, как это делали мои предыдущие, нестабильные "союзники", сжигая себя в ярости.

Я медленно, чувствуя тяжесть своего обновленного тела, поднялся. Оттолкнулся здоровой левой рукой от пробитой груди Валериуса, который жалко хрипел подо мной, пуская розовые пузыри, пока его глаза стекленели от массированной потери крови и болевого шока. Я сел на краю ямы, равнодушно свесив ноги прямо среди окровавленных костяных кольев. Моя черная рука, теперь покрытая густой сетью ярко светящихся фиолетовых прожилок, внешне напоминающих микросхемы, спокойно и расслабленно лежала на колене.

Смена иерархии в этом подземелье произошла бесшумно, но абсолютно и бесповоротно.

Ожившие кошмары, чудовища, чья сила теперь зашкаливала за все пределы здравого смысла и системных ограничений, медленно сползались к краям костяной ямы. Они не лезли внутрь. Они двигались с пугающей, почти религиозной, благоговейной осторожностью. Наемник с рубиновыми глазами подошел к самому краю и медленно опустился на одно колено, с уважением воткнув свой зазубренный, ржавый меч в каменный пол. Эльфийка-пэчворк легла на живот, смиренно свесив голову вниз, глядя на меня с абсолютной, собачьей преданностью существа, наконец-то нашедшего своего истинного бога.

Их были десятки. Сотни. Раздувшиеся, капающие ядом химеры, плюющиеся кислотой слизни-мутанты, многорукие упыри, сотканные из густых теней и могильной гнили. Все они обступили яму плотным, непроницаемым кольцом. Их рубиновые, желтые, пустые или светящиеся глаза неотрывно смотрели на меня. Они ждали. Они жаждали. Ожидали приказа своего Владыки.

Выше, под самым потолком, среди сложной системы блоков и цепей, висел Гнилозуб. Гениальный архитектор плоти, безжалостный создатель этого музея уродств, замер, словно пораженный молнией. Его четыре длинные руки безвольно повисли вдоль массивного туловища. Человеческие лица на его чудовищном мясном фартуке плакали кровавыми слезами. Он смотрел вниз, на свою многовековую коллекцию, которая теперь подчинялась не ему. Он смотрел на меня.

И в его черных, лишенных век глазах-шарах я не увидел страха потери контроля над своими созданиями. Я увидел там религиозный, фанатичный, абсолютный экстаз. Он понял. Его больной, гениально-извращенный мозг осознал, что перед ним находится не просто удачный магический эксперимент или аномальный или темный маг

Шаман медленно, отстегивая удерживающие карабины непослушными, трясущимися пальцами, спустился вниз. Он тяжело, с грохотом спрыгнул на пол, благоговейно раздвигая толпу элитных монстров, которые почтительно, без единого рыка расступились перед ним. Гнилозуб подошел к краю ямы и с грохотом рухнул на колени, а затем распластался по полу, прижимаясь своим уродливым, безносым лицом к грязному, залитому формалином камню.

— Владыка... — влажно булькнул он. Голос его дрожал от неконтролируемого обожания и трепета. — Ты принес Жизнь в Смерть... Мои дети... теперь твои дети...

В самом темном углу, зажавшись между высокими шкафами с алхимическими реагентами, сидел Рик. Мутант обхватил свою голову руками, его огромные, черные глаза были полны слез и неподдельного, животного ужаса. Но даже сквозь этот пронизывающий ужас в его взгляде читалось ясное понимание. Его «Босс» больше не был беглым, запуганным рабом, который отчаянно притворяется крутым наемником, чтобы выжить. Его Босс стал богом этих стоков. Некоронованным королем отбросов.

Внутри я все еще "обрабатывал", все что здесь произошло. К тому, же я не чувствовал никакого навыка управления существами. Что бы отключиться от этих мыслей, ] медленно перевел взгляд вниз.

Валериус был еще жив. Его дыхание превратилось во влажные хрипы, прерывающиеся кровавым бульканьем. Превозмогая немыслимую боль, он пытался приподнять тяжелую голову, чтобы посмотреть на меня. Его лицо, некогда идеальное, гордое, сияющее благородством, теперь было жалкой, серой маской абсолютной агонии. Из пробитой груди, откуда я своими когтями вырвал артефакт, толчками, в такт слабеющему сердцу, вытекала черная кровь. Режим «Берсерка» все еще поддерживал в нем искру жизни, жестоко не давая ему отключиться, заставляя его нервную систему чувствовать каждую долю секунды своих разорванных, насаженных на колья внутренностей.

— Ты... — просипел он. Глаза, в которых больше не было ни божественного Света, ни поглощающей Бездны — только бесконечная, угасающая, жалкая боль, — с трудом сфокусировались на моем лице. — Ты... просто мусор...

Он не хотел сдаваться. Его гигантское эго, раздутое тысячелетиями родового величия и поклонения толпы, органически не могло принять тот факт, что его славный конец настал в выгребной яме, от рук презираемой "ошибки".

Я смотрел на него сверху вниз. Внутри меня не было ни капли жалости. Никакого злорадства или торжества победителя. Только холодная, бухгалтерская констатация непреложного факта: токсичный актив подлежит окончательной ликвидации.

— Ты абсолютно прав, Валериус, — спокойно, ровным голосом ответил я, слегка наклоняясь к нему. — Я мусор. Я ошибка системы. Я жалкий саппорт начального уровня, который даже обычный меч держать не умеет.

Я медленно поднял свою левую, обычную человеческую руку.

— Но знаешь, в чем кроется главная ошибка таких пафосных героев, как ты? Вы слишком уверены, что мир крутится исключительно вокруг вашего сияющего меча и вашей прокачанной харизмы. Вы не читаете описания скиллов мелким шрифтом. Саппорт не должен бить в лицо. Саппорт должен баффать.

Я перевел холодный взгляд на его разорванную, пульсирующую грудь. Я мог бы просто сидеть и позволить ему умереть от потери крови. Это заняло бы еще время, может минут десять? Десять долгих минут мучений. Но это было бы слишком, для меня, кто уже "пощадил" Валериуса. Слишком милосердно для того, кто превратил мою жизнь в ад.

— Я дам тебе свой последний дар, Герой, — прошептал я, и моя улыбка стала шире, обнажая зубы.

Я положил здоровую ладонь на его холодный, покрытый испариной лоб.

— [Длань Милосердия].

Золотой свет, ослепительный, кристально чистый, абсолютно парадоксальный в этом мерзком царстве гнили и тьмы, сорвался с моих пальцев и влился в его разрушенное тело.

Валериус закричал. Его крик разорвал густую тишину подземелья, отражаясь от сводов.

Мой бафф мощно ударил по его истощенному, умирающему организму. +300% ко всем характеристикам. Включая силу уцелевших мышц. Включая общую выносливость. Включая, что самое главное, чувствительность всех нервных окончаний. Я не исцелил его раны — мой навык так не работает. Я просто до краев накачал его разорванное тело жизненной энергией, заставив умирающие клетки работать на абсолютном пределе, на 300% мощнее и острее чувствовать агонию пробитых легких, раздробленного позвоночника и порваных кишок.

Его глаза от невероятной боли едва не вылезли из орбит. Сила, чудовищная, неконтролируемая, лихорадочная сила хлынула в его изломанные руки. С диким, животным воплем, окончательно сойдя с ума от невыносимой боли и вернувшейся ярости, он схватился обеими руками за окровавленные костяные колья, пробившие его тело. Металл остатков его брони жалобно заскрежетал о кость.

С влажным, чудовищно громким звуком разрываемой заживо плоти, Валериус буквально сорвал себя с кольев.

Он рванул вверх, оставляя целые куски своих мышц и внутренностей на остриях белых костей. Кишки вывалились из развороченного живота, повиснув сизыми, пульсирующими петлями, но он не обращал на них внимания. Мышцы его ног, усиленные баффом втрое, с невероятной мощью оттолкнулись от окровавленного дна ямы.

Вместе с бафон он потерял "меня". Так что он тут же взмыл в воздух, бросаясь мимо меня в последнем, отчаянном, смертельном рывке. Из его рта вырывался непрерывный фонтан крови, окровавленные обрубки рук тянулись вверх. Он был страшен. Непобедимый, ревущий труп, накачанный магией, желающий забрать всех с собой.

Я не сдвинулся с места. Я не отшатнулся в испуге. Я даже не моргнул.

Я спокойно поднял правую руку — густо мерцающую фиолетовым светом, сочащуюся клубящейся Тьмой. Я вытянул указательный палец, направив его прямо в летящего мимо меня обезумевшего Героя.

Я посмотрел на живую стену из сотен обезумевших от ожидания, элитных монстров, застывших на краю ямы в покорном ожидании чьего-то приказа.

И я произнес одно-единственное слово. Тихо. Спокойно. По-домашнему.

— Фас.

Кольцо монстров осталось неподвижным. Тишина оставалась тищиной.

Тогда я бафнул самого близкого у Валериусу. Он тут же начал безумстве с ревом, воем, клекотом и пронзительным визгом.

Этот наемник с рубиновыми глазами перехватил Валериуса еще в воздухе, с чудовищной силой вбив его обратно на дно ямы ударом щита, дробя ему ребра. Второй баф и Эльфийка с визгом вцепилась острыми зубами в его плечо, отрывая кусок парного мяса вместе с куском мифрила.

Они рвали его на куски. Заживо.

Валериус кричал. Его голос, усиленный моим баффом, был невероятно громким, полным невыразимой, бесконечной муки и осознания конца. Он чувствовал каждое движение их челюстей, разрывающих его кожу. Он чувствовал, как выдирают его мышцы, как дробят и высасывают его кости. Он был в полном сознании. Его тело, отчаянно цепляющееся за жизнь благодаря 300% выносливости, не давало ему умереть быстро, растягивая пытку.

Я сидел на краю ямы, расслабленно свесив ноги, и холодно, с легкой долей скуки наблюдал за этим грандиозным пиршеством. Кровь летела во все стороны, теплые брызги долетали до моих сапог, пачкая кожу, но я даже не брезговал.

Герой Света, тот, кто сиял на городских площадях и благосклонно принимал цветы от принцесс, заканчивал свою славную жизнь как обычный корм для лабораторного мусора в грязной канализационной яме. В этом была своя жестокая, поэтичная, математическая справедливость.

Крики становились тише, переходя во влажное, слабое бульканье, смешанное с громким чавканьем сотен пастей. Мой бафф заканчивал свое действие. Вместе с ним заканчивался и Валериус.

Наконец, все стихло. В яме копошилась лишь два сытых, тяжело дышащих, перепачканных кровью монстров. От Паладина не осталось даже костей — они сгрызли всё, с маниакальной тщательностью вылизав каменный пол дочиста.

Я медленно отряхнул плащ от осевшей каменной пыли.

Я принял свою суть. Окончательно. Я больше не пытался цепляться за жалкую мораль старого, оставленного позади мира. Я не искал себе оправданий. Люди — там, наверху, в своих чистых, мраморных дворцах — всегда будут считать меня мусором. Ошибкой.

Но здесь, в темноте, среди гнили, алхимии и крови... для этих тварей я был абсолютным "кем-то". И мне это, черт возьми, начала нравиться.

Я повернулся спиной к яме и посмотрел на своих новых «подданных». Гнилозуб всё так же лежал ниц, дрожа от религиозного экстаза. Рик робко выглядывал из-за шкафа, бледный, как мел, но живой.

— Встань, Шаман, — приказал я. Голос мой звучал сухо, тяжело и властно.

Гнилозуб поднялся, не смея поднять свои пустые глаза выше моих колен.

— Рик, вылезай, — я небрежно махнул рукой мутанту. — Ты отлично справился. Сыр я тебе гарантирую, как и обещал.

Я окинул взглядом огромную лабораторию, заставленную теперь не мертвыми чучелами, а моей личной, элитной, преданной гвардией. Они все, не мигая, смотрели на меня.

Я поправил воротник грязного плаща.

— Собирайте остальных, — сказал я, глядя прямо в сторону выхода, туда, где за толщей мокрого камня находился сытый, высокомерный, ничего не подозревающий город. — Выводите всё, что может кусаться, резать, травить и рвать.

Гнилозуб резко поднял голову, его черные глаза-шары вспыхнули фанатичным пониманием.

— Мы уходим, Владыка?

— Нет, — я усмехнулся. Улыбка вышла искренней, но пугающей даже для меня самого. — Мы идем наверх. Пора показать этому городу, что бывает, когда выгребная яма решает нанести официальный ответный визит.

Глава 46

Подниматься всегда тяжелее, чем падать. Это закон, который с высокой точностью работает и в моральном плане. Мое "падение в Бездну" было быстрым, головокружительным, как скольжение по горке — раз, и ты уже в куче гнилья. А вот путь наверх... Это напоминало попытку вытянуть перегруженную фуру на обледенелый перевал: уклон в тридцать градусов, лысая летняя резина, и сцепление, которое горит, воняя паленым пластиком и безысходностью. Каждый шаг — пробуксовка, каждый рывок — риск скатиться еще глубже.

Мы шли.

Как ни посмотри — это была не армия в привычном понимании. Здесь не было ровных шеренг, ролей и структуры. Это была лавина из мяса, хитина, слизи и концентрированной ненависти, которая текла вверх по наклонным туннелям, игнорируя все.

В авангарде, тяжело переставляя ноги-тумбы, грохотал «Мясной Голем». Тот самый наемник с рубиновыми глазами, которого я вытащил из стазиса в лаборатории Гнилозуба. Я влил в него столько маны, что его тело раздулось, превратившись в гротескную гору мышц. Швы на его плечах лопались с влажным треском, выпуская струйки черного пара, а двуручный меч, который он волочил по камню, высекал снопы искр, освещая нам путь лучше факелов. Видно было, что он не чувствовал боли. Да к тому же, он не знал страха. Он был тараном, которому не терпится встретиться с воротами.

За ним, царапая камень, ползла Эльфийка-Пэчворк. Она передвигалась на четырех конечностях, вывернутых под неестественными углами, как сломанный паук. Её движения были дергаными, ломаными, пугающе быстрыми — кадровая частота её существования словно не совпадала с реальностью. Медная проволока, вживленная в её череп вместо волос, тихо гудела, создавая вокруг нас поле статического электричества, от которого волосы на руках вставали дыбом.

Следом текла остальная орда. Химеры, сшитые из кусков разных тварей, мутанты с раздутыми головами, гигантские слизни, разъедающие камень своим следом. И Гнилозуб. Шаман Плоти шел рядом со мной, благоговейно прижимая к груди мою сумку с трофеями, словно это был пульт управления всей процессией, а не мешок с грязным барахлом. Он то и дело касался моей тени своей костлявой рукой, и каждый раз его безносое лицо искажалось в гримасе религиозного экстаза. Для него я был кем-то на подобии пророка, который вывел его из пустыни-канализации.

Я шел в центре.

Моя правая рука — Черная Длань — больше не пряталась под бинтами. Я нес ее как знак отличия. Вообще ей было тесно в бинтах, а может и в моем теле. Она пульсировала, и фиолетовые вены на ней светились в темноте туннеля, как карта звездного неба, которое было намагничено. Я чувствовал каждого монстра в радиусе ста метров. Я не видел их глазами — я воспринимал их как магнитики, связанные с моим телом. Мне казалось, что ] слышал их сердца (у кого они были) и чувствовал их голод. Их боль. И, что самое странное... я чувствовал их привязанность. Или мне все это казалось.

Это была не та привязанность как любовь, о которой пишут в фантастических романах, когда кто-то приручен. Это была больше связь... связь паразита и хозяина. Они как раковые клетки, тянулись ко мне, как к телу, которое они пожирают и которое дает им ресурсы для роста. Это было жутко. Одно облегчало все — Абсолютная безоговорочная преданность. Они готовы были идти за мной, и рядом со мной разорвать противника на куски. И я знал, что щелкну я пальцами, если придется, — они тут же восстанут против всех. Я Хозяин - я потрачу их жизни, как мелкую монету, когда понадобится.

— Владыка... — прошелестел Рик, семенящий у моей левой ноги. Он был единственным, кто все еще боялся по-настоящему, "по-человечески". Его мутация была полезной, но психика осталась психикой загнанной крысы. — Впереди «Аорта». Главный вентиляционный ствол. Там... там дует. Ветер с поверхности.

— Спасибо, Рик. Я чувствую.

Я втянул носом воздух. Сквозь привычный смрад гнили, отходов и гноя пробивался другой запах. Запах Новиграда. Аромат угольного дыма, жареного лука, дешевого эля, лошадиного навоза и денег. Запах жизни, которую мы шли будоражить.

Мы вышли в огромный вертикальный колодец.

«Аорта» оправдывала свое название. Это была циклопическая шахта диаметром метров в пятьдесят, уходящая вверх, в бесконечную черноту. Стены были покрыты слоем ржавчины и лишайника, вдоль них вились спиральные лестницы и технические мостки, местами обрушенные, напоминающие ребра левиафана. В центре, подвешенные на толстых цепях, висели гигантские лопасти древних магических вентиляторов. Сейчас они замерли, покрытые сталактитами грязи, словно мельницы мертвого мира.

— Наверх, — скомандовал я. Мой голос, усиленный эхом шахты, прозвучал как приказ Императора. — К свету.

Моя армия двинулась к лестницам за мной. Металл застонал под весом сотен тел существ.

И тут свет изменился.

Магические лампы, тускло освещающие шахту грязно-желтым светом, мигнули и погасли. Наступила тьма. Но не та уютная, теплая, моя Тьма, которая жила в руке и шептала обещания могущества. Это была холодная, стерильная, мертвая темнота операционной перед вскрытием.

ЩЕЛК.

Сверху, с верхних ярусов, ударил луч прожектора. Яркий, голубоватый свет. Он прорезал мрак, как стрела высшего эльфа, и выхватил меня из толпы монстров, заставив прищуриться и закрыть лицо рукой.

— Мои поздравления, — раздался голос.

Он был усилен магией, многократно отражаясь от стен шахты, но в нем не было ни капли эмоций. Только сухой, скрипучий сарказм ученого, наблюдающего за интересной реакцией бактерий в чашке Петри.

— Какой неожиданный результат. Браво, Объект Ноль. Вы превзошли расчетные показатели на 14%.

На техническом мостике, метрах в двадцати над нами, стояла фигура.

Магистр Кроу.

Он был одет в свою неизменную черную мантию, ткань которой, казалось, поглощала свет прожектора, не давая ни единого блика. Его лицо скрывала маска вороньего черепа, выкованная из белой кости. В руках он держал посох, навершие которого было окутано вихрем теней.

Рядом с ним суетился Скрип — его горбатый гомункул-лаборант, который тащил какой-то тяжелый, окованный медью ящик. А за спиной Кроу, в густых тенях, куда не доставал луч прожектора, шевелилось что-то огромное. Что-то, что дышало тяжелее парового пресса и пахло озоном.

— Кроу, — я сплюнул на пол. Слюна зашипела на металле. — Пришел помочь?

— Помочь... — Слово перекатилось у него во рту, как чужой леденец. Кроу хмыкнул. Этот звук напомнил мне сухой, отчетливый треск ломаемых шейных позвонков.

Он лениво перегнулся через изъеденные коррозией перила, глядя вниз так, как натуралист смотрит в ведро с неудачными, подлежащими утилизации образцами.

— Ты называешь этот... зверинец из бракованной плоти... достойным вмешательства? — В его голосе сквозила брезгливость высшего существа, наступившего в гниль. — Ты снова окружил себя отходами Системы, Самсон. Ты облепил себя падалью и грязью, надеясь, что вонь сойдет за камуфляж, а наслоения — за латный доспех.

Он обвел посохом мою армию, брезгливо указывая на мутантов.

— Посмотри на них. Ошибки. Генетический брак. Неудачные эксперименты Гнилозуба, которые даже утилизации не подлежали. Ты должен был умереть, Самсон. Или стать чистым проводником, пустым сосудом. Но ты... ты заразился. Как печально...

— Чем? — спросил я, чувствуя, как моя Черная Рука начинает вибрировать. Она отреагировала на Кроу. Она или мой мозг, или мы оба — помнили его скальпели, его иглы, его холодные прикосновения. Она хотела сжать его горло до хруста.

— Монтсрами, — выплюнул Кроу. Это слово прозвучало как диагноз смертельной, постыдной болезни. — Я сканировал магией твой профиль, пока ты поднимался. Твои мысли явно фонят заразой. Ты не управляешь ими. Ты... заразился ими. Ты дал им свободу. Ты дал им цель. Ты, ничтожество, посмел привязаться к одноразовым инструментам.

Он выпрямился, и его фигура, казалось, стала выше.

— Некромантия — это наука о контроле. О чистоте воли. Ты не имеешь права любить мертвецов или мутантов, Самсон. Ты должен их использовать. А то, что я вижу... это извращение. Это грязь. «Любовь» к монстрам делает тебя слабым.

— Ты ошибаешься, Кроу, — я сделал шаг вперед, и мои монстры, беззвучно отреагировали, следуя инстинктивному приказу, сомкнули ряды вокруг меня, образуя живой щит. — Это не любовь. Это моя забота о себе.

— Разочаровывающе, — вздохнул Магистр, словно учитель, чей ученик провалил простейший экзамен. — Я надеялся, что слияние с «Сердцем Предателя» продвинет тебя по пути Некромантии, а не добавит к тебе еще больше противоречий человеческих. Видимо, человеческая природа — это вирус, который не вывести даже Бездной. Что ж. Придется провести полную дезинфекцию.

Он ударил посохом о металл настила. Звон разнесся по шахте.

— Протокол «Очистка всего сектора».

Тень за его спиной шагнула на свет.

Я услышал, как Гнилозуб рядом со мной заскулил, и звук этот был полон животного ужаса.

— О нет... Владыка... это Он... Это «Вершина»... Мы все умрем...

Существо, которое вышло на мостик, было кошмаром даже по местным меркам. Это была не Химера в привычном понимании — грубо сшитая из кусков мяса. Это была идеальная, выращенная в пробирке тварь. Биологическое совершенство.

Три метра роста. Гуманоидная форма, но покрытая не кожей и не чешуей, а гладкой, белой, костяной броней, напоминающей дорогой фарфор или полированный пластик. У твари не было лица — только гладкая белая маска с одним вертикальным, горящим красным глазом-сенсором. У неё было четыре руки — две верхние заканчивались длинными, изогнутыми лезвиями из кости, а две нижние — пучками шевелящихся, склизких щупалец.

[Объект: Химера класса «Омега»][Уровень: ???][Статус: Боевой режим]

Проект «Омега». Идеальный убийца магов и монстров. Существо без души, без боли, без эмоций. Чистый инструмент смерти.

— Очистка, — сказал Кроу. Без крика. Просто команда, как собаке.

Омега спрыгнула вниз.

Тридцать метров свободного падения. Она приземлилась абсолютно бесшумно, спружинив на ногах-рессорах. Старый, ржавый настил под ней даже не скрипнул.

Моя армия-поддержки дрогнула. Инстинкты, которые оно в них разбудило, орали: «БЕГИ!». Омега излучала ауру устрашения — холодную, подавляющую волну, от которой воздух становился вязким. Я чувствовал, как мой бафф начинает слабеть, мигать в её присутствии, как свеча на ветру.

— Нападайте! Убить! — заорал я, вкладывая в голос всю волю Владыки Бездны, пытаясь перекричать страх своих солдат. — Разорвать на куски!

Первым бросился Мясной Голем. Он зарычал — звук, похожий на старт дизельного двигателя, — и обрушил свой двуручный меч на белую тварь. Удар, способный разрубить танк. Удар, в который он вложил всю свою искусственную жизнь.

Омега даже не уклонилась. Она просто лениво подняла одну из рук-лезвий.

ДЗЫНЬ.

Массивный меч голема, выкованный из корабельной стали, был перерублен пополам, как сухая ветка. Второе движение — смазанное, неуловимое глазу белое пятно — и Омега снесла голему голову.

Туша без головы по инерции сделала еще шаг, из шеи ударил фонтан черной жидкости, и голем рухнул, сотрясая платформу.

[Боевой лог:][Союзник уничтожен: Мясной Голем.][Урон: Фатальный (Мгновенная смерть).]

— Пустышка, — прокомментировал Кроу сверху, опираясь на перила и наблюдая за бойней с видом театрального критика. — Грубая сила против совершенной техники. Твои игрушки бракованные, Самсон. Они медленные. Они предсказуемые.

Омега двинулась вперед. Она не бежала. Она танцевала. Это был балет смерти. Эльфийка-Пэчворк попыталась ударить её магией молний, но щупальца Омеги перехватили разряд в воздухе, сжали его и развеяли в пыль с сухим треском. Затем тварь схватила эльфийку за шею, подняла над землей и швырнула в стену с такой силой, что от той осталось лишь мокрое пятно и груда костей.

Мои монстры умирали. Моя армия, которой я так гордился пять минут назад, превращалась в фарш. Омега была мясорубкой. Она резала, кромсала, ломала. Без злости. Без рычания. Просто работа. Эффективная, стерильная работа.

Кроу наблюдал.

— Видишь? — его голос звучал в моей голове, проникая через ментальную защиту. — Вот что такое контроль. Мое творение не любит меня. Оно не боготворит меня. Оно просто выполняет функцию. И поэтому оно совершенно. А ты... можешь плакать над каждым сломанным, но это не поможет. Твои эмоции — это твой ошейник, Самсон.

Я отступал. Вокруг меня падали куски тел моих «подданных». Гнилозуб забился в самый дальний угол, под лестницу, и выл, закрыв голову руками, глядя, как уничтожают труд его жизни.

Я чувствовал, как во мне закипает ярость. Но не горячая, импульсивная ярость Валериуса. Это была холодная, расчетливая злоба Бездны. Злоба существа, которое загнали в угол, но которое еще не показало зубы.

Кроу прав. Я привязался. Я очеловечил их. Я напридумывали себе незаслуженную победу.

Но Кроу, в своем академическом высокомерии, ошибся в другом. Он думал, что привязанность делает слабым. Он, как истинный некромант, считал эмоции мусором, помехой.

Он забыл, что эмоции — это мое топливо. Самое мощное, самое нестабильное топливо, которое может достучаться до Бездны.

Я посмотрел на Рика. Мутант стоял рядом со мной, дрожа так, что стучали зубы. Он сжимал в лапках ржавый нож, который против Омеги был бесполезен, как зубочистка против дракона. Он мог убежать. Он мог скрыться в вентиляции. Но он остался. Он стоял между мной и белой смертью.

— Рик, — сказал я тихо.

— Я здесь, Босс... — пропищал он. — Я не дам ей... Я порежу... Я ей глаза выколю...

— Нет, Рик. Ты не будешь резать.

Я положил свою Черную Руку ему на лысую, бугристую голову. Я почувствовал, как он вздрогнул, но не отстранился.

— Ты станешь Героем.

— Чт... — он поднял на меня свои огромные, влажные глаза.

— [ДЛАНЬ МИЛОСЕРДИЯ]! — рявкнул я, срывая предохранители в своем мозгу. — РЕЖИМ: АБСОЛЮТНАЯ ЖЕРТВА!

Это был новый режим. Я открыл его, когда поглотил Сердце, но еще не было причин его использовать. Теперь я мог не просто усилить. Я мог заставить существо буквально сжечь свою жизнь, свою душу, свое будущее, что бы обрести невероятную силу.

Рик закричал.

Это был страшный крик. Крик существа, которое разрывает изнутри. Его тело начало меняться. Но не так, как раньше. Он не рос. Он начал светиться. Фиолетовым, ослепительным, болезненным пламенем. Его кожа трескалась, из неё бил свет, превращая плоть в прозрачный сосуд для чистой силы.

— Прости, Рик, — прошептал я, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Сыр будет в следующей жизни. Я обещаю.

— ЗА БОССА!!! — взвизгнул мутант голосом, в котором больше не было страха. Только экстаз.

И он бросился на Омегу.

Белый монстр среагировал мгновенно. Лезвие пронзило Рика насквозь, входя в живот и выходя из спины.

Но Рику было плевать. Он уже не был плотью. Он был бомбой. Он вцепился зубами, когтями, всем своим существом в белую броню Омеги. Он обнял её своим маленьким, светящимся телом.

— БАБАХ!

Взрыв некротической энергии потряс шахту. Это была не огненная вспышка. Это была детонация распада. Реальность в точке взрыва пошла трещинами. Рик исчез, превратившись в облако концентрированной кислоты, тьмы, которая мгновенно окутало Омегу.

Белую тварь отшвырнуло. Её идеальная броня зашипела, почернела и начала плавиться, стекая на пол белой жижей. Омега зашипела, впервые издав звук. Это был звук боли. Кислота Рика, усиленная моей магией в десятки раз, разъедала её, проникая в самые глубокие контуры. Щупальца отвалились, дергаясь на полу. Одно костяное лезвие рассыпалось в труху.

На мостике Кроу подался вперед, едва не выронив посох.

— Что?.. — его голос потерял скучающие нотки и сорвался на фальцет. — Ты... ты пожертвовал им? Осознанно? Ты уничтожил "почти друга"?!

— Я позволил служить ему, — прорычал я, вытирая едкую слизь (все, что осталось от Рика) с лица. — Ты говорил, любовь — это слабость? Любовь — это самое страшное оружие, Кроу. Потому что фанатики умирают с улыбкой. А твои куклы просто ломаются, когда сценарий дает сбой.

Омега пыталась встать. Она была повреждена. Системы регенераци не справляясь с хаосом, который влил в неё Рик. Она дергалась, как сломанная игрушка.

— Гнилозуб! — крикнул я Шаману, который все еще жался в углу. — Твой выход! Собери их! Сейчас! Или мы все сдохнем!

Гнилозуб, увидев, что совершенное творение Кроу — его главного конкурента и врага — дало трещину, вышел из ступора. Его глаза загорелись мстительным огнем непризнанного гения.

— Материал... — прохрипел он, глядя на поле боя, усеянное кусками плоти. — Испорченный материал... Переработать! Создать... Шедевр!

Он взмахнул своими четырьмя руками, творя сложную, грязную магию.

Остатки моей орды — те, кто выжил, и куски тех, кто пал — не бросились в атаку хаотично. Они начали сливаться. Слизни, куски големов, части тел, оторванные конечности — под руководством Шамана и под действием моей Ауры они начали собираться в одну гигантскую, бесформенную массу. В живой, катящийся вал плоти. В цунами из зубов и когтей.

Эта волна накрыла поврежденную Омегу. Она не била. Она поглощала. Сотни ртов, когтей и щупалец вцепились в белого монстра, разрывая его, подавляя массой, забивая сенсоры гнилью.

— Нет! — крикнул Кроу. В его голосе звучала паника. — Отмена! Протокол экстренной эвакуации объекта!

Он поднял посох, пытаясь отозвать свое творение, спасти драгоценный образец.

Я не мог дать ему это сделать.

Я посмотрел на свою руку.

[Мана: 1100/1500].

Я был полон. Смерть Рика не только уничтожила Омегу, она дала фору восстановить часть энергии.

Я посмотрел на Кроу. Наверх.

До него было тридцать метров. Далеко для касания. Слишком далеко для плевка.

— Хватит игр! — взревел он. Голос его, усиленный магией, заставил вибрировать стены шахты.

Воздух вокруг него сгустился. Тени ожили, превращаясь в лезвия. Он готовил что-то страшное. Массовое заклинание. Я видел, как формируется плетение. «Волна Смерти» — я знал это по играм, по книгам. АОЕ-атака, которая высасывает жизнь из всего живого в радиусе поражения.

Если он кастанет — мы все трупы. Я, Гнилозуб, остатки моей армии. Всё закончится здесь.

Мне нужно было остановить его. Любой ценой.

У меня не было дистанционных атак. У меня был только один козырь. Тот самый, который я украл у Валериуса. Тот самый, который пульсировал в моей груди.

«Сердце Предателя» забилось чаще. Оно знало, что делать. Оно ненавидело Кроу так же, как и я. Ведь это Кроу создал его, а потом потерял.

Я побежал.

Прямо на него. Сквозь хаос битвы. Перепрыгивая через трупы, скользя по крови, отталкиваясь от спин своих монстров.

Кроу увидел меня. Он направил руки в мою сторону. Между его ладоней формировался черный, дрожащий магический шар.

— Умри, ошибка!

Он метнул шар. Сгусток чистой смерти полетел мне в лицо.

Я не мог уклониться.

И я сделал единственное, что мог. Я выставил вперед свою Черную Руку. Раскрытую ладонь.

— [ПОГЛОЩЕНИЕ]!

Это был не навык. Это был инстинкт.

Черная дыра в моей ладони встретилась с черной дырой его заклинания.

Мир схлопнулся. Звук исчез. Свет исчез.

Я почувствовал, как магия Кроу входит в меня. Это было больно. Это было, как пить кипящий гудрон. Мои вены вздулись, кожа на руке начала трескаться, из трещин бил фиолетовый свет.

Но я держал. Я всасывал его атаку. Мой резервуар переполнился мгновенно. Цифры перед глазами сошли с ума. [2000... 3000... 5000].

Меня разрывало. Мои кости трещали.

— Ты не выдержишь! — кричал Кроу, видя это. — Ты лопнешь! Твой сосуд слишком слаб! Ты сгоришь!

— А я и не собираюсь это держать! — прохрипел я, сжимая зубы так, что эмаль крошилась.

Я был в тридцати шагах от него.

Я перенаправил поток.

Я не стал усваивать энергию. Я использовал свою руку как зеркало. Как отражатель.

Магия полетела назад. Прямо в его костяную маску.

— ВОЗВРАТ! — заорал я.

И выпустил все, что поглотил, обратно. В него. Прямо в лицо.

БА-А-А-АХ!

Взрыв был направленным. Голова Кроу откинулась назад. Маска разлетелась в пыль. Я не увидел его лица — там было только сияние разрушения.

Его отшвырнуло. Он пролетел через весь зал, как тряпичная кукла, пробив собой две кирпичные стены, и исчез в темноте бокового туннеля.

Я упал на колени. Моя рука дымилась. Она была обуглена. Я не чувствовал ее. Она висела плетью.

[Системный лог:][Критический урон противнику.][Статус Кроу: Неизвестен.][Ваше состояние: Перегрузка маны. Шок. Повреждение конечности: 90%.]

В зале повисла тишина.

Омега, лишившись команд хозяина и будучи наполовину растворенной кислотой и разорванной Мясным Валом, замерла. Затем дернулась в конвульсиях и рассыпалась в белый, зловонный прах.

Мясной Вал моих монстров осел, разделяясь обратно на отдельные, изуродованные тела.

Гнилозуб подполз ко мне на своем троне-пауке.

— Владыка... — он благоговейно коснулся подолом своего окровавленного фартука моего сапога. — Ты... ты победил Создателя. Ты поверг его.

Я с трудом поднял голову. В ушах звенело. Меня мутило. Перед глазами плыли цветные пятна.

— Я не победил, — прошептал я, сплевывая кровь. — Я просто... дал ему сдачи. Он вернется. Такие, как он, не дохнут от одного удара. Он лич, или что-то вроде того. У него наверняка есть зелье или запасное тело в клоне.

Я посмотрел на темный пролом в стене, куда улетел Кроу. Там было тихо. Он наверное отступил. Пока что.

— Нам нужно уходить, — сказал я, поднимаясь и опираясь на здоровое плечо. Меня шатало. — Наверх. Сейчас же. Пока он не очухался и не привел настоящую армию.

— Наверх? — Гнилозуб посмотрел на вентиляционную шахту, где снова зажегся свет — далекий, бледный свет луны. — В город? Но нас там убьют. Мы монстры. Нас там не ждут.

Я оглядел свое воинство. Изуродованные, страшные, грязные. Убийцы. Химеры. Моя новая семья.

Я улыбнулся. И эта улыбка была подобно оскалу демона.

— Да. Мы монстры. И именно поэтому мы пойдем туда. Не просить пощады. Не прятаться по углам.

Я подошел к винтовой лестнице, ведущей на поверхность.

— Мы идем, чтобы заявить о своих правах. Новиград построен на костях. На грязи. На нас. Пришло время напомнить им, откуда берется их золото и куда стекает их дерьмо.

Я сделал первый шаг по лестнице.

— За мной! — скомандовал я.

И они пошли. Хромая, ползя, рыча, волоча оторванные конечности. Волна кошмаров, поднимающаяся из глубин, чтобы захлестнуть этот сияющий, лживый город.

Мы поднимались долго. Шаг за шагом. С каждым метром воздух становился свежее, но для нас он был отвратительно чистым, пустым.

Наконец, мы достигли решетки, выходящей на поверхность. Я ударил по ней здоровой рукой. Замок, разъеденный ржавчиной и парами моих монстров, поддался с жалобным скрипом.

Я откинул решетку.

Ночной Новиград лежал перед нами. Дождь кончился. Луна освещала мокрые крыши, шпили храмов, богатые особняки Золотого Квартала. Город спал, сытый, довольный и беспечный. Он не знал, что под его улицами течет не только канализация.

Я вылез на мостовую Торговой Площади. За мной, как тени, вылезали мои монстры. Гнилозуб, впервые за сто лет увидевший небо, зажмурил свой третий глаз и чихнул. Химеры скалились на луну, чувствуя запах свежего мяса.

Мы стояли посреди площади. Пустой и тихой.

Я посмотрел на свою черную руку. Она заживала на глазах, впитывая магический фон города, питаясь снами его жителей.

— Ну здравствуй, мир, — сказал я тишине. — Мы пришли поговорить о наших правах.

Глава 47

Локация: Новиград. Выход из ливневого коллектора на Торговую Площадь.

— Ну здравствуй, мир, — сказал я тишине. — Мы пришли поговорить о наших правах.

Тут пахло не гнилью и не смертью, как внизу. Город пах остывающей мостовой, дымом печей, пылью и... беззащитностью. Это был запах спящего, сытого города, который забыл запереть заднюю дверь. Запах мяса, которое еще не знает, что оно — мясо.

Подо мной, в черном зеве колодца, гудела тьма. Я чувствовал их спиной — сотни тварей, сжатых в узкой трубе, как пружина, готовая распрямиться. Моя личная лавина из хитина, костей и ненависти, ждущая лишь одного слова.

— Почти пришли, — прошептал я, и губы сами растянулись в хищном оскале. — Чувствуете этот запах, дети мои? Это запах нашего триумфа.

Я огляделся. Новиград все еще спал. Рыночная площадь была пуста и огромна. Лишь редкие масляные фонари на столбах отбрасывали дрожащие тени от торговых лотков и статуй забытых героев. Полная луна равнодушно заливала брусчатку серебром, превращая грязные лужи в зеркала.

Тишина. Идеальная, звенящая, ватная тишина перед бурей. Ни стука копыт, ни криков стражи. Город словно затаил дыхание, чувствуя, что у него в кишках завелся паразит, который сейчас прогрызет путь наружу.

Я стоял в центре этой тишины, чувствуя себя великаном. Грязь с моих сапог — смесь крови и вековой слизи подземелий — стекала на чистые, вымытые дождем камни площади, ставя первую, жирную печать моего завоевания.

Я — Самсон. Тот, кто сожрал артефакт древних богов. Тот, кто превратил сияющего Паладина в корм и вышвырнул Некроманта из его собственной цитадели. Я выжил там, где умирают герои, и теперь я пришел забрать свою награду.

Моя правая рука — Черная Длань — горела в темноте фиолетовым огнем. Вены на ней вздулись, пульсируя в такт моему бешеному сердцу. Я чувствовал себя заряженным пистолетом, приставленным к виску этого города. Мои мышцы, еще час назад изломанные борьбой и истощенные голодом, теперь пели. В них так же гудела чужая, темная энергия. Это была не физическая сила, рожденная тренировками и едой. Это была тяга. Меня буквально толкало сначала наверх, а потом вперед — та колоссальная, тяжелая, темная масса, что дышала мне в спину, заполняя собой шахту колодца, как поршень шприца.

Не только я слышал их. Этот звук нельзя было спутать ни с чем, даже если бы жители оглохли. Скрежет хитина о кирпичную кладку, похожий на звук ножа по стеклу — сотни лап, цепляющихся за неровности. Влажное, чмокающее хлюпанье тысяч присосок, отрывающихся от мокрого камня. Тяжелое, сиплое дыхание сотен глоток, анатомически не предназначенных для "земного" воздуха, привыкших к метану и сероводороду. Звон цепей, которые больше не сковывали, а украшали моих новых друзей, как драгоценности.

Они все шли за мной, как за мессией, и я чувствовал волны их обожания — густого, липкого, замешанного на страхе, голоде и признании силы — били мне в затылок, опьяняя сильнее любого эльфийского вина. Я чувствовал себя рок-звездой, выходящей на бис перед стадионом.

Я — больше не низкий уровень!, — я разорвал тишину. Ни стука копыт, ни криков стражи, ни пьяных песен из таверн. Город словно затаил дыхание, чувствуя, большую угрозу. Грязь с моих сапог — смесь крови, экскрементов мутантов и вековой слизи — стекала на чистые, вымытые дождем камни площади, ставя первую, жирную печать моего завоевания.

Я огляделся. Вон там, в тени высокой арки — филиал Гильдии Авантюристов, где меня унизили, дав ранг «F» и назвав мусором. Я помню лицо той орчихи-регистраторши. Я сотру её первой. Там, на холме, сияя огнями, — особняк наместника городничего. Жирная паучиха в своем гнезде. Там — банк отделение банка «Мефисто», неприступная крепость, где хранят золото, добытое на крови таких иномирцев, как я.

Все они спали. Наверняка все они думали, что высокие стены, сложные руны и подкупленная стража защитят их. Никто не думал о том, что беда прийдет изнутри. Пусть думают и дальше, что в этом городе законы работают. Наивные, самодовольные идиоты. Законы пишут те, у кого есть сила. А сила теперь у меня. Я принес с собой закон джунглей. Закон Ямы.

— Я вернулся. Я обещал. И я привел друзей, — сказал я громко, не таясь. Мой голос, усиленный магией Бездны, отразился от фасадов домов, прокатившись эхом по пустым улицам, как раскат грома.

Я чувствовал себя режиссером, который вот-вот скомандует: «Мотор! Экшен!». В моей голове уже крутился сценарий, яркий, кровавый и безупречный. Сейчас из-под земли вылезут мои монстры. Химеры займут крыши, скалясь на луну, их слюна будет капать на спящих горожан. Мясной голем, мой личный танк, выломает ворота казармы городской стражи и устроит там боулинг живыми людьми. Гнилозуб начнет сеять панику своими спорами, превращая жителей в послушных зомби. А я... я выйду на середину площади, сяду на бортик фонтана и объявлю новый порядок. Я потребую не сколько золота. Золото — это пыль. Я потребую уважения. И страха. Я заставлю их жрать ту же грязь, которой они кормили меня. Я заставлю их ползать.

Я посмотрел на люк. Из черного, зияющего провала поднимался пар — горячее, зловонное дыхание моей орды. Они ждали. Они толпились там, внизу, на лестнице, царапая когтями железо.

Я набрал в грудь воздуха. — Выходите и завоюйте всех! — скомандовал я, раскинув руки, словно хотел обнять этот город, чтобы сломать ему хребет в смертельных объятиях. — Время пришло! Покажите им, что такое настоящий кошмар! Взять их! Фас!

Я ждал рева. Я ждал, что земля задрожит от поступи сотен лап. Я ждал, что из люка хлынет неудержимый поток чудовищ, серая волна смерти, сметая всё на своем пути, как прорвавшая плотину река. Я уже видел это в своем воображении.

Но ничего не произошло.

Тишина осталась тишиной. Лишь ветер прошуршал какой-то мусорной оберткой по брусчатке, гоняя её кругами у моих ног. Где-то вдалеке лениво залаяла собака и тут же замолкла, словно испугавшись собственного голоса. Я нахмурился. Моя рука дрогнула. Улыбка на моем лице начала медленно увядать. — Эй! — я сильнее повернулся к люку, заглядывая в непроглядную черноту. — Вы что, оглохли? Гнилозуб! Рик! Выходите! Это приказ! Я сказал: Вперед!

От туда послышалось шевеление. Скрежет когтей о камень. Неуверенное сопение. Шуршание, похожее на возню испуганных мышей в углу, когда включаешь свет. Медленно, очень медленно, словно нехотя, преодолевая невидимое сопротивление, из темноты показалась голова. Это была Химера. Та самая, сшитая из кусков варга, крокодила и чего-то еще, с огромными шипами на загривке, которую я первым делом «улучшил» в лаборатории. Моя гордость. Мой альфа-хищник. Её пасть была приоткрыта, с клыков капала ядовитая слюна, прожигая металл лестницы. Её глаза, мутные желтые шары с вертикальными зрачками, уставились на меня.

Я облегченно выдохнул и снова улыбнулся, протягивая к ней свою Черную Руку, ладонью вверх, как хозяин зовет любимца. — Давай, красавица. Не стесняйся. Вылезай. Первая кровь — твоя. Покажи им, кто здесь власть. Я ждал, что она бросится вперед, повинуясь моей воле, как верный пес. Я ждал, что она выскочит на брусчатку, оглашая ночь победным воем. Я потянулся к ней своей магией, пытаясь нащупать ту самую нить контроля, ту ментальную цепь «Ауры Владыки Бездны», которая связывала нас внизу. Ту сладкую, пьянящую, абсолютную власть, которая позволяла мне управлять их инстинктами, как марионетками.

Но мои ментальные пальцы нащупали пустоту. Нити не было. Она оборвалась. Исчезла. Растворилась, как дым на ветру.

Химера смотрела на меня. Но в её взгляде не было ни обожания, ни собачьей преданности, ни того фанатичного религиозного экстаза, который я видел внизу, в пещере, когда они готовы были целовать мои следы. Она смотрела на меня... а в её глазах было тупое, животное недоумение. Она потянула носом воздух, втягивая запахи ночного города — запахи, которые были ей чужды и враждебны. Потом она перевела взгляд на мою Черную Руку.

Тум-тум. Рука пульсировала. Но пульс был слабым. Аритмичным. Сбивчивым, как у умирающего старика. Фиолетовое свечение вен, которое внизу, во мраке подземелий, заливало пещеру мистическим, грозным светом, здесь, под холодной луной и звездным небом, казалось бледным, болезненным, почти незаметным. Как угасающий уголек в костре, на который наступили грязным сапогом. Тьма на моей коже выцветала, становясь серой, как пепел.

И тут перед глазами, перекрывая вид на площадь и луну, всплыло системное окно. Красное. Мигающее. Жирное. [Системное уведомление:] [Внимание! Изменение зоны локации.] [Выход из зоны «Гнилые Зубы» / «Шахты».] [Вход в зону «Поверхность». Магический фон: Стабильный/Светлый.]

У меня похолодело в животе. Словно я поперхнулся мороженым. Мир вокруг качнулся. — Что?.. — прошептал я, тупо глядя на пляшущие буквы. — Какая ошибка? Я же... я же поглотил Сердце! Я сам — Источник! Я сам — Бездна!

Новое сообщение ударило по глазам, как пощечина мокрой тряпкой.

[Анализ:] [Артефакт «Сердце Предателя» разряжен.] [Эффект «Аура Владыки Бездны»: ДЕАКТИВИРОВАН.] Я смотрел на эти строки, висящие в воздухе, и мой мозг, привыкший искать логику и выходы, отказывался их принимать. Это была очередная шутка Системы. Глюк. Злая, циничная ирония разработчиков этой проклятой вселенной. Я был как человек, у которого внезапно пропал вай-фай в момент загрузки жизненно важного файла на 99%.

— Нет... — я потряс рукой, словно сломанным пультом от телевизора, в котором сели батарейки. Я ударил себя по запястью. — Нет! Работай! Работай, тварь! Не смей отключаться!

Я направил ладонь на Химеру, высунувшую морду из люка. Напряг волю до треска в висках, пытаясь выдавить из себя хоть каплю власти. — [ПОДЧИНЕНИЕ]! — рявкнул я. — Ко мне! В атаку!

Химера дернула ухом, на котором висел кусок гнилого мха. Она посмотрела на мою руку, потом на меня. В её взгляде появилось что-то новое. Узнавание. Но не то, которого я ждал. Она увидела не Бога. Она увидела не Владыку. Она увидела человека. Грязного, вонючего, тощего человека в рваном плаще, который машет руками и орет посреди ночной площади. Слабого. Уязвимого. Мягкого. Без когтей. Без панциря. Без магии. Она увидела Еду.

Верхняя губа монстра медленно поднялась, обнажая желтый, кривой клык, с которого капнула густая слюна. Из горла вырвалось тихое, утробное, угрожающее рычание — звук работающего на холостых оборотах дизельного мотора. — Р-р-р... Тварь принюхалась. Запах страха. Моего страха. Теперь он не был прикрыт ароматом Бездны. Он был сладким и манящим.

— Стоять! — визгнул я, делая шаг назад и спотыкаясь о выступающий край крышки люка. Голос сорвался на петушиный крик. — Не сметь! Я — Самсон! Я — Владыка! Я убил Валериуса! Я твой П-О-В-Е-Л-И-Т-Е-Л-Ь! Гнилозуб! Скажи ей! Скажи этой тупой твари, кто я!

Из-за спины химеры, показалось лицо Шамана Плоти. В свете луны он выглядел еще уродливее, чем внизу. Его безносая маска больше не выражала религиозного трепета или уважения. Его черные глаза-бусины смотрели на меня с холодной, исследовательской брезгливостью, с которой смотрят на испорченный образец в пробирке. Он принюхивался, шевеля ноздрями-щелями.

— Ты... пахнешь иначе, — проскрипел Гнилозуб. Его голос был тихим, похожим на шорох сухой кожи, но в ночной тишине он прозвучал громче колокола. — Внизу ты пах Бездной. Ты пах Матерью. Ты был полон Глубиной. Он высунул длинный, раздвоенный язык, пробуя воздух на вкус. Сморщился. — А здесь... здесь ты пахнешь ветром. И пылью. И страхом. И... пустотой. Ты пуст, иномирец. Ты выдохся.

— Я тот же самый! — заорал я, чувствуя, как паника ледяными пальцами сжимает горло, мешая дышать. Я пытался блефовать, но блеф рассыпался. — Я вывел вас! Я спас вас от Кроу! Я дал вам свободу! Мы договаривались!

— Свободу дал случай, — равнодушно, философски поправил Гнилозуб, опираясь на край люка когтистой лапой. — А Валериуса убила стая. Ты просто указал пальцем. Но теперь... твой палец пуст. Он больше не указывает путь. Он просто кость и мясо. И даже не очень качественное мясо. Он посмотрел на мою Черную Руку, которая теперь выглядела просто как обгоревшая головешка. — Искра угасла. Больше не чувствуется Сила. А значит теперь, то есть здесь... здесь другие законы. Здесь наша магия тает. Здесь мы — просто уроды. А ты — просто человек.

Химера сделала выпад. Резкий, проверочный. Щелк! Её челюсти клацнули в сантиметре от моего колена. Она проверяла. Проверяла границы. Проверяла, есть ли еще тот невидимый барьер, та аура подчинения, которая запрещала им нападать на «Саппорта». Барьера не было. Я отпрыгнул, едва не упав на спину, нелепо замахав руками, чтобы удержать равновесие. — Назад! — я выхватил тесак левой рукой. Жест отчаяния. Ржавое лезвие дрожало в моей руке так, что я чуть не выронил его. — Я порублю вас! Я создатель!

Гнилозуб покачал головой. Медленно. С жалостью. С той самой унизительной жалостью, с которой смотрят на безногого, пытающегося бежать стометровку. — Нет. Ты не порубишь. Ты слаб. Ты всегда был слаб, просто ты удачно встал в поток силы. Но поток остался внизу. Кран перекрыли. Ты не с нами.

Шаман положил одну из своих верхних, когтистых рук на холку Химеры, которая уже сжалась для прыжка. Он успокоил её. Не магией, а авторитетом. — Не трогай его, милая. Он невкусный. Он пустой. В нем ничего, крому страха.

Гнилозуб поднял взгляд на небо, на полную луну, на острые шпили города, пронзающие звезды. Он поежился, словно от сильного холода. Его кожа задрожала. — Здесь слишком много света. Слишком много глаз. Слишком много... опасностей от "реальных" сильных людей. Нам здесь не место. Этот мир всегда отвергал нас. Он всегда пытался раздавить нас. И тебе, здесь тоже не место. Но ты принадлежишь ему, а не нам.

— Вы не можете уйти! — я бросился к люку, забыв о страхе быть съеденным. Я падал на колени прямо в грязь, пытаясь удержать их словами, уговорами, хоть чем-то. — Вы — моя армия! Мы должны захватить город! Мы должны отомстить! Мы должны заставить их платить! У меня есть план!

— Кому? — спросил Гнилозуб с искренним, детским недоумением. — Город нам ничего не сделал. Мы — дети гнили. Нам хорошо внизу. Нам не нужны дворцы с их сквозняками. Нам не нужны ваши войны за блестящие кружочки. Нам нужны норы, сырость и покой. Он начал спускаться обратно. Его массивная фигура растворялась в темноте колодца, как сахар в чае. — Ты не Владыка, — прошептал он напоследок, и его голос был тише шелеста крыс. — Ты просто... ошибка. Открыл дверь и мы сходили с тобой. Спасибо за прогулку. Но дома лучше. Прощай, пустой человек.

Химера фыркнула мне в лицо облаком зловонного пара, в котором смешались запахи всех моих несбывшихся надежд, развернулась и нырнула следом за хозяином, скребя когтями по металлу скоб.

— Стой! — я упал грудью на край люка, вглядываясь в бездну, рискуя свалиться следом. — Рик! Рик, скажи им! Ты же мой друг! Мы прошли через ад! Рик! Из темноты, с глубины пары метров, блеснули огромные, влажные глаза мутанта. — Прости, Босс, — пискнул Рик. В его голосе была жалость. Настоящая, обидная, уничтожающая жалость. Хуже презрения. — Но Шаман прав. Ты... ты погас. Ты больше не светишься Бездной. Ты стал обычным.. Таким, как те, кого монстры обычно ели. Да обычных здесь едят. Лучше беги, Босс. Беги быстро. Стража скоро придет. Я слышу их шаги. Они уже близко.

И он исчез. Просто растворился во тьме, как будто его и не было. Лязг. Тяжелая чугунная крышка люка, которую я с таким триумфом откинул пять минут назад, поехала. Кто-то снизу, обладающий нечеловеческой силой, тянул её на место. Я попытался удержать её, вцепившись пальцами в край, ломая ногти, но силы были неравны. Бах. Люк захлопнулся. Я услышал, как с той стороны, изнутри, с визгом повернулся запорный механизм. Гнилозуб заперся. Изнутри. Он заперся от меня. От своего «Друга». Он отгородился от поверхности, оставив меня здесь, на чистой, холодной брусчатке. Он выплюнул меня, как косточку.

Я остался один. Я стоял на коленях посреди пустой, залитой лунным светом Рыночной Площади, уставившись в грязный металл люка с гербом города — скрещенные ключи и весы. Мои руки лежали на крышке. Правая — черная, уродливая, бесполезная, похожая на обгорелую ветку. Левая — дрожащая, грязная, человеческая. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Это была тишина после провала. Насмешливая, абсолютная тишина одиночества. Тишина, в которой слышно, как рушатся воздушные замки.

Я попробовал призвать магию в последний раз. Напрягся, пытаясь выдавить из себя хоть каплю той мощи, что была внизу, пытаясь пробудить остатки резонанса, заставить Искру вспыхнуть. — [ДЛАНЬ...] — прошептал я, сжимая кулак до белизны в костяшках. — Ну же... Пшик. С кончиков пальцев сорвалась жалкая, серая струйка дыма, которая тут же развеялась на ветру, не оставив и следа. Даже не искра. Просто выхлоп.

[Мана: 15/1500.] [Статус: Обычный.] [Класс: Призыватель.] [Эффекты: Истощение, Депрессия, Уровень угрозы: Нулевой.]

Я рассмеялся. Сначала это был тихий, сдавленный смешок, больше похожий на всхлип. Потом он перерос в хриплый, лающий, истеричный хохот. Я смеялся, уткнувшись лбом в холодный, мокрый чугун люка. Я смеялся над собой. Над своей глупостью. Над своей гордыней. Над тем, как я поверил в собственную избранность. Над тем, как я планировал, распределял статы и строил империи в своей голове.

Я — снова всего лишь начальный уровень. Отошел от Бездны — и всё. Связи нет. Ты никто. Ты ноль. Ты пустое место. Или какая другая причина.

— Фальшивый король... — прошептал я, вытирая злые слезы, смешанные с грязью на щеках.

Ветер подул сильнее, пробирая до костей сквозь рваный, вонючий плащ, который теперь казался не мантией завоевателя, а просто тряпкой. Эйфория прошла без следа. Адреналин выгорел, оставив после себя токсичный пепел апатии. Осталась только боль в сбитых ногах, холод и чудовищная, вселенская усталость, которая давила на плечи тяжелее неба. И голод. Обычный, человеческий голод, который требовал хлеба. И тут фантомный голод утих, уступив место банальному, пошлому урчанию в животе.

Я поднялся. Ноги дрожали, колени подгибались, словно я разучился ходить. Я посмотрел на город. Он все так же спал. Похоже никто не видел моего позора. Никто не видел моего падения. Никто не слышал моего смеха. Для Новиграда ничего не изменилось. Он даже не заметил, что его чуть не завоевали. Он просто перевернулся на другой бок во сне.

Кроме одного. Где-то вдалеке, со стороны казарм стражи, послышался резкий свист. В небо взлетел магический шар. Потом топот кованых сапог по брусчатке. Ритмичный, приближающийся. Кто-то заметил открытый люк? Или просто ночной патруль услышал мой крик? Мне нужно было бежать. Снова. Я посмотрел на люк. Я не мог вернуться вниз — там меня точно съедят. Гнилозуб ясно дал понять: без Ауры я — мясо. Рик не поможет. Я посмотрел на улицу, ведущую к богатым кварталам. Я не мог оставаться здесь — меня схватят, бросят в тюрьму или повесят как бродягу. А если узнают, кто я — сожгут прямо тут на площади.

Я был в ловушке между двумя мирами, ни в одном из которых мне не было места. Сверху — закон и порядок, который меня отверг и объявил вне закона. Снизу — хаос и монстры, которые меня "не признали". Я посмотрел на свою черную руку. Она была единственным, что осталось от моего величия. Уродливый шрам. Клеймо. Напоминание о том, что я держал Бога за горло, но пальцы разжались. Теперь это сново просто метка, из-за которой меня могут убить.

Я спрятал руку в карман. Глубоко. Сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Ладно, — сказал я тихо. Мой голос был пустым, как мои карманы. — Ладно. Понял. Принял. Обработал. Проехали. . Я сплюнул на люк. Густая слюна шлепнулась на металл, прямо на герб города. И потекла. — Сидите в своем дерьме, уроды. Жрите друг друга. Я найду другой способ. Я всегда нахожу.Я начну без вас.

Я развернулся и побрел прочь с площади, в тень узких, кривых переулков. Сгорбленный, хромающий, грязный. Обычный городской бродяга, каких тысячи. Тень среди теней. Никто не узнает во мне того, кто час назад командовал легионом смерти. Но был и хороший момент — я выжил. Я убил Валериуса (ну, технически, мои «бывшие сотрудники» сожрали его, но это "возглавлял-то" я). Я выбрался из очередного ада. Я вышел из «Гнилых Зубов» на своих двоих. И у меня все еще был мой мозг. Четыре конесности. Моя подлость. Мой цинизм. И мой опыт. Я знаю, что там, внизу. Я знаю, как "не работает" Система. Я знаю, что герои — это миф, а монстры — это ресурс, который нужно найти, как использовать.

Я растворился в ночи Новиграда, становясь одной из теней. Игра не закончилась. Она просто перешла на новый уровень сложности. Теперь я четко видел это режим «Выживание». Без сохранений. И где-то там, в темноте переулков, под навесом из гнилых досок, я начал строить новый план. Без магии. Но с монстрами. Без читов.

Только в этот раз я не буду искать "простое решени". Я буду грызть зубами. Я построю свою лестницу. Из трупов, если придется.

Глава 48

Локация: Новиград. Персонаж (Наблюдатель): Тьма / Сущность Бездны. Носитель: Самсон. Время: Год спустя после «Инцидента на Площади».

Она ненавидела эту перчатку. Ненавидела каждой частицей своей искаженной, древней магической структуры.

Этот кусок выделанной кожи молодой виверны, пропитанный лавандой и человеческим кустарным трудом, душил её. Он был мягким, сшитым на заказ у лучшего скорняка Новиграда, с подкладкой из натурального скользкого шелка, призванного не раздражать её... текстуру. Какая пошлая, унизительная забота. Носитель думал, что ей нужен комфорт? Ей нужен был не шелк. Ей нужна была власть — полный носитель, а не конечность. Сущности нужен был влажный, сочный хруст костей, ломающихся под напором абсолютной силы. Доминировать. Ей нужна была агония врагов — теплая, соленая и пульсирующая, как парное молоко, выплеснутое на снег.

Вместо этого она ютилась внутри, и ближайшее что получала — рукопожатия или перо.

Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Звук пера по плотной гербовой бумаге отдавался в кости предплечья вибрацией, похожей на пляски струны арфы. Капля за каплей. Скрип за скрипом.

Ее Носитель. Её тюремщик. Её жалкий, не могущий поднять уровень — неудачник. Он держал перо с золотым наконечником её сестрой — левой, человеческой, слабой, отвратительно розовой рукой. А она, Великая Тьма, Пожирательница Артефактов, лежала на столе, прижатая тяжелым пресс-папье из зеленого мрамора в виде спящего льва, как какой-то дорогой, но бесполезный аксессуар. Она чувствовала вибрацию столешницы из красного дерева от каждого его росчерка. Она слышала, как бьется его сердце — тот самый моторчик, который она когда-то наполнила силой, а теперь он работал в режиме "магического сна".

Тук-тук. Тук-тук.

Ровно. Скучно. Размеренно. Никакого адреналина. Никакого животного ужаса, который заставлял бы кровь бурлить и насыщаться кислородом. Только холодный, сухой, "простолюдинский" расчет и мимолетное, пресное удовлетворение от удачно написаного слова.

Год.

Целый бесконечный год они гнили в этом золотом болоте, которое Носитель с гордостью называл «успехом».

Сущность помнила другое. Она помнила вкус Магистра Кроу — этот металлический, горький, электрический привкус древней некромантии и распада. Она помнила вкус Валериуса — о, этот сладкий, приторный, насыщенный, как перезрелый фрукт, вкус самодовольной праведности, которую они сожрали, пережевали и переварили в той Яме! Она помнила, как они держали за горло саму Бездну в Шахтах Скорби, как пили из Источника, как реальность трещала по швам от их мощи.

А теперь? Теперь они «решали вопросы». Они стали бюрократами. Они стали частью той самой Системы, которую должны были уничтожить. Они стали смазкой в шестеренках города, вместо того чтобы быть ломом, который их разрушит.

Сущность вспомнила вчерашний день. Носитель использовал её. И знаете для чего? Чтобы припугнуть толстого, потеющего салом купца из Гильдии Ткачей, который задолжал золотой. Вернее пытался посчитать. Это было оскорблением самой её природы.

Самсон снял перчатку — медленно, театрально, палец за пальцем, наслаждаясь дешевым эффектом. Купец побледнел. Его зрачки расширились, когда он увидел её черноту, её вздувшиеся фиолетовые вены, её неестественную, хищную красоту, которая поглощала свет лампы, создавая вокруг себя зону сумерек. Жирный человечек задрожал, его подбородок затрясся, как студень. Он чуть не обмочился от ужаса. Он подписал бумагу, даже не читая условий.

И все.

Самсон надел перчатку обратно. Щелкнула золотая застежка. Темница захлопнулась.

Это было унизительно. Сущность напряглась тогда, она пустила по венам импульс тьмы, она была готова выстрелить собой, удлиниться, впиться в горло этому жирному борову и выпить его досуха, превратить в сушеную мумию прямо в его бархатном кресле! Она уже чувствовала фантомный вкус его замешательства и страха на своих когтях. Но Носитель... он просто запретил.

Его воля. отчего-то, была — железной. Раньше, внизу, в вонючих стоках, он боялся её. Он договаривался с ней. Он умолял её помочь, шептал ей, как любовнице. Теперь он пользовался ею. Как отмычкой. Как кастетом. Как весомым аргументом в споре, повышая ставки. Он относился к ней как к заряженному пистолету в ящике стола — опасно, но полезно. Инструмент. Вещь.

Он изменился.

Сущность чувствовала его мысли — они текли через место соединения плоти и тьмы, как сточные воды. Раньше они пахли паникой выживания, потом, кровью, грязью и отчаянием. Теперь они пахли... пылью. Золотой пылью. Интригами. Схемами. Чернилами. Дорогим вином.

Он больше не называл себя «Владыкой Бездны». Он теперь «Господин Консультант». «Серый Кардинал Новиграда». Тьфу. Мерзость.

Он думал, что контролирует этот город. Он думал, что купил стражу, запугал воров, договорился с магами и посадил на крючок самого наместника Варро. Он думал, что построил идеальную Систему, которая работает на него, как часы.

Глупец. Самонадеянный кусок мяса.

Он не понимал, что она не спит. Она не смирилась. Она не стала частью его организма. Она просто ждала.

Она ела его по капле. Тихо. Незаметно. Она пила его скуку, превращая её в яд. Она впитывала его маленькие, грязные секреты, его ночные кошмары, которые он заливал дорогим вином из южных провинций. Она росла внутрь. Она пускала корни не в мышцы, а в его душу. Если он не даст ей внешней еды, не даст ей разорвать чью-то глотку, она начнет есть его самого. Она начнет с рассудка. Она сделает его безумным, и тогда он сам сорвет перчатку и начнет убивать всех подряд.

Тук-тук.

Стук в дверь. Деликатный, но настойчивый. Не стук врага, выбивающего дверь. Стук просителя.

— Войдите, — сказал Самсон. Его голос был спокойным, бархатным, уверенным. Голос человека, у которого все схвачено, который знает, что за дверью не убийца с ножом, а очередная цифра в его отчете.

Дверь открылась бесшумно, на хорошо смазанных петлях. Вошел Рик.

О, этот маленький предатель. Сущность помнила, как он визжал, когда она коснулась его в первый раз в той лаборатории, как он мочился от страха при виде её черноты. А теперь?

Теперь он носил чистый камзол из синего бархата с серебряными пуговицами. Он мылся (почти каждый день!) и пах дешевыми, сладкими цветочными духами, пытаясь скрыть свой естественный, въевшийся в гены мутантский аромат помойки и сырости. Он больше не был «Мутантом», крысой из стоков. Он теперь «Личный Помощник». Секретарь. Правая рука (какая ирония, подумала Тьма) Господина Консультанта.

— Шеф, — Рик поклонился, но без того благоговейного, животного ужаса, что был раньше. Просто уважение к кормящей руке, к хозяину. — Там пришли от «Красных Фонарей». Мадам Жужу. Она хочет пересмотреть процент. Говорит, у неё девочки бастуют, требуют надбавки за риск из-за наплыва наемников с Севера. Говорит, клиенты стали буйными.

Самсон вздохнул. Тяжело, устало, как человек, который несет на плечах не тяжесть мира, а тяжесть собственной значимости. Он отложил перо. Оно звякнуло о подставку.

— Бастуют? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего веселого. Только холодная сталь. — Интересно. Профсоюз шлюх... Дожили. Скажи ей, что если забастовка продлится до вечера, я пришлю к ней «Специалиста по кадрам».

— Гнилозуба? — уточнил Рик, и в его голосе проскользнула тень былого, настоящего страха. Тень того Рика, который помнил, как выглядят внутренности человека.

— Нет. Гнилозуб занят, он удобряет мои сады в Нижнем Городе. Выращивает новые... сорта галлюциногенных грибов для экспорта. Пришли к ней... — Самсон задумался, барабаня пальцами левой руки по столу.

Он посмотрел на неё. На перчатку. На свою правую руку.

Сущность почувствовала его взгляд. Она почувствовала его искушение. Оно было сладким, как мед, и острым, как перец. Он хотел этого. Он устал от переговоров, от слов, от цифр. Где-то в глубине его «цивилизованной» оболочки проснулся зверь. Он хотел простого, жестокого, кровавого решения.

«Давай,» — прошептала она ему прямо в нервные окончания, посылая импульс могильного холода вверх по руке, заставляя волоски на его теле встать дыбом. — «Сними кожу. Выпусти меня. Я объясню Мадам Жужу, как нужно служить. Я выверну её наизнанку, натяну её кожу на люстру, и остальные будут работать бесплатно до конца своих дней. Это будет весело. Это будет... эффективно. Никакой бюрократии. Только чистый, первобытный ужас.»

Самсон положил здоровую руку на неё. Он погладил кожу перчатки, словно успокаивая бешеного пса, рвущегося с цепи.

— Нет, — сказал он вслух, но обращался к ней, к Тьме. Его голос был тверд, но в нем звучало сожаление. — Слишком грязно. Слишком много шума. Крови много, отмывать потом паркет, менять ковры... Это непрофессионально. Мы не бандиты. Мы торговцы.

Он перевел взгляд на Рика.

— Пришли к ней королевскую инспекцию.

Сущность замерла.

«Что?»

— Королевскую инспекцию , — повторяет он с дьявольской, канцелярской улыбкой. — Пусть проверят её лицензию на продажу спиртного, санитарные нормы, пожарную безопасность и трудовые договора. Думаю, найдут массу нарушений. Штрафы задушат её быстрее, чем любая рука. Пусть она сама приползет и умоляет взять деньги.

Королевскую. Инспекцию.

Сущность хотела закричать. Она хотела сжать пальцы в кулак и раздробить этот проклятый мраморный стол в пыль! Она хотела сломать ему кости, вывернуть суставы! Она — Оружие Судного Дня! Она — осколок Злого Бога! Она — Владыка Бездны! А её используют для психологического давления?! Её заменили на инспектора с папкой и чернильницей?! Это было оскорбление, которое невозможно смыть.

Но она не могла. Его воля, закаленная за этот год интригами, держала её крепче адамантиевых цепей. Его Интеллект, который он прокачал до небес, читая книги по праву и экономике, создал вокруг неё ментальную клетку. Она была заперта в его разуме, как джинн в бутылке, которую запечатали сургучом закона.

— Хорошо, Шеф, — кивнул Рик, делая пометку в блокноте. — Это жестоко. Мне нравится. И еще... там письмо.

Рик достал из внутреннего кармана конверт.

— Принес посыльный. Странный. В сером плаще, лицо закрыто капюшоном. Сказал — лично в руки. От него пахло... нездешним.

Самсон взял конверт. Плотная, дорогая бумага, пахнущая озоном и магией. Сургучная печать с короной и скрещенными мечами.

Королевская Канцелярия.

Бровь Самсона поползла вверх.

— Ого, — сказал он. — Наконец-то. Они заметили нас. Я ждал этого полгода.

Он вскрыл конверт левой рукой, небрежно разрывая бумагу. Достал письмо. Пробежал глазами по строкам.

Сущность почувствовала, как меняется его пульс.

Тук... тук... тук-тук-тук.

Ритм сбился. Сердце споткнулось, а потом забилось быстрее, испуганно, как у кролика.

Ага.

Вот оно.

Страх.

Старый, добрый, вкусный, питательный страх. Он вернулся. Не тот мелкий страх перед падением прибыли или конкурентом по бизнесу. Это был страх перед чем-то большим. Перед Левиафаном, который поднял голову из воды.

Самсон побледнел. Кровь отлила от его лица, делая его серым. Его губы сжались в тонкую линию. Он скомкал письмо в кулаке.

— Рик, — сказал он тихо. Его голос вибрировал от напряжения, которое передалось и Сущности. — Собирай совет. Всех. Гнилозуба, Химеру... даже того одноглазого из доков, Шрама, который заведует контрабандой.

— Что случилось, Шеф? — Рик насторожился. — Нас раскрыли? Варро предал нас?

— Хуже, — Самсон поднял голову и посмотрел на свою правую руку.

И на этот раз в его взгляде не было превосходства. Не было хозяйской, снисходительной уверенности. В нем была мольба. В нем была надежда.

Он наконец-то вспомнил, кто она. Он вспомнил, зачем она ему нужна на самом деле. Не для запугивания лавочников. А для войны. Для выживания.

— Король объявил мобилизацию, — сказал он, и каждое слово падало в тишину кабинета, как камень в колодец. — Инквизиция едет в Новиград. «Орден Чистоты». Элитные каратели. Они ищут «Источник Скверны».

— И... и что? — Рик побледнел, его мутантские глаза расширились, зрачки сузились. — Мы спрячемся... Мы уйдем на дно... У нас есть норы...

— Не уйдем, — Самсон поднял правую руку со стола. Он сжал её здоровой рукой, словно искал поддержки у монстра, которого держал в плену. — Они везут с собой Детектор. Артефакт древних, «Око Истины». Он чует Бездну за километр. Он видит сквозь стены, сквозь землю, сквозь маскировку, сквозь ложь.

Он сделал паузу.

— Он найдет меня. Он найдет мою Руку. Он найдет нас всех.

Сущность улыбнулась внутри перчатки. Если бы у неё был рот, она бы рассмеялась.

Наконец-то.

Конец скуке. Конец налогам. Конец играм в бизнесменов и политиков. Конец чернилам и бумаге.

Они идут за ними. Инквизиция. Паладины. Маги Света. Белые плащи, пахнущие ладаном и смертью. Они идут выжигать, убивать, очищать огнем и мечом.

И Самсону придется снять перчатку. Не для того, чтобы пугать. А для того, чтобы выжить. Ему придется спустить её с цепи. Ему придется отдать контроль.

«Я готова, Партнер,» — промурлыкала она, посылая ему волну холодного, острого, как бритва, предвкушения, от которого у него свело пальцы. — «Только покорми меня. Дай мне их души. Дай мне их свет. И мы устроим им такую вечеринку, что ад покажется им курортом. Мы напомним им, почему нас боялись в Шахтах. Мы покажем им, что такое настоящий Бог.»

Самсон встал. Он подошел к окну. Внизу, в синих сумерках, лежал его город. Его империя, построенная на лжи, взятках, страхе и её, Сущности, вынужденном молчании. Огни Новиграда мерцали, не зная, что скоро они могут погаснуть навсегда, уступив место пожарам.

— Началось, — прошептал он. — Война.

— Да, — ответила она беззвучно, и её тьма начала просачиваться сквозь швы дорогой кожаной перчатки, как черный дым. — Началось.

Локация: Новиград. Портовый Район. Склад №13 (База Совета Теней). Время: 2 часа спустя.

За круглым столом, грубо сколоченным из корабельных досок и пропитанным запахом рыбы и смолы, сидели «уважаемые люди» города. И нелюди.

Гнилозуб, бывший Шаман Плоти, безумный архитектор из стоков, а ныне — главный поставщик «редких ингредиентов» для гильдии алхимиков, сидел, положив свои четыре руки на стол. Он был одет в приличный сюртук из темного сукна, но вонь формалина и гнилого мяса перебить не удавалось ничем — она въелась в его поры. Его лицо без носа дергалось в нервном тике.

Рядом с ним, нервно хлеща хвостом по полу, сидела Химера в человеческом облике. Иллюзия, купленная за бешеные деньги у лучших магов-иллюзионистов, скрывала её чешую и клыки, превращая в роковую брюнетку. Она теперь «держала» ночной рынок, контролируя оборот запрещенных товаров. Но глаза её оставались желтыми, звериными.

Одноглазый Шрам, глава контрабандистов, человек с лицом, похожим на карту шрамов, точил огромный нож о край стола. Вжик-вжик. Звук раздражал, но никто не смел сделать ему замечание.

Все они смотрели на Самсона.

Ее Носитель стоял во главе стола.

Он снял перчатку.

Впервые за год он сделал это не для шоу. Не для запугивания. Он сделал это, потому что нуждался в ней.

Ее чернота была выставлена напоказ, как знамя войны. Она пульсировала, наполняя помещение тяжелой, давящей аурой угрозы. Воздух вокруг неё дрожал и серел. Тени в углах склада удлинились, потянувшись к ней. Все присутствующие почувствовали это. Они вздрогнули. Они знали, кто здесь настоящий хозяин. Не этот человек в дорогом костюме. А то, что сидит у него на руке. То, что смотрит на них без глаз.

— Ситуация критическая, — сказал Самсон. Он говорил жестко, без обиняков, отбросив манеры консультанта. — Инквизиция будет здесь через три дня. У них есть королевский ордер на «полную зачистку». Это значит, что они не будут разбираться, кто прав, кто виноват. Они сожгут Нижний Город, перевернут каждый камень, проверят каждого мутанта и каждого, у кого аура темнее молока.

Гнилозуб зашипел, его жвалы задвигались. — Они не посмеют! Мы платим налоги! Мы часть экономики! Мы держим баланс! Без нас город утонет в дерьме!

— Им плевать на экономику, — отрезал Самсон. — Им нужна «Скверна». Им нужен я. И все, кто со мной связан. Вы все — соучастники. Вы все — заражены.

Он обвел тяжелым взглядом своих «соратников».

— У нас два варианта. Первый: бежать. Бросить всё, что мы построили за этот год. Золото, влияние, власть, комфорт. Скрыться в Пустошах, вернуться в норы и жрать крыс, как раньше. Дрожать от каждого шороха.

В зале повисла тишина. Никто не хотел возвращаться в грязь. Они привыкли к шелку, вину и уважению (пусть и купленному). Они привыкли быть королями своего дна.

— Второй вариант? — прохрипел Шрам, проверяя остроту ножа на ногте.

— Второй вариант: встретить их.

— Ты предлагаешь войну с Короной?! — взвизгнула Химера, и её иллюзия пошла рябью, на мгновение обнажив чешуйчатую морду. — С Инквизицией?! Их легионы сотрут нас! У них паладины! У них боевые маги!

— Нет, — Самсон улыбнулся той самой улыбкой, которую Сущность так любила. Улыбкой безумца, у которого есть план, граничащий с самоубийством. Улыбкой человека, который уже умер однажды и ему понравилось. — Не войну. Война — это для солдат. Война — это честно. Мы устроим им... инцидент. Несчастный случай. Глобальную катастрофу. Ловушку, из которой не выбираются.

Он поднял Черную Руку и сжал кулак. Фиолетовые искры посыпались на стол, прожигая дерево, оставляя дымящиеся дыры.

— Они ищут Источник Скверны? Мы дадим им Источник. Мы создадим такую приманку, мимо которой они не смогут пройти, как мухи не могут пролететь мимо меда. И когда они войдут в зону поражения... мы захлопнем капкан.

— Какой капкан? — спросил Гнилозуб, его черные глаза-бусины загорелись фанатичным, безумным огнем. Он уже чуял запах большой крови.

— Мы разбудим «Спящего», — тихо, почти шепотом сказал Самсон.

Все замерли. Даже Сущность почувствовала, как дрогнуло сердце Носителя, когда он произнес это имя.

«Спящий». Легенда стоков. Древний монстр, титан, который жил под городом еще до основания Новиграда. Тот, чье дыхание они чувствовали в самых глубоких, запретных коллекторах. Тот, кого боялся даже Кроу. Тот, кто был самой сутью этого места.

— Ты спятил, — прошептал Рик, побелев. — Если мы разбудим Его... он сожрет не только Инквизицию. Он сожрет город. Он сожрет нас. Он неуправляем.

— Не сожрет, — уверенно сказал Самсон, хотя его ладони вспотели. — Если у него будет новый поводок.

Он посмотрел на неё. На свою руку.

— У меня есть «Длань». И у меня есть год подготовки. Я тренировался. Я медитировал. Я научился не просто баффать. Я научился подчинять. Я научился сливаться. Мы направим Спящего на армию Короля. Мы сделаем его нашим тараном. И когда пыль осядет... Новиград станет независимым государством. А мы — его королями. Или богами.

— Или трупами, — философски заметил Шрам, втыкая нож в столешницу.

— Риск есть всегда, — пожал плечами Самсон. — Но альтернатива — костер инквизиции. Кто со мной?

Гнилозуб первым ударил кулаком по столу.

— Я! Я хочу увидеть, как горят их белые плащи! Я хочу новых материалов для опытов!

— Я, — кивнула Химера, облизнувшись раздвоенным языком. — Я хочу их сердца.

— Я, — буркнул Шрам. — Терять нечего.

Рик вздохнул, поправляя дорогой воротник.

— Куда ж я без вас, Шеф. Я в деле.

Самсон кивнул.

— Отлично. Гнилозуб, готовь «мясо» для ритуала призыва. Нам нужно много крови, чтобы разбудить его. Очень много. Химера, твои девочки должны узнать маршрут Инквизиции. Шрам, мне нужна взрывчатка. Много взрывчатки. Мы заминируем канализацию под Центральной Площадью, чтобы отрезать им пути отхода.

Он повернулся к окну, за которым шумел ночной порт, полный жизни, которая скоро могла оборваться.

— Они хотят очистить город от грязи? Что ж. Пусть попробуют. Но они забыли одно простое правило: грязь не горит. Грязь тушит огонь. И грязь всегда побеждает, потому что её больше.

Сущность чувствовала, как внутри него снова просыпается тот самый Самсон. Самсон из Шахт. Жестокий, циничный, готовый на всё ради выживания. Самсон, который не боится испачкать руки по локоть.

И она была счастлива. Её тюрьма открывалась. Её время пришло.

«Да,» — подумала она, посылая волну тепла по его венам. — «Это будет славная охота. Я наконец-то наемся. Веди нас, Носитель. Веди нас на поле боя.»

Глава 49

Локация: Пустоши. Лагерь Дикой Орды / Предгорья Серых Хребтов. Персонаж: Король Монстров — Гром-Шаттар Костолом. Время: За три недели до прибытия Инквизиции в Новиград.

Ветер в Пустошах никогда не молчал. Он был сухим голосом мертвых земель, вечным, воем, который просачивался сквозь трещины в камнях, и давил на скалы, обтачивал любое препятствие до состояния "смерти" и высушивал кожу быстрее, чем время. В сезон Великой Засухи этот ветер обычно пах раскаленным камнем, полынью и прахом тех, кто не дошел до воды. Но сегодня он принес иной запах. Запах, от которого у старых пещерных варгов вздымалась жесткая шерсть на загривке, а шаманы нервно перебирали костяные четки, вглядываясь в горизонт.

Ветер пах железом и будущим пеплом.

Гром-Шаттар Костолом, Верховный Вождь Объединенных Кланов, Хранитель Древнего Огня и тот, чье имя человеческие матери шептали, пугая непослушных детей в колыбелях за сотни лиг отсюда, стоял на самом краю утеса «Клык Дракона». Эта фигура нависала над долиной, словно занесенный каменный топор всех его предков, готовый обрушиться на шею мира.

Под ним, в чаше огромной долины, окруженной зубастыми, покрытыми снегом пиками гор, расстилалось море. Но это было не море воды. Это было море живого, дышащего, рычащего огня. Костры. Тысячи костров. Они тянулись от подножия утеса до самого горизонта, сливаясь с низкими, тяжелыми, равнодушными звездами южного неба. Казалось, что само небо рухнуло на землю и разбилось на миллион осколков, каждый из которых теперь горел, согревая сухую холодную ночь.

Десять тысяч воинов. Это была не армия в человеческом, имперском понимании — с ровными рядами, начищенными доспехами и одинаковыми цветами. Это была стихия. Лавина из мяса, костей, хитина, шкур и ярости, временно застывшая перед сходом, сдерживаемая лишь волей одного властного существа.

Гром-Шаттар смотрел вниз своими желтыми глазами, в которых за триста лет жизни отложилось так много. Но сейчас, кроме мудрости — его мучала бесконечна усталость. Он опирался на свой посох — огромную, пожелтевшую от времени бедренную кость древнего дракона, увенчанную черепом шамана-предсказателя, в пустых глазницах которого тлел вечный фиолетовый огонь. Ветер играл косичками в его седой, спутанной бороде, в которую были вплетены трофеи трех веков: золотые кольца поверженных паладинов, клыки пещерных львов, осколки мана-кристаллов и фаланги пальцев предателей.

Он видел их всех. Всю свою чудовищную семью. Он видел кланы Орков — зеленокожих гигантов с равнин, чьи мышцы были тверже крепкой сердцевины магических деревьев, а топоры весили больше, чем человеческий рыцарь вместе с доспехами и конем. Они сидели у самых больших костров, жарили туши на вертелах, разрывая мясо руками, и точили лезвия о камни. Звук — шххх-шххх — сливался в единый ритм, похожий на дыхание векового зверя. Он видел Троллей — серых, неповоротливых, похожих на ожившие валуны, покрытые мхом. Они держались особняком, медленно, с хрустом пережевывая кости горных яков, глядя в огонь тупыми, маленькими глазками. Их регенерация позволяла им не бояться ран, но их ярость делала их опасными даже для своих. Он видел Гоблинов — эту вездесущую, визгливую, кишащую чуму. Наездники на варгах шныряли между палатками из шкур, воруя еду, устраивая драки за лучший кусок и проверяя сбрую своих зверей. Их глаза светились в темноте красными угольками, а смех напоминал скрежет стекла. Он видел изгоев. Темных Эльфов, чьи лица были скрыты масками из кости или кожи врагов, — молчаливых убийц, отвергнутых обоими мирами. Мутантов, сбежавших из лабораторий магов людей, уродливые, многоруких, истекающих ядом, но нашедших здесь, среди "чудовищ", единственное место, где их не пытались убить вилами.

Они все были здесь. Объединенные его словом... И обещанием. Гром-Шаттар слушал этот гул — тяжелый, низкий, утробный звук спящей войны. Но в его сердце не было радости. Он не хотел этой войны. Он знал цену крови лучше, чем любой из этих юных воинов, мечтающих о трофеях и самках. Война — это не слава, которую воспевают скальды. Война — это голодные зимы, когда приходится есть павших товарищей. Это плач любимых, который громче ветра. Это запах болезней и сладковатый вкус разложения в воде. Но Пророчество не оставило ему выбора. «Идти или вымереть».

Его уши, способные услышать, как мышь скребется под снегом за милю, уловили шаги за спиной. Тяжелые. Ритмичные. Такие шаги не спутать ни с чем. — Вождь, — пророкотал голос, похожий на камнепад в глубоком ущелье. Голос, от которого вибрировала диафрагма. — Мясо готово. Жертвы принесены. Духи сыты. Но воины... воины начинают нервничать. Гром-Шаттар не обернулся. Он знал, кто это. Краг Железная Челюсть. Его Второй. Его правая рука. Его лучший генерал. Идеальный воин, который принес множество побед "Орде". Два с половиной метра перекрученных жил, шрамов и слепой верности. Нижняя челюсть Крага была заменена на грубый, клепаный стальной протез — память о встрече с боевым молотом гномьего короля двадцать лет назад. Когда Краг говорил, железо скрипело, добавляя его словам вес приговора.

— Они точат топоры уже третий день, Вождь, — продолжил Краг, подходя к краю обрыва и вставая рядом. Он возвышался над Громом, но его поза выражала покорность. — Они пьют «Кровь Земли» и бьют в щиты. Если мы не дадим им врага, они начнут резать друг друга. Кровь застаивается, как вода в болоте. А застой рождает гниль.

— Терпение, Краг, — ответил Гром. Его голос был тихим, скрипучим, как старое дерево на ветру, но в нем была власть, которая заставляла замолкать бури. — Кровь не вода. Она не испортится. Она станет гуще.

— Мы ждем знака? — Краг сплюнул сквозь железные зубы в бездну ночи.

— Шаманы Клана Луны говорят, светило в правильной фазе. Ветер дует на Север. Люди в своих каменных городах спят, пьют вино и жиреют. Мы можем завоевать ближайший Новиград меньше чем за неделю. Мы снесем их стены, мы сожжем их башни, мы пустим их кишки на флаги. Добычи хватит всем. Золото, железо, рабы, мягкие женщины... Гром-Шаттар покачал головой.

— Нет, Краг. Мы не идем за железом, и точно не за золотом. Золото — это мягкий металл, он не держит заточку и не греет зимой. И мы не идем за рабами. Рабы делают народ слабым, заставляя забыть, как работать руками.

— Тогда зачем? — Краг искренне не понимал. В его мире все было просто: убей врага, забери его ресурсы, стань сильнее.

— Зачем мы собрали Орду? Зачем мы покинули свои охотничьи угодья и пришли сюда, к границам людей, где воняет дымом и их телами? Гром-Шаттар вздохнул. Пар изо рта растворился в холодном воздухе, образовав призрачное облачко.

— Мы идем не убивать, Краг. Мы идем вызволять. Краг поперхнулся воздухом. Его глаза округлились. — Спасать? Кого? Людей?! Этих мягкотелых? — Нет. Себя. Старый орк закрыл глаза. Его память, отточенная веками медитаций и кровавых ритуалов, послушно перенесла его назад во времени. В ту самую ночь. Год назад.

(Флешбек: Год назад. Святилище Предков. Пик Духов)

Ночь была безлунной, черной и вязкой, как нефть. Небо над Пустошами казалось опрокинутой чугунной чашей, пробитой иглами звезд. Здесь, на вершине Священной Горы, где воздух был таким разреженным, что каждый вдох давался с боем, а легкие горели холодом, граница между мирами истончалась до состояния пленки. Гром-Шаттар сидел в кругу древних камней-мегалитов, исписанных рунами, которые светились сами по себе. Перед ним горел костер, но пламя было не оранжевым и не красным. Оно было фиолетовым, холодным и "тихим". Он жег не дерево. Он жег прах древних вождей, смешанный с толчеными кристаллами маны и сушеными травами видений. Дым не поднимался вверх, он стелился по земле, тяжелый, как вода, обвивая руки шамана, проникая в ноздри, расширяя сознание до пределов горизонта. Он чувствовал, что мир меняется. Это было не физическое ощущение. Земля не тряслась. Но эфирные потоки — те невидимые реки силы, что текут под корой планеты, питая жизнь и магию, — вдруг взбесились. Они закручивались в водовороты, меняли русла, высыхали в мгновение ока или, наоборот, били ключом там, где раньше была мертвая пустыня. Что-то произошло. Что-то глобальное. Словно кто-то повернул ключ в замке, который нельзя было трогать. Словно кто-то разбудил спящего под полом мира. Гром-Шаттар взял ритуальный обсидиановый нож. Лезвие было острее бритвы, чернее ночи. Он не поморщился, когда камень рассек его ладонь. Густая, темная, почти черная кровь орка — кровь, в которой была сила земли, память предков и ярость огня — закапала на расстеленную перед ним карту континента, начертанную на выделанной коже пещерного медведя. Кап. Кап. Кап. Капли падали на пергамент с тяжелым, влажным звуком. И вместо того чтобы впитаться или растечься пятном, они начинали шипеть. Они вспыхивали, превращаясь в крошечные, живые язычки фиолетового пламени. Огонь пополз по карте. Игнорируя нарисованные горы, переплывая чернильные реки, не замечая границ людских королевств. Он двигался целеустремленно, как гончая, взявшая след раненого зверя. Он полз на Запад. К побережью. К Вольным Городам. И там, в одной конкретной точке, пламя собралось в столб. Оно прожгло толстую кожу насквозь, оставив черную, дымящуюся дыру с обугленными краями. Новиград. В этот же момент, словно в ответ на завершение ритуала, по всему миру прошла Волна. Это был не звук. Это был удар. Удар в душу. Пульс Бездны. Все шаманы, все пророки, все маги-сенситивы, все существа, в чьих жилах текла хоть капля древней, нечеловеческой крови, почувствовали это. Словно гигантское, невидимое сердце, спавшее под земной корой тысячелетиями, вдруг сделало один мощный, судорожный, жадный вдох. ТУМ-М-М. Гром-Шаттара отшвырнуло назад. Он упал на спину, хватая ртом холодный воздух, чувствуя, как из носа и ушей течет кровь. Видение накрыло его. Не как сон, а как реальность, более яркая, чем жизнь. Он видел Тьму. Не злую. Не добрую. Абсолютную. Тьму, которая была до начала времен. Тьму, которая была матерью всего сущего. Он видел Руку — черную, поглощающую свет, покрытую венами, в которых тек космос. Эта Рука сжималась, держа мир, как хрупкое птичье яйцо. И он слышал Голос. Не слова, а смысл, вбитый в подкорку, выжженный на сетчатке души раскаленным клеймом: «Носитель пришел. Бездна обрела плоть. Эра Света заканчивается. Баланс нарушен. Эра Тьмы начинается. Найдите его. Защитите его. Или погибнете вместе с людьми. Ибо Свет, испугавшись Тьмы, сожжет этот мир дотла, чтобы спастись. Свет не пощадит никого».

— Повелитель? — голос Крага, полный тревоги, вырвал его из транса. Гром-Шаттар открыл глаза. Над ним склонились его советники — вожди кланов.

— Что вы видели? — спросила Мать Змей, древняя нага, чье тело было покрыто чешуей цвета старой бронзы, а глаза были затянуты бельмами слепоты.

— Мы чувствовали дрожь земли. Духи кричат в агонии. Звезды сместились. Гром-Шаттар поднялся, опираясь на посох. Его руки дрожали, но взгляд был ясным. Он посмотрел на карту с прожженной дырой.

— Я видел Конец, — прохрипел он. — И я видел Начало. Он ткнул пальцем в дыру, от которой все еще шел едкий дымок.

— Новиград. Он там. — Кто? — спросил Краг, сжимая рукоять топора так, что побелели костяшки. — Враг? Бог? Демон? Кого нам убить?

— Тот, кого мы ждали. Спаситель?! Нет. Оружие. Носитель Бездны. Ключ от "нашей" клетки.

— В городе людей? — фыркнул вождь гоблинов, сморщив длинный нос. — Это ловушка. Люди лживы. Они заманят нас и перебьют. Это уловка их магов!

— Нет, — вмешалась Мать Змей. Её раздвоенный язык попробовал воздух. — Оракул не лжет. Носитель там. Он не знает, кто он. Он прячется. Он напуган. Он слаб, как новорожденный, но его потенциал безграничен. И... он зовет. Не голосом. Кровью. Она повернула голову к Грому, её слепые глаза, казалось, видели его насквозь.

— Если Инквизиция доберется до него первой... если Свет убьет его до того, как он раскроется... Равновесие рухнет. Свет станет тираном. Он выжжет нас всех. Каждую нору. Каждое гнездо. Наши дети станут пеплом.

(Настоящее время. Утес «Клык Дракона»)

Ветер стих, словно прислушиваясь к мыслям старого орка. Гром-Шаттар вернулся в реальность. Воспоминание растаяло, оставив после себя лишь горький привкус ответственности и пепла на губах. Он посмотрел на Крага. — Мы не вторгаемся в город, что бы его захватить, Железная Челюсть. Мы не идем грабить лавки, жечь храмы и осквернять "их" женщин. Мы ищем одного человека. И этот человек стоит больше, чем все, что есть в том городе. Он — больше, чем все наши жизни и жизни наших сыновей. Краг сплюнул на камни. Звук был звонким, металлическим — слюна ударилась о его железную челюсть.

— Человека? — прорычал он. В его голосе звучало отвращение. — Мы идем спасать человечишку? Позор! Орда не служит людям! Орда убивает людей!

— Не просто человека. Гром-Шаттар повернулся. Его желтые глаза с вертикальными зрачками встретились с налитыми кровью глазами берсерка. Взгляд старого шамана был тяжелым, как могильная плита. В нем была сила, перед которой пасовали даже драконы. — Мы ищем Человека с Черной Рукой. Человека, который пахнет Бездной. Человека, который может убить Свет одним прикосновением, но он возможно и сам не знает об этом. Он — наш брат по крови, Краг, хоть и рожден в гладкой розовой коже. Он — наш собрать. Монстр. Самый страшный из нас. И самый нужный.

— Он маг? — спросил Краг, уже с ноткой уважения. Силу орки уважали. Сила была единственным законом в Пустошах.

— Он больше, чем маг. Он — сосуд. Он — путь, который мы получим, и который нельзя будет закрыть. Краг почесал затылок обухом топора. — А если он не захочет идти с нами? Если он "любит людей" или испугается наших морд? Люди тупы и пугливы. Они визжат, когда видят клыки. Они слабы духом. Гром-Шаттар усмехнулся. В этой улыбке не было веселья. Только холодная, жестокая необходимость полководца, который жертвует малым ради большого.

— Тогда мы заберем его силой. Мы свяжем его, мы сломаем ему ноги, чтобы он не убежал, мы потащим его волоком, завернув в вонючие шкуры. Но мы не оставим его людям.

— А если он будет сопротивляться, можно его убить?

— Нет! Только можно его оглушить. Это важно!. Он должен быть жив. Любой ценой, Краг. Любой. Даже если ради этого придется положить половину Орды под стенами Новиграда. Потому что если он умрет — умрем мы все. И наши дети. И дети наших детей. Свет не пощадит никого.

В этот момент воздух рядом с ними задрожал, словно от жара. Тени сгустились, обретая форму. Из мрака, словно вытканный из ночи, вышел Шаман Клана Теней. Маленький, сгорбленный гоблин, с кожей цвета пепла, увешанный амулетами из костей ворон и сушеных лапок ящериц. Он дрожал. В его глазах, обычно хитрых, наглых и циничных, сейчас плескался первобытный, леденящий ужас.

— Повелитель... — пропищал он, падая на колени и тыкаясь лбом в пыль. — Вести... Дурные вести... Вороны вернулись... Мои "глаза" видели... — Говори, — приказал Гром, ударив посохом о землю.

— Духи ветра плачут. Север пылает. Белые Плащи. Инквизиция. Они выступили из Столицы. Гром-Шаттар напрягся. Его рука сжала посох так, что старое, окаменевшее дерево заскрипело.

— Сколько?

— Легион. Три тысячи паладинов «Серебряного Рассвета» в полном латном доспехе. Пять сотен боевых магов Огня. Осадные машины, благословленные Патриархом. И... — шаман понизил голос до шепота, озираясь, словно боясь, что слова могут убить, — они везут «Глаз Бога». Детектор Бездны. Великий Артефакт, который видит сквозь все. Краг зарычал, и этот звук был похож на старт лавины. Он схватился за топор.

— Они идут на нас? Они хотят войны?

— Нет, — ответил Гром-Шаттар. Он понял. Пазл сложился окончательно. Время вышло.

— Они идут не на нас. Мы для них — просто помеха, грязь на сапогах, которую можно стряхнуть. Они идут за ним. За Носителем. Он посмотрел на Север, где небо было чистым, холодным и безразличным.

— Они почувствовали Пульс. Детектор ведет их, как нить ведет к иголке. Они знают, что он в Новиграде. И они идут не просто в город. Они идут выжигать. «Зачистка еретиков и отступников». Если надо — они уничтожат город вместе со всеми жителями — женщинами, детьми, собаками — лишь бы достать еретика, и испепелить его.

Итак. Вот и началась гонка. Три силы сходились в одной точке на карте, как три хищника, почуявшие запах одной раненой лани. Инквизиция.Фанатики в белом, желающие уничтожить «Скверну», выжечь «ошибку мироздания» каленым железом, не считаясь с жертвами. Для них Самсон — не человек, а демон, раковая опухоль, которую нужно удалить.

Орда.Изгои, монстры, желающие выжить. Для них Самсон — оружие, шанс, темный мессия или ценный заложник, которого можно обменять на право жить.

И Самсон. Человек, который сидит где-то в вонючих стоках Новиграда, еще прячется от стражи и даже не подозревает, что за его душу уже началась "мини" война.

Гром-Шаттар выпрямился. Годы, давившие на его плечи, казалось, исчезли. Он снова был молодым вождем, который вел кланы в бой против Империи людей, когда реки становились красными от крови. Его глаза вспыхнули магическим, фиолетовым огнем.

— Трубите сбор! — его голос, усиленный магией Воздуха, прогремел над долиной, заглушая шум ветра, треск костров и разговоры тысяч глоток. Это был голос грома. Орки внизу замерли. Барабаны смолкли. Разговоры оборвались. Десять тысяч голов, как одна, повернулись к утесу. Тишина накрыла долину.

— Братья! Дети Крови и Стали! — заорал Гром, и его голос эхом отразился от гор. — Время пришло! Мы не будем ждать зимы! Мы не будем ждать, пока нас перебьют по одиночке! Мы выступаем сейчас! По долине пронесся ропот — гул одобрения и страха. — Форсированный марш! — продолжал он. — Бросайте обозы! Бросайте лишнее! Бросайте палатки! Бросайте больных и слабых, если они не могут идти! Мы должны быть в Новиграде через семь дней!

— Семь дней? — Краг вытаращил глаза. — Это невозможно, Повелитель! Дорога занимает две недели! Кони сдохнут! Варги падут! Мы загоним армию!

— Тогда мы оставим коней и побежим сами! — рявкнул Гром, повернувшись к нему. — Мы понесем друг друга! Но если Инквизиция войдет в город раньше нас — всё будет кончено! Не будет ни Орды, ни Пустошей, ни нас! Свет сожжет мир, чтобы уничтожить Тень! Он поднял посох над головой. Навершие-череп вспыхнуло фиолетовым маяком, видимым во всей долине. — Пусть барабанщики играют «Песню Конца Света». Мы идем не грабить. Мы идем спасать наш мир от их «Спасения»!

Долина взорвалась. Это был не крик. Это был взрыв звука. Рев десяти тысяч глоток сотряс горы, вызвав небольшие лавины на дальних пиках. — ГРОМ! ГРОМ! ГРОМ! ЗА ОРДУ! ЗА ЖИЗНЬ! Орда пришла в движение. Это было похоже на пробуждение вулкана. Темная масса, ощетинившаяся сталью, начала перестраиваться, сворачивать лагерь с пугающей скоростью. Костры затаптывались. Оружие проверялось. Варги выли, чуя большую охоту. Гоблины визжали, прыгая на спины зверей. Барабаны забили новый ритм. Не размеренный, походный. А быстрый. Яростный. Рваный. Ритм сердца, которое бежит от смерти, чтобы догнать жизнь. Бум-бум-бум-бум. Бум-бум-бум-бум.

Гром-Шаттар стоял на скале, не шевелясь, подобно изваянию. Он смотрел на юг. Туда, где за горизонтом, скрытый туманом, ложью и каменными стенами, лежал Новиград. Город, который скоро станет полем величайшей битвы этой Эпохи. Он поднял руку, и на его ладони, покрытой грубой кожей, вспыхнул маленький, трепещущий фиолетовый огонек. Частичка той силы, что он чувствовал в Самсоне. Он прошептал древнее заклинание на орочьем, слова которого были тяжелыми, как камни, и острыми, как ножи:

— «Найди меня, Носитель. Услышь мой зов сквозь шум своего страха. Почувствуй мою кровь, ибо она зовет твою. Или я найду тебя. Так велит Пророчество. Мы идем. Твоя семья идет за тобой. И мы принесем тебе не мир, но меч». Он сжал кулак, гася пламя. Дым просочился сквозь пальцы.

— Вперед! — скомандовал он тихо, но его услышал каждый. И черная река смерти потекла к городу, чтобы столкнуться с белой рекой Инквизиции. А между ними, как песчинка между двумя жерновами, ждал своей участи один напуганный человек с черной рукой, который даже не подозревал, что стал центром мироздания.