Сапфиры вместо свайпа

Глава 4. Анатомия роскоши

Утро началось не с пения петухов и не с скрежета отодвигаемых засовов. Оно началось с ритмичного, сводящего с ума звука: кап… кап… кап. Вода просачивалась сквозь кладку Северной башни где-то над левым ухом Леры. Она открыла глаза в серой полумгле. Света едва хватало, чтобы отличить черный бархат брошенного платья от темно-серого камня стены.

Тело отозвалось протестующим стоном. Сон на тюфяке из прелой соломы оказался хуже любой раскладушки из «Икеи». Шея затекла так, что поворот головы отдавался прострелом в лопатку. Но мозг уже работал, отсекая физиологическую слабость как нерелевантный шум.

Кап.

Лера перекатилась к стене. Пальцы коснулись влажного пятна. Известняк потемнел, но крошился под ногтем слабо — протечка была свежей. Это означало, что башня все еще стоит ровно, а фундамент замка не поплыл после вчерашнего ливня. Полезная информация. Если пойдет трещина по несущей, у нее будет примерно три дня форы до обрушения свода.

Она села, плотнее закутываясь в льняную простыню. Вчерашний адреналиновый шторм сменился звенящей, прозрачной ясностью похмелья. Трезвая оценка ресурсов давала удручающую картину:

1. Одежда: Мокрое платье Zara (разовая ветошь), грязное бархатное нечто (токсично, выдает статус).

2. Обувь: Одна туфля со стилетообразным каблуком (оружие ближнего боя, инструмент для рытья или вскрытия щелей). Вторая потеряна при переходе.

3. Вода: Один кувшин тухлой воды (источник дизентерии) и таз ледяной воды для умывания.

4. Еда: Кусок хлеба, твердый как песчаник. Без зубов его не употребить.

5.Огонь: Дешевая Bic в кармане мокрых брюк. Газ почти наверняка вымерз. Зажигалка превратилась в бесполезный кусок пластика.

6. Статус:Пленница-ведьма. Объект интереса химика-социопата. Наблюдение круглосуточное.

Скрип ключа в тяжелом замке заставил ее вздрогнуть. Не Карменсита. Шаги были мужскими — тяжелыми, уверенными, лишенными шарканья прислуги. Звук отражался от низких сводов, множась эхом.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял он. Граф де Пейрак. Жоффрей.

Вживую он выглядел иначе, чем в кадрах фильма, застрявших в памяти Леры. Старше. Глубокие морщины вокруг глаз говорили не о возрасте, а о тысячах часов, проведенных, щурясь то в пламя горна, то в линзы оптических приборов. Одет он был не в парчу, а в практичный темный дублет из плотной шерсти, испачканный на манжетах зеленоватой пылью сульфидов. От него пахло озоном, жженым сахаром и холодным металлом. Запах чистой науки.

Он вошел один. Прикрыл дверь, но запирать не стал. Его взгляд прошелся по комнате — цепко, профессионально, сканируя пространство быстрее любого лазерного дальномера. Задержался на луже на полу, на сломанном каблуке, который Лера инстинктивно прижимала к бедру под простыней, на самом шелке, обернутом вокруг ее тела.

— Вы спали сидя, — констатировал он. Голос был низким, с легкой хрипотцой человека, привыкшего перекрикивать гул печей. Французский язык XVII века звучал странно, но процессор в голове Леры адаптировался мгновенно, подставляя нужные смысловые значения. — Солома колет спину даже через ткань. Центр тяжести вашего сна сместился вперед из-за страха падения. Инстинкт примата, защищающего почки.

Лера медленно разжала пальцы, выпуская каблук-туфельку. Металл тихо звякнул о камень.

— У меня нет привычки спать на чужой блевотине, граф, — ответила она на чистейшем русском. Ей было плевать, поймет он слова или интонацию. Ей нужно было вернуть себе звук собственного голоса.

Уголок его рта дернулся вверх. Не улыбка — регистрация переменной.

— Русская речь. Синтаксис московитский, выговор чистый. Значит, портал открылся не просто во времени, но и привязан к координатам вашей родины. Любопытно. Я полагал, демоны материализуются прямо из геенны огненной, минуя таможню языков.

Он сделал шаг внутрь. Комната сразу стала тесной. Жоффрей двигался с грацией крупного хищника, абсолютно контролирующего свою массу. Он подошел к столу-колоде, взял в руки огниво, покрутил пальцами кресало. Оценил качество стали.

— Где вы взяли это? — спросил он, кивнув на обломок каблука.

— Упало с неба вместе со мной, — ровным голосом сказала Лера. — Как и я сама.

Граф отложил сталь. Теперь он смотрел прямо на нее. Взгляд был тяжелым, рентгеновским. Так смотрят на дефектную деталь перед переплавкой.

— Мадам Карменсита доложила, что вы требовали мыла и горячей воды. И отказались надеть платье герцогини де Мортмар. Вы либо безумны, либо обладаете защитой более крепкой, чем кольчуга. Третьего не дано. В Лангедоке ведьм жгут заживо, мадемуазель. Здесь огонь — это не метафора очищения, а самый дешевый способ утилизации мусора. А вы сейчас выглядите именно как мусор. Дорогой, дизайнерский мусор, выброшенный на берег моей бухты.

Лера выдержала паузу. Она чувствовала, как от каменного пола тянет могильным холодом сквозь тонкую простыню. Нужно было менять диспозицию. Сидящая голая женщина всегда проигрывает стоящему одетому мужчине в социальной иерархии этого века.

Она плавно, не делая резких движений, спустила ноги с кровати. Простыня соскользнула с одного плеча, обнажая ключицу и лямку лифчика от комплекта Agent Provocateur, купленного на распродаже в «Цветном» за восемь тысяч рублей. Граф проследил за падением ткани взглядом энтомолога, заметившего редкого жука.

— Вы правы насчет огня, — спокойно сказала Лера, глядя ему в переносицу. — Огонь дает тепло, свет и стерилизацию инструментов. Но неконтролируемое горение уничтожает органику безвозвратно. Вы химик, граф. Вы должны понимать разницу между реакцией горения и процессом плавки. При плавке сохраняется кристаллическая решетка металла. Меня бросили в ваш тигль. Давайте выясним пробу золота, прежде чем отправлять меня в топку ради обогрева ваших рудников.

Жоффрей замер. Впервые за утро его маска холодного исследователя дала трещину. Брови сошлись на переносице. Он явно пытался обработать слово «решетка» в контексте человеческого тела.

— Вы говорите загадками, которые отдают ересью и механикой одновременно, — медленно произнес он. — Кто научил вас этой терминологии?

— Тот же, кто научил вас добавлять мышьяк в позолоту, чтобы она блестела ярче, убивая мастеров, которые ее наносят, — парировала Лера. — Мы оба знаем цену красивой оболочки. Ваше вино травит крестьян, мой шелк стоил жизни трем узбекам на подпольной фабрике. Разница лишь в том, что я признаю токсичность своего мира. А вы прячете свой цинизм за маской просвещенного гуманиста.

Это был удар ниже пояса. Прямое попадание в когнитивный диссонанс интеллигента XVII века. Граф медленно выдохнул воздух, который задерживал в легких.

— Смелость приговоренного часто принимают за святость, — наконец сказал он. — Но ваша наглость мне интересна. Карменсита! — рявкнул он вдруг так, что Лера непроизвольно втянула голову в плечи.

Дверь тут же приоткрылась. Экономка возникла на пороге бесшумной черной тенью.

— Горячую воду сюда. Чистую оловянную ванну, а не этот медный таз для бритья. Серое мыло из моих запасов, а не щелок для полов. И принеси шерстяное покрывало с моей постели. То, синее. Живо.

Карменсита побледнела, переводя выпученные глаза с графа на полуголую пленницу, и исчезла, словно ее всосало в коридор.

Жоффрей снова повернулся к Лере. Подошел ближе. Сократив дистанцию до интимной, нарушив все мыслимые протоколы безопасности феодального общества. Он нависал над ней, опираясь руками о стол по обе стороны от ее бедер.

— Вы получите вашу воду, — тихо сказал он, и теперь в его голосе не было лабораторной скуки. Там была опасная, густая заинтересованность. — И еду. И одежду. Но взамен вы отдадите мне всё. Каждое слово из вашего мира. Каждый механизм. Каждую формулу. Попытаетесь обмануть, скрыть хоть крупицу знания — и мы проверим, насколько прочна хваленая медицина будущего против каленого железа моего лекаря.

Его рука в кожаной перчатке медленно поднялась. Лера замерла, ожидая удара или захвата. Но граф лишь осторожно, двумя пальцами, поддел край промокшего шелка *Zara*, который все еще лип к ее колену. Ткань расползлась с тихим треском, как пергамент.

— Начнем с малого, — прошептал он, рассматривая структуру синтетического волокна на просвет. — Что это за материя? Почему она распадается от простой влаги, как труп утопленника?

Лера сглотнула. Внизу живота предательски екнуло — смесь ужаса и чистого, незамутненного научного восторга, отразившегося в его зрачках.

— Это полиэстер, граф, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Продукт полимеризации многоатомных спиртов. И если вы хотите получить рецепт, вам придется предложить мне условия контракта получше, чем место на вашем гниющем тюфяке. Например, доступ к вашей лаборатории. И гарантию, что ваши люди перестанут вонять чесноком хотя бы в радиусе трех метров от меня.

В коридоре послышался грохот. Карменсита волокла деревянную лохань, осыпая про себя всех святых проклятиями.

Лера позволила уголкам губ дрогнуть в намеке на улыбку. Проект «Выживание» переходил в стадию активных переговоров. Инвестор клюнул на прототип.

Глава 5. Настька и герцогиня де Монпансье

Париж пах не романтикой, а гнилью. Этот запах просачивался сквозь позолоченные рамы Пале-Рояля, оседая на корсетах из плотного шелка тяжелым, маслянистым налетом. Смесь конского навоза с мостовой, дешевого ладана из ближайшей часовни, пролитого прокисшего вина и концентрированного мускуса — такова была истинная эссенция столицы мира. Лера стояла у высокого окна в галерее Дианы, стиснув ледяные пальцы на холодном мраморе подоконника, и пыталась дышать через рот. Метод квадрата: вдох на четыре счета, задержка на четыре, выдох на четыре. Базовая техника борьбы с панической атакой, которую ее психотерапевт советовал применять перед сдачей макетов капризным заказчикам. Сейчас заказчиком выступала сама жизнь, и дедлайн по ней истекал еще вчера.

Организм сдался ровно на третий день пребывания в Версале. Лихорадка свалила ее в постель с методичностью падающего гильотинного ножа. Вчера температура поднялась настолько высоко, что реальность поплыла цветными пятнами, превращая лепнину потолка в шевелящихся морских гадов. Жоффрей провел эту ночь в кресле у ее изголовья. Он молча менял уксусные компрессы на ее лбу сильными, привыкшими к огню пальцами алхимика. Графиня Тулузская горела заживо от банального переутомления и вирусной инфекции, подхваченной при переходе, а граф просто констатировал факт истощения ресурсов, словно речь шла о выработанной жиле серебра. Утром жар отступил, оставив после себя звенящую пустоту в костях и кожу, которая саднила от малейшего прикосновения льняной простыни.

Внизу, во дворе Марбеф, кипела придворная жизнь. Суетились лакеи в ливреях, гарцевали всадники королевской гвардии, поднимая клубы едкой пыли. Лера смотрела на этот хаос профессиональным взглядом логиста и дизайнера городской среды. Узкий проезд между павильонами создавал неизбежное бутылочное горлышко для карет. Система водоотведения отсутствовала как класс, заставляя дерьмо людей и животных стекать прямо к фундаменту дворца. Ей невыносимо хотелось спуститься вниз, взять кусок угля или мела и расчертить брусчатку схемами новой дренажной системы и оптимизации трафика. Но вместо чертежей она сжимала в руках веер из резной кости — подарок Великой Мадемуазель, холодный и скользкий, как надгробие.

— Вы щуритесь, мадам, будто пытаетесь разглядеть вошь на носу гвардейца, — раздался за спиной сухой, лишенный всяких эмоций голос.

Герцогиня де Монпансье. Великая Мадемуазель. Двоюродная сестра короля, женщина, командовавшая артиллерией во времена Фронды и потерявшая шанс стать королевой Франции исключительно из-за собственной несговорчивости. Она подошла бесшумно, несмотря на тяжелые юбки темно-фиолетового бархата. Теперь она взяла Леру под локоть жестом собственника, исследующего купленный скот. От герцогини пахло железной окалиной, старыми книгами и лавандовым мылом.

— Его величество примет вас завтра утром, сразу после охоты, — процедила она, ведя Леру вдоль галереи. Солнце било в высокие окна, высвечивая каждую пылинку в воздухе. — Король любит свежесть, здоровье и легкость нрава. А от вас несет больничной палатой, страхом и дешевым свечным салом. Соберитесь. Улыбайтесь уголками губ. И ради всех святых, перестаньте считать камни в кладке и замерять шагами длину коридора. Это нервирует окружающих и заставляет их думать, что вы планируете побег или подкоп.

Лера позволила вести себя. Мышцы лица, закостеневшие от лихорадки, едва повиновались. Попытка улыбнуться превратилась в жутковатый оскал черепа. Она чувствовала кожей спины сотни взглядов. Придворные смотрели не потому, что она была красива — хотя платье из лионского бархета цвета бургундского вина стоило целое состояние, — а потому, что она была вещью. Чудовищем графа де Пейрака. Говорящей куклой без роду и племени, которую алхимик привез в клетке показывать монарху.

— Ваша светлость, — тихо произнесла Лера, когда они остановились у огромного, мутноватого окна, выходящего на крыши Парижа. — Я обязана задать вопрос. Почему вы покровительствуете мне? Мы никогда не встречались до той ночи в Тулузе.

Монпансье фыркнула так резко, что облако рисовой пудры слетело с ее напудренных волос, осев серой пылью на рукаве Леры.

— Я покровительствую аномалиям, деточка. Аномалии расшатывают трон лучше любого заговора фрондеров, а все, что причиняет неудобство моему дяде Гастону Орлеанскому, идет на пользу моей скуке. Кроме того… — она понизила голос до змеиного шипения, обдав Леру запахом старого портвейна. — Мой человек в канцелярии Тулузы прислал копию доноса епископа Керварека. Святые отцы пишут Риму, что ваш супруг прячет демона. Демон знает состав греческого огня, предсказывает обвалы в шахтах Аржантье по цвету мочи рудокопов и говорит на неизвестном языке. Демоны обычно плюются серой, воняют адской смолой и требуют крови девственниц для своих черных месс. Вы же требуете горячей воды дважды в день, чистого полотна без вшей и отказываетесь носить китовый ус, ломающий ребра. Это либо святость нового образца, вызывающая подозрения в ереси протестантизма, либо восхитительная наглость шпионки. Я ставлю на наглость. Это гораздо интереснее для двора.

Внезапно внизу, у подножия парадной Посольской лестницы, началось движение. Раздался хор высоких, восторженных женских голосов, сливающийся в единый птичий щебет. Толпа придворных дам, похожая на стаю экзотических попугаев, качнулась единой волной в одну сторону. Сквозь строй раззолоченных мушкетеров, расталкивая статс-дам острыми локтями, пробивалась девушка. Невысокая, тонкая, почти прозрачная, с копной туго завитых белокурых волос, уложенных в сложную конструкцию высотой в полфута, напоминающую пчелиный улей. На ней было платье из серебряной парчи, настолько обильно расшитое мелким хрустальным стеклярусом, что оно издавало непрерывный мелодичный звон при каждом движении, заглушая даже скрип паркета.

Сердце Леры пропустило удар, споткнулось, а затем ухнуло куда-то в ледяную пропасть желудка. Кровь отлила от головы с такой силой, что в ушах зазвенело.

Это лицо. Эти огромные, чуть испуганные глаза газели, опушенные густыми ресницами. Эта манера чуть наклонять голову набок, доверчиво слушая собеседника, прижимая руки к груди.

Только вместо дешевого полиэстера с вещевого рынка «Садовод» и пластиковых бус здесь были настоящие бриллианты французской короны стоимостью в целую провинцию.

Мари-Анжелика де Сансе де Монтелу. Героиня пятидесяти томов бульварного чтива, которым Лера заедала стресс от сдачи проектов Кириллу. Маркиза ангелов во плоти.

Девушка подняла взгляд. Ее сияющее лицо встретилось со взглядом Леры. Радость вспыхнула на нем мгновенно, ярко и абсолютно искренне, как зажигается магний.

— Лера! Господи Иисусе, это действительно ты!

Рефлекс сработал быстрее мысли. Та самая первобытная паника утопленницы из Северной башни, которую Лера три недели утрамбовывала внутри холодным процессором прораба, плеснула в горло кипятком. Тошнота подступила к самому нёбу. Мир сузился до одной точки. Она узнала этот тембр. Интонации. Русскую фонетику, прорывающуюся сквозь парижский говор. Голос своей лучшей подруги.

Настька Соколова работала с ней плечом к плечу в бюро «Арт-Лайн». Они делили один тесный кабинет, пачку песочного печенья «Юбилейное» на двоих, чайник и лютую ненависть к заказчику, который требовал сделать арку из гипсокартона в стиле рококо. Настька вышла замуж за двоюродного брата Кирилла два года назад, родила двойню и укатила жить в Майами. Она физически не могла находиться здесь, в XVII веке, одетая как рождественская елка Людовика XIV. Это нарушало законы физики, генетики, таймлайна и пространственно-временного континуума.

— Настя? — прошептала Лера, забывая французский язык. Губы сами сложили русское имя, влажное и родное среди этого сухого шороха шелка.

Глаза Мари-Анжелики (потому что это была именно она, дочь обедневшего барона де Сансе) вдруг стали абсолютно круглыми. Радость на ее лице сменилась глубочайшим, животным ужасом. Она резко затормозила, едва не поскользнувшись на навощенном паркете, и инстинктивно выставила вперед руки, защищаясь от взгляда Леры.

— Откуда… откуда вы знаете мое детское имя? — прошипела будущая маркиза ангелов, делая шаг назад. Голос сорвался на визг. — Кто вы такая?! Что вам нужно?!

Воздух вокруг загустел, превратившись в кисель. Десятки лорнетов синхронно повернулись в их сторону. Оправы из черепахового панциря блеснули на солнце. Герцогиня де Монпансье сжала локоть Леры стальной хваткой судебного пристава. Короткие ногти впились в плоть Леры сквозь плотный шелк платья, разрывая кружево нижней манжеты.

— Осторожнее в формулировках, кузина Анжелика, — медово пропела Великая Мадемуазель, даже не пытаясь скрыть торжества. В ее глазах заплясали опасные огоньки. — Кажется, ваша новая высокопоставленная подруга только что публично призналась в колдовстве и сговоре с дьяволом. Назвать незнакомую даму вашим тайным домашним именем, которое знали лишь трое… Это попахивает обменом телами. Или вселением беса. Огласите весь список контактов, мадам де Пейрак. С кем еще из потустороннего мира вы состоите в переписке? Может быть, моя покойная бабушка тоже передает мне привет?

Лера смотрела на девушку перед собой, и пелена лихорадочного бреда окончательно сползала с глаз. Да. Форма скул. Линия подбородка. Характерная маленькая родинка над левой бровью, которую Настька всегда замазывала консилером. Это была она. Маленькая голодная девочка из деревни Берри выросла, научилась держать спину идеально прямой и теперь блистала при дворе, мечтая вырваться из нищеты через постель монарха.

Но эта девушка не знала Леру. Для этой Анжелики Лера была пустым местом. Чужой, страшной теткой в слишком дорогом и странном шелковом платье, от которой воняло больницей, уксусом и железом, и которая почему-то называла ее детской кличкой перед всем двором.

Сепарация оказалась физической. Прошлое не просто осталось в Бибирево. Оно ходило здесь, дышало этим спертым воздухом, носило платья, стоящие как годовой бюджет небольшой страны, и абсолютно, тотально тебя не узнавало. Ты для него — призрак. Статистическая погрешность. Навязчивая галлюцинация.

Холодный процессор внутри черепной коробки щелкнул, перезагружая систему охлаждения. Паника схлопнулась, уступая место абсолютному, математическому ужасу космического одиночества. Она была одна. Совершенно одна среди чужих биороботов, играющих в заранее написанную пьесу.

— Прошу прощения, сударыня, — голос Леры прозвучал ровно, почти механически, лишенный всякого человеческого тепла. Французский язык встал на место внезапно, отсекая опасный русский корень проблемы хирургическим скальпелем дикции. — У меня случился внезапный приступ мигрени от здешнего воздуха. Мне показалось, что вы похожи на мою сестру-близнеца. Она осталась… очень далеко, в землях Московии. Приношу свои нижайшие извинения за бестактность. Жар повредил мой рассудок.

Анжелика недоверчиво прищурилась. Она была хищником, эта золотоволосая девочка, рожденная в грязи, и сейчас чуяла ложь, как гончая чует зайца, но не понимала ее природы.

— У вас нет сестер, — звонко и зло сказала она, оправляя помятое серебро платья. — Сам граф де Пейрак говорил его величеству, что вы найдены в море после кораблекрушения. Без роду, без племени, без языка.

— Значит, солнце окончательно помутило мой разум, — Лера сделала идеальный, доведенный до автоматизма глубокий придворный реверанс, вкладывая в дрожащие колени всю оставшуюся волю. Колени предательски стукнулись друг о друга. — Позвольте мне удалиться в свои покои. Жар возвращается, я рискую упасть в обморок к ногам вашего величия.

Она развернулась, чтобы уйти, спасаться бегством обратно в душные, темные покои, предоставленные ей герцогиней, прочь от этого звенящего серебра, запаха земляничного мыла и родного голоса, звучащего как приговор.

Но сухая, сильная рука Монпансье метнулась вперед и мертвой хваткой вцепилась в ее предплечье, останавливая движение.

— Стоять, — тихо приказала Великая Мадемуазель. Теперь в ее глазах не было насмешки. Там был холодный охотничий азарт человека, наконец-то поймавшего редкого зверя в капкан. — Никуда мы не пойдем, милая. Раз уж вы начали сеанс столовердения и вызова духов публично, будьте любезны закончить его здесь, при свидетелях. Расскажите-ка нам подробнее про греческий огонь, моя дорогая. И заодно объясните суду, почему сестра вашего престарелого мужа носит то же самое имя, что и крестьянка из Аквитании, разбившая сердце моему брату Филиппу незадолго до его гибели. Садитесь. Поболтаем. Как старые добрые подруги.

Она подтолкнула Леру к тяжелому резному креслу черного дерева. Ноги Леры подогнулись, и она рухнула на жесткие подушки. Прямо под ними, внизу, во дворе, сияющая Мари-Анжелика де Сансе уже протягивала белоснежную руку для поцелуя молодому королю Людовику, который только что вышел на балкон в сопровождении стаи борзых. Король улыбался. Солнце играло в алмазных подвесках на шее будущей фаворитки. История переписывалась кровью, потом и тухлой водой из ночной лохани.

Лера сидела неподвижно. Спинка кресла врезалась в лопатки. Она опустила глаза и посмотрела на свои руки, лежащие на коленях — бледные, с коротко остриженными ногтями (господин лекарь настоял на гигиене, срезав дорогой маникюр под корень). Руки дизайнера интерьеров. Руки убийцы из Двора Чудес, сломавшей шею человеку каблуком.

Между ней и этим залом больше не было защитного стекла музейной витрины. Иллюзия стороннего наблюдателя рухнула вместе с появлением Настьки. Игра началась всерьез. И судя по взгляду Великой Мадемуазель, первой страницей в протоколе сегодняшнего допроса будет запись о признании вины, а последней — сухие дрова для костра на площади Руаяль.

Лера не опустила взгляд, хотя инстинкт дизайнера требовал немедленно изучить текстуру ковра, чтобы скрыть панику. Она заставила себя смотреть прямо в черные, блестящие глаза герцогини де Монпансье.

— Я с удовольствием удовлетворю любопытство вашей светлости, — произнесла она, медленно высвобождая руку из цепких пальцев Великой Мадемуазель. Движение было плавным, почти гипнотическим. — Но прежде позвольте заметить: если вы собираетесь передать мои слова отцу Кервареку как доказательство ереси, вам стоит делать это на сытый желудок. Инквизиция плохо переваривает метафоры.

Герцогиня хмынула. Звук был похож на треск сухого дерева в огне.

— Вы смеете дерзить мне? Девчонке, которая держала баррикады против королевской армии?

— Вы командуете артиллерией, ваша светлость, — парировала Лера, удобнее устраиваясь в кресле и расправляя влажный от пота шелк юбки. — А я управляю логистикой графства Тулузского. Мы обе понимаем ценность правильного позиционирования угрозы. Прямо сейчас ваше положение невыгодно. Если я ведьма, то допрос должен вести дознаватель Священной канцелярии, а не внучка Генриха Четвертого в коридоре Пале-Рояля. Это подрывает авторитет короны. Если же я просто сумасшедшая иностранка, то ваш интерес ко мне выглядит как мелочная придворная месть за то, что мой муж богаче вашего дяди Гастона. Выбирайте дискурс, сударыня. У меня мало сил для словесной эквилибристики после лихорадки.

Монпансье молчала так долго, что Лера успела сосчитать трещины на лепнине потолка. Двадцать три. Все они шли радиально от центра, напоминая схему взрыва.

Наконец губы герцогини дрогнули в улыбке. В ней не было тепла. Только чистое, дистиллированное уважение хищника к другому хищнику.

— Логистика… — протянула она. — Как прозаично. А я-то надеялась на демонов. Хорошо. Оставим инквизицию для настоящих грешников. Расскажите мне про Анжелику. Почему ее имя вызвало у вас такой физиологический шок? Вы побелели так, словно увидели призрак своего налогового инспектора.

Лера позволила себе выдохнуть. Воздух царапал пересохшее горло.

— Потому что мы знакомы, — честно сказала она. Точнее, максимально близко к правде, которую можно было озвучить без смирительной рубашки. — В моем мире ее историю печатают в дешевых книгах. Ее продают в каждой книжной лавке вместе с мылом и свечами. Я читала о том, как она танцевала балет «Времена года» перед Мазарини. О том, как она сбежала из монастыря. Я знаю ее жизнь лучше, чем свою собственную биографию за последние три года. Когда видишь персонажа романа во плоти, который дышит и воняет потом…

— Достаточно, — оборвала ее Монпансье брезгливо. — Я поняла суть вашего безумия. Чтение портит зрение и мозги. Мой дядя Гастон тоже вечно сидит над своими мемуарами вместо того, чтобы командовать войсками. Значит, вы самозванка, вооруженная чужой памятью. Это объясняет вашу странную одежду, которая расползается от воды, и ваши требования мыться винным спиртом. Вы играете роль героини пьесы, которую сами же и написали в своем воображении. Забавно.

Она щелкнула пальцами. Из тени за колоннами выступил лакей с серебряным подносом. На нем стоял бокал толстого мутного стекла с темно-рубиновой жидкостью.

— Выпейте, — приказала Великая Мадемуазель. — Это мальвазия с корицей. Укрепляет кровь. И перестаньте дрожать, вы действуете мне на нервы. Ваше платье цвета гниющей сливы делает кожу похожей на пергамент мертвеца. Вам нужен жемчуг или серебро. Холодные тона.

Лера взяла бокал. Стекло было жирным от чьих-то пальцев. Мальвазия обожгла язык сладостью, но алкоголь мгновенно ударил в голову, пустив горячие волны по венам. Это была первая нормальная жидкость, попавшая в ее организм со вчерашнего дня, не считая тухлой воды из кувшина.

— Зачем вы мне помогаете? — спросила Лера, отставляя пустой бокал. Голос стал гуще, мягче. Лихорадка отступала перед действием чистого виноградного спирта.

— Я коллекционирую чудовищ моего кузена Людовика, — пожала плечами герцогиня. — Он любит порядок. Идеальные сады, идеальных фавориток, идеальную геометрию версальских лужаек. Вы — ошибка системы. Бракованный элемент. Король будет очарован вами ровно до тех пор, пока не поймет, что вы непредсказуемы. А когда он пугается, он становится жестоким. Жоффрей де Пейрак умен, он умеет прятать свои горны и реторты. Вы же несете свой разум впереди себя, как знамя. Вас сожгут первой, чтобы добраться до его рудников. Мне выгодно, чтобы этот процесс затянулся. Скандал длится дольше, чем аутодафе. Скандал дает политические очки.

Снизу снова донесся взрыв смеха. Король что-то говорил Анжелике. Лера видела профиль девушки — идеальный овал, нежная шея. Настька всегда ненавидела свою слишком длинную шею, считала ее признаком простолюдинки и куталась в высокие воротники. Эта девочка стояла с обнаженным плечом, принимая комплименты абсолютной власти.

— Что вы прикажете мне делать? — тихо спросила Лера. Вопрос инженера, уточняющего техническое задание.

— Для начала — дышать, — фыркнула Монпансье. — Вы задерживаете дыхание каждый раз, когда смотрите на нее. Не выдавайте себя. Затем — переоденьтесь. Карменсита уже рвет волосы на голове кастильским гребнем, потому что вы отказались от гардероба. Платье должно быть открытым. Корсет — мягким. Никаких этих ваших китовых тюрем. Если король спросит о вашем происхождении — лгите. Скажите, что вы дочь русского князя-раскольника, бежавшего от преследований патриарха в Сибирь. Экзотика продает лучше, чем правда. Русские медведи сейчас в моде при испанском дворе, Людовик захочет переплюнуть Габсбургов.

Лера кивнула. План действий выстраивался в четкую диаграмму Ганта. Ресурсы: покровительство опальной принцессы. Угрозы: инквизиция, собственная глупость, узнавшая ее куртизанка. Возможности: доступ к телу короля через интригу.

— Ваша светлость, — Лера поднялась с кресла. Ноги все еще были ватными, но голова прояснилась. — Русский князь звучит скучно. Это клише. Позвольте мне предложить кое-что получше.

Глаза герцогини блеснули интересом.

— Я слушаю.

— Я скажу королю, что я наследница затонувшей Атлантиды, — совершенно серьезно сказала Лера. — Моя семья веками жила в подводных дворцах Бретани, питаясь устрицами и изучая течения. Именно поэтому моя кожа бледна, как перламутр, я не переношу солнечный свет, а говорю на языке, которого нет ни на одной карте. Мой отец погиб в шторме, пытаясь провести караван судов Кольбера через рифы. Это объяснит мое знание географии, мою любовь к воде и полное отсутствие манер. Это нельзя проверить. Любой, кто назовет меня лгуньей, рискует прослыть невеждой, отрицающим существование целого континента.

Монпансье смотрела на нее несколько секунд. А затем запрокинула голову и расхохоталась. Громко, раскатисто, совсем не по-женски. Смех гулял под гулкими сводами галереи, пугая голубей на крыше.

— Атлантида! Клянусь кишками папы Римского, это лучшая ложь, которую я слышала за десять лет! Безумие, возведенное в абсолют! Король обожает тайны ордена Розенкрейцеров и алхимию. Он проглотит это быстрее, чем фазана в меду.

Она подошла вплотную, нависая над невысокой Лерой. От нее пахнуло властью.

— Запомните правила игры, маленькая утопленница, — прошептала герцогиня ей на ухо, обдав запахом чеснока и амбры. — Вы принадлежите мне. Ваши мысли, ваши платья, ваша чертова Атлантида — всё моё. Де Пейрак может владеть вашим телом, когда запирает дверь спальни. Но здесь, при дворе, ваша душа заложена мне. Попытаетесь играть свою партию — и я лично прослежу, чтобы костер развели из сырого дерева. Оно шипит и дымит гораздо дольше. Вы поняли условия контракта?

Лера склонила голову. Это был поклон не рабыни, но равного партнера по преступлению.

— Более чем, ваша светлость. Контракт принят. Какие KPI ставятся на первый квартал?

Примечание автора: Лера использует современный бизнес-термин KPI (Key Performance Indicators — ключевые показатели эффективности), подразумевая измеримые цели их совместного проекта по выживанию при дворе.

Герцогиня замерла. Морщины вокруг ее рта стали глубже.

— Наглая дрянь, — с нескрываемым одобрением пробормотала она. — Пойдемте. Нам нужно найти вам парикмахера, который не упадет в обморок от ваших коротких ногтей. И научитесь плакать по команде. При дворе Людовика выживают только те, чьи слезы стоят государству очень дорого.

Они пошли вдоль галереи. Лера ступала твердо, механически запоминая расположение выходов, посты охраны и углы обзора шпиков. Проект «Выживание» перешел в стадию агрессивного маркетинга. Рынок сбыта — один самовлюбленный монарх. Продукт — мифическая принцесса Атлантиды. Бюджет неограничен, риски смертельны.

Глава 6. Дым костров

Атлантида требовала жертв, и первой из них стал сон.

Герцогиня де Монпансье не шутила насчет парикмахера. Мастер Гийом — человек с лицом сушеного карпа и пальцами, пахнущими прогорклым животным жиром, которым он склеивал букли, — провел над головой Леры четыре часа кряду. К исходу пятого часа пытки Лера поняла, что китовый ус в корсете был лишь разминкой перед настоящим боем. Парикмахерское искусство XVII века оказалось формой инквизиции для тех, кто привык мыть голову каждое утро.

— Мышиный помет нынче дорог, сударыня, — бубнил Гийом, приклеивая к вискам Леры два фальшивых локона цвета жженой охры. — Поэтому его светлость граф выделил на вашу укладку натуральный шеллак. Потерпите, если муха сядет вам на лоб, она там и останется до самого ужина.

Лера сидела неподвижно перед огромным венецианским зеркалом в мутной свинцовой амальгаме. Из зазеркалья на нее смотрело чужое лицо. Высокие, жестко нарисованные брови, нарумяненные щеки свекольным соком и крошка диоксида олова, которой присыпали волосы для создания эффекта благородной седины «под старину». В XXI веке за такой макияж ее уволили бы без выходного пособия. Здесь это стоило как годовой бюджет небольшого замка.

Когда экзекуция закончилась, и парик весом в три фунта наконец утвердился на проволочном каркасе, Монпансье осмотрела результат, цокая языком.

— Выглядит так, будто вас ударили по голове серебряным подносом, — констатировала она. — Но сойдет. Главное правило: держите спину прямо, молчите загадочно и смотрите сквозь людей. Вы существо высшего порядка. Если увидите мышь — не визжите. Атланты питаются исключительно жемчугом и праной, мыши вызывают у них лишь академический интерес.

Первый выход в свет состоялся в Зеркальной галерее Тюильри, где король давал малый ужин. Свет сотен свечей ударил по глазам физически. Лера почувствовала, как тяжелый шелк платья цвета морской волны — подарок герцогини — сковывает движения. Корсаж был затянут так туго, что нижняя юбка едва прикрывала колени, обеспечивая необходимую порочность силуэта.

Людовик XIV стоял у окна. Солнце, которому придворные льстецы давно отказали в праве называться просто небесным телом, заливало золотом его пудреный парик. Он выглядел моложе своих лет, но взгляд его был старым, выцветшим от скуки абсолютной власти. Рядом с ним, сияя дешевым на ее фоне великолепием, стояла Луиза де Лавальер. Бывшая фрейлина Генриетты Английской, ныне — официальная фаворитка, уже начавшая немного прихрамывать из-за неудачной беременности.

Король заметил их сразу. Герцогиня де Монпансье сделала идеальный реверанс, открывающий вид на алмазные подвески. Лера последовала ее примеру, механически повторяя углы наклона суставов. Она вспомнила лекции по эргономике: центр тяжести сместился вперед, опорная нога напряжена, риск падения при резком движении — сорок процентов.

— Олимпия, — голос короля был музыкальным инструментом, настроенным на лесть. — Ты привезла мне новую диковинку? Я слышал о ней шепотки даже в конюшне. Говорят, твоя протеже боится солнечного света?

— Сир, — промурлыкала Великая Мадемуазель, — позвольте представить вам принцессу Аэллу из затонувшей Атлантиды. Ее род выжил в подводных пещерах Бретани. Именно поэтому её кожа подобна перламутру, а манеры… несколько первобытны. Она изучает ваши течения, чтобы однажды вернуться домой.

Людовик шагнул к Лере. От него пахло туберозами, потом и властью. Он взял ее руку, затянутую в бледно-голубую перчатку, гораздо выше запястья. Прикосновение было сухим и властным.

— Подводные пещеры, — повторил он, рассматривая ее лицо слишком близко. — И много ли золота хранят эти пещеры, моя морская дева?

— Золото плавится под вашим взглядом, Ваше Величество, — ответила Лера заранее заготовленной фразой. Голос звучал хрипло после долгого молчания. — Но истинное сокровище Атлантиды — это знание. Мы умеем управлять ветром и предсказывать шторм по цвету лунного камня. Ваши рудники истощаются. У меня есть карты течений, которые проведут ваши галеоны через океан вдвое быстрее ветра.

Король улыбнулся. Это была улыбка коллекционера, нашедшего редкую бабочку с дефектом крыла.

— Жоффрей де Пейрак хорошо обучил вас торговле, сударыня. Завтра после мессы вы покажете мне эти карты. А теперь идите к столу. Луиза умирает от желания узнать, едят ли атланты лягушек.

Ужин превратился в полосу препятствий. Слева от Леры сидел испанский посол, который весь вечер пытался заглянуть ей в декольте, надеясь увидеть жабры. Справа расположился аббат Фуке, казначей, чьи глаза-буравчики оценивали стоимость каждого стежка на ее платье. Еда была пресной, вино — кислым, а разговоры вращались вокруг налогов, чьих-то незаконнорожденных детей и цен на зерно.

Лера орудовала вилкой с тремя зубцами (абсурдный инструмент, созданный скорее для демонстрации отсутствия мозолей, чем для еды) и чувствовала, как начинает ныть спина. Проектор в голове методично считывал лица. Вот этот толстяк берет откаты с поставок овса. Эта дама травит мужа ради наследства. Ничего личного, просто бизнес-процессы эпохи барокко.

Внезапно гул голосов стих. Не полностью, но словно накрытый плотным ватным одеялом. Лера подняла глаза.

В другом конце галереи, у камина, двое стражников в красных плащах удерживали человека. Босого, одетого в серую мешковину доминиканца. Его руки были связаны за спиной грубой веревкой. Лицо скрывал остроконечный колпак грешника, пропитанный какой-то жирной черной субстанцией. Только узкая полоска ткани позволяла ему дышать.

Писец с гусиным пером за ухом подошел к человеку и сорвал колпак.

Огонь десятков канделябров отразился в расширенных зрачках несчастного. Белки его глаз были кровавыми, сплошь покрытыми лопнувшими сосудами. Губы почернели.

— Огюстен Трюшо, медник с улицы Фоссе-сен-Жермен, — монотонно зачитал писец. — Признан виновным в тайном кальвинизме, хранении запрещенной литературы и отравлении колодца святой водой, смешанной с желчью еретика. Приговор Святой Инквизиции Парижа — очищение огнем. Привести в исполнение немедленно, дабы гости Его Величества видели милосердие Церкви.

Лера перестала чувствовать вкус вина во рту. Кровь отхлынула от головы с таким шумом в ушах, что она едва услышала собственный вдох.

Она знала эту процедуру. Не из учебников истории. Из второй части книги про Анжелику. Сцена в Париже, когда юная куртизанка впервые сталкивается с жесткостью столичного правосудия.

Но одно дело читать об этом, сидя в уютном кресле с чашкой кофе, и совсем другое — смотреть, как палач деловито привязывает сопротивляющегося человека к деревянному столбу, обложенному вязанками хвороста. Как раздувают мехи. Как занимается первая робкая искра.

Запах. Первым пришел запах паленой шерсти и волос. Затем — тошнотворно-сладкий аромат жарящегося мяса. Человеческого мяса.

Человек закричал. Это был не человеческий вопль боли, а звук разрываемого металла, вибрирующий, утробный. Нервная система Леры, прошедшая через лихорадку, стресс перехода и четырехчасовую укладку, сработала как оголенный провод.

Ей показалось, что мраморный пол уходит из-под ног. Стеклянная люстра под потолком поплыла, превращаясь в бесформенное пятно света. Воздух внезапно закончился. Тот кислород, что остался в зале, сгорал вместе с медником Трюшо, уходя в дымоход.

Она резко встала. Ножки стула с мерзким скрипом проехались по паркету. Звук разрезал тишину, повисшую над залом. Все обернулись. Король перестал улыбаться.

— Мне дурно, — громко сказала Лера, глядя прямо в глаза Людовику. Она не играла. Ей действительно было дурно. Желчь подступила к горлу. — Прошу разрешения удалиться. Ваш воздух… слишком тяжел для дочери моря.

Она развернулась, не дожидаясь королевского кивка, и пошла к выходу. Шаг был механическим. Прямая спина, высоко поднятый подбородок. Внутри же рушилось все.

Проект «Выживание» только что получил критическое обновление условий. Одно дело — плести интриги, считать KPI и шантажировать поставщиков кружев. Совсем другое — осознать, что ты живешь внутри работающего механизма массовых убийств. Что люди здесь — это просто топливо. Для костров веры. Для печей алхимиков. Для амбиции королей.

Она почти дошла до дверей, когда чья-то сильная рука мягко, но уверенно перехватила ее локоть.

Это был не Жоффрей. Граф остался стоять у стола, спокойно допивая бургундское, наблюдая за происходящим с интересом естествоиспытателя.

Руку ей сжал Николя де Бардань. Кузен графа. Глава парижского дна, ставший главой полиции Шатле. На нем был безупречный камзол из черного бархата, расшитый серебром, но пальцы, сжимавшие ее руку, были твердыми, как корабельная оснастка.

— Спокойнее, кузина-русалка, — тихо сказал он ей на ухо, увлекая в боковую нишу за шпалерой. Его дыхание пахло гвоздикой. — Не стоит блевать на туфли короля. Это плохой тон даже для Атлантиды. Тамплиеров сожгли заживо, гугенотов вырезали в Варфоломеевскую ночь, а этого дурака-медника сейчас поджарят к ужину господ гвардейцев. Привыкай. Или умри от разрыва сердца. Выбор прост.

Он толкнул ее в скрытую за тканью дверь служебного коридора. Запах роз и свечного сала сменился вонью сырого камня, плесени и кухонных отбросов.

Бардань привалился к двери плечом. В полумраке его лицо казалось вырубленным из гранита.

— Добро пожаловать в настоящий Париж, ведьма, — прошептал он. — То, что ты видела в книгах своей прошлой жизни — это сказки для барышень. Настоящая история пишется этим дымом. Вопрос в том, будешь ли ты тем, кого сжигают, или той, кто держит факел?

Снизу, из главного зала, снова раздался отчаянный, захлебывающийся крик. И следом — одобрительный гул толпы гостей, приветствующих милосердие Короля-Солнца.

Лера закрыла глаза. Перед внутренним взором вместо строк Google Таблиц с графиком платежей по ипотеке всплыла простая химическая формула горения целлюлозы и жировой ткани.

Их двушка в Бибирево никогда не пахла так. Свобода начинала пахнуть гарью.

Примечание автора: Лера продолжает использовать современный термин KPI (Key Performance Indicators), мысленно измеряя эффективность своего внедрения в дворцовую жизнь.

Глава 7. Презентация для клиента

Коридоры Тюильри жили своей собственной, скрытой от парадных залов жизнью. Это была кровеносная система дворца — узкая, темная, пульсирующая запахом кислой капусты, застарелого пота и сырой штукатурки. Здесь не было места атлантам, перламутру и законам перспективы. Здесь правила гравитация: подносы с объедками летели вниз по служебным желобам с глухим грохотом, а крысы передвигались плотными отрядами, игнорируя двуногих.

Николя де Бардань втолкнул Леру в тесную каморку, служившую, судя по запаху аммиака и медной стружки, чем-то средним между кладовой алхимика и каптеркой стражи. Дверь захлопнулась, отсекая крик сгорающего заживо Огюстена Трюшо. Звук оборвался так внезапно, что тишина показалась оглушительной, звенящей в заложенных ушах.

— Выпей, — Николя сунул ей в руки оловянную кружку.

Лера машинально глотнула. Грубое пойло обожгло пищевод, взорвавшись в желудке жидким огнем. Пойяк. Столетней выдержки, судя по древесной тяжести на языке. Граф пил такое же у себя в лаборатории, когда чертил схемы новых печей.

— Легче? — спросил Бардань, приваливаясь спиной к бочкам. В полумраке его лицо выглядело хищным и абсолютно спокойным. Человек, который спит по четыре часа и видит кошмары только о недополученной прибыли.

Лера провела дрожащей ладонью по лицу. Парик съехал набок, тяжелая проволочная конструкция давила на теменную кость тупой болью. Шеллак намертво склеил фальшивые локоны с ее собственными волосами; снять это без ножниц будет невозможно.

— Я ублюдок королевской крови, но даже я знаю, что нельзя блевать при дворе во время первой аудиенции, — лениво протянул Николя, разглядывая свои ухоженные ногти. — Особенно если твой муж хочет получить концессию на разработку соли в Лангедоке, а ты выглядишь как сбежавшая из морга утопленница в платье стоимостью в эскадру фрегатов. Ты подставила Жоффрея.

Слова ударили хлестко, приводя в чувство лучше нашатыря. Проект «Выживание» требовал немедленной корректировки курса. Паника — это потеря данных. Страх — это уязвимость системы.

Лера выпрямилась, упираясь лопатками в шершавую стену. Она заставила себя дышать по схеме: четыре секунды вдох, шесть секунд выдох. Квадратное дыхание больше не работало — ребра болели от слишком тугого корсета Атлантиды.

— Медник кричал три минуты, — ровно сказала она, глядя поверх плеча Николя. — Гости аплодировали милосердию короля через сорок секунд после начала горения. Людовик отвлекся от Луизы де Лавальер только один раз — чтобы посмотреть на часы. Эффективность публичной казни как инструмента удержания власти составляет девяносто процентов. Но расход дров неоправданно высок. Если использовать угольную пыль вперемешку с маслом, процесс пойдет быстрее, а дым скроет запах.

Бардань замер. Его черные глаза-буравчики остановились на ее лице. Он ожидал слез, истерики или обморока. Получил аудит логистики аутодафе.

— Господи, помилуй нас грешных, — выдохнул он наконец. — Пейрак действительно нашел себе пару. Хорошо. Слезы отменяются. Что именно сорвало твою резьбу? Тот факт, что людей жгут, или то, что делают это недостаточно технологично?

— Меня сорвала нота си-бемоль второй октавы, — ответила Лера. — Частота криков человека при термическом ожоге третьей степени всегда попадает в этот диапазон. Мой слуховой аппарат не прошел адаптацию. А теперь объясни мне правила игры. Почему ты меня вытащил? Мы едва знакомы. Ты должен был наслаждаться моим позором.

Николя отошел от двери и сел на перевернутый ящик. Теперь они были почти одного роста.

— Наслаждаться? — он усмехнулся краем рта, и эта улыбка сделала его пугающе похожим на Жоффрея, лишенного всей его меланхоличной задумчивости. — Милая моя, твое фиаско сегодня вечером — это лучший подарок, который я получал со дня рождения. Король зол. Герцогиня Орлеанская рвет и мечет, потому что ты затмила ее племянницу своим мертвенным видом. А Монпансье… она смотрит на тебя так, будто нашла алмаз в куче конского навоза.

Он наклонился вперед, понижая голос до интимного шепота:

— Видишь ли, Анжелика, политика Франции сейчас держится на двух вещах: страхе перед королем и деньгах месье Фуке. Казначей скупает верность дворян пачками. Жоффрей умен, он копает золото и серебро. Но король ненавидит тех, кто богаче его. Тебе выпала роль идеальной наживки. Красивая, непонятная, пахнущая чужой землей. Король любит загадки. Он проглотит тебя, подавится, а мы с графом выловим жирную рыбину в поднявшейся мути.

Лера слушала его, механически отмечая ключевые узлы заговора. Классическая трехходовка. Использовать аномалию (ее) для отвлечения внимания главного хищника (Людовика), пока другие игроки перегруппировывают активы. Проблема была в том, что аномалии имеют свойство ломать экспериментаторам пальцы.

— Уточняющий вопрос, — перебила она. — Какова моя доля в этой рыбе? И какие гарантии безопасности предусмотрены для моего хвоста?

Бардань расхохотался. Смех гулко отразился от пустых винных бочек.

— Наглая русская дрянь, — с удовольствием повторил он слова сестры. — Ладно. Слушай вводные данные. Завтра утром тебя ждет настоящий допрос. Не инквизиция — там дураки с цитатниками. Тебя будет допрашивать Кольбер. Министр финансов. Интендант. Человек, который считает каждую нитку в чулке прачки ради пополнения казны. Ему плевать на Атлантиду, русалок и твои взгляды сквозь людей. Ему нужна технология.

Лера кивнула. Жан-Батист Кольбер. Архитектор французского меркантилизма. Самый опасный человек в коридорах власти, потому что оперирует не шпагой, а цифрами.

— Твой провал в галерее спас тебя от светской трепки, — продолжил Николя, поднимаясь и отряхивая бархатные штаны. — Теперь ты официально больна и таинственна. Но завтра тебе придется танцевать. И советую придумать что-то посерьезнее карт течений. Кольбер видел карты. Он сам их заказывает. Ему нужен продукт.

Дверь каморки снова скрипнула. На пороге возник гвардейский капитан. Лицо его было бледным, губы сжаты в тонкую линию.

— Ваше высочество, — обратился он к Барданю, стараясь не смотреть на Леру. — Ее Величество Королева-мать требует вашего присутствия. И… простите, мадемуазель… внизу карета герцогини де Монпансье. Она велела передать, что если вы испортите ее парик рвотой, она засунет вашу голову в чан с кипящим свинцом лично.

— Передайте моей дорогой кузине Олимпии, — сладко улыбнулся Николя, проходя мимо капитана, — что свинец плавится при трехстах двадцати семи градусах Цельсия, а шеллак начинает пузыриться уже при семидесяти. Расчеты покажут, что угроза неэффективна. Едем, ведьма. Время кормить графа. Он наверняка злится, что ужин остыл, а жена застряла в подсобке с незаконнорожденным сыном короля.

Обратный путь через галереи показался короче. Или Лера просто перестала замечать роскошь. Золото рам сливалось в единую желтую полосу, мрамор полов холодил даже сквозь подошвы туфель. Процессор в голове переключился в режим макетирования.

Кольбер. Что может продать ему дизайнер интерьеров из XXI века, запертый в теле сумасшедшей принцессы Атлантиды?

Не карты. Не предсказания погоды. Эстетика управляет восприятием. Пропаганда строит империи быстрее армий.

Жоффрей ждал их в малой столовой своих покоев. Окна выходили во внутренний двор, куда еще долетали отголоски городского шума, но здесь царила стерильная тишина лаборатории. На столе стояли колбы с разноцветными жидкостями, лежали листы пергамента, испещренные формулами, и исходил паром серебряный супник.

Граф стоял спиной к двери, опираясь руками о столешницу. Когда они вошли, он не обернулся. Лишь слегка повернул голову, и пламя свечей бросило резкую тень на его профиль, делая нос похожим на клюст сокола.

— Суп из спаржи остыл, — ровным голосом произнес он. — Карменсита в ярости, она потратила на него два яйца цесарки. Ваши извинения, сударыня, бульона не заменят.

Лера посмотрела на мужа. Сейчас, в домашней обстановке, без маски светского щеголя, он выглядел смертельно уставшим. Под глазами залегли тени цвета старой бронзы. Но взгляд оставался ясным, анализирующим. Он сканировал ее состояние быстрее, чем сканирует штрих-код касса в супермаркете.

Она молча подошла к столу. Николя бесшумно выскользнул за дверь, оставив их наедине. Лера взяла тяжелую серебряную ложку. Рука все еще мелко подрагивала — отходняк от адреналина и дешевого пойла в каморке.

— Они хотят продукта, Жоффрей, — сказала она, садясь в кресло с высокой спинкой. — Прямо сейчас. Не легенды, не тайны. Реального товара. У них дефицит бюджета и переизбыток амбиций. Мне нужно зеркало.

Граф медленно опустился напротив. Откупорил хрустальный графин, наливая рубиновое вино в ее бокал. Его пальцы двигались с привычной точностью ювелира.

— Зеркало? — переспросил он. — В Версале тысячи зеркал. Галерея тому доказательство.

— Мне нужно одно зеркало, — уточнила Лера. — Идеальное. Абсолютно плоское стекло без пузырьков воздуха. Оправленное в серебро, которое не тускнеет. Рамы должны быть легкими, воздушными, создающими эффект бесконечного света. Никаких этих ваших золотых завитушек весом в пуд. Чистая геометрия. Прямые линии. Свет.

Жоффрей перестал вращать бокал в пальцах. Он смотрел на нее долго, очень долго. Так архитектор смотрит на чертеж гениального здания, пытаясь найти ошибку в сопромате.

Затем он медленно растянул губы в улыбке. Впервые за весь вечер настоящей, теплой улыбке.

— Вы хотите продать Королю-Солнцу его собственное отражение, — тихо сказал он. — Продать ему идею того, что он является физическим источником света, вокруг которого вращается Франция. Зафиксировать его сияние в стекле. Это стоит дороже всех моих рудников Аржантье вместе взятых.

— Это называется брендинг личности, граф, — Лера отпила вина. Кислотность сбалансированная, танины мягкие. — И нам нужны эксклюзивные права на производство. Королевская монополия. Прежде чем Кольбер спросит меня о соляных налогах завтра утром, я должна положить ему на стол образец. Иначе мою голову засунут в кипяток задолго до того, как мы успеем обсудить курс акций вашей меди.

В коридоре снова пробили часы. Полночь. День, начавшийся с запаха клопов в Северной башне, заканчивался ароматом остывшей спаржи и планом захвата европейского рынка предметов роскоши.

Лера отставила бокал. Боль в ногах стала невыносимой. Она сняла одну туфлю под столом, массируя свод стопы. Металлический каблук-шпилька тускло блеснул в свете свечей.

Идеальное стилет. Отличная сталь. Восемь сантиметров холодной эффективности.

— Ужин окончательно остыл, — констатировала она, глядя на мужа. — Но презентация прошла успешно. Клиент заинтересован. Где мы будем варить стекло?

Жоффрей поднялся, обошел стол и встал позади ее кресла. Его ладони легли на ее плечи поверх тяжелого шелка платья. Большие пальцы начали методично, с хирургической точностью разминать сведенные мышцы шеи, находя каждый спазм, оставленный ужасом на костре и разговором с Барданем. Касание не несло сексуального подтекста. Это была настройка инструмента. Калибровка самого смертоносного оружия в его арсенале.

— В Турене, — ответил он, продолжая свое методичное движение. — Там отличная белая глина и пески Фонтенбло. Я купил старую мануфактуру неделю назад. Просто не знал, зачем. Теперь знаю. Спите, моя Атлантида. Завтра вы будете торговать солнцем с человеком, который никогда не видел моря.

Впервые за долгие недели Лера почувствовала, как ледяной панцирь внутри дает трещину. Она откинула голову на спинку кресла, закрывая глаза. Запах формальдегида свободы смешивался теперь с запахом разогретого стекла и озона. Игра перешла в эндшпиль. Нужно было лишь дожить до утра.

Тепло рук Жоффрея проникало сквозь плотный шелк и жесткий корсет, добираясь до сведенных судорогой мышц. Лера закрыла глаза, позволяя графу делать свою работу. Это была не ласка в привычном понимании слова — это был протокол технического обслуживания сложного оборудования после экстремальной нагрузки. Каждый нажим его пальцев на трапеции соответствовал определенной точке напряжения, которую она сама бы никогда не нашла.

— Вы пахнете дешевым пойаком и страхом, — тихо констатировал он ей на ухо. Его дыхание шевелило короткие пряди у виска, выбившиеся из-под съехавшего парика. — И немного дымом. Бардань всегда перебарщивает с дозировкой правды для новичков. Он считает цинизм лучшей прививкой от смерти.

— Ваш кузен эффективен, — выдохнула Лера, чувствуя, как щелкает вставший на место шейный позвонок. — Но его методы дезориентируют. Я привыкла к корпоративной этике, а не к запугиванию в винном погребе. К тому же этот чертов шеллак… Гийом приклеил меня к собственным волосам. Если я сниму парик, скальп останется внутри.

Жоффрей издал низкий звук, похожий на смешок. Он обошел кресло и присел на подлокотник, возвышаясь над ней темной, массивной фигурой. В полумраке столовой его лицо казалось высеченным из камня, но глаза жили своей жизнью — темные, глубокие, сейчас лишенные обычной колючей иронии.

— Оставьте волосы Карменсите, — сказал он. — Она любит вычесывать чужие беды своими гребнями. Пусть займется делом. А насчет Николя… Запомните первое правило выживания при этом дворе: никто здесь не делает ничего бесплатно. Мой кузен спас вас сегодня не из родственных чувств. Он спас свой будущий контракт на поставку обмундирования для гвардии. Ваша истерика в Зеркальной галерее напугала короля. Людовик ненавидит непредсказуемость. Когда король пугается, он начинает скупать лояльность втридорога. Бардань просто подстегнул рынок.

Лера открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. От света свечей радужка графа казалась почти черной.

— Значит, мое публичное унижение было инсценировкой? Маркетинговым ходом?

— Частично, — уголки его губ дрогнули. — Монпансье просила вывести вас из зала, чтобы вы не упали в обморок на туфли Королю-Солнцу. Остальное — побочный эффект гениальности моего кузена. Но то, что вы сделали потом… — он покачал головой, и впервые в его голосе прозвучала неприкрытая гордость пополам с исследовательским азартом. — Продать Кольберу идею абсолютной монархии через оптику… Это стоит дороже, чем весь флот перевозчиков соли в Лангедоке. Вы опасная женщина, моя Атлантида. Опаснее любого наемника с кинжалом.

Он протянул руку. На его широкой ладони лежал тот самый обломок металлического каблука-шпильки, который Лера машинально сунула в карман нижней юбки перед выходом, забыв переложить в сумку Mikhail Kors еще в прошлой жизни.

— Ваше скрытое оружие, — произнес Жоффрей. — Восемь сантиметров закаленной стали. Идеальный баланс для метания. Где вы научились так владеть собой, если ваше единственное оружие пряталось в обуви?

Лера взяла холодный металл. Острие все еще хранило микроскопические зазубрины от удара о каменные плиты Северной башни.

— Я работала с заказчиками, которые хотели арки из гипсокартона в стиле рококо, — серьезно ответила она. — По сравнению с этим пытка огнем — просто неприятный рабочий момент. Граф, мне нужно в лабораторию.

Его брови удивленно приподнялись.

— Сейчас? Ваши веки закрываются сами собой. У вас лихорадка возвращается, кожа горит.

— Мне нужен пергамент, уголь и ваша большая карта Франции, — отрезала Лера, поднимаясь с кресла. Тело протестующе заныло, напоминая о четырнадцати часах без сна и пережитом аутодафе. — То зеркало, которое мы предложим завтра утром, должно быть не просто предметом роскоши. Оно должно стать инструментом власти. Нам нужна инфраструктура. Логистика. Мы должны показать Кольберу не кусок стекла, а готовую схему монополии. Иначе он отдаст концессию венецианцам, и мы будем сосать медяки до конца своих дней.

Жоффрей смотрел на нее несколько секунд, словно оценивая степень ее безумия. Затем решимость жены ему понравилась. Он подошел к стене, нажал на неприметный завиток деревянной панели. Раздался тихий щелчок скрытого механизма, и секция книжного шкафа плавно отъехала в сторону, открывая узкий проход в темноту.

Лаборатория встретила их запахом озона, жженого сахара и раскаленного металла. Здесь царил идеальный беспорядок гения. Реторты тускло мерцали в свете углей, поддерживаемых в горне; на столах громоздились стопки чертежей, астролябии и весы настолько точные, что пылинка могла сбить калибровку.

Лера подошла к огромному дубовому столу в центре комнаты. Развернула тяжелую свиной кожи карту Франции, закрепив края бронзовыми пресс-папье в виде гаргулий.

— Смотрите, — она взяла уголек из жаровни. Пальцы тут же почернели. — Версаля еще нет. Есть только охотничий домик. Но земля там уже принадлежит короне. Мы предлагаем Людовику не зеркало. Мы предлагаем ему «Зал Света». Галерею, которая будет длиннее любой галереи Рима. Но стекло само по себе мертво. Венецианцы делают мутные пузыри. Нам нужно плоское литье.

Она провела угольную линию от Парижа на юго-запад.

— Мануфактура в Турене. Окно подачи сырья — три месяца. Доставка до Сен-Жермен-ан-Ле баржами по Сене. Проблема — бой товара. Стекло хрупкое. Если везти готовые рамы, мы потеряем тридцать процентов груза на первой же колдобине.

Граф молча слушал, скрестив руки на груди. Его взгляд следил за каждым движением кусочка угля.

— Решение, — Лера ткнула угольком в точку на карте. — Сборочное производство прямо на месте. Возле каменоломен Фонтенбло. Мы везем не зеркала. Мы везем песок высшей очистки, поташ из нормандских водорослей и серебро. А главное — формулы связующих растворов.

Она сделала паузу, переводя дух. Голова кружилась, но мысли текли четко, выстраиваясь в безупречный бизнес-план.

— Но самое важное — это рама. Золото — это вчерашний день. Оно давит, оно символизирует богатство старой аристократии, которая сейчас теряет влияние. Новая Франция строится на армии и налогах. Ей нужен свет. Легкость.

Она нарисовала быстрый эскиз в углу карты. Прямоугольник, расчерченный тонкими пересекающимися линиями.

— Вот профиль. Тонкая серебряная проволока, спаянная в геометрическую сетку. Минимализм. Ничего лишнего. Зеркало должно висеть на стене так, будто оно является окном в другое измерение. Чем больше таких окон в комнате, тем больше кажется пространство. Мы продаем королю иллюзию бесконечной власти. Буквально удваиваем площадь его дворца за счет отражений. Это архитектура манипуляции.

Жоффрей шагнул вперед. Он взял из ее рук уголек — его пальцы накрыли ее почерневшие от угля фаланги, заставляя выпустить инструмент.

— Геометрия манипуляции, — повторил он низким голосом. — Вы страшный человек, мадемуазель де Пейрак. Вы смотрите на собор Парижской Богоматери и видите ошибки в расчете ветровой нагрузки. Вы смотрите на костер инквизиции и думаете об оптимизации расхода дров.

Он развернул ее к себе лицом. Ростом он был выше на голову, и в тесной лаборатории это ощущалось физически, как давление атмосферного фронта.

— Сегодня днем, когда стражники волокли того несчастного, вы стояли бледная как смерть, но ваши зрачки расширялись и сужались согласно расчету освещенности, — продолжил он, удерживая ее взгляд. — Вы не плакали. Вы собирали данные. Что именно сломало вашу защиту вечером? Звук или запах?

Вопрос повис в воздухе, горячий и тяжелый, как воздух в литейном цеху. Лера попыталась сделать шаг назад, наткнулась спиной на край стола. Пути к отступлению не было. Тепло печи припекало поясницу даже сквозь слои ткани.

— Нота си-бемоль, — призналась она внезапно охрипшим голосом. — Вторая октава. Резонанс трахеи при термическом разрушении гортани. Мой мозг не может игнорировать такие частоты. Они вызывают рвотный рефлекс. Это физиология, Жоффрей. Не сентиментальность.

Он медленно кивнул, принимая ответ. Для алхимика физика тела была таким же законом, как закон сохранения массы.

— Хорошо, — мягко сказал он. — Физиология принята. Теперь давайте проверим вашу химию.

Неожиданно для себя самой, Лера оказалась в кольце его рук. Он не прижимал ее силой, но стоял так близко, что полы его дублета касались ее корсажа. Она почувствовала исходящий от него жар — внутренний, ядерный огонь этого человека, который обычно скрывался за маской ледяной вежливости.

— Вы дрожите, — констатировал он, кладя ладонь ей на затылок. Под его пальцами хрустел крахмальный батист чепца. — Вас трясет от переутомления, голода и переизбытка информации. Вы пытаетесь построить империю на теле, которому нужен двенадцатичасовой сон и куриный бульон.

Вторая рука графа легла на ее талию поверх жесткого китового уса. Давление усилилось. Металл корсета впивался в ребра, но Лера не могла заставить себя отстраниться. Пространство между ними пульсировало опасным напряжением. Это не было желанием в животном смысле — это было столкновение двух интеллектов, ищущих точку опоры друг в друге посреди хаоса XVII века.

— Проект требует запуска, — прошептала Лера, глядя на узел его черного шелкового галстука. — Если мы не покажем Кольберу прототип…

— Завтра утром вы будете показывать ему только свои глаза, — оборвал ее Жоффрей. Голос стал глубже, вибрировал где-то в грудной клетке. — Вы скажете, что вам дурно от парижского воздуха. Что вид чужой смерти лишил вас сил. Вы слабая, больная принцесса Атлантиды, которой нужны покой и забота мужа.

Он слегка наклонил голову, сокращая дистанцию. Его губы оказались в опасной близости от ее виска.

— Пергамент подождет до завтра. Уголь можно рассыпать позже. А сейчас вы отправитесь в постель. Потому что мой главный актив — это ваш разум, Атлантида. И если он сгорит от лихорадки раньше, чем мы получим королевский патент на стекло, я буду крайне разочарован. А гневаться я умею гораздо хуже, чем мой кузен Бардань.

Он выпрямился, разрывая контакт. Жар исчез, оставив после себя звенящую пустоту и странный холод вдоль позвоночника.

— Карменсита! — крикнул он в открытую дверь спальни. — Горячую воду! Мед вместо вина! И вели выбросить этот дурацкий парик в окно, пока моя жена не задохнулась от испарений!

Лера стояла, опираясь руками о дубовый стол, пытаясь успокоить скачущее сердце. Формулы плавления кварца путались в голове с частотой сердечных сокращений графа.

Проект «Выживание» только что получил нового генерального директора. И судя по взгляду Жоффрея, он собирался контролировать каждый этап производства.

Глава 8. Токсичность

Пробуждение не принесло облегчения. Оно началось с ощущения липкой испарины на лбу и тупой, пульсирующей боли за глазными яблоками — классический симптом интоксикации организма, который Лера в прошлой жизни списывала на дешевое просекко после сдачи проекта. Сейчас же причиной был «медицинский» совет Карменситы: литр горячего вина с медом и жгучим перцем, которым экономка пыталась изгнать из госпожи «демонов парижского воздуха».

Лера открыла глаза. Потолок над ней был каменным, но уже знакомым. Северная башня Тулузы встретила ее мышами; покои графа в Тюильри пахли воском, старой кожей книг и легким озоновым послевкусием его лаборатории. Часы на камине пробили семь утра. Вчера она уснула прямо поверх шелкового покрывала, даже не сняв остатки корсета Атлантиды. Ребра до сих пор ныли от давления китового уса.

Она попыталась сесть и тут же пожалела об этом. Комната качнулась, как палуба корабля в шторм. Желудок свело спазмом. Организм яростно отвергал кулинарные эксперименты XVII века вместе с пережитым накануне ужасом. Проект «Выживание» требовал перезагрузки системы.

— Доброе утро, сударыня. Выглядите так, словно вас всю ночь пытали налоговыми декларациями.

Голос Жоффрея раздался из глубокого кресла в углу. Он сидел там, скрытый полумраком, положив ногу на ногу. На нем не было парика — темные волосы были небрежно стянуты на затылке простой черной лентой. Одет он был лишь в батист рубашки и плотный халат, отчего казался еще массивнее и опаснее. В руках он держал серебряную ступку и методично растирал в ней какой-то порошок фарфоровым пестиком. Звук получался умиротворяющим, почти медитативным.

— Ваши налоги меня убивают быстрее, чем ваша кухня, — прохрипела Лера, пытаясь разлепить пересохшие губы. — Где вода?

Граф поднялся одним плавным движением хищника. Подошел к столику у кровати, где стоял тяжелый керамический кувшин. Налил воду в оловянный кубок. Пальцы Леры дрожали так сильно, что эмаль кубка выбивала дробь о ее зубы. Вода была ледяной, с металлическим привкусом, но она смыла гадостную сладость вчерашнего пойака.

— Я добавил туда толченый древесный уголь, — сообщил Жоффрей, наблюдая за ней. — Абсорбент. Должно помочь с тошнотой. И немного коры хинного дерева. Жар спал, но лихорадка любит возвращаться по утрам.

Он поставил ступку на прикроватный столик. Внутри лежала паста странного, мертвенно-белого цвета.

— Что это? — спросила Лера, кивнув на ступку. Ее мозг аналитика отказывался просто болеть; он пытался классифицировать все входящие данные.

— Оксид цинка. Смешиваю с миндальным маслом и спермацетом. Базовая основа для защитной мази, — ответил граф. — Солнце сегодня будет безжалостным. Если вы планируете свою презентацию для Кольбера, ваше лицо должно быть белым, как алебастр. Болезненная бледность сейчас в моде, а вот краснота крестьянского загара или пигментные пятна от беременности фрейлин — нет.

Лера замерла с кубком у губ. Оксид цинка. Основа современного безопасного солнцезащитного крема. Детской присыпки. Средства от опрелостей.

— Покажите, — потребовала она.

Жоффрей зачерпнул немного пасты кончиком ножа. Субстанция ложилась на металл густо, матово.

— Я заметил вчера вашу реакцию на костер, — неожиданно серьезно сказал он, глядя ей в глаза. — Это не просто страх. Это физиологический слом. Поэтому мы изменим правила игры. Сегодня днем король ждет нас в Марли. Там будут фейерверки. Много огня, много дыма селитры. Для обычного человека — развлечение. Для вас — триггер.

Он осторожно коснулся пальцем ее скулы, проверяя температуру кожи.

— Мы скажем двору, что принцесса Атлантиды страдает редким недугом — светочувствительностью. Аллергией на солнце. Это объяснит ваш выбор тканей, вашу привычку держаться в тени и… это, — он указал на ступку. — Никто не посмеет смеяться над болезнью аристократки. Токсичность среды мы превратим в эксклюзивный маркер статуса. Высший свет обожает страдать изысканно.

Лера смотрела на него, чувствуя, как холодный процессор внутри черепной коробки наконец прогревается до рабочей температуры. Это был гениальный ход. Не лечить проблему, а капитализировать ее. Сделать слабость броней.

— Идеально, — выдохнула она. — Бренд «Умирающий лебедь», лимитированная коллекция. Нам нужны широкие поля у шляп. Полупрозрачные экраны из промасленного шелка для кареты. И перчатки. Длинные, лайковые, плотно прилегающие. Кожа должна дышать, но не пропускать ультрафиолет.

Она взяла нож со ступки и сама набрала немного белой пасты. Холодная, жирная текстура скользнула по пальцам. Лера нанесла состав на тыльную сторону ладони. Паста мгновенно впиталась, оставив кожу мертвенно-бледной, бархатистой, лишенной всякого блеска. Она выглядела как дорогая китайская фарфоровая статуэтка.

Идеальная грунтовка под макияж.

— Распорядитесь насчет ванны, — сказала она, начиная механически наносить защитный слой на вторую руку. — Мне нужно смыть с себя запах дешевого кабака и смерти. И пришлите Карменситу. Мою идею с геометрическими рамами нужно перевести на язык портновских лекал. Бардань прав: если мы идем к Кольберу, нам нужен физический образец. Прототип рамы из серебра весом не более трехсот граммов. Максимум света, минимум металла.

Жоффрей забрал у нее нож. Его пальцы накрыли ее кисть, останавливая движение.

— Достаточно белил, — тихо сказал он. — Иначе вы напугаете министра финансов до сердечного приступа. Он решит, что вы явились требовать его душу вместо концессии.

В дверь постучали. Робкий, быстрый стук, совсем не похожий на уверенный ритм Карменситы.

— Войдите, — бросил граф, не отпуская руки жены.

На пороге возникла молоденькая горничная. Лицо ее пылало румянцем смущения, а в руках она сжимала ворох чего-то белого и кружевного.

— Господин граф… Мадемуазель Луиза… то есть, герцогиня де ла Вальер… велела передать это мадам де Пейрак. Сказала, что негоже супруге первого химика Франции ходить с лицом белее стен часовни. Просила принять в знак… дружбы.

Горничная сделала неуклюжий книксен и протянула сверток.

Лера развернула ткань. Это была шкатулка розового дерева. Внутри, на бархатной подложке, покоился флакон молочного стекла сложной огранки. А рядом — пуховка из лебяжьего пуха.

Лера откинула крышку флакона. Изнутри пахнуло фиалками, рисовой пудрой и едва уловимым химическим душком свинцовых белил — blanc de céruse.

Яд.

Медленный, накопительный, эстетичный яд. Аристократки XVIII века травили им себя десятилетиями ради модной бледности. Свинец разрушал почки, истончал кости и вызывал слепоту, но кожа под ним сияла лунным светом.

Лера посмотрела на подарок соперницы. Луиза де Лавальер, фаворитка короля, бывшая подруга детства Анжелики, теперь играла в большую политику. Этот подарок не был жестом доброй воли. Это была декларация. «Мы знаем, кто ты такая — пустое место, провинциальная выскочка. Но мы принимаем тебя в игру. Вот оружие. Посмотрим, умеешь ли ты им пользоваться, прежде чем оно сожрет тебя изнутри».

— Какая забота, — ровным голосом произнесла Лера. — Передайте герцогине мою глубочайшую благодарность. Скажите, что я тронута тем, что она поделилась со мной секретами своего эликсира молодости.

Когда горничная, пятясь, исчезла за дверью, Жоффрей тихо рассмеялся. Смех был сухим и опасным.

— Они думают, что дарят вам петлю, — сказал он, возвращаясь к своей ступке. — Старый рецепт Марии Медичи. Свинцовые белила, смешанные с уксусом. Прекрасно маскирует морщины и отлично убивает печень.

Лера закрыла подарочную шкатулку. Резкий щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел.

— Спасибо, Луиза, — прошептала она пустой коробке. — Ты только что подписала себе приговор.

Она встала с постели. Голова все еще кружилась, но тошнота отступила перед холодной яростью.

— Граф, — позвала она. Жоффрей поднял на нее взгляд от своих порошков. — Ваша лаборатория. Мне нужна азотная кислота слабой концентрации. И сульфат бария.

Брови Жоффрея сошлись на переносице.

— Сульфат бария инертен, но токсичен при приеме внутрь. Зачем он вам? Решили ускорить процесс отбеливания кожи радикальными методами?

— Нет, — Лера подошла к столу, заваленному чертежами рудников Аржантье. — Я решила сделать безопасный макияж. Оксид цинка дает отличную защиту и плотность покрытия, но он слишком прозрачный. Цвет лица получается трупным. Нам нужен пигмент. Диоксид титана даст идеальный белый цвет без риска отравления свинцом. Но в нашем веке его нет. Зато есть тяжелые шпаты…

Она схватила уголек. Начала быстро писать формулы на полях карты Франции, прямо поверх линий будущей зеркальной галереи.

— Если обработать природный барит азотной кислотой… реакция вытеснения… Промывание осадка… Прокаливание… Мы получим искусственную минеральную краску. Литопон. Белизна слоновой кости, полная безопасность. Никаких опухолей почек. Никакой деградации нервной системы.

Она подняла на мужа горящие лихорадочным блеском глаза. Это была ее территория. Периодическая таблица Менделеева против средневековой алхимии.

— Мы выпустим пудру, Жоффрей, — сказала она, и в голосе зазвенел азарт первооткрывателя. — Назовем ее «Слеза Атлантиды». Или лучше — «Роза Версаля». Продавать будем втридорога. Безопасная альтернатива свинцу. Мы не просто украдем рынок зеркал у венецианцев. Мы уничтожим индустрию косметологических отравлений Людовика XIV. Короли любят своих фавориток живыми. Мертвая любовница плохо смотрится на утреннем приеме.

Жоффрей долго смотрел на ее почерневшее от угля лицо, на разметавшиеся по плечам волосы, на карту, исчерканную формулами будущего промышленного переворота. Затем он медленно отложил фарфоровую ступку.

— Вы понимаете, — очень тихо сказал он, делая шаг к ней, — что после этого Дом Бурбонов станет зависим от вашей химии навсегда? От вашего стекла. От вашей пудры. От ваших рудников. Вы собираетесь купить Францию целиком, моя Атлантида?

Лера стерла пот со лба тыльной стороной запястья, оставляя на коже белый след оксида цинка. Кровь всё ещё пульсировала в висках болью, но разум работал с кристалльной чистотой.

— Я собираюсь построить монополию, граф, — ответила она, встречая его темный взгляд. — А монополии всегда начинаются с устранения токсичного импорта.

Где-то внизу, в садах Тюильри, снова пробили часы. До визита к министру финансов оставалось пять часов. Впереди был самый важный питч в истории стартапа «XVII век».

Глава 9. Конский навоз и Wi-Fi

Лаборатория графа де Пейрака пахла озоном, жженой пробкой и абсолютной властью над материей. Для Леры этот запах стал самым сильным якорем реальности за последние недели — он был плотнее каменных стен Тюильри и реальнее скрипа собственных суставов.

Прошло три дня с момента презентации «Розы Версаля». Три дня, наполненные суетой Карменситы, бесконечными примерками у белошвеек, которые рыдали от эскизов эргономичного корсета, и глухим раздражением Жоффрея, запертого в тигле с расплавленным серебром. Графиня Тулузская строила промышленную империю.

Однако сегодня утром империя объявила забастовку.

Лера сидела на дубовом лабораторном табурете, обхватив колени руками. На ней была простая батистовая рубашка мужа, доходившая до колен — самая удобная одежда, которую она могла найти, чтобы тело наконец перестало чувствовать давление китового уса. Волосы, освобожденные от проволочного каркаса парика, грязным вороньим гнездом падали на плечи. Лицо без защитного слоя оксида цинка выглядело серым, как пепел в камине.

— Если ты сейчас же не выпьешь бульон, я волью его тебе в глотку силой, а потом прикажу Николя привязать тебя к кровати, пока лихорадка не спадет окончательно, — голос Жоффрея прозвучал ровно, но в нем звенела сталь человека, привыкшего, что химические реакции подчиняются его воле.

Он стоял напротив, скрестив руки на груди. Дублет валялся на кресле, рукава льняной сорочки были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья, испещренные мелкими шрамами от ожогов. Он выглядел так, словно только что вышел из кузни Вулкана, хотя час назад принимал послов Испании.

— Я не хочу бульон, — монотонно ответила Лера, глядя в одну точку на противоположной стене. Там, среди кабалистических знаков и чертежей печей, кто-то нацарапал углем примитивный символ радиации. — Я хочу домой.

Слово повисло в воздухе лаборатории тяжелым, ядовитым облаком. Тишина стала плотной, осязаемой. Было слышно только потрескивание углей в горне и далекий звон посуды со двора.

Жоффрей молчал долго. Его взгляд прошелся по ее лицу, задержался на синяках под глазами, на искусанных губах, на том, как мелко дрожат пальцы, сжимающие собственные колени. Алхимик внутри него считывал показания: критическое истощение нервной системы, обезвоживание, сенсорная перегрузка.

— Дома нет, — наконец произнес он. Голос лишился металла, став густым и низким. — Ты сожгла то письмо, Атлантида. Сама. Вчера. Сказала, что бумага плохо влияет на влажность воздуха в башне.

Лера вздрогнула, словно он ударил ее. События вчерашнего вечера проступили сквозь туман усталости размытыми пятнами. Да. Она стояла у камина в Северной башне. Маленький бумажный прямоугольник, выброшенный ею в море первой ночью в прошлом — жалкая, размокшая весточка из Бибирево, принесенная каким-то сумасшедшим странником («Бог един, пути неисповедимы, передай привет Настьке»), — теперь превращался в черную труху под слоем угля. Она смотрела, как огонь пожирает адрес студии дизайна на Тульской, и чувствовала лишь сухое удовлетворение хирурга, удалившего некротизированную ткань.

— Я знаю, что дома нет, — прошептала она. — Проблема в том, что здесь тоже нет дома. Здесь есть лаборатория. Есть рудники. Есть концессия на стекло. А меня — нет. Есть проект «Атлантида». Есть KPI для Кольбера. Есть токсичный макияж для Луизы. Но та женщина, которая умела отличать *Tikkurila H497* от *RAL 7016*, осталась там, в дыму костров вместе с медником Трюшо.

Она подняла на него глаза. В них не было слез. Только пустота выгоревшего здания.

— Я забыла, как пахнет фильтрованный воздух, Жоффрей. Я пытаюсь дышать этим веком уже месяц, и мои легкие покрылись плесенью. Мне нужен… мне нужен мой пурифаер. Мне нужна тишина, в которой не орут стражники под окном. Мне нужно знать, что если я порежу палец, мы пойдем в аптеку за пластырем, а не будем прикладывать к ране паутину и пыль из гробницы святого.

Она закрыла лицо руками. Маска идеальной принцессы Атлантиды треснула пополам, обнажая обычную, загнанную до полусмерти женщину тридцати лет, у которой украли жизнь, ипотеку и право на плохое настроение по утрам.

— Меня трясет, когда я вижу открытый огонь. Я считаю шаги до ближайшей уборной, потому что общественный горшок во дворе вызывает у меня рвотные позывы. И самое страшное… — она опустила руки, сцепляя их в замок до побелевших костяшек. — Самое страшное, что часть меня наслаждается этим. Тем, как легко манипулировать людьми, у которых IQ равен температуре кипения воды. Я становлюсь такой же, как они. Циничной. Грязной.

Жоффрей обошел стол. Деревянный табурет жалобно скрипнул, когда тяжелое дубовое кресло рядом с ним приняло вес его тела. Он не пытался дотронуться до нее. Просто сидел рядом, заполняя пространство своим присутствием — надежным, горячим, закрывающим обзор.

— Выдыхай, — тихо сказал он. — Медленно. Как тогда, в карете по дороге из Аржантье, когда нас чуть не перевернули бандиты Барданя. Помнишь? Ты сказала, что если мы разобьемся, это будет самый дорогой краш-тест в твоей жизни.

Лера невольно фыркнула. Звук получился похожим на всхлип.

— У меня сломалось два ребра. Это был плохой краш-тест.

— Зато амортизация сработала отлично, — уголки его губ дрогнули. — Послушай меня. То, что ты чувствуешь — это не слабость. Это откат. Синдром отмены цивилизации. Ты пыталась интегрироваться в систему, используя архитектуру XXI века для фундамента XVII-го. Конечно, у тебя текут перекрытия. Любой инженер сойдет с ума, если заставлять его строить собор из песчаника, имея на руках допуски для высокопрочного бетона.

Он протянул руку и осторожно взял ее ладонь. Развернул к себе. Рассмотрел бледную кожу, коротко остриженный ноготь, лишенный гель-лака.

— Знаешь, почему я забрал тебя из башни в первый день? — спросил он, водя большим пальцем по линиям на ее ладони. — Не потому, что ты знала слово «полимер». А потому, что когда Карменсита вонзила в тебя булавку, проверяя, ведьма ли ты, ты не закричала. Ты посмотрела на нее взглядом бухгалтера, обнаружившего недостачу в кассе. Ты оценивала эффективность персонала.

Он наклонился ближе. От него пахло озоном, дорогим табаком и чем-то неуловимо мужским, первобытным.

— Та женщина никуда не делась, Лера. Она просто устала считать дебет с кредитом этого безумного мира. Позволь себе быть слабой. Тебе больше не нужно держать фасад перед Кириллом, налоговой или поставщиками плитки. Здесь твой единственный заказчик — я. И я принимаю работу даже с браком.

Неожиданно для себя самой, Лера уткнулась лбом ему в плечо. Ткань сорочки была влажной и горячей от жара печи. Она вдохнула глубоко, пытаясь уловить знакомую ноту безопасности. Вместо хлорки и офисного пластика нос забил резкий запах конского навоза, долетавший с манежа гвардейцев через открытое окно. Примитивный, животный, честный запах.

И вдруг, посреди этой вони, боли и отчаяния, процессор в голове щелкнул последний раз и выдал синий экран смерти. Адреналиновый шторм схлынул окончательно. Осталась только выжженная пустыня нервной системы.

Тело обмякло, теряя контроль. Она бы упала с табурета прямо на каменные плиты, если бы не железная хватка графа.

Мир сузился до размеров его грудной клетки, поднимающейся и опускающейся в ровном ритме сна. Последней мыслью, промелькнувшей перед провалом в темноту, была абсурдная, горько-ироничная догадка: ей не хватало сигнала Wi-Fi. Мозг требовал подключения к сети, чтобы сбросить кэш, а ловил только помехи Средневековья.

***

Она проснулась от ощущения полета.

Запах конского навоза исчез. Теперь пахло чистым бельем, лавандовой водой и старым деревом. Кровать под ней была мягкой — не пуховой периной, душащей жаром, а упругой, поддерживающей. Шелковые простыни холодили разгоряченную кожу.

Лера открыла глаза. Она лежала в огромной постели под балдахином в покоях графа. За окнами сгущались синие парижские сумерки. Судя по длине теней, она проспала весь день и вечер.

Попытка сесть отозвалась тупой болью в шее и приятным теплом в желудке. Кто-то снял с нее жесткую рубашку эпохи и переодел в тонкую батистовую сорочку. Рядом, на прикроватном столике, стояла фарфоровая пиала. Внутри — густой куриный бульон, плавающий островками золотистого жира. И рядом — стакан. Обычный граненый стакан толстого стекла, наполненный прозрачной водой. Идеально чистой, без запаха тины и привкуса меди.

— Гидратация и электролиты, — раздался знакомый голос.

Жоффрей сидел в глубоком кресле у камина. Огонь отбрасывал теплые блики на его лицо. Перед ним на низком столике стояли ряды колб с разноцветными жидкостями. Он работал, но делал это беззвучно, почти медитативно. Услышав ее движение, он поднял голову.

— Я приказал вскипятить воду трижды и пропустить через слой березового угля, — пояснил он, кивнув на стакан. — До дистилляции графитом еще далеко, но кишечной палочки там меньше, чем в Сене. Пей.

Лера села, принимая из его рук стакан. Стекло было прохладным, идеально гладким. Она сделала глоток. Вода имела вкус… ничего. Идеальная нейтральность. Слеза ангела. Она пила, пока стакан не опустел, чувствуя, как каждая клетка тела впитывает эту чистоту.

— Сколько времени? — хрипло спросила она.

— Почти ночь. Прием у Кольбера перенесли. Министр обиделся, что невеста алхимии предпочла его обществу сон, — в глазах графа плясали смешинки. — Я сказал ему, что духи Атлантиды капризны и требуют полнолуния. Он ждет нас завтра в восемь утра. Свежий, бодрый и готовый отдать нам монополию на зеркала в обмен на рецепт пудры, которая не убьет фаворитку короля.

Лера поставила пустой стакан. Посмотрела на свои руки. Потом перевела взгляд на профиль Жоффрея. Угольки в камине выстреливали искрами, напоминающими россыпь звезд.

— Ты остался, — тихо сказала она. — Весь день.

— Кто-то же должен был следить, чтобы экономка не намазала тебя мышьяком вместо крема, пока ты пускаешь слюни на мою подушку, — он отложил стеклянную трубку, которую держал над спиртовкой. — И чтобы ты не сошла с ума окончательно.

Он встал, подошел к кровати и сел на край, повернувшись к ней всем корпусом. Расстояние между ними сократилось до интимного минимума.

— Ты знаешь, что кричала во сне? — мягко спросил он. — Кроме слова «вай-фай», которое доводит моего секретаря до богословских споров?

Лера почувствовала, как щеки заливает румянец стыда.

— Нет.

— Ты повторяла цифры. Координаты. Широта и долгота района Бибирево. И название краски. *«Тиккурила»*. Ты плакала по оттенку серого цвета, Атлантида.

Его большая, горячая ладонь легла поверх ее руки, покоящейся на шелковой простыне.

— Никто не требует от тебя забыть свой мир прямо сейчас, — очень серьезно сказал он. — Стройте свою зеркальную галерею. Варите свою безопасную пудру. Продавайте солнце этому напыщенному мальчишке-королю. Делайте всё, что заставляет ваш мозг работать правильно. Но когда стены начинают давить… возвращайтесь сюда. В этом замке достаточно места для ваших демонов. Мой главный химический закон гласит: любое вещество можно очистить, если подобрать правильный реактив.

Он слегка сжал ее пальцы. Прикосновение не несло сексуального давления, оно было актом заземления. Напоминанием о физических законах.

— Реактив принят, — выдохнула Лера, позволяя себе впервые за неделю расслабиться полностью, прижимаясь плечом к его боку. — Завтра дашь мне ту серебряную стружку? Нужно проверить примеси. Кольбер любит точность до третьего знака после запятой.

Жоффрей усмехнулся, притягивая ее ближе к теплу своего тела. Запах конского навоза все еще витал где-то на периферии Парижа, но здесь, в лаборатории самого опасного человека Франции, пахло будущим. Оно пахло раскаленным стеклом, жженым сахаром и домом, который они решили построить сами, игнорируя архитектурные планы Вселенной.

— Спите, мадам директор завода, — пробормотал он, касаясь губами ее макушки. — Завтра у вас презентация. Покажи министру, как выглядит настоящий свет.

Глава 10. Рудники Аржантье

Париж пах властью, но Жоффрею нужна была медь.

Через неделю после аудиенции у Кольбера, который подписал патент на «Розу Версаля» и монополию на безопасную пудру с такой скоростью, что свистнул пергамент по столу, граф объявил о поездке в Лангедок. Лера восприняла это как выход из зоны комфорта. Для графа же это был просто вторник.

Карета, которую они использовали для путешествия, не имела ничего общего с парадными золочеными колымагами Версаля. Это был тяжелый, приземистый экипаж без окон — глухой ящик на кожаных ремнях-рессорах, предназначенный для перевозки ценностей или беглых преступников. Внутри пахло дегтем, старой шерстью и озоном, который источал небольшой свинцовый аккумулятор собственной конструкции Жоффрея. Граф использовал его для питания миниатюрной вольтовой дуги: тусклый фиолетовый свет позволял работать с картами даже в полной темноте тряской дороги.

— Согласно вашим записям, мы должны были проехать тот дубль два часа назад, — произнесла Лера, не открывая глаз. Она лежала на плече мужа, свернувшись калачиком. После парижского истощения она открыла для себя новую суперспособность — умение спать в любых условиях, если источник тепла превышал тридцать шесть градусов.

— Мы срезали путь через владения старого барона де Лагранжа, — ответил Жоффрей, не отрываясь от чертежа водоотливной помпы. Его пальцы машинально поглаживали ее плечо сквозь плотный дорожный плащ. — У него отвратительные дороги, зато нет пошлинных сборов. Экономия составляет четырнадцать ливров и сохранение подвески. Бардань бы оценил.

Лера фыркнула. За последние дни Николя стал их неофициальным куратором со стороны короны. Он появлялся ниоткуда, задавал неудобные вопросы о логистике поставок серебра и исчезал, оставляя за собой шлейф дешевого табака и ощущение надвигающегося государственного переворота.

Экипаж дернулся и накренился под опасным углом. Раздался хруст ломающейся оси, скрежет металла и испуганное ржание лошадей. Карета замерла. Свет электрической дуги мигнул и погас, погрузив тесное пространство в абсолютный мрак.

— А вот и подвеска, — философски заметил граф. В темноте послышался щелчок кремня. Вспыхнул оранжевый огонек, осветив его лицо снизу, сделав похожим на демона. — Оставайтесь внутри. Кажется, колесо решило начать самостоятельную жизнь.

Дверца распахнулась. В проем ударил ослепительный дневной свет и запах сухой, раскаленной земли. Воздух Лангедока отличался от влажного, гниловатого дыхания Парижа так же сильно, как сталь отличается от сыра. Здесь пахло чабрецом, пылью и свободой.

Жоффрей выпрыгнул наружу, обмениваясь короткими репликами с кучером. Лера осталась сидеть в полумраке, наслаждаясь тишиной. Ни скрипа паркета, ни шепота шпионов за шпалерами, ни звона посуды. Только ветер и стрекот цикад.

Она выбралась из кареты спустя минуту, опираясь на протянутую руку мужа.

Они стояли на вершине холма. Внизу, в долине, змеилась лента реки Аржантье, а чуть дальше, у подножия поросших сухим кустарником скал, чернели пасти штолен. Рудники выглядели как незаживающие язвы на теле природы. Деревянные крепи почернели от времени, рельсы узкоколейки ржавели, брошенные впопыхах тачки заросли чертополохом. Место дышало запустением и бедностью.

— Впечатляет, — сухо сказала Лера, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца. На ней было простое льняное платье цвета небеленого полотна — единственное, в чем можно было выжить под южным солнцем без риска получить тепловой удар. Никакого шелка, никаких корсетов. — Если я упаду сюда, меня найдут только археологи будущего. И то вряд ли.

— Вы не упадете, — Жоффрей снял свой тяжелый дорожный камзол и перекинул его через руку. В одной лишь рубашке из тонкого батиста он казался менее монументальным и более… человеческим. — Я потратил слишком много золота на ваше создание, чтобы позволить гравитации забрать вас сейчас. Смотрите внимательно. Видите цвет почвы? Желто-бурые потеки на камнях?

Лера прищурилась. Ее мозг дизайнера интерьеров переключился в режим анализа текстур. Глаза, уставшие от серости северной башни и позолоты Тюильри, жадно впитывали оттенки ландшафта.

— Охра. Лимонит. Следы окисления железа…

— И меди, — закончил за нее Жоффрей. Он подошел к краю обрыва, где земля осыпалась крошащимися пластами. — Но железо маскирует её. Старый управляющий считал здесь жилу пирита. Объявил рудник бесперспективным и начал пить. Классическая ошибка линейного менеджмента. Они ищут очевидное золото. Настоящее богатство всегда прячется в примесях.

Он присел на корточки, набрал горсть рыжей пыли и пропустил ее между пальцами. Мелкая взвесь закружилась на ветру.

— Проблема этой шахты не в отсутствии руды. Проблема в воде. Каждую весну Аржантье разливается. Штольни затапливает по свод. Местные пытаются вычерпывать воду ведрами. Это все равно что пытаться опорожнить море ложкой. К завтрашнему утру нижний уровень будет снова затоплен, и рабочие останутся без дела.

Лера подошла ближе. Каменная крошка скрипела под тонкой подошвой ее дорожных туфель. Она посмотрела на расщелину, потом на реку, затем перевела взгляд на склон горы выше по течению.

— Вы хотите сказать, что платили налоги за лужу? — спросила она. — Жоффрей, любой студент гидротехник знает, что нельзя бороться с водой внизу. Нужно управлять ею сверху.

Граф медленно обернулся. Его темные глаза вспыхнули тем самым исследовательским огнем, который она впервые увидела в лаборатории Северной башни. Он смотрел на нее не как на жену и не как на аномалию. Как на равного партнера по интеллектуальному грабежу.

— Объясните, — потребовал он.

Лера опустилась на колени прямо в пыль, подбирая юбки. Ей было плевать на чистоту ткани.

— Там, — она ткнула пальцем вверх по склону, где базальтовая порода образовывала естественный уступ. — Водораздел. Грунтовые воды собираются в этот природный резервуар во время таяния снегов. Сейчас вода ищет самый легкий путь вниз — через ваши штольни. Мы заставим ее искать другой путь. Нам нужны кирки, порох и двадцать лучших лесорубов.

Она начала быстро чертить схему прямо на утрамбованной земле обломком ветки.

— Взрываем северный склон. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы создать трещину в водоупорном слое глины. Прорубаем отводной канал — канаву шириной в три метра. Укрепляем ее деревом. Вода пойдет туда, куда проще. Мы спускаем давление до того, как оно достигает дна шахты. Пока река пытается смыть наш новый канал, нижние уровни стоят сухие.

Закончив рисовать, она подняла голову. Лицо было грязным, волосы растрепались, но улыбка сияла чистым торжеством инженера.

— Это называется дренажная система поверхностного стока. Стоит копейки. Эффект — миллионы ливров чистой меди ежегодно. Где ваш управляющий? Я хочу уволить его лично. Желательно пинком.

Жоффрей стоял над ней, заслоняя солнце. Тень падала на ее руки, сжимающие грязную ветку. Долгую секунду он просто смотрел, анализируя переменные. Затем он неожиданно рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Звук отразился от скал гулким эхом, пугая птиц.

— Пинком, — повторил он, качая головой. — Вы предлагаете мне разрушить геологический ландшафт ради удобства откачки воды, используя методы древних римлян, смешанные с вашей безумной логикой, и требуете выдать вам управляющего для экзекуции.

Он протянул ей руку. Его ладонь была твердой и горячей.

— Встаньте, генеральный подрядчик. Управляющий ждет в деревне. Я разрешаю вам применить любые дисциплинарные взыскания, кроме убийства. Мертвые менеджеры плохо пишут объяснительные отчеты для налоговой.

Лера вложила свою перепачканную землей руку в его. Когда он поднимал ее, мир на мгновение потерял равновесие. Пыль, камни, палящее солнце — всё отошло на второй план. Осталось только понимание: эта земля принадлежала ему. А теперь инженерные решения этой земли принадлежали ей.

— Кстати об отчетах, — деловым тоном сказала она, отряхивая ладони о ткань платья. — Мне понадобятся точные замеры уклона русла. Ошибка в один градус на дистанции в километр даст нам болото вместо канала. Дайте мне вашу лучшую астролябию и кого-нибудь, кто умеет считать без использования пальцев ног. И распорядитесь насчет обеда. Копать ландшафт на голодный желудок — дурной тон.

***

Управляющего нашли в ближайшем трактире «Свинья и Решетка». Он сидел в углу, методично заливая горе дешевым вином. Толстый, потный мужчина с красным носом гемангиома и маленькими подозрительными глазками. При виде графа он попытался спрятаться под стол, но рука Жоффрея извлекла его оттуда за воротник, как нашкодившего кота.

— Вот человек, который собирался украсть у меня состояние, потому что ему было лень махать киркой, — представил его Жоффрею, ставя управляющего перед Лерой посреди двора.

Мужчина рухнул на колени, пачкая дорогую брусчатку жидкой грязью.

— Ваша светлость! Помилосердствуйте! Нечистая сила в штольнях! Сам дьявол топит мою выработку!

Лера брезгливо смерила его взглядом. Перед ней стоял классический пример токсичного менеджмента среднего звена — ленивого, боящегося ответственности и списывающего собственные ошибки на мистику.

— Дьявол тут ни при чем, Пьер, — мягко, почти ласково сказала она. Голос звучал обманчиво спокойно, но в нем лязгал металл проектных дедлайнов. — Дьявол экономит силы. Зачем ему топить вашу дыру, если вы делаете это сами своей некомпетентностью?

Она сделала шаг вперед. Простое льняное платье внезапно показалось окружающим дороже любого парчового камзола.

— Мой муж купил эти рудники, чтобы делать деньги. Вы превратили их в бассейн для лягушек. У вас есть час, чтобы собрать свои вещи. Если через шестьдесят минут вы все еще будете дышать воздухом Аржантье, мой муж продемонстрирует вам настоящую алхимию — превращение человеческого жира в мыло в промышленных масштабах. Вопросы?

У управляющего вопросов не было. Был только звук удаляющегося галопа лошади, которая уносила прочь бывшего хозяина рудников быстрее, чем срабатывала реакция серебряного зеркала на йодид калия.

Вечером, сидя на балке недостроенного водоотводного желоба и жуя кусок жесткой солонины с хлебом, Лера смотрела, как заходящее солнце окрашивает красные породы Лангедока в цвет запекшейся крови. Рабочие, получив понятный план действий и надежду на премию, работали споро. Звон кирок сливался со стрекотом цикад.

Жоффрей подошел бесшумно. Сел рядом, плечом к плечу. Протянул ей флягу с водой.

— Вы рождены для этого, — тихо сказал он, глядя на суету внизу. — Не для шелков и не для реверансов. Для грязи, камней и власти над материей.

Лера сделала глоток. Горло саднило от пыли.

— Я рождена для эргономики, граф, — усмехнулась она, возвращая флягу. — Просто ваша планета пока очень плохо спроектирована. Приходится исправлять баги на ходу.

Она вытянула ноги, чувствуя приятную усталость в мышцах. Впервые за месяц боль в спине отступила. Корсет остался в Париже вместе с запахом страха. Свобода пахла не формальдегидом и не гарью костров. Свобода пахла горячим камнем, потом честных рабочих и озоном приближающейся грозы.