Сапёр ошибается дважды. Том 1

Глава 1. Смена прибыла

Землю я начал щупать раньше, чем открыл глаза.

Лежал я лицом вниз, щекой в мокрой прошлогодней траве, а ладони уже шли от плеч в стороны, веером, одними пальцами — так ночью ищут на тумбочке очки, чтобы не смахнуть стакан. Под левой рукой трава, корешки и холодная жижа, под правой камешек, ещё камешек, дальше ровно. Ни проволоки, ни крышки, ни того гладкого и круглого, на чём пальцы останавливаются сами. Я довёл руки, сколько хватило длины, и вернул их по тому же следу.

Этому не учат, оно заводится само, году на третьем службы. Упал — сперва узнай, на чём лежишь, а потом уже вставай.

Тогда я открыл глаза. Травинка, на травинке капля, за каплей глинистый откос, и уходил он вверх, куда ни повернись. Воронка. Старая, заплывшая, шагов восемь поперёк, по скатам дёрн, на дне лужа талой воды, и в луже мои ботинки. От моей бомбы яма вышла бы вдвое шире, и лежать в ней было бы некому.

Я перевернулся на спину и пошёл руками по себе, как по найденному, сверху вниз и ничего не пропуская. Пальцев десять, все гнутся. Ключицы, рёбра. Руки работали, а голова была во Ржеве.

Котлован под жилой дом, за больницей. Ковш вывернул её под вечер. Немецкая фугасная бомба, двести пятьдесят кило, хвост отбит, корпус целый, местами даже краска уцелела. До хирургического корпуса сто сорок метров по рулетке. Вывезти больницу — сутки, и то если с реанимацией договорятся. Застройщик приехал сам, в светлых ботинках, встал за лентой и смотрел на часы так, чтобы я видел. Из администрации звонили каждые двадцать минут, и каждый новый голос спрашивал, когда увезёте.

Взрыватель у такой бомбы сидит в боку, в глубоком гнезде, которое у нас зовут стаканом, а на головке у него выбит номер. По номеру и судят, что внутри. Я протёр головку ветошью и прочёл номер дважды. Обычный, ударный, без часов и без чуткости к тряске. Такие вынимают, бомбу кладут в кузов на песок и везут на полигон, и сколько я их вынул, не считал уже лет десять. А что немцы и под обычный номер кое-что подкладывали, в тот же стакан, этажом ниже, про это я читал, и молодым рассказывал, и картинку им рисовал на доске. Мне сказали «давай, Палыч», в шестой раз за час, вежливо, с пониманием. Я дал и отправил ребят за оцепление.

Той штуке под взрывателем надо, чтобы его потянули на сантиметр. Написано — не значит правда. Я повторял это двадцать один год, а на двадцать втором поверил цифре. Номер я прочёл верно. Уступил.

Ноги оказались на месте, обе. Правое колено ныло, как ноет к дождю, в левом ухе звенело, как звенит с одиннадцатого года. Всё моё и всё при мне, чего быть не могло никак. Я полежал ещё. Небо стояло серое, ровное, и ни одной белой полосы от самолёта на нём не было.

Потом сел и выложил карманы на колено, слева направо.

Часы «Восток», механика, на руке. Идут. Показывали они шесть сорок, а свет был плотный, без теней, полуденный. Нож складной. Зажигалка, газа на донышке. Курить я бросил в марте, а её выкинуть рука не поднялась. Блокнот в клеёнчатой обложке, карандаш при нём на резинке. Маркер, чёрный. Моток синей изоленты, шесть метров, сам отматывал в понедельник с большой катушки.

Телефона не было. К такому взрывателю телефон не носят, и он остался в машине. Даша звонит в первых числах, и трубку возьмёт кто-нибудь из расчёта.

Ни щупа, чтобы колоть перед собой землю, ни прибора, который пищит на железо. Перчатки и те лежали на краю котлована.

* * *

Я рассовывал всё обратно по карманам, когда перед глазами встали буквы. Серые, ровные, чуть смазанные, как на бланке, который пересняли раз двадцать. Они не лежали ни на траве, ни на откосе. Я повернул голову, и они повернулись со мной.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Смена прибыла.

Я закрыл левый глаз, открыл, закрыл правый. Буквы стояли. После контузии у меня полгода плавала в левом глазу серая запятая, и врач в госпитале сказал, что это от сотрясения и пройдёт. Прошло. Но запятая в слова не складывалась, а эти буквы постояли и поползли дальше.

[ПРИСЯГА СМОТРИТЕЛЯ]

1. Смену принимаю. На участок заступаю.

2. Участок обхожу в срок.

3. Наставление исполняю. За смотрителя оно не думает.

4. К предмету первым иду сам.

5. Найденное вношу в формуляр в тот же день.

6. Наряды исполняю в срок. Об отказе докладываю до срока.

7. Казённого против людей не обращаю и другим не даю.

8. Имущество участка принимаю по описи.

9. Участок сдаю смене по той же описи.

Принять вслух.

Звон в левом ухе не унимался, и читал я так, как читают журнал инструктажа перед выездом. Первое слово строки, последнее, и сразу следующая строка. Принимаю, обхожу, исполняю, в срок. Казённая бумага, я таких подписал сотни три, на капоте, на колене, на спине у водителя.

На четвёртой строке, правда, задержался. «К предмету первым иду сам». Предмет. Так говорят у нас, у пиротехников, и больше так не говорит никто. У остальных это бомба, снаряд, железяка, «эта ваша дрянь». Я перечёл строку дважды, как номер на головке, и запомнил, что она четвёртая.

Отказаться было негде. Строки «не принимаю» я не нашёл, а выяснять на дне ямы, что бывает с непринявшим, было не с руки.

— Принимаю, — сказал я. Вышло сипло, пришлось повторить.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Присяга принята.

Дара не обнаружено. Годен.

Выдано: «Говор», «Формуляр».

Годным меня последний раз признавали в военкомате в две тысячи первом. Там тоже годен был тот, у кого чего-нибудь не нашли, плоскостопия или судимости. Какого дара не нашли у меня, канцелярия не написала.

«Говор» ничем себя не показал. Я сказал вслух «раз, два, три», и вышло «раз, два, три». Зато второе слово открылось само.

[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14]

Числится по описи: …

Я подождал, пока вместо точек встанет число. Не встало.

А слово было знакомое. Формуляром у нас зовут бумагу на минное поле, и пишет её тот, кто это поле ставил. Сколько штук зарыл, каких, в каком порядке и от какого дерева отмерять шаги. Пишут для своих, чтобы потом прийти и снять всё до последней. На пустую землю такую бумагу не заводят. Раз на участок четырнадцать она заведена, значит, участок заминирован и я сижу посреди него, а число, сколько здесь зарыто, канцелярия заменила точками.

Я заново оглядел свою воронку, для авиабомбы мелкую, для снаряда широкую, и убрал ладонь с откоса, на который собирался опереться.

* * *

Наверх я полез по промоине, где талая вода содрала дёрн до глины и было видно, куда ставишь руку. На краю вставать не стал, лёг на локти и смотрел.

Ни столба, ни провода. Перелесок, берёзы, ольха кустами, между ними пустоши в бурой траве по колено. Тихо было так, как под Ржевом не бывает и в четыре утра, ни трассы, ни собаки.

Землю я читал четверть часа по «Востоку». Слева, шагах в двадцати, лежали в ряд четыре блюдца, где грунт просел на ладонь, и от блюдца до блюдца было одинаково. Сама земля рядами не проседает. За ними круг тёмного прошлогоднего бурьяна, по грудь, с ровным краем, а вокруг трава по колено. Правее, под берёзой, овечий череп. Кости от него разнесло в одну сторону, шагов на шесть, а волк так не разносит.

И тропа. Узкая, в ступню, набитая до глины. Она шла мимо воронки прямо, по сухому, а перед блюдцами брала вправо, лезла через мокрый кочкарник и возвращалась на сухое за тёмным кругом. Крюк шагов в сорок там, где напрямую пятнадцать.

Травой она не затянулась, значит, кто её натоптал, тот ходит до сих пор, и ходит живой. Я пошёл по крюку.

Ставил я ногу только в набитое, одну и вторую, и с тропы не сходил ни на ступню. Где тропа ныряла в сырое, садился и смотрел следы. Копыта, раздвоенные, мелкие, вчерашние поверх старых. Подошвы не попалось ни одной.

На каждом повороте я заламывал ветку на уровне глаз, сломом туда, откуда пришёл. Проверенного здесь было ровно столько, сколько прошли мои ботинки, и терять его я не собирался.

Крюков тропа сделала ещё одиннадцать. У четырёх я видел, отчего. Блюдце, бурьян, один раз кости, уже не овечьи, крупные, с рогом. У шести не видел ничего и обошёл так же.

Ещё один оказался под водой. Тропа спустилась в низину и ушла в талую лужу шагов в двенадцать шириной, бурую, без дна. На той стороне она вылезала на глину заметно левее, чем входила. Значит, и под водой гнётся, а где — не показано. Обойти лужу значило сделать шагов тридцать по нехоженому, а ждать, пока сойдёт вода, пришлось бы дня три.

Я сел, развязал правый ботинок и сунул в воду босую ногу, у самого входа. Дно под тропой было твёрдое, убитое копытами, как пол в сарае. На ладонь левее начинался ил, и нога ушла в него по щиколотку. На ладонь правее то же самое.

Ботинок пришлось зашнуровать обратно. С железным носком нога слышит хуже, но босая в такой воде через десять шагов не услышит ничего. Пошёл боком, приставным шагом. Правая нащупывает твёрдое, берёт вес, левая подтягивается. Где твёрдое кончалось, вёл носком по дуге, пока не находил. На середине дно под правой мягко подалось.

Я остался на левой. Колено, на этот раз здоровое, мелко затряслось, и я дал ему трястись. Правой ногой, на весу, повёл назад и влево. Твёрдое нашлось в полуступне. Тропа свернула, а я её проскочил.

Двенадцать шагов, по «Востоку» двадцать минут. На том берегу я вылил воду из ботинок и заломил ветку. От воронки досюда вышло два часа сорок, и правую ногу я под конец ставил плашмя, как на лёд.

Потом берёзы расступились, тропа пошла под уклон, в ольховую лощинку, и впереди, за ольхой, показался вал с орешником поверху, ровный, длинный, в обе стороны. Межа. За межой говорили. Мужской голос, одно короткое слово, тишина, и опять оно же. Шагу я не прибавил.

Лощинку поперёк прорезала промоина в локоть шириной, свежая, этой весны. Тропа перед ней брала влево и перескакивала выше, по камню. Я остановился, потому что остановилась тропа, и посмотрел, что она обходит.

В стенке промоины, в ладони под дёрном, вода открыла бок. Глина, обожжённая докрасна, круглая, как у кринки, только кринку не закапывают в землю по горло и не накрывают плоской крышкой. По ободу, под крышкой, ещё до обжига выдавили корону, а под ней насечки.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный.

Проверь сам.

Руки я убрал в карманы. Обе.

Да и чем проверять? Щупа нет. Нож складной, железный, лезвие в ладонь, и с таким к незнакомому ложатся те, кому надоело жить. От чего оно срабатывает, от веса, от наклона или от железа, горшок не сообщал, а канцелярия знала ровно то, что выдавлено на глине. Серийный, стало быть, не один. На такой случай у меня правило короткое. Не знаешь — не трогай. Отметь, запиши, обойди.

Я отступил по своему следу на два шага, срезал ольховую ветку, надорвал зубами подкладку куртки и выдрал полосу в два пальца. Подкладка серая, на бурой траве её видно от силы шагов с десяти, но другой у меня не было. Ветку с лоскутом я воткнул в тропу, в набитое, в шаге от промоины, с наклоном к предмету.

Потом блокнот, первая чистая страница после ржевских. «№ 1. Горшок глин., закопан по крышку. В стенке промоины, справа от тропы 1 шаг, ладонь под дёрном. До вала с орешником ~50 шагов. Не трогал». Нарисовал лощинку, промоину, тропу и крестик.

Промоину я перешёл там, где переходила тропа, и насчитал до конца ольхи тридцать шагов. На тридцать первом встал.

Клеймо. Клеймо я не записал. Корона, насечки, а сколько насечек? Три… Или мне удобно, чтобы три. Вал был вот он, голос за ним говорил своё слово, там были люди и, наверное, вода, а я с утра пил только во Ржеве.

Твою дивизию.

Я повернулся на пятках и пошёл назад, ступня в ступню. Отпечатки в сырой глине стояли чёткие, и ботинок я ставил в свой же след, каблуком в носок. Тридцать шагов. Присел у ветки, не ближе. У короны три зубца, средний выше. Насечек три, косые, под правым зубцом. Чего не записал, того не было, это я тоже диктовал молодым. Записал, срисовал и только тогда пошёл к валу.

* * *

На вал я вылез сквозь орешник и попал на набитую дорожку. По гребню ходили, и ходили много. По ту сторону земля лежала другая, выбитая скотом, в лепёшках, с колеёй вдоль вала и жердяной изгородью подальше.

Люди стояли правее, шагах в ста, где вал поднимался горбом, а ольха внизу кончалась. Человек двадцать, мужики с шапками в руках, бабы, у одного на плече моток верёвки, с которым он ничего не делал. Стояли тесно и молча, как стоят у оцепления, когда им уже всё объяснили. Смотрели все в одну сторону, в поле, на ту землю, с которой я пришёл.

В поле, шагах в шестидесяти от вала, в бурой траве стоял мальчик лет девяти. Левая нога впереди, правая сзади, руки чуть в стороны, как на бревне.

К нему через траву шли два следа, тёмные на мокром. Один узкий, петлями, второй широкий, прямо поверх узкого. Широкий обрывался шагах в десяти от мальчика и поворачивал назад.

Впереди всех, на самой кромке, стоял мужик на голову выше остальных, сутулый, руки до колен. Смотрел он себе под ноги и говорил в землю, ровно:

— Нел. Стой, Нел.

То самое слово. Звуки чужие, ни на что не похожие, а смысл приходил сразу, как от дорожного знака. «Говор», стало быть, выдали.

Я пошёл к ним по гребню. Первой обернулась женщина, коротко стриженная, под мальчишку, без платка, с руками красными до локтей, как после стирки в проруби. Она посмотрела на меня, потом на ольху у меня за спиной, потом на мои ботинки в рыжей глине, какой по эту сторону вала не было.

— Пустой, — сказала она.

Обернулись все и подались от меня, на шаг, на два, так что вокруг сделалось просторно.

— Не буди! Не буди, не буди… — зачастила какая-то из баб.

Мужик с верёвкой снял моток с плеча и переложил на другое. Один сутулый не обернулся.

— Что у него под ногой? — спросил я.

Рот сделал своё. Губы пошли не туда, язык упёрся в зубы, и вышли те же чужие звуки. Мне не ответили, только смотрели.

— Ты слышишь, что тебе сказано? — спросила стриженая. — Ты пустой! Ты оттуда вышел. Оттуда не выходят.

— Слышу. Правым. Что у него под ногой?

Она помолчала, решая, стою ли я слов. Решила, что время дороже.

— Волос. Через щиколотку. За ягнёнком полез, дурень!

Ягнёнок был тут же, стоял у чьей-то юбки и жевал конец пояса.

— Он кричал?

— Сказал: «Нитка». И встал. Этому у нас с пелёнок учат.

— Давно стоит?

— С четверть свечи.

Это мне ничего не сказало. Я посмотрел на мальчишкину ногу, на ту, что впереди. Колено у неё подрагивало, и это было видно даже с вала.

— Куда идёт волос?

— Вправо от него. Пять шагов, кочка, видишь? Там спящий. Гарт по его следу шёл, десяти шагов не дошёл, видел. — Она кивнула на сутулого. — Я его назад за пояс тащила.

— Кто ещё туда ходил?

— Никто! Туда восемьдесят лет никто не ходит.

Кто ставит нить, тот хочет, чтобы горшок на её конце проснулся, когда нить тронут. Бывают и такие, что просыпаются и когда её натянут, и когда отпустят. Сейчас её держит мальчишкина щиколотка. Вбей у щиколотки кол, чтобы нить легла на дерево и не шелохнулась, и пусть парень убирает ногу.

— Колья — вон орешник. Почему стоите?

Она посмотрела на меня, как на лежачего, который спросил, когда танцы.

— Потому что в шаге от кочки землю размыло, и там второй бок торчит.

— Какой?

— А ты сходи спроси! Не знает никто. И узнать некому.

— Почему некому?

— Каждый пятый спящий чует дар. Искру — с шага, с двух, кто посильней, того дальше. Пока не знаешь, какой он, ближе трёх шагов не ходят. Ни Гарт, ни я, ни корова.

— От него до мальчишки шага четыре, не меньше.

— До мальчишки — да. А с волоса снять — это к горшку идти и там держать. Теперь понял?

Держать, стало быть, нить у самого горшка, рукой, чтобы та не дрогнула, пока парень уходит. Так здесь снимают. А до горшка от второго бока один шаг.

— Нет. Что такое дар?

Кто-то засмеялся, коротко, и подавился.

— Стой, Нел, — опять сказал сутулый.

Стриженая зло выдернула из кармана камешек, серый, с голубиное яйцо, и стиснула в кулаке. Разжала. Камешек светился жёлто, ровно, без дыма. Она сунула его мне под нос и тут же спрятала обратно в карман, и сквозь холстину просвечивало.

— Вот чем зажгла. Это у каждого. У овцы есть.

Ни фитиля, ни кнопки я на камешке не разглядел. Посмотрел на её пустой кулак ещё раз. Искра, выходит, вот это и есть, и горшок её чует, у кого с шага, у кого дальше.

— А во мне?

Она смотрела долго, сощурившись, куда-то мне в грудину.

— В тебе ничего нет.

— Не пускай его, Гарт! — Это крикнул мужик с верёвкой, и голос у него был сорванный. — Пустой — к беде! Влезет, разбудит, и парня твоего по полю разнесёт… Пускай стоит малец. Стоит же!

— До ночи простоит? — спросила стриженая, не оборачиваясь. — Ты на колено его глянь!

— А ты, значит, его туда шлёшь, чтоб он…

— Я никого не шлю!

— Уважаемый, — сказал я мужику с верёвкой. — Вы сами пойдёте?

Он открыл рот и закрыл. Моток переехал обратно на первое плечо.

Сутулый наконец повернул голову. На меня он не посмотрел, посмотрел на мои ботинки и у них спросил:

— Сымешь?

— Посмотрю.

Двадцать один год на это слово обижаются. Сутулый кивнул ботинкам и опять повернулся к полю:

— Стой, Нел. Стой… Идут к тебе.

Я спустился с вала на чистую сторону, в орешник. Срезал прут, прямой, в палец толщиной, длиной в мой рост, без сучков на нижней трети, и заострил. Срезал два колышка в локоть и заострил тоже. Хватит ли двух и куда их бить, я ещё не знал, но с пустыми руками к натянутой нити не ходят.

Потом сел на гребне, где кончалась дорожка и начиналась бурая трава. Железа на мне было пять мест, считая колёсико на зажигалке. Пуговицы на куртке и на штанах пластмассовые, их я не считал.

Часы легли на траву, слева. Нож, сложенный, рядом. Зажигалка. Ремень с пряжкой, а штаны держались и так, за зиму я похудел. Ботинки с железными носками я расшнуровал, поставил парой, носками к полю, и сунул в них носки.

Земля была, какой ей положено быть в начале весны, сверху каша, под кашей лёд. Пальцы на ногах поджались сами. У лужи я давал босой ноге десять шагов. Тут не вода, тут она продержится дольше, а насколько — узнаю по дороге.

— Ты зачем разулся? — спросила стриженая. — Хоронить тебя там всё равно некому, не старайся.

— Ногой слышнее.

Я тронул нагрудный карман, изолента была на месте. Взял прут в правую руку, колышки в левую и встал.

— Работаем.

Глава 2. Волос

Первые полсотни шагов до меня прошёл Гарт.

След от него остался, как от трактора: трава втоптана в грязь, в каждой яме вода, от ямы до ямы — мой шаг с половиной. Весу в нём пудов семь, шёл он в сапогах и бегом, и под этим весом на пятидесяти шагах не проснулось ничего.

Проверено было ровно там, куда попал его сапог. Перед каждой ямой я вгонял прут в её дно — наискось, одними пальцами, — потом в землю между ямами, куда придётся вторая нога, и только тогда ступал.

Прут уходил на ладонь и вставал. Под ладонью каши лежало мёрзлое, сплошь, как бетон под линолеумом. Что вмёрзло глубже, прут не скажет. Раз оно не шевельнулось под Гартом, подо мной тоже полежит, — на этом я с мёрзлым и договорился.

Один раз прут встал раньше. Я обколол это место кругом, в семь уколов: узкое, длинное, уходит вкось. Корень. Я проколол за ним и перешагнул.

В левой руке, вместе с колышками, я нёс ивовый хлыст. Выломал его под валом руками — нож уже лежал на гребне, — тонкий, в мизинец у комля. Хлыст я вёл перед коленями снизу вверх, от травы до пояса, на каждом шагу. Нитку в бурой траве глазом не возьмёшь. Хлыст возьмёт: ткнётся и отогнётся раньше, чем она натянется.

— Мейва, пусти. — Это сзади, Гарт. — Пусти, говорю.

— Стой, бык!

Затрещало — то ли рукав, то ли орешник. Я не обернулся: прут был в земле.

— У спящего — один, — сказал я в траву, погромче. — Вдвоём туда ходят только лечь рядом.

Сзади стихло. Стриженую, стало быть, звали Мейвой, и держать она умела.

К двадцатому шагу пальцы на ногах перестали поджиматься. К сороковому ступня вставала в ледяную воду Гартовой ямы, а узнавал я об этом глазами. «Ногой слышнее» продержалось сорок шагов.

На пятидесятом Гартов след потоптался на месте, развернулся и ушёл обратно. Дальше тянулся один узкий, детский, петлями: мальчишка гнался за ягнёнком, а ягнёнок гулял как хотел.

Детский след мне был не проход. Под полутора пудами молчит то, что под пятью скажет своё. Тут я колол всё: куда ступлю, слева от того, справа — и шаг делал вполовину, так что на эти десять шагов ушло больше, чем на полсотни до них.

Мальчишка стоял ко мне спиной и чуть боком. Затылок стрижен лесенкой, уши красные, рубаха между лопаток тёмная от пота, хотя у меня от холода сводило челюсть. Левая нога впереди. Колено у неё ходило мелко и часто.

— Нел, — сказал я шагов с четырёх. — Я у тебя за спиной, справа. Не оборачивайся.

— Я и не оборачиваюсь.

— Давно стоишь?

— Тётка Мейва кричала — треть свечи. — Он шмыгнул носом. — Это когда ещё было.

— Овец у вас сколько?

Он помолчал.

— Тебе зачем?

— Считать люблю.

— Сорок одна. Было сорок три. Одну волк взял, одна в Полосу ушла.

— А ягнёнок чей?

— Рябой. Он дурак. Он вернулся?

— Стоит у вала, чей-то пояс жуёт.

— Дурак, — сказал Нел, и колено у него пошло тише.

Хлыст ткнулся и отогнулся в шаге от его ноги, невысоко. Лечь было некуда: проколото на одну ступню. Я проколол ещё пятачок под колени, встал на них и опустился на локоть.

С локтя её стало видно. Серая, в конский волос, и на ней висели капли — через равные промежутки, как на леске в туман. Она подходила слева, ложилась мальчишке поперёк голени, пальца на два выше косточки, вдавливалась в мокрую штанину и уходила вправо. Нога держала её углом. Убери ногу — нить пошла бы прямо, ладони на полторы ближе ко мне.

Когда колено вздрагивало, с нити срывалась капля. Одна. Погодя ещё одна. Я смотрел на них дольше, чем на всё остальное: другого прибора у меня не было.

— Ты чего там? — спросил Нел.

— Смотрю.

— Сымай. Ты ж сымать пришёл.

— Сперва погляжу, за что ты держишься.

Нитку не режут и не трогают, пока не прошёл вдоль неё до обоих концов. У неё бывает два нрава: одной надо, чтобы потянули, другой — чтобы отпустили. Бывают оба в одной, и снаружи этого не видно.

Влево было ближе. Два шага, каждый проколот трижды, хлыст впереди. Нить кончалась на костыле из той же красной глины, что горшок у промоины: с ушком, вбит по самое ушко, нить захлёстнута узлом. Деревянный сгнил бы ещё при дедах. Этот стоял ровно. Я его не тронул и вернулся.

Вправо — пять шагов, и туда я пошёл рядом с нитью, в шаге от неё, со своей стороны.

— Не уходи, — сказал Нел.

— Я в четырёх шагах. Слышишь меня — значит, тут.

— Куда он полез-то! — закричали с вала. Мужик с верёвкой, сорванным голосом. — Малец вон где! Гарт, ты гляди, куда он лезет!

Я колол. Укол, укол, укол, нога. Шаги считал шёпотом: так слышно, когда сбился.

— Я и так знаю, за что, — сказал Нел мне в спину. Говорил он теперь быстро. — Который с волосом, он прыгает. По пояс. И режет кругом. У соседей корову посекло, с пятнадцати шагов.

— Сам видел?

— Все знают.

Прыгает до пояса и бьёт кругом. У нас такая звалась «лягушкой» — немецкая, подо Ржевом я их вынул за сотню, — и ставили её так же: под ногу или на проволоку. Пятнадцать шагов — это мы с Нелом оба, с запасом. До людей на валу не достанет, и на том спасибо.

На третьем шагу я встал. Кочка оказалась не кочкой: из-под дёрна выпирал глиняный бок, и нить входила в него на высоте ладони, в дырку с горошину. По ободу шли корона и насечки. Дальше идти было незачем: оба конца я теперь видел.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Косарь».

Датчик: волос. Состояние: не проверено.

Замок: не проверено.

Проверь сам.

Про волос канцелярия узнала от меня, только что. Название достала из своих бумаг: я ей такого не говорил. Про замок она знала столько же, сколько я.

Второй лежал за «Косарём», в шаге от него, в размытой борозде. Край обожжённой глины шириной в ладонь, грязь на нём подсохла и пошла трещинками. Ни нити, ни крышки. Чем он слушает, на глине написано не было. От меня до него выходило шага три, и это меня устраивало.

Хлыст я переломил пополам. От подкладки оторвал вторую полосу, рядом с первой, обмотал ею толстую половину и воткнул в проколотое, с наклоном ко второму боку. Тонкую оставил себе.

Потом вернулся к мальчишке. Колено у него ходило крупно, и капли с нити падали по две.

Думать тут было недолго. Ослабить нельзя, натянуть нельзя, резать нечем. Значит, нить останется лежать, как лежит, а ногу надо подменить.

Я приставил колышек остриём к земле у самой косточки, по ту же сторону нити, что и нога: уйдёт нога — нить ляжет на дерево. И стал вдавливать, вкручивая, как штопор. Бить в ладони от нити нельзя, да и нечем. Колышек ушёл на ладонь и встал на мёрзлом. Я покрутил ещё. Он ушёл на палец, и всё.

Упёр в него прут и нажал в ту сторону, куда потянет нить. Колышек качнулся и лёг набок вместе с грязью, в которой стоял.

— Чего там? — спросил Нел.

— Земля у вас дрянь.

— Это не земля. Это сонное. Земля у нас за валом.

Я вытащил колышек и обтёр о штанину. Мёрзлое рукой не пробьёшь. Ждать, пока оттает, — недели две. Колено у Нела не простоит и до вечера.

На даче я ставил кол под яблоню. В рыхлом одиночный кол не держит, сколько его ни вгоняй; ставят второй, наискось, подпоркой, и вяжут оба вместе. Второй колышек у меня был. Чем вязать — лежало в нагрудном кармане.

Я отмотал изоленту, прикусил и оторвал зубами две полосы: длинную, в локоть, и короткую, в ладонь с лишним. Обе прилепил краем на рукав. Пальцы сунул под мышки и держал, пока не досчитал до шестидесяти: тонкую работу деревянными пальцами не делают.

— Это что синее? — Нел косил глазом вниз, не поворачивая головы.

— Лента.

— А зачем?

— Липнет.

— К чему?

— Сама к себе. Стой ровно.

Ровно он не стоял. Колено било, нить ходила за ним на толщину соломины, а колышек надо было ставить впритирку.

— Овец своих по именам знаешь?

— Ну.

— Называй. Всех. Не спеши.

— Зачем?

— Называй.

— Рябая, — сказал он сквозь зубы. — Белка. Хромая. Старая Белка. Чернуха. Чернухина дочка...

На Чернухиной дочке колено встало. Я вкрутил колышек в ту же дыру, только теперь так, что нить коснулась его, как касалась штанины. Капля качнулась и удержалась. Второй колышек я вогнал сзади, со своей стороны, наискось, чтобы он верхом упёрся в первый чуть ниже нити. Там, где они сошлись, обмотал длинной полосой в три оборота, туго, до белых ногтей.

— ...Лысуха. Пегая. Которая без уха...

Прут. Нажал. Стоит. Нажал сильней, чем сможет любой волос на свете. Колышки подались на толщину ногтя и упёрлись.

Оставалась нить. Я снял с рукава короткую полосу, растянул её липким к колышку и завёл с той стороны, где нить. Тронул я её один раз: прижал лентой к дереву двумя пальцами — и сразу обвёл концы вокруг колышка, один на другой. Лента слиплась. Нить сидела под ней, как жила под пластырем.

Ни одна капля не упала.

— ...и Комолая. Всё. Сорок одна.

— Сорок.

— Я Рябого посчитал.

— Он не овца, он дурак. Теперь слушай. Вес — на правую ногу. Весь.

— Она сзади.

— Вот на неё. Перенёс?

— Ну.

— На счёт три левую убираешь назад. Не вверх. Назад, по земле, волоком.

— Она не слушается.

Я завёл прут над колышками, над самой обмоткой: поедет подпорка — прижму.

— Послушается. Раз. Два. Три.

Нога поехала назад рывками, пяткой по грязи. Штанина отлипла от нити. Нить дрогнула, с неё сорвались три капли подряд; прут я держал над колышками и опустить не успел. Нить легла на дерево и застыла.

Четвёртая капля висела. Я досчитал до десяти. Потом ещё раз до десяти.

— Всё? — спросил Нел.

— Всё. Повернись ко мне, и пошли.

Он повернулся. Лицо у него оказалось в веснушках, губа прикушена до синевы. Шагнул левой — нога подломилась, и он сел. Прямо где стоял, в грязь, в ладони от нити.

Я не шевельнулся. Он тоже. Его начало колотить — всего, с зубами.

— Ноги нету, — сказал он.

— Есть. Отстоял ты её. Отойдёт.

— Когда?

— Скоро.

А сидеть ему тут было нельзя и до «скоро»: рукой махнёт, локтем двинет, повалится на бок — и синяя лента примет на себя полтора пуда. Торопить его нельзя по той же причине. За руку не поведёшь: проход у меня в одну ступню, рядом идти негде.

Я повернулся к нему спиной и присел.

— Лезь на закорки. Руками за шею. За шею, не за горло. Ногами не болтай.

Он влез цепко, как на дерево. Вставал я в два приёма: правое колено сперва высказало всё, что думало.

— Тебя как звать? — спросил он мне в ухо. В левое.

— В другое говори. Егор.

— Ягор.

— Пусть Ягор. Считать умеешь? Считаем шаги. Вслух.

Шёл я по своим же ямам. Дальние полсотни шагов держали Гарта, все его семь пудов. Про первые десять, где до меня прошёл один мальчишка, мне никто ничего не обещал, но других ям у меня не было. Ноги свои я видел, а чувствовать перестал совсем: ставил ступню и смотрел, встала ли.

— Раз, — шёпотом. — Два.

— Три, — сказал Нел. Зубы у него стучали прямо над моим ухом. — Четыре. Пять. Семь.

— Шесть.

— Шесть. Семь. А тот, второй, который торчит, — он какой?

— Не знаю. Восемь.

— А кто знает?

— Никто. Потому мы к нему и не идём. Девять.

— А ты правда пустой?

— Говорят.

— Тобой пугают. Кто не спит, за тем пустой придёт.

— Пришёл. Одиннадцать.

На двадцать втором правая нога поехала. Под кашей в Гартовой яме лежал голый лёд, а ступня об этом промолчала. Я сел на левое колено, в грязь; мальчишка ткнулся лбом мне в затылок и вцепился в ворот.

Колено встало в проколотое. На ладонь левее я не колол.

— Тридцать два, — сказал Нел.

— Двадцать два. Держись.

Встал я на этот раз с третьего приёма.

На шестидесятом трава кончилась, пошла выбитая копытами земля в лепёшках. Я прошёл по ней ещё пять шагов и только тогда присел.

Гарт снял его с меня одной рукой, как шапку с гвоздя. Ничего не сказал. Прижал мальчишку лицом к себе и стоял, глядя в землю. Рукав у него висел, оторванный по шву от плеча до локтя.

Мейва уже щупала Нелу голень обеими руками.

— Отстоял, — сказала она. — К ночи отойдёт. Реветь будешь дома.

Потом посмотрела на мои ноги.

— А ты сядь. И три их, пока не заболят. Заболят — скажешь спасибо.

Я сел на вал возле своих ботинок и стал тереть. Ноги были белые, как из теста, и такие же на ощупь. Люди стояли полукругом и смотрели, как пустой трёт ноги. Ближе трёх шагов не подошёл никто. Как к неопознанному.

— Не разбудил, — сказал мужик с верёвкой, вроде как с упрёком.

— Нынче не разбудил, — отозвалась какая-то из баб. — А ночью? Оно ж там теперь на его тряпочке висит.

— Не на тряпочке. — Это Нел, из-под отцовской руки. — На ленте. Она сама к себе липнет.

Баба посмотрела на него, потом на меня и отошла ещё на шаг.

Я взял с травы «Восток». Без пяти одиннадцать. Клал я его в половине десятого.

— Сколько меня не было? — спросил я у Мейвы.

— Свечу с лишним.

Свеча, выходит, — час или около того.

Буквы встали, когда я дотирал левую.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Человек снят с заряда живым. Выслуга: 50.

Допуск первый.

Приём на выбор. Отвергнутый более не предлагается.

«Слух». Ладонь на корпус или на грунт над ним: датчик мёртв / спит / на взводе.

«Почерк». По клейму и укладке: серия или мастер, встречавшиеся прежде.

Назвать вслух.

Пятьдесят чего — не сказано. За двадцать один год мне за живого человека ни разу не начислили отдельной строкой.

«Почерк» читал клеймо. Клеймо — та же цифра на головке взрывателя, только по глине. А память у меня в блокноте.

— «Слух», — сказал я.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Единица на выбор.

Выдержка 9. Рука 8. Глаз 7. Тело 5.

Назвать вслух.

Я посмотрел на свои ноги. Пальцы начинало ломить, все десять сразу, и новости лучше у меня за день не было.

— Тело.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Допуск: 1. Выслуга: 50.

Выдержка 9. Рука 8. Глаз 7. Тело 6. Чутьё 1.

Приёмы: «Говор», «Формуляр», «Слух».

Ничего не случилось. Ноги как болели, так и болели. Чутья мне отсыпали единицу, не спросив, а чутья к чему — не написали.

— Ты с кем говоришь? — спросила Мейва. Она стояла в трёх шагах и смотрела туда же, куда я: в пустое место над изгородью.

— С начальством.

Она не улыбнулась. И глаз с меня не сняла.

Подошёл Гарт. Мальчишку он нёс на левой руке, а правой протянул мне каравай — круглый, тёмный, с мукой на корке. Чей, откуда — я не разобрал: кто-то из баб сунул ему из узелка. Гарт держал хлеб и смотрел на мои босые ноги.

— Сенник, — сказал он ногам. — У меня. Там сухо.

Каравай был ещё тёплый. Я сунул его за пазуху.

— Спасибо. Только я не кончил.

— Сняли же, — сказала Мейва.

— Мальчишку сняли. А спящий стоит на двух палках и синей ленте, и ни одной настоящей метки возле. Чем у вас метят?

— Красным. На тропе — красным.

— Дайте красное. И жердь.

Жердь выломал из изгороди Гарт, не спуская сына с руки. Красное нашлось у Мейвы в сумке: лоскут, каким перетягивают руку выше раны. Отдала она его не сразу.

— Ты туда опять босой?

— У ботинок носки железные.

— И что?

— А то, что спящий мне про железо ничего не рассказывал.

— Дурак ты, пустой. Ноги я тебе новые не пришью.

Солнца так и не показали, но свет пожелтел и лёг ниже. Шестьдесят шагов по своим ямам, прут в каждую заново: в третий раз правило то же, что в первый. Потом три вправо, до места, где я днём остановился. Глядеть оттуда было в самый раз, только вешку ставят у самого предмета, а не там, где удобно стоять. Я проколол ещё шаг и поставил ногу. Второй бок теперь лежал в двух шагах, а не в трёх, и прутом в его сторону я не тянулся.

В левом ухе у меня звенит с одиннадцатого года. Тонко, ровно, на одной ноте, как в трубке, когда на том конце не положили. Я к этому звону привык. А тут к нему прибавился второй. Ниже, с дребезгом, будто на работающем моторе отошла гайка.

Я шагнул назад. Дребезг пропал, остался мой, старый.

Шагнул вперёд. Опять.

Назад. Вперёд. До глиняного бока от моей ноги был ровно шаг. Наставление молчало.

«Слух» по бумаге был про ладонь: на корпус или на грунт над ним. Руки у меня были заняты жердью и прутом, земли я не касался, а звенело в ухе. Класть ладонь над предметом, который держат две палки и лента, я не стал. Новый прибор сперва пробуют на том, что не висит на волоске, и при свете.

Я воткнул жердь с красным лоскутом там, где стоял, и пошёл по своим уколам назад, к колышкам, слушая ухо. На втором шаге от «Косаря» оно звенело, как звенело пятнадцать лет.

Два колышка крестом, синее в двух местах, под синим — волос. Капель на нём не осталось: к вечеру подсохло. Подпорку я тронул прутом. Держала. Тонкую половину хлыста воткнул рядом с колышками, чтобы завтра не шарить в траве, и пошёл к валу.

С вала я подобрал нож, зажигалку и ремень, ботинки понёс в руке: на такие ноги они бы не налезли. До сенника меня довёл Нел — уже своими ногами, хромая и не умолкая: Рябому всыпали, а ему нет. Гарт принёс кружку воды, глиняную, с отбитой ручкой, поставил на порог и ушёл. Полкаравая я съел стоя. Потом сел на сено, достал блокнот и записал: «№ 2. Косарь, корон. сер., на волосе. Волос на двух колышках, изолента. Не тронут. № 3. Бок в шаге от № 2. Не опознан. Не трогал». И ниже: «Ухо. Второй звук в шаге от № 2. Проверить».

На слове «проверить» грифель уехал вбок.

Я отложил карандаш. Руки тряслись обе, от кистей до локтей, мелко и часто, как у Нела колено. Двадцать лет они ждут с этим до вечера. Я взял кружку двумя ладонями и поставил себе на колено; вода в ней шла рябью.

За стеной возились овцы. Сорок одна. Во дворе хрустнуло под чьим-то сапогом: подмораживало. Изолента на холоде дубеет и держит вполовину.

Я положил «Восток» на сено рядом, циферблатом вверх. Двадцать минут третьего по ржевскому. Левое ухо звенело своё, старое. Правым я слушал поле.

Глава 3. Палочка

Изолента за ночь побелела. Иней сел на неё ворсом, и только там, где лента огибала дерево, синее проступало полосой.

Я стоял на коленях в своей вчерашней яме и смотрел на неё, не трогая, пока не досчитал до тридцати. Потом поднёс прут к подпорке и нажал. Колышки не шелохнулись. Земля, вчера каша, за ночь схватилась и держала их лучше всякой ленты. Нить лежала на дереве, сухая, белая от инея до самого «Косаря», и жердь с красным стояла там, где я её воткнул.

Дальше я не пошёл. Идти туда было не с чем.

На ногах у меня были Гартовы поршни — кожаные, на ремешках, без единого гвоздя, и в каждый вошло бы по две моих ступни. Пустоту я набил сеном и шёл в них, как в лыжах, загребая.

Гарт ждал на валу. Рукав у него был пришит обратно, через край, толстой серой ниткой.

— Держит, — сказал я.

Он кивнул в землю.

— Снимешь?

— Если будет чем. Нож дай посмотреть.

Нож он вынул из-за голенища, длинный, с ручкой, набранной из бересты. Железный, конечно. Я подержал его и вернул.

— Этим не пойду.

— Тупой?

— Железный. Бывает, что от железа просыпается. Есть ли такое у этого, я не знаю.

Гарт посмотрел на нож, потом на поле. Убрал за голенище и перестал моргать. Стоял и не моргал так долго, что я уже решил, что он обиделся. Потом-то я привык. Так он думает.

— У деда серп был, — сказал он наконец. — Жёлтый. Им не жали, он на стене висел.

* * *

Серп висел в сенях на деревянном колышке, рядом с хомутом. Пятка у него позеленела вся, по жалу шла рыжина, и если щёлкнуть ногтем, звенел он глуше железа. Бронза. Я провёл по жалу пальцем. Тупой, но поправить можно.

— Сорок один, — сказал за спиной Нел.

— Что сорок один?

— Шаг. Ты от сенника сюда сорок один шаг прошёл.

Хромать он перестал, будто и не стоял вчера на одной ноге над нитью. Ходил за мной вплотную и шевелил губами.

— Зачем считаешь?

— Ты ж считаешь.

— Я в поле считаю.

— А тут нельзя?

— Тут можно.

С этой минуты он считал всё. Сколько шагов до овчарни и сколько до колодца, сколько раз я тюкнул обухом по клину, сколько раз сплюнул. К обеду доложил, что я прошёл по двору тысячу сто шагов с чем-то, и спросил, много это или мало.

Щуп я делал из кизила. Куст рос за овчарней, старый, в руку толщиной у корня, и Гарт его не любил — ягоды кислые, овцы ломятся. Я выбрал побег прямой, без сучков, в большой палец толщиной, и срезал серпом у самой земли. Отщепил от комля щепку и бросил в колоду с водой у колодца. Щепка постояла торчком и пошла ко дну.

— Утонула! — Нел перегнулся через край колоды. — Дерево утонуло!

— Хорошее дерево тонет.

Если щуп в земле треснет, узнаешь об этом, когда рука провалится вперёд, и подбирать обломок потом будет уже некому.

Наконечник требовался костяной — лёгкий, твёрдый и без железа. Гарт принёс баранью лопатку, белую, выскобленную, — ею у них чистили корыто. Отколол ножом толстый край, тут, у сенника, железо никому не мешало, и подал мне. Точила у Гарта не было. Был серый брусок, вмазанный в столб ворот, весь в желобах от ножей, и о него я точил кость долго, сначала одну грань, потом другую, пока не вышло острие, плоское и косое, как у старого пера. Под конец рука соскочила, и я ободрал о камень правую ладонь у основания большого пальца. Ссадина вышла широкая и грязная.

— Кровь, — сказал Нел.

— Своя. Считай давай.

Комель кизила я расщепил на палец вглубь, вставил кость и обмотал льняной ниткой, виток к витку. Гарт без слова принёс горшочек дёгтя, которым мажет овцам копыта, и я пропитал обмотку. Руки пахли дёгтем до вечера.

Рукоять осталась голой, а мокрая рука по голому кизилу ездит. Изоленты в мотке оставалось метров пять с лишним. Из шести метров шестьдесят сантиметров сидели в поле на колышках. Метр я отмерил от носа до кончиков пальцев вытянутой руки — так меряют на рынке клеёнку — и отмотал два таких. Витки клал внахлёст, туго, на ту часть, где лежит кулак. Остаток смотал и убрал обратно в нагрудный карман.

Щуп вышел в руку длиной, лёгкий в кисти и тяжёлый в острие. Я поставил его остриём в землю и качнул. Гарт смотрел на него, как на палку, которой подпирают ворота.

— Этим, что ли? — спросил он.

— Этим.

— Палочкой.

— Палочкой, — согласился я.

Из того, что осталось от лопатки, вышли четыре шпильки — в палец длиной, в спичку толщиной, с одного конца на нет, с другого с утолщением, чтобы не провалились. Клинья я наколол из клёпки рассохшейся кадки, шесть дубовых, от тонкого до толстого, а кисть нашлась готовая — Гарт белил ею печь, свиная щетина в ладонь длиной. Я обрезал её серпом наполовину, чтобы щетина стояла жёстко и мела, а не гладила.

К полудню вышло солнце, первый раз с тех пор, как я здесь. Тень у ворот стала короткой и чёткой, с крыши сенника закапало. Гарт постоял, посмотрел на капель.

— Талая луна, — сказал он капели. — Через пять седмиц сеять. В Севную.

Я промолчал. Он подождал и сказал другое:

— Под ладонью ещё мёрзлое. Кипятку налить — отойдёт. Мы так столбы ставим.

Дело говорил. Будь там один «Косарь», я бы налил. Но в шаге от «Косаря» лежал второй, и чем он слушает, я не знал. Нажимом, ниткой — а может, теплом.

— Не надо кипятку, — сказал я. — Пусть солнце нальёт.

Гарт опять перестал моргать, на этот раз ненадолго, и кивнул. Почему — не спросил.

* * *

Снасть я разложил на мешке у вала, где кончалась выбитая земля и начиналась трава. Слева направо: щуп, серп, кисть, клинья, шпильки в тряпице. Справа осталось пустое место. Там у меня всю жизнь лежал шнур, а шнура не было. Три ореховые ветки я положил отдельно, поперёк. Потрогал нагрудный карман, где лента.

Воды выпил полкружки. Часы, ремень, нож и зажигалка легли на вал — всё железо, какое на мне было. Гарт посмотрел на них, подумал и положил рядом свой нож.

— Жердей бы мне, — сказал я. — Штук шесть, под вешки.

— Принесу.

— И вот что. Полыхнёт — ко мне не бежать.

— А если ты живой?

— Тогда тем более.

Он взял Нела за плечо, повернул к себе лицом и сказал ему что-то в самую макушку. Нел кивнул.

— Работаем, — сказал я, ни к кому.

Шестьдесят шагов до колышков я прошёл заново, укол перед каждой ямой, как вчера. Ступни за ночь отошли и теперь на каждом шаге кололи изнутри, а правое колено, на которое я опускался у ямы, всякий раз отвечало своё. Грязь на солнце оплыла, Гартовы ямы стали похожи на корытца с мутной водой. У колышков я встал на колени и нажал на подпорку новой палочкой. Колышки подались на ноготь, как вчера вечером, а потом ещё на полногтя, и я убрал щуп.

Мёрзлое, державшее их ночью, отходило. К вечеру оно отпустит совсем, и колышки опять будут стоять в той же каше, что вчера, только на день старше. Я выбрал самый толстый клин и вогнал его наискось с другой стороны, в упор ко второму колышку, рукой, вкручивая. Клин ушёл и встал. Теперь нить держали трое.

Потом ветки. Ко второму, неопознанному, я подошёл на полтора шага — укол, шаг, укол — и воткнул одну. Обошёл его по проколотому кругу и воткнул вторую, потом третью. Треугольник вышел кривой, зато был виден с вала.

К «Косарю» я лёг с ближней к колышкам стороны, так, чтобы горшок был между мной и вторым. На живот, на локти, щуп в правую руку.

Вчерашний звук сидел на месте. Подполз на шаг — есть, ниже моего старого звона и с дребезгом. Отполз на два — нету. Подполз — есть. Шаг, ровно. Блокнот остался на валу, и я повторил про себя, чтобы вечером записать: в шаге есть, в двух нет.

Щуп я держал наискось, как перо, и колол, не налегая. Первый укол упёрся в глину почти сразу. «Косарь» сидел мелко, бок выпирал из-под дёрна, как и вчера. Я обколол его по кругу со своей стороны. Глина, глина, глина, на четвёртом уколе остриё ушло глубже — край. Дальше земля. Больше щуп ничего не нашёл.

Копал я сбоку, серпом и пальцами. Дёрн срезал полосками и складывал за спину. Под дёрном пошла чёрная земля, мокрая, сверху мягкая, а на два пальца ниже опять камень. Вот для чего было солнце. Ковырять мёрзлое серпом у глиняного бока — это просить. Я снимал то, что отошло, тонко, в ноготь, сметал кистью и ждал, пока солнце отпустит следующее.

— Шестьдесят, — сказали у меня за спиной.

Голос был негромкий и очень довольный собой. Я повернул голову, не отрывая щеки от земли.

Нел стоял у колышков, в моей яме, в шаге от того места, где вчера стоял сам. В обеих руках он держал Гартову кружку с отбитой ручкой, полную до краёв, и смотрел себе под ноги. Ступал он в мои следы, точно, одна в одну, и губы у него шевелились.

— Шестьдесят один.

Гарта на валу не было, Гарт ушёл за жердями.

От колышков мой след шёл вдоль нити, в шаге от неё, к моим ногам и дальше, к голове. На шестьдесят третьем шаге Нел встанет в трёх шагах от второго. На шестьдесят четвёртом — в двух. Чем слушает второй — нажимом, ниткой или искрой, — не знал никто. Если искрой, то искру он берёт с шага, с двух.

— Шестьдесят два.

— Нел, — сказал я, как говорят про погоду. — Стой где стоишь.

Он встал. Нога у него была уже занесена, и он поставил её обратно, в ту же яму.

— Я по следу, — сказал он. — По твоему! Я считал.

— Слышу. Хорошо считал. Кружку поставь. Прямо в яму, где стоишь.

— Ты ж пить хочешь. Ты с утра…

— Поставь.

Он поставил. Кружка накренилась в яме, плеснула через край, но устояла.

— Теперь назад. Своими же шагами. Считай вслух, от шестидесяти двух вниз.

— Зачем вниз?

— Так трудней.

Он не шёл. Смотрел он не на меня, а на ветки, на кривой треугольник.

— Это из-за него?

— Из-за него.

— Он на нас?

— Не знаю, на кого он. На нём не написано. Шестьдесят два.

— Шестьдесят один, — сказал Нел и пошёл.

Я считал с ним до сорока, потом перестал и смотрел на свои руки. Руки лежали на земле по обе стороны щупа и ничего не делали. На валу показался Гарт с охапкой жердей, увидел, где сын, и встал так резко, что жерди посыпались. Нел ещё с середины поля начал ему кричать, что шёл по следу и считал. Гарт молчал. Когда мальчишка дошёл до вала, он сгрёб его под мышку, как ягнёнка, и унёс за орешник.

Работать я начал не сразу. Полежал. Солнце грело затылок. Земля перед носом отошла ещё на ноготь, и я её снял.

К середине дня бок «Косаря» вышел весь. Горшок пузатый, в две ладони высотой, обожжённый докрасна, с короной и насечками по плечу. Сверху крышка, вмазанная в горло. Шов между крышкой и горлом шёл кругом, в толщину ногтя, и против нити глина у шва осыпалась, щель там была пошире. Нить входила в бок под самым плечом, в дырку с горошину, и пропадала внутри.

Теперь дно. Четвёртое правило — сначала найди замок, потом трогай датчик. Датчик сторожит того, кто идёт мимо, здесь это нить. Замок сторожит того, кто пришёл снимать. Это второй взвод, который ждёт, когда предмет приподнимут, сдвинут или накренят, и ставят его туда, куда рука полезет последней, — под дно или в бок, у самой земли. Вчера канцелярия так про него и написала — «не проверено».

Дно я раскопал сбоку, подрезал серпом и стал пробовать пальцами. Пальцы шли под горшок плашмя, по одному. Под дном было гладко. Ни нити вниз, ни костыля, ни второго шва. Я прошёл под ним до середины с одной стороны, потом с другой.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет: заряд коронный серийный, «Косарь».

Датчик: волос. Состояние: не проверено.

Замок: не обнаружен.

Не «нет», а «не обнаружен». Я хмыкнул в землю. Не нашёл — так и пиши, и тут канцелярия писала честно.

Теперь волос. Внутри он что-то держит, а это что-то держит крышку. Дёрнешь нить — защёлка уйдёт, крышка поддаст, и всё, что в горшке, пойдёт вверх, по пояс, и кругом на пятнадцать шагов. Так я это себе рисовал. Как оно устроено на самом деле, не видел никто из тех, кто потом мог бы рассказать. Но чтобы сработать, крышке надо сдвинуться. Значит, сдвинуться ей не давать.

Шпильку я взял самую тонкую. Ввёл её в щель против нити, там, где глина осыпалась, и вёл, не нажимая, покручивая между пальцами, пока не вошла на две трети. Вторую — с другого боку, где шов уже, и она вошла только на треть, и я её так и оставил. Крышку теперь держали две кости.

Новый прибор пробуют на том, что не висит на волоске, — это я себе ещё вчера сказал. Этот теперь не висел. А другого предмета под рукой, кроме того, что за ветками, у меня не было.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

«Слух». Расход: 5 в минуту.

Цену приёма мне показали только сейчас, когда я уже положил ладонь. Левую, плашмя, на бок под плечом, потому что правая держала щуп. Глина была холодная и мокрая. Под ней было ровно, без дрожи и без тепла, и тяжело, как у мешка с зерном, который стоит в углу и никуда не собирается. Я считал. За целую минуту платить не хотелось, и на тридцати я убрал руку.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Датчик: волос. Состояние: спит.

Спит и заперт. Теперь можно было резать.

Резать — значит отпустить. Одна нить ждёт, чтобы её потянули, другая — чтобы отпустили, и какая эта, я не знал. Знал другое. Если волос держит защёлку и защёлка уйдёт, когда нить ослабнет, крышке всё равно некуда идти, её держат кости. А если я ошибся и тут, лежать мне в ту секунду надо пластом. «Косарь» режет по пояс тому, кто стоит, а лежачему достаётся только то, что пойдёт низом.

Я сполз ниже, чтобы плечо горшка было выше моей макушки, лёг щекой в землю, лицом к валу, и протянул руку с серпом назад, на ощупь. Нить нашлась под пальцами. Я перерезал её в ладони от горшка, со своей стороны, одним движением, не потянув. Нить под пальцами ослабла. Ничего не случилось, и я лежал как лежал, пока не досчитал до шестидесяти. Потом оглянулся. Конец лежал в траве.

Камень я искал недолго. Внизу на боку, против крышки, нашёлся ещё один шов, круглый, с монету, затёртый глиной. Пробка. Ничего к ней не шло и ничего из-под неё не торчало. Я обвёл её костяным остриём раз и другой, выковырял засохшую замазку и поддел. Пробка вышла туго, с хрустом, как из бутылки. За ней, в гнезде, в чём-то сером и сухом, вроде пепла пополам с шерстью, лежал камень.

Я вынул его двумя пальцами. С орех. Мутный, желтоватый. И тёплый. В мокрой земле, в холодном горшке он был тёплый, как яйцо из-под курицы.

[НАСТАВЛЕНИЕ]

Предмет обезврежен. Выслуга: 10.

[ФОРМУЛЯР. УЧАСТОК 14-В]

Числится по описи: 4. Снято: 1. Уничтожено: 0.

Оставлено под запором: 0.

Недостача: 1. За смотрителем.

Вчера участок был просто «14». Сегодня у него появилась буква. А в недостачу мне записали то, что я сам только что вынул. Вынул — значит, недостаёт, тут не поспоришь. За двадцать один год у меня в ведомостях это называлось «уничтожено силами расчёта», и никто ни разу не спросил, куда делось. Я фыркнул так, что сдул с бока землю.

Четыре по описи. Один у меня в руке, второй под ветками. Если участок — это Гартово поле, третий лежит в лощинке у промоины, под моей веткой с подкладкой. Четвёртого я не видел.

Строки погасли, и встали новые.

[НАРЯД № 1]

Участок 14-В. Предметов по описи: 4.

Срок: 10 суток. Отказ: допустим (осталось 3 из 3).

Утверждаю: ст. смотритель Ф. К. 2 апреля 88 г.

«Утверждаю». Значит, кто-то это подписал. Старший смотритель, Ф. К., с точками, как в табеле у нормировщицы. Камень я держал в кулаке и на него не смотрел. Смотрел на «апреля». Здесь считают лунами, Талая, за ней Севная, — Гарт сам сказал. А тот, кто утверждает, считал апрелями.

Уходить я не спешил. «Обезврежен» мне сказала канцелярия, а канцелярия у этого горшка щекой не лежала. Что держит волос, я себе пока только нарисовал.

Первое движение у нас делают издали. Крюк на шнуре, укрытие, рывок, выждал — и только тогда подходишь. Крюка у меня не было, шнура тоже. Была рука и к ней щуп, тоже в руку.

Камень я сунул в карман штанов. Шпильки вынул по одной, медленно, и клал на дёрн рядом. Потом отполз, пока остриё щупа, вытянутого во всю руку, ещё доставало до шва, лёг и прижался щекой к траве. Наконечник завёл под край крышки там, где шов был шире, и поддел. Крышка была тяжёлая, пошла неохотно, на палец, и встала.

Я досчитал до тридцати и опустил. Поднял снова, на два пальца, и опять досчитал. Ни щелчка, ни скрипа, только земля сыпалась в щель. Тогда я столкнул её щупом совсем, набок, на дёрн, и подполз.

Внутри, по кругу, стоймя, в два ряда, сидели черепки. Тёмные, тонкие, в палец длиной, вмазаны в глину кромкой вверх, тесно, один к одному, как битое стекло поверху забора у складов. Вот чем он режет кругом. Под горлом изнутри стоял костяной язычок, к нему из дырки шла нить, и концом он упирался в край крышки снизу. Так я его себе и рисовал, только язычок оказался тоньше, чем я думал, в соломину.

Вчера на этой нити стоял Нел.

Крышку я положил обратно, как была.

Колышки и ленту я снимал последними. Вынул клин, выкрутил колышки. Изолента на солнце размокла, растянулась и отходила с хлюпом. Я смотал её в комок и сунул в карман. Такую уже не намотаешь, но лента есть лента. Костыль на левом конце выдернул вместе с хвостом нити, а нить смотал на палец и убрал туда же. Шпильки собрал с дёрна — их у меня всего четыре. Горшок оставил в земле. Пустая глина с черепками никого не тронет, если по ней не прыгать, а выдирать её в шаге от второго незачем.

— Отбой, — сказал я.

Кружку я подобрал на обратном пути. Вода в ней нагрелась на солнце, и плавала травинка. Я выпил всё.

Жерди лежали у вала, как Гарт их бросил, вразброс. До вешек сегодня не дошло. Своё железо и блокнот я собрал с вала и рассовал по карманам, а Гартов нож так и остался лежать рядом, где он его положил.

* * *

Мейва пришла к вечеру смотреть Нелову ногу. Нел к тому времени набегал по двору, по своему счёту, полторы тысячи шагов и про ногу забыл. Она всё равно уложила его на лавку, помяла голень, согнула, разогнула и отпустила.

— Ходит. Что ему сделается.

Потом увидела мою руку. Я держал её ладонью вверх, потому что вниз она болела.

— Это где?

— Точил.

— Точил он. Давай сюда!

Она взяла мою кисть в обе руки и накрыла ссадину пальцами. Пальцы у неё были красные, сухие, в трещинах. Она смотрела на ссадину и, по-моему, не дышала. Я ждал. Не было ничего — ни тепла, ни покалывания, ни того, что там у них ещё бывает.

Мейва отпустила мою руку и потёрла пальцы друг о друга, как после муки.

— На тебе как на камне, — сказала она. — Не берёт. Совсем.

— Это плохо?

— Это дёшево, — сказала она и полезла в сумку.

Щёлок она развела в Гартовой миске тёплой водой из горшка на печи и мыла ссадину тряпицей так, что я считал про себя, как у предмета. Той же тряпицей и замотала.

— Загноится — приходи. Тебя только иглой и ниткой, как сапог.

— Приду.

Камень лежал на лавке рядом со мной. Увидела она его давно, раньше ладони, я это заметил. Теперь посмотрела прямо.

— Оттуда?

— Оттуда.

В руки она его не взяла. Наклонилась и смотрела, сощурившись, как близорукие смотрят в мелкий шрифт.

— Живой, — сказала она. — Полный. В нём больше, чем в тебе.

— Во мне ничего нет. Ты говорила.

— Я помню, что я говорила.

Она выпрямилась и стала завязывать сумку.

— Это коронный камень. Чей бы надел ни был — коронный. Неси в город, в Земельный стол, сдашь под расписку, дадут долю. Продашь мимо стола — клеймо на ладонь. — Она посмотрела на мою замотанную руку. — На левую. Правую ты себе и сам уже испортил. И три года долговой службы.

— А кто купит мимо стола?

— Найдутся. На Горелом конце дадут больше, чем стол, и спросят меньше. Потом спросят. — Узел у неё не затягивался, и она дёрнула его зубами. — Про тебя в городе уже знают. Меня сегодня на торгу спрашивали, сколько я с тебя беру.

— А ты?

— А я сказала — нисколько. Лечить нечего. — Она закинула сумку на плечо. — Гарт завтра едет — езжай с ним. Сдай, пока не сказали, что ты утаил.

— Не утаю.

— Знаю. Все не утаивают.

У ворот она обернулась и спросила Гарта, не меня:

— Малый-то сегодня ничего не натворил?

Гарт сказал «нет», глядя в землю. Мейва посмотрела на него, потом на меня и ушла.

Камень я убрал обратно в карман.

* * *

Светляк мне зажёг Нел. Принёс он его из избы, Гартов, каким у них ночью светят в овчарне, — серый камешек с полногтя. Я повертел его в пальцах. Камешек и камешек. Нел подержал его в кулаке, дунул в кулак, и сквозь пальцы пошёл свет, ровный, желтоватый, как от дежурной лампы в коридоре.

— Держи, — сказал Нел.

— Ты держи. У тебя он горит.

Он сел рядом на сено и держал, а я писал. Сначала про ухо: «Второй звук — в шаге есть, в двух нет». Потом про «Косаря», по порядку, как снимал, со шпильками и пробкой. Потом про четвёртый по описи, и после него поставил вопрос.

Потом переписал наряд, слово в слово, со всеми точками: «Наряд № 1. Участок 14-В. Предметов по описи: 4. Срок: 10 суток. Отказ: допустим (осталось 3 из 3). Утверждаю: ст. смотритель Ф. К. 2 апреля 88 г.».

Под датой провёл черту и поставил свою: «2026».

Нел заглянул мне через локоть. Моих букв он не разбирал, но строчки считать умел.

— Это что?

— Год.

— А сверху?

— Тоже год.

— Чей?

Я подержал карандаш над страницей и сунул его обратно под резинку.