Сапер. Люди времени.

Пролог

Гауптман Эрих Хальм узнал, что его опознали, за одиннадцать дней до того, как за ним пришли.

Он это понял по хлебу, и понял в тот же день, когда его выдали.

В лагере номер сто шестьдесят восемь под Минском содержалось около четырёх тысяч человек, и хлеб выдавали по норме, зависящей от выработки. Хальм работал на кирпичном заводе, вырабатывал восемьдесят процентов и получал соответственно.

А четырнадцатого октября сорок шестого года ему выдали норму первой категории.

Он не стал спрашивать почему.

Он взял хлеб, съел его - не сразу, а как ел всегда: отламывая по куску и подолгу пережёвывая, потому что так дольше держит, - и весь день просидел на своих нарах, соображая.

Норму первой категории в этом лагере получали двадцать два человека: врачи, переводчики и трое инженеров, работавших при управлении лагеря на восстановлении котельной.

Хальм не был ни врачом, ни переводчиком.

А инженером его тут никто не считал, потому что в учётной карточке у него стояло: «унтер-офицер сапёрных частей».

Он записался так в апреле сорок пятого, на пятый день плена, когда понял, что офицеров и специалистов отделяют и увозят отдельно.

Он тогда посчитал.

Расчёт был простой и оказался верным: офицера будут допрашивать, а унтер-офицера - кормить и посылать на работы. Первое кончается непредсказуемо. Второе - предсказуемо и, при известной осторожности, не смертельно.

Восемнадцать месяцев расчёт держался.

Хальм таскал кирпич, чинил печи для обжига, дважды переболел и не умер, выучил около тысячи русских слов и научился их произносить так, чтобы его понимали с первого раза.

А теперь ему дали первую категорию.

Значит, кто-то в управлении лагеря знал, что он инженер.

Значит, кто-то сказал.

За ним пришли двадцать пятого октября, утром, до развода.

Пришли двое: русский лейтенант и переводчик из своих же пленных, немец из Гамбурга по фамилии Ленц, работавший при канцелярии.

- Хальм Эрих? - уточнил лейтенант.

- Так точно, это я.

- Собирайтесь с вещами.

Вещей у него было немного: котелок, ложка, обмотанная тряпкой книжка без обложки - русско-немецкий словарь, выменянный в сорок пятом за три пайки хлеба, по которому он выучил всё, что знал, и деревянный гребень, вырезанный им самим из доски от ящика.

Он собрался за минуту.

Соседи по нарам глядели молча.

За восемнадцать месяцев в этом бараке Хальм не сошёлся ни с кем, и не потому, что был высокомерен, а потому, что не видел смысла: в лагере люди сходились по землячествам, а он был из Вюрцбурга и земляков тут не имел.

Один только старик из Бреслау, спавший через двоих, приподнялся на локте.

- Эрих. Тебе что-нибудь оставить?

- Ничего не надо.

- Хлеб?

Хальм подумал.

Хлеб он получал первой категории уже одиннадцать дней и за эти дни впервые за полтора года перестал думать о еде постоянно.

- Хлеб раздайте, - ответил он.

Ленц, шедший рядом, покосился на него в коридоре - быстро, искоса, как глядят на человека, которого через час, возможно, уже не будет.

- Хальм, ты знаешь, за что тебя?

- Знаю, за что.

- И что теперь с тобой будет?

Хальм подумал.

- Теперь будет работа, - спокойно ответил он.

***

Первый допрос был двадцать шестого.

Допрашивал майор - немолодой, усталый, с пожелтевшими от табака пальцами, - и допрашивал через Ленца, потому что не верил, что пленный говорит по-русски.

- Фамилия, имя, звание, часть, - потребовал он.

- Хальм Эрих. Гауптман. Отдельная инженерная команда при штабе группы армий.

Майор поднял голову.

- В карточке у вас унтер-офицер, - поднял голову майор.

- В карточке ошибка, - не стал скрывать Хальм. - Я её сделал сам, в апреле сорок пятого.

Ленц перевёл и поглядел на него с ужасом.

Майор отложил карандаш.

- Вы понимаете, что вы сейчас признались в даче ложных сведений?

- Понимаю.

- И зачем признались?

Хальм подумал, как это сказать по-русски, и решил сказать проще, чем думал.

- Потому что теперь ложь мне не нужна, - ответил он. - Теперь нужна правда. Она полезнее.

Допрашивали его шесть раз за три недели.

Он отвечал охотно, подробно и без пауз. Про организацию работ, про подчинение, про то, как отбирали исполнителей и чему их учили.

Он не назвал ни одной фамилии сослуживцев, и это заметили.

- Хальм, вы фамилий не помните?

- Помню все.

- А почему не называете?

- Потому что вы не спрашиваете, - ответил он. - Вы спрашиваете про порядок работ. Я отвечаю про порядок работ.

Майор побарабанил по столу.

- Хорошо, спрашиваю, - уступил майор. - Кто работал с вами?

И вот тут Хальм в первый раз за шесть допросов помолчал дольше секунды.

- Со мной работали одиннадцать человек, - выговорил он наконец. - За два года. Девять из них были солдаты, которых мне давали на неделю или две. Я их фамилий не запоминал, потому что они менялись.

- А что за двое?

- Двое были мои.

Он поглядел на майора.

- Один погиб в феврале сорок пятого при разгрузке. Его фамилия Кёниг, ефрейтор, из Дрездена.

- А второй где?

- Второй жив, - обронил Хальм. - И я его фамилию не назову.

Ленц перевёл и добавил от себя что-то по-немецки, быстро и тихо.

Хальм поглядел на него.

- Не надо этого, - велел он по-русски. - Переводи, что я говорю. Больше ничего.

Майор откинулся на стуле.

- Хальм, вы понимаете своё положение?

- Понимаю его хорошо.

- И всё-таки не назовёте?

- Не назову, - подтвердил он.

Он положил руки на колени.

- Господин майор, я объясню, а вы решите, - предложил он. - Этот человек не ставил. Он только помогал: копал, носил, крепил. Он был у меня три месяца, и ему тогда было девятнадцать лет.

- Это не имеет значения.

- Для меня имеет, - не уступил Хальм.

Майор долго на него глядел.

- А остальное вы говорите охотно, - заметил майор.

- Остальное - моё, - отозвался Хальм.

***

Третий допрос был четвёртым по счёту в ноябре, и на нём Хальм задал свой единственный вопрос.

Задал он его в конце, когда протокол уже подписали.

Он поднялся, оправил бушлат и обронил:

- Господин майор, разрешите вопрос, - окликнул он.

Майор удивился.

- Спрашивайте, если коротко.

Хальм подбирал слова секунд пять.

- В марте сорок третьего года я оставил надпись, - выговорил он. - На объекте. Углём, на кирпиче.

- Знаю, - ответил майор. - Есть в деле.

- Её прочли тогда.

- Прочли, было такое.

Хальм поглядел на него.

- Господин майор, я хочу знать, - выговорил он. - Тот человек, который её прочёл. Он жив?

В комнате стало тихо.

Ленц перевёл вопрос дважды, потому что майор попросил повторить.

- Хальм, а зачем вам это знать?

Он подумал.

И ответил то, что думал на самом деле, потому что за восемнадцать месяцев отвык врать по мелочам.

- Затем, что я его знаю лучше, чем кого-нибудь другого, - ответил он. - И ни разу не видел.

Майор поглядел на него.

- Вы его как называете? - уточнил майор.

Хальм помолчал.

- Der Maulwurf, - выговорил он наконец. - По-русски крот.

***

После допроса его вернули не в барак, а в отдельное помещение при канцелярии: комната три на четыре, нары, стол и печка, которую топили.

И дали бумагу.

Двадцать листов и карандаш, с обязательством сдавать всё исписанное.

Хальм сел за стол вечером двадцать первого ноября и просидел до отбоя, не написав ни строчки.

Он не знал, с чего начать.

За два года он поставил, по своему счёту, около четырёхсот зарядов на ста семнадцати объектах в шести областях.

Из них он помнил точно - с привязкой, с расстоянием и с описанием - примерно шестьдесят объектов.

Ещё сорок помнил приблизительно: область, район, характер объекта, но не место.

А семнадцать не помнил вовсе.

Вот эти семнадцать его и держали.

Он сидел за столом в тёплой комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и перед ним лежало двадцать листов чистой бумаги, и он в первый раз за войну испугался по-настоящему.

Не расстрела и не лагеря.

Он испугался того, что семнадцать объектов, которые он поставил своими руками, лежат в земле, и он единственный человек на свете, который мог бы сказать где, - и не может.

Хальм взял карандаш и написал вверху первого листа одну строчку.

По-русски, печатными буквами, потому что так его точно поймут.

«СПИСОК ОБЪЕКТОВ. НАЧИНАЮ С ТЕХ, КОТОРЫЕ ПОМНЮ ТОЧНО».

И стал вспоминать.

Вспоминал он не так, как вспоминают обычно.

Он не пытался перебирать объекты по порядку - этого порядка не существовало, потому что за два года его перебрасывали с участка на участок без всякой системы.

Он вспоминал по дорогам.

Всякий объект был привязан к дороге, по которой он к нему приехал, и всякая дорога начиналась от места, где стояла машина.

Штайнер, его водитель с сорок первого года, возил его на одном и том же «кюбельвагене» и всегда останавливался одинаково: не у самого объекта, а метрах в двухстах, за укрытием.

Значит, надо вспомнить, где стояла машина.

Хальм закрыл глаза и стал вспоминать не мосты и не погреба, а обочины.

К третьему вечеру у него было двадцать объектов.

К седьмому - сорок один.

На девятый вечер к нему пришли.

Пришёл тот же майор, сел на табурет и минут пять читал написанное, не говоря ни слова.

- Хальм, вы это сами придумали? - не поверил он.

- Что именно, господин майор?

- Вот это, - майор постучал по листу. - Вы пишете тут: «привязка от места стоянки автомобиля». Я такого способа не встречал.

- Я тоже не встречал, - подтвердил Хальм. - Я его придумал в этой комнате.

Майор поглядел на него.

- Зачем?

- Затем, что иначе не вспомнить, - пояснил он.

Он показал на свои листы.

- Господин майор, у меня сто семнадцать объектов. Если я буду вспоминать по датам, я перепутаю. Если по областям - тоже. Я в этих областях бывал по два и по три раза.

- А по дорогам не перепутаете?

- Не перепутаю, - подтвердил Хальм. - Дорога одна. По ней я ехал один раз в одну сторону.

Майор дочитал последний лист и сложил стопку.

- Хальм, я должен вам сказать одну вещь.

- Слушаю, господин майор.

- Ваши сведения будут проверять, - предупредил он.

- Разумеется.

- И если хоть один объект не подтвердится...

Хальм не дал ему договорить - единственный раз за всё время.

- Господин майор, все объекты подтвердятся, - произнес он. - Кроме тех, которые уже вскрыты, и тех, которых я не помню.

Он поглядел на майора.

- Я не буду выдумывать. Мне это невыгодно.

Майор поднялся.

- Пишите дальше, - велел он.

Он дошёл до двери и обернулся.

- Хальм, а сколько всего вы помните?

Хальм подумал.

- Точно - около шестидесяти. Приблизительно - ещё сорок.

- А остальные?

И вот тут, прежде чем ответить, он задумался.

- А остальные семнадцать я не помню, - честно ответил Хальм. - И это, господин майор, единственное, что меня в моём положении беспокоит.

Третья книга будет заключительной. Если вам нравится, то еще разок попрошу и больше не буду. Подпишитесь, если не трудно. Это пара секунд. Еще пара, отписаться, если мои книги перестанут вам нравится.