Саня 1973

Глава 1. Генерал Душа

В коридоре громко хлопнула дверь, как будто ее распахнули пинком ноги, прозвучала команда дежурного: «Смирррррно!», тут же заглушенная ревом:

— Лодыри! Бездельники! Дармоеды!

Все ясно. Случилось то, о чем предупреждали. Генерал Душа вернулся из командировки.

Капитан Сазонов стал белее снега, втянул голову в плечи и перекрестился:

— Господи! Спаси и сохрани!

Сазонов работал по церковной теме. Часто общался с иерархами, посещал храмы и службы, так что все эти крещения и прочее культовое ему прощалось. Как и борода, и космы до плеч.

— Сейчас начнется, — простонал майор Дуров, тоже побледнев лицом. Он начал лихорадочно приглаживать рукой вихры и поправлять галстук. Придвинул к себе стопку толстых книг на французском. Придал лицу изможденный вид и одновременно всячески изобразил рабочую активность. Но это вряд ли поможет. Наполеоновский отдел нынче в опале. На днях осушили очередное болото под Смоленском. Ухнули в работы уйму средств, вырубили в лесу просеку в километр, утопили в болоте трактор, а даже следов золотого обоза Наполеона не нашли. Сейчас точно огребет.

И даже библиотекарша читального зала Эмма Михайловна при первых басовых раскатах скрылась меж книжных шкафов, хотя ей, казалось бы, опасаться и вовсе нечего.

Единственно спокойной в «читалке» оставалась Сашенька Измайлова. Эта миловидная брюнетка сидела за столом у окна «читалки» и задумчиво созерцала березки на берегу пруда. Даже истошный генеральский рев в коридоре не заставил ее прекратить загадочно улыбаться. Кажется, мыслями она была где-то далеко, выданных библиотекаршей книг так и не открывала.

Я? Мне, кажется, пугаться рано. Я тут третий день только. Новенький, тем более — прикомандированный. Сижу, работаю с документами, какой с новенького спрос?

Ага. Разбежался! Дверь читального зала распахнулась, на пороге возник во всей своей красе генерал-лейтенант Ермилов. В сером генеральском кителе с тремя большими звездами на погонах.

Мы разом вскочили. Кроме Сашеньки, конечно.

— Сидеть! — рявкнул генерал-полковник.

Мы послушно сели.

— Вот вы где! — прошипел генерал, зловеще прищурившись. Громко топая каблуками он подошел к Дурову и навис над ним. Дуров сразу стал похож на рыбу камбалу, у которой глаза с одной стороны.

— Знаете, что вас оправдывает, майор Дуров? — с тем же зловещим шипением спросил генерал.

— Никак нет.

— То, что родители тебя этой звучной фамилией наградили! — рявкнул генерал. — Это как предупреждение, как сигнал людям, человечеству! Не слушайте этого дурака! Никогда! Это же Дуров! Не надо слушать Дурова! Ты, Дуров, мне за все ответишь! Ты мне за трактор утопленный все до копеечки выплатишь! Из зарплаты буду вычитать, как алименты. Понял?

— Так точно, товарищ генерал, я уже…

Но генерал его уже не слушал, он нависал над Сазоновым.

— Друг мой, брат во Христе, — сказал он уже совершенно другим, задушевным голосом. — Я все понимаю. Смирение и молитва. Заповеди Христовы. В перспективе — царствие небесное и вечное блаженство. Но мать твою за ноги!!! — снова взревел генерал. — Есть такая заповедь, чтобы на работу болт забивать?! Ты мне хоть наизнанку вывернись, хоть сам в монахи постригись, хоть буддизм прими. Но записки Печерских старцев до конца месяца обнаружь! Как хочешь. Из-за них курсант Полынин полгода в монастырской тюрьме просидел. На воде и хлебе. В полной темноте! Он чуть не ослеп, а ты стену, где свиток замурован, год найти не можешь! И иконы рублевские где? Когда еще обещал?

Генерал не слушал жалобное блеяние оправданий Сазонова, а уже был у окна и, наклонившись, целовал пальчики рук Сашеньки. Как он умудрялся при такой массе и плотности так быстро передвигаться?

— Товарищ старший лейтенант! — чуть ли не мурлыкал генерал. --- Да что там звания… Просто Сашенька! Ищу слова, способные описать мой восторг при виде вас, и не могу найти. Был бы холост, прям тут рухнул на колени и попросил руки. Но простите великодушно, женат! Звонили товарищи из Нижнего Тагила и доложили, что клад Демидова обнаружен именно там, где вы указали. С точностью до метра. В замурованной нише под заводской стеной. Сундук полон золотой монеты! От восторга тагильские товарищи писают кипятком и пишут благодарственные телеграммы. Но спрашивают, а что за скелет на сундуке лежит с дуэльным пистолетом в руке. Чьи это горестные останки?

— Да так, один неудачник из позапрошлого века, — сообщила Сашенька с застенчивой улыбкой.

— Из позапрошлого? Не из нашего, значит! Так и черт с ним, — расплылся в улыбке генерал и… вдруг оказался прямо надо мной.

— Ты что за птица?

Я попытался встать, чтобы представиться по уставу, но сильная генеральская длань усадила меня на место.

— Отвечать!

На службе мне так еще не тыкал никто. Даже генерал Кондратьев. Он наоборот, когда вздрючивал, переходил на официальное «вы». Но тут другой монастырь и другой устав.

— Подполковник Ловчев. Оперативный хроноотдел, — представился я. — Прикомандирован к вашему управлению.

— Ах, оперативный хроно, тогда «ой», — «испугался» генерал. — Этот тот самый Ловчев, что с Иваном Грозным ручкался, а про библиотеку, сиречь — леберею спросить не догадался?

— Не подвернулся удобный случай, — неожиданно для себя огрызнулся я. За что и поплатился немедленно.

— Подполковник Ловчев, а вам известно, сколько стоит мундир, что на вас надет в данную минуту? — сурово поинтересовался генерал.

— Сто сорок шесть рублей, восемнадцать копеек, — отчеканил я, бросив благодарный взгляд в сторону Сашеньки. Это она предупредила, что генерал обязательно про стоимость обмундирования спросит.

— О! — Поднял генерал палец. — Сто сорок шесть рублей и еще мороженка в вафельном стаканчике. Шутка ли?! Трудящиеся Советского Союза потратили на вас кучу денег, Ловчев! Полновесных советских рублей! Рабочий у станка вкалывал, крестьянин в поле гнул спину и проливал пот, чтобы обучить, одеть, обуть Ловчева! Машина у вас красивая, серая на стоянке. «Волга»! И что?

— Что?

— А то! Чем ответил ты народу за его заботу и труд? Три дня подполковник Ловчев обретается в нашем управлении, а за все время ни одной идеи. Полный ноль! К какому отделу прикомандированы?

— Клады Стеньки Разина.

— Ваши наработки и выводы по теме? Отвечать быстро!

— Золотые клады были, золотые кони были, золотой струг был, персидской княжны не было, — отчеканил я.

Генерал уже вдохнул, чтобы гаркнуть что-то особо обидное в мой адрес, но вдруг замолчал и стал внимательно меня рассматривать.

— Откуда про золотых коней взял?

— С допроса Петьки Рваного в Тульском остроге.

— Ну-ка, подробней.

— При подвешивании на дыбу после пяти ударов кнутом сотник злодея Петька Рваный сообщил, что сам слышал, как похвалялись братья Вислухи на базаре. Что де прогуляли одну золоту конску ногу, а всего тех ног четыре. И что зарыты те золотые кони на берегу зело глубоко, что только до ног добрались. Их саблями и обрубили. Но как нужда придет, отроют коней, бо место по над Волгой помнят. Примета там верная, Синь-камень на мысу.

— Верно говоришь, — посмотрел на меня генерал, ну, если не с уважением, но уже не как на тлю. — Сам нашел?

Я кивнул:

— Где?

— Тульский архив. Список дознаний по волжскому разбою. Отдел неразобранных документов.

— А ты приехал и разобрал. На своей «Волге» ездил?

— Так точно, на ней.

— Не бесполезен, — сказал генерал после долгой паузы. Немного подумал и вдруг снова гаркнул:

— Подполковник Ловчев! Принять вводную! Московский кремль, «Оружейная палата». Ночью исчезла шапка Мономаха. Сигнализация не сработала. Следов взлома нет. В помещение ночью никто не входил и не выходил. Ваши действия? Быстро!

— Допросить охрану, проверить пол, потолок…

— Охрана проверена. Пол, потолок, стены — целы. Выставочная витрина цела, но пуста.

— Тогда проверить реестры. Если в реестре и каталогах данный артефакт не значится, то…

— Ну, договаривай.

— Хронокража.

Длинная пауза. Генерал буквально буравил меня глазами.

— Допустим. Какие ваши дальнейшие действия?

— Выявить пространственно-временные маркеры на предмет изменения континуума.

— И ты туда же, — поморщился генерал. — Континуум, мать его…

— А что, действительно пропала шапка Мономаха? — спросил я, в общем-то потрясенный сообщением.

— Нет, успокойся, — генерал достал платок, приподнял фуражку, промокнул лоб. — Цела шапка. И скипетр с державой целы. Если бы шапка — международный скандал. А тут… Рязанские бармы пропали. Слышал про такое? Весь клад! И даже то, что в запасниках было. В реестре даже упоминания о бармах исчезли. Словно не было. А они были! Ну и что ты стоишь, на меня смотришь? Марш в Оружейную палату! Вечером ко мне с отчетом и планом действий.

— Есть! — ответил я.

— Дуров, а ты завтра утром ко мне в кабинет с полным отчетом и тщательно подмытый.

— Есть! — отозвался Дуров.

— На жопе шерсть…

Генерал протопал к выходу. Развернулся на пороге:

— Всем брать пример с Измайловой и делать оргвыводы!

Через пару минут его рев снова раздался в коридоре. Видимо генерал добрался до кабинета, где сидели несчастные «Пугачевцы». Им опять не повезло, вместо золота в последнем найденном кладе оказался чугун. Много чугуна — полдюжины пушек.

— Товарищ Ловчев, — громким шепотом окликнула меня библиотекарша Эмма Михайловна, снова появившись за стойкой. — Я бы советовала вам немедленно отправиться по указанному адресу. Они могут вернуться…

Они, это генерал? И то верно.

Я собрал бумаги в портфель, сдал книги по митрополиту Никону и истории раскола заботливой библиотекарше и двинулся на выход.

— Николай, вы в центр? — вдруг спросила Сашенька. — Мне в Сокольники. Подкинете?

— С удовольствием! — ответил я.

Глава 2. Оргвыводы

Я рулил в сторону Москвы, краем глаза посматривал на Сашеньку, слушал в пол-уха Высоцкого.

«Ррррудники мои серрребрррянные. Золотые мои ррросыпи», — рычал из колонок Высоцкий, а я делал оргвыводы. Как было велено.

Главный вывод — свершилось! Ну вот и мне довелось познакомиться с начальником спецуправления ИС генералом Ермиловым лично. Конечно, еще до прибытия в управление по Изысканию Средств (Сокровищ) я навел про него справки. Прозвище — Душа. За любимое стихотворение Заболоцкого «Не позволяй душе лениться». Сам генерал точно не ленился. Это какой-то вечный двигатель и генератор идей. Никто и никогда не видел его в лености. Думая, он постоянно что-то делал. Читал или писал большей частью. Но иногда вскакивал, расставлял книги на полках, чтобы нужное было под рукой. Фикус в углу поливал или пистолет именной чистил. А зимой мог выйти на улицу в генеральском мундире, отнять у дневального лопату и сам начинал чистить снег. И думал. И надо признать, до многого генерал Душа додумался. К примеру, управление, куда меня командировали — его детище. Мне памятку за его авторством в первый же день библиотекарша Эмма Михайловна выдала, и посоветовала заучить наизусть. «Народное хозяйство и построение коммунизма требуют много средств. Средства есть. Помимо золотых приисков в Сибири имеется то, что совсем рядом, под ногами. Дворянство и буржуазия накопили огромные сокровища и спрятали их в земле. Их надо найти».

Просто и ясно. Сокровища — в земле. Их надо найти. Отдел — ищет!

Высоцкий кончил петь про рудники и золотые россыпи, я ткнул пальцем в кнопку, запустив катушки на перемотку.

— Зачетный у вас магнитофончик в машине, — сказала Сашенька. — Импортный?

— Нет, наш. Колонки тоже отечественные. И тут еще встроенный диктофон есть. И телефон. Радиотелефон. Уникальная штука, устроил один умелец с политеха, — неожиданно для себя начал я хвалиться. — А вам спасибо. Что про форму предупредили. Я ваш должник.

— Да ладно, — махнула рукой Сашенька. — Сочтемся еще. И можно на ты.

Голос у Сашеньки приятный с чуть заметной хрипотцой. Курит. Посмотрела на меня лукаво:

— А тебя, Ловчев, с боевым крещением! Ты еще легко отделался и держался молодцом! «Не бесполезен» — это если не орден, то почетная грамота — точно! Душа, он умеет страху нагнать. Он, конечно, стружку с тебя еще снимет, не сомневайся. Он своих до шкурки выжимает, а уж командированных… Но ты особо не обижайся. Душа сам без дела не сидит, но и другим не дает. Это у него с войны. Хочешь расскажу? В Германии он молодым капитаном разведки возглавлял отдел по похищенным нацистами ценностям. Слышал про такой? Ну если не вагон золота, но полвагона драгметалла он стране точно вернул. Про картины и прочие культурные ценности и говорить нечего! Ходят слухи, что и троянский клад Шлимана он где-то прихватил и в Союз отправил. В западную зону даже забирался. Увел из-под носа у англичан целый грузовик с золотом и картинами из какого-то замка. Но и нашим особо тащить не давал. Генералы-то наши из Германии много тащили. На барахло он внимания не обращал, фарфор там, тряпье разное, мебель. Везите, бог с вами, женам и любовницам на радость. Но вот картины и золотишко, тут извините… Эшелоны, готовые к отправке, на товарных станциях неделями держал. До полной проверки. Его, капитана, генералы боялись!

Сашенька сделала паузу, раскрыла сумочку.

— Я закурю, не против? Слушай, а это у тебя вентилятор для красоты? Так включи что ли. Ага, вот так… Про что это я? Да, Ермилов… Сразу после войны еще там в Германии он с особым поручением от Жукова собрал демобилизованных историков, археологов, прочих очкариков. И еще фотографов. Пробил им офицерские пайки и загнал в имперскую канцелярию, в архив. Фотопленки не жалели, фотографировали все. Особо интересное — изымалось. Потом посадил их на грузовики и автобусы и прокатил по старинным замкам тоже на предмет ревизии архивов. По всей нашей зоне оккупации вплоть до Кенигсберга. После поездки запер в древнем монастыре, велел изучать материалы и искать украденное нацистами. Нет, конечно, сами клады искали специальные команды из бывших разведчиков с миноискателями. Ученые должны были указать место, где именно искать. Но тут выяснилось, что при научном подходе находилось не только украденное фашистами, но и древние клады, зарытые очень давно. Даже сундучок с золотом, на котором стояла печать ордена тамплиеров, нашелся. Прикинь! Ходили слухи, что и к тайне Янтарной комнаты он добрался совсем близко, но тут…

Спички у Сашеньки не зажигались. Отсырели видно. Я протянул зажигалку.

Про опалу отдела я знал из других источников. Хрущев разогнал Жукова, что поставило крест и на карьере Ермилова, и на созданном им «золотом отделе». Отдел разогнали, бойкого майора отправили куда-то на Дальний восток с надеждой, что он там и сгинет. Но он там как-то быстро прижился, наладил должную охрану золотых рудников, чем принес стране огромное материальное вспоможение.

— Говорят, расхитителей Ермилин лично расстреливал на просеках, не взирая на статус и должности. Вину сваливали на волков и медведей, их там много, ха, ха, ха… Где у тебя пепельница? — спросила Саша.

— Вот здесь. Но можно и в окно.

— Ага. А потом… После отставки Хрущева Ермилова вызвали в Москву на новую должность. Чего-то там с аффинажем связано на секретных производствах. Но он написал генсеку письмо со своими идеями. И ведь дошло! Его лично вызывал Леонид Ильич и имел с ним часовую беседу. Сама не видела, но рассказывали, что за время беседы Ермилов дважды полил герань на подоконнике в кабинете генсека, поменял в шкафу ПСС Ленина и Маркса местами, починил генеральному защелку на портсигаре и научил новому узлу на ботиках. Но идею свою до главного донес. Брежнев добро дал. Стране нужна валюта.

Сашенька стряхнула пепел в форточку, продолжила:

— Было организовано управление ИС, в просторечье — Золотой отдел. Ермилов собрал команду и начал искать. Слышал, что «Автоваз» построили именно на том месте, где нашли золотую казну Стеньки Разина? В газетах не писали, но точно нашли. На эти же деньги и построили… Прикинь!

Про это я тоже знал. Кстати, реализовали найденные сокровища очень выгодно! Там, в набитых золотом бочках были помимо прочего очень редкие персидские, арабские и греческие монеты. В отличной сохранности! Нумизматы на аукционах платили валютой.

Сашенька глубоко затянулась и выбросила сигарету в окошко.

— Ну а потом ваши появились. С хроно…

И это я знал. Сотрудничеству с хроноотделом генерал долго противился. Как убежденный материалист в путешествия во времени он не верил. Почему-то считал это религиозным предрассудком. Но тут из музеев страны стали пропадать особо ценные экспонаты…

— Ну, про Орлова ты слышал наверняка? — спросила Саша.

Я слышал. Алмаз «Орлов»*, действительно, пропадал. Прям из Алмазного фонда, из императорского скипетра исчез. И почти на глазах охраны. Взял и исчез. Скипетр с орлом есть, «Орлова» нет. Шума было много, за дело взялись жестко. Сначала всю охрану на рентген повезли. На предмет проглатывания. Просветили, не нашли ничего. Допрашивали и угрожали. Едва не посадили всю смену, но вовремя обратились к нашим. Генерал Кондратьев установил хронокражу и лично возглавил поиски. Нашел и вернул. Алмаз «Орлов» вернулся сам собой и снова засверкал в скипетре российской державы.

— Ермилов в ваших поверил, — продолжила Сашенька. — И в континуум тоже. И тут же сгенерировал новую идею. Можно не только искать клады, но и… организовывать их скрытие в прошлом. Чтобы находить в настоящем. И тут, как показала практика, без женщин не обойтись. Когда шикарная любовница не просит у тебя денег на свои глупости, а намекает, что лучше бы их припрятать на черный день, поневоле начинаешь такую женщину уважать и всецело ей доверять, ха, ха, ха. Вот тут, у гастронома останови. А то в холодильнике мышь повесилась. Ну пока, Коля Ловчев. Будем дружить.…

Я проводил ее взглядом. Да, хороша девушка Сашенька. С такой дружить — за счастье. Я слышал, что много женщин прошло через спецуправление Ермилова. Осталась одна — Сашенька Измайлова. Лучший работник. Остальные не выдержали, разбежались. Это ведь не просто вот так обольстить, влюбить в себя и заставить сделать заначку в трудах накопленного и украденного всего за сутки. Да, за сутки — это максимум. 24 часа. Дольше хроноагрегат пространственно-временной коридор держать открытым не мог. Иначе можно и не вернуться. Некоторые не возвращались. Или вернуться совсем не тем. Случаи такие бывали. Вон, тот же Райкин…

Я посмотрел на часы, вырулил с парковки гастронома и погнал к Кремлю.

Все-таки в нашей работе есть свои приятные стороны. Вот когда еще хотел сходить в «Оружейку», все времени не было. И вот иду по ее залам, наслаждаюсь видами бесплатно. Троны, кареты, бальные платья «ценой в деревню». Специально зашел в «Оружейный зал». Справа — европейская броня и круглые шлемы с забралами, слева витрина с нашими кольчугами, бехтерцами и островерхими шлемами. Мушкеты с золочеными стволами и мудреными, весьма громоздкими кремневыми замками.

Охранник сзади нервно кашлянул. Ну понятно, нервничает. Их сегодня хорошенько перешерстили и вздрючили. За то, что не уследили. Ладно, пошли уж к месту преступления.

Зал с регалиями российской короны. Шапка Мономаха, действительно, на месте, тут же еще десяток похожих шапок. Казанская, та даже побогаче с виду будет. Есть и шапка юного Петра — алмазная.

Я поставил себя на место неизвестных воров. Если и брать — то их, шапки, а заодно скипетр с державой. Там одного золота о-го-го! Но нет. Обчистили закрытый стеклом скромный стенд у стеночки. Ну как обчистили. Пусто в нем. Совсем пусто. Даже бирок с пояснениями не имелось.

Экскурсоводша в очках всхлипнула:

— Но это же совершенно невозможно! У нас! Такое! Это же память веков! Начало тринадцатого века! Домонгольское.

Верю ей и сочувствую. Но ничем помочь не могу. Пока.

— Что с реестрами? — спросил я.

— Нету! Ничего нету! Пустая страница! А это же в прошлом веке писано, с подписями, — залилась экскурсоводша слезами. — И сопроводительная грамота из Эрмитажа тоже пропала. Как не было…

— Никаких следов взлома, — подтвердил мои догадки эксперт-криминалист из милиции.

Что ж, посмотрим, что скажет наш «хронолов». Хитрый прибор, отражающий вмешательства в пространственно-временной континуум. Я открыл чемоданчик, поднес штуковину на проводе к пустой витрине. Стрелочка на шкале прибора, спрятанного в чемоданчик, слабо дрогнула. Так и есть. Хроновмешательство. Отголосок слабый, затухающий. Так что надо действовать быстро. Срочно в отдел. В хроноотдел!

Информация к размышлению:

* Алмаз «Орлов» — самый крупный алмаз (точнее – бриллиант) в коллекции драгоценных камней Алмазного фонда. Инкрустирован в Императорский скипетрЕкатерины II. Алмаз огранён в форме «индийской розы», имеет 180 граней. Вес около 400 каратов.

Как и положено подобным драгоценностям, «Орлов» окружен тайнами и легендами. Некоторые путают его со знаменитым «Кохинором», встроенным в британскую корону, и «Шахом», который украшал «Павлиний трон» индийских владык. Француз Луи Дютан писал, что именно этот алмаз был «глазом знаменитой статуи Шерингам в храме Брамы». А Уилки Коллинз выбрал его для сюжета знаменитого детективного романа «Лунный камень»..

Англичане, конечно, этот камень из Индии вывезли, после череды перепродаж алмаз купил армянин Григорий Сафрас. Видимо от него бриллиант и попал к Орлову. А от него – к самой императрице в честь именин в 1773 году.

Прусский посланник граф Виктор фон Сольмс, присутствовавший в тот вечер на приёме, оставил такую запись: «Все появлявшиеся в зале дарили, несмотря на глубокую осень, огромные букеты цветов, а кое-кто вручал и сувенир, специально припасённый для подобного случая. Один граф Григорий явился с пустыми руками. Заметив несоответствие своего явления общему настроению, он будто бы с досадой хлопнул себя по лбу и в сердцах проговорил: «Прости, матушка! У тебя ведь сегодня такой праздник, а я, старый дурак, совсем запамятовал. Ну, не сердись, вот тут у меня завалялось кое-что… Может, сгодится… Не откажись принять». И с этими словами граф достал из кармана жилета плоскую коробочку, в которой находился драгоценный алмаз».

В 1774, через год после получения камня, Екатерина II повелела вставить бриллиант в навершие Императорского скипетра. Длина скипетра — 59,6 см, на золотой поверхности ручки расположено восемь бриллиантовых окантовок, навершие украшают золотой двуглавый орёл, мелкие бриллианты и центр композиции он — бриллиант «Орлов».

Глава 3. Хроноотдел

В отличие от управления Ермилова мы, специальный отдел КГБ «Хроно», золота не искали. Мы занимались государственной безопасностью во времени.

С того самого момента, как была доказана возможность перемещения по пространственно-временному континууму, создание машины времени было делом времени. То, что в СССР первый действующий прототип собрали очкастый аспирант политеха, сумасшедший математик и спивающийся слесарь под научным руководством гениального физика из сталинской шарашки — дело случая. Все равно бы изобрели. Рано или поздно. Лучше бы, конечно, рано. И что-то такое было в сталинских шарашках. Но до того засекречено, что до сих пор под грифом «секретно» даже для нас. И то, что собранная в подвале гаражного кооператива из говна и палок машина времени работала лучше и энергии потребляла на порядок меньше, чем собранное в секретном КБ огромное чудовище — нам даже в плюс. Значит, хорошая в СССР система образования, и молодежь талантливая, раз так сумели.

Хотя, если уж совсем честно, прототипы хроноагрегатов собирали и раньше. Герберт Уэллс описал вполне действующий аппарат, но совсем маломощный. Писатель был приглашен в физическую лабораторию, где ему продемонстрировали опыт по перемещению во времени. Аппарат смог перекинуть изобретателя на полторы минуты в прошлое, чему есть документальное подтверждение. Все остальное, отраженное в романе «Машина времени» — плод завидной фантазии великого фантаста. Булгаков тоже машину не сам придумал. Еще до гражданской он был знаком с профессором Гелем Громовым. У него хроноагрегат был вполне себе мощный, но… энергия! Хроноагрегат потребляет уйму энергии. В послереволюционной Москве с ее маломощными электростанциями он бы и мышь в прошлое не закинул. Но Булгаков додумал сам. У него получилось весело. У американцев — не очень.

Они тоже не сидели сложа руки. Когда американцы взорвали первый ядерный заряд в Лос-Аламосе, их прототип получил достаточно энергии, чтобы закинуть в прошлое американский спецназ. Гитлера они пристрелили еще в Вене, когда он в статусе начинающего художника голодал и тщетно искал заказы на оформление бакалейных лавок. Перед смертью он рыдал, и жаловался, что его задолбали эти путешественники во времени, которые почему-то хотят его убить.

Гитлер сдох, но получилось еще хуже. Для американцев. В Германии к власти пришли социалисты, которые очень подружились с руководством молодой страны Советов. Война началась как-то даже без повода. Первой пала зажатая в тиски панская Польша. За ней — буржуазная Франция. В Италии и Испании на выборах победили коммунисты. Мятеж Франко в Испании был подавлен. Чехословакия охотно присоединилась к германо-советскому пакту, как и объединенная Югославия. Англия, объявившая морскую блокаду Европе, голодала, Черчилль вместе с королевской семьей сбежал в Штаты, но там разразилась невиданная депрессия…

Американцам пришлось рвануть еще два заряда в Неваде, чтобы вернуть все обратно и надолго остановить опыты со временем.

Но едва появились действующие хроноагрегаты с минимальным энергопотреблением, опять появился соблазн не только заглянуть в прошлое, но и кое-что там подправить. Конечно, себе в прибыль, противнику во вред. И снова выяснилось, что любое вмешательство в прошлое влечет за собой последствия, и не всегда приятные.

Все страны, конечно, начисто отрицали наличие у себя хроноагрегатов. Как и саму возможность путешествия во времени. Но все-таки как-то посвященные в тему собрались под видом международного фестиваля фантастики в Швейцарии. И после просмотра премьеры очередной серии «Звездных войн» договорились. Так появился Хронокодекс со строгими правилами и Уставом. Основное правило — вектор перемещения не должен повлиять на ход уже случившейся истории. Хронопрыжки возможны лишь на своей территории в глубь своей истории.

Там, в Уставе было много чего еще, но это — основные. И за нарушителями Устава охотился наш хроноотдел.

Почему я оказался прикомандирован к управлению Ермилова? Меня срочно командировали к нему по причине обострения отношений с Ираном. Чего-то там в прошлом наши хрононавты накосячили в Персии. Давно, еще, во время Стеньки Разина. По крайней мере хрономаркеры указывали именно на это время. И мне предстояло выяснить — как именно.

Наш хроноотдел располагался в старинном особняке князей Голицыных в ближнем Подмосковье. По основной легенде здесь снимали кино. Долгий такой исторический фильм — много серий. Поэтому заблудившиеся граждане не сильно удивлялись, когда видели за кованной оградой у пруда прогуливающиеся парочки в старинных костюмах. Хотя я, когда впервые увидел генерала Кондратьева в шитом золотом парчовом сюртуке, в коротких панталонах в обтяжку, в белых чулках и лакированных туфлях с серебряными пряжками, да еще при пудреных буклях, не удержался от смеха. За что и схлопотал выговор. А генерал-то, оказывается, уберег Россию от большой войны. Там, в прошлом.

Я подъехал, припарковался и почти бегом отправился к командиру.

На стене кабинета начальника нашего хророуправления генерала Кондратьева не было привычного для советских учреждений портрета генсека. Вместо него висел большой цветной плакат советской сборной по баскетболу 1972 года. Снято сразу после победы над американцами в финальном матче на Мюнхенской олимпиаде в прошлом году. С подписями всех членов сборной. Только самый внимательный человек мог бы разглядеть на плакате в углу подпись главного тренера команды Владимира Кондрашина и слова: «Спасибо за три секундочки».

В хроноотделе умели ценить секунды, минуты, дни. Короче — время. Вот и сейчас Кондратьев не тратил времени даром. Генерал был в привычной форме с орденами, слушал меня внимательно, нервно постукивая пальцем по портсигару, вопросы задавал по существу.

— Так, говоришь, старорязанский клад. И кому понадобился? Хотя два с половиной кило чистого золота…

Он посмотрел на меня. Оба мы понимали, что стоимость металла не шла ни в какое сравнение с исторической ценностью клада.

— Я тут кое-что прочитал по этому поводу, — продолжил генерал. — Заказал справку у историков. Так они утверждают, что этот клад — наглядное подтверждение высокого уровня ювелирного искусства в «дикой» домонгольской Руси. Соображаешь? Там, за рубежом считали, что ничего-то путного у нас до монголов не было. А про найденный клад сразу сказали, что это — греческое производство. Мол, привезено в древнюю Рязань из Византии. А свои ни хрена делать не умели. Руки не из того места. Но тут неувязочка для них вышла. Надписи на медальонах над ликами святых — на русском языке. Сразу заткнулись. То-то! Ну, что думаешь?

— Считать надо, — сказал я обреченно. — Смотреть надо. Туда надо.

— Ну вот иди, считай, смотри. А если Туда… Кого с собой взять планируешь?

— Райкина.

— Мог бы и не спрашивать. Ладно, как тебе у Ермилова? Познакомился уже с Душой?

— Да уж, посчастливилось.

— Вздрючил, наверняка. За безделье? Ты, конечно, оправдывался?

— Есть такое дело.

— И что Душа сказал в итоге?

— Не бесполезен.

— Э, брат! Это, считай, тебе медаль на грудь и звезду в погоны. Ты смотри, Ермилов — мужик горячий, но дельный. У него многому можно научиться. И кадры у него приличные. Только учти, лимит на энергию для хроноагрегата мы уже выработали весь до конца лета. Но ради такого дела… Придется звонить министру.

Я с уважением посмотрел на выстроенные в ряд телефоны справа от начальника и пошел считать.

Но сначала пришлось читать.

Почему-то думают, что работа оперативников хроноуправления — погони, перестрелки и лихие поединки на шпагах и саблях. Нет. Основное наше «поле боя» — архивы, библиотеки и читальные залы. Прежде чем кого-то догонять, надо выяснить кого и когда.

Я пришел в читальный зал управления, библиотекарша приветливо мне кивнула тут же выдала нужное. Книги, справочники, энциклопедии.

Во-первых, я хотел выяснить, что такое брамы? Это просто, это — из энциклопедии. Большой, Советской. Я нашел нужную статью. Брамы — порода кур? С хренов ли? Зачем нам куры? Нет, надо смотреть не на «Бра», а на «Бар». «Бармы — широкое оплечье или широкий воротник с нашитыми на него изображениями религиозного характера и драгоценными камнями, надеваемый поверх парадного платья».

Воротник… Очень познавательно. А конкретнее? И с привязкой к Рязани. Ага, имеется историческая справка.

«Рязанские бармы».

«Первый и самый богатый золотой старорязанский клад был найден случайно 6 июня 1822 года крестьянами помещика Шестакова из села Старая Рязань. Устин Ефимов с сыном Моисеем при опашке дороги близ городских валов в Южном городище обнаружили истлевшую кожаную суму с драгоценностями весом 6 фунтов (2,5 кг), в ней: кресты яшмовые в золотой оправе, золотые пуговицы для кафтана, золотые кольца, серьги и перстни, зарукавья, подвески и цепочки. Но особая ценность — тринадцать круглых золотых блях — медальонов разной величины, усыпанных драгоценными каменьями, украшенных образами святых в технике финифти (живопись по эмали).

Помещик Шестаков передал найденные сокровища генерал-адъютанту императорского двора А. Д. Балашову, который доложил о рязанском кладе императору Александру I. Тот приказал передать его на хранение в Эрмитаж. По указанию императора за находку клада Устин Ефимов и его сын Моисей получили 9 тысяч рублей, а бывший с ними крестьянин Петров — одну тысячу.

В 1824 году Александр I поручил научное изучение старорязанского клада историку и академику А. Н. Оленину для «разрешения буде возможно следующих вопросов: „К чему сии убранства могли служить?“ и „Кому оные принадлежали?“ Академик сделал вывод, что клад представляет собой предметы мужского и женского убранства великокняжеского достоинства. Кому из великих рязанских князей они могли принадлежать, осталось неизвестным. Надписи были на древнерусском языке, что позволило определить их изготовление XII — началом XIII вв.

Золотые бляхи из клада Оленин назвал «бармами».

Находка клада дала начало так называемой «археологической лихорадке». На городище прибыли сотни копателей с целью найти подобное. Старую Рязань назвали «Русскими Помпеями».

Я взял ручку и обвел кружками дату находки, фамилии крестьян, помещика Шестакова, слово «Бармы». Бармы, значит. Великокняжеское достоинство. И сперли! Какой же злодей покусился на святое?

Ладно, почитали, теперь посчитаем. Этого момента я заранее побаивался — но придется идти к математику. К Березину.

Глава 4. Березин

Березин, он у нас такой один. Пробовали найти ему помощника — тщетно, не выдерживали психически. Оно и понятно. Во-первых, Березин пребывал на службе исключительно в полосатой больничной пижаме и в больничных же шлепанцах без задников на босу ногу. В любое время года. Говорил, что ему так удобно. Во-вторых, он не уходил домой с работы. Хотя был прописан у матери в поселке Соколовка в частном доме. Но с работы не уходил и на работу не приходил. Он всегда был здесь, на работе. Хотя иногда мог исчезнуть на пару дней. Потом материализовывался в кабинете снова и продолжал работать, как ни в чем ни бывало. В-третьих, он не ходил в столовку обедать, хотя столовка у нас приличная. Иногда балуют настоящими расстегаями и разными блюдами из французской кухни. Питаться Березин не ходил, но истощенным не выглядел и пахло от него часто шашлыком на ребрышках и молодым кавказским вином. Витька Козырев как-то предположил, что Береза — гражданин вселенной и одновременно пребывает в нескольких местах, где питается и отдыхает. А заодно неслабо прибухивает.

В-четвертых, Березин все переводил в цифры, числа и формулы. Все явления. И на обычный вопрос «Как дела», мог выдать жуткую абракадабру из длинных чисел и формул. И еще он постоянно смотрел телевизор. Все подряд. И вектора делал вручную. Просто брал картонный прямоугольник и колол в нем шилом дырки.

Были у него и другие странности, но и этих достаточно. И по всему гнать надо такого математика поганой метлой, а лучше сдать в дурдом, где ему и место. Но… во-первых, Березин, кажется, был причастен к созданию единственного рабочего прототипа хроноагрегата. Во-вторых, никто кроме него не мог просчитать так точно вектор для пространственно-временного прыжка. Профессор Шубин — не последний в нашей конторе человек как-то составил вектор, по которому наряженного в кольчугу Козыря забросило не на лед Чудского озера в 1242 году, а на Шипкинский перевал в разгар очередной русско-турецкой войны, где он едва не замерз насмерть, как говядина.

А ведь, казалось бы, чего проще? Ввести в хроноагрегат координаты места, куда хочешь попасть, время, в котором хочешь оказаться, и вперед! Но не все так просто. Точнее — все не просто! Главное во временных прыжках — не нарушить ход истории. Вмешательство в историю могло привести к самым катастрофическим последствиям. Точнее — может привести. И тогда никакой энергии может не хватить, чтобы все исправить. А Березин умел все так просчитать, что вроде и в прошлом побывали, и ход истории не нарушили. Гений!

Я собрался с духом, постучался в дверь и вошел в математический кабинет. Половину кабинета занимала ЭВМ советского производства. Она весело подмигивала многочисленными лампочками, внутри нее крутились барабаны с дырчатыми бумажными лентами.

Сам гений Березин в полосатой пижаме сидел за столом, краем глаза посматривал «Сельский час» по телевизору «Витязь» и дырявил шилом картонный прямоугольник. На столе перед ним стоял новенький ABM, купленный за валюту, и он тоже помигивал экраном. Чего-то считал. Еще на столе имелись счетная машинка «Феликс», логарифмическая линейка и потертые счеты с белой надписью: «Люся» на рамке. А также тетрадка, листы которой были покрыты расчетами от руки.

— С чем пришел, двенадцать сорок? — обрадовался мне Березин.

Ну вот, блин, сразу. Почему 12-40? Я что, модель «Москвича»? Хотя, говорят, четырехзначный номер со стороны Березина вроде как уважение. Признание целостности моей личности. Вот Витьку Козыря он обзывал номером девятизначным, как телефон междугородний.

Я положил перед математиком историческую справку и коротко поведал о случившемся. Открыл чемоданчик «хронолов», показал результаты замера из Оружейной палаты.

Березин результат срисовал, справку прочитал, кивнул, посмотрел на стену, где висела карта мира. Покачал головой, придвинул к себе клавиатуру компьютера, пробежался по ней пальцами. На экран выскочила какая-то надпись с широтой и долготой. Березин нахмурился, достал из-под стола крупный школьный глобус и начал что-то замерять с помощью портняжного сантиметра.

— В общем так, — сказал Березин. — Твоя правда. Хроновзлом и очень наглый. По всему — британская машинка работает. Та, которая в Солсбери. Там Стоунхендж рядом. И вряд ли случайно. Так, у нас сегодня какое? Это по старому стилю, или по новому? А вам надо в по старому, верно?

Понятно, что в по старому, подумал я. Но вслух спросил другое:

— Понятно, что это сотворили кражу наши забугорные недруги. Но почему именно бармы-то?

— А вот хрен их знает, — пожал плечами Березин и почесал себе спину логарифмической линейкой. — Вот сам и спросишь. Ну, три дня тебе на все, готовься к прыжку.

— Куда прыгать-то? — осторожно спросил я.

— Так к месту находки знамо, — ответил Березин, наблюдая за новой надписью с координатами, появившейся на экране. — Старая Рязань. Это — на Оке. Русские Помпеи.

— Какие на хрен Помпеи?! — возмутился я. — Помпеи — это Везувий! А Ока — средняя полоса России. Нет там никаких вулканов. Скажи лучше, мне прыгать одному или… Я хотел с собой Райкина взять.

— Возьми двоих, — неожиданно расщедрился Березин, двигая к себе новую картонку и берясь за шило. --. По расходу энергии — аккурат на троих выйдет. Да и спокойней как-то втроем.

— Когда?

— Я же говорю, три дня на подготовку. Не больше.

— В день находки клада?

— Не, поздно будет. Совсем поздно. За неделю до. Как вернешься, бутылек бренди с тебя. И пара хороших сигар.

Не помню, чтобы Березин курил, но я пообещал привезти, если попадется, собрался уже выходить, но тут вспомнил важное:

— А эпоха какая? Форма одежды? Хотя бы приблизительно.

— Ну ты совсем стал тупой, — привычно нагрубил Березин. — Сам же справку принес. 1822 год, конец мая, начало лета. Вот и думай сам, в чем прыгать. Хоть фрак, хоть мундир.

Я прихватил чемоданчик, вышел и за дверь, в коридоре признался сам себе, что действительно ступил. 1822 год. Уж десять лет как Россия изгнала Наполеона. Русские казачки уже проехали по парижским улицам и половили рыбку в Сене. А заодно научили кабатчиков и трактирщиков все делать «бистро, бистро». Вернулись домой, а дома — крепостное право. До декабристов еще года три.

И прыгать будем на троих. Второй — Райкин — это понятно. А возьму-ка еще Улюкаева, вдруг как трудности в общении возникнут. Только его тут еще найти надо. А Райкин, наверняка, в спортзале. Тренируется. У него спартакиада на носу…

Додумать я не успел, по коридору прямо на меня несся стрелец в красном кафтане с бердышом в руке. Зверская гримаса на бородатой роже не оставляла сомнений в его намерениях. Я автоматически хлопнул рукой по бедру, но кобуры на ремне не было. И заслониться от бердыша я мог только вот этим чемоданчиком с «хроноловом». Но нет! Он у нас на все управление один! Пусть уж лучше меня…

Глава 5. Тяжело в учении

Я отпрыгнул к окну, устроил чемоданчик на подоконнике и чуть согнул ноги в коленях, приняв стойку для отражения атаки. Будет колоть, уйти в сторону, перехватить за рукоятку бердыша, дернуть на себя, сразу за шею, и на удушающий. Будет рубить с замаха — сбить с ног нижней подсечкой. Ничего другого придумать не успел. И додумать, откуда здесь этот стрелец — тоже. Неужели «хронопрорыв»? Это когда в момент срочной эвакуации в энергозону врываются посторонние. Бывали такие случаи. Одного такого гардемарина мы больше часа по крышам гаражей гоняли на объекте. Там — понятно. Здесь откуда?

Но стрелец и не думал меня рубить, колоть. Он, оказалось, сам спасался — из-за угла выскочил здоровенный турецкий янычар с кривой обнаженной саблей в руке. Огляделся по сторонам, увидел убегающего, дико взвизгнул и нарезал за стрельцом. Пронесся мимо меня и догнал-таки стрельца в конце коридора.

Я думал, что сейчас он в капусту служивого покрошит, но стрелец вдруг на бегу оттолкнулся ногой от стены, вертанулся на месте и древком бердыша ловко подцепил под ногу уже занесшего саблю янычара. Тут грохнулся спиной на пол. Хорошенько так грохнулся. И кривая сабля зазвенела по полу. А стрелец приставил острие бердыша к груди янычара.

— Готов?

Янычар поднял руки, признавая поражение.

— Увлекаешься, Петрович, — сказал стрелец, подавая руку янычару. — Убегает — кинь аркан. Куды б я делся?

— Да тут разве его раскрутишь? Блииин, в глазах звездочки, кажись, сотряуха, здорово я затылком приложился.

Янычар подобрал свою саблю, сунул за пояс, вернул феску с кисточкой на бритый череп. Оба двинулись в обратном направлении.

— Слушайте, вам что, спортзала мало? — спросил я строго, когда они подошли вплотную. Не без труда я узнал в них оперативников второго отдела.

— Виноваты, товарищ подполковник, увлеклись, — вытянулся в струнку янычар. — Завтра срочный заброс, а оружие незнакомое, еще не освоили. Вот, наверстываем.

— Ладно. Райкин где?

— Известно где, саблю в спортзале тупит. К спартакиаде готовится.

Райкин вышел из дверей спортзала весь в белом, потный, с саблей в руке и с маской подмышкой. Радостно мне улыбнулся:

— Здравьжелаю, товарищ подполковник! Николай Палыч, как на новом месте?

— То же самое, но ехать на работу на пять минут дольше. Улюкаев где?

— На джигитовке, молодняк обучает.

— Это хорошо. Ты сам к подвигу готов?

— Всегда! Как пионер! Когда прыгаем?

— Три дня на подготовку. Давай, помойся, обрядись в цивильное и Улюкаева прихвати. Через час на стоянке у машины. Едем в филиал.

Я вел машину на «Мосфильм». Наш «филиал», действительно, располагался на «Мосфильме». Нет, конечно, генерал Кондратьев пробовал подобрать для наших дел свой запас платья соответственных эпох. Но обходилось уж слишком дорого, и портные не всегда попадали в эпоху. Так и норовили в платье резинку вшить или молнию вставить. Да и выбор у киношников был куда богаче…

Нас на «Мосфильме» любили. Знали, что с пустыми руками не приедем. Мы всегда покупали для «девчонок» тортики, пироженки, или еще чего-нибудь к чаю. Вот и в этот раз я по дороге заехал к гастроному и заслал Райкина в очередь у кондитерского отдела. Генка изобразил лицом «злого понаехавшего татарина», пролез к прилавку без очереди и скоро вернулся с двумя тортами «Птичье молоко».

«Девчонки» из костюмерного отдела, (большинству было решительно под и за сорок), нам и тортам несказанно обрадовались, тут же поставили чайник, усадили за стол и сразу начали угощать новостями и сплетнями из жизни насельников нашего киноолимпа. Они знали решительно все и про всех. Если бы меня послали шпионом в Америку, я бы устроился костюмером в Голливуд. Но тут пришел Михаил Маркович, все это веселье разогнал и повел нас «примерять».

Главный костюмер Михаил Маркович Гольштейн был мастером старой школы. Любил поговорить, ко всему подходил творчески, но делал много и качественно. Он, кажется, догадывался, что старинные костюмы мы берем вовсе не для костюмированных балов и не для розыгрыша друзей. Но виду не подавал. Только качал головой, когда костюмы возвращались пробитые пулями или порубленные шашками.

— Так какой год, говорите? Тысяча восемьсот двадцать второй? — переспросил Михаил Маркович. — Тогда гусаром. Гусаром — однозначно! Гусар тогда любили. Форма! Стать! Усы! Но главное — форма! Изящный век, тогда даже воевали красиво. Что у нас по гусарам? «Война и мир», от них много чего осталось. Мсье Бондарчук на мундирах не экономил. Однако ж в фильме — на солдатах кирзовые сапоги-с. А таковых тогда не было. Ботинки-с. Да-с. Кожаные ботинки. Но я бы предложил вам «Гусарскую балладу». Да! Ржевский там каков красавец! И костюмы готовили для них с особым тщанием. Вот, примерьте-ка, батенька. Мундир поручика второго Павлоградского гусарского полка. Со всеми атрибутами. Вот пожалуйте сюда, за ширмочку…

Я примерил мундир, посмотрел на себя в зеркало и неожиданно себе понравился. Действительно, красиво. И в высоком кивере даже вроде выше стал.

Из соседней кабинки я услышал пение. Заглянул за занавеску. Райкин натягивал красные гусарские штаны и напевал:

Меня зовут юнцом безусым.

Мне это право, это право все равно.

Зато давно не величают трусом.

Давным-давно, давным…

— Эй, юнец безусый, ты-то зачем за гусарское хватаешься? — спросил я строго.

— А что?

— .А то! Ты на рожу-то свою татарскую глянь. Какой из тебя гусар?

— Че рожа-то? Че, среди гусар татар не было? — обиделся Райкин.

— Было, было, да прошло. В этот раз не про твою честь. Мне в операции денщик будет нужен.

— Денщик? Это мы запросто. А кому ж второй мундир?

— Так вон, Улюкаеву. К его голубым глазищам серый долман и ментик с опушкой очень даже подойдут. Его размерчик.

— Ну вы даете, Николай Палыч. Я, значит, в гусары мордой не вышел, зато Улюкаев вам такого наговорит…

— Он молчать будет. Знаешь, случается такая редкость — молчаливый гусар. Вот он и будет этой редкостью.

Я отнял долман у Райкина, кинул его Улюкаеву. Позвал главного по костюмам, указал на притихшего Райкина.

— Михаил Маркович, будьте добры, обрядите этого красавца сообразно физиономии.

— Какой же костюм предпочитает данный азиатец?

— А чего сразу азиатец? — снова обиделся Райкин. — С каких пор татары — азиаты? Казань, между прочим, в Европе находится. Как и Кавказ.

— Ему что-нибудь казачье, кавказское, — пропустил я возражение мимо ушей. --. Можно — из Дикой дивизии. И шапку полохматей.

— Бурку брать будете?

— Вряд ли. Май на дворе. Тепло…

Мы нарядились, Михаил Маркович нас придирчиво оглядел, сказал помощнице, где чего подшить, где мех, побитый молью, подправить. Но в целом остался доволен. Отпустил доедать тортики.

Я попросил разрешения позвонить, дозвонился в контору, но секретарша на том конце упрямо повторяла, что генерал Ермилов срочно убыл. И будет к вечеру. Ехать в управление ИС на доклад к Ермилову вечером мне совершенно не хотелось. Доложить было что, но манера общения генерала на позитив не настраивала. Просто не разобрался, как на нее реагировать. Как бы не сорваться. Попросить Сашеньку, чтобы прикрыла? Кажется, у нас с ней сложились доверительные отношения.

Я набрал номер кабинета активного внедрения. Насколько я помню, помимо Сашеньки в кабинете восседал еще один сухонький старичок — Люциферыч. Вообще-то он был Леонидович, но все звали Люциферычем. Своим видом он полностью соответствовал прозвищу. Лысый, как коленка, с хрящеватым носом и каким-то «горящим» пронзительным взглядом. Прям вестник смерти или неминуемой беды. В общем-то по этой линии и работал. Являлся поздним вечером под видом провидца к богатым вельможам, которым, если верить энциклопедическим данным, жить оставалось совсем ничего, и сообщал, что грядет обыск и конфискация. Что свои сокровища и прочее в поту накопленное нужно немедленно прятать. И желательно поглубже. После этого Люциферычу оставалось смотреть на часы и ждать, когда хозяин вернется.

Обычно Люциферычу хватало шести часов до первой контрольной отсечки на возврат. Реже — двенадцати. Вернувшись, Люциферыч с математиками садился за карты и расчеты. Скорость тяжело груженной повозки была примерно известна, скорость рытья ям при факелах — тоже. Обычно сундуки если не прятали в подвалах, то зарывали поблизости, прямо в усадебном саду. И не очень глубоко. Оставалось заслать в указанное место группу с детекторами-миноискателями и искать. Иногда срабатывало.

Но трубку взяла Сашенька. Видимо, вернулась с обеда на работу. Я коротко обрисовал проблему, Сашенька обещала «прикрыть» и вдруг спросила:

— А благородный кавалер не желает пригласить даму в кино на вечерний сеанс?

Я на секунду потерял дар речи. Кавалер желает! Еще как желает! Я и сам хотел, только не знал, как к ней подступиться, а тут такое.

— Тогда в девять у «Восхода», — предложила Сашенька. — Знаете, где это?

— «Восход»? На Рязанке?

— Да, он.

— А что за фильм?

— Комедия. Новая. Не опаздывайте, Николай. Я дама молодая, но пунктуальная.

Я положил трубку, посмотрел на себя в зеркало. Чего это с моим лицом? Ах, Коля, да ты никак взволнован. Сашенька пригласила тебя в кино. Не дождалась от тебя действий, и сама взяла бразды в свои руки…

Глава 6. Киносвидание

И хотя было совсем не утро, а наоборот — уже вечер, в ванной я напевал:

«С утра побрился.

И галстук новый.

В горошек синий я надел.

Купил три астры.

В четыре ровно я прилетел»…

Ну, не в четыре, а в девять, но готовиться я стал загодя. Костюм почти не надеванный, новая рубашка в хрустящем пакете из магазина «Лейпциг», галстук тоже новый, без всяких горошин.

Надо же, я собираюсь на свидание и волнуюсь, как юнец. С Иркой все было как-то проще. Комсомольские собрания, комсомольские мероприятия, субботники, комсомольская свадьба. Квартиры своей не было, да почти ничего своего не было. Даже свадьбу мы играли в общаге. А были счастливы, и впереди была целая жизнь.

Я Ирку не винил. Не за что. Муж отправился в хронозадание и не вернулся. Исчез, пропал без вести. Как моряк в старые времена. Ушел в дальний поход за пряностями и пропал вместе с кораблем. Вернется ли? Когда? Ну у жены моряка хоть надежда была, что найдут любимого на острове необитаемом. Или у пиратов выкупят. Из хронопрыжков, если не вернулся в срок, возврата нет. Не бывает. Я? Да, я вернулся. Мне просто повезло.

В квартире до сих пор очень многое напоминало о ней. Об Иринке. Вот эту цветастую занавеску в ванную она повесила, забавный набор для специй на кухне — три поросенка, тоже от нее остался. Сейчас с новым мужем где-то в Сибири, на комсомольской стройке. Живут дружно. Ну и славно.

Я выехал с расчетом прибыть к кинотеатру минут за десять до девяти. По пути заехал за цветами. Цветы попросил купить девчат из овощного. Они-то в этом толк знают.

Я приехал на Новокузнецкую к овощному павильону. Красного «Запорожца» на месте не было — под фонарем стояла старая инвалидка. Сам сторож Егорыч был уже на посту и привычно слушал «голоса». Со времени нашего первого знакомства он, кажется, даже помолодел. Любовь — дело такое, она и старика превращает в юнца. Я подумал, примерил это изречение на себя, хмыкнул.

Егорыч выдал мне букет разноцветных тюльпанов в целлофане, сверху завернутый в газету.

— Оксанка сказала, что для первой свиданки тюльпаны — самое то, — авторитетно изрек ветеран.

— А что с Букашкой? Где машинка? — спросил я, посмотрев на часы.

— В политехе на диагностике, — емко ответил Егорыч.

— Бегает?

— Бегает.

— Гусыня как?

— Жива.

В это время приемник Егорыча вдруг выбрался из помех и разразился анонсом ночной программы. «Сегодня ночью в программе о поп-музыке мы будем слушать восьмой студийный альбом британской рок-группы Пинк Флойд, выпущенный 1 марта 1973 года»…

— Есть забава на Руси — ночью слушать Би-Би-Си, — подмигнул я Егорычу.

Проезжая по Новокузнецкой, я невольно посмотрел в сторону дома — гармошки, где жил человек, познакомивший меня с Егорычем. Вот интересно получается, никакого Шурика в природе не существует. Он — лишь придуманный киногерой. И в квартире этой на седьмом этаже живут совсем другие люди. Но Егорыча я знаю, и продавщиц — веселушек — тоже. Как же сказал генерал Кондратьев — побочные явления континуума?

Я прибыл к кинотеатру «Восход» без десяти девять. Избавил букет от газеты, вышел из машины, подошел к лестнице, закурил. Принюхался. Кажется, с одеколоном я немного переборщил. Посмотрел на афишу. Афиша обещала «Всадник без головы». Производство СССР-Куба. Хороший фильм, и Олег Видов на афише — просто красавец. Но вроде как не комедия. Там человеку голову отрезали. И еще удивило, что народу совсем немного. Обычно к вечернему сеансу у кинотеатра не протолкнуться, а тут…

— Ловчев! Николай! — услышал я за спиной.

Обернулся. Витька Козырев в джинсовом клешеном костюме, в майке с изображением Роденовского мыслителя на груди. Под мышкой у сослуживца — сильно накрашенная девица тоже вся в джинсе.

— Вот, Люсек, познакомься, мой друг Коля, — представил меня Козырев. — Начинали вместе, а он уже подполковник. А че это ты при полном параде, словно в загс собрался?

— Да так… — явление сослуживца меня совершенно не порадовало. — А ты что, тоже в кино?

— Ну да, а ты че, не знал? Все наши сегодня будут, вон уже собираются. А, ну ты же в командировке. У нас же сегодня общий киновыход. Кино про хроноагрегат…

Я еще ничего не понимал, но уже видел своего непосредственного начальника, подходившего к кинотеатру с супругой.

— Ловчев? Хорошо выглядишь, — сказал генерал Кондратьев. — Вот, Козырев, смотри и учись. Вот как должен выглядеть приличный советский человек даже во время культурного отдыха. Костюм, галстук, цветы. А у тебя, одежка какая-то линялая, словно ей полы помыли, бакенбарды торчат, как у обезьяны. У тебя вот мыслитель нарисован на майке. Это тебе намек, что думать больше надо. А ты, Ловчев — молодец. С цветами, девушку ждешь? Это правильно, одобряю. Хватит тебе уже в затворниках…

А к дверям кинотеатра уже поднимались коллеги и сослуживцы. . Причем, не только из нашего хроно, но и изыскатели — сотрудники Ермилина из ИСа. Вон две компашки держатся отдельно. Вечные конкуренты — «Пугачевцы» и «Разинцы», смотрят друг на друга ревниво. «Разинцы» в фаворе, а у «Пугачевцев» сплошные косяки. И еще здесь были мои бывшие коллеги с Лубянки. Чего это нас всех, и на комедию? Благо — билетов покупать не надо. Интересное у меня получается свидание. И будет ли? Что-то Сашеньки не видно.

Минутная стрелка на часах уверенно перевалила на цифру 12, сотрудники прошли в двери кинотеатра, остался только я. И еще какая-то дама тоже стояла под часами и растерянно оглядывалась. Не без труда я узнал в даме нашу библиотекаршу Эмму Михайловну. Блин, оказывается — тоже женщина. Прихорошилась… Ну, постаралась прихорошиться. Платье несколько вызывающих расцветок и юбку можно было и покороче — по моде. Но выглядела лет на семь моложе. А я-то думал, старуха… Тоже кого-то ждет?

Сашенька явилась на десять минут позже после начала сеанса. В короткой юбке по моде, в легкой жакетке. Приняла букет, вдохнула тюльпановой свежести, прижала к груди. Извинилась за опоздание. Обернулась на всхлипы. Это плакала Эмма Михайловна под часами. Саша подошла к ней, что-то сказала, погладила по плечику, дала свой платок. Та утерла слезы и пошла в сторону остановки.

— Не пришел, зараза, — сказала Саша, вернувшись.

— Слушай, может я метнусь, домой ее подвезу. Или давай вот этот букет ей подарим?

— Перебьется, — сказала Сашенька и потянула меня к дверям кинотеатра.

В фойе я предложил потихоньку пройти на свои места во время киножурнала, но Сашенька решительно воспротивилась!

— Как потихоньку? А цветы? А туфли на каблуке! А для кого я красилась полчаса?! Нет, Ловчев, мы войдем в зал под руку, когда включат свет, и всех поразим. Самая прекрасная дама и самый галантный кавалер. А пока угощайте даму мороженым. Я люблю шоколадный пломбир!

Едва погас свет, на экране появился Шурик. Он лежал на полу и смотрел на свою руку. И рука его почему-то сильно испугала…

Фильм меня потряс! Комедия — супер! Но я не смеялся. Сашенька рядом заливалась звонким смехом, весь зал сотрясался от хохота, а я лишь изображал улыбку. Мне было не до смеха. Фильм назывался «Иван Васильевич меняет профессию». На экране был он, Шурик. Александр Сергеевич Тимофеев, но уже не блондин — брюнет. И явно повзрослевший. Зина тоже была. Шикарная и стервозная. И жили они в той же квартире на Новокузнецкой, там все большей частью и происходило. Но… Но дома, прямо в квартире у него стояла на столе она, машина времени. Хроноагрегат. Не в гараже на окраине Москвы, а вот прям дома, почти в центре. Я пригляделся. Ну, не совсем она, конечно. Видно, что не настоящая. Антенны какие-то дурацкие, колбы, панель управления совсем другая. И Иван Грозный в исполнении Яковлева на реального Грозного, которого я видел там, на конюшне, когда отправился за Райкиным, совсем не был похож. Но…

После фильма я повез Сашеньку домой в Сокольники. Она без конца щебетала, обсуждая подробности просмотренной киноленты. По всему, была от нее в восторге. А я ей поддакивал, сам же лихорадочно думал. Что это было? Про машину времени сняли кино. Зачем? С какой целью?

— Ну вот и мой дом, — сказала Сашенька, указывая на многоэтажку, возвышавшуюся над малоэтажной застройкой.

Я спохватился и с запозданием предложил съездить куда-нибудь в ресторан поужинать.

— Поздно уже, — улыбнулась она.

И не понятно, то ли поздно по времени, то ли сразу надо было даму на ужин приглашать.

— Для первого свидания вполне достаточно, — утонила Сашенька. — А мне сегодня надо хорошенько выспаться.

Она забрала цветы, наклонилась ко мне и легонько коснулась губами щеки.

— Пока, Коленька, спасибо за тюльпаны. А вы знаете, что когда-то клубни тюльпанов ценились на вес золота?

Она пошла к подъезду. Вся такая стройная и красивая. У двери становилась, обернулась и помахала мне букетом. А я еще долго стоял у машины и смотрел на светившиеся окна и лоджии московской многоэтажки. И ругал себя, что не назначил следующего свидания. Хотя бы на том же месте, в тот же час.

Но нет, у меня всего три дня на подготовку к хронопрыжку. И это — мало. Очень мало. Не до свиданок…

Глава 7. Саня дома

Саня срезу поставила цветы в вазу, подошла к окну, посмотрела вниз. Ловчев все еще стоял у своей «Волги» и смотрел вверх. Пытался угадать ее окна?

Смешной он. Робкий какой-то, хоть и подполковник. И слишком серьезный. Ну разве можно с таким серьезным видом смотреть комедию? Пусть и про машину времени. И в гости на чай не напрашивался. Ведь хотел в гости, Саня по глазам видела — хотел, а не попросился. Нет, она бы и не позвала. Сегодня — не позвала. Во-первых, это их первое свидание, не все же сразу. Во-вторых, … Ей, действительно, сегодня нужно хорошенько выспаться. Завтра — прыжок. И задание не из легких. Так что этот спецкинопоказ очень кстати пришелся. Хоть посмеялась.

Сегодняшняя комедия «Иван Васильевич меняет профессию» Сане понравилась. В отличие от «Кавказской пленницы» того же режиссера Гайдая. Нет, та тоже была смешная. И все вроде там хорошо было, кроме Нины. Точнее — актрисы Варлей. Варлейка Саньке не понравилась. Потому что это не Варлейка — спортсменка, комсомолка и просто красавица. А она — Сашенька! Это она — КМС по стрельбе, и по самбо у нее разряд! И на камне она бы еще лучше твист сплясала!

Саня проводила глазами отъехавшую «Волгу» повернулась к зеркалу. Полюбовалась на себя. Действительно — красавица! Почему там, в прошлом, за нее готовы жизнь отдать, едва увидят, на пистолетах стреляются, на саблях рубятся. А здесь…

Саня посмотрела на пустой диван. Вот и «диванный Вася» от нее сбежал. Вот ему-то чего не хватало? С утра, не умываясь — на любимый диван. С трехлитровой банкой пива перед теликом. И так на весь день. Смотрел даже «Сельский час». Вечером — в кино или в театр. Потом — в ресторан. Все за ее счет, платила всегда она. Вася не возражал, Вася вечно «был на мели». Нет, официально Вася не сбежал, а ушел в рейс. Он ведь шкипер. Не капитан, а шкипер, хотя носил капитанскую бородку, фуражку с крабом и курил трубку. И не плавал, а ходил. Вот и ушел на самоходной барже до Каспия с какими-то металлоконструкциями. Там разгрузка, погрузка и обратно против течения. Обещал, что весь рейс не больше, чем на два месяца. Что будет звонить с каждой пристани. Потом вернется с арбузами. Врет. Не позвонил ни разу. Не вернется он, и не видать ей астраханского арбуза. Они почему-то никогда не возвращаются. Почему?

Саня подошла к письменному столу. Вытащила с полки тонкую тетрадку со стихами. Вот и поэт тоже сбежал. Еврейчик из Питера. Кудрявый такой, гнусавый. Даже отсидел за тунеядство. Но милый, умный, ласковый. А какие стихи писал!

Я вас любил. Любовь еще (возможно,

что просто боль) сверлит мои мозги.

Все разлетелось к черту на куски.

Я застрелиться пробовал, но сложно

с оружием. И далее: виски:

в который вдарить? Портила не дрожь, но

задумчИвость. Черт! Все не по-людски!

Не совсем понятно, но за душу трогает. Поэт сказал, что ей, Сашеньке посвятил. Соврал наверняка. Пожил у нее немного и сбежал уж очень далеко. За границу. Придурок…

Саша снова посмотрела в зеркало. Спросила сама себя.

— Чего ж тебе, Саня, так с мужиками не везет?

И мама вот говорила, что с мужиками все сложно… А отец… А что отец? Наградил мужским именем Саня и был таков. Он его почти не помнила. Ну да, вроде был, табачищем от него несло. Разок ходили в парк белочек смотреть. И квитки в почтовом ящике с алиментами.

Саня скинула жакетку и блузку, подошла к платяному шкафу, открыла створки. Из шкафа брызнуло великолепием. Парча и бархат. Шелк. Все шито золотом, украшено жемчугом. Ручная работа.

Генерал Ермилов лично разрешил держать ей эти наряды дома. Про такие платья говорили — ценой в деревню. Одна беда, раньше бабы грудастее были. Умельцам с «Мосфильма» удалось как-то лиф на платьях для Сашеньки сделать объемнее, какой-то там китовый ус вставить. Но, если кавалер ручищами потянется, сразу обман обнаружит. А они ведь тянутся. Тот, что в подвале был, тоже тянулся. И кричал, что застрелится тут же, если она его покинет. Если не останется. Она не осталась. Неужели, правда застрелился? Из дуэльного пистолета. Как Пушкин…

Саня подумала, сдвинула платья к стенке, обратилась к мужским костюмам. Выбрала: испанский синий камзол, французскую шелковую блузу, белые лосины в обтяжку, белый шарф, треуголку, парик с белыми буклями, мягкие сапожки, лайковые перчатки.Красный кожаный пояс с широкой пряжкой и такую же перевязь. Шпагу — лучше французскую. Она легче.

Камзол нежно погладила рукой. «Спасибо, камзольчик». Благодаря камзолу Сашенька узнала про Ловчева много интересного. Подслушала во время примерки на «Мосфильме». Костюмерши его активно обсуждали. Имели на него виды. Потому что «одинокий и перспективный». Жена сбежала, когда он был на задании. Ну как сбежала, ей объявили, что больше не вернется. Вышла замуж через год и уехала на Севера за длинным рублем. А он вернулся через два года такой же молодой, но с седыми прядями в висках. Вернулся в пустую двухкомнатную квартиру. Звать жену обратно не стал. Детей нет, есть «Волга». Серая. С оленем на капоте. Не пьет почти, курит «Космос».

Костюмерши могут курить в сторонке. Ловчев — ее, Сашеньки. Она так сразу решила!

Саня быстро оделась, снова встала к зеркалу. Неотразима! Камзол хорош. Выгодно подчеркивает ее ладную фигурку. Ладно, в этом завтра и прыгнем. Надела на красивую шею кулон, на пальчики перстеньки. Посмотрела на часы. Даже раздеваться не хотелось. Но нужно раздеться и баиньки. И, засыпая, вспомнить нежное прикосновение ладони Ловчева к ее руке в темноте кинозала. И думать, что такого мужика упускать нельзя! Такое счастье раз в жизни случается. Такой не сбежит. Не должен…

В это время в дверь позвонили.

Саня посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Кто там еще?

На пороге стояла соседка Людка Бидонова в затрапезном халате и с явными следами насилия на лице. Ее квартира — напротив по лестничной площадке. Из-за дверей ее квартиры раздавались пьяные выкрики. Все ясно. Сосед Петька Бидонов опять с водочкой перебрал на ночь глядя. Теперь это надолго…

— Сашка! Какая ты в этом красивая! — всплеснула руками Людка. — Ну прям королева Шантеклера! Анжелика — маркиза ангелов! А кулон! А колечки, вот особо этот, с рубином…

— Че хотела? — спросила Саня, совершенно не настроенная на комплименты.

— Да вот, опять, — спохватилась соседка и указала на дверь, за которой к тому же что-то стеклянное разбилось. — Вот урод! Банку трехлитровую грохнул. Под засолку. Самый дефицит! Я только-только крышки достала. И мне в глаз зарядил. Позвони в милицию, а?

Нет. Это надолго. Саня уже это проходила. Сначала наряд милиции ждать. Соседка будет у нее прятаться, а Бидонов стучать кулачищами в дверь и на весь подъезд орать, угрожать. Потом, когда менты этого придурка повяжут, придется показания давать. Хоть ничего и не видела, а сиди и рассказывай менту с протоколом — как все было. Как именно нарушались нормы советского общежития после одиннадцати ноль-ноль. А потом, когда Бидонову пятнадцать суток будут давать, Людка потащит ее в ментовку супруга отмазывать. Мол, так-то он хороший, добрый, это все она, водка проклятая. Вот соседка подтвердит.

— Ну-ка, — Саня отодвинула Людку в сторону и решительно двинулась в квартиру, где звенело и орало.

Бидонов сидел на кухне опухший, в семейной майке и в трениках с вытянутыми коленками. На столе перед ним стояли стакан с водкой и тарелка с огурчиками-помидорчиками, плотно приправленными окурками из перевернутой пепельницы. Сама пепельница виде осколков валялась в углу у холодильника «Смоленск» вместе с осколками трехлитровых банок.

— Сашка! — взревел Бидонов и потянулся за бутылкой. — Соседка! Вот радость! Какая ты… вся такая! А давай выпьем! Я Людку, суку эту, видеть не могу! Всю жизнь мне испортила! А с тобой мы выпьем. Мы с тобой вообще можем вместе…

Сашка только представила себе, как это: «Мы с тобой вообще можем вместе», с трудом подавила рвотный позыв и взялась за домоводство. Толстую книгу «Домоводство и кулинария», лежавшую на холодильнике. Бидонов даже и не понял, что обрушилось на его голову, так и рухнул на пол вместе с бутылкой в руке.

— Саш, ты чо? — раздалось за спиной. Санька обернулась. Бидонова смотрела на лежащего мужа широко открытыми глазами. — Ты его… убила? Да ты…

Бидонова, кажется, готова была закричать.

— Цыц! — прикрикнула Сашка, бросая книгу обратно на холодильник. — А то сейчас и тебе прилетит. Тащи его в комнату и укладывай. Он еще минут десять в полном отрубе будет, потом заснет. Утром скажешь, что сам упал и башкой ударился, поняла? Анальгину таблетку ему дашь. Так, и если еще раз ночью ко мне вломишься…

Саша не договорила. Но по ее лицу Бидонова поняла, что точно лучше ночью к соседке не ломиться, и кивнула. Саня развернулась, и громко звеня шпорами на сапогах, вернулась в свою квартиру.

Раздеваясь, Сашенька вспомнила, как князь Гагарин стоял перед ней на коленях и просил ее руки. Обещал весь мир положить к ее ногам. Может, стоило остаться и принять предложение?

Глава 8. Перед прыжком

Бумажный Головин приехал вовремя, помог Саше спустить сумку с вещами и платьем. Припоздал, поэтому поторапливал, то и дело поглядывал на часы. Повез на объект.

Бумажным Головина прозвали за ту промашку с купцом Морозовым. Он долго обхаживал купца-миллионщика, трижды прыгал в прошлое и, явившись к нему в виде агента охранки после кровавого воскресенья 1905 года, убедил-таки купчину скрыть клад. Тот послушно спрятал огромный сундук в подвал своей богадельни в Шелапутинском переулке перед самым отъездом за границу в Канны, где и застрелился. Однако, сундук пришлось еще поискать. При поиске скрытого клада зданию бывшей богадельни, где теперь располагался роддом имени Клары Цеткин, был принесен серьезный материальный ущерб. Во время работ прорвало старые трубы, просел фундамент, рухнула несущая стена, провалился пол, фасад пошел трещинами. И когда сундук-таки втащили на свет божий, там были… только долговые расписки, бумажные деньги и выцветшие полотна. Деньги были красивые, царские, но совершенно теперь бесполезные.Картины истлели, и даже установить их авторство не удалось. Были еще какие-то бумаги, но от сырости они превратились в труху.

Вид у Головина на ковре у генерала был — в гроб краше кладут. Но генерал его даже не ругал. Только и сказал:

— На тебя одного, придурь, целая электростанция, считай, неделю работала. И роддом почти развалил. А это, считай, памятник архитектуры. А ты стране что? Бумажки?! Иди с глаз моих, Голова бумажная.

С тех пор прилипло.

— Ну как, готова? — спросил Головин.

— Как пионерка, всегда! — буркнула она. Настроения болтать перед прыжком совершенно не было.

— Как тебе кино вчера? Класс — да?

— Ну да.

— А нам утром Ермилов опять всем втык устроил. Заставил по итогам просмотренного фильма писать отчет по ошибкам хрононавтов и попаданцев.

— Кого?

— Новое название для тех, кто попал в прошлое, в тело носителя — попаданцы. Запоминай.

— То есть этот управдом Бунша и домушник Милославский — попаданцы?

— Не, они просто случайные граждане, попавшие в прошлое. Хотя по сути — тоже попаданцы. Потому как попали. Когда нарочно, посредством хроноагрегата — хрононавты. Типа нас. Звучит, да? А вот если сознание твое в чужое тело попадет, вот это уже конкретный попаданец.

— Это как?

— Шлемы в подвале видела? Вот через них.

— И что, в любого исторического персонажа можно вселиться? — удивилась перспективам Санька.

— В теории — да. Но на практике… Шубин чего-то говорил, но я не до конца понял. Вектор там очень сложный. Крышей поехать можно. Видела у этого новенького… ну у подполковника с хроноотдела… У Ловчева…

— Чего у Ловчева? — навострила ушки Санька.

— Ну, у него помощников двое. Райский… Нет, Райкин и второй, как его там… не помню. Невысокий такой, с голубыми глазами. Так вот они телами поменялись. Вернее — разумами. Татарин — из прошлого. В него вселился разум лейтенанта Райкина. А в теле Райкина теперь татарин. Злющий! И поменять обратно никак не получается. Типичная ошибка начала хроноэпохи.

— Интересно. И какие же ошибки творят попаданцы? — заинтересовалась Сашенька.

— Вот генерал и пытал — какие. Я про орден написал.

— Какой орден?

— Который Жорж Милославский у посла спер. Хоть он и не попаданец, а так, случайный пассажир. Нельзя такие вещи переть. Слишком заметные. Континуум не пропустит.

— Это точно, — согласилась Сашенька. — Но алмаз Орлов-то крали. Факт! И «Джоконда» тоже из Лувра пропадала. А в каирском музее маска Тутанхамона до сих пор фальшивая висит.

— В том-то и дело, — вздохнул Головин. — Значит — пропускает все-таки. Весь Кодекс к чертям. Такое впечатление, что кто-то прет прямо из прошлого. Я тут сделал для Души по его запросу подборку по драгоценным камням. Самым крупным, самым ценным и известным. Кровищи за каждым — с цистерну. И просто крали, и грабили, и убивали за них. И вдруг пропадали на десятилетия, даже на века, потом опять всплывали.

— Слишком большая ценность в очень малом объеме, — констатировала Саша.

— Точно. Но если хронокража, то откуда у воров столько энергии? — кивнул Головин и свернул с трассы к однотипным кирпичным строениям. — Подъезжаем. Вроде успели.

Бывший гаражный кооператив «Фауна» давно избавился от своих первых насельников. Кажется, для них построили новый кооператив, более просторный и ближе к центру. Чтобы не мешались.

Теперь боксы были переделаны в научные лаборатории хроноуправления. «Объект 17-18», где находилась собственно машина времени, был обнесен дополнительной бетонной стеной, к нему была проведена отдельная электролиния с подстанцией. И охрана на каждом шагу.

Саня быстро прошла в свой блок, то и дело предъявляя удостоверение, в «костюмерке» плотно закрыла за собой дверь, переоделась. Придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Конечно, лучше бы парик еще припудрить, но и так сойдет для сельской местности. Посмотрела на часы. Двадцать минут. Спохватилась, сняла часы с руки. Хороша бы она была в восемнадцатом веке с золотыми часиками фирма «Заря». Хотя…

Саня положила часики в специальную коробочку, выбрала оттуда пару симпатичных перстеньков, надела на пальчики. Заперла шкафчик, ключ повесила на гвоздик в стеклянном ящике под «семерку». Счастливое число… Перешла в Зал отправки. Профессор Шубин ее уже ждал, теребя в руке картонный прямоугольник с дырками. Вектор.

— Ну что, Александра, давай еще раз пробежимся по теме, — предложил он сразу.-- Английский у тебя в норме, легенда тоже. На трудные вопросы можешь делать длинные паузы, словно в голове переводишь. У него на момент опалы должно было остаться где-то миллионов пятнадцать червонцев. Не считая посуды, камней и прочего. Воровал Светлейший много — это факт. В казну забрали не более пяти. Вопрос — где остальное? Понятно, что-то осталось в Питере, но основное…. В Раненбург он двинулся с обозом из тридцати трех карет и повозок. Так что…

— Понятно, — кивнула Сашенька. — Не в первый раз. Бумаги надежные?

Шубин достал из-под стола и придвинул к Сане кожаную походную суму.

— Тут подорожная, паспорт на имя девицы Александры Кент и пакет начальнику охраны капитану Пырскому от вице-канцлера барона Остермана. Лично в руки. В пакете — ничего особенного, предписание усилить охрану. В кошельках деньги — десять гиней и двадцать пять рублей серебром. Этого должно хватить. Тут еще пистолет. Пистолет английский, не заряжен, так что имей в виду. Да ты и сама знаешь. Порох и свинец можешь купить на постоялом дворе вместе с лошадью. Теперь главное. От крепости сейчас ничего не осталось, один двухэтажный жилой флигель. Когда сносили сены и бастионы, рыли, искали, ничего не нашли. Думали, укрыл в монастыре, там тоже пусто. Ты прибудешь второго, четвертого последует опала, восьмого его уже сошлют в Березов. А пока его даже на прогулки за ворота выпускают с малой охраной. Так что у него пока будет возможность спрятать. Главное, проследить, в какую сторону поедет. А там найдем.

Саня слушала внимательно, хотя все это знала до мелочей. Она знала, как выглядел этот капитан Пырский, и какой у него мундир. Знала, что у него двадцать солдат охраны из гвардии. Знала, сколько пушек хранилось в казематах крепости. Она даже ездила в город Чаплыгин — в прошлом Раненбург и посетила краеведческий музей, расположенный в бывшем доме Светлейшего князя Меншикова.

Именно к нему Сашенька и направлялась.

Последнее взвешивание. Саша встала на весы с сумой через плечо и шпагой на поясе. В идеале вернуться в том же весе, что и отбыла. И еще от ее общего веса зависело, где проколет Шубин последнюю дырку на картонке. Все. Проколол.

Спускаясь в подвал, Саня вдруг занялась подсчетами. С вычислениями у нее все было хорошо. По математике лучшая была в классе. Это сколько же у Светлейшего заныкано? Десять миллионов червонцев? Петровский червонец — монета, сделанная по образу и подобию европейского дуката, только с профилем Петра на аверсе. 3,458 грамма чистого золота 969 пробы. Двойной червонец — почти семь грамм. Семь грамм да помножить на пять миллионов…

Зал отбытия. Саня еще застала время, когда прыгали из узкого подвала, а машина времени стояла тут же на столе. И зубоврачебное кресло перед ней. Теперь все по-взрослому. Хроноагрегат находился за перегородкой матового стекла, а в зале была лишь железная плита, вмонтированная в пол. И прыгали теперь с колена. Раньше всякий прыгавший по прибытии неизменно падал. Иногда довольно больно. Специалисты из десантного училища посоветовали более безопасный способ. С колена.

На стене зала только электронные часы и деревянный короб с красным крестом — аптечка. Не лишнее, случается разное.

Часы пикнули и начали обратный отсчет. 10 секунд. Саня быстро натянула на ладони мягкие перчатки, опустилась на одно колено, одной рукой уперлась в железный пол, второй крепко прижала к груди шпагу.

За матовой стеной громко загудело, в кирпичной стене появился светящийся овал, в котором виднелись расплывчатые деревья и кусты. И в кончиках пальцев словно иголочки.

8,7,6,5…

И последняя мысль перед прыжком про него, про Коленьку Ловчева. Глупо как-то вчера все получилось. Вроде свидание, а вроде и нет — коллективный выход в кино. А свидание, это все-таки вещь интимная…

А куда он пригласит ее на второе свидание?

4, 3, 2, 1, 0.

Есть прыжок!

Глава 9. На ковре у генерала

— Ловчев! К генералу!

Я даже не сразу услышал. Так и продолжал сидеть за столом, пялясь на телефон и с трудом удерживая желание немедленно схватить трубку и набрать номер отдела, где сидела она. Я что, влюбился? До сегодняшнего утра я каждый день, отправляясь на работу, думал о том, что нужно сделать на работе. Даже когда дел было не особо много. А сегодня я ехал в управление Изыскания Сокровищ и думал о ней. О Сашеньке.

Глупо как-то вчера все получилось. Вроде свидание, а вроде и нет — коллективный выход в кино. Как на нас все пялились, когда она после сеанса садилась ко мне в машину! Лыбились, подмигивали. Козырь мне большой палец руки показал. Да черт бы с ними! Пусть завидуют. Теперь моя очередь на свидание приглашать. А куда?

— Товарищ Ловчев! Вас к генералу, — не без удивления повторила секретарь генерала Лариса Ивановна, почему-то прибывшая за мной лично. — Генерал Ермилов ждут вас.

А, ну понятно. Судя по нравам, здесь полагалось при подобном вызове вскакивать и нестись на ковер к Ермилову галопом. На ковер. Для вздрючки. Перебьется. Хотя, наверняка, получу втык, что не приехал вечером с докладом.

Но генерал втыкать мне не стал. Сразу указал мне на стул, принял папку с делом о пропавших бармах, тут же углубился в чтение. Дочитал, встал, подошел к карте на стене. Карта была утыкана флажками с надписями. Места и даты хронопосещений?

Ермилов нашел на карте нужное, долго рассматривал извилистую линию реки Оки, даже водил по ней пальцем.

— Так ты считаешь — сперли? — спросил генерал.

— Да. Но не буквально. Не сейчас. В прошлом.

— Понятно. То есть мы золотишко ныкаем до лучших времен, потом откапываем, а они так просто прут?

— Не уверен. Этот клад — вещь слишком заметная. Просто перетащить такое в наше время — никакой энергии не хватит.

Видимо, генерал это и без меня знал. Березин тут как-то подсчитал, что переместить из прошлого одну простую золотую монету в расчете на электричество обойдется в два раза дороже. Но если перемещаемая вещь была «заметной» — известное украшение, драгоценный камень, картина из музея, то расход энергии возрастал на порядок. Особенности континуума.

— Так, допустим. Они в прошлом все это дело сперли. Тогда где оно сейчас? — повернулся ко мне генерал.

— Скорее всего, где-то под замком. Со временем могут предъявить. Как скифское золото.

Генерал поморщился. Действительно, со скифским золотом все было плохо. Из крымских музеев стали пропадать уникальные экспонаты коллекции золота скифов. И как-то неожиданно одноименная экспозиция открылась в голландском национальном музее. И экспонаты были удивительно похожи на те, что пропали у нас. Предъявить голландцам было нечего. Все записи об экспонатах из реестров наших музеев исчезли. Просто исчезли, без следа.

— Так что, считаешь, надо прыгать? — спросил генерал.

— Придется. Березин вектор просчитал. И что интересно — он сказал, что прыгать надо за неделю до обнаружения клада.

— Березин? Этот ваш сумасшедший математик? Такой насчитает… Но раз за неделю, значит, за неделю. Один прыгаешь? С помощниками? Могу пару ребят из наполеоновского отдела подкинуть. По эпохе подходят. Все равно толку с них…

— Не. Лучше своих. Райкина хочу взять и Улюкаева.

Генерал нахмурился, подошел к шкафу, переставил несколько книг местами.

— А может, оно и к лучшему. Твои люди — тебе отвечать. Три дня, говоришь, ладно, иди, готовься. С одежкой вопрос решил? И это, зайди к нацистам, раз сам про скифское золото вспомнил. Они чего-то там нарыли и как раз по Рязани.

Глава 10. Восемнадцатое мгновенье

«Нацисты» — отдел по изысканию похищенных нацистами сокровищ, самое первое и любимое детище генерала Ермилова, располагался в глубине усадьбы в отдельном особняке с прекрасной розовой клумбой перед входом с колоннами. Говорят, над ним даже флаг со свастикой некоторое время висел, но генерал увидел, рассвирепел и распорядился снять. Но охранники в черной форме СС у дверей остались. С автоматами и в касках, при галстуках. При моем приближении они вытянулись во фрунт и щелкнули каблуками. Я зиговать, конечно, не стал, но пропуск предъявил и прошел в помещение. Внутри флаги со свастиками были. И бюст фюрера прям перед входом. По-моему, ребята перебарщивали с натурализмом.

А, это тут кино снимают…

Действительно, в коридоре стояла кинокамера на треноге, около нее какая-то девушка с хлопушкой, на которой было написано «17 мгновений весны». Я вспомнил популярного писателя Семенова и его роман в «Роман-газете». Это что, они решили Семенова экранизировать? Здорово! Посмотрю обязательно.

— Вы к кому, товарищ? — решительно двинулась навстречу мне энергичная женщина, кажется, главная здесь. — Сегодня массовку не заказывали. Почему посторонние на площадке?!

Она тут же стала давать распоряжения, что-то сердито командовать осветителям, но вдруг снова повернулась ко мне и посмотрела с интересом, особо рассмотрев лицо.

— Скажите, а вам не приходилось сниматься? Хотите попробовать себя в кино?

— Скорей уж в цирке, — ответил я и направился вверх по мраморной лестнице.

— Товарищ Лиознова, но мы будем сегодня доснимать, — взмолился оператор у камеры, — и так все сроки к чертям…

Секретарша начальника была в строгом сером костюме, белой блузе с галстуком, и в пилотке с орлом на кокарде. Пилотка каким-то чудом держалась на роскошной гриве белокурых волос. Ко мне обратилась по-немецки. Спросила, кто я и зачем явился?

— Доложите, что подполковник Ловчев пришел, — ответил я по-русски.

— Из какой организации?

. — Из КГБ. Но вашему начальнику можете сказать, что я из «Смерш».

Секретарша прыснула со смеха (шутка оценена) и пошла докладывать.

,

Начальник «нацистского отдела» полковник Виктор Луговой сидел в кресле в черном мундире группенфюрера с красной повязкой на рукаве и с кем-то говорил по телефону. Мне кивнул, указал на место за столом, продолжая говорить на чистом немецком.

Я, конечно, наводил про него справки. Оказалось, чистокровный немец из переселенцев. Из семейства Фондервизов. Точнее — Фон дер Визе. Предки его переехали в Россию еще при Екатерине, осели, прижились, обрусели. Торговали, железные дороги строили. Разбогатели. Дед указанного Фондервиза в 1914-м из патриотических чувств поменял немецкую фамилию на русскую — Луговой, после революции отдал все свое состояние народу, а сам учил детей математике в школе. А его родной внук нацистов бывших ловит и похищенное ими народу возвращает.

— Нун гут, — закончил разговор Луговой и положил трубку. Повернулся ко мне.

— Ловчев? Тот самый? Рад познакомиться, — и протянул мне руку. — Почет и уважение первопроходцам.

Значит, он на меня справки тоже навел.

— Как тебе фильмец вчерашний, здорово, да?

Я не сразу сообразил, что он про «Ивана Васильевича». Значит и «нацики» на просмотре были. Да, была там группа крепких русых и белокурых ребят, которых я принял за спортивную команду из Прибалтики.

— Да, фильм хороший, — согласился я. — Но у вас тут тоже, вижу, кино.

— Ну да! — почему-то обрадовался Луговой. — Тут такое дело! Сняли они кино. Да что там кино — сериал! Ну, Семенова-то ты читал. Да все читали! Сняли и хотели фильм в этом году ко Дню Победы показать. Все десять серий. И очень правильно, заметь. Классный фильм получился! Мне очень понравился. Только накануне Леонид Ильич в ФРГ собрался поехать, вот и решили премьеру отложить. Дабы не усложнять межгосударственных отношений с западными немцами. Сам понимаешь, трубы — газ. И решили показать фильм сначала нам, как специалистам. Юрий Владимирович посоветовал лично. У нас и зал свой есть, мы там нацистскую хронику крутим.Ну вот приехали они, Семенов, Лиознова Татьяна, эта которая режиссер, артиста Тихонова привезли, Кэт эту, которая радистка. Цвигун с ними, а как без него? Броневой Мюллера играл — забавный такой дядька. Мы и решили для них встречу в нацистском духе устроить. По полному разряду. Все в форме, при параде и орденах, общение только на немецком. Она, Лиознова, как вошла, как посмотрела… «Вот так это должно было быть! — кричит, — а не то что мы наснимали. Вот где фашисты настоящие! Вот их снимать надо»! В общем, нажили мы с этим натурализмом себе геморрой. Теперь она здесь заново все сцены в гестапо и в СД переснимает. И подвалы гестапо тоже. Видел наши подвалы? Как-нибудь покажу. И хронику нашу тоже взяли. У нас-то хроника о-го-го! Даже цветная. Правда, в кино все равно черно-белое. В общем, фильм заново монтировать будут. Серий на двенадцать. Мне Лиознова роль Холтафа предлагала. Я отказался. Охота была по башке бутылкой огрести…

— А Штирлица кто играл? — спросил я.

— Я ж сказал — Тихонов.

— Так что, Тихонов сам приезжал и здесь снимался? — спросил я не без зависти.

— А то как же! «Штирлиц идет по коридору». По нашему коридору и шел. Только там проблемка возникла. У него наколка на руке «Слава». В детстве по дурости сделал. Руку прятать пришлось, наколку кремом замазывать. Ладно, что мы все про меня, да про меня, ты с чем пришел, коллега?

— Ермилов послал. Сказал, что у вас что-то про золото скифов есть и про Старую Рязань.

— О! Точно! — Луговой выдвинул ящик стола, достал какую-то папку. — Смотри сюда. Наши ребята в старой соляной шахте под Дрезденом нашли пару ящиков с нацистским золотишком. Большей частью — слитки с тиснеными орлами, но был там саквояжик с золотыми фигурками. Лани да олени с бирюзой. Наши ученые их быстро опознали — скифские вещички. Из сибирских курганов. Но при них имелись еще очень интересные бумаги. И одна — про странную экспедицию Аненербе в мещерские леса. Прям в самую глушь. И еще одна про сплав по Оке с заходом в Муром, на Старую Рязань и на Борковскую дюну. Вот ты и прикинь. Где сибирские курганы и где Ока? И чего нацикам в мещерской глуши понадобилось? Ведь заметь, не диверсанты какие, а именно Аненербе.

— Хорошо, посмотрю, — сказал я, принимая папку. — Слушай, у меня просьба есть. Личная. Тут у тебя розы…

— Понял, — движением руки остановил меня Луговой. — Букет, да? Лямур — тужур — бонжур? Служебный роман? С клумбы не дам, никому не даю. Сейчас нарежут и принесут с оранжереи.

Он нажал кнопку на селекторе и дал команду по-немецки.

Пока я ждал обещанного букета, все-таки осмотрел «подвалы Гестапо». Луговой услышал, когда Лиознова скомандует «Снято», и мы быстро проскользнули по лестнице вниз, в подвальное помещение. Ну да, мрачные коридоры, решетки, двери с глазками внутрь. Что-то примерно такое я и представлял. Только кровищи на стенах не хватало. Я заглянул в один глазок и с удивлением обнаружил, что в камера не пуста. В ней сидел на одинокой табуретке, привинченной к полу, какой-то седой дядька.

— Это что, артист? — спросил я.

— Артист! Еще какой артист! — как-то нехорошо улыбнулся Луговой.

И тут я вспомнил, что «нацистский отдел» не только похищенные нацистами сокровища ищет. Но и самих нацистов, совершивших преступления против человечности и прятавшихся от справедливого возмездия.

— Это артист еще тот! — пояснил Луговой. — Кравчук его настоящая фамилия. В первый же месяц войны этот боец Красной армии попал в плен. В лагере военнопленных предложил свои услуги немцам. Выявлял командиров, коммунистов, евреев. В общем, отличился. Получил повышение, участвовал в карательных акциях. На партизан охотился, села белорусские жег. Баб, детишек, заживо. Лютовал. Его даже немцы побаивались. Одна слабость была — фотографироваться любил. Особенно в концлагере. На фоне повешенных и при массовых расстрелах. На том и погорел.

— Каким образом?

— В сорок четвертом он исчез. Думали — сдох. А он, сученыш, с похищенными документами советского лейтенанта опять в Красную армию подался. И до Берлина дошел, прикинь! Говорят, храбро воевал, даже ранен был. После войны осел на Украине. На хорошем счету, в партию вступил, в директора совхоза выбился. И могло прокатить, но тут к празднованиям 25-летия Победы начали списки составлять по награждению юбилейными медалями. Там, в военкомате, и заметили нестыковки по документам. Запросили его дело из архивов и… В общем, на фото погорел. Очень уж директор передового совхоза оказался похож на матерого палача Кравчука. Сообщили нам. Очень кстати там чемоданчик с зубными протезами и золотым коронками на базаре засветился. Прикидываешь, откуда коронки? В общем, взяли гада. Год его кололи. Хитрый, умный, как уж на сковородке вертелся. Сначала признался, что да, служил нацистам, но подневольно — запугали. Но ведь кровью искупил. Потом признался, что служил в лагере, но никого не расстреливал и не вешал. Просто охранник. Но фотографии его подвели, а потом и свидетели нашлись.

— И что вы с ним собираетесь делать?

— Мы? Ничего. Мы ведь — не суд. Мы следствию помогаем, подробности выясняем. По всему, по совокупности преступлений ждет его пуля в затылок. По справедливому приговору советского суда. Только пуля — просто очень. Нет. Мы каждый день с ним следственные действия ведем. Коллег его выявляем, очные ставки с пострадавшими устраиваем. Кто жив еще остался. Чтобы он, сука, каждый день свой вспомнил. Чтобы каждый им замученный и убитый ему во сне явился. Были бы у него хоть зачатки совести, с ума бы давно сошел. Или повесился. Так нет, живет. И аппетит завидный. Заметь, дружков своих по душегубству охотно сдает. С подробным перечислением содеянного. Вот как всплывет все, тогда можно и в суд. Тогда можно и пулю. Хотя я бы его своими руками… Ладно, пошли, кажись, готов твой букет. Шурочке привет передать не забудь…

Я вернулся в главный корпус и, не особо скрывая букета, прошел в кабинет Сашеньки. Но там сидел один Люциферыч. В глазу у него была вставлена такая штука, как у ювелиров, через нее он рассматривал механизм старинных часов.

— А где Сашень… Александра? — спросил я.

— С утра в командировке, — зевнул старик, не отрываясь от занятия.

— Надолго?

— Сие — от всевышнего и от начальства, — указал пальцем в потолок Люциферыч. — Нам не докладывают.

Я собрался уйти, но Люциферыч вдруг остановил:

— Цветы можете оставить. Ваза на подоконнике, вода там.

На подоконнике, действительно, стояла стеклянная ваза, а в углу комнаты имелся кран с раковиной. Я набрал воды, поставил вазу на стол, вставил в нее семь алых роз.

— Одобряю, — сказал Люциферыч, опять же, не отрываясь от часов.

А я отправился в свой отдел. Надо же, в командировку уехала. А мне вчера — ни слова.

Где же ты, Сашенька? Где, в каких землях, в каких временах тебя носит?

Глава 11. Светлейший

Сашенька еще минуту стояла на одном колене, привыкая к окружающему миру. Встала, отряхнула лосины и сразу же посмотрела на часы. Первая отсечка — шесть часов. Успеет ли? Посмотрим и… осмотримся. Лесная опушка. Лес не очень густой. Солнце там, значит идти — туда.

Вектор был выстроен очень удачно, Санька вышла из леса и сразу увидела обнесенный глухой стеной монастырь. Все точно, от него с километр до большой дороги, там ямской двор с трактиром.

— Не километр, а верста, — поправила себя Саня. — Теперь все в верстах!

Добраться до кабака лучше бы побыстрее. Одинокая дама на дороге, пешая, без охраны и слуг, да еще в мужском костюме, конечно, подозрительно. Наготове история про разбойников у брода, про лошадь, сломавшую ногу, про слугу, павшего в бою с разбойниками. Но это — на всякий случай.

История не понадобилась. Дорога была пуста, а встретившийся по пути монашек только согнулся в поклоне. И кабак был почти пуст. В дальнем углу какая-то смурная парочка сидела за пузатым штофом. За длинным столом у входа трое с виду ямщиков хлебали какую-то похлебку из глиняных мисок. Да торговец в зипуне жадно жрал жареную курицу за отдельным столом у окна. Перед ним стоял квадратный штоф зеленого стекла, из которого торговец часто наливал и так же жадно выпивал.

Хлебное вино, определила по сивушному запаху Саша, — 24-28 градусов.

Пузатый кабатчик Саше сразу обрадовался, разулыбался и даже протер тряпкой подобие прилавка.

Саня подошла, положила на прилавок большую монету с профилем носатого короля в парике. Краем глаза заметила, как сидевшие за штофом разом повернулись в ее сторону. Сказала резко, изображая английский акцент:

— Хозяин. Лучший конь мне с седло. Порох и свинец мне. Это быстро.

Кабатчик «завис». Видно, таких денег не видел, обычно мало кто в кабаке золотом расплачивается. Он жадно схватил монету и тут же попробовал ее на зуб. Опознал золото, улыбнулся еще шире.

— Госпожа! Не желаете ли мадеры? Настоящая, от заморских купцов.

— Нет. Я — очень торопиться. Конь и порох мне! Это быстро!

Порох у кабатчика нашелся и свинец тоже. Саня тут же у прилавка умело зарядила свой пистолет, плотно загнала в стол круглую свинцовую пулю. Сунула пистолет за пояс.

Смурная парочка за дальним столом как-то разом обреченно вздохнула и перестала на нее таращиться. Саня еще раз переспросила про коня, взглядом оценила парочку и вышла на конюшню за посыльным мальчишкой.

Верхом Саня почувствовала себя гораздо увереннее. Да и лошадка оказалась очень даже ничего. Видимо, досталась кабатчику в залог. Седло, правда, простовато для такой высокой особы. Наверное, какого-то отставного драгуна.

Саня медленно въехала в городок и сразу направилась к «крепостцу» — звездообразному укреплению с пятью бастионами на берегу реки. Фортеция была окружена валом и рвом без воды. С ближайшего бастиона, охранявшего ворота крепости, зловеще торчали стволы четырех мощных орудий. У ворот стояли двое часовых с мушкетами и с примкнутыми штыками. Мундиры зеленые, отвороты и обшлага — красные, красные чулки, на головах — треуголки. Преображенцы.

— Эй, солдат! Докладывать ваш командир капитан Пырски срочный пакет от вице-канцлер Остерман лично в руки!

При этом Саня послала кобылу чуть вперёд, чтобы поторапливались. Один из солдат тут же взял «на караул», второй отправился докладывать начальству. Скоро вернулся с разрешением пропустить.

Внутри крепости Саня заметила, что в бастионах стоят наготове мортиры, множество медных и чугунных пушек на станках и больварках, рядом пирамидами были сложены чугунные ядра. Словно крепость готовилась к отражению осады. Да, в этой крепости можно держать оборону против целого полка. Долго и успешно. Только солдат что-то маловато. Кажется, под командой капитана гвардии Пырского состояло двадцать гвардейцев.

В центре фортеции возвышался дом с крышей из черной и красной черепицы вперемешку. Дом тоже был построен по военной науке с узкими, как бойницы, нижними оконцами, закрытыми слюдой. Также имелось два входа — на второй этаж вела крытая лестница с крытым же крылечком на каменных столбах.

А вот и сам капитан гвардии Пырский. Приставлен к Светлейшему для охраны и надзора. Судя по лицу — упертый служака. Но не прост. Явлению курьера в виде дамы — удивлен.

Саня спешилась, достала пакет, вручила. Капитан тут же его вскрыл, принялся читать.

— Тут написано, чтобы я усилил охрану поднадзорных, — сказал капитан. — Но у меня всего двадцать солдат.

— Андрей Ивановитш передать на слова, вы может пользовать литшный охрана князь, — поведала Саня. — Они поступать в ваш команда.

— Хм, — утер нос Пырский. — Взять в команду, конечно, можно, но могу ли я им доверять? Тут также написано, что я должен письменно доложить, с кем общался князь здесь и по дороге. И дать отчет по состоянию крепости. Вы подождете?

— О да! Я хотеть очень отдыхать. Я ехать потши без останоффка.

— Заодно и пообедаем у Светлейшего, — обрадовался почему-то капитан. — Вы можете умыться в моей комнате. Я прикажу, вам принесут полотенце и воду.

Что ж, пока все идет по плану, подумала Саня, утирая лицо полотенцем. Этот капитан — служака, но, судя по богатому перстню на пальце, на подарки падок. Перстенек-то не на жалование куплен. Явно от щедрот Светлейшего.

Обедали в столовой, обставленной довольно странно. Простой деревянный стол, но стулья с гнутыми ножками и обивкой из парчи — явно из столичного дома Меншикова. Оттуда же и фарфоровая посуда со столовым серебром, украшенным гербами. Подсвечники тоже серебряные, но вместо люстры — простое деревянное колесо. Видно люстры в возы не влезли. Или побить по дороге побоялись.

Сам Светлейший сидел в окружении семейства, с женой, сыном и дочерями. Помимо них за стол был приглашен капитан Пырский. Сашенька попробовала жаркое, оценила мастерство повара, подняла голову и встретилась глазами с Меншиковым. Видно было, что тот визиту незнакомой дамы удивлен, но старается не подавать виду. И вопрос задал скорее из вежливости.

— Давно ли вы на русской службе?

— О нет! Совсемь недавно. Мой батюшка служить у английский посол и есть приболеть. Призвал мьеня приехать из Англий. У посол мьеня встретить вице-канцлер Остерман и предложить служба. Наш достаток не так велик, я есть согласиться.

— А откуда вы из Англии? — спросил сын светлейшего, сидевший по левую руку от отца.

— Графство Кент. Это есть самый юг Англии. Наш род есть не богат, но отшень древний. В нашем роду быть епископ Кентеберийский.

— И как вам наша Россия?

— О! Отшень есть богатый земля. Но нет много порядка.

— Это да, — кивнул Александр Данилович. — Какой уж тут порядок, ежели генералиссимус заперт в своей же крепости-ка крыса в клетке?

Пырский кашлянул. Меньшиков хотел что-то добавить, да не стал. Обед закончили в тишине.

— Капитан, я хотеть спросить, как внимательно вы читать письмо вице-канцлер? — спросила Саня, застав капитана, курившего трубку у крыльца.

— Со всем вниманием и уважением, — ответил капитан.

— И последний приписка под подпись?

— Да, но… Вице-канцлер пишет, что письмо должно быть сожжено после прочтения. Но у меня указание от Тайного совета, что вся почта…

— Вы забывать, что барон Остерман возглавлять Тайный совет. Мне приказано проследить за исполнение.

— Хорошо, сожгу, — пожал плечами капитан.

Это правильно, подумала Сашенька. Незачем оставлять в истории не существовавших документов. Тем более, от исторических личностей.

— И еще я хотеть просить. Барон хотеть передать светлейший князь что-то на словах.

— Только в моем присутствии, — мстительно ответил капитан. — На то есть строжайшее предписание!

— Разуметься, — кивнула Сашенька.

В кабинете Светлейшего царила та же эклектика. Обшарпанные стены, тусклые образа в углу, письменный стол самый простой, но шикарное кресло, больше похожее на трон. На сенах висели портрет Петра и почему-то большая кабанья голова с кривыми клыками.

Светлейший сидел в кресле и нервно стучал пальцами по золотой табакерке. Видно было, что присутствие Пырского при разговоре его тяготило.

— Вот что, Степан Мартынович, — «вдруг вспомнил» Меншиков. — Ты давеча сказывал, что твоя гнедая захромала. А я хотел тебя на верховую прогулку пригласить. А потом на охоту. Как же поедешь? Давай я тебе коня подарю.

— Очень вам признательны, — прижал руку к груди капитан. — Было бы очень кстати. Какого же коня прикажете получить?

— Да сам и выбери. Вот прям сейчас иди на конюшню и выбирай.

Сашенька даже поразилась, насколько хитро была обставлена банальная взятка. А капитан прихватил треуголку и немедленно вышел, отправился выбирать коня.

— Что ж, миледи, поговорим наедине, — предложил Меншиков. — Садитесь же поближе.

Блин, я же про него в школе проходила, вспомнила Саня. Параграф –«Петровские реформы». Петр и сподвижники. Саньку тогда вызвали к доске. Про реформы она рассказала, Меншикова она вспомнила, Лефорта — нет. И что хорошего сделал Меншиков Саня тоже не рассказала. А ведь он много сделал. Не только воровал. Историчка, сучка, трояк влепила.

Саня послушно передвинула стул и теперь внимательно рассмотрела лицо Светлейшего, за которого когда-то «схватила трояк». Сколько же ему сейчас? 55? 56? По тем временам уже солидно пожил. Лицо в морщинах, но видно, что за лицом следит. Уголки рта опущены, как часто бывает у людей, привыкших повелевать. На артиста Жарова, сыгравшего Меншикова в «Петре Первом», совсем не похож. Больше похож на себя с картины Серова «Меншиков в Березове». Наверное, потому что без парика. Он еще не знает, что жить ему осталось совсем недолго. Что скоро он схоронит любимую жену, не выдержавшую трудного пути в ссылку, что сам будет рубить себе избу в студеном Березове — на краю света. И сам будет рыть могилу любимой доченьке — невесте императора. Проживет на стылой земле всего два года. И то, что сославший его царь — отрок переживет его не на долго, слабое тому утешение.

— Так что же хотел передать мне вице-канцлер? — спросил Меншиков после долгой паузы.

— Он передавать, что хранить вам теплые чуффства. И переживать ваша опала…

— Андрюшка-то? Вот смеху-то! — громко расхохотался Меншиков. — Так он меня сюда в опалу и спровадил. Меня! С чей руки ел, кому в глаза заглядывал. Они ж с Голицыным и Долгоруковым все это устроили. И бабку Лопухину из монастыря привезли они. Она ж меня больше всех ненавидела! За монастырь свой, за Алешку непутевого!

Меншиков перестал смеяться и посмотрел на дверь. Говорить такое о покойнике, тем более — о родителе царя…

— Что же, столицу уже из Петербурха в Москву перенесли? — поменял он тему.

— Нет эшшо, — мотнула головой Саня.

— Перенесут, — зло сказал Меншиков и сжал кулаки. — Перенесут на радость попам московским, и все дело Петрово похерят. Все! Все труды его, все труды наши!

Он повернулся в кресле и посмотрел на портрет Петра, висевший у окна. Тяжело вздохнул и перекрестился. Потом указал на кабанью голову.

— Петр на охоте убил. Лично. А моих глазах. Матерый кабанище! Семь лет тому…

— Вице-канцлер просить передать, — перешла к главному Саня. — Ваш пребываний здесь кончаться. Быть опала. Два-три дня. Вас в Березов. У вас отобрать все! Вы прятать пока успеть.

На лице у князя — целая гамма чувств. И гнев, и сарказм, и досада, и страх — странная такая гримаса.

— Вас совсем ограбить! — добавила Саня убедительно.

— Вот им, — показал Светлейший фигу. — Кукиш им! Здесь да, заберут! Пусть все забирают! Но в английский банк им не забраться! И голландцы им мое не отдадут. Мне не достанется — дети нужды знать не будут.

Он не знал, а Саня знала, что огромные накопленные и сворованные средства не достанутся ни ему, ни его детям. Хоть младшая дочка еще будет блистать при дворе, а единственный сын дослужится до генерала. Он этого, конечно, знать не может. Может, это и к лучшему, что не может.

— Йес! Но английск банк есть отшень далеко от Березов. Барон говорить вам заботиться про дети здесь, — уточнила Саня.

— Да, дети… — вздохнул Меншиков. — И у детей заберут. Все. Вон оружие у гайдуков моих отняли. Фузеи да пистоли. Даже ружья охотничьи. Все остальное тоже отберут. И ладно бы — в казну. От людей пришло, к людям и уйдет. Так нет, Голицыны да Долгоруковы все растащат. Долгоруковы расплодились, как тараканы, Петьку споили, куклу из него сделали, как марионетку из итальянского театра. Но в банках им моих денег не достать. А здесь…

Меншиков посмотрел на свои пальцы, унизанные перстнями. Встал, подошел к кабаньей голове, взялся за клыки, дернул на себя. За головой щелкнуло, открылся тайник. Князь Саше подмигнул, достал шкатулку, поставил на стол, открыл крышку. По стенам кабинета рассыпались искорки — отражения от драгоценных камней, самоцветов.

— Правильно говорят, в гроб с собой не положишь, — пробурчал Меншиков. — Еще у жены есть, у дочерей спрятанное, еще не описанное. В погребе еще в монете — немного. С миллион. Двойные червонцы. Прав Андрюшка, прятать нужно. И поскорее. Когда, говоришь, опала?

— Два-три день, — ответила Саня.

— Тянуть нечего. Сегодня же спрятать и нужно. Только как?

— У вас есть надежный люди? Поручать им? — предложила Саня.

— Есть, да. Но капитан этот… Следит. Он ведь, как сыч. Когда только спать успевает? Разве что подкупить… Он на это дело падок. Дарил ему перстень, часы, золотую табакерку, даже кафтан поношенный, все взял. Видала, как за конем-то дармовым помчался. Вприпрыжку! А люди надежные… Ты это верно… Нужны надежные… Передай Анрюше мои слова благодарности. Зла на него не держу, хотя… Бог ему судья. Бог простит, если сочтет нужным. Сам грешен. Вот князя Толстого Петра Андреича я так же в Соловки отправил. На крестьянской телеге. В чем был. Теперь и сам… И скажи Остерману, что… А в общем-то, ничего больше не говори. Он сам знает, каково это при троне. Сегодня я, завтра — он. Лет десять, не более…

Саня поразилась прозорливости говорившего. А ведь и правда, Остерман в точности повторит судьбу Меншикова. Всего-то через 12 лет. Он тоже умрет в Березове, их могилы на сельском погосте будут совсем рядом. Правда, перед этим больного подагрой канцлера выволокут на эшафот, где зачитают приговор — четвертование. Он спокойно приговор выслушает, снимет парик и сам положит голову на плаху. Палач отвернет ему воротник, уберет седые волосенки с шеи, размахнется, но рубить не станет. Громко объявит; «Помилован». Молодая царица Елизавета сдержит свое обещание, и никого не будет казнить. Старик деловито нахлобучит парик обратно на затылок и прямо с эшафота поедет в ссылку, в Березов, помирать…

— Вы говорить, где прятать. Не место, какой сторона. Я вечером уводить капитан другая сторона, — предложила Сашенька.

— Где? В том-то и вопрос — где. Разве что в монастыре? Да донесут, как есть — донесут. Лучше в лесочке за монастырем. Скажу, что на исповедь в монастырскую церковь поехал к вечерне, а там… Сундучки в карете спрятать можно. Эх, много не увезу и один не справлюсь. И даже вдвоем с сыном не получится, а людишки… Да, есть верные, но насколько веры их хватит, когда такие деньги?!

— Да, брать самы-самы надежны, — закивала Сашенька.

Меншиков кинул и прикрыл глаза. Словно выбирал, кто у него «самы-самы». Видно, так и не выбрал.

— Вот, примите от меня, — сказал Меншиков, протягивая Сане перстень с голубым камушком из ларца. — За услугу вашу, к глазам вашим.

Глава 12. Просто такая работа

Капитан Пырский предложению сопроводить ее на прогулке удивился, но согласился немедленно. Даже не пришлось его подкупать. Саня «сработала на кобеля». В нужный момент верхнюю пуговку расстегнула на камзоле, ножку, обтянутую лосинами, погладила, дозволила прихватить себя за талию, когда капитан помогал спускаться с лошади. Повелся, как миленький на ее прелести. Чуть слюни не пустил. Да и повод отлучиться из монастыря особо искать не пришлось. Пока Меншиков молился, Пырский сторожил у входа в церковь. Сашенька подошла и сказала, что у нее пересохло в глотке. А кабатчик говорил что-то про настоящую мадеру. Капитан сам вызвался проводить.

— У вас есть один тшас! — шепнула Саня сыну Александру Даниловича, входящему в церковь.

За час, пока капитан отлучится с дамой, им надо выехать в лес, вырыть яму, зарыть сундучки, поставленные под сидения в карете, вернуться. А в сундучках… В одном этом ларце, что показал Сашеньке Меншиков, было на многие миллионы. Так что далеко не уедет и глубоко не закопает. Дорога здесь в лес одна…

Пырский по дороге к кабаку вообще вообразил незнамо что. Вдруг начал рассказывать, как он здесь одинок без женского внимания, как забилось его сердце, когда он ее, Сашеньку, только увидел. И даже пытался читать стихи по-французски.

Сашенька благосклонно кивала, дозволяя кавалеру молоть языком. Конечно, ему от ее красот ничего не перепадет, но пускай уж попыжится. Забавно наблюдать, как общипанный петух распушает хвост, как павлин.

Ямщики в кабаке были уже другие, а вот парочка за дальним столом была та же. Отлично, подумала Саша и кивнула им, как старым знакомым.

Кабатчик сам протер полотенцем их стол, поставил бутылку с мадерой в центр и две глиняных чаши. Принес блюдо с… виноградом и апельсинами.

— Это откуда же такое чудо? — спросила искренне удивленная Саня, рассматривая цитрусовые.

— О! Светлейший имеет в Раненбурге несколько слюдяных теплиц, которые отапливаются даже зимой, — поспешил объяснить Пырский. — Здесь растут не только апельсины, но и плоды мандаринов и лимонов. Да! Я пробовал! Мандарин приятен на вкус, но лимон горек.

— Скорее — кисл, — автоматически поправила Сашенька, пробуя мадеру. Вино неплохое на вкус. Выдержано и аромат приятен.

— Так что, мадмуазель, вы останетесь у нас на ночь? — вдруг часто задышал капитан.

— Посмотрим, — сказала Сашенька, доставая часы.

До первой отсечки осталось два часа. А что, может стоит дать Меншикову некоторую временную фору? Наверняка, если она вдруг исчезнет посреди леса, капитан ведь бросится ее искать. Нет, лучше не рисковать. Час есть час. Ей на все дела понадобится примерно столько же. Да и эвакуироваться лучше с места прибытия. А так-то она все сделала? Нет, не все. Письмо! Письмо от Остермана.

— Степан Мартынофич, чито с пакетом? Вы его жечь?

— Письмо? Ах, от Остермана? Нет, вот оно здесь, — он постучал рукой по груди. — Я такие документы всегда при себе…

— Предписаний, — напомнила Сашенька.

— Да я сейчас его и сожгу! Но для вас! Только ради вас.

Капитан встал, вытащил из-за пазухи свернутый лист. Развернул, чтобы она убедилась, что это то же самое письмо и бросил его на угли очага. Бумага сначала сморщилась от жара и быстро вспыхнула.

— Прекрасно, — кивнула Сашенька. — Бьютифул! О, год денед! Я забывать кошелек в суме. Приносить мне его, я платить за мадера.

— Мадам, как вы могли подумать?! — возмутился Пырский. — Я — гвардейский офицер! Я не позволю, чтобы дама…

— Нет, нет, дорогой Степан Мартынофич. Я хотеть сама угощать вас. Не спорьте, а то я обижаться. Приносить мне суму.

Пырский встал и послушно отправился на конюшню. А Саня быстро поднялась и подошла к той самой смурной парочке в углу. Отметила, что, штоф перед ними совсем опустел. Оглядела их, одного сразу назвала Рябым, второго — Косым. Он и действительно чуть косил. Положила перед Рябым серебряный рубль с профилем Петра.

--Хотите получить еще и это? — показала гинею с профилем английского короля, намеренно звякнув набитым кошельком.

От вида червонного золота у обоих перехватило дух. Только и смогли, что кивнуть.

— Найти пару лопат и ждать мьеня у монастырских ворот.

— Когда?

— Прям шас. Купить водку и ждать у монастырь мьеня.

Только после этого Саня спрятала гинею в кошелек, а тот обратно в карман.

Когда Пырский вернулся, Саня уже сидела за мадерой и закусывала виноградом. Виноград оказался кисловат.

— Послушать, капитан, вы может одолжить мне ваш пистолет?

— Но зачем вам? — удивился капитан.

— У нас говорить, каждый дама иметь маленький секретик. Так? Не беспокойтесь, дорогой капитан, нотшью я вам его возвращать, — подмигнула Саня самым пошлым образом. — Но нам, однако, пора в церкофь. Служба скоро кончаться. Вы ведь должны провожать Светлейший в крепость?

Найти место, где Меншиковы спрятали клад, оказалось проще простого. Достаточно было проехать по следам тяжелой кареты, отчетливо выделявшимся на дороге. Прям от ворот монастыря и до места, где карета развернулась. Поосторожничал Александр Данилович, не взял с собой людей верных, только с сыном прятать сокровища и отправился. И спрятал сундучки на ближайшей к дороге поляне. Зарыли не аккуратно, не озаботившись убрать свежую землю, и дерном не заложили, а просто закидали сверху зарытую яму лапником. Но стоявшую рядом сосенку пометили крестом. Впрочем, Меншиковы торопились, а кому придет в голову искать чего-то в чаще?

Саня провела Рябого с Косым мимо схрона, нашла новое укромное местечко в чаще, шагах в ста от дороги. Отмерила несколько шагов от древнего дуба и велела рыть, то и дело поторапливая. Опаздывать она не любила. Разве что на свидания.

Копатели из парочки были еще те, но с работой справились. Копали, и на нее посматривали с любопытством, часть перемигивались.

— Что ищем-то, барыня? — спросил Рябой, помогая выбраться из ямы Косому и отряхивая колени от земли.

— Нашли уже, — ответила Саня, заглянув в яму и повела обратно к той самой куче лапника. Снова велела рыть.

— Ну, Санька, теперь держи ухо в остро, — скомандовала она сама себе шепотом.

Вырыли сундучки они довольно быстро. Земля была рыхлая, да и зарыто не глубоко. Да, как и думала Саня. Два сундучка с замками и тот самый ларец. Тоже запертый.

— Тяжелый, — сказал Рябой, поднимая один из сундучков. — Что здесь? Кирпичи что ли?

— Свинец. Быстрее, — скомандовала Саня. — Несите в ту яму и зарывайте.

Интересно, нападут сейчас, или дождутся, пока уедет, чтобы спокойно вырыть и посмотреть? — подумала Саня. Судя по тому, как переглянулись и перехватили лопаты — нападут. Ну да, в сундуках — неизвестно чего, а вот гинеи у нее в кошельке, это они своими глазами видели. У обоих ножи за пазухой — это точно. И тащить сундуки не особо торопятся. Вон сели якобы передохнуть. Опять перемигнулись, перекинулись парой фраз.

— Позвольте, госпожа хорошая, уж плату сейчас получить, — сказал Рябой, вставая и снова отряхивая колени.

— Как зароете, так все и получите, — сказала Саня, перестав коверкать язык. — Давайте, несите.

— Так, может, лучше на лошадке? — предложил Косой, тоже вставая, и указал на лошадь. — Они, сундуки эти, тяжелые. А лошадка у вас что это, приболела?

Саня повернула голову в сторону лошади и тут же пригнулась от летевшей в нее лопаты. Вот же стервецы! Все испортили. Придется эту тяжесть самой тащить. В общем-то она была в этому готова. Клады — вещь такая. Опасная. Не любят лишних глаз. Но зато в моральном плане теперь все упрощается.

Саня немедленно обнажила шпагу, мечтая покончить со всем побыстрее, но… Однако, чего-то она поторопилась. Все оказалось просто, да не просто. Отбить удар Рябого лопатой удалось, но лезвие шпаги вдруг дзинькнуло и переломилось почти у самой рукоятки. В голове мелькнуло: «Как у Д’Артаньяна на постоялом дворе».

Черт! Надо было взять испанку. Испанская сталь так не ломается. А Косой уже достал нож и заходил к ней с тылу, пытаясь отрезать отступление к лошади. Теперь бы только не было осечки. И промахиваться нельзя. И тихо уже не получится. А до монастыря — не более версты.

Саня бросила в голову Рябого бесполезную рукоятку шпаги, откинула полу кафтана и выхватила из-за пояса пистолет. Грохнул выстрел. Косой покачнулся и осел на землю гнилым снопом. Санька бегом подбежала к лошади и вытащила из сумы второй пистолет. Тот самый, одолженный у капитана Пырского. И тщательно заряженный. Как знала, что пригодится. Взвела курок, когда до набегавшего Рябого оставалось шагов пять. Тот уже заносил лопату для удара. Выстрелила. Попала в голову. Прямо в глаз. И впервые увидела, как голова человека лопается, словно гнилой арбуз.

Саша старалась на лица трупов не смотреть. Стащила их за ноги к яме и закидала лапником. И уговаривала себя при этом, как учил генерал Ермилов:

— Это — не люди. Они все давно умерли. Очень давно. Это тени прошлого, фантомы.

Но почему же фантомы такие тяжелые?! И сундучки пришлось подвозить к новому месту на лошади. Самой и закапывать лопатой, которой ей чуть не снесли голову.

Успела к сроку, но на заветную полянку прискакала почти галопом. Спрыгнула на землю, прихватила суму и легонько хлестнула лошадку по крупу:

— Иди, пасись, четвероногий друг! Ты — свободна!

Сама же подошла к знакомому пню, положила на него пистолет капитана Пырского и усмехнулась. Интересно, что подумает доблестный гвардии капитан Пырский, когда придет пора закрывать ворота крепости? Надо запирать, а прекрасной англичанки все нет. Все планы на романтическую ночь — коту под хвост.

Саня хихикнула и тут же посерьезнела.

И что бы подумал подполковник Ловчев, если б увидел, как я забрасываю ветками трупы убитых мной ублюдков? Лучше об этом не думать. А вот интересно, он мне уже сегодня звонил?

Саня посмотрела на часы и быстро опустилась на одно колено. А подушечки пальчиков уже покалывали.

Сказала громко и четко:

— Готовность один, эвакуация. Поехали!

Глава 13. Прибытие

Есть прибытие!

Саша встала с колена, осмотрелась. Подвал на объекте «17-18». Под ногами — железная плита, на кирпичной стене аптечка и электронные часы. Дома!

Посмотрела на циферки на электронной панели. Уложилась в шесть часов. Даже — не полная рабочая смена.

Заскрипело запорное колесо, железная дверь подвала открылась, в комнату заглянул Шубин. Улыбнулся:

— С прибытием! Как все прошло?

Саня молча показала большой палец руки, приняла у профессора зажженную сигарету. Цыкнула на врача, который проскользнул за Шубиным и собрался заглядывать ей в глаза.

— Нормально у меня все. Свободен!

Но в пробирку плюнуть пришлось. И кровушку на анализ дать. И одежку отправить на дезинфекцию — тоже. В принципе, все верно. Зараза из прошлого здесь ни к чему. Своей хватает.

Быстро прошли в комнату прибытия. Саня передала Шубину сумку, сняла с пальца перстень.

— Подарок от Светлейшего.

Шубин быстро открыл чемоданчик, достал уловитель, проверил перстень на хронослед. Стрелка на шкале даже не дернулась. Все чисто. Перенесение данного предмета из прошлого никакого влияния на историческое течение на повлечет. Как и все остальное из сумы. Взял пистолет, понюхал дуло. Все понял.

— Сколько? — задал Шубин самый тяжелый для Сани вопрос.

— Двое. Самозащита, — ответила она.

— Уже легче, — кивнул Шубин. — Место надежное?

Это он уже про клад.

— Как договорились. В лесу за монастырем. Там, где сейчас парк. Север-север-запад от колокольни. Примерно сто шагов от дороги. Десять от дуба. Сгнил, наверное, уже, там еще дубки были, молодые. Около дубов и ищите. Глубина — метра полтора. Два сундучка с монетой и ларец с камушками.

— Отлично! Сообщу немедленно! — сказал Шубин. — Наши уже там, в Чаплыгине, ждут. Давай, Александра, пиши отчет и отдыхать. Тебе надо хорошенько отдохнуть. Заслужила.

И, уже выходя из комнаты, Шубин обернулся и спросил:

— Ну как тебе Меншиков?

— Так… старик… — пожала плечами Сашенька и добавила: — Матерый кабанище!

Отчет потом, сначала душ. Сашенька стояла под теплыми струями, гладила свои плечи, касалась упругой, совсем девичьей груди. Как бы ее красивее Ловчеву подать? Очень не хотелось торопливого раздевания с выключенным светом перед заваливанием в койку. Той ошибки с диванным Васей она не повторит. Она — хороша, очень хороша. И Ловчев должен сразу понять это. Вот поэт — тот понимал…

В крайнем случае можно за город, на речку. Лето ведь скоро. И купальник, конечно, случайно забыть. Но это позже. Да, не девчонка уже, но конфетно-букетный период ей вынь да положь! Она заслужила!

Сашенька вытерлась мягким полотенцем, оделась. Прошла в комнату, села за отчет. Самое противное. Точно и подробно описать с кем говорила, что делала. И про это… Про самозащиту тоже. Очень подробно. Посмотрела на телефон. Не удержалась, сняла трубку, набрала номер своего кабинета:

— Леонидыч, привет. Это я. Вернулась. Как у нас там дела?

— Цветем и пахнем, — проскрипел старик.

— В каком смысле?

— Да вот ухажер твой букет роз принес. Семь штук! Красивый. Стоит на твоем столе теперь и ароматизирует. Справлялся про тебя.

Сашенька резко отодвинула от себя листы бумаги. Прихватила сумочку, встала и решительно двинулась на выход.

— Измайлова, а отчет? — удивленно вздыбил брови Шубин, встретив ее в коридоре.

— Потом. На работе допишу, — пообещала Сашенька.

Глава 14. Гусарские штучки.

После обеда генерал Ермилов в приказном тоне потребовал нас на смотрины. «При полном параде». Райкин прибыл оперативно, привез костюмы с «Мосфильма» и Улюкаева с ипподрома. Личным оружием Ермилов обещал нас обеспечить.

Генерал быстро прочитал придуманную мной легенду, отложил папку на стол, построил нас в шеренгу, придирчиво осмотрел, даже обошел вокруг. Особо долго рассматривал Улюкаева в мундире Сумского полка. Неожиданно похвалил.

— Внешне все нормально. Похожи. Особо этот корнет. Ему можно и так. Но вы, Ловчев?! Где ваши усы?! Бакенбарды где?! Вы что, решили в наше героическое прошлое при уставной стрижке податься?

— Я планировал перед самым прыжком… — попытался оправдаться я.

— Отставить перед! Сейчас же пойдете к нашим костюмерам, чтобы усы и баки были! Усы и баки полностью меняют человека. К ним надо привыкнуть. И умный взгляд — отставить. Вы — гусар! Дебошир и рубака. Бесконечно преданный Государю и Отечеству! Вы были ранены под Бородино! У вас долги! И взгляд должен быть соответствующий. Как у вас с французским?

— Никак, — уныло признался я.

— А вот это плохо! Тогда гусары больше на французском изъяснялись, нежели на великом и могучем. Впрочем, вы не в салон столичный отправляетесь — в провинцию. Там прокатить может. Но все-таки… Так, сначала в костюмерную за усами, потом к французам. В Наполеоновский отдел. У них там как раз трудотерапия, но пусть с вами Дуров позанимается. Он там лучший, хоть и Дуров… Выполнять!

Мы повернулись по команде и оправились на выход, но меня генерал остановил.

— А татарин у тебя хорош. Тот самый Райкин? Зверская рожа! Хорош! И вот еще что. Сегодня вечерком сходи на Бородинскую панораму. Проникнись. Обязательно сходи!

Гример возился со мной долго. То и дело прикладывал мне под нос разной длины и масти усы и отрицательно мотал головой.

— Не то! Все не то!

Я уже начал терять терпение, когда он-таки нашел нужное. Препахабнейшего вида загнутые вверх густые рыжеватые усы. Такого же цвета баки. Приклеил, отошел полюбовался!

— То, что надо! Гусар! Дебошир и гуляка!

Я посмотрел на свое отражение. Совсем другое лицо. Нагловатое какое-то. И действительно, словно решимости прибавилось. Сразу захотелось сделать что-то этакое, дерзкое.

— А крепко будет держаться? — спросил я, осторожно дергая себя за баки.

— Неделю гарантирую! Клей отечественный, произведен для оборонки, так что будьте спокойны.

Наполеоновский отдел находился тоже в отдельном особняке усадебного типа. Окружен был этаким версальским парком с лавровыми кустами и со скульптурами, большей частью — обнаженкой.

Около цветника я заметил странные работы. Десяток мужчин, наряженных в мундиры наполеоновской эпохи, уныло таскали носилки с компостом под розовые кусты и разгребали его граблями. Причем, не просто в мундирах, а в мундирах довольно потертых и потрепанных. Совершенно лишенных блеска и лоска. Да еще в шинелях и теплых плащах. Особо тяжко и жарко было гвардейцам в тяжелых медвежьих шапках.

Это что, та самая трудотерапия, о которой сказал Ермилов?

Майор Дуров был в генеральском мундире и в совершенно невообразимых размеров шляпе с белым плюмажем. Правда, белые элементы шикарного в прошлом мундира приобрели какой-то несвежий серый оттенок. А золотое шитье уже не блестело. Видимо, генерал, наряженный в такое, был близок к Березине.

Я передал приказ генерала Ермилова, Дуров вздохнул, оставил грабли, кивнул в сторону особняка.

— Пошли, раз приказал.

— За что он вас, болезных? — спросил я на ходу.

— Понятно за что, — уныло ответил Дуров. — Опять пустышку вытянули.

— Очередное Семлевское озеро?

— Типа того. Гибловское болото, будь оно не ладно! Ну по всем признакам должно было там быть золото. По всем документам. А пусто!

В кабинете Дуров снял свою чудовищную шляпу и немного повеселел. Пошел ставить чайник. Я же с любопытством оглядывал обстановку. В центре большой стол, заваленный свитками и старинными картами, по стенам тоже карты и фотографии. На фото какие-то пруды, болота, реки и старинные усадьбы. Многие фотографии решительно перечеркнуты. Видимо — пустышки.

В углу кабинета стоял манекен — усатый наполеоновский гвардеец в медвежьей шапке с ранцем за спиной. Рядом небольшая пушечка на лафете с резными колесами, около нее — зарядная фура.

На школьной доске написанные мелом в несколько рядов французские фамилии. Некоторые обведены, другие — подчеркнуты. Над доской портреты. Собственно, Наполеона и еще трех мужчин в старинных платьях.

На мой немой вопрос Дуров пояснил:

— Принц Эжен Богарне — вице-король Италии, приемный сын Наполеона, охранявший золотой обоз с самой Москвы. Этот господин — адъютант императора, генерал Филипп Сегюр. Граф, автор мемуаров о войне двенадцатого года. Ну и писатель Вальтер Скотт.

— Он-то каким боком? — удивился я. — Стендаль да, тот был в армии Наполеона, но Скотт… Он ведь про рыцарей писал, про средневековье…

— Не только про рыцарей.

Дуров подошел к полке, достал какую-то старую книгу. Еще с ятями. Зачитал: «1 ноября Император опять начал своё трудное отступление… Он прошёл со своей старой гвардией по Дорогобужской дороге, зная, что русские могли двинуться к сему городу, чтобы его отрезать… Другой приказ Наполеона доказывает, что он чувствовал опасность, начинавшую его угнетать. Он повелел, чтобы московская добыча: древние доспехи, пушки и большой крест с Ивана Великого были брошены в Семлёвское озеро как трофеи, которых ему не хотелось отдать обратно, и которых он не имел возможности везти с собою». Дуров закончил читать и показал мне титульный лист книги. Вальтер Скотт. «Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французского». С-Петербург, 1835 г.»

— Теперь понимаешь? — спросил Дуров, ставя книгу обратно и беря новую. — Вот, это уже сам Сегюр: «С колокольни Ивана Великого сняли громадный крест, что стоило неимоверных усилий, но он всё равно раскололся. Император хотел воздвигнуть его над инвалидным домом в Париже». Видишь, опять крест!

— Дался тебе этот крест, — пожал я плечами.

— Да как ты не поднимешь! Крест — основная зацепка. И… самое большое разочарование французов в Москве. Они с досады разве что волосы с жопы не повыдирали.

— А ты с понтом видел? — хмыкнул я.

— Видел конечно, — кивнул Дуров. — Я ж прыгал три раза. С принцем Богарне от самой Москвы чуть ли не до Смоленска дошел. Замерз, как говядина, разок партизаны чуть на вилы не подняли. В Москве едва не погорел. И этот придурок с колокольни мне прям под ноги свалился. Чуть левее и пришиб бы на хрен.

— Какой придурок? — не понял я.

— Да один из тех, что на колокольню Ивана Великого полез крест снимать. С этим крестом ведь как… Они ж думали, что он золотой. Ну сам видел, как он блестит. И почему-то французы на сто процентов были уверены, что он из чистого золота.Сам понимаешь, золото — металл мягкий. Долго такой крест не простоял бы. Согнулся. Но, блин, они, как в Кремль зашли, сразу за крестом с веревками полезли. Двое и сорвались. В лепешку! Крест-то они скинули, но тут облом — не золотой он оказался. Чугунный. Обложен был позолоченными серебряными плитами. Их тут же и раздербанили. Вот смотри:

Дуров достал еще один пожелтевший листок. Писано по-французски.

— Вот, — продолжил он, — воспоминание французского сержанта. Зачитываю: «Я имел много фунтов сахара, риса, немного бисквитов, полбутылки ликера, шелковый костюм китаянки, шитый золотом и серебром, много золотых и серебряных вещей, среди которых находился кусок креста с колокольни Ивана Великого. Я также имел парадную форму, черный бархатный женский плащ, две серебряные ризы… Кроме того, много медальонов и плевательницу какого-то русского князя. На мне самом был одет на рубашку жилет на вате из желтого шелка…, а поверх воротник из двойного горностая, затем сумка, в которой находились многие вещи и среди них распятие из золота и серебра, а также маленькая китайская ваза».

— Да такое на себе не особо утащишь. Костюм китаянки-то ему зачем? — спросил я.

— Да причем тут китаянка… Ну шелк, он в те времена был дорог. Бабе своей вез сержант гостинец. Вместе с горностаем. Тут есть такое… прямо-таки бриллиант в куче навоза. Вот, здесь. Про крест с колокольни Ивана Великого.

— Опять про крест?

— Да в этом все и дело. Основная зацепка по золотому обозу Наполеона — как раз этот крест с колокольни. Он там точно был! В золотом обозе. В нескольких документах отражено…

Я понял, что наступил на больное. Наполеоновский отдел — самый невезучий на все управление. Другие хоть чего-то, да находят, хоть и информации — с гулькин хрен. У этих вроде все есть, место обозначено практически точно, с названием географической точки и… ничего. Полный ноль! На поиски потрачены уже огромные средства — «выхлопа» никакого. Не удивительно, что генерал Ермилов их так гнобит.

— Под Алферово рыли, — чуть не плакал Дуров. — Все показывало, там кремлевское золото! Нашли место у брода, миноискатели пищали, хоть уши затыкай. Вырыли — бронзовые пушки! Полная батарея! Им Наполеон приказал награбленное зарыть и с пушками дальше двигаться. Они наоборот — пушки зарыли, золото увезли. Жлобы!

— И что в итоге? — поинтересовался я.

— А в итоге… — Дуров вооружился новым источником, — точно известно, что «5 ноября принц Богарне еще вел золотой обоз от Дорогобужа. В ночь на шестое ударил мороз, множество лошадей и людей замерзли насмерть». Точно! Градусов под двадцать было, я тогда чуть не околел, в стогу спрятался. А десятого принц вышел к реке Вопь серьезно помороженный, и большей части обоза с ним уже не было. Ну вот где-то тут он, обоз этот проклятый, тут! — ткнул Дуров в карту на стене. — Вроде не такое большое расстояние. А найти не можем.

— Слушай, а может все проще? — предположил я.

— В каком смысле? — насторожился Дуров.

— Я слышал, потомки этого принца служили в России. Может, они приехали, нашли и вырыли? Предок рассказал, потомки изъяли.

— Ах, ты про это. Проверяли уже. Там были такие штучки… В единичном экземпляре! Всплыли бы обязательно! Нет, Коля, там оно, кремлевское золото. В земле. Или в воде, в болоте каком-нибудь. Кстати, тебе усы идут. Чему там Душа велел тебя научить?

— Да французскому. Ну и штучкам гусарским.

— Понятно. Прыгаешь в нашу эпоху. Конкурент? Ладно, шучу. Если по части французского, то это — к Эмме.

— Какой Эмме?

— Эмме Михайловне из библиотеки.

Я вспомнил заплаканную женщину под часами у кинотеатра, к которой на свидание так и не явился кавалер.

— А что, она шарит?

— Еще как! По французскому — лучший специалист. Все французские документы — только через нее! И че ее Душа в библиотекаршах держит с зарплатой в 80 рэ. Ладно, что касается штучек, то это мы запросто! Шампани хочешь? — и Дуров открыл дверцу холодильника, замаскированного под артиллерийскую фуру.

— Погоди. Какая шампань? Я — за рулем, — возразил я.

— Не важно! — заявил Дуров, доставая бутылку «Советского шампанского». — Первый урок — сабраж! Без сабража гусар — не гусар!

И Дуров, выхватив саблю, лихо снес бутылке пробку вместе с утолщением на горлышке. Пенное вино полилось в предусмотрительно расставленные на столе фужеры.

— Пей!

Я осторожно выпил.

— Не так! По-гусарски пить надо, лихо!

Я попробовал по-гусарски.

— Ладно, сойдет. Больше лихости! Теперь ты, — сказал мне Дуров и протянул саблю с бутылкой.

Пришлось учиться сабражу.

В библиотеку я шел на не совсем твердых ногах. Шампанское — не водка, но в голову ударяет. Пришлось расписаться Дурову за ящик шампани, хотя бутылок я разбил не больше дюжины. Вот так рождаются приписки.

Эмма Семеновна, библиотекарша читального зала, запах пенных струй от меня учуяла и укоризненно покачала головой. Но вот заказу моему не удивилась. Достала пластинку, отвела меня в кабинку со шторкой, там пластинку поставила на проигрыватель и протянула мне черные наушники.

«Уроки французского. Изящный век», — прочитал я на обложке пластинки.

Французским я увлекся и даже вздрогнул, когда сзади меня легонько потрепали по плечу. Я обернулся. Узнал библиотекаршу, снял наушники.

— Товарищ Ловчев, вас к телефону. Девушка, — сказала библиотекарша очень громким шепотом.

Вот как это у них, библиотекарш получается? Вроде шепотом, а на весь читальный зал слышно.

Я положил наушники на стол и немедленно подошел к телефону.

— Николай. Это я, — раздался в трубке голос Сашеньки. — Говорят, вы мне красивый букет принесли. То есть — ты принес. Спасибо. А меня Душа, как назло на весь день заслал. Но я уже вернулась. Давайте сегодня куда-нибудь вечером сходим.

В горле у меня вдруг стало совсем сухо.

— Мне… Вечером… Бородинская панорама, — пролепетал я.

Как бы объяснить, что генерал Душа в приказном тоне приказал мне посетить сегодня Бородинскую панораму?

— Это на Кутузовском? Прекрасно! — сказала Сашенька. — Давайте в восемь у памятника перед панорамой.

У памятника? А что, там есть памятник?

Я подъехал к восьми, Сашенька опоздала ровно на пять минут. Приняла букет, вдохнула аромат, посмотрела мне в лицо и… засмеялась.

— Коля! У вас усы! И баки! Откуда?! А, ну понятно… Простите… то есть — прости. Только предупреждать надо!

Она снова рассмеялась, но я не обиделся. Сам, когда ехал, смотрел на себя в зеркальце заднего вида и удивлялся, как же растительность меняет лицо человека.

— Понимаю, спецзадание. Теперь понимаю почему тебя Душа на панораму послал. Пойдемте. Пойдем же, — схватила меня Сашенька за руку и потянула в сторону круглого здания. — Посмотрим памятник.

Действительно, перед входом в Бородинскую панораму был почти готов к открытию памятник. Конный! На красном гранитном постаменте. Только это и удалось определить. Судя по фигуре, закрытой белым полотном, памятник был конный, а кусок гранитного постамента был виден снизу благодаря ветерку, поднимавшему край полотна.

Как водится, вокруг неоткрытого памятника собралось множество зевак. Очкастый дяденька стоял у самого постамента и вещал:

— Высота памятника — почти 12 метров! Кутузов сидит на могучем коне с подзорной трубой в руке. Прототипом жеребца стал конь Софист самого Семена Буденного! Да! Вместе с полководцем на памятнике присутствуют горельефы соратников Кутузова, героев войны двенадцатого года: Багратиона, Платова, Раевского, Барклая де Толли и других. А с другой стороны постаменте горельефы уже простых солдат и партизан: Герасима Курина, Дениса Давыдова и партизанки Василисы Кожиной.

Дядечка указал на покрытое тканью пространство справа от постамента. Все разом туда посмотрели.

— Странное дело, — сказала Сашенька. — Вот скоро памятник откроют. В начале июля обещали. Все сами увидим своими глазами. А все равно интересно.

— Неизвестность всегда притягивает, — согласился я и посмотрел в сторону входа на панораму. Однако, вечер. Закрыто. Но Сашенька решительно взяла меня за руку и повлекла к дверям. И нам открыли. И пустили. Кажется, сторож Сашеньку знал и держался с нами очень почтительно. Провел нас к лестнице на второй этаж и включил освещение.

Стыдно сказать, но в Бородинке я до этого еще не был. Давно хотел сходить, еще в школе. Да все как-то не получалось. И теперь с восхищением смотрел на грандиозное поле боя окружавшее меня со всех сторон.

— Как только Душа убедился, что хронопрыжки — реальность, он нас сразу сюда привел, — сказала Сашенька, подходя к холсту с конной атакой. — Всю нашу женскую команду. Сказал, мол, смотрите. Куча мужиков убивают друг друга. Несут смерть. А вы — несете жизнь, продлеваете род человеческий. Тогда я не поняла, что он хотел до нас донести. Теперь, кажется, понимаю…

В этот момент рядом что-то заржало, где-то вдалеке грохнул первые орудийные выстрелы. Это сторож врубил звуковое сопровождение. И вот уже французская артиллерия взялась за дело серьезно. Загремели барабаны, засвистели свирели, грянул духовой оркестр. Мне показалось, что ближайшие ко мне шеренги гренадер в высоких киверах с развернутыми знаменами двинулись вперед…

— А вы хотели бы там оказаться? — снова перешла на вы Сашенька.

— На Бородино? И что бы я там делал?

— И действительно. А пойдем куда-нибудь поедим, — предложила Сашенька.

Глава 15. Жертва общежития

Голодной Сашенька не была. Обед у Светлейшего был вполне себе сытный, жаркое удалось. Пулярка и паштет из перепелок тоже были хороши. Сыр голландский, нарезанный тонкими ломтиками и вовсе превосходен. Видимо, из самой Голландии. Сыр «Голландский» в красной восковой оболочке, купленный вчера в гастрономе, на деликатес по сравнению с ним явно не тянул. Но там, куда Меншикову предстояло очень скоро отправиться, и такого не было. Все в этой жизни относительно!

Сейчас Саше хотелось просто посидеть в тихом месте, выпить легкого вина и послушать Колю Ловчева. Лучше посидеть в «Сирени». Ресторанчик в Сокольниках. Небольшой и тихий. Ее любимый.

Они спустились вниз и совсем уже вышли из здания панорамы, когда появившийся из комнаты охраны сторож вдруг ее окликнул:

— Товарищ Измайлова?

Сашенька не помнила, что знакомилась с этим товарищем. Ну да, приходила, кивали друг другу. А он фамилию, оказывается, знает.

— Да, я. Что случилось?

— Вам… Вас попросили позвонить, когда освободитесь. Очень настоятельно. Вот по этому номеру.

Саша прошла в комнату вахты, набрала номер с бумажки. На том конце был Бумажный Голова.

— Сань, ты? Привет еще раз, — сказал он как-то жизнерадостно. — Ты где бродишь то… А, блин, сам звонил, теперь спрашиваю. Слушай, тебя все управление ищет.

— А в чем дело? — удивилась Саша. — Что-то не то с… прыжком? А если отчет, то завтра…

— Да черт с ним, с отчетом. Тебя милиция ищет. В розыске ты! Как злостная хулиганка.

— Слышь, Голованов, ты на голову давно проверялся?

— Во-во! И как раз по поводу головы! Заяву на тебя накатали.

— Кто?

— Соседи твои. Ща гляну… Бидоновы. Супруги. Избила ты их вчера ночью будучи в пьяном виде. С утра они обратились в травмпункт, зафиксировали тяжкие телесные и бегом в ментовку. Ну и давай тебя искать. А ты-то у нас по швейному ведомству проходишь, согласно полученной специальности. Вот тебя на «Большевичке» и искали. «Уазка» с ментами приезжала. Хорошо, что там наш человек имеется, нам сообщил. Генерал велел предупредить.

— И что делать? — спросила Саша, собирая мысли в кучку.

— Генерал велел тебя отмазать. Но светиться мы не можем, сама понимаешь. Я потихоньку пробил, там участковый — нормальный мужик. Посоветовал — помириться с соседкой. Обещал зайти вечерком. Так что дома тебя может ждать засада.

— Какая засада?

— Участковый придет для выяснения. И справка о побоях от пострадавших при нем. Хулиганка ты, Измайлова. Кто бы мог подумать?!

— Коля, отвези меня пожалуйста домой, — попросила Сашенька, выйдя на улицу.

— Что-то случилось? — Ловчев смотрел на нее явно встревоженный изменением ее настроения.

Саша посмотрела ему в лицо. Вот он — может! Это — настоящий мужик! Он бы сразу решил все ее проблемы. И с милицией, и с участковым, и с Бидоновыми этими. Вот ведь Людка — сучка. Стоит ему сказать? Нет, рано. Второе свидание, и сразу валить на его голову проблемы? Сама как-нибудь справится. Но домой его теперь не пригласишь, а вдруг участковый завалится? Ладно, в следующий раз!

— Да нет, ничего страшного, — сказала Саня. — Но мне очень нужно быть дома. Потом расскажу.

Когда они проходили мимо закутанной в полотно фигуры на постаменте, Сашенька остановилась и положила букет к подножию неоткрытого памятника.

Ловчев расстроился, это Саня поняла. Да и самой было паскудно. Расставаться совершенно не хотелось. Вот же сволочи, испортили такой многообещающий вечер!

Она поднялась на лифте и сразу увидела торчащую в дверной щели ее квартиры бумажку. Повестка к участковому. Прибыть в кабинет № 8 к восьми утра с паспортом. Хорошо, что не с вещами.

За дверями соседской квартиры было тихо, но Саша резко нажала пимпку соседского звонка. Открыла дверь Людка Бидонова, увидела Саню и сразу попыталась дверь захлопнуть. Но Саня не дала, резко налегла на дверь, от чего Людка свалилась на пол в коридоре и завизжала.

Саня прошла мимо нее, заглянула в комнату. Бидонов лежал на продавленном диване с перемотанной бинтами головой с умильным бантиком под подбородком, с рукой на лангетке, и испуганно на нее, на Саню, глядел.

Все ясно. Саня развернулась, вышла в прихожку, посмотрела на испуганно притихшую Людку, забившуюся в угол.

— Значит, я тебя тоже вчера избила? И фингал тебе под глаз я поставила?

— А вот не надо было мужа по голове… Я просила только позвонить в милицию. А ты его по голове. У него сотрясение тяжелое! И рука… Вот заведи себе мужика и бей. А моего нечего!

— Ну ты и сучка, — сказала Саня.

Добавить было нечего.

Утром Саня прибыла по указанному в повестке адресу. Дежурный за стеклянной перегородкой посмотрел на ее повестку и равнодушно махнул в сторону коридора. «Восьмой кабинет». Участкового пришлось еще ждать. Явился в половине девятого.

Участковый был молоденький и лопоухонький сержант. Видно, совсем недавно со школы милиции.

Повестку ее посмотрел, за опоздание не извинился, присесть не предложил. Полез в стол, стал чего-то искать. Саня, осмотрелась, отметила, что решетка на окнах ржавая, а краска с рам облупилась. Стекла не мыты, да и сам кабинет убогий, давно не ремонтировался.

Саня подвинула стул к столу, села сама.

Участковый, наконец, нашел нужное, открыл папку, достал заяву.

— Что же ты, Измайлова Александра Борисовна, хулиганишь? — начал он, сразу тыкая и пытаясь выглядеть грозно.

Ну ведь видно, что не хам парень по натуре, и не для него работа эта. Скорее всего — деревенский. В школу милиции пошел после армии. Отслужил, вернулся в свое село. А там ему делать нечего, либо на грузовике за гроши баранку крутить, если права есть, либо на ферме коровам хвосты накручивать. Ну летом — еще терпимо — работа, природа. А зимой по вечерам там вообще тоска — хоть вой. Девки молодые давно в город сбежали, клуб сто лет закрытый стоит. Одна радость — раздавить с соседом вечером по пузырю «Три семерки» из сельпо или первача от бабки — самогонщицы, да морду друг другу набить. А тут в Москве и работа, и зарплата, и общага сразу. Метро, гастрономы, культура!

— Вот позавчера соседей избила. Справка есть о побоях, — показал бумажку сержант. — И вчера ночью вломилась в квартиру соседей и опять гражданку Бидонову избила.

Саня удивилась. Ну Людка, ну дает. И про вечерний визит настучала. Когда только успела?

— Также твоя соседка сообщает, что ведешь ты, Измайлова, антисоциальный образ жизни. Музыка у тебя громкая играет иностранная, мужчины разные приходят и проживают с алкогольными напитками. А ведь ты — комсомолка! И живешь не по средствам. Платья у тебя разные, костюмы, сапоги импортные, кольца, перстни. У тебя ведь зарплата на «Большевичке» сто десять рэ? Я узнавал. И вон перстень у тебя какой на пальце. С камнем! Цены, видно, не малой. На какие деньги куплен?

Саня посмотрела на свой палец. А ведь точно. Перстень, пожалованный самим Александром Даниловичем Меншиковым. Генералиссимусом, губернатором Санкт-Петербурга! Шубин пока разрешил себе оставить, «пофорсить». Стоит, наверное, очень прилично. Восьмигранный сапфир чистейшей воды. Вчера специально для Ловчева надела.

— Что же мне с тобой делать, Измайлова? — спросил сержант. — Портишь мы мне всю статистику по району. Дом ваш новый, приличный, с универмагом. А ты — такое…

В это время дверь без стука открылась, в кабинет ввалился еще один милиционер с погонами прапорщика. От прапора явно несло вчерашним выхлопом, и морда была красная. Видно, вчера хорошенько поддал. Был прапор пузат, форменная рубашка с трудом сходилась на объемном брюхе, галстук болтался на заколке. Из-за свисавшего пуза брючного ремня не было видно совсем, а пистолетная кобура болталась почти на заднице.

— Лаврухин, у тебя закусь какая есть? Ты говорил, мать с деревни сало присылала, — спросил он с порога. — А это кто это у нас такая молодая, такая красивая?

По взгляду Саша поняла, что Лаврухин прапора побаивается. Даже заикаться начал:

— Да вот, гражданка… Ху-хулиганит. Соседей по-по-побила. И живет не по- по-по средствам. Алкоголь… Мужчины у нее… Разные…

— Мужчины! Разные? — вдруг обрадовался прапор. — Алкоголь! Это у нас есть! Это мы любим!

Он достал из кармана початую бутылку водки и громко поставил ее на стол. Подмигнул участковому.

— А ну-ка, Лаврухин, давай сюда стаканы и сообрази нам что-нибудь на закуску. Мы с гражданкой по душам пообщаемся.

— Так-так-так нет у меня ничего… У меня в общаге…

— Тогда иди, к Сафонову. Скажи, пусть даст че-нить для меня. У него со вчерашнего должно что-то остаться.

Прапор чуть ли не силой выволок сержанта из-за стола и выпроводил за дверь с советом:

— Давай, давай, огурчики не забудь и капустки. И не торопись особо. Ты лучше того, до гастронома сбегай, прикупи чего-нить, а мы пока с гражданкой пообщаемся, ага…

Прапор захлопнул дверь за сержантом, взял второй стул и сел рядом. Саша поморщилась и отвернулась от перегарного запаха.

— Ну что, Измайлова, дружить будем? — предложил мент и разлил водку по стаканам. — Давай выпьем пока за дружбу, раз закуси нет.

— Я водки не пью, — сказала Саша.

— Ну извини, шампаней у нас нема, — сказал прапор и выпил. Выдохнул. Подумал, взял второй стакан и выпил тоже. Занюхал рукавом.

— Ты не боись, гражданка Измайлова. Жеребенко тебя не обидит. Ты с чем к нам? Заява от соседей. Да я запросто все улажу. Это Лавруха нюни разводить будет, а я… Хочешь я все это дело тут же порву, — и Жеребенко показал на папку.

Саша молча кивнула.

— Так я при тебе и порву. Только будь со мной ласкова.

Он положил ей руку на коленку. Саша брезгливо ее скинула и отодвинулась. Прапор покраснел еще больше:

— Брезгуешь? Зря! А то ведь Жеребенко может и по-другому.

Мент вытащил из кобуры «макаров», тыкнул ей чуть ли не в лицо стволом, рыгнул и полез свободной рукой ей под юбку.

В общем-то, ожидаемо. Саша чуть отстранилась и легонько, но резко, как учили инструкторы из рязанского десантного, ладошками хлопнула его по ушам. Тут главное не сильно, а точно и резко.

Прапор вырубился сразу и подался головой вперед. Саша движением руки откинула его на спинку стула. Пистолет с глухим стуком упал на затертый линолеум. Саня быстро подхватила его, сняла затворную крышку, вытащила пружину, сунула ее себе в сумочку. Снова собрала пистолет, вложила прапору в кобуру. Взяла бумаги из папки, просмотрела. Тут были заявы Людки на самого Бидонова, на соседа Игнатова с шестого этажа и на нее, на Саню. Пять штук. «Свои» Саня взяла, разорвала пополам. Потом еще раз пополам. Вложила обрывки в руки прапору. Отметила, что одна пуговица с его рубашки отлетела и из образовавшейся щели торчат курчавые волосья. Оставшуюся в бутылке водку вылила менту на рубаху. Прям на грудь и на галстук.

Вроде все? Хотела еще выщелкнуть патрон из магазина ментяры и подкинуть в стол участковому, да пожалела лопоухого.

Минут через пять появился Лаврухин. Вошел с тарелкой, прикрытой газеткой. Да еще постучался в свой же кабинет. Охренело уставился на Жеребенко.

— Чо, чо, чо эт-эт-это он?

— Да вот, заснул, — сказала Саня игриво, поправляя на груди курточку. — Утомился друг твой. Очень быстрый оказался. Заявы вот порвал и заснул.

— Ка-ка-как порвал? Они ж подучетные…

Лаврухин с ужасом посмотрел на обрывки заявлений. Поставил на стол тарелку, на которой под газеткой оказались пара соленых огурцов, шматок квашеной капусты и осьмушка хлеба.

— Молча, — сказала Саня. — Слышь, сержант, мне долго здесь сидеть? Как я поняла, заявлений не меня больше нет, вопрос решен, конфликт улажен. У меня работа, между прочим, на «Большевичке». Меня прядильный станок ждет. Давай, подписывай мне повестку, мне пора.

Сержант молча повестку подписал.

— А от заикания петь помогает, — сказала на прощание Саня.

— Ка-ка-как петь?

— Громко! И еще… Тебя звать-то как?

— Во-во-вова, — ответил Лаврухин.

— Валил бы ты отсюда, Вова, — сказала Саня и указала рукой на прапора. — Сожрут они тебя.

Около отделения милиции стояла телефонная будка. С целыми стеклами и с вполне работающей трубкой. Очень кстати! Сегодня суббота, сегодня — ее день. Ну, готовься, Коля Ловчев! Сегодня прогулка по Сокольникам на весь день и шикарный ужин в «Сирени». А потом… Она наденет лучшее нижнее белье, купленное по случаю в магазине «Лейпциг». Белье немного бесстыдное, но для этого случая — подойдет!

Саня решительно набрала номер Разинского отдела.

— Подполковник Ловчев? Так нет его. В срочной командировке, — ответило из трубки.

Саша долго слушала короткие гудки отбоя потом повесила трубку на рычаг.

Ну хоть плачь…

Глава 16. Ржевский рулит

Дождь на пару минут вроде успокоился, словно дразня, и снова разразился холодным ливнем.

— Ну все, пропал мундир. Будет тебе, Ржевский, выволочка от Марковича, — пробормотал я, чувствуя, как шитый золотом щеголеватый гусарский ментик тяжелеет на плечах. Да и кивер, хоть и кожаный, от ливня не слишком спасал. Под чакчиры — нарядные гусарские штаны тоже изрядно натекло. Мой спутник Азаров в мундире корнета Сумского полка пребывал в таком же незавидном состоянии. Да еще у его лошади ноги в грязи разъезжались. А ведь сам кобылу выбирал. Чего ж пенять?

Я повернулся в седле и даже с какой-то завистью посмотрел на своего денщика. И ему в толстом черном зипуне под дождем было не сладко, зато зад сухой и лохматая баранья шапка надежно укрывала его бритую голову. Хоть в уши не заливает.

Я посмотрел вперед. Дорога на глазах превращалась в бурое месиво. Кажется, это у Гоголя было, что во время дождя дороги в России расползаются, как раки. Очень точно подмечено. Он так написал? Или еще напишет?

Хуже всего, что конца-края этому не видно. Вдоль раскисшей дороги сплошь поля да перелески, иногда меж холмов виделась река. А где же жилье? Хоть бы изба какая обсушиться, обогреться. Так нет ее, избы. Зато за поворотом в выкошенном поле появились стога. Около одного, ближнего к дороге, стояла запряженная в телегу кобыла. Что за дела? Где хозяин?

Хозяин кобылы обнаружился в норе, устроенной прямо в стоге. Но сам не показался, только два глаза блеснули в стожной глубине.

— А ну-ка, мил человек, подь сюды, — поманил обладателя глаз мой денщик, спешившись и заглядывая в нору.

— Охота была, в такой-то дощь мочиться, — отозвалось из норы детским голосом.

Это он верно подметил. В стогу сухо и тепло, разнотравьем пахнет. А здесь — льет беспощадно.

— Ты кто таков будешь? И чего здесь делаешь? — продолжил допрашивать денщик.

— Мойсейка Ефимов я. Мы с батей приехали сено грузить, а тут дощ. Батя пошел узнать, грузить сено, или ну его. А я кобылу с телегой сторожу. Отец велел забраться в стог и отседова ни ногой.

— Скажи тогда, далеко ли до Фатьяновки? Нам бы помещика Шестакова найти, — громко сказал я, надеясь, что обитатель стога меня слышит.

— А чего ему нынче в Фатьяновке делать? — отозвалось из норы. — Да, раньше он у господ Стерлиговых кажный день обретался, обедал. А ноне баре разругались. Так что барин в усадьбе своей, в Шатрищах. В дощь точно никуда из дому не выйдет. Да и накой ему?

Мы с денщиком переглянулись. Получается, что маршрут меняется. Очень кстати мы сего отрока встретили, охота была в такой дождь туда-сюда мотаться. Не надо нам в Фатьяновку, нам в Шатрищи надо.

— А до Шатрищ далеко? — заглянул в нору денщик.

— Да не. Рукой подать. По дороге езжай, повернешь направо, упрешься.

— Может, покажешь дорогу? Двугривенный получишь, — принялся искушать мой денщик.

В норе заскулило. Видимо в отроке алчность боролась и с чувством долга. Победило чувство самосохранения.

— Не, батя заругает. Высечь может.

— Ладно, держи! Пряников купишь. — Я усмехнулся и точно бросил в нору гривенник. Заслужил. 10 копеек серебром для мальца здесь — большая ценность.

И уже когда мы свернули к Шатрищам, я вдруг вспомнил фамилию, которую назвал малец. Ефимов. Неужели он? Тот самый Ефимов Моисейка, то есть, Моисей? А Устин --его отец?! А что, вполне может быть. Да что там может, имя редкое, второго такого не найдешь…

Я обернулся и посмотрел в сторону поля со стогами. Ну давай, давай, сторожи, счастливчик…

Барский дом в Шатрищах был деревянный и больше походил на большую избу, хоть и с крашенными белой краской колоннами под мрамор. С претензиями на стиль классицизма. Имелось даже подобие мезонина с увитой мокрыми виноградными лозами беседкой. Двое взъерошенных дворовых посмотрели на нас очумело, но из-под крыши амбарного навеса выходить не торопились. Однако имелась здесь и приятная для меня деталь — под навесом стояла крытая коляска с явными следами недавнего путешествия. Кажется, у хозяина гости, значит, мы успели вовремя.

— Ну что стоите? — прикрикнул на дворню мой денщик. — Идите, скажите барину, что поручик Ржевский пожаловал. Собственной персоной. С ним корнет Азаров.

Дворовые переглянулись.

— Да шевелитесь же! — пригрозил денщик плеткой.

Хозяин, молодой, лет двадцати пяти, в сером сюртуке и в не совсем свежей сорочке вышел встретить нас на крыльцо лично. Смотрел удивленно.

Сам момент встречи я продумал детально заранее. Сначала изобразить всем своим видом удивление. Ведь я приехал в эту чертову глушь к совсем другому Шестакову. Георгию Ивановичу, пехотному прапорщику, ветерану Отечественной войны. Моему спасителю и благодетелю. За которого свечки в церкви ставил. А тут — незнакомый молодой человек.

— Поручик Павлогорадского лейб-гусарского полка Дмитрий Ржевский, — козырнул я по-гусарски и представил спутника. — Мой друг корнет Александр Азаров. Я бы хотел видеть прапорщика Шестакова.

— Капитана… — поправил меня хозяин. — Папенька за героизм и увечья капитаном был пожалован. — Так умер он. Вот уж третий год…

— Умер… — запланированная на этот момент слеза так и не пришла, хоть я и репетировал. Придется страдать на сухую. — Как же так?! Умер, совсем молодой. Спаситель мой! Так вы его сын?! Но похож. Похож на родителя-то! Особо — глаза! Дайте-ка, голубчик, я вас обниму!

Я распростер объятия и прижал к груди Шестакова-младшего. Не уверен, что ему было очень приятно обниматься с насквозь промокшим гусаром, но по глазам видно — тоже растроган.

— Так вы знали моего папеньку? — спросил он, аккуратно освобождаясь от моих жарких, но очень влажных объятий.

— Знал?! Да я Богу за него молился! Каждый раз в церкви свечку за здравие ставил. Все эти десять лет! Он же меня под Бородино спас! Неужели не рассказывал?! И писем моих не показывал? Ну, Ржевский, гусар! Я тогда корнетом был. Полк наш батарею Раевского прикрывал…

Хозяин смущенно улыбнулся и мотнул головой. Видно, батюшка сей героический момент из биографии своей опустил. Да и не было этого момента. Это — если уж совсем откровенно. Но ему этого знать не обязательно. В это время мой денщик, уже устроивший лошадей на конюшне, смачно высморкался, утерся рукавом и сказал:

— Обсушиться бы барину…

Хозяин спохватился и немедленно пригласил нас в дом.

Н-да, а помещик-то не богат. И папенька его жил скромно. Не ценят, ох не ценят у нас ветеранов, кровь за Отечество проливавших. А этот пролил в полной мере. На стене прямо напротив двери имелся портрет. Пехотный капитан в мундире, но без левой руки и правой ноги. Вернее, нога есть, но деревянная. И глаз один повязкой прикрыт, как у Кутузова. В целом портрет написан хорошо, особо тщательно прорисован георгиевский крест на груди героя.

— Где же его так угораздило? — всплеснул я руками.

— В Малоярославце, ядро у самых ног разорвалось, — поведал хозяин, делая прислуге знаки. — Глаша, посмотри нет ли у нас чистых рубах и панталон для этих господ. И у папеньки в сундуке посмотри, там точно должно было из белья остаться.

Мы вошли «в залу». А у хозяина-то еще гости. Трое. Двое гражданских сидели за столом, за картами, еще один в мундире артиллерийского штабс-капитана якобы увлеченно рассматривал копеечные гравюры на стене. Вот он-то и показался мне самым опасным. Но не надо торопиться, тот британец за столом тоже отнюдь не прост. А то, что британец — это несомненно. Даже с моноклем.

— О, вижу, у вас гости? — удивился я, обратив внимание, что лафитник на столе наполовину пуст, а перед гостями разложены игральные карты. И даже имеются ассигнации в центре стола. Значит, игра уже в разгаре, и проиграться хозяин еще не успел. Вовремя! Очень вовремя мы подоспели.

— Поручик Ржевский с… приятелем, — представил меня хозяин. — Давний друг моего папеньки. Боевой друг. А это господин Джон Буль с губернским секретарем, господином Фокиным из губернской управы. Едут к господину Стерлигову в Фатьяновку по поводу исторических диковин. Их сопровождает штабс-капитан Рыбин. Тоже большой любитель старины. Свернули ко мне по причине поломки экипажа. Ось сломалась, сейчас в кузнице правят…

Ну конечно. Ось сломалась. Очень удачно сломалась у деревни, где есть кузня.

Рыбин мне кивнул. Оба гостя встали и учтиво поклонились. А у британца-то помимо монокля в глазу на жилетке карманчик для часов имеется, и цепь золотая, толстая оттуда видна. Золотые карманные часы — вещь редкая и дорогая. А у секретаря сюртук с правого бока подозрительно топорщится. Не пистолетная ли рукоятка тому причиной? Скорее всего — она и есть. Значит, трое на трое?

— О! Вижу, вы уже банчишко организовали! — оживился я, указывая на колоду карт. — Господа! Убедительная просьба, не продолжать без нас! Где гусары, там вино и карты! Генка! Тащи шампанское из наших запасов. Все, которое есть!

Денщик буркнул что-то недовольно, но выполнять приказание пошел. А мы с Азаровым отправились в спальню переодеваться.

Да, бедновато жил помещик Шестаков, в спальне одна кровать да сундук с вещами под окошком. На нем святое писание и подсвечник. Однако брюки от армейского мундира для меня и серые панталоны под сюртук для моего спутника Азарова в сундуке нашлись. И пара чистых льняных рубах. Не шелк, конечно, да оно и лучше. Лен — теплее.

Конопатая Глаша взяла наши мокрые мундиры в охапку и поволокла на кухню сушить. Я же посмотрел в мутное зеркало, подкрутил усы и подмигнул Азарову. А тот молча похлопал себя по поясу. И то верно. Одно дело — гусар при сабле и при пистолетах, совсем другое — безоружный. Ну ничего, Генка что-то придумать должен. Чтобы и сабли, и пистолеты под рукой были. На то и денщик.

Когда мы вернулись в зал, шампанское было уже на столе, камин был жарко натоплен, около него стояли два разномастных стула.

— Сюда, господа, сюда, — захлопотал хозяин, усаживая нас ближе к огню. — Вам надо спешно согреться.

— Кровь гусара горячит вино! — безапелляционно заявил я, вооружившись бутылкой толстого зеленого стекла. — Вижу, что иностранные господа предпочитают лафит, а я, грешный, без шампанского — не жилец. Ну-ка, Генка, подай-ка мою саблю, покажу, как павлоградцы пробками хлопают. Такой сабраж вам покажу!

Денщик саблю тут же поднес, я взял и ловко, одним ударом заставил пробку бутылки вместе с горлышком отлететь в потолок. Признаюсь, специально тренировался с Дуровым часа два кряду, пока достиг такого эффекта. Разлил вино по бокалам, саблю отправил обратно в ножны и повесил на спинку соседнего стула, чтобы под рукой была. Краем глаза заметил, что сумку с пистолетами денщик положил на каминную полку. Умно! Тянуться далеко не надо. И пистолеты, надо понимать, заряжены.

— О, браво! — похлопал в ладоши англичанин, проводив пробку глазами. — Это есть высок искусств!

— А то! — не стал я скромничать. — Мы бывалоча в полку такие салюты устраивали… По семь дюжин за вечер! Выпьем же, господа, за нашу счастливую встречу и за нашего гостеприимного хозяина, чьему отцу я обязан жизнью!

— А не расскажите, как случился это примечательный факт? — поинтересовался господин, представленный секретарем Фокиным.

— Охотно! — сказал я, выпив и поставив бокал на стол. — Ибо есть что! Верите ли, господа, всегда считал себя счастливчиком. Не брала меня ни сабля, ни штык, ни пуля. Казалось бы, в персидскую кампанию совсем в гиблый рейд пришлось идти. Под картечью, через вражеские флеши! К артиллерийской батарее персов. Пробились! Порубили пушкарей, обслугу, забили им клинья в пушки, и обратно, прям через их позиции. Галопом! От эскадрона не более половины домой вернулись, и почти все раненые. А на мне — ни царапинки. Уже позже с Буанопартием воевал. В корпусе генерала Багратиона отход армии прикрывали. Ох и дали нам тогда французы! Послали нас мост перед их пехотой сжечь. Прискакали, а их там чуть ли не батальон. И чуть ли не упор они по нам залп дали. Коня тогда подо мной убило, кивер в двух местах пулями пробит, а я — опять цел! Сожгли мы тот мост, не дали французишкам реку перейти. Князь Багратион тогда прослезился, сказал: «Ты, Ржевский, заговоренный что ли?» Меня обнял, перстень с пальца снял и мне подарил. А перстенек-то не простой! Принадлежал самой грузинской царице Тамаре! Слышали про такую?

Я продемонстрировал присутствующим перстень с зеленым камушком.

— Ужели самой царице? — охнул Шестаков.

— О да! И на то от князя привезли документ с подтверждением происхождения сего сокровища. Вожу всегда с собой! — я похлопал рукой по ташке и продолжил хвалиться. — Ювелир Рабинович, у него лучшая ювелирная лавка на Невском, предлагал мне за него тридцать тысяч!

— Прям тридцать! — восхитился господин Фокин. — Быть такого не может!

Я пропусти замечание мимо ушей, разлил оставшееся в бутылке по бокалам и продолжил, любуясь перстнем:

— Я и поверил! Поверил, что заговорен. Да, рассказывала мне матушка, что, когда на сносях была, после обедни подошел к ней юродивый Ванятка у Георгиевской церкви и ручкой своей ее чрево плодоносное погладил. И рек, что будет сей младенец, то есть — я, Богородицей опекаем и Георгием Победоносцем.

— И что же? Опек? — подал голос артиллерийский штабс-капитан. С некоторым, как мне показалось, сарказмом.

— Еще как! Именно он и опек! — заверил я. — На Бородино. Стояли мы с левого фланга центральной батареи генерала Раевского, прикрывали фланг Рязанского пехотного полка. И тут вестовой к нашему командиру с донесением. Командир пакет прочитал, велел сбор трубить к атаке. И говорит: «Ну, товарищи боевые, не посрамим звания гусара. Кирасиры Мюрата на нас скачут. Сейчас здесь будут». А французский кирасир, надо сказать, это нечто. Его ж ни спереди, ни сзади саблей не возьмешь, везде броня. И рубятся они лихо. Но коли пропустим мы их к пехоте, не удержать нам фланга. Хоть пять минуточек пехоте надо чтобы в каре перестроиться. Так построились мы и в атаку поскакали. И на полном скаку в лаву их врубились. Ох и сеча была! Куда бил, как — не помню. Только мундиры желтые и кирасы блестящие перед глазами. И каски с черным гребнем высоким. Как упал — тоже не помню. Когда очнулся, чую — тяжело мне очень. Лошадь меня придавила. Пробую вылезти — никак. Ног не чую. И в глазах темнеет, потому что долман на груди не синий, а бурый уж от крови — достал меня француз, рубанул палашом. Уже прощаюсь я с жизнью, и тут… Сияние с небес. И в этом сиянии воин именем Георгий! В мундире пехотного прапорщика. Ах, господа, вспомню — слезы на глаза наворачиваются. Встал он на колено, погладил меня по головке и солдат позвал. Жив, говорит, корнет. Тащите его в лазарет. У него солдат-то в роте совсем ничего осталось, а он троих выделил меня нести, спасать. Успел я спросить имя своего спасителя. И что вы думаете? Георгий! Георгий Иванович! Как и предсказал юродивый. Каково?

— О да! — британец снова похлопал в ладоши. — Историй достойный пера Вальтер Скотт!

— Да что ваш Скотт, — махнул я рукой. — У нас и своих хватает! И если бы на этом вся история. Глубокая рана была, но доктор в полевом лазаете, куда меня солдаты притащили, дал мне рому бутылку, заставил выпить всю и зашивать начал. По живому. И ведь зашил! После Бородино отвезли меня в Москву, в госпиталь на Варварке. Я быстро пошел на поправку, но ходить, увы, не мог. Нога была сломана. А тут объявляют, оставляем Москву. Сдаем первопрестольную Буанапартию! Вся Москва словно сорвалась с места и прочь двинулась. Нас с Варварки забрать не успели — подвод уже не хватило. Но сказали, что француз обещал к раненым со всем уважением отнестись. Культурная же нация! Но это что же, плен получается?! Ржевский — пленный?! И решил я, не бывать такому! Хоть на коленях, хоть на зубах, но поползу! И тут скрипнула дверь, входит он, Георгий Иваныч. Вызнал, где меня найти, пришел попрощаться. Я его за руку хватаю, мол, либо пулю мне в лоб, либо забери. Упирался долго, но забрал. На своей подводе и увез. Скарб свой велел сгрузить и бросить, а меня взял. Так и везли по старой рязанской дороге до самой Коломны. А там он иконку мне на грудь положил и перекрестил, попрощался. Полк их срочно на Малоярославец развернули. И иконку эту я всегда при себе ношу…

Я оголил грудь и продемонстрировал всем присутствующим крохотную иконку с изображением всадника с копьем.

— А раненые, что на Варварке остались, все погорели во время пожара… — я перекрестился. — Никого в живых не осталось. Но что-то вы, господа, от моей истории заскучали. Генка, ну-ка подай нам еще шампани!

И я снова продемонстрировал присутствующим очень удачный «сабраж». Пенное полилось по бокалам.

— Ну что, теперь распишем банк? — предложил секретарь губернской управы.

— Но нас теперь есть много. Можно играть бостон, — возразил мистер Буль.

Глава 17. Ваша дама бита

Сначала играли в бостон «по маленькой». По десяти копеек серебром за фишку. Денщик положил мне под руку мою гусарскую ташку с каминной полки, и я небрежно извлек из нее и бросил на стол пачку ассигнаций. Все, что осталось у нас после покупки лошадей и упряжи на ярмарке в селе Спасском. Прилично так осталось, пухлая пачка. И деньги, надо заметить, самые что ни на есть — настоящие.

По глазам Ивана Георгиевича Шестакова было видно, что денег таких он в руках не держал. Хотя земли по окскому побережью считались плодородными и стоили дорого. Но, конечно, истинной цены этим землям, и тому, что скрыто в них, он не знал. Я — знал. И англичанин, кажется, — тоже. Он держался показательно дружелюбно, но по глазам было видно, что своим явлением мы внесли некоторый диссонанс в его планы на день.

— А что же ваш друг не играет? — спросил Шестаков, когда я знаком показал, что сдавать карт Азарову не надо. — Да он и не пьет совсем.

— О! Это тоже замечательная история! — заверил я. — Могу рассказать. Мой друг Азаров, едва надев гусарский мундир, сразу попытался с головой окунуться в гусарскую жизнь, о которой мечтал с детства! Да, Саня? Спасло его только то, что в Сумах, где стоял их полк, особо не разгуляешься. Так, мелкий городишко, где все друг друга знают. Да и командир полка оказался давним приятелем его батюшки, так что обещал присмотреть за корнетом. И присматривал. Шалить особо не давал. Но вот в столице, куда Азаров отправился во время отпуска показать свои вирши господину Жуковскому и сочинителю Пушкину, приглядывать было некому. Читали Пушкина, его «Руслана и Людмилу»? Очень неплохо, разрази меня гром! И вот в доме князей Голицыных, где ждали сочинителя Пушкина, нашего Азарова приметили два очень неприятных господина, известные в узких кругах. Хорошенько напоили и посадили играть в карты. Когда мы с другом Оболенским приехали в этот гостеприимный дом, Азаров был уже совершенно пьян и проигрывал тысяч сто, если не больше. Тем самым неприятным господам. И дела его были бы совсем плохи, если бы эти мерзавцы не оказались такими жадными. Хмельного юнца и так ничего не стоило обыграть, так они еще и жульничали самым бессовестным образом. Кончилось тем, что друг Оболенский перехватил руку одного из игроков и вытряс из его рукава двух тузов. После чего последовали удары канделябром по сусалам при свидетелях и, как следствие, аннулирование всех результатов карточной баталии. Утром Азаров протрезвел, посмотрел на подписанные им векселя и дал зарок — больше никакого вина и никаких карт! Ни-ког-да! И говорит он, как вы заметили, весьма мало. Но в бою! Но в джигитовке! Мало кто сравнится с моим другом Азаровым. Клянусь преисподней!

Мы сыграли первый круг в бостон, я сделал выводы. Гости дают хозяину немного выиграть. Меня же прощупывают и подпаивают. Рыбин назвал шампанское презрительно «детской шипучкой», и мистер Буль выставил из кожаного саквояжа на стол хорошую бутылку настоящего английского бренди. Крепкий, градусов 50. Но своим наливал чуть-чуть, нам же с хозяином щедро наполнял полные стаканы янтарной жидкостью. Сам Буль вообще не пил, только делал вид. Я тоже так умел. Дуров научил.

— Скажите, любезный, — обратился ко мне штабс-капитан, разглядывая бритый череп моего денщика, стоявшего за моей спиной. — Что за красавец вам прислуживает? По виду — татарин, а говорит по-русски почти ладно и именем — Геннадий.

— Так он крещен, — подмигнул я денщику. — Крестили в день страстотерпца Геннадия. Так поп в церкви и записал Геннадием Абдуллаевичем.

— Как же он к вам в денщики попал?

— Тут тоже история, связанная со спасением. Он — с туземной дивизии, был в свите одного черкесского князя. Вместе со своим беком попал в плен к беку, присягнувшему туркам. Самого бека родня выкупила, а вот свита, особо — крещеные… Турки обещали, если за них не заплатят — шкуру с живых спустят. Как с вероотступников. А тут мы приехали в их стан своих выкупать. Вижу, сидит в яме с нашими этакий красавец. Ну и выменял его у Аслан-Бека на этот вот перстень.

— О! Но он же, этот перстень, опять у вас, — удивился секретарь.

— Ну да, — кивнул я. — Геннадий мне его и вернул. Поклялся служить мне вечно и принес вместе с головой бека. Очень был зол на него. Ночью пробрался в их стан, бека зарезал, а голову отсек. Что вы так на меня смотрите? Это — восток. А восток — штука тонкая!

Мы закончили второй круг, штабс-капитан стал подсчитывать фишки. В итоге Шестаков выиграл порядка сотни рублей. Принимая выигрыш, он залился таким алым румянцем, что я невольно за него порадовался.

— Что бостон, там думать надо! — хмельно выкрикнул штабс-капитан, сдвигая фишки в сторону. — А я, хоть и не гусар, но люблю отчаянный риск. Господа, играем в штос! Я держу банк!

Я посмотрел на хозяина. Эка у его глаза горят. И горячительное в голову ударило. Такой наиграет…

— Я, пожалуй, присоединяться, — сказал мистер Буль.

— Я тоже, — сказал секретарь и потянулся за бренди, чтобы наполнить стаканы.

Шестаков только кивнул.

— Ну, гусара можно и не спрашивать! — подытожил я.

Играли мы уже два часа, гости придерживались той же тактики, давали хозяину немного выиграть и проверяли меня. Я пару раз срубил банк и разок загнул угол. Заодно проверил выигранные деньги. Так и есть — фальшивые. Причем, фальшивки старые, еще французского производства, которыми Наполеон собирался наводнить Россию. От англичан — не ожидал.

Отметил, что штабс-капитан передергивает, господин Буль часто смотрит на циферблат своих золотых часов, секретарь за игрой почти не следит, но колода у него крапленая. Что касается хозяина дома, то тот, раскрасневшись от вина и выиграв усилиями штабс-капитана рублей пятьсот, стал частенько играть ва-банк.

Мы сыграли еще круг. Все ясно, решено выбить сначала из игры меня, а уж потом малыми силами добить Шестакова. Перед ним лежало тысячи полторы, и он считает, что ему сегодня несказанно везет.

— Господа! Дайте же мне отыграться! — вскричал штабс-капитан — Предлагаю не ограничивать ставок. Ва-банк! Пароли-пе!

— Господа, я не против, — всем своим видом изобразил я готовность к большой игре. — Но сначала… непременно выпьем! Ах Азаров! Ты ведь не пьешь вина. А я смотреть не могу на человека с пустым бокалом. Может быть, чаю? Иван Георгиевич, можно моему другу чаю с медом? Большую такую чашку?

Хозяин распорядился, во время паузы мы успели угоститься сигарами британца. Весьма приличными. Глаша принесла большую чашку на блюдце и поставила перед Азаровым. А мы снова выпили вина, и я принялся банковать.

Рыбин понтировал, я сидел на банке и, раздавая карты, приговаривал:

Дремал усталый банкомет.

А я нахмурен, бодр и бледен,

Надежды полн, закрыв глаза,

Гнул угол третьего туза.

— О! Это есть вирши! Вы — тоже поэт? — восхитился Джон Буль. А секретарь замер в прострации, наблюдая за кучей денег в центре стола.

— Нет, куда уж мне! Это вот Сашка сочинил. В память о той своей единственной карточной баталии, — кивнул я в сторону Азарова, приписав ему авторство вместо Пушкина.

Сыграла трефовая шестерка. Рыбин выиграл. Он не стал загибать угла, а просто двинул в центр стола все свои деньги, да еще достал откуда-то из-за пазухи пачку.

— Ва-банк! На все! Тридцать тысяч!

Надо же! У скромного артиллерийского капитана такие деньжищи! Я разгреб кучку ассигнаций справа от себя, подсчитал.

— Но мсье Рыбин. Чтобы ответить, у меня не хватает примерно половины, — сказал я.

— Вы можете поставить свой перстень! Вместе с документом о его происхождении, — сказал штабс-капитан быстро. И переглянулся с мистером Булем. Тот кивнул.

Какой предусмотрительный!

— Извольте, — сказал я сухо, стягивая перстень с пальца и бросая его на кучу ассигнаций. — Поставьте же свою карту!

Рыбин вытащил из своей колоды карту, посмотрел и положил ее рубашкой вверх.

На кону была огромная сумма денег. Хотя, смотря с чем сравнивать. Если мне не изменяет память, у Пушкина в «Пиковой даме» Германн на кон больше ста штук поставил. Тех денег. Но то — столица. Здесь за двадцать тысяч деревню купить можно. С землей и крестьянами. Крестьянин, кажется, пятерку стоил. Корова — три рубли.

Я заложил туза и, сохраняя на лице полное спокойствие, принялся метать. Карту налево, карту, направо. Карту налево, карту, направо…

— Есть! Есть! — взвизгнул Рыбин, вскакивая на ноги. — Я выиграл! Она! Пятерка!

И он трижды ударил кулаком по своей счастливой карте.

— Она! Она! Она! Пятерочка!

Он перевернул карту. Действительно, пятерка пик…

Я схватился за голову. Всем своим видом изобразил трагедию. Проиграл! Погиб! Все накопленное и взятое в долг! За одну какую-то пятерку…

Рыбин жадно сгреб к себе выигрыш, и первым делом надел на палец мой перстень. Я посмотрел на остальных игроков. Джон Буль развел руками. Секретарь Фокин хихикнул, Шестаков посмотрел на меня с искренним сочувствием.

— Ах ты, проклятая, — потянулся я к злополучной пятерке и первым успел придвинуть ее к себе, ибо и Рыбин зачем-то быстро потянулся за картой. — Что же ты сотворила с бедным Ржевским?! Разорила! Вогнала в нищету.

Я встал, перевернул пятерку, бросил ее на стол и с силой, как Рыбин, дважды ударил кулаком по ее рубашке.

— Вот тебе! Вот!

И снова перевернул карту. Это уже была не пятерка, а вполне себе пиковая семерка. Я повторил маневр, но в этот раз ударил трижды. И не так сильно, пальчиком, легонько. Перевернул — десятка! Ударил еще два раза, перевернул — пиковая дама.

— Извините, штабс-капитан, но ваша дама бита! — сказал я сурово.

Все все поняли, кроме Шестакова.

— Что же это такое, господин Рыбин? — пролепетал он, разглядывая даму. — Как же так возможно?

Но отвечать ему никто и не подумал. Все произошло очень быстро. Трое на трое. И первым начал… Азаров. Он схватил со стола свою пузатую чашку с чаем и выплеснул сдобренный медом кипяток прямо в лицо секретарю, который уже вытащил пистолет. Секретарь завизжал, выронил оружие на пол и схватился за лицо.

Побледневший Рыбин потянулся за саблей, но увидел у своего носа ствол пистолета, который уже я схватил с каминной полки.

— Кладу пулю в пятак с двадцати шагов, — предупредил я на всякий случай. Ибо с трех шагов точно не промажешь.

Но вот сэр Джон Буль удивил. Он потянулся было за саквояжем, но на месте его не обнаружил. Мой денщик, поднося мистеру головню для прикуривания сигары, саквояжик на обратном пути прихватил. Тогда Буль быстро повернулся, ловко выхватил саблю из ножен Рыбина и с мало ожидаемой от толстяка резвостью отскочил в угол, встав спиной к стене. Азаров тем временем пробил визжащему господину секретарю с ноги, взял с полки второй пистолет и направил на британца. Взвел курок. Но я дал знак не стрелять. Теперь — соло моего денщика.

Райкин посмотрел на Буля, улыбнулся и вытащил из ножен мою саблю. Я же приготовился наблюдать за действием, заранее предвкушая удовольствие. И если в шпаге и рапире Генка был, надо признать, еще слабоват, то по части сабельного боя с ним хрен сравнишься! Чемпион Московской области по сабле, между прочим!

Райкин расстегнул пуговицы зипуна, чтобы ничего не стесняло движений, и встал в боевую стойку. Буль удивленно на него посмотрел и тоже занял правильную стойку для сабельного боя, заложив левую руку за спину. И лицо его уже не источало жизнерадостность, а наоборот, было злым и сосредоточенным.

Началось! Звенела сталь, летели искры. Буль, или как его там, оказался достойным бойцом и даже потеснил Райкина. Но… сила и молодость одолели. И руки у Генки оказались куда длиннее, да и по физо он противника явно превосходил. В сабельном бою ведь все важно, это вам не рапира. В сабле любое касание противника клинком — балл. Райкин и коснулся. Сначала чикрнул острием по колену противника и тут же резко ударом снизу-вверх — по запястью вооруженной руки. Сабля Буля со звоном упала на пол.

— Все, все, сдаюсь, — сказал Буль на чистом русском, отступая и прижимаясь пухлым задом к стене. Хотел поднять руки, но сморщился и ухватился за раненое запястье.

— Вот и то-то, — сказал Генка, сунул саблю в ножны и еще раз пробил ногой по ребрам секретаря, который перестал визжать и опять потянулся за пистолетом.

— Господа, что же это? — пролепетал Шестаков, наблюдая за разгромом в своем жилище.

— Выпейте бренди, — посоветовал я. — Бренди в самом деле у англичанина хорош. Выпейте и постарайтесь успокоиться.

Дабы не повредить психику хозяина дома, допрашивал фальшивого штабс-капитана Улюкаев в соседней комнате, откуда не так было слышно. Судя по всему, Рыбин решил сначала пойти в полный отказ, мол, не знаю ничего, люблю древности, поэтому и ехал к господину Стерлигову, с англичанином встретился случайно. Но Улюкаев знал, как правильно направить мысли допрашиваемого в нужное русло, и очень быстро язык шпиону развязал. Тот во всем покаялся. И хотя с русским языком у Улюкаева были проблемы, главное я уловил. Налицо — явное и злонамеренное пересечение всех границ и покушение на исторические святыни. Британцы решили просто присвоить старорязанский клад. Но ладно бы только это.

В это время в коридоре загремело, в комнату на четвереньках вбежал Рыбин и с ужасом оглянулся на шедшего за ним Улюкаева. Надо заметить, что вернул Рыбина в комнату Улюкаев в виде несколько помятом. Под глазом самозваного штабс-капитана наливался багровым хороший такой синяк.

— Я узнать! Плохой человек, — сказал Улюкаев, указав пальцем на Фокина. — Хотел здесь бек стать, большой помещик. Город старый на куски разделить и за большой деньги продавать, чтобы капать много. Потом его англичанам продавать. Сам стать богатый.

Я посмотрел на хнычущего секретаря губернской управы. Потом на Буля. Так в их планах было присвоение всего старорязанского городища обманным путем с вывозом всего там найденного в будущем за рубеж.

Ладно, разберемся.

Мы с Райкиным разбирались с трофеями. Райкин игрался с «волшебной картой — перевертышем». Стучал пальцем по рубашке, карта тут же менялась. При этом смеялся, как ребенок.

Хотя надо отдать должное. Это — изобретение! У нас такого нет. Как же это они устроили? Видимо, прихватили из спецнабора Джеймса Бонда. Водили нас как-то на закрытый спецпоказ данного фильма. Забавно.

А карту надо бы взять с собой для наших ученых. Пусть изучают. Я отобрал хитрую карту у денщика и велел заняться делом. Он спохватился и стал привязывать секретаря к стулу. А я занялся саквояжем. В саквояже у Буля оказалось много интересного. Еще пачка фальшивых денег французского производства. Дюжина золотых английских гиней. Коробка сигар и еще бутылочка бренди поменьше. Два миниатюрных однозарядных пистолета. Заряженные. Несколько флаконов с жидкостями в кожаном пенале. Яд? Снотворное? Тонкий, узкий стилет. Полный шпионский набор. И еще бумаги. Как я и думал. Купчие и векселя. Ого! Судя по векселям, без малого на пятьдесят тысяч мерзавцы хотели обуть сына героя Отечественной войны. И тут же купчая на продажу помещиком Шестаковым своего села Старая Рязань с древним городищем указанному секретарю губернской управы Фокину.

Так что же, Фокин местный? Это ему предстояло стать владельцем русских Помпеев? Очень неприятный субъект. Тут же имелась купчая на покупку Фокиным у Шестакова двух душ. Крестьянина Ефима Устинова и сына его Моисея. А также жены указанного Ефима Пелагеи и дочери его Фатимии, «вполне пригодной к работе по дому». Даже так…

— А ведь выдумщик этот Устин, — сказал Райкин, тоже просмотрев документ. Сын у него — Моисей, дочь — Фатимия.

— Гена, в те времена попы имена давали младенцам по святцам. Родился 1 января в день святого Моисея — запишут Моисеем. В день святой Фатимии — Фатимией. У меня тетка Светлана Владимировна рассказывала, что ее поп при крещении тоже Фатимией записал. С греческого — светлая, Светлана. Понял? С практикой у тебя хорошо, а вот теорию надо подтянуть.

Райкин склонил повинну бриту голову, мол, да, теорию надо подтянуть.

Я повернулся к Булю. Теперь — самое главное. Я уже хотел задать ему первый вопрос, когда он сам заговорил. На чистом русском, с едва заметным акцентом:

— Какого черта? Как вы нас так точно вычислили?

Ну, что точно — это верно. Но вычислили не мы. Вычислил математик Березин. Он и вектор составлял. Ровно три дня назад. А если точнее — сто пятьдесят один год и три дня тому вперед.

— Послушайте, господа! Или как вас там, товарищи. Предлагаю договориться, — снова подал голос привязанный к стулу Джон Буль. — Мы — серьезны люди, профессионалы и сможем понять друг друга. Есть же, в конце концов, Кодекс хроночести!

Райкин, услышав эти слова про Кодекс хроночести, оставил в покое несчастного секретаря, нехорошо улыбнулся и взял со стола нож. Двинулся к бритишу.

— Погоди, — остановил я его. — Мне прям интересно стало.