Сантехника вызывали? 2

Глава 1

Вот уже который день я вспоминал ту ночь, когда ПАЗик, дребезжа всем, чем только можно, вылетел на набережную Карповки и замер, будто сам испугался того, что увидел. Потому что внизу, у самой воды, происходило то, чего я не видел даже в Чернобыле. Хотя Чернобыля ещё не было, но это я так, к слову, там я тоже повидал всякого. Но об этом потом. Сейчас я сидел у окна и снова вспоминал ночь, в которой ярко светилась вода.

— Мать честная, — прошептал тогда прилетевший вслед за нами Санька.

— Колокол не возьмёт, — констатировал Семёныч, этих тоже вызвали, на всякий. — Тут другая порода. Это по вашей части, парни, да и то не факт, что справитесь.

Сущность медленно повела головой, разглядывая нас. Взгляд её упёрся в меня. Я почувствовал, как внутри черепа словно что-то сжалось, казалось, мой мозг мнёт невидимая рука.

— Ты, — произнесла она и ткнула в меня пальцем. Знаете, стало очень и очень не по себе. Вот в вас когда-нибудь тыкали пальцем разные невиданные хренотени? Вот и в меня раньше нет. А тут раз и ткнула, хорошо что всего лишь в мою сторону, а то боюсь, бы я сейчас с вами не говорил, алоэ и фикус, которым я это всё и рассказывал, ничего не ответили. Бездушная трава, что с них взять.

— Ты нарушил договор, — рявкнула тварь. Вот те на те, это ещё какой такой договор я, значит, нарушил? Вроде я с этим гражданином ничего не подписывал. Или же тот Громов, что жил в этой тушке до меня, что-то спьяну таки и подмахнул? Об этом я и спросил, ну кроме того, что в теле сантехника сейчас не совсем он.

— Из-за тебя проснулась вода, ты притащил змея! — а, так это всё чего это, из-за Кузьмы что ли? И чего теперь?

Сам Горыныч, до того мирно сидевший в сумке, вдруг завозился, и я почувствовал, как когтистые лапки царапают ткань. А потом наружу высунулась левая голова, самая нетерпеливая из всех, и уставилась на сущность.

— Не надо тут брехать, — заявила левая голова. — Никого мы не будили.

— Молчи, — прошипела средняя голова из сумки. — Не нарывайся, — она всегда была рассудительнее.

Сущность перевела взгляд на змея. На секунду мне показалось, что в её глазах мелькнул страх.

— Последний из рода, ты жив. Я помню твоих предков. Они скрепляли договор наш своей кровью, а вы, вы его нарушили!

— Чего? — левая голова склонилась набок. — Я ничего не скреплял. Вот кто чего тама подписал, туда и идите! Я тут не при чём.

— Заткнись, Кузя, — сказал я, понимая, что опасно злить такую махину.

— Молчу, молчу, — он даже попытался развести передние лапки, но не удержался и смешно шмякнулся вглубь сумки.

Сущность снова посмотрела на меня.

— Договор разрушен, печати слабеют. Скоро он падёт, и тогда придут Иные. Ты, сантехник, теперь часть этого. Ты разбудил меня, и ты должен исправить то, что разрушил.

— Я ничего не разрушал! — я повысил голос. — Мы приехали сюда, потому что нам сказали, что из воды кто-то вылез и пугает людей. Мы сантехники, наша работа — устранять протечки и таких, как вы, восвояси отправлять. Если нужен ремонт, давайте разберёмся. Но объясните, что ремонтировать! — нёс, конечно, полную околесицу, но со страха умных мыслей, знание ли, не приходит.

Тварь замолчала, потом медленно подняла руку и снова указала на меня.

— Ты скрепишь. Или твой город падёт раньше, чем закончится эпоха этой страны!

Вот те раз, это чего это выходит, у меня всего ничего, около шести лет, даже того меньше? И как прикажете делать то, о чём я не знаю? Во задачка. Я хотел было уточнить про это, но сущность резко ушла под воду, оставив после себя лишь круги на поверхности.

Саня опустил задранный вверх ключ.

— Она чего это, ушла что ли? — спросил он.

— Ушла, — подтвердил Семёныч и сплюнул под ноги.

— И что это было?

— Не знаю, — признался я. — Но, кажется, у нас проблемы.

Фёдор Иванович подошёл и встал рядом, глядя туда, где ещё минуту назад возвышался монстр.

— Проблемы, Николаич, у нас ещё впереди, — сказал он негромко. — Утром здесь будет 9-й отдел. И они зададут вопросы, на которые у нас пока нет ответов.

— 9-й отдел? — почесав затылок, задумался, про них я ещё не слышал.

— Из Москвы ребята, те, которые занимаются такими делами на государственном уровне. Мы для них так, пыль, районные спецы, периферия. Но после сегодняшнего, думаю, наш статус изменится. А тебя затаскают по кабинетам за неучтённого духа. Ох… — он вздохнул и почесал голову, снимая фуражку. Затем развернулся и зашагал к ПАЗику. Мы двинулись следом.

Кузя высунул из сумки правую голову и тихо спросил:

— Ты понял, что она сказала?

— Ничего я не понял, кроме того, что нам с тобой, похоже, кабздец полный приходит.

— Страшно, — признался он. — Это чего, меня теперь на опыты сдадут? Или меня нельзя, ведь вона та ерундовина меня последним назвала.

— Ты знал, что ты последний?

— Откуда бы я знал? Я ж книжек не читаю, а ты не говорил такого, — сказала из сумки средняя голова.

А спустя три дня после этого разговора я проснулся у себя, потянулся и глянул в окно. Утро было серым, слякотным, каким и положено ему быть началу марта в Ленинграде.

— Вставай, — толкнула меня под левая голова. — Там Иваныч звонил. Сказал, чтобы ты срочно пришёл. Что-то случилось. — Ну вот, похоже, началось. Столько времени никто не трогал, и тут на тебе. Нет, точно это эти, из девятого, по мою душу объявились. Кузю жалко, а если вдруг обидят? И себя, а если догадаются, что я не я, ну точнее я, но не Громов. Голова пошла кругом.

— Что случилось, не сказал? — нет, ну когда я отучу его хватать трубки? Змеёныш подрос и научился, мать его, ловко забираться на тумбочку, хватать телефон и смешно, по его личному мнению, сопеть звонящим в ухо.

— Не сказал.

Я сел на диване и растёр лицо ладонями. С момента ночи на Карповке прошло полгода, работы было много, но вся она была в основном связана с совершенно бытовыми случаями. Вся нечисть словно бы ушла из города. И это меня немного настораживало.

— Они, мне кажется, кого-то боятся, — сказал вчера дядя Стёпа, когда я зашёл к нему за советом. — Знаешь, как когда крупный зверь выходит на охоту, мелочь прячется по норам. Так что думаю, вам, ребята, нужно готовиться к чему-то большому.

Я и ждал, готовился как мог, и вот, кажется, дождался.

В подсобке ЖЭКа было накурено. Саня сидел на своём обычном месте, но без папиросы, что настораживало ещё больше. Лёха стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу. Фёдор Иванович сидел за столом и мешал чай. При моём появлении он поднял глаза и кивнул.

— Садись, Николаич. Разговор есть к тебе, важный.

Я сел, пристроил вантуз у стены, взял кружку, налил чаю.

— Ну что там, не томи, — сказал я.

Фёдор Иванович вытащил из папки лист бумаги с грифом «Для служебного пользования» и пододвинул ко мне.

— Вчера вечером пришла шифрограмма из Москвы. 9-й отдел выражает благодарность за оперативные действия по локализации инцидента на Карповке, — он сделал паузу. — И сообщает, что к нам направлен их представитель для координации дальнейших действий.

— Какой ещё представитель?

— Майор Ковалёв. Прибудет он завтра, будет с вами лично и с тобой особенно знакомиться.

В подсобке повисла тишина. Саня хмыкнул. Лёха оторвался от окна и посмотрел на меня.

— Москва решила взять нас под контроль? — спросил он.

— Похоже на то, — кивнул Фёдор Иванович. — Я навёл как смог справки. Ковалёв — фигура серьёзная. Работает только по особым поручениям. Специализируется на древних артефактах и аномалиях всяких. Подчиняется напрямую начальнику 9-го отдела. А 9-й отдел, на минуточку, входит в структуру КГБ.

— Сантехники под колпаком у КГБ, — хмыкнул Саня. — Дожили.

— Мы и так под колпаком, — резонно заметил Лёха. — Просто раньше на нас клали с прибором. А теперь перестали, после этакого-то.

Участковый отпил чая и продолжил:

— Это ещё не всё. В городе творится что-то непонятное. Что духи попрятались, это вы и сами заметили, я думаю. Но есть кое-что ещё. Вчера на Васильевском, в доме двенадцать по Девятой линии, из кранов пошла вода с тиной. Жильцы жалуются, что пить невозможно.

— Так можно очистителю хана, и всех дел? — спросил Саня.

— Если бы. Там-де решётки, откуда бы вода такая была, чтоб с тиной да мелкой рыбёшкой. Я послал туда ребят из аварийки. Они проверили стояк — трубы чистые. Вода идёт из городской сети, и в других домах такой воды нет, только в этом. Саму сеть тоже проверяли, всё хорошо.

Я отставил кружку.

— Рыбёшка?

— Мелкая. Как корюшка, только дохлая. И тина. Я пробу уже отправил в лабораторию. Жду результатов теперь.

— А ещё чего?

— Рыбой пахнет, говорят, и болотом.

— Значит, не засор, — резюмировал я. — А что тогда?

Фёдор Иванович развёл руками.

— Я потому тебя и вызвал. Ты это, сходи, посмотри. Пока этот Ковалёв не приехал, хорошо бы разобраться самим. А то неизвестно, что у него за инструкции. Может, он нам помогать приедет, а может, наоборот, палки в колёса вставлять.

— Я схожу, — кивнул я, делая глоток чая. — Саня, составишь компанию?

— А то! — оживился парень. — А то я уже засиделся. Никакой нечисти за неделю, скукотища. Просто так талант трачу, пою в пустоту, — он усмехнулся.

— Не каркай, — скептически пробормотал Лёха. — А то вылезет такое, что и рад не будешь.

Он снова отвернулся к окну. Я заметил, что он чем-то взволнован.

— Лёх, ты чего такой дёрганый? — нужно же узнать, что творится с коллегой.

Демидов повернулся и, слегка покраснев, сказал:

— Я Гале предложение сделал. Нервничаю вот. А тут всё это…

— Чего?! — Саня чуть не уронил кружку. — Когда это ты успел?

— Вчера, когда гуляли, а она возьми и согласись.

В подсобке стало тихо, затем Саня громко заорал «Ура!», а Фёдор Иванович, улыбаясь в усы, полез в шкафчик за «праздничной» бутылкой, которую держали там для особых случаев.

— Ну, Лёха, ну, мужик! — Коростылёв хлопнул его по плечу. — Свадьба-то когда будет?

— Не скоро, думаю, — Лёха улыбнулся. — Осенью, наверное. Галя хочет скромно, только своих. Говорит, зачем сильно тратиться. Она у меня умница, экономная.

«Свои», как выяснилось, — это родня самая близкая, наша бригада, Семёныч с аварийщиками, Фёдор Иванович, Клавдия Петровна, дядя Стёпа и ещё человек десять-пятнадцать. Я уже примерно представлял масштаб «скромной» советской свадьбы и мысленно прикидывал, где брать костюм и подарок.

— Поздравляю, — сказал я и пожал напарнику руку. — Рад за тебя.

— Спасибо, Николаич, — он замялся. — Я это… хотел попросить. Будь свидетелем моим, ну, со стороны жениха, а то несолидно как-то, если кого из молодых просить, сам уже не мальчик. А тебя, Санька, позову только если пить не будешь.

— Чего это я пить не буду? — возмутился Саня. — Это же свадьба!

— Ты на прошлом дне рождения Гавриловны такого шороху навёл, что тебя до сих пор вспоминают, — напомнил Фёдор Иванович. — Так что будешь трезвым. В порядке исключения.

Саня вздохнул, но спорить не стал. Он и сам знал, что после ста грамм бывает буйным. Не агрессивным, но лезет ко всем.

Мы ещё посидели немного, обсуждая свадьбу, Галю, будущую жизнь. Но где-то на задворках сознания у меня зудела мысль о воде с тиной и рыбёшкой. И о том, что сказала Сущность на Карповке. Что за договор? Кто такие Иные? И почему Сущность решила, что я тоже часть всего этого?

— Ладно, — сказал я, вставая. — Давайте по коням. Мы с тобой, Саня, пойдём на Девятую линию. Посмотрим, что там за вода.

— А как же парткомовские что грамм? — обиженно спросил Коростылёв.

— А они подождут. Сперва дело сделаем, — да, удивлял я друзей и коллег так, что они только глаза на меня пучили, это ж надо, Громов от белой отказывается.

Лёха проводил нас до двери.

— Николаич, ты там будь осторожен. Чует моё сердце, всё это неспроста. И вода эта, и москвичи.

— Разберёмся, — сказал я и взял вантуз. — Мы же никто-то там, а сантехники.

— Вот именно, — вздохнул он. — Сантехники, вечно во всяком дерьме возимся…

Дом двенадцать по Девятой линии оказался старым, и пахло в его дворе болотом.

— Чуешь? — спросил Саня, принюхиваясь.

— Чую, как тут не чуть?

— Болотом пахнет. Так на Пулковских высотах весной несёт.

Мы поднялись на третий этаж. Дверь нужной квартиры была приоткрыта, кажется, нас тут давно ждали, а может, просто пытались выверить запах тины, хотя в подъезде тоже несло.

Внутри, на кухне, сидела пожилая женщина в ситцевом платке и нервно теребила край скатерти. При виде нас она вскочила.

— Сантехники, никак, пожаловали? Слава тебе господи! А то я уж думала, не придёте. Звонила-звонила…

— Ну как не придём? Придём, как очередь дойдёт. Вот дошла, и мы тут, — я успокаивающе улыбнулся. — Показывайте, что у вас тут произошло.

Женщина назвалась Анной Ильиничной и отвернула вентиль крана. Из него тонкой струйкой текла вода. Я подставил ладонь и немного опешил: вода была зеленоватой, а ещё в ней плавали мелкие водоросли, больше похожие на ряску, а у сливного отверстия валялась дохлая рыбина размером не больше иглы.

— Вчера ещё две было, — подала голос Анна Ильинична. — Я их выбросила, чтоб не воняли. А сегодня опять выскочила.

— Давно это у вас началось?

— Третий день вот как. Сначала-то только запах шёл. А потом вода такая пошла, пить её страшно. У меня внуки маленькие, я боюсь за них. Дочка этажом выше живут, у них такое же.

— Правильно боитесь, — Саня кивнул. — Такую воду пить нельзя, вон в ней рыба дохнет, — ну прямо капитан очевидность.

— А что это такое приключилось-то? — Анна Ильинична прикрыла рот рукой. — Сломалось чего где-то? Или чего похуже? Али опять кто из нечисти завёлся?

Вопрос прозвучал так обыденно, словно бы это вот заведение нечисти было таким же обычным явлением, как проржавевшая труба. Впрочем, для жителей этого Ленинграда так оно и было же. Это я иногда забывал об этом.

— Пока не знаю, — сказал я. — Проверим трубы, стояк, подвал. Если духи, то разберёмся. Систему проверяли, в ней всё хорошо. Вы пока воду для питья в другом месте набирайте. У соседей, например, в доме напротив. У них такая же вода идёт или как?

— У соседей нет, — покачала головой Анна Ильинична. — Только у нас. Я уж спрашивала. Весь двор обошла. Только наш дом такой.

Я переглянулся с Саней. Выходило, что проблема локальная. Впрочем, об этом нам уже говорил Иваныч, но доверяй, но проверяй, как говорится.

— Сань, ты проверь кухню и трубы, — сказал я. — Я в подвал схожу пока.

— Один что ли пойдёшь?

— Один пока схожу, ага.

Коростылёв кивнул и ушёл на кухню, насвистывая «Катюшу». Я же спустился в подвал.

Там пахло ещё сильнее. Я включил фонарик. Стены подвала были покрыты плесенью, зеленовато-бурой, с серебристым отливом, словно рыбья чешуя. Я провёл по ней пальцем — она была влажной, холодной, почти ледяной.

— Иваныч! — от двери подвала послышался голос напарника. — Тут это самое!

— Что там у тебя?

— Иди посмотри лучше сам!

Я поднялся. Парень успел вперёд меня и уже стоял на кухне, показывая на стену за газовой плитой. Стена вздулась пузырём. Я осторожно надрезал обоину ножом, и оттуда на меня хлынула мутная, зелёная, вонючая вода, заливая линолеум, растекаясь лужей. И в этой луже извивались три серебристые рыбёшки.

— Ничего себе, — выдохнул Санька. — У них, считай, аквариум в стене.

А вот я присел, рассматривая лужу. Что-то казалось мне в ней странным, и точно: мелкие частицы, которые я поначалу принял за чешую, оказались непонятно чем, но светились. Как там, на Карповке. Своими догадками поделился и с напарником. Потом мы с ним долго спорили, откуда могла она взяться здесь спустя полгода. Санька стоял и чесал затылок.

— Так ты думаешь, Николаевич, оно связано?

— Вот это нам и предстоит выяснить.

Я выпрямился, вытер руки о штаны и осмотрел кухню. Ничего необычного, кроме стены с водой.

— Слушай, — сказал вдруг Сашка, — а как ты думаешь, эта вода только здесь или по всей линии?

— А вот это хороший вопрос. Хозяйка говорит, только у них, но пойдём-ка спросим мы сами.

Мы вышли из квартиры и обошли три дома. Вода с запахом болота и тиной была только в том доме. В соседних вода была чистой.

— Значит, аномалия локальная, — подвёл итоги я, когда мы закончили обход. — Локализована в радиусе одного дома. Причина где-то здесь. Может быть, в подвале или в самой квартире.

— И что делать будем? — спросил Саня.

— Запросить у Фёдора Ивановича историю дома надо будет. Может, тут что-то было такое, что и спровоцировало это всё. И ещё, — я посмотрел на напарника, — надо связаться с Игорем. Студентом, который диплом про фольклор пишет. Он мне что-то говорил про легенды Васильевского.

Санька нахмурился.

— А это кто ещё такой? — спросил он. — И это ты чего, и правда думаешь, что это связано с той ночью?

— Да сосед у меня завёлся, легендами увлечён. Гляди, и поможет нам его увлечение. А насчёт того, связано оно или нет, не знаю, Саня. Но мне очень не нравится всё это, ой как не нравится.

Вечером я сидел на кухне, пил чай и перечитывал Жюля Верна. Телевизор мой приказал долго жить, я так что развлекался как мог. Кузя, как обычно, свернувшись клубком, спал на коленях. Левая голова время от времени всхрапывала и дёргалась, судя по всему, гоняя снящихся ему мух. Средняя храпела. А правая крепко спала, приоткрыв рот, видимо, на случай если в него положат мяса.

В дверь постучали. Я переложил змея на табурет и пошёл открывать. На пороге стоял Фёдор Иванович с папкой.

— Не спишь ещё? — глупый, как по мне, вопрос к стоящему перед тобой человеку.

— Чай пью. Проходи.

Он разделся, сел к столу, налил себе чаю и положил папку передо мной.

— Это история дома двенадцать по Девятой линии, как и просил. Я поднял архивы. И знаешь, что обнаружил?

— И что? — нет, сегодня наш участковый прямо-таки номинант на звание «самый тупой вопрос».

— Дом построили в 1903 году. До революции там была ночлежка. А в подвале, — он сделал паузу, — в подвале был колодец. Его засыпали в 1920-х, но точных данных нет.

— Колодец?

— Да, старый колодец. Пишут, что он соединялся с Невой подземными протоками. Его в старину якобы называли «Глазом Невы». Купцы бросали туда монеты на удачу, а в засуху приходили просить о дожде.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на визитёра. Тот молчал.

— Колодец, значит, и подземные протоки, — размышлял я вслух. — Думаешь, вода идёт оттуда?

— Уверен, — кивнул Фёдор Иванович. — И думаю, это только начало. То существо, думается мне, знало, о чём говорит.

Кузя поднял среднюю голову.

— Мне это не нравится, — змей нервно дёрнул хвостом. — Воду я, знаете ли, не люблю. Мы животное огненное.

— Никому не нравится, — сказал я. — Но, чувствую, нам придётся это всё разгребать.

Глава 2

— Ах ты ж змей подколодный! Цербер недоделанный! Да я сейчас тебе все твои три башки оторву!

— Горынычи, если ты не знал, живут в общем-то в пещерах! — стащившая последний кусок колбасы рептилия как ни в чём не бывало заглотила его в один укус и решила устроить мне «В мире сказочных тварей» со Змеем Горынычем. Тьфу ты, даже голос Дроздова вспомнился.

«А сейчас мы с вами наблюдаем удивительное поведение Горыныча в советской квартире…»

— Тебе не кажется, что это уже наглость? — поинтересовался я у зверушки, подумав, что орать нужно по-трое, а то соседи не поймут.

— Это просто завтрак, — парировала мне левая голова, довольно облизываясь.

— Между прочим, — добавила средняя, — ты вчера опять забыл купить мяса. Вот и пришлось давиться колбасой.

— «Давиться», — передразнил я. — Да ты ею за секунду подавился, я даже моргнуть не успел.

— Я быстро растущий организм, — заявила левая голова, и вся тушка резво спряталась под стол.

Спорить было бесполезно: колбаса всё равно уже исчезла в ненасытном пузе тварюшки. Я вздохнул, допил чай без бутерброда, натянул сапоги, куртку, взял вантуз и вышел. Кузя, проводив меня до двери, буркнул на прощание: «Мяса купи», и уполз обратно под батарею досыпать. Хотел бы я быть на его месте. Но придётся идти на работу.

Ветер, дующий со стороны залива, пробирал до самых костей. Бредя по Среднему проспекту и обходя лужи, подёрнутые утренним ледком, думал о вчерашнем разговоре с Фёдором Ивановичем. Если Иваныч прав, то вода с тиной и рыбёшкой далеко не случайность. И кто знает, сколько таких колодцев спрятано по всему городу? А что, если они все решат проснуться?

Да, работы тогда прибавится изрядно, причём такой, к которой мы, кажется, не готовы. Но будем решать проблемы по мере их поступления.

Открыв дверь в подсобку, я окунулся в облако вонючего дыма. Ну вот, опять Санька накурил.

— Коростылёв, — я с порога начал ворчать: настроение было испорчено с утра, а тут такой повод оторваться, — ты когда-нибудь бросишь смолить? Тут дышать нечем.

— А я чего? — Коростылёв развёл руками и кивнул на Лёху. — Это он, нервничает, вон сидит. Сказал: одна сигарета — и всё. А сам уже четвёртую. Так что это не я, Николаич, это всё Демидов, — парень довольно осклабился. Ну а что, в этот раз достанется не ему, вот и доволен собой.

Лёха сидел у окна и, действительно, нервно затягивался папиросой. Вид у него был, прямо скажу, так себе: весь помятый, круги под глазами, щетина — явно пара-тройка дней.

— Галя звонила, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. — У них в больнице какой-то переполох начался. Привезли трёх человек с Васильевского, все с ожогами. Говорят, из крана кипяток шарахнул. Подошли набрать воды, а оттуда крутым как даст, как из брандспойтов. Хорошо, не сильно — все жить будут.

— Прям вот так, кипяток? — я нахмурился. — В каком доме, говоришь, было?

— Не сказала. Но я могу уточнить.

— А вы не думали, что случай с Девятой и этот могут быть связаны? — заметил Саня. — Хотя там вроде вода холодная была. Да и при чём тут кипяток?

— Может, и не связано, а может, и связано — кто разберёт сейчас, — сказал я, садясь за стол. — Нужно посмотреть, что в том районе ещё странного замечали жители, и тогда уже будем делать выводы. Ко мне вчера Иваныч заходил.

И я пересказал им вчерашний разговор с Фёдором. Лёха слушал молча, Саня чесал затылок и только хмыкал.

— И что теперь? — спросил он. — Мы ж не водолазы. Если там под землёй какой-то хренов колодец, нам что — туда лезть? Или спецы, может, есть какие? Я колодцы видел только у бабушки в деревне, что с ними делать — даже не представляю, — а я и бабушки не видел, хотелось сказать мне, но промолчал: в это время колонок по деревням могло и не быть, я ж точно не знаю.

— Пока не знаю. Но есть у меня одна мысль, — ответил вместо этого.

— Какая?

— Сосед мой новый, который студент. Я ж тебе вчера говорил. Он диплом пишет про городской фольклор. Говорил, что собирает легенды Васильевского острова. Может, он чего про этот колодец слышал — ну вот его в общем и спросим.

— А он вообще в курсе, чем мы занимаемся? — спросил Лёха.

— А чего бы нет? Как и все, в общих чертах знает. Он сам, узнав, где я работаю, попросил с нами поговорить, между прочим.

— Ну да, ну да, — пробормотал он и затушил папиросу. — Ладно, давай зови своего студента. Хуже не будет.

Я потянулся к телефону, но не успел даже коснуться диска, как в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Саня.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова — вся взлохмаченная, в очках с толстыми линзами, с выражением крайнего любопытства на лице.

— Здравствуйте, — сказала голова. — Я не помешал? А Николай Громов здесь работает? Мне ваш адрес в справочной дали. Я Игорь. Игорь Свешников. Мы с вами договаривались…

— На ловца и зверь бежит, — хмыкнул Саня. — Заходи, студент. Чай будешь?

Игорь кивнул, протиснулся в дверь и встал на пороге. Студент был долговязым парнем лет двадцати двух, в поношенном, но чистом пиджаке, который был ему слегка коротковат в рукавах. В одной руке он держал потрёпанный портфель, из которого торчали исписанные листы, в другой — диктофон «Электроника». Очки у него постоянно сползали на нос, и он то и дело поправлял их указательным пальцем, напомнив мне доктора из больницы.

— Чай? — переспросил он. — Да, спасибо. Если можно, без сахара. У меня от сладкого изжога бывает.

— От сладкого зато мозг хорошо работает, — авторитетно заявил Коростылёв, пододвигая ему кружку. — Я вот всегда три ложки кладу, не меньше, а потом такое выдаю — сам не верю, что мог такое сказать.

— Саня у нас философ, — пояснил Лёха. — Особенно после третьей, — уточнять, что речь не про чай, он не стал.

Игорь вежливо улыбнулся, присел на краешек табурета, поставил портфель на колени и включил диктофон.

— Вы не против, если я запишу наш с вами разговор? Мне это для диплома. Я потом расшифрую и всё оформлю. Фамилии можно не указывать, если вы не хотите. Мне важны детали. Как вы работаете, с чем сталкиваетесь. Это же уникальный материал. Никто толком не изучал быт особых отделов. Все только слухи собирают, а тут — живые свидетели.

— Свидетели, — хмыкнул Лёха. — Ты, парень, слова-то подбирай.

— Ой, извините. Я не в том смысле. Я хотел сказать — непосредственные участники. Очевидцы, если хотите, практики, — он смутился и снова поправил очки.

— Да ладно, не парься, — махнул рукой Сашка. — Лёха у нас шутит так. Просто после предложения руки и сердца он у нас нервный. Скоро свадьба, знаешь ли. А это событие делает из мужчин средних лет дураков.

— Поздравляю, — Игорь кивнул Лёхе. — А вы, — он повернулся ко мне, — вы сможете мне рассказать о тех случаях, ну, который с баньши? Я о вас много слышал от соседей, вот и попросил именно вас уделить мне немного своего времени.

— У вас, я смотрю, неплохая осведомлённость, — заметил я.

— Я год материал собираю. Бегал по архивам, вырезки газетные собирал, рассказы людей различные. Но слухи — это, знаете ли, одно, а вот из первых рук, так сказать. Взять ту же баньши: как вы смогли её изгнать? — глаза парня лихорадочно заблестели. — Что она говорила, почему появилась? Мне интересно абсолютно всё о вашей работе и особенно о духах.

Я отпил чая и подумал, что студент мне нравился: горящий взгляд, искренний интерес, никакого страха или брезгливости. Такие люди обычно либо становятся хорошими учёными, либо попадают в психушку. Иногда и то, и другое разом.

— Баньши я не изгонял, я её успокоил, и она ушла сама, — начал рассказ спустя пару минут. — Её появление было связано с семейной историей, поэтому, сам понимаешь, подробности рассказывать не буду — это не моя тайна. Но суть в том, что баньши не просто воет лишь бы выть, это её отражение обиды. Того, что не высказано при жизни. И чтобы её успокоить, нужно эту обиду устранить. Что мы и сделали.

— Потрясающе, — выдохнул Игорь и застрочил в блокноте. — То есть это не просто магия, а психологический механизм? Дух, получается, он как материализованная эмоция?

— Типа того, что-то, — а парень-то молодец, верно уловил суть.

— А банник? С ним как было?

— С банником мы договорились, — встрял Саня. — Николаич его в котельную переселил. Нам очень сильно помог банщик на пенсии: он того духа знал, вот и смогли ему предложить другое жильё.

— Невероятно, — прошептал Игорь. — А утопленник? Я про него в газетах читал. Говорят, он требовал справедливости.

— Утопленник хотел, чтобы табличку «Купаться запрещено» поставили, — сказал Лёха. — Он сам утонул и не хотел, чтобы другие так же, вот и вылез, внимание привлекал. Такое редко бывает: обычно духи мстительны и только свою выгоду преследуют.

Игорь отложил ручку и посмотрел на нас с каким-то благоговением.

— Да вы не просто сантехники, вы как посредники. Решаете проблемы духов, а не просто уничтожаете их, — парень от волнения даже принялся грызть карандаш.

— Ну, не всегда решаем, — заметил я. — Иногда и уничтожать приходится. Но мне кажется, изучать эффективнее.

— Я так и думал! — Игорь хлопнул себя по колену. — Я в своей работе как раз об этом пишу, что особые отделы — это не карательный орган, а служба, которая поддерживает баланс. Только никто из серьёзных учёных этим не занимается. Им кажется, что это «неакадемично». А ведь у вас тут целый пласт городской культуры! Представьте, какую работу можно провести. Классификация всех духов, методы борьбы… — никто не стал ему говорить, что у таких служб это давно есть, просто негласно.

— Ты, главное, в своём дипломе про то, что вы все такие белые и пушистые, не пиши, — сказал вдруг Саня. — А то решат граждане, особо сердобольные которые, что с любым можно договориться. Ну и про Кузьму не стоит, а то его на опыты заберут.

— А разве это не так? И что это за Кузьма? — не понял Игорь.

Саня осёкся и покраснел, Лёха уткнулся в кружку. А я мысленно пообещал себе, что когда-нибудь Коростылёв за свою болтливость получит вантузом по лбу.

— Это он про домового, — сказал я спокойно. — У нас в подсобке домовой завёлся. Саня его Кузей назвал. Но он очень стеснительный и не хочет, чтобы о нём знали.

— А, домовой, — Игорь кивнул, делая пометку. — Это очень интересно. Домовые в городских условиях сейчас, знаете ли, очень большая редкость. А как он себя проявляет?

— Колбасу ворует, — я вспомнил утреннее происшествие.

Саша прыснул, Демидов закашлялся, я же сохранял невозмутимое лицо.

— Ладно, — я решил перейти к нашему вопросу, пока Игорь не нашёлся, что бы такого спросить у нас. — У меня к тебе есть предложение. Ты нам поможешь, мы тебе поможем — даже на вызов возьмём, показать работу. Идёт?

— Какое? — он поднял голову от блокнота. А молодец, с ходу не соглашается.

— Ты вроде как говорил, что легенды Васильевского изучаешь. Может, слышал что-нибудь про «Глаз Невы»?

Игорь замер, ручка застыла над бумагой.

— «Глаз Невы», — парень почесал затылок. — А вы откуда про него узнали?

— А ты откуда? — ну я прям как еврей.

— Я… — он снова поправил очки. — Знаете, это самая интересная из всех легенд, как мне кажется. Я её случайно нашёл, в записях одного фольклориста начала века. Он собирал сказки среди старожилов, и вот кто-то ему и рассказал, что тут, ещё при шведах, вместо города была деревня, а раньше в ней вообще ижора жили — племя такое, славянское, — а в ней якобы волшебный колодец, чуть ли не ведущий за Край. Так язычники называли место перехода из мира живых в мир загробный, — тут же пояснил Игорь. — Но не в Ирий, а в Пекельное царство, вотчину Чернобога, ад, если по-христиански.

— Это чего же получается — у нас тут портал в царство дьявола?

Игорь отложил блокнот, снял очки, протёр их и водрузил обратно. Было видно, что он волнуется.

— Ну вот вроде как. А ещё говорят, что таких колодцев тут много и что вход в Беловодье не в горах Тянь-Шаня, а тут, под Ленинградом. И чтобы оттуда, значит, всякое не лезло, был заключён договор.

— Какой такой договор? — Лёха подался вперёд.

— Древний. Заключило его, говорят, ещё ижорское племя, — парень набрал побольше воздуха. — По слухам, Нева — это не просто река, а точнее не она сама, а то, что в ней живёт: дух водный, огромный змей. Зовут его все по-разному: кто просто Змеем, кто Царём воды, кто Хозяином водным, но суть одна. Спит это существо на дне реки, невидимое человеческому глазу. Но иногда просыпается — и тогда всякие катаклизмы творятся. Очень древний. Задолго до Петра. Ещё когда здесь были шведы. А может, и раньше — новгородцы, ижора. Никто точно не знает. Но суть вот в чём. И вот те, кто жил на этих берегах, заключили с ним договор.

— И в чём суть его? — мне стало интересно, как с такой мощью договориться можно.

— По легенде, заключён этот договор был на крови: принесли ему жертву — змея другой стихии, огненной. Не любил водяной змей огнедышащих змеев — Горынычей. А те тоже тут жили, у Пулковских высот и на месте Соснового Бора. И сказано было, что должны уйти Горынычи с этих мест. После договора они и переселились на юг, в Ростовские земли, ну туда, где они сейчас. Печать эта, кровью того змея нарисованная, усыпила Водяного Царя, и Нева стала просто рекой. Но было там и ещё одно условие.

— Какое? — это мы спросили в один голос.

— Если явятся на эти земли потомки тех змеев, то печать ослабнет, и тогда Царь проснётся. А вместе с ним проснутся все воды — не только Нева, а все реки, каналы, протоки, даже подземные воды — и город просто смоет, ну или он уйдёт под воду, как Атлантида.

— Значит, если этот потомок вдруг появится в городе, — до меня дошло, что происходило, — то выходит, городу конец?

— По легенде выходит, что так, — кивнул Игорь.

— А можно как-то заново усыпить этого Невского змея? — сказал я. — Можно есть какой-то способ?

Игорь посмотрел на меня поверх очков.

— Вы что-то знаете, — парень прищурился. — Вы ведь не просто так спросили про «Глаз Невы». Это с тем, что на Карповке произошло, связано, да?

Я переглянулся с Саней и Лёхой. Демидов едва заметно кивнул: мол, рассказывай, чего уж.

— Ну да. После того случая в городе творится неладное. На днях вообще вон в двенадцатом доме по Девятой линии из кранов пошла вода с тиной и дохлой рыбой, — я решил лишнего всё-таки не болтать. — И вот когда мы начали выяснять, то нашли и про этот колодец. Ну я про тебя и вспомнил, только собрался звонить, а тут ты сам и пришёл.

— Так вы думаете, легенда не выдумка? Это же представляете, какой материал? — студент аж подпрыгнул на стуле. Нет, ну что за человек: тут того гляди город смоет, а ему материал только видно.

— Похоже на то…

Парень закрыл блокнот и выключил диктофон.

— Можно, я с вами пойду, а? — спросил он.

— Куда это ещё?!

— На Девятую линию. Вы же пойдёте колодец искать, так? Я такого ничего никогда не видел, только слышал. Возьмите и меня, а? Живая легенда — и увидеть своими глазами. Понимаете, как для меня это важно?

— Понимаю, — я кивнул. — Но в подвал я тебя не пущу — это небезопасно. А вот рассказать, как и что там, расскажу. Взамен на информацию. Идёт?

— Идёт, — понурился Игорь, который, скорее всего, уже себе там всякого нафантазировал. — Только я больше особо ничего и не знаю, ну кроме той легенды про этот колодец. Печать в нём где-то. И вот если она падёт, то тогда придут Иные — и всему конец наступит.

— А эти Иные — они кто? — Коростылёв открыл окно и высунулся в него, чтобы я не ворчал про дым.

— Не знаю, там не сказано, — студент развёл руками, ещё ниже свешивая нос, видимо решил, что теперь рассказа от нас не видать ему, как своих ушей.

— Так город погибнет из-за них или из-за змея? — нужно этот момент выяснить, с кем бороться-то.

— Не знаю. Тот фольклорист не дописал: его арестовали в тридцать седьмом, а я как ни пытался найти продолжение — так и не нашёл.

Все замолчали, думая о том, что же всё-таки нас ждёт впереди.

— Ладно, — сказал я наконец. — Ты нам и так здорово помог. Если будут ещё вопросы, то я к тебе обращусь, вдруг ещё чего расскажешь. Ну и сам, если чего вспомнишь, приходи.

— Да, конечно, — он встал, собрался и протянул бумажку, видимо подготовил заранее. — Вот мой телефон. Если что, вы звоните в любое время. Я почти не сплю, готовлюсь. Или можете зайти — так будет даже удобнее.

— Хорошо, договорились, — бумажка перекочевала в карман.

— Это вам спасибо, — он замялся у двери. — А если Горынычи есть, ну и вы их найдёте, вы мне покажете?!

Мы дружно заверили его в том, что покажем, и наконец выпроводили парня за дверь.

— Николаич, — Саня повернулся ко мне, прикуривая очередную папиросу. — Скажи мне вот честно: это чего, всё из-за твоего Кузи?

— Похоже на то…

— И что теперь делать? Выгонять его из города?

— Теперь, — я поднялся и вздохнул, — надо думать, как нам защитить змея от московского майора, который приедет на днях, и заодно не дать городу уйти под воду. Выгонять его, я думаю, уже поздно.

Глава 3

Наступили выходные — лучшего слова для моего состояния и не придумать. Тупили они меня и правда очень сильно. В СССР выходные звучали как насмешка: никаких тебе развлечений, пиццы и сна до обеда — ведь сосед за стеной именно сегодня решил начать ремонт, в будни ему некогда, а потому я слушал жужжание дрели с семи утра.

Соседка сверху долбила в ответ на это безобразие по батарее, орала, что «Гришка совсем совесть потерял!»

Сосед сбоку, наоборот, принял в этом активное участие и принялся стучать молотком — видимо, что-то вешал.

Сейчас мне как никогда хотелось обратно, в свой двадцать первый век, где я заказал бы доставку, включил киношный портал и весь день изображал бы из себя тюленя.

А здесь, здесь мне предстояло побыть электриком (розетка в коридоре вчера заискрила), отстоять очередь в гастрономе и добраться до прачечной — своей машинки у меня не было.

А главное — всё это успеть: магазины работали до семи, а прачечная так и вовсе до шести. А ещё, ещё я очень хотел сходить в музей. И потому решил забить абсолютно на всё, кроме мяса для змея, и пойти развлекаться доступным мне методом.

— Ты куда это намылился? — спросил Кузя, высовывая левую голову из-под батареи и подозрительно щурясь, когда увидел, что я вместо рабочей робы натягиваю выходные брюки и свитер. Их я, кстати, купил недавно, а то ни одной приличной вещи. Свитер был красивый, синий, с крупными оранжевыми ромбами и высоким горлом — выбор был не случайным: именно такой был у моего деда. А вот штаны взял самые простые, серые, в мелкую клетку.

— В музей, — сказал я, приглаживая волосы перед зеркалом. — Культурно обогащаться пойду. Там какая-то новая экспозиция — минералы с Севера привезли. Хочу посмотреть, не всё же дома перед телевизором сидеть.

— Чего? — переспросила правая голова. — Какие ещё минералы? Ты за мясом сходи лучше: жрать в доме нечего, а он на камни смотреть собрался. Совсем того? — мне казалось, что если бы он мог, то покрутил бы пальцем у виска.

— За мясом схожу потом. Сейчас я хочу посмотреть на камни. Они красивые и не требуют ремонта, как чёртова розетка. И надеюсь, в очереди стоять тоже будет не надо, как в гастрономе.

— А я? — возмутилась левая. — Я, может, тоже хочу на камни смотреть, раз уж в доме ни кусочка мяса нет!

— А ты дома сиди, жди, пока я приду и покормлю. Я тебе вон сосисок дал, но ты морды воротишь.

— Я три недели дома сижу! — взвился Кузя, выползая из-под батареи целиком и начиная нервно нарезать круги вокруг моих ног, цокая коготками по линолеуму. — Три недели! Ты меня только на Карповку брал, и то ночью, и там было страшно! А тут сам говоришь — редкие камни! Я камни люблю, они мне о пещерах напоминают, где, между прочим, мой родной дом. А сосиски свои сам жри!

— Зачем тебе камни? Ты их есть всё равно не будешь, а мне кажется, что тебя привлекает лишь то, что съедобно.

— Камни, дубина ты бездушная, это часть природы! И я тоже часть природы! Ты что, дискриминируешь меня по видовому признаку?

Я вздохнул и посмотрел на него сверху вниз. Нет, ну ты смотри на него — и где всего этого нахватался? Нет, ну положим, где — я знаю: у меня. Нечего было рассказывать о дискриминации и т. д. и т. п., вот теперь огребаю. Но нельзя разве как-то с пониманием, что ли? Но все три головы уставились на меня с выражением праведного гнева и, кажется, никакого понимания проявлять категорически не хотели.

— Ладно, — сдался я, понимая, что проще уступить, чем выдержать часовую осаду. Да и в музей хотелось, а этот же просто так не отпустит. Дожил — завишу от решений змея. — Но поедешь в сумке и чтоб тихо мне. А если кто заметит, буду говорить, что ты неудачный эксперимент, что один бездумный учёный решил скрестить таксу и игуану, а вышел ты.

— Безумный! — поправил меня Горыныч.

— В твоём случае именно бездумный, — парировал я. — Ты всё понял?

— Понял! — хором ответили все три головы, и Кузя одним движением запрыгнул в подставленную спортивную сумку.

Музей, куда мы направлялись, находился на набережной Лейтенанта Шмидта, в старинном здании Горного института. Я любил это место — монументальное сооружение с портиком на двенадцать колонн прекрасно вписывалось в общий вид набережной. Посетителей было немного: парочка студентов стояла у витрины с кристаллами, пожилой профессорского вида мужчина задумчиво разглядывал аммонит, да у стойки администратора двое запылённых мужиков в штормовках и кирзовых сапогах.

Эти выглядели несколько чужеродно: громко говорили, двигались слишком поспешно. Но было понятно, что они тут по делу. Ясно же и понятно, что эти мужчины — геологи. И я, каюсь, грешен, подобравшись немного ближе, прислушался к разговору — ну очень уж интересно было, зачем они тут.

— Да поймите вы, — гудел один из них, коренастый, с рыжей бородой, пытаясь перегнуться через стойку к администраторше, которая отошла ещё на один шаг, — нам не в газету объявление давать! Нам эксперта надо. Есть у вас тут специалист по метеоритам?

— Специалист в отпуске, — сухо ответила администраторша, строгая дама в очках. — Будет через две недели. Оставьте образец — вам позвонят, как только смогут.

— Две недели! — рыжий в сердцах плюнул на пол, понял, что сделал, и тут же растёр плевок ногой. Стало ещё хуже: теперь там красовалось грязное пятно, за что и получил в свой адрес убийственный взгляд поверх очков. — У нас там, может, через две недели вся техника в округе с ума сойдёт! Нам сейчас надо! Как вы не понимаете?!

Я хотел пройти мимо — ну нужен людям специалист, что такого? Вот честное слово, хотел пройти. Но в этот момент сумка в моей руке дёрнулась. Я почувствовал, как когтистые лапки скребут по ткани, а потом изнутри донёсся низкий, утробный звук, которого я никогда раньше от Кузьмы не слышал. Он всегда был весьма приличным змеем, истошных звуков не издававшим. А тут, тут из сумки доносилось рычание — такое, что казалось, будто там сидит как минимум лев.

— Кузя? — прошептал я, замирая на месте. — Ты чего? Тише! Нас сейчас с тобой выгонят! — в ответ рычание стало громче, а сумка заходила ходуном. На нас уже начали оглядываться люди. Ну нет, чтоб я ещё раз эту невоспитанную скотину…

— Эй, мужик! — мои размышления прервал рыжий геолог, заметивший мои манипуляции. — У тебя там собака, что ли? Не положено в музей с собаками, не знал, разве?

— Да я на минутку, увидел новую коллекцию и не удержался, — ответил я, пытаясь утихомирить брыкающуюся сумку. — Она небольшая, болонка. Просто очень нервная.

— Чего ж она у тебя такая бешеная? Сумку чуть не порвала, вон.

— Устала, наверное, — я уже не знал, как выкрутиться из этой ситуации.

Из сумки тем временем донеслось возмущённое шипение. Кажется, сравнение с болонкой Кузе категорически не понравилось. Геолог тем временем снова повернулся к стойке, продолжая свой спор, но я его уже не слушал. К нашему счастью, администраторша так была занята этими двумя, что на нас просто не обратила внимания, потому что, улучив момент, Кузя всё-таки просунул левую голову наружу и уставился на ящик, стоящий у ног геологов.

И тут с ним произошло что-то странное: зрачки сузились, став вертикальными щелочками, чешую (я вот сейчас не вру, ни капельки) чешую на загривке встала дыбом, как у кота, что увидел собаку, а из сумки повалил дым.

— Ты это чего взбесился? Чего там такое? — спросил я одними губами.

— Не знаю, — прошипел он. — Но мне оно не нравится! Неси меня отсюда! Сейчас же неси! — спорить я не стал: уж очень напряжён был мой змей, а то ещё разнесёт тут всё к чертям, не смотрите, что маленький.

Я резко развернулся, чтобы уйти, но было поздно. Рыжий геолог, заметив, что я отступаю, вдруг окликнул меня:

— Слышь, командир! А ты, случайно, не из сантехников будешь? Громов же, да?

Я замер. Вот это поворот, как говорил чувак из Робоцыпы.

— А вы меня откуда знаете?

— Так тебя ж уже раза три в газете печатали. Прости, я сразу признал. Нам про тебя Смирнов рассказывал, сперва потом и в газете показал, — усмехнулся он, подходя ближе. — Я Сергей. Это Михá, коллега мой. Мы из партии Егора. С Кольского полуострова вот только приехали. А я смотрю — лицо знакомое.

Да уж, как тесен мир, подумалось мне. Егор Смирнов, сын той самой баньши, ну точнее Михалны.

— Понятно, — сказал я осторожно. — И чего это вы привезли такого?

Сергей переглянулся с Михой. Тот молча кивнул, и Сергей, поколебавшись, приоткрыл крышку ящика, стоящего у его ног. Внутри, в гнезде из чуть сероватой соломы, лежал камень. Небольшой, размером с кулак, тёмный, почти чёрный, с неровными, оплавленными краями — ну, блин, классический метеорит. Но с ним явно что-то было не так.

Едва коробку открыли, как мой Кузя взвыл. Да так, что душу сковало холодом, а сам вой разнёсся эхом по всему залу музея. Казалось, ещё немного — и стёкла колпаков, которыми прикрыты экспонаты, не выдержат и треснут. Сумка в руке начала трястись, змей колотился о стенки, пытался вырваться, и я с трудом его удерживал.

— Убери! — заорал я. — Ящик закрой, а то он сейчас тут нам устроит!

Сергей испуганно захлопнул крышку и посмотрел на меня — в глазах читался вопрос. Вой стих почти мгновенно, сменяясь тяжёлым, сиплым дыханием. Остальные посетители с интересом и страхом смотрели на нас, даже администраторша привстала со своего места, наконец поняв, что тут что-то нечисто.

— Валим отсюда, — бросил я Сергею. — Хватайте вашу каменку и за мной, живо! — нужно было выяснить, что это за дрянь. А это могли рассказать только они.

Через минуту мы стояли на набережной и переглядывались — никто не хотел говорить первым. Дул холодный ветер, больно лупил нас по щекам, и мы зашли за угол. Кузя, тут же вытащенный мной из сумки (не до конспирации), которому явно было дурно, сидел на моих руках и весь трясся как лист осины. Головы втянуты в плечи, чешуя почти утратила свой цвет (а я и не знал, что Горынычи тоже бледнеть умеют), и выглядел он, надо сказать, паршиво.

— Это что за хрень такая? — спросил я, нарушая затянувшуюся паузу. — И не говорите мне, что это просто метеорит. Вон моего как растормошило от него.

Сергей и Миха переглянулись.

— Да мы и сами, честно говоря, не знаем, что это, — сказал Миха, доставая помятую пачку «Беломора». — Слушай, это…, а это чего за хреновина? На болонку она точно не похожа. Чего зря дрянь-то?

— И ничего Кузя не дрянь, — отрезал я. — А вполне себе мирное домашнее животное, пусть и не совсем обычное. Но вот при виде вашей каменюки он чуть музей не разнёс и сам со страху не помер. Так что давайте, как на духу: чего это такое? — нет, они думают, я им поверю, что они не знают, что притащили?

Сергей вздохнул и присел на гранитный парапет набережной.

— Три недели назад, на Кольском, в районе Ловозерских тундр, геофизики засекли мощную магнитную аномалию, — начал он. — Ну нас и отправили на разведку. Две недели мы шли через бураны и снежную целину. Думали, откроем новое месторождение редкоземельных металлов, понимаешь? Героями бы стали, может, даже получили по медали или путёвку куда.

— И что, нашли чего?

— Жилу нашли, — сказал он, опуская голову. — Целую жилу таких камней. А главное — что неглубоко так, считай, сразу на поверхности. Россыпь целая. Это был самый маленький, — он кивнул на ящик. — Есть и побольше, здоровенные, с жигулёнка даже.

— А с техникой у вас чего? — спросил я, вспоминая его слова.

— Сходит с ума, — подал голос Миха. — Компасы крутятся как бешеные — ну то ладно, то понятно, магнетизм. Радио тоже от этого не работает. Но вот когда у нас заглох…, а он у нас, на секунду, на дизеле, они на магнитное поле не реагируют.

— И это ещё не всё, — добавил Сергей. — Там, вокруг жилы, начало такое твориться… — он осёкся, подбирая слова. — Ты, я так понимаю, и сам знаешь, что у нас на Севере своей нечисти хватает. Подземная нежить, чудища в озёрах, древние духи тундры. Так вот, они все активизировались. И вокруг той жилы постоянно вой стоял, следы огромные видели.

Я слушал их внимательно. Да уж, хорошего тут было мало: странные камни, да ещё почти сверху, и никто раньше их не замечал; нечисть, которая резко активизировалась; и мой Кузьма, который ничего в целом не боялся, сейчас дрожал от ужаса просто потому, что рядом с ним был этот камень.

— А что говорят начальники ваши? Есть же какие-то версии? Может, кого из наших тамошних вызывали? — спросил я.

— Ничего, — сплюнул Сергей. — Мы доложили — они нам не поверили. Сказали, мол, это всё геофизическая аномалия, переутомление и галлюцинации. Велели сдать образцы в музей и забыть.

— А вы, получается, уверены, что это не галлюцинации? — поинтересовался я.

— Да, мы в этом уверены, — кивнул он. — Поэтому мы и хотели найти эксперта. Только чтоб нормального, который и в этом во всём разбирается, ну в чертовщине всякой. А нам говорят: нету, ждите. А у нас там парни. Мы уже и не знали, чего делать.

— И тут появился я, — усмехнулся я.

— И тут появился ты. Я тебя вспомнил и решил: ну, а чем тот самый чёрт не шутит? Вдруг вместе до чего додумаемся.

Он почесал затылок и посмотрел на меня. Что ответить, я пока не знал: памяти не было от прошлого хозяина, новых знаний явно маловато. Но тут подал голос Горыныч.

— Мне кажется, я знаю, чего это такое, — прошептал он. — Сказки же, наверное, слышали про Алатырь-камень. Так вот — это его кусок.

— Ты уверен? — тихо спросил я.

— Уверен, — ответил он. — Он был как проход между мирами, как колодец тот. И чтобы никто не мог оттуда сюда ходить и наоборот, его разбили и раскидали. А эти вот, — змей кивнул на геологов, — нашли его часть. Видать, когда кидали на куски, раскололся.

Я повернулся к мужикам.

— А где, говоришь, жила эта ваша находится?

— Ты что, собрался туда ехать? — изумился Сергей. — Там сейчас минус сорок, полярная ночь только кончилась, бураны. Неподготовленный человек там не пройдёт.

— Да не собрался я никуда, — они меня чего, за дебила держат? — Но вот знать, где это, мне хотелось — мало ли чего.

— Зачем?

— Затем, что если ваш камень и есть кусок того Алатыря, то он может быть полезен тем, кто хочет оттуда сюда вылезти или кого другого впустить. И чтобы понять, как это не допустить, нужно знать, что и где изучать. И я думаю, у меня есть те, кто с этим помогут.

Я пока и сам не знал, кого имею в виду, но надеялся, что найду. А вот то, что эта жила, скорее всего, связана с тем, что происходит в городе, был почти уверен.

Сергей молча достал из кармана штормовки сложенную вчетверо карту и протянул мне.

— Держи. Только это… слушай, — он замялся, — ты, если чего, будь осторожен. Там и правда ерунда какая-то творится.

Я спрятал карту в карман.

— Спасибо. И вот ещё что. Оставьте образец пока у себя, снимите номер в гостинице и никуда не уезжайте. Завтра в город приезжает один человек из Москвы. Думаю, он захочет с вами поговорить.

— А кто такой? — оба подались ко мне.

— Майор Ковалёв из 9-го отдела КГБ.

Геологи переглянулись. Имя его им явно ни о чём не говорило, но слово «КГБ» произвело впечатление.

— Ладно, — сказал Сергей. — Будем ждать.

Мужики ушли, прихватив ящик, а я остался стоять, прижимая к себе дрожащую зверушку и глядя на подёрнутую ледяной крошкой реку. И думал, думал, думал. Но ничего путного в голову не лезло.

— Да, брат, — сказал я, глядя на Кузьму. — Кажется, мы с тобой вляпались во что-то такое, что даже дерьмом назвать — только похвалить.

— Я есть хочу, — неожиданно выдал мне змей и шмыгнул носом. Да, уже быстро он переключился на бытовые заботы. Мне бы так.

— Это да, — согласился я. — Жрачка тебе важнее судьбы верного друга, — процитировал я одну популярную в моём мире игру. — Ладно, пошли домой. Куплю тебе мяса, двойную порцию — ты сегодня заслужил.

— Тройную, — радостно заявила левая.

— Тройную, — согласился я.

Глава 4

— А я вам говорю, он сегодня приедет, — сказал Саня, ни к кому конкретно не обращаясь. Он уже выдул чашки три чая и теперь, довольный собой, дымил в приоткрытое окно. — Чуйка у меня. Вот прямо чувствую: день сегодня такой, — на вопрос, какой же сегодня день, буркнул: — Московский.

— У тебя чуйка только на то, что к Зинке «Родопи» завезли, — усмехнулся Лёха. — И на пирожки с ливером: как Гавриловна приносит, так ты сразу к ней бежишь.

— И на это тоже, — не стал спорить Коростылёв. — Но сейчас я серьёзно говорю. С утра как раз Гавриловна два раза звонила, сказала проверить заявки и подготовить отчёты за прошлый месяц. А зачем ей отчёты так срочно? Вот то-то же! — он поднял вверх указательный палец.

Я спорить не стал: наша диспетчерша и правда последние дни была вся какая-то взвинченная, бегала туда-сюда, что-то постоянно от нас требовала, даже заставила «вылизать» всю подсобку, хотя на мой взгляд тут и так было чисто.

Да и Фёдор Иванович вчера вечером заходил ко мне и сказал, что Ковалёв прибудет «со дня на день» и что нам следует «быть готовыми». Что именно означает эта готовность, он не уточнил, но я и сам понимал: когда к тебе едет майор из магического отдела КГБ, готовым нужно быть ко всему. Хоть к потопу, хоть к тому, что Ленин из гроба поднимется. Подумав об этом, я хлопнул себя по лбу: раньше я как-то не задумывался, почему в СССР Питер был Ленинградом, и только сейчас допёр. Нет, я оказывается беспросветный осёл, это же так просто.

Телефон на стене зазвонил именно в тот момент, когда Саня потянулся за чайником для четвёртой уже кружки.

— ЖЭК-3, Громов у аппарата, — я снял трубку и выдал фразу, которую всегда хотел сказать (ну не про Громова, а в целом). — Говорите.

— Николаич, — раздался голос Гавриловны, — тут у нас не совсем обычная заявка поступила. Даже и не знаю, к кому отправить. Там случай странный очень. В общем, ты возьми кого из ребят, да сходите, гляньте. Может, на месте поймёте — наше оно, не наше.

— А что случилось-то? — у нас тут всё странное, хотелось сказать мне, но не стал: зачем хамить такой приятной женщине? Пирожки у неё выходили божественные.

— На углу Среднего и Шестнадцатой линии ларёк открылся, кооперативный, неделю назад где-то. Ну, знаешь, где раньше газетный киоск стоял?

— Знаю, — я зачем-то кивнул.

— Так вот, хозяин оттуда звонит, жалуется. Говорит, по ночам кто-то по подсобке шастает, товар портит, хихикает. Спрашивает, есть ли у нас специалисты по таким делам. Я ему говорю, что есть, но надо заявку оформить. А он кричит: «Какие заявки? У меня товару на три тысячи рублей!» Требует срочно прислать кого-то. В общем, сходи, — тон её намекал, что, кажется, нам светит магарыч. Ну а что, чего не сходить, тем более что обычных заявок нет.

— Три тысячи? — присвистнул я. — Ничего себе, богато живёт.

— Вот и я о том же. В общем, Николаич, сходи, посмотри, — в третий раз повторила женщина, видимо и ей что-то эдакое пообещали, раз так печётся. — Если духи — то сам разберёшься. Если крысы — тогда вызови дезинфекцию. Но я думаю, что всё-таки по твоей части. А то уж больно странно он всё это описывал. А ещё, — Гавриловна понизила голос, — сказал, что по ночам там кто-то хихикает. Крысы-то не хихикают, Николаич. Так что давай, не подведи.

— Крысы не хихикают, Гавриловна, — согласился я. — Ладно, возьму Саню, пойдём посмотрим, что там у этого кооператора творится.

Я повесил трубку и повернулся к напарнику.

— Ну что, Коростылёв, пошли, что ли, работать. Нам с тобой аж на Шестнадцатую топать. Там в ларьке, кажется, нечисть завелась.

— Какая?

— А я почём знаю? На месте и разберёмся, что там такое. Гавриловна сказала: хихикает там у него кто-то.

Саня заметно оживился.

— Ладно, всё равно без дела сидим. Погнали, что ли.

Ларёк стоял на углу Среднего и Шестнадцатой — там, где раньше был газетный киоск. Небольшого размера, странное из стекла и металла это сооружение было окрашено в яркие, кричащие цвета — оранжевый и фиолетовый, — так что увидели мы его издалека: уж больно оно выделялось на фоне серых фасадов вокруг. Но зато, скорее всего, поток покупателей отбоя нет. Хотя я бы так не рисковал: насколько я помнил, кооперативы ещё официально разрешены не были, и торговали в них на свой страх и риск. Так как подавать они могли лишь продукцию собственного производства, и я очень сомневался, что тут всё было именно так. Но да ладно, это дело не наше. Я ещё раз осмотрел помещение.

Над входом красовалась вывеска «Кооператив „Удача“», а в витрине за стеклом были выставлены предметы, от которых у обычного советского человека должны были загореться глаза: импортные сигареты «Marlboro» в красно-белых пачках, шоколад «Milka» в фиолетовой обёртке, жевательная резинка, несколько пар джинсов, кассеты с западной музыкой и ещё что-то в ярких коробках, чего я даже не опознал.

— Ни фига себе, — выдохнул Саня, разглядывая витрину. — Ты это видел? «Мальборо»! Я такие только в «Огоньке» на фотографиях видел. Откуда у него это всё? Интересно, а если мы ему поможем, он мне может пачку даст на пробу, а? — ну вот о чём я и думал: кто про что, а Санька всё о куреве. С этими его разговорами я и сам то и дело чуть не срывался — тело требовало вернуть ему никотин.

— Вот у него и спросим.

Дверь в ларёк была приоткрыта, несмотря на табличку «Закрыто. Технический перерыв». И мы вошли.

Внутри пахло табаком, шоколадом и краской, похожей на типографскую. За прилавком, на невысоком стуле, сидел мужчина лет сорока, в дорогой дублёнке (явно импортной) и с массивным золотым перстнем на пальце. Вид у него был помятый, а руки слегка дрожали, когда он подкуривал сигарету.

— А так вы из ЖЭКа? — спросил он, не поднимаясь; по виду было понятно, сначала нам хотели выставить за дверь. — Слава богу, я уж думал, не придёте.

— Из ЖЭКа, — подтвердил я. — Николай Громов, старший сантехник. Это Александр Коростылёв, мой напарник.

— Аркадий Борисович, — представился он, наконец вставая. — Хозяин всего этого безобразия, — мужчина обвёл рукой ларёк. — Извините, что не как положено, но у меня тут такое, что даже стыдно людей пускать. Но не думайте, я вас не обижу, — хозяин хитро прищурился и подмигнул, отчего стало как-то неприятно, что ли. А я, кажется, становлюсь послушным гражданином. А вот Санька тут принялся выяснять, получит ли он заветную пачку.

— Что именно? — перебил я двух шепчущихся мужчин.

— А вы сами посмотрите, — он кивнул в сторону подсобки. — Я туда с ночи не захожу. Боюсь, знаете ли, мало ли что там.

Кивнул Сане, и мы отправились в указанном направлении. Помещение было небольшим, заставленным картонными коробками — с тем самым дефицитным товаром, за которым гонялись многие. Правда, вид у всего был весьма непрезентабельный: сигаретные блоки разодраны, шоколад поломан на куски, а несколько пар джинсов измазаны чем-то тёмным, похожим на сажу. И повсюду — на коробках, на стенах, даже на потолке — виднелись мелкие следы, похожие на птичьи, но с пятью пальцами.

— Может, всё-таки крысы? — предположил Саня.

— Да нет, следы явно не крысиные, да и не смеются крысы, — сказал я.

И тут, словно в ответ на мои слова, в углу подсобки кто-то тихонечко так хихикнул. Мы тут же замерли. В коробках слева от нас что-то зашуршало, потом метнулось вправо и пробежало по потолку.

— Опять ты всякой дрянью торгуешь, — нас отвлёк голос из ларька; говорил мужчина достаточно громко и с явным, как говорится, наездом. — Самопал дешёвый притащил и выдаёшь за фирму. — Взгляд на автомате переместился на джинсы: лейбл был написан не так, как положено. По всей видимости, Аркадий покупал товар у так называемых цеховиков и пытался выдать за фирменный — для многих несведущих граждан это явно прокатывало. Но кому-то вон не нравилось. Мужчины продолжили спорить, но мне стало не до них: мимо меня снова мелькнула мелкая бойкая тень.

Я перехватил вантуз поудобнее, Санька снял с пояса разводной ключ и стоял, постукивая им по ладони. Со стороны выглядело так, будто бы мы собрались нечисть изгонять не «намерением», а просто излупить.

— Сань, — тихо спросил я, — помнишь, как ты от ичетиков в подвале отбивался?

— Чего ж не помнить. Хочешь, чтоб я чего насчитал? — парень понимающе хмыкнул.

— Давай что-нибудь, ага, только погромче. И если можно, то не «Катюшу» — надоела уже. Я хоть и не свистун, а скоро сам не свистеть стану.

Саня ухмыльнулся, набрал в грудь побольше воздуха и засвистел. Делал он это знатно, хоть и часто фальшивил, зато с душой. А ещё я знал, что сейчас его мелодия разносится в магическом поле и очень не нравится тому, что тут завелось. Свистел он, кажется, «Прощание славянки». Да и просьбу о погромче исполнил на все сто — у меня даже уши заложило.

И тут со всех сторон на нас посыпались мелкие, чуть больше крысы, твари. С тонкими пятипалыми лапками, чуть загнутыми книзу длинными ногами (тонкими у основания и широкими с конца) и круглыми жёлтыми глазами. Штук десять, так точно. Они пронзительно верещали, хихикали и носились вокруг нас как сумасшедшие, то и дело пробегая то по мне, то по Сашке. А тот знай одно: стоит и свистит себе.

— Сашка, я понял, кто это такие, — это анчутки! — крикнул я, наконец опознав тварей.

Кстати надо сказать, спор снаружи стих, едва началась вся эта вакханалия. Видимо, хозяин и его оппонент предпочли ретироваться подальше отсюда. Но так даже лучше: анчутки хоть и были духами мелкими, почти безобидными, но это поодиночке, а вот в стае они могли доставить немало хлопот. Раньше они жили на болотах да заманивали в топь особо ретивых странников, а сейчас перебирались в города, поближе к людям.

По сантехнической классификации, которую мне в своё время пересказывал дядя Стёпа, анчутки сейчас стали бесами азарта и наживы. Впрочем, скорее всего и раньше ими были — кто ж просто так в болото попрётся, явно только ради какой-то своей цели.

Так вот, как говорил старик, любили эти твари эмоции людей сдирать, впрочем, и самим человеком могли не побрезговать. А где больше всего сейчас разочарования да обиды с болью? Правильно — вот в таких местах: то самопал подсунут, то денег не хватит на что-то.

— И чего нам с ними делать? — спросил Саня, прерывая свист и переводя дыхание. — Не хотят они, вон, уходить.

— Значит, сейчас чем посерьёзнее ударим!

Я поднял вантуз, решил, что в этот раз сложных комбинаций не будет: они мелкий мусор, сносим их в «корзину», жмём «удалить» — и готово.

Я ударил вантузом по одной из коробок — резиновая чашка чавкнула, создавая мощный импульс. Анчутки взвизгнули и заметались ещё быстрее. Второй удар пришёлся по стене, затем опять по коробке и наконец завершающий — по полу. И анчутки начали исчезать. Один за другим они с тихим хлопком растворялись в воздухе, оставив после себя лишь запах гари и попорченный товар.

— Живые вы там или как? — спросил Аркадий Борисович, осторожно заглядывая из-за двери, когда всё стихло.

— Живые, — сказал я, переводя дыхание. — Прогнали мы ваших гостей, так что можете теперь торговать спокойно.

— А они не вернутся?

— Эти — точно нет. А вот другие… другие — не знаю.

Ларечник побледнел.

— Что значит «другие»?

— То и значит, — я вытер пот со лба. — Анчутки размножаются быстро. И питаются они всяким негативом. Там, где есть быстрая нажива, большие деньги и толпы желающих урвать своё, они заводятся сами собой. Ваш ларёк для них — идеальная кормовая база.

— И что же мне теперь, закрываться?

— Закрываться не обязательно. Но кое-что сделать придётся, если таких гостей не хотите. Торгуйте честно. Если вещи от цеховиков — так и говорите. Цену не ломите, чтоб прям сильно. Можете солью посыпать вдоль стен — нечисть её, несильно, конечно, но боится. Ну и если кто снова появится — звоните. Придём.

Аркадий Борисович кивнул, хотя было видно, что он не очень-то верит в мои рекомендации. Он вообще, кажется, не очень верил в происходящее: для него духи были чем-то вроде крыс — всего лишь досадная помеха бизнесу.

— Я вам заплачу, — сказал он вдруг. — За работу, сверх того, что по квитанции. У меня есть связи, я могу достать…

— Не надо, — перебил я. — Мы на госслужбе. Но вы можете вон Сашке блок сигарет выделить — давно он их попробовать хочет.

— Да-да, конечно, — тут же засуетился мужчина.

А я решил задать ещё один вопрос:

— А не подскажете, кто вас «крышует»?

Ларечник замер, прижимая к груди коробку сигарет.

— Я не понимаю, о чём вы, — попытался изобразить недоумение, но очень уж наигранно.

— Понимаете, — я решил не церемониться: если у него есть кто-то сверху, то он может знать, что тут происходит. — У вас в подсобке товара на три тысячи рублей, торгуете вы импортом. У вас на витрине «Marlboro», которого нет даже в «Берёзке», а у вас — вот так, открыто. Чтобы всё это работало в нашем славном городе Ленинграде, нужна серьёзная «крыша».

Аркадий отвёл взгляд и сглотнул.

— Я не из милиции, Аркадий Борисович, и не из ОБХСС. Мне всё равно, кому вы платите. Но анчутки — это моя проблема. Раньше их тут не было. И я хочу понять, откуда они взялись. Мне не нужны имена, просто вспомните: вдруг человек, что вам помогает, что-то говорил о том, что творится в городе.

Ларечник помолчал ещё немного. Потом, видимо, решив, что честность в данном случае выгоднее, заговорил.

— Есть один человек… у меня в райкоме. Я не буду называть его имени, раз вам всё равно. Ну вот он мне и помогает с помещением, с проверками. У него есть связи на таможне, в торговле. Берёт, конечно, процент, но небольшой. И он… — тут Аркадий опять замолчал.

— Что он? — нет, ну что за люди, всё приходится клещами вытаскивать.

— Месяц назад он сказал мне, что скоро всё изменится. Что порядки старые уйдут, жить легче станет, но что будут нужны новые покровители, — он осёкся и замолчал, явно жалея о сказанном.

— Спасибо, — сказал я. — Это всё, что я хотел узнать.

— Так что с этими, как их, с анчутками? — спросил он.

— С анчутками мы разобрались, но, как я и говорил, они могут вернуться. В городе сейчас неспокойно.

Он кивнул, и мы с Саней вышли на улицу.

— Ты ему веришь? — спросил парень, вытаскивая долгожданную импортную сигарету, когда мы уже отошли на приличное расстояние.

— Не знаю, Саш, но мне кажется — не врёт он.

— Думаешь, это связано с тем, что происходит?

— И этого я тоже не знаю. Просто решил спросить. Но это ничего толком не дало: сверху знают больше, но почему-то никому не говорят.

— И что будем делать?

— Доложим Иванычу, пусть покопает. У него связи везде есть. Может, выяснит, что за человек стоит за этим ларьком.

Саня кивнул и наконец закурил.

— Николаич, — сказал он, выпуская дым в мартовское небо, — тебе не кажется, что всё это как-то уже слишком? И разбираться с этим должны не мы?

— Кажется, Саня. Но, боюсь, придётся именно нам.

Вечером я сидел на кухне и пересказывал Кузе события дня. Змей, уже оправившийся после случая с геологами, слушал внимательно, не перебивая. Только когда я упомянул анчуток, он фыркнул.

— Анчутки — они ж мелочь, — заявила средняя голова. — Вот если б кто покрупнее — тогда можно бояться.

— Например?

— Например, коловерши. Кстати, — правая голова утащила в рот кусок печени, которую я купил их побаловать, — вспомнил я вчера кое-что про эти камни: нельзя их вместе собирать. Никак нельзя. Что будет — сказать не могу, но точно знаю, что худое что-то.

— А что худое — не можешь даже предположить?

— Не могу. Но думаю, дверь тогда откроется, откуда эти, ну те, Иные, и придут.

Мы помолчали. Змей доел деликатес и облизнулся.

— Кузя, — я встал, чтобы поставить чайник, — а ты веришь в то, что ты последний из Горынычей? Или, может, ещё кто есть?

— Не знаю, — закончив облизываться, змей растянулся у батареи кверху пузом. — Но мне кажется, я на что-то вам сгожусь, раз уж мой род с этим связан.

Глава 5

— Руки выше, ноги шире, и наклоны: три, четыре! — голос бодрой девушки в ярком облегающем купальнике, поверх которого были натянуты лосины в тон, заставлял меня двигаться ещё бодрее.

Высокий хвост, повязка на лбу довершали её весьма вызывающий для этого времени образ. Но меня интересовало другое: не жарко ли её ногам в полосатых гетрах. Ритмическая гимнастика полюбилась, надо сказать, многим: женщинам хотелось походить на этих ярких, словно экзотические цветы, барышень. Мужчины смотрели гимнастику с иной целью, но я был твёрд духом и смотрел не на прелести, а на движения и старался их повторить.

Диско, доносящееся из старенького «Рекорда», который я наконец отнёс мастеру и починил, подгоняло, и приходилось изрядно попотеть, чтобы успеть за прелестной нимфой, но гимнастика уже вошла в привычку. За то время, что провёл тут, я втянулся настолько, что тело само, без понуканий, требовало наклонов и приседаний. Радикулит почти отпустил, одышка прошла, и даже соседский пёс Шарик перестал на меня лаять, когда я по утрам выходил во двор пробежаться. Впрочем, насчёт Шарика я, кажется, ошибался: не привык он, а просто постарел и обленился.

Сегодня, впрочем, была суббота, и я позволил себе роскошь — не пошёл на пробежку во двор, где моросил мелкий дождик, ограничился домашним комплексом. Наклоны, приседания, махи руками, повороты корпуса. Телевизор включил змей, точнее, потребовал от меня, ну а там, там шла гимнастика. И вот я под пристальным взглядом Горыныча исполняю сольный номер. А этот паскуда довольно скалится.

— Руки выше, — скомандовала левая голова. — А то болтаешь ими как макаронинами. Смотри, как девушка всё бодро делает, и ты! Размазня! — подытожил он.

— Следи за осанкой, — добавила правая. — А то у тебя спина кривая вся, как знак вопроса!

— Это у меня спина-то кривая? — я разогнулся и посмотрел на змея. — У тебя вообще голов три штуки, и все в разные стороны смотрят! И ничего, не парится, — с ним я иногда позволял себе тот сленг, что был со мной в той жизни.

— У нас, Горынычей, анатомия другая, — с достоинством ответила средняя голова и выпустила колечко дыма в мою сторону. Нет, это я вам скажу уже наглость. Мне всё чаще начинало казаться, что это не он у меня живёт, а я у него. Впрочем, так оно, наверное, и было: он тут жил дольше меня, а я мало того что занял квартиру, так ещё и тело бывшего хозяина. М-да, от этого вывода легче мне как-то не стало. Решил, что не стоит рефлексировать и лучше заняться чем-то полезным.

Я закончил гимнастику, умылся ледяной водой из-под крана, оделся в выходное и пошёл на кухню ставить чайник. Потом подумал, что нужно было сделать наоборот, но раздеваться не стал.

— Мяса купить нужно, — напомнил Кузя, перебираясь следом и устраиваясь на табурете. Змеюка изрядно подросла и теперь прекрасно могла как залезть на диван, так и дотянуться до ручки холодильника.

— В холодильнике есть же, — на автомате ответил и понял, что раз он в состоянии до него добраться, то там скорее всего уже пусто. Такими темпами он меня разорит.

— Там только сосиски.

— Вот и ешь сосиски, раз всё мясо купленное на неделю уже сожрал.

— Сосиски — это не мясо, а я хищник, мне положено питаться только им, — Кузя продолжил канючить.

— Сосиски — это тоже мясо, просто в другой форме.

— Это для тебя они в другой форме, — обиженно заявила левая голова. — А для меня — просто несусветная и совершенно непитательная дрянь.

Я вздохнул. Спорить с трёхголовым змеем было так же бессмысленно, как с профсоюзным собранием. Но вот цепь с замком я точно куплю, чтобы больше не было несогласованных вылазок в холодильник.

— Ладно, — сдался я. — Сегодня схожу в гастроном, куплю тебе новую порцию мяса. Но сначала мне нужно в прачечную. У меня бельё скоро само ходить начнёт, как в Федорином горе.

— Прачечная! — фыркнула средняя голова. — Скукота смертная. Лучше, может, в кино сходим или в музей?

— В музей мы уже сходили. Ты там чуть витрину не разнёс. Хватит с тебя походов. Ты вон какой уже здоровый — как мне тебя прятать? — кстати, насколько он ещё вырасти может?

Кузя надулся, но спорить не стал. Как и отвечать, до какого размера он может увеличиться, сказал, что якобы не знает, но я ему не поверил.

После завтрака собрал узел с бельём, накинул куртку и вышел. Холодный ветер, что дул с залива, неприятно холодил руки, но в нём уже чувствовался какой-то намёк на весну.

В прачечной, как всегда, была очередь. Четыре женщины с авоськами, набитыми постельным бельём, стояли в очереди и обсуждали последние новости. Я пристроился в конец и стал ждать.

— А я вам говорю, Горбачёв правильно говорит, — вещала дородная тётка в пуховом платке. — Хватит уж, насиделись в болоте. Пора и людям по-человечески пожить.

— Да что толку-то от его разговоров? — возражала другая, худая, в очках. — Говорить все горазды. Ты мне талоны на масло отмени, тогда и поговорим.

— Отменят, куда денутся. Вон, на съезде сказали: перестройка. Значит, всё по-новому будет. Не так как раньше!

Я слушал краем уха, а сам думал о том, что «перестройка» в моём мире означала совсем не то, что думали эти женщины. Они ждали масла без талонов. А получат… впрочем, сейчас это неважно. Пока ещё был восемьдесят шестой, и всё было впереди. Кто знает, как повернётся история сейчас? Может, всё и правда будет хорошо.

Сдав бельё, я отправился в гастроном. Там очередь оказалась ещё длиннее: была суббота, и все затаривались на выходные. Я встал в хвост и приготовился к долгому ожиданию.

— Здорово, Иваныч, тоже за продуктами пришёл? — раздался голос за спиной.

Я обернулся — позади меня стоял Фёдор Иванович. Без формы, в штатском, старом пальто и шапке-ушанке. В руке авоська с молоком и хлебом.

— Иваныч? Ты чего здесь?

— За мясом жена послала: котлет накрутить, вроде как хочет, — он пожал плечами. — И заодно думал до вас дойти — в ЖЭК. Дома трубку не берёшь.

— Так я ж здесь, как я её там возьму? — искренне удивился нелогичности рассуждений.

— Вижу. Слушай, Громов, — он понизил голос, — я вчера вечером кое-что узнал про Ковалёва.

— Приезжает? Когда?

— Наоборот. Говорят, визит его к нам откладывается.

Я удивлённо поднял бровь:

— Почему это ещё?

— Толком не говорят. Но я связался с одним человечком в Москве, он сказал, что в последний момент майора перебросили на какое-то срочное дело. Кажется, в Киев. Но вот зачем — не разобрал.

— В Киев? — в голове всплыло, что как раз в апреле восемьдесят шестого рванула Чернобыльская атомная электростанция. Интересно, связан ли отъезд Ковалёва в УССР с этим событием.

— Да. И это мне очень не нравится. Если КГБ бросает куда-то специалистов такого уровня так резко…

— Значит, там что-то серьёзное.

— Именно. Но что — мы не знаем. Кто ж нам скажет-то о таком? Но это ещё не всё.

Фёдор Иванович придвинулся ближе.

— Мой человечек сказал, что Ковалёв, прежде чем уехать, наводил о тебе справки. Расспрашивал про инцидент на Карповке, про баньши, про утопленника. Про то, как ты работаешь в целом.

— И что?

— А то, что ты у них на карандаше, Николаич. Они тобой интересуются, и это может быть как плохо, так и хорошо. Но в любом случае ты это… будь начеку. Когда приедет — не расслабляйся.

— Когда приедет — тогда и буду думать, — сказал я. — А пока можно жить спокойно. Мне ещё дел столько переделать нужно — не до майоров, знаешь ли.

— Спокойно? — Иваныч усмехнулся. — С твоей-то работой? Да у нас тут всё в тартарары летит. Где уж тут можно жить спокойно. Удивляюсь я тебе: память отшибло — он в ус не дует, живёт как ни в чём не бывало; вокруг творится чёрт знает что — ему опять как с гуся вода.

— Ну ладно, ладно, относительно спокойно. Всё равно лучше, чем когда над душой стоит майор из КГБ.

— Не скажи, — он покачал головой. — Иногда лучше, когда над душой стоит кто-то, кто может помочь. Ты с этой проблемой один не справишься, Николаич. Тут нужны ресурсы, а у 9-го отдела они есть.

— Ты хочешь сказать, что Ковалёв может быть полезен? И чем же? Ну-ка расскажи мне об этом.

— Я хочу сказать, что врагов лучше держать близко. А друзей… друзей у нас и так хватает, — так я и думал: ничего толком он и сам не знает, но вышестоящее начальство боится, вот и пытается быть для них хорошим.

Очередь продвинулась, и мы наконец дошли до прилавка. Я взял пяток обрезей для Кузи, кусок говядины для себя, хлеб, масло, пару луковиц. Иваныч, получив свою вырезку на котлеты, попрощался и ушёл, ещё раз напомнив, чтобы я «не расслаблялся».

А я и не расслаблялся, но вот выходной решил не портить из-за всякой ерунды. Кузя, получив мясо, устроил пир. Все три головы уткнулись в миску, и на кухне слышалось сосредоточенное чавканье. Я же заварил чай, включил радио и сел к окну.

По «Маяку» передавали очередной репортаж со съезда. Бодрый голос диктора рассказывал о «курсе на ускорение», о «гласности», о «перестройке». Я слушал и думал о том, что в моём мире эти слова стали началом конца. Но, слушая их вот так, хотелось верить, что они и правда несут в себе что-то другое. И теперь я понимал тех, кто этим словам поверил с воодушевлением.

Змей тем временем доел мясо, облизался всеми тремя языками и перебрался ко мне на колени.

— Ты чего задумался? Опять думаешь и думаешь — голова скоро как бочка для кваса станет, — спросила правая голова.

— Да так, о жизни думаю.

— О какой жизни? Об этой или о той, прошлой?

— Об обеих.

— А расскажи, — неожиданно попросила средняя голова. — Ты никогда не рассказываешь, а нам интересно, как там, в этом вашем будущем.

Я задумался, что бы ему такое рассказать.

— Ну, духов и всяких существ типа тебя у нас там нет, вроде как. Люди просто перестали в это всё верить. Но, может, просто скрывают, что у всех есть такие же ЖЭКи, точно сказать не могу. Но зато есть компьютеры, смартфоны, интернет, но почти нет реального общения между людьми — почти все в сети…

— Смартфоны? — левая голова склонилась набок. — Это что за зверь такой?

— Это такая штука, в которую можно говорить, писать, смотреть кино, слушать музыку и ещё кучу всего. Маленькая, в кармане помещается. Телефон по сути, но очень навороченный. В нём и радио, и телевизор, и фотоаппарат, и кинокамера, и будильник, и ещё куча всякого.

— Врёшь, — не поверила правая.

— Не вру, честное слово. Так и есть.

— И зачем тогда нужны вот все эти вещи, если можно просто эту штуку купить — одну?

— Ну, — я задумался, — наверное, затем же, зачем и всегда. Чтобы были. Привычка из прошлого, если хочешь.

Кузя помолчал, переваривая услышанное. Потом средняя голова недоверчиво покосилась на меня.

— Мне бы твой мир не понравился. Там бы меня не было. И какой мне тогда смысл в нём жить?

Отвечать я не стал, потому что объяснять то, что он бы не жил там, где его нет, мне показалось как-то глупо.

К вечеру, когда я только собрался готовить ужин, в дверь постучали. Кузя навострил уши, принюхался и мгновенно исчез под диваном — только хвост мелькнул. Значит, кто-то из тех, кого он не знает, понял я.

— Клавдия Петровна, — шепнула из-под дивана левая голова. — Духами её несёт даже сюда.

Чутью змея я доверял и пошёл открывать. На пороге действительно стояла Клавдия — в модном платье с поясом. Платье было красным, в крупный горох и с широкой юбкой, такие сейчас носили многие женщины, и со свёртком в руках.

— Николай! — она широко улыбнулась. — А я к вам! Решила вот проведать, а то пропали вы совсем. Думаю, дай зайду. У меня пирог с капустой стынет, а одной есть как-то скучно. Только испекла, горячий ещё. Впустите?

— Конечно, конечно. Проходите, — я чуть посторонился, пропуская женщину.

Она прошла на кухню, положила свёрток на стол и огляделась.

— А у вас чисто. Но вот цветов нет, как погляжу. Надо бы хоть герань завести, для уюта. Она совершенно неприхотливая, знаете ли. Хотите, дам отросток?

— Некогда мне с геранью возиться, — сказал я, наливая чай.

— Некогда, некогда, — проворчала она, усаживаясь. — Всё работа у вас. А жизнь проходит мимо, получается. Я вот вчера получила письмо от Егора. Он сейчас на Кольском. Пишет, что у них там всё хорошо, только холода стоят. И ещё, — она замялась, — Маша звонила, представляете?

— Дочь Михалны, которая? — я насторожился: чего бы это ей вдруг стало нужно?

— Да-да, она, именно она. Снова извинялась передо мной. Рассказала, что разводится с мужем — поймала того с какой-то девицей, представляете? — и хочет переехать обратно в Ленинград. Просила помочь ей с квартирой: к брату, говорит, неловко обращаться по поводу квартиры матери, он же её продать хотел. Нет, ну вот что вам мужикам нужно? Такая женщина…

— А вы что ей? — я перебил Клавдию, понимая, что иначе это может затянуться до ночи.

— Вот так всегда: вы, мужчины, всегда уходите от вопросов. Да что я… что я ей сказала? Сказала: пусть всё-таки позвонит брату, поговорит. Не чужие друг другу люди. Но она сказала, что он до сих пор на неё обижен. Будет пытаться получить жильё через горсовет. Может быть, что-то и подыщут. Но ведь Егор мог бы помочь сестре, скажите?

— Это его право — отказать ей в помощи.

— Его, — согласилась Клавдия Петровна и откусила пирога, который успела нарезать. — А вы как? Что у вас нового? Не заходите совсем — хоть барабашку какого заводи, чтобы вас увидеть, — она кокетливо усмехнулась, прикрывая рот.

Подумав, я не стал рассказывать ничего из того, что произошло за это время: что можно — она и так из газет уже знает. А лишнее ни к чему. Сказал только, что работы много, всё как обычно.

— А я вот слышала, у вас в городе опять нечисть завелась, — она хитро прищурилась. — В ларьке каком-то, говорят, тьма их была. Люди сказали — туда сразу четыре бригады послали. Вы туда не ходили? Мне соседка рассказала, Мариночка.

— Ваша соседка преувеличивает, — холодно откликнулся я.

— Ну-ну, — она погрозила пальцем. — Вы, Николаич, меня не обманывайте. Я всё знаю — вы у нас герой. Только о себе не думаете. А надо бы, — женщина внимательно посмотрела на меня. — Вы бы женщину себе нашли, Николаич. Одному-то плохо. Я вот, когда Михална умерла, тоже одна осталась. И знаете, так тоскливо по вечерам — даже поговорить не с кем. А я ведь ещё совсем молодая, как и вы. Мне даже сорока ещё нет, — тут я удивился: выглядела она как минимум как моя ровесница.

— Я на своей работе женат. Такой конкуренции ни одна женщина не выдержит, — отшутился я.

— Это вы зря. Работа работой, а душе нужен кто-то, — она вздохнула и поднялась. — Ладно, пойду я, засиделась уже что-то. Поздно уже, — это она что, намекает, чтобы я её проводил или чего? Нет, ну уж дудки! — А вы ешьте пирог, пока свежий. И заходите, если что. Я вам всегда рада. А насчёт семьи подумайте. Вокруг много хороших женщин, — правда, вот намекала она явно на одну — на себя.

Клавдия постояла ещё минут пять, болтая ни о чём, и наконец ушла, оставив после себя запах капустного пирога. Я стоял у окна и смотрел, как она переходит улицу. Кузя вылез из-под дивана и пристроился рядом.

— Хорошая она, — сказала левая голова.

— Прилипчивая, — не согласился с ним я.

— А чего ты ей не рассказал про колодец? Ей было бы, думаю, интересно.

— Чтобы она по всему городу растрепала и панику навела? — поинтересовался я. Какая Петровна сплетница, мне кажется, знали абсолютно все.

— А ты заметил, как она о тебе тревожится? — заметила средняя голова. — Ты ей не безразличен, по-моему, всё-таки. Может быть, пригляделся бы, а? И мясо бы у нас каждый день было. Женщины они мясо покупать не забывают.

— Угадай, кто без мяса останется, если продолжит этот разговор?

— Иванович? — хмыкнула правая и тут же получила от меня по носу.

Глава 6

Сквозь ватную пелену сна я услышал настойчивый трезвон телефона. Будильник показывал половину третьего ночи, а если точнее — сорок две минуты. Звонил он не переставая, требуя, чтобы я снял трубку. Соседка сверху принялась колотить по батарее и что-то кричать. Поняв, что от меня не отстанут, я опустил ноги, нащупал тапочки и, шаркая, отправился в коридор, едва не опрокинув кружку с остатками вчерашнего чая, стоящую на табурете у дивана. Дойдя до проёма, похлопал рукой по стене, ткнул клавишу выключателя — и свет больно резанул по глазам. Я прикрыл их рукой и наконец добрался до стоящего на трюмо аппарата.

— Алло, — голос спросонья прозвучал хрипло, и я прокашлялся. — Громов слушает.

— Николаич, — голос Фёдора Ивановича прозвучал неожиданно громко, а ещё, ещё он был очень встревожен, и потому я даже не сразу его узнал. — Извини, что тревожу, но дело срочное. Одевайся быстрее и выходи, машину я уже за тобой отправил, минут через двадцать будет у тебя.

— Что случилось? — сон слетел мгновенно, будто его и не было. Я прижимал трубку плечом к уху и нашаривал ногой сапоги.

— Да вот, минут тридцать назад всех подняли по тревоге. Из самой Москвы пришёл… объявлена срочная мобилизация всех особых служб и отделов.

— Какая мобилизация? — я замер, так и не всунув ногу в сапог, чертыхнулся, вспомнив, что стою в одних трусах, и, подхватив телефон (спасибо тому, кто сделал провод длинным), потащил его в комнату — нужно было одеться. — Куда? Что у вас там происходит?

— Сам толком не понимаю, — участковый вздохнул, потом откашлялся. — Но дело, поверь мне, очень серьёзное. Говорят, авария произошла страшная, всех, кто может помочь, гонят туда.

— Авария? — я наконец натянул штаны и уже взялся за сапог, и тут меня озарило: сегодня двадцать шестое апреля, мать твою! Так это ж Чернобыль рванул, и меня сейчас туда загонят. А там радиация… я помирать не хотел. Но понимал: никто меня спрашивать не станет — приказано, значит, едь. — А мы-то там зачем? Там что, трубу прорвало? — нельзя говорить, что я знаю, о чём речь.

— Николаич, — перебил меня Фёдор, и это было так на него не похоже, что я осёкся на полуслове. — Меньше вопросов. Собирайся давай. Станция атомная горит. Да вот, говорят, не просто взрыв там. Что именно — не сказали, но туда даже 9-й отдел отправляют. Поднят по тревоге ещё час назад. Ковалёв уже там, звонил, кричал, что им нужны все. Ты меня понял?

— Понял, — как тут не понять? Тащись, дорогой друг, хватай рентгены, пусть с тебя потом всё мясо живьём слезет. Бр-р-р, меня передёрнуло. Ох и зря я в пору моего увлечения игрой про Зону Отчуждения читал всякую дрянь про ликвидаторов. Меня ж теперь там кондрашка хватит.

— Ладно, собирайся, ждём тебя.

— А змея мне куда девать? Он же тут с голоду помрёт!

— С собой, значит, бери, раз больше некуда, — немного подумав, выдала трубка.

— Понял. А куда едем-то? Явно ж не в Припять на ПАЗике.

— На вокзал, а оттуда до станции Московская-Товарная. Автобус будет у твоего дома через десять минут. Я бы на твоём месте поторопился.

— Да собираюсь я, собираюсь…

— Давай, Николаич. И… — он запнулся. — Это… вы там поаккуратнее!

В трубке раздались короткие гудки. А я всё ещё стоял, прижимая её к уху. Стряхнув странное оцепенение, наконец положил её на рычаг и кинулся собираться. Руки скидывали в сумку вещи, а в голове словно набат стучало лишь одно слово: «Чернобыль». Ох, лучше б я не знал, что это всё значит. Коленки мои подгибались от страха. Остальным будет попроще: насколько помню, они уверены, что им ничего не грозит, успокаивать там будут, что ничего страшного, лишнего не схватишь. А вот я знаю, что схватишь, да ещё как.

— Кузя.

— Чего? Уезжаешь, я слышал, — змей выполз из-под батареи, поднял все три головы и посмотрел на меня. — А я как? Кто меня кормить будет?

— Вместе поедем.

— И я тоже?

— И ты тоже. Мне тебя не на кого оставить, а вызвали меня срочно — значит, едем вместе.

— Я ещё никуда никогда не ездил, — радостно заявил змей. Мне б его оптимизм. — А далеко мы поедем? А на чём? — Горыныч засыпал меня вопросами, как пятилетний почемучка на прогулке, даже голова от его «а как», «а что» и т. д. и т. п. заболела. — Но что-то мне тревожно, знаешь ли. Просто так никого ночью из дома не выдёргивают.

Я присел на корточки и положил ладонь ему на голову. Левая голова тут же ткнулась в ладонь, требуя, чтобы почесали за ухом.

— Не боись, — сказал я. — Мы со всем справимся. Пошли уже, нас ждут.

— А мясо там будет?

— Будет, думаю.

— Тогда ладно, — он кивнул и, не теряя времени, нырнул в спортивную сумку. — Поехали. Если мясо будет — я не против, — да уж, а вот я против, но кто меня спрашивает.

Я застегнул молнию, оставив щель для воздуха, и продолжил остаточные сборы. Деньги, паспорт, ключи — во внутренний карман, на молнию. Куртка. Отключить свет, проверить газ. Всё, я уже был готов, когда взгляд упал на подоконник. Герань, которую всё-таки принесла Клавдия. Отросток я поливал почти каждый день, сам не зная зачем. Сейчас он стоял в треснувшем горшке и тянулся к тёмному окну. Надо полить перед уходом. Хотя вряд ли он выживет.

— На вот, попей. Я попрошу, если смогу, Петровну, чтоб приходила, — сказал я вслух.

— Ты там чего, с цветком разговариваешь? Совсем чокнулся? — донеслось из сумки.

— Нет, сам с собой.

— По-твоему, это меняет дело?

— Все люди иногда говорят сами с собой и не становятся от этого сумасшедшими. Всё, тихо сиди, я выхожу.

Я вышел на лестничную клетку и захлопнул дверь.

Автобус уже стоял у подъезда. За рулём был всё тот же дядя Гриша, наш бессменный водитель. Он сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой.

— Здорово, Гриш, — сказал я, забираясь в салон.

— Здорово, Николаич, — ответил он, не оборачиваясь. — Садись да поедем. Подгоняют меня страсть как.

В салоне уже сидели Саня, Лёха, ещё трое из нашего ЖЭКа и двое газовиков, которых я знал в лицо. Коростылёв, против обыкновения, сидел молча, зажав руки между колен, и смотрел в одну точку. Лёха нервно крутил колечко от ключей.

— Всё настолько плохо? — спросил я, садясь рядом с Саней.

— Хуже, — ответил за него Лёха. — Гале звонили, — откуда он это знает, спрашивать не стал, чтобы не смущать: и так понятно, что ночевал он у невесты. — Их тоже всех туда гонят. Никому ничего не объясняют толком. Сказали: авария, ничего страшного. А если ничего страшного, то зачем там мы все? Своими силами что ли не могут справиться? Зачем эта мобилизация?

— Мобилизация, — повторил Саня, словно пробуя слово на вкус. — Я думал, что такое только в войну бывает, а тут… мирное время…

— Бывает и так, когда всякие такие ситуации происходят, — сказал я. — Ладно, доедем — узнаем, что там происходит, — хотелось рассказать то, что знаю, но было нельзя. Как я им это всё объясню? Вот именно, никак.

Пока они болтали, автобус уже катил по тёмным улицам Васьки. За окнами плыли деревья, мокрый асфальт, редкие фонари, спящие дома. Где-то там, за окнами, люди спали и не знали, что этой ночью мир изменился навсегда. Несколько часов — и вот мы на Московской-Товарной. На станции было светло, как днём. Прожекторы заливали платформы белым светом. Там же суетились люди — десятки, может, сотни людей в робах разных служб. Я заметил нашивки ЖЭКов из Выборгского района, Невского, Московского, несколько незнакомых — возможно, москвичи. Были здесь и аварийщики с оранжевыми шевронами, и газовики с молниями на рукавах, и даже несколько человек в белых халатах — это, видимо, медики из особого отдела.

— Громов! — раздался знакомый голос.

Семёныч стоял у состава. Медный колокол, завёрнутый в промасленную ткань, лежал у ног. Рядом топтался его напарник с курильницей. Сам мужчина был, как всегда, невозмутим, но я заметил, что пальцы у него слегка подрагивают. Для человека, который шушунов гонял как дворовых кошек, это было красноречивее любых слов.

— Здорово, Семёныч, — я подошёл и пожал ему руку. — Что слышно? Не в курсе часом?

— Да как и все, так, по мелочи, — он кивнул и сплюнул на рельсы.

— Рассказывай, сравним, что знаем.

Он достал мятую пачку «Беломора», закурил, глубоко затянулся и только потом заговорил:

— Реактор рванул, говорят, вроде на четвёртом, в час двадцать. Официально озвучат, что тепловой взрыв, разрушение какой-то активной зоны. Неофициально… думаю, и сам понимаешь, без чертовщины там не обошлось, раз нас тащат.

— А что именно — не в курсе?

— Не знаю точно. Но если 9-й отдел поднимают по тревоге одновременно с пожарными и военными, а Ковалёв, который должен был ехать к нам в Ленинград, уже вторые сутки торчит в Припяти… значит, они знали, что что-то там будет. Это не просто авария, Николаич.

— Думаешь, нечисть саботаж устроила?

— Думаю, что да, — он понизил голос и придвинулся ближе. — Мне один человечек из Москвы шепнул: когда рвануло, засекли не только фон, а ещё и волну силы. Причём прокатилась она по всему Союзу. Даже у нас в Ленинграде, говорят, что-то зафиксировали.

— Да ты что? — я задумался.

— Вот-вот. А ещё знаешь, что самое странное? Волна эта шла не от реактора, а к нему. Собралась над ним — и тогда вот и рвануло, говорят.

Я почесал затылок под кепкой.

— Ковалёв там уже, — продолжил Семёныч. — Он-то и приказал нас всех туда согнать. Они там, говорят, уже начали работать — запечатать что-то, мол, надо будет.

— Человечек не сказал, что именно?

— Да нет. Думаю, они и сами не знают.

По платформе разнеслась команда на погрузку, и мы полезли в теплушку — старый товарный вагон, переоборудованный для перевозки людей. Вдоль стен тянулись жёсткие деревянные лавки, в углу стояла буржуйка, а по полу была рассыпана солома. Я сел в углу, поставил сумку с Кузей на колени и приготовился к долгой дороге. Рядом устроился Саня, напротив сел Лёха, справа — Семёныч.

Поезд тронулся и покатил в темноту. За окнами поплыли пригороды, потом леса, поля, редкие станции, мелькавшие в предрассветных сумерках.

— Сань, — сказал я, когда молчание стало невыносимым. — Ты чего такой притихший? Обычно тебя не заткнуть, а тут молчишь сидишь.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Просто, ну как бы сказать… не по себе как-то, что ли. Вот ты, Николаич, веришь в судьбу?

— В каком смысле? — мне стало интересно, о чём он.

— Ну, в то, что всё не просто так. Что мы не случайно здесь, что это всё, — он обвёл рукой вагон, — для чего-то нужно и случилось именно сейчас потому, что так должно было случиться.

Я задумался. Я никогда раньше не верил ни в рок, ни в приметы, ни в нечисть, но сейчас моё мнение о многом изменилось.

— Не знаю, дружище, — сказал я честно. — Но если это для чего-то нужно, то мы это узнаем обязательно.

— Дожить бы до этого узнавания, — пробормотал Лёха. — А то чуется мне — не все мы там выживем.

— А ты сплюнь, — Семёныч был явно недоволен поворотом нашего разговора. — Мы — парни, народ живучий. Нас так просто не возьмёшь. Так что кончайте панику.

Поезд шёл на юг. Часов через двенадцать после отправления я почувствовал первые признаки присутствия радиации.

Заболела голова, на неё словно бы давил обруч, стало жутко холодно и как-то не по себе. А потом до меня дошло: нет, тут не только радиация виновата. Кузя вон тоже что-то почуял — завозился в сумке.

— Что ты скребешься? — спросил я шёпотом, наклоняясь к сумке.

— Не знаю, — ответила левая голова. Голос у неё был странный, словно сдавленный. — Но мне это не нравится.

— Что тебе не нравится?

— Не знаю, — ну вот, ничего не знает. — Плохо мне от этого. Страшно даже, я бы сказал.

Я посмотрел на Коростылёва, тот тоже изменился в лице — побледнел, глаза словно затянуло пеленой.

— Слышь, Николаич, — сказал он тихо. — Чёт дурно мне совсем. Что происходит-то? У меня все кишки наружу просятся.

— И у меня, — отозвался Лёха. — Давно уже. Думал, одному мне от дороги плохо.

Семёныч, сидевший напротив, докурил папиросу и затушил её о подошву сапога.

— Нет, парни, не показалось вам, — сказал он. — Мне тоже хреново. Наш тут всех трясёт, как удавов по стекловате. То, что внутри нас живёт, что помогает с нечистью бороться, ту нечисть и чуять может. Видать, сильное что-то оттуда вылезло.

— А тем, кто не чует, как? Полегче выходит? — спросил молодой парень из аварийщиков, сидевший у буржуйки.

— Тем полегче, но думаю, и у них сейчас башка болит. Мы с вами в самое пекло полезем, парни, чую. И кажется, прав Лёшка — не все мы оттуда вернёмся. Тьфу ты, пакость.

В вагоне снова стало тихо. Путь до Киева занял больше суток, несмотря на то что поезд гнали без остановок. Никто из нас почти не спал — так, дремали урывками. На следующий день узнали, что в городе уже объявлена эвакуация.

Согнали технику. Людям пообещали, что это временно, на несколько дней всего, потом они вернутся обратно. Но я знал: никакого обратно не будет. Или будет? Ведь это всё-таки совсем другой мир, и история может пойти иным путём. Ладно, разберёмся на месте.

В Киеве нас пересадили в автобусы. Дорога до Припяти заняла ещё около двух часов. Я смотрел в щель между шторами и видел, как меняется обстановка. Сначала вокруг нас мелькали деревни, поля, коровы у дороги. Потом стали появляться первые военные грузовики, блокпосты, люди в защитных костюмах. И вот наконец мы проехали мимо странного леса. Его я, конечно, узнал, вот только как-то быстро он стал Рыжим — буквально за пару дней.

Ещё и змею снова стало плохо: его всего колотило, словно в лихорадке.

— Мы почти на месте, — шепнул я ему. — Держись, дружище.

— Стараюсь, — отозвалась средняя голова (я уже хорошо различал их по голосу). — Ничего, выдержу, не переживай.

И тут автобус затормозил, двери с шипением поползли в стороны. В салон ворвался тёплый, пахнущий гарью воздух.

— На выход, — скомандовал офицер с нашивками 9-го отдела. — Майор Ковалёв ждёт вас в оперативном штабе. Вам туда, — направление было показано рукой.

Я вышел из автобуса одним из последних и огляделся. Внешне ничего, кроме столба чёрного дыма со стороны ЧАЭС, не говорило о том, что тут произошла беда. Мимо меня спешила женщина с авоськой в руках, в которой тихо позвякивали пара бутылок молока; в другой руке она несла батон. Двое мальчишек лет десяти гоняли мяч во дворе. Из открытого окна на третьем этаже доносилась музыка — кажется, «Маяк» передавал концерт. На детской площадке скрипели качели. Но среди всего этого то там, то тут мелькали люди в военной форме, стояли автобусы, к ним спешили люди с чемоданами. Да и настроение у всех было какое-то упадническое, если судить по лицам.

— Мать честная, — прошептал Саня, выбираясь из автобуса следом за мной. — Они что, не знают ничего?

— Думаю, что нет, — сказал я. — Но так и лучше. Иначе бы сейчас тут была такая паника, что нас с тобой просто бы затоптали.

И пока мы хлопали варежками, к нам подошёл человек в форме.

— Это вы же из Ленинграда? Сводный отряд особых отделов, всё верно?

— Так точно, — ответил за всех Семёныч.

— Так чего вы тут стоите? Вам что, не сказали, что вас уже ждут? Следуйте за мной. И да, — он запнулся, обвёл нас взглядом, — будьте готовы. Боюсь, то, что вы там увидите, вам не понравится.

— А вы думаете, сейчас нам прям всё нравится? — буркнул Саня.

Мужчина не стал отвечать, развернулся и зашагал в сторону административного здания, над которым рядом с флагом Союза развевался флаг с гербом 9-го отдела — скрещённые ключ, метла и меч на фоне щита.

Я перехватил сумку с Кузей поудобнее, проверил, на месте ли вантуз, и двинулся следом, махнув рукой своим — мол, чего стоите, пошли.

Глава 7

Шли мы недолго — минут десять, наверное, — но этого хватило, чтобы понять: город уже обречён. На детской площадке, мимо которой мы проходили, скрипели пустые качели. И у меня вдруг создалось впечатление, что это не просто ветер, а будто бы кто-то невидимый глазу только что спрыгнул с них, и вот они продолжают движение по инерции. В песочнице я заметил забытый красный совочек, который уже изрядно выгорел от долгого пребывания на солнце. А посреди улицы, прямиком на проезжей части, перед едущим на него ЗИЛком… Я замер. Саня, шедший позади, врезался в меня плечом, Лёха, споткнувшийся о Коростылёва, выругался. А я бросился туда, заорал, чтоб он уходил, замахал руками — кто знает, может, контузило парня, может, от стресса растерялся. Но меня вдруг что-то резко дёрнуло назад. Это оказался подоспевший Семёныч.

— Ты чего? Там же человек на дороге, — не договорив, присмотрелся и вдруг понял, почему меня остановили.

Человек был в форме пожарного — всё как положено: брезентовая куртка, каска, сапоги. В руках он держал огнетушитель и направлял его в сторону станции, туда, где над крышами домов поднимался чёрный, подсвеченный багровым дым.

— Это что за хрень? — прошептал Саня.

— Призрак, — коротко бросил Семёныч, не останавливаясь. — Вы чего, призраков никогда не видели, что ли?

— Какие призраки? — Лёха недоверчиво покосился на аварийщика.

— Погибших, — Семёныч обернулся и посмотрел на нас. — Видимо, те, кто первым приехал тушить реактор. Они умерли, но не ушли. Отсюда, мне кажется, вообще сейчас никто не может уйти.

— Почему?

— Потому что фон зашкаливает, — он постучал пальцем по виску. — И не только радиационный. Тут такая каша, что даже смерть не работает как надо. Вот они и застряли. И пока мы не разберёмся с тем, что тут творится, они так и будут тут бродить.

Краем глаза я успел заметить ещё одну тень — на этот раз на обочине, у пожарной машины. Там стояли двое пожарных: один держал рукав, второй пытался подсоединить его к гидранту. Потом ещё одна, ещё. Сколько же их погибло? А говорили, что погибших сперва не было. Видел я и тени работников самой ЧАЭС — видимо, те, кто погиб при взрыве. Вскоре поймал себя на мысли, что стараюсь не смотреть по сторонам.

А через поворот мы дошли до места. Около здания суетились люди, колонна автобусов выстроилась вдоль тротуара, и жители с чемоданами, с узлами, с детьми на руках организованно грузились в них под присмотром военных. Лица у всех были растерянные, но паники среди населения не было. Им сказали, что это на три дня, и все верили. Никто ещё не знал, что никогда сюда не вернётся.

— Быстрее, быстрее, — поторопил нас солдат. — Майор ждёт.

Оперативный штаб располагался в здании городской администрации — четырёхэтажной коробке из стекла и бетона, построенной, судя по дизайну, в конце семидесятых.

Нас проводили на второй этаж и буквально втолкнули в большой кабинет с картой области на стене. Она вся была усеяна красными и синими пометками. Красные, судя по всему, означали зоны заражения, синие — наверное, зоны магической активности. Но так это или нет, мы скоро узнаем.

Вокруг стола собралась целая куча народа: военные, учёные, наш брат там тоже уже был. Но взгляд мой сразу метнулся к тому, кто стоял особняком.

Мужчина не смотрел на столпотворение, не заметил нас. Вместо того он уставился в окно, на столб дыма, и сцепил руки за спиной. Семёныч откашлялся, чтобы объявить о нашем появлении, и только тогда мужчина обернулся. Ничем не примечательное лицо с резкими, я бы даже сказал неприятными, чертами, глубокие складки у рта, серые, колючие глаза и острый, чуть крючковатый нос.

— Ленинградский сводный отряд, я так понимаю, — произнёс он так, что сразу стало понятно: никто нас не спрашивает, человек констатирует факт. — Наконец-то. Я майор Ковалёв. Кто из вас Громов? Давно хотел побеседовать, да вот всё не выходило. Думаю, пришло время.

Я сделал шаг вперёд, откашлялся, чтобы от волнения голос не дал петуха (а не волноваться не выходило — как тут быть спокойным, когда перед тобой стоит кгбшник).

— Я.

— Хорошо, — он обвёл нас взглядом, задержался на Семёныче (кивнул ему как старому знакомому), на Сане и Лёхе, на сумке в моей руке. И именно в этот момент Кузя какого-то лешего завозился и чихнул, после чего и вовсе вытащил головы наружу и, тихо ойкнув, юркнул обратно. Но было уже поздно.

— Это же тот, о ком я думаю? — спросил Ковалёв, и уголок его рта чуть дрогнул.

— Если вы думаете о трёхголовом змее, которого принято называть Горынычем, то да, это он, — сказал я, понимая, что отпираться бессмысленно.

— И откуда он у вас? Боевая единица группы или просто так?

— Отбил у мальчишек, прогнать стало жалко. До боевой единицы пока не дорос, но думаю, смог бы ей стать.

— Жаль, — он произнёс это без усмешки. — Ну что же, пусть пока будет при вас. Возможно, она нам ещё пригодится. А теперь давайте к делу. Времени у нас мало, поэтому я сейчас введу вас в курс дела, и вы отправитесь работать. Масштаб, думаю, вы понимаете какой. Но сперва… — перед нами легли листы. Ну конечно же — подписка о неразглашении. Увидев сроки, я присвистнул: нам запрещалось говорить о том, что тут творится, ближайшие сто лет. В общем, чтоб наверняка никто не узнал. Но ничего, СССР не станет, и все начнут болтать. Правда, никто пока этого не знал, кроме, разумеется, меня.

Когда мы поставили подписи, Ковалёв повернулся к карте и ткнул пальцем в красный кружок, обведённый жирной линией.

— Четвёртый энергоблок — альма-матер, если хотите, всего этого, — не, ну а что? Символично. По сути, да, он и вскормил всё вот это. — Взрыв произошёл в час двадцать три минуты двадцать шестого апреля. Официальная версия, которую мы и вы тоже будем озвучивать, — это тепловой взрыв и последующее за ним разрушение активной зоны. Неофициальная, как вы, думаю, понимаете, — то, ради чего мы здесь сейчас и собрались, — шпарят-то все по одной методичке, слово в слово, считай.

Кгбшник ещё раз обвёл кружок на карте.

— Наши специалисты зафиксировали мощный магический выброс за несколько минут до взрыва. Волна энергии шла к реактору с нескольких направлений, затем собралась над станцией, сфокусировалась в одной точке — и произошёл большой ба-бах. Но причина взрыва не эта энергия: она была направлена не на реактор, а на магполе вокруг него.

— И в чём же тогда причина? — спросил Семёныч.

— Мы полагаем, что катализатором аварии стали два существа, которые находились в непосредственной близости от реактора. Первый — это огненный дух Жыж. Они частенько сюда от соседей приходят и очень уж любят спать под реактором: там тепло, и это их подпитывает.

— Жыж? — переспросил Саня. — А чего он тут забыл? Они обычно дальше родной БССР не ходят.

— Тут до границы рукой подать, а энергии и тепла — тьма, — Ковалёв кивнул. — Понимаете ли, в чём дело: на территории Припятского авлакогена раньше могло находиться от двух до шести вулканов, возникших ещё в девонском периоде, — майор пустился в научные объяснения, что вокруг города Жыжи эти были всегда, по привычке приходили искать тепло. А тут построили станцию, вот они и повадились под ней заряжаться. Я снова прислушался к рассказу. — …Забрался под активную зону, в расплав. И теперь сидит там, как в норе. Его присутствие усиливает горение. Он, понимаете, как катализатор, и пока он там, мы не сможем нормально запечатать прорыв. Любое магическое воздействие будет резонировать с его энергией и усиливаться.

— А второй кто? — спросил я.

— Вторая, — поправили меня. — Берегиня, — Ковалёв помрачнел. — Это, как вы думаете, знаете, водный дух. Она всегда жила в реке, её почитали местные жители, ещё до революции о ней знали. Когда построили станцию и систему охлаждения, она каким-то образом попала туда — и в тот самый день, когда под реактор пришёл Жыж. Возможно, её привлекла чистая вода, или же просто заплыла туда из любопытства. Но факт остаётся фактом: она там застряла. И вот это всё и спровоцировало взрыв. Берегиня, кстати, тоже живая, и вам будет нужно её успокоить и отправить куда подальше.

— Это нам чего, в воду с радиацией лезть прикажете? — Лёха почесал затылок и как-то весь поник.

— Да, — Ковалёв посмотрел на него. — Она сейчас заперта там, как в ловушке. И её страх ещё больше разбалтывает и так нестабильное магполе. Эти два духа — не обычная мелочь. И потому их нужно срочно убирать. Всё, что там сейчас происходит, создаёт эффект резонанса. В итоге разрыв расширяется, и если мы не уберём хотя бы одного из них, запечатать реактор не получится. Более того, это всё может достичь критической точки, и тогда рванёт ещё раз.

— И что вы предлагаете? — спросил Семёныч.

— Разделиться, — Ковалёв повернулся к нему. — Жыж — это по вашей части, Андрей Семёнович, — так вот как его зовут, наконец узнал я. — Вы со своей бригадой аварийщиков должны выкурить его из-под реактора. У вас большой опыт работы с огненными духами. Так что думаю, вы справитесь. Ведь так?

— Справимся, — коротко ответил аварийщик. Мне б его спокойствие: его под реактор гонят, на верную гибель, а он только что в струнку не вытянулся.

— Хорошо. А вот Берегиня — это уже ваша задача, — Ковалёв повернулся ко мне. — Ваша бригада тоже немалоопытная, так что пойдёте вы со своими людьми.

— И как мы это сделаем? — спросил я.

— Это уже ваша забота, — он позволил себе короткую усмешку, которая тут же исчезла с его лица. — Вы же сантехник. Вам не привыкать работать с трубами. Труба охладителя — это просто очень большая труба. Просто представьте, что в ней засор, вот и устраняйте.

— Засор из духа, — пробормотал Саня. — Содой тут не обойтись…

— Верно, — согласился Ковалёв. — Тут нужно что-то посерьёзнее соды. И будьте очень осторожны. Там, у реактора, фон такой, что легко можно схватить смертельную дозу.

— Легко? — мне показалось, что Демидов сейчас рухнет в обморок.

— Да не переживайте вы так, — принялся успокаивать его майор. — Вам выдадут защитные костюмы и дозиметры. Главное — не снимайте их ни при каких обстоятельствах. И старайтесь сделать всё побыстрее. Костюмы задерживают не все частицы.

Вот так успокоил, ну спасибо. «Идите, — говорит, — помирайте, но лучше подольше послужите на благо страны».

— Вопросы есть?

Да какие тут могут быть вопросы, когда через пару часов можно начинать гроб присматривать? Тьфу ты, ну и мысли ж мне пакостные в голову лезут.

— Тогда все свободны, — сказал он. — Склад защитного снаряжения тут же, в подвале, вам покажут. Транспорт до станции будет ждать у входа через двадцать минут. И да, Громов…

Я обернулся.

— Змея можете брать без опаски: мифическим существам радиация не страшна, — ну хоть на этом спасибо, а то всё думал, как быть с Кузей, не под костюм же свой пихать.

Склад оказался, весьма надо сказать, большим помещением, в котором неприятно пахло резиной, тальком и портянками. Немолодой прапорщик выдал нам комплекты защитной одежды: белые комбинезоны из плотной ткани, резиновые сапоги, перчатки, респираторы и пластиковые дозиметры, которые нужно было носить на груди, поверх одежды.

— Надевать прямо поверх вашего, — инструктировал он монотонным голосом, пока мы переодевались. — Респиратор и перчатки не снимать. Дозиметр проверять каждые пятнадцать минут. Зелёный сектор — это норма, тут её не увидите. Жёлтый — можете работать. Красный — у вас буквально минут двадцать, может, тридцать. Если зашкалит, обратно лучше не идите: притащите сюда такую дозу, что не стоит этого делать, — я подумал о том, а как тогда спасали ликвидаторов? Ведь многие убирали обломки, графита, кажется, с крыши и ничего, лежали в больнице. Но спорить не стал.

Саня затянул респиратор и посмотрел на меня с Лёхой. В белых комбинезонах, с этими пластиковыми коробками на груди, мы были похожи не на сантехников, а на каких-то космонавтов из дешёвого фантастического фильма.

— Ну и видок, — пробормотал он, оглядывая себя. — Чувствую себя Громозекой.

— Привыкай, — сказал Лёха, проверяя крепление дозиметра. — Это теперь наша форма на ближайшие… — он задумался. — А чёрт его знает, насколько.

Семёныч, уже облачённый в защиту, проверял рабочее снаряжение и, закончив, помог напарнику.

Я тоже быстренько застегнул комбинезон, проверил дозиметр и взял вантуз.

— Готовы, что ли? — глухо спросил Семёныч: голос из маски доносился так, будто бы говоривший сидел в какой-то бочке.

— Готовы, — кивнул я.

Мы вышли из подвала и направились к выходу. У входа нас уже ждал крытый армейский грузовик с брезентовым верхом. Водитель, молодой солдат, молча махнул на кузов. Мы забрались внутрь, расселись по лавкам, и наш гроб на колёсах (как пошутил напарник Андрея) тронулся.

И снова мы покатились мимо леса, который уже успел стать рыжим. Я читал об этом в прошлой жизни. Рыжий лес был когда-то сосновым бором, который принял на себя основной выброс радиации. Тут же — буквально за сутки, но, учитывая ещё и магический фон, неудивительно.

— Твою ж мать, — прошептал Саня, выглядывая из-за моего плеча. — Оно всё же рыжее.

— Золотой прямо-таки лес, — сказал Семёныч. — Или медный.

— Мёртвый, — сказал я, и мы замолчали.

Грузовик миновал лес и выехал на открытое пространство. Впереди, за бетонным забором с колючей проволокой, высилась громада четвёртого энергоблока. Вернее, того, что от него осталось. Крыши реакторного зала не было. Вместо неё в небо поднимался столб дыма — чёрного, густого, подсвеченного снизу багровым заревом. Вокруг станции суетились люди: военные, пожарные — и все в таких же белых защитных костюмах, как у нас. Гудела техника, где-то далеко стрекотал вертолёт.

Водитель остановился у КПП. К нам тут же подбежал человек с планшетом, сверился со списками, кивнул.

— Вашей группе нужно к вспомогательному входу. Там вас встретят и проведут к точке. Будьте осторожны: фон очень высокий. Время работы — не более сорока минут.

— Да вы смеётесь, — возмутился Саня. — И что мы успеем за сорок минут?

— Надо постараться, — я развёл руками. — Пошли уже.

И мы двинулись к станции. Земля под ногами была покрыта какой-то серой пылью, смешанной с графитовой крошкой. Кое-где валялись обломки бетона, куски арматуры, искореженные металлические конструкции. Воздух был тяжёлым, горячим, и даже сквозь респиратор я чувствовал запах гари и озона.

Кузя в сумке недовольно шипел, царапался. Я наклонился к щели и услышал его шёпот:

— Мне тут не нравится. Я домой хочу!

— Потерпи, — сказал я. — Работу сделаем — и уедем.

Впереди, у входа в здание, нас уже ждали. Высокий человек в защитном костюме, с таким же пластиковым дозиметром на груди, махнул нам рукой. Мы подошли. Он оглядел нас — шестерых особистов, один из которых нёс вантуз, другой — разводной ключ, третий — медный колокол — и кивнул.

— Я проведу вас к точке. Вы двое, — он указал на Семёныча и его напарника, — направо, в машинный зал. Там под реактором нашли полость — вам туда. Вы, — он посмотрел на меня, Саню и Лёху, — налево, к системе охлаждения, к четвёртой трубе. В ней находится ваш объект. Наши пытались подойти, но там такой фон, что дозиметры зашкаливают, — он понизил голос. — И магфон тоже.

— Хорошо, — я перехватил вантуз. — Мы готовы.

У развилки мы разделились: Семёныч и его напарник ушли в сторону машинного зала, я, Саня и Лёха повернули налево, как и было сказано.

— Ну что, Николаич, — сказал Саня, когда мы остались втроём. — Поработаем, что ли…

— Не отвлекайся, — сказал я. — Смотри под ноги и на дозиметр. А то упадёшь — тащи тебя обратно, время трать, а его у нас и так нет.

— Смотрю…

— Вот и смотри!

Глава 8

Чем ближе мы были к эпицентру, тем жарче нам становилось. В воздухе висел такой плотный запах гари, что даже противогазы нас от него не спасали. Но самым странным было другое: я отчётливо чуял аромат тины и, мать его, кувшинок. Ну скажите мне на милость, откуда им тут взяться? Я даже уже было решил, что это меня от радиации глючит, но нет — мои парни сказали, что тоже чувствуют этот запах. Ну не коллективное же у нас помешательство. Как там говорила мама дяди Фёдора? Гриппом или ОРВИ, чем там вместе болеют, а с ума поодиночке сходят. Не дословно, может, помнил, но суть оставалась та же.

Света тут, как и везде, не было, и лучи наших фонарей то и дело выхватывали из темноты мокрый, чуть шершавый бетон стен, сплетение сотен, а то и тысяч труб, что шли вниз.

И вот наконец мы добрались до искомого места — огромная, наверное, обхвата в три труба, даже не труба, а целая водная магистраль уходила под стену, видимо, к пруду-охладителю.

Я встал перед ней, положив ладонь в защитной перчатке на влажный металл, и попытался настроиться. Сквозь резину слабо чувствовалось тепло, а магический фон пробивал эту, смешную в общем-то, защиту. Да уж, нарядили нас как клоунов. Нет, от частиц это, конечно, нас спасёт, но вот от самой радиации… нахватаемся её мы тут, в общем. Так я парням и сказал. На вопрос, откуда знаю, соврал, что был у меня одно время знакомый физик-ядерщик, он-то мол и рассказывал про всё это под рюмочку, а я возьми и запомни. Ничего не помню, а это, мол, в башке само всплыло. Мне даже кажется, поверили.

Я вернулся к сканированию трубы: что-то в ней точно было. Но вот что? Нет, ну что мы знаем? Существо не передавало никаких негативных… волн? Эманаций? Флюидов? Отголосков?

— Ну что там? — спросил Лёха. Голос из-под противогаза звучал глухо, и я с трудом разобрал, что он там говорит.

— Что, что, как нам и говорили — дух там застрял. Кто — сам понимаешь, сказать не могу, но думаю, они это проверили, — сказал я. — И, судя по тому, что чую, напугана бедолага до смерти. Думаю, надо с ней аккуратно как-то.

— А если не аккуратно, тогда чего? — это уже Сашка. Тому бы всё бах-трах — и готово. Молодость, что с него взять. Я усмехнулся: ну да, я-то теперь на его фоне матёрый дед.

— Тогда рванёт так, что нам мало не покажется, я так думаю. И так это или нет — проверять нет никакого желания. Думаю, у вас тоже.

Парни кивнули. Тут я был прав. Санька так вообще уже еле дышал. Непривычно ему, видать. Это наши с Демидовым тела в армии в таком вот практически же снаряжении успели побегать, а он-то вроде как не служил, или служил? Мысли снова начали путаться, и мне пришлось даже хорошенько потрясти своей башкой, чтобы прийти в чувство. Нет, нужно как можно скорее валить отсюда, пока ОЛБ не схватили. Мне как-то не хочется заживо развалиться на составляющие Николаича. Тьфу, ну что за мысли-то пакостные лезут? Работать надо, а я встал и хрень всякую тут развожу.

Тут ещё и змей развозился в сумке — не сидится ему спокойно, трясёт и трясёт ту. Пришлось вытащить. Он тут же взобрался мне на шею (где удобно для него, конечно же), угнездился и зашептал мне прямо в ухо:

— Это… слушай, мне кажется, я её понимаю. Ей страшно там. Мы это, друг друга иногда можем вот так чувствовать, и сейчас мне не по себе от того, каково ей там. Её в воду засосало, а потом это… застряла она, в общем. Там же сетка стоит, чтобы грязь не попадала, — оказалось, он будто бы видит то, что видит и берегиня наша. — Так вот, она когда застряла, её перекрыла, — а тут Жыж нагнал температуру, воды меньше, видать, попало — и бахнуло всё, догадался я. — А потом загремело, — ну вот, я был прав. — И её привалило с другой стороны. Сидит теперь там как в банке, — Горыныч понурил головы, видимо, вспомнил, как сам сидел запертый мальчишками.

— Так это же хорошо, что ты её слышишь, — сказал я. — Значит, и она может тебя услышать. Но ты б пока залез обратно, мне поработать надо. Если что — мы тебя позовём, вдруг поможешь нам чем. Идёт?

— Ладно, — было видно, что Кузе совершенно не хочется лезть обратно, но спорить он не стал, понимал — не та ситуация.

Я же стащил с пояса вантуз, упёр его чашку в основание трубы и чуть прикрыл глаза — нужно было сосредоточиться. Тут не подойдёт ни один уже использованный вариант. И я начал вспоминать, что делал раньше, в надежде, что ответ, как поступить сейчас, придёт сам. Итак: букарицу я представлял как мусор и тыкал, по сути, кнопочку «Delete»; когда работал с плакальщицей — перенаправлял поток, так сказать, данных; когда договаривался с банником — там вообще искал компромисс, а не работал по специальности, так скажем.

Но сейчас-то что нужно было извлечь? И само, судя по всему, было бы радо свалить да куда подальше. А значит… значит, нужно настроить ей маршрут. Показать, как из одного столбца таблицы данных перекочевать в другой.

Я представил себе трубу не как физический объект, а как узел сети. Огромной, запутанной сети, состоящей не из строк кода, а из трубопроводов, вентилей, каналов, которые пронизывали всю станцию. Хорошо, что я, блин, в своё время увлекался и диггерством, и даже чуть не побывал тут же, но в своём времени, зато сколько видосов об этом пересмотрел! В общем, проблем визуализировать всё это особых не возникло. Может, и не совсем точно, но представил себе место, где застрял кусок данных, и куда мне нужно его направить.

А затем отправил это самое намерение — и послал нашу уважаемую Берегиню прямиком в пруд. Думаю, в Припять, ну, в смысле, в реку, она и сама уже оттуда сможет уйти. Им же вон нипочём радиация, так что не пропадёт теперь. Мне показалось, что я даже успел почувствовать её благодарность и услышать лёгкий, словно бы стеклянные колокольчики, смех. Ну что ж, работа была сделана.

Я открыл глаза и отлепил вантуз от трубы. Руки чуть подрагивали. Ну, а что? Такую работу проделал — напряжение было колоссальным. Кто знает, что выкинет перепуганный до смерти дух, а тви (там) вокруг и так полный писец творится. Не хватало, чтоб ещё чего приключилось — тогда точно мы тут и останемся.

— Всё, что ли? — спросил Лёха, глядя на меня.

— Всё, — сказал я. — Вроде как ушла. — Интересно, если всё было не так уж и сложно, то зачем сюда притащили нас? Да и отправили втроём? Нет, сюда именно ладно: вдруг кому плохо станет. Но неужели в Припяти нет своих сантехников? Дома пустуют уже почти все, оттуда-то никого выгонять, думаю, не надо. Тогда зачем мы Ковалёву? Странные дела, но думаю, кроме него никто мне на эти вопросы не ответит.

Кузя тем временем высунул все три головы и посмотрел на меня.

— Выгнал. Нету больше её тут. Пошлите уже отсюда, мне тут не нравится, — снова заканючил змей.

— Да идём мы, идём. Что ты за змей такой трусливый, — не выдержав, начал ворчать. Видимо, сказывались усталость и стресс. Но дракон вроде не обиделся, фыркнул презрительно и полез обратно в сумку.

Саня, услышав, что мы уходим, отлепился от косяка и попытался усмехнуться. Правда, что-то усмешка у него вышла вялой.

— Поздравляю, Николаич. Ты только что прочистил самую большую трубу в своей карьере. Думаю, больше никогда уже не будет, — его бы слова да богу, а лучше всем богам да прямо в уши. Я больше таких приключений точно не хочу.

— Ты как? — Демидов тоже заметил состояние парня. — Всё хорошо?

— Нормально. Голова только что-то немного кружится и мутит чего-то. Я с утра кефир пил — пропал, наверное…

Лёха подошёл к нему и заглянул в глаза, покачал головой, и я понял: кажись, дело плохо.

— Надо уходить, — сказал он. — У нас времени в обрез: говорили ж не больше сорока минут, а мы тут уже час торчим. Пошлите, — говорить, что он заметил признаки лучевой у Сашки, Демидов не стал. Вот и молодец, не надо парню нервничать сейчас. Выйдем — там его доктору сдадим, и будет всё хорошо.

— Уходим, — согласился я и первым двинулся в обратный путь. Но вот казалось мне, что идём мы будто бы дольше. Видимо, это всё усталость и тревога за напарника. Сашке становилось всё хуже, он то и дело тормозил и стоял, тяжело дыша и опираясь о стенку. Демидов его страховал, а я… я не знал, чем помочь, и это ужасно меня бесило.

На выходе нас уже ждали — тот же самый вояка. Нам помогли скинуть грязную (как в кавычках, так и без) одежду, выдали новую — а то ж нам ещё обратно чесать — и повели прочь от реактора. Я успел услышать обрывок разговора: оказывается, вещи наши ещё и магией какой-то были защищены. Будем надеяться, что поможет это лучше, чем ликвидаторам из моей реальности. А то не хочется, как они, в палате валяться, чтоб к тебе подойти боялись и уколы ставили через специальные рукава.

Санька пошёл первым, и словно в замедленной съёмке я видел, как он шагает на площадку перед АЭС, поднимает голову к небу и осторожно так стягивает с себя «слоника». И знаете, в первый момент я даже не обратил на это внимания — ну захотелось парню подышать свежим воздухом, плохо ему. А потом, спустя буквально доли секунды, до меня дошло, что он делает.

— Саня! — заорал я. — Не трогай!

Но было поздно. Парень тряхнул свободной головой, улыбнулся нам и сделал глубокий, всей грудью вдох.

Лёха рванул к нему — среагировал на зависть быстро, выхватил противогаз из рук и попытался надеть обратно. Но Саня отвёл его руку. Глаза у него были красные, мутные, и тут его вывернуло — прямиком Демидову на сапоги. Он посмотрел на содеянное, потом на коллегу. И, кажется, осознал, что произошло.

— Ребята, — голос его осип, так словно бы он несколько часов подряд орал на футбольном матче, — я, кажется… — договорить он не успел.

Над нашими головами раздался пронзительный, мерзкий звук — такой отвратительный, что хотелось заткнуть уши. Доносился он откуда-то сверху. Мы дружно закинули головы — и онемели от шока. Над нами летела огромная, наверное, с «копейку» или «москвича» птица, с ярким, переливающимся от золотого до багрового оперением.

Крылья её оставляли в небе огненные росчерки. Было, конечно, красиво, но что-то мне совсем не нравилось. На башке у неё, как я успел разглядеть, было, кажется, целых три пары глаз, расположенных как у паука. Это чего это такое? Жар-птица, что ли? В сказках она как-то поприятнее описана, а это… это скорее на монстра похоже, чем на красивую волшебную птичку, которую хотел иметь царь. Такая сама кого хочешь поимеет. Нет-нет, я знаю, что царь ей любоваться хотел, это просто нервное, наверное, вот и лезет в голову всякое, шутки дурацкие. А ещё опять болтать начал с несуществующими зрителями. Тьфу ты, нас тут того гляди спалят, а я шизофрению свою тешу.

— Твою мать, — во, и Алексея проняло наконец.

А птичка тем временем принялась устраивать небесное файер-шоу, кидаясь в разные стороны над станцией. Она то пикировала на руины, то взмывала вверх, затем снова летела вниз. Ну прям лётчик-истребитель на фестивале в Жуковском. Один в один, я вам говорю! Птица случайно задела какую-то балку, и та стекла вниз лужей алого металла. Так, понятно: держаться от неё нужно подальше, а не то будет — будет из меня шашлык. И шашлык будет. И совсем меня не станет. Ой, мамочки, не опозориться б, а то что-то в туалет захотелось. Мысли в голове метались как бешеные белки в период гона, ну или хомяки. Или кто там мечется.

— Она же так и третий блок подожжёт, — раздался голос Лёхи. Он, как всегда, был спокоен — ну ничем человека не взять.

— Ага, — кивнул я, подыскивая кусты или угол, куда бы пристроиться пока не поздно, но ничего не было. — И нас заодно.

Но зато я увидел Сашку. Тот сидел на обломке бетонной глыбы, привалившись спиной к стене. Противогаз болтался у него на шее. А видок, видок был что краше — наверное, в гроб кладут. Нужно было срочно доставить его к врачам, но уйти, думаю, нам бы не дали. Тварь летающая над нами, как я уже понял, реагировала на движение. Все вокруг, как и мы, замерли, задрав головы, и молчали. Военные тихонько, правда, обсуждали, чем бы её сбить.

Я вдруг почувствовал, как по мне ползёт змей, цепляясь мелкими коготками.

— Я с ней поговорю, — сказал он, добравшись до плеча.

— Чего? — вид у меня, наверное, был ошалевший, и то это если мягко выражаться.

— Говорю: узнать хочу, чего ей надо. Мы оба с ней стихийные, огненные. Думаю, договоримся, — как ребёнку разъяснил мне Кузя.

— Кузя, это курица размером с машину, которая горит. Да она тебя просто сожрёт или спалит!

— Не сожрёт, не боись, — Горыныч гордо выпятил грудь вперёд. — Напугалась птаха — такое вокруг творится, а вы сразу сбить, убить. Люди злее всех, я давно это знал.

— Кузя… — простонал я. Кажется, мой чешуйчатый питомец совсем долбанулся.

— Не дрейфь, — вот это лексикон. И где он такого набрался?!

Взгляд мой метнулся к Сане. Эх, была не была… Пускай идёт, один хрен все тут ляжем, если ничего не делать, сдаётся мне.

— Ай, иди уже, иди, — махнул рукой и отвернулся.

Краем глаза, правда, всё равно наблюдая за змеем. А тот расправил крылья. Это чего это? Он мне врал, что летать не умеет? Ох и жук! А я чуть с табурета не упал, когда шторы вешал. Ну я ему покажу! Главное, чтоб живым вернулся — я тогда ему хвост-то точно оторву. Врун!

Горыныч тем временем уже взмыл в небо и рванул к птичке. Та заметила его почти сразу и уставилась на небольшого, даже крошечного на её фоне змея. А потом, потом снова закричала — захотелось заткнуть уши и упасть на землю. Я и потом не понимал, как тогда устоял.

Но Кузьма даже не вздрогнул. Завис рядом с ней и медленно замахал крыльями, удерживая себя рядом, — видимо, что-то ей говорил. Но что — не знаю, он мне и потом того не рассказывал.

Говорили они долго, и, кажется, птичка его очень внимательно слушала. Ну, каков, а! Могёт! И это мой Кузьма. А я ему хвост оторвать хотел — чувствую, придётся вместо того пару килограмм вырезки презентовать. Главное, выжить бы. А там — да хоть пять куплю, хоть десять.

А потом, потом птичка вся словно сникла, притихла и вроде как даже потускнела. И, развернувшись, медленно взмахнула крыльями, полетела прочь от станции, в сторону Рыжего леса, и вскоре скрылась за верхушками мёртвых сосен.

А Кузя вернулся ко мне. Он тяжело дышал, крылья подрагивали от усталости. Я подхватил его и прижал к груди — живой, целый вроде.

— Ты как? Живой? Ты что ей там такого наговорил, что она раз — и убралась восвояси? — кстати, а где эти её «свояси»? А то как вернётся обратно.

— Нормально, — прохрипела левая голова. — Есть хочу, — ну если жрать хочет, значит, точно всё у него хорошо.

— Ну, прости, мяса тут нет. Так что потерпишь.

— Я тут вас всех, понимаешь, спас, — тут же возмутился змей, но вдруг осёкся. — А чего это там с Сашей, а?

Я обернулся. Лёха стоял на коленях перед Саней и держал его за плечи. Парень сидел всё так же, привалившись к стене, и тяжело, со свистом дышал через приоткрытый рот. Глаза у него были закрыты, и, кажется, он был без сознания. Я бросился к ним и опустился рядом с Демидовым.

— Саня, — тряхнув парня за плечо, спросил я. — Саня, ты меня слышишь? Ну ты чего, дружище? Не спи! Спишь, что ли?

Коростылёв с трудом разлепил веки и попытался сфокусироваться на мне.

— Слышу. Не ори ты так. Не сплю я, просто башка гудит, — он облизал потрескавшиеся губы. — Я, кажется, дурак…

— Есть немного, — сказал я. — Но мы привыкли. Ты главное не помирай и всё. Мы тебя и дураком уж потерпим, — я нёс откровенный бред, говорил лишь бы говорить.

— Надо уходить отсюда, — сказал Лёха. — Сашке помощь нужна. А то потом… — что будет, если мы промедлим, понимали все.

Я кивнул и бросился искать машину. Нужно было срочно доставить парня в медчасть.

Глава 9

Доставить Санька в больницу удалось только к утру, машин не хватало, не успели ещё пригнать со всех городов, вот и ждали своей очереди, тяжёлых, нахватавшихся радиации было немало.

Сдав его на руки врачам мы с Демидовым присели на стоявшие в коридоре стулья и ждали. Мимо тнас то и дело пробегали врачи, медсёстры и военные. Видели как в палатах лежат люди, задернутые от мира прозрачной пленкой, видимо просвинцованной подумалось мне. Но оказалось, что нет, уставшая санитарка что присела рядом с нами рассказала, что они защищают не от фона, от мелких радиоактивных частиц что сыплются с таких больных, чтобы врачи их не нахватались.

Она же рассказала нам что будут делать с нашим Коростылём. По её словам его сначала хорошенько вымоют, чтобы смыть пыль, а потом уже начнут делать капельницы с антибиотиками и какой-то тромбомассой, чтобы его костный мозг работал. Потому что если этого не сделать помрёт наш Сашка и всех дел.

— Как думаешь, вылечат? — спросил меня Демидов нервно инфузий в руках папиросу, мне аж самому курить захотелось и я подумав предложил ему сходить повысить, решив что от пары штук купить не начну, ох и дурак я был я вам скажу, но да ладно, не о том сейчас. — Жалко парня, молодой совсем, — продолжил он когда мы вышли на крыльцо закурили. Я кстати ждал что закашляюсь, я ж человек некурящий, но как оказалось курящему телу плевать на некурящий разум. Это самое тело с радостью всосало в себя дым и с блаженством выдуло его обратно, тут то я и понял, что зря взял беломорину в руки, теперь фиг заставлю эту тушу отказаться от них, ну или это будет очень сложно.

— Жалко, — согласился я с ним. —Сейчас врача дождемся и узнаем какие у него прогнозы, пока рано хоронить

— Ну тут ты прав, подождем что нам скажут.

— Ладно, пошли что ли обратно, — докурив я бросил бычок в стоявшую рядом урну и сплюнул, наконец поняв откуда эта привычка у тех кто часто курит сигареты без фильтра. — нужно врача поймать.

Дождались мы его только спустя час, видимо слишком уж много у них пациентов, не до нас. К нам вышел усталый мужчина, потер двумя пальцами глаза и сказал, что состояние тяжёлое, прогнозов пока никаких, но организм молодой, борется, так что шанс у него есть. Мы кивнули и остались сидеть там же, не зная как быть. Добросердечная санитарка даже нашла нам местечко где мы смогли немного поспать.

А утром нас отыскали люди Ковалёва и приказали явиться в штаб. Наспех умывшись побежали туда. Шум в кабинете стоял такой, что почти ничего не было слышно. Пахло табаком, портянкам, потом и гарью, у меня даже глаза заслезились, хотя сам я скорее всего пах не лучше. Сам майор стоял у карты и что-то втолковывал офицеру связи, но, увидев нас, оборвал разговор на полуслове и махнул рукой, мол чего встали, заходите. Я обратил внимание что рядом с его столом сидел какой-то старик.

На вид тому было наверное лет семьдесят, а может и больше, я плохо могу такое на глаз определить. Но выглядел дедок так будто бы ему уже прогулы ставили на нулевом километре. Но при этом был явно бодр и вполне весел. Он то и дело вытирал покрытый широкими порами большой обвислый нос затёртым, сальным платком.

— Проходите, знакомьтесь, — Ковалёв кивнул в сторону дедка. — Это Артемий Макарович, он местный житель, из Копачей. Говорит что тут есть источники живой воды, а это очень сильная штука, способная изменить тут очень многое, — сказки про такое я конечно слышал, но чтобы вот так человек из КГБ говорил об этом на полном серьёзе? — Ты и твоя команда Громов у нас по водной части, местных отправить не могу, своих дел у них хватает, так что пойдете вы с Демидовым, думаю справитесь там. Макарыч проводником будет вашим.

— Живую воду искать пойдём? — переспросил я на всякий случай. Ну а что, вдруг послышалось.

— Живую, живую, — закивал старик, подаваясь вперёд. — Родники у нас тута были, ищо от дедов-прадедов остались. Вода из них любую хворь смывает и грязь. Ежели найти такой да пустить воду в город то глядишь, и полегчает.

— И где эти родники ваши находятся?

— Один тута недалече совсем, — он ткнул скрюченным пальцем куда-то в сторону окна. — В лесу, за старым хутором нашим. Дарогу я знаю, помню, но боюсь один не дойду. Вот и пришёл помощи попросить. Пойдёмте, сынки, поглядим, что там да как.

Демидов глянул на меня, я на него. Оба пожали плечами и решили, что стоит сходить — а вдруг и правда такая волшебная та водичка.

— Ладно, — я относился, конечно, скептически, но сейчас был готов поверить во что угодно, лишь бы оно помогло. — Далеко идти-то нам?

Макарыч покачал головой.

Родник как оказалось был в лесу, что около Копачей, а не у Припяти, и нас повезли туда. Вскоре мы стояли перед достаточно большим селом, домов наверное в триста, если не больше. Была тут и своя огромная ферма, и детский сад, мы как раз проходили около него когда мимо нас проехала колонна автобусов. Эвакуация жителей всё ещё продолжалась. Из домов тут же высыпали жители, несли небольшие чемоданчики, рюкзачки и котомки. Как и в Припяти никто не думал, что уезжает насовсем, люди бросали в домах всё что было ценного.

Везде были видны следы бурой пыли, явно содержащей большое количество изотопов, нет, для жителей она конечно выглядела как обычный пепел, но я помнил историю этого села, тут фонит так, что в моей реальности его попросту закопали под землю и не парились. А здесь, здесь пытаются всё спасти. Но возможно если источник и правда существует то нам это удастся.

— Давно вы здесь живёте, отец? — спросил я, когда мы углубились в лес, чтобы отвлечься от мыслей, да и идти молча мне казалось глупым.

— Дак всю жизнь, если посчитать, — он обернулся и усмехнулся, показывая нам почти голые дёсны — зубов у него осталось от силы штук пять. — Я тута ещё при царе родился, при Николае Александровиче. Он тогда ещё предателем Родины не был, а царь-государь. Год то ли девятьсот второй, то ли третий, шёл, бумагов тогда особо то в деревнях не было, поставили так, по памяти матери. А та точно не помнила.

— При царе? — Лёха удивлённо присвистнул. — Это ж сколько вам лет будет.

— Девятый десяток разменял. Может, десятый. Да я не считаю. Чего их считать, всё одно не вернёшь. Цэ вы, молодые, всё считаете, уперёд бежите, а мне день прошёл, и ладно, чего там года считать, бегут бойко и ладно, — весьма философски заметил Макарыч. Видимо на старости оно и правда не важно, в такие годы люди время чувствуют мне кажется иначе.

— А как вы тут пережили всё? Это ж выходит, и революцию видели, и войну?

— А так и пережил, — он пожал плечами словно говоря тем, «А что тут такого, ну подумал война». — Мы, полещуки, народ живучий, паря. Нас ни пуля не брала, ни голод. В Гражданскую я ещё ищо мальцом был совсем, мать говорила что бацько мой ушёл с красными, да так и не вернулся домой уже. В Отечественную я и сам в партизанах ходил. Во-во, тута, — он махнул рукой в сторону леса, указывая направление, — мы эшелон немецкий под откос пустили. Хороший был эшелон, с техникой, а как горел он, посмотреть любо было. Так и прогнали немцев.

Да, реальность тут точно иная, в моей немцы село заняли и сидели тут довольно долго. Ну что ж, такой вариант мне нравится больше, у самого прадед где-то под Вислой лежит, так что я этих никогда не облили, хоть того и не знал, но родственник же, всё равно жалко.

— А с нечистью как? — спросил я. — У вас тут, я так понимаю, её всегда много было.

— Да вжэ ж, — старик остановился, сорвал травинку и сунул её в рот, я попытался было остановить его, мол радиация, все дела, но он только отмахнулся. — Цього добра тута заўжды валом было. Лесные, водяные, болотные. Мы с ними ладили. Даже в войну помогали они нам. Как говорится, им своё, нам своё. Як прынято: оставляли им угощение — хлеб в лесу на пнях, молоко до каши в доме. Они за це скотину и людей не трогали, дорогу указывали, коли заплутал кто. А цяпер… — он вздохнул и пошёл дальше. — Цяпер всё прахом пошло. И люди ушли, и духи — самую малость як взбесились. Машина ваша как рванула — так оно всё и пошло вкривь да вкось. Видать, и их задело, вот бедолаги и маются.

— Мы их гоним потихоньку, восвояси отправляем, чтобы и им хорошо и людям, — сказал Лёха постаравшись подать нашу работу помягче, так как судя по всему дед бы не одобрил, что достаётся всей этой нечисти порой на орехи.

— Гоните, — кивнул старик. — Це хлопцы дело правильное, каждому у своём дому жить хорошо, вот и им в своём будя лучше. Только водой бы всё одно способнее было. Вода то она любую скверну смывает. Неспроста тут родники были, их ещё при князьях литовских рыли. А то и раньше, я точно не знаю. Но ещё моя матка за водой до него ходила, поила нас когда болели шибко мы. Помогла больно уж хорошо она нам.

— И далеко ещё идти нам? — Демидов как я сообразил ходить по лесу был не привычен, впрочем как я, и уже хотел побыстрее добраться до места. Как я его понимал.

— Да уже пришли, почитай, шажков ещё десять да на месте будем.

Десять шажков превратились в добрые сотен пять, но наконец лес перед нами расступился, и мы вышли на поляну. В самом её центре чернел силуэт каменной кладки старого родника. Крупным камнем была выложена чаша, в которой видимо и собиралась вода. Вокруг него росли цветы, красивые, но весьма мелкие, с синими лепестками, неестественно яркими на фоне изрядно порыжевшего леса. Я подошёл ближе и заглянул внутрь. На дне блестела мокрая галька, но воды не было. Да уж, только мошкару выходит да комаров зря кормили собой.

— Пересох, — сказал я.

— Не может цьего быть, — старик покачал головой. — Он триста лет тута тёк. И в засуху тёк, и в морозы. Я его ещё мальцом помню. Бацька меня сюда водил, говорил: «Смотри, сынок, це живая вода. Ежели когда худо будет то ты иди сюда, она поможет». И матка моя здесь ей набирала. Как же так то, не мог он пересохнуть.

— Мог, если ему кто-то помог, — сказал Лёха и кивнул на край поляны.

Там, у корней поваленной сосны, сидели странные твари, я таких раньше не видел. Сами крупные, наверное с хорошую такую кошку будут, чем-то отдалённо напоминающие лягух, влажно блестящая кожа была вся покрыта костяными наростами, похожими на бородавки, а вдоль хребта топорщится гребаюень, острый, с зазубренными краями как у пилы.

Мощные задние лапы с тонкими кожистыми перепонками, а передние тоньше, с длинными пальцами и коготками на них. И было их штук пять, ну во всяком случае тех, что мы видели. Жёлтые, лишённые век глаза с вертикальными зрачками не мигая пялились прямо на нас.

— Жерлянки, — подсказал нам Кузьма, высунувшийся из сумки. — Твари такие, у воды обычно живут. Злющие, что собаки говорят, я их сам раньше не встречал, но много слышал.

— Це чаго, це выходит оны родник выпили? — прошептал старик, и в его голосе была такая горечь, что мне стало не по себе. — Всю воду выпили, курвиски проклятые. Доигрались с машинами да? — это уже нам кажется. А потом опять, на певучей лаянке, как я потом узнал так дед называл свою ругань, представляющую собой смесь русского и могучего с непередаваемым колоритным говором Полесья, но уже к тварям.

Одна из жерлянок в ответ на ругань Макарыча раскрыла пасть, усеянную надо сказать просто огромным количеством острых зубов и забулькала, то ли квакала, то ли рычала, так сразу и не разобраться. А потом плюнула, чуть не попав меня. В том месте куда угодил её плевок трава моментально пожухла.

— Берегись! — крикнул Лёха и рванул меня в сторону схватив за плечо. Второй просвистел там, где только что была моя голова, и врезался в ствол сосны оставив здоровый такой след, будто туда кислотой плеснули.

Сумка соскочила с плеча и оттуда проворно выбрался мой Горыныч. Дед увидев трехголовую змеючину перекрестился, сплюнул через плечо и что-то забормотал.

Ну нет, как значит домовому молоко лить так нормально, а как Кузю увидел, так всё, надо бесов молитвой гнать. Я хотел было остановить змея, но тот, уже пëр на жерлянок растопырив крылья и злобно шипя.

— Вы зачем родник сгубили? — спросила левая голова. — Вам же самим без воды не жить!

— Да-да, подохнете тут, как есть подохнете! — вторила ей правая. — Кстати о есть, Иваныч, я б поел! — нет, он даже сейчас только о жратве и думает.

Жерлянки души порывы не оценили и три плевка полетели в сторону змея. Тот взмыл в воздух, и слизь прошла под ним, даже не задев. Лёха рванул вперёд, прикрывая собой старика, и я увидел, как он одним ударом разводного ключа отшвырнул ближайшую тварь. Та перевернулась в воздухе и шмякнулась о ствол сосны, сползла по нему вниз и с глухим хлопком растворилась в воздухе будто бы её и не было.

Я выхватил висящий на поясе вантуз, представил себя Джеки Чаном местного пошиба и со всей дури всандалил одной из тварей, что прыгнула на меня. Резиновая чашка угодила той прямо по башке, раздался звук похожий на чмоканье и жерлянки отлетела в сторону, после чего тоже лопнула. А вот вторая успела вцепиться мне в рукав, и я почувствовал, как острые когти рванули ткань защитного костюма, не хватало ещё чтоб порвали, тут такой фон, что буду потом рядом с Саньком валяться. Но Лёха не оплошал, тут же добавил ключом — хрясь! — и тварь, взвизгнув, разжала хватку.

Кузя в стороне не остался и принялся гонять лягух-переростков огнём, как удалось выяснить, опытным разумеется путём, огня они не любили и сразу две твари, заверещали, забились и тоже испарились. Я воспользовался моментом и приложил вантузом третью, та ушла в землю, как гвоздь в доску.

Оставшиеся три, их было как оказалось больше пяти дрогнули, переглянулись, если если это можно назвать переглядыванием, и резко развернувшись, прыгнули обратно в лес, только ветки затрещали. А мы, мы радостно закричали, словно дикари и кинулись обниматься.

И тут я вспомнил про старика. Тот стоял на краю поляны, прижимая к груди свой замызганный платок, и молчал, только по сморщенным щекам градом катились слезы.

— Нету больше родничка моего, — шептал он. — Выпили, всю воду выпили вылупки проклятые. Сто лет к нему ходили люди, и при царе ходил, и при Советах, а теперь…

Я подошёл к роднику и ещё раз заглянул внутрь, а вдруг вода появится? Но увидел лишь как что-то блеснуло на дне, я наклонился и подобрал небольшой, наверное с мой ноготь всего, осколок камушка, что светился странным светом.

— Что это? — спросил Лёха, когда я показал ему находку.

— Не знаю. Но похоже на тот метеорит, что геологи привезли. Помнишь я рассказывал тебе?

— Помню, ты думаешь это всё связано?

Я не ответил, вместо этого повернулся к старику.

— Отец, вы говорили, что родники тут при князьях ещё рыли. А зачем? Только чтобы воду пить?

Старик вытер глаза и посмотрел на меня.

— Не только, — сказал он. — Вода то ж, це ж не просто вода была, особенная, говорил же уже вам. Коли кто хворый — тому испить давали, и легчало ёму. Коли земля заражённая — тогда поливали, и земля чистая становилась. Говорили, что в ей сила какая-то есть. Не магия, нет, — он перекрестился, — а благодать. От Бога.

— От Бога? — переспросил я.

— От Бога, — кивнул он. — Только теперь, видать, и Бог от нас отвернулся. Як уси родники сохнут, а твари такие заводятся, — Макарыч махнул рукой и побрёл обратно, а мы за ним, делать тут было больше нечего.

Попрощались мы у околицы. Дедок долго тряс нам руки, а потом вдруг сказал:

— Вы, хлопцы, вот чего обещайте мне, уж если где ищо родник сыщется — вы мне знать дайте. Я старый, да крепкий, глядишь, ищо пригожусь. А про ту воду, что была, вы помните. Может, и нет её больше, а может, и есть где. Вода, она таки такая ж — сегодня ушла, завтра пришла. Кто знает, как воно обернётся.

— Обязательно, — сказал я. — Скажем, если найдём.