Сантехник для нечисти: Сантехническая дипломатия

Глава 1 Вступительная (во что-то)

Ключ в замке провернулся только со второго раза, потому что я одновременно пытался открыть дверь, удержать на плече сумку с остатками еды и посмотреть на телефон, который именно в этот момент решил коротко звякнуть где-то в кармане джинсов.

— Да чтоб тебя…

Сумка съехала по руке, внутри что-то подозрительно брякнуло, я успел подхватить её коленом, окончательно запутался в собственных конечностях и только тогда сообразил, что занимаюсь какой-то ерундой прямо на лестничной площадке собственного дома.

А ведь ещё вчера вечером я сидел на берегу Вуоксы и разговаривал со Старшими.

Вот именно.

Со Старшими.

А сегодня не могу нормально открыть дверь. Жизнь, как обычно, очень быстро возвращала человека на положенное ему место. Я наконец справился с замком, толкнул дверь плечом и вошёл в квартиру вместе с запахом леса, дыма, вчерашнего костра и ещё чего-то шашлычного, намертво въевшегося в куртку. Судя по всему, одежду следовало не стирать, а сразу отпевать и хоронить где-нибудь отдельно от приличных вещей.

Дома было тихо. Нормально так тихо, по-домашнему.

Из кухни тянуло чем-то сладким, в коридоре стояли мои старые кроссовки, которые я уже третий месяц собирался выбросить, но всё никак не мог решить, чем именно они мне мешают, а из комнаты доносилось мерное тиканье часов. Где-то наверху соседи двигали мебель. Причём, судя по звуку, сразу всю и в сторону Владивостока.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и несколько секунд просто стоял. Вот тут меня и догнало. Не ночью на Вуоксе. Не утром, когда рядом спала Лена, а я лежал, глядя в потолок палатки и пытался понять, каким образом один совершенно обычный выезд на шашлыки ухитрился вместить в себя знакомство, костёр, пиво, Старших, назначение меня неизвестно кем при неизвестно каких полномочиях и очень приятную часть ночи, о которой при Тимошке следовало думать особенно осторожно, потому что этот мелкий бородатый паразит иногда умудрялся читать моё лицо лучше, чем я сам. И даже не в машине, когда я высадил Степаныча с Леной у «Проспекта Просвещения», а потом минут пять ехал, улыбаясь как идиот после её короткого сообщения:

«Как доедешь — напиши».

Догнало именно сейчас - дома. Я стоял, прижавшись затылком к двери, и чувствовал, как где-то под рёбрами медленно собирается нехороший холодок. Не страх даже. Страх у меня обычно понятный: если сверху летит разводной ключ, отойди; если из сорванного соединения хлещет кипяток, перекрой стояк; если Тимошка говорит «Миш, ты только сразу не ругайся», лучше заранее проверить, застрахована ли квартира.

А тут было другое.

Вчера ночью нечто, чего даже Тимошка опасался называть лишний раз, пришло ко мне само. Не я искал встречи. Не звал. Не лез куда не просили, хотя с последним пунктом в последнее время можно было поспорить.

А они пришли.

Нашли меня на поляне чёрт знает где, среди леса и воды, дождались, пока остальные разойдутся, и сообщили — именно сообщили, потому что вопросительного знака в том разговоре не предусматривалось, — что я теперь стою между людьми и нечистью.

Посредник.

Связной.

Переводчик с человеческого на домового и обратно.

Да называй как хочешь, смысл от этого не менялся. Я поднял ладонь и посмотрел на пальцы - обычная рука. Царапина возле большого пальца осталась ещё с пятницы, когда я полез туда, куда нормальный человек сначала посветил бы фонариком. Под ногтем указательного пальца темнела полоска, которую я утром так и не отмыл. Никаких молний, сияния и прочей ерунды, которую полагается выдавать человеку вместе с новым мистическим статусом.

И всё-таки что-то было не так.

Или я уже себя накручивал?

Тоже вариант, между прочим.

Я сжал пальцы в кулак, разжал и почувствовал, что ладонь влажная.

— Приехали, — пробормотал я. — Громов, тебя от одного воспоминания в пот бросает, а ты вчера перед ними сидел и ещё вопросы задавал. Молодец. Очень своевременная реакция организма.

Телефон снова коротко звякнул в кармане. Я дёрнулся так, что едва не выронил сумку. Постоял. Посмотрел на собственный карман.

— Ну всё, теперь ещё и телефон победил. Отлично.

Достал.

Лена: «Я уже почти дома. И да, я всё ещё думаю, что вчера произошло. Очень много думаю :)»

Я перечитал сообщение дважды. Потом почему-то в третий раз, хотя новых слов там за это время не появилось. Уголок рта сам полез вверх.

Вот ведь…

Ещё позавчера никакой Лены в моей жизни не было вообще. Где-то ходила по своим делам, жила, работала, покупала продукты, ругалась с кем-нибудь из-за парковки, может быть, смотрела по вечерам сериалы — понятия не имею. А теперь я стою посреди прихожей, пахну дымом как плохо потушенный мангал и улыбаюсь телефону, потому что жгучая брюнетка с огромными тёмными глазами, с которой мы познакомились меньше суток назад, пишет мне, что думает о вчерашнем.

Причём о какой именно части вчерашнего она сейчас думает, уточнять я пока не стал.

Хотя руки чесались.

Я быстро набрал:

«Я дома. Потом напишу. И ты там не накручивай себя, ладно? Вчера всё закончилось нормально».

Посмотрел. Стер последнее предложение. Какое, к лешему, «нормально»?

Написал вместо него: «Вчера никто нас есть не стал, уже хороший результат».

Подумал ещё немного и добавил: «И я тоже думаю».

Отправил.

Почти сразу появились три точки. Исчезли. Появились снова.Я стоял и ждал ответа, совершенно забыв, что вообще-то собирался раздеваться.

«Насчёт той жути у озера или насчёт палатки?»

Я поперхнулся воздухом.

— Ох ты ж…

Три точки появились опять.

«Можешь не отвечать. По лицу всё равно не увижу :)»

Я уже собирался написать что-нибудь достойное взрослого мужчины тридцати с лишним лет, но из кухни вдруг донёсся очень знакомый голос:

— Ты там корни пустить решил или всё-таки в дом зайдёшь? Я тебя, между прочим, ещё с лестницы слышу, а ты стоишь в прихожей, вздыхаешь, шуршишь и время от времени хихикаешь совершенно неприличным образом. Если деньги нашёл — делись. Если женщину — тогда хотя бы обувь сними, прежде чем мечтать!

Я закрыл глаза.

Ну конечно.

Дом.

Родной дом.

Тут тебе ни Старшие не страшны, ни судьбоносные решения, потому что всегда найдётся домовой ростом по колено, который за полминуты вернёт разговор в нормальное русло.

— Тимошка, — крикнул я, стягивая наконец куртку, — я только вошёл!

— Я вижу, что вошёл! Я не вижу, почему ты дальше прихожей не продвигаешься!

— Разуваюсь!

— Три минуты?!

— У меня шнурки сложные!

Из кухни подозрительно замолчали.

Я снял ботинки, повесил куртку, снова посмотрел на телефон и всё-таки ответил Лене:

«По совокупности обстоятельств».

Ответ пришёл почти сразу:

«Дипломат».

Я усмехнулся, убрал телефон и подхватил сумку.

На кухне Тимошка подготовился к моему возвращению основательно. На столе стоял чайник, рядом моя кружка, сахарница и тарелка с печеньем, причём печенья осталось ровно четыре штуки, хотя перед отъездом я совершенно точно оставлял почти полпачки. Сам Тимошка сидел возле стакана с сиренью Лады, свесив ноги со стола, и смотрел на меня с таким вниманием, что я ещё с порога понял: допрос будет серьёзный, с пристрастием и, возможно, конфискацией продуктов.

— Ну наконец-то, — заявил он, когда я вошёл. — Давай сюда сумку, чего привёз показывай, а потом будешь рассказывать, как съездили. Только нормально рассказывать, Миш, а не как ты любишь: «Да ничего, посидели, отдохнули». Я тебя знаю. У тебя после «ничего» обычно либо труба рвётся, либо нечисть заводится, либо кто-нибудь из домовых начинает бегать по подъезду с криком, что всё пропало.

Я поставил сумку на стул.

Тимошка тут же вытянул шею.

— Мясо осталось?

— Немного.

— Хорошее?

— Вчера было хорошее.

— А сегодня?

— Тимош, оно ночь в контейнере пролежало, а не Крымскую войну пережило. Нормальное мясо.

— Ну так чего стоишь? Доставай.

Я начал разбирать сумку, и это неожиданно помогло. Контейнер с шашлыком — на стол. Хлеб — туда же. Пачку салфеток, которую зачем-то привёз обратно, хотя дома салфеток хватило бы пережить небольшую осаду, — в шкаф. Две бутылки воды — в холодильник. Всё простое, понятное, на своих местах. Тимошка тем временем уже открыл контейнер, втянул носом запах и одобрительно покивал.

— Вот это Степаныч делал?

— Паша.

— А Степаныч чего делал?

— Руководил.

— Правильный человек. Руководство — дело тяжёлое, особенно когда другие работают.

Я фыркнул, достал кружку и налил себе чаю. Тимошка отломил кусочек мяса, уселся удобнее и только теперь внимательно посмотрел на меня. Причём посмотрел как-то слишком внимательно. Сначала на лицо. Потом на руки. Потом опять на лицо. Перестал жевать.

— А ну-ка подойди.

— Куда ещё подойти? Я от тебя в метре стою.

— Ближе давай.

— Зачем?

— Миш, не заставляй меня со стола слезать. Я маленький, мне потом обратно карабкаться.

Я подошёл. Тимошка встал, вытянулся во весь свой невеликий рост и зачем-то принюхался.

— Ты чего делаешь?

— Молчи.

Он снова принюхался, нахмурился, потом обошёл меня по столу, насколько это вообще возможно, когда обследуемый стоит на полу, а специалист ростом сантиметров тридцать пять изображает из себя таможенную собаку.

— Дымом пахнет, — наконец сообщил он.

— Спасибо. Без тебя бы не догадался.

— Мясом.

— Мы на шашлыки ездили.

— Пивом чуть-чуть.

— Там пиво было.

— Женскими духами.

Я подавился чаем. Тимошка медленно поднял глаза. Я посмотрел на него поверх кружки. Он посмотрел на меня.Молчали мы секунды три. Потом его борода начала расползаться в стороны вместе с совершенно мерзкой улыбкой.

— А-а-а…

— Даже не начинай.

— Так я ничего!

— У тебя лицо уже всё сказало.

— У меня нормальное лицо.

— У тебя сейчас борода улыбается.

— Она у меня от природы такая.

Я поставил кружку на стол чуть сильнее, чем собирался.

— Тимошка.

— Да молчу я, молчу. Чего сразу Тимошка? Взрослый человек съездил отдохнуть, познакомился, значит, с хорошей женщиной…

— С чего ты взял, что с хорошей?

Он посмотрел на меня так, словно я только что спросил, зачем зимой надевают куртку.

— Так ты улыбаешься.

И вот тут я действительно не нашёлся сразу, что ответить. Потому что, зараза маленькая, попал. Я потёр ладонью лицо и сел за стол.

— Лена её зовут.

Тимошка немедленно перестал ехидничать. Не совсем, конечно. Домовой он всё-таки, а не святой угодник. Но выражение стало мягче.

— Лена, значит. Ну и как она?

Я вспомнил тёмные глаза напротив, её волосы на моей руке утром, прохладный воздух у озера, то, как она отказалась уходить, хотя понятия не имела, что происходит, и как крепко держала меня за руку, когда пришли Старшие.

Улыбка исчезла сама. Тимошка это заметил мгновенно.

— Что?

Я не ответил. Потянулся к кружке, сделал глоток, хотя чай вдруг показался совершенно безвкусным, поставил обратно и несколько секунд смотрел на стол. Вот сейчас надо было сказать. Я, собственно, ради этого и домой торопился, после того как высадил Степаныча с Леной у метро. Всю дорогу думал, как расскажу Тимошке, с чего начну, какие слова подберу. Даже пару вариантов придумал.

И все они сейчас куда-то делись.

Потому что одно дело — прокручивать разговор за рулём, когда вокруг поток машин, радио что-то бубнит про погоду, а впереди очередной светофор, и совсем другое — сидеть на собственной кухне напротив домового, который ещё недавно всерьёз переживал, что возня с нечистью привлечёт внимание Старших.

Привлекла. Ещё как привлекла.

Я почувствовал, как под столом непроизвольно напряглась нога, и заставил себя расслабить её. Потом заметил, что пальцами правой руки тру большой палец, всё одно и то же место возле ногтя, и убрал руку на колено. Тимошка больше не торопил. Вот это уже было совсем нехорошо. Обычно из него вопросы сыпались быстрее, чем я успевал отвечать, а сейчас он просто сидел и ждал.

— Тимош, — наконец сказал я и сам услышал, что голос вышел чуть суше обычного. — Там вчера ещё кое-что случилось. Уже ночью, когда все почти разошлись спать. Он медленно положил недоеденный кусочек шашлыка на край тарелки.

— С нечистью?

— Можно и так сказать. Наверное.

— Миша!!!

— Да знаю я, знаю. Сейчас расскажу.

Я провёл ладонью по затылку, зачем-то посмотрел в окно, где над соседним домом висело совершенно обычное воскресное небо, потом перевёл взгляд на сирень Лады.

Ветка стояла спокойно.

Никаких кругов по воде, никакой дрожи, ничего необычного. И от этого почему-то стало легче. Совсем чуть-чуть.

— Они пришли сами, — сказал я. — На Вуоксе. Ночью. Когда мы с Леной сидели у воды.

Тимошка не шевельнулся. Только лицо у него изменилось. Я впервые видел, как с него буквально за пару секунд сошло всё привычное — хитрость, любопытство, готовность подколоть. Он будто стал старше. Не внешне даже, а как-то внутри, и в этот момент особенно ясно вспомнилось, что передо мной всё-таки не забавный бородатый мужичок, поселившийся у меня на кухне, а домовой, который знает о мире гораздо больше моего и некоторые вещи предпочёл бы никогда не встречать лично.

— Кто пришёл? — спросил он негромко.

Я сглотнул. Горло опять пересохло, хотя только что пил чай.

— Старшие.

Тимошка замер.

На кухне продолжал работать холодильник, с улицы донёсся далёкий автомобильный сигнал, наверху кто-то снова что-то уронил, а часы в комнате всё так же отмеряли секунды, совершенно не интересуясь тем, что у нас тут происходило. Тимошка медленно опустил ноги со стола и встал.

— Ты сейчас не шутишь?

— Я бы на эту тему не стал.

— Старшие сами к тебе пришли?

— Сами.

— На Вуоксе?

— На берегу. Ночью.

Он несколько раз провёл ладонью по бороде, потом неожиданно развернулся и прошёл до другого края стола, обратно, снова до края, словно ему понадобилось движение, чтобы уложить услышанное.

— Вот ведь… — пробормотал он. — Вот ведь я ж говорил. Я же тебе говорил, Миша, что слишком много всего стало. Тут шевельнулось, там полезло, домовые тревожатся, тени ведут себя не как положено, Лада твоя опять же… Я говорил, что заметят. Только думал, посмотрят сначала. Пошлют кого-нибудь. Знак дадут, на худой конец. А они сами…

Он остановился и резко посмотрел на меня.

— Сколько их было?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь?

— Вот так. Я их вообще не видел.

Тимошка нахмурился.

— А говорил кто?

— Тоже не знаю.

— Миша!

— Да что «Миша»?! — не выдержал я. — Я тебе как было рассказываю. Они не вышли из леса втроём, не представились по именам и паспортов мне не показали. Их вообще глазами не было видно. Просто в какой-то момент весь лес… изменился.

Я осёкся. Хотел сказать «стал другим», но это ничего не объясняло.

— Ветер пропал, — продолжил я уже медленнее. — Совсем. Вода возле берега остановилась, хотя до этого рябь была. Костёр перестал потрескивать. И вот тогда я почувствовал их. Не знаю, как объяснить, Тимош. Будто рядом стоит что-то такое огромное, что тебе даже смотреть на него не обязательно, тело само понимает. У меня руки дрожали, хотя я сидел спокойно. Во рту пересохло. И дышать вроде можно, воздух есть, а каждый вдох приходится замечать. Вот так было.

Тимошка слушал, не перебивая.

— А потом они заговорили, — добавил я.

— Голосом?

— Нет. И вот это самое неприятное. Слова сразу в голове появлялись, но точно не мои. Лена тоже их слышала.

На имени Лены он вскинул голову.

— Погоди. Она была рядом?!

— Была.

— Обычный человек?!

— Вроде утром была обычным человеком, — сказал я. — По крайней мере, кофе без заклинаний пила.

— Миш, я серьёзно!

— И я серьёзно. Она ничего про это не знала. Вообще ничего. Даже про тебя не знает.

Тимошка закрыл лицо ладонями.

— Ох, хозяин… Ну ты умеешь. Вот умеешь ведь. Другой человек женщину на природу вывезет — у него там комары, шашлык подгорел и палатка протекла. У тебя женщина за первые сутки знакомства Старших слышит.

— Палатка не протекла, — машинально заметил я.

Он медленно убрал руки от лица и посмотрел на меня.

— Это сейчас было самое важное уточнение?

— Нет. Но раз уж перечисляем.

Тимошка фыркнул, и на секунду кухня снова стала нашей обычной кухней. Только на секунду. Потом он подвинулся ближе и сел напротив меня.

— Рассказывай всё. С самого начала и ничего не пропускай. Что сказали, что сделали, чего хотели, как ушли. И про Лену тоже расскажи, только про Лену в той части, которая к Старшим относится. Остальное я, так и быть, переживу без подробностей.

— Спасибо тебе огромное.

— Я великодушный. - ухмыльнулся тот.

Я взял кружку обеими руками, почувствовал тепло керамики в ладонях и начал рассказывать. Теперь уже действительно с самого начала. Ну, правда, не совсем с начала. Потому что настоящий «самый-самый» начало предполагало Лену, знакомство, шашлык, пиво, прогулку вдоль берега и некоторые последующие события, которые к Старшим прямого отношения не имели, а Тимошке знать о них было совершенно необязательно.

Особенно последующие. Поэтому начало я выбрал рабочее.

— В общем, все уже разошлись, — сказал я. — Степаныч спать ушёл, Паша с Ирой тоже, мы с Леной возле костра остались. Сидели, разговаривали.

Тимошка молча смотрел на меня.

— Что?

— Ничего.

— У тебя лицо опять это.

— Какое?

— Слишком ехидное.

— Да я просто слушаю.

— Вот и слушай.

Он покорно сложил руки на животе. Я отпил чай. Тот уже начал остывать, но сейчас это даже к лучшему было.

— Сначала ничего особенного не происходило. Ночь, лес, вода. Костёр догорал. Потом я заметил, что слишком тихо стало.

— Как тихо? Просто тихо или как-то по особенному?

Вот за это я Тимошку и ценил. Иногда. Обычный человек на этом месте спросил бы: «В смысле?» или вообще решил, что я нагнетаю. А этот сразу зацепился за нужное.

— Совсем, — сказал я. — Понимаешь, там до этого всё время что-нибудь звучало. Вода у берега шлёпала, ветер по верхушкам ходил, какая-то птица орала периодически, не знаю какая. Противная. Костёр трещал. А потом всё пропало. Замерло.

— Сразу?

Я задумался. Перед глазами почему-то очень ясно возник тот момент: красный уголёк на краю полена, Ленин профиль напротив, чёрная вода за её плечом.

— Нет. Вот в том-то и дело, что не сразу. Я даже не понял сначала. Сижу, слушаю Лену, потом вдруг ловлю себя на мысли, что её голос — единственное, что слышу. И собственное дыхание ещё. Потом уже посмотрел на воду.

Тимошка чуть подался вперёд.

— И?

— Стоит.

— Вода?

— Угу. Там у берега до этого мелкая волна была, ерунда совсем, сантиметра два, наверное. А тут поверхность ровная. Ни единого движения, ни всплеска. Вроде ничего такого, а меня как холодной тряпкой по спине провели.

Я замолчал.

Вот сейчас, рассказывая это в кухне, я снова почувствовал то самое — между лопаток будто кожу немного стянуло, и волосы на руках поднялись сами собой. Посмотрел на предплечье. Действительно поднялись.

— До сих пор пробирает, — пробормотал я.

— Что?

— Ничего. Дальше слушай.

Я рассказал ему, как предложил Лене уйти к остальным. Тимошка тут же нахмурился.

— А она?

— Отказалась.

— Совсем?

— Тимош, как можно отказаться не совсем?

— Не придирайся. Я спрашиваю, она поняла, что дело плохое?

— Она поняла, что я напрягся. Этого хватило. Спросила, что происходит. Я сказал, что пока сам не знаю, и попросил её уйти.

— И она осталась.

— Осталась.

Он почесал бороду.

— Смелая.

Я хотел ответить что-нибудь нейтральное, но вместо этого почему-то улыбнулся. Совсем немного. Но Тимошка заметил. Ничего не сказал, зараза. Только глаза ехидно прищурил.

— Дальше, — собираясь с мыслями подогнал я сам себя.

— Так ты же рассказываешь. - не понял меня домовенок.

— Вот и не мешай.

— Я молчу.

— Ты очень выразительно молчишь.

— Дар у меня такой.

Я махнул рукой.

— Потом пришло ощущение… присутствия, наверное. Не знаю, как ещё назвать.

— Не торопись. Какое?

Я нахмурился, пытаясь подобрать слова. Вот тут было сложно. Можно сказать «сила». Можно сказать «давление». Можно сказать «страх». И всё будет вроде правильно, а на самом деле — мимо.

— Ты когда-нибудь стоял рядом с большим трансформатором? — спросил я.

Тимошка моргнул.

— Чего?

— С трансформатором. Ну, таким, который гудит.

— Стоял, наверное. Я много где стоял. - почесал он в затылке.

— Вот там иногда кожей чувствуешь, что рядом что-то работает. Даже если уши заткнуть. Только тут гула не было. Вообще ничего не было. Но тело почему-то уже знало: рядом кто-то есть. Большой. Нет… не большой.

Я потёр подбородок.

— Огромный тоже не подходит.

— Миш, ты мне размеры сейчас не подбирай. Ты ощущение вспоминай.

— Да вспоминаю я.

Перед глазами снова была вода. Тёмная. Неподвижная. И лес за ней. Тогда мне показалось — нет, не показалось, именно это я и почувствовал, — что лес не окружает поляну. Это мы сидим внутри него. Внутри чего-то, что до этого просто не обращало на нас внимания. Как человек не обращает внимания на муравья возле ботинка. А потом посмотрел вниз.

Я поставил кружку.

— Короче, очень быстро понимаешь, какой ты маленький.

Тимошка медленно кивнул.

— Это похоже.

— На что?

— На то, что рассказывали.

Я сразу поднял голову.

— Кто рассказывал?

Он пожал плечами.

— Разные. Старые домовые. Не мои ровесники ещё, постарше. Такие вещи из уст в уста идут, Миш. Кто чего видел, кто от кого слышал. Не книжки же мы пишем.

— А зря. Я бы почитал.

— Ты сначала одну жизнь проживи, потом чужие читай.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он снова подобрал кусочек мяса, но есть не стал, только вертел его в пальцах.

— Значит, показались.

— Я их не видел.

— А я и не сказал, что видел. Показались — это когда дали понять, что они тут. Старшие редко… — он задумался, нахмурившись. — Да чего я говорю «редко». Я сам ни одного не встречал.

Вот теперь уже пришла моя очередь удивляться.

— Ни одного? Ни разу?!

— Ни одного.

— Подожди. - Я даже отодвинул кружку. — Ты же про них столько рассказывал! Все уши прожжужал!

— И что?

— Я думал, ты хотя бы…

— Чего «хотя бы»? — возмутился Тимошка. — Я тебе домовой, Миша, а не Иван-царевич на полном обеспечении! Мне для нормальной жизни Старших видеть совершенно необязательно. Даже наоборот. Чем меньше они на меня смотрят, тем крепче я сплю.

— Понятно.

— Чего тебе понятно?

— Я просто почему-то думал, что вы там все друг друга знаете.

Он уставился на меня.

— Кто — «вы»?

Я понял, что сказал глупость.

— Ну… нечисть.

— Ах вот оно что. - Тимошка положил мясо обратно. — Значит, по-твоему, если я домовой, то должен лично знать Лешего всея Руси, главную кикимору по Северо-Западу и водяного, который у вас там за Невой числится?

— Когда ты так говоришь, звучит действительно глупо.

— А когда ты говорил, умнее было?

— Не сильно.

— Вот.

Он всё-таки съел несчастное замученное мясо и тщательно вытер пальцы о салфетку.

— Мы, Миш, разные. Совсем. Домовой к дому привязан. Леший к своему месту. Водяной к воде. Лада твоя вообще отдельная история, потому что у неё место изуродовали, воду в трубы загнали, а она осталась. Есть мелочь всякая, есть старые, есть такие, про которых я только названия слышал. А Старшие…

Он замолчал. Я подождал немного и спросил.

— Что Старшие?

— Не знаю.

Ответ прозвучал настолько просто, что я сначала решил, будто он шутит. Не шутил.

— В смысле?

— В прямом. Не знаю я, кто они такие.

— Ты сейчас серьёзно?

— Совершенно. - Тимошка вздохнул и посмотрел в сторону окна. — Знаю, что были всегда. Ну, насколько наше «всегда» вообще считается. Знаю, что они не домовые, не лешие, не водяные и вообще не такие, как мы. Знаю, что когда всё идёт своим чередом, им дела нет ни до людей, ни до нас. А когда перестаёт идти…

Он постучал ногтем по столешнице.

Один раз.

Второй.

— Тогда замечают.

— Совет подъезда поэтому нервничал?

— Поэтому.

— А ты?

Он посмотрел на меня.

— А я что, особенный? Конечно нервничал.

Я откинулся на спинку стула.

— Не очень-то успокаивает.

— А я тебя и не успокаиваю. Ты рассказывай давай.

Я снова взял кружку. Пришлось ненадолго замолчать, потому что следующую часть я почему-то никак не мог начать. Не из-за страха. Скорее потому, что до сих пор не знал, как относиться к сказанному Старшими. Вчера, там, на берегу, всё было проще. Когда на тебя давит лес, вода перестаёт шевелиться, а внутри головы появляются чужие слова, спорить о терминологии как-то не тянет. Ты воспринимаешь. Потом появляется время подумать. И вот это уже хуже.

— Они сказали, что видят меня, — наконец произнёс я.

Тимошка перестал шевелиться.

— Именно так?

— Ну… смысл был такой. «Видим тебя». Потом что-то вроде: «Не сторонний ты более».

Брови Тимошки медленно поползли вверх.

— Чего?!

— Я же говорю. Не сторонний.

— Дальше.

Теперь он сидел совсем прямо. Я почувствовал, как опять начала зудеть рука, заметил это и разозлился на себя. Руку сунул под стол.

— Потом сказали: «Вмешался — стало быть, держи».

— Держи что?

— Вот и я хотел бы знать!

— Ты спросил?

— Конечно спросил. Я вообще, как выяснилось, очень разговорчивый, когда надо молчать.

— И?

— Они сказали, что я мало понимаю. - обреченно сказал я.

Тимошка неожиданно фыркнул.

— Что?

— Ничего.

— Тимошка!

— Ну тут я со Старшими спорить не стану.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста. Дальше что? - требовательно спросил он.

Я хотел огрызнуться ещё чем-нибудь, но не стал. Потому что дальше было главное. Я даже почувствовал это сейчас — живот чуть стянуло, как перед неприятным разговором с начальством, только Виктор Павлович при всём своём таланте портить людям настроение всё-таки не умел заставлять замолчать целый лес.

— Потом они сказали: «Меж двух станов встал».

Тимошка побледнел. Вот прямо побледнел. Я раньше не задумывался, может ли домовой побледнеть. Оказывается, может.

— Повтори.

— «Меж двух станов встал».

— Точно?

— Тимош, я эту фразу всю дорогу обратно в голове гонял. Точно.

Он спрыгнул со стола. Молча. Суетливо прошёлся по кухне. Его босые пятки тихо шлёпали по линолеуму. До холодильника. Обратно. Потом снова к холодильнику.

— Ты чего?

— Думаю.

— Думай помедленнее, а то линолеум протрёшь.

Он даже не отреагировал. Вот тогда мне стало совсем не по себе. Тимошка мог пропустить мою шутку только в двух случаях: если не услышал или если дело действительно дрянь. И слух у него был отличный.

— Тимош.

Он остановился.

— Что?

— Не молчи вот так. Мне не нравится.

— А чего ты хочешь, чтобы я сказал?

— Желательно что-нибудь вроде: «Да ерунда, Мишка, старое выражение, они каждому второму так говорят».

Тимошка посмотрел на меня снизу вверх.

— Врать?

— Ну хотя бы убедительно.

— Не умею.

— Врёшь.

— Сейчас не умею.

Я выдохнул через нос.

— Хорошо. Что это значит?

— То и значит, что сказали.

— Очень содержательно.

— А ты чего от меня хочешь? Толкового словаря Старших?! Так нету его! Что бы ты понимал, они крайне редко вступают с нами в контакт. И чтоб ты понимал НАСКОЛЬКО редко - последний раз аккурат перед революцией в России, а до этого с Темных Веков про них никто ничего не слышал. А чтоб заговорить! С человеком?! Даже не слышал про такое.

Он снова забрался на стул, со стула на стол и сел ближе ко мне потихоньку успокаиваясь.

— Меж двух станов — значит, между людьми и нами.

— Это я понял.

— Не перебивай тогда.

— Хорошо.

— Ты человек. Был человеком, человеком и остался, тут ничего не поменялось. Живёшь среди людей, работаешь с людьми, по их законам живёшь. Но нас видишь. Слышишь. В наши дела лезешь.

— Я не лезу.

Тимошка посмотрел на меня.

Я подумал.

— Ладно. Иногда.

Он продолжал смотреть.

— Часто.

Взгляд не изменился.

— Хорошо, постоянно. Доволен?

— Я не для удовольствия спрашиваю.

— Продолжай.

— Ладе помог.

— Было.

— Лешему.

— Было.

— Фоме.

— Ну…

— Инспектора выгнал.

— Он сам нарывался.

— В чужом доме узел лечить помогал.

— Там трубу прорвало.

— На совет полез.

— Меня позвали.

— Ага. И всякий раз у тебя причина имеется.

Он развёл руками.

— Только Старшим, видать, причины неинтересны. Они смотрят, что получилось.

Я замолчал. Потому что тут возразить было нечего. Если собрать последние месяцы в одну кучу, то куча, в смысле картина действительно выходила своеобразная.

Обычный сантехник. Очень обычный. Настолько обычный, что половина местной нечисти уже знала меня в лицо.

— Значит, посредник, — сказал я.

Тимошка поморщился.

— Слово человеческое.

— Другого нет.

— Тогда пусть посредник.

— Я им примерно так и сказал.

— Что?

— Что это получается, я теперь между людьми и нечистью вроде посредника.

— А они?

— Согласились. Ну… насколько Старшие вообще могут согласиться. Смысл был: называй как хочешь, суть одна.

Тимошка снова задумался. Я подождал, но потом вспомнил ещё одну деталь.

— Я спросил, могу ли отказаться.

Он медленно поднял на меня глаза.

— Зачем?

Я даже растерялся.

— В смысле — зачем?

— Ты уже всё сделал.

— Что сделал?

— Встал между.

Я уставился на него.

— Вот сейчас ты говоришь почти как они, и мне это совершенно не нравится.

— Потому что тут всё просто.

— Для тебя.

— Для тебя тоже. Просто тебе не нравится ответ.

Это прозвучало обидно. Наверное, потому что было правдой. Я встал, взял чайник и долил в кружку кипятка, хотя чай после этого стал настолько слабым, что его можно было показывать воде как пример того, кем она станет, если будет плохо себя вести.

— Они сказали: «Поздно», — произнёс я, возвращаясь за стол.

Тимошка кивнул. Будто именно этого и ожидал.

— Ну вот.

— Что «ну вот»?

— Ты уже стал, просто признаваться себе в этом не хочешь.

— Замечательно.

Я сделал глоток.

— Просто прекрасно. То есть человек живёт себе, работает, трубы чинит, кредит за машину выплачивает…

— Ты его уже выплатил.

— Не ломай драматургию.

— Хорошо.

— …а потом выезжает на шашлыки и возвращается официальным представителем неизвестно кого неизвестно перед кем.

— Посредником.

— Не подлизывайся.

Тимошка вдруг улыбнулся. Не ехидно. Просто улыбнулся. Скорее даже сочувствующе.

— А чего ты так переживаешь?

Я поставил кружку.

— Ты пять минут назад по кухне круги нарезал.

— Потому что Старшие сами пришли. Это серьёзно.

— А посредник — не серьёзно?

— Серьёзно.

— Тогда чего улыбаешься?

Он пожал плечами.

— Потому что, если уж выбирать человека, могли хуже выбрать.

Я хотел сразу отшутиться. Даже рот открыл. И не смог. Внутри что-то коротко дёрнулось, неприятно и одновременно… тепло, что ли. Я отвёл взгляд и вдруг очень заинтересовался царапиной на столешнице, которую сам же оставил несколько лет назад. Вот ведь мелкий. Сидит, борода лопатой, ростом с приличный термос, а иногда скажет так, что потом не знаешь, куда руки деть.

— Это сейчас комплимент был? — спросил я наконец.

— Не привыкай.

— Я постараюсь.

— И вообще, — Тимошка снова потянулся к мясу, — ты сначала всё расскажи. Они просто сказали и ушли?

Я покачал головой.

— Нет.

Его рука остановилась над контейнером.

— Что ещё?

Вот теперь настала моя очередь задуматься. Потому что это «ещё» я всю дорогу домой старательно отодвигал куда-нибудь подальше. Сначала была Лена. Потом метро. Потом дорога. Потом сообщение. Очень удобно получалось думать обо всём, кроме одного. Перед тем как исчезнуть — или уйти, или перестать быть рядом, чёрт их разберёт, — Старшие сделали ещё кое-что.

И именно это я до сих пор не понимал. Я медленно сунул руку под ворот футболки. Пальцы нашли то, чего там раньше точно не было.

— Они сказали, — начал я, вытаскивая наружу то, что всё это время лежало на груди, — что между двумя сторонами с пустыми руками не ходят.

Тимошка посмотрел и кусок шашлыка выпал у него из пальцев. Он упал на стол, отскочил от края тарелки и шлёпнулся прямо в маленькую лужицу чая, которую я до этого не заметил. Тимошка не обратил на него вообще никакого внимания. И во все глаза смотрел мне на грудь. Точнее, на камень. Я вытащил его из-под футболки и положил на ладонь.

Небольшой кусок пирита, размером примерно с крупную монету, только толще и тяжелее, неровный по краям, с тем самым металлическим золотистым блеском, из-за которого в детстве такие камни хотелось немедленно объявить настоящим золотом и спрятать от всех взрослых. Этот выглядел красиво. Даже слишком красиво для вещи, которую я вчера подобрал… хотя нет.

Не подобрал.

Вот это-то и было самым неприятным. Я до сих пор не мог вспомнить, как именно он у меня оказался. Помнил слова. Помнил неподвижную воду. Помнил Ленину руку в своей. Помнил, как воздух вдруг стал обычным и костёр снова затрещал, будто кто-то повернул невидимую ручку обратно. Помнил замечательную ночь и утренние сборы домой. А потом обнаружил пирит у себя на груди. На простом тёмном шнуре.

И всё.

Никакого торжественного вручения. Никакого «прими сей дар». Очень в духе Старших, если подумать. Решили — сделали. А человек потом пусть сам разбирается, что ему сунули и зачем.

— Вот, — сказал я. — Это.

Тимошка медленно поднялся и даже немного отступил назад. Не подошёл сразу. Сначала просто смотрел, а потом перевёл глаза на меня. Потом снова на пирит.

— Ты его руками трогал?

Я посмотрел на свою ладонь.

— Сейчас держу.

— До этого.

— Тимош, он у меня на шее висит.

— Я спрашиваю: снимал?

— Снимал когда обнаружил. Посмотрел. Потом обратно надел.

— И ничего?

— А что должно было быть?

Он не ответил. Спрыгнул со стола на стул, со стула на пол, потом обошёл меня кругом. Я проводил его взглядом.

— Опять твои брождения начались?

— Стой спокойно.

— Я стою.

— Не крутись.

— Это ты вокруг меня ходишь.

— Миша!

— Всё, молчу.

Он остановился прямо передо мной, поднял голову и сказал:

— Дай сюда.

Я протянул руку. Тимошка протянул свою. И... не взял. Пальцы остановились буквально в сантиметре от пирита. Он замер, а лицо у него стало таким, будто он случайно сунул руку к горячей конфорке и вовремя почувствовал жар.

— Что? — спросил я.

— Положи на стол.

— Почему?

— Положи, не спорь.

Я положил. Пирит тихо стукнул о столешницу и ничего не произошло. Не вспыхнул. Не задымился. Не заговорил голосом из-под земли. Просто лежал рядом с сахарницей и контейнером вчерашнего шашлыка, совершенно нелепо сочетаясь и с тем, и с другим.

Тимошка подошёл ближе. Теперь уже медленно. Протянул ладонь. Не коснулся. Подержал над камнем несколько секунд и отдёрнул.

— Ну? — не выдержал я.

Он сел. Потом снова встал.

— Тимошка.

— Да подожди ты - раздраженно и как-то испуганно зашипел он на меня.

— Я с утра только этим и занимаюсь.

— Да дай ты мне подумать!

— Ты уже думал возле холодильника.

— Мало думал.

Я вздохнул и взял кружку. Отпил остывший чай и захрустел печеньем. Тимошка наконец уселся прямо напротив пирита, поджав под себя ноги.

— Это знак.

— Я догадался.

— Нет, Миш. Не в смысле «знак какой-то». ЗНАК!

Он произнёс последнее слово так, что мне сразу расхотелось умничать.

— Старый?

— Очень.

— Ты такие видел?

— Нет.

— Опять.

— Чего опять?

— Ты всё знаешь и ничего не видел.

— А ты сантехник и канализацию в каждом доме Петербурга тоже не видел.

— Ладно. Справедливо.

Тимошка покосился на пирит.

— Про такие вещи рассказывали.

— Кто?

— Да всё те же. Старые домовые, дворовые, кто жил возле больших лесов, возле воды. У каждого своя история. Там половина, может, приврана уже за столько лет, но смысл один.

Он ткнул пальцем в сторону камня.

— Если Старшие ставят кого-то между сторонами, они дают знак.

— Зачем?

— Чтобы остальные знали.

— Что именно?

— Что ты пришёл не просто как Миша Громов, сантехник из ЖЭКа, который опять куда-то полез.

— Можно без последнего?

— Нельзя. Это важная характеристика.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Он и правда не шутил. Я посмотрел на пирит. Под кухонным светом он казался почти золотым с одной стороны и совершенно тёмным с другой. Повернёшь немного — блеск пропадает.

— То есть это вроде удостоверения?

Тимошка поморщился.

— По-человечески если — вроде того.

— Хорошо. Допустим. Я его показываю, и что дальше? Все строятся, отдают честь и исполняют мои распоряжения?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Мечтай.

— Я так и думал.

— Никто тебе подчиняться не обязан.

— Уже легче.

— А вот выслушать обязан.

Я перестал улыбаться.

— В смысле?

— В прямом. Если пришёл со знаком и сказал, что пришёл как посредник, тот, кто старые правила знает, должен говорить.

— Даже если не хочет?

— Особенно если не хочет.

— Любой?

— Не знаю насчёт любого. - Тимошка задумчиво почесал бороду.

— Мелочь всякая может вообще не понять, что это такое. Молодые тоже не все знают. А старые… старые поймут.

— И если поймут?

— Не прогонят сразу. Не нападут, пока говоришь по делу. Дадут сказать. Потом могут послать тебя куда подальше, конечно.

— Очень полезное полномочие.

— А ты чего хотел? Чтобы тебе лешие честь отдавали?

— Ну хотя бы скидку.

— На что?

— Не знаю. На грибы.

Тимошка фыркнул.

Я потянулся к камню, но он тут же поднял руку.

— Подожди.

— Чего ещё?

— Есть ещё.

Я откинулся на спинку стула.

— Давай. Мне уже интересно, сколько пунктов в должностной инструкции забыли выдать вместе с этим камнем.

— Это не должностная инструкция.

— Тимошка.

— Ладно, ладно.

Он снова посмотрел на пирит.

— Пока ты говоришь как посредник, тебя первым трогать нельзя.

Вот тут я сел ровнее.

— Совсем?

— Не радуйся раньше времени.

— Я ещё не начал.

— Вижу по лицу.

— И всё-таки?

— Пока разговор идёт по правилам, тебя не трогают. Ты тоже никого не трогаешь. Не угрожаешь. Не врёшь от имени другой стороны. Не обещаешь того, чего не можешь выполнить.

— А если меня всё-таки ударят?

— Тогда правила нарушил уже другой.

— И?

Тимошка пожал плечами.

— И Старшие это могут заметить.

— Могут?

— Миш, я тебе не нотариус при них. Не знаю, как часто они проверяют.

— То есть защита состоит в том, что меня, возможно, нельзя убивать, потому что кто-то потом, возможно, расстроится?

— Если совсем по-твоему, то да.

— Великолепно.

— А ты хотел бронежилет?

— Хотел бы что-нибудь понадёжнее.

Тимошка развёл руками.

— Ничего другого у меня для тебя нет.

Я протянул руку и провёл пальцем по грани пирита. Камень был холодный. Не ледяной, не какой-то мистический. Просто холодный. И тяжёлый для своего размера. Я неного покатал его пальцами.

— А если его кто-нибудь украдёт?

— Ничего не случится. Для него это будет камень. Мусор по сути.

— А для меня?

— Для тебя это ЗНАК выданный Старшими. Большая сила в нашем мире.

— Почему?

— Потому что дали тебе и только в твоих руках он работает.

— И как он это понимает?

Тимошка посмотрел на меня.

— А дом откуда знает своего домового?

Я открыл рот.

Закрыл.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

— Отличный разговор.

— Ты всё хочешь раскрутить, посмотреть, где механизм.

— Профессиональное.

— Тут так не работает.

Я хотел ответить, но в этот момент тыльная сторона правой ладони снова зачесалась. Я машинально поскрёб ногтем. Раз. Другой.

— Да что такое…

Тимошка сразу посмотрел.

— Что?

— Чешется.

— Где?

— Да вот здесь.

Я показал руку. На коже, чуть ниже костяшек, ничего особенного не было. Ну, почти. Три тонкие красноватые полоски. Я нахмурился.

— А это откуда?

— Что там опять?

— Да вот. - Я повернул ладонь к свету.

Тимошка приблизился и прищурился присматриваясь. Полосы действительно были. Три коротких царапины, сходившиеся в одной точке. Сначала я решил, что просто зацепился где-нибудь в лесу. Вполне ведь возможно. Там ветки, палатка, дрова, сумки — мало ли.

— Поцарапался, наверное, — сказал я.

Тимошка не ответил.

— Чего молчишь?

Он смотрел.

Долго.

Потом сказал:

— Вчера было?

— Что?

— Это.

— Откуда я знаю? Не смотрел.

— Утром?

— Утром тоже не смотрел.

— Лена видела?

Я покосился на него.

— Тимошка.

— Чего?

— Не лезь.

— Я про руку!

— А прозвучало иначе.

— Тьфу на тебя.

Он всё-таки подошёл ближе и осторожно понюхал кожу.

— Ну? Чем пахнет?

— Ничем.

Он протянул палец и слегка коснулся одной полоски. У меня по руке пробежало лёгкое покалывание. Я дёрнул кистью.

— Эй.

Тимошка отскочил.

— Что?

— Кольнуло.

— Больно?

— Нет. Как током чуть-чуть.

Мы оба посмотрели на руку. Полоски остались теми же. Красными. Тонкими. Похожими то ли на птичью лапу, то ли на маленькую веточку с тремя ответвлениями.

— Не нравится мне это, — сказал Тимошка.

— Мне тоже. Особенно после твоего выражения лица.

— Не чеши.

— Почему?

— Потому что я сказал.

— Серьёзная медицинская аргументация.

— Миша, не чеши!

— Ладно.

Я убрал руку под стол. Но почти сразу захотелось почесать снова. Естественно. Стоило человеку сказать «не трогай», и организм немедленно решает, что это самое важное место на теле.

— Вернёмся к камню, — сказал я. — Что ещё он делает?

Тимошка не сразу отвёл глаза от моей руки.

— Может помочь говорить с теми, кто людей обычно не слышит.

— Глухими?

— Да не глухими!

— Я уточняю.

— Есть такие, которые с людьми вообще не разговаривают. Не потому что не умеют. Потому что… ну…

Он задумался.

— Муравью ты много рассказываешь?

— Смотря какому.

— Миша.

— Понял.

— Вот. А знак говорит, что тебя надо хотя бы услышать.

— И я пойму их?

— Наверное.

— Опять «наверное».

— А ты хочешь точные характеристики? Где я тебе их возьму? - возмутился он.

— Не знаю. Инструкция должна быть.

— Старшие тебе её не оставили?

— Нет.

— Вот им и предъявляй.

— В следующий раз обязательно.

Тимошка резко поднял палец.

— Не надо.

Я рассмеялся. Он тоже улыбнулся, но ненадолго.

Потом вздохнул и сказал:

— Самое главное я тебе ещё не сказал.

— Вот эта фраза мне сегодня уже начинает не нравиться.

— Не перебивай! Если у тебя есть право приходить к ним…

Он ткнул пальцем в пирит.

— …то у них есть право приходить к тебе.

— У каких это "у них"? - напрягся я.

— Да, у всех. - развел руками тридцатисантиметровый лектор.

— Это что же, сейчас вся нечисть в городе запрется ко мне в квартиру? - я опешил и на всякий случай огляделся по сторонам в поисках первых просителей.

— Ну не буквально все сразу. - успокоил меня домовой.

— Спасибо, мне сразу полегчало. - буркнул я.

— Не за что - невозмутимо сказал домовой и продолжил - Домовые. Лешие. Водяные. Кикиморы. Дворовые. Кто там ещё сочтёт, что ему посредник нужен - все теперь имеют право обратиться к тебе за помощью в урегулировании разногласий с людьми.

Я медленно поставил кружку.

— Подожди.

Тимошка молчал.

— То есть сейчас ты хочешь сказать, - я поднял палец вверх собираясь с мыслями — Давай я сам сформулирую, а ты потом поправишь.

— Давай. - маленькие глазки внимательно смотрели на меня.

— Мне дали знак, чтобы я мог ходить к нечисти.

— Да.

— И чтобы нечисть могла ходить ко мне.

— Да.

— С просьбами?

— Не только.

— С жалобами?

— Бывает.

— Спорами?

— Конечно.

— Требованиями?

— Очень возможно.

Я потёр лицо обеими ладонями.

— Прекрасно.

Тимошка попытался сделать серьёзное лицо - не вышло.

— Что?

— Ничего.

— Нет, говори.

— Просто я представил.

— Что?

— Очередь у тебя перед дверью. - расплылся в ехидной улыбке он.

Я посмотрел на него. Он держался секунды две. Потом хрюкнул и не выдержав захихикал. Я тоже не выдержал.

— Очень смешно.

— Домовой из пятого подъезда с утра, после него банник по записи, потом кикимора без очереди… - смеялся Тимошка.

— А в обед водяной. - поддакнул я.

— Водяной не придёт. Ему далеко.

— Пришлёт представителя. - отмахнулся я.

— Вот видишь, уже осваиваешься.

— Я сейчас в тебя пиритом запущу - пригрозил я ему.

— Нельзя. Служебное имущество. - домовой забавно встопорщил бороду и я засмеялся ещё сильнее.

Вот так оно всегда и происходило. Сначала тебе сообщают, что древние силы природы назначили тебя посредником между двумя мирами. Потом выясняется, что это означает приём жалоб населения. Причём населения, которого официально не существует. Я выдохнул и снова посмотрел на камень.

Смех постепенно ушёл.

— Тимош.

— А?

— А если я не хочу?

Он не ответил сразу. Потёр бороду. Поскреб в затылке.

— Ты Старших спрашивал? - как-то устало и спокойно спросил он.

— Спрашивал.

— Что ответили?

— «Поздно».

— Ну и вот. - развел он в стороны маленькие ручки.

Я уставился в кружку в которой сиротливо плавал листик чая. Мелочь. Глупость. А я почему-то смотрел на него и думал, что мне действительно никто не оставил выбора. И странно было даже не это. Самое странное — меня это злило меньше, чем должно было. Наверное, потому что если убрать Старших, камень, правила и всё остальное, я ведь уже делал ровно то же самое.

Лада. Фома. Леший. Журжик. Дом без домового. Совет. Каждый раз я мог сказать: «не моё дело» и иногда даже говорил, но потом всё равно шёл. Шел потому что видел проблему. Потому что мог помочь. Потому что, если честно, пройти мимо уже не получалось. Вот только раньше я делал это по собственной дурости и голом энтузиазме. А теперь дурость оформили официально.

— Чего улыбаешься? — спросил Тимошка.

— Ничего.

— Опять ничего? - нахмурился он.

— Подумал, что Старшие могли хотя бы зарплату назначить.

— А ты им счёт выстави.

— За выезд?

— И почасовую.

— Ночную ставку отдельно.

— Обязательно.

— Работа в выходной.

— Миша, ты сейчас их сам обратно призовёшь.

— Всё, молчу. - хотел я поднять руки в защитном жесте, но вместо этого снова почесал.

Тимошка тут же шлёпнул меня по пальцам.

— Я сказал не трогать!

— Да чешется!

— Терпи.

— Легко тебе говорить.

— Покажи.

Я протянул руку и мы оба замолчали. Краснота почти ушла. Минут десять назад полоски были свежими, будто я действительно только что зацепился за ветку, а теперь они стали бледнее. Но не исчезли, а наоборот - на коже проступили три четкие тонкие светлые линии. Как старый шрам. Я провёл пальцем рядом, не касаясь.

— Это уже было?

Тимошка медленно покачал головой.

— Нет.

— Может, просто быстро заживает?

Он посмотрел на меня.

— За десять минут?

— У меня хороший организм.

— Миша.

— Я пытаюсь найти нормальное объяснение.

— Не там ищешь.

Он встал и подошёл совсем близко. Теперь его лицо выглядело иначе — уже не испуганным, а каким‑то насторожённым. И даже будто с уважением смотрел. А мне от этого стало ещё неспокойнее.

— На что похоже? — спросил я.

Тимошка наклонил голову.

— На след.

— Чей?

— Не знаю.

— Птичий какой-то.

— Может.

Я пригляделся получше — и увидел: из одной точки разбегались три тонкие линии. Точно, то ли птичья лапа, то ли крохотная веточка. А если не вглядываться, запросто можно подумать, что это просто старый шрам.

— Это тоже знак?

Тимошка долго молчал, затем кивнул.

— Думаю, да.

— Думаешь?

— Такого я тоже не видел.

— Очень полезный ты сегодня специалист.

— Зато честный.

Он коснулся воздуха над рукой, но на этот раз даже пальцем не тронул.

— Камень можно снять. - задумчиво сказал он.

— И?

— А это нельзя.

Я почувствовал, как внутри снова неприятно стянулось. Не сильно. Просто где-то под грудиной появилось ощущение, будто туда положили маленькую холодную гайку и она теперь лежит.

— Значит, пометили.

Тимошка поднял глаза.

— Не совсем.

— А как?

— Назначили. Знак работает как вместе с камнем, так и без него. Даже без камня, показав символ на руке, можно избежать многих проблем.

— Большая разница. - невесело усмехнулся я.

— Для них — большая.

Я снова взглянул на свою руку. На ней виднелись три бледные, едва заметные линии — такие маленькие, что, если не знать про них, запросто можно пропустить. Но я‑то знал. И от этого рука вдруг показалась мне какой‑то не своей. Не в смысле, что я её не чувствовал — нет. Просто раньше это была просто моя рука: рабочая, привычная, вся в мелких шрамах и порезах, будто рассказ о каждом дне. А теперь на ней появилось что‑то чужое, незваное. И хуже всего было то, что стереть это, убрать, вернуть всё как было — уже никак не выйдет.

Телефон на столе коротко завибрировал - мы оба дёрнулись. Я посмотрел на экран - Лена.

«Я добралась. Ты там жив?»

Я несколько секунд смотрел на сообщение. Потом на пирит. Потом на руку. Тимошка проследил за взглядом.

— Она?

— Она.

— Ответь.

— Сейчас.

— Чего «сейчас»? Ответь нормально, человек ждёт.

Я поднял бровь.

— Ты уже за отношения переживаешь?

— Я за порядок.

— Конечно.

Я набрал:

«Жив. Дома. Рассказываю всё своему соседу Тимошке».

Подумал.

Добавил:

«Он впечатлён сильнее меня, а это плохой признак».

Ответ пришёл быстро:

«Передай Тимошке, что я тоже. Хотя пока даже не знаю, кто это :)»

Я хмыкнул.

Тимошка вытянул шею.

— Что пишет?

— Тебе привет почти передаёт.

— Мне?

— Не радуйся. Она пока не знает, что ты ростом с табуретку.

— Я нормального роста.

— Для кого?

— Для домового.

— Вот именно.

Он фыркнул. Я же убрал телефон и снова взял пирит. Теперь камень казался мне чуть теплее. Наверное, просто нагрелся от руки. Наверное. Посмаковав слово, я решил, что на сегодня его мне хватит.

— Ну что, — сказал я. — Получается, теперь надо разбираться, как этим всем пользоваться.

Тимошка задумчиво посмотрел на камень, пожевал губу и ответил:

— Думаю, что нет.

— Что нет?

— Теперь надо ждать.

— Чего?

Он пожал плечами.

— Первого, кто придёт и посмотреть, что из этого выйдет.

Я медленно повернулся к двери из кухни. Потом обратно.

— Ты сейчас шутишь?

— Хотел бы.

Я посидел секунду. Потом встал, подошёл к входной двери и демонстративно повернул замок ещё на один оборот. Тимошка заржал.

— Очень поможет!

— Мне так спокойнее.

— Твоим потенциальным просителям двери не нужны. - осклабился он. Домовой явно начал получать удовольствие от происходящего. Я обернулся.

— Тимошка.

— Чего?

— Иногда ты совершенно не умеешь вовремя замолчать.

— Зато теперь ты все знаешь и будешь готов. Хотя бы морально - улыбался он.

Я посмотрел на замок, на коридор, на дверь ведущую в подъезд. Потом снова на него...

И всё-таки проверил цепочку.

Глава 2. Дом, которого больше нет

За последующие два дня ничего особенного не случилось. Вообще ничего такого, что стоило бы отдельно записывать в историю моей стремительно усложняющейся жизни.

На работе всё шло своим обычным порядком: где-то капало, где-то текло, где-то жильцы заранее решили, что я виноват просто потому, что пришёл с разводным ключом, а Виктор Павлович пару раз посмотрел на меня так, словно лично подозревал в организации всех аварий Выборгского района. В общем, обычная рабочая рутина без каких-либо признаков несанкционированного домовизма. Дома тоже было спокойно. Тимошка ходил по квартире, переставлял вещи с места на место под предлогом того, что «так правильнее», периодически возвращался к разговору о пирите и старательно делал вид, будто вовсе не присматривается к моей руке каждый раз, когда я по привычке проводил пальцами по трём белёсым линиям на тыльной стороне ладони.

После Вуоксы это спокойствие поначалу даже нервировало.

В первый день я всё ещё слишком внимательно прислушивался к квартире. Если кто-то проходил по лестнице и задерживался возле нашей двери, я поднимал голову. Если в стояке начинала идти вода, слушал чуть дольше обычного. Один раз ночью проснулся от щелчка холодильного реле и минуты две лежал, глядя в потолок, пока до меня не дошло, что холодильник всего лишь холодильник и никакая древняя сила природы пока не решила разговаривать со мной через бытовую технику.

К вечеру второго дня эта дёрганность наконец начала отпускать. Я поел, сходил в душ, надел старую футболку, которую нормальный человек давно отправил бы на тряпки, а я продолжал носить исключительно потому, что она уже идеально знала форму моего тела и не пыталась изображать из себя одежду для выхода в люди, после чего растянулся на диване. Телевизор что-то показывал. Что именно — понятия не имел. На экране сидели несколько серьёзных людей в ярко освещённой студии и с выражением государственной важности обсуждали, кто кому что сказал, кто на кого неправильно посмотрел и почему происходящее требует немедленного вмешательства всех присутствующих. Звук стоял на минимуме, поэтому отдельные слова сливались в равномерное бормотание, а мне большего и не требовалось.

Телефон лежал у меня на груди – писала Лена.

«Ты сегодня опять поздно освободился?»

Я посмотрел на часы и набрал: «Сегодня всё вполне прилично. Я даже умудрился поесть до девяти, так что начинаю постепенно возвращаться к человеческому режиму».

Ответ пришёл быстро.

«Вот это уже звучит многообещающе. Ещё немного, и выяснится, что ты способен ужинать не стоя прямо возле холодильника».

Я усмехнулся.

«Не надо преувеличивать мои возможности. До такого уровня бытовой организации я пока ещё не дорос».

Конечно же, это было неправдой. Хозяйственный Тимошка никогда бы не позволил мне столь халатного и кощунственного отношения к приему пищи. Так что, обычно, к моему приходу на столе и на плите уже парила какая-то вкусная стряпня, приготовленная заботливыми руками домовёнка. Но мне нравилось поддерживать эту словесную пикировку про моё «неумелое холостяцкое житие».

«Главное, что движение есть. Я готова засчитать это как успех».

Я улыбнулся и уже собирался ответить, когда с кухни донёсся звон металла, потом что-то глухо ударилось о пол, а следом Тимошка пробормотал такое, что участникам известного телешоу стоило бы поучиться, я повернул голову:

— Тимошка, ты там опять решил доказать, что кухня недостаточно крепко собрана и её нужно проверить на прочность?

— Я здесь, между прочим, совершенно спокойно пытаюсь достать один половник, а у тебя в ящике всё навалено так, будто посуду туда после пожара сгребали лопатой, поэтому если сейчас что-нибудь ещё упадёт, претензии можешь предъявлять исключительно самому себе.

— Там четыре половника, два венчика и шумовка, а говоришь ты так, будто вскрываешь склад боеприпасов.

— Вот именно потому и говорю, что половников у тебя четыре. Объясни мне, пожалуйста, зачем одному взрослому мужчине, который половину недели питается на скорую руку, четыре совершенно одинаковых половника?

— Они совершенно разные. Один большой, два средних, а один старый, и ты его, пожалуйста, даже не думай выбрасывать, потому что он ещё нормальный.

— Этот «нормальный» половник выглядит так, будто его вручали твоему деду за трудовой подвиг, и я совершенно серьёзно не понимаю, почему ты держишь его рядом с нормальной посудой.

— Потому что он работает. Всё остальное — эстетические придирки.

— С таким подходом ты и ржавую трубу в квартире оставишь, если она ещё два дня держит давление.

— Не путай сантехнику с половником, у них разные требования к техническому состоянию.

Тимошка не успел ответить, в кухне что-то снова загрохотало. Судя по приглушенным воплям и ругани, домовой вывернул на себя содержимое одного и шкафчиков и был завален кухонной утварью. Ну ничего, не маленький – разберется. Я снова уткнулся в экран телефона - Лена уже прислала новое сообщение.

«Ты там куда исчез?»

Я набрал:

«Отвлёкся на бытовой спор. Ничего серьёзного, просто дома идёт очередное выяснение отношений с окружающей действительностью».

Про Тимошку я еще ничего толком ей не рассказывал и приходилось аккуратно подбирать слова. Я перечитал и отправил.

Лена ответила:

«Звучит так, будто твоя окружающая действительность очень разговорчивая».

Я невольно улыбнулся.

«Иногда даже слишком».

«Я уже начинаю подозревать, что у тебя и дома скучно не бывает».

Я подумал.

«Последние месяцы, спокойствие — это вообще редкое состояние».

«А сейчас хотя бы спокойно?»

Я понимал на что она намекает, но на всякий случай еще раз оглядел комнату. Телевизор бубнил. За стеной кто-то пылесосил. С кухни Тимошка, выбравшийся из-под завалов, снова чем-то звякнул и возмущённо бурчал, видимо, обнаружив очередное нарушение моего хозяйственного уклада.

Я написал:

«Сейчас, на удивление, спокойно. Валяюсь, ничего не происходит, никто меня не дёргает… почти начинаю чувствовать себя нормальным человеком».

Ответ пришёл так быстро, будто она и не выпускала телефон из рук.

«Вот это твоё “почти” меня немного настораживает».

Я улыбнулся и перевернулся на спину.

«Зря. Оно у меня в последнее время универсальное. Почти выспался, почти поел нормально, почти никого не разозлил. Очень удобное слово».

«Звучит так, будто тебе срочно нужен человек, который проследит хотя бы за первыми двумя пунктами».

Я задержал взгляд на экране чуть дольше, чем требовалось для чтения.

«Это предложение помощи?»

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом появились три точки.

Исчезли.

Снова появились.

«Это наблюдение. Не торопись».

«Жаль. А я уже почти обрадовался».

«Опять “почти”?»

«Я же говорил, универсальное слово».

Она прислала улыбающийся смайлик, а следом написала:

«Тогда тебе действительно надо отдыхать. Желательно без приключений хотя бы один вечер».

«Я как раз этим и занимаюсь».

«Лежа на диване?»

Я невольно сел чуть ровнее и посмотрел на сообщение так, словно в нём могло обнаружиться объяснение.

«А вот сейчас стало интересно. Ты откуда знаешь, что именно на диване?»

Ответа не было секунд десять. Появились три точки. Я зачем-то улыбнулся ещё шире.

«У тебя даже сообщения сегодня какие-то диванные».

«Это вообще как?»

«Расслабленные. Немного ленивые. И с явным намерением никуда не вставать».

Я посмотрел на собственные ноги, вытянутые вдоль дивана.

«Допустим. Это сейчас было оскорбление или ты так изящно пытаешься сказать, что хорошо меня изучила?»

На этот раз она ответила почти сразу.

«Пока просто наблюдение».

«Пока?»

«Не цепляйся к словам».

«Поздно. Особенно к таким».

Я тихо рассмеялся.

С кухни немедленно донеслось:

— Миша, ты опять сидишь там и улыбаешься в телефон таким лицом, будто тебе только что сообщили, что квартплату отменили навсегда.

— Я вообще-то просто переписываюсь, а ты мог бы заниматься своими половниками и не следить за выражением моего лица.

— Я бы с удовольствием не следил, только у тебя лицо видно из кухни, и оно уже минут десять ведёт себя подозрительно счастливым образом.

— У меня совершенно нормальное лицо.

— Нормальное лицо не улыбается экрану телефона без причины. Ты хотя бы сам себя со стороны видел бы.

— А ты хотя бы делал вид, что уважаешь чужую личную жизнь.

— Я её очень уважаю. Именно поэтому ничего не спрашиваю, а просто наблюдаю и делаю выводы.

— Вот это меня и беспокоит сильнее всего.

— Тогда не улыбайся так заметно.

Я покачал головой и снова посмотрел на телефон.

Лена писала:

«Ты опять куда-то пропал».

«Меня отвлекли».

«Надеюсь, по уважительной причине».

«Мне объяснили, что я слишком заметно улыбаюсь».

Пауза.

«А ты правда улыбаешься?»

Я посмотрел на экран чуть дольше, чем собирался.

«Иногда бывает».

«И сейчас?»

Я усмехнулся.

«Сейчас тоже».

Ответ пришёл почти сразу.

«Вот это уже хороший вечер».

Я провёл большим пальцем по краю телефона.

Потом написал:

«Тут сложно спорить».

Я задумался. И всё-таки как хорошо, что я встретил Лену. Как-то внезапно она появилась в моей жизни, а теперь я уже ловил себя на том, что жду её сообщений и улыбаюсь телефону, как школьник. Интересно, получится ли у нас что-нибудь настоящее или всё так и останется этим осторожным обменом шутками, взглядами и недосказанными намёками. И в итоге угаснет и сойдет на нет. Впрочем, впервые за долгое время мне не хотелось торопить события — достаточно было уже того, что рядом появился человек, о котором приятно думать. Я крутил в руках телефон и улыбался своим мыслям. И, как назло, Тимошка снова высунулся из кухни. В руках у него была крышка от кастрюли.

— Вот сейчас особенно заметно было. Ты уже даже телефон от лица дальше держишь, как будто от этого я перестану понимать, что там происходит.

— Тимошка, если ты ещё минут пять будешь комментировать мою переписку, я начну комментировать то, как ты моешь посуду.

— А что тебе не нравится в том, как я мою посуду?

— Ты её сначала переставляешь в пять мест, потом споришь с каждой кастрюлей отдельно и только после этого вспоминаешь, зачем вообще пришёл на кухню.

— Я просто делаю всё основательно, а ты привык жить кое-как.

— Я прекрасно жил до твоих хозяйственных реформ.

— Ты не жил, ты существовал среди случайно расставленных предметов.

— Спасибо за оценку.

— Обращайся, если понадобится ещё.

Он исчез обратно на кухне, а я снова посмотрел на телефон.

Лена прислала:

«А у тебя завтра после работы что-нибудь запланировано?»

Я перестал улыбаться на секунду и задумался. А ведь приятно черт возьми вот так нормально и буднично обсуждать обычные нормальные человеческие планы на вечер. Без домовых, леших, берегинь и прочей нечисти. Без тревоги. Без Старших. Без ощущения, что любое событие должно закончиться очередным вмешательством нечисти.

Я написал:

«Пока ничего конкретного. А у тебя есть идеи?»

Ответ:

«Есть одна, но я пока очень ненавязчиво выясняю, свободен ли ты».

«Ненавязчиво получается не очень».

«Зато понятно».

«Это тоже плюс».

«Тогда считаем, что я старалась».

Я написал:

«Можно куда-нибудь выбраться».

«Можно».

«Кофе?»

Через несколько секунд:

«Слишком осторожно».

Я рассмеялся.

«Хорошо. Тогда прогулка и кофе».

«Уже лучше».

«Я умею корректировать предложение».

«Это профессиональное?»

«Очень».

«Тогда я согласна».

Я хотел уже спросить про время, но в этот момент в дверь позвонили. Один раз. Коротко. Я отложил телефон и поднял голову. Звонок был самый обычный, но после двух спокойных дней прозвучал почему-то слишком отчётливо и напряженно. С кухни высунулся Тимошка.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ты случайно никого сегодня вечером не ждёшь? Потому что я гостей не планировал, а звонок какой-то слишком уверенный для человека, который ошибся дверью.

— Я тоже никого не жду, и если это опять соседка снизу с разговором про батарею, то я сегодня официально не сантехник, а человек – диванодав.

— Соседка снизу обычно стучит, а потом сразу начинает орать через дверь. Здесь пока тихо.

— Может, ошиблись квартирой.

— Может быть, только я бы всё равно посмотрел, потому что последнее время у нас слишком многое начинается со слов «может быть».

Я поднялся с дивана.

— Вот ты умеешь человека успокоить.

— Я и не собирался тебя успокаивать, я просто напоминаю, что осторожность ещё никому не мешала.

— С твоей осторожностью мы скоро перед глазком будем предварительное совещание проводить.

— Это разумнее, чем потом выяснять, кого ты опять впустил в квартиру.

Я сунул телефон в карман и пошёл в прихожую. Тимошка остался в дверях кухни.

— Ты чего там встал?

— Смотрю, чтобы ты сначала посмотрел в глазок, а потом уже открывал.

— Спасибо за доверие.

— Доверие у меня есть. Опыт общения с тобой тоже есть.

Я подошёл к двери и посмотрел в глазок - площадка была пустая. Лампочка под потолком горела ровно. Соседский коврик опять лежал криво. Возле стены стоял пакет с макулатурой.

Никого.

— На площадке пусто, так что либо кто-то действительно ошибся дверью и уже ушёл, либо решил вспомнить школьное детство и развлечься звонками.

— Ты дверь всё равно открой и посмотри по сторонам, потому что через глазок угол возле лестницы плохо видно.

— Вот именно этого мне и не хватало после рабочего дня: проводить обследование собственной лестничной клетки.

— Миша, если тебе так тяжело пройти два шага, я могу сам посмотреть, только потом придётся объяснять соседям, почему у тебя дверь самостоятельно открывается и закрывается.

— Когда ты так формулируешь, вариант действительно становится хуже.

Я открыл дверь. Выглянул. Налево. Направо. Пусто. Где-то этажом ниже хлопнула дверь. Из соседней квартиры доносился телевизор. Всё было совершенно обычно.

— Никого там нет, и я официально объявляю это детской шалостью или ошибкой этажом.

— Если ты уверен, тогда закрывай, только замок поверни нормально, а не как утром, когда ты один оборот сделал и ушёл.

— Ты теперь ещё и замки контролируешь?

— Я домовой. Если я перестану контролировать дом, придётся менять профессию.

— Очень убедительная аргументация.

Я закрыл дверь, повернул замок и обернулся. И едва не врезался в того, кто уже стоял у меня в коридоре. Я дёрнулся назад так резко, что лопаткой стукнулся о дверь, попутно запутавшись ногами в аккуратно расставленной обуви. Чудом удержавшись на ногах, я выругался в сторону незваного гостя:

— Да чтоб тебя… Ты откуда здесь взялся?

Передо мной стоял домовой. Незнакомый. Совершенно точно не из тех, кого я уже встречал. Ростом чуть ниже Тимошки, худой, с клочковатой седоватой бородой и таким усталым лицом, что определить возраст было невозможно. Одежда на нём висела мешком, рукава были грязными, местами в саже, на одном локте ткань порвана. Волосы спутались. По щеке шла серая полоса пыли, будто он провёл ладонью по лицу и только размазал грязь сильнее.

В руках он держал небольшой узелок. Самый обычный тряпичный узелок. Серый, когда-то, наверное, белый. Если в нём лежали все его вещи, то вся жизнь этого домового сейчас умещалась в куске ткани размером с кухонное полотенце. Он поднял голову и посмотрел мне прямо в лицо. Глаза у него были красноватые от усталости.

— Скажи, человек, это тебя теперь называют посредником между людьми и нашим народом?

Я открыл рот. Закрыл рот. Задумался.

— Если ты имеешь в виду того самого посредника, которого недавно…

— Да-да, это он, именно он, можете дальше даже не уточнять, — раздался с кухни голос Тимошки. — Вы, уважаемый, сначала проходите на кухню, потому что стоять в коридоре с таким видом совсем ни к чему, а потом уже спокойно расскажете, кто вы, откуда пришли и что у вас произошло.

Тимошка пронёсся мимо меня, подхватил незнакомого домового под локоть и сразу повёл в сторону кухни.

Гость растерянно посмотрел на него.

— Я вообще хотел сначала с самим посредником поговорить, потому что дорога у меня была долгая и дело важное.

— Именно поэтому и поговорите. Только посредник у нас человек домашний, а человек домашний лучше соображает, когда все сидят за столом и никто не стоит у двери с узелком в руках. Проходите, пожалуйста, не стесняйтесь.

— Тимошка, ты можешь хотя бы дать мне закончить первую фразу?

— Миша, ты за две секунды успел только подтвердить, что тебя называют посредником. Остальное можно совершенно спокойно сказать на кухне, а человеку сейчас явно нужен чай.

— Во-первых, он не человек.

— Тем более чай ему не повредит.

Незнакомец впервые чуть заметно улыбнулся. Совсем немного.

Я вздохнул.

— Хорошо, проходите. Раз уж у меня дома теперь официально работает приёмная, надо хотя бы научиться правильно встречать посетителей.

— Вот уже гораздо лучше говоришь, — удовлетворённо заметил Тимошка. — Закрывай дверь и иди ставить чайник.

— Ты сам пять минут назад на кухне был.

— Я гостя усаживаю, а хозяин квартиры может один раз в жизни заняться гостеприимством.

— Иногда мне кажется, что ты давно забыл, кто здесь хозяин.

— Иногда мне кажется, что без меня ты бы до сих пор соль в шкафу с полотенцами искал.

Я прикрыл глаза.

— Ладно, всё, веди нашего гостя на кухню.

На кухне незнакомый домовой сел на край стола, но узелок из рук не выпустил. Тимошка устроился рядом и сразу заговорил уже совсем другим тоном — спокойнее, мягче.

— Давайте сначала познакомимся нормально. Меня Тимофей зовут, хотя здесь все зовут Тимошкой. Этот дом держу я. А большого, который сейчас будет делать вид, что всё контролирует, зовут Миша.

— Я вообще-то действительно пытаюсь понять, что происходит.

— Вот видите, — сказал Тимошка гостю, — человек у нас хороший, только ему нужно всё разложить по полкам, иначе он нервничает.

— Я не нервничаю.

— Ты уже второй раз проверил замок взглядом, а чайник так и не поставил.

Я слегка покраснел, ничего не ответил, потому что действительно проверил. Незнакомый домовой перевёл взгляд на меня.

— Ерофей меня зовут.

— Очень приятно познакомиться, Ерофей. Хотя по твоему виду я уже понимаю, что повод для знакомства у нас, скорее всего, совсем не праздничный.

Он чуть опустил голову.

— Повод тяжёлый. Я потому и пришёл, потому что больше идти, если по совести, особо некуда.

Тимошка сразу подвинул к нему блюдце с хлебом и нарезанной колбасой. Я между тем все таки включил чайник и достал маленькую чашечку для незваного гостя.

— Вы сначала хоть немного поешьте. По лицу видно, что дорога у вас была длинная, а разговор, судя по всему, ещё длиннее.

Ерофей посмотрел на еду.

— Спасибо тебе, хозяин дома, но у меня сейчас кусок в горло идёт плохо.

— Я понимаю, только голод от переживаний легче не становится. Возьмите хотя бы хлеба, а мясо потом.

— Ты его не заставляй, — сказал я. — Пусть сначала расскажет, если ему так проще.

Тимошка посмотрел на меня.

— Я не заставляю. Я предлагаю по-человечески, хотя слово здесь, конечно, условное.

Ерофей всё-таки взял кусок хлеба. Откусил немного и медленно зажевал. Потом положил хлеб обратно и снова взялся пальцами за край узелка. Закипевший чайник щелкнул и я взялся за заварку.

— Мне сказали, что у людей появился тот, кто может говорить с нашим народом и кому Старшие дали знак.

Я почувствовал пирит под футболкой.

— Кто тебе сказал?

Ерофей слегка пожал плечами.

— По нашим такие новости идут быстро. Один услышал, другому сказал, тот дальше передал. Особенно если дело касается Старших.

Тимошка чуть наклонил голову.

— Это да, у народа Нави быстро новости распространяются – и повернулся ко мне – Что я тебе говорил? Пара-тройка дней и о тебе вся округа будет знать.

Ерофей кивнул.

— Да, народ Нави это все мы: домовые, дворовые, лесные, водяные, всякие разные. Мы редко бываем едины в чём-то, но такие вести расходятся быстро.

Я расставил чашки с чаем и медленно сел напротив.

— Тогда давай без спешки. Расскажи всё с самого начала, потому что я пока понимаю только одно: ты пришёл ко мне за помощью.

Ерофей поднял глаза.

— Дома моего больше нет.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Что значит «больше нет»? Его расселили, он сгорел, обрушился, его снесли?

Ерофей сглотнул.

— Снесли. Вчера начали, сегодня уже почти ничего не осталось.

Тимошка сразу нахмурился.

— Где он стоял?

— В Парголово. Старый дом был, деревянный, на каменном низу. Потом его обшили, крышу меняли, окна ставили новые, внутри стены переставляли. Люди всё меняли, как им удобнее было, а дом всё равно оставался своим.

— А аварийным его давно признали? — спросил я.

— Людям давно сказали. Я бумаги их не читаю, но слышал, как разговаривали. Сначала обещали ремонт. Потом приходили какие-то люди, смотрели стены, подпол, крышу. Потом уже стали говорить, что проще расселить.

— Хозяева твои к тому времени ещё там жили?

Ерофей кивнул.

— Сначала жили оба. Потом хозяйка умерла. Хозяин ещё пять лет один оставался, всё говорил, что никуда не уйдёт, потому что прожил там почти всю жизнь. Потом дочь его забрала.

— Куда именно забрала, ты не знаешь?

Он медленно покачал головой.

— Не знаю. Слышал только, что далеко ехать не надо, вроде в городе где-то. Адрес они при мне не называли. Когда собирались, было много разговоров, много коробок, люди ходили туда-сюда. Хозяин ругался, говорил, что половину вещей выбросит, потом всё равно всё складывал.

Ерофей чуть улыбнулся.

— Старый чайник оставил.

Тимошка мягко спросил:

— Ты его своим считал?

Ерофей посмотрел на него.

— Нашим.

Тимошка кивнул.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

— А почему ты не ушёл вместе с хозяином? Домовые ведь иногда идут за людьми.

Ерофей не обиделся.

— Иногда идут. Если человек зовёт, если связь больше с человеком, чем с местом. У меня иначе вышло. Дом держал крепко.

Тимошка тихо добавил:

— Такое бывает. Чем дольше живёшь в одном месте, тем труднее от него оторваться.

— Сколько ты там прожил? — спросил я.

Ерофей задумался.

— Пришёл туда ещё до большой войны.

Я машинально уточнил:

— Ты имеешь в виду Великую Отечественную?

— Её. Тогда дом ещё совсем другим был.

Тимошка негромко выдохнул.

— Получается, ты там больше восьмидесяти лет.

— Наверное. Я годы по-вашему редко считаю. Просто помню, кто жил, кто рождался, кто уходил.

Он провёл пальцами по узелку.

— Сначала там одна семья была. Потом другая. Потом мои последние хозяева въехали. Сын родился. Через три года дочь. Потом дети выросли. Сын уехал. Дочь тоже. Потом внуков привозили летом. Я их всех помню.

Он замолчал. Никакой трагической интонации не было. Только ностальгия. И от этого становилось тяжелее.

— А дом оставался, — добавил Ерофей. — Даже когда людей менялось много, он всё равно оставался.

Тимошка смотрел на него очень внимательно.

— Когда хозяина забрали к дочери, ты остался совсем один?

— Сначала строители ещё ходили. Потом какие-то люди из службы приходили, двери проверяли. Потом всё заколотили. Я оставался внутри.

— И сколько так прожил?

— Несколько месяцев.

Я нахмурился.

— Один, в пустом доме?

— Дом пустым не был, пока стоял, он еще был живым.

Ответ прозвучал спокойно, и я больше не стал уточнять.

Ерофей продолжил:

— Потом пришли рабочие. Начали снимать всё, что можно снять. Окна вытащили. Двери. Металл. Что-то с крыши. Потом технику пригнали.

— И ты всё равно оставался внутри?

— Оставался.

— До самого начала сноса?

— До конца.

Тимошка прикрыл глаза.

— Ерофеич, это же опасно было.

— Опасно.

— Почему не ушёл раньше?

Ерофей посмотрел на него.

— Потому что всё ждал, что остановятся.

На кухне стало тихо. Телевизор в комнате продолжал бормотать. Ерофей провёл ладонью по колену.

— Глупо, наверное. Понимал, что люди решили. Видел технику. Слышал их разговоры. А всё равно думал, что вдруг придёт кто-нибудь, скажет, что ошибка, что дом ещё можно оставить.

Он сглотнул.

— Никто не пришёл.

Я почувствовал, как внутри под рёбрами что-то медленно стянулось. Не боль. Просто неприятное давление, которое появилось от слишком ясной картинки: маленький домовой сидит в пустом доме, слушает удары снаружи и ждёт, когда кто-то передумает.

— Когда стены начали падать, ты вышел?

Ерофей кивнул.

— Когда первая внешняя стена пошла, я понял, что всё. Взял то, что мог, и вышел.

Я посмотрел на узелок.

— Там всё твоё?

Ерофей опустил глаза.

— Всё, что захотел взять.

— Можно посмотреть?

Он немного поколебался, потом развязал ткань. Внутри лежали маленькая деревянная ложка, кусок красной ленты, почерневший ключ, старая пуговица и крошечная металлическая машинка без одного колеса.

Я задержал взгляд на машинке.

— Эта машинка чья?

Ерофей взял её двумя пальцами.

— Петькина. Внука хозяина.

— Он её оставил?

— Под печкой потерял. Ему лет шесть было. Я потом нашёл, но возвращать уже не стал, потому что он к тому времени уехал.

— И хранил всё это время?

Ерофей чуть пожал плечами.

— Лежала у меня.

Тимошка отвёл взгляд. Я тоже.

— А после сноса куда ты пошёл? — спросил я через некоторое время.

— Сначала рядом ходил. Там сарай был старый, я думал хотя бы в нём посижу, пока разберусь. Сарай тоже снесли.

— Потом?

— В соседний дом зашёл.

— Там свой домовой?

— Есть.

— Он тебя выгнал?

Ерофей качнул головой.

— Не выгнал. Предложил переночевать. Только жить там мне нельзя.

— Почему?

Тимошка ответил вместо него:

— Потому что два домовых в одном доме редко уживаются спокойно. Особенно если один там давно, а второй пришёл со своей привычкой держать пространство.

— То есть даже если оба нормальные?

— Особенно если оба нормальные. Каждый будет считать, что отвечает за дом, и начнут мешать друг другу даже из лучших побуждений.

Ерофей подтвердил:

— Он хороший. Я ему благодарен. Только оставаться там нельзя.

— И тогда ты услышал про меня?

— Да. Сегодня утром один дворовый сказал, что появился человек со знаком Старших. Сказал, можно прийти и попросить посредничества.

Я потёр подбородок.

— Хорошо. Тогда скажи прямо, что ты хочешь от меня.

Ерофей несколько секунд молчал. Пальцы опять начали теребить узел.

Он явно репетировал эту фразу заранее.

— Найди мне дом.

Я посмотрел на него.

— Ты хочешь найти прежних хозяев или тебе подойдёт новый дом с другими людьми?

— Если найдёшь хозяина, я пойду к нему.

В его голосе впервые появилась настоящая надежда. Небольшая. Осторожная.

— Даже если он теперь живёт в квартире?

— Посмотрю. Если примет, останусь.

— А если не получится его найти?

Ерофей опустил глаза.

— Тогда ищи другой дом.

— Совсем любой?

Он покачал головой.

— Любой не примет.

Тимошка тихо поддержал:

— Тут Ерофей прав. Домового нельзя просто взять и посадить в первую свободную квартиру.

Я повернулся к нему.

— Тогда объясни подробнее, потому что в моей голове сейчас всё выглядит примерно так: есть домовой без дома, есть дома без домовых, значит, логично одно совместить с другим.

Тимошка улыбнулся.

— Вот поэтому ты сантехник. Ты сразу ищешь соединение подходящего диаметра.

— А что не так?

— Дом должен принять.

— Опять ты со своим мистицизмом – поморщился я.

Ерофей вмешался:

— Я попробую объяснить.

Он провёл ладонью по столу.

— Бывает дом, где стены стоят, люди живут, свет горит, вода есть, а самого дома почти нет.

Я нахмурился.

— Что значит «почти нет»?

— Люди приходят и уходят. Каждый сидит за своей дверью. Соседей не знают. Во дворе никто никого не помнит. Вещи стоят так, будто их завтра увезут. В квартире никто не держится за место. Сегодня живут, через месяц съехали.

Тимошка добавил:

— Домовому там трудно закрепиться. Ему нужно, чтобы место постепенно набирало жизнь.

— А новостройки тогда как?

— По-разному. Иногда новый дом быстрее старого становится живым, если люди там остаются, знакомятся, ругаются, мирятся, детей растят, ремонт делают. А иногда десять лет стоит и всё равно будто гостиница.

Я задумался.

Ерофей продолжил:

— А бывает квартира маленькая, дом шумный, соседи надоедливые, стены тонкие, а место держит. Люди возвращаются туда домой.

Вот это я понял сразу. Почему-то посмотрел на свою кухню. На стол. На старую сахарницу. На сирень Лады. На Тимошку. На крышку от кастрюли, которую он так и бросил возле раковины.

— Значит, тебе нужен дом, где место тебя примет и где людям ты тоже подойдёшь.

— Да. И лучше сначала найти моего хозяина. Я должен хотя бы узнать, как он.

— Как его зовут?

Ерофей назвал имя и фамилию. Я повторил, чтобы запомнить.

— Возраст примерно знаешь?

— Ему за семьдесят.

— Дочь как зовут?

Ерофей и её назвал.

— Фамилия у неё та же?

— После свадьбы другая.

— Её помнишь?

— Помню.

Я кивнул.

— Тогда уже есть с чего начинать. Адрес старого дома, фамилия хозяина, имя дочери. Можно попытаться найти, куда его переселили или где он сейчас зарегистрирован. Ерофей впервые расслабил пальцы. Узелок остался лежать на столе.

— Ты возьмёшься?

Я почувствовал пирит под футболкой. На этот раз я сам положил ладонь поверх него.

— Возьмусь. Только сразу предупреждаю: я не могу обещать, что найду прежнего хозяина или что он сможет тебя принять. Но проверить можно, и если этот путь не сработает, будем искать другой. Ерофей долго смотрел на меня, потом кивнул.

— Мне этого хватит.

Тимошка посмотрел на меня сбоку.

— Вот теперь ты говоришь как посредник.

— Только не начинай.

— Я ничего плохого не сказал.

— Именно поэтому и подозрительно, что без сарказма.

Ерофей чуть улыбнулся и наконец взялся за чашку с остывающим чаем. Тимошка ненавязчиво толкнул в его сторону блюдце с колбасой.

Телефон в кармане завибрировал. Лена.

«Ну что, там всё нормально?»

Я посмотрел на замученного жизнью Ерофея, сидящего в грязной одежде, всего всклокоченного будто воробушек и осторожно прихлюпывающего чай с бутербродом. На маленький узелок с машинкой без колеса. На Тимошку, который уже снова пододвигал гостю еду. Потом написал:

«Вечер внезапно перестал быть томным, но я разберусь».

Лена ответила почти сразу:

«Ты всегда так говоришь?»

Я задумался.

«Последнее время часто».

«Тогда разберись и потом напиши».

Я улыбнулся и убрал телефон. Ерофей, отвлекшись на беседу с Тимошкой, все больше приходил в себя и уже сам тянулся за новым бутербродом. И попивая чай, в такой необычной компании и прислушиваясь к разговору двух домовых, я окончательно понял, что от работы посредником мне теперь точно не отвертеться.

С Ерофеем дальше получилось как-то по-домашнему, хотя ещё часа два назад я вообще не знал, что он существует. Наверное, это у домовых в крови — если можно так выразиться про существ, которые при желании проходят через запертую дверь и при этом искренне считают отсутствие чистого полотенца в ванной признаком хозяйственного упадка.

Тимошка первым заметил, что гость начал клевать носом. Ерофей сидел на краю стола, слушал нас, иногда что-то отвечал, но глаза у него всё чаще закрывались сами собой, а пальцы наконец перестали теребить узелок. Он всё ещё держал его рядом, ладонью сверху, словно боялся, что если отпустит, то потеряется последнее, что связывало его с прежним домом.

— Всё, хватит его расспрашивать, — Тимошка спрыгнул со стола, поправил пояс и посмотрел на меня с таким видом, будто я уже полчаса допрашивал пленного под лампой, — у человека… у домового, то есть, глаза закрываются, а ты всё про адреса, фамилии, пароли, явки.

— Я вообще последние минут десять молчал, — я поднял руки, показывая полную невиновность, — это ты ему рассказывал, как правильно хранить хлеб и почему организация хранения посуды на моей кухне устроена преступно.

— Потому что устроена преступно, — Тимошка фыркнул и повернулся к Ерофею, — а вам, Ерофеич, сейчас надо лечь. Нормально лечь, не на табуретке и не под батареей, как некоторые старые домовые любят изображать из себя мучеников.

Ерофей чуть усмехнулся.

— Я где угодно усну, — он провёл ладонью по бороде и зевнул так широко, что сам смутился, — после последних двух ночей мне, если честно, хоть в сапог залезть, лишь бы никто стену рядом не ломал. Тимошка на этой фразе сразу перестал улыбаться. Секунду только постоял, потом деловито махнул рукой.

— Тогда идёмте ко мне, — сказал он уже мягче, — там тепло, тихо, и Миша ночью по квартире не ходит, если только вода где-нибудь не потечёт.

— Это ты сейчас меня хвалишь или предупреждаешь? — спросил я.

— Я гостю объясняю условия проживания, — Тимошка обернулся через плечо и прищурился, — потому что от тебя дождёшься: скажешь человеку «спокойной ночи» и уйдёшь спать, будто всё само устроится.

— У меня для этого есть ты – зевнул я – что бы все само устраивалось.

— А я тебе в няньки то не нанимался, давай, привечай гостя. – фыркнул домовой.

Ерофей тихо хмыкнул. И мне показалось, что ему уже чуть легче. Совсем немного, но лицо отпустило. Не стало весёлым, конечно, однако та стянутость вокруг глаз, с которой он пришёл, постепенно ушла. Тимошка утащил его в комнату, где сам обычно устраивался в своём углу возле старого шкафа. Там у него был маленький топчанчик, который я когда-то сделал из ненужной доски, обрезка поролона и куска старого пледа, а со временем это хозяйство обросло подушкой, двумя одеялами, деревянным ящиком, ещё одной подушкой и непонятно откуда взявшимся ковриком.

— Ты его сюда укладываешь? — я остановился в дверях, наблюдая, как Тимошка вытряхивает одеяло.

— А куда ещё, Миш, — он встряхнул его так основательно, что в воздух поднялась пыль, — на диван к тебе? Он там потеряется между подушкой и твоими ногами.

— Я могу постелить на кресле.

— Не надо ничего городить. Здесь места хватит. Мы люди маленькие, нам квадратных метров немного требуется.

Ерофей осторожно поставил узелок рядом с топчаном.

— Я вас стеснять не хочу, — пробормотал он, оглядывая место, — мне и на полу нормально, я привык.

— Вот только не начинайте, — Тимошка сунул ему подушку и сам недовольно зашевелил бородой, — сначала один восемьдесят лет дом держит, потом сидит там пока последняя стенка не развалится, а потом он ещё и на полу спать собирается. Ложитесь нормально, Ерофеич, пока я добрый.

— Да я вижу, что ты добрый, Тимофей, — Ерофей сел на край постели и осторожно погладил ладонью одеяло, — просто давно уже никто мне место не готовил.

— Ну так привыкайте обратно, — Тимошка кашлянул и отвернулся, делая вид, будто очень занят складкой на одеяле, — у нас тут без лишних церемоний, но гостя на полу держать никто не станет.

Я вышел. Конечно же, хотелось еще немного понаблюдать за домовыми, но нашему несчастному гостю срочно требовался отдых. Через несколько минут Тимошка пришёл на кухню, прикрыл дверь и довольно тихо сказал:

— Уснул уже.

— Быстро.

— Он вымотан, Миш. Совсем.

Я сполоснул кружку и поставил её в сушилку.

— Я понял.

— Ты понял только головой, — Тимошка забрался на стул и сел, свесив ноги, — а ему сейчас ещё несколько дней тело будет вспоминать, дрожь падающих стен. Я посмотрел на него.

— У домовых так бывает?

— У всех бывает, если дом под тобой ломают. – Сказал он спокойно.

Я ничего не ответил и выключил на кухне свет.

Утром меня разбудил запах жареного хлеба. Не будильник, как это обычно бывает, и не сосед сверху. Или Тимошка, который иногда считал, что лучший способ поднять человека — это открыть дверь спальни и начать вслух обсуждать, насколько тот бесполезен до первой кружки чая. Это был ЗАПАХ.

Я лежал ещё секунд десять, пытаясь понять, откуда он вообще взялся, потому что самостоятельно готовить завтрак перед работой я обычно способен только при угрозе голодной смерти, а Тимошка меня подобным балует только по очень особым поводам. С кухни доносились голоса.

— Нет, Ерофеич, вы масла много положили, — ворчал Тимошка, и по звуку было понятно, что он уже чем-то командует, — Миша потом скажет, что у него желудок рабочий, но это не значит, что его надо проверять на прочность.

— Да нормально там масла, — отозвался Ерофей спокойнее, — у мужика руки большие, ему и еды надо побольше.

— Руки у него большие, а совесть маленькая. Если вкусно будет, он всё съест и ещё спросит, почему мало.

— Так это хорошо.

— Это для вас хорошо. А я потом опять буду выслушивать, что хлеб закончился внезапно, а я не сообщил.

Я улыбнулся и сел на кровати. Вот это, конечно, было что-то новое. Обычно утро у меня начиналось со звона будильника, ругани на собственную жизнь и поиска носка, который вечером лежал там, где ему положено, а утром каким-то образом оказывался под стулом. А сегодня же кухня прямо жила своей жизнью.

Я умылся, провёл ладонью по лицу, посмотрел в зеркало и отметил, что выгляжу вполне прилично, если не считать волос, которые ночью приняли какое-то самостоятельное решение о новом стиле «хай-так» на моей голове.

Пирит лежал на тумбочке. Я взял его, повесил на шею, привычно заправил под футболку и посмотрел на метку. Три белёсые линии на тыльной стороне ладони никуда не делись.

— Доброе утро вам обоим, — сказал я, входя на кухню, — и прежде чем вы начнёте рассказывать, что я поздно встал, напомню: будильник ещё даже не прозвенел.

Тимошка стоял возле сковороды и держал в руках деревянную лопатку. Ерофей сидел возле тарелки и нарезал хлеб.

— Мы и не собирались тебя ругать, — Тимошка повернул голову и тут же усмехнулся, — хотя если человек просыпается от запаха еды раньше будильника, значит, организм у него всё-таки обучаемый.

— Я смотрю, ты с утра уже в отличной форме, — я сел за стол и потянулся к кружке, — значит, ночь прошла спокойно?

Ерофей поднял на меня глаза. Сегодня он выглядел совсем иначе. Грязь с лица исчезла. Борода была расчёсана. Одежда, конечно, осталась той же — потрёпанной, местами в саже, — но сам он будто стал собраннее.

— Спал хорошо, — сказал он, чуть помедлив, — первый раз за долгое время проснулся и не прислушивался, не идут ли рабочие.

Я задержал кружку в руке. Тимошка в это время перевернул хлеб на сковороде.

— Вот и славно, — сказал он, делая вид, что занят только завтраком, — сон человеку голову на место ставит лучше любых разговоров.

— Домовому тоже, — добавил Ерофей.

— Тем более домовому.

Я взял кусок хлеба. Хрустнул.

— Ладно, пока вы тут оба хозяйничаете, давайте разбираться по делу, — я откусил ещё кусок и посмотрел на Ерофея, — вчера мы остановились на том, что у нас есть имя хозяина, фамилия, имя дочери и старый адрес. Для начала надо понять, куда они переехали.

Ерофей сразу подобрался.

— Я всё помню, что говорил. Имя хозяина, фамилию, дочь тоже.

— Хорошо, — я отпил чая и поставил кружку на стол, — тогда первый вариант самый простой: попробовать найти их через открытые данные, старые документы, соседей, может быть, через управляющую компанию или администрацию района, если дом действительно расселяли официально.

Тимошка повернулся от плиты.

— А тебе там просто так всё расскажут?

— Конечно не расскажут, — я потянулся за ещё одним куском хлеба, — персональные данные никто мне по доброте душевной не выдаст. Но если знать точный адрес, можно начать с самого дома, с соседей, с тех, кто жил рядом. Люди, особенно старые соседи, иногда знают больше любой базы.

Ерофей кивнул.

— Соседей я помню.

— Вот это уже полезно.

— Там напротив жила Марья Ивановна. Потом сын к ней приехал. Справа был Николай, он всё время машину во дворе чинил. Слева дом раньше пустовал, потом туда молодые въехали. Начните искать в районе дома по адресу: Дорога на Каменку, 6. А там уж видно будет.

Я улыбнулся.

— Вот видишь. Ты мне сейчас дал больше, чем половина официальных архивов.

Тимошка поставил передо мной тарелку.

— Ешь сначала, архивист, — сказал он и подтолкнул тарелку ближе, — потому что если ты сейчас уедешь на работу на одном чае, к обеду будешь злой и начнёшь считать всех жильцов личными врагами.

— Я и без голода иногда так думаю.

— Вот поэтому тебе особенно надо есть.

Ерофей наблюдал за нами с лёгкой улыбкой.

— Вы давно вместе?

— Слишком давно, — ответил я, отламывая кусок хлеба, — уже дошли до стадии, когда он считает мою кухню своей, а я его ворчание частью интерьера.

— А он считает меня неблагодарным, — Тимошка подхватил сковороду и начал перекладывать остатки хлеба на тарелку, — хотя без меня этот человек до сих пор хранил бы соль рядом с полотенцами.

— Ты ещё раз вспомнишь соль, и я сам переставлю твой топчан в коридор.

— Вот видите, Ерофеич, — Тимошка повернулся к гостю, — настоящая благодарность.

Ерофей тихо рассмеялся. Легко и по-настоящему и на кухне сразу стало теплее. Не в смысле температуры — сковорода и так нагрела воздух достаточно. Просто его смех вписался сюда так естественно, будто он жил у нас уже не первую ночь. Я это заметил и сразу поймал себя на мысли, что вот именно из таких мелочей, наверное, и состоит то самое «дом принимает», о котором они вчера говорили.

Жизнь которая складывается из повторяющихся вещей. Чай. Запах хлеба. Кто-то ворчит. Кто-то спорит. Кто-то играет. А кто-то смотрит телевизор. Я не стал развивать мысль дальше, а то ещё начну по утрам философствовать, а это уже серьёзный симптом кризиса среднего возраста.

— Второй вариант, — продолжил я, вытирая пальцы салфеткой, — если старого хозяина быстро не найдём, надо проверить, что осталось от документов по расселению. Адрес дома у нас есть. Если его официально признали аварийным, должно быть решение, список квартир, возможно, куда кого переселяли.

— Это можно найти? — Ерофей подался чуть вперёд.

— Иногда можно. Иногда придётся покопаться.

— А ты умеешь?

Я усмехнулся.

— Я умею находить человека, который знает человека, у которого есть телефон человека, который видел нужную бумагу. В ЖКХ это иногда полезнее прямого доступа к документам.

Тимошка фыркнул.

— Вот тут он не врёт. Они там у себя иногда через три кабинета узнают то, что соседний кабинет знает с утра.

— Именно поэтому я и говорю, что шанс есть.

Ерофей кивнул.

— Если найдёшь хозяина, я сам дальше пойду.

Я посмотрел на него.

— Не спеши. Сначала надо понять, где он живёт и как живёт. Если он у дочери, там может уже быть свой домовой.

Ерофей нахмурился.

— Тогда будет сложно.

— Насколько сложно?

Тимошка первым ответил:

— Если домовой там есть и давно держит место, Ерофея просто так туда не поселишь. Даже если хозяин его помнит.

— А если хозяин сам захочет?

— Желание человека имеет значение, — Тимошка взял свою маленькую кружку и сел рядом с Ерофеем, — но домовой держится ещё и за место. Если в квартире уже есть свой, надо договариваться. Иногда получается, иногда нет.

— А два жить могут?

— Могут, если пространство большое и роли разделены, — Тимошка покрутил кружку в ладонях, — например, старый дом, два крыла, несколько семей. В обычной квартире это чаще всего заканчивается тем, что оба начинают следить за одним и тем же, вмешиваются друг в друга, потом обижаются.

— То есть не лучший вариант.

— Очень спорный.

Ерофей молчал. Я посмотрел на него.

— Ты всё равно хочешь сначала найти хозяина?

— Хочу, — он поднял глаза и говорил уже твёрже, — я столько лет с ним прожил. Должен хотя бы посмотреть, как он. Даже если остаться не получится.

Я кивнул.

— Это разумно.

Тимошка тоже согласился:

— Тут я бы тоже сначала искал своих. Домовой может уйти в новый дом, но старую связь всё равно надо закончить по-человечески.

— А как это вообще делается? — спросил я.

— По-разному, — Тимошка почесал бороду, — иногда достаточно прийти, увидеть, что человек устроился, и самому отпустить. Иногда хозяин должен сказать, что домовой свободен. Иногда вообще ничего говорить не надо, просто оба понимают.

— Очень удобная система. Никаких инструкций, всё на ощущениях.

— А ты всё хочешь инструкцию.

— Потому что с инструкцией проще.

— С людьми тоже инструкций нет, а ты как-то живёшь.

— Иногда с трудом.

Ерофей снова улыбнулся.

Я взял телефон.

— Хорошо. Тогда начнём с адреса.

— Ну и хозяину сейчас семьдесят шесть или семьдесят семь, — сказал он, чуть нахмурившись, — я по вашим годам плохо считаю, но после хозяйки он сильно сдал.

— Этого пока хватит.

Я открыл заметки и начал собирать всё в один список.

— Дальше я сегодня на работе попробую осторожно поспрашивать. Может, кто-то знает этот адрес или переселение. Если не получится, вечером съездим туда.

Тимошка сразу поднял голову.

— Сегодня?

— А чего тянуть?

— После работы?

— После.

— Ты вчера говорил, что хочешь с Леной увидеться.

Я задумался.

— Я ещё ничего не назначил, — сказал я, подбирая слова осторожнее, — и вообще это две разные вещи.

Тимошка сделал совершенно невинное лицо.

— Я просто напомнил, потому что потом ты сам начнёшь бегать по квартире и говорить, что забыл.

Ерофей чуть прищурился.

— Лена — это та, с которой ты на Вуоксе был?

Я медленно повернул голову к Тимошке.

Он тут же поднял обе руки.

— Я ничего лишнего не говорил. Имя сам слышал вчера, когда ты телефон смотрел.

— Очень наблюдательные вы оба.

Ерофей слегка улыбнулся.

— Я просто спросил.

— Спрашивай, конечно, — я отпил чая и постарался вернуть разговор в нормальное русло, — только мы пока сами не знаем, что у нас там.

Тимошка кашлянул.

Очень выразительно.

Я посмотрел на него.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— Ты опять очень громко молчишь.

— Это талант.

Ерофей уже откровенно улыбался.

— Хорошо у вас.

Фраза была тихая. Почти между делом. Но мы оба её услышали. Тимошка первым перестал улыбаться.

— Нормально у нас, — сказал он мягче и подвинул Ерофею ещё кусок хлеба, — и у тебя тоже будет нормально. Просто сейчас надо немного потерпеть.

Ерофей взял хлеб.

— Спасибо.

— Поблагодаришь, когда найдём, куда тебя пристроить.

Я посмотрел на часы.

Пора было собираться.

— Так, тогда план такой, — я встал из-за стола и начал загибать пальцы, — сегодня я выясняю всё, что могу по старому адресу и переселению. Если найду зацепку по хозяину, идём туда. Если нет, вечером едем в Парголово и начинаем с соседей.

— Я пойду с тобой, — Ерофей сразу поднялся.

— Пойдёшь, конечно, — я взял кружку и поставил её в раковину, — только сначала приведи себя немного в порядок. У тебя одежда вся в саже.

— У меня другой нет.

Тимошка тут же оживился.

— Вот это вообще не проблема. У меня найдётся.

Я посмотрел на него.

— У тебя?

— А ты думаешь, я всю жизнь в одной рубахе хожу?

— Иногда именно так и думаю.

— Очень смешно. У меня есть запасная, штаны тоже есть. Немного широкие будут, но подвяжем.

Ерофей замялся.

— Не надо, Тимофей, я и в этом похожу.

— Надо, Ерофеич, надо — Тимошка уже полез куда-то к своему шкафчику, — потому что если мы идём искать тебе новый дом, нельзя выглядеть так, будто ты только что вылез из трубы после пожара.

— Он и так почти после сноса пришёл.

— Вот именно.

Я смотрел, как Тимошка достаёт одежду, как Ерофей сначала отнекивается, потом всё-таки берёт рубаху, и вдруг поймал себя на странном ощущении. Первые два дня после Вуоксы я ждал чего-то большого. Думал, если уж Старшие поставили меня посредником, значит, сейчас начнётся что-то такое, от чего земля задрожит, лес заговорит, а мне придётся разбираться в древних правилах народа Нави. А первая настоящая просьба оказалась совсем другой.

Найти старика. Найти дом. Найти место, куда маленький уставший домовой сможет поставить свой узелок и больше не держать его в руках. И всем нам этим предстояло прямо сейчас. Негромко хмыкнув, я вышел из дома и направился к машине.

На работе много времени я не провел. Свежих заявок для меня не было, начальство было в разъездах, а по проблеме Ерофеича меня ждал полный разгром. Никто. Ничего. Не знал. Дом за нами на балансе не числился, в отличии от соседских. Записей никаких не было. Тупик. Вот так сразу раз и тупик. Ну что же, я не Шерлок Холмс и не Эркюль Пуаро, мои способности и возможности в плане поиска людей крайне ограничены. Значит едем в Парголово.

Заехав домой и забрав с собой домовых, я выехал в сторону Выборгского шоссе, ловко маневрируя среди несущихся по делам машин. На улицу с непривычным названием «Дорога на Каменку» мы свернули уже ближе к обеду. Я медленно поехал между частными домами, притормозил возле старого забора и пару секунд просто смотрел вперёд, сверяя навигатор с тем, что видел глазами. Адрес был правильный. Дома действительно не было. Вообще. Даже строители, похоже, закончив свою работу, собрались и отбыли вместе с техникой туда, где еще не все разломано.

На месте старого дома осталась вытоптанная площадка, серый щебень, куски кирпича, какие-то обломки досок, уже никому не нужные, и низкий перекошенный забор, за которым ветер гонял по земле целлофановый пакет. Пакет цеплялся за траву, дёргался, вырывался и полз дальше с таким упорством, будто один здесь ещё помнил, куда надо идти.

Я заглушил логан. Тимошка сидел сзади рядом с Ерофеем и впервые за всю дорогу ничего не комментировал. Ерофей подавленно молчал. Потом медленно разжал пальцы, которыми всю поездку держал узелок, открыл дверь и выбрался наружу. Я вышел следом. Домовенок стоял у забора и смотрел на пустое место перед собой. Не метался, не плакал, не причитал. Только рука нервно мяла подол подаренной Тимошкой рубахи.

— Тут яблоня стояла, — Ерофей чуть повернул голову, будто показывал нам точное место, — возле ворот, с правой стороны. Хозяин каждый год говорил, что спилит её, потому что половина яблок червивая, а потом осенью собирал всё до последнего.

Я посмотрел туда. От яблони остался тёмный круг земли и несколько мелких корней, торчавших наружу.

Тишина и запустение.

— Может, кто-нибудь из соседей знает, куда уехал хозяин, — я сунул руки в карманы и оглянулся на ближайшие дома, — адрес у нас есть, фамилию знаем, так что хотя бы спросить надо, иначе зря приехали.

Тимошка спрыгнул на землю, отряхнул ладони и посмотрел на Ерофея.

— Пойдёмте, Ерофеич, — он кивнул в сторону соседнего дома и немного понизил голос, — стоять здесь можно до вечера, а легче от этого вам не станет.

Ерофей кивнул, и мы медленно пошли вдоль забора. Первый дом оказался закрыт. Во втором за калиткой минут пять лаяла маленькая рыжая собака, которая, судя по голосу, была готова лично разорвать всех троих, включая меня, хотя физически едва доставала бы Тимошке до плеча. В третьем дворе нам повезло. Возле сарая сидел мужчина лет шестидесяти с лишним, в клетчатой рубашке и старых спортивных штанах, и что-то крутил в руках — то ли проволоку, то ли тонкий трос.

Я остановился у калитки.

— Извините, можно вас на минутку отвлечь? — я показал в сторону пустого участка, — там раньше Петровы жили, в деревянном доме. Николай Сергеевич Петров, жена у него Анна Павловна.

Мужчина прищурился.

Посмотрел сначала на меня, потом на участок.

— Петровы-то? Конечно, жили, — он положил проволоку на колено и потёр ладонью подбородок, — только Анна Павловна давно умерла, лет пять назад уже, наверное. А Николай Сергеевич потом ещё жил один, пока дочь его к себе не забрала.

Ерофей, стоявший возле меня, сразу поднял голову. Мужчина его, конечно, не видел.

— А вы случайно не знаете, куда именно дочь его забрала? — я сделал шаг ближе к калитке и постарался спросить как можно будничнее, — мы тут старое дело разбираем, надо с ним связаться, а контактов никаких не осталось.

Мужчина покачал головой.

— Нет, тут я вам не помощник, — он снова взял проволоку и немного помял её пальцами, — знаю только, что куда-то в город. Дочь у него вроде замужем давно, фамилия другая, а какая — не помню уже.

— Может быть, телефон сохранился или кто-то из соседей с ними общался? — я кивнул на соседние дома, — хоть какая-нибудь ниточка была бы полезна.

— Да кто теперь общается, — мужчина вздохнул и посмотрел на пустой участок, — после того как старика забрали, сюда уже люди чужие приезжали, документы какие-то оформляли, потом участок продали. Новые хозяева дом почти сразу под снос пустили. Если вам очень надо, можете у администрации спрашивать, только вряд ли они вам адрес человека дадут.

Вот тут он был прав. Я поблагодарил его, и мы отошли к машине. Ерофей несколько шагов шёл молча. Потом снова остановился напротив того места, где когда-то стоял дом.

— Значит, всё-таки уехал, — он сильнее сжал узелок и провёл пальцем по ткани, — я всё думал, может, где-то рядом поселился, может, просто недалеко перебрался, а я его найду.

— Найти ещё можно попробовать, — я потёр затылок и посмотрел на него, — только я тебе честно скажу: у меня нет доступа к пропискам, базам и прочим вещам. Я сантехник, Ерофеич, а не участковый и не следователь. Через знакомых кое-что поспрашивать могу, в интернете посмотреть могу, но если человек уехал и нигде себя особо не светит, тут мои возможности быстро заканчиваются. Так что, я бы на твоем месте ни на что особо не расчитывал.

Ерофей кивнул.

— Я понимаю, Миша, — он чуть помолчал, посмотрел на пустой участок и снова перевёл взгляд на меня, — мне, наверное, просто надо было приехать сюда самому и увидеть, что дома действительно больше нет.

Тимошка подошёл ближе и положил ладонь ему на плечо.

— Вот это вы правильно сказали, Ерофеич, — он чуть сжал пальцы и внимательно посмотрел на старого домового, — пока сам не увидишь, внутри всё равно остаётся мысль, что вдруг ещё можно вернуться и дверь там по-прежнему откроется.

Ерофей улыбнулся очень слабо.

— Двери тоже нет.

Тимошка хмыкнул.

— Значит, будем искать другую.

На обратной дороге Ерофей большую часть времени смотрел в окно. Я не пытался его тормошить. Тимошка тоже сидел непривычно тихо, только иногда что-то негромко ему говорил, а тот отвечал кивком или одной короткой фразой, после чего снова возвращался к своим мыслям. Я довёз их домой и предупредил, что вечером у меня свои планы, и почти сразу получил от Тимошки такой взгляд, что всё стало понятно без дополнительных вопросов.

— Даже не начинай свои намёки, — я сунул телефон в карман и взял ключи, — я просто встречаюсь с Леной, и всё.

— Я вообще ничего не сказал, — Тимошка устроился на краю стола и довольно заулыбался, — но раз ты заранее оправдываешься, значит, встреча действительно серьёзная.

— Я не оправдываюсь, я предупреждаю.

— Конечно, Миша, конечно, — Тимошка закивал с таким выражением, от которого хотелось кинуть в него прихваткой, — иди уже, а то ещё опоздаешь и потом будешь объяснять, что тебя домовые задержали.

Ерофей тихо усмехнулся в кружку.

— Я могу подтвердить, что задерживали по уважительной причине.

— Спасибо вам обоим огромное, — я надел куртку и покачал головой, — одна поддержка кругом.

Лена выбрала небольшую кофейню недалеко от перекрестка Проспекта Просвещения и Художников. Место оказалось из тех, куда я сам, скорее всего, не зашёл бы. Не потому что дорого или слишком модно, а просто у меня обычно выбор кофе происходил по принципу «если есть американо – значит кофейня хорошая», а здесь всё было устроено с каким-то почти демонстративным уютом: маленькие столики, тёплый свет, деревянные полки, запах свежей выпечки, стеклянная витрина, в которой лежали круассаны, тарталетки, слойки и ещё куча вещей, названия которых я узнавал только после подсказки.

Лена уже сидела у окна. Увидела меня, помахала рукой и улыбнулась. И вот это мне понравилось сразу. Настолько это было естественно. Просто увидела — и обрадовалась. Я сел напротив.

— Я даже немного удивлён, что ты выбрала именно это место, — я снял куртку, повесил на спинку стула и оглядел витрину, — здесь слишком много еды, которую приходится сначала рассматривать, потом спрашивать, как она называется, и только после этого уже есть.

Лена рассмеялась.

— А ты предпочитаешь что-нибудь попроще? Не волнуйся, я тебе все расскажу. — она подперла подбородок ладонью и посмотрела на меня с лёгким прищуром, — чтобы всё было сразу понятно и желательно без французского произношения?

— Именно так, — я кивнул и раскрыл меню, — пирожок должен выглядеть как пирожок, а не как архитектурный проект из теста и сливочного крема с непроизносимым названием. Сейчас так много всего придумывают, что я не успеваю за модой.

— Всё понятно, Громов, — Лена провела пальцем по строчке меню и покачала головой, — твой идеальный вечер — домашние пирожки с капустой, чай и полное отсутствие декоративной пудры.

— Не вижу в этом ни одного недостатка, — я отложил меню и посмотрел на неё, — хороший пирожок с капустой ещё ни разу меня не предавал.

— Очень сильное заявление для первого нормального свидания.

Я чуть приподнял бровь.

— Значит, это всё-таки свидание?

Лена не отвела взгляд.

— А ты думал, я просто решила проверить, как человек, которого видела почти голым утром в палатке, относится к круассанам?

Я кашлянул. Она улыбнулась ещё шире.

— Вот так нечестно, — я взял стакан воды и сделал глоток, — ты пользуешься тем, что я растерян и в незнакомой обстановке. Сыплешь в меня двусмысленностями.

— Какие уж тут двусмысленности? – она лукаво улыбнулась – Все предельно прозрачно.

— И то правда, — я поставил стакан и посмотрел на неё внимательнее, — и мне, если честно, нравится.

На секунду повисло молчание и Лена первой отвела взгляд в меню.

— Тогда я возьму круассан с миндальным кремом, — она легонько постучала ногтем по строчке и снова посмотрела на меня, — а ты бери свой суровый мужской пирожок.

— У них нет пирожков. – вздохнул я.

— Тогда придётся развиваться и пробовать новое.

— Вот так и начинается падение человека. – я обреченно уставился в меню наполненное непонятными для меня мафинами, донатами и бог его знает какими еще кулинарными извращениями.

В итоге я взял обычный круассан с ветчиной и сыром, исключительно чтобы не давать Лене лишнего повода издеваться, а она свой миндальный, который пах так, что через пять минут я уже начал подозревать: в споре про выпечку моя позиция может оказаться не настолько железной.

Разговор шёл легко. Мы перебрасывались какими-то мелочами, спорили о еде, потом перешли на фильмы, потом внезапно выяснилось, что Лена любит старые детективы и терпеть не может фильмы, где герой двадцать минут страдает вместо того, чтобы просто поговорить с человеком.

— Вот это, кстати, удивительно, — я откусил кусок круассана и задумчиво посмотрел на неё, — потому что сама ты умеешь заставить человека минут десять думать, что именно имела в виду.

— Это другое, — она отпила кофе и улыбнулась поверх чашки, — я хотя бы делаю это осознанно.

— Вот теперь мне стало спокойнее. – я расслабился.

— А не должно было. – лукаво улыбнулась она.

Я снова напрягся.

Вечер шел своим чередом, разговор тек легко и непринужденно. Лена смеялась часто, но негромко. И я всё больше ловил себя на том, что смотрю на неё дольше, чем требуется для обычного разговора. И делаю это с нескрываемым удовольствием. Лену, судя по всему, это не только не смущало, но и очень нравилось.

Она посмотрела в окно за которым уже начало темнеть.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, — Лена чуть склонила голову и внимательно посмотрела на меня, — сначала всё нормально, потом вдруг на несколько секунд уходишь куда-то в себя. – Что-то случилось?

Я провёл большим пальцем по краю чашки.

— День получился тяжеловатый, — я чуть помедлил, выбирая, сколько могу сказать, — помогал одному человеку найти старых знакомых. Не получилось.

— Совсем?

— Пока да. И вряд ли быстро получится.

Лена какое-то время молчала.

— Ты из-за этого переживаешь?

— Есть немного, — я пожал плечами и посмотрел в окно, — обещал хотя бы попробовать. Когда обещаешь, потом неприятно возвращаться с пустыми руками.

Она ничего не стала расспрашивать за что я ей был благодарен.

— Тогда сегодня тебе особенно нужен кофе, — Лена чуть подвинула ко мне блюдце со второй половиной своего круассана, — и я даже готова пожертвовать частью нормальной выпечки человеку, который добровольно выбирает еду с капустой.

— Звучит почти как признание в любви.

— Не обольщайся.

— Поздно.

Она рассмеялась. Мы просидели ещё почти час. Потом вышли на улицу. Воздух уже стал прохладнее, и Лена сразу застегнула куртку до середины. Мы пошли пешком, никуда особенно не торопясь. Говорили уже меньше и просто наслаждались этим вечером и обществом друг друга. Я был благодарен ей, что она не стала сегодня поднимать тему Старших и того, что произошло между нами на Вуоксе.

Мы просто шли рядом, плечо к плечу, и пару раз наши руки случайно соприкоснулись. В третий раз я уже не был уверен, что случайно. Лена тоже, судя по улыбке, поняла.

— Ты домой сразу? — спросила она, когда мы остановились возле перекрёстка.

Я посмотрел на неё. Потом на время. И задумался, не решаясь предложить.

— Вообще-то да, — я почесал подбородок и чуть усмехнулся, — но если ты никуда не торопишься, можно зайти ко мне. Чай, всё тот же разговор про выпечку, и я обещаю сегодня юольше не защищать пирожки как национальное достояние.

Лена прищурилась.

— Очень заманчивое предложение.

— Я старался.

— Тогда пойдём. – легко согласилась она.

Вот так просто. Без театра. Без двадцати минут колебаний и ненужного кокетства. Я даже сначала не сразу понял, что она согласилась. До дома дошли довольно быстро. По дороге Лена рассказывала про кофейню возле её работы, где однажды ей продали круассан, настолько твёрдый, что им можно было отбиваться от грабителей. Я слушал, смеялся, открыл дверь подъезда, пропустил её вперёд и только уже в лифте вспомнил одну очень важную деталь.

Дома были Тимошка и Ерофей. Я кинул быстрый взгляд на Лену. Чепуха, она же их не видит – не слышит. Не о чем беспокоиться.

Я открыл квартиру и пропустил даму вперед. Из кухни доносились голоса. Тимошка что-то рассказывал с воодушевлением, Ерофей отвечал спокойнее. Я замер на секунду. Лена спокойно сняла куртку, ничем не показывая, что ее что-то смущает.

— Ну, где у тебя тут чаем поят? – задорно спросила она и не дожидаясь ответа прошла на кухню.

Я, слегка волнуясь отправился следом. Что-то не давало мне покоя, хотя, казалось бы - вот она прекрасная девушка пришла ко мне домой и судя по времени, не планирует сегодня уезжать. Живи да радуйся. Но нет, легкий червячок тревоги грыз мой мозг и растил в нем паранойю.

На кухне Тимошка сидел на краю стола, болтал ногами и что-то оживлённо доказывал Ерофею. Ерофей устроился на табуретке возле стола, держал узелок на коленях и время от времени перебирал пальцами край ткани. Они нас ещё не заметили. На столе стоял гранёный стакан с веточкой сирени. Ветка была такой же свежей, как всегда. Но стоило Лене подойти ближе, как один из листьев вдруг чуть дрогнул. Потом второй. Словно по кухне прошёл лёгкий воздух, хотя окно было закрыто. Цветы слегка приподнялись. По воде в стакане прошёл один круг. Потом второй. Я замер вытаращив глаза. Подарок Лады реагировал на Лену?! Быть не может! Или все же…

Тимошка тоже заметил. Он перевёл глаза на сирень. Потом на Лену. И медленно расплылся в совершенно невозможной довольной улыбке. Ерофей сначала ничего не понял. А Лена подошла к столу ещё на шаг и посмотрела на сирень.

— Какая красивая, — она чуть наклонилась, разглядывая цветы, — она такая свежая. Но сирень давно отцвела. Как долго она у тебя стоит?

— Долго уже, — я сглотнул и посмотрел на Тимошку, — очень долго.

Лена протянула руку к листьям, но в последний момент остановилась. Замерла. Потом медленно перевела взгляд вправо. На Тимошку. Дальше — на Ерофея. Потом снова на Тимошку. Лицо у неё изменилось. Еще не страх, а пока ещё чистое, честное непонимание.

Она медленно повернулась ко мне.

— Миша, я сейчас постараюсь задать вопрос очень спокойно, — Лена ещё раз посмотрела на стол и уже чуть нахмурилась, — почему у тебя на кухне сидят два маленьких бородатых человечка?

Тимошка расплылся ещё шире.

— Ну вот, Миша, — он довольно хлопнул ладонями по коленям и посмотрел на меня с таким выражением, будто только что выиграл старый спор, — а ты всё переживал, как знакомить.

Ерофей так резко дёрнул узелок к себе, что ткань натянулась на костяшках пальцев. Я закрыл глаза и медленно выдохнул...

Лена растерянно переводила взгляд с меня на домовят и обратно, явно пытаясь понять, в какой именно момент обычный вечер с кофе, круассанами и прогулкой свернул куда-то совсем не туда. На её лице не было паники, и это уже радовало, но выражение у неё стало таким сосредоточенным, будто она прямо сейчас собиралась мысленно восстановить весь день по минутам и найти момент, где могла случайно что-нибудь выпить, вдохнуть или съесть не то.

Тимошка, наоборот, выглядел так, будто жизнь наконец выдала ему представление, на которое он давно хотел попасть в первый ряд. Он расправил бороду, выпрямился на краю стола и смотрел на Лену с откровенным любопытством, совершенно не пытаясь скрыть удовольствие от происходящего.

Ерофей сидел рядом куда тише. Узелок всё ещё лежал у него на коленях, пальцы снова начали перебирать ткань, но теперь уже не нервно, а скорее машинально, будто это движение помогало ему оставаться собранным рядом с незнакомым человеком, который каким-то образом его видел.

— Миша, я сейчас ещё раз задам вопрос, только уже медленнее и постараюсь не звучать как человек, которому срочно нужна помощь, — Лена чуть отодвинула стул, чтобы лучше видеть обоих домовят, и нахмурилась, — почему у тебя на кухне сидят карманного вида мужички? Или это меня так с круассанов повело?

Я провёл ладонью по лицу, задержал пальцы на подбородке и на секунду пожалел, что не подготовил заранее хотя бы одну нормальную фразу для такого случая.

— Это довольно долгая история. И странная, — я подвинул ей стул и кивнул, предлагая всё-таки сесть, — поэтому ты лучше устраивайся, а я начну с главного: тебе ничего не кажется, кофе был нормальный, круассаны свежие, а оба вот этих гражданина существуют совершенно независимо от твоего желания.

Лена села, но спины к стулу не прислонила и продолжала всматриваться в домовят так внимательно, будто проверяла, не исчезнут ли они, если на пару секунд отвлечься.

— Это уже хорошо, — она медленно кивнула и чуть прищурилась, — потому что вариант с галлюцинациями у меня был первым, а дальше по плану шёл нервный срыв.

Тимошка довольно фыркнул и подался вперёд.

— Ну, если уж начали знакомиться, давайте по-человечески, — он хлопнул ладонями по коленям, широко улыбнулся и ткнул большим пальцем себе в грудь, — меня Тимофей зовут, но все нормальные люди зовут Тимошкой, а рядом Ерофей, только его я бы пока сильно вопросами не мучил, у него день тяжёлый.

Лена замерла на секунду, а потом медленно произнесла:

— Тимошка...

Он сразу расплылся ещё шире.

— Вот видишь, Миш, — Тимошка довольно качнул головой и посмотрел на меня так, будто только что выиграл спор, — девушка с первого раза всё запомнила, а ты переживал, что знакомство будет сложное.

Я нахмурился.

— Имя я ей упоминал, но вот то, что ты домовой ростом мне по колено и проживаешь у меня за шкафом, точно не объяснял.

Лена перевела взгляд на меня и чуть улыбнулась.

— Да, имя я помню, — она поправила волосы за ухом и снова посмотрела на Тимошку, — только я почему-то представляла себе обычного соседа, может быть, немного странного, но всё-таки человеческого размера.

— Обычного соседа, — Тимошка повторил это с таким удовольствием, будто услышал прекрасный комплимент, и расправил плечи, — вот, Миша, учись, человек сразу обо мне хорошо подумал.

— Она тебя ещё пять минут знает, — я вздохнул и отодвинул кружку, — не торопись праздновать.

— А мне и пяти минут хватает, чтобы произвести впечатление.

— Вот это-то меня и беспокоит.

Лена тихо рассмеялась, и напряжение чуть отпустило. Она уже не выглядела так, будто собирается вскочить и уйти, а начала больше рассматривать детали: Тимошкину бороду, его босые ноги, Ерофеев узелок и то, насколько естественно они оба здесь находились.

Ерофей всё это время почти не вмешивался, но потом тихо кашлянул и чуть съёжился на табуретке.

— Я, пожалуй, в самом деле немного не вовремя оказался, — он разгладил край узелка и опустил глаза, — у вас тут знакомство своё - семейное, а я сижу как третий лишний. Нехорошо это в хозяйские дела лезть, не по домовитому это.

Лена немного смутилась и даже, если мне не показалось, немного покраснела.

— Скажете тоже – «семейное». И вы мне совсем не мешаете, — она чуть подалась к нему и заговорила мягче, — я просто хочу с вами познакомиться и понять, что происходит, а судя по всему, вопросов у меня сегодня будет намного больше, чем даже вы можете ожидать.

Ерофей чуть улыбнулся.

— Это, наверное, нормально… В сложившейся ситуации.

— Для сегодняшнего вечера — вполне, — Лена выдохнула и откинулась на спинку стула, — после Вуоксы у меня вообще стало очень странно с определением нормы.

Я сел рядом с ней и сцепил пальцы на столе.

— Если совсем коротко, Тимошка живёт здесь давно, он домовой и фактически следит за квартирой, домом и частично за мной, хотя последнее я ему официально не поручал.

— Потому что тебя никто не спрашивал, — Тимошка спрыгнул со стола, прошёл к чайнику и начал собирать кружки, — если хозяин сам не умеет за собой следить, кто-то должен брать ответственность.

— Вот примерно так он и разговаривает круглосуточно.

Лена улыбнулась.

— Я уже начинаю понимать.

— А Ерофей, — продолжил я, переведя взгляд на второго домового, — тоже домовой, только его старый дом недавно снесли.

Улыбка у Лены сразу ушла.

Она посмотрела на Ерофея уже совсем иначе — без удивления, без любопытства, просто внимательно и по-человечески.

— Совсем снесли?

Ерофей кивнул и сильнее сжал пальцами узелок.

— Совсем, — он отвёл взгляд в сторону и провёл большим пальцем по ткани, — вчера ещё стены были, сегодня уже почти ничего не осталось.

Лена чуть нахмурилась и опустила взгляд на узелок.

— И это всё, что у вас осталось?

— Всё, что захотел унести, — Ерофей поправил узел на ткани и слегка пожал плечами, — остальное там уже никому не нужно.

Она не стала задавать следующий вопрос сразу, и я это отметил. Не полезла расспрашивать, не стала охать, а просто дала ему несколько секунд тишины.

Тимошка тем временем поставил чайник и подвинул Лене кружку.

— Мы сегодня в Парголово ездили, — он уселся рядом с Ерофеем и понизил голос, — хотели старого хозяина найти или хотя бы понять, куда он уехал.

Лена повернулась ко мне.

— Это и было твоё «помогал одному человеку найти знакомых»?

Я усмехнулся.

— Именно это. Я просто не знал, как тебе объяснить ситуацию, не открывая сразу весь справочник по нечисти.

— Ты, я смотрю, мастер безопасных формулировок, — она покачала головой, но без обиды, — хотя теперь уже можешь не стараться так сильно упрощать.

Ерофей чуть расслабился, слушая нас, и даже перестал на пару секунд теребить узелок.

— Старого хозяина найти не получилось, — продолжил я, опираясь локтями на стол, — жена умерла несколько лет назад, а его потом дочь забрала к себе. Соседи помнят только это, а куда именно он уехал — никто толком не знает.

Лена снова посмотрела на Ерофея.

— Вы с этой семьёй долго жили?

Ерофей медленно вдохнул.

— С ними много лет, — он провёл ладонью по колену и на секунду задумался, — а в самом доме ещё до них.

— Насколько давно?

— Ещё до большой войны там был.

Лена моргнула, потом посмотрела на меня.

— Ты понимаешь, что я сейчас сижу на кухне и разговариваю с существом, которое жило в одном доме ещё до того, как мои бабушка с дедушкой познакомились?

— Примерно к такому же выводу я сегодня сам пришёл, — я потёр шею и криво усмехнулся, — и, если честно, ощущение от этого странное.

Тимошка хмыкнул и начал разливать чай.

— Я тебе давно говорил, что возраст у нас считается иначе, — он подвинул кружку к Лене и кивнул на сахарницу, — вы чай как пьёте, с сахаром или без?

— Без сахара, — Лена взяла кружку обеими руками и улыбнулась, — но спасибо.

Тимошка сразу повернулся ко мне.

— Вот видишь, Миш, культурный человек.

— Ты опять про мои две ложки?

— Про твои две с половиной.

— У меня тяжёлая работа.

— У тебя тяжёлая рука.

Лена рассмеялась. Ерофей тоже улыбнулся, и на этот раз уже чуть свободнее. Вечер становился всё более обычным, насколько вообще могла быть обычным вечер, где девушка, впервые в жизни увидевшая домовых, сидит с ними за одним столом и пьет чай.

Я поймал себя на том, что ещё час назад представлял это знакомство совсем иначе. В моём воображении Лена либо испугается, либо начнёт задавать сто вопросов подряд, либо просто решит, что ей всё-таки пора домой, да и уйдет с концами, решив, что я какой-то чокнутый фрик. Реально же оказалась куда приятнее .Она сидела рядом, грела ладони о кружку и постепенно входила в разговор, будто сама решила дать происходящему шанс стать частью её реальности. Потом её взгляд остановился на веточке сирени.

Лада подарила её мне уже довольно давно, а она до сих пор стояла в гранёном стакане такая свежая, будто я поставил её туда утром.

Лена чуть наклонилась.

— А эта ветка тоже связана со всем этим? — она осторожно протянула руку к сирени, но не коснулась листьев, — потому что она выглядит слишком живой для того, что так долго стоит в воде.

Мы с Тимошкой переглянулись.

Ерофей тоже повернулся к стакану.

— Связана, — я кивнул и чуть подался вперёд, — её дала мне Лада, берегиня. Это вроде оберега.

Лена уже хотела что-то спросить, но в этот момент один из листьев едва заметно дрогнул. Потом второй чуть расправился. Ветка будто встрепенулась от близости её руки, а по поверхности воды прошёл мягкий круг. Лена замерла, не убирая ладонь.

— Я что-то видела, — произнесла она тихо и перевела взгляд на меня, — и, пожалуйста, не говори, что мне показалось.

— Я видел то же самое, — я наклонился ближе к столу и нахмурился, — поэтому списать всё на усталость уже не получится.

Тимошка спрыгнул со своего места и подошёл к стакану почти вплотную.

— А ну-ка поднесите руку ещё раз, — он почесал бороду и внимательно посмотрел на Лену, — только медленно и ничего пока не трогайте.

Лена посмотрела на меня.

— Это безопасно?

— Насколько я понимаю, да, — я чуть пожал плечами и коснулся пирита под футболкой, — по крайней мере, раньше сирень никого не кусала. Да и как я сказал, это оберег – подарок очень милого духа.

— Очень обнадёживающе.

Она снова протянула руку. На этот раз лист повернулся в её сторону уже заметнее, а несколько цветков будто чуть приподнялись, словно ветка не просто реагировала, а тянулась ближе.

Тимошка удивленно присвистнул.

— Вот теперь действительно интересно, — он подался вперёд, потом посмотрел на меня и снова на Лену, — раньше она так ни на кого не откликалась.

Лена медленно убрала руку.

— И что это значит?

Я честно покачал головой.

— Пока понятия не имею.

— Ты тоже не знаешь? – повернулась она к Тимошке.

— Вот здесь я полностью бесполезен. – развел тот пухленькими ручками.

Лена задумчиво посмотрела на сирень.

— До Вуоксы я ничего подобного не видела. Ни домовят, ни берегинь, ни странных веток, которые реагируют на людей.

— И Старших тоже, — напомнил я.

Она чуть сжала кружку пальцами.

— Вот про них я как раз стараюсь пока не думать слишком часто.

Ерофей, до этого внимательно слушавший, внезапно спросил:

— А вы одна живёте?

Лена повернулась к нему.

— Одна, уже третий год.

Ерофей чуть выпрямился.

— Дом у вас старый или новый?

— Относительно новый, — Лена задумалась и посмотрела в сторону окна, вспоминая, — дому лет пятнадцать, наверное. Квартира небольшая, двухкомнатная.

— А домовой там есть?

Лена усмехнулась.

— После сегодняшнего вечера я уже не уверена, что могу уверенно отвечать на такие вопросы.

Тимошка засмеялся.

Ерофей тоже улыбнулся, но потом снова стал серьёзным.

— Раньше никого не видели?

— Никого.

— Вещи сами не пропадали, ночью никто не ходил, еда без причины не исчезала?

Лена приподняла бровь.

— Еда иногда исчезает, но я подозреваю, что в этом случае виновата я сама.

Тимошка прыснул. Я тоже не удержался. Ерофей даже тихо рассмеялся и впервые за вечер перестал держать узелок обеими руками.

— Тогда, может, и нет никого, — сказал он уже спокойнее и на секунду задумался.

Я уловил перемену в его лице. Совсем небольшую, но он стал как-то внимательнее смотреть на Лену, словно впервые увидел в ней не просто мою гостью, которая неожиданно умеет видеть домовых, а человека, рядом с которым теоретически может быть место для кого-то ещё.

Мысль пришла и мне. Я почти открыл рот, но вовремя закрыл его обратно. Тимошка, судя по его прищуру, понял примерно то же самое и тоже смолчал. И правильно. Ерофей должен был прийти к этому сам.

Лена снова коснулась взглядом сирени, потом провела пальцем по краю кружки и задумчиво сказала:

— Странно всё это.

— Очень, — я чуть улыбнулся и откинулся на спинку стула, — но у меня в последнее время это уже почти рабочий режим.

— Тогда мне придётся привыкать постепенно.

Тимошка расплылся в хитрой улыбке.

— Вот это уже звучит многообещающе. Значит вы с нами надолго планируете?

Я повернул к нему голову.

— Даже не начинай.

— А я ничего и не начинал, — он поднял ладони, но улыбка никуда не делась, — мне же нужно понимать, готовить ли теперь завтрак на двоих, выделять ли место под новые домашние тапочки – начал он загибать пальцы.

Лена рассмеялась, но ничего не сказала, лишь лукаво стрельнув в меня глазами.

Задумавшийся было Ерофей, аккуратно положил ладонь на свой узелок и уже без прежней нервозности спросил:

— А у вас дома тихо?

Лена задумалась.

— По вечерам обычно очень тихо.

Он кивнул.

И вот в этом его спокойном «понятно» уже чувствовалось, что мысль начала оформляться.

Ерофей больше ничего не добавил, а я специально не полез с вопросами, хотя мысль уже крутилась в голове и, судя по Тимошкиному лицу, крутилась не у меня одного.

Лена тоже заметила, что разговор куда-то сместился, но давить не стала. Она вообще в этот вечер удивительно быстро уловила правильный ритм: где можно спросить, где лучше промолчать, а где проще перевести всё в шутку, чтобы никто не чувствовал себя на допросе.

— У вас там окна во двор выходят или на улицу? — Ерофей чуть повёл плечом и снова осторожно погладил узелок, будто проверял, что тот всё ещё рядом, — я просто спрашиваю, потому что место многое решает.

— Одно окно во двор, второе на улицу, — Лена отпила чая и улыбнулась краем губ, — и, если честно, раньше я не думала, что когда-нибудь буду обсуждать планировку квартиры с домовым.

— А я раньше не думал, что буду обсуждать её с человеком, который меня видит, — Ерофей ответил почти с той же интонацией, и в этом впервые появился настоящий обмен, а не осторожные вопросы с его стороны, — так что у нас, получается, вечер взаимных открытий.

Тимошка довольно хмыкнул.

— Вот уже лучше, — он подтянул к себе сахарницу и машинально поправил ложечку, — а то я боялся, что мы так и просидим до ночи, глядя друг на друга и думая, кто первый скажет что-нибудь нормальное.

— Ты, как обычно, решил нормальность организовать сам, — я покосился на него и потянулся за кружкой, — хотя тебя никто не просил.

— Если ждать, пока ты сам всё организуешь, можно состариться.

Ерофей тихо усмехнулся, а Лена посмотрела на меня так, будто мысленно добавляла ещё один пункт в список того, что уже поняла про наши отношения с Тимошкой.

— Я смотрю вы друг друга стоите, — сказала она, лукаво прищурившись, — один ворчит, второй делает вид, что не слушает, а потом всё равно поступает примерно так, как ему сказали.

— Вот это сейчас было очень поверхностное наблюдение, — я отпил чая и покачал головой, — у нас всё гораздо сложнее, особенно в вопросах соли, полотенец и половников.

— Не приплетай половники, — вскинулся Тимошка, но понял, что я его дразню и тут же усмехнулся, — человек только начал привыкать к нашему дому, а ты уже тащишь на стол самые тяжёлые семейные конфликты.

Лена рассмеялась, а Ерофей снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде уже не было прежней настороженности. Он будто примерял к ней не роль хозяйки, не роль возможного нового дома, а просто человека, с которым можно сидеть за столом и разговаривать без страха, что сейчас тебе укажут на дверь. Через какое-то время разговор совсем ушёл от серьёзных тем. Лена рассказала, что терпеть не может, когда соседи оставляют мусорные пакеты возле лифта, Тимошка тут же заявил, что это один из признаков скорого упадка цивилизации, а Ерофей неожиданно вспомнил хозяина, который тридцать лет подряд ругался на соседей за то, что те ставили свои велосипеды у их калитки, мол там удобнее. История получилась простая, почти смешная, и впервые за вечер Ерофей рассказывал её без того напряжения, с которым говорил о снесённом доме.

Я слушал и думал, что, может быть, вот это и есть нужная точка его грустной истории. Момент, когда человек и домовой перестают быть друг для друга чужими. Лена тоже окончательно расслабилась. Она уже не вздрагивала, когда Тимошка что-нибудь говорил с края стола, не задерживала взгляд на его руках или бороде, а обращалась к нему так же естественно, как ко мне.

Сирень при этом стояла спокойно, лишь одна веточка чуть наклонилась в сторону Лены, будто прислушивалась вместе со всеми. Ерофей это тоже заметил. Он долго смотрел на сирень, потом осторожно сказал:

— А если я когда-нибудь зайду к вам… домой, вы не испугаетесь?

Лена слегка удивилась, но не отмахнулась от вопроса.

— Наверное, уже нет, — она подумала пару секунд и пожала плечами, — после сегодняшнего вечера порог удивления у меня заметно поднялся.

Ерофей кивнул.

— Я не навязываюсь, — он быстро поправил ткань на узелке и чуть смутился, — просто подумал, что посмотреть на ваш дом было бы интересно. Может я смогу прижиться где-то рядом.

Я сразу почувствовал, как Тимошка едва заметно повернул голову в мою сторону. Вот оно. Сам сказал. Не мы подсунули. Не мы решили за него.

— Посмотреть можно, — Лена ответила спокойно и чуть улыбнулась, — только я ничего не обещаю. Я вообще пока не понимаю, как это должно работать.

— И правильно, что не обещаете, — Тимошка тут же подхватил, расправляя бороду, — дом такие вещи сам показывает, там торопиться вредно.

— Вот только не начинай строить из себя великого специалиста по переселению, — я покосился на него, — ты вчера половину правил вспоминал на ходу.

— Я их хотя ы знаю.

Лена улыбнулась.

— Вы так мило спорите друг с другом, даже когда в общем то и не о чем.

— Это у нас рабочий метод, — я поставил кружку на стол и потянулся, — без него мы бы давно перестали понимать друг друга.

Я посмотрел на часы и только тогда понял, что уже поздно.

— Нам, наверное, пора заканчивать этот удивительный вечер, — сказал я, поднимаясь из-за стола, — а то завтра у всех будет утро, даже если сегодня мы решили временно об этом забыть.

— У некоторых утро будет особенно тяжёлым, — Тимошка посмотрел на меня с явным удовольствием, — потому что некоторые любят ложиться поздно, а потом жалуются на будильник.

— Не начинай заранее.

Лена тоже поднялась.

Ерофей привстал вслед за ней, будто по старой привычке провожал хозяйку дома, хотя сам здесь был гостем.

— Спасибо за чай, — сказала она, поправляя ремешок сумки, — и за… знакомство.

Она чуть запнулась на последнем слове и сама же улыбнулась.

— Очень необычное знакомство.

— Зато запомните надолго, — Тимошка расплылся в довольной улыбке, — мы вообще стараемся производить впечатление.

— Особенно ты, — я кивнул на него.

— А кто ещё будет держать марку дома?

Лена задержалась возле Ерофея.

— Если хотите посмотреть квартиру, — сказала она уже ему, — можем договориться на днях. Без обещаний, просто посмотреть.

Ерофей прижал узелок к себе и кивнул.

— Мне этого достаточно.

Мы вышли в прихожую, в которой стало как-то теснее, хотя нас там было всего двое. Лена застёгивала куртку, поправляла волосы, а я стоял рядом и совершенно неожиданно для себя не знал, куда деть руки. Обычно с этим проблем не возникало: карманы есть, ключи есть, телефон можно достать, обувь поправить, лампочку в плафоне мысленно раскритиковать. Сейчас ничего из этого не помогало.

Мне хотелось предложить ей остаться.

Очень хотелось.

И одновременно я прекрасно понимал, насколько по-дурацки это прозвучит после вечера, за который она успела увидеть двух домовых, живую сирень и узнать, что привычный мир устроен куда сложнее, чем казалось ещё утром.

— Лен, я сейчас скажу, наверное, довольно глупую вещь, — я потёр ладонью шею и посмотрел в сторону двери, потому что прямо на неё смотреть почему-то оказалось сложнее, — если бы вечер был обычный, я бы, наверное, предложил тебе остаться. Но после всего этого тебе, мне кажется, лучше побыть одной, выдохнуть и спокойно переварить то, что ты сегодня увидела.

Она несколько секунд молчала, а потом улыбнулась.

— Это сейчас был самый неловкий способ предложить женщине остаться, который я когда либо слышала.

Я усмехнулся.

— Я старался.

— Я вижу, — Лена застегнула молнию до конца и чуть коснулась моей руки, — и да, наверное, ты прав. Мне действительно надо немного побыть одной и убедиться, что утром я всё ещё буду помнить двух бородатых домовят на твоей кухне.

— Их сложно забыть.

— Я тоже так думаю.

Я достал телефон.

— Тогда я тебе такси вызову, — сказал я, уже открывая приложение, — и провожу вниз, потому что после сегодняшнего вечера отпускать тебя одну до машины мне будет как-то совсем неспокойно.

— Хорошо, только не задерживайся внизу, — она улыбнулась, — машина подъедет, и ты вернёшься к своим двум квартирантам.

— Один из них сейчас очень обидится на слово «квартирант».

Из кухни тут же донёсся Тимошкин голос:

— Я всё слышу!

Лена рассмеялась.

— Вот видишь, привыкать будет весело.

К моему великому сожалению такси приехало быстро. Я проводил её до подъезда, постоял рядом, пока машина не подкатила к тротуару, открыл дверь и дождался, пока она сядет.

Перед тем как захлопнуть дверь, Лена посмотрела на меня чуть серьёзнее.

— Напишешь потом о том, что в итоге решил Ерофей?

— Напишу обязательно, — я кивнул и чуть помедлил, — и про сирень тоже, если хоть что-нибудь пойму.

— Тогда договорились.

Машина тронулась, а я ещё несколько секунд смотрел ей вслед, пока красные фонари не растворились за поворотом.

Дом встретил тишиной и запахом чая. Тимошка сидел на столе, болтал ногами и ждал меня с таким выражением, что вопрос можно было даже не задавать.

— Ну давай, говори, — я снял куртку и прошёл на кухню, — у тебя лицо уже всё равно не выдерживает.

— Хорошая она, Миш, — Тимошка довольно погладил бороду и посмотрел на меня с хитрым прищуром, — спокойная, глаза умные, не визжит, не падает в обморок и экономная - чай пьёт без сахара. Последнее, конечно, спорно, но пережить можно.

— Очень глубокая характеристика.

— А чего ты хочешь за один вечер? Родословную?

Ерофей сидел тише, но тоже улыбался.

— И место у неё, похоже, подходящее, — сказал он негромко, поглаживая узелок, — только торопиться не надо.

Я кивнул.

— Вот именно. На днях, если Лена не передумает, съездим к ней. Посмотришь сам, почувствуешь дом, а дальше уже не мы решаем.

Тимошка сразу посерьёзнел.

— Правильно говоришь, — он перестал болтать ногами и чуть подался вперёд, — Ерофеича должна сама хозяйка позвать, а дом должен принять. Тут приказом никого не поселишь.

Ерофей медленно кивнул.

— Я и не хочу приказом.

— Тогда и хорошо, — я зевнул и потер лицо ладонями, — сегодня с нас приключений достаточно. Остальное пусть подождёт до утра.

Тимошка спрыгнул со стола.

— Вот тут я с тобой полностью согласен, — он быстро прибрал все со стола и кивнул Ерофею, — пойдёмте, Ерофеич, пока Миша не придумал нам какую-нибудь работу на ночь.

— Я сегодня вообще образец благоразумия.

— Именно поэтому твоя девушка уехала на такси, а ты ночуешь с двумя домовыми.

Я не выдержал и рассмеялся. Ерофей тоже тихо хмыкнул.

Через несколько минут на кухне погас свет. Тимошка повёл Ерофея устраиваться на ночь, по дороге что-то ворча про одеяло и сквозняк, а я ещё немного постоял в коридоре, слушая их вполголоса спорящие голоса.

Потом тоже пошёл спать.

Глава 3. За жильцов и двор стреляю в упор

За следующие пару недель жизнь немного пришла в себя.

Если, конечно, считать нормальной жизнью ту, в которой у тебя на кухне живут два домовых, на шее висит пирит от Старших, на правой руке белеет странная метка, а девушка, с которой ты знаком всего ничего, вдруг начинает видеть часть народа Нави и хорошо еще, что довольно приличную часть.

Впрочем, человек вообще быстро привыкает к странному, особенно если странное регулярно сидит на столе и болтает ножками.

Ерофей пока что взялся помогать Тимошке по хозяйству. То полы вымоет, то на кухне что-нибудь переберёт, то вдруг с утра испечёт пирожки так, что я, проснувшись, минут пять лежу и пытаюсь понять, почему квартира пахнет детством, воскресеньем и чем-то совершенно несправедливым по отношению к необходимости вставать и идти на работу, хотя все ароматы с кухни буквально вопят о том, что у меня школьные каникулы.

Отрабатывать проживание он старался с таким усердием, что Тимошка на третий день уже начал ворчать в обратную сторону.

— Ерофеич, вы бы хоть немного перестали всё подряд натирать, — Тимошка стоял посреди кухни, уперев руки в бока, а Ерофей в это время протирал дверцу шкафа, которая и без того блестела так, что я мог в ней бриться, — Миша потом привыкнет к хорошему и решит, что у нас тут постоянный обслуживающий персонал появился.

— Да я просто так сидеть не умею, — Ерофей провёл тряпкой по ручке, осмотрел результат и недовольно нашёл какое-то пятно, которого кроме него никто не видел, — если живу в чужом доме, надо хоть пользу приносить, а то совесть грызёт.

— Вот только не надо мою совесть воспитывать за компанию, — я откусил пирожок, который оказался с картошкой и жареным луком, и сразу потянулся за вторым, — у меня она и так после ваших завтраков начинает задавать неприятные вопросы.

— Ты лучше второй не бери, — Тимошка тут же повернулся ко мне и ткнул пальцем в тарелку, — А то, Лене потом скажешь, что опять объелся и идти никуда не можешь.

Я медленно положил пирожок обратно.

Ерофей хмыкнул.

— А я думал, посредник у нас человек самостоятельный.

— Был когда-то, — я отпил чая и посмотрел на Тимошку, — потом в доме завёлся домовой с управленческими наклонностями и я избаловаля

— Управленческими? — Тимошка вскинул брови, но улыбка уже полезла в бороду, — да если бы я тобой не управлял хотя бы местами, ты бы до сих пор ел холодные пельмени над раковиной из кастрюльки и считал это ужином.

— Не надо клеветать, я тарелку иногда использую!

Вот примерно так и жили.

С Ерофеем тоже дело потихоньку двигалось.

Лена всё-таки согласилась, чтобы он приехал посмотреть её квартиру, и мы съездили туда через пару дней после того вечера. Без торжественных церемоний, без каких-то особых обрядов и без попыток заранее решить всё за него. Домовой походил по комнатам, задержался у окна, заглянул на кухню, зачем-то долго стоял возле прихожей, потом попросил нас выйти на лестничную площадку и ещё минут десять пробыл внутри один.

Когда вернулся, лицо у него было спокойнее. Дом его не оттолкнул, что по словам Тимошки, уже многое значило. Но последнее слово всё равно оставалось за Леной. И вот тут она неожиданно для меня не стала торопиться.

— Я к нему хорошо отношусь, — сказала она мне вечером по телефону, когда мы обсуждали поездку, — правда хорошо. Просто одно дело понимать, что домовые существуют, другое — официально позвать одного жить к себе. И что самое тяжелое – принять мысль, что ты никогда не будешь находится в полном одиночестве. Приватности, к слову, это тоже касается. Я хочу сначала привыкнуть к самой мысли.

— Я тебя понимаю, — я лежал на диване и смотрел в потолок, пока Тимошка на кухне что-то негромко обсуждал с Ерофеем, — я бы на твоём месте тоже не принимал такие решения за один вечер.

— Ты своего принял.

— Это другое. Он тут жил еще до меня. Так что, это скорее он меня принял.

Она рассмеялась.

— Хорошо, тогда я ещё немного подумаю.

Ерофей к её сомнениям отнёсся неожиданно спокойно.

— И правильно делает, — сказал он, когда я передал ему разговор, и аккуратно поправил узелок, который теперь стоял у него возле Тимошкиного топчанчика, — домового зовут не из жалости. Если позовёт, пусть потому, что сама хочет. Вот с этим спорить было трудно.

А я тем временем всё чаще виделся с Леной. Не каждый день, конечно, потому что у неё была своя работа, у меня — своя, и иногда вечер заканчивался не прогулкой, а заявкой с сорванным краном на Руднева или вызовом Виктора Павловича с выражением лица, будто именно я лично придумал протекающие смесители. Но когда получалось, мы встречались или созванивались. И с каждым разом становилось проще. Уходила та первая осторожность, когда оба ещё думают, какое слово прозвучит слишком прямо, куда деть руки и можно ли уже касаться человека просто так, без внутреннего совещания. Ушла давившая на темечко неловкость спонтанной сумасшедшей ночи в палатке.

Теперь Лена спокойно брала меня под руку, если мы шли медленно, могла поправить воротник куртки, если он загнулся, а я уже не делал вид, что я жутко занятой и загадочный. Мне это нравилось. Наверное, даже больше, чем я готов был признать самому себе.

Но все хорошее, когда ни будь заканчивается и начинаются трудовые будни Посредника. Дипломата со стороны человечества в стане нечисти. Жаль только на довольствие никто не поставил, бюджетов не выделил и в посольство не переселил.

В тот вечер мы выбрались на Петроградскую сторону. Погода была как раз для долгой прогулки: прохладно, но без ветра, асфальт после дневного дождя ещё кое-где блестел под фонарями, а воздух пах мокрым камнем, листвой и чем-то кофейным, что время от времени тянуло из открытых дверей небольших заведений. Мы прошли по нескольким улицам без особого маршрута, свернули на Бармалеева, потом ещё куда-то, снова вернулись, и я в какой-то момент поймал себя на том, что вообще не слежу, куда мы идём.

Лена рассказывала какую-то историю с работы, где один человек умудрился отправить важное письмо не тому адресату, потом попытался исправить ситуацию вторым письмом и в итоге только ухудшил всё настолько, что к вечеру уже никто не понимал, кто кому что хотел сообщить.

— Самое страшное было даже не первое письмо, — Лена держала меня под руку и смеялась, вспоминая, — самое страшное началось, когда он решил объяснить всем, что произошло, потому что объяснение получилось длиннее исходной переписки раза в три.

— Вот это я понимаю, настоящий профессиональный подход, — я чуть повернул голову к ней и усмехнулся, — если совершил ошибку, обязательно надо увеличить её масштаб, чтобы никто не сомневался, что ты старался.

— Ты сейчас смеёшься, а сам бы что сделал?

— Я бы молча закрыл кран и сделал вид, что так и было задумано.

— Очень честно.

— Зато эффективно.

Она слегка толкнула меня плечом.

— Вот поэтому вас, сантехников, и боятся.

— Нас не боятся. Нас зовут, когда уже поздно бояться.

— Это звучит ещё хуже.

Мы оба рассмеялись. Чуть дальше увидели небольшой бар, спрятанный в первом этаже старого дома. Никакой громкой вывески, только небольшая табличка возле двери и тёплый свет из окон.

Лена остановилась.

— Зайдём? — она кивнула на вход и посмотрела на меня, — я замёрзла, а ты уже минут двадцать делаешь вид, что тебе вообще не холодно.

— Я не делаю вид, мне нормально.

— У тебя нос красный.

— Это особенности организма.

— Конечно. Очень мужественные особенности.

Я посмотрел на вывеску.

— Ладно, идём. Но если там подают что-нибудь размером с напёрсток за цену нормального ужина, платить будешь ты.

— Договорились. – усмехнулась она и взяв меня за руку, решительным шагом потащила в сторону заведения.

Внутри оказалось уютнее, чем я ожидал. Небольшой зал, несколько столиков, деревянная стойка, кирпичная стена с какими-то афишами, приглушённый свет и музыка ровно такой громкости, чтобы она создавала атмосферу, но не заставляла людей перекрикиваться. Мы устроились у стены, заказали по напитку и что-то лёгкое перекусить. Лена сняла куртку, перебросила волосы через плечо и уселась чуть боком, подтянув стул ближе.

— Вот теперь скажи честно, — она сложила руки на столе и посмотрела на меня, — ты вообще умеешь отдыхать без ощущения, что сейчас кому-нибудь срочно понадобишься?

Я задумался.

— Раньше умел лучше.

— А сейчас?

— Сейчас, когда телефон молчит слишком долго, я уже начинаю думать, не случилось ли чего.

— Это очень нездоровая привычка.

— Работа такая.

— Миша, у тебя уже не только работа такая.

Я усмехнулся.

— Вот это уже претензия к Старшим.

— Я им обязательно выскажу, если ещё раз увижу.

— Вот этого как раз не надо.

— Почему?

— Потому что они могут услышать и тогда нам проблем только прибавится.

Лена посмотрела на меня пару секунд, потом медленно отодвинула свой бокал.

— Иногда ты умеешь испортить шутку одной фразой.

— Умею. Знаю. Практикую. – мне как-то взгрустнулось.

Она улыбнулась.

— А ты сам после той ночи ещё о них думаешь?

Я провёл пальцем по краю стакана.

— Иногда. В основном когда вижу метку или пирит. Но чаще стараюсь не лезть туда мыслями без причины.

— Получается?

— Когда рядом ты — очень легко.

Она протянула руку через стол и на секунду коснулась моих пальцев. Я накрыл её ладонь своей. И как раз в этот момент заметил, что возле нашего столика кто-то стоит.

Сначала я решил, что официант.

Потом сфокусировал взгляд и понял, что официантов ростом сантиметров пятьдесят, в старой тёмной куртке и сапогах, которые выглядели так, будто ходили по этой части Петербурга ещё до появления асфальта, я здесь точно не видел.

Незнакомец был сухой, жилистый, с короткой седоватой бородой и внимательными тёмными глазами. Лицо смуглое, с глубокими складками возле рта и лба, а в движениях было что-то очень собранное — без суеты, без попытки понравиться.

Он стоял рядом со свободным стулом и смотрел прямо на меня.

Лена почувствовала, что я отвлёкся, и чуть сжала мои пальцы.

— Миш, у тебя сейчас опять лицо изменилось, — она проследила направление моего взгляда, но увидела, разумеется, только пустой стул, — здесь кто-то есть?

Я пристально наблюдал за незваным гостем и ответил не сразу. Незнакомец тем временем спокойно залез на стул, уселся и положил ладони на колени. Лена нахмурилась сильнее.

— Я никого не вижу, — она чуть наклонилась ко мне и заговорила тише, — но здесь точно кто-то есть.

Вот это меня заинтересовало почти так же сильно, как сам незваный посетитель.

— Да, — я тоже понизил голос и посмотрел на неё, — и, похоже, Тимошка с Ерофеем были каким-то отдельным случаем. У нас действительно гости.

Незнакомец чуть приподнял бровь.

— Девушка знает про народ Нави? – не удосужившись даже поздороваться, задал он прямой вопрос.

Я перевёл взгляд на него.

— Знает достаточно, чтобы сейчас понимать, что я разговариваю не с пустым стулом.

Лена посмотрела на меня.

— Он что-то сказал?

— Спросил про тебя.

— Надеюсь, прилично.

Незнакомец едва заметно усмехнулся.

— С характером.

— Это я уже понял, — я выдохнул через нос и повернулся к нему полностью, — хорошо, давайте начнём с того, кто вы и почему подошли именно сейчас.

— Меня Сабир зовут, — он чуть наклонил голову и неторопливо поправил край куртки, — я дворовой. За двором своим присматриваю давно, больше ста лет уже, а если считать точно — около ста сорока.

Я моргнул. Лена тут же заметила.

— Что?

— Ему около ста сорока лет.

Она медленно посмотрела на пустой для неё стул.

— Прекрасно. Я сижу в баре на Бармалеева, в сердце Петроградки, напротив существа старше половины зданий вокруг и даже не могу с ним поздороваться.

Сабир усмехнулся шире.

— Передай, что я её слышу. Чтобы знала, что невежливой я ее не считаю. Мое почтение.

Я покачал головой.

— Лена, он говорит, что тебя слышит, принимает твое приветствие и отвечает взаимностью.

Она улыбнулась.

— Передай, что я пока верю на слово.

Сабир кивнул с таким достоинством, будто дипломатический протокол был соблюдён.

— Теперь рассказывайте, Сабир, — я отпустил Ленину ладонь только затем, чтобы удобнее развернуться к столу, — раз уж вы нашли меня здесь, значит, дело либо срочное, либо вы вообще не считаете свидания уважительной причиной оставить посредника в покое.

Он посмотрел на меня внимательно и проигнорировав все намеки начал.

— Я сто сорок лет за одним двором присматриваю, — Сабир провёл ладонью по колену и слегка нахмурился, — за это время люди там сменились не раз, дома латали, сараи ставили, потом разбирали, деревья сажали, мостовую перекладывали. Я к переменам привык, человек без перемен жить не умеет.

Он чуть повернул голову, будто видел сейчас тот самый двор перед собой.

— Потом машины пошли, гаражи появились, детскую площадку поставили. Потом опять всё переделали. Старые деревья часть убрали, сараи снесли, двор открыли, свет новый повесили, камеры поставили. Мне многое не нравилось, но люди там живут, им тоже удобство нужно, я это понимаю.

Я слушал и уже чувствовал, куда примерно всё идёт.

— Проблема началась недавно?

Сабир кивнул.

— Когда работы закончили, чужой появился.

— Кто?

Он чуть поджал губы.

— Из народа Нави. Молодой по нашим меркам, городской. Говорит, двор теперь другой, старый порядок закончился, значит, и право моё вместе с ним закончилось.

Лена, слышавшая только мою сторону разговора, внимательно следила за лицом.

— Он сейчас про спор говорит?

— Да, за территорию.

— С людьми?

— Хуже. С другим из народа Нави.

Она чуть подняла брови.

— А такое бывает?

— Видимо бывает.

Сабир продолжил:

— Я ему сказал, что за двором сто сорок лет присматривал, знаю там каждый вход, каждое дерево, каждую семью, которая жила долго. А он мне в ответ — всё это было раньше, а сейчас двор другой, люди другие, и он здесь лучше подходит.

— И кто он такой?

Сабир посмотрел на меня исподлобья.

— Тень Дворовая. Новая. Из тех, что к свету, машинам, электронике всей это новомодной и людскому движению быстро привыкают.

— Она там одна?

— Пока одна.

— А вы хотите, чтобы я её выгнал?

Сабир сразу покачал головой.

— Нет, посредник. Если бы хотел выгнать, сам бы пытался. Я пришёл, чтобы ты рассудил.

Вот тут я уже перестал относиться к разговору как к очередной жалобе.

— Что значит «рассудил»?

— Придёшь. Выслушаешь меня. Выслушаешь её. Посмотришь место. Скажешь, кто прав и как дальше жить.

Я невольно усмехнулся.

— Очень удобно.

Сабир прищурился.

— Старшие тебя для удобства поставили?

Вот зараза.

Лена заметила моё выражение.

— Он тебе сейчас нахамил?

— Не совсем. Скорее напомнил должностные обязанности.

— Видимо, довольно прямолинейный и бескомпромиссный посетитель у нас.

Сабир тихо хмыкнул.

— Передай девушке, что у неё глаз верный.

— Даже не надейтесь.

Лена смотрела на меня с явным интересом.

— Что он сказал?

— Ничего полезного.

— Значит, точно про меня.

Я выдохнул и снова повернулся к Сабиру.

— Почему именно сейчас? Вы же, судя по всему, уже какое-то время спорите.

— Потому что чужая сегодня сказала, что завтра будет считать двор своим полностью, — Сабир медленно сжал пальцы на колене и заговорил тише, — а я не хочу, чтобы мы начали драться. Когда народ Нави между собой место делит силой, людей это всегда тоже задевает так или иначе.

— Что может случиться?

— Смотря как пойдёт. Люди станут хуже спать. Животные начнут беспокоиться. В доме мелкие неприятности пойдут. Двор станет тяжёлым, злым. А если совсем разойдёмся, кто-нибудь из людей пострадает случайно.

Лена не слышала слов, но по моему лицу поняла достаточно.

— Всё плохо?

— Пока ещё можно решить разговором.

— Тогда выслушай его до конца.

Я посмотрел на неё.

— Лен, мы вроде как на свидании.

Она чуть улыбнулась и снова положила ладонь поверх моей.

— Я заметила, — сказала она мягко, — и мне всё равно хорошо. Но если он пришёл именно сюда и дело действительно срочное, странно делать вид, что его нет только потому, что у нас на столе напитки.

Сабир наблюдал за нами с таким выражением, будто тоже кое-что для себя отмечал.

— Умная девушка.

— Вот это я ей передам.

Лена прищурилась.

— Наконец-то сказал что-то приятное?

— Да.

— Тогда можешь перевести без купюр.

Я улыбнулся.

— Он сказал, что ты умная.

Она кивнула в сторону пустого стула.

— Передай Сабиру, что я уже начинаю относиться к нему лучше.

Сабир чуть наклонил голову.

— Благодарю.

А потом снова посмотрел на меня.

— Завтра вечером сможешь прийти?

Я достал телефон и открыл календарь, хотя там и без того знал всё расписание.

— После работы смогу. Адрес скажете?

Сабир назвал двор недалеко от Большого проспекта Петроградской стороны.

Я записал.

— Хорошо, — я убрал телефон и чуть подался вперёд, — но сразу предупреждаю: я не собираюсь автоматически вставать на вашу сторону только потому, что вы первый пришли.

Сабир посмотрел спокойно.

— Если бы мне нужен был свой, я бы к домовому пошёл. Мне нужен посредник. Третья независимая сторона, если угодно.

Он поднялся на стуле, показывая тем самым, что разговор закончен, поправил куртку и чуть наклонил голову в сторону Лены, хотя она этого, конечно, не увидела. Потом спрыгнул на пол и направился к выходу.

Я проводил его взглядом. Лена ждала секунд пять.

— Ушёл?

— Ушёл.

Она посмотрела на пустой стул.

— Странное ощущение. Я понимаю, что здесь только что сидел кто-то живой, разговаривал с тобой, слышал меня, а для меня всё это время стул был пустой.

— А Тимошку и Ерофея ты видишь.

— Именно поэтому мне теперь ещё интереснее.

Я покрутил стакан в ладони.

— Мне тоже.

— Думаешь, дело в том, что они домовые?

— Возможно.

— Или в сирени.

— Возможно.

— Или в Старших.

— Да в чем угодно, а скорее всего все вместе. Ты после встречи со старшими начала видеть домовых. Только их или нет, мы пока не знаем. Может и вовсе, ты их видишь только у меня в квартире. Все это будем узнавать опытным путем. С сиренью еще разобраться надо. Можно, кстати, к Ладе сходить – пообщаться. Только не забыть бы, за всей этой суетой.

Лена усмехнулась.

— Не переживай – я напомню. – и снова взяла меня за руку.

И свидание, как ни странно, продолжилось. Уже немного другое, с новым адресом в телефоне, дворовым Сабиром в голове и очередной заявкой посреднику, которая завтра могла превратиться в полноценный спор между двумя представителями народа Нави. Но Лена всё ещё сидела напротив, выглядела довольной жизнью и, кажется, даже не пожалела, что вообще зашла со мной в этот маленький бар на Бармалеева.

Мы ещё немного посидели в баре, и разговор постепенно вернулся туда, откуда его Сабир так бесцеремонно выдернул.

Хотя вернулся — громко сказано.

После того как рядом с тобой десять минут сидит невидимый для твоей девушки дворовой возрастом примерно с хороший петербургский доходный дом и обсуждает территориальный спор народа Нави, просто продолжить разговор о пивных извращениях народов мира уже не получается. Можно стараться, можно делать вид, что всё нормально, но в голове всё равно где-то сбоку шевелится мысль: интересно, сколько ещё существ сейчас ходит по городу мимо людей, которые понятия не имеют, что с ними разминулись.

Лена медленно покрутила бокал между ладонями и некоторое время смотрела на пустой стул, где только что сидел Сабир.

— Вот теперь мне действительно не по себе, — сказала она наконец, чуть нахмурившись и проведя пальцем по краю стекла, — Тимошка и Ерофей хотя бы были перед глазами, я могла посмотреть, понять, что они двигаются, разговаривают, реагируют. А здесь я всё время видела пустой стул и при этом понимала, что ты разговариваешь с кем-то, кто слышит каждое моё слово.

— Если тебя утешит, я тоже пока не понимаю, почему одних ты видишь, а других нет, — я откинулся на спинку стула и потёр большим пальцем метку на руке, — только догадок можно набрать целую коробку, а толку от них пока немного.

— Домовые, сирень, Старшие, — Лена чуть загнула пальцы, перечисляя, и тут же усмехнулась, — звучит так, будто я пытаюсь составить список ингредиентов для какого-то очень странного рецепта.

— Главное, случайно ничего не смешивать.

— Поздно уже, Миш, — она подняла на меня глаза и улыбнулась уголком губ, — всё смешалось ещё на Вуоксе.

Я замолчал на секунду. Тут спорить было трудно. Она тоже это почувствовала и мягко коснулась моей руки.

— Ты опять воспринимаешь все слишком серьёзно, — сказала она, чуть сжав пальцы, — у тебя лицо сразу меняется.

— Какое становится?

— Такое, будто ты мысленно полез под раковину и пытаешься понять, откуда течёт.

Я невольно рассмеялся.

— Очень романтичное сравнение.

— Зато точное.

— Хорошо, допустим. Тогда сейчас у нас где-то течёт.

— И ты уже ищешь ключ.

— Примерно так.

Она улыбнулась и чуть придвинулась ближе к столу.

— Тогда давай хотя бы разберёмся с тем, что уже известно. Тимошку я вижу. Ерофея вижу. Сабира не вижу. Сирень на меня реагирует. Старших я слышала вместе с тобой. Получается, способность включается не на всё подряд.

— Это как раз меня радует, — я отпил из стакана и посмотрел на неё поверх края, — потому что если бы ты внезапно начала видеть вообще весь народ Нави, я бы сильно занервничал.

— Почему?

— Потому что я хотя бы привыкал постепенно. А тебе тогда пришлось бы выдавать шлем, инструкцию и неделю отпуска.

— Инструкцию мне всё равно никто не выдаёт, — она усмехнулась и чуть наклонила голову, — у вас тут вообще с документацией плохо.

— Я это уже понял после Старших.

Лена тихо рассмеялась. Потом снова посмотрела на пустой стул.

— Сабир тебе понравился?

Я задумался.

— Пока не знаю, — я провёл пальцем по столу, собирая крошки в маленькую кучку, — он пришёл не жаловаться, это уже плюс. И не требовал сразу выгнать чужую сущность. Ему, похоже, действительно нужен кто-то со стороны.

— Тебе это нравится?

Вот тут вопрос оказался неожиданнее, чем я рассчитывал. Я поднял взгляд. Лена смотрела спокойно, без подколки.

— Что именно?

— Быть посредником, — она чуть помедлила и поправила прядь волос за ухом, — я вижу, как ты ворчишь, когда кто-то приходит, как недоволен, что свидание прервали, но потом всё равно начинаешь задавать вопросы, записывать адрес, разбираться. И я пока не понимаю, тебя это раздражает или тебе всё-таки интересно.

Я открыл рот, потом закрыл. Потому что честный ответ оказался не совсем удобным.

— Наверное, и то и другое, — сказал я наконец, чуть пожав плечами, — мне не нравится, когда за меня решают, чем я теперь обязан заниматься. Это точно. Но когда кто-то приходит с проблемой, которую кроме меня, похоже, никто не возьмётся решать, пройти мимо уже не полуается.

Лена чуть улыбнулась.

— Я примерно это и думала.

— Ты слишком быстро меня изучаешь.

— А ты слишком хорошо себя выдаёшь.

— Тимошка говорит то же самое.

— Значит, нас уже двое.

— Вот как объединитесь против меня, вот это жизнь у меня начнется. – я дурачась схватился за голову.

Она рассмеялась и снова коснулась моей руки, а я поймал себя на том, что в последнее время всё чаще замечаю эти её небольшие движения: как она чуть наклоняется ближе, когда говорит что-то серьёзное, как прячет улыбку за чашкой, как прижимает большой палец к краю бокала, когда думает.

Раньше я бы, наверное, просто отметил, что девушка красивая. Теперь уже начинал замечать привычки. И это, если честно, нравилось гораздо сильнее. Мы заказали ещё по одному напитку, и дальше разговор наконец ушёл от Нави.

Лена рассказывала про поездку в Псков несколько лет назад, где она умудрилась промокнуть под дождём, потерять перчатку и всё равно осталась довольна, потому что именно тогда впервые нормально увидела старый город без экскурсионной беготни. Я в ответ рассказал, как однажды поехал со Степанычем на вызов, который должен был занять двадцать минут, а вернулся домой ближе к полуночи, потому что хозяйка квартиры сначала перепутала стояк, потом потеряла ключ от подвала, а потом выяснилось, что течь вообще у соседей этажом выше.

— Ты рассказываешь это с таким выражением, будто вспоминаешь военную операцию, — Лена рассмеялась и покачала головой, — а речь всего лишь про трубу.

— Ты просто не видела Виктора Павловича после семи вечера, — я усмехнулся и отодвинул пустой стакан, — там любая задержка после смены автоматически превращается в спецоперацию.

К тому моменту за окнами уже окончательно стемнело, и в стекле отражался зал: тёплые лампы, люди за соседними столиками, бармен у стойки, Лена напротив и я сам, чуть более расслабленный, чем в начале вечера.

Когда мы вышли на улицу, воздух стал холоднее.

Лена сразу сунула руки в карманы, а я машинально посмотрел на её куртку.

— Замёрзла?

— Немного, — она поёжилась и тут же улыбнулась, — но если ты сейчас предложишь отдать куртку, я откажусь, потому что ты сам через пять минут посинеешь.

— Очень практичная женщина.

— Ты сам говорил, что тебе такие нравятся.

— Я не помню, чтобы говорил.

— Значит, просто подумал вслух.

Мы пошли вдоль улицы медленно, уже без прежней болтовни.

Петроградская сторона вечером была особенно хороша: старые фасады темнели над головой, окна светились разными оттенками жёлтого, где-то хлопнула дверь подъезда, дальше по улице прошла компания студентов, смеясь слишком громко для этого часа.

Лена снова взяла меня под руку.

Я накрыл её ладонь своей.

— Ты всё ещё думаешь про Сабира? — спросила она спустя несколько минут.

— Уже меньше.

— А про меня?

Я повернул голову.

Она смотрела вперёд, но улыбалась.

— Вот теперь вопрос нечестный.

— Почему?

— Потому что ответ слишком очевидный.

Лена тихо хмыкнула.

— Иногда очевидные ответы приятно услышать.

Я остановился. Она тоже. Мы стояли возле тёмной витрины какого-то уже закрытого магазина, чуть в стороне от основного потока людей.

— Тогда да, — я чуть сжал её пальцы и посмотрел прямо на неё, — про тебя я думаю значительно чаще, чем собирался.

На этот раз она не пошутила. Просто посмотрела на меня несколько секунд, потом шагнула ближе. Поцелуй получился спокойным и теплым. Без спешки. Без той лихорадочной близости, которая была на Вуоксе после всего пережитого. Здесь никто не разговаривал из леса, вода не останавливалась, Старшие не давили своим присутствием. Просто улица, прохладный вечер и Лена рядом.

Когда мы отстранились, она всё ещё держала меня за куртку возле груди.

— Вот так уже лучше, — сказала она тихо.

— Чем что?

— Чем твои комплименты про «думаю чаще, чем собирался».

— Я стараюсь развиваться постепенно.

— Я вижу.

Мы ещё немного постояли возле тёмной витрины, потом всё-таки двинулись к метро, уже без особой спешки и без желания придумывать новую тему для разговора. После поцелуя и так всё ощущалось достаточно хорошо, чтобы спокойно идти рядом, время от времени касаясь плечами и не пытаясь заполнить каждую паузу словами.

В метро мы спустились вместе.

Поезд пришёл почти сразу, и всю дорогу от «Петроградской» Лена сидела рядом, прижавшись плечом к моему. Про Сабира мы больше почти не говорили, только она напомнила, чтобы я потом рассказал, чем закончится спор во дворе, а я пообещал не исчезать после первой же дипломатической катастрофы.

На «Пионерской» Лена поднялась со своего места и, прежде чем двери открылись, быстро поцеловала меня в щёку.

— Насчёт Ерофея я почти решила, — сказала она, придерживая сумку на плече и улыбаясь так, будто специально оставляла мне маленький крючок на завтра, — только пока ничего ему не говори.

Я усмехнулся.

— Теперь придётся всю дорогу до «Проспекта Просвещения» гадать, что именно ты решила.

— Полезно иногда помучиться от неизвестности.

Двери открылись, Лена вышла на платформу, обернулась, помахала мне рукой, и через несколько секунд поезд снова потянулся вперёд.

Я устроился поудобнее и достал телефон.

В заметках уже ждал адрес Сабира — Ординарная улица, 6В.

Старый двор на Петроградской стороне, сто сорок лет его жизни рядом с этим местом и новая сущность из народа Нави, которая решила, что после перестройки двора прежние права больше ничего не значат. Завтра мне впервые предстояло разбираться в споре, где обе стороны были из Нави и обе, судя по всему, считали свою правоту очевидной.

Продолжение следует... =Ь