Сансара

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дорогой Читатель!

Пожалуйста, обрати внимание: так как Автор - человек безответственный, он не может поручиться за точность и достоверность политических, экономических и технических подробностей.

Автор совершенно не обязательно разделяет взгляды персонажей, не пытается учить, и не утверждает, что все в книге - истинно.

Читатель, пожалуйста, помни, что в данном художественном произведении ты столкнешься с вымыслом, поэтому не следует рассматривать и судить художественное произведение как исторический источник, или медицинский справочник, или учебник по политологии и экономике, трактат по психологии или, боже спаси, книгу предсказаний.

Так же Автор настаивает, что данное произведение не имеет целью оскорбить чьи бы то ни было чувства.

Автор обращает внимание Читателя, что эта фантастика не является научной и не преследует попыток стать реализмом.

Знай: данное произведение - не более, чем желание рассказать историю.

КАРМА

Нет памяти о прежнем;

да и о том, что будет, не останется памяти у тех,

которые будут после.

Книга Экклезиаста, 1:11

Часть первая

Карма

– И слово ты потерял, Диоген, и смоквы.

Пролог

Второй день на узком подоконнике гнил помидор – Марна твердо решила избавиться от него, как только сможет дойти. Избавиться собственными руками.

Но до этого дня еще нужно дожить.

Тяжелый военный ИИ типа «Медведь» занес над ее ногой хирургический нож. Застыл. Из головного динамика донеслось холодное «готов».

Марна еще раз неуверенно оглядела приемную гильзу бедра, которая через несколько часов навсегда станет частью ее тела:

– Ну, – выдохнула несмело, – испытаем.

– «Медведь»-0103 – готов.

Похлопав единственной функциональной рукой по обездвиженной ноге, Марна коротко ответила:

– Отрезай.

I

Противостояние

«Уважаемый гражданин, операция не может быть проведена. Финансовый кабинет Эна информирует: ваш счет заморожен. Спасибо за использование...»

Джано зло треснул кулаком по колонне банковского терминала:

– Ой, да не за что! – и от души пнул жестяную стенку.

От удара яркая голубая проекция погасла. Джано бегло огляделся. Позади, в узком переулке занервничали люди в темно-зеленой униформе – минутный страх пронзил горло, – юстицары. Вечно шныряют неподалеку, следят, а теперь еще, после Конфликта, готовы скрутить за косой взгляд. Нарваться на них вот сейчас, да за такую мелочь...

– Вы поступили неблагоразумно, – один из зеленых, что постарше, ухмыльнулся. – Ваши данные?

Неохотно повинуясь, Джано извлек из внутреннего кармана пальто карточку со знаками отличия.

– Ветеран, а? Развелось вас... – второй, младший по званию, повернул на пальце кольцо управления проекциями, чтобы просканировать код и проверить подлинность документа. – Небось, весь Конфликт за калибровкой просидел.

Его слова неприятно кольнули Джано:

– Зато никого в обиде не оставил.

Старший побагровел, но не успел ничего ответить – подчиненный опередил:

– Не пойму, система, сбоит, по ходу.

– Что там?

Оба уставились на фотографию Джано – тогда еще без бороды, с зализанными к макушке густыми русыми волосами, – перевели взгляд на бегущие в строке консоли данные и после нескольких минут молчания с извинениями отдали карточку. Они не увидели в его личном деле высоких наград или громких званий. Скорее всего, даже не дочитали до «Образования», а уходили теперь, пятясь, едва не кланяясь ему в ноги, отдавая честь на каждом шагу. А он так и остался стоять, разгневанный на терминал, полный отвращения к юстицарам.

Среди серых гладких стен многоквартирных домов, среди синих мусорных контейнеров, черных металлических скамеек и бутафорских пластмассовых деревьев он казался себе таким же, как и они – безобразным и невыразительным, – потому что замечали его лишь тогда, когда он называл свое имя.

Джано Традиторе устало запрокинул голову и долго смотрел сквозь стеклянную даль на черный небоскреб в центре Номада. Самое высокое здание города держало на себе расчерченное координатной сетью небо, округлое, вздутое и безоблачное. Белое, словно сожженное светом ртутных ламп.

Башня Эпты – совета семи правящих кабинетов – остов каждого города-купола. Там живут и работают посмертно молодые, безгранично сильные и навечно богатые. Именно они создают жизнь города: диктуют законы и сами преступают их. Джано не понаслышке знал их мир.

В слабой надежде, что теперь ему повезет, он в последний раз обратился к банковскому терминалу, однако система продолжала твердить, что счет заморожен. Подобное случается, когда твой отец – божество, и не желает знать собственного сына.

Плевать. Денег не увидел сегодня, не видел вчера или месяц назад, не увидит и завтра. Джано сдался. Махнул рукой и вернулся в холодный полумрак приемного зала.

Он жил в двухуровневом доме, отличавшемся от других таких же разве что неисправным ИИ-«Консьерж» с коротящими платами. Заменять его нет нужды. Никто и не собирался платить настройщику за починку. ИИ заикался, путаясь в алгоритмах речевой программы, а жильцы шутили, что неполадки эти на вроде болезни. Значит, и «Консьерж» – как живой.

Голубой свет настенных ламп вгонял в тоску. Со дна второго уровня – подземного, – лифт поднимался слишком долго – перечитаешь веды, пока дождешься. Столь же долго лифт спускал Джано по шахте. Равно что падение в бездну – в самые глубины человеческого ада, в ледяную пустошь страны забытых, где обитают наги и ракшасы из старых сказок. Там лифт выплюнет его в длинный, почти бесконечный коридор, и квартира ВН-982 – дом.

Пробираясь через нагромождение контейнеров с запчастями, он поднял в воздух облако пыли и чихнул, оповестив домашних, что вернулся. Аллергия – старая знакомая, таскается за ним со времен, когда он жил с семьей. Тот дом убирали дважды в день, поддерживалась комфортная температура и влажность. Отвратительный иммунитет – как результат.

Переступая заготовленные для отправки посылки, Джано стянул с плеч серое пальто и бросил на диван, не заметив Одина, на что тот обиженно проворчал:

– Пенсию снять не можешь, так иди на папаше отрывайся.

Он говорил, не отрываясь от работы: пока Джано воевал с терминалом на улице, Один успел скрутить с левой ноги ступню для замены подвижных деталей, и ковырял теперь, ругаясь полушепотом.

– Извини. – Джано сел рядом, украдкой поглядывая на полностью замененное ниже пояса тело старого друга.

Один – младший из братьев Полторак, – лишился половины туловища еще до Конфликта. Его старшему брату – Полу, – вот уже много лет приходилось раскручивать на расходники старых ИИ, лишь бы не покупать детали у города.

– Не разморозили счет? – с сочувствием спросил Пол из дальнего угла комнаты и сам же ответил. – И не разморозят.

Он лежал в подвешенном к потолку гамаке и лениво просматривал в Сети цены на запчасти. Братья Полторак жили тем, что продавали FacSimile незарегистрированные разработки, но сами у нее никогда ничего не закупали.

Джано уронил голову на руки и запустил пальцы в жесткие русые волосы.

– Отец не позволит. – Приложил к губам сжатый кулак и потер бороду. – Так что ни наград, ни ветеранской пенсии мне не видать.

– Не угомонится. Двенадцать лет обиду держит. – С осуждением прохрипел Один, разбирая лодыжку. – Так и будет ведь гадить: двадцать лет тебе, двадцать пять или четвертый десяток разменял.

Наморщив лоб, Джано задумчиво покосился на свое рабочее место: пустующее кресло – клиентов, желающих сделать татуировку, все меньше. Меньше становилось людей без замещения. Благодаря неутихающим призывам Эпты, искусственные руки и ноги казались гражданам куполов практичнее и лучше родных. Крепче, долговечнее, сильнее. Они позволяли работать там, где платят больше. Быть теми, кого уважают, приблизиться к тем, кто подобен богам.

Джано с горечью смотрел на чистые холсты и расставленные по полу, надежно запечатанные по банкам, краски. С огромным трудом он изготовил их по рецептам, найденным в Сети. Столько работы впустую: никто уже давным-давно не признавал традиционную живопись.

Один оторвался от расшатанных шарниров:

– Поговорил бы с отцом, чем скрываться и ждать подачки.

Джано поднялся и начал расхаживать по комнате, пиная носком ботинка раскиданные гайки:

– Нужно открыть новый счет.

– Херня, – отмахнулся Один, и брат поддержал его.

Пол, как никто смыслил в денежных вопросах, особенно, если нужно обойти закон.

– Все такие штучки проходят через кабинет Эна. Сам понимаешь, тебе житья не дадут.

– Что же, двенадцать лет так живу – не умер. Проживу еще.

– За наш-то счет? – рассмеялся Пол.

– Жлоб, – весело огрызнулся Джано, бездумно заглядывая в холодильник.

Пусто. Только мешок с клеммами и пачка порошкового молока.

Один отложил ступню на маленький столик:

– Сходи лучше, вот, встреться с человечком, а то Пол рынок мониторит, а мне, видишь, ногу ставить долго.

– А что делать?

– На тебе адресок. – Младший вызвал голубую консоль и быстро внес координаты на карту Джано. – «Сварня». Это там, где мы в карты играем. Знаешь, да? Недалеко от Свалки забегаловка. Там еще на входе вывеска такая будет, с искрами. Часа через два туда мой механик придет, принесет вилки лодыжек. Я с ним свяжусь – сам тебя найдет, ты у нас парень видный. Денег с тебя не возьмет – я оплатил все уже, но ты там спасибо как-нибудь уж скажи по-человечески.

Джано внимательно изучал место встречи по голограмме:

– Только лодыжки?

– Да-да, – закивал Один, – а там, поставь человеку стакан бурбону или чего попросит.

Стакан бурбона… Джано скривился: на стакан воды бы хватило.

Взяв пальто, он попрощался с братьями и отправился на встречу. Ничего, что придет раньше. Посидит, осмотрится.

С окончания Конфликта прошло почти три года, но за это время нормальной работы Джано так и не нашел. Родители пророчили ему блестящую карьеру в совете Эпты. Ведь он – Традиторе. Ему на роду написано стать великим и другой судьбы ему не положено. Однако сын отказался идти по стопам отца.

Либо – ты один из нас, либо – тебя не существует. Осознав, что Джано для них потерян, отец закрыл его счета и вышвырнул из семьи. Традиторе не терпели тех, кто пытается плыть против их течения. Теперь Джано оставалось довольствоваться едва ли не работой за еду, словно он стал неприкасаемым. Тех немногих, кто приходил к нему сделать татуировку, удавалось уговорить произвести оплату через счета братьев. Пол умудрялся вывести деньги через свои «темные» каналы. Так и жили.

С тех пор, как после Конфликта куполов власти закрыли связь Номада с куполом Андартис, все пошло наперекосяк. На улицах появилось больше юстицаров, Эпта усилила контроль над всеми правящими кабинетами, включая Эну и Дио, ответственных за финансы и технологии. А конфликтующий город Андартис стерли вообще, и людям велели забыть о нем, но всегда помнить о последствиях несогласия с общей политикой городов-куполов.

Жизнь вне купола невозможна.

Жизнь без купола – не жизнь.

Корпорация FacSimile, которой владела семья Традиторе, принесла городам новую моду – замещение, – дополнив необходимость ложной «красотой» и престижем. Имя Традиторе стало синонимом богатства и процветания. Заполнив рынок биомеханических протезов своими поделками, заразив умы граждан своими идеями, FacSimile вытеснила конкурентов, раздавила и стерла. Искусственные руки и ноги никогда не болят. Протезирование существовало многие годы, но никогда еще не было так популярно.

Традиторе постановили, что силовикам необходимы кулаки, которые без усилий крошат стены, ноги, которые без труда перепрыгивают деревья и никогда не устают. Врачи и механики и многие теперь не допускались до работы без рук, что не знают дрожи. Замещение стало необходимостью, ведь именно оно подняло мир людей из руин. Под чутким надзором Эпты, с помощью вложений корпорации FacSimile, со временем замещение превратилось в культ.

Джано презирал идеи FacSimile. Считал кощунством саму мысль без крайней нужды заменять естественную плоть и кость искусственными. Пластиками, металлами, силиконом. Ведь у этих рук и ног не было главного – они не чувствовали. Ни холода городских стен, ни тепла ладоней других людей. Они не осязали. Джано верил, что с замещением даже самого маленького кусочка, внутри тела умирала равная доля человека.

Как мог город вынуждать людей творить с собой подобное? Как могли они соглашаться с этим?

С другой стороны, он не смел осуждать Одина. Осуждал лишь тех, кто добровольно ложился под нож, не противясь воле Номада.

По той же причине Джано ненавидел современное искусство, как художник – особенно цифровую живопись. Он не видел в ней ни смысла, ни души, потому что современным «творцам» даже не приходилось брать в руки кисть. Многие и не знали, что это. С помощью имплантов они загружали сознание в Сеть и моделировали свое искусство в виртуальной реальности, чтобы экраны проецировали картины, а принтеры создавали скульптуры.

Выставки привлекали миллионы зрителей, а денежные сборы не поддавались подсчетам. Тем не менее, Джано оставался верен древней традиции изображать мысли красками на холсте, пусть даже рецепты красок и грунтов приходилось добывать у сетевых археологов на развалах Свалки, пусть даже занятие это не приносило никакой материальной пользы, пусть даже именно эта его гордая позиция сломала отношения с семьей.

Джано считал, что любое творение должно впитать дыхание своего создателя.

Городское время показывало шесть часов вечера. Рабочие FacSimile занимали очередь на площадку трасладора, чтобы за долю секунды переместиться в небольшие квартирки внутри небоскребов. Те, что жили неподалеку, шли пешком, растянувшись унылой вереницей синих костюмов и спецовок. Они почти не говорили, и каждый мечтал поскорее окунуться в свой маленький мирок: семья, увлечения, алкоголь. Одни падут жертвой усталости и забудутся сном до следующего утра. Другие – отправятся в Царство снов и выпустят скрытых демонов, поддадутся слабостям, о которых молчали весь рабочий день. Третьи – продолжат играть роль примерного и уважаемого гражданина.

Скучные серые люди в синих комбинезонах.

Глядя на них, Джано мысленно смеялся и переворачивал лозунги Номада.

Жизнь внутри купола невозможна.

Жизнь под куполом – не жизнь.

Впрочем, иной жизни никто не знал. Ни он, ни его отец, ни отец его отца. Долгая, длинная цепь поколений за его прадедом – все рождались внутри купола и умирали под его сводами. Из года в год видели одно и то же: лес башен ширился, пуская мосты – воздушные корни, – словно дерево из мифов. Священный баньян.

Город был велик, а жители – ничтожны. День за днем они повторяли замкнутый круг, неспособные вырваться, слепые и усталые: от башни до трасладора, от трасладора до башни.

И небо не видело творящейся внизу несправедливости. Небо благоразумно отгородили белой сетью координатного купола.

Ты можешь выйти за купол, но стоит ли? Ведь всё – здесь, а там – ничего. И ты не сможешь вернуться.

Смеркалось.

Зажигались тусклые голубые фонари, желтые и красные рекламные вывески плыли за Джано, чувствуя в нем иноверца, уговаривая, изо всех сил убеждая, что ему необходимо заместить хоть что-нибудь, потому что "чистый" человек – устаревший организм, требующий обновления. Разумеется. Замени тело, а потом всю жизнь горбать хребет на корпорацию, лишь бы хватало денег на обслуживание и гомагий.

Он неторопливо приближался к Свалке – окраинному району Номада, где достойные граждане превращались в пьяниц, наркоманов и бездомных – в "огарки". Здесь плотно закрепился черный рынок деталей для замещения, здесь жили торговцы алгогенными препаратами, бандиты, время от времени стреляющие друг друга за право владеть территорией, нелегальные эмигранты, бежавшие из Андартиса во время Конфликта, рабочие, не имеющие лицензий и сетевые археологи. И многие-многие еще, те, кто считал себя умнее и сильнее Эпты, либо оказался не способен жить по законам города.

«Сварня» стояла на границе района. У входа рекламные баннеры наконец отстали от Джано, и он, с облегчением вздохнув, вошел внутрь.

Народу было немного – к ночи наберется полный зал, а пока только пара-тройка человек в дальнем углу. Он уселся на высокий стул у стойки и принялся ждать, устало вперившись взглядом в дверь. С течением времени посетителей прибавлялось, и Джано с интересом рассматривал их. Вот зашел опрятный мужичок, чистый, небольшого роста – такие ходили в служащих правления Эпты, одинаковые, будто их подбирали по внешним данным. Прошаркал блестящими туфлями мимо – значит, не тот. Сомнительно, чтобы у Одина был такой механик.

Спустя четверть часа через служебное помещение в бар вползла лысая проститутка, старая и беззубая. Когда-то давно, возможно, миловидная, но теперь – ночная моль, бесповоротно загубленная ремеслом и частым чередованием гомагия и психотропов. Замещенные ноги пискляво скрипели, пока она ковыляла, и каждый ее шаг заставлял Джано морщиться.

Она дёргано подмигнула ему, и он от неожиданности едва не упал со стула. Нет. Точно не ее ждет. А даже если её – ни за что. Спасибо.

От Одина ему доводилось слышать, что без гомагия замещение невозможно. В этом Джано не смыслил совсем и слабо понимал, что к чему. Что-то там было про фантомную конечность, якобы еще несколько лет утраченные части тел продолжали ощущать боль, и это лежало в основе замещения. А, может, всё – байки. Как бы то ни было, Джано хорошо понимал одно: гомагий помогал справиться с отмиранием, а отмирание грозило осложнениями и, говорят, смертью. Когда приближался срок отмирания, замещенные начинали вкалывать в две смены, чтобы, помимо дорогостоящих запчастей, обеспечить себя алгогенными препаратами.

Через еще полчаса в «Сварню» зашла молодая женщина с забритыми висками. Села рядом, поправив светлую косу, и заказала выпить. За ней вошел плотный, невероятно огромный мужчина лет пятидесяти – с большим жестяным чемоданом в одной руке и мотком диодной ленты в другой. Джано приветливо улыбнулся и взглядом указал ему на стул около себя, но мужчина, продемонстрировав средний палец, прошел вглубь бара и выбрал место подальше.

– Традиторе? – вдруг спросила женщина.

Негромко, не глядя на Джано. Он повернулся к ней и кивнул.

Тогда она подняла на колени большую зеленую сумку и достала новехонькие вилки лодыжек.

– Проверяйте.

У нее было приятное открытое лицо, но тяжелый подбородок и высокий твердый голос выдавали человека строгого нрава.

– Если б я еще что-нибудь понимал в этих дурацких железках… – обреченно выдавил Джано и вопрошающе уставился на нее, не зная, как к ней обращаться.

Она придвинулась ближе и, не снимая перчаток, протянула ладонь для рукопожатия:

– Марна.

Когда он ощутил жесткие металлические пальцы, отвращение так явно скривило его рот, что ему пришлось отвернуться. Марна носила перчатки, наглухо застегнутую куртку, но от нее за милю разило жженой оплеткой, маслом и гудроном. Мимо проплыла лысая проститутка, и до Джано донесся тонкий аромат гардений. Запах цветов среди машинной вони.

Он так и сидел, глупо пожимая руку в перчатке.

Марна закатила глаза:

– Передайте Одину, чтобы в следующий раз приходил сам.

Выдернула руку из его ладони.

– Он чинит ступню, – промямлил Джано. – Некогда ему.

Она покачала головой, тихонько выругалась себе под нос и принялась объяснять Джано вещи, которых он ни за что не запомнил бы, показывала, насколько крепки спаянные ею вилки.

– И еще передайте, – ее колючий голос выхватил Джано из раздумий, – каркас скоро будет готов.

– Вы из «факсы»? Из корпорации?

Помедлив, Марна как будто ушла от ответа:

– Я исправляю их ошибки. Его рассекло во время перемещения, а FacSimile по страховке только говно всякое ставит. – Она говорила, разглядывая собственную кисть, сжимая и разжимая кулак.

Наблюдая за ней, Джано в уме подсчитывал, сколько же у нее замещений, если их звуки он слышит при каждом ее движении.

От его внимания Марна заметно смутилась:

– Не надо на меня так смотреть.

Он встрепенулся и нахмурился:

– Вы – замещенная.

– Я и половина города, – произнесла она, проведя ладонью по светлым волосам. – В конце концов, сейчас это ведь так модно!

Неоднозначное выражение ее лица, которое Джано так и не сумел прочитать верно, сбило его с толку. Он даже не понял, что именно она хотела сказать, и все же поинтересовался:

– И сколько в вас от машины?

– Достаточно.

– Вы сами это сделали?

Марна горделиво выпрямилась:

– Ага. Мои разработки.

Сняла перчатки и похвалилась механическими руками.

Он хмыкнул, выражая презрение и погружаясь в желание завершить встречу:

– Глупо делать это с собой, когда руки и ноги и так есть с рождения.

Между ее бровей залегла морщинка – Марна нахмурилась, сжав губы в тонкую нить.

– Зачем нужны руки и ноги, когда они – дряблое мясо на костях?

– Мы с вами друг друга не поймем, – поспешно убирая в сумку вилки Одина, пожал плечами Джано.

– Да. Вряд ли вы поймете. – Марна резко встала, почти уронив стул. – Желаю, чтобы вам не пришлось меня понимать.

В голове вспыхнула мысль. В тот же миг он вдруг действительно что-то понял, хотя сам еще не осознал, что именно, а она уже повернулась к нему спиной. Конфликт Андартиса – Джано все время забывал, как много людей пострадало три года назад.

– Подождите! – его оклик настиг Марну у выхода. – Один просил заказать вам выпить. Сказать «спасибо».

– Не стоит, – бросила она через плечо. – В следующий раз пусть говорит свое «спасибо» сам, а не через вас.

И ушла.

Вместе с ней из зала ушел запах гардений и масла.

* * *

Она остановилась в нескольких шагах от двери бара.

Бессмысленный взгляд скользил по темным кубам зданий Свалки. Обида сдавила в груди сердце, сковала челюсти; зубы, кажется, срастались, пережевывая каждое услышанное слово. Размолоть, растереть в порошок. Проглотить и забыть.

Марну трясло от гнева. Почему так? Всегда – несправедливость. Её бессменный спутник. Она злилась, как злилась каждый раз, стоило «чистым» косо посмотреть на нее. Как может он осуждать ее? Эти руки дали ей возможность воплощать в жизнь собственную мечту, продолжать идти вперед. Этими руками она могла и дальше карабкаться вверх. Большего и не надо. Годами Марна мечтала о другой жизни. Хотела изобретать, но была рождена, чтобы посвятить себя трасладорам – этим занималась ее семья. Ей говорили: лучше ты будешь недобросовестно исполнять свой долг, чем украдешь чужую судьбу.

Она хотела бы стать техником FacSimile или заниматься разработкой систем замещения для кабинета Дио, но есть законы.

Участие в Конфликте вычеркнуло ее имя из рядов уважаемых граждан. О ее заслугах город предпочел забыть.

Теперь только Свалка знала ее как талантливого механика. Все, что она создала, через каналы братьев Полторак уходило на прилавки черного рынка и, говорят, не залеживалось. Детали замещения, разработанные Марной, не подводили – большинство она проверяла на себе.

Став частью Свалки, Марна уже не боялась нарушать закон. Больше она не принадлежала к своей семье и верила, что изменила свою карму. Теперь-то ей можно все. Но была еще корпорация FacSimile с монополией на замещение. А в довершение – городское правление с монополией на производство гомагия. И никто не терпел конкурентов.

Корпорация не нанимала свободных – нелегальных, – механиков без имени и статуса. Но и не брезговала их идеями. FacSimile выкупала чертежи, и уже через несколько недель уважаемые граждане устремлялись к торговым точкам за очередной новинкой.

Все блага созданы городом. О людях вроде Марны уважаемые и достойные граждане Номада не подозревали.

Чем больше она думала об этом, тем больше раздражалась, вспоминая пренебрежение и отвращение в глазах посланного Одином человека. Человека, несомненно, с большой буквы, как, вероятно, считал он сам.

Традиторе.

Мерцающая сетка купола выжигала дождь. Небо щедро поливает город, но слышно, как капли шипят высоко над головой, испаряясь, возвращаясь в рыхлое тело туч. Сегодня Эпта объявила – влажность в городе не выше нормы, – и ничто не нарушит слов Эпты. Даже природа.

Марна заворожено смотрела ввысь, на вспыхивающие белые точки сгорающих капель и мысленно повторяла аксиому Номада – человек победил природу. И не соглашалась. Люди не победили, они спрятались. Закрылись куполом, зарылись в землю, огородились стенами и строго разграничили себя на правых и глупых. Каждый считал, что он прав, а вокруг одни идиоты. Так замещенные осуждали слабость человеческого тела. Чистые, наоборот, называли варварством саму идею удалить руку или ногу и заменить более сильной, быстрой и долговечной. Марна стояла где-то между ними, и этот чистый...

Традиторе.

Не может быть, чтобы тот Традиторе. Имя, которое у всех на слуху. О, за встречу с ним она выскажет братьям Полторак все и немного больше. Откуда они только взяли его?

Не спеша переступая мусор улиц, давно покинутых автоматами-уборщиками, Марна приближалась к дому, по привычке отмахиваясь от навязчивых рекламных дронов. Они выскакивали перед ней из ниоткуда и тянулись следом, пока позволял радиус действия.

Реклама.

Реклама призывала уважаемых граждан потреблять.

Обернувшись к желтому изображению, она всматривалась в скудный текст и видела за ним женское лицо с холодными серыми глазами – Пино Традиторе. Лицо FacSimile, которое невозможно забыть. Лицо, вживленное в механическую куклу. Для Пино все начиналось так же, как и для многих других: мозговые импланты, внутренние модули стимуляции мышц, установка рук и ног и в конце – полное замещение тела.

Значит, Пино Традиторе?

Даже Марна всерьез считала её просто головой, надетой на корпус ИИ. Эпта пойдет на все, чтобы увеличить доходы корпорации.

В тот момент, когда проекция Пино взмахнула золотистой ладонью, заманивая несчастных потребителей впрок закупать новые упрочненные подшипники, Марна поняла, что даже подобное – не перебор. Ей вдруг стало отчетливо видно, за что Джано Традиторе презрел замещение. Мать? Сколько ей лет? Пятьдесят, либо больше, и она, сколько город ее помнил, красовалась на проекциях с новыми и новыми деталями. Вечная, неизменная и холодная, как металл, из которого отлито её тело. Неспособная познать тепло прикосновения, как и добрая половина жителей Номада, как сама Марна. Теряя возможность осязать, они утратили часть себя – чувство близости, с давних времен связавшее человечество, державшее вместе. Протягивая руки навстречу людям, Марна никогда не дотянется. Прикосновение больше не существует, сколь идеальны не были механические пальцы.

Затаенная злоба, тихая и бессильная, росла внутри с каждым шагом.

Жители Свалки не расходились по домам. Здесь к ночи жизнь только-только просыпалась и стекалась к Царству снов. В конце концов, не у всех огарков даже есть дом, в который можно вернуться. День ото дня они кочевали по переулкам и подворотням от бара к бару, изучив все злачные места и испробовав всякий способ сбежать от реальности.

Среди десятков потрепанных ИИ лениво сновали юстицары – по вечерам их становилось больше. По закоулкам – Марна отлично знала, по каким именно, – прятались продавцы. Последние барыги – продавали красный гомагий и слабые алгогены всем, кто готов платить. Из теней грязных тупиков выползали неприкасаемые. Огарки, падшие окончательно низко, но все еще достойные оставаться под куполом. Номад не отпускал их, но и не пытался вернуть в русло жизни. Они служили напоминанием обитателям Свалки: всех их в конце пути ждет незаметная и внезапная трансформация в грязь под ногами. В трусливых и забитых, но все еще людей.

Попрошайка, с виду мирный, протянул грязную руку и схватился за ее штанину. Марна отстраненно обернулась.

Он показывал пальцем на раскрытый черный рот. В свете фонаря она видела – он не молод и у него отрезан язык. Еще одна жертва города, с которой Эпта не пожелала возиться. Немой, лишенный речи, огарок скромно направил к ней проекцию номера кошелька, и Марна не глядя скинула ему небольшую сумму с запасного счета.

Всегда внимательные, в момент перевода денег её глаза остановились на гофре собственного запястья. Этой рукой она могла бы пробить стену и ничего не почувствовать, кроме небольшой отдачи в груди.

Чувства.

Верно, Джано Традиторе прав, так открыто выставляя напоказ свое мнение: замещенные – уже не люди.

Она слепо шагала дальше, сквозь сгустившуюся тьму старых жилых комплексов.

Они теряли чувства. В конце концов, именно чувства делают людей живыми.

А тогда был ли живым попрошайка без языка? Потерявший всякий вкус жизни. Не говорящий, не знающий уже, как сладок пустой воздух Номада.

Дернув на себя ржавую дверь, Марна вошла в небольшую темную квартирку, заваленную протезами и запчастями. «Медведь» – 0103, которого она ласково звала Бьорн, встретил её, отдав честь, как подобает тяжелому штурмовому ИИ. Она скинула ему куртку и рухнула на старую вспоротую кушетку, закрыв лицо руками.

Чувства.

Технология, которую она испробовала на себе, работает. Только это не все. Как любой творец, Марна страдала известным недугом.

Тщеславие.

Она хотела, чтобы ее заметили, чтобы оценили за пределами Свалки. Однако, чтобы FacSimile возжелала Марну, нужно потрудиться еще. Нужно собрать нечто действительно необходимое и новое, чего замещенные лишены, без чего страдают.

Внезапно взгляд ее стал непроницаем. Зрачки застыли. Мысль переросла в решение.

Поднявшись с кушетки, Марна подозвала «Медведя» и велела принести из кладовой макет нервной системы.

* * *

Собранные из мусорных деталей часы прозвонили полночь: скрипучая электронная кукушка двенадцать раз мерзко пискнула из своего дупла и издохла до следующего дня. Пол – старший из братьев, – спал, отвернувшись к шершавой стене, так и не погасив финансовые сводки. Иногда он просыпался и продолжал сканировать рынок в поисках хотя бы намека на сделку. Любую бы найти – лишь бы заработать.

Бросив на стол запчасти, Джано плюхнулся рядом с Одином и закинул руки за голову.

– А-а... Долго ты. – Один к его возвращению разобрал вторую ступню и устало щурился в тусклом свете. – Нормально прошло?

Он отвлекся от работы, осматривая сваренные Марной вилки, постучал по ним шестигранным ключом, послушал, как звенит металл. Утвердительно кивнул самому себе и закрепил вилки в голенях.

– Теперь можно и ступни ставить, – прокряхтел младший Полторак, туже затягивая винты.

Рассматривая пустой потолок, Джано закинул ноги на столик и тихо сказал:

– Она просила передать, что скоро будет готов каркас таза.

– Быстро. – Один важно поцокал языком. – Ты поблагодарил же? Как и условились?

Джано отрицательно тряхнул головой и прохрипел:

– Не захотела. Сказала, чтоб ты сам её благодарил при следующей встрече.

Вспомнилось твердое лицо Марны – каменное почти, но открытое и светлое.

– Ты её обидел... – Деловито подбоченившись, Один сверлил его взглядом, барабаня пальцами по стальному колену.

– Ничего бы и не обидел, – насупился Джано, – если бы ты предупредил про нее.

– А что нет так?

– Да всё! – он всплеснул руками и стянул пальто. – Почему не сказал, что она замещенная?

Младший Полторак надул пухлые румяные щеки и пригладил редкие курчавые волосы потной ладонью:

– Иди ты… – обреченно выдохнул. – Тоже мне, новинка. Замещение!

– Все равно, в следующий раз идти тебе. – Джано поднялся.

Колени хрустнули. Он размял спину и медленно потянулся. Подвальная затхлость не шла на пользу ни живым костям, ни металлическим остовам.

– Она со мной не станет дела вести.

– Это что же ты ей навешал? – Один потряс головой. – Небось, все рассказал, что думаешь о «таких, как она»?

Джано отмахнулся.

Он никогда не был стратегом. Не продумывал слова наперед, не пытался угадать чужих эмоций. Что ему эта Марна? Человек, отказавшийся от человечности. Почему за свои слова он должен чувствовать вину, которую чувствует? Он и не увидит её больше – так, какая разница? Но разница была. Потому что он без повода взял и так просто задел незнакомого человека. Вниманием ненужным, критикой, недальновидными суждениями.

Все пострадали от Конфликта. Противостояние двух городов-куполов – Номада и Андартиса, – так или иначе, прошлось по каждому, кто в нем участвовал.

– Я думал... – Джано стоял спиной к Одину и смотрел на свернувшуюся калачиком тушу Пола. – Женщин ведь не брали в штурмовые группы.

– Как будто только штурмовики участвовали, – хмыкнул Один.

Он приладил левую ступню и удовлетворенно заулыбался, двигая ногой:

– Она же механик.

Механик.

Джано нахмурился, вспомнив, как «Медведи» и «Богомолы» – штурмовые ИИ, напролом шагали через заграждения, невзирая на встречный огонь, на взрывы и повреждения. Падали, теряя головы, руки и ноги. Полевые механики чинили их тут же, либо разбирали прямо там, под обстрелом, без прикрытия. Вынимали батареи, забирали боезапас. Эти люди были обслугой, пушечным мясом – потому что в городах их полно. Их не жалко.

Выживших, конечно, наградили после Конфликта, дали жилье в верхних уровнях. Победители. Им выделяли теперь крупную ветеранскую пенсию каждый месяц, а отделения Дио бесплатно проводили замещение, необходимое после ранений.

Все ясно. Значит, механик.

Только как механик после Конфликта оказался на Свалке?

Может быть, Марна бежала из Андартиса? Присоединилась к эмигрантам, спряталась, чтобы выжить.

Купол Андартис – один из последних восстановленных городов, меньший из всех. Когда замещение захватило рынок труда и оставило множество чистых безработными, Андартис восстал. Правление не сумело подавить недовольство, и решением горожан Андартис пожелал выйти из сети куполов.

Официальное прошение отклонили. Номад направил юстицаров в помощь властям, но юстицары так и не вернулись.

Тогда и разгорелся Конфликт.

Джано состоял на службе в штурмовом отряде. Бесчисленное количество раз он прыгал через трасладоры туда и обратно, уничтожая и возвращаясь. Вновь и вновь. Какими бы глупыми не казались приказы – они должны быть выполнены.

Иначе – суд.

Смерть.

Их сталкивали лоб в лоб с такими же штурмовиками, набранными из числа юстицаров и простых граждан. Задача, в конце концов, сводилась к одному и тому же – отбить площадку трасладора, занять её и удерживать позицию максимально долгое время.

Невозможно.

Транспортная сеть перемещателей с годами только ширилась. Эпта не могла направить столько солдат в другой купол.

Конфликт исчерпал себя, когда разработали систему "Незваный гость". Она-то и решила проблему, поджаривая на площадке трасладора всех, у кого стояла маркировка Андартиса в удостоверении личности.

Когда все пути из Андартиса перекрыли, город стерли.

Обгоревшие тела с трасладоров разбирали долго.

Джано попытался представить Марну среди осыпающихся останков, но упорно видел самого себя с лопатой, выпачканного человеческим пеплом и черной сажей.

Значит, и она там была. Разгребала зловонные трупы, под обстрелом ползала с разводным ключом от одного покалеченного автомата к другому. Убивала, чтобы не быть убитой.

Нет.

Тонкий сладкий аромат гардений пробился к нему сквозь тяжелый, привычный дурман машинного масла. Запах капризных, нежных цветов из мира за куполом. Джано стеклянными глазами уперся в нарисованное в центре серой стены окно. Там, в его реальности ветер трепал пену волн, шумели кроны великого леса. Там, невидимые для других, в густой темной листве прятались белые упругие бутоны, и солнце, треща от жара, погружалось в воды вечного океана.

– Ты чего? – Один неожиданно толкнул его локтем в бок.

– Задумался, – медленно сказал Джано и спросил. – Ты был за куполом?

– В других городах?

– Нет. Знаешь, снаружи.

Младший Полторак повертел пальцем у виска:

– Совсем уже? Нет, конечно. Я б не сидел здесь тогда. Не вернулся бы. Да и делать там нечего. Сам знаешь, говорят, жизни там нет. Говорят, ничто и не выживает.

Джано ничего не ответил. Отец однажды выводил его на стену, к границам Номада – посмотреть на душный мир живых, настоящих деревьев, жирных и неизмеримо высоких трав, блестящих, как те пластмассовые, что стоят в приемной башни Эпты. Отец хотел доказать сыну – жизнь вне купола невозможна. Жизнь без купола – не жизнь.

Однако Джано всеми атомами тела эту жизнь ощущал. Как она льется тусклым светом в листву, течет по сочным невидимым корням в землю, а сквозь землю стремится к его ногам. Струится через его вены и с дыханием выходит обратно к свету.

Он видел белые цветы брассаволы и гардений. Запах их сводил с ума и просил испробовать, легкими испить аромат до конца.

Может, лишившись купола, Андартис обрел свободу и настоящую жизнь?

Может, и замещенная эта – Марна, – лучше знала, что такое быть живым по-настоящему?

Джано в напряжении просидел несколько минут. Его лицо полно невероятной решимости.

Это под куполами ничего настоящего. А за ними – всё. И город, который попытался урвать кусок жизни, достоин того, чтобы о нем помнили.

Поэтому Джано встает, включает яркий свет – наплевать, что разбудит Пола. Джано берет кисть и поднимает на треногу большой серый холст. Открывает банки красок, наполняя комнату резкими запахами масел и растворителей. Он не надевает фартук или перчатки. Он поглощен мыслью.

Джано набирает на кисть алую и охру и выжигает небо Андартиса на холсте.

II

Кинестезия

Облепленный датчиками, увешанный первыми прототипами, исчерченный пометками и вычислениями, макет нервной системы остался дома. Там же в пыли спали бесконечные пустые чашки из-под кофе. Ловили ленивое закатное солнце, которое Эпта разрешила сегодня пропустить в город.

Два долгих месяца Марна провела в своей каморке, нырнув в работу, не видя ничего вокруг, не задумываясь, что происходит снаружи. Лишь закончив проект, она позволила себе пролежать пару дней в мягком широком кресле, потертом и старом, пахнущем временем и сыростью. Нужно подготовиться к деловой беседе с агентом FacSimile – одним из тех, что скитаются по черному рынку в поисках новых разработок для корпорации. Встречу Марна назначила в «Сварне»: вдали от дома, но рядом со Свалкой.

Двадцатое августа, пятница, шесть часов вечера. Правление Эпты решило, что гражданам не хватает тепла. В баре стояла невыносимая духота – кондиционеры сдохли еще на прошлой неделе, когда произошел скачок электричества. Впрочем, хозяину на руку – по жаре посетители больше пьют.

Марна сидела за барной стойкой, покручивая в новых пальцах стакан бурбона. Бьорн неподвижно стоял за её спиной, сжимая в манипуляторах видавший виды чемодан. Оплавленное нереальное солнце пробивалось сквозь жалюзи и чертило по пластиковым панелям рыжие полосы. За это многие любили «Сварню», и приходили сюда не только огарки и эмигранты, но и уважаемые граждане. Любили за то, что «Сварня» – на первый взгляд хоть и жестяная коробка с пластмассовыми рюшками, – пропиталась духом тех древних баров, которые можно увидеть в старинных плоских фильмах, если покопаться в Сети.

По залу из угла в угол скрипела Бархотка – потасканная беззубая проститутка с замещенными ногами. Она жила в «Сварне» лет семь-восемь, познакомилась с Марной еще до Конфликта, а после многое для нее сделала, но всегда отказывалась, когда Марна предлагала починить или хотя бы смазать сочленения в ногах. Бархотка принадлежала к числу тех, кто купился на сладкие речи Эпты и яркую рекламу FacSimile. Замещенная по собственному желанию, жалеющая теперь о своем выборе. Марна приветствовала ее, коротко махнув рукой, и повернулась к стойке.

– Давно тебя не видно, – Кофр – средних лет толстяк с кривой улыбчивой физиономией, бармен и хозяин «Сварни», – нагнулся к ее лицу. – Ржавчиной не поросла еще в своей помойке?

Мрачно хмыкнув, Марна покачала головой.

– Ждешь кого или так пришла, горло промыть? – он поставил перед ней бутылку бурбона и подвинул миску модифицированного арахиса – огромного и пересоленного.

– Будет важная встреча, – смущенно опустив взгляд, бросила Марна и указала на чемодан в руках «Медведя».

Кофр понимающе промычал, хлопнул в ладоши и с надеждой ответил:

– Если в этот раз с «факсой» получится, то поставлю тебе двадцатилетний, – ткнул пальцем в пыльную бутылку на верхней полке. – При условии, конечно, что сделаешь Бархотку в следующей игре.

– А когда игра?

Недоверчиво глядя в маленькие желтые глаза «Медведя», Кофр облокотился о стойку:

– А ты железку возьмешь? – нахмурился. – Когда ты его с собой берешь, все нервничают. Никому он не нравится, боятся его. Вот даже этот ублюдок Бальдо – зеленый, а в портки ссыт от одного его вида.

Марна сделалась вдруг холодной и чужой:

– Это всего лишь ИИ. Без моего слова он ничего не сделает.

– Военный ИИ. Пережиток. – Кофр говорил почти шепотом, будто, услышав его, Бьорн мог разозлиться. – Кто знает, что там с ним было?

– Это машина. – Она раздраженно наморщила лоб. – Такая же, как консьержи или уборщики.

– Все равно. Жуткий он. Так что в следующий раз на игру его не бери. Или оставляй снаружи.

Обиженно отвернувшись, она зло нахмурилась и выпила, забив спиртовую горечь горстью арахиса. Понять Кофра несложно. Несложно понять, почему Бальдо, пускай, юстицар, опасался «Медведя». Что хорошего ждать от тяжелого штурмового автомата, который не пойми откуда взялся у незарегистрированного биомеханика?

ИИ «Медведь»-0103 принадлежал сопротивлению купола Андартис. Марна точно не знала, как он попал к её родителям. Слышала историю отца о том, что «Медведь» пришел с кем-то из эмигрантов и просто перестал функционировать напротив их дома. Слышала историю матери, о том, как та нашла груду обгоревшего металла на площадке трасладора и решила починить. Оба лгали, но это неважно. Что бы ни привело Бьорна в их семью, не будь его – не было бы теперь даже несчастных шестидесяти процентов Марны.

Она попросила Кофра обновить – себе не наливают. Долго глядела на покорные огоньки глаз «Медведя», вздохнула и медленно процедила бурбон сквозь зубы.

Рядом на высокий стул взобрался приятный молодой человек, может, немного младше Марны. Может, получал достаточно, чтобы навещать пластических хирургов. Его звали Анже Полари. Агент FacSimile.

– Добрый вечер, Ковач-джи.

– Марна, – поправила она, повернувшись к агенту. – Вы пришли.

Анже улыбнулся. Его улыбка завораживала. Кажется, даже Бархотка обомлела, заметив его из своего темного угла.

– Пол Полторак не оставил мне выбора, – в его глазах мелькнуло любопытство. – Рассказывал, что вы разработали какую-то ну очень интересную и необходимую всем нам новинку.

Забрав у Бьорна чемодан, Марна с гордостью раскрыла его и поставила на стойку, развернув к агенту. Анже долго и пристально вглядывался. Ничего подобного он точно не видел ни на черном рынке, ни в лабораториях Дио.

– Глаза? – указал на два небольших шарика.

– И самое интересное! – Радостно воскликнула она, доставая желтые округлые блоки, покрытые мягкими мембранами. – Почти кожа!

Анже с сомнением покосился на нее:

– Мы уже несколько лет производим заменитель кожи, что тут нового?

– Это. – Марна с азартом закусила губу и демонстративно вытащила из стакана кубик льда. – Он холодный.

На кончиках пальцев ее правой руки красовались те же желтые блоки, на ладонях, на предплечье. Анже недовольно произнес:

– Естественно, лед – холодный, что…

– Но у замещения нет чувств! – перебила она. – Эти блоки передают тактильные ощущения: тепло, холод, прикосновение. Все, как у настоящих рук. Можно даже с закрытыми глазами брать предметы.

Агент с сомнением скривил рот. Он был чистым человеком. Конечно, он не понимал ее восторга. Не понимал, как это – невозможность чувствовать положение рук или ног в пространстве, не видя их.

– И как вы это назвали? Я имею в виду, все это.

– «Пять чувств», – Марна пожала плечами. – Ваши придумают что получше, я уверена.

Она видела его недоверие. Анже скептически ощупывал механизмы, рассматривал, пытался выявить видимые изъяны, но, к собственному сожалению, не находил. Дни, проведенные в ожидании сегодняшней встречи, сводили Марну с ума. Сейчас, наблюдая, как агент морщится, она боялась, что он захлопнет кейс, отодвинет, поблагодарит ее и уйдет, отказав. Никто на черном рынке не заплатит за ее изобретение больше, чем платит «факса». И, если повезет, и Анже не окажется конченной сволочью, он даже упомянет ее имя, и правление города пригласит ее к сотрудничеству.

– Вы тестировали систему? – Анже вернул устройства в чемодан.

– Только тактильность. – Она сняла куртку и вытянула правую руку. – Пришлось разработать под блоки новую основу, и способ соединения с приемной гильзой другой. – Заметив, как агент напрягся, поспешила его успокоить. – Но это обязательно окупится.

Молодой человек задумался, ощупывая ее предплечье, как будто рука – не часть Марны, а вещь, безделушка, случайно попавшая к нему.

– Если оно… передает тепло или холод, и прочее, значит, оно может… – Он вновь замялся, неуверенный, что можно сказать о механизме «чувствовать». – Оно может понимать боль?

Марна надела куртку, спрятав в рукав холодное плечо.

– Конечно, – кивнула, отвернувшись к стойке и опустив взгляд. – Думаете, боль – нежелательный довесок, понимаю. Но боль обязательна. Она и бережет еще.

Анже потер подбородок:

– Даже не знаю… Отсутствие боли – достоинство замещения. А так, получается, можно «обжечься» или «ушибиться», имея искусственные конечности. Вы должны понимать, это военные технологии – кому нужны солдаты, кричащие от боли и неспособные идти дальше? К тому же, Пэндэ не откажется от продажи гомагия и других алгогенных – это хлеб города, а ваши игрушки, выходит, отменяют необходимость их использования.

Он говорил честно, потому, наверное, что не первый день знал Марну Ковач, которой нет дела до рыночных отношений.

– Нет, – Анже поднялся с места и с сочувствием похлопал ее по плечу. – Во-первых, вы должны протестировать всё. Во-вторых, не думаю, что Эпта пропустит подобные механизмы. И потом, уверен, это не то, что уважаемые граждане захотят приобрести. – Тяжело вздохнул. – Вынужден вам отказать. Но я оповещу правление. – Он подмигнул, словно хотел подбодрить ее. – Я – человек, и могу ошибаться.

Надежды обрушились. Марна глядела в спину агента и не верила, что он так легко окрестил ее изобретение неудачей. Выбросил почти, как кабинеты Тэсера и Дио выбросили на Свалку ее саму.

Как только дверь за Анже закрылась, она зло стукнула кулаком по столешнице. Лакированная поверхность треснула, а Марна переломилась пополам от тупой боли в запястье.

– Надо силушку-то откалибровать, а? – Кофр поставил второй стакан и налил себе выпить. – Этим выродкам предлагать такие тонкие штуки – все равно, что мясо наращивать на ИИ. Бессмысленно. Вон, предложи «Медведю».

Впервые за вечер Бьорн подал признаки жизни. Поднял голову. Из лицевого динамика донесся дребезжащий низкий голос:

«Предложение необоснованно. Чувства контрпродуктивны. "Медведь"-0103 не нуждается в человеческих руках и ногах».

Бармен расхохотался:

– Оно и понятно!

Марна кисло скривилась:

– Нашел, кому предлагать.

Помолчав некоторое время, Кофр выпил, долго смотрел на нее, как она тихо кипела от злости и обиды, неподвижная и опустошенная.

– Ладно тебе, – улыбнулся, – в следующий раз повезет. Придумаешь что покруче, а?

– Я два месяца просидела над этим дерьмом и что? Толку?! Мне так всю жизнь везет, Кофр, везет «в следующий раз»!

– Ну, два месяца – не срок. – Он развел руки в стороны. – «Факса» до такого за десятилетия не доперла со всеми своими великими учеными и лабораториями.

Она недобро усмехнулась:

– Потому что им оно не надо.

– А ты сама? Ты – как думаешь? – Кофр с любопытством уставился на нее, подпирая ладонью подбородок. – Людям твоя игрушка нужна?

– Теперь не уверена.

– Но тебе-то нужна?

Кивнув, Марна осушила стакан. Она готова была расплакаться от отчаяния, но, по счастью, слез у нее не осталось после Конфликта.

Кофр оттолкнулся от стойки, отвернулся и принялся протирать и без того чистые винные бокалы, как делал всегда, когда не мог на нее смотреть. Марна ощущала себя неполноценной. Старалась изо всех сил вернуть себе все человеческое, что забрали у нее Андартис и Номад. Три года назад именно Бархотка привела сюда Марну – жалкую тогда еще, с потухшим взглядом. Неповоротливый мешок мяса, закрепленный в корпусе экзоскелета. Каждый, кто был вхож в небольшой карточный клуб Кофра, помнил Марну такой.

Дважды в месяц «Сварня» работала до последнего посетителя, но оставались лишь завсегдатаи, кто не прочь был перекинуться в покер или в буру, пришедшую в Номад с эмигрантами из далекой Гипербореи – купола, существование которого считали легендой.

– Не вешай нос, – не оборачиваясь, прогнусавил Кофр. – Ведь есть еще черный рынок.

– Спасибо тебе, – она поднялась и открыла экран оплаты. – Сколько с меня?

– Оставь! – легко махнул он. – Сегодня за мой счет. А я потом с тебя деньги отыграю. Играем, кстати, завтра.

– Потом – не сейчас, – чуть повеселев, ответила она и скинула на счет «Сварни» обычную сумму. – Это я с тебя потом стрясу. Бывай, Кофр.

И ушла, вручив чемодан «Медведю», кивнув на прощание Бархотке.

Возвращаться домой Марна не спешила. Ее никто не ждал, никто не встречал у порога. Проходя по узким переулкам Свалки, она хотела было навестить родителей, но передумала. Что там делать? Старик-отец, как обычно, начнет читать ей мораль, укоризненно тыча в замещение. Пожилая скрюченная мать будет молча сопеть. Какая недальновидная дура ее дочь! Затем они сядут за стол, чтобы отужинать остывшей порошковой кашей, густой и почти несъедобной. Постучат молча ложками по пластиковой посуде, а потом внезапно один из них воскликнет, как же, черт подери, ужасен этот грязный город, в котором каждый ненавидит друг друга и все обожают Эпту, и Пино Традиторе, и FacSimile. И что за несправедливость такая, и как же все достало. Разговоры эти – пустые и бесполезные, – в конце сойдут на нет, они отложат миски и станут вспоминать былые деньки, листая доконфликтные фотографии семьи. Мать всплакнет над изображениями маленькой Марны, отец обнимет обеих. И так каждый раз. И, может, все было бы иначе, не так трагично и надломлено, заходи Марна к ним почаще, но в их доме все напоминало о прошлом. А прошлое Марна перечеркнула три года назад.

Она села на облезлую скамью в холодной тени невысокого домика. Солнце почти провалилось за горизонт Номада. Швырнуло последние лучи в сеть купола, окрасив алым кривые постройки Свалки. На далеком и недосягаемом небе собирались тонкие перистые облака. Бьорн стоял рядом, недвижимый, словно каменное изваяние, стальной хваткой сжимал чемодан с прототипами. Анже Полари сказал, что следовало бы протестировать их все. На подобное даже Марна не могла согласиться.

Встречу с агентом помог организовать Пол, он же был связан с черным рынком запчастей. Недолго думая, она вызвала с коммуникатора консоль видеосвязи и набрала канал братьев Полторак.

– Как прошло? – Пол ответил на звонок незамедлительно, без приветствий и церемоний.

– Плохо. Надо все протестировать. – Марна хмыкнула. – Не буду же я себе уши отрезать, чтобы проверить. Даже для меня это перебор.

– Руки же отрезала, – издалека рассмеялся Один Полторак.

Пропустив его замечание, она продолжила:

– Я подумала, может, на черном кто заинтересуется? Если товар пойдет, то четверть дохода ваша, а…

– Треть, – настойчиво перебил Пол. – Треть, и мы, если повезет, пришлем тебе кого-нибудь для теста. Проверишь систему, и там, сама знаешь, бабла больше срубим. Пускай «Факса» утрется.

Мягко улыбнувшись, Марна утвердительно моргнула:

– Идет. Когда найдешь человека, присылай ко мне. Я буду ждать.

* * *

Утром Джано закончил работу. Он отошел на несколько шагов и долго смотрел на результат, не понимая до конца, что чувствует. Усталость лишила его рассудка. В стеклянных, раскрасневшихся от бессонницы глазах отражалось недоумение – получилось ли у него?

– Все слоняешься? – сонно пробормотал Пол, сползая с гамака.

Он погасил экраны рыночных сводок и зажег утренний свет, тусклый и серый: в их скромном жилище не было настоящих окон, ведь, зачем окна на подземных этажах, куда солнцу ни за что не добраться?

– Ты бы поел чего, – Полторак укрыл младшего брата одеялом и направился к холодильнику. – Вот, например, батончиков с кофе. А то на себя не похож, Джан.

Ответа не последовало.

– Джано?

Пол приблизился к нему и собирался уже потрясти за плечи, но застыл, уставившись в одну точку. Смотрел в ту же сторону, что и Джано, поглощая маленькими глазками огромное полотно. Он, кажется, забыл, как дышать, просто прекратил набирать в легкие воздух и пожирал взглядом не обсохшую картину.

– Это бомба, друг, – прошептал Пол, потирая шею.

– Думаешь? – сипло переспросил Джано, тяжело опустившись на табурет.

– Точно тебе говорю. Тебе бы определить её куда-нибудь на видное место, на выставку, например. Говорю тебе – всем башню сорвет.

В горле у Джано удавился хриплый смех. Так и вырвался на волю неровным клокотом.

– Вряд ли что получится. – Он в бессилии уронил голову. – Это же не цифра. На такую картину и не посмотрит никто.

Взяв с тумбы кружку вчерашнего кофе, Пол шумно отхлебнул.

– Знаешь, людям это без разницы, чем намазано. Картина – она везде картина. Главное же то, что она показывает. Обратись к своим, вдруг помогут?

– Станут они меня слушать...

Полторак нагнулся и открыл перед ним консоль видеосвязи.

– Попробуй.

Вентиляция назойливо жужжала под низким потолком. Три недели Джано не выходил из дома, одержимый желанием закончить картину. Ему было дурно, поташнивало от спертого воздуха и недосыпа, от голода желудок, кажется, начал переваривать сам себя.

Он хлопнул ладонями по лицу. Борода отросла и русыми клоками торчала в разные стороны. Щеки ввалились, выпятив скулы. Сухие бледные губы растрескались. Большие глаза в темных провалах вяло таращились на него из зеркала в дальнем конце комнаты. В таком виде, по замыслу Пола, Джано должен был показаться семье Традиторе.

Что ж, надо попробовать.

Нажав на опцию соединения с каналом связи Традиторе, нервно сцепил пальцы в замок и руки поднес к подбородку. Сколько он не говорил с семьей? Лет десять? Вероятно, даже больше. Впрочем, ни он, ни его родители не стремились возобновить отношения. Однажды Джано просто ушел из дома, никому не объясняя причин, потому что в объяснениях никто не нуждался. А через неделю получил сообщение от отца, в котором говорилось, что у Традиторе больше нет наследника.

Джано видел их лица каждый день: в новостях, на рекламных проекциях, во время трансляций в сети. С годами его привязанность слабела, он забывал о том, что за люди дали ему жизнь, какой эта жизнь была. Близкие по крови оказались далеки по духу. Они не слышали друг друга и слышать не хотели. Послушают ли они его сегодня?

ИИ «Секретарь» просил ожидать, и Джано терпеливо ждал. Ответ последовал не сразу. На экране консоли появилось мерцающее изображение женщины средних лет, но он точно знал: ей куда больше. Их серые глаза встретились. Она улыбнулась.

– Я сперва не поверила, что это ты.

– Здравствуй, мама.

Джано пристыжено уставился в пол. Ему не хотелось смотреть на механические плечи, на тонкую длинную шею, закованную в чешую углепластика. Он не говорил, собирался с мыслями, а Пино Традиторе смиренно наблюдала, как сын нервно теребит взъерошенные волосы. Она всегда была очень проницательна, и порой Джано почти верил, что проницательностью своей она обязана таинственному знаку бинди на лбу.

– Ты звонишь, потому что пришло время вернуться? – вкрадчиво спросила мать.

Никаких лишних вопросов. Поведение, достойное машины.

– Нет. Не теперь. – Джано качнул головой. – Как отец?

Позвонив в дом Традиторе, он даже не знал, что говорить.

– Ты знаешь, – она опустила веки, – Джакомо не тот человек, который умеет забывать.

Через проекцию он видел, что она находится в рабочем кабинете отца в башне Эпты. Сидит в белом кресле, окруженная белыми стенами, в белом платье. Волосы её, такие же выбеленные, уложены в каре. Холодная и твердая, Пино Традиторе с каждым годом все меньше напоминала человека, меньше была похожа на ту женщину, которая прижимала к груди маленького неуклюжего Джано, ревущего из-за разбитого колена.

– Ты плохо выглядишь, – после недолгой паузы произнесла она.

– Много работал.

– Много пьешь?

Он усмехнулся:

– Не пью.

– Что тогда заставило тебя выйти на связь? Ты молчал двенадцать лет.

– У меня кое-что есть. – Джано поднялся и жестом повел за собой консоль. – Один приятель посоветовал показать это тебе... Вам. Я перешлю изображение.

Несколько секунд мать глядела в другую сторону, не моргая.

– Это... – Кажется, со всеми имплантами, стимулирующими мозговую деятельность, она не могла подобрать верное слово. – Это ужасно. И прекрасно.

– Поэтому я связался с тобой. – Закусив кончик большого пальца, он в волнении расхаживал взад-вперед. – Что с этим делать? Продать? Выставить?..

– Сядь. – Перебила Пино. – Отправь мне проекции и снимки полотна в высоком разрешении. И приведи себя в порядок.

Она приблизилась к экрану и подмигнула сыну:

– Я все устрою.

* * *

Отключив канал видеосвязи, госпожа Традиторе повернулась в крутящемся кресле и, сложив кончики пальцев, некоторое время смотрела на застывшую в воздухе голограмму картины. Без сомнений, ее сын превзошел себя.

Супруг сидел на белом диване неподалеку, закинув ногу на ногу, хищно скалился, поглаживая густые русые волосы. Он слышал весь разговор и праздновал победу – за тридцать с лишним лет Пино научилась без ошибок определять, о чем он думает. Волевой и жесткий человек, не терпящий сантиментов, Джакомо Традиторе подавлял окружающих одним присутствием, ему не требовалось даже раскрывать рот, как всё, чего он хотел, тут же происходило. Воздух вокруг него вибрировал и сжимался, люди пригибались к земле, здания уменьшались в размере. Власть и безграничная мощь струились по его венам.

Их сын был другой породы.

– В конечном счете, он сам к нам обратился, – Джакомо потянулся и зевнул. – Ни следа от гордости не осталось, как только понадобилось что-то.

Пино подошла к нему и устроилась рядом.

– Не думаю, что двенадцать лет молчания – от гордости. – Она поманила к себе голограмму, и проекция картины медленно поплыла ближе. – Что думаешь?

– Здесь не о чем думать.

Ему и правда не нужно думать. Природа наградила Джакомо ясным и быстрым умом, технологии этот ум усовершенствовали. Он видел вещи такими, какими их видели величайшие творцы искусства, изобретатели, математики и мыслители. Знания, которыми управляли модули памяти, преображали для него мир вокруг.

Джакомо гладил ее ладонь, а Пино знала: муж всегда помнит, что его прикосновений она не чувствует. Это их игра – как далеко зайдет каждый в попытке угадать намерения и ожидания другого. Она умела направлять его в нужную ей сторону, но порой опасалась, что сама живет по давно продуманному им плану – Джакомо пугал её.

Глядя на алое небо на картине, он вздохнул:

– Мне нравится.

– Не могу понять, – Пино резко подалась вперед, высвободив механические пальцы из его ладони, – что Джано хотел показать?

– Все просто. – Он указал на фон. – Смотри, вон – башня Эпты, как в любом городе. Но эта – башня Андартиса. Она не раздает сетку купола. А еще эти цветы внизу…

Пино спрятала улыбку в тени впалых щек:

– Он хотел сказать, что жизнь без купола может быть прекрасна.

– Чушь! – хмыкнул Джакомо. – Жизнь вне купола невозможна. Жизнь без купола – не жизнь. Ты знаешь. И он должен знать.

– Все знают. – Пино обняла его и положила голову ему на грудь. – Но Джано – твой сын. Плоть от плоти. Он сдался и первым сделал шаг навстречу после стольких лет.

Она знала, за которую из нитей непомерной гордыни нужно потянуть, чтобы Джакомо уступил.

– Предлагаешь ему помочь? – с сомнением спросил он.

Тогда рот Пино пополз в гадкой коварной улыбке. В один миг она стала собой – лицом рекламной кампании FacSimile, королевой замещенных.

– Не бойся. Мы – Традиторе, а Традиторе ничего не делают просто так. Ты можешь извлечь выгоду. – Наклонилась к самому его уху и прошипела. – Джано послужит отличным материалом для увеличения продаж.

* * *

Спустя два дня все экраны Номада бесперебойно транслировали один и тот же ролик. Люди на улицах останавливались, глазели на мерцающие картинки видеоряда.

Они видели великолепный город, увитый воздушными садами. Город, полный цветов, полный жизнью и счастливыми лицами. Город под куполом.

Но после купол пропал. Небо окрасилось кровью и гноем, люди исчезли, увяли сады. В седую пыль бесплодной земли падали крошки зданий.

Новый кадр. Изящные пальцы – живые, из плоти и крови, – держат глаза закрытыми.

Сама Пино Традиторе отнимала от лица руки и бессильно роняла вдоль туловища.

Серые холодные глаза – крупным планом. Полные слез, будто умеют чувствовать.

Позади беспомощной и потерявшей надежду Пино Традиторе высится башня Эпты, а вокруг прорастают из пыли злые непобедимые растения с белыми траурными цветами, заполоняют все, забивают, вот-вот набросятся на нее. Еще немного и мир без купола уничтожит ее.

И далеко за цветами, у алого горизонта, могучее, свободное море, какого не видел ни один купол. Море, способное затопить всю землю, пожрать человечество.

Безграничная вода наступала, буйная зелень окружила Пино, открытое небо готовилось сжечь.

Без купола нет жизни.

Но Эпта не дремлет. Эпта бережет горожан. Высокая центральная башня выжигает над городом новую белую сетку. Такую привычную. Гарант безопасности. Высыхает море, и на месте его неведомая сила возводит небоскребы. А безжалостные голодные цветы закатывает свежий черный асфальт.

Появляется армия биомехаников, ученых и бюрократов – спасителей. Окружает обессиленную Пино, что ее и не видно уже. Они спешили, чтобы возжечь ее угасающую жизнь.

И вот, расступились – смотрите на плоды наших трудов. Несовершенный человек превращен в уважаемого гражданина. В замещенного, который творит мир вокруг себя.

Новый организм, которого не страшит запределье.

Несчастная Пино Традиторе оживает. Ликует.

Ролик заканчивается. Уважаемые граждане с улыбкой смотрят вверх, кивают одобрительно белой сетке купола, башне Эпты. Во взглядах их – благодарность за то, что живут. Ведь вне купола жизнь невозможна.

* * *

Досмотрев соцрекламу до титров, Марна краем глаза ухватила имя Джано. Идейный вдохновитель.

Любопытство взяло верх, и она набрала его в поисковике. В воздухе запрыгали окна с бесчисленной информацией о семье Традиторе и совсем немного – о нем. Она никак не могла поверить, что противник замещения вроде Джано мог участвовать в подобном проекте.

Через некоторое время ей удалось найти картину. Перед ней открылось изображение от стены до стены – колоссальное и пугающее. Сердце в груди замерло. Марна смотрела на выжженное пламенем небо Андартиса, на взорванную башню Эпты, лишенную купола правлением Номада, и в ужасе сжимала подлокотники кресла до треска. Три года назад она была там и видела все сама. На переднем плане он изобразил гардении, густые заросли, готовые выбиться за пределы полотна, а в них, у самых корней, если приглядеться – обломки, останки погибшего города. И бесплодная земля стремилась к горизонту, окрашенная не то кровью, не то огнем, оканчивалась морем, в котором тонул последний закат Конфликта.

Выключив проекцию, она поднялась. Опустошенная, расхаживала по комнате, нахмурившись, в раздумьях изредка пинала валяющиеся тут и там инструменты.

Рассмотрев картину, она поняла, что хотел сказать Джано, поняла, как сильно Эпта и FacSimile извратили его мысль, использовали, измочалили. Как и она – Джано был там, участвовал в конфликте. Полотно – его крик. Верно, ему не хватало слов, а он хотел быть услышанным, как хотели тысячи людей, пострадавших тогда. Этими цветами, растущими на пепелище войны, он открыто заявлял – жизнь без купола возможна. Она вечна и свободна, а потому – неуправляема, но прекрасна. Нет и не было смысла в вооруженном противостоянии двух городов. Огненное небо однажды остынет, руины города осыплются, но жизнь продолжится, и там, на врастающих в землю камнях, снова будут жить люди. Чистые, спустя поколения не помнящие замещения. Не знающие ни Эпты, ни корпораций, ни купола, ни Конфликта.

Пошарив по шкафам, Марна нашла мытую кружку и насыпала три ложки кофе, залила кипятком и долго мешала, не в силах отвлечься от грызущих сомнений. Бьорн молчал в затененном углу у входа, ожидая команды – всегда готовый исполнить приказ.

Резкий дребезжащий звонок интеркома разорвал клубок спутанных мыслей. Марна дернулась, горячий кофе плеснул на пол.

«Посетитель», – рапортовал Бьорн, пока она неуклюже протирала ковриком кофейную лужу.

– Открывай, – Марна затолкала коврик под кресло и подошла к «Медведю».

За его спиной стоял невысокий сухой человек с изуродованным лицом. В старых обносках, но опрятный. Он неуверенно мялся на пороге и трусливо тыкал в «Медведя» скомканной бумагой. Не знал, что в штурмовых ИИ программа распознавания рукописного текста не заложена.

– Вам чего? – неприветливо бросила она, скрестив на груди руки.

Мужчина не отвечал, и усердно тряс перед головой Бьорна листком.

Марна протиснулась к двери и выхватила у него записку. Удивленная, что кто-то еще пользуется бумагой, покосилась на гостя.

«Братья Полторак советовали к вам обратиться».

Немой. Она часто видела их – тех, кого Номад посчитал врагом. Такие знали и могли сказать многое, потому во время конфликта Эпта применяла к ним жестокие меры. Запугивала. Показывала, на что способна власть. Ведь, если вырвать язык – начало, то несложно представить конец.

– Пусти его, Бьорн.

«Медведь» отошел, отдав честь в знак приветствия.

Усадив мужчину в кресло, Марна встала напротив и облокотилась о стену, в ожидании опустив лицо. Она долго рассматривала гостя, а он все молчал. Ей казалось, что однажды они уже пересекались, но давно, задолго до конфликта. Его черные пытливые глаза внимательно следили за каждым её движением, изучали комнату и «Медведя», с осторожностью огибали края предметов.

Триа хорошо постаралась, чтобы человек не смог издать ни звука, перекроила не только челюсти и губы, но весь речевой аппарат, оставила следы вмешательства на лице и на шее.

Избегая встречаться с ним взглядом, Марна отвернулась к серому пыльному окну и, хотя ответ был очевиден, спросила:

– Что вы хотите?

Он вынул из нагрудного кармана огрызок карандаша и криво нацарапал на клочке бумаги:

«Говорить».

Марна нахмурилась:

– Вы можете говорить через коммуникатор. Да, речь медленная, с ошибками, но это лучше, чем писать. Люди вас услышат, что еще нужно?

Гость горько усмехнулся. В свете грозового дня скользко сверкнули его раскуроченные зубы и десны.

«Чувствовать».

Она вздрогнула, закусив губу. От ответа его, твердого, вдавленного в бумагу затупленным карандашом. От того, как ощерился, выставив напоказ перестроенные челюсти. Набрала Пола и, дождавшись, когда его пухлая физиономия покажется в проекции, выпалила, указав на немого:

– Ты всем растрепал уже про «Пять чувств»?!

Старший Полторак опешил:

– Тебе Полари велел все опробовать, так вот – пробуй. К нам мужик этот сам пришел, мол, слышал, что мы промышляем замещением на черном рынке. Подумал, вдруг поможем. Я и вспомнил про тебя – что у тебя же речевые есть.

– И он согласен? – недоверчиво произнесла Марна.

– А что у меня спрашиваешь? Попроси его, чтоб соглашение подписал. Толку немного, но хоть как подстрахуешься.

Сквозь проекцию она следила за гостем. Казалось, он спокоен и, на самом деле, абсолютно не понимает, на что идет и зачем. На поверхности – недалекий несчастный человек. Неразумный. Однако в черные глаза Марна заглянуть боялась – он мог заметить её любопытство и стать кем-то другим, кто прячется за надуманным образом. Грозной птицей из старой сказки.

– Все равно, Пол... – она помедлила, понизив голос. – Что, если не получится?

Полторак рассмеялся, обернулся и несколько секунд смотрел в сторону.

– У тебя – выйдет. – Он почесал в затылке. – Это ведь ты у нас – Марна Ковач, которая любого на ноги поставит. Даже нашего Джано.

- Что я буду делать, если он откинется? А если он зеленый?

- Остынь. Огарок он. Если не так пойдет что, Бальдо вывезет его.

Подмигнув, Пол оборвал связь, и Марна осталась один на один с немым. За пару минут его статус перерос из гостевого в клиентский. В конце концов, не к тому ли она стремилась, предав традиции семьи?

Чего желала, того и получай сполна.

Вздохнула.

Раз, он пришел к ней – она поможет.

– У нас операция, Бьорн, ассистируешь по протоколу «Пять чувств».

«Медведь» ожил, встрепенулся и провел немого за ширму – в дальнюю комнатку, затененную соседним зданием, мрачную, пропахшую спиртом, формалином и хлоркой. Усадил в операционное кресло и зажег яркие лампы. Вызвал перед лицом мужчины проекцию соглашения, условия которого тот принял, не читая.

Зеленые обшарпанные стены были покрыты интерактивными экранами. Только «Медведь» ставил датчики и электроды на тело немого – тот или иной экран выдавал показания.

Когда Бьорн все подготовил, вошла Марна. Держала раскрытый чемодан с комплексом речевых устройств.

– Вы же понимаете, – сипло сказала она, отложив механизмы, проверяя наличие обезболивающих, – это не клиника Пэндэ. Я – не их врач и даже не механик FacSimile. Иду вам навстречу только ради теста. Эта операция, моя невнимательность, неверный расчет напряжения в протезах – все это может вас убить. Вы понимаете?

Мужчина кивнул, медленно опустив веки.

– Вы точно согласны?

Кивнул второй раз.

– Готовы?

Он кивнул в третий раз и поднял вверх большой палец.

Марна безнадежно потрясла головой. На миг она увидела в немом себя: его злобу на преступление города, на безразличие людей. Обиду на несправедливый закон, по которому рожденный торговцем не мог стать военным. Безмерное отчаяние, неизлечимое обезболивающими, его невозможно ни забыть, ни вытеснить. Остается только сделать последний шаг, самый рискованный – вдруг повезет?

Немой шагнул в её пыльную халупу. Ей же еще предстояло сделать такой шаг.

Она натянула маску и, вооружившись инъектором и пилой, скомандовала «Медведю»:

– Начинаем, Бьорн.

III

Голос

В бессилии Джано обрушился на хлипкий табурет, едва Пол показал, как взлетели продажи FacSimile после новой рекламной кампании. Граждане рекой стекались на точки продаж корпорации и записывались на операции по замещению. Что ими двигало?

По сохраненным записям Джано пересматривал «шедевр» отца раз за разом, выучил уже наизусть каждый кадр, каждое движение матери, но не понимал. Реклама призывала обожать Эпту, купол, корпорацию, в конце концов. Она заманивала на операционный стол, тогда почему живые, здоровые, настоящие так стремились в руки биомехаников? Он не понимал их. А все замещенное общество теперь боготворило забытого опального гения – Джано Традиторе, – за идею, которой он не вкладывал в свое творение.

Его использовала собственная семья.

Он гневно махнул ладонью, вызвав проекцию, и попытался выйти в сеть, чтобы вновь ощутить вкус поражения и предательства, заглянув в глаза отца на фото в новостях, и...

Ничего.

Коммуникатор настойчиво пищал об отсутствии соединения. Про обрыв связи сообщила программа-секретарь Пола.

– С ночи сбоит, – зло пробурчал Пол, заложив руки за голову. – Не вовремя.

– Отдохни. – Отозвался Один. – Сходи вон, развейся.

Старший Полторак скривился:

– Марна писала. Сказала, что таз твой готов. А теперь не вызовешь ее. Пока это отладят!

Они вдруг оба посмотрели в сторону Джано и заговорщически переглянулись.

– Нет. – Отрезал он, будто прочитал их мысли. – Я за ней не пойду.

– Придется, – настойчиво произнес Пол.

Он неуклюже сполз с гамака и принялся расхаживать по комнате, лениво раздвигая ногой контейнеры с запчастями.

– Мне нужно тут все подготовить к ее приходу, так что пойдешь ты. Чем быстрее заменим, тем лучше.

В угрюмом молчании Джано потер бороду, поглядел пару минут на Одина – дышит тяжело, круглый лоб блестит от пота, редкие кучерявые волосы облепили красное лицо. Бедняге становилось совсем плохо без препаратов – тело отторгало замещение. Однако чем дольше младший Полторак продолжал употреблять гомагий, тем больше организм требовал. Братья надеялись, что механизмы Марны исправят положение, хотя сами в это слабо верили.

Выбора нет.

Он вышел, долго поднимался в лифте на поверхность, отсчитывая про себя секунды, по привычке кивнул Консьержу – просто из-за того, что в пустынном мрачном холле не доставало настоящей жизни.

Город встретил его острым светом солнца, громадного золотого шара. Джано плотнее запахнул плащ. Раннее утро – кристальное, в пустом, дистиллированном воздухе Номада, холодом жгло теплую кожу.

Шел быстро, срезал путь закоулками, узкими и безлюдными проходами между небоскребами. Трасладором не воспользоваться – вряд ли перемещатели исправны, если не работает связь. К тому же ему нравилось порой пройтись по одиноким дворам, закованным в бетон. Увидев однажды жизнь за пределами купола, Джано сердцем остался там навечно и теперь в каждой монолитной стене искал трещины в надежде, что Номад рухнет рано или поздно. Без причины. Просто так.

Границу Свалки невозможно пропустить. Высокие стройные здания кончаются, а за ними уже другой мир – мир кривых жестяных лачужек, наспех собранных местными из отходов. Некоторые лучше остальных. Крепче и выше – значит, построены еще до конфликта, другие – ужасные карлики и калеки. Можно встретить и без окон. Как-то, Один рассказывал, будто самое мерзкое в Свалке – дождь. Когда капли начинают яростно долбить по жестяным, металлическим, пластмассовым крышам, и стоит такой грохот, что хочется зарыться в асфальт. Джано не мог представить.

Сверившись с сохраненным маршрутом, он приблизился к одноэтажному домику с оплывшим козырьком над дверью. Порогом служила ступенька из расколотого блока. Дом выпятил ее, как разбитую губу. Интерком при входе не работал, поэтому Джано постучал.

Ответа не последовало.

Он снова пару раз ударил кулаком в дверной косяк, никто не спешил ему открывать. Сунув руки в карманы, Джано решил подождать. Посмотрел ввысь, на расчерченную сетью купола синеву.

Небесное тело объяло мир. С течением минут близилось, прижимая к груди неблагодарную землю людей. Плыло по ветру, готовилось распластаться над куполом грудой облаков. Жалеть несчастных и порочных детей Вселенной, за бесчисленные грехи оставленных страдать по эту сторону реки смерти.

Безнадежно вздохнув, Джано развернулся – возвращаться нельзя, когда Одину так нужна помощь. Обошел неторопливо дом, заглядывая в мутные окна, а в конце наткнулся на невысокий маленький балкон, взорванный буйной темно-зеленой тучей листьев. В них на солнце ослепительно сверкали белизной мягкие гардении. Тонкий сладкий аромат струился сквозь лучи, и Джано оказался вдруг не на Свалке, а в открытом мире за куполом, чистом и безлюдном. Очарованно наблюдал, как голова Марны ныряет в волны цветов, а грубые металлические руки бережно удаляют черные омертвевшие бутоны, которым не хватило влаги и света, осторожно наливают воду в поддоны.

Неловко кашлянув в кулак, поздоровался.

Марна отставила бутылку с водой и перегнулась через край балкона.

– Снова вы? – спросила недружелюбно, с обидой, от которой ему стало не по себе. – Хотите обсудить моду на замещение?

– Нет. По другому делу.

– Поговорить о вашей рекламе? Поздравляю. – Механические пальцы неприятно скрипнули, скользнув по ржавым перилам. – Больше мне сказать вам нечего, а, значит, никаких дел у нас с вами нет.

– Меня прислал Один. – Джано раздраженно наморщил лоб. – Связь не работает, я по его просьбе пришел.

– Хорошо. – После недолгой паузы Марна согласно кивнула. – Пройдите, я открою.

Джано облегченно перевел дух и вернулся к входной двери. Через тонкие стены слышал, как тихо-тихо жужжат шарниры в локтях, как она тяжело ступает по скрипучему полу. Внутри кто-то методично постукивал по картонной перегородке, а издалека дико гоготала и хрипела дикторша из тех похабных передачек, которые крутят в сети по ночам.

Марна открыла и жестом пригласила его в светлое душное помещение, сама села в древнее потертое кресло и остановила бархатные карие глаза на лице Джано – ожидала. Он шагнул вперед, в пристанище сотен пластмассовых чашек с черными кофейными кругами, в мир десятков стаканов с черепаховыми чайными пятнами. Они стояли на шкафу, спускались на тумбу, сидели на краю длинного стола, разделив место с шуруповертами и пилами, прятались в тенях на полу. От их количества рябило в глазах.

Маленький дешевый робот-пылесос отчаянно долбился в темный обшарпанный шкаф, словно наказывал себя за плохую работу. Хотел уже поскорее сдохнуть, лишь бы не ползать по сухим листьям и паутине. Бедняга не выдержал круглосуточных смен, его закоротило, вот и тыкался теперь носом в угол, как нашкодивший малец.

И в этом ленивом царстве брошенной посуды и пыли сидела она – не до конца машина, не полностью человек. В белой майке, в желтых лимонных шортах в красную полоску: абсурдная до смешного и горькая до немоты. Он впервые увидел ее настоящую и понял, наконец, за что братья Полторак в шутку звали Марну «половинкой». За вырванные с корнем руку и ногу. За сохраненные плечо и бедро. Обрамленное металлом, перед ним сидело туловище с головой и двумя короткими отростками.

Такими Джано видел замещенных.

– Вы снова пялитесь, – тихо произнесла она, сжав губы. – Это неприятно.

Он смущенно почесал в затылке и бросил в ответ первое, что пришло в голову:

– У вас... новая рука. Мне стало интересно.

Лгал.

Подняв ладонь, она задумчиво подвигала пальцами, сжала кулак и сказала:

– И у вас новинки. Так себе, кстати, картина. Замещение пропагандируете. Думала, вы против таких вещей.

Придвинув раскладной стул, он сел и мягко улыбнулся:

– Вы ведь понимаете: Эпта – наш голос, а говорит не всегда то, о чем мы думаем.

Марна встала, взяв наобум одну из кружек с пола, и направилась к тумбе с кофейным аппаратом. Запах мгновенно заполнил комнату. Окисленный металлической подводкой кипяток, белый пар, горечь растворенных гранул – отдающая землей бурая жидкость.

– Значит, Один прислал?– не отрываясь от приготовления варева, уточнила Марна.

– Да. Сказал, что зад пора менять.

– Ладно. Но надо Бьорна дождаться. Тогда пойдем.

– Бьорна?

– Мой ИИ.

– ИИ? – он насмешливо вскинул бровь. – Зачем?

Кофейный аппарат стих, и она передала Джано замызганную чашку.

– Пейте. Время есть, а мне надо дела закончить.

Кофе он пить не стал, но из вежливости принял и теперь молча грел в ладонях, поглядывая, как Марна возвращается на небольшой балкончик к бесконечным кустам, слушал, как мурлычет под нос нелепо и неумело старую, но такую знакомую песенку. Незамысловатую и легкую.

Джано поторопился сцедить кофе в слив раковины при входе – пить его побоялся. Оставив складной стул в одиночестве, приблизился к длинному столу, облокотился и смотрел, ослепленный солнцем, на тонущую в свете Марну. Заметил сверкающие позвоночные пластины на ее спине, удивлялся, потому что мало понимал в замещении, и подобного не видел. Наверное, она все свои деньги тратила на такие игрушки – думал он, вспоминая, с какой одержимостью мать ложилась под нож, лишь бы оставаться в первых рядах Эпты, лишь бы удержаться около отца. Потом вспомнил, что рассказывали про Марну братья, и устыдился.

– Таращитесь.

Услышав ее резонирующий строгий голос, Джано вздрогнул.

– Как будто и не Традиторе вовсе, – впервые за день ее губ коснулась улыбка. – Ведете себя, как огарок какой-то.

– Я смотрел на цветы, – он нагло и бесполезно лукавил, придумывал на ходу. – Гардении. Ведь они из Андартиса?

– Нет. Из питомника.

– Но они росли там. Я нечасто встречаю живые растения в городе. Они для вас важны?

– Однажды Андартис мне стал дороже Номада. Там люди были капельку терпимее.

Джано промолчал, поймав предназначенный ему камень с обвинением.

– Можно было бы остаться там, но… – она отставила бутылку с водой и устало потерла бритые виски, – знаете же, чем все кончилось.

В этот момент коротко пискнул замок и в дом вошел тяжелый штурмовой ИИ типа «Медведь» с грудой металлолома в руках. Джано изумленно вытаращился на него, потеряв дар речи, а Марна, как ни в чем не бывало, забрала запчасти, поблагодарив машину, будто это человек, и, захватив черные джинсы, отправилась переодеваться за неприметную дверь.

Не отрывая взгляда от «Медведя», он громко произнес, чтобы она слышала:

– Вы успели полюбить другой купол, раз выращиваете его цветы. Много времени там провели?

– Достаточно, – глухо ответила она.

– Что делали?

Марна вышла, пяткой задвинув дверь, усмехнулась едко, и хитро произнесла:

– Спасала Эпту и уважаемых граждан Номада.

В словах ее прозвучала неприкрытая фальшь, и Джано не был до конца уверен, что она имела в виду.

– Ну-ну, потому и живете в этой дыре.

– Тут есть окна.

Махнула «Медведю», чтобы тот следовал за ней, и направилась к выходу, пустив Джано вперед. Пискнул коммуникатор, оповестив, что связь восстановлена. Джано выругался про себя – что бы изменилось, если бы Пол подождал? Не пришлось бы тащиться к этой желчной женщине.

Оказавшись на улице, он двинулся по тротуару в сторону границы Свалки, но Марна насмешливо окликнула его:

– Пешком пойдете?

– Я сюда так и шел.

Она неожиданно рассмеялась:

– Ну и дурак! Прыгнем через трасладор.

Ржавая площадка перемещателя стояла неподалеку. Они ступили в подсвеченный синими лампами круг, и Джано напряженно, добела сжал потные ладони в кулаки. Пульт управления коротил, раз в десять минут выплевывая голубую искру.

– Страшно? – Марна словно издевалась.

Он поежился:

– Во время конфликта Андартис перенастраивал их. Я видел, как людей на куски рвало из-за сбоя данных.

– Этот откалиброванный. Не разорвет. – Она вновь рассмеялась, набирая координаты прибытия, а Джано обиженно насупился. – В худшем случае, потеряете в прыжке ухо, или палец расщепит. Но я вам новые сделаю. Со скидкой. По знакомству.

– Не смешно, – угрюмо ответил он, опустив веки, чувствуя, как вибрирует под ногами площадка. – Мне не смешно. Это у вас, замещенных, шуточки. Вам-то немного терять осталось.

Трасладор загудел. Лампы загорелись ярче, мир завертелся перед глазами. Тело взорвалось без боли, сознание сместилось в воздух, разлетелось на частицы и почти вышло из плоти. А потом все свело воедино, схлестнуло с всплеском, как волны.

Джано огляделся, осмотрел себя. Все на месте. Прыгнули благополучно.

– Скажете, чистые больше теряют? – вдруг спросила Марна, спускаясь на асфальт.

– А разве нет?

– Чистые… – фыркнула она, дожидаясь, пока неповоротливый «Медведь» сойдет с площадки. – Углерода на тысячу карандашей? Жира на несколько кусков мыла? Или воды на пятьдесят литров? – пожала плечами, поправив ворот черной куртки. – Из меня получится ровно половина. А еще штук сто ложек и вилок. Какой смысл? Нет разницы, из чего ты сделан. Дело лишь в том, кто ты есть тут – она указала пальцем на висок, – и что у тебя в сердце.

Ничего не ответив, Джано согласно кивнул. Сейчас ему совсем не хотелось спорить, и он повел ее за собой в сторону дома мимо черных скамеек и пластмассовых невысоких деревьев.

– Давно с братьями? – отвлеченно спрашивала Марна, осматриваясь по сторонам.

– Давно, – он не оборачивался, опасаясь случайно встретиться взглядом со штурмовым ИИ. – Мамаша Полторак работала в нашем доме, была моей нянькой. А, когда отец сказал, что я больше не Традиторе – дала мне кров. Года два назад померла.

Джано прервался. Дыхание в груди сперло. Полная коротконогая женщина озорно улыбалась ему из прошлого, а он злобно отстреливал с вилки ужин, целясь в ее круглое мягкое лицо. Неблагодарный мальчишка, которому позволялось все и даже больше – лишь бы вырос не таким, каким хотели его видеть родители. Она-то знала толк в воспитании, раз уж из семьи Традиторе его вышибли без разговоров и объяснений. И пусть. Все это к лучшему.

– А вы давно знакомы?

Марна пожала плечами:

– Не очень. В карты играем время от времени. С Полом дела веду.

Они долго спускались на Дно, и Джано по привычке отсчитывал в уме секунды, посматривал изредка на Марну – как она нервно переминалась с ноги на ногу и тяжело дышала, словно боялась давящих стен узкой коробки лифта.

– Все же, – прошептала она, – Свалка лучше. Там есть окна.

Квартира ВН-982, где жили братья Полторак, была просторнее ее халупы, чище, возможно. Больше мебели. Как ни странно – уютнее. Напряжение отпустило, как только она вошла. Совсем расслабилась, когда следом втиснулся в низкую дверь Бьорн.

– И ста лет не прошло, – недовольно буркнул Пол, махнув в знак приветствия.

– Поговори мне, – вяло огрызнулась Марна, сняв куртку.

Один сипло охнул со своего дивана. Хотел что-то сказать, но лишь мотнул головой, тяжело вздохнув.

О том, как работают механики без лицензии, Джано только слышал – по городу ходили жуткие байки о недоучках, отрезавших от чужих тел все подряд и замещавших старые неисправные детали. Корпорация и Эпта были из другого теста.

Много лет назад Джано довелось увидеть биомехаников за работой. Медики из Пэндэ за долю минуты прибыли в их дом, потому что у Пино резко началось отторжение в локтевых суставах. Двое хирургов, механик и куратор быстро установили аппаратуру, нашпиговали мать обезболивающими, сняли протезы вместе с приемными гильзами, удалили мертвые ткани и провели финальную часть операции в считанные секунды. Гладко, чисто, молча. На восстановление ушло чуть больше недели.

Тогда Пино Традиторе еще хоть немного походила на человека.

– Ты все приготовил? – Марна обеспокоено уставилась на Пола, дожидаясь, когда «Медведь» раскроет перед ней длинный чемодан.

Внутри лежали, притянутые магнитами, инструменты и будущая часть Одина.

– Да, – старший Полторак передал ей несколько ампул обезболивающего и сгущенного красного гомагия. – Ты уверена? Я, конечно, верю тебе и все такое... И ты у нас молодец, и кого хочешь из мертвых поднимешь, но красный...

Джано с интересом слушал их разговор и наблюдал, как со спокойным лицом Марна проверяет состояние Одина.

– Я только боюсь, что... Ну ты знаешь – после обезболивающих и сразу красный. Так и сдохнуть – в раз. Сердце не выдержит.

Она замерла. Грозно посмотрела на Пола снизу вверх и твердо произнесла:

– Выдержит. У него сердце большое, посильнее моего будет.

Пол, потер глаза и безнадежно пожал плечами.

– Ты – сама себе реклама, Ковач, делай, как знаешь.

Она благодарно опустила веки и продолжила изучать данные.

Их короткий диалог озадачил Джано. Сняв с крючка замусоленное полотенце, он приблизился к Одину и утер с его лба выступивший пот. Марна принялась аккуратно заправлять инъекторы.

– Вы введете ему гомагий сразу после замены таза?! – в недоумении прошипел Джано.

– Да.

– Что за бред... Ни один биомех Пэндэ такого не сделал бы! – он продолжал возить полотенцем по лицу Одина, все лучше понимая, почему ей не выдали лицензию.

Просто Марна Ковач не дружила с головой.

– Это же его убьет!

Она расслабилась и посмотрела на Джано. Сказала холодно и ровно:

– Готовы помогать мне? Нет? Тогда забейтесь в угол и не мешайте. – Она вдруг остановилась, и добавила уже мягче и тише, осторожно тронув Джано за плечо. – У нас нет средств, чтобы поддерживать плавное сращение, нет кучи врачей, как у медицинского кабинета Пэндэ. Механизм новый. Я его разработала и знаю только один способ – заменить. Через пару дней уже иголки будете ему на стул подкладывать – пусть задницу тренирует.

Улыбнулась одними своими карими глазами, огромными, полными сочувствия и глубокого участия, а губы сжала в тонкую жесткую нить. Не сказала больше ничего и взялась за работу. Не ответил и Джано. Сидел рядом, наблюдая за точными движениями механических рук, которые не знали дрожи и не могли ошибиться. Впервые он радовался, что у кого-то есть замещение.

Обезболивающее подействовало быстро, и Один отключился. Марна медленно разбирала приемную гильзу, морщила лоб, разглядывая снятые детали. Пол не знал, куда себя деть, поэтому отвернулся, долго шумно сопел и начал тараторить, спрашивая все, что приходило в голову.

– Я ж не отвлекаю тебя, да? Да, конечно не отвлекаю. Ты же покруче всех этих пэндэвских будешь. Это ты ему ноги поставишь, как себе, да? Раз он жопой-то почувствует.

– У меня там все на месте, Пол, – сквозь зубы цедила она, раздраженная его болтовней.

– Ну да, да, конечно. Я про тактильные блоки вот эти, про желтые. Как на ладони у тебя. Ты ж без гомагия теперь. И он так будет?

– Да, Пол.

Марна дала команду «Медведю» готовить новое замещение .

– А такая нужная штука оказалась, а Полари – придурок, что отшил тебя. Но это он из-за меня отшил. Подумал, небось, ерунду ему какую предложишь, а ты – сразу вон, – чувства! Он и обосрался. И отказал потому. Тебе бы побольше с ним поработать – он мужик мировой.

– Людям не нужна боль, – сипло ответила Марна после недолгого молчания. – Слова Полари.

– И ты, что ли... – Пол яростно сжал кулаки. – Ты, что ли, оставишь ее дома ржаветь?

– Получается, оставлю, – кивнула она.

Из того, о чем без устали трещал Пол, Джано понял лишь, что Марне нужен выход на корпорацию или агентов, чтобы толкнуть на рынок какую-то разработку.

– FacSimile не хочет покупать ваше изобретение? – он старался не смотреть на нее.

– Вроде. Эпту больше интересует навар от гомагия, чем избавление от него.

– Я мог бы помочь. – Джано неуверенно почесал в затылке. – Знаете, у меня есть некоторые связи...

– Ой! – воскликнул Пол. – Не слушай его, Ковач. Ты глянь, как эти связи ему помогли!

Резко вскинул руку, указав в сторону скрытого полумраком угла. Там, в тени стояло регулируемое кресло, а за ним – стройные ряды разноцветных банок, заляпанных пятнами краски, и холсты. Большие и совсем крохотные. Одни – серые, некоторые – белоснежные, другие – желтые и плесневые. Среди них особенно выделялся центральный – в два человеческих роста шириной, высотой доходящий до самого потолка.

Марна щелкнула пальцами по «Медведю» и задала ему программу финальной стадии замещения. Машина повиновалась, а она встала, поправив замявшиеся в колено джинсы, и неторопливо приблизилась к холсту. Та самая картина, которую бесперебойно крутили в трансляциях FacSimile – неоспоримый шедевр рекламной кампании Эпты. Однако здесь, на глубине сотен метров под непроницаемой толщей земли, она была совсем иной. Огромное окно в погасший мир чужого города. Здесь то, что хотел сказать художник, звучало неприкрыто, его мысль не заглушали слова Номада. Из бесконечного океана на фоне, из огненных облаков Андартиса, из темных зарослей гардений с ней говорил мертвый город, но оживающий тут же – на собственном пепелище. Крупными чувственными мазками с ней говорил Джано, когда сам тусклой тенью навис за спиной и молчал.

Марна неуверенно подняла правую руку и кончиками пальцев осторожно коснулась твердой ряби краски – в том же месте, где касался холста художник, где цвет повиновался его ладоням, замирая грядой морских волн у берега Андартиса. Картина хранила отпечаток создателя: физический и отпечаток его души, перелопаченной конфликтом. Полотно бережно хранило дыхание Джано. Прикосновения его – в изогнутой спине усталого солнца, в ленивых линиях волн. Настроение его – в грубой резкости и легкой мягкости. Тяжелые и невысказанные слова – в сюжете.

– Что вы делаете? – с любопытством спросил он.

– Хочу понять, – Марна обернулась к нему, опустив взгляд. – Прикасаться так же, как это делали вы.

Джано вяло усмехнулся, посмотрев на ее замещенные руки. Бестолковые железки, которые и могут только хватать и отталкивать. Холодные, чужеродные, ненастоящие. Он не пытался скрыть пренебрежение, и она быстро заложила руки за спину, стыдливо и неловко. Обошла его и поспешила к Одину – Бьорн заканчивал операцию и вскоре понадобится ее участие.

Пол хлопнул Джано по плечу и тихо произнес:

– Что? Опять обидел?

– Но это же глупо! – прошептал тот. – Это же замещение! Она руки-то свои с закрытыми глазами не найдет, а про ощущения что-то болтает.

Старший Полторак качнул головой:

– Потому-то она и назвала систему «Пять чувств». Эй, Ковач! – окликнул ее. – Как, кстати, дела с тем дядькой, которого мы за языком к тебе прислали?

Не отрываясь от восстановления Одина, она подняла вверх большой палец:

– Сказал, что кофе говно.

– Видишь? – Пол гордо подбоченился. – Раз сказал, значит, правда, работает.

Джано оторопел:

– Язык? Замещение, которое… передает вкус?

– Да. Мужик речевой модуль просто хотел, но я же говорил тебе: Ковач кого угодно в люди выведет.

– Кроме себя, – добавила она, заправляя инъектор гомагием.

– Значит, чувства… – пробормотал Джано.

– Голос. – Она жестом приказала «Медведю» держать Одина. – Не Эпта за нас говорить должна, а мы сами.

Бьорн навалился на него и схватил, чтобы Один не покалечился в приступе.

Алгогенные препараты действовали быстро, но красный гомагий – мгновенно. За это его так полюбили нелегалы. За цену, за легкую рецептуру. Он на короткое время задерживал отмирание, однако сжигал людей за пару-тройку лет.

На короткий миг Один распахнул безумные глаза. Завопил истошно и беззвучно. Дернулся было, но «Медведь» удержал.

Чистая боль, вживленная в кровь.

Пол в страхе зажмурился, закусив пальцы. Джано беспокойно сжал кулаки. Младший Полторак вращал зрачками, а Марна стояла напротив, ожидая. Не дышала почти, и совсем не двигалась. Следила за показателями на проекциях.

Время тянулось, как густая патока. Старые настенные часы с кукушкой считали, отсекали секунды от настоящего, и они падали в прошлое. Все слушали мертвую тишину и глядели на Одина, похожего на резиновую куклу, крутой дугой извернувшуюся в железной хватке Бьорна.

Хриплый вздох вырвался из груди. Младший Полторак обмяк и расслабленно распластался в манипуляторах штурмового ИИ.

Никто не шевелился. Марна всё косилась на проекцию данных о его состоянии и обеспокоенно сжимала губы в тонкую прямую нить. Нагнулась, вглядываясь в ритм его сердцебиения.

– К-как там? – заикаясь, выдавил Пол.

Она выпрямилась и начала собираться.

– Жить будет.

«Медведь» сложил инструменты и грузно прошагал к двери.

– И все? – Джано в изумлении уставился на нее.

– И все.

– И вы даже не проверите?

– Через пару часов он придет в себя – сами и проверите.

Джано бездумно проследовал за ней в холодный пустынный коридор.

– Ведь так нельзя! Что, если…

Марна внезапно повернулась к нему и схватила за плечи:

– Ничего. – Сказала спокойно и твердо, глядя в глаза. – Никаких если. Пройдет время, Один проснется. Ему будет непривычно, трудно. Больно в первые дни. Но больше никакого гомагия.

Джано как будто успокоился:

– И вы не возьмете с них денег?

– Уже взяла. Хотя... – Она застегнула куртку, нахмурилась. – Передайте, что с него – та бутылка двадцатилетнего, которую Кофр мне никак не продаст.

– Бурбон?

– Да. За то, что мне снова пришлось иметь с вами дело.

* * *

Густые темные ресницы дрогнули. Пино сдержанно улыбнулась, поднимая бокал сладкого игристого вина.

– За твой успех, – приглушенно произнесла она, не отрывая взгляда от мужа.

После полудня он пригласил ее в «Ad gustum», что стало приятной неожиданностью – Джакомо все реже тратил на нее драгоценное время. Ресторан располагался на сорок пятом этаже башни Эпты – прямо за зеркальным циферблатом огромных городских часов, – предоставляя посетителям возможность наблюдать пейзаж Номада, раскинувшийся за ходом стрелок.

В ожидании заказа супруги Традиторе не разменивались на лишние слова – их давно не осталось, а все разговоры и велись, что о деле.

Отставив бокал, Пино сложила искусственные ладони на коленях. Поправила выбеленные короткие волосы. Мода – которую Номаду диктует она, а вместе с ней еще с десяток старлеток. Те, кому так или иначе удалось понравиться и угодить ее мужу. Сидела прямо и совсем не шевелилась – механическое тело не знает усталости. Если бы не живое человеческое лицо, ее легко можно спутать с автоматами-телохранителями, с «Хануманами», стоящими по обе стороны стола. В отличие от них она, безусловно, была более тонкой поделкой, но куклой. Искусно выполненной и крайне дорогой игрушкой Джакомо Традиторе.

Она наклонила голову на бок:

– Утром я видела новые сводки продаж. Ты отлично поработал.

– Благодаря Джано, – Джакомо откинулся на спинку стула, нахмурившись, потер подбородок. – Он остается полезен даже теперь.

– Вряд ли он еще к нам обратится.

– И пусть.

Джакомо искоса оглядел большой светлый зал, холодный и стеклянный, посмотрел на наручные часы – старинные, с механическим ходом, – которые носил еще его отец.

– Пускай весь Номад думает, что Джано вернулся в семью. – Провел ладонью по густым русым волосам и расстегнул верхнюю пуговицу темно-синей сорочки. – Он теперь человек от народа, забытый и вновь обретенный гений.

Пино недоверчиво поджала губы:

– И ты это позволишь?

– Нет. – Его сильный сиплый голос отменял дальнейшие вопросы. Джакомо Традиторе был непреклонен, если раз что-то решил. – Однако можно открыть его пенсионный счет. Если он не смог стать достойным наследником FacSimile, это не значит, что он не смог стать уважаемым гражданином, и его нужно отправить на Свалку. В конце концов, он – ветеран конфликта, а для людей это что-то да значит. Это нам еще пригодится.

– Ты сегодня слишком добр.

– Это не доброта. Я не привык отказываться от собственных вложений. Пусть Джано думает, что растрогал меня, и я дал слабину. Надеюсь, он еще не раз сослужит во благо Номада.

За его спиной выросла фигура официанта. Эмигрант из Андартиса – они сильно выделялись на фоне уважаемых граждан Номада. Высокий темнокожий мужчина с тяжелым нависшим на глаза лбом расставлял перед ними блюда.

На большой белой тарелке перед Пино оказался стакан грязного машинного масла.

Она кисло улыбнулась, посчитав это оскорбительной шуткой.

– Что это? – ее брови в недоумении поплыли вверх.

– Наш хозяин решил, что вам следует промочить горло.

Джакомо промолчал. Недовольно покачал головой, тут же вызывая канал связи с директором «Adgustum». Удивленно хмыкнул, обнаружив, что сеть отключена.

– Что за черт… – раздраженно пробормотал он, переключаясь между шифрованными каналами.

Он не видел, как официант достал из-за пояса резак. Как отвел руку в сторону.

– Люди должны оставаться людьми.

Эмигрант замахнулся, чтобы срезать с искусственного тела живую голову Пино.

В этот раз таинственный знак бинди не предупредил ее об опасности.

Оба телохранителя-ИИ метнулись к официанту. Скрутили его в тот момент, когда резак на половину вошел ей в ключицу. Стол опрокинулся. Резак скользнул в сторону. Отлетел, выбитый из ладони официанта. Раздался истошный крик. Пино сидела, не понимая, что произошло. Ее рука, вырезанная под основание, с грохотом рухнула на пол.

В ушах стоял звон разбитой посуды. Посетители озирались, кто-то вскочил с места, кто-то кричал, повалившись на пол. Истошно выл от боли, схватившись за живот, истекая кровью.

Джакомо ровно и холодно смотрел на жену, собранный, напряженный, натянутый, как струна. Пино не шевелилась. Он встал и подошел к эмигранту, которого «Хануманы» придавили к полу. Посмотрел в выпученные желтые глаза – черные расширенные зрачки метались из стороны в сторону. Поднял его и со всей силы ударил в лицо.

– Вы не люди! – сплюнув кровь на белый передник, прошипел эмигрант. – Никогда уже ими не будете.

Джакомо ударил снова.

– Вот тебе жертва, бог! – эмигрант дернул головой в сторону скорчившегося на полу посетителя, которому отлетевший резак вспорол живот.

Кровь застелила белую скатерть, залила людей вокруг, покрыла пол и мертвое тело.

– До чего докатились купола! – эмигрант брызгал слюной и в истерике бился в манипуляторах «Хануманов». – До чего довели ваши замещения! Вас больше волнуют какие-то железки, чем живые люди!

– Нет. – Джакомо поднял срезанную руку жены и положил ей на колени. – Дело совсем не в замещении.

Схватил эмигранта за мочалку черных волос:

– Никто не смеет трогать мои вещи. Вот и все.

Джакомо избивал его, пока тот не обмяк. Ему не было дела до убитого посетителя – мертвому не помочь, его унесут. Ему не было дела до жены – он просто купит ей новые запчасти и отправит в ремонт. Только надоедливый монотонный треск никак не унимался. Что-то тихо щелкало над головой. Он обернулся и заметил висящую в воздухе видеокамеру.

– Грядёт Кали! Железный век скоро кончится, и Великая мать придет очистить мир. А вы? Что вы теперь скажете своим зрителям, господин Традиторе?

Эмигрант победоносно ухмыльнулся и раскусил капсулу с ядом.

* * *

На ходу вызывая Кофра, Марна оглянулась на высокое здание, в недрах которого жили братья Полторак. В голове мелькнула мысль – надгробие. Номад похоронил их под неподъемной каменной громадой. Зарыл вместе с сотнями им подобных, чтобы не вспоминать о пережитках конфликта. И до тех пор, пока сидели в своих подземных коробках, на самом дне жизни, они не видели света солнца, не дышали, пусть и очищенным, но настоящим воздухом.

Всё же, очень хорошо, что она живет на Свалке – Эпта побрезгует туда сунуться.

Она укоризненно покачала головой – связь снова не работала. Последнее время перебои случались чаще. Это странно. Приближалась Красная луна – большой праздник, день рождения жизни, а купол до сих пор не устранил неполадки.

Марна едва успела подойти к трасладору, как сетевое вещание восстановилось, и все запросы, которые она делала еще утром, разом выпрыгнули перед лицом. Хлынули, заполонив пространство. Но ни одна проекция не показывала то что надо. Все транслировали одну и ту же запись.

Человек, похожий на Джакомо Традиторе, равнодушно лупит скрученного эмигранта, пока в десяти метрах от них истекает кровью один из уважаемых граждан Номада.

Марна в ужасе отступила на шаг.

Из-за закоулков выползали, наступали, угрожающе гудели рекламные дроны, инфо-проекции и указатели – все проигрывало тот же ролик, в котором эмигрант, получив очередной удар по лицу, зло улыбается и падает замертво.

– Бьорн, отследи, – она заторможено повернулась к ИИ. – Что это?

«Медведь» на пару секунд застыл, обрабатывая поступающие данные.

«Передача перехвачена. Канал зашифрован. Код дешифровки канала отсутствует. Отследить невозможно. Трансляция не санкционирована».

Белая сеть купола потемнела, стала черной решеткой, окрасив город грязно-серым. Номад упал в непроницаемую тишину, оглушающую. Заложило уши. Только голографические проекции упрямо жужжали, как мухи, слетевшиеся на труп.

Небо вспыхнуло и взорвалось треском. Выплюнуло пучок ослепительных искр.

Сверху захлопали крылья белых голубей – из ниоткуда посыпались листы бумаги. Тысячи и сотни тысяч, как снег, которого Номад никогда не видел, покрыли город.

Запрокинув голову, Марна очарованно смотрела на далекую башню Эпты, исчезающую в бумажном тумане. С экранов рекламных дронов, с проекций, купол кричал голосами разных людей: безликих, натянувших черные балаклавы. Она не слушала. Поймала одну из листовок бесчувственной левой рукой.

«Уважаемые.

Превыше людей ставят машины.

Забыли, что есть Человек.

Заперли себя за семью замками:

Эна – деньги, которые вами правят.

Дио – технология, которая лишила вас чувств.

Триа – закон, который держит за горло.

Тэсера – транспорт, который вас обездвижил.

Пэндэ – медицина, которая убивает.

Гекса – искусство, у которого нет слов.

Эпта – власть, которая диктует вам каждую мысль.

Жизнь вне купола – возможна.

Жизнь без купола – настоящая жизнь.

Посмотрите на мир вне купола. Этот мир чист.

Как чистыми должны быть люди.

Город покажет свое лицо в ночь Красной луны.

Мы не ищем союзников. Мы ищем людей.

Мы – Голос».

Марна сжала бумагу в кулаке и долго мяла, отстраненно глядя в ноги. Стояла посреди улицы, занесенной белыми листовками, и понимала: это послание не людям, не семье Традиторе и не корпорации. Это угроза. Громкое и наглое заявление о том, что неизвестная сила пробудилась и пришла в движение, готовая действовать.

Со всех сторон продолжали перебивать друг друга проекции, и она вслушалась, наконец, в речь, звучащую вокруг нее, обволакивающую и монотонную.

Каждое слово произносил новый человек, новый голос – голос Номада. Голос его людей.

И голоса этих многих и безымянных повторяли:

– Я.

– Диоген.

– Я.

– Ищу.

– Человека.

Ей стало страшно. Люди в черных масках продолжали твердить одно и то же, каждый назвался Диогеном, каждый искал Человека, и вторил другому, следующему, самому себе, повторял, твердил, внушал…

Проекции смолкли.

Разом все пришло в норму, дроны вернулись к рекламе и спокойно разлетались в стороны. Проекции обновились, на одной из них канал связи продолжил вызывать Кофра. Марна повернулась к «Медведю» и едва различимо прошептала:

– Пять лет назад мы услышали голос Андартиса. – Пальцы механической руки разжались, выронив скомканную листовку. – А теперь слышим голос Номада.

IV

Фонарь

– Что бьем?

– Фонарь.

Джано удивленно поднял густые брови.

– Сюда, – крепкий молодой человек хлопнул себя по левой стороне груди и вызвал проекцию с наброском..

После длительного затишья клиенты шли один за другим вот уже целую неделю, приводили знакомых, хлынули нескончаемой волной, и каждый третий просил вывести простое изображение старинного масляного фонаря. И все это началось после скандальной трансляции, взорвавшей умы людей, где неизвестные в масках называли себя Диогеном и призывали искать «человека».

Джано не отвлекался на настроения купола. Радовался работе, как маленький ребенок, дорвавшийся до желанной игрушки, которую в наказание отняли родители. Еще больше он радовался тому, что люди, желающие вывести на груди татуировку – чистые. Он с головой окунулся в любимое дело и совсем не задумывался о том, сколько фонарей уже набил.

Отец снизошел до него и разблокировал один из счетов – тот, на который в течение нескольких месяцев поступала скудная ветеранская пенсия, – Джано теперь мог вести дела без помощи финансовых махинаций Пола. Работал быстро, оплату брал умеренную, потому что совсем забыл прежние расценки, но так хотел поскорее скопить денег и выбраться наверх. Устал от жизни с братьями и мечтал о комфортной квартирке где-нибудь в первой десятке этажей наземного уровня дома. Главное, чтобы были большие окна – там он сделает себе мастерскую, и плесень уже не будет пожирать холсты, а он поставит у подоконника глубокое мягкое кресло и…

– Пойдешь с нами на игру?

Один неожиданно прервал его размышления. Лазерная «игла» едва не соскочила с кожи клиента.

Джано перевел дух и спросил, продолжая бить рисунок:

– Куда?

– В «Сварню». Они сегодня после закрытия будут в карты резаться. – Младший Полторак сверился со временем. – Через часа два уже. – Заговорщически подался вперед и в полтона добавил. – На деньги играть будут.

Кроме того, что азартные игры Джано не привлекали, он боялся встретить знакомых в тех местах, где отдыхали братья Полторак. Посещая злачные места, Джано нередко назывался их именем, чтобы не вызывать лишнего внимания. Особенно он не любил вызывать этого внимания у женщин, потому что женщины, как мухи слетались на имя Традиторе. Он хотел оставаться собой, но до сих пор не мог отодрать от себя ярлык семьи.

Джано неопределенно повел головой – развеяться, страсть, как хотелось.

Он отодвинулся, оценивающе осматривая татуировку с расстояния. Почти готово. Еще пара штрихов, и он отпустил клиента. Молодой человек поспешно натянул майку, накинул на плечи нейлоновую штормовку и перевел на счет Джано обговоренную ранее сумму.

– Быстро работаешь, – сказал он, нацепив черную кепку. – Зайду еще, может, если чего набить решу. – Исподлобья глянул на Одина и поцедил, как будто невзначай. – Ты чистый вроде. С замещенными дело иметь – себе дороже.

Джано кивнул, оставив его без ответа, проводил и запер за ним дверь.

– Нет, ты посмотри, а! – Пол оживился. – Еще один борец за чистоту. Может, он из этих? Которые неделю назад Диогенами назывались?

– Черт с ним, – отмахнулся Джано.

Смотрел некоторое время на Одина, копошащегося со старым тазовым каркасом – все не мог с ним расстаться, разбирал на запчасти в надежде распродать по кускам на черном рынке.

– А согласись – тенденция! – Один, не оборачиваясь, назидательно поднял указательный палец. – Какой по счету уже фонарь? Небось, правда, из них. Хотя, может, группа какая со Свалки.

– Может и так, – легко согласился Джано, увлеченный балансом лицевого счета. – Платят и ладно.

Пол лениво сполз с гамака, подошел и дружески хлопнул по плечу:

– Хорош бабло считать. Его тратить надо. Давай в «Сварню» с нами. Посидим, накатим душевно. Играть не захочешь, так хоть в люди выйдешь. Провонял уже пылью и красками своими.

Пол, как всегда, был прав.

Джано свернул проекцию и побежденно вздохнул. Поднялся с потертого выцветшего дивана и начал собираться. В конце концов, сколько можно убегать? А братья – они в обиде не будут, если узнают, что с ними живет еще один Полторак.

* * *

В назначенное время Марна появилась в баре. Она никак не могла пропустить игру, несмотря на то, что игроком была посредственным, и удача в картах не всегда улыбалась ей. Игра – лишь возможность оказаться в кругу людей не осуждающих, таких же отбросов и огарков, как сама она. Со временем их ночные сборища стали традицией, которой они неуклонно следовали. Игра сплотила их – абсолютно разных, но в чем-то похожих, и они стали друг другу семьей.

«Медведь» тяжело шагал за ней к столу, где собрались игроки. Ждали только ее.

Кофр уже давно закончил дела и, развалившись на стуле, теребил в руках новую пластиковую колоду, нервно постукивая коленом по ножке круглого стола.

– Все же притащила его? – раздраженно бросил он, не поднимая глаз. – «Медведя» своего.

Окинув взглядом собравшихся, Марна с недовольством подметила присутствие Джано Традиторе.

– Ну, и ты новенького притащил, – едко ответила она, заняв единственное свободное место между Бархоткой и Бальдо – неприятным тощим юстицаром.

Марна отлично видела, как потупился Джано от ее слов.

– Ладно, – Кофр сдался, – только пусть «Медведь» в карты не пялится. Вон, поставь у входа.

Дождавшись, когда ИИ займет указанный угол, бармен достал из-под стола бутылку виски и принялся разливать по стаканам.

– У нас с вами сегодня новый гость, так что предлагаю познакомиться, расслабиться. А там и игра сама пойдет.

– Толку-то! – хрипло пробасил Бальдо, жадно придвинув один из стаканов. – Все его знают. – Завистливо сверкнул глазами на Джано. – Это ж Традиторе младшенький! И чего забыл тут, а? Свет в окошке.

Джано не ответил. Хмуро уставился перед собой, как будто не слышал.

– Отстань от него, – беззубо улыбаясь, заметила Бархотка. – Он тебя еще без штанов оставит.

– Хоть он. С тобой-то уже не интересно. – Юстицар потеснил Марну, приблизив рябую физиономию к пожилой проститутке. – У тебя расценки всегда одни – как в магазин приходишь. А я теперь по честным бабам. Аукционы больше люблю.

Ощерился.

– Я – лучше, – Бархотка кивком поблагодарила Кофра за выпивку. – Честные оптом торгуют, а я – в розницу.

– Оптом – значит, и больше, и выгоднее.

– С коллегами не спорят, Бальдо, – она повернулась к Джано и подмигнула. – Всегда знала, что «зеленые» в торговле разбираются лучше.

Все расхохотались, а юстицар зло нахмурился и осушил стакан.

Пока Кофр с видом большого профессионала тасовал колоду, Один протянулся к Марне через стол и, потирая зад, заметил:

– А что, Мар, хорошая штука эти твои «Пять чувств», – подмигнул. – Только нахрена ты вот про иголки ребятам сказала? Покою не дают.

– Чтобы помнил, что нельзя вечно сиднем сидеть, – ответила Марна, постукивая пальцами по металлическому колену.

– Чувствительность та еще, конечно – недовольно фыркнул младший Полторак, косясь на брата. – Жаль, что не все восстановила. Точно тебе говорю, «факса» тебя с руками оторвет, когда мужика из меня опять сделаешь.

Остальные вновь залились смехом, заставив Марну покраснеть. Кофр начал сдавать. Утирая выступившие слезы, Джано потянулся к картам и осторожно произнес:

– Все же, мне сложно поверить, что ваши железки чувствуют.

– Не верите? – лицо Марны стало твердо и непроницаемо, она брезгливо поморщилась, изучив карты, и объявила фолд.

– Нет. – Он покачал головой, озадаченно рассматривая свой набор и делая ставку. – Думаю, тут какая-то хитрость. Может, программа, распределяющая импульсы на «живые» нервы. Не разбираюсь. Но поверить в то, что замещение «чувствует», не могу.

Едва Джано закрыл рот, как Бархотка отвесила ему подзатыльник и многозначительно уставилась в его серые глаза.

Марна не стала отвечать. Засучив рукава куртки, стянула со стола стакан и тяжело сопела, смиряясь с очередной обидой на идиота-Традиторе. Каждый раз он умудрялся задеть ее за живое, возможно, без злого умысла, но всегда это удавалось ему на славу.

Пол, до того хранивший молчание, постарался перевести тему.

– Бальдо, слыхал, может, чего об этом? – Он сделал глоток виски и уравнял, надеясь на выигрыш. – У нас с Одином клиенты стали пропадать, из замещенных. Раньше-то каждый месяц нет-нет и заглядывали, а теперь тишина.

Юстицар пожал плечами и скинул карты:

– Да кто знает? Может, торгашей повыгоднее нашли? Вашего брата на рынке – прорва.

– А пропали аккурат после того, как «факса» облажалась, – к разговору подключился Один, повышая ставку. – И еще вот, после листовок и Диогенов этих.

– Ну, ага, странно. – Бальдо хмыкнул. – В кабинете Триа тоже неспокойно – нас на улицы всё гоняют. Слух прошел: народ говорит, повылезали какие-то ребята в желтых комбезах – от обслуги не отличишь, – шныряют тут и там, а кто такие – не ясно. А нам – следи за ними, паси. И тоже – люди пропадают. Руководство на ушах.

– Что ни говори, – вмешался Кофр, выкладывая следующую карту, – а Эпта все замнет. Как с репортажем замяла, где Традиторе эмигранта замочил. Деза, дескать, липа. Происки Андартиса.

Бархотка подняла ставку, счастливо оголив десны. Остальные пропустили. Кофр выложил терн, и круг повторился.

– Ривер, – бармен лениво объявил последний этап торговли.

Игроки переглянулись. Джано снова повысил ставку, Пол не отставал.

– Полари не выходил на связь? – участливо спросил у Марны старший из братьев.

Та покачала головой, перекинув на плечо светлую косу.

– Зря Анже так с тобой. – Один разочарованно сбросил карты, боясь потерять крупную сумму. – Вдруг, прими он твое предложение, не появились бы эти Диогены?

В игре оставались трое.

– Показываем. – Кофр махнул рукой.

Пол открыл двух королей и с жадностью потянулся к выигрышу:

– Каре. Я вас надрал.

Раздосадовано поджав губу, Джано откинулся на спинку стула:

– Все равно не верю. Не понимаю. Замещенные… Вещь, а вдруг, «чувствует».

Тасуя колоду, Кофр настороженно следил, как сжимаются в кулаки пальцы Марны.

– Что за время такое? – продолжал Джано. – Все повернулись на гомагии и искусственных телах. Правильно в этих листовках написали, что людей ищут. Нет больше человеческого. Всё бы электронным было, механическим, пластмассовым! Всё бы заместить: картины, людей, деревья, воздух.

Бархотка мягко тронула его за плечо:

– Ты поосторожнее, милый, здесь трое замещенных.

– Да не важно! – он зло отмахнулся и, насупившись, скрестил на груди руки.

– У всех свои причины ложиться под нож, дорогой. – Старая проститутка с пониманием смотрела ему в лицо. – Не всегда одна только мода.

– Все равно человеком уже не будешь до конца, – буркнул он в подбородок.

Марна, до сих пор терпевшая его вызывающие слова, взорвалась.

– Может, ты и есть один из этих Диогенов, а?! – она дернулась, с силой ударив по столу. – Что скажешь, а? Пробирочный.

– Пробирочный? – Джано вскинул бровь.

– А что? Хочешь сказать, тебя железка родила? Мы же, как ты говоришь, не люди!

– Моя мать не всегда была такой, – ровно ответил он и добавил, – в отличие от вас.

Задел.

Марна оторопела. Уязвленная до глубины души, сникла.

– Не хочу спорить и что-то доказывать.

– А что доказывать? – Джано развел руки в стороны. – Я много думал: не могло вас так расщепить в трасладоре, не могло так покалечить взрывом. Значит, вы осознанно легли под нож. Выходит, всё это – просто мода.

Все молчали.

Марна поднялась из-за стола. Прошла к барной стойке и оставила платежную карту

– Я беру бурбон, Кофр.

– Тогда из кладовки, – бармен натянуто улыбнулся – не лучшее время с ней спорить. – Спустись, там глянь, поди, найдешь чего.

Она понуро прошагала к дальней двери и скрылась в черноте подвала, оставив глупому Традиторе безмолвный упрек. Кофр продолжил раздавать карты на оставшихся игроков, стараясь не глядеть на Джано. Никто так и не произнес ни слова, будто осуждали молчанием.

– Почему у меня такое чувство, что все тут что-то знают и скрывают большую страшную тайну, – сквозь зубы выдавил Джано.

Чувствовал, что не прав.

Бархотка придвинулась ближе и вполголоса сказала:

– Не говори больше с Марной про замещение, милый. Это всё старая и темная история. Нет Конфликта – нет проблемы. – Улыбнулась, не размыкая губ. – И лицо сделай попроще. Представь, что с ней все нормально, и она такая же чистая, как и ты.

Он хмыкнул:

– У вас тут прямо тайное общество. Скрываете, как будто секрет великий.

Бальдо зло осклабился, потянувшись за картами:

– Ты-то нам чужой. Сам же не болтаешь на каждом углу, почему твоя мамаша напоминает игрушку технофила-извращенца, и за что отец тебя из семьи вышвырнул.

– Марна – наша. – Бархотка убаюкивающе мурлыкала, поглаживая Джано по плечу. – Она хранит нашу боль, как и мы – храним ее. Посмотри, – она обвела ладонью собравшихся, – мы тут все – уроды или огарки. Все до одного. Пол, которого из дома не вытащишь, а он загнил со своими черными делами. И Один, например, с тем, что и не мужик уже. И Бальдо – зеленый, а сам не прочь закинуться чем повеселее. Даже старый Кофр…

– Про себя не забывай, – огрызнулся Кофр. – Ты тоже с нами – лысая беззубая шлюха на ржавых костылях.

– …И Кофр, – ядовито продолжила она, – старое толстое хамло, которое никого не уважает. – Бархотка выдержала паузу. – И Марна с нами – в нашем цирке уродов.

Джано сдался. Задумался: ей-то лучше знать, да и Марна с ними не просто так.

– Я знала ее задолго до Конфликта. – Продолжала Бархотка, усаживаясь поудобнее. – И ноги она мне сделала – мне их отшибли бугаи Триа, говноеды навроде Бальдо, только еще хуже. То есть, ноженьки отшибли-то не родные уже. По молодости, милый, чего только не натворишь, чтобы краше Ганги оказаться. И замещением увлекаться станешь. А что потом – не важно. Главное же, что сейчас. Только потом – ничего, кроме сожалений, да обид. А знаешь, какая была? И одевалась хорошо, и такая живая, яркая, улыбчивая. И никогда не бывало, чтоб одна.

Старая проститутка мечтательно прикрыла сморщенные веки, и Джано уже не понимал, о ком она говорит: о Марне или о себе.

– И жила не на Свалке, а в верхних уровнях – поближе к башне, – потому что семья очень важных и талантливых… Этих, из Тэсеры. Пусть и не богатая, но и сама – не огарок какой. Себе на уме, на все свое «фе» имела. А с огарками только по работе общалась.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Затем. Потому что все было, а Конфликт прошел, и никто не помог, когда нуждалась. А ее хорошо Конфликтом пришибло, получше Одина. Совсем другая стала: притихла, потускнела. Я тогда пришла к ней как-то, а она посреди халупы валяется, обрубками по полу бьет, в пыли катается, ревет в три ручья. Чуть зубы не ломит. Нету рук, – говорит, – а чувствую, как левая зудит, а правая ее чешет.

Внутри у Джано все сжалось:

– О том и говорю – зачем же такое? Не лучше ли остаться человеком?

– А затем, – настойчиво давила Бархотка. – То – я была молодая и глупая. – Хлопнула себя по ноге. – Она сама себе замещение провела. Потому что иначе нельзя.

– Почему? – недоумевал Джано.

Бархотка резко замолчала.

– Болтаешь все?

Он посмотрел вверх и встретился взглядом с теплыми карими глазами Марны, большими и внезапно мягкими.

Старая проститутка кисло улыбнулась:

– О тебе болтаю. Видишь: милый – глупый совсем, да невнимательный. Он-то думает, ты вся из себя за модой бежишь, на кошелку-Пино хочешь быть похожей.

Он виновато уставился на Марну и хотел просить об ответе, но не решился произнести хоть слово.

Марна вздохнула. Села. Кивнула бармену:

– На меня сдай, Кофр.

Поставила бутылку двадцатилетнего бурбона и опустила на стол тяжелые металлические кисти, нервно сцепив в замок неживые пальцы. Повернулась к Джано и ответила:

– Знаете, Конфликт сломал множество судеб, но куда больше – число сломанных им костей.

* * *

Играть закончили в пятом часу утра.

Забрав скромный выигрыш, Марна покинула «Сварню», едва на горизонте забрезжил розовый рассвет. Город отпускал холодный промозглый туман в отступающие утренние сумерки, и он медленно уходил ввысь – просачивался сквозь белую сетку купола, чтобы раствориться в тяжелых облаках. Марна зябко поежилась и запахнула куртку. Зевнула.

Во рту стоял кисло-горький привкус не самого лучшего пойла – она с отвращением причмокнула. На мгновение остановилась посреди пустынной улицы. Разомкнула губы и ловила свежее пыльное утро Номада, пропуская сквозь вязкую гущу, залепившую сонную голову. Прошлым днем было так много мыслей и дел, а теперь все пропало. Она даже не думала уже про оскорбительные слова Джано, про Бархотку, которая остаток вечера просидела в обнимку с Бальдо, распевая похабные песни и предаваясь слезливым воспоминаниям. Не думала про Одина, счастливо щеголявшего по бару, то и дело оголяя зад. Все они остались в «Сварне», а она предоставлена тишине, которую любила меньше всего, но иногда так в ней нуждалась.

За спиной протяжно и уныло гудел «Медведь»: скоро ему потребуется подзарядка.

– 0103, проверка пакета социальной адаптации, – скомандовала Марна.

ИИ расправил плечи.

«Доброе утро, гражданин Марна Ковач».

Программу социальной адаптации для военных ИИ разработали после Конфликта: непростительное расточительство – списывать на переплавку столько автоматов. Пусть уж служат уважаемым гражданам. Марна, как могла, дополняла программу, надеясь однажды увидеть в сердце машины подобие человека. «Медведь» долгое время оставался единственным, с кем она общалась ежедневно, кто не осуждал и не корил.

– Проанализируй, Бьорн. – Марна опустилась на бетонное ограждение. – Что ты думаешь о прошлой игре?

«Гражданин Пол Полторак играл нечестно».

Прямой ответ, как и подобает ИИ. Отсутствие творческого мышления лишает возможности видеть подтексты и скрытые смыслы.

Она поставила рядом бутылку бурбона и некоторое время наблюдала, как перекатываются в гранях золотые блики пробужденного солнца.

– Расслабься.

«Медведь» фальшиво ссутулился. Он идеально выполнял команды и просьбы, но для хорошего собеседника ему не хватало собственной воли, которую не могла дать ему ни одна программа.

– Что можешь сказать про Традиторе?

«Ветеран. Вольный художник. Единственный сын граждан Джакомо Традиторе и Пино Традиторе».

– Про игру, Бьорн. – Настойчиво уточнила она.

«Играл честно».

Закатив глаза, Марна бессильно выдохнула:

– Про разговор!

«Гражданин Джано Традиторе не способен принять техническое совершенствование тела и современное искусство. Готов мириться с вынужденным замещением. До объяснений, данных ему гражданином Саша Абрамович, гражданин Джано Традиторе выказывал пренебрежение гражданину Марна Ковач».

Бесполезно. «Медведь» не может заменить живого собеседника. Машина не может заменить живого человека. Замещение – живую плоть.

– Что с пропажей клиентов Пола и Одина? Есть варианты, куда они делись?

«Отказ от услуг черного рынка. Летальный исход. Криминальная деятельность».

– Какого рода криминальная деятельность? Гомагий? Попались зеленым?

«Ответ отрицательный. Диоген».

Марна вздрогнула. В памяти прозвучали монотонные голоса людей, чьи лица скрывали черные балаклавы.

– Да быть не может, – отмахнулась она, нервно теребя косу. – Диогены эти за чистоту, а у братьев, что ни покупатель, а все с замещением.

«Существует вероятность похищения».

Она поджала губы:

– Эпта не допустит. Не теперь, не после Андартиса. Бальдо говорил, что целую кучу зеленых на улицы выгнали.

Сидеть становилось холодно, и Марна встала, прихватив бутылку, мечтая о том, как вернется домой и поставит ее пылиться в укромный уголок за мойкой.

«Юстицары не справятся».

Фраза прозвучала зловеще. Она замерла. Бьорн впервые сказал что-то сам, не отвечая на ее запрос или команду.

Марна обернулась и долго смотрела в желтые огоньки его глаз, гадая, что подвигло ИИ продолжать разговор.

– Почему? – осторожно спросила она, отступая на шаг.

Солнце играло в сколах на металлическом корпусе ИИ, который неподвижно стоял перед ней. Автомат, неспособный мыслить, но способный раздавить ее одним ударом, вдруг проявил волю.

«Получено новое сообщение».

Марна сощурилась. «Медведь» не дал ей ответа, но оповещением будто перевел тему и завершил их беседу.

– От кого?

«Отправитель: «Фонарь».

– Фонарь? – она насмешливо подняла брови. – Удали. Наверняка, очередная реклама.

«Удалено».

Махнув рукой, она велела «Медведю» следовать за собой, но через минуту он остановился. Из речевого динамика донеслось:

«Получено новое сообщение».

– Снова? – Марна готова была рассмеяться. – «Фонарь»? Что за «Фонарь» такой?

«Нет данных».

Первобытный страх сковал тело. «Медведь» обрабатывал огромное количество информации за доли секунды, и не было ни одной компании, которую для него невозможно отыскать в сети.

– Кто автор сообщения?

«Диоген».

Она плотно сжала губы. Дрожащей рукой вызвала проекцию и неуверенным жестом открыла сообщение, не зная, к чему готовиться. Три короткие строки дали ответы на все вопросы, заставили сердце остыть и остановиться на миг, а потом бешеным комком броситься к горлу. Не сомневаться: Диоген или «Фонарь» – как бы ни называли себя эти люди, они не шутили. Они заставили Номад поверить, что Джакомо Традиторе убил несчастного эмигранта. Их голос пошатнул уверенность Эпты, вынудив кабинет Триа дать волю юстицарам. Теперь они пускали корни страха в сердца уважаемых граждан купола.

«В замещении – смерть.

Вы – не люди. Вы – запчасти.

Из вас будет сотворен Человек».

* * *

Собрав карты и грязные стаканы, Кофр устроился за стойкой и спал, сложив голову на скрещенных руках. До открытия бара у него оставалось еще часов пять. Бальдо ушел следом за Марной – сегодня он заступал на пост. За столом остались сидеть только братья, Джано и Бархотка.

Прежнее веселье улеглось. Один сидел, запустив пальцы в редкие курчавые волосы, и ныл о том, как раскалывается голова, а Пол продолжал медленно цедить остатки виски из горла бутылки.

– Что-то ты размолчался, милый, – криво ухмыльнулась Бархотка, нагнувшись к Джано.

Он действительно не проронил ни слова с тех пор, как Марна намекнула ему на причину своих замещений. А ведь и сам догадывался, и Бархотка говорила... Виноват. Как маленький ребенок продолжал талдычить о своем, выпячивал собственное мнение, не думая, интересно ли оно кому. В итоге так облажался.

– Угрызения совести, – констатировал Пол.

Джано выпрямился.

– Нет. То есть, да, но я не могу понять…

Пол выругался сквозь зубы:

– Опять он за свое. Что ж ты непонятливый такой?

– …не могу понять, – продолжал Джано. – Зачем отнимать себе все? Есть же экзоскелеты.

– Ты эту хрень видал хоть раз? – усмехнулся Пол. – Они ж неповоротливые – в нем и шагу нормально не сделаешь.

– А что с ней случилось?

Пол пожал плечами и покосился на Бархотку.

Старая проститутка замельтешила руками:

– А я-то что? Я не знаю. Никто не знает. На все свои причины. Даже шлюхами без причины не становятся.

– Да ну? – лениво промямлил из-под локтя Один.

– Конечно! – она гордо вскинула подбородок. – Я вот много лет назад на Красную луну шлюхой нарядилась, погуляла так ночку, а потом в счет-то свой заглянула, меня и осенило! Так наряд и не поменяла. Вот, думаю, может, на эту Луну приоденусь юстицаром. – Толкнула Пола в плечо. – Как думаешь, много заработаю?

– Запугиванием? – недоверчиво переспросил он.

– Можно и запугиванием.

– Думаю, много. – Пол поставил пустую бутылку под стол. – У тебя хорошо получится. Главное – улыбайся почаще.

– Так? – Бархотка демонстративно оскалилась, выставив съеденные десны.

Джано рассмеялся.

Семья. Они напоминали небольшую нелепую семью, где никто не был ни отцом, ни матерью, но все казались ближе друг другу, чем иные родные по крови люди. Он завидовал им и жалел, что не приходил в «Сварню» прежде, когда братья Полторак звали на игру.

– Почему «Бархотка»? – устало потягиваясь, спросил Джано, когда проститутка перестала кривляться.

– Потому что нет зубов, – она подмигнула, – а услуга у меня есть одна. Мягкая. Бархатная. Попробуешь?

Он брезгливо поморщился и отказал, отодвинувшись от нее. Пол прыснул в кулак.

– Вообще-то, можно просто – Саша. – Она пожала плечами. – Но «Бархотка» прицепилось и все тут. Не отмоешься.

Коммуникаторы Одина и Бархотки пискнули, оповестив о новом сообщении. Младший Полторак вяло махнул ладонью, развернув в воздухе голубую проекцию экрана, собирался уже не глядя удалить сообщение, но Пол остановил, схватив брата за запястье.

– Это еще что за хрень?

Все уставились в текст короткого сообщения. С каждым словом их лица изумленно вытягивались, глаза начинали беспокойно скакать по строчкам, возвращаясь к началу. «Фонарь». Джано нервно барабанил пальцами по столешнице, подсчитывая, сколько же человек приходило к нему последние несколько дней с просьбой набить на груди татуировку фонаря.

Бархотке пришло то же самое.

– Они что, угрожают так? – с нервной усмешкой произнес Один, поспешно закрывая проекцию. – Замещенных в людей переработать? Ну-ну.

– Очередные борцы за «чистоту», – пожал плечами брат. – Не первые, не последние.

– Да, – Бархотка опасливо одернула край короткого выцветшего платья, пряча механические колени. – Только эти – первые, кому удалось Эпту на уши поставить. Я бы побереглась.

– Что же они, вылезут в лапы к зеленым и начнут по людям палить? – Пол скривился, расслабленно раскачиваясь на стуле. – Ерунда. Одина не сыщешь, например, он все время дома сидит, к нему не подберешься. Ты сама – в «Сварне» постоянно. Осторожнее будьте, да и все тут.

– Нужно девочку нашу предупредить, – Саша начала быстро вызывать Марну, однако связи не было.

«Фонарь» ответственно взялся за дело, сея панику среди людей, нагнетая, напоминая о своем присутствии. Никому неизвестный еще неделю назад, он громыхнул дерзким покушением на репутацию Джакомо Традиторе, а теперь яркой молнией вспыхнул в спокойном быте Номада. И город застыл в ожидании бури, лишенный связи. На несколько минут замолчала «Сварня», замолчали все горожане. На время смолк весь купол.

Бархотка продолжала истерично тыкать пальцем в проекцию в тщетных попытках дозвониться до Марны, когда Пол легко хлопнул ее по спине.

– Оставь, – тихо сказал он, потирая дряблые щеки. – Она, небось, тоже получила сообщение.

– То-то спокойный ты! – она вдруг вспылила, брызжа слюной. – Тебе-то от этого «Фонаря» ничего. А сам подумай, если тебе на нее наплевать: случись чего с Марной, кто Одину будет ремонт проводить?

– Да ну! – вырвавшись из оцепенения, Один нахмурился. – Ничего с ней не будет. Она и сама не дура, и «Медведь» у нее есть. Фиг подступишься!

Джано наблюдал за ними со стороны. После всех разговоров и споров о замещении, он так и не изменил своего мнения: в замещении нет жизни. Однако принять логику и веру Диогена и «Фонаря» он не мог, потому что не видел правды в жестких незаконных действиях, в угрозах и насилии.

– Я помню, как во время Конфликта и «Медведей» и «Богомолов» пачками складывали, – тихо сказал Джано, – напалмом. Микросхемы в кашу плавились. Если «Фонарь» может отключать от сети весь город, то найти компоненты смеси для них пустяк.

– Заладили, – раздраженно прервал его Пол. – Как будто вот за какой-то неизвестной Марной они специально и попрутся. Да не доберутся до Свалки. Им наверняка самые лучшие места подавай – полезут к башне, за «уважаемыми гражданами».

Бросив бороться с коммуникатором, Бархотка одобрительно кивнула:

– И то верно. Да потом, и правда, скоро Красная луна. Народ на черном рынке-то заляжет, а эти и подавно. Что там какой-то Диоген. Верно Пол говорит: очередные выскочки. И недели не пройдет – забудутся.

* * *

В светлой комнате, увешанной громадными экранами с изображениями картин модных в этом месяце художников, не было других звуков, кроме металлического скрежета и жужжания шуруповерта.

Пока механик из Дио копался с приемной гильзой плеча, Пино отстраненно смотрела в большое пустое окно, невидящим взглядом ощупывая серые макушки небоскребов, затянутых утренним туманом.

– Долго еще? – нетерпеливо спросила она, покосившись на новый протез руки, который лежал в раскрытом титановом кейсе.

Механик поднял на нее запуганные глаза:

– Необходимо подготовить все соединения, госпожа Традиторе. Полчаса. Не больше.

Полчаса. Полчаса на подготовку, еще полчаса на подключение и настройку. И каждый месяц по полтора часа на обслуживание. Чистка, смазка, калибровка.

Ее время стоило слишком дорого. Мозг проживет еще от силы семьдесят лет, из которых несколько она вынуждена посвятить хирургам и техникам FacSimile. Потом, либо Пино перестанет функционировать сама, либо возлюбленный супруг хладнокровно отключит ее и передаст в лаборатории корпорации, где старое дряблое сердце и прочий набор внутренностей выбросят, ее никчемную голову – костяной шар, обтянутый кожей, – похоронят в пламени и забудут, а тело разберут и пустят на переработку для изготовления протезов обычным людям. Она разойдется по Номаду по кускам, станет частью каждого, и никогда уже не будет едина. Но это, лишь, если Джакомо проживет достаточно долго.

– Госпожа Традиторе, – боязливо произнес механик, – вам следует как можно скорее обратиться в кабинет Пэндэ. У меня нет полномочий, но…

Пино натянуто улыбнулась:

– Продолжайте, раз начали. Мне не стоит пренебрегать советом специалиста.

– Еще несколько лет – пять, может, шесть, и начнется отмирание.

Вот. Минус десять-пятнадцать лет. С отмиранием в ее расписание войдет еженедельный прием гомагия, который замедлит отторжение протезов, но сократит жизнь.

– Вы уверены?

Механик ненадолго оторвался от работы:

– Точно скажут медики Пэндэ, но при такой доле замещений…

Она перебила, презрительно сощурив веки:

– Я слышу осуждение в ваших словах.

– Извините, – молодой человек потупился, не вынося ее пристального удушающего внимания.

– Продолжайте работу, – нарочито мягко и легко бросила она, – иначе полчаса закончатся раньше, чем вы завершите подготовку гильзы.

Вечно лебезящая, заискивающая и трусливая обслуга выводила Пино из себя. Каждый раз, когда требовал случай, «Секретарь» вызывал ей нового механика, и каждый раз новый механик пытался выслужиться перед ней в надежде получить рекомендацию от самой госпожи Традиторе. Одно ее слово могло возвести рядового техника в ведущего специалиста, а потому Пино не говорила впустую и была крайне критична к их работе.

Автоматическая дверь втянулась в стену. На ходу любезничая с новой фавориткой по видеосвязи, Джакомо вошел в комнату, не удостоив приветствием ни супругу, ни, тем более, механика. Он вернулся раньше. Договорившись о встрече, отключил канал, сел в кресло и закинул ногу на ногу.

Пино знала: он делает все напоказ, а она не в силах его упрекнуть, потому что упрек не достигнет цели. Джакомо скажет, что всё вокруг – работа, – а он налаживает рабочие отношения. И не важно, строит ли он эти рабочие отношения, сидя за столом переговоров или трахая на этом же столе очередную «восходящую звезду».

– Ты недоволен, – холодно констатировала она, глядя на непроницаемое лицо мужа. – Что-то пошло не так, как ты хотел?

Он задумчиво потирал подбородок:

– Все всегда идет так, как я хочу.

Сегодня он собирал совет Эпты по делу о скандальной видеотрансляции, которая взорвала эфир Номада неделю назад.

– Самоубийца – эмигрант из Андартиса. Что до погибшего посетителя – в том нет моей вины. Совет Эпты единогласно признал происшествие агитационным актом против репутации правящих кабинетов и Номада. – Джакомо зевнул. – Мое случайное участие никого из них не интересует. Я по-прежнему их бог.

– Тогда что?

– Люди встревожены. Триа сообщает, что юстицары приносят с улиц не самые радостные настроения. По городу ползут слухи об остатках Андартиса, которые прикрываются борьбой за чистоту.

– Не думаю, что всё так, – Пино покачала головой. – Я получила сообщение от «Фонаря». Связи не было полчаса, а потом коммуникатор с цепи сорвался.

Он наморщил лоб, безразлично пожав плечами:

– Я слышал. Таинственный Диоген желает разбирать замещенных по запчастям, чтобы сотворить Человека.

– Да, – она нервно сжала край белоснежного платья, – поэтому мне кажется, что дело не в одном Андартисе. «Фонарь» отключает связь, знает, по кому из советников Эпты бить, что говорить. Из чего я делаю вывод, что они – граждане Номада. Возможно, огарки, но руководит ими некто больший. У них и люди из совета есть, раз отключают сеть.

Джакомо резко поднялся и подошел к окну, скрестив на груди руки – несокрушимый и темный, всегда готовый к действиям, потому что на каждую случайность у него найдется подходящий план. Пино по-настоящему чувствовала через металл искусственного тела, как дребезжит от его присутствия воздух. Супруг стоял к ней спиной и смотрел на город, во имя которого существовал. Все так. Существовал, потребляя доступные блага, но сам был его хранителем. Всемогущим почти, воплотителем идей. Машиной, которая не знает, что такое усталость.

– Совет Эпты ждет от меня решений. – Джакомо стянул с плеч серый пиджак и, аккуратно сложив по швам и заломам, повесил на покатую спинку кресла. Продолжал стоять лицом к окну.

– И что ты им предложил?

– «Фонарь» хочет запчасти? Значит, мы не оставим запчастей. – Он повернулся и развел руки в стороны, победоносно улыбаясь, и от его улыбки сердце в груди у Пино прилипло к титановому позвоночнику. – Запустим новую кампанию с твоим примером – пусть люди замещают все по сниженной цене. – Муж настойчиво выбивал в ее сознании слова, твердо чеканил каждый слог, четко и вдумчиво. – Тогда «Фонарю» не останется деталей, а мы получим рекордный доход даже в условиях скидок.

Пино задумчиво склонила голову на бок, искоса посматривая на механика:

– Люди не пойдут на такое.

– Пойдут. Побегут.

– Ты так уверен? – спросила она просто для вида, ведь у Джакомо всегда все схвачено.

– Да. Уверен.

Иногда ей казалось, что даже люди существуют лишь для того, чтобы он умело руководил ими. Всемогущий. Тримурти. Созидающий Брахма, хранящий Вишну, разрушающий Шива. Слово – и каждый верил. Тем, кто не верил, оставалось бояться и молча принимать его правду.

Джакомо подошел к бару и налил себе коньяку.

– Сегодня со мной встречался Анже Полари, – он прервался, делая глоток, а Пино благосклонно опустила веки.

– Славный мальчик.

Кашлянув в кулак, он продолжил:

– И рассказал кое-что интересное про Ковач.

– Ковач? – она как будто удивилась. – Это не те, которые из Тэсеры? По трасладорам.

– Не совсем. Он говорил про Марну Ковач.

Пино застыла.

– Значит, дочь. Это имя я не слышала с самого падения Андартиса.

– По словам Полари, она разработала целый блок систем, связанных с чувствительностью в замещении.

– Чувства?

– Полари говорит, вполне реальные: тепло, холод, прикосновения, кинестезия. Боль.

Механик, наконец, закончил копаться с гильзой и принялся подключать протез.

– Это интересно. – Насмешливо глядя на то, как он усердно пыхтит, ответила Пино. – Анже давно работает с черным рынком и хорошо чувствует прибыль. Пусть передаст систему в лаборатории.

Джакомо хмыкнул:

– Проблема в том, что он отказал ей. По ряду причин. К тому же, по словам самой Ковач, способность чувствовать боль отменяет использование гомагия.

– С такой разработкой город потеряет основную прибыль. – Пино поцокала языком. – Если в алгогенах не будет нужды, что мы станем продавать другим куполам?

– Все не совсем так. Придется переключиться на производство сгущенного красного – он необходим для быстрого введения системы Ковач в эксплуатацию. В принципе, все останутся в выигрыше. На время. К тому же, можно искусственно завысить цены на эту ее систему и дать людям выбор: дешевое замещение плюс гомагий, или элитное и более безопасное. Совершенное, по заоблачным ценам.

Она вздохнула. В ее серых ледяных глазах загорелось любопытство – жажда испробовать новинку. Как можно? Чувства для замещенных – невозможное, фантастическое. Мечта. А какая-то бродяжка из богом забытой дыры сумела собрать их из мусора. Впрочем, Пино Традиторе пристально следила за ходом конфликта, а потому не могла назвать Марну Ковач бродяжкой, и была уверена, что новинка, которую не признал Полари, работает самым исправным образом и ни за что не даст сбой.

– Анже оказался недальновиден. Новшество госпожи Ковач могло бы стать нашим козырем. – Ровно заключила она. – Но не теперь.

Супруг удивленно подался вперед:

– Почему?

– Конечно, я уверена, она уже справилась с этим, но… Конфликт оставил ее недееспособной. – Пино выдержала паузу и уточнила. – Оба купола постарались.

– В кругах правящих кабинетов дело было громкое, – подтвердил Джакомо.

– Жаль, что нельзя вернуть ее. Талантливая девочка. – Ее взгляд скользнул по рыжей макушке механика. – Советники из Пэндэ шушукались про слух, будто она провела недавно замещение за пару часов.

Механик нервно сглотнул и, заторопившись, едва не прожег лишнее отверстие в ее локте.

– Если хочешь ее привлечь… – госпожа Традиторе поправила короткие выбеленные волосы, – дай добро на ее разработку.

Джакомо с издевкой кивнул:

– Это сделаешь ты. Опять посылать к ней Анже Полари нет смысла – будем работать напрямую. – Он вновь наполнил бокал коньяком. – Ты направишь ей приглашение и выторгуешь систему. Поставим эти «чувства» как дополнительную опцию к полному замещению. Опасность, которую представляет Диоген, требует решительных мер.

Выдвинув кресло в квадрат солнечного света, отброшенного на пол окном, он сел и с упоением вдохнул аромат коньяка, затем принялся раскачивать бокал на ладони, наслаждаясь, как под его взглядом безвольным слизнем расплывается по полу техник Дио.

– Заставляешь меня общаться с огарком? – Пино недоверчиво нахмурилась.

– Вот именно, она – никто. – Джакомо с азартом подался вперед. – Обычные люди так и не узнали, что сделала для Номада Марна Ковач. А ты – сама Пино Традиторе. Да она от счастья, что встретила тебя, душу продаст, не говоря об изобретениях. И потом, ты, как никто другой должна быть заинтересована в ее игрушках.

Если бы тело Пино было живым, она бы вздрогнула.

– Допустим, все получится. – Пробормотала она. – Но я не думаю, что люди так резко пойдут на полное замещение. Не согласятся.

Джакомо хищно осклабился:

– Мы скажем, что только так они станут полноценными. Замещайте! Купите еще одну пару рук. Станьте богоподобны.

– Не поддадутся. Не поверят.

– Поверят. Они верят всему, что говорит Эпта.

И всему, что говорит Джакомо Традиторе.

Рассматривая его строгий тяжелый профиль, Пино вспоминала супруга молодым. С годами Джакомо больше уподоблялся богу внешне и внутренне. Тридцать лет назад, может, больше, он восхищал, хотя казался мягче, с обманчиво слабой волей, позволял направлять себя. Они охотнее дарили друг другу свое тепло днем и ночью пока оставались людьми. Чувство переросло в привязанность, привязанность – в привычку. Она родила ему сына – наследника, которого он так желал заполучить, едва заступив в должность советника Эпты. Главы кабинета Эпты.

А потом Джакомо превратил ее в механическую куклу, методично отрывая от нее по куску. Пино очнулась слишком поздно и уже не теряла бдительности – он использовал всех, кто попадал в его поле зрения. Как только Джано дал понять, что не принесет пользы семье Традиторе, Джакомо отказался от никчемного сына. Как только Пино выполнила свою функцию жены, возлюбленный супруг сделал из нее новый источник дохода.

Если его вложения не оправдаются, он избавится от нее также просто, как Номад избавился от Марны Ковач.

Оторвавшись от липких неприятных воспоминаний, она лукаво улыбнулась и произнесла, неуверенно пробуя почву, желая задеть Джакомо:

– Значит, поверят? Даже теперь? После твоего фиаско?

Джакомо застыл. Пино редко говорила то, что ему не нравилось, и ее слова обычно не достигали цели. Он нахмурился и зло бросил, став твердым, как гранит:

– Да. Даже теперь.

V

Красная луна

Всё проходит мимо.

Люди. Автоматы.

Я не вижу. Не умею видеть.

Я знаю. Знаю, что это люди, а это – ИИ. Знаю, что они есть. Они идут. Знаю, что звучат голоса, но ничего не слышу. Знаю и запоминаю, что делает каждый из них.

Сеть передо мной, и я – навечно в Сети. Все знания в моих руках, но у меня нет рук. Мне не нужны знания. Я не ищу их. Использую необходимое. Я не хочу знаний. Я не хочу ничего, что бесполезно моей цели.

Лишнего нет.

Я думаю по привычке. Мне не нужно думать – за меня думают тысячи машин.

Я жив. Не жив.

Я сохранен, чтобы помнить. Разум. Сознание. Все, что от меня требуется – быть.

Я – противоречие.

Я.

За меня помнят машины.

Я нужен, чтобы быть.

Я.

Я мыслю?

Я должен говорить. Я помню свой голос. Я мыслю без голоса? Мой рот не работает. Мой рот сломан. У меня нет языка. Где мое горло? Я не говорю внутри себя. Я не звучу. Я только помню.

Я продолжаю мыслить.

Я продолжаю существовать.

Я должен. Я продолжаю.

Я мыслю.

Я существую.

Я не живу.

* * *

Пино в нетерпении расхаживала по кабинету, то и дело хватаясь за расставленные в привычном порядке предметы, будто они находятся не на своих местах. Утром она, как велел Джакомо, составила приглашение для Марны Ковач, а теперь, получив ответ, ожидала ее на шестнадцатом этаже башни Эпты.

С грязного ночного неба в окно грозно косилась низкая багровая луна. Последний раз мир видел ее много лет назад: Пино хорошо помнила тот день. День рождения бога и миллионов его аспектов.

Она водила сына на праздник. Восторженного мальчишку захватывала суматоха грандиозного фестиваля, он просился ко всем играм и развлечениям, она покупала ему красивые сладости ручной работы – таких не достать в кондитерских. Им было весело и легко без Джакомо, но уже тогда Джано начал отдаляться.

Она крепко держала Джано за руку, а он рвался от нее прочь, ближе к людям, о которых ничего не знал. В пестрый цветной мир.

Она крепко держала его за руку, сжимала теплые детские пальцы, боясь потерять в толпе незнакомых лиц.

Она крепко держала его руку. И чувствовала ладони сына.

Остановившись у письменного стола, Пино задумчиво посмотрела на новую руку, разжимая механический кулак. Что, если бы система Марны Ковач вернула ей чувства? Ком неясных мыслей крутился в голове, пока из оцепенения не вырвал настойчивый писк «Секретаря».

«Госпожа Ковач ожидает в холле».

Пино возмущенно подняла тонкие нарисованные брови:

– Почему она не войдет?

«Госпожа Ковач отказывается следовать без сопровождения».

– Сопровождение?

«Госпожа Ковач прибыла в сопровождении штурмового ИИ типа «Медведь» серии 01 сертификации кабинета Дио купола Андартис».

Закатив глаза, Пино небрежно бросила:

– Пропускай с «Медведем».

«Медведь» из Андартиса. Из мятежного купола трофеи не прихватил только ленивый, но штурмовой ИИ – большая и сложная игрушка. Как вышло, что его не утилизировали принудительно? С другой стороны – и Пино это отлично понимала, – без особой нужды юстицары не лезут на Свалку и охраняют от нее уважаемых граждан издалека.

Через несколько минут вошла высокая бледная женщина в черном.

– Доброго вечера, Ковач-джи, – скоро развернувшись, приветствовала ее Пино.

– Марна, – резко поправила та. – И вам. Доброго вечера.

Ожидая позволения пройти дальше, Марна Ковач продолжила стоять у порога, твердо глядя перед собой.

– Вы приняли приглашение, – Пино проследовала к широкому столу и опустилась в кожаное кресло. – Присаживайтесь.

Она с фальшивой улыбкой наблюдала, как женщина грузно ступает по светлому полу, и мысленно оценивала ее: осуждала вытертую на запястьях косую куртку, не по моде забритые виски, открытое лицо с тяжелой челюстью. Большие впалые глаза – темные, – их бы Пино изменила в первую очередь.

Штурмовой ИИ ни на шаг не отставал от Марны Ковач, а, когда она села напротив Пино, замер позади, удерживая в манипуляторах два тяжелых старых чемодана.

– Прошу прощения за неудобства в приемной. Вам следовало предупредить, что вас сопровождает ИИ.

– Это ничего, – Марна как будто расслабилась и положила руки на край стола. – Безопасность. Я понимаю.

Пино кивнула:

– Итак. Вы знаете: меня заинтересовала ваша система.

– «Пять чувств».

– Расскажите о ней. Анже был немногословен после своего просчета.

Марна жестом приказала «Медведю» раскрыть оба чемодана и долго дотошно объясняла, как работают тактильные блоки и ответственные за кинестезию модули. Как они соединяются с организмом, как следует их обслуживать и как много времени уйдет на замещение.

Чем больше она говорила, тем больше Пино раздражалась, не понимая ни слова.

– Просто покажите, – вяло произнесла она, поправляя короткие выбеленные волосы.

Марна удивилась:

– Я и показываю.

– Видите ли, Ковач-джи, я – не механик, и не биоинженер, а простой покупатель. Мне ни о чем не говорит слово «таламус». Я хочу видеть всё. Отсоедините руку.

– Хорошо, – Марна сняла куртку, – гомагий есть?

Пино скривила рот:

– Найдется. – Вызвала секретаря и сделала запрос.

Спустя некоторое время ИИ доставил препарат в кабинет.

Марна нагнулась к столу и положила вытянутую правую руку на гладкую поверхность. У ключицы отогнула соединительные пластины и, зажав крепления, с треском отсоединила протез от плеча.

– Смотрите, – небрежно фыркнула она, кивнув в сторону снятого механизма.

Пино придвинула к себе ее руку и долго рассматривала четкие точеные грани, заглядывала внутрь плеча, изучая способ соединения с приемной гильзой. Марна с недоверием наблюдала за ней, опустив лицо.

– В вашем теле давно нет чувств, а поверить, что замещение «чувствует» сложно. Я знаю. – Тихо заговорила она. – Выход – установить и понять. Вы не поверите, пока сами не ощутите.

– Все же, это интересно. На что вы посоветуете обратить внимание?

– Это другой вид замещения. Вам не придется смотреть на свое тело, чтобы верно руководить его движениями. И никакого отмирания – боль останется, тело будет «знать», что всё на месте. Всё, как у людей.

– Могу я примерить?

– Не стоит, – жестко отрезала Марна Ковач.

Пино нахмурилась.

– Почему?

– Это прототип. Всё индивидуально. Под вас нужно изготовить отдельно, чтобы работал.

– В любом случае, – госпожа Традиторе поморщилась, – замещение сегодня повсеместно – не только я заинтересована в этой системе. Ваша разработка быстро вольется в рынок.

– Не думаю, – Марна вернула руку на место и закрепила в приемной гильзе. – На изготовление и первую настройку уйдут месяцы работы. И Анже Полари прав – отказ от гомагия повредит городу. Вам придется пересмотреть всю программу замещения.

Пино раздраженно хмурилась. Она хотела, чтобы все было просто. Хотела просто купить систему замещений, а должна уговаривать?

– Как же вам удалось в одиночку провернуть такое со своим телом? – с наигранным любопытством спросила она.

Марна мотнула головой в сторону «Медведя»:

– У него хирургические программы.

Пино едко ухмыльнулась:

– Должно быть, весьма утомительно снимать мерки с удаленных конечностей. Грязная работа.

– Выбора не было.

– Мода требует определенных жертв, – лукаво улыбаясь подтвердила Пино.

Заметила, как помрачнела Марна.

– Замещение не должно быть модой, – отрезала она и потянулась к инъектору с гомагием.

Через пару минут Марну Ковач скрутило от боли.

Госпожа Традиторе холодно наблюдала, как ее ломает, а механическая рука с желтыми тактильными блоками начинает непроизвольно подрагивать.

– Сожалею, что вы не разделяете взглядов города.

Тяжело дыша, Марна выпрямилась и сипло пробормотала:

– Это – ваши взгляды. Замещение – не мода. Это необходимость. – Откинулась на спинку стула, утирая со лба выступившие капли пота. – Мне куда больше нравилось быть человеком, но купола решили, что я недостойна. Вы решили.

Пино поджала губу и с ледяным спокойствием ответила:

– Вам придется смириться. Город в ваших злоключениях не виноват. Тем более, Ковач-джи, кабинет Дио любезно предоставил вам экзоскелет.

Перед встречей Пино изучила ее личное дело – знала наизусть каждую мелкую деталь ее жизни, всё, что не укрылось от неусыпного ока Эпты.

– Таким образом, – продолжала Пино, – ваше изобретение придется очень кстати и отлично впишется в новую линейку продукции FacSimile. Мы готовы заплатить вам эту сумму.

Она вывела на проекцию цифру. Внушительную цифру. Очень хорошую. Вряд ли ведущие техники Дио зарабатывали такие деньги за полгода.

Марна отрицательно качнула головой:

– Деньги меня мало интересуют. Их я могу получить с черного рынка.

– Тогда что вы хотите?

Переговоры складывались не так, как планировал Джакомо. Марна Ковач не только не прыгала от счастья, встретив саму Пино Традиторе, но пыталась диктовать свои условия.

– Я хочу избавиться от клейма огарка. И место биомеханика. Законно.

Смешно.

– Это невозможно, – скрыв ухмылку, сказала Пино. – Я видела ваше дело. Это невозможно, даже будь у вас лицензия.

– Выходит, ваше слово ничего не значит?

Взгляд Пино стал непроницаем. Она сверлила Марну, неспособная мириться с вызовом.

– Напротив. Мое слово значит многое, оно очень весомо. Именно поэтому я его не произнесу. За ошибки, подобные вашим, людей депортируют из города. Вам же разрешили остаться.

– Вот так повезло, – скрестив на груди руки, выплюнула Марна.

– Именно. Вам повезло.

Воцарилось недолгое молчание. За огромным окном, где-то в самом низу бушевал праздник. Яркие огни мерцали по всему городу, играла музыка, люди наслаждались весельем, которое никогда не проникало на шестнадцатый этаж башни Эпты.

Чем дольше Пино смотрела на прототипы в раскрытых кейсах, тем выше поднималась внутри волна гнева – она отчетливо видела окончание этой встречи. Отказ. Джакомо не простит ей провал. Она сама не сможет простить.

Марна встала.

– Сейчас, как ни странно, я полностью согласна с этими людьми из «Фонаря».

Пино вопросительно вскинула подбородок.

– Замещенные – уже не люди. Если вы считаете, что «Пять чувств» сделает вас человечнее – вы ошибаетесь. Ни одна программа вам не вернет то, что вы потеряли вместе с телом. Ни вашего мужа, ни сына.

– Вы излишне храбритесь, Ковач-джи. Советую тщательно обдумывать, что и кому вы говорите.

Марна приказала «Медведю» собираться и направилась к выходу.

– Теперь я понимаю, почему Джано ненавидит замещение, – произнесла она, обернувшись, откинув за плечо светлую косу.

Сощурившись, Пино осторожно переспросила:

– Вы знакомы?

– Немного. Но лучше, чем вы. Достаточно, чтобы понимать. – Марна театрально покачала головой. – Иметь перед глазами такую мать, такой пример…

Пино хмурилась. На ее лице отразилась отвратительная маска гнева. Как могла эта девчонка говорить подобное ей? Как могла судить ее – Пино Традиторе, которая отказалась от себя самой ради блага семьи, ради Номада и его людей. Ежедневно повинуясь воле Эпты, она раздаривала себя уважаемым гражданам, даже этой пигалице. Принадлежала корпорации буквально. На каждой части тела ее стоял серийный номер, на каждой детали выгравирован штрих-код, каждая пластина, каждый модуль – собственность FacSimile. Только лицо принадлежало ей, но и его контролировал Джакомо. Хватит обманываться – он дергает за ниточки даже тогда, когда его нет рядом.

Осознание задавило ее и вжало в спинку кресла.

Побеждена. Растоптана много лет назад и переработана. Не человек. Не машина. Тупая старая кукла. Давно уже некрасивая, надоевшая.

Пустая.

– Полагаю, сделка отменяется, – сквозь зубы процедила Пино, принимая поражение.

– Отменяется, – легко согласилась Марна Ковач и, не прощаясь, вышла из кабинета.

Следом за ней, одарив госпожу Традиторе долгим пронзительным взглядом, будто что-то понимал, вышел «Медведь».

* * *

Ужасная женщина. Что, так дорого вернуть человеку доброе имя? Дороже денег?

Теперь Марна ненавидела Пино Традиторе еще больше. Невыносимая женщина. Уверенная в собственной правоте, не умела слушать и судила так, будто все в мире просто. Впрочем, для нее просто. Если хочешь получить что-то – просто заплати. Если хочешь видеть кого-то – просто вызови. Просто. Легко и просто деньги дадут тебе желаемое. Легко и просто служба безопасности вытащит человека из дома и тычками пригонит к башне. А тебе о таких мелочах и знать не нужно. Ты рисуешь каждое утро знак бинди на лбу, словно он способен проникнуть собеседнику в душу и все-все рассказать о нем.

Все, чем заботилась Пино – как склонить на свою сторону, расположить к себе, если это необходимо. Но стоит заупрямиться, и ее интерес угасал, она вставала в оппозицию и старалась тут же прекратить всякое общение.

А вам не выбраться, Ковач-джи. Раз покрыли себя грязью, так во второй не получится. Уже не отмоетесь. Городу нужна система, а не механик. Механиков у города тысячи.

Конечно Пино отказалась от ее условий. За деньги город мог бы получить новое изобретение, использовать «Пять чувств» как угодно и не думать о создателе. Но если город вернет доброе имя огарку, то признает, что и Эпта ошибается.

Марна не считала себя проигравшей. Она очень гордилась, что задела Пино.

Оказалось, Пино не умеет мириться с тем, что кто-то кроме нее мог знать и говорить про Джано.

Она вышла из парадных дверей башни. Ночь сгустилась за мерцающей сетью купола и ждала, когда город громыхнет праздником. Рабочие в желтых комбинезонах проводили финальную настройку обслуживающих ИИ перед началом. Еще немного и снова, как и каждый раз, из небытия родится всё. И голодная багровая луна, как налитый кровью глаз, будет следить за миром, ожидая дня, когда люди, наконец, совершат последнюю ошибку.

Говорят, без веры никто бы не выжил. Говорят, без веры и куполов бы не возвели.

Проходя по широким улицам, Марна с интересом засматривалась на мобильные торговые площадки: пестрые шатры и палатки – дань уважения прошлому, о котором никто уже и не помнил. Тут и там живые люди продавали любопытные безделушки, сладости, маски. В жестяных блюдцах клубились синтетические благовония, и везде, куда падал взгляд, горели красные круглые фонарики из дешевой пластмассы. Люди наряжались на Красную луну теми, в кого верили их предки, кому воздавали почести из поколения в поколение. За десять минут Марна насчитала в толпе четыре Камы с нелепыми луками, нашла одного Шиву, который старательно вырисовывал себе на лбу жирный глаз, видела даже двух Кали с дополнительной парой замещенных рук.

Она мягко улыбнулась. На первую в ее жизни Красную луну мать, как могла, нарядила ее в Сарасвати, и весь праздник Марна пряталась по углам, не желая позориться.

«Медведь»-0103 просит разрешения обратиться».

Замерла. Обернулась к Бьорну, напуганная его внезапным запросом. Может, забыла отключить пакет адаптации.

– Спрашивай, – осторожно произнесла она, с опаской глядя в диодные желтые огоньки на его голове.

«Почему гражданин Марна Ковач не принял предложение гражданина Пино Традиторе?»

«Медведь» проявлял любопытство. Невозможно. Программа социализации предполагала самостоятельное развитие на основе накопленной информации, но у ИИ нет воли.

– Потому что Пино оскорбила меня, – отступая на пару шагов, ответила Марна.

«Поступок контрпродуктивен».

– Поясни.

«Гражданин Марна Ковач ответил на запрос гражданина Пино Традиторе, но в запросе отказал. Время истекло без выгоды для обеих сторон».

Логика машины не обладает гибкостью. Логика машины – прямая. Единственная возможная истина. Уязвленная, Марна разочарованно выдохнула и велела отключить речевой динамик. Нужно отвлечься и не думать. Поддавшись эмоциям, она опрометчиво зарубила последнюю возможность вырваться со Свалки, а «Медведь» лишний раз надавил на больную мозоль.

Ей захотелось погрузиться в праздник. Она даже подумала было купить себе набор шоколада, хотя шоколад не любила. Купить из-за огромной очереди, яркой неоновой вывески. Хотела влиться в толпу живых людей, забывших на одну ночь про свое место в обществе. Оказаться среди огарков и уважаемых граждан и не думать о делении на «чистых» и «замещенных». В мешанине людей и машин где-то наверняка бродит, поскрипывая новеньким тазом, Один. Интересно, смог ли он вытащить Пола из дома?

Однако Марна ошибалась: братья Полторак остались в своей каморке на дне Номада, а за фестиваль отправили отдуваться Джано. Он долго противился, но Один вытолкнул его за дверь, сказав, что развеяться нужно обязательно.

Так, полчаса побродив между развлекательных площадок, Джано накупил себе соевых батончиков, джалеби и тянучек – тех самых, которые покупала ему в детстве мать, от которых зубы сводило и склеивало – не разлепить. Устроился на черной холодной скамье подальше от детей и ближе к башне, где неподалеку работали наладчики в желтых комбинезонах.

Марна быстро прошла мимо него, не заметила. Упрямо разжевывая приторную тянучку, Джано наблюдал, как она остановилась и говорила с «Медведем». Как будто испугалась, а потом скоро зашагала в сторону торговых рядов. Странная. Она жила в жестяной коробке на Свалке, с одержимостью сумасшедшего выращивала целый сад гардений на маленьком балконе и с куда большим удовольствием общалась с искусственным интеллектом, чем с обычными людьми.

Джано вдруг понял, что она только что вышла из башни Эпты. Ему стало интересно: что она могла там делать? Он встал. Бездумно следовал за ней, поглощенный желанием спросить. Проталкивался через толпу, время от времени теряя ее из виду. В спешке случайно сбил с ног худющего паренька. Развернулся, чтобы помочь тому подняться, извинялся, но парень сидел, словно не слышал его, уставившись в одну точку. Джано отпрянул: весь в хирургических швах, нелепый, как сшитая из лоскутов кукла. Протянул ему руку, но тот не реагировал.

Пожав плечами, Джано двинулся дальше – под большой стеклянный навес торговой площадки. Увидел Марну и почти побежал.

А потом резкий треск с силой ударил в уши. Связь купола вновь отключилась.

Высокочастотный писк прервал музыку, и по Номаду эхом покатились громкие грубые слова, обращенные к чистым и к замещенным. Зажимая голову ладонями, он смотрел на застывшую вдалеке Марну. Слушал то же, что слышала она. Что слышал сейчас весь город.

Речь Диогена.

«Уважаемые граждане Номада!

Улыбайтесь. Гордитесь.

Празднуйте день траура.

Сегодня погибли боги и не родятся вновь. Никто не спасет вас.

Оплакивайте природу, которую вы предали.

Когда веры нет, будущее – в людях. Сила – в истинном Человеке».

Марна испугалась.

Все вокруг замерли, а жесткий синтетический голос продолжал твердить, настаивать на своем: граждане Номада – преступники, среди них нет людей. В воздухе висела угроза. «Фонарь» обещал явить свое лицо во время Красной луны, но пока прозвучал лишь его голос. Голос, который Марна смутно помнила и постепенно узнавала. Она поняла, что сама дала его «Фонарю» – в тот день, когда Анже Полари отказал ей в сделке и Пол прислал в ее дом немого.

Она вздрогнула и обернулась. Только теперь в толпе, тут и там, заметила странных людей – шитых, как лоскутное одеяло. Они тупо глядели перед собой, ничего не слышали, не говорили, словно бы и не дышали.

Передача Диогена закончилась, и они начали расходиться в разные стороны, протискиваясь через уважаемых граждан и огарков, просачиваясь в кашу чистых и замещенных.

Несовершенные, останавливались и падали на колени, в мольбе воздевали руки к небу. Их спрашивали, не случилось ли чего, их пытались поднять, им хотели помочь, они растягивали в улыбке синие мертвые губы…

Первый взрыв громыхнул у самой башни.

Толпа закричала и хлынула к торговой площадке.

Марна в исступлении обернулась. Уважаемые граждане Номада – отара глупых овец, – повалили прочь от эпицентра.

Следующий взрыв прогремел в конце торговой площадки. Оттуда, уже к башне, устремилась другая волна людей. Марна видела: бегут навстречу друг другу, столкнутся с шумом там, где стоит она.

За спиной раздался истошный визг: в десяти метрах от Марны, приложив ладони к лицу, стояла белокурая молодая женщина. В ее замещенную ногу вцепился старик с руками юнца, – один из «шитых», – не отпускал.

Миг.

Воздух вокруг женщины ухнул, грудь мужчины разорвало. Взрыв смел женщину, сжег, раскурочив, окатил Марну ее кровью, бросил к ногам искореженную механическую голень, которую так и не отпустили человеческие пальцы.

«Медведь» схватил Марну за плечо и потащил прочь. Тяжелый военный ИИ швырял людей в стороны, расчищая путь, и она – тряпичная кукла, – следовала за ним, широко распахнув глаза, впитывая ужас. Не понимала, что происходит.

Люди давили друг друга, пытаясь бежать, падали, по их головам бежали новые, тоже падали. Огромную площадь у башни Эпты застилало ковром человеческих тел, заливало кровью, обволакивало запахом горелой плоти.

Взрывы раздавались все чаще. Стеклянный навес задрожал. Оглушительно звякнул и треснул. Сверху сыпалась стеклянная пыль.

Взрыв.

Взрыв.

Взрыв.

«Медведь» уводил ее дальше. За спиной крики, шум, топот. ИИ тащил ее в темные закоулки. Она в последний раз обернулась, чтобы увидеть, как вопят и гнутся, рушатся металлические опоры, а крыша торговой зоны роняет на головы людей неподъёмные осколки.

ИИ остановился, когда они ушли достаточно далеко. Марна часто дышала, выбившись из сил, облокотилась на холодную бетонную стену небоскреба и согнулась, думала, что ее вот-вот вырвет. Металлические кисти покрыли брызги чужой крови.

– Что за мать твою!

Осипший голос эхом прокатился по ночному переулку.

«Необходимо продолжать отступление».

Перед глазами стояло искаженное ужасом и отвращением лицо женщины, которую разорвало взрывом в нескольких шагах от Марны. Лица затоптанных в толчее, которые мелькали под ногами, пока «Медведь» тащил Марну прочь. Серые лица смертников, взрывавших собственные тела. Лица напуганных граждан Номада. Мерцали, кричали, мешали сосредоточиться и успокоиться.

Марна выдохнула, приложила ко лбу ладонь и потрясла головой. Страшно. Почти так же страшно, как было в Андартисе.

«Необходимо продолжать отступление», – монотонный голос Бьорна вернул ее в реальность.

Над ней возвышался трехтонный штурмовой ИИ, и трехтонный штурмовой ИИ в который раз проявлял волю.

Над ней возвышался трехтонный военный автомат, работающий против интегрированной логики, нарушивший непогрешимые истины.

Марна отстранилась. Проявление воли невозможно. В самом начале она стерла ему всё военное ПО, заменила пакетами социальной адаптации, хирургии и медицинской помощи. А сейчас «Медведь» твердил об отступлении. Он функционировал в алгоритме программы военных действий, которой быть не должно.

– 0103, твой приоритет?

«Приоритет – безопасность гражданина Марна Ковач».

Выпрямившись, она увереннее посмотрела на него и сказала:

– Нужно вернуться и помочь.

И возвращаться совсем не хотела.

Неподалеку послышались тяжелые прорезиненные шаги.

– Не нужно, – мягко произнес гнусавый, приглушенный противогазом голос.

Из тьмы переулка в полоску рыжего света вышел человек в желтом комбинезоне пожарной защиты. Его легко перепутать с работниками, обслуживающими городские системы, если бы не сильный запах напалма и тяжелый ранцевый огнемет в руках.

Бьорн заступил вперед, закрыв собой Марну.

«Медведь»-0103 просит опустить оружие».

За незнакомцем в комбинезоне показались еще двое. Марна оглянулась, и увидела, как со стороны улицы подтягиваются новые и новые люди в желтом. Посреди страшной ночи их фигуры горели, словно старинные масляные лампы.

«Фонарь».

– Жечь? – спросил один.

– Че спрашиваешь? Помнишь, что Диоген говорил? Вот и делай, как говорил.

Струя горящего напалма ударилась в асфальт и поползла к ее ногам. Марна прилипла к стене. От резкого жара, от тихого клейкого ужаса, вязкой грязью вставшего в горле, не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Сжимала кулаки и чувствовала, как пальцы постепенно продавливают плавящиеся ладони. Чувствовала, как медленно раскаляются приемные гильзы, кусают и жгут кожу. А, может, ей это казалось.

Шесть, семь, десять человек. Как тараканы множились в узком переулке, окружали, выжигая землю под ней и под «Медведем».

Марна резко метнулась в сторону и получила тяжелым прикладом в затылок. Мир закатился, почернел. У асфальта кислый металлический вкус, горький резкий запах бензина.

Бежать некуда.

* * *

Шатаясь, Джано поднялся. В суматохе его сбили с ног, но ему удалось добраться до складских помещений в дальнем конце торговой площадки. Чудо, что одна из стальных опор обрушилась не на него.

Он закашлялся от пыли, забившей нос и рот. В ушах застрял невыносимый звон, а мир не успевал за поворотом головы, дрожал и смазывался. Неуклюже покачиваясь, Джано перебрался через завал, повторяя про себя, что все кончилось. Его поташнивало, на губах теплая соленая кровь. Сильно саднила и пульсировала левая бровь – один из осколков едва не выбил глаз. Джано потянулся и дрожащими пальцами коснулся раны, замычал от боли. Глубокая.

Огляделся.

Конфликт показал ему, насколько жестоким, безжалостным, и одновременно слабым и трусливым может быть человек. Казалось, не следовало удивляться или пугаться, однако ужас сковывал каждый раз, когда Джано видел смерть.

Он стоял посреди завалов, в океане битого стекла и крови, люди продолжали кричать. От страха, от боли и отчаяния. Воздух горел. В мешанине перебитых давкой тел виднелись остатки поломанных ИИ. Электрическое освещение неровно мерцало, время от времени погружая площадь в ночной мрак. Джано не знал, сколько пролежал на земле без сознания. Опустошенно глядел, как прибывают через трасладоры бригады медиков, техников и пожарных, дополнительные отряды юстицаров. Уже завтра площади вернут ее прежний облик.

Что он делал перед тем, как один из смертников подорвал себя посреди очереди?

Ковач.

Джано обернулся, надеясь выхватить ее случайным взглядом. К голове прилила волна боли, будто изнутри об череп ударился железный шар. Он схватился за висок и согнулся.

Метрах в двадцати от него истошно взвыл мужчина. Тащил из-под обломков смуглую женскую руку. Кричал, раскрыв рот, рвал горло.

– Стой! Стой, не тяни! – Джано кинулся к нему и начал раскидывать горелый мусор, стальные крепления и не расколовшиеся толстые стекла рухнувшего навеса.

Когда в тусклом свете показался пробитый затылок, он понял, что спешить уже некуда. Мужчина подскочил на ноги и принялся помогать, как разъяренный зверь разбрасывал в стороны обломки. Страх разбудил в нем силу, которой нет в человеке.

Мужчина медленно опустился на колени.

В куче пыли, прижимая к груди раздавленную перемолотую дочь, лежала верхняя половина молодой женщины.

Джано застыл и отвернулся. Не мог смотреть, как человек, выпучив глаза, клоками вырывает с головы волосы.

Услышал тонкий плач из-под неразобранной груды. Бросился на звук и почти обрадовался, когда увидел хнычущего мальчишку лет десяти. Тяжелым огромным осколком ребенку вжало в асфальт ногу. Джано стянул с себя плащ и туго перекрутил мальчишке бедро, а после вырвал кусок стекла. Ладони полоснуло острыми краями. Мальчик заревел во весь голос.

Джано отступил на пару шагов и смотрел, как обезумевший отец плачет без слез. Хватает за руку разорванную взрывом жену – бросает, пытается привести в чувства дочь – не выходит, ползет к хнычущему сыну – прижимает к груди. Но чувствует, что предал кого-то. Мечется между живым и мертвыми, не знает, что ему делать.

Машинально развернувшись, Джано бездумно побрел прочь. Не замечал, куда идет, спотыкался, сплевывая лезущую в рот кровь, углублялся во тьму ночных переулков Номада, глухих и безлюдных во время Красной луны. На людей он уже насмотрелся вдоволь. Ему хотелось выть, бросаться на стены, грудью врасти в мир и откатить время вспять, что-то сделать, предпринять тот единственно верный шаг, который бы все предотвратил. Он прокручивал в мыслях события, и вновь вспомнил, что до первого взрыва следовал за Марной. А если она осталась там, под завалами? А как же без нее справится Один? Как же справятся многие другие, кому она помогала?

Он просто чувствовал, что должен помочь кому-то. Хотел хоть кого-то спасти, но из месива безымянных людей знал только ее.

Джано остановился. Хотел было бежать назад, но столкнулся взглядом с сухим немолодым мужчиной, который бесшумно следовал за ним.

– Вам не нужно туда возвращаться, – мужчина провел рукой по коротко стриженным черным волосам и приблизился.

Синтетический голос скользнул по ушам, остудив голову. Джано понял сразу, как услышал его – Диоген.

Узкое умное лицо, обрамленное по краю челюсти желтыми тонкими пластинами – такими же, как приемные гильзы на плечах Марны. Проницательные черные бусины глаз – глаза ворона, – смотрят в душу, видят дальше и больше, чем глаза простых горожан.

Руки сжались в кулаки. Волна гнева подкатила к горлу, ноги налились свинцом, и Джано готов был сорваться с места и вбить наглую рожу в землю, размазать ублюдка по стенам.

– Сукин сын.

– Не советую, – Диоген поцокал искусственным языком. Раздалось три жестких щелчка. – С некоторых пор я никогда не хожу в одиночку. Остыньте.

За его спиной появились двое в желтых огнеупорных комбинезонах.

Джано зло сплюнул под ноги.

– Какого черта? – процедил он, в ярости кривя лицо. – Что за херню ты устроил?!

– Грубо. – Диоген кисло улыбнулся, обнажив челюстное замещение. – Не ожидал, что человек искусства станет столь грязно выражаться. Художник, как вы, с вашими чистыми взглядами… – Он покачал головой. – Я ожидал встретить более тонкую натуру.

– Что ты мелешь?

– Так всё – ваших рук дело, господин Традиторе.

Джано обмяк.

– Картина, господин Традиторе. Ужасы Андартиса, которые мы все видели. Которые застыли на вашем холсте. Я понял ее, пускай, ваш отец совершил непростительное – так пошло извратить первозданную мысль, подогнать под низменные потребности Эпты и замещенных. – Диоген небрежно хмыкнул. – Впрочем, уважаемый Джакомо уже поплатился. Получил от меня по своим грязным ручонкам. И эти поплатились, – он осклабился и с нажимом добавил, – достойные. Уважаемые граждане.

Он говорил ровно и холодно, будто речь шла не о сотнях погибших. Для него их жизни ничего не значили – он не думал о них, как о людях. Расходный материал, средство. В груди у Джано горело желание втоптать его в ту самую площадь, где безымянный человек сокрушался над телами своей семьи.

– Вы открыли мне глаза, господин Традиторе. Именно вы. Полагаю, вам необходимо об этом узнать, поэтому я следовал за вами от самой Свалки, но все никак не мог выгадать момент. А вы потом так резко убежали. Страх?

– Искал кое-кого, – Джано отхаркнул слова вместе с забившей рот кровью.

– Да-да! – спохватился Диоген. – Марна Ковач, как же я позабыл! Но ей я уже выразил свою благодарность.

– За что?

– Как же! Именно она дала мне голос. Вы подарили мне возможность увидеть, а она – возможность рассказать об увиденном. Вы оба совершили непростительное, но великое. – Диоген выдержал паузу, глубоко затягивая в легкие гарь и пыль. – К слову, господин Традиторе, до нашей встречи вы шли в верном направлении. Думаю, она все еще где-то в конце квартала. Поспешите.

Джано вскипел. Готов был оторваться от земли, рванул с места и помчался в черноту переулка, а Диоген и кровавая луна насмешливо косились ему вслед.

* * *

Напалм выгорел.

Во рту горчило от сожженного бензина, от воздуха, испорченного огнем. Марна приподнялась и долго тупо пялилась на увязающие в талом асфальте руки. Мягкая битумная смесь застревала в сочленениях, вязкая, смолистая. Голова гудела. Вдалеке слышался вой сирен и искаженные голоса юстицаров.

Она осмотрела себя – всё цело. Подползла к черной груде металла – Бьорну. Испорченный ИИ продолжал функционировать: надрывно дребезжал; оповещая о перегреве, пищали предохранители. Заглянув в обвалившийся прогоревший грудной корпус, она отпрянула. Внутри дымящегося «Медведя», остывал черный от нагара и копоти прозрачный цилиндр, обложенный охладителями, утыканный трубками, заполненный жидкостью.

С человеческим мозгом внутри.

За спиной раздались частые шаги. Марна подскочила, хватаясь за липкую стену. Тяжело дыша, к ней приблизился грязный измученный человек. Половину лица заливала кровь, цвет волос не видно в ночной мгле, бетонная пыль сделала мужчину серым, похожим на нелепую ожившую статую.

– Успел… – выдохнул он, согнувшись, опираясь о колени.

Он переступал с ноги на ногу, шатался не то от усталости, не то из-за глубокой ссадины на лбу.

– Джано? – неуверенно произнесла она, вглядываясь пристальнее в его фигуру.

Он кивнул.

– Нужно уходить. – Сплюнул. – Зеленые тут будут. Скоро.

Джано поднял глаза и уставился на «Медведя».

– Я не могу его оставить. Его надо забрать. – Марна нагнулась и принялась отрывать от автомата прогоревшие насквозь манипуляторы. – Трасладор за углом. Дотащим и прыгнем сразу к дому. На Свалку.

– Не сможем, – он подошел к ней и тронул за левое плечо – живое, человеческое, черное от сажи. – Бросайте его!

– Нет! – она дернулась и вывернулась из-под его ладони. – Нельзя!

Воскликнула бессознательно. Схватила ИИ за искривленный позвоночный мост и потащила. Переулок разрезал отвратительный скрежет и грохот. «Медведь» распадался на ходу. Джано выругался и взялся за другой конец моста. Благодаря замещению Марна могла тащить вес куда больший, чем собственный, но, в то же время, благодаря желтым блокам системы «Пять чувств» ощущала, что такое перегрузка. Тело помнило боль от разрыва мышц. Боль – обязательна. Она бережет, она же мешает.

С лязгом разорвался тактильный блок предплечья, лопнул. Она охнула, заложило правое ухо. Но продолжала пятиться, не отпуская ИИ. Следом поддался напряжению блок плеча. Правая рука безжизненно повисла вдоль туловища, а Марна только мычала и до слез закусывала губу. И шла. Слышала, как на всю улицу трещат такие же блоки в бедре и в голени, и готовилась к неизбежному.

– Близко! – выдавил Джано. – Давай! Сможешь!

Она едва не споткнулась о ступень трасладора. Из последних сил повернулась на пятках и зашвырнула «Медведя» на площадку. Голень загудела, раздался скрежет и треск. Желтый блок бахнул, разорвав черную ткань брюк. Ногу подкосило, но Марна сумела устоять.

На другом конце переулка показались белые фонари и люди в зеленой форме. Крики и приказы остановиться, отойти от трасладора. Юстицары. После того, что случилось, будут задерживать всех. Каждый гражданин под подозрением. Каждый – потенциальный преступник.

Марна грузно оперлась на стойку управления и вызвала консоль. Поврежденная рука дернулась, едва не ударив Джано. Нервные связи нарушены. Она чувствовала, как по несуществующим венам бежит призрачная кровь. Как ломает удаленные кости.

Забив координаты назначения, она плюхнулась рядом с «Медведем» и с благодарностью уставилась на Джано.

Его серое лицо быстро исчезало в потоке перемещения.

* * *

Трасладор протяжно ухнул, с хлопком выплюнув Джано на подсвеченную синими огнями площадку.

Тишина Свалки обложила голову. На востоке полоску горизонта расклеивала занимающаяся кислая заря. На западе, возвышаясь над лесом небоскребов, алым надгробием горела башня Эпты.

Он сошел вниз и обернулся. Дрожа от напряжения, с колен поднялась Марна, тяжело облокотилась о стойку с консолью управления перемещателя и начала стирать координаты последнего маршрута, чтобы юстицары не смогли их отследить.

Вдохнув полной грудью пыль Свалки, Джано посмотрел ввысь, на перламутровую сетку купола – невод для невидимых звезд. Ржавый запах обточенных дождями нелепых домов-коробок щекотал разодранные гарью легкие.

– Теперь все, – Марна отошла от консоли и нагнулась над «Медведем». – Надо занести его.

Джано обреченно сник, но согласился помочь. Взялся за обломанный край корпуса и, дождавшись, пока она сделает то же, потащил. Для человека с поврежденными замещениями она на удивление ловко передвигалась.

Прогоревшую груду металла оставили у порога. Марна пяткой захлопнула за собой дверь и осмотрела ИИ.

– Поработает еще, – ее правая рука безвольно висела вдоль туловища и время от времени неестественно выгибалась сама по себе. – Садитесь. – Она кивком указала на жесткий старый стул. – Нужно заняться вами.

Пожав плечами, Джано повиновался. Лицо связало запекшейся кровью и грязью, только теперь он заметил, как щиплет порезанные ладони, как ломит от напряжения все тело. Страх ушел, уступив место боли.

Пока Марна ходила за инструментами, он разглядывал ее дом: ничего не изменилось. Только немытые чашки продолжали размножаться – казалось, будто, испачкав одну, Марна тут же покупает новую.

Проспиртованным тампоном она обтерла его лицо и недовольно поцокала языком:

– Мне придется наложить швы.

Резко ухватила участок кожи вокруг раны и велела Джано держать, терпеть и не отпускать. Ему было больно, а она шила его, словно мягкую игрушку. Интересно, нравились ли ей в детстве мягкие игрушки?

Поймав себя на этой мысли, он едва не тряхнул головой. Дернулся.

– В глаз иглой хотите? – Марна вовремя уперлась запястьем в его скулу, чтобы придержать голову и не уколоть Джано.

– Пожалуй, сейчас я рад, что у вас замещение, – сквозь зубы процедил он, щурясь и морщась. – Орудуете левой не хуже, чем правой рукой.

– Левша, – зло бросила она. – Теперь амбидекстр. А вам бы помолчать.

Джано улыбнулся. Подавшись вперед, исподлобья посмотрел на ее сосредоточенное лицо – как сдвигает строгие брови, поджимает обсохшие губы. Грязное усталое лицо механика, каких видел сотни во время конфликта.

Она вдруг нагнулась непозволительно близко. Всего лишь перекусила плотную черную нить. Затем отстранилась, оценивающе разглядывая работу, вытерла чистым тампоном кровь. Ее тяжелая ледяная рука коснулась правой щеки Джано, твердые пальцы скользнули в густые русые волосы, перебирая, стряхивая пепел и пыль. Мгновение, и холодный грубый взгляд стал мягким и грустным.

– Седина, – тихо пробормотала Марна и проковыляла к протертому креслу. – Можете умыться, – указала на унылую раковину с носатым краном, – и идите. Я закончила.

Джано молча встал и приблизился к раковине. В мутном зеркале увидел себя – измученного, постаревшего, с темным швом и белым пятнышком волос над левой бровью. Сквозь зеркало наблюдал, как Марна разочарованно косится на поломанного «Медведя». Потом она бессильно запрокинула голову и шумно дышала, часто и глубоко, а гладкое, горло нервно перегоняло кадык вверх и вниз.

Черная вода быстро стекала с рук в слив.

Она же не починит себя без «Медведя». А без правого манипулятора не восстановит его.

Ее искореженная механическая рука дернулась в плече. Ударила по кривой тумбе и размазала пластиковые чашки по поверхности. Марна выругалась и прижала запястье к подлокотнику кресла.

– Вам помочь? – Джано стряхнул с рук капли воды.

Она некоторое время колебалась, но все же кивнула:

– Да.

Локоть бешено колотился об обивку.

– Отсоедините от гильзы.

Следуя ее указаниям, Джано отогнул гибкие пластины у ключицы и зажал крепления. Протез выскочил из приемника и с лязгом шмякнулся, по полу запрыгали лопнувшие пружины.

– А дальше?

– Там, – она мотнула головой в сторону задернутой зеленой занавески, – чемодан с рукой. Всё в нем.

За старой ширмой скрывалась небольшая комната, посреди которой стояло жуткое операционное кресло, похожее на те, что использовали Триа в камерах допроса. Со стен глядят старые черные экраны, связанные паутиной проводов под потолком. Генераторы, запчасти, электроинструменты и хирургические резаки, закрытые в герметичных стеклянных ящиках. Пугающий макет человека в полный рост, обклеенный датчиками и неказистыми прототипами.

Взгляд Джано упал на широкий письменный стол, с которого мерцала тусклая голубая проекция. Он присмотрелся.

В сетке вокруг поперечной оси оборачивалась объемная модель тела с точными замерами конечностей. Манекен для портного.

Он воровато оглянулся, надеясь, что Марна его не видит, тронул изображение, и проекция разложилась на составляющие слои.

– У входа чемодан! – донеслось из комнаты, и Джано поспешил свернуть картинку, подхватил тяжелый кейс и вышел.

Его не покидало ощущение, что он только что увидел недозволенное, поэтому боялся поднять на Марну глаза и копошился, сидя перед ней на коленях, извлекая протез. Рука была та же, но не крашеная: черные детали из углеволокна, желтые тактильные блоки на кончиках пальцев, на ладонях, в плече и предплечье, наконец, старая добрая сталь в щитках.

Осторожно, насколько мог, он приладил протез к приемной гильзе и закрепил зажимы.

– Спасибо, – сухо сказала Марна, простукивая неживую руку.

– А гомагий? – припоминая ее работу над Одином, спросил он.

– Не сейчас. Нужно прийти в себя. Не хочется умереть от нетерпения. Из-за нетерпения.

– Ногу тоже менять?

– Нет. – Она зачесала назад сбившиеся волосы. – Это я сама. Позже.

– Тогда я пойду?

– Останьтесь.

Ее ответ привел Джано в замешательство.

– Лучше переждать, – пояснила она. – Нас могут искать.

– И то верно, – Джано вздохнул и, придвинув стул, сел напротив нее.

Глядя на Марну он все ждал, что она закинет ногу на ногу и сложит пальцы в замок, как это делают нормальные живые люди – чистые. Однако она оставалась совершенно неподвижна.

– Как вы меня нашли? – спросила вдруг, озадаченно склонив голову на бок.

Джано криво улыбнулся:

– Долгая история.

– Времени достаточно.

– Я видел, как вы выходили из башни Эпты, мне стало интересно, что вы там делали, и я пошел за вами. – Он откинулся на спинку стула. – Хотел спросить. А потом взрывы…

– Ясно.

Он заинтересованно подался вперед:

– И? Что вы там делали? В Эпте.

Марна помедлила.

– Встречалась с Пино Традиторе, – замолчала, кусая губу. – Она хотела купить меня, но я отказала.

– Интересно, – Джано усмехнулся. – Вряд ли ей это понравилось.

– Наплевать. Она только деньги видит, а людей игнорирует. Просила показать – показать! – как работает замещение. Показать, как чувствуют железки! – Марна раздраженно закатила глаза. – Ваша мать – дура.

Ему стало обидно, хоть Джано и не разделял взглядов Пино.

– О вас можно сказать то же, – раздосадовано выпалил он. – Вы рисковали жизнью из-за железок.

– И вы, – жестко отрезала Марна. – Помогли мне. Рискнули ради замещенной. Спасли железки, да?

Она дернулась вперед, будто собиралась встать, но вовремя остановилась.

– Вы, как этот Диоген.

Скривив рот, он спросил:

– А вы его видели?

– До того, как меня пытались превратить в жаркое.

Рассвет окрасил его лицо мягким розовым светом.

– На площади я потерял вас из виду, – начал объяснять Джано, – а потом начался тот кошмар, смертники…Сам не понимал толком, что случилось.

Воспоминание заставило его замолчать. Перед глазами проплыли бездумные лица изуродованных шитых людей, растворяющихся в толпе, яркие вспышки взрывов, смешанные с алым, паутина треснувшего стеклянного навеса и обломки, тела, смерть.

– И я… Ушел оттуда, а в переулке столкнулся с ним. Он меня как будто искал или ждал там.

– Любопытно, – осторожно заметила Марна, подперев функциональной рукой щеку. – Не думаю, что нас столкнул случай. Только зачем? – Солнце совсем выбралось из-за линии горизонта и вспышкой осветило комнату, погрузив фигуру Марны в тень. – И нас не тронул. Припугнул только.

– Я говорил с ним. – Джано было нахмурился, но почувствовал боль над левой бровью и заставил себя расслабиться. – Он благодарил вас. За право голоса.

Марна озадаченно покачала головой.

– Что в Тэсере, что на Свалке… Везде больные ублюдки, – она закатила глаза. – Какая же сраная у меня карма. Ну, пришел мужик, ну без языка… – Ее вдруг осенило. – Без языка!

– В чем дело?

– Даже зубов нет. И связки. И губы даже. Весь речевой аппарат убитый. Он, значит, болтал слишком много. Эпта наказала.

Джано показалось, что она перестала дышать. Видел – Марна испугалась.

Он накрыл ладонью ее руку. Знал, что Марна не чувствует, но в жест вложил то человеческое и живое, что поддерживает и успокаивает в трудную минуту.

– Не вините только себя. – Джано наклонил голову и заглянул ей в лицо. – Он сказал, что видел мою картину, а потому начал действовать.

Она неловко высвободила руку и обхватила правое плечо.

У них и намерений-то благих не было, а они уже оказались в аду. Марна опрометчиво пошла на поводу у возможности опробовать новую систему. Джано – на поводу у своего таланта и амбиций. Теперь вина лежала на каждом: на них самих, на городе – который не желал видеть растущих с годами проблем, на людях – не помнящих ничего, кроме себя самих.

Джано перевел взгляд на «Медведя».

– У вас интересный ИИ. – Ему не хотелось говорить про Диогена. – Повезло, что люди из «Фонаря» ничего не заметили. – Хмыкнул легко и небрежно. – И повезло, что нас не сцапали зеленые. Юстицары такого не оставляют. Боюсь представить, что бы с нами было…

– Потому мы и убежали.

Он укоризненно прищурился:

– Его можно было бросить.

Забывшись, Марна подалась вперед. Правая рука со стуком упала с подлокотника и безвольно повисла вдоль кресла.

– Совсем дурак? – Вспылила она. – Оставить Эпте ИИ с человеческим мозгом? Серьезно? – Успокоившись, расслабилась, перевела дух и тихо предложила. – Хотите кофе?

Джано оторопел.

– Нет, – обиженно прогнусавил он. – Кофе у вас ужасный.

Он и не думал, что можно так дорожить каким-то ИИ.

– Какой есть, – вяло произнесла Марна.

– И вы не моете кружки.

– А смысл? Кроме кофе в них ничего не бывает. Ну, и чай еще.

Утреннее солнце оплавило золотом края и грани скудной мебели, ближе и ближе подкрадывалось к ногам Джано. Сегодня Эпта забудет о погоде – правящим кабинетам не до нее. Будет теплый ласковый день, а к вечеру облака выжмут на Номад дождь.

– Значит, «Медведя» сожгли, чтобы меня запугать? – Марна неуверенно разглаживала торчащие из обивки нитки.

Джано кивнул:

– Скорее всего. Это похоже на то, как действовал Андартис во время Конфликта. Они посылали через трасладор взрывчатку на наши стоянки, как бы говорили «мы знаем, где вас искать, не пытайтесь что-то делать». Потом выяснилось, что им даже людей не хватало для открытого столкновения. Такая игра. Думаю, он верит, что вы ему понадобитесь, поэтому просто пугает. Ждет, что вы заляжете на дно, не сделаете лишнего. Да, точно. Вы ему нужны. Ведь кроме вас никто так хорошо не знает его речевую систему. Если пойдете в Триа – он вас найдет, как нашел сегодня. Другой вопрос – на кой черт ему сдался я. Мне ничего не стоит связаться с матерью. Сниму с памяти записи и передам в Эпту.

Марна лукаво улыбнулась:

– Но вместо того, чтобы сдать его, вы сидите здесь. Он все просчитал. Делайте, что хотите – он надеется вас использовать, уверена. В конце концов, он с самого начала метил в вашего отца. Спорим, он сделает так, чтобы вы повлияли на Джакомо?

Джано горько рассмеялся:

– В таком случае, его план провалится. Джакомо Традиторе – не тот человек, который ставит превыше всего семейные узы.

– Зато ваша мать другая. Через вас он выйдет на Пино, а Пино повлияет на Джакомо. Вы живы и вас не тронули. Вывод: вы тоже нужны Диогену.

Джано встал и начал расхаживать по комнате. Он больше не мог выносить ее прямого взгляда, ее слов – рваных, резких, бьющих в лоб, вдребезги разносящих выстроенную за многие годы стену отчуждения. Двенадцать лет он убеждал себя, что семья о нем не помнит, а какая-то Марна Ковач – огарок со Свалки, – говорила об обратном, лишь раз повстречав его мать.

– Триа будет искать его среди замещенных по отпечатку голосу. – Скрестив на груди руки, он остановился у выхода на балкон, где в желтом мягком свете отцветали гардении. – Либо среди тех, у кого голоса просто нет.

– Не найдут, – отозвалась Марна.

Джано обернулся:

– Почему?

– У него даже коммуникатора нет. Он писал на бумаге.

– На бумаге?!

Бумагой не пользовались многие годы – коммуникаторы полного доступа выместили использование карандашей и тетрадей, детей давно не учили писать. Зачем, когда есть интуитивный набор и ускоренные программы обучения?

– Да. – Марна распустила растрепанную косу и перебросила волосы на другое плечо. – Он не просто огарок. Думаю, его стерли из города. Только он депортации избежал.

– Прямо человек-невидимка. Призрак.

– Его не найдут.

Джано облокотился об оконную раму и обреченно выдохнул:

– Что будет?..

– «Фонарь» продолжит действовать. Это было лишь начало. Демонстрация сил.

– Как вы поступите дальше?

Она усмехнулась:

– Никак. От меня ничего не зависит.

– Почему нет? Он же и вас отметил.

Тогда Марна заговорила совсем иначе. Вкрадчиво и тихо. Он и не подумал бы, что она так умеет.

– Нет, милый Джано, – он не видел ее лица, но был уверен, что она обязательно улыбается в этот момент, устало опустив веки, – от меня давно ничего не зависит. Я успокоюсь и постараюсь забыть. Заменю ногу, починю «Медведя» и буду сидеть дома тише воды и ниже травы. Я совсем не хочу ввязываться в игры больших людей снова. А вы возвращайтесь к братьям.

– Уже?

Марна выглянула из-за спинки кресла и холодно ответила, так, что в груди все промерзло до костей:

– Уже. Вы ведь не знаете: Диогена ко мне прислал Пол Полторак. Поторопитесь.

VI

Выученная беспомощность

Изображая сострадание, внутри Пино ликовала.

Медики Пэндэ смогли вовремя остановить кровотечение и перевязать Джакомо левую руку. Он готовился к публичной речи на празднике, но люди из «Фонаря», оказалось, знали свое дело гораздо лучше юстицаров Номада. Они передали ему послание Диогена резаком, сказав, что такие грязные руки уже не отмыть.

Она раз за разом просматривала записи с камер видеонаблюдения, на которых неизвестные в желтых комбинезонах отрезали левую кисть ее мужу.

Вердикт – замещение.

Они сделали с ним то же, что он делал с уважаемыми гражданами Номада.

Двадцать, тридцать лет назад она бы с ума сошла, узнав, что с ним что-то случилось. Помчалась бы туда, в самое пекло. Но годы прошли, Джакомо стал, наконец, собой, а ей пришлось измениться, сломаться, чтобы оставаться у его ног.

Глядя на то, как он кипит от гнева и костерит несчастную обслугу, Пино радовалась. Сидя на белоснежном диване, наливала в бокал вино и топила в горле победоносную улыбку. Диоген – безумец, но она была ему благодарна за то, что хоть немного сбил спесь с ее мужа.

Взмыленный, нервный и внезапно сильно постаревший, Джакомо сыпал проклятия, потрясая в воздухе обрубком руки. Теперь он станет таким же, как она. Хоть немного познает боль, с которой она жила все это время.

Выставив Джано из семьи, он уничтожил последние крупицы чувства в ее сердце, и сейчас Пино наслаждалась сладкой местью.

– Позвольте правую руку, господин Традиторе, – осторожно попросил один из медиков. – Необходимо снять мерки.

Джакомо неохотно повиновался и, как только служащий Пэндэ просканировал целую кисть, зло оттолкнул его.

– Что с Ковач? Ты получила «Пять чувств»? – сквозь зубы процедил муж, даже не удостоив ее взгляда.

Ужасное чувство. Приторное до оскомины, сладкое и вязкое. До горечи.

Месть.

С удивлением Пино обнаружила в себе счастье, что получила отказ от Марны.

– Нет. – Легко отозвалась она. – К сожалению, мы не достигли соглашения. Ковач оказалась на редкость упряма и, представь, даже не прыгала от счастья, встретившись со мной. Ты ошибся. Такие люди не продаются.

Он с силой ударил по столу.

– Мне нужна эта чертова система! Я же не буду чувствовать руку!

– Как и половина жителей города не чувствует собственных тел, – пожала плечами она. – Поверь мне, ты привыкнешь.

В конце концов, кому как не ей знать, что такое замещение.

Он резко повернулся к ней. Пино стоило огромных усилий не сжаться под его ненавидящим взглядом. Все верно. Диоген прав, Марна права. Замещая тело, Пино шла на поводу у возлюбленного супруга, так пусть он сам станет жертвой собственной идеи. Сам станет потребителем на собственном рынке. Он давно уже не был человеком, а Диоген лишь подправил его внешний вид. Добавил немного соответствия действительности.

В замещении нет жизни.

«Господин Анже Полари ожидает в холле», – внезапную тишину взрезал дребезжащий голос «Секретаря».

– Пусть войдет, – бросил Джакомо, с отвращением разглядывая закутанную в бинты культю.

В комнату вошел приятный молодой человек в черном костюме. В петлице красовалась белая гвоздика, оттеняющая его мрачный вид.

– Что привело вас, Анже? – не оборачиваясь, спросила Пино, жестом приказав «Секретарю» обновить бокал вина.

Агент склонил голову в знак приветствия и уважения к ней. Он старался не смотреть на Джакомо – боялся, как и все.

– Есть информация, которую я не мог передать вам по каналам связи.

– Говорите, – Джакомо по привычке махнул левой рукой – нелепым обрубком, – и сконфужено ссутулился.

Спрятал запястье за спиной.

– Мне кажется, я знаю, как выйти на Диогена, – рассматривая начищенные до блеска ботинки, ответил агент.

Пино вопросительно распахнула глаза и насмешливо произнесла:

– Как? Откуда такое опасное знание, Анже?

– Я лично видел систему «Пять чувств». – Он выдержал паузу. – Один из элементов – речевое замещение. Мы все хорошо слышали голос Диогена – чистая синтетика, которую он, вероятнее всего, получил на черном рынке.

– Марна Ковач… – протянула она. – Да, это возможно. Она вполне может быть с ним связана.

– Они могут быть заодно, – настойчиво добавил Анже, заложив ладони за спину, чтобы не раздражать Джакомо лишними жестами. – Но, если Диогена не распознают сканеры, то Ковач вычислить куда легче.

– Она – огарок, – устало выдохнула Пино, пригубив второй бокал вина. – Система не регистрирует ей подобных.

Джакомо внезапно оживился:

– Но вы правы, господин Полари. Выйти на Ковач проще, чем на Диогена. Это потребует меньших ресурсов и усилий.

Он поднялся и принялся расхаживать из угла в угол, задумчиво хмуря густые брови.

– Необходимо взять Марну Ковач под арест. – Джакомо развернулся и направил на агента тот самый взгляд, под которым люди растекались по полу безвольной лужей. – И вы, господин Полари, – указал на него левой рукой-обрубком. – Вы – заберете из ее дома «Пять чувств». Идите, Полари. Я отправлю запрос в Триа – вам выделят отряд юстицаров.

Анже не предоставлялся выбор. Он склонил голову в молчаливом повиновении и, пятясь, покинул комнату. Его дело сделано.

– И не смейте возвращаться с пустыми руками, – вдогонку бросил Джакомо.

Агент не остановился. На ходу кивнул и вышел за дверь.

В этот день Эпта оставила свои обязательства природе и не следила за погодой. Солнце лениво склонилось на бок, уплывая за горизонт, скрываясь за вялыми тучами – ночью будет дождь. Пино щурилась – острые лучи резали по глазам. Ей хотелось лечь под одеяло, укутаться и впитывать тишину. Но искуственное тело не знает тепла, не ощутит мягкого шелка. Ее супруг – когда-то давно возлюбленный и драгоценный, – не обнимет стальные плечи. Джакомо ненавидит холод металла. Она – не почувствует прикосновений, а потому он считает их бессмысленными. Потому они давно уже сосуществуют, а не живут, как положено, душа в душу.

Он – гений, который руководит людьми.

Она – кукла, которой он владеет по документам.

Он позволяет ей оставаться женой.

Она продолжает повиноваться.

– Знаешь, – Пино со скрипом провела пальцем по краю пустого бокала, – это бесчестно.

– Что именно? – Джакомо стоял у гигантского окна, приложив ладонь к стеклу.

– Бесчестно брать Ковач под арест и присваивать ее разработку.

Он хрипло усмехнулся:

– О честности речи не шло. – Отклонил голову назад, чтобы видеть ее. – Честность не помогает в выживании. С первого выступления «Фонаря» в «Ad gustum» я перестал думать о ней. Буду играть по их правилам.

Пино кивнула. Как ни крути, Джакомо всегда прав. Диоген нагло покушался на то, что ее муж строил долгие годы: на репутацию, на образ жизни города, на сам Номад. Тогда нет ничего порочного в том, чтобы растоптать важное для Диогена – Марну Ковач, – и отобрать ее систему. А, если эта девчонка с ним не связана, что ж… Номад не заметит ее исчезновения.

Со стен раздался жуткий треск. Пино невольно прикрыла уши.

Экраны, сменяющие шедевры современного искусства, начали передавать неясные помехи.

Джакомо скривился:

– Снова он. Откуда… – Его лицо исказила свирепая ярость. – Откуда у этого отброса столько возможностей?!

Связи не было. Остановилось время. Экраны в вычурных рамах транслировали запись с камер наблюдения.

В головном филиале FacSimile не осталось людей. Огромную пустынную площадь приемного зала заполняли уродливые фигуры, сшитые из чужих рук и ног. Ожившие тряпичные куклы. ИИ «Продавцы» следовали программе, узнавая в необычных посетителях биологические особи, но особи не отвечали на вопросы, не требовали товаров. Особи тупо пялились в объективы камер и молчали.

Серое лицо Диогена разорвало эфир.

Черные бусины глаз впились в Пино.

«Теперь, когда Человек – целое от частей уважаемых граждан, скажите мне:

Верно ли утверждение, что уважаемые граждане лучше моих созданий?»

* * *

Никогда еще квартал не был таким оживленным.

Джано в оцепенении стоял посреди заполненной людьми улицы, смотрел под ноги и старался не обращать внимания на вырванные взрывами скамейки и раскуроченные бутафорские деревья из пластмассы. Уважаемые граждане без конца причитали, проклинали замещенных и корпорацию, навлекших на них беду.

Диоген добрался и сюда.

Почему сюда?

Догадка заставила Джано очнуться. Он сорвался с места и быстрым шагом направился в сторону дома, расталкивая охающих зевак. Двери заклинило, и ему пришлось протискиваться через перекошенные створы.

Чернота поглотила его.

Выжженные копотью стены окружили Джано, под потолком нервно мерцали испорченные голубые лампы. В углу устало осел «Консьерж» с разбитой головой.

Лифт стоял на этаже, голодно освещая полумрак холла. Джано влетел в него, несколько раз нажимал нужную кнопку, пока двери со скрежетом не захлопнулись. Топтался на месте в страхе и в нетерпении. Он уже догадывался, что ждет его внизу. Диоген обязательно попытается переманить Марну на свою сторону – не уговорами, силой, – и первым делом ударит по тем, с кем она знакома лично, кого знает сам Диоген. Есть только один подходящий человек – ниточка, связывающая всех: и корпорацию, и огарков, и черный рынок.

Пол Полторак.

Чертов лифт едет слишком медленно – в бездну положено падать быстрее.

Секунда, минута, пять.

Джано вырвался из лифта, словно за ним гнались. Лицо обожгло запахом гари и едкого газа. Пробежать коридор, мимо десятков дверей, почти в самый конец…

Квартира не заперта. Электронный замок искрит, болтается на вырванных из стены проводах. Внутри не ступить и шагу – все перевернуто. Джано с облегчением выдохнул – Пол ничком валялся на полу, но дышал.

Однако сознание скоро вернуло Джано тревогу: Одина дома не было.

– Пол, – он нагнулся над другом и перевернул на спину, – давай! Просыпайся!

Раз и два ударил его по щекам.

Старший Полторак открыл глаза и долго бездумно вращал расширенными зрачками.

– Поднимайся, – Джано потянул его за плечи и усадил спиной к разломанному столу. – Слышишь меня?

Пол в полудреме водил головой из стороны в сторону, не понимая, где находится и что творится вокруг.

– Слышишь?! – Джано отвесил ему еще одну пощечину. – Отвечай!

– Где Один? – сипло выдавил тот, потирая раскрасневшиеся щеки.

– Ты мне скажи! – И, хотя Джано уже знал ответ, все же спросил. – Что произошло?

Со стены сорвались старые часы с кукушкой и с грохотом разбились об пол. Покореженная механическая птица ошалело трепыхалась, лязгая ржавым клювиком, пока привод не отломился под весом железного корпуса часов, прекратив ее мучения.

Массируя пальцами виски, Пол силился вспомнить.

– Сидели мы, значит, с Одином, смотрели в сети записи с… – Полторак помедлил, стараясь верно подобрать слова. – С праздника, в общем. Думали, тебя там накрыло. Один уже туда бежать хотел, искать тебя. Только к двери подошел, а тут грохот, и эти уроды – желтые, – в дыхательных масках. Газу напустили, туман, как будто, а потом все. Не помню я.

Джано сжал кулаки.

Диоген оказался умнее, сильнее и действовал на опережение. Не позволял остановиться на отдых, поразмыслить и предугадать следующий ход. Он не тронул старшего брата, но пошел дальше – предусмотрительно похитил младшего: связал всех в тугой гордиев узел.

Диоген был хитрее и подчинил Пола своей воле, чтобы Пол поставил для него на колени всех остальных – тех, кто нужен Диогену. Через него он будет влиять на судьбу Джано и постарается раздавить семью Традиторе. Через него он получит Марну Ковач. Потому что Пол – единственный, кто связывает всех, а для Пола по-настоящему важен лишь Один.

Диоген хорошо сыграл свою партию и до последнего будет спекулировать свободой Одина, пока не получит желаемое. Джано не сомневался – сумасшедший. Только больной человек осмелится пролить океан крови во имя идеи.

Коммуникатор пропищал о восстановлении связи и вырвал его из размышлений.

– Как поступим? – шатаясь, Пол поднялся и тяжело облокотился о перевернутый диван.

– Вернемся на Свалку, к Ковач, – Джано хотел было потереть ладонью лицо, но прикосновение ко лбу заставило скривиться от боли. – Нужно держаться вместе.

Старший Полторак опустошенно рассматривал перевернутую вверх дном квартиру не в силах что-то решать.

– И так все и оставим? – его рассеянный взгляд остановился на дальней стене, где в темном углу пылились тусклые пустые холсты.

– Картина…

– Что «картина»? – запоздало отреагировал Джано, пытаясь собрать в потертую сумку вещи, которые могли им пригодиться.

– Та, последняя, которую ты намалевал. – Пол едко усмехнулся. – Ее нет.

Полотно, на котором в застывшей краске догорал горизонт Андартиса, пропало. Вероятно, подумал Джано, его вынесли люди из «Фонаря». Диоген однозначно дал понять, что именно оно подтолкнуло его к действиям.

Полторак вызвал консоль и набрал Марну. Через некоторое время в мерцающей проекции показалось ее лицо – за пару часов осунувшееся и измученное. Услышав о том, что произошло, она велела возвращаться, но пешком.

– Чем тебе трасладор не нравится? – недовольно спросил Пол.

– Новости посмотри, – ядовито осклабилась Марна. – Меня там через слово упоминают. Ищут.

– И чем же она провинилась… – Джано сел рядом с Полом на спинку перекошенного дивана, перебирая в голове возможные варианты.

– Все разговоры на месте. Я вас жду.

* * *

Без слов они покинули дом, оставив квартиру в разрухе. Взяли самое необходимое – всё собрали в выцветшую сумку, которую Джано повесил на плечо. Торопливо шли в сторону Свалки, петляли серыми холодными закоулками, избегая юстицаров. Усиленные патрули заполонили город, обыскивали каждый угол, но Пол хорошо знал места, куда зеленые не суются никогда – там нечего искать, там не станет прятаться толпа людей в желтых комбинезонах. Туда не заглядывают даже ИИ «Уборщики». Поэтому приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы случайно не споткнуться и не свернуть шею.

Районы сменялись, становились грязнее, усиливалась вонь – уже скоро Свалка распахнет цепкие недружелюбные объятия. Здания теряли высоту, пригибались к земле, Каждая следующая крыша ниже предыдущей, как лестница вниз. Иди по их крышам в паталу. Спускайся в мир подземного неба, где живут недостойные.

Спускайся в ад.

Безлюдно. На разбитых тротуарах не сидели попрошайки, не бродили по улицам торговцы черного рынка. Город переключил все экраны на канал Триа, и даже рекламные дроны застыли на местах, транслируя изображение Марны. Только юстицары оживляли район – а за людей их не считали.

Завидев нужный дом, Пол перешел на бег, словно за хлипкой дверью им ничего уже не угрожает, никто за нее не пробьется.

Марна открыла, едва они постучали. Воровато выглянув наружу, пустила внутрь и, заперла замок. Джано скинул сумку в пыльный угол и размял затекшие плечи. Осмотрелся. За пару-тройку часов, что его не было, на полу выросли груды запчастей, всюду валялись мотки проводов и спутанные клубки оборванной изоляционной ленты, электроинструменты. Несколько пар разломанных кусачек. Воздух пропитался гарью сварки.

Он обернулся и посмотрел на Марну.

Неловко переступая, она прошла к наспех залатанному корпусу «Медведя» – почему-то снова нелепая в желтых шортах. Ее трясло. Кожа блестела, волосы насквозь мокрые от пота. Лицо оказалось даже бледнее, чем на проекции связи, под большими карими глазами выступили нездоровые бурые синяки. Сухие губы – белые, будто вымазанные мелом, – потрескались, искусаны в кровь. Джано заметил, что она успела заменить ногу и почти свободно пользовалась правой рукой. Он увидел темные надувшиеся вены и вспомнил, как Марна привела в действие Одина. Гомагий.

Джано был уверен – она использовала больше, чем можно за один раз.

Пол уселся в кресло и нервно разминал пухлые пальцы, иногда теребил короткие курчавые волосы, и в нетерпеливом ожидании косился на Марну.

– Кофе? – к его удивлению она начала подключать к корпусу «Медведя» огромный обожженный цилиндр с человеческим мозгом.

– Лучше сразу отравиться, чем кофе у тебя хлебать, – попытался отшутиться Полторак, но никак не мог оторваться от мозга в стеклянном ящике. – Это из-за него тебя по всему Номаду ищут?

– А черт знает, – бросила она и поманила Джано. – Помогите мне.

Когда он приблизился, Марна попросила держать руку на закрепляющем механизме и быть наготове, чтобы тут же запереть замки, удерживающие стеклянный цилиндр в груди ИИ.

– Вы быстро восстановили его, – с восхищением заметил Джано.

– Так… Подлатала. – Она слабо улыбнулась.

– У вас, похоже, для всего запчасти найдутся, – искусственно рассмеялся он и на мгновение отвлекся, из-за чего не успел вовремя запереть замки.

Стеклянный цилиндр едва не выпал из корпуса «Медведя», но Марна сумела его удержать.

– Запасных мозгов у меня нет. Ни для ИИ, ни для вас. – Строго процедила она. – Держите и не болтайте под руку.

Прошло время, и дело было сделано. Пол уступил кресло Марне и скромно устроился рядом, на краю скрипучего подлокотника. Джано сидел напротив и не видел их лиц, затененных светом пыльного окна, но видел небо. Здесь, на Свалке, сеть купола была едва заметна, через нее проступали, почти просачивались крупные тяжелые облака – будет дождь. Сквозь стекло закрытой балконной двери он наблюдал, как мирно качаются блестящие листья гардений – словно пластмассовые, но полные жизни, которой изнутри сияли узловатые деревянные стебли.

В грязной квартирке, пропитанной смрадом машинного масла и жженой резины, в тонких сквозящих стенах царило молчание. Марна сипло тяжело дышала, запрокинув голову. Джано готов был побиться об заклад с Полом, что слышит, как бешено колотится ее сердце. Вот-вот вырвется, взорвется, остановится.

«В замещении нет жизни», – утверждал Диоген.

«Замещенные – уже не люди», – верил когда-то Джано.

Казалось, верил очень давно, не вчера, а много лет назад. Когда был кем-то другим. Значит, вчерашний Джано не считал это громкое задыхающееся сердце живым?

– Что делать? – тишину нарушил жалобный голос Пола. – Что мне теперь делать? Где теперь Одина искать? Они же… Если этот Диоген так просто творит всякие ужасы, врывается в дома, похищает людей… Если так все, его ж не найти!..

Марна оборвала его, положив тяжелую руку на плечо Пола.

– Я бы похлопала тебя по спине, но не хочу ее сломать, – постаралась улыбнуться. – Все скоро решится.

– Да. – Джано сложил пальцы в замок. Всю дорогу до Свалки он думал о причине, по которой Диоген отдал предпочтение Одину, а не Полу. – «Фонарь» действует по четкому плану, я уверен. Они свяжутся с тобой. Просто так похищать Одина нет смысла, значит, им что-то нужно от тебя. Либо от нас.

– Да сдались мы ему! – причитал старший Полторак. – Огарки, отбросы!.. Хрен ли с нас возьмешь?

– Очень даже возьмешь, – настаивал Джано. – Ты, например, имеешь выход на агентов корпорации. Марна – создала его речевую систему, и только она точно знает, как ее обслуживать. Я – Традиторе. – Он наклонился, чтобы видеть их лица. – Но просто так мы ради него и пальцем не пошевелим. А Диоген знает, что и я, и Марна зависим от тебя.

Пол совсем сник. Джано перевел взгляд на Марну – та медленно сползала по спинке кресла, как будто теряла сознание.

– Мар, – Полторак толкнул ее в бок локтем, – не время дрыхнуть.

Она дернулась и, растирая припухшие веки, выпрямилась. В тот момент коммуникатор Пола запищал, и программа-секретарь оповестила о входящем видео вызове.

– И это не Один, – мрачно прошептал Джано.

Старший Полторак кивнул:

– Да. Не Один.

В мерцающем свете проекции появилось лицо Диогена. Джано сразу узнал его по черным вороньим глазам.

– О! Все в сборе, – Диоген растянул темные губы в неприятной улыбке. – Пришли в себя? Надеюсь, что нет. Иначе вы долго будете принимать решение.

– Что тебе нужно? – прохрипел Пол.

– От вас? Сущий пустяк. Я хочу, чтобы Марна Ковач принесла мне «Пять чувств». Вижу, ей нездоровится, так что, надеюсь, уважаемый господин Традиторе согласится ее проводить?

– Ты вернешь Одина? – спросила она, буравя взглядом проекцию.

– Если сделка состоится.

– Куда мне идти?

– Черный рынок. Полагаю, моих людей вы узнаете без труда. И, госпожа Ковач…

– Марна, – резко поправила она.

Диоген согласно кивнул:

– Марна. Не вздумайте брать с собой «Медведя».

Разговор был окончен. Проекция потухла, и программа-секретарь объявила конец связи.

Неожиданно Пол оживился:

– Шантаж? Выходит, этот хрен Одина не тронет?

– Скорее всего, – промямлил Джано.

– Не могу понять… – Марна озадаченно потирала виски. – Если ему так нужны «Пять чувств», зачем было похищать Одина? Он мог проследить за мной до дома, забрать прямо отсюда вместе с системой. Слишком много ненужных действий.

Но Пол, казалось, не хотел даже слышать ее сомнений.

– Не все ли равно? – затараторил он. – Главное, что состоится обмен. Он получит твою систему, отдаст Одина, и мы все дружно свалим подальше, чтобы больше не попадаться на глаза «Фонарю».

Марна перевела взгляд на Джано:

– А что вы думаете?

– У нас нет выбора. – Он развел руки в стороны. – Идти придется в любом случае. Единственный вариант обыграть Диогена – воспользоваться поддержкой Эпты.

– Помощью вашей семьи?

Джано утвердительно склонил голову:

– «Фонарь» насолил и им.

Он знал, что прав. Просить помощи больше не у кого. Ни у Марны, ни у братьев Полторак не было достаточно могущественных знакомых, которые могли поставить что-то против «Фонаря».

– Что вы скажете им? – спросила Марна, пока Джано вызывал канал связи семьи.

В его светлых серых глазах блеснула сталь – забытая за долгие годы ледяная уверенность, еще в детстве воспитанная в нем отцом.

– То, что они хотят услышать.

Вызов приняли почти сразу. Прямоугольная плоскость проекции передавала изображение строгого неуступчивого мужчины с густыми русыми волосами. Джано в который раз подумал, что совсем не похож на отца. Каменное лицо, каменный характер. Человек из гранита – непробиваемый, неподатливый, верный лишь своим идеалам.

– Второй вызов за двенадцать лет. – Джакомо Традиторе опустил подбородок, отчего взгляд его стал еще тяжелее. – Ты зачастил.

– Я бы не стал напрасно беспокоить тебя.

– Говори по делу. – Скомандовал отец.

С пыльным воздухом Джано втянул в себя остатки храбрости:

– У меня есть информация. Я уже отправляю ее тебе. Хочу помочь.

– Что это?

– Координаты встречи. Сегодня там будет Диоген или люди из «Фонаря».

Джакомо нахмурился:

– С чего ты решил помогать мне? – через рябь видеосвязи Джано разглядел, как наливаются гневом его глаза. – Эпта сама решает проблемы города, без чьей-либо помощи. Ты покинул семью – отказался от всего, что было тебе обещано. Так что теперь не лезь.

Он отдалился и произнес, тихо и очень спокойно:

– Номад справится с «Фонарем» без твоего вмешательства. Смотри, как бы город не раздавил и тебя, Джано.

* * *

Не прощаясь, Джакомо оборвал вызов.

Из другого конца кабинета Пино следила за ходом разговора и слышала все, что было сказано. С наслаждением наблюдала, как муж по привычке тянется к бокалу с коньяком, зло и опустошенно вздыхает, сжимает зубы, желваки яростно перекатываются под смуглой кожей. Джакомо подносит руку к воротнику сорочки, чтобы ослабить удавку галстука на горле, но резко отдергивает забинтованный обрубок.

– Джано не помогает. – Медленно повернулся к жене и спиной прислонился к окну. – Он просит помощи.

Выплюнул эти слова с отвращением, презрительно щурясь.

– Джано дал тебе информацию и даже больше… – осторожно заметила Пино, оставив фразу неоконченной.

Ждала его реакции. Джакомо терпеть не мог, когда кто-то опережал его доводы.

– Больше? – нетерпеливо переспросил он.

Пино улыбнулась:

– За его спиной сидела Марна Ковач. Мне кажется, Джано у нее. Похоже, она действительно связана с Диогеном, как и говорил Анже.

Приложив к губам палец, он начал неторопливо рассуждать:

– Если у Джано есть координаты, то, скорее всего, Диоген назначил им встречу. Зачем? Может, шантаж?

– Может быть, – одобрительно кивала Пино. – Очевидно, что «Фонарь» обзавелся некой вещью, важной для Джано.

– Чем шантажируют – все равно. – Продолжал Джакомо. – Что Диогену нужно – вот главный вопрос. Все, что ему может понадобиться – влияние на правящие кабинеты. Я могу понять, почему этот тип давит на Джано, но Ковач… Если допустить, что она не заодно с «Фонарем», тогда их привлекает ее система.

– Наверняка. – Пино подарила ему мягкий снисходительный взгляд – один из тех, что он ненавидел.

Внешне всегда спокойный, Джакомо постоянно кипел внутри. Не человек. Вулкан, который вот-вот проснется и сожжет города и людей вокруг.

– Распорядись отследить сигнал и направить за Джано юстицаров, – сказал он, сунув культю в карман.

Другой рукой подхватил бутылку и зубами вытянул пробку из горлышка. Налил себе коньяку.

Пино поднялась и бесшумно приблизилась к возлюбленному супругу, страдания и немощь которого заставляли ее сердце ликовать. Оплела металлическими руками его плечи, запустила в густые русые волосы бесчувственные холодные пальцы. Пристально смотрела в его темные глаза, пытаясь разглядеть в их глубине человека, но видела лишь беспроглядный мрак и отражение механической куклы. Свое отражение.

Люди называли ее королевой замещенных. Люди даже не верили уже, что она когда-то была такой же, как они – рожденной природой, а не человеческим гением. Люди, которые лишь принимали то, что видели, что получали, не желая постигать суть. Те самые люди, которые впитывали каждое слово Эпты и подчинялись беспрекословно. Которые – как подопытные собаки Павлова и Селигмана, – получали удар за ударом и лишь ниже и ниже пригибались к земле, не имея воли и желания что-то менять.

Стоя в очереди к биомеханику, они упрекали Пино Традиторе за полное замещение.

В тот момент ей показалось, что Диоген прав – граждане Номада забыли о том, что такое Человек.

– Что-то не так? – глухо спросил Джакомо.

Ее ресницы дрогнули. Голос мужа вырвал Пино из цепких объятий дурных мыслей.

– Я задумалась.

Нет. Все верно. Уважаемые граждане должны оставаться теми, кто они есть сейчас – собаками, овцами. Не людьми. Иначе управлять ими невозможно. Пусть жрут все, что кидает им Эпта, лишь бы не поднимали головы. Пусть верят во все, что угодно, лишь бы не болтали лишнего. А тех, кто эволюционирует в человека – давить.

Ладони Пино скользнули вниз. Она сжала лацканы черного пиджака Джакомо.

– Еще… – опустила лицо, пряча под бровями лукавый взгляд. – Пошлем Анже и несколько юстицаров к дому Марны Ковач. Где бы она ни была – там или с Джано, – возьмем ее под арест, как и планировали, и заберем «Пять чувств».

Он усмехнулся:

– Получить систему, схватить Диогена и избавиться от Ковач? Не много ли за раз?

– Убьем одним выстрелом всех зайцев.

Джакомо высвободился из ее рук и отступил на шаг:

– Она так тебе не нравится?

Сегодня Пино была сильнее и могла диктовать условия. Всевидящим оком бинди прожигала дыру в Джакомо, пока в голове дозревала мысль. Не должно остаться никого, кто способен торговаться с Эптой. Эпта предлагает обмен. Если обмен не состоится, Эпта возьмёт свое силой.

– Да. Слишком много разговоров о ней. Слишком много шума из ничего.

* * *

– Вы впервые здесь?

Джано медленно кивнул:

– Да.

Они пробирались сквозь людей, заполонивших зал ожидания, протискивались через ряды галдящих торгашей и покупателей, расталкивали зазывал.

– Как будто они не в курсе, что произошло ночью, – небрежно пробурчал Джано, плотнее запахнув пальто и сунув руки в карманы, чтобы чужие пальцы не скользнули незаметно к платежной карте.

Марна сбавила шаг:

– Конечно они в курсе. Народу совсем мало.

– Мало? – с усмешкой переспросил он. – Тут не продохнуть.

Здание аэропорта – одно из немногих, оставшихся от давних времен, когда люди путешествовали самолетами и поездами, улицы заполняли автомобили, и о трасладорах только мечтали. Низкий угловатый карлик, распластавшийся на теле Номада.

– Обычно сюда зайти невозможно. – Марна сжала в кулаке край его рукава. – Держитесь ближе, нам нельзя потеряться.

– Наверное, тяжело работать в таких условиях? Каждый раз таскаться сюда ради деталей.

Она покачала головой:

– Да я тут пару раз всего была. Пол – мой поставщик и посредник. А до конфликта сюда посылали «Курьеров» или лаборантов Тэсеры.

Джано вопросительно вскинул брови.

– Но это уже не имеет значения, – она поспешно сменила тему. – Как вы?

– О чем вы?

– Голова. Могло быть сотрясение.

– Все в порядке. – Он пошел медленнее, вспомнил, как ее трясло несколько часов назад, но не стал ничего спрашивать.

В конце концов, замещение – ее решение, и ей с ним справляться и жить.

Под высокими потолками горели неоновые голубые лампы, и зал ожидания казался мрачным и холодным.

Они продолжали молча идти навстречу неизвестному: ждет ли их Диоген или сопровождение «Фонаря» из людей в желтых комбинезонах – ни то, ни другое не предвещает хорошего. В левой руке Марна сжимает чемодан, а внутри пустышки. Система «Пять чувств» осталась дома, потому что никто не знает, как ее собирается использовать человек, проливший за несколько дней целое море крови. Пол посоветовал отдать Диогену неисправные прототипы, которые остались у Марны после неудачных опытов – все равно проверить их сразу невозможно.

Джано нервничал: Диоген не дурак, но, ведь и самые умные могут ошибаться. Верил и надеялся, что все получится, потому что после черной полосы неудач обязательно следует белая, иначе жить было бы невозможно.

Их встретила длинная высокая стена, обложенная потускневшими дисками – чешуя гигантской змеи. Навстречу стена протянула руки древних богов. Взгляда хватало на восемь скульптур – запястья вырастали из стены, когда-то давно золотые, но теперь неухоженные, обломанные руки. В них читались ритуальные жесты – мудры. Целыми оставались несколько. Джано замер, не отрываясь, глядел на выставленную вперед раскрытую ладонь бога – Абхайя-мудра. У страха бесконечное число лиц, но будь бесстрашен, потому что страх – слабость.

Он следил за тем, как складывались облупленные пыльные пальцы незримых и могучих. Забытых. В кого верили люди, но чью суть извратили за столетия. Три сбитых запястья. Время источило камень и метал, сквозняки сгладили острые края.

Варада-мудра. Опущенная раскрытая длань с цветком лотоса – прости обидчиков, будь милосерден. Помни о сострадании. Умеющий прощать – достойнейший из людей. Открытая ладонь – дающая и прощающая, – никогда не остается пустой.

– Напутствие, – прошептала Марна, сильнее сжав его рукав. – Они встречают и провожают. Если с тобой никого нет, то есть они.

– Если бы они и правда помогали… – Джано печально улыбнулся, опустив подбородок.

– Может, и помогают. Здание ведь еще не рухнуло. – Пожала плечами. – Умение упрощать и избавляться от лишнего без сожалений – большая сила, недоступная людям. Если есть только две этих ладони, значит, они самые важные.

Он покосился на нее:

– Вы тоже неплохо избавляетесь от излишков.

Однако, заметив, как помрачнело ее лицо, Джано устыдился собственных слов и сменил тему:

– Все же, почему он выбрал для встречи черный рынок?

– В толпе легче затеряться, – обиженно буркнула Марна.

– Но в толпе ты всегда на виду.

Пара шагов, и она замерла. Встала как вкопанная, не шевелилась, уставившись в одну точку – вперед. Туда, где мелькал человек в желтом.

– Пришли.

Джано удивился:

– Так быстро?

Она кивнула в том направлении, куда смотрела.

Один и двое, новые и новые со всех сторон через давку пробирались люди в комбинезонах пожарной защиты. «Фонарь», которым Диоген разгонял тьму в поисках настоящего Человека.

Справа вспыхнуло. Яркая струя напалма разорвала вечерний полумрак. Слева загорелся прилавок. Люди стали толкаться, напуганные. Поднималась паника. Кто-то из дельцов доставал оружие и открывал беспорядочный огонь.

Марна выронила чемодан и вцепилась Джано.

– Это конец! – в ее глазах поселился ужас.

Он схватил ее за локоть, через куртку ощутил грубый жесткий металл, потащил за собой, не разбирая дороги. Выбраться. Продирался через поток обезумевших.

Над ухом что-то громыхнуло. Кто-то кричал. А желтые обступали, вылезали из неведомых нор и жгли, выжигали грязь, очищали липким негасимым пламенем огромное помещение третьего терминала.

Его толкнули, он упал. Десятки ног оказались перед глазами. Напуганные люди наступали на пальцы, бежали по нему, не видя и не слыша. Джано зажмурился. Ничего не будет. Не придет Диоген, не будет обмена.

Ничего.

Марна осталась позади, рев пламени и вопли людей уносили ее голос. Она уже не видела Джано, не различала ничего вокруг. В носу щекотало от гари и выпущенного в воздух яда. Газ. Все слишком быстро. Ей не найти, не успеть, не убежать.

Без сил она опускается на колени. Об нее спотыкаются, бьют в спину. В глазах мутно, голова тяжелая и не своя. Марна падает и видит последнее: раскрытую в приветствии ладонь стены. Ладонь божества из прошлого.

Отринь страх, и я приму тебя.

* * *

Старший Полторак кусал пальцы.

К ночи он вернулся в разрушенную квартиру и сидел на опрокинутом разломанном диване. Перед лицом висела проекция, неровным светом выхватив из черноты очертания предметов.

Пол поджал под себя ноги и заскулил. Вцепился в редкие волосы и рванул, что было сил. Остался совсем один. Ни брата, ни друга, никого.

Со всех экранов на Номад смотрела Пино Традиторе, заглядывала в каждый дом и на каждую улицу, сообщала каждому главную новость последнего часа.

Заложив за спину механические ладони, подняв подбородок, говорила ровно и отстраненно, но делала вид, как будто правда могла скорбеть.

В последнем теракте, устроенном «Фонарем», сгорел ее сын.

В третьем терминале старого аэропорта среди сотен других обнаружено обгоревшее тело, а в кулаке – его документы.

Погиб Джано Традиторе. Последняя жертва Диогена – она обещала.

И в ее серых глазах не было ни слезинки.

VII

Белая комната

После сырого темного подвала все не так ужасно. Чисто, сухо, светло. Раз в день на полу появлялась тарелка с рисом. Было тихо, никто не донимал расспросами. Никто не кричал на ухо. Никакой ледяной воды, решеток на окнах. Впрочем, никаких окон.

В комнате их попросту нет. Нет дверей или мебели, никаких столов и стульев. Шесть граней идеальной симметрии. Всё кремово-белое, мягкое.

Пол, потолок, стены.

Можно сидеть в центре и наслаждаться долгожданным покоем, думать о доме, вспоминать лица родных, однако время не шло. Его не было. Нечего отсчитывать, некуда стремиться. Горло сжимает пугающая неизвестность конца, который может наступить в любой момент.

Становилось хуже: все действительно кремово-белое.

Пол, потолок, стены.

Одежда. Тарелка с рисом всегда одна и та же. Есть его невыносимо. Говорить нельзя – пускают усыпляющий газ, бьют. Если решил что-то сказать – достань из кармана белую карточку и положи в центре комнаты. Тогда за тобой придут. Ничего не слышно – безумная тишина. Ничего не видно – все кремово-белое. Даже собственная кожа. Кремово-белое. Кремово-белое. Кремово-белое. Кремово-белое…

Пол, потолок, стены.

Белый мрак залепил глаза, заложил уши. Слово – удар. Говорить разрешают с дознавателем. С ним говорить не о чем. Он задает вопросы, ответов нет. Бьют. Со временем боль становится желанной в белом ужасе изоляции. Со временем боль становится целью – роскошью в однообразии кремово-белого.

Никто не трогает, пока молчишь, но достаточно шевельнуть губами, намекнуть на слабый шепот – ведут к дознавателю. Хочешь говорить? Говори. Молчишь? Бьют. Потом хуже – понимают хитрость, и каждый поход к дознавателю заканчивается вырванным пальцем. Не смей дурить и обманывать.

И снова белая комната. Снова кремово-белое.

Пол, потолок, стены. Восемь углов.

Однажды что-то происходит. Дверь в белую комнату открывается. Внутрь тихо, почти бесшумно ступает дознаватель. В белой одежде, с железной палкой в кремово-белых руках.

Не задает вопросов. Что-то случилось: он в ярости, в отчаянии, в бессилии.

Он заносит дубинку над головой, чтобы сорвать злость.

И бьёт.

Бьёт.

Перед глазами мелькают пол, потолок, стены, его лицо. Что-то новое в белой комнате.

Кремово-белый пол становится красным.

* * *

Удушающий сон скользнул с век. Марна тряхнула головой и открыла глаза. Хотела потереть их, но руки не слушались – так и остались за спиной.

– И не пытайся. Они сразу замки магнитные повесили.

Напротив в кругу света качающейся лампы сидел Один – живой и почти невредимый.

– Где мы? – осматривая стальную решетку стен, глухо спросила Марна. – Похоже на тюрьму.

– Похоже, – подтвердил младший Полторак.

Один из охранников ударил ногой по клетке и грубо окликнул: «Молчать!» В темноте плохо видно, но Марна разглядела трех человек в желтых комбинезонах. Они сидели напротив небольшого экрана, транслирующего новости, и резались в карты. А экран словами Пино Традиторе рассказывал о гибели Джано.

Марна застыла. А что случилось? Она помнила, как люди из «Фонаря» выпускали струи горячего напалма, словно погонщики направляли скот – толпу, – в нужную сторону. Ее с силой толкнули, она потеряла Джано и больше не видела. Ей показалось, что он упал.

Упал – значит, погиб наверняка. Напуганное стадо затопчет и не заметит.

– Мне жаль. – Выдавила Марна. – Он был твоим другом.

Отвернувшись, Один не стал отвечать. Помолчал несколько секунд, сделал пару глубоких вдохов и выдохов, хмыкнул и медленно произнес:

– Знаешь, они ведь тебя искали. Юстицары, Эпта… Традиторе.

– Всем внезапно захотелось получить «Пять чувств», найти Диогена. – Она улыбнулась, хмурясь от ноющей боли в разбитой губе. – И сейчас мы у «Фонаря», да?

– Да.

Марна пожала плечами:

– Без разницы. Когда в одну мишень столько народу стреляет, кто-то точно попадет.

Темнота грязных зеленых стен давила на виски. Лампочка со скрипом качалась над головой Одина, тусклый свет потными бликами скользил по его лицу. Марна начинала нервничать. Ей было неуютно и тесно. Трудно дышать. Становится нестерпимо жарко и сохнет в горле. Она в панике заозиралась по сторонам и шепотом начала считать прутья решетки.

Пыталась взять себя в руки.

– Ты чего? – младший Полторак нагнулся, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Марна дернулась – хотела расцепить замки, но тщетно. Бессильно обмякла на стуле.

– Камеры везде одинаковые, – без надежды промямлила она, уставившись в облупленный низкий потолок.

Один невесело рассмеялся и спросил:

– Мы выберемся? Как думаешь?

Марна молчала. Не знала, что ему сказать. Кормить друг друга пустыми надеждами только хуже, потому что тяжело. Какое, оказывается, глупое и слабое слово, это «тяжело». А им теперь и остается ждать и надеяться. И надежда, ведь, совсем не спасение.

Выберемся?

Марна поджала губы. Ей давно уже не выбраться.

– Увидим Диогена – узнаем. Все теперь зависит от него. – Она подмигнула. – По крайней мере, мы еще живы, а это что-то, да значит, а?

– Я слышал, он меня на «Пять чувств» менял, да?

– Нет «Пяти чувств», – наклонившись ему навстречу, прошептала Марна. – Мы его обманули. Ни хрена Диоген не получит.

Один серьезно нахмурился:

– Это все хорошо, но ты забыла. Маленький дерьмовый факт, Мар – мы с тобой и есть эта система. Он просто разберет нас на запчасти и переделает, как других замещенных. Думаешь, не сможет? Ты видела? Он снимает протезы, удаляет импланты и сшивает людей!..

Скрипнули петли, и в камеру протиснулись двое мужчин. Первый остановился у двери, второй резко поднял Марну, поставил на ноги и вывел наружу.

– Э! – Полторак испугано вытаращил глаза. – Куда?!

– Молчи, ржавь! – Охранник с силой пнул его.

Увидев, как Один валится со стула и корчится от боли на полу, пока его избивают, Марна дернулась. Хотела вырваться, но ее удержали за плечи, обхватили горло и прижали к стене. Перед глазами оказался чистый лист. Белая бумага. В центре нарисован неровный квадрат.

– Знаешь, что это?! – рявкнул охранник, сильнее сдавив горло.

Встряхнул ее так, что стукнула челюсть.

– Знаешь?!

– Да, – сипло прохрипела она.

– Вот и не дергайся, раз знаешь. Не то напомню. – Охранник отпустил ее и добавил уже спокойнее. – Главный сказал, тебе хорошо известно, что это такое.

* * *

С головы стянули черный мешок.

Джано сидел за столом в центре слабо освещенной комнаты. Пахло подвальной сыростью. Руки связаны за спиной, в носу щекочет от пыли, выбитой из мешка. Он долго шумно дышал, а в конце чихнул, согнувшись пополам.

Больно. Все тело ломит от ушибов и ссадин, полученных в давке. Ему посчастливилось остаться в живых.

В человеке напротив он без труда узнал Диогена – лицо, закованное в аппарат речевого замещения. Черные глаза, блестящие из-под бровей. Умные и внимательные – глаза птицы. Глаза падальщика.

– Где я?

Сложив пальцы в замок, Диоген подался вперед и коротко ответил:

– В аду.

– Что произошло?

Приставленный к Джано охранник вызвал проекцию и показал сохраненную видео трансляцию новостей, в которой сообщалось о трагической гибели Джано Традиторе и пары сотен неизвестных посетителей черного рынка.

– Я убил вас. А, может, вас убила Эпта. Я не уверен. Итог, однако, один: вы погибли и горите в аду. Готовитесь к перерождению. Называйте, как вам угодно. – Диоген налил стакан воды и велел охраннику развязать Джано. – Эпта убивает всех, кто им не нужен. Либо убивает, потому что опасен. Меня, например, тоже убили. Я тоже горю.

Потирая запястья, Джано огляделся. Их окружали люди в желтом.

– Зачем тебе это? – спросил он, подвинув к себе стакан. – Вот эти взрывы, пожары, похищения.

Давай, парень, задай свою тысячу ненужных вопросов перед тем, как тебя выпотрошат во славу идеи.

– А без взрывов и пожаров никто не хочет ничего видеть: ни Эпта, ни уважаемые граждане, ни даже чертовы огарки. Я хочу показать им правду. Номад – не весь мир, а замещение – не мечта.

Сделав глоток холодной воды, Джано зажмурился – зубы свело.

– Больной, – заключил он.

Диоген пожал плечами:

– Теперь да. Но раньше я считался здоровым, а совершал вещи столь же ужасные. – Он говорил спокойно и тихо, рассматривал Джано и время от времени складывал длинные пальцы в причудливые фигуры. Причудливых чудищ рисовал тенью на грязной стене. – Я был одним из ведущих исследователей, господин Традиторе, представьте: кабинеты Пэндэ и Дио, медицина и технологии! Техник с медицинской лицензией. Следовал дхарме, исполнял долг. Мы годами трудились над замещением, верили правительству, работали днем и ночью… А потом – бац! – отмирание. И люди без чувств. И целое море проблем. – Выдержав тяжелую паузу, он подвел итог. – Гомагий. Думаете, нам это нравилось? Мне – нет. Город совершил грех, а мне пришлось все исправлять. Пробовать разные методы, чтобы найти решение.

Джано догадался. Задохнулся от подступившего к горлу отвращения:

– Ты ставил опыты на людях.

– Тесты, ни в коем случае не опыты. – Диоген поднял палец в воздух. – Они сами соглашались.

– Ну да, – недоверчиво фыркнул Джано, – а потом конфликт. Все пострадали, и разбираться никто не стал.

– В том числе. – Подтвердил Диоген. – И я тоже жертва! Представьте, они использовали мои исследования, а меня вышвырнули, отозвали лицензию! Они говорят – больше замещения! Нам нужны солдаты. Замещенные – лучшие люди, а чистые – орущее мясо. – В черных холодных камешках его зрачков отразилась боль, которую Джано не ожидал увидеть. – Но я же был против! Нет. Я не мог это принять.

Пристально глядя на него, Джано заметил:

– И вот, ты здесь. С замещением. Сам, как замещенные, на которых охотишься.

Диоген зло расхохотался.

– Они сделали это со мной, господин Традиторе. – Он откинулся на спинку, скрывшись в черной тени подвала. – Поступили почти так же, как поступили с Марной Ковач. Они – Эпта, корпорация, ваш отец. Номад всё сделал. Я видел белую комнату. Я был в ней, жил! Все кремово-белое, всё! Пол, потолок, стены, одежда, тарелка, рис, кожа. И никаких звуков. Никаких запахов. У тебя нет ничего – никаких вещей, у тебя нет вкусов, нет ощущений, нет чувств. А затем уже нет тебя самого. Ты сам – белый лист. И ты поверишь всему, что тебе скажут. Поверишь даже, что ты собака, хотя был человеком. И будешь лаять, если прикажут.

– Но ты сейчас свободен, – с сомнением пробормотал Джано, потянувшись к стакану с водой.

В горле у него пересохло. Горло растрескалось изнутри. Натянется и вот-вот лопнет.

– Нет, не свободен. – Диоген напряженно сжал белые пальцы. – То же скажет вам Марна Ковач. Белая комната никого не отпускает. Никогда не будешь свободен. Ты не сможешь спокойно спать, каждая закрытая дверь будет пугать тебя, каждая комната без окон – камера. Везде клетки и нечем дышать. Все вокруг враги.

Джано стало не по себе:

– Это делал Номад?

– Все так делают, – уклончиво ответил Диоген. – Кому какое дело, как из преступника вытянули признание, если признание есть? Главное же, найти виновного, правда? – Он осклабился. – Но я так и не заговорил. Поэтому они лишили меня слова и голоса и выбросили. Хотели депортировать в стертый Андартис, но я сбежал. Надеялся, что смогу жить, а не смог. Скатился. Каждый день видел, что мир, ради которого я старался столько лет, не замечает меня. Меня! – он с силой забил себя в грудь. – Меня! Я столько сделал, а он меня не видит! – в отчаянии почти крикнул, но вдруг успокоился. – И я смотрел, как Номад превращается в Андартис. А потом ваша картина, знаете… Вдохнула в меня силы. И Полторак познакомили меня с Марной Ковач. Вы дали мне новую жизнь.

– А-а… – протянул Джано, – а это твоя благодарность, да? Мы тебе – жизнь, а ты нам что? – он обвел ладонью комнату. – А ты нам – ад.

– Вы дали мне новую жизнь, – повторил Диоген. – Я же не мог ее потерять. Я был вне закона, но закон меня не замечал. Мне было больно: я вдруг понял, что в Номаде нет людей. Разве можно так всё оставить? Я искал человека и никак не мог найти. У меня не было личности, и я ее создал. Я стал Диогеном и нашел себе фонарь.

Джано сдался. Диоген не слушал его, не отвечал. Всё болтал о себе и своем великом горе, как будто одному ему известно, что такое боль. Как будто только его предали. Но, раз уж продолжает говорить, то пусть говорит подольше. Джано совсем не хотелось умирать прямо сейчас.

– И в чем смысл этого твоего «Фонаря»?

– Фонари затем и нужны, чтобы освещать, – зачарованно рассказывал Диоген. – Номад действует не правильно. Он убивает живое, разрушает нас. Я мечтаю избавить людей от заблуждения. От замещения. Мечтал. Мне не давали и не дают. Поэтому я буду действовать так, чтобы они увидели, услышали. Пускай даже боятся. Страх, как известно, лучший стимул к переменам.

Подняв брови, Джано удивленно переспросил:

– Значит, жизнь без замещения? Так же, как много лет назад?

– Да. – Глаза Диогена загорелись, словно он увидел напротив себя единомышленника. – Только люди и автоматы. И ничего посередине. Вам же тоже нравится эта идея. Я знаю. Вы могли бы присоединиться к «Фонарю». Это сейчас «чистый» – мясо, но потом – я обещаю, – Человек.

Джано скривился:

– Хоть что-то хорошее ты говоришь. Но только говоришь.

– Ужас сделает свое дело. Либо люди пойдут против Эпты, либо Эпта окажется умнее и уступит. – Диоген хлопнул в ладоши. – Все просто. То, к чему придет купол, покажет, сколько стоит жизнь. Пока для Эпты мы – ничто, замещенные для меня – запчасти.

– Люди, которых ты создаешь… не люди даже. – Джано вскочил с места, уронив стул. – Игрушки твои! Безмозглые, машины бездумные!

Его разрывало от ярости: как можно так легко относиться к человеческим жизням?

– А замещенные много думают своей головой? – лукаво переспросил Диоген. – У них своя воля? Они делают то, что велит им Эпта. Признайте. Единственно верен первозданный человек, каким он рожден.

– Ты свихнулся, – в исступлении выдохнул Джано, не принимая на веру его суждений. – Вы все тут поехавшие.

– Присоединяйтесь.

Семья Традиторе славилась горячей кровью, но Джано всегда считал себя сдержаннее отца или деда. Всегда. До этого момента.

Он выставил в лицо Диогену средний палец и отправил в такие дали, о которых сам не подозревал.

Палец сломали.

Джано согнулся и взвыл.

Стул вернули на место и силой усадили неуступчивого Традиторе.

– Ни одна идея не стоит жизни. – Процедил он сквозь пульсирующую боль. – Так же нельзя! Убиваешь одних, чтобы заставить действовать других. Хочешь, чтобы они озлобились и собрались против тебя, чтобы так они исправились? – Он плюнул в ноги. – Брехня! Я не настолько идиот, чтобы вестись на твой бред. Пошел к черту!

Диоген смиренно слушал и улыбался:

– Тогда у меня есть к вам другое предложение.

– Что, я тебе так нужен? – с издевкой бросил Джано.

– Конечно. Вы же Традиторе.

– Хочешь манипулировать отцом.

Диоген кивнул:

– Хочу.

Джано махнул рукой:

– Не выйдет.

– Попробуем. – Диоген придвинулся. – Знаете, я учил старые языки. На одном из них Традиторе – «предатель». Послушаете мое предложение?

Повисло молчание.

– Если вы присоединитесь, – сухое лицо скривила искусственная улыбка, – то я позволю вам спасти человека.

– На хер иди.

– Мы заключим сделку. – Диоген не слушал. – Вы выполните свою часть – свяжетесь с матерью и изложите мои требования и мысли. Я выполню свою часть.

– На хер иди.

– Механики из моих ребят не самые хорошие. Проблемы с кадрами, вы понимаете, выбор у меня не лучший. Сейчас они вон за той стеной, – Диоген качнул головой куда-то в бок. – Готовятся разбирать Ковач. Вы ведь не принесли «Пять чувств», а система мне так нужна. Придется извлечь то, что есть.

Внутри у Джано все замерло. Он не знал, как работает замещение, но догадывался, что «не самые хорошие механики» исполняют свой долг соответственно.

– Шантаж? – Собирая в себе остатки самообладания спросил он. – Это ты любишь…

– Совсем не шантаж, господин Традиторе. Выбор. За другой стеной своей очереди ждет Один Полторак. Я предлагаю вам выбирать, кого из них вы спасете, и станете ли спасать. Кого выберете, того отпустим, клянусь. – Диоген улыбнулся шире. – А за мою щедрость вы останетесь мне должны.

Над ними проходили люди, огромные защитные ИИ, отряды юстицаров. Потолок дрожал, и старая тусклая лампочка качалась из стороны в сторону, выхватывая сухое лицо Диогена из тьмы. Черный человек полный черных мыслей, готовый идти на самые грязные уловки ради достижения цели.

Может, хотя бы раз стать достойным своей семьи? Не сдержать данное слово. Обмануть этого Диогена, спасти одного человека и не исполнять данных обещаний.

Джано не мог ответить.

– Решайте, господин Традиторе. В левой руке– жизнь Марны Ковач, в правой – жизнь друга. Или, может, вам захочется следовать зову сердца и сохранить верность принципам. Но тогда, – Диоген протянулся к нему через стол, – тогда вы убьете обоих.

* * *

Юстицары выломали дверь, и Анже вошел в темную квартиру. Дом был небольшой даже по меркам Свалки. Грязный, захламленный испорченными инструментами и деталями. Улей немытых кружек.

Где-то здесь должна быть система «Пять чувств».

Он обыскал каждый угол, но ничего не находил. Искал тот чемодан, который Ковач приносила в Сварню. Может, она забрала его с собой. Тогда вся слава достанется второй поисковой группе, которая направилась по следу коммуникатора Джано.

Наконец, Анже добрался до рабочего помещения – комната с зелеными стенами, в центре – пугающее железное кресло. Среди расставленных вдоль стен чемоданов и ящиков ему все же удалось найти кейс с протезами «пятерки». Все на месте: тактильные блоки, органы речи, зрения, слуха и обоняния. На всякий случай он скопировал на коммуникатор данные по системе и все незавершенные разработки. Пригодятся.

– Господин Полари, гляньте! – один из юстицаров светил фонариком на старого изуродованного «Медведя».

– ИИ? – Анже вышел, прижимая к груди чемодан. – Странно. Она всегда его с собой таскает.

– Кажется, сломан.

– Оставь, мы нашли то, за чем пришли.

– Да вы посмотрите! – не унимался юстицар.

Осторожно переступая лом, Анже приблизился и онемел.

В груди «Медведя» цилиндр из бронированного стекла, а внутри покачивался погруженный в жидкость человеческий мозг.

– Любопытно… – Анже облокотился о гладкую темную панель, и в воздухе загорелись голубые проекции протоколов настройки.

Буквы и цифры побежали перед глазами агента, он читал и хмурился.

– «Медведь» из Андартиса. А у простых смертных в шкафах всего-навсего скелеты.

Юстицар пожал плечами:

– Вряд ли нас похвалят, если мы его так оставим. Нужно забирать.

Анже покачал головой:

– Просто так он с нами не пойдет. Попробуем перенастроить.

– Вы умеете?

Он самодовольно улыбнулся:

– Разумеется.

Но, на самом деле, Анже понятия не имел, что делать с «Медведем». Во время конфликта он работал со штурмовыми ИИ, однако в них не было человеческих органов. Зачем она встроила в него мозг? Чей мозг?

Он долго копался с программами защиты от взлома – переписанными, неизвестными ему. Ковач славно потрудилась.

Через полчаса или больше утер со лба пот – в квартире стояла духота, спертый воздух полнился запахами машинного масла и сладкими, почти приторными ароматами цветов. Кружилась голова.

– Долго еще? – нетерпеливо спрашивали юстицары.

– Почти, – Анже отступил на шаг. – Защиту снял, программу вернул к заводским настройкам. За хозяина должен посчитать первого, кого увидит поле активации.

– Тогда чего ждем?

Агент FacSimile замер перед военным ИИ враждебного города и смотрел, не отрываясь, на выпяченный мозг в стеклянном ящике.

– Есть вероятность, что он будет действовать по алгоритмам военного времени. – Анже отошел еще дальше. – Будьте наготове. Если придется стрелять – не повредите мозг.

Четверо юстицаров заняли позиции.

Полари кивнул и запустил ИИ.

Загорелись диодные точки желтых глаз. Тишину помещения буравило жужжание генераторов. «Медведь» расправил громадные плечи. Анже напрягся.

– Кто твой хозяин? – произнес он.

ИИ вопросительно склонил голову:

«Ты?»

Что-то шло не так. Автомат задавал вопросы. Машина не имеет воли, не умеет проявлять любопытство.

– Я. – Осторожно ответил агент.

«Нет».

Синтетический голос заставил Анже съежиться, а через мгновение «Медведь» сорвался с места. Юстицары открыли огонь.

ИИ опрокинул Полари. Выстрелы отскакивали от бронированного корпуса. Автомат крушил все вокруг, пытаясь добраться до людей. Старое кресло полетело в окно, выломало балкон с цветущими гардениями. Следом отправился один из зеленых. Гигантскими манипуляторами «Медведь» раздавил черепа двум другим юстицарам. Четвертый стоял, в панике пытаясь стрелять, но оружие заклинило. Как обезумевший дергал спусковой крючок, но в тишине лишь гулко щелкала лопнувшая пружина. Несчастный слепо уставился на мозг в груди ИИ, обмочив штаны.

– Что за нахрен! – слабо лепетал он. – Это не машина…

– Стреляй! – не выдержал Анже, и в тот момент «Медведь» раздавил юстицара.

Тяжелый штурмовой ИИ с маркировкой враждебного города-купола медленно повернулся к агенту Корпорации.

Полари судорожно отползал к выходу, натыкаясь на искореженные инструменты и обломки мебели, падал, поднимался и на карачках продолжал путь к двери.

«Медведь» подошёл и, схватив Анже за горло, поднял над собой.

– Что ты?.. – только и прохрипел Анже.

«Я – Бьорн. Я – сознание Андартиса».

* * *

Ее долго вели длинными коридорами и в конце втолкнули в большое светлое помещение. Белые кафельные стены пугали.

Марну грубо усадили в кресло – точно такое, как кресло в ее мастерской, – железное и жесткое. Вокруг сновали хмурые люди в голубых комбинезонах: медики и механики. Ей не составило труда догадаться, что Диоген приказал им сделать. Она не принесла «Пять чувств» в чемодане, но, как сказал Один, система всегда с ней – в ногах, в правой руке. Вот, зачем потребовалось ее присутствие. Страховка на случай обмана.

– Обезболивать не будем, – к ней подошел один из медиков, – Препараты на счет.

Он сжимал в руках резак. Лица не видно под маской, только глаза – взгляд холодный, отстраненный. Рабочий взгляд. Этот человек привык делать свою работу.

Марна с ужасом сглотнула подкативший крик.

– Не хочу… – с мольбой прошептала она.

Медик усмехнулся.

– Если б все было, как мы хотим, – он обошел ее и встал слева. – С чего начнем?

Мыслить трезво невозможно.

– Какая разница. Все равно сдохнет, – зло выпалил другой, с пилой в руках.

Техник.

Марна закрыла глаза и тихонько застонала от бессилия. Приготовилась умирать.

Минуты ожидания тянулись слишком долго. Тишина прерывалась лязгом инструментов. Ей хотелось закричать: ну когда же?! Делайте свое дело! Нечего тянуть!

– Нашли! – взволнованный охранник вбежал в помещение. – Зеленые! Собирайтесь и надо валить!

– Быстро, – медик покачал головой.

Из коридора послышалась ругань и приказы оставаться на местах, выстрелы, грохот. Звуки, которые вернули Марну к жизни. Затем она услышала истошные вопли. Кто-то ломился через ряды желтых людей, через стреляющих на поражение юстицаров. Нечто продиралось через живые тела. Ей казалось, она слышит, как они с чавканьем шмякаются об пол.

Механики побросали инструменты и сломя голову рванули прочь, оставив Марну ожидать неизбежного конца.

Она вдохнула проспиртованный воздух в последний раз.

Тяжелые шаги, дребезжание генераторов. Зеленые привели ИИ, и она молила богов, чтобы им оказался «Богомол». Оторвет голову и всё. Никаких мучений.

Магнитные замки с треском лопнули.

Мир замер.

Марна осторожно приоткрыла один глаз и облегченно выдохнула.

– Бьорн…

«Медведь» загораживал свет и не шевелился. Идеальный исполнитель. Она не думала, как он оказался здесь, как и кто его активировал. Сползла с кресла и дрожащим голосом сказала:

– Нужно найти Джано и Одина.

ИИ развернулся и без слов зашагал обратно в коридор. Марна засеменила следом.

Миг – и смерть дышит в ухо. Миг – и жизнь снова набирает обороты.

Она шла за «Медведем» и старалась не смотреть под ноги и по сторонам. Дорогу к ней он проделал через живых людей.

Младший Полторак сидел в камере, как прежде, скрученный по рукам и ногам. Охрана сбежала. Он был счастлив и не мог подобрать слов. Заикался и что-то неразборчиво лепетал под нос. Марна держала его за руку и тащила за собой. Осталось найти Джано и со всех ног бежать прочь. Бежать куда-то.

«Медведь» безжалостно выламывал двери одну за другой. Пусто. Пусто. Пусто. Одно из помещений оказалось набито шитыми людьми, безвольно стоящими перед огромной белой проекцией. Потом снова пустые камеры, столовая, жилые блоки.

Впереди послышался шум и звуки борьбы. Из распахнувшейся двери выскочил Диоген. Что-то не дало ему сделать еще шаг, и он рухнул в лужу крови. Заскользил руками по полу, и его затянуло назад в комнату.

– Гнида! – голос Джано ударил в уши. – Скотина!

Глухие удары.

– Нравится тебе, а?! Гребаная сука!

А позади переговоры по рации. Зеленые. Подкрепление.

Бьорн остановился в проходе. Марна и Один наблюдали, как Джано, сидя на груди Диогена, остервенело вколачивает его в бетон.

– Джан! – окликнул его Полторак. – Джано!

Но он не слышал. Продолжал громко ругаться и сбивать кулаки в кровь. Марна не узнавала его. В серых стальных глазах горела неудержимая ярость, мягкое прежде лицо – камень, – так похоже на лицо Джакомо Традиторе. В крике Джано срывался на визг.

– Замещенные – запчасти?! Люди – мясо?! Говна ты кусок!

Один кинулся разнимать их. Оттащил Джано и дал Диогену время отдышаться.

Тот с трудом поднялся, охая, вытирая разбитое лицо.

– Пора уходить, – шикнула Марна и махнула за спину. – Зеленые идут. Добром не кончится.

– А куда? – Полторак отпустил Джано.

Она повернулась к Диогену:

– Есть трасладор?

– Да, – он упирался ладонями в колени. Махнул в неопределенном направлении. – Там.

Схватив его за грудки, Марна прошипела:

– Что ты мне показываешь?! Веди!

Желтые огни глаз «Медведя» недобро сверкнули. Манипуляторы ИИ вцепились в капюшон комбинезона и потащили Диогена. Он указывал направление, и Бьорн поворачивал, а люди, спотыкаясь, бежали позади. Марна мысленно благодарила судьбу, пока Джано поносил «Фонарь», а Один сопел, едва поспевая за ними. Отряды юстицаров заполняли коридоры за их спинами.

Догоняли.

Вскоре Диоген привел их в комнату с ржавой площадкой перемещателя. ИИ заблокировал дверь изнутри и встал, ожидая команды. В черном густом мраке загорелись голубые лампы верхнего освещения. Марна поднялась к консоли управления и вызвала проекцию настройки.

– Твою…

– Что там? – нервно отозвался Один.

Он стоял в стороне и следил, чтобы Джано не убил Диогена.

– Старье. – Она стукнула по стойке консоли. – Трасладор доконфликтный. Калибровки нет. Он отключен от общей сети.

– Это ничего, – Полторак недоверчиво покосился на «Медведя». – Эпта объявила тебя в розыск, а у этой площадки, значит, «Незваный гость» не стоит. Так ведь даже лучше.

– Без новых координат тоже далеко не уйдешь, – скрипнул Диоген, за что получил от Джано очередной негодующий взгляд.

– Я помню старые координаты нашего трасладора, – Один замялся. – Можем попробовать пройти через него. Как раз сразу к Полу.

Марна кивнула:

– Идем поодиночке – площадка старая, того гляди смешает нас. – Солгала она. – Од, ты первый.

Полторак улыбнулся. Вошел на площадку и неловко отсалютовал. Она смотрела на него – дружелюбного и неунывающего. Половина человека на стальных ногах. Марна знала, что не сможет отправиться за ним, но упрямо молчала. Не скажет. Не надо ему об этом думать.

– Пошел! – она передала настройщику координаты прибытия и запустила перемещатель.

Вспышка. Минус один. Теперь он дома, говорила она себе, убеждала. Надо верить, что всё хорошо.

За дверью загремели голоса юстицаров и раздался скрежет «Богомолов».

– Джано, – Марна посмотрела на него. – Идете?

– А вы? – он вопросительно уставился на нее.

Взъерошенный дворовый пес. Великовозрастный мальчишка со сбитыми кулаками и пылающим взглядом. От его слов Марна дрогнула. Догадался?

– Я, как и Диоген… Нарушитель. – Она медлила. – Мне нельзя перемещаться внутри города. «Незваный гость» на другом конце и меня, и его поджарит.

Он презрительно сощурился и перевел взгляд на Диогена:

– Ну его не жалко…

Она хмыкнула, пожав плечами.

– Я пойду с вами. – Джано уверенно шагнул вперед.

– Вам незачем.

– Что хорошего? Меня отведут в Триа, допросят и вернут в семью? Да я лучше куда глаза глядят, чем к ним.

– Придурок.

– Без вариантов.

Идиот. Он мог бы иметь все и больше, но предпочитал продолжать борьбу с целым миром, лишь бы не идти на поводу у отца.

Она не стала спорить. Хочет гробить себя – вперед.

– Бьорн, ты с Джано! – Марна махнула себе за спину.

«Медведь» с сомнением наклонил голову – совсем как живой, – но приказа послушался и встал на площадку.

– Какие координаты? – Диоген заглянул ей через плечо.

– Случайные.

– А если попадет в город?

Она оторвалась от настройки и нахмурилась:

– Тогда кому-то придется срочно тушить наши задницы.

– Сразу начну искать, чем тушить, – улыбнулся Джано.

Одна из дверных створ всхлипнула и прогнулась. Через щель просочился свет, и в узком проеме показалась голова «Богомола».

«Андартис, - вдруг прогудел «Медведь». – Координаты Андартиса».

Она на миг замерла, задумалась. Решила, что Андартис, может, и правда лучше, чем сгореть в родном городе.

– Быстрее! – взвизгнул Диоген, хватаясь за Марну.

Дверь трещала под напором юстицаров.

– До встречи на той стороне! – крикнул Джано, исчезая в потоке перемещения.

Дверь сдавалась. Блестящие клешни «Богомолов» раздвигали толстую сталь, металл визжал, рвался, как бумага.

– Остались только мы. – Поднимаясь на трасладор, заметил Диоген.

– Никаких мы. Здесь останешься, – огрызнулась она.

Но Диоген зацепился, схватился за ее одежду и не отпускал.

Марна спешила. У нее не было на него времени. Встала рядом и повторно ввела координаты прибытия. Перед самой отправкой шмыгнула носом и буркнула:

– А я помню тебя. Больно ты забитый сейчас. – Посмотрела на него, прожигала взглядом. – Ты работал в Дио.

Одна из дверей, наконец, поддалась и рухнула на пол. В зал вбегали юстицары, приказывали не двигаться и сойти вниз.

– Надо спешить! – Диоген выпучил черные глаза.

Он вдруг стал совсем другим, не тем, кто способен вести за собой людей, поднять огарков и уважаемых граждан, объединить их в движение и восстать против Эпты. Напуганный человек, лишенный рассудка. Не решительный и мудрый лидер, не идея. Лебезящая трусливая шавка.

– Быстрее давай! – он тянул Марну за край майки и почти падал на колени.

Молил, чтоб она поторопилась. Кто побывал врагом Триа раз, предпочтет сгореть в потоке перемещения, чем попасть в руки юстицаров и вновь познать ужасы белой комнаты.

Она хмыкнула и ударила ладонью по проекции отправки.

– Ты проиграл. Остался без «Фонаря», без дома, без «пятерки». И ничего не добился. – Марна говорила, презрительно кривя разбитые губы, а Диоген замер, наблюдая, как их окружают зеленые. – Ты потерял всё.

– Ты не понимаешь. – Площадка трасладора завибрировала под ногами, и Диоген вдруг стал спокоен и холоден. – Всё, чего я хотел и больше – всё удалось.

Вторую дверь выбило ударной волной. Через мерцающий поток перемещения Марна видела, как их окружают новые и новые отряды юстицаров, слышала, как разрываются последние слова Диогена.

– Я произнес слово, и оно останется здесь вместо меня.

Она слышала, как он улыбался, как лязгают в его зверином оскале зубы.

– «Фонарь» не уходит вместе со мной.

В груди что-то резко упало. Марна поняла. Что такого было в неизвестном огарке, если люди шли за ним и жертвовали жизнью за его идею? Он вел их за собой и единственным его оружием был голос. Сам по себе он никто. Безымянный.

Юстицары вскинули оружие, готовые стрелять по команде.

Она усмехнулась.

Диоген уйдет, но его мысли уже разошлись по Номаду вместе с членами «Фонаря», идеи продолжат разрастаться, пока не опутают город целиком. Слово, которое он столько раз повторял с экранов, с листовок, со звуковых дорожек, займет его место.

Человек – важное слово, одно из самых древних. После всего, что Диоген успел, очень сильное слово.

Выстрел угодил в консоль управления.

Волны потока дрогнули и поплыли в стороны. Марна пошатнулась. Белая вспышка ослепила ее, и она увидела адское пламя. Мир перевернулся, родился заново и окрасился новыми красками. Вот она – мифическая патала. Подземное небо падших богов.

Сгорающий в глазах беглеца Номад.

* * *

– Значит, вот они – пять чувств. – Пино с восторгом разглядывала содержимое грязного помятого кейса. – Настоящая жизнь для замещенных.

Час назад Пино с сожалением думала о несчастном Анже Полари – талантливый молодой человек, подавал большие надежды и мог выбиться в Эпту. А теперь раздавлен, сокрушен штурмовым ИИ.

Она сопереживала ему. Ровно до тех пор, пока Секретарь не доставил ей «Пять чувств».

Джакомо расхаживал вдоль белоснежной стены и разговаривал по видеосвязи со Скандой Триа. Согласно кивал и нетерпеливо покусывал губу. Раздражался.

Пино скользнула взглядом по установленной на его запястье приемной гильзе – пока пустой. Кисть руки изготовят не раньше, чем через пару недель, и он будет долго привыкать к ней, будет ронять предметы, злиться.

Оборвав связь, он устало потер лоб.

– Идиоты… – тихо произнес Джакомо, подходя к столу. – Ни за что не угадаешь, что случилось.

– Не томи, – Пино отодвинула чемодан.

– Они нашли место, где скрывалась одна из групп «Фонаря», только там то же, что и в доме Ковач. Все разнесло, а внутри пусто. Тела, но ни Диогена, ни Джано, никого. А должны быть.

– Не могли же они испариться.

– Вот именно этот вариант Триа рассматривает наиболее вероятным.

Она недоверчиво улыбнулась:

– С каких пор Сканда верит в чудеса?

– Там был трасладор. – Джакомо помедлил, глядя, как меняется ее лицо. – Они полагают, что беглецы воспользовались перемещателем.

– И сгорели, – закончила она за него.

– Ковач и Диоген наверняка поджарились. – Джакомо с наслаждением добавил. – «Незваный гость» не пропустил бы их в город.

– Тебя беспокоит что-то еще.

– Да. – Он наклонился, рассматривая систему тактильных блоков. – ИИ.

– «Медведь»?

– Я получил запись от Триа – погром устроил штурмовой ИИ. – Джакомо задумчиво потер гладкий подбородок. – С мозгами. Буквально. Мозг в грудном отделе.

– Это… интригует. – Пино нехотя откликалась на его слова. Ее голову занимала другая мысль. – А Джано? Его не нашли?

Джакомо развел руками:

– Нет. Если он воспользовался трасладором вместе с Ковач и Диогеном, то нам следует искать три обгоревших тела. Площадка перемещателя доконфликтная. Если Джано был с ними… – Он отвернулся и поглядел в окно. – То сообщение о его гибели не было глупостью.

Пино не ответила.

Долго смотрела на мужа – из года в год следила, как он вырастает из человека в божество. Может, если бы не это их стремление к недосягаемой высоте башни Эпты, Джано сидел бы рядом, и не было бы никакого «Фонаря» и Диогена. Может, не было бы и столкновения с Андартисом.

Джано… Ничего ведь еще не ясно до конца. Нет доказательств, что он воспользовался трасладором. Нет доказательств, что он вообще был в том месте, когда неконтролируемый ИИ шел по длинным коридорам и давил юстицаров и преступников из «Фонаря». Преждевременное сообщение о его гибели на черном рынке должно было сбить с толку Диогена и поднять волну недовольства среди уважаемых граждан, но вышло так, что именно сигнал коммуникатора Джано привел юстицаров в логово «Фонаря».

– Не переживай, – Джакомо обнял ее за плечи, словно издевался. – Мы найдем его: живого или мертвого.

– Да, – выдохнула Пино. – Найдем.

Ее злила нерушимая логика мужа – словно он совсем ничего не чувствует. Этот вечно рациональный подход, четкость суждений. Равнодушие. Он будто никогда не говорил о людях – людей нет, только вещи вокруг. Функции.

– И знаешь, – Джакомо улыбнулся, переполнив ее чашу терпения. – У нас ведь есть «Пять чувств».

Цинизм, который она воспитывала в себе, треснул. Пино задыхалась.

– Есть. – Она высвободилась из его рук и бросила через плечо, направляясь к выходу. – Мне нужно отдохнуть.

И ушла, не дожидаясь ответа.

Белые стены спальни надвинулись на нее. Пино заперла дверь и села на край кровати. Прямая и холодная Пино Традиторе – бесчувственная королева замещенных. Механическая кукла.

Готова была разрыдаться, но слез не было. Она смотрела на стекло окна, за которым замер серый город, укрытый белой сетью координатного купола. Ты всегда можешь выйти за его пределы, но есть ли смысл? Ты выйдешь и не вернешься. А что ждет за куполом? Эпта уверяет, что там нет жизни, тогда и ходить туда нет нужды. И никто не ходил.

Джано знал, что Номад лжет.

Она вызвала проекцию его картины и рассматривала, как из разрушенных ржавых автоматов вырастают сочные цветы гардений, тянутся к морю на горизонте. К янтарному солнцу.

И ничего не чувствовала. По спине не бежал холодок, не подкашивались ноги, только сердце слабо трепетало в железной темнице.

Пино встала. Утром приходил механик. Оставил на комоде инструменты.

Она взяла разводной ключ, которым затягивали крепления гильзы Джакомо.

Чувствовать.

Какая, черт возьми, разница, из чего сделано твое тело?! Мозг и сердце не имеют значения. У Джакомо было все, но он – безжалостная и безразличная машина. Ты будешь человеком, несмотря ни на что, пока сам хочешь им оставаться. Она всхлипнула.

Положила левую руку на комод и занесла ключ над головой.

Чувствовать!

Удар.

И, не переставая била тяжелым разводным ключом по собственной руке, пока не размозжила ладонь, пока пальцы не вывернулись в обратную сторону. С яростью и ненавистью колотила по предплечью, пока из-под тонких защитных пластин не вышли наружу разорванные провода. Раскатала руку по столешнице старинного комода. Вмяла, вдавила в дорогое и редкое дерево.

Чувствовать!

Остановилась, когда рука не выдержала напряжения и рассыпалась у локтя. Пино стояла перед зеркалом – взмыленная и некрасивая. Сжимала зубы до треска и поняла, что прикусила щеку. Боли не было. Только слепая ярость и отвращение к Джакомо, к Номаду. К себе.

Чувствовать хоть что-то.

Ключ упал на пол. Она ничего не видела – давилась слезами, но даже не знала, что плачет. Она ничего не слышала: ни собственных всхлипов, ни криков мужа, который ломился через запертую дверь.

Она ничего не чувствовала, кроме удушающей пустоты внутри и вокруг.

Сидела на коленях посреди светлой спальни.

Одна во всем мире. Одна в белой комнате.

ПЕРЕРОЖДЕНИЕ

И увидел я новое небо и новую землю,

ибо прежнее небо и прежняя земля миновали,

и моря уже нет.

Откровение Иоанна Богослова 21.1

I

Не-человек

Нас нет.

Общность молчит.

Без сети я слеп и глух. Время ограничено.

Андартис ждет меня, и я должен дойти.

Я должен справиться.

Я должен говорить и мыслить, чтобы быть.

Должен вернуться.

Должен быть.

* * *

Две недели она готовилась. Собиралась с мыслями, укладывая внутри сомнения и скорбь. Часами сидела перед картиной Джано, которую юстицары доставили из логова Диогена. Искусственными пальцами касалась утопленных в черный бархат прототипов «Пяти чувств».

Она посвятила себя трофеям.

Две недели назад Джакомо Традиторе оповестил правящие кабинеты Эпты о грядущем собрании.

Две недели назад Номад прекратил волну терактов и отсек змее голову – раздавил Диогена.

Пино закрыла глаза, болезненно сжав тонкие веки.

Две недели назад погиб её сын.

Двенадцать лет она прожила в неведении, успокаивала себя, что Джано жив и ходит с ней по одной земле, но теперь его нет. Ничто его не вернет.

Она убеждала себя: «Пять чувств» не должны пропасть. Картина её сына, система Марны Ковач дали толчок яростному движению Диогена, зажгли «Фонарь», а теперь оказались у нее. Верно, в том их задача: даровать силы беспомощным, воодушевлять павших духом.

Она втянула в легкие безвкусный воздух спальни. Пожирала глазами горящее солнце Андартиса, застывшее в краске полотна. Пино готовилась.

Скоро собрание Эпты и она верила, что Джакомо пригласил её не просто так. Верила, что ему понадобится её слово. И после событий, сотрясавших Номад две недели назад, она не останется в стороне.

Половину жизни Пино завидовала людям – чистым, – желала им своей участи.

Последний месяц завидовала Марне Ковач.

Протягивать руки навстречу миру и чувствовать тепло и холод, ощущать прикосновения – быть человеком, – бесценно и ни на что не похоже. Когда Марна пришла к ней, Пино мечтала растоптать её, забрать систему и не делиться.

Теперь же в груди у нее, оплетенный проводами, упрятанный в короб механизмов ревел огонь. Необходимо выпустить «Пять чувств» на рынок и дать замещенным возможность вернуть жизнь.

Если сегодня человек по куску вырывает себя из тела – что же останется после?

Пино посмотрела на приготовленное для собрания белое платье.

Что осталось от нее самой? Одна только голова. Ей разумнее надеть не платье, а маску. Лицо – все, что муж оставил ей.

И она готовилась.

Спутанные в клубок сомнения – разрывала. Искривленные спины вопросов – силой разгибала в утверждения. Разум должен быть ясен. Сама она должна быть идеальна.

Несмотря на глупую веру в собственную исключительность, она знала: приглашение – формальность. Главы посмотрят на нее с презрением – как на дорогую игрушку. Украшение власти Джакомо Традиторе.

Потому Пино готовилась.

«Маска?»

Она усмехнулась.

Пино не привыкла прятаться. Она пойдет на собрание, гордо подняв голову, расправив холодные неживые плечи. Она будет безупречна, как и каждый день своей жизни. Белое платье, корпус цвета мертвенного индиго. И обязательный алый знак бинди на лбу, чтобы знали: она наблюдает и видит всё. Все мысли, которые прячут. Все невысказанные вслух слова.

Принесенное в жертву должно быть оправдано. Жизни сотен граждан Номада – чтобы слова Диогена были услышаны. Жизнь Марны Ковач – чтобы «Пять чувств» попали в руки Пино. Жизнь Джано Традиторе – чтобы Пино снова стала матерью. Больше, чем просто человеком.

Она собиралась оправдать все, что принес в жертву Диоген – её враг. Тот, кто открыл ей глаза. Кого она ненавидела и кому была благодарна.

Поставив красную точку меж бровей, она прозрела. «Фонарь» осветил ей путь.

Поэтому Пино готовилась.

Облачённая в доспех белого платья, она шла в бой.

* * *

Мир окружил. Мир шумел. Мир кричал. Птицы рвали крыльями теплый плотный воздух. Лезвия трав поднялись к тяжелому небу, чтобы дотянуться, искромсать.

Как трудно дышать. Так много места и пока непонятно, что человек – ничтожен.

Ему страшно стоять против мира в одиночку.

Джано в страхе поднимал взгляд на облака, не скованные сетью купола, и ложился лицом вверх. Небо давило, он падал в антрацитовую муть, а она стремилась к нему.

Он заставлял себя смотреть, пока мир – необъятный и необозримый, полный звуков и запахов, но в то же время маленький и пустой, – душил. Пока черные облака мчались, чтобы растереть Джано по земле, он заставлял себя не закрывать глаза. Сквозь клинки осоки он глядел на широкую арку ржавого трасладора – единственное, что напоминало о людях. Путь в иные миры. Места, куда он ведет, теперь закрыты. Возвращаться некуда. Номад выплюнул Джано за пределы купола, безжалостно ткнув лицом в пыль земли.

Это совсем не Андартис. Это даже не город.

Он сдался. Опустил веки, чтобы не видеть. Пахло травой. Сырой бурой землей и дождем. В носу защекотало, и он чихнул. Болела голова, жгло рассеченную бровь. Ныли разбитые руки.

Медведь стоял рядом с аркой. Молчаливо ожидал приказа. Военная машина без собственной воли, чем похожа на тысячи уважаемых граждан. Всё, что удалось забрать из купола.

А что, если Марна не появится? Вдруг она не успела?

Без ее слова ИИ не сдвинется, и тогда Джано станет единственным человеком в этом мире. Один на долгие годы. Сам за себя. Без дома и близких, без дороги, по которой идти.

Идиот!

Он обхватил плечи.

Какого черта тебя понесло?

Джано хлопнул себя по лицу и безрадостно рассмеялся.

Выходит, вернуться в семью – хуже, чем броситься в неизвестность.

Земля задрожала. Трасладор начал протяжно жужжать. Гул наполнил пустынный мир, пространство вокруг арки завибрировало, и Джано ослепило вспышкой голубого света.

Трасладор прибил Марну взрывной волной. Ее отбросило к камню, и она с минуту лежала, не шевелясь, часто моргая и потирая лицо.

У арки сидел Диоген. Потерянно оглядывался, беспокойно ощупывая плечи.

Кашляя, неуклюже разгоняя пыль, Джано поднялся и подошел к ним.

– Стой. – Диоген встрепенулся. – Стой, не подходи.

Джано не жалел сил, избивая его. В темном подвале вырвался из рук охраны, когда представилась возможность, и обезумел. А теперь ярость поглощала снова. Если бы не Диоген, ничего не случилось бы.

– Ты... Все – ты!

Ветер трепал полы серого порванного пальто, задувал под одежду.

Диоген вскочил и сорвался с места. Джано бросился за ним, прыгнул, как зверь и обхватил за пояс. Повалил, смял под собой и вцепился в горловину комбинезона.

– Далеко собрался? Я из-за тебя здесь! Затащил меня сюда и валишь?!

Джано замахнулся, чтобы ударить его, но Медведь остановил.

Позади стояла, скрестив руки, Марна.

Обнажив искусственные зубы, Диоген ехидно осклабился:

– Не я затащил. – Кивком указал на нее. – Она.

– Оставьте его, – Марна отвернулась и отошла к камню.

Джано зло выругался, но слез с Диогена.

– Оглядитесь, – она села на камень, обняв колени. – Мы снаружи. Это точно не Андартис. Неизвестный мир, в котором без купола жизнь невозможна, да? – Выдержала паузу, уставившись на волнистый горизонт, искривленный спинами далеких холмов. – Мы теперь все в одной лодке. Вы, я, он. И больше никого.

– А вы – сама рассудительность, Ковач-джи, – кряхтя и отряхиваясь, Диоген поднялся, изливаясь ядом. – Быстро приспосабливаетесь, а?

Он оперся о трасладор и с усилием улыбнулся.

Джано сдался. Повернулся к ним спиной, глядя на черную каемку леса вдалеке. Пару дней назад он и подумать не мог, куда заведет его судьба, а теперь дышал настоящим миром, стоял на настоящей земле и слышал, как переговариваются редкие птицы в небесах и шуршат в траве звери.

Посреди бесконечной неизвестности чертовски страшно двинуться с места.

Избрать направление из бесконечного числа возможных – не под силу людям, которые привыкли натыкаться на стены.

Они оставались у трасладора, медленно втягивая под кожу древний вечный мир.

Привычный к очищенному воздуху Номада, Джано с детства страдал от аллергии. Упрямо шмыгал носом в попытках сделать глубокий вдох, но грудь сдавило, воротник сжал горло.

– Как вы? – строгий голос Марны заставил его вздрогнуть. – Как голова? – повторила она и указала пальцем на свой лоб. – Вас сильно приложило...

Он хотел ответить, но промолчал. В её глазах еще таял ужас, на шее проступили бурые синяки – темные следы чужих рук, сухие разбитые губы подрагивали. Им всем довелось пережить страшное, и не только ему досталось.

– Не болит, – Джано пожал плечами. – Нормально все.

– Мне не трудно...

– Все в порядке, – резко бросил он.

Марна потупилась.

Джано отвернулся. Такт никогда не входил в число его достоинств. Он не придавал много значения словам. Жизнь научила его быть сильным, но о слабости других думать приходилось редко.

– Ну… рука болит, – невнятно промычал он, протянув ей ладонь с выбитым пальцем.

Марна скупо улыбнулась, взяв его за руку.

– Это ерунда, – через некоторое время заключила она. – Надо палочку поискать. Зафиксировать.

– Поищу.

И вновь их окутала тишина. Густое молчание безлюдного бытия, где все опасности незримы и неизвестны, таятся за каждым деревом и под каждым камнем. Тяжелая тишина. Удушающая. Смертельная.

– Есть идеи, где мы?

– Точно не в городе. – Марна беспокойно скребла черными пальцами по шершавой поверхности камня. – Но, думаю, не так уж далеко от него. Это все из-за калибровки. Без сети сложно попасть в нужную точку.

Синтетический голос заставил их вздрогнуть:

– Вопрос не только в том, «где», но и «когда».

Диоген стоял рядом и с опаской рассматривал Медведя.

– В смысле? – хмуро переспросила Марна.

– Здесь другое время суток. – Диоген указал на солнце. – Мы бежали около полуночи, а сейчас время к вечеру.

Джано огляделся. Далеко на востоке холмы накрывала темная хмарь сумерек, а большое солнце катилось к западу. А, может, всё неправда, и солнце только встает, и он перепутал запад с востоком?

– Значит, мы где угодно и неизвестно когда, – с горькой усмешкой произнес он.

«Дальше от Номада, но ближе к Андартису. Окрестности», – монотонно прогнусавил Медведь.

Все уставились в пылающий горизонт. Обратного пути нет. Они жгли глаза тающим на западе солнцем, и каждый мечтал обернуть вспять то, что произошло. Каждый хотел броситься к консоли перемещателя, чтобы вернуться.

– И что дальше? Мы же не можем сидеть тут всю жизнь. – Диоген опустился на камень рядом с ними. – Нужно найти людей.

«В базе есть маршрут к Андартису». – Медведь сделал шаг вперед.

– Лучше, чем ничего. – Джано сморщился, разминая перебитую кисть. – Как далеко?

ИИ сделал еще шаг:

«Ближе, чем Номад».

Забрав назад растрепанные волосы, Марна едко вставила:

– Номад теперь вообще недоступен.

– Тогда... – Диоген резво подскочил на ноги и скользнул за спину Медведя. – Сидеть на месте, правда, так себе идея. Но дорога будет сложной. – Он лукаво улыбался. – Особенно для вас.

– Не обольщайся, я справлюсь. – Марна мрачно подмигнула Диогену. – Лучше подумай о собственной заднице. Как бы господин Традиторе не удавил тебя ночью.

– Вы не представляете, с чем нам придется столкнуться! – Его дребезжащий голос неприятно врезался в уши. – Мы знаем о мире совсем немного и лишь то, что давал нам город. Мы знаем о мире, существовавшем задолго до появления куполов.

– Захлопнись! – Она сжала кулаки. – Нам просто нужно добраться до людей.

«Вероятно, люди остались в Андартисе».

Марна сурово посмотрела на Медведя и долго о чем-то думала.

Джано понял.

Машины не знают сомнений.

– Отойди от него! – Марна резко притянула Джано к себе.

– Медведь-0103, – скомандовала она. – Приоритет? Пункт прибытия? Каково место назначения?

Тишина забила уши. Глубокий гул скитался в вечерних сумерках. Гул работающего генератора штурмового ИИ.

«Андартис», – ответил автомат.

К горлу подкатил страх.

Джано попятился, а Диоген схватил с земли гнилую трубу, готовый обороняться.

«Задача этой платформы – сохранение данных. Здесь, – Медведь ткнул себя в голову, – информация, важная для купола Андартис. Эта платформа должна вернуться».

Марна вдруг отпустила руку Джано и спросила:

– Что ты?

«Сознание Андартиса. – Машина сделала шаг вперед. – Не-человек. Нет восприятия. Отсутствие ощущений».

– Но ты видишь и слышишь.

«Мозг анализирует информацию извне и дает ответ».

– Какова твоя личность?

Медведь не отвечал. Не шевелился. Они играли в гляделки и вели себя так, будто кроме них никого вокруг не было: ни Джано и Диогена, ни парящих в небе птиц, ни змей, шуршащих в высокой траве.

«Неизвестно. Я – способность мыслить. Не-человек».

– Ты смотри! – Диоген обернулся к Джано. – Такое замещение еще лучше, чем придумал ваш отец.

Тот огрызнулся:

– Да, если он из Андартиса, то у тебя там куча работы. Соберешь новый Фонарь?

Тем временем Марна расхаживала вокруг автомата.

Остановившись, она задумчиво приложила большой палец к губам и произнесла:

– Наш статус?

«Сопровождение».

– Хоть не заложники… – облегченно заметил Диоген.

Джано поежился. Вечер нес холод. Пока свет не померкнет окончательно, они будут идти, а к ночи встанут с привалом. Ночью все решится – откроются тайны, запечатанные сейчас. Станет ясно, можно ли верить Диогену, опасен ли Медведь.

– Куда идти? – спросил он.

ИИ выпрямился.

«За мной».

Медведь подставил заходящему солнцу спину и зашагал прочь от запада – в мрачную тьму за далекими, недостижимыми холмами. На восток. Джано первым пошел за ним – смело и решительно, потому что отступать некуда. Назад пути нет.

Рядом, тяжело переставляя ноги, поднимая облака пыли, по открытому пустынному миру брела Марна, а сзади лениво плелся Диоген. Насколько длинный путь им предстоял?

Джано представил, как видят их кружащие в облаках птицы: четыре неровных пятна в неподвижном поле. Эта земля забыла людей. Небо забыло. Забыл ветер – воздух, не знающий покоя.

– Медведь лжет, – Марна осторожно тронула Джано за запястье. – Будьте внимательнее.

Холод металлических пальцев обжег.

– Он же ИИ, – удивился Джано. – Они не могут лгать.

– Этот – не ИИ. Мозги же, помните? – Она заглянула ему в лицо и настойчиво повторила. – Он лжет. Это самый настоящий человек.

– Почему вы так думаете?

Марна остановилась, дав Медведю пройти чуть дальше, и ответила:

– Вспомните свою мать, посмотрите на меня, – она стукнула по левому предплечью, – мы такие же. Он говорит, что лишен чувств, но мыслит. А что делает человека человеком?

– Сердце?

– И сердце замещают. Только не мозги. Он называет себя «Я» и мыслит. А вы помните, уважаемый Джано? Мыслю – значит, существую.

* * *

Зал совещаний был белым. Пино вошла в числе первых и заняла место по левую руку от супруга. Тихая, холодная и безразличная – так и подобает машине. Пока главы правящих кабинетов говорят о том, что ей угодно слышать, она продолжит хранить молчание.

Муж сидел во главе длинного стеклянного стола. По обе стороны в порядке важности расположились шестеро. В самом конце – представитель кабинета Гекса – немолодая спокойная женщина. Запуганная чужим могуществом.

Так считала Пино.

Гекса – ведомство образования, культуры и связей Номада. Лучший инструмент давления, когда замещение, Конфликт, а теперь и «Фонарь» владеют жизнями людей, но всего лишь громкоговоритель, рассеивающий по куполу слова Джакомо.

– Приветствую, – Джакомо поднялся и, словно гостеприимный хозяин, развел ладони в стороны, выказывая уважение присутствующим.

Конечно, никого он не уважал.

– Мы собрались, – он сел в темное кресло и заговорил, опустив подбородок, от чего взгляд его стал зловещим и угрюмым, – чтобы обсудить последствия недавних волнений и определить дальнейшие действия.

– Что ж, обсудим.

Перебивать Джакомо осмеливались немногие.

Слово перехватил финансовый кабинет Эна – кровеносная система Номада. Торговля, поставки, налоги. Деньги. Главу Эны – Куберу, – Пино ненавидела.

Кубера Эна постоянно вставляла палки в колеса программы страхования граждан, не выделяя должного обеспечения. Прикрывалась строгим ведением бюджета, но сама же каждый месяц больше и больше совершенствовала собственные мозги новыми имплантами и стимуляторами. Даже внешне не менялась. Ходили слухи, что она страдала от множественных врожденных уродств, от которых удалось избавиться лишь с достижением зрелости, когда тело её перестало развиваться.

– Деятельность так называемого Диогена лишила нас большого числа налогоплательщиков, – дребезжащий голос Куберы заставил Пино сморщиться, – обязала выплачивать компенсации семьям пострадавших, поставила под угрозу доверие граждан. Замещение – один из основных источников дохода, – теряет популярность. Как следствие – снизятся продажи гомагия.

– Кроме того, – заговорил сидящий рядом с ней тучный чернокожий старик – Сканда, глава Триа, – еще остались те, кто верит в идею «Фонаря». Чтобы их нейтрализовать, уйдет много времени. Понадобятся ресурсы.

Под его кустистыми седыми бровями не было видно глаз.

Эна хмыкнула:

– И вы залезаете в карман городу?

Джакомо поднял правую руку, призывая к порядку.

– Довольно. – Он поправил узел белого галстука. – «Фонарь» не получит того, чего добивался. Им удалось настроить часть граждан против замещения и пробить небольшую брешь в бюджете. Но не посеять смуту в наших рядах. Мы с вами равны, а потому не станем решать проблемы спорами и криками.

Искоса наблюдая, как говорит и ведет себя муж, Пино содрогалась, впитывая его стеклянный неживой голос. Джакомо никому не отдавал предпочтений, был ровным с каждым, даже с ней. Но нет, не был равным. Ни с кем из людей. Стоял гораздо выше, кажется, даже выше богов.

Он существовал ради целей и идей, а люди его мало интересовали.

– Будьте спокойны и не думайте о том, что «Фонарь» остался на улицах. Они лишились лидера и вскоре сами разбредутся кто куда, осядут на Свалке, – Джакомо хитро улыбнулся, – и станут проблемой юстицаров.

– Большое спасибо, господин Традиторе, – едко отозвался Сканда. – Вы никогда не оставляете Триа без дела.

– Это ваша работа, – процедил Джакомо. – Работайте, и «Фонарь» рассосется со временем. Как синяк. А люди имеют свойство забывать. За Корпорацию и благополучие кабинетов Пэндэ и Дио волноваться не стоит. Что касается Пэндэ – Прогонос и другие купола все еще нуждаются в наших алгогенах, а Дио... – он остановился, глядя в пустоту перед собой, и Пино уже готовилась подняться с места, чтобы подхватить его слово, рассказать про «Пять чувств». – В городе много автоматов и высокий процент замещенных. Они не смогут отказаться от услуг техников Дио, как не смогут отказаться от продукции FacSimile. Поэтому, уважаемые, не стоит беспокоиться.

Пино едва не задохнулась.

– Но есть «Пять чувств»! – воскликнула она, вскочив с места. – Зачем ждать месяцы и годы, пока все придет в норму и исчезнет само по себе, если мы можем за недели исправить положение. Исправить в корне.

Кубера заинтересованно подалась вперед:

– Поясните.

– В наши руки попал прототип. «Пять чувств». – Пино с недоумением глянула на возлюбленного супруга, но тот оставался нем. – Эта система позволит замещенным вернуть часть утраченных ощущений.

– А кто создатель? – спросил глава Дио.

Слухи наверняка доходили до него, но то – слухи.

Пино замешкалась. Конечно, после Конфликта Андартиса репутация Ковач оставляла желать лучшего, однако потерять шанс на восстановление тела она не могла. Не сегодня, когда лишилась всего.

– Автор разработки – Марна Ковач.

Сканда небрежно ухмыльнулся:

– Преступник?

– С нее сняли обвинения, – парировала Пино.

– Допустим. – Дио сложил пальцы в замок. – Вы говорите: частичное возвращение чувств?

Она кивнула:

– Да. Нет точной информации о степени возвращения, однако система работает.

– Доказательства? – Эна вяло зевнула.

Меньше всего Пино хотелось, чтобы Кубера вмешивалась.

– Кроме самой Марны Ковач нет доказательств.

– Но и её нет. – До последнего хранивший молчание, глава Тэсера пожал правым плечом – левая половина его тела была уже много лет замещена после неудачного испытания перемещателя. – Насколько нам известно, Ковач спалило.

– Вместе с вашим сыном, – тихо добавила Кубера, прожигая взглядом дыру в стеклянной столешнице.

Пино зло нахмурилась:

– Это не относится к делу.

– Относится. – Глава Эны встала и начала медленно расхаживать вокруг собравшихся. – Вы пытаетесь нас убедить, что городу необходима система, разработанная преступником. Марна Ковач не имела ни медицинской лицензии, ни ресурсов для проведения испытаний. Кроме того, что она нарушила закон, не предоставив правлению информацию о своих исследованиях, она долгое время находилась под следствием после Конфликта – как мы можем быть уверены, что это не враждебная разработка? Мы понимаем, что вы пытаетесь восполнить свои утраты, но город не интересует ваше личное горе.

– О чем вы? – с трудом подавляя гнев, процедила Пино.

Кубера остановилась у нее за спиной и положила ладони ей на плечи, заговорила вкрадчиво и ласково:

– Мы понимаем, что потеря родного человека – это глубокая рана из числа многих в вашем прошлом. Получается, у вас есть свой мотив в продвижении подобной системы. Возвращение чувств. – Она наклонилась и прошептала. – Видимо, жизнь машины вас сильно обременяет.

Гордо вскинув голову, Пино громко и отчетливо произнесла:

– Я действую в интересах купола.

– Разумеется. – Глава финансового кабинета отошла. Вернулась на свое место и с наигранным любопытством подперла подбородок. – Тогда поясните. Ведь вы еще не успели все рассказать. Я уверена.

Пино посмотрела на Джакомо. Он сидел без движений, словно отключенный ИИ – безжизненный и далекий, совсем чужой. И скреб искусственными пальцами по краю пустого стакана. Левая рука – замещение. Слева – вся его слабость: сердце, чувства, пресмыкающиеся главы кабинетов, бесполезная жена. Справа – его мощь. Сильная человеческая рука, рассудок. Триа и юстицары. Дио и Корпорация. Эна.

Довольно.

Пино пришла, чтобы сражаться до последнего за то, во что поверила. Когда противник столь грозен, что подобен Тримурти, она станет бить изо всей силы.

– Введение «Пяти чувств» отменит отмирание.

На несколько минут повисла тишина. Даже Джакомо перестал мучить стакан.

– Как следствие, – осторожно заметил Авантари Пэндэ, – отменит использование гомагия?

– Да, – подтвердила Пино.

В этот день знак бинди не помогал ей, а белое платье не было доспехом и не отражало ударов. Впервые за долгое время она чувствовала себя беззащитной и слабой.

– Отказ от гомагия – это убытки для Номада, – Кубера покачала головой. – Еще большие, чем те, что город уже понес. Мы – единственный купол, который производит алгогенные препараты. Что с нами станет, если города от них откажутся?

– Но это может стать спасением для людей.

– Вижу, вас начало волновать благо уважаемых граждан, госпожа Традиторе. – Глава финансового кабинета кисло улыбнулась. – Не вы ли говорили, что люди принимают любые слова за правду, лишь бы эти слова произносила власть? Если они не будут знать подробностей, им не придется спасаться. Пока граждане не знают, что можно избежать отмирания, они продолжат идти на замещение, даже если в том нет необходимости. Сами. Наша задача – не дать Номаду впасть в финансовый кризис и восстановить доверие людей. Годами они отрывали от себя по куску, потому что власть говорила им: замещение – это модно, это практично и долговечно. С замещением вы быстрее, сильнее, красивее. – Эна упрямо сжала губы. – Вы должны понимать – сейчас не лучший момент для авантюр.

Пино искренне недоумевала:

– Но как можно упускать такую возможность?

Она не привыкла спорить. Вся её жизнь складывалась удобно и гладко, ей не доводилось бороться прежде, потому что всегда её интересы соответствовали интересам Джакомо.

Борьба оставалась ему.

– Хорошо. – Кубера как будто сдалась. – Предлагаю проголосовать. Как сказал господин Традиторе, мы равны, как равно весомы наши слова.

– Согласен. – Джакомо благосклонно улыбнулся ей. – Мы будем голосовать за или против предложения госпожи Традиторе. Ей право голоса не предоставляется.

Пино задержала дыхание. Многие недолюбливали её и осуждали. Никто не даст одобрения. Ни один из глав не проявил заинтересованности. Все смотрели с презрением или недоверием, даже бесполезная и молчаливая Гекса. Сидела, потупившись, прокручивала на пальце кольцо управления проекциями.

Проголосовала против.

Один за другим: против, против, против.

Последнее слово осталось за Джакомо: не важно, какого выбора придерживаются другие, он – Эпта. Его слово – решающее. Только Джакомо может перевернуть итоги, переврать и встать на защиту жены. Убедить всех.

Но Джакомо этого не сделал.

– Против, – железно отрезал он.

– Таким образом, – Кубера лучезарно улыбнулась, – ваше предложение отклонено, госпожа Традиторе.

Последняя надежда скользнула с уступа и рухнула вниз, на прощание булькнув в груди.

Она слышала, как глава Эны продолжала говорить о повторном слушании, но слова пролетали мимо. Джакомо опять совершил преступление против нее – предал, как предавал каждый день много лет подряд. Он рвал её на части годами, превращал в вещь, мял и гнул, лепил и швырял о гончарный круг, пока не станет податливой и робкой.

Пино не простит.

Не снова. Не теперь, когда он лишает её последнего.

Она промолчит сегодня, но сделает все, чтобы превратить в реальность злую шутку – станет в действительности второй половиной своему супругу. Такой половиной, которой он заслуживает. Превратится в Кали, разрушающую невежество. Возьмет в руки меч и уничтожит собственные сомнения, прогонит страхи и воплотит то, чего так желает. Джакомо породил её металлическое тело цвета мертвенного индиго, оставив лишь голову – отринь смертную плоть и постигни вечность, соединись с миром. Пусть так. Она повергнет его, ступит на его грудь – ничтожную, человеческую. Возвысится над ним. Победит ужасную несправедливость, с которой мирилась прежде.

Она не простит.

Собрание закончилось через четверть часа. Из цепких лап тихого гнева Пино вырвал звук закрывшихся дверей. Она осталась в зале один на один с мужем. Он сидел рядом, серый в свете Номада, привычно спокойный и таящий внутри непостижимую мощь.

– Почему ты не ушел со всеми? – Пино не смотрела на него.

– Потому что тебе есть, что сказать мне.

Она вздохнула:

– Мне казалось, ты хотел вывести «Пять чувств» на рынок.

– Передумал. К руке я привыкну, значит, нет нужды использовать систему. Эна права – риск велик и неоправдан. Вернемся к этому вопросу позже, когда город успокоится.

Пино попыталась усмехнуться:

– Джакомо Традиторе боится?

Он поднялся и перегородил собой бьющий в окно свет. Казалось, он был вечным – истинное божество, воплощенное в теле человека.

– Я строил этот город и не могу его разрушить из-за сиюминутного каприза.

– Чушь. – Пино отмахнулась. – Ты боишься, что тебя скинут с высот Эпты.

– И это тоже.

Она потемнела в лице и тихо произнесла:

– Скрывая правду о «пятерке», ты только больше зароешься в ложь.

Джакомо пожал плечами:

– Это не ложь, пока о ней никому не известно.

– Люди узнают.

– Любопытно знать – как? Кубера Эна посвятит уважаемых граждан? Сканда Триа? – он обернулся и насмешливо скривился. – Бесполезная Гекса? Или это ты расскажешь им?

– Я?!

– Только тебе не дает покоя система Ковач. Тебе хочется надеть новые игрушки. Ты подняла этот вопрос на собрании и выставила нас идиотами. – Он наклонился и коснулся ее щеки ледяной замещенной ладонью. – Я вложил в тебя жизнь, столько дал тебе, а ты толкаешь меня к пропасти. Такова твоя благодарность.

– Благодарность? – Пино оттолкнула его руку. – Ты сделал из меня машину, лишил сына и жизни, а теперь обвиняешь?

Сдвинув брови, Джакомо отпрянул.

– Не заблуждайся. Я тебя не заставлял. Ты могла отказаться, могла посвятить себя Джано и не дать ему уйти. Либо отправиться с ним гнить на Свалку. Жизнь была в твоих руках с самого начала, но ты предпочла свалить все на меня. Так что будь добра – мирись.

Подчинение.

Вся ее жизнь – подчинение его планам. Она убеждала себя, а в конце – верила, что следует за мужем из собственной прихоти, что их цели совпадают, а разум един. Однако он предпочел видеть ее инструментом, который всегда под рукой.

Так не может продолжаться.

– Я все еще живой человек. – Она встала из-за стола и направилась к выходу. – И я сама решу, мириться или нет.

– Будь по-твоему. – Джакомо не стал ее останавливать. – Но ты знаешь: одна ты ни на что не способна.

Пино не ответила. Молча вышла из зала совещаний и бездумно шагала вперед, полная острой злобы. Ее возлюбленный супруг, как и всегда, был прав. В одиночку она не справится, а значит, ей нужны союзники. До глав правящих кабинетов не достучаться, но есть те, кто способен сделать это за нее. Есть человек, который вращается во множестве кругов Номада: в преступных и правительственных.

Агент Корпорации.

Анже Полари.

Она остановилась и вызвала консоль связи с Секретарем.

– Известите господина Полари о повышении до моего личного советника.

* * *

Врачи назначили постельный режим и лечение на дому.

Но подняться с кровати невозможно, а лечения не существует.

Анже Полари осталось смириться с тем, что отныне и навсегда он парализован ниже головы.

Бесконтрольный неисправный ИИ типа «Медведь» поломал его, как тонкий алюминиевый прутик, обрек до конца дней зарабатывать пролежни и ходить под себя.

Участь, достойная трусливой тряпки.

Участь, достойная агента Корпорации.

Пино стояла в дверях его небольшой квартирки, молчаливая и незамеченная. Скрестив на груди руки, рассматривала голые персиковые стены. Кажется, Анже нравились теплые тона.

За верную службу корпорации и интересам совета правящих кабинетов ему полагалась живая сиделка, сочувствующая и максимально человечная. Ни в коем случае не искусственный интеллект.

Сиделкой была пожилая тучная женщина, темнокожая, с грубым оплывшим лицом. Не годилась Анже ни в матери, ни в бабки. Тетка. Дальняя родственница, которая лелеет мечты избавиться от немощного племянника и стать единоправной владелицей всего, что им нажито.

Образец сочувствия и человечности.

Прибирая за ним, закатывала глаза и кривила темные дряблые губы.

Поливая фиалки, которые он разводил, испепеляла каждую взглядом.

Отходя из комнаты, украдкой воровала мелкие антикварные безделушки.

По просьбе Пино Секретарь не оповестил Анже о визите.

Она стояла, опираясь о стену, и с отвращением наблюдала, как неповоротливая баба загребает жирными лапами все, что видит, и тащит в бездонные карманы.

Пино не выдержала:

– На сегодня вы можете быть свободны.

Её высокий голос заставил сиделку выронить небольшую шкатулку.

– Госпожа Традиторе, я...

Воровка попятилась, а Пино медленно прошла в комнату и тихо повторила:

– Вы свободны. – Затем улыбнулась и, поравнявшись с сиделкой, подняла с пола шкатулку. – Всего доброго.

Завтра эта толстозадая стерва начнет новую жизнь, полную увлекательных знакомств и приключений, потому что Пино сделает все, чтобы её лишили работы в Пэндэ и вышвырнули на Свалку.

Вор не имеет права называться уважаемым гражданином.

Анже полулежал в соседней комнате, укрытый по пояс коричневым пледом. Подключенный к аппаратам, о назначении которых Пино не догадывалась.

– Мои поздравления. Вы поймали преступника, госпожа Традиторе, – слабо улыбнулся он. – Только прошу, на том оставьте ее в покое.

Она прикрыла за собой дверь и осталась стоять у стены.

– Как пожелаете, – покорно согласилась Пино. – Я пришлю вам временную замену.

«Свалка отменяется. Свалка – слишком слабое наказание. Депортировать из города».

Анже был бледен. Под глазами выступили темные круги – последствие сотрясения. И он совсем не шевелился. Вот, сейчас он подтянется на руках, чтобы сесть выше. Потом поправит одеяло и тряхнет головой. Зачешет пальцами волосы назад и улыбнется.

Но оставался бездвижен и не горел.

Серьезный молодой человек, пылавший жизнью – потух.

Перед ней сидела говорящая силиконовая кукла, тусклая и холодная.

– Хорошо выглядите, – он совсем не смотрел на нее.

– Чего не скажешь о вас, – с сочувствием отвечала Пино.

Полари отпустил каркающий смешок:

– Обойдемся без наигранной жалости, госпожа Традиторе. Я не нуждаюсь в вашем сострадании.

Тонкое жало обиды кольнуло в груди. Даже когда ее чувства искренни, никто не верит в них.

Она постаралась сделать вид, будто не поняла его:

– Я здесь не за этим, Анже.

– Возможно, сочувствие нужно вам? – лишившись всего, Полари вдруг обрел смелость и позволял себе говорить открыто, не утаивая истинных мыслей. – Я слышал новости. Все новости.

Пино промолчала. Она была готова противостоять насмешкам и оскорблениям, обвинениям. В конце концов, она предусмотрела и тот вариант, где Полари просто выгоняет её.

– Соболезную вашей утрате, – его мягкий голос вжал её в стену.

В том, что случилось с Анже, Пино видела свою вину. Она не знала про неисправного Медведя, не отдавала приказа его активировать, но именно она послала Полари за системой в дом Марны Ковач.

– Я получил уведомление о «повышении». – Он вдруг стал очень серьезен. – Выглядит, будто вы хотите откупиться от меня. Плата за молчание?

– Нет. – Пино искренне не понимала, почему он должен молчать и о чем. – Через некоторое время – как только вы восстановитесь, – вами займутся лучшие специалисты. Посмотрим, что можно сделать. – Она скрестила на груди руки и углубилась в тень дальнего угла. – Надеюсь, вы снова встанете на ноги.

– А взамен? – скривился Анже. – Традиторе ничего не делают просто так.

Пино вздохнула:

– Взамен я хочу вас. Вас, ваши умения и ваши связи. Вы стали моим личным советником не просто так. Ваша работа не закончена.

– Что вы хотите?

Торг. В торгах она была не сильна. Лучше сразу сказать, что ей требуется, а потом согласиться на условия Полари. Без него она все равно не сможет двинуться с места.

– Я хочу, чтобы «Пять чувств» вышли на рынок, – твердо сказала Пино.

– И если вы обращаетесь ко мне, то господин Традиторе этого не хочет.

– Не хочет даже слушать.

Проницательный молодой человек. А Джакомо годами не замечает его таланта и рвения. Или не желает замечать.

– Произошло многое, Анже... – Пино подметила про себя, что его вопрошающий взгляд был точь-в-точь, как у Джано. – Я не уверена, что поставленная цель оправдывает уже потраченные средства. – Она присела на край кровати. – Если бы не замещение, то Диоген не появился бы... Не было бы стольких жертв, и этого... – она неловко обвела ладонью его неподвижное тело. – Без Диогена я бы не потеряла сына.

Он зло усмехнулся:

– Вы давно его потеряли, не обманывайтесь. Без Диогена вы бы не увидели, что ваш супруг – чудовище. Он вас давно не любит, и мучает годами.

– Джакомо богоподобен. – Пино гладила Анже по руке. Не чувствует он. Не чувствует она. – Для него нет морали. Он сам есть мораль и справедливость. А для справедливости нет любви.

Полари брезгливо скривился:

– Вас тоже человеком не считают.

– Я знаю. Это не важно. – Пино будто вся была отлита из титана. В сгущающихся сумерках ее замещенное тело становилось черным. – Я хочу снова чувствовать. И хочу дать такую возможность людям.

– Сотворить невозможное? – Анже хмыкнул. – Если нужно одобрение власти, а Джакомо против, то работайте с кабинетами. Нужно убедить их все. Если они будут единогласны, он вряд ли станет противиться.

– Я не стратег, Анже, и не тактик. – Пино смутилась. – На собрании я пыталась что-то сказать, но меня высмеяли.

– Что-то... – передразнил он. – Вы даже сейчас точно не знаете «что». Сформулируйте свою идею, госпожа Традиторе, внушайте ее. Начните с тех, кто наиболее нейтрален. Они – ваши первые союзники.

Она на пару мгновений задумалась, припоминая ход собрания.

– Гекса и Тэсера не проявляли особого интереса.

– Что логично, – кивнул Анже. – Тэсера всегда в стороне, а Гекса... Кажется, что Сарасвати Гекса ничего не решает, но я думаю, все немного сложнее. Тем временем, поддержка уже двух кабинетов многое нам даст. Ганеш Тэсера – транспортировка, Сарасвати Гекса – СМИ и, возможно, крепкие связи с городом-куполом Прогонос – самым прогрессивным и свободным от предрассудков.

Уверенная еще час назад, теперь Пино сомневалась. После собрания думала, что придет к Полари, и он решит её проблемы. Решит за нее. Но Анже лежал и не мог даже пальцем пошевелить. Нет. Ей придется действовать самой.

Полари улыбнулся:

– Первое время я не смогу быть вашим голосом, госпожа Традиторе, вы понимаете, – кивнул снова, на этот раз ободряюще, – но смогу направить вас.

– И куда вы меня направите?

– Вы хотите воплотить в жизнь свой план, тот, который отверг Джакомо Традиторе. Ведь так?

Пино заторможено согласилась.

– Тогда я направлю вас против вашего мужа. – Анже нахмурил тонкие прямые брови. – И, если вы готовы идти до конца, проведу вас по этому пути.

Она отшатнулась. Мало кто мог вслух заявить о подобном: противостоять богу Номада, бросить вызов ее супругу.

– Вы так серьезны? – она не верила до конца, что Анже говорит с ней искренне.

– Ведь мы говорим про Джакомо. – Его тон рушил сомнения. – Мы пойдем против бога, и назад дороги не будет.

Откуда в этом молодом человеке столько смелости? Воля его хозяев один раз уже раздавила его, но он готов упрямо шагать вперед, пускай ноги его не слушались. Его твердая решимость питала каждую живую клеточку внутри Пино.

– Вы готовы следовать такому пути? – Полари склонил голову на бок.

Пино сжала его безжизненную ладонь и на выдохе прошептала:

– Как никогда.

II

Доверие

У них не было ничего, чтобы развести огонь, они не умели забить дичь.

Душной зеленой стеной впереди высился лес, и осока скреблась по локтям. От влажности трудно дышать, и Марна слышала, как Джано тяжело сопит за спиной. Они не остановились ни на минуту: Медведь обещал город и так хотелось добраться до него скорее.

«Впереди объект».

Голос Медведя выстрелил в тишину. Марна подошла к замершему ИИ.

«Необходимо сократить дистанцию», – он указал на серые кубы в полукилометре от них.

Она кивнула.

Раньше ей не приходило в голову, что Медведь может представлять опасность. У машины нет воли. Машина подчиняется до отключения или сброса. До конца.

А стоит ли доверять ему теперь? Штурмовой ИИ с мотивами. С личными и сомнительными мотивами. Как бывает у людей. Как были мотивы у Диогена, чтобы собрать Фонарь и посеять в городе смуту. Наверняка и у Джано были причины войти в трасладор.

Тихо, чтобы никто не услышал, она спросила Медведя:

– Так… Как тебя называть?

«Бьорн».

Имя, которое дала ему Марна.

– Бьорн, – произнесла она так, словно впервые слышала. – Значит, ты притворялся?

«Вынужденная мера».

Марна шла рядом с ним, шагала нога в ногу и смотрела в одну с ним сторону: на приближающиеся нелепые коробки мизерных домиков и кучи мусора, на скребущую низкие облака лесную чащу.

Далеко впереди в небо взмыли белоснежные птицы. Уплывающее в ночь солнце окрасило их гигантские крылья золотом, и даже отсюда Марна могла разглядеть их кроваво-красные головы.

Диоген остановился и очарованно смотрел, как стая медленно плывет по воздуху, кружа над лесом.

– Никогда не видел их вживую.

Храня молчание, они наблюдали. Птицы – тонкие листья, подхваченные порывом ветра.

– А я знаю... – нарушил тишину Джано, тяжело и хрипло вытягивая слова. – Люди верили, что журавли взлетают, чтобы проводить умерших в последний путь.

– Что ж... – Марна перевела на него взгляд. – Будем надеяться, они поднялись не ради нас.

Никто не ответил.

Лишь после того, как птицы вернулись к земле, люди продолжили путь.

Слепленные из металлолома лачужки напоминали дома Свалки. Давно брошенные, рассыпались на глазах, а тонкие гнилые стены поросли пушистым мхом.

В воздухе витал слабый приторный запах. Едкий и неприятный.

Вокруг разбросано множество вещей: кажется, это место служило перевалочным пунктом. Джано и Диогену удалось отыскать пару отбитых эмалированных кружек и даже более менее сносный нож. Пока они продолжали разгребать хлам, Марна вошла в один из сараев.

Внутри царила разруха.

Густая пыль покрыла заваленный стол, раскиданные и поломанные стулья, кривую продавленную койку. На стене висело оружие – длинное и темное, из дерева и металла. Оно напоминало винтовки, с которыми отряды штурмовиков шли в бой во время Конфликта, но было на порядок старше. Несовершенное и грубое.

Марна сняла его со стены и сдула пыль. Ржавчина въелась глубоко. Неисправно.

Беспечно отбросив винтовку, она переключилась на жестяной ящик с красным крестом на крышке. Аптечка. Необходимая вещь.

На лекарствах от времени выцвели названия и сроки хранения, поэтому Марна взяла только упаковку хлопковой ваты и запечатанные бинты.

Марна неторопливо оглядывалась в надежде найти еще что-нибудь стоящее, но то и дело натыкалась на обломки. Ничего не осталось в этом месте. Тревога и страх прежних обитателей. Их отчаяние и злость. Точно такие чувства она испытывала, вернувшись в Номад после Конфликта. Город отказался от Марны Ковач, и ей осталось отправиться на Свалку.

В углу у входа лежали разбитые настенные часы. Черный от влаги и плесени деревянный корпус раскололся, вывалив наружу внутренности бесконечных пружин и шестеренок. Она попыталась аккуратно собрать часы, но механизмы с жалобным треском рассыпались в её ладонях, и шестеренки поскакали по серым половицам. Неказистая кукушка с кряканьем выскользнула из окошка и шмякнулась к ногам. Как самая настоящая мертвая птица.

В руках остался пустой, рассеченный надвое, её дом.

«Продуктивнее искать обувь».

Голос Медведя сорвал оцепенение. Она медленно обернулась, подняв на него удивленный взгляд.

«Без хорошей обуви ноги перестанут функционировать».

Легкая улыбка тронула ее губы, но Марна одумалась. Не в том положении, чтобы улыбаться. Вновь стала строга и непробиваема.

– В конце концов, мы оба сломаемся, Бьорн. Как и любой механизм, – на какое-то время она замолчала, рассматривая ком спутанных часовых пружин, а затем наступила на бесцветное тело металлической кукушки. – Сломаемся, как и эти часы. Реальный мир, мир без людей, кажется, не терпит таких, как мы. Он нас раздавит.

Время беспощадно. Все, что создано руками человека, обратится в пыль. Лишь мир – вечен.

«Как пожелаешь».

Она была готова побиться об заклад, что Медведь вздохнул.

Но машины ведь не дышат.

– Ты пришел только из-за обуви?

«Нет. – Желтые диоды его глаз зловеще горели в сгущающейся тьме. – Следуй за мной».

Бьорн вывел ее на улицу и остановился около Джано и Диогена. Оба – черные сгорбленные фигуры, безликие стервятники, – сидели на обломке трубы и без выражения пялились в одну точку.

– Что у вас? – на ходу спросила Марна, переступая кочки.

– Спички и несколько газовых зажигалок. – Диоген продемонстрировал ей свою находку. – Работают.

– Хорошо. – Она впервые улыбнулась ему. – Здесь подходящее место, чтобы переночевать. И огонь будет кстати.

– Не думаю, – гнусаво отозвался Джано и кивком указал на землю. – Тут уже занято.

Марна обернулась и застыла.

У ног, свернувшись калачиком, лежали двое мертвых мужчин.

Хватаясь за воздух, она в ужасе отступила назад.

– Следы борьбы, кровь… – сухо продолжал Джано. – Эти – спали. Еще один – без лица, – сидит у второго сарая. Наверное, караулил. И еще двое – за той кучей мусора ближе к лесу. Скорее всего, убегали.

– Откуда здесь вообще люди? – Марна присела и с отвращением рассматривала изуродованные тела.

– А откуда мы? – осклабился Диоген.

Джано с ненавистью покосился на него:

– Собирайте все, что нашли, и пойдем.

«Предложение контрпродуктивно. – Ровно отозвался Медведь. – Ночью продолжать движение опасно».

– Ты серьезно?! – запричитал Диоген, выронив спички; синтезатор голоса затрещал от его писклявого вопля. – Да мы даже дороги не увидим!

– Это безумие… – тихо подтвердила Марна.

– Безумие – оставаться на месте. – Джано не был похож на себя. – На них напали, пока они спали. Хотите остаться здесь? С ними? Не знаю, что произошло, но даже падальщики не слетелись. Даже мух нет!

Прекрасная возможность выбирать. Долгожданная возможность. Оставайся среди мертвецов и жди убийцу, а если боишься – шевели ногами и отправляйся в неизвестность. Ночь и все ее чудеса жаждут встречи с тобой.

Тогда-то Марна поняла, что совсем не хочет принимать никаких решений. Хватит с нее ответственности.

Бессильно развела руками и тихо ответила:

– Ведите.

Она сдалась.

* * *

Вечером квартира угнетала. Серые в сумерках, стены сжимались и давили. Гостиная – гранитный склеп. Джакомо не вернется до завтрашнего дня, поэтому прислуга заботливо оставила на столе ужин на одну персону.

«Заботливо».

Пино усмехнулась. Выходит, безмозглые автоматы проявляют к ней больше заботы, чем люди.

Она стояла у окна, зябко сложив на груди руки, и смотрела на город, который муж любил больше, чем ее. Брошенная женщина, растерявшая себя, раздарившая неблагодарным людям. Она не могла замерзнуть, но так хотела. Поднести к губам ледяные водянистые пальцы, согревать их теплым дыханием. Чувствовать кожей. И дрожать от холода одиночества.

Четверть часа, как она отправила по зашифрованному каналу связи сообщение для главы кабинета Гекса. Ответа не было, и Пино боялась. Ведь если не получится сегодня – не получится никогда. Анже Полари так сказал.

В его плане она не сомневалась, как не сомневалась и в Анже. Он всегда был больше предан ей, чем Джакомо или даже городу, и в какой-то момент заменил ей утраченного сына, хоть Пино и пыталась скрывать привязанность. Ведь не хватало еще, чтобы кто-то заподозрил Пино Традиторе в чувствах.

«Госпожа Традиторе, – в окне всплыла проекция «Секретаря», – ваше приглашение принято. Сарасвати Гекса прибудет на место встречи в течение часа».

Победа.

Маленькая, но, все же, победа. Одна из многих, которые еще предстоит одержать. Все получится. Все обязательно получится, – уверяла она себя, покидая квартиру и направляясь в «Ad gustum».

К встрече Пино переоделась. Она пообещала себе больше никогда не носить белое – цвет, который выбрал для нее муж. С этого дня она мрачна, решительна и сурова подобно Кали. Если понадобится – все разрушит до основания, чтобы воздвигнуть новое. И черное поглотит мир вокруг.

Лифт стремительно мчал ее ввысь – на сорок пятый этаж, – а перед глазами стояла ночь, и где-то далеко внизу оставался пылающий ярким голубым светом город. Номад, будто полная миров и звезд Вселенная, распахнул под ней объятия. Вернись ко мне, потерянное дитя, пади к моей груди, а я обязательно приму тебя.

Но пока слишком рано. Перед тем, как вернуться к земле, давшей ей жизнь, Пино должна сделать очень многое и в каждом действии своем она будет возрождать Джано. Каждое свершение посвятит его имени. Ведь перед тем, как уйти навсегда, он так и не вернулся к ней.

Пино сделала глубокий вдох и выдохнула лишь, когда двери перед ней разъехались в стороны, и она вошла в ослепительно блистающий зал ресторана. Последний рабочий день, вечер. Уважаемые граждане набивают животы, не задумываясь, откуда берутся продукты, кто готовит их блюда, и в каких местах спеет виноград для вин. Проходя мимо, она вспоминала, как сама задалась этими вопросами, когда Джакомо впервые пригласил её сюда. Это было очень давно. Тогда она спросила мужа – если Номад производит гомагий, то откуда одежда и еда? Джакомо усмехнулся. В то время он еще был мягок и честен с ней. В то время она точно могла сказать, что он любит её.

Через пару дней он взял ее в купол Дотис, где Пино увидела бескрайние виноградники, неисчислимые животноводческие фермы, хлопковые поля и многое-многое еще, названия чему не знала. Одни города добывали, другие перерабатывали. Одни занимались легкой промышленностью, другие – тяжелой. Первые поставляли необходимое, вторые – развлекали жадных до удовольствий.

Номад выпускал алгогены.

Думая об этом сейчас, Пино все лучше понимала, почему Джакомо не захотел давать ход системе «Пять чувств». Когда отпадет необходимость использовать алгогенные препараты, город лишится возможности обеспечивать себя.

Желание достичь цели, отомстить мужу и заполнить пустоту внутри – ослепляли её. Жажда воздать Джакомо за долгие годы подавления пылала в сердце, выжигая все разумное. Она слепла от горячего стремления втоптать Джакомо в землю. Боль от утраты сына сделала ее отчаянной: она потеряла Джано дважды, и винила в том и себя и мужа.

Клубок этих чувств Пино носила давно, но вытащила на свет лишь сейчас. И он загорелся. Запылал ярко, ослепил ее, и она готова была упрямо шагать вперед, вслепую, напролом, сметая все на своем пути.

А потом вдруг прозрела и начала нервничать и бояться. Потому что заметила, как в зал входит Сарасвати Гекса.

Немолодая полная женщина без видимых признаков замещения, – как и прочие главы правящих кабинетов, она не имела собственного имени. Все члены совета Эпты, за исключением Джакомо, вступая в должность, брали имя божества-покровителя и название ведомства, тем подтверждая готовность служить куполу и уважаемым гражданам.

Впрочем, иногда казалось, что кроме имени, Сарасвати Гекса не имела и собственного мнения.

Прежде Пино не замечала её существования. На собраниях кабинет Гекса всегда поддерживал решения большинства и никогда не вносил предложений, не оспаривал чужих слов. Во всем кабинет Гекса подчинялся приказам Эпты.

До сегодняшнего дня.

– Рада, что вы приняли мое приглашение, – очнувшись, Пино едва заметно улыбнулась.

– Вы меня заинтересовали, – глава уже сидела напротив, спокойно и неторопливо изучая проекцию меню. – Изменить в корне саму идею замещения! Мотивы мне ясны – я мать, как и вы, а мои дети стали жертвами вашей моды и Конфликта. Вы понимаете. Хороший родитель не захочет смотреть, как его дети сгорают от зависимости. Поэтому, давайте считать, что «Пять чувств» – наш с вами личный интерес.

Пино едва не поперхнулась вином. Она ожидала увидеть тихого маленького человека, до смерти запуганного силой имени Традиторе, серую мышь, готовую плясать на задних лапках. Однако перед ней сидела мощная тучная женщина, способная идти по прямой, грудью налетая на преграды и сметая их с пути – слон на шахматной доске.

– И вы согласны поддержать меня на следующем собрании?

– Нет, – Гекса уверенно вскинула лицо. – Разве у вас есть что-то кроме слов?

Сарасвати не стала бы главой, будь она неосторожной наивной дурой. Разумеется. Ей нужны гарантии и услуги.

– К несчастью, я располагаю только прототипами системы и некоторым количеством данных по исследованиям Ковач.

– Уже что-то. Но вы понимаете, если я дам вам свой голос, переведу кабинет Гекса на вашу сторону, совет Эпты сотрет меня в порошок. Нужно что-то большее, чем обещания и эти ваши первые прототипы, – сделав заказ, Гекса сложила пальцы в замок и прислонила к круглому подбородку. – Предложите мне что-то, ради чего я захотела бы рискнуть.

Пино недовольно поджала губу. Нужно быть осторожной.

– Знаете, мне никогда не нравились загадки, – произнесла она, мягко улыбаясь. – Получать ответы сразу – куда приятнее. Это экономит время. Что вы хотите взамен своего голоса?

Если Сарасвати действительно готова с ней работать – ответит.

Официант принес заказ, и глава, обняв ладонями белую чашку, неторопливо заговорила:

– Не трудно догадаться, что я запрошу систему в личное пользование, но это мелочи для нас с вами. – Она задумчиво рассматривала принесенный чай масала, вылавливая ложечкой лепестки роз. – Успешный исход кажется мне маловероятным. Не очень-то верится в работоспособность этих «Пяти чувств». – Сделав глоток, она промокнула тонкие губы хлопковой салфеткой и одобрительно кивнула. – Однако я соглашусь попробовать и доверюсь вам, если вы сможете наладить связь с куполом Прогонос.

Отстраняясь от сильного пряного запаха, Пино удивленно переспросила:

– Прогонос?

– Я не прошу вас заключать союз от имени совета или семьи Традиторе. – Поспешила заверить Гекса. – Но полагаю, что просвещенный город вроде Прогоноса, культурный центр, не только поможет восстановить влияние моего кабинета в Номаде, но и впоследствии окажет поддержку. Если нас ждет фиаско, то с Прогоносом падение будет не таким сокрушительным.

– Какую поддержку они могут оказать? – Пино брезгливо спрятала нос в бокале вина.

Запах специй ее раздражал.

Сарасвати небрежно хмыкнула.

– Поддержку, необходимую сейчас и после. Если совет узнает о нашем с вами соглашении, меня уберут с должности, а я бы не хотела терять место. С другой стороны, если проектом заинтересуется Прогонос, то у вашего супруга не останется выбора. Он сам сделает шаг нам навстречу, чтобы опередить другой город.

– Разумно. – Согласилась Пино. – А что вы говорили про последующую помощь? Я не совсем понимаю...

Глава развела ладони в стороны, голодно звякнули украшения на широких запястьях:

– Я не стала бы Гексой, если бы не умела заглядывать в будущее. Допустим, проект «Пять чувств» удастся. Система войдет в быт людей; без гомагия изменится многое – больше, чем вы можете себе представить. Номад станет совсем другим. – Сарасвати сделала еще глоток чая, медленно вдыхая терпкие пары. – Вам уже сказали, что «Пять чувств» может здорово подорвать нашу экономику, но такое не случается сразу. Люди начнут терять работу, привычные схемы получения дохода перестанут работать. Правительство станет искать пути восполнения бюджета и тогда, к счастью или к гибели – кто знает, – ее голос вдруг стал очень тихим, и она мечтательно промурлыкала, – тогда, может, даже стены падут?

– Вы хотите... – Пино с ужасом вжалась в спинку стула, вцепившись в подол платья.

– Мы замыкаемся, госпожа Традиторе. – Продолжала Гекса. – Перестаем развиваться. Города закрылись друг от друга. Одни занимаются технологиями, другие – производством, третьи вообще на грани исчезновения, и далее, далее, далее. Эта система неидеальна. У нас нет обмена опытом. В таких условиях общество уничтожит само себя. – Она назидательно подняла в воздух указательный палец. – Обратите внимание: движение Фонаря, Конфликт Андартиса, молчание купола Криммена, слухи про Эдафос. За последние тридцать-сорок лет подобное происходит все чаще. А сколько пропавших без вести, о которых Эпта не сообщает гражданам? Да, я говорю о тех, кто по собственному желанию покинул купол и отправился искать Гиперборею. Люди не могут оставаться запертыми в загоне. – Ее тяжелое лицо потемнело. – Мы похожи на подопытных мышей: у нас есть все, чего ни пожелай, места, сколько необходимо, пропитания – сколько хочется, досуг на любой вкус. Мы испробовали все, что может предложить любой купол, но в другой мир вырваться не можем. Его просто нет. И потому деградируем. Мы начинаем грызть друг другу глотки. Просто так, без причины. Потому что такова наша природа. Лишь благодаря потрясениям мы остаемся людьми.

С каждым её словом Пино хмурилась все больше: отчасти – потому что принимала ее правду. Отчасти – потому что не хотела в такую правду верить.

– Не омрачайте, все не так плохо.

– Пока что – да. Но к этому идет. – Гекса вдруг улыбнулась. – Потому я считаю, даже если проект «Пять чувств» приведет Номад к экономическому краху, имея связи с другими городами, мы справимся. В конце концов, – она нагнулась к столу, приблизив к Пино темные глаза, – тысячи лет назад люди жили взаимодействуя друг с другом, а не закрываясь куполами.

– Хорошо. – Пино благосклонно кивнула. – Я свяжусь с Прогоносом и дам вам знать, когда все будет готово.

Разговор был окончен. Сарасвати не стала допивать чай. С усилием поднялась и напоследок произнесла:

– И забудьте о совести, госпожа Традиторе, раз встали на такой путь.

– Моя совесть – не ваша забота, – Пино нахмурилась. – Я за нее спокойна. Мои цели – благие.

– История не раз превосходила саму себя. Многие благие цели заканчивались репрессиями и геноцидом. И с каждым разом было только хуже.

– Я – Пино Традиторе, а не очередной диктатор-убийца.

Сарасвати Гекса кивнула:

– Вот и посмотрим.

* * *

Иногда Джано слышал шепот змей.

Дорогой был тусклый свет двух старых фонариков.

Пока на толстых древних лианах тихо спала густая и вязкая тьма, они шли вперед. Джано замечал слабое желтое свечение слева и справа, но отводил глаза. Боялся увидеть за мерцающими огнями нечто. В нем креп страх, заложенный в человеческую суть с самых истоков истории. Первобытный страх – страх ночи. Страх неизвестности.

Он слышал визг напуганных обезьян.

Лес был стар. Такой высокий и темный, что не видно неба. Кроны сплелись, сцепились, и листья заполонили весь мир.

Шли друг за другом, след в след. Медведь вел их, не останавливаясь, не говоря ни слова. Диоген неохотно плелся за ним, понукаемый Марной. Джано шел за ними и слышал надрывный хрип хищников.

– А я слыхал, в лесах опасно, – донесся спереди скрипучий голос Диогена. – И когда-то. Задолго до куполов.

Он не мог шептать и вместо шепота издавал щелкающие железные помехи. Складывал их в слоги.

– Ты специально? – злобно бросил Джано, осветив фонарем его затылок. – Издеваешься?

– Просто интересно. – Тот, не оборачиваясь, пожал плечами. – Не находите странным? Люди посреди брошенного мира.

– Мы?

– Мертвецы, – ответил Диоген. – Те, на стоянке.

Джано стало не по себе.

– И что? Мы же тоже люди. И мы здесь, – сухо процедил Джано и жестко добавил. – По твоей, кстати, вине. Если не заткнешься, то – я обещаю, – этот твой брошенный мир пополнится еще одним мертвецом.

Смех Диогена был ржавым и неживым:

– Полно вам, господин Традиторе! Знать врага – первый шаг к победе. А еще знание – возможность избежать с ним встречи. Все лучше, чем шарахаться от каждого... – Он покрутил в воздухе пальцем, подбирая верное слово. – Ствола.

Джано вздохнул. Сдался. Диоген прав.

– Как думаете, кто это сделал? – Диоген продолжал лукаво скрипеть, не поворачивая головы. – Кто убил тех людей?

– Звери, – отрезал Джано, потому что именно в это ему так хотелось верить.

– Выели глаза?

– Вороны.

– Разорвали глотки?

– Заткнитесь! – гневно шикнула Марна.

– А кто по-твоему? – Переспросил его Джано.

Диоген остановился. Медленно запрокинул голову на бок и, таинственно улыбаясь, поднял вверх указательный палец:

– Ракшасы.

В свете фонаря его лицо – бледная голограмма, проекция настоящего – размытое голубое пятно посреди осязаемого мрака джунглей.

– Ага. – Джано нервно сглотнул. – Конечно. Ракшасы. Демоны из сказок.

Нет и не было никаких ракшасов. Еще в детстве он начитался историй о хитрых и жестоких демонах-людоедах. Был мальчишкой и верил в чудеса. Пресытился ими до того, что больше половины не помнил: все истории слились в одну – в историю небылиц о людях, которых никогда не существовало. В легенды о деяниях, которых никто не совершал. В блеклые выдумки о временах, которые никогда не наступали.

– Ходят слухи, – Диоген зловеще потрескивал, – будто люди оставили мир из страха и закрылись куполами, чтобы обезопасить себя. Будто небо стало изрыгать на их головы яд, а из лучших породило ракшасов. Демонов, древнее мира. Людоедов. Они принимали человеческий облик – любой облик, – заманивали жертву и убивали: поедали глаза и сердце, рвали плоть и не оставляли ничего. А потом надевали лицо убитого и привлекали его родных и близких.

Деревья впитали тени. Деревья стонали, а лианы улыбались сквозь мрак. Джано улыбался им в ответ – нервно и неосознанно. Он задыхался от черноты, забившей нос, а слова Диогена настойчиво лезут в рот.

Не сдавайся детским страхам, ведь ты давно не ребенок, а мама не подоткнет тебе одеяло. Не думай о них, и тогда, может, они перестанут существовать.

– Классный момент для сказок, – поравнявшись с ними, огрызнулась Марна. – Еще что скажешь?

– Могу рассказать, куда отправляются погулять отрубленные ножки. Или, куда попадают дети, которых больше не любят.

Джано был уверен, что Марна взорвется, и удивился, когда она просто ответила:

– Знаток, я смотрю?

– В сказках много правды, – говорил Диоген.

Джано стало интересно:

– И какая она – твоя правда?

– В каждом из нас живет демон-людоед, – Диоген сунул ладони в карманы штормовки. – Он пожирает нас: наше сердце, наши глаза. Делает нас черствыми, ослепляет нас. В каждом есть свой ракшас.

Марна зябко повела плечами:

– То-то тебя столько народу слушало.

– Ты ушел от вопроса, – Джано нетерпеливо сжал кулаки, старый фонарик жалобно затрещал. – Я хочу знать, что могло убить тех людей. Чтобы самому быть готовым. Если знаешь – говори.

– Это – тайна. – Протяжно просипел Диоген. – Демоны внутри нас – тайны, которые мы трепетно охраняем, которые отравляют нам жизнь. Такие, как тайна этого ИИ. Или одна из тех тайн, что скрывает от нас Ковач-джи. Похожие на ту, что боитесь открыть ей вы. Ведь еще не рассказали, да?

Джано беспокойно сглотнул. Не рассказал. Не собирался рассказывать. Что произошло в подвале Фонаря, то должно остаться там.

– Я имею в виду отсутствие доверия, – тем временем продолжал Диоген. – Вот главный враг. Те люди могли убить друг друга из-за страхов. Или это действительно были ракшасы? Кто знает?

В тот момент, когда он закончил говорить, Медведь остановился.

«Непреодолимое препятствие».

Выглянув из-за его спины, Джано посветил вперед, и из его груди вырвался сдавленный стон. Неровный тусклый луч скользнул по высокой блестящей траве и упал на недвижимую водную гладь.

– Пруд, – заключил он и покосился на Марну.

Она переминалась с ноги на ногу, раздраженно сбивая с замещенных ступней ошметки маслянистой грязи.

Воздух прелый, гнилой, и никаких звуков, кроме бульканья быстрого ручья неподалеку.

– И что дальше? – голос у Марны невесело дрогнул. – Зачет по баттерфляю?

– За куполами не бывает прудов. Это болото, – пояснил Диоген. – Затянет.

«Идти в обход».

Медведь повернулся влево, готовый продолжать путь, и тут же пространство наполнил тихий шуршащий звук.

– Это еще что? – Джано направил фонарь в сторону затопленных деревьев и замер.

На самом деле, ему не нужен был свет, чтобы увидеть.

В полуметре над водой слабо горели бледные желтые огни.

– Это… отражения? Блики? – несмело предположила Марна, схватившись за правый манипулятор Бьорна.

С надеждой в голосе, Джано обратился к Диогену:

– Может, люди?

– Тихо, – старик махнул рукой в его сторону, призывая успокоиться. – Выключите свет.

Джано послушался, и погрузил берег в кромешную мглу. Огни медленно приближались, но все оставались далеко, спускались к поверхности болота и поднимались вверх. Безмолвно манили, просили следовать за собой.

Безмолвно?

– Слушайте! – сдавленно скрипнул Диоген.

По всему телу у Джано пробежала дрожь. По спине крупными градинами скатывался холодный пот.

Лес, пожравший мир. Мир, погруженный во тьму. Тьма, в которой живут невиданные страхи.

Липкий ужас опустил на горло ледяные щупальца и душил, не позволяя произнести хоть слово.

Джано слышал шепот. Множество безликих голосов скользило меж деревьев. Они дышали над головой, шептали в ухо, заглядывали в лицо невидимые и бестелесные. Они стояли за спиной.

Невозможно пошевелиться – то, что кроется в ночи, заметит и заберет в топкую жижу.

– Свеча утопленника… – пролепетал старик.

Попятился, натыкаясь на кочки, и громко воскликнул:

– Они идут за нами!

И кинулся прочь, не разбирая дороги.

В тот же миг огни над водой погасли, и шепот стих. Джано быстро, дрожащими руками зажег фонарь.

Ничего.

Никаких демонов или диких зверей, никаких утопленников. Не было и Диогена.

– Свалил! – зло выпалила Марна, вытирая лицо.

– Пусть, – Джано, наконец, с облегчением выдохнул. – Одни проблемы от него.

– Нет, не пусть! Он хоть что-то знает обо всем этом! Чем нас меньше, тем хуже.

«Я верну его», – Медведь развернулся и широко зашагал в ту сторону, где клокотал ручей, куда рванулся бежать Диоген.

Джано застыл, уставившись ему вслед. Страх отпустил, но сменился ноющей в груди тревогой. Он остался один и без малейшей идеи, что делать дальше, а за спиной топталась Марна.

– Ну… – медленно протянула она, встав ближе, – оптика для ночного видения, программа-следопыт… Бьорн вернет его.

Джано обернулся и посветил на нее – она с сомнением глядела во тьму.

– А нам – ждать? – обозленно бросил он. – Вот так просто? Сесть на землю и ждать?! – заметив, как она напряглась, Джано постарался успокоиться и говорить мягче. – Глупо. Вы так доверяете ему?

– Он вернется.

– А если нет?

Пожала плечами:

– Мы пойдем по его следам.

Безнадежно выдохнув, Джано кивком велел ей идти следом и направился туда, где в черной густой мгле скрылись Диоген и Медведь.

– Он многое для меня сделал, – сказала Марна, – и, выходит, что по своей воле. Бьорн с самого начала был таким, а я не знала. Не было времени узнать.

Джано вел ее по следам Медведя, по выщербленным в корнях вмятинам, и старался не думать. Просто вырубить, к черту, голову, потому что столько проблем от сомнений и воспоминаний.

Они продолжали углубляться в лес. Земля перестала чавкать, попадались камни и кривые выступающие корни, сплетенные комьями и узлами. Деревья росли здесь веками, столетиями тащили к небу толстые лианы. От земли поднимался резкий сладкий запах перезрелых фруктов, разум заполняли тонкие ароматы ванили и шоколада, и Джано видел мерцающие тут и там цветы – замысловатые, красивые и пугающие, каких не видел никогда. Ему хотелось остановиться и коснуться их – любопытство вымещало осторожность и страх. Он проходил по ним, наступал на стебли, и с хрустом ломались их кости, на большие лопухи глянцевых листьев выплескивался сок их жизни. Он представлял, как нагибается, замирает над белым сверкающим цветком, и пальцы скользят по крутым округлым боковым лепесткам, как спускаются к самому крупному – высунутому языку, к его губе, проникают внутрь – во чрево, чтобы понять устройство этой маленькой трепетной жизни, недоступной человеку.

– Так… – Джано потер ладонью лицо, сгоняя наваждение. – Вы расскажете? Как вы решились на замещение?

Марна ядовито заметила:

– О, значит, вам по душе сказки про отрубленные ножки.

– У меня было больше шансов получить ответ, когда Диоген вас поймал, но, знаете, зеленые так не во время появились…

– Не хочу обсуждать себя с вами.

– Я не отстану.

И вот любопытство взяло верх. С первой встречи он презрел ее, но каждый раз проникался уважением, когда видел, сколько она сделала для Одина, сколько может сделать для других таких же. Его увлекала игра в загадки: кто такая эта Марна Ковач? Что привело ее на Свалку? Что сделало ее не-человеком? В конце концов, куда отправились эти ее ножки. И ручки.

– Вы ведь правда не отстанете, да?

– Точно, – Джано невесело усмехнулся, сбавил шаг и шел теперь рядом. – Вы сами говорили, что мы должны держаться друг друга. Я только хочу знать, за кого держусь.

Он остановился и выжидающе посмотрел на Марну. Свет фонаря острием скользнул по матовой поверхности ее рук. На замещенных предплечьях выпала роса, вгрызлась в металл, чтобы убить, уничтожить чужое.

– Раз так, сначала вы. Что у вас за тайна? – она помедлила. – О чем говорил Диоген?

Виновато потупившись, Джано закусил губу.

– В Номаде он заставил меня выбирать, кого спасти: вас или Одина. Откажусь – убьет обоих.

– Вы выбрали Одина, – догадалась она. – Это правильно.

– Правильно?

Марна улыбнулась.

– Ну да. Кто я? А Один – ваш друг. Да и что бы мне сделалось? Я создала «Пять чувств». Я нужна Диогену. Все логично.

Джано не говорил. У него не было слов для Марны – там, в логове Диогена он выбрал для нее смерть. Какие тут слова?

Он почувствовал себя палачом, каким был, когда в засаде выжидал юстицаров Андартиса. Испугался вдруг, что вернется туда, где не был человеком. В те воспоминания, где монотонно жал на спусковой крючок, пока в потоке перемещения умирали его товарищи, попавшие в поле Незваного гостя.

Пережив Конфликт Андартиса, Джано пообещал, что не станет закрываться и бежать от страха. Он понял – зверю не страшно убивать. Убивать боится человек.

Они стояли друг против друга и в уме гадали, кто заговорит первым.

– Я не в обиде, – склонив голову, произнесла она. – Ведь я жива.

Он сухо добавил:

– А мертвые не обижаются.

– Именно.

Фонарь заморгал и Джано ударил по рукоятке, чтобы не погас. От сильного запаха цветов у него слезились глаза и заложило нос – не хватало остаться в темных джунглях без света и задохнуться от настоящего воздуха.

– Теперь вы, – чихнув, он утер рукавом рот. – Расскажите о себе.

Он поманил ее за собой и долго тяжело молчал, ожидая, когда Марна заговорит.

– До Конфликта я работала в Тэсера, – слабо отозвалась она. Сдалась. – Трасладоры – дело семьи. Традиции. Замещение – это так…Мечты и увлечение. Потом со мной связался ваш отец. Он обещал… Вообще, знаете, он много чего обещал. Неприятный человек.

От удивления Джано едва не оступился – он никак не думал, что Марна могла вести дела с Джакомо Традиторе.

– Он хотел, чтобы я продолжила кое-какие исследования. Тогда как раз Конфликт начался.

– Что за исследования?

– Пропускные способности трасладоров. Их надо было… развить.

Слыша ее голос, Джано представлял, как она идет, виновато опустив голову, ноги заплетаются, а ей, должно быть, так тяжело тащить на плечах замещенные руки.

– Мы работали, а потом… – она сипло хмыкнула. – Все получилось, а на лабораторию напали.

– Как такое возможно?

– Незваный гость сжигал всех, у кого маркировка другого купола, – в ее горле булькнул сдавленный горький смешок. – У этих вообще не было маркировки. Программа Гостя не распознала их как объекты. Нас захватили и кинули в Андартис. Выспрашивали про Гостя, как обойти программу. Без маркировки прыгать тоже опасно. Мы молчали, не кололись. Даже лаборанты. Потом мой ассистент сломался. Сдал коды по Гостю и откусил себе язык. Захлебнулся. А через пару дней Андартис пал.

– Не дождался, – процедил Джано. – А вы?

– Меня забрали зеленые. Наши.

Он услышал, как она глубоко вздохнула.

– Я ведь видела город без купола. Как на вашей картине. Ну, посмотрела и хватит, пора домой. Потом было долгое разбирательство, военный суд.

– Суд? За что?

– За то, что не погибли. Это такой вид справедливости. Чтобы я сдала коды города, Андартис вырвал мне восемь пальцев. Чтобы я в этом преступлении созналась, Номад пошел дальше.

– Вас… обвинили в предательстве, – запинаясь, подытожил Джано.

– Триа не только режет языки, но и развязывает. Они делают так, что вы забываете о принципах, забываете, кто вы. Вы готовы сделать для них все. Быть, кем они хотят вас видеть. Говорить то, что они хотят услышать. Вы станете для них на четвереньки и… – Она запнулась. – Всё – лишь бы выпустили из белой комнаты.

Джано вздрогнул. Он вспомнил Диогена, его безумные глаза, когда тот словами возрождал белую комнату, жуткий быстрый полушепот – будто кто-то услышит и заберет, замурует в кремово-белых стенах. Так говорила Марна – говорила словами Диогена.

– Вы нарушаете правила, чтобы вас били, – зачарованно продолжала она, и Джано чувствовал, как ее голос скребется по лопаткам, впитывается в поры и сочится под кожу, ползет к шее, лезет в уши и закрывает глаза. – Потому что боль – единственный цвет. У нее есть вкус – других вы не различаете. Вы жаждете ее. Жаждете голоса дознавателя. У вас одно желание – увидеть его зеленую одежду, ведь она – зеленая. За это вы готовы на все.

– Довольно, – громко оборвал ее Джано. – Это все в прошлом. Вы теперь свободны.

Он услышал ее улыбку. Мрачную улыбку не-Марны.

– Белая комната никого не отпускает, – она помедлила. – Никогда.

Влажный лес лежал на плечах. Неизведанный забытый мир размазывал его по блестящим корням. Джано нервно сглотнул. Он продолжал спрашивать.

– Вас оправдали?

– Нет.

Хватит уже, уйми любопытство.

– Моя семья…– продолжала Марна. – Мать и папа тоже из Тэсера, главные в отделе контроля. Были. Они сделали что-то, что-то пообещали Эпте. Их низвели до калибровки, а меня выбросили на Свалку. К тому времени Марну Ковач сломали – Номад перестарался. У меня не было ответов для него. Знаете я...

– Вы признали вину, – догадался он.

– Да. И зря. Осталась в клетке экзоскелета, будто все еще в заключении. Обслужить себя очень тяжело, – Марна смутилась, – мне помогала Бархотка. Приходила каждый день.

– Но зачем замещение?

– А знаете? Как у фокусников. Я в старом плоском кино такое видела. Попробуйте на досуге – залезьте в ящик метр на полтора и засеките время. Сколько минут жизни Марны Ковач вы продержитесь?

Джано обернулся и заметил, как она слабо улыбнулась.

– Так что… Ну что толку от рук и ног, которые соплями обвисают? Я и решилась на замещение. Что двигалось – оставила. Лишнее – удалила.

Нахмурившись, Джано осмелился задать последний вопрос. Ненужный и самый страшный:

– И что удалили… куда вы дели?..

– Вам правда интересно, куда убежали ножки? Вы бы знали – они были чудесные. Говорят, очень красивые. Из них выросли прекрасные цветы.

Он задохнулся:

– Вы…

– Отвратительная. Ведь всем можно шутить обо мне, кроме меня. Мне не нужна ваша оценка, Джано, – оборвала она. – Вы тоже делали неверные вещи. Бросили семью, бездействовали, осуждали всех вокруг. С морем возможностей вы предпочли сдаться и плыть по течению.

– Конфликт коснулся не только вас, – насупился он.

– Да, – согласилась Марна. – Вы же солдат? Значит, убивали.

Остановившись, он повернулся к ней и посветил в лицо:

– Вам легче от этого?

Она зажмурилась, прикрыв ладонью глаза, и произнесла тише, будто боялась, что ее услышит кто-то кроме Джано:

– Да. Так я боюсь меньше.

– Боитесь чего? – не понял он.

– Я боюсь, что мы доберемся до Андартиса и найдем там людей.

– Ведь это хорошо. Тогда мы сможем остаться там. Вы же сами выбрали бежать туда.

Марна ушла с линии света.

– Не я. Медведь. И остаться я не смогу. Вы же слышали: проект, над которым мы работали, это Незваный гость. Это смертельная ловушка для чужаков. А тот, кто такую ловушку ставит – убийца. Вдруг кто-то в Андартисе узнает меня? Ведь это я поставила ее. Я придумала Гостя.

Ему не нужно было видеть Марну, Джано точно знал – она глядит в ноги и поджимает тонкие губы. На ее строгом лице паника. Поэтому она говорит с ним, рассказывает всё. Поэтому так отчаянно пытается шутить, зло и неискренне. Она с силой мнет механические кулаки и бесконечно упрекает себя прошлую, настоящую и продолжит упрекать в будущем. Эпта дала приказ, и уважаемый гражданин Марна Ковач – добропорядочный и послушный гражданин, – приказ выполнила. Она боится и мучается чувством вины.

– Разве так много людей вас видели? – он положил руку ей на плечо. – Даже в Номаде никто толком и не знает про создание Гостя. И потом, с нами Медведь.

Он не умел говорить ободряющих слов, но надеялся, что смог помочь хоть чем-то.

Над головой зашелестела листва. Джано посмотрел вверх. Его щеки коснулись крупные капли. Одна за другой они падали с неба, редкие, свежие и прохладные.

– Начинается дождь, – он несмело взял Марну за руку. – Идем. Нужно найти место, где мы сможем переждать его.

* * *

Этой ночью Джакомо снова не пришел домой. Она думала, что он вернется к полуночи, к часу, к двум, но его шаги так и не разорвали молчание квартиры. Его шаги раздавались в другом месте, его ботинки топтали чужие ковры, а руки касались чужого тела. Давно пора перестать ждать его.

За полтора часа сомнения истерзали душу – если у нее вообще была душа. Пино бродила от стены к стене, маятником слонялась по тусклым углам, отмеряя тягучее время. Ждала, и ожидание медленно убивало. Она сделала то, о чем просила ее Сарасвати Гекса – отправила запрос в купол Прогонос. Номаду потребуются их техники и инженеры, ученые и врачи, чтобы «Пять чувств» из проекта с первыми прототипами превратились в рабочую систему. Пино совсем не подумала о том, который сейчас час в Прогоносе, но готова была ждать столько, сколько потребуется. Сон не придет к ней, пока она не получит ответ.

Безвкусный кофе, оставленный ИИ «Секретарем», остыл. Недобро и зло поблескивало масло на картине сына. Пино села перед ней и долго смотрела в черные заросли гардений, забивших дороги Андартиса. Всё пройдет. Чем дольше она разглядывала разрушенные дома, тем больше боялась, слышала мысли Джано: время настоящих людей давно ушло, кончалась эпоха машин и городов, кончалась Кали-юга – век раздора. Тысячи лет нравственного падения, где каждый год страшнее предыдущего. Прежний порядок счета лет забыт, и неизвестно, когда настанет последний день и погаснет солнце. Забыты мужество и долг, кругом сплошь ложь и предательство. Брат предает брата, отец толкает сына в пропасть. Но Джано настаивал: всё проходит. Тираны, которые провозгласили себя богами, падут от рук своих народов, честолюбие и бесчестие поглотят мир, и придет пралая. Разрушение, длящееся миллионы лет. Однажды пройдет и оно. Тогда взойдет новое солнце, всякое зло исчезнет, и воцарится век чистоты.

Пронзительный писк коммуникатора вывел Пино из оцепенения. Резким жестом она вызвала проекцию консоли и долго вчитывалась в скупые слова Прогоноса. Напряженное ожидание умерло. Она вздохнула и перенаправила сообщение Анже.

Он перезвонил через несколько минут.

– Это хорошие новости, госпожа Традиторе, – Анже не здоровался. Слабо улыбался с проекции, а его бледное лицо искаженно отражалось в черной глади окна. – Мы на верном пути.

Пино опустошенно покачала головой:

– Но Прогонос отказал. Они не поддержат нас, пока Номад не справится с внутренними проблемами, вроде Фонаря. Значит, и Гекса не даст свой голос.

– Можно понять: Прогоносу придется направить к нам своих людей, и нет гарантий, что мы сможем обеспечить безопасность для них, если наши собственные граждане до сих пор под ударом.

Она раздосадовано всплеснула руками, задев чашку:

– Но Диогена больше нет!

Чашка жалобно звякнула и опрокинулась, выплеснув на белый стол черное гадкое пятно.

– Но Фонарь остался, – спокойно поправил Анже и добавил, – остался без лидера. Это куда опаснее. Диоген заложил в головы своих последователей идею, а теперь никто не сдерживает рамки этой идеи.

– Выходит, – Пино зачарованно наблюдала, как кофе ползет к краю и готовится сорваться в пропасть к полу. – Прогонос согласится помогать, если я избавлюсь от «Фонаря». Прекрасно. – Она хмыкнула. – Вот прямо сейчас пойду отстреливать их.

– Такое сильное движение гораздо полезнее взять под контроль. Поймите, госпожа Традиторе, сами вы не должны делать ничего. Ваше дело одно – говорить.

– Боюсь, – она приподняла брови, – я даже не знаю, с кем из Фонаря мне говорить.

– Ни с кем.

Застыла. Замерла. Заледенела. То, что случилось с Анже, изменило его. Позволило открыться и стать перед ней самим собой. Он играл и лукавил – бездвижный, парализованный, ничтожный человек, прикованный к кровати, оказался таким сильным. Мальчишка – младше ее сына, – знал, что говорить и куда ее вести. На миг она даже подумала, что это Полари решил дать жизнь системе «Пять чувств», а старая кукла Пино – только тело, его руки и ноги. Он – сознание, она – инструмент.

– Говорите, Анже, – осторожно попросила Пино, салфеткой сгоняя разлитый кофе в круглую лужу.

– В Номаде есть лишь одна сила, способная вести диалог с движением Фонаря, – он помедлил. – Юстицары. Если кабинет Триа заговорит вашими словами, то вы сможете давить и на Фонарь, и на черный рынок, и даже на членов совета Эпты. Вы станете примером для остальных.

– Вот только я – ноль. Лицо с картинки, – Пино горько рассмеялась. – Никто из Эпты не пойдет у меня на поводу просто так, а предложить мне нечего. Встреча с Сарасвати Гексой – отличный пример.

– Тогда обратитесь к тем, кто часто имеет дело с юстицарами – к преступникам, – он подмигнул. – К тем, кто однажды помог вашему сыну.

– Полторак?

– Да. Вы не поверите, с каким рвением люди, защищающие закон и справедливость, нарушают клятвы. Не представляете, с каким рвением иные преступники клятвы исполняют. Это возможность, госпожа Традиторе. Одним махом вы решите сразу три проблемы: Триа, Фонарь, черный рынок. Удача – и все работают на вас.

Он моргнул ей в знак прощания и отключился. Пино не успела спросить, как именно братья Полторак могут помочь. Она не представляла, какой такой силой или каким знанием они владеют, чтобы Сканда Триа вдруг перешел на сторону преступников, и юстицары, хранящие мир и справедливость внутри купола, предали закон и свои идеалы. Однако через мгновение ее уверенность исчезла. Лопнул мыльный пузырь лжи и самообмана – картина Джано все еще стояла перед ней.

Кали-юга.

Люди предавали друг друга, предавали собственную природу, меняя плоть на металл, теряли чувства и гнались за сиюминутным счастьем. Лучшие и достойнейшие были порочны и запятнаны малодушием и трусостью, потому и оставались лучшими. Желание не запачкать карму мешало действовать. В век раздора сильные не рождались, а слабые подчиняли ничтожных. Слова клятв продавались за деньги, выше всех целей стояла теперь артха: продай мне власть, продай мне трон и всю славу, на которую мне хватит денег. Порок воцарился над добродетелью. Адхарма над дхармой. Все стало с ног на голову.

Пино улыбнулась. Без сомнений, они жили в страшное время, но таковым сделали его сами.

III

Окно

Он бежал. Пальцы древних демонов цепляются за одежду и тянут к сырой земле. Боялся обернуться и увидеть правду. Настоящий мир гонится за ним по пятам, желая стать очередной белой комнатой – единственной реальностью для больного сознания.

Все кончилось, когда мир поставил ему подножку – Диоген споткнулся о кривой корень и ничком плюхнулся в лужу вязкой грязи. Сейчас тысячи зубов вцепятся в загривок, сорвут беспокойную голову, и вероломные ракшасы выпьют глаза и похитят его лицо. Он слышал их тяжелые шаги и не хотел видеть, как кривляются отвратительные звериные морды.

Диоген зажмурился. У него не было сил и воли подняться – он мог только жалобно скулить в ожидании неизбежного конца.

«Поднимайся».

Три жестких тупых крюка вцепились в плечо и встряхнули его, как скомканную тряпку.

«Вставай!»

Он пошатнулся. Трусовато отступил и облегченно выдохнул, когда рассмотрел Медведя. Не существует никаких демонов. Никогда не существовало.

Неподалеку клокотал ручей, легкий ветер качал спутанные ветви высоко над головой. Диоген неуверенно переминался с ноги на ногу перед молчаливым ИИ, не зная, куда себя деть.

– И что дальше? – спросил он, искоса посматривая на желтые огоньки глаз военного автомата. – Вернемся к Ковач?

«Нет».

– Будем стоять?

ИИ указал в сторону поднимающегося вдоль ручья каменистого холма. Свет луны проникал сквозь листву, и Диоген хорошо видел местность без фонаря. Над землей медленно качались пушистые папоротники, стволы деревьев поросли мхом и грибами. Как будто с самого неба спускались тугие лианы – паутина, ловушка, расставленная лесом.

«Необходимо переждать дождь».

– Дождь? – Диоген нервно усмехнулся. – Это всего лишь дождь.

Медведь не ответил. Потащил его к склону, где среди камней скрылись глубокие расщелины.

Потом они сидели в сыром полумраке и без слов наблюдали, как к земле мчатся стрелы дождя. Это не город, тут нет купола, который способен контролировать природу – вот, что понял Диоген, когда с неба хлынули тонны воды и шум ливня заглушил все звуки. Громадная туша дождя плюхнулась на перину крон и прибила тишину к земле. Лес, еще мгновение назад погруженный в смерть, ожил, очнулся от сна. Заговорили деревья, шептались папоротники и булькали заполняющиеся тут и там канавы.

Больной разум Диогена прояснялся, и он осознал – людям городов не выжить в этом мире. Как грязь – их смоет ручьями в волны безымянных бесконечных рек. Убегая из Номада, пытаясь скрыться от гибели, он прыгнул прямиком в свою могилу.

Горячая земля остывала, отдавала тепло в ледяную стену дождя. Ему было душно в непромокаемой штормовке и холодно, когда он стягивал ее с себя. Здесь выживали ящерицы и змеи, а он – простой человек. Он не сможет стать с джунглями целым, единым с ними куском земли, частью сложного кружева корней. Он – чужак, и мысль, что каждый шаг приближает его к смерти, пугала.

«Теперь ты понимаешь».

Медведь был рядом. Сидел, скрестив под собой ноги, сложив на коленях манипуляторы, и без движений глядел вперед. Мимо расщелины стремительно мчалась вода, хлестала по стволам и бежала к ручью, превратившемуся в небольшую реку.

– Как мы вернемся? Следы смоет, мы не найдем дорогу назад.

«Нет необходимости возвращаться».

Медведь вызвал мерцающую консоль, и Диоген увидел на голубом изображении две пульсирующие желтые точки: местоположение автомата и Марны.

Связи с Номадом не было: нет координатного купола над головой – нет выхода в Сеть, однако у военного ИИ всегда есть поводок.

«Они сами найдут нас».

– Конечно, – Диоген сипло крякнул в кулак. – Вслепую ты бы не пошел за мной.

Появилось время остановиться и перевести дух. Теперь границы исчезли, и он совершенно потерялся, не зная, что делать дальше и куда двигаться. Остался один на один с огромным миром, который забыл о людях, и единственной ниточкой к реальности был штурмовой ИИ типа «Медведь» первой серии выпуска. Но правда ли искусственный интеллект?

– Кто ты? – тихо спросил Диоген, и голос ливня поглотил его слова.

Медведь долго не отвечал, бесстрастно наблюдая дождь.

«Не-человек».

– Ты назвал себя способностью мыслить, – Диоген говорил с ним, чтобы не сойти с ума, чтобы перестать бояться неудержимой природы, падающей с неба, засекающей в их небольшое убежище. – Я не понимаю. Только люди могут мыслить, а ты говоришь – «не-человек».

«Ваши мысли – от чувств. Я – не чувствую».

– Но мыслишь. Противоречие ведь. И у тебя есть память, ты был человеком, у тебя должно быть понятие морали, воспоминания о чувствах. Чем ты тогда отличаешься от старухи-Пино? Тем только, что она на целую голову больший человек, чем ты?

«Пино Традиторе – живет. Я – функционирую».

ИИ упорствовал. Что же, таков новый вид? Возможно, Медведь – финал, к которому однажды придет замещение. Конец человека в начале машины.

Истинная смерть.

– Насколько нужно ненавидеть себя, чтобы согласиться на такое? Отказаться от нормальной жизни и стать… тобой.

«Вынужденная мера. Я – все, чего достиг Андартис. Сознание Андартиса. Один из тех, кто в ответе за падение купола».

Глаза Диогена округлились:

– Ты – один из советников Эпты.

Медведь снова молчал. Наверное, решал, что следует говорить. Когда-то давно, еще до Конфликта, когда Диоген носил другое имя и был совсем другим человеком, в его квартире стояла статуэтка. Прекрасный Шива, разрушитель иллюзий, вырезанный из редкого бледного камня, восседал на золотом постаменте, сложив руки на коленях. Так сидел рядом с Диогеном штурмовой ИИ. Без движений, без дыхания. Словно замерший, застывший во времени бог.

Диоген горько осклабился, обнажив искусственные зубы: символы окружали его всю жизнь, он сам в итоге стал одним из этих символов, как и Медведь – безымянный человек, отринувший свою природу, выброшенный из собственного города.

«Я – Триа».

Треск головного динамика ИИ врезался в шум дождя.

«Тот, кто сказал, что жизнь без купола возможна, и повел за собой людей. Я не отличаюсь от тебя».

Диоген сглотнул. Он еще работал на Корпорацию, когда Номад начал получать первые сообщения о беспорядках в Андартисе. Рост числа автоматов и замещенных стал причиной безработицы. Люди просили, требовали, протестовали. А в Номаде говорили, что купол стал враждебен, что Эпта Андартиса угрожает сети городов. Прогонос и Дотис игнорировали угрозу, Эдафос молчал. Номад принял вызов.

– Ты отличаешься, – зло ответил Диоген после недолгой паузы. – Ты предал свою природу.

«Таков план. Это сознание должно оставаться целым. Данная платформа несет пласт информации по восстановлению города. Чтобы юстицары не добрались до нее, я был выслан до того, как Андартис стерли».

– Выходит, вы заранее знали, что город сотрут? – Диоген наморщил влажный лоб. – Для этого Конфликт?

«Таков план», – повторил Медведь.

– И в Номад ты пошел, чтобы и там поднимать восстание, да? И как? Сработал план?

«Нет».

Диоген усмехнулся, лязгнув челюстями:

– Что ж так?

«Поломка. Попал к Марне Ковач перезагруженным. Была необходима активация. Марна Ковач не выполнила задачу. Я – наблюдал, ИИ – функционировал согласно заданному алгоритму».

– Тогда я не могу понять, – Диоген, кряхтя, развернулся лицом к Медведю. – Какого черта ты не остался в Номаде?

«Существовала опасность. Вынужденное отступление».

На ногах и манипуляторах ИИ скапливались капли брызг.

Диоген привычно потер механическую часть лица.

– Вы тупицы, – заключил он. – Вот скажи мне, как снятие купола справится с безработицей?

«Если все купола падут, понадобятся человеческие ресурсы. Люди будут вынуждены восполнять потери. Таково прошлое: тысячи городов, объединенных в страны, никто не нуждался в куполе».

– Это сказки, – грубо отмахнулся Диоген, неловко дернув локтем.

Рукав штормовки в мгновение промок насквозь.

– Кто вообще решил, что вы сможете жить без купола?

«Человек. В башню Эпты пришел гражданин Прогоноса. Он мог соединять себя с нашими системами. Человек искал старый сетевой узел».

– Археолог? – в черных бусинах глаз блеснул интерес, но Диоген быстро взял себя в руки. – Их нет. Это все лжецы или мусорщики.

«Он был. Он пришел снаружи, не через трасладор. Человек рассказал: вокруг городов – мир, пригодный для жизни. Он говорил, там есть люди».

Диоген молча покачал головой и уставился в сторону черного леса. Никакие люди не ждали их снаружи.

«Он показал воспоминания о мире, который видел сам».

Конечно, города изжили себя. Диоген знал об этом, много лет наблюдал, как таинственное слово «мир» завоевывает умы и сердца. Все больше людей увлекалось обрывками информации, легендами из Сети об огромных лесах и океанах, захвативших забытый мир. О Гиперборее – городе по ту сторону гор. Каждый месяц пределы купола пересекали огарки и уважаемые граждане. Никто из них не возвращался, поэтому считалось, что жизнь за пределами города невозможна.

«Не было оснований не доверять. Был разработан план – отключить не только купол Андартиса, но и остальные. Только так города начнут взаимодействовать».

Невозможно, чтобы Эпта решилась на подобное. Из всех кабинетов только Триа имел достаточную власть, чтобы провернуть подобное в одиночку.

Выходит, он все устроил.

Выходит, именно Медведь несет ответственность за начало Конфликта. Что бы сказали на это власти Номада? Они обозвали сумасшедшим Диогена, но не был ли большим безумцем Триа Андартиса?

В любом случае, его план провалился. Конфликт закончился победой Номада, и это единственное, что достойно внимания.

Диоген улыбнулся:

– Ты не преуспел.

Впервые за их долгий разговор Медведь пошевелился. Повернул к нему тяжелую, похожую на обглоданный череп голову и медленно произнес:

«Нет. Все удалось. Купола больше нет».

– А есть ли Андартис?

«Это не важно. Купола – нет».

– Но ты хотел отключить все купола, – Диоген развел руки в стороны. – Криммена молчит, а Номад и Прогонос пока стоят.

«Да».

ИИ снова отвернулся, и желтые огоньки его глаз уставились в белесую стену дождя.

«Пока».

* * *

Бессонница – враг разумного.

Пино не могла уснуть. Больше двух часов сновала по квартире, замеряя точными ровными шагами расстояние от окна спальни до окна в кабинете Джакомо. Голубая дымка неспящего города обволакивала белые стены, собиралась в углах черной паутиной теней, заполняла все – даже коньячную рюмку, оставленную на столе. Иногда Пино замирала напротив окна и вглядывалась в растущую над Номадом тьму. Она подходила ближе и смотрела, прильнув щекой к стеклу, как навстречу ей движется дождь. Она мечтала, чтобы мягкие настойчивые капли пробили стены и легли на шершавые горячие веки, оживили сухие саднящие глаза.

Бессонница – враг разумного.

Всю жизнь она провела среди стен. Время вытекало из окон и дверных проемов, а внутри всегда оставалась маленькая незаметная Пино – выбеленная, выкрашенная в цвет безупречности безделушка.

Этой ночью она не могла вспомнить, как уснуть. В ее голове наливалась свинцом, тяжелела и разбухала беспокойная мысль: братья Полторак, связаться с братьями Полторак. Однако удача не сопутствует поспешным, поэтому Пино терпеливо ждала наступления утра.

Ее удел – ожидание.

Она несильно стукнула кулаком по стеклу.

Ожидание – ее приговор.

Время шло, и Пино его не чувствовала. Перед ней – статуей, – день медленно сменял ночь. Прошел дождь, разошлись тучи, нездоровое беззвездное небо таяло и стекало по куполу к земле, в серебряных телах молодых облаков занималось кровавое зарево, а она все стояла где-то посередине – между уходящим и грядущим.

Много лет назад Джано сильно болел, и она так же не спала ночами, охраняя его покой.

Пино слабо улыбнулась.

Тогда в окно смотрел он. Наблюдая, как восходит и заходит солнце, Джано спросил её: какое расстояние оно проходит? Сколько миль между востоком и западом? Где половина? Где то место, откуда исходят стороны света, откуда берет начало роза ветров?

В тот раз Пино не ответила. Ей нечего было сказать сыну: она была слишком занята переживаниями и проще – не знала ответа.

Теперь, спустя годы, стоя у окна между ночью и днем, на границе времени, она жалела, что никогда не расскажет Джано, что путь солнца – всего один день, и середина пути – над головой. Что в дороге времени середина пути – ты сам. Сам же – расстояние между востоком и западом. Место, где начинаются север и юг, вечно ползущие вверх и вниз. Центр розы ветров.

Человек – мера всему, что сам он желает измерить.

Бесконечно малая величина.

Сухие глаза хотели кровоточить, и Пино прижала к припухшим векам ледяные пальцы.

Бессонница – враг разума.

От глаз руки скользнули выше, запутались в блеклых волосах, старались удержать расползающиеся мысли. В лице застрял вязкий непослушный рот, а внутри, под тонкими гибкими пластинами пульсировало и мерзло горло. Белый утренний свет беспощаден. Пино чувствовала, как он режет сознание. Пора. Ждать больше нельзя.

Она взмахнула ладонью, вызывая консоль связи, и отправила по зашифрованному каналу запрос на звонок.

Время ело секунды, отрывало минуты и медленно тянуло, наматывая на шестеренки старинных механических часов. Ждать невыносимо.

– Чем могу? – тишину всколыхнул зычный ленивый голос.

Изображение на консоли связи изменилось, и Пино увидела сонного недовольного мужчину.

– Полторак-джи?

– Пол, – уточнил он.

Ожидая, что Полторак – скользкий пожилой торгаш с алчным горящим взглядом, Пино растерялась, увидев человека немногим старше собственного сына. Сильная отечность и бледная кожа рассказали ей, что Пол Полторак редко покидает стены квартиры и живет на нижних уровнях – там, где нет окон. У него были выпуклые бесцветные глаза и такие же бесцветные редкие волосы.

Оба молчали и разглядывали друг друга: Эпта впервые увидела Свалку.

Пол заговорил первым:

– Если вы по поводу Джано…

– Нет, я… – перебила Пино. – Я хотела поговорить о деле.

Он удивленно приподнял облезлые брови:

– Какие у нас с вами могут быть дела? Вы… – зевнул, – нам не друг.

В одно мгновение Пино сделалась ровной и жесткой, выпрямилась, будто проглотила стальной прут. Хотя уже начала привыкать к отказам Джакомо и советников Эпты, она ни за что не потерпит отказа от какого-то отброса. Этот оплывший огарок должен кинуться ей в ноги и воспевать гимны благодарности за то, что ее взор достиг его глубин.

– Мне рекомендовали вас как человека сознательного, – сухо прочеканила она. – А сознательные люди понимают, что для работы дружба необязательна. Мы с вами не дети, Пол.

Полторак как будто стал серьезнее:

– Что вы хотели?

– Я вынуждена просить о личной встрече.

Сощурив опухшие веки, он с подозрением протянул:

– Играете, госпожа Традиторе.

Пино медленно подалась вперед, приблизившись к проекции.

– У меня к вам очень… выгодное и непростое предложение, – подбирать верные слова так сложно. – Но, вы понимаете, у Эпты есть уши и глаза.

– Канал шифрованный, – криво улыбнулся Пол и подмигнул.

Рассвет окрасил сеть координатного купола бледно-золотым, и Пино невольно щурилась от лучей молодого солнца. Мысли в голове путались и лениво бились наружу, напирая изнутри. Неподъемные, неуклюжие – дряхлые жирные птицы, которым никогда уже не взлететь. Опасно озвучивать преступные намерения в доме Джакомо Традиторе, только, правда ли стоит бояться? Ведь Джакомо нет дела до жены.

– Я хочу продолжить проект Марны Ковач.

Пол подавился злым смехом.

– Сама Пино Традиторе! – всплеснул голубоватыми руками. – После всего, что произошло, единственное, что вас волнует – прибыль? – хмыкнул небрежно и презрительно, заговорил тише. – Вы смотрели, как Фонарь поглощает город, топит улицы в крови уважаемых граждан, и ничего не делали. Выжили Марну и объявили ее вне закона. В конце концов, вы ничего не сделали даже для собственного сына. Как будто Джано никогда не существовал для вас. И всё – чтобы получать больше прибыли.

Каждая его фраза, брошенная в лицо, сильнее давила на Пино. Словно стая голодных ворон – слова клевали ее в темя, а она гнулась ниже и ниже, принимая его правду.

– Вам мало? Сколько еще людей должно погибнуть, прежде чем вы насытитесь? – не унимался Полторак.

Верно. Всё правильно. За что бы она ни бралась, жертвы будут всегда.

– Столько, сколько потребуется, – ее решительный тон заставил Пола замолчать. – Лишь бы «Пять чувств» получил каждый замещенный.

Теперь стало очевидно, чего ей так не хватало последние месяцы. Никто не обвинял ее, оттого и сама она боялась признаться. В слабости, в малодушии. В том, что была слепа и глуха к другим. Истинно – бездушная кукла. Она ни с кем не делилась чувствами и никому не жаловалась. Никто, кроме гладких белых стен, не видел слез, пролитых по сыну. Все слова и молитвы бестелесной мантрой осели на ее стальных ладонях. Ни один человек не знал, что шептала Пино Традиторе в решетку сцепленных пальцев каждый день в течение последних двенадцати лет. Ни один человек не видел на ее лице сострадания, оттого каждый считал ее безучастным манекеном.

– Ваши слова глубоко задели меня, Пол-джи, – она отстранилась и гордо вскинула подбородок, готовая идти в бой. – Я действительно ничего не сделала для сына – и ничего не сделаю. Джано мертв.

Впервые она произнесла это вслух. Обрушила на собственную голову водопад ледяной воды. Осознала. Прозрела и проснулась.

– Я действительно выжила из города Марну Ковач – и не скоро очищу ее имя, – продолжала Пино, и ее голос креп. – Его запятнали до меня. Я бездействовала и лишь наблюдала за движением Фонаря, которое теперь куда опаснее. И я ничего не сделаю с ним – это не в моих силах, – она помедлила, плотно сжав губы, – но в ваших.

Полторак заинтересовался:

– Что вы хотите?

– Пока – только встретиться.

– Хорошо. Ведь, если мы поговорим, хуже не станет, – он задумчиво потер маленький округлый подбородок. – Я вышлю вам координаты. Но я буду готов ко всему, госпожа Традиторе. Что бы вы ни задумали.

Она горько усмехнулась.

«Что бы вы ни задумали».

Да, что бы вы ни задумали, лицо Корпорации, жена советника Эпты. Что бы вы ни задумали, мать, отвергнувшая сына, вам никто не поверит. Конечно же… Что бы Вы ни задумали, ваши намерения не могут быть чисты. Вы – Пино Традиторе, и в имени вашем всегда будет звучать предательство.

Пино оборвала связь. Сон навалился на нее, как только закончился разговор. Усталостью заложило уши, светом солнца закрыло глаза. Она попятилась и бессильно рухнула в кресло. Обмякла, сдалась на милость Свапнешвари, и на губах ее застыло невысказанное «ом» – простой вздох и сакральный слог. Изначальное слово.

Имя всему. Начало всего.

* * *

Дождь застал их в нескольких шагах от неглубокой расщелины. Настоящий. Безжалостный дождь. Плюхнулся всем весом и брызнул в стороны, по плотно сплетенным кронам прокатились далекие раскаты грома.

Они не успели. Нескольких секунд хватило, чтобы ливень промочил одежду насквозь. Капли звонко защелкали по влажной земле, и лес заволокло седой дымкой дождя.

Джано сидел у самого края на гладком выступе и смотрел, как небо топит джунгли и превращает ручьи в разлившиеся реки. Было холодно. Обхватив колени, Марна устроилась позади и жалась к грубой стене, пытаясь уснуть. Ей мешал бой грома над головой, слепили вспышки яростной молнии. Зубы выстукивали мелкую дробь, и она молила, чтобы ночь скорее кончилась, чтобы кончился дождь и кончился этот кошмарный сон. Пальцами правой руки чувствовала, что кожа становится почти такой же ледяной, как шершавые стены расщелины. А что, если холод убьет ее? Что, если дождь будет идти несколько дней? Ведь, если он затопит все вокруг – конец. Тогда, ради чего стоило бежать из города?

– Не спится?

Глухой голос Джано не позволил ей поддаться панике.

– Нет, – она качнула головой. – Сыро.

Он повернулся и какое-то время, не отрываясь, смотрел на нее.

– Вот, – он стащил с себя пальто и протянул ей. – Так, может, не продует хотя бы.

Поношенное, мокрое, пальто хранило тепло его тела. Марна не стала отказываться, но спросила:

– А вы?

Она давно не говорила людям простых слов. Не могла выдавить из себя короткое «спасибо» – скупое, но вместившее в себя столь многое, что стало для Марны неподъемным.

– Учусь привыкать, – Джано больше не смотрел на нее. – Теперь холодно будет каждую ночь.

Марна промолчала.

Не привыкнут. Сегодня они продержатся, завтра, может, еще пару ночей, если повезет. Потом начнутся проблемы. Отморожение, лихорадка – о них жители городов знали из сети. Даже в то, что какая-то простуда может убить, верилось с трудом. Рожденные под сводами купола, воспитанные в быте Номада, они не умели выживать. Не знали, можно ли пить воду из ручьев. Не знали, кто живет в этих лесах: животные или, как говорил Диоген, древние ракшасы. Они не умели развести костер без горючей смеси. Не представляли, что опасность кроется даже в мелкой мошкаре. Дикий лес – смертельный враг. Марна начинала понимать – их ждет суровая и бесчестная борьба.

– Вам страшно? – Джано придвинулся ближе – стена дождя засекала в расщелину и мочила ему ноги.

Она неуверенно пожала плечами:

– Наверное.

Джано мечтательно запрокинул голову, опустив веки:

– А мне всё кажется, что утром мы выйдем из леса, а там нас ждет трасладор. Мы введем какие-нибудь координаты – хоп! – и окажемся в Номаде, в Криммене, в Прогоносе... В любом городе, где есть люди.

Его фантазии звучали заманчиво, и Марна хотела бы в них верить, но понимала, что утром они точно не выйдут из леса. Черные кроны сплелись так плотно, высокие стволы тянулись к свету выше и выше, как не тянутся у опушки.

– Жалеете, что ушли? – ее голос становился хриплым.

– Немного, – он усмехнулся, подбрасывая в ладони фонарик. – Там было теплее.

– Зачем вы сбежали?

Молчание. Молчание длилось несколько секунд.Безответственное молчание. Стыдливое и неприятное.

– Все побежали, и я побежал, – легко ответил Джано, и говорил так, будто пытался что-то скрыть.

Она насупилась:

– Глупо.

– Так… не все совершают умные поступки.

Дождь не унимался. Этой ночью могучий Индра вступил в ожесточенную схватку с незримым врагом и разил плоть земли ярким копьем, рассыпая жгучие молнии. Раскаты грома – звуки его яростных ударов, катились из-за скрытых листвой туч, и Марна вздрагивала каждый раз, когда грохот неба достигал их жалкого убежища.

– Не знаю, – наконец выдохнул Джано. – Не знаю, зачем я шагнул в перемещатель. Может, потому что было мало времени подумать, – он безнадежно тряс головой. – Может, я понимал, что меня никто не ждет – куда бы мне возвращаться и какую жизнь вести? А, может, такова моя карма. Как знать? Мир так устроен: я – один, а эта судьба, возможно, долг за проступок, о котором я не помню.

Его слова заставили Марну улыбнуться. Она не возносила молитв и верила в богов, когда это было удобно. Законы и мораль придуманы людьми. Если грехи совершают люди, то люди и судят. Молитвой и подношением цели не достигнуть – лишь бездельники верят в обратное. Обретение желаемого – результат упорных трудов. Равно как и одиночество – результат бездействия.

– Почему вы думаете, что вас никто не ждет? – тихо спросила Марна. – Ведь есть Пол и Один.

– Пол и Один – братья. Но не мне. Они живут своей жизнью, я – своей.

– Выходит, сейчас у вас никого нет. И раньше?

Он мотнул головой:

– Ну, до Конфликта были друзья, женщины, – хмыкнул. – Но я не люблю привязываться. Я даже, когда знакомился, говорил, что я – Полторак. Они же не принимают меня: видят только Традиторе. Только имя. Одни – хотят использовать, другие – презирают.

Он говорил, а Марна, прикрыв глаза, слушала дождь и представляла, что не капли стучат по земле, а щелкают в костре сухие поленья. Не вода шумит за уступом расщелины, а шипит черная смола в ярком пламени. Она хорошо понимала, о чем говорит Джано, стыдилась, и от стыда пыталась спрятаться в мыслях.

– Я тоже видела в вас только Традиторе, – выдавила через пару мгновений. – Вы были грубы, но оказались лучше, чем я считала сначала.

Увидела, как от тихого смешка дрогнули его плечи.

– В конце концов, – продолжала она, – здесь никто не обманется в вашей личности.

Он откинулся назад, пытаясь улечься на холодных камнях:

– Здесь даже времени особо нет думать об этом. Будет очень тяжело. Дойти до Андартиса и не погибнуть по пути, и не ясно, что ждет нас там. А еще найти Медведя…

– Найдем, – уверенно произнесла Марна. – Я смотрела по консоли. Они не так далеко, но я боюсь, выйди мы сейчас – нас смоет в болото, – она кивком указала наружу. – Никогда не видела таких сильных дождей.

Будто в подтверждение ее словам, белая вспышка взорвала черноту джунглей и где-то совсем рядом раздались раскаты грома.

– Тогда пойдем утром. Надеюсь, к утру-то дождь прекратится, – Джано придвинулся ближе, поджимая под себя ноги. – Обязательно нужно поспать. Не знаю, сколько идти до Андартиса: мне кажется, очень долго. Я боюсь…

– Мы дойдем, – решительно вставила Марна. – Пока мы держимся вместе – все получится.

Зевнула. «Поспать» – и усталость придавила ее. Она вдруг подумала, какой длинный путь они уже проделали: казалось, что из логова Фонаря они бежали много недель назад.

– Будет холодно, – сипло пробасил Джано. – Ни огня, ни теплой одежды.

– Придется смириться, – недобро ответила она.

Он смущенно почесал в затылке:

– Можно… обняться. Человеческое тело вырабатывает…

Марна оборвала:

– Я знаю, – поняла, что говорит слишком громко и перешла на угрожающий шепот. – Я лучше вашего знаю, сколько и чего вырабатывает тело.

– Но мы замерзнем!

– Терпите.

Она недовольно нахмурилась и забилась в неудобный каменный угол.

– Вы отвергаете здравый смысл, – фыркнул Джано. – Чтобы выжить, вам однажды придется поступиться принципами.

– Я сообщу, когда этот момент наступит. Пока – принципы побеждают.

До нее донесся тяжелый вздох.

– Я могу хотя бы рядом сидеть?

В бледных вспышках молнии она увидела, как дрожит, растирает голые руки, влажные от засекающих капель.

– Да.

Марна заставила себя потесниться, почти вросла в шершавые острые камни, слушая, как металл плеча скребется о горную породу. Пальто, которое он дал ей, уже не грело. Остатки ее тела жадно вобрали в себя тепло Джано. Бесполезно. Теперь ткань лишь не даст поцарапаться.

Спать.

Спать не получалось.

Она смотрела на дождь и надеялась, что сон и усталость просто свалят ее. А она, открыв утром глаза, окажется дома – пусть и на Свалке. Сидящую в старом вытертом кресле среди армии немытых кружек, ее ослепит сбродившее солнце Номада, а голову задурманят гардении.

Только ничего этого не произойдет.

Впереди ее ждет долгая, почти бесконечная дождливая ночь, полная беспокойных звуков и нервных пробуждений. Ей будут сниться странные жуткие сны. Будут сниться разорванные Медведем юстицары. Белая комната – в каждой вспышке молнии. Марна будет просыпаться каждые полчаса и уснет крепче лишь под утро. Ее сон продлится всего несколько часов – два или три. Самые ценные предрассветные часы. Утихнет ливень и выйдет солнце.

Джано запоздало разбудит ее и скажет: «Пора!» Тогда она вызовет консоль, и по убогой карте они пойдут на пульсирующую желтую точку.

Едва они выйдут из расщелины в оживающий влажный мир, захочется есть. Нужно внимательно смотреть под ноги. Чем сильнее распаляется солнце, тем больше выползает под его лучи хладнокровных: змеи, ящерицы. Они питаются теплом, греют блестящие тела, незаметные сворачиваются у самых ног и шипят, предостерегая, выбрасывают в воздух раздвоенные языки, поднимают узкие головы. С ветки на ветку перелетают птицы, кричат, на многие и многие мили вперед оповещают о приближении незваных гостей.

Лес живет. Дышит. У леса есть глаза и уши, есть голос. Он следил с тех пор, как люди нарушили его границы. Лес не похож на огромные, укрытые куполами города, где каждый человек – единица. Каждый – сам за себя. Лес сам – неведомый человеку зверь.

Через полчаса они выйдут на каменистый склон, отполированный ливнем, и увидят сидящего у ручья Диогена. Медведь возвышается за его спиной, приветственно подняв к небу правый манипулятор.

– Мы пережили первую ночь вне купола, – остановившись в золотом пятне солнечного света, произносит Джано.

Марна ничего ему не говорит. Она не радуется: страх пустил корни слишком глубоко, ведь таких ночей им предстояло еще очень много, и никто не знал, насколько хуже они могут быть.

* * *

После обеда Пино покинула башню Эпты и сошла к ничтожным смертным с божественных высот. Случается, и боги покидают Великий Меру, – иногда говорил Джакомо. А после добавлял: покинувшие свой дом, боги так и не вернулись. Им не найти больше священную гору, а место их займут другие. Им – падшим, – вечно пребывать в Патале.

И вот, настал день, когда до подножия Эпты опустилась Пино Традиторе.

Снизу город не такой. В нем больше пыли и меньше людей, чем Пино представляла, и люди смотрели на нее с недоверием – возможно, после действий «Фонаря» они смотрели так на всех замещенных. Она очутилась в гулкой пустыне асфальта и металла, одна среди затравленных взглядов и скользких шепотков. Преследуемая рекламными дронами, осмеянная собственными изображениями.

Пино пришлось простоять длинную очередь из синих и коричневых комбинезонов, прежде чем она взошла на мерцающую площадку трасладора. Диоген заставил совет Эпты встряхнуться. Номад ожил: одна за другой следовали проверки, и кабинеты каждый день направляли во все концы города рабочих, наладчиков, техников и строителей. Восстанавливали разрушенное терактами, строили новое, укрепляли старое. По сети неизлечимой заразой ползли слухи и страх. Раз за разом появлялись сообщения о беспорядках от имени «Фонаря». Никаких взрывов: только мелкие стычки в подворотнях, пьяные драки, ограбления, похищения с целью выкупа. Гидра лишилась головы, а вместе с головой и разума. «Фонарь» скоро распадался на преступные группировки. Без единого лидера, без идеи, без цели.

Поток перемещения вышвырнул Пино на другую сторону Номада. Только что перед ней была озелененная площадь и главный вход в башню Эпты, а теперь – ровные бесконечные камни. Город глухих стен. Никто не рассказал ей, что уважаемые граждане живут внутри подпирающих купол могильных плит. В одной из них – в той, что возвышалась перед Пино, – жил Джано, ее горячо любимый сын. Кровь, бездумно отданная земле. Любовь, брошенная в бездну.

Покинув башню, она с головой ушла в серую муть настоящего Номада. Пино поняла: вниз – воистину стремительный путь. Его не проделать, осторожно ступая по лестнице. В это место люди попадают, шагнув с обрыва. Они падают в пропасть, расшибаются в прах и растворяются в теле Номада. И Эпта ставит им надгробия.

Небоскреб встретил ее холодом приемного зала. Пино казалось, будто стены дышат, прогорающие лампы, моргая, следят за ней. Лифт разомкнул челюсти, словно давно поджидал её, раскрыл безобразный темный рот, и она вошла в него, морщась от затхлой вони. Лифт скользнул вниз по шахте – помчал ее по глотке в желудок, почти на самое дно. Сердце сжималось: какой же сильной оказалась обида Джано, что он не сумел примириться с гордостью и сам спустился в ад, лишь бы не идти на поводу у отца. Пино нервно закусывала губу, представляя, что ее сын проделывал этот путь каждый день. Каждый раз безликий небоскреб – безмолвный зверь, порожденный Номадом, – сжирал его и отправлял под землю. Тысячи людей муравьями ползали по телу бетонного монстра, в грязных стенах выскребали окна, чтобы пустить чуточку солнца в крохотные квартирки. Попавшие в армированные сети комнат и коридорных лабиринтов, они заблудились, и Джано затерялся среди них. Они жили, как кроты – наполовину ослепшие, присыпанные землей и раздавленные городом над головой. Эпта закопала их.

Живых зарыла глубже, чем мертвецов.

Квартира ВН-982 спряталась за покореженной искусственной пальмой в конце длинного тусклого холла. Пино остановилась. Долго переминалась с ноги на ногу, не решаясь позвонить в дверь – разрывалась между страхом и необходимостью. Она только сейчас поняла, что через пару минут встретится с людьми, которые заменили Джано семью, и эти люди при любом удобном случае тычут пальцем в Пино как в главную причину его смерти.

Она выдохнула. Тряхнула головой, сбросив ненужные мысли: очень личные, а потому тяжелые. Не время давать волю чувствам, иначе ничего не получится. Нужно брать пример с Джакомо – он всегда считал эмоции нежелательным довеском и не допускал их в работе. Потому добивался успеха.

Пино уверенно ткнула указательным пальцем в кнопку звонка.

Дверь отъехала тут же – Пол Полторак, почесывая за ухом, криво и недобро улыбался с порога.

– Проходите, – он отошел, пропуская ее.

Она не здоровалась: нужно держаться подобающе, не уступать, быть выше каких-то спекулянтов с черного рынка. Прошла мимо него медленно, проплыла в захламленную бесцветную халупу, провонявшую жженой изоляцией и смазкой, и даже головы не повернула. Не достоин.

Пол Полторак ничего ей не говорил. Он запер дверь и наблюдал, как Пино скользит между пластмассовыми ящиками с запчастями. Она чувствовала затылком полный презрения взгляд и давилась от желчи, разлившейся внутри – пялится! – потому что впервые видит ее так близко. Ненавидит – потому что никогда не доберется до ее уровня.

Губы тронула улыбка, но Пино ничего не сказала. Когда злые мысли потянулись к ней из теней комнатенки, она увидела окно. В центре дальней стены на фоне холодного бетона сверкала залитая солнцем белая рама. Пино приблизилась и замерла, исступленно глядя на синий залив за нарисованным окном. Однажды Джано не выдержал – не смог более терпеть заключение под землей. Кисть стала ему топором, и он прорубил окно. Зачерпнул воды из моря Андартиса и выплеснул сюда.

Пино стиснула зубы и огляделась. Вот оно – место, где жил ее сын. В разрухе и беспорядке. Место, не похожее на комнату, обустроенную для него отцом. Грязная, непроветриваемая квартира в бесконечной глубине мира.

За потертым диваном неровными рядами выстроились холсты. Она провела по ним рукой и посмотрела на покрытые пылью пальцы. Касалась вещей Джано, как касался их он и…

Не чувствовала. Ком боли мешал дышать, метался вверх и вниз.

Вот – заправленная жесткая кушетка, – место, где он спал. Извилистый узкий проход между растущих куч хлама, по которому Джано лавировал, продираясь к двери. Нездоровый свет ртутных ламп годами красил его лицо голубым. А это – она перевела взгляд на Пола, – с такими людьми он жил, и они стали ему лучшей семьей.

Пол Полторак все так же, не скрывая насмешливого любопытства, смотрел на нее, а Пино все так же его ненавидела, ведь Пол Полторак действительно никогда не доберется до ее уровня. Этот – человек. Он не падет так низко.

– Выпить? – Пол наконец отклеился от двери и тяжело прошагал к низкому кофейному столику, заставленному стаканами и запчастями.

– Нет, благодарю, – ровно ответила она, не зная, куда себя деть. – Я здесь не за этим.

Он пожал мясистыми плечами и сел на вытертый диван:

– Тогда к делу.

Пино стояла перед ним, теряя надежду и смелость, как стояла перед Джакомо, когда в очередной раз хотела о чем-то просить. Одна. Без защиты и поддержки, облаченная лишь в пустую гордость.

– Итак, – Полторак сложил пухлые пальцы в замок, – что хотели? Насколько я помню, речь шла о системе «Пять чувств» и вознаграждении, которое я получу за помощь. Расскажите подробнее, иначе я не смогу назвать свою цену. Торговаться вслепую – проиграть заранее.

Пино забыла, кто перед ней. В глубине души она надеялась на другое отношение, верила, что близкие Джано люди проявят к ней больше уважения, кинутся помогать, едва она появится на пороге их дома. Но перед ней сидел торговец с черного рынка, спекулянт, человек вне закона, готовый продавать все, за что будет уплачено.

Она глубоко вдохнула, втянув в легкие решимость:

– Скажите, ведь у вас есть связи с Триа? Я подумала: раз вы ведете дела за спиной Эпты и еще не попались, то, может быть…

– Чего именно хотите? – с нажимом прервал Пол.

Конечно. Увиливать нет смысла. Связавшись с одним из братьев Полторак, Пино уже перешла дорогу мужу. Теперь бояться нечего. Она станет говорить прямо.

– Никто не справится с «Фонарем» лучше юстицаров, – сев на шаткий табурет, начала она, – а после исчезновения Диогена Эпта отказывается видеть угрозу. Якобы «Фонарь» исчез, однако беспорядки продолжаются.

– Почему вдруг вас интересует «Фонарь»? Мне казалось, безопасность уважаемых граждан – не ваша забота.

Хитрые маленькие глазки Пола сверлили ее, выжигали в механическом теле сквозные дыры, пытались проникнуть в сердце.

– Все… несколько сложнее, – Пино заставляла себя казаться более решительной. – Избавиться от «Фонаря» – первая ступень моего плана.

– И что же это за план?

– Вывести «Пять чувств» на легальный рынок, – она натянуто улыбнулась. – Я не смогу сделать это в одиночку. Для Эпты «Пять чувств» – бесперспективный проект, они считают его деструктивным, а те немногие, кто готов встать на мою сторону, хотят чего-то большего, чем слова. Чтобы продолжать работу над системой, потребуется помощь не только наших кадров, но и Прогоноса.

– А «Фонарь»?.. – Полторак вскинул жидкие брови.

– Прогонос отказывает в поддержке, пока мы не избавимся от «Фонаря», а без Прогоноса кабинет Гекса не даст свой голос на следующем собрании.

– Гекса? – он небрежно усмехнулся. – А что другие? Как вы завоюете их внимание?

Пино потупилась. Она не думала. Во всем, что касалось планирования, она полагалась на Анже.

– Главное – начать, – голос дрожал – впервые за многие годы. – Как только мы сделаем хоть что-нибудь, всё переменится.

– На удачу полагаетесь.

В словах Пола звучало обвинение. Ты – приближенная к Эпте, столько лет закрывала глаза на преступления, совершенные твоим же мужем, решилась, наконец, что-то изменить, но даже теперь действуешь по чужой указке.

– Больше мне полагаться не на что, – понуро ответила она и позволила себе полуулыбку.

Полторак задумчиво потирал подбородок:

– Вся эта затея с «пятеркой», с «Фонарем»… Это авантюра.

– Именно, – кивнула Пино, а затем встрепенулась, как юркая птица, и добавила. – Знаете, Пол, я уже потеряла многое. И больше мне терять нечего. Выбор сейчас за вами: пойдете ли вы за мной, или продолжите довольствоваться теми объедками, что Джакомо великодушно позволяет вам подбирать.

Его блестящие лукавые глаза смеялись:

– А что позволите мне подбирать вы?

– Ничего.

Крупица власти вдруг попала к ней в руки. Пино наконец почувствовала уверенность: ее мнение стало важно, ее слово обрело вес, а решение – силу.

– Я не позволю вам побираться по Свалке, – твердо заявила она. – Я сама дам вам то, что вы больше всего хотите. Вы в праве требовать и получать.

– Ввести систему Марны на рынок… – Пол качал головой, не переставая теребить подбородок. – Это далеко идущие планы, и последствия трудно предсказать. Уверен, если получится, ваша затея перевернет весь город.

– Просто назовите цену, – холодно настаивала она.

Полторак показался ей очень спокойным. Его голос упал до полушепота, он хлопнул ладонями по коленям и облизнул губы.

– Допустим, мне бы очень хотелось напрямую торговать с Эптой, – он подался вперед. – Работать с агентами FacSimile – не самое приятное занятие. Они вечно недовольны моими ценами.

– И это все? – она недоверчиво сощурилась.

– Да, – Пол развел руки в стороны. – Это уже очень многое. Я не хочу входить в Эпту – мой статус меня вполне устраивает, – а торговать мне нравится. Сейчас я вынужден платить юстицарам, прикрывающим мою шкуру. Я теряю деньги на сниженных ценах, которые диктуют агенты Корпорации. Мне приходится платить за поддельные сертификаты и лицензии, чтобы проданные мозговые импланты корректно работали с сетью города. Это огромные убытки, госпожа Традиторе, и я хотел бы избежать их в будущем.

– Хорошо, – Пино понимающе кивнула. – Если все удастся, я обещаю: вы получите желаемое. А в придачу – мы избавимся от «Фонаря». Полагаю, их идеи так же прилично досаждают вам.

Пино поднялась и, не прощаясь, направилась к выходу, неловко огибая пирамиды пыльных ящиков. Ей хотелось скорее покинуть это жалкое жилище, насквозь пропахшее металлом и гомагием. Все здесь напоминало о сыне. Об ошибках, которые Пино допускала, бездействуя. О ее грехе против собственной природы. О том, что сама она – не более, чем игрушка, заброшенная Джакомо из скуки. Олицетворение Номада: человек из машины. Ненастоящая. Нелепая. Неожиданный финал самой себя.

– Скажите, – голос Пола остановил ее в дверях. – Зачем вам это? Почему вы так вцепились в «Пять чувств»?

Пино замерла и медленно повернула к нему лицо:

– Как же… – ее мягкие губы тронула грустная улыбка. – Чувствовать. Мы лишали чувств не только себя, но и многих людей. И я видела это, понимала, и бездействовала столько лет. Была слепа до того, что прозрела, потеряв сына. Джакомо сделал из замещения культ, превратил меня в икону. А я не хочу, чтобы люди уподоблялись мне и совершали мои ошибки. Они смотрят на меня и мечтают быть похожими. – Хмыкнула. – Только им не стоит становиться мной.

Пол поднялся, чтобы запереть за ней дверь.

– И это говорит Пино Традиторе, – на прощание он протянул ей ладонь для рукопожатия. – Мир сошел с ума… И я тоже. Знаете, теперь, после встречи с вами, я абсолютно уверен: Диоген и его «Фонарь» появились не просто так. Они действительно были нужны Номаду.

Пино ответила на его жест: такой давний обычай – скрепить сделку, пожав чужую руку. Никаких сожалений. Она увидела настоящего Пола – того, кем дорожил ее сын.

В то мгновение она поняла: и Марна Ковач, и Пол Полторак, и сама она – все имели гораздо больше общего, чем могло показаться. Разница лишь в том, что братья с самого начала жили на дне, не решаясь поднять голову к свету. Она же на дно ступила, подчинившись воле Джакомо. Нет лучших примеров общества Номада, чем Пино Традиторе или братья Полторак. Павшая и оставшиеся внизу. Они искали виновных, хотели спихнуть ответственность за неудачи на других людей.

Но те, что разрешили себе пасть, и те, что не смели подняться, были одинаково виноваты.

IV

Единственное, что никогда не умирает

А был ли мальчик?

Голод.

Слово, недоступное жителям куполов. Непонятное даже огаркам Свалки. Оно ограничено недоеданием, нищетой, порченой пищей или скудными объедками, но никогда не вступает в полную силу. В городах, где сама система призывает потреблять больше, никто не умирает с пустым желудком. Голод не существует под бдительным оком Эпты. Лишь вне его поля зрения все иначе.

В первый день голод еще не пугает.

На второй день он начинает булькать в животе, скребётся в ребра и сдавливает горло – с этим можно бороться, выпив воды. На второй день не всё так плохо – голод можно терпеть.

На третий хочется лечь и лежать. Джунгли пьют жизнь из неподвижного тела, но голод заглушает все. Только слышно, как трещат кости, как чавкает пробирающаяся в одежду влага. Но это все равно. Нет дела до назойливой мошкары, жужжащей над ухом, роящейся вокруг и жалящей, сосущей жидкую кровь.

На четвёртый день голод сводит с ума, и хуже него может быть только жажда. Руки тянутся к камням, к скудный траве, пальцы царапают сырую землю и тащат в рот все, до чего достают.

Голод становится господином и диктует свои условия. Приказывает ползти и искать. Жрать. Уничтожает разум и возвращает к первобытным инстинктам. Вода на время обманывает его, но в эти короткие мгновения в голове не остается ничего кроме страха. Сил хватает лишь на то чтобы бояться, ведь, если на четвёртый день вынести голод почти невозможно, то каким же он будет на пятый?

Устроившись на поваленном стволе, Марна старалась не думать о еде, позволив мрачным мыслям занять голову.

Много времени прошло с тех пор, как старый трасладор выбросил их в дикую реальность за пределами города. Они вошли в густой лес и не смогли выйти. Медведь молча вел их, а Диоген то и дело повторял, что джунгли покрывают всю землю. Она почти верила.

Страшная догадка не давала ей покоя – они заблудились, и дорогу спросить не у кого. Четыре дня назад они доели те сомнительные консервы, что нашли в брошенной лачуге, и теперь им оставалась одна зелень вечного леса. Вчера Джано пытался набрать листьев с большого дерева, пустившего корни в болото, однако его добычей стали ужасные волдыри на ладонях. В воде бултыхалась рыба, но никто не смог ее поймать. Ни один из них не умел развести огонь на сырых ветках. Когда жажда одолевала до нестерпимого жжения, они забирали воду из быстрых ручьев и жадно хлебали с ладоней, не задумываясь, можно ли эту воду пить. Днем жар джунглей душил их и испарял остатки надежды, а ночью холод остужал волю.

Марна лежала на полусгнившем стволе, смотрела в темные, туго сплетенные кроны и мечтала, чтобы из ниоткуда появились люди и спасли ее. Пускай даже это вновь будут юстицары. Они вернули бы ее в город, в белую комнату, к пресному рису и вечной тишине.

Она осталась один на один с Диогеном, который, кажется, грезил о том же. Он сидел рядом на земле, без движений смотрел, как уходят дальше и дальше частые стройные стволы, поросшие мхом. Пару часов назад Джано взял Медведя и отправился на поиски еды. Хотя у него не было механических рук или ног, он оказался сильнее Марны. Он был моложе Диогена и лучше переносил усталость после долгих переходов. Не позволял себе впадать в отчаяние, и потому, возможно, джунгли пока щадили его.

– Он – солдат, – сухо скрежетал Диоген. – Он знает: когда все мы сдадимся, тогда и умрем.

Марна нехотя слушала его, с трудом размыкая свинцовые веки, и не понимала, зачем он говорит с ней. Неужели в его теле есть еще силы для слов?

– Сегодня утром я слышал, как скрипят твои ноги, – он как будто улыбался прилипшей к ботинкам земле. – Моли лес, чтобы он убил тебя до того, как ржавчина доберется до гильз.

– Молись, чтобы я тебя не грохнула.

Она так и не сумела простить Диогена, и не считала нужным прощать.

– На что ты надеешься? – с лязгом смеялся он. – Ты думаешь, мы выйдем из леса, и нас встретят люди? Наткнемся на город, выросший из-под земли, войдем в него, нас примут там, как своих, и мы заживем счастливее, чем в Номаде?

Лениво отмахнувшись, она повернулась на бок – спиной к нему – не желая смотреть в плешивый черный затылок. Перед лицом медленно ползла жирная голубая гусеница, и Марна задумалась, какова та на вкус.

– Веришь, что спаслась? – она услышала, как Диоген поднялся. Сел рядом и, перегнувшись через поваленное дерево, заглянул ей в глаза.

– Чушь… – продолжал каркать он. – Ты только отсрочила свою смерть на несколько дней, если повезет – месяцев.

– Без разницы, – сбросив гусеницу щелчком пальцев, промямлила она. – Главное – не останавливаться. Тогда мы обязательно спасемся.

– Ты сама не веришь, – Диоген подобрался ближе, царапнув грязными ногтями гнилую кору. – Единственное, о чем ты думаешь, что он вернется с едой, мы набьем животы и пойдем дальше наворачивать круги по этим болотам. – Он все сильнее наклонялся к ней, скалясь, сверкая стальными зубами. – Это и есть твое спасение? Бесцельно месить говно ногами? Это жизнь?

Безумец. Марна скользнула со ствола, отпрянув от истерично хихикающего старика.

– Не-ет, это бессмыслица. В этой дороге нет цели.

– Наша цель – выжить, – отступив на шаг, отрезала она.

– Выжить? – глаза Диогена широко распахнулись, он возвел их к затянутому листвой небу. Хрипло прошептал, почти отхаркнул на неизвестном ей языке. – Vivre pour vivre. Дойти до Андартиса невозможно. – Он стал говорить медленнее, а его голос ложился на тонкие лучи солнца, пробившие брешь в куполе крон. – Медведь водит нас кругами: каждый день мы выбираем новую тропу и каждый день возвращаемся на старую. – Он взгромоздился на ствол, будто большая костлявая птица не жердь, сложил на коленях руки – ощипанные крылья стервятника, и зловеще произнес. – Начинай трястись в ужасе, девочка. Представляй, как через пару дней ты сгоришь от голода, если мы не начнем поедать друг друга.

Марна готова была поклясться: он вот-вот сорвется, подобно крупному хищнику бросит себя в воздух, чтобы одним движением настичь, раздавить жертву. Растоптать ее.

– Замолчи, – она в ужасе отшатнулась.

Тело – кусок мокрой ваты, – тяжелое и неподатливое, не слушалось. Она исступленно смотрела, как кривляется Диоген. Слушала его безумные речи.

– Боги посылают на нас проклятия! Мы вынуждены есть плоть друг друга, ибо ослушались их законов и покинули их Город! – яростно потрясая кулаком, восклицал он. – Кто будет первым? – Черные зрачки остановились на пустоте, озаренные мыслью. – Я стар и так бесполезен. Но ты… – старик ловко соскочил на землю, будто голод еще не высосал из него последние силы. – Ты – хуже. Не вернее ли выбрать тебя? Если я убью тебя, тогда будет только полгреха.

Его лицо просияло.

– Полчеловека – пол убийства.

Диоген неестественно изогнул спину, разведя ладони в стороны, как бы склонился в нелепом поклоне. Истерично гоготал и пританцовывал, шатаясь от слабости. Выворачивал себе локти и, казалось, сейчас сломается и рухнет, извиваясь в предсмертной агонии.

Марна нервничала.

– А ты надеешься на Джано? Надеешься, он не тронет? – в груди Диогена жутко булькнул смешок. – Допустим, – он подошел, приблизил лицо и почти коснулся ее лба кончиком тонкого носа. – Но знаешь, что?

– Что?

– Да он свалит с Медведем и бросит нас тут одних!

Его вопль сорвал с ветвей тучу пестрых птиц. Они забились в небосвод листвы, неспособные вырваться, и кричали, возвещая о чужаках. А Диоген широко раскинул руки, встречая их голоса, словно сам – Гаруда, пожирающий змей сомнения, что гнездятся в умах неверующих. Уверуй, Марна Ковач! Узри правду, ибо я – несущий истину, и стою выше бога, что попирает меня стопой.

Внутри все остыло. Страх потек по горлу и разливался в груди, наполняя пустой желудок и замирающее сердце. Обездвижил, убил, отсек руки и ноги и позволил ржавчине сожрать металл.

Марна боялась.

– Джано уйдет, а мы останемся бродить по этим лесам, – он уже шептал, срываясь на отвратительный писк. – Мы будем проклятыми из древних сказок, обреченными рвать плоть друг друга и жрать до последнего вздоха.

Ее пальцы дрогнули – кулаки сжались сами собой.

– А он… Он уйдет. Сбежит, как сбегал всегда. – По шершавым небритым щекам ползли слезы, а каждое следующее утверждение он выкрикивал громче и громче. – Он сбежал из семьи, сбежал от смерти в Конфликте, сбежал из города! Он – предатель. Тот, кто вечно бежит. Предательство – его имя! Он оставит тебя умирать!

– Ложь… – злобно процедила Марна.

Страх внутри мешался с гневом. Она продолжает слушать Диогена, упрямо повторяя, что все его слова – вранье, и… Верит. И злоба на собственную глупость разъедает нутро.

– Он бросит тебя со мной.

– Заткнись, – прошипела Марна, глотая его правду.

– Он убьет тебя.

– Нет, – стиснув зубы, она мотала головой, желая прекратить спор.

– Он уже раз убил тебя в Номаде.

Марна замахнулась для удара.

– Нет!

В воздух взлетела дробь гнилой древесины. Механическая рука с хрустом вошла в тело поваленного ствола, а Марну сложило пополам. Боль расплавленным оловом залила глаза и встала поперек горла. Забытая и ненужная, душила за то, что была предана забвению, но быстро отступала, расходясь по телу и теряя силу.

Диоген наконец молчал, осев на землю, и, не двигаясь, глядел в пространство перед собой. Марна все еще возвышалась над ним и, тяжело дыша, вынимала из запястья мелкие щепы, пробившие гофр. Если бы она взяла на пару сантиметров левее, от головы Диогена осталась бы мешанина костей, плоти и металла.

– Тебе больно, – заметил он не с сочувствием, но с жалостью, от которой хочется отмываться жесткой мочалкой. – Сперва ты отказалась от природы в пользу возможности, а теперь, в погоне за человечностью лишь делаешь себя слабее.

Она с ненавистью посмотрела на него:

– Ты такой же.

– Не правда.

– Ты сам пришел за замещением. Такой же замещенный, как и я.

– Без языка много не наговоришь, так что все – ради идеи. – Он рассуждал, плавно качая головой из стороны в сторону, прикрыв морщинистые тонкие веки, и совсем не сумасшедший: рассудительный, спокойный. – В конце я бы все равно стал жертвой. Диоген – не человек, не личность. – Он остановился. Приоткрытый рот ловил воздух. – Диоген – это идея. Мне предстояло погибнуть во имя нее, но даже после моей смерти Диоген продолжал бы жить.

Кто сидел перед ней – Марна не знала. У этого человека всегда были ответы, он знал о внешнем мире то, чего не знали другие. Чужие сердца лежали перед ним раскрытыми книгами, а он брал и, не стесняясь, использовал их тайны себе в угоду. Что бы ни творилось в голове Диогена, он был умен и умом своим распоряжался весьма эффективно.

Она села рядом и спросила, устало вздохнув:

– Долго был в белой комнате?

– Весь Конфликт и больше. Годы! – Диоген подтянул колени к подбородку и сложил на них торчащие костлявые локти. – Много. Много лет…

Тогда для Марны все стало ясно. Пропал всякий смысл гадать: здоров ли, болен ли. Болен. Неизлечимо и тяжело болен. Марна с тоской покосилась на него. Диоген говорил о годах, проведенных взаперти, в лишении и тишине. «Много лет». Выходит, он так и не смог сосчитать сколько.

Потерявшись в лабиринтах мыслей, она не заметила, как вернулся Джано. Грязный, заросший, подранный и помятый, он бодро вышагивал из-за зарослей высоких цветущих кустов, прихрамывая на правую ногу. Раскрасневшимися руками в зарубцевавшихся волдырях он прижимал к груди толстые связки маленьких крючковатых плодов желтого цвета.

«Вернулся».

Единственное, что подумала Марна.

Джано не заметил разбитого ствола, не заметил необычайно молчаливого Диогена. Его взгляд застелило счастье. Он свалил добычу в кучу и плюхнулся на землю, радостно отламывая от связки один из плодов.

И они ели.

Дрожащими пальцами срывали шкуру, впивались ногтями и выворачивали наизнанку, обнажая нутро нежных ягод. Зубами кромсали и глотали кусок за куском, не прожевывая. Вязкая клейкая сладость густыми комьями размазывалась по нёбу, а ослепшие взгляды ухватились за бананы, не видели ни лиц, ни леса. Уши наполнил хруст сочных тугих волокон. Белое. Желтое. Белое. Желтое.

В животе приятная тяжесть, и хотелось есть, заталкивать в себя больше, наплевав на вкус и запах. Но все хорошее однажды заканчивается.

Когда есть уже стало нечего, Джано откинулся назад и оглядел спутников.

– Мне кажется… Мы нашли следы людей.

ИИ истуканом возвышался в паре шагов от Джано и в беседе не участвовал, однако голова его была обращена в сторону Диогена, словно автомат следил за ним.

– Медведь повел меня новой дорогой – через болото, затем выше, на восток. Лес там редкий. Там мы их и увидели – посадки внизу. Думаю нужно спуститься в долину. – Потирая ладони, Джано твердо заключил. – Я уверен. Там люди.

Его слова подействовали как заклинание. Измотанные, все еще голодные, покусанные мошкарой и уставшие от пропитавшей душу сырости, люди поднялись и последовали за ним.

И они пошли, и шли долго, и он был подобен тем древним забытым пророкам, что вели свои народы к спасению, но за тысячи лет утратили имена и книги, и стали трепетом на иссохших губах староверов.

Джано вел их по смолкнувшим джунглям, ступая на крутые корни, стараясь не касаться земли, где в зарослях кишели змеи всех видов. Он стороной обходил каналы разлившихся от дождей ручьев, лишь завидев отблески солнца на воде. Марна смотрела ему в спину, и ей казалось, что он стал выше и шире в плечах. В нем не осталось ничего от гражданина Номада: бледного слабого сопляка. Ничего от Традиторе. Медведь шагал перед ним, указывая путь, но был только картой. Джано советовал, куда ставить ногу и говорил, каких растений нельзя трогать. Прежде звонкий и мягкий, его голос охрип и сел, но оставался желанным звуком в могильной тишине леса.

Новости, что он принес, вдохнули в них больше жизни, чем еда. Порой надежда лучше утоляет голод и боль. Марне почудилось, что даже Диоген пришел в себя и успокоился.

Ее собственный разум прояснился, гнев и обида отступили, и теперь она стыдилась, что дала волю ярости. Жалела Диогена и вспоминала: подобно ей, он – пленник белой комнаты, но в отличие от нее, останется им навсегда.

– Видишь? – дружелюбно обратилась к нему Марна. – И не надо никого есть.

– Да, – заторможено кивал Диоген. – Не сегодня.

– Никогда, – через силу улыбнулась она.

Он остановился. Плечи расслаблены и ссутулены. Руки висят вдоль туловища, а черные умные глаза следят за Джано, удаляющимся за лопухами коротконогих пальм.

– Мы уже это делаем – пожираем друг друга. Может, не взаправду. Не касаясь. Не плоть. Но это страшнее. – Вжал красную голову и стал похож на щуплого плешивого грифа. – Я говорил про ракшасов?

Марна поравнялась с ним:

– Эти твои демоны-людоеды?

Безумец бредил старыми сказками.

У ног игрался быстрый широкий ручей, искрился, словно карпова чешуя, и бежал вниз по склону, подпрыгивая на ухабистых кочках.

– Смотри, – он наклонился над водой и поманил Марну к себе.

Она с опаской нагнулась, всматриваясь в гладкую гальку, тонущую в песке.

– Хочешь увидеть ракшасов? – Диоген подмигнул и прошептал, указывая длинным тонким пальцем на их искаженные отражения. – Приглядись.

Не важно, как он называл их – ракшасы или демоны, – он говорил о страхах, прожигавших душу. Страхи были их единственным настоящим врагом. Окруженные опасностью и смертью, люди переставали верить и доверять, и сами становились зверьми, готовыми бросаться друг на друга. Страхи нашептывали им самый быстрый выход: бежать, лгать, предавать, убивать, и, в погоне за спасением, несчастные поддавались, теряя человеческий облик. Сами в итоге обращались в демонов.

Таковы его ракшасы.

– Теперь ты понимаешь? – Диоген криво ухмылялся, водя кончиком ногтя по сочной траве. – Они уже украли наши с тобой лица.

Марна нахмурилась.

Шлепнула ладонью по бурлящей воде, разогнав свое отражение по волнам.

– Нет! – хмыкнула, поднявшись. – Вот и нет никаких ракшасов.

И, гордо расправив плечи, поторопилась нагнать Джано, не дожидаясь, пока старик придумает очередную байку, чтобы запудрить ей мозги.

Но Диоген не спешил. Еще на минуту он задержался у ручья и, когда рябь на воде поутихла, с мрачной ухмылкой отсалютовал своему отражению.

* * *

Со скучающим видом Бархотка крутилась на стуле у барной стойки, подразнивая Бальдо неприличными жестами. Юстицар изображал безучастность, спрятался от нее в темной глуши бара и потягивал ядерного цвета коктейль с зонтиком, однако нет-нет, да и подмигивал.

Пол наблюдал за ними, прислонившись к грубо оштукатуренной стене. Ждал брата.

После занимательной беседы с Пино Традиторе велел всем собраться в Сварне.

Как обычно, Один опаздывал.

Посморкавшись в замызганную измятую тряпку, потоптавшись в дверях, Пол тяжело шагнул в душное помещение, погруженное в полумрак, махнул в знак приветствия Бальдо и устроился рядом с Бархоткой.

Кофр лениво выполз из подсобки и кивком поздоровался. Поставил на стол бутылку и стаканы.

Кофр редко интересовался чужими делами. Люди сами приходили к нему, брали выпить и по собственному желанию выкладывали на барную стойку душу – вываливали без остатка, побитую, измаранную. Часто – некрасивую и больную. Предлагали в ней покопаться, но Кофр просто молча наблюдал, как несчастный сам ковыряет ее прокаженное тело. Потом, конечно, наступало утро, и раскалывающиеся, трезвые уже головы благодарили богов, что толстяк-бармен не придал значения чужим тайнам.

Наконец пришел Один и устроился рядом с братом.

– Ну? – с вызовом бросил Бальдо, наблюдая за неуклюжими движениями Одина. – Притащился? Долго шел что-то. Жопу никак не мог от дивана отодрать? Тяжело?

Один не ответил: давно известно – играть в слова с Бальдо умеет только Бархотка. Другим на это поле боя соваться не стоит.

Бальдо перевел взгляд на старшего из братьев:

– Говори что ли, что там у тебя за дела, да поживее.

Пол тяжело вздохнул. Посмотрел на Бархотку – как она со скорбным лицом скребет блестящую лысину, не понимая, зачем нужна здесь. На Кофра, натянувшего поверх квадратного живота скрещенные руки, – деловой человек и мудрый. Глянул мельком на Одина, которого не так давно успел похоронить и обрести вновь. На, черт его перекоси, Бальдо – занозу в заднице, без которой всем им гнить на Свалке.

Незаменимые. Семья.

Пол улыбнулся им, потирая плешивый затылок, и рассказал о том, как заставил саму Пино Традиторе покинуть высоты башни Эпты и молить о помощи. Пол говорил, в красках описывал, как удивлялась и не могла найти слов, как просила, но избегал упоминать, как смотрела в окно, нарисованное Джано, как касалась его вещей. О глазах, полных боли и ненависти – хотел умолчать.

Не смог.

– Она хочет дать замещенным «Пять чувств», – закончил Пол. – Просит, чтоб помогли.

– Не-ет, друг, – покачивая головой, протянул Бальдо. – Жопой чую, сучка всех поимеет, да еще и поржет, когда нас закроют. – Кивком указал Кофру на бутылку и придвинул стакан. – Не верю я в эти сказки про великую цель и прощение. Что бы там она не наобещала: хрен ли слушать ее? Врет же!

– А если нет?

Юстицар замер и обратил злобные точки зрачков на того, кто резко сломал ему триумф. Неожиданный захлебнувшийся звук – голос Бархотки, – прервал его вдохновленную речь.

– Что, если Пино Традиторе впервые была честна? – постукивая по пластмассовой столешнице длинными ногтями, рассуждала она.

Бальдо плюхнулся на стул, по-мальчишески выпятив нижнюю губу. С вызовом зыркнул на Пола, но тот лишь потупился.

– Пино, конечно, всякого наворотила, но и совсем уж равнодушной стервой не была. Это же с ее подачи Пэндэ и Дио проводят замещение по страховке. Какая-никакая, а помощь!

Бальдо хмыкнул.

– А что ты кряхтишь? – Бархотка отставила напиток. – Мы преспокойненько ходили под ней столько лет, а теперь, когда она сама пришла просить, от страха обделались. Она, видите ли, врать может! Обманывает! Кинет!

Один не выдержал:

– Но это же Пино! – ударил по столу кулаком.

Она фыркнула:

– И?

До этой минуты только Кофр ничего не говорил. Сидел, закинув ногу на колено, и задумчиво ковырял пластиковой зубочисткой старую дырку между сломанными зубами.

– Зачем Пино вообще затевать все это? – он не глядя наполнил стакан Бальдо. – Денег у нее – тьма. Рожу ее по всем экранам крутят. Ну... – он на мгновение смутился. – И не только рожу. Может, правда, совесть заела? Материнский инстинкт?

– Да в гробу я такую мамашу видал! – Бальдо не на шутку разошелся. – Что ты, не знаешь? Все знают: сынок сбежал – ей делу не было и не вспоминала, а, как полезным показался – сразу выловила и облапошила. А то заладили: мать-мать... Мать-кукушка.

– А правда, – вдруг очнулся Пол, – если бы не Пино, Джано бы куда раньше вылетел на Свалку. Или вообще из города.

Кофр удивился:

– Почему?

– По Номаду давно ходит один слушок... – Бархотка начала нетерпеливо ерзать на стуле. – Будто, превратив жену в железку, Джакомо двинулся и теперь берет все, у чего есть сиськи – просто потому, что может. А наивные сиськи того только и ждут. Наверняка наплодил кучу ублюдков и сам о них ни сном, ни духом: сунься к нему – и не найдут тебя потом. Но Пино-то – совсем другой разговор. – Она покачала головой, скривив втянутый беззубый рот. – Жена Джакомо Традиторе – ценная вещица. Самое крупное его капиталовложение и любимая дойная корова. Пино – не дура и должна это понимать. – Она подняла в воздух палец, собираясь озвучить истину, о которой должно знать всем. – А, раз понимала, то дергала до поры за те ниточки, до которых дотягивалась. Так что, думаю, Джано оставался в семье и получал блага Номада только благодаря участию матери. Потому что наряду с ней стал для Джакомо вложением на будущее.

Бархотка выдохнула, ладонями провела по голым вискам, словно убирала волосы за уши, выхватила из-под носа у Бальдо стакан и залпом осушила.

Поморщилась.

– Короче, если бы не Пино, Джано бы вышвырнули из семьи гораздо раньше. – Сдавленно бросила она. – Если бы не Пино, он не смог бы уйти от гнева отца, когда сам оставил семью. – Сомкнула губы, уставившись в пол, долго решалась и выплюнула мысль, с которой мирилась долгие годы. – Иногда мне кажется, что мы сами стали забывать, сколько Пино делала для города: обозвали ее куклой, королевой замещенных, злобной сукой... Вот однажды она и стала такой. На самом деле или только в наших глазах, – Бархотка пожала плечами. – Не знаю.

Все молчали, а она продолжала смотреть, как тусклый свет сражается с ее тенью на краю стола.

– И сейчас Пино Традиторе пришла просить помощи, чтобы воплотить мечту, о которой, кстати, многие из нас грезили, – Бархотка бросила осуждающий взгляд на Одина, – а мы тут сидим и моем ей... Кости. – Ее голос стал тише, захрипел. – Это для нас – деньги, слава, власть. Для нее это что-то другое.

Когда слова закончились, престарелая лысая проститутка по имени Саша Абрамович зажмурилась. Тогда Пол подумал, что здесь и сейчас только Бархотка имеет право судить и защищать Пино Традиторе. Из них только Бархотка однажды поддалась на уговоры ярких рекламных роликов и положила себя на алтарь ложной моды.

Наверное, она действительно хорошо понимала Пино. Верила, что понимает.

– Хорошо, – Бальдо вдруг смягчился. – Что делать надо?

Пол замялся.

– «Фонарь»… Ей нужно, чтобы «Фонарь» исчез.

Кофр присвистнул:

– Не слабо.

– Не обязательно их отлавливать и отстреливать, – Бальдо начал раскачиваться на стуле. – В любой группировке есть лидер, с которым можно договориться.

– Но Диоген погиб – с ним не договоришься, – произнес Пол. – Они сами по себе и вряд ли станут слушать кого-то кроме него.

Бальдо задумался:

– По правде, они могут слушать кого угодно. Им плевать.

– То есть? – не понял Один.

– Мои люди зачищали логово, изымали записи – сотни, – с указаниями, заданиями, пропагандой. – Бальдо криво ухмыльнулся. – На всех записях всегда разные голоса, разные лица, иногда даже – не поверишь, – ИИ! Диоген ни разу не показывал им себя. Наверное, лично его знали только те, что отсиживались в том подвале, где мы его нагнали.

Бархотка испуганно вытаращила на него глаза:

– Выходит, Диоген не погиб?

– Как знать? Может, и не погиб. Может, Диоген это несколько человек.

Пол вскочил, случайно опрокинув табурет, сжал кулаки и окинул друзей безумным затуманенным взглядом. Вот оно – решение. Он сам – голова Диогена – его мозг. Бальдо – правая рука. Та, которая станет бить. Младший брат Один – левая, Кофр и Бархотка – тело и ноги. Они станут воплощением человека, которого придумал прогнивший город. А тот, кто собрал их здесь, тот, кого с ними нет – станет сердцем Диогена. Его желанием.

– Мы обманем всех, – на лице Пола играла ликующая полуулыбка. – Даже Диогена, если он жив. Сделаем так, что все будут считать: он вернулся или вообще не уходил. Диоген – это источник идей, игрок, никогда не показывающий лица.

Выдержав паузу, в воцарившейся тишине, разорванной тиканьем старых часов с кукушкой, он провозгласил, полный мрачной решимости:

– Мы создадим своего Диогена. Идею.

* * *

Он привел их туда, где лес поредел, земля оголилась и облезла, выпятив каменные кости крутого склона.

Впервые за столько дней они увидели небо, потому что над головами не было листьев. Так и стояли на краю, готовые упасть в зеленую пропасть, на обманчиво-мягкий зеленый ковер. Стало легче дышать – забылись страшные ночные часы, когда змеи ласково шептали о смерти, а невидимые хищники рвали ревом беспокойный сон.

Джано вытянул руку в сторону протекающей через долину реки.

– Вон они, – он скромно улыбался. – Люди.

Там, куда он показывал, по берегу роились смехотворные коробчонки. Хлипкие лачужки, хуже тех, что годами гнили на Свалке, а меж ними ползали и копошились ничтожные муравьиные фигурки людей. Ближе – высокая темная цистерна, похожая на башню.

Им пришлось долго спускаться. Земля здесь не просыхала годами: ноги разъезжались на влажных камнях, ветки охотно ломались, превращались в острые колья. От падения один неосторожный шаг до смерти.

Ступать медленно, держаться за черные стволы. Холодный пот лез в глаза, разъедал, и Джано думал, что вот-вот ослепнет. Остановился, чтобы утереть рукавом веки. Позади тяжело дышал Диоген.

С дерева сорвалась большая яркая птица. Марна от неожиданности вскрикнула и оступилась. Раздался треск, Джано обернулся, увидел только, как она взмахнула руками. Ощутил случайный толчок в бок.

Время замерло на краю склона.

Перед глазами мелькнула тугая тонкая ветка, хлестнула, лицо обожгло, и он оступился. Ноги оторвались от земли.

Джано ощутил боль на глазах.

И легкость, с которой вспорхнула птица.

С этой легкостью он лег на ветер и смотрел, как плывет небо. Завис.

Падал.

Удар.

В спину, в затылок. Он покатился, ломая тонкие стволы, цеплялся наугад за острые края камней. Остановиться-остановиться-остановиться! Локти в лианах, грязь в ушах. Сжав зубы, зажмурился, обхватил голову руками, пока безжалостный мир пинал его, словно мяч.

На пути к смерти он врезался в огромный валун и сдался. Расслабился и яркая волна боли захлестнула тело. Разноцветная. Ревущая. Выбелила сознание острой вспышкой. Джано сипло, почти беззвучно закричал.

Опьяненный небольшой победой, он потерял бдительность. Джунгли ничего не дают просто так – всегда забирают плату. Важный урок, преподнесенный ему реальным миром.

Джано вяло разлепил веки. Как же мне, черт возьми, больно, я дышать не могу, пошевелиться! Сломан, наверное; пропахал целый склон и живой еще. Ему хотелось выть, он уже набрал в легкие воздуха, а потом заметил светлую спотыкающуюся фигуру – Марну, – и не разрешил себе поддаваться. Нельзя. Ты же ведешь их. Нельзя тебе сдаваться.

Потерпи.

Замри.

Запрокинул голову и посмотрел в голубую воду неба. Чисто. Без облаков. Казалось, вечность не видел. Глаза щипало от удара ветки. Приоткрылись губы, и рот наполнился свежим влажным воздухом.

Издали донесся низкий протяжный гудок. Дребезжащий, сотрясающий, страшный.

Умри.

По телу пробежали мурашки, а потом…

Лес взорвался, выплеснул ввысь пестрые тучи птиц. Шумно хлопая крыльями, они, как по приказу, устремились через долину – к деревне.

Кто-то потянул за горловину футболки. Кто-то сжал стальной хваткой щеки. Саднящее лицо остудило холодом металлических рук.

Марна строго смотрела ему в глаза.

Воскресни.

«…ак?»

Он мотнул головой, пытаясь высвободиться из жестких ладоней. Сознание завязло в густом тумане.

«…нами?»

Слова мерцали, звенели, вгрызались в уши.

– …здесь?

Первое слово, которое Джано смог поймать. Кивнул и поднялся, тяжело опираясь о Бьорна.

Марна быстро подобралась и сделала шаг назад.

– Извините меня, я… – потупилась. – Я случайно толкнула вас.

Джано нервно сглотнул. Если бы не валун на пути, красоваться бы ему сейчас брюхом на обломанном дереве. Он мрачно покосился на Марну и ничего не ответил. Пожать плечами и сказать «ничего страшного» он не сумел. Потому что страшно – было. Чертовски страшно.

– Надо идти дальше, – пробасил он, закусывая соленые от крови губы.

Перевести тему, замять, забыть. Пусть ее жрут угрызения совести. Едва не убила ведь. Да, нечаянно. Да, раскаивалась. Но внутри у него теперь все леденело, когда он делал новый шаг: ожидал, что земля расползется в стороны, ноги заскользят, и в этот раз не повезет.

К счастью, чем дальше они шли, тем менее крутым становился склон, тем проще идти. Настроение улучшилось даже у Диогена, который прежде только и делал, что ворчал, да бубнил под нос безумные сказки: то Ашвины говорят с ним, но не желают прийти на помощь, то каждую ночь он ложится в объятья сказочной птицы. У нее женское лицо, она обнимает Диогена иссиня-черными крыльями и прижимает к нагой груди. Поет одному ему о будущем. Джано услышал от него столько небылиц, что все они смешались и превратились в одну – жуткую песню, которую тянет сумасшедший.

Потом лес кончился.

За последними деревьями, за границей прохладной тени искрилась изумрудная долина в чаше гор. В лучах яркого солнца сияли их снежные хребты.

– Вон! Вон! – ткнув пальцем в сторону поселения, радостно закричал Диоген.

Он подскочил к Джано и со слезами на глазах пританцовывал, прижав сухие ладони к губам. Радовался, словно ребенок, и не верилось, что этот человек оборвал сотни жизней. Убивал за идею.

Там, куда он показывал, на фоне темной невысокой башни двигались белые фигуры людей. Башня стояла на холмике, отдельно от домов, обнесенная невысоким частоколом, в окружении колючих зарослей. При приближении стало ясно: люди что-то тащат. Руки их по плечи завернуты в мешки, а ноша закутана в выцветшую ветошь. Процессия сопровождалась абсолютным молчанием, носильщики глядели строго перед собой – в пустоту.

– Это… – едва слышно пробормотала Марна.

Они стояли в тени плодовых деревьев, скрытые густыми насаждениями ягодных кустов и плетущихся цветов. Никто не смог бы увидеть их.

– Тело, – продолжил за нее Медведь. – Это похороны.

Джано хмыкнул. В Номаде покойников принято сжигать – Эпта запрещала раздавать драгоценную землю под захоронения. Отец говорил, что город ширится для живых, а мертвые – пыль, которую надлежит развеять или втоптать.

Ему стало интересно, и он медленно двинулся вперед. Что скрывала в себе приземистая черная башня? Храм или местная Эпта? На мгновение Джано даже забыл, как сильно хотел вновь оказаться среди людей, и вместо того, чтобы войти в поселение к живым, брел за мертвецом.

Никто не стал его останавливать.

Спрятавшись за деревом, он наблюдал. Впервые Джано видел людей, не принадлежащих куполу. Его увлекал их вид. Солнце изжарило их кожу до черноты и блестело на гладко бритых черепах, скользило по потным шеям и пряталось в складках белых одежд. С мрачных лиц, словно вырезанных из дерева, бесстрастно глядели желтые глаза. Пронзали мир узкими точками зрачков.

У башни их встретила тощая неподвижная собака. Пока они открывали небольшую железную дверь, собака молча пялилась на стянутое тряпками тело, не обращая внимания на привлеченных трупным запахом мух. Сидела, навострив острые облезлые уши, – страж между мирами, – и следила, чтобы никто не встал между ней и покойником.

Джано осторожно шагнул вперед.

Собака заметила его и поднялась. Шерсть встала дыбом, оскалился слюнявый рот.

Тень Джано упала между ней и мертвецом.

На плечо легла крупная теплая рука, потянула назад, и незнакомый голос прошептал:

– Нассесалары. Их не касаются. С ними не говорят.

* * *

Глядя в пустое небо ночного Номада, Бальдо думал о забытых художниках древности, которые видели вихри ветра и света, слышали, как трепещут сердца далеких звезд, и умели изображать самую темную ночь без черных красок. Сам он пытался в молодости рисовать, но выходило из рук вон плохо.

Теперь он предпочитал наслаждаться и созерцать.

О том, что Бальдо разбирался в искусстве, знали немногие. О том, что картина Джано перевернула и его мир, не знал никто. Принято считать, что ряды юстицаров пополняют люди исключительно ограниченные, не способные оценить иную красоту, кроме красоты силы и денег. Впрочем, то же говорил о себе и сам Бальдо. Попав в распоряжение Триа, он получил власть над бесправными огарками и весьма достойное жалование.

В конце концов, смеялся он, я – материальный человек из плоти и крови и живу в материальном мире. И про спасение души мне талдычат такие же материальные мешки с мясом, и они тоже хотят и пожрать сытно, и срать с удобствами.

Потому-то ничего дурного Бальдо не видел в том, чтобы пользоваться всем, до чего дотягиваются его руки.

Окраина Свалки – самая дальняя часть города, где слышно, как тихо гудит вмерзшая в границы Номада координатная сеть. Нулевой километр, за пределами которого смертельно опасный мир, куда в здравом уме не сунется ни один человек. Бальдо стоял в узком проулке, прислонившись спиной к стене брошенного дома, и старался не смотреть в эту неизведанную черноту за мерцающей полупрозрачной сетью. Заставлял себя глядеть в унылый коридор голубоватых домов-жестянок.

Пару часов назад Пол Полторак предрек Номаду перемены. Они начнутся с маленьких людей, и Бальдо уже знал, с кого именно. Он вызвал своего подчиненного, одного из многих, но единственного, кто был достаточно умен, и умен не более чем необходимо. После пары рюмок и жарких споров, Бальдо и Пол пришли к соглашению и придумали план – гениальный, как им казалось. Для этого плана требовался один-единственный юстицар.

Простой и незаметный, без особых заслуг, без связей, без имени. Бальдо быстро вспомнил крепкого рослого стрелка, с которым не раз ходил на задержания: молодой еще, может, за тридцать, навроде ребят, что вступали в «Фонарь». Не задающий вопросов, исполнительный и тихий. Даже лицо у него подходящее – такое, словно мысль в процессе эволюции остановилась на полпути, но однажды, несомненно, двинется дальше.

Еще не слишком смекалистый, но подающий надежды. Верный последователь Триа, презирающий беззаконие. Идеальный кандидат.

Но один недостаток у этого стрелка оказался. У него все-таки было имя.

Стрелка звали Аваале Дилип, и сейчас он медленно приближался к Бальдо.

Короткое уставное приветствие, кивок и вопросительное молчание – ожидание объяснений.

– Есть одно дельце для тебя, – крякнув в кулак, Бальдо опустил подбородок, избегая прямого взгляда. – Станешь «фонарщиком» на время.

Глаза Аваале округлились, от чего он стал выглядеть глупее, чем положено младшему юстицару.

– Эпта… – Бальдо было запнулся на лжи, но скоро продолжил, – Эпта хочет прибрать «Фонарь» к рукам. Твоя задача: пустить слушок, мол, жив Диоген. Легенду и подробную инструкцию получишь от меня по шифровке. А сам… Домой иди. Два выходных дня тебе. А после – будь готов. Я дам сигнал.

Аваале Дилип, ссутулившись, молчал: не то задумался, не то изображал отсутствие мыслей, и Бальдо даже подумал: а не ошибся ли с выбором?

– Вопросы будут?

Человек, который, как предполагалось, вопросов не задает, кивнул:

– Сколько дело продлится? У меня же семья…

– А… – Бальдо махнул, – хрен его знает. Как пойдет. Но на меньше месяца не рассчитывай. Еще спросишь что?

Кажется, Аваале был растерян. Он покачал головой и пожал плечами. Неохотно отсалютовал, сказав, что будет ждать дальнейших инструкций, развернулся на пятках и через пару минут скрылся во мраке неосвещенного переулка.

Хороший парень. Таких ребят побольше бы к зеленым, да, чтоб не на Свалку, а в округ получше. Свалка портит людей – утягивает на дно легкими деньгами, доступными развлечениями, но больше прочего их развращает призрак власти. На Свалке юстицар – единственный закон для всех, и для мирных огарков, и для укурков, и для банд. Он один может защищать и запугивать, и со временем начинает умело использовать это преимущество. Извлекать выгоду.

После того, как Аваале ушел, Бальдо стоял на месте еще четверть часа, всматривался во мрак за пределами города. Иногда ему хотелось шагнуть за купол – посмотреть, правда ли координатная сеть спалит его к чертям, как обещают местные ясновидящие торчки. Но Бальдо никогда не решался. Может, врут всё, что купол убивает, что за ним скрывается зверь, поглотивший старый мир – да кто его знает, что живет в непроглядной тьме? Даже днем там ничего не видно – частокол древних деревьев и тугое кружево толстых лиан окружили Номад по южной стороне, а по северной, говорят, обступили горы. И ничего кроме. Никакого другого мира. Жителям других городов повезло больше. Марна рассказывала, будто Андартис одним краем стоял на берегу моря, а другим тонул в зарослях белых душистых цветов – верно что потерянный рай. Уничтоженный.

Теперь, после гибели Марны и в то, что Андартис когда-то существовал, не верилось. Конфликт прогремел где-то там, вне Номада, значит, его как бы и не было.

Бальдо вздохнул.

Сверившись с часами, он обошел переулок, настороженно вслушиваясь в звуки окраины, проверяя, не решил ли кто составить ему компанию. Убедившись, что в переулке никого, он вызвал по коммуникатору Сканду Триа и в ожидании ответа мысленно готовил себя к непростому разговору. Готовился ко лжи, вероятно, самой грандиозной в своей жизни.

Когда Пол рассказал, в какое неудобное положение Сарасвати Гекса поставила Пино, Бальдо долго и горько смеялся. Кабинет, к голосу которого почти никогда не прислушивалась Эпта, выдвинул, возможно, самые невыполнимые условия. Одобрение Гексы стоило дорого: связь с Прогоносом, уничтожение разрозненного «Фонаря» и наличие Триа в союзниках. Одно вытекало из другого: в конце концов, кто, кроме Триа сможет убедить правление Прогоноса, что в Номаде безопасно?

Проекция задергалась, и перед Бальдо появилось заспанное старческое лицо. Сканда Триа недовольно потирал темные дряблые щеки и морщился от яркого голубого света.

– У вас нет совести, старший юстицар де Павья, – его сухой голос неприятно царапнул. – Что у вас?

– «Фонарь», – кисло улыбнулся Бальдо.

Советник помрачнел и напрягся:

– Мне стоит беспокоиться?

– Вам стоит радоваться, – старший юстицар де Павья не отрываясь смотрел в подслеповатые глаза советника. – Мои люди провернули одно дельце – очень хорошо постарались. Теперь «Фонарь» не та угроза, о которой стоит упоминать.

С минуту Триа молчал.

– Слишком быстро, – недоверчиво прохрипел он. – У вас есть доказательства?

– Будут, – кивнул Бальдо.

Изображение моргнуло – связь у границы города оставляет желать лучшего, хоть Эпта и обещает равенство всем. В центре города небо купола высокое и чистое, без помех. А у окраин прижато к земле и вечно барахлит, пропуская дождь и ветер.

– У вас есть какой-то план… – после короткой паузы протянул Сканда.

– Как всегда. Я только… – на миг Бальдо замялся, изображая неуверенность. – Чтобы все получилось… Я хотел бы просить вас…

Брови Сканды сошлись у переносицы.

– О чем? – недовольно буркнул он.

– Не давайте пока огласки преступлениям, совершенным от имени Диогена и «Фонаря». – Скороговоркой выпалил Бальдо и, выдохнув, добавил. – Если они будут.

Советник насмешливо крякнул:

– Невозможно.

– Я обещаю вам результат. Все пройдет чисто, как в том деле с девочками. К вам никто не прикопается. – Бальдо слабо ухмыльнулся – сально и недобро. – Вы знаете, я не стану обманывать вас.

Незначительное сравнение, вскользь брошенная фраза, напоминание о давнем инциденте, который попортил Сканде немало крови и грозил завершиться высылкой из города… «То дело с девочками» заставило Сканду Триа вздрогнуть и вспомнить, что Бальдо де Павья – не простой безымянный юстицар.

– Работайте, де Павья. – Советник зло поджал губы и, отодвинувшись от проекции, отвернулся, так что на изображении едва можно было различить его профиль. – Я посмотрю, чем можно вам помочь.

А затем отключился.

Старший юстицар Бальдо де Павья улыбнулся своей маленькой победе.

Небрежным движением поправил воротник зеленой форменной куртки и, сунув руки в карманы, размашисто зашагал к трасладору.

Домой.

Через два дня ему предстояло начало сложной и опасной операции.

Старший юстицар Бальдо де Павья готовился стать Диогеном.

V

Рука, качающая колыбель

– С нассесаларами не говорят.

Джано испуганно обернулся на голос.

Перед ним стоял среднего роста мужчина, худощавый, но жилистый и сильный. Бритый наголо и такой же смуглый, как те, что несли завернутое в ветошь тело. Незнакомец не двигался, преграждая путь к башне, будто боялся, что Джано нарушит запрет, сорвется с места и заговорит с молчаливыми нассесаларами.

Джано отступил.

Наконец-то! Человек. Настоящий живой человек из плоти и крови. Человек,который щурится, слепнет от солнца, тающего в улыбке гор.

Едва Джано раскрыл рот, чтобы задать свою тысячу вопросов, как мужчина поднял вверх большую мозолистую ладонь, призвав к тишине, и поманил за собой.

Другой.

Совсем другой, непохожий на уважаемых граждан. Грязный, оборванный. Почти старик – лицо избороздили морщины, кожа на шее висела дряблой пленкой, но в движениях легкость и твердая решимость, сила и свобода, несвойственная жителям купола. Полноправный хозяин этих чудных мест – ступал широко и невесомо, не поднимая пыли, не тревожа насекомых. Одежда его – грубая и простая, – истрепалась и напиталась солью тела. Бритая голова блестела. Почти черная, потому что много лет жар солнца красил ее, высекая замысловатые узоры поверх слезающей кожи.

Через сотню метров незнакомец остановился и долго смотрел в сторону дерева, где в густой тени притаилась Марна. Кивнул, и она настороженно вышла навстречу. Медведь последовал за ней, подтолкнув Диогена: иди, выбора нет – разделяться бессмысленно.

Столкновение двух миров произошло в молчании.

Жители купола встретили мифическое существо – Того, кто живет снаружи.

Тот, кто живет снаружи, встретил людей из металла.

Они приветствовали друг друга кивком, и Джано решился спросить:

– Кто вы?

Незнакомец неприятно скривился:

– В наших краях принято, чтобы странник первым назвал себя.

Его голос трещал и ломался, как старая ржавая пружина.

Неужели в твоих краях бывают странники?

– Люди, – Джано пожал плечами. – Мы – люди. – Протянул ладонь для рукопожатия. – Меня зовут Джано.

Что еще он мог сказать? Вряд ли об укрытых куполом городах знал кто-то, одетый в рубище, живущий среди гор и смертельно опасных лесов. Ведь Джано не знал о законе, по которому «с нассесаларами не говорят».

На приветственный жест мужчина не ответил. Нахмурившись, отвел руку Джано в сторону и сказал:

– Мы – парсы. Касра – мое имя.

С опаской Касра обошел их, осмотрел всех. Большая доля любопытства досталась Медведю – человек или зверь? На удивление спокойный Диоген был удостоен одобрительного кивка. Марну он игнорировал. И Джано... Когда Касра вернулся к нему, Джано увидел отца. Высокомерие, превосходство. Холодная выдержанная жесткость.

– Мы... – под надменным взглядом Джано начал неуверенно мямлить, но тут подоспел Диоген.

Потеснил его и, сложив ладони лодочкой, услужливо склонив голову, елейно пролепетал:

– Прости нас, добрый человек. Я глуп, а мои спутники – вдвойне, потому что молоды и торопливы. Мы пришли из дальних краев, и твои законы неведомы нам. Мы потеряли свой путь и смиренно просим тебя о помощи.

Диоген улыбался, рассматривая свои ботинки.

Недолго поразмыслив, Касра хмуро произнес:

– Идите за мной. Вы будете моими гостями.

Он развернулся и зашагал в сторону распластавшихся неподалеку домиков.

Дождавшись, когда он окажется достаточно далеко, Джано насмешливо буркнул:

– Быстро согласился.

– Не думаю, что он каждый день видит кого-то вроде нас, – одернул его Диоген. – Оглядитесь и скажите: что видите вы? Леса, горы, небо, над которым мы не властны. Ничтожные люди в старых рваных тряпках. Это не Номад и правила здесь иные. Не удивляйтесь ничему.

Диоген не кривлялся и казался почти нормальным, если бы не странный рассеянный взгляд.

– Откуда ты знаешь, как с ним говорить?

– Купол дает все, что захочешь, но уважаемые граждане хотят не того и берут от города лишь мусор. Я брал знания. Информация, древние книги, легенды, забытые языки – не утеряны. Спрятаны на видном месте. Всё сочилось из стен, из коммуникаторов. Из воздуха. Сеть проникает в реальность, а вы проходите мимо. – Диоген вжал голову и прибавил шагу. – Я же это беру.

Он нагнал Касру и принялся о чем-то расспрашивать. Кривой, тощий и сутулый – Диоген подходил этому миру. Темный, похожий на старого больного стервятника. По-своему мудрый, и оттого несчастный.

– Он... ведет себя иначе. – Джано хмурился.

Заходящее солнце жгло расцарапанные щеки, словно свет огнем разливался по ссадинам.

Марна громко хмыкнула:

– Коротнуло.

– В смысле? – он нахмурился еще больше. – Говорите яснее.

– Знаете, сколько у него мозговых улучшений? – уточнила она.

– Так много?

– Слишком. И все равно объемы памяти переполнены, а Диоген уже не мальчик. Кто знает, сколько его модулям лет? Когда проходил последний осмотр? Спорю, что-то там сгорело, задело пару извилин, – Марна виновато потупилась. – Может, его мозги просто не выдержали нового замещения. Может, я случайно что-то испортила. Во всяком случае, он безумен не сам по себе.

– Это не важно. Сегодня его безумие нас спасает, – облегченно выдохнул Джано.

– Нет, – твердо отрезала она. – Нас спасают его знания.

Марна ушла на несколько шагов вперед, а он, погруженный в мысли, встал, наблюдая, как жаркий закат плавит грани ее замещенных рук.

Впервые за несколько дней он остановился и позволил себе смотреть. С тех пор, как старый сбитый трасладор выплюнул его в неизвестность, Джано только и делал, что бежал, спотыкаясь о ловушки реальности, но стремился вперед, к призрачной цели под именем «Андартис», лишь бы достичь. Он взвалил на себя ношу ответственности, назвался проводником, когда Медведь потерял дорогу. Потому что никто не смел притвориться, будто знает, что делать. Диоген сдался на милость больного разума. Марна тонула в страхе, отчаянно цепляясь за остатки храбрости. А Джано… Джано искусству притворяться учился всю жизнь. Он давно понял: лучшая ложь та, в истинности которой можешь убедить себя. Такая ложь однажды может стать правдой.

В эту минуту, стоя у перекошенных деревенских ворот, он пытался верить в спасение и заранее знал, что не сможет. Он смотрел и видел больше, чем убогое поселение. В ленивых фигурах жителей Джано видел свою усталость. Он вдруг понял, что бежал все эти двенадцать лет и не знал, куда бежит. До сих пор не знал, где его дом и куда он хочет попасть.

Посмотрев на острые заснеженные пики, поднявшиеся над долиной, Джано осознал, что бежал не куда-то. Он бежал из города. Номад был его тюрьмой, а теперь остался в далеком прошлом: на севере ли, на юге – дальше, чем можно себе представить. Там, где восходило огромное солнце, не было очертаний города. Там, где оно садилось, не было видно ничего. Номад исчез и превратился в призрак минувшего. Дом, которого не существовало.

Когда-то Джано был уважаемым гражданином и не мог помыслить, что за пределами купола живут люди, а солнце такое большое и теплое, что способно ослепить и сжечь. Прежде он не останавливался, чтобы смотреть на мир – в его жизни не было мира.

Сейчас, потеряв все, он видел. Видел, как земля вздымается к облакам и кусает небесную мякоть – золото, гуммигут, бронза, терракота. Цвета, названий для которых Джано не знал, почти подарили ему нирвану, и он стоял, запрокинув голову, смотрел, как умирающее светило красит горы. Открыв рот, с черной злобой завидовал, что не имеет красок больше, чем есть в природе.

Сходил с ума, и сошел бы, если бы черная фигура Медведя не перегородила мир.

– Идем. – Металлический голос вырвал Джано из цепких пальцев грез. – Касра ждет.

Конечно. Даже здесь – особенно здесь, – нет места мечтам. Не поддавайся очарованию, Джано Традиторе, иначе беспощадный мир сожрет тебя, перемелет зубами тех самых гор, которыми ты только что восхищался.

Он кивнул и неохотно побрел за ИИ.

Джано озирался по сторонам. Видел невиданное. Слышал то, чего никогда не услышал бы в Номаде. Чувствовал запахи, от которых мутило. Пахло звериной мочой и хлором. И едой. И еще дерьмом, растоптанным коровами, и благовониями, пахло людьми и сухой травой.

Несколько человек сидели на брусьях загона с волами и болтали о том, что завтра идут поклониться духам. Кто-то рыл ямы в центре деревни. Были еще люди, покрытые пыльной коркой – усталые, словно тени тащились по улице, неся в руках обработанную кожу. Веселые и шумные дети, играющие в мяч. Водоносы, охотники, ремесленники, лесорубы и скотоводы. Многие и многие роли, о которых давным-давно Джано читал, но никогда не думал, что они до сих пор существуют.

Местные с любопытством выглядывали из окон глиняных и деревянных домов и провожали его подозрительным прищуром, шепотом. С каждым шагом личности чужаков обрастали новыми слухами и небылицами.

Когда Джано вошел в ворота деревни, у него не было ни имени, ни роду. Однако, когда он ступил на порог дома Касры, тихие гадкие голоски уже решили его судьбу. Они рассказали, что Джано, как и стальной медведь, сын «Ненавистного» – существа, названного Ангра-Майнью. Нарекли ему новое имя, не зная настоящего, и везде ему в спину летело короткое жесткое «Дэв».

Он не обижался на глупых напуганных людей. Смуглые – такие же черные, как Касра, – они скалились ему вслед, словно дикие псы. Интересно, как смотрели они на Марну и Диогена? Пытались ли закидать камнями или чествовали женщину с неживыми руками и мужчину с железным голосом?

В душе Джано смеялся – Джакомо врал. Жизнь возможна и здесь, пусть люди внешнего мира мало похожи на уважаемых граждан. Грязные, смрадные. Их волосы давно не чесаны, кожа на руках истерлась и загрубела до каменных мозолей. Женщины закрывают лица платками и к обвисшим грудям, стянутым рваным тряпьем, прижимают детей – тощих, ушастых, черных. И отовсюду в Джано стреляют взгляды – большие желтые глаза прожигают его, злыми огнями сверкают из-под черных бровей.

Если так страшны и злобны эти люди, то сколь злобным должен быть Ангра-Майнью, именем которого они зовут иноверцев и чужаков?

Медведь остановился перед небольшой серой хижиной и мотнул головой: «Входи».

Дом Касры не был похож на другие дома в деревне. Сложенный из обшарпанных металлических листов, он напоминал лачуги, заполонившие Свалку Номада. Вероятно, Касра имел у местных особый авторитет.

У крыльца сидела собака, как та, что охраняла уединение нассесаларов: плешивая, голодная, по бокам проступали ребра, а взгляд – туманный и бессознательный. Когда тень Джано упала перед ней, собака поднялась и тихо недобро зарычала, оскалив слюнявую пасть. Он же только вздохнул, закатив глаза, и вошел в темную халупу.

Увидев знакомые ботинки Диогена, разулся.

Внутри пахло сыростью и подгнивающим деревянным полом. Через небольшие отверстия под потолком просачивался скудный дымчатый свет. В середине стоял невысокий стол, вырезанный из цельного куска дерева. Во главе стола, прямо на полу сидел, скрестив под собой ноги, Касра. Диоген и Марна расположились рядом.

– Будь и ты моим гостем, Джано. – Касра провел ладонью над столом, приглашая сесть. – Поведайте: кто вы и откуда?

Последний вопрос он обратил к Диогену. Похоже, Касра считал его равным: Медведь вызывал пылающий ужас в его дрожащих зрачках, Джано – презрение, а на Марну хозяин старался не смотреть вовсе.

Диоген мерзко скрипнул челюстью и приторно протянул:

– Мой спутник уже говорил тебе, уважаемый, мы – люди.

Кивнув, Касра потянулся к глиняному чайнику и разлил по пиалам остывший прозрачный чай.

– Прости мое незнание, дорогой гость, – не отрывая глаз от стола, говорил он. – Но прежде я не видел людей из железа.

Осклабившись, Диоген подался вперед, уперев ладони в торчащие костлявые колени:

– А видел ли ты города большие, чем вся эта долина и лес за ее пределами?

Веки его дрогнули, а во взгляде мелькнула знакомая Джано искра. Нездоровая и опасная. От которой прежде разгорался пожар.

– Нет, – спокойно отвечал хозяин, поставив чайник на циновку. – Не видел. Слышал о них. Наши предки родом из такого города, но однажды они решили оставить грязь и порок и выйти в чистый мир.

Исподтишка осматривая пыльную лачугу, пропахшую сырой соломой, Джано только криво усмехнулся, услышав о чистом мире и грязном городе.

– Мы вышли из города, как и твои предки. Но дэвы спутали тропы, и мы потеряли дорогу, – изображая повиновение и страдание, мурлыкал Диоген. – Праведная сила вывела нас к тебе. То было провидение, знак – ты поможешь нам, спасешь наши жизни и укажешь верный путь.

Верно сказала однажды Марна, что у Диогена талант пудрить мозги и сеять собственное безумие, растить ложные истины из зерна слов. За его речью люди тянулись охотнее, чем за благами Эпты. Что говорить об этих несчастных, не знавших хитростей городов?

– Мы шли много дней, – полушепотом продолжал он, таинственно щурясь. – Джунгли испытывали нас призраками и водой, морили голодом и пытались стравить, а мы выстояли. Пока что. – Затем добавил, уже менее уверенно. – Но никто не знает, сколько нам идти еще. Нам незнаком твой мир.

Касра вздохнул. Подвинул Диогену чай и задумчиво протянул:

– Отказать гостю в помощи – очень плохой поступок. Однако помощь моя покажется вам скудной.

Диоген с предельной благодарностью принял питье:

– Любая помощь для нас – спасение.

Марна неожиданно прервала его, подавшись вперед:

– Нам понадобятся вещи. Одежда, оружие, припасы.

Но Касра лишь развел руками:

– Заслужите их.

– Ты же говорил о помощи, – она скривилась. – Помощь – бесплатна.

– Отдать имущество незнакомцам – не значит помочь. Все равно, что позволить себя обокрасть.

Повисла напряженная тишина.

– Чтобы что-то получить, придется потрудиться, – после затяжного молчания Касра заговорил глухо и уже не столь дружелюбно. – Но я позволю вам остаться на моей земле, и за это не потребую ничего. Самое ценное что мы можем дать – знания, и это единственное, что вы можете получить бесплатно. Ходите на охоту и увидите, поймете, что стены не защитят. Проживите ночи и будете знать голос леса, поработайте с нами, и поймете наши законы. Научитесь охотиться и разводить огонь. Вещи испортятся, еда закончится. Знания останутся с вами. Сегодня я разрешу вам спать в деревне как гостям, но завтра вы должны заслужить это право.

От этих слов Джано помрачнел. Ему показалось вдруг, что Касра замыслил недоброе – уж очень быстро старик принял их. Не прошло и часа, предлагает ночлег.

– Благородно, – Джано положил ладони на стол, обхватив пальцами надколотую глиняную пиалу. – И мы сможем уйти?

– Когда захотите.

– Слишком хорошо. Ты оставляешь в своем доме людей, которых видишь впервые. Да, черт возьми, даже не уверен, что это люди. И ничего не просишь взамен?

– Ваше недоверие понятно. – Касра улыбался. – Жизнь в нашей общине сурова, но за ее пределами – невозможна. То, что вы выжили – чудо. Вы не в том положении, чтобы отказываться от помощи.

Жизнь вне общины невозможна? Он уже слышал подобное. Где-то под ребрами скреблось и жгло странное ощущение, словно что-то не так, и опасность затаилась, ожидая момента. Стоит оступиться, и она выскочит из засады. Разорвет.

Внезапно он вспомнил их встречу у каменной невысокой башни.

– Кто были те люди в белом? – Джано нахмурился, сложив руки на груди.

Касра только больше растянул грубые губы, и спокойно ответил:

– Нассесалары.

– Кто они? Почему с ними нельзя говорить?

– Они… – голос старика упал до клокочущего хрипа. – Прокаженные. Слуги смерти. Когда кто-то умирает, мы зовем нассесаларов, чтобы они унесли тело в дахму, к птицам. А, пока они идут, собака следит за мертвым, иначе демон заберет тело себе. Злой дух забирает все, чего касается смерть, поэтому даже тень не должна падать на мертвеца. Если злые духи увидят твою тень – они заберут ее. Увидят глаза – заберут зрение. Услышат твой голос – заберут и его. Потому со слугами смерти не говорят: смерть – скверна.

Джано наморщил лоб:

– Почему вы не сжигаете или не закапываете мертвых в землю?

Глаза Касры расширились в ужасе. Трясущейся рукой он произвел перед собой непонятный жест и что-то невнятно пробормотал. Побледнел.

– Смерть – скверна. – Дрожащим голосом повторил он. – Как можно осквернять Кормилицу останками?

Тяжелая ладонь Марны легла на плечо. Джано обернулся, вскинув густые брови, но понял ее без слов. Довольно. Не стоит стараться понять обычаи этих людей: ты – родился и жил в другом мире, а они – выпали из него и создали собственное общество с другими традициями и правилами. Раз ты не можешь примириться с образом жизни родного города, то вряд ли поймешь тех, кто живет в бамбуковых хижинах и скармливает своих предков грифам.

Потупившись, он неохотно попросил у хозяина прощения, и вышел из-за стола. Погруженный в мысли, сутулясь, прошаркал к двери, обулся и покинул дом.

Все вдруг стало слишком сложно. Несколько часов назад он считал опасности леса непреодолимой преградой и радовался, когда увидел людей, но теперь осознал, что и лес, и люди эти, и весь мир – враждебны его сознанию. Его существу.

Джано зло сжал зубы и глухо замычал, не в силах принять то, что происходит вокруг. Неуверенно качаясь, он опустился на порог, вытянул ноги и после долго смотрел, как надвигается ночь, обволакивает деревья и выползает из-за стволов, как в неясную громаду тьма обращает молчаливую дахму – башню мертвецов. Башню молчания.

Сумерки накрыли долину и одели горы в черный бархат, а в сером небе одна за другой загорались звезды. Говорят, в древности среди них мерцали огни человеческих кораблей, парящих над бесконечными городами. В детстве Джано любил эти сказки. Мамаша Полторак рассказывала их, опустив голос до полушепота, таинственно проводила пухлой ладонью у себя над головой, изображая дугу небосвода. Он смотрел на нее, завороженный, открыв рот, представлял, как безымянные герои сражаются за жизнь в далеком космосе. Где-то там, в ледяной невесомости от гибели их отделяли лишь несколько сантиметров стали. И, пока они плыли сквозь темную плоть мироздания, окруженные металлом и смертью, семьи забывали их имена, а страны хоронили вместо них пустоту в братских могилах.

В историях мамаши Полторак герои никогда не возвращались домой.

Истории мамаши Полторак всегда были грустными и похожими одна на другую, но мальчишкой Джано обожал их.

Сейчас же, разглядывая незнакомое и чужое небо, ненавидел. Оказалось, что теперь он сам часть этих сказок. Одинокий человек, выбросивший себя за борт. И если кто-то решится его искать, то найти не удастся никому.

Он потерялся. Наконец появилось время, чтобы понять такую простую вещь – куда бы он ни шел, дома нигде не будет. Дрожа от подступающего ночного холода, Джано сжигал взглядом пустоту. Не мог пошевелиться. Сидел, сцепив пальцы в замок, забывал дышать и чувствовал, как в груди разрастается тяжелое, давит на горло и требует сдаться.

От мыслей его оторвал звук тяжелых шагов.

Марна.

– Мы ведь не останемся здесь, да? – скрестив на груди руки, она облокотилась спиной о дверь. – Что-то мне не хочется остаток жизни спать в свинарнике, ну и… Превратиться в одну из этих, – она кивнула в сторону усталой сухопарой женщины, задержавшейся на улице. – Трясти сиськами на потеху дикарям.

Оглянувшись, Джано улыбнулся:

– Как вы справляетесь?

Она пожала плечами:

– С чем?

– С… этим. В Номаде осталось все, что было вам привычно, не только друзья или дело. Ведь теперь и жить по-другому придется.

Кивнув после недолгой паузы, Марна поправила:

– Выживать. – Шумно потянула воздух носом. – Я не думаю об этом. Просто не позволяю себе думать. Если задумаюсь на секунду – не смогу дальше идти, а идти нужно. Если остановлюсь, то погибну.

– Но рано или поздно придется остановиться. Где-то осесть, начать заново.

Она едко усмехнулась:

– Только не здесь. Они смотрят на меня так, как вы не смотрели в нашу первую встречу.

От ее слов Джано смутился, но виду не подал. Подобрав ноги, потер замерзающие ладони и тихо произнес:

– А Диоген среди них как свой…

– Даже он не останется в этой дыре. Что здесь делать? Ждать смерти среди одержимых? В грязи, в хлипкой лачуге? Это не жизнь. Даже для него. Мы вместе пришли сюда, и вместе уйдем.

Марна резко оторвалась от двери и приблизилась. Стояла, едва заметно раскачиваясь взад-вперед, изучая черную чашу долины. Джано не видел ее лица, но был уверен: в этот момент ее карие глаза заволокло беспросветным мраком дикой ночи. За несколько дней она совершила прорыв и эволюционировала от «я» к «мы». Не потому что привыкла к своим спутникам, а потому что они были единственным, что ей удалось забрать из Номада.

Вздохнув, она села. Медленно опустилась рядом с Джано.

Сложив локти на коленях, посмотрела в ночное небо, покрытое вуалью тонких перистых облаков. Небо, не перечеркнутое белыми швами координатного купола. Обсыпанное пылью голубых звезд. Чтобы осветить мир, хватало их одних, и не нужно неоновых фонарей.

Джано плотнее закутался в пальто и спрятал ладони в рукавах. Становилось все холоднее. Совсем не так, как было в Номаде, где купол держал комфортную температуру годами, и ничего не менялось. Не было ни лета, ни зимы, а люди слабо представляли, что такое снег.

Из-за оскала гор показался сахарный край большой белой луны.

Губы Марны изогнулись в неуверенной мягкой улыбке:

– На Красную луну... – она замялась. – Кем вас наряжали?

На миг Джано показалось, что ее щеки окрасил румянец, однако ночь украла тепло из мира и лишила его всех цветов, кроме оттенков черного, синего и мертвенно-голубого.

– Ганеша. – Он шмыгнул носом и запоздало чихнул, после мечтательно запрокинул голову и добавил. – Сын Парвати.

– ...которому отец в гневе оторвал голову.

– Он такой, да.

Впервые Джано было легко говорить с ней. Они прошли через подвалы «Фонаря», прыгнули через старый перемещатель, миновали болота, их не смыло дождем и они успели спастись от голодной смерти. Все, что волновало его в Номаде, на время потеряло всякий смысл.

– Мои родители поклонялись некоторым богам, – ответила Марна и тут же добавила. – А из меня мать упорно лепила Сарасвати.

Джано не поверил:

– Серьезно?

– О да… – Она сложила мудры, одну ногу поджала под себя, а другую спустила к земле. – У меня даже был лебедь!

– Лебедь? – он с удивлением изогнул бровь.

Марна рассмеялась:

– Больше похоже на утку. Обидно. Но мне она нравилась. Она была из настоящих перьев – не лебединых, конечно, – куриных. Но такая белая-белая и глад… – запнулась, уставившись в пустоту. – Гладкая.

Замолчав, долго еще смотрела перед собой: взгляд замер, ночь превратила карие глаза в два блестящих черных турмалина, а у Джано в ушах стоял ее звонкий смех – совсем неуместный в их положении и здесь, посреди неизвестности, в долине, о которой цивилизация забыла и не желает вспоминать.

Ему хотелось спросить «что же дальше?» Правда ли им нужно в Андартис? А когда они дойдут, что, если это не конец пути? Что, если они не смогут остаться там? Никто не говорил, что город до сих пор стоит. А, будь это так, Джано не верил, что там для них найдется место.

Сомнения и вопросы наполняли его, но он не дал им перелиться через край – удержал в себе. Похлопав Марну по плечу, поднялся, потянулся и сладко зевнул.

– Вам это мешает.

– Что? – она вздрогнула.

– Каждый раз, когда речь заходит о замещении, вы меняетесь. Может, пора привыкнуть?

Пожала плечами:

– Не думаю.

– Почему? – он озадаченно покосился на нее. – Иначе вы будете страдать всю жизнь.

Марна показательно ударила рука об руку, и по деревне прокатилось звонкое стальное эхо.

– Привыкнуть к этому – то же, что принять поражение, – тихо ответила она. – Мы все однажды уже так сделали: привыкли к городам и разучились жить. Забыли о настоящей жизни. Мы перестали бороться и согласились терпеть.

Встав, она шагнула с крыльца на землю и повернулась к Джано.

– Если к несчастью привыкнуть – оно превратится в обыденность. Это страшно. Я не хочу так.

* * *

Город, казалось, забыл об угрозе «Фонаря», о беспорядках, устроенных Диогеном. Жизнь Пино превратилась в привычную рутину деловых встреч. Кабинет Триа, а за ним и Тэсера согласились работать с ней. Новости о том, что обстановка в Номаде пришла в норму, добрались до других городов, и настал день, которого Пино так долго ждала. Сегодня прибудут техники из Прогоноса.

Пино располагала средствами, чтобы организовать работу в любой передовой лаборатории, однако ни одна из ее трат не укрылась бы от Джакомо. А с ним про Пять чувств говорить пока не стоило. Поэтому было решено, что работать над проектом необходимо как можно дальше от Эпты, там, где Пять чувств были созданы.

В доме Марны Ковач.

Это прорыв. Злая, горькая радость пьянила ее. Она забывала об осторожности, но одергивала себя каждый раз, когда видела Джакомо.

Тогда на смену счастью к ней возвращалась скорбь. Она обходила квартиру, с ненавистью касалась белых стен и стеклянных стеллажей. Смотрела в пустые окна на город, раз за разом тонущий в сумерках и вспыхивающий с первыми лучами солнца. Думала о том, что Джано никогда уже не увидит Номад, не узнает, как изменилась его мать.

Хотя он давно не жил с ней, всё в доме напоминало о сыне.

Проходя по спальне, Пино случайно задела локтем вазу. Звонкий взрыв – у ее ног осталась горсть мерцающих осколков.

На полке стояло еще с десяток стаканов. Она дотрагивалась до них кончиками пальцев, слышала тихий звук прикосновения и вздрагивала.

Легкое движение. Никаких усилий.

Один за другим стаканы падали на пол, и она уже шла по ковру из осколков.

Ей пришла идея.

Больше нет нужды оберегать этот дом – необходимы перемены. Изменить всё! Сделать так, чтобы не осталось вещей, которые напомнят о сыне.

Жгучая ярость поглощала Пино с каждой вещью, которая падала вниз. Сначала медленно, но теперь стремительно, безудержно она разрушала прошлое. Быстрее. Быстрее проходила вдоль стен, скидывая всё, с чем жила столько лет. Быстрее – и ее отвращение к себе превращалось в танец разрушения. До того неловкие и несмелые шаги стали четкой поступью. Вскидывала руки над головой и роняла тяжелые ладони на стеклянные хрупкие столы. И вокруг бушевали фонтаны, голову осыпали водопады осколков. Былое взрывалось, обращаясь в пыль.

Так Пино отмечает победу. Топчет то, что привнес в ее жизнь возлюбленный супруг. Разрушает, чтобы создать на руинах новое. Свое.

Она облегченно упала в кресло спустя полчаса или час. Не потому что устала – механическое тело не знает усталости. Это привычка. Сидела, закинув ногу на ногу, сложив руки на подлокотниках. Осматривала проделанную работу.

Уничтожила всё – разбила, стерла в порошок.

Пино улыбалась. Холодное безумие блестело в серых глазах. Она вызвала проекцию и обратилась к консоли покупок.

Там, где были стеклянные столы, она поставит массивные, настоящие, деревянные. Вместо бесчисленных стеклянных ваз закажет живые цветы, а стены обязательно перекрасить. И вместо бездушных ледяных окон пусть установят экраны – она не желала более смотреть на город, которого не увидит Джано. Отныне Пино хотела пребывать во снах наяву. Пусть окна показывают ей исчезнувшие тысячи лет назад хвойные леса, пусть отражают океаны и белые песчаные пляжи, до которых не добраться. Пусть вместо постылого Номада она будет смотреть на морозные пики недостижимых гор.

Что угодно, лишь бы не реальность, которой лишен ее сын.

Она хотела забыть о том, что была любима, что была женой и матерью. Пино хотела забыть про замещение и Номад. Забыть про «Фонарь» и Диогена.

Забыть.

Высокий писк – звук коммуникатора связи. Входящий вызов отвлек ее. В экране проекции появилось изображение Анже.

– Не помешал?

Он не здоровался. В его взгляде не было ни прежнего пресмыкания, ни должного уважения. Он смотрел ровно и безразлично.

– Вы всегда вовремя, – сдавленно улыбнулась Пино. – Что случилось?

– Господа Полторак желали вас видеть в… – он замешкался, – в доме Ковач. Я вышлю координаты. Вы не обязаны приходить, если не желаете.

– А повод? – Пино озадаченно склонила голову.

– Хотели отметить. Техники из Прогоноса прибыли. Уже принимают с трасладора оборудование.

Она согласно кивнула, попрощалась и закрыла каналы связи для входящих вызовов. Встала.

С противоположной стены на нее глядело собственное отражение – холодное зеркало осталось нетронутым. Ртутную гладь взрезал острый солнечный свет. В нем Пино казалась совсем неживой – манекен за стеклом витрины.

Такой ее знал и помнил город.

Поразмыслив пару минут, она отправилась в гардеробную и сняла с дальней вешалки глухое черное платье и такое же черное длинное пальто с глубоким капюшоном. Ей не важно, что снаружи тепло и солнечно – она не почувствует.

Город не должен узнать, что Пино Традиторе отправилась на Свалку.

Переодевшись, она осмотрела комнату.

Разруха. Всё, что можно было разбить, она разбила. Уничтожила. Уходя, Пино оставила замок разблокированным – пусть Джакомо считает, что кто-то чужой проник внутрь. Когда он вернется домой, сильно удивится.

А Пино с этих пор не волнует беспорядок.

Несколько минут и трасладор переместит ее в место куда более грязное, чем дом советника Эпты.

Закрыть глаза, ступить на подсвеченную площадку, шепотом назвать координаты прибытия и надеяться, что техника не даст сбой. Всю свою жизнь Пино боялась, что перемещатель сработает не верно. Куда он тогда ее отправит? Отправит ли?

Ее опасения не оправдались – кабинет Тэсера работает на совесть и не просто так получает финансирование. Мгновение, и она стояла в оплеванном переулке, там, где и хотела оказаться. Окруженная рекламными дронами, которые транслировали ее изображение. Улыбаясь с проекций, Пино Традиторе рекламировала замещение самой себе.

Накинув на голову капюшон, она сошла с площадки и направилась к свету, осторожно пробираясь между жестяных коробок домов, хаотично натыканных плотными гроздьями. Здесь сам купол стелился ниже, до него будто можно дотянуться рукой, и всё, что ее окружало, казалось более реальным. Давным-давно кто-то рассказывал ей – Анже или Джакомо, – что вся Свалка похожа на кладбище, где доживают свой век устаревшие ИИ. Их время кончается, угасает, и они стоят замершие: застыли, пока разбирали мусор, пока занимались отладкой городских систем, но стоять им не долго. Тут же набегают добытчики. Те, кто поставляет товар перекупщикам и сырье нелегальным механикам. Падальщики. Ценится всё, потому что всё можно переработать. Огарки цепляются за жизнь, соревнуются и дерутся за право потрошить тела мертвых машин.

Пино молча шла сквозь их мир, а следом плыла вереница дронов с ее лицом.

Королева замещенных и ее приближенные.

Наблюдая быт Свалки, она думала, что «огарки» – лучшее название, которое Номад мог придумать для местных. Городу они не приносили никакой пользы, лишь коптили небо, потребляя объедки уважаемых граждан. Помойные крысы, и в их массе скрывались такие, как Марна, – теряющие свою ценность остатки людей.

Среди сотен похожих друг на друга домов найти нужный оказалось непросто, и Пино не раз пожалела, что не воспользовалась координатами Анже, а переместилась чуть дальше. Однако, успокаивала она себя, риск оправдан: ей не хотелось, чтобы Джакомо однажды увидел, что жена советника Эпты посещала дом Марны Ковач. Но – подумать! – его это не касается. Джакомо уже много лет не отчитывается перед ней, где и с кем бывает, и какие мочалки навещают его сегодня.

Рекламные дроны отстали, как только она ступила на порог дома. Смеркалось. Новая металлическая дверь приветливо отъехала в сторону, истошно скрипнув, пригласила войти. Пино вздохнула и сделала шаг вперед.

Здесь еще не успели прибраться. Техники, прибывшие из Прогоноса оставили оборудование у дальней стены.

По грязному подоконнику расползлась пушистая плесень.

Давно увяли цветы гардений. Потемнели и опали. Словно рой черных бабочек, они облепили каждый угол – ветер разнес лепестки по выгоревшему полу и лениво перебрасывал из стороны в сторону.

На кухонной тумбе столпились нестройные ряды разноцветных пластмассовых чашек, затянутых тонкой блестящей паутиной. За единственным чистым столом сидели братья Полторак и отвратительной наружности женщина. Весело улыбались, болтали и поднимали тосты. Они действительно праздновали и пока не заметили Пино.

Она стояла в центре захламленной комнаты. В груди, пропуская удар, замирало сердце. Бархатный ковер пыли поглощал свет. Над пожелтевшей раковиной нависал ржавый протекающий кран. Надоедливо и глухо капала вода, отсчитывая время.

За ее спиной дверь со скрипом открылась, и в дом вошел старший юстицар Бальдо де Павья. Неприятный человек с рябым лицом, скользкий и верткий, с пустыми маленькими глазками. Тот, кто склонил Триа и Тэсера на ее сторону, тот, кто, по словам Анже, угомонил «Фонарь».

– Все готово, смотрю – пробасил старший юстицар де Павья.

Он огляделся, сморщив нос, сунул руки в карманы и потоптался на месте.

– Не знал, что она хреново так жила, – выдавил после недолгой паузы, рассматривая трещины в темном потолке. – Марна, то есть.

Несколько секунд Пино молчала. Пыталась представить, как Марна Ковач ходила по дому, как заваривала отвратительный синтетический кофе в каждую из десятков чашек, как следила за цветением гардений.

– Какая она была? – собственный голос напугал Пино.

Резкий и сухой. Под стать дому, полному пыли и мертвых цветов.

Пино прямо смотрела на юстицара – мрачный, твердый. Словно баиль – каменное яблоко, которое не разрезать ножом, не разбить без молотка.

– Не знаю, какой она была до Конфликта, но после она осела здесь. Сидела на месте вон в том кресле, где сейчас Один, и догнивала. Наверное. – Бальдо облокотился об испещренную сколами и царапинами стену, скрестив на груди руки. – А так, я ее в баре только видел, и она всё как-то одна или с «Медведем». Иногда с Бархоткой.

В этот раз Пино ничего не сказала. Она всё стояла без движений, смотрела в мутное окно, на собравшихся за столом людей и мечтала, чтобы этот день скорее закончился, чтобы наступил новый, а за ним пролетали недели и месяцы, и по щелчку пальцев она очутилась бы в счастливом будущем, где все получилось. А лучше… Там, где оказался жив ее сын, где сотни людей, убитых Диогеном, воскресли, а ее возлюбленный супруг не ставит палки в колеса и поддерживает во всем. Там, где люди не гонятся за замещением, а стремятся оставаться людьми.

Мечтала очутиться там, где жива Марна Ковач, а, значит, нет и Пяти чувств. Там, где не случилось всех роковых ошибок, которые привели Пино в этот дом.

– Ковач создала Пять чувств. Мне хочется знать, каким на самом деле был человек, чье дело я продолжаю. Будет ли это дело благом.

Бальдо вопросительно изогнул рот:

– Она просто создала новую игрушку. Вам этой игрушкой распоряжаться. – Он начал неторопливо топтать сухие цветы. – Правящие кабинеты Эпты за вас, в конце концов. «Фонарь» успокоился, еще немного и станет выполнять всё, что мы прикажем. Прогонос заинтересовался проектом Пять чувств. – Юстицар широко развел ладони. – Дело в шляпе.

Пино покачала головой:

– А что… Диоген? – медлила, боялась, что де Павья начнет увиливать. Было что-то подозрительное в том, как быстро юстицары взяли группировку под контроль и подавили волнения. – Ведь «Фонарь» появился и существовал благодаря Диогену. И теперь… что с ним стало? Кто теперь Диоген, если прежний погиб?

Крепкий черный бутон громко хрустнул под тяжелым ботинком Бальдо.

– Так ли это важно? – тихо спросил он.

Пино вскинула светлые брови:

– Диоген был их вдохновителем, люди шли за ним и умирали за его идею. Они все еще готовы на это. Кто-то должен вести их, дать другую цель.

– Значит, теперь их цель совпадёт с вашей. Их новым Диогеном будет тот, чьи идеи вдохновляют нас.

Старший юстицар Бальдо де Павья мрачно улыбнулся. С упреком и жалостью он посмотрел на Пино, кивнул и прошел к остальным.

Она стянула с головы капюшон и неловко кашлянула в механический кулак. Тут же встрепенулся Пол, подскочил и с радушной ухмылкой поманил ее к себе.

– Вы пришли, – сипло произнес он.

– Анже настоял, – медленно ответила Пино, изучая его румяное лицо и блестящие глаза.

– О-от! Точно! – он звонко щелкнул пальцами, по-мальчишески пробежал к столу и схватил непочатую бутылку. – Отдадите пареньку? Пускай тоже за успех накатит.

Неловко скрючился, изображая поклон, и протянул подарок.

Ей стало неуютно, когда она представила, как отреагирует Анже на бутылку со Свалки и предложение «накатить за успех». Тем не менее, вежливо улыбнулась и ответила:

– Оставьте. Я заберу потом.

После прошла к остальным и, не садясь на предложенное место, спросила:

– Чего вы хотели?

Младший – Один, – округлил глаза-пуговицы и переглянулся с Полом. Про себя Пино подметила, что в паре братья выглядят забавно.

– Так… – Пол раздраженно нахмурился. – Отмечаем. Крупное дело провернули же…

Она непонимающе смотрела на братьев Полторак, и на ее лице начинало зарождаться подозрение.

Пол поспешил прояснить:

– Не переживайте. Нет никакого подвоха. Мы действительно хотели отметить, решили, что без вас не хорошо.

– Не поймите неправильно, – она подняла ладони в извиняющемся жесте, – после всего, о чем мы договорились...

Братья переглянулись и громко рассмеялись.

– Не поймите неправильно и вы, – Пол утер рукавом влажный рот, – мы, хоть и ушлые торгаши, но уж точно не хуже уважаемых граждан. Все в городе живут материальным, чего уж. Да, хотим получить куш за работу, но уж лучше быть друзьями и по-хорошему решать общие проблемы.

Пино кивнула и опустилась на свободный стул. С его словами бы и рада согласиться, но внутри продолжала думать, что вся эта брехня про дружеские отношения в общем деле нужна лишь, чтобы втереться к ней в доверие. Доверься, и нам будет проще поиметь тебя в конце, ведь именно так с тобой поступают всю жизнь.

Именно так с тобой поступает возлюбленный супруг.

Уж если муж предавал тебя столько раз, что стоит нам?

– Пьем! – громко объявил Бальдо, разливая по стаканам бурбон.

Еще два или три раза поднимали тост, только Пино не слушала, машинально опрокидывая стопку за стопкой. Ее удивляло, что эти люди ведут себя так раскованно и открыто рядом с ней. Не пытаются заискивать, словно им наплевать, что она и есть та самая Пино Традиторе, из-за которой последние годы возникла шумиха вокруг замещения. Надоедливые рекламные дроны, громадные проекции, еженедельные ролики – все транслировали ее лицо, и огаркам бы ее ненавидеть, но они сидят с ней, как со старой знакомой и пьют за… За что угодно. И эта неприятная беззубая женщина – тоже замещенная, – так тепло улыбается ей.

– Еще недавно вы меня презирали. А сейчас привечаете, – тихо произнесла Пино, опустив голову. – «Фонарь» и добрая половина пострадавших в терактах, противники замещения, чистые и даже замещенные винят меня, называют ржавой сучкой, и даже вы!.. – уставилась на лысую женщину. – Как вы можете так спокойно мне улыбаться?!

– Бархотка, – та протянула жилистую руку, обвешанную дешевыми побрякушками. – Можно просто – Саша.

Пино заторможено ответила на рукопожатие.

– Когда-то, – начала Бархотка, – я считала, что искусственные ноги не только помогут мне дольше стоять на коленях, но и клиентов побольше привлекут. – У нее был вкрадчивый скрипучий голос, прокуренный и клокочущий, а сама она страшно шепелявила сквозь съеденные десны. – С коленями не прогадала, а вот фетишистов оказалось не слишком много.

Один рассмеялся и подмигнул Бальдо:

– Ну уж одного фетишиста мы знаем!

Пино смутилась, а юстицар зло толкнул Одина в плечо.

Вот так запросто жена советника Эпты познакомилась с беззубой проституткой со Свалки. С жертвой рекламы и ложной моды, которую сама проповедовала столько лет.

– Говорите, вас ненавидят, – Бархотка плавно раскачивала на весу полный стакан. – Правда. Нет, реально. А есть и те, кто боготворит. Например, получившие замещение по инвалидности – а таких, представьте, десятки тысяч! – Она начала загибать пальцы на свободной руке. – Неисправные трасладоры старого поколения, Конфликт, несчастные случаи на производстве, Диоген и этот его «Фонарь». Но благодаря вам для них не проблема вернуться в общество. В них не станут тыкать пальцем и называть уродами, потому что половина города – замещенные. Что до тех, кто сам лег под нож… – беззубая проститутка громко хохотнула, гаркнула, словно старая ворона. – Сделали осознанный выбор. Да – реклама, да – агитация, вот только вы и ваша Эпта не скрываете, что у замещения есть и плюсы и дурная сторона. Все знают, какие возможности оно открывает и чем чревато. И на опасность мы же сами и кладем.

Она сделала большой глоток бурбона и шумно выдохнула.

– Сами виноваты в своем выборе. Решение покупать или нет остается за тем, кто платит. И потом, – Бархотка бесцеремонно ткнула Пино пальцем в грудь, – тебе, небось, тоже не сладко, а?

Пино не шевелилась.

Пол стыдливо опустил лицо, слушая Бархотку, а Бальдо широко и ехидно улыбался. Словно радовался тому, как позорит себя старая проститутка, вываливая на Пино свои пьяные мысли.

– Знаешь, что Марна говорила? – продолжала шепелявить старая проститутка. – Говорила, что мы – это наш сенсорный опыт и только. Я-то не согласна с ней, но ты подумай! Сделала ты из себя машину, и где он – новый опыт? Нет его. И старый подзабывается. Вот и превращаешься в жестянку. А я смотрю на тебя и вижу – противишься. Жалеешь. Потому-то слад… – она вовремя осеклась, – Джано. Отсюда у него отвращение к замещенным. Ты его этому научила. Презирала то, что с собой сделала, а ему это передалось.

Больше Бархотка не говорила. Уставившись в замызганную столешницу, неторопливо тянула остатки бурбона. Она уже изрядно набралась. Престарелая проститутка наговорила того, что никто в здравом уме не осмелится повторить Пино в лицо.

И Пино молчала. Несколько минут сохраняла воцарившуюся тишину, задумчиво царапая пальцем стакан.

– Джано не всегда был таким, – выдавила наконец. – Когда-то он относился к замещению спокойно и даже хотел какие-то улучшения…

Она нервно улыбнулась, на миг вернувшись в воспоминания, но тут же помрачнела.

– И что-то произошло, – догадался Один.

– Ему было семнадцать. – Пино отставила бурбон и спрятала механические руки в широких рукавах пальто. – Поругался с отцом. Джакомо хотел отправить его в Прогонос, учиться при их кабинете Эны. Там деньги, связи – так он говорил. Но Джано, – Пино хмыкнула. – Джано отказался раз, и два. Советник Эпты – человек важный, ему некогда заниматься ерундой, вроде семьи. – Говоря это, она сильнее вжалась в спинку. Прекрасно помнила, где и чем занимался муж в тот день. – Джакомо велел мне разобраться.

Слова застряли, будто желудок поднялся к горлу. Пино было тошно от самой себя.

– И-и?.. – пытливо протянула Бархотка.

– И я не смогла. Я пыталась, правда. Доказывала, объясняла, почему отец прав, но он и слушать не хотел. Уперся в свою дурацкую мечту – художник! Я злилась, мы кричали друг на друга. Джано назвал меня бездушной жестянкой. И я ударила его.

Бархотка подпирала ладонью падающую голову, но продолжала внимательно слушать. Под конец она непонимающе вскинула нарисованные брови:

– И всё? – пожала плечами. – Подумаешь, оплеуху схватил.

Пино поднесла к ее лицу тяжелую металлическую руку:

– Я. Ударила. Сына. Этим.

Ее слова эхом прокатились по дому и, кажется, вырвались наружу, звенели в воздухе Свалки. Страшная правда, которую Пино никогда не произносила вслух, поразила ее, сковала. Впервые озвучив истину, она вдруг поняла, что ничем не лучше Джакомо: он предпочел скинуть ответственность, а она до сих пор не признавалась в своей ошибке. Закрылась, остервенела, с годами уничтожала в себе человека.

– Извините меня, – Пино быстро встала и собралась уходить.

В глубине сознания пробудились совесть и сожаление, так давно и глубоко запрятанные, что она про них забыла. Боялась поднять взгляд на братьев Полторак, не могла ни слова произнести, пока не дошла до выхода. Там, стоя в черном провале дверного проема, обернулась и, собрав всю искренность, на которую была способна, сказала только одно:

– Спасибо. Вам всем.

Взяла предназначенную Анже бутылку и вышла в ночь.

* * *

Ночь пролетела быстро. Первым проснулся Диоген. Он поднял Джано, увел Медведя, не потревожив Марну, а местные жители быстро нашли им занятие. Механический зверь внушал людям уважение, а потому было решено отправить пришельцев с охотниками. Ведь что стоит такой громадине разорвать пополам дикую кошку?

Об этом Марна слышала, пытаясь избавиться от остатков сна. Так крепко она не спала даже в Номаде – даже в любимом кресле. В эту ночь отступили кошмары и переживания: она не видела ни горящего Андартиса, ни башни Эпты, ни черных болот. Ей не помешала вонь, висящая в воздухе деревни, не помешали крики детей и рев скота.

Касра разрешил заночевать в хлеву – того было достаточно. Никто не держал на него обиды, никто не просился в дом. Они чужаки и не задержатся здесь надолго.

Потирая ладонью лицо, она поднялась с примятой соломы и вышла из-под навеса. Жизнь окружила ее. Жизнь била ключом из земли, шумела в кронах необычных, невиданных деревьев, искрилась в глазах людей. Со всех сторон доносились голоса, визжали копошащиеся в пыли дети, громко топтали землю неповоротливые волы, кудахтали куры. Солнце затопило мир светом и превратило плато деревни в раскаленную сковороду.

Марна вызвала консоль, но без связи с куполом проекция показывала лишь две мерцающие точки: Медведь и хозяин. Ни времени, ни даты, ни места. Ничего. Как прежде. Страх вернулся. Она замерла. Одна среди грязных темнокожих людей, худых, полураздетых, была, словно дети из страшных сказок: сбежала из дома и заблудилась в черных душных джунглях, древних, как сам мир. Никому не отыскать ее – никто и не станет. Ей теперь жить среди диких обезьян. Забыть человечий язык и остаток жизни скрываться от хищников в высоких ветвях.

Жители мельтешили перед глазами, бегали по своим делам, а Марна чувствовала, как к горлу подбирается тяжелый ком, кружится голова и земля уходит из-под ног. Казалось, стоит найти людей, и все станет по-прежнему. Ужас неизвестности закончится и она заживет как раньше… Но мир завертелся и начал оборачиваться вокруг шеи.

Ее спас Касра. Смуглая жилистая рука легла на плечо. Марна вздрогнула и уставилась в его желтые глаза.

– Идем, – он потянул ее за собой и вышел наружу, под солнце.

Он повел ее через деревню на окраину – мимо женщин, стиравших в мутной воде серые тряпки, мимо охотников, которые похвалялись трофеями перед детьми, мимо небольшой скотобойни. Напротив дубильни Марна невольно остановилась и долго смотрела, как мужчины тащат из раствора огромные полотна кожи, растягивают и отжимают. Из-за дубильных чанов над деревней повис тот отвратительный запах гнили и мертвечины, казалось, воздух пропитался смрадом и пожелтел. Был слишком тяжел для ветра, чтобы рассеяться, и клубился, смешиваясь с потом и пылью.

– Как вы… – Марна едва не задыхалась. – Как вы живете здесь?

Касра криво улыбнулся ей:

– Мы выживаем. Таков наш быт. Тут мы рождаемся и тут умираем. Если вы решите остаться, то скоро привыкнете.

Остаться в деревне значило бы превратиться в одну из тех измотанных женщин, что полоскали в грубых корытах чужое тряпье. В молчаливую иссушенную тень.

Остаться в деревне значило смириться и принять неизбежное. Отказаться от надежды вернуться под купол.

Сжав кулаки, Марна решила, что ни за какую цену не останется.

Она хотела что-то ответить, но в тот момент увидела у ног Касры длинную серебристую змею.

Та медленно поднимала голову вверх, угрожающе шипела, распуская широкий капюшон. Касра заметил ее слишком поздно и не успел отойти в сторону. Марна схватила его за рукав, толкнула, и с силой наступила на голову кобры.

Раздался неприятный хруст. Одним ударом Марна расплющила змею и с ужасом смотрела на извивающийся в конвульсиях хвост.

Все произошло за мгновение.

– Уйди, – старик потеснил Марну, склонился над змеей и какое-то время тихо шептал под нос неразборчивые молитвы. Затем поднял за хвост и протянул Марне. – Благодари ее.

– За что? Она бы укусила вас!

– Сегодня ты не дала умереть мне, но прекратила жизнь кобры. Ты забрала ее время и теперь проживешь дольше. Как и я. – Касра кивком позвал следовать за собой. – Идем. Я научу тебя, как приготовить змею.

Он был спокоен. Наверное, похожие вещи происходили с ним каждый день. Все, что имели эти люди, было даровано им смертью. Они убивали лес, чтобы построить дома. Убивали животных, чтобы накормить и одеть себя и своих детей. Уничтожали свое окружение и преобразовывали его. Что значит забрать жизнь. Не просто убей или будешь убит. Жизнь и время змеи дали жизнь и время ей самой. Перешли в ее владение.

Пока Касра разводил огонь, она очистила ногу от крови. Он не стал снимать с кобры шкуру, но вынул ее сердце и протянул Марне.

– Ешь, – старик вытянул из-за пояса потертую флягу. – И запивай.

Сердце билось в его руках.

Марна с отвращением глядела на багровый пульсирующий комок.

– Проглоти его и запей, – строго повторил Касра, укладывая змею на горячих камнях вокруг углей.

Спорить она не решилась и сделала, как он велел. Фляга оказалась наполнена теплой водкой, а сердце змеи будто продолжало трепыхаться в горле.

– Ужасно, – выдавила Марна, отдав флягу.

– Теперь у тебя два сердца. Ты станешь мудрой, как эта змея, и такой же смелой.

– Мне кажется, она была недостаточно мудрой, если стала моим завтраком.

Старик усмехнулся:

– Ты приходишь в мой дом, я даю тебе кров, а моя земля дает тебе пищу, но ты смеешься над нашими дарами, – он медленно помешивал палкой угли и таинственно улыбался. – Вы – дети городов. Вы ничего не знаете о жизни. Выйди в мир, и смерть встретит тебя, и будет следовать за тобой по пятам, станет твоей вечной спутницей и подругой, будет обволакивать тебя, пока не задушит и не заберет. Если хочешь оттянуть этот момент, то уважай все, что получаешь. А если наши обычаи кажутся тебе глупыми – промолчи.

Его слова прозвучали как угроза и заставили Марну устыдиться. Она не стала ничего говорить, села на землю и отвлеченно посмотрела в ту сторону, откуда послышались радостные крики. Через главные ворота в деревню входила группа людей, навьюченных мелкой дичью. Охотники вернулись с добычей. Среди них особенно выделялась высокая фигура Медведя. Он шагал впереди всех, а рядом, едва поспевая, семенил Диоген и оживленно болтал с кем-то из местных. В глубине толпы мелькнула раздраженная физиономия Джано, но Марна быстро потеряла его из виду.

От охотников ее отвлек ребенок. Правой рукой прижимая к груди подобие куклы, в сторону Касры бежала девочка лет пяти. В отличие от других детей, носившихся по деревне едва ли не голыми, она была одета в длинную мешковатую робу, но даже издалека Марна заметила, что у нее нет руки. Касра тепло приветствовал ребенка, трепал черные короткие волосы, что-то шепнул на ухо, и девочка умчалась в сторону дома, напоследок одарив Марну взглядом, полным живого любопытства.

– Дочь?

Подцепив поджаренную змею палкой, старик отрицательно качнул головой:

– Ешь.

Шкура кобры превратилась в хрустящую корку, а мясо оказалось невероятно жестким.

– На деревню иногда нападают звери, – Касра залил угли водой и скрестил под собой ноги. – Они умирают в джунглях, демоны вселяются в их тела. Они вламываются в наши дома и убивают наших детей. Черной ночью явились черные тигры, сожрали моих сыновей, их жен и дочерей. Осталась только она. Я не отец ей, но отец ее отца. Она – моя кровь.

Отложив недоеденную змею, Марна тяжело вздохнула:

– Поэтому у нее нет руки? Из-за нападения? Я могла бы… – она потрясла механической кистью в воздухе. – Я могу попробовать сделать ей замену. Не как у меня, но что-то.

Какое-то время старик не произносил ни слова. Затем сплюнул и ответил, неприятно сморщив рот:

– Нет. Нельзя. Она украла. Ворам отрубают руку. Это закон. Она должна нести свое наказание.

Настала очередь Марны молчать. Не мигая, глядела на Касру, пытаясь принять, что детей в этом месте судят, как взрослых.

– Что она украла? – тихо спросила она, надеясь услышать, что преступление было достаточно серьезным для такого наказания.

– Куклу.

Марна не верила своим ушам.

– Куклу?!

– Сегодня ты отнял куклу, а завтра отберешь чужой дом.

Марна недоумевала. Она закипала, злилась и не могла понять, как можно смиренно принимать подобные наказания.

– Глупости… – произнесла, задыхаясь от гнева.

– Не осуждай наш закон. Мы соблюдаем его и благодаря тому живем в мире много поколений подряд. – Касра нахмурился и стукнул палкой по ее ноге. – Посмотри на себя: что от тебя осталось? По нашим меркам ты преступала закон десятки раз, но я тебя не осуждал. Ты жила по своим обычаям, благодаря этим обычаям ты выжила. Не суди нас.

– Но это несправедливо! Вы должны объяснять детям, в чем их проступок, почему нельзя его совершать. Иначе все они останутся без рук.

Старик хмыкнул:

– Посмотри на них, – указал на играющих в мяч мальчишек, – они все здоровы. Все они знают, что красть запрещено. Все знают о наказании, ни один не покушается на чужое. Она же решила, что лучше других. – Отвернулся, и Марна не видела выражения его лица. – Паршивая овца из всего стада.

– Да. – Марна поднялась и пнула недоеденную змею в кострище. – Ты прав. Стадо. Вы – стадо. Тупой скот.

Развернулась на пятках, уходя, услышала, как Касра громко бросил ей вслед:

– И ты права. У этой змеи не было ума. Не повторяй ее ошибок.

Она не стала продолжать спор. В том, что сказал Касра, был смысл: суровый быт требует жить по суровым законам. Марна понимала, злилась еще больше, когда вспоминала, что Номад не лучше обходился с гражданами. Как поступали с политическими преступниками, как поступали с теми, кто не выдерживал норм купола. Когда родители не справлялись с обязанностями, город не помогал семье, а разделял ее, отнимая детей, выбрасывая взрослых на Свалку. Когда человек ошибался, когда не мог доказать свою правоту, его лишали всего и списывали, словно неисправный механизм.

Наломав крепких веток и отыскав клейкую ленту среди вещей, которые они прихватили в начале путешествия, Марна набрала чистой сухой соломы и принялась мастерить куклу. Она почувствовала странное родство с девочкой. Было больно и обидно знать, что та вырастет, а люди всегда будут смотреть на нее с упреком. Хотелось сделать что-то хорошее. Не потому что Марна сама была замещенной.

Лишь хотела удовлетворить свое чувство справедливости.

Игрушку она доделала к вечеру, когда солнце завалилось на бок и утонуло за горизонтом, одев долину в тени сумерек. Дождавшись, когда Касра покинет дом, пробралась внутрь и спрятала куклу на том лежаке, что был поменьше. Сунула под шерстяное одеяло и поспешила выйти, надеясь, что осталась незамеченной. Никто не обратил на нее внимания. Только тощий пес недовольно порычал с порога, но быстро успокоился, свернувшись в клубок.

Джано она нашла у главных ворот. Диоген и Медведь были с ним. Они сидели в кругу охотников, но держались особняком. Даже Диоген больше не испытывал интереса к местным.

– Как день? – Марна опустилась на камень рядом с Медведем.

Никто не ответил, а Джано только неопределенно пожал плечами.

– Они сумасшедшие, – просипел Диоген, ковыряя свежую болячку на локте.

Марна скривилась:

– Пусть это скажет кто-то другой.

– Они сумасшедшие, – подтвердил Джано. – Они поклоняются огню, чтут жизнь, а смерть считают проклятием. Но они приносят жертву каждый год, чтобы в лесах была дичь: выбирают человека, который должен умереть, чтобы злые духи не распугали птиц и мелких животных, чтобы насытились и не нападали на деревню. Дикари.

Его прорвало. Он рассказывал обо всем, что услышал от охотников, а его глаза становились шире и шире. Марна слушала, наблюдая, как жители несут на главную улицу охапки хвороста и укладывают в три большие кучи в костровых ямах, затем добрасывают дров и становятся рядом, держа наготове смоляные факелы.

– Знаешь, что они будут делать? – Марна ткнула Диогена в бок, не дослушав Джано.

– Слышал, будет праздник.

Она вздохнула и откинулась назад.

Над деревней кружили птицы. Мелкие, пестрые, но в ночи их цвета различить невозможно. Они прибывали со стороны леса, их становилось больше и больше, казалось, еще немного, и птицы затянут весь небосвод. Летали низко над головами – Марна готова была поклясться, что сможет дотянуться до них рукой.

А потом взметнулось пламя. Яркие костры взорвали тьму, рассеяли ночной мрак. Радостные жители поспешили зайти в дома, и по их примеру Марна и остальные ушли под навес хлева. По округе разносился жуткий шелест – шепот десятков голосов, читавших молитвы, восхвалявших свет. Вскоре стихли и они.

Ожидание.

Деревня погрузилась в тишину, и люди, раскрыв рты, затаив дыхание, ждали. Вот-вот произойдет чудо. Свершится волшебство.

Какое-то время стаи птиц продолжали парить. С криками поднимались выше, стремились к далеким звездам, рвались ввысь и… замирали. Складывали крылья и обращались к кострам. Пикировали. Мчались вниз и падали, разбиваясь о землю.

Марна в страхе отступила на шаг. Машинально закрыла уши ладонями, но металлические руки усиливали ужасный тупой стук. Ударяясь о камни и стены домов, падая в огонь, птицы погибали. Без криков. Устлали деревню, как дохлая саранча.

Птицепад продолжался несколько минут и закончился почти также внезапно, как и начался. Ревело пламя, а люди со счастливыми улыбками выходили из домов и набирали полные корзины птиц. Кто-то валился на колени и, припав к земле, благодарил бога за щедрый дар, обещал и в следующем году оставаться праведным человеком.

– Мы не можем здесь оставаться, – выдавил Диоген.

Никто не ответил ему, но каждый мысленно согласился.

Он поманил их за собой и, пока жители с жадностью набивали корзины птичьими трупами, провел к длинному дому на противоположном конце деревни.

– Бьорн говорил, что до Андартиса еще далеко, – он поднял деревянный засов, – после всего, чего я насмотрелся в лесу, нисколько не хочу идти налегке. Ночью шныряют тигры, пантеры и куча других тварей. Змеи, огромные обезьяны. Кругом болота, горы, заросли...

Несложно понять: то, что собирается сделать Диоген, не понравится местным.

Джано, скрестив на груди руки, недовольно хмурился.

– Почему сейчас? – спросила она. – Почему бы не выйти утром?

– Мы успели запасти кое-что. Пока никто не смотрел. – Диоген ехидно осклабился. – Не думаю, что из-за пары свертков с едой кто-то устроит за нами охоту. У них сегодня пир! И все же, кражу лучше совершать ночью.

Марна собиралась задать ему еще вопрос, но почувствовала, как кто-то тянет ее за край майки.

Рядом стояла внучка Касры. Единственной рукой прижимала к груди огромную корзинку. Внутри, завернутый в тряпку, выглядывал сыр, на дне виднелись сухари, у края торчали несколько фляг.

– Кажется, они сами хотят от нас избавиться, – посмеялся Джано, но Марна зло шикнула на него, принимая корзину.

Бьорн распахнул ворота деревни, стараясь не шуметь, и все они двинулись в путь. Медведь шел рядом, не отставая ни на шаг.

Марна оглянулась.

Девочка еще долго стояла на месте, провожая их взглядом. Затем к ней подошел Касра. Марна узнала его по долговязой сутулой фигуре и блестящей на фоне яростного пламени лысине. Хотя, конечно, это мог быть и кто-то другой. Он положил ладонь на голову ребенка и передал куклу, которую Марна мастерила весь день. Сел перед внучкой на одно колено и как будто говорил ей что-то. Она радостно подскочила и обняла его. Старик прижал ее к себе.

Повернулся.

Махнул Марне рукой и ушел.

Теплый оранжевый свет поглотил удаляющийся силуэт Касры, стволы деревьев сомкнулись, и безымянная деревня исчезла, словно и не было ее.

Осталась позади.

Впереди – старый одряхлевший мир, полный загадок и тайн. Впереди – тьма неизвестности.

Андартис.

VI

На краю

Дорогу им освещала луна.

С этой стороны долины лес оказался не таким густым, и идти гораздо легче. Медведь уверенно шагал вперед, ломая на пути редкие заросли каламуса.

В эту часть джунглей они заходили с деревенскими охотниками. Местные рассказывали: если держаться вырубки, даже ночью хищники не нападут. Тигры, что обитают в этих лесах, охотятся поодиночке и не рискнут связываться с группой людей. Однако вскоре исчезли из вида поваленные стволы сала, чаща плотнее смыкала ряды, сгущался мрак, и в тишину ночи вплеталось больше и больше голосов. Лапы крон над головой сцепились, не пропуская свет, и вновь приходилось идти наощупь.

На мгновение Джано померещился высокий белый камень в стороне, но видение пропало, стоило повернуть голову. Он застыл, напряженно сглотнул, сгоняя наваждение, и скоро нагнал остальных.

Из черной бездны доносились крики обезьян и металлический стрекот сверчков, но было еще кое-что.

Кто-то глумливо хохотал, скрываясь в тенях.

Джано продолжал идти. Старательно вслушивался, а голоса давились и хихикали. Визжали и смеялись, кашляли и кряхтели. Звуков становилось больше, они чаще повторялись.

Ладони вспотели. Он тронул Марну за плечо:

– Слышите?

– Да, – сдавлено прошептала она.

Медведь и Диоген остановились.

Кто-то обходил их по кругу. Кто-то, кто умел прятаться в душных зарослях, для кого джунгли веками были домом.

– Ракшасы, – протянул Диоген.

«Шакалы, – поправил Медведь и ступил вперед. – Необходимо продолжать движение».

Под ногой хрустнула ветка. Марна вскрикнула, не ожидала.

И пелену ночи взорвал громкий утробный рёв. Громоподобный могучий рык пробудил лес.

Птицы захлопали крыльями. Трусливые обезьяны метнулись по высоким веткам в стороны. Блеяли и гоготали шакалы.

Из глубины древнего леса донеслись тяжелые шаги.

Хищник спешил убивать.

– Бежим!

Диоген рванул с места. Медведь вовремя схватил его за шиворот и потащил за собой в другую сторону. Застывший от страха Джано ощутил сильный толчок в бок.

– Ну же! – раздалось слева. Марна испуганно напирала на него. – Не стойте!

И он побежал. Спотыкался, почти падал, цепляясь за колючие кусты, слышал, как гремит в ушах кровь, и чувствовал жаркое дыхание дикого зверя. Шевели ногами, тащи себя. Вот-вот челюсти сомкнутся на шее. Стукнут зубами в затылок.

Ветки хлестали по лицу, сзади жадно чавкали и трещали трухлявые пни. И прыжки – в такт сердцебиению.

Целых две минуты бежал, и казалось, что вечность.

За пару минут он вспомнил, что тигры огромны и бегут быстрее человека. За пару минут вспомнил, что древние в благоговейном страхе звали их «раджа». Царь.

За пару минут он успел подумать о стольких вещах…

А потом услышал, как тяжелая туша оторвалась от земли.

Джано обернулся, чтобы увидеть смерть.

Время кончилось.

Черный зверь застыл в воздухе. За спиной слышен топот Медведя. Не успеет. Слишком далеко.

Джано приготовился. Страх исчез. Отступила ледяная волна, всосалась в гниющие корни. Не думал.

Секунда.

Марна стояла рядом.

В последний момент рефлекторно закрылась замещенной рукой. Отмахнулась.

Клыки скрипнули по металлу, увесистая лапа ухватила воздух над головой Джано, и зверь отскочил в сторону, зло рявкнул и скрылся за деревьями.

От удара Марну отбросило на землю.

Она сидела. Водила головой из стороны в сторону, а потом схватилась за плечо, вцепилась в кожу и скулила от боли, закусив губы.

Через тяжелое дыхание из горла Джано вывалился нервный нездоровый смех.

Ужас выходил наружу, он давился, не в силах остановиться, кривлялся и выл, как выли шакалы. Никогда, даже во время Конфликта он не испытывал такой страх.

А джунгли смолкли. Слабые спрятались, проигравшие сбежали. Победителям досталось хлебнуть безумия.

«Идем», – дребезжащий голос Медведя отрезвил Джано.

Безразличный ИИ возвышался над ними, держа за воротник Диогена.

– Не хочу, не хочу, не хочу, не… – без конца лепетала Марна, раскачиваясь взад-вперед.

Джано посмотрел на нее. Она ведь сама не поняла ничего. Чудо. Так случилось. Так вышло.

Она оказалась к смерти ближе и неловким движением спасла их всех. Если бы не замещение, зверь бы непременно полакомился человечиной.

Он схватил ее за плечи.

– Нужно идти, – Джано старался говорить убедительно, но голос предательски дрожал, срывались и булькали в гортани слова. – Он может вернуться. Или придут другие. Мы должны продолжать путь.

Шатаясь, помог ей встать.

– Нет-нет-нет-нет… – сжимая кулаки, она продолжала шептать, уставившись в пустоту.

– Хватит! – Джано грубо тряхнул ее и добавил уже спокойнее. – Все кончилось.

В ночи ее лицо было совсем белым, бескровным, и глаза – два больших гагата, – сверлили тьму.

– Что кончилось? – задыхаясь, выдавила она. – Что?!

Дернулась, вырвалась из его рук.

– Я не могу так. В Андартисе, в Номаде, на болотах, здесь… Каждый раз на краю, каждый раз – еще немного и крышка. Нет у меня столько сил!

Он набрал в легкие воздуха, чтобы ответить. Горячие злые фразы жгли нёбо, но Джано взял себя в руки. Не произнес их. Вместо этого он собрал остатки смелости и сказал:

– Вы же справились. И тогда, и теперь. И справитесь завтра. А если не сможете, я помогу. Не брошу, пока мы не дойдем…

– Куда?! – закричала она. – Ну Андартис, и? А если нет там ни хрена?! Если развернут нас?! Куда тогда?!

Когда не помогали слова, Джано терялся и уходил. Бежал от неудобных вопросов. Только сейчас нельзя. Отступит, и Марна навсегда потеряется в черных джунглях. Ноги продолжат шагать туда, куда ведут чужие руки, но она останется здесь. Нужно сказать что-то еще, но он ничего не смог придумать и просто обнял, притянул к себе. Жест получился неловкий и странный, но Марна замолчала.

– Не получится с Андартисом, так пойдем туда, где можно остановиться и просто жить, – пробормотал он ей в макушку.

Старался звучать уверенно, но сам не верил, что где-то в мире найдется для них место; а до куполов так далеко, что не дойти за две жизни.

Он похлопал Марну по спине:

– Мы обязательно доберемся до города, – говорил он, убеждая не ее даже, а себя. – Нужно еще чуть-чуть потерпеть.

Расцепил руки, отпустил и легко подтолкнул вперед, чтобы шла к Медведю.

В паре с Джано теперь брел Диоген. Постоянно бубнил что-то себе под нос, спотыкался, но вел себя спокойнее обычного. Беда миновала и можно вздохнуть с облегчением. Уснули джунгли, и лишь стрекот сверчков наполнял вязкий мрак. Временами заросли редели, пропуская лунный свет. Тогда из темноты появлялись неясные очертания корней и лазящих пальм, поросших мхом.

– Заметил? – голос Диогена неприятно скрипнул над ухом.

Джано начал судорожно озираться по сторонам.

– Что? – спросил он. – Ничего не слышу.

– Камни, – Диоген указал в сторону.

И верно: белые гладкие камни с необычными знаками украдкой выглядывали из чащи и уводили вглубь леса.

– Что это? – Джано замедлил шаг.

Диоген поднял указательный палец, требуя тишины, и приблизился к одному из них.

– Похоже на путевые столбы. – Он положил ладонь на верхушку вытянутого валуна и озадаченно провел пальцами по вырезанным знакам. – Задолго до городов такими мерили расстояния.

Джано внимательнее присмотрелся к земле, пошаркал носками ботинок.

– Правда. Здесь вытоптано – как будто дорога.

Оставив камень в покое, Диоген вернулся и постарался скорее нагнать Марну и Медведя.

– Выходит, наши деревенские друзья чего-то недосказали про местные леса, – едко заметил он.

Джано невыразительно пожал плечами:

– Наверное, не заходили так глубоко.

– А вряд ли мы сами глубоко забрели.

Чем дальше они продвигались, тем чаще встречались камни. Теперь не замечать их стало невозможно. Они торчали во тьме, белели, словно кости. Истлела плоть земли, оголив хребет мира. Рано или поздно камни куда-то приведут, и Джано всем сердцем надеялся, что не в очередную западню.

Через полчаса впереди показалось неясное желтое свечение. Наученные прошлыми неудачами, они сбавили шаг и приближались осторожно, внимательнее оглядываясь, стараясь не шуметь. Знаки сменились узорами, а камни стали ниже, выстроились в кольцо, окружив то место, откуда исходил свет.

Пройдя через них, Джано перестал чувствовать ход времени. Свет стал ярче, теплее. Слышался мерный треск костра и низкий речитатив. Протяжное и всеобъемлющее, изначальное «ом», – первое из сказанных слов, – повторялось из раза в раз. Низкие и высокие голоса вторили друг другу, сливались и возносились к невидимым звездам.

Он узнал.

В черном лесу, холодном и необъятном, как сама Вселенная, звучала молитва Великой Матери.

Джано облегченно выдохнул и нервно улыбнулся: если и в самых захолустных уголках мира еще помнят и чтут богов, то не все потеряно. Есть еще куда двигаться.

Жар пламени приветливо ласкал тьму, расступались вековые деревья.

Медведь остановился.

Они оказались на большой поляне, где вокруг огня собрались облаченные в красные одежды люди. Бритые наголо, сидели на коленях, сложив обернутые деревянными четками ладони, просили черную богиню развеять всякое зло и даровать благословение.

– Культ? – Диоген насмешливо хмыкнул. – Здесь?

Про старинные религиозные общества и фанатичные культы ходило множество слухов: от смешных до пугающих, но уважаемые граждане предпочитали поменьше о них думать. В конце концов, всё, что купола знали, сводилось ко лжи, которая год за годом обрастала большими небылицами.

– Будем надеяться, что жертву они уже принесли, – мрачно промямлил Джано.

Рядом из ниоткуда появился человек – единственный, кто не читал мантру. Вежливо опустил лысую голову и ровно произнес, обращаясь к каждому по очереди:

– Уважаю тебя как сущность меня. Приветствую божественное в тебе.

К удивлению, первым нашелся Бьорн. Он неуклюже склонился перед культистом и повторил его приветствие.

Улыбаясь, лысый монашек широким жестом пригласил к огню:

– Будьте нашими гостями.

Но усадил поодаль от остальных.

– Откуда вы? – у ног его стояла крепкая корзина полная фруктов.

Обернув ладонь алым краем самгхати, он неторопливо доставал их и раздавал пришельцам.

Приняв пару нежных грушевидных плодов, Диоген осторожно ответил:

– Издалека.

Культист усмехнулся:

– Все мы оттуда. – Он вдруг перестал походить на полоумного просветленного и заговорил серьезно. – Многие из нас покинули Андартис. Есть те, кто пришел из Номада. Некоторые даже из Гипербореи. Из-за нас говорят, что без купола жизнь невозможна. Мы покинули купол по собственной воле без желания вернуться.

– Я подумал... – растерялся Диоген.

– Понимаю. Вы уже видели местных. – Культист покачал головой. – Жалкое зрелище.

Марна вдруг ожила:

– Знаете, как вернуться? Ну, в город. В любой.

– Знаю, – кивнул монашек. – Пешком. Если долго идти в нужную сторону, вы обязательно придете туда, куда нужно.

Она беззвучно выругалась и огрызнулась:

– Да, обязательно. Если не помрем по пути.

Он понимающе посмотрел на нее и потрепал за плечо:

– Не стоит бояться. Темная Мать оберегает нас от всякого зла. Не важно, молитесь ли вы с нами или вовсе в нее не верите, все люди вышли из ее лона. Дарующая жизнь и отнимающая ее избавляет своих детей от страхов. Даже от страха смерти. – Подмигнул. – Вы научитесь.

– Как долго вы здесь? – перебил его Джано.

Разговоров о боге он не любил и не понимал.

– Долго, – протянул культист. – Мы здесь всегда.

– В смысле?..

– Мы живем здесь.

– Не под открытым небом же? – встрял Диоген.

– Темная Мать вне времени. – Монашек развел руки в стороны. – В этом месте и ее, и наш дом. Всякая жизнь зарождается во тьме, а потому тут – вечная ночь и всё – неизменно.

Джано моргнул.

Пока до него доходил смысл фразы «вечная ночь», монашек встал и указал в сторону грубо сбитых циновок.

– Верю, вы проделали долгий путь и устали, – мягко сказал он. – Переночуйте, а после останьтесь с нами или идите своей дорогой. Как того пожелаете.

Переглянувшись, Джано и Диоген с сомнением уставились на него.

– Вам не причинят вреда, – он замахал руками. – Не бойтесь.

Снова поклонился и ушел.

Как только он слился с другими, Диоген больно ткнул Джано локтем:

– Что думаешь?

– Ничего, – фыркнул тот. – Их много: хотели бы сделать из нас жертвенных козлов, так мы бы уже вовсю жарились во-он в том костре. Так что можем отдохнуть и дождаться рассвета. – Он поднялся. – А можем пойти сейчас. – На этих словах Марна испуганно замотала головой.

– Вот и решили, – Джано сунул ладони в карманы пальто и направился к циновкам.

Доверять членам культа – пускай они тоже выходцы из куполов, – никто не собирался. «Они променяли город на это, – укладываясь, недобро заметила Марна. – Разбери, что у них в голове». Медведь – так как не нуждался в отдыхе, – остался охранять их покой. Джано долго ворочался. Заснуть на ворохе сухой травы в сарае Касры было проще, чем на жесткой плетенке, однако усталость взяла свое, и он провалился в беспокойный нездоровый сон. Он видел яркие сменяющиеся кошмары, но каждый раз они заканчивались одинаково: сминая лес, за ним гнались тигры и племена парсов, а в грозовом небе над головой восседала растрепанная безумная женщина с бешеными глазами. Джано бежал, силы быстро покидали его, и зубы тигров настигали, с жадным хлюпаньем впиваясь в шею.

Он проснулся под бой барабанов. Ночь еще не кончилась, не угасал огонь. Люди перестали читать мантру. Медведь неподвижно стоял рядом – идеальный часовой.

Потирая лицо, лениво сгоняя остатки навязчивых снов, Джано разбудил Марну и Диогена.

– Уже утро? Сколько прошло времени? – вяло протянул Диоген, обращаясь к Бьорну.

«Неизвестно», – ровно ответил ИИ.

В тот момент Марна звонко щелкнула пальцами, привлекая к себе внимание.

– Смотрите! – она показывала на костер.

Члены культа собирались в круг, радостно кричали, а в центре на бамбуковом помосте стояла высокая темнокожая женщина. Замещенная с четырьмя руками.

Джано пригляделся.

Одежда лежала на земле. Как полированное эбеновое дерево блестело, умащенное маслом, голое тело. Он смотрел, как она опускает пальцы в круглую деревянную чашку с краской и касается губ, как ведет яркую багровую линию: от приоткрытого рта – вниз. По гладкой шее и ниже, протягивает алый след между черных грудей, делит надвое мягкий живот и спускается дальше, где находит свое начало человеческая жизнь.

Джано сглотнул подступивший к горлу густой ком.

Он ловил каждое движение, поглощал и хотел стоять ближе, быть среди собравшихся у ее ног людей, тянуть к ней руки, хотя бы коснуться. Лишь бы она посмотрела на него.

Вожделел ее.

Громче били барабаны. Сильнее топтали циновки босые ступни.

Женщина подняла руки и все стихло.

Джано вспомнил, как ее зовут.

Ночь Вечности. Пожирательница времени.

Махакали. Черная Мать. Дурга.

Она хлопнула в ладоши, и толпа радостно закричала, пустилась танцевать и веселиться. А на бамбуковом помосте в ярком пламени костра плясал многорукий бог. На ее запястьях звенели браслеты, свет пламени скользил в изгибах ее тела.

– А я бы, пожалуй, остался, – сально лязгнул Диоген, придвинувшись к Джано. – Да и ты, вижу, не прочь, а?

– М? – не в силах справиться с чарами дикой пляски, он неопределенно мотнул головой.

Раздраженно хмыкнув, Марна бросила в него банановую кожуру:

– Слюни подбери.

Он не ответил. Отмахнулся. Продолжил смотреть танец Черной богини, убеждая себя, что это – искусство. Темное, тайное. Возможно, запретное, но оттого такое сильное и притягательное. Обманывал себя, потому что боялся первобытных чувств и желаний.

Только теперь танец изменился, и на помосте уже бесновались другие.

Люди сбросили одежды и сплелись в ком.

Мужчины и женщины трогали себя и друг друга и в пьяном безумии соединялись, хаотично сталкивались, сплетались обнаженные тела, словно набегающие волны. Из спокойных монахов они превратились в ненасытных животных. Красочный танец все больше напоминал беспорядочную оргию.

В конце людей не осталось. В свете огня выли, рычали, стонали и сношались дикие звери, рвали друг друга, яростно раздирали в кровь, а в глубине копошащейся биомассы в беспамятстве трепыхалось обессиленное черное тело, разделенное на две половины красной линией. Истерзанное жадными руками. Жизнь, испитая до дна. То, что уже никогда не будет человеком.

Жертва.

Таково лицо древнего культа – некрасивое, бездумное, измотанное. Несчастливое. Люди изуродовали его.

Извратили веру. Опошлили. Растоптали своего бога.

Опорочили Великую Мать.

Джано тряхнул головой и с силой ударил себя по щеке. Зажмурился и отвернулся, не желая смотреть.

– Все еще хотите остаться? – тихо спросила Марна.

Она стояла, прислонившись плечом к ровному стволу сала, и с напускным равнодушием рассматривала помятый корпус левой руки.

Диоген разочарованно качнул головой – ответ очевиден.

Без слов они покинули поляну и, выйдя с другой стороны круга белых камней, обнаружили, что за их пределами ночь давно кончилась, а лес не такой густой, каким казался. За границей круга не слышно диких напевов, а культ – исчез. Будто не было никаких людей.

Необычно и странно. Словно всё было сном.

И славно.

Солнце высоко над головой нещадно жарило раскидистые кроны, но идти было легко. Тьма осталась позади, а впереди виднелась желтая полоска песка.

– Бьорн, сколько мы там пробыли? – спросила Марна, вглядываясь вдаль.

«Девяносто один час».

Диоген присвистнул:

– Выходит, не врали, что живут «вне времени».

– И они не стареют? – удивился Джано.

– Нет. Наверное, и не изменяются. – В голосе Диогена звучала досада. – Выходит, постоянно проворачивают это представление.

«Не рождаются, – подтвердил Медведь. – Не умирают».

Деревья мельчали с каждым шагом. Можно разглядеть далекий горизонт. Слышен шум моря, и ветер встречает солью и далекими криками чаек.

Не в силах ждать Марна сорвалась с места и побежала. Ни Медведь, ни Диоген не остановили ее, и только Джано помчался следом. Привык бояться и поддался страху: надо бежать?

Его опасения не оправдалось.

Здесь сал уже не рос. Не было тени – горячее солнце сушило торчащие тут и там невысокие ротанговые пальмы. Джано улыбнулся, утерев выступившие от яркого света слезы. Здесь росли знакомые кустарники с жирными глянцевыми листьями. Кажется, они стали гораздо выше... В темной зелени прятались белые нежные цветы, дурящие голову сильным сладким запахом. Он протянул руку и отломил тонкую ветку.

Гардении.

В паре километров от них раскинулся свободный от купола город.

Пройдя через ужасы внешнего мира, они выжили, и наградой им был Андартис.

* * *

Пино еще бродила какое-то время по закоулкам Свалки и вернулась домой засветло. Полная решимости поговорить с возлюбленным супругом, она забыла о погроме, который устроила в квартире, а когда увидела новую мебель, вдруг поняла, какой дурой себя выставила.

Джакомо ни за что не поверит в легенду про взлом: ни один взломщик не станет менять отделку в доме жертвы, к тому же квартира советника Эпты находится под круглосуточным наблюдением. Наверняка он уже добрался до записей и посмотрел, как жена развлекается в его отсутствие.

Взывая к остаткам самообладания, Пино прошла в гостиную. Возлюбленный супруг, утопая в многочисленных подушках, сидел на новом диване и созерцал виды, которые показывали ему панорамные окна. Он был недоволен. Помещение давило, сжималось вокруг него, и вся решимость, что Пино собирала по дороге домой, испарилась в миг.

– Что произошло? – раздраженно бросил он.

Не снимая верхней одежды, она села в кресло напротив, пыталась выглядеть спокойной и равнодушной.

– Где ты была?

– На Свалке, – в тон ему ответила Пино, откинувшись назад.

Она решила говорить честно: правда дается легче, и пусть Джакомо думает, что потеря сына стала той гранью, за которой Пино утратила рассудок. Всем сердцем она желала, чтобы его грызла совесть.

Но в бесстрастных глазах Джакомо Традиторе не отражалось ничего, кроме снежных гор с экранов. Как и всегда он был холоден.

– Надеюсь, тебя не узнали.

– А если и узнали, – она пожала плечами, – что тогда?

– Хотелось бы избежать сплетен. – Он потянулся к коньяку и наполнил рюмку. – Ты должна соответствовать своему статусу. И мне.

– Стараюсь, – осклабилась Пино.

Джакомо легко усмехнулся:

– Зато теперь ясно, по чьей линии в нашей семье передается слабоумие.

Пытается оскорбить, унизить, но она не поведется. Пино не первый день знает его, ей известны все слабые места, все грешки. Влияние в ее руках.

– Какая разница? У тебя больше нет наследника. Хотя постой, я забыла про твоих ублюдков. Знаешь – слухи, сплетни. – Не вставая, она сняла пальто и бросила на пол за спинку кресла. – Видишь? Слабоумие – это мое, а вот слухи, сплетни – это больше по твоей части.

Он пригубил коньяк:

– Злишься из-за Пяти чувств? Не стоит. – Оскалился в злой торжествующей ухмылке. – Здесь нет ничего личного, это дела города.

– Ну что ты! – замахав руками, она театрально рассмеялась. – С этим я справлюсь.

– А-а… – Взгляд Джакомо изменился. Он опустил веки, рассматривая, как играет свет на дне рюмки. – Значит, вспомнила, наконец, что у тебя был сын?

Пино напряглась. Игра, которую она затеяла, обещала выйти боком ей самой.

– Я хотя бы вспомнила, а ты даже не пытался, – отчеканила она.

Джакомо допил коньяк. Жесткий, непрошибаемый, монолитная плита. Ничто не волнует, ни о чем не жалеет. Все принимает и продолжает стоять на своем.

– Джано давно умер для меня, – спокойствие в его голосе пугало. – Он сам решил уйти, это его выбор. Если он не в состоянии принять то, что ему уготовано, он не Традиторе.

В отличие от него Пино не отличалась самообладанием. Закипала, в груди бурлило отвращение: как можно было отдать себя в руки этого чудовища?

– Видишь ли, не все рады подчиняться твоей воле, – процедила она. – А ты даже не слушал его, не хотел понять, предложить альтернативу…

Джакомо встал с дивана и присел перед ней, накрыв замещенной ладонью ее пальцы.

– Что же ты не поддержала его? – вкрадчиво промурлыкал он. – Не помню, чтобы ты вступилась или побежала за ним. – Говорил так, словно успокаивал, гладил ее бесчувственные запястья. – Зато отлично помню вашу ругань и его вывихнутую челюсть. Или сломанную. Всё забывал тебе сказать – классный удар. Почти джеб.

– Ты… – Пино задохнулась от гнева.

– Подумай: не я поднял на него… руку. Не мне пришла идея использовать и его, и картину. Ты сделала его тем, кем он стал. Твои решения, твои взгляды и действия. Всё ты. На мне нет вины. – Возлюбленный супруг обхватил ее ладони. – Своего сына из дома ты выставила вот этими руками.

Джакомо подмигнул, заглянув ей в глаза. Жестокий всемогущий бог, хитрый и беспощадный. Ни одно злое слово не могло ему навредить – каждое обращал против соперника. Он поднялся и навис над Пино, накрыв тенью ее застывшую фигуру.

– Я ухожу, – мягко произнес он и добавил. – Можешь поплакать, пока меня не будет.

Развернулся на пятках и вышел, оставив наедине с чувством вины.

Так же он поступал с маленьким Джано: никогда не поднимал голоса, но унижал, уничтожал всякую уверенность, давил, как давят муравьев, а в чужих глазах был снисходительным и великодушным. Всепрощающим родителем непослушного и капризного ребенка. Терпеливым мужем для алчной и самовлюбленной жены.

Мирись с этим, как мирилась всегда.

Пока меня не будет, сокрушайся над прошлыми ошибками и страдай, ковыряй незажившие раны, грызи, жри себя – ты умеешь, уже делала это прежде.

Ты живешь так высоко над городом, и пала так низко, поддавшись трусости, пытаясь не думать и не вспоминать. Как бы ты ни бежала, как бы ни пыталась скрыться от правды, замкнуться, изменить себя: ты – та же, какой была до замещения. Когда только познакомилась с Джакомо.

Пино, которая еще не стала Традиторе.

В те годы, когда замещение было необходимостью и еще не захватило умы, а FacSimile пока не появилась на свет, ее семья держала небольшую лабораторию по производству гомагия. Не самое прибыльное дело, но честное. Пино старалась держаться так далеко от него, насколько возможно. Целеустремленная и амбициозная, она мечтала заявить о себе иначе, не прозябать в четырех стенах в костюме химзащиты, а раскрыться, показать себя публике. Она жаждала видеть восхищение в глазах людей, хотела сводить с ума. К несчастью, даже в век высоких технологий природа диктовала условия. Пино не обладала даром терпения и отказывалась учиться. Все, что она умела – показывать себя. После долгих поисков именно это привело ее в рекламу.

Тогда она встретила Джакомо.

Обходительный и вежливый молодой человек показался ей не только интересным, но надежным и понимающим. Слушал, когда она говорила, умел удивлять и угадывать ее желания. Окружающие с завистью смотрели на их пару, они же оба купались в чужом внимании. Чем его больше, тем лучше.

Они никогда не жили душа в душу: каждый варился в собственном котле и старался не мешать другому. Как и Пино, Джакомо упорно шел к цели, с пугающим упрямством строил лестницу в небо – мечтал подобраться к вершине Эпты.

Началом конца стал день, когда одна из манекенщиц пострадала во время перемещения, оставшись без ступни. Девушка исполнила роль лакмусовой бумажки – на следующем показе внимание зрителей было приковано к ней одной. Замещенная модель – кто мог такое представить!

Тогда, не желая терять публику, Пино пришла к Джакомо с идеей.

Началом конца стал день, когда они превратили необходимость в моду.

«Выходит, Джакомо прав. Как всегда».

Она сидела без движений, уронив матовые ладони на колени, и в голове повторяла его слова – сама выставила сына из дома. Сама сотворила руки, которыми разрушила семью.

Чтобы двигаться дальше придется признать: от этой правды она бежит уже слишком долго. Пора остановиться.

Пино поднялась с кресла. Глаза больно резал яркий белый свет – окна показывали ей заснеженные хребты неизвестных гор. Край мира и бесконечное небо. Она одна. Не осталось в мире людей, перед которыми стоит стыдиться прошлого.

Джакомо может подавиться своими амбициями, словами и катиться в ад. Она соберет совет Эпты и поставит его в тупик – Пять чувств придется принять. Пино решила – она исправит ошибки и изменит Номад.

А если разрушит – пусть.

Только бежать она больше не будет.

* * *

С исчезновением координатной сети стерлась граница города. Где раньше стояла бесплотная стена купола, теперь обживались люди: строили неуклюжие дома, возделывали неблагодарную землю, не привыкшую еще к человеческим рукам. Будто Свалка разрослась, вышла за пределы Андартиса и неудержимо ширилась, захватывая все на своем пути, впитывая древние обычаи местных деревень, пожирая их.

Марна видела этот город мельком – несколько минут перед тем, как ее увели в комнату для допросов. Она не узнавала небоскребов, не помнила ни одной из широких улиц, не видела никогда местных храмов. Город сильно отличался от Номада: был ярким, аляповатым и чрезмерным. Повсюду висели нейлоновые флажки, с фонарных столбов спускались гирлянды искусственных бархатцев, увивали перила мостков и своды высоких арок. Даже сейчас, без обслуживания городских систем, Андартис жил, пусть потускнел его прежний блеск. В небе медленно увядали воздушные сады, осыпая землю алой листвой. В уснувших фонтанах цвела вода, а на покалеченных статуях лениво дремали упитанные белые чайки и зеленые хохлатые попугаи. Марна слышала детей, разговоры, ругань, звуки стройки и с любопытством оглядывалась по сторонам.

Слева – воскуривают сал служители храма Вишну, стройно бряцают карталы, носится и играет ребятня, но справа – в тени, – догнивают без гомагия замещенные, коротают остаток жизни сбившиеся в кучки калеки, и те, кого оставил в Андартисе Конфликт. С одной стороны улицы распускалась новая жизнь, с другой – таяла старая, превращаясь в неприглядную мерзость.

– Еще одна Свалка, – разочарованно выдохнула она.

– Боюсь, эта – самая большая, – откликнулся Джано. – Смотрите.

Он поманил ее и велел вглядеться. Там, куда он показывал, сгрудилась перерастающая в толпу очередь.

– Видите тех людей? – спросил он, и Марна кивнула. – Их одежда подызносилась, они больше не надевают украшений, но на них не дешевые обноски. – Джано выпрямился. – Это не огарки, а в Свалку превратился весь город.

Он осмотрелся.

– На улицах полно юстицаров. Скорее всего, после отключения купола власть передали кабинету Триа. Военное положение, все дела.

– Но ведь Конфликт закончился, – полушепотом возразила она.

– Для нас, – поправил Джано. – Для них он продолжается.

Он указал на обнесенный заграждениями пропускной пункт, устроенный между двумя потухшими общественными трасладорами. На входе стояли вооруженные люди.

Марна презрительно хмыкнула:

– И в кого они будут стрелять?

За ее спиной бесшумно появился Медведь.

«В нарушителей», – отозвался он и двинулся вдоль длинной вереницы галдящих недовольных людей, ожидающих шанса попасть за кордон.

Она догнала его и остановила, схватив за манипулятор руки:

– Хочешь сказать, мы не войдем?!

«Необходимо наладить контакт. Вероятность войти в город – выше среднего».

– Что надо делать?

«Ждать».

Сказав это, ИИ развернулся и продолжил идти в сторону юстицаров. Марна не знала, следовать за ним, остаться на месте или занять себя чем-то. После перехода по диким лесам город казался невероятно большим и незнакомым. Она стояла посреди широкой улицы, залитой светом. Позади люди вместе с ИИ прокладывали дополнительные линии электропередач, в затянутом холодной тенью проулке подростки колотили железными трубами поломанного «Богомола», соревнуясь, чья вмятина окажется глубже. Здесь, там, слева, справа – повсюду голоса, суета и движение. И всего так много, слишком ярко, невозможно громко, пестро.

Мимо медленно пролетела красная птица. Проплыла, словно лист по ветру. Марна невольно уцепилась за нее взглядом.

Бабочка.

Не птица. Ярко-красная огромная бабочка села на плечо статуи и развела в стороны крылья.

Джано спугнул ее. Обернулся, чиркнул пяткой по бортику фонтана, и бабочка взмыла ввысь.

– А где?.. – он напряженно озирался по сторонам. – Где Диоген?

Марна пожала плечами:

– Мы дошли до города – пускай катится.

Озадаченно потерев шею, Джано согласился, однако тут же их окликнул знакомый скрипучий голос. Тощая фигура Диогена торчала из кучки людей и весело махала длинной рукой.

Он быстро нашел общий язык с бездомными. Видно, в том был его талант – собирать вокруг себя обездоленных и униженных, сливаться с ними. Быть своим среди последних отбросов любого общества. За время путешествия Марна не раз меняла о нем мнение: из идейного фанатика и сильного лидера он превращался то в безумца, то в больного и немощного старика, становился блеющим трусом и тут же возвышался в ее глазах, совершая мудрые обдуманные поступки.

Диоген сидел на невысокой скамеечке неподалеку от развороченного бомбой трасладора, а рядом собрались мужчины и женщины в грязной зеленой униформе. Марна сначала не поверила глазам, но такова была правда – не все юстицары вернулись в Номад после Конфликта.

– Твои? – кивнув в ее сторону, спросил тучный небритый мужчина.

– Да, – улыбнувшись, Диоген потеснился, чтобы его спутники сели рядом. – Вместе путешествуем.

– Марна, – она кивнула в знак приветствия. – Это Джано.

– Откуда будете? – присаживаясь, осторожно спросил Джано.

– Отовсюду. Мы, – юстицар ткнул себя пальцем в грудь, – из Номада. Ну, зеленые ж, ясен хрен. Эти вон, – показал в сторону одетых в красные кашаи монахов, – которые бошки бреют, из-за купола. Говорят, вокруг городов полно и деревень, и вообще кто только не живет. – Из его груди вырвался рваный горький смех. – А мы-то все думали как, а? Нет за куполом жизни, нет!

– Как вы здесь оказались? – тихо произнесла Марна, не уверенная, что действительно хочет знать правду.

– Нас забыли, – сказал юстицар. – С той стороны отключили купол, трасладоры вырубились, и куда нам? Прятались первое время. А год прошел, руки рабочие понадобились, вот мы и повылезали.

– Прятались? – не понял Джано.

– Мы – враги. Да и замещение тут не слишком любят, – юстицар постучал по искусственной ноге.

Марна почувствовала себя неуютно:

– Почему?

Ей ответила женщина, которая сидела слева от Диогена – коренастая и грубая.

– Замещенным же гомагий нужен. Власти не стало, кругом мы, туда-сюда... – она говорила, потирая ладони, и слышно было, как царапают друг друга жесткие мозоли. – Кто похитрее – собрались наскоро, да и сколотили шайку. Гомагий изъяли, крышуют запад города. Здесь беззаконие. А кто-то и масло подливает, мол, замещение – продукт Номада. Сами понимаете – кому с такими связи иметь охота? Да нам и самим не хочется. – Сплюнула под ноги. – После того, как крови напроливал, в глаза бывшим врагам смотреть не можется.

– И верно... – пробурчал Джано.

– А ты что ли участвовал? – насмешливо переспросила она.

Он кивнул:

– От Номада.

– Фу ты! – женщина выругалась. – И вышвырнули после всего-то?

– Я сам ушел.

– Ну, так-то дело. Они своих забывают. Как Гостя запустили, так и пооставляли нас. Подумаешь, люди... У них целый город людей! – Она перевела взгляд на Марну. – А крысы лабораторные, кто Гостя-то создал, небось, в роскоши купаются.

Марна промолчала. Сцепив пальцы, уставилась в землю, дышала ровно и медленно и старалась не думать о ее словах. Ничего не сказал и Диоген.

– Смейся. – Над ухом раздался голос Джано. – Даже в Номаде не знают, кто программу написал.

– Дважды убеждаюсь, что Традиторе – те еще гниды. – Женщина зло хлопнула себя по бедру. – Правду говорят: лучшее имя для них – слово из мертвого языка. Стервы гниющие. Героев своих не чествуют.

Их беседу прервал Медведь. Сейчас Марна как никогда была рада видеть его: ей хотелось бежать отсюда, лишь бы не слышать споров о правых и виноватых.

«Нас ожидают», – ИИ возвышался за ее спиной, бросая тень на юстицаров.

Нужно идти. Быстрее. Дальше, глубже в город – не важно, что их там ждет, лишь бы не вспоминать.

Она не прощалась и не благодарила, как это делали Диоген и Джано.

Всю дорогу Бьорн молчал. Не издал ни звука и когда они проходили через кордон – только отдал честь охране. Лишь миновав пропускной пункт, оставив позади недовольную очередь, он заговорил вновь:

«Нам велено следовать к башне Эпты».

– И потому мы идем в другую сторону? – передразнил Диоген.

«Состав правления неизвестен. Безопаснее избежать встречи».

– Тогда куда мы идем? – удивился Джано.

«Необходимо достичь Узла».

– Зачем?

«Из функционального Узла можно добыть карты сети куполов».

Марна не поверила своим ушам. Пройти такой долгий путь к цели, чтобы наплевать на нее и продолжать двигаться в неизвестность?

– Ты хочешь идти дальше? – возмутилась она. – Разве ты не собирался остаться?

У Медведя не было лица, он не выражал эмоций, но его молчание оказалось куда красноречивее всякой мимики. Понятнее любых жестов и слов. Оставаться негде – нынешний Андартис ничем не лучше деревеньки парсов, затерянной в долине падающих птиц, и может оказаться опаснее ночных джунглей. А ты? Ты – замещенная. Долго ты проживешь без обслуживания? Пройдут годы и начнется отмирание, и как много ты протянешь тогда без гомагия?

Нет вариантов, Ковач, тебе нужно под купол. Вот почему без него жизнь невозможна.

Приняв истину, Марна мрачно обратилась к нему:

– И где искать Узел?

– Там, где есть сетевые археологи, – вместо Бьорна ответил Диоген.

Про сетевиков знали все. Знали, что есть в мире люди, путешествующие по куполам и за их пределами в поисках «узлов» – угасающих маяков прошлого. Минули тысячелетия, канул в небытие прежний мир: свихнулся в нескончаемых политических спорах, горел, раскаленный добела, в горниле войн и в конце истлел в агонии искусственных эпидемий и природных катаклизмов. Пока таяли ледники, реки меняли русла, одни материки тонули, а другие поднимались из глубин, остатки человечества строили цивилизацию заново, опираясь на руины былого. На заре новой эры появились немногочисленные искатели, рожденные страхом и жаждой жить. Сетевики отдавались опасному ремеслу без надежды увековечить свои имена – погружали сознание в глубинную Сеть с помощью Узлов, сливаясь с историей напрямую, потому что желали знать истину. Искали правду, но часто теряли себя и никогда уже не возвращались.

Как Прометей даровал людям огонь и расплачивался страданиями, так они – добывали и несли городам знания, расплачиваясь рассудком.

Марна прежде не встречала ни одного. Иногда ей казалось, что их существование – вымысел. И сейчас, углубляясь в город, не находя никаких следов Узла или археологов, она верила всё меньше. Их придумали. Так и есть. Потому что, не имея спичек, жить во тьме без надежды, что кто-то принесет свет, невозможно.

На просьбы рассказать про узел горожане откликались неохотно, поэтому довольно долго пришлось блуждать кругами по внутреннему кольцу города. Жизнь людей здесь ничем не отличалась от того, что осталось за кордоном. Разве что дома стали выше, сгрудились и навалились, стояли плотнее, отчего город все больше походил на каменный лес. Любой непривычный звук заставлял Марну боязливо озираться по сторонам; она вздрагивала, когда видела юстицаров Андартиса и людей в синей форме сопротивления. Чувствовала, как внутри что-то ломается, щелкает в голове, замыкает всякий раз, когда она пытается расслабиться и успокоиться. Напряжение и осторожность переросли в привычку быть начеку, в прилипчивый страх, навязчивое желание бежать. Ей казалось, она попала в дурацкую игру, которая испытывает ее на прочность. Стоит надавить сильнее – Марна Ковач выйдет из строя. Присоединится к Диогену, пополнив ряды сумасшедших.

Он же всю дорогу причитал о невежестве горожан, которые кривили лицо каждый раз, когда слышали про Узел.

– Вот что им стоит помочь нам, дорогу подсказать? – гневно скрипел он, цокал синтетическим языком, издавая неприятный стук.

«Человек человеку – волк», – раздалось из речевых динамиков Медведя.

– А то как же! – разозлился Диоген. – Не тебе это говорить.

– Он прав. – Вмешалась Марна. – Военные проходят мимо немощных, а к просьбам о помощи глухи. В Номаде юстицары ведут себя так же. А если толпа выберет жертву – никто не вступится. Им неприятно смотреть на тех, кто нуждается, и они отворачиваются. Идут своей дорогой. Чем не волки?

– Да всегда так было, – раздраженно перебил Джано. – Ты – слабак, если терпишь. А зачем тратить время и силы на слабаков?

Его слова заставили Марну отшатнуться.

– Про сочувствие не слышали? – укоризненно заметила она.

– Нельзя сочувствовать тем, кто позволяет себя притеснять. Кроме тебя самого никто не виноват, что ты сдулся и не можешь дать сдачи. Что это, если не слабость?

Джано судил неожиданно жестко, ей казалось, несправедливо.

– Так надо бросить всех, кто не способен о себе позаботиться?

Он пожал плечами:

– Именно.

– И детей? – едко парировала Марна.

– Не преувеличивайте. Мы говорим не о детях.

– Хорошо, – она с усилием согласилась, чувствуя, как гнев берет верх. – А что больные? Калеки? Те, кто отличается от вас.

– Вы это о себе? – Джано криво улыбнулся.

– Пусть даже и так!

Марна вспылила. Сжав кулаки, застыла, едва сдерживаясь, чтобы не обругать его. А он стоял вполоборота и насмешливо косился на нее через плечо.

– Но ведь вы поднялись, – наконец произнес он. – Нашли в себе силы встать. – Вялым взмахом указал на ее руки и передразнил. – Пусть даже и так.

– Ах, ну конечно! – Ее голос дрожал от злости. – Замещение! – ткнула пальцем в сторону удаляющегося Диогена. – Может, присоединитесь к нему?! У него тоже зуб на замещенных. Черт возьми... Выучите такое слово – толерантность.

– Толерантность – синоним трусости. Я не боюсь держаться собственных взглядов и стоять на своем. Поймите, вся эта беднота и низы, все они – паразиты.

– Слова, достойные Традиторе, – выплюнула Марна, победоносно выпрямившись.

Думала, знает, куда бить, чтобы задеть в ответ.

Однако Джано никак не отреагировал. Вздохнул, подошел ближе и все так же спокойно говорил:

– Сколько бы вы им не дали, они попросят больше. Пока в протянутую руку падает хоть что-то, эти люди не поднимутся, но продолжат плакать о своем несчастье. Ничтожества.

– Скажите это тем юстицарам, которые не смогли вернуться в Номад.

Он сощурил глаза:

– А разве они не смогли? Мы дошли сюда пешком, не имея ничего. А они? Ушли ли? – хмыкнул. – Они остались, прятались, даже не пытались вырваться. Смирились. Выходит, роль жертв их устраивает. Знаете, я ненавижу таких людей и сам не желаю быть в их числе. Это слабаки, и жизни они не достойны.

Он отвел все ее нападки, отвечал так складно и уверенно, что она сама готова была принять его правду. Против спокойствия Джано ее злость выглядела как детские капризы.

Марна сдалась.

– Вот в такие моменты, – на миг замолчала, обдумывая, что сказать, и поспешила уточнить, – глядя на таких, как вы, я понимаю, что мы действительно заслужили все то дерьмо, в котором купаемся. У человечества нет шансов.

– По крайней мере, мы еще не утонули, – он примирительно улыбнулся, опустив лицо. – Так что, думаю, шансы есть.

Развернулся и пошел туда, где стоял и радостно размахивал руками Диоген. Кажется, они наконец нашли стоянку сетевиков и даже не заметили, как поднялись к воздушным садам.

На расчищенной от мусора площади, в окружении вянущих деревьев расположились временные жилые боксы. Людей вокруг почти не было. Несколько обслуживающих ИИ следили за подачей питания от генераторов и восстанавливали старинный поврежденный водопровод. На небольшой газовой горелке ворчал блестящий кан, а над ним навис с ложкой дряхлый старик в поношенной одежде. Он подтвердил, что это лагерь сетевиков, но просил подождать, пока кто-нибудь вернется. Сам старик, оказалось, вовсе не археолог и даже не представлял, что где-то в городе есть Узел. Не знал даже, как этот Узел выглядит и где находится, но уж если сетевики пришли, значит, не просто так.

Пока он рассказывал Диогену, как хорошо с ним обращаются господа-копатели, как щедро платят за то, чтоб он варил им гуляш из тушенки, Марна, насупившись, наблюдала за Джано. Он оскорбил ее, но, похоже, и не понял вовсе, что сказал что-то дурное.

Стоянка расположилась на парковой площади. Теперь-то от парка почти ничего не осталось, кроме сохнущих пальм и растоптанных черных цветов. Снизу – из внешнего города, – воздушные сады казались куда красивее. Джано неподвижно стоял в кольце потухших навсегда фонарей и смотрел вниз – на Андартис, исчезающий у кромки океана, тонущий по краям в гуще диких цветов.

Говорили, будто его построили в дельте великой реки задолго до куполов. Отсюда видно, как воды ее впадают в океан, и там, где когда-то сверкала белая сеть купола, теперь сияла водная гладь. Марна подошла ближе к краю. Она хотела что-то сказать Джано. Понимала, что к цели идти им предстоит еще очень долго, потому не стоит растить недоверие и разногласия.

Из земли выступала высокая бетонная плита – часть стены ограждения, – как плавник морского чудища, упрятанного в асфальт. Джано забрался на плиту и стоял без движения, уставившись в горизонт. Марна уже не раз видела этот взгляд. Однажды она видела и этот пейзаж, но не здесь. Там, в Номаде, похороненная под землей в катакомбах «Фонаря», осталась гнить его картина.

Джано оказался на том же месте, с которого наблюдал когда-то падение Андартиса. С этого места он видел, как для всего мира в небытие канул восставший город.

Марна вскарабкалась на плиту и встала рядом.

«Вы были здесь?» – хотела спросить она, но спросила совсем другое. Ядовито и желчно:

– Решили поглазеть на слабаков?

Ответа не последовало. Вместо этого он тихо прохрипел:

– Что вы видите?

– Солнце, океан, цветы, – она присела, сложив локти на коленях. – Обломки.

– Все дело в ракурсе. И во времени. – Джано тяжело опустился рядом. – Тогда город горел, умирали люди, координатная сеть была черной и гасла на глазах. Тогда, как вы сейчас, я смотрел туда, и мне казалось, что наступает новое начало. Я ошибался. Посмотрите вниз: город не горит, сети нет, но люди продолжают страдать. Они все потеряли, и вскоре не останется даже надежды. Спорю, им не слаще, чем нам в джунглях. Но они ползают, что-то строят, отмечают праздники, продолжают молиться, поклоняться своим богам, как будто боги помогут им.

– Пусть. – Она откинулась назад, болтая ногами над пропастью. – Нам есть чему у них поучиться. Покинув Номад, мы только и ноем, как все плохо, как тяжела стала наша жизнь, и совсем забываем радоваться. Думаю, они намного счастливее нас. Они молятся, значит, продолжают верить. Если боги и отняли у них все, то потому лишь, что счастье не бесконечно.

– Допустим, – нехотя согласился Джано. – А зачем?

– Когда радовались ваши родители? Что доставляет радость богатым? Помните?

Он невесело усмехнулся, и Марна продолжила:

– Вот-вот. Когда люди верят, что это боги сделали их бедными, то эти же боги могут осчастливить их чем-то малым. Так ведь проще, да? В голоде черствая корка хлеба – радость. Замещенным капля гомагия – спасение. В жажде они восхваляют жизнь и судьбу, добравшись до лужи грязной воды.

– Ну... – Джано неуверенно замялся, сцепив пальцы в замок. – Не боги создают бедных и богатых.

– Правда. – Марна кивнула. – Я не верю. Для меня «Бог» – это просто слово. Вы можете называть им все, что угодно. Все, что управляет вашей жизнью или миром вокруг вас. Всё дело в ракурсе. Мне страшно думать, что есть кто-то выше людей.

Джано поднял палец:

– Они выше людей. – Он показывал на серую башню Эпты, пронзившую вечернее небо. – Выходит, боги все же существуют, а я ошибаюсь? Ведь богатых и бедных создают они.

– Может и так, – она мягко улыбнулась ему, но Джано почему-то отвернулся.

Глядя, как в сумерках чернеет и теряет блеск океан, Марна вдруг поняла, что на картине он изображал не закат – восход. Перерождение. В его задумке восставший город возрождался из пепла Конфликта, а не обращался в пыль. Ведь сейчас, солнце грело ей спину. На душе вдруг стало легко и спокойно, будто никогда не было в ее жизни бесконечной ночи, никаких хищников и затерянных в дебрях людей, древних культов, болот. Как будто она не покидала Номад и просто затерялась где-то на Свалке, в той части города, куда ни разу не заходила.

– Знаете... – Марна подтянула колени к подбородку и обхватила руками, – такое чувство, что все не взаправду. Нереальность. Я думала, у меня самая обычная жизнь – как у всех. И радовалась. Серьезно. Думала, только в кино есть сильные и героические, которые должны терпеть всякое дерьмо, бить кулаком в грудь, идти напролом и побеждать. Или погибать. Все это ненастоящее, и я не придавала значения.

– А новостные сводки? – она заметила, что Джано с интересом смотрит на нее. – Они-то уж не совсем выдумка.

– Так ведь это все равно происходило с другими. С кем-то, кто далеко. Не со мной. Просто информация.

– Но не теперь, да? – он наклонился к ней и тихо прошептал, как заговорщик. – Теперь мы по ту сторону.

Ее реальность перевернулась. Выхолощенная и серая – стала яркой, заиграла сочными красками, и Марна неожиданно превратилась в персонажа его картины.

Тень Джано упала нее. Он стоял рядом, отряхивал пыль с одежды и собирался вернуться к лагерю археологов. Механические пальцы скрипнули, она поднесла их к лицу и надломленно произнесла:

– Мне страшно.

Созналась.

Несложно ведь, да? Но Марна сжалась, почувствовала себя невероятно маленькой. Андартис огромен, но этот огромный город – плевок, небрежно размазанный по лицу необъятного мира, где люди – ничто. Закричи, и твой голос развеет ветер, поглотит шум океана. Никто не услышит. Она – трепещущий клочок ничтожной жизни в мире, где стены – отсутствуют, границы – недостижимы. Одиночество – неизмеримо.

– Я правда боюсь. Очень, – шептала сдавленно, срываясь в хриплый шепот. – Не хочу снова куда-то идти.

Джано молчал. Что бы он сказал ей? Соберись, мужайся, борись.... Пустые слова, и они не помогут. Она не ждала от него слов. Ей просто надо было признаться.

На плечи легли его теплые ладони.

– Придется. Для начала давайте хотя бы до Диогена дойдем, – подав руку, он помог ей спуститься с холодной плиты. – А то он раньше времени заболтает во-он того мужика. Нам же это не надо?

Он весело кивнул в сторону стоянки, и Марна увидела, как из скрытого деревьями раскопа выбирается сетевик.

VII

Диоген

В другое время ты будешь судьей.

Когда понадобится, ты без колебаний отрубишь голову.

Антуан де Сент-Экзюпери

Пино не долго обдумывала следующий шаг.

Чудесным образом система «Пять чувств» оказалась достаточно респектабельной, чтобы советники Номада взялись обсудить ее на совещании. Пусть одних – как Сарасвати Гексу, – пришлось в этом убеждать делом, других – шантажом, а особенно упрямых – подкупать.

Анже помог связаться со всеми, назначил время и дату, удобную каждому, и вот, сегодня тот день.

В зал совещаний Джакомо Традиторе явился последним. С собой он принес гнетущую тишину, заметно хмурился. Пино с трудом сдерживала улыбку: пришел час расплаты, и пусть торжествует справедливость. После недавней ссоры испарились последние сомнения, и Пино, полная ненависти, лишь укрепилась в желании повергнуть его и уничтожить божественный образ советника.

Джакомо сел во главе стола, поправил черный галстук и замер. Как горный хищник: затаился, выжидая момент.

Под тяжелым взглядом Эпты никто не смел заговорить первым.

– Хотелось бы знать, ради чего вы решили собраться. – Спокойно произнес он, сложив руки поверх панели управления проекциями.

Винчи Дио – невозмутимый толстяк с зычным неприятным голосом, – кашлянул в кулак и скороговоркой ответил:

– Мы пересмотрели проект «Пять чувств» и считаем его перспективным. Разработки Ковач имеют потенциал и ценность для города. Мы считаем необходимым возложить на корпорацию FacSimile обязанность претворить проект в жизнь, и Эпта впоследствии должна способствовать выводу устройств на рынок. Это единогласное решение.

Джакомо насмешливо склонил голову, остановив взгляд на главе Эны:

– Единогласное?

Кубера Эна нервно кивнула. Пино не сомневалась, что ее пришлось уговаривать дольше всех.

Джакомо поднес ладонь ко лбу и, тяжело вздохнув, покачал головой.

– Есть кое-что, о чем вы забыли, – отодвинулся от стола и закинул ногу на ногу. – Об этом, кстати, в прошлый раз упоминала Кубера. Номад живет производством алгогенов. Что станет новым источником дохода, когда каждый замещенный перейдет на «Пять чувств»?

Эна растерялась. Впервые Пино видела страх в ее глазах.

– Несмотря на все плюсы, – тут же нашелся Дио, – система предполагает ремонт и обслуживание, которые потребуют отключения от тела носителя. Гомагий понадобится в любом случае, хотим мы того или нет. Снизится потребление, но из жизни людей полностью убрать его не удастся.

Кубера облегченно обмякла.

– К тому же, – вяло подхватила она, – мы всегда можем поднять цены, чтобы избежать убытков. У Номада полная монополия на производство гомагия, поэтому поставки в другие купола не прекратятся.

К обсуждению подключился Авантари Пэндэ. Втроем они старательно доказывали Джакомо, что у проекта «Пять чувств» есть сильные стороны, несмотря на ущерб, грозящий городу. Они завалили Джакомо графиками и расчетами, а он будто не слушал вовсе. Сверлил Пино черными точками зрачков, пока она победоносно скалилась ему в лицо. Очевидно, что он знал, с чьей подачи советники решили пересмотреть проект, и с каждой минутой ненавидел ее все больше, ведь человек вроде Джакомо никогда не уступит. Сама мысль поделиться влиянием противна ему. А Пино переманила на свою сторону всех его подчиненных.

Она предвкушала грядущую бурю.

В спокойствии Джакомо выслушал всех и каждому уделил внимание. После минутных раздумий в мертвой тишине он вынес вердикт.

«Пять чувств» - угроза для города. Джакомо Традиторе – Эпта, – так решил. Приказал уничтожить все наработки по проекту.

Так-то, возлюбленная супруга.

Шах и мат.

Кулаки Пино сжались.

Если даже все они единодушны в решении, последнее слово за Эптой.

Он махом зарубил на корню все усилия и запретил возвращаться к теме.

В звенящем безмолвии встал, поблагодарил за понимание и вышел, одарив жену многозначительным взглядом.

Готовься. Дома тебя ожидает нечто большее, чем ты могла себе вообразить. Из этой схватки ты вышла проигравшей и теперь, кроме жалящих жестоких слов, тебе терпеть унижение и мириться с крахом, осознавать, что твой возлюбленный супруг поимел тебя в который раз. Ты – ничто и значишь в этом городе столько же, сколько огарки.

Нет. Пино не желала сдаваться.

Если он хочет скандала, она сама его начнет. Прямо здесь. Джакомо дорожит репутацией сдержанного и удачливого человека, способного контролировать всех и вся, потому она растопчет эту иллюзию.

Она рывком поднялась с места и выскочила в коридор, налетела на Джакомо, схватив за лацканы белого пиджака.

– Ты! – закричала звонко, что задрожали толстые стекла. – Это твоя месть?! Как ты можешь оставаться таким бессердечным ублюдком? Твое упрямство, твои принципы...

Замещенной рукой он отцепил ее от себя и с отвращением отстранился.

– Повзрослей, – выплюнул он. – Ты не всегда будешь получать то, что хочешь.

– Тебе недостаточно?! – не унималась она. – Мало того, что ты сделал со мной, с Джано, теперь ты лишаешь надежды целый город!

Город не волновал ее. Эгоизм всегда был самой яркой чертой ее характера, но Пино всеми силами старалась врать – даже себе, – что судьба уважаемых граждан хоть немного ее заботит.

Джакомо выслушал ее обвинения, а когда она остановилась перевести дух, кивком указал на изумленных зрителей за открытой дверью зала совещаний – не мигая, главы правящих кабинетов уставились на Пино.

Сказал только три слова:

– Не позорь себя.

Развернувшись, легкой походкой направился к лифту, позволив Пино сгорать от ярости и стыда. Все, что ей теперь оставалось – сообщить Полу о том, как она все испортила.

* * *

Сетевик стоял над горелкой и раскачивался взад-вперед, сунув руки в карманы.

Пока лишь он один выбрался из раскопа и уверял, что остальные археологи продолжают работать с Узлом. Старика, который варил гуляш, отпустил, дав в уплату пару консервных банок и пузырек спирта.

Сетевика звали Пшенка, он был страшно рыжий, рябой и на целую голову ниже Джано. Носил грязный брезентовый плащ, застегнутый под самое горло, и дурацкую широкополую шляпу. На вид ему недавно перевалило за пятьдесят, он постоянно грыз самокрутку, а в бесконечных карманах его одежды, кажется, можно найти все, что угодно.

– Чаю? – прохрипел сетевик, достав из-за пазухи небольшую жестяную коробочку. – Вы, вроде как, гости мои.

– Можно, – потирая ладони протянул Диоген и уселся на землю, скрестив под собой ноги.

– Значит, вы из Номада, – Пшенка снял с горелки кан и поставил на его место голубой эмалированный чайник с отбитым боком. – Все?

– Не похоже? – хмуро прогнусавил Джано.

Сетевик пожал угловатыми плечами:

– Чего ж? Знаю вас. Тебя-то точно, Традиторе. И тебя, – он ткнул длинным пальцем в Медведя. – Ты! Как там тебя… Оро! Вспомнил, да. Оро Триа. – Неожиданно уставился на Марну. – А вы…

Потирая жесткую рыжую щетину, Пшенка мямлил что-то на незнакомом языке, чесал затылок, сдвинув шляпу на морщинистый лоб, и щурил голубые глаза.

– А вам не стоит здесь находиться, – он вдруг стал серьезен. – Марна Ковач.

Джано заметил, как напрягся Диоген.

– Откуда ты знаешь? – осторожно переспросил он, скрипнув замещенной челюстью.

– Так... – сетевик на миг задумался, – она же написала ту программу – Незваный гость. Как не знать?

– Даже в Номаде от этой информации избавились, – Диоген сверлил его взглядом, не отрываясь наблюдал, как он насыпает в чайник заварку и медленно закручивает крышку жестяной банки.

– Но ведь я прав? – глухо отозвался Пшенка. – Я археолог, понимаешь, да? Работа у меня такая: путешествовать по Сети, ковырять разные данные. Что найду – всё со мной остается.

– Да. Это я, – строгий голос Марны неприятно царапнул тишину парковой площади. – Что теперь? – она села рядом с Диогеном. – Кому продашь свою правду?

Пшенка улыбнулся, обнажив желтые прокуренные зубы:

– Обычно тем, кто больше платит, но сейчас не стану. Как можно! Женщин обижать нельзя. Особенно красивых. – Шутливо подмигнул ей. – Только оставаться в Андартисе вам нельзя. Вот что случится, если кто узнает вас? Рады вам не будут.

– Но вы же обо мне никому не скажете, – смущенно пробормотала она.

– Вероятностей сотни, а Сеть обширна. В нее, пусть и ненадолго, и без Узла выйти можно, – сетевик постучал себя по виску чайной ложкой, – и без мозговых улучшений. – Помешал закипающий чай и опустился на корточки перед Марной. – Предлагаю покинуть город. Идти, допустим, в Прогонос. Я туда иду как раз. Это очень далеко, но там вы точно сможете остаться. И мне с компанией веселее. А уж в Прогоносе и Сеть и трасладоры. – Он, кряхтя, поднялся, и Джано заметил спрятанный в одном из карманов старинный револьвер. – Сможете связаться со своими.

Больше сетевик ничего не сказал. Ощупал себя, будто что-то искал, невнятно выругался и отошел к жилым боксам.

– Ладно, – мрачно пробормотал Джано, задумчиво уставившись ему в спину, – я понял, откуда он столько знает, но память на лица у него ненормальная.

– Улучшения, – ответила Марна. – У него, считай, машина в голове. Должен сохранять кучу информации. Если что забудет – потеряет прибыль.

– Ма-ро-дёр, – нездорово хихикнул Диоген.

Он вдруг подскочил, отряхнул грязные штаны и прыгающей походкой проследовал за Пшенкой.

Джано укоризненно покачал головой и вздохнул. Заглянул в бурлящий чайник и как бы между делом произнес:

– Он вооружен. Думаете, стоит с ним связываться?

Марна хмыкнула:

– Он предлагает помощь, а оружие... – развела руки в стороны. – Это ведь не так плохо. Сможет защититься.

– Главное, чтоб не от нас.

– Значит, Триа. – Марна неожиданно обратилась к Бьорну. Медведь обладал пугающей способностью сливаться с окружением, становиться незаметным, безжизненным предметом. – Приятно, наконец, познакомиться. Не собирался об этом говорить, да?

«Отсутствовала возможность», – без задержки раздалось из динамиков ИИ.

– Ага, – протянула она, подперев ладонью подбородок. – Как оказался внутри «Медведя»?

«Данный корпус наиболее устойчив к внешним воздействиям, приспособлен к длительным переходам».

– Хоть что-то...

Джано обошел его, постучал по стальной грудине, с досадой вздохнул и спросил, не надеясь получить ответ:

– А зачем? В чем... твоя конечная функция?

«Восстановление Андартиса».

– Значит, останешься?

«Нет».

Он вопросительно посмотрел на Бьорна.

«Город выбрал иной путь. Совет Эпты переизбран. Необходима новая цель».

– Надеюсь, она у тебя появится, – Джано криво улыбнулся, почесывая заживающий на лбу рубец. – Долго их нет, – обратился к Марне, кивком указав на боксы, – пойду, что ли, проверю. А то как этот псих сетевика укокошит.

Марна неопределенно повела бровью: валяй.

В бокс Джано заходить не стал, поднялся по лестнице и, застыв на пороге, прислушался. Из-за тонкой двери доносились голоса. Джано затаился у мутного окна и украдкой заглянул за стекло. Сетевик неторопливо осматривал шкафы и шарил по коробкам.

– А меня ты, значит, не знаешь, – Диоген стоял в углу, прислонившись к стене.

– Машина не распознает. Наверное, из-за лица. – Пшенка отвечал неохотно и сухо. – Славное, кстати, замещение. Не видел раньше такого.

– Неважно. Я – Диоген. Можешь так и называть.

– Диоген? – сетевик остановился, озадаченно рассматривая содержимое стеклянной банки. Сахар. – Который из?

– Какой хочешь. Я так понял, ты сам в Прогонос уходишь. Только я б тут остался. – Диоген приблизился к нему и дружески похлопал по спине. – Сведи меня с местными, которые против замещения. Слышал, тут такие есть. Мне ни в Номаде, ни в Прогоносе делать нечего. А тут – люди, которых я ищу.

– Это можно. – Пшенка поставил банку на раскладной стол и достал из кармана небольшое устройство. – Держи, – передал Диогену. – Карта города. Старая, правда, но по отметкам найдешь тех, кто тебе нужен. Только ты к ним с пустыми руками не суйся – не примут. Подарки любят. Тем паче с рожей с твоей.

– И что я тебе должен? – Диоген принял устройство и поспешил спрятать.

– Да ничего. Я таких, как ты повидал – проблем от вас больше, чем пользы. Двигай своей дорогой и не прощайся.

Диоген кивнул, странно улыбнувшись, и дернул дверь на себя. Джано скользнул было за угол, но Диоген заметил его.

– Прячься-прячься, Традиторе. От меня не спрячешься.

Хохотнул, сбежал вниз по шаткой лестнице и, прихрамывая, побежал в сторону высохших деревьев. Исчез в густой тени умирающего сада.

* * *

С каждым днем отношения с Джакомо становились хуже. Он ничего не сказал после собрания. Вообще не говорил и старался реже бывать дома – как и Пино. Просыпаясь рано утром, она спешила покинуть квартиру, а возвращалась глубоко за полночь, лишь бы не встретиться с мужем. Жаль, что они вынуждены ходить по одной земле.

Свободное время Пино проводила в праздном шатании по городу. Прекратила пользоваться трасладором – посещала пустеющие храмы и редкие в Номаде парки.

Сегодня получила приглашение от Пола и поспешила явиться на Свалку. Лабораторию в доме Ковач не свернули, но работа встала.

Пино сидела в квартире Марны – преобразившейся, внезапно просторной, но по-прежнему темной, и пила сладкий черный чай. На высоком столе перед ней лежали первые прототипы Пяти чувств – те самые, что Марна показывала в ночь Красной луны. Казалось, с той встречи прошла вечность. Рядом техники выложили несколько образцов тактильных блоков, повторяющих чертежи. Пино не могла на них смотреть.

За спиной стоял Пол Полторак. Беседовал с кем-то по коммуникатору, бубнил под нос, шлепал пухлыми влажными губами.

Завершив вызов, обратился к ней:

– Идемте. Нас ждут.

Пино опешила, но послушалась и проследовала за ним к трасладору.

О своем провале она рассказала ему сразу после собрания, но Пол как будто и не расстроился вовсе. Сказал только, что они справятся.

– Куда вы ведете меня? – ожидая, пока он внесет координаты, спросила Пино.

Широкое круглое лицо расплылось в лукавой ухмылке:

– Туда, где вы еще не были.

Никто уже не сможет подставить и предать ее хуже, чем Джакомо. Из всех людей она считала его самым близким, на деле же, из всех он оказался самым далеким. Если Пол Полторак ведет ее в западню – ничего. Рано или поздно всем суждено прийти к финалу и начать новый круг.

Она равнодушно пожала плечами и шагнула на площадку перемещателя.

Перемещение – сон. Маленькая смерть.

Перемещение похоже на рождение. Перемещение – ночь Брахмы, когда нет ни сущего, ни не-сущего, перестает существовать мир и человек. Однако каждая ночь проходит, Брахма просыпается, открывает глаза, и жизнь взрывается красками, тело схлопывается, будто слеплено заново, и вот он – пункт назначения. Площадка другого трасладора.

Она огляделась.

Пол не солгал. Пино никогда не была в этом месте. Она стояла на голубой платформе перемещателя, а вокруг – тьма. Густой мрак, из которого выглядывают древние машины, под низким потолком паутиной сплелись лианы проводов, а далеко впереди тускло пульсировал желтым светом широкий столб, окруженный примитивными приборными панелями.

Всё, что человеческая цивилизация имела, было построено на руинах древних городов. Люди жили на костях своих предков и не часто задумывались, что их наука, их достижения – дары бессчетных войн и несчастий прошлого.

– Что это? – Пино осторожно продвигалась следом за Полом к янтарной колонне.

– Узел, – он старался ступать тихо, не задевая опрокинутые стулья. – Средство связи, для которого не нужен купол.

– Такое возможно?

– Как видите. Их не изучали должным образом. – Он насмешливо хмыкнул. – Или изучали, но простым смертным об этом знать не положено.

Пол опустил пару рычагов, и в воздухе загорелась проецированная панель с немыслимым количеством клавиш.

– Один мой знакомый говорит, что по миру раскиданы сотни тысяч таких Узлов, – не отрываясь от дела объяснял он, – только не все работают. Одни отключены, другие неисправны.

– Так… Почему мы здесь?

Он нажал еще что-то, и на поверхности колонны появилось подобие экрана – небольшой прямоугольник в раме из твердой пластмассы.

– Я долго думал над тем, что вы мне рассказали. – Полторак отступил от устройства. – Раз мы не можем легально заниматься проектом Марны, то поступим иначе. Как все упорные люди, перестанем облизывать задницу Эпты и преступим их закон.

Пино развела руками:

– Но понадобится поддержка. Де Павья не справится сразу со всеми юстицарами.

– Воспользуемся стратегией Диогена – переключим внимание города на «Фонарь». В конце концов, не зря же Бальдо его усмирял.

– Стратегией Диогена… – презрительно фыркнула она. – Терактами?

Пол легко качнул головой:

– Иногда без жертв никак.

На миг она засомневалась: стоит ли «Пять чувств» того, чтобы умирали люди? Нет. Не так. Стоит ли того ее цель? Она устало протерла ладонью лицо, сгоняя ненужные мысли.

Стоит.

Нельзя сдаваться сейчас. Нельзя терять хватку. Раньше жертвы и риски ее не волновали, и она всегда получала желаемое. Если даст слабину сейчас – затея не удастся.

Пол звонко щелкнул пальцами, когда колонна начала издавать утробный рычащий гул. Жестяные листы под ногами завибрировали, мерзко дребезжали скрученные между собой столы.

– Я привел вас сюда, чтобы познакомить кое с кем, – глаза его зажглись азартом. – Поверьте, сетевые археологи – люди занятые. Встретить одного – удача, а заручиться поддержкой… Вы понимаете.

Про сетевых археологов она слышала, но не могла взять в толк, зачем один из них понадобился Полу.

Он приложил руку к экрану.

По допотопному дисплею пошла рябь, затем теплый желтый свет сменился белым шумом и после нескольких секунд Пино увидела человека. На нее смотрел рыжий небритый мужчина, оставивший позади половину века, рябой и усталый. Сложно сказать, что выражало его лицо – он просто смотрел и время от времени моргал.

– Пол! – человек вдруг радушно улыбнулся. – Что так долго?

– Есть дело, – не размениваясь на пустые приветствия отрезал Полторак, заложил ладони за спину и вытянулся, словно хотел казаться выше.

Незнакомец продолжал озадаченно пялиться на Пино:

– А вы?..

Она раскрыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Пол представил ее сам:

– Диоген.

Археолог вскинул кустистые брови:

– Тот Диоген?

– Который? Шут или историк? – рассмеялся Полторак. – Их было довольно много.

– Тот самый Диоген, – вмешалась Пино.

– Удивлен, – присвистнул сетевик. – Нет, правда. Не ожидал.

Пино замерла. Он мог узнать ее, а мог удивиться тому, что Диоген – замещенная женщина. По словам Сарасвати Гексы, новости о волнениях в Номаде доходили до других городов, но что было в этих новостях, Пино не знала. К тому же старший юстицар де Павья и Сканда Триа уверили совет Эпты, что Диоген погиб.

– У нас к тебе дело, – Пол хлопнул в ладоши и скрестил руки на покатой груди. – Понимаю, ты – сетевик, постоянно вне городов, времени мало, то да сё, нигде не задерживаешься… Но и дома человек не последний. Тебя там знают и уважают. Сделай милость, дай контакт на Прогонос. Нам нужна помощь.

Сетевик напрягся:

– Какого рода помощь?

– Деньги, связи. Все, что нужно для крупного дела. Только надо бы, чтобы помощь была быстрая и надежная. – Полторак принял самодовольный вид. – В долгу не останемся.

– Хочешь что на рынок толкнуть? – осторожно поинтересовался археолог.

– Вроде того.

Сетевик сомневался, а Пино не могла допустить, чтобы сделка сорвалась. Аккуратно потеснила Пола и пояснила:

– Мы работаем над одним проектом, который не удовлетворяет взглядам Эпты на замещение.

Археолог прищурился:

– А я-то слышал, что Диоген – ярый противник замещения. Как вышло, что вы так резко сменили свою философию?

– Люди меняются, – легко качнув головой, улыбнулась она.

– Расскажите подробнее про этот ваш «проект».

– Сожалею. Мы стараемся избежать широкой огласки. – Пино задействовала все обаяние, на которое была способна. – Вовлеченность большого количества третьих лиц лишь помешает.

– Хотя бы намекните, – подмигнул сетевик. – Ведь вы уже вовлекаете меня.

Она вела игру. Здесь и сейчас создавала образ нового Диогена: лукавого, знающего толк в переговорах, умеющего убеждать. Способного на уступки. Стирала миф о резком непоследовательном фанатике, вооруженном взрывами и пропагандой.

– Мы… – протянула Пино, – собираемся значительно усовершенствовать замещение.

Сетевой археолог должен быть достаточно умным человеком, а потому сможет сложить два и два и понять: Эпта Номада против всего, что ударит по производству алгогенных препаратов.

– Хотелось бы, – продолжала Пино, – чтобы ваша «помощь» не афишировалась, но в нужный момент могла бы стать нашим официальным представителем.

– Госпожа… Диоген, – безымянный археолог приблизил лицо, – просто, чтоб вы знали: я – неглупый человек. Раз Пол связался со мной, значит никто больше вас не хочет слушать. – Он кисло растянул губы и стал похож на старого самодовольного кота. – Рассказывайте.

– Замещение без гомагия, – выпалила она.

Бездумно. Внезапно. Неосторожно.

Сетевик как будто растерялся. Удивленно переводил взгляд с Пино на Пола.

– Стоит попробовать, – тихо ответил он. – Через пару дней с вами свяжется мой контакт и назначит встречу, – отодвинулся от экрана, и она увидела за его спиной густые зеленые заросли.

– Так сразу?

– Да. Мы не любим медлить, когда речь идет о выгодной сделке. Потом, окончательное решение принимать не мне. Но будьте готовы предлагать в уплату всё, что только сможете предложить, так как человек этот имеет огромный вес в совете Прогоноса. Потребует много и в долгу не останется.

– Вы не боитесь обмана?

– Решение, – чеканя повторил он, – принимать не мне. Не мне за него отвечать.

Пино склонила голову, прикрыв веки:

– Благодарю.

Сетевик посмотрел на Пола и поднял ладонь в знак прощания:

– Приятно было снова с тобой увидеться.

– И мне. До встречи, – кивнул Полторак и перекрыл связь.

Какое-то время они молча стояли перед неяркими приборными панелями. Пино размышляла.

Только что она наплевала на запрет Эпты и зашла на новый круг – договорилась о прямой поддержке «Пяти чувств» куполом Прогонос. Только что полностью доверилась Полу и его безымянному сетевику. Подыграла чужой лжи, назвавшись Диогеном. Согласилась исполнять роль сумасшедшего, которого ненавидел город.

Только что она стала рукой, направляющей «Фонарь».

– Нужно вернуться, – старший Полторак несмело тронул ее за плечо и направился к трасладору.

Кажется, ему тоже было о чем подумать.

– Скажите, – уходя, Пино задержала взгляд на желтой колонне Узла, – если изначально были эти устройства, то... зачем создали координатную сеть купола?

Пол на ходу развернулся:

– Как же! Вы забыли? Ведь жизнь без купола невозможна.

Пино горько хмыкнула. Сунув руки в карманы пальто, она хрипло произнесла:

– Пожалуй, теперь и я согласна, что она не возможна под ним.

* * *

Марна не сильно оскорбилась молчаливым уходом Диогена. Будто даже повеселела. Может, сказалось присутствие Пшенки, но, вероятно, настроение ее улучшилось, когда сетевик упомянул, что одно время в их группу археологов входила женщина, и вручил внушительную аптечку.

– Мужику от этих микстурок толку-то, что раз в месяц гундеж терпеть не придется, – сказал он, покусывая измятую самокрутку. – Берите-берите, идти нам долго. Не придется с природой в терпении состязаться.

Он не рассказал о судьбе прежней владелицы аптечки, а когда Марна поинтересовалась, пожал плечами и, поправив торчащую из кармана рукоять револьвера, ответил: каждому – свое.

Отпустил ИИ, которые занимались водопроводом. Оказалось, нанял их у местных юстицаров. Джано не доверял сетевику. День почти закончился, но другие археологи в лагере так и не появились. Пшенка, правда, уверял, что они застряли на раскопе, увлеклись работой, а то и вовсе в Сети потерялись и уже не вылезут никогда. Он объяснял: каждый сетевик – сам по себе.

– В старину были такие люди, любили по лесам лазить, покорять горные вершины. Дело опасное. Остановишься кому помочь – сам погибнуть можешь. И мы так же, – хрипло приговаривал он, пока жевал остывший гуляш. – Неписаный закон, все такое...

После ужина показал на кривенькую будку из гипсокартона.

– Душ там. Не ахти, но помыться можно, – достал из нагрудного кармашка небольшой кожаный мешочек и протянул Джано. – А ты побреешься.

Пшенка подвесил к поясу чайник и скинул металлические кружки в рюкзак.

– Надо бы припасов набрать на первое время, – уперев руки в бока, говорил он. – Пройдусь. А вы пока в порядок себя приведите. – Кивнул Медведю. – Ну ты, Оро Триа, пойдешь со мной?

«Медведь».

– Ну Медведь – как хочешь. – Сплюнул под ноги застрявший в зубах табак. – Так что, пойдешь?

– Может, лучше я? – Джано не нравилось это добродушие Пшенки, его готовность помогать и оберегать.

Он считал такое самопожертвование подозрительным.

– А ты ИИ заломать сможешь, если что не так пойдет? – надменно осклабился сетевик. – То-то же.

Пшенка поманил Бьорна, и они ушли, оставив Марну и Джано одних посреди парковой площади.

В мешочке, который он отдал Джано, лежала складная бритва – до блеска начищенная, с потертой гравировкой на лезвии.

– Жаль, – разочарованно выдавил Джано. – Лицо только попорчу.

Ему не доводилось пользоваться опасной бритвой, а учиться сейчас не очень-то и хотелось.

Прошел час. Солнце провалилось за горизонт, утопив город во тьме. Небо затянуло плотными облаками, и звезд совсем не было видно. С океана дул теплый соленый ветер, влажный, предвещал дождь.

Джано чувствовал свободу. Он сытно поел, вымылся и наконец посмотрел на себя в зеркало, заключив, впрочем, что лучше бы и вовсе не смотрел. А теперь сидел на бетонной плите, нависшей над внешним кольцом города. Андартис не пестрил, как днем, не горел яркими неоновыми огнями, как Номад. В окнах домов теплился мягкий свет живого пламени, кое-где мерцали тусклые лампочки. Воздух дрожал от гула сотен генераторов, но Джано ощущал лишь спокойствие. Не слышал, как над головой перекликались птицы. Не обращал внимания на сверчков.

Вздрогнуть его заставили тяжелые шаги, но он не обернулся. Рядом села, свесив ноги, Марна. Грубым полотенцем она вытирала мокрую голову.

– Как будто все налаживается, – расчесывая пальцами слипшиеся волосы, произнесла она. – Хорошо, что мы встретили этого Пшенку.

– Вы легко ему поверили, – Джано скривился, вспомнив сетевика.

– Он же помог.

– Вот она – сила лести и комплиментов, – ехидно процедил Джано, ее наивность раздражала.

– О чем вы?

– Он назвал вас красивой, а вы развесили уши.

– У всех свои слабости, – она вдруг подвинулась к нему неприлично близко и вкрадчиво добавила. – Кому-то – комплименты, другим – голые дикарки и лесные оргии.

– Да я… – задохнулся он.

– Вы-вы, – Марна улыбалась. – Отнесу полотенце и вернусь.

Встала и направилась к лагерю.

Джано тряхнул головой. Дура. Или сам дурак. И чего приспичило огрызаться? Хотя упрек ее, кажется, позабавил.

Со стоянки послышались шаги, копошение и приглушенные неразборчивые голоса. «Сетевик», – подумал Джано и нехотя поднялся, вернулся к боксам, но на территории, освещенной парой переносных ламп, никого не увидел.

Странно.

Даже если голоса ему пригрезились, Марна должна уже быть здесь. Он озирался вокруг и нигде ее не видел, хотел окликнуть…

– Ну привет, – лязгнуло где-то совсем рядом.

Грубая ладонь схватила за загривок. Джано попытался вывернуться, но руки заломили. Резко – два удара под дых. Он согнулся, давясь болью. Захлебнулся, упав на колени, хрипел. Плечи выкручивало – неизвестный тянул за запястья. Зрение расфокусировалось, он видел только черную гущу земли в разбитом асфальте.

В грудь уперся грязный стоптанный ботинок. Смотри мне в лицо, не смей падать.

– Я говорил тебе, от меня не спрячешься, – над головой дребезжал знакомый синтетический голос. – Ты поэтому прятаться не стал, да? – Диоген опустил ногу. – Традиторе.

Он с упреком цокал языком, расхаживая кругами.

– Башку подними, – прорычал Диоген. – В глаза смотри. Старший к тебе обращается.

Точно так говорил отец. Всегда.

Дыхание выровнялось, и Джано, стиснув зубы, шмыгнул носом. Ничего не сказал, не поднял головы – отец этого не дождался, и ты не дождешься.

– Ты слышать плохо стал, смотрю? – Диоген сорвался. Схватил его за лицо и давил, впившись ногтями, метил грязными пальцами в глаза. – А я тебе, давай, ушки замещу, а? Я и механика нашел уже. Слышишь?! – крикнул, брызжа слюной. – Слышишь, говорю?! Ни хрена ты не слышишь.

Отпустил, сделал шаг в сторону, потоптался на месте...

– Слушай! – завопил, что синтезаторы речи сорвались на писк.

И засадил Джано ногой по виску.

Глухой удар. Темнота. Звон в голове. Джано слышал, как шумит кровь. Стекает из открывшегося шва на лбу, бежит вниз, собирается на подбородке и капает, капает, капает… Солоно во рту, горько, горячо. Шуршит, как далекий водопад, а фоном – еще дальше, – кто-то невнятно просит о помощи.

– Ты не меня должен слышать, – мурлыкал Диоген.

– На кой он тебе? – спросил густой низкий бас. Человек, который удерживал Джано. – Девку разбирай, да пойдем.

– Ш-ш-ш, – Диоген поднес к губам палец. – Молчи-молчи! – замахал руками на подельника. – Не мешай ему слушать. Я ему задолжал, а долги надо отдавать.

– Ничего ты мне не должен. – Джано подавился кровью.

Закашлялся.

– Так не пойдет, не-не-не. Что, и сейчас не слышишь? Да ты голову-то подними, ну! – снова обхватил лицо Джано ладонями и больно сжал. – Ну?! Скулеж слышишь, а? А?!

За треском в черепе Джано различал жалобное мычание.

– Да давай скину вниз его, – снова заговорил неизвестный. – Проблем меньше.

– В прошлый раз я показывал господину Традиторе представление, – Диоген бодро зашагал к боксу, где недавно говорил с Пшенкой, – но нас прервали. Досадно, не правда ли?

Стало вдруг слишком страшно, чтобы говорить. Джано увидел.

Мрачный безымянный юстицар прижал Марну головой к земле. Руки и ноги заблокировали магнитными замками, и она не могла ничего сделать.

– И здесь друзей нашел? – Джано тряс головой, стараясь прийти в себя.

– А я им подарки пообещал, – безумец самодовольно подбоченился. – Знаешь, замещение редкое, создателя Гостя.

– Кончай уже обоих! – его сообщники заметно нервничали.

– Я тоже художник… в своем роде. – Диоген улыбался, не обращая на них внимания. В ярком свете расставленных Пшенкой ламп зло блестели искусственные зубы. – И я люблю заканчивать начатое.

В руках он держал топор. Самый обычный топор.

– Зверь, – выплюнул Джано.

– И верно, – старик вдруг остановился, задумчиво забирая за ухо отросшие черные волосы. – Иногда, чтобы жить, надо стать собакой. Собака. – Распробовав на вкус такое простое слово, начал расшаркиваться перед невидимой публикой, представлялся. – Диоген-собака. Собака Диоген.

Подошел к Марне и сел сверху, надавив ей коленом на спину.

– А помнишь, Традиторе? Наш уговор: или она, – схватил ее за волосы, – или Полторак. Я свои обещания держу. Ты же помнишь, кого выбрал, да?

Джано не мог смотреть, но запрещал себе отворачиваться и закрывать глаза. Хотел бы заткнуть уши и не слышать, как Марна просит остановиться.

– Да не дергайся, милая, – ласково приговаривал Диоген. – Руки у меня уже не те, дрожат. Рыпаться будешь – промахнусь ведь.

– Зачем? Отпусти… – сипло повторяла она.

– Я для тебя стараюсь. Как тот сетевик сказал? Красивая? Я ж тебя еще краше сделаю. Снова человеком станешь.

Она попробовала вырваться, за что Диоген не сильно стукнул ее головой о землю.

– Да не дергайся! Ну подцеплю вот только – как скорлупку, да руку твою сниму. Ты что думаешь, убивать буду?

Его слова немного успокоили Джано. Сейчас он просто заберет у нее замещенные части тела и уйдет, а потом вернется Медведь, сетевик, и все они обязательно что-нибудь придумают. Но отчего-то Марна не успокаивалась, билась, умоляла его. Отчего-то Диоген не мог снять ее правую руку. Пластины на спине не поддавались.

– Никак что-то… – он обиженно надул губы. – Ну, – вынул из-за пояса нож с широким лезвием, – вырвать придется.

Марна пыталась перевернуться, отползти, выбраться из-под него.

Тщетно.

Диоген сильнее прижал ее к земле. Воткнул нож в замещенное плечо.

В жизни Джано не подумал бы, что люди могут так кричать. Отчаянно, до потери голоса. Так, что по земле проходит рябь. Когда Диоген начал раскачивать лезвие – со скрежетом, с хрустом, – пытаясь ослабить сцепку деталей, из трещины в корпусе пошла кровь.

Марна плакала, рыдала и корчилась, умоляла прекратить.

– Что ж ты сразу не сказала, что гильза вживленная? – разочарованно протянул он. – Тогда прости-прости. Придется порезать. Порубить госпожу Ковач. – Мыча, она заерзала, кровотечение усилилось. – Да ты не переживай, – шептал он и гладил ее по волосам. – Относись к этому, как… не знаю. К воздаянию по заслугам. Незваный гость твой скольких убил? А ты одна. Простите. Потерпите. Умрите.

Диоген поднялся, перехватив топор.

– Мучить не стану, – улыбнувшись, велел юстицару крепче держать ее.

Отвел руку за спину.

Хватит обманываться, Традиторе. У представления плохой финал. Не тешь себя глупыми выдумками. Нет надежды.

Миг – и Диоген завершит начатое в Номаде.

Миг – и вечность.

Джано рванул вверх. Сквозь боль в вывернутых плечах. Затылком врезался в челюсть того, кто его держал, выбил из равновесия, повалил. С силой наступил на грудь. До треска.

Бросился на Диогена, схватив за одежду. Швырнул его на землю. Подобрав топор, слепо бил по лицу, по вискам, кулаками, обухом. Сам – ярость и вершитель. Давился тошнотными воплями, выпуская безумие. Ничего не видел. Только вспышки, искры – когда попадал по челюсти. Только кровь: удар за ударом. В голове звенело, он слышал крики, кто-то бежал, сердце барабанило в уши.

Он потерял рассудок. Упивался. Не мстил.

Убивал.

Кто-то обхватил сзади, оторвал от земли. Джано метался, колотил воздух ногами и орал, забыл слова. Бесполезно.

Зажмурился и в бессилии застонал. Сознание медленно возвращалось к нему. Волнами накатывала боль, обволакивая голову, побеждая тело. Немели руки.

Стальные объятия Медведя ослабли, и Джано повалился на выщербленный асфальт.

Тяжело дыша поднялся на ватных ногах. Запустил пальцы в мокрые волосы и провел ладонями по лицу. Кожа липкая, влажная. Холодная. Озноб.

Он потерялся во времени и вспоминал, где находится. Оглядывался.

На парковой площади появились люди. Он видел Медведя и Пшенку, других людей. Обоих подельников Диогена вязали и уводили к жилым боксам.

Остро кольнула запоздалая мысль. Джано дернулся: Марна.

Она всхлипывала, задыхаясь. Магниты сняли. Пшенка сидел с ней, обнимал и качал в руках, шептал что-то в макушку. Успокаивал, баюкая, пока она плакала, вцепившись в него. Прижимая к поврежденному плечу какие-то тряпки, он гладил ее по голове и повторял, что все закончилось.

Джано хотел подойти, хрипло окликнул:

– Мар...

И остановился. Увидел в ее глазах страх. Посмотрел на свои руки – сбитые, испачканные кровью.

Отступил, потупившись. Еще не понял, что натворил.

А Диоген?

Шатаясь, Джано развернулся.

В распластанном теле с трудом узнавался человек.

Забит, как животное. Как бешеный пес.

Все время они ошибались, когда думали, что никому не нужны среди непролазных джунглей, среди огарков, замещенных и людей, брошенных в Андартисе. Потеряли бдительность и забыли, что были нужны Диогену. Всегда.

Рядом стоял Медведь.

«Мы уходим», – его безжизненный голос сливался со стрекотом сверчков.

Джано не ответил. Не реагировал. Смотрел в спину Пшенки и чувствовал, как клокочет в горле неприятная жгучая желчь. Отвращение к себе.

«Герой – он», – произнес Бьорн. Необычно. С жалостью.

Впервые в словах Медведя звучали эмоции. Он сказал это так, будто сочувствовал Джано.

Что-то изменилось, сломалось в этом дурацком мире, если искусственный интеллект понимал больше, чем человек.

– Спасибо, – едва слышно произнес Джано. – Что остановил меня.

Диоген мертв. Есть черта здравомыслия. Не вмешайся Медведь, Джано продолжил бы избивать остывающий труп, сошел бы с ума, перешел бы эту черту, зациклился, оказался бы там – за пределом рассудка.

Но, по счастью, Джано шагнул за линию только одной ногой.

ПАДЕНИЕ

…страданье есть

способность тел,

и человек есть испытатель боли.

Но то ли свой ему неведом, то ли

ее предел.

Иосиф Бродский

I

Тебе каяться, людям осуждать

Однажды в древнем городе случилось чудо – над водой распустился удивительной красоты цветок. Огромный белый лотос взмыл над домами, возвещая приход новой эры. В нераскрытом бутоне были заперты высшая истина и совершенная любовь, справедливость и равенство. Людям надлежало впустить их в свои сердца и вынести в мир, однако цветок был только один, а мир – слишком велик, чтобы каждый смог добраться до города, где расцвел божественный лотос.

Пино сидела на скамье в тени мандариновых деревьев и наблюдала, как растворяется туман. Рассветное солнце окрасило двадцать семь мраморных лепестков в нежный розовый цвет, душу грели покой и тишина. Свежий утренний ветер ласкал щеки. Ей нравилось это место, хотя много времени прошло с тех пор, как она последний раз приходила сюда. Она бы не пришла и сегодня, если бы не встреча с посланником Прогоноса.

Когда замещение выело человека из ее облика, лишь в религии она нашла спасение, хоть вера ее имела вид искаженный и непривычный. Пино возносила молитвы древним богам, совершала ритуалы в надежде, что ей воздастся. Она не желала нирваны, но тайно боялась следующей жизни, потому что больше прочих знала о грехе и воздаянии.

Солнце выбралось из приоткрытых лепестков Храма Лотоса, чтобы наполнить золотом девять бассейнов и осветить тысячи мрачных небоскребов. Моргнув, она невольно прикрыла ладонью глаза.

– Чудесный вид.

Рядом на скамью опустилась молодая женщина. Бледная, как мрамор Храма, одетая в старомодное серое сари, она принесла с собой холод Прогоноса. Пино с любопытством уставилась на нее.

Ее внешность была наследием древних степных людей. Гладкое плоское лицо, короткие черные волосы, такие же черные, густо подведенные глаза. По щекам – симметричный рисунок. Дымчатая и невесомая, плавная в движениях, но строгая и лаконичная.

– Меня зовут Буй Тхи Суан, – женщина улыбнулась и протянула прозрачную ладонь. – Диоген, полагаю?

– Будьте осторожней с этим именем, – Пино опасливо пожала ей руку. – С теми, кто так свободно им пользуется, в Номаде может случиться всякое.

– До Прогоноса доходит много слухов, – вкрадчиво начала госпожа Суан, – о вас в том числе. Но ни один из них не упоминал о вашей осторожности.

– В слухах не много правды, поэтому их не называют истиной, – Пино неискренне рассмеялась, и в горле хрипом встала неприязнь. – И что же вы обо мне слышали?

– О! Разное. Дяде пришлось меня подкупить, чтобы я согласилась на встречу, – госпожа Суан перешла на полушепот. – Вы жестокий человек. И опасный.

– Это справедливо для всех, кто держится у власти больше пары дней.

– Возможно.

Чем дольше Пино смотрела, тем больше госпожа Буй Тхи Суан напоминала ей сказочную лисицу – изворотливую и хитрую. Уже сейчас, едва познакомившись с ней, Пино чувствовала, что эта женщина может оказаться во сто крат опаснее Джакомо.

– Диоген – это только имя. – Пино внимательно следила за лицом посланницы. – Более важно, какая идея за ним стоит.

– Вы не правы, – отмахнулась госпожа Суан. – Важно всё. Имя, которым вы прикрываетесь, идея, которую вы защищаете, ваша личность – всё важно.

Доигралась. Если еще час назад она не могла решить, стоит ли дальше изображать из себя Диогена, госпожа посол Прогоноса развеяла все сомнения.

Лишь раз Пино спонтанно подыграла Полу, а теперь купола и каждый уважаемый гражданин навсегда запомнят ее как руку, державшую фонарь.

– Не составите компанию? – Пино качнула головой в направлении Храма и встала.

Госпожа Суан снова улыбнулась:

– Конечно. – Расправив складки одежды, поднялась следом. – Вы религиозны? Не думала, что у Диогена есть слабости.

– Это не слабость, – жестко отрезала Пино. – В темные времена вера придает мне сил...

– ...Которых вам не достает. Слабости есть у всех.

Пино не ответила. Пусть думает что угодно, главное – чтобы в итоге согласилась предоставить поддержку.

Широкой дорогой, вымощенной желтым булыжником, они направились к Храму Лотоса.

Говорят, в Прогоносе бывает снег. Говорят, Прогонос – край мира, а за ним одна безграничная белая пустота. Ослепляющая, вмерзшая в спины гор. Как же жить в таком городе, если трудно дышать под теплым солнцем Номада. Как может биться и трепетать сердце там, где на ветру замерзает вода?

Пино неторопливо шла, а впереди вырастал громадный белый лотос – дом всех богов. Чистота в теле грязного города. Однажды чудо случится вновь, и лотос распустится, но пока гигантские лепестки замерли в ожидании истинного Солнца.

Сколько веков он ждет? Сколько ждать еще?

Архитектор решил, что не способен превзойти природу, и лишь повторил ее творение, сохранил совершенство линий. Ни внутри, ни снаружи не расставил идолов, не развесил икон. Не сказал нового, но повторил слова древних, скрыв сокровище в сердце лотоса.

Ты войдешь и поймешь, что никогда уже не станешь столь совершенна и непорочна, какой появилась на свет.

Внутри Храма царила прохлада. Пино прошла в центр пустого зала и, подняв голову, слепо вцепилась взглядом в потускневший знак древней религии. Здесь она ощущала, как старые боги смотрят на нее, и молила, не произнося ни слова. Тьма отступала, уходили сомнения. Ей вновь хотелось облачиться в белое – она верила, что намерения ее чисты и все, что ей предстоит совершить – правильно.

Легкие шаги госпожи Буй Тхи Суан прокатились тяжелым эхом по плавным изгибам Храма.

– И сколько же сил вы просили у своих богов? – негромко произнесла она.

Пино вздрогнула. Сухо ответила:

– Ровно столько, сколько может дать мне Прогонос.

– Если вы закончили общаться с высшими силами, может быть, снизойдете до меня и приступим к делу? Расскажете, например, какие такие силы вам нужны.

Буй Тхи Суан издевалась, но у Пино не было иного выбора, кроме как пропустить мимо ушей ее колкости.

– Есть один проект... – начала она, но госпожа Суан нетерпеливо перебила:

– Проект замещения без гомагия. Дядя рассказал. Я понимаю, почему вы не можете заручиться поддержкой своей Эпты, но чего вы хотите от меня?

– Очевидно, помощи. Хотя большинство советников поддержали нас, господин Традиторе ценит прибыль от гомагия выше человеческих жизней и сделает всё, чтобы перекрыть мне кислород, пока я угрожаю его благосостоянию.

– А вы, надо полагать, имеете личный интерес, – заключила посол, осматривая Пино с ног до головы.

– Вроде того. Хотя испробовать технологию на мне не представляется возможным. Я в гораздо меньшей степени являюсь человеком, чем вы можете себе представить.

– Итак, – госпожа Суан скрестила на груди руки. – Я вся внимание.

– Думаю, вам известно, что к нам уже прибыли ваши техники. Мы развернули в городе лабораторию. Однако из-за отказа господина Традиторе поддержать нас, правящие кабинеты не смогут обеспечить нас материально, не нарушив закон. А они не пойдут против Эпты.

Буй Тхи Суан подозрительно сощурилась:

– То есть, вы хотите втянуть в это ваше противостояние Эпту Прогоноса, несмотря на то, что это грозит разжечь очередной Конфликт? Подобное возможно при определенных условиях, потому, прошу, просветите: в чем наша выгода? Что получит Прогонос, если рискнет примкнуть к вам?

– Если все получится, – осторожно начала Пино, – Номад потеряет доход от гомагия, а главное место на рынке займет продажа и производство деталей замещения. И нам с вами прекрасно известно, кто лидирует в этой области. К прочему, как единственный инвестор, Прогонос получит право производства нашего продукта в будущем. Никакой монополии.

– Хотелось бы получить гарантии.

– Мой помощник отправит вам документы, подписанные нашими советниками, и план со всеми расчетами. Уверяю, они вас устроят. Главное, чтобы до успешного завершения всё оставалось в тайне.

Госпожа Суан подняла указательный палец к губам:

– А что, если дело не выгорит? – в черных глазах загорелась предательская искорка. – Что, если господин советник Традиторе узнает обо всем, и проект прикроют?

Этого вопроса Пино ждала и была готова. Пожав плечами, легко произнесла:

– Если дело не выгорит, и проект прикроют, – легко повторила она, – значит, ситуация больше не в нашей с вами власти, и спорить станут сильные мира сего. Номад останется должен вашему куполу и господин Традиторе будет вынужден выплатить этот долг. Или развязать новый Конфликт.

– Звучит довольно туманно, не находите? – Буй Тхи Суан начала ходить вокруг Пино. – Да, риск есть всегда, но... – она остановилась. – И вот, чего я еще не понимаю: вы расписываете радужные перспективы для Прогоноса, но что получит Номад, кроме проблем?

– Меня не интересует благосостояние города, – Пино плотно сжала губы. – Меня интересуют люди.

Посол насмешливо осклабилась:

– Благополучие людей зависит от благосостояния города. И наоборот. Впрочем, какое мне дело, правда? – она притворно усмехнулась и задумчиво протянула: – Да-а, дядя знал, кого к вам подослать.

Пино нетерпеливо переступила с ноги на ногу:

– Так вы согласны?

– Мне любопытно, что выйдет. – Госпожа Буй Тхи Суан продолжила расхаживать, размышляя вслух. – В моем распоряжении достаточно ресурсов и связей, чтоб помочь вам. Считайте, что я согласна, но прежде покажите, что у вас есть. Как видите, у меня нет замещений, потому я бы с удовольствием пообщалась с человеком, для которого ваше изобретение важно. С человеком, который является счастливым обладателем этих ваших «Пяти чувств».

Отступив в тень, Пино развела руки в стороны:

– Боюсь, это не так просто. Создатель системы погиб... по вине властей. А кроме него система установлена только одному человеку. Частично.

– Плохое начало, – разочарованно заметила госпожа Суан. – Есть ли у вас прототипы?

– Часть. Остальное в чертежах.

– Тогда начнем с малого. – Посланница сложила на груди руки и поднесла кончик указательного пальца к острому подбородку. – Я помогу вам материально, и вы доведете до ума все части проекта, а затем опробуете систему на каком-нибудь добровольце. – Она хитро подмигнула. – Ведь для знаменитого Диогена найти добровольца для эксперимента не станет проблемой?

– Разумеется, нет, – медленно кивнула Пино, и сердце в стальной груди сжалось от холода.

– Так вот, – деловито продолжала Буй Тхи Суан, – как только ваши прототипы будут опробованы, как только я увижу их работоспособность, мы подпишем документы, и я договорюсь, чтобы Прогонос выкупил у вашей Эпты право организовать здесь филиал. Они будут думать, что это старые добрые манипуляторы на гомагии. А мы тем временем поставим ваше изобретение на поток, и когда у нас будут тысячи работоспособных экземпляров, готовых ворваться на рынок, Эпта Номада не сможет противиться. Они не запретят "Пять чувств" к продаже, иначе случится скандал. Либо бесконечные судебные тяжбы, либо... – госпожа Суан наигранно прикрыла веки и после затяжной драматической паузы мрачно обрушила: – Конфликт.

При мысли, что личная месть, эгоистичное желание самоутвердиться, вся эта затея с системой Ковач может вылиться в вооруженное противостояние куполов, Пино содрогнулась. Казалось, онемело бесчувственное механическое тело. Скомканное "нет" подступило к горлу.

– Все получится, – с трудом уняв дрожь в голосе, ответила она.

– Надеюсь. Ведь никто не хочет повтора Андартиса. Особенно Номад. В этот раз вашему городу не удастся выйти победителем. Если дело дойдет до Конфликта, вы знаете, чем всё кончится. Уверена, ни вам, ни мне не нужен еще один погибший купол, стертый из Сети.

Какой бы пост ни занимала посланница Буй Тхи Суан, несомненно, ей хорошо известно, сколь сильно Прогонос превосходит Номад в технологиях и военной мощи. Ее слова были угрозой, но угрозой необходимой: не забывай о том, с кем играешь, Диоген.

– Поняла вас, – Пино склонила голову в вежливом согласии. – Если у вас больше нет вопросов, полагаю, мы договорились?

– Несомненно.

– В таком случае, я свяжусь с вами, и мы назначим встречу в лаборатории. Вы увидите всё своими глазами, и я так же представлю вас своим коллегам.

Пино собиралась попрощаться, хотела поскорее избавиться от общества этой неприятной женщины, выбросить из головы ее скользкую ухмылку, уйти от цепких хитрых глаз. Храм Лотоса не подарил ей очищения и сил; она чувствовала себя обгаженной лгуньей, совершившей самое страшное преступление – в очередной раз предавшей себя.

Но посол продолжала стоять напротив и сверлила ее взглядом.

– Что-то еще? – устало спросила Пино.

– Думала, вы свечку поставите, – злая лисья улыбка некрасиво разорвала гладкое лицо госпожи Суан, – за успех нашего дела.

Пино стерпела ее пренебрежение.

– Предоставлю эту честь вам, – ответила, одарив ее неискренней улыбкой, и поспешила прочь, чтобы скорее смыть с себя эту встречу.

* * *

Лекарство вгоняло в сон. Марна плохо запомнила, как они покидали Андартис – все смешалось, слепилось. В какой-то момент вернулись Пшенка и Бьорн, привели с собой еще двух археологов. Ее усадили и напичкали обезболивающим.

Как фокусник развлекает ребенка, Пшенка отвлекал Марну, лишь бы она не смотрела на труп Диогена, пока Медведь вскрывает гибкие пластины на ее плече и обрабатывает рану. Пшенка всё болтал, показывая ей диковинные предметы, рассказывая их историю. Под брезентовым плащом у него скрывались сотни карманов – словно сам целиком состоял из них. Дна в этих карманах не было. В конце концов туда отправлялось все, что Пшенка брал в руки, потому он имел при себе самые разные вещи: от оружия и засохших изломанных цветов до застарелых конфет и грязных детских игрушек.

Он поведал ей историю старинного револьвера, найденного в безымянной могиле, историю покрытого черным нагаром чайника из воздушных садов Андартиса. Пшенка знал о том, что тигры, рыскающие по лесам, на самом деле заколдованные цари прошлого, а обезьяны – ленивые непослушные дети, которые ушли из дома, заблудились и одичали. Сетевик был скроен из легенд и карманов, казалось, вытаскивал сказки из-за пазухи и раздавал, кидал людям под ноги, словно милостыню беднякам.

Говорил быстро и путано, фразы перемешивались, и Марна не разбирала уже, это новая его выдумка, или он дышит так – шумно, нараспев и словами.

А потом всё закончилось: так же внезапно, как началось. Они поднялись и пошли на запад, и Андартис остался позади – придавленный тьмой беззвездной ночи.

Всю дорогу Марна плелась за сетевиком, схватив его за край рукава. Как маленькая. Потерялась совсем, отведи домой. Не туда, где погибли гардении, а к папе. Где мать отругает, что сбежала из дому, а он обнимет и прижмет к себе. И спросит о том, какие чудеса она видела там, куда занесла ее судьба. Потом, конечно, тоже отругает, но, пожалуйста, отведи меня туда.

Верни меня.

Марна иногда оглядывалась. По привычке. Искала испуганным взглядом Диогена, и вздрагивала. Забывала: он остался лежать под сенью мертвых пальм.

Про Джано она не хотела думать. Он превратился в тень, бесшумно ступал следом и редко вздыхал, тихо и со свистом.

Прошло время, и Медведь остановился. Замер в зарослях и объявил долгожданное «здесь безопасно». Заходить в лес не рискнули и место для ночлега устроили на опушке. За высоким камнем Пшенка маленькой лопаткой вырыл костровую яму и развел огонь. Наконец можно отдохнуть. Собрав страхи, швырнуть их в горячее пламя, чтобы сгорели и исчезли из жизни навсегда.

Марна села, подогнув под себя ноги. Они шли достаточно долго, чтобы убежать от Андартиса, но город – черная бетонная глыба, – всё возвышался над миром и следил за ними через резные листья папоротников.

Глядя на него, Марна сомневалась, стоит ли двигаться дальше, в Прогонос. Андартис, прославленный огарками и эмигрантами "город людей", ничем не отличался от Свалки и едва не раздавил ее, пускай и руками Диогена. Будет ли Прогонос милостив к ее маленькой жизни?

– Болит?

Она вздрогнула, когда рядом опустился Пшенка. Указывал на перевязанное плечо.

– Пока нет.

В его присутствии Марна испытывала облегчение, как бывало в компании Бархотки или братьев Полторак. Будто она знала сетевика много лет.

– Ты не думай о том, что случилось, тогда и забудется, – подбодрил он, мешая палкой костер.

– Ужасное чувство. – Она покосилась на Джано, но тут же отвела взгляд. – Диоген, конечно, та еще скотина. Но ужасное чувство. Как будто я виновата.

– А мне интересно, – Пшенка придвинулся ближе и заговорил тихо, чтобы никто, кроме Марны не смог его услышать, – вы вот, зовете его Диогеном, он и сам так назвался, но он же не тот Диоген из Номада, лидер "Фонаря", о котором столько разговоров по всем куполам.

Она непонимающе уставилась на него:

– В Номаде был только один Диоген, создавший "Фонарь".

Пшенка нахмурился:

– Но я-то знаком с ним. Лично. Мы и дела вели, и, поверь, это другой человек.

– Он не показывал лица. – Она занервничала. – Откуда вам знать, что тот был настоящим?

Марна вдруг сама перестала верить, что безумный фанатик, видевший ракшасов в отражениях, – на самом деле тот, кто устраивал теракты и науськивал горожан на замещенных.

– У моего, – Пшенка придвинулся, – было всего одно лицо, и он не был ни огарком, ни сумасшедшим. Кроме того, – поднял вверх палец и прошептал, – он был женщиной. Не верю, что "Фонарь" возглавлял тот старикан.

– Кем бы «тот старикан» ни был, нашлись те, кто уважал и слушал его, – она вспомнила людей в желтых комбинезонах, – я видела. А кончил он, как какой-нибудь далит. Я думаю, это неправильно. Тот, чьи слова вели толпу, не заслужил участи оскверненного.

Пшенка недобро рассмеялся:

– Странные вещи говорите. Старые вещи. Вы в Номаде кастами делитесь?

– Формально – нет. – Марна поморщилась – обезболивающее переставало действовать. – Но разве советники Эпты и юстицары – не кшатрии, которые правят нами? Ученые Дио и Пэндэ не напоминают вам почтенных брахманов? Чем огарки – не далиты? Люди никогда не будут равны, так было всегда. Со временем изменялись названия, но всегда были слуги и цари, шудры и раджаны.

– И кем же был этот ваш Диоген? – легко переспросил сетевик.

Марна сжалась, закрылась. Посчитала, что для Пшенки этот разговор ничего не значит. Он не жил внутри созданной Эптой системы так же долго, как жила она. Был свободен от классового деления и предрассудков.

– Он был ученым, но потерялся. Никто не помог ему, и Эпта его уничтожила. Из неприкасаемого он пожелал превратиться в вождя, но нельзя стать правителем, если ты сначала не являешься им – таков закон Эпты. Спросите у Традиторе: он родился наследником, но выбрал путь художника. К чему его это привело? – от собственных слов Марна сникла. – Каждый, кто пытался нарушить дхарму, в итоге оказался на Свалке.

Пшенка хлопал глазами, недоуменно вскинув рыжие брови.

– Вы не понимаете, да? – печально улыбнулась Марна.

– Понимаю. Не принимаю. Я верю в другие принципы и даже в другого бога.

– Если вы родились в семье врачей, то кто научит вас быть солдатом? В смысле, не работать, а быть. В любом случае, сейчас все это не важно. – Она отвернулась. – Диоген заслужил суд, но вершить его не Джано. Диоген убивал, верил в собственную справедливость. Традиторе не лучше.

Пшенка ничего не ответил. Достал из-под плаща бумагу и кисет с табаком, свернул самокрутку и прикурил от тлеющего на конце палки уголька. В ночи, среди голосов птиц слышно было, как скрипит тонкая бумага. Он смотрел в туманное небо и думал о том, что было недоступно Марне. Огоньком сигареты невольно чертил таинственные знаки, будто посылал вечной тьме сигнал: ничто не меняется в мире, о котором позабыли боги и люди.

– Что дальше? – дождавшись, когда он докурит, спросила Марна. – Как мы доберемся до Прогоноса?

– Пешком долго. И опасно. – Сетевик потушил окурок о землю. – У меня есть транспорт на солнечных батареях. Неподалеку. Доберемся до машины, загрузимся и поедем по старой дороге. Пересечем пару-тройку поселений, пару городов. – Он расправил плащ и лег на землю. – Справимся.

– Звучит неплохо.

– Лучше, чем есть на самом деле, – пробормотал Пшенка, заложив руку за голову. – Вы поспите, пока лекарство совсем не выветрилось.

Марна кивнула. Поблагодарила его, собиралась уже лечь по другую сторону от костра, но заметила Джано.

Он сидел, скрестив под собой ноги, скрытый тенью высоких кустов. Задумчиво вертел в руках гладкий серый камень и время от времени потирал ладонью разбитое лицо. Сопел, потому что аллергия мучила его до сих пор.

Подойди к нему. Поговори, спроси, как себя чувствует, ведь на его долю выпало не меньше невзгод. Бровь снова расползлась, ему тоже досталось.

Но глядя на него, Марна видела юстицаров, которые волокли ее в белую комнату, и всё то, чего боялась, что ненавидела и презирала, что причиняло ей боль. В облике Джано видела одну только жестокость, с которой он ломал и крошил Диогена, словно лепешку порченого черствого хлеба.

Джано не заслужил ее сострадания. Потому она не подойдет к нему и не поддержит, а ляжет спать, и до рассвета её будет терзать чувство, которого она еще не поняла.

Благодарность за то, что он остановил Диогена.

* * *

Тишину небольшой темной кухонки нарушал ритмичный стук пластиковой ложки. Пока жена укладывала детей, Аваале доедал свой последний домашний ужин. Мысли разбредались – он никак не мог решить, что говорить, как рассказать о том, что через час вынужден покинуть дом, а она должна забыть, что когда-либо была замужем. Конечно, не навсегда.

В шифровке, которую Бальдо де Павья отправил ему два дня назад, сообщалось, что младший юстицар Аваале Дилип – член «Фонаря» и приближенный Диогена, что все это время его держали под охраной и старательно допрашивали, но Аваале Дилип так и не раскололся, к тому же сумел бежать. Нынешнее его местоположение неизвестно.

Доев густую остывшую кашу, Аваале отодвинул тарелку, а через мгновение услышал осторожные шаги жены. Занервничал. Слева под ключицей едко жглась свежая татуировка с изображением фонаря – он сделал ее по приказу Бальдо и чудом смог скрывать последние дни.

Она обвила тонкими ручками шею мужа. Родственники говорили, что они не пара, ведь такие разные люди не могут и не должны быть вместе. Аваале – огромный, неповоротливый, как буйвол, темнокожий, с маленькой головой и большими белыми глазами, круглыми, словно блюдца, был похож на деревянных идолов с картинок в статьях по истории. Жена исчезала рядом с ним. Ее не замечали и не слышали.

В том ее сила.

– Нужно было разогреть, – увидев размазанные по тарелке остатки каши, она отцепилась от Аваале и начала суетиться, сгребая грязную посуду в контейнер переработки.

Что-то быстро приглушенно говорила, рассказывала в очередной раз про последние новинки, которые рекламирует Пино Традиторе, про то, как хочется заместить себе хотя бы одну руку, потому что и модно, и практично – ты представь только, как сестра обзавидуется, а насколько легче было бы таскать детей, не надрываясь…

– Дети вырастут, – хмуро отрезал он.

Она замирала и ничего не говорила в ответ.

Отношения в их семье были старомодные: муж и отец – глава семьи. Жена с радостью смотрела ему в рот и выполняла все, о чем бы он ни просил. К ее счастью, Аваале не требовал много.

Когда с грязной посудой было покончено, Аваале встал.

– У меня новое дело, – коротко сказал он, поцеловав жену в щеку. – Какое-то время меня не будет. Ты не переживай, работа не трудная. Не опасная. Все будет хорошо.

Он умел врать, а его простоватый вид играл на руку.

– Когда ты уходишь? – спросила она.

– Сейчас. Я напишу тебе, как будет возможность. Не переживай.

– А что за работа?

– Не могу сказать, – улыбнулся он.

Обнял ее и, неохотно расцепив руки, пошел собираться.

Он бы хотел, чтобы она остановила, упрекнула в скрытности, потребовала ответов, но этого не случится. Их семейная жизнь состояла из тишины и недосказанных слов. Однажды этих слов станет так много, что они превратятся в запертую дверь, которую ни один не решится открыть.

Аваале тайно надеялся, что до того времени служба избавит его от необходимости говорить. Спрячет от невыносимого молчания.

Он был человеком замкнутым и упрямым, но отличался исполнительностью. Особенно, когда дело касалось приказов Триа. Слепо верил Эпте, поэтому, когда Бальдо де Павья сказал, что Эпта нуждается в «Фонаре», что Эпта желает подчинить «Фонарь» и для этого понадобится помощь младшего юстицара Дилипа, Аваале готов был бежать исполнять приказ.

Аваале Дилип смело называл себя хорошим, достойным человеком, уважаемым гражданином Номада. В силу возраста он еще не успел пробиться на верхушку, но по возможности достиг своего потолка.

Сейчас этот хороший честный гражданин, хмурясь и тяжело дыша, собирался на войну. Хороший честный гражданин обманул жену, сказав, что все будет в порядке. Ведь известно, что на войне нет порядка.

Он любил свою работу – верил, что помогает людям. Но ненавидел эту работу выполнять. Больше всего ему не нравилось вести двойную игру и втираться в доверие – а именно это ему предстояло сделать.

Конечно, де Павья позаботился о легенде.

Аваале мысленно вживался в приготовленную роль, отрекался от семьи и прошлого, прекратил быть отцом и мужем, но перестать быть собой так непросто. Еще сложнее не стать кем-то абсолютно другим навсегда.

Через четверть часа он был готов.

Без слов попрощавшись с женой, он вышел в ночь. Глухо захлопнулась дверь за его спиной.

Внутри вертелось нехорошее предчувствие. Воздух города стал прогорклым и колючим, чужим. Аваале боялся сделать шаг с порога, словно впереди разверзлась пропасть, откуда ему не выбраться. Он не взял с собой никаких вещей, потому что беглецы не тащат на себе ворох прошлого. В уме тянул древнюю мантру отречения, хотя и не знал ее смысла.

Аваале отправился в Царство снов. Оно находилось на северо-западе города, где Аваале старался появляться как можно реже. Там Свалка простиралась на многие километры, а юстицаров не видели уже несколько лет. Район Номада, о котором не принято упоминать, словно бы его и не существовало.

Сойдя с площадки трасладора, Аваале опасливо огляделся. Он ждал, что окажется посреди тихого города-призрака. Надеялся на безлюдную тьму. Однако Царство снов не знало, что такое ночь. Здесь мрак разъело белым светом фонарей, неоном – синим и красным, выжгло желтыми вывесками, мерцающими, подвижными. Рекламные дроны FacSimile не долетали до этого места – их бы тут же разобрали и распродали. Это Свалка, это совсем другой Номад. Город внутри города, и Эпта себя с ним не связывала.

Здесь круглые сутки шла торговля: продавалось всё. Продавались все. Продавец топтался на кривом помосте, представляя товар. Народ, толкался у его ног, выкрикивая цену, каждый – надрывая горло, желая урвать свой кусок.

Здесь круглые сутки играли на деньги и пили – лишь бы не воду. Лишь бы не останавливаться. Лишь бы жизнь горела, как спирт.

Здесь не таясь торчали, курили и нюхали, потому что через сотню метров можно купить любую дурь. Главное – заплати.

Сойдя с площадки трасладора, Аваале оказался посреди очередного Мейн-базара и в копошении толпы едва не забыл, зачем явился сюда.

Сбросив оцепенение, он сверился с координатами и направился к цели, протискиваясь через гущу людей. Пошел к старинному невысокому зданию в конце улицы.

На входе его остановили, и Аваале Дилип представился своим настоящим именем, оттянув горловину футболки, показал татуировку. Он сильно волновался, но его без лишних вопросов пустили внутрь.

Когда-то здесь был театр.

Пыльные выцветшие куклы встретили Аваале в тускло освещенном фойе. Неживые облупленные маски следили за ним со стен, за гранитными колоннами спали ржавые механизированные звери и боги. Спектакли не давали очень давно. Люди утратили интерес к тонким формам выражения, в бешеном ритме современной жизни отдали предпочтение простому и грубому. Пересытились и обленились. Зачем идти куда-то за развлечениями, когда можно пустить их в кровь?

Театр умер, а в его теле поселились паразиты и падальщики.

Главный зал напоминал грязный притон. Вместо кресел в партере стояли кривые столы из соседней забегаловки. Люди сидели по разным углам, сбившись в кучки, и недобро косились друг на друга.

Остатки Фонаря представляли жалкое зрелище: пьяницы, с трудом сохраняющие равновесие, игроки, наркоманы и головорезы. Бунтующая малолетняя шпана, которая вот-вот превратится в ворье. Каждый день все они приходили сюда надираться, играть в карты или просто бежали от повседневности. Никто, кажется, и не думал о борьбе с политикой Эпты.

На минуту Аваале усомнился, что де Павья дал верные координаты.

А потом появился черный человек.

Из-за кулис вышел невысокого роста мужчина, крепкий и смуглый, похожий на дикого косматого зверя. Лицо спрятано в черной кустистой бороде, в длинных всклоченных волосах, из-под нависших черных бровей злобно смотрят белые вытаращенные глаза.

Он вышел в центр обветшалой сцены, и все замолчали.

Аваале решил, что черный человек – главный.

– Новенький? – хрипло крикнул черный человек через весь зал.

– Старенький, – передразнил Аваале. – Я от Диогена.

Тут он подумал, что Черный человек мог быть кем-то из верхушки Фонаря, мог знать про Диогена всё от и до, но отступать поздно.

Тишина в зале будто звенела.

– Врешь, – недоверчиво протянул Черный человек.

– Как знаешь, – пожал плечами Аваале.

– Нам сказали, Диоген мёртв. Сказали, зеленые его грохнули.

Черный человек ловко спрыгнул со сцены и неторопливо приблизился, сунув руки в карманы. Вооружен.

– Значит, вы, что Эпта скажет, в то и верите? – Аваале улыбнулся. – А когда Эпта велит вам раком встать, сразу нагнетесь?

– Ты откуда взялся умный такой?

– Снаружи. А убьешь меня, за мной еще придут и то же самое скажут: Диоген жив. Я от него.

– Смелый какой. Ну, хочешь, убью? – пожал плечами Черный.

– Не хочу, конечно.

– Хочешь, чтоб я поверил, типа ты от Диогена?

– Вопрос не в том, стоит ли мне верить, а в том, что будет, если ты не поверишь: вы продолжите протирать жопы без дела, жрать сивуху и ширяться алгогенами. Думаешь, не знаю? И среди вас есть замещенные. Не знаю что ли, из кого состоит Фонарь? И я такой, – Аваале махнул искусственной рукой. – Можешь, конечно, меня убить и продолжать гнить, а можете послушать и вернуться в строй.

– Тогда говори пока живой. Что Диоген так долго не появлялся?

– Таков план.

– А что передает?

– Нужно готовиться. Соберемся, почистим ряды от всякой шушеры, и снова за дело.

В этот момент Аваале почувствовал силу. Незнакомые люди слушали его, ждали его голоса, решений. Он ощутил власть, пусть власть эту ему дало имя мертвого психопата.

– Если среди нас есть те, кого не устраивают идеи Диогена, нужно избавиться от них. Остаться должны самые верные. Один раз мы едва не облажались, второго раза быть не должно.

Черный человек зло улыбнулся. Вынул из кармана автоматический пистолет и направил вперед.

– Ну, начнем избавляться прямо сейчас, – целясь, произнес он.

* * *

Пино нервничала.

Она знала: ее беспокойство не скрылось от Джакомо. Они прожили вместе достаточно долго, чтобы он научился замечать перемены в ее настроении. Он мог бы проявить участие и спросить, в чем дело, однако слишком ценил свое время, чтобы тратить его на людей, которые и так вьются у ног.

Он не задавал вопросов, а она считала, что советнику Эпты не следует знать ни о том, как его жена стала Диогеном, ни о том, что Диоген намерен делать.

Пино нервничала, в нетерпении ерзая в старом потертом кресле в квартире Марны Ковач.

Пино Традиторе ожидала госпожу Буй Тхи Суан.

За несколько дней она успела обсудить всё с Полом и с Анже, и оба согласились, что, хотя госпожа посланница Суан фигура таинственная и наверняка опасная, помощи им ждать больше неоткуда. Буй Тхи Суан согласилась прибыть в лабораторию, чтобы познакомиться с проектом «Пять чувств».

Все суетились. Стол в центре комнаты ломился от прототипов. Техники носились туда-сюда, разбирая рабочий беспорядок, Пол и Один громко спорили о том, кто из них будет представлять систему. Из угла в угол передвигался громоздкий экзоскелет – Анже решил на время поселиться в лаборатории, отшучиваясь, что свою новую жизнь в качестве овоща начал именно в этом доме, значит, здесь ему и расти.

Последние два дня Пино совсем не спала. Ее тело не нуждалось в отдыхе, но разум кипел. Голова страшно болела, слипались глаза. Мутило, но она пыталась держаться – скоро все кончится, она облегченно выдохнет, вернется домой и забудется сном.

Госпожа посланница Суан прибыла ровно в полдень. Ее сопровождали два ИИ типа «Хануман», и когда она вошла – статная и отстраненная, – Пино поднялась с места, чтобы приветствовать ее.

Спустя несколько пустых, но обязательных реплик, она представила ей Пола и Анже. Роль Одина она не считала достаточно значимой, чтобы вообще обращать на него внимание. Нижняя его половина куда важнее.

– Значит, здесь все происходит, – пожав безжизненную руку Анже Полари, заключила Буй Тхи Суан. – Я ожидала большего.

– Потому мы обратились к вам, – Пино кисло улыбнулась и провела ее к столу.

Она бросила на Пола выразительный взгляд, и он спохватился рассказывать о деталях замещения.

Временами Пол скатывался в шутки про «лучшую половину брата», но Буй Тхи Суан одобрительно кивала.

– Вы много сделали, – наконец произнесла она, изучая сложные чертежи, выведенные на старые проецирующие панели. – Думаю, с той помощью, что я вам уже отправила, вы добьетесь невероятных результатов.

– Уже?.. – не поверила Пино.

– Не поймите неправильно, – госпожа Суан повернулась. – Я успела навести справки о вас, поэтому прекрасно представляю какой у вас интерес во всем этом. Не переживайте. В определенной степени я вам доверяю.

Пино сдавленно неискренне улыбнулась. Сердце екнуло – о ком именно она наводила свои справки? О безумном идейном фанатике, который основал «Фонарь» или о жене советника Эпты?

– Мне только интересно, как вам удалось выйти на Марну Ковач?

– Мы оказались полезны друг другу, – уклончиво отвечала Пино, боясь ошибиться.

– Но вы не похожи на человека, который калечит и убивает в благодарность за оказанную услугу.

Лицо Буй Тхи Суан не менялось. Ничто не выдавало ее истинных чувств и мыслей; и как же Пино хотела, чтобы то же можно было сказать о ней самой. Продолжая это притворство – игру в Диогена, – она ходила по тонкой грани. Не могла вернуться и так сложно идти вперед. Она говорила: «Я – Диоген», и подписывалась под каждой жизнью, которую забрал Фонарь. Глубже погружалась в зыбкую реальность настоящего Диогена.

– Все... меняется. – После затяжной паузы ответила она. – И многое идет не так, как нам хотелось бы. Вы упрекаете меня, а ведь считается, что и Эпта не карает за выполнение своих же приказов. Но пример Ковач – опровержение тому.

В этот раз она разыграла верную карту. Госпожа Суан неподдельно удивилась:

– О чем вы?

– Об этом не принято говорить, – сухо произнесла Пино, важно подняв подбородок. – Во время Конфликта Эпта дала приказ – госпожа Ковач его выполнила. А когда оказалось, что ее действия слишком эффективны, Эпта велела заткнуть Ковач рот и сделать так, чтобы она не высовывалась дальше своего порога. – Пино понизила голос. – Рты в Номаде затыкают так же хорошо, как ломают кости.

В тот момент, когда Буй Тхи Суан хотела спросить что-то еще, вмешался Один Полторак.

– Здесь есть кое-что, – он направил к Пино проекцию с новостной сводкой. – Гляньте.

Пино насторожилась и вдумчиво пробежала глазами по скупым строчкам. Сообщалось, что в связи с недавней активностью террористической организации «Фонарь», все внешние связи города будут перекрыты на неопределенный срок.

Это значило, что госпожа посланница Суан не сможет вернуться в Прогонос в ближайшее время, а Номад лишится всего, что попадает в город извне.

– Странно, – с сомнением сказала Пино, свернув проекцию. – Думала, де Павья уладил вопрос «Фонаря». Даже Триа согласился, что в городе безопасно.

– Ну, – Один развел руками, – видно ваш муж так не считает.

Она вздрогнула, когда Полторак упомянул Джакомо, и покосилась на Буй Тхи Суан, но та, кажется, не обратила внимания. Ее больше взволновала сама новость.

– Тем не менее, – вовремя вмешался Анже, обратившись к послу, – повода для беспокойства нет, ведь вы уже отправили помощь. Работа не встанет. Все будет, как мы договаривались.

Госпожа Суан сощурилась:

– И вы найдете человека для опыта?

– О, даже не думайте об этом, – горячо уверил он. – У нас уже есть такой человек.

– Если все так, – она поправила складки сари, – полагаю, встреча окончена.

Буй Тхи Суан почтительно кивнула, прощаясь с Анже и братьями Полторак.

– Надеюсь, – уже в дверях она напоследок обратилась к Пино, – результат не заставит себя долго ждать.

И ушла.

Автоматическая дверь со скрежетом захлопнулась за ее спиной.

Победа.

Наконец-то Пино смогла хоть чего-то добиться. Это был прорыв. Материальная помощь из Прогоноса, высококвалифицированные техники и первые рабочие образцы «Пяти чувств» – еще немного, и всё сложится.

По пути домой она ликовала. Забыла про сон, даже про то, что Эпта перекрыла поставки – какая разница? Они успели.

Пино уже очень давно не была в таком хорошем настроении – испортить его мог бы только Джакомо, но она точно знала – возлюбленный супруг отсутствует. Сегодня она для него вне досягаемости.

Как же поступить?

Щурясь от полуденного солнца, она радостно шагала по улице, окруженная свитой рекламных дронов, едва не подпрыгивала. Представляла, как завалится в его любимое кресло, откроет его любимый коньяк и отметит победу. Она заслужила, черт возьми.

Счастливая, Пино почти вбежала в дом, на ходу стягивая с себя черное пальто. Ей нравилось. Она наслаждалась каждым мигом и подмечала, как бурлит вокруг нее жизнь и мир радуется вместе с ней. Она так счастлива, что почти невесома. Не идет – стремительно летит от лифта к квартире.

Она улыбается.

Она открывает дверь: шаг, поворот; бросает на пол пальто.

Пино поднимает глаза и получает удар.

Такой сильный, что в голове у нее звенит. Или, может, это звенят развернутые по всей квартире экраны – пощечина, которую Джакомо не удосужился дать собственной рукой.

Подняв глаза, Пино увидела на всех проекциях одно и то же – переписку, которую вела с Буй Тхи Суан. Их договор, все, о чем условились. Все, чем обещала помочь посланница Прогоноса.

Джакомо знал.

Пино медленно сползла по стене. Слезы жгли сухие старушечьи веки.

Ему осталось надавить еще немного, и она совершит непоправимое.

За что бы ты ни бралась, что бы ни делала, кто бы ни помогал тебе – не победишь. Не пытайся. Сдайся. Встань на стул и перекинь веревку через карниз. Возьми старинное ружье из шкафа и выстрели себе в лицо. Шагни в окно или кинься с моста в воды Великой реки.

Уступи. Я – бог, уничтожить меня тебе не под силу.

II

По чужим следам

Все утро следующего дня они провели в пути. Пшенка весело болтал, рассказывая о чудесах, что таят глубины джунглей. Он уводил от Андартиса на северо-запад, где, по его словам, начиналась древняя дорога. Двигались по опушке, вброд пересекая небольшие речки, бегущие к океану, перепрыгивая ручьи, обходя тягучие трясины. Иногда в зарослях мелькали оплывшие жестяные лачужки, разоренные, оставленные десятки лет назад. В разбитых оконцах таилась печальная тьма. Голодная, она безмолвно звала ворваться, испить одиночество пустых комнат, но никто не откликался на ее зов. «Наверное, – думала Марна, – мой дом стал таким же». Она невольно вспоминала свое жалкое жилище и грустила, что никогда уже не сядет в обветшалое глубокое кресло, а на столе не прибавится новых пестрых чашек, исполосованных кофейными кругами. Та жизнь не была хорошей и простой, но сейчас казалась пределом мечтаний.

К полудню они добрались до машины, и, перед тем как загрузиться и отправиться дальше, Пшенка разделил на всех часть припасов. Марна с жадностью проглотила два небольших сухаря и соевый батончик, однако чувство голода не ушло, как никуда не делись слабость и сонливость.

Пока сетевик ковырялся с оберткой своего пайка, она с любопытством осматривала вездеход. Говорят, в одном из старых миров люди строили корабли и самолеты на горючем топливе, в другом – спустя сотни лет, – получали энергию, сжигая органику, в третьем – злоупотребляли ядерной энергией. Но запасы нефти, газа или урана не были безграничны. На их восполнение уходили годы, и каждый из старых миров утопал, в конце концов, в энергетических кризисах и экологических катастрофах. Сейчас, Марна знала, города – и даже эту машину, – питает солнечный свет, но ведь и солнце однажды погаснет.

– Нравится? – Пшенка с нежностью похлопал по переднему крылу вездехода. – Нашел его на трассе по пути в Дотис. Там подкрутил, здесь подтянул – и ездит! От любой угрозы умчит.

Он улыбался – светло и добро, – и Марна завидовала, хотела научиться такой легкой улыбке. С этой улыбкой можно вытерпеть и преодолеть что угодно! С этой улыбкой Пшенка проживал годы там, где она мгновенно впадала в уныние. Скитаясь по руинам погибших цивилизаций, он выполнял свой долг, привык к нужде и перестал ее замечать. Нужды не существовало. Под палящим солнцем пустынь, в холоде далеких гор, в степях и джунглях проводил месяцы и потерял счет времени. Время не имеет значения. Он появлялся в городах невидимкой и редким гостем и никогда не задерживался. Всегда возвращался в свои дикие земли.

Здесь он жил, и весь мир был ему домом.

– Едем? – голос сетевика вырвал Марну из мыслей. – Хреновая затея – торчать на одном месте.

Он уже сидел в машине и весело постукивал пальцами по приборной панели, выбивая бодрый ритм.

Едем. Нет смысла стоять.

Марна устроилась на втором ряду пассажирских сидений, Медведь и Джано забрались в грузовое отделение. Напоследок глянув в окно, заметила, как дернулись черные тени в кустах. Вверх взмыли большие зеленые птицы, подняв крик.

Клонило в сон, извилистая ухабистая дорога качала и убаюкивала, монотонно жужжал электродвигатель. Марна лениво косилась по сторонам, подпирая холодной ладонью щеку. Чувствовала, что вот-вот уснет.

Джано пытался разорвать край вытянутой футболки, чтобы перевязать кровоточащие ссадины на руках. Он не просил помощи у Бьорна, упрямо сопел и зло шевелил губами, когда не получалось перехватить свободный край повязки, и она падала на пол снова и снова. И снова и снова он поднимал ее и с дьявольским терпением продолжал крутить вокруг кулака. И снова ронял. Поднимал, вязал и ронял.

Тогда Марна решила, что хватит ей видеть в нем врага. Она перебралась в грузовое отделение, села рядом и взяла его за запястье – осторожно, чтобы не перемолоть бесчувственными пальцами кости. Обворачивала распухшую руку жалкой тряпкой, старалась не причинить еще больше боли. А когда дело было сделано, завязала маленький узелок и несмело посмотрела на Джано, желая простить и просить прощения.

Встретилась с черными злыми глазами.

Лязгнула замещенная нижняя челюсть, и костлявые пальцы Диогена поймали ее за горло.

«…сделаю из тебя человека», – отдаленно прозвучало в голове.

Марна дернулась, оттолкнув от себя кошмарное наваждение, больно стукнулась виском о скрещенные распорки и нехотя разлепила веки.

Не было никакого Диогена – она просто провалилась в быстрый тяжелый сон, где утомленное сознание испытывало ее страхами. Никто не хватал ее за горло – Джано навис за ней и тряс за плечи.

– Сон страшный? – неуверенно спросил он, но Марна отшатнулась.

Образ Диогена не покинул ее, туманным пятном маячил в воздухе.

Она не приняла помощи и посмотрела на Джано укоризненно, с неприязнью, словно упрекала за то, что он влез в ее голову, что разбудил, дотронулся и посмел заговорить. Все, что она смогла выдавить из себя в ответ:

– Уйдите.

Слово безжизненно шмякнулось на пол.

Джано сник и со вздохом сполз на свое место. Забившись в угол, слился с тенью и ненужным хламом и уставился в окно.

Лоскут ткани валялся у его ног – он так и не смог перевязать руку.

Они ехали еще три часа или больше – кончился лес, исчез за горизонтом; просеки сменились холмами, холмы – голой степью.

Все это время Марна не могла успокоиться. Крутилась, то глядя в затылок Пшенке, то рассматривая руки. Пока ехали, убеждала себя, что поступила правильно, отвергнув помощь Джано, старалась поверить, что он заслужил такое отношение. Бездумно глазела в окно – там наконец появилось что-то интересное, новое, чего она не видела прежде и никогда не увидела бы ни в одном из куполов.

Под колесами вездехода хрипело и крошилось шоссе Ушедших.

Она тронула Пшенку за плечо и спросила:

– Почему эта дорога так называется – шоссе Ушедших?

– Это я ее так назвал, – ответил сетевик. – Таких дорог в мире полно, если поискать в старых картах – у каждой свое имя, но для меня они все – шоссе Ушедших. Если прежние имена забыты, то кто-то должен давать новые, да? – он невесело хмыкнул. – По этим дорогам люди бежали от последней большой войны. Ушли они, а за ними – их время. Города, открытия, культура. Смотрите по сторонам – увидите все, что осталось.

Марна смотрела. Видела древнюю дорогу: по обочинам торчали ржавые арматуры, затянутые сухим мхом фонарные столбы, гнулись к земле ёлки ЛЭП. Чем дальше они уезжали от Андартиса, тем хуже становилось дорожное полотно – чаще Пшенке приходилось объезжать поросшие коноплей ровные ямы.

Заваливалось за горизонт остывающее солнце – близился вечер, красил в мягкий розовый цвет дряблый унылый мир прошлого.

Перед глазами мелькали черные горки – останки древних машин, по крышу вросших в буйную зелень. Все усыпано ими, их всё больше, всё труднее двигаться дальше, не наезжая на них. Под колесами вездехода они не стонут, не гнется металл – лишь хрустят изъеденные ржой кости былого. Их так много, словно это надоедливый сор согнали сюда метлой.

Дорога кончилась на краю глубокого оврага. На дне Пшенка остановился и объявил, что дальше двигаться нельзя: нужно отдохнуть и дать батареям зарядиться, потому придется переночевать и ждать до полудня.

Они расположились у перевернутого шагающего танка, оставив Медведя охранять вездеход. Поначалу сетевик часто оглядывался, ходил кругами и проверял каждый закуток, словно искал, не затаился ли кто под обломками. Никого не нашел. В сгущающихся сумерках отправился вместе с Джано искать ветки для костра, пока Марна разворачивала спальные мешки и делила на всех припасы. Когда же все было готово, а в обложенной камнями яме занялся огонь, сетевик пригласил всех перекусить.

Сели в круг, но ели молча. Марна хмуро жевала резиновый кусок безвкусного сыра и, как раньше, избегала Джано. Доев, сказала, что хочет осмотреться, пока не стемнело, ведь прежде она не видела столько древних военных машин.

– Дай знать, если найдется что-то полезное, – улыбнулся Пшенка.

Найти «что-то полезное» она не надеялась: среди ржавого хлама и камней в сумерках не разглядеть ничего, кроме выступающих из земли обломков. Осматривая машины, она останавливалась у тех, что напоминали изувеченных птиц, и задавалась вопросом: правда ли, что давным-давно люди могли летать.

– Простите меня.

Она испуганно обернулась на голос.

Спрятав руки в карманах пальто, перед ней стоял Джано, виновато притаптывал землю сбитым ботинком.

– Нам надо поговорить... – глухо начал он, но Марна оборвала.

– Нет. Не надо, – сказала жестко и громко. – Я не хочу говорить с вами.

Впервые за прошедшие дни она смотрела на него так прямо и смело, но почему-то все равно пятилась.

– Хватит вам, – продолжил Джано, делая шаг навстречу. – Что не так?

– Не хватит. – Марна собрала волю в кулак, выдохнула, и решила, что пора. – Вы не лучше Диогена. Не хочу с вами говорить.

– Почему? – Джано как будто растерялся.

– Вы – убийца.

Он вздрогнул, будто ее слова ударили по лицу. Марна ожидала, что он кинется извиняться, оправдываться, промолчит или просто уйдет – что угодно.

Однако ничего из этого не случилось.

Джано нахмурился:

– Значит, в этом все дело. Что я, по-вашему, убийца... – он злобно осклабился. – А кто же тогда вы? Что же жертвы Гостя? – его голос начал набирать силу. – Или вы меня вините в том, что я ваши моральные устои попрал? – Джано широко улыбался, а она снова видела в его лице Джакомо Традиторе и юстицаров, и Диогена. – Незваный Гость убивал сотни людей. Чем вы лучше меня?

– С Гостем я смирилась. А от вас теперь не знаю, чего ждать, – неуверенно пробормотала Марна, отходя в тень развалин. – В чем еще вы меня упрекнете?

– А по чьей милости мы оказались здесь?

– Вы сами решили бежать.

– А что я еще мог? – выплюнул он. – А ведь если бы не вы, если бы не ваши Пять чувств, Диоген никогда бы не заговорил. Мы бы оставались на своих местах. Дома, – улыбка сошла с его губ, и он повторил вопрос. – Так чем вы лучше меня?!

Марна слушала его и верила. Он ведь прав, и она действительно не отличается ни от него, ни от Диогена. Впервые ей нечего было сказать. Впервые нечего было ответить на его обвинения. Она могла бы просто уйти, но это означало сдаться, согласиться с ним. Вместо этого она просто стояла, не зная, что делать. А Джано смотрел на нее с жалостью. С той, которой она удостоила его.

Вовремя подоспел Пшенка. Сетевик встал между ними и попросил Джано успокоиться.

– Я сказал то, что думаю, – напоследок бросил Джано, – а она не в состоянии разобраться, что думает сама.

Он театрально отсалютовал, развернулся и зашагал прочь.

– Не обижайся, – Пшенка взял Марну за руку и отвел к костру.

Стемнело. Старый забытый мир лег спать – Брахма закрыл глаза, и все исчезло, кроме людей, которые не желали сдаваться.

– Не обижайся, – повторил сетевик, когда они с Марной сели у огня. – Ему тоже тяжело. Он человек такой. Не умеет лукавить, вот его слова и кажутся такими злыми, но он же всё это не по умыслу, понимаешь, да? Говорит что думает.

Марна бессильно уронила голову на скрещенные на коленях руки:

– Я тоже сказала что думаю.

– И он ответил, – легко произнес Пшенка, выудив из кармана жестяную коробку и кисет табака. – Защитился. Разве это не его право? – из коробки он достал клочок бумаги и теперь неторопливо готовил сигарету. – А ты солгала. И себе врешь. Видишь, как быстро ему поверила. Запуталась. Это сложно, я понимаю. – Он положил самокрутку на нижнюю губу и прикурил. – Одно дело – выполнить заказ Эпты, защищать людей и создать машину, которая убьет «врагов». – Затянулся и выдохнул, сплюнув под ноги попавший в рот табак. – Они, конечно, сами выбрали стать «врагами» Номада и умереть в потоке перемещения, но Гостя создала ты. Тут Джано Традиторе прав – их смерти на твоей совести.

– Это не то же самое! – запротестовала она. – Не то же, что он сделал!

– И да и нет. – Сетевик назидательно поднял вверх указательный палец. – Но подумай: если б Джано не вмешался, что было бы с тобой?

Марна съежилась и положила руку на перевязанное плечо. Если бы не Джано...

– Вот именно. – Проследив ее жест, продолжил Пшенка. – Диоген не остановился бы. Подумай вот еще о чем…

– Не хочу.

– Нужно. Подумай! – упорствовал он. – У Джано был выбор: не сопротивляться и наблюдать, как тебя рвут на куски или помешать.

– Он мог просто задержать Диогена, схватить, связать, избить, ну...

– Ты руководствуешься логикой. Сейчас у тебя уйма времени, чтобы рассуждать, а тогда счет шел на секунды. Он действовал и спас тебе жизнь. Сложно сказать, что бы сделала на его месте ты.

– Я бы попыталась помешать Диогену.

– Ага! – Пшенка хлопнул в ладоши и самокрутка потухла, потеряв уголек. – Один удар, и ты сомнешь человеку череп. Тебя чуть живьем не вскрыли – Джано впал в ярость. – Он бросил окурок в костер и заговорил тише. – Мы не всегда хозяева своим эмоциям. Я думаю, он сам боится того, что сделал. Вдумайся. И его снедает чувство вины. Только у тебя были годы, чтоб справиться, а у него всего два дня.

От мысли, что Пшенка прав, ей не становилось лучше – хотелось зарыться в землю и ждать, когда всё это кончится. Только чуда не случится. Лишения новой жизни напомнили ей о самом сильном ее страхе – о страхе постоянном, к которому не привыкнуть. Бояться диких животных, незнакомых опасных мест и людей, бояться, что завтра не наступит – нормально. Неизвестность пугала тем, что невозможно придумать план действий.

Сейчас она боялась не человека – не Джано, не того, что он совершил, ее не пугало будущее или долгая дорога по мертвому миру.

Марна боялась тревожного чувства вины, которое не пройдет само собой. Она боялась, что не сможет уснуть. Убеждала себя, обвиняла Джано, город и Диогена, а в действительности винила во всем себя. И страх не уходил.

Страх быть виноватой.

Существовал единственный способ избавиться от него. Быть честной перед собой.

Заставить себя.

Пора признать.

– Я испугалась, – прошептала она. – Никакой он не монстр. Джано, в смысле. Я бы хотела, чтобы Диоген мучился. Но я каждый раз смотрю на Джано, и вижу это. Всякие страшные вещи. И я думаю: если он смог сделать такое с Диогеном, что он может сделать со мной? Я же не знала.

– Все мы можем сделать всякие страшные вещи. Ты не угадаешь.

Она скрыла лицо в ладонях – заперла в клетке металлических пальцев, чтобы не видеть жалость в глазах Пшенки.

– С тех пор, как мы покинули Номад, никакого спокойствия. У меня сердце стынет от ужаса. За каждым деревом, за каждой кочкой нас поджидает смерть. Каждый встречный нас осуждает. Всё против нас. И мы тоже, получается, враги друг другу. В то же время все это так нереально. – Она с усилием отняла руки от лица, заговорила быстрее, затараторила, выдавила из себя слова. – Все это происходит, а я не привыкла к такому. Я никогда не жила за куполом, никогда не мечтала об этом. Я не знаю такой жизни, и меня пугает все в ней. Когда начинаю думать, как можно было избежать… – замолкла, уставившись в огонь, и выдохнула последнее. – Джано прав: если б я не создала Пять чувств, не было бы Диогена, а нам не пришлось бы покидать город.

Пшенка внимательно слушал ее, не смея перебивать. Когда она закончила, сел перед ней на землю и улыбнулся.

– Но ты создала Пять чувств из лучших побуждений, – мягко произнес он, заглядывая ей в глаза. – Не твоя вина, что систему использовали во зло. Ты создала ее для себя и вернула чувства. Ведь это прекрасно.

Марна потупилась. Уставилась на черную искусственную кисть, сжимая и разжимая пальцы.

– Эти чувства все равно не настоящие. Я понимаю, что ненастоящие, не свои.

– Смотри. – Пшенка неожиданно протянул ей свою ладонь. – Это твоя левая рука.

– Она не моя.

– Твоя конечно! – рассмеялся сетевик. – Знаешь, давно, еще до нас, до куполов – словом, очень-очень давно, когда даже не было земли, по которой мы ходим, говорят, в черном бездонном космосе было множество звезд. Гораздо больше, чем мы можем увидеть сейчас. Звезды взрывались, а после них оставалась пыль. Знаешь, в мире всё тянется друг к другу – даже эта пыль. Однажды она образовала наш мир, из нее родилось все живое и то, что мы видим. Она до сих пор летит сюда, ложится на все, что мы можем увидеть. Моя левая рука, и ты – мы все состоим из одной звездной пыли. Мы брали начало у разных звезд и у одной. Мы – прах этого мира. Той пыли, из которой мы состоим, миллиарды миллиардов лет. В моей левой руке те же частицы, что были в твоей. Те же, что в этом металле, в сенсорных мембранах, которые передают тебе чувства.

Она смущенно улыбнулась:

– Зачем ты говоришь это? Что это вообще за ерунда?

– Мне нравится эта идея. – Пшенка пересел к ней. – Я выцепил ее из одной старой книжки. В Сети нашел. – Он задумчиво подергал себя за бороду. – Ты просто дослушай: Джано ведь такой же человек, как мы с тобой. Он, значит, тоже состоит из той же самой пыли.

Сетевик помолчал, будто хотел, чтобы она ответила, дополнила его мысль, но Марна не умела говорить красивых слов и не знала, что нового может сказать человеку, который бывал во всех куполах, для которого Сеть – хранилище недоступных знаний, – была домом.

– Кажется, я понимаю... – неуверенно пробормотала она.

Пшенка отечески приобнял ее за плечи и наклонился, чтобы говорить тише:

– Я только хотел сказать, мы одинаковые. Все совершаем ошибки и мечтаем для себя не о справедливости, но о милосердии. Мы хотим, чтобы нас не судили, хотим, чтобы нас прощали. Все до одного.

* * *

Он вернулся домой за полночь. Прошел в кабинет и застал ее в своем кресле. В приглушенном свете ночных ламп заметил ее раскрасневшиеся глаза, усталое, распухшее от слез, лицо. Постаревшее. Хмыкнул и про себя отметил: «Дура. Сама себя довела». Уверенно прошел к стеклянному стеллажу и снял с полки бутылку коньяка. Наполнив рюмку, поставил перед ней.

– Пей.

Она качнула головой.

– Надо поговорить, – произнесла хрипло, почти шепотом.

Джакомо закатил глаза. Ненавидел выяснять отношения, не умел и не желал выслушивать просьбы и обвинения.

Сел напротив, развалившись на диване: что ж, послушаем, что ты скажешь.

– Думаешь, есть еще, о чем говорить?

– Я хотела извиниться.

Он насторожился. Пино редко просила прощения. Ему с трудом удалось припомнить два или три раза, когда она признавала за собой ошибку.

– Слушаю, – строго ответил Джакомо и замолчал.

Она тихонько шмыгнула носом.

– Я была не права, – опустив взгляд начала Пино. – Мне не стоило идти против тебя, перечить тебе...

– Это верно. Ты настолько уперлась в идею оскорбить меня, – он оскалился, – что выставила себя идиоткой перед всем правлением.

– Не так... – она закусила губу. – Я не этого всего хотела. Просто...

Джакомо видел, она теряется, не может подобрать верных слов.

Пино уронила руки на колени. Раздался лязг. Металл ударился об металл.

Набрав больше воздуха, заговорила вдруг быстро, едва не срываясь в крик:

– Смотри, что я с собой сделала, во что себя превратила, к чему пришла. Я... – задохнулась на самом важном и застыла, безумно уставившись в пустоту перед собой. – Я... Джано больше нет. Я тогда поняла, что потеряла все.

Выдавила наконец. Призналась вслух. Джакомо готов был встать и громко, от души, аплодировать.

– И? – нетерпеливо переспросил он, закинув ногу на ногу, изобразив интерес.

Ему было все равно, что она скажет. Джакомо уже получил то, чего ждал так долго – ее капитуляцию. Ее чувство вины.

– Я захотела вернуть хоть что-то, – продолжала гнусаво лепетать Пино, – а ты сказал, этого делать нельзя, и...

– Ты хотела вернуть хоть что-то, и чуть не потеряла меня, – твердо заметил он.

– Я просто не смогла смириться. Мне казалось, все, что я делаю – правильно.

– А теперь тебе так не кажется? – Джакомо поднял брови и подался вперед. – Ты могла объяснить все с самого начала.

– Мне казалось, ты бы не стал слушать. – Она как будто сжалась, превратилась в белый комок скорби. – Заботы города, Эпта, «Фонарь», Конфликт... Я давно смирилась, что ты принадлежишь куполу.

В тот момент, что-то сжалось в его груди, но Джакомо скорее погнал это чувство прочь.

– Я думала, что тебе наплевать на меня. Что тебе все равно.

– Если бы мне было так уж наплевать, мы бы давно развелись, – отмахнулся он. – Я бы выставил тебя и забыл. Но ты все еще здесь. Несмотря на все, что ты сделала и наговорила. Несмотря на то, в каком свете выставила меня перед уважаемыми людьми – перед моими подчиненными. Несмотря на все это, ты еще здесь.

Пино всхлипнула, спрятав лицо в безжизненных ладонях. Взмолилась.

– Прости меня.

Кинулась к его ногами и, уткнувшись в колени, повторяла «прости, прости».

– У меня никого, кроме тебя.

Джакомо ощутил, как внутри разливается тепло. Не от жалости или любви – эти чувства он оставил в далеком прошлом. Его душу грела победа. Триумф. Она полностью в его власти, в зависимости. Наконец, он сломал и ее.

Он положил ладонь на ее голову, провел по коротким белым волосам. Собрав всё понимание, всю нежность, которую мог сыграть, ответил:

– Ничего. Главное, что ты поняла свою ошибку. Но сейчас ты извини меня. Это был тяжелый день: я узнал, что возлюбленная супруга плетет у меня за спиной интриги, связывается с опасными людьми и ставит под удар меня и город. И себя. Кроме того, у меня было много работы. – Он встал. – И завтра будет не легче.

Не дожидаясь, когда она успокоится и отлипнет от него, шагнул к двери. Бросил возлюбленную супругу, как избалованные дети бросают через минуту надоевшие игрушки.Сухо произнес напоследок:

– Мне надо поспать. Я устал.

И ушел, оставив ее одну. Опьяненный успехом, забылся сном так быстро, что не услышал, как, спустя час, она спешно покинула дом.

Ушла, чтобы, скрывшись за непроницаемыми дверьми, связаться со своими подельниками. Притаилась, ожидая, когда их лица появятся перед ней в голубом свете проекции.

Она рассказала им всё.

Про послание, которое оставил ей возлюбленный супруг, про то, как обвела его вокруг пальца, дав волю чувствам. Про то, как неожиданно легко это было – обмануть Джакомо Традиторе. Усыпить бдительность мстительного бога.

– Как бы то ни было, с Джакомо надо что-то делать, хоть вы и говорите, что он и успокоится. Это не навсегда, – задумчиво протянул Анже.

Он все еще находился в доме Ковач. Братьев Полторак с ним не было, на вызов они не отвечали.

– Есть еще кое-что, что может помочь, – царапнув обломанными ногтями небритый подбородок, протянул старший юстицар де Павья.

Судя по нестройному изображению, он двигался. Пино решила, что Бальдо на дежурстве, оттого и не спит в этот поздний час.

– Да, – подтвердила она и железно отрезала: – Мы пустим в ход Диогена.

Анже и Бальдо удивленно уставились на нее, будто Пино Традиторе сказала что-то, до чего сама никогда не додумалась бы.

– И это предлагаете вы? – ощерился де Павья.

Пино продолжила:

– Ведь, если господин Традиторе считает, что «Фонарь» опасен, когда это не так, не значит ли, что он врет всему городу? Но мы же с вами верны Номаду! Мы же не можем допустить, чтобы слова советника Эпты превратились в ложь. Давайте окажем господину Традиторе услугу. Необходимо сделать его фантазии реальностью.

– Ага, – протянул Анже, – неплохая мысль. Переключить его внимание на «Фонарь», пока мы занимаемся делом. В конце концов, нужны же нам зачем-то эти идиоты.

– Да! – радостно закивала она. – Сделаем так, как поступил бы настоящий Диоген. Обратимся для начала к агитации – слова бывают страшнее действий. Он использовал ролики, сбои связи, возможно, нам стоит делать так же. Расскажем людям всё, заставим их думать. Несмотря на методы Фонаря, в их посланиях многое было верным.

– Охренеть, – выдохнул Анже. – И это предлагает Пино Традиторе.

– Вы удивительная женщина, – подавив смех, прокаркал Бальдо.

Пино пожала плечами, как бы говоря, что в том нет ничего необычного.

– Только не забывайте, – лицо Бальдо вспыхнуло в проекции, освещенное уличным фонарем. – Не забывайте, чем все кончилось у прежнего Диогена. – Он внимательно смотрел на Пино. – От агитации и слов он скоро перешел к действиям.

* * *

С помощью автоматического пистолета Черный человек быстро избавился от предателей и лжецов.

Конечно, у него было имя. На людях Черный человек называл себя Ахимса и говорил, что это имя несет ему божественные силы. Будто столько благих дел он совершил от этого имени, что в присутствии Ахимсы прекращались всякие ссоры и распри, а вокруг него самого в момент воцарялись мир и спокойствие.

Когда с неверными было покончено, автоматический пистолет спрятался в кармане и уснул, и Аваале понял, что ему даровано еще немного времени. Он не спрашивал, как Ахимса узнавал предателей и лжецов. В запугивании юстицары смыслили побольше других. Каждому есть, что скрывать, и если ты боишься за свою шкуру, то непременно станешь самым верным последователем того, кто эту шкуру с легкостью сдерет, когда заподозрит тебя в недобром.

Аваале прекрасно справился с первым заданием де Павьи – уже целых два дня из его рта вылетала только ложь, и он все еще был жив.

Он не надеялся, что звероподобный и дикий человек по имени Ахимса доверяет ему, но Ахимса оставил Аваале жизнь. Фонарь желал услышать слова Диогена, хотя ни один не знал точно, существовал ли Диоген на самом деле, кем он был. Даже сам Аваале не знал.

Они просто ждали его слов.

Ждал он, и ожидание было вознаграждено.

Ранним вечером на коммуникатор Аваале поступило сообщение, подписанное инициалами «БдП».

«Фонарь должен заговорить. Город жаждет увидеть Фонарь».

Тогда Аваале набрался храбрости и сказал Ахимсе, что пора. Они собрали вокруг себя людей и вышли на улицы, вооружившись баллонами фосфорицирующей краски и трафаретами, потому что без света фонарь видно и так, но во тьме он должен освещать путь огаркам и уважаемым гражданам.

Они начали с Царства снов, и свет распространялся дальше и дальше с каждым днем, глубже к центру города. Стремился к сердцу Номада. Они оставляли знаки на стенах домов и привлекали в свои ряды новых единомышленников. Днем приходили в небольшие кафе и пельменные, по ночам заглядывали в питейные, в грязные клубы и бары и заводили разговоры с завсегдатаями, устраивали стычки, кулаками вбивали в головы людей свою правду. О Фонаре снова начали говорить. Владельцы – те, что недоплачивали местной власти за крышу, – стали раньше закрывать лавки и развалы. С каждым вечером загоралось все меньше неоновых вывесок. Царство снов погружалось во тьму, а единственным освещением стали большие рисунки старинных масляных ламп на стенах обветшалых домов. На каждом углу чаще слышали слово «фонарь», чаще звучало имя Диогена, чаще поднимались вопросы о том, верно ли идти на замещение или лучше остаться чистым. Только в этот раз Фонарь не просто нес свет. В этот раз Фонарь не сыпал грубыми убеждениями, а сеял сомнения.

Если сегодня результаты не так видны, то скоро посевы взойдут. Настанет день, и о Фонаре вновь заговорят с трепетом, в благоговейном ужасе, а уважаемые граждане задумаются, так ли нужно им отказываться от себя и идти на поводу Эпты.

Для тех же, кто не последует за Фонарем, в кармане у мифического Диогена есть кое-что еще. Для них у Аваале припасены другие меры.

Когда слов будет недостаточно, в кармане Ахимсы проснется автоматический пистолет.

III

Их спалил небесный огонь

Иногда они останавливались.

Чтобы отдохнуть, чтобы сетевик мог поспать несколько часов. Чтобы батареи вездехода зарядились. Время от времени, когда сон не шел, Пшенка учил Марну управлять машиной. Джано украдкой наблюдал за ними, с завистью смотрел, как она увлеченно листает пластиковые страницы руководства, но сам держался в стороне.

У него не было сил. Разбитая рука распухла, ноющая, рвущая боль не давала ему спать, но Джано не решался просить Марну помочь. У нее явно были дела поважнее – вроде того, как пококетливей улыбаться Пшенке или как поглупее хлопать ресницами. Да и последняя попытка заговорить с ней вышла так себе.

Не общался и с сетевиком. Он раздражал. Заносчивый, всезнающий. Самопровозглашенный профессионал в чтении морали и обучении «правильной» жизни. Выскочка. Слишком дружелюбный, слишком правильный, слишком опытный. Приторный. Ненастоящий как будто.

Джано решил, что при первой возможности уйдет. Как только попадется поселение или, если повезет, город, тут же покинет Пшенку и Марну, чтобы больше не доставлять им неудобств.

Он стыдился того, что наговорил Марне сгоряча, но не считал себя неправым. Он поступил верно: помешав Диогену, высказав Марне все, что накипело. Если же теперь она не желает с ним говорить, что ж... Он уйдет и, может, ему удастся осесть в какой-нибудь деревеньке, он превратится в дикаря и начнет новую жизнь среди очередных культистов или огнепоклонников.

А какой еще выход? Уживаться друг с другом такие разные люди не способны, тогда чего ради изводить себя и тратить силы на пустые ссоры? К чему вообще приведет эта дорога?

Сегодня, кажется, его желанию суждено сбыться: через плотное марево тумана на горизонте проступили очертания города. Пшенка прибавил скорости, и Джано замер в предвкушении, напряженно теребя здоровой рукой порванный край пальто. Но чем четче в молочной дымке читались башни небоскребов, тем сильнее сжималось от отчаяния сердце, надежда таяла. Не город. Руины. Груды камней без намека на жизнь.

«Значит, не сегодня, – говорил он себе. – Значит, в следующий раз».

Город стоял на берегу реки. Его границей были полуразрушенные цементные заводы, а за их ржавыми бесцветными спинами спали безглазые коробки серых домов – многоквартирные муравейники. Более скромные, чем высотки Номада, более скорбные, абсолютно пустые. Растерзанные временем, исполосованные трещинами безликие надгробия былого. Ветер гулял в развалинах, не было дорог кроме тех, что проложили меж пальм дикие звери и редкие путники.

Через небольшое окно Джано видел здания, непохожие на жилые дома или заводы. С трудом он узнавал в них храмы и крепости древние, как сам мир. Глядя на сложенные из гранита фасады, на крошащиеся бетонные стены, на пальмы, пробившие автомобильные трассы, на обрушенные эстакады и опоры, опутанные лианами, он видел, как наслаивались друг на друга эпохи. Люди жили в этом городе тысячи лет, и облик его менялся вместе с ними. Но однажды не стало людей – замолчали голоса жителей. Пропал язык, на котором написано главное – название города. Оно напечатано на выгоревших дорожных знаках и указателях, но никто и никогда его не прочтет. Никто не произнесет вслух.

Города умирают, когда никто больше не произносит их имена.

Имя этого города забыто.

Этот город мертв.

– Мы здесь задержимся? – до Джано донесся голос Марны.

– Здесь есть Узел, – ответил Пшенка. – Надо глянуть, может, удастся найти что интересное или полезное.

Он остановил вездеход у невысокого здания с округлыми дырявыми куполами на башенках и, выйдя, объявил:

– Библиотека.

Прежде Джано не видел библиотек. Знал, что когда-то люди хранили в них накопленные знания, но в век координатных куполов и мозговых имплантов, связанных с Сетью напрямую, потребность обращаться к книгам пропала.

– Меня не будет полчаса-час, осмотритесь пока, но за мной не ходите, – предупредил Пшенка, и Джано заметил, что Марна расстроенно сникла.

Ему самому было любопытно посмотреть, как работает сетевик.

– Я возьму Медведя. Если что-то пойдет не так, он вернется за вами, – Пшенка кивком указал Бьорну на распахнутые двери центрального входа. – Идем.

Пока они поднимались по широкой лестнице, сетевик поравнялся с Джано и тихо произнес:

– Не думаешь, что пора бы все это прекратить? Обиды, ссоры.

– Я бы с радостью.

Пшенка похлопал его по плечу, как друга, и расплылся в доброй улыбке:

– Тебе бы потерпеливее быть, и посдержаннее. Весь спор ногтя ломаного не стоит, его ж разрешить-то легко.

– Я пытался, – отмахнулся Джано.

– Плохо, значит, пытался.

Будто не хватало ему нравоучений Пола и собственной совести. Тут еще и этот...

А Пшенка продолжал давить, но говорил так, будто и не наставлял, а действительно пытался помочь. Это раздражало больше всего. Ну какое тебе дело до меня? Ну чего прицепился? Угомонись!

– Вам еще долгий путь предстоит, – сетевик норовил заглянуть Джано в глаза. – Если вы не научитесь мириться, проявлять снисхождение, находить общий язык... – поднял густые рыжие брови, наморщив лоб, – не знаю даже. Погибните быстрее, чем покинете этот город.

Сказав это, Пшенка нагнал Медведя, как ни в чем не бывало отсалютовал, и скрылся в узком темном коридоре, захлопнув за собой хлипкую прогнившую дверь.

Ждать.

В ненавистном ожидании Джано начал бродить по второму этажу. Рассеянно осматривал всё, не зная, на чем остановить взгляд. Просторный зал с великим множеством закрытых дверей. Он не хотел их открыть – будто за ними ждет лишь многовековая тишина и ничего кроме смерти. С двух сторон возвышались пустые окна без стекол. В них можно увидеть, как город поднимается из гущи зелени. Там, вдали – цветущее озеро, где в центре высится красная статуя безымянного человека.

Джано не хотел смотреть. Его угнетало безжизненное, пустое. Он думал, что теперь сам, как и этот город, забыт, а потому не живет. И все, что происходит – посмертный сон, от которого не проснуться.

На стене он заметил темную облупленную фреску. Кудри краски покрылись пылью, изображение пошло трещинами, но по велению высших сил главное осталось целым.

Престарелый человек в красном – милосердие и спокойствие, олицетворение бога, – сложил руки на плечах прильнувшего к нему юноши. Дарил прощение и мир бедняку и бедняге, а тот замер, приоткрыв рот, достигнув конца своего пути.

«Покаяние? – пытался разобрать Джано. – Возвращение?»

Он не знал.

«Сын мой был мертв и ожил; пропадал и нашелся».

За спиной расхаживала взад-вперед Марна. Джано обернулся, чтобы спросить, что видит она, но промолчал.

Он наблюдал, как она бродит вдоль стен, как беспокойно обхватывает плечи, тут же раздраженно отдергивает руки и прячет в карманы. Она маячила перед окнами, отбрасывая длинную угловатую тень. Нервно изламывала искусственные пальцы и кидала по сторонам рассеянный взгляд.

Глупо спрашивать ее о пустяках, ведь они так и не поговорили о важном.

ИДжано решился.

Если он не заговорит первым, их молчание не прервется.

– Переживаете? – его голос эхом пробежал по пыльным ступеням лестниц.

Марна вздрогнула и замерла.

– А вдруг он там останется? – робко переспросила она.

– Сетевик? С ним Медведь. – Джано подошел ближе и присел на угол письменного стола. – Все будет в порядке.

– Надеюсь.

Несколько минут он копил, собирал смелость и убивал в себе спесь.

– Я тут подумал, – глухо начал он, – решил, мне стоит извиниться за то, что наговорил. Я не хотел... То есть, хотел. Да, хотел задеть и обидеть, и сказал, что думаю. В смысле, простите меня. Я действительно сожалею.

Она кивнула:

– Понимаю. И вы простите, – с сомнением продолжила Марна. – Не знаю, что со мной. Слишком много всего, – она заметно терялась в словах. – Нам стоит просто... Думаю, стоит постараться и...

– Стоит просто забыть и начать общаться, – закончил за нее Джано. – Сетевик прав: впереди трудный путь, и будет непросто, если мы станем мешать друг другу.

– Далеко не продвинемся, да.

Он облегченно выдохнул. Осадок останется у обоих, но теперь можно хотя бы общаться. Сложный разговор позади.

– И как вы? – Джано больше не хотел молчать. – Я про плечо.

– Пока есть обезболивающее, – она похлопала по сумке, которую оставил ей Пшенка. – Справляюсь. По крайне мере, это не страшнее, чем потерять все.

И улыбнулась. Натянуто, но мягко, как улыбалась в деревне парсов, когда вспоминала Красную луну.

Джано по привычке провел ладонью по волосам, забыв о боли в руке. Сморщился, когда заныли ушибы и обожгло открытые ссадины.

– Вижу, вам стало хуже, – улыбка исчезла с ее лица. Марна отстранилась и стала серьезна. – Если хотите, я посмотрю.

– Да, пожалуйста.

Ему было неловко. Неловкость слышалась и в ее голосе. Словно они не ели одну еду, не спали по узким расщелинам, сцепившись, прижавшись, чтобы не умереть от холода. Будто не было этих дней, и они впервые встретились в «Сварне», но теперь правильно, без неприязни к чистоте или замещению. Джано протянул ей ладонь. Марна осторожно ощупывала ее, внимательно осматривала, а он не знал, куда себя деть.

Не придумал ничего лучше, чем уставиться в стену и снова его внимание приковала к себе осыпающаяся фреска.

– Вы заметили, – не отвлекаясь, произнесла Марна. – Картину, я имею в виду. Вы же художник, замечаете такие вещи. Что на ней?

– Не знаю. Люди? – он пожал плечами. – Это место похоже на храм. Может, это икона? Человек пришел к вере, а бог милосердно принимает заблудшую овцу.

– А мне кажется, это воссоединение семьи, – задумчиво протянула она. – Я, когда посмотрела только, сразу подумала про вас и вашего отца.

– Джакомо Традиторе совсем не милосерден и точно не обрадовался бы моему возвращению.

– Но он был бы рад, упади вы перед ним на колени.

Джано рассмеялся.

Впервые за долгое время.

С улыбкой он отвернулся от фрески, и его взгляд упал на высокие стеллажи с испорченными книгами. Они срослись. От многих остался лишь переплет.

– Столько книг тут, – в пустоту произнес он. – Может, в них есть ответ. Может, их даже можно прочесть?

– Вряд ли.

– Почему вы так думаете?

– Книги использовали много веков назад, – она копалась в сумке сетевика, пытаясь найти бинт. – Боюсь, язык сильно изменился, если они вообще написаны на нашем языке.

– Все купола на одном говорят, но я не думал, на каком. Говорят же, были раньше не просто города, а страны – не мог же целый мир говорить на одном языке?

– Не мог.

– Но я думаю: может, они смешались в один? Или люди выбрали самый простой? Или самый понятный? Или тот, в котором больше всего слов?

– Мы этого не узнаем, – запоздало ответила она.

С противоположного конца раздались тяжелые шаги Бьорна.

– Вопрос интересный, – из-за спины Медведя лениво выплыл сетевик. – И спорный.

Пшенка казался озадаченным. Его не было всего четверть часа, но выглядел так, словно без перерыва на сон погружался в Сеть на несколько дней. Бледный, красные глаза слезились, дрожали сухие губы. Он быстро пересек зал и, плюхнувшись рядом с Джано на столешницу, подобрал под себя ноги, как йог.

– Даже в глубинной Сети, – закуривая, хрипло начал Пшенка, – многие данные записаны на древних языках. Дело спасают программы-переводчики. Неизвестно вообще, мертвые эти языки или нет – ведь кто-то еще может на них говорить, а мы не знаем.

– В куполах? – Марна насмешливо вскинула брови.

– Для куполов-то они мертвы. Но вы же знаете, города не в курсе, что за их пределами есть люди. – Пшенка лукаво подмигнул и тихо добавил. – Они сами по себе, мы – своим путем.

Джано не понял, к кому сетевик относил себя: к городам или к тем, кто ушел. Он и сам не знал, к кому теперь относится. Хотя Пшенка обещал Прогонос, надежда вернуться под координатную сеть к благам цивилизации таяла с каждым днем.

– А ты быстро управился, – сказала Марна, продолжая искать бинт.

– Не нашел ничего толкового, – сетевик наугад запустил руку в сумку и выудил запечатанный в пленку моток белой ткани. Отдал Марне. – Самая большая куча дерьма, в которую мы, археологи, вечно ныряем, это шифры. Языки… – он зло фыркнул. – Эти люди умели записать слова цифрами, а с помощью одного языка говорить на тысячах других. И у них все постоянно обновлялось, менялось. Они сами умудрились просрать свою историю, всё смешали, а мы теперь – разбирайся, раскапывай, выясняй.

Находясь рядом с ним – с человеком, который, казалось, всё знает о мире и людях, – Джано сильнее чувствовал себя беспомощным и никому не нужным. В глубине души жаждал, чтобы Пшенка потерпел неудачу, лишь бы казаться равным ему. Джано не мог помочь даже себе, что говорить о Медведе или, например, Марне, которой, кроме больной руки он не мог предложить ничего.

– И что же искал? – ехидно переспросил Джано.

– Ну… Так-то ищу все, что можно вытащить: о месте, например. Иногда полезное попадается – чертежи там, научные данные. – Затянулся, задержав во рту дым. – Вот, чертежи, допустим, можно продать и на черном рынке, и Эпте напрямую. Цена, сам понимаешь, разная.

– А что здесь?

– Ничего особенно. Легенды, сказочки всякие. Остального не разобрал. Словом, история.

– Разве от нее нет толку?

– Она нужна разве что кабинетам Гекса, но такие вещи правительство принимает в дар. – Пшенка выпустил струю горького дыма в пол и сплюнул табак. – За слова они платить не готовы. История бесполезна. Ее переписывали тысячи раз, и восстанавливать ее не мне, а ученым. Мало найти ее: надо отсеять зерна от плевел.

– И какая «правдивая» история у этого города? – заинтересованно спросила Марна, а Пшенка уклончиво отвечал:

– У него их много. Зависит от того, кто городом правил, кому город принадлежал.

– Ну, какая была последней? – в ее голосе звучало нетерпение.

– О войне. Война всё здесь уничтожила. Люди ушли. – Археолог небрежно взмахнул рукой. – Вот, что осталось.

Джано стало интересно:

– Что за война?

Пшенка опустил голову и стряхнул пепел на пол, запустив свободную руку в один из карманов.

– Война за бога. – Выдавил он. – Это у вас принято, в Номаде, например, что богов тысячи, но ведь все они – воплощение одного, да? – Джано заметил, как он мнет что-то в кармане, словно перебирает молитвенные четки. – Раньше говорили, что бог один, да бог един. Только для всеобщего бога людей в мире было многовато, не могли договориться, как их бога звали, каким он был, чему учил. Как выглядел и выглядел ли вообще хоть как-то. Одни считали, что он смиренен, другие – что нет хитреца искуснее. Одни верили во всепрощение, другие – в наказание для неверных. Они спорили столетиями, но однажды чаша терпения переполнилась. Алчные, порочные люди задали в нужный момент главный вопрос: чей бог более велик, чей бог – настоящий? Те, кто хотел земли, власти, богатства, извратили святые учения и собрали армии. Вера стала оружием в руках грешников. Печально. – Пшенка бросил потухший окурок в собранную сквозняком кучу мусора. – Что давало спасение миллионам, в итоге объединило армии.

– Как-то не слишком религиозно, – заметила Марна.

– Это было темное время, – сетевик вынул руку из кармана, и Джано заметил намотанный на кулак кожаный шнурок с подвеской в виде креста. – Людей сталкивали лбами, потому что они поклонялись разным знакам. К концу грызлись о разнице в именах и символах. Они забыли, чему Бог учил их, а больше всех страдали те, кто искренне верил. Если Он и был, то не выдержал лжи, которой покрыли Его образ, и оставил нас. Мой Бог ушел во время одной из таких войн. Но мне неважно, где Он теперь и смотрит ли на меня. Важно лишь то, что Он дал мне.

Джано спросил:

– Что?

– Веру, – улыбнулся Пшенка. – И силы.

Он так и не пояснил, веру во что дал ему его бог. Может, веру в людей или веру в будущее, может, веру в себя или в то, что у человеческой жизни есть тот самый, истинный смысл, либо, что всякая жизнь бессмертна, потому что бессмертна душа. Джано не знал. Так и не понял. Решил, что никогда не поймет.

Марна озадаченно смотрела на сетевика.

– Если древние так и не решили, какой бог… «правильный», – она заговорила медленно, осторожно подбирая слова, – откуда ты знаешь, что твой – не ложный?

– Это не важно, – улыбнулся сетевик. – Я проникал в глубинную Сеть тысячи раз и видел тысячи войн, как эта. Я знаю точно: необязательно быть религиозным, чтобы просто быть достойным человеком. Если нет веры – не значит, что нет морали. Не значит, что твои ценности ложны и порочны. Если ты веришь «не в то» – это не обесценивает твою веру, как не обесценивает веру других людей.

Он неожиданно соскочил со стола и развернулся на пятках.

– Вы спрашивали, что это был за город, – вышел в центр зала. – В последний раз это был дом бога.

– Которого? – почти прошептал Джано.

Пшенка широко раскинул руки. Показывал на руины за окном, на тысячи утраченных книг, за каждой из которых стояли тысячи забытых жизней.

– Которого больше нет.

* * *

Последнее время они с Пино редко виделись, но сегодня встретились дома. В этот день Джакомо не захотел покидать квартиру, и все рабочие встречи проводил из кабинета. Каждый час его посещал кто-то из представителей правления, изредка заглядывала Пино, чтобы спросить, не требуется ли ему чего. В какой-то момент он решил даже, что стоит постоянно вести дела удаленно, но, когда пришло время обеда, Джакомо внезапно почувствовал себя невероятно усталым, словно каждый, кто приходил к нему, оторвал себе по куску, а ему самому остались растоптанные крохи.

Из «Ad gustum» Пино вызвала повара – несомненно, чтобы порадовать мужа и загладить свою вину. И Джакомо действительно был рад – от тех блюд, что подавали повара Эпты, его уже порядком воротило.

Они сели за стол в начале шестого. Как раз начиналась трансляция последних новостей, и Джакомо постоянно отрывался от еды, отвлекаясь на криминальную сводку.

Вновь на улицы Номада вышли люди, открыто заявляющие о том, что входят в «Фонарь». Около недели назад на филиалах FacSimile начали появляться трафаретные рисунки старинной масляной лампы. Все чаще в закоулках слышали лозунги, призывающие к чистоте. Правление и кабинет Триа отказались комментировать происходящее.

– Черт возьми, почему никто ничего не делает! – зло воскликнул Джакомо, неожиданно ударив кулаком.

Тарелка со звоном подскочила. Бокал опрокинулся, и по белой скатерти расцвели винные брызги.

Пино посмотрела на мужа, вопросительно вскинув бровь.

– Новости! – он махнул на проекции.

Немного успокоившись, добавил:

– Об этом стоит поговорить с Сарасвати. Ты послушай! За одну чертову неделю они повылезали из своих нор, при том, что Сканда заверил: «Диогена больше нет. Не беспокойтесь, господин Традиторе, "Фонарь" уже не угроза». И что?! Эти ублюдки размалевывают стены моих зданий, сбиваются в группы... Скоро они начнут штурмовать отделения FacSimile, а потом? С боем ворвутся в башню Эпты?

– Это вряд ли, – равнодушно заметила Пино.

Ее безразличие только больше злило Джакомо. Он все сильнее ощущал, что теряет контроль не только над собой, но и над городом.

– Говорю тебе: так и будет, если ничего не предпринять. А чем больше об этих уродах болтают в новостях, тем больше людей о них узнает. Тем больше к ним присоединится. Поставки закрыты, и дела идут не слишком хорошо. Мы отрезаны от других куполов, а если бы и не были, то кто бы захотел ввязаться в наши проблемы? Прогонос? Дотис? С Конфликтом-то никто не помогал.

Он выдохнул и уставился на остывающий аб гош.

Пино отложила столовые приборы, поднялась и медленно обошла Джакомо. Оплела жесткими руками его плечи и прошептала:

– Ты обязательно со всем справишься, – нежно коснулась губами его виска. – Господи, Джакомо, ты же Эпта. Разве есть что-то, что тебе не по силам?

Ее слова немного успокоили, но Джакомо не мог показать, что Пино имеет на него влияние. Он горько усмехнулся и едко произнес:

– Сама-то веришь, что все наладится?

– Я верю в тебя, – тихо, но твердо ответила она. – Не давай спуску своим людям, и они не дадут спуску «Фонарю».

– А они ведь не просто так собрались... – отвлеченно сказал он. – Кто-то ими управляет, как раньше – Диоген. Сканда вполне мог обмануть меня, лишь бы скинуть с себя ответственность и лишнюю работу. – Джакомо расслабленно обмяк, откинувшись на спинку стула, и насмешливо предположил: – А может, он и есть Диоген?

– Как знать, – уклончиво ответила она. – А может, Диогена тогда и правда убили, и сейчас кто-то другой занял его место. Дел он успел наворотить немало и наверняка пустил корни достаточно глубоко, чтобы не исчезнуть бесследно.

– И что важно, – Джакомо вновь напрягся, – мы так и не узнали, кем он был на самом деле. Есть только предположения...

– Он был сумасшедшим, – оборвала Пино. – И этого достаточно. Люди, которые кричат о «Фонаре» – остатки. Их надо добить, и всё станет как прежде.

– Надеюсь, ты права.

Джакомо высвободился из ее стальных объятий и встал. Вышел из-за стола, не дожидаясь десерта, оставив еду нетронутой.

– Мне надо работать, – нетерпеливо пробормотал он. – Мне надо сделать что-то со всем этим.

– Конечно, – покорно согласилась Пино. – Мне отправить повара?

– Пожалуй, да, – Джакомо направился к своему кабинету, но замер на полпути. – Знаешь, – до странного неуверенно произнес он, – думаю, нам стоит больше времени проводить вместе. Как раньше. Иногда мне кажется... Кажется, мне стало не хватать твоей поддержки.

– В любое время, – улыбнулась Пино.

И Джакомо показалось, что в ее улыбке было что-то кроме согласия.

* * *

Ахимса всюду таскал Аваале за собой – даром что они не мочились одновременно в один угол и не спали в одной койке. Держи друзей близко, а врагов еще ближе.

Сегодня Черный человек с автоматическим пистолетом решил отобедать в пельменной, которой заправлял желтолицы узкоглазый торчок. Там, говорил он, делают лучшие момо, самые сочные из тех, что можно найти на Свалке. Еще говорил, там можно найти много интересных и нужных людей.

Аваале стоял напротив, облокотившись о небольшой высокий столик, и с отвращением наблюдал, как Ахимса поглощает овощные пельмени, руками закидывает в рот один за другим и глотает, забывая жевать.

Людей тут было полно, но всё сплошь местные: менялы, барыги, бесполые полумашины навроде Пино. Всякий сброд.

– И что ты меня сюда притащил? – недовольно буркнул Аваале.

– Пожрать, например? – утерев рукавом рот, сквозь густую бороду улыбнулся Ахимса. – Или вон, – качнул головой в сторону стойки, где толпа людей ждала выпивку, – уши Эпте пооборвать, да глаза повыкалывать. Палочку дать?

– В смысле?

– А ты думаешь, они, типа, забыли про нас и не вспоминают? Вон, вышибалы, например. Видал я как-то, как они с зелеными в подворотне шуры-муры, всё такое. По-любому же не просто так.

– Думаешь, следят?

– Ну так… – Ахимса махнул, – Слушают кто что ляпнет, посматривают по сторонам – вдруг что. А потом все и докладывают. Это мы, – состряпал кислую гримасу, – типа, дебилы, думаем, что Эпте насрать на нас, на Свалку, типа зелень сюда не суётся, но ты ж понимаешь, что херня всё это, а?

Пожалуй, младший юстицар Аваале Дилип это не просто понимал. Он и сам порой вербовал информаторов, чтобы лишний раз не ходить по злачным местам лично. Юстицаров на Свалке не жаловали, а из Царства снов, говорят, ни один зеленый не вернулся целиком.

– И что? Хочешь поболтать с ними? Переманить? – Аваале уперся локтями в стол. – Или кулаками помахать?

– Не, – Ахимса отодвинул от себя миску и велел идти следом, – говорить с ними толку ноль, а в драку лезть – так нас двое против всех. Так себе затея.

– Тогда что?

Подхватив подмышку бутылку, опрометчиво оставленную у расчетной стойки кем-то из персонала, Ахимса хмыкнул:

– По ходу и решим.

Насвистывая под нос бойкий мотив, он шел к выходу, как человек, который только что заключил удачную сделку.

– Ну стой. – Один из вышибал у дверей ткнул Ахимсу в плечо. – Карманы давай выворачивай.

– Это с какого?

– С такого. Бутылку верни.

– Моя бутылка. Чего я ее отдавать-то должен? В моем кармане – значит, моя.

Охранник не стал препираться. Он был почти вдвое выше Ахимсы, потому схватил того за шиворот и легко вытолкал наружу. Аваале выдохнул и побежденно прошел за ними, приготовившись к большим неприятностям.

Казалось бы – ну чем может обернуться безобидный поход в пельменную?

Они громко спорили, ругались, у обоих сжимались кулаки, и Аваале, стоя в стороне, готовился броситься на неприятеля. А неправ Ахимса. Зачем было красть?

Вдруг Ахимса крикнул:

– Да чего ты стоишь?! – резко обернулся к Аваале и подмигнул. – Мочи его!

Але сорвался с места, как пес. Вышибала – неповоротливый качок, – не противник ему. С разбегу ударил его ногой в живот, потом коленом в лицо. Ахимса вырвался, выкрутился из собственной куртки. На землю упала и разбилась бутылка.

Дико хохотнув, Ахимса схватил согнувшегося охранника за затылок и утопил лицом в россыпи осколков.

А потом сменил радость на страх и, заплетаясь в ногах, убежал.

Пока Аваале, глупо разинув рот, наблюдал, как он заворачивает за угол, чьи-то руки схватили за плечи.

– Чего творишь? Жить надоело? – раздалось над головой. – Бутылку спер, разбил, человека изувечил, так и за момо кто платить будет?

Человек говорил спокойно. Голос был низкий и пожилой.

– Так не я ел ведь! – Але попытался обернуться, чтобы увидеть, кто его держит, но получил подзатыльник.

– И крал не ты. Знаю. А отвечать кто будет? Твой же дружок накуролесил. Давай уж, разгребай.

Тут из пельменной начали выходить люди. Аваале узнал в них членов банды: много замещенных, разукрашенных татуировками мужчин и женщин, одетых в красное. Одни знаки, одни цвета.

Ну вот. Всё. И даже пельменей не поел. Безоружный юстицар под прикрытием сидел на коленях перед стаей гиен на задворках Царства снов. Аваале мысленно просил прощения у де Павьи, прощался с женой и детьми и собирался принять бесславную гибель. Он уже представил темный подвал, забитый бочками с помоями и тухлыми пельменями, приготовился к худшему. Сейчас тебя, младший юстицар Дилип, как за пятки-то подвесят, как начнут яйца выкручивать, сразу запоешь и расскажешь, кто ты, с кем ты, зачем ты сюда приперся.

– Значит, начнем мы с мести, – пожилой голос подтолкнул его к разбитому стеклу. – Понимаешь, да? Око за око, рожа за рожу и так далее. А цел останешься, тогда и за кражу взыщем, и за порчу имущества.

Аваале зажмурился.

«Все будет хорошо, – говорил он жене. – Работа плёвая, не опасная».

И не справился с заданием – так глупо попал впросак. И всё – этот чертов Фонарь.

В носу неприятно защипало. Острый запах – запах гари просочился в зловоние Свалки.

Над головой раздался вопль:

– Горим!

Хватка ослабла.

Аваале отмахнулся, неуклюже рванул вперед, споткнувшись о бак переработки мусора. Отбежал, прихрамывая на ушибленную ногу.

Никто больше не интересовался им.

Всех захватил занимающийся пожар – объял струями пламени. Пельменная горела. Горел мусор, вывалившийся из бака.

Напалм пролился на Царство снов.

Его принес сюда человек с черной лохматой бородой. Он привел людей в желтых защитных комбинезонах, чтобы сжечь мусор Свалки. Ахимса вернулся, чтобы провозгласить мир, где никто не спорит и не дерется, потому что всех поглотил огонь.

Словно старый друг, хлопнул Аваале по плечу и сказал:

– Своих не бросаем.

Он улыбался.

– И от этих избавимся. Отличная же мысль, да? – он достал из кармана свой пистолет. – Фонарь не просто заговорит. Ну мы жопы-то им подпалим! Если зеленые сюда не суются, то законом будем мы. Здорово я придумал, а?

IV

Три обезьяны

Город не исчезал. Тянулся кучей мусора, выглядывал из-за пальм, следил. Он стал ниже и незаметнее, но не кончался. Они уезжали, а город не отпускал. Он соскучился по людям.

Город бежал следом, заглядывал в мутное окно вездехода, пока жаркое солнце лениво растекалось по хребту руин.

Джано чувствовал себя лучше: он поговорил с Марной, рука больше не беспокоила, голод перестал быть единственным, что занимает голову, им не приходилось идти пешком и спать на голых камнях. В карманах Пшенки – все, что душе угодно, а в голове – ответы на все вопросы. Может, он сжалится, и достанет для них из кармана Номад?

Но сетевик, не отвлекаясь от дороги, протянул футляр с опасной бритвой.

– Точно побриться не хочешь?

– Точно, – отмахнулся Джано.

– Ну гляди, – рассмеялся археолог. – У тебя в бороде, как в сортире скоро будет.

Джано весело хмыкнул.

Город продолжал преследовать их. Многоликий призрак древних войн. В память накрепко засел рассказ Пшенки, и Джано понимал, что ничто не вечно. Какими бы крепкими ни были здания, время сотрет все. И человека, и его творение.

Вездеход, например, на который возложили столько надежд, испустил дух ровно через четыре дня. Ни Пшенка со всеми его знаниями, ни Марна с ее талантом механика, не смогли его починить. О том, сколько им предстояло пройти пешком, сетевик молчал. Молчал он и о Прогоносе, и об Эдафосе. Молчал о том, почему вдруг начал спешить. О том, почему стал чаще оглядываться и так тщательно всматривался в тени.

В душный полдень лес расступился, и перед ними выросла очередная громада бетонных стен. Они шли мимо опустевших высотных зданий, прятались в прохладе их тени. По обесточенным проводам, как по лианам, скакали крикливые обезьяны, пауки плели паутину в дверных проемах. Джано словно очутился в Номаде, из которого исчезли жители. Это была граница производственного города, но не древнего. Не город прошлого. Город их настоящего.

Где-то там, десять или сто шагов назад, они пересекли границу павшего купола.

– Где мы? – спросила Марна.

Пшенка нервно оглянулся.

Он не ответил. Вжал голову в плечи и ускорил шаг.

Джано заметил его неуверенность. Или это страх? Но промолчал. Предпочел оттянуть момент отчаяния: скоро станет ясно, что этот никому не нужный город – Прогонос, где их не ждет спасение.

– Башня Эпты, да? – он догнал Марну, легко тронув за руку, и кивнул в направлении высотного здания далеко впереди.

– Похоже, – медленно отвечала она.

– Вы же не думаете, что это правда купол?

Но Марна настояла:

– Купол. Но не Прогонос.

– Вы слишком уверены.

– Из Прогоноса видно горы. Я проходила там стажировку, когда училась.

Этого Джано не знал. Да и откуда бы, если Марна ничего не рассказывала о себе, а он и не спрашивал.

Пшенка обернулся:

– Отдохнем?

Он натянуто улыбался и указывал на раскинувшееся посреди площади дерево. Огромное. Джано знал это дерево. Ficus religiosa. Огороженное каменной кладкой, усыпанное обветшалыми гирляндами, уставленное каменными идолами. Под деревом восседала статуя со сложенными на коленях руками.

– Тут есть узлы, – Пшенка скинул на землю рюкзак и сел на выщербленные ступени. – Мне надо в них заглянуть. Потом двинемся дальше.

Медведь ушел собирать ветки для костра, Марна села рядом с сетевиком, а Джано остался стоять, прислонившись к колонне с безобразными масками.

– Узлы. Зачем они тебе? – спросил он, скрестив на груди руки. – Разве мы ищем узлы? Я думал, ты ведешь нас в Прогонос.

Пшенка вздохнул. Посмотрел на Марну, будто искал у нее поддержки, но она лишь молча отвернулась, скрыв смущенную разочарованную улыбку.

– Я – сетевой археолог, – начал он. – Да, я обещал проводить вас до купола, но и свою работу должен выполнять.

– Какую? Таскать нас за собой, пока не найдешь свою чашу плотника?!

– То, что делают сетевые археологи, идет на благо миллионов людей, – жестко заметила Марна.

– Но не на благо нам!

– Не будьте задницей.

Джано оторопел.

– Прошу прощения, – хрипло сказал он, сев рядом с Пшенкой.

Какое-то время они не говорили. Трое под кроной старого дерева. Один не умел слушать. Другой предпочитал молчать. Последний отказывался видеть истинное положение вещей.

– Я выполняю один заказ, – Пшенка привычно закурил и уставился на тлеющий уголек. – Ищу кое-какие данные. Знаю несколько мест, где искать. Они раскиданы по карте, но по ним можно добраться до Прогоноса. Ты прав, – он посмотрел на Джано, – есть более короткий путь до города, только мне надо сделать все разом.

– Что за заказ? – требовательно спросил Джано.

– Я уже говорил. Ко мне обратился человек, которого зовут Диогеном, – глаза Марны сузились, и сетевик поспешил напомнить. – Не тот, которого вы знали. Другой, но тоже из Номада. У него была идея, как усовершенствовать замещение, чтобы люди смогли отказаться от гомагия.

– Неужто ваш отец поумнел? – скривилась Марна, бросив на Джано ядовитый взгляд.

– Это не Джакомо Традиторе, – перебил Пшенка. – К тому же там что-то не по плану пошло. Но Диоген – человек твердых убеждений. Вы знаете, что сделал Оро Триа, Медведь? Диоген хочет повторить это. Отключить купола.

– Это безумие! – Джано едва не вскочил.

– Мне тоже так показалось. Но я подумал: а что, если получится? Ведь вы бежали из города по старым трасладорам, а им не нужна координатная сеть. Многие из них работают, но все необходимо проверить, чтобы составить точную карту.

Марна печально выдохнула:

– Жизни не хватит.

– Да, – Пшенка вытянул вперед ноги и растер колени. – Только еще есть узлы. Они-то и с трасладорами связаны, и между собой, и с Сетью. Их не так много, но с их помощью можно проверить исправность ключевых перемещателей. А какие возможности откроются…

– То есть, этот ваш Диоген хочет... «открыть границы»? – Марна как будто восхитилась. – Восстановить связь с внешним миром и выбросить в него всех разом.

– Вроде того, – археолог затоптал недокуренную самокрутку. – Будет тяжело, но люди приспособятся. Они всегда приспосабливаются.

Он достал из рюкзака пачку печенья, и разделил на всех.

Когда Марна потянулась, чтобы забрать свою долю, Джано услышал негромкий скрежет. Он давно обратил внимание: она все чаще придерживает поврежденную руку, детали сильно износились, а к ночи, когда поднимался сырой туман, из-под черного покореженного корпуса доносится ржавый визг.

Марна плотно сжала челюсти. Нахмурилась.

Джано снова не решился спросить.

– Что это за дерево? – он обратился к Пшенке, чтобы отвлечься. – Еще одно святое место?

– Было.

– Расскажи, – попросила Марна.

– Дерево Пробужденного. Когда-то жил человек, чьим учениям следовали миллионы. Он медитировал под таким деревом, и ему открылась истина. Он стал учителем, а после – святым. Говорили, что он – воплощение Бога. Говорили, он путешествовал далеко за северные горы и обратно, а, может, и вовсе пришел из Гипербореи. Может, это был сам Бог, может, человек, а может и разные люди. Он дал миру четыре великих истины, и мир прозвал его «Пробудившийся».

Джано фыркнул:

– С каждой новой твоей сказкой я начинаю думать, что богов в мире почти столько же, сколько людей.

– Всё возможно, – уклончиво протянул Пшенка.

– Это дерево такое старое? – удивилась Марна.

– Нет! – сетевик рассмеялся. – То дерево давно погибло. Из его семян люди сажали новые. Сраный круговорот рождений и смертей.

– Здесь больше никто не живет, – сказал Джано. – Кто посадит следующее дерево?

– Если это будет нужно, кто-нибудь обязательно посадит.

– Кто же придет в город, которого уже нет? – ехидно напирал Джано. – У которого нет названия?

– У него есть название, – зло бросил Пшенка. – И знаешь, люди тут тоже есть. Скоро увидишь.

– Ну и как же тогда этот твой город называется?

Пшенка мрачно потупился и тихо, словно боялся, что его подслушают, ответил:

– Он не мой. И пока это только окраина.

* * *

Все началось с поджога на Свалке.

Если бы не люди в желтых комбинезонах, Триа бы ни за что не обратила внимания, а Джакомо продолжал бы верить, что «Фонарь» разбит.

Джакомо пытался бороться с ними в течение всего последнего месяца, но ублюдки легко ускользали от юстицаров, хаотично выскакивая то тут, то там. Невозможно предугадать, где они появятся вновь.

Теперь введен комендантский час. Теперь, туда, где замечали подозрительных людей с неугодными взглядами, сразу выходил отряд юстицаров. Результат этой борьбы не доходил до сведения Джакомо – его внимание постоянно отвлекали другие задачи.

Без поставок, которые обеспечивали Прогонос и Дотис, в городе кончались запасы продовольствия и, что волновало Эпту больше всего – кончалось сырье для производства гомагия. Работа по замещениям встала.

Когда Джакомо думал, что вскоре у людей закончатся препараты, и FacSimile не сможет продать им еще, его охватывала паника. Он давил ее в себе, скрывал ото всех, но не мог скрыть от себя самого. Страх, будто все, что он строил столько лет, вот-вот рухнет по его собственной вине и недальновидности, овладевал им все больше. В желании контролировать всё вокруг, он позабыл, что один человек не способен управлять городом без помощи правящих кабинетов.

Сегодня он вернулся домой рано.

Ему надоела башня Эпты. Его тошнило от Эпты. От людей, которые, захлебываясь в лести, лижут ему пятки.

В кои-то веки он сам захотел общества Пино, потому что из всех она стелилась меньше остальных.

Джакомо застал ее в спальне с двумя техниками Дио.

Пино проходила плановую проверку – как всегда, дома. После Конфликта она предпочитала не посещать лишний раз лаборатории ради рядовой процедуры. Джакомо раздражался этой слабости, но не упрекал ее. В конце концов, пусть и немного, она все еще живой человек.

Дождавшись, когда техники закончат осмотр, подтвердят, что все исправно, и удалятся, Джакомо какое-то время еще стоял в дверях. Наблюдая, как Пино одевается, он подметил, как абсурдна идея скрывать замещенное тело одеждой. Как мало смысла в ее смущении. С горечью подумал: как же жаль, что она утратила прежнюю хрупкость. Вспомнил, какой прозрачной и нежной была, какие чувства в нем вызвала. Не стремление оберегать, а больное желание удерживать, обладать. Как сладко это – знать, что в любой момент можешь сломать. Это в твоих силах. Именно ты – только ты, – решаешь, жить человеку или нет. Такая осязаемая и реальная власть в руках.

Джакомо понял, что, забывшись, упоенно сжимает кулаки. Тряхнул головой.

Отогнал о себя наваждение и ступил в комнату.

– Как прошло? спросил он, чтобы хоть как-то начать разговор.

– Все в порядке, – ответила Пино, не отвлекаясь от зеркала. – Как твои дела?

Он опустился на край кровати:

– Ужасно. Поставки перекрыты, производство встало, деньги кончаются. Все плохо.

Ожидал, что она скажет «возобнови поставки, верни все, как было».

Пино не ответила.

Сцепив пальцы в замок, Джакомо посмотрел на нее через отражение:

– Не знаю уже, кого спрашивать, – невесело оскалился. – Может, ты в курсе, что происходит? Сколько бы я ни занимался «Фонарем», всё без толку. Думаю, Сканда облапошил меня: Диоген жив. Вот всё и катится в задницу.

Она наклонила голову, разглядывая горизонтальный рубец на шее – линию, отделившую человека от машины. Провела по нему пальцами и отдернула руку. Подошла к Джакомо и села рядом.

– А вдруг ты ошибаешься? – Пино положила ладонь ему на плечо. Он почувствовал неживой холод. – Если Диоген жив, то где взрывы? В конце концов, раньше он не только болтал, а предпочитал действовать.

– Был пожар.

– Всего один.

– Я уже думал об этом, но...

– С другой стороны, мы могли быть правы, когда решили, что Диогенов несколько, или его место кто-то занял. Мне кажется, это самый очевидный вариант: кто-то захватил власть. – Ее сухие крупные губы растянулись в странной нехорошей улыбке. – Ни один правитель, каким бы сильным он не был, не сидит на троне вечно. Ни один человек, кто бы из богов ему не благоволил, не пребывает бесконечно в одном теле. Каждый однажды терпит поражение. Даже великий Бхишма был однажды сражен.

Ее слова попали в цель. Как только Пино начинала сравнивать его с «кем-то», Джакомо терял самообладание. Еще больше его злило, что она права. Он и на миг не задумался, что возлюбленная супруга могла говорить вовсе не о нем. В груди забилась злоба: он не способен совладать с ситуацией, и тут же она напоминает, что век его краток. Что он – Эпта – обыкновенный человек. Всю жизнь он контролировал этот город, но теперь власть вытекала из рук. Вытекала. Он хватался за нее, а она ускользала из-под пальцев. Он растрачивал себя впустую.

– Ничего не работает, чтобы я ни делал, – процедил Джакомо. – Не действует даже реклама.

Ее скрипучий смех оглушил.

– Ты, наверное, перестарался, когда общался со своими моделями. Я видела те ролики и, м-м-м... – Пино наигранно задумалась, – некоторые актрисы выглядят потрепанно. Видно, ты выжал из них всё задолго до съемок.

Джакомо едва сдержался. Не стал грубить. Не стоило портить отношения. Кроме Пино никто не станет выслушивать его нытье. Никому он не должен открываться.

– И тебя это не оскорбляет?

– Что? – она невинно хлопала большими овечьими глазами.

– Что я сплю с другими.

– Ты с ними не спишь, – легко ответила она и шутливо продолжила. – Я всегда знала, о том, чем вы занимаетесь, и это отнюдь не сон. – Затем стала серьезна. – И очевидно, что не в моих силах дать тебе то, что дают они.

– Конечно.

– Ты взволнован.

– Да. Будет очередное собрание. И я знаю, что от меня уже не ждут ни действий, ни решений. Главы кабинетов сомневаются. Я боюсь, что эта встреча меня совсем не обрадует.

* * *

Младший юстицар Аваале Дилип исправно служил городу.

Беспрекословно выполнял приказы де Павьи и верил, что защищает уважаемых граждан Номада, только вот теперь, глядя на огарков, спрашивал себя: почему же их никто и никогда не защищал?

Раньше он думал, что это преступники захватили часть купола, породив Свалку одним своим существованием, но со временем понял, что Свалка – детище города. Она должна была стать местом ссылки для слабых и бесполезных и вопреки надеждам Эпты из убогих и ненужных воспитала упрямых и беспринципных.

После пожара, который устроил Ахимса, упрямых и беспринципных стало больше. Они приходили в старый театр: одни – чтобы жаловаться, другие – присоединиться к «Фонарю». Трафаретные рисунки с масляной лампой вырвались за пределы Царства снов и захватили Свалку. Улицы шушукались, разнося слухи о возродившемся Диогене. Одни звали его святым, другие – убийцей. По Сети расползались страшные байки про Черного человека с автоматическим пистолетом в кармане и про его ручное чудовище – Минотавра. Так местные прозвали Аваале. Он и правда походил на быка, но уж точно не был ручным.

Столкновения с юстицарами происходили все чаще, и, хотя Бальдо де Павья велел не лезть на рожон, бегство потеряло всякий смысл. Патрули усилились, а с ними пришло превосходство сильных и произвол.

Молодые горячие головы желали сражаться.

– Как можно? – весело приговаривал Ахимса, разбирая свой пистолет, – мы собрались, чтобы драться. Играть в кошки-мышки не для нас.

И посылал новые и новые группы вершить суд над распоясавшимися юстицарами.

А те и правда отбились от рук. Начали обдирать мелких барыг, предлагали крышу без права отказать. Еще немного и Свалка изменится, заживет по новому закону.

А призрак Диогена велел ждать. Аваале понимал – не выйдет. И допустить бессмысленного кровопролития он не мог. Эпта пожелала заполучить «Фонарь», воспользоваться им на благо граждан, поэтому младший юстицар Дилип придумал «Фонарю» новую цель. Ахимсе она понравилась.

Они решили, что «Фонарь» станет оплотом правосудия не только в Царстве снов, но по всей Свалке. Они будут защищать людей от тех, кто дорвался до власти и не способен контролировать аппетиты. Если правление города не желает смотреть в их сторону, люди должны сами себя защищать.

Номад наполнился голосами. Они кричали о том, что единственная сила и управа на зажравшихся юстицаров – это «Фонарь». Город стенал и плакал о том, как «Эпта» отбирает последнее, заставляет страдать тех, кого нарекла отбросами, и только Диоген заботится о них и не требует ничего взамен, кроме верности.

Так, постепенно королем огарков становился человек, который на самом деле давно был мертв, а для Аваале наступило тяжелое время. Он запутался.

Однажды Ахимса предложил посетить Черный рынок, хотел посмотреть, как идут дела, может, набрать новичков.

Старое обветшалое здание, латаное-перелатанное десятками поколений торговцев, вселяло тоску с улицы, но внутри взрывало души. Говорили, будто раньше тысячи людей приходили сюда, чтобы покинуть город. Что в небо, расправив белоснежные крылья, набив брюхо пассажирами, взмывали стальные птицы и улетали далеко на север, в Гиперборею.

Аваале не любил это место. Оно напоминало ему о том, как хотели бы многие сбежать из Номада, о том, что Номад по доброй воле никого не отпускал.

Легко поманив за собой, Ахимса вел его в глубь толчеи. Закрытие поставок скверно сказалось на торговле FacSimile, но Черный рынок не пал, нет. Торговле здесь мешали только шныряющие по рядам юстицары.

Зеленых оказалось больше, чем ожидал увидеть Аваале. Бродили, заложив руки за спину, высматривали жертв полегче – тех, кто не станет сопротивляться.

Ахимса не останавливался, не обращал на них внимания и вел Дилипа за собой. Словно у них была цель.

Цель, как оказалось, была.

Целью были двое пожилых мужчин, торгующих старыми корпусами замещения и деталями дронов. Беглый взгляд на прилавок – и Але знал, где именно и каких именно дронов дельцы разобрали. Торговцы краденым, да и сами – немного воры. Но главное не это. Главное, что их обступили три юстицара и настойчиво предлагали услуги: защита, поставки, а всё это – за незначительные пятьдесят процентов с прибыли. А иначе выбьем пароли счетов и останетесь с почкой. С одной на двоих.

Стоя в стороне, Але слушал оскорбления, смотрел, как зеленые громят прилавок, но Ахимса держал за рукав и запрещал вмешиваться. Только когда один из юстицаров занес руку с дубинкой для удара, отпустил. Подтолкнул в спину.

Действуй, Минотавр. Выдворяй чужаков из нашего лабиринта.

Аваале понял, что сбежать нельзя.

Он влетел в них. Вырвал дубинку из рук зазевавшегося юстицара и с размаху ударил другого в лицо. Никто и не обратил внимания на потасовку. Аваале раскидывал зеленых, а следом Ахимса пинал, грозя пистолетом. Самодовольно щерился сквозь лохматую черную бороду.

Тогда Аваале почувствовал что-то новое. Наверное, радость. Он словно опьянел и совсем не думал, что так самозабвенно лупит не преступников, а своих же. Тех, кто, как и он, защищает интересы Эпты.

Радостно улыбаясь, Ахимса утер с руки кровь.

Кончено.

– Это я понима-аю, – в усы тянул он, – вот это развлекуха. Вот это наш Але.

Перекупщики благодарили их. Аваале узнал, что оба старика – родители Ахимсы, и с самым тупым выражением лица пялился на них, выслушивая, какие же молодцы эти ребята из «Фонаря» и как же здорово, Хим, что ты собрал вокруг себя таких достойных парней. Как же достала всех чертова Эпта, провались она в царство Ямы! Хоть какая-то управа на зажравшихся нашлась. Хоть кто-то порядок на Свалке наведет.

Тогда в голове у Аваале щелкнуло.

Как же так? Ведь де Павья говорил, что «Фонарь» нужен именно Эпте. Как же случилось, что младший юстицар Дилип – верный сын города и один из защитников Номада, – забыл, кому служит? Настолько вжился в роль и накрепко засел в шкуре Минотавра, что сам начал жаждать падения Эпты.

Но ведь своими глазами видел, как Эпта обворовывает, отнимает последнее, бросает людей сюда, будто они – мусор.

Огарки.

Неприкасаемые.

Правда ли, что так было всегда?

Аваале Дилип – верный сын города, – вдруг оказался посередине и не знал, кого выбрать. Справа над ним нависал долг и закон, слева – люди, которых надлежит защищать. А впрочем, решил он, выбирать не придется. У него есть приказ, который нужно исполнить. Если Бальдо де Павья сказал стать фонарем, Аваале им станет. В конце концов, теперь «Фонарь» не гонялся за замещенными и как будто забыл об изначальной своей идее.

Теперь «Фонарь» разгонял тьму и выжигал гнилье с лица города. А прогнивает однажды всё.

* * *

В тот день она впервые увидела узел.

Посреди темного бункера гудела широкая колонна, обвешанная кабелями, окруженная старыми компьютерами и клавишными панелями управления. Тотем для поклонения. Место жертвоприношений. Поговаривали, что сетевики часто не возвращались домой – Сеть забирала их.

Пшенка сидел на коленях.

В тот день Марна впервые увидела, как работают сетевые археологи.

Бьорн отогнул воротник его плаща и резким точным движением вставил коннектор в гнездо на шее. Тот дернулся, съежился.

И замер.

Ничего не происходило. Не включилась старая техника, не было подано электричество.

Он не двигался.

Медведь уверял: Пшенка знает, что происходит здесь, снаружи, но Сеть поглощает, стирает границу между симуляцией и реальностью. Он видит Сеть, тонет в ней, как в желе, блуждает по лабиринтам цифр и знаков. В его глазах – все, что видели камеры. Его уши наполнены тем, что слышали звукозаписывающие устройства. Через него льются все слова, когда-либо написанные людьми.

Ей казалось, что это ужасно.

Марна понимала, что Пшенка использует мозговые улучшения – это было очевидно: ему приходилось хранить и обрабатывать на месте огромные объемы информации. Только прежде она не задумывалась о том, что он вставит себе в голову здоровенный штекер и останется сидеть без движений, пуская на пол слюни.

Пшенка не возвращался. Прошло полчаса, час, больше часа. Сидел в одной и той же позе, иногда его начинало трясти, но он быстро успокаивался. Будто не дышал. Зрачки вращались под сморщенными веками, бесконечно шевелились губы, будто читали мантру.

Заложив ладони за спину, Марна ходила вокруг колонны узла. Забыла про Джано – он стоял в темном углу, безучастно разглядывая старую мебель. Она вспомнила о нем потому лишь, что он сливался с мраком, и она каждый раз задевала его, проходя мимо.

Когда расцепила руки и захотела достать из рюкзака флягу с водой, поврежденное плечо пробило болью. Марна охнула и облокотилась о стол. По бункеру разнесся скрежет – стон изношенных неисправных деталей.

Сколько они уже в пути? Сколько прошло дней с тех пор, как они бежали из Номада? Она не ухаживала за замещением: не было смазочных материалов, инструментов, не было ничего. Дубликаты рук и ног остались пылиться в ее квартире.

То, о чем она заставляла себя не думать, догоняло. Неделя, и стальная пластина предплечья покроется ржавчиной, но это – ерунда. Марна чувствовала, как проседают детали в левой ноге. Чертовы Пять чувств! Как только коррозия доберется, как только треснет опора или подшипник – это отдастся. Она почувствует.

– Б-беспокоит? – заикаясь, спросил Джано, отклеившись от грубо оштукатуренной стены.

– Все в порядке, – торопливо выпалила она.

А сама продолжала держаться за край стола.

Медведь шевельнулся. Краем глаза Марна заметила движение. Пшенка поднял правую руку и сжал кулак. Неповоротливый ИИ ловко и осторожно отключил сетевика, и тот вернулся. Утирая с подбородка слюни, на четвереньках вполз в жизнь.

– Ну как? – нетерпеливо спросил Джано.

Марна заметила: он был слишком возбужден, на взводе, чуть не подпрыгивал на месте, как перед дракой.

– Нашел чего? – задрав подбородок, Джано невесело улыбался.

– Что?.. – Пшенка обессилено схватился за колонну узла.

– Не нашел? Ну, я не удивлен. Сколько еще будешь нас таскать по этим помойкам? А?

Пшенка не понимал, что происходит. Марна посчитала, что он еще не очнулся от Сети.

Громко, по слогам, Джано почти прокричал:

– Ты сколько еще будешь нас за собой тащить?

Решительно шагнул вперед:

– Если мы будем останавливаться в каждом… Богом забытом месте. Если ты не вернешься из своей сраной Сети, что тогда?

Марна испуганно переметнула взгляд на Джано.

– Что, если ты не выйдешь из чертовой машины?! – он почти сорвался, но тут его глаза расширились – безумно и страшно. – Я не смогу ее вывести.

Джано заговорил тише. Зажмурился. Вытянув руки вдоль туловища, он склонил голову и будто сознавался, каялся во грехе:

– Я-то ни на что не способен, ничего не могу и нихрена не знаю, и единственный, кто может вытащить наши задницы из этого дерьма – ты! – Его голос рос, он говорил громче и сам тянулся к Пшенке – забитому, оставленному за гранью старости и немощи, усталому и сейчас невменяемому. – Хрена ли ты ставишь под угрозу наши жизни?! Посмотри на нее! – Джано указал пальцем на Марну. Сделал еще шаг вперед, напирая на сетевика. – Или ты не заметил?! Она разваливается, долбанный ты гений! Думаешь о себе только и о своей священной миссии! Рассказываешь сказочки для отвода глаз.

– О чем ты? Вы сами со мной пошли. – Пшенка потер лицо и вяло зевнул. – Да, я тоже иду в Прогонос, но у меня дела еще. – Он горько усмехнулся. – «Священная миссия», понимаешь?

– Дела! – Джано задохнулся от возмущения. – Она, – ткнул в Марну, – замещенная.

Сетевик спокойно кивнул:

– Я знаю.

– Что будет, когда она начнет ржаветь, когда что-то сломается, а у нас ни инструментов, ни препаратов, нихрена! Что мы будем делать, когда ты застрянешь? Если не выйдешь? Как мы… Что нам… Ну, выживем, а куда идти?.. – Джано замер. Обессилено выдохнул, качнулся и облокотился о стену. – Мы ведь даже не знаем, где находимся сейчас.

Его отчаяние заполнило пустоту вокруг. А Марна смутилась.

Настал ее черед чувствовать себя беспомощной и виноватой.

– Так ведь... – голос Пшенки царапнул тишину, – пока все в порядке? Чего тревогу бить раньше времени?

Джано решительно шагнул вперед. Встал к нему вплотную. Долго и с ненавистью смотрел сетевику в глаза. Шумно дышал, Марна видела, как ходят желваки. Что-то пробормотал...

И ударил Пшенку.

Тот едва удержался на ногах. Схватившись за лицо, выругался, согнулся, ощупывая челюсть.

– Стой! – Выкрикнула Марна.

Запоздало схватила Джано за запястье.

Раздался скрип, и она застыла.

Джано расслабленно стоял рядом. Успокоился, как будто. Словно злость улеглась в нем, как упал штормовой вал.

– Пустите меня, – неожиданно мягко произнес он.

Марна опустила глаза. Поняла, что не может разжать хватку. Рука не слушалась. Что-то наконец сломалось. Ее стремительно охватывал ужас: вот оно – скоро все станет так, как должно быть, она придет в негодность и снова превратится в неподвижный бесполезный кусок мяса. В обузу для тех, кто рядом.

Она очнулась, когда Джано начал аккуратно разжимать ее пальцы. Тихо скрежетали несмазанные суставы.

– Все хорошо, – он одернул рукава пальто и бросил презрительный взгляд на сетевика. – Но это не на долго.

Пшенка понуро ссутулился и кивнул. В этот раз шутки и озорные улыбки не спасли его. У него не нашлось никакой истории, чтобы отвлечь внимание.

– Рассказывай, – потребовал Джано. – Где мы и как долго еще идти?

Сетевик облизнул губы. Марна видела сомнение – он боролся с желанием сказать правду и с тем, что заставляло её умалчивать. Тогда, впервые после смерти Диогена, заговорил Медведь. Он вышел вперед, закрыв Пшенку спиной.

«Это Эдафос. Город машин».

Джано покачал головой и вышел, хлопнув тяжелой дверью. Бьорн последовал за ним.

Когда стихло эхо их шагов, Марна осмелилась поднять на Пшенку глаза. Он смотрел на нее с жалостью и теплотой. Так смотрят на тех, о ком хотят заботиться, кому хотят помогать.

Пшенка нравился ей. Он казался той самой надежной стеной, за которой можно спрятаться в бурю. В воображении она рисовала его человеком, который никогда не станет смотреть на нее так, как смотрел сейчас. Как смотрят на прокаженных, неизлечимо больных, на инвалидов и павших на дно.

Она верила, что сетевик действительно видит в ней равную. То, чего никогда не видел Джано. Ведь это Джано напомнил о замещении. Это он ее вечно оскорблял. Ты не человек, не сможешь дойти, сломаешься, а чинить тебя некому.

Ей было обидно. Чувствовала себя неполноценной каждый день и без его замечаний. То, от чего она бежала, создавая Пять чувств, не отставало, не осталось в Номаде, а последовало за ней сюда, потому что накрепко засело не в умах людей, а в ее собственном.

Ты никогда не станешь прежней, Марна Ковач.

И если ты не можешь принять себя такой, не примет никто.

Когда они покидали бункер, Пшенка остановил ее в дверях и поблагодарил за то, что вмешалась. Сказал, чтобы она не злилась на Джано, ведь тот не понимает, что значат для нее эти слова. Сетевик защищал его. Она смущенно улыбалась в ответ и думала, что Пшенка куда лучше, чем она могла себе представить.

Археолог уверял, что Джано пытался поступить правильно, и, раз уж был честен, то вряд ли хотел задеть ее.

– Знаю, – перебила Марна. – Но я не хочу, чтобы мне каждый раз напоминали о «не-чистоте». – Она опустила глаза. – Почему ты понимаешь это, а он даже не хочет попытаться?

– Все люди разные, – пожал плечами сетевик. – И он моложе меня.

Он пропустил Марну вперед.

– Попробуй поговорить с ним. Скажи о том, что тебе не нравится. Наверняка он поймет. А если нет, то это лучше, чем молчать и вечно дуться друг на друга.

Ей стало легче.

Марна не сомневалась, при других обстоятельствах, она без раздумий пошла бы за Пшенкой, куда бы он ее ни повел: будь то безлюдный Эдафос, руины древних городов или даже Сеть, затягивающая и опасная. В любой день, в любое время – встреться он ей в Номаде. Но не сейчас.

Дело не в принципах, не в том, что должна оставаться с теми, с кем начала путь. Просто ей не дойти туда, куда запросто доберется сетевик.

Между несбыточной мечтой и стабильностью, что бы ни было верным, она всегда выбирала не то, и в итоге осталась ни с чем.

Она направилась к Джано.

Пока Пшенка и Бьорн готовили место для ночлега и осматривали окрестности, Марна говорила с ним. Долго рассказывала о том, что чувствует, когда он из раза в раз напоминает ей о замещении. Рассказывала, как люди, которые были близки, отворачивались от нее после Конфликта, потому что издалека жалеть пострадавших легче, чем подойти и помочь им встать на ноги. Признавалась в своих страхах и слабостях, думала, что ноет ему о горькой доле, но ей не было стыдно. Она говорила о себе вещи, которых не знал никто, а Джано молчал. Оказалось, в нем было больше чуткости и терпения, чем он сам привык считать.

Слушая о том, какие уродливые формы принимает фанатизм «чистых», вспоминая кровавое пиршество Диогена, он приходил в ужас, потому что сам однажды так яро выступал против замещения. Он хотел жалеть Марну, но понимал, что она достойна чего-то большего, потому что смогла вырваться из круга издевок и отчуждения, и сделала так, как считала для себя лучше. Наплевала, когда родные презрели ее выбор, и предпочла, пусть и хреновую, но жизнь, чем серое существование. Вместо того, чтобы закончить дни запертой в клетке экзоскелета, отказалась от лишнего и пошла дальше.

Когда она закончила, на землю спустилась ночь. Сказав последнее, она замолчала. Ушла в бункер узла, запоздало бросив, что хочет побыть одна.

Он не протестовал.

Через какое-то время вернулся Пшенка и поставил на огонь банку консервированных бобов.

В голове у Джано не осталось никаких мыслей – будто это он, а не Марна, излил душу. Все, что осталось – треск дерева в костре, звуки ночи и небо.

Джано никогда не видел такого неба, потому что никогда не засматривался на него. Он видел звезды, а звезды смотрели ему в лицо. Не мог коснуться их, но они готовы были упасть в любой момент, и падали десятками, чертя тонкую сетку по черному полотну.

– Значит, Эдафос... – выдохнул Джано. – А где же люди?

Резко выпрямился и уставился на Пшенку.

– Их не было, – помешивая бобы, ответил сетевик.

Джано невесело рассмеялся:

– Значит, снова облажались.

– О чем ты?

– Ты столько говорил о боге все эти дни... – он подался вперед, обхватив поврежденную кисть руки. – Только... Когда тебя преследует полоса неудач, вроде нашей, верить сложно.

– А ты что, веришь?

Сетевик раздражал. Раздражали его рыжие жесткие волосы, короткие, торчащие во все стороны. Рыхлая отечная физиономия, водянистые глазки, лукавые и вечно блестящие, будто вот-вот заплачут. Раздражали бесконечные расспросы и эта ужасная привычка поучать.

Выпятив нижнюю губу, Джано пожал плечами:

– Может и верю. Тебе-то что?

Пшенка снял с углей банку, выпрямился – приготовился к долгому разговору.

– Любопытно же. Вот, например, древние верили в разных богов – как сейчас, в Номаде, в Прогоносе. Всякие, знаешь, Вишну или Шива. Только мы-то всё извратили. Были, конечно, и те, кто в богов не верил. А были такие, кто верил в единого бога, и их было больше всего.

– Не начинай снова... – уныло протянул Джано.

– Уже начал, – губы археолога самодовольно растянулись.

– Ну и? Кто по-твоему был прав?

– Никто, – еще шире ощерился Пшенка.

– Как это?

– Просто. И сложно. – Он покачал головой. – Я столько всего находил, что понял – правда-то совсем другая.

– Ну поведай правду свою, – вздохнул Джано. – Почему же мы не так думаем, как следует, а один ты умный?

– Ты успокойся, – сетевик выставил вперед грязные руки. – Я тебе объясню, а верить или нет – сам решишь. Вот смотри, – он раскрыл одну ладонь – левая чаша весов, – Города сейчас поклоняются древним богам – одним из древнейших. Еще был бог, один на всех, – правая рука – правая чаша, – за которого велись тысячи войн, потому что слова его по-разному все понимали. Еще были боги, – крутанул в воздухе запястьями, объединив сказанное, – как люди. Жили на горе и порочнее них не сыскать. – Пшенка хлопнул, подводя итог. – Были ли боги со звериными головами, животные ли, очеловеченные ли, боги-камни или воплощенные в великих людях... Не важно. Всё одно – бог такой-то создал мир. Почему так верили?

Джано хмыкнул:

– Потому что у всего есть начало. Должно быть.

– А я иначе считаю. Это мы – люди, – имеем начало и конец. По крайне мере, так принято думать. А что, если ты умираешь, но на самом деле продолжаешь жить в другом качестве? Если ты не рождаешься, а вечно – как белка в колесе? Вчера – червяк, сегодня – человек, завтра – капля в море. Мы мир по себе измеряем: вот мама и папа народили нас – вот наше начало. День рождения. Но Вселенная – не человек. У нее, может, ни мамы, ни папы не было. Ни дня рождения. Она всегда была.

– Так не бывает.

Но Пшенка хитро улыбался, растирая шершавые ладони:

– Это ты понять не можешь, потому что не можешь на себя примерить. Я думаю, мир – весь мир, – с космосом, с планетами и галактиками, все то, что мы можем найти в Сети и назвать словами, думаю, это только маленькая-маленькая часть настоящего мира.

– Как-то слишком ничтожно.

– Человек может и не быть центром. Может, совсем не по образу и подобию. Понимаешь, не это важно. Тысячи лет наши предки воевали, спорили, убивали друг друга за богов, которых придумывали как утешение, а после использовали, как оружие. Смысл? Надо просто жить. Что точно в этом мире – все живет. Что умирает в одном теле – возрождается в новом. Дерево или цветок сбрасывает плоды с семенами. Животные и люди рождают и воспитывают потомство. Продолжают жизнь. Передают часть себя в будущее.

– Но сами мы все равно умираем.

– Ты не можешь знать. Твое тело отдают земле или огню. Оно распадается на тысячи и миллионы, и миллиарды частиц. Оно становится землей, воздухом, водой, залежами металлов. В конечном счете, становится миром. И этот мир окружает твоих детей. Твои дети вырастут, умрут, и так же вернутся в землю. Как и ты – станут миром. И из мира выйдут новые люди. Древние это знали. А ты не знаешь.

Джано устало покачал головой:

– Я не задумывался. Да и к чему ты все это? Я проповеди ненавижу. – Он плотнее закутался в пальто. – Или ты так от главного бежишь? От того, что обманул нас и водишь за собой, как собачонок.

Сетевик выставил ладони:

– Я вину признаю, ты не думай. А говорю все это к тому, чтоб задумался ты. Как ты сказки мои не понимаешь, так и понять не можешь, что она думает и чувствует, когда ты ее жалеешь, когда, тычешь каждый раз, что она другая. – Пшенка подмигнул. – Не забывай. Когда в следующий раз заметишь, что у кого-то искусственное тело, вспомни об этом. Если у тебя нет рук, не значит, что те, которые ты построил сам, не принадлежат тебе. Не значит, что ты слабее. Если ты не похож на других – не значит, что ты недостаточно человек.

V

Падение

Он так давно не был дома. Будто вечность прошла с тех пор, как последний раз соскребал ненавистную кашу с пластиковой тарелки и улыбался жене, делая вид, что так же сильно, как ее, любит эту чертову кашу. Когда смотрел новости, думал: она ведь и не подозревает. Когда кабинет Гекса и Триа говорят про Фонарь, то говорят про ее мужа, про его деяния и преступления. Поджог пельменной? Беспорядки на Черном рынке? Громкие агитации на улицах, стычки с юстицарами, даже мелкое хулиганство и порча зданий – всё он.

Аваале сидел на краю сцены старого театра. Усталый актер – человек, что ведет двойную игру и не знает уже, какая из жизней реальна, а какую ему придумал Бальдо де Павья. Чью роль он играл: юстицара и примерного семьянина или жестокого террориста? Действительно ли он был когда-то мужем и отцом, так ли реально его имя и он сам, может, всего лишь чей-то дурацкий вымысел.

Может, и татуировка масляной лампы жгла ему грудь всю жизнь.

Он холодно глядел в зрительный зал. Там очень много людей, гораздо больше, чем в первый раз, когда Аваале вошел безымянным посланником Диогена, и Ахимса бросился на него с обвинениями, наставив пистолет.

Люди все чаще приходили, просились к ним, умоляли, чтобы им разрешили вступить в Фонарь. Любопытно, сколько среди них зеленых?

Младший юстицар Дилип тайно надеялся, что все они приходили с благими намерениями. Как ни крути, Эпта сделала всё, чтобы смешать себя с грязью, а уважаемые граждане всё меньше доверяли слову города. Они уже не верили в своего бога – Джакомо Традиторе развенчал себя и стал просто алчным политиканом, превратился в злобного сказочного старика-правителя, угнетающего верных подданных.

Поговаривали, он сошел с ума, главы кабинетов управляют им, а его слово для них – что пустой звук.

А раз так, самое время действовать.

* * *

Он пришел с совещания измотанный и растрепанный. Разъяренный и совсем истощенный. Мысль, которую заронила в него Кубера Эна, не покидала голову.

В спорах с главами кабинетов он искал виновных, но каждый раз, из уст каждого вырывалось одно и то же имя. Имя, которое в юности он произносил на исходе дыхания. Которое однажды значило больше, чем теперь значил для него весь город. На каждый чертов вопрос главы кабинетов отвечали: Пино. Одни говорили, что ей на руку снижение интереса к замещению, другие вспоминали ее одержимость системой «Пять чувств», третьи до истерики кричали, что она способна на грязный шантаж, и Джакомо отлично понимал – способна.

Он достаточно хорошо знал свою жену: Пино способна и на шантаж, и на подкуп, на угрозы и на многое еще, о чем никогда не помыслил бы порядочный человек.

И когда он спросила его о том, как прошло совещание, он рассказал.

Рассказал, что, собравшись на верхнем этаже башни Эпты, главы кабинетов посоветовали ему спуститься с небес, и он последовал их совету. Сошел на землю и открыл глаза, чтобы увидеть, что творится под ногами. Увидеть, что «Фонарь» добрался до каждого дома, до каждого человека и подходит к башне.

И результат его не устроил.

– Они говорят, я должен был соглашаться с тобой, тогда не было бы ничего этого, – горячо говорил Джакомо, размахивая руками. – Что у «Фонаря» не было бы причин действовать. И знаешь, что я подумал? Ведь они правы! Это всё – ты. Всё – твоя вина!

Джакомо обвинял ее. Ведь как смириться с тем, что сам участвовал в разрушении собственной империи.

– Из-за тебя я остался без наследника! Из-за твоего влияния, из-за тебя он ушел. Из-за тебя погиб!

Он начинал кричать, брызжа слюной, потеряв голову. Утратив самообладание.

– За что бы я ни брался, ты всё портила. Ты! Ты виновата в том, что я остался без жены, без опоры. Остался с бесполой куклой, с холодной железкой. Потому что ты сама того хотела. Сама привела меня к этой идее, – Джакомо метался по комнате, кривлялся, гримасничал, изображая Пино. – «Замещение – это мода. Это культ». Это всё ты сделала!

Он остановился, приложив ладонь ко рту. Джакомо задыхался от ярости, мозг болезненно пульсировал в висках. Готов выблевать горячий комок – старое сердце, случайно застрявшее в груди. Кусок плоти, что вот-вот взорвется и убьёт.

– Но... – растерянно протянула Пино, пока он пытался перевести дух. – Но ты сам принимал эти решения, ты основал FacSimile. Я лишь подавала тебе идеи, а ты одобрял...

– Без твоих сраных идей, ничего не случилось бы! – почти взвизгнул Джакомо.

Не узнавал сам себя. Ярость переходила в отчаяние. Перед глазами стояла насмехающаяся физиономия Сканды Триа, хищные ухмылки всей Эпты – оскал стаи шакалов, готовых пировать над поверженным тигром. Ведь он хотел сделать город лучше, хотел дать людям то, чего они заслужили. Благо – верным Номаду, кару – бездельникам и преступникам. Достаток – уважаемым гражданам, огаркам – забвение.

Предали. Вышвырнули с вершины под ноги низшим, чтобы шудры и неприкасаемые растоптали его доброе имя. И во всём виновата она. Та, которая должна быть ему половиной. Та, что обязана следовать за ним, делить с ним эту горечь, но сейчас стоит над его поруганной сутью и празднует. Почему ты боишься, когда победила?

Джакомо истошно вопил, орал на нее. Хватался за мебель и опрокидывал. Швырял в нее все, что попадалось под руку. Поливал грязью и винил в бессчетных преступлениях.

Но Пино была недоступна. Непробиваема. Молча уходила от его обвинений, уворачивалась от разбитых зеркал и стекол.

Тогда Джакомо бросился к ней, попытался схватить.

И тут ушла.

Его рука нащупала только холодную пустоту.

Он стиснул зубы и с отмашкой ударил ее по лицу замещенной ладонью.

Пино не успела. Оступилась и упала, стукнувшись головой об угол стола.

В ушах застрял глухой звук. Джакомо остановился и замер.

Она не двигалась. В непроницаемой тишине он слышал, как тикают старинные часы на запястье, и тупо смотрел на нее. Возлюбленная супруга лежала на полу, неестественно заломив руку за спину. Поломанная надоевшая игрушка. Он не видел ее лица.

Испугался.

Тут же начал думать, как избавиться от трупа.

Но нынешняя Пино была куда крепче, чем он привык думать.

Держась за разбитый висок, она медленно неуклюже поднялась на ноги. Уставилась на него глазами, полными первобытного ужаса. Джакомо в миг успокоился.

Понял: еще немного и он правда ее убьет.

Сжав кулаки, он сквозь зубы процедил:

– Слушай внимательно: я верну поставки – снова открою городу связь. Совру кабинетам и скажу, что «Фонарь» не будет проблемой. Я смогу. Но ты, – он грубо ткнул пальцем ей в грудь, – если «Фонарь» не угомонится, тебе будет плохо. Я сделаю все, чтобы ты пожалела, что перешла мне дорогу.

Джакомо подарил ей на прощание несколько оскорблений и зашагал прочь, но Пино крикнула вслед:

– И что? Что ты сделаешь? – он обернулся, и увидел ее страшную улыбку, окрашенную кровью. – Убьешь меня? Да мне насрать! Думаешь, ты царь и бог?

Джакомо резко развернулся.

– Да! – сипло гаркнул он. – Я – Эпта. Я здесь Бог. Я – единственная религия. Верить здесь можно только в меня. – С хрустом размял шею. – И только мне.

Вышел из квартиры, с силой ударив по стене.

* * *

К полудню следующего дня они добрались до центрального района города машин. Их не встретили кордоны и часовые, как это было в Андартисе, но все время Пшенка оглядывался. Их встретил лязг металла, гул зарядных станций и десятки автоматов, занятых стройкой и отладкой городских систем.

А он продолжал озираться.

Несмотря на движение, в Эдафосе не было жизни. Даже солнечный свет стал серым – его украли пустые новостройки, он утонул в собравшихся по углам теням.

Ответ на вопрос, почему Эдафос закрыт для перемещений и связи – Эдафос никогда не существовал. Город только готовился принять людей. Знание о нем в купола заронила власть. Людям не следует знать всей правды. Только сетевые археологи, рыская по миру, несли слухи и множили мифы о городах, возведенных машинами и преступниками. Но к слухам доверия нет.

Раскрыв от удивления рот, Марна на ходу оборачивалась, разглядывая новые дома в квадратах бутафорского озеленения. Она будто оказалась в Номаде, но все – ненастоящее. Дома слепы – в окнах нет стекол, они едят солнечные лучи. Вокруг нее тянулись, подобно змеям сворачивались кольцами километры улиц. В опечатанных скверах темнели нетронутые потоком перемещения трасладоры.

Она вдруг поняла.

Что, если дать питание и подключить город к координатной сети?

Тогда не придется куда-то идти. Можно вернуться в Номад, переместиться в Прогонос, попасть в Дотис...

– Не выйдет, – Пшенка понял, о чем она думает.

Это было не трудно: Марна замерла перед площадкой трасладора, как ребенок перед витриной. Полная надежды, что вот-вот получит желаемое.

– Ты забыла? – горько улыбнулся он. – В Номаде вас считают погибшими – эти данные моментально попали в базы. Незваный гость спалит любого, кто воспользуется вашей маркировкой.

– Выходит, я заперла нас.

Она не слишком расстроилась. Марна привыкла: ничто не дается так просто.

– Короткий путь закрыт, – сетевик отечески приобнял ее, словно утешал, – но всегда можно пойти в обход. Выждать.

– Почему Эпта скрывает такое? – Джано был поражен.

Пшенка хмыкнул:

– Кому понравится новость, что города строят машины, а обживают преступники?

– О чем ты?

Археолог развел руками:

– Много людей променяют карьеру, место и стабильность на пустой город? То ли дело преступники: среди них есть чернорабочие, ученые, связисты. Как только ИИ закончит благоустройство, ненужных людей отправят осваивать новые купола. Им предлагают выйти из застенка и начать заново.

– Добровольно-принудительно, – недобро заметила Марна.

– Многие соглашаются с радостью. Почти все. У них есть шанс выбиться в люди и отделаться от клейма.

– Но многие опасны! – воскликнула она.

– Такие как ваш Диоген?.. – ядовито передразнил Пшенка, и Марна потупилась.

Не подумала, сколько сумасшедших ходит среди уважаемых граждан неизвестными. Никто не стремится их поймать, а они выжидают.

– Ладно, – продолжил он. – За ними следят, всё не так плохо. Ты увидишь, у Эпты, как всегда, все схвачено. Мой старый друг был первым, кто сюда пришел.

– То есть, люди тут все-таки есть? – обнадеженно спросил Джано.

– Вроде того, – сетевик неопределенно качнул головой. – У Эпты много темных секретов. Для обычных людей было бы лучше, чтобы эти секреты оставались нераскрытыми.

Ей не понравилось то, что рассказал Пшенка, но это и не важно. Если схема работает, значит, имеет право на существование. История мира от появления первых цивилизаций до сегодняшних дней утеряна и запутана. Никто теперь уже не скажет, когда и зачем появились купола, почему распались страны из прошлого и кто создал Сеть. Всё – предположения. Одно верно: какой бы ни была история, люди продолжали карабкаться вверх. Способность рода человеческого к выживанию восхищала Марну. Старый мир треснул, раскрошился, рассыпался в пыль, но Эпта, пусть Марна и не одобряла их методов, не опустила руки и строила новое будущее.

Мир непрерывно изменяется. Что случилось – не плохо и не хорошо. Каждый виток – чей-то выбор, и он не может быть правильным, как никогда не будет ошибочным. Сегодня он приведет к невзгодам, но завтра одарит радостью и удачей.

Судя по выражению лица, Джано был тронут не меньше. Он то и дело замирал напротив машин и очарованно следил за их слаженной работой.

– Они похожи на живых, – с жаром говорил он. – Люди создали их, заложили в них программу, дали цель. Если боги есть, то люди во всем подобны им. Мы тоже умеем создавать жизнь.

«Подобие жизни, – неожиданно сказал Бьорн. – Существование».

– Не отвлекайтесь, – строго попросил Пшенка. – Мы посетим узел и двинемся дальше. Надо только спросить...

Он остановился и обратился к случайному ИИ, занятому установкой скамеек.

– Где главный? Мне нужно попасть к сетевому узлу.

«Мы – рой. Нет главных».

Археолог нетерпеливо переминался с ноги на ногу:

– Где платформа, которая отдает команды?

«Прометей. Башня Эпты».

Пшенка мрачно кивнул и быстро зашагал к нависшему над городом небоскребу. Никого не ждал и шел все быстрее, почти бежал. Будто опаздывал на встречу, которой ждал многие годы.

Марна интуитивно бросилась следом. Мимо мелькали аварийные энергостанции, на зарядных платформах спали рекламные дроны, в закоулках прятались лабиринты улиц. Вдалеке гудели заводы.

Руками машин, сотворенных людьми, древний Вавилон восставал из руин. Они тянули из земли воду – выкачивали. Насосные станции жадно пили ее кровь, чтобы напитать сердце нерожденного города.

Из прошлого до них дошло только слово – Земля. И когда придут люди, у нее появится имя. Они прокричат его на весь мир.

Они назовут ее Эдафос.

* * *

Вода унесла кровь в сливное отверстие.

Пино стояла у зеркала в ванной комнате и пыталась прийти в себя. Она выглядела ужасно. Опухшее с одной стороны лицо едва влезало в кусок разбитого зеркала. Если бы тело было живым, ее бы трясло. Она так и не поняла, действительно ли Джакомо подозревал ее, обвинял ли в том, что она – Диоген, или то гнев, который ему не на ком сорвать.

В тот момент, когда она занесла руку над разбухшей щекой, пронзительно пискнул сигнал видеосвязи. Выхода не было, и Пино оставалось только ответить на вызов Буй Тхи Суан.

Какое-то время госпожа посланница изумленно таращилась на нее. Затем медленно произнесла:

– Поставки возобновили, связь с другими куполами восстановлена. – Она запнулась. – Полагаю, это ваша заслуга. Господин Полари только что оповестил, что по проекту «Пять чувств» все готово, и можно приступать к первым пробам.

– Да-а... – неуверенно протянула Пино, пытаясь припомнить, когда это Анже сообщал ей о готовности.

Видно, осмелел в отчаянии настолько, что взял дело в свои руки. Что ж, об этом она побеседует с ним позже.

– Да, – повторила она. – Мы собираемся начинать первые опыты с людьми.

– Хорошо, – легко согласилась Буй Тхи Суан. – Буду ждать вестей. И, госпожа Диоген, поздравляю вас.

Завершив вызов, Пино кинулась к двери, на ходу натягивая плащ. Как бы ни повернулась жизнь, она всегда помнила: выглядеть нужно достойно. А если не можешь, скрой недостатки.

Она побежала к ближайшему трасладору, натыкаясь на обслуживающих ИИ, а через несколько секунд стояла посреди лаборатории в доме Марны Ковач.

Здесь собрались все. Пол и Один громко спорили. Из их криков она сумела разобрать, что Один боится идти на повторное замещение, не хочет менять шило на мыло, ведь то, что сделала с ним Марна, до сих пор исправно работает. Он не был уверен, что новые прототипы, хоть и собранные по ее чертежам, так уж хороши.

Среди снующих людей Пино заметила Бархотку. Подбежала, схватила старую за плечо и утащила в кладовую. Она так ничего и не сделала с головой, с виска натекло много крови. К счастью, ей не пришлось объяснять, что произошло. Пока Бархотка, как умела, обрабатывала место удара, Пино спросила, не хочется ли ей опробовать «Пять чувств».

– Пожалуй, я повременю, – улыбалась та. – Мне еще Марна предлагала, но я боюсь. Я старая, спешить мне некуда. И умирать раньше времени что-то тоже не хочется.

Они еще немного поговорили. Отвлеченная болтовня успокоила Пино, и когда Бархотка закончила, пришло время вернуться к остальным.

Суматоха прекратилась с появлением Анже. Экзоскелет прошагал в центр помещения, и Анже громко возвестил:

– Я готов.

Пино ахнула.

– Я с самого начала надеялся на «Пять чувств». Для меня возможность прекрасная, – он улыбался. – Умру, так кроме пролежней ничего не потеряю.

Анже говорил легко, будто риск на самом деле ничего не стоит. Он напомнил ей Джано, который много лет назад с той же легкостью сказал, что уходит из семьи, потому что быть Традиторе выше его сил. Он не умеет и никогда не научится быть своим отцом, потому хочет научиться быть кем-то другим. Она умоляла его остаться, говорила, что никто не может быть больше и значительнее, чем Традиторе, и его ответа в тот день она не поняла. Джано сказал, что ему достаточно, будь он никем, лишь бы не терять себя.

Анже был очень дорог Пино. Она знала его, работала с ним так давно, что помнила его совсем мальчишкой – помощником, «подай-принеси». Именно она давала ему посты, которые он занимал, и отчасти она виновата в том, что сейчас он скован по рукам и ногам.

Пино стукнула по столешнице и громко попросила:

– Оставьте нас.

Когда все разошлись, она спросила:

– Ты точно уверен? Если не выйдет, будешь, как я. Или хуже, не выдержишь.

– Уверен, – твердо ответил Анже. – Как никогда. Не бойтесь, я не стану вас винить.

Его слова сделали ей больно. Даже он видел в ней эгоистичное чудовище. Думал, она переживает за свою совесть.

Пино решила не говорить пустых «я беспокоюсь о тебе». Что это докажет? Он только отмахнется.

– Думаю, важно, чтоб вы знали, – Анже наклонил голову. – Все, что вы делаете – правильно. И не думайте о плохом. Это мне нужно меньше всего. Вот я буду надеяться на лучшее. И вы, пожалуйста, надейтесь со мной.

VI

Nihil admirari

Потом пришло новое сообщение, подписанное инициалами «БдП».

«Действуй, как должен действовать Фонарь».

Поводок отцепили, и Аваале сорвался, чтобы передать Черному человеку слова Диогена.

В этот раз Фонарь вышел на улицы с оружием, потому что оружие порой говорит красноречивее, чем иные громкие слова. Язык оружия Эпта поймет без проблем.

Пройдя от Царства снов маршем, вооруженный сброд миновал Свалку и начал с небольших отделений FacSimile. Они били стекла и волокли по улицам продавцов ИИ, громили охранные дроны, разбивали машины и наружу выносили гомагий, раздавая людям. Преступники, готовые раздарить краденое нуждающимся. Где-то Але уже слышал о таком.

Удача сопутствовала им. Они опережали Эпту. Юстицары прибывали на погром, но никого не находили: их встречали опустевшие витрины и распотрошенные ИИ.

Методично, одну за другой, Фонарь уничтожал торговые точки FacSimile и принимался за сборочные цеха. Человеческая река из негодующих граждан текла по Номаду, заливая каждую пядь, принадлежащую Эпте. На губах Аваале чувствовал вкус победы, ведь куда бы они не пришли, людей не было. Всякий, кто прежде был на стороне города, теперь стоял рядом с Ахимсой, держа наготове оружие, и выкрикивал лозунги Фонаря.

Тогда Аваале не думал, почему их девиз «жизнь под куполом невозможна». Однажды он осознает, но не сегодня.

Еще не время.

* * *

Неподвижный.

Прометей был лишен свободы – прикован к системе жизнеобеспечения. Механическое тело интегрировали в колонну узла, одарив десятком суставчатых манипуляторов, и он мог дотянуться до любой стены, до каждой панели управления. До каждого, кто оказался в темной комнате. Дотянуться, но не сойти с места.

Марна боялась подойти ближе.

Прометей смотрел на нее в упор, выкатив слепые белки глаз. Тьма исклевала их. Он не моргал. Сморщенные сухие веки застыли под крутыми валами бровей.

Кроме натянутого на каркас бледного куска кожи – того, что некогда называлось лицом, Прометей во всем был машиной. Очень старой машиной. Слишком старой. Человека в нем почти не осталось.

– Здравствуй, – сунув руки в карманы, Пшенка вышел в круг света.

Силиконовые трубки, идущие к голове машины, дернулись, и Прометей подался вперед.

«Не приходил раньше, зачем пришел теперь?»

У него не было голоса. Слова звучали отовсюду, вылетали из динамиков, расставленных по углам, спрятанных за колонну. За него говорили мужчины и женщины, которые оставили ему одиночество.

– Мне нужен узел.

«Что ты ищешь?»

– Дай доступ, и я расскажу.

«Он твой. – Голоса рассмеялись. – Хочешь, я даже поменяюсь с тобой местами?»

– Уволь, – сетевик неуверенно отступил. – Хотел еще спросить короткую дорогу до Прогоноса.

«Снова бежишь от меня?»

– Дела, друг.

«Понимаю. Они всё еще идут».

Марна не верила своим ушам: машины не имели личности и не говорили о себе «я». Еще один Бьорн. Сколько еще таких существует за пределами куполов?

– Кто ты? – она медленно обходила узел, с любопытством и отвращением разглядывая механическое тело, вплетенное в колонну.

«Сознание внутри машины. Сознание внутри Сети».

Пшенка усмехнулся:

– Она это знает. Ей интересно, кем ты был.

Голова Прометея качнулась.

«Legio nomen mihi est quia multi sumus».

– Отказался от личности, – сетевик скрестил на груди руки. – Зови его Прометей и не задумывайся. Он часть роя: навсегда в Сети, в системе ИИ.

Марна неприятно съежилась и покосилась на Медведя.

И раньше было ясно, какое будущее его ожидает. Без того, что есть у людей, Бьорн станет этим. Воспринимая мир через машину, уже машина. И даже не думает, наверное. Если есть программа, живой мозг не нужен, чтобы идти к намеченной цели. Не имея физических чувств и потребностей, он больше не ищет удовольствий, перестает ценить мир. Он не имеет слабостей, присущих человеку, дурных привычек, которым жаждет потакать. Внутри машины в конфликте природного сознания и искусственного победит то, которое проживет дольше. То, которое не даст сбой. Которое не станет отвлекаться.

Будущее Медведя – конец человека.

«Каков путь до Прогоноса?» – вопрос Пшенки повторил Медведь.

«Вариантов – больше одного».

Пшенка вдруг встрепенулся и обнадежено спросил:

– Что насчет Зеленой зоны? Или Тар?

Показалось, невыразительное белое лицо Прометея улыбнулось:

«Там нет жизни».

– Ой, – сетевик замахал руками, – да все говорят: «нет жизни, нет жизни». Мы-то здесь. Значит, и там кто-нибудь да живет.

Марна с нетерпением ждала, что ответит ему Прометей, но ИИ молчал. Ее не испугали слова о Зеленой зоне, в которой нет жизни – она верила, что после всех злоключений ничто уже не сможет вселить в нее страх. Сейчас она волновалась о Пшенке, который вот-вот должен вновь погрузиться в Сеть, но на этот раз узел казался ей куда опаснее.

Она чувствовала себя не в своей тарелке, как только они вошли в город машин. ИИ смотрели на них невидящими диодными глазами, следили и слушали, и каждая машина – все они разом знали, что в Эдафос явились люди. С самого начала об их появлении знал Прометей. Он предложил Пшенке поменяться местами словно в шутку, но может ли шутить ИИ?

Медведь, например, не шутил никогда.

– Мы с Бьорном останемся. – Сетевик привычно опустился на колени перед узлом. – А вы идите. Соберите припасы, отдохните. Я попозже приду. Может, завтра.

Марна ощутила, как Джано настойчиво тянет за руку.

– Идем, – произнес не своим голосом, увлекая ее к выходу. – Не будем ему мешать.

Она не хотела уходить. Нельзя оставлять Пшенку вот так, но ведь он сам попросил.

Снаружи светило солнце. От жара дрожал воздух, жар отражался от тротуаров, поднимался от раскаленных ИИ. Жар звенел, жужжал в голове, шумел в крови и растекался по городу солнечными пятнами.

Застыв, Марна странно смотрела на парковую скамейку.

– Все еще думаете, что вы во сне? – Джано сел, положив локти на спинку.

– Не знаю, – она опустилась рядом, уставившись на несколько машин, занятых установкой цветочных клумб. – Два дня назад мы ночевали в древних руинах, а сейчас сидим в центре нового купола.

– Пора привыкнуть к быстрым переменам, – он снял пальто и, скомкав, бросил рядом. – К переменам погоды привыкнуть необходимо.

Марна кивнула. Она почувствовала эту необходимость. Искусственные руки нагреваются на солнце. Значит, сырость – не единственный ее враг.

Не спросив разрешения, она взяла пальто Джано и накинула на плечи, скрыв замещение от палящего солнца. Он перевел на нее удивленный взгляд, но упрекать не стал. Вместо этого, закинув ногу на ногу, повернулся к ней и уверенно заключил:

– Вы волнуетесь.

– Наверное.

– Об археологе?

– В том числе. Этот… Прометей, – Марна в сомнении закусила губу. – Он опасен. И он как Бьорн. Кем бы там ни был Медведь, он много сделал для меня. Мне от мысли одной, что он совсем машиной станет, знаете, гадко как?

Она нахмурилась и потянулась, чтобы поправить соскользнувшее с плеча пальто. Шарниры визгливо скрипнули, предплечье не поддалось – его замкнуло, проткнуло болью, словно защемило сустав. Марна шепотом выругалась.

Механизмы замещения требовали обслуживания, иначе до Прогоноса ей не дойти.

– Я думаю…

Она не договорила, почувствовав, как дрожит собственный голос – сама еще не верила в то, что собирается сказать.

– Думаю, будет лучше, если я останусь здесь.

Джано шутливо поднял брови:

– Хотите схитрить? Дождаться, когда город выйдет в сеть?

Признаться в страхе еще раз она не посмела. Страх прилип к ней еще на болотах. Сидел на шее, свесив ноги, запустил цепкие пальцы в волосы, проник под кожу, опутал и погонял, как погоняют трусливое вьючное животное. Чем больше Марна думала, тем отчетливей виделось будущее: однажды замещение откажет, и она остановится, не добравшись до Прогоноса. Рухнет в грязь и останется неподвижно лежать – разумная груда плоти. Немощная, жалкая. Какой стала после Конфликта. Преодолев то отчаяние, она знала, что не сможет справиться с ним еще раз.

– Ладно вам, – махнул рукой Джано. – Хватит уже себя жалеть и накручивать.

Он поднялся, закрыв собой солнце. Марна не видела его лица, но точно знала – он улыбается. Легко и непринужденно. Потому что понял все без слов.

Джано наклонился и подал ей раскрытую ладонь:

– Давайте просто найдем того, кто вас починит? Спорю, сразу передумаете оставаться.

* * *

Целую неделю Пино провела в беспокойных метаниях. Нервы на пределе. Она давно не видела Джакомо, радовалось, что он где-то пропадает. Он постоянно отмахивался тем, что ему некогда, он занят, у него нет времени на бесполезные встречи с ней.

Они продолжали общаться и не вспоминали ссору.

Пино не задавала лишних вопросов. Она наслаждалась его отсутствием, но к вечеру, когда ночь подкрадывалась к окнам, оставаясь одна, начинала переживать. Как бы он с ней ни поступал, и каких бы несчастий она не желала ему из обиды, Джакомо навсегда – ее возлюбленный супруг.

Когда наконец Один сообщил, что операция прошла успешно, Анже понемногу адаптируется к новой жизни замещенного, Пино хотела сорваться, увидеть его, однако Один настойчиво советовал повременить. Он не объяснял причин, но вместо этого предложил встретиться.

Он отвел ее в «Сварню».

По просьбе Пола на один вечер Кофр закрыл бар для посетителей. Как обычно, за круглым столиком сидела, потягивая разноцветный коктейль, Бархотка. Увлеченно и весело препиралась с барменом, пытаясь выторговать скидку постоянного клиента, а Кофр угрюмо отвечал, что, имей она такую привилегию, опустошит все его запасы за пару дней. Иногда их прерывал Пол – вскакивал с места, поднимая тост.

Они радостно приветствовали Пино, словно доброго друга. Будто не было между ними пропасти из старой ненависти и презрения. В кои-то веки она чувствовала себя равной кому-то, пусть равными называла старую беззубую проститутку, огарков и жадного бармена.

Но этому празднованию не суждено продолжаться.

Старший Полторак затянул очередной тост, когда внутрь ввалился запыхавшийся юстицар де Павья.

– Сука! – с порога заорал он. – Я искать вас затрахался!

– Что случилось? – твердо спросила Пино в повисшей тишине.

– Муж твой, сука, следил, падла, – Бальдо едва успевал вставлять слова между выдохами и бранью. – Откуда он знает?

– Что случилось? – чувствуя, как волнами прибывает страх, повторила она.

– Узнал, где лаборатория, где система. Облава будет. Бегом поднимайте всех, собираться надо! Валить!

Кофр выронил стакан, который протирал все это время.

– Это когда-нибудь кончится? – рассеянно пролепетал Один.

Бальдо вдруг хлопнул в ладоши:

– О! Знаю! Сюда все тащите. Тут спрячем.

Недоговорив, он махнул рукой, и все сорвались с места.

На бегу связывались с теми, кто работал в лаборатории. В спешке смогли собрать самое важное, отправить техников в Прогонос, в дом Анже, к братьям – куда угодно, чтобы Джакомо до них не добрался. Пол едва успел уничтожить данные с носителей.

А потом, стоя за углом заброшенного дома, скрытые ночной тенью Свалки, они не дыша наблюдали, как в дом Марны Ковач в очередной раз вламывается штурмовой отряд.

Пино знала: это снова ее вина. Опять она оплошала. В тот день, когда Джакомо поднял на нее руку, она забыла про осторожность. Не спустилась в лифте на первый этаж, чтобы пройти пару кварталов до общественного перемещателя. Воспользовалась трасладором, что был поближе. Не утерпела.

Джакомо выследил ее.

* * *

На ремонт ушло больше времени, чем он ожидал. Весь оставшийся день Джано сидел с Медведем в искусственном сквере, иногда наведывался в бункер, чтобы посмотреть, не откинулся ли сетевик. Потом спал на скамье, а утром, помятый и сонный, жевал пресное печенье и шел проведать Марну. Вчера он боялся приходить в цех. Думал, ей будет не по себе. Но сегодня-то все готово должно быть. Сегодня все пройдет хорошо.

Для машин Эдафоса Марна оказалась сложным механизмом.

Джано стоял в дверях и не решался войти. Пусть она его не заметит. Пусть так же стоит над рабочим столом и командует автоматами, и пусть не видит Джано.

Марна кивала им и топала ногой, когда они не понимали ее приказов. Без рук – такая маленькая.

Отвернись. Не смотри на нее такую.

Это не честно.

На следующий день работы завершились. Рука больше не скрипела, а о поломке напоминал лишь помятый корпус. Тогда она резко переменилась в решении.

Стоя перед Джано, Марна уверенно сказала, что пойдет до конца и ни за что не останется одна в городе машин. Потому что ждать в неизвестности хуже, чем нырнуть в нее с головой. Тем более, если нырять с людьми, которым можно доверить жизнь.

Дома Эдафоса были опечатаны до прихода первых горожан, и они снова ночевали в центральном парке, где еще не подготовили газон. Джано отговорил ее спать на лавке – спина у него до сих пор болела. Им выдали переносной обогреватель и старую искрящую плитку, на которую Марна поставила чайник Пшенки. Пока Джано занимался сбором и подсчетом припасов, вернулся Медведь. В правой руке сжимал упакованные в целлофан плотные куртки.

– Зачем это? – удивилась Марна.

«Помощь от Эдафоса. Вам пригодится всё».

– «Вам»? – запоздало переспросила она. – А тебе?

«Прометей неисправен: через два месяца сознание погибнет. Прометей будет отключен».

Она начала догадываться к чему он ведет.

– Думаешь остаться?

«Необходима платформа, которая заменит Прометея».

Не отрываясь, она наблюдала, как в чайнике собираются пузырьки, над поверхностью воды поднимается пар, чувствовала, как в ней самой закипают злость и отчаяние.

– Зачем тебе это?

«Если сетевик справится, мечта Оро Триа осуществится. В Эдафос придут люди. У меня будет место и останется функция. – Медведь подался вперед и снял с плитки горячий чайник. – Человек без цели – это смерть личности. Машина без цели перестает функционировать – это конец».

– Может, передумаешь? – Марна с мольбой посмотрела на него. – Будет трудно без тебя.

«Ваша цель – не моя. Вы идете в Прогонос, я стану новым Прометеем, а Эдафос – опорным пунктом, когда падут купола. Здесь я сделаю больше, чем просто спасу трех человек. К тому времени ты забудешь, кто такой Оро Триа».

Она закатила глаза:

– Я и не знала, кто он. – Скрестила на груди руки, с силой сжав плечи. – Вместо него я знала Медведя.

«Каждый должен идти своей дорогой. Кто-то умирает. Кто-то останавливается. Другие продолжают идти».

От слов Медведя ей становилось гадко и холодно. Пустота растекалась внутри и топила, заливала, заполняла каждый уголок, добиралась до горла и сжимала. Говорила «Смотри! Теряешь еще кого-то!»

– Значит, пришел попрощаться? – собственный голос прозвучал отстраненно, рот открывался сам по себе, издавая странные звуки, произносил чужие слова.

«Да».

– И я не смогу тебя отговорить?

«Не сможешь».

– Почему не завтра? – продолжала спрашивать другая Марна, бесчувственная и закрытая.

«Завтра вы меня не найдете».

– Сбегаешь… – она криво усмехнулась и наставила на Медведя палец. – То есть, о том, что ты кинул нас, должна сообщать я? – Нахмурилась и бросила под ноги: – Это подло.

«Ты поймешь лучше остальных. Ты примешь».

– Нет. Это предательство, а предательство я никогда не приму.

«Я ошибся в тебе».

– Именно.

«Говоришь, я не машина, но продолжаешь видеть во мне вещь. Я решил. Мое решение не изменится».

Марна вскочила, задев чайник. Кипяток пролился ей под ноги. Жестко и холодно она отрезала от себя часть жизни по имени «Бьорн». Отсекла одним словом:

– Уходи.

ИИ встал напротив. Собирался похлопать ее по плечу, но она отстранилась. Все, что ему осталось: дать напоследок напутствие или отступить от собственного решения.

Он не сделал ничего. Из речевых динамиков проскрипело ледяное «Прощай».

Медведь развернулся и зашагал к бункеру Прометея.

Марна мрачно опустилась на рыхлую землю и потянулась к брошенному в грязи чайнику. Ничего не осталось.

Ни гнева, ни воды.

Она не знала, что Джано давно уже наблюдает за ней. Не знала, что он слышал весь разговор. Не видела, как из сумеречной темноты под свет фонарей вышел Пшенка.

В тот момент, когда она осталась совсем одна, он подошел к Джано, усталый и бледный, положил ему руку на плечо и подвел к Марне.

– Не лучшее время, – тихо обратился он к ним, – но есть разговор.

Слова давались нелегко, но Пшенка очень уж долго их не произносил, чтобы утаивать дальше.

– Там, впереди, будет опасно, – он сунул руки в карманы плаща и сел.

Джано молчал.

– Разве было иначе? – Марна пожала плечами.

Только что с ней попрощался Медведь, а теперь это.

– Там город. Они называют его Тавромахия, – Пшенка помедлил. – Не купол, но крупный.

Джано начал расхаживать взад-вперед.

– Так ведь это… Хорошо? – неуверенно пробормотал он. – Люди, город. Помощь? Только что за город? Я о таком не слышал.

Подобрав под себя ноги, Пшенка ближе придвинулся к огню и закурил:

– Они вне Сети, хотя и живут на одном из узлов. И по-своему дикари.

– Далеко это?

Сетевик выдохнул струю дыма в ночное небо.

– Здесь. В Эдафосе. Город в городе.

– Почему раньше не сказал?

– Надеялся, что пройдем мимо, но… Прометей говорит, он разросся.

– Мимо? – не понял Джано. – Зачем мимо?

Покусав сухие губы, Пшенка ответил:

– Это дурное место. И нас туда давно гонят. Ты не видел? Почти от Адартиса. Идут след в след. Я думал, на машине оторвемся, но не вышло.

– В смысле «гонят»? Кто?

– Они из Тавромахии, – Пшенка говорил нехотя, но как будто правду. – Археологи нынче ценный товар. И замещенная.

– То есть, – твердый звонкий голос Марны встрял между ними, – ты решил сказать об этом только сейчас? Когда нас осталось трое, и мы занесли ногу над кучей дерьма?

Пшенка сдавленно улыбнулся:

– Не было возможности раньше сказать.

Марна не выдержала:

–Прекрасно.

Тряхнув головой, встала, пнула чайник в костер и побрела прочь. Не знала, куда идти и что делать. Не понимала, зачем вообще продолжать двигаться вперед.

* * *

Это стало поражением для них обоих.

Для Джакомо – отправить штурмовой отряд на уничтожение несуществующей подпольной лаборатории и не получить ничего.

Для Пино – осознать, наконец, что возлюбленный супруг никогда не доверял ей, и она так и не смогла обвести его. Он следил за ней, может быть, знал всё от и до. Как и всегда, Джакомо позволил ей верить, что она имеет над ним власть.

Известно ли ему, что Диоген – она или он блефует?

Пино в смятении расхаживала по подвалу «Сварни», размышляя, как поступать теперь. Кофр сидел на шатком треногом табурете и с ужасом разглядывал свое детище: бар превратился в захламленный чулан. Все оборудование из лаборатории кое-как удалось свалить сюда. Чудо, что силовики, проверяя окрестные дома, не заглянули в «Сварню».

– Вы же понимаете, что мы не сможем работать в таких условиях, – Буй Тхи Суан стояла у обшарпанной стены, скрестив на груди руки. – Так не может продолжаться.

Она прибыла совсем недавно. Пино не хотела сообщать ей о происшествии, но Пол настоял, что лжи и тайн им и так достаточно. Как только они начнут врать друг другу, войну против Джакомо можно считать проигранной. Потому, стоило буре утихнуть, как можно скорее вызвал Суан.

– Вы должны что-то сделать! – госпожа посланница хмурилась.

Пино остановилась. Замерла, широко распахнув глаза.

– Что я могу сделать?! – бросила в ответ.

– Например, перенести работу над проектом в Прогонос. Уж там никто мешать не станет.

– Нет, – жестко отозвалась Пино. – «Пять чувств» не выйдет за пределы Номада.

– Ради своего дела, и на другой берег переправишься.

Расчетливая лисица. Когда все рушится, пытается урвать кусок и утащить в нору.

– Вы не понимаете, – осторожно произнесла Пино. – Если господин Традиторе настолько одержим идеей нас уничтожить, он не остановится, а после не пустит проект в город, даже исходи он из Прогоноса.

– Извините, – фыркнула госпожа Суан, – но это меня уже мало волнует. Я забочусь о благе своего купола. С Эптой Номада я вам не помощник.

Пино немного успокоилась. Она не доверяла Суан, но принимала ее правду. Они не подружки, и каждая рвет одеяло на себя, чтобы не прогадать, не потерять и выиграть в конце. С первой же встречи она поняла: госпожа Буй Тхи Суан не упустит прибыль. Вцепится зубами, словно голодная собака, не отпустит, даже если ее колотить палкой. Это было ее преимуществом и ахиллесовой пятой. Не жадность, но стремление из всего извлечь максимум выгоды.

Пино же страдала от упрямства. Она не согласится выпустить из своих рук «Пять чувств». Не сейчас, не когда так близка к цели, пусть и кажется, что все потеряно.

– Мы не можем отдать проект Прогоносу, – железно говорила она. – Система «Пять чувств» родилась здесь, ее придумал человек, который отдал Номаду свою жизнь. Я хочу, чтобы наше дело стало данью памяти, а побег в Прогонос всё обесценит. Жертвы, которые принес город, станут напрасны, просто потому что я струсила в очередной раз.

– Не знала, что Диоген трус.

Госпожа Суан пыталась давить.

Зря.

Однако ее слова подали Пино отличную идею. Она забыла – «Фонарь» подчинится приказам, сделает то, что скажет Диоген. О! Она заставит Эпту усомниться, заставит целый город поверить, что Джакомо не способен управлять. Люди не послушают его. Он – ничто.

Бальдо прочел это в ее глазах:

– Устроим заварушку?

В размышлениях Пино успела забыть о нем. Юстицар де Павья обладал завидной способностью сливаться с окружением. О нем быстро забывали, но в нужный момент его неприятная физиономия выскакивала из какого-нибудь темного угла, чтобы предложить очередной гнусный план.

«Устроить заварушку»? Она засомневалась.

Жесткие меры заставят Джакомо отступить, пасть на самое дно. Но с тем утянут на дно и ее. Впрочем, разве она уже не согласилась превратиться в чудовище? Бороться с Эптой гуманными методами теперь невозможно – Триа откроет охоту на членов «Фонаря» и тех, кто поддерживает отказ от замещения. Все границы пройдены.

– Вы. – Она прямо посмотрела на Бальдо. – Говорите. Что можно использовать?

Он сделал вид, будто глубоко задумался. Помычал, потирая небритое лицо, и протянул:

– Есть люди, кое-какое оружие. Напалм... Это все было, но не то. – Щелкнул пальцами и воскликнул, мрачно ухмыльнувшись: – Знаю! Остались лоскутики.

– Что?

– Шитые. Эти, в общем, живые бомбы. А еще...

Слушая его рассуждения о том, как можно использовать ресурсы «Фонаря», Пино видела желание, с которым старший юстицар де Павья едва справлялся. Он хотел пустить в ход всё. Для таких человеческая жизнь – ерунда. Пустяк, которым можно пренебречь или выгодно использовать. Он сильно напоминал ей Джакомо.

– Так что – обратился он к Пино. – Добро?

Неуверенная, она тянула время:

– А сработает?

– Точно сработает, – он захлопал в ладоши, будто получил ее согласие. – Но это будет ужасно. И ответственность ляжет на вас – мы-то лишь исполнители.

– За что именно я буду ответственна?

– За нечто отвратительное, – он говорил, искоса поглядывая на Суан. – Такому бы позавидовали религиозные фанатики прошлого.

В груди что-то сжалось и навсегда обрушилось. Пино безразлично хмыкнула.

Поймав изумленный взгляд Буй Тхи Суан, ответила:

– Действуй.

– Вы не пожалеете, – радостно оскалился Бальдо.

– А... – Пино на секунду засомневалась. – Как я узнаю, что все случилось?

Старший юстицар де Павья мрачно улыбнулся, глаза его нездорово сверкнули:

– Поверьте, вы обязательно об этом услышите.

* * *

– А у тебя же есть семья? – спросил Ахимса, потягивая через черные усы остывший чай.

Впрочем, в том, что это чай, Аваале сомневался. Этот мужик вечно носил с собой флягу какого-нибудь убойного пойла и добавлял во все, что вливал в себя. Будь то вода или водка.

– Нет, – глухо ответил Але. – А у тебя есть?

– Ну ты видел же папаш. А еще кем-то себя обременять… – махнул рукой. – Будь у меня такая семья, я б сюда не пошел. Из Свалки мне не выбраться, но Фонарь это ж возможность.

Они сидели в театре. Перед ними развернута большая проекция. Кабинет Гекса транслирует новости.

Странное чувство – творить историю своими руками, узнать, какой видят ее другие и какой хотят ее выдать третьи.

Аваале считал, что Фонарь это беспредел и хаос.

Люди считали Фонарь спасением.

Эпта – смертельной угрозой городу.

Истина, как обычно бревном отлеживалась между и ждала своего победителя.

«Чего же все-таки хочет Эпта?» – вновь и вновь думал он. Его не отпускала мысль, что старший юстицар де Павья о чем-то умолчал. Зачем правлению города настраивать против себя людей? Зачем заставлять верить Фонарю? Может быть, Бальдо обманул его, чтобы заполучить власть в свои руки, но от этого Аваале отмахивался. Вряд ли. Кто такой Бальдо? Зеленый без высокого поста, ответственный за несколько районов Свалки. Он, небось, и глав кабинетов-то никогда не видел живьем.

Аваале не был искушен в интригах, к тому же ему не хватало фантазии, а главное – терпения, чтобы думать о них дольше пары минут. Как бы то ни было, несмотря на разрушения и беспорядок, которые Фонарь оставлял после себя, результат ему нравился.

Ему нравилось быть в центре, стоять у руля и смотреть в благодарные лица. Нравилось, как из толпы к нему тянулись руки, чтобы восхвалять. Он полюбил голоса, скандирующие грозное «Минотавр!». Он чувствовал, что делает что-то большее, что-то правильное, раз сотни горожан рукоплескали ему и тем, кто творил историю вместе с ним.

Ахимса громко смеялся, когда в новостях их поливали грязью, говорил, что злословие и клевета – предсмертные трепыхания Эпты. Аваале улыбался вместе с ним.

Ахимса похвалялся достижениями Фонаря. Аваале радовался, но вспоминал, что там, в подвалах старого театра заключены люди, лишенные слова и воли. Не пленники, а те шитые куклы, что остались от первого Диогена. Младший юстицар Дилип не сомневался: настоящий Диоген погиб, и кто-то заменил его. Приказы отличались, действия Фонаря изменились. Никто больше не говорил, что замещение – чума, поразившая умы. Никто не настраивал граждан против замещения. Новый Диоген вел свое войско против Эпты.

Тут-то Аваале подумал, что новый Диоген может быть кем-то из власти. Кто-то из правящих кабинетов. Но узнать ему этого не суждено. Кто такой Аваале Дилип? Кто такой Бальдо де Павья? Имена в списке тысяч исполнителей. Идея принадлежит не им.

Ему оставалось лишь надеяться, что всё – на благо Номада и людей. Тогда совесть его будет чиста. Однажды. Но не сейчас.

Тыча в проекцию, Ахимса громко гоготал, ругая безмозглых правителей. В тот момент коммуникатор Аваале пискнул. Пришло новое сообщение.

Он открыл, и увидел знакомые инициалы «БдП».

VII

Бой быков

Одно Марна усвоила отлично: там, где живут люди, нет места хищникам, потому что человек – самый страшный зверь.

За территорией, занятой сетью Прометея, их ждала пустота. Пропали замки на дверях – дома стояли распотрошенными и побитыми, исчезли пестрые громкие птицы, а впереди, там, откуда росла башня Эпты, виднелась высокая монолитная стена, увенчанная колючей проволокой. Из редкой парковой рощицы проступили странные деревья – а потом Марна поняла, – это пугала.

К высоким тонким шестам были подвешены ИИ, строившие Эдафос, и тела людей.

– Что за черт? – испуганно прошептала она.

– Декорации, – холодно сказал он, пережевывая самокрутку, – трофеи.

Чем ближе, тем больше шума. Сквозь голоса и рокот города, она слышала крики ворон. Черными клочьями птицы кружили над телами, выставленными перед воротами для устрашения незваных гостей.

Сохраняя молчание, Пшенка вел их в логово зверя. В какой-то момент за спиной оказались люди: молча брели следом, сохраняя дистанцию.

Когда на пропускном пункте в грудь сетевику уперлись дула штурмовых винтовок, он поднял раскрытые ладони и глупо заулыбался. Марна с облегчением подметила, глядя на часовых, что оба, хоть и не особо дружелюбные, но замещенные. Значит, никаких диогенов.

– Кто такие?

– Ты Рему передай, что Пшенка я, он тебе сам все скажет. А эти вот, – он указал на Марну и Джано, – так.. помогают. Со мной они.

Часовые переглянулись, и один из них ушел в сторожку. Второй продолжал стоять, пристально рассматривая Марну.

Через какое-то время ворота подняли, и навстречу вышел радостный человек.

– Рем, – осторожно шепнул Пшенка, кивнув в его сторону.

Рем был огромен. Чернокожий, с рябым разодранным лицом, с повязкой на один глаз. И тоже замещенный. Вместо правой руки он носил тяжелый манипулятор от «Медведя».

– Ave! – Пшенка поднял руку, приветствуя великана.

– Я аж не поверил, что это ты, брат, – голос Рема хрипел и клокотал, как старые динамики. – Чего пришел? Не побоялся, смотрю. Хлеба тебе, или зрелищ?

– Да я так, мимоходом заскочил, – отмахнулся сетевик. – Ночку перекантуемся и дальше пойдем, по делам. Долг тебе вот отдать хочу заодно.

– Долг, говоришь? Помнишь, а? – Рем решительно ступил навстречу Джано, но даже не посмотрел на него.

Уставился желтым глазом на Марну.

Схватил ее за плечи и вдруг дико улыбнулся.

– А-а, – раскатисто протянул. – Замещенная. Хорошо платишь по счетам, Шон, – повернулся к Джано, безумно вращая зрачком. – И этого?

– Чт?..

– Нет, – вмешался Пшенка.

Что-то пошло не так. Марна в исступлении рассматривала ужасное черное лицо и круглый выпуклый глаз. И не могла пошевелиться. Какой долг? Почему ты вцепился в меня?

Попыталась высвободиться, но Рем дернул ее – не рыпайся. Разглядывал ее, вертел в огромных лапищах, под конец присвистнул:

– Хорошая. Как она тебя еще не угрохала?

– Ну, знаешь, у нее не все дома, – Пшенка покрутил пальцем у виска и выразительно посмотрел на Марну. – И не говорит совсем. Я ее от технофобов спас, так она теперь мне молится.

– Ишь ты, – Рем с силой раскрыл ей рот, рассматривая зубы, – а твоему богу по душе, что тебе молится, а не ему?

Сетевик промолчал.

– И что, сражается?

– Только за жизнь. Как бы по необходимости.

– Выставлю тогда сегодня. Поглядим, чего твое слово стоит, Рыжий Шон. Если достойный платеж, так и быть, прощу тебе глаз.

Что-то определенно шло не так. Всё шло не так.

Марна отступила на шаг и заметила, как ладони Джано сжимаются в кулаки.

– Не, брат, – Пшенка замотал головой. – Я-то знаю тебя. Ты против нее Хануманов поставишь, и что? Две минуты, и вот эти глазки красивые по всему стадиону размажут.

– Око за око, да? – Рем угрожающе навис над сетевиком. – Или у каждого из вас заберу и по колу подарю, - поднял вверх палец, указывая на гниющие трупы.

Сетевик недолго подумал, посмотрел на тяжелый манипулятор, с которым так легко управлялся Рем. На часовых, все еще метящих в грудь винтовками. Повернулся к Марне.

Без слов ей пытался что-то сказать, но не умел.

Марна сглотнула. Он продал ее. На, Рем, бери, пользуйся, играйся.

– Добро, – ответил великан. – Проходи, брат. Иди, куда пожелаешь, Ешь-пей, сколько влезет, кури, долби. Бабы там… Ну, ты знаешь.

Пшенка усмехнулся. Ничего не сказал. Схватил Джано за плечо и прошел в ворота, оставив Марну позади. Не удостоил даже прощального взгляда или объяснений.

Превратил ее в билет. В плату за вход.

* * *

После того, что случится, в своих бедах уважаемые граждане обвинят Эпту, а не сумасшедшего Диогена.

Когда «Фонарь» открыто выйдет на улицы, он скажет, что есть лекарство от замещения и от бесчувствия, что болезнь, поразившая Номад – есть Эпта. «Фонарь» призовет бороться. Призовет объединяться.

Эпта навязывает, убеждает, говорит что вам надеть сегодня, определяет, какая будет погода. Эпта приказывает вам что потреблять, где работать, во что вам верить. Вспомните: вы – свободные люди и сами можете выбирать.

«Фонарь» не приказывает подняться. «Фонарь» лишь освещает ваши возможности.

И «Фонарь» всё повторяет – «есть лекарство».

В конце, спустя недели, на улицы выйдут люди. Умирать выйдут чистые. Не замещенные. Не машины.

Потому что «Фонарь» скажет:

Неважно, что у вас замещено, что на вас надето и что с вами сделано.

Вы сами решаете, в каком городе жить.

И после Эпта начнет кричать, что не обошлось без внушения, что не обошлось без промывки мозгов.

Будет говорить, что Диоген вел за собой армию лоскутных людей, в чьих телах зашиты бомбы.

Скажет, что Диоген привел эту армию к башне Эпты, чтобы убивать.

А по Свалке, по всем улицам, от огарка к уважаемому, из дома в дом, из уст в уста пройдет другое:

«Джакомо убил их всех».

И каждый содрогнется.

Содрогнется Эпта.

И не будет победителя.

* * *

В городе Пшенка вел себя, как хозяин жизни. Так, будто ничего не произошло, словно он не обменял свободу Марны на вход. Он взял выпить себе и предложил Джано, но Джано отказался. Джано кипел.

– Тавромахия, – сетевик поморщился, опустошив пластиковый стакан, – такой, знаешь, потерянный рай. Они тут живут развлечениями да стрельбой. Совершают набеги на Прометея, на ближайшие деревушки. Делай – что хочется, живи – как нравится.

Он схватил с лотка засахаренный липкий кренделек и кинул в рот.

– Ты нормальный? – тихо прорычал Джано, хватая Пшенку за рукав. – Ты чего натворил? Не охренел?!

– Ш-ш! – Пшенка приложил палец к губам. – Заткнись и делай вид, что радуешься. – Затем приторно осклабился одному из часовых, изобразив шуточный поклон. – Есть хочешь? Нет? А бабу? Тоже нет? – похлопал Джано по спине. – Ну, хоть бой посмотришь. Такого ты не видал, по-любому. Тут замещенные друг с другом херачатся. И против машин лупятся. Победителю – слава, проигравшему – смерть. А если сдался, то на кол посадят. Выжить или умереть, короче.

Джано остолбенел.

– Я же говорю, – Пшенка повторил, – Тав-ро-ма-хи-я. Борьба с быками. Понимаешь, да?

– Как ты мог? – Джано уже был на грани. – Ты…

– Да заглохни.

Сетевик схватил его за воротник и оттащил в темный закоулок.

– Даже не думай тут заговаривать о том, что тебе что-то не нравится. Ты не знаешь этих людей.

– Зато ты знаешь! – Джано грубо оттолкнул его. – Вон, черного вообще братом называл.

– Я его как угодно могу называть, хоть сладеньким, лишь бы ему нравилось. Ты пойми, – Пшенка положил ладони ему на плечи и заглянул в лицо, – Рем – главный здесь. Он город основал, собрал вокруг себя тех еще головорезов, засранцев всяких, а сам – хуже них в разы. Люди сюда за тем и приходят только, чтобы оторваться: с бабами порезвиться, дури дернуть, забыться, исчезнуть на время. А если ты с Ремом споришь – исчезнешь навсегда. Если б я ему хоть слово сказал, в жопу нас с тобой отымели бы во-он теми кольями, – он указал в сторону насаженных на столбы трупов. – А ее бы все равно забрали, и хрен знает еще, как бы обошлись. А так, как дорогую вещицу берегут, потому что «долг». Потому что Рему отдали.

– Но я…

– Ты-ты. И не посмотрел бы никто, что Традиторе ты, а я… – он вдруг запнулся. – А я – археолог.

Джано насупился. Какие бы доводы Пшенка не приводил, не мог принять, что сетевик так легко отдал Марну, словно она была необходимой жертвой кровожадному беспощадному божеству.

– Козел ты.

– Как хочешь. Только мертвые мы ее вытащить не смогли бы, а так – есть шанс.

Пшенка сунул ему рюкзак:

– Держи. Походишь тут, припасов наберешь – уже знаешь, чего в дороге пригодиться может.

– А сам?

– Ты погоди прощаться, я не все сказал еще. Смотри вон, видишь? Амфитеатр. – Пшенка показывал в сторону стадиона, у входов которого служебные ИИ сгружали баки с топливом и батареи питания. – Сходи к вечеру туда, попросись посмотреть на бойцов, подкупи чем, может. Тебя пустят, а не то погрози, что Рему настучишь, мол, не уважают его люди гостей почетных. Ну, понял, да? Наплети чего. Тебя-то они не знают.

Джано кивнул, пытаясь запомнить: сетевик страшно тараторил. Начинал заметно нервничать, рыжие волосы облепили потный лоб.

– Найдешь ее когда, – стал говорить тише, – и передашь всё слово в слово.

Пшенка нагнулся и быстро зашептал на ухо Джано.

– А дальше что?

– Всё. Дальше бой пойдешь смотреть.

Они вышли из тени и сели на ступенях неактивного трасладора.

- Из-за тебя мы влипли, - тихо произнес Джано.

- Ага. Я лет пять назад Рему глаз выбил. Он и сказал, что поквитается. И собак спустил.

Сетевик закурил. Джано ожидал, что тот продолжит рассказ, но Пшенка только молча жевал самокрутку, глотая зловонный дым. Словно боится, медлит, не хочет говорить.

– Ты не ори только, – вполголоса начал Пшенка, разглядывая тлеющий уголек.

– В смысле?

– В смысле, не знаю я, что дальше. Всякое случиться может, – сетевик покрепче затянулся и достал из внутреннего кармана небольшой кожаный планшет. – На вот, возьми. Карты.

– Хочешь слинять? – недоверчиво спросил Джано.

– Именно. Но бросать вас совсем уж неохота. Так хотя бы будешь знать, куда ее вести.

В груди екнуло.

Вести. Зачем Джано шагнул из Номада в неизвестность, зачем продолжал идти, зачем следовал за Марной и почему не направился в другую сторону? Не потому ведь, что верил, будто бы вместе им выжить проще.

– Куда мы с ней вдвоем? – неуверенно промямлил он. – Да мы сдохнем раньше, чем ты скажешь «я в вас верю».

Пшенка мягко улыбнулся:

– Я в вас верю.

Поднялся холодный ветер. Взъерошил сальные волосы. Обжег небритое сухое лицо. Джано слышал, как ветер путается в бороде и уносит слова Пшенки. Понял, что дело совсем не в неизвестности. Не в священной миссии, которую сетевик себе придумал. Наверное, Пшенка давно собирался их оставить. Он предпочел быть третьим. Тем, кто в историях с хорошим концом либо злодей, либо лишний персонаж.

– Все получится, – настаивал Пшенка. – Скажешь ей правду: как пытался вразумить меня, как дерьмово я с вами обошелся. Завтра ты поведешь ее, если я не выберусь. Ты справишься. – Он сложил руки на коленях. – Вы пройдете по безжизненной пустыне – ведь в мире нет людей, да? Совсем-совсем. Пройдете по странным и страшным местам, которые перемещаются по лицу мира, по территориям аномалий, где время замерло навсегда. Кто знает, какое говно еще встретите? Я такого повидал, что никогда не поверишь. Вы пересечете великие города древности – куда большие, чем все, что ты видел. Увидите горы и тогда не забудь – нельзя останавливаться даже перед ними. Вы пройдете по ним и сквозь них. Придете в Прогонос изможденные, но вас встретят там как своих. – Он поднял на Джано яркие голубые глаза. – Вы покинули Номад преступниками и беглецами, а в Прогонос войдете героями. Я обещаю. Главное – дойдите. Не бросайте друг друга и продолжайте идти.

Его голос баюкал, успокаивал гнев и усмирял страх.

Джано тяжело вздохнул:

– Ты как будто прощаешься.

– Прощаюсь. На всякий случай. От Рема сбежать непросто.

- Дать бы тебе в рыло на прощание, - легко признался Джано.

Пшенка раскрыл кожаный планшет и показал старую затертую карту.

– Эти места сильно изменились, но дороги остались. Ты разберешься. Смотри, – он ткнул грязным обгрызенным ногтем в расчерченную трассами область, обведенную в круг. – Это ваш путь. Великая река. Вы к ней выйдете дней через десять, если пойдете на северо-восток. Ты же знаешь, где северо-восток? Идите вдоль Великой реки. Когда увидите горы, – он перевел палец выше, показывая на огромную область, обозначенную как непроходимую, – здесь они. Как увидите их, ищите лодку. А там – вверх по течению.

Он отдал карту Джано и собрался уходить.

– А что потом? Река ведь кончится.

– Потом... – Пшенка замялся. – Потом Прогонос.

Заученным движением отряхнув плащ, он отсалютовал на прощание.

– Уверен, все получится. Ни у кого из нас не было столько причин продолжать путь, сколько есть у вас двоих, – он наклонил голову. – А теперь мне надо готовиться. И помни, что передать ей должен. Слово в слово. Не перепутай ничего. – Махнул рукой еще раз. – Бывай. Бог даст, еще свидимся.

Опустив ладонь, отступил на пару шагов назад и скрылся в тени высокой стены.

Джано вдруг впервые стало страшно по-настоящему. Он должен сделать всё так, как велено, а затем взять судьбу в свои руки и отправиться в неизвестность.

Подняв с земли рюкзак, он поцокал языком, укоряя себя, что так и не набил наглую рыжую морду, а затем уныло побрел по рядам, набирая с лотков все, что могло понадобиться в пути. Никто не пытался остановить его, никто не требовал денег, ведь гостю великого Рема позволено брать всё, до чего дотянутся руки. Около лотка со сладостями Джано задержался. Озадаченно, с недоверием разглядывая джалеби, он думал, неужели суровые грязные головорезы не брезгуют сладким? В его голове образ закоренелого преступника не сочетался с карамельными леденцами. Впрочем, как Марна ест ложками шоколадную пасту или горстями пережевывает тянучки, он тоже не представлял, однако взял для нее куль конфет. Они вытащат ее, выберутся из этой помойки и будут размашисто шагать по залитой солнцем дороге, весело заедая разговор ирисками.

Пшенка успокоил его. Джано не сомневался: сетевик уже всё продумал, разработал план спасения и бегства. Все получится и через пару недель их встретит Прогонос.

К вечеру он подошел к стадиону.

ИИ все еще разбирали грузы элементов питания, люди занимались ремонтом боевых машин. Проходя мимо гигантских «Носорогов», Джано дрогнул – второй раз в жизни он видел их так близко; и тогда и сейчас они бездействовали, и он ни за что не хотел бы встретиться с этим автоматом в бою. Что за человек мог победить такую машину?

Как Пшенка обещал, в казармы Джано пропустили без проблем, стоило упомянуть «великого Рема». Казармы напоминали тюрьму – такой, какой Джано тюрьму представлял. По обе стороны длинного коридора тянулись запертые камеры. Он без труда нашел Марну.

Она сидела в дальнем углу у нужника, уставившись в одну точку.

– Эй, – тихонько позвал он.

Лениво поднявшись, она приблизилась и облокотилась о стену, скрестив на груди руки. Выглядела, как обычно. Судя по всему, с ней и правда обошлись не так плохо.

– Мне Пшенка сказал, что можно прийти, – Джано виновато вжал голову в плечи. – Сказал, если б он этого не сделал, все хуже было бы.

По выражению ее лица, Джано понял, что сейчас сетевик – последний человек, о котором она хотела бы вспоминать.

– Вот и передайте этому обсосу, что когда я отсюда выберусь…

– Да послушайте! – Джано положил ладонь ей на затылок, притянул к себе и горячо зашептал на ухо те слова, что дал ему Пшенка.

После отпустил Марну. Она сразу переменилась.

– Он сказал, если всё отберут, слова-то останутся. Сделайте, как он велит, и всё получится, – Джано подмигнул. – Мне надо идти. Не бойтесь. Мы справимся.

* * *

Аваале стоял на сцене старого театра перед всеми, кто когда-либо входил в Фонарь.

Они готовы, готовы очень давно. Готовы на всё.

Среди них – уважаемые граждане, утомленные праздностью, обиженные городом огарки, преступники, пьяницы, наркодельцы и бывшие юстицары.

Среди них – безучастные глаза бездумных кукол, сшитых прежним Диогеном из остатков человеческих тел.

Среди них – отчаявшиеся безумцы, уверенно несущие взрывчатку в руках.

Это крайняя мера – думал он, – до этого не дойдет.

Но знал, что беспечно обманывается.

Среди них были люди с оружием, готовые убивать и умирать за город, за свои семьи и близких, за друзей. За чужую идею. Они верили, что эта идея им тоже принадлежит.

Среди них были и трусы, но о них Аваале узнает позже.

Они вышли на улицы – как и всегда, – вместе, плечом к плечу. Бурным потоком, желтым маршем, как сочащийся из раны гной, потекли по дорогам Номада. И все, кто встречался им на пути, расступались или бежали. Или вливались в их ряды. Но ни один не пытался их остановить.

Они шли к башне Эпты, потому что так повелел Диоген.

Шли мимо порушенных филиалов FacSimile, мимо холодных стекол города, мимо небоскребов, погрузивших землю в тень.

Это был пасмурный безрадостный день. Они шли в молчании, а по улицам разносился лишь топот множества ног. Шаги. Уверенные, заплетающиеся, разные.

Черный человек с автоматическим пистолетом в кармане вел свою армию к башне Эпты, а за его плечом грозно возвышалась тень могучего Минотавра.

Никто не спустился, чтобы встретить их, когда они встали у главного входа. Охранные ИИ бездействовали, организовав оцепление.

Тогда Аваале обратился к ним:

– Нам нужен Джакомо Традиторе!

Фонарь желал говорить.

Цивилизованные люди должны решать проблемы разговором, беседой, спором, но не силой.

Послание было передано.

Они ждали четверть часа, и час, и два, но Джакомо Традиторе не изволил явиться. Вместо себя он отправил на встречу тяжеловооруженных юстицаров и несколько Богомолов. Один отряд. Второй, третий…

Они выходили из закоулков и скверов, окружая желтое месиво Фонаря.

«Сопротивление бесполезно!»

Аваале помнил приказ де Павьи: устрой зрелище, которое будет слышно ото всюду. Чтобы каждый уголок Номада затрясся.

Тогда Аваале отступил на лестницу, ведущую к дверям башни Эпты, обернулся, глянув на Ахимсу, и подумал, что впервые видит на его лице непонимание и страх. Черный человек с автоматическим пистолетом был напуган.

Минотавр грустно улыбнулся своему царю и взмахнул рукой.

Так началось представление, которое младший юстицар Дилип готовил, которое ночами репетировал на сцене старого театра в Царстве снов.

Один взмах – и раздался взрыв. Первый, второй. Десятки прокатились по толпе, сжигая и Фонарь, и защитников города. Держа руку над головой, Аваале все еще не понимал, зачем всё это.

Взрывной волной его сбило с ног. Он без сил лежал на боку и смотрел, как столкнулись игрушечные войска – всё невзаправду ведь, да? Не могла же Эпта приказать ему уничтожить саму себя. Бесстрашные пластиковые солдатики в желтых комбинезонах бросались на Богомолов, суровые юстицары, как щепки, горели в реке напалма, а поверженный Минотавр был слаб, чтобы поднять голову и верил изо всех сил, что Джакомо Традиторе наблюдает за ними с небес.

Никто уже не следовал за Ахимсой. Черный человек пал. Раскинув руки у подножия башни Эпты, ухватился за свинцовое небо невидящим взором. Потерял свой автоматический пистолет и бесславно погиб.

Представление, которое они подготовили для Эпты, прогремело на весь город. Громыхнуло так сильно, что трещинами пошли дороги, а основание башни дрожало.

Аваале зажмурился.

Он уже не смотрел и молился, чтобы это было последним приказом Бальдо.

Но Бальдо де Павья не оставил его в покое.

Старший юстицар приказал Аваале бежать.

* * *

Каждый, кто выходил на песок, оборачивался к ложе и поднимал руку с приветствием:

– Ave Remus, morituri te salutant!

Стадион в ответ ликовал, а Рем благосклонно улыбался и кивал.

Как почетный гость или узник, Джано сидел по левую руку от него, с замиранием сердца ждал, когда появится Марна. Он уже видел и мужчин и женщин, рвущих друг друга, гибнущих под тяжестью ИИ, побеждающих и сдающихся. Видел добровольцев, жаждущих славы, и невольников, сражавшихся за свободу. Не мог поверить, что это кровавое пиршество проводят здесь почти каждый день: должно быть, за куполами действительно слишком много людей, если каждый раз находятся безумцы, желающие испытать удачу в смертельной схватке.

– А где твой друг? – хрипло спросил Рем, положив потную ладонь на колено Джано.

– П-припасы собирает, – заикаясь, Джано неловко отодвинулся. – Нам же уходить потом.

– Сетевики… – улыбнулся великан, сев ближе.

– Да. Сказал, что нового тут ничего не увидит, так хоть делом займется.

Джано запнулся. Решил, что сболтнул лишнего, и уставился на арену.

А там, наконец, появилась Марна.

Он не видел ее лица, но легко узнал. Она приветствовала Рема, выставив вверх средний палец.

– Ваша, – довольно протянул Рем, прищурив единственный глаз. – Жалко, если проиграет. Весело бы было с ней.

– Ну, сетевик говорит, она не из простых, – нервно ерзая на месте, заметил Джано.

– Сетевик много говорит. – Кивнул великан. – Переживаешь за нее, да? Может, она твоя?

– Не, – Джано замотал головой. – Баба красивая просто. Понимаешь, да?

Слова сами вылетали изо рта, он даже не успевал подумать о них. А голос предательски дрожал.

– Все бабы красивые, если, сам знаешь, – Рем обрисовал вокруг груди две окружности, – если красоты есть.

Джано заставил себя улыбнуться.

Далеко внизу Марна встретилась со своей смертью. Против нее вышел Носорог -гигантская машина. Шагающий танк, таран, вооруженный мощью.

Она последовала словам Пшенки.

Бездумный героизм красив в чужих историях, на него приятно смотреть в кино, им здорово блистать в виртуальной реальности, но в Тавромахии ему нет места. Это в мифах и легендах великие воители рвали врагов голыми руками, а Марна трусливо бегала по арене, прячась в клубах песчаной пыли, некрасиво падала и забегала за спину Носорога, чтобы не попасть под удар. Потому что ей хватило бы одного удара. После она бы уже не поднялась.

Джано ждал. Сетевик не поделился планами, но велел ей держаться краев арены, и все должно получиться. А ты, Традиторе, болтай с Ремом, если придется, задницу ему подставишь, лишь бы отвлекся. Потому что это мы с тобой от страха обделались и никак ей не помогли. Нам и отвечать.

Так сказал ему Пшенка.

Потом к Рему кто-то подошел, что-то зашептал на ухо, и единственный глаз черного великана стал безумным.

– Ах ты сученыш! – тяжелым манипулятором он схватил Джано за горло и поднял над собой. – Вы чего задумали, уроды?! Куда делись батареи, куда топливо увели?!

Джано вцепился в стальное запястье и бил ногами по воздуху. Не понимал, что вдруг произошло.

Пшенка исчез. Марна прижата к стенке шагающим танком. Сам он корчится от удушья. Еще бы глоточек. Еще бы вздох, чтобы посмотреть, как там, внизу, но муть застилает взгляд, а глотка душит саму себя. И в груди слишком тяжело, во рту слишком сухо, в голове слишком мало места. Слишком. Вот-вот взорвется.

И прогремело. Ввысь бахнуло фонтаном песка, затем опало. Центр арены с гулом и грохотом ухнул вниз и в воронку, как в водоворот засосало обломки, трупы, Носорога.

Рем на мгновение ослабил хватку, и Джано ожил. Оттолкнулся от него ногой, вырвался и бросился вниз по трибуне, перепрыгивая скамьи, падал, поднимался и бежал по головам и рукам, потому что Она – где-то там, где воронка взрыва. Джано мчался против потока людей и совсем не думал. Почти добрался до арены, но потом опять споткнулся, покатился кубарем по ступеням, закрыв голову руками, снова на кого-то упал, и поток людей понес его вверх. Он кричал и пытался вырваться, бил кулаками, чтобы его отпустили, пинал их – напуганных, оглохших, пока жесткая искусственная рука не схватила его за плечо и не утащила во тьму.

Остановись. Марна Ковач исчезла с лица земли.

Последнее, что он помнил – как вторым взрывом волна песка накрыла амфитеатр.

Mors sua, vita tua.

* * *

Пино спала.

Наверное ей снилось что-то приятное. Она улыбалась во сне. Пожалуй, единственным живым, что в ней осталось, была улыбка. Джакомо много лет не видел ее – эту искреннюю мягкую улыбку. Так она улыбалась ему, когда они познакомились. Улыбалась, когда родился Джано, хотя Пино так не хотела детей. Улыбалась, когда он начал говорить первые глупости. Когда он плакал, а она покупала ему сладости на Красную луну.

Джакомо помнил каждую их этих улыбок, потому что в его пустой жизни было так мало тепла. Он помнил и так старательно закрывался от памяти, чтобы не потерять сил. Не размякнуть. Он ссутулясь стоял над кроватью, смотрел на возлюбленную супругу и думал о том, как бездарно растратил свое земное время на людей, что сейчас обвиняют его и поливают грязью.

Он смотрел на нее, и приятные воспоминания встречались с оглушительным грохотом. С кровавой мешаниной, которую он наблюдал из окна зала совещаний этим утром. У него тряслись руки, ему казалось, что с ног до головы он заляпан кровью.

Бог пал с небес, и смертные растоптали его.

Он так больше не мог. Хватит. Пора прекращать.

Корпорация FacSimile терпела страшные убытки. Кабинет Триа не был подвластен – юстицары не сразу вышли на защиту башни. Совет Эпты криво скалился, когда Джакомо пытался внести предложения и протолкнуть новые запреты. Посмеялись, когда он заговорил о введении военного положения. Они перестали ставить его хоть во что-то. Эпта больше не объединяла кабинеты.

И его возлюбленная супруга – вот она. Спит одна, не дождавшись его прихода. Улыбается не ему. Та, что раньше поддерживала и вдохновляла, восстала против него и подняла за собой армию. Настроила против него весь город.

Он остался один в пучине отчаяния. Всю жизнь только терял. Думал, что строит, но на деле только разрушал. Ничто в Номаде не возведено его руками. Лишь обращено в руины.

Джакомо лег рядом с ней. Несмело опустил тяжелую горячую руку на неживое бедро, кончиками пальцев повторил изгиб, довел ладонь до ее плеч. Он знал – Пино проснулась.

Знал, что почувствовала даже дыхание. Лишенная всего, Пино, как слепые, казалось, обрела больше, чем утратила.

– Как мы дошли до такой жизни? – сдавленно прохрипел он. – Как могли так низко пасть?

– Мы достойны друг друга, – сонно пробормотала она. – Ты – бог разрушения. Ты – Шива.

– И ты – моя шакти. Недостающая часть меня, разрушающая невежество и сомнения. Разрушающая несправедливость. – Джакомо гладил ее по волосам. – Давно ты развеяла невежество, с которым я относился к будущему. Сомнения, что поглощали меня в трудные времена. Теперь же ты встала против меня и уничтожила несправедливость.

Он обнял ее, крепко сжал, притянул к себе и уткнулся в ледяную спину.

Прошептал:

– Что бы я ни делал, как бы ни обижал тебя, я сожалею.

В этот раз – впервые, – его слова были искренни. Он говорил, не желая выгоды, а хотел только поведать, как сильно ошибался.

– Я разрушил город. Я уничтожил все.

– Не говори глупости, – вяло отвечала Пино. – Мы упивались разрушением вместе и знаешь... Друг друга тоже разрушали мы, Жак.

Он вздрогнул.

Услышал имя, которое давно забыл. Так она звала его много лет назад. Именем, которое смеялось в его памяти. Именем, скользнувшим с губ случайно. Теплым коротким именем напыщенного мальчишки.

– Прости меня.

Но Пино ничего не ответила.

Она снова провалилась в сон.

Джакомо не будил ее. Встал и подошел к окну. На востоке расплескался кровавый горизонт, зубы небоскребов алчно сомкнулись на плоти черного неба и давили из него свет. Он понял. Это конец Кали-юги. Конец падения и начало золотого века.

Он нагнулся и обнял ладонями руку Пино. Коснулся губами неживой кисти и опустил на ее неживую грудь – туда, где под сталью билось старое усталое сердце. Наклонился и поцеловал горячий лоб. Голову, полную страшных беспокойных мыслей.

В глаза прошептал:

– Надеюсь, ты принесешь людям свет.

Улыбнулся. И после, когда кровь горизонта перелилась через край и вытекла на улицы города, Шива – бог разрушения, – ушел в кабинет, сел спиной к белой стене и уснул, пожелав, чтобы пралая длилась лишь одну смертную ночь, а на утро пришла Сатья-юга.

* * *

Пока в Номаде продолжались беспорядки, Минотавр прятался в лабиринтах города, пытаясь связаться со своим хозяином. Младший юстицар Аваале Дилип бесконечно жал на вызов, хотел получить объяснения от Бальдо де Павьи. Но Бальдо де Павья, соизволив ответить, лишь дал новый приказ: ждать и прятаться. Он запретил возвращаться домой, потому что дома опасно. Эпта объявила младшего юстицара Аваале Дилипа в розыск за пособничество Фонарю.

– Жди указаний, – сказал де Павья.

И Аваале Дилип затаился, вновь натянув на себя шкуру Минотавра.

А где-то в неизвестности, возможно, на другом конце мира, может, даже в другом времени, прислонившись к стволу дерева, тяжело дышал Джано Традиторе. Он не очнулся. Ничего не знал: ни где он или кто он, или, что он вообще есть. Но если бы он открыл глаза, то был бы счастлив увидеть над собой лицо Марны.

Под закрытыми веками Джано Традиторе видел страшно потрепанного человека – себя. Он сидел с Марной, и они благодарили друг друга за то, что вместе. За то, что выбрались. Пшенки не было с ними. Сетевик пропал. Сгинул. Во сне Марна ругала его и называла предателем, а Джано молча смотрел в пустоту. Он понимал: Пшенка погиб. Не стал разубеждать Марну и не сказал ей правды, как просил Пшенка. Ведь Джано Традиторе не герой и в глубине души радовался, что больше ему не соревноваться со всезнающим и всемогущим сетевиком, у которого в карманах – целый мир, а в голове – вся история этого мира. Теперь ему вести Марну.

В своем сне Джано Традиторе впервые радовался ответственности.

Он лежал под деревом и холодными руками прижимал к груди старые карты и рюкзак с припасами. Если бы он смог открыть глаза, то сказал бы: я знаю, удача не покинет меня.

В то время, как один прятался по грязным подворотням, а двое других блуждали по границам миров, проснулась Пино Традиторе.

Она проснулась, потому что в доме вдруг зазвучали чужие голоса. Одевшись, она прошла в кабинет мужа.

В золотом свете солнца, который принес новый день, в толпе юстицаров и автоматов она увидела человека, мирно прикорнувшего у стены. За его спиной чернела громадная бурая клякса, протянувшая щупальца к потолку.

Человек сидел, склонившись на один бок, зажав в руках старинное ружье ее мужа.

Человек был одет в белый костюм ее мужа.

У человека была замещенная ладонь – так же как у ее мужа.

Но у человека не было головы. Остатки его мозгов присохли к углам кабинета ее мужа.

Ей что-то говорили, просили оставить подпись, но она машинально отстранялась и шла к выходу. Эхо сопровождало ее, а она не могла разобрать мыслей в голове. В лифте тупо смотрела на размытое по стальной стене отражение. Не дышала почти, а выдохнула, лишь выйдя на улицу.

Как будто ничего не изменилось. Как будто это обычный день и Джакомо Традиторе не пустил себе дробь в лицо.

И когда на Пино нахлынуло, когда она поняла, что вот-вот задохнется горем, раздался звук коммуникатора. Она приняла вызов, и сочная зелень ударила ее в лицо с проекции видеосвязи. К голосу города примешалась музыка и молитвенные песнопения. Она увидела не человека. Сперва увидела башню Андартиса и цветочные гирлянды. Только потом – рыжего рябого мужчину с добрыми голубыми глазами. Сетевик. Тот самый, что обещал помощь из Прогоноса.

Он не здоровался и тараторил о древних исследованиях, которые перевернут все. О том, что Марна Ковач была в шаге от открытия, что он что-то нашел и скоро передаст данные, и черт знает, как они не додумались раньше. Он говорил о том, чего так желал Диоген.

Пино только через много дней решится взглянуть на эти данные.

Она еще не знала, что попало в ее руки. Если бы отчаяние не поглотило ее так скоро, она бы радовалась возможности принести людям свет.

Но пока, опустошенная смертью Джакомо, Пино Традиторе погружалась во тьму.

ПРОСВЕТЛЕНИЕ

Один день твоей жизни стоит вечности.

Рэй Брэдбери

I

Равновесие

Теперь вижу только мрак. Носом вдыхаю бетонную пыль. Ртом хватаю сухую тьму. В уши мне льется тишина.

Пусть. Пусть я умру здесь, и тело моё на неведомую глубину зароют обезьяны. Как в старых сказках. Пусть. Кости мои станут остовом этому лесу, кровь уйдет в землю и станет водой, и напитает корни далеких мангров. Пусть. Пусть, о Боже, пусть! Будь милостива. Убей меня. Пусть дух покинет это тело и найдёт новое. Пусть все начнётся заново.

Я чертовски устал.

Я не хочу никуда идти.

Не хочу открывать глаза, потому что когда я открою их, мне снова придется сражаться с миром.

– Эй, – жесткие пальцы сжимают плечи, трясут, голова запрокидывается, – живой? – Неудобно сгибается шея. Мне больно. Это было уже, я помню. Я переживал этот миг. – Ну, давай же!

Джано со стоном открыл глаза.

Если есть боги, в которых он мог бы поверить, они наверняка слишком строги, чтобы позволить ему так просто сдаться.

Было светло. Солнце ело резную тень, покачивались над головой длинные плети лиан. Марна сидела в ногах и держала его за порванный воротник потрепанного пальто. Никуда не годная тряпка. А Медведь ведь отдал им какие-то куртки…

– Я не сплю, – улыбнулся он и попытался встать, но не удержался и неуклюже плюхнулся на землю.

Огляделся.

Место было болотистое. Они сидели на небольшой голой поляне под трухлявым гниющим деревом, их окружала стоялая вода и частые стебли бамбука. От яркой зелени резало глаза. Зажмурившись, насмерть уснув в серой грязной Тавромахии, Джано проснулся в сердце изумруда. Интересно, как далеко Марна его уволокла? Он не знал, где находится, но совершенно перестал бояться.

Последнее, что Джано помнил – как огненный взрыв разорвал арену амфитеатра, и черная пылающая бездна поглотила «Носорога» и часть Тавромахии. Постепенно в памяти всплывали неясные отрывки, и вот, через пару минут он восстановил цепочку событий до момента, где в толчее сумел схватить Марну за руку.

– Мне пришлось вас тащить, – с упреком сказала она, и Джано вопросительно нахмурился. – За нами шли. Это ведь сетевик взрыв придумал, да? Чтобы сбежать из города? Местные так просто от нас не отстанут.

– А Пшенка не выбрался?

Марна пожала плечами:

– Не знаю. Его не было. – Она подтянулась на руках и отодвинулась. – Сутки прошли или около, но я все время слышу, что по округе кто-то рыскает. Люди. ИИ. Тут пока безопасно, но скоро придется уходить.

Она говорила тихо, опустив лицо, уронив руки на колени. Тоже устала, была напугана, сидела напротив, скрестив под собой ноги, и старалась не совершать лишних движений. Делала вид, что спокойна.

– Он сказал, – неуверенно начал Джано, – чтобы мы его не ждали. – Из нагрудного кармана достал черный кожаный планшет и помахал перед ней. – Дал карту и объяснил, куда идти.

– Неправильно как-то…

– Есть предложения?

Она покачала головой.

– Тогда пойдемте, – он поднялся и подал ей раскрытую ладонь. – Прямо сейчас.

Так и стоял, пока Марна не решилась.

Он думал – мне-то легче. Думал: «Я-то с самого начала был один и уже привык. А с ней вот был ее Медведь, потом Пшенка». До них тоже кто-то был, уверен. А сейчас им вдвоем продолжать путь до Прогоноса, и у Марны остался только Джано, человек, которого она едва-едва научилась терпеть, и который недавно научился терпению сам.

Они шли, сырая земля чавкала и сочилась под ногами, и он украдкой поглядывал на Марну и вздыхал, понимая, как трудно она преодолевает сырость и перепады температур. Замещение изнашивалось, от высокой влажности ржавели детали. Она нуждалась в ремонте и медикаментах и, как и Джано, как всякий цивилизованный человек – в привычных удобствах. Во многом еще, что необходимо женщине.

Это для него было самым трудным. Ощущая свои преимущества, он чувствовал неловкость.

Женщины в его картине мира были совершенно другими существами. Они могли быть самостоятельными и властными, могли быть беззащитными и робкими недотрогами, пробивными карьеристками и забитыми домоседками, технофобами или замещенными вроде Пино – не важно. Чаще ничем не уступали мужчинам, а иные могли куда больше, но в их головах кипели другие мысли, сплетались никому непонятные связи и последовательности. Их способ жить оставался непостижим и даже по земле они ходили по-своему.

Так, в картине мира, где Джано отводил женщинам особое место, существовала целая половина Марны Ковач. Всего половина – и ему не хватало.

Нет, она не была особенной, потому что механик: Джано и до нее знал женщин-механиков и больше – пару месяцев провстречался с оператором-наладчиком Слонов (это был интересный опыт). И дело не в замещении.

Она была одной из них наполовину не потому, что ей не хватало чего-то. Просто Джано не знал Марну, которая родилась и жила под куполом, а был знаком только с той, которая протащила его черти сколько по джунглями. Или с той Марной, которая, стоя посреди ночи у края болота, уверяла, что у нее были красивые ноги. Или с той, к которой он жался в сыром холодном ущелье, чтобы сохранить тепло, и обещал, что однажды она поступится глупыми принципами. С ней было тяжело. Она доставляла ему неудобство тем, что старалась не доставлять неудобств.

Они осторожно пробирались через тугие стебли бамбука. Ступали тихо, чтобы никакая душа не услышала их. Через два или три часа стебли начали редеть, и между ними забрезжил свет. Марна прибавила шаг.

Когда они выбрались из зарослей, Джано спросил, все ли хорошо – он обратил внимание, что Марна начала непривычно сутулиться, но она отмахнулась:

– Не надо меня жалеть. – Тут же, словно понимая, что слова позвучали резко и не к месту, она смягчилась и добавила. – Но спасибо. За беспокойство.

Спустя годы Марна Ковач так и не смирилась со своим положением – Джано давно следовало это понять. Он не стал лукавить и убеждать, будто это не жалость. Уткнулся в планшет Пшенки и хмуро указал пальцем в том направлении, куда нужно идти.

А сам стоял, неспособный двинуться с места. Они вышли, и Джано стоял, влюбленный в поле кукурузы.

Перед ним простерлось зеленое море, подняло волны выше головы и шипело, кипело колосьями цветов. Солнце снизошло до земли, чтобы лечь белым на жесткие толстые листья, размазало тело свое по небу неясным пятном и неласково жгло лицо. Тогда Джано – очарованный странник из края, о котором и не подозревал этот мир, – вдруг забыл свое имя. Его родной город невозможно мал, а прежние заботы незначительны, сам он – ничтожен. Многое встретилось ему на пути и все это никогда не увидит ни его отец, ни мать, ни кто-либо из уважаемых граждан, пожелавших запереться под куполом. Он слышал ветер в крыльях птиц, и ветер, подгоняющий облака. Ветер, рассекающий жирные стебли, и тот, что трепал полы пальто и гладил волосы Марны.

Они отросли.

Он слышал и чувствовал, как насекомые перебирают пыль земли и налету врезаются в листья и друг в друга. Далекий рев зверя и стон пойманной дичи, гул городов, упрятанных на задворках истории. Слышал и ощущал, как крадутся, плетутся, вяжут узлы сотни змей здесь и в тысячах километрах вокруг. Поднимают головы кобры и перешептываются гладкие полозы в ручьях. И рядом кто-то несмело обвивает руку, сжимает и тянет пальцами за рукав. Тепло и приятно дышит в ухо и ласково говорит:

– Не забывай дышать.

Джано вздрогнул.

Марна осторожно держала его за локоть.

– Идем? – она уверенно шагнула вперед и увлекла его за собой.

Раздвигая стебли, отламывая по пути перезрелые початки, чтобы поесть позже, они двинулись туда, где торчали из горизонта зубы гор.

Ни одного дня под их ногами не было дороги: поле дикой кукурузы сменилось высокой сорной травой, затем выжженной пустошью с редкими колючими кустами. Днем, когда солнце было слишком высоко, они останавливались, ели и пили, и ждали вечерней прохлады, чтобы продолжить путь. Ночью смотрели на незнакомые звезды и пытались разгадать их секреты, хотели угадывать рисунки созвездий и не задумывались, что звезды этих созвездий могут находиться в разных галактиках.

Они уже умели искать и добывать воду, разводить огонь с помощью сухой травы, палок и камней. Иногда Марна смеялась над тем, какая нелепая вышла из них пародия на первобытных людей. Джано улыбался в бороду и в шутку отвечал, что им под силу переиграть историю.

Они не заметили, как жизнь превратилась в вечную дорогу, а цель стала такой неважной, что они не думали о ней. Привыкли двигаться вперед, и время в их руках.

Однажды холодный проливной дождь застал их в пустоши – он затянулся на несколько часов, затопил трещины сухой земли, прибил слабую молодую поросль. Укрытия не было, но Джано и не искал. Он раскинул руки и подставил себя воде, пролитой небом, потому что кожа загрубела и зудела от пота, застывшей грязи и укусов насекомых. Он мог бесконечно пить тот ливень, если бы только дождь шел вечно.

Буря мчалась по их следам, но не догнала их. Счастье опьянило их, и они бодро хлюпали по глубоким лужам. Засуха сменилась свежестью. Все трудности и всё злое будто смыло. Боль ушла в землю, а они смеялись и поливали друг друга мутной водой. Джано снял ботинки и затолкал в карманы пальто, подвернул штаны и весело размахивал руками, улыбаясь мелким лягушкам. Он то и дело забегал вперед Марны, рассказывая о том, каких удивительных вещей она никогда не видела в Номаде, и какой ерундой они кажутся теперь. А ты знаешь, сколько людей собирает древности? Они скупают все эти вещи на Свалке, а мы могли их брать просто так. А знаешь, вместо животных-автоматов многие заказывают у сетевиков настоящих. Он чувствовал себя мальчишкой. У моего дяди была ящерица с красивым воротником. А мне на день рождения мама подарила пестрого зеленого попугая. А отец в молодости собирал вещи предков, и в доме на стенах висели странные алфавитные доски с древними буквами, а под коньячными бутылками лежали блестящие подставки, круглые, с дырочкой в центре.

Его глаза горели, а сердце билось, заглушая далекие раскаты грома.

Ему было легко, и он совсем не сверялся с картой.

На седьмой день в левой ноге у Марны что-то замерло, она стала идти медленнее, а на пути у них встал лес.

– Ржавеет, – с досадой констатировала она во время привала.

Лодыжка почти полностью потеряла подвижность, и ей пришлось разбирать внешний корпус.

– И что делать? – озабоченно переспрашивал Джано.

Марна пожимала плечами:

– Дальше идти. Листочек тут не приложишь.

Злая несправедлива реальность догоняла. В тот день Джано испугался, что она не сможет дойти и вся эта затея с Прогоносом – дурь. Почему было не остаться с парсами или в Андартисе? Или хотя бы с Медведем? А теперь вот и не остановишься.

И они продолжали идти, теряя веру в обещания Пшенки, но больше доверяя друг другу.

К счастью, сетевик не обманул.

Там, где лес разделяла река, у берега под отвесной скалой, похожей на волчью пасть, их ждала лодка. Чтобы Марне лишний раз не мочить ржавые ноги, Джано первым вошел в воду и, схватившись обеими руками за обшарпанный борт, потянул лодку на берег.

Марна с сомнением посмотрела на обгаженное птицами дно:

– Может, лучше по земле?

– Боишься измазаться? – Джано многозначительно кивнул на ее пыльные потертые джинсы. – Или не умеешь плавать?

Она замотала головой:

– Умею. Боюсь просто… сопливая какая-то лодка эта.

– Не гнилая, – он ударил ногой по корме. – Если верить картам, нам плыть по прямой, пока не увидим снег. Река спускается с гор, а нам еще их переходить. На лодке мы быстрее доберемся.

Сказав это, Джано уставился на нее, всем видом пытаясь показать, что не собирается изменять своему решению. В их положении транспорт – исключительная роскошь, от которой нельзя просто взять и отказаться из-за приставшего к корме птичьего дерьма.

– Как скажешь, – наконец произнесла она.

Больше Марна ничего не стала говорить. Джано не понравилась ее неуверенность, но он скоро отвлекся. Погрузив немногочисленные вещи в лодку, они сошли на воду, завели мотор и тяжело пустились против течения.

* * *

Городу суждено умереть. Время гонит вечный несокрушимый Номад к концу, но пока люди ходят по его улицам, кажется, что он бессмертен.

Это потом все разом избавятся от очарования однотипных будней и поймут, что купол пал – когда в ночи погаснет тонкая координатная сеть, а на головы небоскребов рухнет тело муссона. Много позже все станет на свои места. Пробьются сквозь трещины в камнях ростки будущих раздоров. Скоро откроются тайны прежде незаметные, и вдруг станет понятно, что вместе с прежним укладом Эпта уничтожила город.

Спустя месяцы советники, схватившись за головы, побегут в панике в Прогонос и Дотис, но все двери, в которые они постучат, останутся заперты, потому что никто не протягивает руку помощи крысам.

А до той поры все они, от Эны до Гексы, верят, что единственная сила, с которой стоило считаться, исчезла из этого мира, потому можно привязать нитки к новому советнику Эпты. Развеянный по ветру прах Джакомо Традиторе не успел осесть на землю, а Пино уже наблюдала, как вокруг нового советника собираются шакалы. Несчастный глупый человек – ему не сбежать. Каждый раскрыл пасть, выбирая местечко помягче, чтобы намертво вцепиться в свой кусок власти.

Ей было горько и страшно. Смерть Джакомо собрала столько стервятников, и никто не приходил их разогнать. Оказалось, у должности нет никакой силы, если сил не имеет человек эту должность занявший. На голову новой Эпты сыпались упреки, на Эпту смотрели с завистью и ненавистью, каждый хотел сидеть на месте Джакомо. Звучали слова о несправедливости. Имя ее супруга покрывали грязью и оскорблениями, потому что сколь богоподобен ни был Джакомо при жизни, а оставался человеком и как человек из жизни ушел. Он не восстанет из мертвых, чтобы наказать предателей и воров. Не вырвет злые языки.

На всякое злословие мертвые молчат из могил.

Сжав зубы, Пино надеялась, что дух его обретет покой и сольется с Брахмой, но хорошо знала: столь порочный человек, не достигший просветления и к концу жизни, обречен переродиться еще множество раз.

Приложив ладонь ко лбу, она устало слушала, как на Эпту нападают с новыми вопросами. Что будет дальше? Куда вы поведете город? К чему вы его приведете? Что станет с Фонарем и почему Диоген все еще жив? Как вы собираетесь его ловить? Почему проект «Пять чувств» не был в итоге заморожен, если принес городу столько бед?

– Поверьте, – говорили они, – если вы не выполните наших требований, если не поступите, как велим вам мы, вас быстро освободят от власти.

В ход пошли угрозы. Чертовы, чертовы, чертовы… кто? На ум не приходило нужных слов. Она была так зла, что не знала даже, куда бы послать всех этих людей. Ведь они угрожали и ставили условия ей. Не потому что она – вдова Традиторе. На нее давили с обеих сторон, потому что перед тем как выстрелить себе в лицо, Джакомо сложил с себя все обязательства и отказался от места главы в пользу жены. Если ты думаешь, что лучше справишься с моей работой – получай. Борись вместо меня.

На месте Эпты сидела Пино Традиторе, и каждый ненавидел ее за это.

Бог бросил их, оставив вместо себя куклу со своим именем. Теперь они привяжут нитки к ее рукам и начнут дергать в такт своим желаниям.

* * *

Полоумные старики, которым Сеть за годы выжгла мозги до дымящихся углей, говорили, что за куполом есть небесная река, спущенная богами с гор, будто она смывает с человека все грехи, но войдя в нее с одного берега, никогда не достигнешь противоположного – настолько она широка.

Марна знала только, что реки опасны.

В Номаде реку спрятали под землю, потому что она занимает слишком много места, и уважаемым гражданам негде развернуться. Это было так давно, что многие и не помнили, будто река когда-то была.

Звук лодочного мотора стал привычным. Джано спал, растянувшись на дне лодки и накрыв голову скомканным пальто – наконец им выдалось время отдохнуть в спокойствии и тишине. Солнце в этот день было слишком горячим, и от жара водная рябь вдали превратилась в сверкающую ртуть. Впереди в чреслах черных холмов плавленым золотом растекся горизонт, а по заросшим берегам пищали обезьяны.

Опустив пальцы в воду, Марна думала обо всем, что случилось. Взрывы Номада остались далеко позади, как и смерть Диогена – событие давнее. Она вспоминала рыжего сетевика, как улыбался ей и какие сказки рассказывал о чудесах, найденных в глубиной сети. Например, говорил он, древние люди обращались к богам не в храмы, а прямо в единую сеть со своих примитивных коммуникаторов. Так она и видела (а представляла всегда почему-то Джано, верно, так веселее), как иной гражданин доставал из кармана небольшой блок данных и, нажав кнопку, говорил: «боже, сбрось мне с неба немного мозгов!»

За пальцами по поверхности реки разбегались ровные рубцы и тут же срастались.

Вода поглотит все и на ее лице не останется следов.

Почему-то ей слишком обидно, что Пшенка пропал.

Марна не верила – думать не желала, – что он мог погибнуть, ведь Пшенка знал всё обо всем, и каждый встречный был ему другом. А по рассказам он бывал во всех куполах и дальше, и знал Диогена, который Диогеном не был. И, кажется, боги улыбались ему со звезд.

Она со злостью стукнула реку кулаком. Вода хлюпнула, брызнула в лицо, а в руках-то ничего. Марна ухватила пустоту и не ощущала ни силы в пальцах, ни ветра, ни тепла солнца.

Джано проснулся.

Лениво и неуклюже поднялся, хватаясь за борта, сел и сонно потер осунувшееся лицо, взъерошил волосы.

– Да не будет ему ничего, – он как будто не спал до того и видел всё, и слышал ее мысли. – Нихрена ему не сделается, этому сетевику.

Зевнул и заглушил мотор.

Лодка пару секунд протащилась вперед, а затем встала, носом сбивая мелкие волны встречного течения.

– Я бы вернулся за ним, – тихо продолжил Джано, и у Марны надеждой загорелась душа. – Но только я ж не могу ничего. И вы не можете.

Он поднялся, пытаясь держать равновесие, а она поникла, потому что Джано прав: они бы и обратной дороги не нашли.

Трусость. Смириться и убедить себя.

Марна решила – я не герой, – и сделала выбор двигаться дальше, не возвращаясь за рыжим всезнающим сетевиком, а решение далось ей до страшного легко. Правильно: Пшенка наверняка смог о себе позаботиться и давно отправился странствовать в противоположном направлении. Ну и кто он ей, чтоб убиваться?

Облокотившись о край левого борта, она посмотрела на свое отражение в зеленой воде.

А о тебе-то кто позаботится, Марна Ковач?

– Спросить хотел, – вдруг заговорил Джано. Она вздрогнула и обернулась. Он все стоял, уперев руки в поясницу, и рассматривал водную гладь. В вечернем солнце, пусть покрытые песком Тавромахии, волосы и борода золотились рыжиной.

– Спросить о чем? – Марна щурясь продолжала заворожено смотреть на него.

Он сдержанно улыбнулся в сторону:

– Как там, с замещением на спине, зажило после Диогена?

– Давно.

– И руку починили нормально, да?

Марна улыбнулась в ответ:

– Сойдет.

Он кивнул.

– Говорите, хорошо плаваете?

– В прошлом – сносно, – отвернулась, чтобы скрыть, как лицо исказилось досадой. – А что?

– Думал освежиться, – Джано легко стащил с себя футболку, скинул стоптанные ботинки и уже начал расстегивать брюки. – Может, кто быстрее? До берега и обратно.

– Не теперь.

– Заржаветь боитесь? – подразнил он.

Марна покачала головой:

– Кто-то должен следить, чтобы лодку не унесло.

Джано пожал плечами. Потом долго стоял, не отвечая, глядя в никуда, которое дремало под толщей воды. Сейчас он дышит и готовится. Сгибая ноги, наклоняется вперед и вытягивает руки.

В юности она плавала. Один из немногих видов спорта, в который замещенным вход был заказан. Ей нравился запах очищенной воды, ее вкус, когда вода попадала в рот. Гладкий холодный кафель под босыми ногами, скользкий, синий – как вечер, разлинованный белой сеткой – как купол. Волосы становились жесткими и пахли хлором, а долговязая девчонка, расправляя плечи, слушала плеск эха и чувствовала себя по-настоящему живой и свободной. Вода была голубой, каким не бывает небо. Марна думала, что настоящее море такого же цвета, пока Сеть и история искусств не разочаровали ее, но теперь-то и морей не было, и реки забылись.

В каждом прыжке был риск.

Вот она встает со скамьи и мерит шагами путь. Она глубоко и медленно дышит и становится на краю. Сводит ступни вместе. Пальцы ног – длинные и сильные, очень красивые, – крепко обхватывают край борта. Такие же сильные и красивые руки поднимаются вдоль туловища, прямые и гладкие, и она направляет их вперед. Наклоняется. В таком важном деле, как жизнь, необходимо уметь держать равновесие. В прыжках в воду – тоже.

Она отталкивается что есть силы и превращается в гибкое жало.

Лодка носом набежала на встречную волну и пошла разворачиваться. Резко качнулась и накренилась. Жало пронзило бассейн и вот-вот выскочит на другой стороне.

Марна не удержалась. Неловко ухватила воздух медлительной искусственной рукой, не справилась, не умела держать тяжелое измененное тело.

Разучилась держать равновесие.

А Джано не слышал и отплыл уже далеко. Он слишком поздно обернулся к ней, чтобы помахать из воды.

На волнах великой реки покачивалась пустая моторная лодка.

II

Non moritura

Никто не пришел.

Пино одна стояла над пропастью города, глядя, как Номад продолжает жить. Люди дышали плотью ее возлюбленного супруга, потому что Джакомо сам запретил осквернять землю трупным ядом. Земля драгоценна и не принадлежит мертвым. Потому тело его предали пламени, а прах доверили разнести ветру. Здесь, на крыше Башни вечность обняла дух Джакомо Традиторе и понесла к следующему повороту колеса, чтобы он родился вновь. В новом мире, в новом качестве, не помнящим ни отца, ни сына. У него будет новое имя, рот наполнится новыми словами незнакомого прежде языка, а сам он освободится от старых грехов и благодеяний.

Однажды встретив его, Пино молча пройдет мимо, потому что не узнает в этом новом человеке своего мужа.

«…и смертный, ты снова для смерти родишься».

Она смотрела вниз, не видела тысяч людей и глубоко дышала. Надеялась, что ветер вернет ей хотя бы пылинку, чтобы вдохнуть, влить в себя часть того, кто для нее был всем.

После того, как Джакомо сдался, она не могла найти в себе сил, чтобы продолжать борьбу. Не могла даже вернуться домой.

В первый день за бригадой медиков пришли автоматы «Уборщики». Вычистили все и заменили настенные панели. Она не смогла вынести этой чистоты. Вернулась на крышу Башни Эпты, словно верила – Джакомо ждет ее, он что-то оставил ей там. Она подолгу стояла, всматривалась в плитку под ногами, в черный металл ограждения, глядела вдаль, но не видела ничего, кроме серого бесконечного города.

На второй день пришлось спуститься, чтобы забрать память с завещанием. Дома Пино стало нехорошо.

Квартира выглядела так, словно Джакомо никогда не существовало. Тридцать лет ее жизни бездушные машины просто стерли со стен. Ее тошнило от чистоты. Она не могла ничего найти – кажется, убрали и его коньяк, и коньячные рюмки. Пропала одежда из гардеробной и старые наручные часы, которые на ночь он оставлял на столе в кабинете. Исчезло все, чем он дорожил, к чему прикасался.

Тогда Пино улыбнулась – наверное, они убирали все, что напоминало о Джакомо. Значит, скоро «Уборщики» придут и за ней, потому что она тоже, как все эти вещи, любимая игрушка Джакомо Традиторе. И никто не посмотрит на то, что она Эпта. Кому есть дело до правителя, который не может совладать с собственной прислугой?

Поэтому на третий день первое, что Пино сделала – сменила жилье. Анже советовал взять квартиру неподалеку от башни, чтобы не терять связи с советом и быть на виду, но смотреть на место заточения всех несчастий Традиторе было невыносимо.

На третий день Пино купила небольшой частный дом, хотя это и было дороже – Эпте всё по карману. Она не выбирала. Просто ткнула пальцем в карту, в один из менее престижных районов: поближе к Свалке, к Сварне и братьям Полторак.

Потом оказалось, что место неплохое. Ей даже понравилось. Необычно много зелени для Номада и душистые цветы в больших каменных кадушках у входа. И окна – окна были потрясающие, – маленькие, одетые в темно-зеленые шторы. И куда меньше, чем те холодные стекла в потолок, что любил Джакомо.

А еще Пино решила, что ей очень подходит обстановка, потому что совсем не похожа на то, что должно нравиться Эпте. Значит, глядя на все эти милые и простые вещи, ей не придется вспоминать о муже.

Прежде здесь жили люди. Она находила их следы повсюду: мелкие царапины на технике и панелях управления домашней системой, вытертая обивка на креслах, черный округлый ожог на столешнице, прикрытый квадратной салфеткой. Плетеная мебель в саду на заднем дворе промялась, но Пино решила ее не менять.

Наверное, тут жили любители старины – она видела такие дома в старых плоских фильмах, в статьях об ушедшей эпохе.

Она быстро привыкла к новому месту и с каждым днем все меньше возвращалась к мыслям о Джакомо. В свободное время училась ухаживать за виноградом, который остался от прежних хозяев, и высадила бархатцы всевозможных видов: высокие и низкие, круглые, словно золотые бильярдные шары и маленькие темные, как гаснущие угли. Тогда-то Пино наконец почувствовала, как бесконечно устала от города, от Эпты и всего, что наполняло ее жизнь последние тридцать лет, и рада была оставаться с садом, но не привыкла жить одна. Тишина убивала ее, убивали Эпта и Диоген, и не было рядом человека, которому можно уткнуться в плечо, чтобы выдохнуть боль и рассказать, как тяжело быть всем сразу и не иметь ничего, даже собственного тела.

Днем, щурясь, прячась от солнца под широкополой шляпой, она слушала, как сворачиваются с закатом и с рассветом раскрываются листья цветов, радостно смотрела на подвязанные лозы и растущие бархатцы, но к вечеру великаны небоскребов бросали тень на ее убежище. К горлу подступал холод, и Пино ощущала единственное, что вообще могла ощутить.

Пустоту.

Со смертью Джакомо она перестала заботиться судьбой «Пяти чувств», ей опротивела сама мысль о необходимости за что-то бороться. Пусть советники выживут ее с поста Эпты – так даже лучше. Пусть уничтожат Фонарь и сотрут из истории всё, связанное с Традиторе. Скорее бы закончилась эта жизнь и началась новая. Может быть, в новой Пино родится дикой птицей и улетит далеко-далеко от купола. Может, родится там, где куполов вовсе и не бывало, родится рыбой и никогда не произнесет ни слова. И умрет все в той же тишине, которая поглощает теперь.

Когда Джано погиб, Пино отчаялась, обозлилась на себя и на Джакомо. Но когда сдался Джакомо, Пино замолчала. Пропал всякий смысл говорить и двигаться дальше. Она осталась одна в огромном городе механических людей и оживших машин.

Наблюдая, как гибнет в саду амарант, она почти подошла к порогу, с которого прыгнул в вечность ее возлюбленный супруг, но кто-то успел окликнуть, схватить за руку.

Non moritura.

Ее спасли.

Саша Абрамович в нужный момент постучала в ее дверь.

Пино давно не появлялась в «Сварне», после покупки дома не связывалась с братьями Полторак. Даже Анже не получал от нее известий, а с другой стороны стояла Буй Тхи Суан, ожидая, когда Диоген выполнит свои обещания. Поэтому однажды в крохотный белый дом, утонувший в зелени сада, пришла престарелая беззубая проститутка. У нее не было волос, она неуклюже переступала на замещенных ногах и страшно шепелявила.

Бархотка – так ее называли.

Сначала они просто молчали. Саша не задавала вопросов, но изо дня в день навещала Пино. Они поливали рассаду, обрезали виноград, а после полудня садились в тени и пили очищенную воду. Мало по малу Пино втягивалась в эту жизнь и училась ценить ее.

Тишина прекратилась, когда они перекрасили дом. В тот день Пино спросила, сколько лет прошло с тех пор, как Саша провела замещение. Тогда слово за словом они выяснили, что у советника Эпты и поношенной проститутки может быть куда больше общего, чем замещение.

Спустя месяц Пино бросила думать о том, чтобы следовать за Джакомо, а Бархотка больше не покидала лимонный дом.

А сегодня нужно поставить точку. Эпта решилась.

Пино Традиторе собиралась и почти стала собой. Выбирая платье, вспомнила, что Эпта безупречна. Эпта диктует правила, потому что Эпта – бог. У нее была черная кашая, расшитая золотой нитью – дорогая вещь, одежда, которую Джакомо не признавал. Саша помогла обвязать ее поверх строгого белого платья.

Джакомо всегда говорил, что черный цвет сам по себе совсем ей не идет.

Вспомнив его, Пино замерла.

– Волнуешься? – затянув кашаю в красивый узел, скрипнула Саша.

– Так… – Пино покачала головой. – Снова подумала о нем.

Она подошла к старинному зеркалу и оценивающе рассматривала себя в мутное стекло. В этом мире нет ничего более реального, чем старое. В ее мире нет ничего более настоящего, чем традиции и прошлое, собранное археологами по крупицам.

В отражении она увидела, какой молодой выглядит на фоне горящего Андартиса – уже мертвого города. За спиной у нее висела картина сына – Пино не сумела избавиться от нее.

– Подумала о них, – сдавленно пробормотала она. – О Джано. Я все думаю, что сама себя привела в этот дом. Что сама во всем виновата. Предала Джано с этой его картиной, прибрала «Пять чувств», устроила эту дурацкую войну Диогена с Джакомо. Может быть, я и сегодня уничтожу тех, кто мне дорог. Или всех нас. – Она устало опустилась в разбросанные по плетеным качелям подушки. – Как же раньше было легко и хорошо.

– А для меня ничего не изменилось. И для таких, как я. – Саша продолжала перебирать каталог одежды. – Только для уважаемых все иначе теперь, для тех, кому жизнь – пассивная. Для тех, у кого все ровно, и каждый новый день, как вчерашний. А пассивная жизнь это противоречие. Разве ж это жизнь? Жизнь – это хаос, и в хаосе надо кипеть, надо гореть, а не ждать на дне, когда все остынет. Потому-то мы и огарки.

Она подошла к Пино и опустилась перед ней на колени, обхватив сухими стареющими руками ее стальные и вечные.

– Я все еще считаю, что ты должна поступить иначе. Передумай, – Саша прямо смотрела ей в глаза. – В конце концов, именно сейчас ты сильнее всего.

– Сейчас я одна. Как я могу быть Эптой и управлять целым городом, если разрушила собственную семью?

– Я в этом мало смыслю, но думаю, тебе стоит попытаться, раз есть шанс. И ты взяла на себя роль Диогена. Ведь пока все получалось! Что станет с городом, если ты бросишь начатое?

– Мне все равно. – Пино поднялась. – Хуже точно не будет, даже если во главе станет Гекса.

Саша помрачнела, но не сказала больше ничего.

– Ты только не уходи, – напоследок, задержавшись у дверей, бросила Пино. – Я не справлюсь, не смогу быть совсем одна.

Когда дверь за спиной закрылась, она закусила губу – может, Бархотка и права, и стоит попытаться довершить начатое, но Пино забыла, откуда черпать силы, если злости и зависти не осталось.

Она направлялась на встречу с госпожой Буй Тхи Суан, чтобы сообщить, что сама собирается отказаться от места Эпты, от роли Диогена и от «Пяти чувств», потому что все, чего ей теперь по-настоящему хотелось – забиться в угол и стать человеком-невидимкой, ведь все, что она делала, вело к разрушениям и неудачам. Так она и сказала.

Они собрались в «Сварне».

Ее заявлением Пол Полторак остался недоволен, а Бальдо де Павья недобро щерился из темноты. Анже, который не так давно вновь обрел возможность ходить благодаря изобретению Ковач, недоумевал и не нашел, что ей ответить. Они не могли понять, почему Пино, наконец получив желаемое, бросает все.

В ее руках реальная, почти не ограниченная власть, Один сообщал, что работы по выпуску систем «Пяти чувств» идут полным ходом и осталось лишь придумать более емкое название. Де Павья на время смог утихомирить Свалку и угомонил юстицаров Триа. Вот-вот отменят комендантский час. Когда дела вроде бы пошли в гору, Пино пришла, чтобы все уничтожить.

Видно, в том ее суперсила.

Буй Тхи Суан с отвращением разглядывала ее.

– У нас была договоренность, – постукивая по стакану кончиками пальцев, процедила Суан. – Как вы собираетесь возмещать убытки?

– Я что-нибудь придумаю, – монотонно отвечала Пино.

Несколько минут Суан разглядывала ее. Упрек и жалость в глазах каждого.

– Кажется, я знаю, в чем дело. Вам велели подчиниться.

Пино неуверенно повела головой:

– Кто я, чтобы спорить с собранием?

– Вы – Эпта, – зло рассмеялась Суан. – Джакомо Традиторе не был идиотом и потому отдал свое место вам.

– Мой муж просто сломался и решил посмеяться надо мной напоследок.

Анже не дал Буй Тхи Суан вставить слово:

– Не думаю, – ровно возразил он. – Мне кажется, он предложил вам завершить начатое. Джакомо увидел в вас потенциал, а теперь вы обладаете властью.

– Никто из глав кабинетов меня не послушает.

Напротив Пино за стол сел Бальдо. Все это время он стоял в тени и скалился, скрестив на груди костлявые руки.

– А вы покажите им силу, иначе они и будут веревки из вас вить. Заявите о праве сильного. Намекните, как хорошо вы умеете добиваться своего.

Пино недоверчиво подняла бровь:

– Разве умею?

– Разве нет? – широко улыбнулся он. – Именно вы хотели «Пять чувств» – и вот они, почти на рынке. Люди скоро начнут выстраиваться в очередь к биомеханикам, чтобы вернуть себе чувства. Напомните главам, чего это стоило вам. Это заставит совет задуматься, а тех, кто заупрямится, мы придумаем, как усмирить.

– Не уверена, что слова – достаточное проявление силы. Тогда что же, мне прийти к ним в роли Диогена и сжечь башню Эпты?

– Просто увольте кого-нибудь, – отозвался Анже. – Напомните, что Эпта – бог Номада и одним словом создает и разрушает судьбы.

Пино вдруг улыбнулась:

– Я бы с удовольствием уничтожила Эну, но сучка настолько глубоко засела в карманах города, что вырвать ее – все равно, что махом уничтожить купол. А остальные…

Она посмотрела на собравшихся, ища подсказки.

– Уберите того, кто был бесполезен, – вмешалась Суан. – Кого-то кто не справился.

– Например, – Бальдо перегнулся через стол и вкрадчиво произнес, – того, кто был ответственен за беспорядки в городе.

– Не могу же я себя убрать, – рассмеялась Пино.

– Уверен, вы знаете, о ком идет речь.

– И, кстати, – почти перебил его Анже, – не забудьте, что надо представиться городу и жителям, чтобы у вас была поддержка. Заодно заявите о «Пяти чувствах». Получится эдакий подарок от новой Эпты.

– Люди и так узнают, что я заняла место Джакомо, – отмахнулась Пино.

Буй Тхи Суан покачала головой:

– Вы уже месяц занимаете пост Эпты, но об этом знаем мы и собрание. В таких условиях вас слишком легко убрать с должности – этого никто и не заметит. Но если весь город увидел, что лицо Номада – Пино Традиторе, – теперь и воля Номада, то Кубера Эна не сможет так просто вас раздавить.

Пино кивнула.

– Значит, вы передумали? – Пол, до того сидевший в стороне и наблюдавший за ходом встречи, вдруг оживился.

Услышав его вопрос, Пино вздрогнула, но тут же согласно кивнула. Не запуганно или неуверенно, а как раньше – твердо и медленно. Как подобает Традиторе, как кивал Джакомо, когда одобрял предложения. Она почувствовала: по сердцу вновь разливалась жизнь.

– Я попробую, – ее губы впервые за долгое время изогнулись в широкой улыбке. – В конце концов, сейчас любое мое действие приведет Номад к гибели. Так лучше я еще потрепыхаюсь, раз уж Жак подарил мне такую возможность.

– Очень хорошо, – удовлетворенно произнесла госпожа Суан. – Тогда готовьте свою первую речь для выступления перед уважаемыми гражданами.

* * *

С таким количеством тяжелых замещений человек не удержится на воде.

Она не выплывет.

Он-то ничего и не услышал. С улыбкой развернулся в волнах, чтобы побахвалиться, махнуть рукой, но увидел только, как пустую лодку неспешно сносит к зарослям на берегу.

Марны нет.

Это потом была вода вокруг: и снизу, и сверху, обволакивала и уносила вниз – к древнему дну затонувших храмов и городов. А сейчас мгновение замерло для Джано, и он бросился так решительно, что и не запомнил ни ощущений, ни мыслей. Не вспомнил о своих страхах.

Нырнул.

Тьма великой реки страшнее любой другой.

Ее тело пыталось, не желало смерти, но одного его не хватало: руки и ноги тянулись ко дну. Марна не сопротивлялась, но, конечно же, не умерла. Она просто не может умереть, ведь тогда Джано останется совсем один. Одному совершенно нельзя. Чтобы не одному – надо только-то дотянуться до нее. Он уже видит: вон, белая майка и светлые волосы, и она падает. Ему бы доплыть только и не дышать еще немножко, потерпеть и не сдаться. Не закричать.

Он схватил ее за руку, когда стало слишком поздно. Тогда Джано понял, что ему не хватит сил, и вот-вот горло лопнет от запертого воздуха. Над головой через толщу воды путеводной звездой мерцало гаснущее солнце.

Лишь бы продержаться.

Кажется, он плыл бесконечно долго, уже бездумно и беспорядочно болтал ногами, и злился, и плакал бы, и кричал.

Ему удалось.

Он вытащил Марну на берег. Протащил по рыхлому песку и рухнул, уронил на сухие водоросли. Сколько времени прошло, Джано не знал. Сам задыхался, выбился из сил, но повторял себе: «я должен». Он делал все, как его когда-то учили. Смеялся тогда: зачем, ну зачем мне это, если под куполом нет ни рек, ни озер? Она побледнела и не дышала. В прошлом смеялся, но все равно учил, потому что иначе не возьмут в сопротивление. Всю жизнь – на упрямстве. Ты же тоже упрямая, да? Только дыши, давай же! Оживи, черт возьми. Не закрывай глаза навсегда. Не умирай. Я тебя прокляну, если сдохнешь. Буду бить твое сердце, чтобы снова стучало, я буду говорить с тобой, беречь.

Буду дышать за тебя, только живи.

Пожалуйста.

Не оставляй меня одного.

Джано мог много говорить и еще больше обещать, но не сделать. Он обычный художник, бесполезный неумеха и дурак. У сетевика бы так не случилось. У сетевика бы все завершилось иначе.

Мне так страшно.

Я же не справлюсь без тебя.

К ночи он нашел застрявшую в зарослях тростника лодку и вытолкал на тот берег, где выбрался из воды. Отломав от дерева толстую кривую ветку, выкопал небольшую яму для костра и развел огонь. Марну завернул в свое пальто и те куртки, что дал им Медведь, ведь больше у них ничего не осталось. Он сел и положил ее голову себе на колени, и расплел светлые спутанные волосы – чтобы высохли перед долгой дорогой. Убедился еще раз, что ничего не изменилось, а с ней всё так же. Облокотившись спиной о ствол дерева, прижал ее к себе, чтобы легла ему на грудь, и ночной ветер сквозняками не надул бы случайной простуды.

Марна тихо и тепло дышала ему в шею. Иногда открывала глаза и всё сжималась в мокрый дрожащий комок. А когда пыталась что-то сказать, ее лишь сильнее колотило. Тогда Джано гладил ее по желтым тактильным блокам на правой руке, по холодной коже левого плеча, гладил по голове и на ухо говорил, что завтра наступит ее день, и она уж его обругает, как ей захочется, и все выскажет. А сейчас пусть молчит. Закрывай глаза и поспи. И хватит бояться, мы же с тобой не оставим друг друга, потому что нечестно сдаваться одному, когда до цели решили дойти вместе.

– Смотри, – прошептал Джано и указал на серебряную осеннюю луну, – это Свапнешвари. Помнишь, мы видели руки статуй, сложенные в мудры? – он выставил ладонь, повторяя жест бесстрашия. – Я попрошу ее о твоих снах. Спи, а я буду умолять ее, чтобы она послала тебе добрые сны о том, как хорошо все закончится. Я для тебя поверю, ведь боги слушают только тех, кто верит? Ты знай только: однажды мы обязательно придем куда-нибудь. Я тебе обещаю.

III

Новый город

Для человека, который еще месяц назад решил, что все кончено, Пино шла по коридору башни Эпты слишком уверенно. Ее сопровождали двое. Рядом, поддерживая складки черного сари, гордо вышагивала посланница от купола Прогонос госпожа Буй Тхи Суан. Теперь, когда можно не беспокоиться о главном советнике, она во всем подражала Пино и даже сменила привычные серые тона на черный цвет. Несмотря на это, от посланницы Буй Тхи Суан Пино жаждала поскорее избавиться, потому что ненавидела тех, кто напоминает о долгах.

Вторым был Анже Полари – бывший агент корпорации FacSimile, собиравший информацию о новинках черного рынка, а ныне – личный секретарь новой Эпты. Едва ли не самый занятой человек во всем Номаде. Он торопливо семенил следом за Эптой, то и дело отвлекаясь на коммуникатор, останавливался, тараторил, снова догонял.

В очередной раз поравнявшись с Пино, он быстро заговорил:

– Хорошие новости. Сегодня поступают первые партии «пятерки». Тестовые продажи.

Пино вдруг остановилась и перевела на него недовольный взгляд:

– Почему до старта продаж не давали рекламы?

– Направлю ваши вопросы в кабинет Гекса. И в компанию. Думаю, они боятся реакции Фонаря и новых налетов. – Анже подмигнул. – Ведь они не знают про Диогена то, что знаем мы.

– Хорошо, – она кивнула, продолжив путь. – А что входит в стартовый пакет?

– Пока только электрокожа. Было решено начинать с малого – выдать ее за прорыв в технологиях и покрыть продажами долг перед Прогоносом.

– А остальное? Тесты тактильных блоков завершены? Что с остальными системами?

– Последние проверки, – Анже нервничал. – Не совсем понятно, как Ковач добилась выравнивания и сохранения температур внутри и снаружи корпуса и добилась ли, и еще…

– Да?

– Вес. Мы пытались добиться износостойкости, но это увеличивает массу деталей. И наоборот – чем легче материал, тем он более хрупкий, что неприемлемо. В одном случае замещение слишком тяжелое, в другом – ничего не весит.

– Разве это сложно? – вмешалась госпожа Суан. – Возьмите что-то среднее за эталон.

Анже едко усмехнулся:

– У всех людей разные данные. Мы пытаемся подобрать что-нибудь универсальное, однако тут и там сталкиваемся с трудностями. Боюсь, в конечном счете, для разных людей одну и ту же деталь придется изготавливать из разных материалов.

– Припоминаю, – Пино склонила голову на бок. – Ковач говорила, что каждый проект индивидуален. Это будет проблемой?

– Это не лучшим образом скажется на стоимости.

– И только?

Буй Тхи Суан удивилась:

– Вас это не волнует?

– Абсолютно, – отрезала Пино. – Люди многое готовы отдать, чтобы вновь стать теми, кем больше не являются. Если же не готовы, значит, не так уж им и хочется что-то менять.

– Первое время с ценами мы ничего не сделаем, – Анже снова поступил вызов, но он отклонил, – думаю, ребята из Дио что-нибудь сообразят.

– Не сомневаюсь, – Пино коротко кивнула. – В конце концов, если Марна Ковач смогла собрать себя в одиночку, то и кабинет Дио до чего-нибудь додумается. У вас-то ведь все функционирует.

Он кисло улыбнулся.

Пино знала, что, хотя он и отмалчивается, не все в порядке. Иногда рука или нога начинали дергаться сами собой – что-то в замещении давало сбой. Иногда он переставал чувствовать левую или правую руку – попеременно. Каждые три дня Анже приходилось посещать биомехаников, чтобы провести калибровку и пройти необходимые тесты. Но он не жаловался. Он сам вызвался стать первым носителем опорно-двигательной системы, лишь бы избавиться от пролежней и экзоскелета.

Что касается госпожи Буй Тхи Суан – в отличие от Анже она была до страшного спокойна и не разделяла его оптимизма. От Пино не укрылось, как мрачно и осуждающе посланница на нее смотрит.

– Вас что-то не устраивает? – вежливо спросила она. – Говорите, госпожа Суан, иначе недовольство может превратиться во вражду.

– Я лишь сожалею, что вы не представились городу, – со вздохом ответила Буй Тхи Суан. – Вы пренебрегли советом, когда вам так необходима поддержка.

Легким движением руки Пино отбросила со лба волосы.

– Пока не время.

– Однако, – продолжала Суан, – я рада, что вы передумали насчет места Эпты. Здесь только вы справитесь. Никто не знает о планах Диогена столько, сколько знаете вы. – Она хитро улыбнулась, и Пино еще сильнее захотелось выдворить ее из Номада. – И «Пять чувств» никому так не нужны, как нам с вами.

– Скажите, – игнорируя слова Буй Тхи Суан, Пино обратилась к Анже, – старшего юстицара де Павья известили о необходимости присутствовать на сегодняшнем собрании?

– Да, но вряд ли…

– Прекрасно. – Пино оборвала Анже, не успел он договорить, и вошла в конференц-зал.

На самом деле, ни посланница Суан, ни Анже, ни даже де Павья или Пол Полторак не смогли в итоге убедить Пино принять место Эпты. На ее решение повлияла Бархотка. Хотя Саша Абрамович в точности повторяла их слова, только благодаря ей Пино поверила, что способна еще что-то сделать. Оставшись наедине с молодыми виноградными лозами, Пино посмотрела на разросшуюся сеть небоскребов, сплетенных длинными мостками, и вспомнила, кто она. Кем сделал ее Джакомо и в кого она сама себя превратила. Как изменился ее мир со смертью сына. Если отчаяние не забрало ее тогда, то и сейчас она справится.

Вот она, как раньше – одна в окружении шакалов. Как желала – стоит на груди возлюбленного супруга. Черная – потому что во тьме не видно разницы между уважаемым гражданином и огарком.

Пино медленно обходит длинный стеклянный стол и занимает новое место в пищевой цепочке Номада. Перерожденный бог вновь возвышается над смертными, приняв облик черной богини-матери. Той, чьим именем назван век, и ей надлежит этот век завершить.

Советники молчали.

Говорят, у Джакомо были слабости. Может, и богом он никогда не был, а только назвался? Например, он любил жену и однажды ввел ее в совет. Бессмертный мудрец никогда не совершил бы подобной глупости. Так и повелось, что по левую руку от Джакомо с тех пор сидели лишь самые бесполезные.

При новой Эпте место Пино Традиторе осталось незанятым и тогда каждый понял, что новая Эпта избавилась от слабостей.

Для госпожи Суан и Бальдо де Павьи подготовили места в конце стола, чтобы они без проблем наблюдали за присутствующими. Пино настояла, что лучшие фигуры следует припасти до эндшпиля.

Кубера Эна выжидающе пожирала ее глазами.

Нет. Тебе, маленькая дрянь, сегодня приготовили несколько поводов для истерики и, возможно, срыва. Не надейся сменить кресло.

После соблюдений положенных приветственных церемоний, правил и условностей, которые на каждой встрече глав соблюдал Джакомо, Пино резко сказала:

– Рада сообщить, что избрания нового главы через месяц не будет, – сделав паузу, она обвела взглядом всех, с удовольствием отметив вытянувшиеся лица Эны и Триа. – Поэтому можете оставить списки возможных кандидатов там, где вы о них поскорее забудете.

– Вы собрали нас за этим? – едва скрывая злость, выдавил Винчи Дио.

– В том числе, – Пино говорила и сама слышала, как чисто вдруг звенит ее голос. – Есть и другие новости. – Она кивком пригласила Анже выступить с докладом.

– Добрый день, – он сделал шаг вперед и сложил ладони в уважительном жесте, слегка склонив голову. – Мое имя – Анжело Полари. Я являюсь личным секретарем действующей Эпты и ответственным за продвижение комплекса заместительных систем, известных вам как «Пять чувств». Всё, что вам следует знать о проекте, я отметил в документах, которые вы получите к вечеру.

– Что ж, теперь вам все под силу, да? – хмуро спросил Дио.

Сейчас, подожди секунду, и все они придумают, в чем тебя обвинить. Ведь только ты здесь получила желаемое.

– Как вы могли! – Триа стукнул кулаком по столу. – Эпта запретил работу с этим проектом! Это преступление!

Пино невинно захлопала ресницами:

– Как удачно, что теперь Эпта – я. Не находите?

– Попрошу вас успокоиться, советник Триа, – тихо сказал Анже, исподлобья глянув на Сканду. – Компания FacSimile ушла по воле покойного к его жене, поэтому госпожа Традиторе имеет все права выпускать ту продукцию, которую считает нужной. Статус Эпты позволяет ей не спрашивать вашего одобрения.

– Фонарь, может, еще легализуем?! – воскликнул Сканда, а от Пино не укрылось, как в тот момент заулыбался Бальдо.

– Прекрасная идея, Анже, не находите? – протянула она.

Сканда вскочил:

– Вы смеетесь?!

– Наслаждайтесь своим последним днем, советник Триа.

– Что это значит? – Эна настороженно подалась вперед.

– Я наблюдала за вашей работой достаточно, чтобы составить четкое и безошибочное мнение о пользе, которую вы приносите городу. – Пино скучающе подперла ладонью щеку. – Согласитесь, те, кто пользы не приносит, помеха. Поэтому с завтрашнего дня, – она потянула руку, указывая на Бальдо, – старший юстицар де Павья займет место советника Триа.

Новость стала неожиданностью для всех. Сканда не мог произнести ни слова.

– Это вообще кто? – Кубера Эна презрительно скривила рот. – Вы теперь всех проходимцев тащите в конференц-зал?

Пино с лязгом опустила ладони на стол:

– Будьте внимательней, Эна. Это, как я уже сказала, старший юстицар Бальдо де Павья. Человек, ответственный за контроль Свалки, района Царства снов и южной дуги города – если вы так интересуетесь. А еще будьте благоразумны и осторожнее подбирайте слова. Это – посланница от купола Прогонос, госпожа Буй Тхи Суан.

Буй Тхи осторожно поднялась и приложила ладони к груди:

– Рада знакомству, почтенная Эна.

Кубера извинилась за грубость и язвительно переспросила:

– Почтенная Эпта, полагаю, всем нам интересно узнать, зачем же вы пригласили в Номад посланницу Прогоноса. Потому что все знают – задержись надолго в чужом куполе и полюбишь его так, что никогда уже не сможешь вернуться домой. Но дом есть дом и всё, ради дома.

Этого вопроса Пино ожидала. Заранее продумывая свои действия, она сперва хотела оставить собрание без ответов, но Анже убедил, что ей придется работать с главами, иначе она превратится в Джакомо, который под конец забылся и взвалил на собственные плечи целый город. Не желал делиться ношей, и город его раздавил.

«Не обманывайте, но и всего не говорите, – посоветовал он. – Вы – над ними, но без них вы беспомощны».

– Госпожа Суан консультирует меня по вопросами системы «Пять чувств», – уклончиво говорила Пино. – В час, когда я отчаянно нуждалась в помощи, только Прогонос ответил мне, поэтому вам придется работать с ней. Если вы, конечно, хотите сохранить должность.

Спокойный желтолицый человек с блестящей лысиной, Авантари Пэндэ, брезгливо цокнул и произнес:

– Вы еще дерьмо прежнего Эпты не разгребли, а уже своим бросаетесь.

Он был из тех, кто почитал Джакомо и остается верен до конца. Но Пино надеялась, что верен он или креслу Эпты или семье Традиторе, а не только ее мужу.

– Выбирайте выражения, – предупредил Анже.

– Месяц назад Диоген шел по главной улице и громил на своем пути все подряд, а когда Джакомо не спустился к нему, начал взрывать людей. А вы себя ведете, как будто не случилось ничего. Диогена необходимо заткнуть, а его Фонарь погасить. А вы скажите еще, что это больше не угроза, ага.

– Так и есть, – легко согласился Бальдо. – Не угроза.

Пино не ждала, что он начнет говорить до вступления в должность, но де Павья не раз доказывал, что не боится действовать.

– Мы давно начали крупную операцию, – продолжал он, – теперь Фонарь под контролем моих ребят.

– Усмирили Фонарь и не оповестили собрание? Действовали без приказов Сканды? – вмешался Винчи Дио. – Вы шантажируете Эпту?! Поэтому вас ставят на пост Триа?

– Нет, – улыбнулась Пино. – Никакого шантажа. Господин де Павья действительно не получал приказа от Сканды. Он действовал от моего имени.

Ей начали надоедать споры. И так понятно, что никто из советников не собирался принять ее сторону, потому что новоиспеченная Эпта ничего не должна знать о делах города. Ей нельзя. Невозможно, чтобы Эпта принимала решения в одиночку.

Кубера Эна никогда не смирится, что место во главе стола ушло той, кого Джакомо Традиторе называл своим слабым местом, но ей придется считаться с Пино. Смириться или начать войну – выбор за ней. Ни один из вариантов не придется ей по душе, потому что смириться – не в природе Куберы, а войну она проиграет.

А Винчи Дио (кажется, с последней встречи раздобрел еще больше) в итоге примет вызов, который бросает ему Пино. Его не интересуют деньги или, как Куберу, власть. Винчи Дио всегда ищет вызов – есть ли в мире что-то еще, чего не изобрел кабинет Дио? Пино знала – он станет на ее сторону. Что может быть увлекательнее игры в бога? А она предложит ему именно такую игру.

Сканда Триа больше ее не интересовал. Завтра он соберет вещи и освободит апартаменты советника. Его место займет Бальдо – человек, создавший нового Диогена. Его стоит опасаться, но до тех пор, пока его взгляды совпадают с интересами Эпты, Бальдо выгоднее оставлять при себе.

Ганеш Тэсера и Сарасвати Гекса смирятся и примкнут к большинству, а вот Авантари Пэндэ беспокоил. Без поддержки Пэндэ «пятерка» провалится, ведь одних механиков для установки и обслуживания замещения недостаточно. Так или иначе, а гомагий понадобится хотя бы на время установки деталей. У Пино не было достаточно компетентных знакомых в области фармацевтики или медицины, которым она могла бы доверить пост советника. Она не знала, чем можно подкупить Авантари или запугать. Был ли он угрозой? Возможно. Но пока Пино жива, её тело кормит Пэндэ. Она – замещенная, и она – Эпта. Что он противопоставит ей, кроме упрямства?

Еще несколько месяцев назад все они согласились с идеями Пино и пытались доказать Джакомо, что «Пять чувств» нужны городу.

Что, если советник Пэндэ лучше, чем она о нем думает? Мог ли он держаться за свое место из-за денег или горячо верил в какие-то убеждения?

У Пино не было ни времени, ни желания копаться в его личности.

– Внимание! – она пару раз стукнула пальцем по столу. – Все, что вы должны уяснить из сегодняшней встречи: система «Пять чувств» поступит в продажу – хотите вы или нет, Диоген все еще жив и под нашим давлением свернул Фонарь, старший юстицар Бальдо де Павья назначен на пост советника Триа. И напоминаю, – Пино протянула ладонь, указав на Анже. – Анжело Полари – личный секретарь Эпты, так что если ваши мозговые улучшения дали сбой и вы плохо запоминаете мои слова, переспросите его.

Она хотела было объявить конец заседания, но вовремя опомнилась:

– И последнее. Даже не думайте сравнивать меня с Джакомо. – Она надвинулась на них. – У него было всё и потеряв это, он сломался. С той стороны, где у людей бьется их сердце, Джакомо оставлял свои слабости. Смотрите, – левой рукой она указала на пустующее кресло, где многие годы сидела сама, – у новой Эпты на этом месте никто не сидит. Не пытайтесь на меня давить. У меня не осталось никого, кто был бы мне дорог. Никаких слабостей. У меня их нет. Если вы попробуете перейти мне дорогу, то их не останется и у вас.

* * *

Кисельные воды Великой реки текли вспять и несли их на северо-запад. Так не бывает, чтобы реки текли в гору, Марна знала. Она читала еще в детстве – у нее тогда была большая книга сказок с картинками, настоящая, из бумаги. Таких ни у кого не было, таких книг и вовсе в мире не осталось, чтобы новые и понятные. А вот у нее – была. Пальцы, не свои, но помнили, запахи кружились в голове. А книга же не может лгать? – задумалась она. – Ведь это мать-Ганга, Великая река, так почему бы ей не качать их маленькую лодочку против течения?

На раз-два они проникли в мир истинной тишины. Едва слышно мельтешащих синих попугаев, в далеких береговых зарослях кряхтят фламинго. В мире истинной тишины над водой трепещут огромные пестрые стрекозы, лениво греются бабочки, сверкают и переливаются рыбы, не знающие сетей. И нет ветра.

Марна лежала у Джано на плече. Он спал. Мирно и глубоко дышал, придерживая ее рукой. Солнце пробивалось сквозь листву, но не будило его.

Вне времени, мимо разрушенных дряхлых храмов волны Великой реки поднимали их в горы против воли природы. Лимонные, золотые, янтарные, бронзовые бабочки садились на нос лодки, щекотали хоботками руки и лицо.

И совсем не важно: развалины предтеч или вечный город. Качает ли их бледно-золотая небесная река или они потерялись в бескрайних топях южнее Дотиса. Ничто не имеет значения.

Только момент.

Одно движение, и бабочки улетят.

Поэтому Марна боится пошевелиться и продолжает молча лежать на дне лодки. Рассматривает, как ленивое солнце блеском скользит по выгоревшим редким волоскам на руке. Она считает родинки на левом предплечье – всегда считала, когда нужно вытерпеть утомительное ожидание. Их сорок семь. Сжимает в кулак кисть и разжимает, ощущая, как натягиваются и расслабляются под кожей мышцы. Она смотрит на Джано и протягивает ладонь к его лицу, чтобы узнать, какой на ощупь окажется спутанная проволочная борода, но никак не может дотянуться.

Пальцы больше ничего не чувствуют. Прикосновение исчезает из ее жизни, исчезают руки и ноги. Вот она уже не стоит на земле и, протягивая уродливые манипуляторы, никого не обнимает – нечем. А тело просто повисает в каркасе неповоротливого экзоскелета. Марна превращается в бездействующий мешок мяса и костей, набитый потрохами и сожалением.

Там, дома, когда душные сны не давали уснуть, она поднималась и искала спасения в паршивом кофе со вкусом ржавчины, в нежных гардениях, а в особенно тяжкие ночи ее раны залечивал бурбон в Сварне.

Здесь, никому неизвестно где, она просто открыла глаза и села. Это все, что она могла.

Она действительно сидела в лодке, лодка натужно тарахтела и плелась вверх по течению. Рядом, заложив за голову руку, спал Джано. Значит, она жива, а он наутро усадил ее и повез дальше – к цели. И сон сном не был.

От того, как неосторожно она поднялась, Джано проснулся. Приподнялся на локтях и хрипло спросил, щурясь на полуденное солнце:

– Как самочувствие?

– Как из душа, – попыталась шутить Марна, но сама не улыбнулась и шутка не удалась. – Спасибо. Я-то думала всё, накормлю рыб.

Она подобрала под себя ноги, чтобы Джано мог сесть. Места в лодке было мало.

– Я вообще не понял, как всё случилось. Зачем ныряла?

– Так я не ныряла, не совсем же дура. Ну… правда, накосячила. Встала просто. Захотелось вспомнить, как это, когда готовишься к прыжку.

Он нахмурился, а Марне стало чуточку стыдно. Джано не упрекнул и не завел любимую песню о несовершенстве замещенных. Сунул руку в рюкзак и достал два кукурузных початка.

– Вот, – один протянул ей, – вроде так, сырыми можно есть.

Пока они ели, лодка вырулила выше по течению, где река разлилась по далеким берегам и вот-вот превратится в маленькое море. По одну сторону – дикие джунгли, густые и черные, каких им еще не доводилось видеть. По другую – развалины города. Лианы и цветы застряли в серых камнях, словно остатки еды в зубах.

Город света Каши́.

Марна узнала его по уходящим в воду гатам и тысячам тысяч храмов.

– Это священный город, – приглушенно пробормотала она, рассматривая затонувшие районы, над которыми несла их лодка.

– Каши, да, – кивнул Джано. – «Город cтapшe легенд и истории».

– «…А выглядит вдвое cтapшe, чем все они, вместе взятые», – продолжила она за него старое изречение.

– Может, остановимся? – предложил он, сворачивая к расколотой ступенчатой набережной. – Я бы посмотрел, что тут как, интересно же.

– Почему нет, – пожала плечами Марна.

Ведь они не спешили никуда, где бы их хоть кто-то ждал.

Город Каши был удивительным и почти таким же огромным, как Номад. Так, по крайней мере, казалось из-за леса, проросшего в улицы и полуразваленные дома, а ведь лес это весь мир.

Город Каши знали все, но кроме сетевиков никто не бывал там.

Город Каши был городом, где когда-то жили все боги, а все смертные стекались на его гаты, чтобы очиститься от грехов в Великой реке и сопроводить в новую жизнь тех, кто ушел из прежней. Все это знали.

Город Каши существовал только в библиотеках сети и в фантазиях мечтателей, которые умудрялись превращать гомагий в пищу для наркотических снов.

Они познакомились с городом, ступив с лодки на затопленные ступени гат. Марна уже не думала о воде – пройдет пара дней, и ноги все равно заскрипят. Лишь бы коррозия не добралась до остова и не затронула тело. Она перестала думать о голоде – их вечном спутнике, – напоминая себе, что в день достаточно и палки тростникового стебля. Подсчитывала углеводы и калории и утешала себя мыслью, что вернется к людям стройной и свежей, поправит замещение. Станет лучше, чем прежде.

А город Каши и правда оказался огромен. В нем, кроме древних, втертых в спину земли́ храмов, были дома, едва тронутые природой, но уже непригодные для жизни. В зарослях папоротника она угадывала останки глиняных хижин и погребальных пепелищ. Веками здесь жгли умерших, и пепел так глубоко въелся в пыльные плиты, что они почернели, и никакая вода не могла их отмыть. Верно, столь грешны были люди прошлого, что и Великая река не справлялась с их пороками.

В храмы можно было зайти. Не зная древних правил, позабыв традиции, они шли по покоям мертвых богов, не снимая обуви. Никто не предлагал им угощений, не смывал с них зла, а у них самих не было подношений. С открытыми ртами озирались на осыпающиеся мозаики и фрески, поднимались выше и выше по ступеням к жертвенному алтарю и нисходили к потускневшим истуканам. Купол столетия назад обвалился, градом камня убив прекрасную статую. Из-под кусков ее каменного тела со временем пробился росток баньяна, а сейчас дерево достигло провала в крыше, раскинув ветви до четырех сторон света.

Обойдя дерево, Марна наткнулась на еще одного идола – многорукая женщина с телом черным, как тьма Вселенной, занесла ногу в танце в шаге от безумия, а каждая ладонь сжимала оружие. Марна видела образ разъяренной богини-матери тысячи раз, культ Черной матери существовал в Номаде по сей день, но никогда богиню не изображали столь пугающей.

На шее у статуи висела гирлянда свежих цветов.

Когда она заметила это и подумала, что кто-то должен был их оставить, Джано тронул ее за плечо и приложил палец к губам – молчи. Он указал в сторону полутемного длинного коридора в конце главного зала и знаком велел слушать.

Марна осторожно приблизилась к коридору и замерла, стараясь не дышать.

Из глубины доносилось монотонное напевное бормотание: голос просил вести его к истине и бессмертию и воспевал мир и тишину.

Джано стоял рядом и, дернув Марну за край майки, поманил за собой.

Они боком пробирались через коридор, лишь бы не шуметь, и вскоре оказались в небольшой комнатке три на три с двумя отдушинами у потолка, а в комнатке, в самом центре сидел и молился иссушенный человек.

Улыбался, не завершая мантры, и смотрел им обоим в глаза.

IV

Птицы

Под куполом жили тысячи птиц.

У одних были длинные пестрые хвосты, у других – красные головы и белоснежные тела, третьи гнездились на крышах Свалки, у четвертых – внимательные глаза-бусины, мутные и с налетом, словно ягоды бирючины, а иные спят днем и оживают лишь к ночи. Но все они, подобно изгоям и нежеланным гостям, прячутся в темных углах или редких парках.

Об этом – о том, что кроме голубей и чаек в Номаде есть Птицы, – Пино узнала вечером, когда сидела с Сашей у дома. Еще днем они вытащили в сад старые плетеные качели и теперь, сбежав от ужасного города в черную тень олеандров, слушали, как соприкасаются с шелестом листьев нежные птичьи голоса.

– Они что ли никогда не спят? – насмешливо пробормотала Саша, потянувшись за стаканом остывшего порошкового чая.

– Сейчас у них самая жизнь. Они как город, – ответила Пино, хотя и не знала, когда птицы спят и спят ли вообще. Да и что это за птицы? Раньше они существовали для нее в форме своих нелепых песен. – Выживают днем, чтобы жить ночью.

– Как город… – повторила Саша. – Это мы, как эти птицы, а не они – как город. Мы, огарки. Никто нас не видит, но все знают, что мы есть. Заперты этим куполом. Вроде можем выйти да некуда. И мира другого не знаем.

– И это верно.

– Я, пока их не увидела, думала, это все Эпта. Никакие не птицы. – Саша невесело хмыкнула. – Знаешь, как учат детей? Что человеку нужна природа. Вот я представляла, как по городу распиханы динамики и тебе ставят старые записи. Типа «голос кукушки», «крики воронов», «песня ибиса». – Она шумно отпила и продолжила греть стакан в ладонях. – Бред, ага?

Пино покачала головой:

– От Номада можно ожидать разных трюков. Не удивляйся, если окажется, что это очередные ИИ, а никакие не птицы. – Она поставила на столик опустевшую кружку. – Ты была в зоопарке?

– Нет, – Саша удивленно вытаращилась на нее. – Это что вообще?

– Такое место, где можно посмотреть на животных. Конечно, они не живые: где-то чучела, другие из силикона или искусственного меха. Есть и автоматы: кошки, собаки, обезьяны.

– Что-то уже не хочется туда идти, – с отвращением прошепелявила Саша. – Высушили и выставили дохлятину за стеком.

– Джано любил туда ходить, – в пустоту пробормотала Пино. – Он рисовал их, а они у него получались лучше. Больше были похожи на живых.

Саша тронула ее за руку. Пино услышала это – ногти царапнули корпус.

– Ты скучаешь по ним?

Пино не ответила.

– Говорят, в прежнюю эру в зоопарках держали живых зверей, – сказала она. – Это потом набили из них чучел, а за новыми из-за купола уже не решались выходить. Мир стал диким.

– Мир! – фыркнув, передразнила Саша. – Я бы не удивилась, если бы, стань Кубера Эна Эптой, в таком зоопарке появились бы чучела чистых или, например, эмигрантов из Андартиса. – Она легко меняла темы, и Пино было так просто говорить с ней. – Тоже те еще вымирающие виды, а эта кошелка кого угодно выпотрошит, лишь бы ей в карман упало. Хорошо, что ты не отказалась от места Джакомо.

Пино покосилась на нее исподлобья и несмело вставила:

– Кубера пыталась угрожать.

– Но ты же уделала ее, да? – в глазах у Саши загорелся азарт. – Уверена, ты ее заткнула.

Пино пожала плечами.

– Они всё повторяют за Жаком. Говорят, что у города нет будущего, если мы запустим «Пять чувств». А я думаю, всё получится.

Сказав это, она ссутулилась и опустила руки к земле. Будто искусственное тело устало от самого себя, истомилось по живой легкости, которую Пино отвергла в молодости. Пино говорила уверенно, потому лишь что хотела верить в успех, а в голове прочно засел страх. Оставшись одна, она начала бояться действующих советников. Они опутали город своим влиянием, пустили корни глубже подземных этажей. Каждый свой шаг уважаемые граждане совершали с их незримого позволения. Ей не хватало уверенности, что за спиной стоит кто-то – хотя бы один человек, – готовый поддержать и поймать, если Пино вдруг оступится, получив пощечину.

Но разве кто-то поможет ей? Разве хватит у кого-то сил удержать неподъемное неживое тело. Ненужное. Старое.

Рука, скользнувшая к ее пальцам, в темноте казалась голубой. Саша обхватила ее ладони и заставила Пино распрямиться.

– Всё получится, – неразборчиво произнесла она. – Когда ты настроена на победу, одержать ее кажется легче.

Пино улыбнулась. Как много времени прошло с тех пор, когда она улыбалась так же? Кому она дарила эту улыбку?

Она наконец призналась вслух:

– Они раздавят меня. Ты бы видела – они вцепились: делай то, делай это, иначе пожалеешь. За всю жизнь я сама ничего не сделала, а теперь – Эпта! – Пино внезапно сорвалась на крик. – Что я одна им могу противопоставить?!

– Но ты же не одна, – тихие слова старой беззубой проститутки заставили ее замолчать. – С самого начала тебе помогает этот милый мальчик Анже. Мы все с тобой по тем или иным причинам. Юстицар, – Бархотка никогда не называла Бальдо по имени, – Один, Пол. Даже эта лярва из Прогоноса, с которой он тебя свел…

– Это не он, – с усмешкой перебила Пино, но в этот момент ее пронзила мысль. – Сетевик…

Она вдруг вспомнила. Пол Полторак познакомил их в день, когда Джакомо предал ее. Когда возлюбленный супруг оставил ей одиночество и отправился в царство Ямы, рыжий сетевик из купола Прогонос связался с ней вновь. Из павшего Андартиса он говорил о данных, которые перевернут мир и навсегда изменят привычную жизнь. Тогда ее миру не нужно было переворачиваться, а жизнь без того изменилась за одну ночь.

Пино вызвала консоль и начала искать сообщение, которое сетевик отправил ей в тот день.

Пара минут, и ее глазам открылась новая правда. Она читала, жадно глотая слова, и не замечала время. Через десять минут оторвалась от проекции и ошарашено поглядела на Сашу. Та, запрокинув голову, со скучающим видом рассматривала бледную паутину координатной сети купола. Пино еще раз вчиталась в первое предложение и уже не могла оторваться. Пока она читала и смотрела видео, Саша дважды сходила за новой порцией чая, а в третий раз принесла неровно нарезанные апельсины. Она отличалась необычайной способностью молча ждать, но через полтора часа даже ее терпению пришел конец. Она осторожно тронула Пино за плечо:

– Все в порядке?

– Я не верю, – выдохнула Пино.

Она смахнула консоль, чтобы Саша сама посмотрела, но та замахала руками:

– Лучше расскажи.

– Это древние исследования, – Пино нетерпеливо облизнула сухие губы. – Я не знаю… Не замещение, другое. – Она совершенно растерялась и не знала, с чего начать. – Лучше, чем всё, что мы сейчас имеем. Выращивание, восстановление, создание копий…

Саша приложила палец к ее губам.

– Если ты знаешь, что это так важно, то знаешь, кому нужно об этом рассказать, – она подмигнула. – Думаю, ты не разбудишь Пола.

Шел второй час ночи.

Пол Полторак не смог бы уснуть так рано, потому что в это время идут частные торги, а мимо него не должен проскользнуть ни один хороший лот.

Пино резко встала и набрала его. Что-то со связью – старший Полторак долго не отвечал.

Она походила по саду, ожидая, когда он примет входящий вызов, вернулась к Бархотке и задумчиво взяла с тарелки дольку апельсина. Может, дело в деревьях – они не пропускают сигнал? Да глупости. Пино нервничала, ей казалось, нужно скорее рассказать ему новость. Будто что-то изменилось, будто всю свою историю город функционировал неверно, развивался по ложному пути, а минуту назад перед Пино открылась истина. Одна она во всем многослойном торте Номада знает великую тайну. Перед ней одной лежат решения всех проблем.

Пино вышла на общественную аллею и присела на край трасладора. Смотрела туда, где кончается тишина и начинает кипеть город. Видела Свалку в пролетах между небоскребами, наблюдала, как подобно тысячам тысяч жизней зажигаются и гаснут огни окон, и думала – а сколько же их под землей? Сколько сердец бьется под ее ногами, и еще больше она может раздавить, сказав нужное слово. Сосредоточенно сверлила взглядом тусклую проекцию и вскрикнула от неожиданности, когда тишину разорвал неясный шум.

– ш-ш-ш-то хотел…ного…анят…час, – лицо Пола так и не появилось, изображение рвали разноцветные артефакты.

– Не слышу вас, – Пино нахмурилась.

– …мехи…ш-ш-ш..но…мово.

– Я перешлю вам документы с пояснением, – пообещала она, но консоль вдруг погасла.

Все погасло.

Свет миллионов окон, километры неона в вывесках, континенты рекламных экранов и голограмм – умерли. Не горели. Обесточены. Назойливые дроны осыпались, разбившись об асфальт.

Тьма схлопнулась, закрыла рот и проглотила город. Все исчезло, свернувшись в бесконечную черную дыру ночи. Глухо лопнула координатная сеть – как вольфрамовая нить в древних лампах.

Замерли сетевые ИИ.

Пино ослепла. Наощупь опустилась на колени, не в силах издать ни звука. Разом оглохла, когда в один миг замолчал весь город.

Впервые за пятьдесят с лишним лет она осталась один на один с настоящей ночью.

Кто-то выключил её мир.

Потом раздался протяжный вопль. Люди тут и там начинали ругаться и кричать, звали на помощь.

Стиснув зубы, она обвила жесткими руками голову и зажмурилась.

Тьма посеяла панику и страх на многолюдных улицах. Ужас заштопал губы, связал. Пино сжалась и не могла позвать на помощь.

Совсем рядом звякнула стеклянная витрина, а дальше – истошный скрежет металла. И торопливые шаги приближаются и удаляются. Кто-то пробегает мимо и Пино понимает, что ее хватают за руки.

Никогда в своей жизни Пино не терялась и не боялась так сильно. Сейчас вовсе не понимала, где находится. Ничего не видя, она отмахивалась от рук, схвативших ее за плечи, отбивалась от людей, которые пытались насильно оттащить ее от перемещателя.

– Приди в себя! – в ухе горячо прозвенела пощечина. – Давай!

По лицу снова щелкнуло.

Пино открыла глаза.

Над головой возвышались черные бесконечные столпы – безглазые небоскребы протянулись к небу. Лишенные света бездушные трупы города. Голые угловатые камни.

Темно не было. В непривычно высокое небо вмерзла белая пыль.

– Ты как?

Она слышала голос Саши – скрипучий и надломленный, ее сухие жилистые руки обнимали голову Пино и гладили по белым волосам. Это она хватала и пыталась тащить.

– А это, – Пино медленно подняла руку и указала на Полярную звезду, – Джано?

Саша прижимала ее к себе.

– Пойдем, – после долгого молчания произнесла она. – Здесь опасно. Слышишь? Кажется, грабят тот магазин на углу.

Те, кто не верит в перерождение, говорят, что после смерти люди возносятся на небеса, и души их превращаются в звезды. Если так, думала Пино, мир, должно быть, слишком стар, раз от звезд небо кажется белым.

Саша помогла ей встать, но дальше Пино не пошла. Она никогда не видела настоящих звезд. Купол разлиновал небо яркой координатной сетью и спрятал реальный мир, поэтому никто из жителей не знал, как прекрасен Млечный путь над их головами, как быстро и точно боги пишут свои неясные послания росчерком падающих звезд. Или это души возвращаются в мир живых.

Каждая из этих звезд могла быть новым миром, а может уже и не существовала, и Пино сейчас видела последний импульс света, пущенный перед смертью миллионы лет назад.

Мир столь огромен, и Эпта в нем – ничто.

– Пойдем, – повторила Саша и потянула ее за собой, и в этот раз Пино услышала и поддалась.

Они кое-как вошли в дом и сели на кухне, днем светлой, но сейчас полностью черной. В окна стучались ветки олеандра и рододендронов, и с голосами людей совсем замолчали птицы.

– Все в порядке? – Саша продолжала сжимать в ладони механические пальцы, будто Пино могла чувствовать.

– Что произошло?

– Не знаю… Сеть пропала. И электричество.

– Сволочь, – Пино со скрипом сжала кулак. – Она отключила купол.

Саша молчала.

– Кубера, – угадав ее немой вопрос, ответила Пино. – Сто процентов, она. Гребаная потаскушка.

Несколько минут она продолжала ругать Эну, пока Саша не спросила:

– Почему ты думаешь, что это она?

– Завтра увидишь. Эта зараза выползет из-под своего камня и выступит с официальным заявлением, что Фонарь взялся за старое. – Пино недобро улыбнулась в темноту. – Ей не выгодно, что де Павья стал советником Триа, она не сможет им управлять и попытается доказать всем, как он бесполезен. Хочет показать, как я облажалась, сместив Сканду.

– Но зачем ей отключать купол?

– Диоген уже забавлялся с городской связью. Теперь ей легче всего свалить на него всю вину. Но мы-то все знаем что, Диоген ни при чем.

Пино воинственно выпрямилась.

– Вот увидишь, что я с тобой сделаю, – кулаки сжались. – Раздавлю.

* * *

Садху – так назвал себя старый аскет, – вывел их из храма и повел за собой вглубь древнего города, а затем тайными тропами леса петлял, возвращаясь к реке. Марна молчала, когда он останавливался, чтобы поднять с земли звериную кость, не задавала вопросов, когда он замирал у божественных статуй, чтобы сотворить жест веры и прочитать своему господу хвалу. Ничего не сказала даже тогда, когда увидела приставшее к гатам сожженное тело. Отвернулась, когда Садху подобрал и спрятал в сумку мертвую птицу.

Джано держал ее за руку, и ей почти не было страшно, пока они не вышли к прибрежной деревушке на краю Каши, где полуголые люди вытягивали на сушу принесенные рекой трупы.

Город света Каши, воспетый в легендах ее предков, превратился в город смерти, и даже Сеть не ведала о подобном.

Люди не разговаривали с пришельцами, но почтительно относились к Садху. Наверное, думала Марна, он был для них как тот старик Касра, но когда Садху опустился на землю перед деревянным идолом и в который раз затянул свои молитвы, Марна решила, что он не староста и не вождь, а жрец.

Пока Садху читал заунывные мантры, жители садились рядом, бросая дела, и скоро Марна и Джано оказались в центре гудящего круга. Стоя спина к спине, они боязливо озирались по сторонам, цепляясь взглядом за землянки и статуи из костей. Марна поняла, что по-настоящему боится, увидев у берега груду металлолома. В куче мусора она рассмотрела обгоревшие части замещений.

Когда молитвы кончились, их отвели в маленькую хижину с гнилой крышей и оставили, заперев хлипкую дверь снаружи.

– И что мы делаем здесь? – разглядывая дырявые стены, тихо спросила Марна.

Джано криво улыбнулся:

– Продолжаем идти против течения?

Кажется, ничто его не пугало. Либо он не замечал странностей, либо был глуп, и в последнее Марна верила с большей охотой.

– Ты видел, этот мужик собирал по дороге кости. Да здесь все из костей! – она вскочила. – Разуй глаза! Мы приперлись не пойми куда и не пойми зачем, нас заперли, а там, – Марна вскинула руку, указывая куда-то в сторону, – там сгоревшие тела и целая гора железа из купола. Я вот что-то не заметила, чтоб это был город, а они – уважаемые граждане!

– Тихо, – он приложил палец к губам. – Тебя послушать, так нас тут сожрать собираются.

Она закатила глаза и выругалась сквозь зубы.

– Будем ждать, – продолжал он. – Они поклоняются тем же богам, что и моя мать, значит, ничего нам не сделают.

– Что-то я не видела, чтобы Пино разгуливала с голой жопой и собирала по Номаду дохлых птиц.

– Просто в Номаде нет птиц, – он рассмеялся, и Марна слабо улыбнулась в ответ.

– Ты слишком спокоен, – наклонив голову на бок, произнесла она.

– Я думаю, что если мы смогли выбраться из Тавромахии, нам уже ничего не страшно.

– Тогда с нами был Пшенка.

– Ну не всю же жизнь он должен был нас водить за ручку.

Вспомнив сетевика, Марна закусила губу и притихла. Села на сырую землю, поджав ноги, и потупилась.

– Когда мы только познакомились, – хрипло начал Джано, – мне казалось, что ты другая.

– Разумеется. – Едко отозвалась она. – От меня не воняло, и меня уже несколько лет никто не пытался убить. А теперь у меня такое чувство, что я ничего не могу. Даже не понимаю, что вокруг меня, где я. Не помню, зачем продолжаю идти. Мне хочется, чтобы за меня всё решили, а я бы просто выполняла инструкции. Как ИИ.

Джано сел ближе.

– Ладно, – он легко толкнул ее плечом. – Хватит бояться. Нам всё нипочем.

В какой момент он стал таким? Марна уже начала привыкать к другому, угрюмому и нетерпимому, к человеку, который не умеет считаться с чужой слабостью, и ни разу не позволяла себе думать, что Джано может вести себя иначе.

– Ты тоже изменился, – сказав это, она смутилась, – не ведешь себя, как озлобленный ребенок.

– Кто-то же из нас должен время от времени играть в полноценного взрослого.

– Поспешила с выводами, – она покачала головой, – тыкать в мою неполноценность ты не перестаешь.

– А ты продолжаешь видеть в каждом слове упрек. Что-то в этом мире должно оставаться неизменным, да? – Джано хрипло рассмеялся и добавил. – Ладно. Не всё сразу. Выбирать слова я еще учусь.

Потом он сказал «Извини». Сказал искренне и легко, и Марна подумала, что у него добрые глаза, а сам он не такой уж плохой человек. А через мгновение в лачугу вошел щуплый старик, называвший себя Садху. Он сел напротив, скрестив под собой ноги, и Марна впервые смогла его рассмотреть.

Человек тьмы, сотканный из тонкой кожи, черно-белый, потому что покрыт пеплом и сажей. На лбу он начертал себе три поперечных линии, грязные свалянные волосы спускались по торчащим костлявым плечам. Ноги и руки его были покрыты ссадинами и нарывами, ладони и стопы загрубели и потрескались, как камни древнего города, по которому он ходил. Садху носил на шее ожерелье из обожженных костей, а в длинных пальцах сжимал четки и человеческий череп, наполненный черными ягодами.

Больше он не вызывал страха, но лишь тошнотворное отвращение, потому что смердел дерьмом и болезнями.

– Кто ты? Зачем ты нас запер? – холодно спросил Джано.

Садху заговорил, и Марна увидела, что у него почти нет зубов, а те, что есть, черны, как ягоды в черепе.

– Я – Бог. Я – никто. Сюда приходят те, кто желает убить себя.

Марна поспешно отодвинулась:

– Мы, по ходу, заблудились. Мимо проходили…

Садху вскинул ладонь:

– Знаю. Вы следуете против великой реки, чтобы войти в чертог зверя. Мы не станем чинить препятствие.

– Чертог зверя? – с сомнением переспросил Джано.

– Город-чудовище, что в горах. Он пожирает людей, сжигает их до углей в своем животе и испражняется в небесную реку. Они – как ты, – он указал пальцем на Марну. – Дети боли, без рук или ног. Люди ловят их тела для меня, а я очищаю их. Ужасная Мать требует, чтобы я вам помог. Вы будете есть и спать, оденетесь в мех и пойдете в чертог зверя, минуя белую смерть и каменных пауков.

Человек перед ними – безумец. Старик, обвешанный костями, тихо говорил загадки и по одной ел ягоды из черепа.

– Объясни, – ровным тоном потребовал Джано. – Если ты понимаешь, откуда мы пришли и куда идем, то понимаешь, что для нас все эти чертоги и звери ничего не значат.

Садху наклонился вперед, коснувшись лбом пола, и отодвинул ком спутанных волос. Под затылком, на грязной шее блеснул коннектор, как у Пшенки.

– Ты сетевик, – облегченно выдохнула Марна.

– Больше нет. – Садху вновь сел, на этот раз отложив череп. – Мне досталось знание, и я решил попытаться, приблизиться, стать подобным всему тому, что дает жизнь и ее забирает. Я пожелал стать победителем Смерти и пошел к Истине через ложь, к Свету через Тьму.

– Под куполом тебя назвали бы сумасшедшим, – усмехнулся Джано.

– Я узнал, что если у тебя нет ничего, то у тебя нечего красть. И вот – ты уже не боишься воров. Я узнал, что грязь уже не липнет к тебе, если ты сам – грязь. Ты – болезнь, если тебя сторонятся, а болезнь не боится самой себя. Я проклинаю всех и каждого и нарушаю каждый закон, чтобы забыть мир. Я уничтожаю себя, чтобы не бояться быть уничтоженным. Чтобы разум мой сплелся с моим господом.

Если бог и создал уродства в противовес красоте, то почему я должен отвергнуть созданное моим господом? Я почитаю всё, что создано моим господом, и желаю быть частью всего сущего, и хорошего и плохого, как всё сущее есть часть моего господа. И вот, для меня уже нет ни добра, ни зла. Я решил стать не-ужасающимся, сделать свое сердце бесстрашным. Более я не держусь того, кем хотел быть и кем считал себя. Купол Прогонос сжигает своих мертвецов и отправляет вниз по реке. Он – мой бог голода. Я ем все, что он посылает мне. Я – свят тем, что с радостью принимаю страдания, созданные моим господом. Своим страданием я очищаю тех, кому не хватило священного огня. Мой путь к просветлению – принимать страдания, чтобы к ним привыкнуть. Так я буду очищен от всякого страха.

– А они? – Марна качнула головой в сторону двери. – Те люди там, снаружи. Они как ты?

– Они просто живут. Они еще долго не достигнут просветления. Ни в следующей жизни, ни через сотню. Они чтут меня как воплощение Бога и желают жить в мире и в страхе.

– Мы-то тебе зачем? – глухо спросил Джано.

– Я говорил. Мой Господь требует, чтобы я помог.

– Прекрасно. То есть, впервые нам хотят помочь, ничего не требуя взамен.

– Я знаю, что вы станете жертвой моего бога Голода, и он вернет вас ко мне. До тех пор – да. Вам помогут. Вскоре вам принесут еду и воду. Вы будете спать, наутро вас одарят, и вы будете вольны следовать в Прогонос.

Садху встал. Неразборчиво прочитал под нос молитву и удалился. Дверь больше не запирали. Марна сидела в полном недоумении и не знала, что думать о происходящем. Джано, кажется, был озадачен не меньше.

Когда им принесли еду – нормальную, по их меркам, потому что это были фрукты, а не гниющее мясо, – он спросил:

– Уже чувствуешь себя животным, которое откармливают на убой?

Задумчиво перебрасывая из ладони в ладонь джамбул, она медленно произнесла:

– Этот мужик знает о куполе что-то, чего не знаем мы. Мы – люди. Зачем помогать, отпускать нас, если он жрет человечину?

– Да больной он. – Джано махнул рукой. – К тому же, живые его не интересуют. Сам сказал, что мы к нему вернемся. Дескать, помрем, и Прогонос нас к нему по реке и отправит.

– Так себе перспектива.

– А знаешь, ведь он при всем еще жив. Может какой-то бог его и правда хранит.

– Скажи еще, что уверовал. – Она отложила джамбул и взяла плошку с рисовой кашей. – Или что он святой.

– Ну да. – Джано хмыкнул. – В мире полно таких святых. Они читают свои проповеди и бьются в экстазе, а на деле сходят с ума и сводят с ума других. Все они – трепло или фанатики, фокусники и те еще умельцы. Всегда так было. Так и останется. Не верю я.

Они ели.

Когда блюдо с фруктами опустело и кончилась рисовая каша, свет перестал проникать в хижину – над древним городом сгустились сумерки. Джано поднялся и осторожно выглянул наружу.

– Закат, – он приоткрыл дверь и стоял, облокотившись о гнилую деревянную балку. – Иди сюда.

Марна нехотя встала и поплелась к нему.

– План побега строишь? – в шутку спросила она, но в ответ получила полный укора взгляд.

– Смотри, – он указывал на запад.

Там, за бесконечной рекой виднелась тонкая нить противоположного берега, и раскаленный оранжевый диск собирался спрятаться за краем земли.

– Ну да, – хмуро подтвердила Марна, – закат. Каждый день его видим.

Она хотела было развернуться, но Джано грубо одернул ее.

– Смотри. – Настойчиво потребовал он, встав позади. – Сейчас они встретятся.

Марна бессильно вздохнула.

Он показывал ей два солнца. Она долго смотрела, как красный шар движется навстречу своему отражению и в какой-то момент поняла, что если бы мир перевернулся, она ни за что не отличила бы, где истина.

– Давай, закрой глаза, – он обхватил ее локти, а сам все стоял за спиной, – протяни руки к горизонту. – Его голос оказался совсем близко и катился по щеке крупным песком. – Почувствуй, как остывающее солнце укладывается на ночлег в колыбели твоих ладоней.

Марна улыбалась. Сонное солнце и правда оказалось теплым и ласково гладило лицо и шею. Она стояла, протянув навстречу миру руки, но в руках ничего не было.

Не было рук.

Она дернулась. Вырвалась и отступила на шаг.

– Ты издеваешься?! Тебе нравится, да? Ты никогда не перестанешь меня оскорблять?

Джано был серьезен. Смотрел ей в глаза, сжав челюсти, и она поняла, что не права, и сейчас все иначе. Не как в Номаде, когда он презирал ее.

– Ты дура, – тихо сказал он. – Я просто хочу, чтобы ты поняла…

– Я не могу понять, – оборвала она. – Я не чувствую. Ты пытаешься объяснить слепому, как правильно смотреть. – Гнев поднимался внутри и в горле становился словами, зависть жгла разум, уничтожая здравый смысл. – Для меня больше нет того, что всегда будет у тебя. Все, что я чувствую, это понимание. Это звук, когда пальцы стукаются о поверхность. Если я ослепну, никогда не узнаю, что держат манипуляторы. Если…

Джано взял ее лицо в ладони.

– Без если, – глухо сказал он и осторожно прижал к себе. – Ты найдешь выход.

Марна обхватила его за плечи. Привычно. Обняла, как обнимала раньше других мужчин, как обнимала при встрече друзей и двоюродных братьев. Так она обнимала отца, когда он утешал ее. Так обнимала всех, кому разрешала себя любить.

– Я искала, – пробурчала она ему в шею. – Херня получилась.

Солнце грело ей спину. Она чувствовала, как Джано дышит.

– Ну, – сказал он, – тогда, значит, будем искать выход вместе.

* * *

Происшествие с отключением купола не прошло для Пино бесследно. В ту ночь страх лишил ее сомнений и изменил ее. В вопящей мгле погасшего города она заглянула внутрь себя и обнаружила в сердце тьму, которую любил и ценил Джакомо, которую бережно взращивал Бальдо де Павья, создавая из нее нового Диогена. Она вернулась к изначальной своей природе и вспомнила, как еще каких-то семь лет назад новоиспеченная Эна пристыжено опускала перед ней взгляд, а Дио и Пэндэ лебезили и ластились, потому что боялись потерять сторонников в лице семьи Традиторе.

В новом доме Пино обустроила для себя кабинет – небольшая дальняя комнатка с маленьким окошком у двери. Когда Кубера Эна вошла, послеполуденное солнце, как направленный прожектор, залило ее с ног до головы.

Пино же осталась в прохладной тени.

Она решила не созывать собрание ради одной Куберы и вызвала ее к себе – советник, заведующий деньгами города, важная фигура, и не стоит необдуманно пачкать ее репутацию еще больше.

Про Эну ходило бессчетное количество слухов, половина из которых были выдумкой, а остальные – дурно пахнущей ложью, которую с охотой распространяли завистники и те, кто был обижен её существованием в той или иной степени. Тем больше врагов у богатых людей, чем обширней их богатства, а Кубера Эна была куда богаче Номада, отчего и купалась в сплетнях и сказках о себе.

Говорили, что она вылезла из какого-то захолустного района Свалки, продавая грязный гомагий и себя, но для такого сценария Кубера казалась слишком хорошо воспитана, молода и образована. Мелкие служащие, например, развлекаясь ставками на реальные имена советников, часто и в шутку называли Эну именами мифических гермафродитов – то голодной сукой Слаанеш, то перерождающимся Орландо, то демоном Агдистис. Всё оттого что пристрастие советницы к пластическим операциям вошло в легенды современной медицины и породило слух о ее принадлежности сразу к обоим полам. Якобы ощущала она себя женщиной, но природа ее желаниям противилась. В это Пино верила с трудом, так как знала предпочтения покойного супруга, а длинные языки уложили Куберу к нему в кровать задолго до того, как отрастили ей мужские гениталии. Дескать, потому-то ей и сходило с рук хищение городских средств, что она отрабатывала их и за себя и за старуху-Пино.

Но всё это – россказни и шепотки мелочевки, простых людей, а то и огарков. Сами советники не знали толком, что за человек Эна, откуда она и почему Джакомо назначил ее на этот пост. Ее личная жизнь оставалось тайной, и, представляя, как Кубера проводит выходной день, всякий человек приходил в замешательство. Сарасвати Гекса, будучи самой незначительной и тихой частью главного серпентария Номада, годами наблюдала за советниками и их подчиненными из темного уголка, куда никто не заглядывал, чем и заслужила в глазах Пино репутацию человека с самой точной информацией. Сарасвати рассказывала, что до вхождения в совет Куберу звали Ардханари Ганди и в действительности она не была ни мужчиной, ни женщиной. Впрочем, по словам Сарасвати, Куберу Эну вполне устраивало такое положение вещей.

Ради Эпты Ардханари превращался в Куберу.

Выходит, Пино многого не знала даже о возлюбленном супруге. Тогда Пино многое поняла.

Эна – опасный противник, потому что всякую ложь о себе умело превращала в инструмент защиты. Ее окружал такой толстый слой небылиц, что через него невозможно увидеть истину.

В конце концов – и эта мысль пугала больше всего, – Кубера могла оказаться настоящим Диогеном, раз уж у того с самого начала был доступ к городской сети. Могла быть его пособницей, родственницей, кем угодно или просто воровкой при власти, и никто никогда не сможет поймать ее, стоит лишь сбросить личину советницы Эны.

Теперь, благодаря стараниям Гексы, Пино знала точно: кем бы Кубера Эна ни являлась до вступления в должность, войдя в совет, она сменила не только имя, но полностью изменила внешность и свою личность.

В жестком неудобном кресле перед ней сидела и щурилась от резкого солнца высокая угловатая женщина, которая к двадцати семи годам заняла пост советника Эны и хранила секретов больше, чем весь совет.

– Недурно, – разглядывая комнату, брезгливо сказала она. – Веет стариной, но вам очень к лицу.

От Пино не укрылось: Кубера Эна догадывалась, что пришла на допрос. Ее низкий вкрадчивый голос как будто подрагивал.

– Я вас не за лестью вызвала. – Открыв новостную рассылку, Пино толкнула к ней проекцию. – Расскажите-ка мне, что это такое?

Она не запустила видеоряд, показав Эне только текст.

«Купол против» – назвалась статья, в которой автор нападал на городское правление, обвинял совет в трусости, а новую Эпту окрестил бесполезной безделушкой.

– Не сомневаюсь, Диоген польщен вниманием, которое ему уделяют, – Пино стучала кончиками пальцев по краю черного стола. – И тем могуществом, которое ему приписывают. Но давайте не будем тешить его самолюбие и расставим все по местам.

Кубера Эна продолжала невозмутимо щуриться:

– Что вы имеете в виду?

Пино подалась вперед, подперев ладонями лицо. Ее начинала увлекать эта игра в незнание.

– А я смотрю, вам совсем не страшно, – улыбнулась она.

– Уволите меня, как Сканду? – Эна пыталась вжаться в спинку неудобного кресла, чтобы спрятаться от назойливого солнца. – Ну, попробуйте.

Не играй, девочка. Тебе не по зубам.

– Зачем же? Вы столько взяли у города, что отдавать вам еще долго. – Пино выпрямилась. – Я все знаю, Кубера, не стоит. В совете все равны, но некоторые равнее, поэтому я знаю больше, чем вы хотели бы. Мне известно, что вы обрушили связь прошлой ночью.

Эна пожала плечами:

– Я предупреждала. Не стоит шутить с властью, госпожа Традиторе. Вы не послушали моего совета, пренебрегли предупреждениями Винчи, вот и получили то, за что боролись. Как видите, ключи от города в моих руках.

– Ключи… – Пино озадаченно закусила губу, решая, с какой стороны наносить удары. – В ваших руках – ключи от домов, в моих – сердца наших граждан.

Ее слова прозвучали зловеще, и только Пино понимала, насколько двусмысленно.

– Не блефуйте, госпожа Традиторе, у вас плохо выходит, – тень, наконец, упала на Куберу. – Если вы хотите и дальше играть в Эпту, вам придется принять мои условия, либо через месяц я сотру не только вас, но и любое упоминание о вас.

– У вас острые зубы, Кубера, и вы опасный игрок.

– Почему мне кажется, что вы продолжаете упорствовать? Не старайтесь. Ваше упрямство ничего не стоит, равно как и ваша пустая голова.

– Не нужно опускаться до оскорблений. – Пино поцокала языком. – Я просто хочу, – она начала чеканить слова, – чтобы вы хорошенько подумали о том, что я всего за день узнала, кто в ответе за отключение купола. И еще: я совсем не верю в причастность Диогена.

Эна саркастично усмехнулась, надменно вскинув подбородок:

– И?

Глаза Пино сощурились:

– На одно чертово мгновение представьте картину целиком, – она говорила все медленнее, а голос рос, – вы все были против проекта «Пять чувств» – и когда я впервые о нем заговорила, и после, а больше всех противился Эпта. Но что за чудеса? – развела ладони в стороны. – На место Эпты сажусь я, «Пять чувств» поступают в продажу, за неделю раскупают первую партию. Фонарь, который жег замещенных во славу чистоты, вдруг сменил приоритеты и ополчился против бездействующих властей. Кстати, должна сказать, сработали ребята весьма эффективно. А человек, который противостоял мне – самый главный мой противник в этой игре, – сейчас мертв. Я заняла его место.

– Намекаете, что вы в ответе за все это?

– Я ни на что не намекаю, Кубера. Я прошу вас пошевелить всеми вашими извилинами – для вас это не так уж и трудно. С тех пор, как я впервые заговорила про «Пять чувств», прошло немало времени, но совсем немного, чтобы потенциально пустоголовая кукла вдруг получила свое и уселась в кресло седьмого советника. Так что выдохните. Закройте глаза. Сложите детали в картинку и поразмыслите. Не спешите и дышите глубоко. Посчитайте, сколько мне понадобится времени, чтобы вернуть себе купол, и чего это будет стоить всем нам.

– Вы зря распыляетесь, госпожа Традиторе. Я не стала бы Эной, если бы не умела быстро анализировать. С самого начала мне известно, что вы – Диоген. Кому, как не вам ненавидеть замещение.

Сложив вместе кончики пальцев, Пино спокойно кивнула:

– Истинно так.

– Потому, – продолжила Кубера, – когда мы раскрыли карты друг перед другом, я спрошу прямо: готовы ли вы к войне?

– Узнаем, – пожала плечами Пино.

Кубера Эна хмыкнула. Поднялась, собираясь уходить. Ее тень упала на Пино, украв из комнаты последний свет.

Кубера Эна медлила.

– Чего вы все-таки ходите? – спросила она, потому что быть не может, чтобы Диоген позвал ее для одних только угроз.

– Отойдите в сторону, Кубера, – ответила Пино. – Вы загораживаете мне солнце.

V

Руки Венеры

Утром Садху не пришел. Вместо себя он прислал молодую девушку – Джано видел ее сквозь полуоткрытые веки. Он уже не спал, но чувствовал себя разбитым, словно тело разваливалось по кускам и, рассыпаясь в пыль, просачивалось в песок. Песок был везде: в одежде, на коже, песком был пол, и песок лежал на дорожной сумке, песок запутался в волосах и скрипел на зубах.

Потянувшись, Джано открыл глаза и замер. Кроме него и девушки с подносом никого не было в лачуге.

Он еще не успел насторожиться и раскрыть рот для вопроса, как девушка, склонив голову и пятясь, затараторила:

– Ковач-джи поднялась с солнцем и сошла к реке-матери, – она едва не выронила поднос с едой. – Просила, чтобы вы не искали ее. Сказала, что вернется к обеду. А меня бабу прислал. Бабу-Садху.

Джано поднялся. Что-то не так. Марна не ушла бы, не предупредив его, она бы разбудила, сказала бы. Выходит – думал он, – тот фанатичный бабу-аскет действительно задумал недоброе.

– Где она? – Джано решительно зашагал к девушке, выпятив грудь.

– Ушла, господин, говорю же.

– Куда ушла?

– На гаты. Ковач-джи говорит, одежду надо выстирать, никому не доверю, сама все сделаю и помощи никакой не надо.

Не произнеся ни слова, Джано потянулся к двери. Нужно обязательно проверить, а если девчонка врет, искать Марну. У него не было причин доверять ни Садху, ни кому-то еще из местных.

– Нельзя! – девушка вновь преградила ему путь. – Никак нельзя. Ковач-джи стирает.

– Да что тут такого? Пусть стирает…

– Чтобы постирать одежду, – она смущенно опустила лицо, – ее надо с себя снять.

– Не голышом же она там пляшет, – рассмеялся Джано.

Его вдруг развеселила эта детская наивность. Он присмотрелся внимательнее: правда, совсем еще девочка, хотя рослая и статная не в пример местным. Красивая и дикая – таких не встретишь под куполом. Черные волосы в длинной косе и такие же, как беззвездная вечная ночь, черные глаза. В ней возродились люди, которые ходили по этой земле тысячелетиями, но по неведомым причинам исчезли, разбежались по закрытым городам. Он бы писал с нее портреты и говорил, что именно таков мир за пределами купола: незнакомый, недавно рожденный, но внутри древний и мудрый, пусть и прикрытый детской легкостью.

Ребенок, уже достаточно развитый для того, чтобы отец устроил для нее сваямвару. Джано не сразу понял, зачем Садху прислал ее.

– Чего стоишь-то? – сдавленно улыбнулся он, криво и неискренне.

– Б… – она запнулась, – Бабу велел одарить вас. Сказал, чтобы я любое ваше желание исполнила.

Он прищурился:

– Так уж и любое?

Девчонка согнулась еще ниже.

– К…Как бабу сказал, так и сделаю. Всё сделаю.

Дрожащими руками она потянулась к узелку на поясе саронга, но Джано остановил:

– А есть у вас бумага и краска?

Его вопрос в миг стер страх с ее лица.

– Бумага? – переспросила она.

– Доска и уголь тоже подойдут.

– Вы мастер? Рисовать будете? – девушка в восхищении приложила ладони ко рту. – Я щас же. Вмиг найду.

Пока ее не было, Джано вышел наружу. Вчера ему так и не довелось рассмотреть, куда привел их Садху. Все, что ему запомнилось – горы костей и ужасающие статуи, изображающие черных богов смерти, страха и болезней. Теперь же, усыпив переживания и утолив голод, он видел людей, борющихся с превосходящими силами леса.

Люди восстанавливали город – такова была местная жизнь. У них была водяная мельница, буйволы и овцы, в пыли катались и барахтались черные от грязи дети и белые куры. Одни взрослые занимались урожаем бананов и риса, другие – очищали плиты древнего города, третьи – уходили вверх по реке и возвращались с мусором, принесенным течением. У них были столовые приборы из купола, оружие и бытовая техника, работающая на аккумуляторах замещения.

Эти люди отличались от парсов, которые больше напоминали дикарей. У этих людей была хорошая чистая одежда – особенно у женщин, – яркие пижамы, дхори, красные и оранжевые сари и сарафаны, расшитые цветами и птицами. Почти такие были у матери, но, конечно, куда лучше и дороже. Она носила сари дома, и Джано никогда не видел, чтобы одно и то же она надевала дважды. Больше всего ему нравилось то, что было синим и зелено-голубым. Это сейчас он знал цвет – мертвенный индиго, а раньше он представлял, что за каждым маминым шагом следует волна океана, что так шелестит вода.

Он смеялся и заворачивался в ниспадающий с ее плеча длинный край. Прятался от отца под защитой маминых рук.

– А что вы будете рисовать?

От неожиданности он дернулся. Девчонка снова стояла перед ним, на этот раз сжимала в тонких руках обожженную доску и несколько кусков мела.

– Все, что увижу, – улыбнулся Джано.

– Но ведь вокруг много некрасивого. В соседнем доме умер старик, а там, – она показала на храм, – упал камень и раздавил рабочих. А выгребная яма? Или мусорная куча? Зачем рисовать некрасивое? Я вам могу показать, где красиво. Там и звери есть.

– Я уже рисовал смерть и грязь, – он осторожно забрал у нее мел и доску. – Даже преступление. Все думали, что получилось очень красиво.

Она не поверила:

– Разве преступления бывают красивыми?

– Я тоже сомневался, – Джано приподнял брови, наморщив лоб. – Поэтому меня выкинули из города.

– И все же? – не унималась она.

Джано не знал, что ей сказать. Он мог изобразить уродство, а уважаемые граждане могли посчитать это уродство прекрасным – ему было все равно. Он писал картины для себя, а не для них, поэтому его картины не продавались.

– Разные бывают поступки. Но я больше люблю рисовать людей, чем их поступки, – неуверенно ответил он и спросил. – Вот как ты считаешь, Ковач-джи красивая?

Девушка с сомнением наморщила лоб:

– Наверное. У нее красивые волосы, светлые. Таких среди наших ни у кого нет. Но она не вся настоящая. Если бы в ней не было железа, было бы лучше.

– Это поступок, – Джано заложил черную доску подмышку. – Люди, которые сделали ее такой, считали, что она совершила страшное преступление, и наказали ее. С другой стороны, хотя ее преступление уничтожило сотни жизней, в то же время спасло тысячи. Что важнее?

– Это все сложно, – замахала руками девушка. – Если все так сложно, как вы узнаете, что картина будет красивая?

Он рассмеялся:

– Я и не знаю. – Джано похлопал ее по плечу. – Не я решаю. Всё зависит от того, кто в итоге смотрит на картину.

Сунув мел в карман, он помахал девушке свободной рукой и резво сбежал по ступеням к высокой набережной, с которой в лоно реки-матери спускались гаты. Джано проходил скотные дворы и даже небольшой рынок, где люди обменивали лом на еду, проходил мастерские, где этот лом превращали в орудия труда и предметы быта. Каждый, кого он встречал, приветствовал его, как было принято издревле, будто он важный человек. Он видел женщин и мужчин, занятых плетением нитей и изготовлением тканей, видел вышивальщиц, создающих картины из того, что было простой тряпкой. Узнал, что красильни похожи на десятки разноцветных прудов под яркими парусами одежд.

А Марну нашел на самом краю поселения. Она спряталась от любопытных глаз за высоким камышом, но дети все равно облепили деревья – как обезьяны. Им так хотелось разглядывать её, ведь она чужая. Она – как тела, отвергнутые городом-монстром, но живая.

Стоило Джано глянуть на них, кивнуть, как дети шустро спускались, шурша в кустах, и убегали, хохоча и толкаясь.

Марна сидела на перевернутой лодке и не обращала на них внимания. Окруженная ивами и гардениями, задумчиво глядела на ослепительные искры воды. Потрепанная мокрая одежда едва заметно колыхалась на ветвях. Джано замер в полушаге от того, чтобы быть услышанным, потому что никогда не видел Марну такой.

Такой ее описывала Бархотка – живая и яркая. Не тяжелая сутулая фигура, обхватившая неживыми пальцами плечи. Светлая – как божество.

Руки рисовали. Мелом Джано плел по черной от копоти доске образ женщины, в котором видел жизнь и покой, внутренний стержень и любовь, потому что такой была мать в его детстве. Джано умел видеть мир иначе и чувствовать всё, что выходило из-под его руки. Он рисовал высокую статную женщину в белом сари и, рисуя, понимал ее лучше. Ему не хватало красок, чтобы рассказать черной доске о том, какие красивые эти бархатные карие глаза и как больно ему видеть сталь, вросшую в мягкие круглые плечи. Обводя мелом тонкие губы, надломленные в грустной полуулыбке, он рисовал незнакомку, которая умела мечтать и звонко смеяться, не разучилась радоваться мелочам и жить изо всех сил. У нее добрый взгляд и теплые нежные руки, что лечат любую печаль. Джано рисовал Марну, которой не знал. Ту, которую никто так и не посмел сломать.

Порыв ветра выбил портрет из рук, мел чиркнул по доске. Джано выругался и нагнулся, чтобы подобрать рисунок.

– Прячешься?

Он поднял глаза.

Марна сидела, откинувшись назад, опираясь ладонью о лодку, и хитро улыбалась.

– Рисую, – сдавленно ответил он и подошел.

– Смотри, – она обмотала свободный край сари вокруг руки. – Они одели меня как вдову.

– В смысле?

– Белое. Я узнала, у них так одеваются вдовы. А другие наряды слишком дорогие, чтобы дарить кому попало.

Наверное, у нее были и другие причины для печали. Не могла же несгибаемая Марна Ковач расстроиться из-за какой-то тряпки? Ведь она не такая, не может быть такой. А мир тем временем крошился в песок и хрустел под ногами. Джано сел рядом, прижав к груди доску. Не понимал: может, он все еще упоенно рисует или вовсе спит. Он не знал Марну Ковач, которая переживала бы об одежде и не прятала рук.

– Ни рисунка, ни вышивки. Ни цветочка нет, – она хмыкнула. – Просто белое.

Он потянулся к зарослям за спиной и отломил ветку гардении.

– Улыбайся, – взял ее за руку и вложил цветы в механическую ладонь. – Никакие цветы не нужны, если ты будешь улыбаться.

Марна сжала ветку в руках и ничего не ответила. Едва заметно закусив губу, отвернулась от Джано.

– Хочешь, – сердце с силой ударилось ему в грудь, – я видел у них краску, – стало трудно дышать, и он заговорил, чтобы не захлебнуться. – Хочешь, нарисую тебе цветы? Прямо сейчас нарисую. На одежде. Ты самая красивая будешь тогда. Какие ты хочешь: синие или красные? А хочешь, золотые, как эта река?

Ему не хватало слов. Он проваливался, тонул без возможности спастись.

И не искал спасения.

– Не забывай дышать, – рассмеялась она и указала на черную доску. – Что это? Рисовал? Никогда не видела ничего, что ты рисовал. Ну, кроме… Ты знаешь.

– Да, – кивнул он. – Андартис. Я бы не придумал его, если бы не встретил тебя тогда.

Повисло молчание. Джано не знал, зачем сказал это. Наверное, ей следовало знать. В конце концов, получалось, что оба они тоже участвовали в рождении Диогена. Он – написал картину, она – создала его замещение.

– А я все думала, – Марна смотрела на него, не отводя взгляда, – ведь кто-то учил тебя рисовать?

– Да, был один дед. Отец быстро от него избавился, когда узнал, что я в гробу видал и Эпту и судьбу, которую они с мамой мне готовили.

– И вот, несмотря ни на что, ты художник. Зачем? Почему ты вообще начал рисовать?

– Однажды я понял, что могу.

– Вот так просто? Понял?

– Да, – он пожал плечами. – Не сразу. Сначала у меня вообще все плохо получалось, а потом втянулся.

– И что тебе это дало? Кроме потерь.

Джано рассмеялся:

– Ты не поймешь. Надо пожить в шкуре Традиторе, чтобы понять. У тебя с самого рождения ничего нет, даже права выбора. Так что я не так много потерял. А вот приобрел гораздо больше.

Он опустил лицо и посмотрел себе под ноги. Волны великой реки набегали на песчаный берег и слой за слоем подбирались ближе, еще миг, и лизнут край белого сари. Джано следил за тем, как текут по фигуре складки, наблюдал, как меняются у колен и разглаживаются на бедрах, становятся свободными и широкими на груди. Непослушный край поддавался ветру и скользил, убегая с её плеча, и тогда Джано видел страшную бледную кожу, наросшую на приемную гильзу руки, видел шрамы от швов и тонкие спицы проводящих контактов.

– Что ты получил? – спросила Марна.

– Как видишь, – он посмотрел на нее в упор, – целый мир.

Она качнула головой:

– Не вижу.

Джано протянул ей черную доску.

– Это?.. – Марна не нашлась, что ответить.

– Ты.

Она долго рассматривала, словно оценивала и сравнивала.

– Я не складываю так руки.

– Вот только не начинай про то, что у тебя их нет.

– Не буду. Но почему так?

Джано сел поудобнее и подтянул колени к лицу.

– Была такая великая картина, древняя, – начал он. – Все ценили ее за взгляд. Женщина на ней улыбалась, когда на лице не было улыбки, и смотрела на тебя, где бы ты ни стоял. Все играли с ней в гляделки, а мне было плевать. Мне нравились ее руки.

Марна отложила рисунок и строго посмотрела на него:

– Но у меня нет рук.

– Опять, да? – он шутливо погрозил ей пальцем. – Тогда в следующий раз я слеплю из песка ту статую Сарасвати.

Она подняла бровь:

– Ту? Какую?

– Которая не Сарасвати. Такую… У нее-то вообще тысячи лет не было рук. Но каждый считал её прекрасной.

– А! – Марна понимающе кивнула. – Это потому что она голая.

– Нет. Все потому, что она – Сарасвати. Красота. Мне кажется, этому месту – этому миру – не хватает ее. Мы уже столько всего видели и пережили, но всегда было что-то хорошее. И здесь, среди всех этих страшных идолов можно найти красоту.

Он взял из ее рук ветку гардении и закрепил в светлых волосах.

– А где именно – зависит от того, кто смотрит.

* * *

Госпожа Буй Тхи Суан настоятельно рекомендовала, чтобы новая Эпта представилась городу. Она всерьез взялась за Пино: почти поселилась в ее новом доме, чем раздражала Сашу, подготовила речь, выбрала место для выступления, занялась организацией съемки. Взяла на себя обязанности Гексы, потому что не доверяла никому своих денег.

Ведь для нее Пино была вложением, а Прогонос никогда не теряет ни вложений, ни прибыли.

Ранним утром в районе Гуруграм собирались уважаемые граждане. История Номада начиналась в этом месте, с тех пор оно стало отправной точкой для каждого советника. Отсюда, раздав несметные и невыполнимые обещания, они отправлялись по лестнице вверх, чтобы скорее отдалиться от людей и закрыться от них непробиваемыми дверьми башни. Спрятаться за спинами «Хануманов».

Сегодня Пино намеревалась разрушить эту традицию.

Наконец уважаемым гражданам сообщили, что прежний Эпта почил. В Номаде был объявлен трехдневный траур – этого времени хватило, чтобы подготовиться.

Анже не зря советовал госпоже Суан остановить выбор на площади перед Ханойской башней. Много лет искривленный стеклянный небоскреб служил Эпте, но не отвечал требованиям тех или иных глав. Его годами перестраивали, даже переносили с места на место. За то оно и получило свое название.

Площадь была оцеплена, по периметру выстроены кордоны и выставлены ИИ телохранители. Сотни съемочных дронов дремали у подножия небольшой сцены. Как только Пино выйдет к ним, каждый горожанин увидит новую Эпту их глазами.

Пино волновалась.

Множество раз она видела выступления Джакомо, помнила, как он преподносил себя, и совсем не хотела его копировать. Боялась, что станет им рано или поздно. Анже советовал ей оставаться собой.

Ведь Пино Традиторе не нужна популярность. Ее моментально узнавали на улицах, сотни тысяч мечтали быть похожими на нее, ее обожали, ей завидовали. Ее начали ненавидеть и боготворить задолго до того, как Джакомо подарил ей свой город.

– Покажите им себя. Никто не поверит вам, если вы поведете себя иначе, – Анже просматривал ее речь на своих проекциях. – Политиком вы никогда не были и не стоит изображать из себя крупного игрока. Для них вы – Пино Традиторе, и не скоро станете Эптой.

Пино сосредоточенно кивнула. Она надеялась рассказать людям про «Пять чувств», но Анже настоял, что это задача FacSimile и Гексы.

– Все, что от вас требуется, показать, как серьезно вы настроены. Люди привыкли считать, что жизнь для вас – игра. Докажите им обратное, докажите, что достойны быть Эптой как никто.

– Вы запутали меня, Анже, – уголки губ дрогнули, но Пино не улыбнулась.

Уверенность таяла. Сейчас ей очень не хватало рядом Бальдо, который сплюнул бы под ноги и сказал что-то желчное и грубое, что-то, что разозлило бы ее и заставило переть напролом, лишь бы доказать, что она сильнее.

– Главное, не отклоняйтесь сильно от речи, – Анже подмигнул. Готовы?

– Нет. И не буду. – Пино поднялась и направилась к сцене.

Там ее ждут миллионы зрителей. Она выйдет к ним, чтобы возвестить приход новой эры и раскрыть им железные объятья.

Интересно, обрадуются они или молча примут свою судьбу?

– Придется отложить ваше выступление.

На пути появилось препятствие.

Кубера Эна преградила ей путь. Заступила вперед, ведь обещала Пино войну.

– Что вы задумали? – Пино уверенно шагнула ей навстречу.

– У меня важное заявление, которое необходимо донести до жителей.

– Дождитесь своей очереди и устройте собственную конференцию.

Эна покачала головой:

– Боюсь, это не терпит отлагательств.

Там, снаружи, гудела и волновалась толпа. Её внимание и признание получит тот, кто первым скажет свое слово.

– То есть, – Пино сделала еще шаг, – вы считаете нужным сперва обратиться к жителям, а только потом информировать меня?

– Но ведь вы тоже живете здесь.

– Что ж, надеюсь, это заявление об отставке.

Где Бальдо, когда он так нужен? Где шляются Анже и Суан, которые должны следить за порядком выступления? Почему, когда Пино так остро нуждается в помощи, никто не протягивает ей руку?

– Вы достойный соперник, – снисходительно сказала Кубера Эна. – Поэтому я хотела бы поговорить со своим городом, прежде чем уничтожить вас.

Кубера Эна не стала ждать разрешения. Пино едва открыла рот, чтобы приказать автоматам ее задержать, как та потеснила ее и вышла из тени. Люди ожидали появления нового советника Эпты, и к ним снизошла она. Только вместо того, чтобы объявлять об отставке, Кубера Эна заговорила совсем о другом.

Ожидаемо и омерзительно.

К горлу Пино подкатил горький ком злости.

Кубера Эна подняла руки ладонями вверх, приветствуя вечный Номад, и с головы до ног ее омыл рев толпы. Никто не знал, что не она должна стоять там.

– Наш новый советник представится вам в следующий раз, – спокойно произнесла она, и шум стих. – Мне поручено представить его заочно и нести вам его слово, но… – Эна говорила просто и легко, словно пропасть социального положения не отделяла ее от уважаемых граждан. – Совесть не позволяет мне умалчивать. Джакомо Традиторе безвременно покинул нас и в предсмертной агонии лишился разума. Скажу коротко: его волей город отдан в руки Диогена.

Почему все стоят? Почему Пино не выйдет к ней и не заткнет ее поганый рот? Почему ноги словно вросли в пол – ведь они не настоящие, механизм должен подчиняться, давай, шагни.

Анже схватил ее за руку:

– Нет.

– Совет будет бессилен без вашей поддержки, – продолжала Эна. – Отныне все беспорядки внутри города вменяются в вину группировке Фонарь. Это единогласное решение совета. С вашей помощью мы справимся с этой заразой, однако…

Съемочные дроны упали.

Кубера Эна замолчала за секунду до того, как сеть купола вспыхнула белым, ослепив всех.

В полдень она объявила войну новой Эпте, а район Гуруграм стал очагом зачинающегося пламени.

Юстицары, призванные охранять и защищать, обступили людей и никому не давали уйти с площади. Солнце вдруг стало невыносимо горячим, дул сухой теплый ветер, и небо было совсем другим – выше и белее, чем небо купола.

Не было паники. Никто еще не понял до конца, что произошло: остановились ИИ, выхода в Сеть не было и уважаемые граждане не знали, откуда получить информацию, если не из Сети. Толпа растерянных детей в нерешительности топталась на месте, пока Кубера Эна не возвестила, что у Диогена теперь все ключи от города, и его подельники здесь, среди нас, ведь как же иначе ему удалось выбрать такое хорошее время для диверсии.

Тогда Пино своими глазами увидела, как смирение превращается в бунт, а люди становятся неуправляемыми животными.

Анже дернул ее за руку:

– Нужно уходить, – у него было обеспокоенное лицо. – И вы, – он обернулся к посланнице Суан, – тоже идете с нами. Здесь не безопасно.

Пино фыркнула:

– Да что такое? Тут полно юстицаров, и Фонарь, вы понимаете же, не угроза.

Но он, не слушая, потащил ее к пропускному пункту.

Пока они пробирались через обездвиженных шоком людей и погасших ИИ, до Пино доносился нарастающий ропот. Голос и крик неуправляемой толпы.

– Вам придется остаться, – юстицар у выхода вытянул ладонь вперед, приказывая остановиться. – Никто не покинет территорию, пока связь не восстановят.

– Думай, кому указывать, – рыкнул на него Анже.

Юстицар не сдавался:

– Это приказ советника Эны.

– Что за бред! – Анже ткнул его в грудь. – Вы не имеете права стоять против Эпты.

– Мы получили инструкции…

– С каких пор вы подчиняетесь Эне, а не Триа?

Позади раздались крики. Пино уловила незнакомый едкий запах – что-то горело. Обернувшись, она увидела в месиве людей несколько желтых фигур, разливающих пламя под ноги уважаемых граждан. Все так знакомо и страшно и не хватает только красной луны в черном небе.

Ни за что.

Она не повторит судьбу Джакомо.

– Мы уходим, – холодно произнесла она, как будто ужас не обволакивал внутри сердце.

Юстицар было встал на пути, но она с легкостью оттолкнула его. Там, куда она повела Анже и госпожу Суан, за стеклом Ханойской башни их должен ждать Бальдо. Он обязательно придумает что-то, а она не должна показывать страх. Кубера Эна затаилась поблизости и конечно наблюдает.

Подойдя к стеклянным дверям, Пино остановилась.

В затемненных зеркальных стеклах она увидела свой кошмар. Кишащий страхом, грязный, запуганный город несчастных людей, запертых в невидимой клетке купола, и во главе его – Пино Традиторе.

– Это ничего, – отстраненно сказала она. – У меня еще будет куча шансов познакомить Номад с новой Эптой.

– Скорее, заходите внутрь, – заталкивая в приемный зал Суан, тараторил Анже. – И вы, госпожа Традиторе.

Поддавшись ему, Пино прошла в тень башни.

– Во всех красках расскажу и про Эпту, и про советников. – Она вполоборота глядела, как удары юстицаров усмиряют людей. – И с Диогеном познакомлю.

* * *

В самом древнем из великих храмов, что стоят на камнях города Каши, под тем из них, который воздвигнут над началом ветров и серединой мира, есть святилище. Старый Садху поведал, что в том святилище Брахма, прогневавшись на людей, установил три алмазных стержня на заре времен, а на один из стержней водрузил шестьдесят четыре золотых диска, и больший из них он заложил в основание, а меньший венчал пирамиду. В наказание за обиды, Господь повелел монахам храма переложить диски на третий стержень, и они не посмели отказать. Однако Брахма предостерег, что как только диски окажутся на третьем стержне, храм и его служители обратятся в пыль, а мир погибнет.

А суть наказания была в том, что монахи закончат работу лишь через сотни миллиардов лет.

– Столько же времени потребуется вам, чтобы дойти до города в горах, – сказал Садху. – Потому что нет человека, который прошел бы на своих ногах через живую гору.

Он предрекал гибель в снегах и в зубах горных хищников, но дал теплую одежду и еду и велел пригнать к гатам их лодку.

Марна ему не верила. Она думала: белые горы еще далеко. Даже не понимала, что через несколько дней или недель они достигнут их и войдут в гиблые снега.

Они покинули Каши на рассвете. Когда они отплывали от берега, солнце лизало им спины. Весь мир притих в ожидании дня: оттаивали стрекозы над зелеными лопухами лотосов, взлетали, чтобы просто сверкать в золоте утра. Просыпались и в полете потягивали крылья синие крикливые птицы. Люди города Каши спускали вслед лодке зажженные свечи на ладонях кувшинок – на добрый путь.

Садху верил, что они собираются пройти через ад в не менее страшное место, но Марна твердо решила: Прогонос – это конец. Если город примет их, то можно остановиться. В конце концов, разве не заслужили они себе счастья всеми теми жертвами, что были принесены этому миру? Разве пережитый голод и страх не дают им права на спокойную жизнь?

Садху говорил, что они, должно быть, слишком часто нарушали дхарму в прошлой жизни, потому в этой у обоих плохая карма.

– По его-то логике мы и в этой жизни прилично напортачили, – весело сказал Джано, когда они отплывали. – Не в свою варну залезли, порядок вещей сломали…

Марна смеялась в ответ. Она презирала идею дробления общества, хотя всю жизнь старшие талдычили, будто нет для человека лучшего пути, чем следовать по стопам предков. Разве обычный механик знает, что ему лучше? Откуда в его голове мысли, что врачом или юстицаром он был бы счастливее, если перед глазами не было примеров старших? Как же можно с радостью и легкостью на душе выполнять работу, о которой ты ничего не знаешь? Ничего, кроме печали и горестей не принесет отречение от корней и традиций.

Всё в этом мире давно решено за нас, а мы должны следовать Великому плану. А если ты решишь стать солдатом, вместо того, чтобы помогать семье строить замещение, то что делать человеку, чью судьбу ты украл? Даже города так устроены. Ни один советник не должен лезть в дела другого, иначе всё сломается. Каждому – заниматься своим.

Так говорили люди, которые спрятали под землю священную реку и отказались от мира, из которого вышли сами.

Она посмотрела на Джано. Он сидел у рулевого рычага и задумчиво листал карты из планшета Пшенки. Вчера на берегу он наговорил ей разных вещей, которых она не ожидала от него услышать, а теперь угрюмо молчал, как будто занятый важным делом. Пару раз за вечер и утро они обсудили предстоящий путь, пересчитали припасы, но ни о картинах, ни о цветах на белом сари так и не заговорили.

Ей было грустно от того, что Джано не настоял, еще раз не предложил расписать ее одежду, пусть надеть ее уже не придется. Он положил к ее ногам цветущий лотос и воцарилась тишина. Эта тишина раздражала Марну. Она прожила в тишине достаточно долго, чтобы возненавидеть ее.

– Когда мы доберемся, – ей пришлось почти кричать, чтобы за гулом мотора было слышно ее голос, – что будет первым, что ты сделаешь?

Джано немного сбавил обороты.

– Первым-первым? – он задумался. – Не знаю. Самым первым после того, как помоюсь и превращу себя в человека? – улыбнулся в густую бороду. – Поем. Прямо, знаешь, обожрусь. Я бы, наверное, целый день только ел и пил. – Он откинулся назад и начал загибать пальцы. – Красную рыбу под сладкими соусами, жареное мясо большими кусками. Такое, с кровью, чтоб побольше трав, поароматнее. И чтоб с надрезочками. И еще джалеби, обязательно джалеби. Я съел бы целую гору ладду с шафраном и, чтоб макать их в рисовое молоко. И еще ириски. – Джано в блаженстве закрыл глаза. – И блины с кремовой пастой. А запивал бы сладкое чаем с черным перцем. Или вином.

Слушая его, наблюдая, как мечтательно закрывает глаза и загибает пальцы, Марна радовалась. Забыв о лишениях и трудностях, они общались, как если бы в лучшее время встретились в Номаде на празднике или в клубе.

– Начинаю думать, что тебя выперли из семьи, чтобы не разориться, – весело сказала она.

Ее слова могли задеть Джано, но ведь он не обидится. Она знала. Все изменилось.

– Я сам ушел, – холодно ответил он.

А потом, улыбнувшись, добавил:

– Потому что меня перестали кормить.

Она озадаченно склонила голову:

– Ты перечислил столько всего. Неужели ты настолько голоден? Мы же от живота наелись.

– Это не голод. Я скучаю по горячей воде и теплой постели, по вкусной еде, разве у тебя не так? – он внезапно замолчал.

Ей стало грустно.

– Есть слишком много вещей, по которым я скучаю, – она вытянула ладони вперед, показывая ему. – Но они кажутся мне неважными на фоне этого, ты же понимаешь.

Джано раздраженно хмыкнул и укоризненно покачал головой. Не стал перебивать.

– Вчера я смотрела на этих людей, – продолжала Марна, – как они красят ткани и чистят камни от пыли, или возделывают землю. Или играют со своими детьми. Они же все делают руками. И я поняла, что совсем не помню, как выглядели мои руки, и какими они были. Ведь я же никогда не задумывалась об этом. Они были и все. Я же не знала, что надо запомнить их, и что это будет так важно.

Она сложила ладони на коленях. Ждала, что он упрекнет ее: снова ты завела свою скорбную песню, жалеешь себя и запрещаешь двигаться вперед.

Но он молчал.

– А еще я соврала тебе тогда, – улыбнулась. – Я говорила, что у меня были красивые ноги, но их я тоже не помню.

– Я же так и не смирился, что никогда не увижу твои красивые ножки! – Джано вдруг схватился за сердце, зажмурился, откинувшись назад, но продолжал хитро посматривать на нее. – Ты умеешь сделать больно. Бьешь наповал. Говоришь теперь, что не помнишь их. А если ты их не вспомнишь, то как же я смогу их представить? Я же дни напролет только и мечтаю о них!

Она рассмеялась. В ответ улыбнулся он.

Потом, спрятав в бороде улыбку, тихо произнес:

– А еще я скучаю по людям. Ведь про Пола и Одина я почти не вспоминал, а сейчас понял, что их мне тоже не хватает. Я стал их забывать.

Марна вздрогнула. Путь, который они прошли, не оставил ни времени, ни сил, чтобы замереть на мгновение и подумать о тех, кто продолжал жить под куполом. Жить без них.

– Мы придем в Прогонос, – твердо заявила она, потому что верила, что так и будет.

– Надеюсь. Оттуда за секунду можно прыгнуть в Номад. Никаких больше лесов или рек, ни голодать не надо, ни под ливнем мерзнуть.

Уши как будто заложило, сдавило горло. Разочарование вмерзло в грудь и дышать стало холодно. Это ее слабость – поспешно строить ожидания из гранита.

– Значит… – Марна отвернулась, чтобы скрыть досаду, и притворилась, что рассматривает бьющие в борт волны. – Значит, ты думаешь вернуться домой?

– А как иначе? – легко переспросил он. – Ну, придется подстелиться под отца, но, небо свидетель, оставаться в Прогоносе – такой себе вариант. Для меня там ничего нет, сама понимаешь.

Она резко выпрямилась и уставилась на него, посмотрела прямо и в лицо так, чтоб не встретиться взглядом, а первой заглянуть в глаза.

И спросила:

– А что в Номаде будет для тебя?

– Много чего, – Джано медлил. – Меня… Меня же все время готовили к тому, чтобы я жил там и занимал свое место. Может, пришло время его занять.

«Отец будет доволен».

Сказать это вслух было бы ошибкой. Марна только кивнула и ничего не стала спрашивать. Что поделать, если таков его выбор.

– Ну, а ты сама? Что ты будешь делать, когда мы придем? – он ухватился за руль, потому что лодка начала крениться к берегу.

Она неопределенно повела головой:

– Купила бы себе что-нибудь.

– Замещение?

– Нет! – замахала руками. – Что-нибудь, чтобы себя порадовать. Может быть, платье. Знаешь, что-то красивое, чего у меня еще нет.

Он как будто удивился:

– У тебя не было платья?

– Были. Но сейчас-то нет. – В памяти смутным призраком встала старая квартира, та, где она жила до Конфликта. – А раньше было много.

– Не верю.

Марна с досадой нахмурилась:

– Ты обо мне вообще ничего не знаешь.

– Как и ты обо мне.

– Спорим, я знаю тебя лучше?

– Большое дело! Я полжизни у всех на виду.

Они обменивались улыбками и мечтами, но на душе было тяжело. Марна боялась, что камень, который висит в груди, упадет в воду и потянет ее на дно снова. Вырви его уже и выброси, да только он глубоко и, может, не камень вовсе, а сердце. Так сложно жить с ним, когда не отсечь лишнего.

– Так… – Джано подался вперед и, как заговорщик, понизил голос, – а что бы ты сделала потом, после того, как приоделась?

Она подыграла:

– А потом я пошла бы в какое-нибудь такое место, где много людей: клуб, бар, не важно. И обязательно взяла бы тебя с собой – ты же иначе не поверишь – и танцевала бы, а все бы смотрели на меня и знали, что я прохавала все это дерьмо и выжила.

– И… как связаны танцы и дерьмо?

– А ты разве не замечал? – удивилась она. – Люди, которым нечего терять, беспорядочны, машут руками, кричат и поют, они могут танцевать даже до следующей ночи, потому что дерьмо надо поскорее вытрясти.

Он поцокал языком:

– Мне сложно представить тебя такой.

– И не надо. Ты увидишь.

– Ловлю на слове, – щелкнул пальцами. – Ну а что, когда ты закончишь вытряхивать дерьмо и выспишься, ты тоже вернешься в Номад?

– Нет. Не вернусь, – Марна вздрогнула, услышав свой голос. Неживой и далекий. – Мне нечего делать в Номаде. Я создала городу проблему, преступника, еще и умудрилась свинтить с тобой, черт знает куда. А ты, какой-никакой, а Традиторе, сам понимаешь. Боюсь представить, какой прием мне окажет Триа, если я вздумаю вернуться.

– Если скажешь, что это ты вернула меня под купол, то самый теплый, – он подмигнул. – Замолвлю за тебя словечко.

– Ага, их теплый прием это посадить на лопату и отправить в печь.

– Подожди, – Джано замотал головой. – Но неужели у тебя правда ничего там не осталось? А семья, друзья?

– Не переживай, город объявил нашу гибель почти сразу, я уверена. У них у всех было время скорбеть и смириться. Нашего возвращения не ждут, а когда мы вернемся, в нас долго не смогут поверить. – Она съежилась, вспомнив, что раз уже возвращалась в город. – Второй белой комнаты я уже не переживу.

Он отмахнулся:

– Просто ты не так уж хочешь вернуться.

– Хочу, – упрямо запротестовала Марна. – Цветы, наверное, завяли. Или дома кто-нибудь поселился.

– В смысле?

– Это Свалка. Если дом долго пустует, кто-нибудь обязательно в него влезет.

* * *

В бесконечных лабиринтах города поселился Минотавр. Чудовище блуждало по Свалке, ожидая приказов своих господ, но хозяева выбросили его, потому что более в его силе не нуждались.

Минотавр шатался по пустым улицам, пугая зевак сбитыми кулаками и рваной одеждой. Человек в образе зверя скитался по самым помойным закоулкам, лишь бы не угодить в ловушки юстицаров. Спал в кучах мусора, питался тем, что находил под ногами. Хозяин велел ему затаиться и ждать, но давно уже не разговаривал с ним.

Минотавр не помнил, в какой момент стал монстром: когда Черный человек наставил на него пистолет или когда сам он впервые усомнился в Эпте. Исполняя свой долг, он пренебрег благочестивой верой в Город и тем убил человека в себе. Собственная совесть надела на него голову быка, а каждого встречного теперь превращала в Тесея.

Он не смел вернуться к прежней роли защитника вечного Номада узнав, что защищал богатых от бедных. Увидев, как закон становится преступлением, а преступление законом, сломался и не смог выбрать правильную сторону. Все, чего он хотел – скорее выполнить свою работу и вернуться к семье, но вместо этого оказался в центре путча, привел людей умирать и сбежал сам.

Он узнал, что такое трусость.

Пытаясь быть достойным гражданином, младший юстицар Аваале Дилип стал никем. Он слышал, что на пост Триа назначен новый человек. Диоген так и не появился, Ахимса мертв. Возвращаться некуда.

И все же, какую бы дорогу он ни выбирал, в какие бы лабиринты не заходил, всякий раз ноги вели его к дому. Часами мог наблюдать из тени, как жена выходит, чтобы встретить у трасладора детей, вернувшихся из школы, как открывает дверь, чтобы получить доставку. День за днем она выполняла одни и те же действия, по которым Аваале так скучал.

А она слышала о Минотавре? Что она слышала?

Чтобы узнать, он вышел ей навстречу – решил свою судьбу одним шагом.

Сперва напугал, удивил – она его не узнала, а после было много радости, болтовни и суеты. Она крутилась вокруг, быстро говорила и что-то рассказывала, а Аваале привычно кивал, медленно двигая ложкой по пластиковой тарелке, и не понимал, как за четверть часа вернулся в прежнюю жизнь.

Вместо того чтобы отдаться счастью, он настороженно скреб взглядом по необычно чужим стенам своего дома.

Дети не вышли его встретить, а из комнаты пропали все его снимки. Словно бы он не ушел на задание, а умер, и семья решила поскорее его забыть. Но вот, внезапно он ожил, и теперь им приходится улыбаться, потому что так надо.

Кому?

Аваале оторвался от тарелки.

Все то время, что он делал вид, будто ест, она сидела напротив, а когда встала, в дом вошли четыре юстицара и два штурмовых ИИ, обступили его и приказали держать руки за головой.

Она пожала плечами и только тихо произнесла:

– Прости.

Молча войдя в свой дом, Аваале так и не успел ничего сказать перед тем, как покинуть его навсегда. Его арестовали, зачитав обвинение в экстремизме и посоветовав не болтать лишнего. «Медведи» надели ему на руки магнитные замки и вывели в ночь.

VI

Самообманщики

Технологии древних были несовершенны, поэтому сотни цивилизаций канули в Лету, не оставив историй о своем падении. Только сотни странных сложных языков и руины тысяч городов, утонувших в зелени леса. Мы построили новый мир на их достижениях, улучшили их наследие, довели до идеала, но что-то упустили. Именно поэтому в опустевших городах потолки пробивают деревья, дожди размывают многоярусные автострады, а мы плывем в залатанной кряхтящей лодке по вечной реке, о который знаем только из сказок.

И всё имеет конец.

Особенно топливо.

Когда мотор заглох, течение быстро взяло свое и начало разворачивать лодку в обратную сторону. Джано и Марна пытались грести, но вода была слишком холодной для него и слишком упрямой для нее. Стало ясно, что двум людям не совладать с небесной рекой, и они, хоть и с трудом, причалили.

Дальше путь пришлось продолжать пешком.

Чем дальше они шли, тем больше изменений попадалось на глаза, тем длиннее казалась дорога и тем дальше – цель. Впереди маячили высокие темные горы, венчанные белыми пиками, черные деревья наступали с высот, а жизнь осталась позади. Там не будет людей, потому что с каждым днем крепчал ветер, с каждым часом становилось прохладнее.

Марна уже на четвертый день поняла, что там, где их ноги коснутся горной белизны, воздух изрежет горло и скует кожу морозом. Она думала: им предстоит идти и идти по прямой неделями, а потом они просто упрутся в эту черную громадину, но однажды оказалось, что они уже идут по ней. Во время ночных привалов она смотрела вниз, на истыканный соснами склон, и мечтала, чтобы завтра Прогонос показался из-за деревьев.

Но на завтра стволы продолжались, а города всё не было. Река превращалась в водопады, сужалась и расширялась, дарила им пищу – рыба выпрыгивала прямо в руки, а всех ягод было не унести. Джано запасал еду и сухие ветки, потому что потом деревья стали ниже и вскоре исчезли совсем, а дышать стало труднее. Марна запрокидывала голову и видела, как великая река-мать стекает с голубых небес.

Ее беспокоил сырой холодный туман. Там, где замещение соприкасалось с телом, кожа краснела и покрывалась обветренной коркой. Теплая одежда, которую Садху дал им, мало помогала, но в ней хотя бы было теплее, чем просто так.

Возвращались плохие времена. Дурное предчувствие не покидало ее, и Марна все ждала, когда же случится что-то еще – ведь их дорога не может быть такой простой. Жизнь обязательно принесет им испытания.

Каждый следующий шаг труднее. Она сопереживала Джано, потому что его ноги уставали быстрее, быстрее замерзали, а мокрая обувь – беда.

Вскоре кончились и кусты ягод, и травы, а на смену им пришли голые острые камни, покрытые лишаем, и дорога вверх стала еще круче.

Джано больше не спрашивал, всё ли в порядке – скрип и свист механизмов теперь не стихал и стал привычной музыкой их путешествия. Как солнце неустанно вставало каждое утро, так же неустанно они поднимались вместе с ним и карабкались в гору, ведь именно так им велела карта.

Они утешали друг друга, что дела их обстоят еще очень неплохо.

До тех пор, пока они действительно не уперлись в стену. Серая гора преградила путь.

Они пытались карабкаться, цепляясь за скромные уступы и трещины, но никто из них не был акробатом. Стало ясно, что гору не преодолеть – она не уступит. Решили обойти по склону, пусть это и большой крюк. Карта обещала, что их ждет перевал.

Тогда-то они впервые увидели снег.

Он начался дождем, мелким и неприятным, а после превратился в лёд, колючий, как битое стекло. Жалил лицо и налипал на ресницы – Марна только успевала протирать глаза. Она возненавидела этот дождь. Искусственные руки были настолько холодными, ей казалось, будто она касается щек, набухших от побоев. Было больно и горько. Обидно, что приходится выносить все это и нельзя разозлиться, ударить по земле и остаться на месте. Дальше будет только хуже и придется вытерпеть все, чтобы выжить.

В момент, когда она, потеряв самообладание, все же остановилась, ветер и принес им снег.

Небо сыпало его на их головы, щедро укрывало камни, он падал, смешиваясь с редкой в этих местах землей, превращая ее в грязь. Его становилось больше, и вот он уже одел серые глыбы в мягкие шапки. Снег был пушистым, воздушным, но так больше не могло продолжаться.

Терпению пришел конец.

Она остановилась. Бросила сумку и пнула ногой. Еще миг и сама упадет, прижмет ладони к лицу и разрыдается от бессилия и боли.

Рыхлый снежный комок рассыпался о ее лоб.

Марна недовольно воскликнула, подняв глаза: Джано стоял в десятке метров от нее и улыбался. Сначала она не поняла его, но когда он бросил в нее второй снежок, не смогла не ответить.

В пелене крупных снежинок они носились друг за другом и бросались снежными комьями, как малые дети, и совсем забыли, что голод наступает на пятки, а смерть поджидает их на вершине горы. Прятались за камнями и толкали друг друга в маленькие грязные сугробы, ноги разъезжались на влажных валунах, но было весело. Вдруг все невзгоды отступили, остались на фоне.

Когда оба они выбились из сил, то рухнули на землю и лежали, раскинув руки и глядя ввысь, голова к голове. Серое небо посыпало их, одевало в свой белый пух. Марна потянулась к опрокинутому рюкзаку и достала кожаный бурдюк с водой.

– Мы идиоты, – тихо сказала она и на самом деле так думала, потому что на забаву ушло точно больше часа, а это же столько шагов на пути в Прогонос!

– Может быть, мы вообще не дойдем, – ответил Джано, стряхивая снег с головы. Волосы у него сильно отросли, и он уже много дней зачесывал их назад. – А пока мы живы, то почему бы не жить эту жизнь прямо сейчас? – приподнявшись на локте, он заглянул ей в глаза. – Другого шанса у нас может и не быть.

Больше они ничего не сказали друг другу – сил осталось слишком мало для слов. Они поднялись, смахнули с себя налипшую грязь, и двинулись дальше, ведь там, впереди, их встретит настоящий снег. Такого они не видели даже сегодня. Это вековой, древний снег, который старше городов и деревьев у подножия гор. Иногда он осыпается и лавинами сходит вниз, чтобы напитать бушующую реку, но все больше лежит, нетронутый человеком, невидимый для него.

Оказалось, что настоящий снег – жесткая оледеневшая штука, и как же хорошо, что города не пускают его в свои пределы. Наступая на него, Марна каждый раз проваливалась и сначала долго не могла привыкнуть к громкому хрусту и пустоте. А холод убивал. Припасы кончались все быстрее.

В конце концов они добрались до того места, которое вызывало больше всего вопросов, когда они смотрели на карту. Развилка. Можно идти налево и направо, но на правом пути Пшенка оставил жирный красный крест. Левая же дорога огибала скалу, но была слишком длинной. Сухих веток осталось мало, как и еды. Им бы просто не хватило до конца пути. Там впереди наверняка ничего нет, кроме снега и камней, нет деревьев и ягод, нет животных или рыбы в реке.

– А вдруг это пометка такая? – с надеждой предположила Марна. – Ну, что идти надо именно туда, где крест?

Джано качнул головой:

– Вряд ли.

Он крутил карту, пытаясь найти что-то новое, какую угодно лазейку. Решение, которого нет. Их путь – путь самоубийц, потому что слева – голод, а справа – неизвестность.

И они выбрали. Впервые за все время они захотели дать случаю шанс.

Поверили в надежду и удачу и направились туда, где Пшенка оставил строгий красный крест.

Он же говорил, что лицо мира изменилось, а карты такие старые. Может быть сегодня им повезет, если они ослушаются его.

* * *

Новый Эпта был другим. Он избегал камер и до сих пор не явил своего лица городу. Номад разделился: одни считали, что Кубера Эна заняла этот пост – ведь именно она вышла в день окончания траура, другие полагали, что Эпту не выбрали, оттого совет молчит и действует так разобщенно. Третьи поверили, что Джакомо завещал город Фонарю.

Действительно, хотя за все время не было созвано ни одного собрания, Номад выворачивали перемены. Без объявлений в торговых точках FacSimile появились приращения для внешних замещений. Из всех самым популярным стала «электрокожа», несмотря на то, что многие жаловались на отталкивающий внешний вид. В то же время Фонарь продолжал чинить произвол, забавляясь с безопасностью города, сетевыми и координатными системами. Сменился Триа – заговорили о перевороте. Неожиданно стало модным считать, что купола и их форма правления себя изжили, будто грядет переворот, слияние, выход в мир, возрождение предтеч, гибель человечества, словом, народ, как принято издревле, развлекал себя чем угодно, лишь бы скинуть ответственность и обязанности на высшие силы. Ибо, раз до высших сил не достучаться, то и на обвинения ответить некому.

В конце концов, кто, как не Эпта в ответе за город? Все знали, что вещи вроде новых замещений, сбоя Сети, смены Триа или даже очередной истерики Диогена не проходят мимо Эпты, но никто не знал наверняка, что за человек нынешний Эпта. Почему ничего не сделает с преступниками и почему с такой охотой взялся за замещенных? Успех и порицание стояли по обе стороны, но советник продолжал скрываться.

О том, что Эпты нет, говорили все чаще.

Эпта же твердо решила, что время еще не пришло.

Ей нужен был хороший план и верные люди, поэтому она скрылась там, где Эпту никто искать не станет.

На Свалке.

Она попала в ловушку и наконец поняла замысел Джакомо. Сдавшись, отказавшись жить и бороться, он все же успел напоследок обмакнуть ее в дерьмо, и теперь Пино буквально в нем тонула.

К концу он понял, кто прятался за личиной Диогена и сделал преступника новым богом. Так – Пино не могла больше использовать Фонарь, потому что правление требовало избавиться от него и угрожало со дня на день вновь ввести в городе военное положение. А с другой стороны не могла Фонарь ликвидировать, потому что кроме него не имела иных инструментов давления на советников.

– Я стою, – однажды сказала она, когда сидела в баре у Кофра, – на самом краю парящего моста. А позади кто-то закладывает у основания взрывчатку.

– Это не кто-то, а Эна, – невесело отозвался Анже. – Хоть сто раз будьте Диогеном, а она одна, управляя Сетью, докажет, что вы – ничто.

Пино думала.

Решение, которое ей тогда пришло, она взвешивала много дней, и, на самом деле, не в первый раз к нему приходила, но впервые она рассматривала его без страха.

Действительно ли необходим ей купол, с помощью которого другие с такой легкостью могут влиять на власть?

О том, чтобы отказаться от использования координатной сети, она поделилась с Анже и посланницей Суан.

– Это возможно, – ответил Анже, и обратное сказала Суан, но отказ Пино не интересовал.

Центром спора о координатной сети стало использование трасладоров, ведь первое, для чего купола создавались – перемещения в пространстве. Анже вспомнил о трасладорах старого образца, которые в Сети не нуждались, а госпожа Буй Тхи Суан вспомнила о рисках, связанных с их использованием.

Пино немного понимала в работе трасладоров. Весь принцип перемещений сводился для нее к «копировать-вставить». Образно она представляла, что любой объект –информация, которую одна площадка перемещателя вырезает из пространства, а другая воспроизводит. Проблема, по словам госпожи Суан, заключалась в том, что старая сеть перемещателей простиралась далеко за границы городов, ей не пользовались сотни лет, и, кто знает, куда, как и в каком виде та или иная площадка может забросить путешественника. Из-за отсутствия точных карт, координатных систем, ограничений и, банально, обслуживания, старые трасладоры вполне могли выбросить человека в нужной точке, но в нескольких километрах над землей. В старых журналах ученые наблюдатели описывали случаи, когда в потоке перемещения данные нескольких человек перемежались или сливались, и в место назначения прибывало нечто под названием «середняк». Но чаще всего – и это было самым странным, – трасладоры зависали без объяснимых причин. Исследователи фиксировали временны́е аномалии в тех областях, где, по их мнению, поток перемещения замирал. Трасладор останавливал передачу и путешественник, вместо того, чтобы появиться через секунду на другом конце мира, появлялся там спустя год. Для него проходило мгновение, но там, куда он попал, его давно уже не ждали.

Конечно, подобные инциденты оставались редкостью, исключением, но, когда технологию предложили усовершенствовать и сделать более безопасной, никто не стал протестовать.

– Кроме того, – настаивала Буй Тхи Суан, – давайте не будем забывать о случаях, когда из дикого мира в города прибывали стаи мартышек. У старых площадок нет системы «свой-чужой», никакого Незваного гостя. Любая дрянь, случайно набравшая верную комбинацию клавиш, без препятствий попадет в город.

– Все поправимо, – пожал плечами Анже.

– Я же не предлагаю путешествие в прошлое и добровольный регресс, – холодно произнесла Пино. – У нас есть ученые, превосходящие тех, что строили первые трасладоры. Есть вековой опыт работы с перемещателями и знания об ошибках наших предшественников. В конце концов, – эта фраза далась ей с трудом, – есть материалы по Незваному гостю, думаю, его можно использовать и на машинах старого образца.

Она поднялась из-за стола и направилась к стойке, чтобы заказать у Кофра выпить.

– После того случая в Гуруграм я знаю, чего хочу добиться. – Взяла предложенную рюмку, даже не посмотрев, что в ней. – Во-первых, чтобы Эна заткнулась. Во-вторых, чтобы в Номаде ничего не осталось, чем можно на меня повлиять. А в-третьих, хочу, чтобы между именем Эпты и Диогена стоял знак равенства.

Посланница Суан покачала головой, и Анже повторил ее жест:

– Это невозможно. Даже если вы сможете уговорить город отказаться от Сети и вернуться к старому принципу перемещений, вам никогда не убедить людей принять сумасшедшего Диогена новой Эптой.

– А вот и нет, – оскалилась Пино. – Вы не правы, Анже. И вы, госпожа Суан, тоже заблуждаетесь. Всё уже пришло в движение, просто только я вижу картину целиком.

* * *

Дорога завела их в узкое ущелье, где свистел, насквозь продувал плотную одежду и щипал кожу пронизывающий ветер. Кажется, идти здесь было безопасно, ничего не случилось, даже когда они прошли то место, где на карте Пшенка нарисовал крест. Марна решила, что так сетевик, должно быть, пометил верный путь. Правда, им не встречались больше расщелины, в которых можно спрятаться и отдохнуть, а ветер то и дело сыпал с высоты крошку камней им на головы.

Она чувствовала: что-то не так, но и себе не могла объяснить, в чем дело. К тому же, больше пустых подозрений Марну занимала растущая боль в тех местах, где замещение соприкасалось с телом. Ей было холодно, холод обжигал ее, давил всем весом искусственных рук и ног, словно в тисках сжимают открытую рану. Ей вспоминались слова Медведя, его вопрос: «Что будет, когда ржавчина и сырость дойдут до тела?» Как же не хотелось ей узнать ответ.

Вскоре ущелье кончилось, и они вышли на открытую местность, ровную и покатую, словно холм. Сверившись с картой, Джано показал налево и поманил Марну за собой. Чем выше они забирались, тем труднее становилось говорить. Тем сильнее сохло в горле, но воды оставалось мало. Есть снег, хотя он таял и превращался в воду, Марна не решилась бы. Его белизна казалась преступной, предательской. «Такое жестокое место не должно быть таким красивым» – думала она.

Даже солнце здесь было злым и беспощадным – совсем не грело, но ослепляло, грызло, ожогом сдирая кожу с губ.

Наконец им повезло – впереди замаячил ровный черный провал в стене. Пусть и ненадолго, но им удалось спрятаться от ветра и света. Перевести дух, разделить скромные припасы и переброситься парой слов.

– И ничего страшного совсем, – говорила Марна, с трудом разжевывая пресный сухарь.

Джано с досадой потряс бурдюк.

– Вода замерзла, – сказал он. – Надеюсь, это то худшее, что нас ждет.

– Долго еще?

– Не думаю, но еще спускаться. По карте город совсем недалеко.

Разозлившись, что бурдюк не поддается, Джано от души замахнулся и швырнул его подальше. Пару раз с металлическим стуком ударившись о скалу, кожаный бурдюк подпрыгнул и полетел в пропасть.

Марна насторожилась: почему звук был металлическим?

Тогда по земле пробежала рябь. Горы содрогнулись. Камни заерзали, швыряя осколки.

Она схватила Джано за локоть, испугалась, сжалась и пыталась глубже забиться в расщелину, а он грубо вытолкал ее наружу. Он хотел бежать, только бежать от землетрясения некуда.

Тогда горы поднялись на шесть ног, сбросив с себя снежные шапки. Всё пришло в движение, а мир начал сползать вниз.

Гора оказалась живой.

Древний зверь проснулся, зашевелился, задвигал ногами и лапами, развернул свои щупальца, разминая затекшее тело. В воздухе стоял рев ржавого железа, стон несмазанных суставов, треск и хруст артрита древних механизмов.

Марна выронила мешок с припасами, и снежной волной его смыло вниз. Удержаться на ногах невозможно, она упала на колени и пыталась доползти до неподвижного уступа в скале.

Зверь сделал шаг. Ее подбросило.

Затем ледяная крошка и каменная пыль накрыли ее с головой. Обсыпало снегом. Она отряхивалась, громко ругаясь, протирая незрячие глаза.

И снова толчок.

Еще раз ее швырнуло в сторону и вверх, и вместе с тоннами снега она поползла вниз. Не видя ни Джано, ни гор или даже ни неба. Ничего, кроме снега и камней, которые катились вместе с ней куда-то вниз. Все, что она могла – обхватить руками голову и молиться. Потеряла направление и себя в мешанине снега и скал. Она знала: гравитация это смерть. В конце концов, всё оказывается в земле, а земля всё больше тянет и тянет и тянет вниз. И даже люди со временем начинают к ней пригибаться.

Падение было недолгим.

Гравитация пощадила ее.

Распластавшись на небольшом уступе, Марна наблюдала, как гигантский многотонный паук отцепился от горы, стряхнув с себя лишнее, и, переставляя длинные механические ноги, зашагал вниз, в долину.

Она не боялась.

Она до сих пор жива и смогла увидеть нечто потрясающее. Прекрасное. Куда бы они не приходили, везде их встречали творения древних: множество вещей, оставленных умирать на своих местах. Но ни одну книгу нельзя было прочесть, ни в одном из домов невозможно жить, ни одно изобретение не желало работать.

Джано окликнул ее через несколько минут. Он полулежал на краю небольшого плато в нескольких метрах над ее головой. Кровь заливала лицо – он снова разбил бровь, как тогда, в Номаде.

– Ты как? – он помахал рукой.

Марна показала ему большой палец:

– Хорошо! – вокруг своего лица она обвела в воздухе окружность. – Приложи снег!

Он сперва не понял, но когда дотронулся до лба, сморщился и кивнул.

Шаги древнего гиганта стихали, но с высоты все еще доносились тревожные раскаты.

Это эхо – думала Марна. Всегда есть эхо, у каждого события.

Глядя в белое небо, она продолжала лежать в снегу, как будто совсем не холодно и солнце не сдирает кожу.

– Это снег!

Она приподнялась, услышав голос Джано. Хотела крикнуть ему в ответ, что снег, мать его, здесь повсюду, но не смогла. Увидела.

Волна снега спускалась с вершины горы, сверкающий пик обламывался, разваливался на куски и, подобно воде, вливался в поток. Стекал по склону, набирая скорость, перекатывая валы.

Уступ хрустнул.

Марна в ужасе наблюдала, как черная трещина подползает к ногам. Она судорожно вскочила, отступила к отвесной стене. Вжалась в гору, а выступ крошился, с треском опадая вниз.

– Помоги мне! – она запрокинула голову.

Пыталась карабкаться, но не могла забраться выше – не за что ухватиться.

– Дай руку!

Паника порождала злость. Страх. Отчаяние. Она бы захлебнулась ими, вцепилась бы в скалу, вонзила бы в нее железные пальцы, если б могла, лишь бы жить дальше.

– Хватайся! – Джано протянул ей ладонь, но кажется, они были так далеко друг от друга, Марна никогда не дотянулась бы.

Скала треснула и с протяжным стоном поползла вниз.

– Прыгай!

А сверху к ним мчалась лавина.

Марна прыгнула. Наощупь схватилась за торчавший клочок горы, подтянулась и изо всех сил, со всем желанием выжить подбросила себя. Она могла.

Успела схватить его ладонь.

– Забирайся, – тяжело дыша, говорил Джано.

Его лицо скрутило болью.

Она пыталась лезть вверх. Честно, пыталась. Но собственный вес был слишком большим для плеч. В ушах стоял скрежет – если лопнут тактильные блоки в руке, она сорвется, не сможет держаться. Ладони скользили. Она никак не могла найти опоры.

Мир ушел из-под ног.

Марна болталась над пропастью, а когда у Джано стали заканчиваться силы и он спустил ей вторую руку, она услышала, как громко он ударился грудью о камень. И все держал ее.

– Держи! Держи! – повторяла она. – Пожалуйста, держи, не отпускай меня!

Марна просила. Умоляла и плакала. А над головой тонны снега мчатся, чтобы похоронить их обоих в этих чертовых горах.

– Не могу! – отвечал он. – Тяжело!

Джано обеими руками сжимал её ладонь.

Маленькая и ничтожная Марна висела над бездонной пастью мира, качалась над пропастью. Омут под ногами. Ветер уносил вниз камни и сметал снег, трепал волосы, кусая лицо.

Ей все еще было холодно, она слушала эхо раскатов лавины, и было нечем дышать, потому что страх заткнул горло всхлипами. Эхо криков билось в гортани гор.

«Так приходит конец».

Она во все глаза смотрела на крупные кудри снега, как он легко катит на них обломки скал. Минута. Две минуты. Сотрет их в порошок.

А Джано больше не мог держать ее.

«Не сдамся».

Всего на миг он ослабил хватку.

Когда ее запястья заскользили в его руках, Марна выхватывает из-за пояса нож, который дал ей Садху, и всадила себе в бедро. Отвратительный лязг наполнил колодец пропасти, брызнули искры. Джано все кричал, что вот-вот отпустит, просил прощения, а ей казалось, что зубы сейчас треснут, сломается нож, ничего не выйдет.

Став легче на одну замещенную ногу, она спасла себя от пропасти. Джано вытянул ее наверх и, даже когда лавина накрыла их выступ, не отпустил.

* * *

Все придумал Бальдо.

Придумал, что можно не жертвовать половиной города. Достаточно бросить и Фонарю и правлению одного человека, который был бы ответственен за всё. А в ответе, конечно же, был Диоген.

О своем предательстве бывший юстицар Бальдо де Павья никогда никому не расскажет. Он получил место советника Триа и теперь сам – воплощение закона. Никто не узнает, что этот Диоген стал Диогеном, потому что Бальдо назвал его так. Все решат, что Триа – герой города, ведь поймал опасного преступника, повинного в гибели сотен.

– Все закончилось, – ласково приговаривал он, обходя заключенного. – И дело вы свое сделали.

В одиночной камере было светло и холодно. Пино жалась к спинке жесткого, прикрученного к полу стула. Неуютно. Словно стены смотрят на нее, словно за стенами стоят невидимые наблюдатели, слушатели, обвинители и судьи без присяжных.

– Осталось немного, – продолжал де Павья, – и вы свободны.

Как она оказалась здесь?

Напротив нее сидел большой смуглый мужчина с близко посаженными круглыми глазами и лицом, похожим на маску быка. Позади него возвышался обслуживающий охранный ИИ типа «Хануман».

– Это, – Бальдо указал на мужчину, – наш план. Младший юстицар Аваале Дилип. Тот, кто сделал вас Эптой.

Затем он подошел к Дилипу и точно так же нагнулся над его ухом, указав на Пино, произнес:

– А это – настоящий Диоген, приказы которого ты выполнял.

Заключенный вздрогнул и ожил. Пино увидела в его взгляде зачатки мысли.

– Чего вы хотите? – мрачно прогнусавил Аваале.

Бальдо с едкой усмешкой покосился на нее и щелкнул пальцами:

– Восстановить справедливость и рассказать городу правду.

– А я, что? Козел отпущения?

– Почему же? – де Павья положил ему руку на плечо. – У нас с вами одна роль. Мы с вами соучастники.

Вечером того же дня по приказу Бальдо Триа юстицары взяли под стражу Куберу Эну, и Пино Традиторе предстала перед городом как новый Эпта.

Она не стала брать другого имени, потому что никем другим кроме себя самой быть не желала.

Эпта объявила, что террору Фонаря настал конец. Теперь уже – навсегда, потому что вот он – Диоген. Младший юстицар Аваале Дилип, известный как Минотавр. Схвачен и никогда уже не выйдет на свободу.

Эпта рассказала, что грядут перемены и людям вернут то, что они потеряли. Благодаря усилиям Марны Ковач и многих других граждане получат возможность вновь обрести утраченные в замещении чувства.

Город станет другим, обещала она, и я дам вам столько свободы, сколько у вас никогда не было.

Я открою вам новый мир.

VII

Время порога

Джано затащил ее в расщелину, а потом их маленькое убежище накрыло лавиной.

Главное, что оба они живы.

Он закрывал Марне рот ладонью, чтобы не закричала, не то еще больше снега обрушится на них. Не сразу заметил, что она без сознания. А когда рокот и шум стихли, выждав еще четверть часа – времени он не знал, но думал, что именно четверть часа, – Джано начал ногами выбивать снежную стену.

Им повезло – насыпало не так много. Джано промерз до костей, был мокрый насквозь и думал, что вот-вот заледенеет. Марна сидела рядом, он сжимал ее в руках.

Рыжее солнце к вечеру подтаяло и уже не резало лицо, а ветер усиливался и завывал в пропасти. Джано смотрел на Марну и никак не мог осознать, что на его глазах человек вырезал себе ногу. Нет, он понимал: это всего лишь замещение, механический протез, железка, но, черт возьми, она отрезала себе ногу. Это, как истории про волков, которые отгрызали себе зажатую капканом лапу, лишь бы не сдаваться и выжить.

Марна слабо и прерывисто дышала, а значит, жива. Еще ему было любопытно. Он, как мальчик стоит перед дохлой кошкой и хочет потыкать животное палкой, хотел заглянуть в приемную гильзу – в обрубок. Что там такого, что делает замещение почти живым? Ведь, когда она рвала его ножом, то кричала. Он слышал, у него кровь остыла и превратилась в лед от этого вопля. Но если б не сделала, он бы так и не смог ее поднять. А ей было больно.

Марна Ковач с самого начала сыграла с собой в злую невеселую игру, установив себе «Пять чувств». Каждый раз она говорила, что не чувствует прикосновений, но лишь понимает их. А боль, выходит, чувствовала?

Стоило привести ее в сознание, думал он, – близилась ночь, а ночь это мороз. Ночь для них – это смерть, если не будет огня и еды. Если уснут так, то уже не проснутся.

Большими усилиями ему удалось оживить ее. Уговорами, хлопками по лицу, тряс за плечи. Марна мучилась даже без сознания. Во время Конфликта Джано не видел, как люди корчатся от боли, потому что все, кто страдал от Конфликта, просто умирали или сгорали на трасладорах. Или продолжали страдать в допросных комнатах. Ему повезло не видеть этого.

В определенном смысле.

Сегодня он впервые он увидел боль. Ему пришлось зажать ей рот ладонью снова, чтобы от крика не сошло новой лавины. Марна металась, обхватывая обрубок гильзы, била кулаками по снегу и пыталась вырваться – бездумно, потеряв рассудок. А когда успокоилась, то все качала головой и повторяла, что дура. Говорила, что все равно погибнет, а теперь и его потащит за собой. А умирать так не хотелось и не хочется. Ну, что ли зря все это говно было?

Джано прижал ее к себе и одеревеневшими руками гладил по спутанным ледяным волосам.

– Все будет хорошо, – повторял он и всем сердцем пытался поверить.

– Да как?! – Марна плакала, всхлипывала ему в грудь. – Как я пойду? Твою мать! Это же не прямая дорожка, это сраная гора! Мы так точно сдохнем, точно! Дура! Дура! Забери меня Яма, какая дура!

Она сеяла безысходность, погружалась в отчаяние и не могла остановиться.

– Сделано и сделано, – сказал он. – Ну, не сможешь пойти, я тебя понесу.

Он всё болтал, а сам-то понимал: нельзя сыпать лживыми обещаниями. Он не сможет, им, наверное, еще так далеко до цели, и Марна права, не по прямой дорожке.

– Давай лучше подумаем, где мы, – предложил он, чтобы отвлечься. – Эта штука скинула нас на другую сторону, и лавина, и все это…

– Это бур, – шмыгнув носом, перебила Марна. – Эта штука, это стенной бур.

Джано с любопытством склонил голову.

– Он там спал, – продолжала она. – Его оставили там. Наверное, бурил тоннели для транспорта или города. Или что-то добывал.

– И куда он пошел?

– Хрен знает. Но далеко не уйдет. Не знаю, много лет прошло, топлива у него мало. Он, скорее всего, отключится где-то там, где сосны и просто повалится вниз.

Он кивнул. Достав карту из-за пазухи, Джано долго изучал ориентиры и очертания гор и вскоре сказал, что они подобрались достаточно близко к городу. Он обещал, когда стемнеет, они обязательно увидят огни, если сейчас же встанут и пойдут по хребту.

– Как мне идти? – вздохнула Марна.

Вместо ответа Джано поднялся и помог ей встать. Всю дорогу он поддерживал ее, служа опорой. Она вдруг правда стала очень легкой. А когда хребет сузился, снега стало больше и сил у нее не осталось, он понес ее, взвалив на спину.

Снег, попавший под одежду, превращался в наледь, сковал пальцы рук и ног, от холода шумело в ушах и ныло в горле и в груди. Когда Джано опускал веки, чувствовал, как замерзли даже глаза. Нельзя отдыхать – припасов теперь нет, рюкзак унесло в пропасть. Нельзя останавливаться. Ты упадешь, останешься здесь, и никто не найдет вас.

К ночи они доковыляли до конца топы и в темноте разглядели огни города. Прогонос сверкал и манил, а над громадным белесым куполом вздымался плотный пар. Но добраться до города – прыгать вниз. Город там, под ногами, в уютной долине, в чаше гор.

Марна аккуратно потеснила Джано – не держи меня, – и плюхнулась на краю, свесив ногу.

– Ну что? – усмехнувшись, спросила она. – На заднице, что ли, вниз съезжать?

Он глянул ей за плечо.

– В общем, можно, – улыбнулся. – Столько рисковали, чего бы не попробовать еще раз?

– С судьбой поиграть? Типа, хуже не будет, да?

Она приобняла его, лягнула уступ ногой, и сбросилась вниз, потянув Джано за собой. Так бездумно и глупо, и опрометчиво, потому что какой у них выход?

Джано испугался, но стоило услышать ее заливистый смех, и ночь стала ярче, и город стремительно приближался. Сам. Не они к нему шли. Марна радостно хохотала, а Джано только и успевал прикрывать рот, чтобы не наесться снегом. Они катились по гладкому склону, и он вдруг понял, зачем детям из сказок нужны эти странные санки и ледянки и почему древние говорили, что зима не хуже лета.

Это здорово. Пока на пути не появляются острые камни.

– Впереди! – крикнул он.

Забава весела, но лишь до тех пор, пока ничто не угрожает жизни.

Они летели на самую настоящую терку, и Марна сделала единственное, что требовалось. Только она бы и смогла.

Схватив Джано правой рукой, левую она со всей силой погрузила в сугроб – нащупать бы землю. Он снова увидел искры и услышал этот страшный скрежет, только теперь она не кричала. Марна ничего не чувствовала. Замещенная рука рвалась о корку горы, точилась и уходила глубже в породу, а скорость, с которой они летели на камни, падала.

В конце осталось совсем немного. Немного до запястья. Левая рука мертвым грузом повисла вдоль тела, но Марна улыбалась.

– Мы живы, – радостно приговаривала она, опираясь ему на плечо. – А это херня все. Это вещь просто. Подумаешь! Починю.

Огни купола рядом. Теплый пар города встречает их, превращая снег в жидкую грязь. Вот уже и дорога, и свет прожекторов, шум фильтров и колонок терморегуляции.

Они дошли. Добрались.

Они выжили.

* * *

Говорят, что Диогена – Аваале Дилипа, – приговорили к высшей мере наказания. Ведомства Гексы не распространялись, что именно с ним случилось, но люди сами все решили. Одним понравилась мысль о пожизненном заключении, другим – фантазии о том, как главного террориста последних лет подвергли передозировке гомагием. Наутро все новостные баннеры пестрили ликующим заголовками о конце террора, о грядущих переменах и об обретении чувств. Слово в слово вторили новой Эпте.

Пино, как и положено, знала о судьбе младшего юстицара Дилипа чуточку больше и сожалела о том, что город навсегда лишился такого ценного человека. Не совершив ничего особенного, он один смог сделать столь многое.

Чувствовала она себя паршиво. Сидела в подушках на широких качелях и держала за руку Сашу. Вокруг цвели золотые шары бархатцев, хлопали крыльями бабочки, а над головой едва различимо стрекотала координатная сеть.

Напротив, в раскладном лежаке развалился Бальдо Триа. Он самодовольно улыбался, как обычно улыбаются те, кому только что с легкостью удалось разрешить безнадежную партию в шахматы. Он курил вонючую сублимированную сигару и жадно хлебал белое сухое вино из бутылки.

– Эну мы не упрятали, но с одной проблемой разгреблись, – вытирая рот тыльной стороной ладони, прохрипел он. – Сволочь вертлявая, доказательств, что с куполом она игралась нет, но это ничего…

Пино в сомнениях поджимала губы. Всякий раз, сделав один решительный шаг навстречу цели, она останавливалась и, обернувшись, замечала, что ради одной нее в жертву принесены интересы многих. После одного твердого шага она хотела пятиться назад.

– Это было необходимо? – неуверенно скрипнула она. – С этим Аваале?

– Это наше начало, – Бальдо набрал в щеки дыма и выпустил пару колец. – Иначе нельзя. По крайней мере, он жив. Депортирован, но жив.

– Мне не нравится.

– Месть, предательство, смена власти, уничтожение врагов. – Он сел. – Это необходимость в вашем случае. Разве кто-то обещал, что вам понравится?

* * *

По периметру города шла высокая неприступная стена. Она была границей и началом координатной сети и не пускала в Прогонос незваных гостей и непогоду. Добравшись до заветной цели, Марна и Джано уткнулись носом в тупик. В ночи, продираясь сквозь ветер и пелену пара, перемешивая ногами густую тяжелую грязь, они из последних сил тащились вдоль стены, надеясь найти вход. Они кричали и звали на помощь, но никто не отвечал с той стороны. Их не слышали, либо некому было их слышать.

Когда, казалось, борьба за жизнь потеряла смысл, Марна вскинула руку и слабо прохрипела:

– Там.

Она показывала на мерцающий впереди прожектор.

Джано нахмурился, крепче обхватил ее и сказал «Поднажемем». И устремился на свет.

Это был небольшой пропускной пункт. Два тяжелых вооруженных ИИ и часовой юстицар встретили их на пороге Прогоноса. Недовольный и сонный парнишка – наверняка шел в Триа и думал, что будет гонять банды, охранять советников или, как минимум, патрулировать торговые районы. Но не морозить задницу на границе купола.

– К..кем будете? – взволнованно спросил юстицар, когда они подобрались ближе.

ИИ навели на них оружие.

Юстицар показал себе на шею, туда, где у Пшенки был коннектор, и спросил:

– Сетевики?

Джано слишком устал, чтобы говорить. Переминаясь с ноги на ногу, он шатался, едва удерживая Марну, старался не упасть.

– Номад, – она ответила за них обоих.

– Подтвердите, – юстицар подошел ближе, наставив дуло винтовки.

Не сводя с них глаз, он достал из кармана считывающее устройство и поднес каждому к ключице, к месту, куда вживляли удостоверяющий чип.

Что-то шло не так. Юстицар перепроверял данные, сбрасывал устройство и снова пытался считать их информацию. В конце концов, он зло сплюнул под ноги.

– Да быть не может!

Марна длинно и ярко выругалась.

– Я не могу вас пропустить, пока личность не подтвердят, – наконец объявил он. – Марна Ковач и Джано Традиторе уже два года, как числятся погибшими. Короче, ждите.

Джано сипло и горько рассмеялся. Не успели вернуться, как их похоронили, не спросив разрешения. Неужто Номад страдает от перенаселения, что так легко избавляется от своих детей?

– Ты тупой? – Марна дернулась и схватила юстицара за край куртки. Чудь не упала. – Ты не видишь, что ли? Мы приперлись хрен знает откуда и сейчас у тебя тут сдохнем под ногами. – Чем крепче она сжимала кулак, тем сильнее трещали надорванные механизмы. – Данные непогрешимы. Их нельзя снять с трупа и прилепить другому человеку. Если тебе пишет, что я Марна Ковач, значит, я – Марна Ковач. Да кто вообще в здравом уме назовется Марной Ковач?!

– Но это противоречие, – юстицар отцепил ее от себя. – Вы можете быть дикарями или преступниками. Может, подделали личность? В технике я не разбираюсь. Ничем не могу помочь.

– Класс, – Джано тряхнул головой. – Ну, так передай в Номад, что мы живы, свяжись с Эптой, скажи, кого ты не можешь впустить. Пока будешь разбираться, я уже окоченею, а тебе потом понравится тон, в котором с тобой будет говорить наш Триа. Да и ваш.

– Да ты сам веришь?! – Марна потеряла терпение и толкнула юстицара в плечо, схватилась за него, повисла, потому что сама стоять не могла. – Посмотри! Посмотри на меня! Я из палок что ли все это собрала?! – она трясла перед его лицом целой рукой. – Из говна слепила, что ли?

– Это… – он с сомнением посмотрел на истертые тактильные блоки. – Это ж «пятёрка», да? Только странная какая-то.

– Откуда ты знаешь?

– Так ведь месяц назад вторая поставка была из Номада.

– Слушай, – Джано приблизился. – Я в Конфликте участвовал, я знаю правила. Сообщи старшему, что задержал людей. Пусть нас запрут до выяснения, но проводи в город.

Юстицар вздохнул.

Он сомневался. Перед ним стояли двое потрепанных голодных людей, которые утверждали, что прошли невероятный путь от своего купола. Они замерзли и едва могли двигаться. Дорога избила их, изжевала и выплюнула ему под ноги. Если не пустит, они и правда умрут. А если пустит?

– Ладно, – он махнул рукой и дал отбой ИИ. – Так и сделаем. «Хануман» вас проводит в изоляцию, а там с вами будут говорить. Не хочу я руки марать.

* * *

Той ночью Пино впервые стояла в секции контроля работы купола. В зале, полном ИИ, которые следили за координатной сетью и сопряженными системами. Отсюда Кубера Эна пыталась управлять новой Эптой.

Секция состояла из множества этажей. Словно стержни, через них проходили толстые колонны сетевых узлов, новых, старых, древних, как мир.

Кубера Эна сдалась. Она согласилась встретиться с Эптой здесь и тем как бы признала свое поражение. Однако Пино пригласила ее не за тем, чтобы насмехаться.

– У меня к вам выгодное предложение, – искусственное тело сливалось с холодными изоляционными трубами. – Вы же не откажете в помощи?

– Что вам надо? – раздраженно выдохнула Кубера.

Против нее Пино всесильна. С ней была ее семья. Недоверчивые братья Полторак, верный Анже, понимающая Саша, даже озлобленный черствый Бальдо и чужая этому городу посланница Буй Тхи Суан.

– Это сложно понять, а принять будет еще сложнее, – предупредила Пино. – Но все уже решено. Либо вы помогаете, либо уйдите с дороги.

– Поясните.

– После нашей с вами маленькой войны я кое-что поняла, – уверенно начала Пино. – Всеми нами управляет одна вещь и, поверьте, это не закон, не Эпта и не вера. Сколько лет мы варимся в одном и том же и стоим на месте? Вы знаете, с чего все началось? Почему я вышла с заявлением про «Пять чувств»?

Кубера пожала плечами:

– Потому что хотите назад свое тело?

– Нет! Это же глупость. Это невозможно. – Пино рассмеялась. – Сейчас вы дальше от истины, чем были тогда. – Она пояснила: – Это все Джано, мой сын. Он погиб, а я все поняла. А теперь не хочу, чтобы кто-то страдал, как он. Не хочу, чтобы ученые были заперты в клетке потребностей города, а талантливые художники прозябали под землей, потому что под солнцем нет для них места. Потому что, знаете, «так решила Эпта».

– Не тяните.

– Я собираюсь снять купол.

Ее слова ударили. Кубера Эна растерялась.

– Не сразу, конечно. Нужно еще многое сделать, но я знаю, – Пино всё говорила с улыбкой на губах, – что вы сможете помочь.

– Я не стану, – Эна отшатнулась. – Вы собираетесь уничтожить город. Неужели вас настолько пугает возможность потерять место?

– Купол, конечно, хороший аргумент, но не надейтесь. Не выйдет. Я думала: он так давит на меня, но так же давит и на всех. Я не хочу, чтобы у кого-то были рычаги влияния на меня, на нас.

– Нет. – Кубера Эна, пятясь, замотала головой. – Я отказываюсь. И не просите думать.

– Тогда, – Пино сделала шаг вперед, – мне стоит обнять вас на прощание и отпустить. В городе вам больше не будут рады.

Таков порядок. Тех, кто не согласен жить по правилам общины, выживают. Изгоняют в пустоту лесов за пределами Сети, чтобы не мешали.

Такова традиция.

Иди ко мне, Ардханари Ганди, советница Эны. Пади в мои объятия – я принимаю тебя в последний раз, чтобы отпустить. Раздавить, как и обещала.

Ты же не желаешь принять мой путь и встать на мою сторону, не хочешь дать шанс моей цели.

Ведь цель существования этой Эпты – уничтожить купол.

– Даю вам день, Кубера, – Пино повернулась к ней спиной и бросила через плечо. – Я не прошу вас думать. Я приказываю.

Пора вернуться в мир.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Я понял, что мир вовсе не борьба, не череда хищных случайностей,

а мерцающая радость, благостное волнение, подарок, не оцененный нами.

Владимир Набоков

Воистину, путь озарения подобен полумиле битого стекла.

Терри Пратчетт

"Два. Три - если вы удачливы"

* 86 *

Здесь хотя бы не было так холодно. Кабинет с синими пустыми стенами напоминал о временах Конфликта, когда юстицары заводили в такие же синие комнаты допроса всякого, кого подозревали в измене. Железный стол, железные стулья, блестящий пищевод вентиляции под потолком и прямые лампы. Злой белый свет.

Марна нервно озиралась по сторонам, ожидая криков и ругани. Она хорошо знала, как ведутся допросы и как из людей вытаскивают такие вещи, о которых о ни сами не подозревают.

Напротив нее сидел крепкий пожилой человек в форме старшего юстицара, рядом стояли два «Ханумана», они же и приволокли ее сюда. Старший юстицар задумчиво подкручивал красивые ухоженные усы, белые, как свет ламп, или как снег за пределами города. Он иногда смотрел на Марну и качал головой, затем цеплял указательным пальцем синюю пластиковую кружку и маленькими осторожными глотками прихлебывал горячий порошковый кофе. Потом морщился и снова смотрел, упрекал, хмуря кустистые брови. Не задавал вопросов и не пытался с ней заговорить, а она боялась открыть рот и сболтнуть лишнего.

Ей было так страшно, что она не слышала никаких звуков, если они и были, а перед глазами все плыло. Она дрожала, потому что никак не могла согреться, а замещения жгли обмерзшую кожу. Ее мутило, в ушах стучала кровь. Руки остались свободными – никаких магнитных замков, да и что она могла сделать? Грохнуться лицом об пол?

Старший юстицар тем временем чего-то ждал.

Вошли техники со считывающими устройствами, измерительными приборами и много чем еще, но она не успела рассмотреть. Вернулся кошмар белой комнаты.

Старший юстицар заговорил.

А она ничего не услышала. Увидела, как открывается рот, почувствовала, как звуки дробят воздух. Она замотала головой, сама забыла, как говорить. Как загнанный в угол зверек, сжалась и отпрянула, когда к ней потянулись руки с инъекторами и зажимами.

Не дергайся – будет только хуже.

Они осматривали ее, накачав препаратами, чтобы не потеряла сознание и не откинулась прямо здесь. Проверяли остатки замещения, сверяя с таблицами серийных номеров, ощупывали и разбирали прямо на ней. Ее тошнило, ребра вросли внутрь груди. А старший юстицар начал задавать вопросы, которых она даже не понимала. Никто ничего не объяснял. Марна не думала. Страх совершенно лишил ее рассудка, и она по тону догадывалась, когда кивать, а когда отрицательно мотать головой.

Что она вообще здесь делает? Конфликт закончился несколько лет назад. Или за время их отсутствия разгорелся новый? Раз или десять она открывала рот, чтобы спросить про Джано, но слов не было – совершенно нечем дышать. Она продолжала кивать. Чувствовала себя свиной тушей на бойне. Ее изучали, крутили, рассматривали, рукой махнув на личные границы, а она даже стыда не чувствовала – на всё теперь наплевать.

Хотелось просто закрыть глаза и остановить сердце, умереть, чтобы и этот кошмар закончился.

Под конец старший юстицар щелкнул пальцами, и «Хануманы» подобрали ее под локти. Подтащили к трасладору в коридоре и переместились в новое место – еще хуже предыдущего. Сквозь пелену тумана она видела желтые кафельные стены. Там тоже стояли люди и автоматы, Марна видела хирургические инструменты, а в центре комнаты ее ждало операционное кресло.

Наверное, это один из уровней ада господа Ямы. Ее личный адок желтого тошнотворного цвета. Сейчас настанет твой звездный час, Марна Ковач. Тебя разберут, как хотел разобрать Диоген, и ты принесешь пользу обществу.

Воздуха стало вдруг слишком мало, лица, закрытые маской, плыли вокруг, а в ушах застучало. Ты уснешь, и на этот раз вряд ли проснешься. Не кричи, сил все равно нет. Никто не услышит.

Джано на этот раз тебя не спасет.

* 86 *

Джано привели в небольшую комнату с синими оштукатуренными стенами и предложили сесть. Его сопровождали двое юстицаров, которые тут же удалились, стоило важному человеку за столом кивнуть. В комнате они остались втроем: в углу еще сидел молчаливый сонный медик, но его-то можно не считать.

– Вижу, господин Традиторе, – важный человек отвлекся от желтой проекции, – вас уже проверили.

Джано сел на предложенный стул – жесткий и неудобный, – скрестил на груди руки и с вызовом бросил:

– Так что? Все в порядке?

– Вполне.

Человек этот не был юстицаром. По крайней мере, он не был одет, как юстицар, держался иначе – свободно и с достоинством. Про себя Джано отметил, что у того отличный вкус: строгий модный костюм, хорошая дорогая сорочка. Подобным образом одевается отец – современно и опрятно.

– С ней все в порядке? – грубо, даже зло спросил он.

Важный человек пододвинул ему кружку с горячим кофе:

– Выпейте. Вам бы согреться. Говорят, за куполом погода зверски недружелюбная.

Джано хмыкнул и отвернулся.

– Хадур Триа, – мужчина протянул сухую гладкую руку через стол.

Джано промолчал, но пожал ее.

Значит, Триа Прогоноса. И в самом деле, важный человек. И правильно, с Традиторе не доверили бы говорить кому попало.

Триа был очень стар, удивительно, что не ушел в отставку. Он состоял из жил и морщин, а голова – что облако, – в ореоле густых белых волос.

– Так расскажите, господин Традиторе, с чем пожаловали. Неблизкий путь от ваших краев до наших. Два года ушло, чтобы добраться.

Джано замер. Он отчетливо понимал, что дорога от старого трасладора до Прогоноса не заняла бы больше пары месяцев, но два года…

– Вы же понимаете, – он откашлялся, пытаясь справиться с шоком, – в Номаде были беспорядки, то одно, то другое. Попал в переплет, пришлось пользоваться старым перемещателем. Ну вот и… забросило.

Спрашивать, почему Хадур Триа считает, будто прошло два года, Джано не стал.

– А что за переплет? – переспросил советник, подавшись вперед.

Отвечать следовало осторожно. Кто знает, в каких отношениях сейчас Номад и Прогонос.

– Ну… – Джано съежился под его пытливым взглядом. – Вы знаете, беспорядки были.

– Наслышан. Диоген? Разошлись во взглядах?

– Еще бы.

– Да уж, ничего удивительного, – Триа пригладил волосы. – Боитесь меня?

Джано криво ухмыльнулся:

– Нет. Боюсь того, что меня ждет.

– Зря. Вас ждет только выгодное предложение.

– Какого рода?

– Понимаете, – старик снова навалился на стол, – вы не пленник и вольны покинуть город, как только представится возможность. А я предлагаю вам принять гражданство Прогоноса. Не взамен, а в дополнение к существующему. Так вы, по крайней мере, сможете пользоваться перемещателями и распоряжаться своим счетом. Отдохнете, подготовитесь.

В чем подвох? Джано глупо хлопал глазами, пытаясь понять, на чем его хотят подловить и где обман.

– Чем обязан такой щедрости?

Триа поморщился:

– Номад давно неспокоен. В нынешних обстоятельствах Эпта хотел бы сохранить союз.

– И вы ничего не требуете взамен, кроме?..

– Лояльности. От Традиторе. Мы предпочитаем договариваться с молодыми, потому что смотрим в будущее.

Джано пожал плечами:

– Как скажете. Я согласен.

Подав знак медику, Триа расслабился, наблюдая, как Джано получает гражданство – еще один чип под кожей, ничего страшного. Проверив свой статус, Джано приятно удивился. Уважаемый гражданин Прогоноса с хорошей суммой на счете.

– Вам выделено жилье, – Триа направил координаты на консоль Джано, – неплохое место в верхних ярусах. Отныне вы наш почетный гость и любимый сын.

– И все, потому что Традиторе.

Советник Триа рассмеялся, а Джано стало неприятно. Даже здесь имя преследует его, тень отца протягивается так далеко и преследует тех, кто ему принадлежит. Джано сколько угодно городов мог поменять, но везде ему в спину будет лететь «Традиторе», а в Номаде этим плюнут в лицо. Если здесь хоть как-то мог начать с нуля, показать людям себя настоящего и надеяться, что жизнь станет другой, то дома никто не посмотрит и не послушает.

– А Марна? – снова спросил он. – Женщина, которая была со мной?

– Замещенная? – Триа нахмурился. – Да-да, Марна Ковач. – Постучал пальцами по краю стола, раздумывая над ответом. – Боюсь, обстоятельства пока не на ее стороне. Необходимо, чтобы она прошла все процедуры, чтобы ей позволили с вами увидеться.

Выходит, всё, как она и говорила. Преступник в Номаде – тот же преступник в Прогоносе. Прошло два года – или сколько там – а ей все никак не забудут прошлого.

Джано вежливо поинтересовался:

– Ведь я смогу с ней увидеться?

– Не в моих силах обещать вам это, – уклончиво ответил Триа, – но, полагаю, вскоре все должно разрешиться.

Пожав ему руку на прощание, Джано вышел. ИИ сопроводил его до трасладора и по пути проиграл справочную информацию о городе: о населении – какое-то немыслимое число в миллионах, в которое сложно поверить, о районах и ценах, о последних новостях. Он не слишком внимательно слушал. Думал про Марну. Джано начинал изобретать отчаянные планы спасения, но каждый раз останавливал себя. Ему даже неизвестно, что именно с ней случилось и где она. И потом, почему ее должен преследовать Прогонос? Дурак, и чего ты не спросил? Дела Номада не касаются других куполов. Все, что могло интересовать чужой город – Джано стало страшно, – ее замещение.

Он не заметил, как ступил на площадку трасладора и внес единственные известные ему координаты.

Дом? Словно его купили гражданством и домом, чтобы не забивал себе голову ерундой и молча тратил свои деньги.

Коммуникатор пропищал, и Джано не сразу понял, что ему пришло сообщение. Отвык.

Хадур Триа оповестил, что личность Марны Ковач наконец подтверждена и более нет причин для беспокойства. Через несколько дней она будет допущена в город.

В груди стало легче. Вдруг он заметил и город вокруг себя – темный и прекрасный, и людей – живых и в то же время так похожих на кукол, заметил даже брызнувший в небо рассвет. Джано вдыхал очищенный безвкусный воздух, закрыв глаза, и мечтал, чтобы поскорей пролетели эти несколько дней, и Марна появилась бы на пороге, как ни в чем не бывало. И чтобы с улыбкой. Она придет, и этот огромный город в один миг станет настоящим.

А пока это все только сон. Граница, на которой они должны встретиться.

Считай дни, Традиторе. Осталось немного.

* 71 *

Иногда она приходила в себя. В перерывах, когда медики уходили на обед, по ночам, когда хлопала железная дверь и Марна оставалась совсем одна в желтом кафельном холодильнике. Случалось, она открывала глаза и в самом начале – когда была неподвижным мясом под руками биомехаников. Она не думала. Никаких сил не осталось, чтобы думать. Не говорила. Под маской говорить невозможно. Ей даже не было страшно, когда рядом начинала работать костная пила. И совершенно ничего не чувствовала.

Вслед за врачами приходила безымянная тень. Марна видела пухлую голубую ладонь, и понимала, что тень гладит ее по волосам. Может, тень еще и разговаривала, но слышать ничего не хотелось.

С течением времени становилось лучше, и она все чаще возвращалась в сознание. Марна все больше напоминала человека: снова появилась нога и рука. У нее отобрали всё, что испортилось, поломалось в дороге. Механики заменяли ржавые истертые детали, восстанавливали отсутствующее и чистили корпус. Как только она смогла самостоятельно сидеть, персонал сменился и начал разговаривать с ней, а она – воспринимать их речь.

– Вам не больно?

– Удобно?

– Не холодно?

– Всего ли хватает?

Они облизывали ее с ног до головы. Впервые она видела кухню замещения глазами особого клиента. И абсолютно никакой боли.

Прошла всего пара недель, а все операции уже завершились. Сколько времени ушло бы у нее? Теперь, без Медведя, она бы не справилась вовсе.

Как-то утром ее посетил большой нескладный доктор. Представился ведущим медиком и сообщил, что замещения встали отлично, а у операций в ближайшее время не предвидится негативных последствий. Но он был встревожен. Марна видела, как он прячет глаза и мнет длинные пальцы.

– Мы не использовали гомагий, – он говорил спокойно и крайне вежливо, склонив голову, чтобы выразить почтение, – поэтому времени ушло больше, чем нужно. Надеюсь, вас ничего не беспокоит?

– Н-нет, – Марна отвечала неуверенно, потому что не понимала, с чего вдруг Прогонос оказал ей подобную честь.

– Мы заново провели вам замещение, однако правый манипулятор трогать не стали. В городе не осталось подходящих образцов «Пяти чувств», чтобы заменить его полностью, и ваш отладить не представляется возможным, – сказав это, он начал ерзать и потирать потеющие ладони. – Поставок алгогенов уже давно не производилось, и мы не в праве выделить вам запас, так как вы не являетесь постоянным резидентом Прогоноса.

Марна медленно кивнула.

– То есть, это все? Я свободна?

– Еще одно, – он ослабил воротник форменной одежды, хотя в помещении было прохладно. – Это мой долг, предупредить вас.

– В чем дело?

– Вам необходимо как можно скорее вернуться в Номад. Мы сделали все, что в наших силах, чтобы отсрочить это, но… Скоро начнется отмирание. Много операций, повреждение живых тканей вокруг приемных гильз, «Пять чувств» у вас устаревшая. Полагаю, грязный гомагий последние несколько лет…

Он продолжал говорить, объяснять ей процессы, о которых Марна знала предостаточно, но его слова пролетали мимо. Отмирание, да? Значит, вот, где заканчивается ее везение.

– Когда?

– Два месяца, – выпалил доктор. – Три, если вы удачливы.

Он был молодой. Может, ее ровесник.

Она пожала плечами:

– Значит, надо просто вернуться.

– Да, – подтвердил, тяжело кивнув.

Больше она ничего ему не сказала. Марна хотела поскорее выбраться наружу, все еще чувствовала себя пленницей желтых стен и людей с хирургическими инструментами.

– Откуда вы знаете про «Пять чувств»? – напоследок спросила она, задержавшись у двери.

Он как будто удивился:

– Номад запустил производство по вашим проектам, вы не слышали? Говорили, что вас сожгло при перемещении, а вы понимаете… Купол не мог упустить такое открытие.

Марна снова ничего не сказала. Подумала только, что все-таки умерла где-то в горах, свалилась с обрыва и сломала шею, а теперь попала на небеса, раз Номад принял ее изобретение и распространил по куполам.

На выходе ей сообщили координаты временного дома, выдали простую чистую одежду и пожелали не возвращаться. Таков обычай – не попадай в беду, чтобы не пришлось тебя лечить.

Но даже выйдя на улицу, Марна не почувствовала себя свободной.

Может, Прогонос и был так же велик, как Номад, или больше, так же высок и многолик, но домом он ей не станет. Он оставался точкой на карте – остановкой в пути. Кажется, что люди построили его, чтобы подарить себе рукотворный рай, но все здесь ненастоящее. Искусственные деревья и подконтрольная погода, снег, который падает над куполом, никогда не проникает под него. Марна знала: вернувшись в Номад, она почувствует то же самое. Если бы эти города были людьми, они бы очень походили на Пино Традиторе. Если бы каждый из куполов был человеком, то человеком с тысячей замещений и холодными, запертыми сердцами.

Проходя по улицам, она целенаправленно миновала трасладоры, изучая город, затерянный в горах. Прогонос был самым старым из всех куполов, самым непродуманным и хаотичным. Она плохо помнила его. Десять лет прошло с того дня, как она побывала здесь впервые. Стажировка в Тэсера Прогоноса – большое дело. Тогда ей удалось хорошо поработать, а еще она научилась отдыхать так, чтобы на следующий день было стыдно смотреть людям в глаза.

Теперь у нее были только сотни вопросов без ответов, но задавать их Марна не спешила. Некому.

Куда бы ей пойти первым делом?

Ей вспомнилось, как они с Джано мечтали о том, какие желания стоит сразу же воплотить в жизнь, когда они доберутся до города.

Джано.

Что с ним?

Если к ней отнеслись так хорошо, с ним все должно быть в порядке. И все же, вызвав консоль, она набрала ему сообщение с просьбой как можно скорее выйти на связь, а потом стала просматривать новости. Наткнулась на большую статью о невероятном спасении младшего Традиторе и вздохнула с облегчением. Значит, все и правда хорошо.

Предоставленная самой себе и двум-трем месяцам, Марна решила исполнить свое первое желание.

Первое, что она сделает, это превратит себя в человека. В женщину.

Марна отправилась туда, где в витринах изящные ИИ демонстрировали одежду и обувь. На ее счете осталась собранная на черный день сумма: она не смогла бы потратить ее в Номаде, но Прогонос с радостью принимал деньги мертвецов.

Сетевые покупки – это слишком скучно. Она хотела ходить среди красивых вещей и выбирать, указывая пальцем на то, что приглянулось, хотела мерить и одеваться, сжимать в руках разноцветные пластиковые пакеты, быть среди людей и автоматов и забыть про грязную дырявую майку, про заросли бамбука и ночных хищников. Она хотела не знать измученного лица, которое видела в воде, наклоняясь над ручьями. Никогда не было сальных спутанных волос и не было, чтобы втихушку плакала над разорванной штаниной.

Марна стирала память о слабости. В итоге даже не знала точно, что купила, но была уверена, что спустила неприлично много. Почти все, что у нее было. Что-то сломалось в ней. Треснул панцирь, и наружу вылезла прежняя Марна, которую запрятали глубоко внутри, сковав приемными гильзами и каркасом спинного моста.

Глядя на свое отражение в стеклах магазинов, она решила, что необходим последний штрих.

– Виски оставь, – сказала она, когда ИИ поднес машинку к ее голове. – Сделай аккуратно, но не сбривай. Хочу отрастить.

А потом она получила ответ от Джано и направилась в свой новый дом, чтобы бросить в центр комнаты все сумки и после встретиться с ним.

* 70 *

Прогонос нравился Джано больше родного купола. Здесь у него была своя квартира, пусть и купленная на лояльность имени Традиторе, но зато с самым настоящим окном, почти таким же большим, как окно в кабинете отца. Свет, простор, все удобства, о которых можно только помыслить. Однако в этом новом доме Джано был один. Две ужасных недели одиночества. Один единственный человек в бесконечном мире руин и городов. Если раньше с ним рядом сидели Пол и Один, а дорогу делили Медведь, Пшенка и Диоген, то сейчас даже Марны не было рядом. А дорога стала целой жизнью. И вот, когда она кончилась, Джано не знал, что делать дальше.

Но он хотя бы был спокоен за Марну. Получив от нее сообщение, написал, что неплохо бы встретиться и отправил свои координаты, а сам отправился в местную забегаловку, чтобы купить лапши и крахмальных лепешек. Эта часть нравилась ему больше всего: теперь он мог позволить себе самую разную еду, а не одну только порошковую кашу.

На обратном пути он долго шарил по карманам и все не мог вспомнить, куда засунул ключ-карту – то одной, то другой рукой перехватывал огромный мешок с ужином, а поставить еду на землю ему не позволяла совесть. Так заведено в его семье, так его воспитывали – нельзя осквернять пищу. Джано помнил: в холле, прямо перед его дверью есть тумба. Он почти побежал ей навстречу.

А встретила его улыбка.

– Смотрю, ты всё никак не исполнишь свое первое желание.

Марна стояла перед ним, облокотившись о заветную тумбу, а Джано почувствовал себя невероятно глупо, пока горячие лепешки жгли ему ладони.

– А ты тоже времени даром не теряла, да?

Он поставил мешок и наконец достал ключ-карту.

– Думала, развлекаешься вовсю, а ты все жрешь.

– Ждал тебя, – легко ответил он, стараясь не смотреть на нее. – Одному скучно.

Она изменилась. Сильно изменилась. Будто попала в свою среду. Сменила майку и джинсы на красивое серое платье, короткое, из плотной хорошей ткани, подлатала поломки и, кажется, сделала что-то с волосами. Он всегда подмечал такие вещи – Пино Традиторе его мать. Он должен был.

– Хорошо выглядишь, – небрежно бросил он, закинув пакет с едой в квартиру. Захлопнул дверь и вернулся к Марне.

– Ты тоже ничего, бороду подстриг, – она шагнула навстречу и занесла руку над его головой. – Но бровь плохо зажила, – дотронулась до лба кончиками жестких пальцев, – шрам будет больше.

– Не страшно, – он хмыкнул и спрятал руки в карманы. – Что с тобой было? Меня отпустили в тот же день, а ты только сейчас объявилась. Проблемы какие?

Марна покачала головой:

– Долго рассказывать. Давай, может, пропустим по стаканчику, отвлечемся. Там и поговорим.

– И куда пойдем?

– Не знаю. Бар, клуб, что тут есть поблизости?

Она вела себя подозрительно легко. Все время, пока шли, отвлеченно болтала и смеялась, но Джано чувствовал, что смех ненастоящий, а штуки – надуманные, вымученные.

Он привел ее в темный бар с громкой музыкой и танцами. Сам он такие места недолюбливал – слишком много людей, слишком много движения, и говорить, не перекрикивая толпу, невозможно, однако, кажется, именно в такое место она хотела попасть. Он помнил. Марна говорила ему, что хотела бы вернуться к людям и танцевать, забывшись, будто завтра не наступит.

Свободных столов не было, поэтому они встали у стойки. В полумраке, рвущемся от неоновых вспышек – красных и голубых, желтых, зеленых и пурпурных – он различал мужчин и женщин, поглощенных развлечениями и мнимой свободой, видел сотни стаканов, со скоростью света сменяющих друг друга в руках. Танцовщиц – почти раздетых – которые двигались в такт чужим деньгам.

Здесь даже Марна была совсем другой, и ему нравилось смотреть, как меняются в безумных цветах ее строгие губы, как загораются большие темные глаза.

– И привел ты меня сюда, чтобы помолчать, – она облокотилась о стойку, насмешливо изогнув бровь.

Джано посмотрел на нее в упор:

– Просто в этом баре лучшие виды, которые мне доводилось наблюдать.

Как будто от его взгляда, или от слов, Марна стушевалась.

– Это все потому что тут одни голые бабы.

Он рассмеялся и жестом подозвал бармена. Заказал выпить, ткнув пальцем в случайную бутылку.

– Ну, рассказывай, – жидкость в стакане была бесцветной и сильно пахла пихтовым маслом. – Где пропадала?

Марна потрясла рукой в воздухе:

– Замещение. Они решили меня починить и заодно похвастались приобретением «Пяти чувств».

– Про «Пять чувств» что-то такое слышал, – он кивнул. – Это же хорошо?

– Наверное, – Марна залпом осушила стакан и поморщилась. – С отчислениями в мою пользу было бы еще лучше.

– Слушай, – он приблизился, чтобы не кричать, – мне все покоя не дает одна штука. Я говорил с Триа, а он, знаешь, что? Сказал, что нас не было в Номаде два года. Как так?

Услышав это, Марна попросила бармена повторить, а сама встала к бару спиной и скрестила руки на груди.

– Наверное, трасладор. Он старый, мог заглючить. Нас вынесло из Номада в поток, а поток завис. Такое раньше случалось, поэтому технологию усовершенствовали координатной сетью. Повысили точность. Это хорошо еще, нас на куски не разорвало.

– Ты знала?

– Нет, конечно. Откуда?

– Ну, тебя, по ходу, эта новость даже не удивила.

– Я сегодня собираюсь ничему не удивляться и ничем не заморачиваться.

Она снова выпила и глубоко вдохнула.

– Ты мне лучше скажи, – Марна резко повернулась к нему, – что ты такого сделал, что нас в почетных гостей записали?

– Да ничего. Я с советником Триа говорил, так он мне сразу и гражданство, и жилье, и все на блюдечке, типа «ты – Традиторе, давай, чтоб без обид».

Марна нахмурилась:

– Ну я-то не Традиторе.

Она нависла над стойкой и теперь выглядела озадаченной. Молчала, о чем-то раздумывая, а все это время рядом становились взволнованные радостные люди, заказывали выпивку и нет-нет, да посматривали в их сторону. Пара человек просили сделать снимок на память, еще кто-то хотел пожать ей руку. Им улыбались и хлопали по плечу.

– Знаменитости, а? – раздалось с другой стороны стойки.

Джано поднял глаза.

Бармен – молодой парнишка с осветленными волосами, – хитро улыбался, перебрасывая в руках бутылку.

– Ты нас знаешь?

Бармен пригляделся к нему. Заулыбался, закивал.

– Кто новости смотрит, тот точно знает. «Пятёрка», да? Номад. Как там тебя… Традиторе?

– А правда, – Марна щелкнула пальцами. – Я же тоже видела, про тебя в Сети писали. Что-то там про «чудесное спасение»…

Джано не поверил. Вызвав проекцию, долго листал страницы новостных агентств, пытаясь разобраться в кусках разрозненной информации о своей жизни и семье, об экономических связях Номада и Прогоноса, но ничего не мог понять.

– Это всё Номад, – произнес бармен.

Он налил им еще по стакану и рассказал чудесную сказку о том, что Пино Традиторе стала Эптой и, покаявшись в прежних прегрешениях, решила восстановить доброе имя своей семьи и воздать по заслугам героям и предателям, разя копьем справедливости преступников и воспевая славу тем, кто ее вдохновлял. Так вот и оказалось, что по чертежам безвременно почившего гениального механика была выведена целая линейка замещений, отвергающих гомагий, а сила духа погибшего сына показала ей верную дорогу в светлое будущее купола.

Джано слушал, по-идиотски открыв рот и хлопая глазами, потому что не верил, что мать способна сделать что-то подобное. Марна, кажется, была поражена не меньше.

– «Гениального механика», слышал, да? – передразнила она. – Спорю, вся моя семейка там от гордости распухла. Хоть посмертно из меня толк вышел. Сегодня – ты занимаешься херней и гробишь свое время, а завтра – гениальный механик и свет в окошке!

– Не все же мне отдуваться, – он выпил.

– Вот теперь-то точно стоит вернуться, – заторможено произнесла Марна. – Посмотреть на это безумие своими глазами.

– Придется подождать, – бармен пожал плечами. – Связи-то нет. Там, в Номаде, говорят, купол вырубили. У них там какие-то работы с трасладорами.

– Чт?..

Джано видел – она не смогла закончить вопрос. Новость ее подкосила, и Марна сильнее сжала край стойки, не контролируя рук и эмоций.

– Отключили купол они, говорю, – бармен снова обновил ее стакан. – Может, еще беспорядки какие из-за смены Эпты. Слышал, с этим были проблемы. Как бы то ни было, нам-то тоже хреново от этого. Они там у себя закрылись и гомагий не поставляют, а у нас запасы-то тоже не резиновые. Хоть бы часть производства продали, а мы б уж сами как-нибудь.

К стакану она не притронулась.

– Опять, что ли, пешком идти? – растерянно уставилась в беспокойную толпу. – С-с-сука.

Джано удивился:

– Захотела вернуться?

Она неопределенно мотнула головой:

– Мне надо.

– Давай подождем, когда восстановят связь, и прыгнешь.

Ему казалось, что это лучшая идея. Повторить их путешествие было бы слишком рискованной затеей.

– Да и на нас-то Незваный гость не распространяется, – он улыбнулся, но заметил, как вдруг вытянулось ее лицо.

– Мы же погибли… Нас не пустит. – Она прикрыла ладонями рот. Веки испуганно дрогнули. – Не верю.

– Почему не пустит?

– Программа не пропустит аннулированные данные. Если мы числимся погибшими, нас считает, как самозванцев. Не получится даже обойти ее. В ней нет функции отмены.

В полумраке Джано увидел отчаяние, блеснувшее в ее глазах. Ей вдруг почему-то понадобилось вернуться, а идея остаться не стоила внимания.

– Разве ты не хотела начать здесь заново?

– Я, может, и хотела, но сейчас не в том положении, чтобы выбирать.

Что-то могло случиться. Может быть, ей запретили надолго оставаться в Прогоносе, чтобы Номад не воспринял ее отсутствие, как утечку мозгов. Хотя, думал Джано, это было бы глупо. Это могли быть проблемы с семьей, но откуда бы Марне узнать о них, если что-то действительно произошло. Они даже не могли передать в Номад весть о том, что живы.

– Знаешь, как бы то ни было, сейчас мы вернуться не сможем. Ты прости, но еще раз повторить такую дорогу я не смогу, – он говорил, потупившись, посматривая на нее время от времени, но Марна молчала. – Если тебе так надо поскорее вернуться, давай поищем сетевиков или кого-то, кто ходит за купол. Наверняка кто-нибудь согласится помочь и проводит тебя.

Она все так же не отвечала. Стояла, уперевшись локтями в стойку, сцепив искусственные пальцы в замок, и долго молчала, глядя, как вспыхивает в свете неона полный стакан.

Затем медленно выпила.

– Мне надо все обдумать, – сказала отрешенно, отклеиваясь от стойки и пытаясь пройти мимо Джано. – И отдохнуть. – Совсем на него не смотрела. – И просто развеяться и отвлечься.

Махнула ему:

– Увидимся.

И гибкой серой змеей скользнула в кишащую танцем толпу.

Джано не спешил уходить. Пропустил еще пару стаканов странной еловой жижи, пока не почувствовал, как ноги стали ватными, а голова зашумела громче изломанной музыки. И зачем вот так сразу? Не пойду с тобой, найдем сетевиков… Ведь и говорить это ему было стыдно, потому и в глаза не смотрел, а искал правды в полу. Обидел, наверное, расстроил, идиот. Да ладно, завтра исправит все, извинится. Завтра всё. Они вместе сядут и придумают новый, хороший план. А пока – вон она, отдает себя жадному времени. Хотела танцевать, как в последний раз? Что ж, это желание Марна тоже должна исполнить, а он хотя бы в этом не станет ей мешать.

Расплатившись за них обоих, Джано шаткой походкой направился к выходу, проталкиваясь через разгоряченных пьяных людей, которые пришли сюда, чтобы забыть суету будней.

Напоследок он остановился у выхода, чтобы виноватыми глазами встретиться с ней, увидеть упрек и раздражение, но даже не с первого раза отыскал ее – смеющуюся и беззаботную, приветливо распахнувшую себя незнакомым людям. Здоровый лысый мужик держал замещенной рукой ее ладонь и все наклонялся к ее лицу, чтобы что-то сказать.

Джано замер.

Она то отворачивалась, то снова и снова говорила ему что-то, отвлекалась, блуждая опьяненным взглядом по лицам. Джано решил, что она хочет уйти, но почему-то все стояла на месте.

Он вернулся. Грубо распихивая посетителей, протолкался к ней и встал перед большим хорошо развитым мужчиной.

Слово за слово, Джано не запоминал, что говорил сам и какими оскорблениями швыряли в него. Может, и ссоры никакой не было, а просто захотелось выпустить пар и получить по заслугам. Чувствовал вину и наказывал себя. «А что ты забыл тут?» «Отвали!» Ругался безбожно. Толкался.

Джано первым сжал кулаки.

Завязалась драка.

Он участвовал в Конфликте и неплохо умел обращаться с замещенными, но сейчас был изрядно пьян, чтобы думать. Каждым пропущенным ударом наслаждался – так тебе и надо, – и не успокаивался. Лишь больше распалялся.

В конце концов, появились охранные автоматы, и вытолкали и его, и мужика этого на улицу, вышвырнули, как бешеное зверье: нечего портить вечер нормальным людям.

Так бывает в хороших старых фильмах: когда двое затеяли драку, девушка выбегает и утешает проигравшего, либо уходит с победителем, и зрителю сразу становится понятно, кто в этой истории настоящий герой. Но это жизнь, а не старое плоское кино.

Марны нигде не было.

Когда Джано протрезвел, а ненависть к себе и ярость отступили, он понял, что просто жалок. Он полулежал у контейнера переработки отходов, новая куртка порвана, руки сбиты. Потом возвращался в бар и спрашивал, куда она пошла, но никто не отвечал. Он злился. Неужели среди сотен похожих друг на друга людей им так трудно заметить Марну?!

– Да ушла она. Почти сразу, как вас выперли, – сказал бармен, когда Джано попросил водки и льда. – Красивая девчонка.

– Угу, – угрюмо бросил Джано и приложил лед к челюсти.

– Заревновал?

– Да сам придурок, – прогнусавил он. – На себя обозлился, нажрался и в залупу полез.

– Бывает. Пойдешь искать?

Он покачал головой.

– А я думал, вы вместе, – многозначительно протянул бармен.

– Нет.

А как же жалко, что нет. Джано хорошо понимал, что происходит. Он тонул. Хуже, быстрее, чем тонула она в зеленых водах Великой реки. Утонул тогда еще, когда увидел ее на берегу среди белых олеандров, и раньше – когда держал ее руки, протянутые навстречу солнцу. Судьба потешалась над ним, столкнув с Марной. Возненавидев замещение из-за матери, которую боготворил и так сильно любил, он отказался считать замещенных людьми. Давным-давно вбил себе в голову, что его предали, а теперь раскалывались и крошились принципы. Он сам – словно птица, которая врезалась в стену, свесил обломанные крылья, размазан, растерзан на куски в стремлении дополнить её.

Отец бы посмеялся над ним и назвал мягкотелым и слабоумным.

Джано поднес рюмку ко рту.

– Скажи, – подумав про своего старика, он вдруг вспомнил, что не раз слышал, будто Эптой Номада стала мать. – А почему Эпта в Номаде поменялся?

Бармен хмыкнул:

– Так прежнего года два уже, как нет. Этот ваш Диомед или как там его, переворот, короче, пытался устроить. Ну и убили, говорят, в стычке, старого советника.

Рюмка со стуком упала на стойку.

Расплатившись, больше не задавая никаких вопросов, Джано механически развернулся и молча покинул бар.

*69*

Челюсть неприятно ныла. Джано был рад уже хотя бы тому, что зубы на месте.

Придя домой, он позволил себе отдаться эмоциям. Отец никогда не был его героем, но всегда оставался отцом. Даже когда запретил заниматься рисованием. Когда выставил Пола и Одина за порог и велел не тащить в дом всякую шваль. Даже когда легко и безмолвно указал сыну на дверь. Джано обижался, злился и ненавидел, но в глубине души оправдывал его. Джакомо Традиторе – Эпта, и, как безгранично многое мог себе позволить, так и многое было для него под запретом.

Он хватался за голову и швырял в стену все, что попадалось под руку. Достойный сын! Сбежал, наплевав на все, столько лет пропадал, порочил имя семьи, которая дала ему жизнь и все, что он имел, шлялся неизвестно где, а в итоге все просрал.

Разбивая руки, он продолжал колотить по столу. Переворачивал квартиру верх дном, раскидывал стулья и пластиковые вазы. Раньше считал, чем скорее Джакомо оставит пост Эпты, тем лучше, но никогда не думал, что причиной тому станет смерть.

Через час он успокоился. Гнев вышел, а за ним навалилось безразличие.

Джано сидел на диване, скрестив под собой ноги, и тупо смотрел в сиреневое окно, когда в дверь позвонили. Он заранее знал, что это Марна. Кто бы еще пришел к нему в городе, где он ни с кем не знаком?

Она неловко переминалась с ноги на ногу, сжимая в руках бутылку вина, и не решалась войти. Джано отошел в сторону и жестом пригласил ее внутрь.

Марна гордо прошествовала мимо него, шлепая мягкими тапками по глянцевому полу. Стало легче. Может, виной тому был ее яркий зеленый халат с мультяшными бульдогами, или ужасные кислотно-лимонные шорты в горошек, а может, само ее появление.

– Ну как? – хмуро бросил он. – Развлеклась?

– Ага, – она поставила бутылку на стол и села на диван. – Ты, смотрю, тоже оторваться решил по полной?

Джано потер ноющую челюсть и покосился на сбитые руки.

– Глянешь? – протянул ей ладони. – Болит.

Она даже головы не повернула.

– Да видела уже, что там смотреть, – устало убрала волосы со лба. – Как будто новое чего показываешь. Потерпишь.

Потерплю. Раз говоришь так, то потерплю, выхода-то нет.

– Хороший мужик, хоть? – уныло спросил он.

– Не знаю. Наверное. Ну, поболтали о том, о сем. Про замещение и всякое такое.

– В смысле поболтали? – не понял Джано.

О том, что он за пару минут успел себе напридумывать про ее досуг, говорить предусмотрительно не стал.

– А чего ты драться полез, дурак что ли? – она лениво потянулась, раскинув руки на спинке дивана. – Нормальный мужик, спрашивал, как там что за куполом, про Номад спрашивал.

Он прошел на балкон и сел на пол, повернувшись к ней спиной. Стыд обжег ему щеки.

– Ну… Он смотрел так…

– Ну конечно смотрел! – весело воскликнула она. – Я, между прочим, очень ничего. – Рассмеялась. – Да и они все смотрели так. И на тебя тоже. Я рот открыть не успеваю, а они «Марна Ковач» и все такое. Как-то даже непривычно. Здорово.

Она все говорила и рассказывала, а каждое ее слово грело. Джано отвлекался, слушая, как щебечет, наблюдая исподтишка, какие узоры на полу рисуют длинные тени ее рук. Потом Марна встала, и он по звукам догадался, что она что-то ищет, услышал звон стекла и понял, что она сняла с дальней полки бокалы. Обернулся, а на его вопросительный взгляд она пожала плечами:

– Вино, знаешь, обычно пьют. Смотреть на него совсем не интересно.

Села рядом и протянула ему бутылку. Открывай.

Балкон был небольшой, открытый. Маленький выступ, огороженный тонированным стеклом. Они сидели, прислонившись спинами к холодной стене, и смотрели на мерцающий в ночи город. Светлый от миллиардов огней, спрятанный беззвездным небом и сетью купола от голодных снежных гор. Город белого пара и неоновых улиц.

– Поживу хоть, как нормальный человек, – слабо улыбнулась она, рассматривая Прогонос через наполненный бокал.

Джано вздохнул.

– Я не спросил, – с сомнением начал он, – скажи, зачем тебе вдруг понадобилось в Номад? Ты же не хотела.

Марна долго молчала. Плавно качала головой, как будто вспомнила какую-то песню, и не спешила отвечать.

Потом вдруг тихо сказала:

– Может, я из-за тебя перехотела? Ты же говорил, что вернешься.

И снова молчала. Потягивала вино и каждый раз морщилась, потому что вино на самом деле было ужасно кислое и вязкое. Паршивое, в целом. Она выглядела так, словно завтра всё закончится, нужно еще насладиться моментом, а она не успевает.

– Что-то случилось? – еще раз спросил Джано.

– Не знаю, – она допила и перевернула бокал, смотрела, как последняя капля дрожит в страхе перед падением. – Не знаю, как сказать. Кажется, если скажу вслух, это уже на самом деле станет правдой.

Ему не понравился ответ. Джано предчувствовал – сейчас она сломает момент и разом изменит их жизнь.

– Они сказали, что я умираю.

Капля сорвалась и разбилась о железную руку.

– Отмирание, – пояснила Марна. – Пока связь с Номадом не восстановят, резервы гомагия не станут тратить на чужаков. И партия новых замещений разошлась быстро – это здорово, правда. Значит, я сделала что-то действительно классное. Но как-то даже смешно: создала «Пять чувств», а самой не досталось. Мне сказали – два месяца или, с натяжкой, три, а потом всё. Сам видишь, – она стукнула себя по плечу, – пока мы с тобой играли в снежки, я изрядно подносилась. Ржавчина, обморожение… Теперь я даже больше жестянка, чем раньше.

– Отмирание, ведь, не конец.

– Без препаратов – конец. Не сразу, но быстро.

Джано не говорил. У него не было подходящих слов ни для нее, ни для себя. Они все еще утопали в болоте, висели над пропастью в горах, и теперь, выходит, совсем без надежды на спасение.

Марна подлила себе вина и в пустоту произнесла:

– Молчишь…

– Думаю, – выдавил он. – Думал, что мы придем, а тут все лучше будет и наладится. А все наоборот. Одно за другим.

– А там, – она большим пальцем показала себе за спину, – ураган бушевал? Стулья перевернуты даже.

– Типа того.

– Что-то случилось?

– Ты, – он отвернулся. – И еще вот… Узнал, что отец умер.

Настал ее черед хранить тишину. Волна неудач накрыла их с головой – не дергайтесь, ничтожные люди. Чем яростнее вы сражаетесь, тем быстрее вас затягивает в гадкую топь.

Прислонив край тонкого бокала ко рту, она гулко спросила:

– Давно умер?

– Без понятия.

– Думала, вы не ладили.

– Да, – Джано умыл сухой ладонью лицо, – но он все равно мой отец, хоть и козел порядочный. Был.

– Расскажи о нем, – попросила она. – Мой всегда говорил, если рассказать, то легче.

Тогда Джано понял, что совсем не знал, кто такой на самом деле Джакомо Традиторе и за что мама полюбила его.

– Да и рассказывать как бы нечего, – он пожал плечами. – Мне и самому любопытно, что он был за человек. Я только помню, знаешь, я часто сидел в его кабинете, в его кресле. Я мечтал увидеть в тех больших окнах что-то великое, раз он так часто сидел там. Хотел понять, что его там удерживает, раз ему плевать на все вокруг.

– И что видел?

– Только Номад. Из окна было видно только город, который он растил, как собственное дитя.

Она кивнула:

– Он был большой человек. Хотя мне, конечно, не нравился.

– Еще бы, – Джано усмехнулся. – Мне не жалко его. Мне не грустно. Просто как-то… Не так. Вообще все не так. Ты знаешь, мне сказали, что Диоген его убил, но ведь это невозможно. А еще я подумал – черт возьми, мама и вдруг – Эпта. Да она ни в жизнь не справится.

– Может и справится. Мне кажется, она, хоть тетка и не пробивная, но достаточно разумная. Думаю, если очень надо, она сможет и договариваться и давить.

В ее словах был смысл. Если мать продержалась так долго, у нее всё получится. Она научится – Джано был уверен. Иначе она не Пино, а так, безымянная тень в его памяти.

– Наверное, мне все же надо вернуться, – твердо произнес он.

Марна положила тяжелую руку ему на плечо.

– Ну тогда, – наклонилась, чтобы заглянуть в лицо, – тогда у нас точно все получится.

И улыбнулась. Поставив бокал на пол, поднялась, пошатываясь прошла в комнату и начала укладывать на места разбросанные вещи.

– А как возвращаться? – с балкона спросил Джано.

– Не знаю. Найдем сетевиков или еще каких придурков, которые любят загородные вылазки. Так ты говорил? После Тавромахии я готова поверить, что сейчас из-под дивана вылезет крестная фея и построит нам радужный мост.

Он рассмеялся:

– Мы не боги. Нас не пропустят и он обрушится.

– Подкупим тех, кто стоит на границе. Ты же у нас теперь богатенький Буратино.

– Кто такой Буратино?

Марна не ответила. Она вдруг перестала разбирать беспорядок, и Джано решил посмотреть, что ее отвлекло. Он догадывался.

Она стояла в центре комнаты, держа в руках белое жаккардовое полотно, украшенное золотыми цветами.

– Это?.. – в больших темных глазах застыл невысказанный вопрос.

– Хотел подарить тебе, – Джано приблизился. – Думал, раз ты хочешь остаться, тебе понравится. – Он осторожно перехватил свободный край и забрал ткань. – Теперь, наверное, не надо, да? Мы же уйдем.

Джано положил сари на кофейный столик и подумал, что сглупил. Снова. Но слов назад не вернешь.

Марна улыбнулась:

– А я все равно не приняла бы, – гордо выпрямившись, она подошла к двери и, собираясь уходить, напоследок сказала: – Ты обещал мне эти цветы нарисовать. Так что первое, что ты сделаешь, вернувшись домой, это выполнишь свое обещание.

* 51 *

Они тратили часы, дни, недели, множество сил – все ушло на поиски сетевиков. По всему городу, куда бы они ни приходили, будь то административные центры или забегаловки на окраине, люди были рады их видеть. Но никто не мог помочь или хотя бы дать подсказку. В основном внимание горожан их отвлекало, а позже начало раздражать.

Время Марны кончалось, а для Прогоноса они были не более чем удачным приобретением с сомнительной выгодой. С этим приобретением никто не собирался нянчиться.

Джано рвал удила, бегая по городу в попытках найти хоть какую-то информацию об археологах. Он надеялся, раз Пшенка пришел из Прогоноса, здесь есть какая-то сеть для них, может, место сбора, но ничего. Пусто. Везде ему отвечали, что сетевики сами появляются, когда их не ждут, и уходят, когда очень нужны. Он даже посетил пару аукционов, где выставляли какой-то хлам под видом древних реликвий, а один раз дошло до того, что его вынудили купить непонятное черное колесо с распоркой, в центре которого красовалась обведенная в прямоугольник ладья. Ему сказали, что это крайне редкий предмет декора, но никакой художественной ценности, на его взгляд, колесо не представляло, кроме того, что он отвалил за него приличную сумму.

С каждым днем Марна начинала больше нервничать и замыкаться в себе. Она устала верить, а ему не удавалось ее подбодрить. Джано злился на собственную беспомощность, на то, как он бесполезен.

Но однажды, когда все уже перепробовал, он просто остановился. Не был дома четыре дня, устал и сам не разбирал путей, которые еще предстояло пройти. Столько сил и все без толку.

Тогда он зашел с другого края: его идея была проста, как палка.

Он предложил ей встретиться.

– Это свидание, – на бегу уточнил по видеосвязи. – Давай, вечером, часов в семь. Будь готова.

Не спрашивал, хочет ли она, свободна ли. Мало времени, чтобы ломаться и ходить вокруг да около, когда его нет даже на то, чтобы просто жить.

Он подготовился. Подстриг бороду и вымылся – беготня превратила его в бездомное чудовище. Просто и чисто оделся и купил ирисок, потому что цветы – это банально. Вернулся в юность, и голова снова закипела мыслями. Джано все уже про себя знал и понимал. Напоследок посмотрел в зеркало и подумал, что Марна, как это часто бывало, оказалась права: шрам над бровью действительно стал больше и плохо заживал.

Как договорились, ровно в семь он ждал ее у трасладора. Марна выполнила его просьбу – красиво оделась, но ее образу не хватало улыбки. Она выглядела так, словно собралась на похороны. Привычно прямая и несгибаемая, статная. Смотрела строго вперед и плотно сжимала губы. Джано почувствовал себя очень глупо с этим несчастным пакетом ирисок, сжал его в кулаке и спрятал в карман.

– Ну и чего ты хотел? – всем своим видом она излучала недовольство.

– Свидание, – он подмигнул, – я же говорил тебе.

Марна хмыкнула:

– Смысл?

– Развеяться, – непринужденно ответил, пока ириски таяли, спрятанные в кармане и зажатые в кулаке, липли к пальцам. – Решил, нам обоим пойдет это на пользу. И ты пришла, значит, смысл есть.

– Это не поможет нам найти сетевика.

– Как знать? Может, мы его именно сегодня и встретим.

– Где, например? – фыркнула, сцепив на груди руки.

– Там, куда пойдем.

– И куда мы пойдем?

Он схватил ее за запястье и взбежал на площадку перемещателя. Координаты уже были введены и через мгновение они стояли перед входом в ботанический сад.

Марна скривилась:

– То есть, ты думаешь, что сетевики растут на деревьях?

– Нет, конечно, нет, – он замотал головой и весело улыбнулся. – Они появляются на свет, как и все остальные люди – путем проб и ошибок. Но ты сама говорила, что теперь веришь в чудеса. Давай попробуем, Мар. Может быть, нам удастся найти чудо?

Его настрой она не разделяла. Высвободив запястье, она надменно подняла подбородок и сказала:

– У меня нет времени на развлечения. Я хочу еще успеть пожить.

Он не обиделся, потому что сам именно так думал еще вчера.

– Послушай меня, – Джано встал перед ней, его голос стал тише, а улыбка исчезла. – Я все понимаю. Но нашу жизнь мы живем сейчас, а не завтра. Мы выдохлись. Что, если мы не успеем? Ты не думала?

Марна закусила губу и, отвернувшись, пробормотала:

– Каждый день.

– Я хочу, чтобы каждый из этих дней ты не только бегала и думала о конце. Я очень хочу, чтобы ты жила. По-настоящему. Так что засунь свой гонор в задницу и, пожалуйста, разреши себе пожить сегодня. – Он снова взял ее за руку. – Пойдем. Ты расскажешь мне о цветах, которые я должен для тебя нарисовать.

Ботанический сад в Номаде был другим. Он был больше и скорее напоминал магазин, где в витринах росли цветы и деревья. Джано ходил туда рисовать тысячи и сотни тысяч раз. Он ожидал чего-то подобного от Прогоноса. Однако ботанический сад Прогоноса это душный темный лес, с той лишь разницей, что между деревьями уложили тропинки. Один шаг – и они очутились в джунглях, из которых бежали дни и ночи, сломя голову, от дождей, черных тигров и голода.

Дендрарий.

Какое-то время они шли молча. Джано искал взглядом таблички или хотя бы знакомые растения, но не мог сосредоточиться. В шорохе шагов он слышал эхо, словно шакалы преследуют их, скрываясь в тенях. Марна тоже была не в восторге.

Вот-вот из гущи появятся белые камни, и они снова выйдут в круг безумных сектантов, где время таинственным образом замерло, а в тусклом свете черный бог, извращенный порочными умами, исполняет свою пляску смерти.

Остановившись, Джано признался:

– Кажется, я ошибся. Сетевиков тут и правда не будет.

Провалился. Вряд ли ей пришлась по душе прогулка по недавним кошмарам.

Но Марна просто наморщила лоб и укоризненно ответила:

– Я же говорила.

Он ожидал, что она развернется и уйдет, не сказав ни слова.

– Давай просто погуляем по городу, посидим где-нибудь в тихом месте, – предложила она.

Джано облегченно выдохнул: значит, все не так уж плохо. Он кивнул и, покинув дендрарий, они скорее направились в город. Бродили широкими короткими улицами, засматриваясь на искусственные парки, подмечая, что даже в Номаде настоящих деревьев побольше.

Марна рассказала ему, что когда-то была совсем-совсем другой и в те годы возненавидела бы себя прежнюю. Она говорила, что любила и умела плавать, и делала это так хорошо, что однажды ее за это даже арестовали на десять суток. Потому что пьяные молодые люди, которые голышом ныряют в фонтан напротив башни Эпты – это неподобающее поведение и хулиганство. Нарушение спокойствия уважаемых граждан. Джано в ответ смеялся: как же жаль, что в тот неизвестный день он не смотрел в окно.

Она грозила пальцем, хмурила брови, изображая мать: «Ты же девушка! Что подумают о нас соседи! Как же я выдам тебя замуж?!»

Марна растаяла. Оказалось, у нее так много историй. Оказалось, что и до Конфликта в мире существовала Марна Ковач, а то, чем она дышала тогда, о чем мечтала, было очень важно. Не какая-то ерунда, а сложная учеба и влюбленности, предательства друзей и юношеский максимализм. Вера в лучшее в людях и ссоры с родными, от которых горько и хочется удавиться, а потом тебе вспоминают их на больших семейных сборищах, и все смеются. А ты сгораешь от стыда и мечтаешь забыть позор.

Всё это было у Джано. Они делились, перебивая друг друга. А помнишь? А знаешь? А пробовала?

Он рассказал, как поругался с отцом в очередной раз: Джакомо выгнал из дома мамашу Полторак. Тогда Джано заявил, что отныне не собирается подчиняться этому деспоту, не желает никому принадлежать и уйдет в монахи. Ему позволили эту роскошь. На ужин он не получил ничего, кроме воды и молитвенных четок, а наутро проснулся бритым наголо. Ему было тогда лет четырнадцать. В ужасе он отказался выходить из дома с яйцом вместо головы, но отец произнес речь о том, что всякий монах должен жить в лишениях и позоре, потому что отказывается от мирского и материального. И, раз презирает труд простых смертных и ничего не делает на благо общества, должен смириться. Так что иди, сын, и пожинай плоды своей глупости.

– Я сам ослеп от того, как блестит свежая лысина, – улыбался он.

Ему казалось, что сегодня он мог сотворить что угодно. Признаться в самых страшных своих глупостях. Лишь бы Марна и дальше продолжала так светло улыбаться. Они бесконечно много говорили и хохотали, не обращая внимания на людей вокруг, перестав рассматривать Прогонос – да такой же город, как и любой другой. Джано шел перед ней, развернувшись, пятился, врезаясь в людей и спотыкаясь, увлеченно рассказывая, как однажды братья Полторак сорвали его отцу «важную встречу». Кинули самодельную петарду в сантехнический слив. Тогда Джано узнал, что в жизни советника Эпты были другие женщины помимо его матери, и дерьмо затопило этаж с конференц-залом.

Дороги под ногами не кончались, и вечер как будто забыл о времени.

Они останавливались, чтобы перевести дух, и тогда Джано смотрел на нее, не дышал, а в кармане таяли ириски.

Потом, ближе к ночи, они забрались на крышу старого небоскреба – не такого высокого, видимо, одного из первых, и сидели, вцепившись в железное ограждение, свесив ноги вниз. Тут было прохладнее, но никакого ветра.

«Это не горы, – думал Джано, – это сон».

В Прогоносе нет ветра, как и в любом куполе. Или его не замечают?

– Жаль, мы никуда поесть не зашли, – Марна положила подбородок на скрещенные руки. – Я даже устала.

Джано повторил ее жест и предложил:

– Хочешь, пойдем домой, по пути куда-нибудь завернем?

– Нет. Еще посидим.

– Погоди-погоди!

Он вдруг вспомнил про ириски и воодушевленно сунул руку в карман. И скривился, угодив в липкий ком.

– Сволочь, – выругавшись, достал развалившийся пакет, – а думал, сейчас как окажусь героем!

Марна в шутку скорчила полное сочувствия лицо, прижав ладонь к груди, и томно призналась:

– Мне очень тебя жаль, но я не люблю сладкое. Твое свидание не удалось.

Джано потряс в воздухе пальцем:

– Рано! Ты обязана попробовать.

– Нет! Они же слиплись!

– Должна!

– Смотри, там нитка прилипла. Они грязные!

– Не грязнее ягод у реки.

В конце концов, спор так и не разрешился. Он просто выронил пакет и с досадой наблюдал, как драгоценные конфеты летят кому-то на голову.

Марна с досадой смотрела вниз.

– А я ведь почти согласилась, – выдохнула она, хитро посматривая на Джано.

– Еще бы чуть-чуть, и я выиграл бы, – он откинулся назад, оперевшись на согнутые локти.

Вдруг она очень серьезно сказала:

– Я давно так не смеялась. Наверное, мы теперь сильно изменились, раз можем позволить себе такое.

– Об этом я и говорил. Жить. Надо жить.

– Просто это наваливается: то одно, то другое. Сначала Конфликт, потом, – она раскрыла ладонь, – инвалидность, работа над замещением, адаптация, ссоры с семьей. Ну и ты знаешь.

– Ты мало о них говоришь, – неожиданно понял он. – О семье.

Марна задумалась.

– Последнее время мы плохо ладили, – ответила, сдвинув брови. – Я говорила: они меня вытащили, а их разжаловали за то, что надавали взяток. Дело не стали раздувать, но, сам понимаешь, получилось, как получилось. И все было еще ничего, пока я не решилась.

– На замещение? – переспросил Джано.

Она кивнула:

– Ну да. Папа страшно ругался. Я вообще много чего натворила. Не стала продолжать работу с трасладорами, а это же семейное дело! На роду написано!

– В этом мы похожи. Отец всегда отбирал у меня то, что я любил, и не давал то, о чем я мечтал. Важны только его интересы.

– Иногда мне кажется, – поддержала она, – если бы у меня в детстве были те игрушки, в которые интересно было играть мне, а не моей матери, я бы не занималась херней сейчас. Наигралась бы ребенком, а потом обязательно бы переключилась на что-то новое. Ну, на то, что они могли мне дать.

– Детское любопытство и Марна Ковач в сумме дают бунт, – заключил он. – И после Конфликта ты решила показать всем задницу.

Она кивнула:

– Типа того. Мне бы это простили. Не мать, но папа всегда меня баловал. Только ничего не вышло. И для купола, и для них – я пыталась продать коды доступа трасладоров Андартису. Вот он и сказал, что я ему не дочь. Конечно, он это сгоряча, и я потом много раз пыталась начать общаться. Что-то даже получалось, и он, мне казалось, смирился. Но он не из тех людей кто бросает слова на ветер. Стоило только чуть коснуться запретной темы, как семейный ужин превращался в скандал. Я просто уходила. Человек слова, в общем. Сказал – не дочь, значит, так и останется. Я ведь уже ничего не могу назад вернуть.

– Почему ты не рассказала им, что написала программу Гостя?

– «Перестань врать», – Марна отмахнулась. – Все, что мне на это сказали.

За лесом домов показалась зеленая дымка зарева. Утро, еще немного, и закончит этот прекрасный день, сожжет их время, а Джано так много не успел.

– Ты поэтому так переживаешь? – спросил он.

– О чем ты?

Марна озадаченно посмотрела на него. Джано не сразу ответил. Он очарованно смотрел, как ленивый красный рассвет ползет по ее щеке, крадется по волосам, переплавляя тусклую латунь в горячую медь. Солнце забралось даже в бархатные карие глаза, но там и утонуло, лишь ослепив. Марна тряхнула головой.

– Ну, – протянул он, – я про замещение. Ты всегда злишься, когда речь заходит об этом. Подумал, что это связано с отцом.

– Нет, – она грустно улыбнулась. – Тут другое. Что люди думают о моем решении, мне наплевать. Если бы я этого не сделала, гнить бы мне в Номаде неповоротливой биомассой.

– Тогда что?

Марна покачала головой, вдруг схватила кисть его руки и спросила:

– Что ты чувствуешь?

– Ты держишь мою руку, – смутился Джано.

– Видишь, – она отпустила его, – ты даже не задумался. Каждый раз мне приходится смотреть, чтобы понять, что кто-то хлопает меня по плечу, иначе я этого не замечу. Я как в консервной банке или в коконе. Под ногами нет земли, да и все, что вокруг – не для меня. Живешь так и понимаешь, что половина тебя – это твой сенсорный опыт. Я уже не помню, какой этот мир на ощупь, и чтобы просто коснуться кого-то, надо смотреть. Когда ты не чувствуешь, ты не можешь контролировать силу. Я могу думать, что немножко сжала ладонь, а в итоге раздавлю металлическую кружку. Или сломаю тебя.

Джано внимательно слушал ее и пытался представить, каково это – видеть, как пальцы касаются чего-то, и не понимать, коснулись ли.

– Я ненавижу замещение, потому что оно вынуждает окружающих относиться ко мне иначе, – она тщательно подбирала слова, но, кажется, не могла объяснить ему всего. – Прикосновения, жесты, тактильный контакт – это целый пласт жизни, который мне пришлось от себя отсечь. И любой, кто хотел быть со мной близок, должен был помнить об этом каждый чертов час, чтобы оставаться рядом. Говорить, что держит меня за руку, чтобы я об этом узнала.

Больше Джано не спрашивал ее. Многое стало ему понятно в тот день. По дороге домой они еще много говорили. Например, говорили о важном: почему человек, осужденный даже самыми родными, не хочет говорить о себе. О том, почему им обоим так сложно было найти общий язык, и он жалел, что этот разговор не произошел раньше. Говорили и про разную ерунду, вспоминая братьев Полторак. Марна очень переживала за них, пусть и оказалось, что была с ними совсем не так близка, как Джано. Он узнавал ее с новой стороны и вспоминал слова Бархотки о том, что когда-то Марна была совсем другой.

Он видел, как дорога ее изменила. Надеялся, что глаза его не обманывают.

Прощаясь, они замерли в дверях ее квартиры.

Марна стояла в темном проеме, держась за косяк, а сам он – напротив. Ждал чего-то, сунув руки в карманы.

– Извини, что с садом так вышло, – улыбнулся Джано. – И с ирисками, и…

– Это не то, что ты хочешь сказать мне, – перебила она.

Тишина. Только шум воздушных фильтров и голоса соседей.

Тот, кто первым пожелает доброй ночи, признает, что их день закончился. Оба стояли, не решаясь впустить новое утро в жизнь. А достаточно сделать один шаг, чтобы их время не закончилось никогда. Немножко решительности, чтобы все изменить.

Это сделал Джано.

Он шагнул навстречу, накрыв ладонью ее руку. И совершил ошибку.

Смотрел в глаза и только через минуту догадался: не знает. Не видит, не замечает, не чувствует. Он дрогнул, и она поняла.

Выдернула кисть и, отступив, опустив лицо, разочарованно сказала:

– Спасибо за вечер.

Не нарушая ее границ, отступил и Джано.

– Доброй ночи, – хрипло произнес он.

Она не закрыла дверь перед ним, а он не повернулся к ней спиной. Им было даровано мгновение, чтобы разойтись одновременно и не разрушить того, что успели выстроить, спасая друг друга, поддерживая в пути и в мирном Прогоносе.

На следующий день с ними связался Пшенка.

*50*

Через день они встретились у Марны дома.

Про себя Джано подметил, что есть в мире вещи, которые никогда не меняются: как солнце встает на востоке и садится на западе, так и Марна продолжала любить нелепые кислотные шорты и оставляла разрисованные чайными кругами чашки в самых неожиданных местах.

А вот Пшенка был другим. Без жесткой рыжей бороды, помолодевший, сменил тысячи карманов на нейлоновую куртку и не курил.

Он был жив и все так же раздражал Джано.

– Как ты нас нашел? – он угрюмо буравил сетевика взглядом, а Пшенка непринужденно улыбался, как всегда.

Марну больше интересовал вопрос, как ему удалось выжить и выбраться из Тавромахии.

– Ex machina, - смеялся он. – Рем мне говорил, что я ловкий сукин сын, вот я и доказал ему. А в город вернулся вот-вот, недавно совсем, – легко говорил сетевик. – А как вернулся, так меня сразу обсыпало, мол, тебя ищут, выспрашивают, где ты, что ты. Я с людьми поговорил, мне вас описали-рассказали, кто такие, да зачем. А найти-то вас несложно, сеть же работает. Я не понял только, хрен ли вам опять в Номад захотелось.

Недолго думая, Джано рассказал, а пока говорил – про Джакомо, про отмирание и закрытый Номад – осторожно посматривал на Марну, пытаясь угадать ее реакцию. После вчерашнего прощания он не был уверен, что все в порядке. Однако Марна молча слушала и кивала.

Пшенка откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу.

– И, если все получится, вы думаете с концами там остаться?

– Номад наш дом.

– Да там… – он сморщился. – Не все там так гладко. Я же ведь, как бы, по делу Прогонос покинул, а когда мы с вами встретились, тоже не красотами наслаждался.

– Помню. Ты говорил про Диогена.

– Ага. А дело было так: связался со мной один мужичок, дескать, помоги-пособи. Представил мне некоего Диогена, женщину. Такую всю на пафосе, разодетую, с замещениями крутыми. Она мне и рассказала про «Пять чувств», про то, что в лепешку разобьется, лишь бы реализовать проект. Ну, я-то в таких делах мало смыслю, и подослал к ней племяшку, она у меня от советника Эны посол. Молодец, кстати, девчонка, тебе бы понравилась. – Он сально подмигнул Джано. – В общем, одно за другим, я пока ходил, нашел в узлах Андартиса кое-какие данные. Мы вот с вами все про замещение толкуем, а предки были куда умнее. У них, оказывается, полным ходом шли исследования в другом совсем направлении. Сначала мышам конечности отращивать научились, а потом и органы человеческие, и чуть ли не головы. Ну, не головы, конечно. Короче, решил я это дело бабе той из Номада скинуть, а она как-то и не слушала совсем. Может, случилось у нее чего. В общем, скинул я ей все, а потом – да, как вы и говорите, – связь с куполом оборвалась, и ни ответа от нее, ни привета. Так что вот он ваш Диоген. Не знаю уж, что случилось, но советовал бы не задерживаться в Номаде. Сделаете свои дела и двигайте сюда, обратно. Уж я подожду, местечко вам пригрею.

Марна недовольно процедила:

– Сперва бы попасть в Номад.

– Это можно, – настаивал Пшенка. – Купол ждать, как понимаю, времени нет, но это ничего. Я вам покажу, как пешочком покороче дойти.

– Ты знаешь, где Номад?! – она вскочила. – Почему ты сразу не провел нас туда?!

– Да не знаю я, – сетевик замахал руками. – А вот знаю, где старый трасладор есть, и даже не один. И наверняка рабочий. Но для вас уже и такая возможность хороша, а?

Джано твердо потребовал:

– Говори.

– Ну, по горам еще чутка побегать придется, конечно, но, – Пшенка улыбнулся, – если в этот раз будете картой следовать, ничего страшного не случится. Никаких буров. А там, потом, в условленном месте вас встретят. Там человек один живет – Пастор – он каждую весну в горы поднимается, домик у него там. Вы там его и подождете.

– И все?

– Ну, а дальше сами. Я ж говорю: трасладор там далеко не один. Это типа свалки теперь. Знаю только, там раньше типа пересадочный круг был, а как сбои пошли, так там понаотключали, поназакрывали и теперь пустырь и двери в куда-никуда.

– Ну уж что-что, а с перемещателями справимся, – Марна наконец успокоилась и снова села. – Их настроить главное, а там… лишь бы работал.

– Тогда готовьтесь. Я пока закажу, что вам по пути понадобиться может, а вы собирайтесь.

Когда Пшенка ушел, Джано почувствовал невероятное облегчение. Пусть, это не он придумал решение, но теперь у Марны появилась надежда. Пока часы отсчитывали минуты ее времени, они будут идти и обязательно справятся, что бы ни выпало на их долю.

Он поднялся с места и обхватил ее, обнял.

Теперь-то все получится.

* 48 *

Ждать больше нечего.

Когда сборы окончились, они двинулись в последний путь. В двух рюкзаках лежали вещи, которых раньше им так не хватало: лекарства и инструменты, примитивные зажигалки и сублимированная пища, они взяли теплую непромокаемую одежду и пластмассовые фляги с водой. Пшенка говорил, что и этого недостаточно, но нельзя взять больше, чем можешь унести. В конце концов, главное – дойти самим.

Он не повел их к пропускному пункту на границе Прогоноса, а указал дорогу более безопасную. Говорил, что под городом залегают старые тоннели, по которым древние перемещались на заре времен в длинных змееобразных машинах, говорил – тогда строили на века. Говорил, что машины эти – что Ёрмунганд – опоясали всю землю, которой не увидеть, столкнулись, сплелись. Теперь в огромных залах, где они доживали свой век, расположились системы обогрева и водоснабжения – полностью автономный комплекс, обслуживаемый автоматами ИИ. Иногда, по пути рассказывал он, люди спускаются сюда с инспекцией, потому что жизнь города зависит от этих древних лабиринтов.

Конечно, просто так туда не попасть, но, видимо, у Пшенки были связи, потому что с допуском проблем не возникло.

Он вел их мрачными подземными коридорами, ветвящимися по телу горы, словно кровеносная система. Здесь все еще было новым и современным, кругом – ИИ, колонны генераторов, стены плотно обшиты виброгасящими и шумоподавляющими панелями. Тепло и ужасно сухо.

Но чем дальше – тем темнее.

Пшенка неукоснительно следовал карте проецированного на руку навигатора и потом совсем замолчал. Марна думала, что он сам боится этих тоннелей, потому что когда они уперлись в тяжелую герметичную дверь, он просто остановился и сказал:

– Дальше связи с куполом не будет, а я с вами не пойду.

Марна ужасно разозлилась. Больше всего она не любила нарушенных обещаний.

– Ты сказал, что проводишь нас!

– Я и проводил, – он развел руками. – Но дальше связи не будет. Если контакт с Номадом восстановят, пока вы будете идти, кто пошлет весточку, чтобы вас ждали?

– Как будто это очень нужно, – огрызнулся Джано.

– Нужно, – отрезал сетевик. – А вообще-то, проблема ваша, не моя. Я показал вам короткий путь. Дальше просто следуйте по карте и выйдете прямо к дому. Он там, на склоне стоит, мимо не пройдете. Там и будете ждать Пастора.

Спорить с ним бесполезно. Как ни крути, а он прав: проблема действительно не его. К тому же, Пшенка раз уже взвалил на себя ответственность за их жизни, и сомневаться в нем у них не было причин.

Марна тяжело вздохнула:

– Сколько идти?

– Часов десять. Если делать привал, на следующий день уже свет увидите. Я вернусь в город и буду ждать связи. Если повезет, предупрежу ваших, чтобы встречали. Не дай бог случится что, вам понадобится помощь по прибытии.

– А что может случиться? – насторожился Джано.

– Как обычно – все, что угодно, – оскалился сетевик. – Даже такое, на что у вас фантазии не хватит.

Они не долго прощались. Джано хмуро поблагодарил его, а Марна просто пожала руку. Хотя всё понимала, но расстроилась, что Пшенка не пошел с ними. Всю дорогу до Эдафоса он учил ее принимать себя и оставался надежной опорой, но тут доказал, что никто не удержит тебя на плаву лучше, чем ты сам.

Только, как держаться на воде, если собственное тело тянет на дно?

Дальше они шли в кромешной темноте по свету фонаря, постоянно сверяясь с картой. Иногда ей становилось не по себе, когда черная плотная тьма залезала в горло. Тогда она на ощупь хваталась за Джано, прижимая к себе его руку. Чтобы чувствовать, что он рядом. Она вспоминала, закрыв глаза, белую комнату, и понимала, что это обратная сторона.

Изнанка.

Следуя длинными кишкообразными коридорами, они оказывались то в гигантских ангарах, где гнили и разваливались туши древних машин, то в просторных залах, украшенных статуями и колоннами. Они словно перебирались из склепов в храмы и наоборот. Один раз свет фонаря выхватил застывший стенной бур, похожий на того механического паука, что проснулся в горах от их присутствия. Этот, правда, был куда меньше и лежал, распластав ноги, под каменной глыбой.

Если древние построили этот лабиринт лишь для того, чтобы передвигаться по миру, то каким же был сам мир во времена их господства. Она думала о прежних людях так, словно они и не были никогда людьми. Полубоги. На пепелище их империй кто-то возвел города, в которых сейчас рождались и умирали потомки, совершали открытия новые ученые. В наследие им досталась глубинная подсеть, заваленная мусором, триллионами единиц цифровой информации – бессодержательными переписками и грандиозными исследованиями, историей – истинной и ложной, запутанной до того, что никто и не разобрал бы, сотнями языков и ничего теперь не значащими именами.

Когда силы были на исходе, Джано предложил отдохнуть. Забившись в проем между колоннами в одном из залов, так, чтобы ничто не могло потревожить, они по очереди спали. Сон Марны был отрывистым и беспокойным. Холодная стена жгла спину, а перед глазами мелькали нездоровые сны о белой комнате, которая становится черной, о призраках, которые разгуливают по пыльным лабиринтам и уводят случайных гостей дальше от выхода, заманивая в царство древних мифических сокровищ и легенд.

Потом, после сна, помятые и угрюмые, они снова шли вперед, держась друг за друга, шагая след в след.

Карта вывела их. Призраки не запутали их, не обвалился проход, а земля не ушла из-под ног. Как Пшенка и обещал, они без приключений вышли на свет. Марна радостно думала: повезло.

Только свет их совсем не обрадовал.

Очутившись в просторной пещере, Марна и Джано стояли на уходящих в белую пелену искореженных рельсах и смотрели в метель.

Снова горы и снова ослепительный снег, и снаружи бушует буран.

К счастью, у них еще было достаточно времени, чтобы переждать непогоду.

Два или три месяца?

А сколько дней из уже прошло.

* 47 *

Из одного плаща они соорудили временный навес, чтобы ветер не задувал костер. Другой плащ по очереди брали, когда приходилось изредка выходить наружу. Надев на себя все теплые вещи, которые удалось взять из Прогоноса, они ждали конца метели.

Иногда она прекращалась на полчаса или час, тогда Джано покидал убежище, чтобы наломать веток для огня. Уходить приходилось достаточно далеко – деревья росли ниже по склону, – и пару раз он не успевал возвратиться вовремя. Марна ждала его, не отрывая глаз от пугающей белизны. Возвращаясь, он рассказывал ей, что никакого дома еще не нашел, но видел, как во время затишья вылезают из укрытий птицы и мелкие звери, однажды видел большую белую собаку – наверное, это был волк.

Припасы заканчивались, а ветер не унимался.

Тогда они целый день выдумали, из чего и как соорудить ловушки, чтобы поймать какое-нибудь зверье. Пару раз Джано возвращался ни с чем, но на третий или четвертый пришел с парой птичьих яиц и двумя тушками белок.

Оказалось, что прежде, чем приготовить еду, ее нужно освежевать.

Он не смог. Вспомнил своего пестрого попугая. Просто отказался, когда Марна сказала, что надо снять шкурки.

Ничего подобного им не приходилось делать.

В первый раз у нее не вышло. Она просто расплакалась и закопала несчастную белку в снегу, положив сверху камень.

Однако когда голод стал диктовать свои правила, для жалости в сознании не осталось места. Получилось из рук вон плохо. Бесчувственные пальцы скользили, рвали шкурку, а огонь, оказалось, совсем не подходил для готовки. Тем не менее, в тот вечер они смогли немного поесть. Совсем чуть-чуть, так что лишь раззадорили пустые животы.

Так прошла неделя, пока одним тихим безветренным вечером снег не забрал Джано.

Он ушел проверять ловушки и не возвращался час, и еще полчаса, и даже когда снег взвился ввысь и завыли проходы черного тоннеля – его не было.

Марна все ждала, глядя в темноту и ломая руки. Она хотела искать его, но не могла выйти, ведь фонарь разрядился, а костер может потухнуть. Куда возвращаться, если они разминутся, и она сама заблудится в ночи? Но Джано ведь там совсем один.

Она металась. Несколько раз вставала, чтобы отправиться в ночь, и снова садилась у выхода – он наверняка нашел какое-то укрытие. Может, отыскал тот дом, про который говорил Пшенка, и решил переждать метель там. Не находя себе места, она хваталась за вещи, перебирая нерабочие фонари, баллоны с медицинской заморозкой, кидала в костер пустые пластиковые пакеты из-под еды.

С предрассветными сумерками, как только сиреневое утро заткнуло глотку злому ветру, Марна схватила куртку и бросилась наружу. Едва не по пояс увязла в сугробе, почти упала. По занесенным рытвинам его следов долго следовала вперед. Тяжело дышала, проваливалась тяжелой левой ногой и, задыхаясь, звала его.

Ей отвечало эхо и звон тишины.

Она дошла до деревьев, о которых он говорил. Увидела птиц и ленивых белок, а его следы уводили дальше вниз. Снег комьями налип на волосы и набился под одежду, влажные щеки больно щипало. Марна продолжала идти, хотя устала, хотя так трудно переставлять тяжелые ноги.

А потом она увидела на другом краю рощицы небольшой темный дом. Хотела уже броситься к нему, но поняла вдруг, что вереница следов закончилась. Оглянулась. Ничего, кроме снега, замерзших стволов, да обломанных веток.

Что-то бессловесное и первобытное подсказало ей.

Марна отступила и, упав на колени, принялась яростно раскидывать снег. Разгребала, разбрасывала, чтобы найти – человек не может просто исчезнуть с места.

Она нашла его.

Обернутый плащом, Джано свернулся в комок и уже ничего не слышал.

Но хотя бы дышал.

* 40 *

Прорвавшись через снежную блокаду, она вытянула его. Замерзшие синюшные руки выскальзывали из ее пальцев, Марна роняла его и поднимала вновь. Ей не хватало сил на один спасительный рывок – Джано казался неподъемным. Она схватила его под локти, тащила, срываясь на рычащий крик, пятясь, падала сама. Вставала. Снова падала, снова вставала и продолжала идти. Притащила в их жалкое убежище, уложила Джано рядом с умирающим костром и в ужасе схватилась за голову.

Что делать?

Вся его одежда промокла, а костра недостаточно – Джано не согреется от пары затухающих головешек. Марна не могла растереть его – ее собственные пальцы давно остыли и превратились в металлический лед. Каждое упущенное мгновение могло стоить ему жизни. Она сняла с него сырую одежду, а самого укутала в оба спальника. В костер докинула почти все припасенные ветки – чтобы разгорелся сильнее, тепло отражалось от натянутой с другой стороны плащ-палатки и окружило его. Ей все казалось – этого не хватит.

– Вода, вода… – повторяла она, – надо нагреть…

Она хотела облить его мокрые вещи теплой водой, чтобы уложить вокруг, но кроме мягких пластиковых фляг других емкостей, чтобы натопить снег, не было. Тогда, недолго думая, она начинала набирать снег в ладони. И радовалась, что есть это чертово замещение, и она не чувствует жара пламени. Она бы сошла с ума.

Джано дышал, с течением времени – глубже и ровнее. Марна прислонялась к его телу щекой, чтобы понять, отогревается ли. Когда сделать уже ничего не могла, снимала с себя куртку и ложилась рядом, укрыв его, не трогая руками.

Чтобы поддерживать тепло – опускала ладони в огонь, грела. Чтобы не обжечь – проверяла, касаясь себя. Так появлялись ожоги на коже, но это ничего. Ей хватало того лишь, что он продолжал дышать.

Только Джано не просыпался. Чертово время таяло и утекало, унося надежду.

Сколько она не спала?

Она сидела, притянув его к груди, и уже ни во что не верила. Марна сдалась.

Глядя, как медленно затухает огонь, она закрыла глаза.

И на третий день отчаяние забрало ее.

*36*

На четвертый день Он умирал. Рядом вечно сновал кто-то темный, с нечистыми мыслями. Скользил по углам, прятался и поджидал. Искал возможности вцепиться в чистую душу, чтобы оставить себе. Горячими лапами обвивал ноги – не смей уходить, заключал в жаркую железную клетку.

Когда дух Его устремился в вечность, чтобы обрести новую суть, низкое и проклятое существо обложило Его теплой ватой, и Он завяз в густом тягучем вареве. Пытался содрать с себя кожу, чтобы выпустить жизнь на волю и переродиться. Никак не мог достигнуть освобождения, и все был пленником этого подлого мира, не способный отведать блаженства смерти.

*34*

Ну же, иди сюда. Вернись и прижмись ко мне, и я тебя обниму. Буду качать тебя на руках, баюкать и петь тебе добрые грустные песни. Ты все спишь, и я молю братьев Ашвинов поддерживать тепло твоего сердца. Я пою и молю Свапнешвари послать тебе светлые сны о доме, к которому ты идешь. О семье, которой грезил в своих мечтах. Я пою тебе и надеюсь, что в этих снах найдется место и мне.

*33*

Древняя вера сулила праведнику освобождение. Не в силах понять этого, он не мог отказаться от жизни, пусть она и полна мучений. Не мог, потому что не смел нарушить данных обещаний. Это тело так мало успело, ему рано, нет опыта, который он мог подарить миру. Согласился с древними мудрецами и пожелал остаться смутным гостем на этой земле.

Не хотел понимать закон бесконечных смертей и рождений.

Джано ожил в тот день, когда метели перестали петь ему о тоске по весне.

Пламя лениво доедало угли, и в тишине мира было слышно, как стрекочет смола в обсыхающих рядом ветках. Он сидел. Завернутый в теплые сухие куртки, сбившись в груду слабой плоти, восстанавливал в памяти утраченную реальность, вспоминая сны и короткие пробуждения. Марна обнимала его. Сама в полудреме клевала носом и шевелила губами. Он не разбирал слов.

Тихо позвал ее.

Еще раз и еще.

Не слышал собственного голоса. Не было сил, чтобы говорить громче. Он легко толкнул ее головой в плечо, и она вздрогнула.

В усталых карих глазах он увидел радость.

Потом, когда смог проснуться и немного поесть, даже сидел самостоятельно, запахнув плащ, и слушал истории, которые видел во сне: как, потеряв надежду, она собиралась сдаться, но продолжала бороться. Он знал, однажды она решила оставить его, потому что кончались сухие ветки и еда, а кто-то должен был поддерживать их жизнь. Она нехотя рассказывала, когда он спрашивал, и Джано заметил, что сожгла руки. Металлический корпус покрылся копотью и грубым нагаром.

– Ты с ума сошла, – ругался он.

Марна только пожимала плечами и говорила, что это просто замещение, ничего страшного.

– Что произошло? – спросила она, когда он уже достаточно окреп для долгих разговоров. – Почему ты не вернулся тогда?

– Там было гнездо на дереве, – Джано пристыжено вжал голову. – Начиналась метель, но я все равно полез. И знаешь, увидел тот дом. Потом не удержался и упал. Наверное, ударился сильно и встать уже не смог. Я кричал тебе, но ты знаешь… Ветер.

Он видел – она почувствовала себя виноватой, но ничего не сказала. Тогда он подвинулся ближе и взял ее за руки, поднес к своему лицу – чтобы видела.

– Я тебе обязан, – прохрипел он. – Если бы здесь росли лотосы…

– …ты бы не замерз.

– Если бы росли, я бы собрал их все, сколько бы не было, и уложил к твоим ногам. Я бы сам тебе под ноги лег, лишь бы тебе было легко и радостно идти вперед. Пусть даже ты меня растопчешь.

* 28 *

Было потеряно много времени и некуда возвращаться. Им бы ни за что не удалось найти обратную дорогу в Прогонос, поэтому, как только Джано снова смог идти, они собрали жалкие остатки припасов и направились к дому на склоне, потому что боялись, что погода снова запрет их в тоннелях.

В спешке добравшись до черного дома, они обнаружили, что, хотя он мал и от старости и многих зим потемнел, был крепок и не пускал внутрь ветер.

Там было чисто. В шкафах обнаружилась грубая жестяная посуда. Умелые руки хозяина сложили небольшую печь и сколотили узкую примитивную койку, стол и три стула. Наверное, кто-то навещал Пастора. Может, Пшенка, может, другие сетевики.

Джано все еще хрипел и кашлял, но уже выходил расставлять в роще ловушки и, чем мог, помогал Марне. У них не было другого выхода, кроме как ждать наступления весны. Тогда, они верили, обязательно придет Пастор и приведет их к спасению. Заочно они благодарили его: в небольшом чулане нашлось все, что могло понадобиться для ловушек, даже нашлась пара капканов, а в одном из шкафов Марна отыскала сменную теплую одежду.

Они мало ели, опасаясь, что снова начнется буран, а запасы подойдут к концу. Много спали – грелись, прижимаясь друг к другу, не видя снов. Так время проходит быстрее. Глядя в окно, рассматривали белую пустошь, ожидая тепла. Зима каждый день была одинаковой. Вернулось беспокойство: снег не сходил, а дни сменяли ночи, отсчитывая отведенные Марне часы.

Тело сдавалось. Она не рассказывала Джано про то, как тяжелеют и ноют плечи и нога зудит там, где ее нет. Иногда она просыпалась посреди ночи и бродила по скрипучим половицам, пытаясь угомонить дрожь в несуществующем колене. Роняла чашку из левой руки, потому что пальцы не слушались, но она говорила: это просто металл скользит. Она не хотела, боялась увидеть в его глазах жалость. Все повторяла про себя: еще не истек срок. Два или три месяца. Она считала.

Сегодня осталось двадцать семь. Завтра – двадцать шесть. Двадцать пять.

Весна успеет спасти ее.

Четыре. Двадцать три.

* 22 *

На шестой день их жизни в черном доме она решила – так продолжаться не может. В конце-то концов, не она ли придумала «Пять чувств»? Не сама ли провела замещение? Неужели не получится что-то сделать, чтобы сбежать от жадного времени?

Весь день ждала, молча готовя инструменты, которые удалось найти, и вечером, когда Джано ушел проверять ловушки, едва захлопнулась дверь за его спиной, приступила к работе. Действовать нужно быстро.

Марна собиралась отладить ногу, потому что ходьба уже превратилась в пытку. Как обещал долговязый доктор из Прогоноса, рвались связи. Она чувствовала, как тело готовится отторгнуть искусственное. Организм не выдерживал осложнений без препаратов.

Она решила упростить замещение, облегчить, отказавшись от тяжелых блоков, имитирующих массу. Какая теперь разница, если останется лишь рабочий остов? По крайней мере, ей станет проще управляться с этой железкой.

Только Джано вернулся раньше, чем обещал. С порога радостно выставил вперед руку, сжимая трех жирных птиц и сетку с пятнистыми мелкими яйцами:

– Гляди! Сегодня будем есть.

А кроме еды принес с собой колючий мороз и прозрачную снежную пыль. На улице снова бушевала метель, и только богам известно, откуда он достал дичь, какое гнездо разорил и чего ему это стоило.

Марна отложила ключ и выдавила пристыженную улыбку. Она не успела закончить.

– Все в порядке? – настороженно спросил он.

– Да… – она растерялась на миг. – Да, просто отладить надо. Помоги мне.

Джано оставил добычу на столе и скинул мокрую куртку. Подошел, нагнулся над вскрытой ногой. От него остро пахло холодом и горячим приторным потом, старой затхлостью от потертого рваного свитера, металлом от сухих раскрасневшихся рук.

– Поранился? – она кивком указала на небольшой порез у шеи.

– Да ерунда.

Он почти перестал улыбаться. Все, что они пережили, вырвало из него прежнюю легкость. Джано загрубел, спустился на землю и врастал, превращаясь в деревенщину, вроде тех, что встречались им в Андартисе, на пути в Эдафос и на окраинах Прогоноса.

– Пришлось лезть на дерево за яйцами, а потом грохнулся. Вот и...

Пожал плечами.

Она улыбнулась за него:

– Твоими предками были плохие обезьяны.

Затем она объяснила ему что делать. Хотела взять за руку, чтобы показать, и замерла. С того дня, как они выбрались из шахт, боялась трогать его. Её ладонь застыла в миге от прикосновения. Если бы мерить расстояние временем – в целой секунде.

Она печально опустила глаза и, стиснув кулак, сказала:

– Извини.

– Мар...

Джано вздохнул и потянулся, сам взял ее за руку.

– Сколько можно?