Санька-умник

Глава 1

Глава 1 Александр Аркадьевич

С конгресса из Киото Александр Аркадьевич вернулся уже больным.

Пусть — больным, но хоть вернулся. Клара Александровна все две недели, что его дома не было, сильно переживала.

Как он там кушает?

Не промочил ли опять ноги?

Укутывает ли шею шарфом?

Не заблудится ли снова в незнакомом городе? Были уже с ним такие неприятности…

На подобный случай Александру Аркадьевичу были специальные карточки на полукартоне изготовлены. На них — иероглифы. Я — такой-то, помогите мне до гостиницы добраться. Гостиница для Александра Аркадьевича была заранее забронирована, поэтому Клара Александровна знала, что требуется на карточках писать.

Александр Аркадьевич только в своих жучках-паучках и всяких-разных бабочках хорошо разбирается, а по жизни… Его как маленького надо за ручку водить. Одно слово — лепидоптеролог.

Этим Клара Александровна и занималась. Причем, уже более пятидесяти лет. Российская энтомология за это должна ей в ножки кланяться. Причём, не только она, но и вся мировая наука.

— Саша! Ты же болен! — Клара Александровна свела кустистые брови.

— Всё хорошо, Клара… — мысли Александра Аркадьевича витали сейчас далеко-далеко. Кажется, понял он в чём у них загвоздка…

— Саша! Тебе срочно нужно к врачу! — Клара Александровна была крайне раздосадована. И зачем её Александр Аркадьевич на этот конгресс ездил?! Сидел бы дома лучше! Совсем не бережёт он себя…

— Всё хорошо, Клара… — ответы Александра Аркадьевича не баловали его супругу разнообразием.

— Саша, скорее выпей лекарство! — Кларе Александровне и самой впору было сейчас таблетки принять, так она разволновалась.

Александр Аркадьевич подчинился супруге. И правда, что-то он себя неважно чувствовал.

К вечеру профессору стало хуже. Поднялась температура, дышалось плохо.

— Саша, я сейчас "скорую" вызову! — Клара Александровна протянула руку к телефону, что лежал на журнальном столике.

— Не надо "скорую"… — отмахнулся Александр Аркадьевич. — Мне уже лучше.

— Я вижу, как тебе лучше… — Клара Александровна чуть не плакала. — Сейчас Павлу позвоню!

Павел — это сын Александра Аркадьевича. Вдвоем с ним Кларе Александровне легче будет уговорить профессора обратиться за медицинской помощью.

Однако, сегодня и звонок сына не помог. Александр Аркадьевич наотрез отказался показаться врачу. Сейчас ляжет он спасть, а утром будет как новенький. Сон — лучшее лекарство. Не раз это уже им на практике проверено, а она, практика, как известно — критерий истины.

Ну, каждый может допустить ошибку. Даже доктор наук и светило мирового уровня.

Ночью состояние Александра Аркадьевича ещё больше ухудшилось. Каретой скорой помощи он был доставлен в больницу, причём, сразу из приемного покоя помещен в реанимацию.

Три дня медицина сражалась с болезнью, но та оказалась сильнее.

Глава 2

Глава 2 Деревня Пугач Вятской губернии

Как здесь только люди живут?

Зимой — холодно, ранние росы выпадают уже в начале августа, летом — обилие комаров…

А вот — живут. Рядом с деревней лес с ягодами и грибами — груздями, красными, белыми, маслятами. На болотах — морошка, ещё и черника с голубикой поспевают в конце сенокосной поры, позже хоть косой коси бруснику… Про рябину, черемуху, шиповник и говорить нечего. Ну, а рыба из реки чуть ли сама не выпрыгивает.

Деревня — не такая и старая. Появилась только в восемнадцатом веке.

Как? Доподлинно это сейчас никто не скажет. Легенда имеется, но есть ли у неё основание, или это — сплошная выдумка, остается только гадать.

Старики рассказывают, что сподвижники самого Емельяна Пугачева деревню основали. Подавили правительственные войска поднятое им восстание и поплыли по Каме и Волге плоты с виселицами казненных пугачевцев. В барских усадьбах начались массовые порки и тысячи винных и безвинных пустились в бега.

Одна такая группа в несколько десятков отчаянных людей и пробивалась на запад, прихватив с собой оружие, боеприпасы, походную утварь и кое-какую одежонку. Что в лодки вместилось, то и только смогли взять с собой.

С великим трудом добрались они до верховий Вятки. Плыли беглецы исключительно в ночное время, были всегда настороже. Днем прятались в лесах, укрывались от людских глаз. Ставили немудреные шалаши, собирали ягоды, грибы, охотились, варили еду, отсыпались и снова двигались в путь.

По реке плыли на удалении друг от друга, чтобы не привлекать внимания. Путь был долгим. Измученные бесконечными переходами, нехваткой еды, на кратковременных привалах люди замертво падали и засыпали, окунаясь в небытие…

В какой-то из дней, чтобы пополнить запас еды, одна из отставших лодок углубилась в протоку-старицу на левом берегу Вятки. Остановились как раз в том месте, где в старицу впадает маленькая речушка с серебряного цвета водой, невероятно вкусной и освежающей. Здесь и решили они устроить себе привал. Соорудили немудреное становье, нарубили дров, разложили костер, накосили травы и бросили её на подстилку в шалаше, а после и заснули крепким сном, оставив у костра караульщика. После сна, решили осмотреть окрестности.

Место понравилось, поэтому беглецы решили остаться и ещё на ночь. Нужно им было пополнить запасы рыбы и мяса, хотя бы на несколько дней до следующей удачной стоянки.

Игнатий, так звали одного из беглецов, направился ловить рыбу. Он забросил свою снасть в омут, и тут услышал сильные всплески воды. Это, была, явно, не рыба. Прошел немного вниз по течению речки — на мелководье барахтаются два медвежонка. Они играли — кувыркались, вставали на задние лапы, устраивали борьбу друг с другом, разбегались в разные стороны и начинали все сначала. Смотреть на них было очень занимательно и рыбак, раздвинув ивовые ветки, задумал подойти поближе.

Тут прямо перед ним из кустов выскочила огромная медведица, которая охраняла своих малышей и, видно, давно уже заприметила человека. Округу огласил оглушающий звериный рев. Игнатий, не успев ничего сообразить, оказался в мощных лапах хозяйки местного леса…

Медведица рванула на себя беднягу, оставив в своих лапах не только обрывки его одежды, но и то, что было под ней. Человеческий крик разнесся далеко…

Услышав его, вооружившись, кто рогатиной, кто ружьем, товарищи бросились на помощь Игнатию. Оказавшись в нескольких шагах от медведицы, один из них громко крикнул и подбросил вверх свою шапку.

Услышав шум, медведица повернулась всем своим грузным телом к людям. Видя подброшенную вверх шапку, она решила, что угроза ей и ее медвежатам исходит от этого непонятного предмета. Медведица во весь свой немалый рост поднялась на задние лапы и двинулась прямо на человека, который изловчившись, вонзил в её тело свою рогатину. Почувствовав боль, зверь схватил лапами её древко и стал прижимать его к себе, чем еще более усугубил свое положение, и скоро, истекая кровью, рухнул на землю. Медвежата сразу разбежались в разные стороны и спрятались в чаще леса.

Игнатия бережно и осторожно перенесли в шалаш. Состояние его было тяжелым, поэтому дальнейший путь беглецов оказался невозможным. Пострадавший потерял много крови, мог лежать только на животе, так как спина была сильно ободрана медведицей.

Товарищи помогали ему, как могли — грели воду, чтобы обмыть нанесенные зверем раны, прикладывали к ним разные целебные травы, поили беднягу отварами из ягод…

День шел за днем, а легче Игнатию никак не становилось. Встал вопрос — что делать дальше? В конце августа частыми уже стали дожди, в воздухе повеяло холодком. В сентябре у берегов реки появились первые льдинки.Нужно было срочно искать более подходящее укрытие от непогоды для себя и особенно для раненого.

Пришлось беглецам строить землянку, из глины складывать печь. Игнатий же лежал весь в жару, всё время бредил, сильно похудел, а хмурым сентябрьским утром он тихо умер. Похоронили его на опушке леса.

Дальнейший путь осенью был небезопасен и беглецы решили остаться здесь на зиму. Чтобы прокормиться, они ходили на охоту, ловили рыбу мордами, насушили грибов. Изучали окрестности, углублялись все дальше и дальше в лес.

Однажды за деревьями они услышали человеческий крик. Прислушались, речь была непонятная, нерусская. Подошли ближе и обнаружили лошадь с телегой, под колесом которой корчился человек. Как он попал в лес? С неба упал? Какой черт его под тележное колесо затолкал? Что с ним случилось, было непонятно, одно ясно — он был сильно пьян.

Говорил найденный торопливо, не по-русски, кое-как мужики разобрались, что перед ними татарин. Бедняге помогли выбраться из-под телеги, чему он был несказанно рад. Спасенный всё повторял только своё «якшу-якши» и еще какие-то слова, но понять их никто не мог.

У этой истории оказалось продолжение. Весной, ещё по насту, татарин привел к землянке беглецов кобылу с жеребенком и привез полвоза сена. Так у скрывающихся в лесах появилась тягловая сила и жить им стало легче.

Выстроенная осенью землянка, вмещала всего пять человек. В ней было тесно, зимой её приходилось часто топить, а печь-то устроена по-черному и сильно дымила. Землянка быстро промерзала. Пища беглецов была скудной. Люди стали болеть и один за другим умирать. К концу весны остался один Вавил, он и явился основателем деревни, которую назвали Пугач.

Так старики рассказывают, а правда ли это — кто знает…

Глава 3

Глава 3 Санька

Через два года Вавил женился. Где уж он жену себе нашел, это история умалчивает.

Детей у Вавилы было много, а среди них — сын Марк.

В определенное природой время у супруги Марка родился Абрам.

У Абрама — почти самым последним пополнением семьи стал Данил.

Данил тринадцать лет отслужил в российской императорской армии во славу Богу, царю и отечеству, а домой после русско-турецкой войны с крестом на груди вернулся. До последних дней своей жизни он англичан из души в душу материл, видно — было за что.

После службы Данил женился и заимел детей — Василия, Ивана, Ванчика, Арину и Илью.

У Ильи уже и родился Санька. В одна тысяча девятьсот двадцать четвертом году, когда СССР уже почти два годика исполнилось.

У Саньки опять же братья и сестрички имелись. Один малыш в семье вятского крестьянина — редкость редкая. Рожали вятчанки много, но не все детки до взрослого возраста доживали. Много и умирало их уже на первом году жизни.

Санька почти до четырёх годиков на белом свете продержался, а потом и подхватил заразу какую-то.

Травками его попоили, в бане попарили — не уходит болезнь. Бабку из соседней деревни привели, она пошептала что-то над водой, ею Саньку побрызгала. Обнадежила, что лучше скоро малышу будет.

Где там… День ото дня Саньке всё хуже делалось. Похудел он, бледненький стал, в кашле заходится.

— Не жилец, — вынесла приговор ещё одна приглашенная знахарка. — День-два и Богу душу отдаст.

Илья лицом закаменел, во двор из избы вышел, а мать Саньки — заплакала. Бабушка Саньки знахарку из избы взашей вытолкала — убирайся, нет от тебя никакого толку…

Сумерки уже в права вступили, когда мальчик забылся, глазки свои закрыл. Вечер и ночь рядом с ним его матушка просидела, всё караулила свою малую кровиночку.

Уже светало, как малыш глаза размежил, но смотрел ими на мир Божий уже не Санька, а Александр Аркадьевич. Безгрешная душа мальчика темной порой тихонько отлетела, а её место сознание энтомолога заняло. Как уж так произошло? А кто его знает. Много ещё в мире непознанного, чудесного и необъяснимого.

Александр Аркадьевич, теперь уже для всех — Санька, очнулся лишь на краткое время, а затем снова в морок болезни нырнул. Однако, тело мальчика после случившегося задышало лучше, сердечко его забилось реже и ровнее, пропотел он ещё сильно, так что матери пришлось малышу даже рубашку сменить.

— Не жилец, не жилец… — передразнила знахарку бабушка Саньки. — Смотри, вон как из него болезнь-то выходить начала. Потеет — это хорошо, к выздоровлению.

Ещё почти сутки малыш между небом и землей находился, а потом веселее дело у него пошло. Пока он ещё не вставал, лежал и только глазами вокруг удивленно водил, но поедать начал.

— Хорошо, что ест и пьет. К выздоровлению это… — радовала семью Санькина бабушка. К её словам по многим вопросам прислушивались. В том числе, когда и болел кто-то.

— Что он молчит-то всё? Ни словечка не скажет, — беспокоилась мать Саньки. — Не онемел ли после болезни?

— Пусть молчит. Не беда, это, — успокаивала всех бабушка мальчика. — Жизнь длинна, успеет наговориться. Лишь бы ел…

А что мог Александр Аркадьевич сказать? Не понимал он, по-настоящему всё вокруг него происходит или — только бред, это? Игры его разума на фоне болезни? Зрительные, слуховые и прочие галлюцинации?

Где Клара Александровна?

Как он сюда попал?

Что с ним происходит?

По какой причине его тело изменилось?

Лежа под одеялком он в который уже раз ощупывал своё худенькое тельце и приходил в ужас.

Что?

Как?

Почему?

Сошел он с ума?

Кто эти люди?

Ответов на всё это не было.

Глава 4

Глава 4 Ну, попал так попал…

Период осознания, что он — «попал», совпал у Александра Аркадьевича с временем выздоровления тела Саньки. Александр Аркадьевич не только, как Клара Александровна выражалась, бабочек на булавки накалывал, но кое-что и из легких жанров почитывал. Про попаданцев он знал, но понятно, что только как про литературных персонажей.

Тут же ему самому повезло… «попасть»…

Вот так — не больше и не меньше!

Ну, и что сейчас делать?

Что-что, к местной жизни приспосабливаться! Куда теперь деваться-то?

Александр Аркадьевич почти сразу пришел к мысли, что там, дома, он умер. Вот уж, совершенно не ко времени!

Что, здесь он — навсегда. Где? В одна тысяча двадцать восьмом году и далее…

Каким образом Александр Аркадьевич про год узнал? Тут секрета нет — на стене в избе отрывной календарь имелся.

Отрывной календарь — самое популярное печатное издание в России с конца девятнадцатого века и до недавнего времени. Причем, что у простого народа, что у аристократов. Говорят, что сам Николай II был большим поклонником отрывных календарей и лично каждый день отрывал очередной листочек. Тут же, в избе, где Александр Аркадьевич оказался, такое право имел отец Саньки.

Александр Аркадьевич решил, что сам он сейчас будет помалкивать — так лучше для него. Не дай Бог, ляпнет чего лишнего… Нет уж, более правильным будет какое-то время ему в немтырях походить.

Будет он молчать и собирать информацию об окружающем его мире. Как тут и что.

Смотреть в два глаза и слушать в два уха. Желательно — повнимательнее.

Однако, со сбором информации были огромные проблемы. По зимнему времени выходить из избы у него не получалось. Просто-напросто не в чем было. Ни теплой обуви, ни теплой одежды у Саньки не было. У его братиков и сестричек — тоже. Семья жила небогато, зимняя одежда имелась только у взрослых.

До тепла, а оно будет ещё нескоро, Александр Аркадьевич, а теперь — Санька, был заперт в четырёх стенах.

Радио в хозяйстве Ильи не имелось. Про телевизор и мечтать не приходилось. Из интересного в избе была только печь и большой сундук. К содержимому сундука у мальчика доступа не было, а вокруг печи хоть весь день ходи…

Кстати, не возбранялось Саньке даже на печь забраться и посмотреть, как там жито перед помолом сушится. Один раз он только на печь и слазил — рассматривать жито не велик интерес.

Другое дело — за языками пламенем наблюдать, когда печь топилась. Так бы смотрел и смотрел, чувствовал теплоту горящих березовых поленьев…

Однако, информации, это тоже много не давало. Разве, что приятного хлебного запаха нанюхаешься. Хлеб в избе Саньки пекли всё больше из ржаной муки, пшеничный был редкостью.

Зима зимой, но нет худа без добра. Кроме семьи Саньки сейчас в их избе ещё стояли на постое мужики из ближних и дальних деревень, которые заготавливали дрова как для себя, так и для промышленных артелей.

Вечером в избе было не протолкнуться, а ещё и прибавлялись ароматы от сохнувшей одежды, табака, лошадиного пота, которым были пропитаны хомуты. Ещё пахло луком, тертой редькой, онучами, лаптями, льняным маслом, керосином…

Перекусив, мужики укладывались на полу вповалку. Кто-то засыпал быстро, но некоторые, перед тем как глаза закрыть, вели разговоры. Чаще — о прошлом, но кое-кто и о происходящем сейчас.

Александру Аркадьевичу всё было интересно — и про сейчас, и про раньше. Не зная прошлого, невозможно понять настоящее.

Хотя, эти разговоры мужиков полезного для попаданца несли опять же мало, так — чуть-чуть, но хоть что-то.

Наработавшись за день, мужики быстро засыпали, и скоро избу заполнял храп, кашель, сонное бормотание.

Так продолжалось до очередных выходных дней, когда мужики-работники уезжали в дальние и ближние деревни к своим семьям, чтобы в понедельник вернуться назад, так как заготовки леса длились по нескольку недель.

Ещё одним источником информации для Александра Аркадьевича являлась бабушка Саньки.

Бабушка Лукерья давала малышам, в том числе и Саньке, прикладные знания об окружающем мире. Это-то уж им точно пригодится…

— Запоминайте, дитетки, если с вечера звезды ярко блещут, то завтра будет хорошая погода.

Сестры и братья Саньки запоминали. Он — тоже.

— Если облака или туман поднимаются рано утром кверху, будет хорошая погода…

Бабушка Лукерья на несколько секунд задумалась и продолжила.

— Сильное блеяние овец и визг свиней — к дождю. Если галки купаются в ручейке или луже — к дождю. Если курицы клокчут или купаются в песке — к дождю…

Далее от дождя бабушка Саньки перешла к метели.

— Собака валяется по снегу — к метели…

После того, как расскажет, Бабушка Лукерья ещё и спрашивала малышей — как они запомнили ею сказанное. Отвечали ей кто-как. Один Санька помалкивал. Бабушка его только по головке гладила.

— Ничего, заговоришь… Пройдет — не родимое…

Санька у её любимчиком был. А почему бы и нет? Вон какой он хороший парнишечка…

Глава 5

Глава 5 Про баню, Сталина и Блюхера

Из-за холодов ни мне, ни моим здешним братьям и сестричкам ходу на улицу сейчас не было. Оставалось нам только через оконные стекла наружу выглядывать.

Да там и смотреть-то было не на что. Люди в деревне всё больше по своим домам сидели, лишний раз щеки и уши старались не морозить.

Как-то на дороге перед нашим домом показалась фигура прохожего. Я и моя младшая сестричка тут же носы о стекло расплющили.

Отца Саньки заинтересовало, что там такое любопытное мы увидели и он тоже в окно выглянул.

— Опять собака куда-то бежит… — буркнул Илья.

Моя тутошняя младшая сестра на него удивленно посмотрела — где же тятька собаку увидел? Человек идет, а вовсе не собака…

Мне же про «собаку» уже было всё понятно. Забыла сестричка, что отец её и Саньки так «товарищей» называет?

«Товарищей», так в деревне называли большевиков, здесь не любили. Мужики, что сейчас в лесу дрова заготавливали и у нас в избе квартировали, тоже большой любви в ним не испытывали.

А за что их любить? Даже бабушка Лукерья, не в полный голос, а шепотком сколько раз уж при мне вспоминала, что опять «товарищи» отобрали почти весь хлеб и картошку, и масло, и яйца… Ростили, ростили хлебушко, а они всё забрали, хоть ложись и помирай.

В семье Саньки часто велись разговоры о хлебе. Собранного урожая, ещё и уполовиненного «товарищами», на весь год катастрофически не хватало.

— Хлеб им отдай… Нужен им хлеб, пусть сами берутся за землю и каждый для себя выращивает сколько надо… — качала пальцем в воздухе Лукерья. — Ишь, повадились на готовенькое…

Если уж быть до конца объективным, то имелись два «товарища», которым отец Саньки был даже благодарен. Кому? Блюхеру и Сталину. Вот так, не больше и не меньше.

За что? За… баню.

Баня у семьи Саньки находилась в землянке. Несколько необычно такое для бани расположение, но так уж получилось.

Откуда Александр Аркадьевич историю появления бани узнал? А всё из тех же вечерних разговоров Ильи с мужиками, что приехали из ближних и дальних деревень на заготовку дров.

Намерзнутся они за день в лесу, а потом в баню к Илье просятся. Тот и не отказывает — лишняя копейка семейному бюджету не помеха. Сходят приезжие мужики в баню и дивятся, а почему она в землянке устроена?

— Подарок, это от Блюхера и Сталина. Спасибо им за это, — отвечает отец Саньки, а сам зубы скалит.

Тут мужики, кто по первому разу у Ильи квартируют, и начинают его расспрашивать про необычный подарок от «товарищей». Кто не первый раз — улыбаются и помалкивают, не хотят рассказчику удовольствие портить. Илья поговорить любит, это ему в радость.

— Ну, кто давно уже живёт, помнят, что в девятнадцатом году Колчак на Вятку двинул. Побили белые красных, от «товарищей» только пух и перья полетели… — отец Саньки затянулся горьковатым дымком от самокрутки, выпустил его под потолок и продолжил. — Ленин тогда сюда Сталина и Дзержинского отправил. Велел им Вятку не сдавать ни в коем разе.

Александр Аркадьевич был в данном периоде истории молодой страны Советов не силен — это же не бабочки. Поэтому тогда, когда разговор у Ильи с мужиками про баню зашел, он ушки Санькины навострил и каждую крошку информации ловил. Так ли всё было, как отец Саньки рассказывает, неизвестно, но Александру Аркадьевичу здесь жить, поэтому любые сведения для него не будут лишними.

Лепидоптеролог всё подряд на ус мотал, по отдельным полочкам в голове раскладывал — не известно, что в жизни пригодится. Лучше что-то знать, чем не знать.

— Блюхеру поручили вокруг Вятки укрепрайон создать. Назначили его начальником гарнизона и обороны Вятско-Слободского района. В нашем уезде тоже работы велись. Народу нагнали — страсть, и строили, строили, копали… — говорить и рассказывать отец Саньки умеет. Не смотри, что только одну зиму учился. Любого инженера переговорит — это со слов бабушки Лукерьи. По её же мнению, Санька в отца пошел. Умнее он своих братиков и сестричек. Мал-мал, а какой говорок был до болезни! Ничего, поправится у него и разговор, дай Бог только время…

— Рыли окопы, устанавливали батареи, оборудовали пулеметные гнезда… Землянки тоже устраивали, как без них? Не под кустами же «товарищам» на ночь размещаться?

Мужики-заготовители дров согласно головами кивали — само-собой без землянок никак не обойтись.

— Колчак до Вятки и Слободского не дошел и всё построенное не потребовалось. Землянки разбирать не стали — заселяйся кто угодно. Так мне подарок от Сталина и Блюхера достался. Спасибо им, низкий поклон… — Санькин отец усмехнулся.

— Сам-то Блюхер в Пугаче был? — спросил Илью молодой парень с жиденькими усиками. — Видел его?

— Был. Как не быть. — кивнул парню отец Саньки. — Дом с железной крышей в деревне знаешь?

Тут настала очередь кивнуть и парню. Тут спутать трудно — один такой дом в деревне и имеется.

— Вот в нем он и останавливался. На память молодой хозяйке даже свою фотографию подарил. Она сейчас у них в рамочке на стене висит. Как «товарищи» к ним заявятся, так они ею от них и обороняются…

Глава 6

Глава 6 Что узнаешь сидя в избе

Так как ходу на улицу малышне, к коей я сейчас и относился, не было, приходилось мне обследовать всё что есть в самой избе. Делал это я осторожно, дабы не привлечь к себе лишнего внимания.

Что де малец куда надо и не надо нос свой сует? Всё ли с ним ладно? Не взбрело ли ему в голову что нехорошее?

Может, после болезни он не только языка лишился, но и в мозгах у него что повредилось?

Бабушка Лукерья даже за ручку меня от двухведерной бутыли с керосином как-то подальше отвела. Пальчиком даже погрозила.

— Не надо, Санька, её трогать. Керосин там. Он — вредный. Тятька твой Илья его в городе купил. Вон, лучше чечками поиграй…

Чечки — это кусочки от разбитой фарфоровой посуды. Раньше я даже такого слова и не слышал, а вот тут пришлось…

Самые простые чечки — просто беленькие. С рисунком, скажем — с цветочком, уже ценятся здешними малышами гораздо выше. Самые желанные те, где часть золотого ободочка имеется. С голубым ободком чечки не ценятся, а вот с золотым — это целое богатство.

— Только, осторожно, Санька, играй. Руки не порежь.

Я в ответ покивал бабушке. Она меня по головке погладила.

Понятное дело, в чечки играть нет у меня никакого интереса, а — приходится.

Что ещё есть познавательного в доме? Конечно — сундук.

В него моим ручкам шаловливым пока не забраться. Сил у меня просто не хватит крышку сундука поднять, да и малый рост это сделать не позволяет.

Одно я точно знаю, в сундуке головка сахара хранится.

Отец Саньки от этой головки кусочки сахара откалывает и каждому члену семьи выдает. Сахар тут — с выдачи. Это, опять же, новое для меня слово и понятие.

Сахар здесь не такой как дома.

Положишь маленький кусочек колотого сахара за щеку, большой-то никто тебе не даст, и пьешь чай. Тутошний сахар тает во рту медленно-медленно, словно он какой-то вечный. С маленьким кусочком можно целую чашку чая выпить.

К слову, пили чай с сахаром — не каждый день, а только по праздникам. Обычно, в семье Саньки пили чай … с солью! Посыпали её на кусочек хлебушка, откусывали и запивали горяченьким. Чай тоже чаще был условным. Не собственно чай заваривали, а разные сушеные травки и листочки.

Не богато семья Саньки жила, ой не богато…

И ещё. Отец Саньки обязательно пил чай из блюдечка, а сам Санька и его братья и сестры из глиняных чашечек. Вид у них был какой-то … самодельный. Не сам ли их глава семейства и изготовил? Александр Аркадьевич тут самое что ни на есть натуральное хозяйство наблюдал — всё что можно в семье Саньки сами делали. От лаптей до конской упряжи. Разве что сахар, соль, керосин и спички были покупные…

Что ещё в избе имелось?

Вдоль стен стояли длинные деревянные лавки. Довольно широкие — даже взрослые, ложась на них спать, не стесняли себя. Про самого Саньку и других детей даже говорить нечего.

В переднем углу, под образами, размещался обеденный стол.

Как-то раз в присутствии Саньки мужики, что в избе Ильи квартировали, разговор о размерах такого стола завели. Из него он и узнал, что размер стола от числа едоков в доме зависит.

Всё тут, где сейчас находился Александр Аркадьевич, было не наобум, продумано и рационально. Годами, нет — веками, проверено.

Стол в доме Саньки был деревянный, ничем не покрытый. После еды его мыли и даже скребли ножом, чтобы не оставалось никаких остатков пищи. Гигиену блюли крепко и постоянно.

Посуда на стол выставлялась глиняная, разной вместимости, но одна чашка обязательно была большая. Из нее вся семья хлебала деревянными ложками содержимое. Если это был суп, да еще с мясом, что случалось не особо часто, то мясо полагалось брать из общей чашки только с разрешения старшего — отца или матери. Вторые блюда, в основном, готовили из овощей, это была обычно картошка «в мундире», реже — картошка жареная на сале, соленые огурцы, редька, репа, ягоды, дичь, рыба.

Мать и бабушка Саньки старались кормить семью как можно разнообразнее. Бабушка Лукерья ещё и повторять любила, что если плохо есть — заболеешь.

— Кто плохо ест, к тому болезни так и льнут и сил не будет… — говорила она и гладила своего любимца Саньку по голове. — Лучше ешь, Санька, умником будешь.

Ну, тут не поспоришь…

В праздничные дни в семье Саньки в русской печи на больших сковородах пекли кислые тонкие блины на льняном масле. Аромат от выпеченных блинов был слышен по всей избе. Ели их с мороженым молоком. Мороженое молоко делали из цельного молока, которое сливали в большие блюда и выносили на мороз. Там оно сильно замерзало, затем его приносили в избу и скребли ножом, от этого замороженное молоко становилось мягким и пышным, как взбитые сливки. Блины с таким лакомством были необыкновенно вкусными и Санька их поедал с огромным удовольствием.

Глава 7

Глава 7 У меня ищут что-то нехорошее

Как долго-долго не тянулась вятская зима, но наконец и в деревню Пугач постучалась весна.

Кругом ещё было много снега, но уже появились первые проталинки. Я, по примеру своих братьев и сестер, стал в одной рубашке босиком выбегать на улицу. От радости — кончилось заточение в четырёх стенах, мы прыгали, веселились, а наша мать грозила нам кулаком в окно.

— Санька! Иди в избу! Давно не баливал! — это уже бабушка на крыльце появилась. Сердитая и руки в боки…

Мы тут все вместе прыгаем, а она меня одного в дом зовет. Почему так? За что мне такая милость?

Вообще, бабушка Лукерья Саньку отдельно от всех ребятишек выделяет. Чаще других похвалит, по голове погладит. Санька то и дело на себе её взгляд ловит.

Похоже, Лукерья с матерью Саньки про него тоже чаще, чем про других ребятишек говорит.

— Смотри, Мария, Санька-то после болезни совсем другой стал…

— Другой, — согласилось с бабушкой мать мальчика. — Маленький, маленький, а как большой. Посмотрит на тебя иной раз совсем не как ребятенок…

Мать Саньки тяжело вздохнула. Очень её беспокоило, что после болезни прошло уже много времени, а он так всё молчит, ни словечка не скажет.

— Не с головой ли что у него? Может его бабке надо показать? — высказала вслух свои подозрения Мария. — Как бы потом поздно не было…

— Пустое говоришь. Всё у него с головой нормально. — осуждающе посмотрела на мать Саньки его бабушка. — Разве так можно?

— Почему тогда он никогда лишний раз с ребятенками не поиграет? Всё туда-сюда один по избе ходит? Как бы ищет что-то… Не водит ли его кто? — снова вздохнула Мария. — На лицо он тоже другой стал. Может, померять его надо?

— Померяем, — согласилась с Марией Лукерья. — От этого никому ещё хуже не было.

Сказано — сделано.

На следующий день, во второй его половине, порог избы Саньки переступила седенькая старушка. Привела её бабушка Лукерья.

— Санька, подойди сюда, — позвала меня бабушка.

Я подошел.

— Ложись на лавку. Лежи смирно, — получил я указание от бабушки.

Смирно, так смирно. Как скажете. Наше дело телячье.

Гостья, что пришла с бабушкой, держала в руках какую-то веревочку. Выглядела она подозрительной и не очень чистой.

Что она делать собирается?

Оказалось, что ничего страшного. Старушка начала прикладывать свою веревочку сначала к моим рукам. Причем, как бы измеряла их данным нехитрым приспособлением. Измерила сначала правую, а затем — левую. Сравнила результат. Руки у меня оказались одинаковы. Затем та же процедура была осуществлена с моими ногами. Здесь тоже всё оказалось нормально.

— Я не тело обмериваю, а с раба Божьего испуг снимаю, испуг, порчу, хворь с раба Божьего Саньки. Уйдите прочь, испуг, хворь, порча за темные леса, за высокие горы. Аминь. Аминь. Аминь, — манипуляции с веревочкой сопровождались нашептыванием заговора.

Ага, меня ещё и параллельно лечат? Так сказать, два в одном…

Далее мне было сказано перевернуться на живот, что я и сделал.

Сам я видеть этого не мог, но похоже, что этой же грязной веревочкой мне начали измерять спину. Было щекотно, но я терпел. Куда деваться-то? Такая тут компьютерная томография…

Со спиной тоже оказалось всё в норме.

Дольше всего продлился обмер моей головы. Мерялась она всё той же веревочкой и так и сяк. Каждый раз результат бабкой оценивался. Похоже, что что-то ей не нравилось. Она поджала губы, то и дело хмурилась.

— Что? — влезла в процесс бабушка Лукерья.

— Погоди, — отмахнулась от неё гостья. — Ещё не закончила.

Лукерья больше вопросов не задавала. Сидела рядом с мамой Саньки на лавке и не отсвечивала.

Наконец веревочка была спрятана и мне опять было сказано перевернуться на живот.

— Лежи смирно. — палец старушки побарабанил между моими лопатками. Меж крыльцами — так в Пугаче говорили.

Старушка, сказав это, начала попеременно сводить мои руки и ноги, сгибая их в суставах. Сперва левую руку и правую ногу, а затем наоборот — правую руку и левую ногу. Так она сделала несколько раз.

— Полежи немного. Отдохни, — было сказано ею мне напоследок. — Хороший парнечок…

Таким образом, ничего страшного у меня не было выявлено.

— Пройдет, не родимое… — пришлой старушкой был подтвержден прогноз, который дала ещё зимой бабушка Лукерья.

Однако, лечение мне всё же было назначено. Для успокоения — так было сказано знахаркой. Какие-то сомнения у неё всё же после меряния возникли. Или, бабушка с матерью Саньки, что-то про меня ей наговорили?

Больше месяца пришлось мне пить какие-то горькие травки. Хорошо, не керосин или сулему глотать…

Глава 8

Глава 8 Первомайская демонстрация

Весна в Пугаче дошагала уже почти до самого мая.

География моих передвижений в пространстве теперь не ограничивалась четырьмя стенами. Это зимой Саньку раз в неделю в баню водили и всё. Причем, так закутанного в старый полушубок отца, что мне вокруг почти ничего не было видно. Ещё и мои ноги при этом болтались в огромных валенках как веретено в проруби, а их голенища больно упирались в пах.

Иногда, далеко не каждый раз, получалось только выходя из бани в вечернее время, полюбоваться на небо. В эти моменты я как будто бы попадал в сказку, мне казалось, что я нахожусь под огромным серебристым колпаком, стенки которого расположены где-то далеко-далеко. Я стоял и вдыхал свежий, морозный воздух, а он попадал в каждую мою клеточку…

Календарь на стене худел, а от избы по деревне получалось отходить всё дальше. Ещё и лапти этому способствовали. В них, не как босиком.

Лапти для меня были выменяны у соседей на рыбу. Отец Саньки сам и хомут мог изготовить, и седелко, и шлею, и узду, и вожжи, а вот лапти плести не умел. Как так? А, вот — бывает.

С братьями и сестрами мы всю деревню оббегали. Да, она и не велика была. За околицу не выходили. Это нам было строжайшим образом запрещено.

Всё в Пугаче было… каким-то серым. Яркие краски глаз не радовали. Впрочем, внутри нашей избы — тоже. Как в других деревенских избах, я не знаю. Меня туда внутрь никто не приглашал.

Наверное, поэтому на стенах нашей избы и были местами приклеены конфетные фантики. Они были яркими, веселыми. Когда они там появились? Кто знает… Но, при мне в избе ни разу за всю зиму конфет не ели.

Вот и ещё одного листочка наш календарь лишился и наступило 1 Мая.

За завтраком отец Саньки поделился со всеми новостью, что в Пугач из города приехал парень и будет проводить митинг.

Ну, приехал и приехал… Александр Аркадьевич в годы своей молодости дома на такие митинги досыта находился. Кстати, весело было. Ряды и колонны шли с предварительным подогревом, а ещё и по дороге втихушечку добавляли. Конечно, открыто такое не приветствовалось, но на не переходящих определенные границы глаза старшие товарищи закрывали. Проявляли солидарность к трудящимся.

Однако, объявлением о митинге, дело у Ильи сегодня не закончилось. Он вышел из избы, некоторое время его не было, а затем вернулся… с красным флагом.

Вся семья, от бабушки Лукерьи до Саньки, на такое дело просто свои талы выпучило!

Батюшки святы! Что это деется?!

Мать Саньки даже на передний угол глаза перевела. Так дело пойдет, завтра Илья прикажет из дома иконы вынести!

То, он «товарищей» из души в душу клянет, а тут с красным флагом заявился!

— Собирайтесь, — в этот раз многословием Илья что-то не отличался, был хмур и не весел. — Все на митинг идём.

Хозяину никто перечить не посмел. Его слово — закон.

Отец Саньки снял с колышка, вбитого в стену, старый заплатанный-перелатанный азям, в котором он на люди давно уже не выходил, подпоясал его кушаком, помнившим ещё отца последнего российского императора, на голову нахлобучил старую одноухую шапку…

Бабы и детишки даже рты раскрыли…

Чучело! Как есть — чучело…

Что он задумал?!

Илья взял в руки принесенный неизвестно откуда красный флаг, положил горизонтально на плечо его древко. Именно — горизонтально, так, что полотнище флага почти касалось пола. На улице оно может даже по земле волочиться, если отец Саньки в какую-то ямку ступит.

— Собрались? — был задан вопрос зрителям разыгрываемого представления.

Те только утвердительно закивали. Слов у них не было.

— Пошли. — Илья двинулся к двери.

Как-то так само-собой получилось, что вскоре по деревенской улице уже маршировала колонна. Впереди — оборванец с красным флагом, а за ним по двое в ряд, сначала Санькина семья, он, в том числе за ручку с бабушкой, а уже потом — дети со всей деревни.

Взрослые жители Пугача выходить на улицу не спешили, сидели по избам или поглядывали на шествие из-за углов.

Колонна, состоящая в своем большинстве из детей, шла молча, никто не баловался, все старались держать строй и дистанцию.

Миновав последний деревенский дом мы вышли на лужок. Так я впервые оказался за пределами Пугача. Кстати, опять же — достижение. Здешний мир в очередной раз раздвинул для меня свои горизонты.

Всё так же молча, наша колонна остановилась на лужке. Как будто после длительных репетиций, почти одновременно, находящиеся в построении повернулись лицом к парню, приехавшему, по словам отца Саньки, из города.

Кроме него, никого больше на лужке и не было. Не вышли жители Пугача на первомайский митинг.

Одет парень из города был в белую рубашку-косоворотку, подпоясанную пояском с кисточкой, шаровары, заправленные в сапоги, в руке он держал смятую в кулаке фуражку.

Так мы и стояли некоторое время. Молча.

Видя, что больше никого не предвидится, гость из города улыбнулся и начал своё выступление. Говорил он без бумажки, зажигательно, понятно и убедительно об изъянах мирового империализма, о революционерах, которые томятся в тюремных застенках, о солидарности трудящихся всех стран.

Пришедшие на лужок слушали его внимательно, понимали ли сказанное, особенно дети, неизвестно.

Наконец, парень поздравил всех с 1 Мая и замолк.

Он стоит и молчит, а мы — тоже.

Продолжалось это минуты три.

— Пошли, — негромко скомандовал отец Саньки, развернулся и пошагал в сторону деревни. Все двинулись за ним, но уже не так организованно.

Парень остался стоять за околицей, а наша колонна, постепенно уменьшаясь — то один, а то и сразу несколько ребятишек останавливались около своих изб, прошествовала с красным флагом по деревенской улице.

Завершилась эта первомайская демонстрация у дома Саньки.

Начало новому ритуалу в Пугаче было положено. Александр Аркадьевич мог гордится — он поучаствовал в его создании.

По небу над деревней весело катилось солнышко, на душе у Александра Аркадьевича вдруг стало хорошо-хорошо.

Даже стихи ему вдруг вспомнились.

Пролетарии всех стран,

Бейте в красный барабан!

Сил на это не жалейте,

Не глядите вкось и врозь —

В обе палки вместе бейте

Так, чтоб небо затряслось.

Опускайте громче руку,

Извинений не прося,

Чтоб от этого от стуку

Отворилось всё и вся.

Грузчик, каменщик и плотник,

Весь народ мастеровой,

Выходите на субботник

По масштабу мировой...

Наступает час расплаты

За дубинки и штыки —

Собирайте все лопаты,

Все мотыги и кирки.

Работенка вам по силам,

По душе и по уму:

Ройте общую могилу

Капиталу самому.

Ройте все единым духом,

Дружно плечи веселя,—

Пусть ему не станет пухом

Наша общая земля.

Мы ж недаром изучали

«Манифест» и «Капитал»,

Маркс и Энгельс дело знали,

Ленин дело понимал...

Даже автора этих стихов попаданец припомнил – Ярослав Смеляков.

Глава 9

Глава 9 Санька-умник

Вот уж — попал, так попал…

Во всех смыслах этого слова.

Лепидоптерология в Пугаче была совершенно не востребована. Ценность моих знаний равнялась нулю. Причем, абсолютному. Ещё и с сиянием.

Добавим сюда и возраст Саньки…

В настоящий момент он являлся только потребителем ресурсов, а не производил ничего полезного. Польза от малыша — исключительно потенциальная. Подрастет — помогать взрослым будет, а потом, со временем, и в настоящего кормильца-поильца превратится. Пройдут годочки и он престарелых родителей станет докармливать, а в своё время их и похоронит как положено…

Теперь же, молока от него — как от того самого козла.

Вот сейчас — весна. Самое страдное в деревне время. Перво-наперво требуется земельку к посеву приготовить.

Может в чем-то Санька помочь? Нет.

Отец Саньки с самого утра уже второй день землю пахал. Их лошадка плуг тянула, а он — борозду вел. Ровненько так, посмотреть любо-дорого.

Сможет малец такое? Нет.

Кончилась борозда, тут надо железный плуг поднять и держа его почти на весу переместить на нужное место.

Тяжело это? Тяжело. Ребятенок, и даже иной подросток с таким делом не справится. Причем, сделать это за день не один раз требуется.

После вспашки землю бороновать надо. Это уже полегче. Но и до этого дела у Саньки ещё нос не дорос. Самый старший брат Саньки отцу в этом помогает, а Санька с сестричками только со стороны на молодого работника посмотреть могут и за него порадоваться.

Дальше уже сев начнется. Забегая вперед, надо сказать, что это важное дело даже подросткам не доверяют. Сеют только опытные мужики или старики. Неладно посеешь — без урожая останешься, с голоду помрешь.

Сеяльщики с большими лукошками, привязанными широкими ремнями, перекинутыми за спину, целыми днями ходят и умело разбрасывают семена по полю. Причем, они непросто сыплют семена направо и налево, а ударяют им об лукошко и зерно веером разлетается ровно ложась на землю.

Для этого соответствующий опыт и навык иметь нужно. Саньку, к примеру, сеять не поставишь. Да он и лукошко с семенами не поднимет.

Помочь не можешь — не мешай. Не доставляй неприятностей, не отвлекай взрослых от их важных дел, не расстраивай их по пустякам и по серьезному.

Так Санька-Александр Аркадьевич сейчас и делал. Под ногами не мешался, где что-то мог подать — подавал, в силах был поднести — подносил.

По двору перед избой он так просто не проходил. Увидит щепочку или какой другой мусор, обязательно наклонится, поднимет и за ворота вынесет.

— Помощник… — кивнула на Саньку бабушка Лукерья Марии.

— Помощник, — согласилась та.

Тут Санька их и удивил.

Поднял он серьезные глаза на мать и бабушку и выдал…

— Туда идёшь — делай, обратно идешь — делай. По ходу-то много чего можно спроворить…

Молодая и старая женщины так свои рты и пооткрывали!

Заговорил!

Радость-то какая!

Слава тебе, Господи!

Молчал, молчал после болезни, ни словечка не обранивал, а тут такое выдал! Да как складно! Такое бы бабушке Лукерье сказать, а не маленькому мальчику.

— Заговорил! — обрадовалась бабушка Лукерья.

— Заговорил! — изобразила из себя эхо мама Саньки.

Обе были рады до невозможности. Ещё бы! Кому немой мужик нужен? За такого путящая девка не пойдет, в своё время в семье ещё две работящие руки не прибавится.

Здоровье, а немого здоровым назвать нельзя, главная ценность для крестьянина. Нет здоровья — не сможешь хорошо работать, себя и семью кормить…

В Пугаче, чтобы худо-бедно жить, надо круглый год работать, работать, работать, а не обебенькиваться.

Сев закончится — сенокос на носу.

После сенокоса — жатва и уборка хлеба…

— Больно умно что-то сказал… — вдруг переменилась в лице мать Саньки. К добру ли это?

— Всё тебе не ладно! — рассердилась на скудоумную бабушка Саньки. — Не говорит — плохо. Говорит — опять плохо…

Бабушка Лукерья ещё и всплеснула руками.

— Да… Как-то больно умно… — потупилась Мария.

— Умно… Он и есть у нас — умник! — поставила точку в разговоре старшая в семье женщина. — Умник! Поняла!

— Поняла, поняла… — не знала, как и отговориться мать Саньки.

— Лечение ему помогло. Попил Санька травок и умником стал.

Бабушка Лукерья была не в восторге от умственных способностей матери Саньки. Такой и что-то второй раз повторить не помешает — так она лучше запомнит.

Вот так оно всё и было, а с этого дня Саньку все умником стали называть и никак иначе.

Глава 10

Глава 10 «Еретик»

Жизнь Саньки-умника, в большом и малом, определялась взрослыми членами его семьи.

Многое решала Санькина бабушка.

Ну, а кто же ещё? На её плечах все дети семьи были.

— Пошли, Санька. — бабушка взяла малыша за ручку.

Пошли, так пошли…

Куда? Такого вопроса даже не возникало. Куда надо. Бабушке виднее.

На половине дороги выяснилось, что ведут Саньку обучаться травничеству!

Неожиданно…

Почему, неожиданно? Он же — умник! Травничество — самое подходящее для него ремесло. Так бабушка решила.

Вела его Лукерья как раз к той старушке, что Саньку меряла. Она была бабушке Саньки по родне. Впрочем, в Пугаче и в соседних деревнях все через одного Лукерье по родне были. Может, даже и больше.

Кроме всего прочего, эта травница Лукерье была сильно обязана. Чем? Ну, так сразу всё вам и скажи…

Бабушке Саньки отказать она не могла, да и сам мальчик на роль обучающегося хорошо подходил — умник, чистый душой и телом, алкоголем и табаком не пропитан.

Умников, по большому счёту, не так и много…

Не рано мальчику травничеству учиться? Самое то. Дело это весьма непростое и на освоение его годы уходят. Лучше пораньше начинать — пока ум востер.

Вообще-то, чаще в такую учебу с семи-восьми лет брали и к восемнадцати — двадцати годам её заканчивали, но с Санькой — случай особый. Он — умник.

Тут ведь как, каждая ничтожная травка имеет чудесную силу врачества. Но, не каждая травка, полезная для мужчины, в то же время полезна для женщины. Травку от травки знахарю надо отличать строго и знать, какие именно назначены природой в лекарство женатым и вдовым мужчинам, замужним женщинам и вдовам, равно какую должны принимать в известной болезни холостые и девицы.

К тому же, для того, чтобы заниматься сбором трав, должно ещё изучить некоторые слова и молитвы, относящиеся к заготовке трав, также необходимо знать и правила, каким образом и когда должно рвать ту или иную траву. Одну травку нельзя сорвать голой рукой, к другой — нельзя прикоснуться простой рукой, третью надо рвать на утренней заре, при срывании четвертой должно читать положенные молитвы и слова, а пятую нельзя сорвать никому, кроме самого больного…

А правильно хранить собранное?

А лекарства готовить?

Тонкостей и нюансов в знахарском деле столько, что и перечислить сразу трудно. Учить и не переучить.

Всё? Кабы не так…

Чуять ещё надо.

Это как?

Ну, тут объяснить сложно.

Вот, нашел ты нужную травку. Причем — в правильном месте и в назначенное для её сбора время. Руку к ней протянул, а от травки к тебе холодок пошел… Всё! Не бери её! Пользы она не принесёт, её лучше на своем месте оставить. А если пойдет тепло — такая травка поможет и её следует сорвать…

Вот так и чуют. Это — если грубо описать.

Санька по первости на учебе у бабки долго не задержался. Она его поиспытывала, вопросы позадавала, ночью в поле и в лес сводила, а на утро следующего дня и обратно домой привела.

— Умник? — кивнула на Саньку Лукерья.

— Умник, — последовал от бабки утвердительный ответ.

— Чует? — тут же был задан второй вопрос.

— Чует, — прозвучало в ответ.

Лицо Лукерьи просветлело — всё складывалось лучшим образом.

Тут батюшка Саньки и отчебучил…

Он не только говорком был, но ещё и шутником порядочным. Такое иногда загнет — хоть стой хоть падай.

— Доброго здоровьичка, еретик… — сказал, а сам по лавке начал подальше от Саньки к сторону переднего угла сдвигаться. К иконам-защитницам.

Братья и сестрички Саньки, что сейчас тоже за столом сидели, замерли, чуть ложки у них из рук не выпали. Запереглядывались и по примеру отца тоже стали подальше от Саньки сдвигаться.

Про еретиков они знали.

Еретик — человек страшный. Это — колдун, причем — нехороший. Желающий стать еретиком должен был отказаться от веры в Бога. Он по своей воле приходил к другому колдуну, а последний уводил его за околицу. Здесь пришедший отрекался от своей религии, колдун читал заклинания и перед ними появлялась огромная жаба с разинутой пастью. Колдун приказывал пришедшему залезть в пасть этой жабы. За жабой появлялся заяц, за ним — волк, следом — медведь. Еретик должен был пролезть сквозь этих зверей, как сквозь жабу, и тогда он будет научен наукам злого колдовства, но, если кто, пролезши сквозь жабу, струсит — тот сойдет с ума…

Вишь, не испугался Санька, перед ними сейчас жив-здоров стоит…

Выражение лица Ильи было серьезно-испуганным и дети ему поверили.

— Что ты городишь! — замахала руками на мужика бабушка Лукерья. — Зачем детишек пугаешь!

А Илья уже со смеха покатывался…

Ишь, весело ему!

Бабку-травницу угостили и после обеда она Саньку обратно к себе увела. Так и началась его жизнь, как в Пугаче говорили — в людях.

Домой он приходил раз в две-три недели, а всё остальное время учился травничеству. Бабка-знахарка на него просто ненарадовалась.

Глава 11

Глава 11 Про рыбу и бабочек

Маленькие дети шуток не понимают, воспринимают всё буквально. Однако, они памятливы.

Так и сестричками Саньки случилось. Долгое время, когда он от бабки-травницы возвращался, просили они его крестик показать.

Не стал ли он еретиком? Санька, это, или уже — страшный колдун?

Александр Аркадьевич ворот рубашки расстегивал и свой крестик им показывал. Не еретик он никакой, просто Санька…

Сестрички радовались и к нему ластились.

Надо сказать, что в последние месяцы Санька дома стал чаще бывать — его помощь отцу требовалась.

Впрочем, всё по порядку.

Первомайская демонстрация Ильи с красным флагом получила неожиданные последствия. В Пугач из города вдруг приехал тот же парень, что уже здесь на 1 Мая был.

Приехал, и сразу в избу Ильи заявился. Так и так, рабочие в городе так себе питаются, не то, что совсем голодают, но и не шикуют. Недалеко от Пугача озеро имеется, вот и принято решение советской власти его в аренду Илье сдать. Он — мужик правильный, политику партии поддерживает. Может, и не двумя руками, но всё же…

Должен Илья на том озере рыбу ловить и установленную норму в город привозить. Если больше наловит — остаток его. Может он с этой рыбой всё что угодно делать. Хоть варить, хоть — жарить, хоть в пирогах съедать. Даже продать имеет право. Дается ему на это полное разрешение.

Илья в затылке почесал и согласился. Когда ему ещё такое счастье выпадет? Не только в городе голодновато было, в Пугаче народ хоть и на земле жил, а всё равно в животе у них поуркивало.

Съездил Илья в город, бумаги подписал и приступил к делу. Морды изготовил и ловлей занялся. Мог он это делать круглогодично, даже во время нереста — рыба в пруду кишмя кишела.

Польза от этого была всем — и рабочим в городе, и семье Саньки. Правда, работать приходилось много…

Получалось даже рыбу на базаре в Слободском продавать. Вот тут-то Санька-умник и потребовался.

Маленький он маленький, да — умник. В семье он лучше всех считать умел. Бабушка Лукерья совсем считать не умела, мать Саньки — совсем не умела, Илья — умел чуть-чуть, но путался. Такой на базаре не то что в прибыток наторгует, но может и должен остаться. Ну, не совсем, но всё же…

Как Санька ловко считать научился, про это никому было не ведомо. Не умел, не умел и вдруг стал. Удивляться тут было нечему. Он же умник! С ними и не такое бывает.

Поэтому Санька сейчас в обязательном порядке Илью на базар сопровождал. Что со свежей рыбой, что зимой — с мороженой. Сдавалась рыба государству тоже в его присутствии. Для порядка и надежности. Советскую власть Илья тоже предпочитал контролировать, держал с ней ухо востро. Её представители присмотра требовали, не у всех руки были чисты. Могло к ним что-то и прилипнуть, только чуть-чуть ворон начнёшь считать.

Бабка-травница таким отлучкам Саньки была не рада. Иногда перерывы в его обучении не на один день затягивались.

— Лукерья, пореже бы мальчика домой отзывать, — пеняла знахарка бабушке Саньки.

Та только руками разводила — без Саньки семья никак не могла обойтись. Умник он один, другого не имелось.

Если уж честно, то был теперь ещё один повод Саньке на базаре бывать. Летом, когда он с бабкой-травницей по полям-лугам и лесным полянкам нужное собирал, мальчик ещё и бабочек ловил. Старушка ругалась, бранила Саньку, что он от важных дел отвлекается, но Санька только бычился и своё продолжал.

Бабочками некоторые знакомые Александра Аркадьевича в девяностые и кормились. Нет, супы и каши из них не варили, а ловили, мертвили, красиво упаковывали и продавали как украшение интерьера. Сначала, конечно, они свои коллекции экзотических насекомых из дальних стран реализовали, а потом уже и за местных принялись. Само-собой, отечественные бабочки не такие красивые, как из каких-нибудь тропиков, но тоже достойные экземпляры встречаются.

Вот и Александр Аркадьевич свои умения на практике как мог применил, берестяных коробочек наделал и данные трофеи на рынке Илья с его участием продавал. Платили за них копейки, но копеечка к копеечке, а глядишь и рубль набежал…

Сестры Саньки от такой торговли ревмя ревели — не лишай, братик, нас красоты неземной! Пусть бабочки в коробочках дальше на стенах в избе висят!

Отец Саньки к бабочкам сначала тоже весьма скептически относился, но позднее поменял своё мнение. Вот ведь, глупый народ за такую безделицу деньги платит!

Лишней копейки никогда не бывает. На деньги, что за бабочек были выручены, на целый год для семьи было закуплено керосина, спичек, соли, сахара и другой разной мелочи.

Илья даже сам себя побранил как-то — зачем он над Санькой из-за бабочек насмехался? Дело-то вон какое полезное оказалось!

Одно слово, Санька — умник.

Глава 12

Глава 12 Всему выучился!

— Всё, забирайте своего умника…

Бабка-травница чуть-чуть подтолкнула меня в спину. Даже не толкнула, так — рукой только ко мне прикоснулась.

— А, чо так? — хмуро посмотрела на неё бабушка Лукерья. — Чем Санька тебе не угодил?

— Всем угодил…

— Что же ты его гонишь? — ещё больше нахмурилась Лукерья.

— Больше мне его учить нечему.

Такой ответ удивил всех находящихся в избе Ильи. И его самого, и его супругу, и бабушку Лукерью и самого Александра Аркадьевича-Саньку.

— Как, нечему? — удивилась бабушка Саньки.

Травничеству чуть ли не десять лет обычно обучаются, а тут ещё и двух годочков не прошло как она внука в учение определила.

— Вот так… — в голосе травницы промелькнуло удивление.

— Что-то ты крутишь, — не могла поверить случившемуся Лукерья.

— Сама ты крутишь! — обиделась на Лукерью знахарка. Развернулась и к двери из избы Ильи направилась.

— Стой! Погоди! Скажи всё по-хорошему!

Лукерья догнала свою старинную подругу, за стол её усадила, а сама напротив на лавке устроилась.

— Рассказывай! — тон голоса бабушки Саньки был самый настоятельный.

— Всё он с одного раза запоминает и правильно делает. Что ни скажу — всё у него получается.

Ну, а что тут удивительного?

Кого бабка в обучение получила?

Доктора наук. Он всю жизнь учился, вот и умеет воспринимать информацию, анализировать её, по полочкам на нужные места раскладывать и использовать по назначению.

С виду, это — мальчик Санька, а на самом деле — Александр Аркадьевич.

Да не так много бабка-травница и знала…

Если все её знания на бумагу переложить, то только одна бы небольшая книжечка и получилась. Причем, полезного в ней имелось не так и много.

Александр Аркадьевич, слушая наставления травницы, по выработанной годами привычке сразу же получаемую информацию классифицировал: это — полезно, это — вредно, это — на первый взгляд нейтрально, хотя — кто его знает…

Нет, Александр Аркадьевич в медицине много не понимал. Но, иногда бабка его такому учила…

Надо сказать, что в арсенал её целительства входили не только средства растительного происхождения, но и — животного, а так же минерального.

Ну, разве можно так зубную боль лечить?

Вот что подружка бабушки Лукерьи ему как-то рекомендовала…

— Ещё же на больной зуб клади головки серных спичек, купорос и мышьяк, капай сулему… Не поможет — парь зубы, посыпая травой беленой раскаленный до красна кирпич, мажь зубы мухоморным или нашатырным спиртом, приставляй к ним пиявки, лечи порохом, вводи в дупло зуба квасцы, поваренную соль, камфору…

Бррр…

Вот такая она, народная терапия…

Мышьяк…

Сулема…

Мухомор…

Тут, не то, что зубная боль пройдет, самому отравиться недолго!

Не будет Александр Аркадьевич такие средства применять. Хоть на кусочки его режь…

Бабушка Лукерья внимательно выслушала травницу, но что-то ей веры у неё не было…

— Погоди, сейчас сама спытаю…

Этими словами она пять сильно обидела знахарку.

— Давай-давай… Пробуй, спытай.

Травница поджала губы, бросила на Саньку взгляд. В ком в ком, а в нем она была уверена.

— Что это? — на столе появился какой-то корешок.

Александр Аркадьевич-Санька взял его в руки.

Так, что это?

— Корень лопуха. — опознал то, что держал сейчас в руках Санька.

— Ну? — победно взглянула на Лукерью травница.

— Правильно… — кивнула та. Однако, не сдалась с первого раза.

Санька положил корешок на стол.

— Для чего нужен? — продолжила Лукерья экзаменовать внука.

— Берут корни, кладут в котел, наполненный водой, кипятят до увара, чтобы корни потомились, а вода немного выкипела… Отвар нужно остудить, процедить через тряпочку, а вываренные корни выбросить. Отваром смачивать голову каждый день для того, чтобы волосы хорошо росли, — слово в слово повторил Санька слова травницы.

— Ну? — повторила знахарка. — Спытала?

— Спытала… — удивилась Лукерья. — Ну, Санька… Ну, умник…

-То-то… — травница поднялась из-за стола. — Пошла я. Некогда мне тут с вами…

Сказала и из избы гордо удалилась. Обижена она была на Лукерью.

Учишь тут, учишь…

Дура…

Надавал Бог Саньке бабушку…

На самого мальчика у знахарки обиды не было. Умник он, как есть — умник. Далеко пойдет по большой дороге…

Глава 13

Глава 13 Я иду в школу

Моё окончание обучения знахарству совпало по времени с открытием в Пугаче школы. До этого её в деревне не было.

На дворе стоял одна тысяча девятьсот тридцатый год.

Уже вышло постановления Политбюро ЦК ВКП (б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации».

Был утвержден Примерный устав сельскохозяйственной артели, согласно которому обобществлялись земли, скот и инвентарь. В личной собственности крестьянина оставались только дом, усадьба, одна корова и определённое количество голов мелкого скота.

2 марта была опубликована в «Правде» статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой он возлагал вину за катастрофические последствия коллективизации на местные власти.

В СССР были учреждены Орден Ленина и Орден Красной Звезды.

Подписан Указ о расширении системы трудовых лагерей.

Открыли Туркестано-Сибирскую железную дорогу.

В стране вступили в строй завод «Ростсельмаш» и Сталинградский тракторный завод.

В июле в СССР отменили деление краёв и областей на округа.

2 августа на учениях на окраине города Воронеж был впервые высажен воздушный десант…

Но, всё это происходило для населения Пугача где-то далеко, за горизонтом. О биении пульса большой жизни деревенские узнавали только из газет.

Мне не было ещё и семи лет, вернее — Саньке, но я в школу выпросился. Пойду и всё!

Отец мальчика был против — дома по хозяйству надо помогать, но на мою сторону встала бабушка Лукерья.

— Успеет ещё, наработается… Да и мал он. Пусть учится.

Надавила Лукерья своим авторитетом на сына и тот согласился на Санькину школу.

Надо сказать, что брали на учебу только с семи лет, но для меня было сделано исключение.

— Он — умник, — такой аргумент был приведен «Кочке». Так деревенские за глаза звали молодую учительницу, которая приехала работать в школу из города. Почему «Кочке»? Видимо потому, что она была кудреватая.

— Возьмите для пробы. Посмотрите, лучше всех Санька грамоту освоит… — убеждала Лукерья учительницу.

Меня взяли.

Обучение проходило в обыкновенной деревенской избе, где на лавках рассадили первоклассников в возрасте от семи до четырнадцати лет. Да, были и такие, почти взрослые, а не только я — шестилеток.

Первоначально на лавках в импровизированном классе было не повернуться, но постепенно число учащихся стало сокращаться. Ребят постарше родители стали забирать для помощи по хозяйству, а девочек — в няньки. Появлялся в семье очередной малыш и девочка-семилетка досрочно завершала своё обучение — с дитенком кроме неё некому было водиться.

Надо сказать, обучение детей в школе в Пугаче не сильно приветствовалось.

— Робить надо, нечего штаны просиживать… — таким было мнение не только одного отца Саньки.

Мне, особенно в первом классе, приходилось даже таиться. Ладно, буквы я знаю и считать умею, но всё остальное-то откуда? Иногда, правда, я прокалывался и «Кочка» удивленно на меня посматривала.

— Умник… — приходилось Саньке не раз от её слышать. — Умник…

Но, всё как-то сходило мне с рук.

Первый класс в школе пролетел быстро.

Во втором классе к нам пришла новая учительница — Агния Алексеевна Лалетина. Она была из Слободского, ранее работала там сиделкой в больнице.

Агния Алексеевна старательно учила деревенских детей писать, читать, обучала всем четырем правилам арифметических действий, прививала правила гигиены и поведения в обществе.

Учитель в Пугаче стал самым уважаемым человеком. Агния Алексеевна, в силу своих знаний, стремилась делать это доброе дело. Жила она в комнате при школе. Часто бывала в домах своих учеников, приходила и в наш дом. Моя бабушка Лукерья её привечала.

— Учись, Санька, человеком станешь, — часто повторяла она.

В самой школе Агния Алексеевна устроила для учеников кружки по постановке спектаклей, художественного чтения и хоровой.

Я плохо пел, видимо у Саньки не было слуха, в таких случаях говорят, что медведь на ухо наступил. Агния Алексеева, зная это, привлекла меня в кружок художественного чтения. Учить стихи и читать их с выражением мне было совсем не трудно, даже нравилось.

Первое стихотворение, которое мне было задано выучить, было про Таню и Тамару, которые ходили парой и были санитары. Дома в школе я его тоже учил. Оказывается, оно тут в тридцатом году уже есть…

Не имея возможности ничего поменять в своей жизни, я сейчас во многом плыл по течению в роли мальчика-школьника. А, куда мне было деваться?

Глава 14

Глава 14 Тридцать седьмой

Тридцать седьмой…

Год двадцатилетия Великой Октябрьской социалистической революции.

Год весьма неоднозначный и вошедший в историю.

СССР — для того времени уже мощная индустриальная держава, во многом независимая от остального капиталистического мира. Строятся буквально на пустом месте города, производится новая техника и оборудование, продукция отечественной химической промышленности утроилась, выплавка электростали увеличилась в восемь раз…

В тридцать седьмом Вера Мухина создаёт свою грандиозную скульптуру «Рабочий и колхозница».

Галина Уланова блистает на сцене Ленинградского театра.

Дмитрий Шостакович пишет 5-ю симфонию.

Это — год Пушкина, поэтому повсеместно в СССР идут спектакли и кинофильмы по его произведениям.

В данном году Чкалов, Байдуков и Беляков совершают первый в мире беспосадочный перелёт по маршруту Москва — Портленд (США) через Северный полюс, а Иван Папанин возглавлял первую в мире дрейфующую станцию «Северный полюс».

Одновременно в Москве проходит суд над Карлом Радеком и шестнадцатью другими видными коммунистами. Они обвинены в организации заговора с участием Троцкого, Германии и Японии. Радека приговаривают к десяти годам тюрьмы, как и ещё трёх его сподвижников, а остальных к высшей мере — расстрелу…

Весной тридцать седьмого начинаются репрессии и уничтожение подчинённых Ягоды. Простых рабочих и крестьян эти репрессии не касались почти до самого лета, но в июле нарком внутренних дел Николай Ежов подписал приказ № 00447, где обозначались меры по репрессированию «бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».

Для меня этот год в теле Саньки чуть не стал последним.

Впрочем, обо всем по порядку.

Школа в Пугаче была только четырехлеткой, поэтому в пятый класс я пошел в школу в селе Успенском, которое находилось в восьми километрах от нашей деревни. Четыре километра до села надо было пройти по лесу, а ещё четыре — по лугам, потом переправиться через реку Вятку на другой берег.

Ежедневно пешком преодолевать такие расстояния нам, ребятишкам, было нелегко. Средством же передвижения в Пугаче в то время были только лошади. Однако, в весеннее и осеннее время вся тягловая сила, как и сами люди, была занята на сельхозработах. Когда в страду не хватало рабочих рук, мой отец сетовал, что занятия в школе идут долго и некому помочь в поле. Кроме того, как я уже не раз упоминал, стремление к знаниям не очень приветствовались в крестьянской среде, где главным считался труд на земле. Поэтому рассчитывать, что нам выделят лошадь и довезут до школы, не приходилось, и мы, ученики, ходили в Успенское пешком и под дождем, и по пристылку…

Школа в селе, как и все предприятия, работала по пятидневке. Пять дней шла наша учеба, шестой день — выходной, а он не всегда совпадал с воскресеньем. На выходной мы уходили домой. Чтобы попасть после выходного на занятия, вставали в четыре часа утра. Моя мать к этому времени уже подготавливала котомку с провиантом на пять дней — ржаной хлеб, ярушники, шаньги, четверть топленого молока, соль, лук, вареная картошка. Эту нехитрую еду мне надо было растянуть на пять дней, поэтому в школе я питался впроголодь.

Осенью, после выходного, когда уходить из дома приходилось в четыре утра, на улице было ещё совсем темно. Мы, все ученики, собирались вместе, а было нас из Пугача человек пятнадцать. Из нашей семьи в школу ходили ещё мой брат Василий и сестра Фаина. Дорога нам была известна до мелочей. В лесу, где видимость была всего несколько шагов, мы шли гуськом, поджидали тех, кто отставал, помогали им.

Взрослые нас никогда не сопровождали. Самым серьезным препятствием на пути в школу была Вятка, к ней мы выходили прямо напротив Успенского. Чтобы не быть зависимыми от посторонних, мы имели свою лодку. В несколько рейсов мы переправлялись через реку и к началу занятий не опаздывали. И осенью, и весной в разлив по большой воде на маленькой лодчонке мы пускались в плаванье по реке, где течение было очень быстрым, а в ненастную осеннюю погоду при ветре поднимались волны, пусть не морские, но все-таки волны, однако, нас ничего не останавливало.

После переправы свою лодку мы прятали в кустах, чтобы ее никто не украл. Зрелище это со стороны напоминало ту сказку, где мыши кота хоронили…

Мы, малые ребятишки, уцепившись за длинную веревку, выволакивали тяжелую лодку на берег, тащили ее в кусты, забрасывали ветками, чтобы она не привлекала внимание чужих людей, и только тогда уходили с берега. Надо заметить, что никто не уходил, пока эта процедура не была закончена, таков был у нас негласный закон.

В тридцать седьмом, во время весеннего разлива, пассажиров в лодке оказалось больше положенного — некоторые поскорее хотели переправиться на другой берег. Мы только оттолкнули лодку от берега, проплыли буквально несколько метров, как она пошла ко дну. Все оказались в холодной воде, в том числе и я.

Хоть температура воздуха была и плюсовая, но вода — холодная. Ноги у меня скрутила судорога и я пошел ко дну.

Как меня спасли, вытащили из реки — я, честно сказать, не помню. Очнулся я уже на берегу.

Хорошо, что успели мы отплыть недалеко…

Никто не погиб, но для всех это был хороший урок, лодку мы больше не переполняли, а на противоположном берегу, с этих пор, нас всегда встречали учителя.

Глава 15

Глава 15 «Золотуха»

Все пять дней в школе после незапланированного «купания» в Вятке мне немоглось.

Организм Саньки словно раздумывал — заболеть или не заболеть? Моя голова временами становилась тяжелой, мышцы потягивало, иногда даже вроде как бы и познабливало.

Состояние здоровья было какое-то неопределенное. «Взвешенное» — так я определял его для самого себя. Куда качнется — туда или сюда — непонятно.

Пришло время идти домой. Все пошли и я пошел. Ноги были какие-то ватные и плохо меня слушались…

Вроде и в Пугач идем, а мне нерадостно.

Обычно весь путь до дома мы делили на две части, пройдя по лугам четыре километра, делали привал, а затем шагали по лесу еще четыре километра. На этот раз привал сделали посередине лугов. Совсем даже не из-за меня, то и дело отстававшего от общей группы возвращающихся домой ребятишек.

Причиной тому стало невероятное зрелище. Мы увидели большое стадо коров, которое паслось на лугу, а среди этого стада паслось стадо лосей. Ни коров, ни лосей такое соседство совершенно не смущало. Создавалось впечатление, что коровы и лоси пасутся так всегда, такое содружество для них — совершенно обычное дело.

Ни те, ни другие, как бы, не замечали друг друга. Безрогие лосихи мирно соседствовали с пестрой буренкой, а красавец, рогатый богатырь лось, прогуливался рядом с молодым бычком.

Мы тихо сидели на земле, боясь нарушить впервые увиденное зрелище. Пастухов нигде не было видно, солнце уже начало скрываться за вершины деревьев, а нам не хотелось покидать этот привал, все были удивлены увиденным.

Вдруг лесные жители, лоси, по какому-то только им одним понятному сигналу, выделились из общего стада и, собравшись в своеобразный гурт, пошли к лесу, а вскоре и скрылись в привычной для них лесной чаще, оставив мирно пасущихся коров на прежнем месте.

Мы ещё немного посидели и продолжили путь домой. Ребята всю дорогу бурно обсуждали увиденное, один я тащился молча.

Во время учебы мы жили прямо в школе на первом этаже. Спали на голом полу, подстелив под себя свою одежду, в которой бегали днем по улице, а иногда она была ещё и сырая от дождя.

Рядом с нашей «спальней» в полу зияла большая дыра, из нее постоянно тянуло холодом, согреться было негде. Умывальника в помещении не было и, чтобы утром умыться, мы бегали с мылом и полотенцем на реку. Ели только то, что родители посылали на пять дней, варили одну картошку, пили кипяток, в который добавляли принесенное из дома топленое молоко.

Из-за «купания» и такой спартанской жизни я всё же заболел…

Ночь по приходу домой я почти не спал, только вертелся-крутился на лавке, мне становилось то жарко, то холодно.

Чем заболел? Сказать трудно…

Может, всем сразу.

Мать и бабушка Лукерья определили мою болезнь как «золотуха». Ну, специалисты они были ещё те…

А я сам? Я же почти два года на знахаря учился?

На эту самую «золотуху» было вроде и похоже, но не совсем.

Буквально за пару дней всё тело Саньки покрылось фурункулами. «Нарывами» — как говорили в Пугаче.

Лечили меня мама и бабушка. Знахарка-подружка бабушки Лукерьи как нарочно сломала ногу и сидела безвылазно дома.

— Вот ведь её некошной бросил! — вздыхала Лукерья. — Совсем не ко времени…

Мама и бабушка меня по очереди обильно поили. Непонятно даже, куда в меня столько жидкости и влазило.

Ежедневно всё моё тело обмывали теплой водой, в которой предварительно запаривали ветки калины. Надо сказать, что это уже была моя собственная рекомендация. Да-да, я сам по мере сил принимал участие в собственном лечении.

Мама и бабушка прислушивались к моим советам — слушали нестарого, но бывалого… Это я так сам над собой невесело подшучивал.

Да, поили меня мама и бабушка Лукерья опять же настоем калины. Наружно — калина, внутрь — калина, такое вот и меня калиновое-малиновое лечение получилось.

Вкус этого зелья, если честно сказать, не очень приятен, но что не проглотишь, чтобы быстрее вылечиться и пойти в школу. По болезни я пропустил почти целую учебную четверть, но вернувшись наверстал всё упущенное, на второй год меня не оставили…

Глава 16

Глава 16 Колхозник

На второй год в школе меня не оставили, а толку-то…

В тридцать седьмом я закончил седьмой класс, а дальше, в восьмом классе надо было учиться уже в Слободском.

В городе!

От Пугача до Слободского двенадцать километров… Двенадцать — туда, двенадцать — обратно. Итого, получается уже целых двадцать четыре!

Транспорта от нашей деревни до Слободского — нет.

Денег для найма жилья в городе — нет.

Никаких средств для покупки одежды для меня — нет.

Босиком ходить тоже не будешь…

А кормить меня кто должен? Без меня полна изба голодных ртов.

Наша семья ещё к тому же одной из последних в деревне вступила в колхоз. Что, думаете, после этого мы стали как сыр в масле кататься? Три раза ха-ха… Как бы ещё не голодней времена потянулись.

Через месяц моя учеба в восьмом классе завершилась едва только начавшись.

Новый тридцать восьмой год я встретил работая в колхозе. За мной закрепили лошадку, которая была моей ровесницей и раньше принадлежала нашей семье, но после вступления в колхоз, отец сдал ее в общественный колхозный лошадиный гурт.

Безответная, работящая, не капризная, выносливая, лошадь много раз выручала меня в сложной обстановке.

Зимой, в основном, я работал на отходе, то есть за деньги возил дрова на фабрику в Первомайский поселок, пенек с болота, иногда — отходы из бытовых ям для удобрения полей. Деньги шли не ко мне в карман, а в колхоз. Мне только в замусоленный талмуд бригадир ставил палочки. За эти палочки я и работал.

Саньке ещё и четырнадцати лет не исполнилось, и был он не самого богатырского роста и телосложения, худенький из-за постоянного недостаточного питания и силенок в подростковых руках имелось ещё маловатенько.

Думаете, это кого-то интересовало?

В колхозе никаких скидок на мой возраст не делалось.

Абсолютно все работы, что делали взрослые мужики должен был делать на том же самом уровне и я.

Бригадир и председатель считали, что сложение двух сил — человек и лошадь, это единое целое и отдача должна быть равная отдаче лошадь — взрослый мужчина. В моем же случае, получалось в пересчете — полторы лошадиных силы, так как моя сила, по моим нынешним физическим возможностям тянула едва только на половину от возможностей взрослого работника. Это — в самом оптимальном варианте.

Так, при вспашке зяби, плуг в моих руках вихлялся как живой, я не мог удержать его ровно — мне просто не хватало физических сил и, поэтому борозда получалась неровной. За такой брак в работе, идущий за мной взрослый пахарь награждал меня словесными «пощечинами», а в конце рабочего дня, на десерт, я получал такой «словесный компот» брани от бригадира, что ни в одном литературном произведении не прочитаешь.

А, зимой как я лес возил? Тоже одно горе горькое…

Управляя лошадью, по глубокому снегу я сначала добирался до места. Затем, с большим трудом грузил в сани тяжелые длинные хлысты деревьев. Как их только и ворочал!

Частенько случалось и так, что снег глубокий, а груз тяжелый. Нагрузишь, а лошадь сдвинуть сани с места не может. Не хватает у моего Огонька сил. Приходилось часть хлыстов обратно сбрасывать, а потом ещё раз за ними ехать. Норму-то выполнять всё равно было надо! Не будет нормы, не будет и трудодня…

Один раз я даже бросил вожжи и заплакал. Лошадка моя постояла немного, а потом на меня посмотрела и сама стала раскачивать сани, сдвинула их каким-то чудесным образом с места и вытащила на дорогу. Там уже дело веселее пошло — Огонек сани тащит, а я рядом иду.

Работая в колхозе, я постоянно думал, что каким-то образом мне надо из него выбираться. Перспектив здесь у меня никаких не было.

Я уже немного подрос, закончил семь классов, а по здешним временам это было очень даже хорошо. Да, что хорошо — просто отлично! Даже в городе семью классами далеко не каждый мог похвастаться.

Семь классов — это ого-го! Круче крутого!

Что делать?

Только если дальше учиться…

Дома ни отец, ни мать идею с моей учебой категорически не поддерживали. В хозяйстве рабочие руки нужны, а не «ученые». Слово «ученый» было хоть и не ругательством, но совсем к нему близко.

Бабушка Лукерья умерла и сейчас у меня поддержки на предмет обучения совсем никакой не было.

— Робить надо, а не обебенькиваться! — единственное, что я слышал в ответ, когда заводил разговор о продолжении своего образования.

Так! Да ну их!

Сыграло свою роль тут ещё и то, что я сюда «попал», а не здесь на белый свет появился. Нет, Санька-то тут, а я… Где? Кто бы сказал.

Сложила вместе свои крылышки бабочка мироздания и мелкой пылинкой перелетело моё сознание с одного на другое. Затем бабочка крылышки расправила, а я как был, так на другом крыле и остался…

Сейчас сам по нему и ползу.

И! Дальше ползти буду!

Не до конца же своих дней мне тут в колхозе на Огоньке дрова и навоз возить!

Глава 17

Глава 17 Я думаю о фельдшерской школе

То, что в сорок первом начнется война, это я знал.

Двадцать второго июня, ровно в четыре часа.

Кто же про это не знает?

Даже в песне так поется.

Сейчас — тридцать восьмой, но …

Что делать?

Что делать?!

Что делать?!!!

С этим вопросом я просыпался, с ним и засыпал.

Кстати, насчёт войны. Уже, знаете ли, сейчас витало…

Если в Пугаче ещё как-то не так, то в большом мире — уже вовсю.

В город мне выбираться не получалось — четырнадцатилетнему колхознику там делать нечего. Но, если кто из молодежи в Пугаче из города на праздниках появлялся, то у половины парней и девчат на груди посверкивали значки военно-спортивных обществ.

В Вятке, опять же со слов городских гостей, школы строили. Монументальные, каменные, не школы — просто дворцы по нынешним временам. И это — при дикой жилищной нищете!

Знаю, знаю я про эти школы… Сам в такой дома учился…

Дома! Где этот дом сейчас…

Так вот, в сорок первом все эти школы в один момент в госпитали превратятся. Так нам в школьном музее рассказывали. В нашей школе тоже госпиталь был и одна из музейных экспозиций была этому посвящена.

Строили, согласно услышанному мною в музее, их сразу как школы-госпитали. В мирное время — школа, а начнется война, тут же школьные классы превратятся в госпитальные палаты, в учительской будет ординаторская, а кабинет директора займет начальник госпиталя. Уже предусмотрены заранее в школьном здании места для развертывания операционной и перевязочных, лестницы и коридоры широкие — нет никаких затруднений с носилками или каталками развернуться…

Здание двойного назначения… Так, это, вроде, называется?

Как на самом деле, я не знаю. Так нам, ещё носящим красные галстуки, в музее рассказывали.

Война выигрывается ранеными, возвращенными в строй. Для этого не только госпитальные стены требуются, но и соответствующий персонал.

Эта мысль, про медицинский персонал, в моей, вернее — в Санькиной, голове и засела. Причем — прочно.

Фельдшерская школа! А, что? Это вполне себе реально!

Семилетка у меня имеется.

Набор в фельдшерскую школу — ежегодный. В этом году он ещё и увеличен, так в газете было написано. Почему? Без объяснений, но я думаю, что это опять же с надвигающейся войной связано.

Стипендия! Вот что являлось важнейшим аргументом для моего поступления в данное учебное заведение.

В фельдшерской школе, это я опять же узнал из статьи в газете, обучающийся ежемесячно получал тридцать пять рублей.

Тридцать пять!

Скажете, мало?

Да я в колхозе столько на трудодни не зарабатываю… Я же не кузнец. Это у него за день полтора трудодня может набежать, а у меня на вспомогательных и неквалифицированных работах чаще всего половина трудодня получается. Целый трудодень бывает, если я от зари до зари спину ломаю, но и то не всегда… Редко, очень редко.

Колхоз у нас бедный, доходов не много, поэтому трудодень недорогой. Как-то председатель наш с газетой пришел. Злющий… Вот де, смотрите. В колхозе имени Карла Маркса на трудодень получают кроме риса, пшеницы и других продуктов ещё и по двадцати одному рублю! А у нас?!!! Рубль с горькими копеечками или два килограмма зерна. Или! Причем, не пшенички. Ну, а рис у нас отродясь не водится…

Так, а где тот колхоз? Ну, понятно… Не в Кировской области. У нас тут не черноземы…

За год я, подросток, чуть более ста трудодней заработал. Вот и посчитайте. Причем, получу я деньгами только небольшую долю. Нет в нашем колхозе денег.

Тридцать пять рублей. Это — почти половина от того, что получает уборщица производственных помещений или прислуга-домработница. Ну, у последней, кроме того, ещё стол и место для проживания имеется. Опять же из газет, а другого источника информации у меня сейчас нет, я знаю, что врач зарабатывает в месяц от ста пятидесяти до четырехсот рублей, разнорабочий — от тех же ста пятидесяти до двухсот. Квалифицированный рабочий на хорошем месте — до шестисот рубликов. Инженер — на двести рублей больше. Это — опытный, а начинающий — четыреста, как хороший учитель.

Есть ещё рабочие-стахановцы. Про их зарплаты писать опять же газеты не стесняются. Такой в месяц может и две с половиной тысячи заработать. Завидно? Становись сам стахановцем! Кто тебе мешает?

Да, только из всего этого надо ещё пятнадцать процентов вычесть. Так сейчас положено.

Вот я и решил в фельдшерскую школу лыжи вострить.

Семья мне ничем помочь не сможет. Буду учиться и на стипендию жить.

Вот так как-то…

Глава 18

Глава 18 Фельдшерская школа

Думаете, четырнадцатилетний парнишка Санька из маленькой деревеньки Пугач в Киров с одной котомкой за плечами сам бы ушел?

В какую-то там фельдшерскую школу?

В полностью самостоятельную жизнь без поддержки семьи?

Ой ли…

Конечно, это было решение Александра Аркадьевича.

На высшее учебное заведение он пока не замахивался — скоро война, ему бы надо худо-бедно на ноги встать, определенную опору получить в виде специальности… Причем — надежной, которая всегда прокормит.

Ну, и уцелеть у фельдшера на войне шансов больше, чем у простого красноармейца…

Шкурно? Непатриотично? За чужими спинами решил Александр Аркадьевич отсидеться?

Тут уж как хотите думайте…

В тридцать девятом в фельдшерско-акушерскую школу, так она правильно называлась, Санька поступил. Он же — умник.

Стипендию в размере тридцати пяти рублей ему назначили.

Однако… недолго Санька этим денежкам радовался.

Страна готовилась к большой войне, на всем, где можно и нельзя стали экономить, и перед новым сороковым годом нам объявили, что стипендию в фельдшерской школе будут платить только круглым отличникам.

Мама дорогая! Я к круглым отличникам не относился!

Нет, глупее я в городе не стал, но на учебу время требуется… Его-то у меня и не было.

Общежития фельдшерская школа не имела, поэтому жить мне приходилось на квартире. За съем жилья надо платить, а у меня каждая копеечка считана… Комнатушку мы снимали на двоих, ещё с одним учеником фельдшерской школы. На одного — такой роскоши я себе не мог позволить. Ну, как говорится — в тесноте да не в обиде.

Есть мне хотелось постоянно…

Да, надо сказать, что хлебушек-то, нужно ещё было умудриться купить! В магазинах его часто и не было.

Голым и босым тоже ходить не будешь. Я расти начал, видно городская жизнь так на меня повлияла.

Поэтому, я хватался за любую работу, постоянно на триста шестьдесят градусов головой вертел в поисках даже самого малого заработка.

Из ребят подобных мне, учеников фельдшерской школы, как-то сама собой создалась у нас бригада. Мы разгружали вагоны, пилили дрова в частных домах, сбрасывали снег с крыш…

В свою комнатку на Дерендяева я часто возвращался уже затемно со слипающимися глазами, а нужно было ещё и на завтрашний день к занятиям подготовится. Отстающим в фельдшерской школе я не был, но в круглые отличники выбиться у меня не было никакой возможности.

Всё, кончилась у кота масленица, не будет у меня в сороковом году стипендии…

Надо сказать, учили нас в фельдшерской школе на совесть.

Дубровин преподавал у нас терапию. Он был всегда спокойным, выдержанным, последовательно и четко рассказывал определенную тему, был увлечен своим рассказом, приводил много примеров из своей практики. На его занятиях создавалось впечатление, что он мало внимания обращает на аудиторию, но присутствующие всегда слушали его очень внимательно. На практических занятиях Дубровин требовал четкости в ответах, особенно — после обследования больного. Он не признавал выслушивания пациента фонендоскопом, сам, при этом, пользовался только деревянным стетоскопом. В случае, если в чем-то сомневался, прикладывал свое ухо к телу и долго выслушивал больного. Как-то, через много лет, я встретил своего однокурсника, и он рассказал мне, что во время войны Дубровин продолжал работать на своем месте, преподавал. Но, так же, как и раньше большую часть времени проводил в больнице. У него был уже солидный возраст и значительные перегрузки, переживания военного времени, недостаточное питание, отражались на его здоровье. Якобы, были случаи, когда во время обхода, прослушивая больных, доктор засыпал на груди больного. Тогда сестры, чтобы не будить его и дать хотя бы недолго отдохнуть уважаемому доктору, перекладывали его голову на подушку рядом с больным, он, немного отдохнув, продолжал свой обход. Правда это или нет, сказать трудно. Пусть это будет даже частичной правдой, но я хочу сказать, что этот человек был бесконечно предан своему делу, своим пациентам.

Военно-санитарное дело в фельдшерской школе вел Хлыбов. Нам было очень интересно слушать бывалого участника гражданской войны, военврача второго ранга о том, какие трудности могут встретиться при оказании медицинской помощи на фронте. Я ловил каждое слово этого преподавателя, так как знал, что вскоре эти знания мне могут пригодятся.

Лутошкин был преподавателем биологии. Он требовал от нас, чтобы мы больше работали самостоятельно. На занятиях всегда проводил опрос по пройденному материалу. Внимательно выслушивал отвечавшего, в чем-то поддакивал, а в заключении говорил: «Садись, два». Это означало, что тема не раскрыта. Нам казалось, что, произнося своим громовым голосом слова «садись, два», он как бы получал от этого удовольствие, но это только казалось. На самом деле, он всем своим видом показывал, что сожалеет о том, что мы не увидели главное, изюминку в изучаемой теме. А его улыбка, как бы подбадривала нас, что не все потеряно, что мы еще молоды и всему научимся, если будем прилагать усилия и старания в учебе. Обладатель уникального баса, Лутошкин участвовал в студенческой самодеятельности, пел в хоре. Он стеснялся стоять среди своих учеников во время выступления, потому, что его могучая фигура нависала над всеми нами, поэтому брал стул и садился за спинами поющих, во время выступления был слышен лишь его могучий голос.

Скаленкова ученики нашей школы между собой называли «земский доктор». На занятия он всегда приходил с огрызком красного карандаша. Для чего ему нужен был этот карандаш, мы не знали, им он никогда не пользовался. Может это был его талисман? Урок всегда вел стоя. Тему раскрывал красочно. Создавалось впечатление, что ты не на уроке по скучному предмету инфекционные болезни, а в театре слушаешь увлекательный монолог артиста.

Про этих, и других, преподавателей я могу рассказывать бесконечно. Каждый из них давал нам не только знания, но и частичку своей души.

Глава 19

Глава 19 Война!

Во время учёбы в Кирове в Пугач я выбирался редко.

Ну, во первых — далеко. Почему, далеко? В километрах-то не так много и выходит. А потому, что каждый этот километр нужно было ножками протопать. Транспорт же никакой из Кирова в Пугач не ходил. Если повезет, дорогой подсядешь на телегу к кому-то и часть этих самых километров проедешь.

Во вторых… Очень уж короткой эта побывка в деревне получалась. Дойдёшь, в бане-землянке помоешься, немного отдохнёшь и надо уже обратно двигаться. Мать Саньки узелок соберёт… Дать ей мне много и нечего. Несколько вареных картофелин, краюха хлеба — вот и всё. Один раз она мне тайком от отца чуть-чуть денежек сунула, где только и взяла их?

В третьих. В Пугаче — дом Саньки, его семья. Мой же дом и семья не здесь. Сюда я «попал». Пусть давно, но… «попал». Этим всё сказано.

В июне сорок первого я был в Пугаче. Занятия в фельдшерско-акушерской школе на этот учебный год закончились, впереди были только экзамены, вот я к ним и готовился.

Утром двадцать второго июня первой мыслью у меня было — сегодня война начнется. Вернее, уже началась, а здесь об этом ещё не знают.

День был воскресный, но это — имело значение в городе. У колхозником летом выходных дней не бывает. Пугач жил заботами о сенокосе, выпасе скота, огороды тоже скучать не давали.

Взяв учебники, я ушел подальше в луга, где мне никто не мог помешать готовиться к экзаменам. Да, какой там… Учеба на ум не шла. В голове только одни мысли про войну и вертелись.

Зачем я из Кирова сюда пришел? А, в самом Пугаче, подальше от деревни словно бы спрятался? Вполне мог бы я и в Кирове к экзаменам готовиться…

Мог. Но, вот в Санькину деревню пришел.

Сейчас меня даже немного потрясывало. Утром я почти не поел. Так, только кваса выпил и всё.

Судя по солнцу, время уже далеко перевалило за полдень. Ну, всё ещё в деревне про войну не знают? Нет, похоже, пришла уже весть!

По лугу ко мне бежала младшая сестра Фаина и махала руками. Перед тем, как сюда уйти, я ей сказал где буду.

— Война! Война! Санька, война! Германия напала! Война!

Знаю уже…

Давно.

Давным-давно.

В Пугаче и всей Кировской области — самый первый. Ну, если здесь кроме меня больше никаких других попаданцев нет…

— Война, Санька! Пошли домой! Война!

Фаина всё это выкрикнула и стоит, на меня испуганно смотрит. С ноги на ногу перетаптывается.

— Пошли. — я взял сестру за руку.

Пусть тут уже и сорок первый год, но в Пугаче нет ни радио, ни телефона. О всем, происходящем в мире и в стране, деревенские жители узнают из районной газеты, которую доставляет почтальон. Сегодня — воскресенье, в этот день почтальона нет.

— Федор из Слободского вернулся и про войну рассказал, — пояснила мне Фаина, откуда ей про войну стало известно.

— Бабы ревут, мужики матерятца, а тятька не верит. Говорит, что договор у нас с Германией, не должны они напасть… — рот у Фаины всю дорогу не закрывался, она говорила и говорила…

Известие о войне полностью сорвало в Пугаче все сельхозработы, мужики и бабы всё бросили и сейчас толпились на улице.

Тревога буквально звенела в воздухе…

Только уже ближе к вечеру официальное подтверждение о войне пришло из сельсовета.

Что будет?

Что будет?!

Что будет?!!!

Сумеет ли Красная Армия покарать Германию?

Кто из односельчан пойдет на войну?

Кто будет справляться с сенокосом?

Кто станет хлеб убирать, если мужики уйдут на войну?

Вопросов было много, ответов не имелось.

Уже на небе звездочки высыпали, когда старшему брату Саньки Петру принесли повестку о явке на сборный пункт. Завтра, двадцать третьего июня, он там быть уже должен.

Я даже удивился — быстро заработала машина мобилизации!

После получения повестки тут же в избе собралась вся семья Саньки, было много разговоров, о том, что делать, как дальше жить, как распределить обязанности в семье, как убрать урожай, как заготовить дрова на зиму…

Раньше всех из-за стола встал сам Петр. Он вышел за ограду и долго, молча стоял на пригорке возле избы, потом спустился к речке, набрал в ладони воды, с какой-то жадностью стал пить эту серебристую прохладную влагу. Пил и словно не мог напиться.

Петр задумчиво смотрел на спокойно текущую речушку, разделявшую Пугач на две части. О чем думал он, призванный сейчас на войну? Скорее всего, как расстаться с тем, что было его смыслом жизни — с семьей, с детьми, с родителями, с женой, с домом, с пашнями, лугами, речкой, лесом, а самое главное — вернется ли он живым домой?

Затем брат Саньки подошел к старой березе, которая каждую весну, уже не один десяток лет, поила всю семью своим сладковатым соком, обнял ее, прильнул щекой к шершавой коре, точно прощаясь…

После этого Петр выкатил из ограды телегу, по-хозяйски смазал оси колесной мазью.

Ранним утром вся семья Саньки была уже на ногах. Коротко позавтракали, брат попрощался с детьми и матерью, запряг лошадь в телегу и мы двинулись в путь.

Провожали брата на войну отец и я. Утренняя прохлада отгоняла сон. Еще не созревшие поля колыхались под июньским теплым ветерком. Луга разноцветьем ласкали взор, дышали дурманящими запахами трав, привлекали трудяг пчел для сбора нектара. Все дышало тишиной, покоем, миром…

А тут — война.

Глава 20

Глава 20 Осень сорок первого в Кирове

До самого Слободского мы ехали молча. Что, говорить-то, так всё понятно…

У сборного пункта — толпа.

В ней — молодые и старые, мужчины и женщины, подростки и малые дети, и, конечно, призванные на войну.

Люди перемешаны с телегами, тарантасами, лошадьми…

Кто-то во всей этой неразберихе поет песни и частушки, кто-то играет на гармошке, кто-то пляшет, поднимая клубы пыли…

Кто-то громко плачет и даже воет от горя, старушки благословляют своих сыновей и внуков иконами…

У стариков соленые слезы текут по седым бородам.

Весь этот крик, шум, гармонные мелодии, пение песен, ржание лошадей, скрип колес сливаются в широкий спектр звуков и он висит в воздухе тревожным набатом, приближением чего-то грозного, страшного, неисправимой бедой, потерей спокойствия и благополучия.

Все прекрасно понимают, что будущая война — это не лёгкая прогулка, что драка будет серьезная, но осознание того, что германцу не место на нашей земле, подвигает людей на защиту своей Родины. Народ настроен патриотично. Умирать, естественно, никому не хочется, особенно молодежи, в то же время, защищать свой очаг, своих родителей, детей, жен, невест считается делом чести. И это — не простые слова.

Я и отец попрощались с Петром, немного постояли на площади перед сборным пунктом, а затем он поехал в Пугач, а я в Киров. Мне повезло — подвернулся знакомый на телеге, которому надо было по делам в областной центр.

Экзамены за второй курс я сдал. Больших проблем для меня это не вызвало, но всё сейчас происходило как-то нервно, торопливо и напряженно. Киров не был фронтовым городом, но над страной нависла опасность и это чувствовалось постоянно. Причем, всё больше и больше.

Занятия в фельдшерско-акушерской школе для нас, уже третьекурсников, начались не как обычно с 1 сентября, а на целый месяц раньше. В августе сорок первого мы уже приступили к занятиям.

Надо сказать, что в организации учебного процесса постоянно возникали какие-то неувязки. Нет, не по вине преподавателей или администрации фельдшерской школы.

Наше учебное заведение всё время куда-то переезжало. Здание, которое ранее занимала фельдшерско-акушерская школа, почти сразу было передано, как тогда говорили, под нужды армии.

За короткое время мы переезжали после этого ещё два раза.

Всё учебное оборудование, различные пособия, мебель мы перевозили сами. Вручную загружали телеги, везли школьное имущество, разгружали его и все перетаскивали на новое место. Когда выпал снег, для переезда использовали санки. Легче нам от этого не было…

К тому же, весь город был перекопан. Рядом с деревянными тротуарами на улицах и во дворах рыли окопы в полный рост и строили убежища.

Ещё одна трудность состояла в том, что многие преподаватели были призваны в армию. Уходили на фронт и юноши 1922 года рождения, которые учились вместе с нами.

Были и бытовые трудности — не работала школьная столовая, а хлеб начали выдавать по карточкам.

На каждого обучающегося в фельдшерско-акушерской школе полагалась хлебная карточка из расчета четыреста грамм на сутки. Причем, хлеб был невысокого качества. С началом войны он стал хуже. Или, мне это просто так показалось?

Чтобы получить хлебный паек, приходилось выстаивать многочасовые очереди. В день отоваривали только одну карточку, чтобы голодающие люди не смогли выкупить весь хлеб и съесть его сразу.

Я и другие наши ребята теперь редко доносили полученный кусок хлеба до дома. Мы съедали его ещё по дороге, потому, что постоянно испытывали голод…

В Кирове были и общественные столовые, но их было мало, и там всегда стояли очень большие очереди, а торчать в них у нас не хватало времени. Продукты можно было купить и на рынке, но для нас, учащихся фельдшерской школы, они были недоступны из-за дороговизны.

В городе то и дело появлялись какие-то слухи, всё время чувствовалось напряжение, связанное с войной. Из уличных репродукторов звучали очень тревожные сводки с фронтов о том, что части Красной Армии оставляют территорию страны, что идут жестокие бои, что мы несем значительные потери.

Ночью в городе осуществлялась полная светомаскировка. Без внешнего освещения стояли корпуса предприятий и учреждений, не освещалась железная дорога и вокзалы, жилищный фонд… Уличное освещение было убрано совсем. Светомаскировка была профилактической мерой, Киров немцы не бомбили, а вот на Горький налеты немецкой авиации уже совершались.

С очень большой нагрузкой работала железная дорога. С запада беспрерывно шли эшелоны, в которых вывозили эвакуированные предприятия и огромные массы беженцев. Часть из них следовала дальше на восток, а часть оседала в Кирове. В городе появилось много «нездешних» людей. Их можно было узнать по сильно потрепанной одежде, они были худые, уставшие и изможденные.

Глава 21

Глава 21 Разгрузка-погрузка…

Занятия в фельдшерско-акушерской школе на третьем курсе в сорок первом году у меня начались на целый месяц раньше. Это — плохо. Нет, от учебы я не отлынивал. Денежек не получилось у меня заработать. В предыдущий год, на летних каникулах я в колхозе трудился, какую-никакую копеечку для житья-бытья в Кирове откладывал. Тут — ничего не получилось подкопить.

Плюс к этому — цены на всё поднялись. Жизнь стала совсем какая-то невеселая…

— Ребята! Эшелон пришел!

Так, так, так… На сегодня, похоже, учебные занятия у нас закончились…

Подобные объявления посреди урока стали всё чаще и чаще. Пришел эшелон, значит — привезли раненых. Их сейчас в Киров везут и везут, город превратился в крупную госпитальную базу.

— Ребята! Собираемся скорее! Надо помочь.

Это уже не дежурный, который в класс заглянул и дальше по коридору убежал, а наш преподаватель нас торопит.

Помочь с выгрузкой раненых — важное дело. Они не все ходячие, много носилочных, а они сами на перрон не выйдут.

Эх, хлебушка бы сейчас перехватить… Таскать носилки с ранеными — нелегкое дело…

Я сложил книги и тетради в стопочку. Пусть тут, в учебной комнате полежат. Никто их никуда не утащит.

— Пошли, Санька. Что, копаешься? — торопит меня Вася, мой соученик.

Ничего я не копаюсь… Немного задумался просто.

Интересно, куда сегодня раненых повезут? Впрочем, какая разница?

Сейчас в городе под госпитали все сколько-нибудь подходящие помещения приспосабливают. В первую очередь — школы. Вместе с этим требуется очень много медицинского персонала. Все преподаватели медицинских дисциплин из нашей фельдшерско-акушерской школы теперь в госпиталях работают.

А мы? Мы — тоже. Я тоже на дежурства в госпитали хожу. Составлен даже специальный график наших дежурств во внеурочное время.

— Санька, не забыл, что сегодня ещё дежурим?

Опять, Васька… Что ему сегодня неймется? То на разгрузку меня торопит, то про дежурство напомнил…

— Не забыл, — бросаю на ходу и торопливо шагаю к двери. Раненые ждать не будут. Их надо скорее из эшелона выгружать.

Учеба по уплотненному графику, дежурства в госпиталях, разгрузка-погрузка раненых — вздохнуть просто некогда… В предыдущие два года в фельдшерской школе веселее было. Работало много кружков. Кто-то в танцевальном занимался, кто-то играл на струнных инструментах, кто-то пел… Мне медведь на ухо наступил и я в чтецы записался. Стихи читал, это у меня хорошо получалось.

По всему городу славился хор учащихся фельдшерско-акушерской школы. Наши ребята выступали во всех клубах города. Пытались поставить даже оперетту — такие уникальные были голоса!

Драматический кружок ставил спектакли по пьесам русских классиков — Чехова, Островского… Такие, как «Злоумышленник», «Лес», «Без вины виноватые». Руководителем драматического коллектива была Евгения Михайловна. Казалось, что все свободное время она проводила с нами, отдавая весь свой жизненный опыт нам, молодым, и делала это очень искренне, за что мы ее очень уважали и по-своему любили.

По субботам в актовом зале показывали художественные фильмы. Они шли на узкопленочном аппарате.

Часто устраивались танцы, где мы могли продемонстрировать всё, чему смогли научиться…

Так! Стоп! Что-то я, правда, немного в себя ушел, в воспоминания ударился по дороге на железнодорожный вокзал.

— Ребята, помогайте! Сегодня работы много!

А, тут нас уже ждут. Лица всё знакомые. Помогаем с разгрузкой мы здесь не первый раз и я всех уже помню.

Выгружали раненых мы сегодня долго, почти до самого вечера. Задержка произошла из-за отсутствия транспорта. В сегодняшнем эшелоне раненых было больше чем обычно. Судя по разговорам работников эвакопункта — около шестисот. Обычно бывает — четыреста пятьдесят — четыреста восемьдесят.

На руках ведь в госпитали раненых с вокзала не потащишь, тут специальный транспорт нужен… Из вагонов их тоже нечего выносить, пока транспорта нет.

Есть мне всё больше и больше хотелось. Сегодняшние-то карточки на хлеб я не успел отоварить.

Тут, на вокзале, едой не разживешься. Сами сотрудники эвакопункта по талонам в пристанционном буфете только одно ведро «заварихи» на всех получают. Наши карточки тут не действительны. Их, работающих на эвакопункте, больше двадцати человек, а на всех только одно ведро муки, заваренной крутым кипятком… Надо сказать, что в ведре этом, муки-то едва половина. Им самим этого мало, а не то, что нас ещё угостить.

Что делать? Как до дежурства в госпитале карточки на хлеб отоварить и поесть?

Опаздывать на дежурство тоже нельзя…

Или, немного — можно?

Вот такие мысли сейчас у меня в голове и вертелись.

Ну, кто голодал — тот поймет…

Глава 22

Глава 22 Распределили…

В первых числах декабря сорок первого нам, обучающимся на третьем курсе, объявили, что наша учеба заканчивается.

Как так? Уже?

Да, занятия начались на месяц раньше, но сейчас только ещё декабрь! Декабрь! Не июнь сорок второго года!

Получается, что за четыре месяца мы годовую программу освоили? Практики у нас почти и не было, или за неё можно дежурства в госпиталях считать?

Долго с нами не разговаривали, объяснять никто никому ничего не собирался. Война! Одним этим коротким словом всё обуславливается.

Ну, понятно…

Экзамены у нас приняли полуформально и объявили, что через день-два будет распределение.

— Куда нас, интересно, распределят? — это был сейчас самый частый вопрос, который мы задавали друг-другу.

Куда-куда? Куда потребуется…

Мне восемнадцати лет ещё не было, поэтому на фронт пока не отправят. Могут куда-то в Кировскую область распределить, в сельский район, а могут и в самом Кирове оставить. В госпитале. Их сейчас в областном центре ой как много…

Впрочем, чего гадать — тут как облздравотдел решит. Всем найдут место, никто без работы не останется.

Через два дня, как и было объявлено, в нашу фельдшерско-акушерскую школу прибыла комиссия из облздравотдела. Она разместилась в одном из классов, а мы все в коридоре остались толпиться.

— Ведите себя тихо. По одному всех вызовем, — так было нам сказано.

Минут десять комиссия о чем-то совещалась, а потом и нас начали вызывать. Начали с отличников.

— Куда? — налетели мы на Таню, когда она вышла из класса, где заседала распределительная комиссия.

— Тысяча триста двадцать второй эвакогоспиталь, — отчиталась та перед нами.

Тысяча триста двадцать второй… Значит — Северный. Он сразу в трёх школах размещен — шестой, пятнадцатой и семнадцатой. Приходилось мне там дежурить…

— Куда? — окружили мы очередного распределенного.

— Тысяча семьсот тридцать третий…

Это — Южный эвакогоспиталь. В первой, второй и двадцать второй школах.

Вызвали следующего. Вышел — снова госпиталь. Что, всех нас по эвакогоспиталям распределят?

— Котов!

А, вот и меня вызывают! Сейчас решится моя судьба.

Санькино сердечко быстро-быстро забилось. Пусть и не первое это распределение у Александра Аркадьевича, но всё равно как-то переживательно.

— Котов Александр. Результаты обучения…

Я стоял перед комиссией и про меня рассказывали. Хорошо так говорили, объективно. Что даже могу я работать самостоятельно…

Хорошо, это? Плохо? Как на распределение повлияет? Если способен работать самостоятельно, то могут и куда подальше заслать…

— Севдвинлаг НКВД ГУЛЖДС, город Котлас, — прозвучало совсем как приговор.

Севдвинлаг!

НКВД!

А, ГУЛЖДС, это что такое?

ГУЛАГ — Главное управление исправительно-трудовых лагерей. Это я знал. А что такое ГУЛЖДС?

В прошлой жизни Александр Аркадьевич всегда спрашивал, если чего не знал. Тут, в теле Саньки, он тоже этому правилу не изменял. Не знаешь — спроси. За спрос в лоб не всегда ударяют…

Спросил.

Удостоился хмурого взгляда от председателя комиссии и разъяснения.

ГУЛЖДС — Главное управление лагерей железнодорожного строительства.

Впрочем, мог бы и сам догадаться, но сейчас сильно волновался, а когда человек волнуется, то — глупеет. Заволнуешься, к примеру, на экзамене, и всё, что даже знал из головы вылетит. Посидишь, успокоишься — всё нужное в памяти всплывет.

— Куда? — это уже меня в коридоре тормошат.

Куда? Могу я ответить или это тайна? ГУЛЖДС, это тебе не эвакогоспиталь в Кирове…

— В Котлас, — отвечаю любопытным товарищам.

— В Котлас? — звучит с некоторым удивлением. Всех до меня в эвакогоспитали Кирова распределяли, а тут — Котлас!

— Куда? — это уже Володю Русакова спрашивают, его сразу после меня на распределительную комиссию вызвали.

— Котлас, — отвечает он, а сам на меня поглядывает.

Ага, и его в Севдвинлаг! В ГУЛЖДС! Не один я туда еду!

Кроме меня и Володи Русакова, такое распределение получили ещё Володя Штин, Алеша Лопаткин и Раиса Телицина. Получалось, пятерых нас в Севдвинлаг отправляют. Ну, не отправляют, а направляют на работу.

Радости на лицах однокурсников, распределенных в ГУЛЖДС что-то не было. Особенно расстроенной выглядела Раиса. Её, девочку-подростка, и к заключенным! К врагам народа и государства! Ладно, парней, а её-то за что?!

Прибыть в Котлас мы должны были в январе сорок второго года, то есть совсем уже скоро. Поедем мы организованно, а не сами по себе. Когда и где собраться нам сказали и предупредили, что опаздывать нельзя. Сами, мол понимаете, где вам работать предстоит…

Глава 23

Глава 23 В Котлас и ещё дальше

— Здорово, Санька!

— Привет, Володь!

Как большие мужики мы жмем друг другу руки. А как? Так и есть. Мы же на работу едем, а ещё и куда…

На перроне что-то пока никого больше из наших нет. Опаздывают? Не то время сейчас опаздывать. Поезд без них уйдет, никого ждать не будет.

А, вот и Раиса.

— Здравствуйте, мальчики.

Что-то не очень весело она с нами здоровается, да и глаза припухшие. Ну, её понять можно. Мне самому не по себе, хоть я и мужик взрослый, пусть и в теле Саньки-умника.

Тут и второй Володя и Алеша в дальнем конце перрона показались. Идут, не торопятся…

— Всем привет! — Штин нас поприветствовал.

Алексей Лопатин только кивнул. Такой он и есть. Из него лишнее слово клещами тянуть надо.

Вот и все собрались. Можно и в поезд садиться. Где же наш сопровождающий? Вроде, говорили, что не одни мы поедем, а группой с сопровождающим.

Сейчас мы не на том вокзале, где все последние месяцы раненых помогали из вагонов выгружать, а потом на специально оборудованные автобусы грузить. В Кирове два вокзала. На первый поезда из Москвы и Ленинграда прибывают-убывают, а с того, где мы сейчас — в сторону Котласа отправляются. Этот вокзал более старый. Тот, где раненые — позже построен. Они, вокзалы эти, в разных концах города.

— Вы в Севдвинлаг? Фельдшера?

К нашей группе подошел военный в новеньком белом полушубке. В таком любой мороз нипочем. Не то, что мне сейчас в стареньком пальтишке…

— Да. Мы, — отвечаю военному. Кто он по званию мне не видно из-за его полушубка. Вот бы мне такой… Как он угадал? У нас, что красные кресты на лбах нарисованы?

— За мной.

Военный зашагал к составу. На ходу даже ни разу не повернулся, не посмотрел — идем ли мы за ним.

Идем, конечно. Куда мы денемся. Раиса не идет, а плетется. Словно на эшафот, где ей голову большим ржавым топором отрубать собираются.

Почему топором большим и ржавым? Откуда мне такая мысль пришла? Кто знает… Подумалось так и всё.

В вагоне было ничуть не теплее, чем на улице. Одно хорошо — ветра нет. Полки деревянные, матрасы и подушки — отсутствуют. Про одеяла и разговор заводить нечего. Ладно, хоть места нам всем хватило. Не очень популярное, судя по всему, это направление железнодорожного движения. По своей воле мало кто в Котлас едет.

Двигались мы — в час по чайной ложке. Часто стояли по неизвестной причине. Ели, что у кого было. Вагон-ресторан в составе на Котлас не предусмотрен, да если бы он и был, деньгами мы были не богаты. Это ещё мягко сказано.

— Выходим! — скомандовал нам наконец военный. Я уже думал, что дорога никогда не кончится.

Мы встали, как цыплята за курицей на выход за ним потянулись.

Оказалось, что Котлас — не конечный пункт нашего назначения. На распределении сказали нам — в Котлас, можно сказать, что ввели в заблуждение.

— Куда едем дальше? — спросил я военного, который нас сопровождал, когда нас по двум саням распределяли. Меня и Раису — на одни, Русакова, Штина и Лопаткина — на другие. С нами ещё и сам военный сел. Получилось по три пассажира на одни сани.

Я и Раиса — худенькие, вот сопровождающий к нам в сани и определился для равномерности загрузки гужевого транспорта.

— Лишние вопросы задаешь. Куда надо — туда и едем.

Сказано это было совершенно неприветливым тоном. Как будто я в чем перед ним провинился.

Что так-то? Можно же сказать по-человечески…

Эта поездка на санях запомнится мне надолго. Холод стоял собачий, а мы всё ехали и ехали. Я думал, что скоро в ледышку превращусь.

Нашему сопровождающему в полушубке было хоть бы что, а мы с Раисой совсем закалели.

Так и заболеть недолго…

Хорошо же моя работа начнется, вместо того, чтобы медицинскую помощь оказывать, я сам на больничную коечку улягусь…

Как потом я узнал, ехали мы всего двадцать километров, а мне показалось, что все сто. Зря я дорогой вагон хаял, в санях да по морозу — вот где, холодно-то оказалось.

Наконец показалась какая-то деревня.

Доехали? Нет? Ещё куда-то дальше нас повезут?

У меня уже зуб на зуб не попадал, а Раиса даже не на все мои вопросы отвечала, когда я её о чем-то спрашивал.

— Приехали. Вылезай, — опять как злая собака тявкнул наш сопровождающий.

Что он недобрый-то такой? Нельзя же так…

Вылезай. Легко сказать. В своих ботинках я уже ног почти не чувствовал.

Если на север на работу отправили, так хоть бы экипировали нас соответственно!

Я слышал, что в НКВД со снабжением хорошо. Вон какой полушубок у нашего сопровождающего!

— Вылазим! Вылазим! — торопил меня и Раису Телицину злой мужик в полушубке. — Приехали! Не задерживай.

Ему видно, сбыть нас с рук не терпелось. Подумаешь, фельдшера… Тут не таких, видали.

— Где это мы? — попробовал я задать вопрос сопровождающему.

— Деревня Медведково.

Как ни странно, но я получил ответ на свой вопрос.

Оказалось, нас тут уже ждали. Опять военный в таком же полушубке.

Может, и нам такие тут выдадут? Все в полушубках, и нам счастье выпадет?

— Забирай. Пятеро фельдшеров. Можешь пересчитать, — сказано было встречающему полуживых от холода медицинских работников.

О! Оказывается, наш сопровождающий и шутить умеет!

— Один, два, три, четыре, пять, — поддержал шутливый тон разговора встречающий нас. — Все в наличии. По головам сходится.

Нас поселили в дом к бабке Варваре. Надолго ли? На одну ночь или на время всей работы? Сил спрашивать у меня уже не было.

В избе было тепло.

Благодать… Много ли для счастья человеку надо…

Глава 24

Глава 24 Меня берут на заметку

Мы ещё до конца не отогрелись, в себя после дороги не пришли, как в избе бабки Варвары появились гости.

Это были двое крупных мужчин, опять в тех же белых армейских полушубках.

Везет же некоторым…

В последнее время все мои мысли вокруг еды и тепла крутились. Правильно, это же потребности витальные, без их удовлетворения жизнедеятельность человека очень быстро прекращается. С едой было плохо и лучше не становилось. С теплом… ситуация обстояла не лучше. Моё старенькое пальтишко в Кирове ещё как-то спасало, а тут, в месте моего распределения, мороз был гораздо крепче.

Смотрел я на гостей и о полушубке мечтал. Вот такие дела.

— Здравствуйте, — вежливо поприветствовали нас пришедшие. Сказали они это одновременно, словно по команде.

Мы в разнобой ответили им.

Кто это? Зачем они к нам пожаловали?

Мужчины не представились. Опять же синхронно расстегнули полушубки и уселись на лавку. Один в уголок отодвинулся, а второй широко улыбнулся и принялся нас расспрашивать.

Ну, как, мы же из большого города приехали, а они тут в лесу, в глуши…

Кто мы такие — они знали. Мы же о них — ничего.

Я в тепле после дороги на санях расслабился и не обратил на это особого внимания. Товарищи же мои как-то присмирели и часто между собой переглядывались.

Получилось так, что весь разговор почти с одним мною и шел.

— Как там в Кирове? — такой был задан первый вопрос.

— По-разному, — ответил я.

Какой вопрос — такой и ответ. Конкретнее надо спрашивать.

— Ну, как, люди-то живут? — продолжил сидящий напротив меня, а другой — помалкивал. Даже на нас не смотрел, а что-то на столе бабки Варвары разглядывал. На что там смотреть? Пустой стол. Ничем нас потчевать бабка и не помыслилась.

— По-разному, — не побаловал я разнообразием ответов спрашивающего.

— С питанием как? — начал конкретизировать свои вопросы мужчина.

— Плохо.

Я обрисовал ситуацию. Сказал, что работающий на заводе получает в день от восьмиста грамм до килограмма хлеба, служащие — четыреста-пятьсот грамм, иждивенцы и дети — четыреста грамм. Норма для учащегося в фельдшерско-акушерской школе — те же четыреста.

Чем-то мой ответ мужчине в военном полушубке не понравился. Может, тон ответа? А, чему, радоваться-то? Или — что я со слова «плохо» свой ответ начал?

— Как на заводах работают?

Нашел у кого спросить… Мы же с ребятами не на заводе работали, а учились…

Мои бывшие сокурсники опять помалкивали и мне снова пришлось держать ответ. Сказать я мог немного, так — только то, что слышал.

— Рабочие трудятся по двенадцать часов, часто — дольше. Ночуют прямо в цехах, а хлеба дают мало…

Черт! Черт! Черт! Опять я про этот хлеб!

Как-то само это у меня вырвалось…

Слушающий меня скривился, на сидящего в уголке посмотрел. Тот, как сидел, так и сидит. Пустой стол разглядывает. Думает, наверное, что от этого там что-то появится…

А, что? Я — комсомолец. Как есть говорю, правду-матку режу!

— Выходных — нет, отпуска отменили…

Комментировать эти факты я не стал. И так на меня что-то недобро поглядывает спрашивающий.

— Ну, а эвакуированные?

— Что, эвакуированные? — уточнил я.

— Какие у них настроения?

Что сказать? Какие у них могут быть настроения? Их война с родных мест сорвала, все они потеряли, неизвестно, что с родственниками…

— Эвакуированных много. Говорят, что расселять их уже некуда. Эвакуированные с заводами живут в недостроенных бараках, землянках порой без печей и пола, с протекающими крышами.

Откуда я знаю, как эвакуированные живут? На дежурствах в госпиталях наслушался. Не знаю, как врачи, а медсестры часто жизнь эвакуированных обсуждают. Говорят, что у нас-то ещё ничего, а вот эвакуированные… Иногда даже хвастаются, что у эвакуированных купили или выменяли. Выменивают те, у кого родственники в деревне. На ту же картошку…

— Сам откуда? — это уже мне конкретно был задан вопрос.

— Из деревни, — не стал таиться я.

— А, как в деревне?

— Как, как… Одни бабы, подростки и старики. Работают от зари до зари. Мужики на фронте.

Спрашивающий меня опять скривился. Тут-то что ему не понравилось? Что деревенские мужики на фронт ушли, а вся тяжелая работа на земле на плечи баб и подростков легла? Ну, ещё и на стариков немощных.

— Справляются?

— Справляются… А куда деваться. Вот, только — надолго ли это…

Тут мужик в полушубке вскочил, по избе туда-сюда заходил и начал обвинять меня… в неправильном понимании обстановки в стране!

Если бы только это!!!

Меня же какой-то леший дернул сказать, что я всю правду говорю…

Мамочка родная!!!

Что тут началось!

— Так! Я — прокурор лагеря, и усматриваю в твоих словах неверие в советскую власть и упаднические настроения.

Он ещё начал грозить мне наказанием и даже немедленным арестом…

Договорился… Быстренько меня сейчас в барак определят…

Честно говоря, я испугался. Такого оборота дела я не ожидал.

Местные жители — осторожные. Лишнего слова не скажут, опасаются, а я же — «попаданец»… Этим всё сказано. Понесёт меня иногда по кочкам, взрослый мужик, а забудусь временами…

— Погоди, — вступил в разговор второй пришедший. — Не пугай парня.

Сказавший это, перевел глаза на меня.

— А ты, будь внимательней в выражении своих мыслей и эмоций. Смотри, с кем и как разговариваешь.

Много чего мне ещё было сказано, а я только головой кивал. Понял, что наломал дров…

— Ладно. Живи. Но! На заметочку я тебя взял… — прокурор покачал пальцем в воздухе.

Мужчины застегнули свои полушубки и вышли из избы.

Я сидел на лавке и не знал, что мне теперь делать?

Глава 25

Глава 25 Воробей спасает Саньку

Кадры решают всё…

Самим Иосифом Виссарионовичем это сказано. Словно в бронзе на века отлито.

Главный врач лагеря бросил недовольный взгляд на прокурора.

— Погоди. Не пугай парня.

Медицинского персонала катастрофически не хватает, а тут он может фельдшера лишиться.

Конечно, сейчас это ещё не фельдшер, а только заготовка. Фельдшером он станет после года-двух практики. Здесь, в лагере — даже быстрее.

Выпускник фельдшерско-акушерской школы, это как недостроенный дом. Фундамент — имеется. Стены — возведены. Оконные блоки и двери — установлены. Крыша… В данном вопросе — по-разному может быть. Но! Недоделок ещё вагон и маленькая тележка. Жить в таком доме формально уже можно, но…

Практика, практика и ещё раз практика. Только тогда, по мнению главного врача лагеря, из этих пятерых ребятишек с дипломами фельдшеры получатся.

Сейчас ему несказанно повезло. Выпускников фельдшерско-акушерских школ почти всех на фронт отправляют или в тыловые эвакогоспитали, а тут Кировский облздравотдел в его хозяйство сразу пятерых фельдшеров распределил! Пятерых! Это надо же!

А из-за прокурора он может сейчас одного из фельдшеров лишиться!

Спасать надо парня, срочно спасать…

— А ты, будь внимательней в выражении своих мыслей и эмоций. Смотри, с кем и как разговариваешь.

Парнишка-то побледнел даже… Понял, что дров наломал и сейчас дело для него может совсем плохо кончиться…

Ну, он далеко не один такой…

Сколько подобных сейчас за свой длинный язык в их лагере находится! Десятки и десятки! Может, даже и сотни. Не так и не в том месте, не при тех людях что-то сказал и пошла писать контора…

Этот, ладно, малолетка, а ведь и взрослых мужиков теперь сколько за проволокой оказалось за свои неосторожные слова.

— Ладно. Живи. Но! На заметочку я тебя взял… — прокурор покачал пальцем в воздухе.

Так, похоже — обошлось… На этот раз. Прокурор — мужик злопамятный. Парнишке теперь надо ходить и оглядываться, за языком своим следить.

— Смотри, у нас незаменимых нет!

Опять прокурор парнишке грозит! Надо скорее его отсюда уводить…

Умный какой… Жозефа Лебона цитирует…

Ну, тут главный врач излишне хорошо про прокурора Теслю подумал. Не читал Тесля Жозефа Лебона. Даже не подозревал о его существовании.

Александр же Аркадьевич, а для всех остальных — фельдшер Александр Котов, он же — Санька-умник, сам себя в мыслях матом крыл… Язык свой длинный готов был откусить.

— Куда его поставишь? — уже на улице прокурор у главного врача опять про фельдшера Котова поинтересовался.

— В хирургическое отделение к Нарвусу…

— Во-во, туда ему и дорога. — ухмыльнулся прокурор.

Доктора Нарвуса, мягко сказать, не любили ни в администрации лагеря, ни заключенные. Не потому, что он был из «политических». «Политические», они были разные. К тому же «политическому» из отделения Нарвуса санитару Карапетяну никаких претензий и нелюбви не было. А Нарвуса главный врач Воробей, так бы своими руками и задушил…

Нарвус был человеком исключительной жестокости, с пациентами он обращался грубо, даже бил их. Пинал своим грязным ботинком по обмороженным культям стоп, первичную хирургическую обработку часто делал на живую, без местной анестезии.

Главный врач уже предупреждал его о недопустимости такой работы, но тому — что о стенку горох… Воробей бы заменил его, но сделать это было просто некем.

Гости ушли, а мы тихо, как мыши под веником, сидели в избе бабки Варвары.

— Ну, ты, Санька, дурак… — тяжело вздохнула Раиса. — Разве так можно…

Что — можно, она не уточнила.

Тут и остальные ребята набросились на меня.

— Сам в лагерь попадешь и нас за собой утянешь…

Я чувствовал себя виноватым. Да, совсем нехорошо получилось… Могли из-за меня и мои бывшие сокурсники пострадать.

— Всё, всё, больше такое не повториться, — заверил я ребят.

— Смотри. — погрозил мне кулаком Алеша Лопаткин.

Что тут смотреть… Конечно, осторожней быть мне надо.

— Спать ложитесь. Завтра вам работать. Нечего керосин жечь.

Бабка Варвара показала, кому где на ночь укладываться. Раису забрала к себе за перегородку, а нам были предоставлены полати. Хорошо, не просто место на полу. Холодно на полу-то, если честно сказать.

Я долго ворочался, не мог заснуть. Вот, вроде всё у меня налаживаться стало, а тут… Сам бы Санька сейчас в колхозе хвосты коровам крутил, а я сумел в его теле семилетку закончить, на фельдшера выучиться. Думаете, просто всё это? Ой ли… Не в сына московского профессора я попал, там бы у меня был совсем другой стартовый уровень. Но, ничего, ещё побарахтаемся… Определенные планы у меня имелись, но вот местная жизнь была для их реализации не очень благоприятна.

Глава 26

Глава 26 Танк под крылом бабочки

Там, дома, у Александра Аркадьевича осталось две шкатулочки. Про одну, и сын, и супруга знали. В ней у Александра Аркадьевича награды хранились, которые он за свои научные достижения получил. Ему их в торжественной обстановке вручали, а он их домой приносил и в шкатулочку складывал. В ней они и год за годом копились. На люди Александр Аркадьевич знаки своих научных свершений не являл.

Была ещё одна шкатулочка…

Про неё даже Клара Александровна не знала. Не верите? А — зря. Так на самом деле и было. Она же не в квартире Александра Аркадьевича имела своё место нахождения, а в его институтском рабочем кабинете. К тому же — в сейфе, а в него кроме профессора никто доступа не имел.

Там — тоже награды ученого лежали, но уже за совершенно другую сторону его профессиональной деятельности.

Их он получал не прилюдно, за закрытыми дверьми неприметных кабинетов. Цеплять их на парадный пиджак было строго запрещено. Как бы были они, но не всем об этом знать положено.

Думаете, один такой Александр Аркадьевич? Три раза ха-ха. Много их. Впрочем, замнем данный вопрос. Не стоит его обсуждать.

Как-то клюнул жареный петух в одно место и вдруг очень нужен стал Александр Аркадьевич. Он же лепидоптеролог. Причем, светило и авторитет, уже при жизни — классик и так далее.

Проснулись… Вспомнили…

Ну, а как?

В природе всё живое стремится пожрать друг друга. Очень уж кушать хочется…

Как же бабочки выживать умудряются? Ни клыков, ни когтей у них нет, габаритами и весом они тоже не могут похвастаться.

Они — гении маскировки. Такой камуфляж имеют, что позавидуешь.

По этому поводу лепидоптеролог Александр Аркадьевич и потребовался. Камуфляж нужен российской армии, да такой, что… Позвольте и здесь в подробности не вдаваться.

Перед Александром Аркадьевичем была поставлена четко сформулированная задача и он её успешно решил. Ещё одна — то же самое. Так и пошло… Лепидоптерология оказалась очень полезной для укрепления обороноспособности Российской Федерации.

На профессора никто и подумать не мог, что он подобными делами занимается. Бабочник, что с него взять… Более мирной профессии и придумать трудно.

Чтобы стать выше, нужно взгромоздиться на плечи предшественников. После того, как Александр Аркадьевич дал своё согласие чуть изменить направление своих исследований, сделать их более прикладными и актуальными для текущего момента, перед ним на стол легли уже несколько пожелтевшие папочки. Ни в каких архивах они не числились, для научного оборота не существовали, а хранились в нужном месте.

— Так, это всё правда про Бориса Николаевича Шванвича? — Александр Аркадьевич поднял глаза от бумаг на товарища, который их ему и предоставил для ознакомления.

Ответа не последовало.

Ну, понятно…

У лепидоптерологов, как и в любой другой профессии, если можно так выразиться, тоже имеются свои мифы, легенды и сказания.

На Большеохтинском кладбище Санкт-Петербурга вы можете увидеть необычный надгробный памятник — с изображением крыла бабочки. Согласитесь, что это — не самая привычная для мест захоронений картинка. Но! С этим изображением связана еще одна деталь. Говорят, что под этим крылом замаскировано изображение… советского танка.

Крыло бабочки на обелиске объясняется просто — здесь похоронен выдающийся русский и советский зоолог, энтомолог Борис Николаевич Шванвич. Он — автор ряда классических трудов по энтомологии, которые и сейчас ни в коей мере не утратили своего научного значения. Причем, одна из важнейших сфер научных интересов Бориса Николаевича — мимикрия бабочек.

Шванвич занимался изучением рисунков крыльев чешуекрылых, исследовал принцип стереоморфизма, позволяющий бабочкам сливаться с окружающей средой, становясь невидимыми для хищников.

Слышанная в своё время Александром Аркадьевичем легенда гласила, что в 1942 году Шванвич умирал от истощения в блокадном Ленинграде. В это самое время в Ставке Верховного главнокомандующего проходило совещание, посвященное вопросам маскировки в условиях фронта. Иосифа Виссарионовича Сталина интересовало, почему аэродромы немцев с воздуха не слишком заметны, почему нашим летчикам с трудом удается опознать их танки и другую военную технику. Кто-то из присутствующих и скажи о том, что есть, дескать, такой профессор, который занимается защитной окраской бабочек. Сталин тут же спрашивает, где найти этого ученого? Ему отвечают — в Ленинграде. За Шванвичем без промедления отряжают спецрейс. Профессора находят едва живым. Питательным бульоном его начинают отпаивать уже в самолете, следующем в Москву. По прилету, Шванвича той же ночью доставляют к Сталину. Тот обозначает ему проблему — необходимо заняться маскировкой военной техники, зданий и сооружений, чтобы немецкая авиация не имела возможности распознавать их с высоты.

— Сможете помочь фронту, товарищ профессор?

— Смогу, товарищ Сталин.

— Что для этого нужно?

— Три дня и два художника.

Спустя три дня профессор Шванвич на объемных моделях уже показывал Сталину и генералам Ставки результаты своей работы.

Если в двух словах, то концепция маскировки, основанная на исследованиях по мимикрии насекомых, предложенная Шванвичем, заключается в следующем: выступающие светлые части нужно красить темным, темные и вогнутые — в светлые тона. Есть ещё тонкости и детали, но главное — это. Замаскированные таким образом здания и боевые машины при взгляде сверху как бы «разваливаются», теряют форму, становясь практически невидимыми.

Рекомендации профессора тут же были применены на практике и показали свою эффективность. После этого Иосиф Виссарионович вновь вызвал к себе Шванвича и спросил, чего он хочет в награду за свой труд. По легенде, профессор попросил восстановить кафедру энтомологии в Ленинградском университете, слитую еще до войны с кафедрой беспозвоночных. Это было сделано. Да, помимо этой награды Борис Николаевич получил еще и орден Ленина…

Так рассказывали Александру Аркадьевичу. Документальных подтверждений ни в официальной биографии Шванвича, ни в мемуарной литературе не имелось.

Однако, в 1944 году в Ленинградском университете была вновь создана ранее закрытая кафедра энтомологии! Страшная война еще идет, блокада с Ленинграда снята только-только, а тут вдруг — кафедра энтомологии. Самое «незаменимое» дело в тогдашних условиях! И второе — орден Ленина профессора Шванвичу. Неужели он получил эту высокую награду за исследования методов борьбы с комнатными мухами или за попытки внедрения в рацион советских людей речных моллюсков?

Вот так-то…

Оказывается, совсем не легенда, это, про Шванвича!

Как только в сорок первом война началась, Александр Аркадьевич тут же вспомнил про когда-то им услышанное…