Санька-умник 3

Глава 1

Санька-умник 3

Глава 1 Двадцать пятого июня

Моё попадание в конец двадцатых годов прошлого века может и сдвинуло на дороге истории несколько песчинок, даже — какой-то маленький камешек, но, как и дома, так и здесь, ровно двадцать пятого июня пятидесятого года две Кореи — северная и южная, начали воевать между собой.

В 1910 году Япония аннексировала Корею и правила ею тридцать пять лет. В результате Второй мировой войны Корея оказалась поделенной по тридцать восьмой параллели на две зоны. Одна досталась США, а вторая — СССР.

В сорок восьмом в каждой из зон создали своё государство. Это уже было здесь на моей памяти, когда я участвовал в гражданской войне в Китае.

В Южной Корее с самого начала было неспокойно. Широко об этом газеты здесь не писали, так — отдельная информация только попадалась мне на глаза, но что-то там на Чеджудо у них было совсем нехорошо.

Народ бунтовал, полиция стреляла, а после всего этого и партизаны на острове появились. Я могу чего и путать, но очень похоже, что обе стороны себя особо не сдерживали.

Правительственные войска партизан не сразу, но победили. Начались аресты, казни… Сами корейцы очень не любят вспоминать обо всем этом.

После Чеджудо и в других местах на юге Кореи полыхнуло.

При всём при том, дня не проходило чтобы на границе между двумя Кореями не случалось вооруженных стычек, а перед началом войны с обеих сторон тридцать восьмой параллели уже велся интенсивный артиллерийский обстрел.

Один народ, вроде, а горло друг-другу готовы перегрызть…

Эх, грехи наши тяжкие…

Глава 2

Глава 2 Лётчик Ли Си Цин

Из так называемой «субординатуры» меня отозвали. Даже не отозвали, а выдернули как репку с грядки. Чернов за мной виллис прислал — такое мне счастье выпало.

— Ну, всему обучился? — этими словами встретил меня Василий.

— Всему и даже больше, — отрапортовал я.

Кстати, спасибо полковнику, надо не забыть обязательно сказать. Полученные знания и умения в здешней будущей жизни мне лишними совсем не будут.

— Вот и хорошо. — улыбнулся лётчик.

Или — пилот? Или — это одно и то же?

Нас пока не дергали. Соколы Чернова скучали на аэродроме и кто чем убивали время.

— Сами справляются. — неопределенно кивнул куда-то вправо полковник. Это он о наших коммунистических корейцах. Или — народно-демократических? Как правильно?

— Ежели чего, мы — тут как тут. — Чернов свёл брови.

День, второй…, а у нас даже ни один самолет в небо не поднялся.

— Американцы там будут? — гадали о своих возможных противниках пилоты.

— Скорее да, чем нет…

— Во, как, дело-то повернулось…

Точно — повернулось. Ещё пять лет назад мы были союзниками, вместе немцам ласты заворачивали, а сейчас с ними же придется в голубом просторе сразиться.

На земле у лётчика, гитара — лучший друг. Нет, некоторые баян предпочитают, но у Чернова — через одного гитаристы. Плохонькие, но уж какие есть.

Из-за вынужденного безделья и я решил с музыкальным инструментом побаловаться. Кстати, владею я им не в пример лучше многих летунов.

Я бегу по выжженной земле

Шлемофон застегнут на ходу…

Ну, а как? Гермошлемов тут пока нет. Вот я гермошлем на шлемофон и заменил.

Так-то гермошлемы здесь с тридцатых годов ещё разрабатываются, кое-где применяются, но у нас их в авиационном полку нет. Здесь — шлемофоны.

Откуда я про гермошлемы знаю? Так с летчиками в последнее время общаюсь. Они и рассказали.

Вижу голубеющую даль,

Нарушать такую просто жаль,

Жаль, что ты ее не видишь,

Путь наш труден и далек,

Мой «Дуглас» несется на восток…

«Дуглас». Понятно — не «Фантом». «Фантомы» позже будут. Уже во Вьетнаме… Вот я в очередной раз песню и поправил, которую мы дома с ребятами во дворе в семидесятые орали.

Кстати, в моей прошлой жизни автор и время появления песни были неизвестны. Может, она пошла в народ после моего её исполнения здесь, на аэродроме в Китае? А, что? Вполне, вполне…

Пением, то что я сейчас делаю, назвать трудно. Мне ещё в фельдшерско-акушерской школе было однозначно сказано про медведя, который одному учащемуся на ухо наступил.

Однако, подчиненные Чернова ко мне начали подтягиваться, чуть ли не в кружок около меня выстроились. Помнят, что могу я что-то интересненькое, новое и неслыханное выдать.

Делаю я левый разворот,

Я теперь палач, а не пилот,

Нагибаюсь над прицелом

Мои пули мчатся к цели,

Впереди еще один заход…

Именно — «разворот», а не как одна группа в моей прежней жизни исполняла — «поворот». Те, что сейчас рядом со мной находятся, что меня слушают, «поворот» не говорят. В их лексиконе присутствует слово «разворот». Мне тоже не следует позориться. Ну, и ракеты я пулями заменил.

Вижу в небе яркую звезду,

А за нею дыма полосу.

Вижу я, как Гарри с Бобом

Понеслись на встречу с Богом…

Так, так, так… Вот и сам Василий подтянулся.

С ревом приближается земля,

«Дуглас» мой не слушает руля…

Я подмигнул полковнику. Тот ответил тем же.

Но на стропах невезенье,

Прямо в джунгли приземляюсь я.

Только приземлился, в тот же миг

Из кустов раздался дикий крик:

«Эй, вы, подлые пираты,

Наступает час расплаты.»

Я лежу ничком, к земле приник.

Вот иду по проклятой земле,

Больше орденов мне не видать.

Мой «Дуглас» как зверь убитый

На земле лежит разбитый.

Больше мне на нем не полетать…

Я чуть-чуть прибавил громкости в своё исполнение. Народу вокруг собралось много и стоящим далеко уже наверное меня плохо слышно.

Только на допросе я спросил:

«Кто тот летчик, что меня подбил?»

И ответил мне раскосый,

Что командовал допросом:

«Сбил тебя наш летчик Ли Си Цин.»

Стоящие вокруг начали переглядываться и смеяться.

— Ли Си Цын!

— Ли Си Цын!

Так, похоже, я ввёл ещё одну новинку в словесный оборот…

Во время японо-китайской войны, да и гражданской, которая совсем ещё недавно в Китае бушевала, все наши советские лётчики-добровольцы именовали себя Ван Ю Шин.

Сейчас, с моей лёгкой попаданческой руки, подозреваю, станут они себя именовать Ли Си Цинами.

Только все наврали вы мне зря -

Четко в шлемофоне слышал я:

«Вася, бей, а я прикрою!

Черт с тобой, я сам накрою!»

Сбил меня советский командир.

Где-то там вдали родной Техас.

Дома ждут меня отец и мать

Мой «Дуглас» взорвался быстро

В небе голубом и чистом.

Мне теперь их больше не видать.

Я замолчал. Секунда, и раздались аплодисменты.

Мужики подходили, хлопали по спине…

— Могёшь, медицина!

— Молодец, капитан!

— Спиши слова. — Чернов помахал кистью руки в воздухе, изобразил ею процесс письма.

— Есть!

А, что я ещё мог сказать?

Глава 3

Глава 3 Сидим и ждём

— Солдаты — те же дети…

Так мой старшина говорил, когда я в Советской Армии священный долг Родине отдавал.

Да, в Советской Армии. Думаете, ежели — лепидоптеролог, то и в вооруженных силах не служил? Ещё как служил! Целых два года. От звонка до звонка.

Ох, как прав был старшина! Три раза прав…

Это и к офицерам, оказывается, относится. Причем — к боевым, орденами и медалями увешанными.

— И Ван Ов. — старший лейтенант щурит глаза и руку мне протягивает.

Мля…

Вот что из-за этой песни про Ли Си Цина произошло! Лётчики как с ума посходили, в детство ударились.

Свои фамилии на корейский лад переиначивают, друг-другу так представляются и ржут при этом во всё горло. Одно слово — кони педальные…

Сегодня за утро у меня уже второй такой случай.

— Пу Ти Лин, — представился мне один из летчиков, когда я после завтрака из столовой выходил.

Кот из дома — мыши в пляс…

Нет сейчас на месте полковника Чернова, вот они и дуркуют.

Василий с самого утра в штабе, как на работу туда он в последние дни ездит.

Я его тоже сейчас с нетерпением жду. Ну, не самого его, а новости, которыми он со мной делится.

Иногда я даже не успеваю ему вопрос задать, а он уже отвечает.

— Сами справляются. Сидим на месте.

Это он так о северных корейцах.

Они — молодцы. Лупят южан, так что от них пух и перья во все стороны летят.

Ещё бы не молодцы. Перед началом военных действий их вооруженные силы намного превосходили те, что были у южан. Насколько, это я потом уже узнал. Сильно позже от настоящего времени. Сухопутных войск у северокорейцев было больше почти в два раза, десантных войск — в одну целую семь десятых раза, по количеству гаубиц они обгоняли юг в шесть раз, по боевым самолётам — в девять раз, боевых кораблей и вспомогательных судов у них было больше примерно в два раза, а также КНДР располагала двухсот сорока двумя танками и ста семьюдесятью шестью самоходными орудиями, которых к тому времени не было у Республики Корея. Южане же обладали примерно двукратным превосходством в миномётах и примерно четырёхкратным преимуществом в противотанковых орудиях различного калибра.

Всё когда-то становится писаной историей, рассекречивается и публикуется. Вот и мне, когда эта война давным-давно закончилась, довелось прочесть об соотношении сил севера и юга в открытой печати.

Наткнулся я на эту публикацию случайно, но её не пропустил — всегда интересно почитать о том, в чем сам поучаствовал.

Кэсон северяне захватили в первый же день, на четвертый день войны был взят Сеул.

Опасно столицу недалеко от границы иметь. В первую очередь — в военном отношении.

Ну, а у нас? Сейчас — Ленинград, а в моей первой жизни — он же до переименования, тоже не в глубине страны находится. Одна блокада колыбели революции чего нам стоила…

Не Финская бы компания, через границу в город на Неве можно было врагу камешками кидать.

Ли Сын Ман и Национальное собрание переехали сейчас из Сеула в Пусан. Откуда я это знаю? Конечно — от Чернова. В китайских и советских газетах про это ещё не писали.

А, вот и полковник…

Что-то он рано сегодня освободился.

— Добрый день. Что новенького? — я здороваюсь и жму полковнику руку. Сегодня я с ним ещё первый раз вижусь.

— Добрый. Северяне к Инчхону подходят.

— Скоро и его возьмут, — даю я прогноз.

— Возьмут, куда они денутся. — улыбается полковник. Рад он за северян.

Действительно, уже 4 июля войска КНДР взяли Инчхон.

— Мы чего? — задаю уже ставший традиционным вопрос.

— Сидим и ждём. Без нас всё нормально. — Василий морщится, как будто перчинка ему в рот попала.

— Ну и ладно. — киваю я полковнику.

— Не ладно, а хорошо.

Впрочем, такой ответ меня не удивляет. Думаете, кому-то воевать хочется? Вот сил нет, как желается пострелять, повзрывать? Россияне воюют, чтобы в дальнейшем больших потерь, бед и несчастий избежать. Нет нам радости от войны. Вот, ни чуточки…

Глава 4

Глава 4 Лекарство из бабочек

Из очередной поездки к вышестоящему руководству полковник Чернов приехал какой-то задумчивый и расстроенный.

На водителя по приезду даже рыкнул, что раньше за ним никогда не водилось.

— Пошли. — Василий махнул мне рукой в направлении нашего штаба. Даже не поздоровался, хоть мы с ним сегодня ещё и не виделись.

Что-то случилось?

Явно, не совсем хорошее…

— Садись. Разговор у меня с тобой будет. — полковник кивнул на стул.

Да-да — на стул. У него в штабной палатке даже они имелись. Василий — человек весьма обстоятельный в обустройстве своих условий труда и быта.

В словах Чернова проскользнули… нотки виноватости.

С чего бы это?

— Мы домой улетаем, — огорошил он меня.

— Когда?

— Скоро. Ты — остаешься.

Неожиданно…

Вот это новость! Они — улетают, а я в Китае остаюсь. За что мне такая милость?

— Освобождаем аэродром, — между тем продолжил Василий. — Остается служба обеспечения и ты.

Я было хотел вопрос задать, но полковник не дал мне ничего сказать.

— Пояснить не могу. Сам не знаю.

Может и так…

Или — совсем не так.

— Всё. Не задерживаю. — полковник начал перебирать бумаги на столе, с места на место их перекладывать.

Так обычно показывают, что ваше присутствие здесь больше не требуется.

Через три дня я остался на пустом аэродроме. Ну, не совсем пустом — техники, оружейники и охрана здесь имелись, а вот летчики и самолеты уже отсутствовали.

До самого отлета Чернов от меня как черт от ладана отмахивался.

— Погоди, Александр, некогда мне…

Действительно, дел ему в эти суматошные дни хватало. У полковника не стая гусей в подчинении. Те, лапами затопали, крыльями захлопали и уже в воздухе. Летательные же машины и личный состав к возвращению обратно в СССР готовить надо.

Однако, расстались мы по-доброму.

Не как начальник с бывшим подчиненным, который свою телегу перед дальней дорогой от лишнего груза освобождает. Ну, чтобы кобыле было легче.

— Саш, ничего не спрашивай, всё равно ничего не скажу… — Чернов указал пальцем в небо.

— Да, понятно…

Что другое я мог ответить? Чернов, хоть и полковник, но — над ним генералы имеются.

День я послонялся как неприкаянный, а затем решил к своей давно заброшенной задумке вернуться. Про чудо-зелье, которое здесь я решил миру явить. Дома не доделал, бросил из-за занятости работой по камуфляжу, так хоть тут людей облагодетельствую.

Нужно-то мне всего ничего — одна довольно редкая бабочка, но она тут, в Китае, имеется и… спирт. Его у меня — хоть топись.

Летчики до него были не большие охотники. В боевой вылет под хмельком или после вчерашнего в небо-то поднимешься, а обратно — тут уже надвое…

Плюс — друг я закадычный их командира. Ну, а вдруг я про просьбы лётчиков спирта им дать, Чернову обмолвлюсь случайно? Нет, специально стучать не буду, но к разговору может прийтись.

Вот и копился у меня отпускаемый по нормам спирт.

Про то, что нужна мне одна бабочка, я оговорился. Надо было их мне наловить не одну тысячу для приготовления хотя бы опытной партии лекарственного средства.

Ну, а простота его приготовления… Так, всё гениальное просто. Не надо множить сущности без необходимости. Правда, это выражение не совсем про простоту приготовления нового лекарственного препарата, но очень уж оно мне нравится.

Не надо делать сложно то, что можно сделать просто.

Да и для сложного производства у меня условий нет. Препарат, само собой, получится не оптимального действия, но для проверки моей гипотезы и такого хватит.

Спиртовые растворы того и сего уже сотни лет применяются и никто их даже в моей первой жизни в отставку отправлять не думал.

Загвоздка одна — как столько бабочек наловить…

У Эдварда Кёртиса Тейлора-младшего, Фредерика Гоуленда Хопкинса и Генриха Отто Виланда, а так же прочих, кто пытался использовать бабочек в медицине, всё ведь получилось, Нобелевки на них даже свалились, вот и у меня должно всё срастись. Пусть действовать я буду крайне кустарно и примитивно.

Виланду потребовалось двести пятьдесят тысяч бабочек при получении лекарства для своих первоначальных экспериментов, мне о таком не стоит и мечтать…

А наш Мечников! Илья Ильич когда ещё установил, что фермент, продуцируемый личинками восковой моли, может разрушать восковую мембрану туберкулезных бацилл. Поэтому многие годы медицинские препараты на основе восковой моли применяют для лечения туберкулеза и других заболеваний…

Такие мысли я в голове как шарики перекатывал, пока сачок мастерил.

Завтра с самого утра я решил ловлей нужных бабочек и заняться. Всё равно мне делать пока нечего.

Тогда я ещё даже и не подозревал, что произойдет буквально через час.

Глава 5

Глава 5 Что не снилось нашим мудрецам

После ужина, а было ещё вполне светло, я решил опробовать сачок для ловли бабочек.

По руке ли он будет? Удобен ли? Не тяжел?

Вроде и невелик его вес, а за день — намахаешься…

Только я за территорию бывшей стоянки наших самолетов вышел, а там… монах!

Да, тот самый…

Стоит.

Поулыбывается!

Вот-вот подмигивать мне начнет.

Не знаю, почему я так подумал.

Раньше я восточных монахов с непроницаемыми, серьезными лицами себе представлял, а реальная жизнь мои представления поменяла.

Или, этот — исключение? Кроме него я тут особо много китайских монахов и не видел.

— За бабочками? — прозвучало у меня в голове.

Прозвучало? Такое слово мне на ум пришло. А, как сказать иначе?

Никак по-другому произошедшее в сей момент я не смог обозначить.

Мля…

А чего я удивляюсь?

Что сюда попал из двадцать первого века — нормально?

В рамки всем известных законов бытия, это укладывается?

Нет?

Нет.

Почему же меня мыслеречь должна в замешательство привести?

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

Так у классика сказано?

Так.

Сам я навыками мыслеречи не обладал, поэтому ответил монаху привычным образом.

— За бабочками.

Коротко и ясно, максимально информативно.

— Зачем они тебе? — опять прозвучало внутри моей черепной коробки.

— Делать лекарство.

Я решил не таиться. Что, скрывать-то?

Лицо монаха приобрело задумчивое выражение.

— Помочь? — опять же невербально задал мне вопрос монах.

Ну, а почему я должен от его помощи отказываться?

— Помоги, если не шутишь.

— Какие бабочки нужны?

Я выдал название по латыни.

— Не понимаю. Представь, себе эту бабочку.

Что?! Он ещё и мысли читать умеет?!!!

Ладно…

Я представил то, о чем меня просили.

— Знаю, где есть такие. Пойдём. — монах пошёл куда-то вправо.

Э! Что, прямо сейчас?

У меня даже мысли не возникло о том, что меня куда-то заманивают, будет где-то там мне плохо.

— Далеко это? — только уточнил я.

— Не очень.

Не очень… Это — кому как. Иной собаке и шесть вёрст не крюк…

Шли мы минут тридцать. Я свои часы в расположении оставил, так что точно сказать не могу.

— Стой, — последовала мне мысленная команда от монаха.

Я остановился, а он принял позу Лотоса, или — Падмасану, как её ещё называют.

Монах закрыл глаза, замер.

Я стоял и ничего не понимал.

Где обещанные бабочки? Что-то их я совсем не вижу.

Так продолжалось с четверть часа. Уже начало темнеть — пора бы мне уже возвращаться, а не здесь стоять и глаза пучить.

Тут… нужные мне бабочки и стали появляться. Они слетались со всех сторон и садились на землю вокруг монаха.

— Собирай, что стоишь как истукан…

Ситуация становилась всё чуднее и чуднее.

Ну, коль велено собирать, два раза мне повторять не надо.

Я снял гимнастерку, сделал из неё что-то вроде мешка и начал складывать туда бабочек.

Как только моя несуразная емкость наполнилась, мне был задан очередной вопрос.

— Хватит?

Монах всё это время так и сидел с закрытыми глазами. Как он узнал, что мне уже больше бабочек складывать некуда?

— На сегодня — да. Полна моя коробочка.

— Ещё надо?

— Да.

— Завтра приходи на то же место.

— Хорошо, — ответил я.

Дорогу обратно я помнил и не заплутал, хотя и шел почти уже потемну.

Почти до полуночи я раскладывал бабочек по банкам и заливал их спиртом.

Нет, точно — есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

Глава 6

Глава 6 Комбайны для братского народа Китая

— Иван Никитович, лично, повторяю — лично, каждого летчика ещё раз проверьте…

В кабинете, куда случайные люди не попадают, трижды Герою Советского Союза Кожедубу давались «ценные указания».

— Есть!

И так лучшие пилоты из разных частей ВВС СССР отобраны, что их ещё проверять…

— Ещё раз повторяю — лично…

— Есть!

— Вашими противниками будут американцы…

Подумаешь — американцы… Ещё над Германией в сорок пятом я уже парочку лично их сбил — по ошибке атаковали они меня на свою голову. А, пусть не лезут…

— Ваша задача — прикрыть границы СССР на дальних подступах. Официально в войне мы не участвуем. В плен никто не должен попасть. Особенно — Вы.

— Есть!

Тут у Ивана Никитовича вдруг шея зачесалась. Сзади. Ниже затылка.

Нервное, что ли? И, ведь не почешешь.

— Главная цель — бомбардировщики В-29, главный противник — истребители F-86 «Сейбр». В-29 в настоящий момент являются единственными в мире носителями ядерного оружия. Поэтому, еще одной важной задачей ваших летчиков будет — сбить, как можно больше этих «сверхкрепостей» в небе над Кореей, не дав им шанса появиться в перспективе в небе СССР.

Точно, «сверхкрепости». На каждом по двенадцать крупнокалиберных пулеметов и пушек. Иначе и не назовёшь.

В-29 сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, поэтому над СССР им делать нечего…

— Вы должны защитить от авианалетов мосты между Китаем и Северной Кореей, по этим мостам идет снабжение войск. Также необходимо прикрыть с воздуха крупные промышленные районы и города северян.

После сказанного возникла короткая пауза, но Иван Никитович её своим «Есть» заполнять не стал. И так уже как попугай он одно и то же твердит.

Кстати, к чему весь этот разговор? Всё же черным по белому на бумаге написано…

— Самому не летать!

Так вот что! А, я-то голову ломаю…

Через две недели после этого разговора на восток отправился литерный эшелон с купейными вагонами и грузовыми платформами. На платформах в ящиках с надписями «Комбайны — братскому народу Китая!» стояли скрытыми от чужих глаз на то время новейшие и секретные советские истребители МиГ-15 со снятыми крыльями, в вагонах же находились пилоты — офицеры ВВС СССР, а также технический состав.

Вот для них аэродром полковник Чернов и освобождал. У него-то самолеты были поршневые, а тут СССР решил американцам по сусалам реактивными вдарить. Проверить новейшее оружие в реальных боевых условиях.

Конечно, поршневой самолет — дешевле в изготовлении и обслуживании, в плане взлета и посадки он гораздо менее прихотлив, в управлении имеет некоторые преимущества, но — скорость, скорость… Ну, и высота полета. Поршневые самолеты, они — отталкиваются от воздуха, поэтому имеют проблемы с тягой на большой высоте ввиду разряженной атмосферы. В то же время реактивным самолетам воздух нужен лишь в роли окислителя.

Лётчикам в дороге скучать было некогда. Нужно было перво-наперво изучить документы китайских добровольцев, которые они получили взамен своих. Запомнить, кого как зовут. Не все ведь сейчас Ли Си Цинами значились.

Второе — каждый получил пачку рисунков самолетов ВВС США. Бывших союзников, а сейчас уже находившихся по ту сторону фронта.

Вроде бы в Южной Корее сейчас войска ООН, но, по сути дела — американцы. Остальные — гарнир к котлетке.

Третье. Ранее предполагалось, что русско-китайские и русско-английские разговорники советским летчикам вручат в Иркутске, но разум всё же возобладал и они их с собой в поезд получили.

Китайский, это тебе не русский матерный… За одну ночь не выучишь. Да и долгой дороги через всю страну тоже не хватило. Позже, на сессии Генассамблеи ООН, когда американский представитель, обвиняя СССР в участии в корейской войне, включал записи радиоперехватов, там звучал отборный русский мат.

Наши на это усмехались — фальшивка! Вы всему миру хоть одного советского летчика, взятого в плен, предъявите.

Нет таких? Тогда, какой может быть разговор?!

Крыть американцам было нечем. Это только их летчики частенько в плен попадали.

В Иркутске советских летчиков переодели в китайскую форму без знаков различия.

Переоделся в китайскую форму и Иван Никитович Крылов. Такая теперь фамилия была у Кожедуба. Хотя, в разговорах в шутку он именовал себя Ли Си Цином…

Почему? Может, и до его ушей уже дошла песня, исполненная здесь капитаном медицинской службы Александром Котовым?

Глава 7

Глава 7 Дела большие и малые

Первоначально у северных корейцев всё складывалось хорошо. Под контролем КНА оказалось свыше девяноста процентов южнокорейской территории. Казалось, победа близка, но не тут-то дело было…

Совет безопасности ООН принял резолюцию № 82-85. На её основании быстрей быстрого сформировали войска ООН для участия в войне в Корее, включавшие боевые подразделения из шестнадцати стран, а ещё шесть стран оказывали южанам медицинскую поддержку. Основу Объединённого командования ООН составили военнослужащие США.

В составе войск Южной коалиции, они же — войска ООН, численность военных из США стояла на втором месте и исчислялась сотнями тысяч. Больше было только собственно южных корейцев.

Воинские формирования в ранге дивизии предоставили Великобритания и Турция.

Люксембург выставил воинство в сорок четыре человека, ЮАР и Бельгия — почти по тысяче, Новая Зеландия, Таиланд, Эфиопия, Греция, Франция и Колумбия — по более чем одной тысяче, но до двух не дотянули…

Коалиции предлагали свои услуги также Никарагуа, Аргентина, Судан и Куба, но как-то без них обошлись.

По суди, война-то получалась мировая…

Нет? А ведь — похоже.

В сентябре американо-корейская армия под флагом ООН начала контрнаступление. У народно-демократических северян дела пошли плохо. Это — мягко сказано.

В результате Инчхонской десантной операции с пятнадцатого по двадцатое сентября, и Сеульской операции с двадцать первого по двадцать пятое сентября, войсками южан был освобождён Инчхон, двадцать восьмого сентября — Сеул, восьмого октября пятидесятого года войска ООН вышли на линию 38-й параллели.

К концу октября практически вся территория КНДР перешла под контроль войск ООН, ими были заняты отдельные участки побережья пограничных с Китаем рек Туманган и Ялуцзян.

Всего этого я не знал. Источник информации в виде полковника Чернова у меня исчез, а новый — не появился.

Доступная мне пресса о ходе войны практически не сообщала. Монах… событиями, происходящими в мире не интересовался, поэтому ничего мне рассказать не мог.

Пару раз я его о войне в Корее спрашивал, но он только несколько недоуменно на меня смотрел.

Корея?

Какая ещё Корея?

Никакого дела ему до войны в соседней стране не было.

Даже о том, что вступила в войну армейская группировка КНР, мне стало известно позже.

Я — чудо-снадобье из бабочек готовил. Исходного материала для этого нужно было много, поэтому мы с монахом ежедневно за ним и ходили. Он неизвестным мне образом бабочек приманивал, а я их двумя руками с земли сгребал.

Гимнастерку мне сейчас уже не было необходимости с себя снимать. Мешки для бабочек у меня имелись в достаточном количестве.

Вот со спиртом назревала проблема. Много-то его у меня было много, но не беспредельно.

После отлета соколов Чернова спирт мне больше не выдавали, а ещё и его целая пятилитровая стеклянная бутыль с притертой пробкой пропала. Как будто в воздухе бесследно растворилась. Причем — без пены и пузырей.

Сказалось моё постоянное отсутствие в медицинским пункте, да и замков на входе в него не имелось. Заходи кто угодно и бери чего хочешь. Вот кто-то и зашел…

Часовые на периметре аэродрома клялись и божились, что никто чужой на его территорию не проникал.

Свои спирт умыкнули?

Да ну… Не могли такого сделать советские военнослужащие.

Вывод — переместился он в параллельную реальность. Больше ему деться некуда.

Но, если сказать прямо — обворовали меня. Никогда такого не было, а вот тут, в самый неподходящий момент, это и произошло.

Так вот, ходили мы за бабочками. Причем, каждый день немного в другое место. Монах их словно по квадратам приманивал. Вычистит одну территорию и за другую принимается. Силы его, так я понимаю, были не безграничны.

— Всё. Рядом их больше нет.

Так мне было объявлено моим добровольным помощником в один из вечеров.

— Далеко надо теперь идти.

Далеко? А, сейчас, что — близко? Сегодня дорога до места сбора бабочек почти три часа забрала. Ещё и обратно надо вернуться…

— За реку нужно перебираться… — продолжал бомбардировать меня информацией монах. Что-то его нынешним вечером как прорвало…

— Пока хватит, — прервал я его мыслеречь.

У меня всё равно больше спирта не было. Ещё и часть банок, где бабочки настаивались, пришлось отбраковать. Муть какая-то в них возникла. Не должно было её там появиться, а — появилась.

Глава 8

Глава 8 Завтра прилетают

Срок жизни бабочек очень разнится.

Какие-то очень недолго живут, буквально дни. Порадуют нас своей чудесной красотой и исчезают.

Другие — в теплое время порхают, а как только холодно становится — умирают.

Ещё одни при понижении температуры под кору деревьев прячутся или какую-то другую щелочку-укрытие себе находят. Пересидят там холода и снова на свет Божий вылетают.

Есть среди бабочек и мигранты. Как некоторые птицы они совершают перелеты в теплые края. Соберутся вместе и летят тысячи километров.

Люди, когда такое явление видят, обычно пугаются. Да-да, пугаются, не удивляйтесь. Есть с чего. Летит себе такая живая туча и неизвестно, что от неё ждать.

Нужных мне бабочек уже давно не должно было быть в Китае, а монах их где-то находил и приманивал. Это — ещё одна неразрешимая наукой загадка.

Однако, и чудесам когда-то приходит конец.

— Всё.

Сказал это монах и на меня внимательно смотрит.

— Что, всё? — не понял я.

— Нет больше.

— Чего нет?

Внимательный взгляд монаха сменился на несколько удивленный. Так на детишек смотрят, когда они что-то неожиданное отчебучат.

— Бабочек.

А… Понял.

Ничего необычного. Их уже несколько недель не должно в данной местности наблюдаться.

Монах постоял немного, на меня посмотрел, а затем не сказав ни слова повернулся и… зашагал в сторону заката.

Во как!

Сделал де я дело, а теперь ухожу.

Я его даже что-то спросить не успел или поблагодарить хотя бы.

Окрикнуть?

Не знаю…

А может я его чем-то обидел?

Да, вроде, и нет.

Вот так всё произошло. Как-то нехорошо в моем понимании.

Непонятно откуда монах появился, а затем неизвестно куда удалился.

Пока я так размышлял, он взял и исчез. Вот только что был и вдруг его не стало.

Я поднял с земли мешок с сегодняшней добычей. Надо сказать, что она была гораздо скуднее вчерашней. Впрочем, и вчерашняя меня не порадовала по своему объему.

Сами бабочки тоже были какие-то тускленькие, размером меньше обычного. Недомерки — одним словом.

Собирая их сегодня, я даже подумывал, а надо ли мне таких брать? Получится из подобного материала мне нужное?

После ухода монаха я определился — не беру. Высыпал собранное из мешка. Из земли пришло — пусть в неё и уйдет. Кстати, бабочки были как неживые. Которых я вчера собирал, они ещё на аэродроме крыльями шевелили, а эти даже тут уже признаков жизни не подают.

Пожалуй, пора и в расположение возвращаться. Ничего здесь я больше не выстою.

На аэродроме, хоть и поздно уже было, наблюдалось какое-то оживленное шевеление. Бегом никто не бегал, через голову не метался, но вид у всех был какой-то… деловой.

— Что случилось? — задал я вопрос знакомому сержанту.

Он обычно был о всем осведомлен, словно не гайки вертел, а в штабе на связи сидел. Бывают такие люди, не раз я с подобными уже сталкивался.

— Завтра прилетают.

Сказано это было с таким видом, будто разглашалась самая большая военная тайна.

Впрочем, данная информация, действительно, была не для всех.

И так уж из-за этих сменщиков полковника Чернова нас тут всех чуть не взорвали.

Этот китайский аэродром ещё японцы строили. Так вот, при его создании, а может и позже, точно теперь никто не скажет, он был заминирован! Я и прочие по всему этому ходили и ничего не знали. А случись что, на небеса бы точно улетели без всякого самолета.

Наши, из тех кому следует, про это как-то прознали уже после отлета соколов Василия.

Вот, наверное, кому-то перепало по первое число!

Тут такая диверсия готовилась, а они ни в зуб ногой!

Ну, сейчас нас уже разминировали и всё будет хорошо.

— Завтра прилетают? — переспросил я сержанта.

— Завтра, завтра, — подтвердил он уже сказанное.

Глава 9

Глава 9 Самолеты с корейской символикой

— Летят!

— Летят!

Я поднял глаза к небу.

Пришлось даже прищуриться и из ладони козырёчек изобразить — солнце глаза слепило.

Точно — летят. Не обманул меня сержант.

Наши?

Скорее всего. Те, кого ждали.

Или — американцы?

Такое тоже не исключается…

В первые недели войны на полуострове ВВС Корейской Народной Армии были очень слабы. На аэродромах севернее 38-й параллели имелось только около полутора сотен самолетов различных типов.

Это были советские поршневые истребителями Як-3, Як-7, Як-9, Ла-7 и штурмовиками Ил-10.

Войска ООН располагали авиацией численностью на порядок большей и разделались с северокорейскими ВВС за несколько недель. Разнесли их в пух и прах.

Северные корейцы попросили помощи, и СССР не смог отказать.

Напрямую Советский Союз с войсками ООН воевать не мог, а поэтому пришлось выкручиваться.

Самолеты один за другим начали садиться на наш аэродром. Ну, не то что каждую минуту, но за день их приземлилось порядочно.

О! Да это же… МиГ-15! В моей прежней жизни — музейный экспонат, а сейчас — последнее достижение советского военного авиапрома.

Так, а почему на них номера и символика северокорейских ВВС? Наши своим друзьям суперсекретную технику передали?

Нет, такого просто не может быть!

Да и сами летчики, в такой же китайской форме, что на мне.

Эта форменная одежда стала видна, когда они комбинезоны сняли перед обедом.

Говорят, прилетевшие на могучем и великом, на лицо — никак не азиаты, а самые настоящие русаки.

Близко меня никто к самолетам не допускал, но они же не с пачку сигарет и рассмотреть их хорошо и издали можно.

Ну, полетят сейчас от войск ООН клочки по закоулочкам…

Когда на аэродроме несколько месяцев прослужишь, невольно что-то о самолетах знать будешь. Конечно — по верхушкам и неглубоко, но…

Технический персонал за столами в столовой американские самолеты частенько обсуждал, вот немного и в мои уши из этих разговоров попало.

Против наших советских поршневых, что стояли на вооружении у северных корейцев, американцы уже применяли реактивные самолеты. Само-собой, их технические характеристики моим сослуживцам были неизвестны, но то, что самолеты у противников Корейской Народной Армии реактивные, про это они знали.

— Наши-то — с пушками… — кивнул головой на стену столовой один из техников, с которым я сейчас сидел за столом.

— Совсем другая война тепеть пойдет, — вклинился в разговор его сосед.

Я по самолетам не специалист. Однако, кое-какие общие знания из прежней жизни в моей голове имелись.

Да, с мужиками я был согласен. Многое после прибытия наших МиГов поменяется. Дадут парни амерам прикурить…

Так, стоп, стоп, стоп… Тут же Кожедуб теперь должен быть! Ещё одну легендарную личность я своими глазами увижу!

По газетным публикациям военного времени лицо этого легендарного лётчика мне было знакомо.

Я даже есть перестал и скосил глаза на стол, за которым сидели прилетевшие пилоты.

Ни один из них на Кожедуба не походил. Ещё и форма эта китайская… Никаких знаков различия сейчас у сидящих за столом лётчиков не было. Наград — тоже. У Кожедуба же три звезды Героя должны иметься. Впрочем, едва ли он сейчас тут светить их будет…

Всех нас, меня — в том числе, в сей момент здесь, в Китае, нет и не было.

Вечером офицеров из медицинской службы и БАО пригласили к новому руководству.

Ситуация особо не прояснилась, караульная служба была усилена, за пределы аэродрома свободный выход был запрещен.

Без крайней надобности в самолетам мне было сказано не подходить.

Фотографии — не делать, да у меня и фотоаппарата-то не было.

Язык держать за зубами…

Что, выгляжу я как находка для шпиона?

Доверия не внушаю?

Так, домой меня отправьте, я может быть ещё в этом году успею как-то в институт поступить! Хотя, время приемной компании уже завершилось…

Вслух я про это не сказал. Вообще, тут, в новой моей жизни, надо за говоримым тобою постоянно следить. Лишнего не болтать.

Нет, так-то правильно. Нечего языком как метлой мести…

Глава 10

Глава 10 Мои сомнения и решения

Прошел день, два, три, а появившиеся на нашем аэродроме новые самолеты в небо не поднимались.

Почему?

А кто его знает.

Мне не докладывали.

Я сейчас вокруг банок со своим чудо-зельем кругами ходил. Честно сказать, находился в некоторой задумчивости и растерянности.

Как я его применять-то буду?

Кто мне на это разрешение даст?

Представьте себе, выскочил как чертик из лакированной коробочки какой-то непонятный фельдшер и явил всему миру волшебный эликсир!!!

Берите и пользуйтесь для всеобщей радости и благоденствия…

Нет, так дела не делаются…

Меня уже в процессе сбора бабочек сомнения неоднократно терзали, но я от них отмахивался и продолжал начатое. Может всё как-то устаканится само-собой?

Который уже раз я сам себе на Калашникова кивал. Вот де, он тоже без всякого высшего технического и прочего профильного образования, а свой автомат создал и приняли его на самом-самом верху с распростертыми объятиями! Почему с моим препаратом из бабочек такого не будет?

Психостимуляторы в армии нужны?

Нужны. Куда без них.

Летному составу они требуются?

Требуются. Да и не только ему…

Но, если руку на сердце положить, доводы мои были так себе…

Одно дело — дома. Там я был доктором наук и профессором, общепризнанным специалистом и разработкой препарата занимался официально с соблюдением всех регламентов и предписаний.

Тут же…

Мля…

Что, всё бросать и в унитаз сливать?

Так, нет тут рядышком унитаза…

У меня даже аппетит напрочь пропал из-за всех этих мыслей и рассуждений.

Я всё тянул кота за хвост, откладывал окончательное решение проблемы, которую, по сути, сам себе и создал.

Между тем содержимое банок было отфильтровано, в новые емкости укупорено и в темное место от лишних глаз запрятано.

Как там великие ученые прошлого в подобных случаях поступали?

Да, очень просто — сами на себе созданное ими опробовали. Ну, или на своих сподвижниках-добровольцах.

Когда Луи Пастер, всем известный основоположник микробиологии, создал свою вакцину от бешенства в 1885 году, то её сначала боялись применять в случаях, когда не было абсолютно точно известно, есть ли бешенство у покусавшей человека собаки. Опасались доктора, что если животное окажется здоровым, действие вакцины вызовет у человека это самое бешенство. Врач Эммерих Ульман и попросил Луи Пастера сделать ему инъекцию вакцины, чтобы развеять всеобщие страхи. Ульман остался жив, а вакцину после этого стали активно использовать.

Илья Ильич Мечников неоднократно пытался привить сам себе холеру, чтобы проверить собственные гипотезы о распространении бактерий. Затем он намеренно заразил себя сифилисом, доказывая действенность разработанной им мази. В конце 1880-х проверил на себе и такую болезнь, как возвратный тиф. Великий ученый слег на три недели. Температура у него доходила до более чем сорок одного градуса… Мечников чувствовал, что умирает. Надо сказать, что незадолго до этого заболела тифом его жена Ольга, поэтому сам опыт, по мнению ряда современников Ильи Ильича, напоминал попытку самоубийства, закамуфлированного под научный эксперимент. Однако супругам удалось выздороветь. Безвозвратно ушел не только тиф — после выздоровления Мечников обнаружил, что у него улучшилось зрение!!! Ко всему прочему пропали мучавшие великого ученого депрессия и нервозность. По воспоминаниям близких Ильи Ильича Мечникова, после этого опыта он стал самым жизнерадостным оптимистом, учившим окружающих любить жизнь. В 1908 году Мечников получил Нобелевскую премию за свои бактериологические исследования…

Уже когда я был здесь, Анатолий Смородинцев перед Великой Отечественной войной в Сибири разработал и испытал на себе первую в мире вакцину против клещевого энцефалита, буквально косившего людей в воинских частях и на ударных сибирских стройках. Об этом тогда много в газетах писали.

Было подобное и дома, совсем незадолго до моего попадания сюда. Сотрудники Национального исследовательского центра эпидемиологии и микробиологии имени Н. Ф. Гамалеи Минздрава России на себе проверили разрабатываемую ими векторную вакцину от COVID-19. Прежде чем приступить к испытаниям на добровольцах, в порядке эксперимента группа исследователей, включая самого директора НИЦ академика РАН Александра Гинцбурга, неофициально вкололи вакцину себе. До этого она была протестирована только на грызунах и приматах…

Ну, если уж такие люди на себе эксперименты ставили, то и мне сам Бог это сделать велел.

Тем более, сподвижников и помощников у меня не было. Монах, и тот пропал куда-то.

Глава 11

Глава 11 По пять капель

Ну, погнали наши городских…

По сколько за раз принимать бабочковое зелье будем?

По капелькам, или — сразу граммульку проглотим?

Правильная медицинская пипетка у меня имелась, да и стандартная советская чайная ложка — тоже. Причем, не одна.

Какое отношение чайная ложка к капелькам имеет? Да, самое прямое. В стандартную советскую чайную ложку входит пять миллилитров жидкости. Один миллилитр — это двадцать капель. Два миллилитра — сорок капель, а полная до краев чайная ложка — сто.

Конечно, это всё очень неточно и примитивно, с точки зрения фармацевтической науки не выдерживает никакой критики…

А есть у меня какой-то другой вариант?

Вот и остается мне работать, как говорится, на коленке…

Или, все же с грамма начать? Чего с капельками-то тянуть?

Организм у меня молодой и крепкий…

А с граммами как быть?

Так немного советской мелочи у меня имеется!

Советская копейка весит ровно один грамм. Хоть вместо гирьки её используй. Монетка в две копейки — два грамма, денежка в три копейки, или, как Санькина бабушка говорила — алтын, тянет ровно на три грамма.

Откуда у меня советские деньги тут в Китае?

Просто они у меня с давних времен завалялись, а выкинуть рука не поднимается. Нечего государством произведенный символ обмена разбазаривать. Копейка, она — рубль бережет…

Пусть я и решил положить свой организм на алтарь науки, но другого у меня нет и не предвидится. Значит — будем весьма осторожны. Начнем с пяти капелек.

Почему с пяти?

А вот с пяти и всё.

Честь по чести я оформил лабораторный журнал, вписал дату и время, дозу принимаемого, накапал пипеткой пять капель…

Ну, Бог не выдаст — свинья не съест.

Уф… Ну и гадость, эта бабочковая настойка…

А, настойка ли? В фармакологии, настойка — это недозированная жидкая лекарственная форма, представляющая собой спиртовые, водно-спиртовые или спирто-эфирные извлечения из лекарственного растительного сырья, полученные без нагревания и удаления экстрагента.

На спирту я своих бабочек настаивал?

На спирту.

Не нагревал?

Не нагревал.

Процеживал?

Процеживал.

Так, так, так…

Однако, бабочки — это не растительное сырьё. Бабочка — сырьё животного происхождения.

Но! Из сырья животного происхождения тоже настойки делают! Или, так их только неправильно называют? Что-то я совсем сам себя запутал…

Это чего со мной такое?

Что за уточнения формулировок?

Бабочки на мой мыслительный процесс так повлияли?

Похоже…

И, всего-то с пяти капелек?!

Да, откуда я определение настойки знаю?

Здесь, в новой жизни, оно мне точно на глаза не попадалось.

Дома ещё где-то видел?

Скорее всего так и было.

Тут внезапно и всплыло у меня в думательном органе, где я с определением настойки познакомился — приложение 1 к Отраслевому стандарту ОСТ 91500.05.001-00 «Стандарты качества лекарственных средств. Основные положения». Там про сырьё животного происхождения ничего написано не было.

Значит, надо отметить, что моё чудо-лекарство способствует улучшению памяти, помогает извлекать из неё давно забытое.

Кстати, видеть я стал тоже лучше. Чуть ли не пылинки на полу сейчас различать. Вокруг меня красок и их оттенков ещё прибавилось.

Я чуть не вскочил с табурета, но вовремя себя одернул. А вдруг голова закружится и рухну я на пол? Расшибусь до смерти, неизвестно ведь как мой организм на падение отреагирует под влиянием бабочкового препарата!

Тут оно всяко-разно может быть.

Вижу я лучше, а слышу?

Я замер и прислушался.

Мля…

Мир звуков тоже значительно расширил свои границы. Жучок, что полз по стене медицинского пункта топал своими лапками почки как… бегемот.

Я никогда не слышал, как топают бегемоты, но вот такое сравнение мне пришло в голову.

Что ещё?

Зрение, слух… Обоняние?

Я втянул воздух через ноздри.

Да, портяночки-то требуется поменять…

Выявился ещё один плюс моего зелья.

Я сидел и ловил обновленные ощущения окружающего меня мира.

Пять минут, десять…

Жучок на стене продолжал топать, портянки воздух не озонировали, цветоощущения и острота зрения больше не прогрессировали.

Да, течение времени ещё несколько замедлилось. Секундная стрелка моих наручных часов, что сейчас лежали на столе, ползла еле-еле, как будто её приморозило.

Приморозило?

Так… Холодком от двери потянуло… А у окна внутри комнаты воздух теплее…

Никогда раньше я такого не замечал.

Я выждал ещё час, но никаких новых изменений в моем организме не произошло.

Так и запишем, а завтра дозу увеличим. Введем в организм уже десять капель.

Не много?

А, посмотрим…

Глава 12

Глава 12 Вот он — выход из положения!

К вечеру мой организм вернулся в исходное состояние. Причем, никаких последействий после применения бабочковой настойки не было.

Это же здорово!

Я вспомнил, как меня колбасило после приема трофейного германского первитина на фронте. Раз я его попробовал, тогда в медсанбате мы совсем зашивались, а раненые всё поступали и поступали…

Ещё в тридцатые годы перед фармацевтами Германии была поставлена задача разработать препарат, который бы сделал воинов Вермахта неутомимыми, быстрыми и сильными. Без таких мирового господства-то не достигнешь.

Те помудрили и синтезировали нужный препарат. Назвали его первитин и запустили в производство.

Перед тем как передать препарат в войска, его тестировали на заключенных концлагерей. Например, сокращали суточный отдых до двух часов, а в остальное время заставляли человека выполнить тяжелую физическую работу практически без перерывов. На следующий день заключенный получал задание пройти девяносто километров в ускоренном темпе…

И ничего! Подопытные из концлагеря с этим справлялись!

Результаты исследований обрадовали руководство Германии и первитин хлынул в армию. Его включили в рацион подводников, танкистов, летчиков…

Пехоту тоже не обделили. Иначе, откуда бы в нашем медсанбате первитин взялся?

То, что от него организму один вред, я отлично знал. Но! Раненым-то помочь надо было…

После приема первитина зрачки мои расширились, сердце зачастило как ненормальное…

Да, я стал сильным, необычайно бодрым и готов был горы свернуть. Радость и веселье чуть ли не из ушей выплескивалось, а настроение было как у малыша перед новогодними праздниками.

Часов десять, не меньше, я пахал как киборг. Говорил громко, временами как дурачок поулыбывался. Окружающие на меня косились.

Затем как-то враз силы меня начали покидать, потянуло в сон, жажда ещё обуяла — море бы выпил…

Я вырубился и добудиться меня несколько часов не могли. Благо, поток раненых прервался и мой сон никому вреда не нанес.

Пришел в сознание, а состояние организма — как с глубокого похмела…

Голова не варит, на белый свет бы просто не смотрел.

Не, повторять такие опыты — уже без меня…

К первитину ещё и привыкают. Недаром, в моей прежней жизни это препарат был запрещен для применения.

Те, кто его бойцам дает, их совершенно не жалеет, использует как расходный материал.

Кстати, в Корее, а потом и во Вьетнаме, штатовцы психостимуляторы будут использовать, а потом и огребут за это. Уровень самоубийств у ветеранов — одно из тому подтверждений.

На следующий день я принял уже десять капель бабочковой настойки.

Ничего качественно нового с моим организмом не случилось. Всё было как в предыдущий день. Единственное — более выраженную реакцию проявила моя скелетная мускулатура. Силы я чувствовал в себе немалые, готов был подковы разгибать и лом в узел завязывать. Что-то подобное и вчера у меня было, но не столь выраженное.

Уже к сумеркам меня торкнуло…

Причем, в положительном смысле этого слова.

В мыслях возникла необычайная ясность, я готов был в уме перемножать шестизначные цифры.

Тут я про Вершинина и вспомнил…

В СССР принято знатными земляками гордиться, брать с них пример и стремиться их высот достичь.

Николай Васильевич Вершинин, как и Санька Котов — уроженец Слободского уезда. В Лекме он родился. Известнейшим фармакологом и академиком стал, создал при советской власти много новых противовоспалительных, кровоостанавливающих и сосудорасширяющих препаратов из лекарственных растений нашей необъятной Родины.

Говоря языком двадцать первого века, занимался он самым настоящим импортозамещением.

Впервые в нашей стране под его руководством был разработан способ получения высококачественной камфары из пихтового масла, благодаря чему был прекращён импорт немецкой и японской камфары. Детальное фармакологическое и клиническое изучение русской камфары показало, что она не только не уступает японской и немецкой, но и значительно превосходит их по своей активности.

Тут у меня вся цепочка внедрения в практику бабочковой настойки в голове и вырисовалась.

Отрабатываю я методологию приема препарата, всё излагаю на бумажном носители и отправляю в Томск Николаю Васильевичу. Он сейчас там на благо нашего народа трудится.

Откуда я знаю, где сейчас Вершинин? Да из газет! Интернента здесь нет и советские граждане новости и про состояние жизни в СССР из газет узнают.

Человек выделяет в первую очередь личностно значимую для него информацию, ну и я тоже, про Вершинина и прочих великих земляков, от первой до последней строки читаю. Ещё и другим рассказываю, вот де какими людьми богата наша вятская земля. Тем более, Николай Васильевич родом даже из нашего уезда. Считай — сосед.

С внедрением камуфляжа такой «письменный» метод у меня сработал, и тут тоже должно получиться. Однако, в данном случае я таиться уже не буду. Обставлюсь только понадежнее.

Узнал де я об этом чудодейственном средстве от одного местного китайского монаха, перенял у него метод его приготовления.

Где монах? Откуда я знаю! Был и нет его. Бродит дорогами войны…

Испытал препарат на себе как настоящий советский человек, чтобы дорогое время у занятых важными делами людей зря не тратить. Вот сейчас, Николай Васильевич и сообщаю об этом.

Если так оно и есть, как тот монах говорил, то — берите и пользуйтесь на благо. Тем же нашим летчикам препарат очень нужен, так как фенамин далеко не безобиден. Это я Вам, Николай Васильевич, как военный медик говорю. Пусть американцы свой бензедрин глотают, а нам бабочковая настойка помогать будет. Японский филопон, что нам с трофеями достался, тоже применять не лучший выход…

Глава 13

Глава 13 Переборщил…

— Двадцать девять, тридцать…

Шепотом, едва слышно, я отсчитывал капельки, падающие в чайную ложку.

Почему шепотом? Так, происходящее — дело-то тайное, никому о нем знать пока не надо.

— Тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять…

Я продолжаю свои опыты. Сегодня у меня — сорок капель бабочковой настойки.

— Тридцать девять, сорок.

Всё.

Достаточно.

На большее в настоящий момент замахиваться не будем…

Пока всё идет нормально, нужный эффект возникает, отрицательного последействия нет. Хватает препарата на десять часов.

Почему я увеличиваю дозу? А вдруг что-то более хорошее получаться будет?

Что?

Кто его знает…

Когда увеличение количества принятого препарата дает качественно новый эффект, ожидать можно чего угодно.

И — хорошего, и — плохого.

Здесь главное — не переборщить.

На нашем аэродроме нынче опять тишь да гладь. Начались вылеты, но похоже — пока не боевые.

Или — боевые? Лётчики на МиГах в воздушное пространство Кореи пока не забираются, патрулируют только в районе китайской границы. Летают над зоной противовоздушной обороны с целью перехвата и уничтожения вражеских самолётов до того, как они достигнут своей цели.

Цели у американцев — мосты. Их наши сверху и прикрывают.

Наверное, всё же эти вылеты можно считать боевыми, хоть советские летчики и не стреляют по противнику…

Вот, опять…

Это ещё одно действие бабочковой настойки. После её приема на всякие-разные рассуждения пробивает.

Раньше такого за собой я не замечал, а теперь — самым настоящим философом становлюсь, любомудрствую во всю матушку.

— Что-то доктор у нас плохо кушает. — притворно вздохнула Мария-повариха. Колыхнула при этом своим богатством и гордостью. Коровьими глазами меня буквально раздела до состояния, в котором я на свет появился.

Да, есть такое…

Кормят в ВВС сытно и вкусно, меня в том числе. Раньше я частенько за добавкой подходил, а сейчас, после начала моих фармацевтических изысканий, аппетит у меня пропал. Необходимое количество жиров, белков и углеводом, а также прочего, я буквально в себя вталкиваю насильственным образом. Какая уж тут добавка…

— Что, хлебушка, совсем не берете? — опять вздыхает Мария. Ещё и ресницами хлопает и своими пальцами-сосисками мочку правого уха терзает.

— Один кусочек взял.

Больше мне сейчас и не надо.

— Давайте, ещё котлетку положу. Мужчина должен хорошо питаться, мясом. От крахмала только воротнички стоят…

Говорит, а ещё и подмигивает мне, кикимора.

— Положите…

Не отстанет ведь, поддаюсь я уговорам поварихи.

У неё ко мне особое отношение. Когда я в столовую прихожу, она с кухни на раздачу даже прибегает.

Нет… Не отколется тебе ничего, голубушка. Не в моем ты вкусе…

Отсутствие аппетита — это единственное отрицательное действие бабочковой настойки, которое мною выявлено к настоящему времени. Началось оно с двадцати пяти капель.

За последние дни я даже немного похудел. Кстати, при приеме других психостимуляторов подобное частенько бывает.

Так, всё. С воспоминаниями про повариху заканчиваем, пора зелье принимать.

Я перекрестился и ввел экспериментальный препарат в свой организм через предназначенное для этого отверстие.

Пять минут, десять…

Я сидел и прислушивался к своему организму. Пока, вроде, всё как заказывали…

На пятнадцатой минуте… меня бросило в жар…

Э, э!!! Не надо такого!

За грудиной как будто холодная железная лапа сжала сердце, боль стрельнула в левую лопатку.

Доэкспериментировался…

Через несколько секунд боль в груди исчезла, а самого меня буквально подбросило над табуретом.

Не знаю, как правильно описать происходящее со мной, но мне казалось, что я сейчас переполнен энергией, которую если не начать немедленно тратить, то меня просто порвет на части.

Перебор… Многовато-то сорок-то капелек…

На тридцати пяти бы следовало мне остановиться.

Но, кто же знал?

В течение следующего часа я бегом наматывал круги по периметру аэродрома.

В процессе этого забега я даже ловил на себе осуждающие взгляды. Дескать, все делом заняты, а капитан медицинской службы решил физподготовкой заняться, в форму себя привести, а то зажирел от безделья…

Понемногу меня отпускало.

Вот и хорошо, вот и здорово! Сейчас я знал границу дозировки, через которую не следует переступать.

Конечно, мои эксперименты назвать научными можно было только с большой натяжкой, но хоть что-то уже можно было отправить Вершинину.

А, чего другого можно от фельдшера ожидать? Слишком хорошо, это не есть хорошо.

Всё, завтра же сажусь писать депешу в Томск, отправлю её, а там и видно будет…

Глава 14

Глава 14 Многое, что случилось за одни сутки

Своими фармацевтическими изысканиями я занимался в свободное от службы время.

А как же иначе? Я тут здесь и сейчас нахожусь не для разработки бабочковой настойки, а для оказания медицинской помощи советским военнослужащим.

Хотя, нас вроде тут и нет. Меня — том числе.

Вот такие мы призраки. Красные призраки, это если красиво сказать.

С появлением на театре военных действий МиГ-15 сладкая жизнь у американцев кончилась. Их поршневые P-51 Mustang выглядели весьма бледно по сравнению с новейшими достижениями российских авиаконструкторов.

Мне опять удалось стать свидетелем знакового события. Старший лейтенант Чиж с нашего аэродрома завалил первого американца.

— Ноль-один в нашу пользу! — радовался майор Стройков, руководивший пятеркой МиГов в атаке на недавних союзников. — Дальше ещё не то, капитан, будет.

Я про себя вздохнул — не зарекался бы ты, заранее, майор. На войне счастье ой какое переменчивое.

Надо сказать, что итог дня получился даже лучше. Наши лётчики записали на свой счёт ещё и F-80 Shooting Star.

После этого и покатило…

Ни дня без победы. Нашей победы.

Теперь я был занят с утра до вечера. Хорошо, что не помощью раненым, но и без этого дел у меня хватало. Дубль своего лабораторного журнала и сопроводительное письмо в Томск для Николая Васильевича Вершинина приходилось ваять урывками отрывая время от сна.

Ещё и несколько раз я переписывал своё послание. То одно мне не нравилось, то — другое.

Вечером 9 ноября мы первый раз сидели за столом, на котором стояла рюмка водки, накрытая горбушкой черного хлеба.

В тот день самолеты сил ООН бомбили мост через реку Ялуцзян. Группу американских штурмовиков прикрывали истребители F9F Panther. Ну, те, которые палубные.

Это мост — важный стратегический объект. Через него в Корею шли китайские народные добровольцы. Без них, северных корейцев южане давно бы уже на ноль помножили. Или — к ногтю прижали. Одно и другое — монопенисуально.

Наши летчики атаковали штурмовики, сбрасывавшие бомбы на мост. Тут, так уж нехорошо получилось, американские истребители умудрились неожиданно приблизиться, атаковать и сбить самолет капитана Грачева. Истребитель этой суки в ботах стрелял практически до тех пор, пока самолет Грачева не врезался в сопку…

Не радовало нас и то, что сегодня были одержаны первые победы над дальними бомбардировщиками B-29 Superfortress.

Помянули мы капитана чисто символически. Простит он нас, гадать тут не надо, текущая ситуация трезвых мозгов каждую минуту требует.

Да, пакет в Томск я как раз накануне отправил. Эти два события — послание Вершинину и гибель нашего товарища по времени практически совпали.

Ночью после поминок ко мне гости и заглянули.

— Капитан, одевайтесь.

Мля… Дописался.

Вид у пришедших был серьезный и не очень веселый, даже сердитый.

Правильно, кому хочется по ночам к каким-то капитанам медицинской службы наведываться. Ночью сны нужно в своей мягкой кроватке видеть.

Я лишних вопросов задавать не стал. Одеваться, так одеваться. Ничего плохого за мной не числится, одна польза для советского государства.

То, что может письмо до Томска не дойти, у меня мысли были. Но! Чтобы так быстро те, кому следует, ко мне в окошечко ночной порой постучались…

Страха у меня не было, я испытывал даже какое-то облегчение.

Хватит, своё я уже отбоялся.

— Котов, это ты писал?

Вопрос этот был задан мне тут же на аэродроме, никуда меня в сырые темницы и глубокие подвалы везти не стали.

— Я.

Отвечая я даже зевнул и рот ладонью прикрыл.

Ну, я. Что в этом такого. Узнал про нужное Родине и к специалисту обратился. Я же фельдшер, а не академик и профильный доктор наук. Однако, не совсем темный и кое-что понимаю.

— Почему так поступили?

Разговаривали со мной корректно, в щеки не расцеловывали, но и по мордасам не ездили.

Как, почему? В сопроводительном письме к моему якобы лабораторному журналу всё русским языком подробно сказано.

Узнал про чудо-зелье от местного странствующего монаха, произвел его по переданной мне им рецептуре, на себе, как готовый жертвовать жизнью на благо науки, препарат испробовал…

Где монах? А, кто его знает, куда его черти унесли…

В таком случае мне красная бархатная коробочка с орденом полагается, а не ночной разговор…

Мне задали ещё несколько вопросов, а затем…

— Поедете с нами. — по моему примеру зевнул сидящий напротив меня майор. Заразился он от меня видно зеванием. Оно — как и многое другое, прилипчиво и от человека человеку передается.

Куда?

Вопрос этот будет опять же лишним.

— Как скажете, — ответил я совершенно штатским образом.

Глава 15

Глава 15 Веер направлен в сторону Марии-поварихи

Как оказалось, никто и никуда прямо сейчас, ночью, везти меня не собирается.

Однако, досыпать меня тоже не отправили. Моё личное присутствие потребовалось на медицинском пункте аэродрома, в котором сейчас всё вверх дном переворачивали.

Ну, тут я несколько преувеличиваю — изымали там только развернутое мною «фармацевтическое производство».

Мля… Похоже, они всю мою бабочковую настойку забрать хотят! Куда им столько? Достаточно было изъять пару флаконов, а прибывшие по мою душу выгребали всё до последней капельки.

Боятся, что чудо-зелье в чужие руки попадет? Испробует кто-то оставленную без присмотра бабочковую настойку и отравится?

Впрочем, мне-то сейчас какая разница…

— Ещё другие записи имеются?

Давешний майор, что меня допрашивал, так я обозначил для себя наш ночной разговор, постучал пальцем по тетради, в которой я отмечал результаты проводимого над собой эксперимента.

— Нет, тут всё, — совершенно честно ответил я.

Зачем мне его обманывать? Как есть, так и говорю.

— Точно? — сдвинул брови задавший мне вопрос.

Кстати, такой поросли над глазами сам незабвенный Леонид Ильич бы позавидовал. У иных на голове волосистости меньше, чем у майора бровки.

— Точно, точно. — кивнул я. — Нет больше никаких записей.

— А, если найду?

Тут меня чуть смех и не разобрал. Это устойчивое словосочетание в своей прошлой жизни в девяностые я пару раз уже слышал. Причем, в ситуациях, могущих иметь тогда для меня весьма неприятные последствия.

— Ну, ищите. — я согнал с лица зарождающуюся улыбку.

Однако, майор по роду службы был очень наблюдательным.

— Улыбайтесь, улыбайтесь… — сказано было им одновременно вроде и вежливо, но с угрозой.

— Изъять здесь все записи, — тут же отдал он приказ своим подчиненным.

Они, что всю меддокументацию изымать собираются?

Похоже, что так…

Так почти до света из медицинского пункта в моём присутствии всё и изымали.

— Здравия желаю…

Посреди всего этого мероприятия, на пороге моего, теперь уже похоже бывшего, рабочего места, нарисовался боец, дежуривший по кухне. О его сегодняшней роли говорила соответствующая нарукавная повязка.

Присутствие чужих парня явно смутило.

А, это он пришел звать меня снимать пробу с завтрака…

Бойца шуганули и он мгновенно как в воздухе растаял.

Кстати, позавтракать бы и не помешало… Тут у нас весьма недурно народ питают, а где и когда следующий раз принять пищу придется — это всё вилами по воде писано.

Предложить майору перекусить? Что на голодный-то желудок в дальнюю дорогу отправляться…

Ничего я не теряю — откажется, так откажется.

Я и закинул удочку насчёт завтрака.

Майор, оказывается, жизнь понимал. Придерживался мнения, что — война войной, а обед — по расписанию.

— Пошли — коротко бросил он мне и зевнул.

Весть о том, что «нашего доктора за непонятно что забирают», уже циркулировала по залу аэродромной столовой. По той и другой его половинам — как по офицерской, так и для рядового и сержантского состава.

Мужики хмуро на майора и тех, кто был с ним, поглядывали, но на этом всё и заканчивалось. Своя рубашка ближе к телу.

Некоторые, однако, мне и кивали…

Ко мне тут хорошо относились. Медицина — она всем нужна. Думаете, на войне не болеют? Ещё как… Плюс к этому, многие ранее были ранены, а подобное время от времени дает о себе знать.

— Сашенька!!!

Со стороны кухни на майора, меня и тех, кто сейчас рядом с нами находился… летело что-то брызжущее во все стороны слезами. Никогда бы не подумал, что подобное не только в мультипликационных фильмах бывает.

— Родной!!!

Так, получается, я — родной? Когда же я подобным родством обзавестись умудрился?

— За что?! — выкрикнуто это было так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

Так-то, женское сумо практически исчезло ещё к концу девятнадцатого века, но вот Мария-повариха, похоже возжелала его возродить.

В сумо запрещено бить иначе, чем открытой ладонью. Приветствуются толчки, захваты за разрешенные части тела, броски, подножки и подсечки.

Мария-повариха свой неравный бой с супостатами начала с татиай. Ну, что — классика.

После устроенного ею столкновения, майор и ещё один его коллега, могли бы сразу считаться побежденными. Они коснулись своими телами пола, а задевший хоть пальчиком, хоть кончиком волос земли сумоист уже считается проигравшим. Землицы-то в схватке, ничем кроме стоп, касаться нельзя.

Выполнен толчок был мастерски. Я, хоть и находился совсем рядом с майором, как стоял, так на ногах и остался.

Двое сержантов, что служили вместе с майором, получили по харитэ. От этих пощечин они как подкошенные упали на пол столовой.

Оставался ещё один. Ему повезло всех меньше. Нодова — удар ребром ладони в горло, это вам не лобио кушать…

— Санечка! Беги! — голосила на весь зал места приема пищи новоявленная чемпионка. — Беги, миленький!

Глава 16

Глава 16 Чья школа лучше

Так, так, так…

А, она, кстати — ничего.

Так я подумал о Марии-поварихе. Не как о женщине, а об её мастерстве владения сумо.

В этом я немного понимаю. Может быть не на уровне даже босоногого гёдзи, но всё же.

Судьи в сумо носят традиционную японскую одежду придворного стиля эпохи Муромати. Для них существует строгий и детально разработанный регламент, определяющий одежду и обувь судьи в зависимость от его уровня, что позволяет знатоку сразу очень точно определить ранг по внешнему виду и цветам множества деталей.

В младших лигах судьи босые и очень просто одетые. Носки же, а затем и сандалии — разрешены только самым высокопоставленным гёдзи.

Обязательным атрибутом гёдзи является веер — гумбай.

Если бы он сейчас был у меня в руках, то я бы без раздумий указал им в сторону, с которой начинала поединок Мария-повариха. Она же явную победу одержала. Причем, даже не в схватке один на один. У Марии было сразу пять противников.

Откуда я такое знаю?

Из телевизора.

Тут ведь как, кто хоккей на его экране смотрит, глаз не оторвёт. Кто — футбол. Некоторые — бильярд. В последние годы, кстати, таких становится всё больше и больше.

Это я о своей прошлой жизни. Здесь и сейчас советские люди подобного развлечения пока лишены.

Я же предпочитаю на сумо попялиться. Чаще — в записи, для прямых трансляций в России эфирного времени на такое не выделяют.

Несколько необычно для лепидоптеролога?

А вот так! Лепидоптерологи — они такие…

— Санечка! Беги! — не глядя на меня повторила Мария.

Я, конечно, никуда бежать не собирался. В сторонку чуть с импровизированного дохё только отошел.

Себя ведь поберечь надо. Мало ли что… А, ну как начнут тут сейчас кидать и бросать, а меня и зашибут ненароком.

Глаза Марии сейчас были прикованы к майору. Он, конечно, опростоволосился по полной программе.

Что, не ожидал такого от кухонного работника? Расслабился? Ночь не спал и внимание чуток рассеялось?

Для советского офицера из соответствующих специальных служб это совершенно непростительно! Враг-то не дремлет! Именно так его учили!

Однако, уже в полете майор сгруппировался и на пол зала для приема пищи приземлился без ущерба для своего организма.

Это и было подмечено Марией.

Миг, и майор был уже на ногах.

Ну и пусть его повариха за пределы дохё вытеснила, здесь у нас реальная жизнь, а не зрелищный поединок с элементами спорта, единоборства, шоу, традиций и бизнеса. Именно так я определял для себя современное сумо.

Это тебе не цудзи-сумо — «сражение на углу улицы», народное сумо, которое было очень популярным в прошлом, когда некоторые ронины, коих стало необычайно много в период сёгуната Токугава, подались рядами и колоннами в уличную борьбу. В уличном сумо дело нередко доходило до самых что ни на есть жестоких схваток и даже смертей. В боях на улице правила соблюдались весьма условно, тут главным был не процесс, а результат.

Майору сумо не преподавали, а вот самбо и ещё кое-чем он владел…

Мария была тяжелее майора. На взгляд, без взвешивания, минимум в два раза. Ну и что? Я как-то смотрел в записи схватку, где один из сумоистов был легче своего противника в четыре раза. И… он победил!

Большой вес в сумо совсем не гарантирует успеха, так как вредит подвижности, повышает риск травм и сужает арсенал приёмов. Легковес может получить преимущество перед громоздким тяжеловесом за счёт большей подвижности и наработанной изощрённой техники.

То, что повариха тяжелее его, майора совсем не пугало. Большой шкаф громче падает…

Борьбу нанайских мальчиков советский офицер устраивать не стал. Он моментально сократил дистанцию до своей противницы и удар ноги в сапоге по голени поварихи решил дело.

Я даже кажется уловил ухом треск ломающихся мало и большеберцовой костей.

Ничего себе!

Вот это результат!

Короче — российская школа победила.

Мария после такого на ногах не устояла.

— Связать! — последовал приказ от майора своим помощникам.

— Чего встал, пошли завтракать, — это уже было сказано мне.

Мля…

А ей ведь надо ногу-то подручными средствами временно иммобилизовать! Неплохо бы и кольнуть сейчас что-то обезболивающее…

Понятно, что шинированием, а затем гипсованием, тут кардинально делу не поможешь. Требуется рентген, а на нем мы увидим скорее всего оскольчатый перелом. Здесь необходимо оперативное хирургическое лечение с выполнением остеосинтеза.

Я дернулся в сторону поварихи.

— Куда! Без тебя тут ещё фельдшера имеются! — остановил меня майор. — Окажут ей помощь… Сделают всё как надо.

Глава 17

Глава 17 Пуговка

Это что такое было?

Как можно только что произошедшее назвать?

Похоже, подобный вопрос в настоящий момент возник не у одного меня, а у многих присутствующих сейчас в столовой аэродрома.

— Ты идёшь или нет? — повторно обратился ко мне майор.

Как будто у меня выбор есть…

Формально я не арестован и не задержан, но…

Или, всё же задержан?

Пока ни в чем меня не обвиняют, а только опрашивают. Ну, ещё и изъяли вещественные доказательства моей фармацевтической деятельности и её результаты в виде бабочковой настойки.

Майор, несмотря на произошедшее, завтракал с большим аппетитом. Мне же кусок в горло не лез.

Нет, не из-за Марии-поварихи. Меня сейчас о своей дальнейшей судьбе мысли занимали.

Что дальше будет?

На чем, как в народе здесь говорят, сердце успокоится?

Майор поставил на стол кружку, из которой только что сделал последний глоток чая.

Кофе нас тут не баловали, а было бы не плохо сейчас кофейку испить. Ещё бы и с душистым перцем, как мне дома, в прежней жизни, супруга варила…

— Пока остаемся здесь. Надо с твоей поварихой разобраться, — не глядя на меня произнес майор.

С моей?

Давно ли она моей стала?

Впрочем, действительно, советские поварихи на таком уровне сумо не владеют.

Ой, ой, ой… А, может, она — диверсант или шпион какой-то?

Скажем — японский.

Появилась-то она на аэродроме уже после перелета сюда из СССР МиГов!

Вдруг, у неё задание наших летчиков в нужный момент из строя вывести, обкормить их какой-то ядовитой гадостью?

Хроническая болезнь, она — на всю жизнь, до самой смерти. Меня тут шпиономанией ещё в детстве заразили, вот и обостряется она время от времени.

В прежней своей жизни я бы о поварихе как о вражеском агенте никогда не подумал, а сейчас вбитое в голову в юные годы Саньке дало себя знать.

Вожатые на сборах, учителя в школе, пионерские издания, что я брал в библиотеке в тридцатые постоянно твердили о шпионах и диверсантах, которых враги СССР засылали в нашу страну.

Складывалось впечатление, что враги были везде. Они только и мечтали как-то навредить социалистическому строительству — поджечь, отравить, устроить диверсию на заводе или фабрике…

Особенно часто повторялся сюжет с подсыпанием яда.

А кто может подсыпать яд в пищу летчикам? Легче всего это сделать как раз поварихе!

Кроме того, человек за столом расслабляется, теряет бдительность, может ненароком что-то сболтнуть. Мария же повариха частенько своё рабочее место покидала и якобы ко мне в зал выходила, разговоры вела, а сама в это время слушала, слушала, слушала…

Болтали-то за столами пилоты секретных МиГов разное. Порой такое, что являлось несомненной военной тайной. А болтун, это в советской стране знал даже каждый малыш, — находка для шпиона.

Про бдительность в отношении иностранных агентов я даже и сейчас помнил одно стихотворение. Его я на шефских мероприятиях для пионеров декламировал, когда в фельдшерско-акушерской школе в кружке чтецов состоял.

Автором стихотворения являлся Долматовский, а называлось оно «Пуговка». В нем, благодаря бдительности ребят из приграничной местности, был выявлен иностранный шпион. Причем — как раз японский.

Как там оно начинается?

А, вот…

Коричневая пуговка валялась на дороге,

Никто не замечал ее в коричневой пыли.

Но мимо по дороге прошли босые ноги,

Босые, загорелые протопали, прошли…

Один из ребят, Алешка, наступил ногой на пуговку, поднял её, а на ней — нерусские буквы!

К начальнику заставы ребята всей гурьбою

Бегут, свернув с дороги. Скорей! Скорей! Скорей!

«Рассказывайте толком, — сказал начальник строгий

И карту перед собою зеленую раскрыл: —

Вблизи какой деревни и на какой дороге

На пуговку Алешка ногою наступил?

Значок японской фирмы — вот здесь, на этой штуке,

И пуговку такую нам выбросить нельзя!

Далее четыре дня пограничники искали хозяина пуговки. И нашли ведь!

Седого незнакомца в деревне повстречали,

Сурово осмотрели его со всех сторон.

А пуговицы нету у заднего кармана,

И сшиты не по-русски широкие штаны.

А в глубине кармана — патроны для нагана

И карта укреплений советской стороны.

Вот так шпион был найден у самой у границы.

Никто на нашу землю не ступит, не пройдет!

В Алешкиной коллекции та пуговка хранится.

За маленькую пуговку ему — большой почет…

В стихотворении пуговкой выдал себя японский шпион, а тут простая повариха владение сумо демонстрирует!

Вот и решил майор с ней разобраться.

Глава 18

Глава 18 Прощай, Китай!

Майор на свою пустую кружку ещё раз пристально посмотрел, вздохнул и пальцем по столу её от себя подальше отодвинул.

Как бы поразмышлял — а не откушать ли ему ещё лётного чайку?

Однако, долг пересилил.

Уходя, он мне ничего не сказал о степени моей свободы.

Что, мне тут так в столовой и сидеть? Или — могу я в пределах аэродрома перемещаться?

Кстати, несколько больных у меня сейчас под наблюдением находятся, придут они на медицинский пункт, а я тут плюшками балуюсь. Кто им медицинскую помощь окажет? Могу я отойти к пациентам, пока майор там что-то на предмет поварихи расследует? Вернее — выясняет.

Я ещё немного посидел за столом, по примеру майора свою пустую кружку туда-сюда подвигал…

Решено — иду на своё рабочее место. Никто же меня от выполнения служебных обязанностей официально не освобождал.

Меня не остановили, только один из сержантов, про прибыл с майором, потирая правый бок последовал за мной в некотором отдалении.

Так, так, так…

А ведь, с точки зрения прогноза на моё будущее, это — неплохо. Никто меня за руки не хватает, свободу передвижения не ограничивает, ногами не бьет.

Майор появился на медпункте только ближе к полудню. Что-то долго он Марией-поварихой занимался.

Пришедший на меня посмотрел с усмешечкой, головой качнул.

— Вот так и прокалываются бабы… На мужиках…

Сказано это было едва слышно, себе под нос, не для окружающих, меня в том числе. Но! У меня-то в настоящее время последействие от бабочковой настойки! Слух после её приема необычайно обострился, так что слышу я тебя товарищ майор очень даже прекрасно.

Прокалываются…

Она, Мария, что и на самом деле только себя за повариху выдавала, а кем-то иным являлась?

Уж не на самом ли деле японским шпионом?!

Однако, всё это были только мои предположения. Майор имеющейся у него информацией делиться не собирался.

Ну, а сумо…

Во первых, она — лицо женского пола. Это уже исключение из правила. Хотя, такие случаи были…

Во вторых — на японку Мария совсем не похожа. В обучение сумо иностранцу трудно попасть. Впрочем… Борец в сумо считается иностранцем не по гражданству, а по происхождению. Может, она родилась где-то на Южном Сахалине, а он нашим-то только недавно стал. Появилась на свет на японской земле, значит — не иностранка. Возможно, и семья её была смешанной — имеются на лице поварихи некоторые восточинки…

Фантазируя дальше, можно предположить, что её искусству сумо, скажем, отец обучил…

Так, опять я мудрствую! Не отпустила меня ещё до конца бабочковая настойка!

— Чего задумался? Пошли, — не очень вежливо обратился ко мне майор.

Пошли, так пошли…

Кто, против-то?

А пошли мы в сторону взлетки.

Что, прямо сейчас куда-то летим?

Оказалось — да.

В самолете уже коробки, куда моё добро с медпункта упаковывались, присутствовали. Я их сразу узнал. К тому же они были ещё и подписаны.

Сопровождающие майора уже по лавочкам вдоль бортов расселись и на нас теперь поглядывали.

— Занимай место. — кивнул мне майор на ту лавку, что тянулась вдоль правого.

Сам он напротив меня разместился. Ножку на ножку ещё закинул…

— Куда летим-то? — не утерпел я.

— Куда надо — туда и летим.

Определенности у меня после такого ответа майора не прибавилось.

Мля… Всё какие-то тайны!

Хорошо, что ещё мешок мне на голову не нацепили…

Тут из кабины кто-то из пилотов выглянул и вопросительно посмотрел на майора.

Тот жестом показал, что можно взлетать.

Пилот кивнул и скрылся.

Ну, что, прощай Китай? Увидимся ли ещё?

— В Томск, — тут ни с того ни с сего глядя на меня проговорил майор.

Никак я от него такого не ожидал.

— В Томск? — переспросил его я.

— В Томск, в Томск.

Майор… мне улыбнулся.

Как подменили будто человека! То — бука букой был, а тут… улыбнулся!

Так…

Что-то я совсем запутался.

А ведь, похоже, что, дела-то у меня налаживаются. В Томске — фармаколог Вершинин. К нему меня и везут?

Тут моторы самолета взревели и он побежал по взлетной полосе.

Глава 19

Глава 19 Пришла беда, откуда не ждали…

Я очнулся от холода.

Клящего, как бабушка Саньки говорила.

Клящий холод, это когда очень-очень холодно. При таком лучше на улицу даже носа не показывать. При клящем холоде даже дышать трудно. Вдохнул и чувствуешь, как твои лёгкие в ледышку превращаются…

Кстати, в груди у меня болело. Причем, как при вдохе, так и при выдохе.

Левая рука тоже сигналы подавала, что с ней не всё ладно.

Вывих? Перелом? Просто ушиб?

Вот так я лежал и проводил ревизию-диагностику своего организма.

Тут болит, там болит, дышать трудно, замерз как собака…

Плохо мне, но жив…

Надолго ли?

Что значит — надолго?

Я попробовал чуть приподнять голову.

Мля… Лучше бы я этого не делал…

Жив…

Жив да негоден… Это опять цитата от бабушки Саньки.

Сбили нас.

Кто?

Ну, не корейцы же. Американцы, недавние наши союзнички скорее всего постарались.

С МиГами у них это неважно получается, вот и отыгрались на нашем транспортном самолетике.

Не добрался я до Томска со своими сопровождающими.

Майор и два сержанта, что напротив меня на лавочке сидели, ещё в воздухе погибли.

Как сидели, так и начали валиться. В это время самолёт… тряхнуло что ли? Или — как там правильно сказать.

Самолет как бумажный прошили очередью из пулемета, но я её не услышал. Из-за гула моторов было вообще плохо что-то другое различимо. Мой изменившийся после приема бабочковой настойки слух даже ничего не уловил.

Мне повезло. Очередь, что фюзеляж пробила, прошла над моей головой и лишила жизни сидящих супротив меня. Получается, что сбоку нас обстреляли? Так, скорее всего, и есть…

Справа и слева находящиеся от меня от пуль тогда не пострадали. За мною же пятеро приехали. Пять минус три, остается — два.

Они, как и я, в следующий момент, тоже с лавки попадали. Явно, что с нашим самолетом что-то случилось, повредили его вражины!

Что там с лётчиками в кабине — мне неизвестно. Дверь в неё в тот момент была закрыта, а через металл я видеть не умею. Такого чуда даже моя бабочковая настойка не совершает…

Я всё же приподнял голову. Шею как электрическим током дернуло, что-то в ней даже хрустнуло.

Хрустнуло и всё. Всё, в смысле не всё, а шея моя в порядок пришла, больше неприятных сигналов мозгу не подавала.

О! Исцеление началось!

Чувство юмора даже в такой ситуации мне не изменило. Ещё бы левая моя рука самовыздоровела, но похоже, такая благодать мне не светит…

Она, верхняя конечность, заболела ещё сильнее, когда я приподнял голову.

Так, так, так…

А вот и наша железная птица…

В голубой простор ей уже не подняться.

Мне же подниматься надо. Медленно, осторожно, по капельке, но на ноги встать. Они у меня вроде и не пострадали.

Передняя часть самолета — раздолбана в хлам. Едва ли в ней кто-то выжил.

А ведь тянули пилоты сколько могли, как-то даже сесть мы умудрились. Не плюхнулись о землицу коровьей лепешкой.

Почему нас не добили?

Помешало что-то или кто-то? Успели летчики на помощь позвать или как там это у них происходит.

Гадать сейчас нечего, надо о другом думать.

Я с перерывали и отдыхами встал, пару шагов сделал и … застыл столбом.

В мою ушибленную в очередной раз голову пришла мысль — а как я и когда из самолета выбрался?

Постоял, пошатался, повспоминал…

Хоть убей — ничего не помню.

Ретроградная амнезия.

Ничего удивительного, бывает такое.

Голова, кстати, у меня болела.

В кино показывают, как самолеты лежат на земле и горят. Наш был какой-то неправильный. Он не горел, а только несколько подымливал. Как будто раздумывал — вспыхнуть ему или нет.

Так, а это что?

Откуда здесь, прямо на земле, коробка с бабочковой настойкой?

Я её из самолета вытащил?

Мля, мля, мля!!! Не помню!

В это момент самолет всё же принял решение о возгорании. Ещё и со взрывом.

Я хоть и не рядом с ним стоял, но мне хватило. Трясущиеся мои ножки подкосились и земля мне навстречу прыгнула.

На этот раз я не вырубился, везение мне изменило. Поэтому и огласил окружающую среду своим подвыванием. Леший-то меня бросил как раз на левую руку.

Больно! Больно! Больно!

Похоже, что имеется у меня перелом моей милой рученьки… Только этого мне и не хватало…

Разлеживаться было без толку и я опять поднялся на ноги.

Кругом, как пишут — насколько хватало глаз, признаков человеческой жизнедеятельности не просматривалось. Я видел только покрытую снегом то ли пустыню, то ли степь, ровную как стол. Вдалеке что-то маячило похожее на горы.

Сколько до них? А, какая разница… О другом мне сейчас, надо думать.

Глава 20

Глава 20 Я его спас? Не помню…

Так, там — горы. Далеко-далеко, еле их и видно.

А справа, что?

Я повернул голову в данном направлении.

Ничего.

Слева?

Та же картина. Или — степь, или — пустыня какая-то.

Я сейчас стоял спиной к ветру. Такое положение человек бессознательно принимает. Спиной к ветру ему как бы теплее кажется.

Вот этот самый ветер и принёс мне стон, раздавшийся где-то за моей спиной.

Я переступил и оказался спиной к горам.

Кстати, так все мужчины делают. Женщины, если что-то услышат, только глазками стрельнут, ну или голову повернут, а мужчина всем корпусом развернется или переступит, фронтальное к звуку положение примет.

Мы — разные. Как-то я ещё дома читал, что если просят показать руки, то женщины показывают их ладонями вниз, а мужчины — вверх.

Опаньки!

Человек!

На четвереньки пытается подняться, мотает его при этом из стороны в сторону.

Так, а это же один из тех, кто с майором приехал! Помочь ему надо…

Я доковылял до ещё одного спасшегося с подбитого самолета. Встать у него не получилось, но сесть он смог.

— С-спасибо… — глядя на меня произнёс сидевший.

За что это он меня благодарит?

— С-спасибо, вытащил… — говорящий кивнул на самолет, что опять уже только дымил.

Вытащил? Я, его вытащил? Ничего не помню…

Как я его с одной здоровой верхней конечностью-то смог вытащить?

Сидевший правой рукой опирался на заснеженную землю, а левую прижимал ко лбу. Ещё морщился и кривился при этом.

— Здорово меня приложило, спасибо тебе, капитан.

Голос его звучал уже пободрее.

— Не помню я ничего.

— Вытащил, вытащил. — кивнул головой говорящий и скривился, при этом ещё и глаза зажмурил.

Ну, получилось у нас почти как в старой русской народной сказке, где битый небитого везёт. Только, оба мы были битые, а я — в большей степени.

Лейтенант, а именно в таком звании был спасенный мною, покряхтывая и постанывая, шипя сквозь зубы поднялся на ноги.

— Где мы? — обратился он ко мне оглядевшись по сторонам.

Нашел кого спрашивать…

— Не знаю.

— Ситуация… — опять скривился лейтенант. — Выбираться надо…

Я уже немного пришел в себя и … на все сто с ним не согласился.

Выбираться? Идти куда-то? Лучший ли это будет вариант?

В своей прежней жизни в фильмах я неоднократно видел, что выжившие после падения самолетов далеко от их обломков не отходили. Сидели и ждали, когда их спасут. Ну, а отправившиеся куда-то после такого случая, попадали в такие переделки, что мама не горюй!

Пропала связь с нашим самолетом?

Пропала.

Должны нас искать?

Ну, наверное…

Да и далеко ли мы в таком состоянии дойдем? Мне, вон руку зашинировать надо…

Я озвучил свои мысли лейтенанту. Подождем мол, сразу никуда срываться не будем, а там — посмотрим.

Он, согласился со старшим по званию.

Мы поковыляли к самолету.

— Сможешь взять? — я указал лейтенанту на коробку с бабочковой настойкой. Она не так и велика, но состояние его сейчас не на высшем уровне физической формы.

Спасенный мною в ответ кивнул, наклонился и поднял картонную емкость с препаратом.

Продукт моего кустарного фармацевтического производства нам сейчас принять самое то. Взбодрим организмы, да и боль в руке у меня поуменьшится.

Надо мне ещё и шину на левую руку наложить. Сейчас подходящее для её изготовления у самолета что-то поищу и попрошу лейтенанта мне помочь. После этого и по тридцать капель принять будет можно. Или, прямо сейчас это сделать? Наверное, так будет лучше.

— Стой, — окликнул я лейтенанта. Он, на удивление, быстро в себя пришел, и сейчас уже вышагивал довольно бодренько.

— Чего?

— Давай-ка немного полечимся. Открывай коробку, достань один пузырёк.

Лейтенант не заставил меня повторять сказанное.

— Совсем по чуть-чуть, даже не глоточек, а так, только язык смочить, — проинструктировал я лейтенанта. — Много не надо, плохо будет.

Тот согласно кивнул. Понял де, не совсем дурак.

После принятия бабочковой настойки данный мне в ощущениях окружающий мир заиграл яркими красками, левое предплечье почти перестало беспокоить…

— Ух, хорошо-то как. — лейтенант повёл плечами. — Ещё чуток можно?

Вот, так, у нас, русских, и есть — если стало хорошо, то сразу хочется, чтобы стало ещё лучше…

Глава 21

Глава 21 Что бывает, если принять лишнего

Не дожидаясь моего ответа, лейтенант поднёс бутылочку с бабочковой настойкой ко рту и глотнул из неё.

Да!

Принял не несколько капелек, а сделал целый глоток!

Подозреваю, что и в первый раз он не только кончик языка чудесным зельем смочил… Иначе, почему его так не по детски вштырило?

Взрослый мужик, а меня не послушал…

Что теперь будет?

Скоро предстоит мне наблюдать картину передоза?

Кстати, надо её задокументировать…

Не откинул бы он копыта, а то подведет меня под монастырь!

— Выплюнь!!! — заорал я.

Да, где там…

Лейтенант замер, взгляд его ушел в себя. Не иначе, как к своим ощущениям он сейчас прислушивается. Есть к чему. Такого раньше он никогда в своей жизни не испытывал.

— Хорошо-то, как… — поделился лейтенант со мной сейчас с ним происходящим.

Ещё бы! Главное, чтобы потом плохо не было, а ведь будет!!!

Я подошел к разрушителю своего организма и осторожно изъял из его руки пузырёк с настойкой.

Кто знает, а вдруг черт его дёрнет остальное допить?

Лейтенант на это даже не обратил внимания.

Так, так, так… Оружие бы у него ещё как-то забрать, а то, не дай Бог, начнёт им баловаться.

Последнее у меня не получилось. Передозник отскочил в сторону и дурашливо подмигнул мне.

— А, ведь шпионка, баба твоя, — огорошил меня лейтенант.

Это он о ком? О Марии-поварихе?

— Не только наши за тобой присматривали, но и враг не дремал… — лейтенант покачал пальцем в воздухе.

У меня на фоне принятой настойки даже сердце удар пропустило.

Что?

Наши присматривали?

Засветился я со своими опытами по полной программе как коник педальный?

Думал, что всё тихо делаю, а сам состоял под неусыпным наблюдением?

Ну, а чего я удивляюсь? Многие здесь сейчас социально активны. Проще сказать — постукивают куда следует.

Вызвал у кого-то своим поведением подозрение фельдшер. Ходит куда-то, бабочек приносит, алхимичит…

Вот и сообщили по известному адресу, а посмотреть записи в лабораторном журнале в моё отсутствие труда не составило. Сейфа у меня на медицинском пункте не имеется, журнал мой просто на полке с меддокументацией хранился. Якобы спрятанный.

Дождались окончания эксперимента, а потом его результаты я сам в виде письма профессору-фармакологу оформил. Так мол и так, принимай страна бесценное сокровище в своё безраздельное владение.

После нескольких капель настойки я соображал очень быстро и все эти мысли у меня в голове оформились буквально за несколько мгновений, лейтенант даже не успел больше ничего сказать.

Ну, а что враг не дремал…

Так он, и правда, не дремлет.

То чуть не взорвали нас, то самолеты то и дело из строя непонятным образом выходят. Техники в столовой это обсуждали — не должно так быть.

И за мной тоже, получается, враги приглядывали…

Что, выкрасть хотели? Как самолет?

За МиГ-15, шепотки ходили, сто тысяч долларов обещано тому, кто его американцам передаст. У них самих такой сделать ума не хватает, вот и решили они его нечестным образом заграбастать.

— Так, с этого места поподробнее.

У лейтенанта сейчас после настойки тормоза отказали, можно из него немного выдоить такого, чего в нормальном состоянии он бы никогда не сказал.

— Шпионка, шпионка… Майор её в момент расколол, он на такое мастер.

В словах лейтенанта гордость за своего командира как из раздавленного перезрелого помидора брызнула.

— Не таких он колол волчар, а тут всего-то баба…

Из офицера начали просто фонтанировать подробности профессионального мастерства майора.

— Ты, про повариху, давай, расскажи, — попробовал я его направить в нужное русло.

А вот хрен… Даже под препаратом ничего узнать у меня про шпионку не получилось.

Да и надо ли мне это?

Главное, было мне сказано, что меня выкрасть хотели. Такой психостимулятор на дороге не валяется и любая держава за его что угодно отдаст.

Вот, оказывается, какие хороводы вокруг меня водились!

А, я-то не сном и не духом…

Как малыш — штаны на лямках!

Мой активированный мозг много ещё как меня поименовал, причем — каждый раз весьма нелестно.

Ладно, теперь это всё дело прошлого. Что мне сейчас с лейтенантом-то делать? Скоро на части его рвать будет от бабочковой настойки.

Глава 22

Глава 22 Советская малина врагу сказала нет…

Снежок мелкий, гадостный такой, с пронизывающим ветерком, вдруг повалил-повалил, а лейтенант мой, свой форменный головной убор снял и в сторону его отбросил.

Вот, жарко ему стало…

Так и запишем.

Ну, записывать сейчас мне было некуда, просто — запомним.

Тут, лейтенант от избытка переполняющих его чувств начал приплясывать, а ещё и … запел!

— Стою я раз на стреме, держу в руке наган,

Как вдруг ко мне подходит незнакомый мне граждан.

Он говорит мне тихо: — Куда бы нам пойти,

Что б можно было лихо там время провести?

Где девочки танцуют голые, где дамы в соболях,

Лакеи носят вина, а воры носят фрак…

Певец, надо сказать, из лейтенанта был так себе. Тот медведь, что мне на ухо наступил, по его органу слуха тоже не забыл своей лапой прогуляться. Как бы и не сильнее, чем по мне.

Песню эту я дома, в свой прежней жизни, уже слышал. Даже и не в одном исполнении. Слова, вроде только были чуток другие. Причем, каждый раз — с новыми вариациями.

Ага, испытывает лейтенант ещё и желание самовыразиться в пении, хотя и не умеет это делать.

Пока я так думал, самодеятельный исполнитель классики жанра продолжил.

— А я ему отвечаю: — На Ризовке вчера

Последнюю малину закрыли мусора.

Он говорит: — В Марселе такие кабаки,

Какие там бордели, какие коньяки!

Там девочки танцуют голые, там дамы в соболях,

Лакеи носят вина, а воры носят фрак…

Лейтенант на примере своей шинели возжелал изобразить фрак, но это получилось у него недостаточно наглядно. Раскрой его одежды, мягко говоря, был не той системы.

А почему песня классическая? Так отображает она извечные непреходящие ценности — девочки, вина… Карт только до полноты картины не хватает.

Выбор текста исполнения, кстати, меня не удивил. Поют всегда о чем-то близком, в жизни данного человека присутствующем.

— Он предлагал мне деньги и жемчуга стакан,

Что б я ему разведал секретного завода план.

Советская малина собралась на совет,

Советская малина врагу сказала «нет»!

Во-во… Так и есть. Пусть — малина, но — советская, наша. Такая за деньги и стакан жемчуга план завода вражине не продаст.

Лейтенант избавился от ремня, расстегнул шинель. Лицо его раскраснелось, по лбу и щекам буквально струился пот.

Вдруг он прекратил свой перепляс, остановился, наклонился вперёд, упер ладони в колени.

Дышал лейтенант с хрипотцой, втягивал воздух в себя, насколько это было возможно…

Я ему ничем не мог помочь. Со-вер-шен-но!

Снегопад между тем усилился, ветер тоже не желал стихать.

Примерно через минуту лейтенант продолжил свой концерт для одного слушателя в моем лице.

— Поймали того субчика, забрали чемодан,

Забрали деньги-франки и жемчуга стакан.

Потом его отдали войскам НКВД.

С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде…

Инициальную аббревиатуру — НКВД — певец фактически выкрикнул, сделал на ней упор. Ещё и пальцем себя в грудь ткнул. Вот де кому нужно разных там шпионов и диверсантов сдавать со всеми потрохами.

Ну, а что деньги-франки и жемчуг ворам достались, так это — в порядке вещей. Шпиона — забирайте, а табачок — он всегда врозь.

Зрачки у лейтенанта становились всё шире и шире. Радужки совсем почти не осталось. Так, махонькая каемочка вокруг зрачка и всё.

Мля… Плохо ведь это…

Вот и руки у военного задрожали.

Танцором лейтенант был таким же, как и певцом, а тут ещё и атаксия у него начала проявляться. Говоря по-простому — несогласованность в движениях появилась, начала страдать моторика.

Со стороны такой танец выглядел смешно, но мне было совсем не до смеха. Тут ещё чуть-чуть и получайте на выбор — кровоизлияние в головной мозг, инфаркт миокарда или расслоение аорты…

Однако, молодой и крепкий, тренированный организм лейтенанта продолжал сопротивляться.

— Меня хвалили власти, жал руку прокурор,

Потом подзасадили под усиленный надзор.

С тех пор имею, братцы, одну лишь в жизни цель -

Ох, как бы мне добраться в эту самую Марсель.

Где девочки танцуют голые, где дамы в соболях,

Лакеи носят вина, а воры носят фрак…

На последних словах лейтенанта ветер донёс до моих ушей звук мотора самолета. Пока ещё слабый, но быстро приближающийся.

Глава 23

Глава 23 Вымпел

Нас ищут?

Уже?

Что-то рано…

Или — всё же нас?

Снег, как внезапно начался, так в один момент и закончился. Словно коробку с ним закрыли, из которой он на наши головы сыпался.

Сейчас я уже слышал не только звук, что издавал самолет, но и видел его.

Летел он не прямо над местом нашего падения-приземления, а ближе к горам. Как бы параллельно им, если с того места, где я стоял смотреть.

Заметят нас?

Не заметят?

Лейтенант уже не пел, а туда-сюда бегал и махал руками.

Что, он думает, так — лучше будет? Заметят с небушка его телодвижения?

Самолет бы наш разглядели…

Лейтенант подскочил ко мне, вцепился в плечо, а другой рукой начал в небо тыкать. Хорошо, не за сломанную руку схватился, с него бы стало! Совсем мужик сейчас с настойки без соображения!

— Смотри, смотри! За нами прилетели!

Если честно, я пока не разделял его мнения.

Но… Тут, если мне не почудилось, самолет как бы крыльями качнул. Или — это мне показалось?

Нет, не подвели меня глаза. Самолет по дуге начал разворачиваться в нашу сторону.

— Вот! Вот! Говорил же я, что за нами прилетели!

Опившийся бабочковой настойкой отскочил от меня и опять принялся махать руками над головой.

Самолет летел в нашу сторону, но не снижался.

Он, что, садиться не думает? Или — не может? Место кругом, вроде, ровное, а такому самолетику можно хоть на носовом платке приземлиться. Делали же так в горах, когда мы сюда в сорок пятом в Маньчжурию шли.

Похоже, не планируется в настоящий момент посадка…

Самолет опять крыльями качнул и с него что-то сбросили.

Вымпел, так, вроде, эта штука тут называется. Для его изготовления берут прямоугольный кусок красной ткани, а к нему футляр с чем-то привязывают. Самого футляра я пока не видел, а вот яркую полоску ткани — очень даже хорошо различал.

Вымпел упал примерно в трёхстах метрах от меня с лейтенантом, а самолет сделал над нами круг и стал удаляться в сторону гор.

— Сейчас, сейчас…

Лейтенант, не хуже иного чемпиона мира по бегу, рванул в сторону сброшенного к нам сообщения. С вымпелами, их на землю и сбрасывают.

Бежал он совсем… неприглядно. Дискоординация движений у него никуда же не делась, бабочковая настойка в его организме продолжала властвовать и позиций сдавать не желала.

— Вот.

Лейтенант протянул мне мешочек, прикрепленный к матерчатому полотнищу. На футляр летчики не расщедрились, обошлись мешочком с песком.

На мешочке имелся кармашек, а в нем — записка.

— Ну, что там?

Лейтенанту не терпелось узнать весть, которая свалилась к нам с неба.

— Пишут, чтобы мы оставались на месте, никуда не уходили. За нами прилетят.

— Когда?

Так, а зрачки-то у него начинают сужаться…

Организм советского офицера одерживает понемногу верх над зельем из китайских бабочек…

Недаром классик отмечал, что из наших гвозди можно делать. Причем, самые крепкие в мире.

— Когда — не сообщают. Велено на месте оставаться.

Подобный ответ лейтенанта устроил. Сейчас ему всё было по барабану и море по колено.

Как Санькина бабушка говорила — молодому парню, было всё безразлично. И довольно холодная погода, и то, что в последний раз мы ели ещё на нашем аэродроме.

Мне же что-то опять стало зябковато. Ещё несколько капель бабочковой настойки принять? Нет, лучше уж костер разжечь.

Легко сказать — разжечь. А из чего? Что пищей огню будет? Коробка из-под пузырьков с настойкой враз прогорит…

Так, в самолете на полу какие-то деревянные бруски были…

Думаете, я в самолет не заглянул, как только мы с лейтенантом к нему вернулись? Да, сразу же. Надо было посмотреть, а вдруг кто-то еже там жив.

Нет, повезло только нам.

Лейтенант по моему приказу трупы наружу вытащил. Пусть самолет уже не дымил, ну, а вдруг вспыхнет? Хотя, они, самолеты не всегда упав горят. Или, не горят, не горят, а затем внезапно вспыхивают.

Вечер мы встретили у костерка. Совсем небольшого. Топливо надо экономить, так как время, когда за нами прилетят, было точно не обозначено.

Тут ведь, как их, а — ещё и тибетские волки водятся. Пусть у них такое название, но обитают они не только в Тибете. Прекрасно себя чувствуют и на территории Центрального Китая, юго-восточной России, Монголии, Маньчжурии, гималайских районов Индии… Да, много где. Стаи у них не маленькие. Может такая и к нам в гости заглянуть…

Вот огнем будем их и отгонять, тогда и подбросим в костер брусочков. Они, тибетские волки, огня побольше выстрелов боятся. Так было в статье написано, где я про этих волков читал.

Лейтенант дремал, переборол его организм настойку, а я выступал в роли дежурного и часового. Охранял его и себя от возможных напастей.

Глава 24

Глава 24 Всё вроде налаживается

Тибетские волки к самолету не пришли. Видно, у них в эту ночь были дела поважнее.

Думаете, я из-за этого расстроился? Ничуть. Совсем ни капельки.

Утром лейтенант никак не желал просыпаться. Еле-еле я его и растолкал.

— Что? Прилетели? — такими были его первые слова.

Ну, кто о чем, а вшивый о бане…

— Нет, — не обрадовал я парня.

— Тогда ещё посплю…

Вот спать-то ему сейчас не надо.

— Хватит, давай делами заниматься.

Я заставил лейтенанта умыться снегом, потом и другие занятия ему нашел. Он вяленько, но подчинился.

Ближе к полудню за нами прилетели.

В самолет были погружены трупы и остатки бабочковой настойки. Про нас тоже не забыли.

Откуда меня забрали, туда и вернули…

Жизнь на аэродроме кипели и бурлила. До моего отлета отсюда тут тоже не тишь и гладь была, а сейчас, как Санькина бабушка говорила — «через голову все метались».

Что-то в последнее время я покойницу чуть ли не каждый день вспоминаю. К чему бы это?

Про то, что наш самолет сбили, на аэродроме знали. Несколько знакомых летчиков, с которыми я по прилету почти сразу пересекся, имели немного виноватый вид.

А как! Это же они, ну, не конкретно кто-то именно из них, вражину в воздушное пространство Китая пропустили, а он наш самолетик и приземлил.

— Как ты? — спрашивали и кивали на мою руку на перевязи. Сейчас она была по всем правилам врачебной науки загипсована и меня совершенно не беспокоила.

— Не дождетесь! — отвечал я, чем вызывал улыбки до ушей. Эта бородатая домашняя хохмочка тут являлась свеженькой. Сначала, в первый раз, её не совсем поняли, но я её суть объяснил. Мне это не трудно.

— Вы как? — в свою очередь интересовался я.

— Работаем…

Далее следовал рассказ, кто сколько сбил.

Цифры двузначностью не отличались, но вот капитан Науменко, которого я в первый же день на аэродроме встретил, пяток американцев уже завалил.

— К Герою представили… — как бы ненароком обронил он.

— Поздравляю! — порадовался я за своего знакомого.

Молодец мужик! Валил-то на землю он не американские поршневые самолеты, конечно, и те не игрушечные, а «Сейбры». Эти реактивные истребители сейчас, по словам наших летчиков, единственные серьезные противники советского МиГ-15.

— Спасибо.

Видно было, что Науменко сейчас из-за своего представления к Герою, находился в весьма приподнятом настроении.

Если несколько дней назад, я по территории аэродрома чуть ли не под конвоем ходил и положение моё было взвешенно-неопределенным, то сейчас, на удивление, всё поменялось.

Видно, откуда-то сверху появление майора со товарищи по мою душу прояснили кому положено, а затем эта информация и вниз протекла. Чуть-чуть, но и этого оказалось достаточно.

Поглядывали на меня теперь всё больше с интересом, а как-то и своим обострившимся из-за бабочковой настойки слухом я уловил, что, я — вот тот мужик, которого хотели выкрасть. За что — неизвестно, но — хотели…

Во! Похоже, жизнь-то налаживается!

Через неделю, почти уже перед самыми новогодними праздниками я был в Томске. Перелет на этот раз прошел без приключений. Посадки для дозаправки были не в счёт.

В Томске из самолета меня долго не выпускали. Майор, уже новый, который заменил прежнего, куда-то бегал, возвращался сердитый.

— Чего сидим? Кого ждем? — позволил я себе вопрос.

— Кого надо, — прозвучало совсем неласково в ответ.

Оказалось, ждали машину, которая должна была доставить меня прямо к академику Вершинину.

По городу мы катили… неспешно. Вообще, всё вокруг было пропитано каким-то покоем и умиротворением.

Мне даже стало чуток неуютно. Кстати, это — объяснимо.

Стоп! Да тут просто-напросто войны нет! Люди живут обычной жизнью, это я переместился сюда прямо с неё… Прямо, как с Луны прилетел!

Как-то ещё в студенчестве, я ехал на поезде с парнем, который домой из Афгана добирался. Тот, как я сейчас, тоже всё время по сторонам несколько очумело поглядывал.

— Слушай, три дня ещё назад за речкой воевал, а теперь — здесь… Даже не верится…

Теперь я понимаю его. Не как тогда, много лет назад.

Снег… Здесь, тоже, как не так давно в Китае, с неба валило, но падающие на землю хлопья были какие-то добрые, не кололи лицо, холодный воздух на аэродроме Томска не перехватывал горло. Хотя, тут температура воздуха была гораздо ниже.

Новогодний снег… Как в мультфильме про пластилиновую ворону…

Да, да! Прожив здесь уже много лет, я до сих пор по старой памяти сравнивал реальность с жизнью на экране! Люди же тут — наоборот, после просмотра художественного фильма говорили — как в жизни.

Такие мы разные… Тут экран смартфона, компьютера или планшета реальность советским людям ещё не заменил, живут они правильно, а не по уши в виртуале.

Может я, лепидоптеролог, в силу своей безграмотности за пределами профессии, что-то и не совсем правильно формулирую, но по сути — верно.

— Выходите. Приехали. — выдернул меня из мыслей голос майора.

Приехали? Вот и хорошо…

Глава 25

Глава 25 У академика

Приехали?

Я ожидал увидеть один из корпусов Томского государственного университета, в котором преподавал академик Вершинин.

Раньше в Томске я не был, соответственно — даже и не представлял, в каких зданиях размещается университет. Но, на каждом из них соответствующая вывеска же должна иметься?

Здесь, на здании, во дворе которого остановилась наша машина, никаких вывесок не было. По всему виду, это был жилой дом. Так называемая «сталинка».

Двор был совершенно пуст — ни одной припаркованной машины. Не доросло ещё до них благосостояние советских граждан.

— Николай Васильевич прихварывает, дома работает, — пояснил мне наше появление именно тут мой сопровождающий.

Да, советские академики — они такие. Болеют, но — работают…

Думаете, дома у меня по-другому было? Точно так же. Ну, это если академик настоящий. Для него и праздников, и выходных нет. Работа, работа и ещё раз работа. Полночь, а он за столом в своем кабинете или в лаборатории…

— Нам сюда. — указал мне на один из подъездом майор.

Мы поднялись на третий этаж.

— Звоните.

Мой сопровождающий почему-то не соизволил сам это сделать, а переложил на меня. Может у него фобия такая? Ну, боится он в дверные звонки звонить?

Я нажал на черную кнопочку.

Не спрашивая кто там, нам открыли. Причем, сделал это сам Николай Васильевич.

— Вот… приболел… Проходите.

В квартире академика царили минимализм и чистота. Верна русская пословица о том, что трудом праведным не наживёшь палат каменных. Палаты-то, предоставленные государством учёному, имелись, но в них было откровенно пустовато за исключением книг.

Николай Васильевич осторожно, как на раскаленную сковородку, опустился в кресло.

— Как я понимаю, капитан Котов? — академик посмотрел на меня. Глаза, и правда, как говорят, были у него «больные».

— Так точно, Николай Васильевич, — совместил я в четырёх словах армейское и гражданское.

— Знаком, знаком я с вашими изысканиями. — Вершинин похлопал ладонью по лежавшей на столе пачке фотографий. Затем, перевернул их и взял в руку оказавшуюся верхней.

— Всё, как здесь написано? — Николай Васильевич протянул мне фото.

О! Да это же снимки моего сгоревшего в самолете лабораторного журнала! А я его по памяти на аэродроме восстанавливал!

Это надо же! Мои бумаги, оказывается, ещё и в моё отсутствие перефотографировали!!!

Вот это внимание к моей персоне!

Сказать, что я был удивлен, это значит — ничего не сказать.

Ну, дела…

— Да, всё так, Николай Васильевич.

Во рту у меня пересохло, так я что-то разволновался.

— Сами-то понимаете, что сделали? — улыбнулся Вершинин. — Я всегда говорил о безграничном богатстве матушки-природы, а они мне — химия, химия…

Академик сейчас заочно продолжил с кем-то старый спор, а я, сидящий напротив его, был одним из его аргументов.

— Представляю. — закивал я.

— Ой, ли… — опять улыбнулся Вершинин. — Если так, то хорошо… молодой человек.

— Препарат для исследования доставили?

Последний вопрос был задан уже майору.

— Да, Николай Васильевич.

На столе академика тут же оказались два пузырька с бабочковой настойкой.

— И всё? — Вершинин потеребил свою ухоженную бородку.

— Нет. Ещё имеется почти три литра.

Я ничего не сказал, но, это — благодаря мне. Сам не помня, я одну-то коробку с настойкой из самолета вытащил.

— Сегодня же передайте, — Николай Васильевич назвал адрес. — Там уже ожидают.

— Так это, уже не нужно? — я достал из полевой сумки восстановленный лабораторный журнал.

— Почему же? Давайте. — Вершинин протянул руку за моей писаниной.

— Тут в конце ещё добавлено про передозировку, — сказал я передавая тетрадь.

— Даже так? — академик, уже не глядя на меня, принялся перелистывать ему переданное.

— Извините, я что-то совсем плохо себя чувствую.

Николай Васильевич замер в кресле, даже прикрыл глаза.

— Врача? — встрепенулся сопровождавший меня майор.

— Нет, нет. Не надо… Сейчас пройдет, — остановил его Вершинин. — Я сам себе врач.

— Вам надо будет зайти… — академик на секунду задумался. — Через неделю.

Говоря это, Николай Васильевич, накапывал что-то из пузырька в мензурку. Сказав, когда мне быть у него, он выпил своё лекарство.

Глава 26

Глава 26 Предновогодний Томск

Вот так — зайдите через неделю.

А, что мне эти семь дней делать? Где жить? Чем заниматься?

Оказывается, вопрос с жильем для меня был решен.

Майор после визита к академику отвез меня на квартиру. Кому следует об этом уже подумали.

— Располагайтесь. Живите.

С этими словами мне был выдан ключ на колечке с казенной биркой. На мебели в квартире, подобные так же присутствовали.

Это всё, конечно, хорошо. Даже — замечательно. А на что, жить-то я буду? В армии меня кормили-поили, одевали-обували, а тут, в Томске, как?

Ну, допустим, я не раздет и не разут, но в животе уже поуркивает…

Последний раз мы ещё в полете перекусили и всё. Академик-то меня и майора из-за своей болезни даже чаем с плюшками не удосужился угостить… Нет, тут как раз всё понятно, к нему у меня претензий не имеется.

— Возьмите.

Майор протянул мне забандероленную пачку трёхрублевок. Новеньких, даже, как мне показалось, ещё краской пахнущих.

Я этих новых денег ещё в руках не держал. Знал, что в сорок седьмом в СССР старые деньги на новые поменяли, но я же сколько лет тут уже не был. В Китае советские деньги мне были без надобности, мы там местными пользовались. Впрочем, не так и часто.

— Распишитесь.

Я расписался за выданные мне триста рублей.

Много это? Мало? О ценах, которые были здесь и сейчас, я не имел ни малейшего представления.

Жилье мне предоставили, деньгами снабдили. То есть, я свободно могу по Томску перемещаться и что угодно делать?

Оказалось, не совсем так. Сиднем сидеть в квартире мне не требуется, но в городе у меня будет на всякий случай сопровождающий. Он скоро должен подойти и майор ему меня с рук на руки передаст.

Кто-то боится, что и здесь меня выкрасть попробуют?

Такого вопроса я задавать не стал. Это — совершенно лишнее.

Наконец, мой опекун, или как там правильно его назвать, появился. Майор со мной попрощался и отбыл.

Ага, за ручку меня водить не будут, а только со стороны поглядывать.

Если что — подойдут.

— Мне бы поесть куда сходить, — озвучил я свою просьбу, назовём его так — куратору.

Куратор, в переводе с латыни — «попечитель», то есть лицо, которому поручено наблюдение за какой-либо работой, кем-либо или чем-либо.

Пришедшему поручено за мной наблюдать, вот и обозначил я его как «куратора».

— Пойдемте, — не замедлил с ответом приставленный ко мне.

Улицы предновогоднего Томска были… пустоваты. Правильно, люди-то работают, это я сейчас баклуши бью.

Несколько оживленнее было у магазинов. Мужчин среди входящих в них и выходящих обратно почти не было, храмы торговли осаждали женщины. Покидающие торговые заведения были нагружены чем-то завернутым в желтоватую упаковочную бумагу. Кто-то нес приобретенное прямо в руках, а большинство — в сетках. Иногда, сразу в двух-трёх.

После посещения столовой, кстати — вполне приличной, я заглянул в один из магазинов.

Как зашел, так и вышел. В торговом зале стояли огромные очереди.

В магазине, где я побывал была ещё и студия звукозаписи. Всем желающим предлагалось записать поздравления и отправить друзьям пластинки. Это тоже было что-то новенькое. Раньше, до войны, я такого в глаза не видывал.

Патефоны, конечно, уже и тогда были, но далеко не у всех. Сейчас, получается, они далеко не редкость, иначе бы не предлагалась людям такая услуга.

Желающих перенести на пластинку новогоднее поздравление тоже хватало. Я им даже немного позавидовал.

Может и мне, в Пугач такое поздравление отправить?

Нет, наверное, нельзя. О том, что я в Томске, кричать направо и налево скорее всего нежелательно.

Может новогоднюю открытку отправить? Вот, кстати, они и продаются…

Моё поползновение было пресечено на корню.

— Не надо, — не громко, но с нажимом, раздалось за моей спиной, когда уже я попросил продавщицу показать мне ту, ту и ту открытки.

Мой куратор понял мои намерения и решил, что такими глупостями мне не стоит заниматься.

Ну, не надо, так не надо…

Так, а интересно, продают тут сейчас перед новогодними праздниками мандарины?

Их нужно в продовольственном магазине поискать, я же зашел в промтоварный.

Оказалось, что мандарины в предновогодней продаже были. В первом же по счёту продовольственном магазине, куда я заглянул после торгующего промышленными товарами.

Ещё до войны, в сороковом году, в Кирове, где я учился в фельдшерско-акушерской школе, мандарины продавали не на вес, а поштучно. В зависимости от размера одна мандаринка могла стоить от десяти до шестидесяти копеек. С деньгами у меня тогда было совсем плохо, но один раз за гривенник я себя всё же мандаринкой побаловал…

Сейчас же, отстояв очередь, я приобрел сразу полкило желто-оранжевых фруктов. Ну, а что, надо же выданные деньги тратить.

Глава 27

Глава 27 Вот такая она, наука…

На следующий день погулять мне по Томску не получилось.

Уже утром, едва проснувшись и даже не позавтракав, я ехал в лабораторию, где исследовали мою бабочковую настойку.

— Собирайтесь скорее. Вас ждут.

Так, вместо пожелания мне здравствовать, поторопил меня мой вчерашний местный сопровождающий.

Что там такое срочное?

Чаю выпить не дали…

— Перекусите там. — словно прочитал мои мысли куратор.

Ну, хоть так…

Кстати, вчерашние мандарины оказались вполне себе ничего. Не сравнишь с тем зеленоватым заморышем, что я до войны в Кирове отпробовал. Ну, а что я хотел получить тогда за десять копеек? Яство чудеснейшее?

Академик, хоть кашлял и грудь потирал, был уже в царстве колб и пробирок. Зачем он на работу приперся? Болен ведь, это даже невооруженным глазом видно. Немного он пободрее чем вчера, но до выздоровления ох как далек…

— Доброе утро. Проходите, Александр Ильич. — Николай Васильевич протянул мне руку.

Ага, уже не капитаном назвал. Прогресс, однако.

— Тут у меня возникли некоторые вопросы…

«Некоторые вопросы» мы обсуждали с Вершининым почти до полудня. О завтраке, само-собой никто и не вспомнил.

— Интересно получается, интересно… — только и повторял время от времени академик.

Ну, а как? Само-собой — интересно. Для армии, страны и всего прогрессивного человечества. На страх врагам и прочим империалистам.

— Я тут, с вашего разрешения, позволил себе два раза по пять капель принять. Знаете, гораздо легче стало… — уже перед самым обедом повинился мне академик.

С моего разрешения? Не помню такого…

Ну, принял и принял. Вреда никакого от этого не должно быть.

Забегая чуть вперёд в ещё не произошедшее, надо сказать, что в прежнем мире профессора-лепидоптеролога академик Вершинин умер от тромбоэмболии легочной артерии в начале весны пятьдесят первого года. Тут же, после приема бабочковой настойки, он ещё много лет будет работать, поднимая до самых небес знамя советской фармацевтической науки.

— На здоровье, Николай Васильевич, — с некоторой задержкой прозвучал мой ответ.

Вот, ещё один на себе опыты проводит…

Да, ещё один. Это, если в отношении бабочковой настойки меня первым считать. Лейтенант НКВД в счёт не идёт.

Если три литра в капельки перевести, то, вроде, и много-много получается. Но! Для исследования на животных настойки требовалось гораздо больше. Больше-то, однако, её пока не из чего сделать. Зимой в Томске нужные бабочки в воздухе не порхают.

Ещё и тётя Тася, старенькая лаборантка, клетки с мышами перепутала…

Академик Вершинин работал в настоящее время над перспективным противоопухолевым препаратом, обгоняю всю мировую фармацевтическую науку на много шагов вперёд.

Мыши, как известно, раком болеют. Опухоли развиваются у большинства престарелых животных. На таких препарат Вершинина и апробировали.

Вот одним прекрасным утром им моя бабочковая настойка вместо противоопухолевого лекарства и досталась.

Николай Васильевич рвал и метал. Сейчас он как молодой конь с моей настойки по лаборатории бегал, его хронологический возраст словно на половину убавился.

Вершининская серия опытов в мусорное ведро летела, да и настойки убавилось. Пусть немного, но у нас каждая капелька была на счету.

— Уволю!!! — орал он на лаборантку.

Та, носом сопела и пол глазами буравила.

Мышей, по ошибке попотчеванных бабочковой настойкой, решили пока не утилизировать, а через неделю они и начали выздоравливать!

Научные открытия, они… непредсказуемы. В начале девяностых фармацевтическая компания Pfizer разрабатывала препарат, который должен был расширять кровеносные сосуды, улучшая кровоток и снижая симптомы стенокардии. В 1992 году в ходе клинических испытаний препарата под кодовым названием UK-92480 ученые данной фармкомпании заметили неожиданный побочный эффект: у пациентов, принимавших новое лекарство, возникала стойкая эрекция. В ответ на этот чудесный результат компания переключила внимание на возможное использование препарата для лечения эректильной дисфункции. Впоследствии, они на «Виагре» и озолотились.

У нас дело до людей не дошло, а вот мыши — выздоровели. От препарата Вершинина или бабочковой настойки — теперь надо смотреть…

Военные, тем временем, торопили. Приоритеты-то были уже расставлены. Противораковое направление исследований бабочковой настойки было заморожено, а в первых числах апреля пятьдесят первого года я летел обратно в Китай, прижимая к груди оставшиеся пол литра настойки. Было решено испробовать её уже на лётчиках. Сколько в лабораториях не колдуй, а нет ничего лучше, чем проверить препарат на практике. Причем, во время военных действий.

Глава 28

Глава 28 Возвращение на аэродром

— Вернулся? — таким вопросом встретил меня Кожедуб.

Извиняюсь, не Кожедуб, а товарищ Крылов. Так значилось теперь в документах, которые ему были выданы перед отправкой в Китай. Кожедубом лётчика-аса было называть строго-настрого запрещено.

Отправка на Корейскую войну стала для Ивана Никитовича полнейшей неожиданностью.

Как говорят, словно гром грянул.

Представляете, отдыхаешь со своей законной супругой в Кисловодске, горя не знаешь, а тут тебе посреди ночи — настойчивый и весьма уверенный стук в дверь.

Такие стуки обычно ничем хорошим не заканчиваются…

На пороге — офицер МГБ, который совершенно ничего не объясняя требует следовать за ним в машину!

Мать!!!

Всю дорогу Иван Никитович перебирал в памяти свои последние слова и действия, причем — за несколько последних месяцев.

Что не так?

Где проштрафился?

Сболтнул лишнего?

Ещё что-то?

В тюрьму?

За что?!!!

Однако, привезли его не в тюремный каземат, а в местный горком партии.

— Ждите. — офицер МГБ кивнул на телефон. Кивнул и вышел.

Что ждать?

Сколько?

Кто звонить будет?

Почти через час позвонил Василий Сталин, командующий авиацией Московского военного округа. Сын Самого.

Уффф…

Нет, не внезапная опала… Слава тебе, Господи!

Утором Кожедуб уже летел в Москву, а оттуда спецрейсом и дальше.

Куда? Много будете знать — скоро состаритесь… Куда следует.

Официально в войне на стороне северных корейцев товарищ Крылов не участвовал, а только выполнял роль инструктора. Но, все же, советский ас не мог усидеть на земле — гвоздями-то к ней его не прибили. Во время каждого значимого боя Иван Никитович поднимал в воздух свой МиГ, превращенный в командный пункт, и лично наблюдал за ходом сражения.

Однако, об этом всем, находящимся здесь, строго велено было помалкивать, иногда Кожедуб все-таки вступал в воздушные бои. Даже и подбивал самолеты объединенных сил ООН. Ну, понятно, американские. Счёт его победам рос.

— Что, опыты на нас будешь ставить? — Кожедуб постучал пальцем по листу бумаги, лежащему перед ним на столе.

— Иван Никитович… — по-свойски начал я.

До отлета в Томск мы были с ним на дружеской ноге. Так уж как-то получилось. Иван Никитович был непрост характером, но у меня с ним было всё гладко.

— Ладно, ладно. Шучу. Всё мне сообщено. Дело это, капитан, нужное.

Кожедуб-Крылов опять постучал по бумажному листу. Раньше я за ним такой привычки не замечал.

— Сколько тебе народу понадобится? — без долгих проволочек лётчик перешел к делу.

— Десять человек, — тут же ответил я. Так у нас было спланировано с Вершининым. Ограничение по количеству участвующих в испытании бабочковой настойки проистекало от её малого количества.

— Пятая часть летного состава… — озвучил свои сомнения Кожедуб. — Не траванёшь? Нам ведь летать надо.

— Всё будет хорошо, товарищ Крылов. С академиком Вершининым мы всё рассчитали и …

— Ты, давай, за академиком не прячься. Спрос у меня за всё с тебя будет, — не дал мне договорить лётчик, прервал на середине фразы.

— Так точно. С меня. — кивнул я Крылову-Кожедубу с совершенно казенным лицом.

— Когда начинать думаешь? — был задан мне очередной вопрос.

— Прямо завтра. С утра.

— Правильно. Раньше начнем, быстрее закончим. — Кожедуб опустил глаза на бумагу с полученным предписанием по поводу исследования.

Как накануне было обговорено, после завтрака я и приступил к тому, что запланировал академик Вершинин на данном этапе нашей совместной работы. Летчики с шуточками и прибауточками принимали внутрь бабочковую настойку.

— Это вместо ста грамм?

— Хвост у меня от этих капелек не вырастет?

Это и подобное я слышал и в первый день, и в следующий.

Двенадцатого апреля всё тоже шло своим чередом. Перед приемом препарата я опросил каждого из лётчиков об их ощущениях, состоянии и прочем, нужном мне, после попадания в их организм бабочковой настойки.

— Летал как Бог!

— Каждый день такое теперь давать будут?

— А, побольше нельзя?

Стимулятор летчикам нравился, побочных явлений, по их словам, у членов группы не наблюдалось.

Глава 29

Глава 29 12 апреля 1951 года

Я записал в журнал цифры артериального давления и частоты сердечных сокращений последнего из десяти летчиков и отложил карандаш в сторону.

Да, именно карандаш. В армии почти все карандашами пользуются, за исключением писарей в штабе.

Представьте себе взводного в окопе с чернильницей и перьевой ручкой. Представили? То-то.

Санинструктор — карандашиком пишет. Да, тот же генерал — опять же им. Только у него карандаши цветные. Скажем, Славянской карандашной фабрики. Несмотря на провинциальное местоположение, эта фабрика превосходит столичные в ассортименте продукции, выпускает не только простые карандаши, но и наборы цветных по 6, 12, 24, 36, 48, 60 и даже 100 штук в коробке.

Откуда я такое знаю? Давно уже здесь живу.

У меня сейчас томский карандаш. Их в этом городе каждый год миллионами выпускают. Стержни делают из графита, глины, сажи и жировых добавок, а для цветных карандашей используют ещё и пигменты, а так же воск.

Ничем не хуже такой карандаш, чем с фабрики Красина. Это, я так считаю. Хотя, некоторые и имеют совершенно иное мнение.

Только я отложил карандаш в сторону, как над аэродромом реванул сигнал тревоги. Последнего из моих подопытных летчиков из медицинского пункта как ветром сдуло.

Опять американцы летят бомбить мосты между Китаем и Северной Кореей? Ну, а что же иное?

Не знал я тогда, что и наш «русский» аэродром сегодня является их целью. Надоели мы им хуже горькой редьки, просто поперёк горла встали.

12 апреля 1951 года американские ВВС подняли в воздух всё, что было у них исправного из летающего на корейском театре военных действий. Одним махом решили обнулить и мосты и нас.

В сегодняшнем налете участвовали их двадцать восемь «сверхкрепостей» Б-29 и восемьдесят истребителей. Кожедуб поднял навстречу все, что было — сорок восемь МиГ-15.

Аэродром опустел, на нем осталась лишь дежурная пара. Это был огромный риск, но иного выхода у товарища Крылова просто не было.

В небо поднялись лучшие советские асы, в том числе и десять из них, что только-только приняли мою бабочковую настойку.

Соотношение сил было далеко не в нашу пользу.

Я эти расклады не знал, но глядя на опустевшее поле аэродрома, догадывался, что сегодня произойдёт что-то далеко не рядовое. Никогда ещё за один раз столько МиГов в небо не поднималось.

— Чего сидим? — рявкнул я на санинструкторов. Хоть сейчас они мне и не подчинялись, но по старой памяти их как пружинами подбросило.

— Быстро! Быстро! Быстро! — торопил я парней. Мог бы этого и не делать, но, опять же — привычка…

Менее чем через полчаса воздушного боя десять американских бомбардировщиков-сверхкрепостей горели на земле, ещё пятнадцать были повреждены. Они, кто как смог, развернулись и ушли обратно.

Четыре истребителя F-86 были сбиты. Сколько оказалось подбито — точно неизвестно. Они, дымя, уходили в сторону моря, куда советским пилотам летать было строго запрещено. Никак нельзя было допустить, чтобы в случае какой-то аварии или неудачи в бою наш самолет, а тем более — летчика, захватил противник.

У производителей сверхкрепостей в этот день наступили просто именины сердца. После сегодняшнего боя заказы на них должны были как из прохудившегося мешка посыпаться. И — посыпались. Они, если справедливо рассудить, должны теперь нашим летчикам каждый вечер стол накрывать. Причем, не абы какой, а богатый. Очень богатый.

В небе в сей момент наблюдалось такое количество парашютов, что участникам боя казалось, будто сбросили целый десант.

12 апреля 1951 года большое количество пилотов и членов экипажей из США, Австралии и других стран коалиции попали в плен.

Американцам в результате налета удалось повредить лишь одну опору моста, которую китайские товарищи быстро отремонтировали.

— Одиннадцать, тринадцать, четырнадцать… — я считал возвращающиеся самолеты. — Двадцать пять, двадцать шесть…

Все советские летчики без потерь вернулись на базу.

Это надо же!

Некоторые МиГ-15 были с пробоинами. Ими тут же занялись. Кто этих вражин знает. Может, они к вечеру, хоть им и по зубам надавали, опять сунутся.

— Семь, восемь. — Борис Абакумов вёл счёт пробоинам на своем самолете.

Я как раз находился рядом, высматривал, не нужна ли кому моя помощь.

— Смотри, где застряла. — лётчик выколупал крупнокалиберную пулю из переплета кабины. — Немного ей не хватило… Всю жизнь теперь её хранить буду.

Да уж… Сувенирчик…

Тут сзади кто-то хлопнул меня по плечу. Я повернулся.

А, товарищ Крылов собственной персоной.

— Молодцы твои-то… — таким довольным я Кожедуба ещё никогда не видел. — Молодцы! Иначе сказать нечего!

Это он про моих «бабочников».

— Порхают как бабочки, а жалят как пчела!

Вот! А ещё это выражение приписывают Касиусу Клею, позже поменявшему свое имя на Мухаммеда Али, после того, как он стал мусульманином. Кожедуб это сказал, а не какой не американский боксер.

Позже, день 12 апреля 1951 года в истории американских ВВС назовут «черным четвергом», а уже завтра объявят траур. Самолеты же коалиции в воздух не осмелятся подниматься неделю.

Участок границы вдоль реки Ялуцзян американцы окрестят «аллеей МиГов», где будут стараться с тех пор особо не появляться даже при своем численном превосходстве.

— Отметили день космонавтики… — вырвалось у меня, когда я услышал предварительные сведения о потерях американцев.

Кожедуб, который стоял рядом, не обратил на мои слова внимания. Я же прикусил свой язычок. До полета Юрия Гагарина было ровно десять лет. А ещё, именно 12 апреля, ровно через 20 лет после полёта Юрия Алексеевича, будет дан старт первого пилотируемого полёта по американской программе «Спейс Шаттл».

Но, всё это ещё будет…