Санька-умник 2

Глава 1

Санька-умник 2

Глава 1 Я и немец

- Aufstehen!

Как бы немного через вату донеслось до меня. Так иногда после самолета бывает.

Встать?

Если я встану, ты, сука, ляжешь… Причем – навсегда. Никакая реанимация тебе уже не поможет...

Я лежу дальше – что-то душевных сил встать у меня нет. Вернее, даже – желания.

Не хочу я вставать.

Хрен тебе, немец, на всю твою глупую рожу…

- Hände hoch!

Что? Прямо, вот так? На самом деле?

Меня на смех пробивать начало.

Начинается…

Просто – настоящее кино и немцы...

Представил я себе, как всё это со стороны выглядеть будет.

Лежит мужик и руки вверх протягивает. К солнышку. Сейчас уже, скорее к луне…

- Aufstehen!

Так, так, так… По второму кругу немца понесло…

Это, что – в плен меня берут?

Не хочу я в плен, не надо мне этого… Совсем не надо.

Наши-то, что – спят? Совсем мы недалеко от штаба родного танкового батальона отъехали, а они напрочь не видят и не слышат, что делается?

Тут военфельдшера Александра Котова в плен взять хотят, а они и не чухаются…

Так мне что-то обидно стало. Чуть не до слез.

Понимаю, что всё это у меня на фоне кровопотери. Мозгам кислорода не хватает, вот и мечется туда-сюда моё настроение. В такой ситуации – у кого как. Разные могут быть реакции.

Мля…

Он ещё и пинать меня вздумал!

Совсем козлу рогатому неймется!

Бог, он всё видит. Допинался немец.

Звук очереди из ППШ мне хорошо знаком.

Её результат – тоже.

Наши!

Не бросили! Выручили!

Правильно, наши - своих не бросают...

Глава 2

Глава 2 В сортировочно-эвакуационном отделении

— Котов, на перевязку!

Нашли время! Какая может быть сейчас ещё перевязка?! Раненые в товарных объемах поступают, их сортировать надо…

В настоящее время я прохожу лечение в медсанбате и там же коллегам помогаю.

Плена чудесным образом я миновал. А может даже и смерти. Надоело бы немцу меня пинками с земли поднимать и вполне пристрелить он меня мог.

Спасибо и поклон до земли мужикам из нашего танкового батальона — не дали погибнуть.

Рана у меня была не так чтобы очень и тяжелая, просто крови я потерял достаточно много. Вовремя надо перевязываться, вовремя! У меня же этого не получилось.

В тыл отправлять меня не надо было, медсанбата с такой раной за глаза хватит. Вот я и здесь сейчас. Лечусь и одновременно помогаю.

Так-то, конечно, поступающих раненых должен кто-то поопытней меня сортировать, но…

Корпус наступает и медсанбату приходится постоянно передислоцироваться. Окопаться, какие-то укрытия соорудить совершенно некогда.

Переместимся мы вслед за боевыми частями и сразу готовимся к приему раненых, а они поступают, поступают, поступают…

Немецкая же авиация нас, как и другие тыловые подразделения, бомбит, бомбит и бомбит…

Кругом всё рвётся, свистит, летят комья земли…

Хочется куда-то спрятаться, в землю зарыться, найти какую-то канавку, овраг, залечь в воронку. По солдатскому поверью, бомба или снаряд в воронку не попадает.

Попадает, ещё как. Просто, за милую душу…

Отделение медсанбата, которое всегда первое должно быть наготове, это — сортировочно-эвакуационное. Так оно официально называется. Мы между собой его приемно-сортировочным называем. Почему? Скажу сразу — не знаю.

Так-то, конечно, сортировали раненых и за полтора тысячелетия до нашей эры. Об этом ещё в папирусе Смита сказано. Делили их тогда на излечимых, сомнительных и безнадежных. Однако, до ума это дело довел всё же Николай Иванович Пирогов. Он теоретически учение о медицинской сортировке обосновал, претворил его в жизнь и доказал на практике её необходимость и эффективность.

Вот и помогаю я сейчас в медсанбате распределять поток раненых и больных на группы по признаку нуждаемости в однородных профилактических и лечебно-эвакуационных мероприятиях.

В этом деле со времен Пирогова мало что изменилось. Разве, только терминология немного другая стала. Так и делим мы всех поступающих, как и при Николае Ивановиче, на безнадежных, которым нужны уже только «утешители», а не врач, очень тяжелых, которым требуется срочная медицинская помощь, тяжелораненых, которые могут немного подождать, что не создаст опасности для их жизни и здоровья. Четвертый вид поступающих — раненые, которым нужно оказать помощь для транспортировки в другое место, и пятый — легкораненые, которым достаточно банальной повязки.

Думаете, я сам сортировать раненых напросился? Я — только вызвался помочь. Несколько дней вместе с военврачом этим занимался. Потом в операционную палатку снаряд влетел и в медсанбате образовался критический некомплект докторов.

— Лейтенант, давай теперь сам…

— Я? Один?

— Ну, а кто? Больше некому…

Думал я, что на день-два такая на мне будет ответственность, а уже почти неделю этим занимаюсь. Не присылают в нам в медсанбат новых военврачей. Неоткуда их взять.

— В операционную.

— В палатку…

В палатку… Это приговор для раненого. Не жилец он уже. Скоро отлетит его душенька. Доктора — не боги, человеческими душами они не распоряжаются.

Жестоко?

Жестоко.

Очень даже, но иначе — нельзя.

А, что делать? Этого бойца уже не спасти, а если с ним сейчас начать заниматься, то трое-четверо отяжелеют из тех, кому помочь за это время эффективно можно.

Очень боюсь я ошибиться, необоснованно кого-то в палатку отправить, что немного в стороне от других стоит.

— В операционную.

— В операционную.

— В операционную…

Вот, сразу троих нужно срочно оперировать, а сейчас все столы заняты…

Много раненых. Очень много. Так при наступлении всегда бывает.

— В палатку…

Сердце кровью у меня обливается… За что мне такое? Скорее бы докторами нас укомплектовали!

Новых машин с ранеными пока не видно, а значит надо мне бежать в перевязочную. Рука после ранения у меня ещё действует плохо, но и одной я могу что-то подать, где-то посильно помочь.

Я устал, очень хочется отдохнуть, но присаживаться нельзя. Вторые сутки мы все уже на ногах, а только присядешь — уснуть можно. Так частенько с нашими пожилыми санитарочками случается. Только она села, а смотришь — уже задремала…

— Котов! На сортировку!

Меня зовут. Видно, опять машина с ранеными пришла. Сколько же их уже за последние сутки было…

— Иду! Иду!

Не иду, ковыляю… Рука ещё раненая разболелась. Беречь мне руку надо, а не за носилки с раненым ею хвататься…

Глава 3

Глава 3 Внезапное изменение места службы

— Здесь остаешься.

Честно сказать, это для меня было совсем неожиданно.

— Товарищ военврач…

Сидящий напротив меня за столом хмуро свёл брови.

Тьфу ты! Сорок третий год вон уже сколько месяцев отсчитал, давно мы не военврачи и военфельдшера, а всё по-старому прорывается! И, в разговоре, и даже в казенных бумагах так до сих пор иногда пишем.

С января этого года новые звания для военно-медицинского состава Красной Армии ввели, а у нас всё они никак не приживутся.

— Товарищ майор медицинской службы! — исправился я.

— Что, Котов?

— А, батальон?

— Что, батальон?

— Ну…

— Без ну. Не пропадут там без тебя. Сказано же — незаменимых людей у нас нет.

Хороший командир, если уж ему толковый подчиненный попал, никогда его никому не отдаст. Горло за него перегрызет. При себе держать будет.

Ну, про горло, это я — образно, но так оно и есть.

Первоклассные руководители окружают себя первоклассными исполнителями. Это я ещё из своей прошлой жизни помню.

— Есть кому в твоём танковом батальоне медицинскую помощь оказывать, а ты — у меня в медсанбате больше нужен. Понял?

— Понял… — я совсем не по-военному отвечаю майору.

— Будешь здесь у меня, Саша, в сортировочно-эвакуационном отделении служить. Я уже всё решил где надо.

Майор глаза вверх поднял. Намекнул, где он про меня вопрос решал.

Во как! Впрочем, ничего удивительного. Наш майор что угодно и с кем угодно решит. Умеет это он делать. Кстати, это хорошее качество для руководителя.

— Готовься на погонах дырки вертеть, — подсластил майор пилюлю.

Даже так! Дела… Мотивирует он меня…

Вот так в медсанбате я и остался, не вернулся обратно в танковый батальон. А там ведь я не только оказанием медицинской помощи занимался, параллельно понемногу и танковый камуфляж до ума доводил.

Правда, больше пока в теории. До практического применения мои изыскания редко доходили. Почему? Не до того было. Своих дел хватало.

Надо сказать, что новая окраска боевых машин самим танкистам нравилась.

— Реже подбивать нас стали. Меньше горим.

Именно так отвечали мне в батальоне на мои осторожные расспросы. Спрашивал я как бы между делом, походя, стараясь не привлекать к своим расспросам лишнего внимания.

— Сейчас и четверть часа, а кому и дольше, в наступлении часто получается повоевать… Ну, это после того, как по-новому на заводах танки стали красить.

Сколько?

Четверть часа?

Часто?

А, раньше как было?!

Оказывается, по-разному. В обороне — дольше, а при наступлении… бывало и несколько секунд танк жил. Ну, и те, кто в нем.

— Кто-то и через минуту уже горит, а кого-то и не на один бой хватает…

Высчитать среднее время жизни танка на поле боя с новой и старой раскраской у меня не было возможности. Подобные вопросы сразу бы привлекли ко мне внимание. Однако, главное мне узнать получилось — сберегали крылья бабочек на броне и людские жизни, и технику. Она, конечно, неуязвимой и невидимой не становилась, но жила на поле боя дольше.

— Тут, главное, лениться не нужно. Каждый раз, как получится, под место действий танк надо перекрашивать… Берёшь метлу и приступаешь…

Метлу?

Оказалось — метлу.

Кистей на всех не напасешься…

Так-то кисти выдавали, но они, то — куда-то невозвратно девались, то — были, но такие засохшие… Легче метелку сделать и ею танк обработать.

Докрашивали и перекрашивали машины в танковом батальоне часто. Строгий приказ с самого верху на это был, а его полагается неукоснительно исполнять. Экономика войны — наука не выдуманная от безделья, а реальная. Даже сто раз танк покрасить гораздо дешевле, чем новый на заводе произвести. Или — подбитый отремонтировать.

Вот и красили…

«Маляры». Так танкистов сейчас шутливо и называли.

Нет, они понимали, что занятие, это нужное, но… каждому хочется лишние пол часика поспать. Поэтому, когда я в таком деле им помочь вызывался, отказа мне не было.

Такое случалось нечасто — у фельдшера на фронте дел по самое горлышко.

Вот тогда я и доводил до ума камуфляж танка. Тут — делом немного инструкцию по покраске поправлю, там — пару лишних мазков нанесу.

Стали замечать мужики в батальоне, что те танки, которые помогал им медицинский лейтенант камуфлировать, дольше других воюют. Поверье даже возникло, что меня на покраску надо приглашать.

Я не отказывался. Причин на это не видел. Как бы прикрылся суеверием танкистов.

Да, суеверием. На войне, чтобы выжить, за любую соломинку, даже мистическую, хватаешься. На фронте неверующих нет. Тут же, результат был, что говорится — налицо. Мазнет кистью лейтенант из медвзвода танк, а он как заговоренный становится.

Меня даже новые танки с завода, или прибывающие с ремонта, «освящать» приглашать начали.

Командир батальона, член партии, даже на это глаза закрывал.

— Только — никому ни слова. — и кулак ротному показывал. — Чтобы наверху не знали! Могила!

Сейчас, в медсанбате, братишкам я уже не смогу помогать. Однако, ещё новая интересная мысль про камуфляж у меня в голове вертелась. Надо её было только хорошо додумать и проверить на практике, но кажется — это у меня получится.

Глава 4

Глава 4 Моя война

Мне повезло — в сорок третьем, сорок четвертом и в начале сорок пятого никаких подвигов я не совершил.

Работал и работал в сортировочно-эвакуационном отделении медсанбата.

Много. Тяжело. До одури.

День за днем. Неделю за неделей. Месяц за месяцем…

Такой уж я гражданский человек — не служил, а работал.

Подвиг… Тут ведь как посмотреть. Подвиги чаще случаются, когда что-то не до конца правильно спланировано, обеспечено, не как задумывалось исполнено… Тогда и возникает случай для подвига. Кому-то и приходится амбразуру грудью закрывать.

Наш командир медсанбата, уже не майор, а подполковник, ко всему подходил обстоятельно, подчиненных берег. Само-собой, не в ущерб помощи раненым.

При наступлении наших войск он делил медсанбат на две части с целью приблизить медицинскую помощь ближе к передовой. Это уменьшало плечо транспортировки от места ранения бойца до операционного стола.

Но! На рожон он никогда не лез, к черту в зубы нас не засовывал. Обставлялся со всех сторон насколько можно.

Однако, каждая такая передислокация таила в себе опасность. Немцы — это хорошие вояки. Как только заметят нас, то сразу принимались обстреливать или бомбить.

Как-то в сорок четвертом мы крепко попали под минометы. У нас было разбито несколько машин, ранены медицинские работники, в том числе осколок мины, как сувенир, достался и мне. К счастью убитых не было.

На моей гимнастерке к красненькой и желтой нашивке прибавилась ещё одна красненькая. Три их стало.

Это ещё что… Я сам лично видел танкиста с семью нашивками за ранения. Четырьмя желтыми и тремя красными. Он у нас в медсанбате лечился. На невезучесть свою жаловался. Говорил, что как в колонне танкам идти, то он — обязательно в первом или последнем. Это — хуже некуда. Когда нарываешься на засаду или на подготовленную оборону немцев, и если колонна не успела развернуться в боевое построение, то эти два танка — первый и последний, всегда страдают больше всего. По ним обязательно бьют, чтобы сделать манёвр остальных машин очень сложным в условиях обездвиженности колонны.

— В этот раз первым в колонне шёл мой танк… Ну и нарвались мы на минное поле с корректировщиком артиллерии, который спрятался на дереве, а били по нам из-за холма, не видели мы их…

Сидели мы с танкистом, покуривали, а он мне про своё невезение и рассказывал.

— Мой танк подбили и он сгорел. А это — уже шестой был…

На мой взгляд, везучий этот танкист. Редко кому так фартит.

Кроме трёх нашивок за ранения мою гимнастерку только медаль «За боевые заслуги» украшает, но это ещё за службу в медсанвзводе.

Думаете, я в обиде? Да, ничуть. Не за ордена и медали воюем…

Кстати, нашла меня медаль уже здесь, в медсанбате. Представление к награде ведь рассматривается не за три дня, а часто — месяцами. Так и со мной вышло.

Кстати, о нашивках за ранения. Есть у нас в медсанбате старик-ездовой. Он ещё в Великой войне поучаствовал. Так вот, он свои нашивки за ранения носил на левом рукаве. Три красных и одну желтую. Значили они совсем не то, что нынешние. Оказывается, в Первую мировую, при государе-императоре Николае Александровиче солдатам за ранения красные нашивки полагались, а офицерам — в золоте и серебре. Выдача нашивок была по количеству ран. Если же получивший ранения солдат становился офицером, то он носил нашивки за ранения красного, солдатского цвета, за раны, полученные до получения первого офицерского звания.

— Так ты, дед, ещё и благородием был! — подшучивали над ним другие ездовые и водители медсанбата.

— А, то… — усмехался ветеран. — Заслужил…

— Что на грудь их не перешьешь? — спрашивали его сослуживцы.

— Как наделено правом ношения так его и соблюдаю, — отвечал таким старик.

В конце сорок третьего наш ветеран-ездовой ещё и свои три Георгиевских креста явил окружающим. Сохранил ведь он их как-то, а тут разрешение носить их вышло. Ну, а в апреле сорок четвертого, когда постановлением Совета народных комиссаров, георгиевские кавалеры были приравнены по статусу к награжденным советским орденом Славы, к нему на кривой кобыле стало не подъехать…

Глава 5

Глава 5 Неудачный рейд

Дома мне получилось побывать в сорока восьми странах. Где-то — на отдыхе, где-то — в командировках по работе. Последней была Япония. Там я какую-то гадость и подхватил, в результате чего попаданцем и оказался.

Вот такой невесёлый туризм за государственный счёт у меня вышел…

Здесь, за границей СССР, я поучаствовал в составе медсанбата в боях в Венгрии, а вот сейчас, весной сорок пятого, мы наступали уже по Чехословакии.

Вот, опять я домашней терминологией пользуюсь. Весной сорок пятого нет тут Чехословакии, а пока имеются Словакия и протекторат Богемия и Моравия.

Будет восстановлена страна уже совсем скоро, когда мы немцев победим. Затем, в моём времени, она опять распадется…

Весной сорок пятого года, там, где дислоцировался мой медсанбат, обстановка была напряженной. На нашем участке фронта наступали войска первого, а сразу следом — войска и второго эшелона. За ними двигались тыловые части, обеспечивавшие фронтовые эшелоны всем необходимым, всё было в непрерывном движении…

По полям скакали кавалеристы Плиева с развернутыми знаменами, их было так много, что просто вызывало удивление. Никогда я раньше за всю войну не видел такого бесконечного потока людей на конях с шашками на боку и автоматами наперевес.

По обочинам дорог ползли тягачи, что тащили тяжелую артиллерию, САУ и танки. По самим шоссейным дорогам на десятки километров растянулись колесные машины. В них находились бойцы вторых фронтовых эшелонов, горючее, продовольствие…

В колоннах можно было увидеть и ремонтные походные мастерские, передвижные госпитали, полевые кухни, хлебопекарни. Ну, и наш медсанбат тоже. Мы же не по воздуху летели.

В последние месяцы работы у нас хватало, бои шли ожесточенные, раненых было много. Часто проводились рейды к переднему краю фронта, на передовую за ранеными бойцами.

Так случилось, что в очередном рейде колонну наших санитарных машин возглавил капитан медицинской службы Лебедь.

— Котов, едешь со мной, — распорядился он.

Понятное дело, кто тянет, на того и грузят. Я проводил сортировку лучше всякого врача, хоть и был фельдшером. Снаружи — фельдшером, но внутри-то Саши Котова доктор наук и профессор никуда не делся…

Так я оказался в составе этой колонны.

Время уже подходило ко второй половине дня, вроде бы все шло хорошо и так как надо. Продвигаясь ближе к передовой, мы видели все больше убитых. Как правило, в немецкой форме. Видимо, здесь совсем недавно, считанные часы назад, шли бои.

Мы проехали какой-то небольшой лесок, и у самого его края увидели нашего бойца, который передвигался по-пластунски и махал нам руками.

— Что ты тут ползаешь? — задал ему вопрос Лебедь.

— Немцы тут рядом! Меньше двухсот метров всего до их окопов, — ошарашил капитана солдат.

Во попали!

У меня по спине даже мурашки пробежали…

Наша колонна остановилась, но немцы уже успели нас заметить и открыли массированный минометный обстрел, а ещё и почти сразу из пушек по нам ударили.

Чем это мы им так не понравились? Видят же, что это — медслужба…

Мины и снаряды начали рваться прямо среди машин. Несколько из них тут же было подбито.

Во время обстрела я оказался рядом с капитаном Лебедем на краю воронки от только что взорвавшегося снаряда. Не долго думая, я толкнул его на землю и повалился прямо на него.

Рядом прогремел очередной взрыв, осколки полетели веером, и один из них ранил меня в правую руку. Капитан же Лебедь, остался жив и невредим, его даже не поцарапало.

Чуть-чуть и прилетело бы мне в локтевой сустав. Вот этого я никому не пожелаю.

Все это произошло тридцатого апреля сорок пятого года, буквально в последние дни войны, в районе деревни Шаштин.

За спасение командира я был награжден Орденом Отечественной войны II степени. Перестала быть медаль «За боевые заслуги» на моей груди сиротинушкой…

Но, это награждение было ещё впереди, а пока я лежал и матерился из души в душу.

Больно же!

Обидно, к тому же.

Дату окончания войны я знал. Тут со дня на день все начнут праздновать, а я в медсанбате буду валяться!

Несправедливо это!

Я, можно сказать, почти всю войну прошел, а тут — на тебе! Без меня праздник случится!!!

Так, а что я лежу? Чего жду?

Ранение у меня не смертельное, а кругом тут и там — наши раненые.

Немцы к тому же что-то стрелять перестали. Совесть их заела? Приказ им пришел воевать прекратить?

Я перевязал сам себе руку — есть у меня уже горький опыт кровопотери из-за несвоевременной остановки кровотечения.

Рука болела, но раненым помогать нужно. Я перевязал одного, второго, третьего…

Часть наших машин остались целыми. На них надо выведенных из строя коллег в медсанбат и доставить. Не всем как мне повезло, некоторые были и тяжелые.

— Грузим! — отдал я приказ.

Глава 6

Глава 6 Победа! Наша победа!

Не знаю, как в других местах, а на нашем участке фронта в первых числах мая наступило затишье.

Немцы активных боевых действий не вели и поступление раненых в медсанбат уменьшилось.

Думаете, мы были против? Ничего подобного…

Всегда бы так.

Рана, полученная мною тридцатого апреля, почти не беспокоила.

Однако, порядок есть порядок, и я как положено оформил все нужные бумаги на своё ранение. Ещё и сам себе за него красную нашивку выдал. Затем, и пришил её куда нужно к уже имеющимся.

Вроде и каких-то провинностей за мною не числилось, но в первых числах мая я превратился в вечного дежурного по медсанбату. Сказывался некомплект офицерского состава. Ну, и мой возраст. Молодой — вот и дежурь…

С восьмого на девятое мая я вторые сутки подряд заступил на дежурство. Проверил посты, предупредил сержанта, моего помощника по наряду, где я буду находиться.

Только после этого прилег не раздеваясь — вторые сутки дежурства давали о себе знать.

Заснуть не получилось, я только-только чуть задремал, как пришлось опять оказаться на ногах.

— Товарищ старший лейтенант! Стреляют!

Это сержант мне поспать не дал… Нет, сделал он всё правильно, как оно и было нужно.

Наш медсанбат сейчас стоял недалеко от села Райградица. Имелись сведения, что в его окрестностях скрывается много власовцев. Они и могли напасть на кого-то из наших, а отсюда и стрельба.

Власовцы советских солдат в плен не брали — расстреливали на месте. У нас же тут — раненые, сестрички и санитары. Войско ещё то…

Как положено, я доложил командиру медсанбата о стрельбе. Впрочем, он и сам её слышал.

— Саша, срочно организовывай погрузку раненых и имущества на машины, — отдал мне приказ подполковник. Сформулировал он его как обычно — совершенно по-граждански.

Ну, моё дело — организовать процесс, а не самому носилки таскать…

Упаковались.

Свернулись.

Погрузились.

Стоим и ждём. Головами по сторонам крутим.

Куда двигаться-то?

Стрелять стали больше и интенсивнее. Причем — со всех сторон.

Что такое случилось?

Уже начало темнеть и хорошо было видно, что стреляющие предпочитают трассирующие пули. Целый салют устроили!

Наш подполковник связался по телефону со штабом тыла корпуса. Думаете, развеяли он наше неведение? Хрена два…

Штабные сами сидели по машинам и про стрельбу ничего не знали.

Кто стреляет?

Кто наступает?

Кто обороняется?

Куда выдвигаться?

Шли тяжелые минуты ожидания… Неопределенность на войне — штука крайне неприятная.

Наконец, с окраины села с зажженными фарами на большой скорости в наше расположение буквально влетела машина.

— Солдаты! Война кончилась! — из кузова выпрыгнул молоденький, не старше меня, офицер.

Война кончилась!

Война! Кончилась! Всё! Победа! Наша победа!

Что я почувствовал, словами не передать.

Оказалось, что части, стоявшие рядом с нами, раньше услышали это долгожданное известие и бурно салютовали, а мы приняли их стрельбу за начавшиеся военные действия.

Все, кто был рядом со мной, начали кричать, прыгать, обниматься, целоваться, у кого было оружие, начали стрелять вверх.

Стрельба длилась до самого рассвета. Это было искреннее и долгожданное ликование солдат, которые не понаслышке знали, что такое война…

Утром наш медсанбат получил приказ двигаться в сторону Праги. Нам и собираться не надо было — вчера, когда началась стрельба, мы уже свернулись и в сей момент готовы хоть куда передислоцироваться.

В каждом селе, которое мы проезжали, местное население встречало нас радостными криками. Парни и девушки, а также и кто постарше, были одеты в национальные праздничные одежды. Всем встречающим нас хотелось получить от советских солдат какой-нибудь сувенир, поэтому, когда иссяк запас мелких монет с гербом СССР, с наших гимнастерок начали срывать пуговицы с изображением серпа и молота, звездочки. Расскажи мне кто-то про такое — я бы не поверил. Но, это было на самом деле.

Глава 7

Глава 7 Прага и Бенешов

В Прагу…

Этот город мне нравился.

Раньше? В будущем? Как сейчас правильно сказать?

В своей прошлой жизни я здесь бывал раз пять. Или — шесть? Точно не помню. И туристом, и в командировках.

Впрочем, какая разница… Теперь я — тут, а не дома. Новая у меня жизнь…

На отдельных участках пути, по которому мы двигались, где еще не были разоружены немецкие части, стояли с карабинами чешские партизаны и предупреждали нас об опасности.

Мы и сами не зевали. Не хотелось погибнуть после победы. Обидно и несправедливо это очень.

Некоторые из персонала нашего медсанбата уже начали строить планы на послевоенную жизнь. Каждый — свои. Я тоже о будущем подумывал.

— Куда дальше, Александр, планируешь? В медицинский институт будешь поступать? — спрашивали меня уже не один раз.

Я отшучивался, отвечал, что ещё не решил.

Наш командир, подполковник, на полном серьезе утверждал, что место моё — в армии. Хотя, сам он в ней и не думал оставаться. Мечтал обратно в свою клинику вернуться и продолжить лечить детей.

На специально отведенных участках у шоссе, где пленные немцы оставляли свои танки, бронемашины, стрелковое оружие, скапливалось такое количество техники, что она занимала огромные площади.

Если у нас случалась остановка рядом с такими трофейными площадками, то мы времени зря не теряли. Я тоже кое-чем прибарахлился. Если заявлюсь в Пугач без подарков, то не поймут меня земляки Саньки Котова…

Трофейные площадки, конечно, охраняли, но… пошарить на них нашему брату разрешали.

— Только, мужики, осторожнее. Мало ли что…

За участие в боях по освобождению территории Чехословакии, я, как и многие, получил благодарность от командования. В свежеотпечатанном листе значилось: «Старшему лейтенанту медицинской службы Котову Александру Ильичу. Приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина от 26 апреля 1945 года № 345 за отличные боевые действия, проявленные при овладении крупным промышленным центром Чехословакии городом Брно (Брюн) — важным узлом дорог и мощным опорным пунктом обороны немцев, всему личному составу нашего соединения. В том числе и Вам, принимавшему участие в боях, объявлена БЛАГОДАРНОСТЬ. Командир соединения Гвардии Генерал-лейтенант танковых войск Катков Ф.»

Благодарность — не медаль, но всё же…

Кстати, этих благодарностей у меня уже несколько. Я их все храню — пригодятся.

Вот и Прага. Центр города мне был хорошо знаком, всё не раз тут своими ножками хожено.

Чехи угощали нас фруктами, сладостями, выпечкой, всем, чем Бог пошлет, а местные власти даже приказали не брать с советских солдат денег за выпитое в киосках пражское пиво. Да и откуда у наших солдат и офицеров, кроны протектората Богемии и Моравии? Я, к примеру, эти цинковые монетки, только тут, в Праге, и увидел. Местные бумажные деньги — тоже.

Последним, бесплатностью для нас чешского пива, мы в полной мере пользовались. Правда, потом возникала одна проблемка, но… решаемая.

Наших патрулей в городе было много, так что ходил я по Праге без опаски. Посетил практически все места, где мы с супругой в будущем побывали. Что-то изменилось, что-то — почти нет. Даже тот отель-пивоварня, где мы как-то на недельку останавливались, уже работал.

Зашел. Как не зайти…

Выпил кружку, другую и так домой меня потянуло — хоть плач!

Всё, с пивом на сегодня надо завязывать! Что-то я на фоне принятия этого напитка расчувствовался…

В Праге наш медсанбат пробыл всего несколько дней. Оставалось даже загадкой — зачем он в столице был нужен? Достопримечательности города советским военным медикам показать? Или, ещё для чего-то?

После капитуляции Германии части нашего седьмого механизированного корпуса 2-го Украинского фронта расквартировали в городах Чехословакии. Так я эту страну по старой памяти называю.

Нашему медсанбату было определено место дислокации в городе Бенешов. Разместили нас в здании бывшего немецкого госпиталя. Как говорится — по профилю. Там даже кое-что из оборудования, инструментария и медикаментов от немцев осталось. Хозяйственный подполковник всё это моментально прибрал к рукам. Как в воду он смотрел, что все эти трофеи нам ещё пригодятся.

Некоторые из медсанбата даже подсмеивались над командиром — куда это всё нам, победили уже немцев, война закончилась…

Победили, но — не всех.

Рядом с нашим медсанбатом в Бенешове стояло большое трёх этажное здание, предназначенное теперь для сборного пункта освобожденных узников немецких концлагерей — антифашистов почти со всей Европы. Большинство из них составляли греки и итальянцы, было много французов, англичан, скандинавов, встречались даже югославы и болгары.

В беседах с нами они рассказывали о своей борьбе против фашизма, о тяжелых временах, проведенных в застенках гестапо и фашистских лагерях смерти. Все в один голос с большим уважением и благодарностью отзывались о Красной Армии — их освободительнице.

Не СССР, не быть бы им живыми. Таково было их коллективное мнение.

Глава 8

Глава 8 На восток

Почти месяц мы отдыхали.

Ну, а как иначе нашу жизнь в Бенешове можно было назвать? Раненые к нам в медсанбат не поступали, иногда только — больные. С чем? С кишечными расстройствами. Наедятся солдатики чего попало, вот и несет их…

Мы выспались, отмылись, немного отъелись.

— Когда, домой-то поедем? — таким был самый частый вопрос, который мы задавали друг другу.

В гостях — хорошо, а дома — лучше.

В гостях… Надо ещё учесть, что здесь мы были не в гостях.

Местное население относилось к нам хорошо. С некоторой настороженностью, но — совершенно нормально. Конечно, как в первые дни на каждом углу пивом нас не поили, но…

На своей земле, среди своего народа, ты — дома, со своими людьми, пережившими все огромные тяготы войны, лихое время…

Народом простым, доверчивым, участливым, открытым, душевным, бескорыстным…

Война не сделала грубыми, бесчувственными вчерашних воинов, которые прошли огонь и смерть, они остались верными духу отцов и традициям дедов. Отечественная многовековая культура, язык и вера являются носителями, матрицей нашего народа, всегда ставящего духовное выше материального, правду — выше закона, справедливость — выше эгоизма. Мы — это народ, у которого творчество, труд и покорение пространства всегда превалировали над прочим. Нет, от всего земного мы не отказываемся, но за сладкий кусок и новые портки мать родную не продадим, а воля нам дороже золотой клетки.

— Собирайтесь. Снимаемся, приказ пришел.

Так однажды утром прервал наш отдых подполковник.

Куда, нам даже в голову не пришло спросить.

Домой, куда же ещё?!

Наши сборы были короткими. За годы войны мы привыкли к перемещения, постоянным переездам с места на место. Так было и в наступлении, и в обороне.

Долго задерживаться на одном месте в медсанбате считалось противоестественным. Так мы и жили, словно какие-то древние кочевники.

Место назначения нашего нынешнего перемещения подполковник нам не озвучил.

— На восток, — вот единственное, что было им сказано.

На восток, значит — на Родину. Нам и этого было достаточно.

Год за годом мы шли на запад, а сейчас домой возвращаемся.

Наша армия сделала своё дело. Мы разбили сильнейшего врага, а сейчас пора и возвращаться к женам, детям, отцам и матерям. Увидеть близких — мечта каждого российского солдата, офицера, генерала…

Домой! Домой! Домой!

Только об этом и были все разговоры в медсанбате.

Мой настоящий дом был далеко-далеко, но и меня на войне в Пугач тянуло.

Вот уже и станция Чоп. Здесь нас переставили с европейской колеи на советскую железную дорогу.

Наш железнодорожный состав состоял из одного пассажирского вагона для командира 7-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта танковых войск Федора Катукова, нескольких товарных вагонов, а остальными были открытые платформы. На последних располагалась замаскированная военная техника и разного рода специализированные колесные машины без маскировки.

Наша, теперь единственная, санитарная машина тоже стояла на открытой платформе. Внутри её, в «салоне», расположились командир медсанбата и корпусной врач. Остальная наша медицинская братия ютилась на платформе вокруг машины.

Получилось по классику — неважный мокр уют…

Наш поезд шел очень медленно, скорость его движения не превышала десяти-двадцати километров в час. Это давало возможность хорошо обозревать те места, мимо которых мы проезжали. Комфорта никакого не было, свесив ноги с платформы, мы «наслаждались» тряской при движении, будто бы ехали на старой телеге по неровной дороге.

Вот так возвращались победители — ни плацкарта тебе, ни мягкого вагона…

Всё моё имущество состояло из небольшого чемоданчика, в котором лежали пара белья и подарки родным. Кстати, весьма своеобразные — три кинжала, взятые мною на одной из трофейных площадок. Для мамы Саньки там ничего не нашлось. Были ещё в чемоданчике полотенце, кружка с ложкой и мыло в тряпочке. На себе — полевая форма и шинель, которая теперь служила постелью, подушкой и одеялом.

После пересечения границы с СССР перед нами предстала картина грандиозного разрушения наших деревень, сел и городов. Все железнодорожные станции лежали в руинах. Они как одна временно ютились как правило в четырех вагончиках: вагончик начальника станции, вагончик билетных касс, пара вагонов — прочие подсобные помещения.

С наших медленно движущихся платформ можно было во всех подробностях рассмотреть, в каких тяжелейших условиях теперь живут люди, попавшие под оккупацию. Землянки, отсутствие электричества и водоснабжения, еще не везде разминированные поля, груды щебня и битого стекла…

На то, как люди были одеты-обуты — глаза бы мои не смотрели.

Всё нужно было восстанавливать, строить вновь, прокладывать, тянуть, ремонтировать… Справимся? Да. Ещё лучше, чем было, всё сделаем.

Глава 9

Глава 9 Через всю страну в Монголию

Восстановим…

Уже восстанавливают!

Я видел, как люди, которые многократно падали и вставали под пулями, под разрывами вражеских снарядов, на теле которых были следы ран, люди, которые горстями глотали пыль войны, харкали кровью и гноем, встали на восстановление своей земли.

Вместе с бывшими фронтовиками, в трудовой строй влились женщины, подростки, старики и даже дети. Вот почему среди детей войны многие, в том числе и по этой причине, не смогли получить должного образования. Некогда им было это делать. Ну, не только.

Работали и терпели, верили, что лучшая жизнь будет…

Наш состав медленно и с остановками всё продолжал двигаться на восток. Позади осталась Волга, мы проехали Киров…

— Товарищ подполковник! На денек домой не отпустите? — обратился я к командиру медсанбата когда мы стояли на кировском вокзале. — Я догоню. Мы, вон как медленно движемся.

На меня посмотрели как на идиота.

— Ты, чего, Котов? Какой домой? Рано ещё нам домой…

Рано…

Ничего не рано. В самый раз. Немцев мы победили, а значит — пора домой.

Всю дорогу мы, а может и наш командир медсанбата находились в неведении. Куда нас везут? Война-то закончилась.

Нет, может, подполковник и знал, но до нас информацию не доводил. Солдаты и младший офицерский состав между собой говорили всякое. Гадали и предполагали. А, что нам оставалось?

Я знал, что ещё будет война с Японией. Но, вдруг здесь всё по-другому повернется? В апреле сорок первого между СССР и Японией был заключен пакт о нейтралитете. Япония, была союзником Германии, но с нами все эти годы до сегодняшнего дня не воевала.

Сейчас уже середина лета, почти два месяца назад мы немцев победили… А когда дома война я Японией началась, это я не помнил.

Большинство в нашем эшелоне склонялось к тому, что мы едем воевать с японцами.

— Ответят они за Цусиму…

— Поплачут японцы ещё за Порт-Артур!

Это и подобное я слышал не раз.

Вот и Урал, а мы всё едем и едем…

На каждой станции, малой или большой — сотни, а иногда и тысячи встречающих. Много чего я видел — и радость, и уныние, объятия и поздравления, улыбки и слезы, духовые оркестры и балалайки, торжественные речи и пьяные бормотания, хороводы и пляски на пузе цыганских подростков, добродушные лица стариков, искрящиеся взгляды ребятишек, с завистью смотревших на военных, как бы обижаясь на то, что не их самих, а только старших братьев чествуют на станциях, что не им досталась эта всенародная слава.

Всё смешалось на просторах великой державы-победительницы. Всякого хватало.

Байкал… Дома на нем мне побывать не пришлось, а вот здесь, в мой второй жизни, я на него налюбовался вдоволь.

Тоннели, тоннели, тоннели… Сколько же их тут, вокруг священного моря? Как-то так в песне поется? Или, ошибаюсь я в очередной раз?

После Байкала было ещё много пути и остановок. Сначала — по железной дороге, а потом и своим ходом.

— Монголия, — как-то объявил нам наш подполковник.

Какая Монголия? Никаких пограничных столбов я что-то не видел. Что, тут у нас с монголами — шенген? Или, это только для тех, кто на танках ездит?

Что, я ещё одну страну посетил? Вместе с теми, куда дома ездил, она для меня уже сорок девятой будет…

Имелось бы тут сейчас у меня чучело мира, так я шутя называю глобус, можно в него было ещё один флажок воткнуть.

Уже на территории Монголии командир медсанбата сообщил нам, что пункт нашего назначения — город Чойбалсан. Здесь мы для выполнения важной военной и политической задачи. Население Монгольской Народной Республики нам дружественно и вести мы должны себя соответствующим образом, не приведи Бог нам уронить высокое звание и честь советского солдата. Вот как-то умел подполковник совместить старое и новое — и Бога, и советскую власть. Ловко и ненатужно это у него получалось.

Дороги в Монголии были… куда хочешь поезжай. Куда тебе надо — там дорога. Песчаный с мелкой галькой грунт позволял двигаться во множество направлений. Не знаю, как в других местах, но в северной части страны, где мы теперь находились, было так.

После густонаселенной Европы, которую мы недавно покинули, Монголия, в нашем представлении, была краем пустынным. Кочевые становья отстояли друг от друга на десятки километров. Вокруг самодельных юрт переступал с ноги на ногу и расхаживал домашний скот, паслись низкорослые монгольские лошади. Часто мы видели в становьях двух колесные арбы, такие же были, наверное, ещё во времена Тэмуджина — основателя и первого великого хана Монгольской империи, объединившего разрозненные монгольские и тюркские племена.

Довольно много было здесь и отар овец, охраняемых собаками. Не всех их извели на полушубки для Красной Армии.

Рядом с юртами тлели костры, валялись отбросы продуктов питания, а также человеческие и животные отправления. Надо сказать, что запашок от них… веял специфический и далеко-далеко распространялся по безлесной степи, как и дым от костров.

Одежда, порядки, образ существования, все, что составляло особый стиль жизни монголов, который передавался из поколения в поколение на протяжении веков, был для многих наших бойцов удивительным и необычным. Не видели они раньше такого.

Поражала подчас моих боевых товарищей и беспредельная видимость пространства, что создавало впечатление бескрайности и удаленности воображаемого горизонта.

Северо-восточная часть Монголии была мало населена по причине скудности пастбищ для скота. В то же время, здесь обитали многие тысячи и тысячи, а может и миллионы, грызунов — тарбаганов. Нас, медиков, такое соседство совсем не устраивало, так как эти грызуны являются переносчиками крайне тяжелого заболевания — чумы.

Глава 10

Глава 10 Новая война

— Расквартировываемся!

Приказ подполковника заставил меня улыбнуться.

В душе. А так, на моем лице — даже ни один мускул не дрогнул. Негоже над приказами вышестоящего руководства подсмеиваться. Тем более — такого, целого подполковника. В других медсанбатах командиры — капитаны, майоры, а у нас — подполковник. Как уж так вышло? Это для меня — загадка, как и многое в армии.

Были бы тут какие-то квартиры… Кругом — чистое поле. В пределах видимости — ни одного самого завалящего домика, а имеются только вбитые в землю колышки, которыми обозначена территория где мы должны разместиться.

— Ставим палатки! — наш подполковник обвел глазами предназначенную для медсанбата территорию.

Ну, это уже ближе к жизни…

— За колышки не выходить, — предупредил нас командир медсанбата.

Это ещё почему? Очередная загадка…

Мы, что, лишенцы какие-то? Ограничены в свободе передвижения? Командование опасается, что мы заблудимся? Где тут блудиться-то? Здесь даже трёх сосен нет.

Сосен нет, а покидать обозначенную колышками территорию нельзя. Нарушение этого правила каралось дисциплинарным наказанием.

Палатки мы установили и жизнь потекла привычным чередом. Штаб корпуса занимался комплектованием частей, солдаты — обслуживанием техники, тыловики — запасами горюче-смазочных материалов, продовольствия, воды… Мы, медики, обучали бойцов приемам оказания само- и взаимопомощи, а ещё проводили профилактические прививки против чумы.

Вакцина против чумы разработана ещё в конце девятнадцатого века. Однако, мы сейчас не ею пользуемся. В научно-исследовательском институте эпидемиологии и гигиены Красной Армии не даром свой хлеб едят. Совершенно новую живую вакцину они разработали и в настоящий момент производят.

Кстати, находится институт с сорок второго года в Кирове, на родине Александра Котова.

Нашего подполковника постоянно дергали на совещания. Медицинских проблем на повестке дня стоял просто вагон и маленькая тележка. Район, где мы находились был недостаточно изучен с эпидемиологической точки зрения, нужно было определиться с возможными пунктами развертывания медицинских учреждений, наметить пути эвакуации раненых…

Да, раненых. Воевать нам предстояло в самом скором времени и об этом говорили уже почти открыто.

В самом конце июля я вновь поменял место службы — был назначен фельдшером танкового батальона быстроходных танков БТ-7 41-й бригады 7-го механизированного корпуса 6-й танковой армии Забайкальского фронта.

БТ-7 — не самый современный танк, последний из советских кавалерийских. Я-то уже всё больше к Т-34 на фронте привык, а тут вот такое… Пространственная геометрия у него не как у Т-34, а значит в камуфлировании имеются нюансы.

Почему из медсанбата меня наш подполковник отпустил? У него же со всеми отношения налажены и он мог практически любой вопрос решить? При себе меня оставить? Всё просто — он сам тоже наш медсанбат покидал и шел на повышение.

Ну, в батальон, так в батальон. Служба там для меня известная, не пропаду.

— Котов! К командиру батальона! — прервал мои приготовления ко сну посыльный.

Было это уже поздним вечером 8 августа.

На сегодня у меня все дела уже переделаны, можно и с чистой совестью лечь спать, а вот — не получилось.

— Что случилось? — не отвык я ещё задавать глупые вопросы. Откуда посыльный может знать, зачем я комбату понадобился? Его дело — сообщить мне приказ, моё — его исполнить.

— Правительство СССР объявило войну Японии и батальон должен перейти государственную границу с последующей боевой задачей, — объявил всем собравшимся, мне в том числе, командир нашего танкового батальона.

Наконец-то! Мы, честно говоря, давно уже это ждали. Не просто же так нас через пол мира сюда передислоцировали.

Холодок пробежал по моей спине — опять война!

Останусь ли живыми?

Не стану ли инвалидом?

Оказалось, что на участке наступления батальона лежит путь через пустыню Гоби. Только так, а не как иначе…

Это значит — здесь нас поджидают большие трудности: сыпучие пески, бездорожье, отсутствие водоемов. Если быстроходные танки еще могут на значительной скорости продвигаться по пустыне, то армейская автомобильная техника, зароется в песках, отстанет от передовых частей. Этого допускать никак нельзя, потому что на автомобилях везут продовольствие, боеприпасы, горюче-смазочные материалы и даже воду. Всё это необходимо боевым частям, перед которыми стояла главная задача — идти только вперед и как можно быстрее, в этом состоит успех всей военной операции.

Всё это и ещё многое другое довёл до нас в ту ночь комбат. Зачем? Значит, так было нужно.

Я помалкивал и мотал слова командира танкового батальона себе на ус…

Глава 11

Глава 11 Про Монголию

В палатке комбата народа — не протолкнись. Мне досталось место у самого выхода. Ну, я не в обиде. Так, даже лучше. Все курили, а здесь чистого воздуха хоть побольше.

— Когда выдвигаемся? — был задан вопрос командиру батальона кем-то из собравшихся. Кто спросил — мне не видно, но какая от этого разница?

— Мы? Прямо с утра, в семь ноль ноль, — прозвучало в ответ.

Ну, с утра, так с утра… У меня всё для этого готово. Хоть прямо сейчас можно с места сниматься.

Однако, в обозначенное время наш танковый батальон всё ещё стоял как вкопанный. Что-то где-то поменялось. Так часто на войне бывает.

Ну, вот и ладненько… Подольше в Монголии побудем.

Отношение к этой стране у меня было… уважительное. Иначе, не скажешь.

А, что? На Ханкин-Голе мы вместе с кем японцам по зубам дали? С монгольскими войсками. Я об этом сам ещё в Пугаче в газетах читал.

В первый же день войны с Германией кто нас поддержал? Монголия. 22 июня 1941 года МНР официально заявила о верности обязательствам, принятым на себя по протоколу, заключённому ещё 12 марта 1936 года — «в случае военного нападения на одну из договаривающихся сторон оказать друг другу всяческую, в том числе и военную, помощь».

Откуда я это знаю? По данному вопросу мне ещё в фельдшерско-акушерской школе поручено было политинформацию провести. Не шибко кто в то время на нашу сторону встал, а монголы — сразу руку помощи СССР протянули.

Маршал Чойбалсан призвал весь монгольский народ неуклонно укреплять экономическую и оборонную мощь своей страны и всемерно поддержать Советский Союз. Монголия моментально перевела своё народное хозяйство на военный режим, стала считать себя глубоким тылом и опорой нашей страны.

Посылали они нам, всё что могли. На фронте не раз нашему корпусу подарки от монголов перепадали — и полушубки, и шерстяные свитера, и меховые рукавицы… Как-то раз получили мы монгольские мясные консервы и… водку! Да-да, водку из Монголии.

Было ещё монгольское курево. На мой вкус — средненькое.

А вот хромовые монгольские сапоги — выше всяких похвал. То же можно и про их ремни сказать.

Про лошадей я и не говорю. Монгольские лошадки даже в нашем медсанбате имелись. То ли правда, то ли нет, но разговор был, что они из подаренных лично самим Чойбалсаном. Он де целую тысячу лошадей нашей армии подарил, вот парочка из них к нам и попала.

Кстати, маршала Чойбалсана я здесь своими глазами видел. Правда, издали и мельком. Но, хоть так.

Да! Танки! Пришлось мне как-то на фронте видеть монгольские танки. Нет, сделаны они были в СССР, но деньги для этого собрали монголы. На башне каждого имелась надпись — «Революционная Монголия».

Уже будучи здесь, я проникся ещё большим уважением к Монголии. Это была уже заслуга политотдела корпуса. В рамках реализации функции организационно-политической и агитационно-пропагандистской работы в войсках, они, что ни день, в печатном виде нам позитивную информацию о нашем верном союзнике выдавали. Оказывается, из Монголии в СССР во время войны с Германией мясных консервов отправили практически столько же, сколько из США! Каждая пятая шинель в нашей армии была изготовлена из монгольского материала! Монгольский народ, мобилизовав все свои ресурсы и возможности, за четыре года войны собрал и передал Советскому Союзу средства, равные трёхлетнему бюджету Монголии! В годы войны Монголия дала одну треть всей материальной помощи, поступившей в СССР! Надо ещё учесть, что населения в этой стране было с гулькин нос.

Кроме этого, много ещё чего хорошего про дружественный народ мы узнали из нашей корпусной газеты.

Однако, были у нас некоторые «товарищи» …

Таким, хоть маслом черную икру мажь, а им — всё неладно будет.

— За иго с нами рассчитываются…

Я вытаращил глаза на сказавшего это молоденького танкиста.

— За какое иго? — не сразу даже и понял, о чем он речь ведёт.

— За монголо-татарское, — не моргнув ответил тот.

Хотелось мне ему съездить, но — сдержался. Жизнь сама таких наказывает, не буду я руки марать.

Покинул место своей дислокации наш танковый батальон только десятого августа. В этот день Монголия объявила священную войну Японии. Это были не пустые слова — каждый десятый житель этой страны принял участие в военных действиях против Японии.

Глава 12

Глава 12 Мы выдвигаемся

— Ну, а мы когда двинемся?

Один из моих санинструкторов стоял сейчас напротив меня.

Молоденький парнишка. Повоевать ему не терпится…

Действительно, наши, что слева и справа от нас стояли, уже вчера в колонны построились и ушли, а мы между своими колышками одни одинешеньки остались.

Может, в какой-то резерв нас зачислили? Будет для нашего батальона особенная задача?

Кто знает…

— Как только — так сразу.

А, что я ему мог ответить? Сам ничего не знаю…

Десятого августа, ещё и четырёх утра не было, дошел и до нас черед.

Своё место в колонне я знал и куда нужно наша санитарная машина встала как время пришло.

Выступили мы ещё потемну, рассвет нас застал уже на ходу.

Уже ближе к полудню мы пересекли границу МНР и Маньчжурии. Опять же, это была линия, нанесенная только на карте, а на местности ничем не обозначенная. Никаких тебе столбов или ещё чего-то. Как между Италией и Ватиканом в моём прошлом времени.

Вот, опять для меня новая страна… Я всё никак от своих прежних привычек не мог избавиться и считал государственные образования, в которых получалось у меня побывать.

Интересно, могу я Маньчжоу-Го за отдельную страну считать? Тут и свой император имеется, и флаг, и прочие государственные атрибуты…

Решил — вношу Маньчжоу-Го в список посещенных мною стран. Пусть будет.

Мот такие глупости в мою голову лезли. Война, убить запросто могут, а я как малыш ерундой занимаюсь!

Со всех сторон нашу колонну окружала пустота. Ни наших, ни монгольских войск было не видно. Даже ни одного местного жителя не наблюдалось.

Точно, какое-то у нас особое задание…

Или, идем мы как прикрытие?

Впрочем, нечего голову попусту ломать…

Вдруг, от комбата пришел приказ остановиться.

Что там опять? До самого горизонта — пусто… На востоке только возвышаются горные цепи Хингана.

Так… Перестраиваемся…

Ну, было бы приказано…

Танки и машины после остановки двинулись южнее чем раньше. Водитель, а он всегда больше медперсонала знает, что-то краем уха слышал про наше движение в провинцию Чахар. То ли, мы — уже в ней, то ли туда едем. Я местной географии не знаю, так что сижу и помалкиваю.

Жара…

Машины и танки идут с остановками. Мой водитель матерится… А в танках сейчас каково?

Вокруг — каменистая, выжженная солнцем равнина. Движемся мы, судя по всему, только по компасу.

— Сколько уже прошли? — задаю я вопрос водителю.

— Сто семьдесят… — облизывает тот пересохшие губы.

А это что? Мираж? Нет, вроде озеро!

Впервые, после прибытия в Монголию, я увидел воду на поверхности земли.

Ну, так это уже не Монголия…

Наконец, солнце начало закатываться. Вроде и попрохладнее стало. Почему мы днем ехали? Ночью бы было прохладнее двигаться…

Колонна сбросила скорость и мы ползем теперь недалеко от берега озера.

Это ещё что? Замок?

Интересно, когда его здесь построили? Стены высокие, метров шесть или даже больше… Массивные башни с узкими бойницами, железные ворота…

Наша санитарная машина сейчас была почти напротив этих самых ворот.

С танка, что двигался впереди нас, дали сигнал остановиться.

Мы встали. Что, здесь ночевать будем?

Я вижу, как несколько наших бойцов подбежали к воротам и принялись в них стучать. Что-то никто им их не открывает. Нет в замке никого? Убежал князь из своей резиденции?

Не знаю почему, но мне подумалось, что это — резиденция какого-то маньчжурского князя. А чья же ещё?

Вопрос с воротами решили кардинально. Один из наших танков их просто- напросто выбил. Оказались они не железные, а только им окованные.

Внутрь замка зашла наша разведгруппа и скоро показалась с какими-то китайцами в длинных халатах, а ещё и с косичками на голове. Их куда-то увели, скорее всего к комбату.

Да, ночуем здесь. Выставлено охранение и мы начали устраиваться на ночлег около своей машины.

Мать! Это ещё что?

Из ворот замка выбежал мой молоденький санинструктор. Когда он успел туда попасть? Вроде, только что рядом был!

— Смотрите, что нашел!

В руке у парня сапоги.

— Сказано же было — не мародерить! — стираю я веселье с его лица.

Чему, дурак, радуется?

Сапоги, кстати, необычные. Похоже — хромовые, кожа в носке сапога заужена, собрана в пучок и поднята в виде кисточки сантиметров на двадцать вверх.

— Обувайся! — скомандовал я нарушителю дисциплины. Приказ же был, от машин не отходить, а он один куда-то поперся…

— Давай-давай. Свои сапоги снимай и наряжайся в эти!

Молодой санинструктор выполняет мой приказ. Я их тут держу в ежовых рукавицах. А как? Иначе нельзя…

— Пройдись! — отдаю следующий приказ.

Парень прошелся туда-сюда перед нашей машиной. Кисточки на сапогах при каждом шаге подрагивают.

Вокруг — хохочут. Как — мои гаврики, так и несколько подошедших танкистов.

— Снимай и отнеси обратно! Да не один! Вавилов и Петров, сопроводите его!

Так надежнее будет.

Санинструктор дулся на меня несколько дней. Да и Бог с ним…

Глава 13

Глава 13 С равнины в горы

На следующее утро, ещё до солнышка, по холодку мы двинулись дальше.

Со всех сторон нашу колонну опять окружала бескрайняя пустошь — ни домика, ни встречного, ни поперечного…

Тишь да гладь, да божья благодать. Ещё бы не жарко было. Нет, пока — терпимо, а как днем, опять будто на сковородке?

Сейчас мы движемся к всё растущим на горизонте горным хребтам Большого Хингана. С каждым часом они становятся всё ближе и ближе.

Равнина сменилась холмистой местностью и сейчас дорога то поднимается вверх, то чуть спускается вниз. Во второй половине дня начались уже настоящие горы. Они высятся справа и слева, а мы едем вперёд по какой-то долине. Наверное, у неё есть своё название, но карты у меня не имеется и как она называется мне неизвестно.

Ехали, ехали и приехали… Встали. Что такое?

Впереди — ущелье.

Стояли почти час, а потом в него начали медленно втягиваться. Скорее всего, комбат разведку вперед посылал.

Что-то у нас всё тихо и мирно, как будто и войны нет. Это — не очень хорошо. Частенько такое затишье плохо заканчивается. Вполне могут японцы нам сейчас засаду устроить. На узкой дороге не развернёшься, а с откосов, что по обе стороны от дороги мы как на ладони.

— Как вдарят сейчас… — озвучил свои мысли наш водитель. Не у одного меня сейчас такие мысли в голове вертятся.

Так… Опять встали…

Накаркал водила?

Я вышел из машины. Прислушался.

Вроде — тихо. Выстрелов и взрывов не слышно.

Закурил, а потом пошагал к стоящему впереди нас в десятке метров танку. У танкистов рации имеются, не то что у нас, может им что известно?

— Чего стоим? — обратился я старшему сержанту в черном комбинезоне.

— Впереди мост взорван. Решают, что делать.

Решали недолго. Через пол часа из-за поворота показалась машина.

Как там они сумели развернуться? Ну, как-то умудрились…

Хорошо, что мы не очень далеко втянулись в ущелье и к ночи выбрались из него обратно.

Шаг вперёд и два шага назад… Это — про нас. Пришлось нашему танковому батальону обратно в долину возвращаться и продолжить своё продвижение уже новым путем.

Сейчас мы как черепахи ползем вверх. Танки и машины продвигаются по склону горы с боковым креном в двадцать-тридцать градусов. Честно говоря, я даже немного побаиваюсь. Танки, ладно, а наша машинка может и перевернуться.

Поднимаемся. Чем дальше, тем впереди всё выше и выше горы к небу растут.

Дорога, на которой мы сейчас, хуже, чем предыдущая. Ещё и длиннее, чем первая.

Как только стало темнеть, пришел приказ остановиться. Это по Гоби мы по темноте катили, а в горах это опасно.

Расположились на ночлег, выставили посты.

Мля! Мой молодой санинструктор опять куда-то делся! Срочно надо заняться его воспитанием.

— Ты где был? — в моем голосе железа было больше чем слов.

— У разведчиков… — стоит, с ноги на ногу переминается.

— Что там тебе, медом намазано?

— Не, не медом. Вот… — санинструктор протягивает мне руку. На его ладони несколько монет. — У них много.

Это ещё что? То — непонятные сапоги он притащит, а теперь — монеты.

— В замке этом они их целый сундук нашли.

Так… Сундук…

Беру одну.

Монеты большенькие, тяжелые. Скорее всего — серебряные. Изображений на них нет, одни иероглифы. Размером покрупнее наших рублей будут, которые иногда даже в тридцатые годы мне тут попадались. Правда, очень редко. Полтинники с молотобойцем и рубли, где рабочий колхозника за плечико приобнял и рукой куда-то в светлое будущее показывает, советские люди у себя оставляли, если они им как-то попадали. Тратили уж совсем по большой нужде и необходимости.

— Надо? — санинструктор на меня вопросительно смотрит. — У разведчиков их много. Ещё дадут, если попросить.

— Нет. — возвращаю монету парню. — Спрячь. Мало ли что.

Поглядывать мне за пареньком внимательнее надо. Что-то куда ни попадя он всё время суется. Неизвестно, как ещё эта история с монетами кончится. Могут разведчиков и прижучить за сундук с серебром. Было у нас как-то в Чехословакии такое. Закончилось для мужиков плохо.

Глава 14

Глава 14 Всё вверх и вверх…

Пусть и выступил наш танковый батальон несколько позже, чем другие части, но сейчас мы своих уже нагнали.

Прошли стороночкой от основных сил, нигде в бой не вступили.

Это — хорошо. Самый лучший бой — которого не случилось.

В пустыне было тяжело, а тут…

Теперь мы продвигались по лабиринту из гор и ущелий, созданному великой выдумщицей природой. Вот, руку протяни, — громоздятся отвесные скалы, а тут же рядышком — болото, неведомо как возникшее на такой высоте. Я всегда думал, что болота где-то на равнине в низинах бывают, а это оказалось совсем не так.

Не место, а настоящий природный хаос. И здесь, в этом сочетании несочетаемого, двигались в настоящий момент колонны боевой техники целой армии.

Наши саперы взрывали скалы и камнем укладывали дороги. Не поверите, но глыбы гранита как маленькие камешки тонули в трясинах.

В узких каньонах через быстро несущиеся реки то и дело необходимо было строить мосты и переправы для людей и техники, а вокруг — ни деревца, ни кустарника.

Через реки на малом ходу пускали тягачи, а затем тросами буксировали пушки и другую технику вместе с людьми. Машины не выдерживали и артиллеристы частенько тянули орудия на своих плечах.

Пехоте на переправах было нелегче. Каждый боец нес свое оружие, боеприпасы, а иные и рацию, через смывавший его водяной поток.

Иногда, на крутых склонах очередной горы, подъем и спуск продолжался несколько часов. И всё это на небольшом участке пути.

Танки двигались быстрее машин, поэтому тылы отставали. Дорог-то нет. Танк прошел, а автомобиль — не может.

При обеспечении горючим приоритет отдавался танкам. В одной из долинок, если можно её было так назвать, в нашей санитарной машине кончился бензин.

— Оставайтесь здесь. Подвезут и заправитесь, — такой получил я приказ.

Нас откатили в сторону, дали дорогу бронетехнике.

Ближе к вечеру начался дождь. Даже не так — целый тропический ливень. Сам я в тропиках не бывал, но как-то так его и представлял.

Как тут люди живут? Это мы у себя в России горя не знаем…

Мне и моим санинструкторам ещё повезло. Наш ГАЗ-55 крышу имеет, по которой всю ночь вода с неба и хлестала, а вот экипажи пары танков, которые, как и мы обсохли и теперь рядом с нами стояли, представляли из себя уморительное зрелище. Разгуливали они сейчас утром в гимнастерках и закатанных до колен кальсонах, а их комбинезоны, шаровары и сапоги сейчас сушились.

Как так они промокли? А, под брезентом рядом с танком были. Понятное дело.

Костер бы разжечь, погреться и посушиться, но не из чего.

Так мы в долинке этой и куковали пока нам с По-2 резиновые емкости с горючим не сбросили.

Такие самолетики в светлое время постоянно над нашими колоннами летали, оценивали обстановку на земле и, если надо, помогали нам чем могли. Вот и сейчас нас и танкистов выручили.

Надо сказать, что емкости с горючим были очень тяжелыми. Мы и танкисты хорошо согрелись, пока их тащили к своим машинам.

Настоящие военные действия ещё не начались, а мы уже несли потери. Особенно в технике. Бойцы оказались крепче стали и железа.

Так случилось и с танком начальника штаба нашего батальона. На одном из подъемов он встал. Всё, кончились его машинные силы…

Что делать?

Где-то наверху решили из него сделать памятник в честь прохождения советских танковых войск через Большой Хинган.

С большими трудностями танк подняли на соседнюю вершину и сделали на броне соответствующую надпись.

Так он и остался стоять, не доехал до места предстоящих боев с японцами.

Ещё дома, до попадания сюда, я слышал байку, что на фронте солдаты не болеют. Ничего подобного. Болеют. Ноги подвертывают, руки ломают. Всякого хватает. Не только от пуль и осколков из строя выходят.

Возможную в наших условиях медицинскую помощь мы оказывали, но некоторым и квалифицированная требовалась.

Как их в тыл отправить? На колесной технике? Делали и так, но большинство тяжелобольных и получивших травмы эвакуировали на самолетах. Мне приходилось искать посадочные площадки, раньше я этим никогда не занимался. К нашему счастью в горах были пастбища и на них я организовывал «аэродромы».

Про вертолеты для эвакуации вышедших из строя бойцов мне оставалось только мечтать. Не располагали мы пока ими.

— Всё, сейчас вниз пойдем, — обрадовал меня наш комбат.

У меня после этих его слов даже настроение поднялось. Однако, оказалось, что рано я радовался. Спуск с Хингана оказался не легче подъема.

Глава 15

Глава 15 Отравители

Да уж…

Вниз-то здесь, пожалуй, покруче будет.

Всем, в который раз, кроме шоферов и механиков-водителей, опять было приказано покинуть машины и танки.

— Выходим!

Ага, вот подошла и наша очередь…

Я и мои санинструкторы покинули газик и по обочине дороги потянулись гуськом вместе с остальными.

Мы потихоньку, как и танкисты и прочие из нашего батальона идем, а машины и танки проносятся мимо. Пусть на своих двоих, но так надежнее. Целее будем — так комбатом сказано.

Так шли мы километра три, а может и больше, а там снова загрузились в поджидавшие нас танки и автомобили.

— Не соскучился по нам? — подмигнул я водителю.

— Не, — ответил тот. — Не успел.

— Тогда, двинули, — отдал я приказ.

Проехали мы совсем мало, как наш санитарный автомобиль остановили.

Что такое? Кому-то медицинская помощь потребовалась?

Рядом с дорогой стояла повозка с запряженным в неё ишаком. Чуть в стороне — трое мужчин и две девушки, одетые как китайцы. Тут же, наши бойцы во главе с молоденьким капитаном.

Меня пригласили подойти.

— Товарищ старший лейтенант, что это?

На повозке в рядок стояли небольшие полотняные мешочки. Я взял один из них. Раньше он был завязан, а сейчас завязочки отдельно аккуратной кучкой на повозке лежали. Почему-то это мне в глаза бросилось.

Что там?

Какие-то пузырьки с серенькими таблетками.

Ага, вот почему нашу машину с красным крестом остановили. Решили нас в роли экспертов привлечь. Кто-кто, а медицинские работники, пусть и военные, должны в таблетках понимать.

На каждом пузырьке была приклеена бумажка, а на ней — иероглифы. Никаких тебе надписей по латыни или ещё на каком-нибудь языке, где слова буквами пишут.

— Что это? — капитан вопросительно смотрел на меня.

— Какие-то таблетки.

А что я ещё мог ответить? Написанное иероглифами я не понимаю.

— Вижу, что таблетки. Какие? — капитан, судя по его виду, был очень недоволен моим ответом.

— Не могу сказать, товарищ капитан.

— Смотри дальше, — сказано мне это было уже довольно грубовато.

Ещё пара осмотренных мною мешочков имели аналогичное содержание. Далее в одном я обнаружил пробирки, причем — новенькие, ни разу не использованные, каждая из которых была завернута в вощеную бумагу.

— Пробирки, новые, — выдал я капитану экспертное заключение.

— Сам вижу. Дальше смотри.

Что он так недоволен-то? Я — фельдшер танкового батальона, а не передвижная аналитическая лаборатория. Каких ответов он от меня ждет?

В половине оставшихся мешочков опять были пузырьки с теми же на вид таблетками, а в половине — небольшие емкости с мутной жидкостью.

— Что сами они говорят? — я повернул лицо к капитану.

— Молчат, — буркнул тот.

А, если?

Тут я решил воспользоваться своими знаниями из прошлой жизни. Капитан, скорее всего, про Сиро Исии и его отряд 731 ничего не слышал, а вот я был немного в курсе. Читал я дома про этого военного преступника и его деяния. Да и здесь уже в корпусной газете на прошлой неделе про отряд Исии информация промелькнула. Про их зверства в отношении китайского населения и пленных.

Попробовать?

Ну, а почему бы и нет?

Отговорюсь, если что. Скажу, что экспромтом всё у меня получилось, в виде предположения и желания похвастаться своей якобы осведомленностью перед пехотным капитаном. Ну, что решил я немного по молодости нос задрать в ответ на его нелюбезное поведение.

— Товарищ капитан, это скорее всего диверсанты из отряда Исии Сиро. До нас доводили, что они могут отравлять источники водоснабжения наших войск.

Говорил я нарочно громко, чтобы одетые как китайские крестьяне меня хорошо услышали.

Да, какие они крестьяне и китайцы! Больше на японцев похожи, их-то я от китайцев могу отличить. Не раз мне и в Китае, и в Японии бывать по своим научным делам приходилось. Плюс — руки у хозяев повозки совсем не крестьянские, а сами они слишком ухоженные. Работающие на земле такими не бывают.

Задержанные мужчины, как стояли, так и стоят, а вот одна из девушек дернулась. Может, всё и не поняла, но имя и фамилия, что прозвучали, были ей явно знакомы.

— Что за отряд? — нахмурился капитан.

— Разрабатывают и используют биологическое оружие, — пояснил я.

Капитан среагировал моментально, секунда, и на пятерых задержанных его бойцы направили автоматы. Всё произошло без слов. Видно, он подчиненным какой-то знак подал, а я даже и не заметил.

— Спасибо. Свободны, — это уже мне было сказано.

Ну, вот и ладненько… Грубый, какой-то капитан. Жизнь его накажет.

Как оказалось — накаркал.

Я уже сделал несколько шагов к нашей машине, как за моей спиной раздалась автоматная очередь.

Один из задержанных мужчин, прохлопали ушами наши бойцы, имел спрятанный в рукаве нож. Его он и метнул в горло капитану. Я уже ничем не смог помочь офицеру.

Глава 16

Глава 16 Фобия

Умер капитан, как говорят — у меня на руках. Не смог я ему помочь, да и врач бы не спас его.

Хорошо был подготовлен японец-диверсант, знал, как человека жизни лишить.

Да, верным оказалось моё предположение. Это была группа, которая колодцы и иные источники водоснабжения возбудителями особо опасных инфекций заражала, но точно стало известно об этом позже, когда было исследовано специалистами содержимое их мешочков. Пока же, одно было ясно, это — враги.

Оставшихся в живых из задержанных связали, всем нам, кто был в санитарном автомобиле, было приказано оставаться на месте. Разбираться мол в случившемся надо, сидите и ждите, кто следует подъедут.

Когда? На этот вопрос ответа я не получил, да и что мне могли солдаты ответить? Не от них зависело. Они — сообщили куда нужно, а дальше уже как получится.

Наш водитель отогнал санитарный автомобиль в сторонку, а мы рядышком разместились. Танковый батальон ушел вперед, а мы от него, так уж получилось, отстали.

Бойцы своего капитана жалели. Говорили, что мужик он был хороший. С сорок третьего воевал, неоднократно был награжден. Дома только недавно что-то у него случилось и ходил он как не свой.

Ага, вот почему он со мной так разговаривал…

Ну, да ладно, что уж теперь об этом вспоминать.

Прошел час, второй, а к нам всё никак никто не подъезжал.

Я и посидел в нашем газике, и рядом с ним туда-сюда походил. Опять моя фобия, которую я из дома сюда приволок, у меня обострилась.

Да, всё верно, имеется у меня фобия. Боюсь я быть раскрытым. Там, дома, я двойной жизнью жил и очень боялся, что меня раскроют. Хотя, ничего предосудительного и вредного я не делал, наоборот, от меня стране большая польза была.

Для коллег, семьи и близких был я лепидоптерологом, профессором и доктором наук, несколько чудаковатым. Правильно, а какой нормальный взрослый мужик бабочками будет заниматься?

Однако, имелось у моих научных исследований, одно очень серьезное прикладное применение. Да, это я об камуфлировании некоторых, очень нужных стране изделий.

Знать об этом посторонние были не должны.

Так и жил я двойной жизнью, и на этом фоне фобия у меня и развилась.

Кто-то мышей боится, кто-то — клоунов, тараканов, собак… Фобия, не болезнь, но всё же… крайне нехорошее состояние.

Фобия, это — симптом, сутью которого является иррациональный неконтролируемый страх или устойчивое переживание излишней тревоги в определённых ситуациях или в присутствии некоего известного объекта.

Я очень сильно боялся, что окружающие узнают о моих участиях в военных разработках.

Нормально, это?

Нет?

А, вот так.

Не больше и не меньше. Такой у меня вывих психики.

Эта фобия сюда с моим сознанием и переместилась, а здесь только больше стала в силу обстоятельств трансформировавшись.

Кто я?

Правильно — попаданец.

Вот и страшно мне было, что об этом узнают.

Первое время, как здесь моё сознание оказалось, я даже молчал, ни словечка не говорил, чтобы себя не выдать.

Потом, жил и всё время оглядывался.

Как бы, как бы, как бы…

После начала войны письма профессору Шванвичу слал, а не сам с полезными для Красной Армии разработками объявился.

Вроде, и чего было мне таиться?

Но! Фобия, это — страх иррациональный, неконтролируемый!!!

Даже сам в своих глазах я ненормальным выглядел, всё понимал, однако по- другому вести себя не мог.

Страх — это естественное для человека чувство. При страхе человек может справиться с охватившими его эмоциями. Думаете, на фронте я не боялся? Ещё как! Однако, я переступал через него, делал, что было положено.

Фобии лечатся, но твой доктор должен знать её причину. Тут и возникал заколдованный круг.

Со своей я пытался бороться, но получалось это не очень хорошо.

Страдающий фобией — не психически больной человек. Я прекрасно понимал, что со мной происходит. Вместе с тем, постоянно боялся быть раскрытым, просчитывал каждый свой шаг, всячески обставлялся.

Так и при происшедшем сегодня, я всей душой хотел помочь бойцам, даже спровоцировал задержанных, но при этом предварительно всё просчитал. Не было бы в корпусной газете статьи про отряд Сиро Исии, я его имя бы и не упомянул.

Глава 17

Глава 17 Вдогонку за батальоном

И за каким лешим нас тормознули?

Прибывшие по поводу задержанных задали мне несколько формальных вопросов. Я ответил и мог быть свободен.

Так, сейчас батальон нужно догонять… А как? По дороге вниз двигались одна за другой колонны военной техники, тут в обгонялки не поиграешь.

— Встраиваемся и едем, — приказал я водителю. — Своих надо догонять.

Тот кивнул и занял своё место.

Чуть больше чем через час на склоне горы показалось маньчжурское селение. Вот и добрались мы до населенных мест.

На первый взгляд не больно богато они тут живут. Дома-хижины не поражают размерами, построены из природного камня, крыши плоские, глиняные. Вместо окон, в стенах отверстия диаметром сантиметров в двадцать-двадцать пять. Стекол нет, вместо них, как мне позже стало известно, бычий пузырь. Просто какой-то каменный век. Ну, не совсем каменный, но всё же у нас в Пугаче в каждой избе стекла в окнах были. Жизнь в нашей деревне протекала совсем не в роскоши, но всё равно не так же.

Женщин не видно, у домов без дела стояли только местные мужики, одетые в бараньи шкуры. Нет, не так, штаны и что-то типа рубах у них тоже имелись, но сверху были напялены эти самые шкуры.

Тепло ведь, что они в них ходят?

Что здесь, машин и танков раньше не видели? Глядят, глаз не отводят, как на зоопарк словно.

А, может и не видели. Это я за войну на танки нагляделся…

Рядом с селением, опять же на склоне, паслось большое стадо баранов. Эти на нас не обращали внимания. Кормились себе и кормились.

— Давайте одного возьмем, — проявил нездоровую инициативу мой молодой санинструктор, который у меня уже в сапогах с кисточками как-то красовался.

— Я тебе возьму. — показываю ему кулак. — Если только на обмен. Барана возьмем, а тебя тут оставим.

Парню такой обмен не понравился.

— Не, это я так…

— Вот и сиди тихо, в окно поглядывай.

Наконец-то настоящие горы кончились, но дорога всё ещё спускалась вниз, петляла уже между невысокими сопками.

Вот и сопки позади, а по обе стороны дороги началась какая-то болотина. Здравствуйте, давно не виделись! Что, опять придется нашу санитарную машину чуть ли не на руках нести? В горах такое не раз было, а тут — опять?

Наш водитель от таких пейзажей даже погрустнел, да и мои санинструкторы в салоне попритихли. Вспомнили, наверное, как жилы в грязи рвали.

В этой тишине мне вдруг вспомнилось, как я чуть самолет в горах не угробил. Что к чему мне эти воспоминания в голову пришли? Нет бы, что хорошее…

Однажды мне было приказано подготовить площадку для посадки самолета. Надо было из батальона больных эвакуировать, а тут такая возможность подвернулась. Самолет что-там доставил и обратно пустым возвращался.

Как мог, я разметил указатели на боле-менее ровном месте на ближайшем пастбище. Этому меня никто не учил и сделал я дело во многом по своему разумению.

После приземления, летчик набросился на меня с кулаками за то, что указатели, оказывается, были расставлены неправильно, из-за этого самолет мог перевернуться.

Я не владел премудростям авиационной сигнализации, но на войне прикажут и умей делать все. Подвергать опасности пилота я не намеревался.

Спасло меня то, что летчик оказался опытным пилотом и посадил свой самолет без аварии. Правда, материл он меня из души в душу.

К самолету мы доставили двух больных бойцов и двух массивных баранов.

— Это ещё чего такое? — последние «пассажиры» совсем вывели пилота из себя.

— Раненых в госпитале кормить, — ответил я.

Пилот нахмурился, но грузить баранов на борт разрешил. В Чите не очень хорошо со снабжением было и летчик об этом прекрасно знал.

— Одного можете себе забрать.

Я попытался хоть как-то загладить свою вину. Сообщит лётчик, что по моей вине он чуть самолет не угробил и поеду я лес валить…

После сказанного я удостоился от пилота пристального взгляда и кривой ухмылки.

— Бараний дипломат ты, старлей.

На этом наш разговор с пилотом закончился.

Никуда он об моей оплошности не доложил, а я, честно говоря, побаивался…

— Японцы! — вернул меня из воспоминаний в реальность крик нашего водителя.

Черт! Черт! Черт!

Точно!

Мать моя!

Как из ниоткуда, на обочине один за другим появлялись солдаты в чужой форме. В руках каждого, по крайней мере тех, кого я сейчас видел, были какие-то прямоугольные довольно большие свёртки.

Что они собрались делать? Почему не стреляли, а с какими-то свёртками к дороге вышли? Не подарки же нам собрались дарить?

Глава 18

Глава 18 Про смертников, экраны на танках и син-гунто

Наш санитарный автомобиль не вызвал у японцев никакого интереса, а вот танки, что двигались впереди и сзади от него по дороге, те были для них как будто медом намазаны…

К каждому из них сейчас бежал один, а то и сразу двое из появившихся внезапно на обочине.

Где они только и прятались? В земле до поры и времени зарылись?

В подбегающих начали беспорядочно стрелять и тут они стали… взрываться! Так вот, что за пакеты-свертки у них в руках были!

«Живые мины»! Вот это кто!

Комбат нам про них рассказывал, но не про таких. Говорил он, что японская императорская армия в настоящее время практически не имеет средств для борьбы с нашей бронетехникой. Их сорока семи миллиметровая пушка пробивает броню советских легких танков, а вот тяжелые танки ей уже не по зубам. Поэтому и формируются у японцев чуть ли не в каждой роте группы смертников-истребителей танков.

По словам командира батальона у них должны были быть в руках длинные бамбуковые шесты с прикрепленными к ним минами. Подбежит такой истребитель танков к нашей бронетехнике и ткнет им в борт. Ну, или под днище танка мину затолкнет — тут уж как у него получится.

Эти, что напали на нас, были какие-то неправильные, без шестов, а с пакетами. Вернее, свертками из мешковины.

Большинство японцев до танков, что шли в колонне, не добежали, срезали их наши автоматчики, но несколько бронированных машин мы всё же потеряли.

Колонна остановилась.

— Из машины! — скомандовал я своим подчиненным.

Гадать не надо, после нападения японцев имеются у нас раненые, вот и надо им помочь.

К счастью, получивших ранения было немного.

— Не жалеют они своих. — кивнул на лежащих у обочины наш водитель.

Да, получается, что так. Немцы на танки живьем не прыгали, из фаустпатронов по нам херачили. Дешево и сердито, если остроконечная граната не отскочит от наклонной брони советской боевой машины.

В конце сорок третьего у них панцерфаусты появились. Гадость ещё хуже фаустпатрона. Двухсот миллиметровую броню его граната пробивала. Было у немцев панцерфаустов как у дурака махорки. Применение его никаких особых навыков не требовало. Одна тренировка и любой гражданский мог наши танки подбивать, особенно в городских условиях.

Панцершрек… Это, вообще беда.

Кто-кто, а я от танкистов, с которыми не один год сквозь войну шел, много про фаустпатроны, панцерфаусты и панцершреки наслушался. Да и результат их действия в медсанвзводе и медсанбате сам видел.

Слава Богу, у японцев такого нет. Вот и хорошо.

Кстати, в конце войны у нас в бригаде на танки стали устанавливать стальные сетчатые экраны. Делали это ремонтные службы, наваривая проволоку на раму из уголков. Ударится де об сетку фаустпатрон и взорвется. Взрыватель-то у него контактный.

Оказалось, что всё не так. Фауст пробивал и сетку, и броню.

Однако, от гранат сетки помогали. Ну, и от бутылок с зажигательной смесью.

Был у сеток и минус. Мешали они десантникам на броню взобраться и потом в нужный момент с неё спешиться.

Вот сейчас бы эти сетки нам не помешали.

Колонна всё стояла. Я закурил и решил всё же посмотреть, где, японцы-то у дороги прятались.

Искать долго не пришлось. Оказывается, в земле было отрыто что-то типа глубоких окопчиков, а сверху они до нужного времени были прикрыты плетеными крышками как у корзины. Откинул её в сторону и выскакивай со свертком из мешковины, внутри которого взрывчатка.

Мать!

Что там опять моё горе луковое тащит!

— Во! — аж светится весь от удовольствия. — Сморите, какая сабля!

Сабля…

— Син-гунто, — машинально поправил я санинструктора.

— Чего? — нахмурился тот.

— Японский армейский меч.

— Меч? — переспросил мой любитель трофеев.

— Меч, — подтвердил я. — Новый военный меч.

— Не старинный? — мои слова санинструктора почему-то не обрадовали.

— Нет. Вон, смотри, рукоять из штампованного алюминия.

Откуда я это знаю? Был у меня дома знакомый, который хорошо был осведомлен в данном вопросе.

— Ценный?

— Едва ли. Для младших армейских чинов.

Расстроил я парня. Ну, да ладно.

Глава 19

Глава 19 Я занимаюсь просветительством

Что-то в последнее время я всё чаще и чаще прошлое начал вспоминать. Когда-то мною прожитое и пережитое.

Пора пришла? А, правильно — свойственно такое в моем возрасте. Тут я вон уже сколько лет, да и дома мне хорошо за шестьдесят натикало. Если все годы моей первой и второй жизней сложить, уже довольно солидно получается. Особенно — для лица мужского пола. Мужики в России меньше женщин живут, как здесь, где я сейчас, так и в моем времени дома.

Притащил мой санинструктор син-гунто, а у меня тут же ниточка в прошлое протянулась. В то, которое не здесь, а там ещё было…

— Ценный? — любитель трофеев на меня с ожиданием смотрит, со всем вниманием слушает, что я ему сейчас скажу.

— Едва ли. Для младших армейских чинов.

Опа! У санинструктора даже выражение лица изменилось.

Расстроил я парня. Ну, да ладно.

— А, какие такие мечи ценные?

Ишь ты, всё ему расскажи…

Кстати, я тоже бы от катаны не отказался. Скажем, мастера Масамунэ, или — Мурамаса. Ну, это я уж так… Их дайто мне даже никогда в руках не подержать.

Тут ведь как, у любого настоящего мужика, хоть уже седого, или — безусого, ручонки шаловливые всегда к холоднячку тянутся. Природа у нас такая.

Сам я мало что в катанах понимаю, это один мой знакомый из девяностых настоящим профи в их отношении был. Коллекционировал он катаны. Денег тратил на своё увлечение просто немеряно. Ну, они у него имелись и возможности пополнять свою коллекцию тоже.

Жизнь внезапно ставшего долларовым миллионером была яркая, но короткая. Шел он по скользкой дорожке, которая закончилась взрывом автомобиля, внутри которого его владелец и находился. После смерти моего знакомого шикарная коллекция старинного японского оружия как в омут канула. Причем, без пены и пузырей.

Так вот, он мне про эти японские мечи много чего рассказывал. И — показал.

— Значит, не ценный…

Мой санинструктор извлек син-гунто из ножен и начал им баловаться. Крест на крест воздух перед собой рубить. Так друг с другом малыши-детсадовцы деревяшками сражаются. Изображают из себя древних воинов или чапаевцев.

— Э! Ты чего! Перестань! — я сделал пару шагов в сторону.

Береженого Бог бережет. Как-то не было у меня желания головы лишиться.

— Хватит! Сам себе ногу отрубишь!

Последнее было маловероятно, но парень прекратил свою забаву.

— Так, какие же мечи ценные?

Как банный лист пристал! То он меня с серебряными монетами мучил, которые от разведчиков притащил, а сейчас — с мечом этим хреновым.

Не отстанет ведь…

— Ценные, это — дорогие? Я правильно понимаю?

— Да.

— Тогда это тати и катаны, их мастера-оружейники индивидуально вручную изготавливают, а син-гунто производят в большом количестве на заводах.

Санинструктор хмыкнул.

Так, не с того я начал. Опять времена попутал. Тут в СССР фабричное больше ценится, чем изготовленное кустарем-одиночкой.

— Этот син-гунто на заводе отштамповали совсем недавно и его скорее всего какой-то сержант или даже ефрейтор носил, а дорогие мечи делаются ковкой по традиционным технологиям…

Говорил я сейчас… как-то коряво, даже самому мне не нравилось. Ну, не про бабочек же рассказывал, а про то, что лежало за пределами моих главных интересов.

Когда же пошел рассказ про длину клинка «дорогих» мечей, выраженную в сяку, про то, чем вакидзаси от окатана или тати отличается, то мой слушатель совсем загрустил. При озвучивании мною технологии изготовления катаны он уже откровенно морщился.

— Как-то бы попроще… — в конце концов прервал он меня.

Похоже, падали мои семена на неподготовленную почву и от неё, как горох от стенки отскакивали.

Как мог, я буквально на пальцах, растолковал санинструктору про линию закалки по которой легко узнать подлинную японскую катану.

Тут же, буквально за пару секунд, из ножен опять был извлечен син-гунто.

— Тут такого нет. — нахмурил брови парень.

— Ну, а я тебе о чем говорю.

Если честно, он уже мне порядком надоел.

Я ещё выдавил из себя несколько слов про ножны и на этом закруглился.

— Да, у меня они металлические, в внутри — деревяшка, а не из магнолии, покрытые лаком.

— Всё, отстань. Надоел. — отмахнулся я от приставучего парня.

Тот что-то пробурчал себе под нос, с минуту постоял, как будто о чем-то раздумывая и вдруг сорвался с места в сторону головы колонны.

Мы всё ещё стояли, приказа двигаться не было.

Через четверть часа мой санинструктор вернулся, но уже без меча.

— Куда дел чудо-оружие? — поинтересовался я.

— Сменял, — прозвучало в ответ.

На что, я уточнять не стал.

— По машинам! — прозвучало примерно через час.

Ну, наконец-то! Нам ещё свой танковый батальон догонять.

Глава 20

Глава 20 Наконец-то мы своих догнали

— Наши. — водитель ткнул пальцем куда-то вправо.

Молодец, глазастый… Углядел.

Вот и догнали мы свой танковый батальон. Пусть я в нем недавно, но всё равно своим теперь считаю.

— О! Медслужба явилась! — нам были рады.

А как? На войне без медика нельзя. Не мы бы, вдов и сирот в России гораздо больше было. Да, ещё и инвалидов. Так их считать не пересчитать. Когда мы сюда ехали, на каждой станции бывших солдат без рук или ног видели. Для кого-то война закончилась, а она с ними до самой смерти будет, каждый миг её на себе нести им доля выпала.

— Котов! Давай скорее к комбату, — такими словами меня встретили, не успел я и на пару шагов от санитарного автомобиля отойти.

— Заболел кто? Ранен? — я машинально поправил медицинскую сумку, что висела у меня на боку.

Сумка санитара, санитарного инструктора и фельдшера с виду друг от друга не отличаются. Даже красный крест на них одинаков. Отличие — в укладке. Со своей, фельдшерской, я могу более широкий спектр медицинских услуг оказать.

Санитарная сумка в русской армии появилась ещё в Крымскую войну. Её содержимое имеет чётко прописанный круг задач. Тот же санитар, используя содержимое своей сумки, может наложить повязку поверх раны, временно остановить кровотечение, провести профилактику раневой инфекции.

Всю Великую Отечественную войну мои санитары прошли с комплектацией сумки, принятой на снабжение Санитарной Службы РККА ещё в 1928 году. Туда входили: бинт стерильный 5×10 — 10 штук, булавки безопасные большие — 20 штук, жгут матерчатый — 2 штуки, косынки медицинские — 2 штуки, пакет перевязочный индивидуальный — 20 штук, повязка медицинская малая — 5 штук, блокнот — 1 штука, карандаш простой — 1 штука, ножницы медицинские прямые — 1 штука. Ночью меня разбуди, у меня этот список от зубов отлетит.

У меня сумка более богато укомплектована, не сравнишь с санитарской.

— Не, все здоровы. Танки красить надо.

Во… Ну, началось.

С западного фронта, сюда, на восток, долетела уже моя слава. Дескать, как старлей танк своей рукой немного мазнет, снаряды его просто стороной облетают. В такой машине тебе сам черт не брат, сидишь как у Христа за пазухой.

Ну, есть немного такое. Вернулась ко мне память уже полностью. Это, я так думаю.

Вспомнил я и о той своей разработке, когда нанесенный камуфляж влиял на психику противника.

Так просто, мельком, на камуфлированный танк ты смотришь, ну и вроде ничего особенного. Стоит же тебе пристально на эту боевую машину посмотреть, тут чудеса и начинаются. В глазах у тебя замельтешит, голова закружится, а некоторые, извините за подробности, падают даже и блевать начинают.

Всё, выведен из строя наводчик артиллерийского орудия, из которого твой танк должен был быть уничтожен. Ну, или тот, кто во вражеском танке в тебя целился.

Хороший камуфляж? Конечно. Никто от такого не откажется.

Там, дома, я и входил в группу по его разработке. Добились мы определенных успехов, а впереди лежали перспективы весьма дух захватывающие. Причем, были они уже рядом, только руку протяни.

Вот и добавлял я кое-что от себя к камуфляжу Шванвича, который использовался в нашей армии.

Были, правда, проблемы. Первая — не имел я в своем распоряжении полного нужного спектра красок. Вторая — очень быстро такая защита заляпывалась грязью, гарью и всем прочим. Танки, они не только в составе парадных расчетов по Красной площади катаются.

Однако, даже то, что у меня получалось, приносило пользу. Наверное, соответствующая служба немцев всю голову себе сломала, что там такое с наводчиками случается. Ну, сейчас нет у них уже этой загадки. Вернее, загадка осталась, но служба уже нашей победой ликвидирована.

Сейчас японцы против нас. Вот и подкинем им такой гостинчик…

— Краски, которые я просил, нашли? — поинтересовался я у командира танкового батальона.

— Из Читы знакомый летчик доставил.

Вот, и на войне знакомства свою позитивную роль играют… Куда без них?

— Хорошо. Завтра с утра и начну. Сегодня уже поздно. Мне сейчас освещения мало, — ответил я на слова комбата о том, что прямо в сей момент могу я и приступать к «своему колдовству». Именно так он выразился.

Сейчас с камуфлированием танков я уже гораздо меньше таился. Боролся, боролся я со своей фобией, и немного её придушил собственными руками. Без всякого там тебе психолога или психиатра.

По заветам Гиппократа я исцелял себя сам. Хотя, там, дома, в последнее время я уже несколько раз слышал, что Гиппократ — это не более чем один из красивых мифов Древней Эллады. Так даже в учебнике по истории медицины было написано, который был рекомендован для обучения будущих врачей.

Правда это или нет, пусть уж умные головы разбираются.

— Завтра, так завтра, — не стал возражать мне комбат. — Иди, ужинай. Голодный, небось?

Глава 21

Глава 21 Калашников

Если там, дома, в прошлой жизни, я свою фобию холил и лелеял, то здесь, уже на войне я начал с нею бороться.

Помог мне в этом… Калашников.

Да, да, именно Михаил Тимофеевич.

Тут у нас с ним дорожки не пересекались, хотя, он — танкист, а я тоже всю свою войну с танковыми частями прошел. Сначала — в медсанвзводе, а потом — в медсанбате.

Калашников уже в сорок первом был тяжело ранен и контужен, долго лечился, а затем занялся делом, которое его на весь мир прославило.

Я же к танкистам позже попал, только в середине войны.

Познакомился я с Михаилом Тимофеевичем дома.

Как-то по делам, не будем уточнять по каким, я был в Ижевске. Задание по командировке в установленные сроки было выполнено, и принимающая сторона организовала мне и коллегам экскурсию в музей Калашникова.

Ну, а куда же ещё?

Ежели мужики к мужикам в Ижевск по командировочным делам приезжают, то куда их обязательно ведут? Правильно — в музей к Михаилу Тимофеевичу.

Если ранг приехавших не высок, то после знакомства с экспозициями музея дело заканчивается стрельбой в тире из всякого-разного, насколько финансовое благополучие позволяет. Ежели гости высокие, то о встрече с генералом Калашниковым договариваются. Ежели принимают гостей в Ижевске на высшем уровне, то и посидеть за столом с Михаилом Тимофеевичем им получается. Познакомиться с живой легендой и неформально пообщаться.

Александр Аркадьевич в своей первой жизни не один раз в Ижевск приезжал, было там ему чем заняться. Каждую командировку с Калашниковым и виделся.

За столом с легендой сиживал, разговоры разговаривал, фотографировался, подарки из рук Михаила Тимофеевича получал.

Правда, и фотографии, и ещё кое-что домой не привозил, на работе в сейфе оставлял. А вдруг, кто спросит, какие такие общие дела у лепидоптеролога и инженера-конструктора? Что, они механических бабочек на пользу Родине разрабатывать собираются? А, зачем энтомологу пистолет? От насекомых отбиваться?

Вопросы лучше предупредить, чем на них отвечать… Это — умными людьми сказано.

Так вот, здесь я боялся, что меня, фельдшера, спросят, откуда я в камуфляже разбираюсь? Выявят, что я — попаданец. Не местный, а совсем из другого времени. Ну, а дальше… много чего я благодаря своей фобии нафантазировал.

Поэтому и Шванвичу письма писал.

При чем тут Калашников и моя фобия?

А вот, при чем.

С Михаилом Тимофеевичем у меня много о чем было переговорено. Рассказывал он мне, как ещё до войны разработал инерционный счётчик выстрелов из танковой пушки, приспособление к пистолету ТТ для повышения эффективности стрельбы через щели в башне танка, а также счётчик моторесурса танка. За последнее своё изобретение был даже вызван для доклада о нём к командующему Киевским Особым военным округом генералу армии Георгию Жукову, от которого получил в награду именные часы.

Во! Молодой танкист, без высшего образования, а такое придумал!

Дальше — больше. В начале войны, будучи только старшим сержантом, создал Калашников опытный образец своей первой модели пистолета-пулемёта. Чуть позже, уже в Алма-Ате, изготовил более совершенный его образец…

Пусть этот пистолет-пулемет и не приняли на вооружение, но разработку признали весьма интересной.

Мог же простой старший сержант такое придумать, а я чего с камуфляжем таился?!

Может, я — ещё один гений?

Калашников, как и я — деревенский парнишка, в академиях не учился…

Раз, и озарило меня.

Даже и не на ровном месте. Читал я много про бабочек, об этом даже отметки в библиотеке имеются. Всё своё деревенское детство на них потратил, только о них и думал. Интересовало меня, как они, такие хрупкие, в природе выживают, маскируются от желающих ими полакомиться.

Думал-думал и придумал.

И, никакой я не попаданец, а Санька-умник из деревни Пугач. Очередной самородок и Михайло Ломоносов из российской глубинки.

Нет никакой нужды меня на опыты отправлять, а необходимо мои предложения в практику внедрять. Меня даже часами награждать не нужно.

Вот после такой аутопсихотерапии и начала давать трещины моя фобия. Уже гораздо меньше я боялся, что начнут мне вопросы по поводу камуфлирования военной техники задавать.

Придумал и всё.

Помогает же?

Помогает!

Вот и давайте дальше использовать.

Необходимы глубокие исследования в этом направлении?

Да я, первый проголосую за это двумя руками…

Глава 22

Глава 22 Что это было?

На войне простой солдат видит и знает только то, куда его глаза дотянулись. Не широк его обзор из окопа и горизонт близок.

Ротный уже больше информирован. Ещё на одну ступеньку выше стоит комбат, но и ему обстановка в целом на фронте неизвестна.

Поэтому, если дали ему приказ остановиться, он и стоит со своим батальоном, приказали куда-то выдвинуться и перейти в наступление — наступает, сообщили сверху, что пора и отступить, сберечь людей и технику — он назад откатывается.

Мы пока стояли. Ну и ладно. Кто бы возражал.

Ночь прошла спокойно. Утром, как и обещал, я начал «своё колдовство». Это я, как понимаете, нашего комбата процитировал.

Цирк… Иначе и не назовёшь.

Танкисты чуть ли не рядками расселись и наблюдают, как я делом занимаюсь. Глаза на меня таращат как на ученого медведя или обезьяну какую в платьице с бантиками.

Тихо себя мужики ведут, лишнего слова от них не услышишь.

В трёх случаях можно смотреть бесконечно — как горит огонь, как течет вода, и как кто-то другой работает. Он работает, а ты сидишь и поглядываешь.

Лепота просто и именины сердца…

Я уже в камуфляж второго танка почти все свои добавления внёс, когда у меня ещё один зритель появился. Буквально — материализовался рядом с танком. Только что никого на этом месте никого не было, а тут — раз и есть!

Монах.

Почему я так подумал? Спасибо зарубежному кинематографу, ещё тому, из прошлой жизни.

Возникший как ниоткуда был в длинной черной одежде, босой, подпоясан тонким пояском, с очень гладко выбритой головой.

Как он тут оказался?

Кто его сюда пропустил?

Что, здесь у нас — проходной двор? Гуляй, кому пожелается?

Посты-то, куда смотрят?

А, если это — диверсант? Может у него под одеждой с полпуда взрывчатки натолкано?!

Народ, что за моей работой наблюдал, сидит и не чешется. Никто к монаху не подходит и его от танка не оттаскивает.

Боятся?

Не считают опасным?

Расслабились и всякий страх потеряли?

После того, как нас сюда перебросили, некоторые почему-то считают эту войну с японцами лёгкой прогулкой после настоящих сражений. Гитлера де одолели, а уж каких-то жителей островов и подавно. Броня наша крепка, а танки быстры. Ворвемся через Гоби и Хинган в Маньчжурию и тут все лапки вверх поднимут…

Ой ли! Рано так думать.

Между тем монах, бормоча что-то непонятное, начал вокруг танка ходить. Он трогал руками гусеницы, чуть ли не в ствол заглядывал, в разных местах стучал кулаком по броне.

Кстати, кулаки у него были ещё те. Сам монах габаритами не мог похвастать, а кулачищи у него были здоровенные и… «набитые». Словно он ими с утра до вечера кирпичи и черепицу колол.

Воин-монах, местный супермен — так мне глядя на его руки подумалось.

Танкисты же его будто не видят. Сидят, покуривают, на меня поглядывают.

Что, он их — околдовал? Глаза как-то отвёл? Только я его вижу?

Мне как-то не по себе даже стало.

Монах же танк уже чуть на зуб не пробует.

Почему именно этот? Что, ему других танков мало?

Ещё и отойдет в сторонку, на танк посмотрит, головой потрясет, словно что-то из неё вытряхнет, а затем обратно к боевой машине, камуфляж которой я дорабатываю, возвращается.

Точно! Наши его не видят!

— Вам что-то нужно? — решил я хоть немного прояснить ситуацию. Спросил вежливо, так всегда лучше делать.

Монах перевел на меня глаза. Боюсь ошибиться, но в них даже некоторое удивление промелькнуло. Надо сказать, что всё это время я сидел тихо как мышка, замерев словно замороженный.

После моих слов, монах взобрался на танк и протянул ко мне руку.

Что ему надо? А, кисть! Зачем? Повторяется ситуация с Томом Сойером? Возжелалось ему танк покрасить?

Я протянул монаху просимое. Тот ни на секунду не задумавшись нанес на броню несколько мазков.

Мля…

Я точно так же бы сделал!!!

Кисть была мне возвращена, а сам монах спрыгнул на землю.

Всё де ему понятно и нечего больше здесь задерживаться…

Не сказав ни слова неведомый гость удалился. Я проводил его глазами.

Что это было?

Танкисты как ни в чем не бывало продолжали сидеть и покуривать. Будто ничего и не случилось.

Глава 23

Глава 23 Про баб, молоко и скипидар

Ну, и что это такое было?

В очередной раз я сам себе задал этот вопрос.

И, было ли? Может, на меня какое-то затмение нашло? Всё мне просто почудилось?

Паров краски я надышался? Кстати, она была какая-то крайне подозрительная и пахла так, что уши в трубочку сворачивались.

По всему получалось, что кроме меня этого монаха никто и не видел. Значит — молчим и держим ушки на макушке. Так оно будет правильней.

Я решил сделать в работе перерыв, подышать чистым воздухом. Ну, и прийти в себя мне тоже будет не лишним.

Докрасился, уже монахи мерещатся…

Приказ двигаться вперёд пока не поступил и танкисты занимались кто чем.

— Бабы здесь очень уж страшные… — до моих ушей долетел кусочек разговора.

Кто о чем, а вшивый о бане…

Про что у мужиков на войне частенько разговор ведется? О них самых…

Страшные? Да это же просто замечательно! Одной проблемой у меня меньше.

Приказ о ежемесячных осмотрах личного состава на наличие венерических заболеваний никто не отменял. Не всегда он и соблюдался во фронтовых условиях, тут я кривить душой не буду.

Но, был же? Был, и появился не на пустом месте.

В первые два года войны заболеваемость сифилисом и гонореей в Красной Армии была крайне незначительной и не превышала довоенного уровня. Так, по крайней мере, нам на курсах говорили. Когда же мы вступили на временно оккупированные территории, а позднее и перешли границу СССР, членовредителей стало гораздо больше. Свинья грязи найдёт.

В войсковых районах были развернуты дивизионные медицинские пункты, а в армейском и фронтовом — специализированные кожно-венерологические армейские и фронтовые госпитали. В госпиталях для легкораненых тут же организовали специальные кожно-венерологические отделения. Среагировала наша медслужба быстро.

Откуда я всё это знаю? А кто поступающих в медсанбат раненых и больных сортировал? Давал им направления для дальнейшего лечения?

Не в полковых же медицинских пунктах сифилитиков и гонорейщиков лечить, там без них проблем хватает. Их место в тылу.

Уже в сорок четвертом, как сейчас помню, довели до нас в медсанбате, что введены должности главного фронтового, а потом и главного армейского венерологов. Затем и главные дивизионные венерологи появились. Как говорится, спрос рождает предложение.

Тогда ещё наш начальник медсанбата в шутку предложил мне перевестись в данную службу. Конечно, никуда бы он меня не отпустил, так уж — только посмеялся надо мной, всегда замотанным в сортировочном отделении до полусмерти.

— Будешь, Саша, всем сифилитикам подряд назначать американский арсеноксиды мафарсен или наш соварсен и все дела. Не жизнь у тебя настанет, а малина.

Конечно — малина, а не по трое суток без сна и отдыха раненых принимать…

Нет, так-то можно ещё назначать новарсенол и бийохинол, но о них тогда наш майор почему-то не упомянул. Забыл, наверное.

Кстати, при их использовании сроки лечения бойца сокращаются почти в два раза и он скорее может вернуться на фронт.

А что с гонореей?

Её, свеженькую, при сроке заболевания до пяти дней, можно и в части лечить. Не поможет такой курс, тогда уже — в госпиталь. В сорок пятом для лечения гонореи пенициллин начали применять, он при этом заболевании чудеса творил. Как, впрочем, и при других болезнях. Не приспособились ещё пока тут к нему возбудители всякой гадости.

— Я вам покажу баб! — встрял я в разговор танкистов. — Сейчас пойду молоко кипятить!

Танкисты враз свой разговор про баб прекратили. Испугались слов офицера.

Гуляет здесь среди военнослужащих байка, что гонорею молоком лечат. Для этого нужно совсем немного — коровье молоко и решительный доктор или фельдшер. Молоко надо кипятить десять минут, а после этого ввести его намотавшему на свой конец внутривенно. В результате такого лечения температура тела бойца поднимется до 41 градуса. Далее страдальца помещают на стол, вчетвером удерживают его, а санинструктор с помощью зонда сдирает напрочь слизистую мочеиспускательного канала. После данной процедуры пациент идёт на поправку, но каждый поход по-маленькому становился для него мукой.

Сам я такой утвержденной НКЗ методики в глаза не видел, но разговоры о ней не раз слышал. Откуда они пошли? Кто знает…

У меня для гонорейщиков имеются таблетки сульфидина. Если что, они и идут в ход.

Да, из солдатских же уст я слышал о лечении гонореи скипидаром. Его де растворяют в масле и колют в известное место. После этого неделю всего-то лежмя лежишь и здоров…

— Не надо, товарищ старший лейтенант! Мы, это, облик советского солдата освободителя блюдем! — притворно захлопал глазами сержант-танкист.

— Вот, то-то, что блюдете. — я погрозил танкистам кулаком. — Знаю я вас.

Кстати, хорошо, что мужики разговор о бабах ведут. Значит — до конца ещё не вымотались. Гоби, Хинган, а теперь болотина эта, кого хочешь досуха высосут.

— По машинам! — закричали в голове колонны.

Ну, вот и опять мы вперед двинулись.

Глава 24

Глава 24 Мины на веревках

Двинулись…

Надо сказать, что порядок прохождения нашей колонны теперь изменился. Если раньше бойцы в машинах ехали, а танки были сами по себе, то сейчас на каждом танке минимум по два автоматчика сидели и головами в все стороны вертели — не появятся ли опять на обочине японские смертники со взрывчаткой.

Хватит, и так уже несколько танков потеряли.

Как оказывается, союзники нас уже об этой тактике японцев предупреждали. Ну, что противотанковая артиллерия у них слабенькая и они своих солдат не жалеют, вместо живых мин их используют.

Что, на танки необходимо пехоту сажать и смертников на подходе отстреливать.

То ли до нашего батальона такая предупредительная бумага из штаба не дошла, то ли комбат на неё внимания не обратил. Скорее — первое.

На бойцов было больно смотреть. Из Монголии все как с картинки выходили — чистенькие, опрятные, многие в форме с иголочки, а сейчас — оборванные, грязные, лица у всех осунувшиеся…

Не прошел даром переход через пустыню и горы. Когда через Гоби шли, над колонной такая пыль стояла, что мама не горюй! Как не знаю через что двигались. Жара, вода с выдачи, о том, чтобы умыться-постираться и речи не было, на питьё воды не хватало.

Потом — горы с болотами, речками, скалами, которые постоянно надо было взрывать. Не знаю, как солдаты, а мои санинструкторы мне жаловались, что обувь буквально на глазах в негодность приходит, словно съедают её камни под ногами.

Источники водоснабжения в горах имелись, но воду из них брать было категорически запрещено. Она могла быть отравленной.

Вот такие мы сейчас оборванцы и грязнули.

Если бы не дожди, вообще бы на чучела походили.

Наш санитарный автомобиль тоже на ладан дышит, похоже, что скоро и нам придётся на броню пересесть. Мой водитель постоянно что-то подкручивает, подмазывает, матерится из души в душу. Мы ещё как-то едем, а много машин уже пришлось бросить.

Японские укрепрайоны батальону пока не пришлось штурмовать, мы куда-то в тыл к японцам идем. Будем бить квантунцам в спину.

Дорога — отвратительная, но комбат сказал, что движемся мы в направлении железной дороги, вот по ней, прямо по рельсам скоро и рванем.

Мать!

Под танком, что перед нашей санитаркой шел, рвануло. Солдат с брони вниз сбросило.

Ещё один взрыв, на этот раз позади нас в колонне.

Я и мои санинструкторы как горошины выкатываемся из газика, я приказываю залечь, а вот стрелять они уже начинают сами.

Впереди и сзади тоже стреляют. В кого? Куда? Японцев не видно, народ лупит в белый свет как в копеечку.

Я верчу головой, где смертники? Никого не видно.

— Прекратить стрельбу! — несется команда.

Я своим то же самое ору.

Как так? Прохлопали мины наши саперы? Они с разведчиками впереди шли и ничего не заметили?

Опять стоим и кому следует разбираются, что же такое случилось.

Водитель наш вперёд куда-то убежал, на месте ему не сидится.

— Ну, что там? — спрашиваю я его по возвращении.

Кстати, надо этот бардак прекращать, куда он всё без спросу у меня бегает?

— Мины на веревках были, — слышу я в ответ.

На каких веревках? Что за ерунда?

Оказалось, что ничего наши саперы не прохлопали. На самой дороге мин не было. Они рядом находились, а пара японцев в высоченной траве сидела с другой стороны трассы. К минам были веревки привязаны, и за них японцы мины под танки и подтянули.

Трава эта — гаолян. Вымахивает она высоченная. Та, что сейчас рядом с дорогой — выше моего роста. Листья у гаоляна широченные, в его зарослях очень хорошо спрятаться можно. Вот японцы и спрятались.

Одного — убили, а второго взяли в плен. Ростом японец не высок, форма на нем аккуратно сидит, чистенький какой-то словно не в гаоляне сидел, а в городе в увольнении разгуливал. Как так у него это получается?

Молоденький, пацан совсем, или, просто молодо выглядит?

Утащили японца куда-то в конец колонны, а мы через пятнадцать минут дальше двинулись.

Я своим сказал, чтобы в окна по сторонам смотрели, вдруг опять где какая веревка в гаолян тянется.

Однако, разве её увидишь!

В колонне всё злые как черти — два танка на ровном месте потеряли, а ещё и убыль в личном составе имеется. Хорошо, потери не безвозвратные. Не полетят домой похоронки.

Уже вечером батальон злость свою на японском обозе выместил. Мы же куда-то в тыл Квантунской армии заходим, вот он нам на дороге и попался. Для японцев эта встреча была неожиданной, наши прямо с ходу по ним и вдарили. Что не расстреляли, то гусеницами подавили.

Мой санинструктор-трофейщик коробку с японскими медалями приволок. Нашел же где-то неврученку. Куда они ему? Ладно бы, они серебряными были, а то вроде как из бронзы.

— Тащишь хрень всякую, выкинь. — я сдвинул брови. — Может, они какие отравленные.

Это, я, конечно, пошутил.

— Выбросить? — вид у санинструктора был крайне расстроенный.

— Оставь, только чтобы я этого барахла не видел. Кстати, зачем ты их взял? — поинтересовался я.

— На грузила.

Ну… Мне бы такое в голову никогда не пришло.

Глава 25

Глава 25 Бой на станции

Что? Двинулись?

Вот и хорошо.

Почти как в детском стишке путь у нас получается. Ну, который, шаг — остановка, второй — остановка…

Гаолян кончился, и колонна выкатилась на свободную от него местность. Я даже обрадовался — негде сейчас японским смертникам от нас прятаться.

Ага, а ямы у дороги, которые они роют и в них прячутся?

Будем надеяться, что таких тут больше нет.

Вскоре показалась и железная дорога. Насыпь, на которой были уложены рельсы, была совсем невысокая. Кстати, если я ничего не путаю, здесь они монтируются по европейскому стандарту и колея уже чем в СССР. Придется после победы перешивать путь, а что делать?

Дорога, что теперь лежала параллельно железнодорожным путям, была гораздо лучше, чем та, которая пролегала через гаолян и наши танки прибавили ходу. Надо время-то нагонять, из-за остановок мы явно выбились из назначенного графика.

Опаньки!

Навстречу нам по железнодорожному пути двигался состав. Паровозик был какой-то маленький и с весьма чудной трубой. Она сначала конусообразно расширялась, затем следовало сужение и далее шло цилиндрическое навершие. Наверное, какие-то тайные передовые японские технологии…

Вагончики опять же были меньше наших. Какие-то игрушечные, просто как на детской железной дороге.

Поезд, судя по вагонам, был не пассажирский, а грузовой.

Что, они нас не видят? Даже ходу не сбавили, а даже как бы ускорились? За своих нас приняли? Не ждали здесь Красную Армию?

Уже когда почти состав и наша танковая колонна поравнялись, тут по ней мы огонь и открыли. Ну, не мы из санитарной машины, а танкисты. Первому досталось паровозу, а потом и вагонам отсыпали без жадности.

Японский паровозик сошел с рельсов, часть вагончиков — следом за ним. Всё — перекрыли мы железнодорожное движение, не будет теперь здесь подвоза груза японской армии.

Уничтожение железнодорожного состава произошло чуть ли не на ходу, батальон пострелял и сразу дальше двинулся.

— Не сбегаешь за трофеями? — подшутил я над своим санинструктором-добытчиком всякого-разного.

Тот только глубоко вздохнул, жаба его явно душила…

Через полчаса показалась и станция. Уже темнело, но это, скорее всего, было нам на руку.

Похоже, наш комбат задумал её сходу атаковать. Нам приказали оставаться на месте, а танки начали перестраиваться из колонны в боевой порядок. Ну, или как там это у них называется.

Что там творилось на станции, мне видно не было, так как уже порядочно стемнело. Однако слух я не потерял. Скорее всего, на станционных путях стояли вагоны с боеприпасами, а сейчас они и взрывались. Бам-тарарам стоял порядочный, плюс к этому — с фейерверками.

Раненых поступало немного, но то, что они говорили — не радовало.

— Вляпались…

— Пехоты их много…

На станции, кроме составов с военными грузами, ждал своей очереди отправиться и эшелон с солдатами. Атака танкового батальона была неожиданной, но японцы как-то организовались и начали контратаковать наши танки. Вражеские солдаты пытались окружать их и сжигать бутылками с зажигательной смесью.

— Танк нашего лейтенанта сгорел вместе с экипажем, а мы вот сумели спастись, — так ответил на мой вопрос о происходящем танкист, ожоги которого я обрабатывал.

— Мы на окраине станции закрепились, а они лезут и лезут, — продолжил он. — Скорее бы наши подошли…

— Подойдут, не бросят, — заверил я раненого.

Подошли, но не скоро. Уже ночью мимо нас в сторону станции промчались два БТ-7 из нашего же батальона. Они из-за поломок отстали, а сейчас нас и нагнали.

Пехота на машинах добралась к станции только к утру. К этому времени, это — со слов раненых, мы потеряли ещё два танка.

Уже совсем рассвело, когда я отошел от медпалатки перекурить.

— Подожгли нас, мы выпрыгнули, — я невольно стал свидетелем разговора двух раненых. — Рядом с танком яма с водой какая-то. Я и начал из неё водой танк тушить, а он дымит, вот-вот взорвется… Сержант мне кричит, лезь Вася в танк, там огнетушитель. Мне боязно, но лезу, а они меня огнем из автоматов поддерживают. Потушил ведь. Тут он и я обратно в танк влезли и мы опять стрелять стали. Десантников жалко — почти все полегли, а нас защищали. Оба мы — обожженные, а до конца боя там были, потом уж нас сюда… Шинели и вещмешки жалко — из танка мы их выкинули и где-то там они остались…

Во как! Сам едва жив остался, а шинель ему жалко…

Глава 26

Глава 26 Красная Звезда

Станцию мы захватили.

Японцы сопротивлялись-сопротивлялись, а потом как-то в один момент будто воздух из мячика выпустили…

Атаки их прекратились и они… сдаваться начали.

Немцы так не воевали. Покрепче они были, даже в самом конце. Ну, а нам, что от этого — хуже? Пусть хоть все сдадутся, я от этого плакать не буду.

Ребят жалко. Немало их из нашего батальона здесь на станции полегло.

У меня тоже — убыль. К счастью, не из личного состава, а только из техники. Ни в какую не желает дальше двигаться наш санитарный автомобиль. Ехал-ехал и кончились его силы.

— Не заводится, — обрадовал меня водитель. — Всяко уж пробовал.

Ни пуля, ни снаряд в газик не попадали, а везти он дальше нас не желает.

Доложился я комбату, а он только рукой махнул.

— На броню пересаживайтесь.

Оказалось, это касалось только моих санинструкторов, а мне всё же, как офицеру, место в Willys MB выделили.

Вот и качу я сейчас впереди колонны танкового батальона. Отгадайте с одного раза, кому теперь первая пуля достанется?

Охо-хо… Грехи наши тяжкие…

Мы в автомобиле повышенной проходимости сейчас как бы путь разведываем, а за нами уже и танки двигаются.

— Стой! — радость в голосе старшины отсутствует напрочь.

Правильно, нечему радоваться, мы из-за сопочки выкатили, а навстречу нам колонна японцев движется.

Ну, всё… Интересно, какими словами тебя, Александр Котов, помянут?

Обидно мне стало — никак я не думал в маньчжурской земельке быть похороненным.

Офицер я в виллисе один. Со мной — старшина, сержант и рядовой-водитель. Они — разведчики, а я к ним сбоку припека.

— В плен брать будем. — старшина на меня шальными какими-то глазами смотрит и из-за сиденья белый самодельный флаг вытаскивает. Я даже и не знал, что у нас в виллисе такой имеется.

Он, что, с ума сошел?

Хотя… В корпусной газете про что-то подобное писали. Так же к японской колонне наши подъехали и сказали, что их направили в плен данную колонну принять. Там, правда, какие-то тыловики двигались, а тут — неизвестно кто.

Старшина мне флаг в руки сунул. Я — офицер, как бы тут главный.

— За пятьдесят метров от головной машины тормозни, — приказал старшина водителю. Сам после этого вытащил из кармана разговорник, где русскими буквами японские фразы напечатаны. Короче, приготовился японцам сообщать, что мы присланы их в плен брать.

Авантюра?

Авантюра. Ещё и смертельная.

Пока мы в сторону японцев ехали, я с белым светом успел три раза попрощаться. Ну, не герой я, не герой…

Японцы тоже, похоже, нас заметили. Остановились.

— Не гони, едь потихоньку. — старшина хлопнул водителя по плечу.

Правильно, хоть ещё несколько лишних секунд поживем…

Всё чувства у меня обострились, я почти слышу, как жучки в траве шебуршат, а тут вдруг и очень знакомо за спиной зарокотало!

Наши! Танки из-за сопочки выскакивают! Догнали нас!

Теперь хоть отомстят за наши смерти быстро…

Мстить не потребовалось. Сработал закон парных случаев. Японцы, встреченные нами, оказались тыловиками и сопротивляться не стали. Против танков не поперли. Не все же у них в армии самураи, есть и вполне вменяемые люди.

Ну, а я и разведчики стали героями. Комбат, от души поматерившись, назвав нас по-всякому и разному, обещал на нас представления написать.

Не за медали воюем, а — приятно. Ещё больше меня радовало, что жив я остался.

И ещё, о наградах. Я в сей момент не знал, что буквально через пару дней очередную благодарность получу. Их у меня уже целая пачечка скопилась.

Эта, очередная, была уже за текущую компанию. Значилось в ней: «Старшему лейтенанту м/с Котову Александру Ильичу. Приказом Верховного Главнокомандующего, Генералиссимуса Советского Союза, товарища Сталина от 23 августа 1945 г. № 372 за прорыв Маньчжуро-Чжалайнурского и Холун-Аршанского укрепленных районов японцев, форсирование горного хребта Большой Хинган, преодоление безводных степей Маньчжурии, всему личному составу нашего соединения, в том числе и Вам, принимавшему участие в боях с японцами на Дальнем Востоке, объявлена благодарность. Командир соединения Герой Советского Союза гвардии генерал-лейтенант танковых войск Ф. Катуков».

Безводные степи, Гоби и Хинган — были, а вот укрепрайоны… Может и были, но наш батальон от всех в стороночке шел, ничего не прорывал. Благодарность же типографским способом была напечатана, только мои фамилия, имя и отчество были в ней от руки вписаны. Какие всем давали, такие и нашему батальону достались, отдельно для нас не стали их печатать. А, может, станция тоже в укрепрайон какой входила? Не стал я уточнять, а новую благодарность к уже имеющимся приложил. Пусть будет.

За сегодняшнее же я Красную Звезду получу, но это уже в сентябре случится.

Глава 27

Глава 27 Пулеметчик на цепи

Уже были сброшены американцами атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, император Японии Хирохито подписал рескрипт о капитуляции вооруженных сил, японское верховное командование издало приказ о прекращении боевых действий, а мы всё воевали.

Почему так случилось? Оказывается, приказ японского верховного командования был половинчатым и уклончивым. Ко всему прочему, Имперский Генеральный штаб предписал главнокомандующему Квантунской армией Ямаде продолжать сопротивление до получения специального приказа, а его всё не было…

Отодзо Ямада своей властью приказал Квантунской армии отказаться от проведения наступательных действий, но в то же время им предписывалось войскам применять оружие для нужд самозащиты.

Японские же части и подразделения на многих участках фронта и не думали сдаваться в плен, местами — даже и контратаковали.

Моё мнение — тут всё зависело от командования на местах, уровня у солдат и офицеров самурайского духа, а так же их приверженности к традициям, которые не допускали сдачи в плен.

Но, это — именно только моё мнение. Ситуация в целом мне была неизвестна, что я мог видеть с уровня нашего танкового батальона? Тем более, я даже не комбат, а всего-навсего старший лейтенант медицинской службы Александр Котов.

Вроде как по бумагам японцы не должны были уже воевать, а они — воевали, ну, а мы — в свою очередь тоже…

Комбат отдал приказ и мы двинулись дальше. От греха я на танк пересел, хватит с меня подвигов. Задача медицинской службы не в плен японцев брать, а совсем иными делами заниматься. У каждого звонаря свой колокол, я должен раненым и больным помощь оказывать, в этом моё предназначение в батальоне. Убьют меня ненароком, а кто лечить танкистов будет?

Это — совсем не трусость, а правильное понимание своего места и нужности согласно устава. Не следует докторам и фельдшерам в атаку ходить. Было уже в истории войн такое. Получили они вместо крестов на грудь деревянные крестики на могилках, а раненые в госпитальных палатках стали как мухи выздоравливать при отсутствии медицинской помощи.

Сейчас мы опять продвигаемся около железнодорожных путей. Куда, в это меня не посвятили. Нос не дорос.

Погода испортилась, небо тучами затягивает. Наверное, скоро дождь будет. Ничего, у меня плащ-палатка имеется, под ней и буду я стойко переносить тяготы военной службы.

Я по сторонам с брони поглядываю, мало ли что. От японцев всего можно ожидать.

Глядел, глядел, а не углядел. Видел же я этот бугорок, но не посчитал его опасным. Когда наш танк уже почти с ним поравнялся, из него пулемет и вдарил.

Я с брони вниз спрыгнул, к обочине откатился. Пусть грязным буду, но живым. О камень ещё локоть ушиб, как током руку простелило.

Морщусь, а стреляю.

Тут из танка по бугорку вдарили. Пулемет на момент замолк, а затем снова заработал.

Вот ты как! Серьезно, сука, окопался!

Уже позднее выяснилось, что это был японский пулеметный ДОТ. Железобетонный, с толстенными стенами. Снаряды наших БТ с него только дерн сбивали, а расколоть его стены у них не получалось.

Тут опять старшина-разведчик отличился. Тот самый, с которым я японцев в плен взял.

Со стороны, а не прямо в лоб, старшина подполз и в амбразуру связку гранат засунул. У ДОТа их две было. Из одной по нам огонь вели, а он во вторую и изловчился со своим подарочком.

Поразгильдяйничали в ДОТе, бронезаслонку не закрыли, вот внутрь им и прилетело от разведчика.

Всё. Пулемет замолк. Можно и дальше двигаться, однако комбат приказал посмотреть, что там внутри. Вдруг, кто ещё жив и ему медицинская помощь требуется. Мы же не звери раненого, пусть и японца, без медицинской помощи оставлять.

Дверь в ДОТ пришлось взрывать. А, как иначе?

Первым внутрь опять старшина сунулся. Нет, точно — своей смертью он не помрет. Или, уверен он был, что там точно никого в живых не осталось?

— Заходи!

Ага, это уже меня зовут.

Я спустился по ступенькам вниз.

— Смотри! — длинными речами старшина меня не баловал. Когда я с ним на виллисе ехал, точно так же было.

На полу боевого каземата лежал японец. Причем, до пояса голый и босой.

Что, ему тут так жарко было?

Так, а это что такое?

На левой ноге японца, чуть выше голеностопного сустава имелось железное кольцо, а от него шла цепь, опять же — к кольцу, но уже вмурованному в стену дота. Причем, кольцо в стену не вчера вмуровали, а ещё при строительстве так и было задумано.

— Во, чо творят! — старшина глядя на меня ткнул пальцем на цепь. — Своих приковывают, чтобы не убежали!

Получалось так. Не у всех имелся должный самурайский дух, кого-то и на цепь сажать была нужда…

Дома про такое я читал, а вот здесь и своими глазами увидел.

В медицинской помощи японец уже не нуждался. Станковый пулемет, даже на мой дилетантский взгляд, был годен только на переплавку.

— Пошли. Нечего здесь нам делать. — я кивнул старшине на выход из ДОТа.

— Смотри ты… Приковывают… — уже выходя продолжал бормотать себе под нос разведчик. — На цепь сажают…

Глава 28

Глава 28 Ещё одна победа

В конце августа сорок пятого наш танковый батальон активных боевых действий уже не вел. Японцы сдавались в плен, кто — поодиночке, а случалось — и целыми подразделениями во главе с офицерами.

— Ну, когда же уже японцы капитуляцию-то подпишут? — спрашивали один у другого танкисты.

Очень уж интересовал их всех этот вопрос.

Ещё бы! После капитуляции они наконец-то домой отправятся — к семьям, женам, детям, матерям… Многие ведь с одной войны сразу на другую отправились, ни на минутку к родным не заглянули.

Я тоже о своей послевоенной жизни всё чаще задумывался. Демобилизуют меня, а что дальше? Фельдшером на заводской здравпункт, или — сельское здравоохранение поднимать? В какую-то городскую больницу устроиться? На скорую?

В институт поступить, а затем своими любимыми бабочками заняться уже имея высшее образование?

Последнее было предпочтительнее. Только вот как быть со вступительными экзаменами? Смогу их без предварительной подготовки сдать? Школьная программа как-то уже подзабылась. Может быть, офицерам, войну прошедшим, к тому же — орденоносцам, послабление какое-то имеется?

В конце концов я решил со всем этим пока голову не ломать, сначала демобилизуюсь, а потом и решу. Нечего пока загадывать, пусть всё идет своим чередом.

2 сентября Япония капитулировала. Вторая мировая война официально завершилась. Однако, у японцев, не всё как у людей. Вроде, общая капитуляция и подписана, а их Южная группа армий капитулировала только 12 сентября, а отдельные части и подразделения сдавались ещё до конца ноября. Одиночки… те ещё годами воевали. Сейчас я об этом не знал, гораздо позже мне про такое стало известно.

Ну, а мы опять праздновали победу. Уже второй раз в этом году. Первый раз — весной, а второй — вот сейчас, осенью. Снова в воздух стреляли, радовались и грустили, наш спирт и местную гадость пили… Да, грустили, погибших товарищей вспоминали. Немало их и в местную землю легло.

Такая доля нам досталась — народы освобождать, мировое зло наказывать.

Отмечали победу и вечером второго, и всю ночь на третье. Утром третьего сентября комбат наше веселье прекратил.

— Всё, ребятушки, хватит. Гульнули и достаточно. Кто их, чертей, знает. Опять выползут откуда ни возьмись…

Батальон отнесся к его словам с пониманием.

— Когда, домой-то поедем? — такой вопрос не один десяток раз третьего сентября пришлось мне услышать.

А я откуда знаю? Мне с самого верха не докладывают.

Пару недель не было никакой определенности. Батальон оставался на месте, личный состав занимался текущими делами, а головы у всех уже дома были. Ножками мы стояли на китайской земле, а мысли всё находились уже далеко отсюда.

Затем в батальон пришел приказ передать наши танки китайским товарищам. Если здраво рассудить, они, и правда, не самые современные. В армии СССР более лучших сейчас хватает, а здесь они ещё послужат делу мирового пролетариата.

Так, а каким товарищам? Кто теперь здесь нам друг, товарищ и брат?

Раньше наша страна всё больше Гоминьдану помогала. Советский Союз делился с близким соседом специалистами по обучению китайских вооруженных сил, поставлял оружие и военную технику. Тысячи советских добровольцев сражались в небе и на земле Китая против японской императорской армии, помогая китайскому народу отстаивать свою свободу и независимость. Так, по крайней мере, в газетах писали. Они мол, в гражданскую нам помогли, а сейчас мы им долги отдаем.

Гоминьдану мы помогали по государственной линии, а вот по партийной — уже Коммунистической партии Китая.

Гоминьдан и КПК, мягко скажем, не дружили, имели свои армии, готовы были друг-другу с удовольствием по зубам надавать.

— Кому танки передаем? — поинтересовался я у комбата.

— Китайским коммунистам, — внимательно посмотрев на меня, коротко ответил тот. — Возражения имеются?

Чёрт… К чему этот вопрос? Вроде, всё время ровные отношения у нас были…

— Никак нет! — строго по уставу отчеканил я.

Что-то плохое настроение у комбата… Из-за чего? Явно, не из-за хорошего.

Через пару дней и выяснилось, что личный состав нашего батальона на какое-то время здесь остается. Должны мы не просто передать танки китайским товарищам, а ещё и научить их ими пользоваться. Вот комбат на меня и рыкнул. Ему эта задержка здесь ни в какое место не упиралась.

А я? Мне-то ничего не надо передавать! Я почему должен со всеми оставаться?

— Для оказания необходимой медицинской помощи, — так сформулировал причину моей задержки в Маньчжурии командир батальона. — Ишь, разбаловались! Всё им не так!

Надо сказать, комбат в последнее время ходил злющий. Освоение нашей техники у китайцев не совсем быстро получалось. Нет, они не глупые, но, вот как-то так…

Может, языковой барьер мешал? Или, наши танкисты не совсем хорошими учителями были? Одно дело — самому что-то уметь, а другое — кого-то этому научить. Это — две большие разницы.

Глава 29

Глава 29 По мою душу приехали

Делать мне сейчас было совершенно нечего и я наблюдал за обучением будущих китайских танкистов.

— Убирайте на хрен из танков все эти штурвалы! — орал комбат. — Вообще их куда-то выкиньте!

Да, именно штурвалы. БТ-7 не только на гусеничном ходу может передвигаться, но ещё и на колесах.

Гусеницы снимаются, крепятся на броню и танк становится колесным. Конечно, по полям и лесам на колесах ему не очень хорошо мчаться, но по шоссе — вполне нормально. Ещё и на довольно приличной скорости — более семидесяти километров в час.

Штурвал — съемный. При движении на гусеничном ходу его нужно убрать и уложить на предназначенное место в отделении управления.

— Хороших дорог здесь нет, будут только на гусеницах ездить, — такое решение принял за китайцев наш комбат и озвучил его личному составу.

Штурвалы убрали. Для поворотов при движении на гусеницах остались только два рычага, управлявшие бортовыми фрикционами и тормозами. Проще уже не придумать.

Однако, два рычага, это ещё не всё, с чем имел дело механик-водитель. Подготовка его для БТ-7 требовала времени и терпения.

— Я ему и говорю, ты его — туда, тогда, он — сюда! Понятно? Башкой машет, что понятно, а потом опять не так делает…

— А моему сил не хватает…

Эти, и подобные, разговоры приходилось мне сейчас каждый день слышать.

Но, на танке не только ездят, из него ещё и стреляют…

Этому китайских товарищей тоже нужно было обучать.

Вот и обучали, а я от скуки на стенку лез.

Может, мне тоже танковому делу поучиться? А, что? Лишнее умение никогда не помешает.

— Делать тебе нечего? Дурью маешься? — пресек мои поползновения комбат. — Своими прямыми обязанностями займись!

Кстати, он прав. На все сто процентов.

— Наших всему научил, так китайцами займись. Им же воевать, вот и учи их перевязывать и всему прочему…

Ну, а что? Вот и займусь. Как говорится — на общественных началах.

Танкистов для Объединенной Демократической Армии Северо-Востока мы готовим, а про медицинский персонал что-то разговора нет. Может, где-то и проводят соответствующую подготовку, по я об этом не знаю.

По штату у меня должно быть в подчинении — один санинструктор, три санитара и санитар-водитель. Санитар-водитель, теперь уже без транспортного средства, имеется. Санитаров нет, вместо их у меня санинструкторы. Как уж так получилось — одному Богу известно. Положен мне один санинструктор, а у меня их четверо. Заменили санитаров на санинструкторов перед походом в Китай. Думаете, я отказался? Ни в коем разе.

Вот пусть они, санинструкторы, китайцев и учат, а я буду это дело организовывать и контролировать. Ну, что-то и сам покажу. Опыт в этом деле за годы войны у меня накоплен богатый.

Худенькие китайцы, питаются плохо, сил у них мало. Поэтому…

— Так, правильно, он — лежит, а ты ему винтовку под лопатки и засунул. Да не ровняй! Можно немного и косенько. Сейчас ремень её на грудь ему перекинь. Вот. Теперь руки его из-под ремня выпростай и сделай так, чтобы они поверх ремня были. Видишь? Ремень на груди и к винтовке подмышками уходит, а сами руки поверх ремня. Тяни сейчас за винтовку. Вот, вот. Легче так? То-то и оно. Это по ровному месту, а если тебе его надо из окопа достать — так же делай…

Я рассказываю и показываю, а переводчик по-китайски синхронно за мной повторяет. Его нам только на час выделяют, поэтому я планирую его использование только для того, когда на пальцах что-то объяснить не получается. Нет, и это можно было только показать, но с объяснением до наших китайских друзей доходит как-то лучше.

Санинструкторы у меня хоть и не нынешнего года выпуска, но они реального боевого опыта не имеют. Тут только чуть-чуть нахватались.

Вот и приходиться мне своим делиться.

— Стой! Не так! Как я показывал? — то и дело приходится останавливать мне своих теперешних учеников.

Ничего, ни у кого с первого раза всё отлично не получается. Сто раз повторят и лучше меня делать будут.

Так прошел сентябрь.

За ним — октябрь.

Ноябрь…

Начался декабрь, пора уже к новогодним праздникам готовиться, а мы всё ещё в Китае. Танкисты не сильно веселы, но демобилизация, она — не по желанию, а по приказу.

Я сижу, чай пью, а тут — посыльный.

— Товарищ старший лейтенант, к комбату.

Ладно, иду. Чай не водка — много не выпьешь…

В палатке командира батальона за столом расположился незнакомый мне капитан. Глаза — цепкие какие-то. Сам, крепкий, видно, что очень сильный.

— Александр Ильич Котов?

— Так точно.

Капитан кивнул и в листок бумаги, что перед ним на столе лежал, посмотрел.