Самый подозрительный человек Гранд Лайна

Глава 1

Глава 1 — «Море, чайки и первая мысль: “Я сдох”»

Первое, что я почувствовал, — вкус соли.

Не метафорический. Не «солёный вкус жизни», не «горький привкус поражения» и не какая-нибудь романтическая чушь, которую любят вставлять перед тем, как герой красиво открывает глаза на берегу под лучами рассвета.

Нет.

Обычная мерзкая морская соль. Во рту, в носу, в глазах и, кажется, в тех местах, где по законам анатомии соли быть не должно.

Я закашлялся, дёрнулся — и сразу об этом пожалел. Тело ответило болью. Не драматичной, не героической, а очень бытовой: будто меня сначала избили мокрым матрасом, потом засунули в стиральную машину, а после кто-то решил проверить, хорошо ли я держусь на плаву.

Спойлер: плохо.

Я открыл глаза.

Надо мной было небо.

Слишком синее. Неприлично синее. Такое небо бывает на открытках, в рекламе курортов и в тех местах, где с тобой обязательно случится что-то отвратительное, потому что природа заранее решила над тобой поиздеваться.

Я моргнул.

Небо не исчезло.

Я моргнул ещё раз.

Тоже без результата.

— Ладно, — хрипло сказал я сам себе. — Спокойно. Главное — не паниковать.

Мой голос прозвучал так, будто его достали из старой бочки и забыли почистить.

Я попытался подняться. Подо мной что-то скрипнуло. Я медленно, очень осторожно повернул голову и увидел, что лежу на куске дерева. Нет, не просто куске. На обломке лодки. Или, если точнее, на том, что раньше, вероятно, считалось лодкой, пока не встретило в своей жизни нечто более убедительное, чем здравый смысл.

Доски торчали криво. Верёвка болталась рядом, мокрая и бесполезная. У края обломка темнело пятно, подозрительно похожее на кровь.

Я посмотрел на него.

Потом на свои руки.

Потом снова на пятно.

— Очень надеюсь, что это не моё, — сказал я.

После короткой паузы добавил:

— Хотя, если моё, то хотя бы объясняет, почему я чувствую себя списанным имуществом.

Вокруг было море.

Море слева. Море справа. Море впереди. Море сзади. В общем, море решило выступить главным декоратором моей смерти и явно не жалело бюджета.

Горизонт был пустой. Ни корабля, ни берега, ни спасательного круга, ни человека с табличкой: «Извините за неудобства, вас случайно занесло в другой мир».

Я сел, цепляясь пальцами за мокрую доску, и обломок тут же качнулся.

— Нет-нет-нет, — быстро сказал я. — Я официально против происходящего.

Обломок, разумеется, моего мнения не спросил. Волна ударила сбоку, вода плеснула мне в лицо, и я снова закашлялся.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Ситуация развивалась именно туда, куда я боялся.

Я обхватил доску руками и замер. На несколько секунд весь мой мир сузился до трёх простых задач: не упасть, не утонуть и не начать орать так громко, чтобы самому стало стыдно.

Получалось плохо.

Внутри меня уже всё кричало. Снаружи я, видимо, выглядел слегка уставшим. Это было предательство со стороны лица.

Я попытался восстановить цепочку событий.

Последнее, что я помнил…

Я нахмурился.

Последнее, что я помнил, было не морем. И точно не обломком лодки. Был вечер. Кажется. Комната. Обычная, скучная, родная комната, где главными угрозами были недосып, грязная кружка и мысль «завтра надо что-то делать с жизнью».

А потом…

Провал.

Не сон. Не удар. Не яркая вспышка.

Просто щёлк — и вот я здесь.

На доске.

Посреди моря.

Без еды.

Без воды.

Без денег.

Без обуви, кстати.

Я посмотрел на свои ноги.

— Отлично, — пробормотал я. — Даже умереть нормально не смог. Кто-то явно сэкономил на комплектации.

Живот свело голодом. Жажда скребла горло изнутри. Солнце припекало так, будто лично заинтересовалось моим медленным превращением в вяленую рыбу.

Я огляделся ещё раз. Вдалеке, очень далеко, что-то виднелось на горизонте. Сначала я решил, что это облако. Потом — что корабль. Потом понял, что это, скорее всего, просто мой мозг показывает демоверсию надежды перед окончательным отключением.

— Сейчас главное — не умереть глупо, — сказал я. — Хотя планка уже пугающе низкая.

Я попробовал оценить ситуацию рационально.

Рационально выходило следующее: я нахожусь в открытом море на обломке непонятной лодки, не помню, как сюда попал, не знаю, где берег, и не имею ни запасов, ни сил, ни хотя бы минимального понимания местной географии.

Мозг уже начал писать завещание.

Я попытался найти среди обломков хоть что-то полезное. Полезным оказалось: кусок верёвки, треснувшая дощечка, обломок весла и маленькая мокрая бумажка, прилипшая к доске.

Я отодрал бумажку.

Это была часть какой-то карты.

Я уставился на неё. На карте были нарисованы острова. Точнее, набор пятен, кривых линий, стрелок и каких-то названий, половину которых размыло водой.

Я перевернул карту.

Потом обратно.

Потом ещё раз.

— Понятно, — сказал я. — География здесь умерла вместе с автором карты.

Острова были разбросаны так, будто их не наносили на карту, а кидали горстью после тяжёлой пьянки. Один остров был похож на ботинок. Второй — на надкушенное яблоко. Третий вообще был нарисован в виде черепа, и я искренне надеялся, что это художественное преувеличение, а не честное предупреждение.

На краю карты виднелась надпись: «Ист-Блю».

Я замер.

Медленно вдохнул.

Медленно выдохнул.

Потом посмотрел на карту ещё раз.

Ист-Блю.

Нет.

Да ну нет.

Мозг сделал то, что обычно делает при перегрузке: попытался объявить технический перерыв.

Я знал это название.

Слишком хорошо знал.

Ист-Блю.

Море.

Пираты.

Острова.

Безумная география.

Люди, которые считают нормальным драться с акулами, рушить здания кулаками и орать названия атак на весь район.

Я медленно поднял взгляд на море.

— Нет, — сказал я. — Даже спрашивать не буду.

Волна качнула обломок.

Где-то над головой раздался крик птицы.

Я поднял глаза и увидел чайку.

Большую.

Нет, неправильно.

Огромную.

Это была не чайка. Это была летающая налоговая проверка с клювом. Белое пернатое чудовище с размахом крыльев, который позволял ему при желании унести ребёнка, собаку и, возможно, остатки моей воли к жизни.

Она пролетела надо мной, лениво повернула голову и посмотрела так, будто оценивала, достаточно ли я свежий.

— Не начинай, — предупредил я.

Чайка каркнула.

Или что там делают чайки? Орала, короче. Громко. Нагло. С полным осознанием своего места в пищевой цепочке.

Я проводил её взглядом.

Начинал понимать, почему местные так много орут. Тихо жить здесь невозможно.

Если это действительно тот самый мир, о котором я подумал, то мои шансы на спокойную жизнь были примерно на уровне мокрой спички в шторм.

Я снова посмотрел на карту.

Ист-Блю.

One Piece.

Пираты.

Морской Дозор.

Морские короли.

Награды за головы.

Люди, которые выживают после падения с такой высоты, где обычный человек успел бы не только умереть, но и пожалеть о рождении.

— Логика в этом мире умерла мучительно и давно, — пробормотал я.

Сказал — и тут же замолчал.

Потому что море рядом с обломком вдруг стало странным.

Сначала я услышал низкий звук. Не рёв. Не плеск. Скорее глухое движение чего-то большого под водой.

Очень большого.

Такого большого, что мой организм моментально предложил три варианта: бежать, орать или притвориться мёртвым. Проблема была в том, что бежать некуда, орать глупо, а притвориться мёртвым посреди моря — значит просто упростить кому-то обед.

Я медленно повернул голову.

Вода справа от меня вспучилась.

Сначала появилась тёмная линия.

Потом спина.

Потом плавник.

Нет.

Не плавник.

Гребень.

Огромный, тёмный, скользкий гребень прошёл рядом с моим обломком так близко, что волна от него чуть не перевернула меня вместе с доской.

Я вцепился в дерево обеими руками.

— Нет-нет-нет-нет…

Вода разошлась.

Из глубины поднялась голова.

Я видел разных монстров в кино, играх, аниме и на некоторых семейных праздниках. Но ничто из этого не готовит к моменту, когда из воды в трёх метрах от тебя появляется гигантская морда, похожая на угря, крокодила и психопата, которому дали слишком много зубов.

Глаза у твари были жёлтые.

Пасть — размером с комнату.

Зубы — как коллекция ножей у человека с серьёзными проблемами.

Я смотрел на неё.

Она смотрела на меня.

В голове стало пусто.

Потом мозг выдал единственную мысль:

«МЕНЯ ЧУТЬ НЕ СОЖРЁТ ГИГАНТСКИЙ УГОРЬ С ЛИЦОМ ПСИХОПАТА».

Морской король открыл пасть.

Я не знаю, что именно во мне щёлкнуло. Инстинкт самосохранения, остатки разума или тот самый идиотский механизм, который заставляет людей прыгать через заборы, когда за ними гонится собака.

Я схватил обломок весла и ударил по воде.

Не по чудовищу.

По воде.

Потому что достать до чудовища было невозможно, а ещё я не был настолько глуп, чтобы реально атаковать существо, которое могло использовать меня как закуску.

Удар вышел жалким.

Вода брызнула.

Морской король моргнул.

Я тоже моргнул.

— Это была угроза, — сказал я дрожащим голосом. — Очень символическая.

Тварь двинулась ближе.

И тут течение резко потянуло обломок в сторону.

Не мягко. Не аккуратно. А так, будто кто-то снизу схватил мою доску и решил: «А давай посмотрим, выдержит ли он».

Я едва не слетел. Морской король щёлкнул пастью прямо там, где я был секунду назад.

Звук был такой, будто захлопнулась дверь в морге.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Обломок понесло по волнам. Я держался за него, как за последний здравый смысл во вселенной.

Чудовище нырнуло.

Я успел подумать, что, возможно, оно решило отстать.

Потом вода впереди взорвалась.

Морской король вылетел из глубины, изгибаясь огромной тёмной дугой. Его пасть открылась, солнце блеснуло на зубах, и я очень чётко понял: вот он, момент, когда жизнь не проносится перед глазами, потому что мозг занят более важным делом — пытается понять, какой орган будет съеден первым.

Я дёрнулся в сторону.

Обломок накренился.

Меня ударило волной, швырнуло грудью о доску, и в глазах вспыхнули белые точки.

Пасть снова захлопнулась рядом.

Слишком рядом.

Один зуб полоснул по краю обломка. Дерево треснуло. Щепки брызнули мне в лицо.

Что-то горячее потекло по щеке.

Я провёл рукой.

Кровь.

— Отлично, — прошипел я. — Теперь я ещё и приманка.

Течение усилилось.

Я не понимал, откуда оно взялось. Не понимал, куда несёт. Не понимал вообще ничего, кроме одного: если я отпущу доску, всё закончится быстро и крайне унизительно.

Морской король снова нырнул.

Я смотрел на воду и пытался угадать, где он появится.

Слева?

Справа?

Снизу?

В этом мире физику писали под алкоголем, так что я бы не удивился, если бы он прилетел сверху.

Волна подняла обломок.

И тут я увидел берег.

Настоящий.

Не мираж.

Не галлюцинацию.

Берег.

Маленькая полоска земли, камни, зелень, что-то похожее на пристань и несколько лодок у воды.

Я едва не рассмеялся. Потом вспомнил, что за мной гонится морское чудовище, и веселье как-то сразу стало неуместным.

— Давай, — прошептал я. — Давай-давай-давай…

Обломок не слушался, но течение несло его к острову.

Морской король поднялся за мной.

Ближе.

Ещё ближе.

Я чувствовал, как дрожат руки. Пальцы скользили по мокрому дереву. Кровь с щеки капала на доску. Солнце било в глаза.

Берег был рядом.

Недостаточно рядом.

Чудовище рвануло вперёд.

Я не придумал план.

Никакой.

В этот момент не было холодного анализа, гениальной стратегии и внутреннего шахматиста, который просчитал всё на десять ходов вперёд.

Была только паника.

Я схватил треснувшую дощечку, которую нашёл раньше, и со всей силы швырнул её в сторону пасти.

Это было бессмысленно.

Маленький кусок дерева против гигантской твари.

Но дощечка попала чудовищу в глаз.

Не сильно. Не смертельно. Даже, наверное, не больно по его меркам.

Но неожиданно.

Морской король дёрнул головой.

Пасть прошла мимо.

Волна от его движения подхватила обломок и швырнула его к берегу.

Последние метры я не плыл.

Меня просто несло.

Потом дерево ударилось о камни.

Я слетел с обломка, прокатился по мокрой гальке, ударился плечом, локтем, кажется, всей биографией сразу, и остановился лицом вниз.

Несколько секунд я лежал и слушал, как волны бьют по берегу.

Потом медленно перевернулся на спину.

Небо всё ещё было синее.

Чайка где-то орала.

Морской король ревел в воде неподалёку, но к берегу, похоже, не лез. Может, мелко. Может, лениво. Может, у него внезапно проснулась совесть.

Хотя нет. На совесть он не выглядел.

Я лежал на камнях, дышал рвано и пытался понять, где у меня болит.

Ответ: везде.

Я выжил.

Судя по всему, это уже считалось достижением.

Я медленно сел. Голова кружилась. Щека горела. Рубашка была разодрана, руки в царапинах, ноги дрожали так, будто собирались уйти в отпуск без меня.

— Почему я вообще ещё жив? — спросил я вслух.

Море не ответило.

Зато ответила чайка.

Она приземлилась на камень неподалёку, посмотрела на меня круглым наглым глазом и издала звук, который я перевёл как: «Сам удивлён».

— Не начинай, — сказал я ей. — Я сегодня уже проиграл спор с природой.

Чайка наклонила голову.

Потом сделала шаг ближе.

Я насторожился.

Она посмотрела на мой рукав.

Потом на мою руку.

Потом снова на рукав.

— Даже не думай.

Чайка прыгнула вперёд и попыталась клюнуть оборванный край ткани.

Я отмахнулся. Она отскочила, обиженно заорала и улетела.

— Вот и познакомились с местной фауной, — пробормотал я. — Один хотел сожрать, вторая — раздеть. Отличное начало.

Я поднялся.

Вернее, попытался.

С первой попытки не вышло. Со второй — тоже. С третьей я всё-таки встал, пошатнулся и схватился за ближайший камень.

Остров был маленький. По крайней мере, с берега он казался маленьким. Несколько домов виднелись дальше, за полосой песка и камней: низкие крыши, дым из трубы, деревья, узкая дорога. У берега покачивались рыбацкие лодки.

Люди.

Я увидел людей.

Трое мужчин стояли возле лодок и смотрели на меня.

Один держал сеть.

Второй — весло.

Третий — рыбу, которую, кажется, забыл бросить в корзину.

Все трое смотрели так, будто только что стали свидетелями чего-то очень важного, но не были уверены, стоит ли бежать или молиться.

Я хотел сказать что-нибудь нормальное.

Например: «Помогите».

Или: «Есть вода?»

Или: «Где я?»

Вместо этого я кашлянул, сплюнул солёную воду и прохрипел:

— У вас тут всегда так с транспортом?

Рыбаки переглянулись.

Я сделал шаг. Колени дрогнули. Я едва не упал, но удержался. Наверное, со стороны это выглядело не как слабость, а как мрачная задумчивость человека, который только что вышел из моря после личной беседы с чудовищем.

Один из рыбаков побледнел.

— Он… — прошептал он. — Он живой.

— Спасибо, заметил, — сказал я. — Сам пока привыкаю.

Морской король в воде за моей спиной издал низкий рёв.

Рыбаки одновременно отступили.

Я медленно повернул голову.

Чудовище торчало из воды недалеко от берега. Глаз, в который попала дощечка, был прищурен. Оно смотрело на меня так, будто запоминало лицо.

Очень хотелось сказать ему: «Без обид».

Но я решил не портить и без того хрупкие отношения.

Морской король фыркнул, подняв волну, потом медленно ушёл под воду.

Тишина стала густой.

Я снова повернулся к рыбакам.

Они смотрели на меня уже иначе.

Не просто испуганно.

С уважением.

С тем самым уважением, которое люди испытывают к человеку, когда не знают, что он полный идиот, случайно не умерший из-за течения и деревянной щепки.

Я просто молчал.

Люди почему-то решили, что это «аура убийцы».

Первый рыбак сглотнул.

— Ты… ты прогнал его?

Я посмотрел на море.

Потом на него.

Потом снова на море.

В голове быстро прокрутились варианты ответа.

Правда: «Нет, я паниковал, меня швырнуло течением, а чудовище, вероятно, потеряло интерес, потому что я слишком костлявый».

Ложь: «Да».

Разумный компромисс: загадочное молчание.

Я выбрал третий вариант, потому что сил говорить не было, а ещё потому что иногда лучший способ выглядеть крутым — быть слишком уставшим, чтобы реагировать.

Рыбак сделал шаг назад.

— Невероятно…

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я уже видел, куда это идёт.

Меня снова переоценили. Это когда-нибудь закончится плохо.

— Мне нужна вода, — сказал я. — И желательно место, где можно не умирать хотя бы минут десять.

Рыбаки переглянулись.

Тот, что с веслом, осторожно спросил:

— Ты ранен?

— Нет, — ответил я автоматически.

Потом посмотрел на свои руки, кровь на щеке, разодранную одежду и добавил:

— То есть да. Но я пока не понял, насколько это серьёзно. Организм ещё оформляет жалобу.

Они не засмеялись.

Они, кажется, стали бояться сильнее.

Прекрасно.

Местные не понимали сарказма или принимали его за угрозу. В любом случае мои перспективы социальной адаптации стремительно ухудшались.

Один из рыбаков осторожно подошёл ближе.

— В деревне есть лекарь. Мы можем…

Он осёкся, когда я пошатнулся.

Я хотел сказать, что всё нормально. Но ноги решили, что достаточно уже изображать надёжную конструкцию.

Мир качнулся.

Я сделал шаг, второй, потом опёрся рукой о деревянный столб у пристани. Боль прошла по плечу такой волной, что я зажмурился.

Паника внутри меня уже перешла в стадию философского принятия.

— Вода, — повторил я. — Потом вопросы. Потом, возможно, истерика. Но культурная.

Рыбак кивнул так быстро, будто получил приказ от капитана.

— Да. Конечно. Идём.

Я сделал несколько шагов к деревне.

Каждый отдавался болью.

Галька сменилась утоптанной землёй. Потом песком. Потом деревянными досками небольшой пристани.

Деревня пахла рыбой, дымом, солью и чем-то жареным.

Жареным.

Желудок сжал меня изнутри.

Я едва не застонал.

Голод после встречи с морским чудовищем ощущался особенно оскорбительно. Будто организм говорил: «Да, мы почти умерли, но не забывай, что ты ещё и не ел».

По дороге начали появляться люди. Женщина с корзиной. Старик с трубкой. Двое детей, которые сразу спрятались за бочку, но продолжили смотреть.

Все видели мою кровь.

Мокрую одежду.

Мёртвый взгляд.

И море за спиной, где только что исчезло огромное чудовище.

Я начинал понимать, как рождаются легенды.

Очень тупо.

— Это он? — прошептала женщина.

— Кто? — спросил второй голос.

— Ну… тот самый…

Я остановился.

Очень медленно повернул голову.

— Какой «тот самый»?

Люди замолчали.

Плохой знак.

В моей жизни тишина после простого вопроса обычно означала, что ответ мне не понравится.

Старик с трубкой прищурился.

— Ты не местный.

— Вы проницательны, — сказал я. — Обычно местные не выползают из моря в таком виде?

Старик не улыбнулся.

Зато один ребёнок прошептал:

— Он страшный.

Я посмотрел на него.

Ребёнок тут же спрятался за бочку.

Отлично.

Пугаю детей. Прогресс.

Рыбак, который вёл меня, быстро сказал:

— Он вышел из моря после атаки короля. Сам. Живой.

Толпа зашумела.

— Сам?

— После короля?

— Он его ранил?

— Видел его глаз?

— Это охотник?

Я напрягся.

Охотник?

Какой ещё охотник?

Нет, мне очень не нравилось, как это слово повисло в воздухе. В нём было слишком много ожиданий, проблем и вероятности, что кто-то скоро попросит меня сделать что-нибудь смертельно опасное.

— Я не охотник, — сказал я.

Это была ошибка.

Потому что сказал я это слишком спокойно.

А спокойствие в этом мире, как я уже начал подозревать, считалось не признаком усталости, а доказательством тёмного прошлого.

Толпа притихла.

Один из мужчин нервно пробормотал:

— Конечно… такие люди никогда не говорят прямо.

Я закрыл глаза.

Я слишком устал для этого.

— Послушайте, — сказал я медленно. — Я просто хочу воды. Еды. И понять, где нахожусь.

— На острове Лоут, — быстро ответил рыбак.

Название мне ничего не сказало.

— Ист-Блю? — уточнил я.

Несколько человек удивлённо переглянулись.

— Конечно, Ист-Блю.

Вот и всё.

Надежда на то, что это просто странный сон, умерла окончательно.

Я действительно попал в мир, где человек может стать королём пиратов, если достаточно громко верит в себя и регулярно получает по лицу.

Я начинал ненавидеть этот мир.

Меня отвели к небольшому дому возле пристани. Там мне дали деревянную кружку воды.

Я взял её обеими руками.

Не потому что драматично.

Потому что руки дрожали.

Вода была тёплая, немного с привкусом бочки, но в тот момент казалась величайшим достижением цивилизации.

Я пил жадно, почти захлёбываясь.

— Осторожнее, — сказала пожилая женщина, появившаяся у двери. — После моря нельзя сразу много.

Я остановился.

Посмотрел на кружку.

На женщину.

На кружку.

— У меня был сложный день, — сказал я.

— День только начался, — ответила она.

Я медленно поставил кружку на стол.

— Не говорите так.

Она хмыкнула.

Похоже, это был местный лекарь. Невысокая, седая, с руками человека, который за жизнь перевязал больше идиотов, чем хотел. Она жестом велела мне сесть на табурет.

Я сел.

Табурет скрипнул.

Я замер.

Сегодня я уже слишком много доверял дереву.

Женщина осмотрела мою щеку, руки, плечо. Когда пальцы нажали на синяк у ребра, я втянул воздух.

— Болит?

— Нет, я просто таким образом выражаю благодарность.

Она посмотрела на меня.

— Значит, болит.

— Чуть-чуть.

— Сильно.

— У нас разные подходы к диагностике.

Она промыла раны чем-то жгучим.

Я сжал зубы.

Моё лицо сохраняло спокойствие. Это было предательство со стороны лица.

— Хорошо держишься, — сказала она.

— Я внутри ору.

— Не слышно.

— Я воспитанный.

За дверью кто-то шептался.

Я различал отдельные слова.

«Морской король».

«Кровь».

«Охотник».

«Мёртвый взгляд».

Я сидел на табурете, пока мне бинтовали руку, и чувствовал, как ситуация уверенно деградирует.

Мне нужно было разобраться.

Быстро.

Где я.

Какие здесь порядки.

Есть ли корабли.

Как достать деньги.

Как не попасть в пираты, Дозор, рабство, тюрьму, желудок морского короля или местную легенду.

Особенно в местную легенду.

Потому что последнее уже начинало происходить без моего согласия.

— Скажите, — осторожно начал я, — почему все говорят «охотник»?

Лекарка на секунду замерла.

Потом продолжила перевязку.

— Неделю назад сюда заходил корабль. Пираты. Не самые крупные, но достаточно мерзкие. Их капитан ищет какого-то охотника за головами. Говорят, тот сорвал им дело на соседнем острове.

— И вы решили, что это я?

— Я ничего не решила.

— Но остальные?

Она пожала плечами.

— Ты вышел из моря после встречи с королём. В крови. С лицом, будто уже всё видел и ничего не боишься.

Я устало посмотрел на неё.

— Это лицо человека, который очень сильно боится, но уже не успевает нормально реагировать.

— Со стороны не скажешь.

— Отлично. Значит, моя мимика работает против меня.

Она закончила перевязку и дала мне кусок ткани, чтобы вытереть лицо.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Мне нужно понять, как отсюда уплыть.

— Корабль будет через два дня.

Два дня.

В мире пиратов.

На острове, где меня уже приняли за какого-то охотника.

Конечно.

А как иначе.

Я открыл рот, чтобы спросить ещё что-нибудь, но снаружи раздался шум.

Голоса.

Шаги.

Кто-то быстро подошёл к двери.

Рыбак заглянул внутрь. Лицо у него было взволнованное.

— Там… — начал он и посмотрел на меня. — Простите. Там люди с пристани говорят, что видели лодку у северной бухты.

— И? — спросила лекарка.

— Чужую. С чёрным парусом.

В комнате стало тихо.

Я медленно выдохнул.

Чёрный парус.

Пираты.

Ну конечно.

Именно этого мне для счастья не хватало.

Рыбак посмотрел на меня.

Не просто посмотрел.

С надеждой.

Вот это было хуже всего.

Ненавижу надежду в глазах людей, когда она направлена на меня.

— Ты ведь… — начал он.

— Нет, — сразу сказал я.

— Я ещё не спросил.

— Ответ всё равно нет.

Он сглотнул.

— Ты тот самый охотник?

Я посмотрел на него.

На лекарку.

На дверь.

На свои перевязанные руки.

На кружку воды.

Потом за окно, где виднелось море, которое уже пыталось меня убить.

Я хотел сказать правду.

Очень хотел.

Но за дверью уже собирались люди. Шёпот становился громче. Кто-то сказал: «Он справится». Кто-то другой: «Если это правда, нам повезло».

Повезло.

Им.

Не мне.

Я медленно встал.

Тело тут же напомнило, что вообще-то я недавно катался по камням и чуть не стал кормом.

Я опёрся ладонью о стол.

Внутри меня паника снова начала писать завещание.

Снаружи, судя по лицам окружающих, я выглядел как человек, который сейчас пойдёт решать проблему.

Мир снова ошибочно решил, что я компетентен.

Я сделал шаг к двери.

Не потому что собирался сражаться.

Не потому что был героем.

А потому что мне нужно было увидеть ситуацию самому. Найти путь отхода. Понять, кто пришёл. И, желательно, не дать этим людям решить, что я их спаситель.

Я вышел на улицу.

Толпа расступилась.

Очень быстро.

Слишком уважительно.

Кто-то прошептал:

— Это он…

Я остановился на крыльце.

Солнце ударило в глаза.

Ветер пах морем и дымом.

Где-то вдалеке, у северной стороны острова, над деревьями действительно виднелся край чёрного паруса.

Люди смотрели на меня.

Я смотрел на парус.

Мой внутренний голос сказал:

«Беги».

Разум сказал:

«Сначала выясни, куда».

Тело сказало:

«Можно я просто лягу?»

А сзади, совсем рядом, кто-то тихо прошептал:

— Это тот самый охотник?..

Я медленно повернул голову.

Хотел сказать: «Нет».

Хотел объяснить, что вообще не понимаю, о чём речь.

Хотел потребовать еды, карту, обувь и компенсацию морального ущерба за знакомство с местной фауной.

Но в этот момент со стороны бухты раздался крик.

Потом второй.

Потом ударил колокол.

Деревня вздрогнула.

Люди вокруг побледнели.

А я стоял на крыльце, мокрый, голодный, перевязанный кое-как, с чужой легендой на плечах и чёрным парусом впереди.

Мой первый день в новом мире ещё даже не закончился.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Глава 2

Глава 2 — «Самый дорогой хлеб в моей жизни»

Голод — удивительная штука.

Он умеет превращать человека из разумного существа в ходячую ошибку с глазами. Ещё утром — хотя слово «утро» здесь было условным, потому что я понятия не имел, сколько времени меня болтало в море, — я думал о выживании, морских чудовищах, странной географии и том, как не попасть в местную легенду.

Через час после того, как меня перевязали, напоили и оставили на деревянной лавке возле дома лекарки, все мои высокие мысли свелись к одному:

«Хлеб».

Не «еда» в целом.

Не «питательные вещества».

Не «сбалансированный рацион».

Именно хлеб.

Обычный, тёплый, мягкий, желательно большой, желательно мой, желательно прямо сейчас и без приключений, потому что приключений на сегодня я уже получил с доставкой, чаевыми и попыткой сожрать меня целиком.

Я сидел на лавке, держал в руках деревянную кружку с водой и смотрел на улицу.

Остров Лоут выглядел как место, которое пыталось быть мирной рыбацкой деревней, но мир One Piece не дал ему спокойно состариться.

Домики стояли криво, будто их строили люди, которые верили в силу дружбы, но не в строительный уровень. У причала сушились сети. На верёвках болталась рыба. Дети бегали босиком, взрослые делали вид, что не смотрят на меня, и при этом смотрели так активно, что у них, наверное, уставали глаза.

После истории с морским королём деревня решила, что я — таинственный охотник.

Я пытался объяснить, что я не охотник, не боец, не опасный новичок и вообще не понимаю, почему ещё жив.

Но это, как выяснилось, только ухудшало ситуацию.

Чем меньше я соответствовал их ожиданиям, тем больше они видели в этом «холодную выдержку профессионала».

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Молчание — золото. В моём случае ещё и источник преступной репутации.

Лекарка, седая женщина по имени Мина, вышла из дома и бросила на меня быстрый взгляд.

— Тебе нужно есть.

— Я не спорю, — честно сказал я.

— И отдыхать.

— Тоже не спорю.

— И не лезть туда, где опасно.

Я посмотрел в сторону северной бухты, где недавно видели чёрный парус.

— Вот здесь могут возникнуть трудности. Судя по моему сегодняшнему расписанию, опасное само лезет ко мне знакомиться.

Мина хмыкнула.

Она была из тех людей, которые видели столько чужой боли, что чужой сарказм её уже не трогал. Это внушало уважение. И лёгкий страх. Такие женщины обычно умеют зашивать раны, вправлять кости и одним взглядом заставлять взрослого мужчину почувствовать себя виноватым.

— В трактире у порта дают похлёбку, — сказала она. — Скажешь, что от меня. Может, накормят.

— Может?

— У тебя есть деньги?

Я медленно опустил взгляд.

Карманов у меня, строго говоря, было два. В одном была мокрая нитка. Во втором — ничего.

— Денег нет, — признал я.

Мина посмотрела на меня с выражением человека, который именно это и ожидал услышать.

— Тогда может.

Я кивнул.

— Понял. Значит, моя финансовая стратегия на сегодня — выглядеть достаточно жалко, чтобы меня не выгнали.

— Не слишком жалко, — заметила Мина. — Они уже считают тебя опасным.

— Отлично. Буду выглядеть опасно голодным.

Она сунула мне в руку маленькую сухую лепёшку.

Я посмотрел на неё так, будто она вручила мне королевскую регалию.

— Это…

— Не благодари. Просто не падай на улице. Люди начнут придумывать новые слухи.

— Поздно. Уверен, они уже обсуждают, как я упал бы стратегически.

Я откусил лепёшку.

Она была твёрдой. Очень.

Но это была еда.

Реальная.

Сухая, простая, почти без вкуса, но еда.

Я прожевал и почувствовал, как организм из режима «умираем красиво» перешёл в режим «может, ещё поборемся».

— Спасибо, — сказал я тише.

Мина кивнула и ушла обратно в дом.

Я поднялся.

Сразу стало понятно, что тело не забыло утренние события. Рёбра ныли, плечо тянуло, царапины щипали под повязками, ноги казались чужими и крайне недовольными моей эксплуатацией.

Но голод победил боль.

Это многое говорит о человеке.

И ещё больше — о качестве его завтрака, которого не было.

Я двинулся к порту.

Деревня жила своей жизнью, но теперь эта жизнь подозрительно притихала каждый раз, когда я проходил мимо. Старики переставали говорить. Женщины делали вид, что поправляют корзины. Мужики возле лодок резко находили важные причины смотреть в море.

Дети, конечно, были честнее.

Они просто шли за мной на расстоянии и шептались.

— Это он?

— Тот, который морского короля прогнал?

— А почему он такой худой?

— Может, он специально.

— Для скорости?

Я почти споткнулся.

Для скорости.

Конечно.

Я остановился и медленно повернулся к детям.

Они замерли.

Самый маленький, с веснушками и носом в царапинах, смотрел на меня круглыми глазами.

— Я не прогонял морского короля, — сказал я устало. — Я от него убегал.

Дети переглянулись.

— Значит, ты заманил его к берегу? — прошептал один.

Я закрыл глаза.

Ситуация уверенно деградировала.

— Нет.

— А зачем тогда?

— Чтобы не умереть.

Дети посмотрели на меня с таким уважением, будто я только что раскрыл древнюю боевую философию.

— Ух ты…

Я понял, что спорить бесполезно, и пошёл дальше.

Иногда лучший способ выглядеть крутым — быть слишком уставшим, чтобы реагировать.

Трактир стоял возле пристани. Двухэтажный, деревянный, с вывеской, на которой была нарисована рыба с кружкой. Рыба выглядела счастливой. Судя по запаху, внутри её родственников жарили без особого уважения к семейным ценностям.

Из открытой двери тянуло дымом, алкоголем, супом, жареным луком и потом.

То есть пахло цивилизацией.

Я остановился у входа.

Изнутри доносились голоса, смех, стук кружек и тот особый звук, который бывает только там, где люди уже выпили достаточно, чтобы считать себя смелыми, но ещё недостаточно, чтобы упасть лицом в стол.

Я посмотрел на дверь.

Потом на улицу.

Потом снова на дверь.

В голове родился прекрасный план: не заходить. Найти где-нибудь тихий угол, сесть, умереть от голода спокойно и без свидетелей.

Желудок с планом не согласился.

Он вообще вёл себя как диктатор маленькой голодной страны.

Я выдохнул и толкнул дверь.

В трактире стало тише.

Не полностью. Но достаточно, чтобы я понял: меня заметили.

И, судя по взглядам, некоторые уже решили, что я пришёл не за супом, а за чьей-то душой.

Проблема была в том, что из нас двоих душу сейчас был готов продать только я. За хлеб.

Трактир был забит людьми. Рыбаки. Рабочие с пристани. Несколько подозрительных типов с ножами на поясах. Пара женщин за дальним столом. Трактирщик за стойкой — широкий мужчина с руками, которыми можно было не только наливать пиво, но и ломать мебель обратно в брёвна.

В этом мире даже бармен выглядел как мини-босс.

Я подошёл к стойке.

— Чего надо? — спросил трактирщик.

— Еды.

— Деньги есть?

Вот оно.

Главное испытание дня.

Я сунул руку в карман. Чуда не случилось.

— С этим есть проблема.

— Какая?

— Их нет.

Он молча смотрел на меня.

Я молча смотрел на него.

Где-то сбоку кто-то хмыкнул.

— Зато есть рекомендации от Мины.

Трактирщик поморщился.

— Лекарка опять подобрала кого-то с улицы?

— С моря, если быть точным.

— Разница?

— В моём случае — солёность.

Он не улыбнулся.

— Похлёбка — двадцать белли.

Я кивнул с видом человека, который всё понял.

На деле я не понял ничего.

— А хлеб?

— Пять белли за кусок.

Я серьёзно посмотрел на него.

— Пять.

— Пять.

— За хлеб.

— За хлеб.

Внутренний монолог был коротким и точным:

«Я попал в мир пиратов и проиграл битву булке хлеба».

— Есть деньги — ешь. Нет — свободен.

Я уже собирался что-то ответить, когда за спиной раздался голос:

— Эй, это он?

Я не повернулся.

Потому что опыт последних часов подсказывал: если кто-то говорит «это он», ничего хорошего дальше не будет.

— Тот самый?

— Который морского короля порезал?

Я медленно повернул голову.

За столом возле окна сидели четверо пиратов.

Грязные куртки, оружие на виду, лица с таким выражением, будто мир задолжал им денег, уважения и зубов.

Лысый ухмыльнулся.

— Эй, охотник. Слышал, ты сегодня зверушку у берега погонял.

— Я никого не гонял.

— Скромный, значит.

— Уставший.

Они заржали.

— А если ты такой крутой, почему еду выпрашиваешь?

Тишина стала плотнее.

Вот сейчас был момент выбора.

Можно было ответить резко.

Можно было промолчать.

Можно было попытаться уйти.

Все варианты были плохими.

— Потому что морской король, к сожалению, не носил с собой кошелёк.

Пара рыбаков фыркнула.

Лысый перестал улыбаться.

Ага.

Ошибка.

Он медленно поднялся.

— Ты смешной?

— Иногда. Но сейчас я больше голодный.

Он подошёл ближе.

Я отступил на полшага и почти упёрся спиной в стойку.

Пути отхода: дверь слева; окно справа; кухня за стойкой.

Оружия нет.

Сил мало.

Навыков драки — примерно ноль.

Прекрасно.

Лысый остановился передо мной.

— Ты знаешь, кто мы?

— Люди, которым давно не говорили «нет»?

В трактире кто-то нервно фыркнул.

Я мысленно ударил себя по лицу.

Зачем.

Лысый схватил меня за воротник.

Тело дёрнулось само. Я попытался сбить его руку, но он был сильнее.

— Послушай, — быстро сказал я, — я не ищу проблем.

— А они нашли тебя.

Он толкнул меня.

Я ударился спиной о стойку. Рёбра вспыхнули болью. Воздух выбило из лёгких.

До этого момента пираты были абсурдными персонажами.

Теперь один из них держал меня за ворот и мог одним ударом сломать мне нос.

И я вдруг очень ясно понял: этот мир не смешной.

Он просто безумен.

А боль здесь самая настоящая.

— Говорят, ты охотник. Покажи, что умеешь.

— Я умею не вмешиваться, — прохрипел я. — Могу продемонстрировать.

Он ударил.

Кулак врезался мне в живот.

Я согнулся, закашлялся, едва не упал.

Где-то рядом кто-то сказал:

— Хватит, Рокер.

Рокер.

Прекрасное имя для человека, который бьёт голодных пострадавших.

— И это охотник? Да он дохлый.

Да.

Спасибо.

Он повернулся к своим.

— Может, слухи врут.

Я медленно поднялся, держась рукой за стойку.

Все смотрели.

Вот это было хуже всего.

Мир снова ошибочно решил, что я компетентен.

Я попытался вдохнуть глубже.

Больно.

Хорошо.

Боль — это информация.

Информация: драться нельзя.

Значит, надо не драться.

Я сделал шаг к двери.

Рокер ухмыльнулся.

— Куда собрался?

— За хлебом в более дружелюбное заведение.

Он схватил бутылку и швырнул её в меня.

Я резко присел.

Бутылка пролетела над головой и разбилась о стену.

Трактир замер.

Я тоже.

Потому что понял, как это выглядело со стороны.

Будто я спокойно увернулся.

На деле ноги просто подогнулись от страха вовремя.

— Быстрый, — сказал кто-то.

Нет.

Не начинайте.

Рокер сузил глаза.

— Значит, всё-таки не совсем дохлый.

Он вытащил нож.

И весь шум трактира будто отодвинулся.

До этого всё ещё можно было притворяться, что это обычная пьяная ссора.

Нож всё испортил.

Он был короткий, широкий, с зазубринами. Просто кусок железа, которым удобно делать дырки в людях.

В людях вроде меня.

Я сглотнул.

Руки стали влажными.

Мозг, который обычно пытался шутить даже на грани смерти, на секунду замолчал.

Очень плохой знак.

Рокер шагнул вперёд.

Я отступил.

Под ногой что-то хлюпнуло.

Я опустил взгляд.

Суп.

Лужа густой похлёбки растеклась по полу возле перевёрнутой миски.

Это не был план.

У меня были паника, мокрый пол и желание не получить ножом под рёбра.

Рокер рванул ко мне.

Я схватил кружку со стойки и швырнул ему в лицо.

Кружка попала в плечо.

Слабенько.

Но он дёрнулся.

Нога попала в суп.

Мир замедлился.

Рокер взмахнул руками, попытался удержаться, задел стол, получил по затылку собственной бутылкой и рухнул назад.

Головой прямо в ножку лавки.

Глухой удар.

Тишина.

Он лежал на полу и не двигался.

Я смотрел на него.

Все смотрели на него.

Потом все посмотрели на меня.

— Он… даже не прикоснулся к нему, — прошептал рыбак.

— Использовал пол.

— Это был приём?

Нет.

Это был суп.

Но объяснять было бесполезно.

Один из пиратов вытащил нож.

Вот теперь стало совсем плохо.

Широкий с топором шагнул вперёд.

— Ты что сделал с Рокером?

— Вообще-то он сам…

— Заткнись!

Он поднял топор.

Я схватил тарелку и швырнул в него.

Тот закрылся рукой.

Этого хватило, чтобы я нырнул в сторону.

Топор врубился в стойку.

Дерево треснуло.

Трактирщик изменился в лице.

— Мою стойку?! — рявкнул он.

И ударил пирата кулаком в челюсть.

После этого трактир взорвался дракой.

Я пытался выйти.

Честно.

Но каждый раз, когда я видел путь к двери, туда падал кто-то очень крупный.

Над головой пролетел стул.

— Нет-нет-нет, — пробормотал я. — Я официально против происходящего.

Кто-то схватил меня за рукав.

Молодой пират с металлическими зубами ударил ножом снизу.

Я отшатнулся.

Лезвие полоснуло по ткани.

Слишком близко.

Он ударил снова.

Я схватил деревянный поднос и подставил его. Нож вошёл в дерево.

Пират попытался выдернуть оружие.

Я толкнул поднос вперёд.

Мы оба выглядели как участники очень дешёвого турнира по кухонному фехтованию.

Потом кто-то врезался ему в спину, и пират улетел в стол.

Я остался с подносом и ножом.

— Отлично. Теперь у меня щит бедняка.

Щит бедняка прожил недолго.

Бутылка разбила его почти сразу.

Я упал на спину.

Надо мной возник длинный с кривым носом.

Он поднял нож.

И вот тут мозг перестал шутить.

Он просто выдал команду:

«Живи».

Я пнул лавку.

Лавка ударила его по голени.

Он пошатнулся.

Я перекатился в сторону.

Нож вошёл в пол там, где секунду назад была моя грудь.

Я вскочил.

Перед глазами поплыли чёрные точки.

Но я стоял.

Кривоносый выдернул нож.

Я схватил первое, что попалось под руку.

Мешочек с мукой.

— Логично. К сожалению.

Пират бросился ко мне.

Я швырнул муку ему в лицо.

Белое облако взорвалось между нами.

Он закашлялся, ослеп, шагнул вперёд, поскользнулся и снёс своего же товарища.

Все снова посмотрели на меня.

В муке.

С подбитым лицом.

С глазами человека, который сам не понимает, почему ещё не умер.

— Он использует всё вокруг, — сказал кто-то с благоговением.

Нет.

Я использую всё вокруг, потому что у меня нет оружия, сил и нормального плана.

Трактирщик добил последнего пирата ударом о стол.

Драка закончилась.

Я стоял возле перевёрнутой лавки и пытался убедить ноги не предавать меня прямо сейчас.

Тело болело.

Руки дрожали.

Но я был жив.

Судя по всему, это уже считалось достижением.

Трактирщик подошёл ко мне.

— Ты мне должен за посуду.

Я моргнул.

— Простите?

— Посуду. Столы. Муку. Две кружки. Один поднос. И суп.

Я посмотрел на лужу супа.

— Суп, технически, спас мне жизнь.

— Тем более дорогой.

Он поставил передо мной тарелку похлёбки.

Горячей.

Настоящей.

С куском хлеба рядом.

— Ешь, — сказал трактирщик. — Потом будешь мыть пол.

Я уставился на хлеб.

— Это самый дорогой хлеб в моей жизни.

— Пять белли.

— После такого он стоит часть души.

Кажется, впервые за всё время трактирщик хмыкнул.

Я ел медленно сначала, потом быстрее.

Суп победил всё остальное.

— Как тебя зовут? — спросил трактирщик.

Я замер.

Настоящее имя называть не хотелось.

Паранойя после сегодняшнего дня уже выглядела базовой гигиеной.

— Алекс.

— Борн, — сказал трактирщик.

— А. Приятно. Наверное.

Он посмотрел на меня.

— Ты правда охотник?

— Нет.

— Тогда кто ты?

Я посмотрел на похлёбку.

На повязки.

На побитых пиратов.

На этот безумный мир.

— Человек, который хотел поесть.

Борн усмехнулся.

— Странно дерёшься для человека, который хотел поесть.

— Я не дрался. Я избегал смерти с использованием интерьера.

Он налил мне воды.

— Рокер и его люди — из банды Кривого Гарта.

Я замер.

Вот оно.

Финансовое приложение к обеду.

— Мне обязательно это знать?

— Уже да.

— Почему?

Он кивнул на Рокера.

— Потому что ты вырубил его человека.

— Он сам поскользнулся.

— Все видели, как ты заманил его на суп.

Я закрыл лицо рукой.

Меня снова переоценили.

Это когда-нибудь закончится плохо.

— Гарт держит часть порта. Контрабанда, сборы, налёты. Не самый страшный пират в Ист-Блю, но для острова хватает.

— И теперь он услышит, что я избил его людей.

— Уже услышит.

Я медленно кивнул.

— Хорошо. Просто уточняю масштаб катастрофы.

За окном начали собираться люди.

«Это он».

«Даже нож не достал».

Каждая фраза делала меня опаснее в чужих глазах и несчастнее в моих.

Дверь открылась.

Внутрь влетел мальчишка.

— Дядя Борн! У северной бухты люди Гарта. Они спрашивают про новичка.

В трактире стало тихо.

— Про него, — мальчишка ткнул в меня пальцем.

Конечно.

Борн выругался.

— Алекс. Задняя дверь.

Я посмотрел туда.

Спасение выглядело очень буднично: узкий проход, запах дыма и шанс прожить ещё хотя бы день.

Отличный вариант.

Я уже сделал шаг.

Потом снаружи закричала женщина.

Не громко.

Не красиво.

Просто по-настоящему.

И этого хватило.

Я замер.

Потому что прекрасно понимал: если сейчас уйду, я выживу.

А потом буду помнить этот крик.

Я не герой.

Я очень хотел развернуться к задней двери и сделать вид, что у меня внезапно проблемы со слухом.

Но ноги почему-то не пошли.

Ненавижу ноги. Иногда они моральнее головы.

Я повернулся к Борну.

— У вас есть что-нибудь тяжелее ложки?

Он несколько секунд смотрел на меня.

Потом достал из-под стойки короткую деревянную дубинку.

— Для буйных клиентов.

— Отлично. Я как раз буйный клиент поневоле.

Я взял дубинку.

Она была тяжёлая, неудобная и совсем не внушала уверенности.

Но это всё равно лучше, чем поднос.

Я пошёл к двери.

Каждый шаг казался ошибкой.

Каждая мысль орала: «Беги».

Но я всё равно шёл.

Потому что если сейчас сбегу и они кого-то покалечат из-за слухов обо мне, я потом не смогу спокойно спать.

А я, между прочим, очень хотел когда-нибудь спокойно поспать.

Я вышел на улицу.

Там стояли пятеро.

Впереди — высокий мужчина в красном плаще и с саблей на поясе.

Рядом двое держали женщину с корзиной.

Толпа стояла поодаль.

Боялась.

Я тоже боялся.

Просто мне опять не повезло с лицом.

Красный плащ оглядел меня и улыбнулся.

— Так вот он какой. Опасный новичок.

Я сжал дубинку.

Рука вспотела.

— Слушай, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Я не опасный. Я голодный, избитый и очень раздражённый. Давай не путать.

Он улыбнулся шире.

— Гарт хочет тебя видеть.

За моей спиной трактир молчал.

Вся улица слушала.

Паника внутри уже писала завещание.

Но вслух я сказал:

— Передай Гарту, что у меня обед.

Красный плащ перестал улыбаться.

Толпа ахнула.

А я понял, что моя жизнь снова свернула не туда.

Глава 3

Глава 3 — «Проблема: меня хотят убить»

Я всегда считал, что у фразы «тебя хотят видеть» есть несколько уровней неприятности.

Первый уровень — когда тебя вызывает начальник.

Второй — когда тебя вызывает врач и говорит: «Нам нужно поговорить».

Третий — когда тебя хочет видеть пиратский главарь, чьи люди только что пытались использовать местных жителей как декоративное предупреждение.

А четвёртый — когда всё это происходит в мире One Piece, где «поговорить» часто означает «сломать пару рёбер для создания правильной атмосферы».

Я стоял перед трактиром Борна, сжимая деревянную дубинку, и смотрел на человека в красном плаще.

Он улыбался.

Мне эта улыбка не нравилась.

Вообще.

Это была не улыбка весёлого человека. Это была улыбка человека, который заранее решил, что ты уже проиграл, и теперь просто выбирает, насколько красиво это оформить.

За его спиной стояли ещё четверо. Двое держали женщину с корзиной, третий лениво крутил нож, четвёртый рассматривал меня так, будто прикидывал, за сколько меня можно продать по частям.

Каждый второй здесь выглядел как человек, которого нельзя подпускать к обществу.

И это, кажется, было не оскорбление, а местная характеристика профессии.

— Передай Гарту, что у меня обед, — сказал я.

Сказал спокойно.

Почти.

На самом деле последнее слово у меня чуть сорвалось, и я очень надеялся, что это прозвучало как презрение, а не как человек, который только что внутренне попрощался с почками.

Красный плащ перестал улыбаться.

И вот тут я понял, что мой рот снова оформил кредит на боль без согласия мозга.

Толпа вокруг тоже перестала дышать.

Я стоял и думал только об одном: зачем. Зачем я это сказал. Почему нельзя было просто кивнуть, уйти через заднюю дверь, спрятаться под бочкой и прожить остаток дня в образе разумного труса?

Но нет.

Я вышел.

С дубинкой.

И сказал пирату, что у меня обед.

Иногда язык — самый опасный орган. Особенно мой.

Красный плащ сделал шаг вперёд.

— Ты, видимо, не понял, с кем разговариваешь.

— Возможно, — сказал я и осторожно сделал полшага назад. — Сегодня у меня вообще много пробелов в образовании. Особенно в разделе “кого нельзя раздражать до завтрака”.

Он прищурился.

Один из его людей хохотнул, но быстро замолчал, когда красный плащ повернул голову.

— Меня зовут Ларс, — сказал он. — Правая рука Кривого Гарта.

Я посмотрел на его руку.

Потом на него.

— Рад, что ты уточнил. А то я уже начал переживать, что говорю не с той конечностью.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было хранить рыбу.

Где-то за моей спиной Борн тихо выдохнул.

Ларс медленно положил руку на рукоять сабли.

Толпа вокруг застыла.

Я тоже застыл. В основном потому, что ноги внезапно решили: движение — переоценённая функция организма.

— Слушай, Ларс, — сказал я уже мягче. — Давай без лишней крови. Я не ищу драки.

— А выглядишь так, будто уже нашёл.

— Это недоразумение.

— Ты избил людей Гарта.

— Они сами… частично… пострадали от супа.

Ларс моргнул.

На долю секунды.

Но я заметил.

— От супа? — переспросил он.

— Сложная история. Там была похлёбка, мокрый пол и плохие жизненные решения.

Кто-то в толпе нервно фыркнул.

Ларс резко повернул голову. Толпа притихла.

Плохо.

Очень плохо.

Шутки работали не туда. Вместо того чтобы разрядить обстановку, они заставляли людей думать, что я настолько спокоен, что могу издеваться над пиратами прямо перед их лицом.

Меня снова переоценили.

Это когда-нибудь закончится плохо.

Возможно, через тридцать секунд.

Ларс отпустил женщину жестом. Его люди нехотя оттолкнули её в сторону. Она споткнулась, но её подхватили соседи.

Хорошо.

Хотя бы это.

— Раз ты такой смелый, — сказал Ларс, — пойдёшь с нами сам.

— А вариант «нет» рассматривается?

— Нет.

— Очень демократично.

Он вытащил саблю на пару сантиметров.

Сталь блеснула.

Я почувствовал, как ладонь на дубинке вспотела.

Вот сейчас надо было принять решение.

Драться я не мог. Бежать прямо сейчас — тоже. Позади трактир, сбоку толпа, впереди пятеро вооружённых пиратов. Если я попытаюсь ударить Ларса, меня нарежут быстрее, чем я успею пожалеть.

Значит, надо тянуть время.

— Я пойду, — сказал я.

Толпа ахнула.

Ларс улыбнулся.

Борн за моей спиной резко произнёс:

— Алекс.

Я не обернулся.

— Но не сейчас, — добавил я.

Ларс снова перестал улыбаться.

— Что?

— У меня раны, голод, долг за разрушенный трактир и очень плохое настроение. Если твой капитан хочет говорить с опасным новичком, пусть хотя бы получит его в товарном виде, а не в состоянии «почти умер два раза до обеда».

— Ты ставишь условия?

— Нет. Я пытаюсь повысить качество вашей будущей угрозы.

Ларс смотрел на меня долго.

Слишком долго.

Я уже почти услышал, как где-то в голове нервная система официально увольняется.

Потом он вдруг рассмеялся.

Не весело.

Скорее неприятно.

— Хорошо. До ночи.

Я напрягся.

— Что?

— До ночи. Потом мы тебя найдём.

Он наклонился чуть ближе.

— И если ты действительно опасен, охотник… будет интересно.

Я открыл рот, чтобы сказать, что я не охотник.

Но замолчал.

Потому что объяснять это человеку, который уже решил сделать из меня вечернее развлечение, было как убеждать шторм не мочить одежду.

Ларс махнул рукой своим.

Они начали отходить.

Один из пиратов, проходя мимо, специально толкнул плечом мальчишку, стоявшего у бочки. Тот упал. Я дёрнулся вперёд, но Борн схватил меня за локоть.

— Не сейчас, — тихо сказал он.

Я сжал зубы.

Пират рассмеялся.

Ларс даже не обернулся.

Они ушли по улице в сторону северной бухты.

Только когда их спины скрылись за поворотом, деревня снова начала дышать.

Кто-то заговорил шёпотом.

Кто-то помог женщине поднять корзину.

Мальчишка быстро вскочил и сделал вид, что ему не больно.

Я узнал это выражение.

Такое лицо бывает у людей, которые не хотят быть слабыми перед теми, кто и так боится.

И мне это не понравилось.

Совсем.

— Ты идиот, — сказал Борн.

Я медленно повернулся к нему.

— Справедливо. Но хотелось бы уточнить, за какой именно момент.

— За все.

— Объёмная критика.

Он отпустил мой локоть.

— Ларс не шутит. Если сказал «до ночи», значит, люди Гарта будут за тобой следить.

— Уже начали, скорее всего.

— Значит, уходи.

— Куда?

Борн замолчал.

Вот именно.

Куда?

На острове я был чужим. Без денег. Без обуви нормальной. Без оружия. Без корабля. Без карты, которую можно было бы использовать не как доказательство смерти картографии. Порт частично под Гартом. Морской Дозор, если здесь был, ещё неизвестно, хуже пиратов или просто бесполезен.

— Мне нужен ночлег, — сказал я.

— Тебе нужен гроб, если продолжишь так разговаривать.

— Гроб — это тоже вид ночлега, но я пока предпочту менее окончательный вариант.

Борн посмотрел на меня тяжело.

— У Мины переночуешь.

— У лекарки?

— Она тебя уже подобрала. Значит, ответственность частично её.

— Очень гуманная логика.

— В этом городе гуманность давно стала роскошью.

Он ушёл обратно в трактир.

Я остался на улице, чувствуя, как на меня смотрят.

Опять.

С уважением.

С ужасом.

С надеждой.

С тем самым выражением, от которого хочется немедленно сделать что-нибудь трусливое, чтобы все разочаровались и оставили тебя в покое.

Но я уже понял одну неприятную вещь: здесь даже трусость можно было истолковать как хитрость.

Если я убегу — «тактическое отступление».

Если спрячусь — «засада».

Если упаду — «манёвр уклонения».

Если заплачу — «психологическое давление».

Мир упорно воспринимал здравый смысл как оскорбление.

Я пошёл по улице.

Мне нужно было найти Мину. Потом — место, где можно лечь. Потом — понять, как пережить ночь.

Ночь.

Я ненавидел это слово.

Днём хотя бы видно, откуда тебя собираются убить.

К вечеру дом Мины стал слишком тихим.

Не спокойным. Именно тихим.

Таким бывает помещение, где все делают вид, что ничего не ждут, хотя каждый скрип доски уже успел мысленно получить имя, лицо и нож в руке.

Я сидел у окна и старался дышать ровно. Получалось плохо. Воздух будто стал гуще, а собственное сердце вело себя как предатель: билось громко, нервно и явно не понимало концепцию скрытности.

За стеной что-то хрустнуло.

Я замер.

Мина тоже.

И в этот момент стало ясно: это не паранойя.

Это расписание.

Пол скрипнул.

Я сжал дубинку.

За стеной кто-то шепнул.

Не один.

Двое?

Трое?

Нет-нет-нет.

Я официально против происходящего.

Мина погасила лампу.

Комната погрузилась в полумрак.

Сердце билось так громко, что я боялся: пираты услышат и решат использовать его как навигационный прибор.

У окна мелькнула тень.

Потом ещё одна.

Я сделал шаг назад и зацепился пяткой за край ковра.

Почти упал.

Почти.

Но удержался за стену.

Тело тут же напомнило о рёбрах.

Я стиснул зубы.

Снаружи раздался тихий смешок.

— Он внутри, — прошептал голос.

— Ларс сказал не убивать. Только проверить.

Проверить.

Как мило.

Интересно, в их понимании проверка включала ножи, переломы и коллективную психологическую травму?

Входная дверь тихо скрипнула.

Мина резко сказала:

— Кто там?

— Спокойно, старая. Мы просто поговорить.

Тот же тон. Ленивый. Уверенный. Человек с ножом и отсутствием воспитания.

Я выглянул из-за косяка.

Двое уже вошли.

Один высокий, с коротким копьём. Второй приземистый, с дубинкой. Третий остался у окна.

Мина стояла перед столом, держа нож.

Она была маленькая, седая и совершенно не собиралась отступать.

И вот это меня взбесило.

Тихо.

Глухо.

Не как героический гнев.

Скорее как усталость, которая наконец нашла, кого ненавидеть.

Я не мог победить троих.

Это было очевидно.

Но если они начнут с Мины, я потом не смогу жить с этим спокойно.

А я, как уже выяснилось, очень хотел жить. Желательно с минимальным количеством вины.

Высокий шагнул к Мине.

— Где он?

— Кто?

— Не играй.

— В моём доме больные, а не добыча.

Приземистый хохотнул.

— Больной? Да он, говорят, Рокера без рук уложил.

Я мысленно застонал.

Суп.

Его уложил суп.

Почему никто не уважает вклад похлёбки в историю?

Я схватил банку с каким-то порошком.

Понюхал.

И тут же пожалел.

Нос обожгло так, будто я вдохнул злую специю.

Глаза заслезились.

Отлично.

Оружие найдено. Против меня.

Я швырнул банку в угол комнаты рядом с дверью.

Она разбилась.

Порошок взметнулся облаком.

Высокий резко повернулся.

— Что за…

И закашлялся.

Приземистый тоже вдохнул и начал ругаться.

Мина не растерялась. Она сразу отступила к стене, прикрыв рот рукавом.

Я выскочил из задней комнаты.

Не красиво.

Не бесшумно.

Я ударился плечом о косяк, едва не выронил дубинку, но зато выглядел, наверное, внезапно.

Высокий попытался поднять копьё.

Я ударил дубинкой по древку.

Копьё ушло в сторону и врезалось в стол.

Миска с кашей рухнула на пол.

Часть меня успела скорбно отметить: еда снова погибла раньше меня.

Приземистый замахнулся дубинкой.

Я отступил слишком резко.

Споткнулся о ковёр.

И рухнул на пол.

Не как мастер уклонения.

Не как человек, просчитавший атаку.

Просто как идиот, у которого ноги внезапно объявили забастовку.

И именно в этот момент хлопнул выстрел.

Пуля прошла через окно.

Я даже не сразу понял, что это был выстрел.

Сначала был хлопок. Потом щепки. Потом странная пустота в голове, будто кто-то выдернул из мира все звуки и оставил только моё дыхание.

Я лежал на полу и смотрел на дырку в стене.

Она была ровно там, где секунду назад находилась моя голова.

Не образно.

Не драматично.

Ровно там.

Меня затошнило.

Я хотел пошутить. Правда хотел.

Мозг даже попытался что-то выдать про “удачный ковёр”.

Но язык не сработал.

Потому что я не уклонился.

Я не предвидел.

Я просто споткнулся.

Высокий медленно посмотрел на меня.

Его лицо изменилось.

Сначала злость.

Потом удивление.

Потом страх.

— Он… — прошептал приземистый. — Он знал.

Нет.

Нет, я не знал.

Я упал.

Как мешок с проблемами.

Но они уже решили.

Прекрасно.

Мир снова ошибочно решил, что я компетентен.

Стрелок за окном выругался и попытался перезарядиться.

Мина бросила нож.

Не в пирата.

В лампу на столе.

Лампа упала, масло вспыхнуло на полу.

— Вон! — крикнула она.

Пираты дёрнулись.

Я тоже дёрнулся.

Потому что пожар в деревянном доме — это не тот тип помощи, к которому я был психологически готов.

Высокий попытался ударить меня ногой.

Я перекатился в сторону.

Его сапог попал в кашу.

Он поскользнулся и рухнул на спину.

Я даже не удивился.

Похоже, еда в этом мире официально стала моим боевым союзником.

Приземистый бросился ко мне.

Я дёрнул ковёр.

Он потерял равновесие и врезался плечом в стол.

Банки посыпались вниз.

Одна ударила его по голове.

Другая разбилась под ногами.

Третья раскрылась ему прямо в лицо зелёным порошком.

Он заорал:

— Глаза! Глаза!

Я хотел сказать, что сочувствую.

Но стрелок уже полез через окно.

Мина схватила табурет и ударила его по рукам.

Он сорвался наружу с крайне неприличным воплем.

— Уходим! — крикнул кто-то снаружи. — Он нас вычислил!

Высокий побледнел.

— Отступаем!

Он схватил приземистого за ворот и потащил к двери.

Я стоял посреди комнаты с дубинкой в руке, дымом в лёгких и ощущением, что меня сейчас стошнит от страха.

Пираты выскочили наружу.

Дверь хлопнула.

Наступила тишина.

Мина затушила огонь одеялом.

Пол почернел.

Стол перевернулся.

В стене осталась дыра от пули.

Комната выглядела так, будто здесь лечили не людей, а последствия артиллерийского спора.

Я сел прямо на пол.

Потому что ноги отказались дальше участвовать в происходящем.

— Ты цел? — спросила Мина.

— Физически — возможно. Морально — нет.

Она подошла ближе.

— Пуля прошла рядом.

— Я заметил.

— Если бы ты не упал…

— Я знаю.

Я смотрел на дырку в стене.

Руки дрожали.

Сильно.

Так, что дубинка стучала о пол.

Я положил её рядом.

— Я не предвидел, — сказал я тихо.

Мина нахмурилась.

— Что?

— Выстрел. Я не предвидел. Я просто споткнулся.

Она молчала.

— Они думают, что я всё рассчитал. Но я упал, потому что ковёр — мерзкая тварь.

Мина медленно села рядом.

— Главное, что жив.

— Нет. Не главное.

Я сам удивился, насколько резко это прозвучало.

Потом выдохнул.

— Они вернутся. И теперь будут думать, что я опаснее, чем есть на самом деле. А я не опасный. Я просто… не умираю вовремя.

Она долго смотрела на меня.

Потом сказала:

— Иногда этого достаточно.

За окном уже собирались люди.

Осторожно.

Шёпотом.

Кто-то увидел дыру от пули и ахнул.

Я поднялся с трудом и вышел на крыльцо.

Ошибка.

Конечно ошибка.

Потому что толпа увидела меня.

С дубинкой.

В дыму.

С кровью на щеке.

И рядом — убегающих пиратов, которые орали на всю улицу:

— Он всё знал!

— Он нас заманил!

— Он нас вычислил!

Толпа замерла.

Я тоже.

Где-то сзади мальчишка с веснушками восторженно прошептал:

— Супер-шпион…

Я закрыл глаза.

Отлично.

Вчера я был голодным утопленником.

Сегодня — охотник, убийца, стратег и человек, который, видимо, умеет предсказывать пули.

Проблема была в том, что пули об этом не знали.

На другой стороне улицы мелькнул худой пират с перебинтованным ухом.

Гонец.

Он рванул в сторону северной бухты.

Я даже не попытался его догнать.

Не потому что был выше этого.

А потому что ноги всё ещё считали, что лежать на полу было лучшим решением за день.

Через несколько минут Гарт узнает, что я “вычислил” его людей.

А я узнал только одно:

моя жизнь снова свернула не туда.

И, судя по всему, обратно дороги уже не было.

Глава 4

Глава 4 — «Гениальный план, которого не существовало»

После ночного нападения я понял одну важную вещь.

Нет, не то, что пираты опасны.

Это я понял ещё в трактире, когда человек с ножом попытался объяснить мне местную культуру через угрозу вскрытия.

И не то, что в этом мире выживание требует смелости.

Смелость, как выяснилось, была роскошью. Я в основном пользовался паникой, случайностью и мебелью.

Я понял другое.

Если тебя один раз приняли за опасного человека — это неприятно.

Если второй раз — тревожно.

Если третий раз — это уже становится профессией, которую ты не выбирал.

Утро началось с того, что я проснулся на лавке в доме Мины и сразу захотел обратно в бессознательное состояние.

Тело болело.

Всё.

Даже те части, которые вчера, как мне казалось, не участвовали в событиях, теперь подали официальный протест.

Рёбра ныли, плечо тянуло, лицо щипало от новой повязки, руки были в синяках, а живот после удара Рокера напоминал, что пиратская дипломатия — штука очень контактная.

Я открыл глаза.

Потолок.

Деревянный.

С трещиной в форме кривой молнии.

Некоторое время я смотрел на неё и пытался представить, что это обычное утро. Что сейчас я встану, выпью чай, проверю телефон, пожалуюсь на жизнь и пойму, что мне просто приснился очень странный сон.

Потом за окном крикнула чайка.

Громко.

Нагло.

Так, будто напоминала:

«Нет, дружок, ты всё ещё здесь».

— Я начинаю ненавидеть этот мир, — прошептал я.

Соседняя комната скрипнула.

Мина появилась в дверном проёме с миской в руках.

— Уже проснулся?

— К сожалению.

— Хороший знак.

— Спорное утверждение.

Она поставила миску на стол. Внутри была каша. Опять каша. Видимо, в этом доме каша считалась универсальным лекарством от травм, стресса, пиратов и желания умереть.

Я медленно сел.

Боль тут же прошла по телу волной.

— Как самочувствие? — спросила Мина.

Я подумал.

— Как будто меня сначала утопили, потом избили, потом обстреляли, а потом положили спать на лавку, сделанную из принципиальной ненависти к позвоночнику.

— Значит, лучше, чем вчера.

— У вас пугающая шкала оценки здоровья.

Она хмыкнула.

Я начал есть.

Каша была густая, солёная, горячая. Не пир, конечно, но после вчерашнего дня любая еда, которую не нужно было добывать через драку, уже казалась признаком цивилизации.

Мина села напротив.

— Ночью приходили люди.

Я замер с ложкой у рта.

— Пираты?

— Жители. Смотрели на дом. Спрашивали, жив ли ты.

— Забота?

— Любопытство.

— А. Более правдоподобно.

— Ещё трое рыбаков предлагали охранять улицу.

Я медленно опустил ложку.

— От пиратов?

— От пиратов.

— И?

— Я их прогнала.

— Почему?

— Потому что они стояли с вилами, дрожали и шептались, что ты, наверное, сам заманишь врагов в ловушку. Они мешали спать.

Я закрыл глаза.

Конечно.

Заманю.

Сам.

В ловушку, которой не существует.

— Меня снова переоценили, — сказал я. — Это когда-нибудь закончится плохо.

— Оно уже плохо.

— Нет. Сейчас это разминка.

Мина внимательно посмотрела на меня.

— Что собираешься делать?

Вот хороший вопрос.

Я ел кашу и пытался придумать ответ, который не звучал бы как «спрятаться под кроватью и надеяться, что мир забудет моё лицо».

Проблема была в том, что мир, похоже, как раз активно моё лицо запоминал.

Ларс дал мне срок до ночи. Ночью его люди пришли «проверить». Проверка закончилась разбитым окном, дыркой от пули в стене и тем, что пираты убежали с криками «он всё знал».

Теперь Гарт наверняка считал меня не просто странным новичком, а странным новичком, который умеет видеть засады, срывать нападения и использовать кашу как оружие массового унижения.

На самом деле я просто споткнулся.

Но правда, как обычно, никого не интересовала.

— Мне нужны деньги, еда и способ исчезнуть, — сказал я наконец.

— В каком порядке?

— Еда, деньги, исчезнуть. Хотя исчезнуть можно и перед едой, если ситуация станет совсем отвратительной.

— Корабль будет завтра утром, если пираты не перекроют порт.

Я поднял взгляд.

— Если?

— Гарт может.

— Конечно может. Почему бы ему не контролировать порт, еду и мою судьбу одновременно? Очень удобно. Для него.

Мина встала и начала убирать посуду.

— Ты можешь попросить помощи у Дозора.

Я посмотрел на неё.

Она посмотрела на меня.

Пауза затянулась.

— Вы сами в это верите? — спросил я.

Мина ничего не ответила.

Вот именно.

Я вздохнул.

— Тогда где взять еду?

Мина молчала.

И это молчание мне не понравилось.

— Нет, — сказал я.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ваше лицо сказало.

— На западной стороне порта есть старый склад.

— Нет.

— Там хранят сушёную рыбу, крупу, мешки с сухарями.

— Вы предлагаете мне украсть еду?

— Я предлагаю тебе не умереть от голода.

— Это звучит как моральная ловушка.

— Это звучит как жизнь.

Я хотел отказаться.

Очень хотел.

Потому что между «я голодный» и «я лезу на склад к человеку, который хочет меня убить» существовала тонкая, но важная граница. Обычно её называют здравым смыслом.

Проблема была в том, что здравый смысл не кормит.

Я посмотрел на пустую миску.

Потом на Мину.

Потом на окно, за которым где-то ходили люди Гарта.

Если я останусь — они всё равно придут.

Если уйду голодным — далеко не уйду.

Если полезу на склад — возможно, умру сразу.

Варианты были разные, но все почему-то пахли могилой.

— Ладно, — сказал я. — Украсть еду у пирата. Что может пойти не так?

Мина промолчала.

Это был худший возможный ответ.

— Этот склад чей? — спросил я.

— Формально торговой артели.

— Неформально?

— Гарта.

Я медленно посмотрел на неё.

— То есть вы предлагаете мне украсть еду со склада человека, который уже хочет меня убить?

— Я предлагаю не попадаться.

— Это разные жанры оптимизма.

Через полчаса я уже шёл к западной стороне порта.

Не гордо.

Не уверенно.

Не как опасный охотник.

Как человек, который всеми силами пытается выглядеть прохожим, но сам от этого становится подозрительнее.

На мне была старая тёмная куртка, которую дала Мина. Она была велика в плечах, пахла травами и дымом. Дубинку я оставил у неё, потому что человек с дубинкой возле склада выглядит не как голодный бедолага, а как начинающий грабитель без чувства стиля.

Взамен Мина дала мне мешок.

— Если спросят, ты несёшь грязное бельё.

— А если захотят проверить?

— Тогда беги.

Отличный план.

Настолько сложный, что его можно было записать на обратной стороне хлебной крошки.

У склада стояли два охранника.

Один сидел на ящике и ел яблоко. Второй ковырял ножом в доске.

Я остановился за углом.

Плана не было.

Была приблизительная мысль: обойти склад, найти задний вход, взять немного еды, уйти, не умереть.

Гениальный план, которого не существовало.

Я пошёл вдоль соседнего сарая.

У прохода между бочками сидел рыжий кот.

Тощий, с надорванным ухом и лицом существа, которое давно разочаровалось во всём живом.

Он посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

— Не сдавай меня, — тихо сказал я.

Кот мяукнул.

Очень громко.

— Кто там? — донёсся голос охранника.

Я замер.

Кот спокойно ушёл под бочки.

— Опять эта рыжая дрянь, — буркнул второй.

Я выдохнул.

— Первый союзник в этом мире — и тот работает на хаос.

Боковая дверь была закрыта.

Конечно.

Я обошёл склад дальше и нашёл отогнутую доску у задней стены.

Не полностью. Но достаточно, чтобы через щель мог пролезть человек худой, отчаявшийся и не уважающий своё достоинство.

То есть я.

Я потянул доску.

Она скрипнула.

Сердце мгновенно провалилось куда-то вниз.

Но снаружи никто не отреагировал.

Я расширил щель и полез внутрь.

Куртка сразу зацепилась за гвоздь.

Я застрял.

Посреди стены.

Половина меня внутри склада, половина снаружи.

— Нет-нет-нет, — прошипел я.

Я дёрнулся сильнее.

Ткань треснула.

Я рухнул внутрь на мешки и замер.

Тишина.

Хорошо.

Никто не пришёл.

Это настораживало.

Склад был забит мешками, бочками и ящиками. В воздухе висел запах рыбы, соли и старого дерева.

Я быстро нашёл сухари.

Потом вяленую рыбу.

Потом крупу.

И остановился.

Нет.

Не жадничать.

Жадность убивает.

Особенно внутри склада человека, который уже хочет тебя убить.

Я уже собирался уходить, когда услышал голоса.

Снаружи.

Близко.

Ключ звякнул в замке.

— Быстрее, — сказал кто-то. — Ларс не любит ждать.

Я замер.

Организм срочно требовал: бежать, орать или притвориться мёртвым.

Все три варианта были плохими.

Я метнулся к ближайшей бочке.

Внутри было пусто.

Пахло солью и рыбой.

— Это ужасная идея, — прошептал я.

Дверь открылась.

Я залез внутрь.

Сразу понял, что идея была не просто ужасной, а архитектурно унизительной.

Колени упёрлись в грудь. Спина согнулась. Мешок с едой пришлось прижать к животу.

В склад вошли трое.

Я видел только сапоги через щель.

Грязные. Тяжёлые.

Один плащ был красным.

Ларс.

Прекрасно.

— Капитан злой, — сказал один из пиратов.

— Капитан всегда злой, — ответил Ларс. — Сейчас он ещё и заинтересован.

— В этом типе?

— В нём.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

Разговор обо мне, пока я сижу в бочке, — это был новый уровень абсурда.

Они открыли ящики.

Металл звякнул.

Я осторожно приподнял крышку.

Ружья.

Порох.

Ящики с оружием.

Вот это уже было плохо.

Очень плохо.

Я пришёл за сухарями, а влез в контрабанду.

— Сделка вечером? — спросил пират.

— После заката, — ответил Ларс. — Гарт хочет убрать товар до того, как Дозор начнёт нюхать.

— А если этот новичок доберётся до них раньше?

Ларс помолчал.

— Поэтому мы и найдём его первыми.

Я сидел в бочке и старался не дышать.

Кажется, случайно выглядеть опасным у меня получается лучше, чем жить.

Ларс подошёл ближе.

Очень близко.

Я видел его сапоги прямо перед бочкой.

Он постучал по крышке.

Тук.

Я перестал дышать.

Тук.

В груди стало тесно.

Тук.

Я вдруг понял, что если меня сейчас найдут, дело не закончится просто убийством вора.

Они узнают про Мину.

Про Борна.

Про всех, кто помогал мне.

Я пришёл за сухарями, а мог притащить смерть людям, которые проявили ко мне хоть каплю нормальности.

— Эту бочку проверяли? — спросил Ларс.

— Пустая.

— Открой.

Крышка начала подниматься.

Мозг не придумал план.

Вообще.

Поэтому, когда в щель заглянул пират, я сделал единственное, что мог сделать человек моего уровня подготовки.

Я ткнул ему в лицо вяленой рыбой.

Пират отшатнулся.

— Твою мать!

— Что там? — резко спросил Ларс.

— Рыба!

— Конечно там рыба, идиот, это бочка из-под рыбы!

— Но она… живая!

Пауза.

Я замер с рыбой в руке.

— Живая, — медленно повторил Ларс.

— Она меня ткнула!

Я понял, что ещё секунда — и кто-нибудь догадается.

Пришлось действовать.

Я резко толкнул бочку изнутри.

Она покатилась.

Вместе со мной.

Мир превратился в круговорот дерева, вони, темноты и сожалений.

Бочка врезалась в ящики.

Крышка слетела.

Я вывалился наружу прямо перед тремя пиратами.

С рыбой в руке.

Несколько секунд все молчали.

Потом я сказал:

— Это не то, как выглядит.

Ларс медленно повернул голову.

— Ты.

— Я могу объяснить.

— Ты был в бочке.

— Это часть объяснения.

— Ты подслушивал.

— Нечаянно.

— В бочке.

— Обстоятельства.

— Он внедрился… — прошептал один из пиратов.

— Нет, — быстро сказал я. — Я просто воровал еду!

Пираты уставились на меня.

— Он слишком спокойно признаётся, — сказал второй.

— Потому что это правда!

— Значит, прикрытие.

Я закрыл глаза.

Логика в этом мире умерла мучительно и давно.

Ларс вытащил саблю.

— Капитан будет рад.

— А может, не надо его радовать?

Он шагнул ко мне.

Я отступил.

Позади — ящики.

Слева — бочки.

Справа — стена.

До выхода — далеко.

Первый пират бросился ко мне.

Я швырнул ему в лицо рыбу.

Да.

Снова рыбу.

Она ударила его по щеке с влажным шлепком.

Пират замер скорее от унижения, чем от боли.

Я схватил мешок сухарей и бросил в сторону Ларса.

Мешок лопнул.

Сухари рассыпались по полу.

Ларс поскользнулся.

На полсекунды.

Но иногда половина секунды — это вся жизнь.

Я рванул между ящиками.

Пуля ударила в стену рядом с моей головой.

Не где-то красиво над головой.

Рядом.

Щепка полоснула по щеке, и я почувствовал кровь.

Ноги стали ватными.

Очень хотелось лечь и официально отказаться участвовать в происходящем.

Но люди сзади явно не приняли бы мою отставку.

— Стреляешь?! — заорал Ларс. — Здесь порох, идиот!

Я добежал до дыры в стене.

Бросил мешок наружу.

Полез следом.

Плечи застряли.

Снова.

— Да вы издеваетесь…

Сзади приближались шаги.

Я рванулся сильнее.

Гвоздь полоснул по боку.

Боль вспыхнула огнём.

Я вывалился наружу, схватил мешок и побежал.

За спиной раздались крики:

— Он снаружи!

— К воротам!

Я нёсся через рынок.

Не красиво.

Не героически.

Как человек, которому очень хочется продолжить существование.

Я врезался плечом в корзину.

Кто-то закричал.

Один из пиратов толкнул старика, не сбавляя скорости.

И вот тогда стало не смешно.

Совсем.

Я перепрыгнул через ящик с овощами.

Плохо перепрыгнул.

Зацепился ногой.

Едва удержался.

Позади пират влетел в тот же ящик. Репа и морковь разлетелись по улице.

— Мои овощи! — закричала продавщица.

— Запишите на Гарта! — заорал я.

Толпа ахнула.

Я понял, как это прозвучало.

Будто я только что объявил войну местной мафии.

Хотя я просто не хотел платить за репу.

Я свернул в переулок.

Там снова были бочки.

Судьба явно считала, что сегодня у меня тематический день.

Шаги приближались.

— Проверь бочки!

Нет.

Нет-нет-нет.

Я увидел деревянную перекладину с сетями и полез наверх.

Сеть зашуршала.

Я распластался на балке прямо над пиратами.

Один поднял голову.

Я перестал дышать.

— Что? — спросил второй.

— Показалось.

Они ушли дальше.

Я остался висеть, чувствуя, как дрожат руки.

Мешок болтался на локте.

Колено ныло.

Спина горела.

Я был похож на мокрое бельё, которое передумало сушиться.

Когда я наконец добрался до дома Мины, она встретила меня с ножом.

— Это я, — быстро сказал я.

— Вижу.

— Тогда почему нож?

— Привычка.

Я поставил мешок на стол.

— Достал еду. И, кажется, международную преступную схему.

Мина замерла.

— Что?

— Там оружие, порох и контрабанда. И люди Гарта, которые обсуждали, купить меня или убить.

— Ты подслушал сделку?

— Я не подслушивал. Я прятался в бочке. Разница важная.

Я высыпал на стол сухари и рыбу.

Мина посмотрела на одну рыбу.

— Почему она помятая?

— Использовалась в самообороне.

Она закрыла глаза.

— Боги морей.

— Да, я тоже устал.

За окном раздались крики.

Со стороны порта били в колокол.

— Они ищут тебя, — тихо сказала Мина.

— Уже?

— Ты был на складе.

Конечно.

Потому что теперь пираты думали, будто я специально внедрился к ним ради информации.

А я просто хотел поесть.

Через несколько минут в дверь постучали.

Мы замерли.

Мина взяла нож.

Я схватил рыбу.

Потом посмотрел на неё.

Вздохнул.

И взял табурет.

— Мина! Это я. Борн!

Она открыла дверь.

Борн вошёл быстро.

— Ты был на складе?

— В мою защиту…

— Не надо.

— Справедливо.

Он посмотрел на мешок.

— Ты украл еду у Гарта.

— Немного.

— И сорвал сделку.

— Случайно.

Борн достал бумагу и положил на стол.

— Гарт стягивает людей сюда. Он думает, что ты пойдёшь к Дозору.

— Я не собирался.

— Он не знает.

Я медленно сел.

Сил почти не осталось.

Я пережил море.

Трактир.

Ночную засаду.

Склад.

Бочку.

Рыбу.

Погоню.

И всё это привело к тому, что теперь местный главарь считает меня угрозой своей контрабанде.

Я победил исключительно потому, что ситуация оказалась тупее меня.

И почему-то это всех напугало.

— Что именно он приказал? — спросила Мина.

Борн посмотрел на меня.

— Найти его раньше, чем он доберётся до Дозора.

В комнате стало тихо.

Мне хотелось сказать «нет».

Очень спокойно.

Очень уверенно.

Очень трусливо.

Нет, я не пойду к Дозору.

Нет, я не полезу дальше.

Нет, я не буду спасать остров, людей, торговцев и всех остальных, которым не повезло оказаться рядом со мной.

Я не герой.

Герои в этом мире улыбаются перед смертью и бьют пиратов кулаками размером с пушку.

Я же хотел сухарь.

Один.

Максимум два.

Но за окном снова кричали люди.

По улице пробежали пираты.

Кто-то хлопнул ставнями.

Я посмотрел на Мину.

На Борна.

На карту.

И понял самое неприятное:

если я сейчас спрячусь, они всё равно придут.

Только уже не за мной одним.

Я закрыл глаза.

— Видимо, — сказал я, — мне теперь действительно придётся добраться до Дозора.

Борн посмотрел на меня так, будто я только что подтвердил самые страшные слухи.

А я просто окончательно испортил себе день.

Я взял сухарь со стола и откусил.

Он был твёрдый, как местная судьба.

— Только сначала, — сказал я, жуя, — я доем.

Потому что если меня сегодня убьют, я хотя бы умру не на пустой желудок.

Глава 5

Глава 5 — «Морской Дозор и профессиональные идиоты»

Я доел сухарь.

Не потому что был спокоен.

Не потому что ситуация позволяла спокойно завтракать.

И уж точно не потому что у меня был железный характер, холодная выдержка и внутренний стержень человека, который идёт против пиратской банды с прямой спиной и ясным взглядом.

Нет.

Я доел сухарь потому, что если меня сегодня убьют, я хотя бы умру не на пустой желудок.

Мелочь, но в моей новой жизни мелочи внезапно стали роскошью.

Сухарь был твёрдый, как местная судьба, и примерно такой же приятный на вкус. Я жевал его, сидя за столом у Мины, пока Борн стоял у двери и выглядел так, будто мысленно уже заказывал мне гроб. Мина молчала. Это было хуже, чем если бы она ругалась.

Когда человек молчит после того, как ты говоришь: «Пойду к Морскому Дозору», это значит, что в плане слишком много дыр, чтобы выбрать одну и начать с неё.

— Значит, к Дозору, — сказал Борн.

— Не звучите так, будто я сам предложил себя сварить, — ответил я.

— Разница небольшая.

— Спасибо. Очень вдохновляет.

Мина положила на стол чистую повязку, посмотрела на мой порезанный бок и сказала:

— Сначала перевязка.

— Потом смерть?

— Потом прогулка к людям, которые могут решить, что ты преступник.

— То есть смерть, но с бумажной работой.

Борн хмыкнул.

Мина — нет.

Она размотала старую повязку. Ткань неприятно прилипла к коже, и я скривился. Порез от гвоздя оказался не глубоким, но достаточно мерзким, чтобы напоминать: попытка пролезть через дырку в стене преступного склада — плохой выбор даже по моим новым стандартам.

— Дыши ровно, — сказала Мина.

— Я бы с радостью, но организм считает, что ровное дыхание — это для людей без дырок в боку.

Она прижала к ране что-то жгучее.

Я втянул воздух сквозь зубы.

Внутри всё кричало.

Снаружи я, надеюсь, выглядел слегка уставшим.

Моё лицо сохраняло спокойствие. Это было предательство со стороны лица.

— Хорошо держишься, — сказала Мина.

— Я внутри ору.

— Опять?

— У меня стабильность.

Она перевязала рану плотнее, чем мне хотелось бы, и завязала узел так, будто не повязку закрепляла, а мою способность сопротивляться.

— Не беги, — сказала она. — Разойдётся.

Я посмотрел на неё.

— Вы понимаете, что за мной сейчас охотится банда?

— Понимаю.

— И ваш медицинский совет: не бегать?

— Да.

— Отлично. Я передам пиратам, чтобы нападали прогулочным шагом.

Борн подошёл к столу и развернул грубую карту острова.

Слово «карта» тут, конечно, было щедрым. Это был лист с линиями, пятнами, кривыми домами и пометками, сделанными рукой человека, который явно верил, что точность — это буржуазная слабость.

— База Дозора здесь, — сказал он, ткнув пальцем в восточную часть порта.

— Почему она в порту, если Гарт контролирует порт?

— Потому что Дозор контролирует официальную часть порта.

— А Гарт?

— Неофициальную.

— То есть половина острова живёт по закону, половина по понятиям, и все делают вид, что так и надо?

Борн посмотрел на меня.

— Ты быстро учишься.

— Я страдаю. Это разные процессы, но результат похож.

Мина указала на узкую улицу, обходящую рынок.

— Главной дорогой не иди. Люди Гарта ждут, что ты пойдёшь прямо.

— Потому что я похож на идиота?

— Потому что нормальные люди идут прямо.

— С каждым часом нормальность кажется мне всё более подозрительной.

Борн показал другой путь:

— Через старые рыбные сараи, потом вдоль канала, потом к площади с колоколом. Оттуда база Дозора в двух улицах.

— Там будут пираты?

— Возможно.

— Дозорные?

— Тоже возможно.

— Отлично. Маршрут пролегает между двумя разновидностями проблем.

Я встал.

Тело тут же напомнило, что вообще-то вчера и сегодня я пережил больше, чем приличный человек должен переживать за год. Колени ныли. Рёбра тянули. Голова была тяжёлая. В животе сухарь лежал как маленький камень гражданской ответственности.

Борн протянул мне старую кепку.

— Надень.

— Это маскировка?

— Это чтобы лицо меньше видели.

Я надел кепку и посмотрел на Мину.

— Ну как?

Она смерила меня взглядом.

— Как больной грузчик.

— Уже лучше, чем тайный охотник.

— Не надейся.

Я взял мешок, в котором было немного сухарей и одна вяленая рыба. Рыбу я брать не хотел. После склада у нас с рыбой сложились сложные боевые отношения. Но Мина сказала, что еда есть еда, а Борн добавил, что если всё пойдёт плохо, я хотя бы смогу снова использовать её как оружие.

Смешно.

Пугающе практично.

Когда я вышел через заднюю дверь, солнце уже стояло высоко. Порт шумел, но иначе, чем утром. В воздухе было напряжение. Люди говорили тише, смотрели чаще, закрывали лавки быстрее. Город пах рыбой, пылью, дымом и страхом.

Страх здесь был как приправа.

Вроде невидимый, но чувствуется во всём.

Я пошёл через задние дворы.

Сначала всё было нормально.

Почти.

Я миновал курятник, где вчера прятался, и куры снова посмотрели на меня с осуждением. Особенно одна, рыжая, с гребнем набок. Она явно узнала меня.

— Не начинай, — прошептал я.

Курица клюнула землю.

Я решил считать это перемирием.

У рыбных сараев было пусто. Слишком пусто. Несколько лодок лежали вверх дном. Сети висели на жердях. Между досками гулял ветер. Где-то капала вода.

Я держался тени, стараясь не хромать.

Получалось плохо.

Во-первых, я хромал.

Во-вторых, человек, который пытается не хромать, выглядит ещё подозрительнее, чем человек, который просто хромает.

В-третьих, моя жизнь уже доказала: чем больше я пытаюсь выглядеть нормально, тем сильнее окружающие видят во мне тёмного стратега.

За углом послышались голоса.

Я замер.

Двое.

Мужские.

— Ларс сказал смотреть у сараев.

— Думаешь, он сюда пойдёт?

— Если он умный — нет.

— А если хитрый?

— Тогда да.

Я закрыл глаза.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Теперь даже логика против меня. Если я иду туда, куда умный человек не пошёл бы, значит, я хитрый. Если не иду — тоже хитрый, потому что предвидел. В этом мире здравый смысл не просто вне закона, он ещё и даёт показания против меня.

Я посмотрел вокруг.

Слева — перевёрнутая лодка.

Справа — бочки с сетью.

Сзади — путь обратно.

Вперёд — голоса.

Организм срочно требовал: бежать, орать или притвориться мёртвым.

Я выбрал четвёртый вариант: сделать глупость молча.

Я нырнул под перевёрнутую лодку.

Это была ошибка.

Под лодкой было темно, сыро и пахло так, будто рыба здесь не просто хранилась, а умерла с претензией к миру. Я прижался к земле, мешок впился в бок, повязка тут же напомнила о ране.

Шаги приблизились.

Двое пиратов остановились совсем рядом.

Я видел их сапоги через щель между досками.

— Здесь пусто, — сказал один.

— Проверь лодки.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я официально против происходящего.

Один пнул лодку.

Доски глухо стукнули. Я зажал рот ладонью, чтобы не выругаться.

— Тяжёлая, — сказал он.

— Может, под ней кто-то есть.

Пауза.

Я перестал дышать.

В этот момент из-под другой лодки выскочил кот.

Тот самый рыжий предатель со склада.

Он вылетел, как оскорблённый демон, зашипел и бросился прямо на сапоги пирата.

— А-а! Тварь!

Пират отскочил, споткнулся о сеть и рухнул в бочку.

Второй заржал.

— Тебя кот победил!

— Заткнись!

Кот гордо исчез между сараями.

Я лежал под лодкой и впервые за два дня почувствовал к нему что-то похожее на уважение.

Первый союзник в этом мире — рыжий террорист.

Пираты ушли, ругаясь.

Я подождал ещё пару минут, потом осторожно выбрался.

Встал.

Почистил рукав от грязи.

Посмотрел в сторону, куда убежал кот.

— Один-ноль в твою пользу, — тихо сказал я.

Кот, конечно, не ответил.

Потому что был профессионалом.

Дальше путь шёл вдоль канала.

Канал был узкий, грязный и пах так, будто весь город договорился сбрасывать туда свои плохие решения. По обеим сторонам стояли склады, лавки и дома. Над водой висели мостки. На одном сушилось бельё. На другом сидел мальчишка с удочкой, хотя я сомневался, что в этом канале могла выжить рыба с самоуважением.

Мальчишка увидел меня.

Прищурился.

— Охотник?

Я резко приложил палец к губам.

Он округлил глаза.

Потом кивнул так серьёзно, будто я передал ему государственную тайну.

— Секретная миссия? — прошептал он.

— Нет. Я просто не хочу, чтобы меня убили.

Он восхищённо прошептал:

— Круто.

Я устал.

Я слишком устал для этого.

— Ты видел людей Гарта? — спросил я.

— Двое на мосту. Один у лавки с солью. Ещё Ларс ходил к базе Дозора.

Я замер.

— К базе Дозора?

— Ага. С красным плащом. Важный такой. Смотрел, как будто у него живот болит от собственной важности.

Я посмотрел на мальчишку с уважением.

— Хорошее описание.

— Спасибо.

— Как пройти к базе, чтобы не попасть на мост?

Он показал на узкий проход между домами.

— Там можно через двор старой прачки. Только осторожно. У неё гусь злой.

Я молча смотрел на него.

— Гусь.

— Очень злой.

— Конечно. Пираты, коррупция, контрабанда, морские чудовища — и гусь как отдельный босс.

Мальчишка кивнул.

— Он кусается.

— Спасибо за разведданные.

Я пошёл указанным путём.

Во двор старой прачки я вошёл через низкую калитку.

Там было тихо.

Подозрительно тихо.

На верёвках висели простыни. Белые, серые, жёлтые от старости. Между ними гулял ветер. На лавке стояли тазы. У стены лежали дрова.

Гуся не было.

Я сделал шаг.

Потом второй.

Третий.

И только когда почти дошёл до выхода, из-за таза медленно вышел он.

Белый.

Крупный.

С чёрными глазами, в которых не было ни жалости, ни сомнений, ни уважения к человеческой жизни.

Мы посмотрели друг на друга.

Я замер.

Гусь вытянул шею.

— Нет, — тихо сказал я. — Даже спрашивать не буду.

Гусь зашипел.

Я поднял ладони.

— Спокойно. Я просто прохожу.

Он сделал шаг.

Я сделал шаг назад.

Он ещё шаг.

Я ещё назад.

Это был самый унизительный поединок в моей жизни, а учитывая последние два дня, конкуренция была серьёзная.

— Послушай, — прошептал я. — У меня нет конфликта с твоей территориальной политикой.

Гусь бросился.

Я тоже.

В сторону.

Он пронёсся мимо, щёлкнув клювом у моей ноги. Я подскочил, задел верёвку с простынями, одна простыня упала мне на голову.

Мир стал белым.

Гусь зашипел ещё громче.

Я дёрнулся, запутался, чуть не упал, вырвался из простыни и бросился к выходу.

За спиной раздалось хлопанье крыльев.

Я вылетел из двора на улицу и едва не сбил женщину с корзиной.

— Простите!

Она посмотрела на меня, потом на гуся, который стоял в воротах, победно шипел и охранял свой двор.

— Он опять?

— У вас тут всё «опять», да? — выдохнул я.

Женщина прищурилась.

— Ты тот самый?

Я поправил кепку.

— Нет.

— Какой именно?

— Любой.

И быстро пошёл дальше.

Через две улицы я увидел базу Морского Дозора.

Она выглядела почти внушительно.

Белые стены, высокий флагшток, сине-белый флаг с эмблемой Дозора. У ворот двое часовых в форме. За стеной — двор, казарма, маленькая башня. Всё аккуратно. Всё официально. Всё будто бы говорило: «Здесь порядок».

После последних дней мне слово «порядок» казалось не обещанием, а угрозой.

Я остановился в тени лавки.

У ворот стоял Ларс.

Красный плащ, сабля, гладкая улыбка.

Он разговаривал с дозорным офицером.

Офицер был плотный, с чёрными усами, в чистой форме и с лицом человека, который привык, что ему кланяются. На поясе — сабля. На груди — значок. Рядом двое солдат стояли чуть в стороне, делая вид, что не слышат разговор.

Ларс протянул офицеру маленький мешочек.

Офицер даже не посмотрел по сторонам.

Просто взял.

Спрятал.

Я медленно выдохнул.

Чудесно.

Просто чудесно.

Морской Дозор, последний островок закона и надежды, оказался кассой взаимопомощи местной преступности.

Я начинаю ненавидеть этот мир.

Ларс что-то сказал. Офицер кивнул. Потом Ларс ушёл, даже не пытаясь выглядеть невиновным.

Я стоял в тени и чувствовал, как внутри всё холодеет.

План «добраться до Дозора» только что стал выглядеть как план «добровольно сдать себя людям, которые уже получили деньги за мою проблему».

Можно было уйти.

Нужно было уйти.

Но если я уйду, Гарт продолжит искать меня. Если я ничего не сделаю, он уберёт оружие со склада, а потом, возможно, решит, что безопаснее выжечь весь след вместе с теми, кто мне помогал. Миной. Борном. Торговцами. Детьми, которые слишком много видели.

Я не герой.

Но у меня, к сожалению, была память.

И совесть.

Ненавижу совесть. Ужасно непрактичная вещь.

Я сделал глубокий вдох, вышел из тени и пошёл к воротам.

Часовые сразу выпрямились.

— Стой, — сказал один.

Я остановился.

— Мне нужно поговорить с офицером.

— По какому делу?

Хороший вопрос.

«Я случайно украл еду со склада пиратов, спрятался в бочке, подслушал разговор о контрабанде оружия, теперь меня ищет банда, а ваш офицер, кажется, берёт взятки» — звучало как попытка попасть в тюрьму быстрее, чем через обычную очередь.

— По делу о контрабанде, — сказал я.

Часовой прищурился.

— Кто ты?

— Свидетель.

— Свидетель чего?

— Преступления.

— Какого?

Я посмотрел на него.

— Вы всегда работаете методом «заставим человека пожалеть, что пришёл»?

Он моргнул.

— Что?

— Ничего. Мне нужен офицер.

Второй часовой смотрел на мои повязки, порванную рубашку, усталое лицо и мешок с рыбой.

— Это он, — тихо сказал он.

Первый повернул голову.

— Кто?

— Тот новичок. Про него утром говорили. Который людей Гарта…

— Не начинайте, — сказал я.

Оба посмотрели на меня.

— Я пришёл не как охотник, не как шпион, не как страшный стратег. Я пришёл как человек, который хочет, чтобы профессиональные люди сделали профессиональную работу.

В этот момент из ворот вышел офицер с усами.

Тот самый.

Он остановился, оглядел меня с головы до ног и улыбнулся.

Не так, как Ларс.

Хуже.

Улыбка Ларса хотя бы честно сообщала: «Я опасен».

Улыбка офицера говорила: «Я опасен, но у меня есть печать».

— Что здесь? — спросил он.

Часовой вытянулся.

— Господин лейтенант Брасс, этот человек говорит о контрабанде.

Брасс перевёл взгляд на меня.

— Контрабанда?

— Да.

— Интересно. Проходи.

Вот так просто.

Слишком просто.

План сработал.

Это настораживало.

Меня провели внутрь.

Двор базы был аккуратный. Слишком аккуратный. Солдаты таскали ящики, чистили оружие, кто-то тренировался с деревянными мечами. На стене висела доска объявлений. На ней были листовки с наградами.

Я невольно посмотрел.

Пираты.

Пираты.

Ещё пираты.

Лица, имена, суммы.

И между ними — пустое место, куда, как мне внезапно показалось, очень удобно можно было бы повесить мою физиономию с подписью: «Подозрительный идиот, опасен случайно».

Меня привели в кабинет.

Брасс сел за стол.

Я остался стоять.

В комнате пахло чернилами, табаком и властью. На полке стояли папки. На стене висела сабля. На столе — печать, карты, бутылка и две чашки.

Брасс указал на стул.

— Садись.

Я сел.

Медленно.

Стул был мягче лавки Мины, и это уже казалось подозрительным.

— Имя? — спросил он.

— Алекс.

— Полное?

— Просто Алекс.

Он поднял бровь.

— Люди с одним именем обычно либо сироты, либо преступники, либо лгут.

— В последнее время я открыт для всех трёх вариантов.

Брасс улыбнулся.

— Смешной.

— Это защитная реакция.

Он взял перо.

— Рассказывай.

Я рассказал.

Не всё.

Но достаточно.

Про склад. Про ящики с ружьями. Про порох. Про сделку после заката. Про людей Гарта. Про Ларса.

Я не стал рассказывать, что попал туда, потому что воровал еду. Вернее, попытался не рассказывать.

Брасс быстро заметил дыру.

— А почему ты оказался на складе?

Я замолчал.

Он улыбнулся шире.

— Ну?

— Я… искал информацию.

Это прозвучало плохо.

Очень плохо.

Даже для меня.

Брасс откинулся на спинку.

— Искал информацию.

— Да.

— Один.

— Да.

— На складе банды.

— Так вышло.

— Без разрешения.

— Разрешения у преступников спрашивать неудобно.

— И нашёл оружие.

— Да.

— А потом сбежал.

— Да.

— Прекрасно.

Он положил перо.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Как правда, которая очень старается выглядеть преступлением?

— Как хитрая психологическая игра.

Я моргнул.

— Что?

Брасс сцепил пальцы.

— Ты приходишь сюда. Говоришь, что случайно нашёл склад Гарта. При этом сам выглядишь как человек, который последние сутки дрался, убегал и прятался. По городу ходят слухи, что ты охотник. Люди Гарта ищут тебя. И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты просто свидетель?

Я устало посмотрел на него.

— Честно? Я уже не рассчитываю, что кто-то поверит хоть чему-то разумному.

— Значит, признаёшь, что скрываешь правду?

— Я признаю, что мой уровень усталости несовместим с бюрократией.

Он постучал пальцем по столу.

— На кого работаешь?

— Ни на кого.

— Охотник?

— Нет.

— Агент другого отделения Дозора?

— Нет.

— Революционер?

— Нет.

— Пират?

Я посмотрел на него.

— Вы видели мою обувь? Какой пират с такой грустью в одежде?

Брасс не засмеялся.

Плохо.

Люди без чувства юмора опаснее людей с ножами. Нож хотя бы видно.

Он встал и подошёл к окну.

— Ты знаешь, Алекс, на острове порядок держится тонко.

— Я заметил, он уже почти не держится.

— Умный язык.

— Уставший.

— Гарт неприятен. Но предсказуем. Такие люди полезны, пока знают границы.

Я медленно поднял взгляд.

Вот оно.

Не «мы арестуем преступника».

Не «спасибо за информацию».

А «полезны».

— Он торгует оружием, — сказал я.

— Возможно.

— Возможно?

— У тебя есть доказательства?

Я открыл рот.

Закрыл.

Доказательства.

Конечно.

Я видел. Слышал. Бежал. Пах рыбой. Но принести ружьё, бочку пороха и заверенную подпись пирата я, к сожалению, не догадался.

— Я свидетель.

— Свидетели ошибаются.

— А взятки помогают им ошибаться?

Брасс медленно повернулся.

Комната стала очень тихой.

Я понял, что сказал это вслух.

Зачем.

Зачем я это сказал.

Иногда язык — самый опасный орган. Особенно мой.

— Что ты сказал? — тихо спросил Брасс.

Я сглотнул.

Внутри меня всё кричало.

Снаружи я выглядел, наверное, как человек, который только что решил умереть красиво. Это было нечестно. Я хотел жить некрасиво, но долго.

— Я видел Ларса у ворот, — сказал я. — Он передал вам мешочек.

Брасс смотрел на меня.

Не зло.

Хуже.

Внимательно.

Как человек, который только что решил, что проблема перестала быть разговорной.

— Ты ошибся, — сказал он.

— Хотелось бы.

— Ты очень устал. Ранен. Напуган. Много слухов. Мало сна. Люди в таком состоянии видят странное.

— Согласен. Например, сегодня я видел гуся, который ведёт себя увереннее половины пиратов.

Он не оценил.

— Ты понимаешь, что обвинение офицера Морского Дозора — серьёзное преступление?

— А коррупция?

— Осторожнее.

Я замолчал.

Наконец-то мозг догнал рот и ударил его изнутри.

Брасс подошёл к двери и открыл её.

— Солдаты.

В кабинет вошли двое дозорных.

— Проводите нашего гостя в комнату ожидания.

Комната ожидания.

Звучит почти прилично.

Но по лицам солдат я понял: это не та комната, где дают чай и журналы.

— Я задержан? — спросил я.

— Ты под защитой, — сказал Брасс.

— От кого?

— От самого себя, похоже.

Солдаты взяли меня под руки.

Не грубо.

Но крепко.

Я мог бы сопротивляться.

Теоретически.

Практически я был ранен, голоден, устал и находился в здании, полном вооружённых людей. Моя стратегия сопротивления закончилась бы на стадии «получить по голове».

Меня вывели из кабинета.

По коридору.

Мимо дверей.

Мимо солдат, которые делали вид, что не смотрят.

Потом вниз по лестнице.

В прохладный каменный коридор.

— Комната ожидания, значит? — спросил я.

Один солдат хмыкнул.

— У нас так называют.

— А как называют те, кто там сидит?

— Камера.

Логично. К сожалению.

Меня втолкнули в небольшую комнату с решёткой вместо двери. Внутри была лавка, ведро и стена, на которой кто-то нацарапал: «Не верь усатым».

Полезный совет.

Жаль, поздно.

Решётка закрылась.

Замок щёлкнул.

Я остался один.

Некоторое время я стоял.

Потом сел на лавку.

Потом лёг.

Потом понял, что лавка твёрже, чем у Мины, но мягче, чем камни берега. Прогресс.

Мозг уже начал писать завещание.

Вторая версия за день.

Я закрыл глаза.

Ситуация уверенно деградировала.

Я хотел попросить помощи. В итоге оказался заперт у тех, кто должен помогать. Пираты ищут меня. Дозор меня держит. Коррумпированный офицер знает, что я видел взятку. Гарт думает, что я агент. Жители думают, что я охотник. Дети, вероятно, уже считают меня человеком, который победил гуся взглядом.

Кажется, случайно выглядеть опасным у меня получается лучше, чем жить.

За стеной послышались шаги.

К решётке подошёл молодой дозорный.

Не тот, что у ворот. Этот был младше. Лет восемнадцать-девятнадцать. Веснушчатый, с честными глазами и лицом человека, который ещё не понял, куда попал.

В руках он держал кружку воды.

— Пить хочешь? — спросил он.

Я медленно сел.

— Это ловушка?

Он моргнул.

— Что?

— Ничего. Да, хочу.

Он просунул кружку через маленькое окошко в решётке.

Я взял и выпил почти сразу.

Вода была тёплая, но настоящая.

— Спасибо.

Он кивнул.

Потом тихо спросил:

— Ты правда видел склад Гарта?

Я посмотрел на него.

— Да.

— И оружие?

— Да.

Он сглотнул.

— Я знал.

— Что?

— Что они что-то возят. Но лейтенант говорит не лезть. Мол, приказ сверху.

— Приказ сверху — это универсальная фраза для людей, которым платят сбоку.

Он нервно оглянулся.

— Тише.

— Поверь, я тоже хотел бы жить громче, но обстоятельства против.

Молодой дозорный приблизился к решётке.

— Меня зовут Рен.

— Алекс.

— Я слышал про тебя.

— Уверен, ничего хорошего.

— Говорят, ты охотник.

— Нет.

— Агент?

— Нет.

— Тогда кто ты?

Я посмотрел на ведро. На стены. На решётку.

— Человек, который очень плохо выбирает маршруты.

Рен смотрел на меня так, будто пытался понять, шучу я или говорю правду.

Проблема была в том, что и то, и другое.

— Лейтенант отправил человека к Гарту, — тихо сказал он.

Я напрягся.

— Когда?

— Сразу после того, как тебя закрыли.

— Прекрасно.

— Что?

— Ничего. Просто моя жизнь снова свернула не туда.

Рен сжал губы.

— Я не могу выпустить тебя.

— Я и не прошу.

— Но могу сказать: если Брасс решит, что ты опасен, он передаст тебя Гарту как нарушителя порядка. Формально — для допроса по делу о нападении на людей банды.

Я медленно выдохнул.

— То есть меня ищут пираты и Дозор.

Рен не ответил.

Ответ и так был понятен.

Именно этого мне для счастья не хватало.

Где-то наверху хлопнула дверь.

Потом послышались голоса.

Брасс.

Ларс.

Я узнал этот ленивый тон даже через каменные стены.

Рен побледнел.

— Мне надо идти.

— Рен.

Он остановился.

— Если у тебя есть хоть один вариант, где я не становлюсь подарком в красном банте для местного психопата, сейчас самое время его вспомнить.

Он колебался.

Потом быстро прошептал:

— Старый сливной ход за третьей камерой. Решётка ржавая. Но дверь туда заперта. Ключ у капрала Дойла.

— Кто такой Дойл?

— Спит у лестницы после обеда.

Я посмотрел на него.

— Ты уверен, что хочешь мне это говорить?

Рен сглотнул.

— Нет.

— Хорошо. Значит, ты умнее большинства местных.

Он почти улыбнулся, но тут же ушёл.

Я остался в камере и впервые за день почувствовал что-то похожее на шанс.

Маленький.

Ржавый.

Скорее всего, смертельно опасный.

Но шанс.

Я встал и подошёл к решётке.

Коридор был пуст.

Сверху голоса стали громче.

— …опасный тип, — говорил Ларс. — Капитан хочет поговорить.

— Он под юрисдикцией Дозора, — отвечал Брасс.

— Капитан заплатит за неудобство.

Пауза.

Очень говорящая пауза.

Я усмехнулся без радости.

Вот она, юрисдикция. На вес мешочка.

Мне нужно было выбраться.

Срочно.

Но без ключа я не мог даже выйти из камеры.

Я осмотрел решётку. Прочная. Замок старый, но не настолько, чтобы его можно было открыть взглядом. Стены каменные. Лавка деревянная. Ведро металлическое.

Оружие: ведро.

Прогресс по сравнению с рыбой.

Я сел на лавку и начал думать.

Пока я думал, сверху раздался шум.

Крики.

Кто-то ругался.

Потом удар.

Потом ещё один.

Я подскочил.

В коридоре появился капрал Дойл.

Я понял это не потому, что его представили.

А потому что это был крупный дозорный с красным лицом, который шёл, пошатываясь, и выглядел как человек, которого разбудили в неправильный момент жизни. На поясе у него висела связка ключей.

За ним бежал Рен.

— Капрал! Лейтенант зовёт наверх!

Дойл буркнул что-то нечленораздельное и пошёл к лестнице.

Ключи болтались у него на поясе.

Я смотрел на них.

Слишком далеко.

Потом взгляд упал на мешок, который солдаты бросили у стены напротив камеры. Мой мешок. С сухарями. И рыбой.

Они забрали его, но не унесли.

Почему?

Потому что кому нужна вяленая рыба как доказательство?

Я медленно посмотрел на ведро.

Потом на мешок.

Потом на ключи Дойла.

Это звучит как ужасная идея.

К сожалению, ужасные идеи тут обычно и работают.

— Капрал, — позвал я.

Дойл остановился.

— Чего?

— Вы уронили ключи.

Он автоматически посмотрел вниз.

Ключи были на месте.

— Чего несёшь?

— Извините. Видимо, показалось.

Он выругался и пошёл дальше.

Но на секунду повернулся боком к камере.

Я схватил ведро и резко ударил им по решётке.

Грохот получился чудовищный.

Дойл дёрнулся от неожиданности.

Рен тоже.

Сверху кто-то крикнул:

— Что там?!

Дойл развернулся ко мне.

— Ты что творишь?!

— Проверяю акустику.

— Я тебе сейчас…

Он подошёл ближе.

Слишком близко.

Я просунул руку через решётку и дёрнул за край его ремня.

Не ключи.

Ремень.

Дойл, не ожидавший такой низкой атаки, потерял равновесие и ударился плечом о решётку. Ключи качнулись. Я схватил связку двумя пальцами.

Почти.

Не достал.

Дойл зарычал и попытался оттолкнуться.

Тогда Рен внезапно «споткнулся».

Очень театрально.

И врезался в Дойла сзади.

Капрал снова ударился о решётку.

Ключи прыгнули.

Я схватил их.

Дёрнул.

Они сорвались с крючка.

Дойл замер.

Я тоже.

Рен тоже.

Потом я сказал:

— Это не то, как выглядит.

Дойл взревел.

Я отскочил от решётки, перебирая ключи дрожащими руками.

— Алекс! — прошипел Рен. — Быстрее!

— Я стараюсь! Почему у него ключей как у владельца маленькой тюрьмы?!

— Он и есть владелец маленькой тюрьмы!

Дойл попытался открыть камеру снаружи запасным ключом. Я вставил первый попавшийся.

Не тот.

Второй.

Не тот.

Третий.

Дойл уже почти открыл.

Четвёртый.

Щёлк.

Замок открылся.

План сработал.

Это настораживало.

Я рванул дверь на себя.

Дойл толкнул снаружи.

Дверь ударила его по лицу.

Не сильно.

Но неожиданно.

Он отшатнулся, наступил на ногу Рену, тот вскрикнул и снова «случайно» толкнул его локтем в бок.

Я выскочил из камеры, схватил мешок и побежал по коридору.

— Сюда! — крикнул Рен.

— Ты уверен?!

— Нет!

— Отличный уровень планирования!

Мы бросились в сторону третьей камеры.

За спиной Дойл орал так, будто его предали лично основы мироздания.

Сверху тоже начался шум.

Я влетел за угол.

Третья камера была пустая. За ней — маленькая деревянная дверь в кладовую. Рен сунул ключ, повернул, толкнул.

За дверью пахнуло сыростью.

Сливной ход.

Низкий каменный туннель, уходящий вниз.

— Туда, — сказал Рен.

Я посмотрел внутрь.

Темно.

Мокро.

Узко.

— Этот мир удивительным образом сочетает романтику приключений и полное отсутствие техники безопасности.

— Быстрее!

Я полез в туннель.

На полпути обернулся.

— Рен.

— Что?

— Тебя накажут.

Он побледнел, но кивнул.

— Скажу, что ты украл ключи и оглушил Дойла.

— Я не оглушал.

— Никто не поверит.

— Справедливо.

Он захлопнул дверь.

Я оказался в темноте.

Один.

С мешком.

С больным боком.

В сливном ходе Морского Дозора.

Сверху слышались крики.

Впереди капала вода.

Где-то в темноте что-то шевельнулось.

Я замер.

— Нет, — прошептал я. — Даже спрашивать не буду.

И пополз вперёд.

Потому что назад были Дозор, Брасс и Ларс.

Вперёд — неизвестность, сырость и, возможно, крысы.

Честно говоря, после людей это уже не казалось худшим вариантом.

Туннель вывел меня к каналу через десять минут унижения, боли и знакомства с грязью, которую я предпочёл бы не описывать. Я вывалился из решётки у воды, упал на колени и несколько секунд просто дышал.

Солнце уже клонилось ниже.

Порт шумел.

Где-то били в колокол.

Не тревожно.

Пока.

Я поднялся, держась за стену.

На другой стороне канала двое дозорных бежали по улице.

Один кричал:

— Приказ лейтенанта! Найти беглеца!

С другой стороны, со стороны рынка, раздался голос пирата:

— Гарт платит тому, кто приведёт его живым!

Я стоял между ними, мокрый, грязный, раненый, с мешком сухарей и полным отсутствием жизненных перспектив.

Ну конечно.

А как иначе.

Меня уже искали и пираты, и Дозор.

Я посмотрел на небо.

Чайка пролетела сверху и, кажется, издала звук, похожий на смех.

— Прекрасно, — сказал я. — Просто прекрасно.

Потом поправил мешок на плече и пошёл в сторону бедного района.

Потому что если весь официальный город решил, что я проблема, оставалось идти туда, где проблемы хотя бы не делают вид, что носят форму.

Глава 6

Глава 6 — «Паника как стиль жизни»

После сливного хода Морского Дозора я окончательно понял: человеческое достоинство — вещь переоценённая.

Раньше я думал, что есть некая черта, после которой человек говорит себе: «Нет, дальше я не опущусь».

Потом я попал в Ист-Блю.

Потом меня чуть не съел морской король.

Потом я дрался с пиратами при помощи супа.

Потом прятался в бочке.

Потом сбежал из тюрьмы Морского Дозора через сливной ход.

И теперь шёл по бедному району города, мокрый, грязный, воняющий так, будто меня использовали как доказательство санитарной катастрофы.

Черта, как выяснилось, была не чертой.

Скорее лестницей вниз.

И я бодро спускался по ней уже второй день.

Я вышел к району, который местные, видимо, предпочитали не замечать. Дома здесь стояли тесно, криво, с заплатанными крышами и стенами, где доски отличались по цвету так, будто их собирали после кораблекрушений. Узкие улочки тянулись между сараями, заборами и канавами с мутной водой. На верёвках сушилось бельё. У стен сидели старики. Из окон смотрели женщины. Дети бегали босиком по пыли, но при моём появлении притихли.

Правильно сделали.

Я бы тоже притих, если бы увидел человека, который выглядел как оживший мусорный мешок с трагичным прошлым.

Я остановился у стены, пытаясь отдышаться.

Бок ныл.

Повязка намокла.

Рёбра протестовали.

Ноги дрожали.

Голова кружилась.

А где-то за спиной, в приличной части города, меня искали сразу две организации: пираты и Дозор.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Я поправил мешок на плече и огляделся.

Мне нужно было спрятаться.

Не героически.

Не стратегически.

А буквально: найти дырку, залезть туда, переждать, пока все вокруг перестанут хотеть мою голову, и, возможно, никогда больше не выходить на свет.

— Эй.

Я вздрогнул.

У стены стоял мальчишка лет двенадцати. Худой, тёмноволосый, с глазами человека, который уже слишком рано понял, что жизнь — это не праздник, а список долгов. В руках он держал палку.

Рядом стояли ещё двое детей.

— Ты кто? — спросил он.

— Человек, который очень плохо выбирает маршруты.

Девочка прищурилась.

— Ты из Дозора?

— С таким запахом? Надеюсь, нет.

Маленький мальчик сморщил нос.

— Он пахнет каналом.

— Спасибо, — сказал я. — Я старался.

Но мальчишка не улыбнулся.

— Уходи отсюда. Нам проблемы не нужны.

Я хотел ответить: «Мне тоже».

Очень хотел.

Но за поворотом раздались голоса.

Грубые.

Взрослые.

Дети напряглись.

Из-за угла вышли трое мужчин.

Высокий, широкий и молодой — будто местный рынок мерзавцев проводил акцию «три проблемы по цене одной».

Высокий увидел детей и улыбнулся.

— А вот и наши маленькие должники.

Мальчишка с палкой побледнел.

— Мы ничего не должны.

— Твой старик должен, — сказал широкий. — А раз не вернулся из моря, значит, долг остался семье.

Он посмотрел на маленького мальчика.

И внутри меня что-то неприятно сжалось.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я официально против происходящего.

Высокий протянул руку к девочке.

И вот тут мир сделал то, что умел лучше всего: поставил меня перед выбором, в котором оба варианта были отвратительными.

Уйти — значит выжить.

Остаться — значит, возможно, умереть.

Очень простой выбор, если ты нормальный человек с развитым инстинктом самосохранения.

Проблема была в том, что девочка не отступила. Маленький стоял за её спиной и смотрел так, будто уже заранее понял: взрослые опять не помогут.

Я сделал шаг вперёд.

И сразу пожалел.

— Эй, — сказал я.

Поздравляю, Алекс.

Ты снова проиграл спор со здравым смыслом.

Все повернулись ко мне.

Высокий смерил меня взглядом.

— А ты кто такой?

— Прохожий.

Широкий поморщился.

— Прохожий воняет каналом.

— День был насыщенный.

Молодой хмыкнул.

— Это тот, которого ищут?

Высокий присмотрелся.

— Похоже.

Мальчишка резко посмотрел на меня.

— Ты тот самый?

Я закрыл глаза на секунду.

Не сейчас.

Только не сейчас.

— Нет.

— Который сбежал из Дозора? — спросила девочка.

— Откуда вы уже это знаете?

— Рен сказал брату прачки, брат прачки сказал продавщице рыбы, продавщица рыбы сказала всем.

Потрясающе.

Скорость местных слухов превосходила любой корабль.

Высокий ухмыльнулся.

— Значит, нам повезло. Гарт платит за него.

— Живым, — добавил молодой.

— Не обязательно целым, — сказал широкий.

Организм срочно требовал: бежать, орать или притвориться мёртвым.

Я посмотрел на троих.

На детей.

На узкую улицу.

На бочки у стены.

На бельевые верёвки над головой.

На мешок сухарей в руке.

Мир снова поставил передо мной задачу, к которой я не готовился.

— Слушайте, — сказал я. — Я правда не в настроении. У меня сегодня уже был Дозор, пираты и канализация. Давайте вы просто уйдёте, и мы сделаем вид, что у всех был разумный день.

Широкий засмеялся.

— Он шутит.

— Это защитная реакция.

Высокий вытащил нож.

— А если не уйдём?

Внутри меня всё кричало.

Снаружи я выглядел слегка уставшим.

Моё лицо сохраняло спокойствие. Это было предательство со стороны лица.

— Тогда будет неприятно, — сказал я.

И вот тут случилось худшее.

Они мне поверили.

Не потому что я был страшным.

А потому что я был слишком измученным, чтобы нормально бояться лицом.

Широкий бросился первым.

Быстро.

Слишком быстро.

Я едва успел отшатнуться. Его кулак ударил в стену рядом с моей головой. Доски треснули.

Если бы попал — моя голова стала бы частью архитектуры.

Он снова замахнулся.

Я резко поднял мешок.

Кулак врезался в сухари.

Мешок лопнул.

Сухари посыпались на землю.

И один, самый твёрдый, отскочил широкому прямо в глаз.

Он взвыл.

Я посмотрел на рассыпанные сухари.

Потом на него.

План сработал.

Это настораживало.

Молодой кинулся ко мне сбоку.

Девочка внезапно подставила ему подножку.

Он полетел вперёд и врезался в бочку.

Мальчишка с палкой ударил его по руке.

Маленький схватил сухарь и швырнул ему в лоб.

Сухари, похоже, стали новым видом местного оружия.

Высокий зарычал и пошёл на меня с ножом.

Вот тут стало страшно.

Не смешно.

Не абсурдно.

Страшно.

Он видел, что я ранен. Видел, что я без оружия. Видел детей. И всё равно шёл.

Я отступил к бельевой верёвке.

Высокий ударил ножом.

Я отскочил.

Лезвие полоснуло по куртке Мины.

— Да вы издеваетесь…

Он ударил снова.

Я схватил таз с мыльной водой и выплеснул ему в лицо.

Не кислота.

Не яд.

Просто человек, которому внезапно прилетает таз мыла, на секунду перестаёт быть убийцей и становится очень злым мокрым человеком.

Высокий заорал и махнул ножом вслепую.

Я отскочил.

Нога поехала по мылу.

Он тоже поскользнулся.

Мы оба устроили на улице странный танец людей, которые очень хотят сохранить равновесие и остатки достоинства.

Я рванул бельевую верёвку.

Простыня накрыла его сверху.

Он запутался.

Не надолго.

Но достаточно, чтобы я толкнул ящик ему под ноги.

Высокий споткнулся и врезался лицом в бочку.

Нож вылетел из руки.

Широкий увидел лежащих приятелей и побледнел.

Я поднял руку.

Не угрожающе.

Просто мне нужно было отдышаться.

— Мы уходим, — быстро сказал он.

— Хорошая идея, — выдохнул я.

Они ушли.

А я сел прямо на землю.

Без геройства.

Без пафоса.

Просто потому что ноги решили: всё, рабочая смена окончена.

Дети смотрели на меня так, будто я только что использовал древнюю технику тайного мастера.

— Ты победил их сухарями, — прошептал маленький.

— Нет. Сухари внесли локальный вклад.

Позже мы шли через бедный район, и дети буквально прилипли ко мне.

Через пять минут нас было шестеро.

Через десять — девять.

Через пятнадцать — маленькая религиозная секта имени моего нервного срыва.

— А правда, что ты убил морского короля взглядом? — спросил мальчишка по имени Пик.

— Нет.

— Значит, не взглядом?

— Я вообще его не убивал.

Пик уважительно кивнул.

— Значит, пощадил.

Я посмотрел на Лину.

— Они всегда такие?

— Когда голодные — хуже.

Потом маленькая девочка спросила:

— А у тебя правда трагичное прошлое?

— С сегодняшнего утра — да.

— А до этого?

Я хотел пошутить.

Но почему-то не смог.

Потому что внезапно вспомнил комнату. Телефон. Нормальную еду. Мир, где люди не решают проблемы ножами.

Я действительно всё потерял.

— Можно и так сказать, — тихо ответил я.

Дети притихли.

Лина посмотрела на меня внимательнее.

— Я же говорила. Глаза человека с трагичным прошлым.

— Ещё раз скажешь — начну носить повязку на оба глаза.

Тим хихикнул.

И именно в этот момент впереди раздался крик.

Во дворе у старой коптильни стояли четверо бандитов.

А перед ними — женщина с корзиной.

В центре был коренастый мужик с кривой челюстью и дубинкой с металлическими шипами.

Кривой Мол.

У человека буквально было лицо побочного квеста с плохой концовкой.

— Где дети? — спросил Мол.

— Не знаю, — ответила женщина.

Он ударил дубинкой по стене коптильни.

Доски треснули.

Дети рядом со мной вздрогнули.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость.

Тихая.

Усталая.

— Он их ищет, — прошептал Рик.

Да.

Я заметил.

Мозг начал лихорадочно искать варианты.

Драться нельзя.

Бежать — поздно.

Я оглядел двор.

Телега.

Бочки.

Верёвки.

Рыба.

Отлично.

Мир снова выдал мне набор предметов для очень дешёвого спектакля.

— Рик, видишь телегу?

— Да.

— Она катится?

— Плохо.

— Отлично. Нам плохо и надо.

Я вышел из-за угла.

— Эй, Мол!

Он повернулся.

— Кто это у нас?

— Человек, который уже устал от ваших долговых разговоров.

Один из бандитов узнал меня.

— Это он! Новичок!

Мол улыбнулся.

Широко.

Плохо.

— Гарт ищет тебя.

— Передай ему, что у меня плотный график.

Мол сделал шаг вперёд.

— Ты защищаешь этот мусор?

Я посмотрел на женщину.

На детей.

— Нет. Я просто не люблю, когда взрослые с дубинками самоутверждаются на тех, кто слабее.

— А ты сильнее?

Вот тут очень хотелось сказать «нет».

Потому что правда.

Но нельзя.

Я промолчал.

И, как обычно, это выглядело намного опаснее, чем было на самом деле.

Мол бросился.

Не как пьяный бандит.

Не как человек, который хочет напугать.

Он двигался тяжело, коротко и страшно уверенно — будто уже много раз ломал людям кости.

Первый удар дубинки врезался в землю рядом с моей ногой.

Щепка ударила меня в щёку.

Я понял, что если бы стоял на полшага ближе, моя нога стала бы воспоминанием.

— Рик! — крикнул я.

Голос сорвался.

Телега покатилась к Молу — медленно, криво, жалко.

В другой ситуации я бы извинился перед ней за участие в боевых действиях.

Мол даже не испугался.

Он просто посмотрел на неё.

И это было хуже смеха.

Потому что он понял: я не опасен.

Я просто тяну время.

Телега ударила его в колено.

Кривое колесо застряло.

Дрова посыпались ему под ноги.

Мол потерял равновесие.

Я дёрнул верёвку от бочки.

Ничего не произошло.

— Логично. К сожалению.

Тогда Лина пнула подпорку.

Бочка рухнула.

Вода хлынула по двору.

Мол поскользнулся.

Один из бандитов кинулся к Лине.

Я схватил сетку с рыбой и швырнул ему под ноги.

Он запутался и рухнул в воду.

— Почему у меня всё оружие — еда?..

Ответа не было.

Мол поднялся.

Теперь он был мокрый, злой и уже не улыбался.

Он замахнулся дубинкой.

Я не успевал.

Тогда женщина внезапно ударила его корзиной по затылку.

Не сильно.

Но неожиданно.

Мол дёрнулся.

Удар ушёл мимо и снёс старую вывеску.

Половина вывески ударила другого бандита по носу.

Всё превратилось в хаос.

— Бежать! — заорал я.

Мы рванули через дворы.

Через сарай.

Через канавы.

Через двор с козой.

Коза попыталась боднуть меня.

— Нет, — выдохнул я. — Животные сегодня в очередь.

Мы спрятались в кладовой под домом.

Темно.

Тесно.

Пахло картошкой и пылью.

Снаружи бегали люди Мола.

Я сидел у двери и чувствовал, как повязка снова намокает от крови.

Мозг уже начал писать завещание.

Но шаги постепенно удалились.

Мы выбрались наружу только через несколько минут.

И дети смотрели на меня уже совсем иначе.

Не просто с интересом.

С обожанием.

Это было плохо.

Очень плохо.

Потому что обожание детей — это как долговая расписка, только эмоциональная.

— Ты спас нас, — сказал Тим.

— Нет. Мы все просто очень удачно бегали.

— Это был боевой стиль? — спросил Пик.

Я устало посмотрел на него.

— Паника как стиль жизни.

Дети переглянулись.

И я сразу понял, что совершил ошибку.

— Паника как стиль жизни… — уважительно повторил Рик.

— Нет. Это не школа. Это диагноз.

Поздно.

Легенда уже родилась.

К вечеру меня спрятали в подвале дома Сайры.

Мне дали воды, хлеб и новую тряпку для раны.

Сайра перевязывала бок осторожно, но плохо.

— Больно? — спросила она.

— Нет. Я просто так бледнею для атмосферы.

Лина сидела рядом.

— Он всегда так говорит, когда больно.

— Ты знаешь меня пару часов.

— Хватило.

Я смотрел на спящего Тима и думал, что надо уходить.

Сейчас.

Пока не поздно.

Пока дети не начали верить, что я способен их защитить.

Потому что я не способен.

Я просто не смог пройти мимо.

И именно тогда снаружи раздались шаги.

Много.

Сайра погасила лампу.

Мы остались в темноте.

С улицы донёсся голос Мола:

— Кто прячет новичка — потеряет дом!

Потом раздался другой голос.

Спокойный.

Глубокий.

И от него даже через стены стало холодно.

— Нет, Мол. Хватит бегать за тенью.

Пауза.

— Капитан? — тихо спросил Мол.

У меня внутри всё упало.

Гарт.

Он пришёл сам.

— Если этот человек защищает бедных, значит, он выйдет ради них, — спокойно сказал Гарт.

Без крика.

Без злости.

И от этого становилось хуже.

Потому что злой человек может сорваться.

А этот просто считал.

Людей.

Дома.

Страх.

Меня.

— Найдите кого-нибудь, кто ему понравился. Ребёнка. Женщину. Старика. Неважно.

В подвале никто не дышал.

Тим спал у стены, всё ещё сжимая сухарь в руке.

Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри что-то медленно опускается вниз.

Гарт нашёл дверь.

Не в подвал.

Во мне.

— До рассвета он придёт сам, — сказал капитан. — Или я начну сжигать район по дому.

Шаги удалились.

Тишина осталась.

Тяжёлая.

Липкая.

Такая, в которой слышно, как ломаются планы.

Я сидел в темноте и впервые за всё время не смог придумать шутку.

Только одну мысль.

Я хотел просто поесть.

А теперь из-за меня могут умереть люди.

Глава 7

Глава 7 — «Очень плохая идея»

До рассвета.

Кривой Гарт дал мне срок до рассвета.

Раньше в моей жизни слово «рассвет» ассоциировалось с чем-то почти приятным. С началом дня. С кофе. С мыслью: «Можно ещё пять минут полежать и сделать вид, что жизнь подождёт».

Теперь рассвет означал, что пиратский главарь может начать сжигать бедный район по домам, если я не выйду к нему сам.

Романтика приключений, конечно.

Я сидел в подвале старого дома Сайры, прислонившись спиной к ящику, и слушал, как сверху скрипят доски. В углу тихо спал Тим, свернувшись клубком на старом мешке. Рик сидел у лестницы с палкой в руках, хотя палка против людей Гарта выглядела примерно так же убедительно, как мокрая бумага против пушечного ядра. Лина стояла у маленького подвального окна и смотрела наружу через щель.

Сайра молчала.

И это молчание давило сильнее криков.

Я хотел сказать что-нибудь умное. Например: «Всё будет хорошо».

Но это была бы ложь.

Я хотел сказать что-нибудь смешное. Например: «Ну, по крайней мере, меня пока не съели».

Но рядом спали дети, которых могли сжечь вместе с домом, потому что я не смог пройти мимо.

Юмор иногда спасает психику.

Иногда он просто выглядит как попытка смеяться на похоронах.

Я потёр лицо ладонями.

Пальцы пахли дымом, грязью и лекарственными травами. Повязка на боку снова тянула. Голова болела. В животе пусто скреблись сухари, которые я съел час назад. Похоже, организм окончательно решил, что нормальной еды в этой жизни больше не будет, и начал привыкать к статусу «бедствие с ногами».

— Ты должен уйти, — тихо сказала Сайра.

Я поднял взгляд.

— Хороший план.

Она посмотрела на меня.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Уйти — лучший вариант для меня. Худший — для вас.

— Если ты останешься, он всё равно придёт.

— Если уйду, тоже.

Сайра сжала руки на коленях.

— Тогда что?

Вот вопрос.

Что?

Я не был бойцом. Не был охотником. Не был героем. У меня не было меча, команды, плана и способности пробивать стены кулаками, как местные любители громких имён атак.

У меня были: раны, грязная рубашка, мешок с парой сухарей, сомнительная репутация и нервная система, которая уже давно подала заявление об увольнении.

Против пиратской банды.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Ситуация развивается именно туда, куда я боялся.

— Мне нужно понять, что именно он собирается делать, — сказал я.

Лина повернулась от окна.

— Он же сказал. Сжечь район.

— Сказал. Но между «угрожать» и «делать» есть подготовка. Люди, масло, факелы, точки, откуда начнут. Если я узнаю детали, можно хотя бы предупредить остальных.

Рик нахмурился.

— Ты хочешь снова идти туда, где пираты?

— Нет.

— Но пойдёшь?

Я помолчал.

— К сожалению, ужасные идеи тут обычно и работают.

Лина скрестила руки.

— Ты говорил так перед дракой у коптильни.

— И чем всё закончилось?

— Мы выжили.

— Вот именно. Это не значит, что план был хорошим. Это значит, что вселенная на секунду отвлеклась.

Сайра наклонилась ближе.

— Куда ты пойдёшь?

Я посмотрел на маленькое окно подвала. За ним была тёмная улица. Где-то вдалеке гавкала собака. Ещё дальше слышался шум порта — глухой, приглушённый, как море в раковине.

— В трактир.

Рик моргнул.

— К Борну?

— Нет. В тот, где сидят люди Гарта.

— Ты с ума сошёл?

— Возможно. Но если они готовят поджог, то кто-то будет пить, хвастаться и говорить слишком громко. Пираты в этом мире, кажется, не умеют молчать. Это их главная слабость после гигиены.

Лина прищурилась.

— Ты хочешь подслушать?

— Я хочу не умереть от незнания.

— Там тебя узнают.

— Не если я буду осторожен.

Все трое — Сайра, Рик и Лина — посмотрели на меня одинаково.

Так смотрят на человека, который только что заявил, что собирается незаметно пронести бочку через стеклянную лавку.

Я вздохнул.

— Ладно. Формулирую честнее: меня, скорее всего, узнают. Но, возможно, не сразу.

— Это плохой план, — сказала Лина.

— Название главы уже в курсе.

Она не поняла, но осуждающе кивнула.

Через десять минут Сайра принесла мне старый плащ.

Он был коричневый, потёртый, с капюшоном и запахом сырого дерева. Если моя цель была выглядеть как усталый бедняк, который не хочет внимания, плащ подходил идеально. Если цель была не пахнуть так, будто меня достали из канавы, он проигрывал.

Но выбирать не приходилось.

Лина нашла для меня старую тряпку, чтобы прикрыть нижнюю часть лица.

— Будешь похож на больного, — сказала она.

— Я и есть больной. Просто диагноз в основном социальный.

Рик протянул мне короткую палку.

— Возьми.

Я посмотрел на неё.

— Это оружие?

— Это хорошая палка.

— Против пиратов?

— Лучше, чем ничего.

Я хотел сказать, что «лучше, чем ничего» — это девиз всей моей жизни за последние два дня.

Но взял палку.

— Спасибо.

Тим проснулся как раз перед тем, как я собрался уходить.

Он сел на мешке, сонно потёр глаза и спросил:

— Ты опять спасать?

Я замер.

— Нет.

Он посмотрел серьёзно.

— А что?

— Иду делать глупость, которая, возможно, уменьшит количество будущих глупостей.

Тим кивнул, будто понял.

— Возьми сухарь.

Он протянул мне маленький кусок, завёрнутый в ткань.

Я посмотрел на него.

— Оставь себе.

— У тебя путь.

Вот же…

Я взял сухарь.

— Ладно. Но если я выживу, верну долг.

Тим улыбнулся.

— Два сухаря.

— Ростовщик растёт.

Лина тихо фыркнула.

И это было хорошо.

На секунду в подвале стало почти нормально.

Потом я поднялся по лестнице, вышел через заднюю дверь и снова оказался в ночи.

Ночь в бедном районе была другой.

В богатой части порта ночью закрывали ставни, гасили фонари и делали вид, что порядок существует. Здесь ночь жила. В щелях между домами шептались люди. Где-то кашляли. Где-то плакал ребёнок. Кто-то тихо стучал молотком, будто чинил что-то при свете одной свечи. Под ногами хрустела грязь. Над крышами криво висела луна.

Я шёл, накрыв голову капюшоном, и старался не думать о том, насколько глупо всё это выглядит.

Старался плохо.

Поздравляю. Я в аниме. Здесь планировать бесполезно.

Логика в этом мире проигрывала пафосу с разгромным счётом. Нормальный человек при угрозе поджога района пошёл бы к властям, получил бы помощь, организовал эвакуацию.

Я уже ходил к властям.

Власти заперли меня в камеру и почти продали пиратам.

Потрясающий институт гражданской безопасности.

Теперь я шёл в трактир, где могли сидеть люди, которые хотят меня поймать, чтобы случайно услышать их план, потому что один честный дозорный, несколько детей и старая лекарка были надёжнее целой базы Морского Дозора.

Похоже, здравый смысл здесь вне закона.

Трактир, куда меня отправила Сайра по описанию, назывался «Три якоря». Название, вероятно, должно было вызывать образ морских приключений, крепкого рома и надёжной пристани.

На деле здание выглядело так, будто его били, топили, поджигали, а потом, устав, просто назвали трактиром.

Изнутри доносились голоса.

Много голосов.

Смех.

Стук кружек.

Грубая песня про какого-то капитана, который любил море, золото и чужих жён. В общем, высокая культура.

У входа стояли двое.

Один с кривым носом. Второй с лицом, которое могло бы служить предупреждением на бутылке дешёвого алкоголя. Я опустил голову, прошёл мимо, стараясь выглядеть так, будто мне здесь самое место.

— Эй, — сказал кривоносый.

Я остановился.

Мозг уже начал писать завещание.

— Чего?

Голос мой получился хриплым из-за тряпки на лице. Хорошо. Болезненно. Неприятно. Подходяще.

— Ты кто?

— Из района, — сказал я.

— Чего морду закрыл?

— Кашель.

Кривоносый тут же отступил на полшага.

Второй поморщился.

— Проходи, зараза.

Я прошёл.

План сработал.

Это настораживало.

Внутри было жарко, душно и отвратительно. В воздухе висел дым, запах дешёвого алкоголя, пота, рыбы и людей, которые давно проиграли битву с мылом. За столами сидели рыбаки, грузчики, пираты и просто те, кто выглядел так, будто их биографию лучше не открывать перед сном.

Каждый второй здесь выглядел как человек, которого нельзя подпускать к обществу.

Я держался стены.

Главная задача: не смотреть прямо, не привлекать внимание, найти место, где можно слушать и не быть замеченным.

Сразу стало ясно: у меня талант к обратному.

Потому что возле стойки кто-то резко повернулся и посмотрел на меня.

Ларс.

Красный плащ.

Сабля.

Улыбка человека, которому нравится быть плохой новостью.

Я замер.

Он смотрел в мою сторону, но не прямо на меня. Возможно, заметил движение. Возможно, просто осматривал зал. Возможно, судьба опять решила проверить, насколько сильно я хочу жить.

Я медленно отвернулся, прикрыл лицо сильнее и пошёл в сторону заднего коридора.

Там были двери.

Кладовка.

Кухня.

И, судя по запаху, отхожее место.

Да.

Мой путь к спасению района лежал через туалет трактира.

Человеческое достоинство, как я уже говорил, вещь переоценённая.

Я открыл нужную дверь и вошёл.

Внутри было темно, тесно и пахло так, что мои лёгкие попытались подать жалобу отдельно от тела. Узкое помещение, дырка в полу, маленькое окошко под потолком, ведро с опилками в углу. Стена между туалетом и соседней комнатой была тонкая, вся в щелях.

И за ней говорили.

Я замер.

Голоса были приглушённые, но различимые.

— …с северной стороны начнём, — сказал кто-то.

— Там бедняки быстро побегут, — ответил другой.

— Мол сказал, главное — дым. Чтобы он подумал, что район уже горит.

Я медленно прислонился ухом к стене.

Сердце ударило сильнее.

Вот оно.

— Капитан хочет, чтобы новичок вышел сам, — продолжил первый. — Если не выйдет, поджечь три дома. Старую коптильню, дом у колодца и сарай прачки.

Гусь.

На секунду мозг зачем-то вспомнил гуся.

Потом вернулся к важному: три точки поджога.

Северная сторона.

Дым как приманка.

Они не просто угрожали.

Они уже готовили.

Впервые за весь день страх внутри меня не занял главное место.

Его оттеснила злость.

Не истерика.

Не паника.

Не желание орать.

Злость.

Тихая.

Холодная.

Очень неудобная.

Потому что страх говорит: «Беги».

А злость говорит: «Нет».

И вот с этим «нет» начинаются самые большие проблемы.

— А Дозор? — спросил второй.

Первый засмеялся.

— Брасс? Он получит свою долю и будет искать беглеца на южной дороге.

— А если парень реально агент?

— Тогда тем более выйдет. Такие любят спасать людей.

Я сжал зубы.

Нет.

Нет, я не люблю.

Я вообще не подписывался на спасение людей. У меня был план: найти еду, деньги и способ уплыть.

Но мир сначала подкинул детей.

Потом больную мать Тима.

Потом Мину.

Потом Рена.

Потом целый район, который никто не защищает, потому что он бедный, грязный и неудобный для официальной совести.

Логика в этом мире умерла мучительно и давно.

За стеной продолжали говорить.

— Масло уже на месте?

— Две бочки в сарае у старой коптильни. Ещё одну Мол велел поставить у прачки.

— Факелы?

— Перед рассветом.

— А если кто-то заметит?

— Скажем, крысы уронили лампу.

Они засмеялись.

Я стоял в туалете, слушал их смех и чувствовал, как внутри что-то меняется.

Не в красивом смысле.

Не как в историях, где герой вдруг принимает судьбу, поднимает голову, и ветер драматично развевает плащ.

Нет.

Я просто устал.

Устал бояться.

Устал бегать.

Устал объяснять, что я не опасный, пока опасные люди спокойно решают, кого можно сжечь ради приманки.

И, что хуже всего, я понимал: никто другой не вмешается.

Дозор куплен.

Жители запуганы.

Дети слишком маленькие.

Борн один.

Мина лекарка.

Рен молодой и один в гнезде идиотов.

А я…

Я был человеком, который два дня подряд выживал исключительно потому, что ситуация оказывалась тупее меня.

Сомнительный, но всё же опыт.

За дверью туалета раздались шаги.

Я напрягся.

Ручка дёрнулась.

— Занято, — хрипло сказал я.

— Быстрее там! — рявкнули снаружи.

— Я бы с радостью, но жизнь сложная.

— Что?

— Кашель.

— Тьфу.

Шаги удалились.

Я выдохнул.

За стеной один из пиратов сказал:

— Слышал?

— Что?

— В сортире кто-то.

— Так трактир же. Там всегда кто-то.

— Голос странный.

Пауза.

Плохая.

Очень плохая.

Я быстро огляделся.

Окно под потолком.

Маленькое.

Слишком маленькое.

Но я уже пролезал через дыру в стене склада и сливной ход Дозора. Мои стандарты пространства резко снизились.

Я поставил ногу на ведро.

Ведро хрустнуло.

— Логично. К сожалению.

За стеной стул скрипнул.

— Пойду гляну.

Нет-нет-нет.

Я официально против происходящего.

Я подпрыгнул, ухватился за край окна, подтянулся. Бок сразу вспыхнул болью. Повязка натянулась. Я едва не вскрикнул, зажал зубы и полез выше.

Окно оказалось узким.

Плечи застряли.

Конечно.

Влезать в проблему всегда проще, чем вылезать.

Дверь туалета распахнулась.

— Эй!

Я дёрнулся изо всех сил.

Ткань плаща зацепилась за щепку.

Сзади кто-то схватил меня за сапог.

Я пнул.

Не знаю куда.

Попал.

Послышался вопль.

— Ах ты зараза!

Я вывалился наружу.

Прямо в переулок.

Головой вниз.

Упал на кучу старых мешков.

Спасибо хоть не на камни.

Я поднялся, шатаясь.

Из окна высунулась злая физиономия пирата.

— Это он!

Ну конечно.

А как иначе.

Я побежал.

Бок болел так, будто внутри поселилась маленькая кузница. Дыхание сбилось сразу. Плащ мешал. Капюшон сползал. За спиной орали. Сначала один, потом двое, потом, кажется, весь трактир решил, что погоня — отличный способ разнообразить вечер.

Я свернул в первую попавшуюся улицу.

Потом во вторую.

Потом понял, что не знаю, куда бегу.

Паника внутри меня уже перешла в стадию философского принятия.

Главное — не умереть глупо.

Хотя планка уже пугающе низкая.

Я проскочил мимо лавки с корзинами, задел плечом стойку, корзины посыпались на землю. Один пират за мной споткнулся и рухнул в них с таким грохотом, будто проиграл битву ремеслу.

— Лови его!

Я перепрыгнул через канаву.

Почти.

Одна нога попала в грязь, я поскользнулся, махнул руками, удержался на каком-то ящике и побежал дальше. Из окна высунулась старуха.

— Куда прёшь?!

— Спасаю район!

Сказал — и сразу пожалел.

Старуха моргнула.

— Чего?

— Ничего!

Слухи, вероятно, уже побежали быстрее меня.

Я свернул к каналу.

Впереди был мост.

На мосту — двое людей Гарта.

Они увидели меня.

Я увидел их.

Все одновременно поняли, что ситуация неприятная.

Я резко свернул вниз, к узкой тропе вдоль воды.

Там было скользко.

Пахло отвратительно.

Слева канал.

Справа стена.

Впереди — верёвка с бельём.

Позади — пираты.

Моя жизнь снова свернула не туда.

Я пригнулся под бельём. Один из преследователей не успел. Верёвка ударила его по лицу, простыня обмоталась вокруг головы, и он с воплем врезался в другого.

План сработал.

Это настораживало.

Я выскочил к маленькой площади у колодца.

Там сидели трое жителей. Они увидели меня и побледнели.

— Бегите, — выдохнул я.

— Что?

— Гарт собирается поджечь район. Северная сторона. Коптильня, дом у колодца, сарай прачки. Масло уже на месте.

Они уставились на меня.

— Откуда ты знаешь?

Я открыл рот.

На секунду задумался.

Правда звучала плохо.

«Подслушал в туалете трактира» — не самая героическая основа для пророчества.

Но времени не было.

— Случайно услышал.

Они переглянулись.

Один прошептал:

— Он вычислил…

— Нет! — резко сказал я. — Не вычислил. Услышал. Ушами. Обычными. Это важная разница.

Сзади послышались шаги.

Я выругался и побежал дальше.

Жители, к счастью, тоже сорвались с места.

Через несколько улиц тревога начала расходиться. Кто-то стучал в двери. Кто-то шептал соседям. Где-то заплакал ребёнок. Где-то женщина крикнула мужу принести воду. Бедный район просыпался не от рассвета, а от угрозы огня.

Я добрался до дома Сайры почти без сил.

Лина открыла заднюю дверь прежде, чем я постучал.

— Ты жив.

— Сам удивлён.

— Что узнал?

Я ввалился внутрь, опёрся о стену и попытался вдохнуть.

— Три точки поджога. Старая коптильня. Дом у колодца. Сарай прачки. Масло уже расставили. Факелы перед рассветом. Дозор в доле. Брасс будет искать меня на южной дороге.

Рик выругался так, что Сайра автоматически дала ему подзатыльник.

— Ай!

— Потом ругайся, — сказала она. — Сейчас слушай.

Я опустился на ящик.

— Нужно предупредить всех. Убрать масло. Подготовить воду. Развести людей. Не дать им поджечь быстро.

Лина смотрела на меня внимательно.

— Ты говоришь как человек с планом.

— Нет. Я говорю как человек, у которого нет времени придумать план красиво.

— Но ты же заранее понял?

Я посмотрел на неё.

— Лина, я услышал это в туалете.

Пауза.

Рик моргнул.

Тим, который снова проснулся, тихо спросил:

— В каком смысле?

— В прямом. Я стоял в туалете трактира и подслушивал пиратов через стену.

Тишина.

Потом Тим начал смеяться.

Сначала тихо.

Потом громче.

Рик закрыл рот рукой.

Лина отвернулась, но плечи у неё дрожали.

Даже Сайра, кажется, с трудом удержалась.

— Очень смешно, — сказал я. — Спасение района через санитарную разведку. Новый уровень героизма.

Тим всхлипнул от смеха.

— Ты туалетный шпион.

— Ещё одно слово — и я официально ухожу обратно к пиратам.

Лина наконец посмотрела на меня.

— Но ты всё равно узнал.

— Да.

— Значит, сработало.

— Вот именно это меня и пугает. Самое страшное — это начинает работать регулярно.

Сайра быстро взяла себя в руки.

— Рик, беги к старому Харну. Скажи про коптильню. Лина — к прачке. Тим остаётся здесь.

— Я могу помочь! — возмутился Тим.

— Ты можешь не попасться, — сказал я. — Это сейчас лучший вклад.

Он надулся.

— Алекс прав, — сказала Лина.

Тим сдался.

Через пару минут подвал и дом Сайры превратились в маленький штаб катастрофы.

Люди приходили по одному и по двое. Сначала осторожно. Потом быстрее. Кто-то приносил вёдра. Кто-то верёвки. Кто-то старые мокрые одеяла. Один старик принёс ржавый багор и сказал, что когда-то тушил пожар на корабле. Две женщины пришли с детьми и сразу начали распределять, кто куда побежит при тревоге.

Я сидел у стены и говорил, что видел.

Вернее, что слышал.

Про туалет я быстро перестал уточнять, потому что люди начинали либо смеяться, либо смотреть на меня ещё страннее.

И, конечно, слух уже начал меняться.

— Он проник в логово пиратов.

— Он услышал их тайный совет.

— Он заранее понял, где они ударят.

— Он заставил их раскрыться.

Я пытался исправлять.

— Нет, я просто…

Меня не слушали.

Чем меньше я говорил, тем страшнее казался окружающим.

Молчание — золото. В моём случае ещё и источник преступной репутации.

Около полуночи в дом пришёл Борн.

Большой, мрачный, с короткой дубинкой за поясом и лицом человека, который не удивится даже падающему с неба кораблю.

Он посмотрел на меня.

— Ты сбежал из Дозора, спрятался в бедном районе, разозлил Гарта и теперь организуешь оборону?

— Я стоял в туалете.

Борн моргнул.

— Что?

— Неважно.

Он медленно посмотрел на Сайру.

— Это правда?

— Про поджоги — да.

— Про туалет? — спросил Рик с надеждой.

— Рик, — сказала Сайра.

— Что? Это важная часть истории.

Я закрыл лицо рукой.

Борн сел напротив.

— Дозор не поможет.

— Знаю.

— Брасс утром объявил тебя беглецом и подозреваемым в нападении на офицера.

Я поднял голову.

— В нападении?

— Капрал Дойл говорит, ты оглушил его дверью.

— Дверь сделала самостоятельный выбор.

— Ещё говорят, ты похитил ключи.

— Это ближе к правде.

— И сбежал через сливной ход.

— Увы, полностью правда.

Борн вздохнул.

— Алекс.

— Что?

— Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Как будто я преступник, шпион, охотник, защитник бедных и санитарный террорист?

— Примерно.

— Тогда да. Понимаю.

Он достал из-под плаща маленький свёрток.

Внутри был нож.

Короткий.

Простой.

Без украшений.

Очень настоящий.

Я посмотрел на него.

— Нет.

— Возьми.

— Борн, я едва справляюсь с палкой. Нож — это уже взрослая версия плохих решений.

— Сегодня ночью будут не драки в трактире. Будет поджог. Паника. Люди с оружием.

— Именно поэтому мне не нравится нож.

Он положил его передо мной.

— Тебе не нужно становиться убийцей. Но тебе нужно иметь шанс.

Я смотрел на нож слишком долго.

Потом взял.

Он был холодный.

Тяжёлый не физически, а смыслом.

Я сунул его за пояс и почувствовал себя хуже.

Не сильнее.

Именно хуже.

Потому что нож делает ситуацию честнее.

До этого я мог убеждать себя, что просто убегаю, толкаю бочки, разбрасываю сухари, порчу чужие планы. А теперь у меня было оружие, созданное не для смешных случайностей.

Борн заметил моё лицо.

— Не нравится?

— Очень.

— Хорошо.

— Почему?

— Значит, ты ещё нормальный.

Я усмехнулся без радости.

— Спорно.

Ночь тянулась.

Мы разделили людей на группы.

Не потому что я был великим стратегом.

А потому что иначе все просто бегали бы в панике.

Группа у коптильни должна была найти бочки с маслом и утащить их подальше. Группа у колодца — подготовить воду и мокрые одеяла. У сарая прачки — разобрать солому и всё сухое, что могло вспыхнуть. Дети должны были бегать с сообщениями, но только по безопасным дворам.

Я повторил слово «безопасным» раз десять.

Лина на одиннадцатый сказала:

— Мы поняли.

— Нет. Вы дети. Вы понимаете всё как повод сделать опаснее.

— А ты взрослый и всё равно делаешь опасное.

— У меня нет хороших аргументов, поэтому просто слушайся.

Она закатила глаза.

Я понял, что проиграл морально.

Около третьей ночи пришёл Рен.

Тот самый молодой дозорный.

Он был без формы, в серой куртке, с капюшоном на голове и лицом человека, который очень надеется, что его никто не узнает.

Я увидел его и встал.

— Ты что здесь делаешь?

— Брасс отправил половину людей на южную дорогу, — быстро сказал он. — Остальные получили приказ не вмешиваться в бедный район до утра. Формально — “из-за возможной засады”.

— То есть они знают?

Рен опустил глаза.

— Да.

В комнате стало тихо.

Кто-то выругался.

Борн сжал кулаки.

Я почувствовал, как злость внутри стала твёрже.

— А ты? — спросил я.

Рен поднял взгляд.

— Я не могу привести Дозор.

— Понимаю.

— Но могу открыть старый колодезный проход к каналу. Если район начнёт гореть, людей можно вывести через него к рыбацким сараям.

Это было больше, чем ничего.

Возможно, даже шанс.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул.

— И ещё. Брасс сказал Ларсу, что если тебя поймают, он оформит всё как мятеж бедняков. Тогда Дозор сможет зачистить район официально.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Теперь у нас была не только угроза поджога, но и возможность официальной зачистки.

Всё становится хуже удивительно стабильно.

— Значит, драться с Дозором нельзя, — сказал Борн.

— И с пиратами тоже желательно не драться, — добавил я.

Рик поднял руку.

— А что тогда делать?

Все посмотрели на меня.

Вот это было хуже всего.

Люди ждали ответа.

От меня.

Человека, который ещё недавно застрял в туалетном окне.

Я слишком устал для этого.

Но ответ всё равно был нужен.

— Не дать им получить картинку, которую они хотят, — сказал я медленно.

Борн нахмурился.

— Объясни.

— Гарт хочет, чтобы район испугался и выдал меня. Брасс хочет, чтобы район выглядел как мятеж. Значит, нельзя толпой нападать на пиратов и нельзя бежать хаотично. Нужно тушить, выводить людей, прятать детей и портить им подготовку так, чтобы они не смогли быстро разжечь пожар.

— А если они нападут?

Я посмотрел на нож за поясом.

— Тогда задерживать. Не геройствовать. Не вступать в честный бой.

— То есть грязно? — спросила Лина.

— То есть живыми. Честные бои придумали люди, у которых есть запасные рёбра.

Борн коротко усмехнулся.

— Умно.

— Нет. Трусливо. Просто иногда трусость — это здравый смысл, которому повезло с названием.

За окном начал светлеть край неба.

Рассвет приближался.

В бедном районе почти никто уже не спал.

Люди стояли у домов с вёдрами, одеялами, палками, баграми, верёвками. Кто-то прятал детей в подвалах. Кто-то выводил стариков к колодезному проходу. Кто-то снимал сухое бельё с верёвок, чтобы искры не разнесли огонь.

Мы успели убрать одну бочку масла у коптильни.

Вторую нашли у сарая прачки.

Третью — у дома возле колодца.

И вот тут всё пошло плохо.

Потому что третья бочка оказалась приманкой.

Когда двое мужчин откатили её от стены, из соседнего переулка вышел Мол.

За ним — шестеро людей.

С факелами.

Гарт не стал ждать рассвета.

Конечно.

А как иначе.

Я стоял на крыше низкого сарая, откуда должен был наблюдать за улицей, и увидел их первым.

Мол поднял голову.

Наши взгляды встретились.

Он улыбнулся.

— Нашёл.

Внутри меня всё кричало.

Снаружи я выглядел, кажется, слишком спокойно.

Это было предательство со стороны лица.

Внизу люди замерли.

Мол поднял факел.

— Капитан сказал: если ты не выйдешь, гореть будет всё.

Я посмотрел на людей внизу.

На Лину, которая стояла у стены с мокрым одеялом.

На Рика с палкой.

На Борна у колодца.

На Рена, скрытого под капюшоном.

На дома, которые держались на старых досках, тряпках и упрямстве жителей.

На район, который никто не защищал, пока я случайно не стал проблемой.

Я закрыл глаза.

Гениального плана не было.

Сил тоже.

Шансов — немного.

Зато была злость.

И очень плохая идея.

Я спрыгнул с сарая на навес, с навеса — на ящик, с ящика — на землю. Бок вспыхнул болью, колени едва не подломились, но я удержался.

Толпа расступилась.

Мол смотрел на меня с довольной улыбкой.

Я вышел на середину улицы.

— Передай Гарту, — сказал я, — что я вмешаюсь сам.

Мол усмехнулся.

— Наконец-то.

И тут я понял главное.

Это действительно была ужасная идея.

Глава 8

Глава 8 — «Человек, который слишком много думает»

Я стоял посреди улицы бедного района, а передо мной — Мол, шесть его людей, факелы, бочки с маслом и рассвет, который решил начаться в самый неподходящий момент.

Если бы у моей жизни был редактор, я бы уже написал ему жалобу.

Потому что нормальный человек не должен просыпаться в новом мире, почти погибать от морского чудовища, драться с пиратами супом, убегать от Дозора через сливной ход, защищать детей сухарями, а потом встречать утро перед вооружёнными бандитами, которые собираются поджечь район.

Это не развитие персонажа.

Это издевательство с расписанием.

Мол смотрел на меня так, будто уже мысленно выбирал, какую часть меня сломать первой. Его дубинка с металлическими шипами лежала на плече. Факел в руке одного из его людей потрескивал, бросая оранжевые отблески на стены домов.

Позади меня стояли жители.

Не армия.

Не отряд.

Не герои.

Рыбаки, прачки, старики, дети, пара грузчиков, Борн с дубинкой, Рен без формы, но с мечом дозорного под плащом, и я — человек, который ещё вчера считал, что худшее в жизни — это голод.

Люблю карьерный рост.

— Ну? — сказал Мол. — Ты же хотел вмешаться сам.

Я сглотнул.

Внутри меня всё кричало.

Снаружи я, кажется, выглядел так, будто раздумываю, в каком порядке их хоронить.

Это было предательство со стороны лица.

— Хотел — громко сказано, — ответил я. — Скорее обстоятельства поставили меня в положение, где все хорошие варианты ушли без меня.

Один из бандитов хмыкнул.

Мол не улыбнулся.

— Много говоришь.

— Это защитная реакция.

— От чего?

Я посмотрел на его дубинку.

— От очевидного.

Он сделал шаг вперёд.

За моей спиной кто-то нервно сжал ведро. Я услышал, как вода плеснула через край.

План.

Нужен был план.

Не просто «не умереть». Хотя это тоже желательно. Нужно было сорвать поджог, не дать району загореться, не позволить людям броситься в драку, чтобы Брасс потом не оформил это как мятеж, и желательно не получить шипованной дубинкой по голове.

Список целей был обнадёживающе невозможным.

Я слишком много думал.

Пока Мол шёл ко мне, я видел всё сразу.

Факелы — три справа, два слева, один у самого Мола.

Масло — бочка за его людьми, ещё одна у стены коптильни.

Дома — старые, сухие, тесные.

Вода — колодец за мной, мокрые одеяла.

Дети — Лина у стены, Рик возле телеги.

Пираты — вооружены, самоуверенны, но не ждут сопротивления.

Люди — напуганы, но уже не готовы просто смотреть.

И хуже всего было то, что они ждали от меня чего-то умного.

От меня.

Человека, который недавно застрял в туалетном окне.

Адреналин уже заменил мне здравый смысл.

— Последний шанс, — сказал Мол. — Идёшь с нами, и район живёт.

— А если я пойду, вы правда уйдёте?

Он улыбнулся.

— Может быть.

— Плохой ответ.

— Другого не будет.

— Тогда у меня встречное предложение.

Мол остановился.

— Говори.

Я поднял руку, стараясь не показывать, что пальцы дрожат.

— Вы сейчас разворачиваетесь, уходите к своему капитану и передаёте, что поджог района — плохая идея.

Один из бандитов рассмеялся.

Мол наклонил голову.

— И почему же плохая?

Я посмотрел ему за спину.

— Потому что масло вы поставили слишком близко к складам. Ветер с моря. Огонь пойдёт не только по домам, но и к вашим запасам. А если загорится порох, который Гарт прячет в западном складе…

Я замолчал специально.

Не потому что знал, что делаю.

А потому что иногда недосказанность пугает сильнее правды.

Лица бандитов чуть изменились.

Мол прищурился.

— Откуда ты знаешь про склад?

Я пожал плечом.

Больно.

Не показывать.

— Я много чего знаю.

Ложь.

Я знал жалкие обрывки.

Но в нужный момент.

С правильным голосом.

Судя по лицам вокруг, сработало.

Это настораживало.

— Врёшь, — сказал Мол.

— Возможно. Но если ошибёшься ты, взорвётся не моя репутация.

Он повернул голову к своим буквально на секунду.

Проверить.

Этого хватило.

— Сейчас! — крикнул я.

И улица взорвалась хаосом.

С крыши сарая полетело первое ведро воды.

Оно должно было попасть в факел.

Не попало.

Ведро ударило бандита по плечу, вода плеснула ему за ворот, а факел он уронил сам.

— Ай!..

Факел погас в грязи.

План сработал.

Это настораживало.

Со второй крыши полетело мокрое одеяло.

Оно должно было накрыть бочку с маслом.

Вместо этого накрыло голову пирату.

Тот заорал, начал махать руками, врезался в соседа, сосед уронил факел, а Рик толкнул телегу.

Телега поехала.

Криво.

Медленно.

Скрипя так, будто жаловалась на жизнь громче меня.

Она должна была перекрыть проход.

Вместо этого врезалась прямо в бочку с маслом.

Бочка покатилась.

Все на секунду посмотрели на неё.

Даже Мол.

Бочка докатилась до ног пирата с факелом и остановилась.

Он посмотрел вниз.

Потом на факел.

Потом на меня.

— Не роняй, — сказал я.

Он, конечно, уронил.

Факел упал не в масло, а на мокрое одеяло.

Огонь зашипел и погас.

Я на секунду замер.

Половина моих “гениальных ловушек” работала случайно.

Кажется, случайность в этом мире официально считается боевым стилем.

— Он всё просчитал! — крикнул кто-то из жителей.

Нет.

Нет, я не просчитал.

Телега сама решила стать героем.

— На них! — рявкнул Мол.

Бандиты бросились вперёд.

Жители — нет.

И это было хорошо.

Не драка.

Не мятеж.

Не дать поджечь.

Старик Харн выбил багром факел из руки пирата. Прачка кинула мокрое бельё второму в лицо. Тот запутался в ведре и рухнул на спину.

Борн встретил третьего.

И тут стало видно, почему его уважают даже местные пьяницы.

Он двигался без пафоса.

Без криков.

Как человек, который давно привык бить тех, кто приходит ломать чужие дома.

Нож пирата ушёл в сторону.

Борн ударил плечом.

Бандит влетел в стену и сполз вниз.

Я попытался двигаться к Молу.

Не потому что хотел драться.

Совсем нет.

Просто у него был главный факел.

И человек с бутылкой масла рядом.

Если они прорвутся к дому у колодца — всё загорится.

Я побежал.

Вернее, попытался.

Бок сразу напомнил, что бег после ран, канализации и ночи без сна — плохая идея.

Мол увидел меня и улыбнулся.

— Вот ты где.

— Я вообще-то и не прятался, — выдохнул я.

— Сейчас пожалеешь.

— Я уже. Просто по другим причинам.

Он ударил.

Быстро.

Дубинка прошла рядом с плечом и врезалась в бочку за спиной. Дерево треснуло.

Если бы попал в меня — разговаривать было бы некому.

Я отшатнулся.

Мол ударил снова.

Я подставил палку Рика.

Палка сломалась пополам.

Удар всё равно прошёл по предплечью.

Руку обожгло болью.

Я вскрикнул и отступил.

Вот это была разница между слухами и реальностью.

В слухах я был опасным стратегом.

В реальности — человек, которого сейчас разобьёт бандит с дубиной, если он ещё раз не успеет увернуться.

— Все твои трюки кончились? — спросил Мол.

Я посмотрел на обломок палки.

На грязь.

На верёвку.

На масло.

— Нет, — соврал я.

Трюки кончились.

Но иногда ложь покупает секунду.

Мол замахнулся.

Я бросил обломок ему в лицо и дёрнул верёвку.

Сетка, которую мы растянули между бочками, рванулась вверх и затянулась вокруг его ног.

Мол пошатнулся.

Не упал.

Конечно, нет.

Он был слишком крепким для такой удачи.

Тогда с крыши кто-то бросил мешок.

Мешок ударил его в плечо и лопнул.

Мука взорвалась белым облаком.

Мол закашлялся.

Я тоже.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

— Кто бросил муку?! — крикнул я.

— Она была под рукой! — крикнула Лина с крыши.

— Это не ответ!

— Сработало же!

Самое страшное — это начинает работать регулярно.

Мол, ослеплённый мукой, всё-таки вырвался из сетки и замахнулся на звук моего голоса.

Я успел только рухнуть в грязь.

Не красиво.

Не тактически.

Просто ноги подогнулись.

Дубинка прошла над головой и ударила другого бандита.

Тот сложился на месте.

— Значит, Алекс заставил Мола вырубить своего, — уважительно сказал Рик.

Нет!

Я лежал в грязи и понимал, что репутация снова растёт без моего согласия.

Мол вытер глаза рукавом и посмотрел на меня.

— Ты…

— Это был несчастный случай, — сказал я.

— Заткнись!

Он бросился на меня.

Я попытался отползти.

Не лучший момент биографии.

Нож Борна был за поясом.

Я не хотел его доставать.

Потому что нож менял правила.

С сухарём можно выглядеть идиотом.

С мокрым одеялом — случайным спасателем.

С палкой — человеком, которому страшно, но он хотя бы пытается.

А с ножом ты уже участник настоящей драки.

Такой, где потом кто-то может не встать.

Мол поднял дубинку.

И тут Рен влетел сбоку.

Они покатились по земле.

Мол оказался сверху.

Ударил Рена локтем.

Тот вскрикнул.

— Рен!

Мол поднял дубинку.

Теперь над ним.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я официально против происходящего.

Я вытащил нож.

И сразу понял, почему до этого не хотел этого делать.

Руки дрожали.

Слишком сильно.

Мол замахнулся.

Я бросился вперёд и ударил не в него.

В дубинку.

Лезвие скользнуло по дереву, зацепило ремешок у рукояти.

Ремешок лопнул.

Дубинка вылетела из руки Мола.

Он замер.

Я тоже.

Нож оказался слишком близко к его лицу.

Я резко отступил.

Сердце колотилось так сильно, будто пыталось сбежать отдельно от меня.

Я не хотел резать.

Не хотел.

Мол посмотрел сначала на нож.

Потом на мои руки.

Они дрожали.

Очень заметно.

— Всё, — прохрипел я. — Достаточно.

Он медленно улыбнулся.

— У тебя руки трясутся.

— Да.

— Боишься?

— Очень.

Он сделал шаг ко мне.

Я не отступил.

Не потому что был смелым.

Потому что сзади лежал Рен.

А ещё потому что ноги, кажется, забыли, как работать.

— Тогда почему стоишь?

Я сам не знал.

Наверное, потому что в какой-то момент бежать становится некуда.

— Потому что ты стоишь между мной и людьми, которых собирался сжечь.

Со стороны, наверное, это звучало красиво.

Внутри я думал только одно:

«Сейчас он сломает мне шею».

Но Мол вдруг остановился.

Три коротких свиста.

Сигнал.

Из переулка выбежал мальчишка.

— Мол! Капитан зовёт! Дозор двинулся к району!

Мол выругался.

— Уже?

— Да! И Ларс говорит, что склады под угрозой!

Склады.

До меня дошло не сразу.

Пока мы держали людей Мола здесь, где-то ещё началась другая игра.

Мол посмотрел на меня.

— Это не конец.

— Вы все говорите это так часто, что я начинаю ждать абонемент.

Он плюнул в грязь и отступил.

Но один из его людей перед уходом швырнул факел в сторону дома у колодца.

Я увидел слишком поздно.

Факел упал на солому.

Пламя вспыхнуло сразу.

— Огонь! — закричала Лина.

И всё сорвалось.

Жители рванули к дому.

Вёдра.

Крики.

Дым.

Я побежал следом.

— Лина, вниз! — заорал я, увидев её на навесе.

— Там крыша горит!

— Вот именно!

Она не послушала.

Конечно.

Я схватил мокрое одеяло и полез следом.

Это была ужасная идея.

Крыша была скользкой.

Дым бил в лицо.

Бок ныл так, что я почти не чувствовал ног.

Лина уже добралась до огня.

— Дай сюда! — крикнул я.

— Я сама!

— Ты маленькая!

— А ты полумёртвый!

Справедливо.

Но не время.

Я бросил одеяло на пламя.

Снизу ударила вода.

Пар взметнулся вверх.

Я поскользнулся и схватился за край крыши.

Лина вцепилась в мой рукав.

— Не падай!

— Великолепный совет!

Крыша трещала.

Снизу Борн крикнул:

— Слезайте!

Мы поползли обратно.

И тут часть крыши под Линой провалилась.

Она вскрикнула.

Я схватил её за руку.

Не думая.

Боль в боку стала белой.

Ослепляющей.

Мне показалось, что повязка снова разошлась.

— Держись! — прохрипел я.

— Я держусь!

— Я себе говорил!

Рик выскочил на навес и схватил Лину за второй рукав.

Снизу Борн подставил плечо.

Мы вытянули её вместе.

Я рухнул на спину прямо на крыше, глядя в дымное небо.

Чайка пролетела где-то сверху и заорала.

— Даже не начинай, — прошептал я.

Пламя наконец сбили.

Не полностью.

Но достаточно.

Мы спустились вниз почти на руках.

Лина была в саже, с обожжённым рукавом, но живая.

— Ты идиот, — сказала она.

— Ты первая полезла на крышу.

— Потому что надо было.

— Именно так идиоты говорят перед смертью.

Она замолчала.

Потом тихо:

— Спасибо.

Я хотел ответить сарказмом.

Не смог.

И тут по улице пошёл шёпот.

— Он спас её.

— Он остановил пожар.

— Он всё просчитал.

Я медленно повернул голову.

Люди смотрели на меня так, будто всё происходящее действительно было планом.

Для них — стратегия.

Для меня — коллективная паника, которой повезло с таймингом.

Меня снова переоценили.

Это когда-нибудь закончится плохо.

Улица расступилась не сразу.

Сначала стихли голоса.

Потом люди начали отходить назад.

И только после этого я увидел его.

Кривой Гарт шёл медленно, будто никуда не торопился. Будто пожар, крики, сорванный поджог и избитые люди были не провалом, а просто неприятной погодой.

Вот это пугало сильнее всего.

Мол злился.

Ларс улыбался.

А Гарт считал.

Высокий.

Широкоплечий.

В длинном тёмном плаще.

С кривой саблей на боку.

На шее — цепочка с пулей вместо кулона.

Он остановился в десяти шагах от меня.

Вся улица молчала.

Дым поднимался между нами.

Я стоял грязный, мокрый, в саже, с дрожащими руками и ножом в руке.

Очень угрожающе, если не знать, что я едва держусь на ногах.

Гарт смотрел долго.

На потушенный дом.

На людей.

На Мола.

На Рена.

На меня.

— Значит, это ты, — сказал он.

— Зависит от того, что вам обо мне рассказали.

— Что ты сорвал мою сделку.

— Случайно.

— Вывел из игры Рокера.

— Суп.

— Сбежал из Дозора.

— Сливной ход.

— Поднял бедняков.

— Скорее, они сами встали.

— Предугадал поджог.

Я устало посмотрел на него.

— Туалет.

Гарт прищурился.

— Что?

— Неважно.

Тишина.

Потом Гарт слегка улыбнулся.

И от этого стало хуже.

— Ты странный человек.

— Мне часто это говорят последние два дня.

— Ты много отрицаешь.

— Потому что половина слухов обо мне — ложь, а вторая звучит как ложь, хотя, к сожалению, правда.

Гарт сделал шаг вперёд.

Жители напряглись.

Борн сжал дубинку.

Я поднял руку.

Не нападать.

Не сейчас.

Если они бросятся — Брасс получит свой мятеж.

Гарт заметил жест.

— Они слушают тебя.

— Это временное помутнение.

— Нет, — спокойно сказал он. — Они верят, что ты можешь их защитить.

Вот это было опаснее дубинки Мола.

— Они ошибаются.

— Возможно.

Он подошёл ещё ближе.

Теперь я видел его глаза.

Спокойные.

Оценивающие.

Опасные.

Он не видел во мне грязного раненого идиота.

Он видел результат.

Сорванный поджог.

Сорванные планы.

Район, который не разбежался.

И человека в центре.

То есть меня.

— Он сделал всё это? — спросил Гарт у Мола.

Мол посмотрел на меня.

На улицу.

На своих людей.

— Да.

Нет!

Скажи: «Он падал в грязь и кидался мокрым бельём»!

Но Мол сказал «да».

И я увидел, как в глазах Гарта что-то изменилось.

Он поверил.

Не легенде целиком.

Хуже.

Он поверил, что я опасен.

— Интересно, — сказал Гарт.

Мозг уже начал писать завещание.

— Слушай, — сказал я устало. — У меня нет интереса к твоему острову, складам, контрабанде и общей злодейской карьере. Я хочу только уйти.

— Уже поздно.

— Все почему-то говорят это перед тем, как сделать жизнь хуже.

Гарт положил руку на саблю.

— Ты вмешался.

Я посмотрел на жителей за своей спиной.

На детей.

На дым.

На рассвет.

Очень хотелось сделать шаг назад.

Очень.

Но я не сделал.

Потому что за мной стояли люди.

И если я отступлю, они тоже сломаются.

Иногда худший момент взросления — это когда твоя трусость перестаёт быть личным делом.

— Да, — тихо сказал я. — Вмешался.

Гарт улыбнулся.

— Тогда поговорим как люди, которые понимают последствия.

Он вытащил саблю.

Сталь блеснула в дымном рассвете.

Я сжал нож.

Рука дрожала так сильно, что это наверняка было видно.

Но Гарт не засмеялся.

Наоборот.

Стал внимательнее.

И тогда я понял самое страшное.

Он не видел перед собой идиота, который выжил благодаря случайности.

Он видел человека, вокруг которого ломались чужие планы.

А я видел перед собой того, чьи планы ломать было опаснее всего.

— Боишься, — сказал Гарт.

— Очень.

— Но стоишь.

Я усмехнулся сухими губами.

— Плохая привычка.

Гарт впервые увидел меня лично.

И решил, что я опасен.

Я впервые увидел Гарта.

И понял:

мне конец.

Глава 9

Глава 9 — «Самый напряжённый человек на острове»

Гарт сделал первый шаг.

Всего один.

Медленный.

Спокойный.

Без крика, без пафосной стойки, без идиотского объявления приёма, как это любят делать люди, которые почему-то считают, что врагу обязательно нужно заранее знать название удара.

И именно поэтому мне стало страшнее.

Потому что когда человек с саблей не орёт, не смеётся и не выпендривается, значит, он не пытается выглядеть опасным.

Он уже опасен.

Я стоял посреди улицы бедного района, в дыму после едва потушенного пожара, с ножом в дрожащей руке, грязью на одежде, кровью под повязкой и полным пониманием, что сейчас меня будут убивать профессионально.

До этого меня пытались убить в основном любители.

Пираты из трактира — пьяные идиоты.

Люди Мола — самоуверенные идиоты.

Коррумпированные дозорные — официальные идиоты.

Но Гарт был другим.

Он смотрел на меня не как на добычу.

Не как на случайного бедолагу.

А как на задачу.

И это было хуже всего.

— Ты слишком спокойно держишь нож, — сказал он.

Я посмотрел на свою руку.

Она дрожала.

— У нас разные определения спокойствия.

Гарт слегка улыбнулся.

— Боишься?

— Очень.

— Говоришь честно.

— Врать лень.

На самом деле врать было страшно. Потому что врать человеку с саблей — это как спорить с пожаром о правилах безопасности. Можно, конечно, но результат обычно односторонний.

Гарт сделал ещё шаг.

Я не отступил.

Не потому что был смелым.

Просто за спиной стояли люди. Дети. Лина, Рик, Тим, Сайра, Борн, Рен, старики, прачки, грузчики, рыбаки. Те, кто ещё недавно прятался по домам, а теперь смотрел на меня так, будто я действительно мог что-то изменить.

Ненавижу такие взгляды.

Они заставляют стоять, когда организм срочно требует лечь лицом вниз и попросить судьбу не замечать.

— У тебя есть имя? — спросил Гарт.

— Алекс.

— Только Алекс?

— Пока да.

— Скрываешь фамилию?

Я чуть не рассмеялся.

Не от веселья.

От нервов.

— Нет. Просто моя биография за последние два дня и так слишком активно растёт. Не хочу кормить её лишними деталями.

Гарт остановился метрах в пяти.

За его спиной Ларс смотрел на меня с очень неприятным выражением. Мол стоял чуть сбоку, весь в муке, грязи и злости. Его люди держались настороженно. После проваленного поджога они уже не выглядели так уверенно.

Вот это было смешно.

Пираты нервничали.

Я нервничал сильнее них раз в десять, просто, к сожалению, моё лицо снова работало против меня.

Внутри меня всё кричало.

Снаружи я выглядел слегка уставшим.

Это было предательство со стороны лица.

— Мне много о тебе рассказали, Алекс, — сказал Гарт.

— Сочувствую.

— Ты вышел из моря после встречи с морским королём.

— Меня выбросило течением.

— Сорвал драку в трактире.

— Меня били.

— Уложил Рокера.

— Он поскользнулся на супе.

Ларс за спиной Гарта скривился.

— Капитан…

Гарт поднял руку, и Ларс замолчал.

— Пробрался на мой склад.

— Я украл сухари.

— Подслушал сделку.

— Я был в бочке.

— Ушёл от моих людей.

— Очень быстро боялся.

— Сбежал из Дозора.

— Через сливной ход, и я не хочу этим гордиться.

— Предупредил район о поджоге.

— Подслушал в туалете.

На этот раз молчание стало особенно глубоким.

Гарт посмотрел на меня.

Ларс тоже.

Мол моргнул.

Где-то за моей спиной Тим тихо прошептал:

— Туалетный шпион…

Лина шикнула на него.

Я закрыл глаза на секунду.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Если я сегодня умру, последним титулом в моей жизни будет «туалетный шпион».

Гарт медленно усмехнулся.

— Ты либо самый честный идиот, которого я встречал, либо самый опасный лжец.

— Очень надеюсь на первый вариант.

— Почему?

— С ним меньше ожиданий.

Гарт сделал ещё шаг.

Сабля в его руке чуть опустилась.

Не расслабилась.

Просто изменила угол.

Я не знал фехтования, но даже мне было понятно: он готов ударить быстрее, чем я успею понять, с какой стороны пришла боль.

— Алекс, — сказал он спокойно. — Я не люблю неопределённость.

— Тогда вам не понравится моя жизнь.

— Я вижу человека, который за два дня разрушил слишком много моих планов, чтобы быть случайностью.

— А я вижу человека, который сильно переоценивает мою компетентность.

— Возможно.

Он улыбнулся шире.

— Поэтому проверим.

Он ударил.

Я не увидел движения полностью.

Просто вдруг сабля оказалась рядом.

Не там, где была секунду назад.

Рука сама дёрнулась. Нож поднялся. Сталь ударила о сталь, и вибрация прошла по кисти так, будто руку ударили молотом.

Я отступил.

Плохо.

Слишком резко.

Пятка попала в грязь.

Я едва не поскользнулся.

Гарт не дал времени прийти в себя.

Второй удар пошёл сбоку.

Я пригнулся.

Не красиво.

Не технически.

Просто очень хотел, чтобы моя голова осталась при мне.

Сабля прошла над волосами и срезала край капюшона.

Ткань упала в грязь.

Кто-то из жителей ахнул.

Я отступил ещё.

Гарт наступал.

Спокойно.

Методично.

Как человек, который режет не врага, а проблему на удобные части.

Я поднял нож перед собой.

Руки дрожали.

Дыхание сбилось.

Сердце колотилось так, будто пыталось пробить грудную клетку и самостоятельно уплыть с острова.

— Ты не боец, — сказал Гарт.

— Спасибо, заметили.

— Но стоишь.

— Плохая привычка.

Он ударил снова.

Я попытался заблокировать, но удар был сильнее. Нож выбило в сторону, сабля скользнула по предплечью. Боль вспыхнула горячей линией.

Я зашипел и отступил.

Кровь потекла по руке.

Не глубокий порез.

Но достаточно, чтобы мой организм заявил: «Мы же предупреждали».

Мозг уже начал писать завещание.

Гарт остановился на секунду.

— Ты боишься боли.

— Странно, да? Обычно люди её коллекционируют?

— Но не паникуешь.

— Паникую. Просто внутри.

— Почему?

Я посмотрел на него.

— Потому что если запаникую снаружи, вы решите, что можно расслабиться.

Гарт замер.

На мгновение.

И этого мгновения хватило, чтобы за его спиной кто-то из пиратов нервно переступил с ноги на ногу.

Они услышали.

И, что хуже, поняли не так.

Для меня это была честная фраза.

Для них — угроза.

Меня снова переоценили.

Это когда-нибудь закончится плохо.

Гарт усмехнулся.

— Хороший ответ.

— Нет. Это был отчаянный.

— Разницы нет, если работает.

Он атаковал быстрее.

Я едва успевал.

Раз.

Два.

Три.

Каждый удар заставлял меня отступать. Нож был слишком коротким. Рука болела. Бок горел. Ноги вязли в грязи. Я не мог контратаковать. Не мог даже нормально защищаться. Всё, что я делал, — отводил удары, падал назад, уворачивался, иногда случайно попадал ногой в нужное место.

Один раз я наступил на обломок доски, поскользнулся, и сабля Гарта пролетела мимо груди.

Толпа ахнула.

Пират за спиной Гарта прошептал:

— Он специально просел под удар…

Нет.

Я чуть не упал.

Но, судя по лицу Гарта, он услышал и задумался.

План сработал.

Это настораживало.

Гарт перестал давить прямо.

Он начал обходить.

Это было хуже.

Потому что теперь я должен был думать не только о сабле, но и о том, куда ставить ноги, где стоят люди, где лежат факелы, где грязь, где мокрые одеяла, где ещё дымит крыша.

Я слишком много думал.

Он это заметил.

— Ты считаешь, — сказал Гарт.

— Что?

— Смотришь не на меня. На улицу. На людей. На выходы.

Я сглотнул.

— Привычка бедного туриста.

— Ты ищешь вариант.

— Я всегда ищу вариант.

— И нашёл?

Я посмотрел на него.

На саблю.

На Мола.

На Ларса.

На Рена, который стоял позади Борна, сжимая меч, но не вмешивался. Правильно. Если вмешается дозорный, Брасс сможет всё перевернуть.

На Лину, которая держала мокрое одеяло, будто готова снова броситься в огонь.

На Тима, который выглядывал из-за Сайры, хотя его точно должны были спрятать.

На Рика с палкой.

Нет.

Я не нашёл вариант.

— Пока нет, — сказал я.

Гарт улыбнулся.

— Честно.

— Я же говорил. Врать лень.

Он бросился вперёд.

На этот раз я не успел.

Удар пришёл не по ножу.

По ногам.

Плоскостью сабли он ударил меня по бедру. Боль вспыхнула так резко, что нога подломилась. Я упал на одно колено.

Гарт тут же приставил саблю к моему горлу.

Тишина.

Всё остановилось.

Дым.

Люди.

Пираты.

Даже чайки, кажется, заткнулись, что было уже почти чудом.

Я стоял на колене, грязный, раненый, с ножом в руке, который теперь был бесполезен.

Сабля у горла была холодной.

Очень холодной.

Гарт смотрел сверху вниз.

— Почти, — сказал он.

Я чувствовал, как кровь стекает по руке.

Как дрожит нога.

Как горло касается стали, когда я дышу.

Внутри меня всё кричало.

Но кричать наружу нельзя.

Снаружи я выглядел, наверное, как человек, который принял поражение и думает о чём-то важном.

На деле я думал:

«Почему я вообще ещё жив?»

— Ну? — спросил Гарт. — Последние слова?

Вот оно.

Классика.

Наконец-то мир решил перейти к прямой угрозе без лишней бюрократии.

Я медленно поднял глаза.

— Можно без пафоса?

Гарт прищурился.

— Что?

— Последние слова, драматичная пауза, сабля у горла… У вас что, все злодейские курсы по одному учебнику?

За его спиной кто-то нервно хохотнул.

Тут же замолчал.

Гарт чуть сильнее прижал саблю.

Кожа у горла болезненно натянулась.

— Ты смеёшься?

— Нет. Это защитная реакция.

— Перед смертью?

— Особенно перед смертью.

Он смотрел на меня.

Долго.

Слишком долго.

Я видел, что он пытается понять: я действительно идиот или специально выбиваю его из ритма.

Правда была хуже.

Я действительно был идиотом, которого страх заставлял говорить слишком спокойно.

И это производило ужасающее впечатление.

— Ты не боишься умереть? — тихо спросил Гарт.

— Боюсь.

— Тогда почему шутишь?

Я сглотнул.

Сабля чуть царапнула кожу.

— Потому что если перестану, начну орать.

Гарт замолчал.

И впервые за всё время его лицо изменилось по-настоящему.

Не сильно.

Но я увидел.

Он поверил.

Не в мою силу.

Не в мою легенду.

А в то, что я действительно боюсь — и всё равно не ломаюсь так, как он ожидал.

Проблема была в том, что я ломался.

Просто внутрь.

Тихо.

Без красивых трещин.

— Капитан, — сказал Ларс за его спиной. — Дозор может подойти.

Гарт не отвёл саблю.

— Пусть.

— Брасс сказал…

— Брасс говорит то, за что ему платят.

Вот это было интересно.

Даже Гарт не уважал Брасса.

Впрочем, коррупцию редко уважают даже те, кто ею пользуется.

— Если убьёшь меня здесь, — сказал я тихо, — люди не разбегутся.

Гарт посмотрел мне в глаза.

— Думаешь?

— Нет. Боюсь.

— Объясни.

Я очень осторожно вдохнул, стараясь не порезаться о саблю.

— Они уже видели, что вы пытались поджечь дома. Видели, что Дозор не пришёл. Видели, что могут тушить, мешать, сопротивляться. Если ты убьёшь меня сейчас, они испугаются. Да. Но потом кто-то из них обязательно скажет: «Он умер из-за нас». А вина — неприятная штука. Она делает людей глупыми и упрямыми.

Гарт слушал.

Хорошо.

Он слушал.

Значит, я ещё жив.

— Ты думаешь, они полезут мстить? — спросил он.

— Нет сразу. Потом. Мелко. Грязно. Ночью. Склады, верёвки, лодки, слухи, еда, вода. Ты будешь держать район силой, но он перестанет работать. Тебе придётся тратить людей на то, чтобы давить тех, кто приносит тебе деньги. Это плохой бизнес.

Гарт слегка наклонил голову.

Я продолжил, потому что остановиться было страшнее, чем говорить.

— А если отпустишь меня, ты выглядишь слабым. Поэтому отпускать нельзя. Если заберёшь меня, район пойдёт за тобой глазами. Если убьёшь — получишь проблему. Если начнёшь резать всех — Брассу придётся реагировать, потому что дым увидит весь порт. У тебя слишком много товара на складах, чтобы начинать войну прямо сейчас.

Тишина.

Гарт молчал.

Ларс молчал.

Мол молчал.

Люди за моей спиной тоже молчали.

Я сам не верил, что говорю это вслух.

Мозг уже не кричал.

Он просто устало наблюдал за происходящим.

Гарт медленно убрал саблю от моего горла.

Я не сразу понял.

Только когда холод стали исчез, я вдохнул слишком резко и закашлялся.

— Вот теперь я вижу, — сказал он.

Я поднял на него взгляд.

— Что?

— Почему они тебя боятся.

— Кто?

— Все.

Очень хотелось ответить: «Потому что все ошибаются».

Но я уже понял, что правда тут работает как масло на огонь.

Чем честнее я отрицал, тем сильнее люди верили.

Поэтому я промолчал.

Молчание — золото.

В моём случае ещё и источник преступной репутации.

Гарт улыбнулся.

— Ты не сильный. Не быстрый. Не обученный.

— Больно, но справедливо.

— Но ты думаешь.

— Слишком много, говорят.

— И видишь связи.

Я медленно поднялся с колена.

Нога дрожала.

Гарт не мешал.

— Я вижу проблемы, — сказал я. — Связи — это когда повезёт.

— Ты предлагаешь мне отступить?

— Я предлагаю тебе не делать худший ход.

Гарт усмехнулся.

— А лучший?

Вот тут я понял, что зашёл слишком далеко.

Потому что когда пиратский капитан просит тебя предложить ему лучший ход, есть риск, что он потом проверит качество совета твоими внутренними органами.

Я быстро посмотрел вокруг.

Что ему нужно?

Контрабанда. Деньги. Контроль. Не потерять лицо.

Что нужно нам?

Чтобы он ушёл. Чтобы район не горел. Чтобы люди выжили. Чтобы Брасс не получил мятеж.

— Ты уходишь сейчас, — сказал я. — Забираешь раненых. Говоришь, что район получил предупреждение. Что следующий раз будет не разговор. Люди понимают угрозу, ты сохраняешь лицо, склады не горят, Дозор не получает повода вмешаться. Все делают вид, что это был не провал.

Мол резко шагнул вперёд.

— Капитан, он…

Гарт поднял руку.

Мол замолчал.

— А ты? — спросил Гарт.

— Что я?

— Что получаешь ты?

Хороший вопрос.

Я хотел сказать: «Жизнь».

Но это звучало слишком честно.

— Время, — сказал я.

— Для чего?

— Для того, чтобы найти способ убраться с острова.

Гарт посмотрел на меня.

Потом рассмеялся.

Тихо.

Низко.

Не радостно.

— Ты правда хочешь просто уйти.

— Да.

— После всего этого?

— Особенно после всего этого.

— Не хочешь возглавить район? Стать их защитником? Охотником? Геройствовать?

Я посмотрел на него с искренним ужасом.

— Нет.

И, кажется, именно это прозвучало настолько честно, что даже Гарт на секунду поверил без подвоха.

— Странный человек, — повторил он.

— Мне тоже не нравится.

Ларс подошёл ближе к Гарту.

— Капитан, нельзя оставлять его.

Гарт не смотрел на него.

— Почему?

— Он уже слишком много знает.

— Все здесь слишком много знают.

— Тогда…

— Тогда мы решим позже.

Эта фраза мне не понравилась.

Совсем.

«Позже» в устах пирата звучит как «сегодня ты выжил, но расписание смерти ещё обсуждается».

Гарт сделал шаг назад.

На секунду мне показалось, что он действительно уйдёт.

Что моя импровизированная смесь угроз, анализа и паники сработала.

Именно поэтому мир тут же решил доказать, что расслабляться нельзя.

С дальнего конца улицы раздался крик.

— Дозор!

Все повернулись.

По улице шли люди в форме.

Не много.

Десять.

Может, двенадцать.

Впереди — лейтенант Брасс.

Чистая форма.

Усы.

Сабля.

Лицо человека, который пришёл не спасать, а оформлять.

За ним дозорные держали ружья.

Рен за моей спиной резко напрягся.

Брасс остановился у входа в улицу и громко сказал:

— Именем Морского Дозора! Всем стоять!

Я посмотрел на Гарта.

Гарт посмотрел на Брасса.

Ларс тихо выругался.

Борн сжал дубинку.

Жители замерли.

Ситуация уверенно деградировала.

Брасс осмотрел улицу: дым, разбитые бочки, раненые пираты, жители с палками и вёдрами, я с ножом в руке и кровью на рукаве.

Идеальная картина.

Для лжи.

— Мятеж, — сказал Брасс почти с удовольствием. — Вооружённое нападение на представителей порядка и законных торговцев.

Я моргнул.

— Законных кого?

— Молчать.

— Нет, правда, если это законные торговцы, то у вас торговля очень активно пахнет поджогом.

Брасс посмотрел на меня.

— Алекс. Беглец из-под стражи. Подозреваемый в нападении на офицера Дозора. Организатор беспорядков.

— Вы забыли “туалетный шпион”, но это, наверное, в официальные бумаги не помещается.

Рик где-то сзади подавился смешком.

Брасс покраснел.

— Схватить его.

Дозорные подняли ружья.

Пираты напряглись.

Жители сделали шаг назад.

И вот тут я понял, что Гарт оказался в странном положении.

Если он нападёт на Дозор — открытая война.

Если позволит Дозору забрать меня — потеряет шанс разобраться сам и покажет слабость перед своими.

Если уйдёт — будет выглядеть так, будто отступил из-за меня и Брасса.

Плохой выбор.

Редкий момент, когда неприятно было не только мне.

Гарт медленно улыбнулся.

— Лейтенант, — сказал он. — Ты рано.

Брасс дёрнулся.

Это был маленький жест.

Но его увидели многие.

Слишком многие.

— Я действую по закону, — сказал Брасс.

— Конечно.

Гарт вложил в это слово столько яда, что даже я почувствовал уважение к технике.

Брасс поднял руку.

— Оружие сложить! Всем!

Никто не двинулся.

Именно тогда с крыши сарая упал камень.

Не большой.

Обычный кусок кирпича.

Он ударился о землю между дозорными и жителями.

Все вздрогнули.

Брасс резко поднял голову.

— Кто это сделал?!

На крыше сидел Тим.

Конечно.

Маленький идиот.

Он должен был быть в подвале.

В руке у него был второй камень.

— Тим! — заорал я.

Он испуганно посмотрел вниз.

Нога у него соскользнула.

Время снова стало медленным.

Тим качнулся на краю крыши.

Лина крикнула.

Сайра бросилась вперёд.

Я дёрнулся к нему, хотя был слишком далеко.

И в этот момент один из дозорных, нервный, молодой, испуганный, с ружьём в руках, решил, что сверху нападают.

Он выстрелил.

Пуля ударила не в Тима.

В стену сарая рядом с ним.

Искры.

Сухая доска.

Остатки масла.

Тонкая тёмная дорожка, которую мы не заметили.

Огонь вспыхнул мгновенно.

— Нет! — крикнул кто-то.

Тим сорвался с крыши.

Я успел подбежать только наполовину.

Его поймал Борн.

Просто выскочил, подставил руки и рухнул вместе с ним на землю.

Хорошо.

Тим жив.

Плохо.

Сарай загорелся.

Ещё хуже.

Это был тот самый сарай, куда мы оттащили одну из бочек с маслом.

Я увидел её в углу.

Слишком близко к огню.

Мир One Piece удивительным образом сочетал эпичность и полное отсутствие здравого смысла.

— Бочка! — заорал я.

Борн поднял голову.

Рен тоже увидел.

Лина побледнела.

Гарт повернулся.

Брасс не понял.

— Всем стоять! — крикнул он.

— Бочка с маслом! — рявкнул я. — Идиоты, тушите!

Толпа сорвалась.

Не организованно.

Не красиво.

Просто все одновременно поняли, что если она вспыхнет, половина улицы снова окажется в огне.

Люди побежали с вёдрами.

Дозорные растерялись.

Пираты отступили.

Гарт вдруг рванул вперёд.

Не ко мне.

К сараю.

Я на секунду не понял.

Потом дошло.

Если огонь пойдёт дальше, он достанет не только район.

По ветру дым и искры могли уйти к портовым складам.

К его складам.

Плохой бизнес.

Я тоже побежал.

Хотя тело было против.

Нога болела. Горло саднило. Бок словно кто-то разрезал заново.

Но я бежал.

Внутри всё кричало.

Снаружи я, наверное, выглядел решительным.

Очередное предательство.

У сарая уже было жарко.

Пламя лизало стену. Бочка стояла в тени, но огонь двигался к ней быстро.

— Воду! — крикнул Борн.

— Не на масло! — крикнул Рен. — На стены!

Гарт оказался рядом со мной.

Мы оба посмотрели на бочку.

Потом друг на друга.

Очень странный момент.

Я, случайный беглец.

Он, пиратский главарь.

Оба понимаем, что сейчас общий враг — не Дозор, не район, не репутация.

А деревянная бочка, которая может превратить всё вокруг в костёр.

— Катить, — сказал Гарт.

— Она горячая будет.

— Значит, быстро.

— Отличный план. Глубокий. Почти философский.

Он посмотрел на меня.

— Ты всегда говоришь перед смертью?

— Я уже отвечал.

Мы бросились к бочке.

Гарт схватил её с одной стороны.

Я с другой.

Она была тяжёлая.

Слишком тяжёлая.

И скользкая.

Пальцы соскальзывали. Дым бил в глаза. Жар обжигал лицо.

— Толкай! — рявкнул Гарт.

— Я толкаю!

— Сильнее!

— У меня нет скрытого режима “сильнее”!

Бочка сдвинулась.

Медленно.

Потом быстрее.

Мы откатили её от стены.

Почти.

И тут горящая балка сверху треснула.

Я услышал звук.

Гарт тоже.

Мы одновременно отскочили в разные стороны.

Балка рухнула между нами, рассыпав искры.

Бочка покатилась сама.

Не туда.

К улице.

Где стояли люди.

— В сторону! — заорал я.

Бочка катилась, подпрыгивая на камнях.

Люди разбегались.

Один дозорный стоял слишком близко, оцепенев.

Рен ударил его плечом и сбил с пути.

Бочка проскочила мимо.

И врезалась в телегу.

Ту самую.

Кривую.

Героическую.

Ненадёжную.

Телега дёрнулась, покатилась под уклон, таща бочку за собой, и понеслась к каналу.

Все смотрели.

Я тоже.

— Это было по плану? — прошептал кто-то.

Нет.

Нет, конечно нет.

Но бочка докатилась до края канала, ударилась о камень, перевернулась и рухнула в воду.

Всплеск.

Тишина.

План сработал.

Это настораживало.

А потом рвануло.

Не здесь.

Не у нас.

Далеко.

Со стороны западного порта.

Сначала — глухой удар.

Потом второй, громче.

Потом небо над крышами вспыхнуло оранжевым.

Через секунду пришла ударная волна.

Она прошла по улице, хлопнула ставнями, качнула дым, сорвала с крыши обугленную доску. Люди вскрикнули. Дозорные пригнулись. Пираты побледнели.

Я медленно повернул голову.

Западный порт.

Склады.

Контрабанда.

Порох.

Склад Гарта.

Гарт смотрел туда же.

Его лицо впервые потеряло спокойствие.

Ларс побледнел.

Мол выругался.

Брасс стоял с открытым ртом.

Где-то над портом поднимался чёрный дым.

Потом прогремел третий взрыв.

Ещё сильнее.

Оранжевое пламя поднялось над крышами, и в небо взлетели обломки.

Вся улица молчала.

А я стоял посреди этого молчания, с обожжённой рукой, кровью на рукаве, дымом в лёгких и полным отсутствием понимания, что именно произошло.

Но люди вокруг уже смотрели на меня.

Нет.

Не просто смотрели.

Они смотрели так, будто я только что, находясь здесь, устроил взрыв там.

Я медленно выдохнул.

— Нет, — сказал я тихо. — Даже не начинайте.

Поздно.

Лина прошептала:

— Ты знал?

— Нет.

Рик смотрел на дым.

— Это склад?

Рен побледнел.

— Порох…

Борн медленно повернулся ко мне.

Даже Борн.

Даже он.

— Алекс?

Я поднял обе руки.

— Я ничего не делал.

И это была правда.

Абсолютная.

Чистая.

Полная.

И, судя по лицам пиратов, жителей, Дозора и самого Гарта, самая бесполезная правда в моей жизни.

Гарт медленно повернулся ко мне.

Его глаза были уже не просто внимательными.

Они были холодными.

Очень холодными.

— Ты… — сказал он.

— Нет.

— Мой склад…

— Я был здесь.

— Ты отвлёк нас.

— Я сам отвлёкся!

— Ты тянул время.

— Я пытался не умереть!

— Ты знал, что он взорвётся.

— Я вообще не знал, что сегодня доживу до завтрака!

Тишина.

Гарт смотрел.

Я смотрел.

За нашими спинами горел сарай, впереди дымил порт, между нами стояли жители, пираты и Дозор, а моя ложная репутация в этот момент, кажется, окончательно вышла из-под контроля и ушла жить самостоятельной жизнью.

Мозг уже начал писать завещание.

Потом остановился.

Наверное, понял, что не успевает за сюжетом.

Гарт медленно поднял саблю.

— Теперь, — сказал он, — я точно хочу знать, кто ты такой.

Я сжал нож.

Рука дрожала.

Нога болела.

Бок горел.

Горло саднило от дыма.

Я посмотрел на взрыв за крышами.

Потом на Гарта.

Потом на Брасса, который уже понял, что его взятки только что стали уликой размером с пожар.

Потом на людей бедного района.

И наконец — на себя.

На мокрую, грязную, раненую катастрофу, которую все вокруг приняли за человека с планом.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

План развалился примерно через три секунды после начала.

Честно говоря, это даже хороший результат.

Глава 10

Глава 10 — «Герой, которого никто не спрашивал»

Я всегда думал, что когда где-то что-то взрывается, нормальные люди сначала падают на землю, потом орут, потом бегут, потом пытаются понять, что произошло.

В мире One Piece, как выяснилось, порядок был другой.

Сначала все смотрели на меня.

Потом на взрыв.

Потом снова на меня.

Потом начинали делать выводы, от которых у меня хотелось попросить политического убежища в ближайшей бочке.

Над западным портом поднимался чёрный дым. Пламя лизало небо за крышами, где ещё минуту назад находился склад Гарта с контрабандой, порохом, оружием и, судя по силе взрыва, всей моей надеждой на спокойную жизнь.

Гарт стоял напротив меня с саблей в руке.

Я стоял напротив него с ножом, который держал так, будто он мог в любой момент спросить: «А ты вообще умеешь мной пользоваться?»

Ответ был: нет.

Но это, к счастью, знал только я.

Вокруг нас застыли жители, пираты и дозорные. Улица бедного района всё ещё дымилась после почти случившегося поджога. На земле валялись мокрые одеяла, перевёрнутые вёдра, обломки телеги, обгоревшие доски и один пират, который, кажется, до сих пор пытался понять, почему его вырубил собственный начальник.

Где-то сбоку Борн держал Тима за шиворот, чтобы тот снова не полез на крышу.

Лина стояла вся в саже и смотрела то на меня, то на дым над портом.

Рик сжимал палку обеими руками, словно палка могла объяснить, что делать дальше.

Рен стоял среди жителей без формы, но с мечом дозорного, и выглядел так, будто только что осознал: честность — это не черта характера, а способ быстро нажить врагов.

А лейтенант Брасс…

Лейтенант Брасс побледнел.

Это было почти красиво.

До этого он выглядел как человек, который привык держать ситуацию в руках. Чистая форма, усы, сабля, голос, печать, власть, закон на языке и взятки в кармане. Но теперь западный порт горел, склад контрабанды взлетел на воздух, пираты стояли рядом с ним почти открыто, а весь бедный район видел, кто с кем разговаривает.

Когда лжёшь тихо — это политика.

Когда склад с порохом взрывается так, что дым видно с соседнего острова, — это уже плохо оформленная правда.

Гарт медленно повернул голову к Брассу.

— Лейтенант, — сказал он.

Брасс сглотнул.

— Это… это нападение. Это мятеж.

— Мой склад взорвался, — спокойно сказал Гарт.

— Твой? — я не удержался.

Оба посмотрели на меня.

Я поднял руки.

— Простите. Просто уточняю для протокола. Очень интересно, как быстро “законные торговцы” становятся владельцами складов с порохом.

Брасс покраснел.

Гарт чуть прищурился.

Ларс за его спиной тихо выругался.

Я сразу пожалел, что открыл рот.

Иногда язык — самый опасный орган. Особенно мой.

Брасс указал на меня саблей.

— Схватить его!

Дозорные дёрнулись.

Пираты тоже.

Жители напряглись.

И именно в этот момент со стороны порта раздался второй глухой треск. Не взрыв. Скорее обвал. Потом крик. Потом звон колокола — уже официальный, тревожный, с городской башни.

Один из дозорных обернулся.

— Господин лейтенант! Порт горит!

— Стоять! — рявкнул Брасс.

Но голос его сорвался.

Потому что теперь у него была проблема.

Не я.

Не бедный район.

Не даже Гарт.

А горящий порт.

И свидетели.

Очень много свидетелей.

Половина людей на улице уже смотрела не на меня, а на Брасса. И я видел, как в их глазах что-то меняется. Страх никуда не исчез. Он не исчезает за секунду. Но рядом со страхом появилась мысль.

Очень опасная мысль.

«А может, они не такие уж неприкосновенные?»

Для власти это хуже пожара.

Гарт это тоже понял.

Он опустил саблю чуть ниже.

Не убрал.

Просто дал понять, что сейчас меня убивать неудобно.

Удобство, как выяснилось, было важным фактором выживания.

— Ларс, — сказал он.

— Капитан?

— К складам.

Ларс побледнел.

— Но…

— Сейчас.

Ларс бросил на меня взгляд. Очень обещающий. Такой взгляд обычно означает: «Я обязательно вернусь и сделаю твою жизнь хуже».

Хотелось ответить: «Запишитесь в очередь».

Но я наконец научился иногда молчать.

Ларс махнул людям, и часть пиратов сорвалась к порту. Мол остался, но уже не выглядел уверенным. Он смотрел на дым так, будто там горела не древесина, а его личные перспективы.

Брасс снова попытался взять ситуацию.

— Всем сложить оружие! Дозор берёт район под контроль!

Кто-то из жителей тихо сказал:

— Под чей контроль?

Тихо.

Почти шёпотом.

Но все услышали.

Брасс резко повернул голову.

— Кто сказал?

Никто не ответил.

Молчание стало другим.

Раньше люди молчали, потому что боялись.

Теперь — потому что поняли, что вместе молчать безопаснее.

Я бы даже восхитился, если бы в этот момент не держал нож напротив пиратского капитана и коррумпированного офицера одновременно.

Моя жизнь снова свернула не туда.

Гарт сделал шаг назад.

— Брасс, — сказал он спокойно. — Твой город горит.

— Это твои люди устроили, — ответил Брасс.

Гарт улыбнулся.

— Мои склады только что взорвались.

— Значит, ты плохо следишь за своими складами.

— А ты плохо следишь за своими взятками.

Тишина.

Вот теперь всё стало по-настоящему плохо.

Не для меня одного.

Для всех.

Дозорные посмотрели на Брасса.

Жители — тоже.

Рен медленно поднял голову.

Брасс застыл.

Гарт сказал это нарочно.

Не потому что был борцом за правду.

Нет.

Он просто понял, что если тонет, надо утянуть кого-то с собой.

И выбрал человека в чистой форме.

Я вдруг понял одну неприятную вещь: умный пират страшнее сильного. Сильный ломает кости. Умный ломает ситуацию так, чтобы она падала на других.

Брасс побагровел.

— Арестовать всех! — крикнул он. — Пиратов! Бунтовщиков! Его!

Он снова ткнул саблей в меня.

Почему всегда меня?

Я буквально ничего не сделал. Именно это почему-то всех напугало.

Дозорные подняли ружья.

Пираты потянулись к оружию.

Жители попятились.

И в этот момент где-то позади меня Тим сказал:

— Алекс, а это теперь план?

Я медленно повернул голову.

Тим выглядывал из-под руки Борна.

— Нет, — сказал я. — Это как раз то, что происходит, когда плана нет.

— Но ты же сейчас что-то придумаешь?

Я посмотрел на ребёнка.

Потом на Лину.

Потом на Рика.

Потом на Мину, которая появилась у края улицы с медицинской сумкой и выражением женщины, готовой лечить раненых и бить здоровых одним и тем же инструментом.

Потом на Борна.

Потом на Рена.

Потом на людей, которые стояли за мной.

Проклятье.

Они правда ждали.

Опять.

Мир снова ошибочно решил, что я компетентен.

— Все назад, — сказал я тихо.

Борн услышал первым.

— Что?

— Назад. К домам. Не нападать. Не бежать толпой. Просто назад.

— Алекс…

— Если сейчас начнётся драка, Брасс получит мятеж. Гарт получит хаос. А мы получим трупы.

Борн сжал челюсть, но кивнул.

— Назад! — рявкнул он. — Все назад! Вёдра оставить у колодца!

Жители начали отходить.

Медленно.

Не как беглецы.

Как люди, которые ещё не уверены, что имеют право не подчиняться.

Брасс заметил движение.

— Стоять!

Никто не остановился.

Он поднял руку.

— Прицелиться!

Дозорные подняли ружья.

Вот тогда стало страшно.

Не смешно.

Не абсурдно.

Страшно.

Потому что ружьё не спорит, не угрожает, не ждёт реплики. Ружьё просто делает дыру в человеке.

Я сделал шаг вперёд.

Не знаю зачем.

Нет, знаю.

Потому что если я отступлю вместе с остальными, Брасс может приказать стрелять в толпу.

Если останусь впереди — возможно, он будет целиться в меня.

Очень плохой обмен.

Но я уже, видимо, специализировался на плохих обменах.

— Брасс, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Ты всё ещё можешь выйти из этого без крови.

— Ты угрожаешь офицеру Дозора?

— Я предлагаю тебе выбрать версию событий, в которой ты не стреляешь в свидетелей на фоне горящего пиратского склада.

Брасс замер.

Я продолжил.

— Сейчас весь порт смотрит на дым. Через десять минут сюда сбегутся люди. Через двадцать кто-нибудь спросит, почему Дозор был не у склада, а в бедном районе с ружьями. Через час кто-нибудь вспомнит, что тебя видели с Ларсом. И если ты сейчас выстрелишь…

Я сглотнул.

Горло пересохло.

— …объяснять будет сложнее.

Брасс смотрел на меня.

Дозорные смотрели на Брасса.

Гарт смотрел на меня.

И вот это было хуже.

Потому что в глазах Гарта снова появилось то самое выражение: «Он думает быстро».

Нет.

Я просто очень не хочу умирать.

— Ты слишком много говоришь, — сказал Брасс.

— Это защитная реакция.

— Убрать его.

Один дозорный двинулся вперёд.

Рен шагнул ему навстречу.

— Стой.

Все повернулись к нему.

Брасс медленно нахмурился.

— Матрос Рен.

Рен побледнел, но не отступил.

— Господин лейтенант, при всём уважении… у нас приказ тушить пожары в порту при угрозе складам. Устав требует отправить людей туда.

— Ты будешь учить меня уставу?

— Нет, сэр. Но если склад с порохом взорвался, а мы стоим здесь…

Он замолчал.

Хорошо.

Умный парень.

Не сказал «потому что вы покрывали пиратов».

Но все услышали.

Брасс это тоже понял.

— Ты отстранён, — сказал он.

— Да, сэр.

— И арестован.

Рен побледнел ещё сильнее.

Я шагнул было вперёд, но Борн тихо сказал за спиной:

— Не дёргайся.

Правильно.

Нельзя.

Один неверный шаг — и начнётся бой.

Гарт вдруг усмехнулся.

— Молодой матрос умнее тебя, Брасс.

Брасс повернулся к нему.

— Молчать, пират.

— А ты меня арестуешь?

— С удовольствием.

— Тогда попробуй.

Вот теперь пираты и Дозор окончательно уставились друг на друга.

И я понял, что шанс есть.

Очень маленький.

Грязный.

Случайный.

Но шанс.

Нам не нужно было побеждать Гарта.

Не нужно было побеждать Дозор.

Нужно было столкнуть их друг с другом достаточно, чтобы жители ушли и район не сгорел.

Я наклонился к Борну, не отрывая взгляда от Брасса.

— Выводи людей через колодезный проход.

— А ты?

— Я останусь ещё на минуту.

— Это ужасная идея.

— Я знаю. У меня, кажется, только такие и остались.

Борн выругался, но начал тихо передавать команду назад. Сайра подхватила детей. Лина пыталась сопротивляться, но Мина взяла её за плечо так, что спор закончился до начала.

Я видел всё боковым зрением.

Люди начали уходить.

Медленно.

Через дворы.

Через проходы.

К колодцу.

Брасс заметил слишком поздно.

— Стоять! — крикнул он. — Никому не уходить!

Гарт шагнул вперёд.

— Пусть уходят.

Брасс уставился на него.

— Что?

— Они не товар. Не оружие. Не деньги. Пусть уходят.

Я посмотрел на Гарта.

Не понял.

Потом понял.

Нет, не благородство.

Ему нужно было убрать свидетелей?

Или наоборот — показать Брасса худшим?

Или он просто не хотел драки с толпой, когда его склады горят?

Скорее третье.

Не стоит приписывать пиратам доброту, когда достаточно расчёта.

Брасс дёрнулся.

— Ты не командуешь здесь.

— Тогда командуй, — сказал Гарт. — Прикажи стрелять.

Тишина.

Брасс поднял руку.

Дозорные замерли.

Я увидел их лица.

Некоторые готовы.

Некоторые нет.

Один молодой солдат держал ружьё так, будто оно стало слишком тяжёлым. Другой смотрел на детей, которых Сайра уводила к переулку. Третий вообще опустил ствол чуть ниже.

Брасс понял, что приказ может не пройти.

И в этот момент со стороны порта прибежал дозорный.

Запыхавшийся, в саже.

— Господин лейтенант! Срочно! Западный склад уничтожен! В огне ещё два здания! Капитан базы требует всех свободных людей к порту!

Брасс побледнел.

— Капитан базы?

— Да, сэр! Он прибыл с корабля утром! Сейчас у причала!

Вот оно.

Новая фигура.

Настоящий начальник.

Не местная крыса с усами.

Брасс резко изменился в лице.

Гарт тоже.

Ларс ещё не вернулся. Мол стоял рядом, явно не понимая, кого теперь бить.

Дым над портом становился гуще.

Колокола били уже постоянно.

Брасс посмотрел на меня.

На Гарта.

На уходящих жителей.

На своих людей.

На дым.

И сделал единственное, что мог сделать трус с властью, когда власть начала трещать.

Он указал на меня.

— Взять его! Он ключевой подозреваемый!

Ну конечно.

А как иначе.

Два дозорных двинулись ко мне.

Гарт тоже сделал шаг.

— Он мой.

— Он задержан Дозором, — рявкнул Брасс.

— Он взорвал мой склад.

— Он взорвал склад контрабанды!

— Ты только что признал, что знаешь, что там было.

Брасс осёкся.

Я смотрел на них и понимал, что ситуация настолько плохо перепуталась, что мне впервые за всё время можно было попытаться просто уйти.

Аккуратно.

Медленно.

Очень незаметно.

Я сделал шаг назад.

Никто не заметил.

Ещё один.

Гарт и Брасс продолжали смотреть друг на друга.

Третий шаг.

Мол заметил.

— Эй!

Я побежал.

Не красиво.

Не гордо.

Не как герой, завершивший арку.

А как человек, который наконец увидел открытый переулок и решил не спорить с подарком судьбы.

— Он уходит! — заорал Мол.

И всё снова взорвалось хаосом.

Дозорные бросились за мной.

Пираты бросились за дозорными.

Гарт рявкнул приказ, но я уже нырнул между домами.

Сзади гремели шаги.

Кто-то ругался.

Кто-то упал.

Кто-то выстрелил в воздух, и я почти поверил, что сердце выскочит из груди и побежит быстрее меня.

Я свернул в узкий проход, перепрыгнул через низкий забор, чуть не упал в курятник, где меня встретила та самая рыжая курица.

Она посмотрела на меня с презрением.

— Не сейчас, — выдохнул я.

Курица клюнула воздух.

Я принял это как благословение и побежал дальше.

Бок болел.

Нога болела.

Рука кровила.

Дым забивался в горло.

Я бежал дворами, пока не понял, что за мной больше не гонятся.

Или гонятся, но потеряли.

Или просто я оглох от собственного дыхания.

Я остановился за старым сараем и упал спиной к стене.

Сполз вниз.

Сел в грязь.

Некоторое время я просто дышал.

Жив.

Опять.

Я выжил.

Судя по всему, это уже считается достижением.

За крышами горел порт.

Колокола били.

Люди кричали.

Где-то далеко слышались команды Дозора. Ещё дальше — пиратская ругань.

Схема Гарта развалилась.

Не потому что я был гениальным стратегом.

А потому что его склад взорвался в самый неподходящий момент, Брасс оказался слишком жадным, жители слишком устали бояться, а я слишком часто попадал не туда и случайно ломал чужие планы.

Я победил исключительно потому, что ситуация оказалась тупее меня.

И это было ужасно, потому что окружающие уже точно решат иначе.

Я поднялся через несколько минут.

Нужно было найти остальных.

Я пошёл к колодезному проходу, держась стен. На пути встретил старика Харна. Он тащил ведро и ржавый багор.

— Живой? — спросил он.

— Пока.

— Хорошо.

— Спорно.

Он посмотрел на дым над портом.

— Ты сделал это?

Я медленно повернул голову.

— Нет.

Он кивнул.

— Понял.

— Нет, вы не поняли. Я правда не делал.

— Конечно.

— Почему вы говорите “конечно” так, будто я только что подтвердил легенду?

Старик хлопнул меня по плечу.

Больно.

— Хороший ход был. Отвлечь их здесь, пока склад взлетит.

— Я не отвлекал!

— Молчание — правильный выбор.

— Я не молчу, я возражаю!

— Тоже правильно. Скромность.

Я закрыл глаза.

Меня снова переоценили.

Это когда-нибудь закончится плохо.

Впрочем, кажется, оно уже закончилось.

Плохо, громко и с пожаром.

У колодезного прохода собрались жители. Не все. Часть осталась тушить, часть помогала уводить раненых. Дети были там.

Тим первым увидел меня.

— Алекс!

Он бросился ко мне, но Мина поймала его за ворот.

— Не прыгай на раненого.

— Он жив!

— Это не повод добивать.

Лина подошла медленно.

На лице у неё были сажа, царапины и выражение человека, который очень старается не показывать, что волновался.

— Ты сбежал, — сказала она.

— Тактически отошёл.

— Ты сам говорил, что так говорят трусы.

— Сегодня я уважаю трусов.

Она коротко улыбнулась.

Рик смотрел на меня с блеском в глазах.

Плохим блеском.

Блеском будущего рассказчика, который уже начал редактировать реальность.

— Ты отвлёк Гарта, пока его склад взорвали, — сказал он.

— Нет.

— Потом стравил его с Дозором.

— Случайно.

— Потом вывел людей.

— Борн вывел.

— Потом сам ушёл через переулок.

— Это называется бегство.

— Это называется исчезновение.

— Рик.

— Что?

— Если ты расскажешь это как “исчезновение”, я буду очень разочарован.

Он серьёзно кивнул.

— Понял. Не говорить, что ты исчез.

— Хорошо.

— Сказать, что ты растворился в дыму.

Я слишком устал для этого.

Мина подошла и без лишних слов взяла меня за руку.

— Рана открылась.

— Удивительно. Я ведь всего лишь бегал, дрался, тушил пожар и падал в грязь.

— Сядь.

— Это лучший приказ за день.

Я сел на ящик.

Мина начала перевязку прямо там, среди шума, дыма и людей. Рен стоял рядом. У него был рассечён лоб, но в целом он выглядел живым.

— Тебя ищут, — сказал он.

— Кто именно? Пираты, Дозор, пожарные, гусь?

— Все.

— Именно этого мне для счастья не хватало.

Рен сел рядом.

— Брасса вызвали к капитану базы. Люди говорят, что его видели рядом с Ларсом. После взрыва склада это уже не получится скрыть.

— Его арестуют?

Рен помолчал.

— Возможно.

Я посмотрел на него.

— В этом мире “возможно” звучит как “если никому не занесут мешок побольше”.

Он не ответил.

Значит, я угадал.

— А Гарт?

— Часть его людей схватили у порта. Часть сбежала. Ларса видели у горящих складов. Мол пропал. Сам Гарт тоже.

Это мне не понравилось.

Совсем.

— То есть он жив.

— Да.

— И зол.

Рен посмотрел на меня.

— Очень.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Арка закончилась, а проблема выжила.

Впрочем, с моей удачей это было ожидаемо.

Борн появился через час.

Он был в саже, с порезом на щеке и выражением человека, который очень хочет выпить, но сначала должен разобраться с последствиями катастрофы.

— Порт тушат, — сказал он. — Дозор бегает, как курица без головы. Пираты разбежались. Склад Гарта уничтожен. Два его корабля повреждены. Один арестован.

— Корабль арестован?

— Команда.

— Жаль. Было бы интересно посмотреть на арест корабля.

Борн фыркнул.

— Ты всё ещё шутишь.

— Это защитная реакция.

— Работает?

— Нет.

Он протянул мне кусок хлеба.

Я посмотрел на него.

Настоящий хлеб.

Не сухарь.

Не лепёшка, которой можно забивать гвозди.

Хлеб.

— Это мне?

— Тебе.

— Бесплатно?

— Жители собрали.

Я осторожно взял хлеб.

— Это подозрительно.

— Ешь.

Я откусил.

Мягкий.

Чуть кислый.

Тёплый.

И в этот момент я почти расплакался.

Не от боли.

Не от страха.

От хлеба.

Человек очень быстро узнаёт свои настоящие ценности, если два дня подряд его пытаются убить.

Я ел молча.

Вокруг постепенно собирались люди.

Сначала те, кто помогал тушить.

Потом женщины с детьми.

Потом старики.

Потом рыбаки из порта.

Кто-то принёс воду. Кто-то — ещё хлеб. Кто-то — миску похлёбки. Кто-то просто стоял и смотрел.

Слишком много смотрел.

Я почувствовал опасность.

Не физическую.

Социальную.

Хуже.

Сайра первой сказала:

— Спасибо.

Я замер с хлебом во рту.

— За что?

Она посмотрела на меня так, будто вопрос был глупым.

— За район.

Я прожевал.

— Я не спас район. Вы сами всё сделали. Вы тушили, таскали воду, выводили детей, сбивали факелы.

Старик Харн кивнул.

— Под твоим руководством.

— Я стоял в туалете и подслушивал пиратов.

Тим поднял руку.

— Это была важная часть плана.

— Это не был план!

Лина тихо сказала:

— Но если бы ты не услышал, район бы сгорел.

Я открыл рот.

Закрыл.

Вот с этим спорить было сложнее.

— Если бы Борн не выводил людей, район бы пострадал сильнее, — сказал я.

Борн пожал плечами.

— Меня бы не послушали, если бы ты не начал.

— Если бы Рен не рассказал про Брасса и проход, люди бы застряли.

Рен покраснел.

— Я только…

— Видишь? — сказал я, указывая на него. — Он тоже “только”. Все тут “только”. А виноват почему-то я.

Мина затянула повязку на моей руке.

— Не виноват. Благодарят.

— Это почти так же опасно.

Люди засмеялись.

Не громко.

Устало.

Но засмеялись.

И этот смех был другим. Не нервным. Не истеричным. Просто живым.

На секунду мне стало легче.

Потом Рик всё испортил.

— Мы уже придумали, как тебя будут называть.

Я медленно повернулся к нему.

— Нет.

— Почему?

— Потому что любое прозвище здесь становится проблемой.

— “Тот, кто утопил огонь”.

— Нет.

— “Туалетный шпион”.

— Тем более нет.

Тим оживился.

— Мне нравится!

— Тим.

— А что? Он же правда…

— Нет.

Лина задумчиво сказала:

— “Человек, переживший морского короля”.

— Я его не побеждал.

— “Тот, кто уничтожил банду без команды”, — предложил Рик.

— Я не уничтожил банду.

— “Стратег из дыма”.

— Я не стратег.

— “Охотник Алекс”.

— Я не охотник!

Дети переглянулись.

Тим шёпотом сказал:

— Он отрицает, значит, точно правда.

Я посмотрел на небо.

Чайка пролетела над крышей и заорала.

Конечно.

Даже птица была против меня.

Слухи распространялись быстрее, чем здравый смысл. Впрочем, здравый смысл здесь явно давно проиграл.

К вечеру пожар почти потушили.

Порт всё ещё дымил, но открытого пламени стало меньше. Дозорные таскали воду, уже не пытаясь выглядеть важными. Несколько пиратов сидели связанными у стены. Мол так и не появился. Ларса тоже не видели. Гарт исчез.

Брасса увели в здание базы.

Не в кандалах.

Но под охраной.

Я видел это издалека, сидя у стены и пытаясь не выглядеть человеком, который сейчас потеряет сознание. Брасс шёл с прямой спиной, но лицо у него было серое. Рядом с ним шагал другой офицер — высокий, седой, с лицом человека, который не любил сюрпризы и плохо переносил коррупцию, если она взрывалась на виду у всего порта.

Рен сказал, что это капитан базы, прибывший с проверкой.

Проверка, видимо, получилась с огоньком.

Буквально.

— Тебе лучше уйти до ночи, — сказал Борн.

Я посмотрел на него.

— Наконец-то разумная мысль.

— Корабль на рассвете. Маленький торговый. Идёт к соседнему острову.

— У меня нет денег.

Борн молча посмотрел на меня.

Потом на людей, которые всё ещё приносили мне еду.

— Теперь есть.

— Нет. Я не буду брать у них деньги.

— Тогда они обидятся.

— Почему?

— Потому что хотят отблагодарить.

— Пусть отблагодарят тем, что не будут сочинять обо мне легенды.

Борн усмехнулся.

— Слишком поздно.

Я закрыл глаза.

Конечно.

А как иначе.

Мина подсела рядом.

— Тебе нужно поспать.

— Да.

— Нормально.

— Да.

— Не на улице.

— Желательно.

— У меня на лавке.

Я медленно посмотрел на неё.

— Та лавка ненавидит мой позвоночник.

— У меня есть одеяло.

— Продано.

Она хмыкнула.

Рен подошёл чуть позже. Он выглядел виноватым.

— Я не знаю, что будет со мной.

— Из-за помощи мне?

— Из-за всего.

— Ты сделал правильно.

Он усмехнулся.

— В Дозоре это не всегда помогает.

— Тогда у вас организация с проблемами.

— Мягко сказано.

Он помолчал, потом протянул мне маленький свёрток.

— Это из вещей, которые у тебя забрали.

Я развернул.

Мокрый обрывок карты.

Той самой.

Ист-Блю, кривые острова, размазанные линии, пятна, которые могли быть как бухтами, так и следами чужой еды.

Я смотрел на неё и вдруг почувствовал странное.

Не радость.

Не облегчение.

Скорее подтверждение.

Я действительно здесь.

Не сон.

Не галлюцинация.

Не временный сбой.

Я в мире, где морские чудовища почти едят людей, пираты держат районы, Дозор может быть хуже пиратов, а случайный голодный человек за два дня становится легендой против своей воли.

Я начинаю ненавидеть этот мир.

Но, кажется, уже начал в нём выживать.

— Спасибо, — сказал я.

Рен кивнул.

— И ещё.

— Пожалуйста, пусть “ещё” будет не смертельным.

Он поморщился.

— Скорее неприятным.

Он достал сложенный лист бумаги.

— Это нашли у дозорной доски. Неофициальная копия. Брасс, похоже, хотел разослать утром, но не успел.

Я взял лист.

Развернул.

И увидел своё лицо.

Плохо нарисованное.

Нет, не просто плохо.

Ужасно.

Каким-то образом художник сумел изобразить меня одновременно как усталого преступника, больного привидения и человека, который продаёт рыбу без лицензии.

Под рисунком было написано:

«ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В СВЯЗЯХ С ПИРАТСКИМИ ОРГАНИЗАЦИЯМИ».

Ниже:

«ОПАСЕН. ВОЗМОЖНО, ВООРУЖЁН. МОЖЕТ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ОБМАН, ПОДЖОГИ, ВЗРЫВЧАТКУ И НЕСТАНДАРТНЫЕ МЕТОДЫ БОЯ».

Ещё ниже:

«НАГРАДА: 30 000 БЕЛЛИ».

Я смотрел на лист.

Долго.

Очень долго.

Потом медленно поднял глаза на Рена.

— Тридцать тысяч?

Он неловко кивнул.

— Это мало или много? — спросил я.

Борн, который подошёл сзади, заглянул через плечо.

— Для опасного преступника — мало.

— Для меня?

— Для тебя — оскорбительно.

Я уставился на него.

— Мне не нужна высокая оценка моей преступной карьеры!

Лина, конечно, уже была рядом.

Она прочитала лист и резко вдохнула.

— У тебя награда!

— Не радуйся.

Рик появился словно из воздуха.

— Покажи!

— Нет.

Он уже увидел.

— Тридцать тысяч белли!

Тим подпрыгнул.

— Алекс теперь пират?

— Нет!

— Охотник?

— Нет!

— Преступник?

Я посмотрел на лист.

На своё лицо.

На подпись.

На слово «опасен».

На детей, которые смотрели с восторгом.

На Борна, который с трудом скрывал улыбку.

На Мину, которая выглядела так, будто уже заранее знала, что я принесу новые проблемы.

На Рена, который виновато смотрел в сторону.

Паника внутри меня уже перешла в стадию философского принятия.

— Я, — сказал я медленно, — человек, который хотел поесть.

Лина кивнула.

— А стал человеком с наградой.

— Это не развитие. Это ошибка документооборота.

Борн усмехнулся.

— Добро пожаловать в Ист-Блю.

Я снова посмотрел на листовку.

Маленькая награда.

Моё лицо.

Подозреваемый.

Связи с пиратскими организациями.

Опасен.

Возможно вооружён.

Нестандартные методы боя.

Я вспомнил суп.

Бочку.

Вяленую рыбу.

Туалет.

Сухари.

Мокрое бельё.

Кривую телегу.

Гуся.

И понял, что самое страшное даже не в награде.

Самое страшное — где-то в этом безумном мире кто-нибудь прочитает эту листовку и решит, что я действительно опасен.

А потом придёт проверить.

Мозг уже начал писать завещание.

Я сложил листовку и убрал за пазуху.

— Мне нужно уплыть с этого острова.

— На рассвете, — сказал Борн.

— Нет, — сказал я. — Лучше раньше.

Мина покачала головой.

— Корабль раньше не уйдёт.

Я посмотрел на дымящийся порт.

На людей, которые всё ещё тушили последствия.

На детей, которые уже шептались о том, как будут рассказывать эту историю.

На свою первую награду.

— Тогда я посплю, — сказал я. — Хоть немного.

Тим улыбнулся.

— Герои тоже спят?

Я устало посмотрел на него.

— Тим.

— Что?

— Герои пусть делают что хотят. Я не герой.

Он кивнул с видом человека, который всё понял неправильно.

— Конечно.

Я закрыл глаза.

Меня снова переоценили.

Это когда-нибудь закончится плохо.

А потом я пошёл к дому Мины, держась за бок, с листовкой за пазухой, хлебом в руке и ужасным пониманием, что теперь у меня была не только проблема с пиратами, Дозором и репутацией.

Теперь у меня была цена.

Маленькая.

Оскорбительная.

Но настоящая.

И где-то далеко, за дымом, морем и кривыми островами Ист-Блю, мир One Piece, кажется, наконец заметил моё существование.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Глава 11

Глава 11 — «Поздравляю, теперь ты преступник»

Я почти уснул.

Это было настолько редкое, прекрасное и недостижимое состояние, что мой организм, кажется, уже собирался поставить памятник самому себе.

Лавка у Мины была жёсткой, узкой и явно созданной человеком, который ненавидел позвоночники. Но после моря, склада, камеры, сливного хода, пожара, сабли у горла и внезапной карьеры местной легенды даже эта доска казалась роскошью.

Я лежал на боку, стараясь не дышать слишком глубоко.

Потому что глубокое дыхание напоминало о рёбрах.

Рёбра, в свою очередь, напоминали о том, что моё тело вообще-то не подписывалось на участие в приключенческом сюжете.

Мина сидела рядом и перевязывала мне бок.

Очень аккуратно.

Что не мешало боли пытаться выйти из тела через уши.

— Не двигайся, — сказала она.

— С удовольствием. Может, ещё запретим пиратов, Дозор и мою биографию?

Мина затянула бинт чуть сильнее.

Я понял намёк и героически заткнулся.

На столе лежала листовка.

Моя листовка.

С моей рожей.

Я посмотрел на неё и понял, что официально проиграл жизни быстрее, чем планировал.

Лицо на рисунке было мрачным, подозрительным и почему-то более скуластым, чем в реальности. Художник явно решил, что если человек объявлен опасным, то рисовать его нужно так, будто он по вечерам ест стекло и планирует государственный переворот.

Под портретом криво было написано:

АЛЕКС. ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В СВЯЗЯХ С ПИРАТАМИ. ОПАСЕН. ВОЗМОЖНО ВООРУЖЁН. ИСПОЛЬЗУЕТ НЕСТАНДАРТНЫЕ МЕТОДЫ БОЯ. НАГРАДА: 30 000 БЕЛЛИ.

Тридцать тысяч белли.

Прекрасно.

Меня оценили дешевле нормальной лодки.

— У тебя лицо перекосило, — заметила Мина.

— Я просто наслаждаюсь признанием государства.

— Это не признание. Это проблема.

— Спасибо, я почти не заметил.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который слишком много шутит для лежачего состояния.

— Тебе нужно поспать хотя бы пару часов.

— Полностью согласен.

— Тогда закрой глаза.

Я закрыл.

На три секунды.

Потом с улицы донёсся чей-то приглушённый голос, скрип телеги, далёкий крик чайки и топот.

Я открыл глаза.

Мой организм хотел спать. Мозг хотел умереть. Порт хотел меня арестовать. Очень командная атмосфера.

— Это просто люди, — сказала Мина.

— Люди сегодня много раз пытались меня убить.

— Не все.

— Да, некоторые сначала разговаривали.

Дверь тихо скрипнула.

Я дёрнулся, рука сама потянулась к ножу, лежавшему рядом под одеялом.

В проёме появился Борн.

Он занимал собой почти всю дверь и выглядел так, будто дверь была временным неудобством в его жизни.

— Не режь меня, — сказал он.

— Я ещё не решил.

— Тогда решай быстрее. У меня новости.

Мина нахмурилась.

— Плохие?

Борн посмотрел на меня, потом на листовку, потом снова на меня.

— Смешной вопрос.

Я сел.

Точнее, попытался.

Мина надавила мне на плечо.

— Лежать.

— Я просто хотел выглядеть участвующим.

— Участвуй лёжа.

Борн вошёл внутрь, закрыл дверь и положил на стол мешок.

Он сунул мне мешок с хлебом так осторожно, будто передавал секретные документы мирового правительства.

— Это тебе в дорогу.

Я посмотрел на мешок.

Потом на Борна.

— Я не могу это взять.

— Можешь.

— У меня нет денег.

— Знаю.

— Тогда это называется благотворительность, а я уже сегодня получил слишком много унижения.

Борн усмехнулся.

— Считай долгом.

— У меня уже есть долг перед тобой, перед Миной, перед Реном, перед районом, перед собственной совестью и, судя по листовке, перед законом.

— Тогда ещё один не заметишь.

Я хотел возразить.

Правда хотел.

Но в мешке пахло хлебом.

Тёплым.

Настоящим.

Мой желудок издал звук, похожий на отчёт о моральном падении.

Мина молча пододвинула мешок ближе.

Я взял один кусок и откусил.

Это был лучший хлеб в моей преступной карьере.

Короткой, унизительной и крайне плохо оплачиваемой.

— Корабль будет? — спросил я, жуя.

Борн кивнул.

— Торговое судно “Серый угорь”. Уходит на рассвете. Капитан старый знакомый. Берёт груз ткани, копчёную рыбу и пару пассажиров.

— Меня он брать не должен.

— Поэтому ты будешь не “Алекс, подозреваемый в связях с пиратами”, а раненый грузчик.

Я посмотрел на свои бинты, грязную одежду, синяки и лицо человека, которого жизнь переехала телегой.

— Наконец-то роль, к которой я готовился.

— Наденешь старый плащ, капюшон ниже. Я скажу, что ты получил по рёбрам на складе.

— Это даже почти правда.

— Почти?

— Я уже не отслеживаю, где именно меня били.

Мина поднялась и пошла к шкафу.

— Порт сейчас проверяет Дозор. После взрыва складов они трясут всех: рыбаков, грузчиков, торговцев.

— Отлично. Я как раз мечтал пройти контроль с лицом на листовке.

Борн помрачнел.

— Листовки уже в порту.

Я перестал жевать.

Хлеб во рту внезапно стал сухим.

— Уже?

— Да. Не везде, но достаточно. Кто-то развесил у пристани и у трактира.

— Брасс?

— Скорее всего. Или его люди. Новый капитан занят пожаром и складом. В порту бардак.

Я медленно посмотрел на листовку.

Моя жизнь удивительно быстро превратилась в криминальную драму без моего согласия.

— То есть мне нужно пройти через порт, где висит моя рожа, под носом у Дозора, на корабль, который может отказаться меня брать, пока люди Гарта, возможно, тоже ищут меня.

— Да.

— План надёжный.

— Другого нет.

— Это не делает его лучше.

Мина принесла серый плащ.

Он пах сыростью, травами и чужой усталостью.

— Надень.

Я взял плащ.

— Очень сложно выглядеть “обычным грузчиком”, когда половина острова считает тебя теневым убийцей с психологическими проблемами.

— Тогда молчи и хромай, — сказал Борн.

— Я и так хромаю.

— Значит, половина работы сделана.

В дверь тихо постучали.

Все замерли.

Борн шагнул к стене, Мина взяла со стола ножницы так, будто при желании могла сделать ими операцию врагу без наркоза.

Я потянулся к ножу.

Стук повторился.

Три коротких.

Потом один длинный.

Мина выдохнула.

— Это Рен.

Она открыла дверь.

Рен вошёл быстро, в плаще дозорного, но без фуражки. Лицо у него было бледное, уставшее и слишком взрослое для человека, который ещё недавно просто давал мне воду в камере.

— Ты жив, — сказал он.

— Сам удивлён.

— В порту появились охотники.

Комната стала ещё тише.

Я медленно положил хлеб обратно.

— Уже?

Рен кивнул.

— Не серьёзные. Пока. Местные. Пара рыбаков, один бывший наёмник, ещё какой-то тип с арбалетом. Награда маленькая, но…

— Проблема награды за голову в том, что она мотивирует идиотов, — пробормотал я.

Рен посмотрел на меня.

— Да. Примерно.

Борн сжал кулаки.

— Ларс?

— Его люди были у западных складов. Самого не видел. Но кто-то спрашивал про корабли, уходящие утром.

У меня внутри что-то холодно опустилось.

— За меня?

Рен молчал слишком долго.

Спасибо.

Ответ принят.

Мина подошла ближе.

— Значит, через главную пристань нельзя.

— Можно, — сказал Борн. — Но быстро. До рассветной смены патруля. Пока туман.

Рен покачал головой.

— У трапа уже проверяют грузчиков.

— Тогда через рыбный ряд.

— Там листовка.

— Через складские дворы.

— Там Дозор после взрыва.

— Через воду?

Я поднял руку.

— Нет. С морем у меня сложные отношения.

Все посмотрели на меня.

Я устало потёр лицо.

— Меня уже один раз чуть не съели. Не хочу укреплять знакомство.

Рен достал из-за пазухи сложенный клочок бумаги.

— Я нарисовал, где патрули сейчас стоят. Это не точно. Их могут переставить.

Он положил схему на стол.

Линии были кривые, но понятные: дом Мины, переулки, бедный район, рыбный рынок, старая верфь, причал “Серого угря”.

Я наклонился над картой.

Бок тут же напомнил, что наклоняться — роскошь для людей без дыр в организме.

— Если идти здесь, — сказал Рен, указывая пальцем, — можно выйти к задним складам. Там меньше света. Но рядом пост Дозора.

— А если здесь? — спросил Борн.

— Там торговцы.

— Торговцы хуже Дозора?

— Если увидят награду — да.

Я посмотрел на карту.

План был простым.

То есть ужасным.

Выйти затемно. Пройти через задние улицы. Не попасться людям Гарта. Не попасться Дозору. Не попасться охотникам. Не попасться торговцам. Не попасться детям, которые наверняка где-то уже готовили катастрофу с лентами и словами “герой”.

— Где дети? — спросил я.

Мина нахмурилась.

— Спят.

Борн отвёл взгляд.

Рен тоже.

Я закрыл глаза.

— Что они сделали?

— Ничего, — сказал Борн слишком быстро.

— Это был худший ответ.

Мина вздохнула.

— Лина приходила час назад. Спросила, когда ты уходишь.

— И ты сказала?

— Я сказала, что тебе нужно отдыхать.

— То есть они знают.

— Они догадались.

Прекрасно.

Теперь меня могли убить не только враги, но и искренняя детская привязанность.

Мозг устало сообщил, что ответственность — это когда дети начинают копировать твои ошибки.

Я натянул плащ, стараясь не зашипеть от боли.

Мина помогла застегнуть его на груди.

Капюшон упал на лицо.

Я натянул капюшон пониже.

Это, конечно, не делало меня менее подозрительным.

Теперь я выглядел как подозрительный человек, который знает, что он подозрительный.

— Отлично, — сказал Борн.

— Ты врёшь.

— Да.

Рен посмотрел на меня с сомнением.

— Постарайся не говорить.

— Это мой лучший навык.

— Нет.

— Справедливо.

Мы вышли через заднюю дверь.

Ночь была холодной, сырой и пахла дымом.

Где-то в сторону порта поднималась тёмная полоса копоти. После взрыва западные склады всё ещё тлели, и над крышами висела грязная дымка. Деревня не спала. За закрытыми ставнями шептались люди. Где-то плакал ребёнок. Где-то стучали ведра.

Остров Лоут выглядел так, будто его избили, а потом заставили делать вид, что всё нормально.

Я понимал это чувство.

Борн шёл впереди, неся на плече пустой мешок и изображая человека, которому просто нужно доставить груз. Рен держался чуть позади, в тени, чтобы если нас остановят, выглядеть как дозорный при исполнении.

Я шёл между ними.

Раненый грузчик.

Очень убедительно.

Особенно если не учитывать, что на каждом углу могла висеть моя преступная физиономия.

Мы прошли первый переулок.

Потом второй.

Мина осталась у дома. Она сказала, что если пойдёт с нами, я буду спорить меньше, но падать чаще.

Я не стал спорить.

Во-первых, она была права.

Во-вторых, она держала ножницы.

У забора старой прачечной Борн остановился и поднял руку.

Я замер.

За углом слышались голоса.

— …говорят, он сам склад взорвал.

— Кто?

— Да этот. С листовки.

— Который супом людей бил?

— И в туалете шпионил.

Я медленно повернул голову к Борну.

Борн очень старательно не смотрел на меня.

Рен прикрыл рот рукой.

Я прошептал:

— Я ненавижу этот остров.

Голоса удалились.

Мы двинулись дальше.

На развилке у колодца нас ждали.

Разумеется.

Потому что вселенная не могла просто дать мне дойти до корабля.

Лина стояла первая, скрестив руки на груди.

Рик рядом держал палку, как будущий герой, которому пока не выдали нормальный меч.

Тим стоял в слишком большом шарфе и прижимал к груди свёрток.

За ними маячили ещё двое детей и Сайра, выглядевшая одновременно виноватой и бесполезной в попытке их остановить.

— Нет, — сказал я сразу.

Лина подняла бровь.

— Мы ещё ничего не сказали.

— Именно поэтому нет заранее.

Тим подбежал ко мне и сунул свёрток.

— Это тебе!

Я автоматически поймал.

Внутри были сухари.

Конечно.

Сухари.

Моё главное наследие на этом острове.

— Спасибо, — сказал я. — Надеюсь, они не взрываются.

Тим просиял.

— Нет! Но ими можно кинуть!

— Вот именно этого я и боялся.

Рик смотрел на меня так, будто я сейчас должен был сказать что-то мудрое.

Я не был готов.

Я вообще редко был готов к чему-либо, кроме плохих новостей.

— Вы не должны здесь быть, — сказал Борн.

— Мы тихо, — ответила Лина.

— Вы стоите посреди улицы.

— Но тихо.

Я посмотрел на неё.

Она выдержала взгляд.

Упрямая.

Опасная.

Очень маленькая версия катастрофы.

Рик достал из-за пазухи листовку.

Мою.

— Смотри! Мы нашли ещё одну.

— Великолепно. Коллекционировать меня не надо.

Тим смотрел на листовку с таким восторгом, будто мне не награду выдали, а премию за вклад в местный туризм.

— Ты теперь знаменитый, — гордо сказал Рик.

— Да. Именно так обычно и выглядят люди, у которых всё хорошо.

— Только цена маленькая, — сказал Тим.

Я моргнул.

— Что?

Лина кивнула с серьёзным видом.

— За Гарта давали бы больше.

— Я очень рад, что дети острова обсуждают рыночную стоимость моей головы.

— Тридцать тысяч — это мало, — уверенно сказал Рик. — Ты же спас район.

Самое страшное в награде было даже не то, что меня теперь ловят.

А то, что дети искренне считали сумму оскорбительно низкой.

Я присел перед ними.

Это было ошибкой.

Боль в боку сразу сказала мне, что приседания в ближайшие недели запрещены международной конвенцией.

— Слушайте внимательно, — сказал я. — Я никого не спасал красиво. Я бегал, падал, мешал людям, тушил пожар и несколько раз чуть не умер. Это не героизм. Это плохое планирование.

Рик нахмурился.

— Но ты остался.

Я открыл рот.

Закрыл.

Вот с этим было сложнее.

— Потому что вы стояли рядом с горящими домами, — сказал я наконец. — Нормальный человек тоже бы остался.

Лина тихо сказала:

— Нет. Не каждый.

Возразить было нечем.

И это раздражало.

— Не смотрите так, — пробормотал я. — Я не герой. Я просто свалить пытаюсь.

Рик сжал палку.

— Вот стану сильнее — и тоже выйду в море.

— Рик…

— И найду тебя.

— Это плохой план.

— И буду путешествовать с тобой.

— Это ещё хуже.

Он посмотрел прямо на меня.

— Тогда тебе не придётся всё делать одному.

Слова ударили неожиданно.

Не громко.

Не пафосно.

Просто попали туда, где у меня и так всё было перевязано плохо.

Я хотел отшутиться.

Очень хотел.

Это было проще. Безопаснее. Привычнее.

— Это худший карьерный рост, который я слышал, — сказал я.

Рик не улыбнулся.

Он говорил серьёзно.

Совсем.

Прекрасно.

Теперь я ещё и плохой пример для детей.

Сайра отвернулась, будто ей нужно было срочно поправить платок. Борн молчал. Рен смотрел в сторону.

Даже Лина перестала язвить.

Ненавижу моменты, когда все вокруг ведут себя эмоционально грамотно.

— Рик, — сказал я тише. — Нормальные дети мечтают о спокойной жизни.

— У нас её нет.

Опять нечего ответить.

Я медленно поднялся, стараясь не показать, что перед глазами на секунду потемнело.

— Тогда мечтай хотя бы умнее меня.

— Ты умный.

— Это слухи.

— Ты всегда говоришь так, будто не боишься.

Я усмехнулся.

— Значит, я говорю неправильно.

Лина подошла ближе и сунула мне маленький свёрток.

— Там бинт. И мазь. Мина дала.

— Мина дала тебе мазь для меня?

— Она сказала, что ты обязательно потеряешь всё важное.

— Оскорбительно. Но справедливо.

Тим потянул меня за край плаща.

— А прозвище можно?

— Нет.

— “Туалетный демон”.

— Категорически нет.

— “Сухарный мститель”.

— Тим.

— “Человек, который бьёт супом”.

— Я вас всех брошу здесь.

Дети захихикали.

Борн тихо кашлянул.

— Нам пора.

Да.

Пора.

Потому что чем дольше мы стояли, тем выше становился шанс, что кто-нибудь выйдет из-за угла и решит заработать тридцать тысяч на человеке, который даже не успел нормально попрощаться.

Рик вдруг поднял руку.

Не для объятия.

Просто кулак.

Я посмотрел на него.

Потом осторожно стукнул своим кулаком о его.

— Только не сдохни раньше времени! — громко сказал он.

— Тише! — одновременно прошипели я, Лина, Борн, Рен и Сайра.

Где-то за забором гавкнула собака.

Вдали кто-то окликнул:

— Кто там?

Я закрыл глаза.

— Отличные тайные проводы.

Борн схватил меня за плечо и потащил в переулок.

Мы пошли быстрее.

То есть Борн пошёл быстрее.

Я пытался не развалиться на детали.

Позади дети остались у колодца. Я не оборачивался слишком долго. Потому что если обернуться слишком долго, можно передумать.

А я не мог.

Если я останусь, Гарт ударит по району.

Если уйду — возможно, ударит тоже.

Но хотя бы не сразу.

И хотя бы не из-за того, что я стою посреди улицы и сияю наградной рожей.

Мы вышли к рыбному рынку.

Туман стелился по мостовой. Лавки были закрыты, но несколько торговцев уже готовили утренний товар. Пахло солью, тухлой рыбой, дымом и мокрыми сетями.

Прекрасный аромат свободы.

На столбе у рыбного ряда висела листовка.

Моя.

Я остановился на полшага.

С рисунка на меня смотрел человек, который явно знал, что делает.

Подлый обман.

— Не смотри, — тихо сказал Рен.

— Сложно не смотреть на собственное падение в криминал.

У прилавка стоял старик-рыбак. Он поднял глаза, заметил нас, задержал взгляд на моём капюшоне.

Слишком долго.

Я опустил голову.

Чем сильнее я пытался выглядеть мирным человеком, тем больше люди начинали смотреть на меня как на человека, который умеет прятать трупы.

Старик отвёл взгляд.

Потом снова посмотрел.

Потом на листовку.

Потом на меня.

Я почувствовал, как Борн напрягся.

Рен шагнул чуть в сторону, чтобы быть между мной и рыбаком.

Старик медленно снял листовку со столба.

Я приготовился бежать.

Он сложил её пополам.

Потом ещё раз.

И сунул себе за пазуху.

— Ветер срывает, — пробормотал он, не глядя на нас.

Борн коротко кивнул.

Мы прошли мимо.

Я не сказал ничего.

Иногда молчание было единственным способом не испортить момент.

За рынком дорога пошла вниз, к порту.

Там уже было светлее.

Факелы. Фонари. Люди. Грузы. Крики. Скрип канатов. Дозорные у ворот. На дальнем причале виднелся корабль с серыми парусами.

“Серый угорь”.

Название не внушало доверия.

Но после морского короля я был готов уважать даже угрей.

У ворот стояли трое дозорных. Один проверял бумаги у грузчиков. Второй смотрел на лица. Третий зевал, но держал ружьё так, что зевота казалась вторичной проблемой.

Судя по взглядам людей в порту, я либо опасный преступник, либо человек, который умеет платить налоги. Оба варианта звучали нереалистично.

— Держись за мешок, — сказал Борн. — Сгорбись. Не говори.

— Я раненый грузчик.

— Да.

— С трагическим прошлым?

— Нет.

— Жаль. У меня уже есть материал.

Мы встали в очередь.

Перед нами два грузчика спорили с дозорным о бочке рыбы. За нами подошёл мужчина в длинном сером плаще.

Я почувствовал его взгляд раньше, чем увидел лицо.

Охотник за головами посмотрел на меня слишком внимательно.

Мне это не понравилось.

Люди в этом мире вообще или недооценивали меня, или собирались убить.

У него было узкое лицо, короткая борода и арбалет за плечом. Не пират. Не дозорный. Человек, который видел листовку и решил, что тридцать тысяч — это достойная причина испортить кому-то утро.

Я опустил голову ниже.

Мужчина сделал шаг ближе.

— Тяжёлый груз? — спросил он.

Борн повернулся.

— Рыба.

— А он?

— Работник.

— Больной какой-то.

— Упал.

— Куда?

Я поднял глаза на Борна.

Пожалуйста, не говори “в жизнь”.

— С лестницы, — сказал Борн.

Охотник усмехнулся.

— Лицо знакомое.

Мой мозг начал писать завещание.

Рен, стоявший чуть впереди, обернулся.

— Проблемы?

Охотник посмотрел на форму под его плащом.

— Нет, матрос. Просто говорю.

— Тогда говори тише. Порт на проверке.

Охотник прищурился.

Рен выглядел спокойно.

Слишком спокойно.

Я почти гордился.

Потом вспомнил, что из-за меня его могут посадить.

Гордость стала кислой.

Очередь двинулась.

Мы подошли к дозорному.

— Груз? — спросил он.

— Хлеб и рыба для “Серого угря”, — сказал Борн.

Дозорный записал.

— Люди?

— Я. Раненый грузчик. Матрос сопровождает по приказу.

Дозорный посмотрел на Рена.

— По чьему приказу?

Рен не моргнул.

— Капитан требует быстрее разгрузить причал. После взрыва западного склада часть груза переносят.

Дозорный поморщился.

— Бумага есть?

Рен протянул сложенный лист.

Я понятия не имел, что там.

Дозорный тоже, кажется, не хотел выяснять.

Он посмотрел на печать, зевнул и махнул рукой.

— Проходите.

Я сделал шаг.

И в этот момент сзади раздался голос охотника:

— А капюшон пусть снимет.

Всё остановилось.

Буквально.

Даже чайка где-то сверху каркнула так, будто ей тоже стало интересно.

Я медленно выдохнул.

Борн повернулся.

— Он ранен.

— Лицо у него не ранено.

Дозорный нахмурился.

— Сними капюшон.

Внутри меня что-то очень тихо сказало: “Ну всё”.

Снаружи я, видимо, выглядел спокойным.

Похоже, хроническая усталость здесь считалась харизмой.

Я поднял руку к капюшону.

Медленно.

Слишком медленно.

Охотник смотрел с явным удовольствием.

Рен чуть сместился.

Борн напряг плечи.

Если сейчас начнётся драка у ворот порта, я не дойду до корабля.

Если побегу — не дойду тем более.

Если сниму капюшон — меня узнают.

Варианты были разные, но все пахли могилой.

И тут где-то слева раздался вопль:

— КРЫСЫ В БОЧКАХ!

Порт взорвался движением.

Один грузчик подпрыгнул. Второй уронил ящик. Бочка покатилась по доскам, врезалась в тележку, тележка ударила прилавок, прилавок осыпался рыбой.

Дозорный обернулся.

Охотник тоже.

Из-под бочки действительно выскочила крыса.

За ней — кот.

Рыжий.

Я узнал этого предателя.

Кот пронёсся мимо нас, задел охотника за сапог и исчез под телегой.

Охотник выругался.

Дозорный шагнул к упавшему ящику.

Борн схватил меня за ворот.

— Идём.

Мы прошли ворота.

Я не знал, была ли это случайность, вмешательство судьбы или рыжий кот решил закончить начатое.

Но если у этого кота когда-нибудь появится награда, я не удивлюсь.

Мы почти добрались до причала.

Серые паруса “Угря” шевелились в тумане. Капитан стоял у трапа: сухой старик с носом, как крюк, и глазами человека, который доверял только деньгам и плохой погоде.

Борн пошёл к нему первым.

Я остановился у груды канатов, стараясь не смотреть по сторонам.

Я хотел просто спокойно дойти до корабля.

Судя по напряжённым лицам вокруг, окружающие ожидали начало военного переворота.

Капитан выслушал Борна.

Потом посмотрел на меня.

Потом на Рена.

Потом снова на меня.

— Это он? — спросил капитан.

Мне захотелось стать канатом.

Канаты не арестовывают.

Наверное.

Борн тихо сказал:

— Раненый парень. Нужно вывезти.

— За него уже спрашивали.

Холод прошёл по спине.

— Кто? — спросил Борн.

Капитан сплюнул в воду.

— Люди в красных повязках. Один высокий. С лицом, будто всю жизнь ел лимоны.

Ларс.

Конечно.

— Что сказали? — спросил Рен.

— Что если я возьму на борт одного подозрительного парня — корабль может не выйти из гавани целым.

Я посмотрел на море.

Потом на корабль.

Потом на порт.

— У вас тут у всех просто талант делать предложения заманчивыми.

Капитан услышал.

Прищурился.

— Ты смешной для человека с наградой.

— Это защитная реакция.

— Мне не нужны проблемы.

— Мне тоже. Но мы оба уже здесь.

Капитан хмыкнул.

— Тридцать тысяч за тебя.

— Да, я знаю. Оскорбительно.

— За такие деньги половина порта попробует тебя сдать. Вторая половина подождёт, пока первая получит по голове, и попробует потом.

— Человечество стабильно в любом мире, — пробормотал я.

Борн наклонился к капитану.

— Я заплачу.

— Деньги не проблема.

— Тогда что?

Капитан посмотрел мне за плечо.

Я обернулся.

На дальнем конце причала стоял человек в сером плаще.

Охотник.

Он прошёл ворота.

И теперь смотрел прямо на меня.

Рядом с ним появились ещё двое. Один с дубинкой. Другой с сетью.

Сетью.

Прекрасно.

Мою преступную карьеру собирались закончить рыболовным инвентарём.

— Вот проблема, — сказал капитан.

Борн выругался.

Рен потянулся к рукояти.

Я схватил его за рукав.

— Не надо.

— Они тебя возьмут.

— Если ты вытащишь оружие, тебя тоже.

Он замер.

Я посмотрел на охотников.

Потом на трап.

Потом на кучу канатов, бочки, рыбу, мокрые доски, грузовую стрелу, ведро с грязной водой и мешки с солью.

Мир One Piece опять требовал от меня компетентности, которой у меня не существовало.

— Капитан, — сказал я тихо. — Через сколько отходите?

— Если не будет драки — через десять минут.

— А если будет?

— Не отойду.

Логично.

К сожалению.

Охотник приближался.

— Алекс! — позвал он.

На причале сразу стало тише.

Несколько грузчиков повернули головы.

Кто-то шепнул:

— Это он?

Кто-то другой:

— Тот самый?

Третий:

— Который склад?..

Я закрыл глаза.

Судя по слухам, к вечеру мне припишут уничтожение флота.

— Не отвечай, — сказал Борн.

— Я и не хотел.

— Алекс! — повторил охотник. — Спокойно пойдёшь — никто не пострадает.

Я посмотрел на Борна.

— Они всегда так говорят?

— Обычно перед тем, как кто-то страдает.

Охотник остановился в десяти шагах.

Он был уверен.

Слишком.

— Тридцать тысяч, — сказал он. — Ничего личного.

— Меня сегодня уже несколько раз оценили. Начинает надоедать.

— Снимай плащ.

— А может, вы просто сделаете вид, что не узнали меня?

Он улыбнулся.

— Нет.

— Жаль. Мне нравились переговоры.

Человек с сетью шагнул в сторону, пытаясь зайти сбоку.

Я отступил.

Нога скользнула по мокрой доске.

Я едва не упал, схватился за канат и случайно дёрнул его.

Сверху что-то скрипнуло.

Грузовая стрела качнулась.

Охотник резко остановился.

Я тоже.

Мы оба посмотрели вверх.

На крюке висела связка пустых бочек.

Очень ненадёжно.

Очень близко.

Охотник медленно посмотрел на меня.

В его глазах появилось понимание.

Неправильное.

Он решил, что я это специально.

Конечно.

— Назад, — сказал он своим.

Я моргнул.

— Да. Назад. Очень разумно.

Борн посмотрел на меня боком.

— Ты это сделал?

— Я поскользнулся.

— Понял.

— Нет, не понял. Никто здесь никогда не понимает.

Человек с дубинкой всё равно рванул вперёд.

Рен шагнул навстречу, но я снова дёрнул его за рукав.

Дубинка взлетела.

Я отшатнулся.

Боль прострелила бок.

Я врезался спиной в мешки с солью.

Один мешок порвался.

Соль посыпалась под ноги.

Дубинщик наступил на неё, поскользнулся и с грохотом сел на доски.

Толпа ахнула.

Кто-то восхищённо прошептал:

— Он использовал соль…

Я посмотрел на этого человека с ненавистью.

Я ничего не использовал.

Я страдал рядом.

Охотник с арбалетом резко поднял оружие.

Вот это уже было плохо.

Очень плохо.

Я стоял почти открыто.

Борн слишком далеко.

Рен не успеет.

Капитан уже ругался на свою команду, требуя не ввязываться.

Охотник прицелился.

И тут сзади раздался детский голос:

— Эй! Туалетный демон!

Я медленно повернул голову.

На крыше склада стоял Тим.

Рядом с ним Рик.

Лина держалась чуть ниже, явно уже понимая, что всё пошло катастрофически.

— Я же сказал нет! — сорвалось у меня.

Охотник машинально посмотрел вверх.

Тим бросил сухарь.

Сухарь был маленький.

Летал плохо.

Боевой ценности почти не имел.

Но попал охотнику прямо в глаз.

Тот выругался и дёрнул арбалет.

Стрела ушла в сторону, ударила в верёвку над трапом.

Верёвка лопнула.

Связка бочек сорвалась.

Все закричали.

Я успел только подумать, что судьба слишком буквально воспринимает мои проблемы.

Бочки рухнули между нами и охотниками.

Одна ударила дубинщика по плечу. Вторая покатилась в сторону человека с сетью. Третья врезалась в телегу с рыбой, и телега, как достойная продолжательница местной традиции, решила стать героем.

Она покатилась по причалу.

Прямо на охотников.

Толпа бросилась врассыпную.

Борн схватил меня за пояс и буквально закинул на трап.

— На корабль!

— Дети!

— Я их сниму! — крикнул Рен.

Лина уже тащила Тима назад с крыши.

Рик махал палкой и выглядел слишком довольным.

— Рик! — заорал я. — Если выживу — лично проведу лекцию о глупости!

— Значит, выживи! — крикнул он.

Ненавижу умных детей.

Капитан схватил меня за ворот на трапе.

— Ты принёс мне драку.

— Я принёс вам клиента.

— Ты принёс мне охотников, Дозор и детей на крыше!

— У всех есть недостатки.

Он посмотрел на хаос на причале.

Охотник пытался выбраться из-под сети, которая каким-то образом накрыла его самого.

Дубинщик стонал.

Человек с арбалетом орал, держась за глаз.

Грузчики смеялись.

Дозорные у ворот наконец поняли, что происходит, и бежали к причалу.

На дальнем конце, за туманом, мелькнул красный плащ.

Ларс.

Он увидел меня.

Я увидел его.

Наши взгляды встретились.

Мне это не понравилось.

Совсем.

Ларс медленно поднял руку и указал на корабль.

— Капитан, — сказал я. — Сейчас будет очень хороший момент отплыть.

Капитан выругался так, что даже Борн бы записал.

— Отдать швартовы! Быстро!

Матросы задвигались.

Канаты полетели на палубу.

Борн остался на причале.

Я схватился за поручень.

— Ты не идёшь?

— Мне ещё трактир чинить, — сказал он.

— У тебя ужасные приоритеты.

Он усмехнулся.

— Живи, парень.

Я хотел сказать что-то нормальное.

Спасибо.

Прости.

Я верну долг.

Береги их.

Ничего из этого не вышло.

Поэтому я сказал:

— Если кто-нибудь спросит, я всё ещё не герой.

Борн кивнул.

— Конечно.

По его лицу было видно: не поверил.

Предатель.

Рен подбежал к причалу, таща за шкирку Рика, Лина волокла Тима. Оба были живы.

У меня внутри что-то отпустило.

— Ты только не сдохни раньше времени! — снова крикнул Рик.

На этот раз половина пристани это услышала.

Спасибо, Рик.

Очень тайно.

Корабль дрогнул.

Медленно отошёл от причала.

Дозорные добежали слишком поздно.

Охотник поднялся на колено, злой, мокрый, в соли и унижении.

Ларс стоял у края тумана.

Он не кричал.

Не бежал.

Просто смотрел.

Вот это было хуже.

Гартовские люди не любили проигрывать.

А Ларс выглядел человеком, который умел ждать.

Я стоял у борта, держась за дерево так крепко, будто корабль мог передумать и вернуть меня обратно.

Берег медленно отдалялся.

Бедный район где-то за крышами оставался позади.

Мина, наверное, уже злилась.

Борн стоял на причале.

Рен рядом с детьми.

Лина смотрела серьёзно.

Тим махал обеими руками.

Рик поднял палку, будто это был флаг.

Я отвернулся первым.

Потому что если смотреть слишком долго, можно начать думать, что у тебя есть место, куда хочется вернуться.

А это опасная мысль.

Особенно для человека с наградой.

Капитан подошёл ко мне сбоку.

— В трюм, — сказал он.

— Отличная идея. Я как раз мечтал о тёмном помещении после камеры и сливного хода.

— Не умничай. До выхода из бухты тебя никто не должен видеть.

— Поверьте, я тоже за это голосую.

Я сделал шаг.

Ноги предательски подкосились.

Капитан успел подхватить меня за плечо.

— Ты вообще стоять можешь?

— Теоретически.

— А практически?

— Практически я сейчас изображаю мешок с проблемами.

Он позвал матроса, и меня повели к люку.

Я спустился вниз, почти падая на каждой ступени.

Трюм пах рыбой, солью, деревом и теснотой.

Родной аромат побега.

Матрос бросил мне старое одеяло.

— Сиди тихо.

— Это мой любимый план.

Он ушёл.

Я опустился между ящиками.

Боль накатила сразу, как только опасность чуть отступила. До этого организм держался на страхе, сарказме и хлебе. Теперь страх решил взять перерыв, и тело предъявило полный счёт.

Рёбра.

Бок.

Предплечье.

Бедро.

Голова.

Даже те места, которые вроде не били, болели из солидарности.

Я достал из-за пазухи листовку.

Она помялась.

Моя нарисованная рожа всё ещё выглядела увереннее меня.

— Ну что, — прошептал я ей. — Поздравляю. Теперь ты преступник.

Снаружи закричали чайки.

Корабль качнуло.

Я закрыл глаза.

На этот раз почти получилось уснуть.

Почти.

Потому что сверху донёсся незнакомый голос:

— Капитан, а правда, что у нас на борту тот парень с наградой?

Пауза.

Потом другой голос, тише:

— Молчи. За него уже спрашивали не только на берегу.

Я открыл глаза.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Море ещё даже не началось, а моя жизнь уже снова свернула не туда.

Глава 12

Глава 12 — «Тихо не получится»

Я проснулся от ощущения, что у меня внутри кто-то очень старательно пытается разобрать рёбра на запчасти.

Несколько секунд я просто лежал, не открывая глаз, и пытался понять, где нахожусь.

Не дома.

Не у Мины.

И, что особенно неприятно, не в безопасности.

Подо мной скрипело дерево. В нос бил запах соли, мокрых канатов, старой рыбы и чего-то масляного, что существовало исключительно в портах и на кораблях. Где-то сверху глухо стучали сапоги. Корабль медленно покачивался на волнах.

Трюм.

Точно.

Я всё-таки уплыл.

Эта мысль должна была принести облегчение.

Вместо этого организм выдал усталую панику.

Потому что теперь я находился посреди моря в деревянной коробке вместе с незнакомыми людьми, а в кармане у меня лежала собственная листовка с наградой.

Моя жизнь официально свернула в очень странный жанр.

Я осторожно приподнялся и тут же пожалел об этом. Бок прострелило болью так резко, что перед глазами на секунду потемнело.

— Прекрасно, — прошептал я. — Просто прекрасно.

Повязка на боку снова намокла. Не сильно. Но достаточно, чтобы понять: Мина будет очень недовольна.

Если я вообще когда-нибудь снова её увижу.

Трюм был полутёмным. Между бочками висели сети, пахло рыбой и сыростью. В углу лежали ящики с какими-то овощами. Судя по запаху — уже не очень живыми.

Рядом стоял мешок, на котором кто-то криво написал углём:

«НЕ ЖРАТЬ».

Это выглядело как личное оскорбление.

Сверху послышались голоса.

— Говорю тебе, это он.

— Да с чего ты взял?

— Потому что обычные люди не уплывают ночью в капюшоне под охраной Борна.

Я замер.

Отлично.

Теперь я официально “это он”.

— У него награда всего тридцать тысяч.

— И что? Ты слышал, что он сделал с районом Гарта?

— Я слышал про склад.

— А я слышал про поджог.

— А я про туалет.

Повисла пауза.

— Какой ещё туалет?

— Не знаю. Но все почему-то говорили про туалет.

Я медленно закрыл глаза.

Я пережил морского короля, пиратов, пожар и почти обезумевшего Гарта только для того, чтобы войти в историю как туалетный шпион.

В какой-то момент судьба начала откровенно издеваться.

Наверху снова заговорили.

— Говорят, он дерётся чем попало.

— Это как?

— Да всем. Супом, рыбой, сетями…

— Сетями?

— Я не знаю! Я там не был!

Я уткнулся затылком в стенку бочки.

Иногда мне казалось, что этот мир работает по принципу:

если ситуация ещё не катастрофа — подожди пять минут.

Сверху тяжело заскрипела дверь.

Шаги.

Кто-то спускался вниз.

Я резко натянул капюшон ниже.

Проблема была в том, что это не скрывало лицо.

Это делало меня похожим на человека, который прячет труп.

Лестница жалобно скрипнула, и в трюм спустился высокий мужчина лет сорока с короткой седой бородой и взглядом человека, который слишком долго возил чужие проблемы по морю.

Капитан.

Он остановился напротив меня и несколько секунд молча изучал.

Я спокойно смотрел в ответ.

Внутри в этот момент паника бегала кругами и билась головой о стены.

— Ты Алекс, — сказал он наконец.

Не вопрос.

Факт.

— Теоретически, — ответил я.

Капитан хмыкнул.

— Борн предупреждал, что ты проблемный.

— Это клевета.

— Половина порта горит.

— Это очень косвенно связано со мной.

— У тебя награда.

— Оскорбительно маленькая, между прочим.

Он неожиданно усмехнулся.

— Тут согласен.

Самое унизительное в награде за мою голову было даже не то, что меня искали.

А сумма.

Государство буквально оценило мою жизнь дешевле приличного ужина.

Капитан поставил рядом кружку воды и маленький свёрток.

— Хлеб. От Борна.

Я посмотрел на свёрток почти с религиозным уважением.

— Если сейчас выяснится, что это сон, я устрою истерику.

— Не советую. У меня и так нервная команда.

Он прислонился плечом к бочке.

— Слушай внимательно. Я взял тебя только потому, что Борн попросил. И потому что не люблю Брасса.

— Разумная позиция.

— Не перебивай.

Он ткнул пальцем куда-то вверх.

— На борту уже есть один охотник за головами. Пока он не знает, где ты. И я бы хотел, чтобы так оставалось.

Я медленно опустил хлеб.

Вот теперь стало по-настоящему плохо.

— Почему тогда просто не сдать меня? — спросил я.

Капитан смотрел спокойно.

— Потому что пока мы в море, закон на этом корабле — я. И я не собираюсь устраивать драку в трюме из-за тридцати тысяч.

Это прозвучало удивительно убедительно.

— Тогда почему не запереть меня сразу?

— Потому что если я сразу посажу тебя под замок, команда поймёт, что груз у нас не только рыбный.

Логично.

К сожалению.

— Значит, план — сидеть тихо?

— Да.

— Отличный план.

— Не шути.

— Это защитная реакция.

Капитан тяжело вздохнул.

— Сиди здесь до утра. Не выходи. Не разговаривай. Не создавай проблем.

Я посмотрел на него почти оскорблённо.

— Когда я вообще создавал проблемы?

Он молча посмотрел на меня.

Я подумал.

— Ладно. Не отвечайте.

Капитан уже развернулся к лестнице, когда снова остановился.

— И ещё кое-что.

— М?

— Если охотник начнёт стрелять рядом с грузом — я сначала выброшу за борт его.

Он немного подумал.

— Потом тебя.

И ушёл наверх.

Я остался один.

Ну.

Почти один.

Где-то в углу что-то зашуршало.

Я медленно повернул голову.

На меня смотрела крыса.

Мы несколько секунд изучали друг друга.

— Даже не начинай, — тихо сказал я.

Крыса выглядела так, будто уже начала.

Я откусил хлеб и чуть не расплакался.

Тёплый.

Свежий.

Борн был хорошим человеком.

Мир One Piece поражал стабильностью.

Если где-то есть проблема — рядом обязательно будут пираты, Морской Дозор или я.

Иногда всё сразу.

Корабль качнуло сильнее.

Бок снова прострелило болью.

Я осторожно коснулся повязки и поморщился.

Плохо.

Очень плохо.

Горло саднило после дыма. Во рту пересохло так, будто я снова проснулся посреди моря. Я сделал последний глоток из кружки и понял неприятную вещь.

Воды больше не было.

Я попытался лечь обратно.

Не получилось.

Кашель подступил резко и болезненно. Я зажал рот рукой, пытаясь не шуметь.

Отлично.

Если продолжу так кашлять, охотник найдёт меня раньше рассвета.

Я подождал ещё минут десять.

Потом ещё пять.

Сухость в горле становилась хуже.

— Не нервничай, — сказал я себе.

Организм ответил:

«Поздно. Мы уже в ужасе.»

Я осторожно поднялся.

План был отличный:

тихо переждать ночь, тихо не умереть, тихо доплыть.

Пока всё ломалось уже на первом пункте.

Лестница наверх скрипела так громко, будто лично ненавидела скрытность.

Я выглянул.

Палуба была почти пустой. Ночной ветер пах солью и мокрым деревом. Где-то впереди лениво ругались матросы.

Я медленно двинулся вдоль стены.

Главное сейчас — выглядеть максимально спокойно.

Не как человек, которого ищут.

Не как человек, который вчера устроил пожар.

Просто обычный парень.

Обычные парни ведь тоже иногда дёргаются от слова «дозор», да?

Возле двери в камбуз стояло ведро воды.

Я посмотрел на него так, будто увидел смысл жизни.

Именно в этот момент с другой стороны палубы послышался голос:

— Эй.

Я замер.

Высокий мужчина в длинном плаще стоял возле мачты и смотрел прямо на меня.

Спокойный взгляд.

Арбалет за спиной.

Нож на поясе.

Охотник.

— Поздновато гуляешь, — сказал он.

— Люблю море.

— А я люблю деньги.

Честный человек.

Уважаю.

Немного пугаюсь, но уважаю.

Он медленно подошёл ближе.

Слишком спокойно.

Слишком внимательно.

Охотник смотрел на меня так, будто пытался понять:

я опасный психопат… или просто очень несчастный идиот.

Честно говоря, второе было ближе к правде.

— Капюшон сними, — сказал он.

Мозг уже начал писать завещание.

— Простуда, — ответил я.

— И?

— Некрасиво выгляжу.

— Мне всё равно.

Он подошёл ещё ближе.

Палуба качнулась.

Я сделал шаг назад и случайно задел ведро.

Вода с грохотом полетела по палубе.

— Чёрт.

Я дёрнулся, пытаясь удержать ведро, поскользнулся на разлившейся воде и врезался плечом в подвешенную сеть.

Сеть сорвалась вниз.

Прямо на охотника.

— Да ты издеваешься?!

Он рванулся назад, запутался ногой в канате, а я инстинктивно схватился за ближайшую бочку, чтобы не упасть.

Очень плохое решение.

Бочка покатилась.

Потом ещё одна.

Потом ещё две.

— СТОЙ!

Одна из бочек врезалась охотнику в колени. Он выругался и рухнул на палубу вместе с сетью.

Я смотрел на происходящее с искренним ужасом.

— Я не специально опасен!

В этот момент сверху раздался свист.

Болт арбалета ударил в мачту рядом с моей головой.

Щепки брызнули мне в лицо.

Я резко пригнулся.

Вот теперь это уже была не комедия.

Охотник выбрался из сети быстрее, чем мне хотелось бы, и выхватил нож.

— Случайность, да? — зло сказал он. — Забавно. Но работает.

Это было неприятно близко к правде.

Он двинулся ко мне.

Я попятился назад.

Корабль качнуло.

Боль в боку вспыхнула так резко, что ноги едва не подкосились.

Охотник увидел это сразу.

Вот чёрт.

Он стал быстрее.

Я дёрнулся в сторону, поскользнулся на воде и едва не улетел за борт.

Рука вцепилась в мокрый канат в последний момент.

Внизу шумело чёрное море.

Холодное.

Очень голодное на вид.

Корабль бы даже не остановился сразу.

— Всё, — сказал охотник. — Добегался.

Он шагнул ближе.

И в этот момент из трюма вылетела та самая крыса.

Прямо ему под сапог.

Охотник рефлекторно дёрнулся.

Я дёрнул канат.

Вообще-то я хотел просто удержаться.

Но сверху сорвалась ещё одна сеть.

На этот раз вместе с вонючей рыбой.

Повисла тишина.

Рыба ударила охотника по лицу.

Я смотрел на это несколько секунд.

Потом очень честно сказал:

— Рыба была уже мёртвая.

Матрос, выскочивший на шум, согнулся пополам от смеха.

Очень зря.

Потому что охотник выглядел человеком, готовым убивать уже всех подряд.

— ХВАТИТ! — рявкнул капитан.

Он появился так внезапно, будто материализовался из морского мата и раздражения.

Команда мгновенно затихла.

Капитан посмотрел на мокрую палубу.

На бочки.

На сеть.

На рыбу.

На меня, висящего на канате.

На охотника с арбалетом.

Повисла тяжёлая пауза.

— Я дал очень простое указание, — медленно сказал капитан.

— Это не…

— МОЛЧАТЬ.

Я замолчал.

Это было разумно.

Капитан повернулся к охотнику.

— Убери оружие.

— У него награда.

— А у меня груз на двадцать раз больше твоей награды.

— Вы укрываете преступника.

— Пока мы в море, я укрываю свой корабль от идиотов с арбалетами.

Охотник зло сощурился.

— На следующем острове я сообщу Дозору.

— Сообщай.

— Если он сбежит, отвечать будете вы.

Капитан шагнул ближе.

— Если ты пробьёшь мне бочку или отправишь матроса за борт, я сам свяжу тебя и сдам первому патрулю. Понял?

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом охотник медленно убрал нож.

Но взгляд остался очень нехорошим.

Капитан повернулся ко мне.

— А ты.

— Я понимаю, как это выглядит…

— Нет. Не понимаешь.

Честно говоря, это было справедливо.

Он потёр переносицу.

— Теперь ты сидишь под замком.

— Это даже звучит как улучшение условий жизни.

— Ещё слово — и будешь спать в бочке.

Я подумал.

— Молчу.

Меня отвели в маленький чулан возле кормы. Узкая комнатка с койкой, ведром и стеной, которая подозрительно скрипела при качке.

Но хотя бы без рыбы.

Я сел на койку и медленно выдохнул.

Бок болел так, будто внутри поселился очень злой морской ёж.

За стеной слышались шаги.

Голоса.

Кто-то прошёл мимо двери.

Потом остановился.

— Он реально устроил всё это случайно? — тихо спросил один голос.

Повисла короткая пауза.

Потом второй голос ответил:

— Не знаю.

Очень спокойный голос.

Слишком спокойный.

— Но если Гарт и Дозор одновременно хотят его поймать… значит, он может стоить гораздо дороже тридцати тысяч.

У меня внутри что-то неприятно сжалось.

— Тогда на следующем острове берём его живым?

— Да.

Тишина.

Потом тихий смешок.

— Только осторожнее с сетями.

Глава 13

Глава 13 — «Очень плохой круиз»

Корабль скрипел так, будто лично осуждал мои жизненные решения.

Я сидел в тесном чулане возле кормы «Серого угря», упираясь спиной в сырую деревянную стену, и пытался понять, что болит сильнее: бок, голова или остатки здравого смысла.

Ответ меня не порадовал.

Бок жёг пульсирующей болью. Повязка снова намокла, рубаха липла к коже, а каждый особенно сильный удар волн о корпус отдавался прямо в рёбра. Воздух здесь был тяжёлый, влажный и пах одновременно солью, плесенью и рыбой. Причём рыбой такой, которая умерла давно и теперь философски разлагалась где-то рядом.

В этом мире вообще всё пахло рыбой.

Даже проблемы.

Я осторожно вдохнул и тут же закашлялся. После дыма со склада лёгкие всё ещё дрались со мной за право существовать. Кашель отдал в бок так, что перед глазами на секунду потемнело.

— Отлично, — пробормотал я себе под нос. — Меня переживёт даже этот шкаф.

Шкаф, впрочем, был не против.

Корабль качнуло. Где-то наверху послышался матросский мат, топот ног и скрип канатов. Море ночью звучало иначе. Днём оно хотя бы пыталось притворяться красивым. Ночью же просто напоминало, что если корабль развалится — тебя найдут примерно никогда.

Я прикрыл глаза.

Мне хотелось простых вещей.

Воды.

Сна.

Чтобы никто не пытался меня убить хотя бы часа три подряд.

Судя по моей удаче, это уже считалось роскошью.

За стеной послышались голоса.

Я сначала не прислушивался. На корабле постоянно кто-то говорил, ругался, орал или спорил из-за груза. Но потом услышал своё имя.

Точнее не имя.

— …говорю тебе, это он.

— Да понял я уже.

— Ты видел, что он вчера устроил?

Я медленно открыл глаза.

Ну конечно.

Куда же без этого.

Я осторожно подвинулся ближе к стене. Доски были влажные и холодные. Голоса звучали глухо, но различимо.

— Нормальный человек так не дерётся.

— Он не дрался.

— Вот именно! И всё равно чуть весь корабль не перевернул!

Кто-то нервно хмыкнул.

— Мне брат двоюродный рассказывал про Лоут. Там после него склад сгорел.

— И туалет.

— Какой ещё туалет?

— Не знаю. Но все про него говорят.

Я медленно прикрыл лицо ладонью.

Потрясающе.

Из всех достижений моей жизни легендой стал туалет.

— Капитан его не просто так запер, — продолжил первый голос. — Видел его глаза?

— Чьи?

— Этого.

Повисла короткая пауза.

— Нет.

— И я нет. Он в капюшоне был.

— Тогда что ты несёшь?

— Атмосферу.

— Да ладно вам, — вдруг вмешался третий голос, более спокойный. — Он же еле на ногах стоял.

— Ага. А потом сетью чуть охотника не прибил.

— Это случайность была.

— Случайности у нормальных людей не заканчиваются горящими складами.

Корабль качнуло сильнее. Бок отозвался болью, я машинально опёрся рукой о стоявшее рядом ведро — и тут же понял, что совершил ужасную ошибку.

Ведро опрокинулось.

Грохот в тесном чулане прозвучал как артиллерийский выстрел.

За стеной мгновенно наступила тишина.

Абсолютная.

Я замер.

Они замерли.

Кто-то очень тихо сказал:

— Он слушал.

Я закрыл глаза.

Нет.

Нет-нет-нет.

— Ребят, я просто… — начал было я и сразу понял, что делаю только хуже.

— Тихо, — прошептал кто-то.

— Да я буквально ведро задел!

— Слышал? — нервно выдохнул другой. — Он оправдывается.

Мне захотелось лечь и умереть.

Но, судя по тенденции, люди бы решили, что это тоже часть плана.

Шаги за стеной быстро удалились.

Я медленно сполз обратно на пол.

— Поздравляю, — сказал я ведру. — Теперь мы с тобой официально угроза безопасности судна.

Ведро не раскаялось.

Снаружи снова загудел ветер. Канаты скрипели, дерево трещало, море било в борт. Весь корабль жил своей жизнью: кто-то тянул снасти, кто-то ругался, кто-то блевал за бортом.

А я сидел в деревянной коробке и постепенно превращался в городскую легенду.

Причём очень уставшую городскую легенду.

Я осторожно коснулся повязки.

Плохо.

Очень плохо.

Ткань была мокрой. Кожа вокруг горела. Меня начинало знобить.

— Только не инфекция, — пробормотал я.

В этом мире люди переживали взрывы, удары пушек и падения с домов.

А вот умереть от грязной раны — вполне нормальная история.

Снаружи послышались тяжёлые шаги.

Не матросы.

Слишком уверенные.

Ключ повернулся в замке.

Дверь открылась.

В проёме появился Седрик.

Капитан «Серого угря» выглядел так, будто последние несколько часов мечтал утопить половину экипажа. Высокий, широкоплечий, с тяжёлым лицом человека, который слишком долго работает с идиотами и морем одновременно.

В одной руке он держал фонарь, в другой — бутылку воды и какой-то свёрток.

Он окинул меня взглядом.

— Живой.

— Пока да.

— Сомневался.

Он поставил воду рядом со мной. Я потянулся к ней быстрее, чем хотелось бы выглядеть достойно.

Седрик это заметил.

Ничего не сказал.

Я жадно отпил. Тёплая. Отдаёт деревом. Но сейчас это была лучшая жидкость в моей жизни.

— Медленнее, — буркнул капитан. — Тебя потом вывернет.

Я остановился с огромным внутренним страданием.

Седрик присел у двери и кинул мне свёрток.

Тряпка.

Старая, грубая, но хотя бы чистая.

— Это называется медицина? — спросил я.

— Это называется “на торговом корабле нет врача”.

Он достал сухарь размером примерно с кирпич.

Я уставился на него.

— Это еда?

— Формально.

Я вздохнул.

— Меня пытаются выходить или добить максимально экономичным способом?

— Пока не решил.

Честно.

Даже обидеться сложно.

Снаружи что-то грохнуло. Кто-то заорал:

— Канат держи, идиот!

Седрик даже не обернулся.

— Команда нервничает, — сказал он. — Ты им не нравишься.

— Взаимно.

— Они думают, что ты подслушивал.

Я молча посмотрел на ведро.

Седрик проследил за взглядом.

Несколько секунд смотрел на него.

Потом на меня.

— Серьёзно?

— Я задел его случайно.

— Вот это меня и пугает.

Я раздражённо выдохнул.

— Я не устраиваю всё специально.

— Верю.

Он сказал это слишком быстро.

— Но?

— Но после тебя постоянно происходит какая-то чертовщина.

Я открыл рот.

Закрыл.

Потому что спорить было тяжело.

Особенно после рыбы.

Седрик устало провёл ладонью по лицу.

— Я сам принёс тебе воду не потому, что добрый. Просто не хочу, чтобы матросы снова полезли сюда. Половина экипажа и так уже смотрит на эту дверь как на пороховой склад.

Я невесело усмехнулся.

— Отлично. Теперь я ещё и интерьерная угроза.

— Послушай, — продолжил Седрик. — Мне плевать, кто ты такой на самом деле. Пока корабль идёт — ты сидишь здесь. Без фокусов. Без прогулок. Без новых… инцидентов.

— Я просто хотел воды.

— Ты получил арбалетный болт в мачту.

— Это была не моя идея!

— И всё равно это случилось.

Он тяжело выдохнул.

— Охотник уже достал меня вопросами. Команда шепчется. Половина матросов уверена, что ты либо агент Дозора, либо психопат.

— Отличный выбор.

— Один парень считает, что ты проклятый.

— Это хотя бы звучит оригинально.

Седрик коротко хмыкнул.

Почти улыбка.

Почти.

— Куда мы идём? — спросил я.

Он помолчал.

— Небольшой порт через пару дней.

Мне это не понравилось сразу.

— Через пару дней?

— Если погода не решит нас убить раньше.

Я медленно кивнул.

Пара дней.

Пара дней до порта, где охотник сможет спокойно сдать меня Дозору.

Или продать.

Или просто воткнуть нож под рёбра где-нибудь между складами.

Седрик внимательно посмотрел на меня.

— Боишься.

Не вопрос.

Констатация.

Я усмехнулся.

— Нет, просто люблю, когда люди обсуждают мою стоимость рядом со мной.

— Она пока маленькая.

— Спасибо. Очень поддержал.

Капитан поднялся.

— Почему ты вообще меня не сдашь сразу? — спросил я раньше, чем успел передумать.

Седрик задержался у двери.

— Потому что я капитан этого корабля. Не он.

Он кивнул куда-то в сторону палубы.

— Пока мы в море, никто не будет устраивать охоту на моей палубе. Ни за тридцать тысяч, ни за три миллиона. Начнётся резня — пострадает груз, команда и маршрут. А мне это не нужно.

Он немного помолчал.

— И Борн просил тебя довезти живым.

После этого дверь закрылась.

Замок щёлкнул.

Я остался один.

Снова.

Корабль качало сильнее. Где-то наверху ветер натянул паруса так, что весь корпус жалобно застонал.

Я взял тряпку и попытался перевязать бок.

Получилось отвратительно.

Руки дрожали. Голова шумела. Каждый наклон отзывался болью.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Теперь я ещё и хирург.

Качнуло особенно сильно. Я едва не впечатался лбом в стену. В глазах потемнело. По спине прокатился холодный пот.

Меня уже заметно трясло.

Если температура поднимется сильнее, до порта я могу банально не дотянуть.

Где-то снаружи зашумели шаги.

Я замер.

Не Седрик.

Шаги были осторожные.

Медленные.

Остановились прямо возле двери.

Я задержал дыхание.

Секунда.

Две.

Три.

Потом под дверью что-то медленно протолкнули.

Небольшой свёрток.

Я несколько секунд просто смотрел на него.

Потом осторожно подтянул ближе.

Внутри оказался нормальный бинт.

И маленькая бутылка воды.

Сверху лежал клочок бумаги.

“Если ночью откроют дверь — не выходи.”

Я перечитал записку дважды.

Потрясающе.

Теперь у меня был анонимный доброжелатель.

Или анонимный маньяк.

В этом мире разница между ними была крайне условной.

Я поднял голову.

За дверью уже никого не было.

Только скрип дерева и море.

Я смотрел на бинт и чувствовал, как внутри медленно растёт очень неприятное ощущение.

Кто-то на корабле следит за мной.

Причём не только охотник.

Почти сразу послышались другие шаги.

Тяжёлые.

Уверенные.

Я медленно напрягся.

Голос охотника я узнал сразу.

— …говорю тебе, торопиться не надо.

Второй голос был тише. Не разобрать.

Послышался тихий металлический щелчок.

Арбалет.

Они стояли совсем рядом.

— Он уже понял, что бежать некуда, — спокойно сказал охотник.

Меня пробрал холод.

Не от угрозы.

От тона.

Он говорил не как человек, который нервничает.

А как человек, который уже всё решил.

— В порту возьмём спокойно, — продолжил охотник. — Живым он стоит дороже.

Второй человек что-то тихо спросил.

— Потому что такие люди быстро растут в цене.

Я осторожно подвинулся ближе к двери.

И случайно задел её плечом.

Тихий стук.

За стеной мгновенно наступила тишина.

Я замер.

Снаружи тоже.

Потом охотник тихо усмехнулся.

Щёлкнул механизм арбалета.

— Не люблю нервных людей, — сказал он через дверь. — Они дёргаются раньше времени.

У меня пересохло во рту.

Шаги медленно удалились.

Я ещё несколько секунд сидел неподвижно.

Потом очень медленно выдохнул.

— Великолепно, — прошептал я. — Теперь меня психологически прессуют через дверь.

Корабль качнуло.

Сверху кто-то заорал про ветер.

Где-то далеко громыхнул гром.

Я посмотрел на бинт, на записку, на мокрую повязку и вдруг понял одну очень неприятную вещь.

Я больше не понимал, кто на этом корабле хочет меня продать.

А кто — сохранить до продажи живым.

И это почему-то было намного страшнее.

Глава 14

Глава 14 — «Тот, кто не вышел»

Ночь на корабле оказалась не временем суток, а отдельным видом наказания.

Днём «Серый угорь» хотя бы делал вид, что является торговым судном. Скрипел, пах солью, мокрым деревом, старой верёвкой, чужим потом и дешёвой надеждой добраться до порта без смертельных происшествий. Ночью он превращался в деревянный ящик, который кто-то зачем-то пустил по морю и запер внутри меня.

Я сидел в чулане возле кормы, прислонившись спиной к стене, и пытался не умереть от трёх вещей сразу: раны, холода и собственного воображения. Воображение пока лидировало.

Бок горел так, будто под кожей кто-то развёл маленький костёр и периодически подкидывал туда дрова. Повязка снова стала мокрой. Я не был уверен, от крови, пота, морской сырости или от того, что моё тело решило раствориться и покинуть это место без меня. Руки дрожали. Зубы иногда начинали стучать, и мне приходилось стискивать челюсть, чтобы не звучать как плохо собранная погремушка.

Где-то над головой скрипели доски. За стеной шуршала верёвка. Волна ударила в борт, корабль качнуло, и старое ведро у стены тихо звякнуло.

Я посмотрел на него.

— Только попробуй, — прошептал я.

Ведро, к счастью, не ответило. Видимо, после вчерашнего оно тоже понимало, что уже достаточно сделало для моей карьеры морского преступника.

Рядом лежал сухарь, который Седрик принёс днём. Формально это считалось едой. Практически — предметом, которым можно было добить раненого человека, если бросить с достаточной высоты. Я пытался его грызть час назад, но у меня заболели зубы и самооценка.

Рядом с сухарём была маленькая бутылка воды. Не от Седрика. От неизвестного человека. Как и бинт. Как и записка.

Я снова взял её в руки.

Бумага была грубая, чуть влажная от воздуха. Буквы короткие, резкие, без украшений.

«Если ночью откроют дверь — не выходи.»

Очень заботливая записка. Из тех, после которых хочется не благодарить, а проверить, не сидит ли автор где-нибудь в потолке.

Я уже успел перечитать её столько раз, что мог бы вышить на парусе. Если бы у меня был парус. И игла. И здоровье. И желание заниматься рукоделием в чулане, где меня, возможно, собирались ночью украсть.

Сначала я пытался рассуждать рационально. Неизвестный человек передал мне воду и бинт. Это хорошо. Неизвестный человек передал мне предупреждение. Это тоже хорошо. Неизвестный человек каким-то образом знал, что ночью дверь могут открыть. Вот это уже было хуже. Потому что одно дело — получить помощь. Другое — понять, что кто-то настолько в курсе твоей жизни, что предупреждает о будущих попытках тебя вытащить.

В моём старом мире, если тебе ночью под дверь подсовывали записку, это означало либо соседскую проблему, либо начало очень плохого триллера. Здесь, в мире, где чайка могла быть размером с лодку, а люди спорили с пушками как с домашними животными, варианты становились шире, но лучше не становились.

Я положил записку обратно на колено и прислушался.

Корабль жил ночной жизнью. Тихой, чужой и очень подозрительной. Где-то далеко на палубе кто-то кашлянул. Потом послышались шаги. Медленные. Не рядом. Наверное. Я уже не доверял своему слуху. Температура делала звуки длиннее, ближе и злее. Иногда мне казалось, что за дверью стоит целая очередь людей, каждый со своим планом относительно моей дальнейшей судьбы.

Один хочет сдать меня охотнику.

Второй — сохранить живым до порта.

Третий — передать бинт и исчезнуть.

Четвёртый, возможно, просто хочет ведро.

Я глубоко вдохнул и сразу пожалел. В боку дёрнуло. В груди поднялся сухой кашель. Я зажал рот ладонью и согнулся, пытаясь задавить его внутри. Получилось плохо. Кашель всё равно вырвался, но глухо, сдавленно, будто я пытался задушить маленького зверя в собственных лёгких.

Прекрасно. Если ночью за мной придут, я смогу выдать себя не криком, а болезненным хрипом. Очень достойный финал для человека с наградой тридцать тысяч белли. Небольшая сумма, зато самовывоз.

Я подтянул к себе нож Борна.

Нож был короткий, простой, с потёртой рукоятью. В руке он лежал тяжело. Слишком тяжело для предмета, который должен внушать уверенность. Теоретически это было оружие. Практически — металлическая штука, которая дрожала вместе со мной и, кажется, тоже сомневалась в наших шансах.

Я не был бойцом. Не стал им после склада, после Лоута, после погони, после награды и даже после того, как меня заперли в чулане. Мир, конечно, старался намекнуть, что пора бы развиться, но моё тело придерживалось старой политики: «Мы можем бежать, падать, кашлять и иногда говорить глупости. Бой — платное дополнение, недоступное в вашей версии».

И всё же нож было приятно держать. Не потому, что он мог спасти. А потому, что с ним я чувствовал себя не полностью похожим на посылку.

Волна снова ударила в борт. Корабль качнулся. Где-то за стеной скрипнуло.

Я замер.

Сначала показалось, что это обычный звук. Один из сотни ночных корабельных звуков, которые существуют исключительно для того, чтобы люди в темноте переосмысливали жизненные решения. Но потом скрип повторился.

Тише.

Ближе.

Шаг.

Потом ещё один.

Я перестал дышать.

Это было глупо. Если человек перестаёт дышать каждый раз, когда слышит шаги на корабле, он довольно быстро перестаёт быть человеком и становится уроком для остальных. Но тело решило за меня. Воздух застрял где-то в горле, сердце ударило так громко, что я испугался: сейчас его услышат за дверью и решат, что я подаю сигнал.

Шаги остановились.

Прямо за дверью.

Я медленно опустил взгляд на записку.

«Если ночью откроют дверь — не выходи.»

Спасибо, неизвестный ночной кошмар с доставкой воды. Очень своевременно.

За дверью кто-то дышал. Тихо, осторожно. Не матрос, который просто проходил мимо. Не пьяный пассажир, перепутавший чулан с каютой. Хотя в моей жизни, конечно, даже пьяный пассажир мог оказаться охотником, шпионом или владельцем ведра с личными претензиями.

Металл в замке едва слышно шевельнулся.

Я сжал нож так, что пальцы заболели.

Щёлк.

Звук был маленький. Почти нежный. Как будто замок решил умереть воспитанно.

Дверь приоткрылась на узкую щель.

В чулан упала полоска слабого жёлтого света. Я увидел пыль в воздухе, край бочки, собственную дрожащую руку и нож, который в этой полоске света выглядел ещё менее внушительно.

За щелью стоял человек. Лица я не видел. Только часть плеча, тёмный рукав и фонарь, прикрытый ладонью.

— Тихо, — прошептал голос. Мужской. Низкий. Не Седрик. — Вставай.

Я не ответил.

Моё тело вообще не было уверено, что ему доступна такая функция.

— Быстро, — голос стал резче. — Приказ капитана. Тебя переводят в другое место.

Я почти поверил.

Вот что было самым плохим.

Не потому, что я был идиотом. Хотя этот вопрос всё ещё обсуждался судьбой. Просто голос сказал то, что имело смысл. Седрик мог решить перевести меня. Команда нервничала. Охотник давил. Я был проблемой, запертой рядом с кормой, и, судя по запаху чулана, не самой приятной. Перевести меня в другое место было логично.

Очень логично.

Я даже сдвинул ногу, пытаясь найти опору, и тут же пожалел: бок вспыхнул болью, а перед глазами поплыла темнота. Ещё секунда — и я бы поднялся. Не потому что поверил до конца, а потому что слово «другое место» звучало как «не этот чулан».

Кроме одной детали.

Нормальные приказы капитана не передают ночью шёпотом через приоткрытую дверь чулана.

Обычно.

Хотя я не был экспертом по корабельному этикету. Может, в мире One Piece это считалось официальной процедурой: сначала тихий взлом, потом шёпот, потом тебя куда-то ведут, а утром все делают вид, что так и было.

— Ты слышишь? — прошептал человек. — Поднимайся.

Я медленно вдохнул. Бок ответил болью. Перед глазами на секунду поплыло. Если бы сейчас попробовал встать, то мог не выйти из чулана не из-за мудрого решения, а потому что упал бы лицом в сухарь.

Но часть меня всё равно хотела подняться.

Потому что “другое место” звучало как возможность. Может, там будет воздух. Может, там будет нормальная перевязка. Может, там не будет ведра, которое уже внесло вклад в мою легенду. Может, Седрик действительно решил, что меня надо перенести туда, где команда меньше шепчется.

А может, за дверью стоял человек охотника, который через пять шагов огреет меня по голове и аккуратно упакует до порта.

Я опустил взгляд.

Записка лежала на колене. Белая полоска в темноте.

Не выходи.

— Эй, — голос стал ещё тише. — У нас мало времени.

Вот именно эта фраза и добила доверие.

Если у людей мало времени, обычно это значит, что время есть у проблемы. А проблема в моей жизни почти всегда была вооружена.

Я не двинулся.

Сидел в темноте, прижимая нож к груди, как очень жалкий амулет.

— Ты что, уснул? — прошептал человек.

Я молчал.

Не потому что был хладнокровен. Просто мой организм поставил речь на паузу и занялся подготовкой к панике.

За дверью повисла тишина.

Такая тишина бывает, когда человек понимает: что-то пошло не по плану. Она отличалась от обычной ночной тишины. Обычная тишина просто существует. Эта тишина думала.

— Вставай, — повторил голос уже жёстче. — Капитан сказал перевести тебя. Не заставляй меня входить.

Очень хотелось ответить: «А вы, пожалуйста, не заставляйте меня умирать». Но я промолчал.

Значит, входить ему не хотелось. Ему нужен был я сам — тихий, послушный, на своих ногах. Не драка у двери, не шум, не капитан, который спускается вниз и задаёт неприятные вопросы. Раненая добыча должна сама выйти из коробки. Очень удобно. Даже сервис какой-то.

Сдерживать кашель, когда за дверью возможные похитители, оказалось отдельным видом спорта. Приз — не быть утащенным в мешке. У меня защекотало в горле. Сначала слабо. Потом сильнее. Я зажал рот рукавом, вцепился зубами в ткань и попытался убедить лёгкие, что сейчас не время устраивать собрание.

Кашель поднимался волной.

Я наклонился, чувствуя, как боль в боку вспыхивает резче. Из глаз выступили слёзы. Не драматичные. Не геройские. Просто организм сообщил, что ему всё это не нравится, и решил добавить воды.

За дверью человек ждал.

Я услышал, как он едва заметно сдвинул ногу. Потом ещё раз.

Он собирался войти.

Я понял это не умом. Ум в этот момент был занят тем, что представлял все варианты моей дальнейшей смерти и сортировал их по степени унизительности. Но тело поняло. По звуку. По паузе. По тому, как рукав зацепил дерево двери, когда человек перенёс вес.

Он собирался открыть дверь шире.

Я поднял нож.

Это выглядело бы смешно, если бы не было так страшно. Больной, дрожащий, полусидящий человек в чулане поднимает короткий нож против неизвестного, который пришёл ночью и говорит чужим голосом от имени капитана.

Если бы кто-то видел это со стороны, он, наверное, решил бы, что я держусь угрожающе спокойно.

На самом деле я просто боялся двигаться быстрее.

Дверь дрогнула.

И в этот момент где-то сбоку, в узком проходе за дверью, что-то тихо щёлкнуло.

Не замок.

Другой звук.

Как будто маленький металлический предмет ударился о дерево.

Человек за дверью резко замер.

— Кто там? — прошипел он.

Ответа не было.

Потом раздался лёгкий шорох. Быстрый. Почти неслышный. Не шаг взрослого матроса. Не тяжёлое движение охотника. Скорее, будто кто-то маленький или очень ловкий скользнул по доскам, задев край стены.

Фонарь за дверью качнулся.

Полоска света на полу дрогнула.

— Эй, — голос за дверью стал злым. — Покажись.

Тишина.

Потом тихий стук. Что-то упало. Не громко, но достаточно, чтобы человек за дверью резко выругался шёпотом. Свет исчез на мгновение. Послышалась короткая возня: шаг, удар плечом о стену, приглушённое «чёрт», потом скрежет, будто кто-то пытался удержать фонарь или поднять что-то с пола.

Я сидел внутри и не понимал ничего.

Это было уже привычно, но от привычки легче не становилось.

Дверь всё ещё была приоткрыта. Свет снова появился, но слабее. Человек за дверью отступил на полшага. Я услышал второй шорох — быстрый, низкий, будто кто-то проскользнул у него за спиной.

— Стой! — прошипел он.

Ответом стал звук, очень похожий на тихий смешок.

Или мне показалось.

Температура — прекрасный соавтор. Добавляет в сцену детали, которых может не быть.

Потом что-то металлическое звякнуло и покатилось по полу коридора. Человек за дверью резко выругался уже громче, но тут же осёкся. Наверху кто-то стукнул ногой по палубе.

— Кто там внизу? — донёсся сонный голос матроса.

Человек у двери застыл.

Я тоже застыл, хотя лично мне уже некуда было становиться более неподвижным.

Пауза растянулась.

Потом человек за дверью резко дёрнул дверь на себя, прикрывая щель, чтобы свет не выдал его матросу наверху. Перед тем как полоска исчезла, я услышал короткое злое:

— Я видел тебя.

Ответа не было. Только лёгкий шорох где-то у пола, слишком быстрый для крысы и слишком тихий для нормального человека.

Дверь почти закрылась. Шаги за ней сдвинулись — торопливые, злые. Потом замок щёлкнул уже снаружи — тихо, слишком ловко, и я не был уверен, сделал это он или тот, кто только что сорвал всю попытку. Секунду спустя в проходе послышались быстрые шаги. Один человек уходил. Нет, не уходил — отступал. Зло, торопливо, стараясь не шуметь. Вторые шаги я не услышал. Только короткий шорох где-то выше, ближе к стене, и слабое царапанье, словно кто-то слишком легко выбрался туда, куда нормальный человек не должен был пролезть.

Я остался в темноте.

С ножом в руке.

С запиской на колене.

С сердцем, которое пыталось пробить рёбра и покинуть корабль вплавь.

Некоторое время я просто сидел и слушал. Шаги удалились. Сонный матрос наверху что-то проворчал и, кажется, снова ушёл. Корабль продолжил скрипеть, будто ничего особенного не произошло. Море ударило в борт. Ведро молчало.

Я выдохнул.

И тут же закашлялся.

На этот раз сдержать не получилось. Кашель вырвался из груди, сухой, болезненный, рваный. Я согнулся, прижимая ладонь к боку. Перед глазами вспыхнули белые точки. В горле стало горько. Каждый спазм отдавал в рану, будто кто-то изнутри дёргал за нитку.

Когда кашель отпустил, я опустился боком к стене и несколько секунд просто дышал.

Жив.

Пока.

Это слово начинало бесить своей временной природой.

Я поднял записку и посмотрел на неё в темноте, хотя всё равно почти не видел букв.

Неизвестный человек был прав.

Дверь открыли.

Я не вышел.

Меня не утащили.

Отличные новости. Если не считать того, что теперь в моей жизни появился кто-то, кто знал о ночной ловушке заранее, умел передавать вещи через запертую дверь и, кажется, только что сорвал попытку похищения так, что я даже не понял как.

Когда шаги стихли, я впервые подумал, что неизвестный маньяк с запиской, возможно, был на моей стороне. Это почему-то не успокоило.

Я сделал маленький глоток из бутылки. Вода была тёплая, с привкусом дерева и металла, но для меня она сейчас была роскошью. Я бы сказал “напиток богов”, но после последних событий боги, скорее всего, тоже брали комиссию.

Руки всё ещё дрожали. Нож я положил рядом, но пальцы долго не хотели разжиматься. Тело было мокрым от пота, но внутри знобило. Я попытался устроиться так, чтобы бок болел меньше. Не получилось. Чулан был устроен с редким талантом: в нём любое положение тела через минуту становилось пыткой, а через две — философским вопросом.

Я закрыл глаза.

Сразу увидел щель двери.

Голос.

«Приказ капитана.»

Я открыл глаза.

Нет. Спать не получалось.

Ночь тянулась дальше. Снаружи иногда раздавались шаги, но уже другие: тяжёлые, обычные, палубные. Кто-то проверял снасти. Кто-то прошёл мимо и остановился на секунду у стены, потом ушёл. Каждый звук заставлял меня напрягаться. Каждый скрип доски казался началом второй попытки.

Я не знал, кто приходил.

Человек охотника? Второй человек? Один из матросов, подкупленный обещанием части награды? Просто идиот, который решил отличиться?

И кто вмешался?

Я видел только тень. Или мне показалось. Слышал шорох. Или придумал. Тихий смешок. Или это был скрип дерева. В темноте, боли и температуре реальность вела себя как пьяный картограф: вроде что-то рисует, но лучше не строить по этому маршрут.

Я попытался вспомнить детали. Рукав у того, кто открыл дверь, был тёмный. Голос низкий. Не Седрик. Не тот охотник? Охотник говорил иначе — спокойнее, увереннее. Этот шептал быстро, нервно, будто не хотел, чтобы его услышали. Значит, скорее второй человек. Или кто-то из команды.

А второй звук… лёгкий. Быстрый. Почти невозможный.

И ещё это злое: «Я видел тебя».

Прекрасно. Значит, если кто-то меня и спас, его могли заметить. В моей жизни даже помощь умудрялась оставлять после себя новый риск. Очень заботливо. Почти семейная традиция этого мира — спасать человека так, чтобы завтра его захотели убить осторожнее.

Я вспомнил, как через дверь мне передали бинт и воду. Без шума. Без слов. Как будто человек знал, когда именно никто не смотрит.

Я снова посмотрел на записку.

— Кто ты такой? — прошептал я.

Ответа не было.

И хорошо. Если бы из стены кто-то ответил, я бы умер на месте и избавил всех от сюжетных хлопот.

До рассвета я не спал. Иногда проваливался в короткие мутные ямы, но каждый раз выныривал от собственного кашля, скрипа дерева или ощущения, что дверь снова открывается. Голова тяжелела. В какой-то момент я начал злиться на всё подряд: на рану, на корабль, на море, на охотника, на неизвестного помощника, на Седрика, на себя, на сухарь, который лежал слишком уверенно для куска еды.

Когда над палубой начали меняться звуки, я понял, что наступает утро. Не по свету — в чулане его почти не было. По голосам. Ночная осторожность сменилась утренним раздражением. Матросы начали двигаться громче, ругаться чаще и пахнуть хуже. Где-то хлопнула дверь. Кто-то тащил бочку. Кто-то сказал, что ветер дрянь. Кто-то ответил, что дрянь не ветер, а люди на корабле.

Я мысленно согласился. Хотя подозревал, что относили это не ко мне одному.

Первые голоса у моего чулана появились вскоре после того, как наверху начали работать.

— Я тебе говорю, здесь было, — шептал один. — Ночью. У самой двери.

— Может, крыса?

— Крыса замки не трогает, идиот.

— На этом корабле? Я уже ни в чём не уверен.

Я сидел тихо.

В принципе, после ночи я мог бы претендовать на звание мебели. Из мебели я больше всего походил на сломанный стул с наградой.

— А если это он? — спросил второй голос.

— Кто он?

Пауза.

— Ну… этот.

Я закрыл глаза.

Вот оно. Приятно, когда у тебя уже есть статус, позволяющий людям не произносить имя. Очень удобно. Почти как болезнь.

— Он заперт, — сказал первый.

— И что? Вчера тоже был заперт. А ведро слышал?

Я медленно повернул голову к ведру.

— Не начинай, — прошептал я одними губами.

— Говорят, он специально шум поднял, — продолжал второй. — Проверял, кто рядом стоит.

— Да кто проверяет людей ведром?

— А кто взрывает склады и потом делает вид, что случайно?

Я устало прикрыл глаза.

Всё. Ведро вошло в историю. Можно было открывать ему личный герб.

— Ночью кто-то дверь открывал, — сказал первый голос. — А он не вышел.

— Вот.

— Что “вот”?

— Понял.

— Что понял?

— Что ловушка.

Пауза стала уважительной.

Я почувствовал, как внутри что-то медленно умирает. Наверное, надежда на справедливое описание событий.

— А может, он просто не мог встать? — неуверенно сказал первый.

— Тогда почему не ответил?

— Потому что больной?

— Или потому что проверял.

Первый опять замолчал.

К утру команда решила, что я раскусил ловушку. На самом деле я раскусил только одно: если ночью открывают дверь, лучше притвориться мебелью. Но объяснять это было бесполезно. Во-первых, меня никто не спрашивал. Во-вторых, если бы спросили, правда выглядела бы хуже лжи.

«Я не вышел, потому что неизвестный человек подкинул мне записку, а потом кто-то невидимый спугнул того, кто пытался меня выманить».

Да, звучит надёжно. Очень невиновно. Почти не похоже на признание в наличии тайной сети.

— Он даже на приказ капитана не вышел, — сказал второй матрос уже тише. — Значит, знал, что приказ поддельный.

— Или не слышал.

— Ты сам в это веришь?

Первый не ответил.

Вот так и строятся легенды. Один человек молчит, потому что у него температура. Второй считает это планом. Третий добавляет ведро. Через неделю я, вероятно, окажусь человеком, который управляет погодой через кашель.

Шаги приблизились. Голоса сразу оборвались. Кто-то кашлянул уже по-настоящему, не как я — человек, а как матрос, которого поймали на обсуждении чужой возможной смертности.

— Работы нет? — раздался голос Седрика.

Очень спокойный.

Очень неприятный.

— Есть, капитан.

— Тогда удивительно, что вы стоите у чулана и изучаете древесину.

Матросы пробормотали что-то невнятное и быстро ушли. Седрик остался.

Я услышал, как он остановился у двери. Долгая пауза. Потом ключ вошёл в замок.

Я напрягся.

Это было глупо. Если Седрик хотел войти, он мог войти. Если хотел сдать меня, мог сдать. Если хотел выбросить за борт, я мог возразить разве что кашлем. Но тело после ночи реагировало на звук замка как на личное оскорбление.

Дверь открылась не полностью. Только на ладонь. Свет ударил в глаза, и я поморщился.

Седрик стоял снаружи, широкоплечий, хмурый, в тёмной куртке, пахнущий солью, ветром и человеком, который слишком мало спал и слишком много отвечал за чужую глупость. Его взгляд скользнул по мне, задержался на повязке, на бутылке воды, на моём лице, потом на ноже рядом.

Он ничего не сказал про нож.

Это было хуже, чем если бы сказал.

— Живой, — произнёс он наконец.

— Сам удивлён, — ответил я. Голос вышел слабым, хриплым. Не сарказм, а его больной родственник.

Седрик прищурился.

— Ночью к тебе приходили.

Я промолчал.

Он постучал пальцами по косяку.

— Это не вопрос.

— Тогда я не буду портить момент ответом.

Фраза прозвучала храбрее, чем я себя чувствовал. Внутри я уже жалел. Спорить с капитаном, когда ты заперт, ранен и похож на мокрую тряпку, — стратегия для людей, которые устали жить. То есть, возможно, для меня. Но я всё ещё предпочитал устать и продолжать.

Седрик не улыбнулся.

— Кто?

— Не видел.

— Голос?

— Не ваш.

— Это я знаю.

Он сказал это так, что стало понятно: если бы это был его приказ, ночью никто бы не шептал. Дверь открыли бы днём, при людях, а меня вытащили бы с таким видом, будто перевозят неприятный, но оплаченный груз.

— Сказал, что меня переводят по приказу капитана, — добавил я.

Лицо Седрика стало ещё жёстче.

— Я такого приказа не давал.

Да. Вот теперь утро окончательно испортилось.

Я кивнул и тут же пожалел — голова закружилась. Пришлось упереться плечом в стену.

Седрик заметил.

— Плохо выглядишь.

— Спасибо. Я старался.

— Это не комплимент.

— Я уже понял, что на этом корабле комплименты доставляют ночью через щель вместе с угрозами.

На последнем слове голос сорвался. Я закашлялся, резко, больно, почти сразу хватаясь пальцами за доску рядом. Спорить с капитаном было проще в голове. Голова хотя бы не кровоточила.

Седрик дождался, пока кашель стихнет. Не помог, не смягчился, но и не торопил. Просто смотрел, как капитан смотрит на повреждённый груз, который всё ещё почему-то говорит.

Потом взгляд его упал на бутылку.

— Это не моя.

Я замер.

Вот.

Вот та часть, где лучше молчать.

В его голосе не было удивления. Было хуже — подсчёт. Он смотрел на бутылку так, будто это была не вода, а дырка в его корабле.

Но молчание, как мы уже выяснили, в моём исполнении считалось стратегическим действием. Если бы я промолчал слишком умно, Седрик мог решить, что у меня за дверью штаб.

— Нашёл, — сказал я.

Седрик медленно поднял глаза.

— В запертом чулане?

— У меня богатая внутренняя жизнь.

Он не оценил.

Я тоже не оценил. Но другого ответа под рукой не было. Рассказывать про неизвестного помощника значило признать, что кто-то обходит его контроль на корабле. Седрик и так выглядел человеком, у которого утро началось с плохих новостей. Я не хотел становиться следующей.

Хотя, если честно, уже стал.

— Слушай внимательно, Алекс, — сказал Седрик тихо. — На моём корабле ночью открывают замки без моего приказа. На моём корабле кто-то передаёт запертому пассажиру воду. На моём корабле кто-то срывает чужую попытку увести тебя. Это мне не нравится.

— Мне тоже.

— Твоё мнение в списке проблем не первое.

— Приятно знать, что я хотя бы в списке.

Седрик наклонился чуть ближе к щели. От него пахло холодным воздухом и морем. Его голос стал ниже.

— Я не твой друг. Я это уже говорил.

— Запомнил.

— Я держу тебя здесь, потому что не хочу охоты на палубе. Не хочу крови между грузом и командой. Не хочу, чтобы охотник устроил цирк посреди маршрута. И потому что Борн попросил довезти тебя живым.

Имя Борна кольнуло неожиданно. Тёплым и больным одновременно. Человек остался на Лоуте, но его просьба всё ещё держала меня на расстоянии от чужих рук. Мир был странным. Иногда добрые дела работали дольше, чем ожидалось. Иногда — через капитана, который смотрел на тебя как на ящик с порохом.

— Но, — продолжил Седрик, и это слово сразу стало хуже всей предыдущей речи, — в порту всё изменится.

Я молчал.

Не из стратегии.

Просто внутри стало холоднее.

— На корабле я могу сказать: нет. Моя палуба. Мой груз. Мои правила. В порту у охотника будут другие возможности. Люди. Переулки. Дозор. Склады. Толпа. И я не смогу держать его за горло всё время.

Я не знал, что услуга “капитан держит вашего охотника за горло” вообще входила в стоимость билета. Теперь очень хотелось продлить подписку.

— Сколько до порта? — спросил я.

Седрик помолчал.

— Если ветер не изменится — меньше двух дней.

Меньше двух дней.

Раньше это звучало бы как надежда. Земля. Еда. Вода. Люди. Возможность уйти с корабля, где меня запирали в чулане и где дверь по ночам открывали не те, кто должен.

Теперь порт звучал как большая пасть, аккуратно подсвеченная утренним солнцем.

— Кто это был? — спросил я.

Седрик посмотрел в сторону прохода.

— Если бы знал, он уже висел бы за ноги у мачты.

Я поверил.

Не потому, что Седрик был жестоким. А потому, что он был капитаном. На корабле нарушение приказа — это не шалость. Это трещина в стене. А море, как я уже успел понять, очень любит трещины.

— Охотник? — спросил я.

— Он говорит, что спал, — сказал Седрик. — И делает это слишком спокойно.

— Его человек?

Седрик снова посмотрел на меня. Чуть внимательнее.

— Ты знаешь, что у него есть человек?

Я очень осторожно пожал плечом. Бок немедленно сообщил, что осторожность была недостаточной.

— Слышал разговор.

— Слышал, — повторил Седрик.

В этом слове было слишком много смысла.

Вот оно. Опять. Я просто пытался понять, кто собирается продать меня живым. Но для всех вокруг это выглядело как сеть наблюдения, аналитика и ночные операции. Нормальный раненый человек лежит и стонет. Я лежал, слушал, не выходил на поддельные приказы и каким-то образом получал воду из воздуха.

Если бы я был на месте Седрика, я бы тоже мне не доверял.

— Я не подслушивал как… — начал я и осёкся.

Как кто? Как стратег? Как опасный преступник? Как человек, который управляет слухами из чулана?

Чем сильнее я пытался объясниться, тем хуже звучало.

Седрик это заметил.

— Не продолжай.

— С радостью.

Он постоял ещё секунду. Потом сунул в щель маленькую кружку. Вода плеснулась, часть пролилась на пол.

— Пей.

Я посмотрел на кружку.

— Это точно приказ капитана?

Седрик очень медленно поднял на меня глаза.

— Хочешь жить — да.

Я взял кружку. Руки дрожали так сильно, что вода расплескалась на пальцы. Я пил маленькими глотками, потому что если бы попытался быстрее, наверняка закашлялся бы и умер прямо перед ним, испортив капитану утро окончательно.

Седрик смотрел молча.

— Тебе нужна нормальная перевязка, — сказал он.

— Я открыт к предложениям, где они не начинаются ночью с “быстро выходи”.

На этот раз я сам замолчал, потому что грудь снова сжало, а в боку неприятно дёрнуло. Слова закончились раньше гордости. Полезное свойство больного организма: он иногда спасает от дальнейшей глупости.

— Днём попробую прислать человека, — сказал Седрик.

— Вашего?

— Моего.

— А если ночью снова придёт ваш “не ваш”?

— Не выходи.

Я чуть не засмеялся. Получилось что-то среднее между хрипом и попыткой организма подать жалобу.

Седрик нахмурился.

— Что?

— Ничего. Просто популярный совет.

Он не понял. И хорошо.

Седрик уже собирался закрыть дверь, но остановился.

— И ещё.

Я поднял взгляд.

— Если ты что-то знаешь о том, кто помогает тебе на корабле, лучше скажи.

Я очень медленно поставил кружку рядом.

Внутри всё сжалось.

Он сказал не “если кто-то помогает”. Он сказал “кто помогает”. Значит, Седрик тоже видел дыру в реальности. Бинт, вода, ночная возня, сорванная попытка. На корабле был ещё кто-то. Кто-то, кто двигался между приказами капитана, охотником и мной.

— Я не знаю, — сказал я.

Это была правда.

Неполная. Но правда.

Седрик долго смотрел мне в лицо, будто пытался понять, где заканчивается болезнь и начинается ложь. Я старался выглядеть честно. Получалось, наверное, плохо, потому что честность в моём состоянии была похожа на предсмертное упрямство.

— Надейся, что он на твоей стороне, — сказал Седрик.

— Это должен был быть успокаивающий вариант?

— Это был единственный.

Он закрыл дверь.

Замок щёлкнул.

Я остался в темноте с водой, ножом, запиской и новым знанием: Седрик не отдавал приказ. Кто-то пытался выманить меня. Кто-то другой сорвал попытку. Капитан терял контроль. Охотник ждал порта. А порт был меньше чем через два дня.

Снаружи снова начались голоса. Тише, чем раньше, но я всё равно слышал обрывки.

— …не вышел…

— …знал…

— …да я тебе говорю, он молчал специально…

— …капитан злой…

— …а если он и это просчитал?..

Я прислонился затылком к стене.

Моё молчание назвали выдержкой. Приятно, конечно, но обычно выдержка не сопровождается ознобом и желанием обнять ведро из чисто психологической поддержки.

Я посмотрел на записку в темноте. Потом на дверь. Потом на нож.

Море оказалось ловушкой.

Порт обещал быть хуже.

Я начинал скучать по тем временам, когда моей главной проблемой был голод. Он хотя бы не умел открывать двери.

Глава 15

Глава 15 — «Девочка, старуха и чужой кошелёк»

После этой ночи фраза «откройте, это капитан» звучала для меня примерно как «здравствуйте, мы из отдела внезапной смерти».

Я сидел в чулане, прижавшись спиной к стене, и смотрел на дверь так, будто она была живым существом. Учитывая местные законы мира, я уже не исключал такой вариант. В мире, где морские чудовища размером с дом смотрят на тебя как на закуску, а люди с саблями обсуждают твою стоимость в белли, дверь с личными амбициями выглядела почти скромно.

Снаружи скрипели доски. Где-то над головой хлопала мокрая парусина. Корабль качало сильнее, чем ночью, и каждая волна будто специально выбирала момент, когда моя рана решала напомнить о себе. Бок тянуло тупой, горячей болью. Повязка снова стала неприятно влажной, то ли от крови, то ли от сырости, то ли от того, что моё тело окончательно перестало уважать границы приличия.

Я не спал. Не потому что был бдительным. Бдительность — это когда ты сидишь в темноте, контролируешь дыхание и продумываешь план. Я просто боялся закрыть глаза, потому что в этом чулане ночные звуки уже доказали: если ты перестаёшь смотреть на дверь, она может решить, что это приглашение к новым приключениям.

А приключений мне хватало.

Записка всё ещё была при мне. Я спрятал её так глубоко, как позволяли одежда, боль и отсутствие нормальных карманов. От этого стало не спокойнее, а сложнее: теперь я боялся не только двери, но и того, что кто-нибудь найдёт бумажку с очень полезным советом «не выходи ночью на подозрительные приказы». Для невиновного человека это выглядело бы не очень. Для человека с наградой — почти как план операции.

Хотелось воды. Хотелось еды. Хотелось нормальной перевязки. Хотелось, чтобы кто-нибудь в этом мире изобрёл понятие «пациенту нужен покой», а не «давайте запрем раненого человека возле кормы, потому что так удобнее всем, кроме него».

Ещё хотелось перестать быть центром слухов.

Это желание было особенно бесполезным.

Снаружи уже шептались. Тихо, но не настолько, чтобы я не слышал. Люди вообще странные существа: если они хотят говорить так, чтобы тебя не услышали, они подходят ближе к двери.

— Он точно не спит, — пробормотал кто-то.

— После вчерашнего? — ответил другой. — Такие не спят. Они ждут.

Я моргнул.

Я ждал только момента, когда мой организм решит, что кашель можно отложить до лучших времён. Но, конечно. «Такие не спят». Видимо, в местной классификации я уже перешёл из категории «раненый идиот» в категорию «ночной хищник в чулане».

— Капитан сказал, без него дверь не открывать.

— А если он сам попросит?

— Кто?

— Ну… этот.

Пауза.

— Тогда особенно не открывать.

Я медленно закрыл глаза.

Прекрасно. Моя способность не выходить ночью на поддельный приказ дала мне новый уровень влияния: теперь я мог не просить открыть дверь, потому что это тоже считалось частью плана.

Справедливости ради, я и не собирался просить.

Дверь вдруг стукнула.

Я вздрогнул так резко, что боль полоснула по боку и ушла куда-то под рёбра. Пришлось зажать рот ладонью, чтобы не закашляться. Кашель всё равно поднялся в горле, сухой, злой, царапающий, но я удержал его внутри. Получилось плохо. Зато тихо.

— Живой? — раздался голос Седрика.

Я уставился на дверь.

Вот в чём была проблема. Это действительно был голос Седрика. Настоящий. Низкий, раздражённый, с той усталой капитанской злостью, которая появляется у человека, когда его корабль пытаются превратить в цирк с криминальным уклоном.

Но ночью тоже сказали «по приказу капитана».

И я почти вышел.

Тело помнило это лучше головы. Пальцы сами сжались возле ножа Борна. Нож был короткий, неудобный и в моём состоянии скорее символический. Примерно как табличка «не входить» перед пожаром. Но рука всё равно тянулась к нему, потому что человеку нужно во что-то верить. Даже если это «что-то» не поможет против взрослого мужика с нормальными мышцами.

— Алекс, — сказал Седрик уже резче. — Я знаю, что ты там не умер. Если умер — ответь тоже. Мне для отчёта.

Я хрипло выдохнул.

— Очень смешно.

Голос вышел тихим, сухим и таким жалким, что даже мне стало неприятно.

Снаружи кто-то шевельнулся. Замок не открывали.

— Сейчас дверь открою я, — сказал Седрик. — Лично. Днём. При двух людях. Если у тебя есть привычка принимать каждое открытие двери за заговор, потерпи. Сегодня это не заговор, а попытка не довезти до порта труп.

— У вас удивительный талант успокаивать людей, капитан.

Фраза вышла неплохо. Почти достойно. Потом грудь царапнуло кашлем, и достоинство пришлось срочно зажать зубами.

— У меня удивительный талант не выбрасывать их за борт, когда они превращают мой корабль в ночной рынок подозрений.

Ключ вошёл в замок.

Я напрягся всем телом. Рана тут же напомнила, что тело у меня сейчас было не для напряжения. Дверь открылась медленно, и в щель ударил свет. Серый, мутный, дневной. Не яркий, но после темноты чулана он всё равно показался атакой.

На пороге стоял Седрик. За ним — двое матросов. Оба смотрели на меня так, будто я мог выпрыгнуть из чулана, разорвать цепи, украсть корабль и объявить себя морским императором кормового отделения.

Я сидел на грязном полу, бледный, дрожащий, с мокрой повязкой и глазами человека, который за ночь пересмотрел отношения с дверными петлями.

Опасность, конечно, была очевидна.

— Вставай, — сказал Седрик.

Я посмотрел на него.

— А можно уточнить… это точно приказ капитана?

Один из матросов нервно сглотнул.

Седрик медленно прикрыл глаза, как человек, который мысленно считает до десяти, но на шести уже хочет кого-нибудь ударить.

— Да, — сказал он. — Это приказ капитана. Который стоит перед тобой. С ключом. Днём. И очень старается не пожалеть, что вообще вмешался.

— Просто проверяю.

— Вот именно это меня и беспокоит.

Он помолчал, потом добавил жёстче:

— Я сказал вчера, что днём попробую прислать человека для перевязки. Вот он и посмотрит. Не путай это с добротой. Мёртвым ты создашь мне больше проблем, чем живым.

Просьба Борна, подумал я. Порядок. Груз. Капитанская гордость. Никакого спасения из чистого сердца.

Очень честно. Почти обидно.

Я попытался подняться.

Организм отнёсся к этой идее без энтузиазма. Сначала закружилась голова. Потом ноги сообщили, что вчерашняя ночь была коллективным решением профсоюза мышц прекратить сотрудничество. Потом рана дёрнула бок так, что я на секунду увидел на полу маленькие белые точки.

Я ухватился за стену.

Матрос слева отступил на полшага.

— Он двигается, — прошептал второй.

— Удивительно, — выдавил я. — Раненый человек пытается встать. Запишите в легенды.

Они переглянулись.

Седрик заметил это и рявкнул:

— Помогите ему. Не стойте как два якоря без верёвки.

Матросы подошли, но так осторожно, будто помогали не человеку, а ящику с надписью «возможно, взорвётся от неловкого прикосновения». Один взял меня под руку. Второй протянул ладонь к плечу, передумал, снова протянул и в итоге схватил ткань рубахи, как будто боялся заразиться преступностью.

Я раньше думал, что свобода — это когда дверь открыта. Оказалось, важно ещё, кто стоит снаружи и насколько он хочет получить за тебя деньги.

Коридор встретил сыростью, узостью и запахом корабля, который слишком долго видел воду и слишком мало — нормальную уборку. Доски под ногами качнулись. Я тоже качнулся. Матросы напряглись.

— Спокойно, — сказал я, хотя обращался скорее к себе. — Это не манёвр. Это гравитация решила сменить сторону.

— Он шутит, — тихо сказал один матрос.

— Или предупреждает, — так же тихо ответил другой.

Я повернул голову.

Они тут же замолчали.

Прекрасно. Даже мои жалкие попытки не упасть теперь воспринимались как форма психологического давления.

Седрик шёл впереди. На поясе у него висел ключ, и я невольно следил за ним взглядом. Ключ качался при каждом шаге. Металл поблёскивал. После ночи я смотрел на ключи примерно так, как смотрят на заряженное оружие.

Седрик заметил.

— Замок сменят, — бросил он через плечо. — Ключи будут у меня. И у того, кого я сам назову. Увижу кого-нибудь у кормы без приказа — отправлю в трюм считать крыс.

— Утешительно.

— Не для тебя. Для меня.

— Честно.

— Привыкай. На моём корабле честность обычно появляется там, где уже поздно врать.

Мы поднялись к выходу на палубу. Свет стал резче. Ветер ударил в лицо солёной влажной ладонью. Я вдохнул — и тут же пожалел. Лёгкие обрадовались свежему воздуху примерно как человек, которого вытащили из кровати и заставили бежать марафон.

Кашель поднялся мгновенно.

Я согнулся, но матросы удержали. Бок вспыхнул болью. Глаза заслезились. Кашель был сухой, рваный, злой. Он выдирал остатки сил так, будто считал себя главным способом общения организма с окружающим миром.

— Тише, — буркнул Седрик. — Не разваливайся у меня на палубе.

— Простите, — прохрипел я. — Постараюсь умереть аккуратнее.

Один матрос побледнел.

Седрик посмотрел на него.

— Если ты сейчас начнёшь креститься, я отправлю тебя чистить трюм.

Матрос быстро убрал руку от груди.

Палуба «Серого угря» выглядела так, будто корабль всю ночь спорил с морем и пока не был уверен, кто выиграл. Мокрые доски блестели. Верёвки лежали тяжёлыми тёмными змеями. Паруса хлопали под порывистым ветром. Над водой кричали чайки — больше, чем раньше. Они кружили низко, нервно, и от этого в животе неприятно сжалось.

Чайки означали землю.

Земля означала порт.

Порт означал толпу, Дозор, охотников, переулки, чужие глаза, сделки, крики, листовки и людей, которые за тридцать тысяч белли могли решить, что у них внезапно проснулась гражданская ответственность.

Я раньше боялся моря. Море хотя бы честно пыталось меня утопить. Порт, судя по всему, собирался делать это с документами.

— Сядь, — приказал Седрик.

Меня усадили возле низкой переборки, не слишком далеко от люка и не слишком близко к борту. Идеальное место: чтобы я мог дышать, но не мог броситься в море. Хотя мысль, что я сейчас способен броситься куда-либо, была оскорбительно оптимистичной.

Команда работала вокруг напряжённо. Люди тянули снасти, проверяли крепления, перекрикивались. Один матрос проверял канаты у борта и что-то ругался про причальные петли. Другой тащил мокрый свёрток парусины, третий спорил о глубине у входа в порт, которого я ещё даже не видел. В их движениях чувствовалась спешка, которую они пытались спрятать за привычкой. Погода портилась. Небо висело низко, серое, тяжёлое. Волны били в борт чаще и злее.

Я поискал взглядом охотника.

Не нашёл.

И это почему-то не помогло. Некоторые люди становятся опаснее, когда их не видно. Особенно если вчера ночью кто-то пытался выманить тебя из чулана, а утром все делают вид, что просто плохо спали.

— До порта? — спросил я.

Седрик стоял рядом, скрестив руки.

— Если ветер не станет хуже — к завтрашнему дню увидим вход. Если станет — будем болтаться дольше.

— Замечательно. Угроза переносится по погодным условиям.

— Тебе лучше, если дольше?

Я посмотрел на чаек.

— Мне лучше, если все забудут, что я существую.

Седрик коротко усмехнулся.

— Поздно.

Это было не смешно, потому что правда.

Слева кто-то шепнул:

— Смотри, как он молчит.

— Думает.

— Или слушает.

Я медленно повернул голову.

Двое матросов тут же сделали вид, что обсуждают канат. Канат выглядел невиновным, но у меня были сомнения. На этом корабле даже предметы, вероятно, уже участвовали в слухах.

Я попытался устроиться удобнее. Не получилось. Рана упёрлась в ткань, ткань — в повязку, повязка — в нервную систему. Всё вместе дало понять, что удобство умерло где-то между Лоутом и этим чуланом.

И тогда я увидел девочку.

Она стояла у бочек возле мачты, там, где матросы таскали свёрнутые верёвки. Маленькая, худощавая, в слишком свободной одежде, которая не мешала ей двигаться. Волосы убраны небрежно, лицо острое, взгляд внимательный. Она была настолько не на месте, что на фоне команды выглядела почти естественно. В этом мире, кажется, странность была лучшей маскировкой.

Девочка двигалась по палубе так уверенно, будто корабль принадлежал ей, а мы все просто временно портили интерьер.

Она проскользнула между двумя матросами, наклонилась, подняла какой-то моток тонкой верёвки и передала его туда, куда нужно, хотя её никто не просил. Один матрос даже не заметил. Другой заметил, нахмурился, но тут же отвлёкся на окрик сверху.

Я смотрел на неё слишком долго.

На правой скуле у девочки была родинка.

Маленькая. Тёмная. Чёткая.

Или мне так показалось из-за света и качки.

Обычная родинка, сказал я себе.

В мире полно людей с родинками.

Даже на кораблях. Даже среди странных девочек, которые появляются на палубе именно тогда, когда меня впервые после ночной ловушки выводят наружу.

Совершенно нормально.

Девочка вдруг повернула голову. Может, на меня. Может, на матроса за моей спиной. Может, просто в сторону ветра. Я не был уверен. В глазах на секунду поплыло, а когда зрение стало чётче, она уже смотрела не сюда.

Потом рядом прошёл матрос с ящиком, на секунду закрыл её от меня, и когда я снова увидел то место — девочки там уже не было.

Я моргнул.

— Что? — спросил Седрик.

— Ничего.

Сказал слишком быстро.

Седрик прищурился.

— Ты увидел что-то?

— Кроме общего ухудшения жизненных перспектив? Нет.

Он не поверил. Это было обидно, потому что я тоже себе не поверил.

Свежий воздух не помогал. Он только расширял список вещей, которых стоило бояться. В чулане хотя бы было понятно: темно, больно, дверь. На палубе было море, люди, ветер, порт, чайки, охотник где-то рядом и девочка, которая исчезала лучше, чем мои шансы на спокойную жизнь.

— Рану посмотрят, — сказал Седрик. — Быстро. Потом обратно.

— К кому?

— У меня есть человек, который умеет отличать кровь от грязи. Для нашего плавания это почти врач.

— Уровень медицины вдохновляет.

— Хочешь обратно в чулан без перевязки?

Я замолчал.

Седрик кивнул, будто я подтвердил что-то важное.

Меня повели вдоль палубы к более закрытому месту, где ветер бил слабее. Каждый шаг отдавался в боку. Матросы держали меня крепко, но не грубо. Скорее осторожно. Как подозрительный мешок, внутри которого может быть либо картошка, либо граната.

Мы прошли мимо группы пассажиров и членов команды. Там стояла женщина.

Высокая, взрослая, в тёмном плаще, с повязкой на волосах и лицом человека, который всегда знает, где выход, деньги и чья вина. Она разговаривала с одним из матросов спокойно, почти лениво. Матрос, судя по виду, сначала не хотел отвечать. Потом ответил. Потом ответил ещё. Потом сам не понял, как рассказал больше, чем собирался.

— …порт маленький, но там люди разные, — говорил он. — Рыбный причал, склады, пара лавок, пост дозорных на краю. Если шторм не прижмёт, войдём до полудня.

— Пост дозорных прямо у причала? — женщина поморщилась, будто это портило ей не планы, а настроение. — Прелесть. Значит, опять будут проверять тюки и брать плату за то, что у них есть глаза.

Матрос хмыкнул.

— Не у причала. На краю. У рыбного ряда. Там обычно только ленивые сидят. Серьёзные люди идут к складам.

— А охотники? — спросила она всё так же лениво. — В таких местах всегда есть кто-то с плакатами и грязными руками.

— Есть. Но обычно дешёвые. Те, кто серьёзнее, ждут на больших островах.

— Обычно, — повторила она.

И слегка улыбнулась.

Я бы прошёл мимо. Правда. У меня хватало причин не смотреть на незнакомых женщин, которые умели разговорить матроса за три фразы. Но она повернула голову.

На правой скуле у неё была родинка.

Такая же?

Нет. Не такая же. Просто похожая. Просто на том же месте. Или не на том же. Свет скользнул по лицу, корабль качнуло, я моргнул от боли, и уверенность развалилась.

Родинка на правой скуле. Совпадение, сказал я себе. Температура, добавил организм. Предсмертный квест, предложила психика.

Женщина посмотрела в нашу сторону. Не обязательно на меня. Её взгляд мог скользнуть по Седрику, по матросам, по моей повязке, по палубе. Слишком быстро для обычного любопытства. Слишком точно для случайной пассажирки.

Я попытался отвернуться.

Получилось подозрительно.

Матрос, который держал меня слева, заметил.

— Ты её знаешь? — вырвалось у него.

— Нет.

Слишком быстро. Опять.

— Уверен?

Я повернул к нему голову.

— Я сейчас не уверен даже в том, что пол должен двигаться именно так.

Матрос нахмурился, но промолчал. Видимо, решил, что это либо угроза, либо философия преступников.

Женщина тем временем тихо сказала своему собеседнику:

— Я ночью плохо спала. Корабль скрипел так, будто кто-то собирался разобрать его по доскам.

— Ночью всегда скрипит.

— И шаги у кормы тоже всегда?

Матрос сразу напрягся.

— Какие шаги?

— Не знаю. Я же не проверяла. У меня есть редкая привычка не ходить ночью туда, где мужчины шепчутся у закрытых дверей.

— Не твоё дело.

— Конечно, не моё. Чужие дела обычно дороже.

Она сказала это так спокойно, что матрос невольно покосился в сторону, где стоял широкоплечий мужчина у борта.

Я тоже посмотрел.

Он был один из тех, кого я уже видел мельком. Не охотник. Другой. Человек с лицом, которое легко забыть, если не знать, что оно может открыть дверь ночью. Серый плащ, грубые руки, короткая борода, взгляд, который не задерживался ни на ком слишком долго. Он стоял боком, будто слушал ветер. Но плечи были напряжены.

Ночной человек?

Возможный сообщник?

Или просто очередной моряк с лицом «я родился подозрительным»?

Мир не давал подсказок. Мир предпочитал кидать людей в чулан и смотреть, как они сами сортируют угрозы по степени вероятности смерти.

Серый плащ вдруг проверил карман. Быстро. Почти незаметно. Потом другой. На лице ничего не изменилось, но пальцы задержались на ткани чуть дольше.

Женщина с родинкой уже не смотрела на него. Она поправила край плаща и отошла, как будто разговор перестал её интересовать.

Я попытался проследить за ней взглядом. Не стоило. Голова тут же закружилась. Палуба поехала в сторону, и я вцепился в руку матроса сильнее, чем собирался.

— Эй, — сказал он. — Без фокусов.

— Если я сейчас упаду, это будет не фокус. Это будет премьера.

Седрик обернулся.

— Хватит трепаться. Посадите его.

Меня усадили на ящик у переборки. Старый моряк с носом цвета варёного краба подошёл, отодвинул край моей рубахи и посмотрел на повязку.

— Мокрая, — сказал он.

— Я заметил.

— Молчать.

Я замолчал. Не из уважения. Просто сил спорить с человеком, который держал в руках чистую ткань и, возможно, мог не дать мне сгнить до порта, было мало.

Он снял старую повязку.

Я зашипел сквозь зубы.

Боль была не острой, а глубокой, мерзкой. Такая боль не кричит. Она садится рядом и начинает подробно объяснять, почему каждое твоё решение в жизни было ошибкой.

Старый моряк нахмурился.

— Плохо.

— Обожаю медицинскую конкретику.

— Края воспалены. Грязь попала. Дёргаться будешь — хуже станет.

— Удивительно, но я не планировал танцы.

Он посмотрел на меня так, будто эта идея всё ещё оставалась под вопросом.

Седрик стоял рядом, мрачный. Его взгляд метался не только ко мне, но и по палубе. Он видел больше, чем говорил. Замки. Люди. Слухи. Чужие карманы. Ту самую дыру в порядке, которую кто-то проделал ночью.

И охотника я наконец заметил.

Он стоял дальше, у края группы матросов, не слишком близко и не слишком далеко. Спокойный, собранный, с лицом человека, который никуда не спешит, потому что уже знает, где будет удобнее ударить. Он не смотрел на меня постоянно. Это было хуже. Он смотрел на тех, кто смотрел на меня.

На Седрика.

На серый плащ.

На пустое место возле бочек, где недавно исчезла девочка.

Потом отвернулся, будто всё это его не касалось.

— Капитан, — позвал матрос с другого конца палубы. — Там опять спор!

Седрик медленно повернулся.

— Какой ещё спор?

Ответ пришёл сам.

— Это не верёвка! — раздался визгливый старческий голос. — Это позор морского дела и финансовое преступление!

На палубе возникла старуха.

Иначе это было не описать. Она не вышла, не подошла, не появилась. Она возникла, как стихийное бедствие в платке. Маленькая, согнутая, но при этом полная такой ярости, что ближайшие матросы невольно отступили. В одной руке она держала моток верёвки, в другой — палку, которой тыкала в грудь молодому матросу.

— Ты это завязал? — требовала она.

— Я… это… да что вы…

— Не «что вы», а отвечай! Ты понимаешь, сколько стоит нормальная верёвка? Нет, конечно, не понимаешь! У тебя на лице написано: человек, который думает, что канаты растут на деревьях!

Матрос растерянно посмотрел на Седрика. Седрик смотрел на старуху так, будто впервые в жизни встретил угрозу, не предусмотренную морским уставом.

— Уберите её, — сказал он.

Никто не двинулся.

Старуха резко повернулась.

— А ты не командуй, пока у тебя на палубе материальное безобразие! Я видела, как он узел тянул! Так тянут только налоги с бедных и душу из честной женщины!

Я зажал рот рукой.

Не потому что было смешно. Нет. Конечно нет. Просто кашель.

В мире пиратов, охотников и морских чудовищ самым страшным существом внезапно оказалась бабушка с бухгалтерским уклоном.

— Это рабочая снасть, — попытался оправдаться матрос.

— Это? Это рабочая снасть? Это мокрая лапша с амбициями! Ты ею что держать собрался? Парус? Бочку? Свою совесть?

Кто-то хмыкнул. Тут же сделал вид, что кашляет.

Я тоже хотел кашлянуть, но понял, что если сейчас согнусь, команда решит: это секретный сигнал к началу второй фазы моего гениального плана.

Седрик наконец шагнул вперёд.

— Женщина, откуда вы вообще взялись?

— Оттуда, где люди ещё умеют считать деньги! — отрезала старуха. — А у вас тут, я смотрю, каждый второй готов утопить корабль ради экономии на мозгах!

Пока все смотрели на неё, серый плащ у борта снова сунул руку в карман.

На этот раз его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Достаточно.

Он проверил второй карман, потом внутренний, тот, что ближе к груди. Не тот, куда кладут мелочь, а тот, где держат вещи, из-за которых люди не спят перед портом. Пальцы стали резкими. Взгляд метнулся по палубе. На женщину. На матросов. На меня. Потом — в сторону порта, хотя порта ещё не было видно.

Конечно, на меня.

Потому что у кого-то что-то украли, и все посмотрели на меня. Логично. Я же сидел под присмотром, бледный, больной и почти вертикальный. Идеальный вор.

— Что-то потерял? — спросил Седрик, заметив движение.

Серый плащ застыл.

— Нет.

Сказал слишком быстро.

Я даже мысленно посочувствовал. Ошибка новичка. В мире подозрений «нет» нужно говорить так, будто тебе скучно, а не будто у тебя из кармана исчезла маленькая катастрофа.

Седрик прищурился.

Старуха тем временем ткнула палкой в другого матроса.

— И ты не улыбайся! У тебя ботинок развязан. Вот с таких начинается гибель флота!

— Капитан, — тихо сказал один из людей Седрика, подходя ближе к серому плащу. — У него…

Серый плащ сделал шаг назад.

Не бегство. Просто шаг. Но на корабле, где все последние сутки учились видеть тайные смыслы в дыхании, этого хватило.

— Стоять, — сказал Седрик.

Палуба мгновенно изменилась.

Шум остался, ветер остался, море било в борт, старуха всё ещё бурчала про цену верёвок, но люди вокруг напряглись. Взгляды собрались в одну точку.

Серый плащ медленно поднял руки.

— Я ничего не сделал.

— Я этого ещё не спрашивал, — сказал Седрик.

Плохой ответ. Очень плохой. Даже я понял. А я сейчас понимал мир через боль, температуру и подозрительные родинки.

Старый моряк, который возился с моей повязкой, замер. Потом всё-таки прижал ткань к ране.

Я дёрнулся.

— Сиди, — буркнул он. — А то развалишься.

— У меня тут социальное мероприятие.

На этом выступление закончилось. Бок решил, что сарказм — роскошь для людей с целой кожей.

— У тебя тут гной будет, если будешь вертеться.

Аргумент был убедительный.

Седрик подошёл к серому плащу ближе.

— Что пропало?

— Ничего, — повторил тот.

— Тогда почему ты проверяешь карманы так, будто море забрало у тебя нечто дороже гордости?

Серый плащ молчал.

Он не мог поднять шум. Чтобы требовать вернуть вещь, сначала пришлось бы признать, что вещь была. И что она была важной. А люди, которые ночью открывают чужие двери и днём держатся слишком спокойно, обычно не любят объяснять, зачем носят важные вещи у сердца.

Я заметил на палубе маленький обрывок бумаги. Или край сложенной записки. Или просто мокрую щепку, потому что зрение у меня сейчас работало как пьяный дозорный. Он лежал у ножки бочки, почти под мотком верёвки. На краю будто темнела клякса — печать, пятно или очередная шутка моего мозга. Ветер шевелил край. Совсем рядом мелькнула маленькая рука.

Я моргнул.

Руки уже не было.

Обрывка тоже.

Старуха вдруг громко стукнула палкой по доске.

— Вот! — объявила она. — Все смотрят на приличного человека, а верёвка всё ещё испорчена! Поэтому у вас и тонут корабли! Потому что внимание не там!

Седрик резко повернулся к ней.

— Уведите её.

— Попробуй, морской начальник.

Один матрос шагнул к старухе. Она посмотрела на него так, что он остановился.

Я не винил его. В её взгляде было что-то такое, от чего хотелось вспомнить все долги за последние пять лет и заранее извиниться.

В этот момент серый плащ посмотрел на меня.

Не просто посмотрел.

Он узнал что-то для себя.

В этом взгляде не было страха. Там была злость. Холодная, сдержанная, опасная. Такой взгляд бывает у человека, который понял: план не сорвался случайно. Ему мешают.

И он решил, что я к этому имею отношение.

Разумеется.

Я сидел с полуразмотанной повязкой, бледный как плохо вымытая тряпка, и пытался не потерять сознание. Но в глазах окружающих, судя по всему, именно так выглядел руководитель подпольной операции.

— Я ничего не брал, — сказал я.

Зря.

Очень зря.

Все повернулись ко мне.

Даже старуха на секунду замолчала.

Седрик медленно выдохнул.

— Я тебя не обвинял.

— Но все подумали.

— А теперь подумают сильнее.

Я закрыл рот.

Мудро. Поздно, но мудро.

Серый плащ усмехнулся одним углом рта.

— Конечно не брал. Он же не вставал.

Слова прозвучали тихо, но их услышали.

Кто-то из матросов шепнул:

— Сам бы не смог.

Другой ответил:

— Значит, не сам.

Третий, совсем рядом, едва слышно добавил:

— Я говорил… у него кто-то есть.

Вот оно.

Новая ступень моей великой карьеры.

Сначала я был подозрительным чужаком. Потом беглецом с наградой. Потом человеком, который якобы взорвал склад. Потом пленником, который опасен даже за дверью. Ночью меня повысили до гения, распознавшего поддельный приказ. Теперь, судя по всему, я становился начальником тайной сети.

Жаль, никто не уточнил, есть ли у начальников тайных сетей медицинское обслуживание.

Серый плащ больше не смотрел только на меня. Теперь он считал лица. Матросов. Пассажиров. Старуху. Пустые места между ящиками. И от этого стало хуже: помощь, если это была помощь, оставила за собой след.

Седрик услышал шёпот. Конечно услышал. Лицо у него стало тяжелее.

— Всем работать, — сказал он. — Сейчас.

— Но капитан…

— Я сказал — работать. А ты, — он ткнул пальцем в ближайшего матроса, — к корме без моего приказа больше никого не подпускать. Вообще никого. Второй — следить за проходом. Кто полезет к чулану, кто будет шептаться у двери, кто вдруг решит прогуляться там, где ему делать нечего, — сразу ко мне.

Матросы закивали слишком быстро.

— И хватит смотреть на него, — добавил Седрик.

Это не помогло.

Команда разошлась не сразу. Люди двигались медленно, оглядываясь. Не на серый плащ. Не на старуху. На меня.

Слабость может быть очень убедительной, если люди заранее решили, что она притворная.

Старый моряк закончил перевязку грубо, но не без умения. Чистая ткань легла туго. Боль стала другой — более собранной, пульсирующей.

— Жить будешь, если не будешь изображать героя, — сказал он.

— Отлично. Это моя любимая форма бездействия.

— И если жар не полезет.

— А если полезет?

Он посмотрел на меня.

— Тогда тоже будешь жить. Но хуже.

Я хотел сказать, что хуже уже довольно занятое место, но сил не хватило.

Седрик наклонился ко мне.

— Ты видел, кто это сделал?

Вопрос был тихим.

Слишком тихим.

Я посмотрел на него. Потом на палубу. На место, где была девочка. На место, где стояла женщина. На старуху, которая теперь объясняла другому матросу, что его осанка оскорбляет морскую профессию. Я не был уверен, что видел хоть что-то правильно. Ветер, боль и температура старательно перемешивали факты с догадками.

— Нет, — сказал я.

И это было почти правдой.

Я видел слишком много. Но не видел ответа.

Седрик долго смотрел мне в глаза.

— Если врёшь, это плохо.

— Если я скажу, что не понимаю, что происходит, вы поверите?

— Нет.

— Тогда зачем спрашивать?

Он чуть наклонил голову.

— Потому что иногда люди говорят правду даже тогда, когда им не верят.

Это прозвучало неожиданно честно. И от этого стало хуже.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказал я. — И если вам от этого легче, меня это пугает не меньше, чем вас.

Седрик не ответил сразу.

Потом выпрямился.

— Обратно его.

— Капитан, — начал серый плащ.

Седрик повернулся к нему.

— А ты останешься на виду. И если ещё раз полезешь к карманам так, будто у тебя там судьба мира, я сам проверю, что ты потерял.

Серый плащ сжал челюсти.

Охотник стоял у дальнего борта, полускрытый за группой матросов. Тот самый спокойный человек, который говорил, что спал. Он не вмешивался. Не улыбался. Не играл в удивление. Просто смотрел.

На меня.

Потом на серый плащ.

Потом туда, где ещё недавно была старуха.

Он чуть сменил положение — совсем немного, будто просто уступил дорогу матросу с канатом. Но теперь видел и меня, и серого плаща, и проход к корме. Ничего открытого. Никакой угрозы. Только человек, который уже переставил фигуру на доске, пока остальные ещё спорили, была ли игра вообще.

И это было хуже любой угрозы.

Потому что клоун бы начал кричать. Дурак бы бросился обвинять. Опасный человек молчит и меняет план. И ещё опаснее — он не подходит к своему человеку, если не хочет показать, что тот его человек.

Меня подняли.

Ноги подогнулись почти сразу. Матросы удержали, но я всё равно задел боком край ящика. Боль ударила вверх, в горло, и я на секунду ослеп. Когда зрение вернулось, палуба стала слишком яркой, звуки — слишком громкими, лица — слишком близкими.

— Он бледный, — сказал кто-то.

— Притворяется? — ответили шёпотом.

Я почти рассмеялся. Почти. Но это превратилось бы в кашель, а кашель — в боль, а боль — в очередное доказательство моей загадочной выдержки.

Меня повели обратно.

Старуха куда-то исчезла.

Это стало ясно не сразу. Просто в какой-то момент я понял, что её голоса больше нет. Ни палки, ни крика, ни финансовой лекции о верёвках. Матрос, которого она уничтожала, стоял посреди палубы с видом человека, пережившего шторм в человеческом обличье.

Я повернул голову.

У бочек мелькнула девочка.

Или мне показалось.

Маленькая фигура, ловкая, с тёмной точкой на правой скуле. Она стояла на секунду в проходе между ящиками и смотрела не на меня, а на серый плащ. В её пальцах что-то блеснуло — слишком быстро, чтобы понять. Монета? Пуговица? Ключ? Маленькая металлическая метка?

Я моргнул от боли.

Девочка шагнула за бочки. Между мной и тем местом прошёл матрос с мокрой парусиной, закрыв обзор. Корабль качнуло, меня дёрнуло в сторону, и я на секунду вцепился в чужой рукав, чтобы не упасть.

Я не видел перехода. Только пустое место, чужую спину, рывок боли — и женщину там, где секунду назад, возможно, была девочка.

Та самая.

Или просто похожая.

Она поправила край плаща, будто просто проходила мимо. Будто не было девочки. Будто старуха не исчезла. Будто мир не пытался прямо у меня на глазах доказать, что я недостаточно болен для таких фокусов.

Мой мозг посмотрел на это, собрал вещи и попросил не впутывать его в дальнейшее расследование.

Я остановился.

Матросы тоже остановились.

— Что? — спросил один.

Я смотрел на женщину.

Она повернула голову. Может быть, на меня. Может, на шум за моей спиной. Может, вообще не повернула, а мне просто хотелось, чтобы у происходящего был хоть какой-то центр. На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Или это был свет.

Или температура.

— Ничего, — сказал я хрипло.

— Опять ничего, — пробормотал матрос.

— У него всегда ничего перед тем, как что-то случается, — ответил другой.

Я тихо выдохнул.

Конечно.

Я уже даже ничего не мог сделать без последствий. Даже не понимать происходящее стало подозрительным навыком.

Женщина прошла мимо, не задерживаясь. Ветер тронул край её плаща. На секунду мне показалось, что она держит в пальцах сложенный клочок бумаги. Потом рука исчезла в рукаве.

Седрик, шедший чуть впереди, заметил мою остановку. Проследил взглядом. Увидел женщину. Нахмурился.

— Знаешь её?

— Нет.

— Ты слишком часто говоришь «нет» так, будто сам себе не веришь.

— У меня тяжёлый день.

— У всех тяжёлый день.

— Я готов обменяться.

Больше я не добавил. Воздух закончился, а бок напомнил, что обмен возможен только если обе стороны ещё способны стоять.

Седрик не улыбнулся.

— В чулан.

На этот раз дверь чулана показалась почти родной. Не безопасной. Просто понятной. Темнота, сырость, доски, запах старой воды. Место, где хотя бы стены не превращались из девочек в женщин и старух с бухгалтерскими наклонностями.

Меня усадили обратно на пол. Новая повязка тянула бок. Кашель снова поднялся, но я удержал его до тех пор, пока матросы не отступили.

Седрик задержался в дверях.

— Слушай внимательно, — сказал он. — До порта ты сидишь здесь. Без разговоров. Без просьб выйти. Без фокусов.

— Я бы с радостью без фокусов, но они почему-то происходят вокруг меня независимо от заявки.

— Вот это меня и беспокоит.

Он наклонился чуть ближе.

— Если у тебя есть человек на корабле, скажи ему остановиться.

Я посмотрел на него.

Сказать было нечего. У меня не было человека на корабле. У меня даже нормальной рубахи не было. Но объяснение звучало бы именно как ложь.

— Я не знаю, кто это, — сказал я.

Седрик молчал.

За его спиной кто-то крикнул про ветер. Другой ответил, что к вечеру может начать сильнее. Где-то наверху снова закричали чайки.

Земля была ближе.

Порт был ближе.

Люди, которые могли продать меня, были ближе.

Седрик наконец сказал:

— Надейся, что он не глупее тебя.

— Низкая планка.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он закрыл дверь.

Замок щёлкнул.

На этот раз звук был другой. Туже. Жёстче. Видимо, замок действительно сменили или укрепили. Формально это должно было успокаивать.

Меня не успокоило.

Я остался в темноте, прижимая ладонь к боку, и слушал, как снаружи корабль готовится к порту. Шаги стали чаще. Голоса — резче. Где-то волокли цепь. Пахло мокрым деревом, солью и чем-то далёким, почти береговым: дымом, рыбой, грязью, людьми.

Я попытался собрать события в нормальную цепочку.

Девочка с родинкой.

Женщина с родинкой.

Старуха с родинкой? Я не был уверен. В суматохе я мог не заметить. Или не хотел заметить. Потому что если у старухи тоже была родинка, тогда вариантов оставалось два: либо на корабле плавала очень странная семья, либо моя температура наконец решила писать сюжет вместо меня.

Потом пропажа у серого плаща.

Потом взгляды.

Потом охотник, который молчал.

Потом женщина, вышедшая там, где исчезла девочка.

Или не там.

Или не вышедшая.

Или я просто человек с жаром, раной и новой привычкой подозревать родинки.

Но одно я понял точно: после этого меня будут охранять не мягче, а жёстче. Охотник станет осторожнее. Серый плащ начнёт искать не только меня. А тот, кто помогал, если это вообще была помощь, теперь оставил следы на палубе, где слишком много глаз.

Я тихо сказал себе:

— Мы это сейчас не принимаем.

В темноте ответил только скрип досок.

Но перед глазами всё ещё стояла её улыбка.

Такая, будто моё мнение уже украли вместе с чужим кошельком.

Глава 16

Глава 16 — «Порт, где все слишком рады тебя сдать»

Замок щёлкнул.

Я открыл глаза так резко, будто меня не разбудили, а выдернули из собственного тела за шкирку. В темноте чулана звук был слишком громким. Не просто металлическим — осмысленным. У замков на «Сером угре» вообще появилась дурная привычка звучать как начало некролога.

Первой мыслью было: не двигаться.

Второй: я уже не двигаюсь.

Третьей: прекрасно, прогресс. Я достиг уровня выживания, при котором мой план совпадает с возможностями организма.

Снаружи кто-то кашлянул. Не мой кашель. Чужой, сухой, раздражённый. Потом доски под ногами скрипнули, и в щели под дверью шевельнулся серый свет. Не ночной. Бледный, утренний, мокрый. Тот самый свет, который в нормальной жизни обещает чай, хлеб и возможность пожаловаться на погоду.

В моей жизни он обещал порт, Дозор и людей, которым за мою голову могли дать тридцать тысяч белли.

Мало, конечно. Но достаточно, чтобы испортить мне день.

— Живой? — спросил Седрик за дверью.

Я хотел ответить бодро. Что-нибудь вроде: «К сожалению для всех заинтересованных сторон». Но горло пересохло, бок отозвался тупой горячей болью, а лёгкие решили, что утро — отличное время напомнить о дыме, страхе и корабельной сырости.

Я кашлянул.

Получилось убедительно. Если бы я был трупом, меня бы, наверное, признали перспективным.

— Это считается ответом? — хрипло спросил я.

За дверью помолчали.

— Считается предупреждением, — сказал Седрик. — Сейчас открою. Без резких движений.

Я уставился в темноту перед собой.

Без резких движений.

Очень смешно.

Я последние сутки существовал в режиме «без движений вообще», потому что любое движение вызывало ощущение, будто в бок вставили раскалённую ложку и проверяют, не подам ли я признаков раскаяния. Рана под новой повязкой пульсировала. Грубая ткань тёрла кожу. От сырости ломило плечи. Голова была тяжёлая, как бочка с мокрым песком. Я не спал нормально. Я не ел нормально. Я не жил нормально.

Зато был крайне подозрителен.

Дверь открылась.

Свет ударил в глаза. Я моргнул, отвернулся и тут же пожалел, потому что поворот шеи почему-то отдал в бок. В дверном проёме стоял Седрик. За его плечом маячил матрос с короткой дубинкой и таким лицом, будто ему поручили караулить не раненого доходягу, а сундук с проклятым оружием древней цивилизации.

Седрик выглядел хуже, чем вчера, но всё равно значительно лучше меня. Это было несправедливо. Капитан должен был страдать вместе с командой, грузом и незаконными пассажирами. Так было бы честнее.

— Порт близко, — сказал он.

Вот и всё. Две простые фразы: «Порт близко». В старой жизни это звучало бы как хорошая новость. Берег, люди, крыши, еда, вода, врач, возможность не качаться на досках над морем. Здесь же эти слова прозвучали как: «Поздравляю, казнь теперь будет с видом на цивилизацию».

— Насколько близко? — спросил я.

— Достаточно, чтобы начать готовить высадку.

— Моего тела или меня целиком?

Матрос за плечом Седрика побледнел. Седрик не оценил.

— Не испытывай моё терпение.

— Я бы рад, но у меня сил только на базовое дыхание и плохие вопросы.

Капитан шагнул ближе, присел на корточки так, чтобы смотреть мне в лицо, и понизил голос:

— Слушай внимательно. Сейчас корабль войдёт в порт. Там пост Дозора у рыбного ряда, портовые старшие, грузовые писари, охотники, торговцы и люди, которые любят продавать слухи быстрее, чем рыбу. Мне нужно снять тебя с корабля без драки, без паники и без того, чтобы мои матросы решили, будто ты подал кому-то тайный знак левым глазом.

Я моргнул.

— Я могу моргать правым.

— Алекс.

— Молчу.

— Вот именно это и пугает людей.

Я хотел возразить, что людей на этом корабле пугало всё: моё молчание, мой кашель, моя слабость, моё сидение в чулане, моя неспособность умереть по расписанию. Но спорить с Седриком утром, будучи похожим на плохо перевязанный мешок проблем, было не лучшим выбором. У меня и так было мало хобби, но самоубийственная риторика пока не входила в список.

Седрик протянул мне флягу.

Я уставился на неё с подозрением.

— Это вода?

— Нет, расплавленный якорь. Пей.

Я взял флягу обеими руками. Пальцы дрожали так сильно, что матрос у двери напрягся. Вероятно, решил, что я сейчас выполню секретный жест дрожащего культа. Я сделал глоток. Вода была тёплая, с привкусом дерева и железа, но горло приняло её как небесное благословение.

Организм на секунду поверил, что мир не полностью состоит из боли.

Потом я сделал второй глоток и закашлялся.

Мир вернулся к привычному состоянию.

Седрик ждал, пока я перестану давиться воздухом. Не помогал. Не трогал. Просто смотрел. Так смотрят на треснувшую бочку, которую ещё можно докатить до склада, если не дышать рядом слишком громко.

— Ты выйдешь под моим присмотром, — сказал он. — Два человека впереди, один сзади. Никаких разговоров с командой. Никаких остановок. Никаких взглядов на тех, кого ты не должен знать.

— Список тех, кого я не должен знать, можно получить заранее?

— Всех.

— Удобно.

— В порту ты перестанешь быть моей проблемой, — продолжил Седрик.

Слова были спокойные. От этого они звучали хуже.

— Звучит почти трогательно, — сказал я.

— Не путай. Я не отдаю тебя охотнику на палубе, потому что не хочу драки на своём корабле. Не хочу крови на досках. Не хочу, чтобы команда решила, будто ты проклял груз. И не хочу объяснять Борну, почему парень, которого он просил довезти живым, сошёл с трапа в виде пятна.

— Очень человечно.

— Очень практично.

Вот в это я верил.

Седрик поднялся и кивнул матросу. Тот отступил, но не расслабился.

— Ещё одно, — сказал капитан. — Если рядом с тобой снова появится кто-то, кто решит, что умнее всех, я не буду разбираться, друг это тебе или враг. Я закрою ситуацию самым быстрым способом.

— Я не знаю, кто мне помогает.

— Знаю, что ты так говоришь.

— Потому что это правда.

Седрик посмотрел на меня так, будто правда была не аргументом, а плохим запахом.

— В порту правда стоит дешевле, чем слух. Запомни.

Он вышел первым.

Я остался сидеть ещё несколько секунд. Не потому, что собирался строить план. Просто тело не получило официального уведомления, что пора вставать. Я упёрся ладонью в пол, попробовал подняться и тут же почувствовал, как бок вспыхнул болью. Воздух застрял в груди. Перед глазами на мгновение потемнело.

Матрос в проёме сделал шаг вперёд, потом остановился, словно вспомнил, что я опасен даже в состоянии плохо просушенной тряпки.

— Сам, — прохрипел я.

Не потому, что был гордым. Гордость давно осталась где-то между пожаром, погоней и чуланом. Просто если бы он меня схватил, я мог закричать. А если бы я закричал, команда решила бы, что это сигнал.

И, учитывая мою удачу, кто-нибудь действительно что-нибудь взорвал бы.

Я поднялся.

Медленно. Неловко. С ощущением, что внутри меня забыли закрепить несколько важных деталей. Колени дрожали. Руки были холодные. Повязка тянула кожу, рубаха липла к спине. Я сделал шаг к двери.

Свежий воздух ударил в лицо.

Организм, не привыкший к роскоши, попытался отключиться от переизбытка цивилизации.

Я вцепился пальцами в косяк. Матрос снова напрягся.

— Всё хорошо, — сказал я.

Он отступил ещё на полшага.

Видимо, моё «всё хорошо» звучало как угроза.

На палубе было слишком светло, слишком шумно и слишком много людей. После чулана мир вдруг стал огромным, резким, мокрым и враждебным. Доски блестели от соли. Канаты лежали петлями, как сонные змеи. Матросы бегали, кричали, тянули снасти. Ветер приносил запах берега: рыба, дым, водоросли, мокрые сети, гнилая древесина, жареное тесто откуда-то с причала и общий аромат места, где люди давно решили, что чистота мешает торговле.

Над мачтами кружили чайки.

Я посмотрел на них и сразу понял: даже птицы здесь выглядят так, будто готовы донести на меня за крошку хлеба.

Впереди, за бортом, порт расползался вдоль берега кривыми причалами, складскими крышами, мачтами, грязными лодками и толпой. Маленький порт, говорил Седрик. Небольшой. Ничего особенного.

Конечно.

Просто достаточно большой, чтобы в нём были Дозор, охотники и несколько сотен людей, которым моё лицо могло показаться знакомым в самый неподходящий момент.

— Идём, — сказал Седрик.

Он шёл слева и чуть впереди. Два матроса держались рядом. Третий сзади. Не слишком близко, будто я мог заразить их репутацией. Команда расступалась. Кто-то делал вид, что занят канатом. Кто-то — что не смотрит. Кто-то смотрел открыто и быстро отворачивался, когда я поворачивал голову.

Я хотел выглядеть обычным больным человеком.

Судя по лицам матросов, вышел тайный советник эпидемии.

— Он сам идёт, — прошептал кто-то у бочек.

— А ты думал, понесут? — ответили рядом.

— Нет. Я думал, он притворяется.

— Да он еле стоит, — неуверенно сказал третий голос.

— Вот поэтому и страшно.

Я споткнулся о выступ доски, едва не упал, поймал равновесие и услышал, как тот же голос нервно выдохнул:

— Видел? Специально.

Я закрыл глаза на полсекунды.

Специально.

Да, конечно. Мой великий план: почти упасть на ровном месте, чтобы психологически подавить морских профессионалов. Следующим шагом я собирался стратегически икнуть.

Седрик услышал шёпот. Не обернулся, но голос стал жёстче:

— Работать.

Матросы сразу вспомнили о канатах, грузах и том, что у них есть капитан. Очень удобная вещь — капитан. Особенно когда он не считает тебя другом, но хотя бы иногда не даёт толпе решить, что ты демон в мокрой рубахе.

Я искал глазами охотника.

Не хотел искать. Правда. Очень хотел сделать вид, что его не существует, что если не смотреть на опасность, она вежливо отменится. Но эта стратегия работала только с письмами из налоговой и то не всегда.

Он стоял у правого борта.

Спокойный. Слишком спокойный для человека, который просто ждёт прибытия. Плащ, тёмная куртка, руки свободны, взгляд не на мне — на пространстве вокруг меня. Он смотрел не как человек, который собирается прыгнуть. Он смотрел как человек, который уже расставил людей и проверяет, не сдвинулись ли фигуры.

Он не мог взять меня здесь. Седрик рядом. Команда на взводе. Дозор где-то впереди. Слишком много глаз, слишком много крика, слишком много людей, которые потом могли бы рассказывать разные версии одного и того же. Ему нужен был не рывок на палубе, а угол без свидетелей. И от мысли, что такой угол где-то уже ждёт меня, стало холоднее, хотя солнце било в лицо.

Серый плащ был дальше, у груза. Не рядом с охотником. Конечно, не рядом. Они вообще не были связаны. Просто стояли так, что между ними, трапом и выходом на причал получался аккуратный невидимый треугольник. Очень случайный. Настолько случайный, что хотелось выругаться.

Я не знал, что это значит. Не строил схему. Не раскрывал план. Просто мой страх ткнул пальцем в три точки и сказал: вот туда лучше не умирать.

Серый плащ поправил ворот, потом опустил руку к груди. К внутреннему карману.

Я заметил это раньше, чем успел приказать себе не замечать.

Он тоже заметил, что я заметил.

Наши взгляды встретились.

У меня внутри всё сжалось. Я не знал, что у него пропало. Не знал, что было в той бумаге или метке с тёмной печатью. Не знал, как это связано с портом. Но он смотрел на меня так, будто я не просто знал, а лично составлял схему кражи, подписывал её и выдавал премии исполнителям.

Я быстро отвёл глаза.

Ошибка.

Потому что со стороны это выглядело как: «Да, я тебя узнал, но пока не буду раскрывать карты».

Сзади кто-то тихо сказал:

— Он его видел.

— Кого?

— Того серого.

— Значит, точно не просто так.

Я сжал зубы.

Если я смотрю — подозрительно. Если не смотрю — ещё подозрительнее. Если умру — наверное, тоже решат, что это часть плана с глубоким посмертным смыслом.

— Не останавливайся, — бросил Седрик.

— Я и не…

Кашель перебил фразу. Бок вспыхнул. Я согнулся, но заставил себя не хвататься за повязку. Хвататься за рану на глазах у людей, которые считают тебя опасным, оказалось опасно. Ещё решат, что я достаю скрытый нож. Или печать. Или маленького помощника из-под ребра.

— Воды? — спросил один из матросов и тут же пожалел о собственной доброте.

Седрик бросил на него взгляд.

Матрос побледнел.

— Потом, — сказал капитан.

Потом.

Прекрасное слово. В нём помещается вся человеческая надежда и большинство способов умереть до её исполнения.

Корабль ткнулся в причал не резко, но весь корпус дрогнул. Канаты полетели на берег. Портовые рабочие закричали, кто-то на причале ругнулся так громко и красочно, что даже чайки на секунду сменили курс. Над водой пахнуло рыбой и дымом сильнее. Где-то стучали молотки. Где-то спорили о цене бочек. Возле одного склада двое грузчиков уже ругались над тележкой, где одна бочка держалась на честном слове, кривой верёвке и чужой надежде. Где-то смеялись. Жизнь шла полным ходом, совершенно не интересуясь тем, что я лично предпочёл бы временно отменить реальность.

Трап опустили.

Я посмотрел на него.

Трап посмотрел на меня.

Наши отношения сразу не сложились.

— Только не падай, — сказал Седрик.

— Спасибо за поддержку.

— Это не поддержка. Если упадёшь, команда решит, что это знак.

Я хотел сказать, что если команда видит знаки в падении больного человека с трапа, ей нужен не капитан, а коллективный врач. Но промолчал. Молчание, конечно, тоже было подозрительным, но хотя бы экономило кислород.

Мы пошли.

Каждая доска трапа казалась отдельным испытанием. Под ногами было слишком пусто. Слева вода. Справа вода. Впереди порт. Сзади корабль, который был тюрьмой, но хотя бы знакомой тюрьмой. Я держался ровно только потому, что падать было некуда прилично. Матрос передо мной не оглядывался, но плечи у него были напряжены. Ему явно хотелось ускориться, но он боялся повернуться ко мне спиной полностью.

На причале нас встретил мужчина с папкой, пером за ухом и лицом человека, который давно понял: любой корабль — это не торговля, а проблемы, притворяющиеся бочками.

— «Серый угорь»? — спросил он.

— Он, — сказал Седрик.

— Груз?

— Ткань, сушёная рыба, железные скобы, две бочки масла, четыре ящика инструментов.

Писарь быстро зашуршал бумагами.

— Пассажиры?

Седрик помолчал.

Я почувствовал, как несколько взглядов легли на меня одновременно.

— Один временный, — сказал капитан.

Писарь поднял глаза.

— Временный пассажир?

— Проблемный.

— Больной?

— Да.

— Преступник?

— Не на моём корабле.

Очень аккуратная формулировка.

Я даже почти восхитился. Не соврал. Не защитил. Не сдал. Просто построил фразу, в которой я был проблемой, но ещё не официальной.

Писарь посмотрел на меня.

Я попытался выглядеть человеком.

По выражению его лица понял, что попытка провалилась.

— Имя?

— Алекс, — сказал я.

— Полное?

— Просто Алекс.

Писарь медленно моргнул.

— У нас нет графы «просто».

— У меня нет графы «счастливая жизнь», но я же как-то терплю.

Седрик тихо выдохнул через нос.

Писарь не улыбнулся. Он посмотрел на меня внимательнее. Потом на Седрика.

— Его оформлять как сходящего пассажира?

— Оформляй как не-члена команды, не-груз и не-мою ответственность после схода с причала, — сказал Седрик.

— Такой графы тоже нет.