Самый лучший нянь

Глава 1

Отец всегда учил ее, что сдаются лишь слабые духом люди.

«Что бы ни случилось, Фан, улыбайся. Плечи расправь, спину держи ровнее. Рано или поздно, но плохие времена заканчиваются. Верь в это!» — вспоминала она голос отца.

Верь! Как верить, папочка, когда почти вся выручка от выполнения заказа ушла на погашение долгов недавно почившего мужа, а остатков хватило лишь на крупу да молоко детям? Где взять эту веру в лучшее?

Чтоб душу ее мужа за Гранью сжег Марак! О, Фанария искренне считала, что Никол это заслужил! Муж любил роскошь. Даже сейчас она слышала его голос: «Милая, ректор Магической академии не может выглядеть, словно провинциальный учитель!». Да, не мог. Тут Фан была с ним согласна, положение действительно обязывало. Но все же… должны же были быть границы!

Красавец-мужчина, ученый, изобретатель… Он купался в лучах славы! Он обсуждал с выдающимися умами Навварии магические плетения в заклятиях и сложные составы зелий. Он переписывался с королями, к нему за советом выстраивались очереди из аристократов. Он выступал на магических конференциях, рассуждая о влиянии современных достижений в магии на будущее всей страны!

В то время, как Фанария в подсобке вносила корректировки в последние «разработки мужа».

Она не злилась тогда. Честно.

Фанария с детства знала, что женщина может быть сильной, умной, талантливой. Вот только признать этого мир был не готов. Женщине отводилась роль практика, исполнителя, но не творца. Она могла колдовать, лечить, защищать, но изобретать — упаси боги. Это считалось мужским уделом, требующим «логики» и «твердой руки».

Фанария, правда, однажды все же попыталась, и на третьем курсе Академии подала свою работу по структурированию стихийного потока в открытый конкурс.

Но ее даже рассматривать не стали. Декан факультета отвел её в сторону, и объяснил, что они не могут рассматривать настолько… сырую работу. Что своими действиями она лишь доказала, что женщинам не место в науке. И декан просто спасает глупую студентку от позора.

А через месяц в конкурсе победил сын декана. С работой по исследованию структурирования стихийных потоков.

Тогда Фан и решила, что пусть лучше от ее имени ее работы публикует ее будущий муж. Пусть мир восхищается им. Она согласна быть лишь тенью, если мир увидит её идеи. Если они смогут принести пользу людям. Разве это не главное?

Среди студентов она выбрала Никола Бунариса, провинциала, который смог своим умом добиться королевского гранта на обучение в Академии. Дочь одного из уважаемых исследователей в области магической инженерии, первая красавица курса, она могла рассчитывать на его внимание. Никол дураком не был, и перспективы брака с Фанарией Аршел оценил быстро.

Так у них и повелось. Изобретали оба, но патенты на все заклинания и зелья Никол оформлял на себя. Поначалу муж еще мялся, мучимый совестью.

— Фан, это нечестно по отношению к тебе. Может, попробуем подписать совместно?

Но она качала головой:

— Совместно — значит, сразу станет ясно, что я соавтор. И тогда патента можно не ждать! Соавторство с женщиной – законный повод для отказа в выдаче патента. И тогда кто-нибудь из этих оформит наше изобретение на себя. А нам нужны деньги, Никол! И детям нужно будущее. Когда Бард подрастёт, он унаследует патенты. Это справедливо.

И он соглашался. Теперь, оглядываясь назад, Фанария понимала, что муки совести были лишь игрой. Ему это было выгодно. Слава, деньги, признание. А она тешила себя иллюзией, что это «общее дело», что это их «семейный бизнес».

Как же она была слепа!

После себя Никол оставил ей лишь долги. Неимоверные траты на азартные игры, дорогих любовниц и на устройство лабораторий, которые он даже не использовал. Она узнала обо всём этом только после его смерти, когда пришли кредиторы. Фан могла бы понемногу расплатиться с выплат от патентов, да вот отец Никола, старый лис Родерик Бунарис, предъявил завещание сына на все патенты. И в довершение всего заявил, что дети Фанарии не его внуки, потому что «отец якобы сомневался в их происхождении».

Где она могла бы вставить слово?

Она — вдова. Женщина. Её слово против слова главы рода Бунарис, который дружит с самим министром юстиции.

Она не могла даже доказать, что формулы написаны её рукой. Муж все ее наработки тщательно переписывал своей рукой в рабочие тетради.

- Так солиднее, дорогая, мои руны в отчётах смотрятся весомее.

И хоть Фанария все понимала, она все еще надеялась на то, что наследником станет Бард.

Увы! Муж все отписал своему отцу.

Теперь она смотрела на свои руки, с вечными чернильными пятнами. Руки, создавшие «Щит Бунариса», «Огненный спектр», «Зелье ночного зрения», «Артефакт-ловушку для ментальных атак». Руки, которые кормили пол-Академии, пока муж купался в славе.

А теперь эти руки месили тесто из дешевой муки, потому что денег не хватало даже на нормальный хлеб. Вдовья пенсия была небольшой, да и уничтожением магических паразитов много не заработаешь. А если еще и отдавать долги…

Почему, ну почему по закону свекор мог получить по завещанию права на патенты, а вот долги по завещанию не передаются? И достаются вдове! Где справедливость?

Фан сжала кулак. Будь она мужчиной, она была бы признанным гением. Будь она мужчиной, она могла бы доказать свои права. Будь она мужчиной, ей не пришлось бы выходить замуж за пустого красавца, чтобы её голос был услышан.

Иск Родерика об установлении родства над детьми едва не отнял последние силы. Если Барда и Миру признают бастардами, они потеряют последние шансы унаследовать патенты после смерти деда. Если же Родерик на процесс влиять не попытается, то детей у нее просто отберут!

Мысль закончить все здесь и сейчас была… пьянящей! Вот только Миру напугала крыса, и пока Фанария сцеловывала соленые слезы со щечек дочери, мысль обретала форму безумного бреда. Да, она в отчаянии, но не настолько же!

Но может отец в чем-то и был прав. Что если ты будешь идти вперед с упорством барана, судьба рано или поздно сжалится над тобой.

Вот она и подкинула Фан шанс.

Объявление в городской газете Фанария увидела случайно, когда заворачивала в него остатки сыра для Миры. Почти незаметная заметка на последней странице:

«Лампадная управа Навварии объявляет набор магов третьего ранга и выше. Оклад от пятидесяти золотых в месяц. Сменный график. Претендентам проходить по адресу: улица Фонарщиков, дом 7, в рабочие часы».

Пятьдесят золотых.

Сейчас Фанария получала всего пятнадцать, и то с натяжкой, когда выходило выбить крупного паразита из чужого особняка. А тут — пятьдесят! Да, раньше эти деньги они тратили за неделю. Сейчас они казались несчастной вдове богатством. За такие деньги она могла бы за пару лет расплатиться с половиной долгов! Купить детям новую обувь, а Мире — куклу, которую та выпрашивала полгода.

Она перечитала объявление. Маги требовались с третьего ранга и выше. У Фанарии был четвертый. Она могла работать хоть в королевской страже, но... женщин туда не брали. А вот в Лампадную взять могут. Пусть и неохотно, потому что там требовалось не столько колдовать, сколько вливать силу в артефакты. Работа считалась грубой, не женской, но… кто-то же должен крутить магические колеса. А их кислые мины она потерпит! И не такое терпела!

На следующий день Фан привела себя в порядок. Одела единственное не проданное в магазины приличное платье, забрала волосы в узел и отправилась на улицу Фонарщиков.

* * *

Лампадная располагалась в старом здании, похожем на перевернутую башню. Внутри пахло то ли магическим маслом, то ли потом. В центре зала возвышалась огромная проекция города. Голубовато-зеленая сеть улиц, домов и мостов. Точная копия Аразулы, столицы Навварии, только меньше и прозрачнее. На проекции тут и там мелькали огоньки. Красные означали сигналы тревоги, а желтые — сработки стационарных заклятий.

За пультом сидели четверо магов-мужчин, старше сорока. Фан выражение их лиц оценила. Именно так выглядят люди, которые видели столько дерьма, что уже перестали удивляться.

Именно так выглядело ее отражение в зеркале в последние месяцы.

— Вы на собеседование? — начальник Лампадной, пожилой маг по имени Арен Толли, оглядел Фанарию недовольным взглядом. — Мы женщин на службу не берем.

— Я маг четвертого ранга, господин Толли, — сказала Фанария, глядя ему прямо в глаза. — И я умею вливать силу в артефакты. У меня десять лет практики.

— Угу, — Толли почесал седой затылок. — Практика, это, конечно, хорошо. Вот только работа у нас тут тяжелая. Смены как дневные, так и ночные, и все по двенадцать часов. В проекцию больше двух часов подряд магию вливать нельзя, голова трещать начинает. А вы, простите, слабая женщина. У вас и дети, наверняка, имеются. А коли нет, так замуж выскочите или еще что-нибудь...

— Мои дети довольно самостоятельны и уже посещают уроки при Магической академии. — соврала Фанария. Бард уроки посещал, Мира еще нет, но Толли об этом знать не обязательно. — И не такая я и слабая. Справлюсь.

Толли хмыкнул. Но, видимо, то ли отчаяние, то ли стальная искра в ее глазах, которую отец вбил в нее годами тренировок, сработала. Начальник Лампадной махнул рукой.

— Ладно. Испытательный срок — месяц. Если выдержите, оставим. Смена возьмете пока ночные. С детьми есть кому сидеть? — Фанария кивнула. — Отлично. Тогда первая смена с полуночи до полудня. Там нагрузки меньше. А там посмотрим. Днем у нас сигналов больше, а ночью в основном пьяные дебоши и заблудившиеся кошки. Справитесь — будете получать сорок пять. Без надбавок.

Сорок пять. Меньше, чем в объявлении, но все равно — в три раза больше, чем она зарабатывала сейчас.

— Я согласна, — сказала Фан.

— Тогда завтра приступаете, — Толли уже отвернулся к проекции, давая понять, что аудиенция окончена.

* * *

Домой она летела на крыльях.

И лишь дома поняла. Ночная смена по двенадцать часов. С полуночи до полудня. А кто будет сидеть с детьми?

Бард, конечно, мальчик умный не по годам, ему семь. Он худо-бедно может и сам приготовить себе завтрак и даже присмотреть за Мирой пару часов, но не двенадцать же! Он ребенок! А Мире всего пять. Что будет, если она проснется ночью и поймет, что мамы нет? Увидит пустую комнату, испугается и будет плакать до утра. Или хуже — полезет на кухню, опрокинет на себя кипяток...

У Фанарии заныло под ложечкой.

Она не могла оставить их одних. Но и взять с собой в Лампадную тоже. Толли придет в ярость, да и где они там будут спать? В башне с искрами и грохотом. И отказаться от работы она тоже не могла. Это был ее единственный шанс расплатиться с долгами.

Значит — няня.

Мысль пришла сама собой и тут же застряла, будто заноза. Няня. Еще один пункт расходов. Но если она будет получать сорок пять золотых, то двадцать сможет откладывать на долги. На жизнь им хватит и пятнадцати. Десять можно отдавать няне. Работа не пыльная. Детей она уложит сама, а няне останется лишь переночевать в ее доме да накормить детей завтраком. Больше десяти золотых эта работа и не стоит. Да, придется затянуть пояса. Но дети будут в безопасности, а она сможет работать.

Фанария достала лист бумаги, обмакнула перо в чернила и, старательно выводя буквы написала объявление:

«Требуется ночная няня для детей 7 и 5 лет. График сменный. Зарплата — 10 золотых в месяц. Обязанности: присмотр, кормление, иногда чтение сказок и укладывание на сон. Обращаться по адресу: улица Садовая, дом 12, госпоже Бунарис».

Она отнесла объявление в гильдию, заплатила за публикацию полтора золотых (сердце кровью облилось) и вернулась домой ждать.

Через день пришел ответ.

Один.

Фанария вскрыла конверт дрожащими руками и выхватила письмо:

«Уважаемая госпожа Бунарис! Мне интересна должность няни для Ваших детей. Могу прийти на собеседование завтра утром. С уважением, Д.».

«Д» и все? Ни даже намека на возраст? Но какая разница? Главное, что кто-то откликнулся. Выбора у нее все равно не было. Время поджимало, а других кандидатов так и не появилось. Она отправила короткое письмо с согласием, и принялась готовиться к первой смене.

Детей в первую ночь пришлось оставить одних. Фан успокаивала себя тем, что Бард справится. Она научила его, что делать в случае пожара, нападения или если вдруг Мира проснется и заплачет, требуя маму. Она трижды проговорила с ним все инструкции, заставила повторить, и только когда Бард, нахмурив брови, сказал: «Мама, да запомнил я все! Иди уже. Мы не умрем», — она позволила себе выдохнуть.

Миру она уложила спать, поцеловала в лоб, прошептала, что мама вернется утром и принесет сладкую булочку. Мира сонно кивнула, сжимая в руках деревянного пони. Фанария оставила зажженный магический светильник и на цыпочках выскользнула из дома.

Лампадная встретила ее грохотом артефактов. Первая смена оказалась адской. Красные огни вспыхивали каждые полчаса, она вливала магию в проекцию, пока руки не начали дрожать. Дух удалось перевести лишь под утро, когда город затих. Толли смерил ее взглядом, хмыкнул, но ничего не сказал. Похоже, она выдержала.

В полдень Фанария на дрожащих ногах переступила порог дома. Бард встретил ее с серьезным лицом и доложил, что Мира просыпалась лишь один раз, поплакала, но он дал ей куклу, рассказал сказку, и она уснула. Фан обняла сына. Хотелось разрыдаться от усталости и благодарности, но она только улыбнулась и сказала:

— Ты мой герой, Бард.

Накормив детей, Фанария рухнула в кресло, прикрыв глаза. В голове гудело, в висках стучало, и она уже почти провалилась в дрему, когда в дверь постучали.

Фанария вздрогнула. На кредиторов не похоже, те обычно так вежливо себя не ведут. Друзья после смерти мужа исчезли. Кто бы это мог быть?

Кандидатка! О Марак! Она совсем забыла!

Фанария подошла к двери и взялась за ручку, ожидая увидеть старушку с добрым лицом. Или молодую девушку, которая ищет подработку между лекциями. Может быть, даже строгую женщину в очках с зализанными волосами. Она морально готовилась к любому лицу.

Но увидеть за дверью высокого худощавого мужчину чуть за тридцать, с рыжеватыми волосами, собранными в небрежный хвост, госпожа Бунарис никак не ожидала. Его костюм явно видал лучшие времена. На локтях лоснилась ткань, воротник рубашки был застиран. А лицо, с острыми скулами и смеющимися глазами, показалось ей смутно знакомым, вот только вспомнить, где она видела его раньше, Фан не успела.

Кандидат широко улыбнулся, обнажая ряд белоснежных зубов, и, прежде чем Фанария успела сказать хоть слово, схватил ее за руку, и принялся трясти в энергичном, почти восторженном рукопожатии.

— Госпожа Бунарис, меня зовут Дорел. Я буду вашей няней! — выпалил он, сияя лучезарной улыбкой.

Фанария ошарашено моргала в попытках осмыслить происходящее. Ее рука все еще находилась в его ладони. Пальцы мужчины были длинными, на них виднелись старые чернильные пятна. Руки человека, который много писал. Или рисовал.

— Вы... — начала она, голос сорвался. — Вы... вы няня?

— Я всё умею, — заверил Дорел, наконец отпустив её руку и шагнув через порог без приглашения. — Варить кашу, читать сказки, лечить разбитые коленки и успокаивать ночные кошмары. Если потребуется, могу даже разгонять мелких магических паразитов из-под кроватей. Правда, за это отдельная плата, но мы же договоримся!

— Я... , — начала она. — Простите, я не ожидала...

— Мужчину? — перебил он весело, и его глаза сверкнули озорством. — Понимаю. Обычно нянями становятся женщины. Но, знаете, госпожа Бунарис, мужчины тоже умеют заботиться о детях. Особенно если дети такие же замечательные, как ваши. Бард и Мира, верно? Очаровательные имена.

Фанария нахмурилась. Откуда он знает имена ее детей? Она не указывала их в объявлении.

— Откуда вы... — начала она.

— Я навел справки — легко ответил Дорел, пожимая плечами.

Он уже стоял в коридоре, оглядываясь, и его взгляд упал на Миру. Девочка с любопытством выглядывала из-за стула.

— А это, полагаю, маленькая госпожа? — провозгласил он театральным шёпотом. — О, какая чудесная барышня! А знаете, у вас точно такой же взгляд, как у мамы. Оценивающий.

Мира хихикнула в первый раз за последние недели. Бард нахмурился, но промолчал.

А Фанария всё стояла у двери, держась за косяк, пока внутри у нее нарастало искреннее… Нет, она пока еще не поняла, что именно чувствует в данный момент.

Это что за сумасшедший явился в её дом?

Что это — искренность или спектакль? Но в серых глазах не было ни насмешки, ни фальши. Только спокойная уверенность и давняя, застарелая грусть, которую он тщательно прятал за улыбкой.

— Господин Дорел, — сказала она, беря себя в руки. — Вы уверены, что хотите работать няней? Это не очень престижная работа. И платят мало.

— Я понимаю, это неожиданно. Но поверьте, я справлюсь. И дети меня полюбят. А денег мне достаточно, я не только у вас работаю.

Фанария открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.

— О, какая уютная кухня! И каша! Обожаю кашу! Вы не против, если я присяду? У меня с утра ещё ни крошки во рту, бежал к вам через полгорода, боялся, что место уже будет занято. У нас, знаете ли, страшная конкуренция на рынке нянь.

Он уселся на стул напротив Барда, и, подмигнув мальчику, потянулся к ложке. Бард с изумлением посмотрел на мать, потом на незнакомого рыжего типа, который вёл себя так, будто живёт здесь уже лет пять.

— Мам, — тихо сказал Бард, — это кто?

Фанария не ответила. После бессонной ночи и двенадцатичасовой смены, ее лицо представляло собой идеальную маску растерянности. Губы беззвучно шевелились, брови уползли под самую линию волос, а внутри всё переворачивалось от одного вопроса: «Это что за цирк приехал в мой дом?»

Она хотела было возмутиться и потребовать объяснений, какого демона мужчина с лицом уличного акробата и костюмом нищего философа идёт в няни к её детям.

Но Дорел уже налил себе чаю из чайника, с довольным видом потягивая напиток из кружки.

— Госпожа Бунарис, не стойте, как статуя. Присаживайтесь! — он указал ей на стул. — Нам стоит обсудить детали. Я всё понимаю, но обещаю, что ваши дети будут в полной безопасности. Я, знаете ли, очень ответственен, а легкомысленным только выгляжу.

Фанария медленно закрыла дверь. Выдохнула.

И решительно направилась к столу

— У вас имеются рекомендации?

— Да, — Дорел поднял чашку, как для тоста. — Из королевского дворца вас устроят?

— Простите... — Фан замолчала, понимая, что слова, кажется, закончились. — Объясните мне... Как мужчина, который выглядит как бродячий артист, мог получить рекомендации из королевского дворца? Кем вы там работали, там же детей нет. У императора пока наследников нет.

Дорел улыбнулся ещё шире:

— Кем я там работал, информация строго засекреченная. Но еще раз попрошу дать мне шанс. И обещаю ... — он развёл руками. — что вы получите лучшую няню в Навварии. Честное слово бывшего мага, у которого отобрали лицензию за несанкционированное колдовство.

Фанария замерла.

— Бывшего мага? — переспросила она.

— О, это долгая история, — Дорел отмахнулся. — Я расскажу, если у вас будет время и желание. А пока — давайте знакомиться ближе. Дети, как вас зовут? — он повернулся к Барду.

— Бард, — ответил мальчик с подозрением.

— Бард! Великолепное имя! Ты будешь моим главным помощником, — Дорел протянул ему руку. — Договорились?

Бард покосился на мать. Та всё ещё силилась переварить происходящее, и в её голове, как заевшая пластинка, крутилась только одна мысль:

«Отец учил меня улыбаться. Но про рыжих нянь-мужчин он ничего не говорил».

Глава 2.

Следующие два дня пролетели как один миг, наполненные домашними хлопотами. Теперь, когда слуги уволились, ей приходилось самой стирать, готовить и убираться. Благо спасала магия, потому что совмещать быт с работой и детьми оказалось занятием весьма непростым.

Стоя у кухонного стола, женщина упрямо пыталась месить тесто. Оно липло к доске и скалке, издевательски разрастаясь в объёме, словно насмехаясь над её попытками придать ему хоть какую-то форму. Ещё пару месяцев назад она даже не задумывалась о том, откуда берётся хлеб на столе. Он просто появлялся к завтраку уже тёплым и хрустящим. Теперь же ее руки, привыкшие к изящным пасам и сложным заклинаниям, творили куда-более приземленную магию, которая в быту была не всегда удобна. От магической стирки кружева на платьях серели, а если не рассчитать силу импульса, пыль оседала на мебели быстрее, чем раньше. Но Фанария училась, пусть и медленно, методом проб и ошибок. Она с досадой вспоминала, как совсем недавно с лёгкостью находила решения для сложнейших научных задач. И вот теперь билась над тем, чтобы свести пятно от свеклы с Мириной сорочки.

И лишь когда дети наконец засыпали, Фанария зажигала магический светильник на столе в маленькой гостиной, доставала потрепанную тетрадь с расчетами и садилась за работу.

Она пыталась выстроить новую структуру плетения для защитного артефакта, но та выходила слишком громоздкой. Руки налились свинцом, а мысли упорно сворачивали на совсем другую сторону.

Судебный процесс.

Всего через десять дней суду предстоит рассмотреть первое заседание по вопросу признания Барда и Миры внуками рода Бунарис. Будут ли они иметь право на наследство после смерти Родерика. Или, что еще страшнее, останутся ли они с матерью. Ей оставалось лишь рассчитывать на поверенного по назначению — молодого парня, который, скорее всего, даже рта не откроет в зале суда.

И вот, спустя два дня, Дорел снова стоял в коридоре ее дома. Сегодня его волосы были аккуратно перехвачены кожаным шнурком. Он снял камзол, оставаясь лишь в одной рубашке, и Фанария невольно отметила стройную фигуру. Не мускулистый, но слабаком назвать Дорела язык не поворачивался. В руках он держал небольшой узелок, из которого торчала корешком книга.

Фанария нервно завязывала шнурки на сапогах, одновременно пытаясь всунуть в сумку сменное платье. Она уже опаздывала, и если припозднится еще, то Толли будет недоволен.

— Значит, так, — заговорила она, не поднимая глаз, — ужин я оставила в кастрюле на плите. Мире нужно перед сном дать выпить молоко с медом, иначе она не уснет. И не давай ей сладкого, у нее ночью живот заболит. Она еще...

— Госпожа Бунарис, — мягко перебил Дорел.

Фанария подняла голову и встретила его спокойный, уверенный и немного насмешливый взгляд. Слова вдруг показались лишними. Рыжая прядь упала ему на лоб, и он поправил ее ленивым жестом.

— Дети будут накормлены и уложены, — произнес он чуть насмешливым тоном. — Я бы сказал, что вы можете отправляться на работу с легким сердцем, но, боюсь, вы всё равно будете волноваться. Поэтому... просто идите.

Фанария открыла рот, чтобы возразить, но Дорел уже шагнул к ней, развернул за плечи, подталкивая к выходу

— Госпожа Бунарис, вы опаздываете, о чем сообщили мне еще десять минут назад.

— Но если Мира проснется и заплачет...

— Я знаю, что делать, — кивнул Дорел. — У меня был младший брат. Я, знаете ли, опытный.

— А если Бард начнет грубить...

— Я сам умею грубить, когда надо, — усмехнулся рыжий. — Шучу. Мы поладим.

Фанария сглотнула. Время поджимало, но тревога клокотала в груди и отпускать ее не собиралась. Оставалось лишь положиться на Дорена. Этот взгляд, с застарелой грустью за блеском веселья она уже видела раньше. У людей, которые привыкли нести ответственность и отвечать за свои поступки.

— Ладно, — выдохнула она. — Я доверяю вам, господин Дорел. Но если что-то случится...

— Я пришлю вам весточку, — перебил он, вновь мягко подталкивая ее к выходу. — Хотя, если честно, я уверен, что ничего не случится. Идите, госпожа Бунарис. Доброй ночи.

Он открыл перед ней дверь. В лицо ударил прохладный вечерний воздух. Фанария перешагнула порог и обернулась. Дорел стоял в дверном проеме, чуть склонив голову набок. Одна рука была заведена за спину, вторая все еще держала дверную ручку. Он улыбался легкой, чуть сонной улыбкой, которая почему-то внушала больше доверия, чем любые клятвы.

— Счастливой смены, — сказал он.

И закрыл дверь.

Фанария отвернулась от закрытой дубовой створки, и спустилась по ступенькам крыльца. Внутри было странное чувство, будто этот рыжий чудак в потертом костюме и вечной улыбкой, каким-то невероятным образом уже успел стать частью этого дома.

Она тряхнула головой. Глупости все это. Она просто устала. Ну не может человек стать частью твоей жизни за две нелепые встречи.

Или может?

Фанария невольно улыбнулась. И, поправив сумку на плече, быстро зашагала по темной улице в сторону Лампадной.

* * *

Первый вечер без мамы слегка… не задался. Дорел был уверен, что нет на свете ничего проще, чем посидеть с детьми. Но маленькие проказники весьма успешно притворялись послушными, пока сами оценивали нового человека с пристрастием следователя Шестрана из королевской канцелярии.

Бард стоял, скрестив руки на груди. Светлые брови были нахмурены, а губы сжаты в тонкую линию. И Дорел невольно задумался, на кого мальчишка сейчас похож больше. На главу отдела безопасности Шерстрена (приходилось с этим нехорошим человеком не раз пересекаться по долгу службы) или на Фанарию. У нее было точь-в-точь такое же выражения лица, когда она собиралась сказать что-то крайне неприятное.

Он давно приметил.

— Тебе нравится наша мама. Но ты не наш папа, — заявил мальчик. — Папа умер. И мама сказала, что мы навсегда останемся только втроём.

— Я в курсе, — спокойно кивнул Дорел, опускаясь на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз ребенка. — Я не собираюсь заменять вашего папу. Это вообще невозможно, да и не нужно. Считай меня ручным драконом вашей мамы, который умеет варить кашу и колдовать.

Бард фыркнул. Дракон звучал заманчиво, но он был слишком умён для таких уловок. Драконы жили высоко в горах, и к людям спускались редко. Они считали этих мелких существ с розовой кожей глупыми. К тому же человеческая жизнь была слишком быстротечной. И драконы предпочитали не привязываться к тем, кто успеет состариться и умереть к моменту, когда ты только выйдешь из детского возраста.

А еще Бард знал, что взрослые часто говорили красивые слова, но поступали совсем по другому. Папа, например, обещал взять его в лабораторию и показать, как работает «Щит Бунариса». Но так и не взял. Ни разу.

— Драконы не варят кашу, — отрезал Бард. — Они дышат огнём и жрут коров.

— А я дружу с одним драконом, — Дорел театрально понизил голос, оглянулся по сторонам и приложил палец к губам. — Он умеет картошку запекать прямо в чешуе. Получается такая хрустящая, объеденье.

Бард приоткрыл рот, но не нашёлся с ответом. Это было слишком абсурдно, чтобы быть правдой, но слишком забавно, чтобы игнорировать.

— А можно дракона увидеть? — спросила Мира. — Пусть он сейчас прилетит.

— Он сейчас очень, очень занят, — вздохнул Дорел. — Но если вы, прекрасная леди и вы, благородный джентльмен, съедите весь ужин, я, так и быть, попрошу его показать вам пару фокусов. Но, чур, маме не слова! Это будет наш маленький секрет.

— Мама говорит, что секреты — это плохо, — нахмурился Бард, хотя голос и прозвучал неуверенно.

Увидеть дракона и наврать маме или честно признаться маме, но пропустить такую встречу? В целом, Бард начинал склоняться к первому варианту. К тому же Дорел будет рядом. А раз Дорел рядом, то дракон их не обидит. Он же не может подставить своего друга, верно?

— Мама абсолютно права, — согласился Дорел. — Плохие секреты — это плохо. От них кому-то становится грустно или страшно. Мы же с вами будем делать только хорошие вещи. Договорились?

Он протянул руку, и Бард, помедлив, всё же пожал её. Деловито, совсем по взрослому, что Дорел с трудом подавил улыбку.

— А где мама? — спросила Мира, хлюпая носом. По щекам уже текли слезы, и девочка неловко размазывала их ладошкой по щекам.

— Мама на работе, — терпеливо объяснил Дорел. — Она приносит домой монетки, чтобы вы могли есть булочки с корицей и покупать новые куклы. Ты же хочешь, чтобы у мамы были монетки?

Мира кивнула. В ее хорошенькой пятилетней головке монетки ассоциировались с деревянной лошадкой в витрине, которую она выпрашивала у мамы вот уже полгода.

— Вот видишь, — Дорел подмигнул. — Мама сейчас делает очень важное дело. Но утром она вернется, я обещаю. А мы с вами пока почитаем книжку. С картинками.

— А ты умеешь читать? — с сомнением спросил Бард.

Дорел картинно схватился за сердце.

— Какое оскорбление! Я не просто умею читать, я умею читать так, что страницы сами переворачиваются от восторга. Идите сюда, оба. Покажу вам магию в действии.

Он уселся на пол в гостиной, скрестив ноги, и похлопал по ковру рядом с собой. Мира перед любопытством не устояла первой. Девочка подошла к няню и села рядом, подобрав под себя платьице. Бард держался дольше. Он предпочел так и стоять на пороге гостинной, с плохо скрываемым любопытством следя за мужчиной.

— Смотрите, — Дорел щёлкнул пальцами, но ничего не произошло. Мира разочарованно вздохнула.

— Подожди, малышка, не торопи события, — улыбнулся он. — Магия, как хорошее вино, требует терпения. Ах да, вам же ещё рано про вино... Ладно. Ещё раз. Смотрите внимательно.

Он проводил ладонью перед собой, пока воздух не задрожал. Из ниоткуда начали складываться светящиеся линии, переплетаясь в причудливый узор. Мира ахнула. Бард приоткрыл рот.

Перед ними возникла крошечная лошадка, очень похожая на ту, что стояла в витрине игрушечной лавки на углу Садовой. Только эта была соткана из тёплого золотистого света. Лошадка перебирала ножками, мотала светящейся гривой и тихо ржала. Совсем как настоящая.

— Ой! — выдохнула Мира и потянулась рукой, чтобы погладить маленькую фигурку.

— Не трогай, — мягко предупредил Дорел. — Она тогда растворится. Просто наблюдай.

Лошадка сделала круг по комнате, цокая по воздуху копытцами, а затем рассыпалась на тысячу искорок, которые медленно осели, словно светящийся снег.

Мира захлопала в ладоши. Бард нахмурился ещё сильнее. Он скрестил руки на груди и посмотрел на няня с неподдельной серьёзностью.

— Это нечестно, — твёрдо заявил он.

— Что именно? — Дорел поднял бровь с искренним интересом.

— Покупать наше внимание магией.

Дорел помолчал несколько секунд, потом почесал переносицу и вздохнул.

— Ну... может только чуть-чуть, — сказал он. — Но согласись, Бард. Тебе же понравилось! Не могла эта лошадка тебе не понравится! Она чудесная!

Бард смотрел на Дорела исподлобья, и в его глазах боролись недоверие и восторг.

— Все равно это не правильно, — сказал он наконец, но голос дрогнул.

— Взрослые не всегда все делают правильно, Бард, — кивнул Дорел. — Но нам придется провести еще много вечеров вместе. Что плохого в том, что я хочу наладить с вами отношения?

— Ничего. — задумчиво пробормотал мальчик. — Но ты с нами просто подружится хочешь или из-за нашей мамы? Я заметил, что она тебе нравится!

— Думаю, и то, и то. — честно ответил Дорел. — Ваша мама удивительная. Но и вы не меньше.

Он протянул руку. Бард посмотрел на ладонь, потом в глаза Дорела. В глазах отца часто мелькало что-то лукавое. Нечестное. В глазах Дорела Бард видел только спокойную уверенность.

Мальчик пожал руку. На этот раз — крепко и без показной взрослости.

— Хорошо, — буркнул он. — Но если ты сделаешь что-то плохое, я расскажу маме.

— Справедливо, — улыбнулся Дорел. — Тогда, может быть, вы всё-таки поужинаете? В каше, детишки, спрятана особая магия. Она делает детей большими и сильными.

— А лошадки? — Мира уже тянула его за рукав, требуя немедленного продолжения «светящихся лошадок».

— Сначала каша.

— Неа. — Мира хитро улыбнулась. — Сначала я хочу покататься на лошадке. Пока не покатаешь, ужинать не буду! Или колдуй, или сам будь лошадкой. Ты же няня!

Дорел беспомощно посмотрел на Барда, ища поддержки. Он рассчитывал, что рассудительный мальчик станет для него союзником. Но Бард лишь скрестил руки на груди и поджал губы.

— Я на стороне Миры, — сказал Бард. — Ты няня. Значит, должен делать то, что говорят дети. А Мире нужна лошадка.

— Я собирался сделать еще лошадку из света, а не себя в роли скакуна! — возмутился Дорел, но в голосе уже прорезались нотки отчаяния.

— Если ты не будешь с нами играть, — Бард хитро улыбнулся, — я расскажу маме, что ты в неё влюбился.

— Ты не посмеешь, — выдавил Дорел.

— Посмею, — пожал плечами Бард. — Мама говорит, что честность важна. Если ты правда в неё влюблён, почему она не должна знать?

— Я... — Дорел открыл рот и закрыл. — Я не... То есть...

— Дорел, — Мира топнула ножкой, и её нижняя губа угрожающе задрожала. — Ты — няня. А няни должны играть с детьми. Мама всегда играла со мной, когда была дома. А ты не хочешь. Значит, ты плохая няня.

Она уже набирала воздух в лёгкие для полноценного рева, и Дорел понял: ещё секунда, и этот дом содрогнётся от детского вопля, который услышат даже в Лампадной.

— Ладно! — выдохнул он, поднимая руки и капитулируя. — Ладно, маленькая госпожа. Я буду лошадкой. Но потом вы ужинаете. Договорились, шантажисты?

* * *

Стоило ли говорить, что этот раунд (читай, вечер) остался не за Дорелом. Дети легли спать лишь после полуночи, изрядно его измучив. Сначала он почти час изображал из себя лошадь. А после того, как дети, наконец, соизволили поужинать, они потребовали сказку, непременно оживив ее иллюзией

— И чтоб дракон был. Настоящий. — добавила Мира, зевая.

— Дракона не обещал, — возразил Дорел слабо.

— Обещал, — отрезала Мира. — Ты сказал, у тебя есть дракон, который кашу варит. Значит, покажешь.

Дорел открыл рот, чтобы сказать, что его дракон, к сожалению, ушёл в запой и вообще не в настроении. Но Бард уже смотрел на него с хитринкой, от которой у любого взрослого дергался глаз и подкашивались ноги.

Разумеется, у того взрослого, чей БОЛЬШОЙ секрет вдруг стал известен.

— Или маме расскажу, — напомнил мальчик.

— Или маме, — согласилась Мира, хотя, она и не совсем понимала, что именно будет рассказывать. Но раз брат говорит, значит надо поддержать.

Дорел выдохнул.

— Хорошо, — сказал он сквозь зубы. — Но после сказки вы идёте спать. Священный договор, как в королевском указе.

— Ну да, ну да, — махнул рукой Бард, уже усаживаясь на ковёр. — Рассказывай.

Дорел собрал остатки сил и взмахнул рукой. В воздухе замерцали искры, складываясь в замки, рыцари и драконы. Дракон вышел немного кривобоким и с одним крылом короче другого. И пока Мира заворожённо следила за сюжетом, Бард то и дело поглядывал на няню с выражением, которое трудно было назвать иначе как "оценка годности".

— А принцесса сильная? — спросил Бард, когда дракон уже почти спасал героиню.

— Сильнее всех, — ответил Дорел, чувствуя, как магия утекает из пальцев, а голос начинает хрипеть. — Она сама выбралась из башни. Просто ей нужно было время.

Спцстя еще полтора часа Мира уже клевала носом, прижавшись к плечу брата. Бард всё ещё пытался держаться, но глаза слипались.

— Я расскажу маме, — пробормотал он сонно, — что ты... не самый плохой... — мальчик широко зевнул, — нянька...

— Спасибо, — выдохнул Дорел и обессиленно откинулся на спинку дивана.

Ещё через полчаса он перенес обоих в кроватки. Мире он оставил зажжённый магический светильник (сделать его стоило неимоверных усилий), Барду положил под подушку книжку с картинками, которую нашёл в гостиной, и на цыпочках вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

А потом, пошатываясь, наконец добрел до кухни.

Магия на нуле. Абсолютный штиль в резерве. Даже при попытке зажечь свечку пальцы лишь жалобно пискнули. Спина болела, в коленях хрустело. И где-то в глубине души зрела горькая мысль, что он, старший брат императора Навварии, один из самых известных изобретателей и учёных, человек, который просчитывал вероятности событий на годы вперёд, — с лёгкостью был упакован в персональное рабство двумя детьми, один из которых ещё даже не умел завязывать шнурки.

"Идиот", — сказал он себе мысленно, подходя к плите. — "Гениальный, магически одарённый идиот."

Каша на плите остыла. И если горячей она была более-менее съедобной, то сейчас напоминала клейстер для обоев. Но сил разогревать не осталось. Даже пальцем шевельнуть ради огня.

Дорел сел за стол, зачерпнул ложку, поморщился, но проглотил. Потом ещё одну. Он никогда не любил кашу, но желудок требовал хоть чего-то, а уважать себя Дорел перестал ещё в тот момент, когда позволил оседлать себя в качестве скакуна.

Он жевал остывшую мерзость и смотрел в стену. В голове было пусто. Впервые за много лет ни расчётов, ни планов. Только глухое "зачем я все это затеял".

Впрочем, он прекрасно знал, зачем.

И в тот момент кольцо на его пальце замигало.

Тёплый свет пробежал по золотому ободку, и Дорел едва не подскочил на стуле, расплескав кашу на стол. Он поднял руку. Через пару секунд из кольца вырвалась магическая дымка, сворачиваясь в причудливые спирали, чтобы через несколько секунд сложится в знакомое, чуть насмешливое лицо.

Император Навварии, его единоутробный брат, выглядел, к неудовольствию Дорела, свежим как огурчик. Тёмные волосы были аккуратно уложены, глаза блестели любопытством, а на губах играла улыбка. Дорелу вдруг нестерпимо хотелось запустить в брата чем-нибудь тяжёлым.

— Ну как ты, братишка? — спросил император с неподдельным интересом. — Осваиваешься на новом поприще? Уже носишь фартук с рюшечками?

Дорел медленно закатил глаза.

— Жив, — сказал он коротко.

— Ого, — император приподнял бровь, а усмешка стала шире. — Это "жив" звучит как "я на пределе и готов убивать". Кого-то конкретного или всех подряд?

— Всех, — буркнул Дорел, отодвигая тарелку с кашей. — Это была моя самая дурацкая идея! Ее дети уже одели на меня поводок. И даже не прилагают усилий!

— Прекрасно, — император хохотнул, запрокинув голову. — Мне уже нравится эта новая профессия. Ты стал гораздо человечнее, братишка.

— Я тебя ненавижу, — беззлобно сказал Дорел. — Ты позвонил, чтобы поиздеваться?

— И чтобы узнать, как дела, — ответил император. — Не будь букой, ты сам на это подписался. Я предлагал просто оплатить ее долги, но ты же без плана не можешь! Да, мне пришлось попросить стражу подежурить у дома Бунарис. Все же оставить тебя совсем без присмотра я не имею права. Родители мне голову открутят.

— Замечательно, — простонал Дорел, хватаясь за голову. — Теперь вся стража знает.

— Пока только ближняя, — успокоил его Рантил. — Но если ты не расскажешь, что там у тебя с этой женщиной...

— Ничего, — перебил Дорел слишком быстро.

— Ммм, — протянул император. — Ты же знаешь, я чувствую, когда ты врёшь. У нас кровная связь.

— Только наполовину, — поправил его Дорел устало.

— Всё равно, — отмахнулся брат. — Так какой план?

— Продолжать изображать из себя няньку и незаметно помочь ей расплатиться с долгами. И попробовать поухаживать.

Рантил усмехнулся.

— Давай просто оплатим ее долги.

— И тогда она будет чувствовать себя мне обязанной, а я так не хочу!

— То есть ты хочешь, чтобы она подольше использовала тебя в качестве предмета мебели? Это, знаешь, достойно лирической баллады.

— Ты пришёл поиздеваться, — констатировал Дорел. — Спасибо, я понял. Можешь идти.

— Я пришёл спросить, нужна ли тебе помощь, — император сложил руки в замок и склонил голову набок. — Процесс против этой женщины... Ты ведь собираешься вмешаться?

Дорел помолчал.

— Собираюсь, — сказал он тихо. — Но пока не знаю как. Свекор у неё — зверь. И там явно что-то нечисто с патентами... Если я вмешаюсь открыто, это может навредить ей. Всё будет выглядеть как вмешательство из-за личной симпатии.

— А у тебя есть личная симпатия? — прищурился император.

Дорел не ответил. Нет, он точно на ближайщем приеме наколдует брату брату пару заичьих ушей!

— Ты уже знаешь ответ, — наконец сказал он. — Не заставляй меня произносить это вслух.

— Как романтично, — усмехнулся император. — Мама будет в восторге! Ей скучно в южной резервации после того, как отец отказался от трона. А тут такая драма!Ладно, держи меня в курсе, — сказал император, и его изображение начало таять. — И, Дорел...

— Да?

— Смени костюм. Ты выглядишь как бродячий артист. Это морально уничтожает королевское достоинство. Да и женщины, знаешь ли, тоже любят глазами.

— Я люблю этот костюм, — огрызнулся Дорел.

— Ты похож в нём на чучело, — отрезал император. — Всё, до связи.

Дымка растворилась, и кухня снова погрузилась в тишину.

Дорел сидел за столом и смотрел на кольцо.

«Влюбился, — тихо повторил он про себя. — Ну и что с того? Будто я первый!».

Не первый. Но не так уж и много мужчин в этом мире способны любить женщину долгие годы, не надеясь на взаимность.

Он поднялся, поставил тарелку в раковину, даже не пытаясь её вымыть, и направился в гостиную.

Диван выглядел не слишком удобным, но это было лучше, чем ничего. Дорел устало упал на него, положив руки за голову.

Он закрыл глаза. Все завтра! Он не умел очаровывать и завоевывать женщин, но ничего! Главное придерживаться плана. А сначала он немного поспит. Хотя бы час.

Через минуту он уже спал, забыв снять сапоги и даже не заметив, как свет магического светильника в детской погас сам собой.

Глава 3

Ночная смена, казалось, тянулась бесконечно. Фанария встретила рассвет, стоя у проекционной карты. Глаза щипало от магической подсветки, пальцы онемели после многочасового вливания силы в артефакты, а голова гудела от напряжения.

Но... разве кому-то что-либо в этой жизни легко дается?

Отношение Толли к ней за считанные дни переменилось. Откровенный скепсис и ожидание, когда женщина сломается и уйдёт, сменились настороженным одобрением. Фанария работала споро и четко, без лишних вопросов. Несколько раз даже успела заметить то, что мужчины-коллеги проглядели в суете. Например, в первую смену Римч Парне инструктировал ее, что в восточном секторе каждую ночь с завидной регулярностью вспыхивает красный сигнал. Чаще всего это случается в три часа ночи. Римч предупредил, что обращать внимание на это особо не стоит, рядом таверна, и очевидно, какой-то пьяница так веселится. Фанария нахмурилась, а потом вызвала магов-артефактов проверить на сбой в защитном контуре. Толли сначала ругался, но когда сбой подтвердили, довольно хмыкнул и стал поглядывать на новенькую иначе, более пристально. А потом и вовсе спросил, где она еще видит неполадки. Фанария уверенно указала на жёлтые огоньки на площади Трёх Фонтанов. Раз гаснут быстрее обычного, значит, стационарное заклятие там пора подновить.

Толли хмыкал, чесал затылок и ворчал что-то неразборчивое. Но в его глазах всё чаще мелькало уважение. А вчера и вовсе, проходя мимо, буркнул:

— Неплохо, Бунарис. Неплохо.

Для Арена Толли это было высшей похвалой.

Фанария как раз сдала смену Нестри Ларасу и уже собиралась домой, когда на карте вспыхнул новый сигнал розового цвета. Она моргнула, пытаясь прогнать наваждение. От усталости перед глазами плыли голубоватые линии улиц, и женщина решила, что ей просто показалось.

О таких сигналах ее никто не предупреждал. За всё время работы она видела только красные и жёлтые метки. Розовый оттенок был новым. Слишком ярким на фоне холодных тонов проекции.

— О, Марак, — выдохнул Толли, подходя ближе. Его лицо скривилось в усталой гримасе. — Опять.

— Что такое? — спросила Фанария, не отрывая взгляда от розового пятна. — Я таких сигналов раньше не видела.

Толли тяжело вздохнул, потёр переносицу и махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

— Розовым подсвечиваются сигналы, когда в городе снова видели сбежавших из клиники для душевнобольных, — объяснил он с явной неохотой. — Руководитель клиники, Грегор Мунци, на безопасность плевать хотел. Пациенты у него разбегаются в самые неподходящие моменты. А стража с ними связываться не хочет. Все ныли, что это не их компетенция. Вот и возложил министр на нас обязанность вызывать конвоиров из клиники и следить, чтобы бедолаг обязательно забрали.

Фанария нахмурилась.

— И часто они сбегают?

— Достаточно, чтобы у меня уже печень болела, — буркнул Толли, всматриваясь в карту. — Но в этот раз, похоже, совсем рядом с твоим домом.

Он ткнул пальцем в проекцию, где розовое пятно пульсировало в районе Садовой улицы, дома двенадцать.

— Госпожа Бунарис, будьте другом. Вы все равно домой. Я конвой из клиники вызову, а вы просто проследите, чтобы забрали и все было хорошо. Они прибудут минут через двадцать или тридцать, вы как раз дойти успеете. Вам нужно просто постоять рядом и проследить, чтобы бедолага никуда не ушёл. Дождись, пока его заберут. Но самой подходить к нему запрещено. Это ясно?

Фанария сглотнула.

— Хорошо, как скажите.

— Только прошу, стой в стороне, Бунарис, — добавил Толли, и в его голосе прозвучала почти отеческая забота. — И не лезь, куда не просят. Если что-то пойдёт не так — вызывай подмогу.

— Хорошо, — сказала она, и натянула на плечи лёгкий плащ.

— Иди, — махнул рукой Толли, уже отворачиваясь к пульту.

Путь от Лампадной до Садовой улицы занимал не более пятнадцати минут. Солнце приятно золотило крыши домов, разгоняя уличный туман. Где-то залаяла собака, скрипнула калитка, и женский голос позвал загулявшего кота. Обычное утро.

Одинокую фигуру Фанария заметила на противоположной стороне улицы, именно в том месте, где на карте горел сигнал. И замедлила шаг. Это оказалась пожилая женщина в сером больничном платье. Она стояла посреди тротуара, растерянно оглядываясь по сторонам. Седые волосы были аккуратно собраны в пучок, из которого у лица выбились несколько тонких прядей. Она переминалась с ноги на ногу, словно не решаясь сделать следующий шаг, и с отчаянием всматривалась в фасады домов.

Фанария остановилась в десятке шагов, как и велел Толли у чугунной ограды. Сложила руки на груди и принялась ждать. О том, что женщина не в порядке рассудком говорило лишь больничное платье да босые ноги, которые наверняка мерзли на холодной брусчатки. Незнакомка выглядела скорее потерянной, нежели агрессивной. В её жестах читалась безысходность, усталость и желание, чтобы кто-то просто пришёл и сказал, что всё будет хорошо.

Поводов для паники Фан не видела. Дети были дома, под присмотром Дорела. Нянь хоть и казался чудаковатым, но внушал доверие. Он точно не позволит Мире открыть дверь незнакомцам и предупредит Барда, чтобы тот был осторожнее.

«Надо будет сказать им, чтобы были осторожнее, когда выходят поиграть на улице. — подумала Фанария. — Мало ли. По городу не только сумасшедшие расхаживают».

Раньше она об этом не задумывалась. Садовая улица всегда казалась тихим и безопасным местом, уголком спокойствия, где жили респектабельные люди. Но работа в Лампадной дала возможность убедится, что спокойствие и безопасность — понятие весьма относительное.

Она уже собиралась посмотреть на часы, прикидывая, сколько ещё ждать конвой, как женщина медленно повернулась к ней.

Фанария нахмурилась.

Странное чувство кольнуло под рёбрами. Женщина смотрела на неё с мучительной надеждой. Но было в ее взгляде что-то до боли знакомое.

Разрез глаз. Изгиб бровей. Линия скул.

Фанария прищурилась. Женщина была старой. Лет шестидесяти, не меньше. Морщины глубокими бороздами прорезали её лицо, а потрескавшиеся губы беззвучно шевелились, словно в молитве.

Где она могла ее раньше видеть?

А незнакомка уже сделала шаг в её сторону. Потом ещё один.

— Вы… — голос женщины сорвался на хрип. Она кашлянула, прижала ладонь к груди и попыталась снова. — Вы не поможете мне? Я ищу сына. Он должен жить где-то тут. Я не знаю точно.

Женщина дрожащими пальцами растерянно потерла лоб, словно пытаясь стереть пелену, застилавшую память. Взгляд потускневших карих глаз метался между фасадами домов, будто надеясь узнать среди них единственно знакомый.

Фанария напряглась. Она незаметно вынула руку из кармана плаща, сложив пальцы под простенькое, отвлекающее заклятие, стараясь быть осторожной. Если потребуется, она пустит в ход магию. Но действовать стоило осторожно. Не дай Марак напугать несчастную до истерики.

— Послушайте, — мягко сказала Фан, как разговаривала с собственными детьми, когда они были напуганы. — Вы говорите, что ищете сына. Как его зовут? Может быть, я его знаю и смогу помочь вам найти его дом.

Женщина окончательно растерялась. Она задумчиво прикусила губу. Потом подняла на Фанарию мутные, с красными прожилками глаза, в которых всё ещё теплился слабый огонёк осознания.

— Как… зовут? — переспросила она дрогнувшим голосом. — Я… я не помню. Это все из-за проклятых зелей! Они заставляют меня их пить, а от них всё плывёт. Голова пустая, и я не могу ни думать. Я помню, что у меня был сын. Помню, как он смеялся… но имя забыла. И лицо его забыла. И дом, где мы жили… Всё забыла, дочка. Всё!

Фанария опустила взгляд. Сумасшедшей ведь не объяснишь, что зелья лекари дают ей её же блага. Оно помогает сохранить остатки разума и делает человека вялым, чтобы она не причинила вреда ни себе, ни другим. Но памяти лишить не может. Эта несчастная теряла память не из-за зелий, а из-за собственной болезни.

Женщина смотрела на неё с отчаянной надеждой. Слезы текли по изможденным щекам. Несчастная схватилась за голову, путаясь пальцами в седых волосах. Из груди вырвался тихий, надрывный всхлип. Фанария, забыв об осторожности, шагнула к ней. В этот момент она вдруг остро почувствовала, как легко оказаться на месте этой несчастной. Без мужа, без денег, без надежды.

— Тише, тише, — сказала она, протягивая к женщине руку. — Всё хорошо. Сейчас за вами приедут. И вам станет лучше, я обещаю.

— Лучше? — женщина подняла на неё заплаканные глаза. — Они говорят, что я больна. Что мне нужна помощь. Но я не больна! Я просто хочу найти сына. Если бы я могла вспомнить, где он… Но я не помню!

Фанария сглотнула. Ей бы держаться в стороне, ждать конвой и не вмешиваться. Но не смогла. Она видела ту же растерянность в глазах Барда, когда он пытался понять, почему отец так поздно вернулся с приема домой в день его рождения, когда гости уже разошлись. Да и сама Фан чувствовала ту же отчаянную пустоту, когда смотрела на своё отражение в зеркале.

— Как вас зовут? — тихо спросила она.

Женщина задумалась. Седые брови сошлись на переносице, и она покачала головой.

— Тоже не помню, — прошептала она. — Я помню только… что когда-то была счастлива. И что у меня был сын.

По спине Фанарии пробежал холодок. На секунду она представила себя на месте этой женщины. Представила, как забывает лица Барда и Миры. Их голоса и имена. Представила, как бродит по городу в поисках дома, которого больше не существует в её памяти.

— Давайте просто постоим здесь, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я дождусь, когда за вами приедут. И никуда не уйду. А потом попрошу, чтобы мне сказали имя вашего сына и где он живет. И обязательно передам ему, чтобы он к вам зашел. Все будет хорошо!

— Нет, — покачала головой женщина, и в её голосе вдруг прорезалась стальная нотка. — Нет, дочка. Я туда не вернусь. Я лучше умру на этой улице, чем снова выпью их зелья. До них я была другой! Я была… я была…

Она замолчала, и её лицо исказилось от боли, смешанной с отчаянием.

Фанария сжала губы. Она не видела в глазах несчастной безумия. Лишь первобытный страх, который не заглушить никакими зельями. И что-то еще, что заставило Фан задуматься.

«Может быть, она не сумасшедшая? — пронеслась в голове абсурдная мысль. — Может ли зелья не лечить, а калечить?»

Мысль была крамольной. Зачем больнице так поступать с пациентами? Она не много знала о приюте для душевнобольных, но в редких газетных статьях о нем отзывались весьма положительно. К примеру, граф Изерот едва не сошел с ума после смерти сына, но спустя месяц терапии пришел в себя. Но сейчас, глядя в заплаканные глаза женщины, которая забыла даже собственное имя, стало страшно.

За спиной послышался цокот копыт и скрип колес. Фанария обернулась. По Садовой улице медленно катила невзрачная карета с гербом клиники: черная луна на серебристом фоне. Возница натянул поводья, останавливая экипаж в нескольких шагах от них.

При виде кареты лицо женщины исказилось от ужаса. Она попятилась, споткнулась о выступ брусчатки и едва не упала. Из груди вырвался хриплый, надрывный крик:

— Нет! Не отдавай меня им, дочка, прошу! Я там сгину!

— Тише, тише, — шепнула Фанария, протягивая руку, незаметно шевеля пальцами. Из кончиков вырвалась едва заметная серебристая струйка успокаивающего заклятия. Она иногда использовала его на Мире, когда та просыпалась от ночных кошмаров.

Теплая волна магии коснулась плеча женщины. Та вздрогнула, затем плечи ее расслабились. Дыхание стало ровным, взгляд потускнел. Женщина обмякла, и Фанария подхватила ее под локоть, чувствуя дрожь чужого тела под тонкой тканью больничного платья.

Из кареты вышли два широкоплечих мужчины в одинаковых серых мундирах. Конвоиры. Следом показался лекарь — невысокий сухопарый мужчина в очках с круглыми стеклами. Он одобрительно кивнул Фанарии:

— Благодарю вас, госпожа, что не дали ей сбежать. Она сбегает от нас уже не в первый раз.

Конвоиры подхватили женщину под руки. Та не сопротивлялась. Заклинание Фанарии удерживало ее в состоянии полусна. Несчастная лишь слабо шевелила губами, беззвучно повторяя: «Сын... сын...».

Фан смотрела, как несчастную почти что заталкивают в карету.

— Она сказала мне, что искала сына, — сказала Фанария. — Вы знаете, где он? Я могу поговорить с ним, чтобы чаще навещал мать.

Лекарь коротко хмыкнул, переглянулся с конвоирами. Потом снял очки и принялся методично протирать стекла рукавом.

— Сын этой женщины умер двадцать лет назад, — сказал он. — У нее никого нет. Она сошла с ума, когда не смогла смирится с потерей. Так бывает, госпожа. Больные умы цепляются за любую соломинку.

— Но она так уверена... — начала было Фан, но лекарь жестом ее остановил.

— Больные всегда уверены. Уж поверьте, кому, как ни нам об этом знать. Мы лечим ее, как можем, но... увы. Ваше успокаивающее заклятие было весьма кстати, — добавил он с легкой, дежурной улыбкой. — Не все умеют правильно обращаться с такими пациентами. Вы не в клинике случайно работаете?

— Нет, — сухо ответила Фан. — Я работаю в Лампадной. Мне велели дождаться конвой.

— А, Лампадная, — лекарь снова надел очки и кивнул с пониманием. — Тогда понятно. Значит, мы с вами еще не раз встретимся. Передавайте привет господину Толли.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, и экипаж тронулся. Колеса загрохотали по мостовой, удаляясь в сторону центральных улиц. Фанария проводила карету взглядом, пока черный силуэт не исчез за поворотом.

Утренний ветер холодил лицо. На душе было муторно и неспокойно. Что-то в словах лекаря казалось ей неправильным. Слишком быстрым было его желание прекратить разговор.

«Больные умы цепляются за соломинку», — повторила она про себя фразу лекаря. Но боль в ее глазах была настоящей. Слишком живой для фантазии.

Фанария покачала головой и заставила себя идти к дому. Ночная смена вымотала ее, и сейчас она вряд ли была способна распутывать клубки чужих трагедий. У нее и своих было в избытке.

Она толкнула калитку и поднялась на крыльцо. Тяжесть в груди не отпускала, а женщина в сером платье не выходила у нее из головы. И взгляд, полный отчаяния и обреченной надежды.

«Умер двадцать лет назад...» — сказал лекарь.

Фанария потерла виски, пытаясь прогнать тревогу, и, взяв себя в руки, толкнула дверь.

В доме было тихо. В прихожей витал легкий запах каши и мыла. Она повесила плащ на крючок и сделала шаг в гостиную. На диване спал Дорел. Прямо в сапогах. Рыжие волосы растрепались по диванной подушке, руки были раскинуты. Рядом с ним на полу валялись неубранные игрушки, а на столике стояла наполовину опустевшая чашка с остывшим чаем.

В этот момент мужчина казался беззаботным и таким беззащитным, что Фанария на миг остановилась, разглядывая его. Под глазами залегли тени, губы чуть приоткрылись. В утреннем свете его можно было принять за молодого студента магической академии.

Фанария невольно улыбнулась и прикрыла дверь в гостиную, чтобы не разбудить. Пусть спит. В конце концов, он тоже имел право на отдых после того, как двое ее маленьких проказников вымотали его до полусмерти.

— Мама! — прошептала Мира, появляясь в дверях кухни, на цыпочках, с пальчиком у губ. — Дорел очень устал. Он вчера был лошадкой и драконом!

— Правда? — Фанария приподняла бровь, улыбаясь невольно. — И как он справился?

— Нормально, — пожала плечами Мира. — Но скакать по-настоящему у него пока не получается. И дракон у него хромой, у него одно крыло короче.

Фанария прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Жаль, что она это пропустила! Дорела дети, наверняка, заставили скакать на четвереньках с воплями «Но-но, пони!». Нет, заставила Мира. А Бард просто сидел с книжкой на диване, делая вид, что его это не касается.

— А где Бард? — спросила она.

— Еще спит. — зевнула Мира. — Я, наверное, мамочка, еще посплю.

— Конечно, дорогая. Я разбужу тебя к завтраку.

Мира чмокнула маму в щеку и, шлепая босыми ногами по половицам, скрылась в детской. Фанария проводила ее взглядом, и улыбка медленно угасла, как догорающая свеча. Она поставила на плиту чугунный чайник, достала сковороду и принялась разбивать яйца. На раскаленном металле зашипел жир, и запах жареного яйца смешался с ароматом заваренных трав. Фанария действовала почти не глядя, мыслями все еще пребывая на Садовой улице, где босая женщина отчаянно пыталась вспомнить имя собственного сына.

Когда края яичницы начали золотиться хрустящей корочкой, из гостиной донесся грохот. Звук падения тела на пол, сопровождаемое приглушенным, но вполне отчетливым ругательством. Фанария вздрогнула и обернулась как раз в тот момент, когда в дверном проеме показалась растрепанная рыжая голова.

Дорел стоял, одной рукой держась за косяк, второй потирал ушибленный локоть. Глаза были заспаны, на щеке отпечатался след от диванной подушки, а волосы торчали в разные стороны. Наверное, если бы он пытался расчесать их во время урагана, прическа не была бы столь... эффектной, как сейчас.

— Боброе утро! — выдавил он сипло. И, осознав, что сказал, резко тряхнул головой. — То есть Додрое урто!

Фанария не смогла сдержать смешка. Дорел растерянно моргнул, махнул рукой на собственные попытки поприветствовать хозяйку должным образом, и, споткнувшись о собственные ноги (или о ковер), плюхнулся за стол. Он навалился грудью на столешницу, как пьяный студент после ночи в таверне, и уставился на Фанарию мутными глазами.

— Марак меня побери… — пробормотал он, тряся головой, чтобы прогнать сон. — Вы как-то постарели за ночь, госпожа Бунарис.

Фанария замерла с лопаткой в руке. Бровь ее дернулась. Дорел, заметив это, тут же выпрямился и замахал руками, словно отгоняя стаю назойливых мух.

— То есть! Нет! Я не то имел в виду! Я понимаю, что вы сейчас похожи на тухлого карася на рыночном прилавке, просто потому что устали, а не потому что… Марак! Зачем я вообще открываю рот? — Он растерянно почесал макушку, так что рыжие волосы окончательно встали дыбом (хотя несколько секунд назад Фанария была уверенна, что больше уже невозможно), и, наконец, выдавил из себя, глядя куда-то в сторону: — Простите! Вы очаровательны! Именно это я и хотел сказать с самого начала.

Фан поджала губы. Ну как можно говорить женщине, что она похожа на тухлую рыбу? Но в голосе Дорела звучало столько неподдельного отчаяния, а глаза выглядели так виновато, что она лишь фыркнула и поставила перед ним тарелку с дымящейся яичницей.

— Ешьте, — коротко сказала она. — Пока не остыла.

Дорел послушно взял вилку, но прежде чем отправить кусок в рот, бросил на нее настороженный взгляд. Однако Фанария уже села напротив, отломила кусок хлеба и принялась молча есть.

Дорел некоторое время смотрел на нее с видом нашкодившего щенка. Он молча жевал, тщетно пытаясь придумать, как загладить утреннее «постарели». Это его мама уже давно привыкла к подобным комплиментам, а вот другим женщинам, порой, было обидно. Но по мере того, как секунды тянулись, а Фанария продолжала молчать, не отрывая взгляда от тарелки, брови Дорела медленно сошлись к переносице. Улыбка сползла с губ, сменяясь серьезным выражением.

Он отложил вилку.

— В чем дело? — спросил он тихо. — Что-то случилось?

Фанария глаз не подняла, лишь молча ковыряла вилкой в тарелке.

— Ничего особенного, — ответила она слишком быстро. — Просто устала.

— Госпожа Бунарис, — Дорел подался вперед, опираясь локтями о стол. — Я знаю, что такое усталость. У меня самого за плечами столько бессонных ночей, что я мог бы написать учебник по способам выживания без сна. И сейчас вы выглядите как человек, который узнал или увидел что-то… неприятное для себя.

Фанария хотела было отмахнуться, сказать, что все в порядке, и что голова просто гудит от магии. Но встретив его внимательный взгляд, без насмешки и обычной озорной искры, она вдруг почувствовала, как слова сами собой рвутся наружу.

— Я встретила одну женщину, — тихо начала она. — По дороге домой. Она сбежала из клиники для душевнобольных. Толли попросил меня понаблюдать за ней и дождаться конвой. Но мы заговорили, и... она искала сына. Была так уверена, что он жив и живет где-то на нашей улице. Она... не хотела возвращаться в клинику и просила меня помочь ей… Но я не помогла.

Дорел нахмурился. В его взгляде мелькнула тень понимания.

— Вы считаете, что не должны были передавать ее конвою?

— Нет. — Фанария сглотнула. — Я думаю, что я все сделала правильно. Но… Дорел, — она посмотрела ему прямо в глаза, — Как можно забыть собственное имя, но помнить смех умершего сына? Это же… это же невозможно, правда?

Дорел молчал несколько долгих секунд. Потом взял чашку с чаем, но к губам так и не поднес. Просто сжимал пальцами теплый фарфор, глядя куда-то сквозь Фанарию.

— Кто знает, — сказал он наконец. — Память устроена странно. Иной раз она цепляется за самые незначительные детали и хранит их как драгоценность. Это может быть запах, звук или мимолетное ощущение. А лица и имена уходят.

— Но она была так уверена! — не сдавалась Фанария. — Она умоляла меня не отдавать ее им! Говорила, что лучше умрет на улице, чем вернется туда и снова выпьет их зелья. Разве так говорит безумец?

— Я не лекарь, — мягко ответил Дорел. — И с душевнобольными дела не имел. Но я знаю, что если бы вы оставили ее на улице, помогли сбежать, она наверняка погибла бы. Не летом, но с наступлением холодов могла замерзнуть на улице. А еще есть маги, которые практикуют запретную магию с частями человеческого тела. Что ее ждало бы на улице? Вы поступили правильно.

Фанария медленно перевела взгляд на его лицо. Дорел смотрел на нее серьезно и спокойно, без жалости и снисхождения. Во взгляде была лишь мудрость человека, который тоже слишком многое видел и пережил.

— Я знаю, — прошептала она. — Просто… не могу выкинуть ее из головы.

— И не надо, — пожал плечами Дорел. — Просто не позволяйте ей занять всё место. В вашей голове и так тесновато, я заметил. Долги, суд, дети, работа… Вы, госпожа Бунарис, носите на своих плечах целый мир. И если вы будете тащить еще и чужой, то рискуете рухнуть.

Он усмехнулся, и в его глазах снова зажглась озорная искра.

— И кто тогда будет кормить меня яичницей? — весело спросил он, — У меня яичница у меня всегда получается похожей на подошву старого сапога. Дети будут голодать. Я буду голодать. Страшная перспектива.

Фанария невольно улыбнулась.

— Вы неисправимы, господин Дорел.

— Это комплимент, — кивнул он, поднимая наконец чашку. — Я принимаю его с благодарностью. — он отпил глоток, поморщился, поскольку чай уже успел остыть, но все равно допил до дна. Потом поставил чашку и посмотрел на Фанарию уже серьезно. — Но есть что-то еще, да?.

Фанария закусила губу. Ей не давало покоя мысль, что женщина показалась ей знакомой. С лицами у нее всегда было непросто. Она плохо их запоминала. Но... раз несчастная кажется ей знакомой, то, скорее всего, так оно и есть.

— Понимаете, звучит странно, но мне кажется, что я ее уже где-то видела. И лекарь, — медленно сказала она. — Он на мой вопрос ответил так, будто заучил ответ наизусть.

— А что именно он сказал?

— Что ее сын умер двадцать лет назад и она сошла с ума от горя. Но так, словно хотел, чтобы я быстрее убралась с глаз долой.

Дорел нахмурился. Он медленно положил руки на стол, сцепив их в замок.

— Вы запомнили его имя? — спросил он тихо.

Фанария покачала головой.

— Он не представился, а я и не спросила. Не помню, была ли на мундире именная нашивка. Помню только герб клиники на карете — черная луна на серебре.

— Хм. — Дорел откинулся на спинку стула, задумчиво рассматривая потолок. — Черная луна. Эту эмблему используют уже лет пятьдесят. Символ покоя, так сказать, — усмехнулся он горько. — Ничего не скажешь, утешительный знак для тех, кто потерял рассудок. Забыли где свет, помните тьму.

Фанария с силой сжала в руке ложку.

— Вы думаете, я смогу выяснить, кто ее сын? — спросила она. — Если она мне знакома и утверждает, что жила на этой улице, возможно я могла ее семью. Может стоит попытаться найти близких?

Взгляд Дорела смягчился, и на губах появилась едва заметная, чуть печальная улыбка.

— Вы можете попытаться, — ответил он. — Но я бы советовал вам быть осторожной. У вас у самой хватает проблем. Если возьмете на себя больше, чем можете вынести...

— Я знаю, — прошептала Фанария.

Она хотела сказать еще что-то, но в этот момент из детской донесся сонный, требовательный голос Миры:

— Ма-а-а-ам! А когда завтрак?

Фанария вздрогнула, выныривая из тяжелых мыслей. Они с Дорелом переглянулись, и тот снова широко улыбнулся, словно все серьезные разговоры остались где-то далеко позади.

— Ну вот, — сказал он. — Ваша маленькая госпожа проснулась. Вам пора накормить ее, пока няня будет делать свое дело.

— Какое дело?

— Скакать лошадкой, — вздохнул Дорел с видом мученика.

Фанария хихикнула, вставая из-за стола.

— Тогда, может быть, сегодня обойдемся без лошади? — предложила она. — К тому же ваша работа на сегодня окончена и я не могу просить вас работать сверх обозначенного времени. Вам еще вечером моих сорванцов укладывать

Дорел приподнял бровь, и в его глазах мелькнула озорная искра.

— Боитесь, что не сможете со мной рассчитаться?

— Боюсь. — честно сказала она.

— Честность — это хорошо. — одобрительно кивнул Дорел. — Но разрешите мне взять на себя обязанности по завтраку? Вы устали и вам нужно отдохнуть.

Он протянул руку и мягко коснулся ее плеча. Тепло его кожи было неожиданным. Фанария почувствовала, как по спине пробежал едва заметный холодок, не имеющий ничего общего с утренним ветром.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда, спасибо.

Дорел снова улыбнулся своей лучистой улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку, нашедшего клад в собственном саду.

— Всегда пожалуйста, госпожа Бунарис. Я же ваша няня. Это входит в обязанности.

Он подмигнул ей и, ловко перехватив лопатку, принялся снимать со сковороды остывшую яичницу, напевая под нос что-то очень нестройное, но почему-то удивительно мелодичное.

Фанария смотрела на него и чувствовала, как тяжесть на душе становится чуть легче. Как будто он взял часть ее груза и понес рядом, не прося ничего взамен.

Она еще не знала, что это за чувство, но оно уже начало прорастать в ее сердце хрупким ростком, который под светом и теплом мог прорасти в могучее дерево.

Дорел словно чувствуя ее взгляд, обернулся через плечо и улыбнулся:

— Идите, госпожа Бунарис. А я попробую пока не разрушить вашу кухню. Но, если вдруг разрушу, то немного колдовства и все будет в норме.

Фанария не ответила. Просто улыбнулась и пошла в свою комнату, оставляя за спиной тепло кухни, запах яичницы и ощущение, что даже в самые темные времена можно найти человека, который зажжет для тебя свет.

«Что бы ни случилось, Фан, улыбайся», — вспомнила она голос отца.

И она улыбнулась. Впервые за долгое время по-настоящему, от всего сердца, несмотря на усталость, долги и надвигающийся суд.

Потому что рядом с ней неожиданно оказался тот, кто помогал ей нести этот груз.

И в этом свете утра даже самые темные мысли казались уже не такими страшными.

Глава 4

Стражники заметили Дорела по пути к дворцовым воротам ближе к полудню. Кованые створки и беломраморные колонны в солнечных лучах отливали золотом. За его спиной цокали копыта, а где-то вдалеке звенели колокола. Но у ворот по обыкновению стояла тишина.

Взгляд — задумчивый, чуть рассеянный. Рыжие волосы выбились из хвоста и рассыпались по плечам. Мужчина лишь машинально убрал прядь за ухо.

Стражники у ворот переглянулись и вздохнули. Глубоко. Снова.

— Добро пожаловать домой, господин Торрес! — сказал старший из них, с нашивкой капитана, приложив руку к груди в жесте приветствия.

Дорел кивнул, не сбавляя шага.

— Капитан Грейвс. Хорошо выглядите.

— Благодарю, господин Торрес. — Грейвс чуть улыбнулся.

— Если император спросит... — Дорел махнул рукой, проходя в калитку, — я в лаборатории.

Грейвс усмехнулся, провожая брата императора взглядом. Иного ответа он и не ждал. Господин Торрес мог занять любые покои, но жил в лаборатории.

Когда Дорел скрылся за внутренней стеной, стражники переглянулись.

— Нет, ты только глянь, — тихо проговорил один из молодых, с любопытством глядя вслед знаменитой фигуре. — Мало того что вдруг город выходить чаще начал, так еще и пешком! Будто он из простых!

— Заткнись, Рим, — осадил его Грейвс, но беззлобно. — Господин Торрес и есть из простых, даром что брат императора. Отец-то у него купцом был.

— Зато мать аристократка, — пожал плечами Рим. — Говорят, она от наследства ради старшего господина Торреса тогда отказалась. И от титула.

— Не твоего ума дело, — отрезал Грейвс. — Занимайся своими прямыми обязанностями, а не сплетнями о высочайших особах. Ясно?

— Так точно, — буркнул Рим и отвернулся, но в глазах его всё ещё теплилось любопытство.

Дорел ничего этого не слышал. Он прошёл через внутренний двор, который, на удивление, был пуст. Видимо, Рантил проводил утренний приём, и вся знать толклась в тронном зале. Замечательно! Дорел от радости даже по-детски подпрыгнул, стукнув в воздухе друг о друга каблуками ботинок. Ему не хотелось встречаться ни с придворными, ни с министрами. Благо матушка с отчимом отбыла в южную резервацию и не ведут с ним разговоров о королевском достоинстве!

Ему-то оно для чего? Он не королевской крови!

Навстречу попались две фрейлины, которые шли, склонив головы и о чём-то перешёптываясь. Увидев Дорела, они тут же замерли, кокетливо улыбаясь и хихикая. Дорел вежливо кивнул, не останавливаясь, и свернул в боковой коридор, ведущий к служебным помещениям.

Лаборатория располагалась в отдельном пристрое, когда-то бывшем караульным помещением. Его отчим, тогдашний император Чезарме, выделил её пасынку в подарок на его тринадцатый день рождения. За десять лет брака матери с императором это оказалось едва ли не единственной просьбой, которую высказал Дорел. Чезарме удивился. Он готов был выделить пасынку лучшие покои, но мальчик упёрся и попросил именно заброшенную караульню, что стояла запертой уже много лет, с отсыревшими стенами и плесенью по углам.

Сначала это казалось не более чем мальчишеской блажью. Странный каприз мальчишки, который вдруг возжелал не золота или коня, а сырого, забытого Мараком чулана. Император был даже слегка раздосадован. Он привык, что родные и приближённые тянут руки за подачками. А тут…

— Зачем тебе эта развалина? — спросил тогда Чезарме, глядя на тринадцатилетнего пасынка сверху вниз.

— Мне нужно место для экспериментов, — ответил Дорел без тени смущения.

Император хмыкнул и махнул рукой. Помещение всё равно пустовало. Пусть забирает, в конце концов, это его выбор.

Придворные зашептались, а вельможи кривили за бокалами с вином губы. Вот, мол, и началось. Сначала полуразрушенная караульня, а завтра этот мальчишка потребует провинцию. Поговаривали, что императрица хочет пристроить своё чадо поближе к трону. Так он и титул князя скоро получит.

Дорел слышал эти разговоры и молчал. Он просто день за днём разбирал завалы в караульне, вычищал плесень и сырость и ставил первые опыты, о которых ещё никто не знал.

А через год на Навварию двинуло войска соседнее королевство, давно точившее зубы на приграничные земли. Казалось, удар будет сокрушительным. Соседи превосходили числом, имели опытных и сильных магов, а генералы Аризулы были уверены в победе. Королевский совет лихорадочно искал способы защиты.

Спасение пришло из бывшей караульни. Дорел представил отчиму защитный купол и ещё два заклинания: одно для временного ослепления магов, другое для разрушения вражеских щитов.

А ещё целого дракона, что вдруг решился воевать за Навварию.

Император сначала не поверил. Но когда артефакты испытали на полигоне, а дракон Градон опустился на внутренний двор королевского дворца, Чезарме изменился в лице.

Война завершилась, не успев начаться. Королевство-агрессор, лишившись магической поддержки, отступило в панике, а через месяц запросило мира.

Придворные заткнулись.

В мгновение ока те, кто ещё вчера кривили губы, заговорили о гениальности юного изобретателя. Теперь они сами расхваливали «необыкновенное чутьё императора», который «вовремя разглядел талант».

За последние двадцать лет эта маленькая, когда-то плесневелая караульня окупилась бесчисленное количество раз. Из её стен вышло более полусотни патентов, с десяток магических революций в армейском деле и целая библиотека разработок, которые до сих пор использовались в королевстве.

С тех пор никому не разрешалось входить в неё без разрешения. Даже сам император мог ступить на порог лаборатории лишь с позволения Дорела.

Причина была довольно прозаичной. За двадцать лет работы Дорел выработал привычку, от которой не мог, да и не хотел избавляться. Он терпеть не мог работать по часам. А значит, определённых интервалов времени, безопасных для посещения лаборатории, просто не существовало.

Чезарме усвоил этот урок, когда Дорелу было шестнадцать.

В тот день Дорела назначили на пост младшего советника по магическим разработкам. Он уже закончил академию и даже защитил доклад на младшего научного сотрудника-артефакторика. Император, полный отеческого участия, ворвался в лабораторию без стука, желая лично сообщить новости пасынку. Дорел в тот момент как раз заканчивал сложное плетение для стационарного защитного поля. Император распахнул дверь, гаркнул приветствие, и магическая нить, шедшая из пальцев Дорела, оборвалась. Заклинание взорвалось в воздухе, отправив стол с чертежами в полёт по комнате, а самого Дорела — в противоположную стену.

Императору в тот день изрядно досталось от магического отката, несмотря на то что он был достаточно сильным магом, чтобы выдержать подобное. С тех пор даже слуги не смели подходить ближе чем на десять шагов. Дорел сам убирался, сам чистил артефакты и сам же выносил мусор, когда для него это было удобно. А император — сначала отец, затем и брат — заранее предупреждали семейного гения о своих визитах. Ну или стучали в дверь, дожидаясь разрешения войти, как простые смертные.

Никто из них не хотел внезапно остаться без головы.

Дорел толкнул дверь лаборатории и шагнул внутрь. Внутри пахло озоном от магических разрядов и бумагой. А ещё в воздухе был едкий металлический привкус, что источали артефакты. Лаборатория поразила бы идеальной чистотой любого перфекциониста. Ни пылинки на столах, ни единой капли чернил на полу, все инструменты разложены по своим местам с педантичной аккуратностью. В лаборатории Дорел терпеть не мог беспорядка.

В углу, у стены, где стоял массивный стеллаж с запасными деталями для артефактов, развалился дракон. Сапфировая туша, свернувшаяся в клубок, занимала добрую треть комнаты. В своём обычном виде Градон был раз в десять больше, но уменьшился лишь для того, чтобы поместиться в лаборатории друга. Голова достигала середины стены, а мощный хвост, покрытый крупной чешуёй, лениво постукивал кончиком по каменным плитам.

При звуке шагов дракон приподнял голову. Вертикальные зрачки сузились, а затем расширились, узнавая друга. Пасть приоткрылась, обнажая ряд острых зубов, в ленивой зевоте.

— Ну как прошло? — голос дракона звучал низко, словно где-то в глубине его глотки перекатывались камешки.

Дорел усмехнулся, сбрасывая потёртый камзол на крючок у двери.

— Нормально, — пожал он плечами, проходя к столу с расчётами. — Даже лучше, чем я ожидал.

Градон фыркнул, выпустив из ноздрей тонкую струйку дыма, которая тут же рассеялась под потолком.

— «Нормально» в твоём исполнении означает либо «катастрофа», либо «я сотворил нечто невозможное». Так что же из двух? Или опять всё сразу?

Дорел взял со стола стопку бумаг, просмотрел верхний лист и отложил в сторону.

— Я признался ей, что тоже учёный-изобретатель, — произнёс он, не поднимая глаз.

Голова Градона медленно приподнялась, а чешуя на теле чуть заметно засветилась изнутри. Сапфировый оттенок стал глубже, насыщеннее.

— Что, и псевдоним свой озвучил? — переспросил дракон с явным недоверием.

— Нет, конечно. — Дорел покачал головой и наконец поднял глаза от бумаг. — Я просто сказал, что имею отношение к магической науке. Пока уплетал её яичницу. Так, между делом.

— Между делом, — повторил дракон. — И как она отреагировала?

Дорел пожал плечами.

— Сначала не очень, — признался он, потирая переносицу. — Явно подумала, что я пришёл за её патентами. У неё там целая история с этим, знаешь… Свёкор отобрал всё, а она осталась с долгами. Так что её подозрительность я могу понять.

— И что ты сделал?

— Сказал, что знаю, что её муж был известным изобретателем, — Дорел развёл руками. — И что ей стоит знать о моём увлечении, чтобы избежать недоразумений в будущем. Уверил, что в няни подался не с целью шпионажа и что изобретения её мужа меня не интересуют. И она вообще может их на замок повесить, если хочет.

Градон фыркнул, и из его пасти вырвалось облачко пара с лёгким запахом серы.

— Повесила?

Дорел кивнул, и в его глазах мелькнула смесь уважения и лёгкой обиды.

— Аж шесть штук охранных заклятий, — сказал он, загибая пальцы для наглядности. — Я, знаешь ли, даже не знал, что на шкаф можно наложить защиту от проникновения четвёртого уровня.

— И не уволила? — в голосе дракона послышался интерес.

— Нет, — Дорел усмехнулся. — Но предупредила, что если я хоть раз сунусь к её записям, она лично превратит меня в жабу. У неё, кстати, неплохой потенциал для трансфигурации. Так что угроза не пустая.

— Мда, — протянул дракон, задумчиво помахивая хвостом. Кончик хвоста описал в воздухе замысловатую дугу. — Похоже, там вторая разумная особь. И она не собирается спускать тебе твои выходки с рук. Это… приятно удивляет.

— О да! — Дорел подошёл к стеллажу у стены, где дракон развалился, и присел на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. — Мне надоели те, кто только и делает, что кивает и поддакивает. Фан смотрит на меня как на странного рыжего чудака, который пришёл в её дом и перевернул всё вверх дном. Я правда её тухлым карасём назвал… — Дорел смущённо почесал макушку.

— Интересные у тебя методы ухаживания! — хитро прищурился Градон, и в его жёлтых глазах мелькнула озорная искра.

— Может, — согласился Дорел, вставая. — Я в этом, честно говоря, полный профан. Но ладно, как там моя малышка? — спросил Дорел, кивая в сторону массивного артефакта в центре комнаты.

Артефакт представлял собой огромный шар из переплетённых металлических обручей, внутри которого мягко пульсировал голубоватый свет. Сотни тончайших рун покрывали поверхность каждого кольца, и все они вращались в сложном, почти гипнотическом танце. Сейчас шар был темен, лишь изредка внутри пробегали слабые искры, словно артефакт дремал.

— Скучает, — коротко ответил Градон. — Я её кормил, как ты велел. Влил два заряда чистой магии. Но она явно спрашивала о тебе. Пульсация замедлялась каждые несколько часов, а потом снова ускорялась.

Дорел подошёл к артефакту и любовно провёл ладонью по одному из колец. Металл отозвался тёплой вибрацией, и внутри шара вспыхнула яркая синяя нить, которая пробежала по всем обручам, словно приветствуя хозяина.

— Здравствуй, — тихо сказал Дорел. — Я тоже скучал.

Градон поднялся на лапы. Сапфировая туша распрямилась, и дракон оказался ростом с хорошую лошадь. Он потянулся всем телом, звонко хрустнув чешуйчатыми позвонками, и подошёл ближе. Теперь он стоял рядом с Дорелом, с ехидством смотря на своего друга.

— Не боишься, что эти две дамы друг к другу заревнуют?

— Не боюсь. Во-первых, Фанария умная женщина. Во-вторых… Фан на меня в этом смысле не смотрит. И я, честно признаться, не уверен, что вообще посмотрит. И в-третьих, Марша — артефакт. Она может быть привязана к хозяину, но ревновать не способна. Машина вероятностей — это мой ребёнок, которого я вырастил. Раз я детей Фан принимаю, неужели она Маршу принять будет не способна?

— Дорел, — сказал дракон, осторожно касаясь носом плеча человека. — Ты слишком долго жил в этой лаборатории. Так вот, послушай совета старика. Женщины не терпят конкуренции. Даже от машины!

— Ты думаешь, что после того, как я в её доме ел кашу и разрешил использовать себя в качестве пони её детям, она будет переживать из-за конкуренции? Какой мужчина вообще на это пойдёт?

Дракон задумчиво моргнул. Сапфировый отлив стал теплее, словно дракон разделял эмоции человека.

— Тогда, может, перестанешь прятаться в расчётах и начнёшь по-настоящему жить? Ты всегда всё планируешь до мелочей. Но жизнь, Дорел, не машина вероятностей. Она не подчиняется алгоритмам.

Дорел вздохнул и опёрся рукой о край артефакта. Голубой свет мягко заструился по его пальцам, оставляя на коже едва заметные светящиеся узоры, которые тут же гасли.

— В том-то и дело, что подчиняется, — сказал он тихо. — Иначе Марши бы просто не существовало. И я не могу перестать считать. Это часть меня. А ещё перестать беспокоиться за всех, кого я люблю.

Дракон прижался головой к его боку.

— Ты уже влип, — констатировал Градон. — По самые уши.

— Заметил, — Дорел усмехнулся. — Ещё когда мальчишкой вытаскивал потерявшего сознание дракона. Или когда десять лет назад на первой презентации Никола Бунариса нашёл его новоявленную жену в подсобке, перепачканную чернилами. Спасибо, что помогаешь.

Градон фыркнул, выпустив клуб дыма, который поднялся к потолку и рассеялся там, и многозначительно посмотрел на Дорела.

— Я делаю это исключительно ради конфет, что ты в третьем шкафу прячешь, — нагло заявил Градон. — И вовсе не потому, что меня сородичи буквально вытолкнули в твою лабораторию. Правда, у твоего брата что-то глаз нервно подёргивался, когда он меня увидел. Ему бы успокоительных зелий попить.

— Это были мои последние конфеты! — возмутился Дорел.

— Они были великолепны! — дракон облизнулся.

Дорел закатил глаза и повернулся к артефакту. Он нажал на несколько рун, вливая в машину тонкую струйку силы. Внутри шара загорелись сотни крошечных символов. Они складывались в сложные узоры, переплетались, образуя причудливые структуры. Голубой свет стал ярче, наполнив комнату мягким сиянием.

— Ну, — пробубнил Дорел себе под нос, — посмотрим, что нам готовит судьба в ближайшие десять дней.

Машина загудела, и по обручам побежали тысячи искр, напоминая звёздный дождь внутри металлической клетки. Градон улёгся рядом, положив голову на передние лапы, и принялся наблюдать за тем, как человек с рыжими волосами творит свою магию. Его хвост лениво постукивал по полу, выбивая ровный ритм.

И Дорел, который никогда не допускал ошибок, впервые совершил оплошность, опрометчиво заявив, что машина вероятностей ревновать не способна.

И что эта оплошность едва его не погубит.

* * *

В ту же ночь, пока Дорел работал в лаборатории, а Фанария играла со своими детьми, в Навварию прибыл человек, которого здесь не ждали.

Его звали Келл Арвен. И он был лучшим агентом короля Аризулы.

Королевство Аризула так и не оправилось после позорного отступления восемнадцать лет назад. Потеря приграничных земель, подорванный авторитет короля — всё это оставило на самолюбии нации глубокие шрамы. Но король Азар III был человеком упёртым. И смиряться с поражением он не собирался.

Ни для кого не было секретом, что проиграли они не Навварии в целом, а гениальному изобретателю, известному под псевдонимом Редор. Личность данного гения была государственной тайной Навварии. Его артефакты и защитные купола перевернули ход сражения. А заклинание ослепления лишило армию магической поддержки в решающий момент.

А пять лет назад, когда Аризула хотела взять реванш, его машина вероятностей предсказала ходы аризульских генералов за три дня до начала битвы.

Азар III хотел эту машину. А ещё больше — самого Редора, чтобы тот работал на Аризулу.

Шпионы работали годами. И лишь когда посол Аризулы был приглашён во дворец императором Навварии, удалось выяснить, что Редор — никто иной, как Дорел Торрес, единоутробный брат императора Рантила. Человек, который последние двадцать лет никуда за территорию королевского двора не выходил без необходимости.

Келл Арвен три месяца назад получил задание проникнуть во дворец и выкрасть чертежи машины. Если получится — выкрасть самого Дорела. Любой ценой.

И вот Келл стоял на Садовой улице, в тени старого платана, и наблюдал за домом номер двенадцать.

Дом госпожи Бунарис выглядел скромно. Двухэтажный, с аккуратными ставнями и маленьким палисадником. В окне второго этажа горел тёплый свет. На первом этаже было темно, лишь слабое свечение пробивалось сквозь щель в кухонных ставнях.

Сначала он искренне недоумевал, зачем Дорелу Торресу потребовалось устраиваться няней к этой женщине. Неужели ему настолько мало платит император?

Потом решил, что работа няней — лишь ширма для его основных планов. Редор был главным конкурентом Никола Бунариса, а теперь, когда конкурент мёртв, Редор решил выкрасть его разработки. Но, глядя на то, как взрослый мужчина изображает из себя лошадь, Келл понял.

Торрес был влюблён.

«Неужели гениальный изобретатель, брат императора, один из самых влиятельных людей Навварии, устроился няней к нищей вдове ради того, чтобы быть рядом с ней? — подумал Келл с изумлением. — Это же... глупо. Где же тут логика?»

Но какая разница, если эта женщина была уязвимостью Дорела. Она и её дети.

Проникнуть в лабораторию Торреса было почти невозможно. А вот дом вдовы...

Келл улыбнулся, и эта улыбка не предвещала вдове ничего хорошего.

Нужно было узнать о семье Бунарис как можно больше. Слабости, привычки, расписание. Особенно — расписание.

Он бесшумно исчез в утреннем тумане, и никто не заметил его ухода.

И никто не знал, что машина вероятностей, которую Дорел оставил в лаборатории, в этот момент выдала новое предсказание. Тысячи искр пробежали по обручам, складываясь в узор, который вдруг оборвался и погас. Свет внутри артефакта на мгновение вспыхнул красноватыми отливами. Но Дорел и Градон, утомлённые долгим днём, сладко спали в другой части комнаты.

Марша оборвала предсказание ровно в тот момент, когда поняла, что ненавистная ей Фанария Бунарис в опасности.

Она не собиралась отдавать этой выскочке своего создателя! Ни за что!

Глава 5

Кабинет тонул в полумраке. Тонкие полоски света, просочившиеся сквозь тяжёлые бархатные шторы, золотили деревянный паркет. В углу весело потрескивал камин. Запах старого дерева и табака смешивался с ароматом чернил, которым были пропитаны разложенные на дубовом столе бумаги.

Родерик Бунарис откинулся на высокую спинку кресла, вновь и вновь перелистывая страницы дела об аннулировании отцовства Никола Бунариса в отношении Барда и Миралии Бунарис. Длинные пальцы с идеально ухоженными ногтями неторопливо касались бумаг. Да и сам Родерик был на удивление ухожен. На вид ему было чуть за пятьдесят, хотя на самом деле он не так давно отметил шестой десяток. Сохранившиеся остатки былой красоты делали его моложавым: острые скулы, прямой нос, гибкое, подтянутое тело. Волосы были подкрашены и тщательно уложены. Глядя на него, никто бы не сказал, что этот человек способен на подлость.

Из коридора послышался мягкий стук каблучков.

Лусара вошла без стука. Это была молодая женщина с пушистыми светлыми волосами, которые падали на плечи небрежными локонами. Её живот уже заметно округлился, что не скрывали даже пышные юбки платья. Она бесшумно приблизилась к креслу и положила руки на плечи Родерика. Затем наклонилась, коснулась губами его виска, провела ладонями по груди и на мгновение замерла, чувствуя, как бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки.

— Ты слишком много работаешь, — прошептала она, обвивая его шею руками. — Я скучаю. Не желаешь оторваться от дел и выпить чаю? Я попрошу слуг принести.

Родерик не поднял глаз от документов. Лишь едва заметно кивнул:

— Да, прикажи принести чай.

Она позвонила в колокольчик, вызывая горничную. А затем скользнула в кресло напротив, положив руки на округлившийся живот. С минуту она молчала, глядя, как он водит пальцем по строкам, подчёркивая какие-то абзацы и делая пометки на полях. Женщина закусила губу. Родерик не любил, когда она спрашивала его о своих делах, и всё же любопытство съедало Лусару изнутри. Её терпения хватило до того момента, пока вошедшая служанка не расставила заваренный чай на обеденном столике у камина и не вышла вон.

Наконец, не выдержав, она спросила:

— Зачем ты вообще это затеял?

Родерик поднял на неё холодные серые глаза. Ни одной эмоции в них, лишь пустота. Лусара вздрогнула, но не отвела взгляда.

— О чём ты?

— Ну, — она обвела рукой стол, заваленный бумагами, — зачем ты хочешь объявить детей Фанарии бастардами? Ты действительно думаешь, что они не от Никола? Что она изменяла твоему сыну?

Родерик отложил карандаш и сложил руки на столе. Его лицо оставалось вырезанной из камня маской.

— Лусара, — произнёс он тихо, и в голосе его прозвучал металл, которого она прежде не слышала. — Я не привык обсуждать свои дела с посторонними.

Она обиженно поджала губы.

— Посторонними? — переспросила она, чуть повышая голос. — Мы вместе уже два года. Я ношу твоего ребёнка. И я для тебя — посторонняя?

— Ты моя любовница, — поправил он её спокойно. — И это налагает на тебя определённые обязанности. Одна из них — не совать нос в мои дела.

— Родерик, я просто пытаюсь понять. Эта женщина потеряла мужа и едва сводит концы с концами. У неё двое детей. И ты хочешь признать их незаконнорожденными. Если ты уверен в этом, то я могу тебя понять. А если нет? Ради чего? Чтобы убедиться, что внуки твои? Но достаточно магической экспертизы. Для этого не нужно подавать в суд. Если дело в патентах, то они и так твои. Никол завещал их тебе. Зачем тебе ещё и эта жестокость?

— Женщина, ты бы помолчала, — повторил он, словно пробуя свои слова на вкус. — Ты ничего не знаешь.

— Да, не знаю, — возразила она тихо, но твёрдо. — Но если она действительно помогала ему и половина его изобретений действительно принадлежит ей, не проще ли было заключить с Фанарией сделку? Она могла бы придумывать новые идеи, а ты бы их патентовал. Платил бы ей часть откупных. Мне кажется, это было бы выгоднее.

— Выгодно только пока. «Общество поддержки дам» не первый год публикует статьи и памфлеты с целью показать несправедливость их положения. Мол, и работать они не могут, где хотят, хотя и не менее талантливые маги. И образование у них ограничено, и проявлять свои таланты им не дают. — Родерик цинично усмехнулся, и Лусара почувствовала, как по спине пробежал холодок. — И многие у власти начинают всерьёз задумываться об экономической целесообразности использования женского труда. И забывают, что место женщины — рожать и воспитывать детей, а не соваться в мужские дела. Если император всерьёз заинтересуется данным вопросом, то Фанария сможет прибрать право на патенты Никола в свои руки, если выиграет суд.

— Но дети-то тут при чём?

Родерик не ответил. Он снова опустил глаза на бумаги, и Лусара поняла, что разговор окончен. Ещё секунду она постояла, глядя на склонённую над документами голову. Внутри у женщины поднималось горькое ощущение: раз он смог так поступить с Фанарией Бунарис и собственными внуками, где гарантии, что её не будет ждать та же участь?

Он дал ей крышу над головой. Он кормил её, одевал и полностью содержал. И хотя он обещал, что их ребёнок ни в чём не будет нуждаться, в отличие от этих, чужих и никому не нужных детей, доверие Лусары дало крохотную трещину. И сколько бы она ни убеждала себя, что внуки — это не родной сын, смотреть на то, как любимый методично уничтожал их на бумаге, было... мучительно.

— Если и дальше будешь молчать и улыбаться, милая, — тихо сказал он, глядя, как она отступает к двери, — то легко сойдёшь за умную. Вот и помалкивай.

Лусара, не оборачиваясь, поджала губы и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Родерик откинулся на спинку кресла и уставился на пляшущие в камине языки пламени. Разговор с Лусарой оставил неприятный осадок. Он ненавидел, когда кто-то лез в его дела, даже если это была его любовница. Особенно любовница.

Марак побрал бы эту женщину с её дурацкими вопросами! Вот что она понимает в бизнесе? Сидит у него на шее, получает от него подарки, ни в чём не нуждается, а всё туда же — лезет с нравоучениями! Прямо как его жена когда-то!

Родерик с силой сжал перо, и оно жалобно хрустнуло. Он раздражённо швырнул его на стол.

Глупая женщина. Думает, что мир делится на чёрное и белое. Что можно просто «заключить сделку» с Фанарией и жить припеваючи. Как же! Эта тихоня на самом деле упряма как горный козёл. И если дать ей малейшую лазейку, она вцепится в неё мёртвой хваткой. И вытащит на свет божий все их семейные тайны.

А этого Родерик допустить не мог! Не для того он вернулся и столько лет подлизывался к Николу, играя роль заботливого папаши, чтобы потерять в одночасье всё до последней копейки!

Не для того он подделал завещание собственного сына!

Этот идиот всё тянул и тянул время, обещая, что обязательно оформит завещание на своего отца. Кивал и поддакивал на слова Родерика о том, что женщины ничего не смыслят в бизнесе, и соглашался с тем, что опекуном его детей должен стать отец. И умер в борделе, в объятиях путаны от сердечного приступа (поделом, гуляка!), когда завещание уже было готово поверенным Родерика! От безбедной старости его отделяла лишь одна закорючка, которую старому лису пришлось поставить самому.

Он оказался хитрее и даже смог обмануть поверенного.

Вот только долго ли будет ему сопутствовать удача? Что, если найдётся чиновник, который усомнится в подлинности? Единственный выход – аннулировать отцовство Никола. Или довести Фанарию до ручки.

Родерик не был идиотом и прекрасно понимал, что магическая экспертиза родство подтвердит. Его задачей было настолько вымотать Фанарию, чтобы у неё не осталось ни сил, ни денег на борьбу за патенты и наследство. Чтобы не осталось ни золотого на адвокатов, чтобы подать иск о признании соавторства. А даже если и подаст, его главная задача — затянуть. Чем дольше длится суд, тем больше она увязает в долгах, тем быстрее сломается. А если повезёт, то просто сдастся. К тому же процесс, в ходе которого Барда и Миру признают его внуками, даст ему и второй рычаг давления. Если Фанария сунется судиться за патенты или наследство, он оформит опекунство над внуками. Формально — для «воспитания подобающего наследника». А на деле они будут жить где-нибудь на задворках его имения, пока он не придумает, как от них избавиться окончательно.

Родерик усмехнулся, щёлкнул пальцами, зажигая свечу, и поднёс к ней бумагу с расчётами. Огонь жадно лизнул уголок. Он позволил бумаге догореть до конца, когда пламя почти коснулось пальцев, и сбросил пепел в пепельницу.

Что бы ни говорила Лусара, он был прав. Он всегда был прав. Так нужно. Так будет лучше для всех. Для семьи, для дела, для будущего.

Никаких сделок с Фанарией. Только полное уничтожение.

---

Та несчастная из клиники для душевнобольных не давала Фанарии покоя.

Она понимала, как это глупо. У неё самой проблем выше крыши — долги, суд, дети, работа. Вчера поверенный принёс документы из суда. Фанария долго вглядывалась в испещрённые канцелярскими оборотами строки, но даже половины не поняла. В юриспруденции она почти ничего не смыслила, но хорошо смыслила в магии.

Она знала, что магическая экспертиза отцовство Никола безусловно подтвердит.

Тогда для чего Родерику вообще затевать этот процесс? Просто чтобы досадить ей? Отобрать детей? Он же не дурак, прекрасно понимает, что экспертиза докажет его кровное родство с ними. И все обвинения рассыплются в прах. Зачем же тратить деньги на адвокатов, если исход и так предрешён?

Голова уже дымилась от непрошеных мыслей и логических цепочек. Проигранные варианты упирались в мыслительный тупик. У Родерика явно был план. Ещё бы знать, какой. Потому что неведение вызывало лишь одну тревогу.

Может быть, именно поэтому она решилась навестить эту несчастную. Чтобы хоть ненадолго отвлечься от собственных проблем. Сделать что-то полезное, пусть даже для чужой, потерянной души.

Клиника для душевнобольных располагалась на восточной окраине города. Старинное здание когда-то было особняком какого-то обедневшего рода. Светлые стены посерели, штукатурка и краска местами облупилась, а в саду разросся сорняк. Поместье выглядело неухоженным. Высокие окна были плотно зашторены, а массивные дубовые двери навевали тоску. Детей Фанария взяла с собой. Может, другие и назвали бы её жест излишним, но ей хотелось показать Барду и Мире, что мир не ограничивается их домом и Академией. И что иногда с людьми случаются плохие вещи.

Бард шёл, насупив брови. Он держал Миру за руку, но та постоянно порывалась вырваться из хватки брата. Девочка в любопытстве вертела головой и пыталась разглядеть каждый камень на мостовой. От необычной прогулки Мира оказалась в восторге, но Бард, чувствуя напряжение матери, старался быть серьёзным и ответственным.

— Мама, а зачем мы идём в больницу? — спросил он, когда они остановились у ворот.

— Хочу навестить одну женщину, — ответила Фанария, поправляя плащ. — Она не помнит свою жизнь и своё имя и ищет близкого человека. Может быть, мы сможем ей помочь.

— А она опасная? — насторожился Бард.

— Нет, милый. Просто… она одинока.

Клиника встретила их сыростью и запахом лекарств. Внутри было тихо, лишь где-то в глубине коридора слышались шаги. Фанария подошла к седому лекарю в очках за стойкой, который что-то записывал в толстый журнал.

— Здравствуйте, — сказала она, улыбаясь. — Я хотела бы навестить пациентку, которую привезли три дня назад. Она сбегала на Садовую улицу. Женщина с седыми волосами и в больничном платье.

Лекарь оторвался от записей и смерил её подозрительным взглядом.

— Родственница?

— Нет, — честно призналась Фанария. — Я работаю в Лампадной и разговаривала с ней, когда её забирали. Она искала сына, и я подумала, что, может, смогу помочь найти её родственников.

Лекарь покачал головой с усталой снисходительностью.

— Госпожа, если вы не родственница, я не могу вас пропустить. К тому же у неё есть муж. А значит, на любые посещения необходимо его разрешение.

— А могу я узнать его имя, чтобы запросить разрешение?

— Увы. Мы не предоставляем такие сведения посторонним.

Лекарь опустил взгляд к своему журналу, явно давая понять, что разговор окончен. Фанария постояла ещё несколько мгновений, чувствуя разочарование. Хотелось сделать что-то хорошее, хоть чуточку облегчить чужую боль. Но, видимо, не судьба.

Бард дёрнул мать за рукав.

— Мам, — сказал он тихо, оглядываясь на тёмный коридор, откуда доносились странные звуки, — мне здесь не нравится. Пойдём отсюда.

Фанария видела, как сын нахмурил светлые брови, взгляд настороженный, несвойственный семилетним детям. Мира прижималась к её ноге, пряча лицо в складках юбки. Девочка молчала, лишь с силой вцепилась пальчиками в плотную ткань.

— Да, — тихо ответила Фанария, поглаживая дочь по голове. — Ты прав, Бард. Пойдём.

Они вышли из клиники на солнечный свет, подальше от давящей атмосферы больничных стен. Фанария глубоко вздохнула, пытаясь выветрить из лёгких запах лекарств.

— Мам, а та тётя правда не помнит своего сына? — спросил Бард, когда они отошли от дверей клиники и направились к воротам, пересекая парк, где по расписанию гуляли пациенты.

— Правда, — ответила Фанария.

Бард нахмурился ещё сильнее. Он явно представил, и ему это не понравилось.

— Я бы не забыл, — твёрдо сказал он. — Никогда.

Фанария невольно улыбнулась. Упрямство сына напомнило ей её саму. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент из-за поворота аллеи, где прогуливались пациенты, вынырнула фигура в сером платье.

Это была молодая женщина лет двадцати пяти, не больше. Каштановые волосы выбились из аккуратного пучка и теперь падали на лицо неровными прядями. Больничное платье сидело на ней мешковато. Она бежала быстро, неловко спотыкаясь.

Среагировать Фанария не успела.

Заметив её, пациентка налетела на Фан, вцепившись в её плечи. Пальцы были холодными, сухими, с обломанными ногтями, но хватка — стальной. Тёмно-карие глаза смотрели на Фанарию с пугающей интенсивностью. Сумасшедший взгляд. Или нет?

— Ты! — выкрикнула пациентка, и голос её сорвался на хрип. — Ты пришла! Я знала! Я знала, что ты придёшь!

Мира в страхе отпустила мамину руку, отшатнулась и, споткнувшись о корень дерева, упала на траву. А потом пронзительно и громко заревела, заливаясь слезами, в страхе перед этой безумной тётей, которая трясла их маму.

— Мама! — закричал Бард, бросаясь вперёд. Он вцепился в руку пациентки, пытаясь оттащить её. Но сила семилетнего ребенка против силы взрослой женщины была несопоставима. — Отпустите мою маму! Отойдите!

Пациентка не обращала на него внимания. Она трясла Фанарию, и из её уст вырывались бессвязные, рваные фразы:

— Я видела! Я слышала! Он сказал... они все сказали... Это не... не правда! Он жив! Жив! Ты должна...

И вдруг, резко, почти неуловимо, её движения изменились. Тряска прекратилась. Она отпустила плечи Фанарии, но на мгновение, на одну короткую секунду, её пальцы сжали ладонь женщины, и что-то шершавое легло между их руками.

Скомканный в шарик кусочек бумаги.

Пациентка замерла. Безумные глаза на миг стали осознанными. Почти трезвыми.

Она посмотрела на Фанарию так, будто хотела сказать что-то важное, но не могла или просто не успевала.

По саду уже спешили двое лекарей. Они схватили пациентку под локти и грубо, без церемоний, потащили обратно в сторону больничного корпуса. Женщина не сопротивлялась. Даже не оглянулась. Только беззвучно шевелила губами, будто молилась.

— Простите, госпожа! — выдохнул один из лекарей на ходу. — Она убежала от санитара. Виноваты, не уследили. Надеюсь, она вас не сильно напугала?

Фанария не ответила. Лишь сильнее сжала в ладони скомканный листок.

— Я в порядке, — хрипло пробормотала Фан. — Спасибо.

— Мама, — всхлипнула Мира, поднимаясь с травы. — Мама, ты как? Она тебя не обидела?

— Я в порядке, милая, — сказала Фанария, опускаясь на корточки рядом с дочерью. Она прижала Миру к себе, чувствуя, как маленькое тельце дрожит. — Тихо, тихо. Всё уже хорошо. Эта тётя просто... растерялась.

— Она тебя ударила? — спросил Бард, подходя ближе. Он был бледен. Слишком бледен.

— Нет, не ударила, — покачала головой Фанария. — Просто испугала. Но мы же не боимся, правда? Мы смелые. Как папа учил?

Бард сглотнул. Папа. В последнее время он всё реже вспоминал отца. Хорошего в памяти осталось слишком мало, а вот пустых обещаний — слишком много. Но мама сейчас нуждалась в нём.

— Да, — сказал он, выпрямляясь. — Мы не боимся.

Фанария вымученно улыбнулась. Затем поднялась, отряхнула платье и взяла Миру за руку. Бумажку она сунула в карман платья.

— Пойдёмте домой, — сказала она твёрдо. — Нужно умыться и переодеться. И, может, зайдём по дороге в кафе? Выпьем чаю, съедим по сладкому пирожку? Что скажете?

Дети счастливо кивнули. Упоминание сладких пирожков и перспектива посетить кафе разгоняло испуг на детских личиках и прогоняло дурные воспоминания.

Фанария зашагала по аллее к выходу. Сердце всё ещё бешено колотилось, но она заставила себя дышать ровно. Главное — увести сейчас детей подальше от этого места. Она была дурой, что привела их сюда. Что за безумная мысль пришла ей в голову — тащить семилетнего и пятилетнего ребёнка в лечебницу для потерявших рассудок? Откуда она вообще взялась в её обычно разумной голове?

С тяжелым вздохом Фан была вынуждена признаться самой себе, что часто поступала безрассудно и глупо. Увы, люди не совершенны. В следующий раз она подобной ошибки не допустит!

Они уже почти дошли до ворот, когда Фанария краем глаза заметила знакомый серый силуэт за кустами сирени. Та самая старая женщина, что искала сына. Она стояла неподалёку от скамейки, растерянно оглядываясь по сторонам, и её босые ноги утопали в траве.

Фанария замерла. В груди кольнуло острое желание подойти. Но тут же она одёрнула себя. Нет. Достаточно с них приключений! Женщина не виновата в своём безумии, но может причинить вред ей и детям. Хватит!

— Мам? — Бард потянул её за руку, настороженно глядя на мать. — Ты чего остановилась?

— Ничего, милый, — выдавила Фанария, заставляя себя отвернуться. — Просто задумалась. Идём.

Она сделала шаг, потом второй, следуя инстинкту матери, который кричал: «Уводи детей! Беги! Это не твоё дело!»

Но в тот момент, когда она уже почти вышла за калитку, сзади раздался звонкий, молодой голос:

— Самария Бунарис, мы ждём только вас!

Фанария резко обернулась. Сердце пропустило удар.

Девушка-санитарка в белом переднике подхватила старую женщину под локоть и тянула её в сторону корпуса. В голосе санитарки звучала притворная бодрость, которую используют, когда разговаривают с капризными детьми или очень старыми людьми.

— Самария, быстрее, вы опоздаете на обед! Сегодня суп с фрикадельками. Вы же помните, вы любите этот суп?

Старуха покорно дала увести себя, и серая фигура исчезла, растворилась в тени старого здания.

Фанария стояла как вкопанная. Бунарис. Она ясно слышала, что санитарка, обращаясь к старушке, назвала именно их фамилию. Бунарис.

— Мам, ты чего? — Бард дёргал её за рукав, и голос его пробивался сквозь ватный шум в ушах. — Мам, пойдём!

Фанария сглотнула.

— Идём, — выдохнула она, заставляя себя повернуться и шагнуть за ворота. — Идём, дети.

Домой они добрались без приключений, заскочив по дороге в кафе, которое детям обещала Фан. Но мыслями она была далеко. Та женщина искала сына именно на Садовой улице, где жили они с Николом. Неужели эта женщина может оказаться её свекровью?

Фанария открыла дверь дома, пропустила детей вперёд и, когда они скрылись в детской, наконец позволила себе выдохнуть.

Затем достала бумажку, что сунула ей в руки сумасшедшая. Аккуратно разгладила её на кухонном столе, пальцами разровняла заломы и мятые края. Буквы были неровными, словно писала их рука, которая едва слушалась.

«Помогите! Я не больна! Меня сюда заперли родители! Я не сумасшедшая! Лекари травят меня зельями!»

Фанария побледнела.

Во что она только что ввязалась?

Глава 6.

Фанария стояла посреди прихожей и с подозрением смотрела на выстроившуюся перед ней троицу. Выглядели они так, словно замышляли государственный переворот.

Хорошо, насчет переворота она явно преувеличила. Но они точно что-то задумали!

Дорел буквально сиял. Рыжие волосы сегодня были особенно непослушны. Рубашка застёгнута на две пуговицы ниже положенного, а глаза горели таким энтузиазмом, что у Фанарии закралось подозрение: не выпил ли он чего-нибудь бодрящего сверх меры.

Бард тоже улыбался. Широко и неестественно. Глаза сына блестели предвкушением. Мира же просто махала маме пухлой ручкой. Жест, который нельзя было понять иначе, как: «Иди уже, мама!»

И Фанария, привыкшая к тому, что дети цепляются за её юбку, умоляя остаться, чувствовала себя как минимум… странно.

— Вы чего такие радостные? — спросила она с подозрением, прищурившись.

— Дорел обещал научить меня играть в шахматы, — улыбка Барда стала ещё шире. — А ты нас задерживаешь, мам!

Фанария перевела взгляд на Дорела. Ещё немного, и его самого можно будет использовать вместо маяка в туманную погоду.

— А вы, господин Дорел, чему улыбаетесь?

— Я? — Дорел приложил руку к груди с видом оскорблённой невинности. — Да просто радуюсь, что сейчас Мира снова сделает из меня лошадь! Это так увлекательно, госпожа Бунарис!

Он широко развёл руками. В этот момент он напоминал ей кота, который только что стащил со стола кусок рыбы и теперь делает вид, что совершенно не при чём.

— Мамочка, иди уже! — воскликнула Мира. — Ты нас задерживаешь!

От Фанарии не укрылось и то, что Дорел из-за спины слегка дёрнул Миру за косичку. Бровь Фан вопросительно взлетела вверх.

— Мире просто не терпится вновь меня оседлать, правда, Мира? — Дорел повернулся к девочке, и она согласно кивнула. Слишком уж быстро кивнула. А в голосе няни слышались такие фальшивые ноты, что даже скрипка в руках неумелого музыканта прозвучала бы искреннее.

— Что-то вы слишком стараетесь меня убедить, — сказала она, медленно скрещивая руки на груди. — Что вы задумали?

— Ничего! — хором ответили Бард и Мира.

Дорел добавил:

— Мы будем заниматься очень увлекательными и даже полезными играми. Книжки там, шахматы. Может, немного магии. Ничего опасного, обещаю! Так, парочка иллюзий и визуализация сказок.

Он снова продемонстрировал свою ослепительную улыбку, но Фанария заметила, как его правая рука слегка подёргивается.

Она вздохнула.

— Ладно, — сказала она наконец. — Вечером расскажете мне, как провели время.

— Конечно! — кивнул Бард.

Фанария затянула пояс и ещё раз окинула троицу взглядом. Явно что-то задумали, а что — не признаются. Значит, это из разряда тех развлечений, которые Фан бы не одобрила. Но она действительно опаздывала. Толли прислал утром гонца, прося выйти в дневную смену вместо заболевшего сотрудника. Фан до безумия хотелось отказаться, но страх остаться без работы оказался сильнее. Денег и так не хватало, а тут ещё обещали надбавку. Золотой никогда не будет лишним, когда у тебя двое детей и гора долгов.

— Ну всё, — сказала она. — Я пошла.

— Иди-иди! — Мира уже почти выпрыгивала из своих маленьких туфелек от нетерпения.

— Мы справимся, — заверил Бард, и Фанария почти ему поверила.

Дорел шагнул вперёд, открывая перед ней дверь. Вторая рука мужчины легла на её спину, подталкивая к выходу, и Фанария вздрогнула.

— Счастливой смены, госпожа Бунарис! Дети будут в полной безопасности.

Фанария шагнула за порог, но на мгновение задержалась, обернувшись. И успела заметить, как Бард схватил Дорела за рукав и что-то зашептал ему на ухо, а Мира подпрыгнула на месте, едва сдерживая восторг.

— Вы… — начала было Фанария, но Дорел мягко, но настойчиво прикрыл дверь, оставив лишь небольшую щель.

— Идите, госпожа Бунарис, — сказал он уже из-за двери. — Всё будет хорошо. Не волнуйтесь.

И дверь закрылась с лёгким щелчком.

Она уже начала привыкать к тому, что этот тип регулярно выпроваживает её из дома. Буквально! Сколько раз он уже успел захлопнуть дверь перед её лицом? Фанария постояла несколько секунд, глядя на дубовую створку, затем вздохнула и, поправив сумку на плече, зашагала по улице.

«Ну и цирк у меня дома, — подумала она, ускоряя шаг. — Главное, чтобы они не подожгли дом, пока меня нет».

Дом-то был в полной безопасности. А вот всё, что находилось за его пределами, — под большим вопросом. К счастью для Фанарии, она об этом даже не подозревала.

— Ну что, — сказал Дорел, когда силуэт Фанарии скрылся за поворотом. — У нас есть ровно пять минут, чтобы одеться!

Мира взвизгнула от восторга и, топоча ногами, побежала в детскую. Бард же прямо на бегу стаскивал с себя домашнюю одежду.

Дорел оглянулся на кухню, где стояла пустая кастрюля, и махнул рукой. Успеется! По плану они должны были вернуться часа за полтора до прихода Фанарии. За это время он успеет приготовить ужин. А пообедать они могут и в городском кафе. Дорел схватил с вешалки свой поношенный камзол, накинул его на плечи и застегнул пару пуговиц. Остальное — потом.

— Дети! — крикнул он в сторону детской. — Я жду вас у двери! Плащи не забудьте!

Через пару минут дети уже были в коридоре. На Мире было любимое платьице в цветочек, а Бард даже причесался, что для него было показателем крайней заинтересованности.

Дорел распахнул дверь.

— Выходим, мои маленькие заговорщики! — скомандовал он, подхватывая девочку на руки. — Помните правило: маме ни слова!

Бард фыркнул. Он запомнил всё с первого раза. Он не дурак! Если мама узнает, она уволит Дорела. А другая няня вряд ли будет такой… интересной. Скорее, это будет чопорная сухая дама, которая будет кормить их с утра остывшей кашей. От картинки в голове Барду на мгновение стало не по себе, но он улыбнулся, когда Дорел подмигнул ему и указал рукой в сторону главной улицы.

— И куда мы идём? — спросил мальчик.

— Сначала посетим ярмарочную площадь! — радостно объявил Дорел. — Там сегодня выступают с магическими созданиями! Вроде привезли огненных саламандр и несколько магических птиц. А ещё должны были установить карусель, — добавил он, покосившись на Миру. — На ней лошадки летают по-настоящему.

— Правда?! — Мира распахнула глаза, и даже Бард не смог скрыть любопытства, хотя и старался держать серьёзное лицо.

— Ага, — подтвердил Дорел. — Кстати, — добавил он шёпотом, — я сам её проектировал. Но об этом никому, — он приложил палец к губам.

Мира хихикнула, зажав рот ладошкой.

— Но это ещё не всё, — сказал Дорел, когда они зашагали по оживлённой улице. — Потом, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — у нас по плану экскурсия во дворец.

Бард резко остановился.

— Во дворец? — переспросил он. — Но… нас же не пустят!

Дорел усмехнулся.

— Со мной пустят, — сказал он небрежно. — Я же обещал познакомить вас с драконом, дети. Он сейчас работает вместо меня в моей лаборатории. Только, чур, чешую ему не отрывать! Он не одобрит!

Мира захлопала в ладоши.

— Дракон! — воскликнула она, позабыв о секретах. — Настоящий дракон!

Дорел приложил палец к губам.

— Тише, маленькая госпожа. Это секрет. Если мама узнает, что я водил вас к дракону… — он сделал страшные глаза. — Она превратит меня в жабу. Навсегда.

Бард снова фыркнул. Именно так делал папа, когда считал, что люди говорят глупости. Вот и Дорел говорит глупости! Мама никогда и никого в жаб не превращала!

— Маме мы не скажем, — сказал он с важным видом. — Идём, пока не опоздали.

И они втроём ринулись вперёд, лавируя между прохожими.

Ярмарочная площадь встретила их шумом и гомоном, пестрея яркими красками, словно красивая декоративная птица. В воздухе пахло жареным миндалём. На прилавках лежали медовые пряники, которые как-то неожиданно перекочевали в детские ручки. Мира вертела головой во все стороны, разглядывая и разноцветные флаги, и нарядных зазывал, и высокие балаганы с золотыми куполами.

— Дорел! Дорел, смотри! — она дёрнула его за рукав, указывая пухлым пальчиком на взмывающую в небо карусель. — Карусель!

Над площадью и правда кружили с десяток деревянных лошадок, расписанных яркими красками. Их гривы были сделаны из шёлковых нитей и трепетали на ветру, а копыта отбрасывали искры. Дорел подхватил Миру на руки, чтобы она могла получше разглядеть лошадок.

— Хочешь прокатиться?

Мира закивала, и её косички заплясали. Бард делал вид, что ему это неинтересно, но Дорел заметил, как мальчик краем глаза следит за взлетающими лошадками.

— Бард, а ты не побоишься высоты?

Бард выпрямился, становясь на полголовы выше:

— Я не боюсь. Просто думаю, что взрослые мужчины на каруселях не катаются.

— Ну, я взрослый мужчина, — Дорел усмехнулся, — и с удовольствием прокачусь. Если ты, конечно, не против составить мне компанию. Без тебя я буду выглядеть глупо, один на карусели с Мирой.

Бард прищурился, оценивая, не обманывает ли его нянь. Но Дорел выглядел предельно серьёзным.

— Ладно, — буркнул Бард. — Но только чтобы ты не позорился в одиночку.

Дорел кивнул. Расплатившись с карусельщиком, он посадил Миру на одну из лошадок. Бард устроился на соседней. Когда карусель взмыла вверх и ветер ударил в лицо, мальчик невольно рассмеялся. Дорел заметил. Отлично!

Детей хоть и привязали широкими ремнями, но Дорел не сводил с них глаз, готовый в любой момент подхватить левитирующим заклинанием. Мало ли. Ремни могли и ослабнуть. Или лошадка начнёт вести себя непредсказуемо. Пальцы были сложены в лёгкий пасс, магия пульсировала на кончиках, готовая сорваться. Ничто в этом мире не должно коснуться её детей, пока он рядом.

— Смотри, мама! — крикнула Мира, забыв, что мамы нет рядом. — Я лечу!

И Дорел улыбнулся.

Когда карусель остановилась, Мира спрыгнула с лошадки прямо в руки няни, сияя, словно магический светильник.

— Ещё! Хочу ещё! — потребовала она.

— Потом, маленькая госпожа, — Дорел поставил её на землю и взял за руку. — У нас ещё много дел. Мы же не хотим пропустить дракона?

Мира тут же забыла о карусели и закивала с новой силой.

Бард тоже слез с лошадки. Он старался выглядеть серьёзным, но глаза блестели, а на щеках горел румянец.

— Неплохо, да? — спросил Дорел, подмигивая ему.

— Нормально, — пожал плечами Бард, но голос предательски дрогнул.

Дорел усмехнулся и повёл их дальше, вглубь ярмарки. Они прошли мимо кукольного театра, где деревянные фигурки разыгрывали историю о глупом драконе и хитром рыцаре, и остановились у небольшого тира.

Движущиеся мишени в виде светящихся шаров метались по деревянному щиту с разной скоростью. Рядом стоял столик с дротиками, предназначенными для тех, кто не обладал магией, но хотел испытать свою меткость.

— О! — Бард замер. — Это...

— Хочешь попробовать? — Дорел склонился к нему. — Я научу.

Бард сглотнул. Боевыми заклинаниями он пока не пользовался. Профессор в Академии учил теории, а практикой предпочитал заниматься лишь с парочкой учеников. А дома отец никогда не учил его меткости.

— Я не умею, — признался он тихо.

— Было бы желание, — Дорел опустился на корточки, оказавшись на уровне глаз мальчика. — Умение придёт. Смотри.

Он аккуратно взял ладони Барда, складывая пальцы в правильный пасс.

— Не сжимай пальцы, Бард. Магия этого не любит. Она должна свободно течь по венам, а не быть ручьём, которому перегородили путь камнями. Чувствуешь? Вот здесь, — Дорел коснулся груди Барда чуть левее центра, где пульсировал поток. — Это твой источник. Он пока небольшой, но это и хорошо. В твоём возрасте с большим было бы управляться сложнее.

Бард сосредоточился. Мальчик чувствовал, как под ладонью Дорела разливается тепло, похожее на маленького светлячка.

— Теперь, — Дорел встал позади него и мягко взял его руку в свою. — Не нужно целиться в сам шар. Нужно целиться в пространство, где он будет через мгновение. Смотри не на шар, а чуть вперёд. Чувствуешь?

— Да, — выдохнул мальчик.

— Тогда пускай.

Из кончиков пальцев чуть дрожащей детской руки вырвалась тонкая серебристая струя. Она пронзила воздух и ударила в шар, который как раз оказался на её пути. Шар вспыхнул ярче и погас, превратившись в облачко искр.

— Десять очков, — объявил хозяин тира, удивлённо приподняв бровь. — Неплохо для первого раза.

Бард уставился на свою руку. Ликование переполняло. Он сделал это! Сделал сам!

— Ещё! — выпалил он.

Дорел отпустил его руку, отходя на шаг назад и предоставляя мальчику свободу.

— Теперь сам, — сказал он. — У тебя получится.

Бард выдохнул, прицелился. Четыре шара. Один, второй, третий — он попал в три из четырёх. Четвёртый ускользнул в самый последний момент.

— Шестьдесят очков! — хозяин тира присвистнул. — Парень, ты точно первый раз?

Бард опустил руку. В детских глазах плескался такой восторг, что Дорел едва не рассмеялся в голос.

— Отличный результат, — сказал Дорел, положив руку ему на плечо. — Для твоего возраста это выше среднего. Ты — молодец.

Он не стал говорить Барду, что шестьдесят — это, по сути, лишь чуть выше нормы. Зачем остужать его восторг? Парню нужна была вера в себя. Не его вина, что преподаватель в классе у него некомпетентен.

Не то чтобы Дорел был мастером. Боевая магия не была ему по душе. Но это было единственное, в чём отчим остался непреклонен — пасынок должен знать хоть азы боевой магии. Элитным бойцом Дорел, конечно, не стал, но постоять за себя мог.

— У меня получилось, — тихо сказал Бард. — В академии говорят, что я держу уверенный средний уровень и что из меня не выйдет учёного, как папа.

Дорел нахмурился. Никола все считали гением. Неудивительно, что преподаватели мерили мальчика по этой же планке.

— Учёного из тебя действительно не выйдет, Бард, — сказал он прямо, и мальчик вздрогнул, поднимая на него глаза. — А вот элитный боевой маг — вполне.

Бард моргнул.

— Боевой?

— Ага, — Дорел небрежно засунул руки в карманы штанов, прислонившись к деревянной балке тира. — Это не хуже, Бард. Просто это другое. Ты можешь стать очень хорошим боевым магом, если захочешь. У тебя есть потенциал. А ваш преподаватель — идиот, если этого не видит.

— Правда? — голос Барда дрогнул.

— Правда, — кивнул Дорел, без капли фальши во взгляде. — А теперь, — он хлопнул его по плечу, — скажи-ка мне, куда пропала твоя сестра?!

Миру они обнаружили у просторных вольеров, где разместились привезённые на ярмарку магические существа. Клетки были запрещены законом, но защитные вольеры из тонких светящихся линий не давали зверям выйти за пределы отведённой территории. Меры безопасности как для посетителей, так и для самих животных. Дети часто бывали любопытны и пытались погладить то, что гладить было смертельно опасно.

В одном из вольеров лениво перебирала лапами огненная саламандра. Её тело переливалось янтарём и золотом, а от кожи исходил едва заметный жар, который чувствовался даже через защитное поле. Рядом с ней на ветке дерева сидела птица с перьями, похожими на расплавленное стекло. Когда она взмахивала крыльями, в воздухе оставались светящиеся следы, медленно таявшие, словно утренний туман.

Дети смотрели на них с открытым ртом. Нечто подобное они видели разве что в учебниках, да и то на чёрно-белых картинках. Фанария опасалась приводить ребят на подобные ярмарки. Слишком много народа. Слишком большая вероятность, что наследников Никола Бунариса могли похитить ради выкупа.

Теперь беспокоиться об этом было поздно.

— Зверей же выпустят после ярмарки? — спросил Бард, переводя взгляд на Дорела. — Я читал, что их нельзя оставлять и запирать.

— Верно, — ответил Дорел. — Императорский закон запрещает держать магических существ в изоляции дольше срока, необходимого для обучения и показа. Постоянная изоляция нарушает баланс. Это сурово карается.

— А если их нельзя держать, зачем тогда ловить? — Бард нахмурился.

Дорел усмехнулся.

— Чтобы люди знали, кого в лесу бояться. И чтобы, — он подмигнул Мире, — когда красивая огненная птица опустится в саду, дети к ней не подходили. Они могут послать мощный огненный заряд. И не только крыльями. — Лицо Дорела исказилось в забавной гримасе, и дети захихикали.

Да, объяснение звучало разумно. Бард невольно отметил про себя, что Дорел умел говорить с ним не как с ребёнком, а как с равным. И это было... приятно.

— Мама бы не разрешила нам смотреть на магических животных, — тихо заметил Бард. — Она говорит, что многие из них опасные.

— Мама права, — согласился Дорел. — Некоторые из них опасные. Но если знать, как с ними обращаться, то можно попробовать подружиться. Я как-то раз в пещере с тувераском уснул. Только не спрашивай, что это за зверь. Даже вспоминать не хочу. Но мясо с моих косточек не обглодали, что я считаю несомненной победой. Бард, куда снова подевалась Мира?

Бард обернулся, ища взглядом сестру. И вдруг его лицо вытянулось. Мира за считанные мгновения умудрилась переместиться к дальнему вольеру, что стоял чуть поодаль от основной экспозиции. Он был поменьше, почти у самой земли, и внутри него копошились несколько пушистых комочков размером с крупную крысу.

— Марак меня раздери, — выдохнул Дорел, узнавая маленьких зверьков. — Вирушки.

Мужчина рванул вперёд, лавируя между зеваками, но было уже поздно. Мира сидела на корточках перед вольером, прижав пухлые пальчики к защитному полю. Сама конструкция вольера состояла из тонкой сети магических линий, замкнутой на единственном плетении. Без определённого ключа не открыть. Но дети обладают способностями с лёгкостью… устраивать взрослым неприятности и пролезать там, где иной взрослый застрянет. Мира просто провела ладошкой по краю плетения, и линии дрогнули, замерцали, а затем разошлись, с радостью уступая её настойчивости.

Из вольера выскочил первый серый лохматый комок с огромными круглыми глазами. За ним — второй, с рыжеватым отливом. Третья вирушка была почти чёрная, с длинным хвостом, который волочился по земле. Все три на мгновение замерли, будто оценивая ситуацию, а затем с молниеносной скоростью ринулись в разные стороны. Рыжая — под прилавок с пряниками, серая — в сторону толпы, ну а чёрная — прямо на дерево, росшее рядом с площадью.

Четвёртая уже собралась последовать за сородичами, но Дорел успел захлопнуть дверцу вольера за секунду до того, как та выскочила наружу. Сеть магических линий снова сомкнулась, блокируя выход. Маленький зверёк недоумённо ткнулся носом в преграду, пискнул и обиженно отступил вглубь.

Дорел выпрямился. Посмотрел сначала на дверцу вольера, потом на три разных направления, в которых скрылись сбежавшие вирушки, потом на Миру. Девочка подняла на него невинные глаза. В её руке всё ещё дрожал маленький, бессознательно сформированный магический отпечаток. Девочка улыбнулась няне очаровательной улыбкой:

— Они такие мягкие! Я хотела одного погладить!

Дорел перевёл взгляд на Барда. Мальчик лишь сглотнул. Он прекрасно понимал, что только что произошло. Вирушки не были опасны сами по себе, но их магический заряд… достаточно одной такой особи, чтобы обесточить целый квартал. Три, вырвавшиеся на свободу, могли запросто отрубить магическую энергию половине города.

И если стража узнает, что это его подопечные устроили такой переполох…

— Уходим, — прошептал Дорел. — Быстро. Молча. Желательно не бегом, а то все поймут, что это были мы.

Он схватил Миру за руку. Девочка, не понимая, что произошло, захныкала, но Дорел не обратил внимания. Второй рукой он схватил Барда за плечо и повёл их прочь от вольера, стараясь двигаться не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания. Люди глазели на огненных саламандр, смеялись над шутами и покупали сладкую вату. Никто ничего не заметил. Пока.

И никто не обратил внимания на мужчину с двумя детьми, спешно покидающего место катастрофы.

— Дорел, я не успеваю! — всхлипнула Мира, пытаясь вырваться.

— Тихо, маленькая госпожа, — прошептал он, не сбавляя шага. — Просто иди рядом. И не плачь.

Они прошли мимо ряда прилавков, нырнули в проход между двумя балаганами и вышли на другую сторону площади. Дорел знал, что охрана ярмарки скоро хватится пропавших зверьков. И тогда начнутся вопросы. Много вопросов. И если выяснится, что вирушек выпустила маленькая девочка, которую он, Дорел Торрес, брат императора, привёл на ярмарку без ведома матери…

— Дорел, а как же те, кто убежал? — спросил Бард, когда они уже вышли на тихую улочку. — Они же…

— Знаю, знаю, — перебил Дорел, присаживаясь на корточки перед детьми. — Мы сейчас найдём управляющего, и я скажу ему, что видел на свободе трёх вирушек. Маги-ловцы их быстро поймают. Это не проблема. Вопрос в другом, — он посмотрел на Миру. — Маленькая госпожа, тебе нельзя никому рассказывать, что это ты открыла вольер. Никому. Даже маме. Особенно маме.

— Почему? — Мира нахмурилась. — Мама сказала, что врать плохо.

— Мы не лжём, — Дорел снова забавно скривился. — Просто… если мама узнает, что мы были на ярмарке, — он сделал страшные глаза, — она будет беспокоиться. Она же думала, что мы дома, играем в шахматы и читаем книжки. А мы, выходит, её обманули. Ей станет грустно. И она уволит меня. Навсегда.

Мира заморгала, переваривая информацию.

— А ты не хочешь, чтобы мама тебя уволила? — спросила она.

— Дорел не хочет, потому что Дорел хочет стать нашим папой! — выпалил Бард.

— Бард! — возмущённо воскликнул мужчина. — Мира, вы мне нравитесь. И я хочу остаться вашей няней. Поэтому давайте договоримся, что маме ни слова про ярмарку, — он подмигнул, — а с меня сейчас конфеты. Договорились?

Мира задумалась. Конфеты звучали заманчиво. Но врать маме…

— Ты странный, — сказал Бард, но без осуждения, скорее с одобрением.

— Это комплимент, — кивнул Дорел. — Ну что, договорились?

— Договорились, — ответила Мира, и Дорел выдохнул с облегчением.

Он поднялся, оглянулся на площадь. Пока что всё было тихо. Никто не бегал, не кричал, не размахивал руками. Значит, вирушек либо ещё не заметили, либо уже ловят. Сейчас самое разумное — увести детей домой как можно быстрее и сделать вид, что они вообще никуда не выходили.

— Идём, — сказал он, беря детей за руки. — С драконом знакомиться будем в другой день. На сегодня я и так поседел на пару волос. Хорошо?

— Хорошо, — хором ответили дети.

На выходе с ярмарки они нашли управляющего, сообщив последнему о пустом вольере. Мол, проходили мимо, увидели, решили предупредить. Герои да и только.

Домой они добрались без приключений. Дорел впустил детей в дом, прикидывая, что сегодня ему удалось провернуть всё так, что его имя даже не всплыло в рапортах. Ведь если Фанария узнает, что её дети сегодня чуть не обесточили половину столицы…

Нет, он определённо безответственный нянь! Но самый, самый лучший!

Визуалы

Немного визуалов Фанарии и Дорела. Фан вышла уж слишком усталой, но с Дорелом в моем представлении - попадание 9 из 10 (пока ему волосы не состригли, но это уже спойлеры)

Глава 7

Лампадная, хоть и не была частью Управления исполнения законов и Королевской стражи, но соседствовала с ними. Это было удобно: не приходилось в случае необходимости ездить на другой конец города. А что удобнее всего – все три конторы имели общий архив.

Как сотрудник Лампадной, Фан имела полное право на посещение архива. Она могла запросить любые материалы, касающиеся городских происшествий, магических инцидентов и... медицинских заключений по линии Управления. Разумеется, в ходе служебной проверки, которой по факту не было. Женщина вздохнула. Использовать служебное положение ради личных целей? Но как иначе найти ответы на вопросы, которые не давали ей покоя?

В коридорах архива, к удивлению Фан, воздух был свежим. Обычно здесь отдавало затхлостью, пахло пылью и пергаментом. Где-то тихо тикали часы, отсчитывая отведённое ей время перерыва.

— Здравствуйте, — обратилась она к пожилому архивариусу за стойкой. — Мне нужны сведения по медицинским заключениям Управления о госпитализации Самарии Бунарис в клинику для душевнобольных.

Старик поднял на неё подслеповатые глаза.

— Разрешение есть?

Фан положила перед ним металлический значок с гербом Лампадной. Архивариус вгляделся из-за круглых очков и кивнул:

— Раздел третий, стеллаж двенадцать, зелёные папки. За час управитесь, госпожа? Архив закрывается на обед.

Фанария поблагодарила и скользнула между высокими стеллажами. Пальцы дрожали, когда она тянулась к зелёным корешкам.

Их было много. Сотни дел. Но когда знаешь, что ищешь, много времени это не занимает.

Папка с именем «Бунарис, Самария» была тонкой. Сразу видно – для Управления женщина не представляла никакого интереса. Внутри лежали всего три документа: распоряжение Управления о помещении в клинику, подписанное двенадцать лет назад, медицинское заключение и короткая справка о статусе пациентки.

Фанария пробежала по тексту глазами.

Не подвела её интуиция. Самария Бунарис была женой Родерика Бунариса. Даже не бывшей, хотя Никол и рассказывал ей до свадьбы, что мать выгнала отца из дома ещё в его детстве. Причины он не знал, но искренне верил, что мать не смогла стерпеть несколько занудный характер его отца. Зная Родерика, Фан прекрасно понимала свекровь. И втайне даже поддерживала. И искренне жалела, что не смогла познакомиться с этой женщиной до её смерти.

А теперь выясняется, что её свекровь не мертва, а душевнобольная.

На распоряжении стояла подпись Родерика. Её свёкор собственноручно поместил жену в лечебницу. Причиной было указано «хроническое душевное расстройство, сопровождающееся агрессией и бредовыми идеями».

Но в медицинском заключении значилось другое: «Пациентка Самария Бунарис высказала жалобы на головные боли. Признаков агрессии не проявляет. Рекомендовано наблюдение и курс успокоительных зелий».

Как интересно! Распоряжение и медицинское заключение противоречили друг другу. Если женщина не проявляла агрессии, на каком основании её заперли в клинике? И почему её собственный муж подписал бумаги о помещении жены в лечебницу, а не пытался лечить её дома?

В справке о пациентке Фан не нашла ничего интересного. Сведения о семье, возрасте, образовании, магическом потенциале и местах службы.

Фанария прислонилась спиной к холодному металлическому стеллажу. Что, если предположить, что Самария Бунарис не была сумасшедшей? Что, если её просто заперли в клинике, чтобы избавиться от неудобной жены? Что ещё скрывал Родерик? Знал ли Никол правду? Раньше Фан ответила бы, что, конечно, не знал! Не мог её собственный муж так поступить с матерью! Никол не такой!

Теперь женщина так в этом уверена не была.

Фанария вспомнила её слова о том, что она ищет сына. Неужели Самария действительно не знала, что Никол умер? Неужели её память не может запомнить последние события? Или ей просто… не сообщили?

Фан аккуратно поставила папку на место и выскользнула из архива. Архивариус проводил её взглядом, что-то бурча о невоспитанной молодёжи. На улице ветер дунул в лицо, остужая кожу, пока внутри неё полыхало пламя.

«Родерик хочет сделать то же самое со мной. Суд, обвинения в распутстве, попытка отобрать детей… Он хочет заставить меня сдаться. Или сломать. И наверняка останавливает его лишь то, что о судьбе экспедиции отца пока ничего не ясно, и они ещё могут быть живы».

Фан остановилась посреди улицы, переводя дыхание. В голове роились мысли, но одна из них была ярче остальных:

«А что, если Никол всё же знал? Что, если он тоже был частью этого плана?»

Мысль была чудовищной. Хотелось отгородиться от неё, но она не исчезала. Засела в глубине сознания, пуская корни.

Никол отцу никогда не нравился.

Фанария заставила себя успокоиться. Она не позволит Родерику сделать с ней то же, что он сделал с Самарией. А ещё она узнает, действительно ли её свекровь сошла с ума. А если нет – она обязательно её вытащит.

Должен же в их семье быть хоть один порядочный человек!

Вместо того чтобы сразу вернуться в основной отдел, Фан скользнула в боковой коридор, ведущий к служебной кухне. Время перерыва поджимало, но у неё было ещё минут десять, чтобы спокойно подумать за чашкой чая. Толли, к его чести, хоть и был старым ворчуном, но сотрудников чаем поил исправно. «Работа нервная, — приговаривал он. — Без подзарядки и с ума сойти можно. И кого на смену тогда ставить?»

На кухне никого не было. Фанария поставила на плиту старый медный чайник. И, дожидаясь, когда он закипит, достала из шкафчика щепотку сухих трав. Через пару минут чай был готов. Пока напиток настаивался, она присела на шаткий табурет у стола, сложила руки на потёртой клеёнке и уставилась на пар, струящийся над чашкой. Запах заваренных трав щипал ноздри, смешиваясь с привычным ароматом магического масла.

Итак. Что мы имеем? У Самарии наблюдаются пробелы в памяти. Женщина утверждала, что виной тому зелья, которые ей дают в клинике. А что именно дают — непонятно. Лекарь говорил о «лечебных настоях», но Фанария понимала, что беззащитной женщине под видом лекарства можно подсунуть совсем иное варево.

Значит, первостепенная задача — понять, чем именно её поят.

Фан закусила губу. Сейчас у неё было преимущество. Она оказалась членом семьи и, теоретически, имеет право на посещение. Если, конечно, муж не запретит. Но Родерику, скорее всего, было глубоко всё равно на супругу. Если запретов он не давал, то в первый раз её будут обязаны пропустить. Жена его сына — достаточно весомый аргумент, чтобы настоять на встрече.

И если она сможет навестить свекровь, то сумеет взять образец крови.

На официальный запрос проверки крови можно даже не рассчитывать. Доказательств нет, Самария сама на проверке настоять не может. Значит, нужен артефакт. Денег на покупку ридерного артефакта у неё не было. Зато были запчасти в домашней лаборатории. Можно и самой сделать артефакт, который сможет разложить компоненты зелья в крови Самарии. Где-то в тетрадях мужа был черновик схемы, позволяющей вычленять магические следы веществ. Если модифицировать его, добавив несколько слоёв фильтрации...

Теоретически можно попытаться понять, чем именно поят Самарию. И если удастся выявить состав, можно будет сделать нейтрализатор, хотя бы ослабить действие отравы, если это действительно отрава. Только кровь нужно брать сразу после приёма зелий. Узнать расписание клиники, в том числе и приём лекарств, можно будет у лечащего врача. Если артефакт выявит что-либо подозрительное, можно будет обратиться в Управление исполнения законов. Или даже к императору.

Если же Самария больна по-настоящему...

Фан устало потёрла шею. Нет. Слишком много «если». Сначала артефакт. Потом — посещение. А потом думать, что делать дальше.

Вот куда она лезет? Она же с Самарией даже не знакома! Её сын… Стоп! Стоит подумать: если свекровь оказалась в клинике с подачи свёкра, и её можно вернуть в адекватное состояние, то Фанария получает союзника в борьбе с Родериком. А вдвоём всегда проще, чем одной. К тому же, бабушка может сидеть с внуками, пока Фан будет работать. Так можно сэкономить на няне.

Мысль о том, чтобы уволить Дорела, вдруг неприятно кольнула. Но Фанария решила подумать об этом позже.

Она поднялась, поправила платье и направилась в сторону основного отдела. В голове вдруг стало удивительно ясно, когда появилась цель.

Фанария толкнула дверь Лампадной и поняла, что за время её перерыва, видимо, произошло немало интересного!

В помещении царил хаос. Маги-операторы метались между пультами, надрывая голоса в попытке перекричать друг друга. Проекционная карта пульсировала всеми цветами радуги, напоминая Фанарии старый магический светильник Миры, когда тот сбоил. Красные, жёлтые, зелёные и даже фиолетовые огни вспыхивали и гасли с пугающей хаотичностью, накладываясь друг на друга и создавая какофонию сигналов.

Толли стоял в отчаянии, вцепившись одной рукой в седые волосы, а второй стуча по столу и выкрикивая что-то Римчу Парнесу, вперемешку с бранными словами. Что именно, Фан не расслышала, слова тонули в общем гомоне.

Женщина приблизилась к начальнику, лавируя между мечущимися коллегами.

— Господин Толли, что произошло?

Толли обернулся к ней, и в его глазах промелькнула искра облегчения.

— Бунарис! Хвала Мараку, вы пришли! — выдохнул он, хватая её за локоть и подтаскивая к мерцающей карте. — У нас беда! Мне сейчас нужны все свободные руки. Не свободные тоже. На ярмарке служащие умудрились плохо закрыть вольер с вирушками, и три твари вырвались на свободу! Их, конечно, уже поймали, но пока они бегали по городу...

— Натворили дел, — закончила за него Фанария, всматриваясь в хаотичную карту.

— Именно! — Толли махнул рукой в сторону пульта. — У нас теперь сигналы по всему городу! Один Марак знает, из-за чего! Ясно, что частично сигналы появляются от магических возмущений, которые оставили после себя эти проклятые зверьки! Но ведь могут быть и настоящие! Специалистов-артефакториков вызвали, но они, как всегда, прибудут только через два часа. А сейчас нам нужно определить, что тут настоящее, а что — нет!

Фанария перевела взгляд с начальника на проекционную карту. Пульсирующие огни действительно создавали мешанину, в которой невозможно было разобрать ничего вразумительного. Обычные красные сигналы тревоги терялись среди хаотичных зелёных и фиолетовых вспышек. Одним словом – бардак!

— Господин Толли, — Фан уже направилась к пульту управления, — разрешите мне посмотреть? Я, кажется, поняла, в чём дело.

Толли удивлённо приподнял бровь, но кивнул. За то короткое время, что Бунарис проработала в его отделе, он успел понять, что женщина далеко не так проста. А ещё умна. Да и хуже, чем есть сейчас, уже не сделаешь.

Фанария опустилась на колени перед пультом и заглянула под столешницу, где находилась панель доступа к артефакту проекции. Она уже успела разобраться в его устройстве. Принцип был прост: магические потоки, вливаемые операторами, проходили через систему рунных фильтров и преобразовывались в визуальные сигналы на карте. Если вирушки нарушили магическое поле города, то настройки просто пошли не по тем потокам.

Пальцы Фанарии пробежали по панели, корректируя потоки. Стоило чуть сместить частоту фильтрации, добавить сглаживающий слой к рунам стабилизации...

Через пару минут проекционная карта всеми цветами радуги пульсировать перестала. Хаос утих, оставляя после себя лишь привычные красные и жёлтые огни. Правда, наложение слоёв проекции было сбито. Но карта была хотя бы рабочей.

— Ну вот, — сказала Фанария, поднимаясь и отряхивая юбку. — Теперь на карте только настоящие сигналы.

Проекции, правда, оказались разбросаны по временным зонам, показывая одновременно и тех, кто шёл по улице в настоящий момент, и тех, кто был там пару часов назад. Нужно было синхронизировать временные слои, и карта будет работать в штатном режиме.

— Удивительно, — пробормотал Толли, подходя ближе и с уважением глядя на неё. — Откуда вы это знаете, Бунарис? Я даже не подозревал, что в нашем артефакте есть такая настройка.

— Я просто разобралась в принципе действия, — пожала плечами Фанария, не оборачиваясь. — Когда вливаешь магию каждый день, начинаешь понимать, как устроен механизм. У этого артефакта довольно логичная структура, если присмотреться.

Толли хмыкнул, но больше ничего не сказал. Он отошёл к пульту, отдавая распоряжения операторам, чтобы они начинали разбирать сигналы по новой.

Фанария выпрямилась, удовлетворённо оглядывая свою работу. Сигналы горели ровно, хотя их местоположение всё ещё требовало уточнения.

Взгляд невольно зацепился за один из секторов, где располагалась ярмарка, откуда сбежали злополучные вирушки. А потому ничего удивительного не было в том, что на проекции, отображающей временной слой прошлых часов, она увидела три знакомые фигуры. Они двигались не быстро, но уверенно, покидая территорию ярмарки и направляясь в сторону выхода.

Фанария едва не зарычала.

Она узнает эти силуэты где угодно. Маленькая девочка в платьице в цветочек, которую вёл за руку высокий мужчина с рыжеватыми волосами, собранными в небрежный хвост. Рядом с ними, чуть позади, шёл мальчик, серьёзность которого совершенно не вязалась с его возрастом и ростом.

Дорел. Бард. Мира.

Фанария не верила своим глазам. Они же должны были быть дома! Так почему она видит их на ярмарке за несколько часов до того, как оттуда сбежали вирушки?!

Вирушки! Всё понятно! Зверьки сбежали не сами! Фан даже сама не могла ответить, с чего решила, что это их рук дело. Но сомнений у неё не оставалось.

Она убьёт их! Этому рыжему придурку конец! Официально!

— Бунарис? — голос Толли вырвал её из оцепенения. — Вы чего застыли? Что-то не так?

Фанария медленно повернула голову к начальнику. На её лице застыла смесь ярости, неверия и ледяного спокойствия.

— Всё в порядке, господин Толли, — сказала она ровным голосом, на который в настоящий момент даже не могла рассчитывать. — Просто... проверяю настройки. Всё работает.

Она ещё раз взглянула на проекцию. Фигуры уже скрылись за пределами ярмарки, направляясь в сторону дома.

Этот проходимец вывел их в город, не спросив её разрешения? Она обещала ему, что превратит его в жабу?! Ну вот и отлично! Пусть учится квакать! И в настоящий момент ей абсолютно плевать, что превращением она угрожала ему совсем по другому поводу!

Она заставила себя глубоко вдохнуть. Не сейчас. Она на работе и не может сорваться. Не может бросить пульт и бежать домой, чтобы устроить скандал. Сначала нужно закончить смену.

Но как только она вернётся...

Фанария сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

В голове уже прокручивался длинный список вопросов, которые она задаст этому самоуверенному рыжему типу, как только переступит порог дома.

На проекцию странного незнакомца, проводившего взглядом её троицу у самого дома, Фанария внимания, увы, не обратила.

Глава 8

— И долго они в догонялки играть собираются? — спросила Мира, с любопытством наблюдая за мечущимися по комнате фигурами.

— Не знаю, — Бард скрестил руки на груди, но в уголках губ притаилась едва заметная улыбка.

— Мама злится, — Мира нахмурила бровки. — Ей не нравится эта игра, Бард. Тогда почему она в неё играет?

— Маме нравится, — ответил Бард, наблюдая за тем, как Дорел в очередной раз уворачивается от заклинания трансформации. Заклинание пролетело мимо, и кастрюля, стоявшая на плите, превратилась в очередную статуэтку в виде коричневой жабы. — Если бы маме не нравилось, она бы не играла.

— Но...

— Взрослые странные, — перебил сестру Бард, кивая в сторону матери.

Фанария разразилась гневной тирадой, обещая Дорелу превратить его не просто в жабу, а в жабу с бородавками и в придачу с ведром крапивы в качестве кровати.

Мира прищурилась. Да, пожалуй, Бард прав. Взрослые действительно странные. Когда они взрослеют, то определенно в чем-то глупеют. Девочка вгляделась в материнское лицо. Щёки раскраснелись, голос срывался на крик, а глаза метали молнии. Вот только помимо гнева в них плясали смешинки.

Как можно одновременно и злиться, и веселиться?

В этот момент Дорел, ловко перепрыгнув через опрокинутый стул, оказался у стены. Фанария уже сложила пальцы в новый пасс, готовя новое заклинание. Серебристый свет пульсировал на кончиках пальцев. Дорел же, вместо того чтобы уворачиваться, решил, что пришло время для новой тактики.

Он ринулся вперёд, сокращая расстояние, и Фанария на мгновение растерялась. Такого манёвра она не ожидала. Заклинание сорвалось с пальцев, но ушло в потолок. Дорел обхватил руками поперёк туловища и прижал её руки к бокам.

— Ах ты! — Фанария попыталась вырваться, дёрнулась, но хватка оказалась неожиданно крепкой. — Отпусти! Немедленно!

— Не выйдет! Я помню угрозы про жабу с бородавками, — прошептал Дорел прямо ей в ухо. От тёплого мужского дыхания на её коже по спине пробежала дрожь. — Боюсь, что от меня в таком виде толка не будет. Госпожа Бунарис, вы готовы лишить детей такого замечательного попечителя? И себя — такого... занимательного собеседника?

Фанария дёрнулась. Бесполезно! Дорел лишь с виду казался неуклюжим и тощим, а на деле... В груди бешено колотилось сердце. Фан отчаянно пыталась убедить себя, что это последствия гнева. А вовсе не того, как бережно и в то же время властно сжимали её руки Дорела.

Нет, у неё определенно не подкашивались колени от ощущения тёплого живого тела за спиной! И запах магии и старой бумаги совсем не кружил ей голову! Вот ещё!

Вот только убивать Дорела ей... расхотелось. Совсем.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она, но голос предательски дрогнул.

— Лгунья, — тихо ответил Дорел, и мужские губы совершенно случайно коснулись её виска. Едва-едва. Мимолётный поцелуй, который и поцелуем-то назвать было сложно. Но он был.

Фанария закрыла глаза на секунду. В комнате воцарилась тишина.

— Мам, — сказал Бард, не поднимая глаз, — мы, наверное, пойдём. Почитаем в детской?

— Да! — подхватила Мира, соскальзывая со стула. — И вообще, нам тут с вами... не интересно!

— Дети, это замечательная идея! — воскликнул Дорел.

Бард ушёл, увлекая сестру за руку к двери. Фанария открыла было рот, чтобы возразить, но Дорел шепнул ей прямо в ухо:

— Не надо. Нам и правда нужно обсудить столь бурную реакцию с твоей стороны на простую прогулку.

Фанария выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. Она перестала сопротивляться.

— Ты всё равно идиот, — сказала она тихо.

— Это я уже слышал, — усмехнулся Дорел. — Итак, госпожа Бунарис. Да, я не спросил вашего разрешения на посещение ярмарки. Виноват, каюсь, но вы нам запретили куда-либо из дома выходить! Вот мне и интересно, с чего такая реакция? Это нормально — вывести детей на прогулку.

— Отпусти меня!

— В жабу превращать не будете?

— Не буду. Я успокоилась. Налей чаю.

Дорел медленно разжал руки. Фан поспешно отошла к столу, поправляя сбившееся платье. В плечах чувствовалась дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. Дорел поймал себя на мысли, что хочет вновь её обнять, но вместо этого молча подошёл к плите и поставил на огонь чайник. Когда вода закипела, мужчина налил две кружки мятного травяного настоя с лёгкой горчинкой, который Фанария любила заваривать по вечерам. Он поставил одну кружку перед ней, вторую взял себе и сел напротив.

Фанария обхватила пальцами горячий фарфор, но пить не спешила. Смотрела куда-то сквозь стол, в себя. Дорел терпеливо ждал, не торопя и не задавая вопросов, пока она соберётся с мыслями.

— Дело не в тебе, — сказала она наконец тихим хриплым голосом. — Мне совсем не нравится держать детей взаперти.

Дорел молчал.

— Просто… — Фанария сжала кружку сильнее, — каждый раз, когда Никол выходил с ними гулять, что-то случалось.

— Что именно? — спросил Дорел мягко.

Она подняла на него глаза. В них уже не было гнева. Только усталость и старая застаревшая боль.

— Когда Барду было четыре, а Мире два, Никол решил, что будет хорошо сводить их в парк. Они хотели посмотреть на уток. Дети были в восторге. Я тоже. Ещё подумала тогда, что вот он и отвлёкся от высокого и наконец снизошёл до собственных детей. Что он наконец-то хочет быть отцом. — Она горько усмехнулась. — Я тогда ещё верила в это.

— Что случилось?

— Бард потерялся. — Фан нарочито равнодушно пожала плечами. — Никол отвернулся на минуту. Обернулся — а Барда нет. Где он его искал и искал ли вообще, мне неизвестно. Барда привела служанка нашей соседки. Я оставила сына со слугами и отправилась искать мужа. Он даже к стражам не додумался заглянуть, чтобы помогли. — Она прервалась, сглотнула. — Я не спала три ночи. Всё думала, что могло случиться.

Дорел не перебивал.

— Второй раз, — продолжила она, и голос её стал ещё тише, — случился с Мирой. Ей тогда было три. Погналась за голубями. Я всегда запрещала бегать где-то, кроме сада. Знала, насколько она подвижна. Иногда бежит вперёд, даже не смотря под ноги, часто падает. В тот раз она рассекла лоб об угол фонтана. — Фанария коснулась пальцами собственной брови, будто показывая, где именно. — Два шва наложили, потому что для магического лечения она ещё была слишком маленькой. У неё остался шрам, если присмотреться.

Дорел помолчал. Потом спросил:

— Я правильно понимаю, что ещё случаи были?

Фанария вздрогнула.

— Да. Как-то Никол вывел их погулять в городской сад. И вдруг к нему подошёл незнакомый мужчина. — Она поморщилась, будто воспоминание было физически болезненным. — Начал кричать и требовать деньги. Схватил Никола за камзол и начал трясти его. Бард потом говорил, что дядя сказал что-то про «процент» и «завтра будет поздно». Дети испугались, и Мира отказалась спать одна той ночью. Никол сказал, что это просто сумасшедший. Или вор. Я тогда поверила.

— А теперь думаешь иначе?

— Да. — Она медленно покачала головой. — Думаю, это действительно был один из первых кредиторов.

Дорел молчал, давая ей пространство.

— А последний раз, — Фанария перевела дыхание, — был самый страшный. Мы пошли гулять все вместе. Никол, мой отец и я с детьми. Мы с папой отошли на минуту, а когда я обернулась, увидела, что Никола с Мирой нет, а какой-то мужчина держит Барда за руку и тянет к себе. — Её голос дрогнул.— Я бы добежать не успела, но успел отец. Схватил того человека за плечо, и тот отпустил Барда.

— Вы передали его стражам? — уточнил Дорел.

— Нет. — Фанария покачала головой. — Он быстро скрылся, а я была до того напугана, что об этом совсем не подумала. Папа успокаивал меня, ему тоже было в тот момент не до незнакомца. Но потом… — Она замолчала, обдумывая. — На одном из приёмов госпожа Терессия высказала мысль, что тот человек мог хотеть получить выкуп. Никол всегда выглядел как богатый человек. Вот мужчина и решил, что Бард может стать идеальным заложником. Если бы отец не успел… Никто не знает, что было бы.

Она подняла глаза на Дорела.

— Ты понимаешь теперь? Я просто панически боюсь, что если они выйдут из дома без меня в следующий раз, это будет последний раз, когда я их увижу. Я борюсь с этой Фанарией. Через силу отпускаю их гулять в саду. Но каждый раз невольно думаю: «А что, если в этот раз я не успею?»

Дорел медленно отодвинул свою кружку.

— В этот раз с ними ничего не случилось, — сказал он тихо. — Я бы не позволил.

Фанария фыркнула.

— Ничего не случилось? А как же вирушки? И сошедшая с ума проекционная карта?

— Данные обстоятельства были вне рамок контролируемого эксперимента! В следующий раз я их обязательно учту.

Дорел поднялся, обошёл стол и сел на корточки рядом с её стулом. Он не касался её. Просто был рядом.

— Я не могу обещать, что с ними ничего не случится, — сказал он. — Я не Марак и не всевидящий. Но я могу обещать, что сделаю всё, чтобы они были в безопасности. Даже если мне придётся стоять между ними и любым, кто посмеет подойти. Я не дам им пропасть. Никогда.

Фанария медленно повернула голову и посмотрела на него. Почему-то Николу она не верила. Дорелу верить хотелось.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Ты мог бы найти любую другую работу. Но ты сидишь с моими детьми. Зачем?

Дорел улыбнулся краешком губ, но глаза остались серьёзными.

— Если я скажу, что из-за тебя, я очень тебя напугаю? — Он чуть наклонил голову. — Может быть, я в тебя влюблён! Не думала о таком?

Фанария тихо рассмеялась.

— Ты невыносим, — сказала она наконец. — Мы познакомились всего-то пару недель назад. И когда это ты успел в меня влюбиться?

— Дурное дело не хитрое, — улыбка Дорела стала чуть шире.

— Шутка вышла неудачной, Дорел! Я не роковая женщина, в которую можно влюбиться за пару недель. Так что, прости, но я в это не верю.

— Неудачная, так неудачная. — Дорел поднялся с колен, отряхивая штаны. — Но пока вам нужна помощь, госпожа Бунарис, я не уйду. Даже если превратишь меня в жабу. Я буду сидеть на твоём столе и квакать советы.

Фанария снова фыркнула.

— Идиот.

— Твоими устами, госпожа Бунарис.

Она покачала головой, но в уголках губ уже пряталась улыбка. А на душе вдруг стало легче.

Вечером Дорел не ушёл. В её доме из-за вентиляционных тоннелей можно было расслышать, что говорят в другой части дома. А там нянь рассказывал её детям сказку. Странный! Но... Фан тряхнула головой. Неужели она им... увлеклась? Хотя, признаться, его отношение к детям подкупало. Никол и сказки были несовместимы, хотя Дорел тоже, по его признанию, изобретатель.

Фанария сидела в своей маленькой домашней лаборатории, которая располагалась в подвальном помещении. Когда-то Никол оборудовал её для их исследований. А ещё, чтобы перепачканная в чернилах Фан могла работать, не попадаясь на глаза гостям. Теперь она принадлежала только ей. Полки были заставлены банками с реактивами. На столе, заваленном чертежами и деталями, лежал раскрытый блокнот мужа.

Эта наработка действительно целиком и полностью принадлежала Николу, хотя Фанария и не представляла, для чего ему мог понадобиться данный артефакт. Они всегда черпали вдохновение для своих идей из жизни. А тут… Он начал его пару лет назад в надежде разработать зелье, способное выводить из организма посторонние магические примеси. Потом проект забросил.

Впрочем, какая теперь разница? Мужа могли и попросить, хорошо заплатив, сделать новый образец.

Она провела пальцем по строчкам. Схема, конечно, сырая. Не для массового рынка, однозначно. Она знала, что в лечебных и судебных лабораториях используют куда более внушительные и сильные модели. Но артефакт Никола, в отличие от них, можно было использовать для домашнего применения.

Пальцы женщины ловко орудовали пинцетом, соединяя тонкие медные жилы с крошечными рунными пластинами. Руки двигались почти машинально, кожа покрылась мелкими царапинами. Раньше работа действовала на неё почти медитативно. Но сегодня даже она не могла заглушить голоса, доносившиеся сквозь стену.

Дорел что-то тихо рассказывал, и она различала то серьёзные, то игривые модуляции в его голосе. Кажется, он изображал дракона. И звучал так убедительно, что Фанария на мгновение замерла, прислушиваясь.

— …И тогда дракон сказал: «Маленькая принцесса, если ты не съешь свою кашу, я превращусь в лягушку. И будешь ты тогда всю жизнь с лягушкой разговаривать, а дракона не увидишь!» — вещал Дорел театральным шепотом.

Интересно, он про лягушку говорит лишь потому, что сегодня по чистой случайности не стал жабой?

Потом услышала, как хихикнула Мира, как фыркнул Бард с явным одобрением. Фанария покачала головой, вздохнула и вернулась к артефакту.

Прошло около получаса, когда она услышала лёгкие шаги в коридоре. Дверь в лабораторию приоткрылась без стука. Дорел просунул голову в щель, и его растрёпанные от вечерних игр рыжие волосы упали на глаза.

— Я не помешаю? — спросил он тихо.

— Ты уже помешал, — ответила Фанария, не поднимая глаз. — Но дракона у тебя изображать получается отлично.

— Правда? Я брал уроки у одного настоящего. — Дорел вошёл в комнату, держа в руках тарелку с дымящимся рагу. От аромата овощей, залитых густым соусом, у Фанарии заурчало в желудке. За работой она и не заметила, как проголодалась.

— Ты не спустилась к ужину. Проголодалась? — спросил он, ставя тарелку рядом с чертежами.

— Я не голодна, — соврала она, но желудок с ней не согласился.

— Твоё брюхо говорит громче твоих слов, госпожа Бунарис, — усмехнулся Дорел. — Поешь. Дети уже спят, хотя я подозреваю, что Бард на самом деле смотрит книжку с картинками под одеялом с магическим светильником. Я был таким же.

Фанария с сомнением посмотрела на тарелку, потом на Дорела. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, с лёгкой улыбкой. Забота. Когда последний раз заботились о ней самой? Наверное, чуть больше года назад, перед тем как отец отправился в экспедицию.

— Спасибо, — сказала она коротко и взяла вилку.

Рагу было сытным и на удивление вкусным. Фанария поняла, что действительно не помнит, когда сегодня ела в последний раз. Она проглотила пару кусков и почувствовала, как силы возвращаются.

Дорел тем временем подошёл к столу и склонился над чертежом. Взгляд профессионально скользнул по линиям, и Фанария насторожилась.

— Не трогай, — резко сказала она.

— Я уже сказал, что разработки твоего мужа меня не интересуют.

«В отличие от его вдовы!» — подумал про себя Дорел.

— Фильтрация по трём слоям? — он приподнял бровь. — Это для чего?

— Анализы проводить, — уклончиво ответила Фан, отодвигая тарелку.

— Я вижу. — Дорел провёл пальцем над листом, не касаясь бумаги. — Но для чего она тебе?

Фанария хотела сказать, что это не его дело. Но… усталость и забота сделали её более сговорчивой. И менее подозрительной.

— Для анализа крови, — сказала она наконец. — Я подозреваю, что мою свекровь травят в клинике для душевнобольных.

Дорел замер.

— Твоя свекровь в клинике для душевнобольных? — недоверчиво спросил Дорел.

Фанария кивнула.

— Это та женщина, которую я встретила на Садовой. И с удивлением узнала недавно, что мы родственницы. А в клинике другая женщина передала мне записку. — Фанария выдвинула ящик стола и достала скомканную бумажку. — Она просит о помощи. Говорит, что не больна.

Дорел взял записку, быстро пробежал глазами по неровным строкам. На его лице не отразилось удивления, лишь задумчивость.

— И ты хочешь узнать, действительно ли она больна, — сказал он спокойно.

— Да. — Фанария подняла на него взгляд. — И если окажется, что это отрава, я смогу это доказать.

Дорел вернул записку, но его рука задержалась над столом, коснувшись края блокнота Никола.

— Давай помогу.

— Ты знаешь эту схему? — удивилась Фанария.

— Третий слой фильтрации не был заложен в оригинале. — уклончиво ответил Дорел, и его губы тронула лёгкая усмешка. — Ты добавила его, верно?

Фанария прищурилась. Как он понял это за несколько секунд?

— Я… — начала она, но Дорел перебил её, подняв руку.

— Прости. Я не хочу лезть в твои дела. Но помочь тебе хочу.

— Забыла спросить. А с каких пор мы с тобой на «ты»?

— С тех самых, когда ты сегодня ворвалась в дом разъярённой фурией.

Фанария замялась. В голове боролись два голоса: один требовал не пускать его в святая святых. Другой шептал, что одной ей придётся провозиться с этим артефактом несколько дней.

В конце концов она решилась. Ей самой всё равно не дадут открыть новые патенты, так… какая по сути разница?

— Ладно. — Она подвинула блокнот поближе к нему. — Я хочу объединить третий слой с рунной сеткой стабилизатора. Вот тут у меня не сходится.

Следующие три часа пролетели незаметно. Дорел не перебивал, не задавал глупых вопросов, работал быстро и удивительно аккуратно. Мужские пальцы двигались так же ловко, как её собственные, и вскоре они синхронно соединяли, накладывали и настраивали узлы артефакта.

— Я думала, ты соврал насчёт изобретателя, — сказала она, когда они закончили настройку третьего слоя. — Теперь вижу, что ошиблась.

— Я — человек с богатым прошлым, — усмехнулся Дорел.

— Ты отмахиваешься от вопросов, как мух от булочки.

— Это часть моего очарования.

Фанария фыркнула, но спорить не стала. В какой-то момент она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё с теплотой. Фан отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Готово, — объявила она, откладывая пинцет. — Осталось только проверить работу.

— Проверим завтра, — сказал Дорел, и в его голосе прозвучала та самая настойчивость, которую она начала узнавать. — Можно спросить? Как так получилось, что после смерти мужа ты осталась совсем одна? Неужели совсем не осталось родственников или друзей?

Фанария вздохнула. Вопрос звучал без праздного любопытства, только с желанием понять. Она помедлила, крутя в пальцах пинцет, прежде чем ответила:

— Нет. Никого.

Дорел молчал, давая ей время.

— С друзьями как-то не сложилось. Отец больше года назад уехал в экспедицию в западные земли, — продолжила она безжизненным голосом, словно рассказывала чужую историю. — Известный магический инженер просто не мог усидеть на месте, когда появилась возможность испытать новые корабли на магической атморфной тяге. Он никогда не мог усидеть.

— Я слышал об этом. Шервин Аршел получил место главного инженера на практических испытаниях для кораблей дальнего плавания.

— Связь пропала. Штормы в Западном море не редкость. А им нужно было пересечь Адрессово море, чтобы добраться до порта Гарсии. Но корабли в штормах тонут, магические каналы рвёт, как нитку. Последнее письмо пришло восемь месяцев назад. А потом — тишина. — Она пожала плечами. — Может, они мертвы. Может, смогли успешно пересечь море и уже возвращаются назад. Я не знаю. И уже смирилась с тем, что могу и не узнать.

Дорел не сказал дежурного «всё будет хорошо», за что Фан была ему безмерно благодарна.

— А мать?

Фанария подняла на него глаза. На мгновение в них мелькнуло что-то острое, болезненное, но она быстро взяла себя в руки.

— Мать живёт в десяти минутах езды от столицы, — ответила она сухо. — Мы не виделись двадцать пять лет.

— Почему? — спросил Дорел тихо.

Фанария опустила взгляд на чернильные пятна на руках. И заговорила медленно, словно вытаскивая слова из глубины:

— Она была слишком молода, когда её выдали замуж за моего отца. Детей она... не хотела. Поначалу ещё старалась быть хорошей женой, но с отцом было сложно. Он вечно в работе, вечно на испытаниях. А она сидела одна в маленьком доме в столице, с младенцем на руках. — Фанария горько усмехнулась. — Наверное, ей казалось, что жизнь кончилась и она угодила в клетку, из которой нет выхода.

— И что случилось?

— Как-то отец вернулся с испытаний пораньше, — продолжила Фанария, и голос её стал почти шёпотом. — Мать сказала, что хочет сходить к подруге. Вышла из дома и больше не вернулась.

Дорел молчал.

— Мне было пять, — сказала Фанария. — Я мало что помню. Отец стал мне и отцом, и матерью. Только совсем перестал говорить о ней. Словно её никогда не существовало.

— И ты не пыталась наладить с ней отношения, когда выросла?

— А зачем? — Фанария подняла на него глаза. — Она сама выбрала уйти. Я её не виню. Но и любить не могу. Мы чужие люди. К тому же я не знаю, хочет ли она, чтобы я её нашла.

Дорел медленно выдохнул. Он смотрел на неё долго, но без жалости. С пониманием, которое Фанария не могла объяснить, но чувствовала кожей.

— Ты слишком привыкла нести всё сама, — сказал он наконец. — Просить о помощи — неплохой навык. Даже сказал бы, полезный.

— А есть кого просить? — усмехнулась она.

— Меня, например.

— Дорел, мы знакомы всего ничего.

— А вот это, — он чуть улыбнулся, — как раз не имеет значения, если человек готов тебе помочь.

Фанария покачала головой, но улыбка тронула уголки её губ.

— Ты какой-то... нереальный, — сказала она. — Слишком хороший, чтобы быть правдой.

— Может, я просто хорошо притворяюсь.

— У тебя плохо получается.

— Это потому что я не притворяюсь, — тихо сказал Дорел.

Она задержала на его лице взгляд. Внутри что-то дрогнуло. Фанария отвела глаза первой.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за помощь.

— Сходить с тобой в клинику? — подмигнул Дорел.

— Лучше посиди с детьми, — усмехнулась она. — Хватит и меня одной, которая явно лезет не в своё дело.

Они вышли из лаборатории вместе. В доме было тихо, дети спали. На лестнице, ведущей на второй этаж, горел магический светильник. Фанария остановилась у первой ступеньки и обернулась.

— Дорел, — сказала она. — Спасибо, что ты есть.

Он улыбнулся.

— Я никуда не уйду, Фан, — сказал он тихо.

Она фыркнула и, покачав головой, начала подниматься по лестнице. Но на середине остановилась, обернулась и сказала:

— Спокойной ночи, Дорел.

— Спокойной ночи, госпожа Бунарис, — ответил он.

Дорел вышел из её дома. В голове роились новые расчёты, планы и пути, как можно помочь, защитить, спасти. Он был машиной вероятностей, живым артефактом, который просчитывал всё до мелочей.

Он обещал брату, что будет использовать Марши только в вопросах государственного значения. Но ведь можно разок и отступить от обещания. Правда ведь?

Глава 9

За окном моросил дождь, противно барабаня по подоконнику. Фан с тоской посмотрела на небо. В такую погоду хотелось закутаться в плед и остаться дома, а не идти в Лампадную, перепрыгивая через лужи. Стоило только представить, как всю смену придётся провести в промокших туфлях, как женщину передёрнуло. Но увы, выбора не было. К тому же она планировала заскочить перед ночной сменой в клинику, чтобы опробовать артефакт.

На кухне было тихо. Только чайник тихо шипел на плите. Дети играли в детской, Бард практиковался в новом заклинании, которое сегодня изучали в академии. Помощи пока не просил, и Фан не вмешивалась, перебарывая в себе настойчивое желание открыть дверь детской и дать пару дельных советов. Она вспоминала себя в детстве, когда терпеть не могла вмешательство отца. Поэтому заключила с сыном договор — она не вмешивается, пока он сам не попросит.

Фанария переоделась в рабочее платье, собрала волосы в строгий узел и теперь торопливо допивала остывший чай, поглядывая на небольшую сумку, в которой лежал артефакт.

Из гостиной послышались шаги, и в дверном проёме появился Дорел. Фан отметила отсутствие на его лице фирменной лучезарной улыбки. И то, что рыжие волосы были причёсаны, что само по себе уже было странным. Под глазами залегли тени, а взгляд стал рассеянным и отстранённым. Он молча прошёл к столу, налил себе чаю и сел за стол, уставившись в одну точку на стене.

Фанария нахмурилась. Что-то было не так. Дорел обычно искрил энергией, являясь воплощением оптимизма, даже когда валился с ног от усталости. А сегодня парень казался... скучным. Словно губка, из которой выжали воду, а потом забыли наполнить её заново.

— Ты сегодня какой-то... — начала она, подбирая слова, — молчаливый.

Дорел вздрогнул, словно очнувшись от сна, и перевёл на неё взгляд. На мгновение в серых глазах мелькнула тревога. Но он быстро взял себя в руки.

— Всё в порядке, — ответил он, но Фан не поверила. Уж слишком неубедительно звучал его голос.

— Не похоже, — мягко настаивала Фанария. — Что случилось?

Дорел помедлил, покрутил в пальцах чашку, затем тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу.

— Да так… Подруга капризничает, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Отказывается работать, понимаешь? И слушаться не хочет. Не во всём, а в том, что касается... Впрочем, не важно.

Фанария моргнула. Подруга? Вот дура! Конечно, у него есть подруга! А она уже...

Дорел вдруг резко поднял на неё глаза, в которых плескалась настоящая паника.

— Это не то, что ты подумала! — выпалил он, чуть не опрокинув чашку. — Никаких любовных увлечений! Это… Это просто помощница. Друг! Она вообще ребёнок, в каком-то смысле. Глупая, несмышлёная! Она даже не…

Он запнулся, поняв, что выдал слишком много. Не то чтобы ему о Марше нельзя было рассказывать... Прямых запретов никто не давал, лишь потому что Дорел и сам понимал, что машина предсказаний — совсем не то изобретение, о котором стоит хвастаться направо и налево. А потому отношение самого Дорела влияло на решения как отчима, так и брата. И всё же парень застыл с открытым ртом, глядя на Фанарию с ужасом. Она не случайный прохожий. Она тоже изобретатель, и чисто теоретически могла бы заинтересоваться. И захотеть повторить.

А что после этого с наметками и чертежами станет делать женщина, по самые уши сидящая в долгах... Вопрос!

Нет-нет! Нельзя так думать! Фанария — женщина благородная и честная! Она не станет!

И всё же тот Дорел, что больше двадцати лет выживал в придворных интригах, напомнил, что ради сытого брюха люди способны на многое. А уж мать ради будущего любимых детей способна на всё!

Фанария медленно поставила кружку. Бровь её поползла вверх. В голове пронеслась вереница мыслей, но на лице появилась лишь лёгкая, насмешливая улыбка.

— Если она ребёнок, — сказала она, стараясь говорить ровно, — то можно её с Мирой и Бардом познакомить. Они могли бы вместе поиграть.

Дорел застыл, переваривая сказанное. Глаза его в изумлении округлились, будто она предложила ему взлететь на драконе к звёздам.

— Ты… — запнулся Дорел. — Ты ведь не разрешаешь выводить детей из дома! А тут вдруг…

Фанария тяжело вздохнула и отвела взгляд к окну, где дождь размывал очертания города.

— Да, говорила. И да, боюсь. До ужаса. Но ещё я говорила, что пытаюсь победить ту Фанарию, что не отпускает детей от своей юбки, — тихо сказала она. — Я же понимаю, что у них должны быть друзья. Чтобы однажды… — её голос дрогнул, — они не остались совершенно одни. Как их мать.

Лицо Дорела спустя несколько мучительных секунд медленно разгладилось, а в глазах вновь зажглась озорная искра, которую она успела полюбить.

— Ловлю тебя на слове, госпожа Бунарис, — сказал он с прежней теплотой в голосе. — Но предупреждаю, что подруга моя — особа весьма характерная. Она капризна, упряма и считает, что весь мир должен вращаться вокруг неё.

— Значит, с Мирой они отлично поладят, — ухмыльнулась Фанария, поднимаясь из-за стола и забирая сумку с артефактом.

Она уже почти вышла из кухни, когда Дорел окликнул её, в мгновение ока становясь серьёзным:

— Фан!

Она обернулась.

— Может, мне всё-таки пойти с тобой? — спросил он.

— Нет, — твёрдо ответила женщина. — Детям не место в психиатрической больнице, в этом я уже успела убедиться. А кроме тебя, их оставить не с кем. Да и я не маленькая девочка, не пропаду.

Дорел хотел было возразить, но она перебила его жестом.

— Но спасибо, — мягко добавила она. — За предложение.

Она вышла в прихожую, накинула плащ и уже взялась за дверную ручку, когда услышала за спиной его тихий голос:

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Фанария на мгновение остановилась. Губы растянулись в улыбке от разлившегося внутри тепла, которого она не испытывала уже очень, очень давно.

— Я знаю, — сказала она, не оборачиваясь. — Спасибо.

Она вышла на улицу под холодный дождь. Дорел ещё какое-то время смотрел на закрывшуюся дверь с улыбкой на губах, а затем перевёл взгляд на пульсирующее на пальце кольцо.

— Марша, девочка моя, я всё равно ей помогу. Так что если ты будешь продолжать свои фокусы с предсказаниями, я тебя отключу. Поняла?

Кольцо мигнуло в ответ и погасло.

Дорел вздохнул и направился в детскую, чтобы предупредить детей, что сегодня они идут знакомиться с драконом.

— Ну что, мои юные заговорщики, — весело объявил он, заглядывая в комнату. — Готовьтесь к приключению. Мы идём во дворец, к самому настоящему дракону!

Дети радостно загалдели.

А Фанария тем временем шла по мокрой мостовой, сжимая в руках сумку с артефактом. Сегодняшний визит мог изменить в её жизни и жизни детей очень многое. Но она должна была узнать правду.

* * *

— Эээ… Господин Торрес… — стражник недоуменно уставился на двух детей, которых держал за руку брат императора. — Простите, а это кто с вами?

— Дети, — с самым невозмутимым видом пожал плечами Дорел.

Стражник замялся, явно не зная, как задать следующий вопрос, чтобы ненароком не нарушить этикет.

— Позвольте спросить… А чьи это дети?

— В обозримом будущем — возможно, мои! — Дорел расплылся в своей фирменной улыбке.

И пока стражник стоял, открыв рот, явно обдумывая следующую фразу, Мира подняла на него свои глаза.

— Господин стражник, Дорел ухаживает за нашей мамой и хочет стать нашим папой! – важно проговорила Мира.

Дорел хмыкнул, подмигнул страже и, подтолкнув детей вперёд, прошёл через ворота.

Бард шёл, стараясь не показывать, как любопытство распирает его изнутри. Однажды он уже бывал во дворце вместе с отцом, когда Никол хотел похвастаться «наследником». Но разумеется, никто не водил его по служебным коридорам и боковым лестницам. А это было куда интереснее парадных залов. Словно они лазутчики, и сейчас пробираются в покои императора, чтобы выкрасть последнего.

— А где дракон? — спросила Мира, вертя головой.

— Он в лаборатории, маленькая госпожа, — ответил Дорел, ведя их по узкому каменному коридору. — Но он хоть и ленивый, с ним стоит быть поаккуратнее. Это вам не кошка и не вирушка. У него когти, что кинжалы, а из пасти вырывается огонь. Его зовут Градон.

— А он кусается? — настороженно спросил Бард.

— Только если его разозлить. Но, дети, дракон — не собака. Они умнее и разумнее людей. И всё же вы его не злите, договорились?

Дети синхронно закивали.

Дорел остановился перед массивной дубовой дверью, приложил ладонь к одной из рун, и дверь бесшумно отворилась, впуская их в просторное помещение.

В лаборатории у дальней стены, свернувшись в клубок, лежал Градон. Дракон лениво приоткрыл один глаз, наблюдая за гостями. Сапфировая чешуя тускло поблёскивала в свете магических светильников.

Дети на мгновение замерли. Мира смешно открыла рот. Бард перестал дышать.

А потом синхронно издали пронзительный визг:

— ДРАКОН!

И бросились вперёд.

— Стоять! — крикнул Дорел, но было поздно.

Мира уже добежала до дракона и со всего размаха вцепилась в его чешуйчатый бок. Градон вздрогнул, приподнял голову и уставился на маленькое создание, которое с восторгом гладило его крупные чешуйки.

— Какой красивый! — выдохнула Мира. — А он меня покатает?

— Мира, дракон не лошадь! — возмущённо сказал Бард, подходя ближе. Мальчик протянул руку и осторожно коснулся драконьего бока. Чешуя оказалась гладкой, слегка шершавой, и на ощупь напоминала нагретый на солнце камень. — Если Дорел разрешит, мы на нём покатаемся.

Градон перевёл взгляд на Дорела. В жёлтых вертикальных зрачках плескалось изумление.

— Ты что, детёнышей привёл в лабораторию? — спросил дракон, и голос прозвучал низко, рокочуще.

— Они хотели с тобой познакомиться, — улыбнулся Дорел.

— Детёныши вызывают суету, — зевнул дракон. — В особенности человеческие! Вот видишь! Девочка, слезь с меня! Второй детёныш уже сказал тебе, что я не лошадь!

— Да ладно, — протянул Дорел. — Немного можно.

— Если ты согласился катать на себе этих детёнышей, то я подписывался лишь кормить Маршу. А таскать кого-то у себя на загривке — нет.

— Ты снова ворчишь! Не выспался? Хватит притворяться грозной зверюгой, я знаю, что ты любишь детей.

Градон фыркнул, выпустив из ноздрей тонкую струйку дыма. Мира восторженно ахнула и попыталась поймать дым ладошкой.

— Осторожно, — предупредил дракон, и Дорел улыбнулся. Несмотря на то, что Градон пытался звучать сердито, вышло скорее заботливо. — Дым горячий, можно обжечься.

— А ты умеешь дышать огнём? — спросила Мира, заглядывая ему в пасть.

— О..тта..вь в … окое…. Мою… асть… ОЭЛ! ПАСИ!

— Мира, — Дорел взял девочку на руки. Маленькие ладошки сжались на драконьих клыках, и Дорелу пришлось слегка пощекотать Миру, чтобы она отпустила дракона. Градон несколько раз шевельнул языком, проверяя, на месте ли он. — Драконы не игрушки. Они не делают представлений по первому требованию.

— Я могу сделать исключение, — неожиданно сказал Градон, и в его голосе послышалась хитрая нотка. — Но только если вы оба больше не полезете ко мне в пасть! И не будете таскать меня за хвост. И чешую отрывать не надо, мне больно. Договорились?

Дети переглянулись.

— Договорились! — кивнул Бард.

Дракон приоткрыл пасть, и из его глотки вырвался ослепительно золотой язык пламени. Он взмыл к потолку, осветив лабораторию, и рассыпался тысячами искр, которые медленно осели на пол, словно светящийся дождь.

Мира завизжала от восторга. Бард забыл закрыть рот.

Дорел стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на это представление. А ещё драконов называют убийцами! Видел бы кто Градона, снизошедшего до того, чтобы развлекать малышню. Да и сам Дорел… Скажи кто ему пару лет назад, что его лаборатория, святая святых, вдруг превратится в детскую площадку… Ни за что бы не поверил!

Сейчас он был готов отдать всё — все патенты, все изобретения, все расчёты — лишь бы этот момент длился вечно.

— Ещё! — потребовала Мира, подпрыгивая. — Ещё, пожалуйста!

— А слово «пожалуйста» ты знаешь? — спросил Градон с притворной строгостью.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — затараторила девочка.

Дракон усмехнулся. В его глазах мелькнула хитрая искра. Он снова открыл пасть, и на этот раз из неё вырвался целый фейерверк из огненных бабочек, которые запорхали по лаборатории, оставляя за собой светящиеся следы.

Мира попыталась поймать одну, но та ускользнула у неё из рук и растворилась в воздухе.

— Они живые? — спросил Бард, заворожённо наблюдая за бабочками.

— Нет, — ответил дракон. — Просто магия. Огонь принимает ту форму, которую я хочу. Обычно это бывают огромные огненные звери. Поэтому-то люди и опасаются наших жилищ! Считают, что мы создаём чудовищ.

Мира вскарабкалась на драконью спину, цепляясь за чешуйки, словно за поручни. Бард с достоинством взобрался следом, устроившись у основания шеи. Градон позволял маленьким созданиям скакать по себе, лишь изредка неодобрительно фыркая и выпуская струйку дыма.

— Дети, — предупредил Дорел, — я только на минуту. Не убейте Градона!

— Мы постараемся, — уверенно заявила Мира.

Дракон повернул голову, с выражением крайнего изумления. Этот детеныш серьезно заявила, что она постарается его не убить? Дракона? Он открыл было пасть, чтобы высказать все, что думает о неразумных человечках, но Мира уже начала ласково гладить дракона по голове, нахваливая сапфировый блеск его чешуи.

Градон захлопнул пасть.

Дорел направился к массивному пастоменту, где покоилась Марши. Мужчина провел ладонью по ближайшему кольцу, чувствуя знакомые теплые вибрации. Сотни искр внутри шара метались, сталкивались, гасли и вспыхивали вновь, словно крошечные звезды в искусственном небе.

Обычно Марши всегда с радостью отвечала на его прикосновения. Но сегодня что-то было не так.

— Ну что, девочка, — тихо сказал Дорел, — давай поработаем. Мне нужен прогноз по одному делу.

Он нажал на рунную пластину, вливая тонкую струйку силы.

— Покажи вероятности исхода по судебному делу между Родериком Бунарисом и Фанарией Бунарис.

Внутри шара зажглись десятки светящихся нитей, складываясь в сеть вероятностей. Спустя секунду нити дрогнули. И погасли.

Дорел нахмурился. Следующий час он пытался вновь и вновь, изменяя параметры. Попытки спрогнозировать заключения товарных сделок, природные катаклизмы, поступки некоторых придворных Марша предсказывала без труда, выдавая десятки наиболее вероятных сценариев. Но стоило только Дорелу вернуться к судебному процессу Бунарис, Марша начинала... откровенный саботаж. И просто отключалась.

— Ну, знаешь, — пробормотал он, проводя пальцем по одному из обручей, — это не смешно. Ты ведёшь себя как... как...

— Как ревнивая женщина, — лениво донеслось со стороны дракона.

— Это абсурд, — неуверенно фыркнул Дорел. — Марша, покажи мне вероятности по делу Бунарис. Пожалуйста.

Машина едва заметно дёрнулась. Внутри шара вспыхнула одна-единственная искра, которая тут же погасла. В этот момент у Дорела возникло стойкое ощущение, что артефакт демонстративно отвернулся.

— Ты издеваешься, — выдохнул Дорел.

— Она обиделась, — донеслось с драконьего пуза. — Ты привёл сюда детенышей Фанарии. Ей это не нравится.

Желание ответить дракону едким замечанием перебил раздавшийся в дверь лаборатории стук.

Это было столь редкое событие, что в первое мгновение Дорел просто не понял, что произошло. Обычно о визитах предупреждали заранее. Градон приподнял голову. Вертикальные зрачки драконьих глаз сузились. Дети затихли, чувствуя напряжение в воздухе.

— Сидите тихо, — сказал Дорел, и в голосе не осталось и следа прежней игривости. — Я сейчас.

Если это Рантил, то у Дорела будут неприятности.

Мужчина распахнул дверь, и обнаружил на пороге молоденького лакея. Парню на вид было было не больше шестнадцати. Он тяжело дышал, щёки раскраснелись от быстрого бега, а в руке он сжимал сложенный вчетверо листок бумаги.

— Господин Торрес. — выдохнул лакей. — Вам у ворот просили передать! Сказали, что срочно!

— Кто передал? — Дорел недоуменно поднял бровь. Он почти ни с кем за пределами дворца и не общался.

Лакей пожал плечами.

— Не знаю, господин. Принес мальчишка-посыльный. Сказал только, что это срочно.

Лакей протянул записку, а затем, откланившись, направился обратно в сторону дворца, с опаской поглядывая в сторону лаборатории. Определенно, иметь дракона в качестве охраны выгодно. Ни один посторонний в трезвом рассудке не сунется в лабораторию.

Дорел развернул записку, пробегая глазами по строчкам, ощущая, как по венам разливается холод. Он и сам не заметил, как сжал до хруста бумагу в пальцах.

Всего несколько строк, что беспощадно врезались в сознание.

«Господин Торрес.

Вынуждена сообщить, что сейчас меня взял в заложники некий господин, который требует, чтобы вы сегодня к полуночи привезли свою машину предсказаний к северной дороге в двух километрах от столицы. Там есть развилка. Мы будем ждать вас там.

С уважением, Ф. Бунарис».

Он перечитал записку трижды, словно надеясь, что строки исчезнут. Испарятся, будто их и не было. Увы. Это был её подчерк. Характерные закорючки на букве «р», наклон, и неизменная точка после подписи. Он помнил ее записки, ее черновики, когда они работали над артефактом вместе. Это был её почерк.

Но это не могла быть она!

Фанария не могла... она бы не могла... Она не может быть заложницей! Нет, нет, нет! Только не это! Да и кому...

Машина предсказаний! Им нужна Марша! Они знают о ее существовании! И они взяли Фанарию в заложники, чтобы вынудить его отдать им Марши! Они... Кто бы не был этот неизвестный господин, он следил за ними. Уже какое-то время. Иначе откуда ему знать про Фан?!

Может быть кто-то просто подделал ее почерк? А она сейчас в Лампадной? В безопасности?

Дорел медленно закрыл дверь. Затем повернулся и пошёл обратно в лабораторию, сжимая в руке смятую записку. Мысли расползались, словно тараканы. Впервые в своей жизни он просто не знал, что делать.

Бард, чувствуя неладное, соскользнул с драконьей спины.

— Дорел? Что случилось? — с тревогой спросил мальчик.

Дорел усилием заставил себя улыбнуться. Взгляд на мгновение потеплел. Им нельзя знать, что возможно случилось с их матерью. Нельзя, пока Дорел и сам не уверен, что записка именно от Фан.

— Ничего, Бард. Идите к дракону. Мне нужно… кое-что проверить.

Искры внутри Марши нервозно метались по обручам, почти испуганно. Артефакт словно чувствовала его состояние. Или, может быть... Он не хотел в это верить, но...

— Ты знала, — тихо сказал Дорел. — Знала, что с ней это случится. И не захотела мне показать.

Внутри шара вспыхнула одна-единственная слабая искра, почти виноватая.

— Довольна? — прорычал Дорел. — Из-за твоей ревности она сейчас в руках людей, которые могут её убить.

Он подошёл вплотную, почти касаясь носом холодного металла обручей.

— Ты сейчас либо работаешь нормально, — сказал он тихо, и в голосе звенела сталь. — либо я выключаю тебя. И ты будешь стоять здесь, тёмная и мёртвая, пока я не придумаю, как разобрать тебя на запчасти. Из-за твоего упрямства может погибнуть женщина, которую я люблю. И тогда я просто не смогу смотреть на тебя, Марша. Никогда. Ты этого хочешь?

Искры внутри артефакта заметались в панике. Тысячи огоньков столкнулись друг с другом, погасли, вспыхнули снова. Марша явно пыталась что-то сказать, но взять себя в руки не могла.

— Успокойся, — в голосе Дорела прорезались командирские нотки. — Покажи мне, что с ней сейчас происходит.

Марша задрожала. Обручи завибрировали, и внутри шара начало складываться изображение. Сначала — мутное, словно сквозь запотевшее стекло. Потом — чётче.

Дорел увидел Фанарию.

Она стояла на коленях в каком-то тёмном помещении. Платье было измазано грязью, волосы растрепались. Руки были связаны за спиной, на губах виднелась засохшая кровь. Но в глазах не было ни покорности, ни страха. А сталь и ярость, которую он так любил в ней.

Рядом с ней стояли трое мужчин, держа наготове оружие. Один из них держал Фанарию за плечо, не давая ей подняться. Второго Дорел заметил у двери. Третий сидел в кресле. Он выделялся среди своих друзей. Одет был дороже, держался увереннее, и в глазах его горел холодный, расчётливый ум.

Он смотрел на Фанарию. И улыбался.

— У этого субьекта интеллект явно присутствует, — прошептал Дорел, вглядываясь в изображение. — Этот не бандит, и явно знает, что делает.

Картинка дрогнула и начала распадаться. Дорел успел заметить ещё одну деталь что заставила сердце пропустить удар. На стене позади кресла висела карта Навварии с отмеченным на ней маршрутом из столицы к северной границе. Через ту самую развилку, и дальше, в горы, к перевалу, за которым начинались земли Аризулы.

— Аризула, — сказал он вслух. — Они из Аризулы.

Дорел отступил от артефакта. Дракон с детьми хоть и продолжали играть, все же бросали на мужчину настороженные взгляды. Но взгляд Дорела был спокоен. И лишь дракон понял, что он слишком спокоен.

— Градон, мне нужно, чтобы ты остался с детьми. Закрой лабораторию и не открывай никому.

— Ты куда? — спросил дракон, с явным беспокойством и неодобрением. — Дорел, что случилось?

— Да так, дело появилось, — ответил Дорел, уже набрасывая на плечи плащ, висевший на крючке. — Надо бы Маршу проверить! Не скучайте!

Глава 10.

Чтобы добиться посещения свекрови, Фан пришлось даже устроить небольшой... скандальчик. Вроде вышло даже неплохо для той, кто в жизни ничего подобного себе раньше не позволяла.

Почти не позволяла! Попытка превратить Дорела в жабу не в счёт. Он сам напросился!

Пускать её не хотели. Санитар спорил до хрипоты, даже не смотря на предъявленное Фанарией формальное разрешение на посещение родственников в медучреждениях по линии Управления. Толли, ворча и ругаясь себе под нос, всё же упросил начальника управления, а по совместительству и своего хорошего друга, подписать бумагу. Санитар был похож на нахохлившегося сыча. Фан, впрочем, выглядела не лучше — раскрасневшаяся от споров.

Наконец спорщиков заметили. Пожилой лекарь за стойкой, узнав её, нахмурился, но Фанария не дала ему и рта раскрыть.

— Я пришла навестить свою свекровь, — сказала она, положив бумагу на стойку. — Вот разрешение. В нём чётко указано, что я имею право на встречу. И если вы мне откажете, я пойду в Управление, и мы разберёмся, на каком основании вы не пускаете меня к родственнице.

Лекарь тяжело вздохнул. Он знал этот тип людей. Надменная аристократка, прекрасно осведомлённая о своих правах и которую совсем не интересует, каких трудов стоит лекарям успокоить несчастных после таких вот посещений. Это была не первая в его медицинской практике родственница, считающая, что знает, как лучше обращаться с пациентами.

Пока лекарь сверлил её взглядом, Фан стояла, сложив руки на груди, и молилась, чтобы никто не заметил предательскую дрожь в коленях. Внутри всё клокотало от волнения, но она заставила себя держаться прямо. Она не сдастся, даже если для этого придётся изображать из себя разъярённую фурию.

Лекарь вновь тяжело вздохнул, взял бумагу, пробежал глазами и нехотя кивнул.

— Хорошо, — процедил он. — Но у вас есть полчаса. Санитар проведёт вас в комнату госпожи Бунарис, госпожа Бунарис.

— И ещё, — добавила Фанария, когда он уже повернулся к ней спиной, — я хотела бы знать график приёма лекарств. Я имею право знать, чем лечат мою родственницу.

Лекарь замер. Спина его напряглась.

— Это врачебная тайна, госпожа, — ответил он, не оборачиваясь.

— А разве это применяется не в тех случаях, когда больной в своём уме? — спросила Фанария.

Лекарь повернулся к ней, и в его глазах мелькнула тень раздражения, но он сдержался.

— Да, но у госпожи Бунарис есть супруг, и сведения о лечении предоставляются лишь ему лично, — сухо ответил он. — А теперь, если вы позволите, санитар вас проводит.

Фанария поджала губы. Что ж, она хотя бы добилась посещения. Теперь оставалось самое главное.

Молодой санитар повёл её по длинному коридору. Пахло тут ужасно — лекарствами и сыростью. Они остановились у одной из дверей в конце этажа. Санитар открыл замок и кивнул:

— У вас полчаса.

Фанария шагнула внутрь.

Комната была маленькой. Возле стены стояла узкая койка, рядом тумбочка, на которой стояла кружка с водой. Окно находилось почти под потолком, и сквозь прутья решётки серело осеннее небо. Самария сидела на койке. Седая голова опущена, плечи сгорблены. Она казалась ещё более измождённой, чем в тот раз на Садовой улице.

Но стоило двери закрыться, а шагам санитара стихнуть в коридоре, женщина подняла голову.

В глазах старой женщины мелькнул проблеск узнавания, смешанный с надеждой.

— Вы... — прошептала Самария дрожащим голосом. — Вы нашли моего сына? Вы хотели помочь мне найти его, я помню.

Фанария подошла ближе. Сердце бешено колотилось, но она заставила себя говорить спокойно.

— Самария, вашего сына зовут Никол, — сказала она, присаживаясь на край койки. — Вы — моя свекровь.

Самария вздрогнула. Фан видела, как её пальцы вцепились в серое одеяло.

— Никол... — повторила она с болью в голосе. — Мой сын... Он жив? Вы его видели?

Фанария сглотнула.

— Он умер, — тихо сказала она. — Полгода назад. Но у него остались дети. Их зовут Бард и Мира. Это ваши внуки.

На мгновение в глазах Самарии мелькнуло отчаяние. Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

— Сыночек, — прошептала она, и голос сорвался. — Никто мне не сказал... И вот, я даже с сыном попрощаться не успела. Почему? Зачем они это делают? Зачем давать мне зелья, после которых я ничего не помню?

Фанария протянула руку и осторожно коснулась плеча свекрови.

— Я хочу вам помочь, — сказала она твёрдо. — И забрать вас к себе. Но мне нужно знать правду. Вас здесь держат против воли?

Самария подняла на неё мутные заплаканные глаза, в которых, вопреки всему, всё ещё теплился огонёк ясности.

— Я... Я не помню... — голос её сорвался на шёпот. — Помню тебя... Помню сына, только очень, очень смутно. Помню, что он жил на Садовой улице. Помню, что у меня когда-то был муж... Но я знаю, что я не больна, дочка! Не знаю, откуда! Но просто знаю. Ты заберёшь меня?

Фанария вздохнула. Зачем Родерику или Николу, если он был причастен, понадобилось убивать её разум? Что могла знать Самария об их делах? Или она ничего не знала и просто стала... ненужной? Или она действительно больна?

Самария схватила Фан за руку. Пальцы оказались ледяными.

— Я чувствую, что зелья, которые они мне дают... стирают мою память. Я помню всё меньше и меньше, дочка. Скоро я не буду знать, как меня зовут. Но я не хочу умирать такой! Помоги мне.

Фанария сжала её руку в ответ.

— Я помогу, если смогу, — сказала она. — Но мне нужно взять у вас немного крови. Всего каплю, чтобы проверить состав зелья. Вы позволите?

Самария кивнула. Фанария достала из сумки компактную иглу с рунной гравировкой. Она ввела её в палец свекрови, и через несколько секунд в прозрачной колбочке появилась капля тёмной крови.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказала Фанария, убирая артефакт. — А вы пока постарайтесь не пить зелья. Делайте вид, что проглотили, но сами не глотайте. Дозы большие?

— Нет, — Самария покачала головой.

— Тогда задерживайте зелья, а потом выплёвывайте их в ночной горшок.

— Хорошо. Я сделаю, как ты просишь, дочка, — сказала она тихо. — Как умер Никол?

Фанария вздохнула. Она не была уверена, что стоило рассказывать свекрови правду о том, что у любимого сына не выдержало сердце в объятиях проститутки. Но... врать тоже не хотелось. Она слишком долго врала. Теперь Никол едва ли не святой гений, а она... бесчестная женщина, нагулявшая детей.

— Сердце, — лишь прошептала Фан. — Я обещаю, что всё вам расскажу, но не здесь и не так. Сначала нужно добиться, чтобы вас отпустили домой. Затем подлечиться. И потом я всё-всё вам расскажу. Обещаю.

Они ещё поговорили о Барде и Мире. И когда санитар открыл дверь, чтобы проводить её обратно, Фанария уже ждала его у выхода. И лишь за дверью позволила себе выдохнуть.

В голове крутились тысячи мыслей. Но самое главное — теперь она могла проверить кровь Самарии. И сделать это нужно было как можно скорее. Потому что Самария долго такого существования не выдержит.

Фанария вышла на улицу, глубоко вдохнула холодный воздух и, поправив сумку на плече, зашагала в сторону ворот. Погружённая в свои мысли, по сторонам она не смотрела, поэтому когда у самой калитки её окликнул незнакомый голос, непроизвольно вздрогнула.

— Госпожа Бунарис?

Фан подняла глаза на стоящего перед ней высокого, подтянутого мужчину в добротном дорожном плаще. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, лицо с правильными чертами, на губах — вежливая, чуть сочувственная улыбка. Он выглядел как обеспеченный горожанин, возможно, чиновник. Но что-то в его глазах заставило Фанарию насторожиться. Взгляд был... цепким и слишком уж внимательным.

— Да. А вы, собственно, кто? — спросила Фан, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

В голове проскочила мысль, что кто-то из клиники рассказал Родерику о её визите к его жене. Страх, что с ней могут поступить как с Самарией, невольно сжал сердце.

Мужчина шагнул ближе, протягивая Фан маленькую деревянную куклу с отколотой ножкой. Любимица Миры. Эту куклу дочь редко выпускала из рук и почти всегда брала с собой в постель.

Фанария побледнела.

— Откуда это у вас? — голос сел до шёпота.

Мужчина мягко улыбнулся, но улыбка глаз не коснулась.

— Не волнуйтесь, с детьми всё в порядке. Пока что. Меня зовут Келл Арвен. Мне нужно, чтобы вы пошли со мной.

— Где мои дети? — Фанария схватила его за рукав, но мужчина легко высвободился.

— В надёжном месте. Они не пострадают, если вы будете вести себя разумно. Я не хочу причинять вам вред, госпожа Бунарис. Вы мне нужны для другого.

— Для чего? Если вы из-за Родерика, то я просто узнала, что Самария — бабушка Миры и Барда. Вот и всё! А если из-за долгов Никола... Я всё верну. Не сразу, но я выплачу то, что он вам должен! — умоляюще прошептала Фан, понимая, что этот человек не шутит.

Келл вздохнул.

— Вы знаете, кто работает у вас няней?

Фанария заморгала. Дорел. Рыжий чудак с вечной улыбкой, помогавший ей с артефактом... Артефакт...

— Он… кажется, молодой изобретатель, — выдавила она.

— Он не просто изобретатель, госпожа Бунарис. Он Редор. Да-да, тот самый гений, что был главным конкурентом вашего покойного супруга. По совместительству также и брат императора Рантила. — Келл выдержал паузу, давая ей осознать услышанное. — Влюблённый идиот, тайну которого охраняет весь двор, устроился к вам няней.

Фанария открыла рот, но... слова как-то внезапно... закончились. Дорел… брат императора? Гениальный изобретатель? Нет! Этого не может быть! Нет, он, конечно, умён! Это Фан заметила ещё в их первую встречу, но... Абсурд! Брат императора ни за что не позволил бы маленькой девочке скакать на себе верхом!

— Зачем вы мне это говорите? — спросила она. Ветер подул в их сторону, и Фанарии показалось, что лёд пронзил её до самых костей.

— Мы давно пытались заполучить Редора, — спокойно продолжил Келл. — Вот только за двадцать лет он редко выходил из дворца. Я готовился к долгой игре, но тут подвернулись вы. Полчаса назад мои люди ждали господина Торреса недалеко от дворца. Он повёл показывать вашим детям дракона. Жаль, но охрана оказалась быстрее. Его отбили, но дети остались у нас. Он бросил их.

Фанария покачнулась. В ушах зашумело. Дорел… Дорел оставил детей? Он же клялся, что не допустит, чтобы с ними что-то случилось! Нет. Это ложь. Она почувствовала это кожей. Но кукла Миры в руках Келла была настоящей.

— Дети живы? — прошептала она.

— Живы и здоровы. И будут таковыми, если вы отправитесь со мной. И если ваш рыцарь в поношенном камзоле привезёт свою машину к развилке на северной дороге сегодня в полночь. — Келл наклонил голову, глядя на неё с почти участливой жалостью.

Он протянул ей куклу. Фанария взяла дрожащими руками тёплое деревянное тельце и прижала куклу к груди. Страх за детей смешался с яростью и горечью предательства. Вот только она не могла объяснить, кого именно предали — Дорел их семью или она сама детей своей слепой доверчивостью.

— Если я пойду с вами, вы отпустите детей? — спросила она ровно.

— Да, — мягко ответил Келл. — Они мне не нужны. Мне нужна только машина. Вы лишь гарантия, что Дорел принесёт то, что нам нужно. Как только мы получим артефакт, вы все будете свободны. Даю слово.

«Так я и поверила! — подумала Фанария. — Что стоит человеку, который похитил детей и угрожает убить их?»

Что-то внутри неё шептало, что нет у него детей. Слишком мало прошло времени с того момента, как она вышла из дома. И разве Дорел не послал бы к ней стражу? Раз Келл уверен, что Дорел в обмен на неё отдаст ему свою машину, то разве он не попытался бы защитить её? Ведь Дорелу было хорошо известно, куда она пошла. Да и незнакомец выглядел спокойно. Человек, что открыто напал на брата императора, вряд ли был бы так спокоен. Но как она могла рисковать? Вдруг это приказ императора? Дорелу, может, и не всё равно. А императору машина определённо может оказаться дороже двух несчастных детей.

— Я пойду с вами, — с трудом проговорила она. Слова причиняли почти физическую боль, словно она проглатывала стекло. — Но если мои дети пострадают…

— Вы не в том положении, чтобы угрожать мне, госпожа Бунарис, — перебил Келл, уже жестом подзывая стоявшую за углом карету. — Но не переживайте, за ними тщательно приглядывают. Больно им никто не делает.

Карета была из тёмного дерева без гербов. Окна завешены шторами. Фан понимала, что, шагнув внутрь, возможно, встретит свою смерть. Возможно, что-то хуже.

Она ещё раз сжала деревянную куклу в руках. Холодный ветер трепал её выбившиеся из причёски пряди волос. Мысль о том, что Дорел оказался братом императора, никак не желала укладываться у неё в голове.

Как и то, что дети были в опасности.

— Хорошо, — сказала она, делая шаг к карете. — Я поеду.

Келл вежливо открыл перед ней дверцу, и Фанария, пересилив страх, забралась внутрь. Запах старого дерева ударил в нос. С глухим стуком захлопнулась дверца, и карета тронулась, увозя её прочь от ворот клиники.

В голове крутились тысячи мыслей, но одна из них была ярче других: «Дорел, как же так? Ты говорил, что я всегда могу на тебя рассчитывать. Где ты сейчас?»

Карета выехала на дорогу, ведущую к северной окраине города. Фанария смотрела в узкую щель штор на мелькавшие фасады домов. Она будет бороться. До последнего! Как её учил отец!

«Что бы ни случилось, Фан, тебе нужно взять себя в руки. И придумать, как вытащить себя из этой передряги и вытащить детей. А пока, как говорил отец, улыбайся».

Она не улыбнулась. Но плечи расправила.

* * *

Задача вывезти машину вероятностей из дворца, минуя охрану Рантила, для любого другого человека показалась бы невыполнимой. У Дорела же было преимущество.

Во-первых, о его любви к своей семье знали все при дворе. Ради них он был готов на многое, едва ли не на всё, и эта привязанность считалась если не слабостью, то, как минимум, странностью. Во-вторых, он был настолько неприхотлив, что данный факт успел стать придворной легендой. Ни золота, ни титула, ни роскошных покоев. Лишь старая лаборатория, в которой господин Торрес спал и ел, да старый камзол. В-третьих, всё это вместе делало Дорела неподкупным изобретателем, живущим лишь ради науки. Ни деньги, ни власть его не интересовали — только расчёты да артефакты.

А потому, господин Торрес был бы последней кандидатурой, которую могли заподозрить в предательстве.

А в-четвёртых... настоящего Дорела никто, кроме Градона и семьи Бунарис, по большому счёту, и не знал. При дворе его считали странным, нелюдимым и слегка чудаковатым гением, которому, по непонятной для всех причине, симпатизировал не только сапфировый Градон, но и многие другие драконы. А потому на Дорела, везущего к портальной арке тележку с чем-то тяжёлым, накрытым покрывалом, почти никто не обратил внимания. Точнее, обратили, но не более обычного. Парочка стражников переглянулась, кто-то из слуг пожал плечами, и по коридорам поползли слухи, обсуждая, что за новое изобретение господин Торрес везёт на полигон для испытаний.

Сунув стражникам записку для брата (что тоже не представляло собой странность, поскольку, пропадая на специальном полигоне по несколько дней, Дорел старался брата предупреждать. Просьба исходила от самого Рантила, пару лет назад получившего капитальную взбучку от их матери. Дорел тогда пропал на пару дней, и придворные даже говорили, что императора побили шарфом. Испытать гнев матушки вновь Рантил определённо не желал), Дорел ввёл координаты в портал и был таков.

В записке он честно рассказал Рантилу всё: и о Фанарии, и о похищении детей, и о том, что неизвестный из Аризулы требует машину. И надеялся, что брат успеет до того, как похититель переправит Маршу за границу. О том, что самого Дорела, скорее всего, просто убьют, сомнений не оставалось. Ведь отдав Маршу, он смог бы построить новую машину вероятностей. А король Аризулы не для того всё это затеял, чтобы оставлять Навварии преимущество.

Но выбора особо тоже не было.

Он вёз свою девочку к развилке, ненавидя себя за то, что в голове промелькнула предательская мысль — уничтожить Маршу прямо перед лицом похитителей. Тогда им не останется ничего другого, как забрать его с Фан в Аризулу. А по дороге можно было бы придумать план побега. Рискнуть, сбежать, пока они не пересекли границу. Шанс был, хоть мизерный, но он был.

Только от этой мысли становилось почти физически больно, в самой середине груди. Там, где он привык чувствовать пульсацию её искр. Дорел понял, что не сможет. Десять лет! Он создал её десять лет назад! Он так не любил проблемы и искренне считал, что каждую из них можно предсказать и просчитать! А если так, то проблему следовало решить ещё до её наступления. Это же так удобно!

Так и родилась его машина вероятностей. За десять лет он привязался к своей Марше и испытывал к ней те же чувства, что и к Мире с Бардом. Она была его ребёнком. Его обожаемым сокровищем, которое он вынянчил, выходил, вкладывая в каждую руну частицу собственной души. Как бы сильно он ни любил Фан, уничтожить Маршу он не сможет. Как и сама Фан не смогла бы пожертвовать детьми ради него. Предательство, которое ни один из них себе простить бы не смог.

Но пожертвовать собой он мог. Это было легко. Просто, почти привычно, словно очередной расчёт, в котором меняешь меньшее на большее. В этот раз он менял свою жизнь на неё. Поэтому, пока тележка мерно постукивала колёсами по булыжной мостовой, Дорел строил в голове план, как дать Фан возможность убежать до того, как в него самого полетит кинжал или смертельное проклятие. Отвлекать, говорить, тянуть время. Всё, что угодно, лишь бы дать ей возможность скрыться в лесах.

Мысли её отца для Марши секретом не были. И оттого она волновалась с каждой секундой всё сильнее. Внутри шара метались тысячи искр. Дорел видел в гаснущих и вновь загорающихся искрах её страх. Чувствовал его, словно электричество перед грозой. Она билась о собственные обручи, пытаясь заставить его передумать.

— Тихо, девочка, — прошептал Дорел, поглаживая край артефакта. — Я не дам тебя в обиду. Ни тебя, ни их. Обещаю. Ты ведь знаешь, я всегда держу слово.

Искры на мгновение замерли. А потом рванули вверх, вдоль обручей, будто маленький взрыв отчаяния. Марша знала, что он говорит правду. И от этого ей становилось ещё страшнее.

Он выкатил тележку на развилку, и ветер ударил в лицо, неся запах прелой листвы. Где-то в темноте ухал филин. В лесной тишине Дорел слышал, как колотится собственное сердце.

А потом он увидел их.

Похитителей было трое. Один с арбалетом наизготовку. Второй переминался с ноги на ногу, нервно сжимая в руке короткий кинжал. Лицо третьего Дорел запомнил навсегда. Профессионал с холодными глазами и змеиной улыбкой.

И сама Фан.

Она стояла чуть в стороне от мужчин. На руках блестели магические наручники, блокирующие любую попытку колдовать. Платье измазано грязью, волосы растрепались, на скуле темнел свежий синяк. Бледная, напуганная. Но... спину она держала ровно. На похитителей она и не смотрела, лишь на него.

Дорел выдохнул, чувствуя, как внутри разливается облегчение. Она жива. Остальное не важно.

— Дети во дворце! — крикнул он первым делом, перекрывая шум ветра. — Фан, они в безопасности! Им до них не добраться!

Фанария вздрогнула. С губ сорвался вздох облегчения.

— Дорел, — тихо выдохнула она, и ветер донёс до него её хриплый голос.

Мужчина перевёл взгляд на того, кто очевидно среди всей троицы был главным.

— Марша здесь, — сказал он, не отрывая взгляда от холодных глаз агента. — Но вы её не получите, если не отпустите Фанарию. Я уничтожу машину прямо у вас на глазах. И тогда вы уйдёте с пустыми руками. Решайте.

Похитители переглянулись. Келл Арвен усмехнулся. Спокойно, даже лениво, будто слышал подобное уже сотню раз. Возможно, так оно и было.

— Угрожаете, господин Торрес? — негромко проговорил он.

Дорел сжал зубы. Внутри Марши вспыхнули искры. Сначала слабо, потом ярче, быстрее. Пульсация заполняла собой каждую руну. И в сознание Дорела потоком хлынули тысячи исходов их встречи. Он видел, как падает Фан, пронзённая арбалетной стрелой. Видел, как его самого настигает кинжал в спину. Видел, как они бегут, и обоих настигает проклятие. Видел, как Марша попадает в руки агентов, а его, связанного, увозят в Аризулу. Видел почти всё.

Почти во всех вероятностях погибал либо он, либо Фан, либо они оба.

А потом…

Искры внутри артефакта заметались быстрее, хаотичнее, заполняя собой каждый миллиметр пространства. Они сталкивались, гасли, вспыхивали снова, и Дорел вдруг осознал, что Марша вовсе не ищет выход.

Она его уже видела. Единственный вариант, при котором он и Фан остаются в живых.

Вариант, который видел и он сам. И не желал воплощать!

— Марша, нет! — крикнул он, бросаясь вперёд, к тележке, но было поздно. — Нет, девочка, пожалуйста, не надо!

Ослепительная вспышка разорвала тишину ночи. Волна магии ударила во все стороны, выжигая траву на несколько шагов вокруг, вырывая камни из земли. Дорел ощутил, как его швырнуло назад, как спина ударилась о землю, а в ушах зазвенело так, что мир исчез.

Он лежал на сырой земле, глядя в небо, где медленно оседали светящиеся осколки его девочки. Они падали, как звёздный дождь, и каждый из них был её частичкой. Частичкой его Марши.

— Моя девочка... — прошептал он. — Марша... я не... Зачем... зачем ты это сделала?..

Она не ответила. Она больше никогда ему не ответит.

Но он знал ответ. Для него и для Фан это единственный способ остаться в живых. Она должна была исчезнуть. Навсегда.

И потому… взорвалась. Сама.

Дорел попытался подняться, но руки и ноги не слушались. Взрывная волна выбила из него все силы. Он слышал, как где-то рядом зашевелились похитители, отряхиваясь, кашляя, переругиваясь. А потом грубые руки схватили его за плечи, переворачивая на спину. В лицо Дорелу дохнуло перегаром и табаком. Келл склонился над ним, скалясь в кривой ухмылке. А затем лёгкий пасс, и руки Дорела окутала верёвка.

— Глупая железка, — проговорил Келл с лёгкой задумчивостью. — Пожертвовала собой. Смешно.

Дорел дёрнулся, пытаясь освободить руки, но верёвки только сильнее впились в запястья.

— Отпусти Фанарию, — прорычал он. — Она вам не нужна. Я здесь. Берите меня.

Келл в ответ лишь тихо рассмеялся, словно над шуткой, которую понял только он.

— Ошибаешься, господин Торрес. — Келл кивнул в сторону Фанарии, которую двое его людей уже поднимали с земли. — Без неё ты работать на Аризулу откажешься. А вот ради того, чтобы любимая женщина оставалась цела и невредима, ты согласишься построить нам новую машину предсказаний.

— Если вы хоть пальцем её тронете, я не сделаю ничего. Я скорее умру, чем буду работать на вас.

— Помолчал бы, — Келл снова усмехнулся и поднялся на ноги. — Не в твоих интересах сейчас нам условия диктовать. Будешь делать, что скажут, и она останется жива. Подумай. — Он кивнул на остывающие обломки. — Ты же не хочешь, чтобы они росли без матери?

Дорел закрыл глаза.

Марша отдала себя, чтобы они выжили, но теперь... они оба были в руках тех, кто готов использовать их до конца.

Нужно время. И подумать. Неужели два гения не смогут придумать, как сбежать?

Он открыл глаза и посмотрел на Фан. Та стояла в нескольких шагах, с заломленными за спину руками. Но не плакала. Чуть заметно улыбнулась. Только для него.

Определённо, мысли у них были схожи.

— Хорошо, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом. — Я построю для вас новую машину. Но госпожа Бунарис будет со мной рядом всё время, пока я работаю. Если вы тронете её — вы ничего не получите.

Келл наклонил голову, обдумывая. Потом усмехнулся и кивнул.

— Король обдумает ваши требования, господин Торрес. — Он подал знак своим людям. — Вяжите их обоих. И поаккуратнее. Теперь они наши сокровища.

Грубые руки подхватили Дорела, поднимая на ноги. Он пошатнулся, но устоял. Сквозь пелену боли он смотрел, как двое похитителей ведут Фанарию к карете. Она обернулась лишь на миг, и в её глазах мелькнуло сочувствие.

Дорел выдохнул. Он вытащит их из этой передряги, чего бы это ни стоило.

А над ними, медленно оседая на землю, падали тысячи светящихся искр. Остывающих, гаснущих, превращающихся в ничто.

Марши больше не было.

Следующая глава в понедельник!

Глава 11

Карета мерно покачивалась на ухабах в раздражающем ритме. В темноте за тонкой стеной фыркали лошади и поскрипывала сбруя. Фанария привалилась плечом к дверце кареты, наблюдая в узкую щель между штор, как мимо проносятся в ночной тьме силуэты деревьев. Луна то выныривала из-за туч, то снова пряталась. В этот миг мир за окном становился совсем черным. Беспросветным, как и их с Дорелом будущее.

От долгого пребывания в магических наручниках руки за спиной затекли. Артефакт делали с умом, не придерешься. Лишний вред пленнику они не причиняли, вот только легче от этого не становилось. Они гасили искру магии в груди, превращая её в беспомощный уголёк. Фанария попыталась в который раз за этот день. Бесполезно! Ничего.

Женщина устало прикрыла глаза.

Дорел сидел напротив, рядом с их спящим охранником. Руки тоже связаны. Он молчал. Это давило на Фан сильнее, чем сама ситуация. Шути он, язви, она смогла бы на него хотя бы злиться. Но нет, увы. В темноте кареты лица **няня** почти не было видно. Лишь силуэт с понуро опущенной головой.

Хорошо. Замечательно.

Она думала, что после Никола её уже ничем не удивить. Что муж и свекор выжали из неё всю наивную веру в то, что мужчина может быть… другим. А потом на ее пороге появился этот рыжий чудак. И она снова поверила. Дорел говорил правильные слова, относился к ее детям с теплотой, которую они и от родного отца не получали. И так заботливо оберегал её саму. Он слушал, поддерживал и был готов идти на компромиссы. Даже артефакт для Самарии помог собрать. И заставил её поверить в то, что счастье снова возможно.

И что в итоге?

Она сидит в карете, на ее запястьях наручники, и она едет в Аризулу в качестве разменной монеты. Свекрови помочь она не смогла. А её нянь, который обещал защищать, оказался братом императора, гениальным изобретателем и главной целью шпионов.

И ее самым главным конкурентом!

Мерзавец!

И из-за него она сейчас здесь!

Фанария сжала зубы. Она чувствовала себя последней дурой. Опять. Снова.

«Ну конечно же, — пронеслось в голове. — Кто ещё мог быть настолько безумным, чтобы пойти работать няней к нищей вдове? Я искренне хочу помочь! Ну да, конечно! Плавали, знаем! Явно намеревался стащить мои наработки!»

Ведь всем было известно, как долго и порой жестко конкурировали Редор и Бунарис, отбирая друг у друга лакомые проекты! Нет, конкуренция ее не смущала. Это наоборот хорошо! Достойный соперник всегда держит в тонусе и не дает расслабляться. Бесил в Редоре его ореол загадочности и тайны. По сути, они мало в чем уступали друг другу. Только тайна прельщала людей. И порой ее одной было достаточно, чтобы склонить чашу весов заказчиков в пользу конкурента.

И он всё это время врал ей в лицо, улыбался, играл в заботливого сотрудника. И так ловко играл, что она почти поверила.

Почти влюбилась!

Она ненавидела себя за эту доверчивость.

Одно хорошо во всей этой истории – дети сейчас были в безопасности и во дворце!

И все же… почти на дне души шевелилась противная, колючая мысль:

«Но он же приехал за мной. Готов был пожертвовать собой и своим изобретением, чтобы спасти тебя. Разве это не…»

Фанария резко оборвала мысль и помотала головой, отгоняя её, как назойливую муху.

Нет. Он оправданий не заслуживал! Разве не из-за него она вообще оказалась в опасности? Если бы Дорел не врал ей с самого начала, если бы он сразу сказал правду, она бы знала, с кем имеет дело. И, конечно, ни за что не стала бы его нанимать…

Ну да! Будто он этого не понимал! Вот и соврал! А она снова была слепа. Снова доверилась мужчине. А что в итоге?

«Вот почему, Фан, ты вечно ведешься на эти дурацкие сказки на ночь. Хотя… пожалуй, это не твоя и вина. Брат императора и гениальный изобретатель просто обязан уметь говорить красиво! Так что, не ты первая, не ты последняя в его списке!»

Вот только… рисковал ли он собой ради других в своем списке?

«Аррр! Да что это со мной?!» — подумала в отчаянии Фан.

Она на мгновение зажмурилась, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Нет, нельзя! Ни при них! Она не позволит этим людям увидеть её слабость. А уж Дорелу — тем более.

Злиться было проще, чем испытывать разочарование. Проще, чем принять боль от предательства. Потому что предательства не было. Будь это так, он не сидел бы сейчас напротив нее.

Будь это так, его машина сейчас была бы целой. В безопасности. В его лаборатории.

Жалость сжала сердце. Фан постаралась подавить ее. Не вышло.

Потому что она знала, что такое вложить частичку своей души в механизм. Знала, что чувствуешь, когда артефакт начинал дышать в такт с твоим сердцем. Знала, что такое просыпаться по ночам с мыслью о незаконченной формуле, как чертить их на клочках бумаги, пока остывает ужин. Помнила чувства, когда гладишь холодный металл и шепчешь, пока никто не слышит: «Ещё немного, ещё чуть-чуть, и ты заработаешь».

Все это ей было знакомо.

Перед внутренним взором стояли падающие на землю искры, будто слёзы небес. Его творение. Фан легко могла представить, как он выверял каждую руну, каждый контур. Случись такое с её изобретением, она бы выла. Рвала на себе волосы и проклинала небеса. А он сидел в темноте кареты и молчал.

Она жива. Дети целы. А машина... машина была лишь железом.

Самым дорогим, самым любимым, самым живым… железом.

Фанария сглотнула. В горле стоял ком.

Она ненавидела себя за способность видеть чужую боль там, где хотелось видеть лишь собственную обиду. Потому что она лишала ее права на злость.

Что бы она сделала, окажись её мужчина или ее дети в руках врагов? Пошла бы она на сделку? Отдала бы всё, что имела, лишь бы спасти их?

Да.

Не раздумывая.

Вот он и пришел. Ради неё.

Абсурд! Не мог же он и правда быть в нее влюблен?

Но когда машина взорвалась, он требовал от похитителей не трогать её саму. А потому вариантов два. Либо он благородный идиот (что не особо далеко от истины), либо он тогда не соврал. И он действительно затеял все это лишь оттого, что влюбился в нее.

Фанария почувствовала, как тонкая ледяная корка, которой она окружила своё сердце после смерти Никола, треснула. И сквозь щель полился теплый свет, похожий на тот, что исходил от светящейся лошадки, которую Дорел сотворил для Миры.

«Это нечестно», — подумала она, чувствуя, как глаза начинают щипать слёзы. — «Ты не имеешь права быть таким! Ты не имеешь права заставлять меня в тебя влюбляться!»

Дорел шевельнулся. Сквозь темноту кареты она увидела, как он поднял голову.

— Как ты? – тихо спросила Фан.

Зубы Дорела блеснули в темноте.

— Жить буду, — ответил он с ноткой привычной бравады, которая заставляла Фанарию одновременно злиться и улыбаться.

— Мне жаль, — тихо сказала она.

Он не спросил, о чём именно ей жаль. Потому что и так всё понял.

Какое-то время они молчали. Слышно было только сопение их стража, дыхание лошадей и мерный стук копыт по земле.

— И зачем ты только за мной пошёл? — ворчливо спросила Фанария наконец. — Ты ведь мог просто передать страже о моем похищении. Вместо этого... Зачем?

Дорел помолчал. Когда он заговорил, голос его был тихим, без привычной игривости.

— Я думал, что ты всё давно поняла, Фан.

Она сглотнула.

— Может, я боюсь, что я неправильно поняла.

— Хорошо, — сказал он, и в темноте она смогла различить, как он подался вперёд, насколько позволяли связанные руки. — Я твёрдо намерен на тебе жениться, когда мы выберемся отсюда. Сделал бы это и раньше, но, знаешь, отбивать чужих жен я как-то не мастак.

Фанария фыркнула. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Хотелось сказать что-то колкое, но вместо этого вырвалось:

— И давно?

Дорел покачал головой.

— На следующей неделе моей влюблённости исполнится десять лет.

Фанария едва не подавилась воздухом.

— Что?! — выдохнула она. — Ты бредишь!

— Я никогда не был так серьёзен, — ответил он тихо. — Меня в тот день пригласили в академию оценить проекты юных изобретателей. Не как Редола. О том, что я это он, знает лишь моя семья да придворные, но те под магической клятвой. Меня профессора пригласили именно как пасынка императора. Надеялись, что я под впечатлением выбью у отчима финансирование некоторых проектов. Спустя час откровенной халтуры мне всё надоело, и я решил передохнуть в подсобке. Мой сон был нарушен скрипом двери и тихим ругательством. Я выглянул из-за стеллажа и увидел молоденькую, прехорошенькую девушку, всю перепачканную чернилами. Даже впечатлился! Немногие дамы были готовы представить свои изобретения перед строгим жюри. Если честно… ни одной не припомню! Ты в подсобке не задержалась. Быстро начертила что-то в блокноте на коленях и вышла вон. Я ждал твоего выступления. Хорошо запомнил твоё бормотание себе под нос о синхронизации. Вот только вместо тебя на сцене появился Никол… Знаешь, не могу сказать, что влюбился именно в тот момент и с первого взгляда, но после этого начал за тобой следить. Ты не особо обращала внимания на важных особ, с которыми общался твой муж. На приемах вечно витала в облаках, бормотала себе под нос… Я даже не удивился, что ты меня не узнала.

Фанария молчала. Губы её дрожали.

— Знаешь, я видел, что творил Никол. Честно, до сих пор не могу понять, как он мог так хорошо притворяться. В целом, очень приятный в общении человек, хотя и склонен к пафосу. Я хотел вмешаться, но у вас были дети. Мне казалось, что я не имел права влезать в твою жизнь, потому что ты сама её выбрала.

Дорел замолчал, переводя дыхание.

— Решил, что подожду. Глупо, правда? Надеялся, что однажды ты поймёшь, что он тебя не достоин. А когда он умер... в общем, прийти к тебе и честно всё рассказать показалось не лучшей идеей. Вот я и устроился к тебе няней, потому что это был единственный способ быть рядом, не испугав тебя своей сумасшедшей славой брата императора и гениального изобретателя.

Фанария вздохнула.

— Дорел... это безумие.

— Знаю, — усмехнулся он. — Но разве не безумцы двигают мир вперёд?

Она хотела рассмеяться, но вместо этого всхлипнула.

— Ты идиот.

— Твоими устами, госпожа Бунарис.

Она засмеялась сквозь слёзы.

— Ты идиот, потому что не позвал стражу! Вот ответь мне, пожалуйста, как можно было не догадаться о такой простой вещи? Мы бы сейчас тут…

— Между прочим, мой поступок можно назвать геройским! — возмутился Дорел.

— Геройским! — передразнила его Фан. — Замуж я за тебя не пойду! Мне, знаешь ли, адекватного мужа хочется! Разумного!

— Это граничит с оскорблением, госпожа Бунарис!

— А с чего бы мне тебя не оскорблять? — фыркнула Фанария, чувствуя, как злость, копившаяся весь вечер, наконец находит выход. — Ты, великий гений, брат императора, создатель величайшего артефакта королевства! Вообще удивительно, что никто даже не догадался тебя спросить, куда ты направляешься среди ночи из дворца с машиной вероятностей на тележке, оставив детей с… Кстати, а с кем ты их оставил, Дорел? — голос её на мгновение дрогнул.

Дорел замялся. Его плечи чуть заметно опустились.

— Ну... я оставил их с Градоном, — сказал он тихо, почти виновато.

Фанария нахмурилась. В темноте кареты она не видела его лица, но голос звучал так, будто он признавался в чём-то постыдном.

— Градон? — переспросила она с подозрением. — Это кто? Твой слуга? Помощник?

Дорел кашлянул.

— Нууу... не совсем... — Он помедлил, потом выдохнул почти шёпотом: — Дракон.

Несколько секунд в карете было слышно только сопение охранника.

А потом Фанария взорвалась.

— ДРАКОН?! — прошипела она дрожащим от ярости голосом. — Ты… ты совсем из ума выжил? Как ты мог оставить Барда и Миру с ДРАКОНОМ?! Дорел, ты вообще понимаешь, что говоришь?! Драконы — опасные существа, которые могут раздавить ребёнка одним пальцем! Или поджарить! Или съесть! Каким образом в твоей гениальной голове могла зародиться мысль, что это нормально?!

— Во-первых, он мой друг и людьми не питается, — обиженно возразил Дорел. — Во-вторых, он воспитанный, умный и невероятно ответственный! В-третьих, ты вообще много драконов знаешь?

Фанария на секунду замялась.

— Ну... вообще ни с одним из них встречаться не довелось, но...

— Вот именно! — перебил её Дорел с праведным возмущением. — Ты судишь о том, чего вообще не понимаешь! Градон терпел выходки наших детей с ангельским спокойствием, хотя на самом деле это ужасно раздражает! И если ты сейчас скажешь что-то плохое о нём, я...

— Господа, — раздался вдруг сонный голос из угла кареты. — А я вам тут, случайно, не мешаю?

Фанария и Дорел одновременно повернули головы в сторону звука. Охранник приподнял голову и смотрел на них с лёгким интересом. В темноте блеснули его глаза, а на губах заиграла ленивая усмешка.

Дорел выпрямился и ответил с язвительной вежливостью, которой славился:

— Вообще-то да. Мешаете. Но если мы попросим вас выйти из кареты, чтобы мы могли спокойно поругаться, вы ведь всё равно не выйдете, верно?

Похититель хмыкнул, отрицательно покачал головой.

— Ну так и к чему тогда задавать настолько глупые вопросы?

Дорел повернулся к Фанарии. В темноте его глаза всё же слегка блеснули, и она поняла, что он улыбается.

— Так на чём мы остановились? — спросил он. — Ах да. На том, что я гениальный, но безумный идиот, который оставил детей с драконом и пошёл вызволять свою будущую жену из лап похитителей. Я что-то пропустил?

Фанария прикусила губу. Злиться на этого безумца становилось всё труднее.

— Дорел, — сказала она устало, — когда мы выберемся отсюда, я тебя убью. А потом, возможно, выйду за тебя замуж. Но сначала убью.

— Договорились, — с готовностью кивнул Дорел. — Я всегда мечтал о такой невесте.

Охранник усмехнулся, явно наслаждаясь бесплатным представлением. Откуда ему было знать, что за почти супружеским скандалом пленники скрывали нечто более интересное. Пальцы Фанарии нашли в темноте запястья Дорела, заскользили по коже, чертя на ней всего одну фразу: «Есть что в рукаве?»

Фанария увидела, как в его взгляде мелькнула хитрая искра. Он чуть наклонился вперёд, и она почувствовала, как его пальцы выводили на внутренней стороне её запястья ответ:

«Пара артефактов в кармане. Но нам бы обезвредить охранника».

Фанария прикусила губу. Затем медленно повела плечами, делая вид, что устраивается поудобнее. Руки в наручниках поднялись к голове, якобы поправляя выбившуюся прядь.

Металлическая шпилька скользнула в её пальцы.

Фанария прикрыла глаза, делая вид, что дремлет. Работать было неудобно. Взломщиком она, конечно, не была, но однажды Никол получил заказ на изготовление подобных артефактов для городской тюрьмы. Фан никогда бы и не подумала, что знания об устройстве замка пригодятся ей в такой ситуации.

Шпилька скользнула в механизм. Нащупав первые пружины, она начала аккуратно поддевать их одну за другой.

«Только бы не заклинил и не щёлкнул!» — взмолилась Фан.

Дорел рядом с ней даже дышать перестал. И слегка подался вперёд, прикрывая её спиной от стража.

Минуты тянулись бесконечно долго. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Она чувствовала, как шпилька цепляется за последнюю пружину. Толчок — и замок едва слышно щёлкнул в ночной тишине.

Фанария замерла, не дыша.

Охранник пошевелился, открывая глаза.

В это же мгновение в него ударило сонное заклинание.

Секунда, и мужчина издал короткий всхлип. А через секунду раздался храп.

Фан медленно, осторожно выдохнула. Затем опустилась на колени и заклинанием развязала верёвку на запястьях Дорела. Верёвка явно была заколдована, как и наручники, и поддавалась плохо. Но Фан была не менее упряма, и через минуту Дорел уже потирал запястья, разминая затёкшие пальцы.

— А ты, оказывается, ещё и талантом взломщика обладаешь, — прошептал он с восхищением.

— Заткнись, — беззлобно ответила Фанария. — Лучше скажи, что дальше?

Дорел выглянул в щель между штор. Впереди маячил свет. Поскольку они ехали по лесной дороге, можно было предположить, что через пару минут они поравняются с небольшим трактиром или придорожным постом.

— Вот что, — сказал Дорел. — Снимай с меня кольцо.

— Что?

— Снимай, — повторил он, протягивая ей правую руку. — Сам я это сделать не могу, долгая история. Торопись, у нас пара минут, не больше.

Фанария, не задавая лишних вопросов, стащила с его пальца золотой ободок. На внутренней стороне мерцали крошечные руны. Разглядеть их Бунарис даже не пыталась, слишком мелкие.

— Слушай внимательно, — Дорел говорил быстро, но чётко. — Сейчас мы поравняемся с трактиром. Там наверняка есть портал. Я превращу тебя… да хотя бы в птицу. Вылетишь в окно и долетишь до портала. Кольцо само передаст ему координаты места, где взорвалась «Марша», и перенесёт тебя туда. Ты должна попасть во дворец, найти моего брата и всё ему рассказать.

— Ты сошёл с ума, — прошипела Фан. — Я тебя одного с ними не оставлю! Я тебя не брошу!

— А ты меня и не бросаешь, — Дорел взял её за плечи и заглянул в глаза. — Ты меня спасаешь. Пока я буду тянуть время, ты успеешь привести подмогу.

— Дорел, я… — вырвалось у неё.

— Тише, — он нежно коснулся пальцами её щеки. — Ты гениальна, госпожа Бунарис. И ты сделаешь то единственное, что может нас обоих вытащить. Иди и не оглядывайся.

Фанария хотела возразить, но Дорел уже коснулся её лба кончиками пальцев. Тёплая волна окутала тело, сужая мир до размеров крошечного птичьего сердца. Платье стало перьями, руки превратились в крылья, а мир вдруг стал огромным. Она стала маленькой юркой синицей с жёлтой грудкой и чёрным галстучком.

— Лети, — прошептал Дорел и ловким движением приоткрыл окно кареты. — Заклинание будет действовать минут десять.

И прежде чем Фанария успела даже пискнуть, он выпустил её наружу.

Ветер ударил в перья, подхватывая её. Деревья мелькали внизу, карета уносилась всё дальше, и только золотое кольцо, которое она сжимала в крошечной лапке, пульсировало на грани сознания.

Синица взмыла вверх, набирая высоту, летя на мерцающий огонь трактира.

Она не оглядывалась. Знала, что тогда не сможет улететь. А Дорелу нужны её крылья.

Ветер свистел в ушах, сердце стучало птичьей дробью, и в сознании засела лишь одна мысль: «Держись. Я обязательно вернусь».

И синица сильнее замахала крыльями, стремительно приближаясь к мерцающему на заднем дворе трактира порталу.

Глава 12

— Ваше Величество, пока поиски продолжаются, — доложил начальник Королевской стражи Арвин Ферро.

Впервые в лаборатории Дорела за долгие годы было пусто и тихо. Магические светильники горели вполнакала, отбрасывая на стены длинные тени. На заваленном чертежами столе лежала раскрытая тетрадь с расчётами. А рядом — остывшая кружка чая. Казалось, хозяин вот-вот войдёт в дверь, смахнёт волосы со лба, улыбнётся своей фирменной улыбкой и скажет что-то вроде: «Ну что, скучали без меня?»

Но Дорел не возвращался.

Рантил покосился на свернувшегося в клубок Градона. Жёлтые вертикальные зрачки дракона неотрывно следили за каждым движением императора. Рантил поёжился. Дракон пугал его, как и любого нормального человека. И только его брат был настолько эксцентричен, что умудрился подружиться не только с Сапфировым Градоном, но и со всей его стаей.

Дракон молчал. Из груди вырывалось тяжёлое, горячее дыхание.

Рантил не сомневался, что дракон уже всё понял. Вопрос был лишь в том — одобрит ли он решение императора. Если нет… мужчина рисковал остаться кучкой пепла на полу.

— Дороги к северной границе перекрыты, Ваше Величество, — отрапортовал Ферро. — На всех постах выставлены досмотровые группы. Портал на северной заставе деактивирован, остальные магические пути взяты под контроль. Мы обыскали три лесных тракта и два приграничных селения. Пока результатов нет.

Градон чуть приподнял голову. Из его ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма.

Рантил медленно повернулся. Во взгляде императора мелькнула холодная сталь.

— Значит, они либо ушли глубже в леса, — сказал он тихо, — либо успели пересечь границу.

— Мы продолжаем прочёсывать местность, Ваше Величество. В двух километрах от столицы на развилке северной дороги обнаружены следы мощного магического выброса. — Арвин помедлил, затем добавил: — Наши специалисты предполагают, что это могла быть машина вероятностей. Если это так, то она уничтожена полностью и восстановлению не подлежит. Матрицу обнаружить не удалось.

Градон глухо рыкнул, явно сдерживаясь из последних сил. В лаборатории сразу стало на пару градусов жарче.

Ферро заметил, что император лениво крутит на пальце золотой перстень. На вид он казался спокойным. Только служивший при дворе больше двадцати лет начальник Королевской стражи заметил, как побледнело лицо Его Величества.

— Есть ли что-то по госпоже Бунарис? — спросил Рантил наконец. — Удалось установить её причастность к похищению?

Ферро замялся. Перевёл взгляд на дракона, потом снова на императора.

— Ваше Величество, мы прорабатываем эту версию, — начал он осторожно. — Госпожа Бунарис сегодня перед сменой в Лампадном управлении заходила в клинику для душевнобольных, к Самарии Бунарис. Это её свекровь. Именно там, у ворот, её видели садящейся в карету к незнакомому мужчине. Свидетели утверждают, что в экипаж она села добровольно, — продолжал Ферро, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Но иных связей с агентами Аризулы установить не удалось. Да, у неё есть сейчас проблемы с кредиторами мужа, но хочу заметить, что опрошенные, кто неплохо знает вдову Никола Бунариса, отзываются о ней как о хорошей матери. Сомневаюсь, что она бросила бы детей. Однако… в своё время её мать поступила именно так.

Император отвернулся к окну. В оконном стекле отразилось его усталое, но решительное лицо.

— Если аризульцы дадут отпор, — сказал он тихо, почти шёпотом, — если они попытаются вывезти его за границу... вы знаете, что делать, генерал.

Ферро побледнел.

— Ваше Величество, но…

— Я прежде всего император, господин Ферро. И должен думать о благополучии королевства. И… лучше мёртвый брат, чем раб Азара, — произнёс Рантил. — Лучше уничтожить всё, чем отдать врагам. Если Дорел окажется в руках короля Аризулы, Азар заставит его построить новую Маршу. И тогда мы потеряем всё. Вы меня поняли?

— Так точно, Ваше Величество, — ответил Ферро, прикладывая руку к груди. — Мы сделаем всё, чтобы вернуть его живым. И если...

— Если обстоятельства сложатся иначе, — перебил его Рантил, — вы сделаете так, чтобы Аризула не получила ни его, ни его знаний. Я не хочу, чтобы мой брат стал игрушкой в руках врага. Я лучше сам потеряю его, чем поставлю наше королевство на колени перед Азаром.

Градон поднялся на лапы. Сапфировая туша заслонила свет магических светильников, и на мгновение лаборатория погрузилась в темноту.

— Я его не брошу, — прорычал дракон низко. — Или сожгу пол-Аризулы, если король его не вернёт!

Рантил посмотрел на друга своего брата и чуть заметно, горько улыбнулся.

— Свободны, — сказал он Арвину. — Пришлите донесение сразу, как только появятся новости.

Ферро поклонился и вышел, оставляя императора наедине с драконом.

— Градон, я понимаю, что ты не меньше меня любишь Дорела, — прошептал он. — Но давай начистоту. Жители Аризулы не виновны в действиях своего монарха. Ты сожжёшь простых людей. При этом расчёте один человек предпочтительнее тысячи. И не смотри на меня так! Это мне при худшем исходе придётся рассказывать нашей матери о смерти её первенца.

Градон медленно опустил голову. Сапфировая чешуя на его шее дрогнула, и из ноздрей вновь вырвался клуб дыма.

— Я понимаю, император, — прорычал дракон глухо, устало. — Ты правитель. Ты должен думать о тысячах. Но… — Градон замолчал, и его жёлтые глаза на мгновение словно затуманились. — Если с той женщиной что-то случится… позаботься о детях, — сказал Градон, и его голос стал жёстче. — Если Фанария не вернётся… найди для них хорошую семью. Тех, кто будет их любить. Ты можешь это сделать, император?

— Понравились? — усмехнулся Рантил.

— Забавные детёныши. Себе бы забрал, да человечкам не лучшее место среди драконов.

Рантил медленно кивнул.

— Сделаю, — пообещал он. — Клянусь троном.

И в этот момент тяжёлая дубовая дверь лаборатории едва-едва приоткрылась. В щели показалась голова молодого лакея. Парень старался держаться как можно дальше от проёма — то ли из уважения к императору, то ли из здорового инстинкта самосохранения перед драконом.

— Ваше Величество, — пролепетал он дрожащим голосом, — простите, что беспокою, но там…

Рантил устало прикрыл глаза. Голова разрывалась от расчёта вероятностей, что крутились в его голове с бешеной скоростью, и от страха за брата. Ему не нужны были сейчас доклады о том, что какой-то купец снова пытается пролезть на приём без приглашения.

— Ну что ещё? — спросил он с усталостью, не оборачиваясь. — Мне сейчас не до поставок угля для казарм.

Лакей сглотнул.

— Нет, Ваше Величество. Там… у ворот какая-то замарашка. Она хотела прорваться во дворец. Стража пыталась её отогнать, но… — лакей запнулся, подбирая слова. — она одному из стражников заехала каблуком по… интересному месту. Очень сильно.

Рантил медленно повернулся. Одна бровь поползла вверх.

— Что?

Его, императора, смеют беспокоить сейчас по таким пустякам?

— Ваше Величество, её скрутили. С трудом, — лакей пожал плечами, закатив при этом глаза, — но она брыкается и кричит, что ей нужен император и её дети… Мы не знаем, что делать. Она не похожа на сумасшедшую, но ведёт себя…

— Как разъярённая фурия? — перебил Рантил, и в его голосе вдруг прорезалась странная, почти невероятная надежда.

Лакей кивнул.

— Так точно, Ваше Величество. Прямо как разъярённая фурия.

Рантил перевёл взгляд на Градона. Дракон приподнял голову. Жёлтые глаза расширились. И оба — человек и дракон — произнесли почти одновременно одно и то же слово:

— Фанария?

— Не может быть, — выдохнул Рантил. — Её же, скорее всего, вместе с Дорелом везли в Аризулу. Как она…

— Да чего гадать? — прорычал Градон. — Бегом к ней! Сейчас же!

Но Рантил его уже не слушал. Он сорвался с места, распахнул дверь лаборатории и, не обращая внимания на перепуганного лакея, рванул по коридору. За его спиной послышался тяжёлый топот драконьих ног. Градон следовал за ним, выбивая искры когтями по каменным плитам.

У главных ворот дворца действительно царил хаос.

Четверо стражников пытались удержать небольшую, но чрезвычайно боевитую фигуру, облачённую в грязное платье с разорванным рукавом, растрёпанными волосами и синяком на скуле. Её пытались удержать за плечи, но дама отчаянно вырывалась, то и дело норовя заехать кому-нибудь локтем, коленом или даже головой, если подворачивался удачный момент.

— Да пустите же, идиоты! — кричала она надрывно. — Мне нужен император! Я не собираюсь никого убивать! Пока что!

— Знаете, что-то не верится! — возразил один из стражников, потирая ушибленное место.

— Я Фанария Бунарис! И если вы не отведёте меня к императору, я устрою такое, что вам мало не покажется!

— Отпустить! — раздался приказ Рантила.

На мгновение все замерли. Женщина повернула голову, и Рантил безошибочно узнал в бледном лице вдову Никола Бунариса. Возлюбленную Дорела.

Марак его побери! Что, он и правда не мог влюбиться в кого получше?

Стражники тут же расступились, отпуская её плечи. Фанария машинально поправила сбившееся платье и присела в реверансе. Она выглядела как переживший ураган воробей: взъерошенной, грязной, но живой.

— Ваше Величество, — выдохнула она и, не дожидаясь разрешения выпрямиться, почти выкрикнула: — Дорел в руках шпионов Аризулы! Они везут его к границе! Я не знаю, сколько времени у нас есть. Пожалуйста, ваши люди должны успеть, пока они не пересекли границу!

Ни один мускул на лице Рантила не дрогнул. Он небрежно сложил руки за спиной, не сводя с женщины острого взгляда. Госпожа Бунарис не дрогнула. Лишь отчего-то нервно засунула руки в карманы платья, словно проверяя их содержимое.

— Госпожа Бунарис, вы сговорились с агентами Аризулы, чтобы похитить машину вероятностей и моего брата?

— Что? Нет, Ваше Величество! Н..нет! Меня саму похитили!

Глаза Рантила превратились в две узкие щели. Мгновение он смотрел на растрёпанную, растерянную и явно напуганную женщину. Затем его плечи слегка расслабились, взгляд стал мягче, и Фан едва не выдохнула от облегчения. Император явно ей поверил.

— Вы уверены, что это были шпионы Аризулы?

Фанария кивнула, и на её лице мелькнула острая, колючая ненависть к тем, кто посмел коснуться её семьи.

— Да. Их глава назвался Келлом Арвеном. Он говорил, что король Азар хочет получить машину вероятностей. Когда она взорвалась… — голос Фанарии дрогнул, она на мгновение закрыла глаза, но тут же взяла себя в руки. — Когда она взорвалась, они решили забрать Дорела в Аризулу, чтобы он построил им новую. Меня они взяли как рычаг давления.

Рантил перевёл взгляд на Градона. Дракон кивнул, давая понять императору, что этой сумасшедшей он верит. Пока верит.

— Как вы сбежали? — спросил император, мысленно просчитывая варианты.

— Два часа назад мы должны были быть в тридцати километрах от северного портала, — ответила Фанария. — Я швырнула в одного из похитителей сонным заклинанием. А Дорел превратил меня в птицу, чтобы я смогла вылететь из кареты. Он обещал тянуть время, давая мне уйти. И сказал, что придумает что-нибудь, но…

— Мой брат — гениальный идиот, — перебил её Рантил, и в голосе его прорезалась сталь, которую Фанария ещё не слышала. — Похитители быстро заметят пропажу одного из пленников. И поймут, что порталы могут перекрыть в любой момент. У них должен быть запасной план на случай провала. Стража, немедленно сообщите господину Ферро, чтобы выслал погоню к северному порталу. Но скорее всего их там не будет.

Фанария моргнула, переваривая услышанное. В груди неприятно кольнуло.

— То есть… — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал от испуга, — вы думаете, что найти их не сможете?

Рантил отвёл взгляд. Слишком быстро и нарочито небрежно.

— Госпожа Бунарис, поисковая операция идёт полным ходом. Мои люди прочёсывают все дороги к северной границе, блокированы порталы, выставлены посты…

— Но вы не знаете, где он, — перебила Фанария. — И просто действуете наугад, я права? И я могла бы помочь, если бы вы были уверены, что похитители не заметили моего побега. Я правильно понимаю?

Рантил помолчал. Пальцы мужчины за спиной сжались в кулак, но выражение лица осталось непроницаемым.

— Мы делаем всё возможное, госпожа Бунарис. Прошу не забывать, что господин Торрес является моим братом. Я не менее вашего заинтересован в его благополучном возвращении домой.

Градон, до этого молча наблюдавший за разговором, заговорил. Низко, с рычащей хрипотцой, заставляя Фан перевести на него взгляд.

— Да, мы понятия не имеем, где его искать, если дорога к северному порталу окажется пуста.

Рантил резко повернулся к дракону.

— Градон, я не собираюсь обсуждать стратегию…

— А я и не обсуждаю, — рыкнул дракон. — Но она имеет право знать.

— Не имеет. Она ему никто! — Рантил угрожающе двинулся в сторону дракона.

— Пока никто, Ваше Величество. Уж мы-то с вами оба знаем, что Дорел чужое не тронет, но своё уже не упустит.

Фанария сглотнула. И снова рука невольно скользнула к карманам платья.

— То есть… — прошептала она, глядя то на императора, то на дракона, — найти вы его не можете.

— Пока нет, — устало ответил Рантил. — Но я не оставлю брата.

Фанария опустила взгляд. Губы дрожали, но она заставила себя сделать глубокий вдох. В голове, как в бешеной карусели, крутились мысли и расчёты.

Император уже повернулся к начальнику стражи, отрывисто бросая приказы:

— Усилить отряд на северной дороге. Выслать разведчиков на крылатых ящерах к приграничным постам. Проверить все трактиры и постоялые дворы в радиусе пятидесяти километров от столицы. Мне нужен каждый возможный маршрут, которым они могли воспользоваться.

Фанария слушала его вполуха, попутно понимая логичность данного решения. И так же мысленно его одобряя. Именно так и должна действовать хорошо отлаженная государственная машина. Именно так и поступил бы любой на месте императора.

Вот только голос изобретателя внутри неё шептал, что очевидное решение не всегда является успешным. Келл не дурак. Если он уже обнаружил её исчезновение, то прекрасно понял, что порталы перекроют и что стража бросится к северной границе.

Итак, что они имеют? Трёх бандитов, двое из которых — отличные маги. В этом Фанария уже успела убедиться. Один наёмник с арбалетом. Ей и сбежать-то удалось лишь потому, что от несчастной вдовы и гения-изобретателя похитители такой прыти явно не ожидали. Фан не знала, как Дорел, но лично она боевым магом не была от слова «совсем». И Келл это знал. Но сейчас это было не так важно.

Важнее то, что Келл был профессионалом. Холодный, расчётливый, опытный. Такие люди не полагаются на один план. У них всегда есть запасной. И ещё один, на случай, если провалятся первые два. А возможно, и четвёртый — когда всё идёт не по плану.

Что бы на месте Келла сделала она сама?

Фан попыталась представить себя на месте Келла. Ночь. Лесная дорога. Один пленник сбежал. Значит, время на исходе. Порталы перекроют в течение часа. Северная граница — первое место, куда бросится погоня. Логично. Предсказуемо.

Значит, туда ехать нельзя.

Тогда куда?

Фанария прикусила губу. И почему раньше она не интересовалась географией? Хотя вряд ли это могло бы ей сейчас пригодиться. На уроках преподаватели всё равно не рассказывают про тайные тропы и заброшенные перевалы. Иначе их ученики слушали бы с открытыми ртами, ловя каждое слово.

Тогда как узнать, куда направился Келл?

Проекционная карта в Лампадной.

Перед глазами отчётливо вспыхнуло воспоминание о том дне, когда вирушки сбежали из вольера, вызвав своей магией смещение во временных слоях проекции. Карта в тот день показывала то, что было несколько часов назад. И в тот момент, когда она сама видела на ней силуэты Дорела и детей, покидающих ярмарку, те уже были дома.

А что, если настройки до сих пор не привели в норму?

Мысль ударила под дых. Теоретически, если артефакт всё ещё показывает прошлое, то можно увидеть, куда на самом деле движется карета Келла. Не туда, где они хотят, чтобы их искали, а туда, где они скрылись.

— Ваше Величество, — перебила она.

Рантил обернулся. В его взгляде мелькнуло раздражение. Драгоценные минуты утекали сквозь пальцы, а эта женщина ещё смеет его отвлекать?

— Госпожа Бунарис, я понимаю ваше беспокойство, но сейчас не время…

— Я знаю, как найти Дорела, — сказала Фанария.

Рантил замер. Прищурился. И Фанария увидела, как в его взгляде мелькнула тень интереса.

— И как же вы собираетесь это сделать?

— Проекционная карта в Лампадном управлении пару дней назад была сломана, — быстро заговорила она. — После инцидента с вирушками настройки сбились, и карта стала показывать прошлые временные слои. Я не знаю, явились ли сегодня маги для починки, но если нет, то...

— То что? — перебил Рантил, без прежней резкости в голосе.

— А то, что мы можем увидеть, куда двигалась карета после того, как миновала трактир, возле которого я смогла сбежать, — Фанария шагнула вперёд. — Мы сможем отследить, что произошло, и бросить людей по правильному следу.

Рантил нахмурился.

— Вы предлагаете использовать сбойный артефакт в качестве инструмента поиска?

— Если у вас есть другие варианты, я с радостью выслушаю, — твёрдо ответила Фанария. — Но терять время на прочёсывание ложных маршрутов мы не можем. Так мы их никогда не догоним.

Градон, до этого молчаливо наблюдавший за разговором, приподнял голову. В жёлтых глазах мелькнула искра.

— Она права, император, — прорычал дракон низко.

Рантил медленно перевёл взгляд с дракона на Фанарию. Несколько мгновений он просто смотрел на неё, оценивая, взвешивая. Затем резко кивнул.

— Хорошо. Госпожа Бунарис, вы знаете, как настроить этот артефакт?

— В устройстве детской игрушки сложнее разобраться, — хмыкнула она, не без самодовольства. — Я знаю, как считывать временные слои. Но нам нужно спешить. Каждый час, который они выиграют, уменьшает наши шансы.

Император на мгновение задумался. Потом щёлкнул пальцами, подзывая лакея.

— Экипаж к Лампадной. Немедленно.

— И пошлите кого-нибудь предупредить господина Толли, — добавила Фанария, уже направляясь к выходу. — Скажите, что это в интересах государственной безопасности.

Рантил усмехнулся уголками губ.

— Вы не перестаёте меня удивлять, госпожа Бунарис.

— Я тоже себя не перестаю удивлять, Ваше Величество, — бросила она через плечо. — У меня такое чувство, что сегодня я переплюнула все свои рекорды по безрассудству. Но скажите, где Бран и Мира?

Император улыбнулся. Впервые за время их разговора.

— Не волнуйтесь, госпожа Бунарис. Они с прислугой на кухне. Градон рассудил, что там детям будет спокойнее, чем в дворцовых покоях.

Фан благодарно кивнула и спешно направилась с императором в сторону экипажа. Она не имеет права ошибиться.

Глава 13

Экипаж императора мчался по ночным улицам города просто с неприличной скоростью. Фанария вжалась в сиденье, чувствуя, как при каждом повороте тело невольно деревенело, а сердце начинало отбивать барабанный ритм. Рантил сидел напротив, сложив руки на коленях. Выражение его лица можно было назвать не просто спокойным, а даже скучающим, если бы не взгляды, что он порой бросал на неё. Госпожа Бунарис прекрасно понимала, что для императора она была лишь инструментом, который может помочь найти его брата. И если она ошибётся... Впрочем, об этом лучше было не думать.

У ворот Лампадной их уже ждали. Толли стоял на крыльце. Несмотря на то, что седые волосы начальника были растрёпаны, а глаза покраснели от недосыпа, держался он прямо. Увидев императорский экипаж, он лишь коротко и по-военному кивнул, приложив руку к груди.

— Ваше Величество, госпожа Бунарис. Я уже распорядился, чтобы все сотрудники покинули зал. Артефакт — ваш.

Фанария невольно залюбовалась, отмечая его профессионализм. При императоре лужицей не растекался, выражался предельно ясно и коротко, отдавал подчинённым чёткие приказы, нацеленные на помощь Фанарии. Никакой суеты и паники. Вот он, человек, привыкший работать в экстренных условиях.

— Благодарю, господин Толли, — сказал Рантил, проходя в здание. — Вы пойдёте с нами. Если понадобятся дополнительные маги, я дам знать.

— Так точно, Ваше Величество.

Фанария уже скользнула внутрь здания к проекционной карте города. На мгновение она замерла, окинув взглядом знакомое помещение. Сердце кольнуло от мысли, что всего пару дней назад она вливала магию через руны, даже не подозревая, что её жизнь перевернётся с ног на голову.

В который раз за последнее время! И хоть бы один раз в хорошую сторону!

Фан бросила мимолётный взгляд на артефакт, чувствуя, как сердце медленно ухает вниз.

Всё же починили! Вот засада!

На карте не было никаких сбоев и смещённых временных слоёв. Маги-артефакторики Толли сегодня добрались-таки до неё и привели в порядок всё, что Фанария поправила своим кустарным методом. Теперь артефакт работал как новенький, показывая только то, что происходило в городе прямо сейчас. Без единой погрешности.

И что теперь прикажете делать?

Многие скажут, что ломать — не строить. Но для изобретателей всё было иначе. У них взрывы — лишь непроизвольная, но ожидаемая реакция на чересчур смелые решения. А вот специально что-либо ломать их ум не был заточен. Создавать, исправлять, улучшать — да. Но ломать осознанно, чтобы потом использовать поломку... Это было против самой её природы.

На мгновение мелькнула мысль попросить привезти детей. Вот у кого с поломками всего, что правильно и не правильно лежало, проблем не возникало никогда!

— Госпожа Бунарис? — голос Рантила вырвал её из оцепенения. — В чём дело?

Фанария медленно повернулась к нему. На лице её было написано то, что она боялась произнести вслух.

— Они его починили, — сказала она тихо. — Карта работает штатно. Я не могу увидеть прошлое.

Рантил сжал челюсти. На мгновение в его глазах мелькнула тень разочарования, но он быстро взял себя в руки.

— Значит, нужно искать другими способами.

И потерять время? Да она скорее Мараку душу отдаст, чем даст Келлу увезти Дорела! Чтобы Бунарис спасовала? Отступила? Проиграла? Не бывать этому!

— Нет, — выдохнула Фанария. — Ваше Величество, пять минут, и артефакт перестанет работать правильно!

Император нахмурился, глядя на то, как вдова решительно закатывает рукава платья.

— Вы хотите намеренно вывести артефакт из строя?

— Я не хочу, — ответила Фанария, и голос её зазвенел сталью. — Я уже делаю!

Она опустилась на колени перед пультом управления и заглянула под столешницу. Пальцы уже нащупали знакомые рунные пластины, ощущая холод металла и слабую пульсацию магии.

«Спокойно, Фан! Ты ничего не ломаешь! Просто представь, что это новый способ изобретать. Сметая всё подчистую!» — успокаивала она себя, пока внутри неё включалась та часть сознания, которая всегда работала со сложными задачами.

Это всего лишь очередная головоломка.

И она её решит. Или она не Бунарис!

Рантил не мешал. Император остановился чуть поодаль, скрестив руки на груди. Он молча наблюдал, как женщина колдовала над панелью управления артефактом. Как быстро и уверенно двигались её пальцы, без тени сомнения. В этот момент он почти верил, что Дорел был прав. И что Никол Бунарис не был единственным автором всех своих изобретений.

Тишина не давила. Работать рядом с императором было почти… спокойно. И пока руки на автомате совершали нужные действия, мысли в голове блуждали в совершенно ином направлении.

Она поймала себя на том, что невольно сравнивает двух братьев. Такие похожие, но такие разные. В разрезе глаз, в линиях скул так легко было уловить сходство. Даже рост был один. Пожалуй, единственное серьёзное различие во внешности было в цвете волос — огонь против темноты ночи. Но характеры… Марак, какие же разные у них характеры!

Дорел был под стать своей шевелюре — живой, яркий, эксцентричный. Он буквально искрился энергией. И эмоции всегда были написаны на лице. Радость, гнев, удивление, смущение — всё это можно было прочитать без труда. Он не умел притворяться. А его улыбка... Он мог ворваться в чужую жизнь, когда всё вокруг рушится, перевернуть её вверх дном из самых лучших побуждений, не прекращая при этом очаровательно улыбаться.

Рантил оказался полной противоположностью. Выдержанный, спокойный, собранный. За всё время их общения на лице императора ни один мускул не дрогнул. Понять, о чём он думает, невозможно. Доволен? Злится? Беспокоится о брате? Или уже мысленно прощается с ним, готовясь к худшему? Его лицо было непроницаемой маской, за которой невозможно было разглядеть ни единой эмоции, делая императора в глазах других людей холодным и безразличным. Умом Фан понимала это различие. Император был лишён той свободы, что была у Дорела. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд были под пристальным вниманием двора, министров, послов и простого народа. Он не мог позволить себе показать другим свои эмоции, ведь каждую из них могли использовать против него самого. И Фанария, как никто другой, его понимала. Она слишком хорошо знала, что значит жить в клетке общественного мнения, пусть и другой.

Но при этом она невольно задавалась вопросом: а насколько братья дружны на самом деле? Дорел почти не говорил о Рантиле. Только обмолвился однажды, что тот достаёт его своими советами. Хотя о драконе он тоже ни слова не сказал. Или она просто не обращала внимания?

Это заставило её задуматься о том, а что, если бы у неё был брат или сестра? Смогла бы она, попади они в беду, стоять вот так же с невозмутимым лицом, скрестив руки на груди? Или рвала и метала?

Ещё неделю назад она без колебаний ответила бы: «Рвала и метала». Но разве сейчас она сама не действует с несвойственным ей хладнокровием? Разве сейчас она в мгновение ока не расставила приоритеты, сделав выбор между возможностью увидеть и обнять детей и помощью Дорелу?

Фанария тряхнула головой, отгоняя посторонние мысли. Сейчас не до философских размышлений. Пальцы нащупали нужный узел, и она резко дёрнула за одну из рунных нитей. Артефакт вздрогнул, издал низкий гул. Проекционная карта на мгновение померкла, а затем вновь показалась голубовато-зелёная сеть улиц. Вот только силуэты людей и экипажей накладывались друг на друга, создавая калейдоскоп из прошлого и настоящего. Сама же карта значительно увеличилась в масштабе, охватывая теперь не только столицу, но и соседние провинции.

— Получилось, — выдохнула Фанария, поднимаясь на ноги и отряхивая платье.

Рантил шагнул ближе. В его глазах мелькнула искра интереса.

— Что вы сделали?

— Настройки изменила, — сказала Фан, не сводя глаз с карты. — Теперь он показывает несколько временных слоёв одновременно и парочку прилегающих к столице провинций. С учётом того, что Марша взорвалась в пригороде, глупо пытаться рассматривать столичные улочки в попытках найти вашего брата.

Она подошла к проекции, всматриваясь в мелькающие силуэты. Вот и карета у клиники, и она сама, садящаяся в экипаж. Вот — Келл, закрывающий за ней дверцу.

— Смотрите, — сказала она, указывая на северную окраину. — Вот они. Проезжают мимо трактира. И… — она нахмурилась, водя пальцем по пульсирующей линии, — сворачивают на восток.

— Но там нет порталов. Только старая лесная дорога к горным перевалам. Она ведёт в никуда.

— Это мы так думаем сейчас, но насколько мы правы? — возразила Фанария, не отрываясь от карты. — Келл предполагал, что северную границу могут перекрыть, и воспользовался запасным планом. Может быть, там есть старый переход. Или кто-то ждёт их с другой стороны.

Рантил задумчиво посмотрел на едва заметно пульсирующую тёмную точку на карте на восточной дороге.

— Старый перевал через Разделённые горы, — медленно проговорил он. — Двадцать лет назад его забросили, потому что он был слишком узким. Никто им не пользуется уже больше десяти лет.

— Думаю, у Келла и выбора-то нет, — пожала плечами Фанария. — Как и времени. Он рискнёт.

Император несколько мгновений молчал, вглядываясь в проекцию. Потом резко повернулся к Толли.

— Срочно свяжитесь с королевской стражей. Пусть отправят отряд к восточному перевалу. У нас есть шанс перехватить их до того, как они пересекут границу.

— Так точно, Ваше Величество, — отсалютовал Толли, направляясь к артефактам связи.

Фанария прикусила губу, снова всматриваясь в проекцию, чувствуя, как сердце сжимается в тревоге и надежде на лучшее. Она сделала всё, что могла. Теперь оставалось только ждать.

Женщина перевела взгляд на Рантила. Император стоял у окна, вглядываясь в темноту ночи за окном. Спина прямая, плечи расправлены. Вот только длинные мужские пальцы, так похожие на пальцы Дорела, едва заметно дрожали.

Рантил тоже боялся.

— Ваше Величество, — сказала она тихо, подходя ближе. — Мы его найдём. И спасём.

Рантил не обернулся. Лишь едва заметно кивнул.

— Я прикажу подать экипаж. Сегодня вы переночуете во дворце, в покоях, куда определили ваших детей. А завтра я распоряжусь сопроводить вас домой.

Фан кивнула.

— Мне сообщат, что с Дорелом?

— Я распоряжусь на этот счёт. А теперь ступайте.

Задерживаться она не стала. Слишком устала, слишком напугана. Слишком хотела к детям. Да и смысла в том не было. Помочь в чём-либо она больше не могла. Поэтому разумнее поступить так, чтобы не создавать другим сложностей.

Когда дверь за ней закрылась, Фан позволила себе выдохнуть. Плечи, казалось, были сделаны из свинца, а ноги предательски дрожали. Фанария прислонилась к холодной каменной стене коридора и на мгновение закрыла глаза.

Тишина Лампадной давила на уши. Где-то вдалеке слышался гул артефактов и приглушённые голоса. Но всё это казалось таким далёким. Она сделала это. Она его нашла. Теперь оставалось только ждать.

Совершить самое трудное, что есть на свете.

— Госпожа Бунарис? — голос извозчика вырвал её из оцепенения. — Экипаж подан. Ваше Величество распорядились доставить вас во дворец.

Фанария открыла глаза. В руках извозчик держал тёплый плащ, явно предназначенный для неё самой. Должно быть, Рантил распорядился. Только взглянув на него, Фан поняла, что тело пробивает дрожь.

— Благодарю, — хрипло сказала она, принимая плащ.

Накинув его на плечи, женщина зашагала к выходу.

Ночь встретила её свежестью и запахом влажной земли вперемешку с прелой листвой. У ворот её ждал простой, но крепкий экипаж. По бокам от него застыли два стражника. Один из них открыл дверцу, и Фанария, не раздумывая, забралась внутрь.

В карете было тепло. Или это просто напряжение этого дня начало медленно спадать? Фанария откинулась на мягкую спинку и прикрыла глаза. Карета мягко покачнулась, трогаясь с места. За окнами мелькали редкие огни в окнах домов и таверн. Город жил своей жизнью, даже не подозревая, какой участи сегодня им удалось избежать.

Если бы Марша не взорвалась и попала к королю Аризулы... Думать об этом не хотелось. Всё же Дорел поступил безрассудно. Рука Фан снова непроизвольно потянулась к карману, нащупывая лежащий внутри предмет.

Ничего! Всё наладится! Они спасут Дорела. И она отплатит ему за спасение так, как умеет только Бунарис.

Он шептал ей в тёмной карете, что твёрдо намерен жениться. Тогда она была почти согласна... Сейчас... ей нужно время.

«Ты только там держись, — мысленно приказала она, сжимая пальцы в кулак. — И не делай глупостей. Мы ещё должны обсудить твою глупую влюблённость».

Экипаж остановился у дворцовых ворот. Стражники, узнавая экипаж, пропустили их без лишних вопросов. Фанария вышла из кареты, опираясь на руку встречающего её лакея.

— Госпожа Бунарис, я провожу вас в гостевые покои к вашим детям, — сказал он с заботливой ноткой в голосе. — Ужин вам подадут в комнаты, если пожелаете.

— Спасибо, — ответила Фанария, следуя за ним.

Дворец ночью казался почти сказочным. Мягкий свет магических светильников отражался в мраморных полах, а длинные коридоры уходили в темноту. Фанария шла, не глядя по сторонам. Она слишком устала, чтобы любоваться этой красотой.

Лакей остановился у массивной дубовой двери и распахнул её.

— Прошу, госпожа Бунарис. Если что-то понадобится, позвоните в колокольчик.

Он поклонился и бесшумно удалился.

Фанария перешагнула порог, оказавшись в просторной, но уютной комнате. В камине весело потрескивал огонь, отбрасывая на стены танцующие тени. На кровати под пуховым одеялом уже сладко посапывала Мира. Фанария улыбнулась, глядя на спокойное личико дочери. На щеке засохла слюна, а губки что-то беззвучно шептали во сне.

Барда она обнаружила в кресле у камина. Светлые волосы были взлохмачены, на коленях лежала книга с картинками. Но мальчик в неё даже не смотрел, устремив взгляд в точку на стене.

— Мама! — вскочил он, когда дверь в комнату открылась. — Ты вернулась! Мы так тебя ждали!

Фанария не выдержала. Она опустилась на колени перед сыном, притягивая его к себе. Бард вцепился в неё, и она почувствовала, как маленькие плечи дрожат от сотрясающих Барда рыданий.

— Тише, тише, — зашептала она, гладя его по голове. — Я здесь. Всё хорошо.

— Мам, я знаю, что произошло, — выдохнул Бард спустя пару минут, слегка успокоившись. — Когда Дорел ушёл, спустя несколько минут в лабораторию ворвался император. Он говорил дракону, что Дорела похитили. И требовал, чтобы мы рассказали всё, что знаем. Но мы ничего не знали, мам. Дорела ведь нашли, да?

Сердце Фан кольнуло острой иглой. Она не знала, что ответить, глядя в сияющие надеждой глаза сына. Он уже потерял отца. Теперь может потерять и мужчину, к которому успел привязаться. Император делал всё возможное, но гарантий не было.

— Пока нет. Но я надеюсь, Бард, что к утру нам сообщат добрые вести, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Как бы ей хотелось, чтобы все надежды на лучший исход оправдались для них для всех.

Бард посмотрел ей прямо в глаза. А потом сказал неожиданно твёрдо, почти как взрослый:

— Он будет жить. Он обещал, что останется с нами навсегда. А Дорел не папа, он обещания держит.

Фанария не выдержала. Прижала сына к себе крепче, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Ты прав, Бард. Если Дорел обещал, — прошептала она в макушку мальчика, — Дорел держит слово.

Она подняла сына на руки и отнесла к широкой кровати. Уложила его рядом с сестрой, укрыла одеялом, пригладила непослушные светлые волосы.

— Спи, — сказала она, целуя его в лоб. — Утро вечера мудренее. И я буду рядом.

Бард ещё какое-то время лежал, вцепившись пальцами в её руку. Потом веки мальчика начали тяжелеть, и он медленно провалился в сон, так и не разжав руку матери.

Фанария ещё долго лежала рядом, глядя, как дышат её дети. Огонь трещал в камине, и Фан гнала от себя навязчивые мысли, что он мог быть уже мёртв.

Это было почти невыносимо.

Она осторожно высвободила руку из пальцев сына, встала и подошла к окну. Ночь за стеклом была чёрной, как смоль. Только редкие звёзды мерцали в вышине.

«Держись, — прошептала она в тишину, прижимая ладонь к холодному стеклу. — Ты обещал мне, Дорел. Я не прощу тебе, если ты умрёшь. Тебе ещё неустойку няней отрабатывать за ложь!»

В этот момент она отчаянно верила в то, что молитвы простых смертных всё же достигают ушей Марака. И он откликается на каждую, а не только на тех, кто в него верит. А она хотела верить.

Фанария отвернулась от окна, подошла к кровати и вновь легла рядом с детьми. Укрылась краешком одеяла, положила руку на плечи Барда и Миры, чувствуя их тепло. Закрыла глаза.

И в этой темноте и тишине позволила себе наконец заплакать. Тихо, чтобы не разбудить детей. Слёзы текли по щекам, смывая грязь и усталость, и с каждым всхлипом она шептала одни и те же слова:

«Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, живи».

Сколько она проспала, Фанария не знала. Помнила лишь чреду тревожных сновидений, в которых она то бежала по бесконечному лесу, то падала в пропасть, каждый раз просыпаясь. Наконец, усталость взяла своё, и в последний сон она провалилась без сновидений. Пока её не разбудил настойчивый шёпот сына, что просачивался сквозь пелену сна.

— Мира, перестань вертеться! Ты мне мешаешь!

Фан ещё не успела открыть глаза, но уже различила в этом шёпоте недовольство, на которое способны только старшие братья, пытающиеся осуществить грандиозный замысел.

— Но мне не видно! — донеслось в ответ недовольное сопение Миры. — И вообще, ты уверен, что это хорошая идея?

— Абсолютно! — авторитетно заявил Бард с этакой важной, почти профессорской ноткой. — Я читал в библиотеке отца, что в одной очень далёкой стране есть старинный обычай. Если связать вместе прядь волос мужчины и женщины, это означает, что перед лицом богов они стали мужем и женой.

— Да, ты говоришь это уже в третий раз, — в голосе Миры послышалось сомнение. — Я просто не уверена, что нужно отрезать именно столько! Мне кажется, это слишком много. У него тут такая… проплешина.

— Чем больше, тем надёжнее! — безапелляционно заявил Бард. — Вот только тут ножницы никак не берут!

— Осторожнее, не разбуди его!

— Если ты будешь правильно держать артефакт, а не скакать с ним, то никто и не проснётся.

Фанария с трудом разлепила тяжёлые веки. Голова гудела от недосыпа и от незнания, жив ли Дорел. Но то, что она увидела, едва не заставило её сердце остановиться уже совсем по другой причине.

На соседней подушке, прямо поверх одеяла, спал Дорел.

Живой. Настоящий. Чумазый, с синяком под глазом и разорванным рукавом рубашки, но абсолютно, бесспорно живой. Фанария не сразу поверила своим глазам. Губы её дрогнули. Она уже хотела радостно взвизгнуть, броситься на него с объятиями, но в следующее мгновение увидела над головой спящего Дорела Барда, сосредоточенно что-то делающего за спиной своего няни.

В его руках Фан заметила большие ножницы для бумаги. А его вторая рука была сжата в кулак, из которого торчал рыжий, как пламя, клочок волос. Прядь была довольно внушительной. Кажется, если ей не приснилось, Мира что-то говорила про проплешину, зияющую на затылке Дорела.

Фанария сглотнула, чувствуя, как внутри пузырьками шампанского поднимается истерика. Абсурдное, головокружительное счастье смешалось внутри неё с ужасом и диким желанием одновременно рассмеяться и закричать. Она приподнялась на локте, и Бард, заметив её движение, сначала замер, а потом резко спрятал руки за спиной. В детских глазах мелькнул неподдельный испуг.

— Мама! — выдохнул он шёпотом, бледнея на глазах и втягивая голову в плечи в ожидании праведного гнева.

Фанария медленно села. Мира, сидящая в ногах Дорела, закусила губу и сделала самое невинное личико, чуть прищурившись, будто только что не участвовала в заговоре государственного масштаба.

— Что… — прошептала Фанария осипшим от шока голосом. — Что… вы делаете?

Мира, поняв, что мать скорее находится в состоянии глубочайшего изумления и совсем не собирается хвататься за тряпку, робко пододвинулась ближе. Девочка ласково, словно кошка, положила голову ей на колени и, глядя снизу вверх глазами, полными ангельского лукавства, прошептала:

— Мамочка, не сердись! Мы с Бардом выбрали себе нового папу. — Она ткнула пальчиком в спящего Дорела. — И хотим, чтобы он остался с нами навсегда. Поэтому мы вас женим!

— Да! — подхватил Бард, воспрянув духом. Раз мать пока молчит, нужно жертву добивать. — Это древний обычай! Так что я отрезал немного волос у вас обоих. Мы их сейчас свяжем — и всё! Дорел станет нашим папой! — мальчик показал кулак с заветным рыжим трофеем.

Фанария открыла рот, но слова… кончились. Дорел даже во сне умудрялся слегка улыбаться. Интересно, как он отреагирует на то, что стараниями её чад он слегка облысел и едва не женился.

СТОП! ОНИ СКАЗАЛИ, ЧТО ВЗЯЛИ ПРЯДИ ВОЛОС У НИХ ОБОИХ?

Фанария медленно протянула дрожащую руку к собственным волосам. Пальцы нащупали знакомый узел на затылке, но что-то было не так. Она провела ладонью по левой стороне головы и наткнулась на неровный, колючий край.

Одна сторона была значительно короче другой.

Значительно.

Настолько, что если бы она сейчас встала перед зеркалом, то её новую стрижку в лучшем случае можно было бы назвать «экспериментальной».

— МАРАК! — заорала она так, что магические светильники на стенах вздрогнули и на мгновение погасли. — Ну я вам теперь устрою!

Глава 14.

— Ну что ты, в самом деле! — улыбнулся Дорел, глядя на то, как любимая в пятый раз нервно пригладила волосы за столом. — Не стоит стесняться! Тем более при собственном муже!

Рантил сжал губы, чтобы не рассмеяться. Фан же бросила в Дорела взгляд, вполне способный прожечь стены!

Мужем! Вот ещё!

В отличие от неё, Дорела собственная новая стрижка, судя по всему, совершенно не беспокоила. С самым невозмутимым видом знаменитый Редор потягивал чай из фарфоровой чашки, даже не пытаясь прикрыть ступенчатую лесенку на затылке. Хоть проплешины не было! Только те пряди волос, что не подверглись зверству со стороны её сына, торчали в разные стороны, делая его похожим на одуванчик. Рыжий такой одуванчик, переживший ураган и упорно отказывающийся увядать.

Проснувшись утром от её пронзительного крика, он лишь лениво и сонно выслушал сбивчивые оправдания детей. Фан сидела рядом на кровати, не зная, куда деть глаза. Щёки пылали от смущения и стыда. В глазах Дорела лишь мелькнула ироничная искра, уголки губ дрогнули в усмешке, и он совершенно спокойно изрёк:

— Ну и отлично, детишки! Молодцы! А теперь идёмте завтракать.

О том, что завтракать они будут в компании императора Рантила, этот мерзавец, разумеется, умолчал. А на ней грязное, порванное платье! И пальцы то и дело касались неровного края на затылке. Женщина мысленно прикидывала, сколько месяцев потребуется, чтобы отрастить эту катастрофу до приличной длины.

Теперь же все пятеро сидели за столом в малой королевской столовой. Сквозь высокие стрельчатые окна струился солнечный свет. На белоснежной скатерти сверкали серебряные приборы и фарфоровые чашки с вензелями. Мира с упоением уплетала кашу с ягодами. Бард же с важным видом намазывал масло на тост.

Фан хмуро поставила чашку на блюдце.

— Мы не женаты, — отрезала она, стараясь сделать голос твёрже. — И шалость детей не считается. Это всего лишь… глупая детская игра.

— Игра? — Дорел приподнял бровь, и в его глазах заплясали озорные бесенята. — Фан, дорогая, наши дети провели целую магическую церемонию!

— Это…! — взвилась Фанария, но не закончила, покосившись на императора. — Я теперь выгляжу как чучело!

— Ты выглядишь очаровательно, — парировал Дорел. — Стрижка тебе идёт. Придаёт этакий… бунтарский шарм. Знаешь, я всегда думал, что моей жене не хватает небольшой дерзости в образе.

— Дорел!

Она готова была запустить в него тостом, но в этот момент Дорел пнул ногой под столом брата, что можно было перевести как: «Помогай!»

Рантил изящно поставил чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.

— Вообще-то, госпожа Бунарис, по закону у нас в Навварии браки, заключённые по обычаям других стран, признаются законными.

Фанария замерла с чашкой чая у самых губ. Глаза её расширились до неприличных размеров. Она перевела взгляд с императора на Дорела, чьи губы уже начали подозрительно подрагивать.

— Что? — выдохнула она.

Рантил не выдержал. Тишину в малой столовой разрезал заливистый, громогласный смех. Плечи императора подрагивали, из глаз брызнули слёзы. Давно он уже так не веселился, глядя на ошарашенное выражение лица хорошенькой женщины. Даже слишком хорошенькой! И не будь Дорел в неё влюблён, может, и он сам бы с удовольствием поухаживал за такой красивой и умной дамой.

Увы! Брата он любил больше хорошеньких дам.

— Я просто озвучил закон, — пожал плечами Рантил, но в уголках его глаз уже заплясали предательские смешинки. — Ваши дети, конечно, не учли один важный нюанс: по селасийскому ритуалу волосы нужно связывать при свидетелях. Иначе… — он развёл руками с видом человека, сожалеющего о технической ошибке, — церемония считается недействительной.

— Предатель! — обиженно буркнул Дорел.

— Я тебя от гнева матери спасаю, дурак! Она ни за что не позволит позорить честную женщину. Тебе повезло, что она ещё про похищение не знает.

— Как и тебе! — Дорел потянулся за пирожным.

Фанария, до этого молча ковыряя яичницу в тарелке, отложила вилку и подняла на братьев взгляд.

— А что… императрица… — женщина невольно запнулась, не зная, как правильно подобрать титул, — настолько строга, что её обоих взрослых сыновей боятся?

Дорел поперхнулся пирожным. Рантил поспешно опустил взгляд в тарелку, явно пытаясь скрыть мелькнувший в них испуг.

— Ни в коей мере, — тут же поспешно вставил император. — Наша матушка, госпожа Бунарис, — добрейшая женщина. Просто... требовательная.

Дорел громко и выразительно фыркнул, всем своим видом показывая, что брат только что сморозил величайшую глупость.

— Добрейшая? — переспросил он, откладывая пирожное и поворачиваясь к Фанарии. — Нас в детстве не пирожными баловали, а наказаниями. С завидной регулярностью мокрыми наволочками получали! Впрочем, мы не безвинные страдальцы. Получали за дело, — добавил он, заметив, как расширились её глаза.

— И что же вы такого натворили? — Фанария уже не могла скрыть улыбку.

— В какой конкретно раз? — очаровательно улыбнулся Дорел. — Один раз я решил проверить, сможет ли драконье яйцо вылупиться в камине. А Рантил, — он ткнул пальцем в брата, — помогал мне его туда затаскивать. Представляешь, что началось, когда вся гостиная пошла трещинами от жара?

— Я не виноват, между прочим, — огрызнулся Рантил. — Я был уверен, что старший брат знает, что делает. И что у тебя был план!

— План был: «посмотрим, что будет», — развёл руками Дорел. — Мама нас тогда, конечно, отходила так, что мы неделю сидеть ровно не могли. А во второй такой… особенный раз… мы поспорили, кому будет не слабо прыгнуть ласточкой с Восточной башни. Без магии, разумеется. Мне одиннадцать, а этому мелкому, — он ткнул пальцем в брата, — восемь. И он, представь себе, согласился! Стоим мы на парапете, ветер в ушах свистит, внизу сад, и мы смотрим друг на друга, и никому не хочется быть трусом.

Рантил закатил глаза, но в уголках его губ уже дрожала улыбка.

— Нам тогда просто повезло, — сказал он. — Внизу, в саду, прогуливались маги. Они-то нас и заметили. И сняли нас с помощью левитирующего заклинания, попутно отчитав. Думали, пронесло! Но те матери, конечно, доложили. Мы потом неделю за аристократами ночные горшки выносили.

— После этого с безумствами было покончено, — поспешно добавил Рантил.

— Не вводи её в заблуждение. С безумствами покончено не было, но мы с тех пор стали умнее и старались не попадаться.

Бард на Дорела посмотрел с неподдельным интересом.

— А ты именно с безумствами спасся от плохих людей? — спросил мальчик.

Дорел переглянулся с братом. Рантил едва заметно кивнул, давая понять, что рассказывать можно.

— Ну, — Дорел откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, — когда твоя мама улетела, они заметили это почти сразу. Поэтому повернули экипаж в другую сторону. Но твоей маме удалось выяснить, куда же меня везут, — Дорел улыбнулся, — Она сказала моему брату, и Его Величество отправил погоню. Они-то меня и отбили. Я только защитным артефактом прикрывался, да немного помог страже низкочастотным. Благодаря твоей маме до них вообще удалось дотянуться.

Фанария подняла бровь.

— Немного? — спросила она.

— Много! — ответил Рантил, наконец добравшись за разговорами до кофе.

— А плохой дядя? — спросила Мира, отрываясь от каши.

— Арестован, — коротко ответил Рантил. — Сидит в подземелье и ждёт суда. Король Аризулы, разумеется, открестится от него, скажет, что он действовал без его ведома. Но мы-то правду знаем.

Бард удовлетворённо кивнул и вернулся к тосту. Мира, потеряв интерес к разговору, принялась строить из каши башню.

Фанария перевела взгляд на Дорела. Слишком легко он отделался. Она хотела задать вопрос, но Дорел чуть заметно покачал головой. Потом.

Рантил тем временем отодвинул чашку и посмотрел на брата с выражением, которое трудно было назвать иначе как «отеческое неодобрение».

— Знаешь, Дорел? Ты идиот.

— Ты мне это раз сто в месяц повторяешь? — пробормотал Дорел, активно пережёвывая яичницу. — Вследствие чего я на этот раз удостоился данного титула?

— Тебе нужно было прийти ко мне, — Рантил не дрогнул. — И сказать, что госпожа Бунарис попала в беду. Вместо этого ты один потащился к похитителям с машиной вероятностей и без всякой поддержки. О чём ты только думал? А если бы тебя убили и Марша попала бы в руки короля Аризулы? Ты об этом не думал?

Дорел усмехнулся, но в его глазах мелькнула сталь.

— Именно об этом я и подумал. Я прекрасно знал, что при поимке Келла ты не был бы столь озадачен сохранением жизни и безопасности Фан. Для таких случаев инструкция одна: сначала артефакт, потом заложники.

Рантил нахмурился. На мгновение в столовой повисла напряжённая тишина. Даже Мира с беспокойством уставилась на взрослых.

— Так вот какого ты обо мне мнения? — спросил Рантил с едва заметной обидой в голосе, которую он, впрочем, тут же подавил.

Дорел откинулся на спинку стула и посмотрел брату прямо в глаза. Улыбка исчезла с его лица.

— Нет, Рантил. Не такого, — сказал он серьёзно. — Но ты — император. Для тебя сначала королевство, потом остальные. И ты сам приказал страже при неблагоприятном исходе… убить меня. Разве не так, брат?

Рантил побледнел. Его пальцы сжали край стола, но он промолчал.

— Это нормально, — продолжил Дорел мягче. — Император всегда должен думать о королевстве. И между мной одним и тысячами других логично выбрать других. Я понимаю и потому не могу держать на тебя зла. Наши отношения это не изменит. Но я императором никогда не был и не буду.

— Только если у меня будут наследники. В ином случае трон отойдёт тебе.

— Ой, не начинай! Союз с Индерборном — дело времени. Скоро привезут сюда хорошенькую принцессу, она быстренько приберёт тебя к рукам. Вы наклепаете мне очаровательных племянников. Я буду по выходным приводить во дворец уже своих детей, и мы здорово проведём время за закапыванием в песок дяди Дорела и папы в одном лице. Так что кончай рассказывать мне страшилки о том, что в мои руки перейдёт трон. Бррр… Весь аппетит испортил!

Дорела передёрнуло за столом, и дети на это лишь смешно захихикали.

— Но рисковать жизнью Фан я не мог. И тебе бы её смерти не простил. К тому же, — он развёл руками, — кто-то ведь сдал Аризуле тот факт, что я и Редор — одно и то же лицо. Откуда мне было знать, что не сдадут операцию по освобождению Фан? Что это не случайность и среди твоих же людей нет шпиона?

Рантил молчал. Фанария заметила, как дёрнулся кадык императора. Мужчина перевёл дыхание и медленно кивнул.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я бы не стал рисковать. — Он помолчал. — Но спасибо, что додумался взорвать Маршу сам. Если бы она попала к Азару… последствия были бы катастрофическими.

Фанария нахмурилась и бросила удивлённый взгляд на Дорела. С какой стати император говорит, что Дорел взорвал её сам? Она же видела, что машина взорвалась сама собой. Или нет?

Спросить Фан не успела, потому что почувствовала лёгкий толчок. Дорел пнул её по ноге.

Кажется, он просит её заткнуться.

Дорел же смотрел на брата с самым невозмутимым видом, но под столом его пальцы коснулись её запястья и сжали на мгновение.

Да, он определённо просил её заткнуться.

Рантил тем временем встал из-за стола и одёрнул камзол.

— Я должен идти. Совет министров ждёт, — сказал он. — Госпожа Бунарис, вы и ваши дети можете оставаться во дворце столько, сколько пожелаете.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответила Фанария, привставая из-за стола. — Но я хотела бы вернуться домой сегодня. Завтра у меня первое заседание по моему делу со свёкром. И со свекровью нужно разобраться.

Рантил кивнул и направился к двери. Но на пороге его остановил голос Дорела.

— Ваше Величество, у нас в клинике душевнобольных не всё хорошо. Кажется, туда людей против их воли отправляют. Фан, ты же взяла образец крови у свекрови? — дождавшись, когда Фан кивнула, нянь снова перевёл взгляд на брата. — Если её травят, как предполагает Фан, то этим бы нужно заняться.

— Ты мне поручение даёшь? — брови Рантила взметнулись вверх.

— Тонко намекаю, куда копать, чтобы получить плюсик в карму от народа, — Дорел примирительно поднял руки.

— Я распоряжусь. Отдыхайте.

Рантил фыркнул и вышел, оставляя их четверых за столом.

Некоторое время в малой столовой стояла тишина, нарушаемая лишь звоном ложек и довольным чавканьем Миры. Фанария проводила взглядом закрывшуюся за императором дверь, затем медленно перевела глаза на Дорела.

— Дорел, — сказала она тихо. — Можно спросить?

Дорел насторожился. Он отложил вилку и сложил руки на столе, изображая предельное внимание. Вот только в глазах плясали бесенята, выдавая его попытку уйти от серьёзного разговора через шутку.

— Я весь внимание, госпожа Бунарис.

— Почему ты не сказал Его Величеству, что Марша сама взорвалась? — сказала Фанария, и улыбка с его лица исчезла.

Бесенята в глазах потухли. Он опустил взгляд, провёл большим пальцем по костяшкам. Дети настороженно переглянулись, уловив в голосе матери интонацию, которая обычно предшествовала серьёзному разговору.

— Потому что Рантил прав, Фан, — ответил Дорел, поднимая на неё глаза. — Я поступил как влюблённый идиот. Для меня ты оказалась важнее Марши и всего королевства. И, знаешь, даже сейчас, когда её нет, я не жалею. Я бы сделал это снова.

— Дорел...

— Я не должен был так рисковать. И мы оба это знаем. А если уж поступил, должен был сам… Но не смог. Она знала, что я не смогу. Что я люблю её слишком сильно, чтобы собственноручно уничтожить. И тогда она решила за меня. Я не могу этого исправить, но и разочарование в глазах брата видеть было бы невыносимо! Я малодушен, что сказать. Но… утешаю себя мыслью, что никто из нас не идеален.

В горле Фанарии стоял ком. Она видела, как дрогнули его плечи, как пальцы на мгновение сжались в кулак. Самый лучший момент сказать что-либо в утешение, да только слова застревали где-то между сердцем и губами.

— Рантилу незачем знать, что моя машина оказалась человечнее меня. Пусть думает, что я просто поступил как полагается гению: холодно, расчётливо, по плану.

Он резко развернулся, и губы снова растянулись в чуть натянутой улыбке. Вот только за блеском озорства была видна грусть. Она поняла, как много боли он носит в себе. И как мало позволяет другим её заметить.

— Оставим это, — сказал он, хлопнув ладонями по столу. — Дети, вы доели? Тогда идите в гостиную, поиграйте. Мне нужно поговорить с вашей мамой.

Возражений не последовало. Бард взял Миру за руку и повёл её из столовой, на ходу приговаривая что-то про новую игру. Счастливая Мира подпрыгивала на ходу, даже не подозревая, какие бури бушуют за её спиной.

Когда дверь за детьми закрылась, Дорел опустился на стул напротив Фанарии.

— Я хочу помочь тебе с делом против свёкра, — сказал он без привычной игривости. — Честно говоря, я планировал использовать для этого Маршу... но теперь, — он развёл руками, горько усмехнувшись, и у Фан сжалось сердце, — у меня есть только деньги на оплату хорошего поверенного или адвоката.

Фанария смотрела на него во все глаза. Его машина погибла, а он всё ещё думал о ней.

— Дорел, ты не обязан...

— Я знаю, что не обязан, — перебил он, подаваясь вперёд и глядя ей прямо в глаза. — Но я хочу. Это не сделает тебя мне обязанной. Это просто дружеская помощь. И моя личная инициатива.

Фанария покачала головой:

— Я не могу, Дорел. Ты и так столько для меня сделал...

— Фан, — он накрыл её руку своей, — я бы и долги твои предложил оплатить. Но я знаю, что ты не согласишься. Ты упрямая, гордая и ни за что не позволишь другому решать свои проблемы. Хотя… на мой взгляд, это глупо. Нет ничего зазорного в том, чтобы принять бескорыстную помощь.

Фан прикусила губу. Пальцы её под столом сжались в кулак, но она заставила себя разжать их. Может, Дорел и прав? Если бы только можно было и помощь принять, и гордость не пострадала! А ведь это возможно!

«Порой ты бываешь клинической идиоткой!» — подумала про себя Фанария.

— Я соглашусь на перекредитацию, — сказала она вдруг, и Дорел удивлённо приподнял бровь. — Ты оплачиваешь мои долги, а я постепенно буду возвращать тебе деньги. Лучше уж быть должной одному человеку, чем держать в голове список имён кредиторов и каждую неделю ждать, кто из них постучит в дверь.

В глазах Дорела мелькнула такая искренняя, почти мальчишеская радость, что Фанария невольно улыбнулась.

— Ты серьёзно? — переспросил он.

— Абсолютно. И тогда нам стоит обсудить сроки и суммы возврата долга. Чтобы я знала, на что рассчитывать.

— О! — Дорел едва ли не засветился изнутри. Ещё немного, и его вполне можно было использовать вместо магического светильника. Он подался вперёд, протягивая ей руку для рукопожатия. — Об этом мы договоримся! И пока ты будешь возвращать долг, я ещё немножечко поработаю няней. Просто чтобы убедиться, что мои вложения окупаются.

Фанария рассмеялась, но смех её был невесёлым.

— Дорел, я... — она замялась, не зная, как подобрать слова. — Мне нужно время. Понимаешь? После мужа я оказалась в такой яме, что боюсь даже думать о новых отношениях. А из-за тебя... — она вздохнула, — хоть ты и не виноват, но меня похитили именно из-за тебя. Я ещё не готова. Мне нужно сначала разобраться со своими проблемами. А потом уже...

— Я понимаю, — перебил он мягко, не дав ей договорить. — И я не тороплю тебя. Но... — он подался чуть ближе, и в его серых глазах мелькнула та самая озорная искра, которую она, кажется, уже успела полюбить, — я могу хотя бы спросить: я тебе нравлюсь? Хоть немного? Или я только раздражаю?

Фанария помедлила. Солнечный свет падал на его рыжие волосы, делая их ещё более огненными. Он смотрел на неё с такой откровенной надеждой, что у неё защемило сердце.

Она улыбнулась. Тепло, искренне, впервые за долгие месяцы без оглядки на что-либо.

— Да, — сказала она тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Да, Дорел. Ты мне нравишься. Очень.

Эти слова словно позволили льдинкам в её сердце оттаять. Как сквозь трещины в броне, которой она окружила своё сердце после смерти Никола, начинает прорастать что-то новое. Хрупкое и тёплое.

Дорел улыбнулся тихой, почти робкой улыбкой.

— Тогда я подожду, — сказал он, сжимая её руку в своей, словно давая клятву. — Столько, сколько нужно. У меня это блестяще получается.

— Я знаю, — прошептала Фанария. — И… нам, наверное, пора собирать вещи, — сказала Фанария, потупив взгляд. Щёки её всё ещё хранили лёгкий румянец после сказанных слов. — Завтра суд и мне нужно быть в форме, а не…

Она запнулась, провела ладонью по неровному затылку и горько усмехнулась.

— Завтра на суде я буду выглядеть как чучело. Свекр, наверное, от радости станцует, когда увидит, во что превратилась его невестка.

Дорел поднялся из-за стола и, приблизившись к ней, взял её ладонь. Склонился в изящном поклоне и легко коснулся губами её пальцев.

— Даже с такой стрижкой, — сказал он тихо, поднимая на неё глаза, — вы будете самой прекрасной женщиной в зале суда. И если кто-то посмеет сказать иначе, я лично заставлю его пожалеть об этом.

Фанария смущённо улыбнулась и высвободила руку, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от его прикосновения. Марак! До этого момента она же ни разу не влюблялась! С Николом ее связывал договор, а не чувства. А тут.... краснеет, словно аспирантка первого года!

— Спасибо, Дорел. За всё.

Она быстро вышла из столовой, прежде чем успела наделать глупостей.

Дети возились в гостиной, когда Фанария вошла в выделенные им покои. Бард строил из кубиков замок, Мира с серьёзным видом командовала, куда ставить следующую башню. Фан бросила на них короткий взгляд, улыбнулась и скользнула в спальню.

Там она опустилась на колени у кровати, засунула руку под матрас и нащупала пальцами знакомую округлую поверхность. На свет женщина вытащила овальную сферу, внутри которой, словно живые звёздочки, мерцали и переливались огоньки.

Фанария провела пальцем по гладкой поверхности. Артефакт недовольно завибрировал на её прикосновение. Фан нахмурилась, не зная, как реагировать. Похоже, матрица Марши была в полном порядке. Вот только, отношение артефакта к ней даже после произошедшего, не изменилось.

— Ну что, малышка? — прошептала она. — Попробуем тебя починить?

Глава 15

В зале суда собралась едва ли не вся столица. Причиной тому стала статья в ежедневном вестнике, вышедшая накануне утром. Журналист живописал историю падения рода Бунарисов со смачными подробностями, большинство из которых были откровенной выдумкой, — горожане с радостью отложили свои дела, чтобы занять место в зале или хотя бы у дверей. Заголовок действительно был шикарен: «Тайны вдовы: кто на самом деле наследники великого изобретателя?»

Вообще-то, статья была не первой. Вот только у Фан читать об этих глупостях времени не было. Поэтому о гулявших не первую неделю по столице слухах женщина узнала лишь переступив порог здания суда. Привычный гул голосов на мгновение стих, и сотни глаз устремились на неё. Женщина заставила себя выпрямиться. Плечи — ровно, спину — прямо. Что бы ни случилось… нет, пожалуй, сейчас улыбаться не стоило, папочка. Тогда её сочтут как минимум весьма недалёкой особой. Пожалуй, в данном случае лучше подойдёт образ равнодушной, холодной королевы.

Перешёптывания горожан доносились до её слуха, пока она пробиралась к своему месту. «…говорят, она изменяла мужу ещё при жизни…», «…а дети-то совсем не похожи на Никола, вы заметили?», «…Родерик, конечно, зверь, но если дети не его крови…» Слова впивались, словно иглы. Фанария знала, что зрителей сюда сегодня привела вовсе не справедливость и не сочувствие. Скука. Обычная человеческая потребность развлечься, наблюдая за чужой драмой, чтобы потом, в уютных гостиных, обсуждать каждое движение, каждый взгляд, каждое слово сторон, выдвигая предположения одно нелепее другого.

Дети сегодня остались с Дорелом. Няню даже убеждать Фанарии не пришлось, что детям не стоит видеть, как её мать будут судить чужие люди. Поэтому он остался присматривать за ними в их доме на Садовой, обещая, что при первой же необходимости примчится в суд. Стоит лишь прислать записку.

— Не волнуйтесь, госпожа Бунарис, — прошептал на ухо её адвокат, господин Саране. Это был умудрённый сединами, галантный мужчина лет шестидесяти, которого ещё вчера нанял Дорел. — Сегодня только первое заседание. Судья ознакомится с делом, заслушает стороны. Я попрошу продлить рассмотрение дела, заявив, что принял на себя обязательства лишь вчера и ещё не успел ознакомиться с делом.

— Я поняла, господин Саране, — кивнула Фан, и взгляд её невольно переместился на противоположную сторону зала, где восседал Родерик Бунарис.

Свёкор выглядел безупречно: тёмный сюртук, аккуратно подстриженная борода, ледяная улыбка на тонких губах. Рядом с ним сидел его адвокат. Они переговаривались вполголоса, и Родерик изредка кивал. Фанарии аж стало дурно, глядя на самодовольную уверенность старшего Бунариса.

В назначенный час в зал вошёл судья в судейской мантии. Седой старик с усталым лицом и смешной шапочке, едва прикрывавшей его плешь. Он дважды хлопнул в ладоши, и звук, усиленный магией, заставил зрителей закрыть ладонями уши. Убедившись, что в зале воцарилась тишина, он открыл папку и начал зачитывать суть иска.

— Истец, Родерик Бунарис, просит суд признать отцовство покойного Никола Бунариса в отношении Барда и Миралии Бунарис недействительным, — монотонно читал судья. — Основанием служат показания свидетелей, сомневающихся в верности госпожи Фанарии Бунарис, а также заявление покойного, в котором он сомневался в собственном отцовстве. В качестве косвенных доказательств господин Бунарис указывает на отсутствие в завещании покойного Никола Бунариса указаний на наследников по крови.

Фанария сжала под столом кулак. Она знала, что будет, и всё же каждое слово судьи было унижением. Женщина глубоко вздохнула, напоминая себе, что магическая экспертиза легко установит родство. Рантил обещал проследить, чтобы Родерик не смог подкупить ни магов, ни судью. Но императору пришлось предупредить, что как только кровное родство будет установлено, Фан придётся уже доказывать, что она способна воспитывать детей в одиночку. И главным вопросом тут вставал финансовый.

Адвокат Родерика поднялся. Начал он с того, что позволил себе несколько колкостей в адрес «неверной супруги». Слащавый и вкрадчивый голос разносился по залу, говоря о том, что господин Бунарис-старший известен как человек с безупречной репутацией. Он искренне переживает за честь рода и память о своём покойном сыне, великом изобретателе, которым гордилась вся Наввария.

— Мой доверитель, — вещал адвокат, театрально взмахнув рукой в сторону Родерика, — всегда относился к своей невестке с уважением. Но, увы, господин Бунарис неоднократно слышал от своего сына сомнения в отцовстве официально признанных им детей. Никол Бунарис был человеком честным и прямым. И его отец не хотел бы, чтобы что-либо могло бросить тень на его имя.

Фанария сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Дрогнуть она себе позволить не могла. Многое она могла сказать про мужа, но Никол никогда не сомневался, что дети были его. Гуляка – да. Транжира – да. Но… Но теперь голос мертвеца, который не может опровергнуть или подтвердить высказывания других, использовали против неё. И её слово, одинокой вдовы, ничего не значило против слов мёртвого гения.

— Однако, — продолжил адвокат, обводя взглядом зал, — мой доверитель признаёт возможность того, что дети госпожи Бунарис всё же могут оказаться его родными внуками. Если магическая экспертиза установит кровное родство, господин Родерик Бунарис готов принести искренние извинения своей невестке и признать детей законными наследниками рода Бунарис.

В зале пронёсся одобрительный шёпот. Зрителям нравилось великодушие. Фанария стиснула зубы. Она знала, что за этим последует.

— Однако, — адвокат выдержал драматическую паузу, — встаёт вопрос о том, способна ли госпожа Бунарис, оставшись без мужа и средств к существованию, обеспечить детям достойное воспитание. Они имеют право на образование и достойное будущее. Как глава рода, господин Бунарис готов взять на себя заботу о внуках. Он предлагает передать ему опеку над детьми. У госпожи Бунарис останется право на регулярные свидания.

Кровь прилила к лицу. Вот оно. Родерик хотел отобрать их у неё. Под благовидным предлогом «заботы о внуках». Она сжала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль не позволила сорваться на крик.

Господин Саране, после окончания выступления первой стороны, поднялся с места.

— Ваша честь, — обратился он к судье, — все обвинения в адрес моей доверительницы строятся лишь на слухах и предположениях, которые якобы высказывал её покойный муж. Однако если бы это было действительно так, слухи в высшем свете ходили бы давно. Моя доверительница не возражает против магической экспертизы для подтверждения родства. Что касается опеки, то, несмотря на временные финансовые трудности, госпожа Бунарис является любящей матерью. Она отлично справляется с заботой о детях. Старший сын уже посещает занятия в магической школе и делает неплохие успехи. До настоящего судебного дела репутация госпожи Бунарис была безупречна. И не совсем ясно, почему истец ранее не попросил о магической экспертизе сразу после смерти своего сына, не привлекая к данному вопросу общественность. Ведь если госпожа Бунарис легко соглашается на неё сейчас, то очевидно, она уверена, кто отец её детей, и скрывать ей нечего. Так отчего же любящий дедушка просто не поможет госпоже Бунарис — не обязательно финансово, но хотя бы участием? Ведь стоит напомнить, что финансовые трудности моей доверительницы вызваны действиями её мужа. А истец, помнится, по завещанию получил от сына права на все патенты, в то время как вдова получила долги. Не слишком ли это… неблагородно? В связи с этим мы возражаем против передачи опеки третьим лицам, считая это вмешательством в права матери.

Слова господина Саране звучали весомо и уверенно. Зрители в зале затихли, прислушиваясь, и Фанария почувствовала надежду. Пока украдкой не взглянула на Родерика. Тот сидел с каменным лицом, вот только едва заметная усмешка в уголках его губ Фанарии не понравилась.

Очень не понравилась!

Судья выслушал господина Саране и перевёл взгляд на сторону истца.

— У господина Бунариса есть возражения? — спросил он.

Адвокат Родерика поднялся с места, поправил мантию, обвёл взглядом зал и с явным удовольствием произнёс:

— Ваша честь, мы желаем вызвать в суд свидетеля, чьи показания, на наш взгляд, прольют свет на истинный характер отношений в семье Бунарис. Речь идёт о бывшем конюхе Никола Бунариса — Иларке Кардо.

Фанария почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Пальцы вновь сжались в кулак, и она с трудом сохранила выражение лица. Иларк Кардо. Марак! Чем она так небеса умудрилась прогневать?! От этого добра не жди! Ни совести, ни чести. Вечно шнырял по сторонам в поисках чего-то, что можно было бы незаметно присвоить.

Два года назад Мира была ещё мала, и Фан часто оставалась с дочерью, пока Никол посещал приёмы и званые ужины, прихватив с собой чертежи. Рассказы о новых изобретениях и демонстрации нередко служили развлечением гостей. Хозяева часто бывали благодарны. К тому же подобная тактика привлекала новых клиентов и неизменно удерживала уже тех, кто с ними сотрудничал. И часто на приёмах муж позволял себе излишества с выпивкой. Нет, он не опускался до ужасного состояния. Вполне мог дойти до кареты сам и сохранял рассудок. Вот только после пары лишних бокалов Никола неизменно клонило в сон. В тот вечер Мира заболела. Фанария возвращалась от лекаря и увидела недалеко от дома их карету. Вот тогда-то она и поймала конюха за тем, как он, пока её муж спал, перерисовывал чертежи Никола в свой дешёвый блокнот. Чернила пачкали пальцы, но Кардо не замечал, слишком увлечённый своим занятием.

Они тогда его просто рассчитали. Никол лишь отмахнулся: «Не стоит поднимать шум, Фан. Я в этом блокноте схемы целиком не держу. А сдадим Кардо… Ещё вопрос, что он у следователей приврёт. Мне испорченная репутация ни к чему». Она возражала, но муж был непреклонен, и в конце концов она уступила. Теперь же это решение, казавшееся столь разумным два года назад, оборачивалось против неё.

Иларк Кардо наверняка затаил злобу. И он не преминул воспользоваться шансом. Конюх мог рассказать всё, что угодно. Например, о том, что к Фанарии часто приходили мужчины в отсутствии мужа, что она вела себя неподобающе. В доказательствах нужды не было. Достаточно одного только намёка, чтобы тень упала на её репутацию. А для суда, где решался вопрос о её материнских правах, даже тени было довольно.

А доказательств его вины у неё не было. Будь дело о воровстве или хотя бы жалоба, к показаниям свидетеля наверняка отнеслись бы скептически. А теперь единственный, кто мог подтвердить её обвинения, уже пару месяцев лежал в могиле.

— Ваша честь, — продолжал адвокат со слащавой улыбкой на лице, — Кардо работал в доме Бунарисов более пяти лет. Он был свидетелем многих событий и готов дать показания под присягой.

Господин Саране рядом с ней напрягся. Он бросил на неё быстрый, вопросительный взгляд, но она лишь едва заметно мотнула головой. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: свидетель истца не прост.

— Ваша честь, — вмешался Саране, поднимаясь, — мы возражаем против вызова этого свидетеля. Для установления родства достаточно магической экспертизы.

— Для установления родства — да, — парировал адвокат Родерика, — но показания господина Кардо необходимы, чтобы понять, имели ли место события, ставящие под сомнение моральный облик госпожи Бунарис. Речь идёт также и о том, кому доверить воспитание наследников. Мы настаиваем.

— Что ж, но полагаю, вызов данного свидетеля сейчас преждевременен. Вопрос опеки будет решаться только после установления факта родства.

— То есть вы сомневаетесь в результатах экспертизы, господин Саране? — адвокат Родерика вновь расплылся в мерзкой улыбке, что Фан едва сдержалась, чтобы не превратить его в крысу.

— Я не сомневаюсь, но полагаю, Ваша честь, нам всем здесь стоит придерживаться установленного порядка. А по закону мы сначала должны разобрать первоначальный иск о родстве, а далее уже придерживаться рассмотрения вопроса опеки.

Судья постучал костяшками пальцев по столу, призывая к тишине.

— Господин Саране, ваши возражения принимаются. Господин Хрелидер, суд, конечно, обязан выслушать любого свидетеля, чьи показания могут иметь отношение к делу. Однако в данный момент мы рассматриваем вопрос о родстве. Иларк Кардо будет вызван в одно из следующих заседаний, если вопрос об опеке будет актуальным для рассмотрения.

Судья устало склонил голову набок, поднял очки повыше и пробежал глазами по бумагам.

— Суд назначает проведение магической экспертизы, — объявил он. — В присутствии независимых магов, назначенных судом. Госпожа Бунарис, вы получите вызов, и в указанный в вызове день должны будете привести Барда и Миралию Бунарис в здание магической академии. После получения результатов будет назначено новое заседание. Что касается вопроса об опеке, то дальнейшее рассмотрение этого вопроса будет зависеть от результатов экспертизы.

Молоток почти опустился на подставке, но со скамьи истца раздался настойчивый голос Родерика:

— Ваша честь, позвольте мне настоять на вызове свидетеля Кардо прямо сейчас.

Судья поднял усталые глаза на старшего Бунариса. Зрители, которые уже приготовились покидать свои места, замерли в предвкушении нового поворота.

— Господин Бунарис, — сказал судья, стараясь сохранять терпение, — я только что озвучил решение. Вызов свидетеля по вопросу опеки будет рассматриваться после получения результатов экспертизы.

— Да, Ваша честь, — Родерик поднялся со своего места. Морщинистое лицо мужчины выражало притворное сожаление, от которого у Фанарии свело скулы, — но я искренне переживаю о судьбе детей. Поверьте, показания господина Кардо дадут всем понять, что моей невестке опасно оставлять на попечение детей. Даже если они не являются моими внуками, — он сделал многозначительную паузу, обводя взглядом зал, — они в любом случае заслуживают лучшей участи, чем та, что уготована им рядом с матерью.

Судья нахмурился.

— Господин Бунарис, вы намекаете, что госпожа Бунарис не способна воспитывать собственных детей?

Родерик тяжело вздохнул, опустил голову и покачал ею из стороны в сторону. Казалось, будто он с трудом решается сказать то, что последует дальше. Фанария с отвращением отметила, как искусно он разыгрывает эту сцену.

— Я опасаюсь, Ваша честь, что дети могут впитать в себя то, что моей невестке передалось по наследству. Переживут то, что в детстве пришлось пережить и ей. — он снова вздохнул, — Несчастье воспитываться развратным и ничтожным человеком. Уж лучше приют, чем такая участь.

В зале пронёсся удивлённый шёпот. Кто-то ахнул, кто-то зашептался с соседом. Фанария почувствовала, как кровь отливает от лица.

Судья приподнял бровь, и на его лице мелькнуло выражение крайнего изумления.

— Господин Бунарис, позвольте напомнить, что Шервин Аршел, отец госпожи Бунарис, — медленно проговорил судья, — не менее известен, чем ваш покойный сын. И не менее уважаем. Это был... — судья запнулся на мгновение, и Фанария судорожно вздохнула, понимая, что так и не смогла смириться с тем, что отец мог быть мёртв, — человек чести. Я никогда не слышал о нём ничего, что могло бы бросить тень на его репутацию. И господин Аршел точно не слыл ни развратным, ни ничтожным человеком.

Родерик лишь прикрыл глаза.

— Я не о нём, Ваша честь, — произнёс он с притворной болью в голосе, — я говорю о матери госпожи Бунарис.

Зал замер. В воцарившейся тишине Фанария слышала собственное сердцебиение, отдающееся в висках глухими, тяжёлыми ударами.

— Мы все знаем, что она бросила мужа и дочь, — продолжил Родерик, с сожалением разводя руками, — и, увы, нет никаких гарантий, что госпожа Бунарис не пойдёт по её стопам. А ходят слухи, что госпожа Аршел стала… путаной. И как известно, яблоко от яблони недалеко падает. Разве мы можем рисковать будущим этих детей?

Фанария слышала, как в зале зашептались с удивлением: «Мать? А что с ней случилось?» Если не остановит это сейчас, то слухи разлетятся по городу быстрее, чем магические вестники. И её детям придётся носить на себе несмываемое клеймо.

Сейчас она вцепится Родерику в его самодовольное лицо! Выцарапает ему глаза за каждое произнесённое слово! И плевать, что потом с ней будет! Пусть арестовывают! Он ответит за всё!

Но даже шаг в его сторону Фан сделать не успела. Со стороны зрителей раздался голос, холодный, что мороз в зимнее утро, от которого по спине Фанарии пробежал ток:

— Да, я развелась с Шервином.

Сердце Фан пропустило удар. Потом ещё один. Голос, который она не слышала двадцать пять лет. Голос, что когда-то был частью её детства.

— Да, я бросила дочь, — ни капли раскаяния в этом холоде. — Признаю. Но вот путаной я не была и никогда не буду. Слишком вольно вы распоряжаетесь человеческими судьбами, дорогой сват.

Фанария медленно, словно в кошмаре, повернула голову.

В заднем ряду зала, у самого выхода, она заметила женщину в широкополой шляпе и в элегантном шёлковом платье цвета тёмной вишни. Тёмные волосы были убраны в элегантную причёску. Она сидела прямо, лишь слегка откинувшись на спинку скамьи. Плечи расправлены, в глазах, которые Фанария смутно помнила, была сталь. Острая сталь, направленная на Родерика Бунариса.

Так тихо в зале суда ещё не было.

Зрители обернулись, разглядывая незнакомку. Кто-то зашептался, переспрашивая соседей, кто это и что она имеет в виду.

Судья приподнялся с места, нахмурившись.

— Госпожа, вы кто такая и на каком основании прерываете заседание?

Женщина медленно, с горделивой грацией встала со своего места. Смерила сидящих рядом людей взглядом. Из-за шляпы выражение её лица видно не было, вот только зрители активно зашевелились, пропуская. Она вышла к проходу и неторопливо направилась к судейской трибуне, бросив на ходу на Родерика короткий взгляд. Свёкор побледнел. Впервые за сегодняшний день каменное лицо дрогнуло.

— Меня зовут Личия Аршел, Ваша честь, — произнесла она, останавливаясь перед судейским столом, — я мать Фанарии Бунарис.

Фанария слышала, как рядом господин Саране ахнул. Её собственная мать, которую она не видела четверть века, стояла здесь и смотрела на судью с ледяным спокойствием.

— И раз уж я здесь, то думаю, тоже могу предъявить иск, — продолжила Личия. — О защите чести и достоинства. И вот тогда, по моему ходатайству, вы, господин судья, запросите архивы со всех борделей Навварии. Пусть проверят моё имя. Которого там нет. И тогда господину Бунарису придётся отвечать за клевету. А кажется… — Личия эффектно приложила указательный палец в тонкой кружевной перчатке к губам. — порку за клевету ещё не отменили. Если мне не изменяет память, двадцать ударов плетьми. Ну так что, Родерик? — женщина повернулась к побледневшему Бунарису. — Извиняемся? Или идём удары плетью получать? Публично!

Глава 16

— И вот после моего заявления, судья не смог призвать зрителей в зале суда к порядку. — Личия с легким звоном поставила фарфоровую чашку на тарелку. — И после этого запрос о вызове их бывшего конюха пришлось отложить до следующего раза.

— Должен сказать… — господин Саране слегка прокашлялся, прочищая горло. — ваше появление и выступление сегодня, госпожа Аршел, пришлось кстати.

— Госпожа Рибада. Я после развода вернула девичью фамилию.

Господин Саране слегка склонил голову, принимая поправку. Он уже успел оценить женщину. Она явно была не из тех, кого легко сломить или запутать. И, судя по манере держаться, госпожа Рибада давно привыкла полагаться только на себя.

— Что ж. Господин Дорел, — сказал он, поправляя манжеты сюртука, — в ближайшие дни я планирую ознакомиться со всеми документами по делу. И благодаря помощи госпожи Рибада, у нас теперь есть время опросить другие дома, где служил господин Кардо. Возможно удасться собрать сведения о его нечистоплотности. Это могло бы подтвердить заявление госпожи Бунарис о причинах его увольнения. Это бы помогло считать его показания ненадежными.

— Разумно, — кивнула Личия, но на Фан, стоявшую у окна, так и не взглянула.

А вот господин Саране к Фанарии, напротив, повернулся.

— Я должен предупредить вас, госпожа Бунарис. Суд по опеке будет очень непростым, даже если Кардо удастся дискредитировать. Будь ваш отец здесь, вопрос с опекой решился бы проще. У него есть средства содержать вас и ваших детей. Ну, или хотя бы… признать его умершим. В таком случае, вы могли бы рассчитывать на наследство. Но, увы, его здесь нет. И сроки для признания его умершим еще не подошли. А так, женщине в вашем положении, с долгами… сложно будет убедить суд, что вы сможете содержать детей.

— У Фанарии есть работа. — заметил Дорел.

— Да, но… преимущественно, она ночная. Возникает вопрос о том, с кем в это время остаются дети. А уж упоминать, что няней у госпожи Бунарис работает мужчина… точно не стоит.

Он замолчал, давая присутствующим обдумать его слова, затем добавил:

— Боюсь, выход один. Вам бы выйти замуж. И желательно срочно. Это укрепит ваше положение перед судом. Тогда у Родерика будет меньше шансов отобрать детей.

Дорел тихо хмыкнул. Он стоял рядом с Фан, засунув руки в карманы штанов. Рыжие волосы упали на лоб, и он ленивым движением отбросил их.

Замуж! Да он бы с радостью женился на Бунарис хоть сейчас! Увы, она явно не оценит.

— Давайте без поспешных браков, господин Саране, — сказал он спокойно. — Стоит попытаться решить вопрос иначе. Нужно подумать, с какой стороны лучше зайти, чтобы оставить Родерика без козырей.

Саране удивлённо приподнял бровь:

— И что же вы предлагаете, господин Торрес?

— Пока не знаю, — честно ответил Дорел, и его взгляд на мгновение остановился на Личии. — Но думаю.

Личия, до этого молча наблюдавшая за разговором, чуть прищурилась.

— А что, совсем нет вариантов доказать, что Фанария имела непосредственное отношение к изобретениям Никола Бунариса? — спросила она, поворачивая голову к дочери. — Я ведь правильно понимаю, господин Саране, что если представить суду доказательства её авторства, то патенты на данные изобретения можно отозвать? И уже зарегистрировать под своим именем? Они же не могут тогда передаваться по наследству Родерику.

За столом повисла тишина.

Дорел перевел осторожный взгляд на Фан. Она так и стояла у окна, не двигаясь, устремив взгляд на улицу за окном. Но кажется ни редкие прохожие, ни серое небо ее особо не интересовали. Молчала она с той самой минуты, как переступила порог дома. Молчала, когда поцеловала детей в макушки, отправляя их в детскую, подальше от взрослых разговоров. Молчала и когда Дорел налил ей чай. К чашке она даже не притронулась. Поэтому, когда раздался ее тихий, сдавленный голос, присутствующие мужчины невольно вздрогнули.

— А почему тебя это вообще интересует?

Фанария медленно повернулась. Глаза были сухими, вот только в них отчетливо отражалась обида маленькой девочки, мир которой рухнул, когда любимая мама исчезла.

— Ты меня бросила. — сказала она спокойно. — Ушла от нас с папой. Хорошо, может с отцом у тебя и были причины развестись. Но как же я? Что я сделала не так, что стала ненужной дочерью?! Ты же за все эти годы даже не написала. Ни разу. А теперь ты пришла в суд, устроила спектакль, и рассуждаешь о моих делах, как будто имеешь на это право! Что ты здесь вообще делаешь?

Личия вздохнула. На лице женщины не дрогнул ни один мускул. Она поставила локти на стол, скрестила пальцы рук, и слегка улыбнулась дочери.

— Ты не сделала ничего. Разводилась я с твоим отцом, — сказала она ровно. — И все последующие годы лишь результат нашего с ним… недопонимания. Он тогда решил, что будет лучше, если я исчезну из твоей жизни. Шервин хотел, чтобы ты жила спокойно. И не ждала, сидя у окна, очередного прихода матери. И я была с ним в этом вопросе согласна.

Фанария прерывисто выдохнула. В груди всё сжалось. Слёзы, которые она сдерживала весь день, обожгли глаза.

— Двадцать пять лет, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Двадцать пять лет тебя не было рядом. А теперь вдруг я тебе понадобилась? Почему? Хочешь заслужить прощения?

— Мне не нужно твое прощение.

— Хочешь наладить отношения? Стать мне матерью?

— Марак меня от этого упаси!

— Тогда зачем?

— Я, конечно, весьма интересная женщина, — усмехнулась Личия. — Но не полная сволочь. Не смогла смотреть на то, как Родерик пытается тебя сожрать. Он и косточки обглодает, не подавится. Меня бы совесть замучила.

Брови Фанарии взлетели вверх.

— А она у тебя вообще есть?

— Представь себе, да. Я знала, что ты будешь в безопасности. Твой отец хороший человек. Я это признаю, не смотря на то, что у нас с ним… не сложилось. И я знала, что он воспитает тебя честной и сильной. — она замолчала на мгновение. — Поэтому и честно исполняла наше соглашение. Но когда увидела в газете заметку о суде, поняла, что не смогу просто ее проигнорировать. Не начни Родерик говорить, что мы с тобой почти проститутки, я бы сидела и дальше на задних рядах тихо, как мышь. Ты меня бы даже и не заметила.

— Я не хочу, чтобы ты тут находилась! — выкрикнула Фанария, уже не сдерживаясь. — Уходи! Как тогда ушла! Тебя не было в моем детстве! Не было и тогда, когда пришло сообщение о пропаже экспедиции отца! Не было, когда я рожала Бырда и Миру, когда Никол умирал, когда я стояла перед кредиторами! Тебя не было! И ты не можешь просто так сейчас прийти ко мне в дом!

Дорел шагнул ближе, кладя руки на плечи Фан, пытаясь ее успокоить. Она дернулась, сбрасывая его ладони, и он отступил.

Личия выдержала её взгляд, и глаз не опустила.

— Ты гениальна, Фан, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Но при этом глупа. Я предлагаю помощь, и не потому что хочу все вернуть или вымолить твое прощение. Скорее, хочу заткнуть собственную совесть. Да, я признаюсь в этом, вполне открыто. У меня есть деньги и связи, чтобы помочь тебе. Умный человек заткнул бы свою гордость в этот момент, и просто принял помощь. Так ты умна или глупа? Тебе что важнее? Поставить мать на место или сделать все, чтобы вернуть и права на свои изобретения и обезопасить детей от Родерика. Выбирай.

Фанария смотрела на женщину, которая когда-то была её матерью. И видела перед собой чужого человека.

— Чем ты можешь мне помочь? — спросила Фанария уже не так гневно

Личия чуть наклонила голову:

— Я являюсь хозяйкой достаточно популярного магазина подарков. Цветы, конфеты, украшения, занимательные артефакты. Ты не поверишь, о скольких секретах можно узнать, просто продавая мужчинам цветы. Думаю, что и друзья Никола посещали мой магазинчик, чтобы купить безделушку, другую своим любовницам. Уж явно не женам. — Личия хмыкнула. Дай мне список их имен, и к следующему заседанию они подтвердят, что слышали от Никола, что его жена помогает ему с изобретениями. А то и вовсе, что ты автор.

— Вы предлагаете подлог со свидетелями? — задохнулся от возмущения господин Саране.

— Марак упаси! — Личия слегка театрально прижала руку к груди. — Просто если Никол действительно с ними дружил, то он им об этом рассказывал. Не мог не рассказать. Мужчины сплетники, похуже женщин! Их нужно просто слегка… подтолкнуть дать показания. И думаю, опасность разоблачения их любовных связей перед женами даст нужный… толчок.

— А ты оказывается та еще стерва! — хмыкнула Фан.

— Стараюсь!

Господин Саране поднес к губам чашку, но глотка так и не сделал. Он явно переваривал громкое заявление о мужской склонности к сплетням. Кадык его дернулся.

— Госпожа Рибада, — начал он немного неуверенно. — я конечно понимаю вашу... эм... точку зрения на природу мужчин. Однако позвольте заметить, что как представить данной части человечества, предпочитаю на сплетки не полагаться и ....

— О, разумеется! — в голосе Личии зазвучала едва сдерживаемая насмешка. — Именно поэтому вы не обсуждаете с коллегами, кто из судей любит выпить и чья жена ушла к молодому любовнику? Насколько мне известно, в судейских кулуарах такие темы весьма распространены.

Саране поперхнулся воздухом. Щеки мужчины покрылись легким румянцем. Он открыл было рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Лишь неловко кашлянул, прикрывая рот кулаком.

Дорел сначала фыркнул. Потом еще раз. А после и вовсе расхохотался, запрокинув голову. Рыжие волосы упали на глаза, и он ленивым жестом отбросил их назад.

— Госпожа Рибада, я в восторге! — он повернулся к покрасневшему Саране, утирая рукавом выступившие слезы. — Господин Саране, не принимайте на свой счет. Я уверен, что вы не склонны к сплетням. Но ваша реакция была бесценной!

Шутливый эпизод слегка остудил гнев Фанарии. Она перевела взгляд с Дорела на мать.

— Я составлю список друзей Никола, — сказала она твёрдо. — Тех, с кем Никол общался чаще всего. И пришлю тебе его с курьером. — Она помедлила, затем добавила, обращаясь к Личии: — Оставь адрес.

Словно эта маленькая, столь необходимая просьба оставить адрес вновь впускала Личию в жизнь Фан.

Мать лишь деловито кивнула.

— Хорошо. Я напишу его перед уходом.

Фан ничего не ответила. Лишь сжала губы и отвернулась к окну.

Дорел вновь мягко коснулся её локтя, поддерживая. Словно говоря, что он рядом и все будет хорошо. Ах, как бы Фан хотелось, чтобы все действительно стало хорошо.

Что-то многовато для нее приключений в последнее время!

— Итак, план действий такой, — сказал Дорел, загибая пальцы. — Во-первых, нужно выяснить, не попадался ли Иларк Кардо на воровстве раньше.

Господин Саране согласно кивнул, доставая из кармана сюртука маленький блокнот и карандаш.

—Я займусь этим завтра же утром, господин Торрес. У меня есть знакомые в Гильдии слуг, они могут навести справки.

— Во-вторых, — продолжил Дорел, загибая второй палец, — Расспросим знакомых Никола, не оговаривался ли он в беседах, что жена у него тоже изобретатель. Это, любимая, на тебе.

Личия чуть приподняла бровь, но промолчала. Хватку этого рыжего чудака она уже успела оценить по достоинству.

— Список на Фан. А на мне шантаж, — сказала она ровно.

Фанария хмыкнула, не оборачиваясь.

— И в-третьих, — Дорел, воодушевившись, зажал третий палец, уже не совсем отдавая себе отчет, где стоит говорить, а где бы промолчать, —Нужно выяснить, чем именно травят Самарию в клинике. И как Родерику удалось её туда упечь.

На мгновение в комнате повисла тишина.

К Дорелу одновременно повернули головы и Личия, и господин Саране. Во взглядах обоих читался один и тот же вопрос.

— Самария? — переспросила Личия, словно пробуя имя на вкус. — Кто это?

— Моя свекровь, — Фанария, наконец, оторвалась от окна и села за стол. — Жена Родерика. Кажется, он запер ее в клинике для душевнобольных больше десяти лет назад.

Саране побледнел.

— То есть... — начал он, но запнулся.

— Да, — подтвердил Дорел, скрещивая руки на груди. — Фан считает, что её намеренно травят зельями, которые стирают женщине память. И не только ее, вообще то. Если мы докажем это, у Родерика будут большие проблемы. Мой брат уже отдал сегодня утром распоряжение о начале расследования. Возможно, скоро будут результаты.

— Отлично! — Саране довольно потер руки. — Если Родерик способен на такое с собственной женой, то что ему стоит сделать то же самое с невесткой и внуками? Человек, который на протяжении десяти лет незаконно удерживает и отравляет свою супругу, не может считаться достойным опекуном. Мы легко выиграем это дело.

— Господин Саране, для начала это нужно доказать! Господин Торрес тут так легко пальцы загибал, — Личия бросила на Дорела снисходительный взгляд. — А ведь осуществить все это будет не так-то и легко.

— Да я ведь так… В общем… Здесь же никто искренне не считает… — замялся Дорел.

— Если дело на контроле у короны, то думаю, у нас в скором времени появятся доказательства. — господин Саране вытер платком влажные от чая ладони.

— Угу! Я постараюсь в это поверить. — с этими словами Личия поднялась, водружая на голову шляпку. — А сейчас я направляюсь домой. Мне нужно отдохнуть, день был насыщенным. Господин Саране, вы со мной?

Господин Саране торопливо отодвинул стул. Но перед уходом, наплевав на приличия, он схватил с тарелки с хлебом ломоть, щедро намазал его ежевичным вареньем, выставленным Фанарией, и, закатав глаза от удовольствия, отправил в рот. Прожевав с неприличной скоростью, адвокат залпом допил свой чай, и, коротко раскланявшись, заспешил вслед за Личией Рибада.

— Варенье у вас, госпожа Бунарис, потрясающее! — пробормотал он уже в дверях. Дадите потом рецепт? Но госпожа Рибада права. День был... насыщенный. До завтра!

Дверь за ним с легким шорохом закрылась.

Дорел медленно перевел взгляд на Фанарию. В опущенных плечах женщины чувствовалась невыносимая усталость. Да и сама она выглядела так, будто ее пропустили через пару-тройку магических агрегатов.

Он приблизился, и мягко, почти невесомо положил теплые ладони ей на плечи, слегка массируя их пальцами.

— Ну что? — спросил он тихо. — Как ты, Фан?

Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Я не знаю, — ответила она словно чужим голосом. — Я не думала, что она когда-нибудь появится. Почему она вообще пришла?

— Ты злишься на неё.

— Да! — вырвалось у Фан, и она резко развернулась, сбрасывая его руки с плеч. — Имею полное право! Я могла бы попытаться простить её, будь у нее причина уйти. Но она говорит, что просто... согласилась с отцом? — Фанария горько усмехнулась, а в глазах блеснули слезы. — А меня кто-нибудь из них спросил? Я же не давала согласия, чтобы меня бросали!

Дорел молчал. Гнев и обида боролись в её душе с маленькой девочкой, которая просто хотела, чтобы мама вернулась.

— Может быть, она и правда думала, что так будет лучше, — осторожно сказал он. — Иногда люди совершают ошибки, Фан. Нам кажется, что мы поступаем правильно, но в итоге...

— Что в итоге? — Фанария вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Это значит, что я должна всё забыть? Просто взять и начать всё сначала?

Дорел шагнул к ней, крепко обнимая за плечи, и на сей раз не давая отстраниться.

— Что было, то прошло. Ты не обязана её прощать. И если после всего ты решишь, что не хочешь иметь с ней ничего общего, это будет твой выбор. Только твой. Но не строй свою жизнь с оглядкой на прошлое. Было и было. У тебя замечательный сын и дочь. Ты умная, храбрая и сильная. И лишь это имеет значение. А я буду рядом. И помогу, чем смогу.

Фан всхлипнула, развернулась и уткнулась лицом в его живот, чувствуя, как он обнимает её, прижимая к себе.

Она плакала, а он молча поглаживал ее по спине, шепча какие-то бессмысленные утешения.

— Ну что, госпожа Бунарис? Я у вас сейчас варенья украду, ототру с рубашки ваши сопли, а потом мы отправимся проверять кровь вашей свекрови. Со всей этой суетой и похищениями мы совсем об этом забыли. Идем?

— Идем. — в последний раз всхлипнула Фан и на этот раз искренне улыбнулась.

Глава 17

Артефакт показал, что в крови Самарии действительно присутствовали компоненты, вызывающие притупление памяти. По понятным причинам, сами они в ее кровь попасть не могли. Дорел тут же передал информацию в следственный отдел. Они оба рассчитывали, что уже на следующий день в клинику прошествует отряд стражи, чтобы взять главу клиники под арест до выяснения обстоятельств.

Не тут то было!

Спустя неделю ожидания, начальник отдела дознания спокойно заявил, что доказательства получены незаконным способом, артефакт не проходил проверку и регистрацию. Следовательно, они не могут использовать данные результаты для задержания и допроса главного лекаря клиники. На вопрос Фан о том, не может ли их информация послужить поводом провести проверку уже отделом дознания, господин Ханс заявил, что нет. Так не делается. Император им конечно поручил проверку клиники, но по закону они сначала должны опросить родственником пациентов для выяснения, имеются ли у них недовольства или подозрения в некомпетентных действиях сотрудников.

Фанария едва сдержалась, чтобы не ругнуться. Господин Ханс либо идиот, либо бессмертный. Да, Рантил уехал из столицы в южное поместье, чтобы навестить родителей (как выразился Дорел, знатно посплетничать о его вдруг возникшей личной жизни). Да, Дорел не мог пока с ним связаться, так как кольцо связи начало сбоить после его снятия (или Рантил просто не желал, чтобы Дорел мешал ему сплетничать). Но рано или поздно император вернется! И тогда его гнев будет неминуем.

Фанария предпочла бы вариант с «рано». Экспертиза будет проведена буквально на следующей недели, после чего назначат уже заседание по рассмотрению вопроса опеки. Допросят Кардо и… Но адекватно оценивая обстановку, Фан вынуждена была признать, что их скорее ждет вариант «поздно».

Да, господин Саране успокаивал их обоих, что в случае, если вина Рантила будет доказана, то решение об опеке в итоге пересмотрят. Только оставлять даже на секунду Барда и Миру в компании не совсем адекватного дедушки, Фан желанием не горела. В голове даже возникла мысль попросить Дорела на ней фиктивно жениться. Правда… вряд ли на фиктивный брак он согласится. На настоящий да. На фиктивный…

Выход из столь затруднительного положения подсказал им Гардон. Ну как подсказал… Прогрохотал: «Да поступите, как драконы, олухи! Украдите ее, да и дело с концом! Без препаратов память верно быстро вернется!»

Стоит ли говорить, что Дорел данной идеей загорелся? Фан готова была руку отдать на отсечение, что еще никогда так широко он не улыбался. Пока. Сидя в своей лаборатории и приваривая очередную деталь к будущему корпусу Марши, она получала от недовольного артефакта смазанные картинки будущего. И в этом будущем Дорел был просто до неприличия счастливым, ведя любимую под венец.

Марши эти картинки не нравились! Фан буквально ощущала от аппарата волны ненависти, а потому мстительно улыбалась всякий раз, как матрицу заливал красный свет. Злится? Отлично, пусть злиться, железка мерзкая! О! Она ее починит, Дорелу вернет, и забудет как страшный сон! Дорел Маршу может и любит, да жениться на ней не сможет! Ха-ха-ха!

Но при мысли о том, как загорятся его глаза, как он будет наглаживать от счастья свое изобретение, закипала уже Фан. А Марши, госпожа Бунарис готова была поклясться, в эти мгновения едва ли не хихикала. Гаденько так!

Фан даже пару раз одернула себя! Да что такое? Она что, всерьез ревнует к артефакту?! Да бред!

Выходило, что не бред!

Операцию по спасению (читай похищению) Самарии решено было назначить на четверг.

— Итак, — Дорел развернул на столе смятый лист бумаги. Судя по пометкам на полях и темным круглым разводам, сегодня листок служил ему одновременно и черновиком, и подставкой для кружки. — Вот наш план!

Фанария смерила его скептическим взглядом, скрестила руки на груди. Глаза Дорела горели азартом. А значит, насколько она успела его узнать, план обещал быть либо гениальным, либо катастрофическим. Третьего не дано.

— Надеюсь на пятую попытку ты убрал любое упоминание дракона из плана? — спросила она. — Я еще не отошла от новости, что мои дети проводили время с сапфировой ящерицей. И напоминаю, город не будет в восторге от парящего в воздухе…

— Градон — не ящерица! — возмущенно фыркнул Дорел. — Вы вроде подружились!

— Подружились! И он милашка! Но это не отменяет того факта, что он ящерица!

— Раз у тебя такая непереносимость участия драконов в….

— Непереносимость не у меня, а у города. — перебила Дорела Фан. — Мы как страже будем объяснять, что он никого не собирался кушать?

— Все, все! — Дорел примирительно поднял вверх руки. — Драконов не будет. Только магия, наглость и пара артефактов, которые мы с тобой вчера дособирали.

— Звучит как рецепт катастрофы.

— Это рецепт успеха! — Дорел подмигнул и ткнул пальцем в центр импровизированного плана клиники. — У них тут три корпуса. Самария в восточном, на втором этаже, в комнате сто тринадцать. Окно выходит в небольшой сад, который патрулируют раз в час.

Фанария нахмурилась, всматриваясь в каракули.

— Откуда у тебя схема? И как ты узнал про патруль?

— У меня там теперь свои люди, — с загадочным видом ответил Дорел, и Фан невольно вспомнила фразу Градона о том, что «порой Дорел живет без сна и ест чертежи». — А про патруль мне рассказал один знакомый санитар. За определенную плату. Давай без укоризненных взглядов, любовь моя! — Дорел потянулся к ее щеке, чтобы чмокнуть, но Фан ловко увернулась и постучала по плану, намекая, что Дорел не закончил. — Я сделал ему щипцы для удаления заноз. Он был в восторге.

Фанария на это лишь хмыкнула. Кажется, она уже просто не была способна хоть чему-либо удивляться!

Дорел перевел дух и продолжил.

— Так вот. В час ночи патруль обходит восточный корпус. У нас будет пятнадцать минут, пока они обходят периметр. Окно в сто тринадцатой заперто на обычную задвижку, потому что Самария не считается опасной для побега. Мы проникаем в сад через старую калитку с северной стороны. Я отвлекаю санитара звуковым заклинанием в западном крыле, а ты за это время снимаешь решетку с окна и забираешь Самарию.

— Я? — Фанария приподняла бровь. — А ты не хочешь сам залезть в окно?

— Не могу, у меня стратегически важная позиция в операции, — важно заявил Дорел. — С слегка напоминаю психа, а потому мне будет легче отвлечь санитара.

— Дорел… Пообещай мне, что после твоих попыток отвлечения внимания мне не придется из клиники вытаскивать уже тебя!

— Не переживай. Просто… — он чуть смущенно почесал затылок, — ты меньше весишь. Если я полезу, решетка может не выдержать и мы вместе с ней наделаем шума, когда моя…. Когда мое тело встретиться с землей. Я… ну, я недавно два пирога с мясом съел. И пирожное. Так что это чисто практическое решение.

Фанария едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Допустим. А дальше?

— Дальше мы выведем ее через сад к карете, которую я спрячу за южной стеной. Кучер — мой проверенный человек. Он довезет Самарию до твоего дома.

— Почему у меня такое ощущение, что мы окажемся под стражей быстрее, чем успеем сказать «УПС!»?

— Фан, — Дорел перегнулся через стол и сжал ее ладонь, глядя прямо в глаза. — Я уже потерял Маршу. Вас с Самарией и детей я терять не намерен. План отработан до мелочей. Мы справимся.

Фанария вздохнула. Ну как устоять, когда он сидел перед ней — взлохмаченный, с чернильным пятном на скуле и горящими азартом глазами?

— Ладно, — выдохнула она. — Давай.

— Замечательно! — Дорел расплылся в своей самой обаятельной улыбке. — Всю славу от успеха нашей компании я возьму на себя. Ну или позор. Как пойдет. — Он подмигнул и свернул план здания, пряча ее в нагрудный карман. — Через час идем на дело!

* * *

Дорел действительно подготовился. Дорел учел почти все! Кроме того, что Фанария готова была задушить его собственными руками!

Для начала детей снова пришлось оставить в лаборатории с драконом. Фан могла поклясться, что дракон выглядел… измученным и смирившимся. Других эпитетов у Фанарии не нашлось.

Во-вторых, пара артефактов превратились в два тяжелых рюкзака. Один нес Дорел, весело насвистывая по дороге. Второй, полегче, достался Фанарии. По пути гениальный изобретатель успел рассказать, насколько это прекрасно — творить на природе. Свежий воздух, душистая травка на поле, полное отсутствие людей. Или горы! Вот где простор для мысли! Фан же его понимает, правда?

Фан, в очередной раз поправляя сползающие лямки рюкзака, не понимала. Вот зачем отправляться работать в горы, неся на себе половину оборудования, когда в твоем распоряжении полностью оборудованная лаборатория? Да, она выполняла тяжелую работу. Да, порой напоминала себе и мага, и кузнеца в одном лице. Но… Без комментариев! На артефактный пленер она его сопровождать не будет! Не дождется!

Апофеозом стало окно. Попробовал бы Дорел сам забраться на второй этаж, когда вокруг твоих ног вьются юбки! И не надо напоминать ей о том, что он предложил переодеться в удобные штаны. Дамы так не ходят. Это же… неприлично! Но сейчас, зависая в двух метрах от земли на артефактах полета, Фан была готова придушить Дорела просто за то, что тот оказался прав! В штанах действительно было бы удобнее.

Третий артефакт пришлось зажать в зубах, потому что руки были заняты балансировкой. Прибор едва слышно жужжал и противно вибрировал во рту, но с задачей открутить болты, держащие решетку, справлялся неплохо. Фанария мысленно проклинала и Дорела, и его гениальную идею, и собственную глупость, что согласилась на эту авантюру. Болты поддавались медленно, с противным скрипом, что эхом отдавался в ночной тишине, заставляя Фан замирать в страхе, пока Дорел активно отвлекал санитаров.

Его пахабные песенки были слышны даже здесь!

Когда третий болт вышел из паза, Фанария с облегчением выдохнула, спрятала артефакт в карман (при этом едва не свалившись вниз, чудом ухватившись за подоконник) и достала четвертый. С его помощью она зафиксировала решетку сбоку на стене. Одну створку заклинило от времени и сырости. Фан выругалась сквозь зубы, и с трудом, буквально втискивая плечи, все же пролезла в узкий проем в комнату свекрови.

Внутри было темно и пахло лекарствами. Фанария приземлилась на пол, потирая ушибленное колено. В комнате царил полумрак и ей потребовалась минута, чтобы привыкнуть. Луна серебрила очертания кровати, где под тонким одеялом спала Самария.

Сон был тревожный. Лицо побледнело сильнее, чем в прошлые их встречи, веки подрагивали, а пальцы судорожно сжимали край простыни. Фанария подошла ближе, присела на корточки у кровати и осторожно коснулась ее плеча.

— Самария, — прошептала она. — Самария, проснитесь. Это я, Фанария.

Самария вздрогнула, резко распахивая глаза. На лице мелькнула растерянность и страх, но через секунду страх сменился узнаванием. А затем — удивлением. Она приподнялась на локтях и прошептала:

— Фанария? Что ты тут делаешь? Как ты сюда попала? Ох, девочка моя, не говори что…

— Я вас забираю, — твёрдо ответила Фанария. — Это похищение. Внизу нас ждет карета, правда выходить придется через окно. Не волнуйтесь, я помогу вам спуститься!

На мгновение госпоже Бунарис показалось, что ее свекровь позовет лекарей. Просто чтобы убедится, что ее невестка не сумасшедшая. Но спустя несколько секунд Самария решительно сбросила одеяло. На ней была та же серая больничная рубашка, босые ноги мерзли на холодном полу. Но она смотрела на Фан так, что женщина поняла — в полку отчаявшихся и чокнутых прибыло.

— Я готова. Только… — Самария помедлила, оглянулась на дверь, из-за которой доносились шаги всё ближе, всё громче. — Там кто-то идёт!

Фанария мгновенно оценила обстановку. Слышно было, как в коридоре раздаются тяжёлые шаги санитаров и возбуждённые голоса. Отвлечение Дорела явно пошло не по плану.

— Быстрее, — прошипела Фан. Она буквально подтолкнула Самарию к окну. — Влезайте, я помогу вам спуститься. Артефакты полета выдержат двоих, но я должна зафиксировать их на вас.

Дрожа от холода, Самария перекинула ногу через подоконник. Фан закрепила на её поясе небольшой артефакт, активировала его и мягко подтолкнула свекровь вниз. Та бесшумно поплыла к земле, зажмурившись от страха.

— Я сейчас, — шепнула Фан, когда Самария коснулась ногами травы.

Она уже собралась лезть следом, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась. Фанария обернулась и увидела здоровенного санитара в белом халате. За ним мелькали силуэты еще двоих.

— Стоять! — рявкнул тот.

— Марак вас побери! — выдохнула она и, не раздумывая, сиганула в окно, едва успев активировать артефакт на себе.

Ветер ударил в лицо, юбки взметнулись вверх. За спиной грохотали шаги и раздавались крики. Она приземлилась рядом с Самарией, схватила свекровь за руку и потащила её в сторону калитки, откуда к ним уже бежал Дорел.

— Бегом! — крикнул он, хватая Фан за локоть и подталкивая вперёд.

Они рванули через сад, перепрыгивая через кусты и низкие ограждения. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Но Дорел бежал, держа курс на карету, которая уже виднелась за поворотом, запряжённая парой гнедых.

— Залезайте! — скомандовал он, распахивая дверцу.

Фанария впихнула Самарию внутрь, сама залетела следом. Дорел залезал уже когда карета тронулась. Фан с размаху закрыла за ним дверцу. Копыта загрохотали по мостовой, унося их прочь от клиники.

Дорел сидел напротив, тяжело дыша, но с сияющей улыбкой.

— Ну что, госпожа Бунарис? — выдохнул он. — Я же говорил — план гениален.

Фанария, переводя дух, посмотрела на него, потом на бледную, дрожащую Самарию. И, не выдержав, истерично рассмеялась.

— Дорел, — сказала она, немного успокоившись и смахивая с лица липкие пряди волос. — После этой ночи я лично прибью тебя. Но сначала… — она перевела дыхание и сжала руку перепуганной свекрови. — Сначала я отвезу её домой.

Глава 18

— Мам, а можно с бабушкой поиграть? — Мира хитро улыбнулась, кладя в рот ложку творога.

— Чуть позже милая. — Фанария поставила перед дочерью и сыном по чашке чая, и села за стол напротив. — Бабушке сначала нужно отдохнуть и поправится. Как только это произойдет, ты, разумеется, с ней поиграешь.

Мира скорчила недовольную мордочку, но кивнула.

Бард, напротив, доедал кашу молча, то и дело поглядывая на дверь в коридор, словно ждал, что Самария вот-вот войдет. Фанария вздохнула. Она пока ничего детям не объяснила, кроме того, что Самария их бабушка по отцовской линии. В клинике они ее не видели, и Фан просто не знала, как объяснить им, что их бабушка провела двенадцать лет в психиатрической клинике. Прошлый визит туда детей порядком напугал. Поэтому она решила действовать по обстоятельствам.

Когда с завтраком было покончено, Фан поднялась из-за стола.

— Бард, иди собираться, — сказала она, забирая у него пустую тарелку. — Я провожу тебя до академии тебя провожу.

Мальчик насторожился. Мама явно была чем-то обеспокоена. Но спрашивать не стал, поспешив в детскую.

Утро выдалось прохладным. Дорога до Магической академии заняла около получаса. Шли мать с детьми молча. Бард шагал рядом, засунув руки в карманы куртки, и украдкой поглядывал на мать.

— Мам, — не выдержал наконец Бард, когда впереди показались шпили академии. — Ты из-за бабушки?

Фанария вздохнула. Сын был слишком проницательным для своего возраста.

— И из-за неё тоже, — призналась она. — Бард, я… С нами сейчас много случилось. Я… Вас могут у меня забрать. И я не знаю пока, что делать. Я не хочу вас отдавать.

Бард нахмурился.

— Тогда не отдавай. — Мира удивленно посмотрела на мать. — Разве нас можно у тебя забрать?

— Да, Мира, можно. И если бы было так просто вас не отдавать, я ни за что бы не отдала. И так не отдам. Я просто хочу, чтобы вы знали, как сильно я вас люблю. И... — Фан помедлила, — сделаю все для того, чтобы мы остались вместе. Хорошо?

Бард молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом кивнул.

— Я знаю. Мам, а давай просто сбежим! — сказал он с самым серьезным видом. — Возьмем с собой Дорела, Градона и бабушку. И сбежим. Можно даже в другую страну.

— Признаться, я обдумываю этот вариант. И все же, мы сначала поборемся. — тихо сказала она, останавливаясь у ворот академии. — Бард... не выходи из Академии один пока. И если придет дедушка Родерик, ты с ним никуда не пойдешь. Договорились?

— Договорились, — кивнул мальчик.

Он уже развернулся, чтобы бежать к зданию, но вдруг остановился и обернулся.

— Мам? А когда Дорел станет нашим папой?

Фанария почувствовала, как к щекам приливает тепло. Она надеялась, что утренний холод скроет предательский румянец.

— Бард, — ответила она. — Марш на занятия. Вечером поговорим.

Бард довольно кивнул и побежал к воротам, где его уже ждали приятели. Фанария и Мира постояли ещё несколько секунд, а затем развернулись и зашагали обратно.

* * *

Дома Мира разложила на ковре в гостиной вокруг себя деревянных лошадок, собачек, кошечек и кукол. Она сидела, подобрав под себя ноги, и что-то сосредоточенно бормотала, разыгрывая роли среди своего зверинца. Фанария присела рядом на корточки и погладила дочь по голове.

— Мира, я буду в лаборатории. Если что-то понадобится — зови.

Девочка кивнула, не отрываясь от игры.

— А бабушка? Она спустится?

— Возможно. Если спустится, позови меня, хорошо?

Мира подняла на мать свои большие глаза и серьёзно кивнула. Фанария поцеловала её в лоб и поднялась.

На кухонном столе она оставила небольшой артефакт. Простенький приборчик представлял собой нечто вроде магического «уха», что позволял передавать звуки в гостиной вниз, в лабораторию. Фан изобрела его еще до рождения Барда, чтобы можно было отслеживать плач младенца. Работал артефакт не идеально, но достаточно, чтобы Фан могла понимать, в порядке ли дети.

В лаборатории было прохладно. Фанария зажгла магический светильник и опустилась на табурет перед верстаком. На столе, среди разложенных инструментов и обрывков чертежей, лежала Марша. А посреди портала возвышался уже наполовину готовый корпус, собранный по подсмотренным Фан чертежам в лаборатории Дорела.

Артефакт встретил её появление привычным недовольным мерцанием. Узор, в который сложились тысячи искр, читался как «опять ты». Она вздохнула и взяла со стола тонкий пинцет.

— Ну, здравствуй, — пробормотала она, склоняясь над обручами. — Я тоже не в восторге от твоей компании, если честно.

Марша мигнула красноватым. Искры заметались хаотичнее. В голове возникла картинка, где Фан приводит в свою лабораторию Дорела, показывая ему уцелевшую матрицу. Марша выбрала показать ей именно эту вероятность будущего, как бы говоря: «Так в чем проблема, отдай меня ему и он сам все сделает»

Фанария закусила губу. Последние несколько дней она возвращалась в лабораторию снова и снова. И чем дальше продвигалась работа, тем чаще Фан ловила себя на мысли, от которой становилось не по себе.

Она не хотела отдавать артефакт.

Нет, присваивать себе она его не собиралась. Или заявлять, что это её изобретение. За такое Рантил ей просто голову отрубит и будет, без сомнения, прав. Но искушение... Искушение было почти непреодолимым.

Оставь она себе Маршу, то она больше не совершит в своей жизни ни одной ошибки. Она всегда сможет выбрать правильный путь. Подсмотреть, что будет, если завтра на суде она скажет то, а не это? Что будет, если она попытается отстоять права женщин на изобретения?

Что будет, если попытается простить мать.

Марша, кажется, чувствовала это. Каждый раз, стоило Фан склониться над артефактом, искры внутри сферы вспыхивали враждебным алым светом, а руны на обручах вибрировали так, что пальцы покалывало.

Артефакт ее не любил. И, похоже, дело было не только в Дореле, но и в том, что и сама Фан оказалась не менее мелочной и подлой, чем ее покойный муж.

— Взаимно, — буркнула Фанария, откладывая пинцет и потирая затекшие пальцы. — Знаешь, я тоже не в восторге от того, что приходится возиться с тобой. Не переживай, я все равно верну тебя Дорелу. Но он спас меня, и я считаю себя ему обязанной.

Марша мигнула. То ли выражая крайнюю степень скепсиса, то ли обиды.

А Бунарис, в свою очередь, почти поверила в собственные слова. Почти.

Фанария вздохнула, возвращаясь к работе. Пальцы на автомате проверяли контакты, подтягивая ослабшие руны, добавляя слой изоляции там, где магия могла утечь. День за днем матрица становилась сильнее. Искры внутри сферы двигались всё более осмысленно, и временами Фан казалось, что артефакт начинает её... терпеть.

Но стоило ей подумать о том, чтобы использовать машину для себя, как Марша снова вспыхивала красным.

— Да поняла я, поняла, — проворчала Фан. — Ты не для меня. Ты его. Заноза

Она отложила инструменты и откинулась на спинку табурета, глядя на мерцающую сферу.

Мысли снова вернулись к Дорелу. Вчера вечером, когда они вернулись домой после похищения Самарии, он осторожно коснулся её руки. И сердце невольно пустилось вскачь. По коже побежали мурашки, и ей хотелось, чтобы он коснулся уже не только руки.

Фанария прикрыла глаза.

Что это? Просто взаимный интерес или влюбленность? Никола Фан не любила, но будучи замужем, не позволяла себе проявлять интерес к другим мужчинам. И вот теперь Никола нет. Она свободна. И может позволить попробовать насладится этим чувством.

Вот только она не была готова снова довериться мужчине. Впустить Дорела в свою жизнь настолько, чтобы он мог причинить ей боль. Но при этом... этот чудак уже стал частью её жизни. И жизни её детей.

Мира буквально висла на Дореле, отказываясь без его сказок идти спать. Бард смотрел на него с плохо скрываемым восхищением. Даже Самария сказала вчера, когда Дорел помогал ей подняться по лестнице: «Хороший мальчик. Одобряю!».

Свекровь одобряла нового ухажера невестки! Похоже на бред! Фан такого еще не встречала!

Хотя… Никого похожего на Дорела она тоже не встречала.

Фанария открыла глаза и посмотрела на Маршу.

— Ты ведь знаешь, что он меня любит, — тихо сказала она.

Артефакт мигнул. На этот раз цвет был не ядовито-алым, а ближе к винному.

— Ревнуешь, — продолжила Фан, усмехнувшись. — Потому что он тратит на меня время, которое мог бы тратить на тебя.

Искры внутри сферы заметались. Фанария могла поклясться, что артефакт фыркнул.

— Знаешь, — сказала она, поднимаясь и беря со стола тряпку, чтобы протереть руки, — я тебя понимаю. Правда. Я тоже не люблю делиться. Но... — она помедлила, — я не думаю, что я тебя оставлю у себя. Очень хочется, правда. Но… Дорел бросился меня спасать, и… Мне кажется он этого не заслуживает.

Марша не ответила. Только искры внутри сферы медленно угасли до ровного, спокойного свечения.

Спустя почти два часа работы, Фанария положила матрицу в темную коробку, созданную специально для защиты хрупких элементов, отказываясь признаваться даже самой себе, что дело совсем не в том, что она опасалась за Маршу. Она не хотела, чтобы Дорел случайно увидел артефакт. Вздохнув, Фан поправила платье и направилась к лестнице. Пора было проверить, как там Мира и Самария.

Наверху все это время было тихо.

Фанария поднялась по ступенькам и прислушалась. Из гостиной доносились голоса. Мира что-то щебетала, а Самария отвечала ей тихим голосом. Фан осторожно заглянула в комнату.

Самария сидела на диване, а Мира устроилась рядом, прижимаясь к её боку. Девочка держала в руках деревянную лошадку и что-то увлечённо рассказывала. Самария слушала. Привычной рассеянности на лице уже не было. Женщина была спокойна и чуть печальна, внимательно слушая щебетание внучки.

Фанария замерла в дверях, боясь спугнуть этот момент.

— ...а потом Дорел сделал лошадку из света! — закончила Мира, сияя. — Она была такая красивая! И скакала по воздуху, как живая! Правда-правда!

Самария слабо улыбнулась.

— Дорел... это тот юноша, что вчера мне помог, верно? Кто он?

Мира нахмурилась.

— Дорел — наша няня. Но он хочет стать нашим новым папой. Он маме нравится. Мы даже волосы им связали, чтобы они поженились!

Фанария почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Это хорошо, — сказала она тихо, глядя на Миру с непонятным выражением. — Когда рядом есть кто-то, кто любит тебя и твою маму... это хорошо.

Фанария медленно выдохнула. Еще пара таких подслушанных разговоров и она просто умрет от стыда. А умирать она пока не планировала. Вместо этого она шагнула в комнату, и Мира тут же вскочила с дивана.

— Мама! Я рассказывала бабушке про Дорела!

— Я слышала, — улыбнулась Фан, подходя ближе. Она взглянула на Самарию. — Как вы себя чувствуете?

Самария подняла на неё глаза.

— Лучше, — сказала она. — Голова почти не болит. И... я вспомнила Миру. Кажется, я видела её раньше рядом с этим домом. Только не помню, когда это было.

Фанария присела на край дивана.

— Это хорошо. Значит память постепенно возвращается. Дорел должен привести надежного лекаря на днях. Он вас осмотрит. А пока, думаю, лучшим лечением станет покой и отсутствие зелий.

Самария кивнула. Потом посмотрела на Миру и улыбнулась чуть теплее.

— Красивая девочка. Похожа на тебя.

Фанария почувствовала, как что-то сжалось в груди. Замечание свекрови ее невольно растрогали.

— Спасибо, — тихо сказала она.

* * *

Ближе к вечеру Фан забрала из Академии Барда. И к тому моменту, как в дверь постучали, Фанария успела накормить детей ужином. Младшее поколение отправилось в детскую, играть с игрушками, а Самария устроилась в своей комнате с книгой в руках.

На пороге стоял Дорел, держа в руках небольшой свёрток.

— Я не опоздал? — спросил он, улыбаясь.

— Ты всегда вовремя, — ответила Фанария, отступая в сторону. — Проходи.

Дорел шагнул в прихожую, снял плащ и повесил его на крючок. Потом обернулся к Фан.

— Как Самария?

— Лучше. Она разговаривала с Мирой. И... кажется, начала вспоминать.

Дорел кивнул.

— Это хороший знак. Похоже яд выветривается. Ещё несколько недель, и она будет в порядке.

Фанария помолчала. Потом сказала:

— Очень хочется в это верить. Я надеюсь, что она поможет нам в деле с Родериком. Да, я не только поэтому ее спасала, но… И по этому тоже. И спасибо тебе за то, что помог.

— Фан, — перебил он мягко. — Ты не обязана меня благодарить. Я делал это не для благодарности.

— Я знаю, — ответила она. — Но всё равно спасибо.

Дорел улыбнулся. Потом посмотрел на неё внимательнее.

— Ты выглядишь уставшей. Работала?

— Да. Так… знаешь, это сюрприз. Как закончу, обязательно тебе покажу. Но если сунешься сам, то будешь квакать.

Дорел рассмеялся. Затем протянул ей свёрток.

— Это тебе.

Фанария удивлённо взяла его. Внутри оказался небольшой флакон с густой тёмной жидкостью.

— Что это?

— Зелье для волос, — ответил Дорел, и в его глазах заплясали бесенята. — Ну, знаешь, чтобы выровнять... — он неопределённо махнул рукой в сторону её причёски.

Фанария медленно подняла на него взгляд.

— Ты хочешь сказать, что моя голова выглядит как...

— Для меня ты самая красивая женщина в Навварии, — быстро перебил Дорел, — Но я знаю, что женщины трепетно относятся к тому, как они выглядят. И что если ты хочешь немного... эм... замаскировать последствия творчества наших детей, я подумал, что это может помочь.

Фанария посмотрела на флакон в своих руках, потом перевела взгляд на Дорела.

И расхохоталась.

— Ты невозможен, — сказала она, отсмеявшись. — Абсолютно невозможен.

— Я знаю, — кивнул Дорел с довольным видом. — И я хочу тебя поцеловать!

Смеяться Фан резко расхотелось. На щеках вспыхнул предательский румянец. Она закусила губу, чувствуя, как сердце в груди пустилось в пляс. Глупо! Ну сколько можно краснеть, как аспирантка на первом свидании?

У нее двое детей! Они с мужем в спальне не только целовались!

Она посторонилась, пропуская его в коридор, и закрыла входную дверь. Щёлкнул замок. Фан нервно глянула вверх, на лестницу, проверяя, не решился ли кто из обитателей дома спуститься вниз.

Тихо.

Фанария перевела дыхание. Потом посмотрела на Дорела. Тот стоял, прислонившись к косяку и нахально улыбался. Кажется, этот идиот сказал, не подумав. Или подумал, вот только на согласие с ее стороны явно не рассчитывал.

— Целуй, — сказала она тихо.

Брови Дорела удивленно полезли вверх. А нахальное выражение сменилось на недоверчиво-шокированное.

— Что... правда? — выдохнул он, и голос его дал заметную трещину. — Я... я действительно могу тебя поцеловать?

Фанария закатила глаза. Ну вот. Момент, который она, кажется, ждала сама, сейчас превратится в очередное представление.

— Для оболтуса тридцатичетырёхлетнего, — начала она, складывая руки на груди, — ты слишком...

Договорить Фан не успела.

Дорел шагнул вперёд, сократив расстояние между ними до… просто неприличного расстояния. Одна рука легла ей на талию, притягивая к себе, вторая скользнула на шею, пальцы запутались в коротких прядях на затылке. И он поцеловал её.

Нежно. Мягко. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми, и от них пахло мятой. Фанария почувствовала, как чужая ладонь на талии чуть сжалась, прижимая её ближе, и колени предательски ослабли.

Она закрыла глаза.

Она так давно просто не целовалась! Никол не особо был щедр на подобные нежности, лишь в спальне. Было невероятно приятно ощущать тепло его рук, до пальцев, что медленно, почти невесомо поглаживали её затылок. Фанария невольно подалась вперёд, ухватившись за лацканы его поношенного камзола, чтобы не упасть.

Когда Дорел наконец отстранился — совсем чуть-чуть — Фан открыла глаза. Он смотрел на неё, и в глазах была невероятная нежность, смешанная с мальчишеским озорством.

— Ну? — выдохнул он, и губы растянулись в знакомой озорной улыбке. Кажется, она должна была замаскировать уже его смущение. Не вышло. — Я справился? Или мне ещё раз попробовать?

Фанария сглотнула. Потом медленно разжала пальцы, которыми вцепилась в его камзол, и поправила сбившийся воротник.

— Удовлетворительно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось еще хуже, чем с его улыбкой. — Для первого раза.

— Для первого? — Дорел приподнял бровь, и в его глазах вспыхнули уже знакомые бесенята. — Значит, будут ещё?

— Не наглей, — буркнула Фан, но улыбка всё же тронула её губы. Она мягко высвободилась из его объятий и отступила на шаг. — Может чаю, пока я еще не ушла в Лампадную?

— Может уволишься? — Дорел пожал плечами. Уж слишком равнодушно. — У меня хватит денег, чтобы тебе не пришлось работать.

— Ещё одно такое предложение, и ты будешь спать на крыльце, — предупредила Фанария, но без злобы.

— Молчу-молчу, — согласился он. — Тогда... согласен на чай.

Фан вздохнула.

— Руки держи при себе, господин Торрес. Я ещё не решила, что с тобой делать.

— Я весь в твоём распоряжении, госпожа Бунарис, — с готовностью отозвался он.

Дорел подмигнул, и Фанария, отвернувшись, чтобы скрыть улыбку, направилась в сторону кухни. За спиной раздались лёгкие шаги. Он последовал за ней. В доме между детской, где возились Бард и Мира, и комнатой, где отдыхала Самария, они, казалось, были только вдвоём.

Глава 19

— Что значит, этого недостаточно, господин Саране?

На возмущенный тон Личии адвокат лишь покачал головой. Как же порой было трудно с женщинами.

— Это значит, что у нас есть высказывания десяток слуг в домах, где служил Кардо. Вот только никто показания давать не будет. Им тогда грозит наказание за соучастие. Они догадывались о фактах воровства, и к стражам не обратились. А что сделано это было лишь потому, что Кардо мог добавить неприятностей хозяевам, не будет учтено.

— Но господин Диперто ведь согласился дать показания, что Кардо у него воровал!

— Это показания всего лишь одного человека. И, поверьте, при должном усердии их можно вывернуть в любую сторону.

Фанария обречённо откинулась на спинку стула. Она, Личия и господин Саране собрались на кухне в Лампадной, чтобы обсудить, что удалось узнать к назначенному времени заседания. Пахло крепким чаем. Толли как раз стоял у плиты, позвякивая ложкой о край заварника, и нагло подслушивал. Выгнать начальника Фан не могла, а на сбор дома уже не оставалось времени.

Где-то за стеной гудел проекционный артефакт, а через приоткрытую дверь тянуло машинным маслом. Обычные звуки. Обычный вечер.

Только вот внутри всё сжималось от глухого отчаяния.

— То есть, — тихо сказала она, глядя в столешницу, — дискредитировать Кардо у нас не выйдет. И суд поверит ему, а не мне.

Господин Саране лишь развёл руками. Лгать клиентке он не собирался, не за то ему деньги платили. Вот только от честности порой бывает непросто собраться и взять себя в руки даже профессионалам. Что уж говорить о бедной вдове.

— У стражей нет сведений о фактах привлечения Кардо, — сказал он. — Он ни разу не попадался. Может умён, а может, просто везуч. Я, конечно, запросил архивные данные. Ни одной жалобы от бывших хозяев, друзей, собутыльников. И ни одного заявления стражам из Лампадной. — Адвокат помолчал, потом добавил совсем тихо: — Так что если он сам не сознается, шансов у нас нет. Но на это рассчитывать не приходится.

Личия перевела свой взгляд на господина Саране, будто прикидывая что-то. Выражение досады и раздражения исчезло. В темных глазах мелькнуло… что-то, чего Фан даже разобрать не успела, потому что мать резко поднялась.

— Мне пора, — сказала она, тоном, после которого у слушателей не было ни малейшего желания возражать.

Фанария молча проводила её взглядом. Личия подхватила с крючка у двери свою шляпу, водрузила её на голову, одёрнула платье и, не оборачиваясь, вышла. Послышался звук лёгкого щелчка. Фан лишь пожала плечами. Кажется, матери полюбилось просто вставать и уходить всякий раз, стоило столкнутся с трудностями. А, все равно! Пусть идет!

Господин Саране тоже поднялся. Он сложил бумаги в потрёпанную папку, застегнул сюртук и посмотрел на Фанарию с жалостью. Да, еще не все было потеряно! Да, оставался шанс в будущем доказать, что Родерик бесчестно поступил с супругой. И что воспитывать детей он не может.

Но Фан не хотела потом! Фанария хотела решить вопрос сейчас!

— Что ж, — сказал он. — Я попробую поиграть показаниями Кардо в суде. Возможно суду окажется достаточно показаний господина Диперто. С вами и вашим мужем ранее он не пересекался. Не грустите и не опускайте руки. Это лучше, чем ничего!

Фанария кивнула. Она уже не верила ни в «возможно», ни в судей. Силы спорить кончились.

— Спасибо, господин Саране, — сказала она ровно.

Адвокат коротко поклонился, забрал папку и вышел. Дверь кухни за ним закрылась, и оставляя Фанарию наедине с ее мыслями.

Женщина даже не заметила, что позади неё, у плиты, всё еще стоял Толли. Он по привычке заваривал себе вечерний чай, перед тем, как отправится домой к жене и детям. Это давно стало нечто вроде священного ритуала. Погруженная в невеселые мысли, Фанария и не заметила, как начальник подошёл ближе. Он вообще умел двигаться бесшумно, особенно когда не хотел мешать чужим разговорам.

Толли сел за стол и, не поднимая на Бунарис глаз, обронил в пустоту:

— Ты сейчас Нестри сменишь. Он следующие два часа собирается спать.

Фанария недоумённо подняла на него взгляд.

— Что? — переспросила она. — Господин Толли, вы о чём?

Толли отхлебнул чаю, вытер руки о полотенце и только потом поднял на Фан взгляд. На его лице расцвела хитрая, чуть усталая полуулыбка. Таким Толли госпожа Бунарис еще не видела.

— Говорю, тяжко тебе придётся, Бунарис, — сказал он, вздыхая. — Ох, тяжко. Дел у тебя теперь невпроворот. А тут ещё эта карта...

Он кивнул в сторону двери, ведущей в зал.

— Она у нас снова расслоилась. Я еще утром заметил. Показывает не то, что нужно. И, главное, все время одного конкретного человека высвечивает. Куда бы ни шёл, что бы ни делал.

Фанария судорожно сглотнула и поднялась со стула. Сердце в груди застучало чаще.

— Какого человека? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Да мужика какого-то. Кстати, ты там за ним внимательно проследи. Карта не всегда все записывает. Бывали и сбои. Мы иногда правонарушение, так сказать, вручную наблюдали.

Толли хитро подмигнул. Словно мальчишка, даром, что голову седина покрыла. И Фанария поняла, что этот старый ворчун даёт ей шанс снова расслоить временные зоны. Для того, чтобы заглянуть в прошлое. И попытаться найти компромат на Кардо.

— Господин Толли, — тихо сказала она, — даже если я каким-то чудом что-то обнаружу... Как я это представлю? Я не могу принести в суд запись из проекционного артефакта. Это нарушения закона!

Толли покачал головой. Мужчина положил руку на край стола и посмотрел на неё без обычной ворчливой отстранённости.

— А ты об этом не думай, — сказал он спокойно. — Ты найди и зафиксируй. Остальное — по протоколу. О факте воровства мы в любом случае должны сообщить стражам. Даже если это было десять лет назад. Таков закон. А там, глядишь, твой адвокат ходатайство подаст, чтобы суд запросил данные из архива. И тогда уже не тебе придётся что-то доказывать.

В груди Фанарии дрогнуло чувство надежды. Слабенькое, но живое.

Толли усмехнулся уголком губ.

— Ты у нас умная. Самая умная в этом отделе, хоть и женщина. — Он помолчал и добавил, уже мягче: — Иди. Я прикрою. Никто тебя не побеспокоит до конца смены. А если кто сунется, скажи, что пока специалисты не приехали, я приказал тебе артефакт контролировать, чтобы дальнейшего расслоения не возникало.

Фанария выдохнула и благодарно кивнула. И, не сказав больше ни слова, направилась в зал к пульту.

За спиной тихо звякнула чашка. Толли налил себе еще чаю и остался стоять у плиты, глядя в стену. У старого ворчуна, оказывается, тоже было сердце.

* * *

Выделить слой и настроить его на одного конкретного человека проблем не составило. Каждый житель столицы имел свой неповторимый отпечаток, который в системе соотносился с именем своего владельца. И всего то нужно влить в артефакт тонкую струйку силы, чтобы карта дрогнула и голубоватая сеть улиц на мгновение расплылась, а затем снова собралась в фокус.

Теперь на проекции мелькал знакомый силуэт.

Она в ускоренном темпе следила за знакомой, чуть шаркающей походкой мужчины, чье лицо большую часть времени было скрыто под капюшоном Он посещал магазинчики, склады и дешёвые таверны. Слой отражался, словно мутная вода в старом пруду. Силуэты размыты, картинки нечеткие. Слишком много времени прошло с момента записей, и магия уже успела рассеяться за последние несколько месяцев.

Карта показала ей несколько точек, но ничего криминального, о чем стоило немедленно сообщить стражам, не происходило. Ничего, что можно использовать в суде. Да, за ночь она уловила два случая, которые показались ей странными. Один раз, ночью, Кардо передал незнакомому мужчине что-то небольшое. Разглядеть было непросто, но Фан была уверена, что это свёрток или конверт. Второй раз Кардо довольно долго провел на корточках возле спящего на мостовой пьяного завсегдатая таверны. Она была уверена, что все это время он обыскивал карманы несчастного в поисках кошелька, но… Возможно, надежда заставляла видеть ее то, чего не было.

Фанария выругалась сквозь зубы. Суд через час! Она потратила почти всю ночь и не нашла ничего существенного!

«Странно, конечно», — подумала она, направляясь к выходу. — «Но тут нужно разбираться. Но вызывать стражей стоило несколько месяцев назад. А сейчас... чего уж там, стражи даже палец о палец не ударят».

Она вздохнула. Время уходило. И никаких доказательств.

***

Утро встретило женщину серым небом и мелким дождём. Поежившись, она вышла из-под козырька у входа в Лампадную. Сил на рассеивающее заклинание уже не оставалось. Темно-синее шерстяное платье быстро промокло. Радовало лишь то, что Дорелово зелье помогло. Волосы немного отрасли, неровности сгладились.

Если бы только оно могло добавить ей уверенности.

«Соберись», — приказала она себе. — «Ты не в первый раз идёшь в суд. Ты справишься.»

Фанария подняла воротник и зашагала по мокрой мостовой в сторону здания суда.

У входа ее уже поджидал господин Саране. Личии видно не было. Впрочем, особо от матери Фан ничего и не ждала. Порыв заткнуть собственную совесть мог у Личии быстро пройти. Мать вставала и уходила, стоило разговору стать неудобным. Двадцать пять лет привычек не меняют.

И всё же, поравнявшись с господином Саране, не удержалась и спросила:

— Вы не видели мою мать? И... друзей Никола? Кто-нибудь подходил?

Адвокат оторвался от промокшей папки, которую прижимал к груди, и виновато развёл руками.

— Увы, госпожа Бунарис. Ни госпожи Рибада, ни кого-либо из знакомых вашего покойного супруга я не встретил. Возможно, они подойдут позже, но, признаться, я бы не рассчитывал. Погода, знаете ли, не располагает к прогулкам. Да и... — он деликатно помолчал, подбирая слова, — может и к лучшему, что сегодня мы их не увидим.

— К лучшему? — переспросила Фанария, чувствуя, как хрупкая надежда тает под дождём.

— Не волнуйтесь, — господин Саране мягко взял её под локоть, направляя к массивным дверям. — Заседание сегодня формальное. Огласят результаты магической экспертизы, подтверждающее родство. Итец озвучит свой иск об опеке. И, разумеется, заслушают господина Кардо. — Он вздохнул. — Наших свидетелей могут выслушать и на следующем заседании. Времени у нас, увы, немного, но оно есть.

Фанария обречённо кивнула. Внутри всё сжалось в тугой комок. Значит, сегодня она снова будет стоять одна против свекра. Только она и господин Саране.

Даже Дорол сейчас с детьми. Фан все чаще ловила себя на мысли, что хотела бы видеть его рядом с собой. И не только в такие моменты. Прижаться, обнять, и вновь, как в детстве, почувствовать, что есть на кого опереться.

Увы! Не все желания можно исполнить по мановению пальцев.

Они вошли в зал. Народ, несмотря на дождь, постепенно собирался. Вешалки заполнили мокрые плащи. С оставленных у входа зонтов стекала вода. В полном зале стоял приглушённый гул голосов, шорох юбок и скрип скамеек. Столица явно не желала пропустить продолжение драмы.

Фанария заняла своё место рядом с адвокатом. Родерик уже сидел напротив, безупречный, как всегда. Рядом с ним — адвокат, а чуть поодаль, переминался с ноги на ногу сутулый человек с бегающими глазами и нервно сцепленными пальцами. Фанария сразу узнала Иларка Кардо. Он почти не изменился.

Бунарис отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Пришлось глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться, и расправить плечи.

Входная дверь в зал скрипнула.

Фанария не обернулась. Мало ли кто ещё решил поглазеть на чужое несчастье. Но краем глаза уловила торопливое движение в проходе. Человек двигался быстро, крадучись, явно надеясь остаться незамеченным.

В этот раз шаги явно не походили на величественную поступь Личии Рибада, которую та демонстрировала неделю назад. Сейчас она походила не на королеву, а на мышь, что пробирается к хозяйскому сыру, пока никто не видит.

И всё же это была она.

Личия скользнула на скамейку рядом с Фан, прижимая к груди странный свёрток, завёрнутый в тёмную ткань. Фан удивило другое. Одета мать была во вчерашнее платье, волосы собраны наспех, лицо бледное, словно она ночь не спала.

Личия лишь коротко кивнула ей и господину Саране, а затем, не обращая внимания на поднимающегося судью, принялась разворачивать свёрток прямо на коленях.

Брови Фан поползли вверх.

Под тканью оказался небольшой, угловатый артефакт. По характерным признакам, собран он был в спешке из того, что было под рукой. Медные жилы припаяны неровно, рунные пластины даже не налеплены, просто врезаны магией. Но общая схема, характер соединений, даже манера, с которой были скручены спирали фильтрации, говорили о том, что создателем был… Редор.

Обычно, его артефакты представляли собой образец искусства, но сейчас… Но это точно была его работа. Только он умел сделать небрежно снаружи, но гениально внутри.

— Что это? — прошептала Фанария, наклоняясь к матери.

Личия не ответила. Пальцы дрожали, когда она подключала к артефакту крошечный магический накопитель. По рунам пробежала слабая искра.

— Госпожа Рибада, — зашипел господин Саране, оглядываясь на судью, который как раз раскрывал папку с делом. — Что вы делаете? Это может быть расценено как неуважение к суду!

— Тихо, — отрезала Личия, не поднимая глаз. — У нас минуты три, пока он читает вступление. Успею.

В голове Фан проносились мысли одна другой безумнее. Откуда? Когда? Мать же вчера ушла из Лампадной, не сказав ни слова. А этот прибор… даже при всей гениальности Редора, он не мог за пять минут собрать прибор. Скорее за долгую, бессонную ночь.

— Мама, — тихо сказала Фан, впервые назвав её так. Слово вырвалось само, прежде чем она успела его остановить.

Личия глаз не подняла.

— Не сейчас, — ответила она ровно. — Как его включить?

Что в руках у матери, Фан рассмотреть не удалось. Пока судья объявлял результаты экспертизы (в зале взволнованно зашептались после подтверждения родства), пока адвокат Родерика зачитывал иск об установлении опеки, Фанария смотрела на неуклюжие попытки Личии включить артефакт с изрядной долей раздражения. Да, мать не была артефакториком, но почему не догадалась хотя бы спросить у Дорела, как его включить?

Судья объявил о вызове свидетеля со стороны истца, и Фан не выдержала. Не в состоянии больше смотреть на беспомощные попытки Личии, она потянула руку к артефакту.

— Дай мне!

Личия спорить не стала и молча протянула артефакт дочери. передала артефакт дочери.

Прибор оказался лёгким, но слегка громоздким и очень скользким, из-за чего едва не выскользнул из рук Бунарис. Фан с осторожностью перевернула артефакт, нашла на нижней стороне маленький рунный диск и нажала на него большим пальцем, одновременно вливая тонкую струйку силы.

Ни звука, ни вибрации. Ничего.

Не работает? Неужели Дорел не справился, чтобы это не было? Странно… Хотя, что бы он не хотел сделать к заседанию, времени было не много.

Фанария уже готова была отложить бесполезную железку, как вдруг почувствовала странное тепло, разлившееся от артефакта по пальцам. Ощущение было странное, словно лежишь под уютным одеялом в холодную ночь.

А потом…

Фан сглотнула. Острое, навязчивое желание рассказать правду. Выложить всё, что накопилось за годы молчания. Как будто где-то в глубине сознания открылась дверь, и оттуда потянуло сквозняком.

Фанария тряхнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Что за глупости? Она хочет... что? Рассказать всем присутствующим о своих секретах? О том, как она годами писала формулы в подсобке, пока муж купался в лучах славы? О том, как Никол присваивал её работу? О том, как она осталась с долгами, а свекор забрал все патенты?

Она оглянулась.

И поняла, что не одна такая.

Адвокат Родерика на мгновение запнулся, и на его лице мелькнуло странное выражение. Словно он с трудом сдерживался, чтобы не сказать лишнего. С трудом сглотнув, адвокат продолжил говорить, но голос его звучал неуверенно.

Господин Саране рядом с ней нервно теребил манжету сюртука. Фан заметила, как он несколько раз порывался что-то сказать. Мужские пальцы подрагивали, и на лбу выступила испарина.

Судья поднял голову от бумаг, и посмотрел на зал растерянным взглядом. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь согнать наваждение.

А потом Фанария встретилась взглядом с Родериком.

Свекор смотрел на лежащий перед ней на столе артефакт. В холодных, надменных, непроницаемых глазах впервые плескалось что-то... странное. Понимание. А потом — страх.

Он резко поднялся со своего места.

— Ваша честь, — сказал он, и в голосе зазвучали истерические нотки. — Прошу прощения. Мне... мне необходимо выйти. Срочно.

Судья поднял на него удивлённый взгляд.

— Господин Бунарис, мы в середине заседания. Вы не можете просто...

— Это займёт минуту, — перебил Родерик, и в его голосе прорезалась паника. — Прошу меня извинить. Я... я плохо себя чувствую.

Он уже пробирался к выходу, не дожидаясь разрешения. Адвокат проводил его недоуменным взглядом, но Родерик даже не обратил внимание. Стараясь сохранить остатки достоинства, свекр Фан быстрым шагом направился к выходу. Спина напряжена, плечи подняты. Этот человек, всегда такой собранный и надменный, почти бежал.

Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Зрители недоуменно переглядывались, явно не понимая, что происходит. Адвокат Родерика беспомощно оглядывался по сторонам, не зная, как реагировать на внезапное бегство своего клиента.

Брови судьи медленно ползли вверх, не отводя взгляда от закрывшейся двери. В зале зашептались. Голоса становились все громче. Судья поднял было молоток, собираясь призвать зал к порядку, но вместо этого замер.

И Фан прекрасно поняла, почему. Странное тепло все сильнее разливалось по всему телу, а желание говорить становилось практически невыносимым. Она стиснула зубы, пытаясь подавить его. Она же не может здесь и сейчас просто взять и выложить всё, что думает. Это безумие.

Судья тем временем вновь провёл ладонью по лицу. Его щёки слегка порозовели, и он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Господин Кардо, — сказал судья. — Вы вызваны в качестве свидетеля стороной истца. Что вы можете пояснить суду?

Кардо вздрогнул. Глаза заметались по залу, и он нервно сцепил пальцы.

— Я... — начал он, и голос его сорвался. — Я... работал у господина Бунариса-младшего. Конюхом. Пять лет. И я... я...

Он замолчал, сглатывая. На лбу выступила испарина. Как и все, он боролся с собой, пытаясь не сказать лишнего. Вот только действие артефакта лишь набирало обороты, и Фанария видела, как свидетель медленно сдаётся под его давлением.

— Я вор, — выпалил Кардо, и слова полились из него потоком, словно прорвало плотину. — Я воровал у господина Бунариса! Мне заплатили, чтобы я перерисовывал его чертежи! Я напивался в тавернах, тратил деньги на женщин и азартные игры! Я... я...

Он замолчал, тяжело дыша. Тишина в зале оглушала. Зрители замерли, не веря своим ушам. Адвокат Родерика побледнел, но не издал ни звука.

Следующие минут десять Кардо изливал суду и зрителям душу, рассказывая обо всех совершенных им проступках. От шока Фан сама на мгновение отвлеклась от странного тепла, внимательно слушая признания бывшего конюха.

Кардо тем временем приближался к кульминации своей речи, а именно его увольнению из дома Бунарисов.

— Он придурок, — сказал он вдруг. — Простите, я говорю про покойного Бунариса-младшего. Так вот, он был придурок. На его месте я бы сам себя посадил. Это госпожа Бунарис, хоть и стерва знатная, да умная. Меня сразу стражам сдать решила! А ее муженек... — он неопределённо махнул рукой, — решил меня пожалеть! Он может в изобретениях и гений, да в жизни просто придурок.

В зале никто не двигался, и даже не дышал. Судья, казалось, забыл, что должен что-то говорить.

Личия наклонилась к уху дочери, и так, чтобы слышно было лишь Фан, со смесью гордости и иронии произнесла:

— Всё-таки моя идея, попросить господина Торреса сделать артефакт правды, была гениальна! Вон как запел, птенчик!

Глава 20

В следующий час в зале творилось нечто невообразимое.

Фанария успела выключить артефакт почти сразу. Тепло схлынуло, оставив после себя лишь лёгкую тошноту и звон в ушах. Но было слишком поздно.

Плотину прорвало.

Кардо ещё не закончил свою исповедь, а с задних рядов уже поднялся грузный мужчина в меховом жилете. На весь зал он объявил, что вот уже двадцать лет обманывает жену с её же младшей сестрой. Женщина, сидевшая рядом с ним, издала боевой клич разъярённой гарпии и вцепилась супругу в бороду. Торговец взвыл, пытаясь отбиться. Соседи по скамье с удовольствием включились в потасовку. Часть из них пыталась разнять супружескую пару, а кто-то — добавить муженьку.

— Милочка, а я ведь вас обокрала на прошлой неделе, — доверительно сообщила дама в лиловом платье своей соседке. — Вы когда в булочной задумались о чем-то, я вытянула кошелёк у вас в корзине. Простите великодушно! Не смогла удержаться!

Соседка, не будь дурой, ответила звонкой оплеухой.

— А я, — вскочил на ноги сухонький старичок в потрёпанном сюртуке, — тридцать лет назад подделал завещание собственной тётки! Она мне всю жизнь твердила, что я бездарь и бездельник. А бездельник взял, да и переписал её дом на себя! И ни разу об этом не пожалел!

Старичок залихватски подмигнул ошарашенной публике и плюхнулся обратно на скамью, явно довольный собой.

Фанария с ужасом смотрела на разворачивающееся безумие, не в силах отделаться от дурного предчувствия. Ей тоже очень хотелось… поболтать. Слова подкатывали к горлу, просились наружу.

Женщина закусила губу. Во рту появился привкус крови. Боль отрезвила, и Фан немного полегчало.

— Госпожа Бунарис, — прошипел господин Саране, хватая её за локоть, — надо уходить! Немедленно!

Адвокат выглядел бледнее мела. Мужские пальцы дрожали, а на лбу выступила испарина. Он явно боролся с собой, и Фанария поняла, что сейчас он может выпалить что-нибудь такое, о чём будет жалеть до конца жизни.

— Что вы... — начала она.

— Я коллекционирую фарфоровых кошечек! — выпалил Саране с мукой на лице. — Двести тридцать семь штук! Жена не знает! Я хожу по антикварам, скупаю кошечек и трачу на это большую часть своего жалования! Марак меня побери!

Фанария едва не рассмеялась! Подумаешь, кошечки! Тут Кардо себе на несколько лет каторги наговорить успел!

А господин Саране уже не мог остановиться.

— И ещё я обожаю пончики! — выкрикнул он. — И мармелад! От сладкого я сразу полнею, но удержаться не могу! Я прячу их в ящике стола и ем по ночам!

Фанария вырвала локоть и рванула к выходу.

— Простите, господин Саране! — бросила она через плечо, уже не разбирая дороги.

Она бежала, лавируя между скамьями, где уже во всю шла настоящая вакханалия. Судья вцепился в свой молоток, словно в спасательный круг. Лицо старика пылало, а губы беззвучно шевелились.

— А я, — вдруг громко объявил судья, и голос его сорвался на фальцет, — коллекционирую женские волосы! Я посылаю слуг к цирюльникам и скупаю остриженные пряди. У меня уже четыреста шестьдесят три экземпляра!

— Зачем?! — выкрикнул кто-то из зала.

— Не знаю! — простонал судья, хватаясь за голову. — Мне нравится, как они пахнут!

Фанария едва не споткнулась о чью-то вытянутую ногу. Вот зачем ей знать, что уважаемый судья, человек с безупречной репутацией, коллекционирует чужие волосы и нюхает их. Это было слишком.

Стражи уже добрались до зала, выгоняя зрителей на улицу, что ходили по проходам, останавливали друг друга, хватали за руки и выкладывали всё, что накопилось за годы.

— А я подкладываю соседям дохлых мышей! — заявила женщина с корзиной для рукоделия. —Просто чтобы посмотреть, как они кричат!

— Марак меня раздери, — прошептала Фанария, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смех. — Что ты наделала, Дорел...

Она рванула дверь и вывалилась на крыльцо суда, жадно глотая холодный влажный воздух.

Но и на улице было не лучше.

Дождь уже прекратился. В лужах отражались тёмные тучи. Люди выбегали из здания суда, крича и споря. По правую сторону от Фан уже начиналась драка. Двое мужчин сначала сцепились, повалили друг друга и покатались по грязи, осыпая друг друга ударами и проклятиями. Ещё трое пытались их разнять, но получалось плохо.

— Ты украл мою идею для лавки! — орал один, нанося удар в челюсть.

— А ты спал с моей женой! — отвечал второй, ловко уворачиваясь.

— Это было двадцать лет назад! И она сама меня попросила!

— Всё равно!

Несчастные стражники металась между дерущимися, пытаясь навести хоть какой-то порядок. Но куда там. Артефакт правды определенно преуспел. Люди, годами носившие в себе секреты, маленькие и большие, постыдные и не очень, вдруг не смогли больше молчать. И теперь выплёскивали всё это наружу, не задумываясь о последствиях.

Фанария прижалась спиной к стене, пытаясь унять дрожь в руках.

И зажала рот ладонью.

Нет. Нельзя ничего рассказывать! Ни о Марше, ни о том, что она, кажется, начала влюбляться в Дорела, как дурочка!

Если она сейчас откроет рот, если позволит себе хоть слово, она расскажет всем, что не верит мужчинам, и что хочет верить Дорелу, но не может, потому что...

Ей нужно домой. Немедленно. Лучше уж она о Марше она проболтается Дорелу, чем совершенно посторонним людям. Вот только видеть его разочарованный взгляд совсем не хотелось.

Она оттолкнулась от стены и зашагала по мокрой мостовой, не разбирая дороги.

Дорела она нашла, дремавшим на диване. Из детской раздавались голоса Миры и Самарии. Бабушка с внучкой явно неплохо проводили время.

Фан хотела незаметно пробраться в лабораторию, но не вышло.

Половица под её ногой предательски скрипнула. Дорел проснулся моментально. Рыжая голова приподнялась с диванной подушки, волосы снова торчали в разные стороны живописным одуванчиком. Он сонно моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и хрипло пробормотал:

— О! Ты вернулась? Как прошло?

Фанария обернулась, прислушиваясь к себе. И облегченно выдохнула. Разбалтывать собственные секреты больше не тянуло. Осталась лишь усталость, звон в ушах и горькое, почти истерическое веселье.

Фанария криво усмехнулась и прислонилась плечом к косяку.

— Твоё последнее изобретение, — сказала она тихо, — произвело небывалый фурор.

Дорел потянулся на диване, словно довольный кот, съевший перед сном миску сливок. Хрустнул позвонками, зевнул, прикрыв рот ладонью.

— Помогло хоть? — спросил он с ленивым любопытством.

— Более чем, — Фанария нервно рассмеялась. — Кардо сам себя дискредитировал так, как у нас бы просто не вышло. Рассказал, как перерисовывал чертежи, напивался и тратил деньги на женщин. — Она помолчала, прикусив губу. — Там весь зал сошёл с ума. Люди признавались в таких вещах, о которых, клянусь, они предпочли бы молчать до самой смерти. Оказывается, достопочтенный судья коллекционирует женские волосы. Господин Саране у нас тоже коллекционер. Признался, что прячет от жены фарфоровых кошечек и ест мармелад по ночам. Двое мужчин подрались прямо на крыльце, из-за того, что один из них украл у второго идею для лавки. Попутно выяснили, что первый спал с его женой. А дама в лиловом платье созналась, что обокрала соседку в булочной.

Она перевела дыхание.

— Жаль, Родерик все понял первым. Кажется, даже до меня догадался, что произойдет. И просто сбежал из зала суда. — Она посмотрела на него прямо, без улыбки. — Я тоже еле успела уйти.

Дорел медленно сел на диване, окончательно стряхивая сон. Бесенята из глаз исчезли. Он смотрел на неё с серьезным вниманием, чуть нахмурившись.

— Жаль. Нужно было господину Саране подставить ему подножку, — сказал он наконец. — Я, честно говоря, рассчитывал, что и он тоже болтать начнет. А ты какие страшные тайны прячешь?

Фан как можно равнодушнее повела плечом.

— Так. Одна маленькая тайна. Это даже не столько тайна… Мне очень хочется тебя отблагодарить за все, что ты для меня сделал. И я готовлю для тебя сюрприз. Как будет готов, покажу. Но сначала мне очень бы хотелось закончить.

Глаза Дорела восторженно заблестели.

— Я обожаю сюрпризы! Жаль, не рассчитал действие артефакта, и действие на тебя видимо уже кончилось! – хитро подмигнул Дорел.

— «Не рассчитал»? — переспросила Фанария с опасными в голосе нотками. — Дорел, ты хоть понимаешь, что там было? Это был хаос. Такое нельзя рассказывать близким, хотя бы ради того, чтобы сохранить в семье нормальные отношения.

Дорел лишь равнодушно махнул рукой.

— Если люди друг другу врут и не рассказывают правду, что может разрушить семью, так это и не семья. Нет, вряд ли лишний съеденный пончик станет причиной развода. А вот об изменах второй половине явно стоит узнать. Семья, построенная на такой лжи и противных поступках другого – уже не семья. Мы дома ссоримся, миримся, но между матерью и отчиму никогда не было подобных тайн и лжи. Нет, мама конечно замазывает родинку на шее, а отчим пьет зелье от лысины. Но это не предательство.

— А я? — устало спросила Фанария. — Завтра об этом будет говорить весь город. Весь. Город. Дорел. Что вдова Бунарис принесла в суд артефакт, который сводит людей с ума.

Она замолчала.

Дорел тоже помолчал. Потом чуть наклонил голову, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка.

— Завтра город будет говорить о том, что вдова Бунарис смогла создать уникальный артефакт. Мы тут с братом переговорили, он решил организовать фестиваль изобретателей. Фишка в том, что по заданию жюри нужно будет придумать и собрать артефакт прямо перед ними. Таким образом весь город узнает, что ты тоже изобретатель. И ты сможешь запатентовать свои изобретения уже под своим именем.

— Но… — Фанария стремительно пересекла комнату. Она сбросила ноги Дорела на пол и села рядом с ним. — Женщины не могут патентовать свои изобретения!

Дорел улыбнулся шире, и Фан снова захотелось его стукнуть.

— Вообще-то мы с господином Саране об этом поболтали — сказал он. — Так вот, в законе нет никакого запрета женщине подавать в комиссию свои изобретения и получать патент на свое имя. Отказы незаконны. Все они последствия общественного предубеждения, и не более.

Смысл его слов до Фан дошел не сразу.

Нет. Это ошибка! Женщины не могут патентовать, потому что им не место в науке. Это всегда было под запретом. Все, кого она знала, профессора, ее муж, ее отец… Все говорили, что женщины, да, могут быть талантливы, но им не выдержать конкуренции!

Она вспомнила, как стояла в подсобке, выводя формулы, которые перепишет чужая рука. Как смотрела на купающегося в лучах славы мужа, а сама оставалась в тени, убеждая себя, что это неважно. Что её гордость — ничто по сравнению с пользой, которую принесут её изобретения. Что быть тенью — это нормально. И это для нее единственный путь.

Десять лет.

Десять лет она пряталась за спиной мужа и его именем. Убеждала себя, что иначе нельзя. Что мир пока просто не готов дать женщине свой голос. Поэтому их голос ограничили законом. Что одной в этой битве не выстоять. Что невозможно одной маленькой, хрупкой женщине заставить корону переписать закон, чтобы их всех, наконец, заметили!

А теперь ей сказали, что все, что она считала правдой – не более, чем миф.

Не было никакого закона и запрета. Было только «не положено». Общественное предубеждение. Мнение людей, которые повторяли друг другу одно и то же, пока это не стало истиной. Пока это не вросло в сознание так глубоко, что уже не отличалось от правды.

«Не может быть!» — мысль вспыхнула в голове, и Фанария невольно вцепилась в край диванной подушки.

Не может быть, чтобы всё было так просто. Не может быть, чтобы она могла... чтобы ей ничего не мешало... чтобы нужно было всего-то проявить чуть больше настойчивости. И всё было бы по-другому.

— Не может быть, — прошептала она, и голос её сорвался на хрип. — Этого не может быть. Я... мне все говорили. Все. Декан, профессора, Никол... Я точно знаю, что женщинам нельзя патентовать. Я точно знаю!

Ей никто не сказал. Никто не объяснил, что закон на её стороне. Никто не предложил пойти к адвокату. А она сама не догадалась. И даже не усомнилась.

Почему?

Потому что проще было поверить, что мир устроен именно так, чем биться лбом в стену, которую, возможно, и не существовало вовсе.

Дорел ласково погладил ее по спине.

— Фан, — сказал он тихо, — я понимаю, что это трудно принять. Но поверь мне. Я сам пересмотрел и перечитал свод королевских указов. Нет там ничего про женщин и патенты. Ни единого слова.

— Тогда почему все вокруг говорили мне одно и то же?

Дорел тяжело вздохнул. Он не торопился говорить, подбирая слова.

— Потому что люди сами искренне верили в эту ложь. Кто знает, откуда она вообще взялась. Я думаю, что даже сами члены комиссии в нее верят. И не потому что глупые. А потому что когда весь мир говорит одно и то же, очень сложно усомниться.

Фанария зажмурилась. Горло сдавило. Дыхание перехватило.

Столько лет она жила в клетке, которую сама же и построила. Из чужих убеждений, которые приняла за истину, даже не пытаясь проверить.

Как же так?

— Чем я могу тебя утешить? Может булочек к чаю купить?

— Нет. Лучше поцелуй меня!

Дорел даже дыхание задержал, словно боялся, что ослышался. Обычно искрящиеся озорством глаза сейчас смотрели на неё иначе. Внимательно. На ее лице он пытался прочесть подтверждение тому, что она действительно этого хотела.

— Фан, — выдохнул он тихо, без привычной насмешки. — Ты уверена?

Она не ответила, смотря на него с отчаяньем, которое позволяла себе крайне редко. Сейчас ей как никогда нужно было просто почувствовать, что она не одна. Что кто-то рядом. Тот, кто не отвернётся, не предаст, не оставит разбираться со всем в одиночку.

Никол никогда не был таким. Он красиво говорил, умел производить впечатление, но за его словами всегда стоял расчёт. А Дорел... Дорел просто был рядом. Всегда. Даже когда она злилась, когда боялась довериться, он оставался.

И сейчас ей хотелось, чтобы он просто обнял её. Просто был рядом. Просто... любил.

Дорел медленно наклонился. Его пальцы легко коснулись её щеки. Большой палец скользнул по скуле, стирая невидимую слезу.

— Может пока стоит просто тебя обнять? Если тебе нужна поддержка. — прошептал он, давая ей последнюю возможность отступить.

Фанария покачала головой. Губы её дрогнули.

— Не хочу просто обнять.

И тогда он поцеловал её.

Получилось совсем не так, как в первый раз. Тогда вышло торопливо и немного неуклюже. Они оба опасались, что из детской спустятся Бард или Мира. Но сейчас он целовал её иначе. Медленно. Бережно. С нежностью.

Его ладонь скользнула с её щеки на затылок, пальцы запутались в коротких прядях. Другая рука легла на талию — чуть ниже, чем позволяли приличия, но Фанария не отстранилась. Наоборот, подалась вперёд, прижалась ближе, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки тепло его тела.

Он пах мятой и старой бумагой. Ммм… вкусно!

Фанария закрыла глаза, позволяя себе не думать о суде и о долгах. Просто чувствовать, как его губы мягко, неторопливо касаются её губ. Как его сердце бьётся под её ладонью, прижатой к груди. Как его дыхание смешивается с её.

Дорел целовал её так, будто отдавал всего себя, без остатка и без условий.

И возможно, они продолжили бы и дальше, но из детской комнаты донесся звонкий голосок Миры:

— Мам, я знаю, что ты уже пришла! Поднимайся! Я покажу тебе, какую я куклу сшила вместе с бабушкой!

Дорел неохотно отстранился. Слегка закатил глаза на то, что их столь бесцеремонно прервали. Потом чуть откинул голову назад, выкрикивая в коридор.

— Мира, милая, мама устала! Она немного отдохнет и обязательно посмотрит на твою куклу. Я сейчас маме чаю налью и приду смотреть ее сам!

— Хорошо! — донеслось со второго этажа, а затем тихо хлопнула дверь.

Фан глаза так и не открыла. Боялась, что наваждение исчезнет, и она снова останется одна.

Но мужские пальцы всё ещё нежно перебирали её волосы, а дыхание — тёплое, чуть сбившееся — касалось её губ.

— Ну что, госпожа Бунарис? — прошептал он со знакомой озорной ноткой, но мягче, словно обернутую в бархат. — Я справился?

Фанария открыла глаза. Растрёпанный, прямо у ее лица, с дурацкой улыбкой, с этим вечным огоньком в серых глазах.

— Справился, — тихо ответила она. — Даже слишком.

Он улыбнулся. И в этот момент Фанария поняла, что что бы ни случилось завтра — суд, скандал, город, который будет судачить о ней и её артефакте, — она справится. Потому что Дорел был с ней, и она никому его не отдаст!

— Дорел, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо.

— М? — отозвался он, прижимая её крепче.

— Спасибо, что ты есть.

Он легко поцеловал её в макушку.

Может, и правда не важно, что было раньше. Может, важно только то, что будет теперь, в этой новой жизни, которую она обязательно сама себе построит. Без чужих убеждений и без страха.

— Знаешь, — сказал вдруг Дорел, отстраняясь и заглядывая ей в глаза, — я тут подумал. Может нам стоит дать городу ещё один повод для сплетен?

— Какой? — насторожилась Фанария.

— Ну, например... — он сделал загадочное лицо, — Скоро будет небольшой прием у графа Адьего. Может мы на него придем вдвоем? И, возможно, даже прилетим на драконе.

— Дорел, ты не исправим! — Фанария не выдержала и рассмеялась. — А Гардон согласится стать перевозчиком?

— Не знаю, но спросить стоит. Но ты ведь всё равно меня любишь. Хоть немножко. Признайся.

Фанария закатила глаза, но улыбка не сошла с её губ. Она высвободилась из его объятий и направилась к лестнице на второй этаж.

— Можэет быть, — сказала она, обернувшись через плечо. — Но сейчас я иду спать! Я слишком устала за ночную смену и суд. Если хочешь, можешь остаться.

— Правда? — оживился Дорел.

— Правда, — кивнула она. — Но пока не в моей постели.

— Жаль!

Фанария фыркнула и стала подниматься на второй этаж. Сейчас она посмотрит на новую куклу Миры и спать! Ей и правда казалось, что она счастлива.

А может, это оно и есть? Не громкое, пафосное счастье, о котором пишут в романах. А тихое. Тёплое. Своё.

Фанария улыбнулась. За окном, над мокрым городом, ярко светило полуденное солнце.

День будет сонным, а вот вечер возможно обещал быть очень, очень интересным.

Глава 21

На следующий день в столицу вернулся император. Дорел, недолго думая, нажаловался брату на ведение дел столичными следователями, и шестерёнки завертелись. Результаты осмотра Самарии и наличие в её крови ингредиентов зелий приобщили к материалам дела. Официально, соблюдая тайну следствия, Самария Бунарис считалась без вести пропавшей, но до признания женщины вменяемой опеку над ней по личному распоряжению императора доверили Фанарии.

Ради возлюбленной своего брата Рантил нарушил неписаный закон, поручив опеку не мужу несчастной, а её невестке. К тому же женщине.

Королевский лекарь теперь лично отслеживал состояние Самарии. Господин Вельд появлялся в доме на Садовой через день. Он вливал в Самарию тонкие струйки целительной магии, заставлял её называть предметы, даты, имена. И каждый раз Фанария ловила себя на том, что дышит через раз.

— Память возвращается, — сказал лекарь после второго сеанса, устало снимая очки и протирая стёкла платком. — Но, увы, отрава, которой её пичкали несколько лет, сделала своё дело.

Фанария медленно опустилась на стул.

— То есть... — начала она, и голос дрогнул.

— То есть часть воспоминаний утрачена навсегда, — мягко закончил господин Вельд. — Но, госпожа Бунарис, не всё так мрачно. Нам удалось восстановить кратковременную память и процесс её перехода в долговременную. Но продолжать лечение пока необходимо. Вы же в свою очередь поручайте ей больше лёгких поручений по дому, чтобы восстановить координацию и натренировать память.

— Я поняла, господин Вельд. Благодарю.

Совет и правда пришёлся кстати. Спустя пару дней Самария перестала путать дни недели, запоминая, что сегодня именно среда. Помнила, что вечером Фан уходила в Лампадную, а утром Бард отправлялся в Академию. События последних дней стали легко откладываться в памяти свекрови. Рассеянность почти ушла. Координация движений вернулась. Конечно, о длительных прогулках за пределом забора и речи не шло, но по дому Самария стала передвигаться уверенно, перестав путать комнаты, прекрасно различая свою спальню, спальню Фан, детскую и кухню.

Вечерами Самария пыталась вспоминать прошлое. Сидя на удобном диванчике, с чашкой чая, она вспоминала, как влюбилась в Родерика. Они никогда не были богаты. Отец был то ли ремесленником, то ли лавочником, вспомнить его она так и не смогла. Зато помнила, как родила сына. Как муж ушёл всего через полгода, не имея желания отвечать за свою семью. Помнила ощущение, что было очень тяжело, но она старалась не опускать рук ради сына.

Всякий раз, когда во время рассказов стоило Самарии замереть, глядя в одну точку, стоило её пальцам сильнее сжать чашку, дети бросали свои игры и подходили к дивану.

Мира забиралась с одной стороны, прижимаясь тёплым бочком и обхватывая бабушку за талию. Бард молча садился с другой, клал голову ей на плечо. И Самария чувствовала, как напряжение отпускает. И продолжала рассказ уже веселее.

Фанария расслабилась и на следующий день впервые оставила детей с Самарией на целый день. Сегодня ей доверили дневную смену в Лампадной, которую она не могла пропустить. И когда вернулась вечером, нашла всех троих в гостиной: Мира спала на диване, подложив под голову куклу, Бард сидел на полу и что-то сосредоточенно чертил в блокноте, а Самария читала книгу, изредка поглядывая на внуков.

И Фан поняла, что в услугах Дорела она больше не нуждалась. Но теперь всё больше нуждалась в нём самом.

До второго заседания по вопросу опеки осталось чуть меньше двух недель.

В промежутках между работой, уходом за свекровью и детьми, подготовкой к заседанию и ремонтом Марши Фан с Дорелом выбирались на прогулки. Первые два раза — с детьми.

На третий раз Самария преградила им путь у двери, уперев руки в бока. Выглядела свекровь на удивление бодро. Волосы уложены, на щеках румянец, в глазах блеск, который появился совсем недавно. И означал он, что Самария решительно настроена сделать по-своему.

— Дети остаются со мной, — объявила Самария непререкаемым тоном, от которого у Фан брови поползли вверх. — А вы, молодые люди, идите куда хотите. И чтобы до вечера я вас не видела!

— Самария, — осторожно начала Фан, — я вообще-то собиралась показать детям...

— Дети прекрасно и дома посидят! — отрезала свекровь. — Не всё же только их развлекать! А ты — молодая красивая женщина. И, судя по тому, как этот рыжий на тебя смотрит, у него самые серьёзные намерения.

Дорел, к его чести, даже не пытался скрыть довольную ухмылку. Фанария же залилась краской до корней волос.

— Как ты вообще можешь такое говорить? — возмутилась она. — Ты — мать Никола! Я — вдова твоего сына!

Самария вздохнула, и Фан невольно притихла.

— Именно что вдова, — сказала свекровь тихо, но твёрдо. — Пока Никол был жив, я бы первая тебя осудила. Но он мёртв, Фан. И ты не обязана хоронить себя вместе с ним. — Она помолчала, глядя в сторону. — Я свою жизнь так истратила. Столько лет в этой клинике, а до неё лучшие годы потратила на человека, который... — она махнула рукой. — Не повторяй моих ошибок. Иди. Гуляй. Живи. Хоть кто-то в этой семье должен.

Фанария открыла рот, чтобы возразить, но свекровь смотрела на неё так, что стало понятно — спорить бесполезно.

— Иди, Фан, — добавила Самария уже мягче. — Повеселись хотя бы пару часов.

Дорел, до этого стоявший молча, наклонился к самому уху Фанарии:

— У нас, кажется, появилась сообщница.

— Заткнись, — прошипела Фан, но улыбка уже тронула уголки её губ.

Фанария вышла на крыльцо, вдыхая прохладный воздух. За спиной щёлкнул замок, и она осталась наедине с Дорелом. Первый раз за очень, очень долгое время — без детей, без свекрови, без работы, что висела над душой.

— Ну что, госпожа Бунарис? — Дорел протянул ей руку. — Куда прикажете?

Фанария помедлила, глядя на его ладонь. Вспомнила, как ещё совсем недавно отказывалась принимать даже помощь, не то что руку. А теперь она улыбнулась и вложила свои пальцы в его.

— Давай в кофейню. Хочется потратить деньги на пирожные.

— Значит, идём тратить деньги, — кивнул Дорел, и в его глазах плясали бесенята. — Мне это нравится.

Солнце, наконец выглянувшее после серых дождливых дней, золотило мостовую. Они шли по улице, и прохожие оборачивались на высокого рыжего мужчину с растрёпанным хвостом и улыбающуюся женщину с короткой, но уже почти аккуратной стрижкой.

Они шутили, смеялись, пили чай и ели десерт. А потом, спрятавшись в переулке, подальше от людей, целовались, словно влюблённые подростки.

Фан была счастлива. Впервые в своей жизни она была по-настоящему счастлива.

За два дня до судебного заседания состоялся приём у графа Адьего. Тем утром возле её дома остановилась карета. Из неё вышел курьер ателье с большой плоской коробкой в руках, перевязанной тёмно-зелёной лентой.

Курьер вручил коробку Фан лично в руки, передавая приветствие от господина Торреса. Фанария внесла коробку в дом, поставила на кухонный стол и долго смотрела на неё, не решаясь открыть. От Дорела можно было ожидать чего угодно. Вплоть до живого дракона в миниатюре.

Но внутри оказалось всего лишь платье из изумрудного шёлка, красиво переливавшегося на свету. Рядом были упакованы в отдельные мешочки атласные туфли в тон. А на самом дне коробки, в бархатном футляре, Фан обнаружила изумрудный гарнитур.

Медленно, словно во сне, женщина провела пальцами по холодным камням. Колье, серьги. Эти тяжёлые, тёмные камни она продала полгода назад, чтобы заплатить кредиторам мужа. Почти за бесценок, лишь бы закрыть самые срочные долги, чтобы они с детьми не остались на улице.

Пальцы дрожали. В горле стоял ком. Фанария не сразу заметила, что по щекам текут слёзы. Она быстро смахнула их, но они всё текли, снова и снова. Этот невозможный, рыжий чудак вновь подумал о ней.

Она села на стул, прижимая колье к груди. Дорел предусмотрел и то, как она покажется, и реакцию столичных сплетников. Одень она новые украшения — и слухи о том, что госпожа Бунарис принимает столь дорогие подарки от мужчины, с которым даже не помолвлена, мгновенно разошлись бы по столице. Её и без того висевшая на волоске репутация после скандала в суде рухнула бы окончательно. Но в этом гарнитуре её уже видели рядом с Николом, и не раз. О том, что он продан, светские сплетники вряд ли знали. А значит, ни одна живая душа не удивится, увидев его снова на шее вдовы Бунарис.

Фан невольно усмехнулась, поражаясь парадоксу. Факт её появления под руку с Дорелом репутации не повредит — она вдова, и мало ли какие у них могут быть общие дела. А вот подарки от него вбили бы последний гвоздь в крышку её гроба.

В коробке, под футляром, она нашла записку. Чернила кое-где расплылись. «Кажется, твой. И нет, я на его поиски сил не потратил, просто попросил министра внутренней безопасности об услуге. Он мне должен».

Фан расхохоталась, представив, как агенты тайной канцелярии обходят все лавки скупщиков в столице, разыскивая бывшую собственность госпожи Бунарис. И всё это — ради того, чтобы вернуть ей изумруды, которые она продала, чтобы не пойти по миру. Она снова засмеялась, на этот раз сквозь слёзы.

Дорел. Невозможный, невыносимый, гениальный идиот. Как он вообще до этого додумался?

* * *

Вечером Фанария долго стояла перед зеркалом, любуясь собой. Платье сидело идеально. Шёлк мягко обтекал фигуру, подчёркивая талию и плечи. Атласные туфли оказались на удивление удобными. Изумруды оттягивали шею и уши, и Фан невольно поморщилась. Она уже отвыкла от тяжести драгоценностей.

Волосы Самария собрала ей в элегантную причёску, благо они с помощью зелья Дорела почти отросли.

Из зеркала на Бунарис смотрела её старая знакомая. Красивая, уверенная в себе женщина. Слегка усталая. Но счастливая.

— Мам! — Мира влетела в спальню, словно маленький вихрь. — Какая ты красивая!

Фанария обернулась, подхватывая дочь на руки.

— Спасибо, милая. Ты остаёшься с бабушкой и Бардом. Слушайся Самарию.

— А ты вернёшься?

— Конечно, вернусь.

Мира обвила её шею руками, чмокнула в щёку и убежала обратно в детскую. Фанария выдохнула, поправила платье и вышла из дома.

У крыльца её ждал наёмный экипаж. Из окна выглянула знакомая рыжая голова.

— Госпожа Бунарис! — Дорел распахнул дверцу, выпрыгивая на мостовую. — Позвольте помочь.

Он протянул руку. На нём в этот раз красовался не его поношенный камзол, а новенький, из матовой ткани чёрного оттенка. А вот рубашка была в цвет её платья. Волосы у него не отросли, и теперь его украшала вполне привычная в обществе короткая стрижка. Но глаза горели так, что Фан невольно улыбнулась.

— Хороший костюм, — заметила она, принимая его руку.

— Матушкина работа. — Дорел невольно поморщился. — Я был против, считая, что не имею никакого права перетягивать на себя внимание от госпожи Бунарис. Но матушка с отцом меня в него буквально впихнули, а брат был готов прибить его гвоздями. И мои доводы, что блистать должна ты, что ты сейчас и делаешь, их не убедили.

Он окинул её взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то такое, от чего Фан залилась краской.

— Прекрати, — прошипела она.

— Что? Я всего лишь констатирую факт. Вы выглядите так, что граф Адьего рискует остаться без внимания гостей к убранству его поместья. Все будут смотреть только на вас.

— Дорел!

— Молчу, молчу.

Он помог ей забраться в экипаж, устроился напротив, и всю дорогу до особняка графа Фанария ловила на себе его восхищённые и немного непристойные взгляды.

* * *

Когда они вошли в зал, приём был в самом разгаре. Музыка, смех, звон бокалов, пёстрые наряды знати. Фанария чувствовала, как привычная неуверенность поднимается из глубины души. Она никогда не любила быть в центре внимания, не любила чужие взгляды и шёпотки.

— Не бойся, — тихо сказал Дорел, предлагая ей руку. — Я рядом.

Она взяла его под локоть, и они шагнули в зал.

Первые несколько минут никто не обращал на них внимания. Но потом кто-то узнал. Шёпот пронёсся по залу. Вдова Бунарис. С братом императора? Нет, не может быть! Но как он на неё смотрит...

Фанария держалась прямо. Плечи расправлены, спина ровная, улыбка вежливая. Дорел рядом с ней болтал без умолку, отпуская шутки, которые заставляли её фыркать от смеха и забывать о любопытных взглядах.

Вскоре к ним подошёл грузный мужчина с пышными усами, сияя улыбкой. Фан нахмурилась, припоминая, как его могли звать. И вспомнила. Хозяин вечера.

— Госпожа Бунарис! — граф Адьего слегка склонил голову, приветствуя. — Как я рад вас видеть! А вы, господин... простите, не имею чести знать...

— Дорел Торрес, — с поклоном представился Дорел.

Граф моргнул. Потом ещё раз. Такого сюрприза он не ожидал! Он уже не раз отправлял приглашения брату императора посетить его приём, и каждый раз встречал вежливый отказ. Что изменилось? Граф посмотрел на Фанарию и её руку, лежащую на локте Дорела. И, будучи человеком светским и неглупым, предпочёл не задавать лишних вопросов.

— Очень... приятно, — сказал он. — Прошу, угощайтесь. Сегодня отличное вино.

— Я едва сдержался, чтобы не назвать тебя своей невестой! — шепнул Дорел ей на ухо, смотря на то, как граф растворяется в толпе гостей.

Фан закусила губу, окидывая Дорела взглядом.

Красив. Марак побери, до неприличия красив! Пусть и не той холёной, лощёной красотой, что была у Никола. Муж использовал внешность точно инструмент. Дорогой сюртук, волосы безупречно уложены. И обязательным атрибутом была улыбка, рассчитанная на публику. Красивая обёртка, под которой скрывалась пустота.

Красота Дорела была иной. Она не бросалась в глаза с первого взгляда, но с каждым днём цепляла всё сильнее. Острые скулы, упрямый подбородок, длинные пальцы, которые одинаково ловко держали и чернильное перо, и пинцет, и детскую деревянную лошадку. Серые глаза могли быть и озорными, и серьёзными. И Фанария с каждым днём всё чаще ловила себя на том, что тонет в них.

И ведь заботливый. До невозможности! Вернул ей изумруды, нашёл адвоката, упросил королевского лекаря лечить Самарию, возился с детьми.

И умный. Гениальный, чего уж там. Но не надменный. Он никогда не тыкал её носом в свои познания, не читал лекций. Просто работал рядом, подставлял плечо, объяснял, когда просили, и молчал, когда не просили. Даже с Маршей — с этой железкой! — он возился так, как иной отец не возится с родным ребёнком.

Да, иногда он вёл себя как сущий ребёнок. Скакал лошадкой и шутил так, что хоть святых выноси. Дракон вместо няньки. Артефакт правды в зале суда. Побег через окно психлечебницы. Каждый второй его поступок тянул на скандал, а каждый первый — на вызов здравому смыслу.

Но с ним было... интересно. Слушать его болтовню за завтраком. Спорить до хрипоты о третьем слое фильтрации. Ловить на себе его взгляд, когда он думал, что она не смотрит.

А ещё... Фанария залилась краской, отворачиваясь к окну. Ещё её тянуло к нему. Как не тянуло никогда в жизни!

С Николом всё было иначе. Супружеский долг скорее воспринимался как обязанность. Терпеливая, заученная нежность, которая больше была нужна мужу. Она отдавала её, потому что так делали все. И до встречи с Дорелом искренне считала, что иначе просто не бывает. Что близость — это то, что иногда бывает приятной. Но чаще она воспринималась просто как часть брака. Нечто такое, что надо вытерпеть, переждать и забыть до следующего раза.

А с Дорелом...

Фанария прикусила губу сильнее.

С Дорелом ей хотелось поцелуев. Снова и снова чувствовать его ладони на талии, дыхание у виска и его губы на своих губах. Она тогда на диване, можно сказать, позорно сбежала, лишь в спальне поняв, что ей хотелось большего.

Мысль была почти неприличной для вдовы, едва год как потерявшей мужа. Фанария даже глаза зажмурила на мгновение, досадуя на себя. Но щёки всё равно горели. Кожа под кружевной отделкой платья покрывалась мурашками от одного только взгляда Дорела, будто в зале, полном блеска и роскоши, были только они двое.

Она влюбилась.

Впервые в жизни. В рыжего неряху, который варит отвратительную кашу и бросается спасать её, не думая ни о королевстве, ни о себе.

Дорел как раз оглядывал зал, оценивая гостей с видом кота, который придумал шалость. И, почувствовав на себе её взгляд, обернулся. Брови его чуть приподнялись.

— Что? — тихо спросил он. — У меня что-то на лице?

— Дорел.

Озорство в его взгляде сменилось вниманием. Он подался чуть ближе, так, чтобы их разговор не слышал никто посторонний.

— Что случилось? — спросил он уже серьёзным тоном. — Ты побледнела. Тебе плохо? Давай выйдем на воздух...

— Я не побледнела, — ответила Фан, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я... Мне нужно спросить тебя кое о чём.

— Спрашивай, — тут же отозвался он.

Фан глубоко вздохнула.

— Ты правда хочешь на мне жениться? — спросила она тихо, глядя ему прямо в глаза.

Дорел молчал. Впервые он не пытался перевести разговор в шутливый тон. И взгляд не отводил. И сейчас Фанария увидела всё, что Дорел прятал за вечной бравадой: десять лет ожидания, полтора месяца работы няней, взорванная собственная машина и невероятное терпение.

— Хочу, — сказал он наконец. — Больше всего на свете.

Фанария судорожно вздохнула. Да, он уже говорил это, но к его словам она относилась несерьёзно. Вот и сейчас почему-то ждала совсем другого. Что он засмеётся, отшутится, скажет «а как же!» или «ну, если ты настаиваешь». А он был невероятно серьёзен.

Она закусила губу. Потом ещё раз, сильнее. Фан спрятала дрожащие руки в складках платья, чтобы никто не заметил.

— Тогда... — голос сорвался, и она откашлялась. — Может, объявим о помолвке?

Дорел моргнул.

— Что?

— Я согласна выйти за тебя замуж, — сказала Фанария уже твёрже. — Я... Дорел, я просто...

Проклятые слова не шли. Она столько лет говорила правильные вещи мужу, свекру, кредиторам, суду. А сейчас, когда нужно сказать самое важное, язык прилип к небу.

— Ты мне нравишься, — выпалила она наконец. — Очень, слышишь? Я... я никогда такого не чувствовала. Думала, что со мной что-то не так. Мне с тобой... — Фанария сглотнула и посмотрела ему прямо в глаза. — интересно общаться. Иногда, правда, хочется тебя чем-нибудь стукнуть. Прибить. Но в то же время с тобой спокойно, пока… ты не начинаешь целоваться. И... — она залилась краской и всё-таки закончила: — И большего тоже хочется.

Дорел молчал.

Секунду. Другую. Третью.

А потом вдруг громко расхохотался. Несколько гостей обернулись, и Фанария зашипела, вцепившись ему в рукав.

— Тише ты, Марак тебя побери! На нас смотрят!

— Пусть смотрят! — Дорел вдруг схватил её за руки, явно намереваясь поцеловать её здесь и сейчас! У всех на виду!

— Дорел, — шипела Фанария, пытаясь вырваться, но он держал крепко. — Отпусти! Ты нас позоришь!

— Ни за что! — он притянул её к себе и, прежде чем Фан успела возмутиться, закружил её. Юбки взметнулись, атласные туфельки едва касались мраморного пола, и по залу пронёсся дружный вздох удивления.

— Господин Торрес! — ахнула дама в лиловом, стоявшая рядом с ними. — Что вы делаете?!

— Объявляю о помолвке! — провозгласил Дорел на весь зал, останавливаясь и ставя Фанарию на ноги. Музыка оборвалась. Разговоры стихли. Сотни глаз обратились к ним.

Фанария едва стояла на ногах. Колени подкашивались, щёки горели огнём. Фан с ужасом понимала, что не может — и не хочет — вымолвить ни слова против.

— Госпожа Фанария Бунарис, — продолжал Дорел непривычно серьёзным голосом, без намёка на озорство, — оказала мне честь согласием стать моей женой.

Дорел сиял. А потом, забыв о гостях и о всяких приличиях, шагнул к ней и поцеловал.

Фанарии пришлось схватиться за его плечи, чтобы не упасть. По залу прокатилась волна шёпота, кто-то ахнул, кто-то зааплодировал.

— Я люблю тебя, — пробормотал Дорел, отстраняясь лишь на миллиметр. — Очень давно.

— Я знаю, — прошептала Фанария, и улыбка тронула её губы. — Ты говорил. Десять лет, кажется?

— Одиннадцать, — поправил он.

Фанария счастливо рассмеялась, и этот смех разлетелся по залу, словно стая светящихся бабочек из пасти дракона.

— Ты невозможен, — сказала она.

— Я знаю, — кивнул Дорел. — Но ты ведь всё равно меня любишь.

Фанария не ответила. Просто взяла его под руку и повернулась к гостям, стараясь вернуть себе помятое Дорелом достоинство. Спина прямая. Улыбка — вежливая, но с искоркой.

Гости графа аплодировали и поздравляли молодых. Впрочем, Фан почти никого не запоминала. Она вообще ничего больше не замечала, кроме тёплой ладони Дорела под своей рукой. Только его голос, который шептал ей прямо в ухо что-то совершенно неприличное и оттого ещё более смешное.

И ей хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

Глава 22

За последний час они приняли с десяток поздравлений и честно оттанцевали, наверное, танца четыре. Голова у Фан кружилась, а ноги гудели от усталости. Танцор из Дорела оказался так себе. Он не раз и не два наступал ей на ноги, а когда пытался изобразить какое-то особо замысловатое па, едва не отдавил пальцы на обеих туфлях. Фанария шипела, пихала его локтем в бок и грозилась превратить в жабу прямо посреди бального зала. Дорел лишь улыбался, извинялся и через минуту снова наступал ей на ту же ногу.

После четвёртого танца Фан взмолилась о пощаде, и они отошли к столу с закусками. В руках Фанария держала бокал с шампанским, но пить из него так и не стала. Просто держала, чувствуя, как успокаивается. В очередной раз жизнь совершила крутой вираж, и приятный вечер неожиданно закончился их помолвкой.

Гости графа Адьего, казалось, наконец потеряли к ним интерес. Шепотки стихли, любопытные взгляды сменились вежливым равнодушием. За последний час они приняли с десяток поздравлений, и, честно говоря, Фанария уже перестала запоминать лица и имена. Улыбалась, кивала, благодарила. Дорел рядом с ней делал то же самое, сохраняя самое невозмутимое выражение лица.

— Ты как? — тихо спросил он, наклоняясь к ней.

— Ноги гудят, — призналась Фан. — И голова кружится. Ещё одного танца мои туфли точно не выдержат.

— Смотри-ка, — тихо сказал Дорел, кивая в сторону. — Вон там, у колонны. Госпожа Терессия. Главная стерва светских раутов.

Фанария проследила за его взглядом, заметив знакомую пожилую даму, что уже не раз успела попить у Фан крови. Госпожа Терессия стояла в окружении нескольких дам и что-то оживлённо рассказывала. Фан напряглась.

— Спокойно, — шепнул Дорел. — Она смотрит на нас. И, кажется, улыбается.

Действительно, госпожа Терессия, заметив Фанарию, кивнула ей с одобрением.

Фанария выдохнула.

— Мне всегда казалось, что она догадывалась, — прошептала она.

— О чём?

— О том, что изобретения Никола — моих рук дело.

— Возможно, — согласился Дорел. — Но сплетничать с подругами об этом не станет. Говорю же, стерва.

— А ты-то откуда их всех знаешь, если из лаборатории не выходишь?

Дорел в мгновение ока стал серьёзным. Опустил голову и тихо прошептал:

— Я за всеми ними через Маршу наблюдал. Она мне показывала варианты будущего, и мы с Рантилом и отчимом всегда выбирали те, что принесут пользу королевству и людям, и делали всё, чтобы именно эти варианты воплотить в жизнь.

Фан кивнула и нервно отпила ещё глоток. Сегодня! Она расскажет Дорелу о Марше сегодня! Основной контур для матрицы она сделала, а вот большую подставку лучше заканчивать в его лаборатории.

Да, медлить больше нельзя. Или она просто передумает.

Вечер тянулся медленно, но приятно. Дорел шутил, рассказывал забавные истории, при этом подталкивал её вперёд, заставляя говорить. Фанария поймала себя на том, что впервые за много лет говорит о своих изобретениях с кем-то, кто действительно понимает и смотрит на неё как на равного.

— Знаешь, — сказала она тихо, когда они отошли к окну, подальше от чужих ушей, — я иногда думаю, что было бы, если бы я не вышла замуж за Никола.

Дорел посмотрел на неё внимательно.

— И что?

— Не знаю. Может, я бы уже давно получила патент. Может, у меня была бы своя лаборатория. Может...

— Может, ты была бы счастлива, — закончил он.

— Я и сейчас счастлива. Но думаю, не стоит жалеть о своём выборе. В конце концов, у меня есть Бард и Мира. Теперь ещё и ты. И вы стоите всего, что я пережила.

Она помолчала, глядя на звёзды за окном. Дорел мягко улыбнулся.

— Если бы они не родились, это стало бы трагедией, — сказал он.

Фанария рассмеялась.

— Ты невозможен.

— Я знаю.

Он взял её руку и поднёс к губам. Лёгкий, почти невесомый поцелуй.

— Пойдём домой. — Фан сильнее сжала его руку в своей. — Я закончила вчера сюрприз для тебя. Хотелось бы отдать.

— Тогда скорее в карету!

Они вышли из особняка в прохладную ночь. Экипаж ждал их у ворот. Дорел помог Фанарии забраться, устроился рядом и, когда карета тронулась, обнял её за плечи. А потом медленно поцеловал её. Фанария прикрыла глаза от удовольствия, чувствуя обнимающие её руки. И сердце Дорела, бьющееся под её ладонью.

Дома все уже спали. В гостиной горел только один магический светильник. Фанария переплела свои пальцы с пальцами Дорела и решительно открыла дверь в свою лабораторию.

Спускались они осторожно, чтобы не поскользнуться на вытертых до блеска ступенях. Те слегка скрипели под ногами, а в воздухе всё отчётливее ощущался запах меди, чернил и магического масла. Дорел ни о чём не спрашивал, и Фанария была ему за это благодарна. Сейчас ей нужно было собраться с духом.

В лаборатории царил полумрак. На дальнем столе располагался большой шар, накрытый простыней, из-под которой пробивалось тусклое свечение. Дорел нахмурился.

— Фан? — тихо позвал он.

Она не обернулась. Лишь сжала его пальцы крепче. Сердце колотилось, отдаваясь тяжёлым стуком в висках. Она столько раз репетировала этот момент. Столько раз представляла, как он отреагирует. И всё равно боялась.

— Что бы ты сейчас ни увидел… — начала она, и голос предательски дрогнул. — Обещай, что сначала выслушаешь.

Дорел нахмурился.

— Ты меня пугаешь.

— Я знаю. — Она наконец обернулась. В слабом свете лицо женщины казалось бледным, а короткие пряди волос падали на лоб. — И всё же пообещай.

— Обещаю.

Он сказал это без привычной иронии. Фан верила ему, но всё равно панически боялась, что он осудит, разозлится и уйдёт. Что ж, имел полное право. А она не хотела, чтобы он уходил.

Во всяком случае, хотя бы не поцеловав её в последний раз.

Дорел был выше её на полголовы, и ей пришлось чуть приподняться на цыпочках. Пальцы сами легли на его грудь, где под тонкой тканью рубашки билось сердце.

— Я не сказала тебе раньше, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — И была не права, признаю.

— Фан…

Она не дала ему договорить. Торопливо прижалась к его губам, с отчаяньем, боясь, что всего через несколько минут Дорел исчезнет из её жизни навсегда. Растворится, как утренний туман. Она целовала его, словно в последний раз. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами: прости, спасибо, я боюсь, я запуталась, я тебя…

Секунду Дорел стоял неподвижно, ошеломлённый её напором. А потом его руки обхватили тонкую талию, прижали к себе. Он целовал её, одновременно пытаясь понять, что именно она пытается ему сказать. И когда она наконец отстранилась, в его глазах плескалась тревога.

— Что бы там ни было, — сказал он хрипло. — Мы справимся. Вместе.

Фанария сглотнула. Она быстро смахнула текущие по щекам слёзы тыльной стороной ладони и, не давая себе больше времени на раздумья, подошла к столу, стягивая с предмета белое покрывало.

И, пересилив себя, обернулась.

Дорел смотрел на Маршу, и Фанария видела, как меняется его лицо. Эмоции сменяли друг друга. Тревога. Узнавание. Неверие. А потом… кажется, всё вместе, добавляя радость к взрывному коктейлю эмоций. Дорел сделал шаг вперёд, потом ещё один. Рыжие волосы упали на лоб, и он машинально отбросил их назад.

— Фан… — выдохнул он. — Что это?

— Сюрприз, — ответила она тихо. — Тот самый, о котором я говорила.

Марша сияла в металлической сфере, оплетённой обручами с тысячами тончайших рун. Искры метались внутри шара, складываясь в сложные узоры. Они бежали по обручам, как живой, трепещущий свет. Фан готова была поспорить, что эта мерзкая железка сейчас просто задохнётся от счастья.

— Марша… — выдохнул он. Голос сорвался. — Моя девочка…

Дорел протянул руку к артефакту, но не коснулся. Замер в сантиметре от гладкого металла. Искры вспыхивали всё ярче, заметались быстрее, и Фан пришлось зажмуриться. Настолько ярким стал свет.

— Она… она жива, — прошептал Дорел. — Как… Когда…

— Когда я сбежала через портал, то приземлилась в том месте, где Марша взорвалась, — Фан невольно поёжилась. — Вокруг валялись осколки корпуса. Сама не знаю почему, я пнула некоторые из них ногой. Под одним из них лежала матрица… Я сунула её в карман платья скорее механически. Думала вернуть. А уже потом заметила, что она жива. И решила устроить тебе сюрприз и починить её.

Она замолчала, не зная, что ещё сказать. Дорел медленно повернулся к ней. Настолько счастливым она видела его всего-то час-два назад, когда предложила объявить о помолвке. Он скучал по своему артефакту, по своей девочке, а она… всё это время… Фанария не выдержала и стыдливо опустила взгляд. Пальцы одной руки нервно пытались оттереть чернильные пятна на другой.

— Я знаю, что должна была сказать тебе раньше, — заговорила она быстро, словно боясь, что он перебьёт. — Я знаю, что это… неправильно. Я не хотела тебя обманывать. Просто… — она сглотнула. — Хорошо, врать не буду. Я тщетно убеждала себя весь этот месяц, что не хочу её себе присвоить. Получалось плохо. Я правда не уверена, что… В общем, я была на грани того, что я просто тебе её не верну. И пока боролась с собой, не могла отказать себе в том, чтобы потешить самолюбие. Редор меня превзошёл! Что уж сказать! Но если бы я её не починила, то я не заслуживаю того, чтобы бороться за свои патенты. А потом всё же решилась сказать про сюрприз, потому что не хочу быть такой же, как Никол. Не хочу использовать тебя. И её. И если ты меня сейчас презираешь, то я пойму, если ты…

Стоящий в горле ком не давал говорить. На глаза снова наворачивались слёзы. Она так боялась этого момента, его разочарования в ней. Боялась, что он уйдёт. Потому что если он уйдёт… она будет жить дальше, но будет очень больно.

Несколько секунд Дорел молчал. Фанария слышала только собственное сердце, и это было невыносимо.

Она почти смирилась с тем, что вот и всё. Конец. Сейчас он заберёт артефакт и покинет её дом, не желая иметь с этой мелочной, эгоистичной женщиной что-либо общее. Поэтому она даже не подняла голову, услышав его шаги. И лишь когда он схватил её за плечи, притягивая к себе в объятия, она шокированно подняла на него лицо.

— Дурочка, — выдохнул он, целуя мокрые щёки. — Ты невозможная, невыносимая, гениальная дурочка.

— Ты… — прошептала она. — Ты не злишься?

— Нет. — С его губ сорвался смешок. — Фан, ты вернула мне мою девочку. С чего я должен злиться? Ты… — он замолчал, прижался лбом к её лбу, закрыл глаза. — Хорошо. Наверное, если бы я нашёл её тут сам, то разозлился. Возможно, мне понадобилось бы пару дней, чтобы остыть. Но ты мне сама во всём призналась. А что хотела себе присвоить… Не бывает идеальных людей, любимая. Ну думала. Ну и что? Главное ведь в том, что ты пошла против соблазна и во всём призналась сама. Это твой осознанный выбор, и он о многом мне говорит.

Фанария всхлипнула, глотая слёзы. Облегчение накрыло её с головой, смешавшись с радостью. Она крепче вцепилась пальцами в его талию, пряча лицо у него на груди.

— Фан, — Дорел слегка отстранился, а в глазах уже плясали знакомые бесенята. — Вы помирились? Скажи, что она тебя теперь слушается!

Фанария фыркнула сквозь слёзы.

— Слушается? — переспросила она. — Марак меня раздери, нет! Мне пару раз показали парочку весьма интересных картинок, где я то падаю в лужу, то дети наколдовывают мне усы, то посреди улицы на мне рвётся платье и я стою там в одном белье. Мы друг друга терпим. Ради тебя. Но это не то же самое, что «помирились».

Дорел счастливо рассмеялся. Он снова крепко обнял её, и она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как отпускает напряжение последних недель.

— Ты невероятная, — сказал он, когда смех утих. — Я люблю тебя.

Попытка Дорела вновь поцеловать невесту была прервана недовольным гулом, идущим от стола. Сияние поменяло цвет с золотистого на винно-красный.

— Марша, девочка, прекрати. — Дорел закатил глаза, так и не выпуская Фан из своих объятий.

Сама Фанария готова была поставить на кон все имеющиеся у неё средства на то, что ей не послышалось, и от артефакта разносилось недовольное шипение. Она выскользнула из объятий Дорела, беря со стола покрывало.

— Угомонись! Завидуй молча и не подглядывай!

И с этими словами накинула покрывало обратно. Марша завибрировала сильнее. Стол слегка зашатался, но Фан лишь хмыкнула. Её этим не проведёшь. Она вливала в неё достаточно магии для поддержания сил, но недостаточно для того, чтобы у артефакта хватило сил снова взорваться.

Всё-таки она не дракон.

Дорел смотрел на своих девочек, не мог решить, что делать. То ли смеяться, то ли умиляться, то ли срочно броситься проверять крепления у рабочего стола. В итоге фыркнул, покачал головой и обвил Фан руками за талию.

— Слушай, ну нельзя же так, — пробормотал он ей в макушку. — Я её месяц не видел. А ты её сразу под покрывало и спать.

— Ничего с ней не сделается за ночь, — отрезала Фанария, теснее прижимаясь к жениху. — Она и так слишком долго испытывала моё терпение. Пусть остынет.

— Ей стоит не только остыть, — Дорел покосился на стол, и в голосе его прорезалась отчётливая укоризна. — Но и научиться вежливо общаться с мамочкой.

Фанария едва удержалась от того, чтобы не поморщиться. Мамочка? Для этой железной, ревнивой, самодовольной дряни, которая только что пыталась нажаловаться на неё Дорелу.

— Я тебя прошу, — сказала она ровно, — не называй меня так при ней. Она и без того считает, что я заняла её место.

— Ты не сможешь занять её место так же, как она не сможет занять твоё, — шепнул Дорел, целуя её в висок. — Тебя я люблю как жену. Её как дочь.

— Кажется, она иного мнения. — Недовольно проворчала Фан, с неудовольствием отмечая во взгляде Дорела ту самую мягкость, с которой он обычно смотрел на Миру, когда та засыпала у него на руках.

— Мне пора домой. Надеюсь, вы ещё сможете ночь друг друга потерпеть? Завтра я Маршу заберу. Спокойной ночи, девочка, — сказал он тихо. — Я утром приду. Обещаю.

Под покрывалом что-то слабо, но радостно пискнуло. Мерзкое, надо сказать, было зрелище.

— Может, тебе тогда остаться? Зачем тратить время на поездки? Завтра и уедете вместе.

Дорел перевёл взгляд с покрывала на неё.

— И где я буду спать? На диване? — спросил он осторожно, словно боялся спугнуть.

— Я предлагаю тебе свою кровать. Или у вас есть возражения, господин Редор?

— У меня? — Он мотнул головой так энергично, что рыжие пряди взметнулись. — Ни единого. Даже намёка. Даже мысли.

— Тогда наверх. Но тихо. У нас на лестнице половицы скрипят.

Мужские пальцы нежно сжали её ладонь. Фан повела его к лестнице и уже у двери обернулась, гася магический светильник.

Под покрывалом тлело красноватое свечение, и сквозь ткань пробивались неровные, нервные всполохи. Артефакт злился. Артефакт завидовал. Артефакт, скорее всего, уже строил планы мести.

Фанария самодовольно улыбнулась, от всей души, и погасила магический светильник. Лаборатория погрузилась в темноту, но красные отсветы не исчезли.

Пусть сидит в темноте и думает о своём поведении.

Она и так собиралась пригласить Дорела к себе в постель. Но сделать это вот так, глядя в самодовольную железную физиономию, которая считает себя единственной женщиной в его жизни, было приятно вдвойне. Может, втройне. Фанария не стала мелочиться и мысленно начислила себе сразу двойной бонус.

За спиной раздался тихий смешок.

— Ты сейчас улыбаешься так, будто что-то задумала, — шепнул Дорел, притягивая её к себе в темноте.

— Ничего я не задумала, — соврала Фанария, утыкаясь носом ему в шею.

— Врёшь, — Дорел легко поцеловал её в уголок губ. — Но я сегодня настолько счастлив, что не буду выпытывать твои маленькие секреты.

Фанария фыркнула. Маленькие секреты? Ну да. Пусть так.

Дорел приобнял её за плечи, и они пошли наверх, шаг в шаг, стараясь не скрипеть половицами.

На пороге спальни Фанария обернулась.

— Дорел?

— М?

— Спасибо, что ты есть.

Он ничего не ответил. Только обнял её крепче, подталкивая в спальню и закрывая за ними дверь.

* * *

Утром Фан проснулась одна, довольно морщась от играющих на её лице лучиков солнца. Впрочем, тепло было не только от солнца, но и от ощущения, что осталось в теле после ночи. Отчего-то хотелось улыбаться, и губы, совершенно не слушаясь, растягивались в глупой, совершенно счастливой улыбке.

Фанария повернула голову на подушке. Вторая половина кровати была пуста, уже успев остыть. Значит, Дорел поднялся довольно давно. На соседней подушке белел клочок бумаги. Фанария взяла его в руки и, щурясь со сна, прочитала:

«С добрым утром, соня! Как будешь готова, спускайся вниз завтракать!

P.S. Маршу я с утра с королевской гвардией отправил во дворец, чтобы вы друг друга не раздражали. Пока она вела себя прилично.»

Фанария фыркнула в подушку.

Мерзавец. Даже утром умудрился поддеть.

Она перевернулась на спину и блаженно откинулась на подушку, глядя в потолок. Тело приятно ломило в тех местах, о существовании которых она в последний год не вспоминала. Колени чуть дрожали, стоило их напрячь. На плече красовался заметный след от его поцелуев.

Впервые в жизни ей было настолько хорошо с мужчиной.

Фанария прикрыла глаза и позволила себе ещё несколько минут просто лежать. Она нашла странное удовольствие в том, чтобы втягивать носом его запах, оставленный на подушке, и вспоминать, как он шептал ей на ушко глупости, от которых щёки горели до сих пор.

Никол никогда так на неё не смотрел. Он был нежен, но искренне считал, что в постели удовольствие — прерогатива мужчины. Они оба так считали.

А оказалось, что это не так.

Фанария потянулась, чувствуя, как хрустят плечи, и села. За окном ярко светило ещё летнее солнышко. Половицы под босыми ногами отозвались привычным скрипом. Она накинула домашнее платье и, не удержавшись, глянула в зеркало.

Глаза блестели. Щёки порозовели. Из зеркала на неё смотрела не измотанная вдова с долгами и синяками под глазами, а сияющая, счастливая до неприличия женщина.

Необыкновенно хорошенькая женщина!

Фанария улыбнулась своему отражению и пошла вниз.

Из столовой тянуло жареным беконом и свежим хлебом. Слышались детские голоса, перебивающие друг друга, и поверх них низкий, с хрипотцой, голос Дорела, который что-то терпеливо им объяснял. А ещё спокойное, чуть насмешливое контральто Самарии.

Фанария замерла на последней ступеньке, прислушиваясь и тщетно пытаясь спрятать улыбку. Не вышло. Махнув рукой, она всё же толкнула дверь.

За столом собрались все. Самария — во главе, с чашкой чая. Выглядела свекровь почти здоровой. Бард пристроился рядом с бабушкой, расположив перед собой книгу. Он молча уплетал яичницу, не отрываясь от чтения. Мира сидела по другую сторону, болтая ногами под столом и весело щебеча. Самарии пришлось напомнить внучке, что не стоит забывать о завтраке, пока тот окончательно не остыл.

Дорел стоял у плиты с лопаткой в одной руке и тарелкой в другой. Поверх криво застёгнутой рубашки красовался фартук, рукава закатаны. Рыжие волосы, как всегда, торчали во все стороны. Он обернулся на скрип двери, и его лицо немедленно расплылось в широкой, сияющей, немного дурацкой улыбке.

— О! Госпожа Бунарис! — объявил он на всю комнату. — Вы изволили проснуться!

— Доброе утро, мама! — хором отозвались дети.

Самария подняла на неё взгляд, оценила сияющее лицо невестки и понимающе ухмыльнулась. Фан почувствовала, как щёки снова начинают гореть. Она поспешно отвернулась, делая вид, что поправляет воротник платья, и прошла к столу.

— Доброе утро, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. Получалось плохо.

— Садись, — Дорел уже пододвигал ей стул. — На завтрак у нас яичница с беконом и поджаренный хлеб. Чай я сейчас заварю, с мятой и мёдом, как ты любишь.

Он поставил перед ней тарелку. И, наклонившись к самому уху, шепнул:

— Я сегодня встал пораньше, чтобы всё успеть. Ты так сладко спала, что я не решился будить. Но если бы ты знала, чего мне это стоило.

— Заткнись, — прошипела Фанария, но улыбка снова расползалась по лицу, и спрятать её было невозможно.

— Молчу, — согласился Дорел и уселся напротив.

Мира потребовала ещё бекона. Бард оторвался от книги, чтобы сообщить, что сегодня в академии будет практическое занятие по боевым заклинаниям и что профессор обещал показать настоящий огненный щит. Самария сказала, что после завтрака они с Мирой пойдут гулять в сад и будут учить названия цветов. Фанария кивала, ела, пила чай и почти не участвовала в разговоре.

Дорел умудрялся одновременно подкладывать Барду добавку, вытирать Мире лицо салфеткой и рассказывать Самарии про какую-то редкую разновидность магических пионов.

Как странно. Ещё месяц назад она бы не поверила, что можно быть такой счастливой! Собрать за столом всех, кого она любила, не считать, сколько осталось до следующего кредитора, и не прикидывать, хватит ли денег на хлеб.

— Мам? — Бард дёрнул её за рукав. — Ты чего не ешь? И ты чего сегодня такая счастливая?

— Я? — Фанария вздрогнула, выныривая из своих мыслей. — Просто день хороший. И мама задумалась.

— О чём? — не отставал Бард, с подозрением щурясь.

Фанария хотела соврать про дела в Лампадной, но Дорел её опередил.

— Вообще-то, — начал он без капли привычной шутливости, — у нас с вашей мамой есть для вас важная новость.

Бард мгновенно отложил книгу. Мира замерла с ложкой у рта.

— Я сделал вашей маме предложение, — продолжил Дорел, — и она согласилась. Так что теперь я официально жених вашей мамы и ваш будущий отчим.

Бард вскочил со стула так резко, что тот с грохотом отъехал назад.

— Это правда?! — выпалил он, глядя то на Дорела, то на мать с надеждой. — Вы правда поженитесь?

— Правда, — кивнул Дорел.

— Ура-а-а! — заорал Бард, позабыв о всякой взрослой серьёзности. Мальчик обежал стол и повис на Дореле, обхватив его руками за шею. Мира, глядя на это, сползла со стула и, уперев пухлые ручки в бока, заявила с самым важным видом:

— Раз Дорел станет нам новым папой, то я требую сестричку!

Дорел поперхнулся смехом.

— Что? — переспросил он, опуская Барда на пол.

— Я хочу себе сестричку! — Мира топнула ножкой. — С Бардом совсем не интересно играть в куклы! Он вечно строит какие-то крепости и заставляет меня играть в войнушку! А я хочу наряжать кукол и пить чай с игрушками! С сестричкой у нас будут общие игры. Я уже даже имя ей придумала. Эмария!

— Эмария, — эхом повторил Дорел, растерянно глядя на Фанарию.

Фанария чувствовала, как с каждой секундой щёки всё сильнее наливаются краской. Но остановить дочь она не успела, потому что Самария мягко похлопала внучку по руке.

— Не стоит об этом беспокоиться, милая, — сказала она с улыбкой. — Сестрёнка точно будет.

— Самария! — Фан едва не подавилась чаем.

Свекровь невозмутимо отпила из своей чашки.

— Что? — Она посмотрела на невестку с самым невинным видом. — Ты молодая, здоровая женщина. Дорел, судя по всему, тоже не страдает недостатком... энтузиазма. Так отчего бы и нет?

— Марак меня побери, — простонала Фанария, закрывая лицо руками. — Я готова провалиться под землю.

— Не стоит, — Дорел протянул руку, нежно беря её пальчики. — Под землёй жить грязно и сыро.

— Дорел, — сказала она тихо, — ты невозможен.

— Я знаю, — кивнул он.

Тем временем Самария, допив чай, отставила чашку и посмотрела на разомлевшую за столом парочку.

— Знаете, — сказала она задумчиво, — этот день обязательно нужно записать в дневник. Никол всегда так делал. Он записывал все важные мысли и воспоминания в свои дневники. Говорил, что это помогает ему разложить мысли по полочкам. Да и что память — штука ненадёжная, а чернила сохранят всё. Знала бы я тогда, насколько он прав, возможно, обязательно бы завела дневник раньше. Зато сейчас стараюсь записывать в него каждый прожитый день.

Улыбка медленно сползла с лица Фанарии.

— Дневники? — переспросила она глухо. — Никол вёл дневники?

Самария удивлённо подняла бровь.

— Ну конечно. С самого детства. Он был очень... обстоятельным мальчиком. Всё всегда записывал. Это я хорошо запомнила. Все события, обиды, радости и планы. Я думала, ты знаешь.

— Нет, — медленно сказала Фанария. — Он мне никогда не говорил.

Она прогнала в памяти годы, проведённые с Николом. Письменный стол мужа и шкафы всегда были завалены чертежами, расчётами и набросками. Но дневников она не видела ни разу.

— Странно, — пробормотала она. — Я проводила в его кабинете столько времени... Помогала разбирать бумаги... Я бы обязательно заметила.

Дорел рядом с ней перестал улыбаться, чувствуя неладное.

— Ты же говорила, что у него была не одна лаборатория. Может, там посмотреть? — предположила Самария.

— Может быть, — согласилась Фанария, впрочем, не упоминая, что лаборатории тоже давно присвоили кредиторы.

Но если Никол вёл дневники, которые прятал даже от жены, мог ли он записать в них о том, что его идеи на самом деле были её?

Эта мысль невольно завела в её голове.

Когда все разошлись по своим делам, Дорел обнял её со спины и тихо прошептал в ухо:

— Ты думаешь о том же, о чём и я?

— О том, что в своих дневниках Никол мог признаться, что половина его идей были моими. Осталось только их найти.

Глава 23

Проводив Барда в академию, а Дорела во дворец, Фан решила, что для начала обыщет дом.

Начать она решила с кабинета, где когда-то работал Никол. Раньше тут было не пройти. Теперь же комната пустовала. Кредиторы забрали всё, что имело хоть какую-то ценность: книги, инструменты, даже тяжёлый дубовый стол, за которым Никол любил принимать заказчиков. Остались только пустые полки да несколько ящиков с бумагами, которые никому не показались интересными.

Фанария перерыла их все. Пожелтевшие от времени черновики, старые счета, письма от заказчиков, наброски неопубликованных статей. Дневников не было. Ни единой тетради, где Никол мог бы записывать свои мысли.

Следующей стала спальня. Фан перевернула всё вверх дном, проверила каждый ящик, каждую полку, даже под матрасом. Ничего.

Потом была гостиная. После неё детская и кухня. Потом кладовка. Фанария перерыла весь дом, заглянула даже на чердак, где хранились старые вещи, которые они так и не удосужились выбросить. Ничего. Ни единого дневника.

К вечеру она окончательно выбилась из сил. За весь день она устроила себе лишь небольшой перерыв, забрав Барда из академии. Голова гудела, спина ныла, а руки потемнели от пыли. Фан рухнула на диван, прикрыв глаза рукой. Где ещё можно поискать? В лабораториях? Но их давно заняли кредиторы, и вряд ли там осталось что-то, кроме пустых стен. У Родерика? Возможно, но как туда попасть? Вряд ли свекор обрадуется её визиту и гостеприимно распахнёт двери своего дома.

А может, и не было никаких дневников? Даже если Самария ничего не напутала и Никол действительно вёл дневники в юности, с возрастом привычка могла и атрофироваться. И она просто тратит время впустую.

Фанария тяжело вздохнула, уставившись в потолок. А ещё сегодня на смену. Как же не хочется. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, и она почти провалилась в сон, когда в дверь постучали.

Фан медленно поднялась, поправила платье и пошла открывать. На пороге стоял Толли в старом плаще, промокшем от вечернего дождя.

— Господин Толли? — удивилась Фанария, отступая в сторону. — Что вы здесь делаете?

— Тебя ищу, — буркнул он, шагая в прихожую без приглашения. — Весь день не мог связаться. Кольцо связи у тебя сбоит, что ли?

— Простите, — Фан виновато пожала плечами. — Было много дел.

— Дел у неё, — проворчал Толли, снимая плащ и вешая его на крючок. — Я пришёл сказать, что сегодня ты не работаешь. В Лампадную нагрянет инспекция из управления. И лучше бы тебе перед ними не мелькать.

Фанария нахмурилась.

— Почему?

— Потому что, — Толли тяжело вздохнул и посмотрел на неё с укоризной, — женщина потому что ты! Да ещё и после скандала в суде с этим артефактом, когда половина жителей города по улицам бегали да в грехах признавались. Начнут сразу придираться. А оно мне надо?

Фан кивнула, признавая логику в словах начальника. После артефакта правды и после того, как весь зал суда сошёл с ума, репутация Фанарии Бунарис в высшем свете пошатнулась. Пусть не по её вине, но сплетники уже вовсю чесали языками.

— Хорошо, — сказала она. — Я не приду.

— Вот и умница, — Толли подозрительно покосился на неё. — А теперь скажи мне вот что. Это правда?

— Что именно?

— Что ты выходишь замуж за брата императора? — В глазах Толли мелькнула знакомая хитринка. — Слухи уже до Лампадной дошли. Говорят, вы вчера объявили о помолвке на приёме у графа Адьего.

Фанария невольно усмехнулась. Вот, значит, зачем он пришёл. Предупреждение об инспекции — это, конечно, важно, но сплетни, судя по всему, интересовали старого ворчуна куда больше.

— Да, — сказала она. — Я выхожу замуж за Дорела Торреса.

Толли присвистнул, качая головой, а на его лице появилось выражение, которое можно было назвать только «умудрённое жизнью изумление».

— Ну и дела, — пробормотал он. — А я-то думал, ты просто тихая вдова, у которой денег кот наплакал.

— Я и есть тихая вдова, — фыркнула Фан. — Просто... так обстоятельства сложились.

— Обстоятельства, — Толли снова покачал головой. — Ну-ну.

Он замолчал. Пауза затягивалась. Фан чувствовала, что Толли явно хотел спросить что-то ещё, но не решался.

— Что-нибудь ещё? — подтолкнула его Фан.

— Слушай, Бунарис. Я, конечно, не должен лезть не в своё дело. Но... для счастливой невесты выглядишь ты неважно. Где радость и блеск в глазах? Я, конечно, старый ворчун, но не слепой.

Фанария опустила взгляд. Она думала, что усталость и тревога не так заметны, но Толли, оказывается, видел её насквозь.

— Парочка семейных проблем, — сказала она тихо. — Это... не то, о чём стоит беспокоиться.

— Твои семейные проблемы брат императора одним щелчком пальцев мог бы решить, — Толли хмыкнул. — Но ты же у нас гордая. Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но если что, говори, чем смогу, тем помогу.

Фанария благодарно кивнула.

— Спасибо, господин Толли. Хотите чаю? У меня есть мятный, с мёдом.

Толли помедлил, потом махнул рукой.

— Давай. Глоток чаю не помешает. Дождь на улице, промок весь, пока до тебя добирался.

Они прошли на кухню. Фанария поставила чайник, достала две чашки и заварила травяной настой. Толли уселся за стол, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— Уютно у тебя, — заметил он.

— Спасибо, — Фан села напротив, обхватив чашку ладонями. Тепло фарфора успокаивало.

Они немного поболтали о том о сём. Уходить Толли не торопился, и Фанария была ему за это благодарна. Ситуация давила, а присутствие ворчливого, но надёжного начальника было неожиданно приятным.

Наконец Толли допил чай и поднялся.

— Ладно, пойду. Дел ещё невпроворот.

Он шагнул к выходу из кухни, и в этот момент половица под его ногой громко скрипнула. Толли остановился, нахмурился и посмотрел вниз.

— Однако, — сказал он, притопнув ногой. Доска скрипнула снова, на этот раз ещё громче. — Что-то у тебя тут неладно. Дерево совсем иссохло. Так и провалиться недолго.

Он присел на корточки, проводя ладонью по полу.

— Слушай, Бунарис, тут, кажется, доска ходит ходуном. Могу магией посмотреть, в чём дело? Если под ней гниль или пустота, это может быть опасно.

Фанария устало покачала головой.

— Ничего страшного, господин Толли. Я на днях собиралась вызвать мастеров, чтобы посмотрели пол. Так что не стоит беспокоиться. Но спасибо за предложение.

Толли поднялся, отряхивая колени. Посмотрел на неё с лёгким сомнением, но спорить не стал.

— Ну, смотри. Дело твоё. Но я бы на твоём месте не откладывал. Пол — это не шутки.

— Я знаю, — Фанария вымученно улыбнулась. В её ситуации пол был далеко не главной проблемой. — И обязательно на днях займусь.

Толли кивнул, накинул плащ и вышел за дверь. Фанария закрыла за ним и прислонилась спиной к стене прихожей.

Хоть на работу идти не нужно! Уже хорошо!

Фан постояла ещё немного, давая себе минуту тишины и покоя, потом оттолкнулась от стены и направилась в детскую.

Бард сидел на кровати с книгой, но глаза уже слипались. Мира возилась на полу, раскладывая вокруг себя деревянных зверушек и что-то им нашептывая.

— Так, — сказала Фанария, и дети синхронно подняли на неё головы. — Умываться и в кровать. Быстро!

— Мам, ну ещё чуть-чуть! — заныла Мира, прижимая к груди лошадку. — Я ещё не доиграла!

— Завтра доиграешь. А сейчас мы ложимся спать.

Бард, к его чести, спорить не стал. Он молча отложил книгу и поплёлся в сторону умывальной. Мира попыталась устроить маленький бунт, но Фанария без слов подхватила дочь на руки и понесла следом за братом. Девочка пискнула, засмеялась и тут же забыла о своём возмущении.

Умывание заняло минут пятнадцать. Мира умудрилась разлить воду на пол, а Бард не мог решить, какую рубашку ему выбрать. Но в конце концов оба были умыты, переодеты и уложены в постели.

Фанария села на край кровати Миры, поправила одеяло и погладила дочь по голове.

— Сказку расскажешь? — сонно попросила Мира.

— Одну. И короткую.

Она рассказала им простенькую историю о драконе, который научился печь пироги. Барду сказка не понравилась, а Мира заснула уже на середине. Фан поцеловала дочь в лоб, подошла к кровати сына и легко коснулась губами его макушки.

— Спокойной ночи, — прошептала она.

— Спокойной ночи, мам, — пробормотал Бард и отвернулся к стене.

Фанария прикрыла дверь в детскую и спустилась на кухню, прибрать со стола и вымыть посуду. Сделав дела, Фан погасила магический светильник и уже собиралась подняться к себе, когда в дверь снова постучали.

Кто это на ночь глядя? Дорел? Но у него теперь был свой ключ.

Фанария нахмурилась и пошла открывать.

На пороге стоял молодой лакей в ливрее королевского дворца. В руке он держал небольшой сложенный листок.

— Госпожа Бунарис? — уточнил он.

— Да.

— Вам записка от господина Торреса. Сказали передать лично в руки.

Фанария взяла листок. Лакей поклонился и, не дожидаясь ответа, зашагал обратно к ожидавшей его карете.

Фан закрыла дверь и развернула записку. Почерк Дорела с характерными завитушками на концах букв, местами смазанный, словно он писал в спешке.

«Фан!

Марша выдала прогноз, что когда ты согласишься на предложение Толли помочь с полом, он найдёт под половицей на лестнице тайник. Там лежат дневники Никола.

Я знаю, тебе, верно, предсказание Марши покажется подозрительным, с учётом того, как вы друг друга недолюбливаете. Но, ручаюсь, предсказание точное. И ядовитых пауков под полом ты не найдёшь.

Твой Д.»

Фанария медленно опустила руку с запиской. На лестнице, ведущей на второй этаж, действительно скрипела половица. Но… Никол прятал свои дневники под половицей? Серьёзно? Для чего?

Фанария прикусила губу, чувствуя, как в груди поднимается смесь надежды и злости. На весь мир, который так долго водил её за нос.

Женщина сложила записку и сунула её в карман платья.

Фанария решительно закатала рукава. Она сложила пальцы в пасс, и ковровая дорожка, лежавшая на ступенях, послушно скаталась в тугой рулон. Фан отставила её в сторону.

Затем присела на корточки перед нужной ступенью.

Самая обыкновенная половица из тёмного дерева, потёртая временем, с едва заметными царапинами от когтей давно умершей кошки. Фанария провела по ней пальцами, нащупывая край. Он был чуть приподнят. Не намного, но лежала половица неплотно.

Фан глубоко вздохнула, пытаясь угомонить громко колотящееся сердце. Она приложила ладонь к дереву и влила тонкую струйку силы, одновременно складывая пальцы в глушащее заклятие. Не хотелось бы, чтобы скрип или треск разбудили детей. От их любопытства потом будет никуда не деться.

Магия мягко обволокла доску, заглушая все звуки. А потом Фанария потянула.

Дерево поддалось на удивление легко. С тихим скрипом половица приподнялась, обнажая пространство под ней.

Фанария опустила руку в темноту.

Пальцы наткнулись на что-то гладкое, чуть шершавое. Она вытащила тёмно-коричневую тетрадь в кожаном переплёте с потёртыми углами и тиснением по краю.

Рядом с первой обнаружились ещё три.

Она вытащила их и аккуратно уложила на ступеньку выше. Надо же! Никол действительно вёл дневники. Вот только зачем он их прятал?

Злость поднималась внутри с новой силой. Да, муж не был идеален. Она уже давно не питала иллюзий насчёт его честности. Но неужели он думал, что у неё не хватит чувства такта и она решит прочесть его дневники?

Потом Фан вспомнила про Маршу. И встряхнула головой, отгоняя тяжёлые мысли.

О том, насколько и она сама не идеальна, можно подумать позже. Сейчас важнее дневники.

Фанария осторожно опустила доску на место. Провела пальцами по краю, возвращая всё как было. Затем подняла ковровую дорожку и расстелила её обратно на ступенях, разгладив складки магией.

Теперь — к себе.

Она поднялась по лестнице, прижимая к груди дневники. В спальне тускло горел ночник. Фан закрыла дверь, присела на край кровати и положила тетради на колени.

На первой тетради тиснением было выведено имя «Никол Бунарис». На остальных — ничего, только едва заметные царапины и потёртости.

Фанария провела пальцем по первой. Открыть? Или подождать до утра Дорела? Нет. Это её прошлое, её боль, и её право узнать правду первой.

Она открыла первую тетрадь.

«20 марта 17 года.

Сегодня я нанял первых лаборантов. Дело медленно, но движется. Фан сейчас не может мне столь активно помогать, говорит, что беременность отнимает много сил. И правда, темп её работы значительно снизился. По справедливости мне стоило освободить жену от любой работы, но сейчас нам как никогда нужны деньги.

Заказы пошли один за другим. Господин Вейл, что в прошлом месяце отказал мне в кредите, теперь сам прислал письмо с просьбой о встрече. Ему срочно понадобился стабилизатор для родового артефакта. Я, разумеется, согласился. Деньги не пахнут, а Вейл платит щедро.

Фан радуется. Она говорит, что теперь мы сможем позволить себе нанять служанку и няню для ребёнка, когда он родится. Не хочу пока ей говорить, что большая часть этих денег уйдёт на погашение старых долгов. Пусть порадуется. Ей сейчас нельзя волноваться.

Но о собственной служанке и правда стоит подумать. Недавно встретил в гостях тестя. Шервин напомнил, что не сможет вечно содержать нашу семью и что нам пора научиться справляться самостоятельно.

Самостоятельно! Легко ему говорить! У меня, в отличие от тестя, богатого папы не было! И потом, что такого в том, чтобы присылать свою служанку в помощь беременной дочери? Не могу я работать так же быстро, как Фан. Да, в идеях я ей не уступаю. Возможно, в чём-то даже превосхожу. Но реализация! Марак побери, почему она умудряется за час сделать то, на что мне требуется три?

Впрочем, это не её вина. И не моя. Просто разный склад ума. Она — практик. Я — теоретик. Нам бы объединиться, как я предлагал. Да только Фан права, эти скряги из королевского патентного совета сразу откажут! А если патент не выпишут, то какой смысл объединяться?

Лаборанты уже приступили к работе. Работают пока неуклюже, но я их натаскаю. Главное, что теперь у меня есть рабочие руки для монотонной работы. Хотя бы не придётся просить жену сидеть над чертежами до полуночи. Стоит только немного потерпеть, и я сниму с неё нагрузку в технической реализации. Она будет придумывать. Я — оформлять. А лаборанты — собирать.

Правда, есть одна загвоздка. Лаборанты требуют оплаты. А деньги, полученные от Вейла, уже расписаны до последнего гроша.

Ничего. Мы выкарабкаемся. Теперь у нас есть имя. А имя, как известно, стоит дороже золота.»

Фанария тихо выдохнула. Она помнила их первый заказ. Отец тогда действительно был Николом чаще недоволен. Всё ворчал, вновь присылая служанку, что мужа его дочь выбрала никчёмного. Фан, как могла, Никола защищала.

Но после того заказа, спустя пару месяцев, он ведь действительно нанял для неё служанку.

Фанария перевернула несколько страниц.

«Сегодня получил патент на стабилизатор. Второй за месяц. Совет принял бумаги без единой придирки. Господин Вейл выплатил остаток, и я впервые за долгое время смог вздохнуть спокойно. Фан счастлива. Я укачивал Барда, пока она разбирала бумаги с расчётами, и думал, что вот та жизнь, ради которой мы терпели.

А потом накрыло.

Схема-то её. Я помню, Бард спал в кроватке рядом со столом матери, а Фан вычерчивала узлы фильтрации. Как она радовалась, когда контур на третий раз всё же сошёлся!

Артефакт рабочий. Патент лежит на столе. Но на нём только моё имя.

Дико хочется сжечь эту бумагу. Но я не сожгу.

Потому что завтра я должен показать её ректору.»

===== Страница 123 =====

«Меня вызвал на разговор Ксаверий Падре, ректор Академии. Мальчишкой я мечтал хотя бы о должности младшего лаборанта. А теперь он предлагает мне место заместителя ректора. Заместителя! Это же целая кафедра, собственный отдел и гарантированные заказы от Академии. Это значит, что наши изобретения будут покупать, а не выпрашивать по знакомым. Это значит, что долги можно закрыть уже к осени.

Стоит только произнести “да”.

И показать ему то, что “я” изобрёл за последний год.

Я говорил с Фан. Она сказала: “Соглашайся, конечно”. Будто я и вправду стою этого места. Будто это я её схему выписал, свёл узлы и сидел ночами над чертежами.

Она сейчас очень устаёт, несмотря на то, что мы смогли нанять небольшой штат прислуги. Бард плохо спит, и ей приходится вставать к нему по три раза за ночь. Няня приходит только днём, но днём жене поспать удаётся редко. Она снова вынуждена заниматься расчётами, потому что я не успеваю. Я вижу, как она худеет, и синяки под глазами.

И вот со всем этим — я должен пойти и назвать её работу своей.

Как же я ненавижу этих старикашек!»

===== Страница 124 =====

«Марак! Ну я же честный человек! Не вор, не подлец. Не мой отец, Марак его забери. Я просто... не успеваю. Мне нужно в три раза больше времени, чтобы довести идею до рабочей схемы, и в пять — чтобы провести испытания. Работаем почти синхронно, но у меня лаборатории, лаборанты, стажёры среди студентов! А она одна, да ещё и с двумя детьми на руках!

И всё же я подлец! Я уговариваю себя, что это не я, и во всём виновата проклятая система! Но я ведь мог бы дойти до императора и написать прошение. Пожаловаться на патентный совет, что они отказывают по признаку пола в нарушение закона. Неделю об этом думал. Даже черновик написал, но сжёг в камине, пока Фан не видела.

Если это вскроется, то это будет позор! Весь мой тщательно выстроенный образ рухнет в одно мгновение. “Бунарис не может сам, за него жена работает”. Меня вышвырнут из Академии. И мы с Фан останемся с детьми и без денег.

Нет. Я не могу так с ней. С собой — может, и смог бы. С ней — нет.»

===== Страница 128 =====

«Сегодня отец снова присылал письмо. Сам он не удостаивает меня личными встречами. Говорит, что содержание матери в клинике в этом месяце подорожало. Лекари настаивают на дополнительных процедурах. И полагается на моё благоразумие.

То есть на то, что я всё же заплачу в этом месяце больше.

Он вернулся в мою жизнь три года назад, когда мать окончательно слегла и её пришлось отправить в клинику. У меня тогда не было ни денег, ни связей, ни малейшего представления, как вытащить её из этого убожества на восточной окраине. В одну палату помещали до десяти пациентов, кормили отвратительно, а “лечили” так, что у неё к концу первой недели отнялась речь.

Тогда лекари и вызвали отца. Формально они были не в разводе, поэтому опеку над женой должен был взять он. Отец, о котором я знал только то, что он ушёл, когда мне было полгода. Ни письма за тридцать лет. Ни монеты. Ничего.

И тут он добился перевода матери в другую клинику. У неё появилась отдельная комната и сиделка. Первые месяцы он платил за всё сам. Я даже впервые за полгода смог вздохнуть.

Марак меня побери, я был ему благодарен.

Но я был идиотом. Знал же, что он ничего не делает бесплатно. Но я позволил себе поверить, что на этот раз — хотя бы на этот раз — в нём говорит отец, а не делец. Я даже подумал, что, может, он изменился. Может, старость его чему-то научила. Может, он хочет загладить вину.

А на шестом месяце он перестал платить и сказал, что дальше — моя забота. И намекнул, что, поскольку они формально ещё были женаты, он имеет право на... скажем так, участие в её судьбе.

Я всё понял. Не будет денег — мать снова окажется в той клинике. Заказы есть, но есть и долги. Фан на сносях. Конечно, я побежал искать, где взять деньги.

С тех пор это повторяется каждый месяц. Он присылает письмо. Я плачу. Но суть одна: у него в руках моя мать. И он знает это.

Стоит ему написать одно письмо в газету, и все узнают, что мать Никола Бунариса, знаменитого изобретателя, гниёт в доме для душевнобольных.

Это будет моим концом и социальным убийством. Клеймо. Никто не подаст руку человеку, чья мать сошла с ума. Никто не купит изобретение у человека с дурной кровью. Мои дети не попадут в приличную школу, потому что “у них бабка была сумасшедшей”.

У него в руках моё будущее и будущее моей семьи. Ненавижу его!»

===== Страница 132 =====

«Я хочу забрать её. Каждый раз, когда я приезжаю в эту проклятую клинику и вижу её, я хочу забрать её домой. Обставить всё так, будто она сбежала из клиники, чтобы отец не мог её забрать. Спрятать у нас в доме. Пусть живёт в дальней комнате.

Но я не могу.

Говорят, что мама опасна. Что несколько раз нападала на санитаров. А дома Фан и новорождённый Бард. Я не могу взвалить на жену ещё и необходимость жить в одном доме с сумасшедшей!

Она только-только выкарабкивается. У неё Бард на руках, второй на подходе, долги, которые я никак не закрою, и вечное недосыпание. Я буду последней сволочью, если приведу мать домой и скажу: “Дорогая, знакомься, это моя мама, она не помнит, как её зовут, за ней нужен глаз да глаз, и, кстати, мой отец шантажирует меня этой тайной уже третий год”.

Да, Фан согласится её оставить. Она пойдёт на это, добрая душа! И будет ухаживать за ней, как за родной. Я, конечно, не то чтобы люблю жену, но она стала для меня дорогим и родным человеком.

Нет. Я не могу с ней так поступить.»

===== Страница 140 =====

«Я снова занял. У Диперто. Он дал под честное слово и под будущий патент. Я обещал ему треть с продаж, если он подождёт до весны.

Правда… я взял немного из денег, чтобы купить себе новый костюм. Из хорошей ткани, чтобы хватило надолго. Всё чаще появляются высокопоставленные заказчики и заказчики из аристократии. Диперто, кстати, сам сказал, что если я создам образ успешного человека, то аристократы станут с большим удовольствием делать заказы.

И потом… я так устал. Мы с Фан работаем, работаем, а конца и края долгам не видно. Только удаётся рассчитаться с одним, двинуться снова вверх, как появляются новые траты. И так всё по кругу. Могу же я немного себя побаловать? Совсем чуть-чуть! И Фан тоже. Ей куплю, пожалуй, красивое платье! Она точно заслужила!

Всё чаще думаю, что, может, и правда стоит с прошением сходить к императору. Или куда там надо идти, чтобы всё исправить.

Но кем я тогда буду?

Человеком, который не может прокормить свою семью. Человеком, который позволил матери гнить в клинике, потому что у него не хватило смелости сказать “нет”. Человеком, чей отец — шантажист, а мать — сумасшедшая. Человеком, который присвоил достижения своей жены.

Я буду никем.

А сейчас я — заместитель ректора. И есть хоть какая-то надежда, что всё однажды изменится.

Если я сейчас во всём признаюсь, я потеряю всё. И я не смогу помочь никому. Ни Фан. Ни матери. Ни себе.»

===== Страница 230 =====

«Я решил принять должность ректора. Это поможет раздать долги и впоследствии войти в патентный совет. Куплю Фан колечко, что она присмотрела в ювелирной лавке. И не буду больше брать у кредиторов деньги взаймы! Хватит! Пора бы уже поужаться!

Скоро мы крепко встанем на ноги. И когда моё имя станет весомым в патентном совете, я добьюсь того, чтобы женщины тоже смогли оформлять патент! Нет, прежние мы переписывать не будем, но Фан сможет оформить на себя уже новые!»

===== Страница 242 =====

«Марак меня побери.

Я не помню, как оказался в этом месте. Помню приём, вино, потом шутки Рутгера, потом... провал. А потом я проснулся в чужой кровати, а рядом — женщина.

Она улыбалась и говорила, что я был хорош.

Я одевался так, будто за мной гналась стража. Бросил на стол монеты. И вылетел оттуда, как пробка от шампанского.

Уже утро. Я сижу в таверне и пишу эти строки. И не знаю, как я посмотрю Фан в глаза.»

===== Страница 263 =====

«Я изменяю ей.

Я изменяю Фан.

Я скотина. Я подлец. Я предатель.

Она не заслужила.

Я больше не пойду туда. Никогда. Я обещаю себе.»

===== Страница 270 =====

«Никол, ты врёшь. Ты уже это обещал.

Молчи. Сейчас я хотя бы хочу верить.

Никол»

===== Страница 342 =====

«Я не должен был идти.

Но день был тяжёлый. Патентный совет снова тянул с утверждением, Диперто намекал на проценты, а Фан уже неделю не отходит от Миры, потому что у дочери жар. И я сказал, что иду в лабораторию.

А сам снова пошёл в бордель к Манеле.

Она сегодня была особенно хороша. Не знаю, что со мной. Не знаю, что она со мной делает.»

===== Страница 343 =====

«Манела говорит, что я умный и интересный мужчина. А ещё красивый!

Но главное её достоинство в том, что она не знает, что половина моих патентов — не мои. И что я только притворяюсь успешным изобретателем!

С ней легко.

Она восхищается мной. Не за монеты. Взаправду. Как будто я действительно чего-то стою.

Фан же меня не видит. Жена всегда занята, вся в детях и в работе. И она не хочет меня. Не так, как хотел бы я.

А ведь я мужчина, и у меня есть потребности. Будто раз в неделю мужчине достаточно! А иногда и того нет. “Никол, я устала. Никол, Бард плохо спал. Никол, давай в другой раз”.

В другой раз. В другой раз. Всё всегда “в другой раз”.

Я не оправдываюсь. Я не говорю, что это хорошо. Но…

Марак! Единственный собеседник, с которым я могу быть честен, — это мои дневники! Пишу в них и прячу, потому что если жена или кто-нибудь ещё их найдёт, моей жизни и репутации придёт конец!

И всё равно. Это нужно прекращать.

Я не могу так жить. Я не могу любить Манелу. Но я и не люблю. Это... что-то другое, что живёт отдельно от Фан, отдельно от всей той жизни, где я — вечно виноватый.

Может, поэтому я и пишу это. Чтобы однажды кто-то другой прочитал мои записи и знал, что мне было стыдно.

Стыдно. Марак, как же мне стыдно!

Я больше не пойду к Манеле.»

===== Страница 360 =====

«Я сегодня видел мать.

Она меня не узнала.

Но сегодня я впервые разглядел то, чего раньше не замечал. Или не хотел замечать. Зрачки были расширены, и она словно всё время смотрела сквозь меня. Я уже видел такое пару недель назад. В борделе.

И сегодня впервые задумался: а что, если это не безумие?

Что, если её просто травят?

Все её “плохие дни” всегда приходились на время после приёма лекарств. Все её проблески ясности — до того, как сиделка приносила зелье.

Что, если все эти зелья — не лекарство, а...

Кому выгодно травить мою мать? Ответ очевиден.

Отец.

Он почти живёт на мои деньги. Я ведь понимаю, что до матери не доходит и половины тех средств, что я трачу на её содержание. А теперь ещё начал требовать, чтобы я и завещание на него составил, когда понял, что у меня начались проблемы с сердцем.

Что, если всё это сделано специально для того, чтобы отец не смог с ней развестись? Чтобы опека оставалась за ним, а я всё платил бы ему, и платил! А ещё, чтобы мама не смогла рассказать, что в клинику попала здоровой?

Сделать законную проверку отец мне не позволит.

Но я могу сделать анализатор магических примесей в крови. Взять у матери каплю крови и понять, что именно ей дают.

Если это лекарство — я выдохну. И признаю, что был параноиком.

Но если это отрава, я пойду к стражам и потребую провести расследование. Если стражи откажутся, я дойду до самого императора, если понадобится.

Не только у отца появились связи за эти десять лет. У меня их теперь тоже немало.

Я годами позволял ему держать меня за горло. Но если он травит мою мать — это уже не про репутацию.

Я не буду больше молчать. Я не буду больше платить. Я не буду больше притворяться, что всё хорошо.

И тогда посмотрим, кто из нас двоих “заботливый отец”.

Чуть не забыл. Фан просила новый набор реактивов с калиброванными колбами и рунной маркировкой. Нужно купить ей к декабрю. И костяной гребень с ярмарки. Она обрадуется.

Может, тогда она снова на меня посмотрит, как на мужа?»

Фанария перевернула последнюю страницу. Дальше были пустые листы. Она провела по ним пальцами и закрыла тетрадь.

Глава 24

— Эти записи в деле об опеке нам не помогут. — Господин Саране перевернул ещё одну страницу дневника. — Но сегодня же я подготовлю иск о признании авторства части изобретений Никола Бунариса за вами. Однако… здесь нет конкретного перечня артефактов, созданных именно вами. Придётся серьёзно потратиться на экспертизу. К тому же госпожа Личия сообщила, что пять друзей вашего бывшего мужа готовы подтвердить, что слышали от него упоминания, что именно вы были автором некоторых изобретений. Возможно, они даже смогут указать в показаниях, каких именно. Это значительно сократит нам время и деньги.

— А опекунство? — спросила Фанария.

— Тут тоже всё не так просто. Хорошо, что долги выплачены. И ваша помолвка с господином Торресом даёт нам определённое преимущество. Теперь вы не одинокая вдова, а невеста брата императора. И хотя у господина Торреса нет титула, его положение в обществе достаточно высоко. Полагаю, судья не захочет ссориться с императором. Но помолвка — ещё не брак. А господин Родерик — человек уважаемый, твёрдо стоит на ногах. Дневники, конечно, могут пролить свет на его «честность и порядочность», но нам в любом случае нужна экспертиза, которая подтвердит, что они принадлежат Николу Бунарису. К тому же адвокат Родерика может сыграть на том, что написанное здесь — лишь личная оценка Никола Бунариса, его субъективный взгляд на отношения с отцом.

— То есть вы хотите сказать, господин Саране, что Фан опеку над детьми не получит?

— Я лишь хочу сказать, что нужно просчитать все ответные ходы второй стороны. Но по сравнению с прошлым заседанием наше положение заметно улучшилось и окрепло.

Господин Саране пододвинул к себе чашку с остывшим кофе. Все трое — Фан, Дорел и адвокат — расположились в небольшом кафе в двух шагах от здания суда. Зал пустовал. Утренний поток посетителей схлынул, а обеденный ещё не начался. За окном моросил мелкий дождь, размывая очертания домов и прохожих.

Фанария сидела, обхватив ладонями тёплую чашку с чаем, грея озябшие пальцы. Дорел устроился рядом, чуть откинувшись на спинку стула. Его плечо почти касалось её плеча.

До заседания оставался ровно час.

Самария тоже хотела пойти, выступить свидетелем против Родерика и рассказать всем, как муж поместил её в клинику против воли, где её травили зельями, отнимающими память.

Господин Саране запретил.

Он объяснил это тем, что никто не знал наверняка, была ли она здорова на момент госпитализации или действительно страдала душевным расстройством. Сама Самария обстоятельств своего помещения в клинику не помнила. Следствие ещё велось, и никаких официальных выводов о вине Родерика сделано пока не было. В суде её слова могли обернуться против них. А вместе с ложью — и шансы Фанарии на опеку.

Самария на это лишь поджала губы и отвернулась к окну. Но спорить она не стала. И осталась дома с детьми.

В кафе было тихо. Дорел сидел, задумчиво вертя в пальцах серебряную ложку. Рыжие волосы падали на лоб. Он хмурился. Фанария научилась различать оттенки его настроения. А ещё заметила одну интересную особенность: Дорел почти всегда старался просчитать последствия своих действий. Весьма полезная привычка — сначала думать, потом делать. В начале их знакомства Фан казалось, что он поступает импульсивно. И лишь с течением времени она научилась отличать его импульсивность от эксцентричности. Когда поняла, что кроме плана А всегда был план Б, В, Г и Д. И на самый крайний случай ещё и Е.

— Госпожа Бунарис, — сказал Саране, вытирая губы салфеткой, — я не хочу давать вам ложных надежд. Но и не хочу, чтобы вы входили в зал с мыслью, что всё уже решено не в вашу пользу. Мы сделали всё, что могли на данный момент. Отсутствие долгов и ваша помолвка — серьёзный аргумент. Теперь вопрос в том, как поведёт себя судья и какую линию выберет Родерик.

Фанария кивнула, но тревога не отпускала. Дорел, словно почувствовав её состояние, чуть подвинулся. Мужское колено коснулось её. Она вздохнула и отпила остывший чай.

Как же она устала всё время сражаться!

Господин Саране начал собирать бумаги. Дорел отложил ложку и поднялся. Он был на удивление спокойным и собранным, без привычной шутливости. Поднялась и Фанария. Поправила платье. Провела ладонью по волосам. И чуть задержала руку на плече жениха, прежде чем отнять.

— Пора, — сказала Фанария.

Саране кивнул и направился к выходу. Дорел галантно пропустил её вперёд. Он шёл рядом, ближе, чем позволял этикет.

Но сейчас им обоим было не до этикета.

На крыльце их встретил тёплый дождик. Фанария подняла воротник плаща и шагнула на проспект.

Дорел привычно засунул руки в карманы. С прилипшими ко лбу мокрыми волосами он выглядел забавно и мило.

Сегодня зал суда был почти пуст. Видимо, желающих повторить прошлый опыт не нашлось. Только парочка журналистов на задних рядах настороженно поглядывала на Фан.

Заседание началось ровно в срок, но, вопреки ожиданиям Фанарии, никаких скандалов не последовало. Судья был подчёркнуто сух и деловит, всем своим видом давая понять, что никаких артефактов правды и прочих безобразий он более не потерпит.

Господин Саране поднялся с места и сообщил суду, что все финансовые обязательства госпожи Бунарис на текущий момент полностью урегулированы. Долги, оставшиеся после смерти её мужа, погашены. Более того, госпожа Бунарис состоит в помолвке с господином Дорелом Торресом, что подтверждает её социальную стабильность и способность обеспечить детям достойное будущее.

— Господин Торрес, — добавил адвокат, — является близким родственником императорской семьи. В случае заключения брака госпожа Бунарис получит не только финансовую поддержку, но и надёжную опору, необходимую для воспитания наследников.

Судья слушал, помечая что-то в бумагах. Дверь в зал суда тихо скрипнула. Никто не обернулся. Мало ли кто. Опоздавшие журналисты или зрители. Фанария лишь краем глаза уловила, как кто-то скользнул на заднюю скамью.

— Ваша честь, — адвокат Родерика натянуто улыбнулся, — помолвка — это прекрасно. Но помолвка ещё не брак. Господин Торрес может передумать. Обстоятельства могут измениться. Мы не можем основывать решение об опеке на обещании, которое, увы, не имеет юридической силы.

Он говорил мягко, уверенно, прекрасно осознавая, что данный аргумент разбить было непросто.

Судья поднял взгляд и посмотрел в сторону Фанарии.

— У стороны ответчика есть возражения?

Дорел поднялся. Фанария схватить его за рукав не успела. Журналисты на задних рядах перестали шуршать перьями.

— Ваша честь, — сказал Дорел. — Позвольте мне внести ясность. Помимо того, что я люблю госпожу Бунарис и твёрдо намерен на ней жениться, я ещё и единокровный брат нашего императора. И если вдруг я откажусь жениться после объявления помолвки, — он чуть улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой, — то это станет позором для императорского дома. Мой брат, император Рантил, в таком случае, — он выдержал паузу, — лично спустит с меня три шкуры. Я уже молчу про собственную матушку. Поверьте, прежде чем объявить о помолвке, своё решение я тщательно взвесил и просчитал.

В зале повисла тишина. Адвокат Родерика недовольно поморщился. Было видно, что такой поворот он не предусмотрел. Но затем его лицо снова расплылось в улыбке. В противной такой, мерзкой улыбке, что Фан невольно подумала: данному господину куда больше пошёл бы облик змеи.

— Кстати, а с кем сейчас находятся наследники господина Никола Бунариса? Если госпожа Бунарис и господин Торрес присутствуют в зале суда оба.

— Ваша честь, на время судебного заседания дети госпожи Бунарис находятся под присмотром матери господина Торреса, — без всякого стеснения солгал господин Саране.

Адвокат Родерика нервно сглотнул. Вызывать в зал бывшую императрицу, чтобы она подтвердила, что сидит с детьми будущей невестки, никто в здравом уме попросту бы не решился.

Судья медленно кивнул, делая пометку.

— Что ж, — сказал он. — Если у сторон нет иных доказательств и свидетелей, суд удаляется в совещательную комнату для вынесения решения.

Он уже поднял было молоток, но в этот момент с задних рядов раздался тихий, но отчётливый женский голос.

— Ваша честь, позвольте мне выступить.

Фанария обернулась.

С задней скамьи медленно поднималась женщина. Она была в простом тёмном платье, сквозь которое отчётливо проступал живот. Судья кивнул, и женщина направилась к свидетельской трибуне. Она шла медленно, придерживая живот руками, словно защищая ребёнка.

Фанария потрясённо вздохнула. Лицо женщины было покрыто синяками и кровоподтёками. Один глаз заплыл, губа рассечена.

Родерик вскочил со своего места. Стул под ним с грохотом отъехал назад.

— Ваша честь! — выкрикнул он в гневе. — Я требую удалить эту женщину из зала! Она не имеет никакого отношения к делу! Это... это провокация!

Судья поднял руку, призывая к порядку.

— Господин Бунарис, сядьте. — Он перевёл взгляд на женщину. — Госпожа, кто вы и на каком основании хотите выступить?

Женщина остановилась перед судейским столом. Она смотрела только на судью. И когда заговорила, голос её дрожал, но она не отступила.

— Меня зовут Лусара Вейн. Я... я была любовницей господина Родерика Бунариса. И я хочу рассказать суду правду о том, что происходило в его доме.

И, начав, уже не могла остановиться.

Глотая слёзы, женщина рассказала, что с Родериком Бунарисом она познакомилась два года назад после смерти её родителей. Она оказалась в сложном положении. Ни крыши над головой, ни денег. И когда рядом появился галантный и состоятельный мужчина, не смогла отказать. Поначалу, пока она не забеременела, всё было неплохо. Родерик был внимателен, щедр, обещал жениться, как только родится ребёнок. Обещал дать имя, дом и обеспечить их будущее.

Но чем ближе подходил срок родов, тем чаще Родерик срывался. Сначала по мелочам. Не так приготовила чай, не так посмотрела, не вовремя вошла в кабинет. Поначалу кричал.

— А потом… — Лусара чуть приподняла подбородок, и свет из высоких окон суда упал на её лицо, отчётливо высветив багровый кровоподтёк под левым глазом и рассечённую нижнюю губу. — Потом он начал бить. В последний раз он ударил меня два дня назад. За то, что я спросила, когда он наконец сдержит обещание и женится. Я искренне хотела, чтобы ребёнок родился в законном браке, без клейма бастарда. В ответ он ударил меня кулаком в лицо, а когда я упала, пнул в живот. — Голос её сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Я схватила то, что успела, и ушла ночью, пока он спал. Ему нельзя доверять внуков, господин судья.

Она повернулась и посмотрела прямо на Родерика. Мужчина вцепился пальцами в спинку стула, и лицо его пошло красными пятнами. Он не пытался больше кричать. Лишь смотрел с ненавистью.

— Я готова пройти любую экспертизу, — сказала Лусара, снова обращаясь к суду, — чтобы подтвердить, что ребёнок, которого я ношу, от Родерика Бунариса. И подтвердить под присягой каждое своё слово. Всё, что я сказала, — правда. Этот человек не умеет любить. Он умеет только владеть и ломать.

Она помолчала, переводя дыхание, и вдруг добавила:

— Ваша честь, я… я хочу сказать, что сомневаюсь в том, что Никол Бунарис завещал патенты своему отцу. Я не могу утверждать голословно, но мне кажется, что завещание подделано.

Дорел рядом с Фанарией медленно выпрямился.

— По какой причине вы так считаете, госпожа Вейн? — Судья подозрительно сощурил глаза.

— Никол нечасто бывал у отца, — продолжила Лусара. — Но каждое его посещение заканчивалось уговорами Родерика переписать патенты на его имя. Никол каждый раз обещал, но тянул. Всё говорил, что переоформит, но не сейчас.

Она сцепила пальцы на животе и продолжила:

— А за день до смерти Никола они очень сильно ругались. Я была в соседней комнате и всё слышала. Никол кричал, что больше не даст ни одного золотого. Что он добьётся правды и заберёт мать. И что Родерик больше ничего не получит. Ни патентов, ни денег. Ничего.

Лусара помолчала, сглотнула, а затем тихо продолжила:

— А на следующий день Никол умер. От сердечного приступа.

Тишину в зале нарушал только скрип перьев журналистов. Фанария смотрела на Лусару и не могла вымолвить ни слова.

— Я не знаю, что именно произошло и как умер Никол, — с дрожью в голосе сказала Лусара. — Но я знаю, что Родерик не получил бы патенты, если бы его сын остался жив. Но он их получил по завещанию, которое Никол явно оформлять не собирался.

Она замолчала. Судья медленно отложил перо. Адвокат Родерика побледнел и уже открыл рот, чтобы возразить, но судья остановил его жестом.

Лусара медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом, отошла от трибуны. Никто так и не проронил ни слова. Господин Саране и Фанария смотрели на Лусару с плохо скрываемым изумлением.

Дорел, сидевший рядом, тихо выдохнул и одними губами произнёс:

— Ну надо же…

Судья перевёл взгляд на Родерика.

— Господин Бунарис, — сказал он ровно. — Суд принимает показания госпожи Вейн. И, учитывая серьёзность прозвучавших обвинений, я вынужден объявить о дополнительной проверке вновь открывшихся обстоятельств. Заседание по вопросу об опеке переносится. Суд удаляется для вынесения промежуточного решения.

Опустить со стуком на подставку свой молоток судья не успел.

Двери в зал суда вновь отворились. В проёме показался сухопарый мужчина в тёмно-синем мундире следственного отдела, с папкой под мышкой. За его спиной застыли двое стражников в форме королевской стражи.

Дознаватель шагнул вперёд, чеканя шаг по мраморному полу. Остановился посреди зала, коротко поклонился судье.

— Ваша честь, прошу прощения за вторжение, — произнёс он официальным тоном. — Я вынужден прервать заседание по срочному делу.

Брови судьи поползли вверх.

— Господин дознаватель, это не может подождать?

Дознаватель отрицательно покачал головой, развернул папку и, не поднимая глаз, зачитал:

— Именем Его Величества императора Рантила, в соответствии с распоряжением следственного отдела Управления исполнения законов, мною получен приказ об аресте господина Родерика Бунариса.

По залу пронёсся протяжный вздох, полный изумления.

— Господин Бунарис подозревается в заказе систематического отравления своей законной супруги, госпожи Самарии Бунарис, — продолжил дознаватель. — Согласно указу, подозреваемый подлежит немедленному заключению под стражу до окончания следствия и передачи дела в суд.

— Это возмутительно! — выкрикнул Родерик, срываясь на визг и окончательно теряя самообладание. — Это заговор! Подлог! Я требую объяснений!

Дознаватель поднял на него холодный, ничего не выражающий взгляд.

— Все основания для вашего ареста изложены в постановлении, с которым вас ознакомят в следственном отделе. Стража, — он кивнул своим людям. — Уведите его.

Один из стражников схватил Родерика за локоть. Второй, на всякий случай, встал с другой стороны. Свекор Фанарии дёрнулся, пытаясь освободиться, но хватка оказалась железной.

— Уберите руки! Я никуда не пойду! Я требую встречи с императором! Я требую…

— Господин Бунарис, — перебил его дознаватель. — Вы можете требовать всё, что угодно, изложив ваши требования на бумаге. Они будут рассмотрены в установленном порядке. Выведите его.

Родерик ещё что-то кричал, пока его тащили к дверям. Что-то про то, что он ещё вернётся и всем покажет. Но голос мужчины заглушал гул зала. Фанария смотрела, как тащат человека, который ещё минуту назад сидел напротив неё, безупречный и надменный, уверенный в своей безнаказанности. А теперь камзол на нём помялся, лицо пошло некрасивыми пятнами, и в глазах больше не было ничего, кроме животного страха.

Дознаватель повернулся к судье и снова коротко поклонился.

— Ваша честь, приношу свои искренние извинения за доставленное беспокойство. Следственный отдел просит продолжить заседание без задержанного. Отчёт о задержании господина Бунариса будет передан в суд в течение сегодняшнего дня для подшивки к делу.

Молоток судьи так и завис в воздухе. Старик некоторое время сидел молча. Веки его заморгали, явно возвращая слугу закона в реальность.

— В связи с… возникшими обстоятельствами… суд приостанавливает дело до вынесения оправдательного или обвинительного приговора в отношении истца. Показания госпожи Вейн будут переданы дознавателю для проверки указанных фактов.

Судья тяжело вздохнул и с негромким стуком опустил молоток на подставку. Тяжело поднялся и первым направился к выходу.

Зал суда медленно приходил в движение. Люди перешёптывались, глядя на Фанарию и Дорела. Журналисты на ходу уже строчили в блокнотах, и Фанария могла поспорить, что завтрашние газеты выйдут с заголовками, от которых город взорвётся.

Господин Саране поднялся, собирая бумаги. На лбу адвоката блестели капельки пота, но в глазах плескалось торжество.

— Госпожа Бунарис, — сказал он тихо. — Позвольте поздравить вас. Дело хоть формально и приостановлено, но это победа! Теперь господин Родерик вряд ли получит опекунство над внуками, когда выйдет из-под стражи. Если выйдет. К тому же подозрения госпожи о подделке завещания требуют тщательной проверки. Если подтвердится — вы гарантированно получите право наследовать патенты мужа. Разумеется, разделив данное право с вашими детьми. Честь имею, господа!

— Вы знали? — спросила она. — О том, что его арестуют?

Саране покачал головой.

— Не знал. Это… приятная неожиданность.

И, кивнув своей доверительнице, весело насвистывая, направился к выходу.

— Фан, — прошептал Дорел. — Ты в порядке?

Фанария не сразу поняла, что вопрос обращён к ней. Она кивнула. Потом ещё раз. Горло пересохло, и она никак не могла заставить себя произнести ни слова.

Дорел наклонился к ней и тихо прошептал:

— Да, денёк у твоего свекра выдался неудачный.

Фанария медленно повернула голову. В серых глазах плескалось счастье пополам с усталостью. Вот только у неё самой ком подкатил к горлу. Она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться прямо здесь, в зале суда, на глазах у всех.

— Ты понимаешь, что, возможно, Никол умер… не сам.

Дорел в мгновение ока прекратил улыбаться. Из груди вырвался тяжёлый вздох.

— Не думай сейчас об этом. Главное, всё для тебя закончилось.

Она в ответ просто прижалась лбом к его плечу. На один короткий миг, на глазах у всех, ей было плевать, кто и что подумает.

Дорел крепко обнял её обеими руками и прижал к себе.

— Пойдём домой, — сказал он тихо. — Дети, наверное, уже заждались. И Самария, по-моему, волнуется больше нас всех.

Фанария кивнула, не поднимая головы. А потом вспомнила.

— Лусара, — сказала она, отстраняясь. — Где она?

Дорел обернулся к дверям. Госпожа Вейн стояла в проёме, у самого выхода, придерживая живот, и смотрела на них.

Фанария направилась к ней и остановилась в шаге. Выглядела любовница Родерика уставшей, избитой, но определённо довольной.

— Спасибо, — сказала Фанария. — Я не знаю, что ещё сказать. Просто спасибо.

Лусара кивнула. Губы её дрогнули в слабой, неловкой полуулыбке.

— Не надо меня благодарить. Я сделала это не только ради вас. — Она опустила взгляд на свой живот. — Я сделала это ради нас.

— Вам есть куда пойти? — спросила Фанария.

Лусара помолчала. Потом покачала головой.

Фанария обернулась к Дорелу. Тот уже понял всё без слов. Кивнул.

— У нас есть свободная комната, — сказала Фанария, снова поворачиваясь к Лусаре. — Пока не найдёте что-то своё. Если хотите.

Лусара смотрела на неё, словно не веря. Потом медленно кивнула.

— Хочу, — сказала она тихо. — Спасибо.

Они вышли из здания суда втроём. Над столицей висело серое, но чистое небо. Фанария подняла голову и посмотрела на облака, через которые пробивались тёплые лучики солнца.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — спокойно и по-настоящему.

Завтра будет новый день. И, возможно, новые проблемы.

Но сегодня они победили.

А это уже немало.

Фанария взяла Дорела под руку и зашагала вместе с ним и Лусарией по мокрой мостовой в сторону дома.