Самый большой алмаз

Глава 1

Кундуз горел. Молодое ханство еще не успело обрасти верным войском, которое можно было бы назвать хорошим, и никакого достойного сопротивления русской армии оно не оказало. Бухарский эмир видел Кундуз другом и соседом, но волей полковника Некрасова судьба этого государства решилась иначе.

– Туда ему и дорога, – зло сплюнул в пыль молодой всадник, чей жеребец сейчас нервно фыркал. Тому не нравился запах гари.

Ему на вид было около двадцати пяти, вот только взгляд черных глаз был колючим и очень умным. Такой бывает у злокозненных стариков. Дост Мухаммед, сын Паинда-хана из баракзаев. Человек, который, по сути, обрушил Дурранийскую империю, и сейчас жаждал объединить Афганистан под своим владычеством.

Еще один юноша – губернский секретарь Ситников – поморщился от головной боли и потер пальцами фарахавар. Это чудо прибыло уже перед самым отбытием экспедиции из Бухары, и ценность его совсем не соответствовала незначительному чину[1]. Манихей от рождения, Станислав Юрьевич долгое время полагал свой талант никчемным, в его уезде под Архангельском совсем бесполезным. И повезло ему, что проезжавший мимо чиновник из Москвы приметил скромного паренька, удачно подвернувшегося в разговоре с голландским купцом. Беседа у действительного статского советника шла трудно, во французском иностранец был не силен, а языка Нижних земель или английского не знал уже собеседник. И вот тут на почтовой станции и встрял этот Ситников, легко решив проблему. Договаривающиеся стороны с удивлением вдруг обнаружили, что понимают друг друга прекрасно, даже говоря каждый по-своему.

Да, Свет у Станислава оказался дюже полезный, но не в глухом захолустье, поэтому он был незамедлительно выписан в столицу в Министерство иностранных дел, но и там карьера не успела сложиться: странные люди из непонятного ведомства быстро изъяли начинающего чиновника и отправили куда-то далеко – и на поезде! Потом был верблюд, незнакомые города и чужой говор. Ситников же был счастлив получить двенадцатый класс, минуя не только унылые годы в коллежских регистраторах и в провинциальных секретарях, но и тем более в каких-нибудь канцеляристах или копиистах. Из грязи – в князи! И пусть нелегкая занесла его теперь за тысячи верст от дома, пусть теперь постоянно ноет голова, но обещано было стать аж коллежским асессором по окончании дела! Без утомительной службы по ступенькам!

Стаса я тут же прибрала к себе, как только поняла, чем Мани одарил его. При озарении Ситникова вокруг него на двадцать шагов исчезала разница в языках, на которых говорили люди. Я могла сказать что-то по-русски, а черноокий красавец Дост Мухаммед прекрасно бы меня понял. И понимал ведь! Дарить Свет губернский секретарь мог не более получаса за раз, потом боль к него становилась нестерпимой, и еще несколько часов после этого Ситникова беспокоить не следовало. Но как же удобно стало. Да, я успела соскучиться уже по старому Алмату, который переводил мне от выхода из Оренбурга, по его умным словам и интересным историям, вот только не сравнить чужую речь с истинным пониманием. Исключались ошибки толмача, если он что-то не услышал или воспринял по-своему – талант Станислава передавал именно то, что хотел сказать собеседник.

– Вы о Мурад-Беке? – спросила я.

– Да, дева. Этот катаган[2] получил свое. Я видел его смерть, и она радует мое сердце. Из этих нищих земель пойдет величие моей державы.

– Эту державу еще надо создать.

Дост Мухаммед не ответил. Он снова уставился на пожарище, и мне не оставалось ничего другого, кроме как присоединиться к сему занятию. И сердце мое не обливалось кровью, разум не роптал. Горел убогий город, которых уже успела насмотреться. Никто его специально не поджигал, он сам собой как-то вспыхнул, деревянные бревна под глиной давали пищу огню. Жителей, бежавших в ужасе, никто не трогал, куцее войско кундузцев было рассеяно, а с населением чего воевать. Всадники Дост Мухаммеда кривились, что тут даже грабить нечего.

Не сравнить это убожество с великолепным Самаркандом. В прекрасный город я успела съездить до продолжения экспедиции, как только генерал Эссен отогнал от него бунтующих китаев. Необычная красота навсегда захватила мой дух, хотя я видела и древние города Европы до этого. Здесь же… глина и палки.

– Господин Ситников! – французский акцент от озарения никуда не делся, значит, генерал Ланжерон говорит по-русски. – Как Вы сидите? Как куль с репой! Выпрямитесь в седле!

Я обернулась и улыбнулась старому французу. Губернский секретарь попытался выправиться, но верховая езда и впрямь давалась ему трудно. Тут к слову бы не репа пришлась, а другая субстанция.

– Уважаемый Дост Мухаммед, здесь наше дело окончено? Кундуз замирен, как его в узде держать – дело уже Ваше. Моя армия готова выдвигаться на юг.

– Дело сделано, генерал, – кивнул туземец. – Я благодарен Вам и буду держать слово. До самого Кабула люди будут верны мне и окажут всякую помощь. Но в Кабуле засел брат мой Азим-хан, и он захочет убить и меня, и вас за то, что я покинул Газни.

– Кто там кого убьет – это мы еще посмотрим, но любоваться этими красотами, – генерал обвел рукой вокруг, – у меня желания все меньше. Бедная земля, которая претит взору. Дайте указание своим людям быть готовыми к утру.

Дост Мухаммед поклонился, признавая власть Ланжерона и его право. Я все еще не доверяла этому человеку, но «интендант» Некрасов уверял, что нет сейчас более преданного союзника, чем этот будущий хан.

Когда дурранийский шах Махмуд приказал ослепить и казнить своего министра Фатха Али, юный Дост Мухаммед, что был главой его охраны и младшим братом, захватил афганскую столицу, посадив на престол другого из Дуррани – Султана Али, а себя объявил визирем. Махмуд во главе тридцатитысячной армии выступил было на подавление мятежа из Герата, но узнал о заговоре собственных военачальников и вернулся в страхе обратно. Другие братья нашего ставленника захватили иные города, а один из них – Азим-хан, выставил Дост Мухаммеда из Кабула, отправив его править в селение с названием Газни. Если даже по сравнению с Кундузом его называли дырой, то даже боюсь себе представить, что же это за городок.

Двадцатый сын – это плохо, перед тобой девятнадцать братьев, пусть один из них уже убит, но ведь поднял успешный мятеж Дост Мухаммед, вот только ему попытались указать на место в конце очереди. И сейчас младший рискует всем, выступая и против родственников, и против дурранийского шаха, засевшего в Герате. Тогда действительно – предавать русских у него нет причин. Ставка здесь – жизнь.

А армия шла плохо. Горные дороги тяжелы сами по себе, и здесь нет паровоза, который привезет тебя до нужного места. Нет, как и прежде – топтать сапогами пыль. Офицеры не препятствовали тому, что солдаты снимали мундиры и шли в белых рубахах. Сами оберы тоже уже щеголяли без уставного обмундирования, а обозы оказались полны скинутой одеждой.

Я по-прежнему восседала на флегматичном Жане и кляла жару, жажду и унылые пейзажи. Необычная местность уже приелась, редкие деревни – кишлаки – навевали мысли о самоубийстве, если только представить, что Господь повелел бы родиться и прожить всю жизнь здесь. Благо пока не было проблем со снабжением и водой: сипахи Дост Мухаммеда уходили вперед и требовали готовить пищу и колодцы. С ними Некрасов отправлял своих людей, к которым теперь относился и Серж.

Да, супруг мой все же перешел в ведомство «интендантов» и теперь вечно пропадал где-то. Я за него переживала, но и хорошее в этом было: ведь не приходилось сдерживать себя от плотских утех. Никто бы слова, конечно, не сказал, но даже ночевать в одном шатре посреди армии, состоящей исключительно почти из мужиков, было бы неправильным. А так – муж скачет где-то, жена скучает и страдает. И вроде бы все правильно.

В одном из кишлаков мне показалось, что люди его смотрят на проходящую колонну враждебно. Кто-то зыркал из-за глинобитного забора, детишки скалились недобро.

– Это пашаи, – сказал бородатый толмач.

Русский он знал так себе, зато говорил на множестве местных наречий.

– Это такое племя?

– Да, яхши кыз[3]. Племя плохое. Предают часто. И знаются с красными.

Я кивнула. Вспомнила, что об этом говорилось раньше в штабе, что некие пуштуны слушают посулы англичан. Однако выяснилось, что эти самые пуштуны разделяются на множество родов, некоторые из которых имеют и иное происхождение: какие-то вышли из Персии, какие-то из Индии, но сварились здесь в общем котле в Афганистане. Те же барказаи, из которых происходит Дост Мухаммед – тоже пуштуны, но он привечает кызылбашей, которые ближе к туркам. Толмач говорит, что именно его народ стремится к грамоте и образованию, а прочие, населяющие эти горы, только что и умеют стричь баранов.

Не просто все тут. Хотя, не так много времени прошло, когда Тверь Москву чужаком видела, а где-нибудь в Чернигове новгородцев хуже немцев полагали.

Армия двигалась. Не без неприятностей, и больше их происходило от новичков. Кое-кто из офицеров категорически отказывался признавать мое главенство в экспедиции, и пусть открыто это не выражалось, но недовольство чувствовалось и даже некоторое сопротивление виделось явственно. Особенно старался подполковник Юлиус, командир Копорского полка. Невзлюбил он меня, как свою начальницу, люто, его солдатам такое отношение тоже передалось. Серж уже дважды порывался вызвать копорца на дуэль, но я останавливала. Дисциплину это точно не улучшит, а момент для мести я выберу и сама. Уж противником мне подполковник Юлиус был никаким.

За такими мыслями и проходила дорога. Нудная, тяжелая, и радовало то, что не было больных в армии. Все присоединившиеся части были замордованы Нестором Павловым, за которым был грозный взгляд генерала Ланжерона, а ему-то перечить никто не смел. И даже кызылбаши и барказаи Дост Мухаммеда с уважением отнеслись к доктору, перенимая у него любовь к чистоте и кипячению воды. Манихеев тут уважали, хотя и предупредил меня будущий хан, что есть среди прочих и сообщества фанатично настроенных магометян из шиитов, для коих каждый, кто не их веры – лютый враг. Почитатели Мани ими держатся за язычников, и доведись быть ими плененными, ждать придется лютой смерти.

За дневной переход до Кабула вернулся мой супруг. Лицом он был черен совсем, пыль въелась в каждую частичку его кожи, но был Фатов доволен.

– Обнимать не стану, мон ами, изгваздаю! – рассмеялся он. – Сейчас к Некрасову схожу, ополоснусь и зацелую всю!

Солдаты вокруг весело взирали на эту сцену, кто-то даже позубоскалил. Но по-доброму. Из старичков моих, кто в Хиве на стене стоял рядом.

– Я с тобой, интересно же.

Некрасов принял сразу, позвал к себе Ситникова и молодого всадника Дост Мухаммеда по имени Махмуд.

– Ну-с, что там, Сережа?

– Ждут нас сторожно, дозоры тоже высылают. Ваши люди в город проникли, и один из них с докладом вернулся. Все будет, как оговорено.

– Да, наши люди не подведут. Азим-хана не любят в Кабуле.

– Скорее всего так, – согласился Серж. – Жители полагают, что хан украл победу брата, что он шакал трусливый, ударивший в спину льву.

Слышал бы это Дост Мухаммед, сейчас возгордился бы.

– Англичане в Кабуле появлялись, но никаких сношений установить им не удалось. Выгнали их. Сейчас они в Герате воду мутят.

Некрасов подумал, но спросил Фатова, при этом глядя на Махмуда:

– О настроениях туземцев откуда узнал? Свои толмачили?

– Нет, – сверкнул зубами Серж. – Тут повезло. Заметил в засаде своей человека, лицом светлого. Повязали мы его, оказался – француз! Попал в плен и был продан в рабство. Вот он много рассказал. Сюда везти не стали, ибо слаб был и задержал бы нас.

– Предаст! – усомнился полковник.

– Нет, – возразил вдруг Махмуд. – Он раб у сына моего дяди, не предаст точно. И ждать вас будет точно. Я пообещал ему, что вытребую у брата в подарок и дам свободу.

– Что же, пойду доложу генералу, – поднялся с места Некрасов. – Вы отдыхайте, думается мне, что завтра бой будет прямо из походной колонны. Диспозицию мне уже донесли утром, казаки тоже поработали, как они умеют.

– Добрые сипахи, – уважительно кивнул пуштун-барказай. – В седле родились.

Я утянула Сержа в свою палатку, откуда выгнала Яэль. Миловаться пришлось скромно – только поцелуями, чтобы не смущать слух посторонних. От этого мне захотелось еще быстрее взять этот самый Кабул, чтобы найти в нем дом для постоя и вымотать мужа так, чтобы он ходить не мог.

Кабул готовился к подходу русского войска, но почему-то оказался застигнут врасплох. Шутка ли – до самых предместий не было встречено ни единого вражеского разъезда! Армия выстроилась в штурмовые колонны и вошла в город, не встречая какого-либо сопротивления. Жители прятались по домам, но в сторону русских солдат не прозвучало ни единого выстрела. Однако никто не думал, что столица целой страны легко падет к ногам, и Дост Мухаммед заметно нервничал.

– Азим-хан заперся в крепости Бала-Хиссар, она с южной стороны. Ее стены высоки и находятся на высоком холме. Ее трудно будет захватить.

– Тем радостнее будет полковнику Петрову, – пожала плечами я. – Он заскучал уже без работы для своих пушек.

– Лучше сберечь порох. И крепость мне самому нужна. Как и этот прекрасный город.

Кабул мне прекрасным совсем не казался. Пыльно, душно, дома, собранные из палок, обмазанных глиной, во многих местах уже отвалившейся. Даже странно, что само название столицы Афганистана можно было перевести как «цветочная вода»[4]. Пахло тут совсем иначе.

Но мнение мое вынужденно изменилось, когда колонна, к которой я была приставлена, вышла к крепости с запада, и перед нами раскинулся чудесный сад. Несмотря на зной, в нем цвели тысячи цветов, деревья покрыла зелень, и даже в ста шагах от него чувствовалась приятная, благородная прохлада.

– Баги Бабур, – с гордостью сказал Дост Мухаммед. – Его разбил Захир-ад-дин Мухаммад Бабур, что правил Индией и Афганистаном, потомок великого Тамерлана, основатель империи Великих Моголов, которая сейчас лишь пыль от былой славы и управляется красными людьми. Велите своим людям обойти сады, иначе вытопчут здесь все.

Я лишь кивнула. Майор Кульмин козырнул и повернул своего скакуна отдавать указания. В расстоянии войско почти ничего не теряло, крепость была видна уже отсюда и вид ее вызывал уважение. Пусть стены и не были особенно высоки, но крутой холм представлял собой естественную фортификацию. Даже если разбить куртины, то подниматься вверх придется с тяжелыми потерями.

– Колонна генерала идет с севера от мечети… – вихрастый штабной капитан посмотрел свои записи, – Пули Хишти. С юга крепостица упирается в озерцо, на восток отходит тракт на… Баг-ра-ми. Его оседлают казаки, к ним должен подойти Копорский полк. Павлоградцы усилят с юго-запада, должны обойти сии сады справа тогда.

– Доклад принят, капитан! – засмеялась я, чем вызвала смущение офицера.

Чтобы приободрить молодца я свесилась с Жана и чмокнула капитана в лоб. Но он еще больше покраснел, а афганцы вокруг неодобрительно заворчали. Слишком много вольностей на людях от женщины. Некрасов рекомендовал мне показать свой талант при случае, чтобы вызвать если не уважение, то хотя бы страх, но делать такое следовало бы в нужной ситуации. Не ввергать же их в ужас просто так.

Позиции быстро обустраивались, жителей прилегающих к Бала-Хиссару домов выгоняли, совали им в руки еду и серебро, чтобы не вопили больше необходимого. Дост Мухаммед грозно кричал на будущих своих подданных, и те не смели перечить, а кто-то даже крикнул славу повелителю. Кажется, Азим-хана и в самом деле тут не любят.

– Ваше Сиятельство, не могу больше, – пожаловался Ситников, и все вокруг перестали понимать языки друг друга.

– Идите в конец колонны, Стас, пристройтесь в обозе и отдохните. Дальше справится толмач.

Тимофей зыркнул на попавшегося на глаза солдата и показал на губернского секретаря. Служивый оказался сообразительным и верно понял, что от него требуется проводить его благородие и проследить, чтобы он не сверзился с коня. Ситникова в экспедиции считали слегка блаженным, но при этом интересным развлечением. Рядовые даже жребий кидали, кому пойти рядом с необычным переводчиком, чтобы на себе ощутить его озарение и дивиться тому, что можно понимать грубую речь смуглых, бородатых воинов.

Подошедшие артиллерийские команды уже начали оборудовать будущие позиции, хотя сами пушки еще не подвезли. Пушкари и без них примерялись к стенам крепости, оценивая директрисы и углы возвышения. Все были при деле.

– Что же, – сказал вернувшийся Кульмин. – Теперь ждем начала концерта от генерала. Полковник Петров будет его первой скрипкой, там и мы присоединимся. Ваш супруг обеспечил, надо сказать, нас подробными планами города, так что не вижу пока причин менять партитуру. Думаю, будем действовать, как решили на совете последнем. Пока можно и отдохнуть. А где, кстати, Серж?

– Некрасов отпустил его в Павлоградский полк пока. Говорит, поручений нет сейчас, так что пусть со своими товарищами побудет.

– Подальше от Вас, – ухмыльнулся майор.

– Не без этого, – улыбнулась я. – Я на совете не была, не скажете, как будем брать сей «орешек»?

Кульмин как бы невзначай посмотрел вокруг и, убедившись, что пуштунов и кызылбашей рядом нет, сказал:

– Сначала артиллерией покалечим стены и постараемся вызвать пожары. Сидеть в осаде долго нам невмоготу, надо все сделать быстро. Как только пушкари пристреляются и заставят защитников спрятаться за гребень, пойдет вперед инфантерия. И либо нам откроют северные и западные ворота, либо будем, как предки наши Орешек, с лестницами брать. С юга стена спускается с холма к самому озеру, там удобно будет. Хотя, лучше бы ворота открыли.

– Я пойду с колонной.

– Александра Платоновна!

– Это не обсуждается!

Я помолчала и все же добавила:

– Надо кое-что показать нашим союзникам, а то надоели их осуждающие и сальные взгляды.

Майор на это ничего не ответил, только мрачно взглянул в сторону крепости.

[1] Губернский секретарь – чин XII класса в Табели о рангах, до 1845 года давал право на личное дворянство.

[2] Катаганы – узбекское племя.

[3] Хорошая, красивая девушка (узб.)

[4] Основных версий происхождения названия Кабул две: от персидских слов «аб» (вода) и «гуль» (цветок) и от слов «ках» (солома) и «поль» (мост).

Глава 2

Если у вас есть пушки, а у противника их, считай, нет, то сражение вы выиграете почти наверняка. Если у вас нет пушек, но есть крепкие стены, то сможете держаться в осаде ровно то время, какое понадобится ядрам для разрушения укреплений, достаточного для того, чтобы штурмовые колонны могли пройти по телам своих павших товарищей. Но для долгой обороны нужны крепкие стены.

Крепость Бала-Хиссар таковыми похвастать не могла. Да, она занимала выгодное место на высоком холме, но сама фортеция оказалась сложена из дурного камня на еще более худом растворе. Каждый залп вырывал из ее тела целые блоки, трещины расходились во все стороны, а Дост Мухаммед скрипел зубами.

– Не печальтесь, хан, – объяснял ему полковник Петров, уже третий раз объезжающий крепость по кругу для проверки эффективности стрельбы своих батарей. – Все равно правильнее будет сносить этот хлам и строить заново, по уму. Мы бьем малым калибром, а смотрите, как рассыпается кладка. Если же придут сюда с большими стволами, то за час с землей сравняют. Нет, господин, надо строить заново и очень крепко. Выпишите мастеров из России, они Вам поставят, как нужно.

– Это деньги.

– Это не деньги, а власть над городом, – не согласился артиллерист. – Крепость перекрывает три дороги, она должна быть несокрушимой.

Дост Мухаммед промолчал. Слова русского полковника были ему неприятны тем, что были истинными. И злился он от того, что понимал правоту их.

Обстрел длился уже второй день, и даже защитники, кажется, понимали уже, что долго он продолжаться не будет. Просто рухнут камни по склонам, и в бой пойдет инфантерия. Мне довелось узнать, что с востока к Азим-хану попыталось пройти подкрепление из двух сотен всадников, но их рассеяли казаки и сипахи афганцев. В сам город зашли какие-то разбойники, но не выдержали слаженных залпов русских полков, а свалку среди тесных кварталов навязать не удалось ввиду грамотных действий офицеров. Ланжерон дирижировал своим оркестром как опытный мастер.

Но когда солдаты выстроились для атаки крепости, ворота так и не открылись. Ни тут, на западе, ни у Александра Федоровича с его стороны. Прискакал Некрасов, о чем-то пошептался с людьми хана и уехал. По его лицу я так и не поняла, остался ли он доволен разговором.

Кажется, все шло не совсем по плану, колонны отступили от ворот, неся незначительные потери и только ранеными, ведь на стены никто не полез, а с них стреляли редко и очень неточно.

Я взяла приданный мне десяток гусар, своих охранников и проехалась вокруг Бала-Хиссара сама. Заметила, что пушки почти не тронули ту часть крепости, которая спускалась к озеру. И если сначала подумала, что это какое-то недоразумение, то потом поняла замысел военного командира экспедиции. Ядра били во все стены, но не сюда, отвлекая внимание защитников.

– Кажется, главный штурм тут будет, – сказала я Тимофею.

– Но, думается, что тогда, когда сделают один или два пролома, – добавил Григорий.

Полководцы из нас, конечно, те еще, но этот вариант казался разумным. Тем приятнее было убедиться в этом, когда на третий день рухнули два участка стены, и к ним устремились штурмующие. Почти все воины Азим-хана встали напротив проломов, ожидая неприятеля, однако Ланжерон не спешил посылать солдат врукопашную и приказал устроить стрельбу, словно части выстроились на плацу. В ответ летели редкие пули и множество стрел, но плотность огня со стороны русских оказалась куда как выше. И пуштуны были просто принуждены к вылазке, теряя людей, сраженными свинцом, а потом принятыми в штыки.

Тем временем Копорский полк скрытно выдвинулся вдоль озера с лестницами и попытался овладеть стенами в этом месте. Я наблюдала это со стороны, довольная собственной сообразительностью, и видела, как зацепились солдаты, но уперлись в ожесточенное сопротивление.

– Господа, кажется, нашим воинам нужна помощь.

– Чем мы можем помочь, Белая Ведьма, – спросил меня один из приближенных Дост Мухаммеда. – У нас с собой нет сипахов, которые бы лезли на стены. Наши сипахи ждут, когда смогут ворваться в крепость.

– Мани дал мне силы, и я обязана применять их в помощь своим солдатам.

Сказано это было мной с жутким пафосом, но эти люди привыкли к цветастым фразам. С недоумением они смотрели, как я повернула пожалованного на время коня и, распустив волосы, направилась прямо к самому бою. Дост Мухаммед не стерпел и приказал ближникам следовать за ним, а сам пристроился рядом.

– Ты безумна, дева, – сказал он. – Аллах совсем лишил тебя разума.

– Ты боишься, будущий хан? – весело спросила я.

Он не стал сразу отвечать, но все же нехотя признал:

– Глуп тот, кто не боится ничего. Случайная пуля, стрела или подлый удар…

Вдруг понятная речь прервалась, и я услышала только гортанный язык. Обернулась и поняла, что губернский секретарь Ситников, бледный как мел, вцепился в холку своего скакуна и с ужасом смотрит на происходящее кровопролитие. Да, сейчас его никакими посулами или угрозами не сдвинешь. Толмач-манихей струсил, но кто бы ожидал от него иного. Дост Мухаммед и сам понял произошедшее и заливисто расхохотался. Он держался одной рукой за повод, другой за живот и смеялся так, что слезы потекли из глаз. И его люди, и я, и охранники мои с сопровождающими гусарами тоже заливались, показывая пальцами на перепуганного чиновника.

– Великий хан говорит, что пойдет за Белой Ведьмой куда угодно теперь, – сказал переводчик-кызылбаши. – Негоже ему трусить больше, чем этот смешной человек.

И с новым взрывом хохота вся наша компания приблизилась к позициям копорцев. Подполковник Юлиус такому веселому подкреплению не обрадовался.

– Графиня Болкошина, извольте объясниться, что Вы тут делаете, да еще и с союзным правителем? – прошипел он.

– Хочу посмотреть на это озеро, – легкомысленно показала я себе за спину, – вон с той стены. Вид, должно быть, прекрасный!

– Здесь умирают мои люди, а Вы изволите шутить?!

От лица подполковника можно было бы прикруивать трубки сейчас, он был взбешен, и в чем-то его понять было можно. Тимофей подал коня вперед, чтобы в случае опасных действий сего господина успеть смять его, но я спрыгнула на землю и сама подошла к Юлиусу.

– Вот затем, Ваше высокоблагородие, я тут, чтобы Ваши люди умирали меньше. Они мне будут нужны дальше, вот там! За этим чертовым озером и дальше на юг! Не смейте мне перечить! С каждым Вашим словом погибает все больше хороших солдат, и я надеюсь успеть спасти их, как можно больше!

И развернулась на одних каблуках. На ходу вытащила револьвер, проверила заряды, от чего Свет задрожал внутри, требуя выхода. «Сейчас, милостивый Мани, сейчас дам я дорогу дару Твоему!»

Под стеной лежали убитые и раненые, их было не очень много, но именно эта картина пробудила злость. Под удивленными взглядами солдат я все тем же неспешным шагом приблизилась к одной из лестниц и положила ладони на грязную, истоптанную многочисленными башмаками перекладину. Так, не выпуская револьвер, и полезла наверх.

«Господи, те, кто снизу, сейчас пялятся на мой зад в обтягивающих рейтузах», – подумалась вдруг совсем нелепая мысль. Она потянула за собой следующую: «Сашка, что же ты творишь?!»

Не приведи Господь, Серж узнает о сегодняшнем моем приключении. А он узнает.

Все эти думы смело в сторону, как только совсем рядом с моей головой просвистела стрела. Я оглянулась и заметила лучника, стоящего прямо у среза стены за спинами своих товарищей, что сейчас сдерживали натиск поднявшихся копорцев и даже отодвигали их назад. Расстояние было велико, но рука сама вскинулась и грохнул выстрел. Пуля попала в цель! Враг исчез, а сражающиеся солдаты замерли, ведь вместе со свинцом из ствола плеснуло ужасом.

Свет снова подчинялся мне легко и яростно, поворот барабана будто бы перезарядил меня саму. Никакая плотская страсть не дала бы мне такой власти над талантом, как единение с механизмом, к созданию которого я сама приложила частичку своей души. Сейчас, стоя на шаткой лестнице под прицелом смуглых лучников, я поняла, насколько же сильна по сравнению с Марго Аммосовой, и как же нелеп ее способ раскрепощения ума, столь необходимый освещенному манихею. Впрочем, подруга моя умна и сама решает, как ей жить. Нравится упиваться мужским семенем, так и дело ее. Пока лезла дальше, даже захихикала, представляя, что бы делала конфидентка сейчас на моем месте. С удом во рту поднималась бы? И я расхохоталась. И услышала внизу бормотание.

Подо мной оказался Дост Мухаммед, и он молился. Смотрел на меня испуганно, молился, но перебирал руками и ногами, стараясь не отстать. Вокруг вообще все были бледны и сосредоточены.

– Сашка, не на всех! – донесся до меня крик Тимки. – Сейчас тут все разбегутся!

И тогда я забралась на стену. Бой тут возобновился, особенно жарко слева, значит, и мне необходимо туда. Расталкивая пехотинцев, я пробивалась в первый ряд, но второй свой выстрел произвела из-за спин солдат, сдерживавших воинов Азим-хана.

– Ба-а-а!!!

Пуля смела одного врага, остальные сначала замерли, а затем стали отступать.

– Ба-а-а!!!

Теперь афганцы побежали, кого-то столкнули со стены во двор, кто-то спрыгнул сам.

– Вперед, сучьи дети!!! – заорал унтер, и копорцы рванули вперед.

Я обернулась, чтобы посмотреть, что делается с правой стороны, но и там враг показал спины. В револьвере осталось три заряда, однако холодный рассудок шептал мне, что на сегодня приключений достаточно. Южная стена взята, сейчас целый полк ворвется в крепость и ударит в спины защитникам, отражающим основные атаки. Я села, облокотилась на зубец, и рядом пристроился Дост Мухаммед. Его люди глядели на меня с опаской и восхищением одновременно, копорцы, пробегая мимо, косились на нас, но ничего не говорили.

– Великий хан понял, почему тебя называют Белой Ведьмой, – сказал толмач. – Он не хочет иметь тебя во врагах, он хочет быть твоим другом и клянется тебе в том.

– Скажи великому хану, что я восхищена его мужеством. Он не повернул назад, находясь совсем рядом со мной.

Дост Мухаммед выслушал перевод, хмыкнул и что-то сказал.

– Великий хан говорит, что никогда не испытывал такого ужаса, как сегодня, но он не мог показать себя испуганным толмачом, – потом переводчик сам показал зубы и добавил уже от себя: – Тот, наверное, умер бы в нечистотах своих. Летел бы вниз с криком и ронял нечистоты, аха-ха-ха!

Остальные пуштуны потребовали объяснить и им, почему толмач смеется, тот, давясь весельем, сказал, и теперь все ханские ближники вместе с ним ржали, как кони, выпуская из себя пережитый из-за меня ужас.

Подполковник Юлиус появился на стене минут так десять спустя. Увидел меня, подошел и сказал лишь одно:

– Ведьма…

Я зло ответила на его взгляд и прошипела:

– Белая Ведьма, и только так. А еще – Плачущая Дева. Идите к своим людям и делайте свою работу. Я свою выполнила.

Прорыв с юга не стал решающим, хотя и сильно помог штурмующим крепость войскам. Копорский полк занял стену, но не смог быстро пробиться к проломам, афганцы Азим-хана яростно сражались, цепляясь за каждый камень. Юлиус, как выяснилось позже, не соизволил отправить вестового к генералу с донесением о своем успехе, и его атака не получила поддержки. Пуштуны успели завалить, чем попало, проходы, и эти баррикады пришлось брать с боем. И счастье великое, что мало было у них ружей, иначе потери могли случиться ужасные, но все равно – терялось время. Бала-Хиссар был обречен, но и сражался с яростью обреченного. Пальба прекратилась только поздно вечером, хотя и в темноте то тут, то там вспыхивали драки, потому как сдаваться осажденные отказывались. И скоро стало понятно, почему.

Всех, кого удалось пленить, воины Дост Мухаммеда согнали в одно место и без лишних судилищ просто порубили своими саблями. Азим-хан нашелся, и это вызвало приступ гнева у его младшего брата: правитель Кабула предпочел не вручать кому-то свою судьбу, зарезался сам. Афганцы выволокли его тело на улицу и с невероятной жестокостью надругались над ним: выкололи глаза, вырвали язык и лишили ушей.

– Не хотел бы я быть плененным этими людьми, – задумчиво сказал Серж, нашедший меня в суматохе после сражения. – Рассказали мне тут о твоих подвигах. Сашка, зачем?

– Надо было, Сереженька. Вот из-за этих, – и кивнула на беснующихся афганцев, – людей. Надо было показать им силу свою, иначе не было бы с ними дела дальше. Зато теперь их главные смотрят на меня и с уважением, и со страхом. Понимают, почему за мной солдаты идут. Только Юлиус этот…

Я поморщилась.

– Негодяй он, – ответил Фатов. – Не доложил вовремя, управление потерял, так еще и на тебя генералу жалобу подал. Мол, сорвала спланированную атаку.

Тут хмыкнул стоящий рядом Тимка, а Аслан зло сказал:

– Его людей со стен почти сбросили. Лестниц мало заготовили, толкались снизу, пока наверху товарищи погибали. Дурной командир.

В Кабуле пришлось задержаться на целую неделю. Солдаты бродили по городу, но не меньше, чем по пятеро. Такой приказ отдали по экспедиции после того, как двух рядовых нашли заколотыми среди глинобитных домов. Дост Мухаммед от такого вызверился, и его сипахи устроили настоящий сыск, вылившийся в натуральный погром. Только когда старейшины от столицы приползли к нему на коленях и принялись умолять прекратить жестокости, заверив, что сами наведут порядок на улицах, бойня стихла. Большие люди столицы при этом назвали злого завоевателя ханом.

И тогда Дост Мухаммед расцвел, поднял просителей с земли, обнял их пообещал, что верит им, как себе, и доверяет поддерживать порядок в городе и проявлять гостеприимство к славным солдатам с севера. Старейшины прослезились от такой чести и стали уверять хана в том, что все жители славного Кабула только и ждали, когда он покарает бесчестного своего брата, укравшего его победу. И славные солдаты с севера будут самыми дорогими гостями их, что в любом доме им дадут воды и лепешку, а в торговле не будут обманывать и станут давать лучшую цену.

– Как разыграно все, – восхитился Некрасов, наблюдавший эту сцену. – Не удивлюсь, если людишек наших ханские нукеры и зарезали. Но главное он услышал – теперь это не просто Дост Мухаммед, а Дост Мухаммед-хан. Слово сказано, и теперь оно пойдет по стране гулять.

– Подло все как-то, – мрачно отметил Ланжерон.

– Страна тут подлая, люди такие же, – вздохнул полковник. – Мы считаем это подлостью, а они – хитростью. Тут честь – прерогатива сильного. Помните это, господа и дама, и не верьте красивым словам. С вами дружат, пока вы нужны, и за вами оружие.

– Как будто у нас не так, – усмехнулась я, имея в виду просвещенную Европу. – Вечный мир на год – обычное дело.

Фраза эта вызвала улыбки у присутствующих, и завязался спор, насколько честнее объятия и договоры европейских правителей, если слово государя может стоить не больше бумаги, на которой оно написано. Подвел под этим разговором черту Ланжерон:

– По сути, господа и дама, отличий мало. Но у нас оно как-то цивилизованнее. Послы, церемонии, красивые подписи и печати. Нет, определенно мне наш подход нравится больше. А тут просишь подписать бумагу – так оскорбляются, что на слово не веришь, а предают тут же.

А я подумала, что подлость, облеченная в красивый документ, создает лишь видимость этой самой цивилизации, и что только сила может дать гарантию.

За Дост Мухаммед-ханом сейчас как раз она – сила, и к нему стекаются со всем сторон сипахи. Шумные, дерзкие, но их много, уже семь тысяч подошло, и большинство из них – люди его брата Пурдиль-хана, занявшего город Кандагар.

И, если говорить о договорах, то сейчас интересы экспедиции и хана кардинально расходились. Дост Мухаммед требовал идти на Герат, где власть держал Махмуд-шах Дуррани. Нам же надо было на юг, через Газни и Кандагар в Белуджистан – Калатское ханство, которое Афганистан полагал как минимум своим вассалом, но ничем не мог подтвердить такие претензии. Генерал Ланжерон и полковник Некрасов убеждали хана, что делать крюк в полторы тысячи верст по труднопроходимым горам на запад и обратно – бессмысленно, и что Герат сейчас является превосходным бруствером против персов, но долгое время это было безрезультатно. Дост Мухаммед считал Махмуд-шаха своим главным врагом, убившим его любимого брата. Споры продолжались несколько дней, пока я не попросила хана о приватной аудиенции, на которую взяла с собой только губернского секретаря Ситникова. Над Станиславом Юрьевичем пуштуны посмеивались до сих пор, чем его не злили, но смущали.

– Не военный я человек, Александра Платоновна! – горячился он, пока мы шли к хану. – Нет у меня бесстрашия и фатализма перед смертью! Не создан я для боя.

– Вы, главное, свою работу хорошо делайте. Мне Вас под пули пускать тоже не хочется, ценность Ваша в другом.

Дост Мухаммед устроился на огромном ковре, в котором утопали ноги. Я скинула сапожки, велела и Ситникову разуться, и только устроившись напротив хана, начала разговор.

– Уважаемый Дост Мухаммед. Я сейчас искренне говорю об уважении. Вы знаете, кто я, знаете мои силы.

– Они восхищают и пугают, Искандера.

– Искандера?

– Ваше имя, – удивился моей непонятливости хан. – Искандер Великий был в этих землях много сотен лет назад. Вы знаете о нем?

– Ах, Александр из Македонии. Вы зовете его Искандером? Тогда я поняла. Но о моих силах. Я могу не только наводить ужас, но и помогать принимать правильные решения. В моей мастерской ученые люди работают вместе со мной и придумывают разные механизмы и оружие. Подаренное Вам ружье – их работа, которая была сделана с применением моего дара. Я хочу помочь принять Вам правильно решение. Герат или Кандагар?

Дост Мухаммед молчал долго, обдумывая мои слова. Уже само это говорило о том, что и он сомневался в целесообразности похода на запад именно сейчас.

– Ты хочешь околдовать меня, Белая Ведьма?

– Нет, хан. Я озарю тебя Светом моего Пророка, и ты увидишь мучающий тебя вопрос во всех его подробностях, вспомнишь то, о чем только слышал, думал, но уже давно забыл. Я дам тебя ясность ума, что ты никогда не ощущал. И ответ найдешь только ты, я не могу вложить тебе его в голову. Ты согласен?

Собеседник мой внимательно смотрел на меня, пытаясь определить, в чем я его обманываю.

– Как это будет происходить?

– Мы будем говорить с тобой. Ты будешь чувствовать мой Свет и суть его, и ты будешь видеть свои мысли, не мои. Клянусь тебе в том Пророком моим, – я достала и поцеловала фарахавар.

Хан откинулся на подушках и кивнул:

– Я согласен, Искандера.

Свет полился легко, хотя я давно не использовала эту грань своего таланта, все больше пугала супостатов. Сейчас все нити страхов Дост Мухаммеда были прекрасно мне видны. Касаться их не следовало, чтобы не нарушить договор, хан должен верить мне.

– Герат или Кандагар? – спросила я его. – Что нужнее тебе, и что опаснее для тебя?

Дост Мухаммед смотрел в мои глаза, его зрачки тоже уменьшились, а лицо выдавало напряженную гонку мыслей.

– В Герате Махмуд-шах. Он давний враг моей семьи, он убил моего брата, защищать которого я поклялся на Коране. Но от Герата до Кабула армия самым быстрым шагом будет идти месяц, не меньше. Шах может выставить сейчас против меня не больше десяти тысяч сипахов, но и тех придержит, потому что рядом у него персы, и они только и ждут возможности ограбить город. Кандагар… там другой мой брат, но его люди бегут ко мне, видят во мне силу. Дальше на юг Кветта и Калат, которые много лет платили Кандагару дань, а теперь, как псы безродные, кусают руку хозяина. Дальше на юг море. Есть удобное место, где река Инд впадает в него. Я бы хотел эти земли.

– Кто опаснее для тебя – Махмуд-шах или братья твои?

И снова Дост Мухаммед ответил не сразу, играл желваками, обдумывая ответ. Я знала, что сейчас в его голове стремительно носятся мысли, выстраиваются в цепочки, соединяются причудливым узором. Дураку и это не поможет, но умный увидит зерно истины.

Назвать хана глупцом я не могла. Хитрым, жестоким, но не глупым.

– Дуррани слаб сейчас. От Пурдиля люди отворачиваются ко мне, но если промедлить, он соберет новых или переманит опять своих к себе. И другие братья придут к нему.

– Что важнее сейчас, хан?

– Мы идем в Кандагар, Белая Ведьма. Пурдиль должен быть лишен власти. Мы сокрушим Калат, сотрем память об их ханах, и я утвержусь на берегу моря там, где Инд впадает в него. Герат подождет. Через мои земли пойдет торговый путь на север, в Бухару и дальше в твои земли. Отпусти меня, Искандера, сейчас голова моя лопнет.

Я расслабилась и потерла виски. Ситников еще держался, но и сам уже смотрел мутным взглядом, однако не отступал, крепился.

– Этот твой дар еще более ценный, Искандера, и пророк твой велик, стоит в Тени Мухаммеда ближе всех к нему, – сказал хан. – Напугать врага я могу саблями своих воинов, но ты показала мне другое. Смирила страсти мои и показала суть того, что я на самом деле хочу. Я благодарен тебе. Ты и твои потомки на вечные времена будут самыми дорогими гостями в Афганистане, в том клянусь тебе я – Дост Мухаммед-хан, правитель Афганистана и Белуджистана.

Глава 3

Кандагар покорился не легко, он всеми своими жителями выплеснулся на улицы, приветствуя Дост Мухаммед-хана, как своего законного правителя. Брат его не стал испытывать судьбу и бежал, где он сейчас, никто не знал. Смуглые афганцы радостно махали руками русским солдатам.

– Приятно, когда армию так встречают на чужбине, – сказал генерал Ланжерон мне.

– Заслуга эта нашего «интенданта», Александр Федорович. Не будь с нами хана, я даже не знаю, как бы мы пробивались через эти земли.

Француз только кивнул на это, понимая, что без Дост Мухаммеда задача была бы просто невозможной. Местный люд оказался очень уж разбойным, и ограбить неверных почитал за достойный поступок. Рядовые, к изумлению моему, принимали эту особенность туземцев спокойно: мол, землица тут худая, сплошные скалы, добрый урожай не вырастишь на всех, вот и озоруют. Коллега же Некрасова из ханских ближников – Махмуд – сетовал на слишком тесную привязанность людей к своим племенам и родам, отчего соседи из кишлака за горой почитались за совсем чужих, которых обнести или убить – совсем не грех. Нет единства в этом народе, от этого и воинственность его, и бедность, и беда.

Всадники продолжали прибывать к хану, теперь уже на настоящих интендантов взвалилась обязанность обеспечить им хорошее снабжение. Надо отдать должное – Дост Мухаммед учился. Он внимательно следил за работой русских офицеров и требовал от своих людей записывать все то же, что и пришлые, и выспрашивать у них, почему именно так. Еще хан рассылал по деревням-кишлакам малые отряды для утверждения своей власти и сбора податей. В Кабуле он взял казну, но та была худа совсем.

В Кандагаре значительно увеличившаяся армия не задержалась, и это было оправданно. Да, солдаты устали от долгого перехода по горам, пусть еще в Кабуле и реквизировано было множество телег и мулов, и дурных коней, еще добавили их в Газни, но даже большой по здешним мерам город был не в состоянии долго кормить такое количество народа и животных. К тому же приближалась зима, и следовало поторопиться спуститься в теплые равнины, где снега никогда не видели. Если задержаться, то к Рождеству морозы не ударят, не бывает их тут, но дорогу через перевалы размоет, передвигаться станет крайне тяжело.

Так что экспедиция и двадцать тысяч сипахов сейчас вступали в Белуджистан, захваченный сейчас почти полностью Калатским ханством. Пусть народ здесь проживает родственный пуштунам, но отношение жителей разительно изменилось. Взгляды злые, провизию крестьяне пытались прятать, только и всадники Дост Мухаммед-хана в деле фуражировки были опытными и команды посылали далеко вперед и в стороны по едва заметным тропам. Интендантская служба, конечно, обоз набила крепко, и лишений армия не испытывала, однако все равно лучше иметь запас, пополняя его постоянно, чем считать зернышки на дне телеги.

И все равно было не легко. Ходжакский перевал выматывал, хотелось воззвать к Мани и пробить проход прямо сквозь гору[1], но такой силы Пророк никому не даровал, поэтому людская змея вилась по извилистой тропе вокруг вершин, а за ней постоянно следили замотанные в дурные тряпки люди.

– А-сак-заи, – сплюнул Махмуд. – Разбойники.

Пуштун уже начал говорить по-русски, хотя большинство слов, которые он знал, были либо бранными, либо связанные с грабежом. Ситников сейчас был не способен переводить, поэтому я кликнула толмача-кызылбаши. Имя его я так и не смогла запомнить, и этот ученый муж, устав смеяться над моим произношением, просил называть его просто Али.

– Это тоже пуштуны, Алекзандра, но они никому не подчиняются. Живут грабежом и возом товаров мимо мытарей. Нас они не тронут, уж больно велико войско. Каждый в Кандагаре знает, что если встретил ачказая, то держи саблю под рукой, а кошель под присмотром.

Происшествий и вправду не было, кроме обычных для такого похода неприятностей: то телега сверзится с обрыва, то кто-то ногу собьет, а один раз случилась драка сипаев с казаками, но быстро разрешилась она братанием. Люди показывали друг другу удаль, да разошлись слишком. Еще возникли среди пуштунов волнения из-за Александра Павлова. Не сразу они прознали женскую сущность кавалерист-девицы, и сначала это вызвало оторопь, а потом гневный интерес. Даже сам Дост Мухаммед подъехал полюбопытствовать. Зато, когда ему рассказали историю сей персоны, то хан попросил испытать Павлова в поединке против своего человека. Штабс-капитан только пожал плечами, скинул мундир и отсалютовал палашом. Против него вышел поджарый сипах, легко крутивший саблю и красовавшийся перед своим правителем. Даже я видела, что соперник он опасный, тем интереснее вышел бой. Пуштун изначально рассчитывал поиздеваться над бабой в мужском платье, но Александр сам ринулся в атаку и показал недюжинное умение! Бородач ушел в защиту, крутился, но никак не мог выбрать момент для своего укола. Уже через минуту гвалт стоял невероятный, и русские, и афганцы поддерживали поединщиков.

– Хорошо дерется эта женщина, – сказал хан мне.

– Женщинам не положено быть офицерами и так драться, именно поэтому она считает себя мужчиной. И постоянно доказывает свое право.

– Аллах создал мужчину и создал женщину. Негоже противиться замыслу Его. Но я признаю, что она хороша. Остановитесь!

Дуэль прекратилась, и это было к лучшему, ведь поражение любого из бойцов имело бы плохие последствия. Проиграет Павлов – пуштуны еще больше обозлятся на него, а уступит сипах, то ему будет позор, и ненависть начнет точить сердца его и товарищей. Штабс-капитан отсалютовал клинком и вежливо поклонился сопернику, тот оглянулся на хана, увидел его кивок и тоже отдал должное оппоненту. Косые взгляды после этого не прекратились, но в них не было уже яростного презрения и негодования. А на следующем привале к Александру даже подошли несколько афганцев и пытались затеять разговор. Объяснялись больше жестами, ведь кызылбаши Али рядом не было, как и Ситникова.

Город Кветта стал первым, что встретился армии в Калатском ханстве. Он был дурно укреплен, но полон чужими войсками. Генерал Ланжерон не стал устраивать осаду, его солдаты предусмотрительно отдохнули накануне. О нашем приближении знали, готовились к нему, поэтому глупо было рассчитывать на внезапный налет. Нет, Александр Федорович восстановил силы, получил диспозицию и ранним утром направил полки на штурм. Главный удар он нанес с севера, прикрываясь артиллерией, что пополнила запас не самым качественным, но порохом в Кандагаре, а большой отряд сипахов сложными тропами обошел город с запада вокруг горы Чилтан и ворвался в него с юга. Преимущество в залпе и выход в тыл сломили защиту белуджей-калатцев, организованное сопротивление рухнуло, началась резня и грабеж. Пуштуны вламывались в дома, выносили из них все, вплоть до грязных тряпок, насиловали женщин и убивали мужчин. Русская армия смотрела на все это с изумлением. Нет, русский солдат тоже не всегда ангел Божий, но такого зверства никогда себе не позволял. На это обратил внимание и хан.

– Почему ваши воины не берут добычу? – спросил он Ланжерона.

– Потому что для них главное – дисциплина. Если в армии каждый будет думать только о грабеже, то в какой-то момент никто не сможет собрать их в бой. Я не знаю, как тут, но в Европе множество, казалось бы, победных сражений было проиграно, когда солдаты бросались грабить обоз, а враг вводил в бой резервы.

О том, что такой жестокости Европа не видела, наверное, с Тридцатилетней войны, генерал говорить не стал.

– Если позволите, то я тоже скажу.

– Конечно, Искандера.

– Это, – я показала на раскинувшийся внизу и уже занимающийся пожаром город, – Ваши будущие подданные. Которые будут платить Вам налог, давать Вам солдат. Сейчас же Ваши всадники грабят Вас.

Хан принял смурной вид и кивнул. Мысль моя была для него не нова, но и сам правитель был заложником ситуации во многом.

– Это мудрые слова, Белая Ведьма, но я не могу не дать сипахам покуражиться. Пусть это будет Кветта, пусть они набьют свои сумки добычей. Дальше все будет более… цивилизованно.

Однако именно сейчас продолжалась вакханалия насилия, и афганцы грабили город целых два дня. По улицам были раскиданы трупы, в мою память въелась одна картина: девочка лет десяти, полностью голая, с разодранными в кровь промежностью и задом, сидит, покачиваясь, над истерзанным трупом матери и безумно завывает. А мимо ходят упившиеся смертью и похотью сипахи, показывают на нее пальцами и смеются. Я не выдержала и озарила вокруг себя волной ужаса. Афганцы тут же смолкли и со страхом поклонились мне.

– Найдите Нестора, пусть посмотрит бедняжку, – мрачно сказала я проходившему рядом солдату. – И оставьте с ней людей.

– Будет исполнено, барышня. Ух, звери они! Как так можно – над малышкой надругаться!

– А над матерью можно?

– Всякое бывает, Ваше Сиятельство. В горячке после боя Господь порой отворачивается, чтобы не видеть грешных бесчинств. Но чтобы так…

Я не стала продолжать разговор и поехала дальше. Кровь, тела, воющие бабы, сипахи, волокущие по земле тюки с добром – это война, что пришла сюда со мной.

Из Кветты в Гуджарат есть два пути. Один ведет на запад через Боланский проход. Он удобный, пологий и много веков является дорогой, связывающей Индию и Афганистан. Есть еще Хайберский перевал, он был бы для наших целей более предпочтительным, но к нему пришлось бы идти через Кашмир, недавно отвоеванный у афганцев империей сикхов. Махараджа Раджит Сингх – сложный партнер, Некрасов не смог найти подходов к нему, для этого нужно было больше времени. И дружить с ним – получить во враги Дост Мухаммеда.

Хан же требовал идти на юг – в Калат, столицу, которую необходимо покорить. В другой раз все это могло вызвать длительные споры, и мой Свет вряд ли справился бы, но вмешалась погода и сама природа. В это время года река Болан в любой момент может разлиться и полностью затопить длинное ущелье, через которое протекает. Спрятаться от стремительно поднимающейся воды там негде, множество караванов и даже армий так сгинуло. Ждать три месяца в разграбленной и сожженной Кветте было невозможно, поэтому Ланжерон легко согласился на куда как более трудную дорогу через Калат, Хуздар и Белу. Про последнюю многомудрый кызылбаши Али рассказал, что город этот древний и помнит еще Александра Македонского, был едва ли не заложен им под названием Рхамбакия[2]. От тех времен в нем ничего не осталось, к сожалению.

Проверить, так ли это, было сложно. Надо сказать, что Ланжерон и Дост Мухаммед оказались правы, когда решили не устраивать лагерь возле разоренной Кветты, а направили войско дальше почти без отдыха. Едва оно спустилось с перевала возле деревушки Прингабад и вышло на плоскую, каменистую равнину, как навстречу вышла армия калатского хана Мир Махмуда. Задержись мы хотя бы на день, и оказались бы заперты в теснинах без шансов развернуть баталии. Сейчас же полки спешно выстраивались в боевой порядок.

– Хорошее место, ровное, – радовался генерал. – И коннице есть, где развернуться, и пушкам просторно.

– У бегляр беги[3] много всадников, и белуджи – хорошие воины, – усомнился хан.

Штабные на него почти не обращали внимания, отдавали указания вестовым, но Александр Федорович не стал отмахиваться от союзника. Тем более что Дост Мухаммед, пусть и имел сейчас войск больше, признал главенство русского генерала, как человека более опытного.

– Не все определяет количество, мой друг. Я не вижу у них артиллерии, а это очень грозная сила. Конечно, мы не успеем подготовить редуты, придется обходиться пехотным заслоном. Прошу Вас выделить мне два отряда по тысяче всадников, которые прикроют батареи от прямой атаки, если потребуется.

Хан кивнул и позвал двух ближников, отдавая им указание подчиниться.

– Оставшихся поделим на три части. Треть поставим тут, треть с другой стороны, они зайдут во фланг в нужный момент. Треть здесь, последняя будет резервом, направим туда, где совсем жарко станет. Казаки и павлоградцы устроят караколь[4], но в лоб не лезут! Знаю я вашу лихость! Разрядились, отошли на перезарядку, а как враг разгон начнет брать – в стороны! И дайте инфантерии и пушкам работать! Подполковник Юлиус! Приказы исполнять четко и своевременно!

– Копорский полк спину не покажет! – огрызнулся тот.

– Мне и лихость излишняя не нужна! Не геройствовать зазря!

Белуджи и сами не спешили вступать в бой. Их правитель привел сюда, кажется, все войско, собранное из разных племен. В зрительную трубу было видно, как сильно многие всадники различаются меж собой по доспеху и вооружению. Кто-то едва ли не голым стоял, а другие в цветастых шароварах и богатых рубахах. И переговоры не задались сразу: гонец от Мир Махмуда обозвал Дост Мухаммеда блудливым кобелем и потребовал убираться в свою конуру. Жест этот был сугубо формальным, потому как даже ответ никто дожидаться не стал.

Генерал избрал тактику от обороны, что и понятно: кавалерии у противника было больше, на взгляд тут собралось тысяч сорок всадников.

– Жаркое будет дело? – спросила я.

– Ну думаю, графиня, – улыбнулся Александр Федорович. – Войско это многочисленно, но уж больно бестолково. Эскадроны не выделены, ломанутся сейчас одной лавой под пули, ядра и картечь. Одна у них мысль – до обоза добраться! Без толковых офицеров такой массой управлять невозможно, значит, каждый будет за себя. Вот, смотрите, начали уже.

Белуджи тронули коней, и им навстречу выскочили гусары, подпираемые казаками. Где-то среди павлоградцев сейчас и супруг мой, сжимает одно из своих коротких ружей, второе уже заряжено и приторочено к седлу. Вот он подскачет на нужное расстояние, сделает первый выстрел, за ним второй и повернет коня обратно, на ходу посылая заряд в ствол. Скорострельного ружья у него нет, слишком длинное для него. Зато есть револьвер.

Именно это я сейчас и видела в трубу, пытаясь углядеть Сержа. Белуджи падали со своих скакунов, внося еще больший беспорядок в и так неопрятный строй, но продолжали брать разбег. За гусарами отстрелялись казаки, павлоградцы успели сделать еще один заход, а затем кинулись кто в сторону, а кому далеко было – лихо проскочили между батальонами инфантерии. К этому моменту пушки полковника Петрова начали свою партию, отправляя к противнику пока еще ядра. Генерал расставил батареи не в лоб, а по флангам, чтобы огонь велся наискосок, собирая урожай побогаче. За артиллерией вступили в дело плутонги со скорострельными ружьями, чья дальность боя была высокой, а затем уже и прочие добавили свинца.

Атака захлебнулась почти по всему фронту, особенно когда батареи перешли на картечь. Только в одном месте дошло дело до штыков, там стали падать русские солдаты, и Ланжерон отдал приказ своей кавалерии. Пуштуны, до сей поры стоящие без работы, очевидно злящиеся и голодные до схватки, пошли вперед, но не прямо на замешкавшихся или увязших в пехотных порядках белуджей, а охватывая их с обеих сторон. Вражеские начальники даже не изволили атаковать пушки, понадеявшись на мощный удар по центру, и теперь их воины за это расплачивались. Ближняя картечь разрывала коней и людей десятками, батальоны беспрестанно палили, прикрывая друг друга, так теперь еще и вся армия Калата была охвачена пуштунскими сипахами, и ей остался только один путь – назад, через тела лошадей и погибших товарищей.

Грохнули барабаны, и инфантерия сама перешла в атаку, не прекращая стрельбы.

– Залп! Залп! – аж пританцовывал Ланжерон. – Нет ничего слаще залпа, штык – он молодец, но если до штыка дошло, то сражение уже не идеальное!

Генерал был счастлив. Он, наконец-то, получил правильное полевое сражение, о котором мечтал.

Белуджи побежали. Нахлестывая коней, они стремились уйти из-под удара на юг, но там уже дежурили гусары, охочие до преследования отступающего противника. Ведь это главный хлеб легкой кавалерии!

Весь этот бой, который превратился в натуральное избиение, продолжался всего три часа, а калатский хан лишился всей армии! Это была блестящая победа, с чем я не преминула поздравить Александра Федоровича.

– Пустое, Александра Платоновна, пустое. Силы были уж очень неравны. Потому сюда мы и пошли. Вот с тем сикхами было бы трудно, если правда то, что Некрасов докладывает. У них там армия – образца европейского! Много офицеров из европейских армий, должная пехота и артиллерия. А эти – пустое. Без сипахов хана, – Ланжерон поклонился Дост Мухаммеду, – было бы сложнее, и потери могли быть неприятные, а с ними такой охват получился, что прямо из учебника!

Хан был доволен похвалой своим людям, а еще впечатлен разгромом, который, в том числе, и они устроили противнику, что уже век как не признавал власти афганских правителей и имел на то силы.

– Что же, тут мы победили. Соберет Мир Махмуд еще войско?

– Нет, белый генерал, не соберет. Его войско – это вассалы, каждый из которых идет с неохотой. После такого поражения никто не пойдет к нему, запрутся в своих землях.

– Ну, оттуда Вы их уже сами доставать будете.

– Господа! – раздался жалостливый голос губернского секретаря Ситникова. – Не могу больше!

Из носа его текла кровь, и глаза были красные, что белков не видать. Сколько же он держался? Все сражение и совещание перед ним!

– Ох, поберегите себя, Станислав Юрьевич! – испуганно сказал Ланжерон. – Благодарю сердечно за службу.

Дост Мухаммед же снял с пальца тяжелый золотой перстень с крупным рубином и вручил его манихею.

– Берите, берите, сам хан дарит, – разрешил генерал. – И друзьям, и детям потом хвастать будете, если не продадите.

Ситников с поклоном принял украшение и на глазах у афганского правителя надел его. Мне показалось, что даже в крайней нужде Стас его скупщикам не отнесет.

Снова дорога тянулась меж могучих горных хребтов. Интенданты при первой возможности набирали в бочки воду, Нестор Павлов, серый от усталости, разъезжал вдоль колонны и грязно ругался от того, что пьют солдаты ее без кипячения. Уже начались случаи поноса, но поделать с этим ничего было нельзя: в этих негостеприимных местах лишнего дерева на дрова было не найти. Сипахи собирали, не чинясь, засохшие лепешки навоза, которым и топили редкие костры. Доброго топлива хватало только на котлы на колесах, в которых кашеварили на всю армию сразу. Хан и это подметил, приказав зарисовать конструкцию.

– Хочу я такую армию, – вздыхал он при мне.

Толмач Али был при нем уже постоянно, а Дост Мухаммед просил и меня быть рядом с ним для разговоров. И иногда улыбался, ловя подозрительные взгляды Сержа, что порой приезжал повидаться, если не был в разъездах.

– Такая армия строится долго, – ответила я. – Больше ста лет назад царь Петр создавал ее, но даже он имел наследство от своего батюшки, который и начал это.

– За один год не построишь, – согласился хан. – Но я знаю, как воевать против нее.

Здесь мне стало интересно, и я попросила его озвучить свои мысли.

– Я не стал бы, как Мир Махмуд, выходить против нее на простор. Моя страна богата местами, – Дост Мухаммед обвел рукой окружающие нас горы, – где малый отряд может разгромить большую колонну. Нужно больше ружей и много засад. Кидать вниз камни, не дать построиться. Ваши солдаты хороши, когда они стоят плечом к плечу.

В самом деле, легко было представить, что из-за утесов, которых здесь в избытке, вдруг начнут стрелять меткие воины. Одной сотни хватит, чтобы убить тысячу и отступить, а затем и повторить в другом месте.

– Это подлое, но правильное решение, – согласилась я. – Но, даже не будучи человеком военным, могу предложить противодействие.

– Интересно, – сказал хан, выслушав перевод.

– Армия может двигаться не торопясь, устраивая по всему пути небольшие форты с магазинами… с припасами, – Али кивнул, поняв незнакомое слово. – Из этих фортов можно держать всю округу.

Дост Мухаммед подумал и все же возразил:

– Я смогу вырезать такие форты, ведь много сил там не разместишь.

– Можете, но если их будет много, то это будет трудная война, в которой Вы будете слабой стороной.

Хан снова погрузился в свои мысли, он явно искал ответ к этой задаче. Меня изумляло то, что он, в отличие, например, от бухарского эмира, не рассчитывал на чужие штыки, русскую экспедицию он принимал как средство для установления своей власти. Но держать ее Дост Мухаммед хотел своими силами, чтобы не зависеть ни от кого, не исполнять чужую волю.

Калат сопротивления не оказал. Тело Мир Махмуда среди павших в сражении найдено не было, не оказалось его живого и в столице. Более того, здесь он и не появился. Дост Мухаммед запретил грабежи, оставил в городе две тысячи своих всадников и одного из приближенных – из кызылбашей, что был грамотен и привычен к управлению. Белуджи толпами присягали новому правителю, но хан не обманывался в их настроениях, понимал, что при малейшей слабости эти люди взбунтуются. Армия получила три дня отдыха, она отсыпалась и отъедалась. Русские солдаты с удивлением смотрели на изобилие фруктовых садов, таких плодов большинство из них никогда не видело. Офицеры запрещали обрывать деревья без спроса, и тогда началась мелкая торговля, сломавшая отчуждение между покорителями и побежденными. Белуджи пуштунов ненавидели, но к гостям с севера отнеслись с любопытством и даже приязнью. Во всяком случае печальных происшествий за все время стоянки не случилось.

Картина повторилась и в Хуздаре, что расположился на берегу реки Джхал. В этом время года она была почти сухая, а весной должна была превратиться в бурный поток, питаемый снегами, таявшими в горах.

Бела же разочаровала. Воодушевленная рассказами о том, что город этот основан самим Александром, я рассчитывала увидеть величественные здания и какой-то греческий след, но нет. За прошедшие две тысячи лет от древности не осталось ни единого кирпича или камня, убогие лачуги не могли порадовать глаз, как и нищие жители.

Армия набрала ход, и уже через три дня перед нами предстала чудесная картина – берег океана. Широкие, могучие волны накатывали на песок, шумели и ревели, разбиваясь о него. Даже я, много раз видевшая море, путешествовавшая по нему, была поражена этой воистину демонической силой. Не сравнить прибой где-нибудь в Италии с этой необузданной мощью. Ланжерон не мог не дать своим солдатам даже не отдых, а возможность порезвиться в волнах. Дост Мухаммед тоже оказался впечатлен, он не стал разоблачаться, как русские плутонги, но прямо в своей одежде зашел в воду и умывал ею лицо, шепча молитвы.

Настроить войско на дальнейший марш оказалось сложно, слишком уж возбуждены были люди. Офицеры орали, ставили подчиненных, и те, нехотя, формировали колонны. А взгляды все равно притягивал он – океан. Смешным оказался случай с одним унтером, что напился соленой воды, и теперь ехал в телеге, мучаясь от жара. Нестор даже не ругался уже, бурчал только о глупости мужицкой. Я на это улыбалась, помня, что дворянин Павлов совсем недавно сам был беглым крепостным.

К солдатскому счастью, новый переход уложился всего в два дня, за который экспедиция перевалила отрог горного хребта и остановилась на берегу реки рядом с ее устьем.

– Инд, – сказал Али. – Это земля Синд, которой правят подлые Талпуры. Они захватили ее, отринув старшинство Тимур-шаха, правителя из Дуррани. Это было сорок лет назад.

– С ними тоже придется воевать?

– Не знаю, – пожал плечами кызылбаши. – Сначала Тимур-шах разбил их, но они снова взбунтовались и во второй раз победили его. Здесь их мало, они селятся выше в долине Инда, земля там родит очень хорошо.

– Тут будет мой город, – сказал Дост Мухаммед, дождавшись прихода Ситникова. – Я выполнил то, что обещал – вы дошли до океана. Вы исполнили свое, даже больше, чем я ожидал. Здесь я заложу город и большой порт. Отсюда товары пойдут на север. Искандера, ты рассказывала про дорогу из железа, что строят твои люди, про большие арбы, что паром толкают себя и могут перевозить товаров столько, сколько не возьмет самый большой караван. Мне нужна такая дорога.

– Это дорого, хан, – подумав сказала я. – До Бухары она строится, дальше… Направляйте послов в Петербург, но они должны найти слова, чтобы убедить моего царя в выгоде такой стройки. Я ее вижу.

Дост Мухаммед кивнул. Выгода же была очевидна. Построить прямой путь от севера Индии до Петербурга и его портов – это огромные прибыли. Чем везти груз вокруг Африки, его можно доставить сюда и поездом отвезти в устье Невы, откуда уже распространять по Европе. Выигрыш по времени получается значительный. Пусть верста паровозом и стоит дороже версты кораблем, но время…

Хан посмотрел на деревню, мостившуюся к реке и океану, на ветхий, уже покинутый форт необычных обводов, на разрушенное здание, построенное явно европейцами[5], и спросил:

– Как называется это селение?

– Колачи[6], мой хан.

– Карачи… Здесь будет город Карачи.

[1] Ходжакский тоннель был построен англичанами только в конце XIX века.

[2] Рхамбакия упоминается в описании похода Александра Македонского в Индию в 325 году до н. э.

[3] Бегляр беги – титул калатских ханов.

[4] Кавалерийская тактика, появившаяся с развитием огнестрельного оружия: легкая конница подъезжала к выстроившемуся противнику, делала залп из ручного оружия и отходила на перезарядку, давая место для стрельбы следующей линии.

[5] Первая английская фактория была построена в 1799 году, но была покинута из-за сопротивления семейства Талпуров, правившего Синдом.

[6] По легенде в устье Инда поселилась рыбачка Май Колачи, вокруг ее дома выросла деревня. Впервые в европейских документах название упоминается в 1742 году, когда здесь потерпело крушение голландское судно «Риддеркерк». В реальной истории древня стала превращаться в город Карачи после аннексии Синда Британской Ост-Индской компанией в 1843 году.

Глава 4

Все же афганцы давно потеряли власть над этими землями и в определении местоположения ошиблись. Река, которую приняли за Инд, называлась Малир, а та, что местными именовалась Индас, впадала в океан основным руслом южнее почти на сто верст, и устье ее было совсем непригодно для заложения города. Дельта Инда растекалась на десятки рукавов, образующих болотистые острова. Когда-то и там был древний портовый город, но о нем остались только воспоминания и рассказы жителей прибрежной деревни, ведающие о несметных богатствах, что так и остались запрятанными где-то среди мангровых зарослей.

– Все это воды, которые несет Индас, – сказал старый белуджи, вызвавшийся быть проводником в ознакомительной моей поездке по окрестностям.

Жаркий, влажный воздух ощущался кожей, мгновенной становившейся липкой от пота. Соваться в это буйство зелени совершенно не хотелось. Нестор категорически запретил экспедиции в дельту, описав все прелести малярии, коя там точно в изобилии. Хан же заинтересовался сведениями о том, что по Инду можно подняться до реки Кабул, что протекает через столицу Афганистана, и многие стали задаваться вопросом, а не проще ли было тогда не тащиться через горы, а спуститься по воде. Но нет, нашлись сипахи, выбитые сикхами из Кашмира, рассказавшие, что река эта для судоходства совсем непригодна: множество порогов, больших камней и даже водопадов. Тем более что пришлось бы вторгнуться в земли, захваченные Ранджитом Сингхом[1], связываться с которым опасался сейчас и Дост Мухаммед.

Экспедиция стояла в Колачи уже две недели, разбив огромный лагерь на берегу Малира. Рыбаки сразу же сориентировались и наладили торговлю уловом для белых солдат, и стоил он такие копейки, что интенданты лишь вздыхали – в другой раз можно было бы нажиться на такой дешевизне. Только с Ланжероном никто шутить не смел, он сразу дал понять, что не потерпит воровства. Не в такой дали от дома.

Одной рыбой, конечно, сыт не будешь, но слухи о большой армии, что желает кушать каждый день, разлетелись по окрестностям, и уже через несколько дней появились первые купцы, наладившие подвоз и мяса, и риса, и еще каких-то круп, ранее многими не виданных. Отдельным расходом стали фрукты, хотя популярностью они не пользовались. Солдатские животы скучали по обычным грушам и яблокам, а мне понравились и манго, и желтые сладкие бананы, а уж доступность ананасов привела в полный восторг. Другие бананы – с красноватой кожурой – были приняты хорошо, их обжаривали, смешивали с крупами и мясом, получалось сытно и вкусно. В таком виде они напоминали суховатую картошку, которую, впрочем, тоже мало кто из рядовых жаловал и по сей день.

В то время как армия отдыхала и отъедалась, начальство строило дальнейшие планы. Пока все они сводились к одному – каким-то образом добраться до Бомбея и захватить этот важнейший на западном побережье порт. Другое предложение заключалось в стремительном марше к Дели, столице империи моголов, что формально утвердило бы заявку на власть над всей страной. Правда, здесь крылась загвоздка: делийский падишах Акбар Второй на своем троне сидел исключительно в качестве водевильной декорации, не имея никакой власти. Всем заправляла Ост-Индская компания, а ее главный форпост находился далеко на востоке – в Калькутте. И получалось, что занятие Дели не несло бы никакой существенной пользы, а вот Бомбей лишал бы англичан удобного порта, контролирующего огромные территории вокруг.

Штаб и так, и этак крутил варианты путей до Бомбея. Полковник Некрасов уже начал плести новую паутину соглядатаев, и мой Серж, пробыв неделю со мной, вновь умчался в какие-то дали. С ним в отряде ушли трое пуштунов, хоть как-то говорящих на местном наречии, и один белуджа, сносно знающий и пушту, и урду, распространенный в Белуджистане и Пенджабе, и английский. Этот человек, назвавший себя Парвизом, успел послужить в сипаях у британцев, сбежать от них и осесть на берегах Инда. Англичан он ненавидел неистово, чем вызвал во мне понятную симпатию. Серж по-английски объяснялся хуже, чем на французском, но за время нашей разлуки успел его подучить. «Чем еще было заниматься на границе с персами!» – смеялся он в ответ на мое удивление.

Единственное, что из английского ценил Парвиз – «Смуглая Бесс»[2] – британский мушкет в его индийском, укороченном варианте. Надежное и вполне точное оружие, выдававшееся сипаям на службе Компании, утекло из арсенала вместе с хитрым солдатом. Фатов же обзавелся казнозарядным ружьем, только полковые мастера спилили часть ствола, чтобы удобнее было пользоваться верхом. Имея еще два револьвера, гусар теперь являл собой грозную силу! Сипахи-пуштуны расстарались и раздобыли новые пистоли для себя, замучив Некрасова своим нытьем. Не знаю, где Николай Алексеевич нашел три экземпляра, но своим новым людям их вручил, как и горсть патронов. Я знала только, что отдарились афганцы богатыми саблями и кинжалами.

И теперь супруг мой развлекался где-то в разведке, а я скучала по нему, волновалась и купалась в водах океана. Компанию мне составляли Яэль и Александр Павлов, не считая охранников. Обычно мы отъезжали на несколько верст от лагеря, на берег, где в песке прятались черепахи. Там, скинув одежды, две женщины и один странный мужчина бросались в волны. Жидовочка совсем не умела плавать, поэтому далеко не заходила, а я, пробившись через пенные буруны, загребала подальше, и позволяла воде подхватывать тело, качая его вверх и вниз. Но однажды это чуть не закончилось трагедией.

Как обычно, я поднырнула под волну, а когда выплыла и обернулась, чтобы снова подзадорить Яэль: мол, плыви ко мне, то с удивлением и ужасом осознала, что за те несколько мгновений, что я была под водой, каким-то образом умудрилась удалиться саженей на сорок от берега! Но самое ужасное было в том, что мне никак не удавалось выплыть обратно. Руки мои гребли изо всех сил, однако я все равно оставалась на одном месте. Дыхание перехватило так, что оказалось невозможным даже позвать на помощь. Усталость заливала тело свинцом, ум зашелся в панике, и в голову пролез заискивающий шепоток: «Сдайся, нет смысла сопротивляться, глубина примет!»

Неимоверным усилием воли мне удалось взять себя в руки, лечь на спину и расслабиться. Соленая вода сама держала меня на поверхности, следовало лишь чуточку помогать ей, но это не могло помочь приблизиться к берегу! И тут я услышала голос.

Кричал смуглый мальчишка, он плыл чуть в стороне от меня и сейчас активно махал рукой, призывая к себе. Стараясь не делать резких движений, сохранять расслабленность в членах, я погребла к нему. К приятному моему удивлению, расстояние между мной и мальчишкой быстро сокращалось, то есть на месте меня больше ничего не держало. Когда я была уже рядом, он показал в сторону, требуя, чтобы я плыла за ним. Но направился он не к берегу, а вдоль него и только потом повернул. Я очень хотела крикнуть, что уже пробовала это, что ничего не получается, но внезапно поняла, что вожделенный песок с каждым гребком начал приближаться! Теперь все мое внимание сосредоточилось на мельтешащих передо мной ногах мальчика и его голом заде, то и дело выныривающем из воды, и когда своими стопами я почувствовала твердое дно, то сил моих хватило только на то, чтобы выбраться на пляж и рухнуть в изнеможении. И то, что мое тело сейчас рассматривал улыбающийся подросток, меня ничуть не смущало. Хотелось плакать от счастья.

– Саша, что случилось? – подбежал Тимофей и укрыл меня большим платком.

Сразу ответить я не смогла, не хватало дыхания.

– Не знаю. Словно злая сила тянула меня от берега. Чуть не утонула. Мальчишка спас.

– Он что-то кричал, показывал в море, но мы не поняли. А потом бросился в воду и поплыл. Ты же плаваешь, что рыба!

– Сама не понимаю.

Мальчик тем временем прикрыл свою наготу и с любопытством уставился на меня.

– Колдовство? – спросил Тимка.

– Может быть. Но вот он точно знал, что делать, поэтому не думаю. Что-то в природе здешней есть такое, что мы не ведаем. А он тут живет, понимает больше. Хочу тоже понять. И наградить бы надо мальчонку. Уже совсем с жизнью простилась.

Я оделась, позвала Яэль и Павлова и жестом велела маленькому белудже ехать с нами. Тот неуверенно оглянулся по сторонам, но принял доброжелательные улыбки за хороший знак, и позволил Аслану усадить себя в седло. Поездка на настоящем боевом коне перед всадником, увешанном оружием, вызвала в туземце бурю восторга. В лагере я велела найти Ситникова, и уже спустя несколько минут получила объяснение странному происшествию.

– Это такое течение, госпожа, – говорил двенадцатилетний Хафиз. – Море посылает волны на берег, потом они убегают обратно в море. Но иногда вся вода не может быстро уйти, собирается в такое течение в одном месте. Нельзя ему сопротивляться, самый сильный пловец не пересилит его. Но оно не широкое, если тебя уносит в море, надо отплыть на двадцать шагов в сторону и возвратиться на берег.

– Я там купалась много раз, но не было там течения.

– Никто не знает, где оно возникнет, госпожа. Сегодня есть, завтра нет.

– Ты спас меня.

– Ты красивая, госпожа. И чужая. Чужие часто гибнут по незнанию.

– Я хочу отблагодарить тебя. Что ты хочешь? Серебра?

Мальчик помялся и выпалил:

– Я хочу саблю!

Слышавшие этот разговор по-доброму рассмеялись. Кто-то принес из обоза гусарскую саблю из запасов – простую, но из хорошей стали. Хафиз вцепился в нее, не смея поверить своему счастью. И, получив слова благодарности, рванул из лагеря так, что и пяток его в мельтешении рассмотреть нельзя было. А я велела рассказать о том, что сообщил мальчишка, по всему войску, чтобы каждый солдат знал, что делать.

Через час Хафиза привез разъезд. Мальчишка сидел хмурый, сабли при нем не было. Оказывается, казаки увидели аборигена, сжимающего в руках уставное русское оружие, и задержали его. Я посмеялась и попросила отвезти незадачливого своего спасителя домой верхом. Чтобы все соседи обзавидовались.

Еще через три дня дозоры заметили чужие войска. Всадники в цветастых одеждах приближаться опасались, наблюдали издалека. К ним тоже никого не посылали, а лагерь подняли по тревоге. К этому времени он превратился в настоящее укрепление, успели вычистить и обжить старый форт, затащив на его стены четыре пушки. Оборона теперь опиралась на две этих фортификации, поддерживающих друг друга, и представляла собой крепкий орешек для любого неприятеля.

Жители Колачи попрятались по домам, умоляя не устраивать битву прямо в их городке. Генерал Ланжерон и не собирался допускать сражения среди теснящихся домов, рассчитывая на бой в предполье, если таковой случится. Но пока никаких враждебных действий чужаки не предпринимали.

Все прояснилось еще через два дня, когда к частоколу лагеря подъехал гонец. Он громко что-то вещал на незнакомом языке, и его никто не понимал, пока не прибежал запыхавшийся Ситников. Губернский секретарь нервничал, но был вынужден взгромоздиться на свою кобылку и направиться вместе со штабным капитаном для налаживания взаимопонимания. Уже через четверть часа было доложено, что прибыло войско княжества Синд во главе с самим его правителем Рустамом Али Ханом.

– Что же, разговоры – они часто лучше выстрелов, – усмехнулся Александр Федорович. – Проедемте, Александра Платоновна, полковника Некрасова с собой тоже берем, как всегда.

И, конечно, с делегацией выехал и Дост Мухаммед. Я искренне надеялась, что он не станет делать глупых заявлений. В конце концов, русская экспедиция уйдет отсюда, а ему придется поддерживать свою власть в сотнях верст от собственной столицы. Без наших пушек сделать это будет чрезвычайно сложно.

Место для переговоров подготовили хозяева этих мест – люди хана Рустама. Они выстлали коврами большой участок утоптанной земли, приготовили блюда с фруктами и кувшины с напитками. Словно признавая за нами силу, хан белуджей и синдхов не стал демонстрировать превосходство, во всяком случае, подушек хватило на всех. Ланжерон, старчески кряхтя, устраивался долго, все это время ныне правящий Талпур смотрел на него молча. Только после ритуального омовения рук, начались разговоры.

– Приветствую блистательного хана, – сказал генерал.

Рустам-хан изумился тому, что понял чужую речь.

– Нам не понадобятся толмачи, – продолжил Ланжерон и показал на Ситникова. – Сын Мани даром своим позволит обойтись без них, но он не сможет светить им до заката. Поэтому предлагаю не разливать слова, а сразу же начать нужную беседу.

– Вы вошли в мои земли с оружием в руках, – мрачно ответил хан. – Вы привели с собой моих врагов пуштунов. Я хочу, чтобы вы ушли.

– Эти земли всегда принадлежали нам, – парировал другой хан – Дост Мухаммед.

– Мои предки разбили твоих при Шикарпуре[3].

– Времена изменились.

– Мои всадники и пушки готовы отстоять мою землю!

– У меня тоже есть пушки.

– Хватит! – рявкнула я. – Сцепились, как два петуха.

Оба правителя, магометяне, изумленно посмотрели на меня. Если Дост Мухаммед давно уже смирился с моей волей и властью, то Рустам-хан был основательно фраппирован.

– Наше войско идет на Бомбей. Цель наша – выгнать оттуда англичан. И мы это сделаем, уважаемый Рустам Али, даже если придется пройти через твою армию. Мои люди закалены в походах, они стояли, не дрогнув, под пулями и ядрами армий, которые не чета твоей. Но наша цель – не твое княжество, а англичане. Я хочу сбросить их в море, чтобы ни одного из них не осталось во всей Индии.

На лице правителя Белуджистана, вернее, этого самого Синда, одна эмоция сменялась другой. На меня он глядел не столько с удивлением теперь, сколько с презрением.

– Кто ты, женщина? Почему ты, сосуд греха, говоришь со мной?

Мне даже стараться не пришлось, Свет вырвался из самого моего нутра и дурной волной ударил по этому Рустаму. Среди нитей его страхов я увидела главное.

– Я та, которую зовут Белой Ведьмой. Та, кого прозвали Плачущей Девой. Пророк мой дал мне силу, и я не премину воспользоваться ею на своем пути.

Рустам Али Хан боялся. Не меня, не Дост Мухаммеда.

Он боялся и не за свою жизнь, нет. Не знаю, каким он был правителем, но в завтрашний день заглянуть умел.

Талпуры взяли власть в своем княжестве железом, но сейчас с юга на них давили свинец и золото. Английские войска стоят на самой границе, и сколько им понадобится времени, чтобы собраться для решительного удара – Бог весть. И Рустам-хан боялся, что он окажется последним независимым правителем Синда.

Я усилием воли озарила его другим своим талантом, заставляя обдумать мои слова, основываясь на этом страхе. Сама же взяла кусочек порезанного ананаса и отправила его в рот. Не сравнить вкус свежего этого фрукта с тем, что, бывает, подают в Петербурге из оранжерей.

– Вы и пуштуны пойдут на Бомбей? – спросил Рустам-хан.

– Пуштуны останутся здесь, – ответил генерал. – Они исполнили свой договор с нами, мы не можем препятствовать им в их праве. Если мы не договоримся, мое войско будет защищаться вместе с ними. Но я хочу договориться. Уважаемый Дост Мухаммед, что ты хочешь? Весь Синд?

Пуштунский хан проявил благоразумие. Все же не зря я полагала его дельным человеком и дальновидным правителем.

– Это порадовало бы меня, но нет. Я не хочу провести всю жизнь, воюя за земли, которые не могу удержать. Мне не нужна даже вся земля по эту сторону Инда. Мне нужно это место и правый берег на день пути. Я поклянусь не чинить препятствий для твоих караванов, Талпур, но мне нужен этот город, где будет большой порт. И товары, в том числе твои товары, Талпур, поедут на север в далекую страну, из которой пришли эти люди. И это будут не караваны из верблюдов, а повозки, двигающиеся по дороге из железа, которые двигают железные кони, не знающие усталости. И на всем пути ни один разбойник не посмеет даже посмотреть на них.

– Дорога из железа? – усмехнулся Рустам-хан. – Ты настолько богат, что готов выстлать дорогу железными плитами?

– Нет, – улыбнулась я в ответ. – Дорогу буду строить я. Как построила у себя в стране. И тот путь, что делается за месяц, теперь занимает три дня. Ты можешь мне не верить, но я построю эту дорогу. И по ней пойдут товары. Или солдаты.

– Сколько времени займет постройка такой дороги? – задумчиво спросил хан.

Вопрос показался мне с подвохом. Или его заинтересовал новый торговый путь, который не будет контролироваться Компанией, или Рустам высчитывал время, которое у него есть для разгрома пуштунов.

– За три года это будет достаточно надежный путь, – решила ответить я честно. – Не лучший, но работающий. Постепенно он будет улучшаться, и движение по нему станет легким и быстрым.

Хан склонился к старому советнику и несколько минут перешептывался с ним, иногда косясь на меня. Мне же показалось, что я угадывала их мысли. Княжество это сейчас оказалось под угрозой захвата англичанами, да и с севера у него сильный и беспокойный сосед – Пенджаб. На востоке вдруг появились афганцы, пришедшие с непонятной и очень сильной армией. И не сказать, что страна эта купается в богатствах, ведь даже в таком удобном месте до сих пор не построили приличного города и порта. Пусть нынешний Колачи жители и считали именно городом, но по моим меркам эта было просто разросшаяся деревня. А ведь даже если просто посмотреть на карту, то преимущества положения очевидны! Поэтому и пытаются здесь утвердиться европейцы. Пока Талпурам удается их сдерживать, но долго ли они смогут сопротивляться?

– Вы требуете от меня отказаться от моих земель. Что я получу взамен? Вы хотите выгнать англичан, но что будет после них? Снова утвердятся моголы из Дели? Мне они не нужны. Да и правители захваченных красными мундирами княжеств не встретят вас радостно. Они лишены власти, но получают от англичан подачки, им плевать на свои наделы и свой народ. Бедняки идут в сипаи, потому что тем самым спасаются от голодной смерти, а христиане делают все, чтобы таких было все больше. Ты знаешь, женщина, как хитро и вероломно англичане получают солдат, не тратя на то своих денег? Я тебе расскажу. Они предлагают набобу договор о защите, набоб платит деньги за это, на которые нанимаются сипаи из его же людей. Получается, что набоб сам платит за то, что красных мундиров становится все больше. А потом этого или следующего набоба просто отстраняют от власти, предлагая ему содержание. И все, очередное княжество становится христианским. Сможешь ты это победить?

Что-то подобное мне рассказывал Некрасов, вот сейчас как раз он и кивает на эти слова головой. Я же восхитилась красотой этого наглого предприятия. Все же англичане – гении коммерции, раз даже войну и захват они ведут за деньги покоряемых.

– Меня направила сюда воля Мани, хан. Предыдущий император, последователь моего Пророка, сказал, что мне нельзя не идти в этот поход. Его сын, тоже манихей, сказал, что мне нужно идти. Это были их таланты. Мани дважды явил свою волю, поэтому я здесь. И поэтому я верю в то, что смогу.

Седой старик снова что-то прошептал своему правителю, тот внимательно его выслушал и кивнул.

– Я услышал сегодня многое. Мне надо это обдумать. Все это время пушки будут молчать. Встретимся завтра тут же в полдень.

Станислав Ситников облегченно выдохнул и упал там, где сидел. Рустам-хан удивленно посмотрел на него, а Дост Мухаммед что-то сказал на понятном обоим языке. Князь Синда поцокал языком, снял один из своих перстней и сам вложил его в ладонь ошарашенному переводчику.

– Так наш секретарь целую коллекцию колечек с дорогими камешками соберет, – рассмеялся Ланжерон.

– Будет, что пропить, – согласился полковник Некрасов.

– Не пропью! – просипел Ситников.

[1] Ранджит Сингх – махараджа Пенджаба, основатель Сикхской империи в Пенджабе, которой правил с 1801 по 1839 годы. Империя практически сразу же начала распадаться после смерти махараджи, что привело к ее быстрому завоеванию Ост-Индской компанией, несмотря на доверительные отношения с англичанами, установленные Ранджитом при жизни.

[2] «Brown Bess» – британское ружье образца 1722 года, «Мушкет сухопутного образца», калибром 19 мм. На вооружении в разных модификациях стояло до 1860-х годов. Британская Ост-Индская компания заказала в конце XVIII века упрощенный и укороченный вариант этого мушкета, который впоследствии был принят в качестве пехотного для всей армии.

[3] Битва при Шикарпуре – сражение в 1786 году, в котором войска династии Талпуров разбили войско афганского правителя Дурранийской империи Тимур Шаха, утвердив свою власть над Синдом и прекратив вассалитет.

Глава 5

Переговоры длились больше недели. Каждый день обе делегации собирались на разостланных коврах и пытались прийти к взаимоприемлемому решению. Мне все стало ясно на второй день, когда оба хана принялись яростно торговаться. То есть Рустам уже принял решение и теперь старался выбить себе лучшие условия. Его уступчивость объяснялась просто: все той же опасностью, которая нависла над княжеством Синд. Ведь и на удобном побережье он не держал больших сил, не строил приличный город по одной причине – он боялся прихода англичан, а сил сдержать их не было.

К тому же у хана имелась еще одна проблема – его младший сводный брат Али Мурад, которому в кормление был передан город Хайрпур на северо-востоке. И этот юноша усиленно интриговал против родственника, заигрывая с Компанией.

– У него подданные – потомственные ткачи и шелкопряды, – горячился Рустам. – А что делают христиане? Они завозят свои дешевые ткани, разоряя ремесленников. Народ нищает, злится на правителя, и тому приходится подписывать договор с Компанией. Али готов продать и свою вотчину, и все княжество за английское серебро!

О том, что договориться получится, говорило и то, что армия Синда, объев траву по всей округе, ушла почти вся. Осталась только артиллерия, не слишком сильная, но имеющая вес. И вот с ней случилась интересная история.

Полковник Петров не удержался, напросился посмотреть синдские пушки и такое разрешение получил. Сами орудия у него особого восторга не вызвали, но нашлось и то, что ввергло артиллериста в ступор.

– Это же ракеты! Как они тут оказались?

Я тоже с интересом рассматривала странные предметы, коими были вооружены синдхи. Больше всего это напоминало длинные колбасы, нанизанные на палки, к некоторым из которых были приделаны длинные лезвия. Один из туземных офицеров, чье лицо украшали воистину монументальные усы, милостиво изволил продемонстрировать, как работает это странное оружие.

Солдат воткнул палку в землю, поднес тлеющий трут к запалу и отскочил в сторону. Огонек добежал до «колбаски», исчез в ней, и вдруг снизу вырвалось пламя, и эта ракета со свистом унеслась в даль, оставляя за собой дымный след. Изрядно пораженная я наблюдала за полетом этого снаряда, а он на приличной дистанции вонзился в землю, вызвав небольшой пожар в сухой траве.

– Настоящая ракета! – удивлялся Петров. – Странно видеть здесь изделия господина Конгрива!

– Что за Конгрив? – спросила я.

– Мистер Уильям Конгрив, создал вот эти штуки, которыми англичане сожгли Копенгаген пятнадцать лет назад[1].

Мне стало еще интереснее. Ситников сейчас отдыхал, и требовать от него озарения не вышло бы никак, поэтому я попросила кызылбаши Али выступить толмачом. Местное наречие он знал прекрасно, поэтому и переводил сносно.

– Это подлые христиане украли наш секрет, – ярился усатый джорки.

Джорки – так эти солдаты, управляющиеся с ракетами, называли себя.

– Мы делаем их уже сотни лет! Эти, – он показал на свой арсенал, – родом из Майсура, с железными стенками. Ими майсуры разбили большой отряд англичан много лет назад[2]!

Полковник был впечатлен. Он принялся с жаром доказывать, что нам нужно закупить как можно больше такого припаса, а еще лучше – научиться делать самостоятельно. Я и сама задумчиво осматривала новое оружие, прикидывая, что тут можно придумать. Устройство оказалось примитивным до жути: жестяная банка, наполненная порохом почти полностью, только в центре пустота. Которая и рождала тягу, как объяснил синдх. Длинное лезвие из дурного железа я бы убрала сразу. Ведь понятно, что главной угрозой от ракеты должно быть не копье на конце, а бомба! И надо придумать, как бы сделать это устройство более точным. Индийцы добивались результата одновременным залпом огромного количества этих шутих, но каждая из них летела именно что в направлении, а не в цель. Запустил по Воронежу, а попал в Саратов. И почему-то порох в качестве движущей силы мне совсем не нравился. Его и так всегда не хватает.

Я попросила пустую банку, не заполненную еще, и отправилась с ней к артиллеристам. К пушкам было приписано два инженера для починки орудий, но они и зелье сварить могли при необходимости. С обоими познакомиться довелось давно, и мы даже несколько раз говорили обо всяком техническом. Оберы получили хорошее образование и вполне могли бы претендовать на место в моем «Курятнике» по живости ума.

– Порох жалко на такую забаву тратить, – поцокал языком поручик Степовой. – И тягу он дает посредственную. Тут бы другой состав.

– Каким мы над комендантом в Кронштадте пошутили? – спросил поручик Дегтярев.

– Может, и его.

– Что за состав? – насторожилась я.

– Баловство, – махнул рукой первый инженер. – Смешали селитру с сахаром для смеха, чтобы чай кислым у майора стал. Тот глотнул, стал плеваться и орать. Сахарницу в печь кинул, так оно там так пыхнуло, что створку выбило. Мы уж думали, что порох новый изобрели, но не взрывается он. Горит шибко – это да.

– А ну-ка оба смотрим мне в глаза!

Ох, как же я соскучилась по такому озарению! Обоим поручикам пришлось вспоминать весь тот день, когда несчастный комендант вместо сладкого чая хлебнул кислятины. Зато после осознания задания они с жаром приступили к делу. О пустых жестянках и селитре я договорилась, сахар поручики нашли сами, тут он был удивительно дешев.

Окончательного решения по переговорам пришлось ждать два дня после того, как все сложные вопросы были вроде как решены. А все дело в том, что Рустам-хан, с небольшой свитой допущенный в лагерь, увидел парочку закадычных каторжан – Бондаря и охотника Мартына. Сия парочка как раз устроила себе занятие в стрельбе, и князь Синда проявил живой интерес к их ружью. После же выпросил обоих с собой на охоту для проверки практической пользы удивительного мушкета. Звали и меня, но я отказалась, осталась ждать мужа.

Когда же охотники вернулись, хан объявил, что готов подписать должный договор с братом своим Дост Мухаммедом, а еще предложит экспедиции удобный путь для движения к Бомбею.

Синд и Афганистан по условиям соглашения объявляли о вечном мире и добром союзе. Рустам уступал Дост Мухаммеду берег у Колачи, взамен вытребовал себе десять лет провоза товаров без пошлин и право пользоваться торговым путем на север. Мужчины поклялись о соблюдении договоренностей на Коране, закрепив тем самым обоюдную клятву.

Что ж, обоим тут была выгода, нам же надо было решать свои проблемы. Путь на юг предстоял сложный. Очевидным было бы пройти через дружественный теперь Синд и вступить в княжество Кач на севере Гуджарата. Оно совсем недавно попало под протекторат Ост-Индской компании, и английских войск там расквартировано было мало. Столица Бхудж формально оставалась под управлением махараджи Дешалджи Второго, пусть все его решения и согласовывались теперь с британцами, но главный лагерь красных мундиров остался западнее – за городом Анджар.

– Места там для похода не очень удачные, – рассказывал вернувшийся Серж.

Уходил он в компании четырех человек, но вернулся с двумя спутниками. Один пуштунский сипах погиб, второй был оставлен раненым в безымянной деревне.

– Очень влажно, но скоро сырость сменится засухой. Словно и нет там хорошего времени года. Или болото, или пустыня. Нам удалось дойти до города Лакхпат, но он сильно разрушен. Сказали, что было недавно сильное землетрясение[3], и даже только построенная крепость частично осыпалась. Англичан там нет, и близко их никто не видел, но в столице княжества есть отряд в двести штыков при двух пушках. Главные силы западнее, в Анджаре, там по слухам тысяча инфантерии и сколько-то кавалерии. Лазутчика наняли, должен собрать сведения. Сама страна очень бедная, от гнева Божьего еще не оправилась.

– Не хочется мне через эту Кучу армию направлять, – ворчал Некрасов. – Тащиться будем долго, успеют недруги силы подтянуть. Нам бы стремительный и неожиданный марш, но как тут пройдешь…

Мы втроем рассматривали карту и думали. До Бомбея почти тысяча верст по прямой, поход затянется и пройдет он по землям уже недружественным. Прорываться с боями не хотел никто. К тому же Гуджарат от Махараштры, где и расположился желанный порт, отделен Камбейским заливом – длинным и узким, но только обход его сулит недели пути без должного снабжения. Нет, должен быть другой способ.

Не знаю, как бы все сложилось, если бы Рустам-хан не увлекся мыслью отвадить англичан от своих земель. Устав выклянчивать у меня продать винтовальное ружье, отданное Мартыну и Бондарю, он напросился на военные советы. Синдхский князь после добровольной уступки побережья Колачи направил свои мысли в другую сторону: как бы урвать для себя что-нибудь другое вкусное, если есть возможность сделать это или за чужой счет, или воспользоваться большой дракой для того же самого. Присоединить Кач к Синду – такова была сладкая идея правителя, раз уж русская экспедиция решила устроить большой переполох.

– Я займу проход между Качским ранном и морем, выбью англичан из Анджара и укреплюсь там.

– Прямая атака на английский гарнизон? – высказал свои сомнения Александр Федорович.

– К тому времени ему будет не до того, – хищно прищурился Рустам. – Красные мундиры выступят на юг – ловить неизвестную армию.

Владетель Синда предложил план смелый, но имевший множество преимуществ. Хотя и происходящий из некоторых допущений. Первое – торговых факторий Компании в его княжестве нет, как нет их в Каче, поэтому море флот Его Величества Георга здесь не держит. Весь Камбейский залив сейчас – место тихое и хиреющее, как раз после строительства удобной гавани в Бомбее. Когда-то главным портом в этой части Индии был город Камбей, но его пристани забрал песок, намывавшийся за годы так, что вода отступила от берега. Новыми торговыми воротами стал Сурат, но теперь и он стремительно опустевал, ведь купцы ушли из него вслед за торговыми потоками.

Все это рассказал дородный синдх, приведенный ханом, что много раз со своим кораблем бывал в тех местах и знал их, как собственный дом.

– Английские паруса севернее Бомбея сейчас не встретить, – утверждал торговец. – Из него они уходят или на юг, или на юго-запад, чтобы обогнуть Африку. Войска же сейчас в большей части в других местах. Одни зализывают раны после войны с маратхами, другие готовятся к войне с Бирмой и Джатом, где им предстоит взять неприступный Бхартпур.

– Ты много знаешь, уважаемый, – сказал генерал.

– Я купец, господин, но я и глаза и уши хана.

Полковник Некрасов с интересом посмотрел на гостя, опознав в нем коллегу по «интендантской» службе. Я чувствовала, что толстяк сегодня же попадет в его цепкие лапы и не вырвется оттуда, пока не расскажет все, что знает.

Бедный Ситников!

– Поэтому твое войско, русский, должно захватить Сурат. Как только это произойдет, я вступлю в Кач и ударю по Анджару, даже не заходя в Бхудж.

– Но как я окажусь на той стороне пролива? – не понял Ланжерон.

Сказать, что все нервничали – это промолчать! Люди всматривались в горизонт, боялись даже облаков у него, ведь в каждом из них чудился парус. Русское войско страшилось. И большую его часть тошнило.

Надо иметь особый склад ума и исключительное здоровье, чтобы любить море. Не как красивую картину, а как путь, по которому можно странствовать. Большая вода испытывает смельчаков, рискнувших выйти на нее, и не только злыми штормами или артиллерийским огнем. Нет, банальная болезнь, вызываемая качкой, способна исключить из жизни самого крепкого солдата. На суше он твердой рукой держит ружье и готов встретить пушечное ядро штыком, а вот на палубе превращается в беспомощное существо, покрашенное в бледно-зеленый цвет.

Подготовка к кампании длилась месяц. Рустам-хан перемещал свое войско в большой тайне, но еще более секретным стал сбор кораблей. Наша армия попрощалась с пуштунами, лишь часть из которых напросилась следовать с ней, и поднялась по Инду на север, где князь изымал у купцов все, что способно плыть по океану и не перевернуться от легкого ветерка. Я до сих пор не понимала, как на эту авантюру согласился генерал Ланжерон, но вот-те ж! – он приплясывал от нетерпения, ожидая начала дела.

– Такого никто не ждет, Александра Платоновна! – смеялся француз. – Arrogance[4]! Графиня, все наше предприятие своим успехом нынешним обязано именно ей. Если действовать по учебнику, то ждет нас только катастрофа. Магазины? Обозы снабжения? Увольте! Как далеко мы от дома? Наглостью взяли Хиву, с ней же прошли Афганистан и сокрушили в одном сражении целое Калатское ханство. Даже Синд к себе повернули, показывая силу, которой не обладаем на самом деле. Но представьте себе марш по чужой территории, где у нас нет тыла. Нет, нужны неожиданные ходы, которые создадут иллюзию силы и растерянность у противника. И тогда его союзники и покоренные задумаются, с кем выгоднее быть.

– Рустам-хан именно об этом и задумался, – протянула я. – Увидел слабость противника в нас.

– Именно! Поэтому и план его безумный я принял. Не хочу отправлять вверенные войска в безнадежное путешествие, а вот ударить внезапно в подбрюшье – милое дело!

И теперь вереница кораблей тянулась рваной линией вдоль побережья. Любая встреча с английским флотом обернулась бы катастрофой, потому что многочисленная синдхская армада в военном смысле никакой силы не представляла. Часть судов вообще не была вооружена, а имеющаяся артиллерия вызывала грустную усмешку даже у простых солдат. Наши орудия перевозились на самой большой посудине, и сейчас она была самой зубастой. Во всяком случае, стрелять она могла теперь часто, зло, но исключительно в сторону противника, а не в него. Приспособить сухопутные единороги для морского боя не смогли даже изобретательные русские пушкари.

Творение артиллерийских поручиков Степового и Дегтярева к применению на деревянных кораблях было категорически противопоказано. Озаренные до крови из носа инженеры рьяно принялись за эксперименты и какого-то успеха добились. Синдхские джорки, во всяком случае, результаты оценили и даже приняли русских офицеров в свое своеобразное братство. Опыты продолжались долго, поручики сожгли себе всю растительность на лицах, мешая селитру и сахар в самых разных пропорциях и предавая их огню, но лучший эффект получился тогда, когда они додумались исходные ингредиенты растопить в пропорции два к одному. Застывшая смесь выдавала ровный столб пламени, а джорки подсказали, что поджигать утрамбованный заряд надо не снизу, а сверху, для чего и делается в нем вертикально пустота. От жестяных стенок снаряда получившееся вещество отделяли какой-то паклей, иначе корпус прожигался моментально. Случайный опыт подсказал добавить в смесь немного обычной ржавчины, из-за чего горение стало еще более злое.

Оружие получилось капризное, но дешевое донельзя. Дегтярев додумался приделывать в нижней части крылья «для опоры о воздух», и директриса полета стала даже предсказуемая. Естественно, никаких ножей к ним не приделывали, из-за них баланс нарушался, а польза была сомнительна, оголовок ракеты набили порохом и обрубками гвоздей. Испытания показали, что в трех случаях из четырех корпус при ударе о землю разрушался, пламя перекидывалось на бомбу, и происходил взрыв. Я предложила свое усовершенствование: в нижней части этой сладкой колбаски укрепить фитиль, чтобы он поджигался в любом случае, но на это времени не хватило. Сейчас в распоряжении артиллеристов имелось полторы сотни снарядов, к которым уже на кораблях из деревянных досок мастерили лафеты. Такие, чтобы одновременно можно было выстрелить шестью ракетами. Настоящие фойерверкеры на новшество косились больше с опаской, подозревая, что вреда от него больше будет своим же, а не противнику, и опыт англичан их не убеждал. Мое же мнение разделял и генерал: лучше иметь мало пушек и множество дешевых заменителей, чем иметь просто мало пушек.

– Шутихи эти сомнительны, но пусть будут, вдруг да пригодятся, – подвел черту под спорами Александр Федорович.

Его больше волновало то, что большую часть кавалерии пришлось оставить с ханом Рустамом, потому как на корабли лошади помещаться отказывались. Армия осталась почти без всадников, казаки, павлоградские гусары и пуштунские сипахи на время усилили синдхское войско. С другой стороны, и фураж стал заботой князя, что уже не мало.

И так все суда сейчас были заполнены солдатами, словно бочки солящимися огурцами. Морской переход ожидался коротким, погода тоже благоволила, шторма не предвещались. Страшно даже представить было , что могли бы наделать с перегруженными кораблями злые волны. Я заняла место рядом с Ланжероном и подумала, что снова разлучена со своим супругом. Он в компании с Парвизом и тремя десятками головорезов-синдхов отплыл раньше на маленьком двухмачтовом паттамаре – европейцы называли их дау[5]. Сработанный из тикового дерева он споро умчался на юг, унося Сержа в очередное приключение.

Смысл кампании был в следующем. Если двигаться по суше, то экспедиции пришлось бы пробиваться и через Кач, и через княжество Наванагар[6], находящееся на южном берегу залива. Затем обходить Камбейский залив – и все это по чужим землям. Морское путешествие срезало этот путь, фактически мы выходили в тыл тем английским войскам, которые постепенно стягивались к границе с Синдом. Не отреагировать на появление чужой армии в самом подбрюшье Западной Индии они не могли. На это рассчитывали Ланжерон и Рустам-хан, ведь последний и собирался воспользоваться суматохой.

Главное было в согласовании действий по времени. В штабе долго высчитывали, как скоро гарнизон в Анджаре узнает об атаке на Сурат, насколько быстро может быть принято решение выдвинуться на помощь, ведь каких-либо значительных сил в Наванагаре у Компании не было.

Паттамар-разведчик встретился эскадре совсем рядом с Суратом. Он на всех парусах мчался с докладом, и тот военного руководителя экспедиции порадовал. Я смотрела на палубу, но мужа на ней не видела. Остался, значит, негодяй, в городе, опять рискует! Вернулся Парвиз, он-то и доложил обстановку.

– Солдат в порту мало. Вся торговля ушла давно, у причалов дежурят стражники из маратхов, они толстые и ленивые. В самом городе не больше тысячи сипаев, при них только три десятка христиан-офицеров. Сколько-то есть при факториях. Вот план, Серг велел передать.

То, что супруг мой смог нарисовать куском угля на куске тряпки, за приличную карту не сошло бы, однако Парвиз тыкал в нее грязным пальцем с черным ногтем и рассказывал, где могут быть заставы, а какие места удобны для обороны и могут создать сложности. Особенность морского конвоя – невозможность быстро отдать команды, поэтому приходилось полагаться на изначально составленную диспозицию и порядок разгрузки, а также на умную импровизацию. Корабли шли вдали от берега, который почти и не видно было, чтобы не привлекать чужого внимания, теперь же взяли курс на близкую цель.

Высадка прошла ужасно.

Когда-то Сурат представлял собой главные морские ворота на западе Индии, его гавань считалась удобной и имела множество причалов. Англичане, пока не построили Бомбей, пользовались этим портом, но моголы постоянно напоминали им, что христиане здесь чужие. К тому же город не раз становился предметом спора между британцами и португальцами.

Сейчас от былого величия не осталось ничего. Половина гавани оказалась основательно заилена, пристани разрушены, поэтому выгрузка шла чуть ли не в воду. Изумленные стражники даже не успели поднять тревогу, их гонец оказался перехвачен затаившимися заранее людьми Сержа. И слава Господу, что появление эскадры явилось полной неожиданностью для гарнизона, ибо многих усилий для окончательного расстройства нашей армии и не потребовалось бы.

Корабли толкались, мешая друг другу, солдаты сыпались за борт и, ругаясь и плюясь, брели к берегу. Порох, конечно же, намокал, и значительная часть плутонгов оказывалась не способной к стрельбе. С большим трудом на пристань доставили пушки. Части судов пришлось подняться выше по реке Тапти и чуть ли не выбрасываться на сушу. Ланжерон мрачно молчал, а офицеры срывали глотки, пытаясь добиться хоть какого-то порядка. Спасло, наверное, то, что и англичане в этом глухом индийском углу излишне расслабились. Какая-то разведка объявилась лишь через час после начала суеты, а колонны в красных мундирах подошли к порту только к вечеру, хотя выгрузка началась еще в полдень. Считающаяся лучшей в мире линейная инфантерия не могла выстроиться в свою любимую формацию, зажатая среди тесных улиц, и бои переросли в интенсивные перестрелки с марша и быстрые сшибки в штыки. И здесь сказалась выучка русских солдат и их привычка к рукопашной: англичане не держали удар, расстраивая порядки. Впрочем, несправедливо будет называть противостоявшие нам войска именно что англичанами – по большей части они состояли из индийцев, облаченных в мундиры цвета разбавленной крови. Сипаи не отличались устойчивостью и сами по себе, а когда столкнулись с закаленными в боях воинами Императора Николая, то дрогнули сразу. Европейские офицеры не могли привести их к дисциплине, тем более что их отстреливали в первую очередь. На то был строгий приказ генерала Ланжерона, указавшего отставить любое благородство и цивилизационное родство.

Наиболее сильное сопротивление нашлось только у старого замка, построенного еще два века назад. Там собралось около ста подданных короля Георга, каждый из которых с изумительным фатализмом оставался верным долгу до конца. Если бы не глупая гордыня их командира, не укрывшегося за крепкими стенами, а решившего выставить линию на большой площади, то больших потерь было бы не избежать, если только не ждать и подвозить пушки. Но усатый майор вывел своих солдат на открытое место.

Считается, что солдат должен уметь сделать два выстрела из мушкета в минуту. Хороший сподобится на три и даже на четыре. Пехотинец, у которого в руках новое ружье инженера Кутасова, без лишнего напряжения делает их шесть. Причем за счет меньшего калибра, но относительно веса пули большей навески пороха, выгода в расстоянии залпа получается существенной. Офицеры не первый месяц в пути и эту разницу выучили крепко, поэтому на сближение с красной линией не пошли, а выстроили баталии так, чтобы получить возможность выцеливать врага, не опасаясь ответа.

– Я думала, что будет сложнее.

Сурат был захвачен меньше, чем за один день. И это в самом деле удивляло.

– Это как раз объяснимо, – спокойно ответил Александр Федорович. – Неправильно думать, что у Англии здесь множество войск в каждом городе. Англичан, на самом деле, не так и много во всей Индии, больше туземных войск на их службе. Страна сия – большая, поэтому действуют британцы не силой больше, а разумом. Поэтому именно сейчас игры закончились, начинается настоящее дело. Глупо надеяться, что со слоном можно справиться быстро. Его надо есть по кусочкам.

Да, именно здесь впервые встретились слоны. Не боевые звери, каковых использовал в своих войнах с Римом Ганнибал, а величественные, но спокойные и послушные животные, которых местные индийцы держали заместо… лошадей, наверное. Вид серых громадин вызвал настоящий ажиотаж среди солдат – да и офицеров тоже! – и в первую очередь почему-то гастрономический.

Я до сих пор не видела супруга, с момента начала штурма. Потерь у наших войск было совсем мало, и Сержа среди убитых точно не было, но он так и не появился во временной ставке. Найденный мной Некрасов только огрызнулся, мол, все в порядке с твоим благоверным, но пояснять ничего не стал.

– Теперь ждем кавалерию? – спросила я генерала.

– Нет, графиня, это было бы потерей времени. Как я уже сказал, началось настоящее дело, истинные шахматы. Сейчас весть об атаке разнесется вокруг. Сильные гарнизоны англичан стоят в Бомбее и Анджаре. Большой Ахмедабад почти без войск, если верить соглядатаям[7]. Откуда пойдет подмога? Именно из этих городов. Можно остаться здесь, но тогда скоро мы сами окажемся в осаде подошедшими с юга частями, а вскоре подойдут и с севера. Я не уверен, что Рустам-хан исполнит обещание и станет преследовать анджарцев, и тогда мы останемся заперты со всех сторон. Поэтому, Александра Платоновна, я выдвинусь сейчас на север, навстречу нашим гусарам. И тогда мы уже зажмем англичан.

– И оставим взятый город?

– А зачем он нам? – удивился Ланжерон. – Неудобный сам по себе, хиреющий. Нет, наша цель – Бомбей. И выиграть ее можно только добрым маневром. И он у меня есть.

– Верю Вам, Александр Федорович, – вздохнула я, но сомнения остались.

Благо хоть со снабжением не было неприятностей. Местные индийцы к пришельцам отнеслись со спокойным любопытством. Англичан здесь не любили крепко, а бомбейских дельцов ненавидели люто. В самом деле: еще век назад в Сурате проживало половина миллиона жителей, а сейчас не набралось бы и ста тысяч! Здешние купцы с каждым годом теряли обороты и в умах своих рассчитывали, что непонятные «русси» сожгут проклятый город-конкурент ко всем ракшасам – так в тутошних верованиях именовали чертей. Единственное, что осложняло общение – вера в Христа! Не знаю, что натворили европейские миссионеры или добрые протестанты и католики, однако христиане и среди многобожников-индуистов, и среди магометян пользовались дурной славой[8]. И теперь отец Михаил вытребовал в личное услужение губернского секретаря Ситникова, при помощи которого обстоятельно беседовал с духовными авторитетами Сурата.

Наши же солдаты от индуистской веры тихонько плевались. Ислам принимался ими спокойно, благо в Империи он не в новинку, одних татар сколько в городах живет. Но поклонение многочисленным богам, выглядящим страшно, виделось уже каким-то язычеством и дьяволопоклонством. Офицерам наказали строго следить, чтобы подчиненные не демонстрировали хулу на чужие воззрения, дабы не испортить хрупкий баланс в отношениях.

Так и тянулись дни, и всем они казались благостными и спокойными, лишь полковник Некрасов перестал совсем спать в ожидании очередных донесений. От меня он отмахивался: «Не знаю я, где Ваш благоверный, уехал в дозоры!» Но именно Серж привез нужную весть: гарнизон Анджара в полном составе снялся с места! На следующий день доставили сообщение и из Бомбея, где расквартированные части тоже пришли в движение.

– Вы знаете, Александра Платоновна, что именно в Индии родились шахматы[9]? – спросил меня генерал. – Вот теперь и посмотрим, кто с тех пор лучше в них научился играть.

[1] Бомбардировка Копенгагена – обстрел датской столицы английским флотом со 2 по 5 сентября 1807 года. По городу было выпущено 6000 бомб и до 40 000 ракет Конгрива, вызвавших большое количество пожаров. Уже 7 сентября Дания капитулировала.

[2] Имеется в виду битва при Поллилоре 1780 года во время второй англо-майсурской войны. Войско Типу Султана численностью в 11 000 человек поймало на марше отряд подполковника Уильяма Бейла в 4 000 штыков, шедшего на соединение с основными силами. Англичане были разгромлены, потеряв 2 000 убитыми и 1 000 пленными. Наибольший ущерб, как считается, был нанесен именно ракетным обстрелом. Новые майсурские ракеты имели жестяной, а не картонный корпус, эффективная дальность составило до 2 км.

[3] Землетрясение 1819 года в Куче.

[4] Arrogance (фр.) – наглость.

[5] Дау – португальское и английское общее наименование типа судов с латинскими парусами, распространенных у арабов и индийцев с древних времен.

[6] Наванагар – в 1959 году и город, и штат переименованы в Джамнагар.

[7] Ахмадабад был фактически захвачен Британской Ост-Индской компанией в 1818 году, но постоянный гарнизон размещен только в 1824 в ходе подготовки к дальнейшему продвижению в сторону Синда.

[8] Восстание сипаев 1857-59 годов в советской исторической науке преподносилось как борьбу за независимость Индии. В реальности именно национально-освободительным оно не было, зато во многом носило религиозный характер: восставшими вырезались не только европейцы, но и принявшие христианство индийцы.

[9] В Индии появилась игра чатуранга, перенятая и измененная арабами в свою разновидность – шатрандж. Уже арабский вариант попал в Европу, где сформировались современные шахматы.

Глава 6

Последующие дни превратились в сплошной марш и гонку со временем. Походные колонны шли теперь в полном боевом порядке: с дальними дозорами и полноценным боевым охранением. Авангарды менялись каждые два часа, подмечая места, пригодные для засад. Но никаких происшествий не было.

Столицу Бародского княжества[1] армия обошла по большой дуге. От тамошнего набоба явилась делегация, оставшаяся в глубокой задумчивости после объявления целей экспедиции. Каких-либо враждебных действий здешние индийцы не предпринимали, более того, предоставили обоз с провизией, вежливо попросив при этом идти себе мимо и не баловать. А мне и Ситникову бародский визирь очень низко поклонились.

Местность кругом была равнинная, зелень клочками покрывала сухую землю. Встречающиеся индийские деревушки выглядели весьма убого. Голые дети бегали вдоль солдатских колонн и вопили что-то радостное. Женщины, замотанные в длинные, легкие платки, время от времени протягивали воинам лепешки с овощами. Попервой простым русским мужикам казалось, что их отравили, и раздавались испуганные крики. Я из интереса попробовала сама. Во рту разгорелся пожар, язык на время онемел от огромного количества острых приправ.

Богатство Англии здесь не стоило почти ничего. Мне сложно было даже представить, какие деньги зарабатываются на вывозе пряностей из Индии.

Еще из интересного довелось узнать, что британцев туземцы именовали не иначе как «вонючками». Индийцы при своей бедности и неаккуратности в жизни, очень трепетно относились к телесной чистоте. Ребятня – та да, чумазая, как и везде, но взрослые совершали омовение по нескольку раз на дню. Европейцы же традиционно облачались в привычные плотные наряды с обязательным суконным камзолом поверх, при этом обильно потели и источали невообразимое амбре. С этой же бедой довелось столкнуться и нам, поэтому солдатам так и оставили возможность не носить свои зеленые мундиры, ведь после недели под таким солнцем их невозможно будет даже отстирать. И сейчас русская армия белела нательными рубахами. Следили только за тем, чтобы рукава были опущены во избежание сильных ожогов, а кто-то додумался обмотать голову льняной тряпкой, конец которой прикрыл бы шею, и эта мода быстро распространилась по всем частям.

– Не по уставу, – ворчал пожилой капитан, из «вечных».

– Зато идти шибче, – возражал ему коллега.

Армия торопилась, но не форсировала марш, сохраняя бодрость для внезапного боя. Сейчас она шла вдоль реки Махи, подыскивая место для переправы, потому как те броды, которые были намечены ранее, оказались непроходимы для артиллерии. Обоз еще можно попытаться перевезти, но пушки – без каких-либо шансов. Штаб по этому поводу не беспокоился, полагаясь на сведения разведки и рассказы местных жителей, утверждавших, что чуть выше по течению вода будет низкая и удобная для перехода. На поиски ушло лишних два дня, но они в запасе были.

Хорошее место нашлось, но его занял отряд английской пехоты численностью в тридцать человек. Бой вышел даже не скоротечным – стремительным, британцев сломили залпом поверх голов, после которого они предпочли бросить оружие. Быстрый допрос прояснил, что это часть сил Компании, которые сейчас стягивал в единый кулак полковник Хоккинс, командовавший гарнизоном в Анджаре. Лейтенант сам мало что знал, получил приказ от гонца и невнятные пояснения, что Сурат захвачен какими-то лихими людьми, возможно, французами. Даже мысль эта казалась нелепой, но…

– Сэр, – сказал английский офицер Ланжерону, – в лягушатников я бы мог поверить, но ожидать здесь русских – до сих пор полагаю, что глаза меня обманывают.

Зато теперь было ясно, что с дорогой генерал угадал. Сейчас его армия оседлала именно тот путь, которым идет неприятель, и пока все складывалось именно так, как задумывали Александр Федорович и синдхский князь: англичане не могли оставить без внимания лихой налет в тылу, но собственных войск здесь было мало, поэтому и выдвинулись для возмездия и усмирения две колонны – одна с севера, другая с юга. Одновременно созывались все разрозненные отряды, что оставались в мелких гарнизонах для обозначения присутствия.

Сколько точно сил у Хоккинса, лейтенант не знал, полагал, что именно английской инфантерии будет не менее тысячи, а еще неопределенное количество туземных стрелков. И точно должно быть несколько пушек, если только полковник не оставил их в лагере.

– Пока все идет так, как надо, – радовался Ланжерон.

Враг встретился в нескольких верстах от местечка под названием Ананд. Людей в красных мундирах обнаружил конный разъезд, и после получения доклада генерал приказал в срочном порядке выстраивать баталию. А еще через два часа в его ставке объявился полковник Оффенберг, уставший, в запыленной рубахе, но довольный. Означало это то, что Павлоградский полк где-то рядом.

– Как же я рад Вас видеть, Ваше Высокопревосходительство! – и барон в чувствах обнял старого генерала. – Все, как Вы и планировали: снялись англичане с места, мы с туземцами из скрытной засады через день взяли их лагерь. Рустам-хан оставил себе все пушки, что там нашел, но у врага с собой шесть орудий есть, тащат, ироды.

– Сколько сил у этого полковника Гастингса? – спросил Александр Федорович.

– Хоккинса, мой генерал. У них не осталось кавалерии, это мои ребятушки с казачками постарались, и афганцы эти страшные. Ух, лютые! Как представлю, что врагом бы они были в нашем походе, так дрожь берет. Рустам из своих всего двести всадников отправил, но и то подмога и для фуражировки. У англичан всего и было три десятка на лошадях, больше нету их. Инфантерии насчитали полторы тысячи британцев и еще четыре – туземцев, но постоянно подходят еще мелкие отряды. Часть мы изничтожали, да и спокойно идти не дали. Вцепились в хвост и терзали налетами. Они теперича усталые, спать мы им тоже не позволяли особо.

– Доброе дело, барон, доброе. Усталого противника и бить проще, и числом мы поболее. Зажат он сейчас окажется инфантерией спереди и кавалерией позади.

Для боя генерал выбрал место, где с обеих сторон от дороги не было густых зарослей, и посевы взошедшие не загораживали взор. В диспозиции он решил использовать смешанное построение: широкий простор заняла линия глубиной в три шеренги, за ней выстроились две колонны, а фланги заняли скорострельщики рассыпным строем. К подходу англичан солдаты успели отдохнуть, мало перекусить и вдоволь напиться. Воду подносили местные ребятишки, которые теперь занимали места поодаль, чтобы посмотреть, как две европейские армии сойдутся в драке.

С разведчиками у британцев тоже оказался порядок, и в походной колонне их поймать не удалось. К рандеву красные мундиры выходили, сразу разворачиваясь в линию.

– Сейчас, Александра Платоновна, Вы видите типичную для островитян тактику – широкое и неглубокое построение. Держатся они ее крепко и менять не хотят. Мои соотечественники против нее придумали атаку колоннами, но по моему мнению, сделано это было от безысходности. После поганой революции солдат набирали из отребья, в линии стоять они были не способны, потому и стали строить маратовские офицеры[2] людишек в колонны. В первых трех рядах самые устойчивые, которые первые залпы примут, а те, кто в глубине, того не увидят и не побегут сразу.

Англичане разворачивались, стремясь охватить пустырь со своей стороны от края до края. Отсюда команд слышно не было, и оставалось только любоваться точно выверенными маневрами.

– Британцы на такой натиск свое решение нашли, – продолжил лекцию для меня Ланжерон. – Длинная линия, чтобы охватить фланги можно было и расстреливать колонны и с боков. Три выстрела в минуту они точно сделают, от того и потери у атакующих ужасные, – Александр Федорович приложил к глазу зрительную трубу и чему-то кивнул удовлетворенно. – Такое тяжело выдержать. Но вот беда их в том, что линия хороша в обороне, а атаковать ею неудобно, и англичане того не любят. Строй сбивается, в штурмовом шаге он ломается и слаженного удара может не получиться. И обороняющийся имеет преимущество в том, что выбирает время первого выстрела, самого опасного для боевого духа. В испанских войнах между англичанами и французами было семнадцать значимых сражений. Все их выиграли англичане, но только в двух они атаковали.

– И сейчас они встанут в оборону? – спросила я.

– О, они бы с удовольствием! – рассмеялся генерал. – Но кто ж им даст! Оцените диспозицию, графиня: нас значительно больше, и у меня в рассыпном строю стрелки с новыми фузеями, что спокойно с места будут делать по пять выстрелов в минуту, да еще и лежа могут.

– Нагар, – усомнилась я.

Действительно, после нескольких залпов стволы изнутри забивались гарью. Для дульнозарядных ружей порой это выливалось в то, что пулю забить было невозможно. Приходилось чистить.

– С казны заряжать проще, не так страшно. Второе преимущество у меня в том, что значительно больше пушек, и они лучше. Ракеты наши тут использовать не будем, не та позиция. Ну и третье: в тылу у английского полковника сейчас больше тысячи всадников, которые не преминут ударить. Поэтому у Гастингса этого не останется выбора, кроме как атаковать.

Меж тем английский полковник трубить наступление не спешил. Его отряд закончил расстановку и замер. Уже сейчас могли начать говорить свое слово пушки, но и они молчали. Бить ядрами по линии казалось бессмысленным даже мне.

От противника в поле вышли трое офицеров и направились к нашей позиции. Ланжерон хмыкнул и позвал с собой майора Кульмина, я же пристроилась рядом без разрешения, благо и гнать меня никто не стал. В конце концов, по-английски никто лучше одной особы здесь не говорил.

Полковник Хоккинс, которого Александр Федорович упорно называл Гастингсом, мог бы позировать для картины, изображающей настоящего британского офицера. Уже в возрасте, но подтянутый, с лицом, обезображенным выражением исключительного благородства и превосходства. Низкие щеки лишь добавляли ощущение, что офицер смотрит на мир с брезгливостью, исключительно из долга. Настоящий английский бульдог.

– С кем имею честь говорить? – спросил он на своем языке.

Александр Федорович понял, но ответил по-русски, и мне пришлось переводить.

– Генерал русской армии Ланжерон. Со мной майор Кульмин и графиня Александра Платоновна Болкошина.

Хоккинс с интересом посмотрел в мою сторону. Оценил и вежливо поклонился.

– Впервые вижу перед собой изрядную сумму в золоте, что передвигается на своих ногах, – хмыкнул он. – Один граф из руководства Компании назначил за Вашу голову огромную награду, мисс Александра.

– Миссис, – поправила его я. – С недавних пор.

– Поздравляю Вас, графиня. Но это единственная радостная новость для всех нас сейчас. Не могу сказать, что счастлив лицезреть вас на моей земле.

– Это вопрос философский, – перешел все же на не очень хороший английский генерал. Насколько мне известно, это территория княжества Барода. Независимого государства. С представителями его правителя я успел пообщаться, они не высказали никаких претензий по поводу нахождения моей армии здесь.

– Это княжество под протекторатом Англии, – отрезал полковник.

– Англии или Компании?

На этот вопрос Хоккинс отвечать не стал, пожевал молча губами, оценивая противостоящие ему силы.

– Позади Вас гусарский полк, четыре казачьих эскадрона и афганские всадники. Диспозиция, думаю, ясна, полковник. Я предлагаю Вам сложить оружие, оставить пушки и под присмотром воинов хана Рустама вернуться в тот лагерь, который вы покинули недавно.

– Господин русский генерал, для моих людей это будет означать лишь ужасную смерть, – ответил англичанин. – Нас тут никто не любит, туземцы злы и коварны.

– Да? – притворно удивился Ланжерон. – А мне они показались дружелюбными. И помощь я от них получил, и припасы мне продают.

– Это пока вы сильны.

– Это пока я отношусь к ним с уважением, – возразил Александр Федорович. – Но с Рустамом это было оговорено, он обещает вам почетный плен. Индийские солдаты могут снять форму и уйти. Англичане будут содержаться с достоинством и в хороших условиях. И Рустам меня не обманет, слово чести.

Полковник Хоккинс не ответил сразу, и мне показалось, что он обдумывает условия сдачи, но нет, англичанин всего лишь подбирал слова:

– Господин генерал, для меня будет честью принять бой. Дадите мне благородно право первого выстрела?

Ланжерон долгим взглядом посмотрел на вражеского военачальника. С истинной грустью.

– Нет, господин полковник. Мой долг – беречь своих людей, раз Вы не жалеете своих. Бой будет на моих условиях. За Вами лишь право первого шага.

Я поняла, что генерал прямо предложил Хоккинсу атаковать. И тому это явно не понравилось.

Вернувшись к штабу – к поставленному прямо на землю столику – Ланжерон вызвал к себе полковника Петрова и сказал тому:

– Дождитесь первого выстрела с их стороны и сразу же давите английскую батарею. Ядра на инфантерию не тратьте, картечь по своему усмотрению, когда будет нужная дистанция.

– Будет исполнено, – с некоторой даже обидой из-за очевидности приказа ответил артиллерист.

Англичане атаковать не спешили, часть встали так, чтобы густой кустарник прикрыл хотя бы часть линии со спины и флангов от кавалерии. Большой разрыв в растительности по сторонам от дороги они постарались перекрыть еще одним построением, а также старательно заваливали подходы ветками, ранцами и всем, что смогли быстро собрать в округе. Первые всадники уже появились в их тылу, пока только обозначая присутствие.

– Ну, с Богом, – перекрестился генерал.

Первыми в бой вступили застрельщики с быстрозарядными ружьями. За счет меньшего калибра и большей относительно массы пули навески пороха русские пехотинцы получали заметный выигрыш в дистанции и меткости. Первые враги повалились на землю.

Безнаказанный расстрел продолжался не менее четверти часа, прежде чем англичане тронулись с места. Мне почудилось, что движение это изначально было направлено назад: ряды ощутимо дрогнули и были готовы сорваться в бегство. Очевидно, это понял и полковник Хоккинс. Офицеры и унтеры навели порядок среди рядовых, ударили барабаны и засвистели флейты.

– Молодец, Гостингс, молодец, – котом мурлыкнул Ланжерон. – Сейчас, Александра Платоновна, Вы видите классическую атаку линии. Пятьдесят шагов в минуту, мушкет на плече.

Русские плутонги с новыми ружьями продолжали стрельбу, но их командиры для исключения любого риска уже подавали команды к отходу.

– Медленно идут, – заметила я.

– Конечно, медленно, – кивнул генерал. – Иначе и устанут, пока дойдут, и строй поломают сразу. И сейчас будет игра нервов.

Артиллерийская канонада началась вдруг и сразу. Куда били англичане, мне было не видно, но наши орудия своей целью выбрали именно громогласных оппонентов.

– Кажется, что здесь все на нервах, – пробормотала я.

И ведь понимала, что с нашей стороны значительное преимущество, но видеть, как на тебя движется неостановимый, красного цвета вал, было в самом деле страшно.

Скорострельщики заняли место на флангах и сейчас споро чистили ружья, готовясь продолжить бой. Русская линия, белая, как снег, молча стояла в три ряда, поджидая противника.

– Не скажите, графиня. Мушкет бьет смертельно на восемьсот шагов точно, но хоть как-то с шансами попасть – не далее двухсот. Новые Ваши ружья на двухста уже могут выцеливать, удивительно даже, но их пока мало у нас. На ста пятидесяти уже можно дать залп, в кого-то, может, даже и попадут. Правильнее будет дистанция в сто шагов, но и там разлет большой. С этого расстояния и начинается смертельная игра: кто выстрелит первым. Если обороняющимся дать залп с большой дистанции, то попаданий будет мало, а противник имеет пули в стволах. Он подойдет ближе, пока враг заряжается, и выстрелит более метко. Но если обороняющийся ждет момента повернее, то атакующий может остановиться и успеть первым на выстрел.

– А если одновременно?

– То, как Бог рассудит. Однако у атакующего будет преимущество в воле, ведь это он идет, уже настроен на смерть и атаку. И тогда барабаны застучат боевой темп – сто двадцать шагов в минуту. Не бегом, чтобы строй не сломать, но быстро. На таком расстоянии это очень пугает. А можно атакующему и не переходить в штыковую. Дошли, встали и устроили перестрелку.

– Пока кто-то не убьет всех врагов?

– Нет, Александра Платоновна, – рассмеялся Ланжерон, – пока кто-то не побежит в панике.

– А зачем тогда Вам колонны?

– А это резерв и последний удар, смертельный. Если линии схлестнутся, то будет время пойти и колоннам. Если такая до линии доходит, она ее прорывает всегда, и тогда начинается избиение. У Гостингса нет шансов совсем.

– Но он дал бой. Смелый.

– Глупый, – отрезал Александр Федорович. – Ему было предложено сдаться, и вариантов отступить у полковника не было уже. Условия были в такой ситуации отличные, но он предпочел бессмысленную бойню.

– То есть, если бы было наоборот сейчас, то Вы бы сдались?

– А вот я бы дрался до конца, графиня. Нам никто почетного плена не предложит, нам неоткуда взять подкреплений. А слову Компании я не поверю точно.

Потом подумал и добавил:

– И я не оказался бы в такой ситуации настолько глупо. Войны выигрываются не на поле боя, Александра Платоновна, а на маневре. Получить возможность навязать сражение там, где тебе выгодно. У нас сегодня получилось, и это не удача, а добрая наша работа.

В звуках пушечных выстрелов вдруг появились новые ноты: злое гудение шмелей. Это полковник Петров зарядил дальнюю картечь. Солдаты в красном падали теперь десятками, вот только места убитых и раненых занимали их товарищи, линии перестраивались, сжимаясь по фронту. Когда до русских позиций англичанам осталось совсем немного, послышался свист картечи ближней. Картина разрываемых тел не была для меня новой, однако все так же вызывала оторопь.

Наши плутонги на флангах тоже сдвинулись с места, пока еще без выстрелов они начали охватывать атакующую линию огромной подковой. Скорострельщики забежали еще дальше, а там, где британцы стояли изначально, вздыбились клубы порохового дыма: началось дело и для кавалерии. Сразу в нескольких местах спешившиеся всадники рубили проходы в кустах, благо им уже никто не препятствовал. Стало понятно, что английский отряд приблизился к своей агонии.

Первой выстрелила наша линия. Пользуясь численным превосходством, Ланжерон мог позволить себе поочередную стрельбу: пока один плутонг заряжался, соседний изготавливался и давал залп. Поэтому и огонь был открыт задолго до тех дистанций, о которых говорил Ланжерон – шагов с двухсот. Красные солдаты редко, но падали от ружейных пуль, сами же не могли позволить себе остановиться. Барабаны ударили чаще, флейты взвыли, и англичане ускорились. Нет, не побежали, как и говорил генерал, но застучали сапогами, выбивая дробный стук из сухой земли. К тому моменту, когда они остановились, русские солдаты успели выстрелить три раза. Поле битвы заволокло дымом, что-либо разглядеть на нем получалось уже с трудом – ветер не почтил присутствием этот кровавый день.

Первый за время сражения выстрел солдат полковника Хоккинса оказался не слишком смертоносным. Я разглядела упавшие фигуры в белом, но их было значительно меньше, чем уже лежащих в пыли людей в красном. На противоположной стороне ристалища уже появились кавалеристы, и это означало, что арьергардный заслон англичан сломлен.

– Теперь борьба духа, графиня. Солдат стоит под ружейным огнем, но должен выполнять команды: зарядить, изготовиться, выстрелить. Ему хочется бежать, но он больше боится своего унтера, а уж в британском войске это вбито крепко, как и у пруссаков, но и русские солдаты, как вы говорите, не лыком шиты. И отдам должное узурпатору Марату – он научил этому искусству и нас, французов. Австрияки так себе, турки совсем огонь не держат, даже янычары уже не те. Что ж, посмотрим, чему научили индийцев. Федор Владимирович, не дергайтесь так! – обратился генерал к майору Кульмину.

Тот очень хотел быть сейчас в самом жарком месте, но Ланжерон оставил офицера при штабе.

– Лучше расскажите графине, чем опасно волнение в бою?

Кульмин долго не думал и выдал:

– Когда паника разум застилает, но еще не пересиливает страх перед палкой фельдфебеля или саблей офицера, и дезертировать солдат пока не решается, голова с руками перестает дружить. Те дрожат, порох просыпают, иногда и в рот, когда патрон скусывают. Рядовой забывает, забил ли он пулю, и кладет вторую. Забывает выстрелить и заряжает ружье поверх. Бывали случаи, когда после боя в стволе по десять зарядов обнаруживалось!

– Не приведи Господь из такого выстрелить, – перекрестился генерал.

– Да, а бывает, что вспоминает солдат, что уже второй заряд забил, выстрелить боится, ведь ствол разорвать может, и начинает изображать стрельбу.

Я по новой взглянула на битву. Она совсем не напоминала те, в которых довелось побывать. Драки с узбеками и белуджами были… яростными, но будто бы фонтанирующими дикой энергией. Здесь же присутствовала жестокая геометричность смерти, равнодушная и внушающая ужас своей бесстрастностью.

– Почему не приказать солдатам лечь под огнем, например, пушечным?

– Потому что, Александра Платоновна, – ответил майор, – потом даже самого опытного не заставишь подняться вовремя, не построишь их, а нарушение строя – считай, поражение.

– Пора, – сказал Ланжерон.

Кульмин козырнул и помчался к ближайшей колонне. Теперь грянули уже наши барабаны, и стройные шеренги тронулись с места. Маневр был отрепетирован не раз, и линии освободили проход.

Атакующие не сделали залпа, ударили сначала в штыки, пробив тонкое построение англичан, как бумагу. Увлеченные перестрелкой британцы попытались было ощетиниться своими клинками, но оказались смяты. Как только русские плутонги вышли в тыл врагу, в нем что-то надломилось, и солдаты в красном побежали. Один, два, десять, пятьдесят – не прошло и пяти минут, как противник наш обратился в мечущуюся толпу, в которую врубились кавалеристы.

Кто-то бросал ружье и вздымал руки вверх, но не всем везло быть замеченными в их миротворческом порыве, особенно, как мне виделось, лютовали пуштуны и синдхи. Кто-то бросался наземь, притворяясь мертвым, многих таких топтали и люди, и кони. Еще я увидела полковника Хоккинса, спокойно стоящего посреди хаоса с обнаженной саблей и выговаривающего что-то одному из своих офицеров. Будто бы и нет вокруг проигранной битвы, не бегут его солдаты, не кружат вокруг злые сипахи из Афганистана, не знающие жалости. Потом взор мой отвлекся, а когда снова попытался выхватить этого англичанина, на прежнем месте его не было.

– Глупый бой, – сказал генерал снова.

Он ходил по полю среди мертвых и раненых, осматривая плоды своей виктории. Разгром для англичан случился ужасающий, мало кому удалось сбежать, только убитых уже насчитали более семисот человек. Раненых оттаскивали в сторону, но большинству из них мог помочь только Господь.

– Обрати внимание, Саша, – это подошел ко мне Нестор. – Пуля из уставного ружья рану оставляет жуткую, почти сразу же смертельную. А вот, – он показал на принесенного индийца, что упал еще в начале боя от выстрелов скорострельщиков, – от нового. Калибр меньше, потому и рана не такая жуткая. Но раневой канал глубже, потому что летит пуля быстрее.

– Новое ружье гуманнее? – удивилась я.

– Оно другое… впрочем, да, вероятность выжить после него больше. Но пуль оно посылает больше, значит и убьет больше людей. Или ранит. Но ведь в бою не обязательно именно что умертвить?

– Думаю, ты прав. Главное вывести вражеского солдата из строя, а то, что рана у него не смертельная, так на то до окончания сражения плевать. А еще… мерзкая моя натура заводчицы… для войны выгодно, когда у врага много раненых. Их надо лечить, кормить. Это отвлекает много сил.

Нестор ошарашенно посмотрел на меня, но дождался лишь равнодушного пожимания плечами.

– Страшные вещи говоришь.

– Это война, господин Павлов, это война. И знаешь, чем лучшее оружие люди будут выдумывать, тем менее благородной она будет становиться.

Пленных делили на англичан и индийцев. Первых было совсем мало, большинство подданных Георга сражались до конца. Тело полковника Хоккинса нашли среди таких, лицо его оказалось рассечено саблей.

Сипаи были раздеты до исподнего, и Александр Федорович произнес перед ними проникновенную речь. Понимали его только те, кто стоял в озарении Ситникова, но уж они точно передадут дальше. А сказано было то, что русский Император не имеет никакой злости на обманутых индийских солдат, что могут и должны храбро сражаться за свой дом, а не за богатство Англии, и что цель наша – принести справедливость в эти земли, униженные Британией, и оставаться здесь русский солдат не собирается. Не знаю, насколько эти слова тронули сердца смуглых пехотинцев, однако милость их явно впечатлила: всех индийцев просто отпустили.

Но вот тут у меня были сомнения, что решение это исключительно верное. В сипаи шли бедняки, которых в армии Компании сытно кормили, одевали и обували, а воевать отправляли в другие княжества, где при случае можно было бы и пограбить. Куда же пойдут отпущенные пленные теперь? Не записываться ли снова в красные мундиры? И не вырежут ли их по пути жители тех княжеств, которые с их же помощью были порабощены?

С английскими солдатами вышло сложнее. Командир от синдхов проявил жесткую настоячивость:

– Рустам-хан согласился принять с почетом пленных, что сдадутся с честью и без боя. Бой был, и теперь эти люди – рабы моего хана. Чести для них не будет.

Александр Федорович морщился, но возразить ничего не мог. Точная формулировка договоренностей с сидхским княхем была именно таковой: в случае мира сохраняется достоинство. Но была война, и индийцы были в своем праве.

– Что же, первый ход был за нами, теперь нельзя позволить сопернику перехватить инициативу, – сказал генерал. – День отдыхаем и выступаем.

– Обратно в Сурат, – сказала я с пониманием.

– Нет, конечно, – удивленно ответил Ланжерон. – Зачем нам в Сурат? Мы там уже были, нечего там делать.

[1] Барода – искаженное название города Вадодара, применявшееся англичанами.

[2] В реальной истории построение колоннами в том числе по этой причине и прижилось в революционной французской армии.

Глава 7

Вести о разгроме англичан понеслись с какой-то сумасшедшей скоростью, будто бы разносились они птицами. Когда армия вновь проходила в стороне от Бароды, своим визитом ее почтил сам набоб. Генерал Ланжерон очень вежливо извинился, что не может позволить себе долгую остановку для подобающих переговоров, так как ему дорога каждая минута. Индийский князь к такому неуважению отнесся с пониманием и по-простому пристроился рядом. Я с любопытством разглядывала этого богато разодетого мужчину. Мясистый нос был главным украшением его лица, затмевал собой даже ярко-бордовую вертикальную линию по центру лба[1]. Махараджа Саяджи Рао Второй, как мне показалось, особым умом и львиной смелостью не отличался, поэтому разговоры вел осторожные. Повернул обратно он через час, переполненный думами о том, какова сейчас политическая ситуация вокруг.

Махараджа очень хотел бы забыть про протекторат Компании, но очень боялся, что «русси» уйдут, а англичане вернутся. А еще больше его заботило возможное восстановление власти моголов из Дели.

И очень низко он поклонился мне, прошептал молитву и попросил разрешения прикоснуться к моим волосам. Я, не зная, что ответить, согласилась.

От руки махараджи пахло сандалом.

Армии надо было успеть дойти до города Брауч[2], чтобы переправиться через Нармаду. По пути на север никакого сопротивления там не встретилось, но сейчас диспозиция войск была скрыта в тумане. Некрасов с нетерпением ждал Сержа с его людьми, которые должны были доставить свежие новости.

– Хорошего подчиненного Вы мне подкинули, – говорил полковник. – Нечего ему в гусарах талант гробить.

– Как будто меня спрашивали, – буркнула я. – Что ж за муж такой, который жену неделями не видит.

– Военный, – усмехнулся «интендант». – Я вот благоверную свою не видел уже… да года три.

Мне осталось только вздохнуть. В самом деле, мой супруг хотя бы где-то рядом.

Рискует сложить голову в любой момент.

Фатов объявился в одном переходе от Брауча, одетый по индийской моде, и такой черный от загара, что стал похож на туземца. Брился он в последний раз, наверное, недели две назад, отчего сходство многократно усиливалось.

– Мон ами, – обдал меня муж запахом давно не чищенных зубов, но я лишь крепче прижалась к его колючей щеке. – Все потом, сейчас к генералу.

– Я с тобой!

Ланжерон принял сразу же, потребовал расстелить карту и нетерпеливо махнул рукой – докладывай!

Чем больше говорил Серж, тем задумчивее становился Александр Федорович. Я никак не могла уловить его сомнения, потому что тот же Некрасов лишь улыбался.

Большой отряд англичан выступил из Бомбея и сейчас находился в трех днях пути от Сурата, двигался он медленно, отягощенный большим обозом. Насчитывал он без малого двенадцать тысяч человек, из которых кавалерии было две с половиной тысячи. С собой везли двадцать пушек.

– Оголили стены крепости, – сказал Фатов. – Ведет их сам губернатор Эльфинстоун. Он человек не военный, но опыт имеет. В сражении с маратхами взял командование на себя и выиграл его.

– Сколько в Бомбее осталось людей?

– Точно не могу сказать, Ваше Высокопревосходительство, в сам город лично я не стал пробираться, Парвиз насчитал пятьсот англичан и полторы тысячи сипаев. Все лучшие силы губернатор взял с собой. И еще, Александр Федорович, новость такая. Вроде бы не военная, но пригодиться может. Господина Эльфинстоуна бомбейцы если не любят, то уважают. Он один из немногих, кто к ним относится приемлемо, открывает школы и лекарские пункты.

Генерал махнул рукой на это, а вот Некрасов кивнул одобрительно:

– Новость важная, штабс-капитан. Значит, на ненависти сыграть не получится, нужна сила и другие подходы. Александр Федорович, что Вы мрачный такой? Ведь все идет, как надо!

– Потому и мрачен, полковник. Слишком все хорошо. Враг действует так, как мы ему велели, от того на душе не спокойно. Надо бы отринуть сомнения, но как? Александра Платоновна, что Вы там про бритву говорили? Чья она была?

– Оккама.

– Точно! Вот ею и надо побриться. Что в Брауче?

– Еще вчера был гарнизон из сорока сипаев, даже без английского офицера. Вся их служба сейчас – высматривать врага и удариться в бега. Уж больно их напугали в прошлый раз.

– Господи, какая же глупость, – пробормотал генерал. – Ну ведь очевидно, что надо закрыть переправу!

– Никто не думал, что из Сурата мы на север пойдем, никто не думает, что можем быстро вернуться. Как дети они тут, – улыбнулся Некрасов.

– Вот из такого успокоения и начинаются катастрофы, полковник! Не успокаивайтесь! Ищите вокруг, делайте, что должны делать!

– Непременно, Ваше Высокопревосходительство.

В Сурат мы и в самом деле не повернули, а прошли малыми дорогами восточнее, обойдя английский отряд большой дугой. И главное: мы о них знали практически все, а они о нас вообще ничего. Губернатор Эльфинстоун вел своих людей по побережью океана через Даман, поддерживаемый несколькими военными кораблями, а экспедиция стремительным маршем «захватила» Наиск – городок сильно разрушенный, зато весь заросший розами. Недаром магометяне называли его Гульшанабад[3] – «город цветов». Сейчас в нем не было ни одного солдата – всех призвали в поход. Изумленные жители провожали взглядом странную армию, которая без остановки прошла мимо, только вежливые офицеры без торга приобрели припасы в больших количествах. «Что это было?» – такой вопрос читался в смуглых лицах.

Это было еще около полудня, армия встала на ночлег уже на пути к Бомбею среди заброшенных лугов. Кто-то распорядился поставить мою палатку чуть в стороне от остальных, а бравый фельдфебель, руководивший несколькими рядовыми, подмигнул, мол, мы с пониманием, ведь супруг столько отсутствовал и не баловал красивую жинку вниманием, и еще затемно снова уйдет в очередную разведку. Мне бы смутиться, но предстоящее удовольствие уже разлилось по телу. Яэль помогла обмыться, после чего незаметно исчезла, а вместо нее зашел Серж. Уже чистый и не скрывающий вожделения.

– Тише, Сашенька, – шепотом рассмеялся он. – Дай тебя раздеть, хочу, наконец, вспомнить тебя нагой.

Стоны страсти я старательно сдерживала. Пусть вокруг все и с пониманием, но чужую любовь слушать, будучи уже сколько месяцев в воздержании – это не каждому приятно. Молодое тело супруга чутко отзывалось на мои прикосновения и было готово к амурным подвигам вновь и вновь. Очень хотелось продолжить до утра, однако за час до рассвета кто-то поскребся около входа. Серж ругнулся, но, с не скрываемым сожалением, встал, обтер пах влажной тряпицей и принялся натягивать на себя одежду. Его гусарский наряд давно уже пылился в обозе, молодой «интендант» теперь был почти неотличим от местного жителя, облачаясь больше в легкие портки и длинную рубаху. Выдавали только более светлые волосы, хотя индийцы свои черные часто подкрашивали яркими красками. А то, что лицо рязанское, так за время присутствия здесь европейцев появилось много полукровок. И издалека сейчас супруга моего и в самом деле можно принять за туземца, благо и загорел, и обветрился, и темная бородка скрыла русские черты.

– Закончить бы этот поход побыстрее, вернуться в Петербург. И не уезжать никуда от тебя, мон ами.

– Ты – человек военный, куда пошлют, туда поедешь. А в отставку не выйдешь, знаю я тебя.

– Скажешь – выйду.

– О нет, любовь моя, не скажу. Кем я буду, если тебя заставлю службу бросить. Тебе даже нынешняя у полковника нравится, светишься изнутри. Только прошу, Серж, будь осторожен. Не дай лихости и самоуверенности привести к глупости и горю.

Фатов наклонился, поцеловал меня в обе груди и губы и ответил:

– Каждый раз, когда хочется браваду сделать, вспоминаю тебя, мон ами, и начинаю думать. Некрасов, кстати, так же говорит: если захочется сглупить, вспомни свою графиню, которой можешь лишиться, сложив голову. Я вернусь через два дня, проведаю со своими молодцами дорогу и ситуацию в Бомбее, отправлю людей вслед англичанам. Надо знать, что они делают и о чем думают. Я люблю тебя, Сашенька.

– И я тебя, Сереженька. Храни тебя Господь!

Супруг вышел, оставив меня одну. Ночь уже готовилась смениться утром, она была бессонной, но почему-то я чувствовала себя удивительно бодрой. Сознание оказалось исключительно ясным, а тело требовало действий. Служанка где-то спала, поэтому мыться пришлось самой, убирая из себя и с кожи семя мужа. Вспомнилось, что озарение на бесплодие от Марго будет действовать еще год, не меньше, а потом надо будет обновлять. Вот только хотелось ли этого? Внезапно я поняла, что мысли о детях от Сержа вызывают не неуверенность, а ощущение правильности и желание.

Какой может быть наша семья? Я буду управлять своими заводами, супруг дослужится до генерала, а в доме будут любить нас два ангелочка-близнеца. Почему-то представлялось именно так. Аммосова рассказывала, что Господь дает двойню из каких-то своих соображений, повлиять на это никак нельзя, как невозможно даже ей «заказать» зачатие мальчика или девочки. Хотя определить это Марго может уже через несколько дней после зачатия.

Мои платья были раскиданы по палатке, но свежее белье оказалось аккуратно сложено в углу – Яэль постаралась. Я оделась, собрала в свой дорожный шамадан смену и прочие принадлежности, что всегда пригодятся в пути. Два револьвера – один в кобуру на пояс, второй тоже в сумку, патронов к ним, сколько было, так что пришлось уминать одежду плотнее. Вроде бы ничего не забыла. С этой мыслью и вышла под зарождающийся рассвет.

Небо на востоке еще только начало светлеть, и очертания деревьев на его фоне только намечались. Огни лагеря уже притухли, дежурные лишь поддерживали костры, чтобы не разводить их по новой утром. Было тихо, пусть и доносились шумы, обычные для такого скопления людей и животных.

– Я отъеду на несколько дней, – сказала я бодрствующему Тимофею.

Охранники расположились своим биваком неподалеку. Тимка кивнул и снова уставился на пляшущие языки пламени. Выделенный мне конь всхрапнул, когда я его седлала, и покорно тронулся скорым шагом.

Обогнув лагерь, я выехала на дорогу, по которой армия прошла вчера. В утренних сумерках она была совсем пустой, и только из ближних зарослей выехали шесть всадников, которые пристроились позади меня. Все молчали. Один из моих спутников выбился вперед и задал темп малой рысью. Лошади шли ходко, с рассветом мы въехали в Насик, но снова не стали останавливаться в нем. Город уже просыпался, многочисленные дымы пахли экзотическим деревом и острыми блюдами. Смуглые индийцы провожали нашу компанию настороженными взглядами, однако никто не решался на проявление неуважения или злобы, так что не прошло и получаса, как наш отряд выбрался из скопления хибар и двинул на восток.

– Куда ведет эта дорога? – спросила я спутника, казавшегося главным в отряде.

– На Малегаон. К вечеру, если без задержек, можем туда успеть.

Кивнув, я тронула сапогами бока своего скакуна.

Путь пролегал по обширной равнине, часть которой была распахана, но виделось и множество заброшенных полей. Копыта лошадей выбивали из утоптанного грунта красноватую пыль, что некрасивыми разводами оседала на моих белых рейтузах и мундире. Несмотря на странный цвет, родила эта земля хорошо, посевы зеленели буйно, полуголые индийцы уже ковырялись среди них. Наверное, по три урожая в год здесь можно снимать точно, нашему крестьянину бы такие пашни.

Ближе к полудню было решено сделать привал. Главарь достал из кожаной папки с плечевым ремнем потрепанную карту, поглядел сначала в нее, потом на деревеньку, рядом с которой мы остановились, и сказал:

– Кокангон, река Кадва. Тут перекусим. Графиня, не обессудьте скромным столом.

Индиец средних лет расстелил пыльный ковер и выложил на него маслянистые лепешки, в которые он заворачивал вяленое мясо, высушенные овощи, все это сдабривал специями и раздавал товарищам. Вкус у сего кулинарного шедевра получился огненный, я до слез закашлялась и тут же получила флягу с горьким пивом. Никогда не относила себя к любителям этого напитка, но это мне неожиданно понравилось. Горечь перебивала сладкий привкус солода, который мне никогда не нравился. Главный, заметив это, усмехнулся:

– Надо было найти путь в Индию, чтобы научиться варить такой эль. Терпеть не могу английские стауты, которые то ли пьешь, то ли ешь.

– И не говорите, – подал голос чернявый мужчина, говоривший с заметным, слегка шипящим акцентом. – Но нет ничего лучше доброго вина. Вино всегда выиграет у пива, где бы его ни сварили.

– Не всякое вино. Здесь тоже пытаются его делать, но не дай Господь вам его попробовать!

– Это верно, – грустно согласился чернявый. – Здешним вином можно только пытать.

Остальные этот диалог своим вниманием не почтили. Двое однозначно были братьями: оба слегка рыжие, с тяжелыми челюстями и тонкими носами. Тот, что постарше, оказался украшен коротким шрамом, идущим от левой брови к щеке под глазом. Когда он моргал, тонкое продолжение того было видно и на веке. Когда-то этому человеку очень повезло, что клинок, оставивший рану, не прошел на волос глубже. Младший обладал юношеской пухлой миловидностью, которую слегка портили чуть оттопыренные уши. Сейчас сквозь них просвечивало солнце, отчего оба казались наполненными ветром алыми парусами.

Последний член нашей компании был уже в годах, лицо имел суровое, словно каменное. Кожу покрывала сеточка мелких морщин, которые приходят не с возрастом, а проявляются вследствие тяжелых испытаний. Серые глаза смотрели остро, проникая в самую душу. Мне даже стало неуютно под этим взором, и я впилась зубами в острую лепешку.

Пока мы то ли завтракали, то ли обедали, на мост через речку ступил небольшой отряд пеших сипаев. Под предводительством одного младшего офицера шли пятнадцать индийцев, каждый грустно нес на плече свою «Смуглую Бесс» в укороченном колониальном варианте.

Братья подобрались и посмотрели на предводителя. Чернявый задорно улыбнулся, но ничем не выдал беспокойства. Суровый остался спокоен, словно его вооруженные сипаи не касались совсем, впрочем, возможно, так оно и было. Наш индиец являл собой аллегорию невозмутимости, флегматично вкушая пищу.

Светловолосый командир с показным кряхтением, мол, как ему этого не хочется, поднялся от импровизированного стола, подобрал свою кожаную сумку и направился к английскому лейтенанту, уже остановившего подчиненных. Разговора я не слышала, но офицера удовлетворили показанные ему бумаги, он козырнул и отдал приказ солдатам идти дальше.

­– Что скажешь, Джагдиш? – спросил вернувшийся главарь индийца.

– Новобранцы из Телангана. Гонят их подальше от дома, ничего нового, – ответил тот.

Акцент был мягкий, но почти незаметный, язык туземца оказался чистый.

– Ружья держат, как мотыгу, – добавил старший из братьев.

Голос его совсем не соответствовал внешности: хриплый, характерный скорее для курильщика с многолетним опытом. Нестор говорил, что табачный дым забивает легкие и делает их рыхлыми, при этом жесткими, от этого развивается тяжесть дыхания.

– Может быть, еще научатся, – пожал плечами названный Джагдишем. – А, может, не успеют.

– Думаю, не успеют, – кивнул командир. – Русский генерал хитер, как лис, губернатор уже опоздал везде, где только мог.

– Удивительные дела происходят в этом мире, – сказал «старший брат».

Главный дал знак заканчивать привал. Я думала, что индийцу будет поручено собрать все, как слуге, но нет, он лишь сложил к себе в седельную сумку оставшиеся лепешки, а скатерть отряхивал и сворачивал суровый. Делал он это без понуканий, как само собой разумеющееся, словно такое распределение обязанностей в отряде вошло в привычку уже давно. Туземец в этой странной компании явно был в общих правах. Все подчинялись светловолосому, а меж собой общались без чинов и выяснения места в иерархии.

– Уже через несколько дней русские возьмут Бомбей, – сказал главарь. – Блестящая кампания, меня гложет зависть, что я не русский генерал или хотя бы не нахожусь в его армии. Об этом деле будут и через века писать с восторгом. И завидую Вам, мисс Александра, что Вы видели это своими глазами.

Я кивнула:

– Да, это был славный поход. Когда мы войдем в Бомбей… не мисс… миссис…

С моего ума словно спала пелена. Светловолосый назвал меня «мисс», не учел мой недавний брак с Сержем, руки которого еще этой ночью ласкали мое тело. Не знаю, почему именно это стало причиной того, что в голове у меня будто плотину прорвало, однако тут же я вскочила и ловко выхватила револьвер.

Никто и бровью не пошевелил от моего движения, лишь с интересом смотрели, что будет дальше.

Я переводила прицел с одного на другого и лихорадочно соображала. Только сейчас вот поняла, что все это время мы говорили на английском.

– Кто вы все, черт вас побери, такие?!

[1] Тилака в индуистской традиции пуштимарга, красная линия символизирует реку Ямуну, являющуюся супругой Кришны в его форме холма Говардханы.

[2] Брауч – английское название города Бхаруч.

[3] Насик несколько раз переходил из рук в руки от империи Великих моголов маратхам и обратно, название его менялось всякий раз в зависимости от того, в чьих руках он был.

Глава 8

Сразу мне никто не ответил. Суровый щелкнул пальцами и вопросительно посмотрел на командира. Светловолосый хмыкнул и почему-то достал кошель, из которого вынул несколько калькуттских рупий и протянул их товарищу. Никто не хватался за оружие и вообще не проявлял беспокойства, которое было бы естественным в такой странной ситуации.

– Миссис Александра, прошу Вас, только не нажмите на спуск раньше времени, и умоляю не озарять всех вокруг мрачной стороной Вашего таланта. Сразу скажу, что на меня он подействует слабо, а остальным будет потом стыдно за обмоченные штаны.

Чернявый комично состроил испуганное лицо и схватился за пах так, будто бы очень хотел отлить.

– Сэр, я не принимаю Ваших успокоений и вынуждена повторить вопрос, – я нервно облизала губы.

– Монти, перестань говорить салонными загадками и объясни даме, что происходит, – сказал суровый.

При этом он остался сидеть все в той же расслабленной позе, а после своих слов поднял одну из купюр вверх, чтобы рассмотреть ее против света – не подделанная ли.

Вот именно такая беззаботность этих людей и смущала меня больше всего, пугая до чертиков.

– Хорошо, – вздохнул светловолосый. – Но сперва позволите представиться?

– Это было бы вежливо, – ответила я, слегка приходя в себя.

Меня пока никто не спешил ни убивать, ни пленить.

Главарь поклонился и сказал:

– Чарльз Монтгомери, баронет.

– Монтгомери? Удивительно известный дом.

– Несомненно, миссис Александра, но увы, моя ветвь идет от бастардов графов Шрусбери. Моему прадеду не досталось фамилии Толбот, но было позволено именоваться Монтгомери[1]. А благодаря Его Величеству Якову[2] был дарован и титул. Так что к уважаемым родственникам я имею отношение лишь в том роде, что мою… прапрабабку оприходовал лорд Чарльз Толбот, первый герцог Шрусбери, первый лорд-казначей королевства, он же первый маркиз Олтон, двенадцатый граф Шрусбери, двенадцатый граф Уотерфорд, двенадцатый лорд-стюард Ирландии. Как видите, от количества благородства моя кровь может свернуться в любой момент прямо в жилах. Однако пассия моего предка-тезки была из простых йоменш[3], только этим и держусь здоровым, – сэр Монтгомери усмехнулся. – Ребенка лорд Толбот вроде как и не признал, но и признал одновременно. Дал фамилию Монтгомери и купил титул. Тем и живет наша семья.

Стараясь не быть очарованной и расслабившейся таким подробным рассказом, я кивнула и указала револьвером на сурового.

– А это, миссис Александра, Роберт Монтгомери.

– Родственник?

– А темный архонт его разберет, – задорно улыбнулся Чарльз. – Он из шотландского клана, но тоже из захудалой ветви. То ли бастард, то ли нет, у этих горцев черт ногу сломит в их родственных связях. Не от козы – и уже хорошо.

– Мы из равнинных, – равнодушно поправил другой Монтгомери.

– Да хоть из подводных, – махнул рукой командир.

Так как шотландец в ответ на это не возмутился, я сделала вывод, что или отношения в этом отряде доверительные и прощающие такие оскорбления, или всем действительно наплевать на титулы и родство. И это наводило на определенные размышления.

– Так что родственники или нет[4] – не знаю, тут пусть архивариусы роют, мне все равно. Ему тоже. Дальше… Братья О’Брайены, старший Джеймс. Нет, он не маркиз Томонд, просто зовут так же. Хотя опять же – черт их разберет чертовых ирландцев, любой О’Брайен будет утверждать, что он прямой потомок Бриана Бору[5], особенно когда выпьет. Младший – Патрик, потому что не может быть компании ирландцев, где бы не было хотя бы одного Патрика. Даже если это компания из двух ирландцев.

О’Брайены поклонились не менее вежливо, ироничные замечания Монтгомери никак не тронули и их.

– Джагдиш Маникья, наш туземный проводник и добрый товарищ. Между прочим, у него очень говорящее имя, юмор которого Вы оценить пока не можете.

– Но полюбопытствую, – сказала я, не опуская револьвер.

Индиец улыбнулся и развел руками: мол, кто же сможет остановить поток красноречия сэра Монтгомери.

– Джагдиш в переводе означает «правитель мира», претенциозное имя, не правда ли?

Смуглый мужчина сейчас был похож скорее на разбойника, но никак на правителя чего-либо, не говоря уже о мире. Одежда его была справно починена, но изрядно затаскана, лицо не брито, а мозолистые ладони не располагали к мыслям о дворце и связанных с ним удовольствиях.

– Маникья – это род князей Трипуры, это маленькое княжество на самом краю Индии на востоке. И вот наш Джагдиш имеет прямое отношение к правящей семье, но вынужден скитаться, потому что дома его ждет только кинжал или шелковый платок, которым его удавят.

– Для этого мне не обязательно возвращаться домой, за моей шеей будут охотиться по всему миру, – равнодушно сказал индиец. – Тхаги, если берутся за дело, всегда стремятся довести его до конца во славу своей богини.

Слово мне показалось знакомым, и я сообразила, что речь идет о тугах, как именовали индийских наемных убийц у нас. Рассказывали больше сказки, в которые сложно поверить, ведь этим таинственным катам приписывали совсем уж фантастические способности.

– Это про тугов? Убийцах-колдунах?

Монтгомери скривился и с усмешкой ответил:

– Никакие это не колдуны. Обычные разбойники, для которых золото главнее любых поверий. Но чего не отнять – если настоящая секта тхугов получила аванс, то отрабатывать его будет до конца. Об этом, миссис Александра, мы еще поговорим. У нас остался не представленным последний член нашего экипажа.

Я посмотрела на чернявого, тот по своему обыкновению широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– Наверное, тоже аристократ, потерянный принц, гонимый судьбой и недругами?

– О нет, – вместо баронета взял слово брюнет. – Мое имя – Диего Оливейра, я простой фидалгу[6] по крови, но право мое подтверждено, как положено, пятью свидетелями, причем все они были фидалгу. Благородный с незапамятных времен. Я вырос в Бразилии, и моя семья не имеет мрачной тайны или кровавых несчастий, но цепь событий, с ней произошедшая, привела меня сюда. Все дело в проклятых англичанах!

Я мельком посмотрела на Монтгомери, но тот и ухом не повел на такое яростное замечание. А португалец, в чем не было сомнений, продолжил:

– Все началось с войны бедной Португалии с негодником Маратом, вследствие которой королевская семья покинула Лиссабон и переехала Рио-де-Жанейро[7]. В этом ей помогали англичане, и в благодарность король открыл для них наши порты. Как Вы думаете, к чему это привело?

– К разорению местных торговцев, – спокойно ответила я. – Ничего удивительного.

– Именно! Англичане не платили пошлин, запретили рабство, скупили все, до чего дотянулись руки. У моей семьи не было больших плантаций, но наш торговый дом уверенно стоял на ногах. Сейчас от былого величия остался лишь пепел. Теперь же при их помощи моя Бразилия отделена от Португалии! Глупцы, радующиеся этому, не понимают, что их оставили в самом углу от мировой политики и торговли. В гордыне своей новый «император» даже заявил права на колонии в Африке, и Англия их поддерживает[8]!

Да, компания собралась тут странная: английский баронет – потомок бастарда уважаемого графского рода, шотландский аристократ из сильного клана, два ирландца тоже вроде как благородных корней, беглый принц из мелкого индийского княжества и португалец из Бразилии, разоренный английскими торговцами. И что же их могло бы объединить? И причем тут я? Пока мое нахождение среди этих людей объяснялось только одним.

– И вы все решили отдать меня одному неприятному господину?

Рука моя уже устала держать револьвер, но я ни на мгновение не опускала его. В лучшем случае можно успеть сделать два выстрела, а если с озарением, то шансы сбежать могли оцениваться как неплохие.

– Вы имеете в виду эту свинью Дюпре, графа Каледонского? Да, он мечтает сделать из Вашего черепа подставку для трубки, слышал и о таком, – теперь расплылся в улыбке Чарльз Монтгомери. – Но нет, Ваша голова слишком красива на своем месте. Наши с Вами цели в этом случае совпадают: мы все желаем смерти этого господина. Вернее, почти все. Оливейре на него, в общем-то плевать.

Португалец пожал плечами, подтверждая сказанное.

А я оказалась в растерянности. Казалось бы, самое понятное: привези графиню Болкошину графу Каледонскому – получи награду. Но теперь происходящее вообще не имело видимого смысла.

Почему пять людей желают видеть Дюпре мертвым?

– Теперь надо бы разъяснить наши мотивы, – предложил баронет.

– Извольте уж, – рассеянно сказала я.

– Только умоляю, давайте сядем на наших коней и продолжим путь. Мы тут торчим, как пень посреди дороги, возникают вопросы. Я клянусь Вам, миссис Александра, что не буду неволить ни словом, ни делом, ни Светом, если Вы решите отказаться от нашего общества, после того как выслушаете рассказ до конца. И от моих людей не будете ждать того же. Более того, мы сопроводим Вас обратно в расположение вашей армии, как почетный эскорт.

Я задумалась. Сама ситуация меня, признаюсь, сильно заинтересовала своей необычностью. Уже само то, что осознать себя довелось только в нескольких десятках верст от собственной палатки, причем никто меня насильно не похищал, и все происходило вроде как доброй волей, требовало объяснения. Потеря еще нескольких часов не представлялась теперь катастрофой.

– Хорошо, будь по-вашему.

Теперь я обратила внимание на своего скакуна. Это был высокий конь черной масти, глаза его светились затаенной злобой, словно едва сдерживаемой не уздой, а соглашением исполнять некий договор с людишками.

– Как зовут этого красавца?

– Буцефал, – сказал португалец и заразительно рассмеялся.

– Александра на Буцефале посреди Индии, символично, не правда ли? – заметил баронет.

– Обхохочешься, – буркнула я по-русски, но вскочила в седло. – В любом случае, надо как-то сообщить генералу о моем отсутствии. Можно нанять гонца из местных?

– Это не потребуется, – ответил Монтгомери. – Умоляю, я на все вопросы отвечу. Едемте!

– Черт с вами!

Я тронула поводья, и тезка коня Александра Македонского ударил копытом, но все же соизволил свернуть к дороге. Мост через речку, название которой в моей голове не отложилось, мы пересекли по одному из боязни, что он рухнет под тяжестью кавалькады, и снова потянулись возделанные и заброшенные поля. Теперь группа держалась плотнее, чтобы разговор слышали все.

– Начну с моих причин желать смерти Дюпре и разорения всей Британской Ост-Индской компании, – начал баронет. – Но сначала задам вопрос: на чем, как Вы думаете, она зарабатывает?

– На самой Индии, – удивилась я. – Вывозит специи, чай, драгоценные камни, продает здесь дешевые товары. И разоряет тем здешних мастеров, это для меня уже очевидно.

– Это лишь часть правды, графиня, часть. Причем меньшая.

Такие слова снова заставили меня задуматься. Я старалась понять, что упустила в размышлениях, но никак не могла ухватить ошибку. Вся Европа знает, что Англия выдаивает свою колонию, будто крестьянка буренку по утру. Корабли Компании снуют между странами, вывозя в метрополию товары, стоимость которых в Старом свете умножается минимум трижды. Но и обратно они идут не пустые, делая оборот еще более выгодным.

– Главная прибыль Компании – она в Китае.

– Китай? Но как? Он же не зависит от нее, торговля с ним односторонняя, это я точно знаю. Из всех европейцев только мы, русские, можем продавать там меха, больше ничего китайцы не покупают. Страна большая, у них все есть свое, даже оружие отказываются приобретать.

– Им его никто и не продаст. Нет, мисс Александра…

– Миссис!

– О, Мани, дай мне сил пережить, что не успел очаровать эту леди до того, как какой-то казак меня обскакал!

– Гусар, – хмуро поправила я и вспомнила ласки Сержа этой ночью.

Монтгомери беспечно отмахнулся: мол, для его горя в этом разницы нет.

– Так вот, миссис Александра, Вы правы в том, что Китай не покупает ничего у европейцев, а сам продает им чай, шелк и пряности. И это создает… как бы это назвать…

– Отрицательное сальдо в торговле, – помогла я баронету. – Я же владелица завода, Чарльз, и читала многие труды умных людей о мировой торговле. Суть проблемы в том, что Китай продает то, что делает у себя, и получает серебро и золото. Он богатеет, богатеют торговцы, но беднеет Англия.

Баронет уважительно поклонился, а Диего Оливейра восхищенно цокнул языком. Ирландцы и шотландец остались равнодушными к диалогу об экономике.

– Как ярко и точно вы это описали, графиня! Именно так. И вот тогда-то в Компании и нашли выход из этой печальной для нее ситуации. Догадаетесь какой?

Я сморщила лоб, но так ничего и не смогла придумать. Задача, казалось, не имеет решения.

– Опий, графиня, опий. Это тот товар, который завоевал Китай. Именно его везет Компания в Кантон[9] и продает там за чистое серебро. И с недавних пор, как Вы говорите, сальдо, имеет сугубо положительное значение. Очень положительное[10].

К моему лицу прилила краска, и это было не следствие стыда, а пожар вспыхнувшего гнева. И батюшка предостерегал меня от принятия этого яда, и собственный опыт и наблюдения позволили сделать вывод о смертельном вреде сладкого дыма. Опий уносит сознание в райские кущи, но берет за это самую высокую плату. От того никогда я не умаляла недуг и боли лауданумом и всех друзей и знакомых отговаривала от этой дряни.

– Предприятие получилось очень выгодное, – продолжил баронет. – В Бенгалии выращивают мак, там же из него выделывают опий. Затем его везут в Кантон, где продают китайцам. Среди них он разошелся подобно чуме в эпидемию, целые провинции курят его днями напролет. В Бенгалии эта зараза тоже распространилась широко. Там, где раньше сеяли рис и пшеницу, сейчас растет исключительно мак. Компания силой заставляет крестьян растить именно его, от чего все чаще случается голод, а индийцы имеют пристрастие к опию с самого детства. Видите изящество этого треугольника? В Индию товар из Англии, из Индии опий в Китай, из Китая в Англию чай и серебро. И это при том, что китайский император строжайше запретил торговлю этим ядом.

Новость эта меня, прямо скажем, огорошила. Если и до сей поры я считала Компанию Злом с большой буквы, то теперь она представала просто чудовищем, места которому под небом не должно быть. Ради прибыли отравить целую страну? Мани превеликий, дай мне сил не сорваться сейчас в праведную ярость.

– Какой у Вас в этом интерес? – безжизненным голосом спросила я Монтгомери.

От его ответа сейчас зависело все.

Если баронет предложит заработать на опии вместо директоров Компании, то я его просто пристрелю.

– Одна добрая женщина родила двух чудесных детей, миссис Александра. Близнецов. Одного назвала Чарльз, второго ребенка – Анной. Еще в детстве они переехали в Калькутту, родители надеялись найти там богатство и положение в обществе. Чарльз и Анна росли в таком мире и любви, что кто-то мог бы их даже заподозрить в греховных чувствах друг к другу, но…

Монтгомери замолчал, глаза его стали пусты и неподвижны.

– Но?

– Нет, эти слухи были бы лишь сплетнями. Брат и сестра любили друг друга, как добрые друзья. Не буду наводить глупую интригу, Вы и так догадались, что речь идет обо мне и моей сестре. Мы и правда любили друг друга, были честны и открыты друг с другом, и не было для меня никого ближе дорогой Анны. Я знавал женщин, один раз чуть было не женился, но даже самая жаркая красавица не могла для меня стать лучше, чем сестра с ее разговорами.

Мельком я посмотрела на спутников, они очевидно эту историю уже знали. Диего сделал печальное выражение лица, судя по всему, искренне. Как любой южный человек, он ярко сопереживал рассказчику. Монтгомери-второй жевал травинку, чем вызывал негодование коня, несшего рядом О’Брайена-старшего. Братья хмурились, а индиец казался воплощением настоящего восточного мудреца, по физиономии которого невозможно прочитать о его мыслях и эмоциях.

– Потом случилась одна история, после которой Анна пристрастилась к опию. Сначала одна трубочка, чтобы унять терзавшие ее душевные муки. Потом этих трубочек становилось все больше. Не прошло и трех месяцев, как мою прекрасную сестру стало не узнать. Черты лица заострились, под глазами появились непроходящие синяки, взгляд потух, а ее живой ум был занят одним – найти еще одну порцию дурмана и заполнить им легкие.

На какое-то время только цокот копыт по утоптанной дороге нарушал тишину, и я спросила:

– Ваша сестра умерла?

Баронет ответил не сразу. Словно нехотя, он выдавил из себя:

– Когда я видел ее в последний раз больше года назад, тело ее еще было живо. Но да, душа Анны умерла.

– Соболезную. Нет, искренне соболезную Вашему горю. Я знаю, что такое опий, и полагаю, вешать надо любого, кто им торгует.

– Иногда он бывает полезен, – пожал плечами Чарльз. – Унять боль от раны физической. Но когда им начинают врачевать раны душевные, конец всегда один. Вы не задали вопрос, но я отвечу на него и так. Два года назад в Калькутту вернулся Александр Дюпре, граф Каледонский. Вернулся с порицанием от совета директоров Компании и жаждой деятельности. Его разум был ослеплен желанием мести одной русской графине и стремлением показать свою полезность. Он приказал увеличить плантации мака, крестьян сгоняли с земли, обрекая их на вымирание или работу за горсть риса. А еще в нем не осталось даже намека на человечность и сострадание. И однажды на приеме у губернатора он увидел мою сестру. Дюпре воспылал вожделением к ней, но Анна раз за разом отказывала ему, пока однажды она не была похищена прямо посреди улицы. Граф держал ее в своем доме неделю и, пока продолжались поиски, насиловал пленницу. Потом моя сестра ему надоела, и он просто выкинул ее из ворот, словно попользованную девку. Отец воззвал к справедливости, но суд даже не стал принимать его жалобу. Губернатор советовал не наводить напраслину на уважаемого человека. Потом отца убили, а Анна нашла утешение для своей души в адовом зелье.

Монтгомери посмотрел мне в глаза острым взором и просто выплюнул:

– Поэтому я ненавижу Дюпре, ненавижу опий, ненавижу Компанию. Я был вынужден уехать, да что там – бежать, иначе был бы похоронен рядом с отцом. С той поры я поклялся, что или умру, или уничтожу и графа Каледонского, и всю эту мерзкую Компанию. Достаточно веские причины?

И я не ответила сразу, ослепленная ненавистью баронета, оглушенная его историей. О таком обычно пишут в приключенческих романах, но нельзя ожидать услышать такое своими ушами от человека, что несет эту боль в себе на самом деле, а не читает на книжных страницах.

– Более чем, Чарльз. Более чем. А остальные? Почему они с Вами?

– О, много ли причин надо ирландцу, чтобы ненавидеть англичан? – усмехнулся Монтгомери, возвращаясь к образу легкомысленного джентльмена. – Впрочем, у братцев О’Брайенов своя история, в которой граф Каледонский сыграл свою черную роль.

На мой вопросительный взгляд ответил Джеймс:

– Графство Каледон и его замок находятся в дне пути на север от нашего дома. Уже отец нынешнего Дюпре отличался жадностью и наглостью, на богатства, награбленные в Индии, он скупал земли вокруг. Нынешний граф положил глаз на наш надел, предложил продать его, но получил отказ. Тогда он инициировал обвинение отца в ереси и колдовстве, инквизицию провели за два дня, однако даже не стали приводить приговор в исполнение. Просто в одну ночь на наше поместье напали, вытащили родителей и младшую сестру прямо из постелей и сожгли в сарае. Мы с Патриком случаем ночевали в поле, когда увидели зарево, прибежали, но никого уже было не спасти. Я кинулся в драку и успел достать своим ножом двоих, тогда же получил вот этот шрам, – ирландец коснулся пальцем рубца, идущего через глаз. – Патрик в суматохе сумел вывести двух коней, на которых мы и сбежали. Искать правды было бесполезно, родственники собрали нам денег, чтобы мы бежали в Америку, но мы решили иначе. Дюпре был где-то в Индии, значит, дорога наша лежала сюда, хотя и стоила она гораздо дороже.

– Мы ограбили английский почтовый дилижанс, – сказал Патрик. – Тогда я убил первого сассанаха[11]. Мне было тринадцать лет.

– А сейчас?

– Восемнадцать.

Я задумчиво кивнула.

– Как видите, миссис Александра, у братьев есть свои причины ненавидеть и Дюпре, и англичан вообще. Я встретил их год назад, нищих и оборванных, ищущих, как подобраться к негодяю. За время своего пребывания в Калькутте, когда граф там отсутствовал, они поиздержались.

– Мы грабили сассанахов, – так же мрачно молвил младший ирландец.

– И так наследили, что почти уже попались на своих проделках. На их счастье им повстречался я, что в тот момент темными закоулками выбирался из города. И вот теперь братья по-прежнему горят желанием поджарить пятки Дюпре, но теперь еще и избавить Индию от нас, англичан.

И снова я не успела задать вопрос, Джеймс опередил готовые сорваться с моего языка слова.

– Судьба индийцев так же прискорбна, как и у ирландцев. Их земля стонет под сапогом английского солдата, поэтому просто отомстить графу для нас теперь мало. А Чарльз предложил хороший план. Не столь страшно потерять жизнь, как лишиться денег и репутации. Достойная цель.

Голова шла кругом. Моя личная трагедия на фоне услышанных историй теперь смотрелась выцветшей, а личность Александра Дюпре заиграла новыми красками, смешанными на крови и нечистотах.

– Теперь мой шотландский то ли родственник, то ли тезка. Роберт. По большому счету, и шотландцу не многое надо, чтобы не любить англичан. Буйное племя, что спускается со своих гор и грабит честных йоменов.

– Мы из равнинных, – снова поправил Монтгомери другого Монтгомери, и все так же флегматично. – Горцы грабят в первую очередь нас, мы ближе, первые на пути.

– Не важно, все одно – шотландцы. У Роберта история самая банальная из всех наших, но не менее достойная пьесы. Он у нас единственный настоящий солдат.

– Второй батальон Первого пехотного полка – Королевские шотландцы, миледи, – козырнул Роберт. – Участвовал в третьей войне с маратхами, покрыл свое имя славой и позором.

– Как это? – удивилась я.

– Был среди тех, кто оборонял форт Нагпур. Против нас было многократно большее войско маратхов[12], но мы не только выстояли, но и отбросили их от стен, разбив в поле. А после началась резня, ее устроили махары.

И опять моя вопросительно поднятая бровь породила ответ, на этот раз всех опередил индиец:

– Это неприкасаемые, миледи. Ничтожные люди из низшей касты, они с удовольствием нанимаются в сипаи к англичанам и ненавидят тех, кто принадлежит к добрым кастам.

– О да, они вели себя, как дикие и кровожадные животные! – сказал Роберт. – Я не выдержал и отдал приказ своим людям пресечь неистовство. Уговоры не помогли, тогда мы дали залп по негодяям. За это меня судили и приговорили к каторге, чтобы не сеять смуту среди туземного контингента. Я трижды подавал прошение о пересмотре приговора или помиловании, но всякий раз мне отказывали, что странно. И потом я узнал, что в этом принял самое деятельное участие Александр Дюпре.

– Но зачем ему это? – удивилась я.

– Я тоже ломал над этим вопросом голову. А потом выяснилось, что граф таким образом набирал себе собственную гвардию для дел, что пахнут крайне дурно. Препятствует справедливому рассмотрению, потом приходит милостивым освободителем, и вот человек обязан ему свободой, а то и жизнью. Я узнал о том случайно, благо не успел поучаствовать в тех самых делах. Однажды ночью просто вышел с виллы и уже не вернулся. Потом встретил вот этих парней.

– И эта причина достаточна для такой ненависти?

Роберт медленно, словно обдумывая каждое слово ответил:

– Во-первых, миледи, чего не отнять у шотландских аристократов – это их честь. Обычно кроме нее у нас ничего и нет. Этого уже довольно для личной мести. Во-вторых, в жизни я видел много разного. Я воевал в Испании, в колониях Америки, там было много жестокости. Но в этой стране я нашел людей, которые отнеслись ко мне по-доброму, но мы несем им только нищету, голод и рабство. Мои глаза открылись, а переход в истинную веру только укрепил мою решимость как-то исправить то, что я натворил. Нет, миледи, Индия достойна лучшего, но она не рай на земле. Я честно бился с маратхами, и, видит Бог, в этом тоже была справедливость. И они не ангелы божьи, набеги их пешв[13] и набобов несли не меньше жестокости. Но не приведи Господь Вам увидеть женщину, кидающую в реку живого младенца, потому что ей не прокормить и его, и других своих детей, ведь английский господин отнял у нее поле. Считайте, что Мани ведет меня.

И он достал фарахавар для ритуального поцелуя.

Теперь остался только индиец, и Джагдиш не стал томить меня и остальных спутников, начав свое повествование.

– Я, как Вам уже сказали, происхожу из семьи трипурских махараджей. Моя ветвь не претендовала на власть, и я должен был прожить жизнь знатного вельможи, не допущенного к управлению. Княжество наше маленькое, хотя и на тринадцать залпов.

– Тринадцать залпов? – не поняла я.

– О, это просто. В Индии сейчас более пятисот княжеств[14], большинство из которых можно обойти пешком за час, – усмехнулся беглый принц. – Для самых крупных есть традиция: прибытие князя в столицу отмечается пушечным салютом, девять, одиннадцать, тринадцать и до двадцати одного выстрела в зависимости от размера и важности. Наше заслужило тринадцать. А в моей семье есть другая традиция: претенденты на трон очень не любят ждать, когда он освободится. Поэтому они нанимают дикарей-куки[15] и стараются при их помощи добиться власти здесь и сейчас. Дело привычное. Нынешний махараджа Рамаганга один раз был свергнут, но сумел вернуть свое, а потом придумал решить проблему… кардинально, правильное слово. Так вот, кардинально – это убить всех родственников, кто мог бы иметь права на престол. И договорился он на этот раз не с куками, а с Дюпре. В одну ночь люди графа, – индиец показал на Роберта Монтгомери, давая понять, что имеет в виду именно тех, о ком говорил шотландец, – устроили настоящее побоище. Моя семья погибла вся, только я смог выбраться из этого ада. К глупости своей я появился на площади Хавели[16] утром и поклялся перед людьми не успокоиться, пока не отомщу всем причастным. С той поры меня ищут и люди Дюпре, и убийцы махараджи.

Да уж, компания подобралась любопытная. Почти все, так или иначе, пострадали от рук графа Каледонского, что представал сейчас фигурой сродни Мефистофелю, все поголовно ненавидят если не Англию, то Ост-Индскую компанию точно.

Все это не приближало меня к ответам на мои вопросы.

Как я оказалась здесь, среди отчаянных смельчаков, бросивших вызов могущественной организации, да что там – целому государству, над которым никогда не заходит солнце!

Зачем им нужна я, если моя сила сейчас движется в сторону Бомбея?

Что же такое задумал баронет Монтгомери?

И как мне сговориться с Сержем или Ланжероном?

– Вижу, истории наши, достойные романов, Вас заинтересовали, миссис Александра, – сказал Чарльз. – Предлагаю проехать еще немного вперед, и Вы получите ответы на остальные вопросы. В том числе и на тот, каким образом русский генерал узнает про Ваше приключение тотчас же, когда Вы решите дать ему знать об этом.

[1] Семейство Толбот, владеющее титулом графов Шрусбери по сегодняшний день, относится к аристократическому дому Монтгомери, часть которого закрепилась в Нормандии, графстве Понтье и графстве Ла Манш во Франции.

[2] Титул баронетов был введен королем Яковом I в 1611 году, в системе английского пэрства находится между бароном и рыцарем, но не является пэрским, не дает права заседать в Палате лордов.

[3] Йомены – свободные мелкие землевладельцы в Англии, крестьяне, без личной зависимости от феодала.

[4] Сегодня считается, что шотландский клан Монтгомери не является родственным дому Монтгомери и назван так по одноименному замку в Уэльсе.

[5] Бриан Бору – король Мунстера и Верховный король Ирландии (978 – 1014 гг.), основатель клана О’Брайенов, объединил всю Ирландию в единое государство. Погиб в выигранной битве при Клонтарфе, в которой было остановлено нашествие датчан. При этом норманов привела бывшая (третья по счету) супруга Бриана Гормлет инген Мурхада, оскорбленная разводом. Брак изначально был политический: Гормлет была матерью короля Дублина Ситрика Шелковой Бороды, который после поражения от Бриана был вынужден жениться на одной из его дочерей, а сам Бриан женился на Гормлет. После гибели Бриана ирландский трон унаследовал их сын.

[6] Фидалгу – португальское наименования титула идальго. Идальго по крови, «с незапамятных времен» – так называли дворян, которые не могли подтвердить происхождение кроме как свидетельскими показаниями пяти человек, три из которых должны тоже быть идальго. Идальго по происхождению – если имелось подтверждение, что все бабушки и дедушки были идальго.

[7] Вследствие Пиренейских войн (в реальной истории начатых Наполеоном) португальский двор переехал в Бразилию, фактически последняя перестала быть колонией и до 1822 года стала метрополией. В конечном итоге это привело к провозглашению независимости.

[8] В реальной истории провозглашение Бразильской империи произошло в 1822 году. Права на колонии были заявлены, но не были реализованы. Сегодня существует точка зрения, что это Португалия объявила независимость от Бразилии, тем не менее, верные португальской короне войска оказывали сопротивление. На стороне императора Педру I выступали английские войска и флот.

[9] Кантон – сегодня Гуанчжоу

[10] На самом деле положительного торгового баланса с Китаем Британская Ост-Индская компания добилась только в 1833 году, но разница в любом случае стремительно сокращалась.

[11] Сассанах (sassenah) – в переводе с гэльского означает «англичанин»), происходит от именования саксов.

[12] В сражении при Нагпуре силы англичан составляли 1 400 человек пехоты, незначительное количество кавалерии и 4 пушки. Маратхи имели 18 000 солдат и 36 пушек.

[13] Пешва – титул в империи маратхов, аналогичный премьер-министру, который стал передаваться по наследству и фактически узурпировал власть в государстве.

[14] В период колонизации Индии Великобританией было признано 601 княжество.

[15] Куки – индийское название монголоидных чинских народов, проживающих в горной местности на востоке Индии, в Мьянме и Бангладеш.

[16] Столица княжества Трипура в середине XIX века из-за постоянной угрозы набегов племен куки была перенесена в новый город Агарталу, которая сейчас является столицей штата.

Глава 9

– Теперь, наверное, надо рассказать, как Вы, миссис Александра, по своей воле оказались в нашем отряде?

Я нетерпеливо кивнула. Эта загадка продолжала нервировать.

– Объяснение этому простое. Как Вы уже поняли, я тоже обратился в веру в Пророка нашего Мани. И он даровал мне удивительный талант, которым я могу воздействовать на людей, вкладывая им мысли о том, что надлежит сделать. Я попросил Вас собраться в дорогу и следовать с нами. Озарение получилось тончайшим, не правда ли?

Здесь не поспоришь. Мой отъезд, само путешествие и пикник на природе казались совершенно естественными, я не ощущала никакого принуждения. От этого стало зябко, несмотря на удушающую жару.

– Я даже не заметила.

Чарльз шутовски поклонился прямо из седла, как заправский циркач.

– Но спор все равно проиграл, – спокойно заметил Роберт.

– Какой спор?

Баронет вздохнул, признавая, что и его озарение не было идеальным:

– Мы заключили пари, что Вы не заметите воздействия до самого Малегаона, вот только что-то Вас насторожило. Ошибка моя в семейном положении?

– Знаете, именно это, Чарльз. Как говорят у нас, русских – резануло ухо.

– Зато я стал богаче на несколько рупий, – сказал шотландец.

Я с опаской покосилась на лидера этой компании, но тот развеял мои страхи. Свет Монтгомери был всем хорош, но пока озаряемый о нем не знал. Затмить мой разум теперь для него было бы сложно, ведь впредь он был готов к такому насилию над собой.

На мне Чарльз испробовал сложную особенность своего таланта, которой вкладывал в голову не приказ, а целую идею. Работал при этом он, как настоящий ювелир, аккуратно переплетая струны, похожие на те, что использовала я. Надо признать, что мое озарение было более грубым, даже завидно стало. Ведь баронет сумел не просто понудить меня поехать с ним, но и принять это, как само собой разумеющееся.

Был в арсенале Чарльза и еще один способ, и его можно было бы сравнить с тараном.

– Я беру человека под непосредственный контроль, – спокойно признавался Монтгомери. – Он делает ровно то, что я хочу. Что полезно, у озаряемого отменяются все императивы… знакомы с учением пруссака Канта?

– Прекрасно. Но если Вы скажете, что в полной мере его поняли, то я почувствую себя глупой.

– О, не извольте сомневаться, что я смог ухватить только по самым верхам! – рассмеялся баронет. – Безумный философ! Однако, если я так приказываю человеку, то он выполнит все, даже убьет близкого или себя. Но со стороны он будет выглядеть, как кукла на ниточках.

– Со стороны выглядит жутко, – прокомментировал эти слова Джеймс. – Дергается, словно в пляске святого Витта.

– Да, миссис Александра, озаряемый в этот момент не отдает себе отчета в совершаемом, но движения его, прямо скажем, неловкие. Тонкое же воздействие такого недостатка лишено, но не исключает моральные императивы. Я не могу Вам вложить в голову убийство Вашего супруга. Вы даже от обращения «мисс» прозрели.

– Все равно, таланту Вашему можно только позавидовать, – и в этом восхищении я была искренна.

– Об этой стороне я долго и не догадывался. Это все благодаря Джагдишу.

Индиец в который раз вежливо поклонился. И он не стал скрывать свой дар, которым осенил его Мани. Для меня это было непривычно, ведь обычно освещенный будет скрывать его от других, и спрашивать о талантах считается как минимум неприлично.

– Я вижу, чем одарил манихея Пророк, миледи. Самую суть, поэтому и подсказал Чарльзу его истинные силы, Роберту тоже. Помимо этого, я гляжу на любого человека, и мне открывается о нем что-то. Не всегда полезное, но это зависит от моего усердия. Вот, – беглый принц присмотрелся к крестьянину в белых шароварах и залатанной рубахе, подозрительно косившемуся на проезжающий мимо отряд.

Чувство чужого озарения тронуло мое нутро, но мельком, как едва ощущаемый сквозняк.

– Он должен господину два мешка муки к концу месяца, но не собрал и одного. Это его гнетет. Говорю же: часто это бесполезно.

– А что можете сказать про мои таланты? Есть какие-то скрытые, о которых я сама не знаю?

– Нет, миледи, Вы сами их прекрасно понимаете, я это чувствую. И не завидуйте Чарльзу, Ваши полезнее.

Да, идеальный учитель для манихея.

– А у Вас, Роберт? Раз уж у нас такой откровенный разговор.

Шотландец показал открытые ладони, обещая полную честность. А у меня снова шевельнулся червячок зависти.

– Мани дал мне право говорить с любым человеком, которого я видел и осознал. Вернее, долго я полагал, что могу только доносить до его разума свои слова, где бы он ни был. Но Джагдиш раскрыл мне другую сторону дара. И это то обещание, которое дал Вам Чарльз. Вы сможете поговорить с одним из своих людей, как если бы он был рядом.

– Объясните подробнее, пожалуйста!

– Первую сторону дара я просто покажу.

Опять чувство озарения, и со мной случилась странная вещь.

Нет, в голове не раздался голос Монтгомери-второго, не прозвучали его мысли. Это было бы сложно сразу описать, но больше всего озарение Роберта было похоже на то, что мой разум вдруг стал уверен, что шотландец только что сказал мне: «Вот так это происходит, миледи». Ощущение было очень странное.

– И… так Вы можете с любым?

– С любым, кого видел достаточно долго. Перед Вашей палаткой сидел человек, наверное, охранник. Я рисовал его в своем таланте, познавая суть, так что теперь могу сообщить ему что-то в любой момент. И Вы сможете поговорить с ним, узнаете как. Это совсем не похоже на то, что Вы только что ощутили. Но сразу же предупреждаю, что беседа займет не более пяти минут, потом я две недели не возьмусь за такое озарение.

Я лишь покачала головой. За освещенного с таким даром можно было бы платить золотом в десять раз больше его веса, и это было бы преступно дешево. Сколько пользы от этого было бы и в военном деле, и в соглядатайстве, и в торговле! Признаю, что таланты Чарльза и Джагдиша меркли по сравнению с этим бриллиантом.

Что же тогда припасли братья ирландцы и Диего?

– У меня самый бесполезный дар, – сказал Джеймс. – Я обычный пиромант, пусть и одарен Пророком щедро. Подожгу все, что горит, на двухстах ярдах, жарко и быстро. Могу и так…

Старший из братьев вытянул руку, и из нее ударил поток пламени весьма уважительной мощи. Да, силой своей Джеймс вполне бы поспорил с проклятым отступником Магнусом Ульмом.

– Я еще не нашел свой талант, – печально признался Патрик. – Каждый день молю Мани, чтобы он открыл мне мой дар, но пока он не отвечает. И Джагдиш говорит, чтобы продолжал просить Пророка.

Такое бывает, и не редко. Манихей – не всегда освещенный, кому-то откровение о его силах приходит рано, как мне, кто-то получает его уже в летах. Некоторые так и уходят из жизни, крепкие в вере, но не получившие дара.

Я повернулась к португальцу, но сеньор Оливейра снял шляпу и размашисто перекрестился.

– Нет, донна Александра, я добрый католик, верую в Господа нашего Иисуса и особенно почитаю Деву Марию. В сим предприятии я исполняю больше роль финансового поручителя, беря на себя все расходы.

– Вы же сказали, что Ваша семья разорена.

– Для кого-то мое разорение будет неслыханным богатством, – улыбнулся Диего. – Но кое-какие средства у меня есть. И я потрачу их во исполнение обета.

– Наш бразилец тот еще прохвост, – ровно заметил Роберт. – Он приехал в Гоа, чтобы попробовать выправить торговые дела, но был ограблен английским комендантом. Тогда и дал свой обет страшно отомстить Компании.

– Да, до того момента, как я не принесу ей убытков, что в тысячу раз превышают наши, моя рука не коснется женщины с целью услады!

В ответ на эту пламенную речь все остальные спутники воздели глаза к небу и издали горестные стоны. Наверное, это была какая-то понятная всем шутка, но я оставалась в неведении, пока, к моему сожалению, Джагдиш не объяснил ее:

– Диего не трогает женщин руками, что не мешает ему трогать своего маленького Диего с целью блуда.

­­– А еще в деле общения с индийскими любовными умелицами собственные руки и не надобны, они сами прекрасно справляются, – ухмыльнулся Чарльз. – Простите, миледи, за наши пошлости. Но не рассказывайте, что происходило в Вашей палатке этой ночью, а то следующей проснетесь от не самых пристойных звуков, издаваемых сеньором Оливейрой.

– Безбожники! – весело сверкнул португалец, ничуть не смущенный словами компаньонов.

Итак, похитившая меня команда предстала в новом свете. Битые судьбой беглецы, четверо из которых щедро отмечены Мани, один в поисках таланта, а последний – добрый христианин, обеспечивающий всех деньгами. Более странную компанию представить было бы сложно.

И никуда не делся вопрос: зачем им я?

И зачем мне они?

При этом конь по-прежнему нес меня куда-то по направлению на восток, хотя русская экспедиция сейчас должна была удаляться на запад. Какой-то интерес держал меня возле этих людей.

Верила ли я им? Скорее да. В озарении мной были еще раз обдуманы все услышанные истории, и, если и оставались сомнения в их искренности и правдивости, то крайне малые. Баронет источал ненависть, просто сочился ею, братья-ирландцы при одном упоминании имени графа Каледонского вскипали, индиец в этом был схож с ними. Сложнее было понять мотивы Роберта Монтгомери, все же дворянская честь – понятие больше эфемерное, и руками ее не потрогать. Совсем выбивался из общего ряда португалец, но его я могла бы определить, как завзятого авантюриста. Из таких, у кого тяга к приключениям в крови, и они пойдут за ними до конца, даже рискуя сложить голову.

Поэтому конь продолжал нести меня дальше. Моим размышлениям никто не мешал, давая время принять решение самостоятельно. Ведь Чарльз сказал еще одну интересную вещь.

– Я бы смотрел на вторжение русской армии со стороны, миссис Александра. Однако в странствиях своих, гонимый недругами, мне довелось встретить одного индийского мудреца. Это особенный род людей, существующий, наверное, только здесь – мыслитель не от мира сего, которому при жизни поклоняются, как святому. Можно было бы полагать их мошенниками, и видит Мани – многие таковыми и являются, но этот точно не из них. Достопочтенный Лакшмана заглянул в мою душу и без моих слов рассказал мне о моей боли. Знаете, это впечатляет.

– Он манихей?

– В том-то и дело, что нет, миледи. Многобожник, которых половина Индии. Но он предрек мне встречу с Робертом и Джагдишем, сказал, где искать Диего, но главное – обещал помощь в нашей общей мести, если я приведу к нему Вас.

– Так уж и меня? Сказал, что ему нужна графиня Болкошина?

Патрик попытался выговорить мою фамилию, однако не смог и чертыхнулся. Оливейра же заметил ему, что она звучит весьма по-португальски, что его, несомненно, радует и обещает удачу, ибо это божественный знак.

– Он велел явиться к нему с той, кого назвал Белой ведьмой. Признаться, сначала это поставило меня в тупик, ведь ни о ком с таким прозвищем, я и не слышал. Но потом стали появляться слухи о некой даме, что ведет за собой солдат и обещает избавить эту несчастную землю от английского владычества.

Звучало это лестно, хотя цель самого индийского похода по сей день не сказать, чтобы была определена. Два императора велели – иди! Не приказом самодержца, а волей Пророка. И это стронуло с места множество людей, изменило саму карту Азии.

Впрочем, кое-какие мысли об этом у меня уже сложились, но это требовало более тщательного обдумывания. Как ни странно, помощь в этом мне мог бы оказать Чарльз, знающий о делах индийских многое.

– То есть я должна явиться к какому-то мудрецу, и он окажет некую помощь? Звучит неубедительно.

Баронет кивнул, соглашаясь с этим.

– Вы не совсем понимаете, что есть гуру – учитель – для верующего индийца. Авторитет его непререкаем.

– Не совсем так, – возразил Джагдиш. – Мы живем в Кали-югу, четвертую и последнюю эпоху круга, авторитет гуру не является в ней абсолютным. Но Монти прав, что большинство людей верят им, словно они – воплощения богов. Об учителе Лакшмане известно мало, но слухи говорят о его непогрешимости и могуществе. Говорят, что никто не может даже найти его ашрам, если гуру не захочет этого. Говорят, что Лакшмана может вторгаться в сон Будды и менять его, меняя и мир тем самым.

Рассказ этот больше напоминал бабушкину сказку про великого колдуна, но, с другой стороны, Господь велик, и мир он создал непознаваемым в некоторых аспектах. Что есть Свет манихеев? Сколько теорий на этот счет, но ни одной, которую можно было бы назвать хоть в чем-то обоснованной. И вполне может так быть, что нет у освещенных монополии на чудеса.

– И где этот чудесный старик живет?

– Он не старик, графиня, на вид ему не дашь и сорока лет. А где живет… здесь сложно. Мне он велел приехать с Вами в Ратанпур. Это далеко отсюда, почти уже в Бенгалии. И велел передать Вам, что сына своего Вы назовете… – Чарльз замешкался на секунду, вспоминая, – Плэтон.

– Платон, – поправил его Джеймс.

– Точно, Платон. И что примет его дева, охочая до мужского семени, как и дочь, что назовут в ее честь – Жемчужиной.

И вот здесь меня проняло. То, что сын мой может получить имя деда – это вполне объяснимо, и доказать этим чудесное прозрение было бы невозможно. Но женщина, которая его примет… Вряд ли баронет мог от кого-то услышать о Марго Аммосовой, а в этом описании она угадывалась определенно. Тем более что жемчужина – по-гречески это «маргаритес».

Значит, не простой мошенник этот «учитель», есть в нем сила, сродни манихейской. Это было странно, я никогда раньше не слышала, чтобы существовали таланты не от Пророка. Сие сильно печалило христианских церковных иерархов, магометяне тоже не слишком довольны были, но ничего поделать не могли: лишь последователи Мани могли являть чудеса. Поэтому индийский язычник ломал всю устоявшуюся картину мира.

Не знаю, виной ли тому внезапно проснувшаяся во мне авантюрная жилка, или что-то еще, но для себя я решение приняла, пусть и не спешила признать это. Ум же смирился с тем, что путешествие с этой странной компанией для меня продолжится. Держало от выражения согласия только чувство долга перед экспедицией, формальной главой которой я являлась. С другой стороны, пользы именно от меня в военном деле немного, хоть и могло помочь мое озарение в тяжелой ситуации, как это было во время штурмов Хивы узбеками. Именно это сомнение я и высказала.

Чарльз в ответ согласно кивнул, но мои мысли оспорил:

– Миссис Александра, ваш генерал возьмет Бомбей. Войск там почти не осталось, он займет форт и будет сидеть в нем столько, сколько понадобится. Припасов в нем хватит на год, не меньше, даже блокада флотом не вынудит русских сдаться. Я вашу армию видел, она весьма хороша. К тому же одна она не останется.

– Вот как?

– Да. Уже своим появлением здесь вы наделали дел. Ведь именно английских войск, чья верность не подлежит сомнению, во всей Индии не так и много, основная сила их – сипаи из местных. Их держит обещание жалования, обмундирования и хорошей кормежки, в солдаты идут самые обездоленные и обиженные, но моральный дух таких – крайне низок. Они не хотят умирать, они хотят получать содержание. Разгром отряда Хоккинса дал надежду тем, кто не видел ее прежде. Взятие Бомбея укрепит их веру. Открою Вам маленький секрет: регент Колхапура Шиваджи по прозвищу Баба-сахиб уже собрал армию. Он мечтает выйти из протектората, а теперь устремится на север на помощь внезапному союзнику. И у него под ружьем будет не меньше тридцати тысяч солдат. Вы подожгли Британскую Индию, графиня, и это только первое явление.

Новость была неожиданной, и тем скорее хотелось передать ее Ланжерону. Баронет пообещал, что уже этим вечером у меня будет такая возможность. Поэтому наша компания двинулась дальше по накатанной дороге. Мы проезжали мимо убогих деревень, жизнь в которых едва теплилась. Индийцы, лишь завидев белокожих всадников, низко кланялись, но от большинства из них разило глухой ненавистью. Джагдиш ухмылялся и сказал, что в одном из услышанных разговоров услышал здравницу некой «белой ведьме», чем привел меня в состояние гордыни и восторга. Кажется, я стала известной среди этих людей, а вести обо мне разносились, словно ураганом.

К вечеру и впрямь удалось въехать в Малегаон – небольшой городишко, укрепленный интересного вида фортом. Над крепостью развивался флаг Компании, что вызвало мое беспокойство.

– У Вас прекрасный акцент, миссис Александра, – успокоил меня баронет. – Я бы сказал, что французский. Вот за француженку Вас и будем выдавать, случись вдруг вопросы. Вы же были во Франции?

– Париж знаю не хуже родного Петербурга, – ответила я. – Но у меня нет никаких документов.

– Потеряли, – пожал плечами Чарльз. – Здесь действителен только один паспорт – белое лицо. Этого достаточно. А Ваша слава еще не настолько велика, чтобы портреты были в каждом мелком гарнизоне.

Пикет на въезде и в самом деле не проявил рвения в досмотре и выяснении личностей. Монтгомери представился негоциантом, путешествующим по делам Компании, и даже был готов предъявить соответствующие бумаги, но унтер-англичанин только махнул рукой. Он стал расспрашивать о свежих новостях с запада, где неведомая армия, по слухам русская, разгромила сильный отряд. Чарльз отделался общими словами, мол, сам ничего точно не знает, но на всякий случай решил вернуться в Бенгалию, пока негодяев не покарают справедливостью доблестные английские войска.

– За этим долго не станет, сэр, – важно ответил унтер. – Нет разницы между варварами местными и русскими. Нет такой силы, которая бы могла противостоять английскому солдату.

Я с трудом сдержала усмешку, сохранив на лице любопытное выражение. Сипаи, чьи худые шеи торчали из красных кителей, рассматривали меня с не меньшим интересом. Вояками они смотрелись сомнительного качества.

Дальше нас вел Джагдиш, он и нашел что-то вроде постоялого двора, где договорился с хозяйкой о постое на ночь. Мальчонка-прислужник взял коней, пообещав должный уход за ними, а я зашла в дом. Глинобитные стены дарили слегка сырую прохладу, внутри оказалось весьма чисто. Смуглая, почти коричневого цвета хозяйка показала на кувшины, что-то сказав.

– Там прокипяченная вода, – сказал принц. – Ее можно пить.

– Здесь знают о необходимости кипячения? – удивилась я.

– Да, это память о Махатме[1] Хектопе. Некоторое время назад в Индии объявился странный человек, который учил индийцев справляться с болезнями. Он указал, что многие из них – от плохой воды. Можно сказать, что он остановил эпидемию холеры, и теперь Махатму Хектопа почитают за святого. Англичанам это не нравится, они пытаются бороться с этим, но безуспешно. Даже случилась странная ситуация с тем, что индийцы стали болеть реже британцев, ведь те учение Хектопа пытались запретить.

Пораженная догадкой, я на какое-то время замерла, а потом расхохоталась так, что слезы брызнули из глаз. На мой смех собрались все, но добиться объяснения веселью долго не могли, ведь я никак не могла успокоиться.

– Хектоп! Ох-ха-ха! Великая душа! Ой, Мани превеликий, я сейчас задохнусь!

Индианка подала мне чашку воды, только после хорошего глотка мне удалось прийти в приличное состояние. Но хихикание все так же вырывалось из моих уст.

– Чем было вызвано такое хорошее настроение? – спросил Чарльз Монтгомери.

– Хектоп! – ответила я и снова рассмеялась. – Почему Хектоп?

Мои спутники переглянулись, не понимая вопроса.

– Он не Хектоп, а Нестор! Вы прочитали написание его имени латинскими буквами, но он писал русскими!

Я взяла в руку щепку и начертала на утоптанном земляном полу «НЕСТОР». Первым, в чем тут дело, догадался Роберт. Он усмехнулся и спросил:

– Вы знаете этого человека?

– Нас связывает добрая дружба, и я помогала ему не раз в оперировании раненых.

– То есть, он пришел с вашей армией? – возбужденно спросил Чарльз.

– Да, он врач при ней.

Вся компания потрясенно переглянулась. Баронет кивнул Роберту, тот кратко поклонился в ответ и выпустил Свет.

– Баба-сахиб должен знать, что Махатма Хектоп вернулся в Индию и сопровождает войско, – пояснил баронет. – Своему генералу передадите, что беречь его он должен, как полковое знамя.

– Потому что он и есть знамя, – сказал Джагдиш. – За ним пойдут люди, он символ. Человек, спасший тысячи, гонимый англичанами. Миледи, нам следовало встретиться, это Провидение.

Возможно, в этом был большой смысл. Индиец выглядел сейчас возвышенно, проникнувшимся величием момента.

Но мне по-прежнему было смешно. Нестор Павлов, бывший беглый крестьянин, получивший фамилию и титул из рук Императора – и почитаемый при жизни язычниками святой!

Мани любит пошутить.

– Давайте поужинаем, а после миссис Александра поговорит со своим человеком в лагере.

[1] Махатма – «великая душа». Означает как мировой дух, так и обращение к особо почитаемым людям.

Глава 10

– Тимофей!

– Богородица пресвятая! Сашка?!

– Я самая. Слушай внимательно.

Ощущение от озарения Роберта было… необычным. Я не видела Тимку, но словно бы ощущала его присутствие. Чтобы он меня услышал, требовалось говорить вслух. Голова от такого кружилась, глаза стремились поймать собеседника, что было, естественно, невозможным, от этого сознание будто бы расслаивалось.

– Ты где? Что с тобой произошло? Меня Его Высокопревосходительство чуть повесить не приказал! Я с Александрой Платоновной говорю… Да нет, в голове голос ее! Сашка, тут Его Высокопревосходительство интересуется.

Судя по услышанному, мой главный охранник сейчас находился рядом с Ланжероном. Только в этот момент я осознала, в какое положение поставила его своим отъездом. И сам себя Тимофей корить должен, а уж что ему Александр Федорович высказать мог…

– Передай генералу мое почтение и извинение, что так вышло. Тебя озарили крепко, потому и пропустил меня.

– А ты куда делась? И зачем?

– Сама озарена была, – нехотя призналась я. – Талант тут нашелся оригинальный. Как в себя пришла, так уже далеко отъехали. Тимка, времени мало, говорить с тобой несколько минут сможем, потому слушай внимательно. Я решила принять приглашение в одно путешествие. Считай, что это воля Мани.

– Не части, Саша, я повторять за тобой буду. Тут всем интересно.

Дальнейший разговор превратился в своеобразный диктант: я говорила, а потом слушала свои же слова, произносимые Тимофеем. Рядом с ним, как он доложил, сейчас были генерал, полковник Некрасов и майор Кульмин.

– Передай генералу, что ключ ко всему предприятию находится не здесь, а на востоке. Бенгалия, вот, как мне видится, цель наша. Главный гешефт Компании здесь – опий, который продают в Китай.

– Спрашивают, надо ли нам разворачиваться?

– Нет, не пройти сейчас так далеко. Александру Федоровичу, как человеку военному, виднее, но мне видится, что армия в таком переходе сгинет без подготовки. Идите на Бомбей. Мы разворошили улей, в ближайшее время к вам на подмогу подойдут индийцы из… Кохлапура. Правит там некий Баба-сахиб, он приведет тридцать тысяч солдат самое малое.

– Откуда сведения сии, спрашивают.

Я посмотрела на Роберта, который к этому моменту уже кривился от боли, но шотландец кивнул мне: мол, продолжай, держусь еще.

– Я в странной компании оказалась, здесь все ненавидят Компанию, и на то у каждого есть свои причины. Чую, что не врут. Один из них – беглый индийский принц из княжества далеко на востоке. И вообще, что ни товарищ – то уникум, – усмехнулась я. – Еще одно важное. Нестор наш индийцами многими, оказывается, почитается за святого. С умом это можно использовать. Его тут знают под именем Махатма Хектоп.

– Почему Хектоп? – удивился Тимка и добавил обиженно: – Некрасов понял, ржет, аки лошадь.

– Вот у него и спросишь, времени мало. Еще раз так поговорить сможем недели через две, раньше Роберт не выдюжит.

– Кто такой Роберт?

– Роберт Монтгомери, шотландский дворянин, дезертир из шотландского полка. Если вдруг тебе покажется, что кто-то что-то сказал тебе, то это он от меня. Я буду в послания добавлять что-то, что только мы с тобой знаем, чтобы ты понимал, что это мои слова.

– Миледи, заканчивайте разговор, скоро сознание потеряю, – сказал шотландец по-английски.

– Это кто? – насторожился Тимофей.

– Это Роберт и есть, его озарением и общаемся. По-русски не говорит, так что постарайся иметь при себе карандаш всегда, чтобы записать хоть как-то.

– Я английский понимаю, – обиделся охранник. – Не как ты, но учил.

– Тем проще. Он сможет озарить только тебя, так уж вышло.

Роберт схватился за голову, а я умоляюще попросила у него подождать еще немного.

– Сержу передай, чтобы молился за мое благополучие, как я за его всегда. Все, отпускаю беднягу, сейчас свалится. Удачи вам всем!

Разговор прервался, ощущение присутствия Тимки исчезло. Монтгомери-второй со стоном откинулся на кровати, Диего с явственной привычкой положил ему на лоб мокрый кусок ткани. Мы оставили шотландца приходить в себя, и тот уснул почти сразу же. Дом, нас приютивший, освещался в общем зале лишь парой плошек с ароматным маслом. Специфический запах, который в Петербурге произвел бы фурор в каком-нибудь салоне, здесь воспринимался как данность, и нос мой от него уже устал. Индия вообще пахла иначе, не так, как дома. И дело даже не в дымах, не в людях: в воздухе витало что-то чуждое, вызывающее понимание, что здесь не Россия. И не Европа. Сейчас я начала подмечать отличия, на которые не обращала внимание раньше. Конечно, сложно не увидеть иные деревья, но часто ли мы смотрим на землю под ногами? Так вот, тут даже пыль была не привычная серая, а красноватая, ближе к цвету хорошо обожженного кирпича.

Сидеть впотьмах было глупо, поэтому я посетила отхожее место, при помощи молодой индианки смыла с себя пот и грязь и улеглась на низкую кровать в маленькой комнатушке, выделенной на мою персону. Вместо двери проем закрывался узорчатой тканью. Уже перед самым сном она колыхнулась, но не из-за какой-то опасности: на меня посмотрели две любопытные детские мордашки, о чем-то пошушукались и исчезли.

Утром мы задерживаться не стали и выехали с самым рассветом. Пусть в форте солдат было мало, но рисковать никто не хотел. Из всего нашего отряда четверым мужчинам грозила виселица от английских властей, одному – кинжал убийцы от индийского махараджи, а улыбчивого португальца порешили бы за компанию и соучастие. В печальности своей участи, опознай меня люди из Компании, я нисколько не сомневалась.

Чарльз выбрал дорогу на северо-восток в сторону города Дхулия, но примерно на половине пути до него свернул правее, пояснив, что три года назад власть там взяли его соплеменники, и капитан Джон Бриггс устроил в нем ставку всей округи. То есть и войск могло быть много, и чиновников. И мои портреты, над чем смеялся баронет, найдутся. Впрочем, Монтгомери больше опасался за то, что узнают именно его, потому как Бриггс не так давно проходил службу в Калькутте и с ним был знаком. Я в выборе направления полностью доверилась Чарльзу, который время от времени советовался с Джагдишем. От меня было лишь одно требование: обеспечить при необходимости уединение для оправления, ибо приседать под взорами мужчин я не собиралась. А еще предупредила, что через несколько дней мой организм настигнет женская хворь, поэтому характер мой может испортиться, и чтобы окружающим пережить эту напасть было легче, необходимо было позаботиться о неких предметах туалета, раз в месяц дамам необходимых. Почему-то в моем шамодане нужного не оказалось. Мужчины на это закатили глаза, а индиец вздохнул и пообещал купить все необходимое, вызнав у местных дам, чем пользуются они.

Ответ на этот вопрос пугал меня заранее.

Я не могу сказать, что путешествие было для меня тяжелым. Надо отдать должное сопровождавшим меня мужчинам: они старались сделать мое быт легким, тактично отворачиваясь, когда надо, обеспечивая защиту, если это казалось им необходимым. Главная опасность исходила от индийцев, принимавших белых людей за захватчиков. Кожей я чувствовала порой ненавидящие взгляды, и никто не принимал во внимание мою национальность. В конце концов, на мне не было нарисовано, что я русская, а не англичанка. Просто любое европейское лицо местные жители провожали неприязнью. Скрашивало их отношение лишь присутствие в компании Джагдиша, ведь было видно, что он принимается остальными за равного, а не за слугу. Более того, Чарльз всячески выпячивал это при свидетелях.

Иную неприятность доставляли британские солдаты. Их отряды встречались не очень часто, и в основном они состояли из белого офицера при индийцах-сипаях. Мы обычно просто проезжали мимо, пресекая попытки завести разговор. Это вызывало непонимание и обиды: любой человек рад в чужой стране встретить соотечественника и обменяться новостями, но Монтгомери-первый сухо ссылался на спешку и секретность миссии. Но на подъезде к городу Пачора нам пришлось столкнуться с тремя десятками кавалеристов. Тут и Чарльз напрягся, и остальные тайком проверили оружие. Усатый майор словам баронета не то, чтобы не поверил, но затребовал предъявить бумаги, которые бы подтвердили личность присутствующих и право их передвигаться по провинции, склонной к бунту.

Я уже приготовилась шарахнуть озарением широкой волной, однако с документами у Чарльза оказался полный порядок. Более того, он озаботился о таковых и для меня, о чем, кстати, совсем забыл предупредить.

– Мисс Элен, могли бы Вы уделить мне несколько минут? – обратился ко мне майор, так и не покинувший седло.

Я переглянулась с остальными, баронет только кивнул, но было видно, что глаз его нервно дернулся. Буцефал всхрапнул от легкого шенкеля и подошел к мерину офицера.

– Позвольте поинтересоваться, что завело Вас в такую даль?

К допросу никто из нас не готовился, а я была уверена, что у каждого из моих спутников была хорошая история, которую было бы сложно проверить, но звучит она весьма достоверно. У меня же такой не имелось, поэтому приходилось соображать сходу.

– Прошу прощения, я не очень хорошо говорю по-английски, – я старательно изображала акцент, стремясь упростить произносимые фразы.

– О, это совсем не проблема! – легко перешел на французский майор и скупо улыбнулся.

Его произношение оставляло желать лучшего, в то время как для меня этот язык был вторым после русского. И я затараторила, оглушая собеседника ворохом ненужной информации, надеясь на то, что тот упустит множество деталей.

– Месье офицер, я всего лишь путешественница, которая решила посмотреть мир. Ведь он огромен и не ограничивается улочками Парижа, пусть это и самый прекрасный город! Папенька так хотел выдать меня замуж за своего друга и делового партнера, что мне пришлось устроить пренеприятнейший скандал, который оказался донельзя публичным среди нашего круга общения. Но позвольте, мой женишок на тридцать лет старше меня, толст и плохо пахнет! Я не могу представить его своим мужем, лучше я наложу на себя руки! Папеньке пришлось заглаживать конфуз, ведь я ославила его партнера на весь Мадлен[1], причинив его репутации большой ущерб. И тогда он решил удалить меня из Парижа, выдав денег на путешествие с наказом, чтобы я не возвращалась в столицу ранее чем через два года. Он был уверен, что его дочь будет проводить время в Ницце, на худой случай в Италии, но я решила сесть на корабль и увидеть эту чудесную страну, о которой так много читала. Господа, встреченные мной, были так любезны, что согласились составить компанию в моем путешествии. И знаете, я в восторге! Это так экзотично!

Майор трижды пытался остановить мой рассказ, он очевидно понимал со слова на третье, но куда уж там! Роль восторженной дурочки давалась мне легко, при этом я не переигрывала, была естественной настолько, что и сама была готова поверить.

– Где же Ваш багаж? – все же сумел вставить слово офицер. – Молодая мадмуазель должна путешествовать с соответствующим количеством вещей.

– Нас обокрали в Ахмеднагаре, – за меня ответил Чарльз. – Индийцы – та еще сволочь! На миг оставишь имущество без присмотра, как его уже нет. Мадмуазель Бернье потеряла почти все свои вещи.

Французский баронета был еще более ужасным, чем у майора, но он как бы дал понять, что будет разговаривать на том языке, который понимает дама.

Зато я узнала свою фамилию, как кстати.

– Впрочем, в Нагпуре мадмуазель Элен сможет купить все, что нужно девушке. Мы едем туда, чтобы дальше двигаться в Калькутту. Там посадим ее на корабль…

– Да! – перебила я Чарльза. – Дальше я направлюсь в Лиму! В Испанскую Америку! Пересеку континент и увижу загадочную Бразилию, о которой мне так много говорил мой спутник! – я поклонилась в сторону Диего.

– Я предупреждаю каждый раз мадмуазель Элен, – французский Оливейры был безупречен, – что такое путешествие сопряжено со множеством опасностей, более того – почти невозможно. Пересечь горы и всю Амазонию, населенную дикими племенами людоедов… Но она в… эээ… молодом задоре своем непреклонна.

Озвученное не слишком устраивало майора, сомнения все еще мучили его: уж слишком необычный отряд ему повстречался. Но то ли ему было недосуг разбираться пристально, то ли у него был приказ, что не следовало нарушать без должных причин, кавалерист отдал бумаги Чарльзу и кратко козырнул.

Я чувствовала на себе заинтересованные и даже сальные взгляды всадников, никак не ожидавших встретить в самом сердце Индии светлокожую девушку. Кто-то приветливо и шутливо отдавал честь, двое даже крикнули сомнительного свойства комплименты, но разум мой успокоился лишь тогда, когда последний из англичан скрылся за поворотом. Меня ощутимо трясло, впрочем, состояние спутников было ничуть не лучше.

– Надо придумать такую историю Вам, миледи, чтобы каждый в нее поверил, сказал Роберт. – Я не понял, что Вы говорили майору, только он явно раздумывал о том, правдивы ли Ваши слова.

– Миледи поведала трогательную историю о своенравной невесте, воспротивившейся воле отца против нелюбимого жениха, – ответил Джагдиш. – Я чуть не прослезился.

Я с удивлением взглянула на индийца.

– Джагдиш, Вы меня поражаете. Ваш безупречный английский я еще могу понять, но откуда такие познания во французском?

Беглый принц улыбнулся и поклонился.

– Я из богатой семьи, миссис Александра, и получил доброе образование. И пять лет в юношестве прожил в Англии, но был и в Париже. И своими ногами топтал улицы Мадлена.

– Давайте уже покинем это место и после обсудим воспитание и образование, – проворчал ирландец Джеймс. – По сравнению с вами всеми мы с Патриком просто деревенщины, уже можем начинать стесняться? Зато никто из вас не знает гэльского.

– Я знаю, – равнодушно пожал плечами Роберт.

Диего улыбался во все зубы, а молодой Патрик только переводил взгляд с одного говорящего на другого, но в разговор вступать стеснялся.

– Трогаем, – сказал Чарльз. – Надеюсь приключения на сегодня закончены.

Никогда нельзя озвучивать желаемое. Монтгомери-первый забыл об этом простом правиле, и судьба решила преподнести ему урок. Уже вечером, когда мы въезжали в Пачору, за покосившейся хибарой мелькнула тень. Я заметила движение краем глаза, что-то в нем настораживало, и эта моя внимательность, вероятно, спасла кому-то из отряда жизнь. Закутанный в темный плащ индиец внезапно бросился нам наперерез, и озарение выплеснулось из меня вперед мыслей. Время привычно замедлилось, движения негодяя стали тягучими, а душа его, полная струн страхов, распахнулась передо мной. Я не стала выбирать что-то конкретное и ударила по всем сразу. Индиец запнулся, этого хватило сначала Чарльзу – незнакомец вдруг замер, дернулся несколько раз и выпрямился, подняв руки вверх. Джеймс не стал дожидаться команды, его Свет я ощутила, как стремительный росчерк пера по бумаге, запахло паленым и убийца – в этом не было сомнений, ведь в кулаке его был зажат длинный нож – свалился наземь.

– О’Брайен! – воскликнул баронет, хватаясь за голову. – Черт тебя подери! Я же в его мозгах был, а ты их поджарил!

– Прости, Чарли, не было времени соображать.

– А ну тихо! – прошипел шотландец. – Он мог быть не один. Он должен был быть не один!

В самом деле, это нападение было бессмысленным по своей задумке. Что бы мог сделать один человек, пусть он и успел бы ударить кого-нибудь из нас? Я прислушалась к озарению, но не почувствовала никого вокруг, возле дороги дома словно вымерли. Джагдиш спешился и присел возле трупа. Никто к нему в помощь не подошел, все лишь настороженно смотрели по сторонам. Индиец перевернул тело и зло сплюнул.

– Тхаги, – произнес он лишь одно слово.

В сумерках было плохо видно, но баронет нахмурился.

– Значит, целью был наш принц. Плохо то, что знали, где он.

– Значит, за нами уже следят, – согласился Роберт. – Где один, там и остальная банда.

Я с интересом прислушивалась. Ужасные туги, о которых рассказывали страшные истории даже в Петербурге, не столько пугали, сколько вызывали любопытство. В убитом не было видно чего-то опасного, не выглядел он и непобедимым и неуловимым воином – обычный мужичок, худощавый, как большинство индийцев, такого в толпе увидишь, и взгляд не остановится. С другой стороны, именно в этом и кроется неприятность. Безликий прохожий вдруг взорвется смертоносной атакой.

– Разве они не должны душить? – спросила я.

– Есть разные секты, – объяснил мне Джагдиш. – Кто-то признает только удушение платком, но большинство не делают разницы между инструментами для убийства. Обычные бандиты. Ладно, надо найти ночлег приличный.

С этим в Пачоре возникли сложности. Постоялых дворов, которые бы удовлетворили не только мою тягу к уюту, никак не находилось, а предложение Диего поселиться в доме терпимости было встречено с раздражением. Но после часа блужданий по предместьям Чарльз с руганью признался, что смысл в этом есть. Во всяком случае в одном из таких заведений нашей компании были предложены приличные комнаты и настоящая купальня. Экзотическая архитектура этого здания с большим внутренним двором уместно дополнялась множеством разноцветных портьер из невесомой ткани. Хозяин быстро сообразил, что нужно в поздний час его странным гостям, а еще больше засуетился от озвученной суммы, предложенной баронетом. Мне выделили сразу двух служанок-проституток, что помогли умыться с дороги, выделенную постель перестелили чистым. Португалец весело улыбался, он кинул на стол несколько монет и показал пальцем на двух девушек, с которыми собирался провести ночь. Не прикасаясь к ним в соблюдении своего идиотского обета.

Пока все ужинали, Джагдиш тихо говорил с хозяином, а когда вернулся, то озвучил последние новости:

– Гарнизон города почти пуст, все ушли на запад и на юг. Запад – понятно, губернатор стягивает силы, но и на юге что-то происходит. Точных вестей нет, но именно юг командира гарнизона беспокоит больше.

– Мне кажется, – сказал Роберт, – волны от вторжения русских набрали огромную скорость, и события сейчас понесутся вскачь. Эта колония сшита ненадежными нитками, стоит потянуть, и ее ткань начнет расползаться на лоскуты.

– В том ведь и наша цель, – лениво ответил Чарльз. – Пока вокруг будет твориться хаос, мы сумеем исполнить задуманное и даже больше.

– То есть Ваша цель – не только голова графа Каледонского? – удивилась я.

Все присутствующие переглянулись, будто бы решая, стоит ли доверять мне какую-то тайну. Но баронет решил приоткрыть и другие свои карты.

– Месть – блюдо благородное, но только им сыт не будешь. Если есть возможность заработать на крушении чьего-то дела, то почему бы этим не пользоваться? Или Вы, графиня, считаете это низким?

– Отнюдь! – всплеснула я руками. – Деловой подход убеждает меня проникнуться к вам всем еще большей симпатией. Идейные подвижники с некоторых пор вызывают у меня нервные болезни и головную боль. И я в деле, если речь пойдет о прибыли.

Сия речь окружающим очевидно понравилась, атмосфера за столом стала еще более теплой. Но я и вправду не видела греха в том, чтобы заработать на этом предприятии. Вот только меня мало интересовало золото, еще меньше – индийские купюры. Совершенным результатом стало бы участие моего предприятия в строительстве железных дорог в Индии, продлевая ту нить, что сейчас – уверена! – тянется из Хивы к Бухаре и дальше в Афганистан. Мне нужны были и местные товары, причем в первую очередь – хлопок. Почему-то слова профессора Гизе о том, что именно он станет стратегически важным сырьем для военного дела, никак не шли из головы.

Ночь прошла спокойна, если не считать того, что все это развратное заведение несколько раз просыпалось от воплей сеньора Оливейры, славившего Богоматерь. О причинах такой внезапной набожности Диего думать не хотелось, но на утро плоды его «молитв» были квелыми, слегка опухшими, едва переставляющими ноги.

– Силен наш бразильский друг, – усмехнулся Джеймс О’Брайен. – Так заездить сразу двух шлюх – мне завидно. Патрик, а ты как провел время?

Молодой ирландец привычно покраснел и пробормотал что-то в оправдание, а по плечу его чувствительно хлопнул Чарльз.

– Друг мой, бери от юности все, не взваливай на плечи груз несуществующих грехов. Услада плоти – не обязанность, но право манихея, даже если это происходит за деньги. Каждая из местных шлюх с радостью отдалась бы тебе и бесплатно, уж поверь. Белый сахиб в ее постели – это же повод для гордости! Кого они обслуживают обычно? Здешних крестьян и ремесленников, и чем темнее каждый из них, тем меньше в этом чести. Белая кожа для индийцев сродни парче, и чем она светлее, тем ценнее. Ты еще не видел тамилов, что живут на юге, те так просто мало чем отличаются от обезьян.

– Но не приведи Пророк оценивать их по их внешности, – ровным голосом добавил Роберт. – В битве они могут быть яростны и своей страстью компенсируют невеликое умение и плохое оружие.

Молодой ирландец все так же краснел, вызывая смешки за столом. Его брат сыто рыгнул и заметил, что теперь будет что рассказать в старости, если доведется вернуться на родину. Ведь земляки только и могут что трахать своих рыжих подружек, а юный Патрик познал любовь и умения загадочных индийских красавиц. С последним я бы не согласилась, все же девушки в этом доме скорее были бы записаны в гроссбух в строке «для пьяного сгодится».

Вообще внешность индийских женщин на меня не произвела какого-то особого впечатления. То ли их черты были слишком чужды для европейца, то ли еще почему, но красавиц я пока не встречала. Даже моя жидовочка Яэль могла бы стать здесь Венерой во плоти. За своих соотечественниц вступился Джагдиш:

– Миссис Александра, не стоит оценивать всех по работницам дешевого публичного дома в захудалом городке. И по крестьянкам, чью красоту быстро стирает тяжелый труд. В Индии проживает множество племен, некоторые из которых на вид покажутся Вам слишком экзотичными, да те же тамилы – почти черные, коренастые, и уши у них – как у Патрика, – вся компания взорвалась смехом. – Но среди благородных каст встречаются настоящие красавицы, моя мать была прекрасна, и это не сыновья любовь во мне говорит.

– Встречаются, встречаются, – согласился Чарльз. – Не так чтобы часто, но есть. Графиня права в том, что наши глаза привыкли к другому. Но правда в словах ваших, друзья, есть, светлая кожа индийцами ценится особо. И Вам, миссис Александра, следует помнить об этом. Освещенность Вашу сразу никто не разглядит, а вот попробовать плоть… Не стоит ходить одной среди подлого люда.

– Если от таких знакомств, о которых можно рассказывать в старости, к вашим чреслам прицепится неприличная болезнь, то могу посоветовать одну освещенную, что за приличную плату приведет ваших дружков в здоровое состояние. Только учтите, что практикует она в Петербурге, – проворчала я.

Все вновь улыбнулись немудреной шутке, однако баронет вдруг стал серьезным.

– Нам сейчас надо решить, что делаем дальше. Меня нервируют тхаги, взявшие след нашего принца. Разум говорит, что надо двигаться на восток, где места глухие.

– Но лучше пойти севернее через Джалгаон, – сказал Роберт. – Англичане там еще не утвердились крепко, а затеряться в городах и лесах будет проще. От нас будут ждать, что мы сейчас побежим в глушь.

– Согласен. Значит, Джалгаон, затем переправимся через Тапи и уже оттуда на восток. А то и еще севернее возьмем, но места вокруг Индаура и дальше мне незнакомы. Но лучше потратить лишний месяц пути, только бы скинуть преследователей со следа Джагдиша.

Что мне понравилось, так это отсутствие у все присутствующих каких-либо возражений о судьбе принца. Ведь можно было бы сказать: друг мой, твое соседство создает слишком много проблем, дальше ты сам. Но нет, вся команда сейчас планировала маршрут, который бы вывел индийца из-под удара. Хотелось бы верить, что эти люди и за меня вступятся, если придет мрачный час.

[1] Мадлен – квартал в округе Элизе Парижа.

Глава 11

Дни сползали в однообразную рутину. Утром наш отряд просыпался на каком-нибудь захудалом постоялом дворе, а то и просто в деревенском доме, пропитанном запахом нищеты, прогорклого масла и безнадежности. Присутствие в команде Джагдиша помогало в общении с местными индийцами, его слова развеивали стену отчужденности, недоверия и ненависти. Аборигены с удивлением узнавали, что не все белые – англичане, и что даже среди подданных короля Георга есть те, кто ненавидит «сассанахов». Но чем дальше мы продвигались, тем более терпкий аромат большого бунта стал ощущаться в воздухе.

Слухи ходили самые невероятные, и только благодаря таланту Роберта я знала правду. Второй разговор с Тимофеем получился уже более спокойный, говорил больше он. Экспедиция ворвалась в Бомбей, где солдат в красных мундирах почти и не было, да и оставшиеся – части сипаев, надежность которых оказалась низкой в сложившейся ситуации. Ланжерон занял форт, присвоил себе все его припасы, разграбил арсенал и постарался установить добрососедские отношения с горожанами. Те же оказались в растерянности, не понимая до конца, что происходит. Губернатор известия о падении своей столицы получил уже на подходе к Сурату, и сейчас английские войска в спешке потянулись обратно на юг. Свою позицию в партии генерал расценивал как победную и просил за него не волноваться, но молиться.

Серж снова в поиске, крыл меня бранными словами и передавал, что сильно любит. А еще к Бомбею подошла армия аборигенов, как я и предупреждала. Боевая ее готовность оставалась сомнительной, но три разрозненных отряда «красных мундиров» маратхи вырезали. Ланжерон и направил их разбойничать в округе – уменьшать силы врага, пока он не объединил их в единый кулак. И что отдельно радовало старого полководца, так это наличие в форте сильной артиллерии, дюжая часть которой была обращена в сторону моря. Полковник Петров сии пушки едва не облизал, а на третий день сумел чуть ли не потопить британский фрегат, неосторожно подошедший слишком близко.

Можно сказать, что в Бомбее все прошло просто замечательно, мастерство Александра Федоровича в маневрировании позволило ему занять большой и сильный город почти без выстрелов. Мне же пока было скучно. Развлекали только разговоры с компаньонами, их слушать было интересно, да и они спрашивали меня о российских делах.

– Так это Ваше изобретение – револьверы? – удивился Роберт Монтгомери.

– Нет, что Вы! Эту модель, как и остальные, создал инженер моего завода, я только помогала ему Светом. Но идея же давняя, не он стал открывателем.

– И это правда, – встрял в разговор баронет. – Мне довелось попробовать в деле пистолет системы господина Коллиера. Что я вам могу сказать – ужасное оружие. Ненадежное, долгое в зарядке, капризное в обслуживании. То, что Вы носите при себе, миледи, настоящее чудо по сравнению с творением этого американца[1]. При случае обязательно куплю себе такой.

Серость путешествия скрашивалась внезапными открытиями. Сегодняшние индийцы не могли удивить меня своим мастерством, если это не касалось, например, тканей или холодного оружия – о, тут любой ценитель мог найти для себя сокровища по удивительно низкой цене. Но в остальном страна сия представлялась весьма отсталой. Тем восхитительнее было видеть невероятные постройки, пережившие века. Своими глазами мне довелось созерцать храм Чангдева – странное сооружение на берегу реки Пурна, стены которого украсили каменные девы, застывшие в изящных позах. В Индуаре, куда мы все же свернули, устав от ночевок в убогих хижинах, я долго любовалась семиэтажным дворцом Раджвада, построенным не англичанами, а индийцами.

Из Индуара баронет решил держать путь не на восток в сторону другого большого города – Бхопала, а пройти севернее, в сторону поселения Гуна. Ему казалось, что дорога там будет спокойнее.

То, что Чарльз ошибся, выяснилось очень скоро. Нет, на нас никто не напал, не пытались арестовать солдаты Компании. Просто возле переправы через речку, не отмеченную даже на его картах, нашим глазам предстала картина недавнего боя.

Справа от дороги завалился на сломанные колеса небольшой открытый экипаж. Лошади, его тянувшие, то ли сбежали, то ли достались победителям. Вокруг оказались разбросанными с два десятка тел, в половине из которых еще можно было опознать солдат: двух англичан, а остальные – сипаи. Прочие убитые, очевидно, являлись слугами белых господ. Белого мужчину в летах разбойники привязали к опоре моста и вскрыли ему живот, а вот с женщиной, что лежала рядом, определиться было сложно. Одежды ее кто-то сорвал, нутро несло следы мужского насилия, но лицо было обезображено так, что трудно стало понять, приходилась ли дама своему спутнику женой или дочерью.

– Ричард Брэдли, – сказал Роберт, поднявший с земли разбросанные бумаги. – Коммерческий резидент. Хотел бы сказать, что такой собаке – достойная смерть, но душа к такому не лежит.

– Это начальник фактории, – пояснил Чарльз. – По сути же является рабовладельцем. Я, миссис Александра, не самый человечный человек, но то, что мы, англичане, творим в Индии, несмываемым позором ляжет на всю историю Великобритании.

– Стыдитесь того, что Вы – англичанин? – спросила я баронета.

Он в ответ скривился, будто проглотил что-то очень кислое.

– Ни в коем случае. Господь позволил мне родиться англичанином, и я горжусь этим. Мои предки совершили много славных дел, но это… Будто бы те, кто сходит с корабля на землю Бенгалии, теряют свою совесть. А, может, они оставляют ее дома. Это сложный философский вопрос, миледи, я скажу лишь про то, что чувствую сам. Нельзя выжимать людей досуха, ввергать их в голод раз за разом, повышать налоги и платить из этих налогов несчастные пенни тем, с кого их содрали. Индия сейчас – инструмент, талантливо, идеально настроенный на постепенное высушивание ее жителей в пользу короны. Возможно, мне претит это из-за моего бастардского происхождения, а вот наши ирландцы, вернее их предки, испытали подобное на своей шкуре.

– Эйре[2] помнит кровь, – мрачно сказал Патрик.

Его брат кивнул и добавил:

– Сассанахи вырезали и обрекли на голодную смерть половину ирландцев, миледи. Освобождали землю для своих поселенцев. В Ольстере кто-то смирился, но истинные сыны Эйре никогда не забудут жестокости и подлости.

– Слова, – раздраженно махнул рукой Чарльз. – Смиритесь рано или поздно. Или думаешь, что в самой Англии так уж сытно жилось? Моим предкам сильно повезло, что Чарльз Толбот снисходительно отнесся к беременности моей прабабки, а ведь ее семья могла быть согнана с земли, как тысячи других копигольдеров[3].

– Послушаешь вас, – покачала головой я, – и решишь, что Англия – гиблое место.

– А Ваша Россия – христианский рай? – с искренним любопытством спросил Джагдиш.

– Нет рая на земле. И у нас дурости хватает в устройстве земли нашей.

Настроение совсем испортилось, да и как оно могло быть замечательным, если вокруг меня лежат изуродованные трупы, уже привлекающие насекомых, что любят мертвечину. Баронет мрачно заметил, что нападения индийцев на белых сахибов, конечно, случаются, но в этом случае можно констатировать использование беспримерной жестокости. Демон мщения уже сорвал цепи и взломал замок своей темницы.

И не успех ли русской экспедиции способствовал этому.

Но, поймала я себя на мысли, не испытываю по этому поводу никаких душевных терзаний. Индийская земля уже пропиталась болью и кровью, и, если не случится сейчас великого бунта, то не меньшую цену она заплатит в рабстве. Не лучше ли рассчитаться сразу, а не перекладывать жестокий долг малыми мерами на детей, внуков и правнуков?

Не знаю.

Ничего ценного разбойники убитым не оставили, Монтгомери-первый только забрал найденные бумаги. Отряд двигался теперь настороже, опасаясь нападения. Первая встреченная деревня оказалась разоренной, там не нашлось ни единой живой души, в следующей мы осмелились устраиваться на ночлег. Договаривался с местными опять Джагдиш, но, когда он вернулся, сказал:

– Нас примут, но выставим дежурных. Я не верю этим людям. Их носы уже чуяли кровь, и души их готовы к злодеяниям.

– Почувствовал что-то? – спросил его Чарльз.

– Ничего конкретного, только алчность и борьбу решимости с трусостью.

Нам выделили пустующий домик на краю села, без колодца и отхожего места. Тряпки, что смуглая, почти черная индианка принесла вместо постелей, я велела выкинуть на улицу: лучше уж спать на запасных попонах, чем рисковать запустить к себе вшей и клопов. Кашеварить тоже пришлось из своих запасов.

Первую вахту вызвался нести Джеймс. Мне не спалось, и мы долго еще сидели рядом. Ирландец обязанностями часового не манкировал, потому разговора не получилось, я же просто смотрела в ночное небо, усыпанное тысячами звезд. В такие моменты следовало бы думать о чем-то великом или вспоминать знаковые моменты своей жизни, но нет, мой взгляд лишь блуждал от одной яркой точки к другой. На душе было и тревожно, и легко. Последние дни выдались простыми в плане терзаний, монотонная дорога выбила из сознания тяжелые переживания. Тревога же…

Казалось, что ночь пройдет спокойно, и отряд двинется дальше, однако ближе к рассвету местные крестьяне решились на нападение. Дежурным в этот момент оказался Чарльз, и его крик разбудил всех товарищей. Я выхватила револьвер и кинулась к окну, занавешенному розовой тканью. О стеклах здешние индийцы и мечтать не могли.

– Тринадцать негодяев, – крикнул баронет, забегая в дом.

Вслед ему прилетела пара увесистых камней и одна кривая стрела.

– Вернее, уже одиннадцать. Одного я прихватил, зарезал соседа и заставил пустить кровь себе самому.

Осторожно выглянув, я увидела два тела друг рядом с другом и еще несколько смазанных фигур, бегущих к нашему убежищу. Расстояние было плевое, моя рука сама вскинула оружие. Короткое выцеливание, выстрел, за ним сразу второй. Пока дым от сгоревшего пороха не успел заполнить помещение, я отметила, что обе пули нашли свои цели.

– Девять, – объявила остальным. – Если Чарльз всех увидел. Я чувствую множество разумов, но не знаю, кто из них нападает, а кто просто прячется.

– Поверьте мне, их было тринадцать. Надо выбираться, иначе сами задохнемся от гари.

Из шамадана я вынула второй револьвер и протянула его Роберту. Шотландец из всех нас оказался лучшим стрелком.

– Шесть зарядов, капсюльный бой, задержки перед выстрелом нет.

– Помню, – ответил шотландец, принимая пистолет.

Он не стал ломиться в дверь, но вылез в окно с другой стороны. Едва поместился в нем, но уже через несколько мгновений послышалось три выстрела. Разбойники с нашего фронта отвлеклись, кто-то бросился на помощь товарищам, тогда-то наружу выскочили Чарльз и Патрик. Баронет в левой руке держал терцероль сродни тому, что был когда-то у меня, а в право шпагу. Юный ирландец положился на огромный тесак, став похожим на начинающего пирата. Джеймс сперва лишь высунулся, но сразу же после этого человек слева вспыхнул ярким факелом.

Нападавшие опешили от такого приема, ведь они шли убивать спящих людей. Их заминка дала время и мне. Я не стала тратить новый выстрел, ударила Светом, что есть силы. Деревня вдруг наполнилась воплями ужаса, кажется, зацепило и союзников, только Джагдиш невозмутимо вышел вперед со своим странного вида мечом, клинок которого чуть расширялся к колющей части. Словно бы танцуя, он двигался от тела к телу, вскрывая врагам жилы. Кровь хлынула на землю, и атака окончательно захлебнулась.

– Все тринадцать, – посчитал покойников баронет. – Миссис Александра, когда наш принц говорил, что Ваш талант лучше моего, я, признаюсь, про себя посмеивался. Теперь же признаю свою неправоту. Упаси Мани вставать у Вас на пути без уверенности, что успею пустить Вам пулю в лоб.

– Со мной лучше просто дружить, – проворчала я.

– Считайте меня Вашим самым преданным другом, – вставил свое слово Джеймс. – Это Джагдишу хорошо, его никакое озарение не берет почти.

Вой в деревне не смолкал, но Чарльз уже отдавал команды. Мужчины врывались в дома и выгоняли испуганных индийцев на улицу. Те и не думали сопротивляться, жались друг к другу, женщины обнимали орущих детей, мужчины покорно шли, куда укажут, не предпринимая попыток сопротивляться. Свои судьбы эти люди уже вручили в наши руки. Я опасалась, что Монтгомери устроит резню, но баронет не спешил начинать казни.

– Вы обещали нам кров и защиту, приняли наши деньги, – начал свою речь командир. Джагдиш переводил, стараясь передать обвиняющие интонации, добавляя и свою злость. – Но ваши люди коварно напали, осквернив обычай гостеприимства.

Индийцы заголосили, и баронет потратил один заряд – выстрелил в воздух. Вновь воцарилась тишина, прерываемая только детским плачем. Чарльз указал на какого-то старика, давая понять, что говорить за всех будет тот. Седой, сморщенный туземец запричитал, что принц еле успевал толмачить. Как и следовало ожидать, во всем были виноваты уже поверженные злодеи, что решились на разбой, а остальные сельчане были строго против. В эту сказку никто из нас, конечно, не поверил, однако и оставлять за собой десятки трупов у баронета желания не было. Он лишь выбил из старика признание о соучастии деревни в убийстве коммерческого резидента Брэдли. Индиец запирался, но, взятый Джеймсом за шею, сознался, что знает, кто устроил нападение.

Политика Компании в завоеванных княжествах разоряла людей. Кто-то шел в сипаи, многие соглашались на участь почти рабов, отдающих за бесценок свой труд на факториях или выплачивающих неподъемные налоги за свои же наделы. Резиденты выгребали урожаи едва ли не полностью, что не оставалось не только на посевы, но и на пропитание. Все это не могло не вызвать появление многочисленных ватаг бунтовщиков. Но и их сложно было бы назвать идейными борцами за справедливость, потому как большинство из таких банд быстро избавлялись от каких-либо моральных императивов, превращаясь в обычных разбойников, живущих исключительно добычей.

– Они приходят в деревню, требуют еды, портят женщин. Что не отнимут англичане, то заберут они, – жаловался старик.

– Сейчас расплачусь, – хмуро бросила я.

Слухи о поражении бомбейского губернатора от какой-то пришлой армии всколыхнули умы и простых крестьян, и грабителей. Первые начали избавляться от страха перед поработителями, вторые же потеряли всяческую осторожность. Лихое время порождает отчаянных людей.

– С них и взять нечего за обиду, – жизнерадостно сказал Диего. – Как по мне, так мы достаточно наказали этих несчастных, сами потратились лишь на порох и свинец. Чарли, поехали отсюда, пусть живут и помнят милосердие наше. Господь уже наказал их на поколения вперед.

Баронет сплюнул и молча развернулся, соглашаясь со словами Оливейры. Уже через полчаса отряд тронулся дальше. Роберт протянул мне одолженный револьвер, однако я отказалась, решив, что такой стрелок усилит огневую мощь, поэтому отсыпала ему зарядов. В том, как разбирать и чистить оружие, шотландец разобрался сам.

Местность становилась все более лесистой, еще не загадочные джунгли, но уже и не редкие рощи. Зелень вставала кое-где сплошной стеной, слышались крики загадочных птиц. Джагдиш рассказал, что в таких местах могут водиться тигры, есть шанс встретить и дикого слона, и еще неизвестно, что страшнее. Я больше опасалась зверей двуногих и, черт их побери, обезьян. К последним глаз уже притерпелся, если сначала эти забавные животные вызывали умиление, то теперь только опасливое раздражение. Четырехлапые негодяи, казалось, не имели страха перед людьми совсем, натуру проявляли совершенно воровскую, а те, что покрупнее, могли и цапнуть своими крупными зубами. Индиец срезал тонкую, гибкую ветку и отгонял наглецов хлесткими ударами. Укусы этих тварей могли быть очень неприятными, вызывающими нагноение и разные болезни. Принц ругался, называл их выродками Сугривы – царя обезьян в здешних верованиях, но стоило избавиться от внимания одной стаи, как объявлялась другая. Следующие две ночи пришлось провести в лесу, и на третье утро я милых зверушек возненавидела: в темноте они добрались-таки до моего шамадана, разворотили все вещи, испачкав их в пыли, что-то погрызли и, что самое обидное – украли панталоны, коих запас у меня был не великий!

А тем же днем мы услышали звуки выстрелов где-то впереди. Густая растительность скрывала происходящее. Все спешились, дальше было решено идти пешком, с лошадьми оставили Патрика. По уму следовало бы сойти с дороги, но лес превратился в настоящую стену, не давая такой возможности. Первым шел Чарльз, сразу за ним – Диего, вооруженный двумя пистолетами внушительного калибра и изящной рапирой, а ею он владел филигранно. Улыбчивый негоциант мог бы стать известнейшим бретером, если бы отправился в Европу.

Меня хотели оставить в арьергарде, но баронет согласился с доводами, что мой талант может заменить картечный выстрел по своим последствиям. Схватка в безвестной деревне показала спутникам полезность озарения, когда противник теряет волю к сопротивлению, попадая в оковы собственных страхов. Роберт и Джеймс замыкали отряд, пропустив вперед Джагдиша. Индиец сжимал в ладонях «смуглую Бесс», потертую, но явно ухоженную.

– Никак не найду хороший штуцер, – пробормотал он шепотом. – Но и моя девочка отлично бьет.

До места схватки пришлось идти шагов пятьсот, а в том, что идет настоящее сражение, сомнений не осталось. Чарльз замер за стволом большого дерева и осторожно выглянул. Потом обернулся на остальных, задумчиво потирая скулу. Я тихонько подобралась, чтобы самой взглянуть на диспозицию.

На тесной дороге схватились солдаты в красных мундирах и самые настоящие оборванцы, но вооруженные, пусть и слишком разнообразно, но добро. Налетчики зажали английскую колонну с двух сторон, а узость не давала британцам развернуть линию. Заросли мешали и нападавшим, мешая ударить во фланги. Авангард, что был ближе к моей позиции, сдерживал атаку штыками, выстрелы звучали вразнобой.

– Тридцать два у красных, шестьдесят четыре у индийцев, – сказал Чарльз.

– А с учетом убитых? – спросила я.

– Это живые, я чувствую. Что будем делать? За кого вступим?

– Предлагаю убить всех, – ответил Оливейра.

– Многовато, – засомневался баронет.

– Пусть еще порубят друг друга, – отмахнулся португалец. – А ближе к концу бьем сами. Полагаю, друзей там у нас нет.

Монтгомери кивнул, а меня в который раз поразило спокойное отношение его к смертям соотечественников. Нет, праведным человеком я не могу назвать Чарльза. И если бы ему было выгодно схватить меня или убить – он не думал бы ни мгновения. Мораль баронета давно смирилась с унылой участью на задворках души. Впрочем, графиня Болкошина, а сама ты насколько безгрешна теперь? Трогают ли тебя чужие смерти, коришь ли себя за тех, кто пал от твоей руки? То-то же.

Сражение меж тем набирало обороты, как шкив раскочегарившейся паровой машины. Индийцы не могли в полной мере воспользоваться преимуществом в численности, но постепенно давили. Пусть штык на ружье английского солдата и дает ему преимущество в дистанции, но орудовать саблей сподручнее. «Двадцать четыре – пятьдесят три», – считал Чарльз. В этот момент громыхнул слаженный залп – среди англичан нашелся хладнокровный офицер, сумевший взять контроль над подчиненными. Те, кто не рубился сейчас в первых рядах, зарядились и выстрелили одновременно из-за плечей товарищей. Место боя заволокло дымом, однако баронету это помешать не могло:

– Двадцать один на тридцать девять. Хорошая дисциплина для сипаев.

– Всего шестьдесят, много для нас, – Оливейра едва не пританцовывал от нетерпения.

– Много, – согласился Монтгомери. – Ждем.

Больше такой слаженной работы у англичан не получилось, в арьергарде их строй сумели прорвать, и началась всеобщая свалка. Чарльз едва успевал отсчитывать оставшихся в живых, а мне стало понятно, что чувствует он тех, кто еще дышит, а не способен сражаться. Мой талант тоже позволял ощущать присутствие людей, но не так четко. Я осторожно вплела в общее безумие свое озарение, сразу на всех, пусть дерутся и боятся.

– Не перестарайтесь, миледи, – Роберт положил руку мне на плечо. – Не надо, чтобы негодяи сейчас разбежались.

Я кивнула. И поняла, что в живых никто никого оставлять не собирается. И холодно отметила про себя, что это – пусть и злодейство, но выгодное и правильное сейчас лично для меня.

– Тринадцать на восемнадцать, – сказал баронет и поднялся на ноги. – Но многие изранены. Вперед, господа!

И господа, а с ними и дама, бросились к драке. Оливейра выстрелил с двух рук, оба раза попал – в тощего индийца, облаченного лишь в подобие панталон, но размахивающего длинной саблей, и в сипая, не менее худого, чья шея палкой торчала из мундира. Джеймс выплеснул огонь, спалив одного англичанина сразу, а двух его противников обжог до лопнувших глаз. Роберт с видимым удовольствием опробовал револьвер, враз истратив все шесть зарядов, и каждым был точен. Он еще и успел подмигнуть мне, показывая восхищение оружием. Джагдиш после залпа не стал бросать ружье в пыль, а закинул его за плечо, взявшись за саблю. Я ждала команды от Чарльза, не стремясь вступить в драку. Наш внезапный натиск был неожиданным, смешавшим порядки сражающихся, каждый, наверное, решил, что подкрепление пришло к противнику.

– Миледи, не дайте уйти арьергарду, – и баронет показал на трех индийцев, собравшихся взять руки в ноги.

Я сосредоточилась на них и выплеснула озарение. Троих сразу принять было тяжеловато, это не по фронту бить и не одного стращать, но справилась – все они повалились наземь, оглушенные ужасом. Да, Сашка, хороша ты в малой драке, вот бы так в большом бою. Прекрасно было бы ошарашить смертным страхом всех хивинцев разом, когда они в отчаянный приступ шли, но – увы, не дает Мани таких сил смертным.

А Оливейра уже звенел клинком, оставалось лишь восхищаться его движениям. Фехтовал Диего изящно, не стоял на месте, пропуская чужие сабли и штыки мимо своего тела. Джеймс явно опасался озарить союзников, поэтому Свет остался при нем, в дело пошел прямой кавалерийский меч сродни русскому палашу. Исход был предрешен.

Когда сопротивление иссякло, на дороге остались десятки мертвых тел, шестнадцать тяжело раненых, четыре человека хотя и не были целыми, но могли стоять на ногах. Два индийца и столько же англичан – офицер и сипай. Майор сжимал в руках саблю и бесполезный по причине разряженности пистолет. Он посмотрел на нас и сплюнул кровавой слюной.

– Чарльз Монтгомери собственной персоной.

– Майор Бриджстоун, – кивнул в ответ баронет. – Вот уж не ожидал такой встречи.

– Не могу сказать того же, я как раз очень желал с Вами встретиться, сэр. За Вашу голову назначена приличная награда. Как и за головы Роберта Монтгомери, Джеймса О’Брайена и его брата Патрика. Где он, кстати?

– Тут рядом, могу позвать.

– Да черт с ним.

Майор тяжело опустился на разбитую повозку с отрядными припасами. Я напряглась: присмотревшись, поняла, что в промасленных мешках находится порох. Поэтому подошла и забрала из рук офицера пистолет. Не приведи Господь, взведет и щелкнет вхолостую кремнем по терке, а от искры займется зелье!

– И русская ведьма с Вами, – вздохнул Бриджстоун. – Какая компания! Можно было бы купить дом в самом центре Лондона и стать уважаемым человеком, если сдать вас всех разом.

– Я настолько известная персона? – удивилась я.

– О да! Ваши портреты в спешном порядке печатаются в типографиях Калькутты и развозятся по гарнизонам. Перед смертью… я же не могу рассчитывать на жизнь?

Чарльз отрицательно покачал головой:

– Простите, майор, но это никак невозможно. Поймите меня правильно, я не имею ничего против Вас лично, но…

– Да заткнитесь, Монтгомери! Вот меньше всего в последние свои минуты я хочу выслушивать Ваши оправдания! Скажите, что произошло в Бомбее? Ходят безумные слухи, что его взяла русская армия.

– Это так, – спокойно ответила я. – Генерал Ланжерон сейчас держит город, успешно отбивает осаду губернатора.

– Дерьмо, – просипел англичанин. – Странное дерьмо творится. Русские в Индии, мой отряд бьют сначала местные голодранцы, а потом сам Чарльз Монтгомери и графиня Боу… Бау..

– Болкошина.

– Да плевать, как правильно Вас зовут. Одна просьба, Монтгомери. Сделайте это не саблей и не на глазах у Ваших туземных дружков.

Никто сначала не понял, что имел в виду майор. Оказалось, он считал напавших на него индийцев нашими людьми.

– Обе просьбы легко исполнить, – сказал баронет. – Я не имею ничего общего с этими разбойниками.

Чарльз резко взмахнул рукой, и один из легко раненых индийцев упал, зажимая разрубленное горло. Второго прикончил Джагдиш. Сипай попытался броситься в кусты, но был настигнут клинком Оливейры.

– Миссис Александра, – повернулся ко мне Монтгомери, – Вам лучше уйти к Патрику, не смотреть, что здесь будет происходить.

– Господин баронет, сэр, позвольте мне самой решать, где мне быть, – холодно ответила я. – То, что я уйду, не облегчит мою душу и совесть. Вы все узнали, что хотели у господина майора?

– Он ничего не скажет, а пытать его я не собираюсь. Времени на это нет.

Бриджстон усмехнулся и кивнул.

– В таком случае, господин майор, даю Вам время на молитву.

Я вскинула револьвер. Англичанин изумленно округлил глаза, но кивнул:

– Так даже лучше. Стреляйте, миледи, пусть…

Выстрел оборвал слова, легкая пуля легко проломила лобовую кость, и офицер завалился прямо на тюки с порохом. Я развернулась и пошла.

К Патрику.

[1] Кремневый револьвер запатентовал в США в 1818 году Артемас Уиллер, но денег на его производство не нашел. Житель Бостона Элийша Коллиер с этим револьвером отправился в Англии, где получил патент на свое имя, компания «Джон Эванс и Сын» в Лондоне изготовила по нему около 10 000 экземпляров. Значительная часть была отправлена в Индию.

[2] Эйре – самоназвание Ирландии.

[3] Копигольдеры – полузависимые крестьяне в Англии, арендаторы земли, лишенные большей части прав, в том числе на судебную защиту от произвола землевладельца. Копигольдеры не были уже лично зависимыми, как крепостные-вилланы, но стали главной жертвой «огораживания» и череды повышения арендной платы – файна.

Глава 12

С майором Бриджстоуном Монтгомери был знаком по Калькутте, и вот такой уж случай приключился, что им довелось встретиться на чахлой дороге в столь неприятных обстоятельствах. После боя живых не оставили – всех раненых добили, чтобы никто не смог рассказать о том, кто оказался свидетелем жестокого боя.

Какое-то время все ехали молча, подавленные случившимся, Чарльз нервно всматривался в мое лицо, ожидая увидеть на нем следы терзаний и переживаний, но нельзя найти то, чего в помине нет. Однако я и в самом деле ничуть не тяготилась ни оставленными за спиной трупами, ни тем, что самолично выстрелила в лицо незнакомому человеку. И нет, не зачерствела душа моя, но правила сей игры установила Компания, я лишь милостиво их приняла.

– Баронет, перестаньте так пялиться на меня! Я не собираюсь ни рыдать, ни биться в истерике по поводу этого майора!

– Простите, миссис Александра, просто для девушки…

– Увольте, эта девушка повидала в своей жизни многое. Эта девушка лицом к лицу сразилась с адептом темных архонтов и осталась жива.

Все, кто был манихеем, ошарашенно переглянулись, только Диего Оливейра не понял смысла сказанного. Пришлось рассказать о событиях давних уже, когда мне пришлось столкнуться с Магнусом Ульмом в квартире в Петербургской части. Новость о том, что Александр Дюпре связался с отступником, произвела на моих спутников впечатление. Чарльз Монтгомери посмурнел, его однофамилец Роберт зло сплюнул, а Джеймс О'Брайен произнес длинную фразу на гэльском, от которой уши его брата вновь вспыхнули. А Джагдиш с видом французского философа отметил, что теперь убийство графа Каледонского продиктовано не только личной местью, но и долгом каждого истинно верующего.

Однако происшествие выявило необходимость скрывать наше передвижение еще более тщательно. Чем ближе отряд подходил к Бенгалии, тем больше будет людей, извещенных о необходимости поимки преступных личностей. Никому из англичан теперь верить было нельзя, даже индийцы могли бы соблазниться обещанной наградой. Но в тех деревнях, что мы проезжали, никаких признаков розыска не было. Местные жители все так же настороженно реагировали на компанию белых сахибов, по-прежнему удивлялись присутствию среди нас Джагдиша, держащегося за равного. Природа становилась все зеленее, начинались те самые джунгли, о которых я прежде только читала. Изменился и запах: теперь это был не аромат леса, а тяжелый дух буйной растительности, смешанный с чем-то гнилостным.

В один из дней случился казус, от которого я чуть было не напрудила в панталоны. Чарльз давно уже вел отряд не по дорогам, отмеченным на его картах, а тропами, вызнаваемыми беглым принцем. Лошадям порой приходилось буквально продираться сквозь лианы, иногда путь просто терялся, и мы возвращались назад. Движение замедлилось, зато в таких местах об англичанах некоторые даже и не слышали, а наша белая кожа вызывала настоящий восторг. Джагдиш с трудом объяснялся, жалуясь, что его познания в языках Индии пасуют перед особенными говорами.

Так вот, ничего не предвещало трудностей, даже тропа переросла в узкую дорогу, подтверждая, что путь баронетом был выбран правильно, как вдруг из-за деревьев, обросших огромными, темно-зелеными листьями, выскочил он – король джунглей. Огромный тигр, как на картинках: полосатый и злющий. Морда животного была украшена шрамами, от чего вид его представлялся еще более опасным. Зверь приподнял верхнюю губу, обнажая страшные клыки, и глухо заворчал. Лошади в испуге стали пятиться назад, и теперь был риск, что они попробуют понести, пусть здесь им и тяжело даже развернуться.

Я попробовала озарить хищника, но с тем же успехом можно было выпустить Свет на булыжник. То ли тигр не имел никаких страхов, то ли, что правильнее, мой талант на животных не действовал никак. Дело тут было бы скорее для Джеймса, вот только ирландец замер и никак не выходил из ступора. Роберт медленно вытащил револьвер, но не решался стрелять. И вправду: если не свалить такого верзилу одной пулей, то раненый он наделает дел.

Рыжий монстр еще раз внимательно окинул взглядом встретившуюся ему компанию и решил, что связываться с ней будет себе дороже. Он сделал пару шагов назад, не поворачиваясь хвостом, и молча скрылся в чаще. Мы же еще какое-то время не двигались, и только когда лошади хоть как-то успокоились, продолжили движение.

– Неразумное животное, а страху нагнало столько, что и человек не причинит, – сказал непривычно серьезный Диего.

– Есть в нем дикая сила, – согласилась я. – Человека можно предугадать, так или иначе, его деяния понятны и могут быть осмысленны. Здесь же стихия природы. Джагдиш, и много тут таких хозяев джунглей?

– Нет, миледи, тигры по натуре своей одиночки. И странно, что в этом месте он нам встретился.

В очередной деревне, где пришлось устраиваться на ночлег, португалец вновь принялся жаловаться.

– Несправедливость мира! Почему все ласки индийских женщин достаются Патрику?

Юный ирландец в самом деле во второй уже раз за последние дни был соблазнен на амурное приключение местной красоткой-вдовой. Остальные крестьяне не видели в этом урона для ее чести, кажется, некоторые женщины даже завидовали. Тем более что рыжеволосый красавец значительно выигрывал во внешности у здешних плюгавеньких мужчин.

– Ты слишком темный, друг мой, – сказал Оливейре Джагдиш. – А Патрик юн и смазлив, похож на Раму – аватару бога Вишну.

– У этого Вишну столько аватар, что должна найтись и такая, на которую похож несчастный Диего, – проворчал португалец, закутываясь в попону, что он использовал вместо матраса и одеяла.

А принцу пришлось рассказывать мне об особенностях индуистской религии. И если до этого я полагала, что библейские истории порой слишком запутаны, то нет! Разобраться в количестве индийских богов, их земных воплощений – аватар, взаимоотношениях между ними, кажется, было решительно невозможно. Чарльз похохатывал, видя, как русская графиня морщит лоб, пытаясь все это запомнить, потом же просто остановил лекцию, указав, что на познание всей мифологии необходимы годы, а сейчас следует помянуть бога греческого – Морфея, потому как поднимать всех он намерен с рассветом. А кому-то, не будем показывать пальцем на Джеймса, придется еще и тормошить младшего брата, ибо на утро тот явно будет хотя и счастливым, но обессиленным и невыспавшимся.

Спустя более чем неделю пути лес выпустил отряд из своего мрачного царства, перед нами снова раскинулась возделываемая долина. Где-то впереди лежал город Чхатарпур, но баронет категорически не хотел в него заезжать, пусть тела наши и требовали нормального отдыха и долгого мытья. Это поселение было заложено не так давно, еще не прошло и столетия, вот только англичане сидели в нем крепко, обложив правителей маленького княжества субсидиарными договорами по самые макушки. Поэтому столицу пришлось обогнуть с юга, вновь приближаясь к стене джунглей.

– Впереди отряд, – сказал Патрик, отправленный ранее на рекогносцировку. – Сассанахи.

– Дерьмо же, – выругался Чарльз. – Много?

– Конные, человек сто.

– Дерьмо, – согласился Роберт. – Какую-то каверзу задумали, вряд ли это связанно с русскими, слишком далеко. Наверное, идут вразумлять очередного князька.

– А вразумят нас. Возвращаемся на пару миль назад, там отходила тропа на восток.

– Никто не знает, куда она ведет, – возразил шотландец.

– Куда бы не вела, нам надо разминуться с кавалеристами. Или ты хочешь ввязаться в бой?

Вопрос был исключительно риторический, поэтому Монтгомери-второй лишь кивнул и повернул коня. Примерно на том расстоянии, о котором говорил баронет, и в самом деле растительность едва расступилась, обозначая нечто-то вроде заброшенной просеки. Словно кто-то пытался торить тут путь, но в итоге и забыл про него. Лошади нервно дергали ушами, но послушно шагнули в сумрак джунглей. И, казалось бы, на открытой местности и не было шума, но теперь воцарилась какая-то особенная тишина, звуки, на которые никто не обращал внимание, словно отрезало. Только шуршали копыта, раздвигавшие жахлые листья, трещали порой лианы, ломаемые подковами.

– Эту тропу пробивали целенаправленно, – тихо заметил Джеймс. – Но давно забросили.

– По ней ходят иногда, – возразил ему младший брат. – Некоторые ветви сломаны и еще не заросли.

– Оружие наголо, – скомандовал Чарльз.

Меня не покидало ощущение грозящей из ниоткуда опасности. Время от времени мой Свет пытался найти кого-либо живого вокруг, замечала я и озарение баронета. Пока он был спокоен, значит, не чувствовал присутствия людей. Чем дальше, тем плотнее вставали джунгли, мужчины достали из седельных сумок широкие тесаки, использовавшиеся обычно вместо топоров. Периодически приходилось прорубать дальнейший путь, до заката удалось пройти всего верст пять, не больше, и на ночлег был разбит лагерь прямо возле тропы на берегу маленького ручья. Я категорически запретила пить из него сырую воду, воззвав к авторитету «Хектопа» – Нестора Павлова. Припасов осталось не так много, пришлось экономить. Здешний лес богат живностью, но, чтобы охотиться в нем, надо обладать особым умением, коего ни у кого в отряде не было.

И это была ужасная ночь. Лошади нервничали, постоянно всхрапывали и тянулись к сочным листьям, но никто не мог сказать, как такая пища скажется на их здоровье. Молчаливые днем джунгли в темноте взорвались звуками, будто бы только с заходом солнца в них просыпалась жизнь. Кричали обезьяны, пели птицы, где-то слышалось утробное рычание. Спальные места пришлось обустраивать прямо на земле, с трудом очищенной от растительности, а еще рубить и стаскивать ветки, чтобы импровизированные постели не промокли сразу же. Перед сном Роберт вытащил из седельной сумки большую флягу, которую я раньше не видела, а все тут же приободрились.

– О, лекарство! – обрадовался Диего.

– Понемногу! – отрезал шотландец.

Первой предложили выпить мне, сразу же почувствовался вкус джина, его ни с чем не спутаешь, но присутствовала и неприятная горечь.

– Здесь джин, лайм, сахар, но главное – настой коры хинного дерева, – сказал Монтгомери-второй. – Не лучшее, но хоть как-то помогающее средство от малярии. А то ночуем в самом сердце джунглей.

– Так много намешано. Зачем?

– А Вы, миледи, попробуйте хинную кору без джина и сахара пожевать, сразу поймете, – рассмеялся Чарльз и пояснил: – иначе слишком горько будет.

Ночь минула без происшествий, хотя на утро все чувствовали себя разбитыми. Лошади смиренно брели по заросшей тропе, про себя проклиная свою судьбу. Не встретилось ни хищников, ни непроходимых буреломов, просто еще один день тяжелой дороги. Мое тело требовало мытья, от спутников смердело не меньше, а любой поход «до ветру» превращался в настоящее мучение. Мужчины в какой-то момент с моего разрешения перестали стесняться и журчали прямо возле коней, повернувшись ко мне спиной, а я… прятаться в джунглях было откровенно страшно, поэтому пришлось перебарывать стыд и приседать при остальных.

В записках путешественников подобные трудности мне не встречались, а вот следовало бы предупредить будущих покорителей экзотических лесов о том, что их ожидает.

– Ох ты ж! – воскликнула я.

Баронет и Джагдиш, ехавшие первыми, внезапно остановились, мне стало интересно, чем было вызвано их замешательство, и, надо сказать, никто не упрекнул бы этих суровых воинов в их растерянности.

Чаща внезапно раздалась, не очистила пространство полностью, но снова стало проглядывать небо. А под его синевой нашим глазам предстало удивительное зрелище.

Еще в Петербурге мне попадались описания индийских храмов, часто таких древних, что никто не мог бы назвать их возраст. Люди жили в этой части света издревле, и за столетия они сумели построить много удивительных зданий. Большая часть из них давно разрушена, но попадаются настоящие жемчужины архитектуры. И вот сейчас наша компания словно на страницах авантюрного романа лицезрела заброшенный храм, исполненный с удивительным мастерством. За ним виднелся еще один, а в поросших лианами холмах можно было угадать руины других домов.

– Кхаджурахо, – восторженно произнес Джагдиш. – Древняя столица Чанделы. Я читал об этом месте, здесь больше храмов, чем в любом другом месте. Город был давно разрушен моголами и заброшен, мало кто знает, где он находится. А мы его нашли.

Впервые за все время пребывания в Индии я была потрясена. Этим камням, по моим ощущениям, было больше лет, чем самой Москве, не говоря уже о Петербурге. Искусно вырезанные статуи украшали стены необычной формы, сначала сюжеты было не разобрать, но, когда я подъехала ближе, то прыснула со смеху.

Бесчисленные фигуры замерли в различных сценках, многие из которых изображали соитие во всех его подробностях!

Из всего отряда только двое повели себя предсказуемо: Патрик ожидаемо покраснел, а Диего пришел в невероятное возбуждение.

– Амигос! Распространяется ли мой обет на каменных женщин? Я жажду их потрогать!

– Я бы не спешил, – ответил ему баронет. – Я чувствую присутствие людей, и их твое неразумное поведение может взбесить. Представь себе индийца, лапающего статую Богородицы в главном соборе Рио?

С этим Оливейра поспорить не мог, поэтому продолжил восхищенно цокать языком и рассматривать статуи, спрятав руки за лукой седла. Остальные же теперь настороженно озирались по сторонам. Предупреждение Чарльза основывалось на его озарении, и сбрасывать его со счетов было нельзя.

– Пока они далеко, но двигаются ближе к нам и останавливаются. Нас заметили. Едем дальше без громких криков и провокаций. Но оружие держать наготове.

Следующий храм расположился чуть южнее, он едва проглядывал сквозь заросли лиан, но казался даже больше предыдущего. И украшен он был так, что даже Варвара Анненкова, она же Вельяшева-Волынцева, со свои пикантным салоном покраснела бы.

– А древние индийцы знали толк в развлечениях, – задумчиво сказал Роберт. – А вот так, – он показал на группу скульптур, замершую в особо изощренной позе, – вообще возможно? Если вправду, то мне даже пробовать не хочется.

– Давайте двигаться дальше, – решил баронет. – Иначе мы застрянем тут на неделю, пока не рассмотрим каждую… кхм.. сценку.

Да уж, невозможно представить себе церковь с такой росписью. Только представьте себе – гигантский собор, который древние умельцы украсили сотнями етящихся фигур! Предыдущее строение теперь казалось верхом целомудрия.

От следующего храма ожидали чего-то совсем особенного, но нет, этот был гораздо меньше, сильно разрушен и украшен не так богато. В его формах чувствовалась злая сила, притягивающая и пугающая.

– Это место посвящено Калике – богине Кали, – почти прошептал Джагдиш.

– Я слышала о ней. Богиня смерти, – также тихо сказала я.

– Это слишком простое объяснение, миледи. Кали – это время, его течение, ведущее от жизни к смерти. Она уничтожает демонов, но склонна к гневу, и гнев ее настолько разрушителен, что может уничтожить мир. Суть служения Кали – усмирение ее. Поэтому тхаги, что почитают ее именно как смерть и разрушение, слепы в своей вере, извратили ее. Такое служение только увеличивает ярость богини.

– Ты же манихей, Джагдиш, но видно, что боишься.

Индиец пожал плечами.

– Я рос среди верующих и впитывал их веру. Да, я служу Господу и Пророку его Мани, но с детства слушал истории брахманов. Меня гнетет это место.

А вот мне этот храм не казался страшным. Я скорее чувствовала спящую силу, почти ушедшую из него, но все же не злую. Яростную – да, однако яростную в определенном благородстве. Удивительная вещь – воображение. Еще немного, и эти камни заговорят со мной.

Я усмехнулась и присоединилась к остальным своим спутникам. Чарльз тронул коня дальше на восток, там, за зарослями, показались еще какие-то вершины полуразрушенных строений, но через сотню саженей баронет остановился и поднял руку. Рукоять револьвера легла мне в руку, пусть сам он пока оставался скрыт, мужчины тоже положили ладони на оружие.

– К нам идут. Трое. Еще почти сотня вокруг.

Упомянутые люди появились спустя несколько ударов сердца. Выглядели они благообразными старичками, босыми и замотанными в белые простыни. Первый оказался похож на сморщенную морковь, он не носил ни усов, ни бороды, другой был покрепче, но тоже не смотрелся особенно, если не учитывать чумазость. А вот третий так и просился на картину. Седая шевелюра цвет имела скорее серый, такая же клочковатая бородища, спрятавшая в себе всю нижнюю часть лица, глаза оказались обведены белой краской, а на лбу отпечаталась красным чья-то пятерня.

Двигалась вся троица степенно, с сохранением достоинства, будто бы не шла на вооруженных и готовых к бою всадников. Возможно, деды чувствовали за собой силу притаившихся за ними людей, но, казалось, их это не касается вообще. Лишь косматый не скрывал своего любопытства, и особенно пялился на меня своими красноватыми, мутными глазами.

Сморщенный что-то сказал, но Джагдиш не перевел сразу, а переспросил. Так они и говорили, пытаясь найти общий язык. В конце концов, принц вздохнул и повернулся к остальным товарищам:

– Тяжело с ними будет. Они говорят на бундели, похоже на хинду, но понимаю два слова из трех. Эти старцы спрашивают, что делают белые люди в их святом городе.

Я оглянулась, стараясь увидеть именно город. Но нет, только удивительные, но безжизненные храмы и скрытые растительностью руины.

– Передай уважаемым старцам, что здесь мы оказались случайно и уйдем, не нарушив их покой. И готовы купить припасы, если они продадут их нам, – ответил баронет.

Дальнейшие переговоры заняли почти час. Джагдиш взмок, силясь разобрать речь старейшин, Чарльз нервничал, время от времени я замечала его озарение, на которое никто не реагировал. Древние храмы молчали, но спустя какое-то время то тут, то там стали выходить другие индийцы. Агрессии они не выказывали и заинтересованно смотрели на гостей. Детишки подбирались ближе, женщины принялись заниматься своими делами, а мужчины держались поодаль, перешептывались, время от времени показывали на нас руками. Какой-либо опасности не чувствовалось, но эта чуждая нам жизнь заставляла оглядываться по сторонам.

Что делали все эти люди в столь странном месте? Чем они жили? Наверное, мы были первыми белыми людьми, увидевшими эти древние развалины[1], но не было ощущения, что цвет нашей кожи и внешний вид непривычен для здешних обитателей.

– Еды нам не дадут, – сказал Джагдиш. – Зато назначат проводника, который укажет путь в сторону Сатны. Там придется соблюдать осторожность, тамошние князья лояльны англичанам.

– Чем ближе к Бенгалии, тем больше таких, – заметил Чарльз. – Им плевать на своих подданных, Компания скупила их всех разом.

Старички настойчиво просили наш отряд не задерживаться в святом месте. Не знаю, чем была вызвано такое желание избавиться от пришельцев, вот только никто из нас и не думал спорить. Вроде бы никакой опасности от индийцев не исходило, но я кожей ощущала, что мы здесь чужие, и нам не рады, пусть не обманывают добродушные улыбки.

Провожатым оказался молодой парень, из всей одежды на котором была только тряпка, прикрывающая чресла. Он споро засеменил голыми пятками, призывая следовать за собой. Джагдиш смотрел на него и хмурился, но ничего не говорил. На мой немой вопрос ответил, что не может понять ничего об этом мальчонке, будто бы нет у того прошлого и помыслов о будущем. Баронет успокоился только тогда, когда отряд углубился в джунгли уже на пару верст, Монтгомери отметил, что не чувствует преследователей, значит, уговор обитатели храмовых развалин соблюдают.

Индиец шел с нами два дня, не жаловался и вообще выглядел довольным жизнью, тем более что питался из нашего котла. Время от времени он разглядывал меня, пока я щелкнула зубами в его сторону, слегка озарив на страх. Мальчонка совсем по-русски ойкнул и свалился с трухлявого бревна, на котором сидел, под общий смех. Но все равно, нет-нет, да кидал мечтательные взгляды, думая, что я их не замечаю. К концу совместного путешествия он вывел отряд к скалам, на которых лошади едва находили, куда поставить копыта. Джеймс ругался, но никто не знал другой дороги. Воздух наполнился неясным шумом, источник которого вскоре стал очевиден.

– Ранех, – сказал проводник и показал пальцем на бурный водопад.

– А река эта – Кен, – сообразил Чарльз, рассматривая лист карты. – Определенно она.

Зрелище было красивым, этого не отнять. Если бы у меня был дар художника, время и принадлежности, то я не преминула бы зарисовать чудесный вид. Потоки воды срывались с бурых камней, наполняя воздух прохладной влагой, совсем не той затхлой, как в тропическом лесу. Четверть часа мы любовались открывшимся видом, пока индиец не позвал нас дальше, где выше по течению нашлось место для безопасной переправы. Баронет подумал и протянул мальчику тесак – благодарность за работу. Тот замялся на мгновение, а потом улыбнулся и с поклоном принял подарок.

На эту крошечную его заминку никто кроме меня внимания не обратил.

Снова вспомнила я о ней, когда на следующем ночном привале, ознаменовавшемся сокращением пайка, баронет не заметил задумчиво:

– Почему это дитя джунглей вывело нас так далеко на север в места совсем дикие? Южнее есть хорошая дорога и мост, провожать нас тайными тропами никто не просил.

– Может, они хотят оставить в секрете свое убежище? – предположил Роберт.

– Может быть, – ответил Чарльз и свернул карту. – Может быть.

Я не стала размышлять об этой странности и улеглась спать. Усталость накопилась к тому времени такая, что и глаза отказывались смотреть. Они почти уже закрылись, как к лежанке моей подполз Диего.

– Миссис Александра, я хотел спросить.

– Сеньор Оливейра, давайте завтра.

– Один вопрос только.

Я вздохнула и села, отогнав назойливого комара огромных размеров.

– Спрашивайте.

Португалец устроился рядом с тихо сказал:

– Вы упомянули некоего отступника, кто это такой? Почему все так разъярились при новости о нем?

Разговор быстрым, наверное, не получится, но я все же ответила.

– Наша вера говорит о двух началах: Свет и Мрак. Мы служим Свету, и он отзывается на наши молитвы.

– В общих чертах мне известны верования манихеев. Но ведь у вас нет концепции Сатаны, Врага человеческого?

– Мрак в самом деле не демон, как Дьявол, это грешная стихия. Но есть его воплощения – темные архонты, сродни падшим ангелам христиан. Если манихей сбивается со своего пути в поисках быстрого обретения могущества, он может обратиться к ним, пасть во Мрак. Свет отворачивается от него, перестает откликаться. А Мрак не может созидать и даровать, поэтому отступник получает другой талант – страшный и противный человеку: он тратит на озарение… или, лучше сказать, омрачение, – тут Диего понятливо хмыкнул, переведя мое корявое, только придуманное английское слово, – частичку души своей. Но, если душа закончится, то судьба такого грешника ужасна, пусть никто и не может точно сказать, что с ним будет. И самое страшное, что в стремлении продлить свою жизнь в могуществе некоторые особо изощренные отступники берут чужие души для своего черного колдовства. И здесь частичкой не обходится, они выпивают несчастных полностью.

Хотя Оливейра и обещал задать только один вопрос, он не удержался и от следующего:

– Такое могущество дают темные архонты?

Я вспомнила Магнуса Ульма и его Темное пламя и содрогнулась. Тогда я прошла по самому краю.

– Джеймс очень силен в своем Свете, но тот негодяй, с которым мне довелось сражаться, победил бы его. Пусть не с легкостью, но уверена в печальном исходе.

– А так ли страшно тратить свою душу, если она велика?

Я внимательно посмотрела в черные глаза португальца и жестко сказала:

– Вы могли бы продать свою душу Сатане?

– Нет, что Вы! – воскликнул Диего, чем привлек внимание остальных. – Если бы Диавол явился ко мне с таким предложением, я бы атаковал его со всей яростью веры своей и умер с именем Девы Марии на устах!

Он несколько раз истово перекрестился.

– Не говорите никогда манихею, что служение Мраку – не такой уж и грех. Вам сложно понять это, но вспомните о моих словах.

Джеймс, понявший, о чем речь, хмыкнул, а баронет неодобрительно покачал головой, явно осуждая нелепые мысли соратника-христианина.

– Я видел дьяволопоклонников, миссис Александра, – сказал меж тем Диего. – Это были несчастные, запутавшиеся люди, уверовавшие, что Сатана даст им магическую силу. Их сожгли безо всякого сожаления. А Мрак эту силу, оказывается, может дать. Странно это все.

– Мрак дает силу, но отнимает душу, сеньор Оливейра, – спокойным голосом возразил ему Роберт. – Человек без души превращается в зверя, лишается разума. А прежде он теряет все то доброе, что дано ему Господом. Заигрывать с Ним не просто опасно, но есть величайший грех. Миледи правильно говорит, что это сродни договору с Сатаной, как если бы он пришел к тебе лично. Поэтому Александр Дюпре должен умереть. Нельзя ставить себе на службу такую злую силу, что отнимает души не только у отступников, но и у невинных.

Сеньор Оливейра задумчиво кивнул, соглашаясь со сказанным. Джагдиш внимательно смотрел на него, я почувствовала озарение, но принц только успокаивающе прикрыл на мгновение глаза: мол, неразумный христианин осознал свою глупость, и Мрака в его голове нет. А Патрик положил ладони на лицо и углубился в молитву.

Индийская ночь вступила в свои права, укрыв не Мраком, но тьмой все вокруг. Месяц, непривычно лежащий на спине, не мог ее разогнать. И только пламя маленького костра давало не Свет, но свет, вычерчивая семь фигур утомленных путешественников.

[1] Храмы Кхаджурахо были впервые обнаружены военным геодезистом К. Дж. Франклином в 1819 году, но не стали известными европейцам. Только в 1838 году капитан Т. Берт в сопровождении местных проводников посетил Кхаджурахо и составил подробное описание, положившее начало посещению комплекса. Подробное исследование начал «отец индийской археологии» Александр Каннингем в 1852 году.

Глава 13

Неприятности начались ровно в тот день, когда наш маленький отряд вышел на приличную дорогу. Талант баронета теперь оказался бесполезен, ведь места начались густонаселенные, и определить, кого он чувствует, Чарльз уже не мог. Мы споро двигались на восток, планируя обойти Сатну с юга, но все же столкнулись нос к носу с британцами.

Столь активное перемещение войск удалось прояснить: на севере в Лакхнау, где, казалось, англичане уже прочно утвердились, вспыхнул яростный бунт. Восстание охватило едва ли не весь Ауд, и падишах Гази уд-Дин Хайбер бежал из своего дворца под защиту иноземных покровителей в Канпур, там Компания имела гарнизон в семь тысяч солдат. Новые части стягивались туда для усмирения индийцев-магометян, и, надо же такому случиться, что мы столкнулись именно с одним из подкреплений, спешащих к месту сбора.

Как обычно, сипаи шли в сопровождении английских офицеров. Джагдиш рассказывал, что хитроумные британцы формировали армию особенным образом: набирали в нее преимущественно низшее сословие, презираемое даже крестьянами, так еще и старались индуистов отправлять на службу в княжества, почитающие Аллаха, а магометян – к язычникам-многобожцам. Любви они друг к другу не испытывали никогда, и на этих противоречиях Британия виртуозно играла.

Разделяй и властвуй!

В этот раз пышноусый майор даже не стал требовать бумаги, а отдал команду изготовиться к стрельбе и предложил Чарльзу Монтгомери сложить оружие. На такой случай у нас не было заранее натренированных действий, но общий порядок их был понятен. Мое озарение смяло ровный строй, Джеймс ударил своим огнем, а баронет столкнул в драке сразу двух офицеров. Все это заняло менее минуты, и вот мы уже нахлестываем коней, уходя от сутолоки на дороге. Вослед пронеслось несколько пуль, но выстрелы были и малочисленны, и беспорядочны, поэтому обошлось без ранений и тем более смертей.

Из деревни Нагод мы ушли южнее, однако уже на следующий день стало ясно, что началась загонная охота. Малочисленный заслон на безлюдной дороге нам удалось сбить, тем более что командовал им совсем молодой лейтенант, а индийцы быстро разбежались, но Чарльз принял решение уйти в джунгли, совсем удаляясь от Сатны. Это вроде как еще более приближало нас к цели, вот только хороших дорог теперь не было, впереди ждала лишь непролазная чаща, в которой можно было лишиться всех лошадей. Припасов почти не осталось, фуража тем более. Время от времени баронет морщился, подмечая озарением людей в пределах своей чувствительности. В последнее время он обнаружил, что сила его возросла, и теперь Свет дает ему ответ на расстоянии до двух миль!

– Похоже, Вы нашли свой крючок, Чарльз.

– Что, простите?

– Ваш Свет зацепился за некие струны Вашего сознания и откликается теперь проще и мощнее.

И я рассказала Монтгомери о теории Марго Аммосовой, в истинности которой уже успела много раз убедиться.

– Возможно, Вы и правы, – задумчиво ответил молодой человек. – Я чувствую, как решение этой шахматной задачи по избежанию преследователей будто бы открывает во мне свежее дыхание. И молитвы становятся истовее.

Как то ни удивительно, но не я хуже всех переносила тяготы пути. Закаленный солдат Роберт словно и не замечал трудностей, а вот Диего и Патрик начали сдавать. Юный ирландец уже с трудом держался в седле, в местах, где лошадей приходилось вести, едва переставлял ноги. Сеньор Оливейра осунулся, движения его стали замедленными. Он все чаще прикладывал к губам нательное распятие и просил Господа дать ему сил.

Тяжелое путешествие по джунглям продлилось неделю, мы вырвались из леса оголодавшими, потрепанными, но не пойманными. Была надежда, что погоню удалось сбросить со следа, и два дня отряд провел в деревне, которую ее жители называли Пакария. К нам отнеслись с подозрением, да и пусть, главное – удалось немного привести себя в порядок и отъесться. Лошади такой переход перенесли не менее тяжело, незнакомая растительность не пошла на пользу их животам. Чарльз щедро отсыпал серебро за еду и свежий корм для животных, а Джагдиш не мог найти себе место.

– Нас боятся, друзья. Но ощущение такое, что не столько нас, сколько чего-то, что с нами связано. Нельзя задерживаться. До Ратанпура уже не так далеко, мы прошли огромное расстояние.

– Но влезли в самое змеиное гнездо, – мрачно заметил Роберт.

– Знали, куда идем, – возразил ему баронет.

– Тем более давай проявлять осторожность. Глупо будет потерять все, почти достигнув цели.

Не знаю, каким образом весть о разыскиваемых преступниках добралась до Катни, но поисковые отряды сновали и здесь. От первого удалось скрыться, не привлекая к себе внимание, Чарльз навострился определять скопления людей на пределе своей чувствительности. Его насторожило то, что озарение показало присутствие впереди множества разумов, не менее сотни, когда как на карте никакие города или большие деревни отмечены не были. Мы укрылись за заросшими холмами, и уже через полчаса наблюдали, как по дороге проходит целый эскадрон легкой кавалерии. По направлению к той самой Пакарии.

– Сдали нас местные англичанам? – тихо спросил Джеймс.

– Могли, – кивнул баронет.

Прождав еще час, наша компания снова выбралась на дорогу и рысью устремилась на юг. Уже смеркалось, стоило уже думать о ночлеге. Город Катни был уже совсем близко, однако что в нем с войсками? Обойти столицу княжества по темноте не представлялось возможным, мы бы просто заблудились, а лошади могли переломать ноги. Баронет почти уже принял решение свернуть на запад, но только зло выругался.

И без его озарения было понятно, что спокойный сон сегодня нас не ждет.

Этот отряд был гораздо меньше предыдущего, но тридцать с лишним всадников – это та сила, с которой сложно справиться даже могущественным освещенным. Тем более что «боевыми» талантами владели только я и О’Брайен, в какой-то степени Чарльз, остальные могли рассчитывать исключительно на меткий выстрел и крепкую руку, сжимающую саблю. Поэтому командир наш принял единственно верное решение: развернуться и пуститься вскачь. Уставшие за день кони покорно подчинились, однако на сколь долго хватит их сил…

Англичане бросились в погоню. Сгущающаяся мгла пока давала преимущество нам, как беглецам, но скоро совсем стемнеет, и галоп превратится в смертельно опасную лотерею. К тому же сейчас нас гнали в сторону еще более многочисленного отряда, который мы видели сегодня.

Воспользовавшись тем, что поворот на какое-то время скрыл преследователей из вида, баронет бросил скакуна влево на едва заметную уже дорожку. Остальные последовали за ним, молясь, чтобы англичане проскользнули мимо. Кажется, именно это и произошло. Чарльз чуть было не сверзился в речку, копыта его коня заскользили по мокрой глине. Моста не было, но можно было предположить, что путь вывел к броду. Мы спешились и смогли переправиться, вода, к счастью, поднималась лишь до середины моего бедра.

– Лошади скоро падут, – сказал Джагдиш.

– Ведем в поводу пока, – приказал Монтгомери. – Надо уйти дальше. Если кавалерия проскочила, то скоро поймут, что добыча улизнула, до рассвета они вряд ли найдут нужные следы, даже если примутся искать. Надо воспользоваться этим временем.

Я шла, переставляла уставшие ноги, Буцефал горестно вздыхал позади. Ему хотелось свежего овса и отдыха. Прости, дорогой тезка знаменитого коня, но надо потерпеть. Уже совсем в ночи мы миновали совсем маленькое поселение. Встретившийся индиец, вышедший с горящим поленом посмотреть, кого в такое время принесло, назвал его Бадерой. Принц сговорился с ним о покупке припасов, благо сильно нас это не замедлило, а по случаю недавнего урожая еда в деревне была.

– Чего он такой счастливый? – с подозрением спросила я.

– Он получил серебро за то, что у него просто отнимут мытари здешнего наваба и Компании, – ответил Джагдиш.

– Это не помешает ему выдать нас преследователям, коли его спросят, – мрачно сказал Роберт.

С этим никто спорить не стал. Желательно было бы идти, не попадаясь на глаза никому, но увы. Индия в этих местах заселена плотно, и нам нужны припасы, которые мы может только купить или отнять. Двигаться совсем тайно не получится.

Ночной переход позволил нашему отряду уйти от погони. Уже глубоко за полночь все завалились спать, успев только стреножить лошадей и бросить под истощенные тела попоны. Чарльз не почувствовал в озарении ни единой души вокруг, и этого оказалось достаточно. Утром он долго крутил карту, сверялся с положением солнца и своими часами, определяя наше местоположение. С Джагдишем они возглавили колонну, выбирая тропы, ведущие… куда-то. Но к полудню вывели нас обратно к дороге уже совсем рядом с Катни. Баронет убедился, что никаких крупных скоплений людей вокруг нет, и мы пересекли ставший опасным путь, снова взяв на восток. Что же, теперь наша судьба – это дорожки, протоптанные крестьянами и скотом. Буйволы с крупными рогами, заменявшие индийцам привычных европейцу коров, провожали чужаков угрюмыми взглядами. Малочисленные местные обитатели выказывали удивление и почтение. Две женщины, одетые в яркие полотна, называемые сари, рассмеялись, когда мы проезжали мимо. Они демонстративно зажали носы.

– Назвали нас вонючками, – усмехнулся Джагдиш.

– Обидно, но справедливо, – ответил Джеймс и весело подмигнул индианкам.

Те расхохотались и изобразили, что отмахиваются от неприятного запаха.

При всей своей бедности, неухоженности их домов, личную чистоту индийцы блюли неистово. Когда-то я думала, что это влияние Нестора, но Павлов возразил, что такими те были всегда. Омовение минимум раз в день при этом сочеталось тем, что воду для приготовления еды могли взять чуть ли не из лужи.

Погоня совсем отстала. На большие тракты мы не выходили, продолжали идти какими-то тропами. Чарльз расслабился, да и все мы потеряли осторожность. Это едва не привело к беде.

С большим отрядом довелось столкнуться в очередной деревне. И это были не британцы, не сипаи, а разношерстная компания головорезов и примкнувшим к ним вчерашних крестьян. Три десятка вооруженных, кто чем, разбойников выскочили из домов, едва мы выехали на утоптанную площадь. Да, мы были окружены, но хотя бы подобия выучки у наших противников не виделось. Они лишь злобно скалились и трясли дурного качества клинками. Крестьяне вмешиваться не спешили, и с интересом наблюдали за происходящим, но, кажется, их симпатии были не на нашей стороне. Дальше злых выкриков пока дело не шло, обе стороны изготовились и выказали готовность пролить кровь.

– Джагдиш, узнай у этих достопочтенных господ, в чем причина их столь грубого общения с нами? – громким, но ровным голосом проговорил Чарльз.

Принц тронул своего коня, выезжая вперед. Он что-то сказал, и большинство из разбойников умолкли. От них вышел более-менее прилично одетый детина, держащий «Смуглую Бесс» с примкнутым штыком, и с вызовом задал вопрос. Джагдиш спокойно ответил.

Главарь почесал небритую щеку, повернулся к сообщникам и принялся что-то с ними обсуждать. Я в этот момент внимательно осматривалась, проверяя диспозицию. Путь вперед был качественно блокирован, там собралось не менее пятнадцати человек. Позади тоже не мало – не менее десятка. Можно было пытаться уйти проходами между домов, но даже две лошади там не пройдут, придется или разделяться, чего не хотелось бы, или толпиться, чтобы проехать по очереди. При этом шансы наши на прорыв мной оценивались как неплохие, ужас и пламя могут произвести неизгладимое впечатление на такой сброд, вот только нельзя забывать о возможном риске, что кто-то из нас получит рану. Которая может оказаться и смертельной. Потом неизвестно, как поведут себя местные крестьяне. Сейчас они предпочитают не вмешиваться, но в случае замятни вполне могут встать на сторону соплеменников.

– Они называют себя бунтовщиками, – наконец сказал Джагдиш. – В округе многие восстали против англичан, вот и они решили. Как по мне – так обычные бандиты, нашедшие себе достойное оправдание.

– И что они собираются сейчас делать? – уточнил баронет.

– Отойти в сторону, сделают вид, что поверили мне. Что мы сами восстали против Компании. Оружие держите наготове.

Толпа впереди расступилась, мы тронулись сквозь живой коридор. Когда Буцефал поравнялся с «бунтовщиками», по телу моему побежали мурашки. Снизу на меня смотрели злые, решительные люди, глаза их сверкали гневом и сожалением об упущенной добыче. И было в них еще много обещаний для белой госпожи, если главарь только даст знак о нападении. Я сжимала револьвер, шепча про себя молитву, готовая в любой момент ударить Светом. Джагдиш ехал последним, он внимательно глядел на предводителя шайки, словно говоря ему: ты сказал свое слово. Но в благородство этого господина не верилось ни на грош.

Тем не менее вырваться из деревни удалось без драки. Все же наша компания смотрелась стаей лютых волков, которая не непобедима, но и без урона ее не возьмешь. Трусливая разбойничья суть это чувствовала.

– Наше путешествие становится все интереснее, – крикнул Диего, когда от деревни мы отъехали на несколько верст.

Португалец восстановил свой веселый нрав, лицо его уже не напоминало маску покойника. Сейчас сеньор Оливейра чистил пистолет прямо в седле, время от времени проверяя работу спускового механизма.

– Вокруг все словно с ума сходят. Будто мы оказались в бульоне, который начинает закипать, – ответил ему Роберт.

– О да, амиго! И мы натыкаемся то на картофель, то на подгнившую морковь. И то, и то съедобно, но не тогда, когда ее слишком много, и ты сам в этом супе. Символично то, что сеньора Александра, которая развела огонь под этим котлом, сама же в нем оказалась вместе с нами.

– В компании таких благородных джентльменов я не прочь и поплавать в закипающем супе, – вернула я улыбку.

Даже вечно хмурый в последнее время Чарльз ухмыльнулся.

Чтобы скоротать время, которое вновь потянулось излишне лениво в отсутствие пока происшествий, Джагдиш занялся со мной изучением хинду. Дело это все считали безнадежным, тем большее восхищение вызвали мои успехи. Уже к вечеру я могла произнести несколько фраз для простого общения. Для меня тут не было ничего сложного: ведь и прочие языки я постигала при помощи озарения. Думаю, этим стоило заняться уже давно, но все было то недосуг, то лень.

На следующий день загонная охота началась вновь. Кажется, Компания всерьез взялась за нас, и патруль, заметивший наш отряд, ввязался в бой без предупреждения. Не было попыток предъявить требование о сдаче, нет, всадники, выехавшие из рощицы, открыли огонь из своих карабинов. Расстояние было слишком велико для точной стрельбы, поэтому никто не пострадал. Учитывая, что врагов было всего десяток, Чарльз принял решение атаковать. Тем страннее было то, что кавалеристы бой не приняли, развернулись и поскакали прочь, один из них нахлестывал коня, отделившись от своих товарищей. Как только мы остановились, сбросили ход и британцы.

– Это нехорошо, – сказал Роберт.

– Это срань господня, – согласился с ним баронет.

Очевидно, что весть о наших возможностях уже распространилась среди колониальных войск, и теперь малые отряды не спешили к прямому столкновению. Но понятно было, что вот эти драгуны будут держаться рядом, беспокоить, но главное – гонец с весточкой уже спешил куда-то. Не пройдет и дня, как все вокруг будет кишеть солдатами.

Чарльз повернул на юго-запад, и, как и ожидалось, вражеские всадники последовали за нами на приличном удалении. Ни я, ни Джеймс не могли их достать, как только мы поворачивались и устремлялись к противникам, те спасались бегством, но снова возвращались на прежнюю дистанцию, едва погоня прекращалась. Попытка устроить засаду тоже не увенчалась успехом, люди против нас действовали опытные и в подозрительные места не совались, предпочитали дать по таким залп. Одна из пуль поцарапала притаившегося Патрика.

– Нам надо уйти сейчас. Даже если загонщиков не станет слишком много, им останется только подождать, когда мы начнем падать от усталости.

С этим мнением Роберта никто не спорил, но пока отделаться от прилипших кавалеристов не удавалось. Им, конечно, тоже надо спать, однако время было на их стороне. Стоит появиться еще одному отряду, и наше положение станет незавидным. Джагдиш попытался в одной деревне договориться с крестьянами о помощи, но те споро попрятались в своих домах. Сейчас я не отказалась бы и от банды индийцев, для которых английские солдаты были бы ненавистны, но таковых не попадалось.

Решено было двигаться до темноты, а там вновь повторить трюк с резким поворотом на примыкающую тропу и попытаться опять затеряться среди перелесков и холмов. Увы, солнце еще только готовилось ко сну, когда Чарльз сообщил, что чувствует множество людей перед нами дальше по дороге.

Это могли быть не обязательно «красные мундиры», вот только рисковать не следовало. Иного выхода не было, и вся компания свернула с дороги прямо на сухое по случаю собранного урожая рисовое поле. Словно дикие звери, мы стремились выйти из облавы. Лошади уже устали, они весь день не пили, Буцефал несколько раз оступался там, где в другое время прошел бы гордым шагом.

Преследователи разделились: часть осталась у дороги, четверо осторожно ступили на то же поле, по-прежнему держась на расстоянии. Мы успели пройти версту, когда я приметила появившийся большой кавалерийский отряд. Если бы Чарльз не свернул, столкновение с ним было бы неизбежным.

Поле закончилось, дальше местность стала совсем дикой, то тут, то там из земли вырастали большие камни. Скоро они перешли в скальные выступы, передвигаться стало сложнее, но и загонщикам ведь приходилось тяжелее. Их теперь не было видно, здесь начался настоящий лабиринт. Чарльз вел всех наудачу, уже без какого-либо плана и попытки выдержать направление. Сейчас главным нашим делом было оторваться от преследователей. Баронет чувствовал их, и количество врагов его не радовало.

– Может, примем бой? – предложил Джеймс.

– Ирландское бесстрашие, – улыбнулся Монтгомери. – Друг мой, за нами следуют восемьдесят семь мерзавцев, место тут не для кавалерийской атаки, но нас просто обойдут со всех сторон и зажмут. Нет, надо идти дальше.

И мы пошли, уже пешком, потому как верхом стало просто невозможным без риска для лошадиных ног. Мы бы и бросили своих скакунов, останавливало только то, что пришлось бы оставить и все вещи с припасами, тогда смерть просто наступит чуть позже. Поэтому вперед, от камня к камню, на звук бегущей воды. Встретившаяся речка не потребовала даже поиска брода, настолько мелкой она была. Для засады или прямого боя она тоже, увы, не подходила, однако дно ее было весьма твердым, поэтому дальше поехали верхом прямо по руслу. Чарльз сообщил, что выигрываем мы уже около полутора миль, все же малой командой по такой местности идти проще. В сердцах у нас зародилась надежда.

Заросли постепенно подступали к берегам, становясь все гуще, вода вела нас опять в джунгли. Дно превратилось в илистое болотце, течение успокаивалось. Я опасалась, что таким образом можно попасть в природную ловушку: по реке будет не пройти, но и окажемся мы в самой чаще, где путь придется только прорубать. За то время нас обязательно нагонят. Это понимали и остальные, Роберт, как самый опытный, уже подыскивал хорошее место для битвы. Которая вполне могла бы стать последней.

– Сахибы!

Громкий крик заставил всех вздрогнуть и схватиться за оружие. Диего указал на левый берег, и тогда уже остальные заметили сухого индийца, одетого просто, но добротно. Он смотрел на нашу компанию без страха, с живым любопытством.

– Кто это, черт подери его, такой?! – рявкнул Джеймс. – Ты кто?

Абориген не ответил, он продолжал улыбаться и призывно махал рукой. Чарльз кивнул Джагдишу.

– Он видит, что мы убегаем от людей в красном и предлагает помочь, – сказал принц после разговора. – Здесь есть тропа, которая скроет нас.

– Удивительная щедрость и смелость, – засомневалась я.

Этот человек мне не нравился. Джагдигу, судя по всему, тоже, но выходов у нас было сейчас три.

Остановиться и принять бой.

Двинуться дальше, пока речное дно позволяет идти по нему. И в итоге принять бой.

Поверить незнакомцу, что обещает укрыть от погони.

Совещание не заняло и минуты, каждый понимал все последствия того или иного решения.

– Пусть ведет, – озвучил общее решение Чарльз. – Всем быть настороже.

Глава 14

Этот проход никто из нас и не обнаружил бы, настолько плотно сплелись листья деревьев. Загадочный индиец потянул за лиану, и перед уставшим отрядом открылась даже не тропа, а лишь просвет в зеленой стене. Дальше нескольких шагов увидеть что-либо было совершенно невозможно.

Чарльз задумывался об остановке и все же сражении с преследователями, но отказался от этой мысли. Оборонять позицию там, где не разглядеть обходной маневр противника, глупо, атака с фланга могла обернуться катастрофой.

Проводник бодро топал по едва различимому пути, лошадей мы по-прежнему вели за поводья. Животные устали, их не держала в бодрости сила духа и осознание обреченности, поэтому они с трудом переступали ногами. Пусть и без седоков, но тяжелая поклажа давила на спины, прижимая их к влажной земле. Воздух вокруг был густой, плохо пахнущий и очень сырой.

– Роберт, – обратилась я к шотландцу скорее не из любопытства, а чтобы нарушить давящую тишину. – А почему Вы со своим талантом не оказались при каком-нибудь штабе? Такой Свет ведь дает удивительное преимущество в битве.

Мне как раз вспомнилось командование генерала Ланжерона в бою с белуджами. Там приказы были отданы или перед началом дела, или доставлялись вестовыми. Но ведь как было бы удобнее передавать их озарением, в которое никто не сможет вмешаться, не получится его перехватить или исказить.

– Сословные предрассудки, миледи. Я хотя и дворянин, но остаюсь шотландцем и слишком худородным для блестящих английских офицеров. Нам не доверяют, хуже шотландца только ирландец.

– Да? – изумилась я. – Мне казалось, что многие из ваших соотечественников делают хорошую карьеру.

– Это так, – согласился Монтгомери-второй. – Уния[1] многое дала Шотландии, если быть честным, но она же и забирает сам шотландский дух. Когда разбили последних якобитов[2], пропали все шансы на представительство в высшей власти, хотя, как по мне, эти ублюдки просто использовали гордыню хайлендеров в своих амбициях. Теперь горцы охотно идут в армию, где ценится их воинственность, но все равно их почитают за дикарей, детей бедной вдовы. Шотландцу, миссис Александра, сложнее занять выгодный пост, пусть и не невозможно. Знаете, что сказал про нас Джон Уилкс?

– Даже не знаю, кто это, – рассмеялась я в ответ.

– О, это был настоящий сукин сын! Политик, бумагомарака, сочинитель непристойных памфлетов. Успел побывать и в бегах, и в тюрьме, при этом был избран в Палату лордов, а его арест вызвал резню на поле Святого Георгия[3]. Так вот, он говорил, что шотландцы после Унии стали занимать те должности, которые должны были бы достаться англичанам. Родовитая знать не любит нас, миледи, ведь мы отнимаем их кусок хлеба. Поэтому я мог бы достичь успехов в своем полку, но никто не пропустил бы худородного аристократа с равнины на хорошее место при штабе. Тем более манихея.

– Все равно для вас – шотландцев – все не так плохо, как для нас, – возразил Патрик.

Парень все последние дни очаровательно краснел, глядя на меня. Даже туповатой лошади Оливейры было понятно, что ирландец влюбился в меня. Что не мешало ему пыхтеть на индианках при первой возможности.

– Это так, Роберт, – спокойным голосом поддержал брата Джеймс. – Со дня завоевания Ирландии протестанты под любым предлогом захватывали земли католиков, делили их на ошметки и сдавали копигольдерам не за часть урожая, а за твердую плату, все повышающуюся. Обдирали нас до гола и уезжали тратить выбитое в Лондон. Теперь вся моя страна – это копошащиеся на клочках земли бедняки, пытающиеся вырастить мешок картошки и не быть изгнанными, ведь на их место претендует еще десять таких же голодранцев. Наша семья много лет защищает свой надел, и это, черт побери, с каждым годом становится все сложнее.

– Прекратите выяснять, кто из вас несчастнее, – зло бросил Чарльз. – Да, мы англичане – те еще ублюдки, не буду оправдываться. Но сейчас смотрите по сторонам и не пропустите опасность. Мне это наше путешествие начинает нравиться все меньше.

Джагдиш согласно кивнул. Индиец заметно нервничал, то и дело клал ладонь на рукоять сабли и настороженно оглядывался. Джунгли же постепенно теряли в плотности, так что снова можно было устроиться верхом. Деревья чуть расступились, под ногами уже была не влажная трава, а мягкий грунт. Солнце пробивалось сквозь кроны, его свет бросал ясно видимые лучи между стволами. Погоня, если еще и была, то давно отстала.

День постепенно склонялся к вечеру, все устали даже в седлах, пусть проводник наш и продолжал бодро шагать, указывая дорогу. Принц несколько раз старался вывести его на разговор, но снова и снова озабоченно пересказывал ответы: выведу в хорошее место, где никакие люди в красном вам будут не страшны. Меня такие расплывчатые обещания не успокаивали, никого еще, впрочем, тоже. И Диего перестал быть таким жизнерадостным, каковым представлялся обычно, а это уже говорило о многом.

В уже начинающихся сумерках наш отряд внезапно выехал… нет, не из леса. Просто среди деревьев раскинулась самая настоящая деревня, окружающая сооружение, которое не могло быть ничем, кроме как древним храмом. Он был похож на заросшую лианами ребристую пирамиду с крутыми гранями, выложенную из каменных блоков в несколько ярусов. Большой – одна сторона шагов в пятьдесят, а вершина возвышалась над кронами высоких стволов. Ко входу вела длинная лестница, чье основание утвердилось на утоптанной площади. Сложно было понять, сколько человек здесь живет, но поселение было большим.

– Это что за затерянный город в джунглях? – тихо спросил баронет.

– Не знаю, – сказал Джагдиш. – Никогда о нем не слышал. И это храм Кали.

От этих слов повеяло холодом.

Правда, ничто не говорило о какой-то угрозе. Да, странная деревня прямо посреди леса вдали ото всех дорог. Полная жителей, сейчас стекающихся к нагрянувшим гостям, весело галдящих и излучающих дружелюбие. Женщины в ярких платьях показывали на нас пальцами и смеялись, мужчины улыбались, показывая большие зубы. Все они поголовно были темны кожей, но не углем, как у негров, а скорее цвета спитого кофе. Между домами прогуливались козы и домашняя птица, где-то мычали буйволы.

Никакой опасности, но нереальность окружающего нервировала, вызывая ощущение неправильности в глубине души. От этого диссонанса я поежилась. Столь быстрый переход от постоянного ощущения опасности к такому сельскому умиротворению не давал покоя истерзанному разуму.

Джагдиш о чем-то спросил проводника, тот же показал рукой на группу мужчин, сейчас приближающуюся к нам. В ней не было благообразных стариков, все трое были среднего возраста, сухощавые, одетые скромно, но добротно. Больше всего они напоминали зажиточных крестьян из семьи старосты, что, впрочем, могло быть и правдой. Подошедшие чинно поклонились, прижав ладони к груди, а их разговор с принцем занял несколько минут. После один из «старост» выкрикнул нечто вроде распоряжений и угодливо улыбнулся. Мне он поклонился еще раз, глядя при этом в глаза.

Это выражение вежливости в сочетании с таким вызывающим непочтением, кольнуло все тем же несоответствием. Я еще не успела обдумать, как относиться к такому, как Джагдиш передал услышанное:

– Нам предлагают переночевать у них, обещают хорошую крышу над головой и добрый ужин. Завтра же проводят к дороге на Шахдол, где бы это ни было. До нее придется идти два дня по джунглям, но путь обещают легкий.

– Что это за селение? – спросил индийца Чарльз.

– Они называют его Дагаргаван. Мне это ни о чем не говорит.

– Почему в лесу? Спроси.

– Уже спросил. Сказали, что их предки жили здесь много сотен лет уже. Поселились вокруг этого храма, держат его в чистоте по мере сил. Странно это, Монти, но другое решение – проехать дальше самим.

Баронет задумался. Ему здесь не нравилось, как и остальным, но все устали, сумки с провизией показывают дно, лошади еле стоят на ногах и просят овса укоризненными взглядами. Здесь, если есть крупный скот, найдется пища и для них. И все же Чарльз посмотрел на каждого в отряде. Я нехотя кивнула, ирландцы пожали плечами, что не устроило нашего командира.

– Остаемся, Чарльз, – ответил за себя и брата Джеймс.

– Жутковато тут, но я тоже за то, чтобы отдохнуть, – согласился Диего.

Остался Роберт, и шотландец с ответом не спешил. Он еще раз оглядел окружающее, вздохнул и развел руками:

– Мы об этом пожалеем, но остановиться надо.

Итак, решение было принято, Монтгомери ухитрился сделать так, что сделано это было коллегиально.

Дом нам отвели едва ли не в центре, что, по словам Джагдиша, означало проявление уважения. Чем ниже варна – каста – тем ближе к окраине дозволялось жить человеку. Совсем уж за околицей селились неприкасаемые.

Мне эта странная система каст казалась отвратительной. Пусть я – дитя сословного общества, но даже крепостной мужик в далекой России имел незыблемые права, коих его никто лишить не мог. Да, они нарушались, если чиновники в алчности своей или лености закрывали глаза, но ведь сколько купцов вышло из зависимых крестьян. В самом же деле бывает так, что барин трижды заложил поместье, а мужик его ворочает капиталом в тысячи серебряных рублей. И не отнимешь ведь просто так.

Здесь же, в Индии, все определялось рождением. Родился шудрой – в касте работников и слуг – и все, до самой смерти ты будешь этим самым шудрой. Более того, помимо принадлежности к варне есть и джати – профессия твоих предков, которая определяет то, чем ты будешь заниматься всю жизнь. В этом во всем был жуткий, уродливый фатализм.

Джагдиш рассказывал, что сия культура сложилась тысячи лет назад и была в чем-то удобной, давала то самое индийское спокойствие и невозмутимость, о которых писали в книгах. Сегодня систему каст всячески поддерживали англичане, используя ее как еще один инструмент для порабощения народов, населяющих Индию. Они мастерски играли на ненависти далитов к тем, кто родился в четырех признанных варнах. Неприкасаемые, презираемые всеми, охотно шли в сипаи, и не было более яростных солдат в колониальной армии, когда дело доходило до драки с аборигенами.

– То есть, все неприкасаемые для нас – враги? – спрашивала я принца.

– Нет, миледи, не совсем. У далита есть и своя гордость. Англичане не понимают, что возвышая его до кшатрия, они дают ему гордость. Унижение же только обретенной гордости порождает ненависть еще более сильную. А как относятся британцы к сипаям… – Джагдиш тогда только махнул рукой.

Мне вспомнился тот разговор сегодня, когда я увидела странную сцену в жизни деревни: седовласый индиец громко кричал на молодого работника. Дед вцепился в нарядную рубашку парня и почти порвал ей ворот. Как выяснилось, простой пастух нарядился в одежду, которая не положена ему по статусу, и теперь получает нагоняй от умудренного жизненным опытом старика, негодующего по поводу нарушения каких-то религиозных устоев.

Дом, в котором нас разместили, оказался добротным, пусть и пришлось угол для меня отделять занавесями из плотной ткани. Я смыла с себя пот и грязь, вот только чистой одежды не осталось совсем. От той, что была в шабадане, разило таким духом, что мухи налету падали! Помогла пожилая индианка, правильно понявшая мою беду. Все мое белье она забрала в чистку, а мне принесла чистое платье: простое по покрою, но нарядное своими яркими цветами. Больше всего оно напоминало просто куски полотна, особым образом наматывающиеся вокруг тела. И, признаю, в здешнем климате это было удобно. В любом петербургском салоне я произвела бы фурор! И дала бы пищу для сплетен и осуждений на год вперед. Однако, мужская часть нашего отряда от моей обновки осталась в полном восторге. Смеющийся сеньор Оливейра даже шепнул, что теперь юный Патрик не сможет уснуть, представляя меня в своих амурных фантазиях.

Да, вроде простой фасон, но как он подчеркивает грудь, оголяя при этом живот.

А в деревне намечалось некое торжество. Люди находились в приподнятом настроении, то тут, то там кто-то начинал петь, и окружающие подхватывали мелодию. Голоса большей частью были женские, для европейского уха необычные, и я пожалела, что нет никакого способа сохранить их на память, чтобы потом похвастаться на родине. Рассказы, к сожалению, не передадут всю гамму испытываемых чувств. Что можно привезти из такого путешествия? Специи? Ткани? Офицеры в экспедиции вот скупали булатные клинки, что стоили в Индии удивительно дешево, ведь варить сталь здесь научились в незапамятные времена. Относительно дешевы были драгоценные камни, но на торговлю ими наложила тяжелую лапу монополии Компания. А вот передать увиденное или услышанное – невозможно. Любая зарисовка не отразит необычность и красоту, поскольку это будет отражение взгляда художника, но не очевидца. Наверное, можно было бы воспользоваться камерой-обскурой, однако, не тащить же с собой тяжелый и большой ящик! Я читала о неких опытах, в которых изображение можно было бы сохранить на пластине, покрытой неким химическим составом. Только сейчас пришло осознание полезности такого изобретения, но подробности исследований мне не были известны[4]. Надо будет по возвращении обратить внимание на эту, воистину, магию, коммерческие перспективы здесь кажутся ошеломительными.

Праздник же, тем временем, разгорался. Наверное, все жители деревни собрались на площади у храма, мужчины тащили грубо сколоченные лавки, но большинство устраивалось прямо на земле, постелив на нее тонкие ковры. Женщины сносили различные угощения, только от вида которых уже начинало жечь во рту. Любовь индийцев к острому определялась здешним климатом, и только перец мог бы сохранить мясо от стремительного гниения. Но тем опаснее тут вкушать пищу от незнакомых торговцев, ведь специи забивают и душок тухлятины.

– Странно, – сказал Джагдиш. – Не ощущаю ничего конкретного, но вокруг все прямо светятся душевным подъемом от нашего присутствия. Они искренне рады тому, что мы здесь.

В ответ на эти слова Чарльз задумчиво произнес:

– Странно, да. Вроде как и успокаивать должно, но я не вижу причин для такой радости. Впрочем, мы уже ищем подлость во всем.

Я согласно кивнула. Ирландцев вообще ничего сейчас не беспокоило, они устроились на грубой рогоже, уложенной на землю, и пробовали поднесенные блюда. Патрик шумно дышал, пытаясь унять пожар во рту, вот он схватил кувшин с водой, но, кажется, от этого стало еще хуже. Рядом расхохоталась индианка средних лет. Она протянула юноше пиалу с буйволиным молоком и что-то сказала.

– Никогда не запивай перец водой, – перевел Джагдиш, который, впрочем, это и сам прекрасно знал. – Только молоко помогает. Но будь осторожен, иначе ослабнет живот и все празднество проведешь у выгребной ямы.

Роберт улыбнулся, а Диего сальным взглядом ощупывал всех женщин разом. Тем более что начались танцы: группа музыкантов затянула мелодию на длинных дудках, издававших пронзительный звук, к ним присоединились несколько барабанов. Группка девушек принялась отбивать босыми ногами ритм, и многочисленные тонкие браслеты на их ногах и руках ворвались в общую какофонию. Плавные движения завораживали, танцорши то перетекали из одной позы в другую, то замирали. Я, сама того не замечая, стала хлопать, внося и свою лепту в это буйство эмоций. В один момент пляска преобразилась: теперь это была словно поставленная балетмейсетром сцена, где каждый участник имел свою роль. Перед нами разыгрывался самый настоящий спектакль.

Тем временем совсем стемнело, и площадь освещалась лишь многочисленными кострами и совсем уж безумным количеством плошек с маслом, что расставили прямо на земле, где только можно. Картина получалась сказочная, словно волшебство пришло в это место. Я не могла скрыть свое восхищение, остальные члены нашего маленького отряда тоже прониклись происходящим. Звуки музыки все усиливались, грохот барабанов сливался в сплошное гудение, отчего мысли стали медленными и ленивыми. Откуда появился огромный буйвол, никто и не понял, но вот его вывели в самый центр, прямо передо мной, рога животного украшали связки цветов. Рогатый красавец будто бы и не осознавал происходящее вокруг и смирно шел за тянущим его за веревку мальчиком. Парнишка казался совсем крохотным по сравнению со своим питомцем, но шаги его были уверенными, пусть глаза и виделись словно пустыми.

Теперь на «сцену» выскочили индийцы-мужчины, облаченные лишь в набедренные повязки и странные головные уборы. Девушки растворились в темноте, теперь пространство было отдано кавалерам, устроившим безумный хоровод вокруг буйвола. Они прыгали, кружились, то один, то другой подскакивал к рогатой голове и бил животное ладонью по шее. Я, не отрывая взгляда, наблюдала за этим, проваливаясь все глубже в умиротворенное состояние. Сидящий радом Чарльз мерно покачивался всем телом. Но вот к танцующим вышел пожилой человек, одетый в белую накидку, он нес в своих руках высокую корзину с торчащими из нее рукоятями длинных ножей. Первый из танцоров подскочил к ней и выхватил оружие – массивный, широкий клинок, формы совсем не боевой, таким впору рубить заросли, но не сражаться. Следом и все остальные разобрали тесаки, и теперь вокруг зверя крутился хоровод, блистающий сталью, отражающей пламя. Темп барабанов, казалось, ускорился еще сильнее, и вот молодой индиец в высоком прыжке обрушил нож прямо на холку рогача!

Буйвол взревел, но не успел он и дернуться, как получил второй удар. Танцоры будто соревновались в том, кто рубанет сильнее, чье па будет красивее. Страшное зрелище при этом нее вызывало отвращения, я поймала себя на том, что вместе с остальной толпой приветственно вскрикиваю, когда клинок вонзается в плоть. Рогач сначала опустился на колени передних ног, потом стал заваливаться, но не успел совсем упасть, когда мощный, жилистый индиец схватил свой тесак двумя руками и с силой обрушил его прямо в рану. Голова животного полностью отделилась от остального тела, красная жидкость хлынула из шеи, а все вокруг изошли на восторженный вопль. Человек, что принес мечи, степенно подошел к еще подергивающемуся телу, обмакнул руки в выплескивающуюся в такт замирающему сердцу кровь и вывел на лбу убийцы вертикальную черту. Остальные мужчины толпились вокруг, кланялись и отодвигались в сторону, получив свою отметку. Дикий, невообразимый обряд, противный духу и христианства, и магометянства, и манихейства, но сейчас он казался совершенно уместным, именно здесь и в этот самый миг. Последним к пожилому жрецу подошел мальчик, что привел быка. Тощий, нескладный, он покорно встал перед ним на колени, и я ожидала, что и ему сейчас достанется это странное благословение. Индиец же положил на лоб ребенка свою окровавленную пятерню и завел заунывную молитву. Рядом со мной дернулся Джагдиш, но ритуал настолько захватил всех, что никто не обратил на принца никакого внимания.

Вот мальчишка встал, что-то крикнул, и жрец…

…перерезал ему горло!

– Что за… – баронет вскочил на ноги.

Очарование момента в миг покинуло меня, я попыталась встать, и тут сознание мое погасло.

[1] Акт об Унии – договор 1707 года, объединивший Англию и Шотландию в единое государство.

[2] Якобиты – приверженцы свергнутого в 1688 году во время «Славной революции» короля Англии Якова II и его потомков из дома Стюартов. В Шотландии после присоединения ее к Англии было три крупных восстания якобитов: в 1715, 1719, 1745 годах. Линия Стюартов, имеющая права на престол, прервалась в 1807 году.

[3] Резня на поле Святого Георгия – события 10 мая 1768 года в Лондоне, во время которых войсками было застрелено минимум семь протестующих против ареста Джона Уилкса, осужденного за критику действующего правительства и парламента. Уилкс считается одним из родоначальников радикализма как метода политической борьбы. Считается, что знаменитое высказывание Сэмюэла Джонсона: «Патриотизм – это последнее прибежище негодяя» было обращено именно Уилксу.

[4] Опыты Жозефа Нисефора Ньепса начались в 1816 году, первое зафиксированное им изображение – «Накрытый стол» – датируется 1822 годом, но оно утрачено. Самая ранняя сохранившаяся фотография, «Вид из окна в Ле Гра», была сделана в 1826 году методом гелиографии: экспонирования изображения на оловянной пластине, покрытой сирийским битумом. Впоследствии Ньепс совместно с Луи Дагером сосредоточился на иных методах из-за крайне низкой светочувствительности битума («Вид из окна в Ле Гра» экспонировался не менее 8 часов при ярком солнце), уже после смерти Ньепса Дагер практически случайно изобрел новую технологию на основе серебра, обработанного йодом, при закреплении изображения парами ртути. Первый дагеротип «Вид на бульвар дю Тампль» был получен в 1838 году, экспонирование заняло 10 минут.

Глава 15

Приходила в себя я через боль. Тело отказывалось подчиняться, мне долгое время не удавалось даже разомкнуть веки. Только ощущение боли, и я никак не могла осознать: где она, насколько сильная. Было лишь понимание ужаса происходящего со мной. Внутри мой разум кричал, требовал действия во спасение, но слишком далека я была от него.

Сознание зависло в странном раздвоении: одна его часть сейчас медленно пробуждалась, другая в то же время оказалась в океане страданий. И теперь они стали сливаться воедино. И, Мани превеликий, мне это совершенно не понравилось.

Я будто бы вынырнула из колодца на свежий воздух. В глазах все плыло, словно им требовался лорнет, сейчас отсутствующий. В уши ударило шумом, происходившим от множества голосов вокруг. И боль.

Попытка пошевелиться не увенчалась успехом, я совершила неимоверное усилие над своим разумом и смогла разглядеть, что руки мои привязаны шелковыми платками к железным кольцам, вбитым в край деревянного стола. Зрение подводило, а голова ужасно кружилась, не давая сосредоточиться на чем-то конкретном. И только очередная вспышка боли немного прояснила мысли.

И осознание моего положения ввергло в ужас.

Сейчас мое тело было перекинуто животом через нечто, напоминающее козлы, запястья примотаны так, что ими и не пошевелить, а позади пристроился усатый индиец, яростно терзающий мой зад своим членом. За этим срамным действом наблюдали еще несколько мужчин, лыбящихся и кричащих что-то на своем языке. И, словно какой-нибудь, падишах, среди них на стуле с подлокотниками восседал давешний жрец, что перерезал мальчику горло во время церемонии. Смотрел на меня и улыбался чему-то своему.

Каждый толчок чужого уда отдавался резкой болью, словно плоть мою разрывали живьем. «Неужели они тоже полагают плохой приметой етить ведьму в лоно?» – подумалось мне.

Я воззвала к Свету, вот только это не дало никакого результата. Нет, мои таланты были при мне, это ощущалось, но туман в голове никак не давал ухватить мысли и достичь нужной концентрации. Будто бы меня отравили какой-то гадостью. Впрочем, можно было бы и не гадать, чем именно: прямо под моим лицом на большом бронзовом подносе, украшенном затейливой чеканкой, дымились несколько плошек. И запах тлеющего опия был мне хорошо знаком.

Человек, что трудился над моей задницей, утробно зарычал, что вызвало ликование присутствовавших тут негодяев. Я почувствовала, как чужое семя потекло по ложбинке между ягодицами, по прираскрышимся губам, убегая дальше вниз по бедрам. И только подумала, что это унижение закончилось, как насильника сменил его товарищ, совсем не смутившийся тем, что входит своим хером прямо в чужой сок. И снова боль с каждым движением, за которую я и ухватилась.

Она дарила прояснение рассудка. Взор уже не так туманился, с трудом приподняв голову я смогла оглядеться. Кажется, пытка моя происходила внутри храма. Стены не были облагорожены сложными барельефами, только старые, почти стершиеся росписи, изображавшие какие-то жестокие обряды и жертвоприношения. Здесь же я обнаружила и своих спутников, полностью обнаженных и связанных. Баронет был без сознания, он лежал в неудобной позе с раной на голове, но, кажется, был жив. Диего мутными глазами смотрел на меня, но явно не осознавал происходящее. Роберт корчился и пытался зажать длинный порез на животе, что с Джеймсом было непонятно: его бросили лицом вниз, и сейчас он не шевелился. Только Патрик и Джагдиш оказались в разуме, но рот принца был заткнут деревянной палкой, которую привязали тесемками на затылке, вся грудь его была истерзана кровавыми рисунками. Юный ирландец, очевидно, понимал происходящее, но смотрел на меня не мигая.

Жрец заметил мое пробуждение. Он встал, и с пафосом произнес несколько фраз, ввергая своих послушников в самый настоящий экстаз. Тот индиец, что сейчас етил меня, содрогнулся и выпустил такую струю, что я ощутила ее в своем чреве. «Слабоват ты, негодник», – шевельнулась ленивая мысль. Наверное, о том же подумали и остальные, раздались смешки, и даже главарь сказал что-то иронично-укоризненное. Увы, для меня это означало лишь то, что следующий подлец сейчас подходил с подлыми намерениями. Не знаю, сколь долго мое тело терзали, пока мой разум милостиво покидал меня, но здесь собралось, кажется, двенадцать человек. Мучения будут долгими, не знаю, возможно ли выдержать такое.

И снова я попробовала озарить, но нет, мысли уплывали от меня, даже слова молитвы не складывались. Третий насильник оказался обладателем особенно большего хера, и с моих уст сорвался стон. Индийцы радостно заголосили, приветствуя успех товарища, и тот усилил старания. Я же пыталась зацепиться за мгновения боли, пытаясь выдавить ими действие отравы. Казалось, что вот-вот, и все случится, но талант только манил меня, был прискорбно близок, но недоступен.

Тот мужчина, что слишком быстро, пусть и обильно, кончил в мой зад, торжеством момента не проникся. Он явно был зол и в большей степени на меня. Мои мучения его радовали, индиец, наверное, решил отыграться за свой позор, а заодно и порадовать остальных страданиями пленницы. Смуглая рука схватила горящую масляную лампу и что есть силы прижала ее к моей левой груди, прямо к соску.

Одобрительные возгласы утонули в моем… нет, не крике – вопле!

Вспышка боли ослепила, но вместе с тем на мгновение освободила мой разум от действия дурмана. Нутром я понимала, что это совсем ненадолго, и скоро отрава вновь возьмет власть над сознанием, однако этого времени хватило.

Никогда до этого моя молитва не была такой неистовой. Ни разу прежде, ни в одном сражении я не озаряла с такой силой. Волна ужаса исторглась, наверное, из моего горла вместе с визгом, в который примешалось прямо птичье клекотание. Уже сам этот булькающий звук должен был пугать, и он вплелся в озарение, залил собой весь зал старого храма, выплеснулся наружу за его пределы. Я только и успела попытаться прикрыть своих товарищей от этой катастрофы, не сильно надеясь на успех.

Левая грудь пылала ожогом, насильник сзади рухнул на пол, его член, выскальзывая из меня, едва ли не порвал мне кожу и нутро. Остальные индийцы тоже повалились ниц, только жрец каким-то образом еще держался, вцепился пальцами в подлокотники кресла и завыл. Но главное, встрепенулись мои спутники. А глаза Патрика вдруг зажглись светом.

Нет. Они загорелись Светом.

Словно дуновение ветра прошло по моему телу, убирая с него раны, проясняя голову от ядовитого опиумного дыма и всего того, что еще опьяняло ее. Открыл глаза Чарльз, Джеймс же сориентировался быстрее всех, ему хватило всего нескольких секунд, чтобы своим озарением сжечь ко всем чертям опутывающие нас веревки. Запястья мои обожгло, но покрасневшая кожа тут же приняла цвет, данный ей природой. Мышцы налились свежестью, не осталось и следов усталости, так что я смогла встать босыми ногами на каменные плиты храма.

Ближе всех ко мне был негодяй с большим удом, еще торчащим в боевой готовности. Он был жив и даже осознавал происходящее в полной мере. Не потребовалось ловить взгляд мечущихся глаз, мой талант ворвался в его разум, а время опять замедлилось. О нет, я не стала бить по всем струнам страхов сразу, а неторопливо, с чувством истинного гурмана принялась искать особенное блюдо. Надо же, ничего оригинального. Нужная нить нашлась легко, вот только просто сыграть на ней мне показалось недостаточным. Кажется, открылась новая грань моих возможностей, в чем-то схожая со Светом Монтгомери. Индиец в немом ужасе потянулся руками к своему достоинству, одна его ладонь ухватила хер, вторая потянула мошонку.

– Давай, милый, старайся, ты же сильный, – мягко попросила я его.

Мужчина напрягся и, что есть мочи, дернул срам, потом еще и еще. Первыми не выдержали муди, оторвавшиеся от положенного им места. Нет, заставлять еще и жрать их мне было брезгливо, поэтому я просто оставила обреченного лишать себя и члена и пошла дальше.

Тот, кто прижег меня лампой, увы, оказался мертвым. Остекленевший взгляд говорил об ужасной участи, уж не знаю, что он увидел в своей голове перед кончиной. Третий разбойник, тот, которого я помнила в себе, еще дышал, но был уже далек от реальности. Все нити в сознании его спутались в один клубок, и разобрать их было невозможно. Я ударила Светом, будто клинком, взрывая все страхи разом, и этот негодяй затих. Так же я поступила еще с четырьмя людьми, которым не помог бы самый лучший лекарь, исцеляющий сознание. Восьмой оказался крепче, и умер, представляя, как убивает собственных детей. Девятый боялся глубокой воды. Здесь я задумалась. Никакого водоема, глубже кувшина, в храме не наблюдалось, а тонуть в своих мыслях индиец отказывался, отчаянно сопротивлялся. Наверное, ему казалось, что сейчас он барахтается в реке, борясь за глоток воздуха. Но решение нашлось: слегка передавленная моей ногой шея создала иллюзию того, что глубина окончательно поглотила тело. Вот так можно захлебнуться и на суше.

Десятый. Он был на грани, и ничего интересного в его страхах не нашлось. Такой серенький человечек, оказавшийся в дурной компании. В осознании своей никчемности этот индиец и отправился к своим богам. Одиннадцатый боялся огня, так что тут было все просто: стоило лишь пролить ему на голову горячее масло. Дальше его собственный разум сделал все сам, ввергая ублюдка в океан иллюзорной боли. Вопил он не меньше минуты, чем усладил мои уши.

И вот главное блюдо сегодняшнего пира Немезиды. Жрец.

Пожилой, но еще не старик. Седина тронула волосы, запорошив голову первым снегом. Пусть и темен кожей, как по мне, но имелась в предводителе строгая, благородная красота. Правильные черты лица, пронзительно-черные глаза, ровный нос с небольшими крыльями, аристократические скулы. И недюжинная сила воли, позволяющая этому человеку сейчас балансировать на тонкой грани между осознанностью и паникой.

Я наклонилась почти вплотную к нему, чтобы поймать взгляд. Можно было бы обойтись и без этого, но такое положение давало чувство превосходство для меня и угрозы для противника. Обнаженная женщина, испачканная кровью и семенем нависала над гордым служителем…

Кали. Он поклонялся древней богине разрушения. И страх в душе жреца был не наведенным мной, а его собственным. Не оправдано доверие покровительницы. Оказался слаб. Жертва не принесена.

Я усмехнулась.

Жертва? Жертва должна быть принесена.

Здесь не было какого-то особенного алтаря, большей частью зал был уставлен деревянными скамеечками с разложенными на них цветами, рисом, всяким другим барахлом. На ажурном столике рядом с креслом жреца я заметила нож.

Длинный, клинок размером с локоть, чуть изогнутый, но вполне пригодный даже к уколам. Заточка односторонняя по внутренней грани, что говорило не о боевом характере оружия, а именно о ритуальном. Таким удобно вскрывать горло обреченным, а не биться в честном поединке. Небольшая гарда переходила в рукоять, оплетенную, кажется, серебряной проволокой. И рубин в навершие, большой и очень чистый.

Дорогой предмет, богатый.

Я взяла нож и проверила его остроту. На пальце тут же выступила кровь.

– Джагдиш, – обратилась к принцу. – Тебе стоит его о чем-нибудь спросить?

Вся мужская часть отряда сейчас собралась вокруг молодого ирландца, подарившего нам исцеление ран и разумов.

– Все, что нужно, я уже знаю, – хмуро ответил индиец. – Патрик умер.

Ярость вскипела было у меня внутри, но так же моментально схлынула. Юноша обрел свой Свет, удивительный и мощный. И отдал всего себя в жертву товарищам, чтобы у них был шанс. Такое бывает, пусть и очень редко. Сложно переступить через страх собственной гибели, тем более обладая могуществом освещенного. Многие из нас эгоистичны, хотя учение Мани и требует служения людям. Патрик преодолел это, и теперь его душа займет достойное место возле Господа нашего. Свет потерял адепта, но приобрел много больше.

Но это там, за кромкой жизни, здесь же, на земле, я не собиралась оставлять эту смерть без последствий. Мои пальцы левой руки схватили жреца за волосы, а правая прижала кромку клинка к шее жреца.

– Ты в ответе за все, падре. Ты недостоин ни жизни, ни своей богини.

Сказать это на хинду я, конечно, не могла, но каждое слово на русском подкрепляла озарением, терзая нужные струны в душе негодяя. Он понимал, о, уверена! Его не страшила сама смерть, но отблеск отчаяния и осознания невозможности исправить и искупить – это читалось в глазах и мыслях. Жрец хотел жить, не для себя – для служения, однако сталь уже вгрызалась в кожу, рассекала артерии под ней. Остроты клинка и моих сил хватило на то, чтобы с легкостью сделать разрез между позвонками.

– Святые угодники, – послышалось за спиной.

Я распрямилась и обернулась.

Чарльз, Роберт, Джагдиш, Джеймс и Диего смотрели на меня. Патрик… тело его замерло в уродстве смерти, но лицо выглядело умиротворенным. Мертвый видел Свет, а живые меня.

Голую женщину, чью кожу и светлые волосы покрывали кровавые потеки, держащую в одной руке большой кинжал, а в другой – человеческую голову.

– Здесь душно, – сказала я и посмотрела на закрытые сейчас двери выхода.

– Там не меньше тысячи аборигенов… – начал было Чарльз.

– Плевать. Хоть вся Индия.

Мне и в самом деле было все равно. Гнев, память о боли и унижении распирали изнутри, а Свет бурлил в венах, дыхании, душе.

– Я выйду с ней, – решил Джагдиш.

Он сорвал с одной из лавок кусок ярко-красной ткани и хотел обернуть мое обнаженное тело, но я вывернулась. Принц вздохнул и накинул его на себя. Он же и распахнул двери.

Внизу под лестницей собралась вся деревня. На лицах жителей еще виднелись следы пережитого ужаса, то там, то тут слышались подвывания, но, едва я появилась на пороге, все стихло. За моим плечом встал Джагдиш, который сейчас настороженно всматривался в толпу.

А я просто пошла вниз.

– Кали! – крикнула сморщенная старуха в бордовом сари и черной накидке поверх головы.

– Калика! – подхватили другие.

– Багаламукхи!

– Шьяма!

– Питамбара!

Индийцы все, как один, повалились на колени. Я, еще секунду назад готовая к бою, остановилась в непонимании.

– Что они говорят, Джагдиш?

– Они называют Вас разными именами Кали, миледи.

– Почему?

Принц усмехнулся.

– Вы вышли обнаженной из ее храма, в одной руке меч, в другой – голова демона. Руки всего две, а не четыре, но так ли это важно. Кровь на Вашем теле. Вы оказались достаточно сильны, чтобы покарать нечестивца, осмелившегося неправильно толковать Вашу волю.

– И что мне с этим всем делать? – озадаченно спросила я. – Я ведь – не она.

– Знаете, я уже ни в чем не уверен, миссис Александра. Но теперь, даже если Вы покажете этим людям метрику о своем рождении, они не поверят, а продолжат считать Вас одним из проявлений Шакти – супруги Шивы.

Ох уж эта индийская религия, в которой, чтобы разобраться, надо с рождения изучать каноны.

Подумав, я продолжила спуск. Та женщина, что первая именовала меня богиней, решилась приблизиться ко мне, кланяясь на каждый шаг. У моих ног она вновь упала на колени и поцеловала обе стопы. Пришлось остановиться, и это оказалось будто бы сигналом и для других… кхм… поклонниц. Старуха обмакнула палец в поднесенную ей плошку с алой краской и приложила его к моему лбу. На голове у меня водрузился тяжелый головной убор, похожий на заковыристую пирамидку. Две девушки возложили на мои плечи узкую шелковую накидку, ее полы прикрыли полупрозрачной тканью груди, но оставили открытым всем взорам лоно.

– Что мне делать с этим? – тихо спросила я Джагдиша, приподняв башку жреца.

Принц не успел ответить, одна из женщин взяла ее за волосы и воздела вверх. Старуха повернулась к собравшимся и начала с яростью кричать.

– Она говорит, что Кали-Мать покарала отступника, извратившего в гордыне своей ее волю. Что он поклонялся жестокости и смерти, когда Матерь дает жизнь и обновление.

Женщина плюнула в раскрытые до сих пор глаза жреца и кинула его голову на лестницу. Та поскакала по ступеням, а внизу ее принялись пинать ногами, будто это был мяч для игры.

– Она зовет Вас в дом для омовения, – снова перевел Джагдиш.

Я кивнула и позволила себя проводить. Процесс купания занял не меньше часа, во время которого меня поливали теплой водой, скребли кожу, натирали ее пахучими маслами, а волосы перебирали едва ли не по одному. Зрелая индианка кривым ножичком избавила меня от растительности везде, кроме головы, а потом мне пришлось выпить некий напиток, от которого прочистился желудок сразу со всех сторон. И, черт возьми, это принесло моральное облегчение, ведь вместе с фекалиями из меня вымыло и чужое семя.

Одеваться пришлось тоже всем миром, обожаемой богине не позволили самостоятельно даже прикоснуться к чему-либо. Многослойная конструкция из шелка покрыла тело, руки и ноги украсили десятки тонких браслетов, в уши вдели тяжелые серьги, старое серебро которых оправляло большие рубины, похожие на тот, что украшал кинжал. Такого же рода кулон появился и на тяжелой шапочке, которую вновь пришлось примерить на себя. Красный камень занял место на лбу, повторяя оставленную там точку. Завершал гардероб широкий пояс с петлей под клинок, звенящий серебряными подвесками в виде человеческих рук.

Видел бы меня сейчас отец Михаил. Несмотря на мое манихейство, наложил бы епитимью, точно.

Когда я вышла из дома, весь наш отряд был рядом. Тело Патрика, уже обмытое и завернутое в белую ткань, лежало на составленных лавках. Вид мой произвел впечатление на всех, даже на Джеймса, в глазах которого застыли слезы. Я подошла к ирландцу и поцеловала его в щеку.

– Мне очень жаль. Ваш брат спас нас всех, но, клянусь, я не могу простить себе его жертву.

– Он умер счастливым, миледи, – тихо ответил О’Брайен. – Он нашел свой Свет и принял решение.

– Возможно, если бы он был опытен, ему не пришлось бы отдать себя всего.

– Но он сделал это, и пусть Мани будет к нему милостив.

– Его Свет развеет Мрак, – вставил свое слово Чарльз. – Если бы у манихеев были святые, Патрик стал бы им.

– Но мы обязаны рассказать о его подвиге, – добавил Роберт.

– В каждой церкви я буду ставить самую большую свечу в его память, – Диего перекрестился. – И ни один святоша не посмеет сказать мне слова против.

Индийцы подходить близко не отваживались, только давешняя старуха всем видом выказывала почтение и желание поговорить. Это я могла только приветствовать, ведь ситуация сложилась таким образом, что было непонятно, как быть дальше. Я кивнула женщине, веля ей подойти.

– Приветствую тебя, Кали-Мать, – Джагдиш старался в переводе передать каждое слово в точности. Старуха упала на колени и вставать отказывалась, поэтому я приказала ей идти в дом. Там она, как и ожидалось, расслабилась и согласилась сесть в более удобную позу на расстеленных циновках.

Как же не хватало мне Ситникова! Разговор через толмача тянулся долго, что-то приходилось уточнять по несколько раз. Суть же этой беседы сводилась к фанатичному почитанию моей скромной персоны, оплевыванием предыдущего жреца и обсуждению планов на будущее.

Убитый мной был культистом. Тем самым тхаги, что охотились за Джагдишем. Эта деревня, укрытая от чужих глаз, сотни лет стояла рядом с древним храмом, почитая Кали во всех ее проявлениях, но не вчера, а еще в прошлом веке главенство начали брать те, кто служил именно яростной стороне богини, отметая в сторону иные ее аспекты. И быстро появилась секта убийц, совместившая богослужение с преступлениями всех мастей. Я было обрадовалась, что нам удалось извести под корень знаменитых разбойников, но Джагдиш с ухмылкой объяснил: это лишь одна и очень мелкая группка, коих по всей Индии десятки.

Задание убить принца жрец получил, есть у злодеев некая связь между собой, во всяком случае среди тех, кто считает себя истинными тхаги. И отряд наш был замечен давно, пусть предыдущее нападение и совершили иные люди. Нет, никто специально нас сюда не заманивали, просто один из наблюдателей воспользовался случаем, предоставив неожиданное спасение от английской кавалерии.

Старуха же являлась представителем местной религиозной фронды, чье толкование воли Кали коренным образом отличалось от официального. Ей совсем не нравилось, что каждый мальчик из местных так или иначе вовлекался в темные дела. Одного из ее сыновей когда-то давно принесли в жертву, во время такого же обряда, что был вчера. Теперь женщина стремилась решительно отыграться, направив соплеменников на истинный путь. Меня эти войны и борьба за власть в затерянном среди джунглей селе совсем не интересовали, но один вопрос я задала: почему жертвами стали мы, а я сама подверглась унизительному насилию.

– Отступники! – зло сказала тетка и сплюнула. – Белые люди были быть просто жертвой, но тобой, Великая, они просто тешили похоть. Пусть демоны жрут их души!

Так вот мы и сидели до самого вечера посреди деревни, полной убийц, ведь почти каждый муж здесь так или иначе был замешан в делах тхаги. Самое сложное было убедить бабку, что я не могу остаться здесь и работать местным божеством, принимая почитание рисом, мясом и обожанием. Препятствовать отъезду она бы не посмела, вот только, боюсь, уходить пришлось бы по телам коленопреклоненных верующих. В какой-то момент она просветлела лицом, объявив меня не самой Каликой, но ее аватарой. Это как раз объясняло и то, что несравненная богиня попала в ловушку, была осквернена, да и отсутствие лишней пары рук становилось понятно.

Для дальнейшего разговора пришел сутулый индиец, весь из себя хлипкий, но с таким взглядом, что пробирал до костей. И он сносно владел английским.

– Мое имя Ракеш, – сказал он. – Я был одним из доверенных людей преподобного Мандипа, чью голову ты, Несравненная, бросила на ступени храма.

– Но тебя не было внутри, – утвердительно сказала я.

– Да, я оказался недостоин.

– А если бы оказался достоин?

– То был бы сейчас мертв, – спокойно ответил индиец. – На все воля твоя.

Я поморщилась.

– Ты – аватара, – уверенно сказал Ракеш. – Мандип получил свое возмездие, и остальные готовы служить тебе.

– Ты понимаешь, что я не буду соглашаться с убийствами за деньги?

– Деньги – ничто, Великая. Все люди здесь будут служить не за них, а за слово твое. Твои враги – белые сахибы в красных мундирах, они всегда были и нашими врагами, сейчас же станут ракшасами во плоти. Любой из нас встанет между ними и тобой, готовый отдать свою жизнь. Но скажи мне, Несравненная, почему среди твоих спутников англичане?

Роберт усмехнулся, но промолчал.

– Среди них только один англичанин. Вот он – ирландец, он – шотландец. Этот смуглый господин – португалец из далекой Бразилии, если ты знаешь, что это за страна. Джагдиш отсюда. Белые люди – не одно племя, Ракеш, даже те из них, что живут в одной стране. Я долго искала свою цель, свой смысл, и недавно мне открылось, что я должна сделать все, чтобы навсегда прекратить выращивание опия здесь, в Индостане.

Теперь задумался Ракеш. В отличие от старухи, так и не назвавшей свое имя – мол, недостойна – он мыслил рационально. Ту интересовало только правильно трактование воли богини, этот же тхаги думал о будущем, о выгоде своей и близких.

С таким иметь дело надежнее.

– Опий дает власть, Несравненная, много власти. Он дает и деньги, которые дают власть.

– Опий делает из твоих соплеменников рабов, – возразил Ракешу Чарльз.

– Мои соплеменники все тут, до остальных мне никогда не было дела. Но вы правы в том, что англичане не уйдут, а они несут беды и мне. Не стало торговли, люди голодают. Наш мир сокрыт от других, но Мандип не понимал, что рано или поздно доберутся и сюда. Одними убийствами жить нельзя, труп убитого врага не съешь, хотя бывало и такое у некоторых. Я – человек маленький и не вижу многого. Но ты – отражение Кали, твое слово закон для всех нас.

– Через несколько дней мы уйдем, – сказала я. – Пусть кто-то проводит нас в сторону Ратанпура.

Баронет поднял палец вверх и добавил:

– Нас ждет Лакшмана. Он предсказал Белую Ведьму, – Чарльз указал на меня, – и просил проводить ее к нему.

Если до этого во взгляде Ракеша читалось почтение и немного страха, то теперь к нему добавилось восхищение.

– Мандип был глупцом! Не увидеть в жертве Белую Ведьму! Что является земным воплощением Калики! И идет на разговор к Махатме Лакшмане. Величайшая, – индиец коснулся лбом пола, – тебя проводят к мудрецу, даже если придется прогрызать твой путь. Благослови меня, молю.

Глава 16

Тело Патрика лежало на помосте, сложенном из хвороста и тонких бревен, обернутое в белый саван. Тлен еще не тронул его, но следовало спешить: жаркая погода не терпела промедления, уже завтра милое лицо начнет опухать, тошнотворный запах осквернит божественное самопожертвование героя. Трупы осквернителей их бывшей верхушки культа уже закопали где-то за околицей, не отдав им никаких почестей. К ирландцу же весь день подходили люди, шептали молитвы и прикасались ко лбу. Джеймс сидел рядом и плакал, да и все остальные едва ли сдерживали слезы.

– Может быть, где-то там появятся рыжеволосые индийцы, – улыбнулся он, когда я подошла и обняла широкие плечи несчастного мужчины. – Молодой, кровь горячая и сильная. Сделаете это сами, Александра?

– Конечно, Джеймс.

Традиция сжигать мертвых существует во многих культурах, и никто из нашего отряда не возражал против такого способа погребения. Индийцы высказывали сожаление, что не удастся сделать это на берегу священного Ганга – великой реки, но такую милость мало кто мог себе позволить.

Когда пришло время, я взяла поднесенный факел. Губы прошептали последнюю молитву. Пусть в своем посмертии Патрик обретет покой. Обильно политое маслом дерево легко вспыхивало, и вскоре весь траурный помост был охвачен ревущим пламенем.

– Его возрождение будет достойным, – попытался выразить сочувствие Ракеш.

Безымянная старуха лишь поджала губы. К наметившейся близости бывшего (надеюсь!) тхаги с обожаемой аватарой богини она ревновала.

– Он был манихеем, – ответила я. – Его душа присоединится к Свету. Ты же знаешь, что я и сама последовательница Мани.

– Это дела богов, – спокойно возразил Ракеш. – Я вижу то, что вижу. Не знаю, как боги разбираются между собой, но в тебе есть сила Кали, и мне этого достаточно. Пусть ты и молишься другому. Я встречал таких, как ты.

– Да, – это было интересно. – И где же?

– В Берхампуре был один китаец, что умел создавать прохладу даже в самый жаркий день. Когда я был там, он собирался уплыть на родину. Еще я видел Махатму Хектопа.

– Нестора, – улыбнулась я. – Его зовут Нестор, его имя, записанное нашими буквами, неправильно прочитали. Сейчас он в Бомбее.

– Ты видела его, Великая? – удивился индиец.

– Мы с ним добрые друзья, и много раз я помогала ему лечить раненых.

– Кали, ты делаешь меня счастливым, – непонятно к кому обратился Ракеш.

То ли ко мне, как к аватаре, то ли к самой темной богине.

– Откуда так хорошо знаешь язык англичан?

Тхаги усмехнулся.

– Ты знаешь, Великая, кто я есть. Убийца, и мастер в этом деле. Но я не из тех, кто нападет толпой из кустов, нет. Мое ремесло – тайно подобраться к жертве, а для этого надо многое знать о ней. Как убить англичанина, если ты не понимаешь, что он говорит, что говорят окружающие? Мандип не понимал этого, брезговал учить новое. Поэтому и не допускал меня в ближний круг, как и моих людей. Считал нас слишком умными, а потому опасными.

– Твои люди?

– Да, Калика, еще пять человек, преданных лично мне. Они хуже знают язык белых, но все умелы и смелы.

Пусть время и место не располагали к серьезному разговору, но, раз уж начался, отступать было поздно. Рядом с догорающим телом товарища я вела беседу с завзятым душегубом, готовым до самой смерти служить мне.

Образ мыслей Ракеша казался странным. Он совершенно не ценил человеческую жизнь, обладал холодным, очень рациональным умом и явно умел ставить цели и добиваться их. О жреце Мандипе отзывался с презрением, но много лет подчинялся его приказам. Сама суть этого человека оставалась скрытой от окружающих: вечно сутулящийся, убийца не производил впечатление опасного бойца, но я вот уже нисколько не заблуждалась в его способностях.

– Другие секты тхаги – они перестанут преследовать Джагдиша?

– Кто-то да, но большинство будет пытаться его убить. Мы не подчиняемся кому-то одному, Великая, каждая семья живет своим умом. Я буду стараться договориться, но ничего обещать не могу. Завтра мы выходим, еще тридцать пять адептов хотят сопровождать тебя. Это помимо меня и моих людей.

Эта информация оказалась для меня неожиданной. И всемером мы привлекали лишнее внимание, а тут отряд в пол сотни получится! Ракеш правильно понял мои сомнения и успокоил:

– С тобой буду только я с товарищами. Остальные пойдут кто по одному, кто маленькими группами, соединятся только в конце пути. Мы умеем быть незаметными, Калика, но не ты. До встречи с Лакшманой желательно скрыть твою суть. Пусть она прогремит потом.

Вот уж в чем, а в искусстве лицедейства тхаги могли бы поспорить с любым театром! Глупо было пытаться выдать меня за темнокожую индианку, еще более нелепо я бы выглядела переодетой в мужчину, благо Господь даровал мне весьма полную грудь, которую не утянешь никак. Но за несколько часов волосы мои из светлых стали иссиня-черными, ресницы подкрасили в тот же цвет, обвели глаза, отчего формой они стали казаться похожими на миндаль, в взгляд приобрел неестественную пронзительность. Теперь меня сложно было принять за европейку, скорее за аристократку из княжеств Раджастана.

Чарльз и Роберт обошлись малым, но как же разительно одежда меняет людей. Сейчас это были два наемника на службе богатого раджи, сопровождающие благородную даму в путешествии. Сложнее пришлось с Джеймсом, которому тоже пришлось превратиться в жгучего брюнета, зато никто в нем не признал бы ирландца, это точно. Получился эдакий лихой пират неопределенной национальности, образ дополнился еще и парой золотых серег, для чего О’Брайену прокололи уши. А Диего остался Диего, только нарядился в яркие шаровары и столь же цветастую рубаху. Вот его можно было бы признать за местного.

Отряд Ракеша внешне не впечатлил: такие же, как он сам, худенькие индийцы, смотрящие на меня с почтительностью, переходящей в обожание. Однако Монтгомери-второй одобрительно хмыкнул, глядя на их движения, признав в тхаги умелых бойцов.

Из образа выбивалось лишь то, что у нас не было ни коляски, ни паланкина. Раджастанской княжне не пристало путешествовать верхом и тем более пешком, но здесь ничего не поделаешь. Зато индийцы позаботились о багаже или о его видимости, собрав целые тюки шелковых тряпок, платьев, украшений – всего, чтобы любому встречному было понятно – едет знатная женщина.

Своя лошадь была только у Ракеша, остальные его подопечные должны были изображать слуг и охранников. Он сказал, что другие уже отправились в путь, каждый выбрал свою дорогу, и целью их было не только добраться до Ратанпура, но и подготовить почву для триумфального появления самой Кали. Это меня, прямо скажем, нервировало, вот только ничего с их фанатичной верой я поделать не могла. Так что будешь ты, графиня, богиней смерти, разрушения, обновления и самого времени.

Вечером, после развеивания пепла, оставшегося от Патрика, удалось поговорить с Тимофеем. Роберт держал Свет почти двадцать минут, поэтому удалось и передать вести о моем житие, и узнать многое о происходящем в оставленной экспедиции. Сержа опять не оказалось рядом, зато к разговору успел Александр Федорович. И у него сейчас разразилась самая настоящая война.

К русской армии присоединились войска сразу четырех индийских князей с юга, теперь под беспрекословно признаваемым командованием генерала было около пятидесяти тысяч человек, пусть о качествах такого подкрепления он и отзывался с досадой. Этого хватило бы на завоевание плацдарма между Бомбеем, Пуной и Нашиком, если бы не коварный удар с севера. Ранджит Сингх вторгся в Синд, угрожая теперь и квартирам экспедиции, Рустам-хан отступал, Ланжерону пришлось перебрасывать часть подчиненных индийцев и своих солдат ему на помощь. Сикхи, очевидно, сговорились с англичанами, тоже усилившими свое давление, но пока ситуация была далека от критической. На генеральное сражение ни одна из сторон не решалась, русские пытались подтянуть умения индийцев, британцы стягивали свои отряды, откуда только могли, но сейчас в Индии бунты вспыхивали повсеместно. Стоило английскому гарнизону покинуть город, как тот тут же взрывался восстанием.

Самого генерала я, конечно, не слышала, но по изложению его слов Тимофеем мне показалось, что старик счастлив. Твердил о новом методе ведения войны, рассуждал о логистике, косвенном ущербе и мягкой силе. Что-то непонятное, но Ланжерону виднее. Ясно, что помощи от экспедиции ждать сейчас не следует, но в ее возможности и до этого были сомнения. Поход за тысячи верст, если и состоится, то займет не один месяц. Сейчас я была частичкой хаоса, вносившей сумятицу в установившиеся порядки. Все в духе этой самой Кали.

Провожать нас вышла вся деревня, отовсюду слышались молитвы, приветственные возгласы, только старуха была недовольна.

– Лаванья всегда такая, – улыбнулся Ракеш.

Вот как ее зовут.

– Почему? Кажется, она останется здесь главной.

– Власть ее не интересует, Великая, только поклонение тебе. Будь ее воля, ты бы сидела недвижимо в храме и принимала подношения под ее бормотание.

Завидная судьба, конечно. Эта Лаванья меня и пугала, и раздражала, поэтому уезжала я без капли сожаления, унося с собой только тягучую боль о Патрике. Смылись даже воспоминания о пленении, о насилии над телом. Было и было, душа моя не пострадала, а стала только сильнее, но вот юного ирландца уже не вернуть.

А ведь какой талант был! В один момент исцелил шесть человек, заставив затянуться раны. Тело до сих пор ощущалось легким, обновившимся, да что там – Роберт и Диего как будто бы помолодели, скинули часть груза прожитых лет.

Лес тянулся два дня, часть пути получилось проехать верхом, индийцы шли пешком, но их трудности совсем не смущали, каждый был двужильным в своей выносливости. Мои тюки водрузили на смирную лошадку, взятую в деревне, пусть и скромных размеров, но сильную. Ближе к дороге, к которой выводил Ракеш, заросли густели, вновь превращаясь в настоящие джунгли, без проводника пришлось бы пробиваться через них неделю, однако были и тут тропы, хорошо известные нашим сопровождающим. И к концу второго дня отряд вышел к поселению под названием Гхугхути, где нас уже ждали.

Ракеш выдвинулся вперед и что-то сказал встречающим. Те поклонились сначала ему, потом в мою сторону.

– Я велел им не отдавать тебе полагающиеся почести, Калика. Прости.

Впору было не прощать, а благодарить, вся эта история с почитанием меня, как древней богини, безмерно утомляла, я чувствовала себя самозванкой. Селяне смотрели со страхом и обожанием, подносили руки к лицам и шептали беззвучные молитвы. Ночлег уже был приготовлен, как и две девушки, готовые услужить лично мне. Еще вчера здесь прошли соратники Ракеша, рассказавшие о явлении аватары Кали, и теперь я пользовалась плодами этого.

Перед тем, как продолжить путь, Чарльз вместе с тхаги расспросил старосту обо всех новостях в округе. Интересовали его прежде всего английские отряды. Ответ порадовал: некая суета была несколько дней назад, а больше никого и видно не было. Каких-либо весточек из других мест у здешних жителей не было, мало кто из них вообще за свою жизнь забирался дальше нескольких верст от дома. Удивляло их только то, что в назначенный срок месяц назад не приехал мытарь, обычно появлявшийся вместе с солдатами и вытряхивавший амбары до голого пола. Крестьяне давно научились прятать припасы, а сейчас сидели на корзинах с зерном, не зная, что с ним делать. Тратить и хочется, и боязно: а вдруг припрется сборщик от здешнего наваба или Компании, за недоимки власть карала страшно.

Первый заслон встретился еще через день пути. Дорога оказалась перекрыта бревном, лежащим поперек двух рогатин. При нем дежурил десяток сипаев под командованием английского сержанта. Я попросила Ракеша постараться обойтись без убийств, на что он с удивлением сказал:

– Калика, зачем лишние трупы? Мы легко убьем здесь всех, но их пропажу заметят. Мы должны проехать тихо.

Солдаты на наше появление отреагировали равнодушно. Им вообще не было дела того, что кто-то едет по дороге, их воля – этот шлагбаум валялся бы на обочине, чтобы не тягать его лишний раз. Сержант оказался более добросовестным, но и он не горел желанием проявлять лишнее рвение. Лениво махнул рукой, приказывая остановиться, с кряхтением поднялся из кривенького кресла и подошел к нам.

– Кто такие и куда направляетесь? – спросил он по-английски.

Я смерила британца недоумевающим взглядом и отвернулась. Отвечать ему было не по статусу.

– Дочь славного сердара Бахадура несравненная Махарани держит путь в Катаку для знакомства с будущим мужем, – надменным голосом ответил Чарльз.

– Это откуда такая красавица?

– Из Лахора, солдат.

– И паспорт у нее имеется?

Баронет посмотрел на сержанта, как на дурака, а разговор продолжил Роберт.

– В своем ли ты уме? Какой может быть паспорт у дочки туземного князька?

Солдат и сам сообразил, что сказал глупость, но теперь закусил удила:

– Но какие-то бумаги должны быть? Лахор – это где вообще? Катаку я знаю.

Чарльз кивнул и вытащил из седельной сумки кожаный тубус. Вот уж чем его одарил Господь, так это способностью изготавливать подорожные. Исписанные индийской вязью листы содержали то тут, то там отметки латиницей о пересечении тех или иных границ, везде стояли размашистые подписи. Сержант принял документы, но даже не сразу сообразил, какой стороной вверх правильно их держать. Был бы он человеком образованным, то, наверное, мог углядеть несоответствия в географии разных записей, все же делались они больше наудачу.

– Служите туземцам? – ухмыльнулся вояка.

– Платят хорошо, – пожал плечами Чарльз. – У Ранджита любой европеец может сделать состояние, ему льстит командовать белыми. Но сейчас он начал войну с синдами и вторгнувшимися русскими, мы предпочли наняться в сопровождение этой вот дамочки. Спокойная работа без русских пуль.

– И вправду русские напали? – изумился сержант. – Парни наши никак поверить в это не могут. Как эти варвары смогли забраться так далеко?

– Вот смогли. И даже Бомбей взяли. Но у вас тут, смотрю, спокойно.

– Да где ж тут спокойно, – зло сплюнул англичанин. – Только отвернешься, как эти животные начинают бунтовать. Я даже этим, – унтер кивнул на своих сипаев, – не доверяю. Были уже случаи, когда своих командиров резали и бежали с оружием. Трудные времена, сэр.

– Любое время трудное, – философски заметил баронет. – Мы поедем дальше? Хочется до заката добраться до нормального ночлега. Наша нанимательница – женщина капризная, не хочется, чтобы ее жених из-за ее жалоб на нас срезал оплату.

– Открывайте, ублюдки! – крикнул сержант своим солдатам. – А что, этот… как его…

– Ранджит?

– Да, он, он любых на службу берет?

– Дельный воин, особенно умеющий командовать, у него всегда найдет себе место. Подумай о том.

Сипаи сняли бревно, и отряд проехал мимо задумавшегося англичанина. А я себя похвалила за успешную премьеру в роли Махарани Синдх, младшей дочери одного из сикхских сердаров. Имя моему «папаше» пришлось выдумывать, но кто тут может знать всех вождей какого-то царства в далеком Раджастане.

В городок Шахдол мы въезжали настороженно. Он казался вымершим, повсюду виднелись следы сражения и грабежей. Пожаров или дымов не наблюдалось, но запах гари присутствовал. Люди здесь обитали, и смотрели они настороженно.

От одной из лачуг отделилась фигура, человек направился в нашу сторону. Мужчины потянулись к оружию, но Ракеш поднял руку в успокаивающем жесте.

– Это Прабодх.

Я озарила себя и сразу же вспомнила лицо: он точно был среди жителей деревни при храме. Один из тех, кто вызвался обеспечить путь любимой богине. Прабодх подошел и поцеловал мою туфлю. Мне показалось и озорным, и полезным приласкать его Светом, той стороной таланта, что помогает в разумной деятельности. Индиец просветлел лицом и рухнул на колени прямо в пыль.

– Подними его, – сказала я Ракешу.

Тот повторил приказ, а на меня посмотрел с обожанием и мольбой. Вздохнув, озарила и его. Негоже благословлять рядового адепта, не уважив начальство. Все в этом мире одинаково.

– На город напали бунтовщики. Англичан почти не осталось, все ушли на север, и неделю назад сюда ворвались. Разграбили, что смогли, потом подошли «красные мундиры», из мусульман. Бунтовщиков выбили, но грабеж устроили еще больший. Офицеров, которые пытались их остановить, убили. Три дня назад бежали на юг.

Доклад, переведенный Ракешем, озадачил. Кажется, единая власть в Индии начинает рассыпаться. Под видом освободителей орудует всяческая мразь, а солдаты, присланные наводить порядок, оказываются еще большим бедствием.

– На юг – это плохо, мы пойдем по их следам, – заметил Монтгомери.

– Обойдем по другой дороге, восточнее, – предложил тхаги. – Во времени почти не потеряем, путь ведет через Тиртхарадж. Удивительное место, полное благости.

Прабодх еще что-то сказал, и ему ответил вопросом Джагдиш. Выслушал уточнения и кивнул.

– В городе ночевать не следует, – решил принц. – Сейчас там небезопасно. Бандиты прячутся в руинах, богатый караван станет приманкой для любых негодяев.

– Но пройти через него придется, – вздохнул Роберт. – Господа, держите оружие при себе.

– Мои люди будут следить, – кивнул Ракеш. – Их там пятеро.

– Великая армия, – хмыкнул шотландец, но первым тронул коня.

Шахдол не был мертвым городом. Раненым – да, но жизнь в нем была. Почти не встречалось зданий без следов грабежа: выломанные двери, раскиданные перед фасадами тряпки, мусор, остатки мебели. Настороженные жители пытались готовить нехитрую еду, вот пара женщин оттаскивала куда-то мертвое тело. На нас смотрели с подозрением и ненавистью. К приличному виду и богатой одежде, к уверенным позам и праву повелевать. Мы двигались словно сквозь стаю крыс, достаточно трусливую, чтобы опасаться открыто напасть, но не готовую не упустить возможность больно укусить, если жертва подставит спину. Я чувствовала на себе порой оценивающие взгляды, такие, как будто опытный старьевщик прикидывает, стоит ли лезть в поганую кучу ради рухляди. И таковых накапливалось все больше. Нападение казалось уже неминуемым.

То же самое ощущали и остальные. Чарльз хмурился, а вот Роберт был обманчиво спокойным. Он играл револьвером, прокручивая его на пальце за скобу. Стрелком шотландец был отменным, к новому пистолету успел привыкнуть, что и я с ним сравниться не могла.

Первый раз путь нам перекрыли почти в самом центре. Просто на улицу выскочил десяток бандитов, которых встретили выстрелами. Двое остались лежать в пыли, остальные бросились наутек.

– Теперь о нас знают все шакалы вокруг, – буркнул Диего. – Помоги мне, Святая Мария, направь саблю в горло нечестивцу.

Португалец перекрестился и поцеловал крест. Что ж, воин Христов готов разить врагов со всем милосердием. Я выпустила Свет, слегка озаряя пространство страхом. Мои тхаги сбились с шага и одарили меня обожающими взглядами. Что ж, поклонников дамы не выбирают, они сами приходят, даже такие вот.

Вторая засада была куда более многочисленной. В ней участвовали уже человек тридцать, но ни у одного не было даже древней пищали или лука, только клинки. Однако я ощущала, что по прилегающим переулкам сейчас стекаются все окрестные падальщики, желающие получить свою долю с разбоя. Чарльз остановил движение, и маленький караван встал, зажатый двухэтажными домиками.

– Что ж, без доброй драки не обойтись, – резюмировал О'Брайен. – Я вот испытываю сильное желание кого-нибудь сжечь. И так десять раз.

– Это было бы хорошо, – кивнул Ракеш. – Можете вон того, – и он указал на высокого, упитанного индийца, всем своим видом напоминающего главаря.

Озарение ирландца было мгновенным, обреченный вор вспыхнул сразу весь. Его вопль разодрал тишину, и я возмутилась:

– Джеймс!

– Простите, миледи.

Одним лишь усилием воли пиромант оборвал мучения разбойника. Огонь погас, оставив за собой обожженное тело, исходящее дымом и вонью паленого сала.

Только после этого Ракеш привстал на стременах и громко произнес краткую речь, показывая на меня. Среди его слов я разбирала имена Кали, которые успела запомнить, и общий смысл был понятен. Пусть и гораздо раньше планируемого, но представление аватары богини состоялось. Скорее угадывая требуемое, я ударила волной страха. Далеко от предела своих возможностей, просто, чтобы показать силу. Откуда-то сбоку раздались крики, явно приветственные, это сразу несколько мужчин, упав на колени, возносили хвалу Калике, захлебываясь в фанатичном экстазе. Кажется, план-импровизация Ракеша работал: главное было показать пример поклонения и признания, и теперь то один, то другой склоняли головы. Бандиты замерли в недоумении, но вот первый пал ниц, за ним его товарищ, и вот уже вся улица тянет ко мне руки в молитве о прощении их грехов.

Признаюсь, в этот момент мне стало жутко. Такая власть над наивными, доверчивыми душами давила, налагала огромную ответственность, которую совершенно не хотелось возлагать на свои плечи. Однако, не всегда мы делаем выбор, иногда приходится становиться шестеренкой в большом механизме. Могла ли я поступить по-другому? Несомненно. Стала бы? Не знаю.

Ответственность.

В награду за нее даются великие возможности.

Казалось, что именно сейчас, в этом раздерганном несчастьем городе я могу начать путь, который приведет меня к титулу императрицы всей Индии. И вот это пугало, потому что такой участи я себе не желала совсем. Но при этом меня терзала мысль, что мой отказ есть слабость, порождающая кровавые события в будущем.

Но нет, к темным архонтам все, быть поводырем, называясь именем чужой богини, я не собираюсь.

А тем временем к месту стычки стекался народ. Уже все соседние улицы, крыши домов были заполнены людьми. В излучаемом мной ужасе они находили извращенное удовольствие, и мне пришлось слегка ослабить озарение. Ракеш продолжал проповедовать, да так, что Джагдиш с восхищением смотрел на него. Я вопросительно приподняла бровь.

– Как излагает, негодяй! – с восхищением ответил принц. – Будто бы родился брахманом. Жаль, что Вы не понимаете его слов, я так не смогу пересказать. Английский слишком беден для этого.

А люди вокруг вдруг стали отвечать, что-то кричали, и разрозненные голоса сплелись в единое скандирование.

– Что они хотят? – спросил Чарльз.

– Справедливости, – ответил Ракеш. – Они просят тебя, Великая, наказать преступников. Тех, кто грабил и убивал их.

– Мы должны вести следствие? – удивилась я. – Это же невозможно!

– Просто потребуй от нечестивцев выйти и встать на колени. Я переведу.

Не сразу мне удалось прийти в себя от такого предложения. Скорее в шутку, но я и вправду прокричала подобное требования, добавив Света в свой голос. И каково же было удивление, когда перед моим конем вдруг начали падать ниц разные люди, которых вскоре набралось не меньше сотни. И они продолжали прибывать!

– Пусть те, кто только брал чужое, вернут украденное, а то, что нельзя вернуть, отработают! – воскликнула я.

К счастью, улица в значительной мере освободилась, но передо мной все так же лежали в ожидании своей участи двадцать три человека. И при словах, что могут встать те, кто не убивал, ни один не пошевелился.

Чарльз с интересом посмотрел на меня, а я думала. Да, самозванка, но, если ввязалась в это, то и идти надо до конца. Что же, суд Кали должен быть скорым и справедливым.

– Эти люди отняли ваши жизни, жизни своих соседей! Я отдаю их в ваши руки. Заберите у них то, что они отняли у вас.

Едва Ракеш повторил мои слова, как толпа качнулась. Сначала неуверенно, а затем глухо заворчала и сделала шаг. И выглядело это настолько страшно, что я и сама ужаснулась тому, что сделала.

Еще один шаг, следующий. Приговоренные затравленно озирались, но никто не посмел даже подняться. Свистнул камень, разбив лоб одному разбойнику, и вот уже десятки их полетели в обреченных. Кто-то скулил, молодой бандит орал разбитым ртом, но толпа уже подошла вплотную. Руки людей потянулись к убийцам, места не хватало всем, жаждущим расправы, но и это не стало препятствием для возмездия.

Нечестивцев воздели над головами, и они, словно по бурлящей воде, поплыли в разные стороны, чтобы всем алчущим справедливости, досталось получить ее удовлетворения. Тела били, щипали, тянули, пытались порвать на части, выдирали клоки волос. Седая старушка в нескольких саженях от меня вцепилась в лицо разбойника и с диким визгом принялась выдавливать ему глаза.

Казалось, это продолжалось вечность, но на самом деле не прошло и пяти минут, как все было кончено. В утоптанной пыли остались лежать лишь изломанные тела. Что-то говорил Ракеш, а я просто смотрела на дело слов своих.

– Миледи? – сказал Джагдиш.

– Я в порядке, принц.

Рядом остановил своего коня Чарльз, окинул взглядом улицу и сказал:

– Что меня в Вас и восхищает, и пугает, миссис Александра, это Ваша способность – вот так спокойно взирать на жестокость.

– И творить ее.

– И творить. Во имя справедливости, надо сказать, но это пугает еще больше.

– Я же теперь богиня Кали, – улыбнулась я. – Надо соответствовать.

– Вы знаете, что ее часто изображают танцующей на мертвом теле мужа?

Представлять себе такую картину, где мои пятки будут топтать Сержа, не хотелось.

– Не боитесь, что это судьба? – вмешался в разговор Роберт.

– О нет. Я не верю в судьбу, господа, а за своего мужа я устрою такое, что вот это, – кивнула на трупы, – покажется праздником.

– О, друзья, зачем переживать об этих негодяях! Они наверняка были настоящими ублюдками!

Вот кто никогда не теряет присутствия духа и невозмутимости, так это сеньор Оливейра.

Глава 17

Из города пришлось бежать, но не потому, что в нем стало опасно, а, скорее, наоборот: жители его на глазах погружались в религиозный экстаз. Сотни рук тянулись в мою сторону, сотни глаз разгорались фанатичным огнем, отдельные крики «Калика!» перерастали в хоровые молитвы, от которых мороз пробегал по коже. Даже невозмутимый Джагдиш занервничал и с опаской косился на Ракеша. О, тхаги смотрел на меня таким взглядом, что в ребрах начался зуд от прорастающей дополнительной пары рук! Как положено темной богине по ее физиологии.

Без последствий произошедшее не осталось. Шахдол не хотел просто так отпускать явившуюся Кали, и до того, как мы покинули город, в нем начала самоорганизовываться маленькая армия последователей, готовых идти туда, куда скажут. Я категорически самоустранилась от руководства этим бедствием, попросив Ракеша отправить людей по домам, но к словам моим индийцы оказались глухи.

– Да куда я их дену?! Ты сам говорил, что надо добраться до этого мудреца незаметно!

– Боги хотят другого, – мягко пытался возражать тот. – Твои воины уже собираются в путь.

– Вот и займись ими сам или назначь кого-нибудь! А мы уезжаем! Это толпа невооруженных оборванцев, их рассеет плутонг ополчения!

– Я оставлю с ними своего человека, он возглавит их.

Роберт, услышав это, зло сплюнул. В боеспособность этого воинства он не верил ни капли, все, на что оно было способно: идти толпой и громко петь. Ах да, еще и танцевать, благо ритуальные пляски «солдаты» устраивали всякий раз, когда не были заняты делом, а это было всегда.

– Наше тихое путешествие начинает превращаться в проблему, – заметил Чарльз, едва отряд выступил из Шаходола по дороге на юго-восток. – Весть о случившемся начнет распространяться со скоростью заразы.

– Вот уж не было печали, – мрачно ответила я.

– На все воля Господа, – философски заметил Диего, но заслужил лишь мой злой взгляд и заткнулся.

И можно было бы решить, что это был лишь один незапланированный эпизод, который сродни стихийному бедствию, но нет.

Джеймуа, Джамуй, Лалпур, Каткона – названия деревень не сказали бы мне ничего, если бы в каждой из них нас не встречали, как Иисуса, въезжающего в Иерусалим. И уже было непонятно, то ли это люди Ракеша постарались со слухами, то ли те начали распространяться самостоятельно. Везде наблюдалась одна и та же картина: тянущие руки ко мне индийцы, ополченцы с горящими глазами и садовым инструментом, готовые встать под знамена богини. Тхаги, несколько пришедший в себя и осознавший грандиозность бедствия, старался направить воодушевление соплеменников в какое-то организованное русло. Решение он нашел, наверное, самое простое: сваливал ответственность на тех, кто придет за нами. Мол, ждите, скоро здесь будут те, кто скажет, что делать. Я же старалась не думать об этом. Раздражение от происходящего вокруг меня накладывалось на приближающееся женское недомогание, так что даже баронет не рисковал лишний раз заводить разговор. Так и ехали в напряженном молчании.

Успокоиться удалось только к вечеру, и этому поспособствовало два обстоятельства.

Первое – задумчивое лицо Ракеша, что начал понимать грандиозность лавины, которую он сдуру вызвал. Несколько раз нас нагоняли его подчиненные, докладывали, спрашивали о дальнейших действиях, и тхаги принялся немного паниковать. Я со злорадством наблюдала за ним, но все же попросила Роберта, как самого опытного военного среди нас, дать хотя бы несколько советов. В конце концов, за спиной у меня сейчас собиралась небольшая армия, которую требовалось как-то обеспечивать и направлять. В большей части это была толпа крестьян с фанатичным заворотом в головах, у них не было ни конкретной цели, ни осознания выбранной судьбы. Просто две тысячи – уже две тысячи! – человек вдруг покинули свои дома и отправились вслед за аватарой божества. Наивность их поражала, ведь этим индийцам даже не нужны были зримые доказательства сверхъестественной сути некой дамы, объявленной самой Кали.

А вечером произошла одна интересная встреча, в еще большей степени вернувшая мне душевный покой.

Деревня Дханпери не отличалась от десятков иных, виденных ранее. Мы решили встать там на ночлег, от чего местные жители пришли в неописуемый восторг. Все, кроме одного старика, попросившего дать ему аудиенцию. Он представился Раваной, брахманом из касты оджха. Здесь не обошлось без пояснений Джагдиша:

– Это лекари и колдуны, изгоняющие болезни.

– Колдуны?

– Сами понимаете, миледи, волшебником может назваться кто угодно, но я не встречал никого, кто мог бы исцелять без Света Мани. Махатма Хектоп скорее может считаться таковым, чем этот человек.

При упоминании Нестора брахман оживился и о чем-то спросил принца. После ответа Равана уже с искренним уважением поклонился мне. И опять началась беседа через переводчика, что всегда доставляло мне мучение. В изучении хинду я продвинулась, но от того, чтобы свободно поддержать разговор, была далека, слишком уж отличается этот язык от привычных европейских.

– Каждый день я возношу молитвы за Махатму Хектопа, – сказал брахман. – Я счастлив видеть ту, что считается его другом.

– Меня называют Кали, тебя это не злит?

– Люди склонны верить в то, во что хотят верить, – осторожно ответил жрец. – Я долго брожу по свету, видел много разных чудес, но на моей памяти боги не являлись и не оставляли аватар. Что могло произойти, что они уверовали?

Озарение разума, затем Свет, высвобождающий страхи. Одно за одним в течение нескольких мгновений. Старик сначала погрузился в собственные мысли, и время для него замедлилось, а затем окунулся в пучины собственного ужаса. Больше всего брахман боялся разочарования. Что люди поймут – одхжа не способен ни к какому колдовству, а вся его «магия» – это обряды, которые передаются из поколения в поколение, но не несут никакого смысла.

– Я восхищен, – сказал Равана. – Я умею лечить людей, Великая, это искусство я изучил еще в юности. В этом нет волшебства, только проверенные временем советы и рецепты. Но я не могу поверить в то, что ты – это Она.

– И не надо, – резкости в моем ответе было, наверное, слишком много, но сдержаться было тяжело. – Не я искала этого, люди видят то, что хотят видеть, ты сам говоришь так. Мой пророк – Мани, его Свет ведет меня. Хочешь – расскажи всем, что они ошибаются.

Брахман на время замолчал, обдумывая услышанное. Мне нравилось то, что он точно не был фанатиком, явно осознал за всю свою жизнь несоответствие собственного статуса и звания имеющимся силам. Но при этом я успела заметить уважительное отношение к жрецу жителей деревни, почтение их было не наигранным, а идущим от сердца.

– Столь ли важно, кому ты молишься? – наконец, сказал Равана. – Боги умнее нас. Приверженцы Мани не часто появляются у нас, но всякий из них заслуживал свое уважение. Могла ли Великая Матерь обратить свое внимание на тебя? Могла. Если правдив тот рассказ, что я слышал, то можно ли сомневаться в милости богини?

– Ты же сам не веришь в это, уважаемый.

– А тебе нужна моя вера, сахиба? – хитро улыбнулся жрец. – Ты дала людям надежду. Надежду поменять их жизнь. Сбросить оковы, что они носят много лет.

Теперь задумалась я. Простой деревенский священник сейчас очевидно вышел из предписанной ему роли. Если Джагдиш правильно уловил в переводе намеки, то Равана сеял семена бунта. И следовало понять, зачем ему это надо.

И снова сразу же брахман не ответил. Почему-то он смотрел на принца, будто бы встраивал того в какую-то свою хитроумную комбинацию. И я даже начала подозревать его в участии в некоем заговоре, уровень которого – не нищая деревня. Но, если уж говорить откровенно, то и вопросы следует задавать прямо.

– Нет, сахиба, я не представляю здесь кого-то сильного. Но ты права в том, что я прыгаю в твою лодку, чтобы переплыть Ганг, а не стоять на его берегу в сожалениях об упущенном. Моя жизнь движется к закату, почему бы не сделать ее частью чего-то большого. Индия уже горит, но сейчас это разрозненные пожары, которые можно затушить, если приложить усилия.

– Ты хочешь потушить пожары?

– О нет! – Равана подался вперед, взгляд его стал хищным. – Я хочу, чтобы пламя взметнулось до небес. От гор на севере до Мадурая[1]. Я – одхжа, я путешествую и несу людям избавление от хворей, даю им надежду сомнительной магией, которая помогает лишь тем, кто крепко в нее верит. За свою жизнь я повидал слишком много страданий и видел, как с каждым годом становится только хуже. Белые… англичане, французы, португальцы – все они видят здесь источник богатств, они готовы отнять у индийца последнее. Что будет с этой землей через десять лет? Через пятьдесят? Голод стал не гостем, а хозяином в наших домах, сахиба. И тут появляешься ты, отмеченная Кали… Люди готовы идти за тобой, так позволь им. Не возглавляй, а будь их надеждой.

Даже Джагдиш был шокирован речью жреца, что уж говорить обо мне. Ведь сейчас он предлагал мне стать знаменем восстания на востоке Индии. Запад ее уже бурлит, и там старый лис Ланжерон умело поддерживает войну, лишающую Компанию власти. И в самом деле, можно создать второй очаг борьбы в самом подбрюшье. Бенгалия, с которой и началась английская колонизация, совсем рядом.

Вот только у меня нет полководческих талантов или знаний, я не могу создать армию из босых крестьян. И брать на душу грех, подставляя доверившихся людей под пули и картечь британских войск, совсем не хочется.

– Тебе не надо возглавлять людей, сахиба, – развеял мои сомнения брахман. – У каждого своя цель и свое призвание. Ты идешь к Лакшмане, я иду вместе с тобой. А остальное пойдет своим чередом.

– Они могут погибнуть.

– Все могут погибнуть, – отрезал жрец. – Люди должны вспомнить, кто они есть. Когда-то моголы захватили почти всю Индию, но это далось им не легко, земля горела у них под ногами. Свобода не дается просто так, сахиба. У индийцев сейчас один враг.

– Который может их объединить, – почему-то сказала я.

– Вот ты и узрела истину, – усмехнулся Равана. – Только едиными мы можем попытаться стать свободными. Смирение и мудрость о том, что судьба сама сделает всех счастливыми, не приведут к цели. Ненависть и насилие – да.

– Мне не нравится это. Сеять ненависть и насилие.

– Можно и без них, – вдруг легко согласился жрец. – Но для этого англичане должны стать слабыми. Ты веришь в это?

Нет, я не видела такой силы, которая могла бы сделать Британию слабой. Самый сильный флот в мире, сильная наука и даже не ремесло – промышленность. Те же американцы в моменте оказались сильнее метрополии. Да, озабоченной в тот момент неприятностями на континенте, но независимость Соединенные Американские Государства получили с оружием в руках.

– И все же, зачем тебе это? – спросила я Равану.

Брахман развел руками и честно признался:

– Моя цель не слишком достойна меня, но ничего не могу с собой поделать. Поговорив с тобой, мне захотелось стать Махатмой.

Махатма Равана, освободитель Индии. Что же, звучит неплохо, надо признать.

Роберт Монтгомери не выдержал и уже на утро впрягся в организацию ополчения. В деревне с восходом солнца обнаружились новые «солдаты» из местных, сразу три десятка мужчин загорелись желанием встать в строй армии Кали. Шотландец, умывавшийся перед отведенным нам под ночлег домом, посмотрел на эту толпу и, поймав одного из подопечных Ракеша в качестве толмача, выстроил новобранцев в подобие строя. Индийцы ели его глазами, выражая готовность исполнить любой приказ. Как по мне, Роберт просто развлекался со скуки, заставляя несчастных маршировать по жаре, падать по команде и бегать, пока не разрешат остановиться. Я думала, что запал сельских парней после такой экзекуции пройдет, но нет, они лишь вежливо поинтересовались, когда им приходить для следующих занятий. Монтгомери посмотрел на них уже другим взглядом, задумчивым, после чего позвал нашего главного тхаги и долго обсуждал с ним какие-то военные дела.

– Что они могут без оружия? – спросил Джеймс, наблюдавший за этим действом вместе со мной.

Чарльз отсыпался, раз выдалась возможность, а Диего продолжал прелюбодействовать сразу с двумя вдовушками, чем занимался с самого заката. Грешно так говорить, но Патрик оставил ему сразу же два дара. Теперь женщины в первую очередь обращали внимание не на пригожего юношу, а на португальца с его орлиным профилем, к тому же сказались и последствия исцеления в храме, стоившего ирландцу жизни. Сеньор Оливейра обрел вторую молодость, и, похоже, она воплотилась в первую очередь в его члене.

– Не могу ответить ничего на этот вопрос, Джеймс. Желания у них хоть отбавляй, но им не выигрываются сражения.

Мы в любом случае не собирались задерживаться в Дханпери надолго, и так позволили себе сутки отдыха. Теперь к отряду присоединился старик Равана, забравший себе спокойного мула из общинного стада. С ним шел совсем юный мальчишка, выполнявший роль слуги, хотя формально считавшийся учеником. Затюканный юноша при этом и сам был брахманом, ведь по местным обычаям члену этой касты еду могут готовить и подносить только люди, равные по статусу, брахман скорее умрет от голода, но не примет пищу из рук представителей другой варны. «Но как же ты ешь в трактирах?» – спросила я жреца, на что он лишь улыбнулся и развел руками. Мол, понимай, как хочешь. Подозреваю, что запрет этот либо не настолько строгий, либо как-то обходился. На первом же привале Равана совершенно не гнушался кормиться из одного котла с нами, но подавал ему все же ученик.

Путь так и проходил: слава об аватаре Кали бежала впереди, не было необходимости заботиться о приобретении припасов: индийцы делились последним, не принимая отказа и не требуя что-либо взамен. Брахман воспринимал это, как само собой разумеющееся, ведь пристало одаривать священника, но не ждать от него ответного подношения. А здесь – сама богиня во главе. Где-то позади топтала пыль моя личная армия, как бы тяжело с этой мыслью не приходилось смиряться. Монтгомери-второй, выслушав в очередной раз доклад о количестве решивших повоевать крестьянах, устроил Ракешу выволочку. Убийца тяжело вздыхал и жаловался на то, что он совершенно не представляет себе, как управляться с такими толпами, что сейчас оседлали дорогу и идут куда-то без конкретной цели, без денег и без еды. Я демонстративно не участвовала в разговоре, не желая нести ответственность ни за ополчение, ни за разоренные им деревни, а ведь до этого дойдет, когда люди начнут голодать.

– Этот хитрый проповедник потихоньку стяжает власть, – поделился своими наблюдениями Чарльз. – Он собирает людей, произносит речи, и те сами готовы кормить святое воинство.

– Лучше бы он наладил интендантскую службу, – ответила я.

– Так он это и делает, – удивил меня баронет. – Равана в каждой деревне назначает главного по поставкам, рассылает посыльных в другие. Ему бы в управляющие пойти, все равно все чиновники из индийцев – брахманы. Талант.

Это не делало из толпы армию, но хотя бы совесть моя немного успокоилась. Масштаб катастрофы был пока скрыт от меня неведением.

Следующая долгая остановка пришлась на городок Амаркантак. Здесь для многобожников было священное место – Тиртхарадж, старые храмы привлекали людей издалека, и Равана оказался в своей стихии. Его проповедь собрала несколько сот человек, а мне пришлось, будто в театре, дать свое представление. Скрываться под ликом раджастанской княжны уже не было смысла, сейчас я была облачена в наряд, схожий с тем, в котором я была после ужасной ночи в храме Кали: браслеты, серьги, смешная шапочка, кроваво-алые рубины. Только одеяние индийские мастерицы соорудили мне из великолепного грогрона[2], и цена такого в Петербурге была бы немыслимой.

Равана что-то кричал, толпа вопила в ответ, заходясь в восторге, я же царственно вздевала руки над головой по незаметному знаку брахмана. И ответ почтенной публики откровенно пугал: люди заходились в истерике, валились на колени и рыдали. Темные ладони тянулись в мою сторону, в глазах верующих читалась мольба, в них же горел фанатичный огонь. Кажется, стоило бы мне сказать одно слово, и все эти индийцы прямо сейчас отправятся походом на Калькутту.

«Власть порождает ответственность, Сашка», – думала я.

О том же заговорил вечером и Чарльз. Умная голова баронета сейчас продумывала новые возможности, открывшиеся из моего нового статуса.

– Самозванкой себя чувствую, – жалобно сказала я ему.

– Оставьте! – отмахнулся Монтгомери. – Вам верят, и этим можно пользоваться. Вы честно говорите о себе, не обманываете людей, так давайте направим их на нужную нам дорогу.

– На какую?

Вот на этот вопрос ответа не было. Чарльз радовался религиозно настроенной толпе, как еще одному инструменту, но Роберт его осаживал, предсказывал огромные трудности со снабжением и управлением такой массой последователей. Разность подхода особенно ярко проявилась на следующее утро.

В Амаркантак вошли сипаи. Мне об этом донесли, когда я еще только продирала глаза, зато от такой новости сон как рукой сняло! Натягивать европейскую одежду было бы долго, поэтому пришлось завернуться в шелк, схватить револьвер и выскочить из комнаты на балкон. Здесь уже устроился шотландец, изготавливающийся к стрельбе, внизу у ворот притаился Джагдиш. Баронета, Оливейру и Джеймса видно не было.

– Странно, – сказал Монтгомери-второй. – Где офицеры?

И в самом деле: две сотни «красных мундиров» печатали шаг под командованием несомненного индийца. Его китель хотя и отличался от прочих, но по изящности тянул в лучшем случае на унтерский.

Перед самым постоялым двором, где мы расположились на ночлег, колонна остановилась, напоследок грохнув сапогами сдвоенной чеканкой. «На пле-чо!» – гаркнул усатый сипай, и все солдаты вскинули ружья вверх. «Смирно!» – и приклады уткнулись в землю.

Командир повернулся во фрунт и промаршировал во двор. Он увидел меня, первым делом отдал честь, а следом рухнул на колени. Словно по команде, то же самое повторили и его подчиненные.

– Я, Мандип Чопра, привел владычице Кали своих людей для службы во славу Ее! Каждый из них готов умереть по Ее воле и во славу Ее!

– Вот дерьмо, – пробормотал Роберт.

– Неприлично такое говорить при женщине, но полностью согласна. Кажется, наша тайная миссия превращается в какой-то фарс, – ответила я. – Пойду пообщаюсь с этим славным солдатом.

– Я с Вами, миледи.

Мандип Чопра все так же стоял на коленях и при моем появлении уткнулся лбом в пыль. Властным голосом я едва заставила его подняться и доложиться по форме. Английский у индийца был на сносном уровне, пусть и отдавал излишне мягким акцентом, из-за чего разговор на серьезную тему оттенялся нотками комизма. Тот же Джагдиш говорил чисто, Ракеш гортанно, но понятно, а усатый унтер словно мяукал, так еще и произносил те буквы, которые не должны читаться. Однако, мне было не до смеха.

Приказ на поимку разбойной компании во главе с преступником Монтгомери и русской ведьмой Болкошиной поступил в отряд Чопры пару недель назад. И пришел он с весьма неплохими портретами, в которых узнаваемы были все члены нашей маленькой компании. Индийцам, по большому счету, было плевать на неких людей, досаждавшим англичанам, но и выказывать неповиновение никто не собирался. Офицер говорит ловить – будем стараться, в конце концов, здесь одевают, кормят и дают кров над головой, выяснять, чем кто-то из сахибов насолил другому сахибу, было бы бессмысленно. Все изменили слухи о божественной природе светловолосой ведьмы, они вызвали волнения среди солдат, ведь принесли их люди уважаемые, чьему слову нельзя не верить. Английский майор в простоте своей и надменности решил прекратить любые разговоры единственно известным ему способом – доброй поркой особо громких смутьянов, заодно приказал всыпать плетей и странствующему жрецу. И когда неизвестные мне брахман после первого же удара взвопил славицы Кали, ради которой он принимает страдания, вспыхнул бунт.

Если бы отряд сипайской пехоты находился в гарнизоне, то восстание это, скорее всего, было бы подавлено. К несчастью англичан, происшествие случилось в походе, и четыре офицера были смяты их разъяренными подчиненными и растерзаны в считанные минуты. Ужасная, но и нелепая смерть в тысячах верстах от дома.

А сипаи выбрали унтера себе командиром, впряглись в обоз с огневым припасом и навострились навстречу обожаемой богине Кали.

– Что нам со всем этим делать-то? – растерянно спросила я не кого-то конкретного, а больше в воздух.

– Принимать командование! – радостно потер руки Чарльз.

– Маяться головной болью, – хмуро возразил Роберт.

Диего привычно оскалил зубы, Джеймс пожал плечами, а Джагдиш задумчиво смотрел на индийскую пехоту.

– Монти, – обратился к баронету шотландец, – ты со мной за это не расплатишься.

– Принимай командование, друг мой!

[1] Мадурай – город на юге Индии в штате Тамилнад.

[2] Грогрон – шелковая ткань высокого качества, плотная, но легкая, для производства использовалась самая качественная нить.

Глава 18

Если некая компания занята общим делом, то через какое-то время в общую лямку впрягаться приходится всем. Тем более, когда общее дело – это восстание аборигенов против гнета колонизаторов, замешанное на ненависти к последним и фанатичном поклонении божеству.

Some say the devil is dead, the devil is dead, the devil is dead,

Some say the devil is dead, and buried in Killarney!

More say he rose again, more say he rose again,

More say he rose again and joined the British Army!

Эта странная армия маршировала на юг. Авангард составляла пара сотен сипаев. Они скинули свои красные кители и торжественно их сожгли. Сейчас впереди этого отряда ехал Джеймс О'Брайен, ирландец дирижировал оголенной шпагой, а солдаты радостно мяукали его любимую песню. Я едва сдерживала слезы от смеха, слушая этот хор.

Feed the pigs and milk the cow, and milk the cow, and milk the cow,

Feed the pigs and milk the cow, early in the morning!

Cock your leg, oh Paddy dear, Paddy dear I'm over here,

Cock your leg, oh Paddy dear, it's time to stop your yawning!

Роберт Монтгомери возглавил нечто, что можно было бы назвать штабом, и теперь каждую свободную минуту возился с картой. Первым его заместителем был назначен Ракеш, и эта парочка пыталась упорядочить движение подчиненных отрядов по тем или иным дорогам. Шотландец проверил подготовку сипаев и вынес вердикт: если выпить достаточно пива, то можно решить, что это приличные солдаты. На трезвую голову такую оценку давать им было бы самонадеянно. Тем не менее он выделил нескольких пехотинцев, что должны были пытаться сделать нечто, похожее на войско, из остальных индийцев, жаждущих сложить свою голову за богиню Кали.

Katie she is tall and thin, she's tall and thin, and tall and thin,

Katie she is tall and thin, and like her drops of brandy!

Drinks it in the bed each night, drinks it in the bed each night,

Drinks it in the bed each night, it makes her nice and randy!

Оливейра и старый жрец теперь заведовали армейской кассой и обозом, благо португалец все же был торговцем и в этом деле понимание имел, а Равана обладал изрядным красноречием и властью над душами, поэтому даже те, кто не отправился в поход, с радостью отдавали пищу для святого войска. Добровольные пожертвования от бедных крестьян я запретила, поэтому за припасы платили. Символически, но важен был сам факт.

The wife she has the hairy thing, a hairy thing, a hairy thing,

The wife she has the hairy thing, she showed it to me on Sunday!

She bought it in the furrier's shop, bought it in the furrier's shop,

She bought it in the furrier's shop, it's going back on Monday!

Этого куплета я уже не выдержала и расхохоталась. Те из сипаев, что хоть как-то понимали по-английски, и сами улыбались, но им и невдомек было, как звучит эта ирландская песня в их исполнении с таким акцентом.

Джагдиш сейчас сбивался с ног, служа толмачом, но главное – общаясь с представителями аристократических индийских семейств. Нет, здешние князья попрятались и даже не пытались проявить вежливость или любопытство, однако некоторые из тех, кто мог перечислить предков за тысячу лет, сейчас устанавливали осторожные контакты.

My one's over six feet tall, six feet tall, six feet tall,

My one's over six feet tall, she likes the sugar candy!

Goes to bed at six o'clock, goes to bed at six o'clock,

Goes to bed at six o'clock, she's lazy, fat and dandy!

А я сама взяла на себя роль интенданта. Учет припасов, пороха, пуль, имеющихся ружей и сабель – все это сводилось мной в один гроссбух. Сделать котлы на колесах, конечно, было сейчас невозможно, хотя такое задание и было поставлено на будущее. Плоды моей работы были видны сразу же: теперь стоянки не были похожи на цыганские биваки и стали хотя и жалким подобием, но лагерей армии Ланжерона. Я могла гордиться, ведь на наведение порядка ушло всего два дня, а стоило всего лишь усилия сдвинуть грозно брови.

Some say the devil is dead, the devil is dead, the devil is dead,

Some say the devil is dead, and buried in Killarney!

More say he rose again, more say he rose again,

More say he rose again and joined the British Army![1]

О’Брайен стал эдаким сержантом под началом Роберта, а Чарльзу Монтгомери пришлось теперь называться командором. Англичанин был счастлив, словно исполнилась мечта его детства. Он вел свою армию через местность, называемую Акенейкмар, по старой дороге через густой лес, которому все же далеко было до джунглей. И его войска уже прошли первое испытание схваткой, сбив слаженным залпом чахлый заслон из сипаев-мусульман. Мы не потеряли никого даже ранеными, а противник оставил в пыли четырех мертвых и еще двух покалеченных. Остальные сбежали вместе с сержантом.

– Не рискнул бы я выходить с этими парнями против английской линии, – сказал Роберт по итогам короткого боя. – Заряжаются медленно, стреляют с закрытыми глазами.

– Так научите их.

– Пытаюсь, – пожал плечами Монтгомери. – Но их бесполезно лупить палкой, это им знакомо. Нужен другой подход. Сила стрелкового построения в слепой вере в своего командира и надежде, что пуля врага пролетит мимо, а твоя попадет в цель. Но для этого надо крепко стоять на ногах и до последнего смотреть в лицо соперника вдоль ствола.

– Мужское умение, – хитро посмотрела я на шотландца.

– Именно… о, миледи, Вы предлагаете сыграть на их чувстве мужского достоинства?

– Все так, дорогой Роберт, все так. А еще скажите им, что их богиня не закрывает глаза при выстреле, смотрит туда, куда должна попасть пуля из ее оружия.

До искомого Ратанпура оставалось совсем немного, при этом какого-либо сопротивления от англичан в последние дни не ощущалось. Это и успокаивало, и волновало одновременно. Баронет сокрушался по поводу отсутствия разведки, которую просто не из чего было организовать в виду полного отсутствия хоть какой-нибудь кавалерии. Крохи сведений приносили люди Ракеша, вот только передвигались они пешком, поэтому любые новости запаздывали. Мы двигались словно в тумане.

Последнюю ночь до прибытия в Ратанпур мы проводили в деревне с безумным названием Бхезаджха. Ничего нового – все те же скромные домики, среди поросших зелеными деревьями склонов. Княжество Биласпур расположилось среди пологих гор, и дорога стала труднее, так что отдых требовался всем. Мне отвели роскошные по здешним мерам «апартаменты», приставив двух молодых девиц в услужение. Я уже как-то могла с ними объясниться на местном языке, чем вызвала искреннее удивление и широкие улыбки. Девушки выглядели совсем не красавицами, но были милы и старательно угождали во всех моих желаниях. После скромного ужина я улеглась на низкую лежанку, закрытую полупрозрачной тканью от многочисленных насекомых, однако сон не шел. Мысли занимал загадочный мудрец Лакшмана, что так много знал обо мне, но о котором не удавалось получить хоть какие-то достоверные слухи. Люди говорили о нем разное, так что воспринимался он скорее сказочным персонажем. «О, Лакшмана! Это махатма!» – примерно так мог сказать любой из спрошенных, не более.

Поэтому уснуть никак не удавалось, и от тихого шороха занавеси у маленького оконца я напряглась. Комнатка была совсем крохотной, до кровати от проема надо было сделать шага три или четыре, и почти бесшумно пролезшему человеку понадобилось пусть короткое, но время, чтобы добраться до меня. Случись такое несколько лет назад, Саша Болкошина, замерла бы в ужасе, не смея даже крикнуть, но с тех пор на мою долю выпало столько испытаний и опасных приключений, что тело само принялось действовать.

Я скатилась с ложа в другую сторону, жаль, что одежда и револьвер при ней оказались не под рукой. Одетая во все черное фигура еще только присматривалась к царившей в комнате темноте, когда мой талант сконцентрировался на незнакомце. Тот дернулся, но не упал, сраженный паникой, а только зашипел. И теперь уже ко мне повеяло запредельной жутью.

Отступник!

Противоположность Свету – Мрак – ударил в мою сторону, и я впервые в жизни ощутила собственную силу, применимую ко мне самой.

Чего я боялась на самом деле? Когда погиб отец, я испытала настоящий ужас от осознания того, что теперь придется быть одной, и никто обо мне не позаботится. Беззаботная юность закончилась в один миг. Какое-то время все шло по-старому, о мастерских заботился управляющий и чиновники из Министерства внутренних дел, но пришло время, и дела все равно пришлось брать в свои руки.

Как и любой человек, я боялась смерти. Пусть душа бессмертна, однако закрыть очи навсегда, завершить земной путь… Сейчас пришло понимание, что самое страшное в этом для меня даже не возможная боль в последние мгновения жизни, а остановившееся в вечности неудовлетворенное любопытство. Что принесет завтрашний день? Какие открытия совершат через год? И сколько чудесных мест на свете не доведется увидеть своими глазами?

Безвестность. Да, и она пугала меня, скорее даже мое эго. Хотелось, чтобы об Александре Болкошиной говорили с уважением и восторгом, произносили имя это, как если бы взывали к его авторитету. Многое удалось для этого сделать, но еще больше было в планах и мечтах.

Вот только в голове панически билась совсем другая мысль: если сейчас прямо здесь меня пронзит этот длинный, узкий, слегка изогнутый клинок, что сжимает в руках убийца, то сотни и тысячи людей, в неведении своем и надежде вручившие свои судьбы в мои руки, погибнут зазря. Без меня вся смешная армия превратится в испуганную толпу, которую не удержит ни Чарльз Монтгомери, ни хитрый брахман Равана. Англичане отомстят и сделают это с кровавой жестокостью. Хотя никакого существенного вреда им бунт еще не принес, расправа будет обязательно – в назидание остальным. Дикари посмели поднять голову против белого господина, такое прощать нельзя.

И я зашипела в ответ. Мое озарение явно не в полную силу действовало на человека в черном, но и его Мрак не смог подавить мою волю. Мы замерли, разделенные кроватью, как два хищника, присевшие перед стремительным прыжком друг напротив друга, показывающих свою силу и ярость перед схваткой.

Нежданный и нежеланный посетитель моего будуара был одет в просторные шаровары и рубаху с длинными рукавами с воротом под горло. Голову он замотал в тюрбан, конец которого перехватывал нижнюю часть лица, оставляя открытой только полосу вокруг глаз. Обуви на убийце не оказалось, впрочем, как и на мне. Сама я перед сном облачилась в белую блузу и того же цвета мужские штаны из легкого хлопка, чтобы не лежать на грубых простынях неизвестной свежести, так что теперь мы являли собой полный контраст.

Свет и Мрак.

Человек дернулся вперед, и я, закусив губу, усилила свой напор, молясь про себя. Это подействовало: незнакомец сбился с первого же шага и снова замер, но теперь в моей голове еще громче зазвучали нечестивые голоса, твердящие о бессмысленности всех моих затей, предприятий и всего существования. Надо было бы позвать на помощь, вот только это значило отвлечься и проиграть безмолвную битву. Из оружия под рукой оказалась маленькая табуретка, и я схватила ее, не сводя глаз с противника. Преодолевая вялость в членах, мне удалось взмахнуть ею в сторону человека в черном. Не дотянулась, а он ударил кинжалом в ответ, я парировала выпад, раздался глухой стук стали о дерево, а затем руки мои резко распрямились. Вышел не удар, а толчок, да и пусть – в зубы негодяю все же долетело.

И это словно послужило сигналом к началу серьезной драки. Я чувствовала, что время замедлилось, но противник мой не стал двигаться медленнее. Как будто это было отражение меня самой, моих талантов. Встрепенувшаяся от дуновения воздуха занавеска почти замерла, а наш смертельный танец продолжился в обычном ритме. Убийца махнул клинком обратным хватом, метя мне в горло, я легко уклонилась и успела перехватить табурет ножками к нему, совершив неизящный тычок. И снова попала, правда, опять слабо, зато теперь соперник оказался ко мне боком, и моя нога подбила его под колено. Черный потерял равновесие, и следующий его замах вышел неловким, лишь порвал простыню на кровати. Я швырнула мебель в сторону врага и одним прыжком перемахнула через лежанку, выигрывая себе место для маневра. Но главное – схватила деревянную жердь, на которой висел мой жакет, и одним движением ноги сбила подставку в ее основании. Теперь у меня было что-то вроде копья – тупого, но дающего преимущество в дистанции.

Ассасин развернулся, обозначил ложный выпад и тут же перешел в настоящую атаку, а мне удалось сбить ее новым уколом Света и ударом палкой по клинку. Мой ответ тоже был парирован, в глазах потемнело от ужаса, благо справиться получилось быстро – привыкаю.

Атака – защита – ответ – парирование. Почти в полной тишине, на ограниченном пространстве дуэль шла без компромиссов. Я вспоминала все приемы штыкового боя, что видела на занятиях солдат, руки действовали сами, тело словно само уходило из-под коварных уколов, но излишне далеко выставленная нога после очередного моего выпада получила первую рану: убийца немыслимым образом вывернул кисть и оставил на моем бедре длинный порез, пусть и не глубокий. Белая ткань окрасилась алой кровью, но дальше негодяй совершил ошибку.

Весь бой мы пытались нащупать в разуме друг друга уязвимые места, чтобы продавить чужую душу ужасом. Мне до тошноты противны были прикосновения Мрака, думаю, так же ассасин принимал мой Свет, вот только ни у меня, ни у него не было лишнего мгновения, чтобы увидеть в нитях фобий соперника что-то зримое. Но ранение – это понятная и ощутимая зацепка, любой дуэлянт боится его, ведь с каждой минутой он будет терять силы, что приведет к поражению. И именно в этом увидел свой шанс тот, кто пришел за моей жизнью.

В мою голову ворвалось чужое торжество и уверенность в победе, словно в брешь ворвались мысли о неминуемой моей смерти. Боль в разрезанной коже, вытекающая кровь, усталость, наваливающаяся по всему телу – это мое ближайшее будущее.

Может быть, такой удар и имел бы успех, если бы не одно: я не боялась погибнуть в этой схватке. Если бы убийца сумел разглядеть мой истинный страх, может, разум и сдался бы, но нет. Перед глазами пронеслись образы милого, пусть и слегка невротичного Чарльза, спокойного Роберта, вечно смеющегося Диего, передавившего своим жизнелюбием горе Джеймса, полного внутреннего достоинства Джагдиша. Я увидела лица индийцев, похватавших мотыги и отправившихся за мной. Удивительно, но не было среди этих картин моего Сержа, словно этот бой не имел отношения к нему.

Ярость дикого зверя вскипела во мне, а оппонент мой в этот миг замер в предчувствии триумфа. Расплата явилась к нему в образе тяжелой палки, что сначала сильно ткнула его в верхнюю губу, сокрушая передние зубы, а затем размашистым ударом справа впечаталась в скулу. Убийца еще не успел упасть, как я крутанулась вокруг своей оси и, используя скорость вращения тела, поразила его голову и слева.

Мир ускорился, как мне показалось, но нет, он лишь пришел в движение в соответствие со своей природой. Человек в черном распластался на земляном полу, дверь оказалась открыта и в ней, столкнувшись плечами, застряли оба Монтгомери обнаженными саблями. За ними виднелись еще люди, спешащие мне на помощь.

– Мани превеликий, Александра, что здесь произошло?! – воскликнул Чарльз.

– Вы были словно вихрь, – куда более спокойным голосом сказал Роберт.

Я же устало опустилась на кровать. В свете принесенных ламп стало видно, что штанина вся окрасилась красным, вокруг гомонили, меня о чем-то спрашивали, но я совсем лишилась сил и ничего внятного ответить не могла. Мой несостоявшийся убийца умолк навсегда: последний удар пришелся ему в висок, а сила была такова, что крепкие кости вокруг проломились, и их осколки вонзились глубоко в мозг.

– Всякое я видал, но чтобы девушка… – пробормотал Чарльз. – Миссис Александра, мы чего-то о Вас не знаем?

Я лишь махнула рукой. Вошедшая индианка заголосила, требуя, чтобы мужчины вышли, и она смогла бы обмыть и перевязать рану. К счастью, та оказалась совсем не глубокой, пусть и кровоточила обильно. Женщина что-то сказала с сожалением, я поняла лишь что-то про красоту.

– Нишан, – повторила она и показала на свою руку.

– Шрам, – кивнула я, углядев широкий рубец на деснице.

Да, плакала гладкая кожа на моей ножке. Разрез длинной в две пяди, края которого разошлись – такое бесследно не заживет. Но, философски отметила я для себя, по сравнению с перерезанным горлом – это за счастье.

Индианка протерла вокруг раны чем-то едким и туго забинтовала, стараясь как можно лучше стянуть ее края. Я лишь надеялась, что удастся обойтись и этим, и шить не придется, ведь никакого хирурга вокруг нет – ни хорошего, ни плохого.

На утро весть о покушении на любимую богиню разнеслась по всей деревне и стоянке «армии». Народ впал в истерическое состояние, отовсюду стекались люди, жаждавшие убедиться, что я жива. Пришлось, превозмогая боль в порезанной ноге, выйти и явить себя миру. Стояла и морщилась от вида коленопреклоненных последователей, но сделать с этим ничего не могла.

Труп несостоявшегося ассасина разоблачили, и теперь его внимательно осматривал Ракеш. Вердикт моего личного убийцы был однозначным – нападавший был тхаги из южных сект.

– Они не совсем индийцы, – сказал он. – Хотя считают себя истинными. Их вера тоже неправильная.

– Они не верят в твоих богов?

– Верят, но заблуждаются. Этот или из тамилов, или из телугу[2].

– Он был отступником, – сказала я и, видя непонимающее выражение лица Ракеша, пояснила: – Мне Свет дает Мани, пророк Господа, а этот негодяй служит Мраку и демонам его.

На это тхаги ничего не смог ответить, в нюансах моей веры он не разбирался. А вот Чарльз, Роберт и Джагдиш с самой ночи ломали себе головы над произошедшим. Нет, служитель архонтов из индийцев – это не было бы необычным, странным являлось то, что ассасин будто бы был зеркальным отражением меня. Страх, растягивание времени – то, к чему привыкла я. Из всего, что было известно об отступниках, следовало, что Мрак обычно одаривал их сильными талантами к разрушению, чаще всего – темным пламенем.

Каких-либо бумаг при убийце не было, как не нашлось и отметок на теле, способных пролить свет на его происхождение. Кто-то его нанял, но кто? Компания? Местные князьки? И целью была именно я, а не Джагдиш.

Задерживаться не хотелось, и я все же настояла на продолжении похода. Мужчины помогли мне устроиться в седле, нога ныла, но боль была терпимой. Тело убитого мной тхаги вытянули со двора и в буквальном смысле слова растерзали на куски разъяренные верующие. Баронет усмехнулся, глядя на эту картину, и шутовски поклонился:

– Надеюсь, никогда не вызову Ваш гнев, прекрасная богиня.

– Пойдите к черту, Чарльз! – отмахнулась я.

Недалеко от Ратанпура на пустой дороге стоял человек. Он равнодушно взирал на приближающуюся толпу, не видя в ней ничего необычного. Худощавый индиец, облаченный лишь в старые шаровары и белоснежный тюрбан, с глазами, подернутыми мутной дымкой. Проходившие первыми сипаи его не заинтересовали, а вот мне он вежливо поклонился и произнес на чистом английском:

– Махатма Лакшмана ждет встречи с тобой, сахиба.

Монтгомери дал знак остановиться, колонна замерла.

– Кого ждет Лакшмана? – спросил баронет.

– Тебя, сахиб и уважаемую сахибу. Остальным следует отправиться в Ратанпур, где их разместят с должным почтением.

– Это не может быть ловушкой? – обеспокоенно молвил подбежавший брахман.

Человек в тюрбане взглянул на него, вновь поклонился, но ответил твердо, как отрезал:

– Равана остается с остальными, махатма не будет сейчас с ним говорить. Если Равана хочет стать махатмой, то должен слушать сказанное.

Старик смиренно кивнул, хотя и было видно, что не слишком доволен происходящим.

– Его снедает любопытство, – тихо прошептал мне Джагдиш. – И тщеславие.

– Мы идем, – и Чарльз спешился.

Мне помогли спуститься с Буцефала, индиец терпеливо ждал. Как только я размяла раненую ногу, он показал рукой на тропинку между деревьев, пропуская всех вперед себя. И едва ступил на нее последним, как шум войска стих, как и не было его. Я обернулась и замерла: не было видно дороги, людей, все вокруг скрыло марево. Если не приглядываться, то вокруг лес-лесом, но стоит попробовать сосредоточить взгляд на чем-то, как все расплывалось, словно в глаз попала соринка, и потекли слезы. Чарльз успокаивающе коснулся моего плеча, мол, все в порядке, но не произнес ни звука. И да, почему-то говорить казалось излишним в этом странном месте.

– Махатма Лакшмана живет здесь и везде, – сказал индиец.

Понятнее не стало, поэтому мы просто продолжили идти.

[1] «Some say the devil is dead» – народная ирландская песня. На ее мотив «Аквариум» исполняет песню «Стаканы», а группа «Green Grow» поет ее версию на русском языке «Дьявола нет», в которой от оригинала только первая строчка припева.

[2] Тамилы, телугу – народности, населяющие юг Индостана. В отличие от индоиранских арийских племен, формировавших этносы севера Индии и продвигавшихся в центральную часть субконтинента, относятся к дравидским народам. Исповедуют индуизм, однако специфика верований иногда порождает дискуссию о том, что это самостоятельная религия. Система варн и каст тоже имеет свои особенности.

Глава 19

Я представляла себя жилище индийского мудреца не таким. Пещера на высокой горе? Одинокая хижина в густых джунглях? Сплетенный из веток помост на дереве?

И что уж точно не ожидала увидеть, так это изящный дом, окруженный садом с проложенными в нем гравиевыми дорожками. Архитектурный облик одновременно напоминал и местное зодчество, и колониальные постройки. И люди – десятка два человек, занимавшихся своими делами по хозяйству. На нас они глянули мельком, словно здесь каждый день проходят посетители из европейцев.

Индиец в чалме ни с кем не здоровался, молча довел до каменного крыльца и показал на дверь. Монтгомери взялся за ручку и зашел без стука. Я пожала плечами и последовала за ним.

Особняк внутри навевал ностальгию по родным местам – такой мог бы стоять в любом поместье в России, только что окна были от самого пола и до крыши, а стены оказались украшены затейливой росписью. Мне уже довелось узнать, что стиль этот называется кангра и характерен именно для здешних мест. Простые линии в изображении людей терялись в подробно прописанных деталях пейзажей заднего плана. Пусть это и далеко от европейской школы, но своя дикая прелесть тут определенно имелась.

За большим столом в центре просторного зала сидел человек. Несомненно – индиец, уже в возрасте, густая седая шевелюра на голове, гладко выбритое лицо. Одет сей господин был в простую белую рубаху и того же цвета штаны. Изящные кожаные туфли прямо на босые ноги и – фарфоровая чашечка с чаем в руке. Если бы не коричневатый цвет кожи, то господина можно было бы принять за английского джентльмена, не хватало только газеты.

– Проходите, Александра Платоновна, не стесняйтесь! – сказал он. – Вам, Чарльз, порядки уже знакомы.

И произнесено это было на чистейшем русском! Но баронет почтительно поклонился и проследовал к столу. И тогда я поняла, что стала свидетелем озарения, сродни тому, которым владел губернский секретарь Ситников.

– Удивлены, графиня? – рассмеялся господин. – Присаживайтесь, разговор будет долгим. Меня зовут Лакшмана, если еще не догадались.

И указал на стул рядом с собой.

Я уселась, скромно сложив руки на пустом столе. Хозяин дома крикнул:

– Шивали! Подай гостям чаю, я же просил!

За его спиной открылась дверца, и в зал вошла молоденькая девушка – почти девочка – с большим серебряным подносом, заставленным чашками, чайничками и чем-то еще. И я, и Чарльз изумленно уставились на нее, ведь служанка оказалась совершенно голой! Сей факт ее совершенно не смущал, темный треугольник волос на животе притягивал даже мой взгляд, поражая нелепостью картины.

Лакшмана обернулся и нахмурился.

– Вот ведь вертихвостка! Сколько раз говорил, что раздетой ходить не следует, особенно при гостях! Ну-ка брысь отседова!

Девчушка испуганно бросила поднос на стол, звякнув посудой, и вылетела прочь.

– Учишь ее, учишь, а все одно, – махнул рукой Лакшмана. – Душа ее в потемках, никак не добудиться. Принесли ее три года назад без чувств, как очнулась, так разума – ни в одном глазу. Выхаживаю помаленьку, но даже не знаю, выйдет ли толк. Что же, угощайтесь пока чаем, сейчас Шивали гостинцев принесет.

И в самом деле – не прошло и минуты, как скорбная умом служанка появилась вновь, на этот раз одетая в полупрозрачную накидку, просвечивая сосками через ткань. Уж лучше бы нагой оставалась! Впервые со дня плена в старом храме Кали во мне шевельнулось порочное и неуместное желание.

Я молчала, пробуя отличный чай и засахаренные фрукты. Баронет же решил сам начать разговор.

– Махатма Лакшмана, я привел к Вам миссис Александру.

– Да, уже миссис, – ухмыльнулся мудрец. – Я благодарен тебе, Чарльз. И теперь ты ждешь объяснений?

– Это уж точно, – улыбнулся Монтгомери.

– Что же, не будем тянуть время, пусть у нас его может быть столько, сколько понадобится.

– Это сродни тому, как я могу остановить мгновение? – спросила я.

– О нет, дорогая миссис Александра, – развел руками Лакшмана. – Ты не останавливаешь мгновение, это твой разум начинает бежать столь стремительно, что тебе кажется, что все вокруг замерло. У меня же с сей стихией особенные отношения, но к нашему делу это отношения не имеет.

Мудрец взял чашку и поднес ее к губам. Я же осмотрелась. Меньше всего ожидаешь увидеть в таком месте обстановку, больше подошедшую бы дому английского колониального губернатора. И сам Лакшмана мало напоминал настоящего индийца. Узкое лицо, но без высоких скул, прямой нос – в молодости, наверняка, был настоящим красавцем, да и сейчас выглядел весьма привлекающе. Этот человек был из тех счастливцев, что стареют с достоинством, сохраняя правильные черты. Глаза могли бы быть и побольше, но и это совсем не портило внешность здешнего хозяина.

В самом зале изящно сочетался и европейский, и туземный стиль. Живопись на стенах весьма гармонировала с тяжелой резной мебелью, коей место в итальянском палацио, затейливая лепнина по потолку сочеталась с тяжелой люстрой на пару десятков свечей. Но в ней сейчас не было необходимости, ведь вся стена, выходящая в парк за домом, представляла собой сплошное окно.

– Вы бодро начали свое путешествие, графиня, – сказал Лакшмана. – Захват Бомбея – на это я и не рассчитывал.

– Позвольте, Вы на что-то рассчитывали? – удивилась я.

– Несомненно, моя дорогая, несомненно. Как только до меня донеслась весть, что император далекой страны на севере возжелал военного похода в Индию, я принялся думать о вероятностях. Занимательная наука, признаюсь, с удовольствием перечитал труды Томаса Байеса[1] еще раз. Вижу, не знакомы с его учением? Что же, невозможно постичь все, тем более в Ваши годы.

– А сколько Вам лет, достопочтенный Лакшмана?

Старик хитро прищурился и ответил:

– А на этот вопрос нет простого ответа.

Он откинулся на спинку стула и улыбнулся.

– Лакшмана был всегда. Вернее, не всегда, конечно, но уже больше тысячи лет он живет в этом месте.

В это верилось с трудом. Мафусаилово[2] долголетие все же даже попами воспринимается, как легенда, но не как непреложный факт. Не дашь этому человеку, пусть он и в возрасте, более семи десятков, да и те с запасом, благо выглядит он молодцевато.

– О нет, – засмеялся Лакшмана, – лично мне через две недели исполнится шестьдесят восемь, надеюсь, что Господь даст мне сил прожить еще лет двадцать в здравом уме, но без этого ума мое существование и прервется. Но не прервется Лакшмана. Понимаете?

– Нет, если по правде говорить, – пробормотала я, силясь осознать услышанное.

– Лакшмана – это как титул, миссис Болкошина. До меня был другой Лакшмана, до него – еще один, и так на много поколений вглубь веков. Предыдущий не был моим отцом, как и следующий не будет моим сыном. И нет, это не один дух, что вселяется в разные тела. Я – хранитель знаний, князь без княжества. Когда уходит Лакшмана, новый Лакшмана перенимает память предыдущего. Я помню те времена, когда Бабур только появился в Гуджарате. Я своими глазами видел, как Деметрий[3]возложил на себя корону, когда сокрушил империю Шунга[4], я пережил падение Маурьев[5], что сумели завоевать всю Индию. И мне хочется, чтобы мой преемник получил от меня воспоминания, как англичане были изгнаны с наших земель.

– Но как это возможно?! – воскликнула я, потрясенная таким объяснением.

Древняя история будто бы представала передо мной, слова мудреца, казалось, вызывали в моей голове образы давно почивших воителей, битв, о которых не осталось даже сказаний. Полноватый мужчина греческой наружности с короной в виде головы слона строго смотрел на меня, полуголый кочевник на низкорослой лошадке выпускал стрелу за стрелой, старик в парадной одежде, на которого вдруг накидываются воины и терзают его тело копьями под жестким взором круглолицего индийца – все это пронеслось перед моим взором. Обрывки видений, смешанные во времени, но узнаваемые под тихую речь Лакшманы.

– А как возможно твое озарение, графиня? – усмехнулся старик, оставивший вдруг вежливое обращение. – Ведь Свет – это чудо, данное тебе Мани, не так ли?

– Вы манихей?

Мудрец довольно хихикнул, явно готовясь поведать еще одну невероятную историю.

– Как я могу быть манихеем, если этот хитрый парфянин родился гораздо позже того, как здесь поселился первый Лакшмана? Он пришел сюда, раздираемый страстями и идеями, с почтением слушал наставления мудреца, а потом сбежал, унося с собой знания, что приписал себе!

Слышать такое о Пророке было неприятно, гнев шевельнулся в моей душе, и Чарльза аж перекосило, но старик на наше молчаливое возмущение не обратил совершенно никакого внимания.

– Мани был умен, дети мои. Очень умен. Он выделил самую суть в таинстве устройства мира и создал свое учение, которое уже мне пришлось постигать. Он был гением, о, несомненно, он был гением! Я до сих пор не могу понять, как он пришел к тому, что те, кто следует ему, получают власть над Светом, но сам пошел по этому пути. И Господь открыл мне больше, чем даже ему. Но до сих пор во мне живет подлая зависть, что он понял, а я так и не смог постичь того, до чего он додумался сам.

Лакшмана замолчал, погрузившись в свои мысли, мы с баронетом сидели, как пришибленные, и только спустя минуту я решилась спросить:

– Значит, Мани не было Откровения?

– Что? А, откровение. Было, конечно. Александра, не стоит преуменьшать силу разума человеческого. Сураик, сын Фатака, постиг тайное, искренне веря в Господа и силу его. Он открыл тайну Света и объяснил ее божественное начало. И он создал свою веру, исходя из открывшегося. Есть ли тебе дело до того, как он это сделал, какой дорогой пришел к этому? Ты следуешь его наставлениям и идешь к Богу, и гений Мани был в том, что именно на этом пути тебе доступны твои таланты. Любая религия, дитя мое – суть сборник сказок и преданий. Все ли христиане верят в то, что дословно записано в Библии? Те же, кто лишь читает написанное, не утруждаясь в осмыслении сути, слепы сами по себе. Господу нет дела до того, каким образом Ему отбивают поклоны, сколь часто Ему молятся. Он – Судья по делам нашим.

– Но я чувствую свою молитву, – прошептала я.

– Значит, вера твоя сильна. Ты молишься прежде всего для себя, и Он вознаграждает тебя не за слова, но за мысли и дела.

– Но почему только манихеи могут освещать? – спросил Чарльз.

– Никто не знает, – развел руками в стороны Лакшмана. – Хотя не только манихеи, пусть это и случается редко. Мне вот сложно верить в непогрешимость Мани, ведь я видел его живым человеком, что задирал подолы служанкам и любил неразбавленное вино. Однако вы сами видите мой Свет. И удивитесь еще больше, когда я скажу, что мои таланты исчисляются сотнями. Любой талант, дарованный человеку, доступен мне.

Старик чуть шевельнул ладонью, и над ней взвилось пламя, одновременно чай в моей чашке превратился в ледышку. Демонстрация была настолько очевидная, что я онемела. Ведь за непреложное считалось то, что невозможно владеть одновременно и огненным и хладным Светом, при этом mentalis Лакшманы в доказательствах не нуждался, ведь разговор велся без толмача. И мудрец не испытывал ровным счетом никаких трудностей, не валился от перенапряжения, будто для него все это было естественным, как дышать.

– Сураик понял многое, но ему не хватило терпения и скромности, чтобы осознать всю глубину его собственного учения. Гордыня захватила его, что и привело несчастного к ужасной кончине.

И я, и баронет одновременно прошептали слова молитвы, поминая Пророка и проклиная нечестивого Картира[6], обрекшего Его на мученическую смерть.

– Поэтому будьте крепки в вере своей, – продолжил Лакшмана, – и Свет всегда ответит вам. Иисус был сыном сыном плотника, Мухаммед – сын торговца, выросший сиротой, но отменяет ли их происхождение их величие?

– Христиане верят, что Иисус был зачат непорочно, – заметил Монтгомери.

Лакшмана на это только фыркнул и махнул рукой, выдавая свое отношение к такому утверждению. Впрочем, сомнения в том, что Христос появился на свет описываемым в Библии способом, существовали всегда, и пусть Евангелие детства от Фомы[7] и считается подделкой отцами Церкви, но находились те, кто верил ему.

– Суть в том, дети мои, что вера живет в ваших душах, и Господь слышит ее только там. И мне за веру мою даровано многое, но и проклятие это мое. Лакшмана привязан к этому месту, и за ним у него нет силы.

Привычка старика говорить о себе то от первого, то от третьего лица несколько сбивала с толка, но понять его было можно, хотя и не укладывались в голове услышанные слова. Слишком многое выворачивалось наизнанку, однако не было у меня сомнения в правдивости этих слов. В Лакшмане ощущалась недюжинная сила, я чувствовала ее на уровне какого-то животного инстинкта. Хозяин дома одной только мыслью мог размазать гостей, как подтаявшее масло по хлебу. Кажется, здесь он был всесилен, и от этого было неуютно.

– Мое жилище сложно найти. Оно существует на своем месте, но его и нет одновременно, вам сложно это понять, поэтому просто примите на веру. Сложно, но не невозможно. С некоторых пор англичане заинтересовались моей персоной, ведь речи мои смущают людей и прерывают их рабскую покорность, поэтому кое кто очень хочет до меня добраться. И особенное старание проявляет персона, вам обоим хорошо известная.

– Дюпре, – выплюнул Чарльз, и Лакшмана согласно кивнул.

– Именно он, да. С некоторых пор сего графа очень интересуют освещенные, но он не может привлечь кого-либо для своих дел, ведь в Англии манихеев почти и нету, сами знаете почему. Десятилетиями их изничтожали, не как еретиков – как богомерзких колдунов. А когда спохватились, то было уже поздно. А после дела с Вами, Александра, Дюпре принялся искать хоть кого-нибудь, кто сможет помочь ему добраться до Вашей головы, и, кажется, тронулся умом. С одной стороны он хочет себе на службу освещенных, с другой – он их ненавидит. Сейчас у него два главных врага – Вы и я.

– Я этой чести не удостоен? – даже обиженно возмутился баронет.

– Нет, Чарльз, не удостоен, – улыбнулся старик. – Вы для него лишь падати[8], эпизод в жизни. Неприятный, но не более. Он с удовольствием примет Вашу голову в коллекцию, не забудет обиду, вот только не предпримет и сотой доли тех усилий, что прикладывает для изничтожения Вашей спутницы. Я же стал невольной целью из-за нее. До поры о Лакшмане англичане и не слышали, очередной туземный мудрец, гуру, коих по всей Индии сотни. Шарлатан и мошенник. Но как только Дюпре стал интересоваться манихейством, отношение его к слухам изменилось, и он открыл охоту и на меня.

Лакшмана встал и подошел к огромному окну. Его взгляд сосредоточился на лужайке перед домом, где смуглый индиец возился в коротко остриженной траве. И я, и Монтгомери молча следили за ним, не решаясь прерывать.

– Понимаете, – наш гостеприимный хозяин повернулся к столу, – долгое время я лишь взирал на происходящее, не чая даже вмешиваться. Европейцы пришли на эти земли, но столь ли виноваты они в том, что так легко и такими малыми силами покорили огромную страну? Нет, скажу я вам, народы Индии несут не меньшую ответственность за свое порабощение. Каждый князек вцепился в свой престол в жажде сохранить хотя бы видимость власти, большинство из них с радостью продавали независимость в надежде урвать себе больше, чем имеет сосед. Моголы в Дели много сделали для того, чтобы чужаки казались меньшим злом, чем они. Так надо ли было мне влезать во все это? Это ведь естественный ход вещей в истории, когда сильный поглощает слабого. И потом – у меня нет власти над землей, есть лишь некоторое влияние на людей. Однако не на всех. Дравиды живут своим умом, их вера сильно отличается от веры других индийцев. Мусульмане видят во мне лжепророка-язычника, поэтому и они мое слово примут с трудом.

– Магометяне не любят многобожников, – вставила я.

– Не любят, – согласился Лакшмана. – Хотя тут как посмотреть. Индийцы, можно сказать, тоже верят в единого Бога. Тримурти – единое начало Брахмы-создателя, Вишну-хранителя и Шивы-разрушителя. Не правда ли, напоминает христианский постулат о Святой Троице? По скудости ума некоторые почитают главным Вишну, другие – Шиву, но ведь Сканада Упанишад утверждает: «Шива – это форма Вишну, а Вишну – форма Шивы. Шива – сердце Вишну, а Вишну – сердце Шивы». О том же говорится и в Шанте Парве, и в Дрона Парве и в других священных книгах. «Шива – это Хари, а Хари – воочию Шива» – это из Нарады Панчаратры.

– Что-то я в этих словах запутался… – Чарльз даже протер глаза, – еще и Хари…

– Хари – это тоже Вишну, – улыбнулся Лакшмана. – Англичане завоевывают страну, но не стремятся даже понять ее за редким исключением. Простите старика, я отвлекся, погружая вас в особенности индийских верований. Примите как факт – Дюпре объявил охоту и на меня. Но он ошибся. Возможно, Лакшмана и продолжил бы созерцать, но активность Компании заставила его проснуться и не смотреть, а увидеть. Господь дал мне сил заглянуть в прошлое и получить представление о будущем в разных его проявлениях. Возможно, то, что происходит сейчас, случилось не вовремя. Пройдет еще лет двадцать-тридцать, и к большому восстанию будут готовы все народы Индии, потому что сейчас нет единства в ненависти. Индуисты терпеливы по вере своей, мусульмане еще не доведены до бунта, но тут появляется графиня Александра со своим войском, и фигуры на доске перемешиваются. Те, кто не смирился в душе, подняли головы и готовы лить кровь свою и чужую. Те, кто сомневается, могут выбрать нужную сторону. Те, кто против, сами погрязнут в сомнениях. Радует меня и то, что ненависть еще не въелась в нутро индийцам, случись бунт на двадцать лет позже, страшная судьба постигла бы и невинных, светлая кожа и вера в Христа стали бы приговором для любого – для женщины, для младенца. Видит Господь, я не желал бы такого. Сейчас есть шанс остановить колесо страданий до того, как оно поедет по крови.

Чай уже остыл, но не потерял своего аромата. Часть фруктов, что лежали передо мной в вазочке, я даже не смогла определить, каждый кусочек был приторно сладким, однако один за другим отправлялся в рот, остановить это было выше моих сил.

В зале царила удивительная тишина, нарушавшаяся только звуками голоса и звоном посуды, словно помещение было отделено от двора не тонким стеклом, а каменной стеной. Высокие потолки создавали удивительный «оперный» эффект, поэтому речь Лакшманы волшебным образом завораживала.

– Все же я – плоть от земли своей, – продолжил мудрец. – Пришло время и мне вмешаться, пусть силы мои не безграничны. Но мой голос услышат многие, и это поможет вам, дети мои. Индийцы пойдут за вами там, где в другой раз отступили бы. Стойкий станет бесстрашным, трусливый обретет не мужество, но стойкость, бесстрашный превратится в героя. Не верьте мусульманам, ибо их время не пришло еще, но не отвергайте их. Почитайте Пророка своего, и он даст вам сил.

Лакшмана говорил это с одухотворенным лицом, но у меня его слова вызвали скепсис. Слишком размытыми были обещания и напутствие. Стоила ли долгая и опасная дорога к этому месту такой «помощи»? Не знаю. Эта не самая длинная беседа открыла много новых знаний для меня, вот только не того я ожидала от нее. Практичность – часть моей натуры.

– Миссис Александру пытался убить странный тхаги, – вмешался в речь старика Чарльз. – Отступник, повторяющий ее таланты.

– Виджаялакшми Говиндасами звали его. Тамил, яростный фанатик. Он взялся за эту работу, будучи уверенным, что наша графиня – самозванка, присвоившая себе имя Кали. Да, его талантом было отражать чужой Свет и обращать его в Мрак. Бесполезный в убийстве простого человека, но делавший его идеальным убийцей освещенных. Виджаялакшми долго пытался добраться до меня, и да! – это была бы великая битва, удайся ему проникнуть сюда. Этому тхаги нужна была даже не моя смерть, а возможность ощутить сотни талантов. И даже я боялся его, признаюсь. Что же о Кали… это интересный выверт судьбы, что ты, Александра, оказалась отмечена богиней.

Я удивленно вскинула брови на такие слова. Жила во мне уверенность, что вся эта история с почитанием меня как аватары Кали – не более чем предрассудки религиозных индийцев.

– Ты находишься в плену своих представлений о Мани, Господе и принимаешь здешние верования исключительно как сказки, – улыбнулся Лакшмана, видя мой скептический настрой. – Вспомни, что я говорил о сути абсолюта и искаженном представлении людей о нем. Я живу тысячи лет в единстве памяти многих, но до сих пор не ведаю истины. Видел ли я Кали? Нет. Видел ли ее аватар? Я зрел тех, кого считали таковыми, и на это были причины. Они совершали удивительные вещи, дорогая Александра, и не зря те же тхаги поклоняются Черной Богине. В тебе я ощущаю следы той силы, которую видел ранее.

– И теперь я стану непобедимой воительницей? – скепсис так и сохранился в моем голосе.

– На все воля Господа, – с той же улыбкой ответил старик. – Просто не отвергай веру людей в тебя, и ты сама увидишь последствия. Правда в том, что люди правы, когда называют тебя отмеченной Кали.

Понятнее не стало, ну вот совсем, поэтому я просто кивнула. А баронет постарался перевести разговор в полезное для нас русло.

– Что же нам делать сейчас? – спросил он. – У нас есть сотни крестьян, бредущих за… кхм... Кали без какой-либо цели, несколько десятков дурных солдат, почти нет оружия, и непонятно, куда двигаться теперь.

– А что ты сам видел бы целью, Чарльз Монтгомери?

– Калькутта, – сразу же ответил англичанин. – Если выбить моих соотечественников оттуда, то Компания очень не скоро оправится от такого удара. Это разрушит отлаженную торговлю опиумом…

– Опий… – перебил его Лакшмана. – Проклятое зелье, что могло бы спасать жизни, становится предвестником смерти. Когда ты был здесь в прошлый раз, я не воспринял твои слова, но у меня было время поразмыслить и понаблюдать. Ты был прав, Чарльз, а я слеп. Англичане заставляют вместо риса и чечевицы растить мак, продают зелье китайцам, получают серебро и золото. Опий разрушает Китай, и мне не было бы дела до этого, но эта отрава губит и индийцев. Многие из них сами привыкают к маковому яду, а маковые поля теперь там, где растили пищу, и голод стал не гостем, но хозяином. Знаешь, сколько умирает людей в Бенгалии? Тысячи. А на полученное серебро англичане получают все больше сил. Мое слово вам – видите маковое поле – уничтожайте его безо всякой жалости. Калькутта… да, в этом есть смысл. Возьмете Калькутту – возьмете Компанию за горло. Что же об армии, то слушайте меня. Отправляйтесь в Биласпур. Нагпур принял протекторат англичан несколько лет назад, но не смирился. Бывший махараджа Аппа Сахиб выступил на стороне пешвы, но проиграл, англичане арестовали его, но он бежал и скрылся в Джодхпуре. Сейчас Аппа возвращается своими путями, в городе у него много сторонников. У него нет сил противостоять англичанам одному, но Аппа имеет одно существенное преимущество –армию. Небольшую, но верную ему, еще не замененную на сипаев с юга или с запада, хотя она и билась за пешву против британцев. В Нагпуре Аппе Сахибу появляться пока нельзя, но станет вашим проводником среди других князей. Я же пошлю весть одному человеку, его зовут Дхавал Двиведи. Он из варны брахманов, бенгалец, давно поступил на службу англичанам, выслужился до офицера, что редкость, и имеет большое уважение у простых солдат. Когда Дхавал придет к вам, примите его с уважением. Одерните вовремя пройдоху Равану. Тот хочет стать махатмой – Господь с ним, но не давайте ему влезать в военное дело, пусть направляет души, а не тела.

Чарльз достал свою маленькую тетрадь и карандаш, сделал пометку и благодарно кивнул. Наконец-то Лакшмана заговорил о дельном.

– Александра, поговори со своим генералом. Хватит ему бузить на западе, пора идти в Бенгалию, благо оказия хорошая. Он разбил Ранджита Сингха, и сикхи на время будут заняты переделом власти. Запад удержат маратхи, сейчас там любого белого, кто не сможет назвать полное имя русского императора, в лучшем случае топят в ближайшей луже, а в худшем – лучше и не знать, что с ним делают.

– А что с теми, кто может? – ошарашенно спросила я.

– А таких угощают лепешками и осыпают путь перед ними цветами, – сверкнул зубами старик. – И вот что еще. На севере и востоке в сипаи идут брахманы и кшатрии, а на юге – неприкасаемые. Старайтесь не сводить вместе такие отряды, иначе они передерутся между собой скорее, чем увидят англичан.

– До этого еще далеко, – отмахнулся баронет.

– Но запомни это, Чарльз! – строго сказал Лакшмана, и Монтгомери виновато кивнул, сделав еще одну пометку. – Аппа Сахиб и Дхавал Двиведи, пока этого достаточно. Ты – аватара Кали, – мудрец указал сухим пальцем на меня, – помни это и прими, пусть это и кажется тебе дуростью. Генерал выдвигается на восток. И мое слово будет помогать вам. Но молю – рассчитывайте на себя и на свой ум и опыт.

– Акбар Шах? – спросил мой спутник.

Я не сразу вспомнила, что так звали падишаха из Дели, на бумаге – властителя всей Индии, но по сути всего лишь марионетку на троне. Империя Великих Моголов давно стала иллюзией.

– К демонам этого старого развратника, он способен править только своим гаремом и придворным оркестром. Если вы хоть слово скажете о восстановлении власти моголов, от вас разбегутся даже самые преданные соратники, – Лакшмана вернулся к своему креслу и сел, сложив руки на животе. – Мне нужна единая Индия, дети мои. Только так она может противостоять вам – европейцам. Это трудная задача, и не вам ее решать, но дайте мне шанс. Я помогу вам – вы мне.

Мои пальцы выбили дробь на полированной столешнице. Во всем сказанном теперь виделся некий план, пусть еще и в виде черновика, но уже что-то. Я до сих пор не понимала, зачем это нужно было Императору и мне лично, о чем и спросила Лакшману.

– Я не могу ответить на этот вопрос, дитя мое. Царь Николай, как и его отец, были одарены Господом интересными талантами. Провидение видело в походе некую пользу для них, мне же выпало воспользоваться этим для своих целей. Но я дам тебе совет, девочка: не доверяй слепо таланту своего Императора. Свет подсказывает ему, что ему следует делать, но помни, что в этом выгода для него лично. Не для тебя, не для подданных и даже не для государства.

– Но как же, – удивилась я, – ведь Император и есть государство!

– Какая наивность, – рассмеялся старик. – Государство – это люди его, но не его владетель, пойми это.

Тот же индиец, что привел нас к дому Лакшманы, теперь провожал и обратно. Мы шли еле заметной тропкой, вокруг трепыхало давешнее марево, а я, как и Чарльз, были задумчивы.

– Ожидал большего от этой встречи, – признался баронет.

– Согласна с Вами.

Проводник же, услышав эти слова, обернулся и сказал:

– Гуру не может дать вам победу одной лишь мудростью своей. Он сам – дух Индии, пусть и не любит, когда его так называют. Он лишь хранитель знаний, но не Кришна, поднимающий гору Говардхана. Он направляет.

– А по-моему, он просто вредный старик, – фыркнула я.

– Не без этого, – улыбнулся мужчина.

[1] Томас Байес – английский священник XVIII века, основоположник теории вероятностей, создатель теоремы Байеса, работа по которой была опубликована уже после его смерти в 1763 году.

[2] Мафусаил – библейский персонаж, сын Еноха, дед Ноя. Согласно Библии, прожил 969 лет.

[3] Деметрий – сын греко-бактрийского царя Евтидема, основатель Индо-греческого царства. Бактрия фактически отделилась от государства Селевкидов при Антиохе III, хотя и проиграла войну, сын Евтидема вторгся в северо-западную Индию, заняв Синдх, Гуджарат, при царе Менандре завоеван Пенджаб и территории восточнее. После смерти Менандра греко-индийское царство сокрушено скифскими пленами саков.

[4] Династия Шунга – правители в восточной Индии, сместившие династию Маурьев. В 185 году д. н. э. главный военачальник царя Маурьев Брихарадтхи Пушьямитра Шунга убил правителя последнего в своем роду и основал собственное государство. Смена династии произошла на фоне резкого религиозного кризиса: Пушьямитра Шунга был брахманом, индуистом, в то время как цари Маурьев придерживались буддизма.

[5] Империя Маурьев – государство в Индии с 322 по 185 годы д. н. э. Занимала почти весь субконтинент: от современного Кандагара в Афганистане до Керала на юге.

[6] Картир – зороастрийский священник в империи Сасанидов, фанатичный преследователь всех иноврецев. По его доносу Мани был закован в кандалы и приказом царя Бахрама I помещен в темницу без пищи и воды, где и скончался от истощения. Тело было выставлено на всеобщее обозрение, в него ткнули горящим факелом, чтобы любой мог убедиться в смерти пророка, а затем разрезано на куски, голову поместили над воротами Бетлабада. Предшествовавшие Бахраму цари Шапур и Ормизд при этом благоволили Мани, дав ему охранную грамоту, разрешавшую проповеди.

[7] Евангелие от Фомы не считается каноничным. В нем описывается детство Иисуса, а Иосиф называет того своим сыном, что противоречит каноничному учению о непорочном зачатии.

[8] Падати – пешка в чатуранге – индийской игре, прародительнице шахмат.

Глава 20

Равана страдал. Он увивался вокруг меня и Чарльза, допытываясь подробностей о встрече с мудрецом Лакшманой. И если поначалу я из веселого нрава своего пыталась строить загадочный вид и окутывать наше маленькое приключение завесой тайны, то уже к привалу плюнула на это. Зануднейший старик! Проще оказалось рассказать ему все вплоть до описания росписей на стенах, чем объяснять, почему нет. Весть о том, что брахману надлежит пасти души, но не строить из себя правителя или военачальника, тот принял с достоинством.

Лакшмана сказал – Равана исполнил, и только так.

Роберт тоже спокойно отнесся к то ли совету, то ли приказу выдвигаться в Биласпур. Он разложил карты и надолго ушел в расчеты, вызвав к себе Ракеша. Вдвоем они продумывали дальнейший путь, прикидывали, хватит ли припасов, и велика ли вероятность наткнуться на серьезные силы англичан.

Всего в нашей «армии» сейчас собралось четыре тысячи триста двадцать мужчин, способных держать оружие. И откуда только! Увы, пока это была лишь толпа, вместо ружей или сабель – в лучшем случае дурного качества мотыги. Монтгомери-второй не мог дать ответа, когда он сможет превратить аморфную людскую массу в подобие боевого отряда. В то, что это возможно, он свято верил.

– Я воевал с индийцами и против них, – сказал мне Роберт. – Они славные малые, если дать им уверенность и достойную цель. Выбить бы из них еще эту кастовую дурь, так получились бы приличные солдаты.

– У нас нет оружия, – мрачно возражала я.

– Но у англичан именно здесь нет больших сил, графиня. До Биласпура мы не встретим хоть сколь бы то ни было серьезного дела, но, если этот загадочный мудрец нас обманул, то да – придется туго.

Благо этот самый Биласпур тут рядом – прежней компанией хватило бы и одного дневного перехода. Но в сам город въехать не успели: в нескольких верстах от него наш табор уже поджидала представительная делегация.

Свергнутый англичанами махараджа Аппа Сахиб вобрал в свой образ все стереотипы о мелком индийском правителе: лет тридцати отроду, изящные усики, огромный тюрбан над круглым лицом. О его бедах мне удалось узнать заранее, благо было кому рассказать. В 1816 году умер махараджа Нагпура Рагоджи II, и ему наследовал его сын Парсодже, темным архонтам бы выговаривать эти индийские имена! Новый правитель был мало того, что малолетним, так еще и слабым на голову и парализованным. Фактически же власть перешла его брату-бастарду и матери, что первым делом заключила договор о протекторате с Компанией. И Аппа Сахиб, двоюродный брат умершего махараджи, решил, что пришло его время. Племянник был внезапно убит, и нового правителя короновали в 1817. Как раз началась третья англо-маратхская война, и Нагпур принял сторону пешвы, но был разгромлен в первой же битве. Махараджу арестовали, он бежал, и правил в княжестве сейчас двенадцатилетний Рагоджи III.

Британцев бывший махараджа при этом ненавидел искренне и яростно.

– Лакшана прислал мне свое слово, – спокойным голосом произнес Аппа Сахиб.

На встречу он заявился в открытой коляске европейской выработки. Правителя сопровождали два десятка воинов, чей вид мог бы вызвать как ужас, так и смех. Пестрые одежды охранников вызывали рябь в глазах, но морды они при этом строили грозные. Вот только сабли на их поясах не выглядели бутафорскими или парадными – доброе оружие, и видно, что руки солдат к нему привычны.

– И я пришел.

Я спешилась с Буцефала, поморщившись от боли в раненой ноге. Во взгляде Аппы Сахиба читался искренний интерес. И какая-то скрипящая болью надежда.

– Ветер судьбы привел меня на встречу с тобой, махараджа Мудходжи[1]. Мудрость Лакшаны предсказала это. Давай будем друг другу полезными.

Индиец улыбнулся и тяжело вылез из экипажа. Еще не старый, но казался он больным.

– Я не приглашаю тебя сразу в город, Великая Кали, пока мы не поговорим.

– Опять Кали, – вздохнула я.

– Я вижу перед собой аватару богини, – с фанатичной страстью отрезал Аппа. – Но главное то, что увидят остальные. Моих людей немного, но они преданы мне. Если Кали вижу я, то увидят и они.

Продолжать теологический спор мне не хотелось, бессмысленность этого была очевидна. Неподалеку за нашим разговором внимательно наблюдали мои спутники, индийцы с почтением соблюдали дистанцию. Воины махараджи смотрели и внимательно, но вместе с тем казались наполнены все тем же религиозным экстазом. И вопрос еще: кого они послушают больше – меня или своего господина.

– Давайте говорить, – благосклонно кивнула я.

Английский князя Аппы был достаточно чист для общения, хотя и веселил мяукающим акцентом. Мой индийский пока был далек от совершенства, тем более что здесь в ходу был другой язык.

­– В Биласпуре стоит небольшой гарнизон, – сразу перешел к делу махараджа. – Семь офицеров-англичан, тридцать английских солдат и сотня пеших сипаев с юга. Были всадники, но несколько дней назад они ушли в Калькутту.

Я махнула рукой, подзывая обоих Монтгомери. Если предстоял штурм города, то именно им следовало присутствовать при разговоре. Аппа Сахиб величественно кивнул в ответ на их представление и возражать против присутствия более сведущих в военном деле людей не стал.

Диспозиция выпадала интересная.

Итак, безусловное сопротивление окажут тридцать семь англичан, неучтенный фактор – сипаи. Биласпурцы для них – чужаки, рассчитывать на их сознательность и внезапное желание бороться против чужого владычества глупо. Впрочем, если не начать резню, то вполне возможно, что и воли к сопротивлению проявлено не будет. В конце концов, подданные короля Георга им тоже не свои.

Среди горожан имеются и те, кого восстание махараджи против протектората устроит полностью, но поддержат при этом они англичан: пусть большинство из них так или иначе связаны с Аппой родственными узами. Ничего необычного – выдача Компании беглого мятежного правителя принесет понятную прибыль. Деньги и влияние – дело такое.

Но главное – арсенал! Биласпур сам по себе как город мало кого бы заинтересовал, но его расположение вносило свои особенности. Самый удобный путь из Бенгалии в центральную Индию и дальше на запад, да и северные и южные дороги отсюда весьма удобны. При этом провинция уже замиренная, как только отсюда выбили пешву, каких-либо опасностей для Компании здесь не осталось. Поэтому на складах держали ощутимый запас пороха и ружей для вооружения сипайских войск.

– Пушки? – спросил Роберт.

– А вот пушек нет, – ответил радостно махараджа Аппа. – Сам гарнизон укреплен слабо, – он щелкнул пальцами, и один из гвардейцев подал свиток карты. – Вот здесь казармы, арсенал совсем не рядом с ними.

Монтгомери задумался. Склады разместились на восточном берегу реки Арпы, от них до казарм, если верить кроки[2] – не менее версты.

На дело пошли самые боеспособные. Это, конечно же, я, вся моя компания, Ракеш с несколькими своими людьми, гвардейцы махараджи Аппы Сахиба, а еще пять десятков индийцев, признанных шотландцем годными для скоротечного боя. Последним завидовали все остающиеся поголовно, провожали, даря благословение, но каждый желал оказаться на их месте. Увы, вся моя армия оставалась крестьянским ополчением. Живущим ненавистью, надеждой, но одним желанием дисциплинированное войско не одолеть. Поэтому пока что индийцы учились маршировать в ногу, не наступая на пятки впередиидущему. До более сложных перестроений было еще далеко.

Вести отряд поручили одному из местных – усачу Кишори, бывшему одним из начальников сахибовой охраны. Он вырос в Сарканде – северном предместье Биласпура – и знал там каждый куст, но, что важнее – всех и вся. Плохо то, что не было возможности заранее провести рекогносцировку, вот только надолго останавливаться и готовиться возможности не имелось. Мудрый Лакшмана помог – лояльность Аппы Сахиба и оставшихся верными ему людей пришлась как нельзя кстати. Его расположение – это и припасы, но что важнее – оружие. О да, я бы с большим спокойствием продолжила путь в компании своих спутников, пробираясь тайком навстречу Ланжерону, но увы, избавиться от своей «армии» теперь не получилось бы никак. Толпа пошла бы за мной, как привязанная, распространяя весть о «милосердной Кали» на десятки верст вокруг. Поэтому срочно требовалось обзавестись вескими аргументами для встречи с регулярным войском англичан. Стреляющими и грохочущими.

Все роли были распределены заранее, и первая часть, ко всеобщему удивлению, прошла по плану, словно его придумывали уже после, а не до. Тхаги Ракеша оказались в своей стихии, и охрана складов исчезла в ночи, будто ее никогда и не было. Я всматривалась в ночь, вслушивалась в темноту, но так и не смогла заметить ни единого движения или блеска стали. Просто через четверть часа, что все провели в напряжении, ворота окруженного высоким забором склада распахнулись, и в их створе дважды мелькнул кругом свет масляной лампы. Я, Чарльз и Роберт выдвинулись к ним, Джеймас и Диего остались с «моими» индийцами, скрывающимися в тени прилегающих домов. Те нервно стискивали свои ружья – старые, потертые, но все еще опасные, в глазах – решимость и желание убивать. Кишори кивнул и что-то сказал нескольким своим людям. Что именно, я не поняла, но те кратко поклонились и исчезли на ночных улицах.

Первое тело лежало у самых ворот – темнокожий индиец, явно южанин. Еще трое нашли свою смерть в караулке у самого здания арсенала, а уже внутри тхаги зарезали трех англичан – двух лейтенантов и майора. Надо признать, что сработали ухари Ракеша безупречно: сабли убитых остались в ножнах, один так и вообще до сих пор сжимал в мертвых пальцах игральные карты, даже стаканы с недопитым элем не раскатились по столу.

– Роберт, проверь, что у нас.

– И так могу сказать, что банк сорвали, – ответил Чарльзу шотландец, разворачивая промасленную ткань.

«Смуглая Бесс», новенькая, блестящая в неровном свете огней ламп.

– А там явно порох и… – он вскрыл ящик и высыпал обратно из ладони крупные бумажные патроны, увенчанные крупными пулями.

– Сколько же здесь! – изумилась я.

– Много, – хмыкнул баронет. – Вот теперь мы уже без сомнений стали государственными преступниками.

– А то до этого нет…

– До этого, миссис Александра, все оставалось в пределах личной мести. Вашей, моей, Роберта, Дюпре. Но вот это, – Чарльз обвел рукой штабеля бочек с порохом, ящики с патронами и теряющиеся где-то в темноте связки ружей, – прямой вызов даже не Ост-Индской компании, но Его Величеству Георгу.

Если так посмотреть, то да.

– Не страшно идти против своего короля?

– Да срал я не него, – зло выплюнул Монтгомери. – Будто ему есть дело на то, что здесь творится. Графиня, Вы же сами все видите. За Вами пошли люди не как за проповедником, а как за надеждой скинуть рабский ошейник!

Глаза баронета налились дурной кровью, он яростно дышал, сдерживая гнев.

– Ох, Чарльз, вот уж не думала, что Вы воспылаете страстью к освобождению индийцев.

– На них мне тоже срать, по большому счету, – уже успокоившись, ответил Монтгомери. – Но неправильно это. Я не хочу быть их вождем, но пусть буду тем, кто даст им шанс. Как Прометей.

– Скорее уж, как Герострат, – проворчал Монтгомери-второй, но никак возражать приятелю не стал.

Кажется, ему было тоже «срать» и на короля, и на индийцев, но вот слава человека, ставшего одной из причин грандиозной катавасии, его очевидно прельщала.

– Время, господа и дама, – объявил подошедший Джеймс.

За ним маячил португалец, которому я с неким лихим злорадством объявила, что он теперь тоже «коронный преступник». Диего по своей привычке лишь оскалил свои белоснежные зубы, совсем неуместные в нынешней темноте, уже начавшей пахнуть кровью.

Мы вышли из арсенала, и подскочивший индиец из местных вручил нам белые же куски ткани, показав жестами, что их следует обернуть вокруг головы, как у него. Разумно, учитывая скудное освещение.

И какой-то тревожный гул, охватывающий Биласпур.

– Рано, – поморщился Роберт. – Всполошатся сейчас, никакой внезапности. У нас не так много людей, чтобы вести правильный бой против обученных солдат.

И это было верно, всего не набралось бы и двух сотен. Расчет все же был на скрытое нападение.

– Не снимать, – коверкая слова выговорил подошедший Кишори, указывая на повязки. – Белый – не снимать никогда, – и, кажется, в этот раз он имел в виду цвет кожи, а не ткани.

– Что-то будет особенное, точно не по плану, – задумчиво сказал Чарльз и проверил порох на полке своего пистолета.

Я же вытащила револьвер, приложила его стволом ко лбу, срезом дула вверх, и закрыла глаза в беззвучной молитве: «Не подведи!»

И тут началось.

Биласпур взорвался стрельбой, воплями, стонами раненых и умирающих.

Подумалось, что привычка Марго Аммосовой курить табак – не такая уж и плохая. Пусть для дамы это и считается моветон, но именно сейчас очень хотелось вдохнуть полные легкие вонючего дыма.

Насколько блестяще был взят арсенал, настолько же кувырком ко всем чертям покатились планы по штурму казарм.

Во-первых, сипаи о сдаче даже не подумали. Слова «нейтралитет» они, наверное, не знали, поэтому и просто в стороне не остались. Здание, где квартировалась туземная пехота, оказалось крепким, пусть не форт, но близко к тому. И теперь оттуда летел свинец.

Во-вторых, Аппа Сахиб не стал полагаться только на армию оборванцев под моим началом и взбунтовал весь город. Роберт по этому поводу матерился и на английском, и на гэльском, поминая махараджу, всех его предков и биласпурцев скопом. И я была с ним согласна, все же ночная атака могла застигнуть сипаев врасплох, пусть и атаковать пришлось бы малыми силами. Но нет, город вспыхнул весь разом. Единственный ощутимый успех от этого был лишь в том, что большую часть английских офицеров вырезали местные едва ли не в кроватях. А заодно жестоко расправились и со всеми немногочисленными европейцами, на свою беду оказавшимися в городе. С моей позиции на меня с укором смотрели мертвые глаза дородной женщины лет сорока. Ее обнаженное тело распласталось в пыли, даже думать не хотелось, сколько озверевших от внезапной вседозволенности индийцев надругались над этой несчастной.

«Некрасивая же!», – пришла в голову дурацкая мысль.

Лицо растерзанной вызывало ассоциации с толстой крысой, впрочем, покойники редко хорошеют, уж это я на своем недолгом веку успела узнать хорошо.

– Может, еще раз попробуете? – спросил меня Чарльз.

В руках он сжимал ружье, легкий дымок выдавал, что «Смуглую Бесс» баронет взял не для красоты.

– Думаете, будет лучше?

Конечно же я попыталась озарить казарму волной ужаса, но результат напугал меня саму. Сипаи от моего Света впали не в панику, а в какое-то боевое неистовство. Штурмующие же с воплями «Кали!» понеслись к стенам без какого-либо приказа. Десятки горожан полегли, сраженные пулями, а затем завязалась кровавая драка у дверей и окон, больше похожих на бойницы. Длилось это – даже не возьмусь сказать сколько, но в итоге «наши» откатились назад, и теперь голосили почем зря, заводя себя для следующего приступа.

Мне хотелось пушку. Большую, ибо, даже окажись тут внезапно войска генерала Ланжерона, имеющаяся у него артиллерия была бы бесполезна. Казармы построили на совесть.

– Но что-то надо делать.

Чарльз не выглядел растерянным, только раздраженным внезапной битвой.

– Да к темным архонтам, зачем нам вообще ввязываться в этот штурм! Без еды сами сдадутся, да и от реки далеко, на такой жаре без воды им долго не продержаться!

– Согласен с Вами, графиня, но эту толпу, – Монтгомери кивнул на беснующихся индийцев, – не остановить.

– Да и черт с ними! Арсенал наш, там оружия столько, что можно пять полков вооружить.

Баронет промолчал, а я со злости выплеснула из себя Свет, но лучше бы поостереглась. Гомон едва ли не стих, и индийцы вновь ринулись к осажденному зданию. Пальба усилилась, падали люди, казарму заволокло дымом. В успех атаки мне не верилось, что и подтвердилось совсем скоро. Оставив только с той стороны, что наблюдала я, не меньше пятидесяти человек, биласпурцы отступили.

Откуда-то справа выскочил Роберт в сопровождении офицера махараджи. Шотландец махал руками, индиец переводил, и в рядах горожан наметился хоть какой-то порядок. Появились еще гвардейцы, и жителей сподобили возводить баррикады из всего, что попадалось под руку. Сипайский гарнизон брали в осаду.

Я же просто смотрела на происходящее и ничего не делала. Только сейчас поняла, насколько устала. Не физически, нет. Все события последних месяцев будто разом навалились на мое сознание. Хива, горы Афганистана, путешествие через всю Индию, пленение тхагами и бесчестие в их храме, теперь повисшая арестантскими гирями на ногах армия туземцев – от такого недолго и сойти с ума. Петербург и жизнь моя в нем виделась отсюда какой-то далекой и совершенно фантастической, словно принимающейся из чужих рассказов. А вокруг – жара, пыль, пряные запахи, смуглые тела и лица, кровь и боль.

Какой-то индиец с поклоном передал поднос со снедью: рис, красное от специй мясо и эль. Пить тутошнюю воду без кипячения я небезосновательно опасалась. Хотелось вымыться и в постель. Может быть, даже с Сержем, но не предаваться с ним любви, а просто заснуть на его груди.

Внезапно двери казармы открылись, и в проеме появился человек в красном мундире, держащий в руке белый шарф. Биласпурцы было дернулись вперед, но я плеснула кратко Светом, и сама вышла вперед. Следом, ругаясь в полголоса, пристроился за мной и баронет. Вздернутая вверх моя рука заставила индийцев остаться на месте и притихнуть.

Чем ближе к зданию, тем больше тел вокруг, некоторые еще шевелились, те раненые, кто был в сознании, пялились на меня с восторгом. Смотреть им в глаза не хотелось, но пришлось. Мы – те, кем себя преподносим, а сейчас по заваленной трупами улице шла богиня Кали.

Хотелось по-мужицки сплюнуть.

Офицер с шарфом выглядел потрепанно, но сохранял полную невозмутимость. За его спиной маячили вооруженные индийцу в мундирах – темные, темнее местных. И какие-то отчаянно решительные. Не к добру.

– Я майор Корнуэлл, назовите себя, – ровным голосом произнес англичанин.

– Графиня Александра Болкошина, – представилась я.

– Баронет Чарльз Монтгомери, – это уже Чарльз.

– Следовало догадаться, что без вас тут не обошлось, – криво усмехнулся майор. – Взбунтовали дикарей. Русская – понятно, пришла отнимать у короны Индию, но Вы, баронет, Вы просто предатель.

На лице Монтгомери не дрогнул и мускул, я чувствовала, что он и остался совершенно спокойным, слова, явно задевающие честь, его совершенно не тронули.

– Я был преданейшим подданным Его Величества, Корнуэлл, но столкнулся с вопиющей несправедливостью. Правда оказалась попрана теми, кто должен ее защищать. Полагаю, что государство не исполнило своих обязательств передо мной, тогда и я ему ничего не должен. Эти самые дикари мне кажутся более честными, чем мои соплеменники.

Офицер скривился, как от лимона во рту.

– Честными? Побойтесь Бога, баронет! Хотя да, вы же из клятых колдунов, не Вам вспоминать о Боге. Хитрые твари они все, только и ждут хорошего случая, чтобы ударить в спину…

– Вы позвали нас сюда, чтобы ругаться, или же есть какое-то дело? – встряла я в намечавшийся спор, не имеющий сейчас никакого смысла.

Желваки на лице майора Корнуэлла еще некоторое время играли, но он взял себя в руки и повернулся ко мне. Как бы мне того ни хотелось, но никаких следов страха или паники в глазах англичанина я не видела. И Свет здесь бесполезен, я могла бы воззвать к его самым потаенным ужасам, заставить хотя бы и обмочиться, но офицер вернется в казарму, придет в себя и продолжит командовать обороной. Он не боялся смерти.

– Просто сложить оружие можно вам не предлагать?

Я обернулась. За уже возведенными баррикадами виднелись головы биласпурцев, людей махараджи, где-то засели мои индийцы. Тхаги Ракеша на виду не маячили, но и они были где-то рядом.

– Даже если бы я согласилась…

– Понимаю, – перебил меня Корнуэлл. – Тогда дайте нам уйти. Забирайте этот чертов город вместе с его полоумным князем, которому мы сдуру оставили жизнь когда-то. Дайте наи пройти. С оружием и знаменем.

Чарльз был склонен согласиться, и даже голова его пошла вниз в согласном кивке, но моя рука на его плече заставила баронета замереть.

– Увы, майор, я не могу дать Вам этого слова.

Выдержать тяжелый взгляд противника было легко, и он сам понял почему, когда услышал мои слова.

– Эти люди принимают меня за одну из своих богинь. Да-да, не надо морщиться! Черт! Да вы же ничего не знаете о тех, кого покорили! Проклятье, да как вы, англичане, до сих пор удерживаете такую большую страну?! Хитрость и сила не будут держать ее в узде вечно! – мне пришлось глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. – К вашему несчастью, богиня эта весьма кровожадна и имеет странные представления о справедливости. Если я дам Вам слово, то, уверена, что ваших людей растерзают, несмотря ни на какие мои увещевания. И сделают это в том числе для того, чтобы угодить мне. Господи, десяти лет не прошло, как вы забрали себе этот Биласпур, что вы такого тут натворили, что вас так ненавидят?

– Несли сюда цивилизацию, – жестко ответил майор.

– Опий и голод, – не выдержал Монтогмери.

– Не колдуну и предателю…

– Хватит! – рявкнула я. – Не могу обещать Вам жизнь, майор Корнуэлл, но сохранить достоинство – в Ваших силах. Чарльз, то же могу обратить и к Вам. Не знаю, сколько припасов у вас, но воды явно мало. Сколько вы продержитесь? Предлагаю вам сдачу, тогда я с большой вероятностью смогу удержать аборигенов от расправы.

– И Аппу Сахиба? – спросил англичанин. – Я видел его сегодня, был одним из тех, кто пленил его при Ситабальде. Хорошее было дело, всыпали мы его голодранцам тогда крепко.

– Его проще, чем его подданных, – честно призналась я. – Махараджа все же политик, он взбунтовался, но не захочет брать на себя роль мясника. И пленение туземцы поймут. Отпустить вас – нет.

Корнуэлл молча сверлил меня взглядом. Потом кивнул:

– Я дам ответ через полчаса.

И скрылся в дверях.

Ответ майора вышел красивым.

Сначала послышалась музыка, услышав которую, Роберт грязно выругался. Затем двери казармы распахнулись, и из низ появилось сначала знамя, а затем и солдаты в красных мундирах. Они выученно выстраивались в широкую колонну, вздымая ружья с примкнутыми штыками. Первый залп я приняла, стоя в каком-то ступоре, и Монтгомери-второй дернул меня за руку, заставляя упасть за перевернутую телегу. Над головой пронесся рой шмелей, злых и смертоносных.

– Пли! Пли, ради все ваших индийских демонов, – орал шотландец.

Первыми откликнулись воины Аппы Сахиба, вскинувшие свои ружья, затем пальба донеслась откуда-то сбоку, где, вроде бы расположились пришедшие со мной бунтовщики. На крыше дома напротив я увидела улыбающегося Ракеша. Отмахнувшись от Роберта, выглянула из-за баррикады.

Впереди своих людей, обнажив саблю, вышагивал майор Корнуэлл, за ним топал молодой индиец, сжимающий в руках древко знамени. Короткая команда, колонна остановилась и окуталась дымом сгорающего пороха. Где-то закричали, сипаи же споро перезарядили ружья и опять в такт музыке двинулись вперед. Стрельба с нашей стороны была редкая и беспорядочная, но и она собирала жертвы. То один, то другой солдат в красном вываливался из строя.

– Отходим на двести ярдов! – отдал команду Роберт, гвардеец-биласпурец при нем перевел, и индийцы нехотя стали откатываться от баррикады дальше по улице. Шотландец потянул меня вместе со всеми.

Почему он решил сдать баррикаду без боя, я сначала не поняла, но все стало ясно, когда сипаи, растащившие завал, вступили в проход между домами. С крыш на них полетели стрелы, камни, тяжелая мебель. Из окон били самодельными копьями, из дверей выскакивали горожане, вооруженные едва ли не кухонными ножами, продирались мимо выставленных штыков и кололи ненавистных врагов. Сами падали на землю, но утягивали за собой хоть кого-нибудь.

– Дурак, – зло выдохнул Чарльз, стоя над телом майора Корнуэлла. – Даже не удосужился подумать, что идет в тесный проход на расстрел. Честь ему оказалась важнее жизни своей.

– И своих людей, что хуже, – сплюнул Роберт. – Где Диего и Джагдиш? Джеймса видел, он от арсенала пришел с людьми.

– Они к Раване поскакали, приказал вести людей ближе к городу. Махараджа обещал накормить всех. Довольный, блестит, как новенький шиллинг, бычья срака.

А я не смотрела на убитого майора. В конце концов, со словами своих компаньонов была склонна согласиться, ведь любое геройство допустимо лишь тогда, когда нет иного выхода. Корнуэлл отвечал не только за себя, но и за своих солдат. А их он повел на верную смерть, как и полковник Хоккинс в первом моем деле с англичанами.

Но они шли за ним со злыми улыбками на лицах, шли умирать.

Я смотрела не на майора, а на еще цепляющегося за жизнь сипая. Ружья рядом с ним не было, индиец устремил свой взор к небу, а потом заметил меня. И что-то прохрипел.

– Он просит… благословить, – мяукнул стоящий рядом гвардеец махараджи.

Кивнула и присела рядом. Сипай снова что-то пробормотал, я отчетливо услышала «Кали», и вдруг моя рука оказалась прижата ко лбу умирающего. Тот шептал слова, явно молитву, а я так не решилась вырвать свою ладонь из его слабеющих пальцев. И только тогда, когда глаза солдата заволокло мертвенной мутью, встала.

Мони милосердный, как же я устала от всего этого!

[1] Аппа Сахиб был коронован под именем Мудходжи II Бхонсле.

[2] Кроки́ – подробное изображение местности или какого-либо участка местности, выполненное с определённой тактической целью путём глазомерной съёмки, обычно непосредственно на месте.

Глава 21

Если кто спросит меня: что значит – руководить целой армией, то я лишь вздохну и закачу глаза. Потому что каждый следующий день стал похож на предыдущий.

Равана приставал ко мне со списками о количестве зерна, живых и мертвых куриц, сокрушался о все растущем числе едоков. Роберт докладывал свои сомнения в том, что из толпы оборванцев можно сделать армию, нарывался на слова сочувствия, но только получив их, тут же выкладывал свои списки о состоянии пороховых запасов, о том, сколько ружей удалось добыть, о приходящих подкреплениях. Ракеш добавлял сведениями, добытых его тхаги, тряся перед моим носом кроки со сделанными пометками. Если бы не Чарльз, я бы точно сошла с ума.

Баронет старался оградить меня от вороха новостей и докладов, взяв на себя большую часть управления тем, что гордо именовалось Воинством Кали. И он не подпускал ко мне Диего, самочинно взявшего на себя обязанности казначея и тоже имевшего что сказать. Только Джагдиш и Джеймс вели себя так, будто приехали на вóды. Они ни во что не вмешивались и проводили время вдвоем, отдавая должное изъятым в покинутом английском гарнизоне «форте» запасам пива.

Каждый день я ждала вестей с запада, где экспедиция Ланжерона очистила уже несколько княжеств от британского присутствия. После разгрома под Бомбеем и удачной кампании против союзных Англии сикхов соперников у генерала не осталось, местные князья спешно собирали армии уже не столько для сопротивления воскам британцев, сколько для контроля территорий. Александра Федоровича на побережье Аравийского моря более ничего не держало, но для помощи мне ему предстояло бы совершить грандиозный поход по уже бунтующим, но все еще чужим землям. По плохим дорогам и без какого-либо снабжения.

Вопрос припасов тяготил и меня. Хитроумный Равана пока изворачивался, он умудрялся выметать любую провизию у вечно голодных индийцев, расплачиваясь с ними то монетой, то обещаниями, а порой и проповедью. Люди верили в богиню Кали и отдавали, казалось бы, последнее, что крайне удивляло.

Неделя после занятия нами Бигласпура была нервной, я часто просыпалась ночами с мыслью, что в предместья уже втягиваются солдаты в красных мундирах, однако в двух дневных переходах пока не попадалось даже разъездов англичан. Это беспокоило, пусть Ракеш и утверждал, что британские командиры пока стягивают все доступные им войска в Бенгалию, фактически оставив центр Индостана на волю судьбы. Разрозненные отряды периодически подвергались атакам, но пока это не было планомерной войной, скорее разбойными нападениями. Индийские князья – все эти многочисленные раджи, махараджи, султаны и прочая-прочая титулы – к такому бардаку относились по-разному. Кто-то пытался сохранить статус-кво, кто-то старательно делал вид, что ничего не происходит, стремясь проявить осторожный нейтралитет, но были – были! – и те, кто увидел в происходящем свой шанс.

Двигало этими правителями разное.

Именно через неделю моей аудиенции испросили сразу два господина.

Первый назвался раджой Сонепура – совсем уж крошечного княжества к югу от Биласпура. Господин Притви Сингх Део держался при этом так, словно за его спиной ощетинились штыками как минимум десять батальонов инфантерии и пара эскадронов улан. Его апломб быстро сошел на нет, как только через Джагдиша удалось выяснить реальную силу, которую князь смог бы выставить – пара десятков всадников и немного пешего сброда. Другое дело, что, пусть земли у раджи было мало, но урожаи она давала отменные, и все они могли пойти на священное дело Великой Кали.

– Давайте оставим красивые слова, – резко перебила я Притви. – Зачем вам это все?

И моя рука показала на суету военного лагеря.

Кто-то что-то тащил, где-то звенели сабли, вдалеке слышались залпы – Роберт вбивал в индийцев хоть какие-то азы стрелкового боя. Дымили много численные костры, на которых готовили варево.

Раджа сверкнул глазами, но на конфликт идти не стал и ответил честно:

– Уже почти двадцать лет моей страной управляют англичане. Не спорю, что в чем-то это было выгодно, они могли защитить нас от соседей, от того же Нагпура, – Притви покосился на Аппу Сахиба, который и бровью не повел на такой «изящный» намек. – Но сейчас они заставляют моих крестьян выращивать мак, а что бывает после, я видел. Красивые цветы не годятся в пищу, из них выходит лишь дурман. Я готов отдать тебе, Великая Кали, столько еды, чтобы твои солдаты не были голодными, чтобы голод не пришел в мой дом. И я хочу остаться раджой.

– Ты так уверен, что мы победим?

– Великая Кали не может проиграть, – с удивлением сказал на это Притви Сингх Део.

Мани превеликий, за что мне это!

Вторым человеком, пришедшим ко мне, был Дхавал Двиведи.

С Дхавала Двиедеви можно было писать картину и назвать ее «Индиец». Кажется, он воплощал в себе все то, что думали об облике жителей Индостана европейцы: смуглый, с чернющими глазами и пронзительным взглядом, усищи, на которых могла бы устроиться на отдых пара воробьев, пухлые губы и мясистые уши. На меня он смотрел внимательно и совсем без пиетета.

«Сработаемся», – сразу же подумала я.

Дхавал тоже слушал речи раджи Сонепура, долго молчал, затем вскинулся, безмолвно прося возможность высказаться. Я кивнула, а бенгалец разложил на столе принесенную с собой карту.

– Из Биласпура надо отходить, – сказал он. – Здесь вы зажаты между Нагпуром и Ранчи, и там, и там гарнизоны выступят за англичан, и они хорошо вооружены. К Ранчи сейчас подходят подкрепления, их пока мало, но есть артиллерия, которой пока противопоставить нечего. Если наша цель – Бенгалия, то нам нужны две вещи.

– Какие? – с интересом спросил Чарльз Монтгомери.

Двиедеви говорил по-английски, весьма чисто, чувствовалась многолетняя практика. Джагдишу пришлось переводить для Притви.

– Первое – оружие. Я посмотрел на то, что имеется сейчас. Этого недостаточно. Люди постоянно подходят, им не хватит ружей, вряд ли у вас много пороха. И совсем нет пушек. Второе – время. Дайте мне месяц, и я вместе с господином Монтгомери сделаю вам армию, которая не разбежится после первых выстрелов и будет стрелять сама. В сторону противника. Дайте мне полтора месяца и достаточный запас пороха и пуль, и эта армия будет даже попадать по противнику.

– Вы знаете Роберта? – удивилась я.

– Не лично, но слышал о нем. Он отличный командир. Англичане дураки, что настроили его против себя.

– Что ж, в обучении я вам помогу.

– Кали сведуща в военном деле? – осторожно уточнил Двиедеви. – Я не сомневаюсь в мудрости богини, но…

В ответ я кратко озарила индийца, тем Светом, по которому очень скучала. Тем, что ведет к созиданию и просвещению. Увы, но поводов для него в последние месяцы было совсем мало.

Дхавал замер на мгновение, а потом низко поклонился.

– Я счастлив ощутить благословение богини. Осмелюсь надеяться, что узнаю и ее гнев, направленный на врагов.

В Биласпуре пришлось задержаться еще на пять дней, но это было совсем не потерянное время. Двиедеви, который весьма скупо отвечал на расспросы о том, почему он покинул сытую службу в британской армии, променяв ее на сомнительную судьбу мятежника, рьяно взялся за обучение мужиков, впервые взявших ружье в руки. Роберт изначально смотрел на такого помощника со скепсисом, но уже через несколько часов был с ним не-разлей-вода. Эти двое понимали друг друга без слов, а когда я сдержала свое обещание об озарении, дело сдвинулось. Толпа превращалась в армию прямо на глазах. Фанатичная вера индийцев вкупе с моим Светом творили чудеса. Солдаты резво маршировали, не наступая друг другу на пятки, споро перестраивались, стреляли залпами и сноровисто заряжались. Пусть мои командиры и призывали не впечатляться излишне, но я была довольна.

А потом явился Ракеш, до того исчезнувший в неизвестном направлении, с вестями о первом ходе английских военачальников.

– Они выступают из Ранчи большими силами. Четвертый бенгальский европейский полк, двадцать шестой туземный бенгальский полк, кумаонский батальон – инфантерия. Второй полк легкой кавалерии. Пятнадцать пушек.

– То есть тысяч шесть инфантерии и четыре сотни всадников. Кумаонцев можем вычеркивать, это сброд. Двадцать шестой туземный – с ними может быть тяжело, но это бенгальцы, все может случиться. Основная опасность от европейского полка и кавалерии, – дал свое резюме Двиедеви.

Об армии Бенгальского президенства он знал, кажется, все.

– Вовремя собираемся, – кивнул Чарльз.

– А куда?

Я вдруг поняла, что совсем перестала интересоваться военными планами. Все последние дни посвятила изучению хинду, разговорам с Раваной, Джагдишем и раджой Притви. И касались мы больше тем философии и индийского искусства.

«Полководец в юбке!» – фыркнула я про себя.

Впрочем, юбка на моих ногах была, кажется, уже в прошлой жизни.

Вот и теперь на меня посмотрели с осуждающим удивлением.

– Через Сонепур, где сможем отдохнуть пару дней, и дальше на штурм Каттака.

Благоразумие подсказало, что не стоит уточнять ничего об этом Каттаке. Богиня может что-то упустить, но не имеет права выглядеть дурой.

«Скорость и скрытность!» – постоянно повторял Чарльз.

Скорость и скрытность.

Наша армия снялась с места внезапно, оставив разворошенный Биласпур на волю судьбы. Горожане плакали и молитвенно складывали ладони, призывая возвращаться с победой. Если и были те, кто жалел о погибших англичанах, таковые предпочитали не проявлять себя до времени.

Стремительный бросок на юг вывел нас к мелкому городку под именем Шивринараян, за которым раскинула свои воды река Маханади. Здесь не было ни одного англичанина или сипая, верного Компании, зато меня поджидали два весьма крупных отряда откровенно разбойного вида. Безродные индийцы, уже вкусившие крови чужаков, недурно вооруженные трофеями. Держались эти мужчины браво и даже несколько нагло, но после того, как я придавила их Светом, сделались хотя бы внешне послушными. На Роберта эти шайки смотрели с подозрением, но Дхавалу Двиедеви подчинились безропотно.

– В строй их ставить бесполезно, – махнул рукой индиец. – Но иррегуляры нам нужны все равно.

– Таких молодцев надо спускать с цепи, и они наведут у неприятеля ужасный хаос, – согласился Монтгомери. – Иначе этот хаос, рано или поздно, случится от них у нас в тылах.

Главное же – сразу же после появления нашей армии у Шивринараяна к нему стали прибывать лодки. Маленькие, средние, несколько огромных – и даже добротно сделанные при помощи железных скоб плоты. Река заполнялась ими столь тесно, что, казалось, ее можно уже перейти по этим суденышкам, не замочив ног.

Это оговаривалось, но я никак не рассчитывала, что будет столько откликнувшихся и позарившихся на щедрую оплату. Еще больше удивило то, что армия грузилась с европейской дисциплиной: никто не толкался, десятки подходили, не мешая друг другу.

– На всех хватит? – спросила я Чарльза.

– Равана уверяет, что останется забрать все припасы. Если не вся Индия, то эта ее часть сейчас живет идеей восстания. В нас видят не бунтовщиков, но силу, которая может сломить власть англичан и отстоять полученное.

И огромный караван двинулся вниз по Маханади. Низкие берега, покрытые зеленью, медленно проплывали мимо, назначенные сержанты строго окрикивали говорунов, призывая сохранять тишину. Даже лодочники прониклись духом скрытности и общались между собой больше жестами.

Солдаты прямо в суденышках жевали выданный рис, справляли нужду в воду, привал не объявляли до самых сумерек, когда плыть дальше стало просто опасно. Зато путь до Сонепура занял совсем немного времени. В столице княжества Притви Сингха Део англичан тоже не оказалось, небольшой гарнизон, как выяснилось, с боем отступил на восток, когда взбунтовались местные индийцы. И теперь из речки Тель – правого притока Маханди – выходили большие плоты, загруженные рисом, вяленым мясом и еще какой-то провизией. Оружия и пороха, увы, не было.

Еще через день плавания заселенные земли сменились стеной леса по обоим берегам, Сингх Део, мужественно терпевший все тяготы похода в одной лодке со мной, назвал эти места Саткосией.

– Здесь хорошее место для проявления доблести, – сказал он. – Если надо добыть тигра, то лучше места не найти.

Подтверждение его слов нашлось скоро: на узкой полоске пляжа лежал величественный зверь, внимательно провожавший взглядом суетливых людишек. Себя он явно считал хозяином.

– Добрый знак, – важно сказал Равана.

Для этого проходимца все – добрый знак, если ведет к выгоде и укреплению личного влияния. Есть тигр – хорошо, боги присматривают. Нет тигра – еще лучше, боги оберегли.

Каттак – город древний, как и многие в Индии. Заложенный тысячу лет назад он остался скованным размерами полуострова, на котором расположился, и сейчас ему было тесно в этих границах. Тем не менее именно Каттак стал столицей провинции Орисса и главным местом присутствия Компании в ней. Штурмовать его в лоб виделось сомнительной затеей, но стоило увидеть пологие берега, как озабоченность, глухо ворча, ушла.

Как таковых стен не было, широкие каменные лестницы спускались прямо к водам Маханади во многих местах, а единственным местом силы был форт Барабати прямо на берегу реки.

– Сейчас тут тюрьма, – сказал Ракеш. – Англичан мало, и все они в крепости. Город кипит, но пока до бунта не дошло.

– В форте пятнадцать пушек, – добавил Монтгомери-второй. – Что с боевыми припасами – неизвестно, но мы не сможем блокировать их с воды, любую лодку расстреляют ядрами со стены.

Но опять же мы столкнулись с той же бедой для британцев: они сидели в укреплении, но вокруг не было никаких сил, которые могли бы прийти на подмогу. Стремительный наш марш по реке позволил надолго опередить все те войска, что были посланы президенством в Калькутте. Или им придется рубить плоты, или двигаться вдоль русла по взбудораженной восстанием местности. И Ракеш, и Роберт утверждали, что на занятие Каттака у нас не меньше недели. Что делать потом – не знаю.

У нас есть что-то вроде флота, всегда можем ускользнуть, но вечно такая игра продолжаться не может. Выйти на этих скорлупках в океан – смерти подобно, удобных портов в этой части Индии нет. Сейчас мне казалось, что моя армия сама себя загнала в ловушку. Карту я помнила хорошо: из Каттака есть дорога на юг в сторону прибрежного священного города Пури, откуда отступать уже некуда. На северо-восток к Харагпуру и дальше к Калькутте. И северо-запад обратно к Сонепуру, прямо навстречу английским войскам, если те уже знают, куда ушли мятежники.

Но и Роберт, и Дхавал Двиведи решительно настаивали именно на этой цели. Их поддерживал и Чарльз, утверждая, что Мани поможет. Я такой уверенности не чувствовала, но ничего более разумного, чем довериться, предложить не могла.

Тем более что полководцами эти люди себя проявили сразу же.

Войско стремительно высадилось прямо на улицы Каттака, отдельно разбили лагерь на северной оконечности острова прямо посреди чьего-то сада. Вопреки сказанному ранее Монтгомери-второй обозначил атаку на лодках прямо под стенами крепости, и, пока англичане увлеченно пытались разнести их из пушек ядрами, совсем уж бесстрашные индийцы Аппы переплыли своим ходом ров и взорвали ворота. «Красных мундиров» в форте Барабати было мало, сипаи из мусульман предпочли бросить оружие под обещание сохранения животов, и дело было завершено задолго до заката. Я, ожидавшая осады и ночных штурмов, оказалась даже разочарована.

– Там было-то всего сорок человек, из которых солдат – двадцать восемь, – рассказал Джагдиш.

Он сопровождал махараджу Сахиба, осматривающего темницу, в которой, как оказалось, ему довелось провести какое-то время.

Неприятность же лично для меня заключалась в том, что в Каттаке не было правителя. Предыдущего англичане изгнали, все, кто мог законно претендовать на власть, сейчас проживали в Калькутте на правах заложников. Мое предложение принять город под свою руку Аппа решительно отверг, предпочтя сохранить права на свой родной удел. Уместным был бы Чарльз с его талантом к управлению, но он – белый, индийцы могут не принять. Как и Джагдиша, вроде бы и аборигена, но чужой народности и крови.

– Придется Вам, госпожа, – убеждал меня Равана. – Покажите, что власть за Вами.

– А сам-то чего не хочешь? – раздраженно бросила я.

– Брахман не должен править, – развел руками старик.

Но мне прекрасно было видно, что Равана испугался ответственности.

Уже на следующий день после взятия крепости едва ли не все жители города высыпали на луг перед ней в жажде увидеть Темную Кали, что взяла их на свое попечение. Я уже привычно отыграла роль аватары богини: озарение, короткая речь на хинди, который здесь понимали многие, обещание лучшей жизни, в исполнимость которого не верилось и самой. Но людям достаточно было и того.

Месть жрецу все же не заждалась: там же перед всеми горожанами я объявила, что брахмана Равана назначается главным судьей и наместником. Тот едва заметно скривился, но ограничился учтивым поклоном мне и построением важной морды каттакцам, а тем было все равно, их души жаждали праздника.

– За что мне это? – простонала я, опускаясь на кушетку в комнате коменданта.

Ему она уже не потребуется, трупы майора и всех прочих англичан выкинули в Маханади еще ночью, сейчас их, должно быть, приняли в себя волны океана, до которого тут меньше ста верст.

– То ли еще будет, – подбодрил меня Чарльз. – Роберт отправил Джеймса и Диего с отрядом в пять сотен индийцев к Бхубанешвару.

Это соседний городок, стремительно разрастающийся. Думаю, в будущем он должен перенять столичный статус Каттака, ограниченного водами реки.

– А что там?

– Гарнизона как такового нет, но есть склады под охраной. Купцы из местных говорят, что там есть и порох, и ружья, и даже пушки.

– Последнее было бы очень хорошо, но у нас нет пушкарей.

И это было правдой. В форте в самом деле оказалось пятнадцать стволов, уже устаревших и на крепостных лафетах, вот только стрелять из них никто не умел. Роберт хоть как-то знал теорию, я имела представление о баллистике, но не было никого, кто мог бы знать хотя бы, сколько пороха надо отвешивать, чтобы и ядро вылетело в нужном направлении, и не разорвало само орудие. Артиллеристы, стрелявшие еще вчера, где? Правильно, в Индийском океане вместе с бывшим комендантом.

– Пушек пятнадцать, а солдат было двадцать восемь, – задумчиво произнесла я. – Не мало?

– Да нет, ганмастеров было трое всего. Здесь же хлам времен Войны за испанское наследство, – махнул рукой баронет. – Нам и с этим не справиться.

– Тогда что мы тут делаем?

Чарльз поманил меня к столу, на котором была расстелена уже основательно потрепанная карта.

– Смотри: вот тут Каттак. И вроде бы кажется, что мы сами себя загнали в угол, но на самом деле это не так. Англичане, – англичанин Монтгомери усмехнулся в ответ на мою усмешку, – могут подойти лишь с севера. И им надо переправляться через реку. На юге в Пури нет порта, способного принять большие корабли с войсками, любое судно с большой осадкой в Маханади не войдет. Даже если удастся осуществить высадку и попытаться ударить с этой стороны – мы на полуострове, и у нас уже пять тысяч людей, у которых уже есть ружья. Перешеек мы укрепим, местные помогут в радость, подобия мостов в любой момент сожжем. В ближайших окрестностях Бхубанешвар – единственный город, на который наши враги могли бы опереться, но Диего вычистит его до последней крупицы, выгребет всю провизию, осчастливив тамошних торговцев. Своих припасов у нас сейчас на год осады, Роберт со своим индийским приятелем перестали даже дорожить порохом, надрачивая… простите, миледи… солдат. Те, кстати, перестали закрывать глаза во время выстрела. В обороне наша армия будет весьма приличной.

– Как бы они… не надрочились, – вернула я Чарльзу неприличное слово, заставив его смутиться, – в обороне войны не выигрываются.

– Чушь! Войны выигрываются по-всякому. И эту войну мы выиграем, если получим самое ценное сейчас – время. Ракеш не сидит без дела, миссис Александра, Аппа Сахиб тоже. Скажем так: у тебя здесь пять тысяч человек. А всего в твоей армии сейчас не меньше пятидесяти тысяч. И тхаги прямо в этот час собирают их воедино твоим словом. Это не мы в ловушке, графиня, в ловушку идет Компания.