Самурейцы. Книга 1

Глава 1

ГЕРОЙСКИЕ ГЕРОИ

САМУРЕЙЦЫ

КНИГА 1

Глава 1

Всё путём

Тракт пролегал по лесу как-то коряво. Из-за сильнейшего половодья, размывшего старую дорогу и превратившего её в тряскую болотистую хлябь, торговые караваны вынуждены были искать объездные пути. Кто-то уходил на запад к узким обрывистым тропам Сагеттарских круч*, кто-то выбирал северо-западный водный путь по Хладени*, а всякие бесбашенные навроде Яровита пёрли напрямик через Смурный лес*. Яровит был отчаянно смел, частенько слегка хмелён. И одноглаз. Под стать себе купец и ватагу набрал. Две дюжины молодцов верхами сопровождали многочисленные ценные товары Яровита – охраняли. А торговал Яровит травой. Его отец, отец его отца и дед его деда тоже торговали травой – это было трёхвековое семейное дело. В огромных тюках была трава, в тючках поменьше и совсем крохотных свёрточках тоже была она. Целебень-трава* растёт по-разному и собирается в разное время и разными сборщиками, поэтому ценность её тоже измеряется не одинаково. Выглядит же целебень-трава обыкновенно: буро-зелёные сухие веточки с крохотными сморщенными соцветиями-колючками совершенно лишены листьев. Листья не котируются, к весу не идут, а посему на сортировке и фасовке сразу обрываются и перемалываются на заварку. Бар заварки стоит десять серебряных монет, за кем самой бросовой целебень-травы дают сто золотых. Щепоть травы с Ведьминых болот, собранной жрицей-девственницей из-под жертвенного трупа в тринадцатую ночь от затменной луны, стоит три тысячи золотом или три геммы. Одна гемма – одна тысяча золотом. В год десятник Яровитовой ватаги получает за службу две тысячи серебром, рядовой боец – тыщу-полторы. И Яровит держит в cкладене пять гемм, а за лучшую кобылицу в его табуне намедни торговали двадцать пять монет. Конечно, простой мужик-сермяжник в базарный день мог себе присмотреть вполне приличную клячонку и за пять серебряков, но дороговизна столичной жизни, ни в какое сравнение не идущая с деревенскими мерками, из весны в весну гонит торговые караваны по трактам большим и малым, более-менее людным и совершенно пустынным – таким, как этот.

– Ёлкин пень, не нравится мне всё это, – яростно смахивая со лба крупные капли пота, цедит сквозь зубы Яровит. – Мошка, тварь, и та сгинула. Тишина, как в склепе.

– Чё, хозяин, доводилось что ли бывать в склепе-то? – кривую ухмылку десятника Стыпеня от одного хозяйского взгляда вмиг стёрло.

– Никшни, козява, скалиться дома на печи будешь! Подь лучше к Лазоре, поспрошай: не надо ль ей чего.

– А чё я сказал?– пробурчал Стыпень, разворачивая коня, – вот взъелся, мошка его, вишь ли, не кусает. И меня не кусает. Кудря, вот тебя мошка кусает?

Рыжий молчаливый Кудря несколько секунд прислушивался к своим ощущениям, затем отрицательно помотал головой и зачем-то сказал:

– Сорок нету.

– Вот ведь орясина на мою головушку. Я ему про девку, а он мне про бабку, – Стыпень хотел добавить ещё что-то, но передумал. Тишина в лесу тревожила. Десятник развернул коня и шагом пустил его в глубь обоза. Видит Самур Вседержитель, как ему не хочется говорить с Лазорей. Авось, смилуется владыка небесный, пошлёт ему беседу с кем-нибудь из служек Верховной жрицы. Но, видно у Самура на тот момент нашлись дела поважнее. Поскрёбшись по плотной ковровой ткани седельной палатки, десятник услышал властное «ну!» и удостоился чести лицезреть хмурое лицо немолодой уже, рыжеволосой женщины со светло-фиолетовыми глазами.

– Госпожа Лазоря, я испросить должён, не надобно ли чего тебе и твоим людишкам?

Кряжистый и большеголовый, с мощной бычьей шеей и руками, способными натянуть жилу самострела без ворота, Стыпень боялся двух вещей: Верховную жрицу Лимпы – Лазорю и поноса.

– Почему ход замедлили? Яровит знает, что до заката мы должны быть в Прасте?

– Так ведь эта… Позамешкались из-за оврага. До закатных битов в Праст попасть – это как Самуру угодно будет.

Вмиг потемневшие глаза Лазори недобро сузились – видать, гневалась, что Стыпень не к месту имя Вседержителя помянул. Но жрица промолчала, только махнула рукой, отпуская от себя десятника.

– Ох, язва болотная, глазищи – что твои омуты, того гляди затянет, – тихонечко пробурчал Стыпень, отёр вспотевший лоб, потрепал за ухо своего коня и нагнулся к стремени, отряхнуть глиняный ком, приставший к сапогу.

Уважение к новеньким яловым сапогам спасло ему жизнь. Плотная волна ослепительного белого пламени смертным серпом прошлась по всадникам, взрывая головы людей и выплёскивая кровь и мозги на конские спины и крупы, на стволы вековых елей и придорожную грязь забытого тракта. Пятерых не стало в один миг. Стыпень, не успев ещё ничего понять, почувствовал, как на него накатывает самый большой страх его жизни – страх перед слабостью желудка из-за нервного потрясения.

***

– Я больше не могу, бросьте меня здесь, отдайте на растерзание диким зверям. О-о, мои бедные лапки, моя несчастная шкурка, мой некогда роскошный хвостик, – странный зверь кошачьей породы лежал на спине, закрыв глаза. Его хвост беспомощно подрагивал, а тёмные передние лапы выделывали замысловатые пассы.

– Ва-а-ань, переведи-ка мне эту галиматью.

– Хочет, чтобы мы его тут бросили. Говорит, всё его достало.

– А что, ценная мысль. Мне эти стоны и его кислая морда – вот где, – Алёна провела ребром жёсткой ладошки под своим грязным подбородком.

– Сим, ты бы реально заткнулся, а? Знаешь ведь её, стукнет чем-нибудь по твоей меченой башке и бросит кошачий трупик в болото.

Кот прижал тёмные уши к голове и зашипел.

– Повыступай мне тут ещё, сим-сим блохастый, – Алёна демонстративно вынула нож из-за левого голенища. Большим и указательным пальцами правой руки с брезгливой гримасой на лице девушка схватила кота за кончик пушистого хвоста. Из обеих задних лап Сима тут же опасно выдвинулись когти. Иван обречённо скрестил руки на груди и твёрдо решил ни во что не вмешиваться.

Его вчерашняя попытка примирить две враждующие стороны стоила ему четырёх глубоких царапин на шее и приличного синяка на скуле: первое от Сима, второе от сестры. Выражение весёлой агрессии на чумазой Алёниной физиономии вдруг сменилось тревожным ожиданием:

– Цыц, мелкие, чую проблему. Ба-альшую и ши-ибко вонючую.

Абсолютно бесшумно Сим вмиг взлетел на макушку ближайшей ели. Оттуда он помахал лапой в сторону слабого просвета в густом ельнике.

– Он говорит…

– Да поняла уж. Надо как-нибудь на досуге поупражняться в вашем кошачьем языке. Вот ведь судьбинушка подарочек подкинула: братец-козлёночек да котик убогонький, – Алёнушка тяжко вздохнула, заткнула за голенище левого сапога нож, вскинула на плечо тяжёлую торбу и двинулась в указанном Симом направлении. Ивану и коту не оставалось ничего другого, как поплестись за ней.

Стыпень сидел в кустах ракиты, обильно разросшихся на берегу говорливого ручейка, и страдал. С малых лет он подвергался всевозможным наговорам и обрядам, но ни за какие деньги знахарки и ведуньи не смогли излечить мальчика от позорной слабости. Идя на смертную сечу, сидя на боевом коне, отправляясь в постель к горячей вдовушке с соседней улицы, Стыпень был на недосягаемой высоте.

Однако, любая непредвиденная ситуация могла довести его нервную систему до плачевного состояния. Как сейчас. Десятник сидел на корточках, сокрушался и пытался слушать лесные звуки, чтобы определить, что там на тракте. Как дойдёт дело до разборок с хозяином, хорошей взбучки Стыпеню не избежать. А может статься, что и вовсе из купеческой ватаги погонят. Никаких посторонних звуков, кроме тех, что издавал он сам, десятник не улавливал. Вдруг макушка куста, под которым он примостился, подозрительно зашевелилась. Стыпень поднял голову, пытаясь что-нибудь разглядеть, и в этот момент на его голову упало тёмное, тяжёлое нечто.

***

– А-апчхи, а-апчхи, а-апчхи…

– Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, – считал Иванушка.

– Сенница его сейчас ухайдакает, – вынесла вердикт Алёна. Подошла к сидящему на земле и отчаянно чихающему Стыпеню вплотную, наклонилась над ним и вдруг закатила ему в лоб мощный шелобан. Чих прекратился. Вместо него на весь лес понеслась такая отборная ругань, что воспитанный кот тут же в ужасе прикрыл уши лапами.

– Выздоровел, – пробормотал Ваня.

– Во даёт, – в восхищённой улыбке расплылась Алёна, – даже я так не умею. Дядь, научишь меня, а? Не то гляди, опять сенницу напущу.

– У-у, ведьмачка патлатая, – огрызнулся на неё Стыпень, на всякий случай отодвинувшись от девчонки подальше.

– Ведьмачка, не ведьмачка, а такого дристуна как ты, ещё поискать, – не осталась в долгу Алёна.

Стыпень открыл рот, чтобы извергнуть наружу очередную порцию ругательств, но девушка щёлкнула перед его лицом пальцами, и вместо матерных слов из раззявленного рта десятника посыпались маленькие лягушки. Они падали на влажную землю и сразу же безошибочно направлялись в сторону ручейка.

Глаза Стыпеня сперва съехались на переносице, затем разъехались к вискам и медленно прикрылись.

– Обморок, – ещё раз пробормотал Ваня, – глубокий, – добавил он, повернувшись к Симу.

Сестрица Алёнушка допрашивала пленного десятника, а братец Иванушка контролировал процесс допроса, чтобы сестра, увлекшись, не причинила серьёзного урона важному свидетелю.

А важный свидетель, то есть Стыпень, был ой как плох. Когда на очередной вопрос девушки десятник пробормотал совсем уж несусветную чушь, Ваня решительно отстранил разозлённую сестру и поднёс к губам несчастного флягу с водой из ручья. Стыпень жадно припал к горлышку.

Ваня терпеливо дождался, пока их пленник вдоволь напьётся, а потом, не торопясь, вылил остатки воды ему на макушку. Взгляд Стыпеня сделался осмысленным и озлобленным. Он хотел что-то сказать, однако вовремя взглянул на прислонившуюся к облезлой ёлке девушку.

Алёна задумчиво смотрела на мокрого жалкого человека, и в глазах её читалась вполне определённая дилемма: прирезать или пусть сам подыхает. Трясущейся рукой Стыпень начал нащупывать лямки на штанах, чтобы после смерти иметь более-менее приличный вид. Пока он негнущимися пальцами пытался затянуть запутавшийся шнур, его судьба решилась сама собой.

– Выходим на тракт, чую смертушку там немалую, ещё чую силу чародейскую – тёмную. То, что надо.

На тракте было плохо. Пять обезглавленных людских трупов и столько же конских грудой были навалены на дороге. Телеги с травой стояли нетронутыми, и даже впряжённые в них мулы уцелели. Куда делись остальные люди и кони, было совершенно непонятно. Иван читал по следам:

– Ударило отсюда, потом отсюда, уже сильнее, след на стволе вона какой широкий. Кому головы поотрывало, – все тута, а другие как сгинули. Нет следов, хоть тресни. Сим, для лучшего обзора взгромоздившийся к парню на заплечный мешок, тут же услужливо поднял лапу, готовый от всей души треснуть приятеля. Ваня выследил его манёвр по тени, сцапал кота за шиворот и шмякнул об землю.

– Хэк, – выдохнул Сим и притворился мёртвым. Полежав чуток без движения, кот приоткрыл глаз и убедился, что никто не скачет вокруг него с сочувствием и примочками. Бессчётное количество раз кот проклинал день, когда его угораздило забраться в тот тесный кувшин.

***

Сим, два его брата и сестрёнка плыли на корабле Сатраба Симского Двадцать Седьмого в составе царского выкупа за очередную будущую жену царя. Для захудалого соседнего калифата сватовство могущественного соседа было хуже горькой редьки. Сразу после свадьбы Саттаба Двадцать Седьмого с одной из дочерей дряхлого трусливого калифа Хабая Четырнадцатого весь калифат попадал под патронат Симского государства, что означало полную сдачу одного государства другому без всякой войны и дипломатических перипетий. Слегка подсластить пилюлю калифу Хабаю должен был тот самый корабль, под завязку загруженный подарками от Симского царя. Сорок слитков серебра, двадцать – золота, двенадцать великолепнейших рубинов, каждый с голубиное яйцо, шесть изумительной чистоты и безукоризненной огранки бриллиантов размером с крупную черешню и прочие царские подарки не шли ни в какое сравнение с небольшой плетёной корзинкой.

В ней на время недельного путешествия поселили главную ценность корабельного груза – трёхмесячных симских котят. Самый младший из них и самый любопытный в первую же ночь вылез из корзины и забрался в кувшин с твёрдым сыром. Съел, сколько смог, и удрых. А на рассвете корабль поравнялся с пузатой северной посудиной, нагруженной кедровым брусом и медвежьими шкурами. Самую богатую шкуру капитан северян предложил в обмен на три кувшина крепчайшего симского вина. Один из кувшинов в спешке перепутали. Так Сим попал к северянам. Их капитаном был отец Алёны и Ивана. Было это три года назад.

По своим меркам сейчас Сим был ровесником пятнадцатилетнего Ивана. Алёна с раннего детства воспитывалась старшей сестрой покойной матери – Верховной жрицей Лимпы. Полтора года назад после смерти тётки девочка вернулась в отчий дом. С Симом она уживались плохо. Впрочем, Алёна почти со всеми уживалась плохо. Из Храма Самура Вседержителя девчонку выперли как раз за эту особенность её характера. Она терпеть не могла нынешнюю Верховную жрицу – Лазорю и всё её окружение. Узнав, что свита Лазори направляется по той же дороге, что и они, Алёна сказала лишь одно:

– И тут она мне поперёк пути!

А шли Алёна, Иван и Сим в Краспов Низ на самый большой летний торг в Самуровом княжестве. Туда же вёл караван и купец Яровит. Туда же направлялась и Лазоря со своей свитой. Лазоря ехала на торг, чтобы покупать, Яровит, чтобы и продавать, и покупать, Алёна с Иваном шли только продавать. Продавать Сима. В прошлом году за много тысяч вёрст отсюда они уже проделали это. Денег, вырученных тогда, им хватило на год безбедной жизни. Год назад Сим был котёнком, и цена его была ниже нынешней в три раза. На будущий год кот станет взрослым, и будет стоить три, а то и четыре геммы (без учёта инфляции). Только этот факт и спасал хвостатого бродягу от Алёниной расправы по десть раз на дню, а иногда и по двадцать. Никто из ныне живущих не знал, откуда эти звери пришли в Симское царство*. Внешне похожие на обычных кошек, симосиды были в три-четыре раз крупнее самого крупного кота. Два кота и три кошки, вошедшие как-то в славный город Сим через Северные ворота, навсегда остались в городе: в немногочисленных своих потомках, принадлежащих лишь царской семье, на городском гербе и в благодарной памяти гордых смуглых жителей Сима.

Много веков назад загадочная кошачья семья спасла Сим от нашествия пустынных змееголовов. Эти мелкие юркие твари долгое время считались вымершими. Кочевники изредка находили их кости и черепа, иссушенные безжалостным пустынным солнцем. Чёрные знахари пустыни Шакрид, владеющие страшными знаниями оживления усопших, наложения вековых проклятий и заговоров, способных извести большую часть рода людского, давали за кости змееголова большие деньги. Потому что даже мёртвая частица этой жуткой твари обладала мощной разрушительной силой. И в самых заветных мечтах своих не смели представить Шакридские колдуны, чтобы добыть живого змееголова. Никому из тогда живущих не ведомо было, существуют ли до сих пор кланы этих жутких созданий. Ибо никто из встретившихся с ними никогда уже не смог рассказать об этой встрече. В силу знания редких тайн о земных недрах, водных глубинах и поверхностях твёрдых, зыбких и топких доподлинно известно, что тогда ещё, несколько сот лет назад, в природе хоть и крайне редко, но встречались отдельные особи проклятой породы. Сейчас же они вымерли полностью, и память о них канула в веках. Лишь на самой протяжённой Базарной стене города Сима сохранились выцветшие фрески, во всех подробностях запечатлевшие легендарную битву безымянной кошачьей семьи с адскими исчадиями.

По преданию за ночь семья змееголовов, состоящая из пяти-шести особей, была способна истребить большую деревню со всеми жителями, скотом, кошками, собаками и амбарными грызунами. Змееголовы питались только тёплой свежей кровью. Реакция этих тварей была такой, что человеческий глаз не поспевал за их движениями. Так, какие-то размытые тени видел обречённый человек в последние мгновения свой жизни.

А ещё он ощущал жуткий холод, исходящий из их смердящих пастей. По законам природы жили змееголовы: я охотник – ты жертва. Я очень хороший и очень быстрый охотник, которому нужны многие силы для поддержания жизненного огня и продления своего рода, поэтому мне и нужны многие жертвы. Редкими существами были в то время змееголовы, почти исчезнувшими с лика земли. Ан нет же, случилось им в какой-то злосчастный год так расплодиться, что жители всей Шакриды* бежали в страхе из своих домов, бросая скарб, припасы, скот. Хватали детей, немного воды в запас и уходили, куда глаза глядят. Двадцать восемь Шакридских городов больших и малых, богатых и победнее, знатных и похудороднее, поглотила в тот год пустыня. Без малого сто тысяч душ загубили полчища змееголовов. А было того полчища тридцать четыре семьи по пять-шесть особей в каждой. Сбиться в стаю и начать истребление рода человеческого заставили тварей не вечный голод и лютая ненависть ко всему живому, а чёрное проклятие, насланное на Шакриду Сахамарским Триумвиратом*. Симское царство оставалось последним оплотом выживших, обезумевших от страха людей. Верховный Жрец Сима высчитал точный день и час нападения змееголовов. Но даже самому жалкому базарному попрошайке не пришло в голову предложить сдаться на милость Триумвирата. Гордый и свободный народ может быть нищим, голодным, больным. Этот народ может быть гоним и предан своими вождями, грызущимися за власть. Да, он может быть несчастным, обездоленным и проклятым. Но он не может стать покорённым народом. Покорённый народ – не народ, это толпа рабов. У рабов нет истории. Значит, нет и будущего. Так вожди Триумвирата думали о возможном сопротивлении своего южного соседа, также думали и сами жители Сима. А дальше думы шакридцев и сахамарцев расходились в разные стороны, как две дороги от одного придорожного камня. Причин для взаимной вражды у обеих сторон было предостаточно. Не об этих причинах сейчас идёт речь. Речь идёт о неотвратимости страшной участи всех жителей Сима и соседей, пришедших к его стенам искать спасения.

Это должно было произойти завтра через час после захода солнца, а сегодня на рассвете в город вошли эти Пятеро. Шли на четырёх лапах, свечками держа свои длинные хвосты, изогнутые на концах. Короткая густая шерсть Пятерых опалово поблёскивала в лучах восходящего солнца. Хвост, лапы, уши, нос и подбородок отливали антрацитом. Глаза цвета чистейшего бирюзита* не выражали ничего. Сим – город ранний. На рассвете собираются кумушки у городских фонтанов: воды набрать, новостями поделиться, и все важные дела каждый уважающий себя горожанин старается сделать до утверждения беспощадного светила в зените. Пятеро чужаков дошли до самого большого фонтана и остановились. Народу на площади было много, и он безмолвствовал. Журчала вода, животворящими каплями искрясь в отблесках начинающего новый день светила, да привычно поскрипывало гончарное колесо слепой Сайдигат. Старуха удивилась враз наступившему безмолвию, оставила свою работу, омыла сухие морщинистые руки в чане, стоящем у открытой двери, и вышла. Безошибочное чутьё столетнего человека направило Сайдигат к фонтану. Когда между старухой и одним из чужаков осталось расстояние вытянутой руки, она остановилась. Сайдигат вынула из многочисленных складок своего рабочего пджаба* небольшую ярко расписанную глиняную пиалу, зачерпнула прохладной фонтанной водицы и протянула перед собой:

– Выпей, добрый человек.

Кошка, стоящая к Сайдигат ближе всех, вдруг поднялась на задние лапы, передними обхватила пиалу и начала жадно лакать воду.

– О-о, как тебя замучила жажда.

Старуха улыбалась. Кошка бережно опустила пустую пиалу на землю, встала на четыре лапы, встряхнулась, сбросив с усов несколько капель, и благодарно потёрлась о ноги Сайдигат.

– Вот и хорошо, – сказала старуха, продолжая улыбаться. – Пусть твои спутники тоже напьются. Будьте гостями славного Сима.

Так Пятеро и остались в городе на этот день и эту ночь, а потом ещё на один день. На вторую же ночь была Великая битва.

***

– Р-р, мыр-р-р, фр-р-р, мра-а-а-у-у-у!

– Вот так последнему змееголову перекусили его страшную голову, смердящую навьим холодом. Вот так мы победили злобное племя Великой тьмы!

– Вань, а, Вань, какого лешего ты мне эту бодягу в сотый раз переводишь? Тут же и без толмача всё ясно. Ты лучше спроси у этого хвастуна, откуда у него такое подозрительное пятно во лбу. Насколько я знаю, у настоящих симосидов два цвета в масти: опал и антрацит. А эта рыжая отметинка между ушами у тебя откудова взялась, а, Симыч? Небось, по соседству с твоей матушкой какой-нибудь шустрый рыжик обитал? Симыч, чё молчишь?

Хвост Сима сразу увеличился в объеме втрое.

– Слышь, Алён, а какого рожна ты вечно его задираешь? Ведь знаешь, что кот ответить не может.

– Ответить-то он, конечно, не может, но дать ответ – запросто!

– Как это? – опешил Ваня.

– Как-как, а вот так, – девушка начала вытаскивать из кармана своей походной куртки разноцветные атласные ленты, безжалостно измочаленные кошачьими когтями и зубами. С появлением на свет божий всё новых ленточек выражение кошачьей морды становилось всё безмятежней.

– Си-им! – укоризненно покачал головой паренёк.

В ответ Сим присел на задние лапы, а передние недоумевающе развёл в стороны.

– Вот, а ты ещё меня попрекаешь, – удовлетворённо сказала Алёна.

Так за нехитрыми разговорами, которые больше смахивали на препирательства, они дошли до окраинных изб Праста. По всему видать, что в этих ветхих временных лачугах обитали огородные сторожа. Сил у троицы ползти до поселковых ворот уже не было, и они направились к крайней лачуге. Круглощёкая аппетитная луна освещала крошечный дворик перед домишком, отгороженным от приличного куска огородной земли невысокой плетёной изгородью. Калитка была закрыта на засов. Дверь в домик распахнута настежь, чтобы позволить ночной прохладе беспрепятственно проникать внутрь. Звуки, исходящие из глубины дома, поражали воображение.

– Сим, хватит тормошить меня, я сам гадаю, что за чудище обитает в этом убогом жилище. Его слыхать аж в столице.

– Эй, хозяин, – звонко крикнула Алёна, которой надоело переминаться с ноги на ногу. Звуки стихли. Стало слышно чьё-то недовольное бормотание. На пороге возникла высоченная тощая фигура и заверещала тонюсеньким голоском:

– Чагой-то шляетесь тутова по ночам? Хто такие будете?

– Баушка, не серчай, мы дитятки малые: сестрица Алёнушка и братец Иванушка, а с нами котик серенький, ущербненький.

При последних словах Сим, готовый пасть замертво прямо на месте, встрепенулся и нацелил когти в сторону тощего зада девушки. Иван приставил к носу кота кулак.

– Калитку отоприте да входите. Железки свои за порогом оставьте, мой тихун железо не привечает.

Путники вошли в домишко. Старуха сняла свой громоздкий остроконечный головной убор, бережно поставила его в углу и тут же стала ростом почти с Алёну. Всё убранство лачуги состояло из колченого стола, лавки, накрытой вытертой овчиной, пары расшатанных приседок* да громоздкого ларя с откидной крышкой. Старуха с трудом подняла крышку, достала из недр початую краюху хлеба, завёрнутую в пёструю тряпицу, и чугунок с холодной картошкой. Потом, слегка замешкавшись, с самого дна вытянула длинный пахучий свёрток. Сим тут же блаженно замурчал.

– Ишь ты, мигом учуял, блохастик.

Сим на «блохастика» совершенно не обиделся. Сейчас он бы не обиделся и на что-нибудь похлеще, лишь бы и ему кусочек достался. Мяса они не ели давно. Приличной дичи в Смурном лесу отродясь не водилось, а есть, что попало, было опасно. Впрочем, как и пить. Один шибко шустрый как-то раз напился без спросу, теперь каждое полнолуние рога о деревяшки чешет да копытцами сучит. Последний раз путники ели горячее три дня назад. Сплавившись на плоту по Хладени-матушке, Алёна, Иван и Сим вынуждены были начать свой путь через лес, – это была самая короткая дорога. Понятное дело, что «самая короткая» – не значит «самая безопасная». А совсем даже наоборот. Они выбрались из быстротечных вод Хладени, предоставив плоту совершать своё дальнейшее путешествие уже впустую. Прежде чем начать утомительное восхождение по крутому скалистому берегу, Иван с Симом уговорили Алёну потратить полдня на отдых и рыбалку. Прилично наловили рыбки, наварили ароматной ушицы, наелись от пуза. Несколько самых крупных рыбин навялили в дорогу. Алёна подтрунивала над приятелями, презрительно кривила алый ротик, приговаривая:

– Ловись, ловись, рыбка, большая да великая. Всё равно попадёшься маленькая да малюсенькая, крохотная да крохотусенькая. Бестолковые эти ваши хлопоты – рыбу удить. Вот охота – это да! Это дело стоящее.

Но Иван с Симом охоту не признавали. У Ивана от вида убитой дичи в глазах темно становилось. Да и мяса он почти не ел. Если только пироги с уткой изредка. Сим же не охотился ради общего пропитания по другой причине. После одного случая кот дал себе зарок на охоту не ходить. Втихоря для себя любимого Сим не погнушался бы сцапать кролика, земляную крысу или там шебуршунку какую-нибудь. Но тех мест, по которым они шли в последние дни, кот не знал, опасался и потому сидел на голодном пайке, как и Алёна с Иваном.

Старушка-сторожиха, беспрестанно зевая полубеззубым ртом, продолжала раскладывать нехитрую снедь:

– Хорошее сальце сейчас небось в самой Лимпе редкость. Всю солонину за зиму поели, скотину резать рано, а привоза из-за половодья ещё не было, – рассуждала хозяйка, отрезая от шмата тоненькие ломтики. Кусков хлеба на столе было разложено пять. И куски были богатые. На каждый хлебушек был положен кусочек сальца, а рядом выложено по три картофелины. Приличный пучок зелёного лука лежал общей горкой посерёдке.

– Ещё кто-то придёт? – спросил Ваня, указав на пятый кусок.

– Для тихуна*, – отрезала старуха.

Ели молча, также молча запили съеденное холодной колодезной водой. Вода отдавала железом.

Спать улеглись кто где: хозяйка на своей лавке, Алёна свернулась калачиком на ларе, Иван принёс со двора охапку сена, свалил его в углу и растянулся во весь рост. Сим лёг под столом. Его очень беспокоил оставшийся кусок хлеба с салом. Беспокоил настолько, что Сим не мог уснуть.

***

Ба-бах! Ша-рах! Мя-а-а-ау-у-у! У-у-у! Эти звуки раздались как раз в тот момент, когда Алёна в своём волшебном сне крепко ухватилась за роскошную шевелюру врагини Лазори. Ох, и похавозит сейчас Алёнушка от души зловредную жрицу в грязи ближайшего свинарника.

– А-а, Сим, ёлкин пень тебе в зад! Такой сон убил, поганец.

Пока Алёна высекала огонь, чтобы зажечь лучину, старушенция, кряхтя и охая, слезла со своего лежака и сцапала брыкающегося кота за шкирку. С трудом оторвав увесистую кошачью тушку от пола, хозяйка внимательно осмотрела морду и уши Сима.

– Ишь ты, почти не покоцанный, – удивлённо сказала она, похмыкала и добавила, – ты зачем, бродяга, у моего тихуна хлебушко слямзил?

Кот скосил свои синие глазищи на Ваню. Ваня усиленно делал вид, что знать не знает никакого кота. Сидел на охапке сена и внимательно разглядывал закопчённый потолок огородной избушки. Сим вжал голову в плечи и приготовился к взбучке. За воровство в Самуровом княжестве карали не так сурово, как в Симском царстве*, но наподдать могли от души.

– Бабушка, ты его не бей, он и так Самуром обиженный. Кинь его на двор, пусть на крылечке дрыхнет, - предложила Алёна.

На том и порешили. Сим дремал вполуха и вполглаза. И угораздило же его, сиротинушку, связаться с этим гадом. Тихун этот, или, как говорит Ваня, домовик, оказался шустрым малым. Но не шустрее Сима. Хлеб с салом кот всё ж таки слопал. Однако, это слабое утешение никак не компенсировало тех неудобств, что он сейчас испытывал. Лежать было жёстко, комары так и норовили пристроиться на носу и в ушах, да ещё обильная роса выпала. Роскошная Симова шуба тут же промокла. Кот грустно и лениво вылизывался, размышляя о несправедливом положении вещей. Вдруг чуткий кошачий слух уловил движение за спиной. Ага, его противник решил взять реванш. Когти из мягких подушечек выдвинулись сами собой.

Удивительно, но через какое-то время Алёнушка вернулась в свой сон и наконец-то запустила грязные мозолистые руки в космы ведьмы Лазори.

– Мя-а-а-у-у-у, у-у-у-у, мыр-р-р-у-у-у!

– Ну всё, блохастый, настал твой последний миг. Ваня, вставай, пошли Сима убивать.

Алёна с Ваней стояли в дверном проёме и удивлённо взирали на представшую перед ними картину. В маленьком дворике, щедро залитом лунным светом, разлёгся пёстрый мохнатый ком приличных размеров. Приглядевшись, можно было различить торчащие из кома восемь лап, четыре уха, два хвоста и одно глиняное горлышко.

– О-хо-хонюшки, – во всю мочь заголосила бабка, – это что ж на белом свете творится! Мой тихун за место того, чтобы хозяйское добро охранять, из дома тащит! Этого ворюгу моей бражкой поит. Я сама её, драгоценную, не пила, для старосты берегла, чем теперь от вражины откупаться буду-у-у!

– Алён, они чё, пьяные, что ли? – Ваня был ошарашен не меньше хозяйки.

– А то ты не слышишь. Как нормально разговаривать, так он немой, а как пьянские песни петь, так нате вам, пожалуйста.

В проникновенной песне двух хвостатых собутыльников отчего-то мерещилось бессменное «шумел камыш, деревья гнулись, и ночка тёмная была».

Ранним утром к воротам Праста подходили трое: девушка лет девятнадцати-двадцати, паренёк-подросток и хмурый крупный кот, плетущийся позади людей расхлябанной похмельной походкой.

– Вань, а ты знаешь, сколько вредных сивушных масел содержится в самогонке?

– Чем это они такие вредные? – зевая, поинтересовался парень.

– Как это чем?! – притворно удивилась Алёна, – они очень плохо влияют на потенцию!

Сзади послышались приглушённые кошачьи рыдания.

– Правда что ли? – испуганным шёпотом спросил Ваня.

Алёна хотела ответить очередной едкой шуточкой, но передумала. В открытых воротах Праста что-то происходило. Ага, конный отряд из трёх десятков хорошо вооружённых воинов выезжал из городка, держа путь в ту сторону, откуда пришли брат с сестрой.

– К обозу намылились, у-у, мародёры, – девушка презрительно сплюнула себе под ноги.

– Начинается! Мало тебе за твой язык в Лимпе бед было?

– Ладно-ладно, молчу. Да и нет там уже ничего ценного, всё туточки, – хитро прищурившись, Алёна довольно похлопала по Ваниному мешку.

– З-з-зачем т-т-ты… Нам с травой никак нельзя, знаешь ведь, что за хранение Тайных сборов без Княжеских грамот сразу того, – Ваня сглотнул и провёл ребром ладони по горлу.

– Заткнись. Нам без травы ни туды, ни сюды. У тебя монеты есть?

– Откуда?

– Сим, у тебя деньги есть?

– …

– Видишь, у нашего пьянчуги тоже лапки пустеньки. А без монет нам никто ничего не даст. Не даст нам мясца и рыбки, не даст нам краюшечку мягкого хлебушка да плошку густой сметанки, не даст нам новеньких сапожек для чьих-то копы…

– Не продолжай, я понял. Скажи хотя бы, много ты взяла?

– Это неправильный вопрос. Правильный вопрос: какую траву я взяла.

– Ну, и какую траву ты взяла?

– Самую редкую, а значит, самую нужную, а значит, самую дорогую.

– Нас повесят! – констатировал Ваня. – Только сперва утопят, как колдунов.

– Дурак, в этих местах колдунов не топят.

– Спасибо, что успокоила.

– Не за что. Их тут сжигают. Живьём, разумеется. Но перед этим пытают, а с колдовских котов шкуру сдирают. Тоже живьём. А если кот ещё и запойный, то…

– Мя-а-ау-у-р-р!

– Ах, ты царапаться, ах, ты кусаться!

– Началось! – Ваня уселся на придорожном камне, подпёр щёки руками и приготовился к привычному уже зрелищу.

Зарок на охоту не ходить

Пошли в тот раз на уток. В прошлую осень на Лебяжье озеро лишь ленивый не ходил охотиться. Уток там была тьма тьмущая. Перед дальним перелётом тысячи птиц нагуливали жирок и собирались в стаи. Одна стая улетала, на её место прилетало вдвое больше. Водная гладь большого озера сплошь была усеяна пернатыми пришельцами. Вся деревня от рассвета до полудня пропадала на берегах Камышового. Мужики били уток десятками. По всей деревне стоял ароматный дух жареной, копчёной и печёной дичи. Алёна в эти дни была у дальних родственников за сорок битов ходьбы, – лечила от лихоманной болотицы* трёхлетних девчонок-близняшек, и о нашествии уток не знала. Когда же вернулась домой, буквально с порога сорвалась на охоту. Закинула за плечо старый отцовский лук, сунула за голенище верный нож, проверила на балансировку все стрелы из колчана, две отложила – перья моль потрепала, и баланс стал никудышным, а с десяток ничего, ещё годились. И вылезла через заднее чердачное окошко на крышу. С крыши ловко, как кошка, прыгнула в лопухи палисадника, спружинила на полусогнутых, сделала перекат и дала маху через плетень.

– Ишь ты, словно тать в нощи, – зачуралась соседская бабка, копавшая репу, – всё у этой бесовки не как у людей. Скачет по полям, лесам да болотам, ровно и не девка вовсе, а парень. Голову платом не покрывает, штаны носит. Срам да и только. А уж тоща, жуть. Одни глазищи на мордахе. Так и горят синевой каменной*, зыркнет, как ножичком чиркнет.

Эх, бабуля-бабуля, знала бы ты, сердешная, чего ради Алёна с чердака сигает. На утиную охоту положено с верным псом ходить, который за добычей в огонь, в воду и в лисьи норы. Пёс Купа же был так дряхл, что упади на него спящего куча подстреленных уток, он и то их не приметил бы. Но какими-то остатками своего прошлого гениального чутья Купа чуял, когда его обожаемая хозяйка собирается на охоту. Стоило Алёне появиться во дворе с охотничьей амуницией, как он выползал из своей будки, ложился перед ней на спину, подставлял для ласки седое облезлое пузо и заискивающе поскуливал. Ясное дело, что брать на охоту Купу было никак нельзя, а Алёне так хотелось пирогов с утятиной, что она и пробиралась сейчас задворками к заветной тропе. Кралась она вдоль чужих огородов, оборачиваясь на родной дом, и думала, сможет ли обойтись без собаки:

– Подбить – подобью, а ежели они окажутся на глубокой воде, то утопнут. Ладно, с Самуровой помощью побью таких, что на мелководье пасутся.

Размышления её прервали странные звуки, доносящиеся со стороны капустных грядок. Это был Сим собственной персоной. Перед ним лежала разделанная кроличья тушка, аккуратно объеденная изнутри. Ах, эта нежная кроличья печёнка! Сим честно собирался отнести тушку Ивану, но сперва надо было освежевать добычу. Волшебную трапезу кота прервал знакомый насмешливый голос:

– А я то уж было подумала, что ты у нас на капусту да репу перешёл.

Сим отложил кролика, присел на задние лапы и принял боевую стойку.

– Расслабься, котяра. Мне твоя добыча ни к чему, за своей иду. Смотри-ка, грамотно разделал. Шкурку не подрал. Будто ножичком поработал. Неужто коготками?

Сим молча выжидал, готовясь к неприятностям. Алёна кликнула проходившего мимо соседского мальчишку, сунула ему в руки добычу, наказав отнести Ивану, и сказала:

– Слушай, Симыч, айда со мной на охоту. Вдвое больше уток добудем. Из тощих пироги напечём, а пожирнее, навроде тебя, завялим к зиме. Все потрошка тебе. Идёт?

Сим подумал чуток и согласно кивнул головой. Восемь подстреленных уток плавали на середине озера, каждая с Алёниной стрелой в зобу. Там было жуть как глубоко, а плавать сестрица не умела. Она стояла над мокрым котом и посулами и угрозами заставляла его сплавать за добычей. Сим бы и поплыл, но он уже пытался это сделать. Едва кот ринулся за ближайшей уткой, как на него с диким негодующим кряканьем накинулось с десяток возмущенных птиц, прятавшихся в камышах. Разъярённые утки клевали и щипали бедолагу во все доступные места: нос, уши, глаза и макушку. Больше всего зловредные птицы, как по мишени, били по рыжеватой отметине между ушами.

Дома девушка делилась с братом впечатлениями от несостоявшейся охоты:

– Я же раньше с Купой ходила. Он плывёт да знай себе тявкает по сторонам, его утки и не трогают – боятся. А этот всё молчком бултыхался, вот его и долбанули несколько раз. – Тут она покосилась в сторону лежащего на печке Сима с перевязанной тряпками головой и уточнила. – Раз сто с гаком. Так ведь нет, чтобы тявкнуть пару раз для острастки. Сам же виноват, что теперь с шишками на рыжей макушке.

Сим страдал молча, но Иванушка не выдержал и ляпнул:

– Ладно, Симушка, тявкать ты не захотел, но мог хоть покрякать. Глядишь, утки за своего бы тебя приняли.

А так что ж получилось: утопли утки, а с ними и Алёнины стрелы. Сим больше с сестрицей на охоту не ходил, да она его и не звала.

Глава 2

Глава 2

Ремесло и искусство

Праст – городишко не большой, не шибко шумный. Ремёсел в Прасте много: гончары, стеклодувы, кузнецы, бондари, ткачи. Но паче прочих ремесленных людишек в Самуровом княжестве уважали прастовских кожемяк да скорняжек. Эх, и выделывали кожу крепкие мужички-скорнячки. Не кожа получалась, а чистый бархат. И цвета умели подбирать такие, что модницы и модники всей Гантеи* выкладывали немало монет за меры прастовской кожи и замши. Путь троицы так и так пролегал через Праст, но Иван подозревал, что его старшая сестра неспроста решила позамешкаться в ремесленном городишке – уж больно поистёрлись её верные сапоги. Вот только не было у них денег ни на сапоги, ни на лапотки, ни на кусок хлебушка. Есть хотелось так, что в трёх животах будто кикимора на сносях бурчала. Сестра, братец и кот стояли на пороге постоялого двора и вдыхали дурманящие аппетитные запахи, доносящиеся с кухни. Иван тяжко вздохнул, и, словно в ответ на его страдания, в животе Сима зашкворчало так сильно, что приблудная шелудивая шавка, что жалась у двери, заверещала в диком испуге и спряталась под телегу заезжих купцов.

– Чего это она? Мы ж собак не едим, – удивлённо пробормотала Алёна. На что Ваня тут же язвительно добавил:

– А ты залезь под телегу и приложись к её уху своим брюхом. Я такой вой оттуда слышу, будто бы у тебя там не одна собака, а цельная стая.

Алёна приготовилась дать братцу подзатыльник, но тут между ними внезапно встрял Сим. Вообще-то кот крайне редко позволял себе такие вольности, как выступать примиряющей стороной между Алёной и Иваном. Напротив, он очень даже любил такие моменты, когда родные ссорились, а тем более дрались. Это ж какая возможность под шумок добавить пару-тройку царапин на Алёнину физиономию. Ну-у, конечно иногда чисто случайно и безо всякого злого умысла Сим, промахнувшись, в запале драки мог и Ивану по носу заехать. Но сейчас драться было нельзя. Во-первых, на голодный желудок безобразничать неинтересно, а, во-вторых, кругом люди. Не у всех же нервы настолько крепкие, чтобы выдержать вид изодранных вкривь и вкось детей. Вона баба с вёдрами от колодца идёт. Попробуй-ка при ней драку затей. Она разбирать не будет, кто прав, кто виноват. Так коромыслом по загривкам настучит, что голубые птички потом вокруг глаз седмицу мелькать будут. И, в-третьих, Сим учуял что-то важное.

– Так! Ага! В том доме, ты уверен? – Ваня внимательно смотрел, как Сим исподтишка выделывает свои загадочные пассы. – Алён, слышь, чё он говорит-то. Вон в той стороне кто-то шибко больной есть. Нам бы посмо…

– Тихо! – Алёна прикрыла рот Ивана своей грязной ладошкой. И притянула брата к телеге. Все трое шмыгнули туда же, куда только что залезла собачонка. По узкой дощатой мостовой неспешно двигались две высоченные тощие фигуры в серых балахонах, подпоясанных пеньковой бечевой. Глубокие капюшоны полностью скрывали лица этих двоих. Кисти рук были запрятаны в рукава. На груди у каждого на грубой железной цепочке висел одинаковой амулет, – круг, величиной с золотую монету. Внутри круга был треугольник, нацеленный вершиной вниз. А внутри треугольника матово поблёскивал жёлтый камень с вертикальным змеиным зрачком. Роста эти двое были абсолютно одинакового, и поэтому амулеты, мерно покачивающиеся в такт их шагам, казались жутким живыми глазами огромной змеи. Немногие прохожие, завидев их, тут же спешили либо свернуть на другую улицу, либо заскакивали в распахнутые двери постоялых дворов и мастерских. Мостовая опустела вмиг. Даже шустрые вездесущие воробьи куда-то запропастились. Лишь одинокая пегая курочка, невесть откуда взявшаяся на пути серых ряс, беззаботно выклёвывала из щелей скудную еду.

Когда серая пара скрылась за поворотом, люди не сразу стали выглядывать из своих укрытий. Пепельников* княжьи подданные боялись не меньше, чем колдунов и ведьм. Или больше.

– Уф, пронесло! – облегчённо вымолвил Иван.

– С-с-серые мрази, ху-ж-же крыс-с-с! Н-Н-НЕНАВИЖУ! – Алёну трясло от злости. Даже губы подрагивали от ненависти к двум случайным прохожим в серых рясах.

– О-хо-хо, сестрица, нас же могут услышать, – запричитал Иванушка. – Когда же ты наконец-то поумнеешь?

– НИ-КО-ГДА! – просигналил Сим Ивану.

– Я вот тебе сейчас покажу «никогда», – показала она кулак спрятавшемуся за спину Ивана коту. Однако чувство голода пересилило желание мести, и девушка решительным шагом направилась в сторону, указанную котом.

***

Алёна зашла в незапертую избу, из сеней прошла в горницу. Оглянулась. В доме чувствовался достаток. На тёмных бревенчатых стенах висели богатые медвежьи и волчьи шкуры. Клыкастые морды и когтистые лапы убиенных лесных жителей сурово раскинулись во все стороны света. На притолке над входной дверью уютно уселось белое чучело птицы-филина. В Алёниных родных местах филины и совы всегда считались священными птицами, а уж белые и подавно. Но больно далеко они сейчас находились от дома, чтобы можно было судить о хозяевах по своим обычаям. В другой раз девушка постаралась бы и через порог не переступать там, где человек так безжалостно выставлял на обозрение чёрные творения рук своих. Ладно бы волки и медведи (отец Алёны и Ивана сам был знатным охотником и не раз в одиночку выходил на хозяина леса), но так ведь то – медведь. Мудрая сова или священный филин – безобидные создания. Они не чета грозному властелину Самуровых лесов, опаснее которого разве что только рысичи* будут.

Иван и Алёна до хрипоты могли спорить о существовании Рысьего племени. Иван утверждал, что нет на земле того, кого никто никогда не видел. Алёна же пыталась переубедить его в обратном. Мол, вон Сим про страшных пустынных змеюк рассказывает, а видеть-то их тоже никто не видел. По крайней мере, из ныне живущих. На что Иван резонно замечал, что от пустынных змееголовов хотя бы кости остались. Алёна же не сдавалась и не менее авторитетно отвечала: «Кости у смертных тварей бывают, а рысичи бессмертны!». Сим в этих спорах не участвовал, но слушать Алёнины байки про Рысье племя любил.

Размышления Алёны были прерваны тонким протяжным стоном. Девушка вздрогнула, скинула заплечный мешок у печи и прошла в левый закут, отгороженный от горницы нарядной домотканиной с вышитыми весёлыми петухами по низу.

Картина, представшая перед её взором, была ужасающа. На низком топчанчике, устеленным роскошным куньим укрывалом, лежал бесформенный куль, замотанный в многочисленные тряпки. И по всему видать, куль этот умирал. Около несчастного дитяти на коленях стояли двое: огромный мужичина с лихим рыжим чубом и крупными конопушками на видневшейся из свободного ворота рубахи крепкой шее и хрупкая тонкокостная женщина с красивым надломленным лицом и растрёпанной косой. Мать и отец не видели незваную гостью. Их взоры были прикованы к лицу самого дорогого для них на всём белом свете существа. Существо слабо шевельнулось на своей жаркой постели и опять издало тонкий жалобный скулёж. Сердце Алёны не выдержало, и она громким приказным тоном велела:

– Шли бы вы оба отсюдова. Чуть мальца не сгубили, – и тише добавила, – ёлкин пень вам в зад.

Когда Алёна вошла в дом, Иван приказал Симу затихариться в овине, а сам отправился к колодцу. Напившись холоднющей водицы и наполнив на всякий случай фляги, мальчик присел передохнуть в тенёчке раскидистой черёмухи, росшей у колодца. За несколько минут сидения под сладко пахнущими ветками он уже знал всё что надо.

В доме Арефы-кожемяки третью седмицу жила беда. Оленёк – единственный сын Арефы и жены его Малены кончался в этот миг в страшных муках. Только эту новость и обсуждали сейчас кумушки у колодца:

– Эхма, бабоньки, – горестно вздыхала полногрудая бабища в ярко-красном охабне с воротом, отороченном белкой, изрядно потрёпанной молью.– И за что этакая напасть на Арефов род? Ведь Малена-то, посчитай, четверых деточек друг за дружкою схоронила. И до года не доживали, кровинушки.

В ответ на её причитания чернобровая молодица, увешанная мелкожемчужными бусами в несколько рядов, и в платке, повязанном широченными концами надо лбом, громким шёпотом сообщала товаркам:

– Уж больно светел у них мальчонка-то получился. Знамо дело, что такие детки надолго туточки не остаются. Самуру Вседержителю нужны шибче, чем родным отцу с матерью.

На эту народную мудрость ни у одной женщины не нашлось возражения. Все они лишь в такт дружно закивали головами.

Ваня возвращался к избе Арефы и на чём свет держится проклинал глупых баб. Если слушать эти бредни, то получается, будто для страдающего мальчишки белую лодью* надо стругать и тут же на погребальный костёр тащить. И про Вседержителя эти нарумяненные и насурмлённые гусыни ничего не понимают. Он не нуждается в таких, как Оленёк. Будто бы делать Самуру нечего, как всячески морить хороших мальчишек. У него есть дела и поважнее. Ивану про эти дела кое-что было известно. По крайней мере, про одно важное дело точно.

Дело Первое (первый сон Ивана)

Огромный белый зал освещался множеством светильников, развешанных на стенах. Было прохладно, чувствовался лёгкий сквозняк. В абсолютной тишине вдруг раздалось смачное раскатистое «а-а-апчхи!», и чей-то тихий голос пробормотал что-то похожее на «буттьтездрвы». Эхо, в испуге заметавшееся под высокими сводами, наконец-то успокоилось и снова задремало. Через несколько минут глаза Ивана привыкли к необычному освещению, и тут он заметил в самом конце зала некое шевеление. Ваня решил подойти поближе. Он несколько раз оглянулся на спасительный дверной проём, который маячил где-то вдалеке за его спиной. Прирождённая осторожность стучалась в каждую клеточку Ваниной трепещущей души и истошно вопила: «Драпай, парень, сматывайся, давай дёру, уноси ноги, навостри лыжи» и что-то там ещё. Но не менее прирождённое любопытство нашёптывало на левое ушко: «Подкрадись на цыпочках и подгляди одним глазком, чего это там творится и кто это там так здорово чихает». А ещё была фамильная гордость. Никогда Иван сын Ерёмы из рода Коростелева не испугается того, чего и девица не забоится. Здесь надо дать некоторое пояснение, что под «девицей» Иван подразумевал Алёну, тем самым совершая некоторую тактическую оплошность. Тем не менее, мальчик нашёл в себе силы после недолгих раздумий двинуться в ту сторону, которая его так заинтересовала. Осторожно приблизившись, он присел на корточки в одну из стенных ниш и начал наблюдать за хозяевами странного зала. За большим столом сидели двое. Учитель и Ученик. Почему это именно так, Иван не знал. Он лишь принял их за того, кто учит, и того, кто учится. Двое сидели молча, склонившись над массивным раскрытым фолиантом. Мальчик до этого момента никогда не видел книг. Но тут он был уверен, что перед ним именно книга. В княжестве все записи велись на пергаментных свитках или деревянных дощечках, натёртых воском. Иван разумел буквицу и численницу, но писать и считать на навощённой доске при помощи заострённой палочки ему приходилось нечасто. А про то, что на свете существуют книги, Иван знал лишь из рассказов своего учителя. Старый Дрок так и не доучил своего единственного ученика. Несчастный был обвинён в Тайных сборах, попал к пепельникам и сгинул бесследно. Было это четыре лета назад, и уже тогда в Иване напрочь засела неодолимая тяга к учению. Он хотел знать всё. Как устроен мир, чем питается засадник болотный*, почему Алёна не смогла вылечить маму, когда отец наконец-то вернётся из своих бесконечных торговых походов. Мальчик стремился к заветным знаниям, как головастик, у которого вчера прорезались лапки, стремится в водоём поглубже, как бабочка, перелетающая с цветка на цветок в поиске нектара стремится найти такой бутон, который даст ей вкуснейший напиток на всём белом свете. Когда Иван так стремился к знаниям, он забыл об одном: бабочка, летящая на пламя, обжигает свои прекрасные крылышки и падает с небес на землю. Для него тот роковой случай на Киким-болоте как раз и стал таким… пламенным.

Иван сидел в неудобной позе, ноги его затекли, спина от холодного мрамора окоченела, но он и не думал хоть как-то улучшить своё положение. Он совершенно перестал бояться этих двоих, и понял, что они его не видят, или не хотят видеть. Просто он слушал их голоса, впитывал в себя новизну ощущений, вбирал всё услышанное и увиденное до последней капли. На каком языке общались Учитель и Ученик, Иван не знал, да ему и неважно это было. Самым важным, самым главным было то, что Иван получал Знание. Теперь он знал, что этот простуженный, хлюпающий носом старик в просторных белых одеждах и мерлушковых онучах на босу ногу пишет Книгу. А его хмурый, темнокожий, в чёрном плотном одеянии Ученик помогает ему писать. Хотя слово «писать» тут звучит как-то неверно. Правильно будет сказать, что они плетут Книгу. Каждая страничка тут соткана, сплетена, собрана, сделана из великого множества волосков. Один волосок – одна Жизнь, одна Судьба, одна Доля или Бездолье. Вот так вот. Иван не знал, сколько времени он просидел, но вдруг что-то случилось. Белый старик взял из протянутых ладоней своего тёмного ученика несколько волосков и принялся их рассматривать. Это было три волоса. Длинный русый, похоже, из девичьей косы, потемнее с рыжинкой, завивающийся непослушным колечком, в точности такой, как у самого Ивана, и опаловый жёсткий звериный, будто выпавший с чьего-то пушистого брюха. Иван потянулся вперёд повнимательнее посмотреть, что же будет делать старик. Потянулся и… проснулся. Теперь он точно знал, что у Самура Вседержителя есть одно очень важное Дело – он пишет Книгу. Вернее, плетёт, или вяжет, ну, в общем, что-то в этом роде.

***

Арефа с Маленой сразу поняли, кто перед ними. В редкие моменты обострения ощущения жизни и смерти к человеку приходит знание. Когда человек одержим одной мыслью, он каким-то своим тайным звериным чутьём обоняет приближение перелома и отключает такие ненужные чувства, как страх, любопытство, ненависть, радость или любовь. Человек перестаёт быть человеком. Он становится чем-то другим. Арефа и Малена сговорились между собой взойти на погребальный костёр сына вместе, держась за руки. Их сын умирал, и вместе с ним умирали они. Алёна пришла в этот дом спасти не одну жизнь, а три. Она знала о сговоре между мужем и женой. Её это и злило, и восхищало. Девушка в жизни пережила много бед и потерь, но никогда до сегодняшнего дня не задумывалась над возможностью уйти из жизни добровольно. Бесстрашный боец и изрядная баламутка, Алёна без малейшего сомнения встала бы на защиту своих близких – Ивана и кота. Да-да, за кота она любому бы кадык вырвала голыми руками. Кот был ей дорог. И с каждым днём его дороговизна лишь возрастала. А если кому-то в этом мире и суждено было разделаться с Симом, так это могла быть только сама Алёна. Но чтобы вот так запросто решить уйти к Самуру. Не ждать, когда Он призовёт, а самому, без Его помощи. Это было какое-то новое ощущение, необычное, пугающее и … будоражащее. Будто ей предстояло нырнуть в прорубь. Мысли мелькали в её голове с бешеной скоростью. Но Алёна не дала себе поблажки. Она встала перед этими людьми и начала поочерёдно тыкать в них своим грязным указательным пальцем, приговаривая:

– Ты пойдёшь по соседкам и соберёшь двенадцать ведёр парного молока да кликнешь своих товарок в помощь натаскать двенадцать ведёр колодезной воды, – тут Алёнин палец с хозяйки был переведён на хозяина. – Ты принесёшь из красильни три чана, разожжёшь во дворе костёр и в одном чане вскипятишь воду. Тоже ровно двенадцать ведёр, да чтобы кипела-бурлила. И в дом до закатных битов ни одна тля проникнуть не должна…

Сказала, сверкнула синими глазищами, развернула хозяев к двери и дала им в спины хорошего тычка.

Очень быстро все приказания девушки были исполнены. Посреди горницы стояли три чана: с парным молоком, с крутым кипятком и с колодезной водой, от которой, как от горячей шёл пар. Ещё Алёна, перед тем как припереть дверь, велела Малене принести четыре курячьих яйца. Когда всё было готово, она оглядела избу, подошла к двери и, привстав на цыпочки, легко сняла чучело филина. Отдала птицу мявшемуся у порога обескураженному Арефе и сказала:

– Знаешь, кожемяка, я твоего мальца сейчас из нави тащить буду. Вытащу али нет – как Самуру будет угодно. А ты мне должён одно пообещать…

– Ох, ведуньюшка, так ведь я ж…

– Не перебивай, – от строго взгляда девушки рот кожемяки захлопнулся сам собой, – пообещай мне это… эту… вот его, – она указала на филина, – мне отдать. Обещаешь?

Арефа не нашёл слов. Лишь молча кивнул.

Для ведовства всё было готово. Не готова лишь пока была сама ведунья. Алёна постояла в нерешительности мгновенье, затем что-то неслышно прошептала и в один миг скинула всю свою одежду. Туго заплетенную длиннющую косу обычная девушка расплетала бы ой как долго, Алёне же достаточно было провести ладонями по всей длине косы, как та тут же распелась сама собой. Волна русых волос хлынула по обнажённой девичьей спине и, прикрывая молочной белизны ягодицы и бёдра, успокоилась под коленками. На дворе только что был светлый весенний денёк, как вдруг слюдяные оконца избы затянуло чёрной пеленой и в горнице стало темно как в погребе. Даже запах в доме изменился. Силы нави не привыкли уступать, пусть даже и могучей ведунье. Сейчас Алёну пока только предупреждали, чтобы она одумалась и не вступала в неравную борьбу. Однако плохо же знали на том свете характер Алёны, дочери Елани из рода Свиристелева.

Пока велись спешные приготовления во дворе Арефы и Малены, Иванушка узнал ещё кое-что. Соседский мальчишка, живущий через улицу, приятель умирающего мальца, рассказал Ивану, что болезнь на Арефова сына наслал чёрный чародей. Иван сперва засомневался, но мальчишка показал ему неоспоримое доказательство своей правоты. Страшным шепелявым шепотом Серок, этот девятилетний любитель тайн, на ухо поведал Ивану историю о Проклятом колдуне и Несчастном сыне кожемяки.

История о Проклятом колдуне и Несчастном сыне кожемяки, рассказанная Иванушке Серком под большим секретом (при этом мальчишка так старался, что заплевал Ивану правое ухо, полшеи и ворот рубахи)

Почти четыре седмицы назад в Прасте случился небольшой переполох. Через Южные ворота в город въехал необычного вида странник. Верхом он был на маленькой дикарской мохноногой лошадке, неказистой, но выносливой и непривередливой. Несмотря на установившуюся тёплую погоду, странник с головы до ног был укутан в толстый шерстяной плащ. На голове у него было нелепое сооружение, напоминающее бабий кокошник вперемешку с воинским шлемом. При ближайшем рассмотрении это оказалось шапкой из войлока, видимо, когда-то бывшего белым, а теперь из-за дождей и дорожной пыли ставшего коричнево-серым. Обут чужеземец тоже был невесть как: на босу ногу чудные башмаки с каблуками. Пятки в них оставались открытыми, а носы, напротив, были закрыты, сильно удлинены и загнуты вверх. И ведь не лошадь и одежда были самыми примечательными в облике чужака, а его кожа. Она была черна, как печная сажа. Сказать, что приезжий был молод или стар, Серок не мог, потому что из-за необычного цвета лицо чужака не поддавалось никакой классификации. Стражники, исправно нёсшие в тот момент дозор на Южных воротах, мягко говоря, обалдели. Но, несмотря на то, что удивлению их не было границ, мозгов-то у мужиков хватило, чтобы отправить посыльного за пепельниками. Те прибыли так быстро, как только позволяла их чинная неторопливая походка. Один из двоих прибывших разговаривал с чужаком на незнакомом языке, причём не на том, на котором говорил сам странник. Сначала пепельник, как и полагается, заговорил с ним на самурейском, потом на гандейском, потом на сахамарском, и лишь в последнюю очередь на том, который знал сам чужестранец. Сметливый стражник подметил, что чужак с трудом подбирает нужные слова, да и пепельнику разговор давался нелегко. Странное дело, но чужак каким-то чудом смог уговорить подозрительных пепельников пропустить его в Праст. Может быть, его выручила светившаяся в глазах рабская покорность и полная отрешённость от происходившего, так не свойственная местным жителям. Может быть, помогло то, что при нём не оказалось и щепотки целебень-травы. Может быть, на пепельников каким-то образом подействовал вид охранной подорожной с княжеской печатью. Кто знает? Одно стражникам было известно наверняка: чернокожий пришелец не заплатил Серым братьям ни монеты. И не потому, что у него не было денег, напротив, в увесистом поясном кошеле после уплаты въездной пошлины ещё прилично серебра оставалось. А потому, что пепельники никогда ни у кого ничего не брали. И рук их, постоянно глубоко засунутых в широкие рукава ряс, тоже никто и никогда, кроме самих пепельников, не видал. Не о пепельниках, однако, сейчас идёт речь, а о чёрном колдуне. В Прасте чужеземец провёл одну и половину седмицы, и всё это время он просидел на самой высокой смотровой башне. Не слезал оттуда ни за едой, ни за питьём, ни за какой другой нуждой. Раскорячил на смотровой площадке какие-то чудные палки и не отходил от них ни днём, ни ночью. По светлому времени смотрел на солнце, по тёмному – на луну и звёзды. Иногда отваливался от своих палок и чего-то карябал в пергаментных свитках. Когда чужеземец слез с площадки, ему, ослабевшему от голода и бессонницы, пришлось держаться на опору башни. Но на измождённом и уже даже не чёрном, а сером от лишений лице блуждала беззаботная белозубая улыбка. Что бы он там ни рассматривал на небе, он увидел то, что хотел. Вокруг чужака собралась толпа галдящих ребятишек, среди которых были и Оленёк с Серком. Счастливый чужеземец поманил к себе ребятишек и самых смелых, не побоявшихся подойти к страшному незнакомцу, ждало чудо. На чёрной ладони пришельца лежали яркие разноцветные камушки. Один камушек незнакомец положил себе в рот и удовлетворённо захрустел, показывая, что камушек очень вкусный. Ребятня моментально разобрала заморское угощение. Детишки начали пробовать дивные камушки и поняли, что ничего вкуснее за свою недолгую жизнь они ещё не пробовали. Ели угощение все, кто в тот момент находился на площади, а занедужил один Оленёк. На следующий день мальчик не смог подняться, весь горел и метался по постели. Через пару дней всё его тело покрылось гноящимися ранами. Он то и дело впадал в забытьё, а в те редкие моменты, когда приходил в себя, так кричал от жгучей боли, что соседи в ужасе закрывали ставни на окнах и затыкали печные отверстия. Но крики умирающего ребёнка всё равно были слышны далеко в округе. В последние три дня силы покинули его полностью. Громкие крики перешли в еле слышные стоны. В тот день, когда небывалый недуг пришёл в дом Арефы и Малены, туда же наведались и пепельники. Внимательно осмотрели больного ребёнка, не боясь заразиться, и сказали: «Готовьте ему лодью». Городской голова сперва было навострился послать людей вдогонку чёрному звездочёту, но остальные детишки были здоровы, и власть суетиться перестала. А зря…

***

Крепкий дубовый стол – украшение горницы. Столешница, выскобленная добела, – длань божья. Сюда-то Алёна и выгрузила свои заветные мешочки. Из первого – самого увесистого отсыпала на ладонь полпригоршни травы, из второго, поменьше, досыпала на ладонь три щепотки и, наконец, из самого маленького и самого ценного, кучечку величиной со свой мизинчиковый ноготок. Плавно, осторожно, боясь чихнуть или кашлянуть, Алёнушка засеменила к чану с кипятком и сыпанула в него треть смеси со своей ладони, потом треть ушла в колодезную воду, а вот у чана с молоком девушка задержалась подольше. Тщательно стряхнула с левой ладони в молоко остатки целебень-травы, развернула обе ладони в сторону стола, где аккуратной стопкой лежала её одёжка и стояли полуразваленные сапожки. Из левого сапога вдруг не спеша выполз нож, развернулся рукоятью в сторону развернутых ладоней, сбалансировал в воздухе и плавно подплыл к хозяйке. Алёна привычно ухватила левой рукой костяную рукоятку, занесла над своим правым предплечьем и полоснула по руке. Из глубоко пореза тут же обильно заструилась кровь. Двенадцать крупных тёмно-вишнёвых капель упали в чан с молоком. Лишь последняя капля коснулась молочной поверхности, как мир перевернулся с ног на голову. В доме завыло, завизжало и зарычало страшными навьими голосами. Белая поверхность закипела иссиня-чёрной зловонной жижей. Из неё полезли лапы и морды невиданных чудовищ. Весь этот рычащий и визжащий комок чешуйчатой, мохнатой и бескостной плоти рвался к ведунье с единственной целью – утащить к себе, в свой потусторонний навий мир. Чтобы рвать, кромсать, уничтожая всю, до последнего кусочка. Чтобы забрать себе её светлую душу. Девушка сначала в испуге отшатнулась от страшного видения, но тут с топчана раздался еле слышный в страшном рёве жалобный стон, и она очнулась. Медлить было нельзя. Оленёк испускал дух. Алёнушка решительно развернулась лицом к рвущимся в её сторону исчадиям и вскинула руки к небу. Она зашлась в глубоком надсадном крике, идущим не из горла, а из самого нутра. И словно в ответ на её вызов твари полезли из чана. Вот уже несколько капель упало на пол избы, и на месте их падения образовались чёрные дымящиеся дыры – толстенные кедровые доски прошило насквозь, как вышивальщица, не задумываясь, протыкает иглой полотно. Этого Алёна стерпеть уже не могла. Она вытянула руки в сторону чана с тварями. Лицо девушки исказилось в оскаленной гримасе, каждый волос на её голове стал жить своей собственной жизнью. Они объединялись в тонкие пряди, на конце которых вырастали шипящие змеиные головки, змейки обвивались вокруг навьих прислужников и сдавливали их убийственными удавками. Женский волос очень прочен, а уж укреплённый наговором и отваром из целебень-травы, становится непобедимым оружием. Когда последняя придушенная тварь убралась на свою тёмную сторону, молоко вновь приобрело обычный белый цвет. Алёна встряхнула головой – волосы приняли свой всегдашний вид; подошла к топчану и стала разворачивать замотанного в тряпицы мальчишку. На его теле не было живого места от язв и гноящихся ран. Совершенно непонятно было, за что в этом истерзанным хворобой теле цеплялась жизнь. Когда последняя обвязка, пропитанная облепиховым маслом, топлёным гусиным жиром и ещё какой-то гадостью, была снята с тела мальчика, Алёна взяла мальчика на руки и пробормотала:

– Хворый-хворый, а весу в нём, поди, сто баров.

На самом деле Оленёк шибко исхудал за время болезни, и рёбра его так и выпирали из-под изъязвленной кожи. Но борьба с навью измотала девушку так, что ей сейчас и Сим показался бы размером со слона. Очень боясь упасть, она добрела со своей драгоценной ношей до молочного чана и опустила туда мальчика. Она полностью погрузила его в молоко, оставив на поверхности лишь светловолосую голову. Странные чувства возникли в её душе, когда вдруг ей подумалось, что лица и шеи мальчика болезнь не коснулась. Глаза у него были полуоткрыты, но ничего не видели – он был в забытьи. И Алёна видела, что сын кожемяки невероятно красив. Красив не так, как бывают красивы сытые, здоровые и обихоженные дети богатых родителей, и не так, как бывают красивы босоногие, загорелые и свободные детишки землепашцев и работных людей. Он был красив внутри. Он был красив так же, как был красив её Ванюша до того проклятого дня. Эх-ма, не время сейчас в горькие воспоминание уходить. Надо чужого мальца до конца спасать. Половина дела ею уже была сделана. Алёна пошептала над молоком, оно взволновалось, но почти тут же успокоилось. На лицо мальчика вернулся лёгкий румянец, цвет губ из сине-жёлтых стал алым, а дыхание из частого и прерывистого превратилось в спокойное и ровное. Пришла пора переложить его в чан с горячей водой. Алёна голым локотком попробовала горячую воду и убедилась, что та остыла уже достаточно, чтобы не обжечься. Она перенесла мальчика в этот чан. Оленёк всё ещё был без сознания, но язв на его теле стало гораздо меньше, а раны затянулись плотной кожистой корочкой. Алёна пошла посолонь вокруг чана и стала читать один из тех наговоров, которым её обучила покойная тётка.

Двенадцать кругов с наговором явно помогли: Оленёк приподнял голову, удивлённо заозирался вокруг и… чихнул. Пришло время переносить его в последний чан. Хвала Вседержителю, что Алёне не пришлось тащить его на руках. В колодезную воду Оленёк залез сам. И оттуда уже вылез совершенно здоровым человеком.

***

Всё это время Сим просидел в овине. В ночь перед приходом троицы в Праст хозяйская корова отелилась. Большеголовый телёнок нетвёрдо стоял на ножках, то и дело припадая к материнскому вымени. Сообразительный кот долго внимательно присматривался к действиям телёнка и, наконец-то, решился. Если бы не дикий голод, от которого кружилась голова, Сим не рискнул бы подойти к корове. Дома Алёна и Иван корову не держали – молоко им доставалось путём натурального обмена с сердобольными соседями, поэтому Сим, три года проживший в деревне, имел весьма смутное представление о том, откуда берётся молоко. И вот случай помог. Телёнок в очередной раз отвалился от материнского вымени, и следом за ним бочком-бочком Сим подкрался к бурёнке. Привстав на задние лапы, мягкими передними кот обхватил сосок коровьего вымени и тихонечко потянул вниз. Молочко тонкой тёплой струйкой потекло на солому овина. Эх, драгоценная жидкость пропадала! Сим огляделся в тёмном овине. Темнота, как известно, – друг молодых котов. Кот узрел прислонённый в углу кусок старой полуистлевший рогожки и немедля подтащил его к корове. Теперь всё молочко попадало на рогожку. А уж слизывать его с плотной поверхности коту не составило никакого труда. К моменту полного выздоровления Арефова сыночка Сим был абсолютно счастлив.

Молока в кошачий желудок влилось на пару литров больше, чем помещалось туда любой другой жидкости, тёплый телёнок лежал около своей усталой мамаши, которая флегматично пережёвывала прелое сено, а усатый бродяга лежал тут же, привалившись сытым брюхом к пегому бочку телёнка. Любой нормальный кот в такой ситуации давно бы удрых, но только не Сим. В отличие от обычных домашних кошек симосиды спали не по 16-18 часов в сутки, а три-четыре. Да это и сном и назвать-то нельзя было, потому что один глаз у Сима во время дрёмы всегда был приоткрыт, то есть соблюдал бдительность. Тесная духовная связь с Иваном и, как это ни странно, с Алёной позволяла Симу всегда точно определять, что сейчас делают брат и сестра и в каком они настроении. Об Иванушке Сим не беспокоился. Отзывчивая соседская кумушка, та, что в жемчугах к колодцу ходила, приютила Арефу и Малену, а с ними и Ивана. Так что мальчик сейчас был сыт и спокойно подрёмывал, сидя на низенькой приседке у соседской печки. Сестрице же пока было не до отдыха. Она сидела на корточках в углу Арефовой избы и катала по полу куриное яйцо. Это было последнее. Три предыдущих яйца были уже накатаны и разбиты в старую плошку. Вместо яичных желтков в плошке плавало три чёрных дымящихся глаза – это болезнь вышла наружу. А вот последнее - четвёртое яйцо оказалось чистым.

– Уф, – Алёна устало отвалилась от угла и глянула в сторону спасённого мальчика.

Оленёк до сих пор не пришёл в себя. Из последнего чана он вылез самостоятельно и перебрался на лавку. Голый и мокрый Оленёк потерянно сидел на лавке, обсыхал и думал о том, что мёртвым быть не так уж и плохо. В своём доме его оставили, от ужасной боли и страшных язв избавили, правда, мама у него теперь другая. Неизвестно, добрая или не очень, но уж красивая – это точно. Следующие слова новой мамы слегка разочаровали мальчика:

– Чего расселся, конопатый! Живо оделся да за папашей своим бестолковым сбегал. Ага, ещё мамке там скажи, чтобы еды побольше сготовила. Жрать хочец-ца, мочи не-е-е-хр-р.

Не договорив, Алёна сползла по стенке избы и, свернувшись калачиком, сладко засопела.

***

До последнего закатного бита оставалось совсем ничего. На город медленно надвигалась сумеречная полутьма. Жители зажигали лучины. Мужчины отдыхали после тяжёлого рабочего дня, хозяйки собирали ужин. Этим вечером в каждом прастовском доме говорили лишь об одном, – о чудесном спасении сына Арефы-кожемяки.

В доме самого Арефы был праздник. Весь стол был уставлен мисками и кувшинами. В центре на самом большом деревянном блюде возлежал жареный гусь, начинённый яблоками и пшеном. На блюдах поменьше были разложены грибочки солёные, рыбка копчёная, мясцо подвяленное да мясцо усоленное, пирожки с начинками разнообразными, репа пареная и в меду варенная. В кувшинах были узвары. Иван как раз сейчас надулся своим любимым, клюквенным, и усердно грыз гусиное крылышко. Алёна в одной руке держала румяный пирожок, в другой - ложку с пареной репкой. Хозяева сидели напротив своих гостей и молчали. Малена, подперев щёки руками, любовалась на то, с каким аппетитом чужие дети уплетают её стряпню. Арефа же прикидывал, во что обойдётся ему спасение сына. И, видимо, думал так усердно, что мысли его из головы разве что через уши наружу не пёрли. Алёна исподлобья глянула на кожемяку и пробурчала сквозь зубы:

– Не боись, хозяин. Много с тебя не запрошу. Видишь, – она демонстративно выставила из-под стола ногу в потрёпанном сапоге, – сапожки зело поизносились. Вот новая пара с тебя и буде. И пару краюх хлебушка нам в дорогу снарядишь. На рассвете уходим.

– Ой-ёй, гости дорогие, – огорчённо всплеснула руками Малена, – остались бы погостевать у нас. Ишь, какие худые да оборванные. Я ужо вас подкормлю, одёжкой снаряжу. Что скажешь, хозяин?

Арефа поскрёб в затылке своей лопатообразной пятернёй и утвердительно кивнул.

– Нам нельзя надолго туточки оставаться, – отхлёбывая из глиняной кружки, простодушно сказал Иванушка. За это под столом получил тычок от Алёны, поперхнулся и закашлялся. Сестрица от всей души треснула пару раз братца кулаком по спине. От её не в меру участливого похлопывания из глаз паренька ручьём хлынули слёзы.

Сима в доме не было. Парное молоко в неограниченных количествах на организм кота оказало весьма странное влияние. Сим сидел в известной позе в раскидистых огородных лопухах и страдал. Ну почему, почему за своё недавнее счастье ему приходится так жестоко расплачиваться? И даже Ивана рядом с ним нет, чтобы хоть было кому поплакаться на нелёгкую кошачью долю.

Когда дверь избы приоткрылась и на пороге появился странный зверь, похожий на кота, хозяева не шутку всполошились. Алёна кивнула в сторону Сима и сказала:

– Это наш котейка. Видать в вашем огороде шпал, вон лопух-то к жадниче прилип, – тут она прожевала пирожок, сглотнула и добавила, – голодный небось.

Малена вскочила с лавки и засуетилась с мисками:

– Щас молочка ему парного налью…

От слов хозяйки кот согнулся пополам, тоненько завыл и опрометью кинулся вон из избы.

– Вань, чего это с ним? – сыто отвалившись от стола, спросила Алёна.

– Видать, птица эта ободранная его напугала.

Филин продолжал сидеть на старом месте, хитро щурил на Алёну свои круглые жёлтые глазищи и явно на что-то намекал.

Кикимора на сносях

Лето того года, когда отец Алёны и Ивана привёз диковинного кота из своего торгового похода, выдалось очень жарким. Свою родовую землю Ерёма Коростель как обычно сдал соседу под посадку репы, гороха и чего-то там ещё, а сам по ранней весне ушёл караванить на юркой остроносой лодье под косым правилом. Детям его на прожитьё должна была достаться десятая доля урожая. Да беда тогда всё Самурово княжество подстерегла: не случилось урожая в тот год. Засуха дотла спалила все посевы. И решились братец Иванушка и сестрица Алёнушка, которую из-за неурожая тётка из храма на время отправила домой, запасать на зиму всё, что могло быть съедобным и полусъедобным. В дне пути от их родной деревни раскинулось обширное болото. Если где и добывать еду, то на болоте. Крепко подумали братец и сестрица, прежде чем идти на Киким-болото, потому как в народе о нём ходила нехорошая молва. Болото началось с чахлых кривулишных берёзок, щедро обвешенных чагой. Алёна с Иваном аккуратно срезали самые маленькие чажки, ещё мягкие, пряно пахнущие, напитанные солнечным теплом и лесным духом. Высушенные и измельчённые они давали полезную заварку, которая в отличие от заварки из целебень-травы была беспошлинной, но не менее вкусной. Ещё она улучшала зрение, обостряла слух, а размешанная в равной доле с настоем корня болотника смоляного и соцветиями малой курницы была замечательным средством от кровотечения и бессонницы. Дети собирали чагу до тех пор, пока берёзовая рощица не закончилась. Большая часть дня была потрачена на блуждания в окрестностях болота, так что к самому болоту брат и сестра вышли слишком поздно. Им оставалось разбить лагерь, сварганить нехитрый ужин и устроить место ночёвки.

Обкопав место очага так, чтобы огонь не сносило в стороны и шальная искра не вырвалась из круга, Алёна начертила заострённой палочкой охранный квадрат, поставила в каждом углу по наговорённой веточке от старой домашней ольхи, росшей около их дома со дня рождения отца. Это была их родовая ольха. Деревья поменьше – это был дубок Ивана и Алёнина сосенка. Мамину ёлочку по обычаю Коростелей бережно выкопали со всеми корнями и перенесли на обрыв Хладени к тому месту, где была погребена лодья с прахом Елани. Алёна могла взять и свои, сосновые, веточки, но вспомнила тёткину учёбу, когда та чётко наставляла храмовых послушниц:

– Помните накрепко, девоньки, обереги надо ставить такие, чтобы духи места чуяли старшинство.

Потом Верховная жрица Лимпы долго и подробно объясняла своим ученицам, что духи леса и степи, воды и земли, огня и воздуха, гор и пещер бывают с мужским началом и женским. Про болота, как хозяйство Водяного царя, наставница объясняла, что обереги там надобны мужские. Алёна хорошо это запомнила и потому взяла веточки с отцовской ольхи. Кто в пору травеня рождён, тому ольха – покровительница, а Ерёма Коростель как раз посерёдке лета на Самуров свет появился. Правильность Алёниного решения подтвердилась почти сразу после закатных битов. К наговоренным линиям их маленького лагеря начали лезть смутные тени. Во тьме замерцали странные огни: не то рассыпанные там и сям гнилушки, не то глаза ночных хищников. Огни то приближались, то отдалялись, тоскливые, протяжные звуки, от которых душа в испуге должна была рваться наружу, слышались отовсюду. Это болотная нежить собиралась на званый ужин. Неупокоенные утопленники, затянутые в эти места коварными болотными мороками, вылезали после заката из своих сырых, тинистых могил и начинали бродить по окрестностям в поисках свежей плоти и горячей крови. Девочка боялась лишь одного: как бы они не разбудили умаявшегося за день братишку. Сама она за годы, проведенные в храме Верховной жрицы Лимпы, навидалась такого, что теперь не боялась ни живых, ни мёртвых. А мертвяки всё прибывали и прибывали. Их голокостные, крючковатые пальцы тянулись в сторону детей, зубы, выпирающие из черепов с пустыми глазницами, скрежетали в бессильной злобе, что не могут проникнуть за невидимую преграду. Алёна поняла, что спать в эту ночь ей не придётся и начала развлекаться. С той стороны за её преграду не мог попасть никто, но с их стороны запрета на выход не было. Алёна вытаскивала из костра прут покрепче с ярким огненным глазом на конце и тыкала в самую гущу оживших покойницких тел. И тогда на всё Киким-болото раздавался разъярённый вой – огонь животворящий никакая плоть не терпит, ни живая, ни мёртвая. Иногда для поддержания тонуса среди всё прибывающих и прибывающих вурдалаков девочка кидала в их толпу крупную горящую головню. И тогда вопли болотной нави становились вовсе нестерпимыми. Иванушка начинал вертеться на своём жёстком ложе, но Алёна лениво проводила над его головой правой рукой, шептала несколько слов, и брат снова засыпал сладким, крепким сном. Так до первых лучей солнца и дразнила полусонная девчонка толпу нежити, охочей до человеченки.

С первыми лучами солнца, когда навье племя поспешило убраться по своим зловонным норам, до задремавшей девочки донёсся непонятный звук. Больше всего этого было похоже на громкое куриное кудахтанье вперемешку с лягушачьим кваканьем. Известное ведь дело, что любопытство не только кошек губит. Вот и попёрлась сердешная на странные звуки. А когда вышла к небольшому полузатопленному овражку, увидела, что на мокрой кочке, облепленной сочным мохом, полулежала, полусидела красавица-кикимора. Её огромные зелёные глаза вылезали из орбит от предродовой натуги. Схватки были частыми. И, похоже, что боль роженица испытывала нестерпимую. Алёна сползла в овражек, перепачкавшись в глине и изрядно промочив одежду. Она безо всякой боязни подошла к кикиморице. В какой другой раз, может быть, и не сунулась бы – с чего бы это, спрашивается, людям с нечистью дружбу водить. Но сейчас не могла пройти мимо. Своим ясным ведовским чутьём девочка безошибочно угадала, что у молодой кикиморы это первые роды. Первые и, как водится, очень тяжёлые. Такие тяжёлые, что, если ей не помочь, она обязательно загнётся. И дитё кикиморочье тоже наверняка не выживет. Если вообще родится. Так могла бы рассуждать Алёна, если бы была постарше и помудрее. Однако она ни о чём подобном не думала. Лишь спешила помочь несчастной. Точно так же девочка сунулась бы в волчье логово спасать недужную волчицу, не думая, что зверюга запросто может и в горло своей спасительнице вцепиться. Спасённая Алёной болотная дева оказалась дочерью Водяного царя – здешнего правителя. И тот не поскупился на награду. Дал девочке склянку с живой водой. На обратном пути эта водица ей ох как пригодилась…

Глава 3

Глава 3

Куси, Куся!

Перед тем, как улечься спать, брат и сестра условились двинуться из Праста по зорьке. Потому и поднялась Алёнушка спозаранку со своей мягонькой постельки, заботливо приготовленной Маленой накануне. Одну седмицу и две ночи не спали Алёна, Иван и Сим по-людски. Всё в наскоро связанных шалашиках да просто под вывороченными корневищами. Тракт через Смурный лес был мрачен, близкими человеческими жилищами не обременён и постоялых дворов вдоль дороги тоже не имелось. А если бы и были приюты для странников, то платить троице всё равно было нечем.

Край неба на востоке лишь слегка подёрнулся розоватой дымкой, над избами не курился дымок, и петухи только собирались приветствовать новый день. Но не все горожане в эту ночь спокойно почивали в своих постелях. Со вчерашнего вечера у крыльца Арефовой избы дежурил пришлый со всего городка убогий, калечный да недужный народец. Толпа набралась дюжин с семь-восемь. Но Алёна даже не вышла глянуть на этих людей. Когда-то она чётко усвоила тёткины уроки: брать на себя ровно столько, сколько под силу поднять. Возьмёшь ношу хоть с лебёдушкину пушинку тяжелее, – всё, тут тебе и бесславный конец. И груз не снесёшь, и без головы останешься. За этим нехитрым правилом скрывалась ещё одна житейская мудрость. Каждый житель Самурова княжества знал, что ведуны и ведуньи вправе лечить без дозволения Серого братства лишь детей до первой дюжины годов. Кто старше, тот сперва должен через руки пепельников пройти. Но по негласным законам жители Самуреи, как вот Арефа с Маленой, спешили в первую очередь призывать к своим заболевшим детям Серых братьев. На всякий случай, так сказать. Иногда пепельники помогали, но чаще отказывали. И совсем уж редко те родители, за чьих детей не брались пепельники, излечивали чад другими доступными способами. Случай с Оленьком как раз и был таким – из ряда вон. Ведь родителям мальчика открыто было сказано: «Готовить ему белую лодью». А тут вышло, что чумазая, почти босоногая пришлая девчонка разом утёрла носы Серым братьям. Народ Праста ликовал. Но делал это очень тихо, еле слышным шёпотом, друг другу на ушко. Весть о юной ведунье разлетелась так быстро, что семья кожемяки и его гости не успели закончить вечернюю трапезу, как пришёл первый проситель. Алёна коротко дала понять хозяину, что очень устала и желала бы отдохнуть. И кожемяка, не раздумывая, спустил с цепи огромного сторожевого кобеля.

Угольно-чёрный, с небольшими бурыми подпалинами на могучей груди, покрытый не длинной, но невероятно густой шерстью, хозяйский пёс производил неоднозначное впечатление. Он не лаял, не бегал по двору от великой радости, что ему наконец-то разрешили порезвиться. Просто подошёл к калитке, улёгся возле неё и пролежал всю ночь. Проснувшись, умывшись и подкрепившись варёными рыбьими головами, Сим вышел на крыльцо и стал наблюдать за странной собакой. Он никак не мог понять, что в этом кобеле не так. Как и все коты, Симыч терпеть не мог псовых. Сам к ним не лез и не задирался, как прочие пакостники кошачьей наружности. Ко всему прочему, его крупный размер и отменные бойцовские качества пока не заставили ни одну собаку померяться с Симом на равных. Пришлось ему, правда, как-то раз иметь дело с волчьей стаей. Но то ж дикие звери, без малейшего намёка на цивилизацию. А домашних собак кот считал полурабами. И думал о них приблизительно следующее:

– Вечно скулящие, бестолково туда-сюда снующие и не убирающие за собой какашки питомцы – настоящие питомцы и есть. Питаются людской едой и людской добротой. Без хозяина и дня не могут. Тосковать начинают, выть. Фу, стыд и срам.

Хозяйский чёрный пёс Куся кота изрядно смутил. Не то чтобы Сим его испугался. Но и светиться лишний раз возле лохматого сторожа кот не рискнул. В этот момент на крыльцо выскочил Оленёк, который спал хоть и крепко, но чутко. Он ни за что не хотел пропустить проводы дорогих гостей. Не глядел мальчишка под ноги, вот и споткнулся о вальяжно растянувшегося кота и присел возле Сима на корточки. Жёсткая детская ладошка бесцеремонно затормошила нежное кошачье брюхо. Растерявшийся от неслыханной наглости кот оцепенел. Но уже через мгновение начал ловко ловить мальчишеские пальчики мягкими лапами, без малейшего намёка на когти. Оленёк зашёлся в весёлом смехе и начал, уже не стесняясь, тормошить и тискать кота. Такого всеобъемлющего блаженства Сим ещё не знал. Его буквально захлестнула волна нежности к этому незнакомому, чудом оставшемуся в живых ребёнку. Сим обхватил передними лапами руку мальчика и благодарно потёрся об неё своей усатой мордочкой. На шум их весёлой возни из избы выглянул Иван. Мальчик глянул на происходящее и вдруг почувствовал укол ревности. На его памяти кот никому не позволял даже намёка на подобную фамильярность. Ваня вздохнул, осторожно обогнул барахтающихся обормотов и приблизился к чудному псу. Куся поднял с могучих лап свою лобастую голову, принюхался к чужаку, запомнив его запах, и снова задремал. Через щёлку в заборе в свете восходящего солнца мальчик внимательно разглядывал горожан, собравшихся около Арефова дома.

Эти незнакомые люди, больные, искалеченные, прибитые каким-то горем или просто недовольные судьбой, чем-то заинтересовали Ивана. Он твёрдо был уверен, что сестра ни за что не возьмётся помогать им. Если Алёна что-то решала, то она решала это раз и навсегда. Однако Иванушка думал не об этом, а о том, как этим несчастным могло бы помочь ведовство сестры. Он взглядом отыскивал кого-нибудь из толпы, несколько секунд пристально вглядывался в лицо, крепко зажмуривался и видел внутри себя как наяву яркую картинку.

Высокая худая женщина средних лет, одета скромно, но чисто и опрятно, – бесплодна. Перепробовала всё: от измены мужу со многими крепкими плотью мужчинами до сильных, по-настоящему запретных снадобий. Она так рьяно желала ребёнка, что принесла с собой всё самое ценное, что у неё было. Почему бы не помочь ей? Потому что на её роду проклятие!.. Она стала седьмой в семье по женской линии, и на её голову пало Последнее заклинание. «Если выносишь ты в чреве твоём и родишь ты из лона твоего, то будет это Нечисть Великая, несущая погибель всему роду людскому …» Не-е-ет, нельзя этой женщине иметь ребёнка, никак нельзя. Хотя почему нельзя?

Ваня увидел в толпе ещё одну женщину. Совсем старую, измождённую, высушенную болезнью. Она пришла к ведунье просить не за себя, а за свою внученьку-сиротку. Точно знала мудрая бабка, что болезнь её неизлечима, но не на кого ей было оставить обожаемую кровиночку. Вот и подумала, что Алёна может похлопотать за девочку перед жрицами Лимпы. Знала бы ты, бабуля, что за Алёну саму сейчас впору хлопотать. Иван мысленно взял на прицел взглядом сначала бесплодную, потом старуху, свёл их вместе – благо что они были недалеко друг от друга, протянул между ними незримую крепкую нить и резко встряхнул головой. Должно получиться! Да, они встретились в толпе взглядами, молодая узрела на руках старой сладко спящего ребёнка и, сама того не ожидая, пошла к ним. Иван мысленно похвалил себя и переключился на следующего. Мальчик высматривал в толпе человека за человеком и видел людские судьбы. Уже сплетённые судьбы… Только тем двоим женщинам он смог помочь, да и то из-за маленькой девочки. Все, кто старше двенадцати, есть в Самуровой Книге, и расплетать-сплетать нити по-новому под силу лишь самому Вседержителю. Да ещё таким, как Алёна.

Несколько минут наблюдения за всеми этими людьми показали Ивану, что Учитель и его Ученик тут сплели всё верно. Вон та пышущая здоровьем тётка пришла за приворотным зельем, чтобы отбить мужа у своей товарки. Если бы Алёнушка дала ей нужной травы, то женщина получила бы что хотела. А следом разрушенная семья, исчахшая от горя жена, голодные детки-побирушки. И безумный мужик с пустыми глазами, брошенный своей новой жёнушкой по причине его полного мужского бессилия.

Теперь та миловидная скромная девчушка-хромоножка, что зябко кутается в вытертый шерстяной плат. Пока девушка стоит или сидит, её увечье незаметно. Но стоит ей сделать шаг, как становится ясно: такую замуж вряд ли кто возьмёт. Пригожая лицом жена – это полдела. В хозяйстве нужна баба крепкая да здоровая. А с лица не воду пить. Сейчас девушка живёт в доме городского головы – своего дальнего родственника, помогает его жене по хозяйству, нянчит детишек, одета, обута, сыта и вроде бы всем довольна. Хромота дана ей с рождения, и девушка желала бы знать, за что ей такая немочь и можно ли излечиться. Теперь глянем, что будет, ежели девушку чудесным образом исцелить. И увидел Иван горе многих матерей, которых эта девица, будучи излеченной, лишила бы сыновей, увидел жён, чьих мужей она увела бы. Парни и мужики теряли бы от неё головы, смертным боем бились бы за честь обладать ею. Ибо чересчур сильно в её здоровом теле будет женское начало, но управлять им она не сможет или не захочет. Значит, нельзя её исцелять. Её недуг – это спасение многих судеб.

Ох, кто это так потешно скачет на одной ножке, играется с придорожной пылью и пускает из носа зелёные пузыри? Никак, местный дурачок! Надо же, и его за каким-то лядом к дому кожемяки принесло. Скорее всего, бесцельно увязался за толпой. Как и всякому юродивому лет ему можно было дать и двадцать, и три раза по двадцать. Весь его облик вопил о несуразности существа, которого и человеком-то можно назвать с большой натяжкой: гладкое безволосое лицо, блёкло-голубые глаза навыкате с бесцельно блуждающим взглядом, ярко-красные сочные и мокрые губищи, беспрестанно что-то бормочущие, вихлястые движения рук и ног, будто отдельно живущих от хилого туловища. На прошлогоднем торге в Красповом Низе Ваня видел фокусы бродячих циркачей. У них в труппе было много дрессированных животных. Ловкая чёрно-серая обезьяна понравилась тогда мальчику больше всего. И сейчас, глядя на ужимки местного дурачка, Иван вспомнил кривляние той обезьяны. Он вспомнил, как вместе с весёлой ярмарочной толпой хохотал и тыкал пальцем в забавное животное, теперь же ему вдруг стало нестерпимо больно от вида ржущих горожан, потешающихся над несчастным. Вот кто нуждается в истинной помощи! Мальчик пристальней вгляделся в умалишенного, зажмурился от видений, вихрем пронёсшихся в его голове и… лишился чувств от кошмарных картин, так чётко возникших перед ним в этот миг.

Причудник

Старожилы Лимпы до сих пор нет-нет да и вспомнят череду кровавых событий, произошедших в столице Самурова княжства двадцать пять лет назад.

Всё началось ранней весной. У старого лодочника Олука пропала племянница. Девчонке как раз на днях сровнялось четырнадцать, но многие соседские парни давно уже поглядывали на её аппетитные, рано созревшие формы. Олук жил бобылём, и племянница была его единственной отрадой. Толку, правда, от девки было мало. Больно уж вертлявой росла. Но дядьку-старика любила от всего сердца. Олук и сам в ней души не чаял. Последний раз девочку видели на городском празднике, объявленном в честь приезда высокого гостя – посланника Симского царя. В народе поговаривали, что посланник понавёз Самурскому князю из-за трёх морей гору подарков: невиданной чистоты смарагды, изысканное оружие, слитки редкого красного золота, нескольких чистопородных авахских* жеребцов, а главное – диковинного зверя, похожего на кошку, и умного, как человек. Городские сплетники болтали, что все подарки будут выставлены принародно по Симскому обычаю, под крепкой охраной, разумеется. В Самуровом княжестве хвастать не принято. Не запрещено, вообще-то, но и не принято. Не запрещено ведь лодочникам свои лодки-долблёнки не покрашенными оставлять, так бы и плавали себе на белых. Так ведь почему-то никто не плавает. Все красят, а особо мастеровитые ещё и затейливой резьбой борта покрывают. А почему, спрашивается, красят? Потому что белая лодья известно для чего предназначена.

А тут, на тебе, захотелось правителю похвастаться, да ещё принародно. И гадали люди, взаправду всё так и будет, али врут городские балаболы. Девчонке так не терпелось сбегать поглазеть на диковинные заморские чудеса, что она три дня подряд прям таки на цыпочках перед дядей ходила. Старик терпеть не мог народных гуляний. Его младший брат, чью дочку он сейчас растил, погиб во время кулачного боя. Ни одно мало-мальски приличное гульбище в Лимпе вообще, и в Самурее, в частности, не проходит без кулачных боёв. Молодые мужики и парни сходятся стенка на стенку, от всей души лупят друг друга по всему, что приходится поверх пояса. Удары ниже пояса категорически запрещены. Запрещается также утяжелять кулаки гирьками и бить соперника после появления первой крови. Проигравшим считается тот, кто упал, и тот, у кого кровь идёт. Особые мастера среди кулачников могут провести такой удар в грудь соперника, что из его лёгких воздух на время выйдет вон, и к тому не сразу вернётся способность дышать. Но бить надо так, чтобы не поломать друг другу рёбра, не порвать жилу и не привести к ещё каким серьёзным увечьям. Такие щадящие правила очень редко приводили к серьёзным последствиям.

Олук и его младший брат были членами когда-то большой семьи. У отца с матерью Олук был старшим, после него ещё девять братьев и сестёр. Когда старшему исполнилось восемнадцать, а младший ещё лежал в люльке, в их деревню пришла чума. Так старший и младший братья остались вдвоём на всём белом свете. Олук перебрался в город, много работал и вырастил братишку, был ему и отцом, и матерью, сам не женился, а когда пришла пора подыскать младшему невесту, не пожалел свахам серебра и жемчуга, но выбрал лучшую девушку. Молодые были счастливы недолго. Невестка утонула на переправе в половодье, когда у парома трос лопнул, а брат через полгода погиб во время кулачного боя. Удар в грудь был несильным, но изболевшееся, надорванное сердце молодого мужчины не выдержало – остановилось. Олук с обидчика даже виру не потребовал, потому как не виновен был тот парень.

Как же мог старый лодочник отпустить свою племянницу? Но как он мог запретить ей пойти с подружками на праздник? Отпустил. И больше никогда не видел. Не видел живой. А на мёртвую ему не дали глядеть люди. Когда девочку случайно нашёл на берегу Хладени под дырявой брошенной перевёрнутой лодкой бродячий лудильщик, он и представить не мог, что его находка станет первым звеном в цепи страшных событий. Лудильщик был человеком недалёкого ума и сперва подумал, что наткнулся на труп крупной собаки. Он решил, что какой-то живодёр придушил несчастную псину, снял с неё шкуру и зачем-то разрубил тело на куски. Мужчина когда-то служил наёмником в гандейской армии, участвовал в боевых действиях, бывал и на стороне победителей, и на стороне проигравших. В общем, повидал на своём веку всякого. Он неодобрительно покачал головой и собрался перевернуть лодку, как было, но вдруг в надвигающихся сумерках что-то призывно сверкнуло. Лудильщик нагнулся поближе, всмотрелся в темень лодочной тени и не сдержал крика ужаса – среди кучи окровавленных кусков мяса лежало человеческое ухо. Изящное женское ушко, в мочке которого поблёскивала маленькая золотая серёжка в виде рыбки.

Лимпа велика. Раскинулась по берегу Хладени так, что вдоль проехать верхами на резвом рысаке можно за бит проехать, а поперёк быстрым пешим ходом два бита будет. Жителей, наверное, больше сотни тысяч будет. Да гостей ещё немерено. Огромный город. Там, где так много приезжающих и отъезжающих, отследить супостата всё равно, что в полном неводе с рыбой солитёрника найти. Начальник городской стражи, в чьём ведомстве было дознание в подобных случаях, решил, что убийство – дело рук залётного душегуба. Однако через неполные две седмицы пропала ещё одна женщина. На этот раз гулящая. Тело жертвы было спрятано в недостроенном срубе воеводской конюшни. Вряд ли останки гулящей девицы нашли бы скоро: по зиме в Лимпе строили мало, и незаконченное строительство должны были возобновить лишь после схода снега. С осени вокруг стройки валялось много мусора: щепа, куски коры, отбракованные горбыли и прочий древесный брос. Вот за ними-то и послала вдова Почечуиха своих четверых деток. Запас дров иссяк – зима нынче выдалась студёная, и печку топить было нечем. Лишних монет у вдовы не было, вот она и снарядила трёх сыновей и дочку на сбор для топки. Старший сын на спор с младшими залез в сруб. Решил паренёк показать свою удаль.

На этот раз сам князь взялся за дело. Созвал к себе лучших ведунов и ведуний. Заперся с ними на несколько часов в Совещательной зале и вышел оттуда мрачнее грозовой тучи. Призванная дюжина (шесть женщин и столько же мужчин) в своих вердиктах были единогласны. Это не последняя жертва. Будут ещё. И очень скоро. Выслеживать убийцу бессмысленно. Его жертвы случайны. Никаких приметок после себя он не оставляет. Даже об орудии убийства между призванных ведунов возникли споры. Перед тем как собраться в большом светлом зале, они были приведены на княжеский ледник. Каждый внимательно осмотрел то, что осталось от женщины, и каждый сделал для себя определённый вывод. Вслух никто ничего не сказал. Всё ж таки между собой они были если и не врагами, то и не друзьями, одно слово – соперники. Поэтому, когда дошло до обсуждений, ор в зале стоял такой, что князь не мог разобрать ни слова. Одиннадцать собравшихся шумели и друг против друга и просто так, за компанию. Только одна из собравшихся, похоже, самая молодая и самая неопытная, сидела молча. Князь обратил внимание на молчунью, почему-то захотел услышать её голос и со всей силы грохнул кулаком по столу:

– Молчать, ш-шарлатаны п-паршивые.

Князь слегка заикался, но во время сильного волнения или, как сейчас, праведного гнева, заикание его больше походило на некую странность говора: будто иноземец говорил, а не сам правитель Самурова княжества. Все тут же замолкли. И в установившейся тишине зазвучал голос молодой ведуньи:

– Она стояла у корчмы глухого Зяба, была изрядно захмелевшая. Её три гандейских морячка угостили. Она до этого с каждым их них в верхних комнатах вдосталь накувыркалась. Денег много не дали, но накормили и хорошим вином угостили. Жила недалече. Надобно походить по близким домам, поспрашивать. Может, кто-то что-то и видал. Вот к ней подходит мужик. Высокий, но лица его не вижу. Она ему рада – ей страсть как нравятся рослые мужики. Он ей что-то говорит, ага, спрашивает. Она машет рукой, – тут ведунья махнула в сторону и сделала жест, будто что-то схватила, – он хотел идти дальше, но она хвать его за рукав и грудь ему свою напоказ пялит, – зазывает, значит.

Бледное лицо девушки залилось стыдливым румянцем. В наступившей тишине кто-то из собравшихся нервно кашлянул, и звук привёл девушку в чувства. Она открыла глаза, удивлённо огляделась вокруг. Все собравшиеся, включая князя, молча смотрели на неё, раскрыв рты. Когда отвисшие челюсти захлопнулись и к членам Совета вернулся дар речи, всем уже было ясно, что делать дальше. К корчме Зяба отрядили нужных людей, и те через пару битов принесли сведения, которые полностью подтвердили слова молчуньи. Троих морячков запомнили все, кто был в тот вечер у Глухого Зяба, но высокого мужчину – последнего клиента убитой гулящей - никто не видал.

Вскоре эта молодая ведунья, которая была тёткой Алёны и Ивана, стала Верховной жрицей Лимпы. Пока городская стража с ног сбивалась, разыскивая душегуба, тот вновь сделал своё чёрное дело. Горе одинокого лодочника и пропащая гулёная бабёшка лишь слегка всколыхнули город. Лимпейский люд был тёртым-перетёртым да мазаным-перемазаным. И напугать горожан взаправду было делом нелёгким. Главная Базарная площадь Лимпы напрямую примыкает к лобному месту. Горожане любят с утречка по холодку прогуляться за свежей снедью и за свежими новостями. Тогдашним ясным весенним утром горожан ждала лишь одна новость. Прямо на помосте для публичного суда и наказаний лежало тело третьей жертвы. Как и две предыдущие, женщина была изрублена на куски, на этот раз прямо в одёжке и со всеми украшениями. Среди окровавленных кусков лежали оба уха, но мочки в них были пусты. Серьги убийца снял и унёс трофей. Кто стал жертвой в этот раз, выяснить удалось не сразу - вместе с серёжками исчезла и голова несчастной. По всей Лимпе не было ни одной похожей пары серёг. Одёжка и обувка у женщин могли быть одного кроя и цвета, из похожей материи, но вот серьги для каждой заказывались наособицу, и, уж будьте уверены, золотых и серебряных дел мастера ни одной одинаковой пары никогда бы не смастерили. Именно по серьге-рыбке узнал старый Олук о гибели своей девочки, и подружки гулящей девицы тоже опознали товарку именно по серьге из отрезанного уха. Кстати, гулящих девиц на улицах Лимпы после начавшихся убийств стало куда как меньше.

Князю доложили, и он повелел на этот раз призвать к нему лишь давешнюю молчунью. Девушке достаточно было взять в руки серебряную нагрудную подвеску, оставленную убийцей, как она сразу сказала, что вещица принадлежит молодой женщине – жене торговца коврами. Она задумчиво покрутила подвеску в руках и сказала:

– Замуж вышла против своей воли – отец отдал за богатого старика. Муж ей в тягость был, вот она и нашла себе утеху на стороне.

– Так это полюбовничек её того…, – обрадованно спросил князь. Не смог удержать свою радость, хоть и не к месту она сейчас была. Но великое ведь дело – душегуба словить. Девушка помедлила и отрицательно покачала головой:

– Не-ет, она не с Причудником любовь крутила. С другим.

Так и пошло с лёгкой руки молодой ведуньи – погубителя стали называть Причудником.

И за мужем, и за сердечным другом третьей жертвы на всякий случай установили тайную слежку. Оба были безутешны. Старика через несколько дней после погребения останков жены разбил паралич, а молодой завербовался матросом к гантейскому купцу и почти сразу же ушёл на корабле в торговый поход. Его хотели было попридержать, но князь не велел трогать молодца. Во-первых, ведунья наверняка сказала, что убивает не он, во-вторых, народ Лимпы был скор на самосуд, а в-третьих, пусть себе плывёт. Глядишь, и убийства прекратятся… Убийства не прекратились. Причудник убил ещё восемь женщин… За неполные две седмицы… Жителей Лимпы обуял ужас. Как всякий большой город, столица Самуреи привыкла к преступлениям самого разного рода. И убийства тут были нередки. Но чтобы такие кровавые? Ни разу не случалось. Как-то один скотобоец свою жёнку с водоносом застукал. Обоих изрубил на месте в мелкое крошево. Как малость очухался, пелена гнева с глазонек спала, так сам и кликнул к себе в дом городскую стражу. Или вот ещё позапрошлой зимой повадилась одна мразь насильничать над детками. Да всё ему без разбору: девчонка ли, мальчонка ли. Как плоть свою ущербную потешит, так потом шею детям как курятам сворачивал, чтобы не смели никому рассказать. По верёвке его сыскали. Оставил её на руках последнего ребёнка. Непростая верёвочка оказалась. Приметная. Такую на храмовых битах вяжут. Так и дознались, что это дело рук храмового служки. Эх, не поспел честной народ к справедливому суду эту тварь призвать. Прибежали, а он уже висит на битовом столбе – то ли совесть загрызла, то ли расправы испугался. Один мудрый человек потом объяснил начальнику городской стражи, что и верёвочку ту неспроста нашли. Хоте-ел поганец, чтоб его изловили. Такие как он, нелюди, хитры, изворотливы, без меры жестоки. По своим задумкам всё выстраивают. Если бы этому служке немного заматереть, так сказать, во вкус войти, то нипочём бы не словили. А он, видать, не смог больше на сердце такую тяжесть тащить. Вот и оставил верёвку – ниточку к самому себе. Да-а, всякое бывало в Лимпе. Но того, что Причудник творил, ещё никто не видал. И не приведи Самур ещё раз такое узреть.

Весна пришла в город как-то сразу. Воздух потеплел, почки на деревах ещё не распустились, но вот-вот должны были. Кое-где по овражкам и низинкам медленно истаивал ноздреватый, с червоточиной снежок, князи пашни – грачи вернулись на родину. Горожане в своих садах и огородах окуривали фруктовые деревья и кустарники, любители цветов высаживали в палисадниках горделивые катиусы и медовые маленоты. Мода на гантейские навесные сады пришла в Лимпу недавно, и луковицы заморских неженок стоили недёшево. Но страсть столичных жителей к роскоши была так велика, что даже небогатые горожане раскошеливались на привозные диковины. Паренёк-садовник, нанятый подённо одним из купцов Рыбной гильдии, копался на грядках с только что высаженными лиловыми маленотами и перебирал в уме всю работу, какую ему ещё предстояло сделать на сегодня. Полив был, тропки белым речным песочком присыпаны, в землеройные норы яд засыпан.

Что ещё? Ага, надо навоз на тачке привезти. Хозяин велел коровий помёт в чан свалить и водой из бочки залить, чтоб настаивалось. Подумано – сделано! Садовник выволок из сарая пустую тачку и не торопясь вышел за ворота. Идти надо было недалеко. Купец с семьёй проживал в третьем доме от берега реки. Тут пролегала самая короткая дорога, по которой из пригородов сгоняли стадных коровёнок на водопой. Горожане коров почти не держали (зазорным для себя делом считали), а молоко, сливки, творог, сметану и сыр по городским дворам разносили по утрам хозяйки из пригородных поместий. Парнишка, радуясь наступившей весне и насвистывая весёлый мотивчик, спустился к реке. То тут, то там по берегу бродили такие же трудяги лопаты и лейки. Его тачка была почти полной, когда он набрёл на тенистую ложбинку в зарослях ивы. Ему показалось, будто там что-то движется. Парень всегда считал себя смелым человеком, никого не боявшимся (змеи и колдуны в счёт не шли), поэтому, притулив тачку к стволу ближайшей ивы, твёрдой поступью направился к ложбинке…

Сам князь, начальник городской стражи с красными от недосыпа глазами, молодая ведунья и княжий казначей, гораздый в уме проводить самые замысловатые вычисления, сидели в слабо освещённой библиотеке княжеского Летнего дома и смаковали ароматное вино, оказавшееся среди многочисленных даров Симского царя. К слову сказать, подарки во время гуляний на всеобщее обозрение так и не выставили, но кое-что народу показали. И это «кое-что» сейчас развалилось на ковре у ног князя. Кошка-симосид вальяжно вытянула свои чёрные лапы и время от времени поводила большими ушами, заинтересованно прислушиваясь к разговору. За неполный месяц её пребывания в княжеском дворце кошка сумела занять высшую ступень придворной иерархии. Князь не расставался с ней ни днём, ни ночью. Ему девушка-ведунья посоветовала. Сказала лишь, что недруги князя зло на него затевают, и спасти его сможет лишь эта зверюга. Князь приставил к кошке слуг, велел кормить её лучшей едой, стлать её постель у себя в опочивальне и вообще всячески ублажать. А зверюга радёшенька была таким почестям. Она была ещё молода и не избалована лаской и вниманием сильных мира сего.

Казначей, ведунья и начальник стражи сидели, а князь похаживал вокруг стола, время от времени прикладывался к чаше с вином и менторским тоном говорил:

– В этот раз нам повезло. Мы получили тело целым и с головой. Если бы мальчишка-землекоп не спугнул Причудника, то опять лицезрели бы кусочки.

– Он садовник, а не землекоп, – тихо сказал казначей.

– Кто? – недоумённо вскинул голову князь.

– Мальчишка, который вспугнул.

Князь встряхнул головой, вздохнул и продолжил:

– Селянка пригнала коров на водопой, а там её уже поджидал Причудник. Почему именно её?..

– Бычков пригнала на водопой, а не коров, – опять встрял казначей. Эта особенность его характера – всё укладывать в голову в строгом порядке и учитывать каждую мелочь - сейчас могла закончиться для него плачевно.

Князь не на шутку разозлился:

– У-у, ц-цифирная б-башка, ты бы мне так ладно подати собирал.

За подати в княжестве отвечала другая структура, и казначей обиделся на несправедливый упрёк. Надулся было, как шебуршунка на крупу, но быстро отошёл. Дошло до его «ц-цифирной б-башки», что князь не придумал другого упрёка, потому как упрекать казначея было не в чем. Тем временем князь продолжил:

– Получается, что Причудник девку-телятницу укокошил и собирался кромсать, как тех, других? Тогда почему он её сперва не вы…, – тут князь глянул на девушку, поперхнулся срамным словом, готовым вылететь, и закончил, – не того, в общем?..

И князь, и Главный дознаватель были людьми военными, любили выражаться простым народным языком. И сейчас их обоих коробила вынужденная необходимость следить за речью. Если князь более-менее контролировал себя, то дознаватель, начав речь, то и дело замолкал, выбирая приличные слова:

– Этот… убивец… девку по башке тюкнул и хотел её… вот… не успел, помешали ему… потом набежали все… натоптали кругом… такие… ежели следы были, то наеб… кхм… накрылись… уф…

Последнее слово осталось за ведуньей. Она сидела тихо, держала в руках дешёвые бусики из мелкого, плохо огранённого горного хрусталя, снятые с шеи убитой девушки. Кошка поднялась с ковра, лениво потянулась и подошла ближе. Она без колебаний запрыгнула на стол, уселась напротив ведуньи и стала смотреть ей прямо в глаза. В бирюзитовых раскосых глазищах танцевало пламя свечей, стоявших на столе в тяжелых металлических поставцах, она не мигала и не пыталась отвести взгляд. Ведунья смотрела на это играющее пламя, которое манило и затягивало её в тёмные невиданные дали, сулило что-то такое, что не дано было никому из живущих на земле. Бусы выпали из ослабевших рук девушки и резкий звук удара камня о деревянную поверхность вывел её из транса. Она тряхнула непослушной копной золотых волос, перехваченных у лба кручённым зелёным шнуром, и погрозила кошке пальчиком. Трое мужчин потом клялись всем святым, что кошка в этот миг улыбнулась. Ведунья взяла обронённые бусы и начала говорить:

– От стада отбился бычок, девушка решила поискать его в той ложбинке. Там по дну ручеёк пробегает, и Причудник в это время воду пил, – она сложила левую ладонь ковшиком и стала черпать и пить мнимую воду, в правой руке она сжимала бусы. Вдруг она резко потрясла ими и сказала:

– Вот так держал топор. Вот так рубанул, – она взмахнула рукой со всей силы, ниточка бус порвалась, и бусины с весёлым стуком покатились по столу. Никто не обратил внимания – все пристально смотрели на лицо ведуньи. Оно уже не принадлежало ей. Оскаленная звериная морда, искажённая гримасой злобы и страха, из горла рвётся отчаянное рычание: убить, разорвать, на куски, в клочья, чтобы никогда, никогда… не смели смотреть… на него. Он мой, мой, мой, мо-о-о-й!..

Ведунья уже не кричала, она выла и металась около стола, как волчица, попавшая в капкан…

– Не может быть, – ошеломлённо сказал князь.

***

Мальчику было семь лет. Он рос смышлёным не по годам, многое вокруг подмечал и понимал, но был тихим и редко выходил на улицу играть со своими сверстниками. Мальчик часто оставался один, его мать постоянно отлучалась из дома по разным хозяйственным делам, а отец и вовсе бывал дома наездами. Отец мальчика, статный голубоглазый красавец, весельчак и балагур, служил поверенным у одного крупного торговца зерном. Частые отлучки отца из дома очень беспокоили мальчика. Не потому, что он скучал по нему, а потому, что мама начинала вести себя странно. Она становилась очень беспокойной, металась из угла в угол и бормотала что-то о грязных бабах, сманивающих её мужа. Она и раньше ревновала его, но на все её попрёки он смеялся, нежно обхватывал за гибкий стан и крепко прижимал к себе. Женщина успокаивалась в тёплых родных объятьях.

Однако этой зимой мужчина чаще прежнего стал отлучаться из дома, объясняя это тем, что у его хозяина дело идёт в гору и работы невпроворот. Он ещё реже стал бывать дома, и, хотя монет стал давать жене больше обычного, она начала примечать в нём неладное. То ей почудится женский волос на его портках, то пахнет от него не так. На этот раз женщина решила сменить тактику. Она не попрекала мужа, как раньше, не плакала и даже взглядом не дала понять, что знает о его изменах. Она затаилась. И в первый же день его приезда проследила, куда он пошёл. А пошёл её ненаглядный к реке, решил просто освежиться, проветрить голову. Мужчина видел, что с его жёнкой творится что-то странное. То косится на него по-звериному, то вдруг с жаркими ласками накинется, не стыдясь, что сынишка на них смотрит. Сегодня утром взялась сама топор точить. Водит по лезвию точильным камнем и улыбается, опробует большим пальцем остроту и снова точит. Надавила посильней пальцем, кровь-то и проступила, она глянула да как захохочет. Его с испугу до самых костей проняло. Мысли в голове мужчины роились и сердито жужжали, как дикие пчёлы, а он никак не мог успокоиться. Добрёл в своём грустном раздумье до какой-то избы и только сейчас заметил, что уже стемнело, да ещё мокрый снег вдруг повалил, как-то темно всё вокруг сделалось. Постучался в калитку, послушал собачий брёх и собрался поворачивать к дому. Вдруг калитка распахнулась, и звонкий девичий голосок напевно произнёс:

– Вот только тебя и ждали, мил человек, есть-пить не садились, всё для гостя дорогого оставили. Проходи в избу, чего застрял? Мокрый весь, придётся тебя сушить.

Это были последние слова, которые женщина слышала в своём твёрдом рассудке. Что было потом, она не помнила. Не могла помнить, не должна помнить, не хотела… Муж её отбыл из дома в оговоренный срок, как и собирался. А она начала править свой суд над охотницами за чужими мужиками. Девчонку-лодочницу выследила на гулянии, и, когда та, простившись с подружками, пошла к своему дому, перехватила её по дороге. Что-то наплела ей про маленького сыночка, у которого жар, просила пойти с ней, посидеть с ребёнком, пока сама будет бегать за знахарем, посулила бедной девушке серебряную монету. Та и пошла за миловидной, красиво одетой женщиной.

В следующий приезд мужа выследила его у какого-то грязного трактира. Откуда ей было знать, что он как раз ходил тогда к известному ведуну, чтобы тот помог ему с женой. Стояла за углом и смотрела, как пьянущая шлюха расхлебянила свою отвисшую грудь перед её мужем. А он хохочет, рвётся от этой сучки и говорит ей, мол, сейчас торопится, но позже вернётся попробовать её прелестей. «Вернёшься, вернёшься, – бормочет женщина, – я тебе тут таких прелестей приготовлю, сыт будешь по самые уши».

Почему ей так не давали покоя те женские уши, она толком не могла объяснить. Может потому, что в минуты любовной ласки он теребил её за мочку уха и притворно сердился, если она перед тем, как лечь с ним в постель, забывала вынуть из мочек серьги, сам аккуратно снимал украшение с жены. И чужие серьги забирала потому, что задумала когда-нибудь кинуть их в его бесстыжие глаза с криком: «Вот тебе подарочек!» Почему она порешила жену купца? Потому что приняла её рослого молодого любовника за своего мужа. Шла по мосткам мимо чужих домов как-то вечером, и вдруг в сумерках помнился ей знакомый силуэт. Кралась за ним до самой калитки. И лишь в свете вынесенного хозяйкой из дома светильника поняла, что ошиблась.

Она пошла бы себе дальше, но из мимолётного разговора этих двоих поняла, что они – тайные полюбовники. И тьма снова застлала её глаза. Ведь на месте этого молодца мог оказаться её муж. Женщина решила наказать злодейку. И сделала это так, будто суд состоялся на лобном месте. Расправилась с хозяйкой дома во дворе вскоре после ухода любовника, благо, что служанки не было, купчиха куда-то отослала её с вечера – лишние свидетели любовникам ни к чему. Перетащила тело в кухню и с дикой радостной яростью искромсала его на куски на большой разделочной доске. Так торопилась насладиться местью, что даже одежду с убитой не сняла. А оба уха на месте оставила как памятки – одно муженьку, другое любовничку. Когда волна гнева схлынула, в её душе осталась тихая, светлая усталость.

Женщина не спеша отмыла кухню, тщательно отшкрябала металлическим скребком доску, вымыла свой топор. Затем сняла с себя залитую кровью одёжку и старые растоптанные чувяки, промокшие при уборке, свернула всё комом и спалила в печи. Налила в объёмную деревянную бадью воду и прям в холодную бухнулась. Тщательно смыла с себя всю кровь и грязь, вылезла и мокрая прошлёпала в хозяйскую спальню. Вытащила из сундука рубаху тонкого полотна, вишнёвый охабень с янтарными пуговицами и неприметный тёмно-синий плат. Порылась на дне, выудила ладно скроенные сапожки из знаменитой прастовской замши. Натянула на босу ногу – сапоги слегка жали.

Два ночных стража несли вахту у базарной площади. Восток уже светлел – близилось начало нового дня. Один из них крепко спал, второй слегка кемарил. До его чуткого слуха донёсся какой-то скрип. Он высунул голову из караульной будки и увидел женщину, которая катила перед собой полную тележку, накрытую рогожей. Стражник заорал ей:

– Стой, куда прёшь?

Она покорно остановилась, бросила ручки тележки и повернула голову в сторону караульной будки.

– Куда, спрашиваю, топаешь, красавица, – солдат сменил гнев на милость.

– С погорелого двора я. Совсем немного осталось-то, что из огня вынесли. Вот сейчас перевожу. К тётке иду, – она назвала улицу, которая была в ста шагах от Базарной площади.

Пожилой солдат когда-то сам был погорельцем, поэтому, тяжело вздохнув, сказал ей:

– Помоги тебе Вседержитель. Ступай себе.

Женщина поблагодарила его и снова взялась за свою тележку. В тот момент, когда она тронула её с места, из-под рогожки выпал какой-то круглый предмет. Стражник собрался выйти и помочь женщине, но поленился и лишь крикнул ей:

– Эй, погорелица, гляди - последнее добро растеряешь.

Женщина нагнулась и подобрала упавшее, пояснив:

– Казанок обронила, единственная посудина уцелела.

Мужчина ещё немного повздыхал ей вслед, поёрзал на жёсткой приседке и снова задремал. Подними он тогда этот самый «казанок», то не было бы больше у Причудника жертв. Никто не видел, как женщина подвезла свою тележку к судебному помосту и ловко понакидала на него привезённое «добро». Круглый предмет – «казанок» – голова убитой купчихи была позже зарыта ею там же, где до этого она закопала две другие.

***

Князь в бешенстве метался по библиотеке, сшибая на ходу лавки, поставцы, приседки. Рачительный казначей метался следом за ним, поднимая мебель и гася упавшие свечи. Начальник городской стражи наконец-то дал волю чувствам и словам, – матерился так, что, услышь его сейчас какой-нибудь шкипер с контрабандистского судна, удавился бы от зависти. А ведунья с кошкой бок о бок мчались по узким извилистым улочкам Лимпы. Быстрей, быстрей, успеть, успеть… Когда они ворвались в неприметный с виду дом с крышей, покрытой добротным сосновым тёсом, и охряными резными наличниками над окнами, было поздно. Хозяин дома лежал в сенях. Вернее, в сенях лежало то, что осталось от хозяина: отдельно руки, отдельно ноги, голова с пустыми глазницами водружена на перевёрнутом к верху дном ведре. Из горницы раздавались какие-то негромкие звуки. Ведунья рывком отворила тяжёлую дверь и замерла на пороге.

Мать стояла перед своим чадом, распластанным перед ней на залитом отцовской кровью полу. На левой ладони она держала два ярко-голубых глаза, а в правой руке сжимала топор:

– Пусть тятенька поглядит, как я тебя наказывать буду. Ты, шельмец, зачем ему про серьги рассказал? Вот я тебя сейчас…

Она занесла руку с топором над головой ребёнка, но тут смутная тень мелькнула в воздухе. Миг, и из раскогтённого горла Причудника фонтаном хлынула тёмная струя. Тело матери покачнулось и рухнуло навзничь, прямо на сына. К утру в доме прибрали. Серьги убитых женщин и девушек собрали с пола, топор унесли топить в реку. Никто не решался взяться за рукоять, тогда один страж стянул с полатей пёстрый коврик, накрыл им топор, завернул страшную вещь и вышел из проклятого дома. Две соседские бабы, что не забоялись войти в дом, домывали полы. Когда одна из них доползла с тряпкой до дальнего сундука, то вдруг услышала стоны. Баба с перепугу подумала, что там ещё одна жертва их соседки и заверещала в полный голос. Сундук открыли и вынули из него полузадохшегося мальчонку в мокрых портках.

– Ишь, такой большой, а в штаны надул как ползунок, – сказал кто-то из присутствующих. Эта реплика немного разрядила обстановку, и люди в избе невесело рассмеялись. Соседка признала в мальчишке сына убийцы и, наклонившись к нему, хотела было сказать ему, чтоб не пужался. Но мальчонка выглядел так странно, так смешно пускал слюни и глупо хлопал пустыми совиными глазами, что слова застряли у неё в горле. Она кликнула со двора молодую ведунью и показала ей на мальчика. Та посмотрела, вздохнула и сказала:

– Вседержитель милость проявил – лишил его разума. Так ему и вековать бездумному. Кабы был в своём уме малец, так материнская хвороба на него перекинулась бы. Эта чёрная болезнь от души идёт и всякому чаду от матери передаётся. Буду благодарить Вседержителя за мудрость его, и вы все его благодарите.

Она обвела присутствующих строгим взглядом, приняла их молчание за согласие и покинула этот дом, чтобы никогда уже сюда не возвращаться. Даже в воспоминаниях.

***

Иванушка очнулся от того, что кто-то отчаянно тормошил его за плечо. Алёна и Сим были готовы к дороге. На ногах девушки красовались щёгольские сапожки из мягкой телячьей кожи, украшенные мелкими серебряными заклёпками и серебряными же пряжками. Многослойная подошва была достаточно толстой, но не грубой, а невысокие устойчивые каблучки подбиты железными подковками, предостерегающими их от стаптывания. Если бы Ваня был завистливым, он обязательно позавидовал бы сестре. Но он восхищённо поцокал языком и от избытка чувств поцеловал сестру в щёку. Сим сделал страшные глаза и приготовился комментировать увиденное. Но брат с сестрой на пару выставили перед его носом кулаки, и кот принял правильно решение: сделал вид, что ничего не видел.

В заплечной котомке Ивана, которую ему передала сестра, была еда. Много вкусной еды. Девушка не просила у хозяев ничего, но сверх обещанных сапог и чучела филина, они готовы были отдать ей всё, что имели. Взяв у Арефы принесённый им от знакомого сапожника мешок, Алёна покачала головой. Она уже знала, что кожемяка отдал скупердяю-сапожнику второе больше того, чем стоили обычные сапоги. Но, вынув обнову из мешка, девушка не смогла скрыть своего восхищения. Более красивой вещи у неё никогда не было. Это была поистине царская обувка. Алёнушка тут же обулась, защёлкнула серебряные пряжки и вскочила с приседки. В лихом авахском плясе она прошлась по горнице, закружилась и упала на руки смеющейся Малене:

– Ах, хороша, красава. Хоть сейчас самому княжичу в невесты снаряжай.

Алёна крепко обняла Малену, шепнула ей что-то на прощание и быстро выскочила из избы. Ну почему расставание бывает таким тяжким? Кожемяка бочком придвинулся к жене и играючи щипнул её за бок:

– Чего это у вас за бабьи секреты? А?

– То-то и оно что бабьи, значит, не мужского ума дело, – стрельнув в мужа глазками, сказала Малена.

Изгоняя из их сына болезнь, ведунья извела всю нечисть и из дома. Всю злость, зависть, людские беды и невзгоды, нанесённые с улицы, как помелом сдуло. В избе стало чисто не от мытья и уборки, а от верно сказанного слова и умелого обряда. Супруги и сами заметили, что им легче дышится, что будто с сердца колоду скинули. Они решили, что на них так действует чудесное исцеление сына. Но Малена всё же поняла нечто более важное, чем её муж. Целительница окутала её благодатью доброй вести. С прошедшей ночи, которая после долгого перерыва стала для Арефы и Малены ночью близости, понесла женщина в чреве своём ребёнка. И родится у них под старость лет ещё одно чадо. Чудо-девочка. Плясунья, певунья, хохотунья и рукодельница знатная. Вот такой подарок сделала пришлая ведунья Арефе, Малене и их сыночку.

Когда троица выползла за ворота, почти весь народ уже разошёлся. Это Иван «прогнал» людей. Чего им без толку у чужого забора пыль месить. Никто и не заметил, как девушка, одетая по-мужски, зевающий паренёк с тяжёлой торбой за плечами и большущий кот прошествовали в сторону Южных ворот. Иван, бредущий в задумчивом молчании, вдруг спросил у кота:

– Сим, а ты хотел бы увидеть кого-нибудь из своих?

И пока Сим по привычке долго размышлял над сложным для него вопросом, Ваня спросил сестру:

– Чего хозяйскому псу на ухо шептала, когда со двора уходили?

– На, Куся, выкуси, – и показала брату маленький клочок грубого серого полотна, которое только и шло, что на мешки да на рясы, носимые пепельниками. Иван представил мелькающие из прорех белые зады удирающих от Куси пепельников и залился счастливым мальчишеским смехом.

Дело с волчьей стаей

Волков в окрестностях деревень Коростелева рода всегда было много, как, впрочем, и всякой другой дичи. Зряшно их не убивали, волчьи ямы не рыли и ловушки не снаряжали. Каждый деревенский ведун знал, какие обороны надобны, чтобы серые разбойники почём зря честной народ не тревожили. Однако зимой волчики, случалось, и пошаливали. И как только умудрялись ведовские запреты обходить? Сам дурак тот, кто волка в сказочках и присказочках дураком выставляет. Поумнее некоторых двуногих будет.

Когда мороз был трескуч, а вода в сенях промерзала аж до ведёрного дна, тоскливые волчьи песни можно было услышать чуть ли не под самыми окнами. В один из таких морозных деньков Ваня валялся на печи с восковыми дощечками и заострёнными палочками. Замыслил смастерить новый ворот для деревенского колодца, чтобы не руками верёвку с полным ведром тянуть, а ногами. Сел на приседочку, поставил ноги на колодки и верти себе колесо. Руки утруждать не надо. Ведь известно, что в ногах гораздо больше силы, чем в руках. Алёна плела тетиву для лука. Заядлая охотница, она не признавала новинок вроде арбалета или самострела. Лук – это оружие её предков, его сам Вседержитель благословил. Но за кажущейся простотой лука снаряжение к нему требовалось непростое. Тетиву у Коростелей крутили по-особому, секрет знали, добавляли в жилу тончайшую нить, сплетённую из паутины паука-белоголова… Но не любая паутина годилась для этого дела. Какая? Так на то и секрет, чтоб никому не раскрывать. По осени, когда ударяет первый морозец, Алёна много бродила по окрестностям, искала такую паутину, но набрала её всего на одну тетиву. Если бы ей тогда помогали два бездельника: один рогатый, другой хвостатый… Кстати, где он.

– Вань, ты Сима не видал?

– Видал, видал, – уверенно сказал мальчик, не отрываясь от своих дощечек, – вон он, – и махнул в сторону старого тулупа, который сох у печки.

Алёна хотела запустить в братца чем-нибудь увесистым, но услышала близкое волчье завывание и выскочила из избы на мороз прямо в домашних войлочных чунях, лишь сдёрнула с оленьих рогов, служивших им вешалкой, облезлую кошму.

А Сим всего лишь решил прогуляться. Ему скучно было сидеть в избе, тем более что домашние шебуршунки, наученные горьким опытом не вылезать из подпола днём, сидели смирно. Коту захотелось свежатинки. Он пошёл к общинному амбару, куда складывалось припасённое для посева зерно, в полной уверенности, что там-то уж шебуршунок тьма-тьмущая. Наглых, непуганых. Домашние коты и кошки ни за что не сунулись бы сейчас из тёплых изб. Их пугали две вещи: мороз и волки. Сим не боялся никого и ничего. Так, иногда слегка опасался Алёны, но в данный момент её ведь рядом не было. А лучше, чтоб была. Сима окружали пятеро волков, остальные затаились в густом кустарнике, плотно разросшемся у амбара. На небольшом открытом пятачке два самца заходили слева, два справа, и самый крупный, похоже, вожак, смотрел прямо на кота. Не отводил своих медовых глаз, пристально глядя на соперника и щеря страшные клыки. Если бы Сим умел усмехаться, то он кинул бы свою презрительную усмешку в морду врага. А так он просто прыгнул вперёд. Когда Алёна домчалась до амбара, всё было кончено. Пятеро серых валялось там, где их настигла пушистая смерть с нежным мягким брюшком, которое сейчас было запачкано и тщательно вычищалось. Алёна только и сказала:

– Фу-уф, Симыч, айда до дому.

Глава 4

Глава 4.

Не влюбляться!

У государя Самурова княжества выдалось тяжёлое утро. Перебрал на вчерашнем пиру – это раз; поссорился с княгиней – это два; нарушил свой же указ о дипломатической неприкосновенности чужестранных послов – это три. И в довершении всего выгнал из дома единственного сына – наследника престола. Все знали о вспыльчивом характере повелителя, но все знали и об его скорой отходчивости. Через пару дней он и не вспомнит о причине своего недавнего гнева, потому как не злопамятлив князь! А пока положенный срок не вышел, он, прогнав слуг и запершись в своих покоях, сидел на любимой приседке с резной спинкой и поставцом для ног и разговаривал с той единственной, которая могла его понять:

– Вот скажи мне, Маас, чего ради я терплю такие принижения государевой персоны в своём же собственном доме? Хозяин я или шебуршунка бесхвостая? При слове «шебуршунка» кошка навострила тёмные уши, но поняла, что тревога ложная, и снова задремала. Молчание Маас князь принял за знак согласия и продолжил свои жалобы:

– Возьмём вчерашний приём, – тут князь попытался встать, но похмелье отозвалось тяжёлым гулом в его седой голове, и он опять грузно опустился на приседку, – так, о чём это я? Ах, да, о приёме. Лишку я вчерась винца-то…

Маас удивлённо вскинула голову – на её памяти такое бывало нечасто, чтобы князь признавал свои ошибки. Однако он уже понял свою оплошность и быстро исправился:

– Лишку вот настолечко, – щепоткой отмерил дозу величиной с полнапёрстка. Маас смотрела на хозяина и улыбалась.

– Ладно-ладно, – он примирительно махнул рукой, – сто раз по столько… или двести.

Так за нехитрыми разговорами они скоротали время до второго завтрака. Первую-то трапезу князь проспал. Причина вчерашних конфликтов была банальна: князь решил женить наследника. Княжичу этой весной сравнялось вторая дюжина. По закону он теперь считался совершеннолетним и был вправе сам решать свою судьбу. Поэтому все отцовские притязания на свою личную свободу считал необоснованными. На уговоры отца отвечал коротко: «Ещё успею». Княгиня была на стороне сына, но тайно. Внешне она поддерживала нейтралитет. Однако на вчерашнем приёме в честь гантейских сватов не сдержалась. Из каждого гантейского герцогства* прибыл важный чин, а то и два с верительными грамотами и полростовыми портретами кандидаток. По правде сказать, среди них попадались очень даже ничего. Княжичу полагалось внимательно рассматривать портреты, но он лишь бросал беглые взгляды на парсуны, равнодушно отворачивался и отрицательно качал головой. Вместо него на портреты заморских принцесс во все глаза пялился князь. По последней гантейской моде намалёванные девицы были одеты в шёлковые кружевные платья с открытой шеей и плечами и, главное, с изрядно обнажённой грудью. А виночерпии-то не зевали, и чаши не пустовали. Раскрасневшийся, порядочно захмелевший князь начал комментировать просмотренные портреты, сначала потихоньку, а затем всё громче и громче:

– Глянь-ка, сынок, какие спелые дыньки у этой носатой. Ерунда, что носик длинноват, у них там в Замее все бабы на рожу так себе. Но фигуры, я тебе скажу, о-го-го!..

Княгиня весьма утомилась толкать под столом своего словоохотливого муженька. Да и он вдруг раздумал терпеть её молчаливый протест:

– Я тебе что ли столб битовый? Пихаешь и пихаешь меня, дырку щас пропихаешь. Ха-ха-ха… А то, что у замейского герцога дочка как удодиха, клянусь Вседержителем, так оно и есть. Эй, как вас там, – князь махнул рукой в сторону замейской делегации. Два замейца, сидевших недалеко от князя и, разумеется, всё слышавших, упорно делали вид, что не понимают местный язык. Князь повернул к ним портрет длинноносой принцессы и приставил к своему носу большой палец правой руки, остальные растопырив веером. Жест получился весьма двусмысленным, потому что в самой Гантее так показывали степень опьянения человека. И чем шире растопыривались пальцы, тем пьянее по замыслу был тот, о ком шла речь. Все послы, кроме двоих красных от злости замейцев, зашлись в диком хохоте. Дело в том, что старшая дочь замейского правителя, чей злополучный портрет сейчас «расхваливал» князь, и вправду была не дура по части выпить. А главное - все соседи об этом знали. В общем, конфуз вышел знатный. Князюшке бы угомониться, перед замейцами извиниться, но его, что называется, понесло. Дальнейшее он помнил плохо, детали происходящего как-то смазались в его одурманенных вином мыслях. Вдруг он решился:

– Маас, девочка, будь добра, расскажи-ка мне, чем там у нас вчера всё закончилось.

Язык жестов князь понимал не хуже, чем человеческую речь. Из краткого доклада ему стало ясно, что размер бедствий, вызванных его вчерашними возлияниями, поистине катастрофичен. Княгиня всенародно объявила о своём уходе от горе-мужа в недавно основанную ею новую жреческую обитель у подножия Кул-Сагетта*. Все гантейские послы как один, не сговариваясь, на рассвете отбыли восвояси. Однако справедливости ради надо заметить, что смотались они из дворца не из-за князя, а из-за княжича.

Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: никто из предложенных принцесс наследнику Самурейского престола не приглянулся. И вообще его в последние дни мучила необъяснимая тоска. Он то надолго запирался в своих покоях, то сбегал на охоту, опять-таки в одиночку, то зазывал к себе Шута с Менестрелем, и втроём они переворачивали полдворца вверх дном. Эти трое могли бы и весь дворец на уши поставить, но на половину князя всё ж таки заходить не решались. Княжичу не раз доставалось от скорого на расправу папани тяжёлым скипетром по нижней части спины, а уж Шут с Менестрелем и так миллион раз побывали на волосок от палаческого топора. Шута спасало его потрясающее чувство юмора, Менестреля его дивный голос и покровительство княгини. И только княжеского сына ничего не спасало. Его приятели умудрялись как-то выкручиваться из всевозможных передряг, зачинщиками которых сами же и были, а их высокородный друг, воспитанный в самых лучших традициях княжеского кодекса чести, всегда говорил правду, только правду и ничего, кроме правды. Менестрель не раз упрекал княжича в том, что тот запросто мог бы выдумывать великолепные отговорки и спасаться от родительского гнева. Но княжич всегда безропотно сознавался отцу во всём, в чём их удавалось уличить. Конечно, Шут и Менестрель, прекрасно зная характер наследника, всячески старались оградить его от служителей закона и порядка, но ведь была ещё и Маас… Кошка-симосид была ушами и глазами князя и чуяла опасность задолго до того, как та могла произойти. Лишь князю было известно, что его сын, сбегая из дворца на охоту, всегда имел за спиной верного телохранителя, ни разу не догадавшись об этом. Поэтому наследник всегда возвращался из своих одиночных походов целым и невредимым.

Но в то утро всё было иначе. Маас пришлось остаться около своего господина, хотя она прекрасно чувствовала, что его беспутный сын опять ринулся искать приключений на свою зад… хм, на свой хвост. Сама она сейчас сидела перед холодным камином и с удовольствием лакала свежие сливки, принесённые слугой. Князь велел накрыть ему в личных покоях и отменил на сегодня все государственные дела.

– У меня меланхолия, – объявил он старенькому слуге, почти полвека выполняющему около князя обязанности постельничего. Старик неодобрительно покачал головой и пробурчал под нос:

– Вот я, старый дурак, и не знал, что похмелище теперича «меланколием» прозывается. Тьфу.

Князь сделал вид, что ничего не слышал. Маас дочиста вылизала плошку и навострила тёмные уши. Во дворце всё было спокойно. Явные враги – замейские послы – давно были за пределами Лимпы, а тайные отлично знали, чем может закончиться для них встреча с кошкой-убийцей.

***

Егор Стратимов был найдёнышем. Двадцать четыре года назад тридцатого августа почтальонша Глашка, проезжая в шесть утра на своём тяжеленном рамном велосипеде мимо здания поселковой администрации, краем глаза захватила картинку, которая противоречила окружающей обстановке. На высоком крылечке добротной рубленой трёхоконной избы стояла колыбель. Глафира притормозила, резво спрыгнула с велосипедного седла, притулила своего железного коня к забору и тихонечко поднялась на крыльцо. В маленькой плетёной колыбельке спал ребёнок. Мальчик месяцев двух-трёх от роду.

Рабочий посёлок Стратимово в самом центре глухой северо-уральской тайги советская власть основала в 1955 году. Название посёлку досталось в наследство от крохотной староверской деревушки, жители которой незаметно покинули её, как только в окрестностях стало слишком людно. Молодые крепкие ребята и румяные девчата по комсомольским путёвкам приезжали сюда валить лес, строить железную дорогу, вести геологические разработки. И жить. Весело, с огоньком, по-советски. Было голодно, холодно. Первые годы обитали в землянках и бараках, вкалывали по десять часов в сутки (вырабатывали норму), а по воскресеньям ходили в поселковый клуб. Там крутили кино и танцевали под трофейный аккордеон лесопильного сторожа Матвеича. Сейчас Стратимово умирал. Там, где когда-то гудели вековые лиственницы, образовались топи, железнодорожная ветка почти не функционировала из-за нерентабельности, а немногие местные жители, оставшиеся здесь по причине «больше некуда податься», заправляясь «денатурчиком» или какой другой пакостью, скорым ходом отправлялись по дороге без возврата.

Неделю назад Егор схоронил единственного в этом мире близкого человека – ту самую почтальоншу Глашку, тётю Глашу, которая и нашла его когда-то. Двадцатилетней девчонкой взяла к себе найдёныша, растила и воспитывала, как родного сына. Любимого сына. Единственного. Сейчас он шёл с кладбища, слушал мир внутри себя. Он всегда делал это, когда ему было плохо. Чутко прислушивался к тому, что философы называют «микрокосмос». Это зарождалось где-то в середине головы. Потом постепенно смещалось к центру лба, чуть выше переносицы. К Егору приходили образы откуда-то извне, не из того мира, в котором он жил. Это было тем состоянием, которое может называться «вдохновением», «отстранением», «нирваной».

Егор мог блуждать в своём внутреннем мире часами, но знал, что лучше не стоит. Сильнейшим усилием воли Егор переместил ощущение блаженства от центра головы вниз и назад, разместив его за своей спиной, – так он попадал в прошлое. При этом он не терял чёткого осмысления собственного места в пространстве и времени. До службы в армии Егор понятия не имел, что человек способен испытывать то, что он сейчас чувствовал. Но за последние шесть лет организм лейтенанта Стратимова претерпел столько изменений, что теперь Егор вряд ли был тем, кого принято считать обычным человеком.

Егору оставалось решить ещё одно дело из тех двух, что задержали его в посёлке со дня похорон тёти Глаши. Первое дело – поминки на девять дней – он устроил сегодня. Весь посёлок сейчас был сыт и пьян, причём пьян качественно, от акцизной водочки, потому как Егор не пожалел денег на помин души близкого человека. Его бы воля, так он и памятник сразу поставил бы. Но все поселковые в один голос заявили: «Рано. Завалится». Земля на кладбище и впрямь была рыхлой, вон как могилка-то за неделю просела. Но ограду и витой крест с табличкой Егор поставил. Он не обеспокоился тем фактом, что и ограда, и крест были из ходового металла. Просто все поселковые знали, что этот цветмет трогать нельзя. И не Егора они боялись, а Глафиру. Тихую, спокойную почтальоншу никто из местных не обижал. Люди как-то быстро поняли, что каждый, хоть чуток задевший Глашку, долго не жил. Никто в посёлке не знал, каким макаром она вообще затесалась среди шебутной комсомольской голытьбы, но уж больно сильно отличалась от своих сверстников невысокая, плотненькая, рыжеватая девчушка с большими зелёными глазами. Местные решили, что Глаша из староверцев. Но никто её об этом не расспрашивал, а она и не рассказывала. Первое доказательство Глашиных странностей испытал на себе главный стратимовский дебошир и пьяница Андрюха Скоков по кличке Курик. Курик сидел, и не раз. Об этом красноречиво говорили его сине-расписные жилистые руки с шустрыми пальчиками, охочими до чужих кошельков. После своей третьей ходки Курик решил не возвращаться в родной вечно сырой Ленинград и обосновался в Стратимово. Само собой случилось, что ему приглянулась молоденькая почтальонша. Но девушка была тверда как скала и на все притязания хулиганистого ухажёра отвечала коротко: «Отстань! Вот Василь Василичу скажу». Василий Васильевич – участковый милиционер – глаз не спускал с Курика и его приятелей. Только и ждал случая избавиться от беспокойного подопечного. Дружки Курика втихоря посмеивались над его блажью, а он с каждым новым Глашиным отказом всё больше входил в раж и цедил сквозь зубы: «Покобенится, цаца, и сама ко мне в койку прыгнет». Так оно и случилось. Из Глашиной почтальонской сумки пропал пакет с пенсией, которую она раз в месяц разносила пятерым стратимовским пенсионерам. Обнаружив пропажу, Глаша решила всё рассказать участковому, но тот как назло был в отъезде. Курик заявился вечером к девушке в комнату, занимаемую ею в длинном общем одноэтажном бараке, и спокойно объяснил положение вещей:

– Пойдёшь к мусорам – тебя же крайней сделают. Вложить за пропажу у тебя бабок нету. А у меня есть. Могу дать. Но и ты мне за это кое-что дашь…

Эту ночь Курик провёл с Глашей, а утром по дороге на лесопилку его убило током. На столбе ни с того ни с сего оборвался провод и вдарил аккурат по куриковой макушке. Можно было припомнить ещё пару несчастных случаев с обидчиками одинокой почтальонши, но Егору сейчас было не до того. Машина председателя поселкового совета отъезжала от заготконторы в пять вечера. Это был единственный действующий транспорт на триста километров вокруг, а Егор ещё должен был успеть в одно место.

Эти несколько валунов посреди таёжной поляны когда-то были составлены в идеальный круг. Самый большой камень стоял в центре. Наверное, здесь совершались жертвоприношения. У Егора тут был тайник. Под большим камнем он перед армией зарыл единственную вещь, принадлежащую ему по праву рождения – фигурку белого быка величиной в пол-ладони, найденную вместе с ним в корзине. Круторогий, с глазами-бусинами, он так внимательно смотрел на Егора, будто хотел сказать ему что-то очень важное…

С помощью своего верного друга – старого охотничьего ножа – молодой человек подкопал основание огромной каменюки и осторожно вытянул свёрток грубой серой бумаги, в которую раньше в магазинах сыр и колбасу заворачивали. Бережно развернул и залюбовался своим амулетом. Егор поглаживал выпуклый тёплый лоб фигурки и чувствовал: что-то должно произойти. Что-то очень важное…

Валун спокойно стоял себе на твёрдой каменистой почве много-много лет. Его подмывало талой и дождевой водой, обдувало всеми ветрами, в него ударяли молнии, раскаляло палящее солнце. Но он стоял и даже не думал куда-то двигаться. Неужели маленькая железяка в руках хмурого загорелого парня смогла сделать то, что не сумели сотворить все земные стихии? Сидевший у валуна Егор спиной почувствовал лёгкое покачивание, удивлённо оглянулся и… Сначала он провалился в глубокий колодец, потом на поразительной скорости взмыл вверх. Пробившись сквозь плотный и холодный слой какой-то вязкой массы, напоминающей застывающий бетон, Егор вырвался к потокам всепоглощающего ослепительного света. А потом он, вроде бы, умер. Вот и произошло это самое «что-то очень важное»…

***

Князь не заметил, как Маас бесшумной тенью выскользнула из его покоев. На предельной скорости кошка неслась к Малым Восточным воротам Лимпы. Княжич выехал всего пару часов назад, и у Маас еще был шанс догнать его. Кошка видела, какая ему угрожает опасность. Вот авахский скакун гнедой масти под всадником внезапно понёс, вот княжич, ударившись лбом о дубовый сук, падает с седла, вот он лежит, распростёршись на земле, недвижим и бледен. Ужас! Вдогонку другу на своих лошадках попроще несутся Шут с Менестрелем. Они одновременно достигают места падения, склоняются над княжичем и бестолково суетятся. Что могут сделать около бездыханного тела друга? НИ-ЧЕ-ГО! Маас спрыгнула с ветки на грудь княжичу и начала тереться мордочкой о его лицо, глаза, губы. Она аж притоптывала от нетерпения, возвращая наследника к жизни.

Слава Вседержителю, княжич приоткрыл глаза и попытался приподнять голову. Он просунул под затылок руку, нащупал сзади приличную шишку, поморщился и чихнул. От резкого болезненного движения он опять потерял сознание, но успел удивиться присутствию той, что сидела на нём сверху.

– Каша карачая, подуть надобно шперва, балда. Тока пешенки швои глупые горажд шочинять, шматри, иж-жа тебя наш Егорушка ишшо обожжётся, – очень смешной человек с облезлой русой бородёнкой, одетый в пёструю лоскутную рубаху черпал деревянной ложкой из деревянной же расписной миски аппетитно пахнущую горячую кашу.

– Дай сюда, щас ведь всё сожрёшь, – потянул на себя миску другой тип. На его румяной смазливой физиономии читалось неподдельное возмущение. Лоскутный миску не отдавал, смазливый потянул на себя сильней. Так и продолжалось это действо под названием «тяни-толкай», пока лоскутный не отпустил миску. Хорошо, что каша подостыла, иначе смазливый изрядно бы обжёгся. Его щегольская одёжка, которая, кажется, называлась «полукафтанье», вся была заляпана кашей. Пустая миска тут же очутилась на патлатой голове лоскутного типа. В воздухе запахло грандиозной дракой. Лежащий на постели княжич тихим голосом спросил:

– Пацаны, вы кто такие?

Шут с Менестрелем тут же забыли о своих распрях, растерянно переглянулись и в четыре глаза уставились на княжича. Тот понял, что ляпнул что-то не то и решил сменить тактику:

– Ладно, с вами я позже разберусь. Где я?

Шут недоумённо почесал в затылке и на всякий случай спросил княжича:

– Ты, болезный, того… этого… помнишь хотя бы, как тебя звать-величать?

– Егор.

– Ай, маладца! – умильно-дурашливо осклабился Шут и что-то шепнул Менестрелю.

Тот согласно кивнул головой и на цыпочках вышел из покоев княжича. Вернулся он через пару минут, неся под мышкой небольшой предмет, завёрнутый в синий бархат. Развернув свою лютню, он потрогал струны, проверяя настройку, и заиграл. Сколько ребята знали княжича, это всегда было проверенным средством от хандры, болезни и даже от последствий ссор с отцом. Но на этот раз что-то пошло не так. Едва Менестрель пропел первый куплет, Егор присел на постели, знаком давая понять, чтобы тот замолчал. Пару раз кашлянув для придания себе уверенности, которой в его душе сейчас и в помине не было, Егор строго спросил:

– Быстро колитесь, кто вас нанял? Я за эту хренотень бабки выкладывать не намерен. Так что сворачивайте свой джаз-бэнд и валите по-быстрому.

Менестрель обеспокоенно посмотрел на Шута. Всегдашнее весёлое выражение на круглой физиономии друга сейчас претерпевало странные метаморфозы: его выпученные глаза медленно вернулись на своё обычное место, взмывшие кверху брови сошлись на переносице, а челюсть захлопнулась с пугающим стуком. Шут на полном серьёзе произнёс:

– Из всего, чё он тут понёс, я только про бабку и усёк.

Он потряс головой, словно пытаясь отогнать непрошеные мысли, и, тщательно подбирая слова, спросил Егора:

– Тебе что ли бабку покликать? Ты ведь раньше ведунам и травникам не верил, чего же вдруг передумал?

Егор хотел что-то сказать, но Шут успокаивающе похлопал его по плечу и добавил:

– Ну, бабку так бабку. Погоди малёха, щас доставим.

Егор откинулся на пуховые подушки непривычной для него продолговатой формы, плотно скатанные в виде шоколадного батончика с шелковыми кисточками по бокам. В глазах по-прежнему не было нужной фокусировки, и он мог разглядеть лишь то, что было на расстоянии вытянутой руки. Окружающая обстановка плыла и принимала необычные формы. Соображал он ровно настолько, чтобы в его голове могла сложиться вполне чёткая картинка. Итак, его придавило огромной глыбой языческого капища, и он умер.

А душа его переселилась в какой-то странный мир с шутами и менестрелями. Был ещё один вариант развития событий: он сейчас в психиатрической больнице. Из его четырёх боевых ранений одно пришлось на голову, и в своём родном мире Егор нередко мучился сильнейшей мигренью, а уж резкая смена погоды и вовсе была для его организма серьёзным испытанием. Вопрос, раздирающий сейчас душу молодого человека, состоял, в общем, в следующем: что лучше – психушка или тот свет? В своих нелёгких раздумьях Егор задремал. Он редко видел сны, а проснувшись, никогда их не помнил. На этот раз всё было не так.

Сон Егора

Он лежал в васильковом поле, широко раскинув руки. Над его головой стремительно проносились ласточки, – низко от земли ловили мошкару. В воздухе пахло грозой, но высокое бирюзовой небо было без единого облачка. Безмятежность и какой-то вселенский покой ощущал Егор. Вдруг картинка резко сменилась, как кадр кинохроники. Поле исчезло, не было ни неба, ни ласточек. Егор стоял на каменном полу огромного пустого зала. Он был совершенно голый, но почему-то обут в свои старые армейские ботинки. При этом левый немного жал. Когда-то его учили, что находиться на открытом пространстве в незнакомом месте нельзя или, по крайней мере, крайне нежелательно. Вот и сейчас Егор отчаянно озирался, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие. Но не придумал ничего лучше, как припасть к стене и присесть на корточки. Стены зала были так высоки, что потолок едва-едва проглядывался в неизмеримой выси. По законам земной архитектуры такой свод должны поддерживать колонны, очень много колонн, очень высоких колонн. Но тут их не было. Зато было огромное количество картин. Все стены громадного зала по замыслу неизвестного и явно ненормального декоратора увешаны картинами, точнее портретами. Прямо над головой Егора висел портрет светловолосой девушки. Она так открыто и насмешливо смотрела на голого Егора, что тот от стыда готов был сквозь землю провалиться. «Какого чёрта, – подумал Егор, – я ведь сплю и могу проснуться в любой момент». Но ему почему-то не хотелось просыпаться, хотелось смотреть на девушку, пусть и дико смущаясь от собственной наготы.

Неведомая сила вдруг вырвала Егора из светлого картинного зала и бросила на дощатый, грубо сколоченный помост. Егор вскочил на ноги, мимоходом заметив, что руки связаны у него за спиной. На помосте он не один. Человек-гора в тёмно-красной рубахе с распахнутым воротом встаёт перед Егором и кладёт свои здоровенные ручищи ему на плечи и гнёт, гнёт к низу. Егор не выдерживает чудовищного натиска и падает на колени. Машинально замечает, что на этот раз он не голяком, зато босиком. «Час от часу не легче», – думает Егор, удивлённо вертит головой и только тут замечает слева от себя массивный чурбак, заляпанный чем-то бурым. А в центре чурбака притоплено широкое лезвие топора на длинной рукояти. Мелькает мысль: «Песец котёнку. Щас мне башку долой». В это время кат деловито расстегнул косоворотку приговорённого, пошире откинул ворот и грязным ногтем сковырнул кожу на шее Егора в том месте, куда надо целить. «Вот сволочь, он мне так столбняк занесёт или ещё какую-нибудь гадость», – внезапно озлобился Егор. Благо что руки приговорённого связаны были не бог весть как, а старшего лейтенанта Стратимова обучали и не такие верёвочки развязывать. Миг, и руки Егора свободны, миг, и палач кубарем катится по помосту, падая с него прямо в гущу оживлённой толпы. И бежать бы приговорённому к казни быстрее ветра, но вдруг из толпы его цепкий тренированный взгляд выловил знакомое лицо: та самая девушка с картины. Малейшей заминки хватило стражникам, чтобы всем скопом накинуться на пленника, повалить его и наподдать от души тяжеленными сапожищами по всем частям тела. На этот раз его связали надёжно и по рукам, и по ногам, даже на шею верёвку накинули. Боясь позорной гибели в петле, Егор смирился, перестал брыкаться и дёргаться. Палач уже без лишних церемоний сорвал с пленника рубаху и потащил его к чурбаку. Егор, хлюпая разбитым носом, из которого ещё сочилась кровь, крикнул во всю мощь своих лёгких:

– У меня есть последнее желание! Я имею право!

Людское море одобрительно зашумело. Народ давно не получал столько эмоций, как сегодня. Егор своей безнадёжной бесшабашностью вызывал симпатию у большинства людей, собравшихся поглазеть на казнь. Палач посмотрел куда-то в сторону и наверх и пробасил Егору:

– Говори, чего ты хочешь.

Осознавая, что фокус типа «отпусти ты меня, мил человек, на все четыре стороны» тут не прокатит, Егор вдруг неожиданно для самого себя сказал:

– Хочу стихи прочитать, свои любимые. Напоследок.

Палач опять глянул куда-то. На этот раз Егору удалось проследить за его взглядом. На высокой огороженной галерее, высоко вознесённой над площадью, находилось несколько человек. Мужчина, сидящий в центре, и подавал знаки палачу. Вот и теперь он покивал головой в знак согласия.

– Давай по-быстрому, – разрешил палач.

И Егор начал читать. Он не понимал, откуда пришли эти строки, кому он посвящал их, он просто знал, что должен их сказать:

Куб кубится. Дым дымится. Пыль пылится. Ворон – птица.

Я жонглирую словами. Рассыпаю пепел мыслей.

Срубленными головами ожерелье правды виснет.

Мой язык немой. Ухо нынче глухо. Глаз и тот слепой.

А в душе – разруха. Где-то музыка чудная. Слышу лютню Менестреля.

Он балладу мне слагает. Заливает горе элем:

"В час рождения луны новой в месяц первый лета

Из серебряной воды на берег выходит дева,

Утопившаяся здесь, в озере лесном. Глубоком.

И печальный, сонный лес потревожен не ко сроку…»

Менестрель поёт волшебно. Звуки лютни слух ласкают.

Слог торжественно-старинный душу болью наполняет.

Менестрель уж пьян - пальцы непослушны.

Я нашёл изъян в песне о минувшем.

Так красива боль. Так светло страданье.

Так чиста любовь в бардовом преданье.

Знаешь, братец мой, боль и смерть – не сказка.

Если есть любовь, ей вредна огласка.

Ты, конечно, пой. Пой и пей, чего уж!

Ты же в доску свой, парень краснорожий.

Скучно без тебя. Без Шута тем боле.

Дай же, старый друг, песню мне без боли…

Стихи кончились. Народ безмолвствовал. Кат грубо бросил Егора на перепачканный чужой кровью чурбак и занёс над его головой топор.

***

– А-а-а-а!

– Батюшки мои. Мокрый, как огурец из кадушки. Ох, недужит наш княжич, тяжко недужит.

Вокруг Егора, по-прежнему лежащего на постели, кружила бабка жуткого вида, с козьей ногой в одной руке и веником из сухих прутиков, обмотанных пыльной паутиной, в другой. Сама вся в чёрно-серых лохмотьях, с огромным грушевидным носом, украшенным колоритной волосатой бородавкой.

– Баба-яга! – изумился Егор. До того похожа была страшная старуха на образы из полузабытого детства, из сказок, рассказанных тётей Глашей на ночь, из избяных шорохов и тревожных звуков в сенях и баньке.

– Слава Вседержителю, хоть кого-то узнаёт, – облегчённо воскликнул Менестрель. – Ягусенька, ты возле наследничка полегче скакала бы, а? Не то глядишь, сама не ровён час захвораешь.

– И-эх, касатики мои, вы бы лучше бабушке чарку поднесли, знаю-ведаю, что в княжеском тереме знатные вина подают.

Шут с Менестрелем, словно сговорившись, испустили такой тяжкий вздох, будто прямо сейчас у них на руках княжич преставился, тьфу-тьфу-тьфу.

– Чагой-то набычились, родимые, али для бабушки малую толику винца пожалели? – нехорошо прищурилась Яга.

– Что ты? Что ты? – запричитал Шут. – Нам после вчерашнего от старшего ключника теперича разве что плесневелый гриб да сухая корка достанутся.

Менестрель сокрушённо качал головой в знак согласия с приятелем.

И до того уморительно-трагический вид был у обоих, что Егор не выдержал и хихикнул.

– Ишь ты, оклемался малость, лыбится. Значицца, на поправку дело идёт, – старуха умильно растянула губы в улыбке. Из полагающегося обычному человеку набора зубов во рту Яги их имелось лишь четыре – два длиннющих клыка сверху, и два покороче снизу. Смыкаясь с нижними, верхние клыки выпирали наружу, придавая и без того несимпатичной старушке чрезвычайно угрюмый вид. Она явно засобиралась домой, потому как на щедрое угощение теперь рассчитывать не приходилось. Егору же нужно было с бабкой поговорить:

– Бабуль, ты погоди-ка чуток, мне с тобой покалякать надо. Вы оба – вон! – он указал грустной парочке на дверь и, чтобы хоть немного подсластить безмерную горечь их разочарования, добавил: – Главного ключника ко мне, я ему, паскуднику, покажу, как моих друзей обделять.

Изрядно повеселевшие после таких слов друзья резво бросились на поиски зловредного притеснителя. Когда после долгих препирательств и отчаянного торга со старшим ключником Егору удалось выцарапать у него для личных нужд бочонок трёхлетней мальгозеи, Яга уже начала более-менее соображать, насколько невозможные вещи она только что услышала от якобы наследника Самурова княжества. Старая пройдоха не прожила бы на свете сто годков с гаком, если бы не умела пользоваться важнейшим правилом выживания в любом мире: «Самым ценным для умного человека всегда является лишь одно – информация». Но добыть её – это полдела. Надо ведь ещё суметь правильно распорядиться ею или, напротив, тут же забыть, что ты знаешь нечто. Никогда ещё Яге не приходилось решать такую трудную задачу, как сейчас. Выкинуть из головы всё услышанное от парня или дать этому ход? И кто знает, какое решение приняла бы прожжённая интриганка, если бы не присланный в покои княжича обещанный бочонок. К ароматной розово-медовой мальгозее прилагалась целая куча еды. Егор в жизни не видел ничего подобного. Одних только каш им подали шесть видов. Вот это была трапеза!..

Задумчивый Егор, бабка Ягуся, на поверку оказавшаяся шибко компанейской старухой, Шут и Менестрель, без конца балагурящие и ржущие, да обалдевшая шебуршунка, вылезшая из щели в полу, посмотреть, что за бессовестные люди устроили бедлам у постели умирающего княжича.

Утро следующего дня выдалось примечательным во всех отношениях. Егор, которого до сих пор слегка побалтывало и пошатывало, решил пройтись по княжескому терему с ознакомительной, так сказать, экскурсией. Шут с Менестрелем увязались было за приятелем, но он, желая хоть ненадолго остаться один, спровадил их готовиться к завтрашней охоте. Стоило Егору высунуть нос из личных покоев княжича, как на шею ему кинулась невысокая дородная женщина средних лет:

– Сыночек мой, кровиночка, живо-о-ой!

Вокруг княгини суетились служанки, готовые в любой момент подхватить на руки свою госпожу, если той опять вздумается рухнуть в обморок. Весть о падении сына с лошади застигла княгиню на полдороге по пути к обители. И она, презрев неудобства и этикет, верхом по-мужски на своей резвой кобыле помчалась в Лимпу. Свите не оставалось ничего другого, как последовать её примеру и пуститься за ней следом. Таков уж был характер у княгини, что перед лицом реальной опасности она становилась твёрже алмаза и моментально принимала единственно верное решение. Но стоило угрозе сойти на «нет» как княгиня из бой-бабы превращалась в изнеженную капризную дамочку, готовую по любому поводу, а то и вовсе без повода, падать в обморок.

Егор едва смог устоять на ногах после такого сокрушительного натиска. Но наравне с тревогой и замешательством, он вдруг почувствовал то, что испытывает каждый, кого любят и за кого тревожатся. Нельзя сказать, что тётка Глафира не любила воспитанника, но она никогда внешне не проявляла своих чувств. Лишь однажды, когда провожала Егора до райцентровского военкомата, не сдержалась и поцеловала его в лоб. Вот и вся материнская любовь. Сейчас перед Егором развернулась такая отчётливая перспектива быть затисканным и заласканным любящей женщиной, что он и обрадовался, и испугался одновременно. Положение спас князь. Решительной походкой вошёл в галерею, оттеснил напирающих на княжича женщин и заключил сына в крепкие мужские объятья. Затем слегка отстранился от него и посмотрел снизу вверх. Он осторожно потрогал глубокую ссадину на скуле сына и сказал:

– Прости меня, сынок. Не со зла ведь я. Добра тебе желал. Эхма, как охота внуков понянчить! Ну да ладно, сам себе невесту выберешь, когда время подойдёт. Не готов ты пока, видать, по-настоящему влюбиться, – князь похлопал сына по крепкому плечу и, подмигнув, шепнул на ухо, – а в кого попало не смей влюбляться. Понял? Не смей!

– Есть, товарищ командир! Не влюбляться – так не влюбляться, – по-военному чётко ответил лейтенант Стратимов и отдал честь старшему по званию. Князь слегка опешил от такого ответа, но махнул рукой и сказал:

– Как я погляжу, эти два смутьяна тебя опять новой проказе обучили. Ничего, доберётся моя палочка и до их спинушек.

Многозначительно покачивая тяжёлым скипетром, который при необходимости служил и символом власти, и посохом, и орудием возмездия, и инструментом для колки орехов, князь направился в свои покои. Проходя мимо супруги, хотел было остановиться и заговорить с ней, но княгиня с таким гордым видом отвернулась от мужа, что у того не хватило духа начать попытку примирения. Раздосадованный князь решил прогуляться по саду. Всё это время Маас незаметно следовала за ним. В тот самый момент, как только её лапы коснулись груди лежащего без сознания княжича, перед кошкой-симосидом открылась страшная правда: падение наследника произошло неспроста. Какие-то неведомые могущественные силы вмешались в его судьбу, и душа княжича была уже далеко от его тела. Вернуть её обратно было невозможно. Но Маас могла попытаться призвать в умирающую телесную оболочку другую душу, родственную ей по силе и размаху. Она окинула быстрым взглядом подкорку того мира, в котором находилась сама, не нашла ничего подходящего, и не мешкая шагнула на ближайшую тропу вселенского бытия. А здесь к месту или, наоборот, не к месту ей подвернулся Егор. Недолго думая, она пропела формулу перехода, и нате-пожалуйста получился славный обмен.

Есть, товарищ командир!

Привычная размеренная атмосфера Пермского краевого госпиталя в четверг утром была нарушена визитом высокопоставленной комиссии. Комиссии незапланированной, а потому особенно волнующей. И дёрнул чёрт главного врача Семёна Исааковича согласиться вчера принять на стационар такого безнадёжного пациента, как Стратимов. Вон в Екатеринбурге клиническая база куда как лучше, туда бы и везли. А теперь получается, что доброта главврача ему же ещё и боком обернётся. Семён Исаакович пригласил членов комиссии в конференц-зал, созвал туда же по селектору четырёх хирургов, дежурную бригаду реаниматологов, двоих инфекционистов, анестезиолога и на всякий случай госпитального юриста. Когда все были в сборе, главврач взошёл на кафедру, махнул рукой секретарше Любе, ответственной за слайды, и, периодически заглядывая в свои записи-шпаргалки, начал:

– Уважаемая комиссия, уважаемые коллеги, наше сегодняшнее незапланированное заседание посвящено нередкому случаю травмы под известным названием ПОЧ с весьма частыми для такого вида травм последствиями. Пациент – военнослужащий старший лейтенант Стратимов Егор Иванович, находящийся во внеочередном отпуске в связи со смертью близкого родственника. При невыясненных обстоятельствах он получил перелом основания черепа предположительно тяжёлым тупым предметом.

Здесь Семён Исаакович слегка замешкался и поверх своих старомодных очков в тонкой позолоченной оправе взглянул на председателя комиссии – полковника ФСБ. Фамилию этого человека главврач предпочёл не запоминать, потому что, во-первых, старался не засорять свою голову ненужной информацией, а, во-вторых, просто не был уверен в подлинности ФИО, указанного в продемонстрированном этим господином краснокорочном удостоверении. Полковник расстегнул верхнюю пуговицу дорогого итальянского пиджака, поёрзал на жёстком стуле, усаживаясь поудобней, и милостиво кивнул, показывая тем самым, что пока лектор ведёт себя правильно. Ободрённый этим жестом, Семён Исаакович продолжил:

– Переломы основания черепа, или проще говоря ПОЧ – повреждение костей указанной области, – тут он повернулся к слайду и начал водить указкой по картинке. – В большинстве случаев продолжение переломов костей свода черепа распространяется на костную основу передней, средней и задней черепных ямок. При этом возникают повреждения базальных отделов полушарий, ствола мозга и черепных нервов. Патогенез ПОЧ обычно сопровождается разрывом твёрдой мозговой оболочки. Нейросообщение с внешней средой формируется через носовую, ротовую полости, полость среднего уха, глазницу или придаточные пазухи носа, что обусловливает появление назальной, ушной ликвореи и посттравматической пневмоцефалии.

Вдруг Семёну Исааковичу подумалось, что он переборщил с терминами и углубился в малопонятную для членов комиссии область. Он замолчал, пододвинул к себе стакан, открыл бутылочку минералки, поставленную на кафедру заботливой Любочкой, налил шипящей жидкости в стакан и сделал несколько глотков. Эта вполне невинная заминка дала ему возможность бросить взгляд на аудиторию. Опасения главврача оказались напрасными. Собравшиеся слушали очень внимательно. Семён Исаакович допил минералку, промокнул губы салфеткой и продолжил:

– Такое сообщение с внешней средой, как правило, провоцирует проникновение возбудителей и, как следствие, инфицирование внутричерепного содержимого. Переломы костей передней черепной ямки характеризуются возникновением кровоизлияний в окологлазничную клетчатку, – профессор опять развернулся к слайдам, – и тогда у пациента появляются так называемые глаза енота, сопровождающиеся кровотечением из носа. Иногда возникает подкожная эмфизема, обусловленная проникновением воздуха в подкожную клетчатку при разрушении ячеек решётчатой кости. Характерны повреждения обонятельного, зрительного или глазодвигательного нерва, может наблюдаться сопутствующая травма диэнцефальных отделов мозга. Переломы костей средней черепной ямки – поперечные, косые, продольные – чаще проходят через пирамиды височной кости, параселлярные структуры и отверстия основания черепа. В ряде случаев у пациентов возникают повреждения черепных нервов, кровотечение из уха, признак Баттла, гематотимпанум. К сожалению, при ПОЧ нередки поражения гипоталамо-гипофизарных отделов мозга. Иногда развивается пневмоцефалия. Переломы костей задней черепной ямки распространяются обычно в сторону большого затылочного или ярёмного отверстия. Наиболее частый признак ПОЧ – затенение ячеек сосцевидного отростка или крыловидного синуса. Рекомендую консервативное лечение. На сегодняшний день пациенту провели обработку ушной раковины и носа антисептическим раствором с наложением асептической повязки. Ему также назначены массивные дозы антибиотиков широкого спектра действия и сульфаниламидов.

Тут Семён Исаакович заметил, что при упоминании медикаментозного вмешательства полковник тревожно заёрзал на стуле, и поспешил невольно оправдательным тоном добавить, обращаясь персонально к председателю комиссии:

– Видите ли, м-м, товарищ полковник, при травмах подобного рода вероятность инфицирования полости черепа очень велика. Например, при огнестрельных повреждениях височной кости всегда бывает необходимость в удалении инородного тела, санация и дренирование.

Полковник недоумённо пожал плечами:

– Но у нашего парня не огнестрел, ему что, тоже этот, как его… дренаж делать будут.

Главврач медленно, растягивая слоги, будто говорил с иностранцем, начал разъяснять:

– Забудьте, что я говорил про огнестрельное ранение. Хотел как пример, да, видимо, не к месту. На сегодняшний день у вашего парня мы наблюдаем наши осложнения. Понимаете, наши. За них спросят с нас. Вы же и спросите.

Полковник задумался. Он и не помнил, когда ему в последний раз кто-нибудь перечил – так давно это было. В глубине души он был зол на этого самоуверенного старого еврея, который наговорил тут много умных и непонятных слов. Но на всякий случай, пока комиссия не вынесла свой вердикт, решил не ссориться с главврачом. Поэтому полковник лишь шумно выдохнул и полуизвинительным тоном произнёс:

– Прошу прощения, профессор, что влезаю со своими бестолковыми замечаниями. Продолжайте, пожалуйста.

Главврач был человеком вспыльчивым, но отходчивым и умел ценить в других умение признавать свои ошибки. Он коснулся рукой груди и слегка поклонился:

– А у меня, собственно говоря, всё.

– Как всё? – донеслось откуда-то со стороны комиссии, – а выводы?

– А выводы у нас такие: мы имеем чётко выраженное осложнение в виде локального гнойного воспаления – небольшой абсцесс. Но, слава Богу, куда более опасное общее инфицирование мы не наблюдаем. На этом у меня действительно всё. Спасибо за внимание.

Когда все разошлись, профессор устало опустился на один из стульев конференц-зала, достал из нагрудного кармана халата плоский черепаховый очечник, вынул из него оранжевую фланелевую тряпочку, снял очки и принялся тщательно протирать стёкла. Он так глубоко задумался, что не услышал, как дверь зала приоткрылась и вошёл полковник, и лишь когда тот деликатно кашлянул, главврач вышел из транса:

– Что? Что такое?

– Извините, Семён Исаакович, мне неловко было спрашивать при подчинённых, но меня терзает один вопрос…

– Да-да… Конечно, вы хотите знать, будет ли жить ваш лейтенант. Так вот, жить он будет. Травма не настолько серьёзная, чтобы я не мог говорить с твёрдостью. Но после сегодняшних анализов смею вас уверить…

– Вы меня не так поняли, профессор. Вообще-то меня волнует то, как быстро он сможет вернуться к службе.

– К службе? В вашем… эм-м… в вашей структуре? – на всякий случай уточнил главврач. Полковник утвердительно кивнул.

– Что ж, не буду вводить вас в заблуждение, но обычный человек после такой травмы очень долгое время может разве что почтовые марки на конверты клеить.

– Обычный человек… – эхом отозвался полковник. Он, в отличие от профессора, знал, что Егор Стратимов – не совсем обычный человек.

Но не дано было знать товарищу полковнику, что сейчас в реанимационной палате в состоянии глубокой комы пребывает самый обычный человек. Только из другого мира.

Глава 5

Глава 5.

Тяжело в учении – легко в лечении

– Блин горелый, зашибись! Кому расскажешь – не поверят. Из лука с первого захода. Красавец! – к кому конкретно сейчас обращался Егор, было не совсем понятно. Он с трудом удерживал в правой руке жирного мордатого русака, убитого им только что. А может быть красавцем, по словам Егора, был он сам, в первый раз принявший участие в верховой охоте и почти сходу сумевший добыть такого чудесного зайца. Подъехавшим, изрядно вымотанным друзьям, Егор с гордостью продемонстрировал свою добычу:

– Видали, пацаны, какого лося я завалил?

Шут стянул со своей патлатой, сроду нечесаной головы мокрую от пота шапку, утёр ею грязное лицо и тихо сказал Менестрелю:

– И что за нечисть такая, прости Вседержитель, эти пацаны? Откудова он словечки такие выковыривает? Да ещё зайца с лосём спутал, видать у него в башке от того удара полный кисель образовался. И тут же, озаряясь в чересчур искренней улыбке, помахал рукой княжичу:

– Пацан сказал – пацан сделал. Кинь его собакам.

– Ты чё, сдурел, такого красавца собакам! Отдам на кухню, велю для нас жаркое сделать. Шут тяжело помотал головой и сказал Менестрелю:

– Я пуст, как зимняя скворечня. Иди к нему сам, объясни, чтобы понял.

Менестрель на своём спокойном кауром жеребчике приблизился к авахцу княжича и начал ему растолковывать, чуть ли не по слогам:

– Егорушка, свет мой ясный, как же можно больного зайца самому есть. Собакам ничего не сделается, они и не такое жрали. А тебя с этой зайчатины пронесёт, как осенний лист над бором.

– С чего ты взял, что это больной заяц? – Егор, продолжая вертеть драгоценной добычей, принялся выискивать скрытый изъян.

– А с того я взял, – вдруг взорвался Менестрель, – что ты ведёшь себя, как малахольный. Из священного дела позорище устроил. За полдня сумел одного полудохлого косого добыть. Неужто это охота?

– Чё, всё так плохо? – виновато спросил Егор.

– Хуже бывает. Если в баню к жрицам по ошибке попадёшь.

Чтобы не осрамиться ещё больше, Егор не стал спрашивать, что бывает, когда увидишь голых жриц. Ему на сегодня хватило впечатлений. Только сейчас до него дошло, что на сегодняшней охоте он и впрямь смог бы добыть лишь негодную дичь. А что вы хотите от человека, который первый раз в жизни взял в руки настоящий русский лук? Не спортивный арбалет с идеально сбалансированными стрелами. И не японский йуми, такой несхожий по своей симметрии и форме ни с какими другими луками. А Егор был бы не против устроить демонстрацию искусства кюдо. Из бамбукового, лёгкого по виду, но на поверку весьма тяжёлого самурайского лука стреляешь, твёрдо стоя на земле в особой позиции, где рассчитан каждый миллиметр. Но никто не собирался проверять Егора на когда-то обретённые навыки по стрельбе из лука. Кстати, больше всех по душе старшему лейтенанту Стратимову пришёлся длинный английский тисовый longbow. Егор готов был бросить вызов своим друзьям на знание теории искусства стрельбы из лука. Он хорошо помнил усвоенный им в спецшколе материал: «К 1333 году английский король Эдуард III пришел к выводу, что ему нужны конные лучники для поддержки на поле боя. Это были первые «драгуны» в том смысле, что они прибывали к месту сражения верхом, а потом, оставив своих коней, участвовали в бою уже как пешие лучники». Ключевым словом для Егора здесь было «пешие». Ну не обучали его стрельбе из лука в ритме бешеной скачки по пересечённой местности. Крепко стоя на своих двоих, хоть каждую цель в яблочко, а верхом на лошади – извольте больных зайцев получать. И злился Егор сейчас не от того, что так позорно обернулась вся эта затея с охотой, а от того, что не принял во внимание слова, когда-то сказанные его наставников Петром Юрьевичем, мастером-лучником высочайшей категории:

– Запомни, курсант, в тупых фильмах для дебилов и глупых книгах для тех же самых дебилов говорится о том, что человек способен овладеть всеми видами оружия. Для человека главное оружие это, – тут он ударил расслабленного Егора по рукам.

– Это, – удар по ногам, – и главное – это… Удара в голову Егору удалось избежать, но синяки от тренерской науки не заживали дней десять. Умел бить, зараза. А лук, что он держал сейчас в руках, был хорош. Зайца Егор отдал своре, и сейчас задумчиво разглядывал свою амуницию. Русский лук появился на Руси в период тесного соприкосновения русичей с кочевыми народами – скифами, хазарами, печенегами. Русский лук – сложный. При его изготовлении использовали комбинации берёзы и дуба, а в южных областях и можжевельника. Дерево морили, и секрет этой морилки учёные не раскрыли до сих пор. Иногда для придания прочности и упругости на дерево наклеивали жилы и роговые пластины животных, но показателем высшего уровня мастера являлось использование им только древесины. Тетиву крутили сами лучники, и сейчас у Егора в седельной сумке лежали две запасные, скрученные из пеньки и хорошенько провощённые. Что касалось самого седла, то, насколько помнил Егор из уроков верховой езды, его нынешнее седло было, мягко говоря, странноватым. В его родном мире седло состоит из следующих частей: передней луки, задней луки, седалища, крыльев, покрышки, подпруги, стремян, грудного ремня и, наконец, пахвенного ремня. В местной вариации вроде бы наблюдались все те же детали, но с некоторыми изменениями. Стремена не регулируются под рост всадника. Может быть, он, всадник, не привык на конных тренировках так высоко держать ноги. Седалище очень жёсткое, из дуба что ли сделанное? (Позже опасения подтвердились, но набитой до лиловых синяков пятой точке от этого открытия легче не стало). Задняя лука размером с переднюю, а обязательно должна быть выше неё, иначе сидеть неудобно, спина всё время заваливается назад. Что, собственно говоря, и испытал в полной мере пресветлый княжич во время охоты, сидя верхом на своём верном авахце. Егор закончил свой неутешительный анализ, глянул в сторону приунывших приятелей и вдруг неожиданно для себя предложил им:

– А давненько я пешим по лесу не ходил. Дуйте в город без меня, коня с собой возьмите, я тут в однёху поброжу, может, ещё кого добуду. Съедобного.

Шут с Менестрелем не стали спорить с княжичем. Ибо знали, что сразу доложат обо всём князю, а уж государь кошечку свою снарядит за сынулей приглядывать, а им обоим страсть как надоело с другом, пусть и хворым, как с малым дидятком нянчиться.

***

Заночевал Егор прямо в чистом поле. Небо вызвездило так, что, казалось, протяни руки, и звёзды драгоценной россыпью посыплются в подставленные ладони. Кошка-симосид дремала на охапке сорванных духмяных трав, свернувшись клубочком и накрыв нос кончиком тёмного хвоста. Егору, глядючи на диковинного зверя, вдруг вспомнилось, что их домашняя кошка Нюся всегда так укладывалась к непогоде или когда мёрзла в стылой избе. Внезапная колкая мыслишка тюкнула княжича в самое больное место: «Ну, как же так? Почему со мной всё это?..» Лёгкое дремотное состояние мигом улетучилось. Покряхтывая и разминая затёкшие ноги, Егор встал с земли и начал тихонечко рыться в охотничьей торбе. Достал тряпицу со жгутом промасленной пеньки и кресало. Высек на пеньку искру, от которой та моментально схватилась язычками весёлого пламени, и поднёс это зажигательное сооружение к шалашику из сухих веточек, предусмотрительно сложенных им с вечера. Костёр получился славный. Тепло, идущее от огня, согрело Маас, и она развернулась, легла на бок, сонно что-то рыкнув в сторону княжича. Судя по интонации, это было «спасибо».

Тем временам в княжеских палатах шла битва между князем и княгиней. Предлогом очередных супружеских баталий было решение князя отправить сына в Краспов Низ на торг, который должен был начаться уже через две седмицы.

– Пойми, дурёха, – тыкал князь в сторону жены своим пустым кубком, – ежели он и на этом торгу себе невесту не присмотрит, то, почитай, вовсе суженую не сыщет. Краспов Низ – главный торг не токмо для нас, но и для Гантеи, и для Симского царства, и даже для Триумвирата.

– Ты что, старый пень, вздумал поучать меня тому, что я и без тебя знаю?! Не о торге надо речь вести, а о том, что кровинушка наш единственный, ненаглядный на днях чуть жизни не лишился. Слаб, немощен, с собственной головой не в ладу, а ты его, аки пса бездомного, со двора гонишь.

– Сама ты, княгинюшка, со своей красивой головой не в ладу! Эй, кто там, чего спите? Кубок пуст, – князь призывно замахал виночерпию. Служка рысцой бросился к князю с полным кувшином мальгозеи, но княгиня в этот момент ловко выставила свою полную ножку в алом домашнем башмачке, и бедолага на полном ходу рухнул со своей драгоценной ношей. Князь ахнул, а княгиня залилась заразительным серебристым смехом: – Эх, дорогой, не кубок у тебя пуст, а головушка твоя пуста. Неужто забыл, как намедни помирал от этого зелья проклятущего?

– Забудешь тут, - проворчал князь, невольно касаясь головы, и, чтобы сменить тему, добавил:

– А с чего это удумала, что наш сынок умом повредился?

– У-у, я уже было сомневаться начала, что твоя тайная стража бдеть перестала. Неужто не доложили, что Егорушкины дундуки без него в город заявились?

– Доложили. Так я сразу повелел Маас к нему отправить, – важно сказал князь, вертя в руках пустой кубок.

– Да она, умница, сама без твоей притычки подле Егорушки сколько надобно и когда надобно была. А вот не удивительно ли тебе, что Егор едва оправился и на охоту подался, а не к моим золотошвейкам? О золотошвейках князь знал давненько, но вот откуда о них княгиня узнала? Вопрос так поразил князя, что он выронил злополучный кубок и даже не заметил этого.

– К-к к-кому? – изумился князь.

– Ага! – палец княгини, украшенный перстнем с чистейшим сапфиром величиной с ядро лесного ореха, обличительно ткнул в сторону князя, – ты ещё скажи, что не знаешь, кто ему туда дорожку проторил.

Это был удар ниже пояса. Князь нагнулся, поднял с пола кубок, и попытался попить из него.

– Воды, – просипел он внезапно пересохшим горлом.

– Наконец-то мой муж принял правильное решение за до-о-олгое время, – сказала княгиня, победоносно откинувшись на спинку кресла.

Егор с Маас пробродили в окрестностях Лимпы ещё три дня. Питались дичью, пойманной на охоте. Охотилась в основном Маас. Егор занимался ботаническими и зоологическими изысканиями. То есть, ничего не делал. Единственное, к чему княжичу пришлось подойти серьёзно, – было приготовление пищи. Он не мог, как кошка, есть сырое мясо и рыбу, поэтому два раза в день им приходилось останавливаться на привал. Маас не по душе были эти правила, она старалась как можно больше времени проводить в движении. Каждое дикое создание, давно живущее в каменных княжеских палатах, рано или поздно привыкает к заботе и уходу, к сытной пище и спокойной жизни, и становится полностью зависимым от человека. Но только не Маас. Она всегда была свободной, и княжескому дому служила лишь по зову сердца. Когда-то давно её предки дали клятву защищать сынов и дочерей человеческих от бед и напастей. И был срок той клятве тысяча лет, и не истёк до сих пор этот срок. Какому из здешних богов дали клятву её предки, кошка не знала, но твёрдо была уверена в одном, - бог этой земли более справедлив к людям, чем иноземные боги. У Самура Вседержителя в его чертогах было много дел, но об одном деле Маас было известно доподлинно.

Дело второе (сон Маас)

В самом центре небольшого лесного озера стоял шатёр, который был установлен на прочном плоту. Плотик удерживался на месте тяжёлым камнем, привязанном на верёвке и опущенном на дно. Озеро было удивительно красивым. По краям оно заросло лотосами и пушистым камышом. В камышовых зарослях обитали серебристые уточки, говорливые и лёгкие на подъём. Золотой карась в обилии водился в здешних спокойных водах. Проворные, любопытные ужи проносились по водной глади в поисках пищи, и тогда маленьким лягушкам-певуньям, греющим свои изумрудные спинки на плотных лотосовых листьях, лучше было не дремать. Солнце светило в полную силу своих августовских лучей, но в шатре было прохладно. Маас не успела удивиться этому явлению, потому что вдруг из вороха пёстрых подушек и одеял показалась всклокоченная седая голова.

– Ну, здравствуй, красавица, проходи, давно я тебя дожидаюсь. Хочешь крылышко куропатки?

Тут гостеприимный старичок аппетитно захрустел прожаренным крылышком и подвинул гостье блюдо. Маас не заметила, как и откуда это ароматное кушанье возникло перед её носом.

– Я вижу, ты удивлена. Мол, откуда он вытащил еду и откуда он знает, что именно это я люблю больше всего. Верно?

Маас зачарованно кивнула. Старик был прав. Кошка-симосид могла седмицу обходиться без воды и три без еды, но при виде поджаренных куропаточек теряла разум и волю.

– Угощайся, дорогая, не стесняйся. Ты, верно, догадалась, кто я?

Маас кивнула во второй раз. Она уже пришла в себя, и сейчас её одолевало самое опасное для любой кошки чувство, имя которому ЛЮБОПЫТСТВО. При этом в голове пронеслась мысль: «А как же мы будем общаться?». Ведь говорить по-людски она не могла. Старик догрыз крылышко, в задумчивости посмотрел на блюдо и, видимо, решив не излишествовать, тщательно вытер рот и руки белоснежной салфеткой с нарядным золотым шитьём. И опять кошка из племени, чья реакция была самой молниеносной среди известных обитателей подлунного мира, не заметила, откуда взялась и куда исчезла салфетка.

– Видишь ли, Маас, мои действия рождаются одновременно с моими мыслями. Скорость мысли так велика, что ни одно из известных тебе действий не может быть начато или закончено быстрей мысли, - объяснил хозяин. Его губы при этом не шевелились. Он помолчал, давая время усвоить услышанное, затем продолжил.

– Я получаю всё, что захочу, прямо так. Он протянул кошке пустую ладонь, и тут же она увидела на ней лотос с длинным стеблем. Со стебля капала вода. – Видишь, девочка, я не вижу надобности вставать, выходить из шатра, нагибаться над водой и срывать цветок. Я не делаю массу промежуточных действий. Я делаю лишь одно: думаю! Ты умница, что сразу обратила внимание на разницу температур: в моём шатре ведь гораздо прохладней, чем снаружи. И атмосферное давление комфортней.

Маас не поняла последней фразы и недоумённо дёрнула ушами. Старичок тут же поправился:

– Извини, про давление тебе неинтересно, я просто хотел сказать, что мне тут лучше думается. А холоднее потому, что мои мысли не могут создавать предметы просто так, ниоткуда. Это своего рода обмен между мыслью и предметами окружающего мира. Мысль питается энергией, а энергия – это тепло. Когда ты убиваешь на охоте косулю, то первым делом пьёшь её свежую кровь из распоротого горла. Жизнь уходит из косули с каплями крови, туша становится холодной. Ты берёшь себе то, что принадлежит тебе по праву сильного. Но ты разумна. Ты не убиваешь целое стадо, чтобы насытиться – ведь тебе достаточно одной косули. Так и я: беру ровно столько, сколько мне нужно.

Хозяин шатра зевнул, бережно опустил сорванный лотос в невесть откуда взявшийся прозрачный сосуд с водой, поставил его в угол и пробормотал:

– Ночью светляков в цветок напущу, славный светильник получится, – он встряхнул своей седой головой и хитро прищурился на Маас, – если ты никуда не торопишься, может развлечёшь старика?

***

Маас покинула родной дом, будучи совсем молоденькой кошечкой, и на родине нечасто видела эту игру. В тот день Симский повелитель играл с отцом своей старшей жены, человеком надменным и упрямым. Тесть ни за что на свете не поддался бы зятю из уважения к его царственной персоне, за что повелитель и приглашал его в соперники чаще других. Но так случилось, что удача была на стороне владыки. Он выиграл три партии из возможных пяти, и его соперник отказался от дальнейшей бессмысленной борьбы. Маас ясно видела, что старику было не до игры. Его уже давно мучили сильнейшие боли в паху. Прежде чем справить малую нужду, он стискивал в зубах палочку из кедрового корня, чтобы не кричать от нестерпимой муки. Гордый старик отказался от услуг придворного лекаря и посчитал за дань своему мужскому самолюбию терпеть эту пытку по нескольку раз на дню. Симосиды ясно видели, что старик долго не протянет, однако вмешиваться в судьбу обречённого на скорую смерть не посчитали нужным. Но он был лучшим мастером игры. Маас уважала старика за его мастерство и вопреки мнению семьи решила помочь умирающему взять реванш над Симским царём. В эту же ночь она отлучилась из дворца и прокралась на заброшенное кладбище. Ночь была безлунной и холодной, на кладбищенскую траву выпала обильная роса. Маас не без труда отыскала нужную могилу и бережно слила в склянку, которую держала в зубах, всю росу с травы обильно заросшего могильного холмика. Полвека назад безутешные родственники похоронили под этим камнем прокажённую девственницу. Да, бедняжке не повезло, но с её помощью молодая кошка могла избавить от болей старого мастера игры, чтобы он в момент сражения со своим царственным зятем смог сосредоточиться и показать всё, на что способен. Когда старый Салим спросонок увидел в ногах своего жаркого ложа мутную тень, он вздохнул с облегчением. Вот как, оказывается, выглядит Смерть. Но страшная гостья не пыталась вспрыгнуть на грудь старика и полоснуть по горлу кинжальными когтями. Вместо этого она бочком протиснулась к его подушке и бережно опустила рядом с головой Салима маленький пузырёк, плотно заткнутый сандаловой пробкой. Старик окончательно проснулся и не стал скрывать перед ночной гостьей своего разочарования:

– А-а, это ты, кошка. Что, мой зятёк ждёт не дождётся, когда старый смутьян отправится к праотцам. Отраву мне подослал?

Бирюзитовые глазищи Маас невозмутимо поблёскивали в неверном свете одинокой жаровни, стоящей у кровати. Она с интересом наблюдала, как старик, кряхтя от натуги, вытаскивает тугую пробку. Когда он наконец-то справился с простым делом, лоб его был усеян крупными бисеринами пота, а руки мелко дрожали от приложенных усилий. Маас осторожно положила на руку Салима тёмную лапу.

– Чего тебе? – произнёс старик бесцветным от боли голосом.

В ответ Маас подняла лапу и легонько стукнула его по носу. От такой фамильярности сил у Салима заметно прибавилось, и он, привстав на своём ложе, шикнул:

– А ну брысь, блохастая.

Но отделаться от кошки было не так просто. Маас приблизила свою треугольную мордочку вплотную к лицу Салима и отчётливо прошипела:

– Каш-ш-ш*

– Один, - догадался Салим. Маас удовлетворённо кивнула.

– Один чего? Один пузырёк? – в ответ отрицательное качание кошачьей головы, – один глоток? – снова мимо.

– Одна капля!

Маас часто-часто закивала. Наконец-то до него дошло.

***

Проигрывать надо уметь. Даже если ты – Великий правитель. С государем Симского царства всё обстояло несколько сложней. Внешне он никогда не высказывал недовольства перед игроком сильнее его самого, но в душе обида копилась годами. Старые опытные приверженцы и почитатели Игры тихо-тихо уходили с арены, уступая своё место молодым. Среди молодых повелителю не было равных. Среди старых оставался Салим. Капля драгоценной влаги, принесённой Салиму кошкой, сделала своё дело, – боль из истерзанного болезнью тела ушла. Вместо боли пришла странная лёгкость и грусть от осознания того, что дни твои сочтены. Почему-то Салим был уверен, что дышать ему осталось ровно столько, сколько было капель в маленькой кошачьей склянке. После скромного дворцового обеда для самых близких на пятнадцать персон повелителю доложили, что его аудиенции просит старший тесть. Будучи прекрасно осведомлённым о смертельном недуге старика, Симский владыка занервничал. Он уже примерил на себя венец лучшего игрока государства и не собирался отдавать его обратно в дрожащие руки умирающего тестя. Аудиенция состоялась за час до захода солнца. Салим просил своего царственного зятя об одном – отпустить его в провинцию Тхамин, на родину, домой. Он хотел умереть и быть погребённым в земле предков. От этого мира Салиму ничего больше не было нужно. За тридцать лет знакомства со своим зятем старик сказал ему самое большое количество слов:

– Твоё Величество знает, что я вот-вот отправлюсь в мир иной. Долгое время я просил тебя о милости быть отправленным в Тхамин, чьим правителем моя династия была тьму веков. Теперь Тхамином по праву родства правишь ты, я тебе не нужен ни как заложник, ни как родственник. Но… Я могу пригодиться тебе ещё один раз. Как соперник. На турнире. Слава Каалеб Всевидящей и Миром Правящей в эту ночь ко мне пришло нежданное облегчение, и, будь уверен, до турнира я доживу. Я подготовил письма с хорошими вестями о своём исцелении и приглашениями на турнир. Но пока не велел отсылать их. Если вдруг по какой-то причине я не вернусь из дворца до темноты, то сотня писем с птицами из моей голубятни тут же уйдёт по родственникам, друзьям и соратникам. Согласись, людям будет крайне странно узнать, что человек, отправивший им приглашение на царский турнир по Великой Игре, человек хоть и старый, но бодрый духом, вдруг исчезнет ни с того ни с сего. Пропадёт прямо с царской аудиенции.

Тут нервы повелителя не выдержали, и он рявкнул:

– Чего ты хочешь?!

– Отпусти меня. Завтра на рассвете в Тхамин уходит гантейский корабль. Капитан не откажется взять меня на борт. Турнир пройдёт без меня. Ты выйдешь победителем, если только…

– Если только, – тяжёлая двузубая вилка, которой повелитель подцепил с блюда кусок вяленой дыни, загнулась в его пальцах в замысловатый крендель. Салим сглотнул, но промолчать он не мог. Сказавши каш, говори мен*, – и без меня рядом с тобой есть Игрок, который сильней тебя, повелитель.

– Кхм… Ты слишком стар, слишком болен и слишком спесив, чтобы врать. О ком ты говоришь?

– Вот он… Вернее, она, – длинный худой палец с жёлтым выпуклым ногтем ткнул в сторону кушетки.

– Там никого нет, старик, диван пуст, – воззрившись на раззолочённую кушетку, владыка пожал плечами. Смутные сомнения в ясности ума собеседника закрались в его мысли. Салим устало возразил:

– Ты не видишь очевидного, повелитель. Твоя кошка постигла таинство Игры, лишь единожды узрев её. Я сказал.

От слишком длинного разговора старик изрядно утомился и присел на кушетке рядом со спящей Маас, поправ все мыслимые приличия дворцового этикета. А Симскому государю, казалось, и дела не было до приличий. Он подошёл к стоящему у окна бюро из сандалового дерева, инкрустированного чёрной костью и золотыми филигранными пластинами, достал из верхнего ящика квадратный ларчик с фигурками. Салим, спохватившись о своей бестактности, встал с кушетки, настороженно наблюдая, как его зять расставляет первый ряд фигур по игровому полю. Маас тоже поднялась со своего мягкого ложа и лениво потягивалась, жмурясь и выставив вперёд свои роскошные усы. В этот момент она бы с большим удовольствием спустилась в сад, в прохладу журчащих фонтанов и тенистых розовых деревьев, из чьих ароматных крон в это время вылетают сотни ночных мотыльков, которые так забавляют. Но молодая кошка знала, что в этот миг решается вопрос её свободы. Маас подарила старому Салиму несколько драгоценных дней без боли и страдания, а главное – возможность вырваться из такой прекрасной, но такой крепкой клетки – царского дворца. Клятва чести Симосидов обязывала их служить людям до той поры, пока не истечёт срок. Но она не запрещал взрослым Симосидам покидать Симское царство, когда им заблагорассудится. Однако до совершеннолетия молодые коты и кошки были собственностью правителя. Всех устраивал такой порядок. Почти всех. Маас грезила о свободе, её душа рвалась на волю, за дворцовую стену, туда, откуда она никогда не вернётся к этим глупым тщеславным людишкам. Что ж, если для осуществления своей мечты ей придётся сразиться со своим хозяином, то она готова. Когда Салим покинул дворец, обеими руками прижимая к груди подорожные грамоты и разрешение на выезд в Тхамин, Маас делала первый ход.

***

Жребий был брошен. Первый ход достался Маас. Когда солнце над озером заняло высшую точку стояния, кошка делала первый ход. Проснувшись, Маас поняла, что у Самура Создателя имеется одно очень серьёзное занятие. Он много времени отдаёт своему же изобретению – Великой Игре. А ещё она поняла, что игрок он неважнецкий.

В баню к жрицам

Выпили тогда от души. Шут с Менестрелем всегда пили много, но тот раз был особенный. Голова столичных смолокуров выдавал замуж единственную дочь. Трое старших сыновей были пристроены кто куда, и на отцовскую беду ни один из них не пошёл по его стопам. А вот с младшенькой случилось иначе. Высоченная, почти с отца ростом, косая сажень в плечах, подковы ломает, что иная баранки, Зоряна выбрала себе в мужья одного из отцовских подмастерьев – невысокого и худосочного мужичка. Он был вдовый с двумя девчушками-погодками на руках. С чего это взбрыкнуло смолокуровой дочке за вдовца замуж идти – не ведал никто. Но Зоряна ходила у отца в любимицах, да и будущий зять знал толк в ремесле – вот и стакнулись. Голова на пир монет не пожалел, уелись и упились гости знатно. Кто-то прямо тут под столами и лавками завалился на ночёвку, кого по домам и клетям жёны растащили, а самые стойкие пошли молодых у бани караулить. Менестрель и Шут ещё худо-бедно помнили, как они к околице Смолокуровой слободки выбрались, и почти не помнили, как в притворённую банную дверь вползали да под нижний полок укладывались, чтобы в самый интересный момент из-под него выскочить и на молодых потраву устроить. Эх, и погоняют они по берегу Хладени молодца с молодицею. Были бы чуть потрезвей, сообразили бы, что в руках Зоряны накоплена силушка кипучая, немереная. Такая врежет промеж глаз, всю ночь звёздных птичек считать будешь. Но не забавы ради попёрлись обормоты в баню, а традиции соблюдая. Что ж они в первый раз что ли подобную штуку устраивали? Сперва проснулся Шут. То ли от жары, то ли от жаркого женского шёпота:

– У-м-м, ещё, ещё, как хорошо… вот так, да-да, о-о-о!

Хмель махом выветрился из его пропащей башки, и он тихонько потыркал Менестреля в бок. Оказывается, тот тоже продрал глаза и вовсю наслаждался сейчас стонами и охами молодой жены. Шут подал условный знак приятелю – ощутимо дёрнул того за волосы, и они дружно с хохотом, гомоном и скабрезными шуточками полезли из-под полока. Верховная жрица Лазоря страсть как любила париться. Вот он долгожданный момент. Когда прислужницы из мелкого ранга послушниц как следует распаривали маленькие пихтовые венички с метёлками молодой целебень-травы в трёх кадушках, как положено: с кипятком, с молоком и с ключевой студёной водой. А потом, почти не касаясь обнажённого тела, эти венички полетят по-над полоком, щедро даря Верховной жрице неземное блаженство. В такие мгновенья ей казалось, будто она возносится в небесные чертоги к самому Вседержителю. Ароматный веник разбрызгал драгоценные капли на голые пятки Лазори. Это всегда было апофеозом чудесного действа. И душа её вот-вот должна была отделиться от бренного греховного тела и понестись, воспарить…

– Ой, лю-ли, ой, лю-ли, друг сердешный, погляди, что тут за красавица в баньке распаряется, видно крепкий корешок да из мужниных порток….ай-ай-ай-я-яй… за что?! Люди добрые, спасите-помогите, убивают!.. Три пары крепких девичьих рук со всей силы лупили и щипали незадачливых шутников, а Лазоря, вооружённая дубовой бадейкой, от души наяривала по их головам да приговаривала:

– Ах вы, срамники свинячьи, пасюки драные, лешаки болотные! Я вам щас корешки-то ваши оторву да покажу, как над жрицами глумиться. Девоньки, бей врагов сильней, шпарь гадов кипятком!

К обеду история с баней дошла до княжеских палат, и с лёгкой руки княгини, вволю потешившейся над двумя дураками, в обиход горожан вошла поговорка: «Пошли к Зоряне, а попали к Лазоре», – что означало крайнюю степень облома с последующим рукоприкладством и изрядным членовредительством.

Глава 6

Глава 6.

Художества и чудачества

Во время блуждания по лесам и весям самурейским Егор сделал серьёзный вывод: здешняя флора в чём-то похожа на известные ему домашние образцы, но в чём-то существенно отличается. По правде сказать, Егор вернулся бы в Лимпу на следующий же день, как только Маас ускользнула от него по каким-то своим тёмным кошачьим делишкам. Но он не мог. Съел с куста каких-то рыжих ягод, шибко смахивающих на шиповник, и заполучил себе в подарок мерзкие волосатые свиные уши и свиной же пятачок. Так и шарохаться бы княжичу в облике Наф-Нафа, если б не Ягуся. За каким-то лешим бабку понесло на Дримную топь, вот она по пути на свиномордого Егора и напоролась. Сначала испугалась, потом долго и смачно ржала, утирая грязным подолом выступающие слёзы, а потом настучала Егору по ушам своей корявой палкой. Три раза стукнула по каждому уху, и они превратились в прежние – человечьи. С пятачком дело обстояло хуже. Яга попробовала проверенный способ. Чуть не с разбега ка-ак тюкнула Егора по носу, тот на миг аж ослеп от боли. Не помогло. Пришлось ему тащиться со старухой в её избушку.

Пусть простаки продолжают заблуждаться насчёт жилищных условий старушки, что Баба Яга живёт в стрёмной халупе на куриных ногах. Ни фига подобного. Такими хоромами из ладного, на совесть обтёсанного кедрового бруса и сам князь не погнушался бы. В два этажа, с балкончиком-башенкой, с завалинкой из гладеньких речных валунов, с резными двустворчатыми дверьми. Не жильё – сказка! На чистой, светлой кухне из всей мебели имелся лишь огромный стол да настенные полки, под завязку заставленные какими-то снадобьями. В центре стола сидел здоровущий серый котище с чёрными разводами по бокам и спине. Завидев гостя, котейка лениво потянулся, выгнул спину и слез со стола. Не спрыгнул, а именно слез. Спустился но ножке, как пожарник по шесту. Подошёл к Егору, потёрся о его сапоги, с затаённой надеждой посмотрел на заплечный мешок гостя и вальяжно прошествовал в сени. Яга не стала томить княжича долгими разговорами за жизнь-матушку и нотациями типа «нежридурьябашкавсякухрень», тем более что она вдосталь успела сделать это по пути к себе домой, а просто-напросто смешала в малюсенькой ступке по щепотке каких-то пахучих травок, плеснула воды из крынки и заставила Егора выпить жутко воняющую смесь одним залпом. Нос княжича принял прежний вид: слегка вздёрнутый, с едва заметными конопушками. На том приключение и завершилось. Перекусив у бабуси, чем Самур послал, Егорушка двинулся прямиком через лес в указанном бабкой направлении. На прощание Яга провела с незадачливым путешественником инструктаж:

– Вот тебе и на посошок, и сам посошок, – при этом она картинно водрузила на плоскую рукоять посоха чарку с тёмной мальгозеей. – Кудыть он тебя поманит, туды и прись. Глядишь, скоренько до дому и добредёшь.

Егор скептически похмыкал, мальгозею «на посошок» выпил и приготовился к серьёзному марш-броску на несколько десятков километров. Каково же было его удивление, когда уже через два часа с хвостиком он вышел к окраине Лимпы. Это случилось так неожиданно, что у Егора возникла мысль, – он набрёл на другой город. Хотя умом парень понимал, что это невозможно. Ближайший крупный населённый пункт – Праст, был в трёх днях скачки на хорошем скакуне, а тут по все раскладам получалось, что вышел он точно к Лимпе. Пока Егор, сидя на придорожном пеньке рассуждал о превратностях своего путешествия по здешнему бездорожью, его слуха достигла незамысловатая мелодия. Лёгкий ветерок дул в сторону княжича, а дорога здесь как раз делала крутой поворот, так что путника Егор услышал задолго до того, как увидел. Коренастый тёмноволосый паренёк шагал по пыльной дороге и весело горланил куплеты весьма пикантного содержания. Последний катрен Егор расслышал до каждого словца:

Красотулечка моя,

Как же я люблю тебя.

Подарю тебе серёжки,

Расстегну твои застёжки.

Паренёк так и не успел допеть, чего же этакое интересное произойдёт, как только он «расстегнёт застёжки». Увидел Егора, сидящего на пеньке, и замедлил шаг. Богатая одежда и специфическая выправка встречного человека заставили странника приумолкнуть, насторожиться. Он бы так и прошёл мимо пенька, но будто что-то торкнуло Егора окликнуть парнишку. Была в его облике одна деталь, которая никак не вязалась с простецким видом путника. Княжеский сын поднялся на ноги, потянулся во все свои почти два метра и шагнул наперерез прохожему:

– Рота, на месте стой, раз-два.

Паренёк разинул рот и остановился. Румяное лицо его побледнело, руки крепче ухватили лямки дорожного мешка, висящего за спиной. Эта потрёпанная котомка и послужила причиной, поманившей Егора окликнуть парня. С правого боку, который за долю секунды хорошо успели разглядеть намётанные на такие вещи глаза лейтенанта Стратимова, отпечаталось нечто – это был жёсткий прямоугольник с металлическими краями. Один из краёв выглядывал сквозь потёртую ткань мешковины. «Откуда у этого оборванца книга?» – мелькнула мысль в голове военного человека. Знаний об этом мире хватало, чтобы сообразить: книги тут – предмет роскоши, очень редки и крайне ценны. Вот и решил княжий сын проявить бдительность.

– Ой, дяденька, не убивай сироту убогого, лихой судьбой обиженного, – вдруг бухнулся в ноги Егору мальчишка.

– Эй, ты чего?! Встань, чокнутый. Никто тебя убивать не собирается. Досмотр личного имущества проведу и всё.

Из всего вышесказанного паренёк понял лишь «и всё» и заголосил ещё громче. Егор махнул рукой, стащил с пацана мешок и профессионально обшмонал его. Загадочный предмет на поверку оказался деревянным ящиком с кистями и мешочками с сухими красками. На дне котомки обнаружились четыре свёртка с тонким пергаментом: один чистый и три с готовыми рисунками и набросками.

– Художник что ли, блин горелый, – Егор уселся на облюбованный пенёк и принялся рассматривать рисунки. Парнишка и впрямь оказался художником. На одном листе он изобразил оскаленную морду матёрого волчары, с клыков которого капала алая кровь только что зарезанной жертвы, на другом табун кобылиц с жеребятами, мирно пасущихся на лугу, на третьем были лица: женские и детские. Егор хотел было спросить у мальчишки, почему тот не рисует мужчин, как вдруг один портрет привлёк его внимание. Было в нём что-то знакомое, хотя Егор мог поклясться, что никогда раньше не встречался с этой девушкой. Овальное лицо с правильными чертами, высоким ясным лбом и глазами прозрачной синевы со строгим и печальным взглядом, никак не вяжущимся с юным возрастом нарисованной девчонки. Княжич показал на портрет:

– Кто это?

По лицу парнишки пробежала тень. Он отвёл глаза и нехотя ответил:

– Соседка. Алёнкой кличут. Я с её брательником рыбалить хожу, – и тут же заинтересованно добавил, – встречались где, что ли?

– Не твоего малярного ума дела. Ты куда идёшь?

– Туда, – парень махнул рукой в сторону Лимпы.

– А откуда?

– Оттуда, – он махнул туда, откуда пришёл.

– Чудненько. Вот и поговорили.

Егор призадумался. Девушка из недавнего сна никак не шла из головы. И вдруг этот шустрый шкет со своими кисточками… Хм!

– Тебе зачем в столицу-то? – сделал ещё одну попытку Егор. На этот раз ответ прозвучал вразумительно:

– К дядьке иду. Он в строительной артели работает. Городскому голове новый терем ставит. Звал к себе росписи делать. Я же дома посерёдыш, у тятьки с мамкой без меня шестеро ртов, а дядька меня к ремеслу приставит. Хотя он строгий, у него не забалуешь.

– А ты чё, мастак баловать?

– Есть маленько, – парнишка потупил взгляд.

– Ладно, давай выкладывай, за что тебя из дому выперли. Небось, какой-нибудь крале «расстёгивал застёжки».

– Если бы, – вздохнул парень. – Я нашему старосте курятник расписал.

– Ку-урятник! Видать, от души расписал, раз тебя из деревни турнули. Айда со мной, по дороге расскажешь. Ты не дуйся, что я в твой мешок полез. Издержки профессии. Тебя как звать?

– Санко. А ты кто таков?

– А я Егор. Дважды Егор.

Санко покосился на странного человека, но промолчал. Егор сделал вид, что не заметил косого взгляда попутчика, протянул тому руку и предложил:

– Можно тебя Саньком величать? Был у меня друг в школе – Санёк Красенко, да они потом с семьёй в Хохляндию перебрались, я по нему долго скучал, а он даже адрес не прислал, куда ему писать. Ты чего притих, про курятник-то расскажи.

– Тут и рассказывать особо нечего. Наш староста больно шустрый до женского полу. Ни одну бабу без заботы не оставит. Ему мужики не раз бока мяли, чтобы он прыть поумерил. Так ведь, подлюка такая, после тумаков на печи отлежится, синяки залечит и опять за своё. Бабы скопом ходили к его бабе жаловаться, а она, кикимора, знай этого кобеля защищает. Вы, грит, из зависти моего Бовушку оговариваете. А у них две седмицы назад у кума в соседней деревне сын народился, они к ему все и поехали. Я ночью к старосте через плетень залез и стеночку курятника ихнего, что на улицу выходит, разрисовал. Староста – петух, а курицы – все наши бабы, с которыми он шуры-муры крутил, а жену его обрисовал в облезлую ворону, которая тут же рядом с курями сидит. Мол, петуху хочется курочек топтать, а на ворону он и не глядит вовсе. Всю ночь старался, – луна шибко светила тогда, а утром полдеревни чуть от хохота не померла, а другая половина от злости. Те бабы, что в мою парсуну попали, чуть мне башку не оторвали, а другие, которые старосте не поддались, с ними за меня подрались и не давали им стенку замазать. А там ещё мужики наши шумели, ну те, чьих жён я намалевал. Хотели старостин дом поджечь и наш тоже. Егор, который не помнил, когда он смеялся так, чтобы в боку закололо, простонал:

– А ваш-то за что?

– А ни за что, – грустно сказал Санёк, – от злости и бессилия. Правда – штука колючая, во всех местах может засвербить… Только когда староста с женой и детьми вернулись, они стенку всё равно забелили. А бате моему двойную подать платить велели из-за меня. Вот таперича я иду в стольный град долг для своей семьи отрабатывать. Авось, дядька пристроит к хорошему месту.

Санёк совсем загрустил и, видимо припомнив отчий дом, сестрёнок да братишек, даже тихонечко шмыгнул носом пару раз.

– Слушай, художник от слова «худо», а ты бы сам за какую работу взялся? – спросил у парня Егор.

– Я бы чего-нибудь малевать взялся.

– Меня бы, к примеру, нарисовал?

– Э-э, нет! Я, может, и не самый умный, но точно не дурак, – разволновался парнишка.

– Блин, да чё такого. Вон детишек и баб как ладно рисуешь, а меня почему не можешь?

– Ну-у, ты же сам знаешь…

– Нет, не знаю. Я, брат, недавно с лошади упал, головой сильно стукнулся, теперь у меня иногда помутнения бывают.

– Ох ты, батюшки, Самур Вседержитель, – не удержался Санёк, – то-то я гляжу, ты какой-то не такой. Про блины всё говоришь, а на голодного непохож. Хотя, может ты и впрямь проголодался. У меня тут вот пирожок с зайчатиной есть, мамка в дорогу сунула, – Санёк порылся в глубоких карманах порток и извлёк на свет божий тряпицу сомнительной чистоты, – будешь?

Егор посмотрел на мальчишку сверху вниз, и взгляд его затеплился. Идёт-бредёт себе одинокий маленький художник, босыми ногами пыль месит, вряд ли знает наверняка, что найдёт себе сегодня кров и хлеб, однако последний свой кус чужому человеку протягивает.

– Благодарствуй, мил человек, не голоден я. Так почему ты мой портрет рисовать не хочешь?

– Да я хочу. Ещё как хочу. Только ведь нельзя этого делать. Кто оружие в руках держит, тому свою личину изображать ни в каком виде не положено. А ну как враг этой личиной завладеет?

– И что с того? – не понял Егор.

– Как это что? – простонал Санёк. – В огонь кинет, на куски изрубит, в омуте потопит. Одним словом, погубит.

– А-а, вот оно что, да здравствуют пережитки и мракобесие, – разочарованно протянул Егор. – Погоди-ка, а ежели тайный портрет сделать, чтобы об этом никто не знал?

– Зачем? – теперь пришла очередь Санька не врубаться в суть дела.

– Затем, чтобы девушке подарить, – вдруг ни с того ни с сего брякнул Егор.

Санёк поскрёб кучерявый затылок и расплылся в широкой улыбке:

– Слушай, а ведь ты дело говоришь. В городе, чай, до такого никто ещё не дотумкался, и я первым буду. Только надо такие парсуны писать, чтобы девки и бабы их хорошо прятать могли, а в случае чего – в загашник.

– Давай-ка присядем вот тут с краешку, – Егор увлёк юного художника на обочину дороги, под бок к уютной сосенке с моховой подушкой у корней. Он попросил у Санька пергамент и ловко накидал на нём эскиз медальона на цепочке. Крышечку открываешь, а под ней портретик, и придумывать ничего не надо. Всё давно уже придумано. Но Санька энтузиазм Егора не вдохновил. Он покачал головой:

– Этакие вещицы золотых и серебряных дел мастера делают. Как я к ним сунусь? На то монеты надобны.

– Слушай, брат, я сделаю тебе первый заказ и ещё нескольких клиентов подгоню, вот и заработаешь на первые медальоны. А лучше всего изготовить один образец и по нему другие заказы делать. Так хоть не разоришься.

Санёк снова почесал в затылке и подозрительно спросил:

– С чего это вдруг ты обо мне так печёшься?

– Да уж не просто так. Мне от тебя кое-что надо?

– Я так и знал, – сокрушенно простонал паренёк. – Не дам.

– Чего не дашь-то? – хмыкнул Егор.

– Ничего не дам. Не дам и не проси, – упёрся парень.

– А если отработать попрошу, согласишься? – хитро прищурился Егор.

– В кабалу надумал меня заманить? – Санёк аж задохнулся от злости, вскочил на ноги и собрался рвануть куда подальше. Но Егор не дремал, цепко ухватил мальчишку за латаные-перелатаные штаны и силой усадил на место:

– Остынь, маляр, – никто тебя в кабалу не манит, – у меня таких как ты полна коробочка. Посмотри на меня внимательно, кто я, по-твоему?

– Душегуб с большой дороги! – нашёлся Санёк и дёрнулся в тщетной попытке освободиться.

– Был бы душегуб, давно бы тебя, – Егор живописно провёл ребром ладони под своим щетинистым подбородком, – напряги мозги, парень, ты же художник, должен быть наблюдательным. Ну, кто я?

– Ладно, дай подумать. Одет добротно, одни сапоги как весь наш дом стоят. Оружие дорогое, а бирюлек как у благородного нету. Вон один перстенёк на мизинце.

Егор с трудом стянул с пальца символ Малой Княжеской Власти, достал из кармана серебряную монету, отчеканенную этой весной, и протянул Саньку. Тот глянул на перстень, потом на монетный оттиск, потом ещё раз на перстень, потом округлил глаза и отвесил челюсть. Егор вынул из скрюченных, будто в судороге, мальчишеских пальцев монету и перстень и спросил:

– Понял теперь, кто я?

– Понял, – в отрешённом восхищении закивал Санёк. – Ты – фальшивомонетчик.

– Слушай-ка, брат художник, как, ты говоришь, нашего бога кличут?

– О-о, дядька Егор, неужто тебя так сильно головушкой припечатало, что ты самое главное забыл?

– Ты не охай, Санёк, лучше напомни то, что я запамятовал. А чтоб твоя наука мне впрок пошла, вот, держи, – Егор протянул ладонь, на которой весело поблёскивал золотой кругляш. Санёк, хитро прищурившись, смотрел на монету и не торопился брать её. До Егора дошло, что парень считает деньгу фальшивой; он не стал переубеждать его – спрятал монету в карман.

– А вот это возьмёшь? – засапожный нож княжича имел богато изукрашенную рукоять, но неважнецкое лезвие, и Егору не жаль было расстаться с бесполезной, хоть и яркой игрушкой.

– Каменья, небось, тоже фальшивые, – пробурчал Санёк. Но этот подарок явно пришёлся по душе мальчишке. Он держал нож обеими руками, любуясь игрой света рубиновых и смарагдовых камешков. Егор хмыкнул и протянул руку:

– По рукам, репетитор?

– Сам такой, – на всякий случай обиделся Санёк на незнакомое словечко, но протянутую руку пожал. Из краткой и несколько путаной лекции юного художника Егор понял, что местного бога зовут так же, как в его родном мире называется место, где Егор Стратимов, бывший тогда сержантом, три года назад потерял своего лучшего друга – Кирилла Климчука. С Кирюхой впервые они столкнулись на посту номер один в штабе их батальона особого назначения при распределении командировочных команд курсантов спецкурсов СОБРа. Теоретический курс закончился, теперь ребят направляли «в поле», а точнее в горы. Егор и Кирилл были зачислены в один взвод. Как-то сразу каждый из них понял, что если придётся встать спиной к спине, то пусть это будет спина именно этого парня.

Кроме главного бога, обитающего в тверди небесной, куда, как известно, простым смертным доступа не имеется, самурейцы почитали массу божков земного происхождения. Почитать-то почитали, но с изрядной долей снисходительности. С точки зрения хоть и крещёного, но мало верующего православного Егора иерархия местных высших сил была такова: Верховный Бог один, а представителей сверхъестественных сил множество. Мелкие родовые божки-идолы, хранители лесов, полей, рек и озёр, светлые и тёмные, доброжелательные к людям и не очень, – они всегда присутствовали около человека, охраняя его или чиня ему козни. В импровизированном альбоме начинающего художника нашлась пара изображений такой мелкоты: баенника и полевика. Баенник, хозяин бани, был изображён в виде неряшливого, чумазого мужичишки ростом с лапоть (лапоть скрупулёзно был прорисован рядышком), а полевик и вовсе на человека не похож, – сноп с глазами-васильками, ручками и ножками-травинками. Краснея и отчаянно смущаясь, Санёк показал Егору кусок пергамента с портретом русалки. Все её прелести были прорисованы столь тщательно, что невольно приходило на ум, будто натурщица не час и не два позировала художнику при свете луны. Но больше всего Егора, конечно, интересовал портрет Алёны – соседки Санька. На осторожные расспросы княжича Санёк лишь отмахнулся:

– Чё с неё, ведуньи, взять-то. Знамо дело – красивая да злющая. Егор, а у тебя зазноба есть?

Егор сделал вид, что не расслышал вопрос. При входе в Лимпу, у Восточных ворот, Егору с Саньком пришлось задержаться. Через ворота проходил большой караван с полсотней верблюдов, коней и мулов, тянущих гружёные повозки. Не все торговые люди были нынче в Красповом Низе, у кого-то хватало дел и в Лимпе. Раз в пять-шесть лет сахамарские и симские купцы изменяли строгим торговым правилам: продавать и покупать там, где это выгодно, а не там, где ближе, и проворачивали свои сделки в Самурейской столице. Случалось сие исключение по причине непомерного половодья, как нынче. Спустя час с лишним княжич с Саньком смогли войти в город. И тут же наткнулись на Шута с Менестрелем, которых хозяин харчевни с краткой, но живописной вывеской «Жратва», не впускал в своё заведение. Делал он это молча, – видать, потерял голос в перебранке с чумной парочкой. Корчмарь просто встал в дверном проёме, полностью закупорив его своей квадратной фигурой. Шут атаковал мужика слева, Менестрель помогал ему с правого фланга, но все их манёвры терпели полное фиаско. Егор подкрался к приятелям и от души хлопнул их по спинам. Обоим обалдуям в головы сразу пришла одна и та же мысль: «Городская стража». Не оборачиваясь, друзья медленно подняли руки, упёрли ладони в стену, расставили ноги пошире и приготовились к крупным неприятностям. Когда же выяснилось, что вместо злобных трезвых бердышников нарисовался Егор, ребятам за-а-а-метно полегчало. Вместе с ними немалое удивление испытал и хозяин «Жратвы», моментально признав в постороннем прохожем княжича. Облегчение загулявшей парочки быстро переросло в безмерное ликованием, тогда как хозяйское удивление плавно перетекло в облегчение, – ведь теперь по неслабому счёту двоих проходимцев обязательно заплатит их царственный приятель. И не только по старому счёту, но и по новому – будущему. Жена трактирщика, дебелая матрона, на добрую пядь повыше муженька, шустро нацепила парадно-выходной кокошник, расшитый розовым речным жемчугом, и приняла у Егора заказ на четыре персоны. Кокошник на её мясистой голове то и дело либо свешивался набок, либо наползал на глаза, потому что она ежесекундно отвешивала глубокие уважительные поклоны наследнику Самурейского престола. Это, однако, не помешало ей в точности запомнить довольно сложный перечень блюд, которые Егор пожелал видеть на их столе. На закусь он заказал рыжики солёные, яблоки мочёные, холодную свинину под хреном, севрюгу в клюквенном рассоле, грузди белые из-под гнёта и янтарный авахский сыр, называемый живым, который из Триумвирата привозили замоченным в бочках в сложной смеси из сыворотки и специй. Авах – самая крупная северная провинция Триумвирата славилась своим сыром, лошадьми, женщинами и оружием.

Сделав заказ, княжич довольно отвалился от стола и принялся оглядывать помещение обеденного зала. В бытность свою военным человеком он посетил немалое количество столовых и питейных заведений. И эта окраинная забегаловка, надо отдать должное её хозяевам, была далеко не худшим местом подобного рода. Трапезный зал представлял собой квадратное помещение размером примерно семь на семь метров, обшитое светлым полуцилиндрическим тёсом. Дерево не потемнело от времени и чада, видимо, его пропитали особым составом, благодаря которому оно во всей красе являло миру свою узорную структуру. Пол тоже деревянный, укрытый плетёными разноцветными ковриками. На стенах шкуры медведей, лосей, волков, кабанов и ещё каких-то крупных зверей. К потолку на железных крюках подвешены разных размеров колёса с медными поставцами для свечей, а противовесы к ним – огромные полые тыквы, наполненные речной галькой. Крепкие дубовые столы расставлены вдоль стен, вместо стульев лавки, покрытые такими же плетёными ковриками, что и пол. Окон нет. Но постоянный искусственный свет не портил атмосферу, напротив – добавлял некоторую интимность. Уютно.

Санёк точь-в-точь, как Егор, крутил башкой на триста шестьдесят градусов и уже тянулся к своему мешку за рисовальными принадлежностями. Но его творческий порыв был прерван хозяйкой. Умение управляться с огромным подносом, заваленным и заставленным мисками всех мастей и калибров – это высшая степень профессионализма! В центре подноса красовался запотевший глиняный кувшин, хотя нет, не кувшин – кувшинище с чёрной мальгозеей. При виде этой дивной картины Шут от избытка чувств шарахнул по столу кулаком и простонал:

– Ёлкин пень мне в зад!

Санёк покраснел, Менестрель заржал, а Егор философски заметил:

– Нет проблем, щас организуем, – под дружный хохот друзей щёлкнул пальцами, делая новый заказ, – хозяюшка, еловое брёвнышко подай-ка нам, НЕОБСТРУГАННОЕ.

За шуточками, приколами и словесной пикировкой время летело незаметно. Народ в харчевню потихоньку прибывал, и вот в зале уже ни единого свободного местечка. Еда почти закончилась, но кувшинчик был прикончен лишь наполовину.

***

Наутро голова, как ни странно, болела несильно. Ну, должно же это дикое место иметь хоть одно преимущество. Вкусная обильная пища и парочка шебутных приятелей не в счёт. А вот беспохмельное винцо – это фактор! Выпили вчера много. Начали в корчме на окраине, кажись «Жратвой» прозывается, потом перебрались ближе к Базарной площади, дальше добрели до княжеских хором, а вот уже в хоромах… Как это там у медиков: частичная амнезия, временная потеря памяти, контузия нижнего отдела копчика в результате падения с ночного горшка? Похмелья не было, но башка всё-таки из-за чего-то слегка потрескивала. Может быть, от жары давление повысилось? Топили в княжеских палатах нещадно. Спать приходилось голяком. Вот и сейчас Егор лежал абсолютно голый под тонкой простынёй. Ткань вроде похожа на шёлк, а вроде и на батист. Хотя кто этих местных разберёт, из чего они тут свою лёгкую промышленность налаживают. Вставая с постели, Егор чуть не опрокинул низкий посудный столик с кувшинами и тарелками. Опасливо понюхав содержимое одного из кувшинов, княжич успокоился – квас. На меду, мяте и, кажись, анисовых яблоках. Благодать-то какая! Осушив сосуд до самого донышка, Егор задумался. Спросонья он явно упустил что-то важное. Или кого-то важного. Сто пудов! Он забыл про Санька. А ведь вчера клялся пареньку в вечной дружбе и, стыдно самому себе признаваться, вроде бы даже лез целоваться от избытка пьяных чувств. Подумает малец ещё чего-нибудь не того. Невесёлые мысли Егора были прерваны аккуратным поскрёбыванием в дверь. Егор отворил, – так и есть, – дядька Силыч. Сухонький сгорбленный старичок с княжьего младенчества ходил за ним. Как только мальца оторвали от щедрой кормилициной груди, так Силычу его и доверили. И дядька смотрел за княжичем так, что и семеро нянек не углядели бы. Во всю смотрел. Всё подмечал, обо всём знал. Вот и сейчас, хитро прищурив подслеповатые глазки, прошамкал беззубым ртом:

– Егоушка, касатик, пошто же ты, дитятко, но ночам то шлындаешь, аки кот блудливый? За ум кады возмёсси, ась?

Егор и без того чувствовал себя не очень чтоб очень, а тут его и вовсе проняло. Он виновато покосился на Силыча:

– Ась, ась, а ну вылазь, – пробормотал Егор и добавил уже громче, не придумав ничего поумней, – я так больше не буду.

И самое интересное, что это проканало. Силыч расплылся в лучезарной улыбке на все свои три с половиной зуба, шмыгнул носом и, смахнув слезу старческого умиления, согласно закивал:

– Ну и ладно, ну и славно. Тапеича мне и покойно.

У Егора от удивления аж руки разжались, и сапоги со стуком грохнулись на пол. Силыч встрепенулся, подхватил обувку и толкнул княжича в грудь. Егор плюхнулся на кровать, совершенно не понимая, в чём дело. А шустрый старикашка ловко обернул голую ступню княжича мягкой портянкой и натянул сапог, со второй ногой проделать эту манипуляцию ему уже не удалось. С возмущённым воплем Егор выхватил у Силыча сапог и полуобутый выскочил из своей горницы. Промчавшись по крытой галерее, он выскочил в центральную залу и чуть не сшиб с ног Санька, который, задрав голову, внимательно рассматривал потолочную роспись. Там было на что посмотреть! Егор обитал в этом чужом для него мире неделю, в княжеских палатах провёл половину из этого времени и при всей своей наблюдательности не заметил окружающую его высокохудожественную красоту. Слабо пискнув от разом охватившей затылок ломоты, Егор зачарованно уставился на роспись. Это было очень красиво! Хохлома не хохлома, гжель не гжель, но тоже весьма душевно. Небесная голубизна с барашковыми облачками щедро пронизана солнечными лучами вперемешку со звездами и радугами. Княжич покосился на остолбеневшего Санька и, не удержавшись, хихикнул:

– Залетела ворона в высокие хоромы, в рот попала да там и пропала.

Санёк попытался что-то ответить, но восторг, лившийся сейчас из самых глубин мальчишеской души, захлестнул его с такой силой, что ни слова так и не сорвалось с его уст.

На посту номер один (второй сон Егора)

В первую же ночь в армейской учебке Егору приснился странный сон. Будто бы он стоит в карауле у Поста номер один, – у полкового знамени, ещё не установленного на древке из-за передислокации и переезда их части. Полотнище уже распаковано, отутюжено, расстелено на широком командирском столе и дожидается утра. А аккуратные серебряные гвозди, общим количеством ровно пятнадцать штук, лежат в тёмно-зеленой картонной коробочке, выложенной изнутри малиновым бархатом, и треплются.

Первый Гвоздь: – Братцы, а я тут самый старший. Был вбит в священное древко Полкового Знамени целых тринадцать раз.

Тринадцатый: – Тринадцать – хорошее число. А меня всего-то восемь раз вбивали. Нынче девятый ожидается.

Третий, позёвывая: – Девятка правильная цифра. Но тройка лучше. Тройка – священное число, кого хошь спроси. Мы со Вторым почти с самого дня формирования нашего полка тусуемся. Из стареньких нас, почитай, только пятеро и осталось: я, Второй, Четвёртый, Пятый да ещё этот тупица Первый.

Первый: – Э-э, коллега, полегче с выражениями. Я не виноват, что моё остриё за семьдесят лет затупилось. Серебро – металл мягкий, нежный, а у молотка боёк калёный, ему до лампочки по какой шляпке бить: что железяка, что серебро – один хрен.

Десятый: – Эт-то точно. Мне в прошлый раз так по кумполу настучали, что до сих пор к перемене погоды темечко ломит.

Седьмой: – Тебе, небось, какой-нибудь прапор Недотумкайло попался. С извилинами напряг, вот и перестарался. А меня в последний раз сам комполка уважил. Три раза тюкнул и наше вам с кисточкой.

Шестой, выходя из дремотного состояния и причмокивая: – Мня-мня, кисточка, говоришь. У меня с ней в семьдесят втором был роман. Мы с ней так крутили, ох-хо-хо…

Одиннадцатый: – Так вот про кого она мне с восемьдесят третьего по восемьдесят седьмой все уши прожужжала: "А вот мой бывший такой-растакой, писаный-расписаный…" Значит, это был ты! Ну-ка, братцы, подвиньтесь, щас я к нему подкачу да по башне настучу.

Далее следует общий гвалт, матерная ругань и свалка.

Пятый, перекрикивая толпу: – Чёрти чё творится на белом свете, вы гвардейские гвозди или базарные бабы?! Что за темы обсуждаем?! Как себя ведём?! Прекратить немедленно!

Четвёртый: – Ого, а этот кажись, всё больше под молоток замполитам попадал, ишь какой правильный. Глохни, фря!

Второй восхищённо: – Во даёт! Где же ты, братец, так наблатыкался? В наших доблестных гвардейских рядах уголовнички вроде как не наблюдаются.

Четвёртый: – Хе, пацаны, расслабьтесь, меня в тридцать седьмом по 58-ой закрыли, пункты четыре, семь и десять, я у батюшки крестом на цепке зависал. За пятнарик на этапах да в бараках тако-ого навидался. Не приведи Господь.

Ненадолго в коробке воцарилось задумчивое молчание.

Пятнадцатый: – Слушай, Четвёртый, расскажи ещё что-нибудь. Я ведь самый молодой, жизни не видал, пороху не нюхал. Мне всё тут интересно. Меня к вам прямо с завода драгметаллов, а оттуда с рудника. Мы, кстати, с Четырнадцатым вместе прибыли. Только он чего-то всё молчит. Не приболел ли часом. Эй, Четырнадцатый, дрыхнешь что ли?

Четырнадцатый, злобно шипя: – Чё пихаешься, зараза. Сто пудов на боку теперь синяк останется. Как я теперь в таком виде на церемонии появляюсь. А молча лежу и не гоношусь тут с вами, потому что силы и голос берегу. Вы тут щас глотки сорвёте, как завтра "Ура!" кричать будете?

Восьмой: – А ведь и правда, братцы, айда на боковую, завтра рано вставать. Подготовиться надо. Не каждый же день нас вбивают в древко Полкового Знамени, чтоб прикрепить священное полотнище. Все вместе три-четыре…

Все вместе: "Мы – Пятнадцать Бравых Гвардейских Гвоздей! Ура! Ура! Ура!"

Одиннадцатый шёпотом на ухо Тринадцатому: – Если к утру Двенадцатый из самоволвки не вернётся, нам кранты!

Тринадцатый в ответ: – А нам за что?

Одиннадцатый: – За недонесение! Вот за что. У меня идея. Надо бы с Четвёртым перетереть. Он ведь из этих – из духовных. Пусть помолится, глядишь с Божьей помощью всё и обойдётся…

***

Когда только что сформированных два взвода из учебки на три месяца отправили в командировку на погранзаставу в двенадцати километрах от Кусура, мало кто из ребят мог предположить, что в этих красивейших местах жизнь бывает порой той ещё сукой. Там в условиях пересеченной горной местности шестьдесят бойцов обязаны были показать на практике своим отцам-командирам, чему обучались в теории и кто на что годен. И так в середине апреля к трём взводам заставы добавилась орава крепких весёлых парней. А первого мая в верховьях Самура случилась гроза. Гроза в горах – божье неистовство. Так рождаются и умирают миры. Со страшным криком, первобытным ужасом и ужасным восторгом. Ветер… Будто Король-Бродяга вернулся из Дальних Пределов и встал на защиту сирых и убогих. Старик Гюго говорил когда-то про облака, что они изменчивы. О! он был прав тогда, впрочем, как и всегда. Облака размалёванными проститутками жеманятся, прячась друг за другом, и внезапно на краткий миг в отблеске беззвучной молнии являют свою затасканную уродскую личину. В наказание за глумление – ба-бах!!! Молнии одна за другой насквозь прошивают земную твердь. На мгновение ты глохнешь, слепнешь, перестаёшь понимать свою суть! Так кто же ты, член клуба Любителей грозы?! Пока не пустишь себе пулю в висок, не разберёшься. А пока будь добр соблюдай правила. Первое правило клуба Любителей грозы: «Бойся её!» Второе правило: «Бойся её всегда!» Ужасающая мерзкая ведьма, колдунья ослепительной красоты. Дева Мрака завораживает, бьёт без промаха. Прямо тебе в душу. Не нужно применять табельное оружие и не придётся отчитываться за израсходованный боекомплект.

Тоска сама собою отходит куда-то на задний план, ты скидываешь с себя измятую рубаху и выскакиваешь из-под козырька караулки полуобнажённым прямо под живительные прохладные струи. Танцуешь и плачешь – дико, по-звериному, во весь голос. А бичи божьи хлещут тебя по разгорячённому телу, ласкают, щекочут. Шепчут тихо, на тысячи ладов: «ты жив, ты ещё жив, не смей сдаваться, парень!» И тут ты постепенно начинаешь понимать – это ведь и не дождь вовсе, нет! Души, святые души, ниспосланные тебе самим Провидением, дабы помочь очистится и дать тебе крупицу новых сил.

И приходит миг, когда ты, напившись этого осознания вдосталь, наконец, приподнимаешь глаза. К небу. Всего лишь для того, чтобы сквозь просветы между прочь уже уходящих туч в серебристых лунных бликах мимолётом успеть заприметить строгие лики Покинувших тебя…

Сквозь тусклое стекло караулки вымокший до портянок Егор смотрел на землю. Местами она была покрыта уродливыми лишаями обгорелых участков, кое-где виднелись воронки с оплывшими уже из-за воды краями, грязные землисто-глиняные ручейки вездесущими щупальцами подземного спрута сползали к ним со всех сторон. Рассвет выполз из погреба майской горной ночи, и всё кругом быстро погрузилось в полуобморочное состояние. Кусты кизила за тройными обмётами колючей проволоки полудремали, вздрагивая в своём чутком сне от кошмаров, пережитых за грозовую ночь. Бельмовый глаз прожектора с важным видом тыкался по ближайшим горным подошвам, будто не он вчера прошляпил нападение сотни отморозков полевого «командира» Чендхаева, два пожилых бронтозавра-БТРа благодарно поблёскивали зашрамленными бортами, дочиста вылизанными пролившейся влагой. Тревожной волной пробежал ветер по макушкам сосен, потом плавно поплыл куда-то, а с Самура медленно подкрадывался холодный туман – вечный спутник раннеутренних кошмаров.

Безжалостно сминая подошвами тяжёлых армейских ботинок сочную осоку и донник, Егор вышел к реке. Молочный туман расстилался по её черной массе, невидимая подводная жизнь шевелила непроницаемую поверхность, пробуждая разбегающиеся в разные стороны круги и заверти. Прислушиваясь к чему-то, Егор уселся на гранитный валун у самой воды и начал пристально всматриваться в помрачневший и похолодевший лес на другом берегу. Егор наклонился к земле, приложил к ней ладонь и почувствовал её мертвенный холод, проникающий под кожу, под мясо, до костей, до лёгких. Когда ледяное оцепенение почти достигло его сердца, он в ужасе отнял руку и посмотрел на неё – конечность показалась ему необычно белой на фоне черноты ночи. Пять шевелящихся пальцев были здесь, а не в мусорном ведре полевого хирурга, в залитом почерневшей кровью халате. Что это с ним? Ведь вчера отрезали чужую руку, руку Кирюхи Климчака, его близкого друга. Чужую руку близкого друга… Кирюха теперь без руки, Антохин из третьего без ноги, а их взводный…

Егор обернулся и что-то почувствовал, поднялся с камня. Под его ногами захрустела прибрежная галька, он вглядывался во мрак, силясь рассмотреть нечто. И вдруг отчетливо увидел его – взводного третьего взвода – он бежал по нисходящей к берегу дорожке. Его рот некрасиво разинут провалом на бледно-свинцовом лице, карие глаза по-бульдожьи выпучены, корпус наклонен вперёд и немного влево, автомат зажат в левой руке, – ведь он левша. Он, кажется, кричит надсадно, вкладывая всю свою матерую душу в этот сатанинский вопль. Звука нет. Егор силится по губам прочитать последний приказ ребятам из третьего. Но видение рассыпается, тропинка вновь заливается чернильной тьмой, и Егор слышит крик совы в лесу. Он разносится по-над водой и ржавым штырём входит в сердце сержанта Стратимова. Егор закрывает руками уши, но это не помогает, крик проникает в мозг и растекается по нему, заполнив все его закоулки.

Приказ на вечернем разводе дан чёткий. С территории заставы ни шагу. Готовность самая боевая. Утром придёт вертушка за грузом сто и двести. Ребят увезут на Большую землю. Без руки, без ноги, без всего.

По тропе Егор возвращался к заставе, свет прожектора указывал ему путь, и так до колик знакомый. У того места, где вчера он выскочил на то, что осталось от взводного третьего взвода, Егор присел на корточки, достал из нагрудного кармана разгрузки тряпицу с тёткиной солью, тремя щепотками присыпал груду мокрого тряпья и прошептал: «Моя боль, моя соль, на сыру кровь да на честну смерть, от порога отворотись да за мной не увяжись».

– Не могу поверить, что сделал это, ну, тётя, чиркну я тебе пару ласковых в письмеце-то, ведьмаком из-за твоего мракобесия заделался, – ворчал Егор, возвращаясь на заставу. Его не заботило, что он нарушил приказ и покинул казарму. Койкоместо в сыром бараке – это вам не боевой пост, пять часов сна – его личное время, и он проводит его, как считает нужным. А ведь и вправду сказать, – нужное дело сварганил. Не понимал, почему, но знал, что всё сделал правильно. Ему через месяц отсюда сваливать, а вот ребятам ещё лямку тянуть. Негоже, чтобы душа взводного третьего взвода по этим местам шарахалась, зелёных салажат за собой сманивала.

Медленно уходит ночь вниз по сонной реке, плавятся и исчезают души деревьев в печальном предрассветном тумане, тальник всё также шепчет о чём-то у воды, не обращая внимания на светлеющие кипарисовые верхушки. Сержант Стратимов, не замеченный бдительными часовыми, не унюханный матёрыми лезгинскими волкодавами, вернулся в казарму, разулся, снял волглую разгрузку и штаны и уронил перебинтованную голову на жидкую армейскую подушку.

Примечание. Самур – река в России (Южном Дагестане), частично пограничная с Азербайджаном. Длина 216 (213) км. Площадь бассейна 7,33 тыс. км. Впадает в Каспийское море. Самур берет начало из ледника и родников на высоте 3200 м на северо-восточном склоне горы Гутон (3648 м). Стекая пенящимися ручьями на восток, исток Самура через 7 км принимает слева первый крупный и многоводный приток Халахур, возникающий на высоте 3730 м из родников на южном склоне Самурского хребта, напротив расположенного с другой его стороны массива Таклик (4042 м), и имеющий к месту впадения в Самур длину 10 км. Именно наличие двух истоков, собственно Самура и Халахура, сказывается на оценке общей длины Самура (213 или 216 км) и определении местонахождения его истока то на ГВХ на высоте 3200 м, то на Самурском хребте на высоте 3730 м. При впадении в Каспийское море образует дельту. Воды реки отличаются высокой мутностью (более 3 тыс. г/м; взвеси). Питание Самура смешанное, с преобладанием дождевого. Половодье характерно с конца марта по август. Средний расход воды в 20 км от устья – 75 м;/сек. Воды реки используются на орошение (от Самура отходят Самур-Апшеронский и Самур-Дербентский каналы). В верховье Самура есть лишь одно селение (Кусур), в котором живут аварцы. Башмухах, Кальял и все другие поселения ниже до Кина населены цахурами. От Кина и ниже в пределах Рутульского района проживают рутульцы, а в Ахтынском и ниже до устья Самура – лезгины.

Глава 7

Глава 7.

Враг моего врага – мой друг?

Под боком Лазори тихо посапывала Светлена – правая рука и верная подруга Верховной, ворочалась во сне полнотелая жрица второй ступени гантейка Илийа, спали и остальные. Лазорин час отдыха миновал. По привычке, заведённой много лет назад, Верховная жрица Лимпы спала четыре раза в сутки по одному часу. Четырёх часов сна ей хватало, чтобы и тело, и дух очистились от всего стороннего и ненужного. Нынче четвёртая ночь с тех пор, как свита Лазори томится в студёном каземате Серых братьев. В первый день плена Верховная была в бешенстве, на второй день просто сильно злилась, на третий пришло удивление от безмерной наглости пепельников, сейчас она испытывала досаду и лёгкое беспокойство от того, почему к ним никто не идёт. Лазоря изводила себя мыслью, что про них просто-напросто забыли. Кормили пленниц хорошо, еду приносили на нескольких подносах четыре раза в сутки. Именно в те часы, кода Лазоря почивала. Она пыталась бодрствовать, чтобы увидеть тюремщиков, но они появлялись исключительно в часы её сна, и наказы Верховной девушкам не спать, узреть врага очи в очи совершенно не помогли. Никто в темнице не видел, как появлялась еда, как исчезало отхожее ведро, как появлялись необходимые в женском обиходе вещи: кадка с водой, чистое полотно, кусочки душистого мыла, склянки с притираниями и прочая мелочёвка.

– Заботливые, гады, – думала Лазоря, – попали бы в мои храмовые подвалы, я бы им показала гребешки да зеркальца.

Но для того, чтобы хоть один пепельник попал в заточение к какому-нибудь правителю, необходимо было как минимум лишить разума этого правителя. Серые братья никогда никому не прощали нанесённой обиды или урона. А ведь ещё каких-то три сотни лет назад никто слыхом не слыхивал о пепельниках. Откуда они взялись разом во всех четырёх концах света, в чём заключалась их страшная тайная сила, не знал никто. Наверное, точно так же появляется из мрачной тьмы чума и начинает косить всех без разбора. Сейчас доподлинно неизвестно, сколько народу исчезло за эти три века, но в первый год появления пепельников в Самурее люди пропадали сотнями за день. Лазоря на всю жизнь запомнила выражение лица своего прадеда, который, будучи шестилетним сопляком, на своей шкуре испытал, что такое кара Серого братства. Невесёлые думы жрицы прервал шорох под её топчаном. Она вскочила со скудного ложа и сложила ладони в знаке защиты от тёмной силы. Шорохи стихли. Лазоря переждала немного и присела на топчан, и тут же по её ногам пополз холод, от ступней к щиколоткам, по икрам к коленям и выше. Обычная женщина тут же либо в обморок упала бы, либо заорала как оглашенная. Верховная жрица Лимпы не была обычной, поэтому она опять сделала пассы для защиты от тёмных, а затем запустила руку под топчан и одним рывком выхватила оттуда нарушителя спокойствия, вернее, нарушительницу. Маленькое сморщенное тельце длиной в три пяди покрыто редкими белёсыми волосёнками, на тёмной мордашке мерцают круглые, как у совы, глаза, а носик-сапожок настороженно подрагивает. Из одежды на странном существе лишь куцая замурзанная юбчонка. На тощую шейку, закрывая грудь, нацеплены алые бусики в несколько рядов. В скудном свете одинокого жирового светильника достаточно трудно распознать камни. Однако будь то гранат или рубин, всё одно очень сложно огранить и высверлить камень величиной с гречишное семя. Такое ожерелье достойно самой княгини, известной охотницы до блестючих цацек. Вот эти-то бусики лазорина рука и удерживала сейчас цепко – не вырвешься.

– Порвёшь оберег – покусаю, – пропищал тоненький голосок.

– Зубки не обломаешь? – съехидничала жрица. – Чего тут рыскаешь посередь ночи, чего вынюхиваешь. Небось, для этих серых крыс пепельных выслуживаешься, нечисть ты облезлая.

– Сама ты облезлая, – резонно возразила малютка в бусах, – туточки тебе не личные храмовые покои, морда вона какая чумазая, патлы неплетёные, платье ободранное, ноги…

– Ну, хватит уже, без тебя знаю, что на пугало огородное похожа. Так ведь не по доброй воле, из-за пленения вероломного. Держат супостаты в этой дыре уже который день, а чего хотят, не знамо.

– Кому не знамо, а кому знамо, – поёрзав и поудобней усевшись на топчанчике, пропищала ночная визитёрша.

– Каменичница, родненькая, что хочешь проси, только душу не томи. Если знаешь чего, скажи, Самуром заклинаю.

– Значит так, госпожа Лазоря, Самур твой мне и моим сородичам не указ. Знаю я немного и поэтому немного с тебя и спрошу, – пусть всё промеж нас честь по чести будет. Есть у вашего князя чудо-кошка из Симского царства, которая вот так, – тут она звонко щёлкнула костяшками крошечных пальчиков, – расправляется со всякими чудищами. А у нас в одном из подземных чертогов тварь страшенная завелась. Там озеро большое с пресной чистой водой, мы из него всегда водицу брали, а теперь не подступишься. Сколько наших в этом озере сгинуло, пальцев на руках не хватит.

– Что за тварь такая, что в подземелье живёт и нечистью питается? – удивлённо поинтересовалась Лазоря. – Сколько живу, а о таком чуде впервые слышу.

– На то оно и чудо, чтобы когда-нибудь в первый раз появиться, – философски заметила каменичница. – Один из наших кой-как от энтой зверюги ноги унёс и рассказал, что пасть у твари вытянута, зубищ в ней прорва, и все острые, что авахские клинки, глаза красные, язык длиннющий и будто воском смазанный. Всё, что чудище языком тронет, то сразу к нему и липнет. А быстрая, зараза, – жуть. И воняет шибко. А ещё больно велика. Почти как от стенки до стенки, – махнула маленькой ручкой каменичница до противоположной стены.

– Одиннадцать шагов, – подытожила жрица, которая за долгие часы заточения изучила каземат вдоль и поперёк. – Тебя как кличут? – задумчиво наматывая прядь спутанных волос на указательный палец, спросила Верховная.

– Тинкой. А чего?

– Ничего. Должна же я как-то с тобой общаться. Ты вот моё имя знаешь, я теперь твоё тоже знаю.

– Имя она моё теперь знает, – совсем уж невежливо фыркнула каменичница, – имя моё только я да наша Старшуха знаем. Это вы, люди, Новое племя, свои имена во все стороны разбазариваете. А для нас, Древних, то недозволительно.

– Потому и живёте в норах, как землерошки, что в нужное время не пришли на поклон к Самуру Вседержителю, не открыли Владыке свои души и имена. Вот и прозябаете теперь. Да видать маловато вам было горюшка без солнышка, чудище вот чудное нынче завелось.

– Без солнышка мы уже, почитай, как две тыщи лет привычные, с тварью что-нибудь придумаем, а вот пепельникам-то к нам ходу нет. Эта напасть ваша, людская. Сидим мы тут, каменичники, в наших землерошных норках и в затылках чешем: «А чего это, мол, великий Самур, отец и вождь, благодетель и радетель, за своих обиженных чад не вступится? Может, боится с пепельным племенем связываться, а может быть, это он вам сподобил злейшего врага, кару свою явил? Или…

Лазоря не дала нахалке продолжить, смачно щелкнув Тинку по носу так, что та аж язык прикусила.

– Болтай о чём хочешь, мелюзга, а моего Бога не трогай. Я твою Старшуху ни в словах, ни в мыслях не попрекнула, и ты уважение имей.

Каменичница, продолжая держаться за ушибленный нос, прогнусавила:

– Жвиняй, жжица, жанешло меня малошь.

– Извинения твои приняты. Теперь давай наше дело решать. Так почему мы тут сидим?

– Ты должна сидеть тут потому, что не должна в это самое время находиться в другом месте.

– Что ты мне зубы загова… Погоди-ка, то есть меня сюда притащили, чтобы мы четыре дня назад в Праст не попали?

Тинка кивнула патлатой головёнкой, бусики в ответ на её движение дружно отозвались замерцавшей чарующей игрой света, тени и огненных бликов. «Всё-таки рубины», – совершенно не к месту мелькнуло в круговерти лазориных размышлений. За мгновение её острый ум высчитал, что никто из числа знакомых недругов не имел ни единой причины для столь рискованного манёвра – это во-первых. А во-вторых, она вообще в Прасте останавливаться не собиралась, и если бы не тот злополучный овраг и не купец-тугодум, как там его бишь, Яровит вроде, они бы по тракту мимо Праста с песнями задолго до вечерних битов прошуровали. Уговор с купцом был такой, чтобы останавливаться как можно реже и как можно быстрей попасть в Краспов Низ. Очень-преочень надобно туда Верховной. Четыре дня задержки в пути роковыми, конечно, не станут – она успеет. Но до Краспова ещё полседмицы ходу на хороших скакунах, если в пути опять какой-нибудь пакости не случится. Однако же перво-наперво надо выбраться отсюда. Ничего не поделаешь, придётся договариваться с этой выскочкой.

– Так ты говоришь, что я должна пообещать избавить ваше племя от пришлой напасти? Имеет значение, кто именно уничтожит зверя из озера?

Тинка потешно сморщила нос-сапожок, закатила глазки, поковыряла грязным пальцем в не менее грязном ухе, извлекла на волю приличной комочек ушной серы, полюбовалась на результат своего труда, тщательно обтёрла палец о край юбки и сперва утвердительно кивнула (это было её ответом на первый лазорин вопрос), а затем отрицательно покачала головой (ответ на второй). Лазоря вспылила:

– Перестань мне тут рожи корчить, изволь отвечать достойно!

Каменичница вскочила на лежанке и вытянулась во весь свой невеликий росточек. Она сцепила пальцы правой руки в щепоть и, приложив руку к середине груди, торжественно произнесла:

– Госпожа Верховная Жрица Самуреи Лазоря Пресветлая, клянусь Истинным Именем своим вызволить тебя и товарок твоих из сей темницы в тот же миг, как поклянёшься ты мне не поздней чем за полседмицы избавить мой народ от зверя лютого в нашем озере обитающего.

– Клянусь тебе, каменичница Тинка, именем моего Бога и Господина Самура Вседержителя, что не далее как через полседмицы от той минуты, как выведешь меня и мою свиту из этого места к безопасному пути на свет Божий, избавят вас от зверя лютого, в вашем озере обитающего.

Для скрепления клятвы Лазоря протянула Тинке руку. Та обеими ладошками пожала руку Верховной и поклонилась ей в пояс. Лазоря в ответ лишь слегка кивнула. Церемония завершилась. У каменичницы при этом физиономия светилась от счастья. Видимо, были у неё на то веские основания.

– Ты свободна, Верховная Жрица Самуреи. Можешь идти. И кур своих прихватить не позабудь. Эх, Лазоря, нет, чтоб хоть дверцу-то сперва потыркать, прежде чем кому попало клятвы давать.

Тинка зашлась в неудержимом хохоте, глядя на то, как Лазоря дикой кошкой в два прыжка достигла двери и толкнула её от себя. Их не караулили как минимум часа три, – два жировых светильника в коридорных поставцах по обе стороны двери прогорели почти полностью. Эта маленькая замарашка провела её, умнейшую женщину княжества, как последнюю селянку. Ну что ж, будет ей впредь наука: переоценить врага гораздо безопасней, чем недооценить его. К тому же их сегодняшний договор – первый договор между людьми и каменичным народом за последние четыреста с лишним лет. Четыреста тридцать восемь лет назад предок нынешнего князя и тогдашняя Большуха-каменичница ударили по рукам о беспошлинной торговле между людьми и каменичниками. С тех пор раз в год в Красповом Низе на взаимовыгодных условиях торгуют между собой люди и карлики из пещер. Надо думать, что торгуют лишь по ночам, потому что при дневном свете каменичники погибают – солнце превращает их в куски базальта, этакие высокохудожественные скульптурки. С лицами, перекошенными в смертельной муке, с волосёнками, вставшими дыбом от дикого ужаса, со всеми их драгоценностями на шеях, на руках и на поясах, бывшими когда-то бесценными сокровищами, а теперь ставшими бесценными кусочками базальтовой крошки. Лазоря однажды видела такую галерею в палатах Верховного Дознавателя Лимпы. Больше сотни, а точнее сто двенадцать базальтовых тел.

Лазоря тогда была молодой послушницей при Верховном храме, нынешний князь, в то время ещё княжич, был холостой и стройный, с роскошной гривой каштановых волос и тёплой, приветливой улыбкой, а порядок в Самурее был точно таким же, как ныне. Самурейцам не дозволялось безнаказанно губить людские души, а нечисть на то и нечисть, что никакой Вышней Силы за ней нет, поэтому делай с нечистью всё, что вздумается, коли её козней не боишься. Однако на этот раз воевода одной из дальних южных застав переусердствовал. Приказал своим бравым молодцам ставить ловушки и вылавливать по ночам каменичников, а на рассвете их жалкие фигурки выставлялись на плацу и с первым лучом беспощадного светила каменели. То ли допился воевода до таких выкрутас, то ли со скуки развлекался, то ли от рождения таким затейником, охочим до чужих страданий был, история умалчивает. Известно лишь одно: князь воеводу отправил на пенсион в его родовое поместье, а уж там с ним совершенно дикий случай произошёл. Нашли его как-то поутру в собственной спальне совершенно мёртвого, задохнувшегося от приличной порции базальтовой крошки, непонятно как попавшей в его глотку. Дознание проводить не стали, списали всё произошедшее на несчастный случай. В сыскном свитке так и прописали: «Решил ввечеру поужинать, да из-за изрядного подпития перепутал тарелку каши со строительным мусором». Вот ведь мальгозея, зараза такая, что может порой с хорошим человеком сотворить.

***

Бывало, что крестьяне, поймав на болотах кикимору, сажали зелёную в деревянную клеть и выставляли для потехи на базарной площади. Народ от мала до велика любовался, как водяная без воды усыхает. Люди видели, как лопается её изумрудная кожа, как из ран сочится бурая слизь, как широкий безгубый рот беззвучно, по-рыбьи, раззевается от жестокой жажды, а узкий длинный язык аж на пол-локтя вываливается из зубастой ощеренной пасти, разинутой в муке. Жаль, что водяная мучилась так мало – они ведь, водяной народ, что русалки, что кикиморы, без воды больше четырёх-пяти часов не живут. Бывало ли кому-нибудь из людей жалко ту кикимору или русалку, вот так же изловленную для потехи? А чё их жалеть-то?! Они же нечисть! А у нечисти души нет, так Самуром Вершителем в Его Книге изложено, вот и нечего эту пакость жалеть! У них вон вместо крови какая-то гадость слизистая, и кожа другого цвета, и одежду они не носят, и слов человеческих не произносят, только какое-то буль-буль да хыр-хыр. Одно слово – нечисть! Только невдомёк потом было мужичкам да бабам, с чего это вдруг вода из деревенских колодцев уходила незнамо куда, почему скот, вернувшись с водопоя, начинал хворать и гибнуть, отчего ребятишки, в жаркие деньки не вылезавшие из пруда, начинали трястись от страха от одной лишь мысли о купании. И тут, конечно же, на помощь селянам приходили Серые братья. Пепельники в таких случаях, впрочем как и во всех прочих, появлялись внезапно, через старосту велели жителям собраться на площади и через старосту же передавали собравшимся свою волю. Капюшоны серых ряс даже не колыхались, когда то один Серый брат, то другой наклонял голову в сторону бледного старосты и передавал тому свою волю. Чем угодно мог потом клясться деревенский старшина, что не слышал воочию голоса пепельников, что слова появлялись в его голове сами по себе, ниоткуда. Но клясться не доводилось, потому как никому из деревенских жителей и мысли не приходило расспрашивать что да как. После деревенского сбора через день-два всё вставало на свои места: падёж скота прекращался, вода в колодцах прибывала, ребятишки без боязни отправлялись на пруды и озёра купаться и рыбалить. А пепельники взамен своих услуг ничего лишнего не просили. Им лишь было необходимо, чтобы всё в деревне оставалось по-прежнему. А по-прежнему это так: любой человек старше двенадцати лет не должен лечиться у травников и ведунов, и все, отошедшие в мир иной, прежде чем попасть в белую лодью, должны пройти тайный обряд очищения у Серых братьев.

Однажды в Ручейном Яре, большом богатом селе, случилось несчастье. У Синицы-вдовицы погиб на охоте единственный сын, красавец-богатырь Аким-кузнец. Погиб за три седмицы до Дня Большего Летнего Солнца*, на который был уговор между семьями Синицы и Клестов о свадьбе старших детей – Акима и Василины. Такой красивой пары селяне-ручейники на своём веку ещё не видали. Аким с малолетства хвостом ходил за Василинкой-хохотуньей. Все детские забавы, все шалости устраивали вместе. Василинка придумает, устроит, Акимку втянет, а он потом за них двоих тумаков получает. Ни разу подружку-проказницу не выдал. Синица, зная о слабости сына, многажды ходила на двор к Клестам, – и жаловалась, и умоляла, и угрожала, – ничего не помогало. Запрут Клесты своё бедовое чадо в подклети, не выпустят из дома на седмицу-другую, так и Акимка из дома носа не кажет. Лежит на печи, отвернувшись к стене, не ест, не пьёт, света белого не видит из-за тоски по своей зазнобе. И опять плетётся Синица на соседский двор, токмо теперь уже умоляет выпустить Василинку из дому, чтобы её сыночка ненаглядный от жажды и голода ноги не протянул. И снова-здорово пойдёт куролесить по окрестностям шальная парочка. Лет по тринадцать обоим было, когда исчезли из села на несколько дней. Пошли в бор по голубику и сгинули. За первую ночь родичи не переживали, знали, что Аким – большой мастак по лесной части. Где какого зверя добывать, как силки и ловушки налаживать, какую из лесных даров пищу сварганить – всё разумел. Поэтому за одну ночь беспокойства не было. К утру от второй ночи родители забеспокоились. Клесты так вообще были в бешенстве. Сами с зорьки до заката в поле, весь дом, скотина, младшие дети и огород на старшей дочери, а та по лесам с мальчишкой-проказником шарахается. На утро после третьей ночи староста снял с полевых работ всех мужиков и старших парней и повёл их в бор, искать детей. До ночи лазили ручейники по всем ближайшим оврагам и чащобам – ничего. Нет детей, ни живых, ни мёртвых. Обе матери, не сговариваясь, тайком от всех наведались к Яхне-ведунье. Пришли к старухе, что жила на отшибе села, у самой кромки лес, молча зашли в дом, сели на лавку у печи и выложили из пестрядинных котомок подношения, которые из дома захватили. Горбатая, согнутая в три погибели, с сухой левой рукой, без правого глаза, обмотанная в разную рванину, старуха ковыляла по избе и подманивала своего угольно-чёрного кота:

– Пс-пс, моя деточка, где ты, радость моя, сердечко моё ненаглядное? – и тут же без всякого перехода продолжала, – вот попадись мне под руку, дрянь шелудивая, света белого не взвидишь.

Кот так и не соизволил слезть с дверной притолки, откуда неодобрительно посматривал на посетительниц, а Яхне только сейчас сделала вид, что заметила селянок.

– А-а, Синица и Клестовица ко мне пожаловали. Наконец-то уважили баушку, небось, как всё ладно да гладко у вас, так и старуха не нужная была. Всё промеж себя, небось, ведьмой да злыдней кликали.

Женщины в испуге прижались друг к другу и затряслись пуще прежнего. Яхне в исступлении пнула по двери с такой силой, что кот кулем свалился на пол. Возмущенно мявкнув, он, раздирая когтями доски грязного пола, рванул под лавку. Мать Василины, сомлев от страха, всей тяжестью своего дородного тела навалилась на худосочную Синицу, которая тоже была весьма недалека от обморока. Старуха успокоилась так же внезапно, как и разгневалась минутой раньше. Она пододвинула к лавке приседку, кряхтя и потирая спину, уселась на неё и уставилась своим единственным глазом на мать Акима. Посмотрела с минуту, взяла женщину за левую руку, прикрыла глаз и начала бормотать себе под нос:

– Не дремлю, не лежу, не сижу, не хожу. По небу лечу вороном чёрным, птицей мудрой. Везде летаю, всё вижу, всё знаю. Деток малых вижу, далече от дома, от матки да батьки. За семью лесами, за семью ручьями. Ох-хо-хонюшки, домой хотим, сердце от тоски да страха рвём, горючие слёзки льём.

Синица из старухиного бормотания поняла лишь одно – их дети живы. Живы! Тут душа несчастной женщины не выдержала, и она тоже лишилась сознания.

Соседки пришли в себя от того, что Яхне брызгала им в лицо холодной водой и бесцеремонно тормошила:

– Ишь, расселись клуши, а ну, зады подымайте да по домам тикайте. Пошли вон отседова, пока я вас ухватом не отходила.

Женщины, себя не помня от страха, стремглав выскочили из избушки и задали такого стрекоча, что только подошвы их лаптей мелькали в свете полной луны. Отбежав от дома ведуньи на приличное расстояние, они остановились, чтобы отдышаться. Синица кулем рухнула на мягкую луговую траву и, утянув к себе соседку, шёпотом поведала той о видениях старухи. Женщины сговорились промеж собой: ждать и молчать.

Седмица без дня минула с исчезновения Акима и Василины, и от надежды матерей не осталась и следа. Как вдруг после вечерней дойки на двор к Клестам прибежал мальчишка-подпасок и, сбиваясь и шмыгая носом, сообщил ошалевшим родителям, что их дочь нашлась. Всё село сбежалось к окраине поглазеть на чудо. Дети вышли из леса, грязные, исхудалые, ободранные, но живые. Не в силах идти дальше, они лежали под ракитовым кустом, а у их ног валялась скатанная в объёмный тюк медвежья шкура. Мужики развернули трофей и ахнули: медведище был матёрый. Внимательно осмотрев шкуру, староста, знатный охотник, изрёк:

– Грамотно зверя освежевали, и шкура целая – ни единой дыры. Знать, в яму угодил да издох от голода, а они наткнулись и решили не бросать.

В ответ на его слова Василина сонно прошептала:

– Не-а, дядька Миха, он живой-здоровый был, нас три дня по лесу гонял, играл как кот с мышами. Я придумала вражину заманить под бугор, а Акима из-под бугра как выскочит, как нож ему в морду кинет, – по рукоять в глаз вошёл. Так у косолапого через нос весь ум повытек. Мы шкуру с этого гада сняли и на себе эту тяжесть пёрли, будь она неладна.

Из медвежьей шкуры местный шорник выделал богатое одеяло, которое Аким преподнёс Василине, а та в ответ на роскошный подарок соткала полотно, отбелила его до цвета первого снега, скроила на вырост и сшила рубаху, да пустила по подолу и вороту красной нитью невиданной красоты узор: алые гроздья калины, которая была родовым деревом Василины, причудливо перевивались с крохотными птичками-синичками. В этой рубахе, ни разу не надёванной, Аким-кузнец должен был стать мужем Василины-мастерицы. Да не стал. Разодрал его на охоте вепрь-подранок. В слепой ярости раненый зверь клыками и копытами прошёлся по телу парня так, что узнать того можно было только по застёжкам на яловых сапогах да по охотничьим снастям, разбросанным вокруг места трагедии. Староста, как и полагается в таких случаях, с голубем отправил весть в ближайшую обитель Серых братьев, и те не заставили себя долго ждать. Из общинного ледника извлекли то, что осталось от молодого крепкого тела и унесли с собой. Матери, от горя пребывающей в состоянии помешательства, через старосту было сообщено, чтобы через три дня готовила Белую лодью. Двум соседкам было велено не спускать с несчастной глаз и помогать ей в похоронных хлопотах. Среди сельских зевак не было видно никого из дома Клестов. У тех было своё горе. Василина, узнав о гибели Акима, закрылась в овине, подперев прочным колом дверь изнутри. На все угрозы родных взломать дверь девушка глухо отвечала, что подожжёт и овин и себя. Её оставили в покое, а когда наутро она всё-таки вышла из сарая, мать, увидев, дочь завыла в полный голос. Золотые косы девушки стали серебряными. За одну ночь она из цветущей красавицы превратилась в седую вдову. На погребение собралась вся деревня. Односельчане, завидев Василину, плывущую в гордом одиночестве по тропинке к берегу реки, остолбенели. На ней был свадебный наряд, на распущенных седых волосах возлежал венок из луговых цветов, украшенный лентами и жемчугом. По обычаю она была босиком. На прекрасном лице девушки была печать отрешённого спокойствия, она улыбалась робкой и нежной улыбкой счастливой невесты, идущей на воссоединение со своим суженым. По толпе пробежал лёгкий ропот. На погребальный костёр могли взойти лишь самые близкие покойного: мать, отец, брат, сестра, дети или жена. У Василины такого права не было. Два пепельника, на рассвете привёзшие останки Акима домой, встали перед Василиной, перегородив ей дорогу к месту погребения. Она молча опустилась перед ними на колени и беззвучно зашептала слова мольбы, чтобы её пропустили к любимому. Серые фигуры не шелохнулись. Лишь их одинаковые обереги зловеще поблёскивали на фоне пепельно-серых ряс. Василина поднялась с колен, оправила складки свадебного сарафана, поклонилась в пояс своим односельчанам на три стороны и с обречённым вызовом обратилась к пепельникам:

– Что ж, по всему видать, не быть мне супружницей моего Акимушки-ладушки. Но мою пропащую душу вам, падальщикам, отродясь не видать.

Повернулась и стремительно кинулась прочь. К вечеру кто-то из молодёжи, отправившись к реке прогуливаться парочками, наткнулся на прибитый к берегу речной волной мокрый венок из полевых цветов, украшенный яркими атласными лентами и перевитый нитями речного жемчуга.

Вот так и стала Василина утопленницей-русалкой, отказавшись от Самура и отеческих заветов. Сколько их, таких несчастных дев-русалок, обитало по речным заводям да мельничным запрудам – кто знает…

***

Лазоря вела своих жриц по подземной галерее в абсолютном молчании. Каменичница, семенящая бодрой походкой во главе маленького отряда, держалась молчком. Она ещё успеет упиться славой, когда с гордостью будет описывать соплеменникам свою победу над Человеком. Эти малютки обладали странным свойством: они никогда друг другу не врали. Обмануть чужака – пожалуйста, но сородича – ни-ни. Если бы каменный народец знал письменность, то их книги были бы ужасно скучны из-за абсолютной правдивости. А такой науки, как история – царица лжи и обмана – у них и вовсе не существовало. Каменичники жили одним-двумя днями. Они не оглядывались назад, но это не значит, что у них была короткая память. Просто Тинка и её народ не жили прошлым, считая его таким же ненужным, как солнце. Печалилась ли в этот миг малютка, что её подвиг не останется в памяти её народа дольше, чем на два-три дня? Нет. Она была героиней сегодняшнего дня. Здесь и сейчас ждала её слава. Каждый из ходоков размышлял о своём, но никто из них не думал в это время про вторую половину отряда. А ведь уже через час с небольшим они встретятся у выхода из пещерного лабиринта. По параллельному коридору двигались сейчас остатки купеческой ватаги. Мужчин содержали на тех же условиях, что и женщин, разве что мылом и полотном не баловали. Но кормили исправно. И как только очередная кормежка не поступила в нужный срок, до узников дошло, что ситуация изменилась. Яровит рискнул стукнуть пару раз в дубовую дверь, тут и обнаружилось, что она не заперта.

Купец шёл, замыкая колонну, мрачный и довольный одновременно. С одной стороны, он выплатит солидную виру семьям погибших товарищей, а с другой стороны, всё могло оказаться гораздо хуже, если бы среди сгинувших оказался Сверчок-лозоходец. Никто не знал его настоящего имени. Сверчок был круглым сиротой без роду, без племени. Он обладал уникальным даром находить воду в пустыне, верный путь в самом запутанном лабиринте и недавно утерянные вещи. Клады мальчишка не искал. Говорил, что для поиска нужна свежая связь между хозяином вещи и самой вещью. На вопрос Яровита о том, как они найдут выход из сложного лабиринта пещеры, Сверчок беспечно ответил: «Тут много кто ходит. Следов полно. По ним и пойдём». Сам купец, опытный охотник, как ни старался, так и не смог различить в неверном свете факела ни единого следа. А потом вдруг понял, что Сверчок говорил про какие-то другие следы. Не те, что видны глазу. Купцу мальчишка достался в качестве выигрыша в кости во время того памятного похода в Сахамару, когда он был ранен в лицо и ослеп на один глаз. А ведь возьми тогда купец с собой верного Стыпеня, всё могло оказаться иначе. Но Стыпень в те дни попал под опалу. Не единожды случалось Яровиту серчать на верного, но недалёкого умом товарища, однако в тот раз десятник в своей глупости превзошёл самого себя.

Яровит когда-то был жизнерадостным, улыбчивым парнем. В жизни ему фартило. Подфартило и с женой. Не сказать чтобы гантейка Огда была писаной красавицей, но настолько разительно выделялась она своей точеной фигуркой и смоляными кудрями на фоне пышнотелых русоволосых северянок, что увидев её один раз в доме купеческого старшины, Яровит запомнил девушку на всю жизнь. Она была гостьей, приехала навестить старшую сестру, бывшую уже несколько лет замужем за сыном старшины. Восемнадцатилетняя Огда выглядела, как обыкновенно выглядят местные девицы лет в одиннадцать-двенадцать. Яровит зашёл ненадолго по делу, мельком увидел незнакомую девчонку в богатых одеждах, подивился её необычной внешности, но посчитал ниже своего достоинства разглядывать малолетку пристальней. Шёл ему тогда двадцать третий год, и матушка его, властная, умная женщина не раз и не два намекала сыну, что пора бы и о женитьбе подумать. Вот почему-то именно в этот раз он и подумал. Но сам же себя и одёрнул. Это, мол, когда же девчонка подрастёт, он тогда совсем уже стариком сделается. Однако, как ни старался Яровит, не смог вытеснить образ гантейки из своих мыслей, лишь задвинул поглубже, чтобы не мешал насущными делами заниматься. Маялся лишь по ночам, оставаясь наедине с непривычными мыслями и мечтами. Осунулся, похудел, с матерью почти перестал разговаривать. Самур знает, чем бы дело кончилось, кабы не охота. Стыпень уломал приятеля выбраться в поле. Только выпал первый снежок, и лиса-огнёвка в своей нахальной шубе красовалась по полям то тут, то там, дразня охотников и охотниц. А чего, северянки – знатные охотницы, ни в чём не уступают мужчинам, вот разве только добычу предпочитают не всякую. На кабана или медведя редко какая выйдет, а на лису, косулю, волка, зайца или птицу – с превеликим удовольствием. В тот памятный день народу в окрестных полях Лимпы было немного. Официально охотничий сезон начинался с Большой Княжеской Охоты. А она должна была состояться лишь через седмицу. Разумеется, княжича со товарищи это дело не заботило. Он со своими шебутными дружками, знамо дело, с рассвета был в поле. Гончие у княжича знатные, а вот жеребец шаловлив. У Яровита на сворке была всего лишь пара, зато какая! Борзые пятигодки, две сучки-сестрички, умницы, с одного хозяйского взгляда всё разумеют. Гнали сейчас лисий выводок. Мамаша-лисица с парой деток из последнего помёта. Он эту троицу с холма приметил. Хорошо рыжие шли, бойко. Почуяв собак, уносили свои лисьи хвосты от греха подальше. Стыпень не понимал действий приятеля. Тот странно вёл себя на охоте, не чувствовалось в нём прошлой молодецкой хватки, видать, думы его сейчас были далеки от погони. Невесёлые размышления Стыпеня прервал лай чужих собак. «Ну, вот те на, дождались! Теперь лисьи шубы достанутся тому, кто шустрее». Зоркий глаз Стыпеня приметил одинокого всадника на дымчатой лошади. Стыпень приободрился: «С одиночкой легче тягаться». Яровит и сам будто проснулся, поддал в бока своего жеребца. Нагнали соперника легко, благо, что тот и не пытался убраться. Нагнать-то нагнали, да тут и встали. Девчонка на кобыле! Яровит как попристальней вгляделся, так чуть из седла не выпал. Она, та самая пигалица, что накрепко застряла у него в голове. От помешательства мыслей и чувств парень развернул коня, собираясь срочно сматываться. Но девчонка уже резвой рысью направлялась в их сторону. Поздно было делать вид, что он её не заметил. Остаток дня прошёл как в бреду. То ли было, то ли пригрезилось. Всё куда-то исчезло: Стыпень с собаками, лиса с лисятами, деревья с землёй, небо с солнцем. Он видел только её. Смуглое лицо с сияющими глазами, растрёпанные, выбившиеся из-под круглой собольей шапочки чёрные кудри, крохотные ножки в бирюзовых сапожках, сапфировые серьги в розовых мочках изящных ушек. Он не мог смотреть на её лицо, он боялся ослепнуть, поэтому он смотрел на эти ушки и на эти серёжки в виде смородиновой грозди, а она, не понимая его взгляда, смущалась и то и дело пыталась убрать под шапочку непослушные пряди. Позже никто из них никак не мог вспомнить, о чём же они разговаривали в тот день. Она плохо говорила по-самурейски, он ещё хуже по-гантейски (зачем купцу запоминать лишние чужие слова, когда он так хорошо знает счёт). Но он понял, что перед ним не девочка-подросток, за кого он принял её в момент первой встречи. А она поняла, что этот молодой мужчина никого и ничего сейчас вокруг не видит, кроме неё. В начале лета они поженились. Пять лет для Яровита прошли куда быстрей, чем вся его предыдущая жизнь. Мать неожиданно для всех, а главное для себя самой, полюбила невестку всей душой. Она даже не торопила её с ребёнком. Видимо, догадывалась, что подсознательно Огда боится (её мать умерла при родах, рожая её, Огду). И только когда у старшей сестры, с которой они были очень близки, благополучно родился третий малыш, Огда решилась. Она умерла в страшных муках, изойдя кровью, и малыш умер в ней, так и не увидев белого света, так и не сделав глотка воздуха. Как сказала позже опытная повитуха, одна из лучших в своём деле: «Через этакую узину котёнка не родишь, не токмо ребёнка». Изящная фигурка была создана для любования ею, для обожания и почитания, а не для вынашивания плода и родов. В неполных тридцать лет Яровит стал вдовцом.

Вот уже без малого восемь лет живёт он один. Про новую жену и слышать не хочет. А Стыпень, как лучший друг и самое доверенное лицо, вечно пытается наладить его личную жизнь. Вернее, уже не пытается. Последний раз это случилось в прошлом году, перед походом в Сахамару, перед потерей глаза, перед тем, как Яровит выиграл в кости своё главное сокровище – Сверчка.

***

За три дня до отправки каравана Стыпень привёл в дом Яровита новую служанку. Молодая женщина была смуглой, стройной, с двумя длинными чёрными косами. Яровит посмотрел на гантейку долгим тяжёлым взглядом, отозвал в сторонку довольного Стыпеня и что-то тихо ему сказал. Лицо у Стыпеня сначала покраснело, потом посерело, потом вообще пошло разноцветными буро-малиновыми пятнами. Поминая навьи силы, всю нечисть наперечёт, шелудивых псов и почему-то облезлых ворон, Стыпень увёл девушку со двора друга в неизвестном направлении. В поход он с Яровитом в тот раз не пошёл, а ударился во все тяжкие, запил, загулял и даже чуть было не женился на той самой вдовушке-соседке, к которой хаживал уже не первый год. Яровит тем временем благополучно добрался до Сахамары, доставил в этот вечный город груз железа, пеньки, воска и шкур на такую крупную сумму, которой в его деле ещё не было. Ну, и само собой разумеется, он привёз сахамарскому заказчику целебень-траву. На двадцати трёх верблюдах были обычные северные товары, которые стоили в разы дешевле, чем тюки, навьюченные на последнего, двадцать четвёртого верблюда. На Старом рынке купец сдал весь товар тому самому сахамарцу, с которым вёл постоянные дела в Красповом Низе. Так случилось, что в этот год сахамарец остался дома из-за долгожданного выбора своей уважаемой персоны в Нижний Диван Триумвирата*. Он был уже в преклонном возрасте, и почётное звание дивани должно было скрасить закат его жизни. Коммерция всегда важна для любого купца, но восточный человек пожертвует всем, в том числе и торговлей, если речь идёт о политическом влиянии. Совершив сделку и получив полновесные квадратные сахамарские золотые драхмы, Яровит поспешил на постоялый двор. Он знал о традиционном радушии и гостеприимстве сахамарцев и боялся, что хозяин начнёт уговаривать его остаться, но у того в доме и во дворе собралось несметное количество родственников, друзей, соседей, коллег и просто уважаемых людей. Вся эта толпа так спешила попасть к новоявленному дивани со своими поздравлениями, заверениями в безмерном уважении и безграничной любви, что хмурому северянину просто не нашлось среди них места. Ему была непонятна и неприятна вся эта возня, но он искренне сочувствовал хозяину дома.

До вечера было далеко, и Яровит, наскоро перекусив в харчевне при постоялом дворе, смыв с себя дорожную пыль и одевшись в чистое, отправился на Старую Торговую площадь. По рассказам купцов из Лимпы и Краспова Низа, бывавших в Триумвирате, Старая Торговая была самым крупным местом торговли на всём белом свете (не считая Краспова, который ежегодно на целый месяц становился просто городом-базаром). Купец прошёлся по местным лавкам, и вправду весьма многочисленным, не нашёл для себя ничего нового и собрался возвращаться на постоялый двор, как вдруг его внимание привлекла витрина одной большой лавки. В лучах щедрого южного солнца, переливаясь всеми цветами радуги, на всеобщее обозрение были выложены тюки йюлиимского шёлка. Чтобы понять стоимость этой ткани, достаточно знать, что у самой княгини Самурова княжества было всего лишь три платья и полдюжины шалей, смастерённых из шёлка Йюлиима. Больше нигде в мире ткачи не делали ткань подобного рода, потому что только на самом южном острове Симского царства – Йюлииме - росли деревья серебристого тутовника, чьими плодами питались малютки-шелкопряды, вырабатывая свои драгоценные нити. Эти деревья никто не охранял, их не запрещали вывозить в другие провинции и даже за границу. Пожалуйста, на здоровье! Только нигде больше серебристый тутовник не рос. Рос в окрестностях Йюлима и всё тут. Симские правители на протяжении многих веков выделяли своим придворным учёным солидные суммы на объяснение данного феномена, но все научные изыскания заканчивались полным фиаско. Абсолютно та же почва, та же вода, тот же климат и даже те же орудия труда, всё один в один, а шелковица не растёт. Точнее, она растёт, она просто не цветёт, и, следовательно, не плодоносит. По всему получалось, что модники и модницы всех стран ценили этот шёлк не только за его красоту, но и за редкость. Яровит остановился полюбоваться игрой света на редкой ткани и подивился, что такое несметное сокровище, как пять тюков, вот так запросто выложено в витрине. Хотя почему запросто? Вот и хозяин в дверном проёме на низкой скамеечке, обитой алым сафьяном с золотой бахромой. Вытянул ноги в сафьяновых же красных туфлях с золотыми пряжками и с явным наслаждением потягивает что-то из крупной расписной чаши без ручки. Заметив, что северянин остановился перед его витриной, он поднялся со скамеечки, поставил чашу на приступку возле двери и, расправляя складки своего безразмерного белого одеяния, поклонился чужестранцу. Яровит в ответ на поклон буркнул традиционное для всего востока: «Саалим» и повернулся, чтобы уйти. Но сахамарец перегородил ему дорогу, развёл руки в стороны и отчаянно закивал головой на витрину. Купец больше по привычке, чем по делу спросил: «Сколько?». Сахамарец назвал цифру. Она была умеренной. Яровит сказал своё жёсткое «ёк» и попытался обойти сахамарца. Тот залопотал что-то на своём наречии и вдруг произнёс отчётливо по-самурейски: «Один нет, всё да». Яровит, подумав, что не понял сахамарца, спросил его: «Цена за весь товар, не за один тюк?» Тот в ответ так энергично замотал головой, что казалось, ещё чуть-чуть, и она отвалится. Вот тут Яровит растерялся. Получалось, что ему предлагали товар по цене впятеро ниже обычной. Да ещё какой товар! Такой ходовой, что ходовее не бывает. А на постоялом дворе под надёжной охраной лежала именно эта сумма с небольшим хвостиком. Хвостик-то его и подвёл. Если бы денег оказалось впритык, он бы не колебался. А так по его лихорадочным подсчётам выходило, что хватит и на шёлк, и на обратный путь. И Яровит, каменный купец, матёрый волчище, ударил по рукам с этим пройдой. При двух свидетелях столковались, что наутро Яровит привезёт деньги и заберёт шёлк. Словно после баклаги тёмной мальгозеи шёл он к постоялому двору и никак не мог сообразить, в чём подвох. Хозяин двора, старый самуреец, один из немногих северян, кто обосновался в этих жарких краях, сразу смекнул, что купец чем-то здорово ошарашен. Не в его правилах было лезть в дела постояльцев, но тут был исключительный случай. Внешне Яровит напомнил старику его единственного сына, много лет назад заколотого в пьяной кабацкой драке в одном из гантейских портов, куда зашёл корабль с бравыми северянами-мореходами. Это был первый поход сына. Жена так и не пришла в себя после известия о его смерти - умерла, просто перестав пить и есть. Сам он, продав доходную харчевню и скарб, перебрался в Сахамару, открыл постоялый двор и сейчас чувствовал, что доживает последние месяцы. Старик усадил Яровита за самый дальний столик, принёс чайник с крепким сахамарским тасминовым* чаем, бодрящим и тонизирующим, две большие чашки без ручек, больше напоминающие глубокие тарелки, и заставил Яровита рассказать, что с ним произошло за то недолгое время, пока он отсутствовал. Выслушав купца, хозяин молча встал со скамьи и ушёл в чулан. Вышел он оттуда со свитком. Развернул и всё так же молчком подал Дариле. В свитке на четырёх языках: сахамарском, симском, гантейском и самурейском было начертано, что к перечню товаров, запрещённых к вывозу из Триумвирата, добавляются ещё пять. Пятым пунктом значился йюлиимский шёлк. Указ вступал в силу завтра. То есть сразу после полночных битов. Через два с половиной часа.

Сахамарец безропотно отдал товар улыбающемуся северянину-великану. Законы торговли одинаковы во всём мире: товар-деньги-товар. Он продал свой товар, получил за него деньги. Он очень рассчитывал на то, что этот желтоволосый, светлоглазый увалень прибежит к нему с этими тюками в надежде вернуть хотя бы треть уплаченной суммы. Подразумевалось, что у северянина хватит ума не пытаться тайком вывести шёлк из города. Контрабандистов карали быстро и жёстко. Человеку отрубали руки и ноги, а оставшийся обрубок, иногда ещё живой, выкидывали в крепостной ров на съедение обитавшим там крокодилам. Публика при этом одновременно получала изрядную порцию эстетического удовольствия и наглядную агитацию того, как не стоит шутить с местным законом. Яровит – мужик не слабый нервами, имел мало уважения к чужим законам и легко подался бы на контрабандный промысел, но ребята из его охраны становились соучастниками, а значит в случае неудачи пойдут они всей ватагой на корм крокодилам. Яровит не мог так рисковать. А посему точно с полночными битами ворота Сахамары за купцом и дюжиной его молодцов закрылись навсегда. Благо, что шли налегке, и кроме драгоценных тюков шёлка и запасов еды и питья их верблюды не несли на себе ничего. Лишних животных купец оставил хозяину постоялого двора, который так его выручил. Тот сначала отнекивался и не хотел брать у Яровита верблюдов, потом пытался всучить ему деньги, но купец твёрдо дал понять, что взамен не возьмёт ничего, кроме припасов и питьевой воды. Тяжело вздохнув, старик пошёл подчищать свои кладовые и прикидывать в уме, какой барыш достанется ему от продажи десяти крепких, здоровых дромадеров. Внешне этот седой мудрец мог сокрушаться и браниться из-за упрямства северянина, но в глубине души понимал, что услуга, которую он оказал соотечественнику, куда дороже каких-то верблюдов. И сам Ярвит прекрасно знал это, поэтому со спокойной совестью проверил свой небольшой, очень быстро собравшийся караван, приказал всем своим одеть кольчуги под шерстяные плащи и вскоре уже покидал гостеприимный дом.

За час до рассвета на них напали. Вернее, попытались напасть. Дюжины три, не меньше, как прикинули северяне по горящим факелам противника. Нападавшие были с собаками, в противном случае в кромешной тьме ночной пустыни они вряд ли догнали бы отряд. Белый дромадер Яровита даже в полной темноте безлунной пустынной ночи безошибочно вёл остальных верблюдов за собой, потому что для распознания пути, по которому он ходил не один год, зрение ему было не нужно. Дабы не потеряться в ночи, охрана купца и он сам предусмотрительно привязали своих верблюдов по цепочке и время от времени тихонько перекликались, чтобы чувствовать рядом товарищей. Караван, разумеется, передвигался весьма неспешно, несколько раз пришлось останавливаться из-за того, что какой-нибудь верблюд рвался вперёд, путал верёвки и тормозил всю процессию. Наверное, целесообразней было бы вообще разбить бивак и заночевать, дав отдохнуть и животным, и людям, но интуиция подсказывала купцу, нет, нет и нет, она просто надрывалась от крика: «Топай вперёд! Подальше от Вечного города! Уноси из этих мест ноги и то место, из которого они растут и которым ты думал, заключая самую идиотскую сделку в своей никчёмной жизни!»

До рассвета было меньше часа, небо уже заметно посветлело, когда первая сахамарская борзая, длинная, тощая, на высоких стройных ногах догнала последнего верблюда и с разбегу вцепилась ему в ляжку. Верблюд дико завыл и рванул вперёд. Испуганный охранник, который буквально чудом удерживался на взбесившемся от боли животном, в последний момент сообразил обрезать верёвку, связывавшую его верблюда с впереди идущим. Верблюд орал, нёсся вперёд, парень изо всех сил пытался сохранить равновесие, а борзая, сука такая (хотя это мог быть и кобель), как ни в чём ни бывало продолжала висеть на верблюжьей ноге. Когда несчастный поравнялся с дромадером Яровита, тот метким ударом тяжёлого кнута сбил наглую псину на песок. Она завалилась на бок, но моментально вскочила на ноги и рванулась вперёд. Купец был готов к этому, его засапожный нож мелькнул в воздухе, и по самую рукоять вошёл в шею собаки. Та в запале погони сделала ещё несколько длинных рывков и молча рухнула под ноги белого дромадера. С того момента, как борзая вцепилась в верблюда до момента её гибели, прошло несколько секунд, но всем очевидцам этой драмы показалось, что минула вечность. Яровит очнулся первым, он встряхнулся, вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Этот свист был условным знаком для его ватаги. Все как один перерезали верёвки, связывающие животных, и каждый сыпанул своему верблюду на нос по горсти серого порошка. Верблюды, не сбиваясь с шага, начали дружно чихать и фыркать. Когда отец Яровита с семи лет начал учить сына премудростям семейного ремесла, то в первую очередь объяснил мальчишке, что за товар он продаёт и покупает. Про покупки слушать было неинтересно, а вот о продаваемом отцом товаре Тиворька* (так его всегда звал отец, рано ушедший из жизни) слушал, боясь лишний раз сделать вдох поглубже. О целебень-траве к двенадцати годам Яровит знал столько, что самому впору было становиться ведуном. Но он, разумеется, стал купцом, как его отец, его дед, прадед, прапрадед. Та трава, которой только что щедро надышались и нализались верблюды, была не самой ценной, но достаточно дорогой. Она делала любое живое существо сильнее, быстрее, выносливей, а главное, послушней. Действия её хватало на полчаса-час, после чего наступало полное изнеможение, а иногда и смерть. Придерживая своего дромадера, Яровит пропустил товарищей вперёд, а сам, замкнув колонну, зачем-то обернулся напоследок. Стрела сахамарского наёмника была на излёте, и поэтому не пробила череп купца, а лишь оставила его без глаза. Права была его матушка, рассказывая на ночь ему, маленькому неслуху, истории про давние времена. Про героев и злодеев, про умников и совершеннейших глупцов. Над одним таким остолопом, который вытащил из Навьего царства свою возлюбленную, сыграв там на лютне и поразив своим пением саму владычицу Навь, маленький Тиворя ухохатывался до колик в животе. Оказывается, зря потешался. Не один только Орфет оказался глупцом, оглянувшемся в неподходящий момент.

Сверчок-лозоходец

На корабле триумвиратских контрабандистов, идущем мимо Каш-Кепты и везущем груз живого товара – невольников с крупных островов Маа-Дуф и Цефта, а также с ряда островов помельче, у которых и названия-то отродясь не бывало, – Яровит выиграл у капитана Сверчка. Поставил на кон тюк шёлка, стоивший столько, что смело можно было выбирать половину «товара», томящегося в трюме, причём лучшую половину. А играл потому, что в первую же ночь на корабле ему пригрезилась Огда. Ни разу с момента смерти не снилась, а тут пришла, посмотрела строго и что-то сказала. Слов он не расслышал, но чётко разглядел лицо мальчишки, которого она держала за руку. Сперва даже подумал, что нерождённого сына с собой привела. Но парнишка по годам был постарше лет на пять. Очнувшись в душной каюте, мокрый как шебуршунка, купец лежал в кромешной темноте и силился вспомнить слова любимой. Силился, но не мог. Уснуть так и не удалось. Вышел на палубу, подставил разгоряченное лицо солёным брызгам и заплакал. Беззвучно, горько, очистительно. Возвращаясь в каюту, наткнулся на юнгу, который выплёскивал за борт помои с камбуза. Мальчишка слишком сильно перегнулся за борт, чтобы опростать тяжёлую лохань, а очередная волна будто того и ждала, ударив исподволь. Если бы Яровит не успел схватить мальца за полы ветхой рубашонки, то тот кувырнулся бы в бездонную морскую бездну вслед за лоханью, выпавшей из слабых мальчишеских рук. Испуганный юнга, сжавшись в комок и ожидая побоев за утопленную посудину, кинул на купца из-под грязных, спутанных, едва ли когда-нибудь стриженых волос затравленный взгляд. Купец, собравшись оттолкнуть подальше от борта маленького раззяву, мельком взглянул на его лицо и обомлел. Его, этого мальчишку он видел в недавних грёзах рядом с Огдой.

Оставить у контрабандистов Сверчка купец не мог. Продавать парня капитан отказался начисто, объясняя это тем, что в сезонное время каждая пара рук, даже таких корявых, как у этого безмозглого шудуна*, на вес золота. И тогда Яровит, сам себе дивясь, предложил капитану сыграть в кости. Ему по жизни не везло в азартные игры. Было время, когда он мог проиграть в кости или в столбик* всё, что зарабатывал за торговый сезон. Но, ни разу не выиграв по-крупному, купец сумел вовремя остановиться и дал клятву покойной жене, Самуру, а, главное, самому себе, что никогда больше… Жена простит его за эту игру, – уверенность его была твёрдой, перед Самуром повинится – пожертвует Верховному храму Лимпы тюк злосчастного шёлка, а с самим собой у Яровита разговор вообще короткий: надо так надо.

Договорились бросать по три раза подряд, ибо удача – дама с выкрутасами, а три броска – хорошая гарантия от дурацких случайностей. Первым бросал кости капитан: один раз – девятка, второй раз – одиннадцать, третий, слабовато, – семь. Дарила все три раза выкинул одинаково – по десять, и все три раза камни падали с разными метками: первый раз – четыре и шесть, второй раз – пять и пять, третий – четвёрка и двойка, – и когда капитан приготовился орать от радости за выигрыш, корабль слегка качнуло, бочка, на которой бросали кости, чуть шелохнулась, и кубик с двойкой, подпрыгнув, явил изумлённой публике четыре красные точки на чёрной потёртой поверхности. Мнения болельщиков разделились. Те, кто почестней, постановили последний бросок засчитать за десятку, а те, которых было большинство (и большинство это составляли члены команды, свободные от вахты), наплевали на знак судьбы и тут же получили свидетельство того, что с судьбой шутки плохи. В мгновение ока корабль окутала непроглядная мгла с огромным огненно-алым ртом в центре, прогремевшем одно единственное слово: ДЕСЯТЬ. Страшная пасть повисела ещё чуть-чуть и растворилась, оставив на прощание после себя горящую бездымным пламенем сахамарскую загогулину, обозначающую число ДЕСЯТЬ.

Глава 8

Глава 8.

Красота… эта странная сила…

После обещания, данного Силычу, Егор не пил. То есть он пил, но исключительно безалкогольные напитки. Шут решил, что его друг, так скоропалительно выздоровевший после падения с лошади, опять заболел. Причём виновные в обострении тяжёлого недуга нашлись быстро. Во-первых, Силыч (потому что плохо досматривал за княжичем, а точнее, хорошо, прямо-таки чересчур); во-вторых, Ягуся (неизвестно из каких-таких ингредиентов она намешала свою микстуру от свиного рыла); в-третьих, этот маленький нахальный художник (он был единственным трезвым свидетелем их последней попойки); в-четвёртых, Менестрель (за компанию); и, наконец, по пятому пункту виноват был он сам, Шут, лучший друг называется (а это уж и вовсе для ровного счёта). Когда Егор выслушал мудрые сентенции приятеля в очередной – двести девяносто третий раз, он спросил:

- И что ты предлагаешь?

- Выпить, - предложение прозвучало в двести девяносто четвёртый раз.

- Нет, - прозвучал отказ, кто угадает который по счёту?

- Тогда к золотошвейкам.

- Матушка опечалится, - поколебавшись с пару секунд, ответил княжич.

- И с каких пор тебя это колышет? – вяло удивился Шут. Ответа он не получил да не особо и рассчитывал. И вдруг, собираясь уходить, уже от двери в сердцах бросил совершенно серьёзно:

- Рвануть бы сейчас куда глаза глядят от твоей постной физиономии.

И услышал в ответ:

- А куда они, интересно, глядят, твои наглые блудливые глаза? Вот скажи мне честно, чего ты хочешь в этой жизни? Жратвы, бухла, баб посмазливей да посговорчивей…

Договорить Егор не успел, пришлось замолкнуть и начать увёртываться от тяжёлых предметов, летящих в голову: приседки, потом ещё одной, сапога, потом второго, светильника (хорошо, что потухшего), ещё одного светильника (плохо, что горевшего). А потом произошло то, чего Егор и вовсе не мог ожидать. Шут, устав заниматься вещеметанием, сел на пороге и заплакал. Егор растерялся и, не придумав ничего лучшего, брякнул:

- Не горюй, братуха, айда выпьем!

Тихий безысходный плач Шута перешёл в бурные продолжительные рыдания. Когда страсти поутихли, слёзы и сопли повысыхали, Шут признался Егору, что у него есть цель в жизни. Он, Шут, человек без роду, без племени, подкидыш и шалопут, мечтает найти своих родителей. На резонный вопрос княжича о том, что ему мешало заняться поисками все эти годы, Шут мудро изрёк:

- Потерял иголку в стоге сена - не ищи её в колодце, - и в ответ на недоумённый взгляд Егора добавил, - забыл что ли, придурок, я не здешний.

Сборы в дорогу заняли два часа. В официальной версии для князя с княгиней причина отправления в Краспов Низ – родной город Шута – звучала так: «В городе, где есть всё, может найтись и подходящая невеста для княжича». Князь от такой постановки вопроса слегка охренел и не нашёл аргументов против, потому как совсем недавно высказывал ту же идею, княгиня же разозлилась и разоралась. Её мелодичный, нежный голосок резко испарился, на смену ему пришёл боевой сигнал Иерехонской трубы вперемежку с рёвом раненого бегемота:

- На торжище за невестой собрался! мало ему честных девушек вокруг! приторгует себе размандрыгу какую-нибудь! а то и не одну! какие ему любы, за медяк две дюжины сторговать можно!

Справедливости ради надо заметить, что у её сына – настоящего сына – со вкусом всё было в полном порядке, и золотошвеек из княгинюшкиной мастерской княжич всегда выбирал самых видных. Сейчас же каждая из них смело могла обижаться на княгиню, потому что все как одна были очень даже видные: высокие, грудастые, румяные. И очень печальные. Некоторые даже кончиками кос слёзы тайком утирали. Ну как же! Их милый мальчик, весельчак и проказник, всеобщий любимец и баловень, за невестой отправляется. Да не куда-нибудь, а в сам Краспов Низ, в проклятое место, где и впрямь на любого купца найдётся свой товар и наоборот.

Успокоить княгиню удалось на удивление быстро. Идея принадлежала Маас. Кошка подошла к разгневанной госпоже, потёрлась о её ноги, помурлыкала и внушила ей гениальную мысль.

- Сыночек, кровиночка моя, люлечка ненаглядный, обещай кое-что своей матушке, - когда княгиня произнесла эти слова своим обычным медоточивым голоском, Егору стало худо. Его замутило, на глаза опустилась мерцающая туманная дымка, и он чуть не лишился сознания. Именно так всегда сюсюкала с ним покойная тётка перед тем, как задать грандиозную взбучку за какую-нибудь особенно пакостную проделку. Однако в обморок падать не пришлось, потому что мать тут же поспешно добавила: «Обещай, что выберешь себе невесту, какую захочешь, но женишься на ней только после родительского благословения». Выдохнув с облегчением, княжич энергично замотал головой в знак согласия. Компромисс был достигнут. Никакая невеста Егору на фиг не сдалась. И все остались при своих. Все, кроме Менестреля. Ему княгиня категорически запретила покидать Лимпу. Своё решение она объяснила так:

- Шут в свите князя, ты в моей. Князь волен решать судьбу своего слуги, я вольна решать твою судьбу. Вот моё решение: вас троих из дворца выпускать нельзя. Вы дальше Праста не уедете. Хотя и до туда вряд ли доберётесь. Кроме прочего, я заскучать могу. Ты меня развлекать будешь.

Обиженный Менестрель буркнул:

- Буду развлекать, как же. Все самые грустные баллады петь начну. Про несчастную любовь, про обманутые надежды. Обхохочетесь.

Княгиня дипломатично сделала вид, что не расслышала угроз наглеца.

Две персоны в одеждах с гербами выезжали через Западные ворота с полдневными битами. Сопровождал их прилично вооруженный конный отряд в два десятка – малая толика княжеской дружины. Начальником отряда был первый сын головы Дознавательной палаты. Всего сыновей у Верховного Дознавателя было девять. Все от разных жён. Младший народился совсем недавно. И опять это случилось. К сорока годам у человека за плечами было девять свадеб. И девять похорон. Когда его первая жена умерла при родах, он долго не мог прийти в себя. Он её очень любил. Они тогда были молоды и наивны. Отпрыски знатных состоятельных родов искренне верили, что весь мир лежит у их ног. И, само собой, просчитались. Весь их мир лежал у ног одного единственного обитателя Самуреи – её Бога.

Много лет назад одна замужняя женщина, отчаявшись в бесплодных попытках забеременеть, пообещала Самуру принести в жертву всех детей одного пола, если он даст ей разнополых младенцев. Бог расщедрился. Женщина родила двойню. Первым родился мальчик – смуглокожий крепыш, уменьшенная отцовская копия. Сестричка была гораздо мельче брата, беленькая, с золотистым венчиком мягоньких волосёнок. Мальчишка уже с полчаса как орал на весь дом, басисто заявляя свои права на этот мир, а девочка, выбравшись на свет божий из материнского чрева, не издала ни звука. Мать и повитухи разом решили: «Всё, ребёнок – не жилец». Но через какое-то время малышка начала чихать, потом по-котёночьи пискнула и захныкала». Её братец, напившись жирного кормилицыного молока, давно уже спал, завёрнутый в чистое полотно и уложенный в люльку, а в сестричке жизнь только-только пробивалась наружу. Каково было матери, мысленно попрощавшейся с маленькой частью себя, увидеть, как велика воля к жизни в этом крошечном обреченном существе?

По самурейским законам жертву приносить должен тот, кто жертвует. У той женщины рука не поднялась на дитя. Долго она пробыла в храме в день жертвоприношения, - от рассвета до заката, - но рука, до онемения сжимающая жертвенный обсидиановый нож, так и не смогла нанести единственный верный удар. Девочка несколько раз плакала: хотела есть или раздражали мокрые пелёнки. Жрицы молча забирали её с жертвенного алтаря и уносили во внутренний храмовый дворик. Там сидела убитая горем кормилица, прикладывала младенца к груди, меняла испачканные пелёнки на чистые и ничего не понимала в этой абсурдной ситуации. Когда последний солнечный луч прощально мазанул по белым стенам храма и отрешенному лицу мраморного Самура, чья статуя горделиво возвышалась перед центральным входом, стало ясно, что на белом свете одной клятвопреступницей стало больше, а в храме Верховной жрицы появилась новая послушница.

До конца своих дней несчастная женщина пыталась вымолить прощение. Ежегодно в День Летнего Солнцестояния – главный праздник самурейцев – она приносила в жертву по девять белых голубок, девять белых овечек и девять белорыбиц, но прощения не было. У её смертного одра было совсем мало народу: младшая сестра, как и сама она давно уже вдовая, кормилица её детей, крепкая ещё женщина, хоть и совершенно оглохшая после чумы, эпидемия которой пять лет назад выкосила уйму людей по всем сторонам света (в народе долго потом шептались, что даже среди пепельников были заболевшие) да дочка, этой весной посвящённая в жрицы. Мать очень хотела видеть перед смертью сына, однако тот сейчас месил грязь на гантейских трактах в составе посольства, направленного старым князем за будущей женой для княжича. М-да, непростое тогда выдалось путешествие. Но речь сейчас о другом.

Женщина слабым движением руки поманила к себе дочь, а когда та подошла к изголовью умирающей, приобняла её за шею и пригнула голову девушки к самым губам:

- Доченька, я знаю, что ты меня осуждаешь, - дочь оскорблённо дёрнула бровями и попыталась отодвинуться от материнского лица. Но в ослабевших мышцах женщины вдруг откуда-то взялась сила. Она продолжала крепко прижимать к себе неубитое ею когда-то дитя. Что сказала ей мать на прощание, девушка никогда никому не рассказывала, но помнила материнский наказ крепко и пуще всех драгоценностей берегла скромные чётки, которые мать, вытащив из-под подушки, вложила ей в руки с последними словами родительского благословения.

***

Выбравшись из пещеры на вольный воздух, жрицы отдыхали. Лазоря сидела на большом плоском валуне, ещё хранящем в себе недолговечный дар щедрого июньского солнца, и задумчиво перебирала чётки. Когда-то очень давно умирающая мать дала их ей. Чётки были небольшие, но тяжёлые, лазуритовые. Двадцать семь – трижды девять – тёмно-синих камушков на прочнейшей и очень тонкой, едва заметной глазу, шёлковой йюлиимской нити. Лазоря помнила удивление и восхищение всех храмовых жриц и послушниц, когда одним ранним утром они обнаружили на жертвенном алтаре своего храма целый тюк волшебной ткани. Сама Верховная, которую так трудно было чем-либо удивить, обомлела при виде такого великолепия. Сейчас ей почему-то с изрядной долей смущения припомнилось, как развернув весь тюк, гордые жрицы, будто пустоголовые светские жеманницы, по очереди заворачивались, драпировались и просто накидывали на себя волны радужно сверкающего шёлка. Она задумалась: «Кто же всё-таки в тот раз так расщедрился?»

- Яровит!? Самур Вседержитель, я уж думала, что не свидимся.

В неровном обманчивом свете заходящего солнца Лазоря в уме пересчитала мужчин, вышедших из той самой пещеры, откуда они сами недавно выбрались. Их было меньше, чем четыре дня назад у оврага.

- Госпожа! Хвала Самуру, живая! Твои все целы? – лицо купца было подозрительно приветливым. Много лиц с самыми разными эмоциями повидала на своём веку Лазоря, но от этой улыбки ей стало не по себе. Шебуршунке понятно, из-за кого их обоз подвёргся нападению. Не этот же одноглазый медведь со своей вонючей травой понадобился пепельникам. Она, Верховная, никогда в жизни не покидавшая родной город и вдруг решившая самолично отправиться на торг, помешала вражеским планам. Что же такое было там, в Прасте, чего не должна была видеть Лазоря? Или кто такой там был?.. Но сейчас ей приходилось решать более насущный вопрос: «Как утихомирить Яровита?» А он и впрямь был в бешенстве. И в бешенстве он вдруг стал очень красив. На продублённом всеми ветрами, с несколькими мелкими и одним крупным шрамом, лице уцелевший глаз сейчас полыхал синим костром. Красиво очерченные губы кривила злая и одновременно горькая усмешка. Сутуловатая обычно спина вдруг вытянулась струной, и мужчина стал выглядеть выше на добрую пядь. «Да ведь он моложе меня», - удивлённо подумала Лазоря. И прибавила про себя: «А уж пригож-то как…» И будто в глубине его гневного взгляда отразился её замурзанный, донельзя измотанный облик. Ей стало невыносимо стыдно за своё порванное платье, за растрёпанные волосы, за грязные, обломанные ногти. Долю секунды выражение стыда жило на её красивом лице и моментально испарилось, стоило жрице вспомнить, кто она такая и что она такое, но и этого мгновения хватило Яровиту, чтобы сообразить: «Она же просто баба!» А сообразив, он устыдился: с бабой воевать – последнее дело. Так и стояли друг супротив друга два сильных слабых человека. Сила их была в твёрдости духа, а слабость в человечности. Первым молчание нарушил купец:

- Другие девы причёсаны, с лентами вона…

- Мне поганые пепельниковы гребни и ленты без надобности. Я и так хороша! – она гордо запрокинула голову назад и упёрла руки в бока. Из-за её порывистого движения верхняя пуговица на вороте безвозвратно погубленного платья с треском отлетела, явив миру широкую белую полосу лилейной кожи, никогда не знавшей солнца. Заманчивая ложбинка между высокими налитыми грудями тут же приковала к себе взгляд растерянного купца. Перед ним сейчас стояла, выставив напоказ свои прелести, вторая женщина государства (первой номинально была княгиня), по сути являющаяся первым лицом страны, потому что только она имела дозволение задавать вопросы Богу и получать на них ответы. Из-за злости на себя и досады на купца, Лазоря не сразу заметила пропажу пуговицы, и лишь проследив за остекленевшим взглядом Яровита, она поняла, что перед ней и вправду всего лишь мужчина. Пусть не такой как большинство из них, но всё-таки мужик.

- Ага, по твоему лицу вижу, что права. Ты со своими взглядами наперёд поосторожничал бы. Жёнушка заметит – до беды недалеко.

- Нет у меня жены. Вдовый я, - отрезал Яровит, отведя взгляд с сторону. Но смутить Верховную было не так-то просто.

- Давно она умерла, суженная твоя?

- Семь зим минуло.

- Почему не женился? Не стар ведь ещё. Тебе сколько?

Яровит назвал свой возраст. Он и вправду был моложе её, Лазори. Вдруг шальная мысль пришла ей в голову:

- Скажи, купец, сколь мне годов по твоему разумению.

- Вёсен тридцать, от силы тридцать две, - совершенно искренне ответил тот.

- То, что я весной рождённая, ты верно заметил*, да и нетрудно угадать, а вот лет ты мне здорово поубавил. Я на пять годов тебя старше.

И вот тут ему сказать бы женщине какой-нибудь комплимент, а он возьми и ляпни:

- Ишь, видать, люди брешут, что баба без мужней ласки быстро вянет.

Вот так воздушные замки и рушатся. Так и гаснет, как от ушата колодезной воды, от одной единственной неосторожно брошенной фразы малая искорка любви и понимания. Ничего не ответила Лазоря на бестактность Яровита, да он и сам всё без слов понял. Крякнул досадливо, поскрёб в затылке, снял с себя изрядно потрёпанный в дороге, но добротный ещё кафтанишко и молча накинул женщине на плечи. Она так же молча приняла этот неуклюжий знак внимания и развернулась, чтобы идти к своим «причёсанным с ленточками», но купец, внезапно вспомнив о чём-то важном, придержал её за плечо:

- Дозволь кисет с запазухи вынуть.

- Вынимай.

Неловко притиснув Лазорю к себе, Яровит полез во внутренний, потайной карман своего кафтана. Наблюдателям со стороны могло показаться, что он пытается обнять женщину. Но наблюдателей поблизости не было. Враз наступившая темнота, как это и бывает в лесу, быстро скрыла их от любопытных глаз. Тем более, что внимание всей компании сейчас было приковано к весело пылавшему костру, вокруг которого все дружно укладывали еловый лапник, благо что у мужчин засапожные ножи были на месте – пепельники не удосужились их отобрать. Вынимая из кармана кисет и трубку, купец выронил на землю кусок вышитой белой ткани. Выронил да не заметил, а Лазоря нагнулась да подняла:

- Жены, значит, нету, но зазноба имеется, ишь, какой красотой в дорогу снабдила.

Жрица поудобней уселась на своём камне и принялась вертеть в пальцах платочек.

Купец, вынужденный присесть рядом с ней на корточки, молча потянулся за платком, но Лазоря завела руки за спину, а он, разозлившись на неугомонную шутницу, обхватил её своими лапищами и, пытаясь вырвать платок из цепких пальцев, пробурчал:

- Отдай.

Она замерла в его объятиях. Запрокинула голову, пытаясь поймать его взгляд, и прошептала:

- Неужто так любишь ту, что зайцев тебе навышивала.

- Да как же ты в темноте-то?.. - подивился купец.

- Вижу я зайцев на платке, и бабёшку ту вижу, что платок этот мастерила. Вдовая она, уже шестой год. Э-э, погоди-ка, ты ж у неё не один, к ней ещё кто-то захаживает. Прости, купец, но эта зайчиха тебе рога наставляет.

Яровит вместо того чтобы расстроиться, развеселился:

- Эх, Верховная, - он аж давился от смеха, - зайчиха та не моя зазноба. Эта вдовушка другого привечала.

Смех его оборвался так же внезапно, как начался. Он опять посмурнел:

- Друга моего платок, его там у оврага… - не договорил он своих скорбных слов.

- Вот оно что, - в интонации Лазори могло почудиться разочарование, но это, скорее от того, что Яровит разомкнул свои объятия. – Не печалься, купец. В чужой любви я могу ошибиться, но вот в смерти никогда. Жив твой друг.

Сказала и пожалела. Он вдруг с такой силы сжал её плечи, что она невольно охнула.

- Прости меня, госпожа, Самура ради, не гневайся. Не сдержался я, дуралей. Если твоя правда, и Стыпень жив, то как же это… Получается, что он струсил, товарищей на поле боя бросил.

- Для тебя что важней: что он жив остался или что он трусом мог оказаться? – поинтересовалась Лазоря.

- Что трусом мог… - еле слышно прошептал Яровит и добавил почти беззвучно, - он мне как брат.

- Ладно, - картинно потирая плечи, вздохнула Лазоря, - авось синяки до ближайшей бани сойдут, погоди малость, сейчас посмотрю, что там с твоим Стыпой.

- Стыпнем, - поправил Дарила. Но жрица его уже не слышала. Мысли и чувства её были далеко. Вернулась она нескоро и не стала томить купца:

- Не трус твой друг и не предатель. Он случайно нагнулся, когда эти гады по твоим людям ударили. А как с лошади упал и в кусты уполз, не смог даже на ноги встать, как следует. Его в этих кустах так скрючило, что и врагу не пожелаешь.

- Ясно. У Стыпеня хвороба одна сызмальства имеется. Сколько он по ведунам да знахаркам ходил, всё без толку. Значит, жив-здоров он сейчас?

- На счёт «жив» наверняка сказать могу, а на счёт «здоров» не уверена. Вроде как с головой у него чего-то не того. Лягушки что ли ему всё мерещатся.

- Лягушки, говоришь. Да леший с ними. Живёхонек и ладно.

Донельзя обрадованный Яровит в третий раз за вечер сдуру позволил себе очередную вольность: опять сграбастал Лазорю в свои искренние недюжинной силы объятия и … поцеловал её. В губы поцеловал, крепко. А когда спохватился, бухнулся перед жрицей на колени и принялся ей подол платья лобызать – прощение вымаливать. Но Лазоря и не думала его прощать. Опустилась рядом с ним на землю, взяла его повинную голову, притянула к своей груди и жарко прошептала:

- Эх ты, Тиворя, вот сюда меня целуй, куда ты смотрел так жадно…

***

Наутро все делали вид, что никто ничего не знает. Лазоря знать не знала Яровита. Купец понятия не имел, с чего это люди вдруг взяли, что жрицы обязательно должны быть девственницами. Сами жрицы, плохо спавшие на сыром колючем лапнике, не знали, когда смогут поесть и привести себя в порядок, а, главное, вознести необходимые молитвы Вседержителю. Яроивитовы молодцы терялись в догадках, с чего это их хозяин ходит такой задумчивый.

А думал он о прошедшей ночи. Что это такое с ним случилось: морок ли Навь проклятая навела, взаправду ли великое чудо произошло. На Верховную боялся взглянуть, но по её суровым окликам, бросаемым жрицам, видел, что неспроста её в народе зовут не Лазорей, а Лютынью. Терзался купец, однако ж, недолго. Послушал своё нутро, каково ему там после ночных утех, и понял, что большая часть его самого, купца Яровита, сурового и битого жизнью мужа, ой как довольна и не отказалась бы от добавки. Но меньшая часть, сиречь мозги, вопила на все лады: «Сдурел, ёлкин пень, мухоморов объелся, водицы из свиного копытца напился, забудь всё, что этой ночью случилось и ни о чём подобном никогда больше!» Вот такой раздрай сейчас внутри Яровита и был. Эх, Яровит-купец, сколько торговых сделок ты за свою жизнь провернул, каких только умников ни обходил, а вот женскую натуру даже самым краешком разума так и не зацепил. Однако справедливости ради надо заметить, что все до единого представители сильного пола, обитающие в этом мире, единодушно согласятся с друзьями по несчастью из иного мира, в котором какой-то мудрец выдумал анекдот про первый том женской логики. И вот согласно этому первому тому, а также бессчетному количеству последующих в мыслях Лазори сейчас царила абсолютная гармония. Несмотря на то, что ночью ей не пришлось глаз сомкнуть, сейчас она была полна энергии и проявляла блестящие организаторские способности. Её хрипловатый командный голос то и дело слышался со всех сторон:

- Костёр тушите, кострище дёрном заложите, не хватало нам ещё лесного пожара. Сёстры, вон за теми осинами ручей, умойтесь и напейтесь, у нас с вами фляг нет, воды запасти некуда. Воинам скажите, чтобы и они к ручью наведались, тем паче, что у них и фляги имеются. Илийа, позови-ка мне вот того малого, его, кажись, Сверчком прозывают.

Потом купец от Сверчка узнал, что Верховная жрица допытывалась, какие тут поблизости селения имеются, сколько до них пешим ходом и много ли там народу обитает. Про народ Сверчок сказать ничего не мог, а вот пару верных направлений указал, причём пути эти были друг другу противоположны: одна дорога на северо-запад, другая на юго-восток. По первой скорым шагом идти день и полночи, по второй в два раза меньше. Это были хорошие новости. Короткий путь пролегал как раз в направлении Краспова Низа. Человеку несведущему может показаться, что купцу без товара на рынке делать нечего. Может оно и верно, если речь зайдёт об обычном купце и обычном рынке. Яровит был купцом особым, да и Краспов Низ, ему под стать, был тем самым рынком, когда продать там свой товар могло оказаться не столь важным, как приобрести чужой. На что, спрашивается, приобрести? На деньги, разумеется. На те, которые ему надёжные люди в Красповом Низе выдадут по одному лишь взгляду на особый знак – печать гильдии травников, выбитую на левом плече купца. Хитро выбитую, непростым способом. Чтобы знающий человек мог увидеть знак, Яровит должен был собственной кровью потереть то место, на которое когда-то ведун нанёс его. Любой самурейский купец, имеющий сыновей и желающий передать им своё дело, считал своим долгом как можно раньше подвергнуть их сложной, очень болезненной и весьма дорогостоящей процедуре клеймения. Случалось, что мальчики не выживали. Не спасали даже опытные целители. Тиворьке было шесть, когда он прошёл через этот кошмар – своего рода посвящение в гильдию. Он мало что помнил из того времени, но боль и страх ещё долгие годы продолжали мучить мальчика в ночных кошмарах. Однако и награда за пережитый ужас оказалась велика. Невидимый знак на плече помогал купцу выбираться из многих передряг. И только Яровит вознёс мысленную хвалу Вседержителю за то, что тот не оставляет в беде своих неразумных чад, как Сверчок огорошил его убийственной вестью:

- Госпожа Верховная жрица повелела, чтобы я самым коротким путём повёл всех нас туда, - он беспечно махнул рукой на северо-запад.

- З-зачем? – купец аж заикаться начал, услышав такое «чудесное» известие.

- Она не сказала зачем, – тон Сверчка был удивлённым, и совсем тихо, чтобы хозяин не услыхал, он добавил, - её никто и не спрашивал: всем жить охота.

Их потрёпанный отряд провёл в пути весь день. Солнце склонялось к горизонту, скупо освещая звериную тропу, по которой Сверчок вёл людей. Шли молча. Жрицы за время пути успели обсудить все новости, накопившиеся за день, перепели все песни, подходящие к случаю, несколько раз перессорились между собой и почти сразу же помирились по той веской причине, что, находясь в ссоре, болтать невозможно. Мужчины молчали - берегли силы, которые к вечеру были на исходе. Все бойцы купеческой ватаги и сам Дарила только диву давались, откуда у женщин берутся силы на болтовню, на песни и склоки. Объяснялось всё просто. Они с малолетства были приучены к лишениям, постам, голодовкам и прочим неудобствам. Сейчас вынужденная схима казалась им не чем-то из ряда вон выходящим событием, а вполне безвинным приключением. Сломить их дух было нелегко. Когда багровое солнечное око полностью запало за макушки могучих древних елей, Лазоря наконец-то соизволила объявить привал. Ночью идти было опасно, да и люди притомились. Верховная подозвала к себе Сверчка и о чём-то его спросила, тот поколебался пять-семь секунд, потоптался на месте, затем уверенно махнул рукой вперёд. Лазоря одобрительно кивнула и подошла к Яровиту:

- Мне нужны твои люди: мальчишка и парочка парней попроворней, укажи кто.

- На что они тебе? - Дарила нарочито не прибавил к своим словам «госпожа» или «верховная» - очень уж зол на неё был.

- На рыбалку их поведу, не с голоду же помирать.

Купец подумал и подозвал двоих бойцов посмышлёней, скупо изложил им задание и, глядя на обалдевшие физиономии ребят, лишь желчно усмехнулся. Когда четверо «рыбаков» без всякого намёка на снасти или какое-то их подобие скрылись в чаще, купцу не оставалось ничего другого, как завалиться на срезанный лапник и заснуть под весёлую пляску костровых искр, жизнерадостным веером раскинувшихся по-над лесной поляной.

Разбудили Яровита возня, шорохи и шебуршания над самым ухом. Он приподнялся на локте и спросонья подумал, что продолжает спать. Под боком у него лежала, свернувшись комочком, в одной тонкой и, похоже, насквозь промокшей нательной рубахе Верховная жрица. Он осторожно высвободил вторую руку, стянул свой кафтан и бережно укрыл им Лазорю. Купец собрался подняться, но тут женщина цепко ухватила его за рукав рубахи, притянула к себе и, прошептав: «Не уходи, согревай меня», - провалилась в глубокий сон.

Солнце ещё не показалось из-за гор, но на лесной поляне было уже достаточно светло. Спящие начали ворочаться, кряхтеть и зевать – народ просыпался. В симфонии «Звуки раннего пробуждения» отчётливо прослушивались басы голодно урчащих животов. Небо было ясное, денёк обещал быть погожим, тёплым и безветренным. Но даже отсутствие ветра не помешало всем носам уловить некий волшебный аромат. В стороне от двух больших костров, у которых был устроен ночлег, тлели угли третьего особого костерка. К нему-то сейчас и потянулись сонные, измученные люди, потому что ароматило именно с той стороны. У костра на удобно развёрнутой коряге сидел Сверчок и палкой ворошил золу, в которой запекалась рыба, завернутая в крупные листья речной канелии, почти прогоревшие. Парнишка вытянул из-под золы ближайший к себе свёрток, развернул его, пошуровал прутиком, отковырнул от большой рыбины маленький кусочек и положил его в рот. По толпе зрителей пронёсся тихий восторженный вздох. Сверчок покатал во рту горячий комок, задумчиво возвёл очи горе, проглотил и удовлетворённо кивнул:

- Готово.

Для каждого из присутствующих это коротенькое слово прозвучало волшебной музыкой, манящей и чарующей. Все разом загалдели, и у костра началась толкотня и суматоха. Свёртков с рыбой в золе и углях оказалось ровно столько, сколько было человек в их многострадальном отряде. Обжигаясь, дуя на пальцы и на рыбу, смеясь и подшучивая друг над другом, путешественники расселись кто где и приступили к самой вкусной за всю свою жизнь трапезе. Несолёная, слегка отдающая тиной, не во всех местах пропечённая, а местами откровенно пригоревшая, эта озёрная рыба сейчас была для них не просто едой. Она была символом сплочённости, взаимопонимания и, само собой, спасения.

Не с голоду же помирать

- К воде ближе дюжины шагов чтобы не подходили. Но нос держать по ветру, а ухи на макухе. Как кликну, так сразу на мой голос бегите. На куканы прутья покрепче наготовьте и не суйтесь к воде без моего зова. Повторите те слова, что я должна буду вам сказать?

- Катись камушек да по полюшку, по сырой земле да под горочку.

- Молодцы. Храни вас Самур. Пошла я.

Пока Сверчок вёл команду рыбаков к лесному озеру, Лазоря терпеливо объясняла, чем им придётся заниматься:

- Как к воде выйдем, так сразу на берегу костры разожжём. Вы будете большие носилки из веток плести, чтобы туда как можно больше рыбы поместилось. Я тем временем ворожить буду. Воду озёрную от берега своими заклинаниями отодвину и продержу её так, пока вы будете со дна всю рыбу на берег выкидывать. Соберём всё, что сможем унести. А если больше получится, пусть на берегу валяется – в лесу много охотников до дармовой рыбки.

Ребята внимали волшебным словам Лазори чуть дыша. А когда она будто невзначай добавила: «Я конечно на берегу совершенно голая ворожить буду, иначе заклинания не сработают», - то и вовсе дышать перестали.

- Держи-ка, малец, еловый прутик, - жрица протянула палочку идущему сбоку от неё парню.

- Чего это, - у него от всего услышанного мысли разбежались, словно тараканы от зажжённой лучины.

- Губёшки свои закатай, а то ишь как челюсть отвесил, разве что слюни не пускаешь. Подшутила я над вами. Нельзя нам так рыбу добывать. И не только нам – никому нельзя. Это всё равно, что прийти в чужой дом, разворошить кладовые, погреба, сусеки да амбары. За такое дело можно от хозяина таких пи… так получить, что потом и припасы эти ни к чему будут.

- А что же мы тогда будем делать, Пресветлая? – робко заикнулся Сверчок.

- Никаких «мы» тут нет, - сурово отрезала Лазоря, затем чуть мягче добавила, - я сама всю работу выполню, а вы меня на берегу подождёте. И будете всё делать так, как я скажу.

Из её дальнейшей подробной инструкции следовало, что они до особого сигнала должны тихонечко сидеть на берегу, стругать ивовые прутья, на которые потом будет нанизана рыба, к воде не приближаться и откликаться только на её пароль. Ещё Лазоря напугала ребят странным предположением: «Я могу перед вами как угодно появиться да не одна. Могу звать вас к себе в воду, просить и плакать. Но вы чётко должны знать, что я настоящая только та, которая вам про камушек скажет».

Три сгорбленные фигуры сидели на небольшом взгорке, откуда в свете услужливо выпавшей из-под облаков почти полной луны было удобно наблюдать за берегом. А на берегу пока ничего интересного не происходило. Почти час минуло с того момента, как Лазоря, скинув с себя платье и оставшись в одной нательной рубахе, ушла в воду. Не уплыла, а именно ушла. По серебристой дорожке, вытканной луной на гладкой чёрной поверхности большого озера. Какое-то время ошарашенные юноши смотрели вслед белой фигурке, удаляющейся от берега, пока густой туман не скрыл её в своих причудливых зигзагах и вывертах.

***

Видимо, они задремали. Тёплая тихая ночь, чуть слышное журчание недалёкой озёрной заверти, робкое потрескивание мелкой живности из близкого леса – ничто не могло пересилить груз усталости и невзгод, перенесённых ими за последнее время. Даже назойливый писк сонмища комаров, кружившего над их головами, не стал помехой. Жрица оказала милость перед уходом – прочитала какое-то короткое заклинание, сделала несколько пассов над головами парней, и злющие, голодные крохотные кровопийцы перестали их кусать. Кружить рядом кружили, но сесть на них не могли. Первым из короткого беспокойного сна выпал Сверчок. Вокруг была абсолютная тишина. Комариный писк смолк, именно это и разбудило мальчишку. Он растолкал приятелей и шепотом сказал им:

- Не нравится мне это. Слишком тихо.

И только он это прошептал, как всё вокруг изменилось. Со всех сторон послышались звуки: голоса, смех, песни, мелодии, исполняемые невидимыми музыкантами на неведомых инструментах. Озёрные берега заискрились тысячами разноцветных огоньков, а поверхность озера будто накрыли огромным куском йюлиимского шёлка. Смотреть на всё это великолепие было больно, но и взгляд отвести невозможно. То тут, то там над поверхностью воды и на берегу, у кромки воды, из густого клубящегося тумана прорисовывались нечёткие силуэты виновниц волшебной кутерьмы. Русалки выныривали вблизи берега, хватались за ветки деревьев, растущих подле воды, залезали на них и, раскачивая своими крепкими рыбьими хвостами, качались на них как на качелях. Другие озёрные девы, которым не хватало места, сдёргивали своих подруг, те с визгом и хохотом сваливались в воду и уже там затевали свои чудные игры. В свете крошечных танцующих огоньков изумлённые парни наблюдали, как из-под воды возникает то один, то другой причудливый музыкальный инструмент. Он изливает из себя музыку в виде струй лёгкого водопада, журчащего ручейка или серебряных трелей весенней капели. Чего только ни слышалось в этой водной симфонии, какие только чувства ни пробуждали эти неземные мелодии. Вода была царицей этого бала. Другим стихиям здесь места не было. Так же внезапно, как началось, волшебство вдруг пропало. Звуки стихли, русалки и огоньки исчезли, водяная флейта оборвала увертюру на половине аккорда. Из-под воды показалась голова Верховной жрицы. Когда Лазоря выбралась на берег и вытащила из воды старую, всю зелёную от налипшей тины, рыбачью сеть с трепыхающейся в ней рыбой, все трое на берегу смогли выдохнуть и утереть испарину с взмокших лбов. Крепко помня наказ Верховной не соваться к ней без тайных слов, парни сидели на своём месте и терзались. С одной стороны, перед их взорами до сих пор явственно мелькали обнажённые прелести озёрных обитательниц, в ушах звенел их чудесный смех, сверкали звёздные россыпи праздничных огней. Каждый вспомнил многочисленные рассказы бывалых моряков о неземной любви между русалками и смертными мужчинами. И наплевать сейчас было всем троим, что любовь эта неизменно заканчивалась трагедией – парни, утянутые своими пылкими любовницами на дно, все как один тонули. Ну невозможна любовь между нечистью и человеком! А жаль…

С большой опаской, невольно прижимаясь друг к другу, парни бочком, бочком приблизились к берегу лишь тогда, когда услышали громкое Лазорино «катись камушек да по полюшку». Верховная сидела у воды и горланила на всю округу старинную самурейскую застольную:

- Катись камушек да по полюшку, по сырой земле да под горочку. Я пойду гулять на чужбинушке, во изгнании буду Смерть искать.

Далее следовало ещё пятьдесят три куплета о трагической судьбе юного изгнанника, выходца из знатного рода, которого перед князем оклеветали родственники с целью завладения его землёй, скотом и прочим имуществом. Когда справедливость восторжествовала и князь, узнав правду, повелел сварить в кипящем масле клеветников, юный герой уже «лежал во сырой земле, аки блудный пёс». И трагизм этой ситуации заключался вовсе не в том, что парень умер, а в том, что тело его погребли не по-людски, вдали от дома. Во время застолий эту балладу исполняли, как правило, под занавес, ибо слушать весь этот душещипательный бред на трезвую голову было невозможно. А так, когда все были, что называется «в дымину», пьяные слёзы умиления легко проливались над судьбой несчастного, а злые, чаще всего непристойные ругательства и жесты в адрес злодеев служили удачной альтернативой ссорам и дракам между пирующими.

И как будто знала Верховная, что делает, когда пароль назначала. Потому как выбравшись на берег с рыбой, щедро выделенной местным озёрным владыкой, она была в стельку пьяна. Высокой гостье на дне озера был уготован достойный приём. И пока Яровитовых молодцов на берегу развлекали чудесным представлением, Лазорю в чертогах местного водяного на славу накормили и напоили. Её заклинание Воздуха прекрасно работало в воде. Водяной царь и Верховная жрица Самурова княжества больше двух часов просидели на мягчайших подушках из тины и молодой ряски. Они ели, пили, шутили и, конечно же, обсуждали политическую обстановку в мире вообще и в княжестве в частности. Водяной, этот нестарый ещё (каких-то шестьсот с небольшим) зеленокожий, пупырчатый, шарообразный субъект жаловался на своих дочерей-вертихвосток, на соседа лешего, который втихоря мутит воду на запрудах, подговаривая вредных бобров строить плотины в его излюбленных местах отдыха, на выдр, которые своими шумными игрищами мешают его послеобеденному сну. Лазоря, выпив пару чарок крепчайшего зелёного гантейского на голодный желудок, вначале изрядно захмелела и как на духу выложила водяному историю с Яровитом. Водяной, к удивлению жрицы, дал ей интересный совет:

- Вот и бросай княжью службу. Небось около тебя полно молодых девиц, из которых рвение хоть вёдрами черпай. Пусть покрутятся, а тебе надобно и о себе позаботиться. Ведь не просто так рядом с тобой этот купец оказался. Оставайся с ним.

Лазоря решилась быть откровенной до конца:

- Не могу я сейчас, твоё водяное величество, дело на полпути бросить. Я умирающей матери обещала. Пришла пора завет свой выполнить. Надо мне в Краспов Низ. Хоть умри, а надо.

- Что ж, надо, так надо. Давай-ка ещё по маленькой, закусим как следует и возвращайся. Мои тебя до берега проводят и гостинцем на дорожку снабдят.

На берегу прошёл ещё час, пока Верховная смогла на ноги подняться, отрезвляющее заклинание вспомнить и протрезветь. Последние силы Лазори как раз на это и ушли. Она даже рубаху и волосы сушить не стала – негоже у воды заклинания Огня вершить, так полумокрая до лагеря и добрела. Там в свете костра нашла Яровита, приказала своему телу спать и провалилась в глубокий сон без пророчеств и сновидений.

Глава 9

Глава 9.

О чудовищных чудовищах

- Так ты говоришь, прямо в Краспов нам не двигать, в каком-то Замудрыщенске придётся пару дней зависнуть. – В тоне Шута даже намёка на вопрос не было.

- Во-первых, не Замудрыщенск, а Залежный, во-вторых, мы там всего на день останемся, а в-третьих…

Шут не дал Егору договорить:

- А в-третьих, как дам щас в глаз, умничать он тут ещё будет. Вот скажи-ка мне, друже, на тебе сейчас удобная обувь? – эти слова прозвучали уже с более вопросительной интонацией.

- Да ничё, вроде, а чё?.. – Егора озадачил вопрос Шута, сидевшего на низкорослом буланом коньке, кончики ушей которого доходили княжичеву Грому до нижней челюсти, но тем не менее он умудрялся смотреть сверху вниз на всех вокруг.

- А я чё, я ничё, другие вон чё, и то ничё, - передразнил Егора Шут. – Так вот, умник, каково тебе было бы, если бы твой старый, по ноге притёртый, надёжный сапог вдруг на пятке кровавую мозолю величиной с жёлудь натёр? А?

- Хреново было бы, - честно признал Егор, не понимая, куда клонит приятель, но вполне справедливо опасаясь подвоха.

- И что бы ты тогда сделал?

И тут Егор покрылся холодной испариной, потому что мгновение назад чуть было не брякнул: «Пластырь бы налепил, желательно антибактериальный». У его тётки Вячеслав Тихонов был единственным уважаемым актёром. Она и телевизор-то купила лишь для того, чтобы фильмы со «Славочкой» смотреть. «Молодую гвардию», «Дело было в Пенькове», «Доживём до понедельника» Егор в детстве видел много раз. «Семнадцать мгновений» знал наизусть. Каждую реплику, каждый жест, каждый кадр. На этот раз в мозгу Егора чётко щёлкнуло голосом штандартенфюрера Штирлица:

- Это провал, лейтенант Стратимов. Можешь пойти застрелиться из табельного оружия, потом сдать его и расписаться в ведомости. Разведчиком тебе не быть.

Егор сглотнул тяжёлый горячий ком и сказал:

- Выбросил бы.

- Во-о-от оно мудрое решение. А ведь может случиться, что у этого сапога стелечка сбилась, или гвоздик какой вылез. Его, может, подремонтировать надобно, подлечить. А ты сразу «выбросил».

- Ну и к чему вся эта философская брехня?

- Это, брат, не брехня. Это, как говорит наш покинутый красавчик, ме-та-фо-ра.

- Метафора, значит. О дружбе. Со старыми сапогами. Которые кровавые мозоли набивают. Ну-ну.

- Эх, ну и скучный ты, княжич. Так чего там с этим Зажопенском? Какого рожна нам понадобилось туда тащиться?

- В ЗА-ЛЕЖ-НЫЙмы заедем вот поэтому, - Егор помахал перед мордой конька свитком, вынутым из-за пазухи. Конёк обрадовался и цапанул пергамент своими крепкими жёлтыми зубами. Никто и пискнуть не успел, как шустро сжёванный государственный документ оказался в лошадином желудке.

- Уф, - помотал головой княжич, - ну и скорость, хорошо хоть я прочесть успел.

Всё, что приходилось делать лейтенанту Стратимову в этом мире: дышать, есть, пить, спать, говорить, читать, писать и совершать прочие полезные действия - давалось легко. Как будто он умел это всегда. Ладно, по поводу «дышать, пить, есть и спать». Это любой иностранец в абсолютно незнакомой стране сможет. А вот о занятиях посложней Егор думал так: «В теле этого парня, куда я попал фиг знает почему, осталась какая-то клеточная память или как там ещё эти ботаны выражаются. Поэтому я и умею делать элементарные вещи. С охотой ведь я лажанулся. Потому что навыков нет. А язык, видимо, дело нехитрое. И вообще, мне кажется, что они тут почти по-русски разговаривают. Только вот буковки что-то не сильно на знакомые «азы» и «веди» похожи».

Если бы рядом с Егором оказался человек, худо-бедно разбирающийся в лингвистике, он объяснил бы ему, что здешний разговорный совершенно не похож на современный русский – он жёстче, слоги в словах все как один закрытые (это когда слог на согласный заканчивается – «эм» там или «вэ» какую-нибудь), «йота» или как многим привычнее «и краткой» нет вовсе, старушка «фэ» тоже отсутствует. Зато есть несколько интересных «лишних» звуков. Например, долгая «о», которая произносится как «оу» и пишется, кстати, значком на обычную, укороченную «о», совершенно непохожим. О письме надо сказать отдельно. Кратко, но доступно. Букв в «азбуке» Самурова княжества (вот такой оксюморон получился, уж извиняйте) и вовсе нет. Значки есть, больше на цифры похожие. Клинопись такое письмо называется. Умные люди затрачивают много лет на изучение этой поучительной, но мало кому интересной тарабарщины. А тут нате вам, здрасте, получил по башке и уже полиглот. Дело в том, что кроме «родного» Егор знал гантейский со всеми его многочисленными диалектами, симский и сахамарский. Два последних только в официальных, то есть государственных версиях. Он мог говорить, читать и писать на этих языках. Вот так вот.

- И таки чё это мы слопали? Какую-такую очередную дрянь ваше скотское величество сожрало на этот раз. Мало тебе ночью было, а? – Шут любовно трепал своего Бобоню за ухо. Конёк блаженно жмурился, не забывая при этом пытаться дотянуться до всего, что было в его поле видимости. Во время их первого короткого ночного привала Бобоня умудрился отвязаться от привязи, порыскать по окрестностям и сожрать в этих самых окрестностях всё, что показалось ему мало-мальски съедобным: две дорожные торбы со всем содержимым (тоже мне содержимое - разозлённые хозяева даже толком вспомнить не смогли, что в них лежало), пять портянок, вывешенных на просушку, рукав и полподола у нательной рубахи, моток пеньковой верёвки и кучу мелкого хлама, непредусмотрительно оставленного на биваке. Причём делал он это так ловко и бесшумно, что караульные, выставленные в дозор, ничего не учуяли. Егор ехидно похихикал, глядя на то, как его приятель шушукается со своим прожорливым подопечным и продолжил дорожный разговор:

- Помнишь, нас на выезде из Лимпы гонец догнал? – Шут утвердительно агакнул. – Он мне от князя ту грамоту и вручил. Там сказано, что из этого самого села Залежного голубиная почта прибыла. Лазоря самолично князю отписала, что у нас теперь новый договор с каменичниками имеется.

Княжичу пришлось выдержать долгую паузу, дабы выслушать шквал комментариев своего собеседника. К нашему величайшему сожалению, мы не можем привести их здесь по причине абсолютного отсутствия в них цензурной лексики. Например, самое лояльное высказывание звучало так: «Гореть моим испачканным фекалиями ягодицам в навьих ямах» (и даже эта фраза приведена с некоторыми купюрами). В то время как Шут на всю дорогу громко высказывал своё восхищение по поводу дипломатических успехов Верховной жрицы, Бобоня весёлым ржанием поддерживал пламенное выступление своего хозяина.

- Блин горелый, да он, кажись, просекает, когда ты материшься. Я уже замечал, что стоит тебе выругаться, как твой обжора начинает ржать.

- А ты думал, что он у меня тупая ломовая лошадь? Он у-у-умница, только иногда вредничает, собака серая.

- По твоему мнению он вредничает, а с его позиции он, может, и полезничает, - философски заметил Егор. – Я тут внимательно выслушал твою точку зрения насчет нового договора с подземным народом. Ты, похоже, обрадовался.

- А чё, не должен? - Шут всегда с полутона улавливал малейшие изменения в беседе.

- Как бы тебе поделикатнее объяснить суть этого дипломатического казуса? Короче, Лазоря вдруг зачем-то закабалила нас на кое-какую работу для каменичников. Даже дураку понятно, что она сама не рада княжеского сына в свои дела вмешивать. Так и сказала, что, мол, с этой подлой нелюдью дел лучше не иметь – одурачат в два счета, а потом еще на весь мир об этом растрезвонят. А по мне так лучше с любым соседом в мире и согласии жить, - наставительно сказал Егор. – Толерантно, то есть.

Если первая часть выступления Шута выполнялась в интонациях восхищения и патриотического воодушевления, то вторая часть была оформлена в исключительно мрачных тонах. Причём слова были одни и те же. Со стороны это выглядело так, как если бы задорные матерные частушки сперва исполнили в оригинале, а потом тут же перепели на мотив похоронного марша. Егору второй вариант понравился больше. Когда Шут, наконец-то притомился от своей ругачки, а Егор от хохота над Шутом, они смогли обсудить подробности дела, которое им предстояло.

***

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Алёне, что она сумеет заблудиться в родных самурейских лесах, то она не стала бы лезть в драку с обидчиком, потому как больных на голову бить бесполезно. Однако сейчас они явно шли не туда. Алёну будто поделили на две аккуратные половинки: одна половина чётко осознавала, что идти надо на юго-восток, другая упрямо придерживалась абсолютно противоположного северо-запада. Сим с Иваном беспечно ничего не замечали. Их сейчас заботило другое: надвигающееся полнолуние. Надо было срочно найти надёжное убежище на ближайшие три дня, а точнее три ночи. На приметную поляну троица вышла в полдень. Ещё вчера здесь были люди. Группа человек в тридцать-тридцать пять. Пешие - что само по себе в это время и в этих местах странно. Если паломники или купцы, были бы лошадиные, ослиные и верблюжьи следы. Если воины, были бы только лошадиные. Что за люди ночевали здесь, оставалось загадкой. Но среди них были и женщины, и мужчины. И, что совсем уж необъяснимо и дико, люди даже вооружены толком не были. По крайней мере, обязательных в большом походе отпечатков-кругляшей от составленных шалашиком копий рядом с большим кострищем Алёна так и не узрела. Ещё одна странность бросилась ей в глаза: люди, которые провели в этом месте самое меньшее целую ночь, ничего тут не ели. Конечно, крошки хлеба, обрезки мяса или очистки от кореньев могли растащить звери, склевать птицы. Мочь-то могли, но не так скоро.

- Симыч, охотничек ты мой бездобычный, что думаешь? – Алёна широким жестом обвела окрестности. Сим на оскорбление не ответил – очень уж был озадачен. Кот принюхался, поводил большими чёрными ушами, уверенно сдвинулся с места и ткнул лапой в отпечаток сапога. Алёна согласно покивала:

- Я тоже заметила. Те же сапоги, что на тракте у Праста. Значит, те же люди. Но лошадей у них нет, они пешие идут. А идут они, надо думать в Краспов на торг. И приличный крюк они сделали не по своей вине: чует моя левая пятка, что им в этом деле пепельники «помогли». Неужто кара Серого братства их настигла? Сим будто в ответ на её слова прижал уши и зашипел - он смотрел на Ваню, который бежал к ним, что-то крича и размахивая руками. Пока Алёна с котом изучали следы и отсутствие оных, мальчишка потихоньку пристроился за большим валуном по нужде, кстати, тоже большой. Он благополучно закончил свои нехитрые дела и собрался прогуляться на поиски воды, как вдруг что-то привлекло его внимание. Это оказалась крупная круглая пуговица, скорее всего от женского платья. Сложно огранённый изумруд, хоть и не идеальной прозрачности, был оправлен в красное золото. На пуговичной ножке виднелся хвостик обычной льняной нити. В голове мальчика мелькнула посторонняя мысль: «Этакую красоту на йюлиимский шёлк сажать надобно, тогда бы точно не оборвалась». Про шёлк мысль была очень даже правильной. Среди нехитрых пожиток его старшей сестры имелась чудо-лента длиной в три локтя, шириной в два пальца. Она раздобыла её на прошлогодней ярмарке – честно купила с тех лихих денег, что они выручили за Сима. Алёна запросто могла добыть очень дорогой кусочек ткани задаром. Она могла украсть ленту, обменять на свои ведовские услуги, выиграть в кости, в конце концов, но делать этого девушка не стала. Шёлк нужен был ей для честной и чистой цели – для плетения тетивы, поэтому и добывать его нужно было только честным путём. Если бы в Самурее существовало некое подобие службы психологической помощи (но, слава Самуру, мозгоправством здесь занимались только во время кулачных боёв по праздникам да на пирушках, не больно-то и частых у простого народа), то сестрице Алёнушке имело смысл туда обратиться. Потому как деньги за продажу Сима тоже были, мягко говоря, не совсем честные. Тот важный гантейский воевода, с кем Алёна до посинения торговалась за каждый медяк, наверняка был немало огорчён фактом пропажи кота-симосида через какие-то три дня после его приобретения. Лучшие ищейки были пущены по следу беглеца, но найти никто никогда не найдёт симосида, если только сам симосид этого не пожелает. Однако Алёну угрызения совести за их прошлогодний поход не терзали. Её терзали опасения, как бы тот воевода не подстерегал их нынче в Красповом, до которого им сейчас, впрочем, было как до Сахамары на трёхногой кобыле.

На месте старого большого кострища горел крохотный уютный костерок. В висящем на рогульке котелке аппетитно похрюкивало нехитрое варево: пара горстей пшена, ломтик вяленой оленины, несколько розовых луковиц дикого кучмянника и щепотка драгоценной соли. Вечерять этим кулешом полагалось двоим. Симу дожидаться ужина было ни к чему - он уже дремал, придвинув поближе к огню живот, в котором сейчас переваривалось с полдюжины жирных доверчивых лесных шебуршунок. Иван грустно поглядывал на сытого кота и больше всего на свете хотел никогда не расставаться с ним. Те три дня во время прошлогодней ярмарки были самыми страшными в его жизни. Он не страдал так сильно даже в тот год, когда не стало мамы, - наверное, был слишком маленьким для осознания этой потери. Он не переживал так из-за опасных походов отца или частых отлучек сестры на охоту или по целительским делам. Ибо в душе мальчика всегда жила надежда, что Самур не оставит без милости и защиты своих чад. С Симом было сложней. Он не был самурейцем, он даже человеком не был. Хотя и нечистью назвать его тоже было бы неверно. Вот уж кто-кто, а никакая нечисть даже рядом не стояла с этим чистюлей в его роскошной, без единой соринки шубе. К животным симосидов тоже никак не отнести. Это что же за животное такое, которое гораздо умнее, сильнее и, бесспорно, красивее человека? Вряд ли Самурова милость распространяется до таких бескрайних пределов… Но каждую ночь, отходя ко сну, Иван истово про себя твердил слова просьбы-молитвы, которой научила его мама: «Самур Вседержитель, Создатель и Хранитель, береги меня, папу и сестрицу Алёнушку. Дай нам здравия, радости и мудрости». И вот уже год минул с той поры, как к привычным словам после «сестрицу Алёнушку» добавилось «и друга моего кота заморского Сима». После недолгих колебаний Иванушка решил, что имеет право на эту просьбу, потому что в его молитве раньше просилось за четвертых, а когда мама уплыла на белой лодье, то одно место оказалось пустым. Потом мысли мальчика переметнулись на более насущные дела.

В меру сытный ужин способствует в меру крепкому сну. С рассветом троица была на ногах и, сказав раннему завтраку «прости – прощай», принялась за активные приготовления к предстоящей ночи.

***

До многолюдного, по трём пригоркам разбросанного села свита княжича добралась без особых потерь. Мелкие набеги Бобони в счёт не шли. К прожорливому, но, в сущности, безобидному коньку отряд быстро привык. Люди перестали оставлять вещи без присмотра, а что касается смышленого Бобони, так он приучился обходиться тем, что давала ему прочая окружающая среда. Впрочем, эта самая среда не всегда была рада таким прожорливым гостям. В последний привал перед приходом в Залежный верный спутник Шута умудрился пострадать за своё чрезмерное усердие при добыче пищи. То ли сдуру, то ли спросонья Бобоня разворошил муравейник. Мураши в ответ на неслыханное вероломство изрядно покусали бедного конька. Его дикие жалобные вопли всполошили всю округу. Когда страсти поутихли, а богатый солдатский запас скабрезных шуток иссяк, Шут залез в палатку к Егору и принялся рассказывать:

- Вот ведь до чего умные твари. Знают, куда кусать. Все слабые места на раз просчитали: уши, глаза, губы и это самое место.

- Какое это самое? – сонно спросил княжич.

- Которое под хвостом.

- Ты чего, брат, под хвост своего коняги лазил? – сон княжича как рукой сняло.

- Рехнулся, брат! Ещё кому такое не скажи. Я просто видел, как он плюхнулся на зад и давай елозить по траве. То ещё зрелище.

- Да не может быть, - Егор пытался уловить насмешку в словах приятеля, - лошади так не умеют.

Шут взвился:

- Что я, по-твоему, вру? Вот так он сел, - Шут уселся на пол палатки, пошире расставил ноги, а руками начал быстро-быстро перебирать, двигаясь при этом с места, - а хвост у него вот такой был.

Егор уже не видел, как Шут рукой изображает подобие кочерги - он катался по полу, всхлипывая и давясь рыданиями.

Когда староста Залежного бережно передал Егору свиток, запечатанный в трёх местах, княжича охватил непонятный испуг. До сего момента ему ещё не доводилось держать в руках документы государственной важности. Дрожащими пальцами он разломал печати - три одинаковые кляксы застывшего тёмного воска со значком «Л» в центре – и начал читать. В конце свитка была нарисована подробная карта того места, куда княжичу и его людям предстояло направиться в ближайшие часы.

***

Абсолютно круглый лунный диск бесстрастно взирал на них со своего небесного трона. На людей и одного крупного кота. Один человек сидел в глубокой яме. Он был абсолютно голый, вид имел затравленный и несчастный. Алёна с Симом не могли поступить иначе. Первый день полнолуния всегда преподносил сюрпризы. Иногда Иван оставался в человеческом облике, но терял речь и начинал мемекать по-козлиному. Иногда, наоборот, превращался в мерзкого, жутко воняющего козла, разговаривающего по-людски. Несколько раз бывало что-то невообразимое, когда тело мальчика менялось частично: голова, руки и торс человечьи, а всё, что ниже пояса, - козлиное. Или наоборот – на человеческих ногах козлиная туша с рогатой головой и злобно клацающими зубами. Но всё-таки самый частый исход первой ночи – это недолговременное полное превращение примерно с часа до трёх. И эти два часа были просто кошмарными для Алёны и Сима. Ваня после возращения к нормальному облику ничегошеньки не помнил, но память близких упрямо хранила жуткие детали оборота. Полная трансформация всегда проходила по единой схеме. Сначала лопалась кожа по всему телу. Из трещин начинали струиться кровавые ручейки, на месте которых постепенно появлялись пучки серо-бурой шерсти. Затем начинали деформироваться кости. Звук при этом стоял такой, что хоть уши затыкай. Но не затыкали – привыкли. Это в том случае, если братец из-за глубокого обморока в результате болевого шока лежал неподвижно. Случалось, что спасительное беспамятство запаздывало, и тогда уши закладывало от его воплей. Последней менялась голова. Эти изменения были самыми страшными. Красивые зелёные глаза мальчика, буквально вылезали из орбит и лопались, стекая по щекам и шее, кости черепа сужались, сплющивались, очерчивая абрисы новых глазниц. Аристократический тонкий нос вытягивался и расширялся у основания, превращаясь в грубую нашлёпку над уже звериной пастью. Уши вырастали, покрывались шерстью и свисали по сторонам черепа, как неряшливые тряпки нерадивой поломойки. Апофеозом оборота было появление рогов. Два острых завинченных штыря вспарывали кожу лба, и уже завершающим аккордом под ними вылуплялись жёлтые звериные глаза. В первую ночь можно было не опасаться буйного поведения, поэтому яму выкапывали средней глубины. Но весь следующий день у троицы должен был уйти на углубление ямы как минимум вдвое.

Ближе к полдневным битам Иван как раз заканчивал свою часть работы. Землю из глубокой ямы выкидывать уже было не под силу. Дальше придётся продолжать вдвоём. Алёна доделывала наскоро сплетённую корзину для вытягивания грунта из ямы, а Сим честно подкидывал хворост в костёр и следил, чтобы жаркое не пригорело. Ночью кот охотился и добыл крошечного оленёнка. У бедолаги, который совсем недавно народился, была сломана нога. Сим лишь прекратил его мучения. Может быть, этот факт заставил Иванушку примириться с убийством, и он твёрдо решил отведать ароматного жаркого из свежатины. Братец вылез из ямы, тщательно отряхнулся от комьев сухой земли и направился в сторону ручья – отмываться.

Ваня сидел на корточках и полоскал в ледяной воде покрасневшие руки, как вдруг со стороны их поляны раздался непонятный шум. Прибежав, мальчик узрел занятную картину: дюжина хорошо вооруженных всадников окружила его сестру и Сима, стоявших плотно спиной друг к другу. В котелке как ни в чём не бывало продолжало покряхтывать жаркое. Нелепость ситуации была в том, что все молчали. Даже кони, будто чувствуя важность момента, не ржали, не пофыркивали и не бряцали сбруей. Самур его знает, сколько продолжалось бы это молчаливое противостояние, если бы на поляну не влетело нечто странное: маленький мохноногий конёк неопределённого окраса волок за собой запутавшегося в стремени и громко матерящегося человека в чудной одежде, явно непригодной для верховой езды. Единственным нормальным предметом в его гардеробе была обувь – крепкие высокие дорожные сапоги воловьей кожи. Всё остальное как-то плохо вязалось с понятием «одежда»: узкие штаны имели две штанины, но разного цвета (правая – красная, левая – зелёная). Кое-где на потёртых штанинах были видны аккуратные заплаты. Но опять-таки несуразные (на красной штанине – зелёные, на зелёной – наоборот). Кафтан был надет задом наперёд, но сидел на ладной фигуре как влитой, и чувствовалось, что крой так и был задуман с застёжкой на спине. Довершала картину двузубая жёлто-синяя шапка с маленькими бубенцами на концах. Сейчас весь костюм был испорчен напрочь, потому как лошадь, судя по всему, протащила наездника через большое количество препятствий. Что кричал Шут, а это был именно он, автор не имеет ни малейшей возможности здесь воспроизвести. Потому что эти строки будут читать дамы и несовершеннолетние. Однако суть его высказываний сводилась к тому, что он готов голову оторвать «уроду, который сманивает тупых коней сильными запахами вкусной кормёжки».

Алёна с Симом переглянулись и начали хохотать. Как смеются симпатичные молодые девушки, понятно – очень заразительно. И люди на конях, те, что уже были на поляне, когда к ней прибежал Иван, и те, что только выезжали из чащи, глядя на хохочущую девушку, тотчас же расслабились и заулыбались. Но при этом с недоверием поглядывали на крупного кота. Кот теперь не обращал на них внимания и спокойно вылизывал свою безупречную шубку. Правда, бдительности Сим не терял. Стоило Бобоне сунуть нос к котелку чуть ближе дозволенного, как Сим не глядя легонько шваркнул его лапой по носу. Конёк обиженно всхрапнул и подался в сторону. Шут наконец-то вынул застрявшую ногу из стремени и пытался привести в порядок свой изрядно потрёпанный наряд. Он удивлённо косился на троицу, стоящую около костра: мальчишка в грязной рубахе и спадающих штанах, но с каким-то особенно светлым взглядом, девушка лет двадцати, одетая бедно и по-мужски, но обутая в дорогие сапоги, и кот-симосид, который только что мог одним чирком коготка располосовать шею наглого Бобони от уха до уха. Мог, да не стал. Видать, добрый. А вот Маас полоснула бы и была бы права. Вторым священным делом после служения хозяину для симосида является защита добычи.

- Гляди-ка, княжич, какие странности тут у нас возникли, - обратился Шут к подошедшему Егору.

Егор, въехав на полянку, спешился и сейчас вёл своего Грома в поводу. Гром недовольно пофыркивал, чуя рядом опасного хищника, и боязливо поводил глазом в сторону Сима. Егор не успел ничего сказать, как от костра послышалось ехидное:

- Сам ты странность. А вместо мозгов в башке, видать, бубенцы.

Охрана Егора, также спешившаяся, грянула хохотом.

Шут надулся. А Егор обомлел. Он видел перед собой её, ту девчонку из сна и из рисунка Санька, который остался в Лимпе творить свои шедевры.

- Алёна! – только и выдохнул Егор.

- Ёлкин пень, - обомлел Шут, - так ты, чё, баламут, знаешь её? Из золотошвеек что ли?

- Она ведунья… Кажется, - пробормотал Егор. Ребята, что были ближе и расслышали его слова, вдруг посерьёзнели и сложили пальцы в известную фигуру защиты от нечистой силы – старый добрый кукиш.

- Эге, хорош напраслину на честного человека возводить, - взъелась Алёна. – Я вас первый раз вижу, а вы тут как базарные бабы на торгу сплетню запустили. Не совестно?

Шут с Егором переглянулись и совершенно одинаково пожали плечами.

- Не совестно, - ответила за них девушка, - ладно, хорош лясы точить, мясо пригорает. Айда с нами, кто голодный.

Голодных было много. Наиголоднейшим оказался Бобоня, которому в любом случае ничего не светило. С одной стороны на него негодующе шикал обиженный Шут, с другой бдительно поглядывал Сим. Мясо коньку не полагалось, он это понял и побрёл с понурой головой пощипывать окрестную травку. Иванушка подошёл к Бобоне и протянул ему хлебную горбушку – всё, что осталось от прастовских припасов.

Из маленького дорожного котелка сестрицы Алёнушки всю ватагу накормить было невозможно. Но ко всеобщему благу оленятины, припасённой Симом, хватило на всех. Очень скоро на большой поляне горело ещё три костерка. Походные котелки с ароматным варевом знай себе булькали, и солдаты терпеливо ждали сытной похлёбки. Княжич отдал распоряжение становиться лагерем на ночь. Всем стало понятно, что они прибыли к нужному месту.

- Значицца, Санко меня тайком малевал. Вот паршивец, - спокойно прокомментировала Алёна объяснения Егора о том, откуда он её знает. Про сон Егор благоразумно умолчал. Ему и так покоя не давала эта странная встреча. А ведь он будто знал о ней наперёд. Знал и боялся. Боялся и очень хотел, чтобы это произошло.

- У меня случаем рог вот тут не прорезался, - Алёна убедительно ткнула себя пальцем в центр лба?

- Э-э, чего… Нет, рогов нет, - промычал Егор, прожёвывая кусок нежного мяса.

- Так какого лешего ты на меня уставился? – потребовала объяснений девушка.

Иван опередил княжича с ответом:

- Любуется!

Получил от сестры подзатыльник, от Сима одобрительный тычок лапой, от Егора укоризненный взгляд, а от Шута серебряную монету:

- За правду и назло ей, - кивая на Алёну, объяснил Шут сей благородный жест. Алёна облизала розовым язычком свою ладную ложку с красивым резным черенком и мягко намекнула Шуту:

- Кто много языком мелет, у того изо рта лягушки вылазют.

И пока поперхнувшийся Шут откашливался и отфыркивался, поднялась с земли и протянула руку Егору:

- Прогуляемся в лесок, мил человек. Пару слов тебе сказать надобно. Без чужих ушей.

Егор растерянно огляделся по сторонам, словно она могла к кому-нибудь другому обратиться. Но Алёна уже ухватила его за рукав и тянула за собой. Иван с Симом посмотрели вслед удаляющимся за деревья силуэтам, потом переглянулись, синхронно вздохнули и принялись выскребать со дна котелка остатки жаркого: один облезлой деревянной ложкой, второй неизменно острым когтищем.

- Слухай сюды, твоя ж светлость, - жаркое дыхание девушки мало что дырку в щеке княжича не прожигало, - знать не знаю ни тебя, ни твоих молодцов, а особливо того рыжего нахала, Шута, кажись. Век без вас жила не тужила, и еще три раза по столько проживу. Мне от вас ни-че-го не надобно, а вот у тебя до меня ой какая охота имеется…

- К-ка-кая ох-хота? – от близости этой злобной девицы Егора проняло до седьмого пота, княжич испытывал сейчас ни с чем несравнимое чувство – ему казалось, будто висит он на огромной высоте вниз башкой, ноги его привязаны веревкой, и вот-вот последует тычок в спину и рухнет Егорушка в бездонную пропасть. Вообще-то пару лет назад Егор сигал похожим образом с моста (есть в его родном мире такое популярное развлечение), однако ощущения от голоса Алёны, от её запаха и даже от её злости были сейчас сильнее того адреналинового всплеска, намного сильнее.

- Ты меня, мил человек, не сбивай, я и сама собьюсь. Об чём я тебе толковала-то только что? – К удивлению княжича девчонка и сама, похоже, волновалась будь здоров.

- Об охоте, - прошептал Егор и попытался с высоты своего немаленького роста заглянуть ей в глаза. И тут же почувствовал что-то тёплое под левым ухом.

- Чуток посильней надавлю – жилу проколю, а давай лучше ухо отрежу. Как на престол взойдёшь - станешь Егорием Безуховым, - она медленно водила перед его глазами обоюдоострым лезвием своего сапожного ножа.

- Сумасшедшая, - только и сказал Егор, стирая капли крови с шеи и подбородка. Но от Алёны не отодвинулся. Будто дух противоречия вселился в парня: он слегка отстранил от себя её руку с оружием, наклонился к ней и поцеловал, - теперь режь!

***

В пещере было уныло. Несмотря на яркое сияние многочисленных бездымных факелов, натыканных там и сям хозяйственными каменичниками в каком-то загадочном, лишь им ведомом порядке, света вокруг, надо признать, было маловато. Наверное, так было потому, что размеры этой подземной «норки» просто потрясали. Это была поистине пещера-мегагигант, патриарх среди пещер. Высота свода была явно больше ста локтей, а до противоположного берега подземного озера, на левом берегу которого сейчас собралась вся компания, было метров двести, потому что болт, пущенный Егором из малого самострела, предназначенного для ближнего боя, взметнул фонтанчик брызг, чуть-чуть не долетев до берега. Алена досадливо шикнула на Егора, мол, чего он воду баламутить вздумал. На что Шут резонно заметил:

- Да ведь мы вроде как не искупнуться сюда забрели, тварюгу выманить хотим. – И тихонечко, чтобы, упаси Самур, ведьма не услыхала, шепнул другу:

- А я бы понырял с такой-то русалкой, а ты?

Егор уже собрался было подобрать достойный ответ, как вдруг девушка бешеной фурией подскочила к парням и в миллиметре от бесстыжего зеленого зрачка неудачливого шутника задрожало острие её ножа:

- Ещё один писк с твоего поганого языка в мою сторону услышу - и я тебе не только глаз проткну, но и твою нырялку подчистую оттяпаю. Понял, прыщ?

- Че сразу прыщ-то? У меня харя чистая, почитай годов с пятнадцати ни единого прыща, - обиделся Шут.

- Была твоя харя чистой, а станет как у жабки-бородавки, у меня аж три нужных наговора есть. Попроще годка три будет работать, средний лет на десять, а самый качественный на всю жизнь. Тебе какой? – елейным голоском пролепетала злыдня. Шут не на шутку обозлился:

- Иди-ка ты…

Куда следовало идти Алене, на счастье Шута и к облегчению Егора никто так и не узнал. Потому что вдруг самый маленький и самый чумазый из каменичников заверещал:

- Оно! Оно! Та-а-ам! У-у-у!!!

Люди увидели его на мгновение позже нелюдей: все-таки каменичники – подземные жители – всю свою жизнь проводят в полутьме, их зрение куда как лучше приспособлено к мраку. Поэтому сейчас на небольшом каменном языке-приступке и остались лишь люди и кот. Даже если и вздумай они сейчас драпануть, то в тайные норы юрких трусоватых подземных жителей никто из них пролезть при всем желании не смог бы. Да и не за тем они тут, чтобы паниковать и прятаться. Однако пятнадцать взрослых мужчин и одна хрупкая, но храбрая девушка многое готовы были отдать, лишь бы очутиться сейчас где-нибудь подальше. Даже Сим, непревзойденный боец, обычно философски спокойный в сложных ситуациях, сейчас повел себя как любой очень сильно испуганный домашний кот: он пружинил на самых кончиках всех своих четырех лап, выгнув спину крутой дугой и распушив хвост до невероятных размеров. А тёмные уши были так плотно прижаты к голове, что его морда сейчас показалась Егору похожей на иллюстрацию из дешевого комикса о злобных пришельцах с треугольными головами и огромными светящимися глазами (глазищи кота и вправду в свете факелов сейчас полыхали от возбуждения и ужаса). И то правда, было от чего со страху наложить в штаны, даже тому, кто по жизни носит шубу и в штанах отродясь не нуждался.

Кажущаяся такой спокойной гладь подземного озера шла мелкой рябью, а над этой рябью в добрых три локтя вздымались то ли гребни, то ли плавники пока ещё не видимого чудища. Из-за обманчивого света и постоянного движения люди не сумели сосчитать эти гребни, но было их явно больше дюжины, и это сразу же дало понять, каковы на самом деле размеры подводного обитателя. Вот гребни вдруг разом исчезли с поверхности – зверь ушёл на глубину. И потянулись мучительные секунды ожидания. Егор, как его и учили, приказал дружинникам рассредоточиться по берегу на пятнадцать-двадцать метров друг от друга. Сам он занял самую опасную позицию: встал на кончик каменного языка, вползающего в воду на несколько локтей. С этого удобного природного мостика подземный народец ещё недавно черпал воду, и отсюда же чудовище утащило свою первую жертву к ужасу многочисленных свидетелей.

Вдруг дикий вопль потряс пещеру: справа от княжича в воздухе мелькнула узкая блестящая голова твари и летящая в воду фигура Шута, сбитого с ног чудовищем. Егор тут же сиганул за ним в воду.

Кара Серого братства

- Деда, а почему пепельников так прозывают? Потому что на них одёжка цвета пепла?

- Нет, внучок, одёжка здеся ни при чём, - дедушка печально покачал седой головой.

- А чего тогда? - не унимался мальчишка.

- Чего-чего… того да сего. Спать тебе пора, вот чего, - прервала важный разговор мать мальчика. Пока он влезал на печку, краем уха услышал, как она выговаривает свёкру:

- Батюшка, ты с дитёнком про такое непотребство не говорил бы. И так ведь почти кажну ночь в криках просыпается.

Что на это ответил дедушка, внук уже не слышал - воспоминания о том страшном дне, когда отца привезли из лесу, где его насмерть придавило упавшим деревом, накрыли мальчика тёмной волной. Город строился, и ему нужен был лес. В тот год князь издал указ: часть подати с каждого двора взимать бревнами или тёсом, который, разумеется, тут же резко подорожал. И те жители столицы, у кого не было лишних монет или было большое желание их заработать, потянулись в прибрежный лес. У отца мальчика было четыре дочки и младший сын-шестилеток. Девчонок одну за другой надо было замуж отдавать да на приданое не скупиться. Вот и погнала его нужда в зимний лес за брёвнами. Две ходки он с отцом-стариком сделал. Честно говоря, от деда толку в лесу было немного: кулеш сварить да костер стеречь, чтоб не погас. На третий раз дед в лес поехать не смог – поясницу прихватило. И сына отговаривал. Но тот старика не послушал.

Под утро мальчику снова приснился мёртвый отец. Вместо лица у него была чёрно-багровая маска, половины нижней челюсти не было вовсе. Язык шевелился, будто покойник силился что-то сказать. Но слов отца сын разобрать не мог. Понимал, что надобно к бате поближе подойти, чтобы хоть что-то в его шёпоте услыхать. Да вот ноги от страха словно в землю вросли. На этот раз он не кричал, только резко сел на печной лежанке и макушкой знатно приложился о потолочную балку. «Шишка будет», - равнодушно подумал мальчик и, поняв, что больше ему не уснуть, тихонечко слез с печи. С первым рассветным битом его мать зашла с подойником в сарай и обомлела - из-под коровы было вычищено, охапка сена ей в кормушку подложена, а рядом на старой перевёрнутой кадушке сидел её сыночек и пытался доить Пеструху, подставив под вымя маленький чугунок. Удивлённой матери он объяснил, что решил сходить к соседской бабке-ведунье за отваром целебень-травы для лечения дедушкиной спины. И молока в чугунок для уплаты за настой хотел нацедить. Мать погладила сына по растрёпанным вихрам, дала ему пяток яиц и полкраюхи хлеба. Такое подношение от недужных соседей Чапыриха чаще всего и получала за свои мази, отвары да настои.

Ворота ведуньиного домишки были распахнуты до упора. Левая створка держалась на одной петле. Перед домом творилось что-то неладное.

- А-а! Люди добрые! Помогите! Не знаю, не ведаю, откель энта трава взяла-а-ась! Вороги-завистники подложили! На мою поги-и-ибель!

Чапыриха была простоволосой, в тонком домашнем платье и одних онучах без лаптей. Она билась в руках двух Серых братьев и выла на всю улицу. Обычно даже в такую рань народу из окрестных домов вокруг бывало вдосталь: кто шагал на базар или в лавку за провизией; кто к ближайшему колодцу топал с вёдрами и коромыслом; мастеровые открывали свои мастерские и лавки при них же; молочники на маленьких мохнатых лошадках развозили постоянным клиентам молоко, сметану, сливки, творог, масло. Да мало ли у столичных жителей дел с утра пораньше.

Сейчас улица словно вымерла. Ни одна дворовая шавка не тявкала. Только бабкины вопли разносились по всей округе. Мальчишка спрятался за целой створкой и в щель смотрел на дикую сцену, которая показалась ему невсамделишной. Будто ряженые на День Зимнего Солнцестояния представление устраивают. Пока он возился под створкой, устраиваясь поудобней, Чапыриха умудрилась вывернуться из рук пепельников и припустила к огороду. В тот же миг оба Серых брата застыли плечом к плечу и от их медальонов полыхнуло ярко-синим светом. Мальчишка сморгнул накатившие слёзы и увидел, что вместо бабушки Чапырихи в сторону её огорода вилась широкая полоса пепла, уже оседающего на снег большими лёгкими хлопьями.

Глоссарий

Глоссарий

1) Бар - мера веса, равная ста кемам.

2) Кем - мера веса примерно в 4 грамма. Название произошло от дикорастущего кустарника, распространенного на территории Шахрида и Сахамары. Цветет в сезон дождей. Каждый куст дает несколько десятков несъедобных плодов. Вес каждого плода абсолютно одинаков – 3,97 грамма. Очень удобен в качестве гирьки.

3) Самурея - так называют свой мир жители Самурова княжества.

4) Самурово княжество - самое крупное государство Самуреи, занимает почти все северное полушарие и небольшую часть южного.

5) Самур Вседержитель - верховный бог Самуреи (по версии жителей Самурова княжества), покровитель Самурова княжества. Несмотря на то, что у других государств имеются свои верховные божества, их жители крайне уважительно относятся к Самуру Вседержителю.

6) Пепельники (Серые братья) - служители культа смерти всех государств Самуреи, контролируют весь торговый оборот Тайных сборов. Номинально подчиняются правителю государства, однако фактически ни один здравомыслящий монарх в дела пепельников никогда вмешиваться не будет. Носят серые рясы с объемными капюшонами, которые полностью скрывают их лица, кисти рук также скрыты под длинными рукавами, на груди носят одинаковые амулеты. Где их жилище, спят ли они и что едят - известно только им.

7) Тайные сборы (общеупотребительное – целебень-трава) - сбор целебень-травы, обладающей лекарственными свойствами широко спектра применения. Чем сложнее условия сбора целебень-травы, тем дороже ее рыночная стоимость. Контрабанда целебень-травы в Самурском княжестве приравнивается к колдовству и карается смертью.

8) Засадник болотный (нечисть) - примитивная разновидность кикиморы, в отличие от которой обитает исключительно на болотах и в засадах (отсюда и название) - заболоченных местах: бочагах, топких оврагах и т.п. Кормовая база весьма обширна, так как существо всеядное (людей ест редко).

9) Кикимора (нечисть) - в отличие от русалок, которые относятся к нелюдям, обитают во всех водоемах без исключения, куда можно погрузиться с головой и найти подходящую пищу. Как и засадник болотный, кикимора всеядна, но при случае всякой прочей пище предпочтет человеческое мясо. Существо агрессивное и крайне опасное.

10) Складень - в Самурском княжестве так называют любое укромное место для того, чтобы припрятать, то есть «скласть» что-либо ценное.

11) Синева каменная - см. бирюзит.

12) Белая лодья - свежеоструганный ствол дерева, на который укладывают покойника, чтобы вознести на помост погребального костра. Так хоронят усопших только в Самурском княжестве. Например, в Сахамаре, где почти нет лесных массивов, тела усопших относят в пустыню и оставляют там, слегка присыпав песком или камнями. А жители Симского царства, расположенного на нескольких десятках крупных островов, омываемых водами Йюлиимского океана, сбрасывают тела в воду с прибрежных скал.

13) Йюлиимский шёлк - ценная ткань, вырабатываемая шелкопрядами-эндемиками Йюлиима. Йюлиим является самым южным островом Симского царства.

14) Гантейские княжества - западный сосед Самурова княжества. Сорок один торговый город-полис управляется Советом старейшин, который обновляется каждые семь лет. Гантейцы говорят на одном языке, но с диалектными различиями, имеют единую денежную систему.

15) Пустынные змееголовы – хищные существа, обитающие в пустынях Шакриды и Сахамары.

16) Авах - небольшое пограничное государство между Самуровым княжеством и Сахамарским триумвиратом. Население - кочевники и скотоводы. Авахские скакуны считаются лучшими в мире и являются главным экспортным товаром страны. Также во всей Самурее знают и любят острые авахские сыры из кобыльего и овечьего молока. Форма правления – выборная монархия.

17) Бирюзит – полудрагоценный минерал глубокого синего цвета, добываемый по берегам Бирюзины – левого притока Хладени.

18) Хладень – самая протяженная река Самурового княжества.

19) Каменичники – подземные жители, на солнце превращаются в камень (отсюда и название). Изредка проводят с людьми торговые сделки, меняя драгоценные камни, добываемые ими в шахтах, на необходимые товары. В добыче и огранке камней каменичникам нет равных. Кормовая база ограничена, людей не едят. Форма правления - матриархат.

20) Нижний Диван Триумвирата – местный орган городского самоуправления, из его членов – дивани – на три года выбирается Кеш-дивани, выполняющий обязанности городского головы.

21) Шудун – в Сахамаре и Шакриде так называют служителей царства мертвых. У шудунов, по преданиям, бессчетное количество рук, длинных, корявых, но цепких, чтобы хватать и удерживать тех обитателей царства мертвых, кому захочется оттуда вырваться.

22) Яровит (Тиворя) – в семьях Самурова княжества существует обычай называть детей прозвищами, данными по принципу перевертывания имени. Из-за высокой детской смертности родителя боятся, что слуги Нави, узнав истинное имя ребенка, зазовут его в потусторонний мир.

23) Тасмин – южное кустарниковое растение, дающее множество мелких синих плодов, богатых не только витамином С, но и полисахаридами, сапонинами и флавонидами. Также плоды тасмина содержат тасмеин – превосходный стимулятор нервной и сердечно-сосудистой систем.

24) Смурный лес – самый крупный по протяженности и площади лесной массив Самурова княжества.

25) Столбик – азартная игра с фишками разной формы, которые игроки выкладывают в вертикальный столб с квадратным основанием. Кто первый использует все свои фишки, при этом не обрушив столб, тот и выиграл.

26) Большое Летнее Солнце – самый длинный световой день в году. Обычно приходится на середину второго летнего месяца. В Самуровом княжестве календарный год распределён следующим образом: три зимних месяца (Крутень, Лютень и Белень), три весенних (Лазорень, Светень и Прядень), три летних (Листвень, Травень и Жнивень) и три осенних (Слезень, Вдовень и Водень). В каждом месяце равное количество дней – две с половиной дюжины.