Самородок

Глава 1

Полупрозрачная дымка тумана медленно плыла над рекой. Сиреневый рассвет с безбрежным небом обещали тёплый погожий денёк – как нельзя лучше подходящий для того, чтобы отправиться в дальний путь. Среди тишины раннего утра раздавались торопливые и тяжёлые шаги мужских сапог. Это Степан Иванович Завражный вместе с его теперь уже «бывшим» барином – Демьяном Михайловичем Леденцовым – размещали на крепком плоту последние сундуки с поклажей. Семья приказчика Завражного нынче утром навсегда прощалась с домом, бывшим для них родным более двадцати лет.

Пока мужчины носили и складывали на плоту тяжёлые вещи, женщины – Глаша – Степанова жена, и Агния – её бывшая барыня – стояли в сторонке, тихо переговариваясь между собой.

- Жаль, конечно, - шептала Агния, - что Степан Степанович не дожил до этого дня! Вот уж кто был бы вам с мужем подмогой в дороге!

- Ничего, - отозвалась Глаша и с нежностью взглянула на мужа, - я уверена, что мы справимся. Да и Миша, хоть ему только двенадцать, а стремится ни в чём отцу не уступать! – произнеся это, она посмотрела на сына, который пыхтя и отдуваясь тащил к пирсу мешок с зерном.

Голос Глафиры дрогнул, и она промокнула красные заплаканные глаза влажным платочком. Слёзы по первенцу, о котором они с мужем никогда не забывали, смешивались сейчас со слезами грусти в связи с отъездом. Никогда она не думала о том, что однажды покинет «Замёрзший плёс». Сызмальства жила она под кровом этого имения, и потому теперь – на сорок первом году жизни – ей было тяжело проститься с этим местом. Но ничего не поделаешь – надо ехать.

Степан прав в том, что как ни были добры Демьян Михайлович и Агния, а всё таки здесь Завражные лишь гости, но не хозяева. А муж Глафиры давно хотел податься на вольные хлеба, мечтал уехать на Восток – в Сибирь или на Урал, чтобы там попытать счастье и найти место, которое они смогли бы назвать своим домом. Четыре месяца тому назад было отменено крепостное право, и Леденцовы отпустили всех своих крестьян. Конечно – часть из них остались, взяв землю в аренду. Но Степан мечтал о широком приволье, которое обещала тогда далёкая и, казавшаяся волшебной, Сибирь и загадочный, слывший богатейшим краем, Урал. До слуха крестьян даже в «Замёрзшем плёсе» доходили рассказы о золотых россыпях, огромных фабриках и заводах, при которых можно было найти место. А Степан, бывший превосходным приказчиком, и воспитавший в имении Леденцовых себе достойную замену, мечтал найти для себя новое место, а для детей – будущие возможности, которых имение их бывших хозяев, конечно, не могло предоставить в полной мере.

Степан мечтал, что Миша пойдёт в ученики при мастерской или лавке и со временем – как знать – может выйдет из него купец. Для старшей дочери Анны, которой сейчас было семнадцать, он желал удачного брака, а в их стороне подходящего жениха было найти не просто. Младшенького – Сашеньку – он хотел бы отдать учиться грамоте в гимназию, пока он ещё маленький (Александру было пять лет). Хотя самому Степану было пятьдесят шесть, он был полон сил и верил, что может начать новую жизнь в новом месте. Именно по этой причине этим ранним летним утром и был к пирсу привязан большой плот, сложенный из лучших корабельных сосен, какие нашлись в имении Леденцовых, а всё семейство, включая радушных хозяев, было так взволнованно предстоящей разлукой.

- Жаль, - сказала Глаша, обратившись к Агнии, - что ваши сыновья Роланд и Германн нынче отсутствуют дома. Как хотелось бы мне их в последний раз поцеловать, да обнять!

- Ничего, Глаша, - отозвалась хозяйка, - Бог даст – ещё свидитесь!

- Дай то Бог! – отозвалась Глафира и вздохнула.

Сыновья хозяев были для Глаши почти как родные. Она помнила каждый их первый шаг, каждую новую проказу или первый добрый поступок. Она помнила, как Германн любил таскать к себе в детскую книги из библиотеки и гостиной, и читал, спрятавшись за занавеской, в то время как Роланд предпочитал таскать горячие сладкие и мясные пирожки с кухни, и непременно делился ими со своим отцом и Степаном, когда те работали в лодочном сарае или по хозяйству в имении, где смотрел, как работают мужчины и стремясь участвовать решительно во всех их делах. Теперь же мальчишки были уже совсем взрослыми и постоянно писали к родителям о своих делах в Санкт-Петербурге, где оба учились. Роланд учился в военном училище и должен был стать пехотинцем, а Германн учился в семинарии, по окончании которой мечтал стать полковым священником. В последний раз они приезжали к родителям на Рождество, и тогда Глаша смогла хорошенько разглядеть какими красавцами стали эти близнецы – точная копия своего отца Демьяна!

Внезапный озорной собачий лай заставил Глафиру вернуться к настоящему моменту. Это Демьян Михайлович вывел подаренную им Степану охотничью собаку Искру и она, чувствуя общее волнение, начала скакать и лаять, не решив ещё толком кого она хочет вылизать первым – Мишу или Сашу. Мальчишки, чувствуя себя совершенно взрослыми мужчинами, вели собаку, держа её на верёвке с таким видом, точно идут на самостоятельную охоту за зайцем. Ещё два дня тому назад Демьян Михайлович объявил Степану, что дарит ему собаку, охотничье ружьё, с которым Степан не расставался, но которое принадлежало хозяину дома, а также запас патронов и нож. Помимо этого, Демьян подарил своему бывшему управляющему компас, немного столярного инструмента, и денег сверх «отпускной» суммы, которую он по доброте своей души положил Завражным. Вообще, Завражные не могли пожаловаться на своих господ, но воля… такая манящая и пугающая одновременно, вела их к новым горизонтам. Глаша вздохнула.

- Анечка, подойди ко мне, - громко сказала Агния, подзывая старшую дочь Завражных.

Девушка, почти точная копия матери – такая же невысокая и крепкая, но с песочного цвета волосами и васильковыми глазами, поспешила к матери и бывшей хозяйке.

- Что прикажите? – по привычке сказала девушка, подойдя к женщинам.

- Прикажите? – с улыбкой спросила Агния. – Я тебе ничего не прикажу, Аня! А только вот что – мы с Демьяном Михайловичем решили сделать тебе подарок.

Сказав это, Агния вынула из кармана батистовый платок со своей монограммой, в который было что-то завязано узелком.

- Вот, - сказала Агния, протягивая узелок девушке. – Это тебе от нас в качестве приданого.

Глаза девушки заблестели благодарным светом, и она аккуратно развернула платочек. Внутри оказалось маленькое обручальное кольцо – точно по размеру её пальца. Глаза девушки увлажнились и она, сжав драгоценный дар в руке, бросилась на шею Агнии Сергеевне и заключила её в объятиях, поминутно благодаря.

- Ты береги его, - сказала Агния, - но пуще всего – береги саму себя!

Девушка закивала и утёрла слёзы, которые она всё утро старалась сдерживать, но уже не могла более удержать их в себе. Леденцовы были ей как вторые родители и этот последний их дар был лишним тому подтверждением. Что можно сказать в такой момент, когда душу твою переполняет благодарность, смешанная с глубочайшей грустью и любовью? Нет, Аня не смогла найти подходящих слов.

Оставшись на мгновение вновь наедине, Глаша и Агния медленно шли к пирсу. Тут Агния опустила руку в карман своего передника и, извлекши маленький томик, протянула его Глаше со словами:

- Глаша, а это мой тебе подарок – томик стихотворений Александра Сергеевича Пушкина. Это тот самый, который я читала тебе в первый год моей жизни в нашем имении, помнишь?

- Как же не помнить!? – воскликнула Глаша и прижала книгу к груди. – Я ведь и Сашеньку назвала в честь этого поэта, так мне его стихи дороги!

- Ну вот – пусть же его творчество сопровождает тебя повсюду, согревает и радует тебя в минуты душевной невзгоды!

Женщины вновь обнялись, не в силах сдержать слёз, и долго шептали друг другу слова благодарности за все эти годы жизни бок о бок, за взаимную поддержку и утешение.

Но вот – собака привязана к шесту на плоту, последний сундук установлен и крепко привязан верёвкой. Над палаткой Миша и Сашей водрузили флаг – кусок парусины, на котором они нарисовали синей краской Андреевский крест. Мальчишки кликнули сестру и та, в последний раз обняв хозяйку, поспешила к братьям.

В последний раз пожав друг другу руки, Степан и Демьян обнялись, как братья и расцеловали друг друга. Глаша и Агния, обливаясь слезами, тоже обнялись на прощание. И вот, всё семейство Завражных уже на плоту. Степан оттолкнулся рукой от пирса и плот отправился в далёкий путь, увозя за собой в неизвестность и новую жизнь шесть взволнованных душ, включая собаку. Агния перекрестила семейство Завражных, а Глаша, повинуясь сердцу, ответно перекрестила семейство Леденцовых.

Долго ещё она смотрела на всё удалявшийся пирс, где стояли, обнявшись, Демьян Михайлович и Агния Сергеевна – одни из самых добрых и чистых людей, каких только довелось ей встречать в своей жизни. Но Глаша верила, что и в других местах тоже есть добрые люди, и они их непременно встретят! А самое главное она знала, что до последнего дня не потеряет связь с «Замёрзшим плёсом» и его обитателями, потому что они с бывшей госпожой договорились писать друг к другу. Эта мысль приободрила Глашу и когда пирс превратился в невнятную точку, она обернулась к мужу и детям, потрепала по голове Искру, и, утерев слёзы, спросила:

- Ну, путешественники, что вам приготовить на обед?

Глава 2

Первую остановку Завражные намеревались предпринять тем же вечером – около пяти – в деревне Котово. Там Степан намеревался попрощаться со своим приятелем – старым охотником и также управляющим, у которого он многому научился. Уговор был такой, что приятель будет поджидать Завражных на берегу – возле пристани, и остановка будет короткой, чтобы поспеть до темноты добраться до поворота реки, на котором имелся широкий участок песчаного берега, удобный для ночевки.

Погода стояла превосходная. Нежное тепло обволакивало всё вокруг, а лёгкий ветерок неторопливо перемещал прохладу из низин и теней под деревьями, росших вдоль берега, к середине реки. Так что никому из пассажиров, разместившихся на плоту, не было ни жарко, ни холодно. Изредка, с небольших полянок, до них доносился запах полевых цветов. В такой час особенно приятно было собраться всем вместе на первый дорожный обед, состоявший из щей с крапивой, сдобренных сметаной, а также печёного картофеля с молоденьким укропом. Всё это пиршество было приготовлено здесь же на плоту – на специально оборудованном Степаном очаге, под который был уложен металлический лист, сверху заваленный камнями, чтобы не повредить доски настила.

Над очагом и над местом общего сбора был натянут брезентовый тент, призванный защитить путешественников от жаркого Солнца и дождей. Усевшись всей семьёй вокруг очага, уже погасавшего после приготовления пищи и кипячения воды для чая, Завражные заговорили – впервые после отбытия в путь.

- Дети, Глаша, - обратился Степан, окинув всех взглядом. – Сегодня мы отправляемся в путь, и никто не знает – какие опасности нас могут поджидать. А посему, я хочу напомнить, что сила Завражных в единстве! Сейчас мы находимся на плоту – нашем собственном судне, если хотите. Так что здесь применимы те же правила, что и на корабле: вся команда подчиняется капитану – то есть мне, и выполняет все его приказания.

Искра подала голос.

Степан строго погрозил ей пальцем и сказал:

- Вся команда, включая тебя, Искра!

Собака завиляла хвостом, точно соглашаясь с авторитетом хозяина, и улеглась доедать предложенную ей варёную печень, а Степан продолжил:

- Того же самого правила я прошу придерживаться и на суше, потому что я, как ваш отец, отвечаю за всех вас и за успех нашего путешествия в целом. От вас мне нужна поддержка и послушание.

- Конечно, папа, - отозвались мальчишки, уныло переглянувшись. Им было ясно, что обычные их проказы и баталии придётся оставить до тех пор, пока путешествие их не будет закончено. И от этого сделалось им так грустно в это мгновение. Ведь как же оттачивать навыки борьбы и охоты иначе, как не в постоянных стычках друг с другом?

Глафира с пониманием обняла обоих сыновей за плечи и прижала на мгновение к себе, поцеловав каждого в макушку. Мальчишки вздохнули в ответ.

- За то, - сказала их мать, - вы теперь настоящие путешественники! И путешествие это не в какой-то книге происходит, а в реальности! Разве это не здорово? И, между прочим, любой отважный капитан когда-то был юнгой!

- Ну, а теперь заканчивайте с обедом, и продолжим путь, - присовокупил Степан и вернулся к зелёным щам, отдавая им должное уважение.

Всю дорогу до Котово Степан правил плотом, направляя его с помощью шеста. У руля, приделанного к плоту, стоял Миша, который чувствовал себя настоящим лоцманом. Единственное, чего, по его мнению, не хватало их «судну», так это хотя бы небольшого паруса, да штурвала.

- Штурвал может быть и не связан с рулём, - говорил Миша, - а только подержаться бы за него, да покрутить – вот было бы славно!

- Да! - откликался Саша. - Чур, я буду капитаном! –, и оба мальчишки пускались тут же в обсуждение всех тонкостей парусных судов и их управлением, какие только они почерпнули от их бывшего барина Демьяна Михайловича, любившего рассказывать о море и кораблях.

К удивлению Степана, приятель его поджидал не один. Рядом с ним стоял высокий молодой человек. Одет он был бедно, был худ и бледен, а на одухотворённом лице его красовались едва оформлявшиеся усы, да пенсне.

- Глаша, смотри, - сказал Степан, указывая жене на пару, поджидавшую их у пристани, - кто бы это такой мог быть? Уж не хочет ли Феофан дать нам этого парнишку в попутчики?

- Не знаю, - отозвалась Глаша, вглядываясь в незнакомого молодого человека, - я его прежде не видала.

- Сейчас узнаем, я полагаю, - отозвался Степан и скомандовал Мише поворотом руля направить плот к пристани.

Предположения Степана полностью оправдались. Действительно, Феофан – старый друг его, очень просит взять с собой этого молодого человека.

- Степан, - начал он, - мальчишка этот – умный малый, я уповаю, что далеко пойдёт, если будет стараться. Он сирота, из благородных, и барин наш его выучил на свои деньги. Да только сам знаешь – дела подвигаются к старости, а Григорий Севастьянович ведь не родной нашему барину, а потому барин его вызвал, да и говорит – «иди, мол, на все четыре стороны, брат! Я тебя выучил, а дальше ты сам по себе! Живи, как знаешь!». Так парнишка растерялся, и не знает, как жизнь свою далее жить, что из себя произвесть. Так я тут ему и сказал о тебе-то, что ты с семейством на Восток уплываешь. И, дескать, может он захочет с вами отправиться, да и может ты, Степан, согласишься принять его в попутчики?

Пока Феофан говорил, Степан окидывал молодого человека суровым недоверчивым взглядом, под которым тот то краснел, то бледнел поминутно.

- Документы у него в порядке! – заявил Феофан. – Вот только недели три, как он с университетской скамьи. Там учился он на отличные отметки, а потому, я думаю, может быть полезен в качестве учителя для твоих детей, пока лучше не найдёте. А вот денег у него нет, так вот он и мог бы обучением свой хлеб в дороге отрабатывать. Ну, что скажешь, Степан?

Степан хмурился, уткнув подбородок в сжатый кулак, оперев одну руку другой, сложенной на груди.

- Вот и задал ты мне задачу! – пробурчал он в ответ, продолжая буравить взглядом молодого человека.

- Ты сам-то скажи что, Григорий, - обратился Феофан к молодому человеку.

Бывший студент поправил пенсне и произнёс:

«Исполнен мыслями златыми,

Не понимаемый никем,

Перед распутьями земными

Проходишь ты, уныл и нем.

С толпой не делишь ты ни гнева,

Ни нужд, ни хохота, ни рева,

Ни удивленья, ни труда.

Глупец кричит: куда? куда?

Дорога здесь. Но ты не слышишь,

Идешь, куда тебя влекут

Мечтанья тайные; твой труд

Тебе награда; им ты дышишь,

А плод его бросаешь ты

Толпе, рабыне суеты.»

- Э, вон как завернут! Как сказанул-то! – прошептал благоговейным голосом Феофан.

- Это не я «сказанул», - отозвался молодой человек, чуть горделиво вздёрнув нос, - а наш великий Русский поэт – Александр Сергеевич Пушкин, в поэме «Езерский».

При этих словах глаза Глафиры вспыхнули, и она невольно прошептала: «Пушкин…».

- Собственно, это моя фамилия. Езерский Григорий Севастьянович – так меня зовут. И я буду весьма признателен Вам, Степан Иванович, если Вы соблаговолите дать мне возможность отправиться с Вами в путешествие. Клятвенно обещаю Вам никаких хлопот Вам не доставлять в пути.

- Клятв мне никаких от тебя не надо, Григорий Севастьянович. А ты только вот что – обещай прилежно учить моих сыновей, да помогать в дороге, чем попрошу, да слушаться меня. А там уж, как Бог даст.

- Это я Вам, Степан Иванович, обещаю. Даю слово.

Степан посмотрел на жену. По её блестящим глазам он понял, что она хочет, чтобы этот юноша отправился в путь вместе с ними. Да и что скрывать – в самом деле, учитель как раз пришёлся бы ко двору, чтобы сыновьям даром время в пути не терять.

- Ладно, по рукам! – воскликнул Степан и, пожав руку Феофану, обнял его и велел Григорию взойти на плот. Они немедленно тронулись в дальнейший путь. И всё же, смутная тревога не покидала сердце Степана. Мало того, что он отвечает за свою семью, что не знает, что они найдут в дальних краях, так теперь ещё ему приходилось отвечать за этого молодого дворянина. Как покажет себя Григорий в дороге? Что же, это покажет только дальнейший путь, предугадать который дотоле невозможно.

Глава 3

Итак, простившись с Феофаном и приняв на борт плота нового пассажира и активного участника экспедиции, семья Завражных продолжила свой путь. Первая остановка, как и планировал Степан, должна была состояться на повороте реки. В этом месте она делала крутую петлю, образуя на одном из берегов резкий обрыв, а на другом – изумительно приятный песчаный пляж. Именно здесь планировал Степан устроить ночлег.

Выбрав наиболее удобное место – возле старой ивы, Степан спрыгнул в воду на мелководье, держа конец верёвки в руках. Другой конец был привязан к плоту, а потому, добравшись до ивы, Степан обвязал вокруг её ствола верёвку и надёжно закрепил её. То же самое было проделано со второй верёвкой. И только когда было ясно, что плот не развернёт теперь и не унесёт течением, Степан бросил небольшие сходни с берега, и все члены его маленькой команды, включая Искру, сошли на берег.

- Миша, Саша! – крикнул Степан сыновьям, - Возьмите топорик, да раздобудьте хворосту для костра. Анюта, помоги им принести хворост, будь добра. Дети, костёр будем делать вот здесь, - присовокупил он, и начертил ногой на песке большой крест.

- Будет сделано, папа! – отрапортовали оба мальчишки, приложив ладони к воображаемым козырькам, чем вызвали на лице своего отца умиление.

- Хорошо, папа, - отозвалась Аня и последовала за братьями, прихватив несколько кусков верёвки для связки хвороста.

Глаша тем временем вынесла на берег два котелка и какие-то таинственные мешочки, половник, деревянные тарелки и кружки. И вдруг, точно спохватившись, она сказала:

- Григорий Севастьянович… Гриша… скажите, пожалуйста – а где же Ваши ложка и миска? А то я сейчас ужин буду готовить, так разложить надо ведь во что-нибудь.

В ответ на этот вопрос, Григорий покраснел до корней волос и пробормотал:

- У меня ничего этого нет, Глафира Андреевна.

Глаша в изумлении посмотрела сперва на него, затем на мужа. Степан ничего на это не ответил, а только кивнул жене, точно они разговаривали силой мысли, и сказал, обратившись к Григорию:

- А ты вот, что, Григорий Севастьянович, принеси-ка сюда маленький сундучок, что стоит под тентом у самого входа в палатку на плоту. Такой – обитый железом, увидишь. Неси-ка его сюда.

- А что в нём такое? – удивился Григорий, медленно направившись к плоту.

- А вот сейчас мы и посмотрим, - ответил Степан, мысленно прикидывая где поставить палатку для детей и прислушиваясь к стуку топорика в чаще.

Через пять минут из ближайших кустарников показались Аня, Миша и Саша. Анна и Миша несли по большой связке хвороста, а Саша нёс в руках топор и здоровенную ветку старой прогнившей берёзы, которую он, как выяснилось, срубил собственноручно, и теперь тащил её показать отцу. Сложив часть хворосту в указанном отцом месте, дети пошли за второй порцией хворосту, так как всем было ясно, что собранного не хватит на то, чтобы поддерживать огонь всю ночь. А ведь каждому было ясно, что без этого ночлег невозможен – огонь необходим, чтобы отпугивать диких зверей, а также сделать ночёвку более безопасной.

Тем временем, Григорий уже принёс сундук и поставил его у ног Степана, о чём-то шептавшегося со своей женой.

- Вот что, Григорий Севастьянович, мы с тобой этот сундук до поры открывать не будем. А сейчас возьми-ка вон ту двуручную ножовку, что подвешена под тентом, да ступай следом за мной. – Сказав это, он направился в лес чуть в стороне от того места, куда ушли дети и, судя по доносившимся звукам, уже во всю рубили хворост.

Взяв ножовку, Григорий, ещё не вполне понимая, что задумал Степан, направился вслед за ним. Нашёл он Григория Ивановича стоящим в задумчивости перед толстой осиной. Приказчик осматривал дерево со всех сторон, изредка бросая взгляды на соседние деревья, точно примеривался к чему-то.

- Принёс, Гриша? – спросил он, заметив учителя, - Поди сюда!

Взявшись за одну из рукояток пилы, он приладил полотно её к стволу параллельно земле и сказал:

- Давай-ка, брат, спилим её! – и, потянув за рукоятку, наметил острыми зубцами ножовки первый надрез на коре.

Григорий изумился такой затее, так как не находил этому занятию решительно никакого логического объяснения. Зачем, ради чего пилить сейчас эту осину? Но спрашивать он боялся, так как очень робел перед строгого вида приказчиком. А потому, крепко ухватившись за рукоятку ножовки со своей стороны, он начал вторить отцу семейства, стараясь тянуть и надавливать на полотно с усилием, не уступавшим тому, какое производили крепкие руки Степана Ивановича.

Когда спустя примерно час Степан и Григорий вышли из леса к лагерю, таща за собой несколько чурбаков осины, вся семья была там уже в сборе. Миша и Саша валялись на куче хвороста, а Анна помогала матери организовать место привала, где они вдвоём устанавливали палатку. Искра лежала рядом с будущим костром и зорко следила за всем, что происходит вокруг, навострив свои стоячие уши.

Заметив в руках отца и Григория тонкие чурбаки, Миша бросился к ним с криком:

- Папа! Ты никак резать собрался? Я тоже хочу! Можно, я вырежу ложку?

- Конечно, можно! – отозвался Степан. – Там, - сказал он и указал на проход между деревьев, откуда они только что вышли с Григорием, - лежат несколько ветвей – выбери сам, какая тебе больше нравится, да неси сюда.

Усевшись на принесённые дочерью и женой доску, перекинутую между двух лёгких ящиков, Степан придвинул к себе сундучок, принесённый ранее Григорием, и, открыв его, извлёк на свет белый инструменты для резьбы по дереву.

- Ты вот что, - обратился Степан к Григорию, - садись-ка рядом, Гриша, да расскажи мне чему ты там выучился в университете. А я пока тебе тарелку вырежу.

- Тарелку? – дрожащим голосом вымолвил Григорий, опускаясь на доску неподалёку от Степана, - Зачем же это?

- То есть как «зачем»? Чудак-человек! – усмехнулся Степан. – А есть-то ты из чего будешь, коли у тебя нет миски? У нас в семье, брат, принято, чтобы у каждого за столом был свой прибор – пусть простой, да свой. Чтобы каждый чувствовал себя человеком!

Григорий опустился на доску и начал свой рассказ о том, что профессию выбрал из любви, а не из практичности, что выучился он на филолога, да работы найти не смог. Думал задержаться при университете – хоть лекции читать, да конкурс на вакансию больно велик – не прошёл. Так вот и остался он не у дел. А тут его и вызвал к себе в имение его попечитель, да и сказал ему жить тебе самому, как знает. Никакой особенной цели Григорий перед собой не видел, да только слышал он, что на Урале и в Сибири можно золото найти, да разбогатеть – вот, кабы ему-то…

- Ну, ты, я так думаю, счёт и грамоту можешь моим мальчишкам преподавать, так ведь?

- Думаю, что да, Степан Иванович. Только скажите – есть ли у Вас бумага и чернила?

- Откуда? Помилуй!

- Так а как же без них-то?

- А устный счёт на что? – усмехнулся Степан. – Да и на песке можно чертить, при желании. Даже геометрию изучать! Я слыхал, был такой умный грек – Архимед его звали, так он свои эти всякие там формулы на земле чертил! То есть чисто как крестьянин! А мы что – хуже грека этого что ли?

Григорий согласился в справедливости слов Завражного и поинтересовался, когда же он хотела бы, чтобы они приступили к занятиям.

- Да завтра можете и начать. А ты пока обдумай план там какой-то, как и чему учить будешь. В этом деле без плана, я полагаю, тоже нельзя, - заключил Степан и прибавил, обращаясь к жене:

- Глаша, я думаю, что можно костёр уже разводить, да ужин готовить! Мы с Мишей, - тут он оглянулся и, заметив сына, идущего с несколькими подходящими для резьбы ложки ветвями, крикнул: - Миша, а ну – посшепай! Так мы тут сейчас скоро уже посуду вырезать закончим, можно ужо и кашу варить.

Степан сидел и, держа чурбак между колен, бойко работал чудным инструментом, каких Григорию отродясь видеть не приходилось. Это было что-то вроде металлической дуги, заострённой с одного конца и имевшей две рукоятки по обеим концам её. Стружки так и отлетали в стороны, так скоро шла работа! Миша тоже не отставал от отца и бойко работал ножом. В какие-нибудь полчаса добротная деревянная миска и небольшая аккуратная ложка были совершенно готовы, пропитаны деревянным маслом, и вручены Георгию.

Тем временем Анна развела костёр, используя хворост и бересту, отчего над лагерем стлался ароматный дымок, щекотавший носы всех собравшихся к ужину. Вслед за тем последовал аромат перловой ваши с мясом и луком, которую Глафира варила в большом котелке.

Когда же каша была сварена, а чай закипячен и отставлен в сторонку, Григорий посмотрел на всё это семейство Завражных и впервые почувствовал себя частью чего-то целого, не одиночкой, а именно членом группы людей, можно сказать – в своей стае. Это чувство было для него ново. Он робко смотрел на подаренные ему и сделанные специально для него тарелку и ложку. Как много сделали эти простые люди для него – незнакомого человека! Согласились взять с собой в путешествие, дали посуду, еду. И всё это – просто по доброте душевной, и в обмен на такую малость – обучить их детей грамоте. Это было для него удивительно. Он так привык видеть в людях поиск выгоды, алчность, зависть, стремление к наживе, что Григорий уже позабыл о том, что люди бывают… другими. Что в этом Мире ещё существует где-то добро, любовь, искренность, дружелюбие. Где-то есть люди, готовые протянуть руку помощи нуждающемуся. В это хотелось верить и было страшно поверить одновременно. И всё же… здесь и сейчас – на этом берегу, за этим ужином, в кругу этой семьи, он чувствовал, как сердце его бьётся ровно, свободно, как плечи сами собой распрямляются. И хотелось ему чтобы вечер этот не заканчивался. И между тем, их путь едва только начался.

Глава 4

Проснулся Григорий рано – едва забрезжил рассвет. Нос его щекотал ароматный дымок от костра. Открыв глаза, он увидел, что Степан и Глафира Завражные уже давно на ногах. Пока мужчина собирал и носил к плоту пожитки, использованные ночью в лагере, женщина готовила чай и сытный завтрак, от чего над лагерем медленно расплывался душистый запах чёрного чая с васильками и горячей каши, сдобренной маслом и сахаром.

Григорий сладко потянулся и встал. Погода была чудесной и небо предвещало приятное плавание по реке. Всё казалось вокруг чудесным и радостным. Радостными встали и дети Завражных. С завтраком было скоро покончено, лагерь вновь превратился в свёртки, кульки и мешки и перенесён на плот. Наконец, сами путешественники и их собака погрузились на плот и отчалили.

Дождавшись, когда дети немного успокоятся после завтрака и отплытия, Григорий начал разговаривать с ними, чтобы лучше узнать текущий их уровень школьных знаний. Глафира вязала шерстяные носки, сидя на маленьком бочонке, Анна вязала шарф, а Степан правил плотом. Внезапно, полный напряжения голос отца семейства вывел всех из состояния умиротворения.

- Миша, а ну – подойди ко мне, сынок! – сказал Степан. Не сговариваясь, все члены команды посмотрели сперва на отца, а затем в ту сторону, куда был направлен его тревожный взгляд. Впереди – прямо по курсу – от противоположного берега реки отчалил чахлый плот, связанный верёвками и едва не утопающий под тяжестью трёх путешественников, устроившихся на нём.

Именно эта компания путешественников и привлекла внимание Степана. Именно поэтому он шёпотом приказал Мише принести ему из палатки охотничье ружьё. По причине этой же неожиданной и, казалось, неприятной для Степана встрече, он и зарядил оба ствола английской дробью, и положил ружьё на предплечье так, чтобы его было хорошо видно издали. Передав Мише место у руля, Степан вышел на передний край плота и встал, точно лоцман, которому предстояло провести судно через узкий пролив, полный мелей.

- Глаша, Аня, - сказал он всё тем же полным тревоги, силы и власти голосом, - идите в палатку. И Сашу с собой заберите.

Саша не понимал, почему он должен идти в палатку, но ведомый матерью и сестрой, согласился-таки уйти с палубы.

- Григорий, - обратился Степан, - а ты – возьми-ка, братец, мой топор.

- Зачем? – переспросил тот, не понимая смысла всего происходящего.

- Да что-то он у меня притупился малость. Вот тебе камень точильный. Так ты уж будь другом – подточи. Да так, чтобы вон те трое, - сказал он, указывая вперёд, - хорошо тот топор видели и слышали. Понял?

- Не совсем, Степан Иванович, но будет сделано.

Григорий уселся у ног Степана и, зажав между колен точильный камень, принялся править лезвие топора.

Спустя четверть часа, плот Завражных нагнал утлый плот с тремя пассажирами на нём. Михаил старался править так, чтобы обойти эту компанию по правый борт, шагах в двадцати минимум, но русло реки не позволяло отдалиться на большее расстояние.

Мужчины на плоту Завражных молчали. Внимательным, мрачным и алчущим взглядом провожала их эта странная троица. Плот их, даже издали казавшийся убогим, вблизи и вовсе представлял собой унылое зрелище. Связанный пеньковой верёвкой, сделанный из коротких и тонких брёвен, он был почти полностью погружён в воду. Трое худых мужчин лет тридцати и с печатью нарушителей закона на лицах, были его пассажирами. Весь их вид говорил о том, что перед Завражными находятся мелкие мошенники и воры. На ногах у всех были хорошие сапоги, которые сейчас мокли в речной воде. На одном из мужчин поверх головной косынки был надет чистенький котелок – слишком маленький ему по размеру.

Тот мужчина, что был по центру плота – сидел на огромном свёртке – также наполовину мокром – явно вещевом мешке. Этот средний был явно самым образованным из всех троих, а кроме того – наиболее удачливым в делах. На нём был сюртук, явно малый ему по размеру, из-под которого виднелся большой яркий жилет, а голову его покрывала шляпа-котелок.

Третий же бы настоящим оборванцем и его грязная и рваная местами рубаха невероятно контрастировала с блестящими новёхонькими сапогами, болтавшимися на его ногах, из которых торчали огромные штаны, подхваченные на поясе обрывком верёвки.

Григорий видел, каким напряжённым стал Степан, едва только эти трое путешественников начали приближение к их плоту. От волнения, лоб его покрыла испарила. Он поправил пенсне и замер, не в силах пошевелиться, глядя на то, как Степан взвёл курки, и сжал в больших крепких ладонях приклад и стволы ружья, точно готовясь к обороне.

По мере того, как «вражеский» плот приближался, Степан медленно перемещался к тому борту плота, где сидел Григорий.

- А ну, ка, Гриша, посторонись. А то не ровен час тебя задену дробью.

Григорий, вздрогнув от ужаса и глядя на дула стволов, тотчас поднялся и пересел на противоположный край плота. Он бросил взгляд на Искру. Он был уверен почему-то, что собака должна бы метаться у края плота, оглашая все окрестности лаем, но нет, это не было. Искра, точно приклеенная, стояла между ступней Степана. Она немного припала на передние лапы, и вся поза её олицетворяла молчаливое ожидание, точно она готова была броситься в атаку по малейшему сигналу своего хозяина.

- Вы что-то хотели, любезные? – громогласно спросил Степан у троих путешественников, когда до их плота оставалось уже не больше пяти шагов.

- Да, - прогнусавил тот, что сидел впереди плота, - мы хотели спросить – нет ли у вас табачку, любезный господин?

- Табаку у нас нет, - ответил Степан, - ступайте своей дорогой, люди добрые!

Произнося эти последние слова, Степан ласково погладил ствол ружья, бросая многозначительный взгляд на сомнительную компанию.

Те из мошенников, что были в шляпах, подняли разом свои котелки в воздух, точно прощались в каком-то светском салоне с хозяином вечера, и плот их начал медленно отдаляться. Степан провожал троицу тяжёлым взглядом, но постепенно плечи его становились всё менее напряжёнными, и весь он распрямлялся, точно отпущенная пружина. Миша, всё это время молча правивший рулём, выглядел точно маленькая копия отца – взгляд его был серьёзным и напряжённым, а крепкие руки твёрдо правили плотом.

Бросив последний взгляд на удалявшихся попутчиков, Степан ещё раз огляделся по сторонам и, убедившись, то поблизости нет никакой опасности, разрядил ружьё, но оба патрона положил в карман штанов, и не отдал Мише для укладки обратно в коробку. Приняв руль у сына, Степан начал насвистывать какой-то простой мотив, а Миша, убрав отцово ружьё в палатку, вышел оттуда с матерью, сестрой и братом. Все они, включая вернулись к своим делам.

- Скажите, Степан Иванович, - обратился Григорий к Завражному, - а почему Искра не лаяла на них? И кто они вообще такие?

- Искра не лаяла, потому что она знает, что должна слушаться только команд своего хозяина. Я учил её и многих других собак моего бывшего барина, и она знает – когда можно подавать голос, а когда она должна молчать. Если бы нам угрожала опасность, я смог бы дать ей команду о защите своей стаи.

- Стаи? – удивился Григорий. – Но ведь Искра – одна у вас. Я не вижу здесь других собак.

- Мы её стая, - сказал Степан, - наша семья её стая. И она знает это. Поэтому мы можем друг на друга положиться – я и она. А что касается того, кто были эти трое, то я понятия не имею. И не дай Бог знать, Григорий. Судя по их виду – они плуты большой руки, и обчистят почище любого басурманина. От таких просто нужно держаться подальше.

- Да, Степан, ты совершенно прав, - подтвердила его супруга.

Григорий задумался. Казалось, только сейчас он вдруг понял, осознал, что в этом пути, что лежит перед ними, их ожидают, быть может, самые настоящие опасности, о которых он раньше даже подумать не мог. Сам не зная – почему, а только он был раньше уверен, что дорога будет идти гладко, как по маслу, и что встречаться ему на пути будут только хорошие люди – воспитанные, с возвышенными взглядами, образованные. Встреча же теперь с суровой действительностью стало для него… откровением. Он откровенно растерялся. Пытаясь поставить себя на место Завражного старшего, он не мог придумать – как бы он повёл себя и смог ли обеспечить безопасность своей семьи или нет.

Но вскоре, Григорий решил вернуться к детям, которые уже позабыли о проходимцах на плоту, и решил даже использовать эту компанию в качестве отправной точки для урока арифметики. Однако, для себя Григорий решил, что он хочет быть смелым и сильным, как Степан, и стать настоящим мужчиной и настоящим защитником, даже если пока ему защищать некого.

Глава 5

Ближе к полудню впереди показались крыши большой деревни Берёзово. Деревня эта, расположившись на небольшой возвышенности на берегу реки, заключала в себе двести пятьдесят дворов и даже имела каменную церковь, которая в этот ясный день ещё издали блистала своими куполами. У самого края реки виднелось множество лодок и плотов, царило общее возбуждение толпы крестьян и рыбаков.

Но, пожалуй, самым удивительным в этой деревне было то, что на двадцать вёрст вокруг неё не росло не одной берёзы! И отчего она получила своё название никто не знал, так как деревня эта появилась на карте ещё во времени Ивана Грозного. А потому, кому пришла фантазия назвать деревню «Берёзово» именно так – никто не знал.

Степан предложил остановиться на подходе к этой деревне и отправиться на местный рынок, чтобы докупить провизии и платья на долю Григория. Кроме того, он хотел купить для учителя писчей бумаги, чернил, да письменный прибор, дабы было с чем его детям работать для освоения грамматики и арифметики. Порешив на том, Степан пришвартовал свой плот в мелководном кармане на берегу и вместе с Григорием отправился в деревню. Галфира, дети и Искра остались на плоту.

За те целые полтора часа, пока отсутствовали Степан и Григорий, Глафира уже приготовила обед на костре на берегу – наваристый рыбный суп. Рыбу выловил здесь же у берега Миша. Заметив, что мелкий сом застрял в зарослях камыша, Миша не стал долго думать – разулся, спрыгнул в воду и поймал сома голыми руками. В следствие чего им и был обеспечен наваристый вкусный суп на обед из этого дара природы.

Однако, время шло, и Глафира уже начала было волноваться, и всё поглядывала сквозь редкие стволы деревьев в сторону деревни – на ту тропинку, по которой ушли муж и учитель. Но тропинка была пуста и белела песком под лучами солнечного света. Воздух наполнился уже ароматами прогретых луговых трав и цветов, слышалось жужжание пчёл, собиравших нектар, плеск волн, мерно похлопывающих плот.

Костёр уже давно был потушен, а дети накормлены обедом, когда вдруг Искра подскочила и сделала стойку рядом с Глашей, глядя на тропинку, по которой ранее ушёл её хозяин. Глафира оглянулась и, к её радости, она увидела, что Степан и Григорий возвращаются. Однако, они были не одни. Вслед за ними, неся небольшой заплечный мешок, шёл молодой человек, облачённый в чёрную рясу. Глаша козырьком приставила ладонь ко лбу, силясь рассмотреть идущих. Степан выглядел немного обескураженным. Он и Григорий тащили деревянный ящик и небольшие два холщовых мешка.

- Миша, - позвала Глаша, - иди – помоги отцу! Вон, они уже возвращаются!

Миша радостно вскочил и помчался по тропинке навстречу отцу. Искра, точно по команде, помчалась вслед за ним. Вскоре над луговыми травами начал разноситься радостный собачий лай. Изредка Искра подскакивала, приветствуя Степана и размахивая хвостом. Миша смеялся и рассказывал отцу о пойманном в зарослях соме так, словно тот весил пудов пять – не меньше. Глаша улыбнулась и умиротворённо вздохнула.

Спустя несколько минут вся компания подошла к импровизированному лагерю Завражных, скрытому от посторонних глаз кустарником, и теперь уже Глаша могла рассмотреть их спутника более тщательно. Это был совсем ещё молодой человек. На вид она дала бы ему лет девятнадцать, не больше. Лицо его было одухотворённым и открытым. Из-под чёрной фетровой шапочки без полей виднелись русые кудри. Голубые глаза юноши светились добротой и какой-то твёрдой решимостью. Войдя вслед за Степаном и Григорием в лагерь, он глубоко поклонился Глафире и встал в стороне, ожидая, что его представят остальным.

- Вот, Глаша, - начал Степан, ставя на землю сундук и вытирая взмокший лоб, - ты не поверишь – у нас ещё один попутчик!

Глаша всплеснула руками и спросила, с тревогой взглянув на мужа:

- Друг мой, а выдержит ли наш плот?

- Выдержит! – с твёрдой уверенностью ответил Степан, и, обернувшись, сказал: - Что ж ты, голубчик, стоишь в стороне? Проходи, не стесняйся! Это вот – супруга моя – Глафира, это вот – наши дети – Михаил, Анна и Саша.

Юноша убрал с рясы не существующие пылинки и, сделав пару шагов вперёд, сказал:

- Желаю здравствовать всей компании!

Голос его звучал также чисто и ясно, как смотрели его глаза. Он был звонким, но не женственным, сильным, но не грубым. Его нельзя было назвать субтильным, но и особенно крепким или коренастым его тоже нельзя было назвать. Скорее, он был стройным. О силе же его говорила скорее ширина его плеч, чем обхват мускулов.

От Глаши не укрылось то, каким взглядом посмотрела Анна на нового попутчика. Было очевидно, что юный священник понравился ей и мать могла понять свою дочь. Юноша действительно был хорош собой.

- Как тебя зовут, любезный? – спросила Глафира, слегка улыбнувшись.

- Павлом, - отозвался священник и слегка смутился.

- Увидел нас на рыночной площади тамошний священник, - начал рассказывать Степан. – Да ты его помнить должна, Глаша – старичок такой уже древний, мы его с тобой каждый год на ярмарке видали – отец Тихон. Помнишь?

- Как же! Отлично помню! Ведь он крестил Степана Степановича, когда ещё служил в нашем приходе!

- Точно так! – сказал Степан.

Григорию показалось, что голос его дрогнул, точно споткнулся на мгновение, но тут же отец семейства продолжил:

- Ну так вот, увидел нас отец Тихон и говорит: «Мне вас сам Бог послал в ответ на мои молитвы!». Есть, говорит, малец-удалец, что желает стать монахом. Но есть на этот счёт у отца Тихона какие-то сомнения. Воспитанник его должен просить совета у мудрого старца-монаха, так он считает. А для этого надлежит ему ехать ни куда-нибудь там, а в Тюмень! В Свято-Троицкий мужской монастырь. Там, дескать, живёт старец мудрый – инок Василий – он подскажет ему правильный путь к послушанию.

- Так вы монах? – невольно вырвалось у Анны восклицание.

- Нет, сударыня, - отвечал Павел, - ещё не монах, а только хочу принять постриг.

- Ну да, я и говорю – отец Тихон так и сказал, что сей юный отрок желает постричься в монахи, но отец Тихон настаивает, чтобы прежде тот добрался до монастыря и спросил совета у инока Василия.

- Тюмень? – воскликнула Глаша. – Нам ведь не совсем по пути!

- Ну отчего же? Мы теперича путь держим до Казани – так? Так! Там мы лето, да осень проведём, а с наступлением зимы тронемся в путь – на Урал и в Сибирь. Тюмень ведь – врата Сибири. В случае чего, если на Урале мы не осядем, то поедем в Сибирь. Там, если что, оставим Павла Александровича на попечении у братии, а сами поедем дальше.

- Так ему ведь нужно тогда тоже платье какое ни на есть, провизию. А хватит ли нам денег, Стёпа? – с тревогой спросила Глаша. – Не можем же мы брать на себя обязательства, кои нам могут быть не под силу.

- На сей счёт не беспокойся, жена, - отвечал Степан, - отец Тихон денег за Павлом дал. Да просил прийти к нему нынче после обеда – взять тёплое платье для воспитанника его в дорогу, да сухой паёк. Так что теперь вот закусим, чем Бог послал, да пойдём обратно к Тихону. А что это у нас на обед? Никак уха?!

- Так точно, батя! Уха! – отвечал Миша, преисполнившись гордости, и начал рассказывать о том, как ловко он поймал сома нынче днём.

Услышав весть о том, что за Павлом дали денег и еды, Глаша успокоилась. Теперь она могла не переживать о том, что они со Степаном могут не обеспечить всем необходимым ещё одного внезапного своего попутчика.

Пока мужчины разговаривали, Глаша с Аней рассмотрели содержимое деревянного сундучка, принесённого отцом и Григорием. В нём оказалась бумага, перья, чернила, а также несколько книг. Книги, к большому сожалению Глаши, были завёрнуты в бумагу и обвязаны бичёвкой, а потому сейчас она не могла рассмотреть их хорошенько. Вздохнув, она распорядилась, чтобы поевший уже Миша отнёс мешки с платьем на плот, а сама принялась раздавать мужчинам пресные лепёшки, приготовленные к ухе.

Итак, теперь к семье Завражных присоединился ещё один человек – юноша, прочащий себя служению Богу. Глаша не знала тогда, что это знакомство станет воистину судьбоносным для её семьи…

Глава 6

Со всеми этими хлопотами, сборы были закончены лишь под вечер. Отец семейства решил, что они останутся на ночлег у Берёзово, а в путь тронутся с рассветом. Из деревни мужчины принесли мешки с мукой, крупой, несколько фунтов сушёного мяса, чаю, да голову сахара. Были куплены также большие куски брезента, полотна, и ещё несколько «учёных книг» для образования детей. Саше особенно понравилась та книга, что была богато иллюстрирована – «Альбом натуральной истории для детей». Степан не видел особого смысла её покупать, но Григорий настоял, что нужно дать детям разностороннее понятие об устройстве Мира, чтобы им было легче потом общаться и легче войти в общество образованных людей. Степан, мечтающий о больших успехах для своих детей, согласился на покупку, уплатив за книгу целые четыре рубля серебром.

Совершенно вымотанные перетаскиванием на руках новой поклажи, мужчины позабыли о том, что посуды для Павла в их распоряжении нет. Однако, оказалось, что воспитатель его – отец Тихон – позаботился об этом и дал ему в дорогу миску, кружку и ложку. Так что, когда вся компания собралась вокруг весело потрескивавшего костра, то радушной хозяйке было во что наложить густой дымящейся каши каждому из членов их маленькой общины. Вбирая в себя тепло костра после тяжёлого дня, каждый невольно думал о том, как необыкновенно переплелись их жизненные дороги и сошлись все здесь – в этой точке бытия, у этого костра. Семья бывших крепостных крестьян, сирота-дворянин, будущий монах и охотничья собака были теперь связаны до того самого момента, когда придётся им расстаться там, где каждый пойдёт своей дорогой.

После ужина Павел захотел освежиться в реке. Поблагодарив хозяев за ужин, взяв чистое исподнее, он прошёл через кусты и по узкой тропинке, вытоптанной, очевидно, козами, направился к кромке воды. Григорий решил последовать его примеру и вскоре семья услышала плеск воды и отдалённые голоса молодых мужчин.

В свете Луны река блестела точно серебро, вся покрытая мелкими волнами. Прохладный ветерок трепал камыш. Где-то в его зарослях квакали лягушки. Почти неслышно над головами молодых людей, бывших по плечи в воде, пролетела ночная хищная птица.

- Григорий, скажи – кем ты приходишься Завражным?

Этот вопрос проплыл над тёплой водой тихо, почти робко, точно прощупывал болотистую почву.

- Никем, - был ответ столь же тихий, под стать вопросу.

- А я думал, что ты – их сын.

- Нет, я всего лишь учитель.

Воцарилось недолгое молчание. Молчание это, однако, показалось Павлу тяжёлым, напряжённым. Ему даже почудилось на мгновение, что воздух вокруг стал гуще, а вода – холоднее. Точно он задел в своём собеседнике какую-то незримую струну.

- Подумать только, я – дворянин! – и вынужден быть учителем для детей крепостного мужика!

Эти слова были брошены с такой небрежностью, точно в них не было ничего особенного кроме факта. С той же лёгкостью Григорий мог бы произнести «сегодня был чудный денёк». Но слова эти, однако же, были тяжёлыми. Они имели вес и значение.

- Скажи, Григорий, - мягким голосом начал Павел, - через чьи руки сегодня тебе был Господом послан хлеб насущный?

- При чём здесь это? – недоумевая спросил учитель.

- А при том, что он – в первую очередь человек. Такой же, как ты или я. И перед лицом Бога все мы равны. Даже император перед лицом Творца – такой же человек, как Степан Иванович или его супруга. Ни лучше и не хуже. Все мы одинаковые. Это лишь наше общество создало само и при том искусственно – все эти сословные различия. И многие возомнили о себе бог весть что, впали в грех гордыни. А ведь это грех, Григорий! Подумай об этом.

С этими словами, будущий послушник вышел из воды, отёр воду со своего крепкого тела и, одевшись, поспешил в лагерь – совершить вечернюю молитву о благополучном продолжении пути.

Григорий стиснул зубы и поёжился. Казалось, воздух над рекой становился прохладнее с каждой минутой. В чём-то был прав этот юный будущий монах – этого не мог не признать Григорий. Но признать, что все равны перед Богом? Перед кем? Нет никакого Бога! Есть только лишь природа, материя! Есть рациональные факты. И факты говорят, что он – урождённый дворянин, а значит выше Завражных, как ни крути и что не говори! И то, что он волею судьбы оказался сейчас в долгу перед этим семейством – это дело временное. Когда он встанет на ноги, он поклялся себе – выплатить Степану Завражному всё до последней копейки за своё содержание в пути! Но он никогда, никогда не признает себя равным ему! Сжав кулаки, Григорий ударил ими несколько раз по воде, точно река была в чём-то виновата перед ним, и вышел на берег.

Вернувшись в лагерь, Езерский обнаружил, что женщина и дети уже легли спать, а отец семейства всё так же сидел перед огнём. Опершись на ствол дерева, он о чём-то думал. Павел сидел рядом с ним и шёпотом рассказывал какую-то историю из жизни святых. Молча опустившись рядом с хозяином, Григорий смотрел на огонь и, набросив на плечи шерстяной платок, старался не слушать голоса отрока. А меж тем, этот приятный, точно голос какого-то архангела, голос, проникал в его сознание, путал его мысли.

Павел рассказывал о послушниках, которые жили в одиночестве в дремучих лесах, возделывали огород, и изредка выходили в ближайшее селение – с тем лишь, чтобы обменять свои не хитрые изделия из древесины и глины на ткани, пищу и инструменты. А когда в селении кто-нибудь заболевал, то именно братья монахи брали на себя лечение больного, не дозволяя призывать к нему некрещёного знахаря.

Рассказывал он и об удивительных монахах, которые – и этого Григорий никак не мог понять – носили на себе пудовые цепи с навесными замками – денно и нощно – не снимая, и всё молились.

Рассказы эти, казавшиеся учителю такими пустыми, ужасно занимали Степана. Он слушал их с жадностью, точно путник, давно испытывавший духовную жажду и теперь обретший в лице этого юноши, желанный ручеёк истины.

«Что ж, истина у каждого своя! Было бы удивительным, если бы эти крестьяне смотрели на природу с точки зрения научного знания! Ну, ничего – может мне удастся хотя бы их детям открыть глаза на природу вещей!». Думая так, Григорий отправился спать, чтобы через два часа встать и сменить главу семейства в охране бивуака.

Глава 7

Путь до Казани занял два месяца. За это время семейство Завражных на себе испытало все тяготы речного плавания. Один раз плот едва не наскочил на мель. На реке Свирь, чьи воды вышли из берегов после обильных дождей, путешественника приходилось тащить плот с помощью верёвок, когда Степан, Миша, Григорий и Павел играли роль бурлаков, чем учитель был разгневан и возмущён. Однако, эти два месяца тяжёлой работы преобразили внешность всех участников путешествия.

Бывший худощавым от природы, Григорий теперь окреп, загорел, лицо его сделалось более мужественным и даже усы – его маленький повод для гордости – сделались гуще настолько, что он уже даже подумывал о том, как по приезде в Казань найдёт способ заработать денег и сходить к парикмахеру, чтобы завить их.

Павел тоже загорел и даже сильнее учителя, так как меньше прятался в тень и больше его помогал Степану Ивановичу в походной жизни. Его крепкое телосложение и добрый нрав, несмотря на юный ещё возраст, делало его по-настоящему прекрасным помощником отцу семейства. Свежий воздух и грубая пища постепенно делали этого мальчика с ангельскими кудрями, всё более походившего на молодого мужчину.

Мальчишки же за эти два месяца немного подучились новым для себя знаниям, чем несказанно радовали своего отца. Слушая, как они считают в уме и дают при том верные ответы учителю, Степан тайком утирал слёзы гордости. Его надежда обретала плоть и кровь, и он был уверен, что его семейство находится на правильном пути – во всех смыслах!

Прибыв в Казань, первое, что сделали Завражные – продали свой плот. Превосходные брёвна, несмотря на двухмесячное пребывание в воде, а также доски настила – всё это было куплено тут же на берегу и безо всякого торга, а потому, уже в день прибытия, всё семейство смогло обустроиться в небольшой дешёвой гостинице на самом краю города – том, что ближе всего к Волге.

Так как город был наводнён приезжими, то номера было трудно снять, а потому Степан смог получить в наём только две комнаты – по обе стороны от уже занятого номера. В первой комнате разместили Глафиру с детьми. Во второй поселись Степан, Григорий Севастьянович и Павел. Утомлённые дневными хлопотами, путники рано поужинали и легли спать.

Примерно около двух часов по полуночи, весь караван Завражных был разбужен и не мало встревожен. Виной тому оказались звуки, доносившиеся из комнаты, разделявшей их. Ещё вечером туда заселился молодой человек неопределённого сословия. Человек этот ничем особенным не отличался и внимание Степана не привлёк. Но сейчас – среди ночи, когда из соседней комнаты доносились звуки сладострастных криков и стонов, Степан был вне себя от гнева.

Первый испуг, когда всё семейство было разбужено громкими криками и не сразу сориентировались, что происходит, уже прошёл. Глаша осталась с детьми в комнате, велев им закрыть уши подушками и успокоив расплакавшегося от испуга Сашу.

Григорий же и Павел до ушей покраснели, тогда как Степан был красным от гнева. Первым его порывом было громко постучать в дверь, заорать, чтобы прекратили шуметь сей же час! Подумать только – разврат в гостиничном номере! Он – отец семейства, не подписывался ночевать в вертепе!

Однако, внезапно Езерский тронул его за плечо и тихо сказал:

- Степан Иванович, успокойте себя, сделайте милость!

- Да как же? Помилуйте, батюшка! Это что ж начнётся, если всем эдакое безобразие с рук спускать? Мы люди честные, заплатили за ночлег, и я не потерплю, чтобы нам мешали спать и безобразничали.

Пока он говори всё это, женщина в комнате взвизгнула на самой высокой ноте и томно застонала.

- Нет! Я всё таки вынесу эту чёртову дверь! – прорычал Степан и ринулся исполнять свою угрозу, но учитель схватил его за руку и, призывая на помощь Павла, потащил его куда-то вниз.

- Помилуй, куда вы меня тащите? – растерянно спросил Степан, когда его подтолкнули к лестнице.

- Вы, Степан Иванович, всё на силу надеетесь? А подумали Вы – что, если тот человек в нумере вооружён? Или пьян? Что, если он возьмёт, да и пырнёт Вас ножичком или чего похлеще, а? На кого Вы детей сиротами оставите? Это, может быть, в глуши Вы можете морды бить. А в городе это не так работает!

Степан смешался на мгновение и пробормотал:

- Нет, брат, об этом-то я не подумал, право!

- Вот! А подумать стоило! – сказал со знанием дела Григорий, выводя его под руки из гостиницы на улицу.

- Однако, помилуйте! Куда же мы идём? Да ещё и в таком виде! На нас же только исподнее и есть!

Григорий выскочил на улицу, слабо освещённую факелом, висевшим у самой калитки и огляделся.

- А мы идём за справедливостью, Степан Иванович, - крикнул он, заметив кого-то поблизости, - и за законностью!

С этими словами, Григорий скрылся, а через секунду из-за ворот раздался его голос:

- Городовой! Городовой!

Через минуту Григорий вернулся с человеком в форме, и застал своих спутников стоящими всё на том же месте – у выхода из гостиницы. Учитель остановился рядом со Степаном и Павлом, а человек прошёл внутрь и скрылся за дверью.

- Неужели Вы не знаете, Степан Иванович, - начал Езерский, - что разврат в гостинице карается по закону?

- Нет, - смущённо пробормотал приказчик, - я этого не знал.

- Ну вот! А тем не менее – это так! Вот прямо сейчас этот городовой – «бляха номер сто двадцать пять» - выпишет хозяину этой гостинцы штраф, а молодца того и девицу его отведёт в участок! И не Вы, а он – здесь сила! Сила закона!

- Спасибо тебе, братец! Право, я не знал! – пробормотал Степан. – Однако, право, мы все озябли уже – пойдёмте обратно, в гостиницу!

С этими словами все трое вошли внутрь. И обнаружили, что всё происходило там ровно так, как и сказал учитель. Хозяин гостиницы стоял перед городовым, понурив голову, и бормоча какие-то оправдания, в то время, как тот выписывал предписание на выплату штрафа. Ещё через четверть часа, постоялец и его спутница, которые так растревожили своим неслыханным поведением всех окружавших их жильцов, были выведены из своего номера и препровождены в участок, где им предстояло провести одни сутки – в ожидании приезда столового по административным делам.

Глафира уложила детей спать и легла сама. Степан, Григорий и Павел – тоже. Вот только Степан долго не мог заснуть. Сегодня учитель его детей, выходит, и ему урок преподал! Урок о том, что не всё можно решить силой, но иногда нужно действовать по закону, и это – куда безопаснее.

Глава 8

Утром Завражные вместе со своими спутниками собрались в неприглядном обеденном зале гостиницы, чтобы обсудить события прошедшей ночи, порасспросить других постояльцев об обстановке в самой Казани, а также наметить себе план дальнейших действий.

Заметив небольшую группу крестьян, сидевшую за соседним столом, Степан обратился к ним с вопросом:

- А что, мужики, хорошо ли нынче живётся в Казанском уезде и в самой Казани вашему брату?

Тот из крестьян, что был старше остальных и вид имел наиболее внушающий доверия, ответил, дожёвывая кусок хлеба:

- Так оно кому как. Одному может быть хорошо, другому – худо. Как и везде!

И, окинув Степана и его спутников изучающим взглядом, старик добавил:

- А вы, я смотрю, люди не местного пошиба! Откуда же вы?

- Из далеча, - отозвался Степан, - почитай почти от самого Новгорода!

- Э, брат! Долгонько, видать, добирались!

- Это точно! – отозвался отец семейства. – Почитай почти два месяца!

Старик, запив хлеб кислым молоком, немного подумал и сказал:

- А это хорошо вы сделали, что приехали только тепереча, а не в апреле!

- Это почему же, отец? – спросил Степан.

- А вы что, - спросил крепкий крестьянин с широким лицом и цветастой полотняной рубахе, - неужели так-таки ничего и не слыхали о том, что в наших краях делалось?!

Завражные, Езерский и Павел переглянулись и вместо ответа пожали плечами и помотали головами.

- Про Русскую Бездну не слыхали? – недоумённо почти хором спросили крестьяне.

- Право же – ничего, - ответил Степан. – Мы ведь были ещё у своего барина в то время. А у нас там о Казанских новостях ничего и не сказывали. Так, а что же случилось в Русской Бездне?

- А то и случилось, что пригнали туда цельных две роты Тарутинского полка, - начал старик.

- И постреляли нашего брата, - подхватил широколицый, - как куропатку!

- Как так? Да за что же это? – взволнованным голосом спросил Степан, окинув тревожным взглядом своих спутников.

- Да был там при правлении Антон Петров сын, - начал рассказ старик. – Когда, стало быть, пришли в нашу губернию вести о новой реформе-то, то крестьянские мужики собрались и попросили его разъяснить-то им – чего тепереча будет с ними!

- Да, точно так, - гулким, точно колокол, голосом подтвердил широколицый и, важно проведя рукой по рыжей своей курчавой бороде продолжил:

- А Петров сын возьми, да и обмани мужиков-то!

- Как так? – хором спросили Степан и Глаша.

- Да так: он взял, да переиначил бумажку-то!

- Вместо правды – кривда! – крякнул старик, а молодой продолжал:

- Стал он мужикам рассказывать – дескать воля им теперь полная, и земля вся вокруг – им принадлежит! Ну а те с дуру поверили! И потянулись туда мужики со всех сторон…

- Не меньше пяти тыщ, говорят, собралось нашего брата там… - сказал старик с тяжёлым вздохом.

- А потом двенадцатого дня апреля прибыл в Бездну-то граф Апраксин, и говорит – мол, так и так, мужики – обманул вас сучий сын! Расходитесь по домам своим! А мужики не послушались.

- Ну и постреляли их… - присовокупил старик и крякнул, допив молоко.

- Вот, - понизив голос до шёпота, сказал Григорий, обращаясь к Мише и Саше, - вот что бывает, когда ты не знаешь грамоты и законов и сам не можешь прочитать документ! Пусть этот случай послужит вам примером, дети!

Миша кивнул, а Саша посмотрел на своего учителя круглыми недоумевающими глазами. Тем временем, Степан тяжело вздохнул и, немного подумав, спросил:

- А губернатором нынче тут кто? Что за человек?

- А губернатором нынче в Казани Козлянинов Пётр Фёдорыч, - вступил в разговор половой, прибиравший соседний стол.

Степан обернулся к нему и спросил:

- Так а какой он человек, братец?

- А что сказать-то? Говорят, горячий очень уж. Чуть что не по его – сразу в крик! Так что страхи берут! И вот ещё, - сказал половой, понизив голос, - говорят страшный игрок! В карты проигрывает много.

- Как? – изумилась Глафира, - Здесь – в Казани – есть эта зараза?

- А отчего же ей, сударыня, не быть? – спросил половой с ироничной улыбкой. – Коли господам такой интерес есть, и деньги есть, то значит и игорный клуб найдётся!

И, хитро подмигнув Езерскому, половой удалился, оставив путешественников в замешательстве.

- Вот бы выиграть состояние, - задумчиво пробормотал в полголоса учитель.

- Боже мой, - воскликнула Глаша, - что это вы такое говорите, Гриша?

- О, простите,… это я так… просто, гм, подумалось, - смущённо проговорил Григорий и опустил глаза.

- Лучше от этого зла держаться подальше! – поучительно проговорил отец семейства.

- Истину Вы говорите, Степан Иванович, - отозвался Павел и, осенив себя крестным знамением, прибавил: - Избави нас от лукавого!

Помолчав немного, глава семьи сказал:

- Итак, нам надо решить – где мы будем жить до января, чем будем зарабатывать себе на хлеб насущный, а также на покупку всего необходимого для следующего этапа нашего путешествия. А по сему, сегодняшний день мы с Глашей проведём в поисках более подходящей квартиры для нас и детей. Ты, Григорий Севастьянович, будешь в это время с детьми и Аннушкой. Искру мы также оставим с вами в гостинице. Ну а вам, - сказал он обратился к будущему послушнику и учителю, - надо бы себе тоже место найти. Денег у нас немного, так что мы квартиру наймём только для своего семейства, а вам надо позаботиться о себе самим. Денег мы вам дадим на первый месяц, но зарабатывать должны себе хлеб сами. Впрочем, я надеюсь, что Григорий будет продолжать учить наших детей.

- Разумеется, Степан Иванович, буду, - отозвался учитель и, приложив руку к груди, прибавил: - Слово чести.

- А я, - сказал Павел, бросив взгляд на Анну, - пожалуй, схожу в Зилантов монастырь. При нём для меня, наверняка, работа найдётся, да скромная келья и кусок хлеба.

С видом, полным уныния, Анна вздохнула, а Степан сказал:

- Доброе дело! Сходи, право. Но пока не устроишься – держись с нами. Я обещал за тобой приглядывать.

- Само собой, Степан Иванович! Я дам знать, как что устроится.

- Ну что же, - сказал глава семьи и, легонько хлопнув ладонями по столу, встал, сказав: - Тогда в путь! Дети, вы с учителем идите в номер, а мы к вам сейчас с конюшни пришлём Искру. Павел Александрович, - до вечера!

С этими словами путешественники расстались, отправляясь каждый по своим делам.

Казань встретила супругов Завражных приветливыми тёплыми лучами полуденного Солнца, напоёнными пряными ароматами базаров с их пёстрой публикой и не менее пёстрым разнообразием товаров. Пройдя через большой базар и порасспросив хорошенько местных торговцев, Степан и Глаша вышли из него не только гружёные угощением для детей, нарядным платком для Глаши и браслетом из бирюзы для Анны, но также с полным пониманием куда нужно пойти, чтобы снять на несколько месяцев квартиру для их семейства.

Квартира располагалась в северо-западной части города – верстах в двух от Зилантьевского монастыря, в чём Глаша нашла руку провидения, так как это гарантировало близость обители, где будет жить Павел, а значит они не потеряют отрока из виду. Осмотрев квартиру на втором этаже небольшого каменного дома, и оставив задаток, супруги возвратились в гостиницу. Было решено, что переезд случится, как только найдут для себя жильё Григорий Севастьянович и Павел Александрович. А потому, Григорий тут же отправился на поиск квартиры, в то время, как Завражные, взяв детей и Искру на коротком поводке, отправились осматривать окрестности остывающей после дневного жара Казани.

Вечером, вернувшись в гостиницу, оба молодых человека вновь собрались с семейством Степана и Глаши в столовом зале, чтобы поделиться своими впечатлениями и новостями о своих местах жительства.

Глава 9

Пока Степан и Глафира в сопровождении Искры бродили между прилавков, выбирая гостинцы для своих детей, Павел вышел за ворота городской крепостной стены и очутился перед дорогой, ведущей к Зилантову монастырю.

В этот ясный тёплый день монастырь представлял собой поистине величественное зрелище! У самого подножья его раскинулись пышные зелёные луга, среди которых будто две щедрых ладони лежали два рыбных пруда, по берегам которых сновали рыбаки.

Сам же монастырь был обнесён высокой каменной стеной по четырём углам которой возведены были башни с бойницами, что делало обитель похожей на крепость, готовую к обороне от любого неприятеля. Прямо из-за стены видны были купола храмовых построек, приветливо сиявшие в солнечных лучах.

Войдя внутрь монастыря, Павел очутился под сенью вековых вязов, лип и дубов. Внимание его сразу же было привлечено аккуратным огородом, нарядным цветником и приятным ароматом чего-то съестного, доносившемся из трапезной. Только в этот момент он понял, что уже изрядно проголодался, а потому, ускорив шаг, направился на поиски настоятеля.

Спустя примерно час дальнейшая судьба будущего послушника была определена на ближайшие несколько месяцев. Здесь, в обители, ему предстояло найти кров и стол в обмен на хозяйственный труд, работу в огороде и сбор подаяний по городу. Последнее его особенно устраивало, так как ему не пришлось бы объяснять настоятелю зачем ему необходимо выходить из стен монастыря раз в неделю, чтобы повидать семейство Завражных. Теперь же у него был легальный повод для этого и это его радовало.

За те два месяца, сколько он пробыл в речном пути вместе с семьёй бывшего управляющего, он успел найти в этих людях тёплую поддержку, искреннюю заинтересованность постигать слово Божье. Павел уверял себя, что привязанность его к этой семье обусловлена единственно только лишь этими обстоятельствами и что вовсе не старшая дочь их – Анна – тому причина.

Здесь в монастырском уединении, в тихой молитве, он намеревался выбросить из головы её прекрасные черты, нежный голос и доброе сердце. Он был уверен в том, что однажды она выйдет замуж за подходящего ей мужчину, родит штук пять малышей и станет такой же прекрасной женой и матерью, как Глафира. Но ему – Павлу, об этой истории уже ничего не будет известно. Так думал он в этот день, и сам верил в это.

Настоятель приставил к Павлу наставником молодого монаха по имени Филарет, который с радостью показал юноше его келью, накормил в трапезной, а после – поднялся вместе с ним на одну из башен у дальней стены, откуда гость мог насладиться видами.

Там, за северной стеной, виднелись ещё три озера, а также река Казанка. В голубом чистом небе носились с криками птицы, а тёплый ветер приносил ароматы луговых трав, цветов и пряной Казани, видневшейся с южной стороны. В этот – единственный на ближайшие месяцы вечер, Павлу позволено было покинуть монастырь, чтобы повидаться с Завражными и рассказать им о том, что он благополучно устроился.

А потому, за вечерним чаем в столовом зале, он имел удовольствие наблюдать, как радуются дети и Анна простым подаркам от своих родителей. Слушая несмолкающую болтовню обоих мальчиков Завражных, Павел поймал себя на мысли о том, что он сам никогда не станет отцом и ему почему-то сделалось от этого грустно. «Как, должно быть, приятно быть отцом!» - думал он.

Глядя на Степана, ласково прижимавшего Сашу к своей сильной груди, Павел почувствовал горький угол в сердце. Ему никогда не узнать тепло детской искренней любви, и это – его собственный выбор.

От этих раздумий он был несколько мрачен и молчалив, что не скрылось от внимательной Глафиры, замечавшей малейшие признаки грусти или нездоровья своих спутников. Сославшись на усталость, юноша просил заботливую женщину не обращать на него внимания, и продолжать пить чай с детьми так, будто его здесь нет.

На завтра сговорились на переезд. Степан и Глаша вместе с детьми, вещами и Искрой, поселятся в нанятой квартире. Павел же этой же ночью должен возвратиться в монастырь, откуда он будет захаживать к ним в гости по указанному ему адресу один раз в неделю – в воскресенье. Григорий же останется пока в гостинице, так как не смог ещё найти подходящей квартиры, но завтра же отправится искать для себя подходящее жильё и, по возможности, какое-то занятие по его способностям, что даст ему прибавку к учительскому скромному жалованию.

После ужина дети, наевшиеся восточных сладостей, не могли усидеть на месте, а потому, весь маленький отряд собрался и вышел на улицу., чтобы проводить Павла Александровича к его новому дому. Дневной жар уступал место вечерней прохладе, просачиваясь в город через ворота от лугов и озёр. Всё семейство сошлось во мнении, что обитель выглядит просто великолепно и были несказанно рады тому, что Павла приняли в этот благоденствующий монастырь. Для Степана и Глаши это было особенно важно, так как они чувствовали ответственность за судьбу и условия жизни юноши, а потому вид процветающей обители вселил в их сердца тихую радость. Они могли быть спокойны за Павла – здесь он будет жить в безопасности и не будет знать нужны и голода.

Прощание с Павлом было кратким. Едва он скрылся за воротами монастыря, как всё семейство отправилось обратно в гостиницу. Дети, уже порядком утомлённые дорогой, шли спокойно и тихо обсуждали между собой свои впечатления.

Завражные показали Григорию Езерскому свою квартиру и попросили его найти жильё неподалёку от них, чтобы ему было не далеко приходить давать уроки детям. Сговорились также, что уроки он будет давать детям трижды в неделю, а всё остальное время будет предоставлен себе. Это совершенно устраивало учителя, и он обещался непременно найти себе дополнительный источник доходов, чтобы в дальнейшем не обременять семью управляющего своими дорожными расходами.

Порешив таким образом, вся компания возвратилась в гостиницу, где улеглись спать. Один только Григорий долго не мог заснуть. Он всё стоял у окна и, глядя на серебристый диск Луны, думал о том, как здорово было бы купить тот прекрасный сюртук и штаны, которые он сегодня видел в витрине конторы одного портного! Он так и представлял себе, как льнёт к телу белоснежная рубашка, как изящно заколот булавкой с камнем небрежно повязанный галстук, как ладно сидит на его плечах идеально пошитый сюртук…

Оглянувшись и окинув взглядом скромный номер гостиницы, он поморщился и, укладываясь на кровать, всё повторял себе мысленно: «Я буду богат! Непременно! Говорят, на Урале и в Сибири можно добыть груды золота! И я добуду, чёрт возьми!». От этих мыслей ему становилось хорошо, и он заснул, представляя себя неслыханно богатым…

Глава 10

Все последующие пять дней Григорий посвятил поискам работы. Он обошёл последовательно несколько учебных заведений, но не стал ходить в те, что находились на другом конце Казани. В рассуждениях своих он придерживался той линии, что, если ему придётся ходить пешком, так на дорогу будет уходить уйма времени, а на извозчика денег он не имеет. Поэтому и кружил он в районе квартиры Завражных и чуть поодаль от неё – ведь и здесь размещались несколько училищ, библиотека, две редакции модных переводных журналов, одна газета и – что особенно радовало Езерского – местный студенческий клуб.

Ему без труда удалось найти подход к завсегдатаем клуба, в котором летом собирались те из студентов, кто не покидал пределы города. Молодые люди смотрели на него с восхищением. Иного, по мнению Григория, и быть не могло! Во-первых, он старше их, а во-вторых – как никак, а уже закончил университет!

Благоприятное стечение обстоятельств привело его в редакцию одного из журналов как раз в тот момент, когда главный редактор рвал на себе последние волосы в связи с внезапным отъездом из Казани его единственного переводчика с французского. Совершенно убитый горем, он взглянул на Григория Севастьяновича, как на спасителя, когда тот вошёл в его кабинет и, кратко отрекомендовавшись, сказал, что ищет работу по части филологии и языков.

- Вы не представляете, голубчик, - повторил несколько раз редактор, энергично потряхивая руку Езерского, - насколько вовремя вы прибыли! Подумать только -если бы не Вы, то журнал пришлось бы закрыть, ей богу! Потому что мадам Левицкая не потерпела бы, чтобы наш журнал остался без переводных французских историй!

Поправив пенсне и самодовольно улыбаясь, Григорий, с осознанием полной своей внушительности и власти в этот момент, произнёс:

- А кто такая – эта «мадам Левицкая»? Я, знаете ли, совсем недавно в Казани, и ещё не был удостоен чести быть представлен в обществе.

- Голубчик, всё впереди! – хитро подмигнув отозвался редактор. – Мадам Левицкая – это наш меценат, наша муза, наша нимфа! Только благодаря её тонкому вкусу и изящным манерам, а также деньгам её супруга – генерал-майора, наш славный город имеет удовольствие читать наш блистательный модный журнал! Только лишь благодаря ей одной!

- Что ж, буду знать! – отозвался Григорий, принимая аванс в пять рублей серебром и две сброшюрованные книжицы с рассказами, да пачку писчей бумаги.

- Я вас непременно представлю нашей благодетельнице! – обещал редактор, - Только вы уж, голубчик, не подведите! Читательницы ждут очередной выпуск нашего журнала, так будьте добры – поторопитесь с переводом!

- Се непременно! – отозвался Григорий и поспешил на квартиру Завражных, чтобы скорее сообщить им о своём успехе в поиске заработка.

Степан и Глафира были рады узнать, что учитель их детей теперь будет заниматься переводами и потому глава семейства мог вздохнуть свободнее – ещё одним ртом стало меньше. Теперь он может с чистой совестью сосредоточиться исключительно на своей семье! Григорий обещал, что занятия переводами не помешает ему учить в означенные ранее три дня детей управляющего, а потому спорить было не о чем.

Когда вопросы с квартирой были решены, и Григорий Севастьянович вселился в крохотную каморку под крышей, имевшую круглое оконце на южной стороне дома, из которого было видно шумную городскую улицу. Глядя сверху вниз на покрытую пылью мостовую, Езерский размышлял о том, сколько денег нужно ему скопить, чтобы купить себе приличный костюм и туфли, чтобы не стыдно было появиться в обществе.

Пока же, половина аванса ушла в счёт аренды этого убогого жилища, которому предстояло стать одновременно и рабочим кабинетом, и спальней, для амбициозного молодого человека. Вздохнув, Григорий отошёл от окна и, поставив письменный стол как можно ближе к свету, он смахнул с него пыль и уселся за работу.

Первым был сборник рассказов автора, работавшего под псевдонимом Юный Сатир. Как стало ясно Григорию из содержания рассказов, этому автору ничего другого и не оставалось, кроме как скрываться под псевдонимом! Ведь его рассказы были… полным вздором! Подумать только – он писал об интрижках какой-то графини с каким-то молодым офицером и о тех хитростях, к коим прибегала парочка, чтобы их не застал в объятиях друг друга её супруг!

Чем дальше Езерский углублялся в чтение, тем больше краснел, и тем больше удивлялся тому странному предпочтению редактора, который предпочитает публиковать подобный вздор в модном дамском журнале. Впрочем, может быть, не от редактора этот выбор и зависит? Возможно, это мадам Левицкая диктует тон? Но тогда она, должно быть, пустая женщина.

- Впрочем, если она готова платить за переводы, то содержание этих рассказов меня уже должно мало волновать. Лишь бы платили!

Рассудив так, Григорий закатал рукава, уложил перед собой стопку бумаги и, заострив перо, принялся за работу…

Уже на следующее утро молодой человек представил результат своего кропотливого труда на суд редактора. Тот, внимательно прочитав первые несколько страниц, тепло пожал ему руку и, выплатив оставшуюся часть денег за перевод рассказов, остался очень доволен своим новым сотрудником. Редактор вручил Григорию новую пачку маленьких рассказов и цитат, а также пять рублей аванса.

Получив деньги, Григорий первым делом поспешил к портному, чтобы узнать сколько будет стоить взять в аренду приличный костюм и сорочку на вечер. После этого он с подобной же целью посетил башмачника. Купив на рынке перчатки и банку помады для волос, учитель, совершенно довольный собой, вернулся к себе в каморку.

Там, разложив надушенные духами свёртки на крохотном туалетном столе подле умывальника, он долго сидел и разглядывал их, не веря в реальность их существования. Эти предметы казались такими чужеродными здесь – в этой серой обветшалой комнате! А этот запах духов так резко контрастировал с запахом кислых щей, стоявших на письменном столе, с запахом пучка сушёной лаванды в платяном шкафу, с запахом конского навоза и сена, доносившимся с улицы. Это был запах новой жизни. Жизни, к которой Григорий стремился всей душой! Это было начало, только начало – он знал это! Ему только нужно продолжать методично работать, не оглядываясь на содержимое текстов. Плевать на смысл, если платят деньги!

У него один путь – он должен влиться в Казанское общество, покорить нужных людей блеском своего ума и образованности, и это – он был уверен – откроет ему двери в нужные дома и кошельки. Остальное уже не имело значения.

В этот самый момент, когда учитель прихлёбывал кислые щи в своей каморке, размышляя о тонком фраке и высшем обществе, госпожа Левицкая удостоила своим милостивым вниманием редакцию модного дамского журнала, где ей стало известно о появлении в штате её нового молодого переводчика. Григорий не мог этого знать, но уже в тот вечер решалась дальнейшая его судьба.